Name: Ловец душ
Author: Фрэнк Герберт
ISBN: 978-5-17-186222-0

Фрэнк Герберт
Ловец душ

Фрэнк Герберт (1920-1986) – американский писатель-фантаст, автор знаменитой фантастической саги «Хроники Дюны», переведенной на десятки языков и завоевавшей по всему миру миллионы поклонников. Однако творческое наследие автора не ограничивается этой прославленной эпопеей, автор создал множество других произведений в жанре НФ, пользующихся заслуженной любовью читателей.

В предлагаемый сборник вошли романы «Чудище морское», «Ловец душ» и «Белая чума».

Душевная травма – это не только чья-то личная боль. Психологический стресс – не просто эпизод в жизни конкретного человека. Фрэнк Герберт конструирует социальные и психологические эксперименты и заставляет героев пройти через страшные испытания, исследуя предел выносливости человеческой психики и феномен реализации психических явлений в физическом мире. Где та черта, за которой личная трагедия или нервный срыв одного человека могут обернуться катастрофой огромного масштаба?..

Школа перевода В. Баканова, 2025

Чудище морское

«Особым» морякам Подводного флота США, отобранным в экипажи первых атомных подлодок, с глубоким почтением посвящается

Блондинка за стойкой регистрации отвела в сторону микрофон диктографа и проворковала в интерком:

– Прибыл энсин^[1] Рамзи, сэр.

Она откинулась на спинку стула и бесцеремонно уставилась на стоявшего перед ней рыжеволосого офицера. На его воротничке, рядом с инициалами «ПС» Психологической службы, красовалась зигзагообразная нашивка инженера-электронщика. Рослый, несколько полноватый парень с веснушками на круглом румяном лице напоминал повзрослевшего Тома Сойера.

– Адмирал никогда сразу не отвечает, – сообщила секретарша.

Рамзи кивнул и посмотрел на дверь позади нее. Массивная дубовая табличка с золотыми буквами: «Конференц-зал – Сек. 1». Первый секретный отдел. К привычным звукам офиса примешивался противный, как сверло дантиста, треск глушилки.

В голове завертелись всегдашние сомнения – в свое время именно они побудили его заняться психологией: «Вдруг мне дадут сверхсложное задание, с которым я не справлюсь? Что будет, если я откажусь?»

– Вы его на стойку поставьте, – сказала девушка, кивнув на деревянный черный ящик размером фут на фут, который Рамзи держал под мышкой.

– Он не тяжелый, – ответил энсин. – Может, адмирал не услышал? Попробуйте еще раз.

– Все он прекрасно слышал. Занят просто – совещается с начальством. – Блондинка опять кивнула в сторону ящика: – Это то, чего они ждут?

– Меня там, по-вашему, ждать не могут? – улыбнулся Рамзи.

Девушка презрительно фыркнула.

– Станут они дожидаться какого-то энсина! Там полос на погонах хватит, чтобы целую субмарину потопить. Война идет, мистер. Им не до мальчиков на побегушках.

«Ах ты... – оскорбился Рамзи. – Перед командным составом, небось, расстилаешься».

Он хотел ответить какой-нибудь колкостью, но ничего подходящего на ум не пришло.

Блондинка тем временем вновь повернула микрофон к себе и продолжила надиктовывать.

«Слишком я засиделся в чине энсина, – думал Рамзи. – Каждая секретарша норовит опустить... – Он повернулся спиной к стойке и стал гадать: – Что им от меня понадобилось? Может, прослышали про мой фокус на “Дельфине”? Вряд ли, Док предупредил бы. Здесь, похоже, дело поважнее. Неужели настал мой звездный час?»

Судя по звуку, девушка за спиной вынула лист бумаги из диктографа и вставила новый.

«Вот выполню сверхважную миссию, вернусь героем, так она сразу завиляет хвостом и попробует побить время, которое я провожу с Дженет. Знаю я таких... И все-таки, зачем меня вызвали в Секотдел?»

Док вообще ничего не объяснил, просто велел захватить с собой телеметрический прибор и явиться сюда в 14:00. Вот он и явился. Рамзи глянул на часы. Без одной минуты два.

– Мистер Рамзи? – прозвучал сзади мужской голос.

Энсин крутанулся на месте. В дверях конференц-зала стоял седоволосый капитан. За ним тянулся длинный стол, заваленный бумагами, картами, карандашами и заставленный полными до краев пепельницами. Вокруг стола в массивных креслах восседали мужи в мундирах – словно застывшие изваяния в облаке сизого табачного дыма.

– Так точно!

Капитан скосил глаза на ящик под мышкой у энсина и отступил на шаг.

– Проходите.

Обойдя стойку регистрации, Рамзи вошел в зал. Капитан закрыл за ним дверь и указал на стул в торце стола.

– Прошу садиться.

«Где же Док?» – недоумевал Рамзи, переводя взгляд с одного на другого.

Наконец он увидел своего шефа: впалые щеки, редкая бородка, одетый в штатское и похожий на ощипанную птаху, он сидел, зажатый между двумя дородными коммодорами, словно между конвоирами. Его ослепшие от радиации глаза смотрели прямо перед собой. Закрепленный на плече радар «летучая мышь» придавал ему какой-то скособоченный вид.

Рамзи сел на предложенный стул, усмехнувшись мысли, что главу Психбюро доктора Ричмонда Оберхаузена взяли под охрану.

«Стоит Доку рот открыть, и он их в два счета с землей сравняет».

Капитан, впустивший Рамзи, сел в дальнем конце стола. Энсин поставил черный ящик на колени – все взгляды напряженно следили за его движениями.

«Похоже, Док успел разрекламировать мое изобретение», – подумал он.

Жужжание глушилки ощущалось здесь куда сильнее. От него заныли зубы. Рамзи на мгновение зажмурился, сглотнув боль, затем открыл глаза и уставился на собравшихся. Некоторые лица были ему знакомы.

Крупные шишки, тут не поспоришь.

Напротив, во главе стола, восседал адмирал Белланд, всемогущий начальник Службы безопасности – исполин с орлиным носом, резко очерченным ртом и стальными глазами.

«На пирата смахивает», – решил Рамзи.

Адмирал прокашлялся басом и начал:

– Джентльмены, это тот самый энсин, о котором шла речь.

Брови Рамзи поползли вверх. Он посмотрел на нечитаемое лицо доктора Оберхаузена. Руководитель Психологической службы, судя по всему, выжидал.

– Уровень его допуска к секретной информации всем известен, – продолжал Белланд, – поэтому говорить при нем можно вполне свободно. У кого есть к нему вопросы?

– Прошу прощения. – Доктор Оберхаузен медленно и уверенно поднялся между двумя коммодорами. – Видите ли, я пока не вводил мистера Рамзи в курс дела. В интересах предстоящей операции, думаю, будет лучше, если мы перестанем обращаться с ним как с сухим пайком. – Невидящие глаза остановились на Белланде. – Согласны, адмирал?

Белланд подался вперед.

– Разумеется, доктор. Я, собственно, к тому и вел. – За почтительным тоном адмирала угадывался испуг.

«Док крутит ими, как хочет, – думал Рамзи, – а эти пентюхи и понятия не имеют, что ими манипулируют. Похоже, он ждет, что я ему подыграю».

Доктор Оберхаузен с прямой как палка спиной сел на место. Поставил, так сказать, точку.

Белланд отодвинул кресло, царапнув пол. Он вышел из-за стола и направился к стене, на которую проецировалась карта Арктики и прилегающих областей.

– Энсин Рамзи, в этих водах за прошедшие двадцать недель мы потеряли двадцать подводных буксиров. – Адмирал всем корпусом повернулся к собравшимся, будто школьный учитель, объясняющий классу задачу. – Известно ли вам о нашей острой потребности в нефти?

«Известно ли мне?» Рамзи едва не фыркнул вслух. Перед глазами замелькал нескончаемый список нормативов по экономии топлива: проверки, бланки запросов, особые статьи, награды за новаторские методы.

Он кивнул.

Адмирал продолжил раскатистым басом:

– Вот уже два года как мы пополняем запасы нефти из морских месторождений у континентального шельфа Восточного альянса.

Он сделал неопределенный жест в сторону карты. Рамзи широко раскрыл глаза.

«Значит, это не слухи? Наши подводные службы пиратствуют на вражеской территории?!»

– Мы разработали и внедрили новую технологию бурения, оснастив подводные буксиры высокоскоростными насосами с низким трением, – продолжал Белланд. – Конструкцию дополняет понтонная баржа из пластика нового типа. – Адмирал скривил лицо, очевидно, считая, что обворожительно улыбнулся, и стал еще больше похож на пирата. – Подводники окрестили баржу «улиткой», а насос – «комаром».

В комнате раздались вежливые смешки. Рамзи натянул улыбку, заметив, что доктор Оберхаузен остался верен своей репутации Каменной маски.

– «Улитка» способна перевозить до ста миллионов баррелей за раз. Страны Восточного блока понимают, что теряют нефть, и даже догадываются, каким образом. Однако они не в курсе, где и когда это происходит. Мы водим их за нос. – Адмирал заговорил громче: – У нас лучшая система обнаружения, наши глушащие панели намного превосходят...

Его прервал надтреснутый голос доктора Оберхаузена:

– Мы обошли их во всем, вот только они продолжают топить наши подлодки.

Адмирал нахмурился.

Поняв, что настал его черед, Рамзи вступил в разговор.

– С учетом двадцати потопленных субмарин, сэр, каков общий процент потерь?

Сидящий рядом с Белландом капитан с лицом совы сухо ответил:

– Из последних двадцати миссий мы потеряли все двадцать.

– Сто процентов, – уточнил доктор Оберхаузен. Его незрячие глаза уставились на багрового лейтенанта-коммандера в дальнем конце стола. – Коммандер Тернер, будьте любезны, покажите мистеру Рамзи устройство, которое нашли ваши ребята.

Тернер пустил по столу черный цилиндр размером с толстый карандаш. Переходя из рук в руки, предмет наконец достиг Рамзи.

– Работа мистера Рамзи, естественно, связана с электроникой, – объяснил доктор Оберхаузен, пока его подопечный внимательно изучал прибор. – Он специализируется на устройствах для обнаружения травмирующих воспоминаний.

Энсин сразу смекнул: он – вездесущий эксперт Психбюро по электронике, читающий сокровенные мысли каждого. То есть при нем сокровенных мыслей лучше просто не иметь. Он демонстративно водрузил свой черный ящик на стол с видом человека, который с легкостью проник в тайну загадочного устройства и ничуть не впечатлился.

«Что это вообще за чертовщина?» – пронеслось в голове.

– Возможно, вы узнали в нем узкополосный передатчик, – обратился Белланд к Рамзи.

«Интересно, если сказать, что я вижу прибор насквозь, эти парни поверят? – думал Рамзи, рассматривая гладкую поверхность черного цилиндра. – Док их, небось, уже загипнотизировал».

Белланд говорил с Рамзи тем же почтительно-испуганным тоном:

– Враги подбрасывают такие вот штуковины на наши подводные буксиры. Вероятно, это устройства замедленного действия, которые активируются уже после выхода в море. К сожалению, разобрать ни один нам не удалось: при попытке взлома срабатывает механизм саморазрушения.

Рамзи перевел взгляд на доктора Оберхаузена, затем опять на Белланда, как бы говоря: «Нет чтобы сразу в Психбюро обратиться...»

– Однако Тернер полагает, что близок к разгадке, – вступился за свой департамент адмирал.

Рамзи посмотрел на багрового лейтенанта-коммандера.

«А если нет, тебя разжалуют», – смекнул он.

Бедняга вжался в кресло, стараясь не привлекать к себе внимания.

– Или же передатчики активируют вражеские агенты на борту, – заметил коммодор справа от Оберхаузена.

– Как бы там ни было, – подытожил доктор, – эти приборы направляют врагов к нашим секретным скважинам.

– Хуже всего то, – сказал Белланд, – что Восточный альянс внедрил своих шпионов задолго до войны. Теперь эти спящие агенты притаились среди нас и ждут отмашки. Где их только нет. – Он свирепо нахмурил брови. – Вплоть до моего шофера... – Адмирал осекся, перенаправив свирепость на Рамзи. – Мы надеемся, вы не из их числа.

– Надеетесь? – переспросил энсин.

– Я уверен, что среди присутствующих спящих агентов нет,– прорычал Белланд.– К сожалению, больше я ни в чем не уверен.– Он вновь повернулся к карте и ткнул в остров в Баренцевом море.– Это Новая Земля. Вдоль ее западного побережья проходит узкий шельф, около сотни фатомов^[2] в ширину, который заканчивается крутым обрывом. Там у нас скважина, причем, похоже, это богатейшее из известных нам месторождений. Враги о нем пока не прознали.

Доктор Оберхаузен выставил вперед костлявую руку и постучал пальцем по столу.

– Важно, чтобы мистер Рамзи уяснил себе психологический фактор.– Он развернулся к энсину.– Как вы понимаете, полностью держать наши потери в секрете невозможно. Информация просачивается, и в результате настроение у экипажей подводных буксиров – хуже некуда. Срочно необходимы хорошие новости.

– Вам слово, Тернер, – велел Белланд, прошел к своему креслу и опустился в него, словно корабль в сухой док.

Бледно-голубые глаза Тернера остановились на Рамзи.

– Мы тщательнейшим образом проверили и перепроверили личный состав подводных буксиров. Отобрали для миссии один из лучших экипажей. Сейчас его члены отдыхают в военном санатории Гарден-Гленна, выход в море через пять недель. Им как раз не хватает офицера-электронщика.

«Фрейд, твоя воля! Никак меня на подлодку сплавляют?» – ужаснулся Рамзи.

– Вас, собственно, за тем и вызвали, – словно прочитав его мысли, подтвердил Оберхаузен и, повернувшись к Тернеру, добавил: – Вы уж простите, коммандер, но позвольте я прямо перейду к делу.

Бросив взгляд на Белланда, Тернер сел на место.

– Конечно, доктор.

Оберхаузен поднялся с прежним чувством собственного достоинства.

– Тем более что это по моей части. Видите ли, мистер Рамзи, у их бывшего электронщика под конец миссии случился нервный срыв. Проблема вроде той, с которой вам пришлось столкнуться на «Дельфине». Только похлеще. На буксире меньше места, в команде всего четверо. Очаговые симптомы указывают на спровоцированную паранойю.

– Капитан? – спросил Рамзи.

– Именно.

«Сейчас мы поразим туземцев своими тайными познаниями», – хихикнул про себя Рамзи, а вслух сказал:

– Я наблюдал аналогичные симптомы боевой усталости на линкоре «Дельфин». – Он похлопал ладонью по черному ящику. – Перепады в эмоциональном состоянии капитана в той или иной степени отражались на всем экипаже.

– Доктор Оберхаузен проинформировал нас о вашей работе с персоналом «Дельфина», – уважительно вставил Тернер.

Рамзи кивнул с серьезным видом.

– Меня настораживает вот какой момент, – сказал он. – Вы упомянули, что экипаж – один из лучших. У капитана с нестабильной психикой такого не бывает.

– Тут опять же вся надежда на вас, – пояснил Оберхаузен. – Мы чуть было не списали капитана на берег, как вдруг наш штабной Суперкомп выдал, что для операции у Новой Земли самая высокая вероятность успеха именно у этой команды. Впрочем, не без соблюдения определенных условий.

Доктор умолк и потеребил мочку уха.

Рамзи понял намек.

«Вот оно что! Кое-кого из начальства такой расклад не устроил, и Доку позарез надо обеспечить мое присутствие на буксире. Кому это понадобилось? Адмиралу? Вряд ли, тот по одному слову Дока сам бы в подлодку прыгнул. – Энсин заметил хмурый взгляд коммодора слева от доктора и только теперь обратил внимание на его позолоченные петлицы. – Президентский советник! Тогда все ясно».

– Одним из условий, конечно, является скрытое наблюдение психолога, – понимающе закивал Рамзи. – Как вы планируете закрепить датчик-вампир на капитане без его ведома?

– У адмирала Белланда есть гениальное предложение, – ответил Оберхаузен. – Служба безопасности разработала новые детекторы против шпионских передатчиков. Они состоят из микроскопического динамика, хирургически вживляемого в шею, и вшитых в подмышки волновых сканеров. Миниатюрность разработки позволит вместе с динамиком поместить и нужный вам датчик.

– Отличное решение, – похвалил адмирала Рамзи. – Вы чипируете шкипера и отправляете меня следить за его психическим состоянием.

– Именно. Однако тут не обошлось без возражений, – сказал доктор, нацелив незрячие глаза на коммодора слева. – Озабоченность вызвана отсутствием у вас боевого опыта на глубоководных буксирах, требуемого для этой особенной миссии.

Коммодор презрительно хмыкнул и уставился на Рамзи.

– Мы воюем вот уже шестнадцать лет, – проворчал он. – Как вы ухитрились избежать боевых действий?

«Чертов ретроград, – подумал энсин. Он прищурился и повернул свой телеметрический прибор, направив прямо на коммодора. – В сомнительных ситуациях выручает бортовой залп».

– Каждый солдат, сохраненный для боя, приближает победу, – сказал Рамзи.

Лоснящееся лицо коммодора побагровело.

– Благодаря редкому сочетанию специальностей – психологии с электроникой – мистер Рамзи является ценным сотрудником, которым не следует рисковать, – вмешался доктор Оберхаузен. – Его отправляют исключительно по особым заданиям, как, например, на «Дельфин», где никто другой не справится.

– Если он такой ценный специалист, то зачем рисковать им сейчас? – сердито спросил коммодор. – Все это в высшей степени против правил!

Адмирал Белланд вздохнул, не сводя глаз с коммодора.

– Разумеется, Луис, освоить управление новым устройством для отслеживания эмоциональных состояний может кто угодно. Однако сейчас нам как никогда необходима уникальная изобретательность мистера Рамзи.

– Не сочтите за грубость, – не унимался коммодор, – но хотелось бы знать, почему тогда этот уникальный, как вы говорите, молодой человек... – он покосился на воротничок Рамзи, – до сих пор в чине энсина.

Доктор Оберхаузен поднял руку.

– Позвольте мне, дражайший адмирал.

Он повернулся к коммодору.

– Видите ли, до сего дня мне удавалось сохранять руководящие посты в нашем подразделении за штатскими, включая меня самого. Такое положение вещей возмущает тех, кто не понимает важности подобного разграничения. Тем более прискорбно, что рядовым сотрудникам отдела, которые обязаны носить военную форму, даже самым талантливым из них, так трудно получить повышение.

Казалось, коммодор вот-вот взорвется.

– По справедливости, – невозмутимо продолжал доктор Оберхаузен, – мистер Рамзи заслуживает как минимум звания коммодора.

Сидящие за столом начали дружно откашливаться, будто у них одновременно запершило в горле. Энсин был готов сквозь землю провалиться.

– Ладно, снимаю свои возражения, – сказал коммодор тоном, не вызывающим сомнений: он этого так не оставит.

– Согласно моему плану, – вновь заговорил доктор, – по завершении миссии энсин Рамзи уйдет в отставку, и я назначу его руководителем нового бюро, специализирующегося на проблемах подводников.

Губы коммодора растянулись в кривую ухмылку.

– Если он выживет.

Рамзи нервно сглотнул.

Пропустив замечание мимо ушей, Оберхаузен продолжил:

– Подготовка будет нелегкой. Впрочем, в нашем распоряжении еще пять недель и услуги всей Психологической службы.

С трудом подняв себя из кресла, Белланд отошел на шаг от стола.

– Джентльмены, если вопросов больше нет, предлагаю считать кандидатуру мистера Рамзи одобренной. – Он глянул на наручные часы. – Медики наготове, его уже ждут. Полагаю, в грядущие пять недель ему лучше не терять ни минуты.

Рамзи встал, взял под мышку телеметрический ящик. В глазах застыл немой вопрос.

– Вас тоже чипируют как ходячий детектор, – проговорил Белланд.

Рядом с энсином материализовался доктор Оберхаузен.

– Пройдемте со мной, Джон. – Он подхватил Рамзи под локоть. – Я собрал кое-какую информацию о коммандере Спарроу – капитане вашего подводного буксира – и о двух других членах экипажа. Мы оборудовали для вас отдельный отсек. Будете нашим почетным пациентом...

Выходя, Рамзи услышал, как Тернер кому-то шепнул:

– Доктор Оберхаузен назвал энсина Джоном, слыхал? Не тот ли это Долговязый Джон, который...

Остальное заглушил голос Оберхаузена, внезапно заговорившего громче.

– Само собой, вам придется нелегко. – Он вытолкал энсина в коридор. – Вашу жену уже поставили в известность. – Доктор понизил голос. – А ты держался молодцом, Джонни.

«Незрячий зрячего ведет», – неожиданно подумал Рамзи. Сообразив, что смеется вслух, он сделал попытку оправдать свой смех.

– Вы тоже! Здорово уделали того нахрапистого коммодора.

– Врун из тебя никакой, – покачал головой доктор Оберхаузен. – Ну да ладно. Кстати о коммодоре: он член совета, на котором решаются вопросы повышений для сотрудников Психслужб.

Смех мгновенно застрял у энсина в горле.

* * *

Впоследствии тот период подготовки Рамзи часто называл «временем, когда я похудел на двадцать фунтов».

Ему отвели три палаты в звукоизолированном отсеке военно-морского госпиталя Унадиллы. Белые стены, плетеная мебель, прожженный окурками стол из красного дерева, простенький телевизор и высокая больничная койка вместо кровати. Одна из комнат предназначалась для тренинга: гипнофон, диаграммы на стенах, макеты, кассеты, фильмы.

Жене энсина, белокурой медсестре Дженет, определили график посещений: с вечера субботы до конца воскресенья. Двухлетнего Джона-младшего и четырехлетку Пегги в госпиталь не пускали, поэтому детей снарядили и отправили к бабушке в Форт-Линтон, штат Миссисипи.

В первый же их вечер Дженет в красном платье ворвалась к Рамзи и, едва чмокнув мужа, принялась возмущаться:

– Я так и знала!

– Что знала?

– Что твое начальство во главе с этим жутким Обе рано или поздно заставит нас заниматься любовью по расписанию!

Уверенный в том, что за каждым его шагом ведется наблюдение, Рамзи сделал предостерегающий жест.

– Пускай подслушивают! – сердито фыркнула жена. Она плюхнулась на ротанговую кушетку, закинула ногу на ногу, прикурила сигарету и шумно выдохнула дым. – У меня от твоего Обе мурашки по спине бегут.

– А ты не поддавайся, – отозвался муж.

– Так ведь он нарочно нагоняет жуть! – возразила она.

– Ну... да, – согласился Рамзи.

Дженет неожиданно вскочила на ноги и бросилась в объятия мужа.

– Ой, ну что я за дура! Мне же велели тебя не расстраивать.

Он поцеловал жену, взъерошив ей волосы.

– А я и не расстроен.

– Вот и я им сказала, что при всем желании не смогу тебя расстроить. – Она отстранилась. – Милый, а что за задание? Очень опасное? Опять гонят на какую-нибудь ужасную подлодку?

– На этот раз предстоит поработать с нефтяниками, – ответил Рамзи.

Жена улыбнулась.

– О, совсем не страшно. Скважину будешь бурить?

– Все уже пробурили до меня. Теперь просто хотят повысить темпы добычи.

Дженет чмокнула его в подбородок.

– Надо же, эксперт по производительности.

– Пойдем куда-нибудь поужинаем, – предложил он. – Как детишки?

Они вышли, держась за руки и болтая о детях.

* * *

День Рамзи начинался в пять утра с прихода медсестры. Она будила его уколом, нейтрализующим гипнофонные препараты. Потом протеиновый завтрак. Еще уколы. Анализ крови.

– Будет немножко больно.

– Ай! Это, по-вашему, «немножко»? Предупреждать надо!

– Что вы как ребенок...

Диаграммы. Чертежи буксиров класса «Адский челнок».

Затем наступала очередь эксперта Секотдела по глубоководным буксирам. У лысого, как бильярдный шар, Клинтона Рида были глаза-щелочки, узкий нос, тонкие губы и толстая кожа. А еще гипертрофированное чувство долга и напрочь отсутствующее чувство юмора.

– Крайне важно, Рамзи, чтобы вы знали судно как свои пять пальцев, чтобы вслепую могли ориентироваться и управлять любым аппаратом на борту. Через пару дней вам поставят макет, но сначала необходимо зафиксировать планировку в голове. Поупражняйтесь с чертежами, а после мы протестируем вашу память.

– Общий план судна я уже выучил. Можете проверить.

– Где расположен реактор?

– Детский вопрос.

– Отвечайте.

– Ладно. Он занимает первые тридцать два фута носового отсека.

– Почему там?

– Из-за каплеобразной формы подлодок данного класса, а также для дифферентовки. И потом, в носовой части больше места для противорадиационной защиты.

– Толщина противорадиационной стены реакторного отсека?

– Это я упустил.

– Двенадцать футов. Хорошенько запомните: двенадцать футов.

– Зато я знаю, из чего она сделана: гафний, свинец, графит и пенополиэтилен.

– Что находится на противорадиационной стене с внутренней стороны корабля?

– Датчики прямого считывания параметров реактора. Их показания также дублируются в главный командный пункт, на переднюю переборку – справа, если смотреть с капитанского мостика. Далее вдоль стены идут шкафы с радиационно-защитными комплектами, стеллажи с инструментом и аварийные люки реактора.

– Вижу, усвоили. Сколько лазов ведут в реакторный отсек?

– Четыре: два сверху, два снизу. Максимально допустимое время пребывания там без РЗК: двенадцать минут.

– Хорошо. Максимально допустимая мощность реактора?

– Двести семьдесят три тысячи л. с., или, при использовании глушащих панелей за винтом, двести шестьдесят тысяч.

– Правильно. Протяженность машинного отделения?

– Э-э... Не помню.

– Плохо, Рамзи. Должны помнить. Все расстояния нужно знать назубок, с закрытыми глазами. Как вы будете ориентироваться в темноте, если напрочь вырубится свет?

– Ладно, понял. Ну так какая у него протяженность?

– Двадцать два фута – по сути, вся средняя часть судна. Четыре электрических двигателя установлены по два на каждом уровне, а в центре – коробка передач для привода.

– Усек. Дайте взгляну еще разок на план кормового отсека... Окей, можете спрашивать.

– Количество и расположение мостиков в машинном отделении?

– Черт, только что же смотрел!

– Количество мостиков?..

– Да погодите... Значит так: один идет из командного блока в носовой отсек, другой – к трюмам с оборудованием. Еще один – так называемый уровень А – вдоль верхних складов. Такой же проходит по низу и называется «уровень Б». Затем короткие мостики от уровней А и Б к двигателям и цистернам с кислородом. И последний, самый короткий, ведет к боевой рубке – когда рубка выдвинута, он превращается в трап.

– Хорошо. Можете ведь, если постараетесь. Едем дальше. Расположение кают?

– Каюты тоже?

– Отвечайте на вопрос.

– А вас не проведешь! Ладно, смотрите: каюта коммандера – по правому борту на верхней палубе, сразу за аппаратной. Старший помощник – по левому борту за комнатой отдыха, или лазаретом. Каюта бортинженера – по правому борту под капитанской, за машинным отделением, а для электронщика, то бишь меня, отведена каюта по левому борту под каютой старпома, сразу за провизионкой. Обязательно прорублю себе туда ход.

– Где находится камбуз?

– Это я хорошо запомнил. На верхней палубе, с левого борта. Вход через кают-компанию. Селекторы для упаковок с едой встроены в переборку, отделяющую камбуз от кают-компании. Оба помещения расположены между командным блоком и лазаретом.

– А за каютами что?

– Камера индукционного движителя.

– Почему именно индукционного?

– Потому что предел погружения «Адских челноков» больше обычного. В их корпусе не должно быть слабых мест, а следовательно, не может быть и вала через весь корпус.

– Сегодняшний ночной сеанс на гипнофоне – про движитель. Вы должны уметь управлять им вслепую. Послезавтра вам поставят тренировочную модель.

– Какое счастье!

– Максимально допустимое давление на корпус «Адского челнока»?

– Три тысячи десять фунтов на квадратный дюйм. Что соответствует глубине 7000 футов.

– Верна только первая часть ответа. Давление может меняться в зависимости от состава воды. В одном месте и на 7100 футах ничего не будет, а в другом уже на 6900 никто не выживет. Научитесь полагаться на манометр гидростатического давления. Теперь перейдем к составу атмосферы на субмарине. Что такое «вампир»?

– Прибор, который крепится на запястье при глубинном погружении. В вену вводится игла, и датчик отслеживает скорость диффузии СО₂, чтобы вы ненароком не отрубились. Еще он показывает уровень азота в крови.

– Минимально допустимая скорость диффузии?

– При диффузии ниже 0,200 у вас начинается мандраж. А когда уровень СО₂ в крови падает до четырех процентов, вам несдобровать. С азотом дело обстоит иначе. В атмосфере подлодки его по идее быть не должно. Там азот замещают небольшим количеством гелия.

– Каким образом на глубоководном буксире справляются с высоким атмосферным давлением?

– Посредством карбоангидразы, которая распыляется через систему вентиляции. Она ускоряет подачу и вывод СО₂ и предотвращает образование пузырьков газа в крови.

– Тут вы, смотрю, поднаторели. Сталкивались с этим раньше?

– Мой телеметрический считыватель эмоций – по сути примарафеченный датчик-«вампир».

– Ах, ну да. Зачем вообще на борту нужен офицер-электронщик?

– Сообщение с внешним управлением двигателей происходит посредством зашифрованных волновых импульсов. Если при погружении буксира на глубину электроника выйдет из строя, он больше не всплывет.

– Точно. Хорошо, давайте еще раз проверим, как вы усвоили планировку.

– Что, по новой?!

– Начните с описания реакторного отсека.

– Да вы просто тиран!

Ночные сеансы гипнофона буквально затапливали сознание Рамзи новой информацией: давление на корпус, корпусный резонанс, оболочка цистерны... система компенсации давления... уравнительная камера... пульт управления реактором... система обнаружения и дальнодействующий сонар... контроль за уровнем погружения... управление клапанами... проверка реактора... панель гидроакустической навигации... поддержание микроклимата... бортовой хронометр, модель IX... внешние и внутренние телеокуляры, требования по техобслуживанию... настройка гироскопа... управление буксировочными тросами... пластиковая понтонная баржа, нефть, компоненты... иглообразные торпеды, внешняя система крепления... системы наведения торпед... шифровальные системы... системы... системы... системы... системы...

Рамзи пребывал в постоянном страхе, что мозг вот-вот взорвется.

* * *

На четвертый день подготовки его навестил доктор Оберхаузен. В своем по обыкновению неглаженом костюме он походил на потрепанного воробья. Старик неслышно вошел и подсел к энсину, смотревшему в видеоскоп с обучающей программой.

Рамзи отвел визор от лица и повернулся к посетителю.

– А, вот и главный инквизитор.

– Тебе тут комфортно, Джонни?

Незрячие глаза смотрели куда-то сквозь него.

– Нет.

– Чудесно. Комфортно быть и не должно. – Доктор поерзал на плетеном стуле, тот заскрипел. – Я пришел поговорить насчет Гарсии – бортинженера твоего будущего экипажа.

– А что с ним за проблемы?

– Проблемы? Я разве упомянул о каких-то проблемах?

Рамзи выключил видеоскоп и откинулся на спинку кресла.

– Давайте к делу.

– Ох уж эта нетерпеливая молодежь, – вздохнул Оберхаузен. – У тебя есть его досье?

– Вы же знаете, что есть.

– Достань, пожалуйста, и зачитай мне.

Рамзи наклонился к журнальному столику и вынул из нижнего ящика папку. Ко внутренней стороне обложки была прикреплена фотография невысокого (пяти футов и семи дюймов) латиноамериканца. Худой смуглый брюнет с вьющимися волосами. Наглая ухмылка, вид нарочито пофигистский. Внизу рукой Рамзи приписано: «Член команды Истона по водному поло. Увлекается гандболом».

– Читай, – потребовал доктор.

Рамзи перевернул страницу, прочел:

– Тридцать девять лет. Начинал рядовым, дослужился до офицера. Бывший старшина-механик. Имеет лицензию радиолюбителя. Место рождения: Пуэрто-Мадрин, Аргентина. Отец, Хосе Педро Гарсия-и-Агинальдо, – владелец ранчо, мать умерла при родах дочери, когда Гарсии было три года. Вероисповедание: католик. Носит на шее четки. Перед каждой миссией ходит к священнику за благословением. Жена: Беатрис, тридцать один год.

– Фотография есть? – спросил Оберхаузен.

– Нет.

– Жаль. Я слышал, она редкая красавица. Продолжай.

– Получил образование в Нью-Оксфорде, отсюда и британский акцент.

– Как же я горевал, когда уничтожили Британские острова, – сказал доктор. – До чего уникальная культура! Фундаментальная, неповоротливая. В том-то и была ее слабость. Будь добр, продолжай.

– Играет на волынке, – прочел Рамзи и взглянул на доктора Оберхаузена. – Во прикол: латиноамериканец – и на волынке!

– По-моему, ничего странного, Джонни. В определенных случаях ничто так не утешает, как волынка.

Рамзи закатил глаза.

– Утешает!

Он вновь внимательно посмотрел на своего шефа.

– Зачем я вам это читаю?

– Я хотел получить полное представление о бортинженере, прежде чем поделиться с тобой последней подачкой от Службы безопасности.

– И какой же?

– Не исключено, что Гарсия – из тех спящих агентов, от которых не спится безопасникам.

– Гарсия? – фыркнул энсин. – Чушь! Все равно что меня подозревать!

– Тебя все еще проверяют, – заверил доктор Оберхаузен. – А насчет Гарсии – не знаю. Может, правда, может, нет. Мы получили от контрразведки описание одного шпиона, оперирующего на подлодках, которое в точности с ним совпадает. Миссию чуть не отменили. Я уговорил их действовать по плану, пообещав, что ты лично за ним присмотришь.

Рамзи вгляделся в нахальную улыбку на цветной фотографии в папке.

– По-моему, мы гоняемся за призраками. Врагам только того и надо. Мнительность безопасников доведет их до паранойи, а оттуда и до преждевременной деменции недалеко.

Доктор Оберхаузен поднялся с плетеного кресла. Оно благодарно скрипнуло в ответ.

– Смотри, не говори этого джентльменам из Секотдела. С тобой проведут брифинг по поводу Гарсии. Да, чуть не забыл: коммодор точит нож на случай, если ты провалишь задание.

– Все благодаря вашим стараниям, – съязвил Рамзи.

– Я забочусь о своих людях, – невозмутимо парировал Оберхаузен. – Уж об этом не беспокойся. Учись давай. – Он махнул в направлении видеоскопа. – А я к работе.

Рамзи подождал, пока за доктором закроется дверь, швырнул папку обратно в ящик и сделал двадцать вдохов и выдохов, чтобы успокоить нервы. Затем потянулся за досье двух оставшихся членов экипажа.

Коммандер Харви Эктон Спарроу. Сорок один год.

На фото – высокий худой мужчина с редеющими пепельными волосами, резкими чертами лица и сутулыми плечами.

«Выглядит как профессор провинциального колледжа, – размышлял Рамзи. – В юности, небось, мечтал преподавать математику и теперь злится на своих помешанных на флоте родичей за то, что заставили его пойти по их стопам».

Отец: контр-адмирал Эктон Орвелл Спарроу, погиб на подводном крейсере при битве в Ирландском море 16 октября 2018 года. Мать: Дженин Коуб Спарроу. Имеет инвалидность (сердечница), пребывает в правительственном доме престарелых. Жена: Рита, тридцать шесть лет. Блондинка. Детей нет.

«Интересно, Спарроу в курсе, что жена ему изменяет? – подумал Рамзи. – Для большинства их друзей это не секрет».

Квалификации: штурман – высший балл; офицер-артиллерист – высший балл; военный врач – с отличием (первая медицинская помощь, нервный синдром высоких давлений); эксперт по подводному судоходству – высший балл.

Рамзи взял вторую папку.

Лейтенант-коммандер Лесли Боннет. Тридцать восемь лет.

На фото – грузный мужчина (под шесть футов ростом) с вьющимися (завитыми?) каштановыми волосами, орлиным носом, косматыми бровями. Вид как у насупившегося ястреба.

Беспризорный подкидыш. Вырос в приюте для нежеланных детей Кейп-Нестона.

«Нежеланных!» – отметил про себя Рамзи.

Четырежды женат. Двое детей – по одному от первых двух жен. В законном браке с четвертой: двадцатидевятилетней Хеленой Дэвис Боннет. Мисс Джорджия 2021 года.

«Нежеланный... – задумался Рамзи. – Подсознательный стереотип мести женщинам как способ расквитаться с бросившей его матерью».

Квалификации: штурман – средний балл; офицер по снабжению – с отличием; офицер-артиллерист – высший балл (четвертый год – лучший офицер минно-торпедной боевой части на субмаринах); эксперт по подводному судоходству – с отличием.

Рамзи взглянул на психологическое заключение:

Глубоко укоренившееся чувство неуверенности препятствует продвижению на командные посты.

«Нежеланный, – повторил про себя энсин. – Боннет, вероятно, и не стремится к повышению. Его устраивает, что над ним всегда есть коммандер, заменяющий ему фигуру отца».

Рамзи бросил папки на журнальный столик и откинулся в кресле, продолжая размышлять.

«Сложное сплетение многомерных личностей. Спарроу с Боннетом протестанты, Гарсия – католик. При этом никаких религиозных трений. Ребятам удалось наладить тесный рабочий контакт. В результате – самый высокий рейтинг эффективности. Как отразилась на команде потеря офицера-электронщика Хеппнера? Как они воспримут замену? Черт! Почему именно Хеппнер? В его профиле и зацепиться-то не за что: счастливое детство, спокойная домашняя обстановка. Картину портит лишь неудачно закончившийся роман в двадцать четыре года и теперь вот нервный срыв в тридцать два. По идее, сорваться должен был “нежеланный” Боннет. Или же озлобленный математик Спарроу...»

– Вы спите?

Над ним стоял бессменный инструктор Рид.

– Сейчас уже три часа. Я принес схему аппаратного отсека на «Адских челноках». – Он развернул чертеж и ткнул в него пальцем. – Вот рабочая стойка. Вот зажим. Здесь – инструменты. Миниатюрный токарный станок. Вакуумные насосы. Разъемы коммутатора.

– Слушайте, я умею читать.

– Вы должны находить и подключать тестовую плату в полной темноте, – продолжал Рид, опускаясь в плетеное кресло, в котором перед тем сидел доктор Оберхаузен. – Завтра начнете тренироваться на макете.

– Завтра же суббота, Клинт! – запротестовал Рамзи.

– Вас отпускают только в шесть вечера, – напомнил Рид и склонился над схемой. – Сосредоточьтесь на расположении выключателей. Вот тут – аварийная подсветка. Вы должны находить ее с первой попытки.

– А если найду со второй?

Рид выпрямился, сурово глядя на энсина.

– Мистер Рамзи, уясните себе хорошенько одну вещь и помните о ней даже во сне.

– Какую же?

– Несерьезных аварий на подлодках не бывает.

* * *

Коммандер Спарроу торопливо сбежал по пандусу в прорезанную прожекторами темноту подводного причала и замедлил шаг. Лицо обдало влажным туманом, осевшим под невидимым во мраке каменным потолком. Спарроу прокладывал себе путь мимо снующих туда-сюда шаттлов и спешащих с деловым видом людей. Впереди над водой, как выгнутая спина огромного кита, возвышался силуэт его субмарины – эдакая стосорокафунтовая Вагнеровская примадонна на освещенной прожекторами сцене.

В голове проносились обрывки последнего инструктажа в Службе безопасности.

– Вашему экипажу присвоена высшая категория секретности, но среди вас может находиться спящий шпион.

– В моей команде? Да я знаю их как облупленных! С Боннетом ходим уже без малого восемь лет. С Джо Гарсией еще до войны вместе служили. С Хеппнером... – Лицо капитана побагровело. – А что за новый электронщик?

– Насчет него не беспокойтесь. Далее, наша инспекция подтвердила отсутствие на борту вражеских сигнальных устройств.

– Тогда на кой черт мне вставили в шею эту фигню?

– Дополнительная мера предосторожности.

– Так что там насчет новенького, какой у него профрейтинг?

– Он один из лучших. Вот его послужной список.

– «Ограниченный боевой опыт: участвовал в патрульных рейдах в заливе»? Да он наземный, что ли?

– Вы на рейтинг смотрите.

– «Ограниченный боевой опыт»!

Окрик водителя проезжавшего мимо шаттла вывел Спарроу из задумчивости. Он глянул на часы: семь тридцать восемь – до отплытия двадцать две минуты. Желудок свело, и он резко прибавил шаг.

«Шли бы они куда подальше со своим напутственным инструктажем!»

За черным бархатом подводной глади поблескивали края туннеля. На другом конце 160-мильной трубы, пролегавшей в глубинах каньона Де Сото и Мексиканского залива, притаился враг. С недавнего времени субмарины вроде буксира Спарроу стали излюбленной вражеской мишенью – вероятность их уничтожения внезапно возросла до ста процентов.

Коммандеру пришло в голову, что морской туннель – это гротескный родовой канал. А прорубленная под горой Джорджии пещера – эдакая фантастическая утроба. Корабли, выходящие оттуда на бой, как бы рождались в чудовищный мир, в котором никто не хотел оказаться.

Интересно, что на это сказали бы в Психбюро? Небось, посчитали бы слабостью. А почему у меня не должно быть слабостей? Повоюй в океане на глубине полутора миль, где на тебя беспрерывно давит вода, так сразу все слабости и повылезают. Давление со всех сторон. Постоянный прессинг. Изолируй четырех мужиков, запихни их в пласталевую^[3] кишку, беспрерывно на них дави – и получишь идеальные условия для психологической тюрьмы.

Перед носом Спарроу промчался еще один шаттл. Коммандер увернулся, не спуская глаз с подлодки. С этого расстояния он уже различал высоко на выдвижной боевой рубке надпись: «Фенийский таран S-1881»^[4]. От рубки длинной изящной дугой спускался на пирс посадочный трап.

– Капитан Спарроу!

Его догнал круглолицый начальник дока в форме лейтенанта-коммандера с контрольной ведомостью в руках.

– Что? А, привет, Майерс, – бросил на ходу Спарроу. – Техперсонал уже закончил проверку?

Майерс засеменил рядом, стараясь не отставать.

– Почти. А ты похудел.

– Подхватил дизентерию. Ничего серьезного – отравился фруктами в Гарден-Гленне. Ты моего нового офицера-электронщика видел?

– Нет еще. Зато пожитки его уже доставлены. Там есть любопытный запечатанный ящик, примерно вот такой. – Майерс показал размеры. – С разрешения адмирала Белланда.

– Шефа СБ?

– Его самого.

– А запечатан ящик почему?

– Там какие-то сверхчувствительные сенсоры для мониторинга за новым гидролокатором дальнего поиска. Запечатали, видимо, чтобы слишком рьяные досмотрщики не повредили такое деликатное оборудование.

– Я правильно понял, что новые дальнодействующие сонары уже установлены?

– Да. Вы первые, кто испытает их в боевых условиях.

Коммандер кивнул.

С приближением двух офицеров группка мужчин у посадочного трапа вытянулась по стойке смирно.

– Вольно, – отдал команду Спарроу.

– Шестнадцать минут, капитан. – Майерс пожал протянутую ему руку. – Удачи. Задайте им жару.

– Непременно, – кивнул Спарроу, и Майерс зашагал обратно вглубь причала.

Капитан повернулся к ожидавшему у трапа грузному мужчине с ястребиным лицом – своему старшему помощнику Боннету.

– Привет, Лес!

– Рад видеть, шкипер, – ответил Боннет. Он сунул папку, которую держал в руке, под мышку, отпустил трех сопровождавших его рядовых и спросил: – Куда вы с Ритой пошли после вчерашнего сабантуя?

– Домой.

– Мы тоже. – Боннет показал большим пальцем на субмарину за спиной. – Техосмотр закончен. Запасное снаряжение проверено. Но придется чуть задержаться: замена Хеппнера еще не подошла.

Капитан ругнулся про себя, чувствуя, как от досады скрутило живот.

– Где его носит?

Боннет пожал плечами.

– Без понятия. Позвонили из Секотдела и предупредили, что он может задержаться. Я им сказал...

– Из Секотдела?

– Ну да.

– Господи твоя воля! – простонал Спарроу. – Вечно откладывают все до последней минуты. Мало им, что ли, меня... – Он осекся, сообразив, что едва не сболтнул лишнего.

– Они обещали действовать как можно быстрее, – подытожил Боннет.

Капитан представил себе, сколько усилий потребуется, чтобы провести «Фенийский таран» через собственный защитный кордон с опозданием.

– На согласование нового времени отплытия могут уйти целые сутки!

Боннет глянул на часы и вздохнул.

– Я им сказал, что крайний срок – 8:00. Теперь они вообще перестали отвечать на мои... – Он умолк, услыхав за спиной шаги.

Оба разом обернулись. По трапу спускались двое рядовых, неся сверхмощный электронный детектор. Впереди шагал невысокий поджарый латиноамериканец. Он был одет в заляпанный рабочий комбинезон и правой рукой прижимал к себе небольшой гидролокатор.

– Дон Хосе Гарсия! – приветствовал Спарроу.

Гарсия переложил блок под левую руку и ступил на пирс.

– Шкипер! Рад тебя видеть!

Капитан посторонился, пропуская рядовых с грузом, и вопросительно посмотрел на сонар Гарсии. Тот только головой покачал.

– За Бога и Отечество, – сказал он и перекрестился. – Иногда мне кажется, что я уже перебрал запас Божьей милости. Ребятки из СБ мурыжили нас полночи в этой плавучей кишке. Заставили прочесать ее аж четыре раза от носа до кормы. Ничего подозрительного. А теперь прикинь – хотят устроить еще одну проверку, уже после входа в туннель!

– Что ж, будем проверять, – сказал Спарроу. – Я предусмотрел время для всесторонней глубоководной инспекции перед первым выходом на контакт.

– Да без проблем, – весело отозвался Гарсия. – Я, кстати, все уже подготовил.

Спарроу улыбнулся в ответ и почувствовал, как у него чуть отлегло от сердца.

Боннет многозначительно посмотрел на часы.

– Двенадцать мин...

Слова старшего помощника заглушил рев мотора. Все трое повернули головы. Вдоль темного края причала, освещая сырой бетон одинокой фарой, напоминавшей блуждающий глаз циклопа, несся командный шаттл. Он подкатил к трапу и резко выжал тормоз. Позади шофера, сжимая в руках форменную фуражку, сидел рыжий парень с круглой мальчишеской физиономией.

Спарроу разглядел на воротничке полосы энсина. «Не иначе мой новый электронщик».

Он усмехнулся, заметив на лице новоприбывшего явное облегчение. Лихачества водителей шаттлов давно стали излюбленным способом поприкалываться над непосвященными.

Водрузив фуражку на рыжую голову, пассажир вылез из машины. Шаттл перестал проседать под его весом. Водитель выкрутил до отказа руль и умчался прочь.

– Рамзи, – отсалютовал энсин.

Спарроу в ответ отдал честь.

– Добро пожаловать на борт.

Рамзи протянул капитану свой послужной список.

– Некогда было отправлять по официальным каналам.

Спарроу передал бумаги Боннету.

– Знакомьтесь: мой старший помощник Боннет. А это бортинженер Гарсия.

– Рад знакомству, – сказал Рамзи.

– Это заблуждение мы скоро развеем, – ухмыльнулся Гарсия.

Спарроу с улыбкой протянул Рамзи руку и с изумлением ощутил крепкое пожатие в ответ. Мягкотелым парень был только с виду. Остальные двое тоже пожали новенькому руку.

Меж тем Рамзи анализировал свои первые впечатления от очного знакомства с членами экипажа. Немного странно было встретить наконец людей, о которых он уже столько знал. Язык, понятное дело, предстояло держать за зубами: подробности личной жизни вроде имен их жен незнакомцу знать не полагалось.

– Служба безопасности предупредила, что вас могут задержать, – сказал Спарроу.

– Правда? – удивился Рамзи. – Они меня и так уже чуть ли не под микроскопом рассматривали.

– Об этом еще поговорим. – Спарроу потер тонкий шрам на шее, где по приказу Секотдела был вшит жучок системы обнаружения. – Отчаливаем ровно в 8:00. Гарсия проводит вас на борт. Переоденьтесь в комбинезон. Когда войдем в туннель, поможете ему с финальной проверкой на шпионские передатчики.

– Есть, – отчеканил Рамзи.

Гарсия взял его под локоть и легонько толкнул к трапу.

– Твое оборудование прохлаждается тут уже несколько часов. Пора за дело!

Они вместе поднялись на борт.

Рамзи не терпелось улучить минутку, чтобы уединиться со своим телеметрическим прибором и просмотреть первые записи, поступившие от Спарроу.

«То, как он потирает себе шею, свидетельствует об экстремальном, хотя и умело скрываемом напряжении, – думал он. – Впрочем, движения довольно скованные – это его выдает».

Капитан со старпомом задержались на пирсе. Спарроу задумчиво всматривался в водную гладь подземной базы, пронизанную лучами прожекторов.

– Вот и наш выход, Лес.

– Думаешь, потянем, шкипер?

– До сих пор нам везло.

– Да, но...

– «Ибо ныне ближе к нам спасение, нежели когда мы уверовали,– процитировал Спарроу.– Ночь прошла, а день приблизился: итак отвергнем дела тьмы и облечемся в оружия света»^[5]. – Он повернулся к Боннету. – Павел написал это в Послании к Римлянам две тысячи лет назад.

– Мудрый был мужик, – одобрительно хмыкнул старпом.

По причалу разнесся свист боцманской дудки. Молниеносно подъехавший кран занес стрелу над посадочным трапом. Портовые рабочие бросились цеплять крюки, то и дело поглядывая на двух офицеров.

Те решительно зашагали к буксиру. Напоследок Спарроу обвел глазами причал.

– Настал час исполнить свой долг. – Он жестом пригласил Боннета ступить на трап первым. – Как сказал Гарсия, «пора за дело»!

Они поднялись в рубку. Боннет нагнулся к кабельной стойке, удерживающей поплавок для телеперископа, и привычно осмотрел разъемы, убеждаясь, что все готово к погружению. Потом ухватился за перила и ловко соскользнул внутрь.

Спарроу чуть помедлил наверху. Наполнявшая подземную базу вода казалась огромным озером. Коммандер поднял глаза к терявшемуся во тьме каменному своду.

«Лучше бы над нами были звезды, – подумал он. – Людям перед погружением нужно давать возможность полюбоваться на звездное небо».

Внизу на пирсе мельтешили фигурки рабочих, разводящих магнитные грейферы. На мгновение Спарроу почувствовал себя разменной пешкой, которой решили пожертвовать. Когда-то капитаны отводили свои суда от пристани, громко отдавая приказы через мегафон. Теперь же все делалось автоматически – либо машинами, либо людьми, уподобившимися машинам.

К носу субмарины подплыл буксировочный катерок, оттуда перекинули тросы, закрепили грейферы. Под винтом буксирчика забурлила белая пена. «Фенийский таран» мгновение упирался, словно не желая отчаливать, затем начал неторопливо и задумчиво выдвигаться в подземную гавань.

В освободившееся у причала место втиснулся другой катерок. Люди в намагниченных ботинках запрыгнули на панели глушителей и закрепили на них буксировочный и направляющие тросы длинного пластикового понтона, протянувшегося в темной воде. С высоты рубки их окрики напомнили капитану гам детской площадки. В воздухе запахло маслом. Значит, они миновали вентиляционную шахту.

«Ни фанфар тебе, ни духового оркестра, ни церемонии в честь отплытия рейдера,– размышлял он.– Мы как тростник на ветру. Куда нас занесет и что увидим мы в той пустыне? Никакой Иоанн Креститель нас не ждет. Хотя свое боевое крещение мы получим сполна»^[6].

Где-то в темноте прогудела сирена.

«Повернись и опознай того, кто рядом. Очередная схема безопасников: предъяви удостоверение, когда прозвучит сигнал. Треклятый Секотдел! Здесь я в ответе лишь перед Богом, больше ни перед кем. – Спарроу перегнулся и посмотрел на прикрепленные к корме тросы понтонной баржи. – Нефть. Войне нужна чистая субстанция, рожденная из осадочных пород поднимающегося континента. Растительное масло не пойдет. Война – не вегетарианка. Войне подавай мясо».

Буксировочный катерок отплыл в сторону. «Таран» был укреплен на полозьях, которые по туннелю выводили корабли в подводный каньон и дальше в залив.

На пульте в рубке загорелась зеленая лампочка – путь свободен. Спарроу подал сигнал готовности катеру у борта и отработанным движением коснулся рычагов. Рубка плавно втянулась в корпус подлодки, пласталевый люк плотно вошел в пазы.

Капитан снял висевший над пультом микрофон, закрепил на груди и отдал приказ:

– Приготовиться к погружению.

Теперь все его внимание было приковано к контрольному дисплею.

Из динамика послышался искаженный интеркомом голос Боннета:

– Давление в корпусе нормальное.

Сигнальные лампочки пульта одна за другой переключились с красного на зеленый.

– Все системы в порядке, – сообщил капитан, почувствовав одновременно давление на корпус и тяжесть в желудке. – Приготовиться.

Он отключил сигнальную схему, дав таким образом понять портовым рабочим, что судно готово к спуску в туннель.

«Фенийский таран» дернуло, он накренился. Корпус заскрежетал. По верхнему краю борта замигали янтарные огни: они находились в захвате туннельного подъемника. Двадцать часов халявного хода.

Ухватившись за поручень рядом с пультом, Спарроу лихо спрыгнул на мостик, ведущий в машинное отделение. Он прошел по скрипучему настилу в сторону кормового отсека, проскользнул в дверь командного пункта и закрыл ее за собой. Взгляд на мгновение задержался на выгравированной вручную латунной табличке, которую Хеппнер прикрепил рядом с дверью. Чье-то изречение девятнадцатого века:

«Только безумец станет тратить время на изобретение подводной лодки, а если таковую все же изобретут, только лунатик опустится в ней под воду».

* * *

Мягкий известняк шельфа в изгибе Флориды подобно железнодорожной колее прорезает каньон Де Сото. Он берет начало на глубине четырнадцати фатомов в Аппалачском заливе и обрывается далеко в океане на двухстах шестидесяти фатомах к югу от мыса Сан-Блас где-то на уровне Тампы.

Подводный туннель выходит из стены каньона на глубине пятидесяти фатомов. За ним открывается сумеречное царство колышущихся бурых водорослей, роскошных, как волосы Горгоны, щупалец красных кораллов и феерических отблесков обитающих в рифах рыб.

«Фенийский таран» вынырнул из темных недр туннеля, словно морское чудище из логова, повернул, распугивая рыбу, и по косой опустился в каньон, где лег на грунт, подняв со дна облако темного земляного ила. По судну скользнул импульс поискового гидролокатора. Ответные сигналы детекторов в тройной обшивке корпуса незамедлительно отобразились на датчиках навигационной панели.

Гарсия стоял перед мигающим, как рождественская елка, центральным пультом и один за другим перечислял контрольные показатели. Его голос с характерным акцентом неестественно дребезжал в обогащенной кислородом атмосфере:

– ... утечек нет, цистерны уравновешены, давление во внешних спасательных капсулах стабильное, воздух чистый, азот отсутствует, телеокуляры исправны, помех нет, телеметрический перископ выводится, помех нет, гироскопический перископ работает... – В интеркоме раздался его хохот: – Чайка! Решила присесть на перископ как раз, когда я начал его опускать. Хорошо подмочила задницу.

Смех прервал скрипучий голос Боннета:

– Как обстановка наверху, Джо?

– Все спокойно. Светает. Идеальное утро для рыбалки.

В динамике раздался окрик Спарроу:

– Прекратить треп! Кто-нибудь видел, как кувыркнулась птица? Нас могли засечь?

– Никак нет, шкипер.

– Лес, приготовь полный отчет по атмосфере. Всем настроить свои «вампиры» и продолжить проверку. О любых отклонениях докладывать немедленно.

Проверка продолжалась в тишине, которую нарушил Рамзи:

– Я в камере индукционного движителя. Тут чересчур наэлектризовано.

– Ты по туннелю с нижней палубы шел? – спросил Гарсия.

– С нижней.

– Тогда порядок. У меня было то же самое. Там изоляционный настил износился. Плохо заземляет.

– Я заземлился перед тем, как войти.

– Джо, разберись-ка с этим. Лес, ты сейчас где?

– На верхнем мостике машинного отсека.

– Смени Джо у центрального пульта. Рамзи, пройдите в аппаратную. Выход на контакт с базой через одиннадцать минут.

– Есть, капитан.

Спарроу пересек командный блок и встал ближе к открытой двери на верхнюю палубу, откуда он мог видеть датчики, расположенные на противорадиационной стене атомного реактора.

«Треклятый носовой отсек, – подумал он. – Не внушает доверия. Телеокуляры и сенсоры, конечно, дают представление, но в само-то помещение не сунешься. Руками ничего не потрогать, а без этого фиг поймешь, что там реально происходит. – Он вытер лоб большим красным платком. – Ох, не нравится мне это...»

В отношении подлодки капитан давно привык полагаться на интуицию.

Из задумчивости его вывели испанские проклятья Гарсии, полетевшие из интеркома.

– В чем дело, Джо? – рявкнул Спарроу и, развернувшись, уставился в переборку, будто надеялся просверлить ее глазами.

– В двигателе застрял кусок материи. И терся об индукционное кольцо при каждом обороте. Вот вам и статическое электричество, которое заметил Рамзи.

– На диверсию похоже?

– Ты когда-нибудь видел, чтобы тряпки делались из шелка? – Гарсия фыркнул. – Чертовня какая-то.

– Не выбрасывай ее, – сказал Спарроу и добавил: – Рамзи, вы где?

– В аппаратной, жду, пока нагреется передатчик.

– Про тряпку слышали?

– Да.

– Доложите о диверсии на базу. Сообщите им...

– Шкипер! – раздался голос Гарсии. – Здесь в атмосфере нефтяные пары!

Спарроу нахмурился.

– Нефтяной туман плюс статическое электричество – идеальные условия для взрыва! Откуда там нефть?

– Секунду. – Они услышали стук металла по металлу. – Кран смазочной системы протекает. Трещинка небольшая, однако на полном ходу фонтан был бы нехилый.

– Рамзи, включите это в отчет.

– Есть, капитан.

– Джо, я иду к тебе, – сказал Спарроу. – Прочешем каждый миллиметр двигателя с лупой.

– Я уже начал.

– Шкипер, – подключился Боннет. – Пришлите ко мне Рамзи после того, как он свяжется с базой. Нужно помочь тут с проверкой центрального пульта.

– Рамзи, слышали?

– Так точно.

– Выполняйте.

– Есть.

Спарроу прошел на корму, спустился уровнем ниже и по туннелю гребного вала пролез в камеру привода: конусообразное пространство со сверкающим, обмотанным проволокой индукционным кольцом. Сильно пахло маслом. Гарсия склонился над обмоткой, изучая кольцо в увеличительное стекло.

– Вроде бы какие-то мелочи, – сказал Спарроу, – но вместе могут жахнуть так, что мало не покажется!

Бортинженер повернул голову – в глазах отражалась рабочая подсветка.

– Не нравится мне это, шкипер. Дурное начало. Смахивает на миссию смертника.

Спарроу сделал глубокий вдох, затем медленно выпустил воздух. Резким движением нажал кнопку нагрудного микрофона.

– Рамзи, когда свяжетесь с базой, запросите разрешение вернуться.

– Есть, капитан.

Мысли Рамзи пустились вскачь.

«Как это отразится на общем боевом духе? Первый за несколько месяцев рейдер повернет назад, даже не выйдя из залива. Никуда не годится».

Он неотрывно смотрел на подрагивающие стрелки циферблата. Наконец таймер выхода на контакт достиг нужной отметки и зажужжал. Энсин набрал начало закодированного сообщения:

«Мастер Джон – Красной Шапочке. Прием».

Из динамика над головой послышался шум, похожий на далекий прибой. Вскоре из него, перекрывая шум, донесся голос:

– Красная Шапочка слушает. Прием.

– Мастер Джон – Красной Шапочке: на борту обнаружен саботаж. Кусок шелка в роторном двигателе. Искра статического электричества могла бы взорвать нас прямо в заливе. Прием.

– Красная Шапочка – Мастеру Джону: оставайтесь на связи. Передаем ваше сообщение Скворцу Джорджу.

Службе безопасности!

Новый голос из динамика:

– Скворец Джордж – Мастеру Джону: говорит Учитель. Доложите обстановку. Прием.

«Клинт Рид! – Перед глазами Рамзи возникло каменное лицо инструктора по безопасности. – Учитель Рид. Шифровка в реальном времени».

Энсин склонился над микрофоном:

– Учитель, говорит Студент, – и он повторил отчет о саботаже.

– Учитель – Студенту: ваши предложения? Прием.

– Студент – Учителю: разрешите продолжить инспекцию на месте. Здесь меньше вероятности влияния неучтенных факторов. Нас на борту всего четверо. В случае успешной проверки прошу разрешения продолжить миссию. Возврат и отмена миссии плохо отразятся на общем боевом настрое. Прием.

– Учитель – Студенту: мы тоже так считаем. Ждите. – И после паузы: – Разрешение получено. Сколько вам потребуется времени? Прием.

Рамзи включил микрофон интеркома.

– Капитан, база велит произвести проверку на месте и, если все остальное в норме, продолжить миссию.

– Вы им обо всех наших находках сообщили?

– Да, сэр.

– А они что?

– Говорят, здесь меньше вероятности нарушений протокола безопасности. Меньше персонала. Предложили перепроверить друг друга, дать каждому...

– Господи ж твоя воля!

– Они спрашивают, сколько нам понадобится времени.

Тишина.

– Капитан, нас спрашивают...

– Я слышу. Запросите десять часов.

Рамзи повернулся к передатчику.

– Студент – Учителю: капитан просит десять часов. Прием.

– Учитель – Студенту: действуйте в установленном порядке. Мы сообщим вам новый график выходов на контакт. Отбой.

Рамзи откинулся на спинку стула.

«Вот и все, дороги назад нет. Что ж, Док велел ни в коем случае не прерывать миссию».

В интеркоме раздался голос Боннета:

– Рамзи, ты закончил говорить с базой? Чеши давай сюда, помоги мне на пульте!

– Иду!

Спарроу достал торцевой ключ и посмотрел на Гарсию, который скрючился под витками вторичной обмотки в двигательном отсеке.

– Мы получили приказ продолжать миссию, Джо. Им, похоже, сильно приспичило.

Гарсия вставил контактную лампу в патрон. Та загорелась.

– Ага. И еще салагу нам какого-то подсунули. Этот Рамзи, считай, наземный.

– В его послужном списке значится «ограниченный боевой опыт в патрульных рейдах».

– Мать моя женщина! – Гарсия сменил позу. – Что-то в этом парне настораживает.

Спарроу открыл крышку конденсатора.

– В каком смысле?

– На стукача похож. На типа, который выдает себя за кого-то другого.

– С чего ты взял?

– Сам не пойму, шкипер.

Капитан пожал плечами.

– Не знаю, Джо. Давай отложим этот разговор. Передай-ка ключ на восемь.

Гарсия подал гаечный ключ и вернулся к работе. В тесном отсеке повисла тишина, нарушаемая лишь скрежетом металла по металлу и тихим жужжанием тестовых приборов.

* * *

Спарроу, пригнувшись, переступил порог командного пункта и молча подождал, пока Боннет с Рамзи закрепят крышку на центральной панели.

Боннет распрямился, потер шею. На коже остались пятна от смазки.

– Пока ты мальчишка, юниор, – обратился он к Рамзи. – Нам еще предстоит сделать из тебя подводника. Запомни главное: под водой можно ошибиться только раз.

Рамзи положил отвертку в ящик с инструментами, закрыл его. Затем поднял голову и увидел Спарроу.

– Все проверили, капитан? – спросил он.

Тот ответил не сразу. Он оглядел командный пункт, втянул носом воздух. Чуть попахивало озоном. Приглушенно гудели двигатели. Круглые циферблаты приборов, словно симбиотическое продолжение его глаз, передавали данные. Смутное беспокойство не проходило.

– Проверил все, на что способен простой смертный, – произнес коммандер. – Во всяком случае, надеюсь. Общий сбор в кают-компании.

Спарроу повернулся к ним спиной и вышел в ту же дверь, через которую вошел.

Рамзи убрал ящик с инструментами в стенной шкаф. Металл скрипнул по металлу. Энсин вздрогнул и оглянулся. Боннет уже был в дверях. Рамзи последовал за ним, вышел, втянув голову в плечи, и зашагал в кают-компанию. Там их уже ждали остальные двое: Гарсия справа, Спарроу в торце. Перед ним, к изумлению Рамзи, лежала раскрытая Библия.

– Да поможет нам Всевышний в наших скромных начинаниях, – произнес капитан.

Боннет опустился на стул слева.

Спарроу указал на место напротив себя:

– Присаживайтесь, мистер Рамзи.

Энсин сел, положив руки на зеленую суконную скатерть. Коммандер возвышался над всеми на другом конце стола.

«Ни дать ни взять Моисей со Скрижалями Завета,– подумал Рамзи.– Религиозное поклонение. Вот что связывает членов этого экипажа. Participation mystique!^[7] Благословение воинов перед набегом».

– Вы какого вероисповедания, мистер Рамзи? – спросил Спарроу.

Тот кашлянул.

– Я принадлежу к протестантской епископальной церкви.

– Нам, в общем-то, до лампочки. Вопрос из чистого любопытства. На наших субмаринах в ходу поговорка, что живых атеистов на глубину больше тысячи футов Господь не допускает.

Энсин улыбнулся.

Капитан навис над Библией и громогласно процитировал:

– «Настигнет беда тех, кто зло добром называет, а добро – злом, кто тьму за свет почитает, а свет – за тьму, горькое сладким именует, а сладкое – горьким! Беда ждет и тех, кто мнит себя мудрецом и проницателен лишь в собственных глазах!»^[8]

Он закрыл Библию и рассчитанным властным движением поднял голову. Рамзи остался под впечатлением.

– Мы делаем все, что в наших силах,– продолжил Спарроу.– Мы делаем то, что считаем праведным. Даже если это наполняет печалью наши души, мы не отступаем. Мы делаем это ради того, чтобы безбожие сгинуло с лица земли. Аминь.

Капитан повернулся к ним спиной и поставил Библию на полку у переборки. Затем, не оборачиваясь, скомандовал:

– Всем занять посты. Мистер Рамзи, свяжитесь с базой, доложите о готовности. Узнайте время первого выхода на контакт.

Рамзи вскочил на ноги. У него буквально чесались руки – настолько не терпелось взглянуть на первичные телеметрические данные по Спарроу.

– Есть, сэр.

Он развернулся и, пригнув в дверях голову, поспешил в аппаратную.

Первый контрольный выход на связь был назначен ровно через четыре часа.

Рамзи сообщил эту информацию Спарроу.

– Обнулить хронометр, – отдал приказ капитан. – Доложить о готовности.

– Докладывает Гарсия: привод и буксировка готовы.

– Докладывает Боннет: центральный пост готов.

Рамзи в аппаратной опустил глаза на пульт. И неожиданно почувствовал, что находится на своем месте. Будто он давно сроднился с подлодкой, знал ее куда глубже и дольше, чем лишь пять недель обучения.

– Электронная панель готова, – доложил он. – Давление на корпус: две атмосферы. – Он проверил браслет с «вампиром» на запястье. – Диффузия в норме. Азот отсутствует.

В интеркоме прозвучала команда:

– Отчаливай, Лес!

Подводный буксир дернулся; слабый, похожий на шепот пульс моторов начал нарастать. Нос слегка забрал вверх, затем палуба выровнялась и стала немного крениться вниз.

«Погружаемся, – подумал энсин, – физически и метафорически. Теперь слово за мной».

– Мистер Рамзи, пройдите в командный блок, – донеслось из интеркома.

Рамзи закрыл крышку пульта и вышел.

Капитан стоял, заложив руки за спину и слегка расставив ноги, почти точно по центру главного командного пункта. Вокруг вился лабиринт из труб, винтов, тумблеров и циферблатов. Справа над панелью буксировки колдовал Гарсия, слева стоял Боннет, держа штурвал высокоскоростного хода. Большой манометр над центральным пультом показывал 1310 фунтов за бортом, и давление продолжало расти. Они опустились ниже трех тысяч футов.

– Что за черный ящик доставили с вашим багажом, мистер Рамзи? – не оборачиваясь, спросил Спарроу.

– Прибор для мониторинга новой дальнодействующей системы поиска, сэр.

Капитан поднял глаза на мигающий циферблат панели буксировки.

– А заперт был почему?

– Аппаратура слишком чувствительная, поэтому ее на всякий случай упаковали как следует. Боялись, чтобы сенсор ненароком...

– Взгляну на него при первой же возможности, – перебил Спарроу. Он шагнул вправо и встал за спиной у Боннета. – Лес, что за протечка в девятом отсеке?

– По идее, там нет ни влажности, ни давления, шкипер. Должно быть, конденсат.

– Присматривай за ним.

Спарроу вернулся к Рамзи.

«Вот сразу и узнаем, купится он на маскировку ящика или нет», – подумал энсин.

– Вы чем-нибудь увлекаетесь? – спросил капитан.

– Астрономией, – моргнув от неожиданности, произнес Рамзи.

– Подходящее хобби для подводника, – хмыкнул, не оборачиваясь, Боннет.

Рамзи не успел и рта раскрыть, как за него ответил Спарроу:

– В море астрономия очень даже кстати.

– Ну да, для навигации, – добавил Рамзи.

Капитан покосился на энсина, затем вновь перевел глаза на пульт.

– Я как раз подумал, когда мы плыли по подземной гавани, что неплохо бы давать морякам возможность напоследок перед погружением взглянуть на звездное небо. Звезды помогают сориентироваться. В ночь накануне выписки из Гарден-Гленна небо было удивительно ясным. Созвездие Геркулеса отчетливо...

Он осекся, почувствовав, что нос буксира кренит вверх, и привычным движением опустил руки на пульт для корректировки дифферента.

– Геркулес, он же Коленопреклоненный^[9]? – спросил Рамзи.

– Ага, хотя нынче это название мало кто помнит, – кивнул Спарроу. – Меня греет, что он уже столько веков указывает морякам путь. Знаете, финикийцы ему даже поклонялись.

Рамзи внезапно проникся к капитану симпатией. И тут же сам себя одернул:

«Я должен сохранять ясную голову и объективность».

Спарроу тем временем переместился к навигационным приборам. Внимательно изучив показания, он вновь заговорил с Рамзи.

– Вас когда-нибудь посещала мысль, что из всех изобретений человечества глубоководные буксиры класса «Адский челнок» ближе всего к космическим кораблям? Мы целиком автономны. – Он опять сосредоточил внимание на центральном пульте. – И как же мы используем эти космические корабли? Прячем их на глубине. Посылаем убивать друг друга.

«Вот в чем проблема, – подумал Рамзи. – Болезненная фантазия, оглашаемая во благо и для пользы экипажа».

Вслух он произнес:

– Мы используем их для самообороны.

– Человечество не может защититься от самого себя.

Рамзи открыл было рот, но смолчал.

«Юнгианская концепция. У человека нет защиты против самого себя».

Он проникся к Спарроу еще большим уважением.

– Наша подземная база, – продолжал капитан, – все равно что материнская утроба. А подводный туннель – родовой канал. Я так это вижу.

Рамзи сунул руки в карманы и сжал кулаки.

«Что вообще происходит? – недоумевал он. – Подобные мысли под стать экспертам Психбюро. Этот Спарроу либо на грани помешательства, либо самый здравомыслящий из всех, кого я встречал. Он совершенно прав насчет базы и туннеля – жаль, что мы сами не додумались до такой аналогии. В ней наверняка кроется разгадка нашей проблемы, но какая?»

Тем временем коммандер начал раздавать указания:

– Джо, поставь панель буксировки на автомат и пойди-ка проверь с мистером Рамзи новую систему обнаружения. Она должна быть откалибрована до первого выхода на контакт. – Он глянул на интерактивную карту автонавигатора, встроенную в переборку, – на ней красной точкой обозначалось их местоположение. – Лес, выведи перископ на поверхность и сверь координаты.

– Есть, шкипер.

Гарсия щелкнул последним тумблером на пульте и повернулся к Рамзи.

– Пошли, юниор.

Энсин посмотрел на капитана. Ему страшно захотелось почувствовать себя частью команды.

– Друзья зовут меня Джонни, – сообщил он.

Спарроу, будто не слыша, обратился к Гарсии:

– Заодно, Джо, познакомь мистера Рамзи со спецификой нашей системы воздухоснабжения. Начни с фазового регулятора карбоангидразы.

Энсин воспринял нежелание капитана называть его по имени как пощечину. Он весь напрягся и, сгорбившись, шагнул в тамбур.

Гарсия вышел следом, поравнялся с ним и сказал:

– На подлодках всегда так, Рамзи. К новичкам обращаются по прозвищу или по фамилии вплоть до первого боя. Некоторые чудики просто мечтают, чтобы их никогда не начали звать по имени.

Рамзи выругался про себя. Об этом в СБ упомянуть забыли. Теперь он точно выглядел полным салагой.

«Хотя вполне ожидаемо, – тут же подумал он. – Суеверный обычай сплоченного экипажа. Немножко мистики. Не используйте сокровенное имя новичка, чтобы боги не покарали его... вместе с его спутниками».

Боннет в командном блоке фыркнул и поглядел на Спарроу. Затем потер шею, отвернулся к центральному пульту.

– Салага, что скажешь, – вздохнул он.

– Зато старается, – отозвался капитан. – Будем надеяться на лучшее.

– Тебя не беспокоит, что его в последний момент вызвали в Секотдел?

– Самую малость.

– А у меня душа не на месте. Не знаю... Что-то в этом парне... не то.

Косматые брови старпома сошлись на переносице.

– Вполне могла быть рутинная проверка, – примирительно сказал Спарроу. – Забыл, как они нас потрошили?

– И все-таки я бы с него глаз не спускал, – проворчал Боннет.

– Ладно, пойду займусь администрацией. Держи заданный курс. Вызови меня перед выходом на первую контрольную связь.

– Что насчет расписания вахт?

– Я как раз им и хотел заняться, – ответил капитан. – Буду стоять поначалу в паре с Рамзи, пока мы в относительно спокойных водах. Не хочу, чтобы он свалял дурака, когда жареным запахнет.

Спарроу нырнул в дверь, ведущую к кормовому отсеку, спустился по трапу и вошел в кают-компанию. Первое, что бросилось в глаза, был цвет скатерти в кают-компании – скатерти, которую он видел не одну тысячу раз.

«Отчего в кают-компаниях сукно на столах обязательно зеленое? Чтобы напоминало о зеленой травке? О доме?»

Между тем в аппаратной Гарсия и Рамзи закончили проверку сонарной системы обнаружения и закрепили крышку на панели.

– Что дальше? – спросил Рамзи.

– Самое время отдохнуть, – сказал Гарсия. – На вахте сейчас Лес. Шкипер, скорее всего, составляет расписание. Тебя наверняка назначат следующим. Первые пару дней обстановка обычно спокойная.

– Я и правда устал, – кивнул Рамзи, поворачивая на корму. – До скорого.

– Бывай! – бросил ему вслед Гарсия.

Рамзи поспешил к себе, запер дверь, достал телеметрический ящик, отпер его, извлек первую запись и, присев на койку, принялся ее изучать.

Отчетливый всплеск адреналина в самом начале ленты еще до прибытия Рамзи и позже – другой, когда корпус оказался под давлением.

«Первые напряги, – подумал энсин. – Обычное дело».

Рамзи прокрутил ленту дальше, на то время, когда был обнаружен саботаж, еще раз проверил указанный час, отмотал чуть назад, опять вперед.

Ничего!

«Быть не может!..»

Рамзи уставился перед собой на ряды заклепок на переборке. Слабое урчание двигателя, казалось, усилилось. На одеяле под пальцами явственно проступал каждый стежок, каждая ниточка. Запахи в комнате обострились: краска, масло, мыло, озон, пот, пластик...

«Может ли тревожное состояние у человека не сопровождаться гормональной реакцией? – спросил он себя. – Да, при определенных патологиях, ни одна из которых к Спарроу не применима».

Рамзи припомнил, как звучал голос капитана, идущий тогда из интеркома: напряженный, отрывистый, местами визгливый...

Он вновь проверил ленту.

«Может, неисправен дистанционный приемник?»

Он обследовал прибор – все работало.

«Или же датчик в шее Спарроу барахлит? Хотя другие-то показатели записаны».

Рамзи лег, положил руку под голову и задумался. Вариантов было два.

«Спарроу не волновался, потому что заранее знал о тряпке, настиле и протечке масла. Он мог сам все подстроить, чтобы развернуть корабль и сорвать операцию. Тогда он либо трус, либо шпион. Хотя в этом случае прибор зафиксировал бы другие психосоматические признаки».

Оставался второй вариант:

«В ситуации стресса инстинктивные функции желез у капитана управляются центрами неокортекса. Это можно увязать с известными параноидальными отклонениями, когда нарушены естественные реакции организма на стресс. Например, притупление чувства страха, если человек глубоко убежден, что опасности не существует. – Рамзи резко сел. – Отсюда и религиозные настроения Спарроу! Ну конечно! Полная и абсолютная вера, этим все объясняется. Религиозных фаталистов хватало и раньше. Некоторые и Христа к таковым причисляли. – Рамзи нахмурился. – Только Швейцер давно разоблачил таких типов, разбил их доводы в пух и прах».

Размышления оборвал настойчивый стук в дверь. Энсин наскоро сунул ленты в потайное дно телеметрического ящика, закрыл его и запер.

Стук повторился.

– Рамзи? – позвал Гарсия.

– Да?

– Прими парочку таблеток от усталости. Ты следующий на вахту заступаешь.

– Понял. Спасибо.

Рамзи задвинул ящик под стол, подошел к двери и открыл ее. Тамбур был пуст. Энсин уставился на каюту Гарсии напротив и мгновение стоял, вбирая в себя атмосферу судна. На лоб упала капля влаги с потолка. Внезапно на него нахлынуло чувство подавленности. Рамзи почти физически ощутил чудовищное давление воды вокруг себя.

«А сам-то я знаю, что такое настоящий страх?» – подумал он.

* * *

«Фенийский таран» медленно продвигался вперед, следуя подводным течениям и прячась под любым холодным пластом, который удавалось найти, – холодная вода приглушала звуки с подлодки. Подобно хвостатому дирижаблю, они плыли между стенками глубоководного каньона, которые поглощали шум моторов.

Вахты сменяли одна другую, обеды чередовались с ужинами. Спарроу и Гарсия затеяли шахматную партию. Стрелки хронометра одна за другой наматывали круги, отсчитывая смертельно скучную рутину в преддверии опасности. Красная точка на карте автонавигатора обогнула мыс Флориды и вышла вдоль побережья Атлантики в открытый океан – крошечная мошка, медленно ползущая к Исландии.

Пять дней тринадцать часов двадцать две минуты с момента отправления.

Согнувшись в дверном проеме, Спарроу вошел в командный пункт. На мгновение задержался, окидывая взглядом индикаторы – его дополнительные органы чувств. Атмосферная влажность высоковата. Надо не забыть сказать Гарсии, чтобы проверил, когда заступит на дежурство.

Теперь шла вахта Боннета. Центральный пульт был переведен на дистанционное управление. Дублирующая панель в переборке отсутствовала.

Положение «Тарана» на карте почти поравнялось с северной оконечностью Ньюфаундленда, красная точка двигалась к южному берегу Гренландии. Курс шестьдесят один градус двадцать минут. На манометре забортного давления: 2360 фунтов на квадратный дюйм – глубина около 5500 футов.

Спарроу пересек командный пункт и шагнул на мостик машинного отделения, чувствуя мягкое покрытие под ногами. Боннет стоял уровнем ниже, спиной к Спарроу, пристально глядя куда-то влево и вниз. Капитан проследил за его взглядом – тот смотрел на люк, за которым начинался аварийный лаз реакторного отсека.

«Странно, – подумал он. – Боннет как будто что-то подсчитывает».

Внезапно он понял: старший помощник принюхивался. Тогда он сам втянул носом воздух и почувствовал знакомые запахи переработки, озона и масла, характерные для машинного отсека. Он прошел дальше и, перегнувшись через перила, спросил:

– Что-то случилось, Лес?

Боннет обернулся, подняв голову.

– Эй, шкипер. Не знаю. Меня преследует запах какой-то тухлятины.

Губы Спарроу скривились в полуулыбку.

– Как ты в этой вони вообще что-то различаешь?

– Я на полном серьезе: откуда-то падалью несет, тухлым мясом. Я уже не первый день замечаю – каждый раз, когда здесь прохожу.

– А кто-нибудь еще заметил?

– Без понятия.

– Скорее всего, показалось, Лес. После пяти дней в этой вонючей плавучей кишке и не такое померещится.

– Да нет, к обычной вони я привык. Тут что-то другое.

– Погоди секунду.

Спарроу сбежал по трапу и встал на мостик рядом с Боннетом.

– Сам принюхайся, шкипер.

Капитан вдохнул полной грудью. Он почувствовал слабый запах падали, но на перенасыщенной кислородом подлодке мясо портилось очень быстро.

– Может, крыса где сдохла?

– Откуда ей взяться? Тем более что мы прочесали «Таран» вдоль и поперек. Сюда и комар-то не мог...

Боннет осекся, уставившись в противорадиационную перегородку.

– Одно место мы не прочесывали, – тихо произнес Спарроу.

– Так мы же через внутренние телеокуляры все просмотрели. Там ведь...

Боннет умолк.

– Проверим-ка еще разок, – предложил капитан.

Они вернулись в командный пункт и один за другим вывели все сканеры реакторного отсека на контрольный дисплей.

– Ничего, – пожав плечами, произнес Боннет.

Спарроу поглядел на наручные часы.

– Джо сдал вахту примерно час назад. – Он уставился на выключенный экран. – Пусть подойдет к тому люку, а Рамзи поставь дежурить здесь, в КП. Я иду к реактору.

Он вышел в носовую дверь и, пройдя по мостику, спустился на нижнюю палубу.

Оставшись один в командном пункте, Боннет вызвал Гарсию. Из динамика откликнулся сонный голос:

– Да?

– Шкипер просит срочно подойти к реакторному отсеку. К лазу номер один.

– А что такое?

– Он все объяснит.

Боннет переключился на громкую связь.

– Рамзи!

– Я здесь, в комнате отдыха.

– Заступите на дежурство в командный пункт.

– Иду.

Боннет выключил связь и догнал Спарроу. Почти незамедлительно к ним присоединился Гарсия, на ходу застегивая рубашку. Его черные волосы торчали во все стороны.

– Что стряслось?

– Джо, ты когда проверял реакторный блок, то открывал люки в лазы? – спросил Спарроу.

– Конечно. Но внутрь не совался. Нам безопасники строго-настрого...

– Знаю. Ты ничего не чуешь?

Гарсия непонимающе нахмурился.

– В смысле, носом?

– Да, носом.

– Вроде нет. – Гарсия почесал в затылке. – А что?

– Принюхайся, – сказал Боннет.

Бортинженер сморщил нос и вдохнул. Еще вдохнул.

– Тухлятина?

– Лес заметил еще пару дней назад.

– Кто-нибудь вентиляционные ходы проверял?

– Первым делом, – отозвался Боннет. – Поначалу я был не уверен. Видимо, какое-то время там шла борьба между бактериями и стерилизующей радиацией.

– И бактерии победили, как только мы впрыснули побольше кислорода, – добавил Спарроу и показал на заслонку вентиляции на стене. – Оттуда сильнее воняет. Джо, принеси-ка кусок резервного кабеля для сжатого воздуха.

– Какой длины?

– Футов двадцать. Чтобы хватило на весь лаз и еще осталось на сам отсек.

– Без проблем, – ответил Гарсия и пошел к складу.

Спарроу достал из настенного шкафа портативный телеокуляр и фонарь.

– В реакторном отсеке достаточно недоступных глазу мест. Только думать об этом всем неохота. Тешим себя мыслью, что стационарные телеокуляры не оставляют слепых пятен. Лучше уж мы пожертвуем портативным окуляром и фонарем, зато заглянем во все потайные углы.

Гарсия вернулся с кабелем.

– И что с ним делать?

– Пристроим на конце глаз с подсветкой, – сказал Спарроу.

Гарсия покраснел.

– Мне самому в голову не пришло.

– А я как раз и говорил Лесу, что наш мозг предпочитает не заморач...

В динамике на переборке раздался голос Рамзи:

– Я вижу вас на экране. Что происходит?

Боннет коснулся микрофона на груди.

– В лазе реактора что-то воняет.

– Пусть идет сюда и захватит панель дистанционного управления – ту, что ты оставил наверху. – Спарроу на секунду оторвал взгляд от окуляра и лампочки, которые привязывал к кабелю. – Нам может понадобиться его помощь.

Боннет передал приказ.

Вскоре Рамзи уже стоял над ними на мостике и изучал дистанционную панель.

– Я только что уловил запах. Думаете, крыса? – перегнувшись через перила, спросил он.

– Фиг его знает, – ответил Боннет.

– Держи.

Спарроу вручил кабель Гарсии, а сам повернулся к люку, разгерметизировал его и замер в нерешительности. Затем поднял голову и сказал:

– Рамзи, отнесите-ка панель от греха подальше.

Тот повиновался и отошел футов на десять по мостику.

– Лес, ты тоже посторонись.

Боннет отступил от люка, вопросительно глядя на капитана.

Спарроу кивнул на дозиметр над лазом.

– Там может сильно фонить. Поглядывай на индикатор.

Гарсия вынул закрепленный в стенке портативный экранчик и встал рядом.

– Ну, погнали, – сказал коммандер и потянул дверь на себя.

Гарсия зажал нос и рот рукой.

– Фу-у! – отпрянул Спарроу.

– Простите за каламбур, – Боннет закашлялся, – но дело попахивает гнильцой.

Рамзи вновь перегнулся через перила.

– Тут одной крысой явно не обошлось, – сказал он.

Спарроу взял кабель и включил фонарь. Луч яркого света ударил в глаза Рамзи, на мгновение ослепив его. Когда к нему вернулось зрение, Спарроу уже просунул конец кабеля в лаз. Гарсия склонился над экранчиком.

Рамзи переключил портативную панель на одну из электронных схем и ахнул. В тот же миг раздался возглас Гарсии:

– Шкипер! Смотри!

На экране был виден изгиб уходящего вниз лаза. Прямо на них смотрели подошвы мужских ботинок.

Боннет бросил на Рамзи многозначительный взгляд из-под косматых бровей. На лбу старпома выступили капельки пота.

– У тебя на экране то же? – спросил он.

Рамзи кивнул. С его места стоявшие внизу люди казались карликами, акустика делала их голоса похожими на писк. Энсин чувствовал себя зрителем в кукольном театре.

Боннет повернулся к дозиметру над люком.

– Уровень радиации чуть выше нормы, – сообщил он.

– Не настолько, чтобы с ней не справились фильтры, – отозвался Гарсия.

Спарроу согнулся, проталкивая кабель с импровизированным телеглазом как можно дальше в лаз. Гарсия повернул свой экран к Боннету.

– Ну, что там?

– Теперь видны все ноги, – ответил Боннет.

Рамзи услышал какое-то бормотание и увидел, как шевелятся губы Гарсии: «Святая Мария, Матерь Божья...» Пальцы бортинженера судорожно перебирали четки под рубашкой. Спарроу чуть развернул кабель.

– Нож! – воскликнул Боннет.

В тот же миг на экране Рамзи появилось изображение. Из груди лежавшего в лазе мужчины торчал нож.

– Достаньте рекордер, – велел Спарроу.

– Уже достал, – отозвался Рамзи, устанавливая над приемником взятую со стеллажа видеокамеру.

Спарроу протолкнул кабель еще дальше, и на экране показалось лицо.

– Кто-нибудь его узнает?

– Я вроде бы где-то видел. Форма младшего состава. Судя по маркировке, он из техперсонала, обслуживающего атомные реакторы. – Гарсия покачал головой. – Только его не было среди техников, которых я пустил на борт для проверки перед отплытием.

Капитан разогнулся и глянул вверх.

– А вы, Рамзи?

– Он из особого подотдела Службы безопасности при адмирале Белланде, – ответил тот. – Его фамилия то ли Фосс, то ли Фостер, вроде того.

– Откуда ты знаешь? – спросил Боннет.

Рамзи внезапно сообразил, что допустил тактическую ошибку.

– Во время патрульных рейдов в заливе он был нашим связным по вопросам безопасности.

Солгал, и глазом не моргнув. Он прекрасно помнил, где видел этого офицера в последний раз: резиденция Белланда, во время напутственных указаний инструктора Рида.

– Вам известно, что он тут делал? – спросил Спарроу.

Рамзи покачал головой.

– Могу лишь догадываться. Наверное, проводил спецпроверку, когда его застали врасплох.

– Застали за чем? – вмешался Гарсия.

У Рамзи перехватило дыхание. Он вспомнил, что Гарсия был предполагаемым спящим шпионом.

– Скорее всего, наоборот, – сказал Боннет. – Этот парень из СБ застукал кого-то за...

– Да кого он мог застукать? – оборвал его Спарроу. Он открыл ближайший к лазу шкаф и вынул оттуда защитный костюм. – Джо, помоги с РЗК.

Гарсия подчинился.

Вскоре голос Спарроу зазвучал из коммуникатора внутри костюма:

– Лес, принеси дуковский мешок^[10] и свинцовый ящик. Оставь их здесь, возле люка. Джо, облачись в другой костюм – поможешь вытащить тело. Рамзи, следите за мной и записывайте на пленку все, что я покажу. И подключите к моему дозиметру репитер. Мне будет некогда за ним следить.

– Есть, – кивнул Рамзи.

Гарсия тем временем уже натягивал второй комплект. Боннет пошел к складам в кормовом отсеке.

Согнувшись пополам, Спарроу втиснулся в лаз. Репитер его дозиметра на панели Рамзи мгновенно начал отсчет.

– А там горячо, – присвистнул энсин. – У меня показывает пять тысяч миллирентген.

– Вижу, – сказал Спарроу. – Подключитесь к сканеру в моем шлеме.

Рамзи переключил один из экранов панели на шлем. Все видимое пространство загораживала рука в перчатке. Капитан отвел руку, и стал виден кусок униформы.

– Тут записка, – сообщил Спарроу. – Он оставил записку. Я ее зачитаю, а вы включите аудиозапись и сделайте снимок. Дата: шестнадцатое апреля, время: восемь-сорок-пять.

«День отплытия, – припомнил Рамзи. – В это время мы шли по подземному туннелю».

«Коммандеру Х. Э. Спарроу от лейтенанта Артура Х. Фосса, SYO-2204829, – начал капитан. – Отчет о спецпроверке безопасности на глубоководном буксире “Фенийский таран”».

Спарроу откашлялся и продолжил:

– «В соответствии с последними распоряжениями Службы безопасности, я проводил особую проверку реакторного блока вслед за стандартной инспекцией бригады атомного техобслуживания. Предполагалось, что я быстро проникну в лаз для осмотра торцевой заслонки и механизмов ручного привода. Ввиду краткости осмотра и для сохранения секретности я решил обойтись без РЗК».

В люк сунулся Гарсия – в защитном скафандре он походил на фантастического монстра.

– Я тебе точно не нужен, шкипер? – спросил он.

– Нет, жди снаружи, Джо. – Спарроу продолжил читать: – «Пока я полз, случайно отключился мой дозиметр, поэтому сигнала о повышенном уровне радиации я не получил. – Голос капитана дрогнул. – Я обнаружил, что один из гафниевых стержней вспомогательного поглотителя вынут и спрятан в лазе. Я заметил его, только когда непосредственно по нему прополз. Ошибки быть не могло. Я сразу включил дозиметр и зафиксировал смертельную дозу облучения».

Капитан на секунду умолк.

– Упокой Господь его душу, – пробормотал он и вернулся к записке: – «Очевидно, что стержень извлечен умышленно для создания перегрузки, неясен лишь предполагаемый момент ее наступления. Взрыв мог произойти еще на базе, поэтому я поспешил вставить стержень на место, а также починил аварийную сигнализацию, провода которой оказались перерезаны, видимо, с целью скрыть диверсию».

Рамзи увидел на экране, подключенном к сканеру, как записка переместилась – Спарроу сменил положение.

– Эй, Джо, ты заметил какие-нибудь аномалии в аварийной сигнализации? – спросил капитан.

– Никаких, – прозвучал ответ.

Спарроу сердито хмыкнул и вернулся к записке.

– «Вставив стержень на место, я проверил коммуникатор в дальнем конце реакторного отсека. Он вдребезги разбит. Я пополз назад, надеясь на медиков, у которых всегда есть способ облегчить переход в мир иной. Однако люк оказался заперт снаружи – я очутился в западне. Я звал на помощь, пытался докричаться до кого-нибудь через вентиляционное отверстие – ответа не последовало. Мой личный коммуникатор в толще противорадиационной стенки не работает».

Спарроу замолчал.

– Все ясно, – чуть погодя сказал он.

– Что ясно? – переспросил Рамзи, склонившись к встроенному в панель микрофону.

– Вентиляционная заслонка открывается изнутри. По идее, она должна быть закрыта. Не будь она закрыта, мы бы услышали... – Он не закончил мысли.

Рамзи представил себя на месте рядового безопасника: в полнейшем одиночестве и сознании, что умирает и что его уже ничто не спасет, он посвятил последние минуты жизни заботе о других.

«Хватило бы мне смелости?» – пронеслось в уме.

– Он предпочел вонзить в сердце нож, чтобы не умирать медленной мучительной смертью, – произнес Спарроу. – И написал, что не знает, кто виновен в саботаже и кто его там замуровал.

– Он мог бы привлечь к себе внимание, – начал Рамзи, – если бы закоротил одну из схем...

– С риском закоротить не ту схему и вышибить из реактора все стержни-замедлители разом? – перебил его Гарсия.

– Так ведь гравитационные захваты...

– Откуда ему было знать, где там еще поковырялись?! – Голос Гарсии дрожал от гнева. – Но самоубийство!..

– Джо, – спросил Спарроу, – кто из работников причала оставался на борту последним?

– Те два досмотрщика, которых я сам пустил. Вы оба видели, как они уходили.

«Опять Гарсия!» – подумал Рамзи и, перегнувшись через перила, крикнул:

– Джо, а кто были...

Тут он вспомнил, что защитный костюм не пропускает звук, и повторил в микрофон:

– Джо, а кто были те двое?

Визор шлема Гарсии повернулся в сторону Рамзи.

– Два новеньких. Их фамилии – в пропускном списке.

– Рамзи, продолжайте запись, – прервал разговор Спарроу и зачитал: – «Кто бы ни устроил диверсию в отсеке реактора, он явно рассчитывал, что лодка взорвется еще в подводном туннеле. Подобный взрыв надолго обезвредил бы всю базу целиком, так как пришлось бы строить обходной туннель. Очевидно, что врагам известно расположение базы. Следует незамедлительно оповестить Службу безопасности. – Капитан понизил голос. – Прошу передать моей жене, что в последние минуты я думал о ней».

– Грязные подонки... – Гарсия хрипло выругался.

Спарроу поднял записку на уровень визора, чтобы Рамзи смог ее сфотографировать.

– Что-нибудь еще есть? – спросил энсин.

– Есть блокнот с какой-то шифровкой. Да, тут приписано рукой лейтенанта Фосса: «Обязательно передайте блокнот в двадцать второй отдел Службы безопасности».

Изображение возникло на экране панели.

– Рамзи, записывайте дальше. – Спарроу до конца перелистал блокнот перед встроенным в шлем сканером. – Я вынул содержимое из всех карманов и выхожу.

И он пополз назад к люку.

Вернулся Боннет с объемистым дуковским мешком и небольшим свинцовым ящиком.

– Я все слышал по интеркому, пока копался на складе, – сказал он, глядя на Рамзи. – Господи, голыми руками задушил бы ублюдков, которые расправились с бедным парнем!

– Которые чуть не расправились со всеми нами, – уточнил энсин. Он склонился над микрофоном: – Джо, может, заберете у Леса вещи – ему лучше не приближаться к лазу без РЗК.

Из динамика раздалось «Без проблем!» Гарсии. Он подошел к выходу в машинный отсек, забрал у Боннета мешок с ящиком и вернулся к люку, как раз когда оттуда вылезал Спарроу.

– Рамзи, записывайте на пленку предметы, которые я кладу в ящик. Один портативный дозиметр, модель XXVII, один наручный коммуникатор, один фонарик, один бумажник, содержащий следующее: фотография женщины с ребенком с подписью «С любовью, Нан и Пегги», одно удостоверение личности на имя лейтенанта Военно-Морского флота Артура Хермона Фосса, SYO-2204829, один пропуск на базу, один пропуск в столовую, одни водительские права, банкноты и монеты общей суммой в шестнадцать долларов и двадцать четыре цента.

Он повернулся к лазу и достал оттуда завернутый в носовой платок узелок, с трудом развязал его пальцами в толстых перчатках.

– Далее: одна перьевая ручка, один брелок с четырьмя ключами, одни кусачки для ногтей, один мини-фотоаппарат. Пленка, разумеется, засветилась от радиации. Один карманный диктофон, без записей.

Спарроу сложил все вещи в ящик, Гарсия его запечатал.

Рамзи сверился с наручными часами и засек время.

«Интересно взглянуть на данные, которые поступили сейчас от Спарроу на мою телеметрию», – подумал он.

– Как там, в реакторном отсеке? – спросил Гарсия.

Спарроу кивнул в сторону лаза – из-за громоздкого шлема жест получился комичный.

– Да как он и описал. Все на своем месте, кроме разбитого коммуникатора. Вдребезги. Почему?

– Может, тот, кто его разбил, ожидал проверку, – предположил Гарсия.

– Может быть.

Рамзи на минуту отвлекся на корректировку небольшого отклонения от курса, вызванного встречным течением. Когда судно выровнялось, он перегнулся через перила и посмотрел вниз. Гарсия и Спарроу засовывали труп офицера Службы безопасности в дуковский мешок.

– Лес, после того как вынесем его отсюда, продезинфицируй все помещение из шланга. И радиацию замерь, – распорядился Спарроу.

Рамзи включил микрофон на панели:

– Капитан, вы не думали, что записка могла быть сфабрикована для отвода глаз? Странно, что Фосс не воспользовался диктофоном.

– С риском, что запись случайно сотрется? – огрызнулся Гарсия. – Ну уж нет, сэр.

Он оттащил мешок с трупом к лебедке машинного отсека.

Спарроу продолжал давать указания:

– Лес, после дезинфекции надень РЗК и проверь еще разок торцевую заслонку и ручное управление лаза. В моем скафандре осталось восемь минут.

Боннет кивнул.

Гарсия провел дозиметром по мешку.

– Горячо, – сообщил он. – Его придется отправить за борт в ближайшие двенадцать часов. Иначе я не ручаюсь за наши воздухоочистительные фильтры.

Он отложил дозиметр и подсунул под мешок сетку.

Боннет тем временем спустился по правому борту в машинное отделение, надел РЗК и подтащил моечный шланг к люку в стене.

Гарсия натянул лебедку.

– Шкипер, пусть Лес останется с вами, а я проверю лаз. Это моя работа.

– Окей, Джо. – Визор Спарроу повернулся к застывшему у люка Боннету. – Лес, поможешь мне здесь.

Старпом посторонился и встал рядом с капитаном.

Гарсия подошел к лазу и обернулся на Рамзи. Кварцевое стекло на шлеме делало его похожим на циклопа. Он согнулся и пополз. Вскоре его голос зазвучал в динамике:

– Юниор, меня хорошо слышно?

– Да, – ответил Рамзи.

– Мой дозиметр показывает, что тут горячее, чем в двухдолларовом пистолете. Я на полпути, как раз где заканчивается изгиб экранирования. Вижу коммуникатор. От него мало что осталось. (Пауза.) Добрался до ручников. (Длительная пауза.) Судя по отражению в зеркалах, никаких видимых признаков диверсии. Порядок. Иду обратно.

Все это время Рамзи не давала покоя одна-единственная мысль: «Если Гарсия действительно «крот», чем он там сейчас занят? Почему вызвался совершить проверку?»

А нельзя ли найти какой-нибудь предлог и самому инспектировать реакторный отсек? «Вряд ли. Спарроу не допустит риск предельной дозы облучения у троих членов экипажа. Иначе в случае необходимости туда просто некому будет лезть».

Рамзи решил при первой же возможности тщательнейшим образом обследовать реактор внутренними сканерами.

Спарроу и Боннет подняли мешок к ДУКу позади втянутой боевой рубки.

– Рамзи, – сказал капитан, – отнесите-ка панель еще дальше, к кормовой переборке. Мешок слегка пропускает радиацию.

Рамзи повиновался и пристроил панель на поручень в дальнем конце мостика.

Спарроу передал лебедку Боннету, вошел в дезактивационную камеру и вышел из нее без РЗК. Он угрюмо глянул на энсина.

– Джо уже закончил?

– Да, вылезает, – ответил тот.

– В удостоверении Фосса значится, что он католик, – продолжал Спарроу. – Попроси Джо прочитать молитву за усопших.

Рамзи передал просьбу.

Гарсия появился в отверстии лаза и замотал головой.

– Не мог он быть католиком. Или же его убили. Католики не совершают самоубийств.

– Господи твоя воля, а ведь правда! – воскликнул Спарроу. Немного погодя, он коснулся нагрудного микрофона: – Ты прочтешь молитву?

– С учетом обстоятельств, так уж и быть.

Он запер люк и зашел в дезактивационную камеру снять защитный комплект.

Боннет поднялся по трапу в центре, закрепил лебедку с грузом боковым тросом, вернулся на нижнюю палубу, размотал моечные шланги и начал опрыскивать помещение. Спарроу и Гарсия поднялись на мостик, где стоял Рамзи.

– В полночь по местному времени всплываем на поверхность для похорон, – сказал капитан и вышел на корму через ближайшую дверь, даже не взглянув на подвешенный к лебедке груз.

Наблюдая сверху за старшим помощником, Рамзи вновь поймал себя на мысли о кукольном спектакле. «Последний акт. Сцена первая».

Стоявший рядом Гарсия сказал:

– Мне пора заступать на вахту. Я отнесу это на КП.

Он открепил панель от поручня, поднялся с ней по трапу в центре и, пригнувшись, исчез в проеме кормовой переборки.

Бросив прощальный взгляд на покачивающийся в сетке подъемника мешок, Рамзи последовал за бортинженером, миновал командный блок и поспешил к себе в каюту, где сразу же достал телеметрические записи.

Никаких значимых отклонений!

Он пометил ленты, спрятал их в потайное дно ящика и лег на койку. Субмарина тихо гудела и вибрировала, словно живое существо. Энсину казалось, что он естественным образом вписался в обстановку каюты с ее перекрестьем труб под потолком, вентиляционными ходами, репитерами электронных приборов, встроенными в стену микрофоном и динамиками.

Вскоре Рамзи уснул, и ему приснилось, что он – глубоководная рыба, стремящаяся к свету в далекой выси. Тщетно! Страшное давление не давало вырваться из глубинного заточения.

В полночь тело лейтенанта Фосса было предано океану. Его поглотили холодная беззвездная тьма и бурные волны. Рамзи совсем продрог, пока Гарсия читал молитвы за упокой.

– В руки Твои предаем дух его.

Последняя сцена последнего акта для лейтенанта Артура Хермона Фосса. Занавес.

Сразу после обряда подлодка ушла на глубину, будто скрываясь с места преступления. Рамзи поразил отрешенный взгляд капитана, бормотавшего строки из первой главы книги Бытия:

– «...и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою...»

Откуда-то из глубин памяти всплыла следующая строка «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет», и Рамзи подумал:

«Если Бог существует, пусть позаботится об этом храбром парне».

Последний раз он вспоминал о Боге лишь в далеком детстве. К его удивлению, в глазах защипало.

Молитвенный голос Гарсии по-прежнему звучал в памяти энсина, как вдруг он встрепенулся: «Так что, если Гарсия в самом деле “крот”?»

Внезапная мысль заставила его вскочить и поспешить в аппаратную. Надо было проверить радиоактивный лаз. Внутренние сканеры показывали дальний торец реакторного отсека. Ничего необычного. Рамзи переключился на телеокуляры командного пункта, где нес вахту Гарсия. Бортинженер склонился над поручнями, идущими вдоль левого борта, – он вцепился в них так, что костяшки пальцев побелели, лоб упирался в холодный металл обшивки.

«Нездоров, что ли? – подумал Рамзи. – Пойти помочь?»

Тем временем Гарсия распрямился и с силой ударил кулаком в стену. В этот миг нос «Тарана» слегка накренило подводным течением. Гарсия метнулся к пульту, скорректировал дифферент. Рамзи увидел, что по щекам бортинженера текут слезы.

Он резким движением вырубил экран: кто дал ему право подглядывать за интимными переживаниями другого? И сразу же ошарашенно посмотрел на собственные руки. «Что за идиотская реакция? Я же психолог! Что на меня нашло?» Он поспешил вновь включить экран, но Гарсия уже спокойно занимался делами вахтенного.

Рамзи вернулся в каюту, подспудно чувствуя, что упускает из виду нечто жизненно важное. Он битый час провалялся на койке, так и не придя ни к какому заключению. Наконец он уснул и опять увидел себя во сне рыбой.

На следующую вахту Рамзи встал с ощущением, будто вовсе не спал.

* * *

Когда-то люди считали, что, опустившись ниже бушующих на поверхности штормов, решат все проблемы с передвижением в море. Однако, как учит нас опыт, каждая решенная проблема неизменно порождает новую.

Глубоко в толще океана текут великие соленые реки, чье течение, не сдерживаемое берегами, далеко не всегда бывает горизонтальным. Шестисотфутовый пластиковый понтон, прикрепленный тросами к «Тарану», дергало, выкручивало и увлекало потоками, идущими порой под углом в 60 градусов к их намеченному курсу. Когда течение уходило вниз, нос буксира задирался кверху и требовались неимоверные усилия, чтобы удерживать его прямо. Когда же баржу тянуло вверх, «Таран» начинал валиться на нос. Эти перепады заставляли палубу крениться то вперед, то назад, как будто их настигал шторм замедленного действия.

Большинство отклонений корректировались автоматически, но какие-то были настолько сильными, что угрожали сбить подлодку с курса. Поэтому вахтенный всегда имел при себе портативный гирорепитер.

Шла вахта Боннета, который во время осмотра моторного отсека закрепил репитер на переносной панели. Небольшой дубликат хронометра рядом с циферблатом гироскопа показывал семь суток восемь часов и восемнадцать минут со времени отправления. «Таран» прокладывал себе путь в толще океана по нейтральным водам южнее Исландии.

«Глядишь, вся миссия окажется плевым делом, – думал старпом. – Судя по датчикам, мы вообще одни во всем долбаном океане». Ему вспомнилась ночь перед отплытием, сомнения в верности Хелены. До черта ведь жен моряков, которые...

В углу панели загорелся янтарный огонек – кто-то вошел в КП. Боннет сообщил в нагрудный микрофон:

– Я на верхнем мостике моторного отсека.

Из динамика на переборке раздался голос Спарроу:

– Продолжай. Мне что-то не спится. Решил пройтись, проверить, как и что.

– Понял, шкипер.

Боннет повернулся к датчикам на щите стенки реактора. После того как они обнаружили мертвого офицера из СБ, старпома не покидала настороженность к этой части носового отсека.

Внезапно его внимание привлекло отклонение стрелки на пульте управления. Температура воды снаружи понизилась на десять градусов: они вошли в холодное течение.

В интеркоме зазвучал голос:

– Докладывает Рамзи из аппаратной. У меня на приборах резкий спад температуры за бортом.

Боннет коснулся микрофона:

– Ты-то что там забыл, юниор?

– Когда вы на вахте, мне каждый раз неспокойно, – съязвил Рамзи. – Не мог заснуть, вот и пришел взглянуть на приборы.

– Умница, – хмыкнул Боннет.

В разговор вмешался Спарроу:

– Рамзи, проверьте глубину течения. Если позволит наш предел погружения, можно уйти под холодный слой и прибавить ходу. Десять градусов значительно приглушат моторы.

– Слушаюсь, капитан. – И после небольшой паузы: – Глубина приблизительно шесть тысяч восемьсот футов.

– Лес, уходим вниз, – отдал приказ Спарроу.

Боннет закрепил портативную панель на поручне и взялся за рычаг погружения. Репитер гидростатического давления незамедлительно подтвердил то, что старший помощник уже чувствовал сам: они опускались слишком быстро. Их подхватило течением, болтающийся сзади понтон взмыл вверх. Огромным усилием Боннету удалось вывести подлодку на безопасный уклон в три градуса.

На глубине в 6780 футов «Таран» наконец выровнялся.

Рамзи посмотрел на репитер главного манометра: 2922 фунта на квадратный дюйм. Он с опаской перевел взгляд на небольшой участок корпуса, видневшийся сквозь лабиринт труб и трубопроводов, и попытался отогнать мысль о том, что произойдет, если корпус схлопнется. Перед глазами поплыли сгустки белковой массы среди обломков судовой аппаратуры.

«Как там говорил Рид? – припомнил энсин, явственно слыша индифферентный голос инструктора: – “Имплозия внешнего оборудования на экстремальной глубине может повлечь за собой ударную волну, которая расколет корпус. Впрочем, вы не успеете понять, что произошло”».

Рамзи поежился.

«Какова реакция Спарроу на повышенную опасность?» – начал было размышлять он и сразу понял, что его мало заботят эмоции капитана. Теперь значение имело лишь то, способен ли Спарроу сберечь экипаж в целости и сохранности.

Мысль поразила Рамзи. Он вздрогнул и оглядел аппаратную, словно только что проснулся или и вовсе видел ее впервые.

«Ничего себе психолог. Чем я до сих пор занимался?»

Сознание услужливо подкинуло ответ:

«Убегал от собственных страхов. Старался стать незаменимым винтиком в команде и таким образом обеспечить себе физическую безопасность».

«Чего же я боюсь?» – спросил он сам себя.

«Что перестану существовать», – последовал ответ.

– Все равно что никогда не рождаться, – тихо произнес он вслух. – Умереть в утробе.

Рамзи дрожал всем телом, его прошиб пот. Разъемы тестовой платы таращились на него, словно сотни пустых глазниц. Ему захотелось крикнуть, однако голосовые мышцы не слушались.

«Окажись мы сейчас в аварийной ситуации, от меня не было бы никакого толку, – запаниковал он. – Я не смог бы пошевелить и пальцем. – Он тщетно попытался согнуть указательный палец правой руки. – Если я пошевелюсь, то сразу умру!»

Что-то коснулось плеча, и энсин в ужасе застыл. У самого уха послышался шепот – от громкости едва не лопнули барабанные перепонки.

– Успокойся, Рамзи. Ты не трус. И продержался дольше остальных.

Теперь энсин дрожал так неистово, что рябило в глазах.

– Я ждал этого, Рамзи. На глубине это случается с каждым, надо просто пережить, и все будет в порядке.

Вкрадчивый голос, проникновенный отеческий тон, сострадание.

Рамзи страшно захотелось повернуться, уткнуть лицо в эту сочувствующую грудь и разрыдаться, изливая душу.

– Дай себе волю, – продолжал Спарроу. – Дай выход эмоциям. Здесь кроме меня никого, а я через это прошел.

Сначала медленно, потом все быстрее вместе с безудержными всхлипываниями из глаз хлынули слезы. Энсин согнулся пополам, спрятав лицо в ладони. Все это время рука Спарроу лежала на его плече – от нее исходило тепло, ощущение уверенности и силы.

– Я испугался, – задыхаясь, прошептал Рамзи.

– Покажи мне того, кто не боится, и я покажу тебе либо слепца, либо болвана, – ответил капитан. – Мы все страдаем от чрезмерного думания. Так мы платим за наличие разума.

Рука отпустила плечо Рамзи, входная дверь за его спиной открылась и закрылась. Подняв голову, энсин уставился на тестовую плату с включенным интеркомом.

Из динамика позвал голос Боннета:

– Рамзи, не проверишь ли дальность слышимости?

Энсин прокашлялся.

– Есть. – Пальцы задвигались по приборной доске, сначала неуверенно, затем все быстрее, проворнее. – Над нами достаточно холодной массы, чтобы покрыть шум от скоростного хода.

В динамике затрещал голос Спарроу:

– Лес, полный вперед. Рамзи, от предела по давлению нас отделяют всего девяносто фунтов. Оставайтесь на вахте с Боннетом, пока вас не сменят.

Электродвигатели «Тарана» загудели громче, потом еще громче.

– Есть, шкипер.

– Эй, в чем дело? Я слышу моторы! – донесся из интеркома голос Гарсии.

– Холодное течение, – ответил Спарроу. – Мы прибавили пару узлов, пока есть возможность.

– Я нужен?

– Поднимись на всякий случай.

Голоса в интеркоме казались Рамзи необычно четкими, он замечал мельчайшие царапины и неровности на панели.

Мысль о нашедшем на него оцепенении вызвала в памяти другое воспоминание, о котором разум пытался забыть: Спарроу по связи просил проверить дальность слышимости.

«Я не ответил, и он немедленно пришел на помощь. – Сознание тут же подкинуло новую мысль: – Он понимает, какой я салага, – с самого начала понимал».

– Рамзи.

На пороге аппаратной возник Спарроу.

Энсин уставился на него.

Коммандер шагнул внутрь, присел на скамью у двери.

– Кто ты на самом деле?

Рамзи кашлянул.

– Вы о чем?

– Здесь каждого рано или поздно одолевает страх. Ты продержался довольно долго.

– Как вы узнали, что я боюсь?

– Все боятся. Я просто ждал, пока ты сам это осознаешь. А теперь ответь мне на вопрос: кто ты?

– Офицер-электронщик, сэр, – глядя куда-то вдаль, ответил Рамзи.

Спарроу усмехнулся.

– До чего же в грустном мире мы живем, Рамзи. Хорошо хоть, в Службу безопасности отбирают за смелость.

Энсин промолчал.

– Ладно, – сказал, вставая, капитан. – Пойдем глянем на твой ящик. Уж больно любопытно.

Он сошел по трапу и повернул в сторону кормового отсека.

Рамзи последовал за ним.

– Почему он у тебя, а не в аппаратной? – спросил Спарроу.

– Я проверяю его показания в свободное время.

– Смотри не перетрудись.

Они спустились уровнем ниже и вошли в каюту Рамзи. За переборкой гудел индукционный движитель.

Энсин сел на койку, вынул прибор и, водрузив на стол, открыл замок.

«Нельзя подпускать его слишком близко», – подумал он, отметив про себя, что маскировка включена.

Спарроу наморщил лоб, повертел ящик в руках.

«Интересно, что он ожидает увидеть?» – недоумевал Рамзи.

– Объясни в общих чертах, как он работает, – попросил Спарроу.

Рамзи указал на циферблат.

– Сенсор монитора улавливает первичное сканирование поискового импульса. Предыдущие модели не справлялись с ответным эхом.

Спарроу кивнул.

– Вот тут сигнальные лампочки для разных частот пульсации. Когда мы не в фазе, они мигают красным. По ним я понимаю, какая из цепей вызывает резонанс.

Капитан распрямился и испытующе посмотрел на энсина.

– На установленных внутри лентах ведется непрерывная запись, – добавил Рамзи.

– Мы еще вернемся к этому поподробнее. – Спарроу отвел взгляд.

«Небось, ожидал увидеть последний прибамбас от Секотдела», – решил энсин.

– Тебя для чего к нам приставили? – неожиданно спросил капитан.

Рамзи молчал.

Спарроу устремил на него тяжелый взгляд.

– Так уж и быть, оставлю тебя до поры в покое. У нас будет достаточно времени по возвращении домой. – Он с досадой поморщился. – Чертов Секотдел! Без них у нас было бы вдвое меньше проблем.

Рамзи по-прежнему не отвечал.

– Повезло еще, что ты хороший электронщик. Не сомневаюсь, что тебя потому и отобрали. – Во взгляде коммандера промелькнуло сомнение. – Ты же их человек, из Службы безопасности, верно?

«Пусть так считает, мне только на руку, – подумал энсин. – Будет легче скрывать свою истинную роль. Однако настоящий безопасник не стал бы прямо в этом признаваться».

– Я выполняю данные мне указания, сэр, – уклончиво ответил он.

– Конечно, – кивнул Спарроу. – Дурацкий вопрос. Ну, я пошел... – нерешительно протянул он и вдруг застыл на месте.

Рамзи тоже едва удержался, чтобы не выдать удивления: шею пробил резкий импульс от вживленного под кожу сенсора! Аналогичный жучок капитана, очевидно, отреагировал на тот же сигнал.

Спарроу стремглав бросился к двери и припустил к командному блоку. Рамзи за ним. Они остановились перед центральным пультом. Гарсия удивленно поднял голову от панели.

– В чем дело, шкипер?

Спарроу не ответил. В мозгу беспрерывно крутилась идиотская рифма, появившаяся после того, как Восточный альянс уничтожил двадцать экипажей: «Двадцать было, двадцать сплыло... двадцать было, двадцать сплыло...»

Стоя позади капитана, Рамзи явственно ощущал давящую атмосферу командного пункта, затхлость воздуха, застывший вопрос во взгляде Гарсии, щелканье приборов, колебания палубы под ногами.

Вживленный в шею сенсор начал ритмично вибрировать.

Гарсия отступил от пульта.

– Что случилось, шкипер?

Спарроу приказал жестом молчать и шагнул вправо. Рамзи последовал за ним.

Вибрация стала затихать – значит, не сюда.

– Дай-ка сюда пеленгатор, – не оборачиваясь, попросил Спарроу.

Рамзи достал из стеллажа кормовой переборки пеленгатор, включил его и встал рядом с капитаном. Динамик зажужжал в такт импульсам шейного сенсора.

Спарроу двинулся влево, Рамзи следом. Жужжание подскочило на октаву вверх.

– Шпионский сигнал! – воскликнул Гарсия.

Спарроу подошел к панели погружения. Рамзи не отставал. Сигнал пеленгатора усилился. Они миновали пульт, и звук начал затихать. Тогда они встали лицом к панели – сигнал подскочил еще на октаву.

У Рамзи мелькнула мысль: «Гарсия был тут один. Не он ли запустил источник сигнала?»

– Где Лес? – спросил Спарроу.

– В носовом отсеке, – ответил Гарсия.

Капитан уставился на стену, словно хотел просверлить ее глазами.

«Не может же он подозревать Боннета, – подумал Рамзи, чувствуя едва ли не отчаяние. – Или может?»

– Лес! – позвал Спарроу в нагрудный микрофон. – Подойти в КП! Живо!

Боннет подтвердил готовность, и по металлическому мостику застучали шаги. Затем микрофон отключился.

Рамзи напряженно следил за пеленгатором. Сигнал оставался постоянным, хотя Боннет шел к ним. Получается, источник спрятан где-то в носовом отсеке? Энсин отвел руку вправо, приблизив детектор к центру панели погружения. Сигнал не изменился.

Спарроу следил за его движениями.

– Передатчик внутри панели! – крикнул Рамзи.

Капитан мгновенно подскочил к пульту.

– У нас не больше пары минут на то, чтобы его извлечь!

Рамзи похолодел, представив, как волчья стая^[11] вражеских подлодок нацеливается на очередную, двадцать первую, жертву.

Гарсия поставил на палубу ящик с инструментом, вынул отвертку и начал лихорадочно отвинчивать крышку пульта.

В дверях появился Боннет.

– Что стряслось, шкипер?

– Шпионский передатчик, – бросил Спарроу. Отыскав другую отвертку, он присоединился к Гарсии.

– А нам не стоит начать отвлекающие маневры?

Спарроу мотнул головой.

– Не стоит. Пусть думают, что мы не знаем. Держи пока курс.

– Готово, – сказал Гарсия. – Тяни за тот край.

Рамзи ринулся помогать. Они втроем сняли крышку, и взору предстал лабиринт из проводов, транзисторов и кабелей высокого давления.

Боннет провел пеленгатором вдоль пульта и замер – сигнал усилился перед одним из разъемов.

– Джо, перейди на вспомогательную панель погружения, – велел Спарроу. – Я вырублю весь блок.

Гарсия метнулся к вспомогательному пульту у противоположной стены.

– Вспомогательная панель включена, – доложил он.

– Погодите! – крикнул Боннет.

Держа пеленгатор на весу, он свободной рукой вынул из патрона ближайшую электровакуумную лампу. Сигнал сохранился, но исходил теперь от руки Боннета, которой тот для пущей наглядности помахал перед детектором.

– Автономный источник питания в такой крошечной детали! – ахнул Рамзи.

– Господи твоя воля, – пробормотал Спарроу. – Дай-ка сюда.

Он забрал у Боннета лампу и стиснул зубы – та была накалена до предела. Старпом замахал в воздухе освободившейся рукой.

– Я тоже обжегся.

– Электровакуумная лампа из блока Z02R, – сообщил Рамзи.

– Может, ее разбить? – предложил Гарсия.

Спарроу покачал головой.

– Нет уж. – Он печально улыбнулся. – Сначала поиграем. Лес, всплывай на глубину выброса.

– На шестьсот футов? – поразился Боннет. – Да это же самоубийство!

– Действуй! – огрызнулся Спарроу. Он протянул лампу Рамзи. – По ней можно что-нибудь определить?

Энсин взял лампу, повертел ее в руках. Затем достал из нагрудного кармана миниатюрный фотоаппарат и сделал несколько снимков.

Спарроу обратил внимание на то, что Рамзи носит при себе фотоаппарат, но прежде, чем успел задать вопрос, энсин сказал:

– Мне нужно увеличить снимки. – Он поднял глаза на Спарроу. – Сколько у нас времени, чтобы изучить эту штуковину в аппаратной?

Капитан глянул на манометр гидростатического давления.

– Минут десять, не больше. Только смотри, не прерывай сигнал.

Рамзи поспешил в аппаратную, Спарроу за ним, на бегу отдавая распоряжения в микрофон:

– Джо, подготовь ДУК. Отстрелим этот шпионский передатчик и, если повезет, отправим наших восточных друзей в погоню за мусором.

Рамзи накрыл рабочую поверхность мягким войлоком и положил на него лампу.

– Самое время помолиться, – напутствовал Спарроу.

– Она как-то больно мала для питания такого мощного сигнала, – растерянно произнес Рамзи.

– Однако ж сигналит.

Рамзи вытер вспотевшие ладони. На ум пришла мысль: «Как там, интересно, сейчас у Спарроу с эндокринным балансом? Взглянуть бы на телеметрию».

– Чертова штуковина! – процедил сквозь зубы капитан.

– Мы здорово рискуем. – Энсин замерил лампу штангенциркулем. – Для Z02R размер стандартный.

Затем он положил ее на весы для сравнения с другой, по виду такой же. Шпионская лампа потянула чашечку весов вниз.

– Тяжелее стандартной, – констатировал Спарроу.

Рамзи взвесил ее на весах с гирьками.

– Четыре унции, – объявил он.

Из динамика над их головами послышался голос Боннета:

– Достигнем глубины выброса через четыре минуты. Нас подхватило попутным течением.

– Что-нибудь еще о ней можешь сказать? – спросил Спарроу.

– Только если вскрыть, – покачал головой Рамзи. – Хотя не исключено, что кое-какие внутренности удастся разглядеть на рентгене.

– Она наверняка на борту не единственная, – заявил Спарроу. – У нас появятся и другие экземпляры для изучения.

– Откуда вы знаете?

– Предчувствие, – посмотрев в упор на энсина, ответил капитан. – Миссия с самого начала не задалась. – Он перевел взгляд на лампу. – Но клянусь всеми святыми, мы прорвемся!

– Две минуты, – сообщил Боннет по связи.

– Ну все, – сказал Рамзи. – Посмотрю пока, что можно извлечь из снимков.

Спарроу схватил со стола лампу и скомандовал:

– Выходим на предельный уровень.

– Они могут засечь наш пульс. – Рамзи смущенно покраснел, почувствовав пульсацию детектора в шее.

С невеселой улыбкой капитан развернулся и исчез за дверью. Вскоре его голос зазвучал из интеркома:

– Мы на месте и готовы выстрелить, Лес. Докладывай показания манометра.

– Четыреста девяносто, четыреста семьдесят, четыреста сорок... четыре сотни! – отсчитывал в динамике Боннет.

Рамзи услышал резкий хлопок в ДУКе, долетевший до них снаружи.

– Срочное погружение! – вылетел из динамика капитанский приказ.

Палуба резко накренилась – «Таран» пошел вниз. Моторы гудели и вибрировали так, что заныли зубы. Рамзи взглянул на индикатор уровня шума. Слишком высокий. Глушителям его не подавить.

– Рамзи, переводи систему внутреннего давления на ручное управление, – ревел в динамике голос Спарроу. – Установи параметры для конечной глубины. О таблицах Холдейна и кессонке заморачиваться будем потом. Сейчас главное – чтобы у нас над головами опять было холодное течение и семь тысяч футов воды.

– Понял!

Пальцы Рамзи уже порхали над пультом. Он глянул на циферблат «вампира» на руке: уровень диффузии низковат. Энсин увеличил подачу в воздух карбоангидразы и вновь услышал голос Спарроу:

– Рамзи, мы выпустили за собой несколько торпед замедленного действия. Проследи сигнал, когда какая-нибудь из них взорвется.

– Есть, капитан.

Рамзи вставил в ухо наушник и, глядя на висящий над ним дисплей, подключился к пульту. Попутно заметил, что вшитый в шею сенсор почти перестал реагировать на шпионский сигнал. Тем временем давление внутри буксира превысило значение, соответствующее их глубине. Наружный репитер показывал 2600 фунтов на квадратный дюйм, стрелка продолжала ползти вверх. В этот момент датчик температуры сообщил о резком похолодании за бортом.

– Мы вошли в холодное течение, капитан, – доложил в нагрудный микрофон Рамзи.

– Сам вижу, – последовал ответ.

Стрелка давления поднялась до 2815 фунтов и встала. Рамзи почувствовал, как выровнялась под ногами палуба. Щелкнули реле, лампочки на пульте переключились с красного на зеленый. Корабль вокруг показался ему живым морским существом из машин, пластика, газов, жидкостей... и людей.

С командного поста по громкой связи полетели приказы Спарроу:

– Полный ход. Курс: пятьдесят девять градусов тридцать минут.

Дубликат автонавигатора слева от Рамзи немедленно отобразил изменение курса. Красная точка, отмечавшая их местоположение, находилась теперь чуть южнее восточного мыса Исландии, ровно на шестидесятой параллели северной широты. На бортовом хронометре: семь суток четырнадцать часов и двадцать шесть минут с начала операции.

– Рамзи, от рыбок, отстрелянных за корму, что-нибудь слышно?

– Ничего, сэр.

– Сиди пока в аппаратной. Мы тем временем начнем разбирать центральный пульт. Надо будет проверить каждую радиолампу на предмет отклонения по весу.

– Не мешало бы еще в аппаратной и на складе электроники, – сказал Рамзи.

– Успеется, – со спокойной уверенностью ответил Спарроу.

Рамзи сверил наручные часы с хронометром. «Что сейчас записывает телеметрия?» – вдруг вспомнил он. И опять у него возникло чувство, что он чего-то «не догоняет». Упускает какую-то важную деталь о капитане. Взгляд энсина рассеянно блуждал по приборной панели. Он напряг слух, готовый уловить малейший писк в наушнике. Ничего. Экран сонара в блоке справа тоже показывал лишь фоновый шум. На мгновение Рамзи будто слился воедино с подлодкой, приборы вокруг стали как бы продолжением его органов чувств. Однако ощущение почти сразу исчезло и больше не возвращалось.

В это время Спарроу проверял центральный пульт, стараясь не обращать внимания на дергавшуюся мышцу щеки. Вставив лампу в систему гидролокатора, он тут же вынул следующую и зачитал вслух серийный номер: PY4X4.

Стоявший рядом Гарсия провел пальцем по списку:

– Пятнадцать унций.

Спарроу взвесил лампу.

– Точно. – Он вернул лампу на место. – Прикинь, когда я учился в колледже, говорили, что однажды такие системы заработают на транзисторах и печатных схемах.

– Какое-то время так и было.

– Только потом все перешли на схемы развертки. – Спарроу вынул октод аккумулятора, зачитал серийный номер, взвесил. – Мы могли бы обойтись более легким материалом, если бы не высокое атмосферное давление, – продолжал он, переходя к следующей лампе. – Все, что нам нужно, – это диэлектрик с прочностью пластали.

– Или же наступление мира. И тогда оборудование для глубоководных буксиров перейдет в разряд раритетов.

Спарроу кивнул и достал очередную лампу.

– Слышь, шкипер, что за птица этот Рамзи? – ни с того ни с сего спросил Гарсия.

Капитан перестал взвешивать и посмотрел на бортинженера.

– По-моему, его приставила к нам Служба безопасности.

– Я тоже так думал, – кивнул Гарсия. – Но ты не задавался вопросом, кто нам подкинул шпионский передатчик? Вдруг Рамзи – «крот»? Вполне может быть, шкипер.

Рука Спарроу, потянувшаяся было за следующей лампой, дрогнула. Он ее убрал и вытер потную ладонь об себя.

– Джо... – Он умолк.

– Что?

– Тебе никогда не приходило в голову, что в идее безопасности заключена главная проблема человечества?

– Ну ты загнул, шкипер.

– Нет, я серьезно, Джо. Смотри: себя я знаю. Могу даже тебе объяснить, что я за человек и почему ты не должен меня бояться. Равно как и Лес. И ты. И Рамзи. – Он облизнул пересохшие губы. – При этом каждый из нас, если не все, вполне может лгать.

– Проблема не в безопасности, шкипер. Проблема в коммуникации. Которая, кстати, по части Рамзи.

Спарроу не ответил и, повернувшись к пульту, продолжил кропотливую проверку.

– Хотел бы я знать, для чего Рамзи в последнюю минуту вызывали в Секотдел, – не умолкал Гарсия.

– Заткнись! – рявкнул Спарроу. – Пока не будет доказательств обратного, он один из нас. Как ты и Лес. И как я. И все мы в одной лодке. – Он невесело ухмыльнулся и сразу вновь сжал губы. – К тому же перед нами стоит более срочная и насущная проблема. – Взвесив очередную лампу, он вставил ее на место. – Каким образом прервать радиомолчание и уведомить базу о нашей новой находке?

Корпус сотряс глухой отголосок дальнего взрыва. За ним другой.

– Капитан! – полетел из динамика голос Рамзи. – Два попадания! Характеристика ударной волны идентична нашим рыбам. – Он почти кричал. – Громыхнуло в двух местах, капитан! Мы уничтожили два судна!

– Прости нас, Господи, – забормотал Спарроу. – Господи, прости нас.

По корпусу прокатились новые удары. Странный двойной резонанс.

– Противоторпедные искатели, – догадался Рамзи. – Добивают наших рыбок.

– У тех товарищей не было ни малейшего шанса.– Спарроу перешел на едва слышный шепот.– «Всякий, кто ударит человека так, что тот умрет, должен быть предан смерти. Однако если у совершившего убийство не было умысла злого, а Бог попустил такому случиться, то убийца может скрыться в местах, которые Я определю вам. Того же, кто ближнего своего убьет намеренно, коварно напав на него, предай смерти»^[12].

Спарроу резко повернулся к пульту и возобновил проверку. Стоявший напротив Боннет поднял радиолампу.

– Джо, каков стандартный вес GR5?

Гарсия мельком взглянул на капитана.

– Восемь унций.

– Вот и мне так казалось, – произнес Боннет. В его тоне вибрировало сдерживаемое волнение. – А в этой больше тринадцати.

Спарроу повернул голову, его губы дрожали.

– Похоже, еще одну нашли, шкипер, – продолжал Боннет.

Гарсия подошел к старпому, взял у него лампу.

– И жить можно лучше, и умирать можно лучше^[13]. – Спарроу передернул плечами. – Отложи ее, Лес, и продолжай поиски!

Боннет, казалось, собирался ответить, но промолчал. Он забрал у Гарсии лампу и осторожно уложил ее в ящик с инструментом.

Коммандер потер лоб. Отчего-то болела голова.

«Если на борту есть шпион, – размышлял он, – то это Рамзи? Или Лес? Или Джо? Противник надеется, что мы приведем их к скважине. – Он уставился невидящим взором на клубок проводов в недрах пульта. – Тогда с какой стати запускать передатчик сейчас? Хотят проверить нашу бдительность? Сигналить-то надо, когда мы присосемся к скважине».

Непонятная пульсирующая боль в голове усилилась. Капитан только сейчас обратил внимание, что до скрежета стиснул зубы.

«Когда мы присосемся к скважине! Господи твоя воля! Как этому воспрепятствовать? Не могу же я все время бодрствовать».

– Это последняя. – Гарсия кивнул на радиолампу, которую Спарроу машинально положил на весы.

Капитан вздрогнул и вышел из забытья.

– Вставь ее на место, – сказал он.

Гарсия повиновался.

– Лес, – обратился Спарроу к Боннету, – начни проверять резервные со склада.

– Слушаюсь, шкипер, – ответил тот.

– Оставайся пока на вахте, – обратился капитан к Гарсии.

Бортинженер кивнул.

– Сам, может, отдохнешь, шкипер?

Спарроу помотал головой.

– Нет. Я должен пойти в аппаратную и помочь Рам...– Он осекся, глядя на Гарсию.– Мы вступили в схватку с неприятелем и с честью выдержали испытание.– Спарроу шагнул в ведущую на корму дверь.– Пойду помогу Джонни с проверкой пульта.

– А с этой что делать? – Гарсия указывал на лампу, которую Боннет оставил в ящике с инструментом.

Капитан вернулся, взял лампу и, вертя ее в руке, вновь направился к выходу.

– Проверим. Может, найдем в ней какие-то ответы. – Он обернулся, посмотрел на Гарсию. – А ты подумай насчет связи с базой.

И вышел.

Оставшись один, Гарсия сжал кулаки, вперил взгляд в красную точку на карте автонавигатора: крошечное насекомое, ползущее по безбрежным просторам. «Где же она? Где эта чертова скважина?»

* * *

Заслышав Спарроу, Рамзи поднял голову от рабочего стола.

– Есть новости?

– Да вот – Лес нашел. – Он положил радиолампу на войлочное покрытие перед Рамзи. – Унций пять лишних.

Рамзи смотрел, не прикасаясь к лампе.

– А вдруг эта штука при вскрытии взорвется?

– Капитаны старой закалки из Салема перед выходом в море устраивали собственные похороны, – сказал Спарроу. – Я настроен примерно так же.

– Я не то имел в виду, – уточнил Рамзи. – Полуунции нитрокса хватит, чтобы прикончить нас обоих. Вам, наверное, лучше оставить меня одного.

Спарроу нахмурился. Потом пожал плечами и тронул нагрудный микрофон.

– Джо, Лес, слушайте сюда. Радиолампа может взорваться. Если нам с Джонни капец, бросайте прицеп и плывите домой. Это приказ.

«Джонни! Он назвал меня по имени! – обрадовался Рамзи и тут же сообразил: – Мы столкнулись с врагом, старое заклятье больше не действует. В силу вступила новая магия».

– Надо обязательно все записать. – Коммандер взял с полки видеокамеру, пристроил ее над рабочей поверхностью, навел резкость. – Сойдет. Ты у нас эксперт в этих делах, не я.

– Каких-нибудь полчаса всестороннего осмотра, – сказал Рамзи, не поднимая глаз от лампы, – смогут предопределить разницу между успехом и провалом.

– А мы знаем, что ищем? – спросил Спарроу.

– Не-а. Что-то, чего там быть не должно. От чего закоробит, как от фальшивой ноты.

Спарроу склонился над столом и едва успел схватиться за поручень – «Таран» задрал нос, налетев на подводное течение. Рамзи загнул войлок, придержав лампу одной рукой, чтобы не скатилась. Прямо над ними замигал янтарный огонек индикатора забортной температуры.

Рамзи включил терморепитер. Тридцать четыре градуса по Фаренгейту.

– Придонное арктическое течение. – Спарроу кивнул в сторону репитера. – В нем полно живности. Под ним мы все равно что под звуконепроницаемым одеялом. – Он улыбнулся. – Можем вздохнуть спокойнее.

Рамзи покачал головой.

– Пока не разобрались с этой штуковиной, расслабляться рано. – Он задумчиво разглядывал лампу. – Если бы вы хотели, чтобы она сдетонировала, как бы вы поступили?

– Не знаю, натянул какой-нибудь проводок. Который если рвется, то...

– Может быть... А еще лучше, чтобы система реагировала на изменение давления, например, в случае нарушения ее герметичности. – Он распрямился. – Короче, план такой: делаем пару инфракрасных рентгеновских снимков, потом сооружаем вакуумную камеру с дистанционным управлением и помещаем лампу туда. И уже внутри вскрываем баллон.

Спарроу коснулся лампы длинным указательным пальцем.

– Похоже на обычное электровакуумное стекло.

– Я одного не могу понять, – Рамзи водрузил портативную инфракрасную фотокамеру на стол, – почему другой шпионский передатчик сработал именно сейчас? Тупо как-то. По идее, следовало подождать, пока мы не доберемся до скважины.

– Вот и я о том же, – закивал Спарроу.

Рамзи сфокусировал объектив.

– Нам до нее еще долго?

Вопрос, заданный как бы невзначай, чуть не обманул бдительность капитана. Он поднял взгляд на карту.

– Нет, она прямо на обры... – Он замер на полуслове.

Рамзи сделал снимок и повернул лампу другим боком.

«Уж больно непринужденный тон», – подумал Спарроу.

– Как вы сказали?.. – по-прежнему не сводя глаз с лампы, переспросил энсин.

– Мистер Рамзи, пункт назначения глубоководного буксира вплоть до прибытия на место известен только его коммандеру.

Энсин распрямился.

– По-моему, идиотское правило. Если с вами что-нибудь случится, мы не сможем довести миссию до конца.

– И ты предлагаешь, чтобы я раскрыл тебе наши конечные координаты?

Рамзи колебался.

«Они мне и так известны, – думал он. – Признаться ему? Это окончательно убедит Спарроу, что я безопасник».

– Ты это предлагаешь? – повторил коммандер.

– Вообще-то, капитан, я вас чисто из вежливости спросил. Хотя сформулировал да, немного размыто. На самом деле я хотел узнать, сколько времени осталось плыть до Новой Земли?

Ничем не выдав своего замешательства, Спарроу лихорадочно соображал: «Он из Секотдела? Или шпион, который пытается догадкой наобум выведать нашу конечную цель?»

– Не твоя забота, сколько времени мы будем куда-то там добираться, – наконец сказал он.

Рамзи вновь переключил внимание на лампу.

«Теперь-то он убедился, что я из СБ?»

«Я мог бы спросить у него точные координаты, – размышлял Спарроу. – Впрочем, назовет он их или нет, что это докажет?»

Рамзи прикрепил к стеклянному колпаку вакуумный насос и накрыл им лампу, предварительно поместив ее на подставку из черной мастики. Затем приподнял колпак, подключил к ней небольшой пульт дистанционного управления и водрузил колпак на место.

Спарроу внимательно следил за движениями электронщика, так и не придя ни к какому заключению.

– Теперь дело пойдет гораздо медленнее, – предупредил Рамзи.

«Боже ж ты мой, – думал Спарроу. – Если б я только знал, шпион он или нет! Как это понять наверняка? По нему не скажешь».

Рамзи придвинул к столу табуретку и сел.

– Осторожно, без спешки... – напутствовал он сам себя.

Спарроу наблюдал. «Что, если он просто умело прикидывается?»

– Я пока остальные проверю.

Коммандер снял крышку с левого пульта, поставил весы и принялся по очереди взвешивать каждую лампу.

Проходили минуты – час, другой... два часа сорок минут. Детали радиолампы были разложены в ряд внутри колпака. Спарроу давно завершил проверку и наблюдал за кропотливой работой энсина.

– Никакой скрытой взрывчатки, – заключил Рамзи. Орудуя магнитным захватом под колпаком, он приподнял кусок проволочной сетки. – И никакого спускового механизма я пока не нашел. Выглядит вполне обычно. – Он развернул магнит. – Плавиться от перегрузки тут нечему. Ничего лишнего, кроме вот этого микрорезонатора и его аккумулятора, тоже вроде нет. – Сетка встала на место. – Нашим ребятам будет любопытно взглянуть. – Рамзи подцепил катодный элемент, повертел, отложил в сторону. – Совершенно непонятно, как тут вообще что-то могло сработать.

Спарроу глянул в объектив видеокамеры, записывавшей каждый шаг проверки, затем опять повернулся к Рамзи.

– У нас есть и другая проблема.

– Какая? – Энсин распрямился и потер затекшую спину.

Спарроу встал.

– Как мы собираемся передать эти сведения на базу? Если нас настигнет противник, все, что мы обнаружили, пропадет. Однако у меня строжайший приказ не нарушать радиотишину.

Рамзи потянулся.

– Вы мне доверяете, капитан?

– Нет, – вырвалось у Спарроу, прежде чем он успел подумать.

Энсин улыбнулся.

– И все же я готов предложить решение.

– Ладно, выкладывай.

– Закачайте полное сообщение в порционный ретранслятор и...

– Что еще за «порционный ретранслятор»?

Рамзи прикусил губу и кашлянул. «Ч-черт! Болтанул секрет обоих отделов сразу!»

– В жизни о таком не слышал, – добавил Спарроу.

– Ну, это... новинка... в электронике. Сообщение шифруют на сильно замедленной скорости, потом оно транслируется в ускоренном темпе – снова и снова, мелкими звуковыми порциями. Принимающая сторона его записывает по частям, замедляет и расшифровывает.

– Так ведь радиомолчание все равно нарушается?

Энсин потряс головой.

– Не нарушается, если закачать сообщение в буфер плавучего блока, который начнет передавать его намного позже, когда нас там уже не будет.

У Спарроу буквально отвисла челюсть. Пришлось ее закрыть.

– И ты в состоянии такое смастерить?

– Вполне. – Рамзи огляделся по сторонам. – Тут есть все необходимое.

– Я пришлю тебе в помощники Гарсию.

– Мне помощь не нужна.

– Все равно пришлю.

– Ах, ну да, – засмеялся энсин. – Ведь вы мне не доверяете.

Спарроу невольно улыбнулся в ответ. Но сразу же стер улыбку с лица, нахмурил брови.

«Нельзя поддаваться. Вдруг это уловка, чтобы усыпить мою бдительность?»

Рамзи поглядел на хронометр в переборке.

– Мне пора заступать на вахту. – Он махнул рукой в направлении разобранной лампы под колпаком. – Пусть она тут полежит.

– Я за тебя подежурю. – Спарроу коснулся нагрудного микрофона. – Джо, подойди в аппаратную. Джонни придумал, как передать сообщение на базу. Поможешь ему.

– Это займет не больше пары часов. Штука нехитрая. Как закончим, сразу дам вам знать.

Коммандер в задумчивости смотрел на энсина.

– И вот еще что. Я решил ввести новый порядок: отныне стоять на вахте будем по двое, чтобы в любое время находиться друг у друга на виду.

Рамзи вытаращил глаза.

– Нас же всего четверо, капитан!

– Знаю, придется нелегко. Заступать будем в шахматном порядке: один в середине смены другого.

– Дело не в том, что будет тяжело, – возразил Рамзи. – Нас всего четверо. Мы отрезаны от мира. Вы предлагаете следить друг за другом. Слежка неизбежно повлечет за собой подозрительность. А подозрительность приведет к ситуации, когда паранойя...

– Твое нежелание подчиниться приказу, имеющему целью повысить общую безопасность, принято к сведению и будет занесено в журнал, – перебил его капитан.

Рамзи посмотрел на Спарроу с опаской.

«Спокойно, – сказал он себе. – Именно об этих параноидальных тенденциях и предупреждал Док».

– Эффективность экипажа пострадает, если мы...

– Судном пока что командую я!

– Есть, коммандер, – с досадой ответил энсин.

Спарроу поджал губы, крутанулся на месте и, шумно протопав по мостику, заперся в своей каюте. Он сел на койку, придвинул к себе складной стол. Переборка резонировала в такт чуть слышному урчанию индукционного движителя. «Фенийский таран» неустойчиво и неуверенно преодолевал турбулентность придонного арктического течения.

«На борту шпион, – размышлял капитан. – Кто-то же активировал сигнал. Жаль, я не попросил Джо проследить за Рамзи, когда тот разбирал радиолампу. Нет, говорит, там никакого спускового механизма, а сам мог что-то от меня утаить».

Спарроу выдвинул из-под крышки стола потайной ящичек и достал оттуда личный дневник. Открыл на чистой странице, разгладил бумагу. Мелким, аккуратным почерком вывел дату, после чего записал: «Сегодня энсин Джон Рамзи возразил против распоряжения, призванного обеспечить безопасность...»

Сообразив, что велел Гарсии отправиться в аппаратную, он отложил ручку и тронул микрофон на груди.

– Джо, ты на месте?

– Так точно, – прозвучало из динамика.

– Отлично. Ты там не глянешь на шпионский передатчик, не упустили ли мы чего?

– Без проблем, шкипер. Я как раз его и изучаю.

– Ну все тогда.

И он вернулся к своему дневнику.

Гарсия в аппаратной поднял голову от вакуумного колпака.

– Ты прав, Джонни. Никаких признаков детонатора.

– Как думаешь, что это вообще такое? – спросил Рамзи.

– Тут и думать нечего, – пожал плечами Гарсия. – Простой релейный усилитель.

– Согласен, – кивнул Рамзи. – Значит, источник сигнала где-то еще.

– Причем где-то рядом. Навскидку: в пределах десяти футов.

Энсин почесал в затылке.

– Для чего тебе наушник? – Гарсия указал на левое ухо Рамзи.

– Сейсмомониторинг. Если услышим новый шпионский сигнал...

– Дельная мысль.

Рамзи провел ладонью по едва заметному шраму на шее.

– Ты в запаснике что-нибудь нашел? – спросил он.

– Ничего, – покачал головой Гарсия.

– А капитан проверил все здесь, пока я разбирал радиолампу. И тоже ничего.

– Ты начинать-то собираешься?

– Что?

– Мастерить свой приборчик.

– Ах, ну да.

Рамзи повернулся к рабочему столу. В тот же миг динамик над сейсмоскопом затрещал на верхнем диапазоне. Энсин перевел взгляд на прибор. Пульсирующая зеленая линия пару раз скакнула вверх.

Из командного пункта послышался голос Боннета:

– Шкипер!

– Что у тебя, Лес? – пробасил Спарроу.

– Сейсмический толчок где-то за кормой.

– Подтверждаю, – сказал Рамзи. – Взрыв торпеды. Диапазон соответствует рыбе 24-К Восточного альянса. – Он черкнул в блокноте несколько цифр, схватил логарифмическую линейку, сделал подсчеты. – Около сотни метров за кормой. Оставленная нами посылочка вполне могла туда отдрейфовать.

– Стали бы они на такую мелочь торпеду тратить! – фыркнул Спарроу и вдруг стукнул себя по лбу. – Да что это я? Конечно, стали бы! Они же, небось, словили сигнал – и решили, что это мы притаились.

– Вот и я так думаю, – подтвердил энсин. – А ты что скажешь, Джо?

Побледневший и заметно дрожавший Гарсия лишь мотнул головой. Рамзи удивленно воззрился на него.

В интеркоме раздался голос Спарроу:

– Всей команде: как только здесь закончу, я сменю мистера Боннета. – Из динамика донесся кашель.

Рамзи глянул на настенный хронограф. «Давно пора. Лес стоит уже три вахты подряд».

Голос капитана:

– Тогда же я вывешу в кают-компании новое расписание вахт. Оно вступает в силу немедленно.

Гарсия меж тем взял себя в руки.

– Что это со шкипером? Злой какой-то.

Рамзи в двух словах объяснил, в чем заключается новое вахтенное расписание.

– Какого черта! – завопил Гарсия. – У нас и без того уже крыша едет!

«Странная реакция для бортинженера, – с удивлением подумал Рамзи. – Можно было бы ожидать от психолога, но уж никак не от Гарсии».

Сидя у себя в каюте, Спарроу писал: «Во что бы то ни стало воспрепятствовать тому, чтобы кто-либо активировал шпионский сигнал, когда мы достигнем скважины».

Он расписался, сделал из последней точки восклицательный знак, закрыл и спрятал в стол дневник. Дубликат хронометра показывал семь дней девятнадцать часов и двадцать три минуты после отплытия.

Спарроу медленно встал из-за стола и вышел из каюты, плотно закрыв за собой дверь. Он повернулся и зашагал к кают-компании. Проходя мимо аппаратной, он уловил слова Рамзи:

– Это стабилизирует микротаймер приемной катушки. Он должен быть точно откалиброван.

Ответа Гарсии капитан не расслышал. Он вошел в кают-компанию и опять плотно закрыл за собой дверь.

* * *

Во время следующей вахты они выпустили порционный передатчик. Спарроу отметил в судовом журнале: семь дней двадцать часов и сорок восемь минут в пути. Добавил координаты с карты автонавигатора: шестьдесят один градус пятьдесят восемь минут северной широты и семнадцать градусов тридцать две минуты западной долготы. Задержку сигнала в передатчике установили на четыре часа.

– Отлично, Джонни, – холодно похвалил капитан.

– Делаем все, что в наших силах, – отозвался Рамзи.

– Дай Бог, чтобы сработало. – Спарроу посмотрел на Гарсию. – Рассчитывать, однако, на это не стоит.

– Может, и сработает, – пожал плечами Гарсия. – Только услышит ли кто – другой вопрос.

Он угрюмо воззрился на энсина.

«Джо его подозревает, – решил Спарроу. – Господи! Если Рамзи шпион, он настроил ретранслятор на вражескую волну, которую прослушивают восточники. Из чего те узнают, что мы обнаружили шпионский сигнал, и удвоят патруль!»

– Я свободен? – спросил Рамзи.

– До следующей вахты, – ответил коммандер и, пока энсин выходил, провожал его взглядом.

Войдя в каюту, Рамзи достал телеметрический прибор и просмотрел записи. В глаза бросились необычно размашистые линии – свидетельства волнения. Наконец-то Спарроу реагировал. Но как! Реакции походили на скачки обратной связи. Каждый последующий импульс сильнее предыдущего. Весь отрезок времени с момента обнаружения шпионского сигнала представлял собой шифровку некоего потрясения.

Рамзи показалось, что каюта уменьшается в размерах и на него со всех сторон давят стены.

«У Спарроу явно начинает сносить крышу. Надо срочно что-то делать. Только что?»

Он несколько раз вздохнул, заставляя себя успокоиться и упорядочить разбегающиеся мысли.

«Я наблюдаю за ним уже неделю. Стрессовых ситуаций было предостаточно. Мне должно хватить этих данных, чтобы наметить план действий. Итак, что мы имеем?»

И он составил в уме следующий список:

«Прежде всего: исключительное владение собой. То, что он способен реагировать, выяснилось далеко не сразу.

Определенные признаки религиозной паранойи. О параноидальных наклонностях предупреждал еще Оберхаузен.

Однако какие-то поведенческие паттерны типажу не соответствуют. В стрессовых ситуациях, где можно было бы ожидать срыва, он мыслит трезво.

Явно выраженный маскулинный тип. Лидер.

При этом не деспот, скорее, наоборот.

И великолепный подводник. Временами судно кажется частью его самого или же он – частью судна. Вроде встроенного компонента: капитан, тип – подводник, модель I, портативная».

По спине Рамзи пробежал холодок.

«Часть судна! Механическая деталь. Его железный самоконтроль лучше и не опишешь».

Он вспомнил собственное ощущение полного единения с подлодкой. Одно короткое мгновение в аппаратной – больше ничего подобного испытать пока не удавалось.

«Своего рода экстремальная форма адаптации ради выживания. Капитан, тип – подводник, модель I, портативная. Похоже, я неожиданно попал в точку».

Энсин протер воспаленные глаза. До следующей вахты два часа, он еле держался на ногах. Он отставил ящик, лег и, повернувшись на бок, почти мгновенно провалился в сон.

Ему снилось, что над ним склонился огромный хирург с лицом Спарроу. Из тела во все стороны отходили проводки. Нервы. Один – туда, другой – сюда. Скоро его вмонтируют в подлодку.

«Офицер-электронщик, тип – подводник, модель I, портативная».

* * *

Шла вахта Гарсии.

Бортовой хронометр показывал восемь дней четыре часа и девятнадцать минут с момента отправления.

На высоком табурете перед панелью гидролокатора клевал носом Боннет.

«Фенийский таран» плавно двигался со скоростью двадцать узлов.

Гарсия стоял, облокотившись на поручни центрального пульта управления, его глаза лениво блуждали по циферблатам приборов, время от времени останавливаясь на индикаторе автопилота.

Панель гидролокатора тихонько зажужжала.

Боннет встрепенулся, поднял глаза на зеленый экран и, щелкнув тумблером, заглушил моторы. «Таран» бесшумно заскользил по инерции.

– Что это? – спросил Гарсия.

– Железяка. Большая. Приближается к нам.

– Одна?

– Пока неизвестно.

– Восточники?

Старпом нажал на несколько кнопок, поднял глаза на дисплей.

– Одна. Рассекает, как у себя дома. В этих водах такое позволяет себе только Восточный альянс. Зови шкипера.

Гарсия ткнул кнопку вызова.

Вскоре за дверью материализовалась высокая фигура. Согнувшись чуть ли не пополам и на ходу застегивая ремень, Спарроу шагнул через порог.

Боннет молча указал на экран сонара.

Тем временем теряющий ход «Таран» начало кренить на правый борт. Вскоре он стал валиться на нос, палуба накренилась так сильно, что Спарроу пришлось ухватиться за поручни.

– До дна далеко? – едва взглянув на зеленый экран, спросил он.

– Далеко, – отозвался Боннет.

Гарсия развернулся к ним, держась одной рукой за поручень на панели.

– Вы там определитесь поскорей с планом действий, пока нас не перевернуло брюхом кверху. Мы практически стоим на месте.

Спарроу задержал взгляд на экране сонара. Неизвестная субмарина находилась менее чем в трех милях, и расстояние стремительно сокращалось. Внезапно сигнал разделился надвое.

– Их две, – сказал Спарроу. – Движутся в тандеме.

В его памяти всплыли строки из тактического руководства: «Во время преследования под водой субмарины подобны противникам с завязанными глазами, запертым в одной комнате с бейсбольными битами, каждый из которых выжидает удара другого».

– Должны пройти мимо где-то в тысяче ярдов от нас, – сказал Боннет.

– Если не сменят курс, – уточнил Спарроу. – Это может быть уловкой для усыпления бдительности.

– По-моему, спят как раз они, – прошептал Гарсия. – Иначе давно бы нас обнаружили.

– Похоже, у них выключены металлодетекторы. – Капитан повернулся к Гарсии. – Джо, выпусти-ка четыре самонаводящихся торпеды с задержкой в пять минут. Пусть покрутятся у них перед носом, а нас тем временем погружай на предельную глубину.

Руки Гарсии запорхали над центральным пультом, он настроил верньер, ввел нужные параметры. Хлопнул ладонью по переключателю, сместился к панели управления двигателями. «Фенийский таран», устремив нос вниз, медленно набирал скорость. Палубу перестало кренить вправо.

Спарроу и Боннет не спускали глаз с экрана гидролокатора.

– Дрейф, – приказал капитан.

Старпом отключил двигатели. Подлодка продолжила бесшумно опускаться.

– Теперь поддай чуток, – скомандовал Спарроу.

Моторы вновь загудели и начали набирать обороты.

– Они не слепые, а глухие, – шепнул Гарсия.

Спарроу поднял руку, жестом призывая молчать. Он неотрывно смотрел на большой манометр гидростатического давления: 2790 фунтов на квадратный дюйм... 2800... 2825...

Стрелка индикатора медленно шла по кругу: 2900... 2925...

На висящей прямо над манометром бронзовой табличке значились вес и технические характеристики «Тарана». Кто-то мазанул алой краской поверх цифры предельного давления – 3010 фунтов на квадратный дюйм.

Стрелка манометра миновала отметку 2975, поравнялась с 3000...

Лицо Гарсии покрылось испариной. Боннет нервно теребил мочку уха. Спарроу спокойно выжидал, прислушиваясь к состоянию судна.

– Выпускай. – Он облизнул пересохшие губы.

Капитан ощущал давление воды на корпус так, будто его собственный череп сжимали тиски. Ему стоило неимоверных усилий держать себя в руках.

Стрелка достигла отметки 3008, затем медленно откатила на 3004 и замерла.

– Они почти прямо над нами... – прошептал Боннет.

Циферблат манометра дрогнул, по корпусу прошла взрывная волна. Спарроу метнул взгляд на отметку давления: стрелка подпрыгнула на 3028 и вернулась к 3004.

– Я слыхал, что «Барракуда», перед тем как схлопнуться, выдержала 3090, – шепотом сообщил Гарсия.

– Для безопасности важны и другие факторы, – так же шепотом ответил Боннет, а капитан забормотал:

– Прими, Господь, их души и смилуйся над ними. Так же, как если бы это произошло с нами. Прости нас, Господи, ибо мы совершаем сие не во гневе, а по необходимости.

Гарсия нащупал через ткань рубашки четки.

Внезапно Спарроу пришла в голову мысль. Он посмотрел на старшего помощника.

– Лес, вот ты что в критической ситуации делаешь?

– А? – Боннет мельком взглянул на капитана и сразу же вернулся к приборам.

– О чем думаешь в минуту опасности?

Боннет пожал плечами.

– Напоминаю себе, что четыре раза женился на красавицах. О чем еще мужику мечтать?

– Ну, у каждого человека своя философия.

Войдя в командный пункт, Рамзи сразу почувствовал неладное.

– Меня разбудила тишина. Мы за кем-то охотимся?

– Ага, мы за ними, а они за нами, – ответил Гарсия. – Помоги мне на пульте.

– Тебя на вахту не вызывали, – заметил Спарроу.

Рамзи замер в нерешительности.

– Ладно, вставай сюда, поможешь Лесу, – сказал капитан. – А я встану с Джо.

И он освободил место у приборной панели.

Энсин занял пост.

Спарроу перешел к Гарсии.

– Признаюсь тебе откровенно, юниор, – покосился на Рамзи Боннет, – все эти прятки со смертью не по мне.

– По нашим рыбам нас не отследить, – размышлял вслух Спарроу. – Торпеды сменили траекторию еще до того, как их можно было обнаружить.

– Второй товарищ мог засечь эхо отраженной от нас взрывной волны, – возразил Боннет. – Неспроста он теперь дрейфует. Он, кстати, уже выпустил антиторпедный залп, который вот-вот...

Судно одна за другой сотрясли три ударные волны.

– Должно быть, взорвалась наша рыбешка, – предположил Спарроу. – У восточников что-нибудь бабахнуло?

– Ничего не слышно, – ответил Боннет.

– Значит, они вычислили нас по эхо, – вздохнул капитан. – Выпусти скремблер и дай антиторпедный залп. – Он хлопнул Гарсию по плечу и отдал приказ: – Обманные маневры. Полный ход.

Ребром ладони Рамзи поменял положение сразу нескольких переключателей. За «Тараном» повисло облачко крошечных торпедных взрывчаток.

Боннет нажал кнопку на пульте, выпустив фиктивную торпеду с сигнальным оборудованием, путающим вражеские радары.

– Ну почему я не согласился на приятную безопасную работу на фабрике нитрокса? – простонал Гарсия.

– Как вы, парни, достали со своей мечтой жить вечно! – отозвался Боннет. – Сидите себе в уютной, блуждающей по морю вонючей кишке и жалу...

– Наверх! – рявкнул Спарроу. – Если мы вступим в ближний бой, я хочу иметь больший запас по давлению.

Гарсия повиновался. Палуба накренилась.

– Почему вы думаете... – начал было Рамзи.

– Мы выходим из зоны действия скремблера, – ответил Боннет.

– Выпусти-ка еще один вперед по курсу. – Спарроу вновь похлопал Гарсию по плечу. – Право руля, ложимся в дрейф.

Гарсия вывернул штурвал вправо, выпрямил его, отключил двигатели. «Таран» медленно терял ход. Палуба снова начала крениться на правый борт.

– Совсем мы забили на дифферент... – протянул Спарроу.

Боннет наклонился к Рамзи и шепнул ему на ухо:

– Наш шкипер просто гений. Мы идем вдоль границы зоны первого скремблера. Тем временем второй, который мы только что пустили, направит наших восточных друзей по ложному следу и... – Он умолк, вытаращившись на экран гидролокатора. – Шкипер! – прохрипел он срывающимся от ужаса голосом. – Они прямо над нами, идут на полном ходу. В каких-то ста футах!

Спарроу отпихнул Гарсию в сторону, врубил максимальную скорость и направил «Таран» вслед за подлодкой противника.

– Держись у них на хвосте, – бросил он Боннету. – Только осторожно, дружище... потихоньку.

Гарсия прошептал:

– Я слыхал о таком маневре на старом «Плунжере», но в жизни не думал, что доведется увидеть воочию.

– Мы для них в слепой зоне, – догадался Рамзи. – Нас не слышно в кильватерном следе их подлодки.

– Два градуса влево, – прозвучал спокойный голос Боннета.

Спарроу послушно повернул субмарину.

Рамзи молча указал на экран сонара.

Боннет проследил за ним взглядом.

– Шкипер, по правому борту волчья стая, – сообщил он. – Сбежались на наш последний скремблер.

– Близковато на мой вкус, – покачал головой Спарроу.

Одной рукой он снизил скорость привода, другой вдавил кнопку, активирующую торпеду.

– Задай ей минимальную дистанцию, – скомандовал он. – Все должно произойти быстро. Как только поймаем взрывную волну, выпускай скремблеры в четырех кардинальных направлениях.

Боннет подтвердил и начал отсчет.

– Сто ярдов... Сто двадцать пять... Сто пятьдесят... Сто семьдесят... – Он бросил взгляд на вспомогательный радар. – Стая вот-вот получит от нас два сигнала, один из которых не соответствует позывному «свой-чужой». Двести пятьдесят... двести семьдесят пять...

Спарроу выпустил торпеду, заглушил моторы и начал считать:

– Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, один...

«Таран» жестко тряхнуло.

Боннет выстрелил скремблерами.

У Рамзи зазвенело в ушах.

Капитан врубил максимальную скорость и повел буксир вверх по крутой дуге. Свободной рукой он подтолкнул Гарсию к центральному пульту и отступил на шаг.

– Они ожидают, что мы пойдем на погружение, – сказал он. – Закачивай воздух в цистерны.

Гарсия щелкнул тумблерами, «Таран» стал всплывать.

– Лес, свистни, когда будем в пятидесяти футах от границы зоны скремблера, – велел капитан.

– Окей, – кивнул Боннет. – Еще не скоро.

Заметив озадаченное выражение на лице Рамзи, он спросил:

– В школе подводников такому не учат, верно?

Энсин замотал головой.

– Сейчас мы всплывем, – объяснил старпом. – Сделать это надо бесшумно, хотя, возможно, придется немного побегать по потолку.

Спарроу глянул на манометр: 1200 фунтов – до поверхности менее трех тысяч футов. Он вопросительно посмотрел на старпома, тот покачал головой.

Проходили секунды.

– Пора! – выкрикнул Боннет.

Гарсия вырубил мотор.

Спарроу провел рукой по лицу и удивленно уставился на перепачканную кровью ладонь.

– Кровь из носа, – сообразил он. – Слишком резкий перепад давления. Парни, всем принять по пилюле Холдейна, живо!

Капитан достал из кармана плоскую зеленую таблетку, сунул ее в рот. Как обычно, мгновенно затошнило. Он скорчил гримасу, неимоверным усилием воли заставил себя проглотить таблетку. Его передернуло.

Рамзи чуть не поперхнулся своей пилюлей, закашлялся, с трудом протолкнув ее внутрь.

– Негуманно подвергать человека таким пыткам, – покачал головой Боннет, сплюнув свою пилюлю в носовой платок.

«Таран» начало кренить вправо.

Спарроу обратился к Рамзи:

– Поди-ка, Джонни, встань вот там слева.

Энсин подчинился, а про себя подумал: «Дождался, что тебя называют по имени, но какой ценой! Лучше бы уж оставался наземным».

– Спорим, он жалеет, что не остался юниором Рамзи? – будто прочитав его мысли, подмигнул Гарсия.

Рамзи невесело хмыкнул.

Буксир продолжало кренить вправо.

Спарроу кивнул Боннету.

– Ручной насос. Начни потихоньку перекачивать воду. Не торопясь.

Старпом отошел к задней переборке, повернул рычаг. Спарроу переместился к панели гидролокатора.

Спустя какое-то время им удалось выровнять киль, но теперь судно начало валиться на нос.

Затем палуба стала медленно крениться влево.

Спарроу взглянул на Рамзи и кивнул в направлении задней переборки.

– Возьми на себя дифферентовку. Только смотри, легонечко, никакого шума.

Рамзи подчинился. Минуя манометр, взглянул на отметку: 840 фунтов. Глубина не более 2000 футов.

– Постарайся худо-бедно удерживать дифферент, пока не окажемся в околоповерхностной турбулентности, – сказал Спарроу. – А там можно будет рискнуть включить двигатели.

«Фенийский таран» мягко дрейфовал вверх, то качаясь вперед-назад, то кренясь влево-вправо.

Постепенно Рамзи уловил в колебаниях некий ритм. Полностью удерживать судно в равновесии не получалось, зато можно было ритмично балансировать, как на качелях. Энсин улыбнулся старпому, занятому выравниванием бокового крена.

Палуба резко перестала крениться влево, перевалилась на правый борт, нос задрался кверху. Снова левый крен, за ним правый. По корпусу прокатился шипящий звук.

Экран на носовой переборке, настроенный на телеокуляр боевой рубки, сделался молочно-зеленым.

Взгляд Спарроу переместился с пульта на экран. Капитан неподвижно стоял у центральной панели, держась одной рукой за поручень.

«Он вообще собирается плыть вперед?» – думал Рамзи.

«Таран» сильно крутануло на левый бок. На мгновение энсин прямо под собой увидел лабиринт из труб и проводов, идущих вдоль левого борта. Его охватил ужас при мысли, что они вот-вот перевернутся.

Однако буксир вновь выровнялся, стал медленно крениться вправо.

С экрана на переборке сошла пена, и взору экипажа предстал туман и белесые гребни волн. «Таран» подпрыгивал и качался у поверхности.

– Ты прав, шкипер, – произнес Боннет. – Без разницы как умирать. Неприятель наверняка нас засек.

Гарсия передвигался, цепляясь за поручни, чтобы не упасть.

– Если б только в море можно было бросить якорь...

– Так он у нас есть, – заметил Спарроу.

Гарсия покраснел.

– Баржа!

– Слава тебе, господи, за спасительный туман, – пробормотал Боннет.

Субмарину сносило ветром по широкой дуге вокруг понтона, она скакала на волнах и дергала за тросы, как привязанная к столбу дикая лошадь.

– Подтяни тросы, – сказал Спарроу, обращаясь к Гарсии, и тот немедленно бросился выполнять приказ.

Бортовая качка немного уменьшилась. Коммандер не отрывал взгляда от дисплея слежения.

– Какой у нас курс, Джо?

– Почти пятьдесят восемь градусов.

– Ветер попутный, – заметил капитан. – И товарищи снизу курса не изменили.

– Они все еще охотятся за нашим последним скремблером, – хмыкнул Гарсия.

– Подходящий момент сдать вахту, Джо, – сказал Спарроу.

– Кому-нибудь принести сэндвич, прежде чем я отправлюсь на боковую? – спросил Гарсия.

– Мне с ветчиной и сыром, – откликнулся Боннет.

– Я обойдусь, спасибо. – Спарроу внимательно изучал экран на панели гидролокатора. – Будем дрейфовать по ветру, пока не перестанем слышать вражеские сигналы.

Рамзи зевнул.

Капитан большим пальцем указал на дверь за спиной.

– И ты давай. Отличная работа, Джонни.

– Есть, сэр, – кивнул Рамзи.

Он последовал за Гарсией по мостику, мышцы болели от непривычных упражнений у балластных насосов.

У двери в кают-компанию Гарсия обернулся.

– Перекусишь?

Рамзи уперся рукой в переборку. Палуба под ним ходила ходуном.

– Эх, не предназначена эта посудина для барахтанья на поверхности, – посочувствовал Гарсия. – Тебе с чем сэндвич сделать?

Мысль о еде вызвала спазм в желудке. Длинный мостик начал вращаться перед глазами в направлении, противоположном крену палубы. Рамзи зажал рот ладонью и рванул к себе в каюту. Едва успел добежать до раковины, как его вырвало.

Вошедший следом Гарсия сунул в руку энсина голубую таблетку, заставил ее проглотить.

Желудок немного отпустило.

– Спасибо, – пробормотал Рамзи.

– А теперь в койку, юниор.

Бортинженер проводил его до кровати, уложил, накрыл одеялом.

«Морская болезнь! От такого позора я в жизни не отмоюсь!» – думал Рамзи.

Гарсия ушел. Энсин вспомнил о своем телеметрическом считывателе, но сил вставать не было. Вскоре его убаюкали покачивания подлодки, и он уснул.

Баю-бай... баю-бай...

Он почти слышал голос. Далеко-далеко, в конце туннеля. Гулкое эхо комнаты.

«Лодка – моя мама. Я не захочу...»

Энсин проснулся перед самой вахтой и лишь мельком успел глянуть на телеметрические записи.

Спарроу вновь обрел полный самоконтроль.

Подсознание Рамзи, которое долгое время билось над решением задачи, пережевывая и перемалывая ее, словно получило заключительные данные. Ответы сами собой всплыли на поверхность и заполонили сознание.

Он понял, что нужно делать.

* * *

Следующие двадцать три часа «Фенийский таран» дрейфовал по ветру, удаляясь от Исландии на северо-восток. Серое пятнышко посреди серой пены. За ним, словно всплывшее из глубин гигантское чудовище, высился над водой край их зеленой понтонной баржи.

Во время второй вахты Рамзи они прошли в двух милях от радиоактивного айсберга, вероятно, отколовшегося от шхер у северо-восточного побережья Гренландии. Похожая на рваный парус ледяная гора словно разрезала ветер на части. Айсберг проплыл мимо «Тарана», как величественный корабль.

Рамзи отметил в судовом журнале: «Течение проходит к востоку от нашего курса. Нам не пришлось уклоняться от айсберга. Радиационный фон за бортом: 1800 миллирентген».

В командный пункт зашел Гарсия.

– Опасность миновала?

– Все чисто, – ответил Рамзи.

Гарсия взглянул на переборку – по экрану катились серые волны.

– Шторм стихает.

– Лишь бы туман не рассеивался, – пожал плечами Рамзи.

В двери со стороны кормы возник Спарроу. В его долговязой фигуре не чувствовалось обычного напряжения.

«Расслабился, – подумал энсин. – Оно и понятно: кому придет в голову искать нас на поверхности? А с берега нас не обнаружить, потому что слишком низко сидим в воде».

– Все спокойно, капитан, – доложил он.

– Отлично. – Спарроу взглянул на хронометр: девять дней, три часа и сорок семь минут. – Джо, наших восточных друзей давно не слышно?

– Часов десять.

Красная точка на карте находилась на шестидесяти шести градусах девяти минутах двадцати секундах северной широты и двух градусах одиннадцати минутах западной долготы.

Капитан кивнул Рамзи.

– Ну, запускай двигатели. В четверть силы. Скорость такая же, как на поверхности, быстрее восьми узлов не разгоняйся.

Энсин с готовностью исполнил приказ.

«Таран» врезался в волны, преодолевая сопротивление воды. Медленно, лениво они начали набирать ход.

– Судно слушается руля, – доложил Рамзи.

Спарроу кивнул.

– Курс: тринадцать градусов. Пока мы дрейфовали, нас снесло слишком близко к побережью Норвегии. У восточников там береговые радары.

Рамзи задал новый курс.

– Будем держаться у поверхности, пока позволяет туман, – сказал капитан.

– Похоже, наши ангелы-хранители работают сверхурочно, – заметил Гарсия.

– Интересно, у них профсоюз есть? – пошутил Рамзи.

Спарроу вновь глянул на хронометр: ровно девять дней и четыре часа. Он подозвал Гарсию.

– Джо, будь добр, встань у руля.

Бортинженер послушно взялся за штурвал.

– Ты свободен, Джонни, – добавил капитан.

Энсин чувствовал страшную усталость. Однако, вспомнив о том, что предстояло сделать, постарался придать себе бодрый вид.

– Мы почти у цели, – сказал он.

Спарроу нахмурился.

– Скорей бы, – продолжал Рамзи. – Зря мы, что ли, каждый день рискуем головой? Пора уже получить вознаграждение за свои труды – под завязку залить баржу сладкой-пресладкой нефтью.

– Довольно, – предупреждающим тоном произнес Спарроу.

– Боитесь, выдам грязный секретишко Первого отдела?

Гарсия метнул на энсина удивленный взгляд.

– Марш в каюту, – приказал коммандер.

– Без проблем, – копируя акцент Гарсии, ответил Рамзи и повернулся к двери на корму. Он не выказал неповиновения, однако тон был достаточно вызывающим.

– Я поговорю с тобой перед следующей вахтой, – пригрозил капитан. – Мне давно следовало внести ясность...

Он не успел договорить – на аварийной панели реакторной системы вспыхнула красная лампочка. Она мигнула зеленым, опять красным, потом опять зеленым.

Рамзи обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть последний скачок от красного к зеленому.

– Неисправность в реакторном отсеке, – сказал Спарроу.

– Наверное, что-то отошло, когда бабахнула торпеда, – предположил Рамзи.

– Скорее, разболталось из-за качки, – покачал головой Гарсия.

– Где-то в Т-схеме вспомогательного поглотителя, – присмотревшись, определил Спарроу. – Впереди по правому борту. Зови Леса.

Гарсия включил сигнал тревоги.

– Проверь дисплеи, – велел Спарроу.

Рамзи взялся за штурвал. Гарсия покосился на него и, отойдя к панели управления, защелкал переключателями.

В КП вбежал Боннет.

– Что случилось?

– В реакторе что-то отошло, – пояснил Спарроу. – В Т-схеме.

– Вижу, – кивнул старпом, – впереди справа.

Перехватывая поручни, он приблизился к экранам.

– Я иду на нос, – объявил Спарроу, не спуская взгляда с аварийной панели. Лампочка продолжала мигать: красный, зеленый, красный, зеленый... – Лес, ты со мной – поможешь надеть РЗК. Придется проползти по правому лазу к пульту ручного управления и зеркалам.

– Минутку, шкипер, – остановил его Гарсия. – Глянь-ка сюда.

Спарроу подошел, встал рядом.

– Блок центрального поглотителя, – ткнул в экран бортинженер. – Смотри, когда мы ухаем вниз, одно крепление, похоже... Вот оно!

Один из ручных манипуляторов поглотителя мотался из стороны в сторону, напоминая лапу огромного насекомого. Верхний шарнир был явно сломан. При каждом раскачивании лодки крепление выворачивало наружу.

– Он был закреплен в пазу, – продолжал Гарсия, – а теперь выскочил.

Лампочка на аварийной панели загоралась то красным, то зеленым. Каждый раз, когда она загоралась красным, болтающийся манипулятор касался провода цепи управления, пуская фонтан голубых искр. Гарсия указал на нижнюю половину экрана.

– Вот где настоящая проблема. Полетел контрольный блок в основании. Видите сорванные болты?

Спарроу шагнул к носовому люку и разблокировал засов.

– Я передумал. Лес, останься с Джонни у центрального пульта. Джо, пойдешь со мной. – Пару секунд он смотрел на Рамзи, что-то прикидывая. Наконец сказал: – Опусти нас ниже поверхностной турбулентности.

Руки Рамзи легли на рычаги управления. Погружение на два градуса, система компенсации открыта, стабильное давление в корпусе. Он уже понял, что лучше всего положиться на мышечную память, выработанную тренировками, – так наверняка не ошибешься.

Спарроу вышел и направился по мостику в моторный отсек. Гарсия за ним.

Рамзи задействовал сканеры моторного отсека, чтобы отслеживать их передвижения.

«Ну и момент я выбрал для своих экспериментов, – с досадой подумал он. – Хотя откуда мне было знать? Да и другое время ничем не лучше».

– Мы все равно прорвемся, – вдруг сказал Боннет, всматриваясь в экран. – Нас ничто не остановит.

Энсин удивленно уставился на старпома.

Проследив за его взглядом, он увидел, как Спарроу с Гарсией спускаются по лестнице к правому лазу реактора. Спарроу рванул на себя дверцу шкафчика в переборке, достал оттуда РЗК.

– Восточники просто дураки, если считают, что его можно одолеть, – произнес Боннет. – Он непобедим, как Бог!

В голосе Боннета слышалось нечто...

Энсину сделалось не по себе.

На экране Гарсия помогал Спарроу влезть в громоздкий скафандр.

Рамзи повернулся обратно к пульту, попутно заметив, что палубу перестало раскачивать.

– Миновали зону турбулентности, – сообщил он, чтобы хоть что-то сказать.

Старший помощник взглянул на Рамзи.

– Я же говорил... – протянул он и вновь уставился на экран.

Рамзи продолжал колдовать над пультом, удерживая подлодку в равновесии.

Тем временем капитан натянул защитный комплект и стал помогать Гарсии.

«Что там, интересно, у меня на приборе? – задумался Рамзи. – Спарроу все так же владеет собой или его наконец заколбасило?»

В тяжелом снаряжении с капитана начал катиться пот. Пальцы, казалось, не желали слушаться. «Проклятые потогонные скафандры! Вот так!» Он щелкнул последней застежкой на шлеме Гарсии.

Спарроу глубоко вздохнул и заговорил в микрофон РЗК. Его голос громко разнесся из динамиков командного пункта.

– Проверка связи... Проверка. Лес, ты меня слышишь?

Рамзи уменьшил громкость.

– Слышу прекрасно, – сказал в нагрудный микрофон Боннет.

– Джо, а ты?

– Без проблем, шкипер.

– Значит так, Лес, – продолжил Спарроу. – Если сломанный манипулятор качнется слишком далеко, он ударит по стенке реактора. Следи за мной на экране. Я могу не заметить вовремя.

Боннет, не отрываясь, смотрел на дисплей, показывающий реакторный отсек.

– Пока он на месте, шкипер. Упирается в зажимы первого уровня.

– У него полностью сорваны болты. Вся конструкция может в любую минуту завалиться на реактор.

Боннет сощурился, вглядываясь в экран.

– Возможно, удастся подцепить приводную штангу клешней манипулятора прямого хода. Придется, правда, изловчиться, чтобы не задеть сломанный шарнир.

– Какой там запас по ширине?

– Дюймов шесть, не больше. Трудно сказать, зеркало повернуто не под тем углом.

– Ладно. Будешь меня направлять. – Спарроу открыл люк, включил фонарь на шлеме. – Джо, оставайся здесь, пока я тебя не позову. – Просунув руку в лаз, он нащупал выключатель и запустил воздухоочистительные фильтры. Затем подсоединил шланг своего скафандра к мобильному разъему, проверил качество воздуха.

– Я засеку время, – предложил Гарсия. – А Лес пусть следит за уровнем радиации.

Боннет объявил по громкой связи:

– Я дам знать, когда время нахождения в радиоактивной зоне будет на исходе.

Он подкрутил циферблат, вставил счетчик в розетку, проверил контакт.

– Ладно, я пошел. – Спарроу нагнулся и пополз в лаз. – Когда дойду до манипуляторов, начну комментировать по ходу. Лес, запиши все на пленку. На базе потребуют подробный отчет.

– Ты там поосторожнее, шкипер, – напутствовал Боннет.

– Джо, запри за мной люк, – скомандовал Спарроу. – Если весь контрольный блок завалится вправо, торцевую заслонку снесет, и там станет горячо.

– Без проблем.

Спарроу понял, что Гарсия исполнил приказ, услыхав позади слабый стук и почувствовав перемену давления. Ощущение изолированности почти физически сжало череп. По лицу катился пот. Одежда намокла и прилипла к телу.

В наушниках, словно из другого мира, прозвучал голос Гарсии:

– Что-нибудь видно, шкипер?

– Пока ничего. Радиация в лазе вполне сносная.

Металлическую тьму пронзил луч фонаря на шлеме коммандера.

«Еще один родовой канал,– подумал он. Удивительно: столько раз ползал по переходам и туннелям во время учений, а такая мысль никогда в голову не приходила.– Все происходит с нами впервые: рождение, смерть.– Ему ужасно хотелось вытереть пот со лба.– Пока не родишься заново, не войдешь...»^[14]

Свет фонаря выхватил аварийную дверцу в конце лаза: здесь заканчивалась противорадиационная переборка. Дальше шла тесная, нависающая над реактором свинцовая труба, в самом торце которой находился блок ручного управления. Капитан отпер дверцу и закрепил ее в нише на стене.

Впереди замаячила подсветка реакторного отсека. Голубоватые лучи преломлялись в системе зеркал, создавая причудливый узор из светотеней. Спарроу дюйм за дюймом продвигался к этому свечению.

– Я у блока ручного управления, – сообщил он наконец.

Борясь с подступившим к горлу ужасом, капитан перевернулся на спину. Что ждало его в голубом сиянии реакторного отсека... что? Полный опасностей мир...

Голос Гарсии по связи вывел его из ступора:

– Эй, шкипер, ты в порядке?

– Да, – глубоко вздохнув, ответил Спарроу.

«Притворюсь, что я на учениях, – решил он. – Это всего-навсего очередной экзамен. Не сдам – получу незачет. Они нарочно сорвали рычаги управления с шарниров, и я должен починить их в условиях имитации боевых действий. Старый лейтенант Мори стоит у лаза и от всей души желает мне провала. Реактор не настоящий, это макет в натуральную величину. Никто не станет пускать неопытного курсанта в настоящий реактор. Они ждут, пока ты пройдешь все их дорогостоящее обучение, вот тогда уже их жаба задушит тебя терять...»

– Шкипер, – раздался в наушниках голос Леса.

– Что?

– Ты готов?

– Минутку, Лес.

– Окей.

Спарроу сунул руки в зажимы контроллеров, вставил закрепляющие штыри. Потянул правую рукоятку на себя, наблюдая в зеркало за тем, как захват принимает нужное положение.

– Лес?

– Вижу, шкипер. Подними его на три фута, выровняй с пружиной. Только держи подальше от сломанного шарнира.

Спарроу опустил правую рукоятку и слегка повернул ее, чтобы задействовать гидроусилитель. Захват резко дернулся вверх. Слишком быстро! На лбу выступили капельки пота.

– Чуть помедленнее, – подсказал Боннет.

– Господи,– зашептал Спарроу.– Я уподобился Давиду. «Велико горе мое, но лучше попасть мне в руки Господа, ведь милосердие его безмерно, только бы не попасть в руки людей... Довольно, опусти руку... Это я согрешил, моя вина, а эти люди – овцы, что сделали они?..»^[15] Накрой мою руку своею, Господь. Веди меня.

На него снизошло спокойствие.

– Ты что-то сказал, шкипер? – спросил Боннет.

– Я готов, Лес. Направляй.

– Окей. Отведи его дюймов на шесть вверх и на дюйм влево. Действуй как можно медленнее.

Спарроу опустил тягу гидроусилителя, с силой сжал рукоятку. Железная лапа плавно пошла вверх, замерла, отъехала влево.

– То, что надо, шкипер! – похвалил старпом. – Теперь перемести его на три фута вперед, зафиксируй и одновременно приподними задний шарнир, чтобы вставить на место.

Капитан двигал механической клешней, как будто она была продолжением его собственной руки. Он повернул левый контроллер, закрепив конец манипулятора, затем выровнял под него следующее звено.

– Ну как?

– Отлично. Теперь попробуй приподнять все это на дюйм. Осторожно, не задень сломанный шарнир.

– Лес, я не могу видеть одновременно и захват, и примыкающее к нему звено. Буду ориентироваться на последнее.

– Ладно, только поднимай его потихоньку, по четверти дюйма за раз.

Спарроу, кряхтя, сделал первую попытку.

– Сразу на полдюйма, шкипер. Еще разик, на столько же.

Капитан вновь закряхтел, поднял захват.

– Капельку перебрал, шкипер, но кое-какой зазор сохранился.

– Опустить чуток?

– Нет, оставь как есть. Теперь заведи клешню манипулятора за шарнир. Где-то фута на три прямо вперед.

Спарроу вытянул шею, чтобы лучше видеть захват в зеркале. Ему казалось, что он непременно врежется в сломанный шарнир.

«Ни черта не видно, – с досадой подумал он. – Кто вообще принимал и одобрил такую халтуру?»

Он чуть поднял правую руку. Захват резко выдвинулся вперед и замер.

– Повремени-ка маленько, шкипер.

Спарроу уловил в наушниках приглушенное бормотание, потом опять четкий голос Боннета:

– Тебе надо завести все три звена манипулятора с захватом за сломанный шарнир, прежде чем закреплять конец. Так что выравнивай следующее звено.

Спарроу осторожно приподнял еще одну секцию железной лапы.

– Ровно?

– Ровнее не бывает. Теперь толкай вперед.

Движения капитана становились все увереннее. Следующая секция была поднята, выровнена и продвинута дальше.

– Еще на фут вперед, шкипер.

Он выполнил указание.

– Теперь самый деликатный момент. Опусти клешню на третий сгиб. Действуй очень медленно и, как только скажу, остановись.

Спарроу потянул лапу вниз. У него возникло ощущение, что он двигает собственной рукой. Он замер еще до того, как Боннет скомандовал «стоп». Теперь захват находился вне видимости, за основным контрольным блоком. Увидеть его можно было, лишь изменив положение как минимум четырех зеркал.

– Главная приводная штанга дюймов на десять под тобой. Тебе нужно чуть согнуть секцию со сломанным шарниром.

– Уж больно не хочется его трогать. Над ним слишком длинное плечо, я рискую все к чертям оторвать.

– Я промерял кронциркулем на экране, – сказал Боннет. – У тебя в запасе будет около дюйма.

Запястья и предплечья Спарроу ныли от напряжения.

– Еще немножко, Господи, – зашептал он. – Почти у цели.

– Готов? – спросил Боннет.

– Да, поехали.

– Окей. Подведи конец манипулятора – четыре дюйма на себя.

Спарроу двинул клешней.

– Теперь опусти на шесть дюймов вниз.

Капитан уверенно выполнил указание.

– Что с выравниванием по горизонтали? – спросил он.

– Полдюйма вправо.

Изменив угол наклона, он продолжил опускать захват.

– Какой запас сверху?

– Два дюйма.

Спарроу почувствовал, как челюсти захвата коснулись приводной штанги. Опустив его чуть ниже, он зажал ось.

– Шкипер, ты даже голыми руками не справился бы лучше.

Спарроу зафиксировал клешню в нужном положении, закрепил вспомогательные клеммы. Он перебрался к вторичному пульту управления, поднял другой захват, покороче, и зажал его на сломанном блоке. Манипулятор сильно качнулся.

– Божечки, – выдохнул Боннет. – Без крепления к приводной штанге он сейчас точно бы рухнул.

Спарроу закрепил над сломанным шарниром сварочную горелку, приподнял болтающееся звено и вставил его в разлом. Включил горелку.

– Ты что собрался делать, шкипер?

– Приварю его намертво к шарниру. Другого выхода нет. В оставшихся звеньях достаточно размаха, чтобы компенсировать потерю подвижности. Более восьмидесяти процентов поверхности реактора мы охватим. Остальное достанем с помощью ручного управления.

– А что насчет блока в основании?

– Выбью сорванные болты прямо в отстойник.

Спарроу направил пламя горелки на сбитый шарнир. Когда тот расправился, выключил пламя и прижал сломанные элементы друг к другу. В итоге получилась клиновидная выемка. Капитан залил туда паяльный флюс, поднес пруток твердого припоя и наполнил выемку.

– Похоже, будет держаться, – одобрил Боннет. – Я тут пока присмотрелся к основанию. Оно вроде бы целое, но стоит косо. Ему надо сзади подставить распорку.

– Ясно. А наклон большой?

– Примерно один градус. Сначала закрепи болты на внутренней поверхности. Они его удержат, когда ты отпустишь приводную штангу.

– У меня есть идея получше, – сказал Спарроу. – Следи внимательно и сразу сообщи, если заметишь какие-нибудь проблемы.

– А что за идея-то?

– Вставлю болты в пазы на внутренней поверхности и запущу на секунду приводную штангу. Давление на зажим вставит основание на место.

– Рискованно.

– Так же рискованно, как использовать распорку со стороны реактора. С той разницей, что тут мы не трогаем реактор. – Спарроу продолжал говорить по ходу действия. – Правило номер один ремонта в реакторном отсеке: без крайней необходимости держись от самого реактора подальше.

– У тебя осталось девять минут, шкипер, – сообщил Боннет. – Через пять надо возвращаться.

– Тем более следует сделать по-моему.

– Может, Джо закончит?

– Только в случае крайней необходимости. Не хватало нам обоим потом остывать в лазарете.

Капитан коснулся переключателя привода. Основание покачнулось. Металл протестующе скрипнул. Два болта попали в гнезда. Спарроу накинул на них гайки и затянул моторным ключом. Еще раз качнул основание с помощью приводной штанги – и оставшиеся болты встали на место.

Пробежав напоследок пальцами по пульту управления, капитан разжал захваты, отвел в сторону и закрепил отремонтированный манипулятор.

– Две минуты, шкипер. Немедленно на выход!

Капитан высвободил руки из зажимов контроллеров, скользнул назад по трубе, закрыл и запер дверцу на защитной переборке. После ярких голубых бликов в реакторе свет фонаря на его шлеме казался едва различим. Спарроу пополз ногами вперед, услышал, как позади Гарсия открыл люк, почувствовал, как руки в перчатках обхватили щиколотки, потянули их на себя, помогая преодолеть последние несколько футов.

В наушниках раздался голос Боннета:

– Ты превысил лимит на одну минуту. Срочно в лазарет делать уколы!

Спарроу улыбнулся. Лесу полезно покомандовать: помогает снять напряжение.

– Бегом, шкипер, – продолжал Боннет. – За каждую секунду промедления заставим куда дольше остывать.

На этот раз перебор. Капитан подавил в себе раздражение. Согласно правилам, если старший по званию получал передозировку, командование переходило к Боннету. Но не из-за одной же минуты!

Гарсия провел дозиметром вдоль скафандра. Он двигался не спеша, жестами веля Спарроу поворачиваться. Наконец бортинженер распрямился, отключил и убрал дозиметр на полку.

– Марш в дезинфекционную камеру. – Он отцепил шланг скафандра Спарроу от воздушной системы лаза, закрыл и запер люк.

Спарроу втиснулся в камеру, почувствовал, как в него ударили пенные струи дезинфекционного раствора.

– Джо, что вы там копаетесь? – включился опять Боннет.

– Он теперь в дезинфекционке, Лес. Тридцать секунд сверху.

– Прекращай сейчас же, Джо. Рамзи уже идет со шприцем, сделаем ему укол прямо на месте. Сэкономим пару минут.

На мостике над ними показался Рамзи с аптечкой первой помощи при облучении. Он спрыгнул вниз, помог Гарсии разгерметизировать защитный комплект.

Из дезинфекционной камеры, хмурясь на аптечку под мышкой Рамзи, вышел Спарроу, уже без РЗК.

– Наклонитесь, капитан, – сказал энсин.

Спарроу подчинился и приспустил штаны, недоверчиво косясь на шприц.

– Только смотри, без особого энтузиазма, Джонни, – предупредил он.

Рамзи вытащил иглу, протер кожу антисептиком.

– Готово! Надеюсь, вам не придется оказать мне ответную услугу.

Рамзи почти физически ощутил, как Спарроу расслабился. Он вернул шприц в аптечку, запер ее.

– Пошли.

Гарсия повесил свой РЗК в шкафчик и вслед за коммандером поднялся по лестнице.

Рамзи вспомнил о телеметрии. «Интересно, что там записалось? Господи, я думал, он уже никогда из этого лаза не выйдет».

Они зашагали по центральному мостику. Неожиданно шум моторов стих. Спарроу мгновенно припустил бегом и, едва успев пригнуться в дверях, влетел в главный командный пункт. За ним, чуть ли не наступая ему на пятки, вбежал Рамзи.

Боннет стоял перед пультом гидролокатора, держа одну руку на рычаге управления приводом. Его глаза были устремлены на экран дальнодействующего сонара. Не поворачиваясь, он произнес:

– Вражеский сигнал. На пределе обнаружения. Я его засек, потом потерял.

– Они, похоже, примерно представляют себе наш курс и прочесывают все пространство, – сказал Спарроу. – Какая тут глубина?

– Мы над субарктическим мелководьем, – ответил Боннет. – Всего каких-нибудь 350 фатомов.

– Мелковато, чтобы залечь на дно. Нас могут засечь...

– Вон он опять! – Боннет кивнул на дисплей, одновременно подстраивая регуляторы. – К северо-востоку от нас. Судя по звуку, целая стая. Черт! Опять их потерял. Наверное, между нами косяк рыб.

– Уходим в Норвежское море, – скомандовал Спарроу. – Нам необходима глубина. – Он взглянул на карту автонавигатора. – Курс девять градусов.

Боннет включил двигатели, повернул штурвал влево, вывел подлодку на новый курс.

Спарроу шагнул к навигационной панели и склонился над ней, что-то просчитывая. Затем выпрямился.

– Расчетное время прибытия – два часа шесть минут. Джонни, останься у сонара. У нас есть небольшой запас хода, но расслабляться не стоит.

Рамзи встал перед панелью гидролокатора.

В дверях со стороны моторного отсека появился Гарсия.

– Настоящая опасность – это притаившийся восточник, поджидающий, когда мы окажемся в зоне обнаружения.

– Океан огромен, – заметил Спарроу.

– Зато мир тесен, – парировал Гарсия.

Капитан покосился на аптечку первой помощи при облучении, которую Рамзи положил на табурет у пульта, затем на наручные часы.

– Кто-нибудь поставил таймер до моего следующего укола?

– Я поставил, – отозвался Рамзи.

– Иди отдохни, шкипер, – сказал Боннет. – Я приду тебя уколоть, как только мы окажемся в безопасном месте.

– Давай лучше я, – предложил Гарсия.

– Окей, – согласился Боннет.

– Таймер в аптечке, – сказал Рамзи.

Гарсия взял запертый ящичек и жестом пригласил Спарроу пройти вперед.

«Беспокоятся обо мне, – подумал капитан. – Только зря так переполошились из-за одной минуты».

Рамзи заметил ревностное отношение Боннета и Гарсии к Спарроу и с удивлением обнаружил, что и сам испытывает к нему те же чувства.

Спарроу с Гарсией ушли.

«Фенийский таран» продолжал ползти вперед.

– Здесь поглубже, – сообщил Рамзи. – Мелководье осталось позади.

– Все еще недостаточно: фатомов 400–600, не больше, – покачал головой Боннет. – Когда глубина достигнет шестисот фатомов, мы будем близко к краю обрыва.

– Сейчас 450 фатомов.

– Плохой участок. У Восточного блока тут наверняка расставлена сеть локаторов.

В командный пункт вернулся Гарсия.

– Как он там? – спросил Боннет.

– Ты уверен, что он перебрал всего минуту?

– Уверен, а что?

– Маловато лейкоцитов. Больше похоже на полчаса.

– Ожоги есть?

– Вроде не видать.

– Может, он недостаточно оклемался после инцидента с лейтенантом из СБ? – предположил Рамзи.

– Очень может быть. Я дал ему снотворное и сделал очищающую инъекцию.

– Отлично, – одобрил старпом. – Побудь с ним, пока я тебя не вызову.

– Без проблем.

Гарсия ушел.

«Боннет теперь за командира, – размышлял Рамзи. – Мы такого не предусмотрели. Потянет ли?.. Боже! – пронзила его внезапная мысль. – Что, если он “крот”»?

«Фенийский таран» неумолимо шел вперед.

– Глубина дна: 550 фатомов, – сообщил Рамзи.

Боннет изменил угол рулей погружения и под небольшим уклоном повел подлодку вниз на 500 фатомов. Когда манометр наружного давления показал 1300 фунтов на квадратный дюйм, он выровнял палубу.

– Двадцать минут, – сообщил Рамзи.

– Плюс-минус, – кивнул Боннет и неожиданно воскликнул: – Какого черта Джо не приходит доложить о состоянии капитана?

– Ты его не просил, – сказал Рамзи.

– И тем не менее...

– Скорее всего, докладывать нечего. Слишком мало времени прошло.

– Вызови-ка его по интеркому.

Рамзи пожал плечами, коснулся нагрудного микрофона:

– Джо?

– Я здесь.

– Как там капитан?

– Пока спит. Хотел бы я знать, насколько он на самом деле превысил лимит.

– А ты проверял дозиметр на его скафандре?

– Сразу, как только вытянул из лаза. Небольшое превышение – то же, что говорил Лес. Я, конечно, не медик, но, по-моему, капитан наглотался радиации.

– С чего ты взял?

– Сам не пойму. Он на моих глазах проверил давление в РЗК перед тем, как войти. На выходе оно еще держалось. Уверен, что утечек не было.

– А систему фильтрации в лазе ты проверял?

– Как раз это меня и беспокоит, Джонни. Я полагал, что...

Его прервал Боннет:

– Ты можешь оставить шкипера одного?

– Вроде бы да. Пока спит, могу.

– Тогда пойди-ка проверь эти фильтры.

– Иду.

Старший помощник повернулся к Рамзи.

– Хороший урок для тебя и, как это ни прискорбно, для Джо: ничто и никогда не принимай за данность. Перепроверяй все сам!

– Разве он не должен был исходить из того, что система очистки воздуха исправна?

– Ну...

– В нашем мирке мы многое принимаем как данность.

– Тоже мне «идеальная система жизнеобеспечения», – проворчал Боннет. – Самоподдерживающаяся.

Гарсия пересек командный пункт и, ни слова не говоря, вышел через носовую дверь.

– Если фильтры окажутся неисправны, – начал Боннет, – то я не...

– Сигнал! – Рамзи хлопнул ладонью по пульту, моторы встали. «Таран» лег в дрейф. – Восточный квадрант. – Энсин сузил диапазон поиска. – Целая стая. А за нами еще больше! – Он развернул локатор. – И еще, на трехстах сорока.

– Мы в кольце! – воскликнул Боннет. – Нас засекли?

– Трудно сказать. Наперерез никто не идет.

– Глубина какая?

– 680 фатомов. Мы на краю обрыва.

Боннет включил моторы и на минимальной скорости повел их вперед.

– Дай знать, как только заметишь изменение курса любого из сигналов.

– Есть.

В динамике раздался голос Гарсии:

– Лес?

– Ну что там?

– Фильтры в порядке, а вот внутренний шланг чуток протекает.

– Насколько?

– На шестьдесят миллирентген. Считай, у шкипера передозировка – тридцать восемь минут.

– Где именно утечка?

– Где-то в реакторном отсеке. Может, та сломанная лапа что-то задела. Отсюда не определить.

– Задрай люк и иди сюда. Мы словили вражеский сигнал.

– Понятно. Я слышал, как ты приглушил двигатели.

Боннет повернулся к Рамзи.

– Глубина?

– Около 7200 футов. Тут крутой обрыв. Лес! Идущая сзади волчья стая изменила курс. – Рамзи подкрутил приборы. – Теперь угол острее, но идут все еще не прямо на нас.

– Это может быть отвлекающим маневром. Рисковать нельзя.

Старпом добавил мощности, и субмарина пошла быстрее.

– Нас засекли! Они сменили курс и прибавили ходу.

Боннет до предела отжал рычаг. Гигантские двигатели взревели.

Вытирая испачканные маслом руки, в командный пункт шагнул Гарсия.

– Нас подцепили?

Боннет пропустил вопрос мимо ушей.

– Глубина?

– Чуть больше 1500 фатомов. Точнее, 9100 футов. – Рамзи подкрутил настройки сонара. – Стая к востоку от нас сменила курс. Идут наперерез.

– Что ж, пора прощаться, джентльмены, – произнес Гарсия.

– К востоку или югу не свернешь, – сказал Боннет. – Там дно на две тысячи футов глубже нашего предела.

– На глубине 8400 футов обнаружен объект, – доложил Рамзи. – Подводная гора. Курс – 215 градусов.

– Да будь она хоть на восьмидесяти тысячах, – проворчал Гарсия. – На такой глубине давление в 3600 фунтов на квадратный дюйм – почти 600 фунтов выше нашего предела.

– Через полчаса мы попадем в зону досягаемости их торпед... А что произойдет с коэффициентом прочности корпуса, если поднять давление внутри выше десяти атмосфер? – обратился Рамзи к Боннету.

– Нам будет уже все равно, – фыркнул Гарсия.

– Не факт. – Энсин вынул из набедренной сумки датчик-«вампир», закрепил на запястье и воткнул иглу в вену. – Сколько времени уйдет на то, чтобы убрать из атмосферы все, кроме кислорода?

– Оставить чистый кислород? – ужаснулся Гарсия.

– Ты что задумал? – спросил Боннет.

– Перевести генерацию ангидразы на ручное управление и регулировать ее на глаз, – ответил Рамзи, кивнув на браслет.

– А что по этому поводу говорят медики? – опять вмешался Гарсия.

– Однозначных противопоказаний нет. Я слышал разные мнения. – Рамзи глянул на экран сонара. – У нас нет другого выхода.

– Джо, подмени-ка меня. – Боннет отошел от пульта, оставляя штурвал Гарсии.

– Ты что надумал, Лес?

– Отсоединю регулятор в системе генератора ангидразы.

Гарсия замотал головой.

– Надеюсь, ты не намерен последовать безумной идее этого сопляка?!

Боннет уже снимал крышку с панели управления микроклиматом.

– Намерен.

– Это же самоубийство!

Старпом посмотрел на дисплей гидролокатора перед Рамзи.

– Мы по-всякому уже мертвецы. Чего нам терять?

Он аккуратно положил крышку на пол и склонился над лабиринтом из проводов.

– Вон те красные, сверху, – подсказал Гарсия.

– Сам знаю, – отозвался Боннет. Он протянул кусачки и перерезал провода. – Как думаешь, шкипер в порядке?

– Сейчас не до него.

Боннет кивнул, настроил регулятор насоса.

– Джонни, показания по гелию?

– Ноль четыре.

Старпом вынул свой «вампир» и закрепил на запястье.

– Джо, идем ко дну. Курс 215 градусов. Джонни, до горы далеко?

– Шесть минут.

Боннет удивленно вскинул голову.

– В уме посчитал?

– Ну да, – ответил Рамзи, поглощенный настройкой сонарной системы опустившего нос «Тарана».

– Мы точно сделаем из него подводника! – воскликнул Гарсия. Он поглядел на Боннета. – Ты уверен, что это лучше, чем опять всплыть на поверхность?

– Стая слишком близко, – ответил старпом. – Кроме того, боюсь, на этот раз мы обязательно кувыркнемся. У нас уже чуть не снесло один из блоков управления в реакторе. – Он кивнул в сторону носа подлодки. – Кто знает, в каком состоянии сам реактор.

Гарсия облизнул пересохшие губы.

– А враг не услышит, как мы погружаемся? – спросил Рамзи.

– Это же твоя идея, Джонни, – напомнил Гарсия. – Ты что, струхнул?

Рамзи проглотил ком в горле.

– Восточникам наверняка известен наш предел погружения, – сказал Боннет. – А металлодетекторы у них так себе. Если повезет, они решат, что мы пошли на корм рыбам, и пожалеют торпед.

– Вот только они не услышат звуков схлопнувшейся лодки, – заметил Гарсия.

– Будем надеяться, – хмыкнул Рамзи.

Гарсия побледнел.

Энсин глянул на главный манометр.

– Наружное гидростатическое давление: 2900 фунтов. – Он повернулся к Боннету. – Капитан...

– Капитан у нас один, – нахмурился тот. – И он в лазарете.

– А вот и нет!

Все разом повернули головы. В проеме кормовой двери стоял Спарроу. Он опирался на металлическую обшивку, на бледном лице поблескивали капельки пота.

– Доложи обстановку, Лес.

Боннет вкратце обрисовал ситуацию.

– Твоя идея? – глядя на Рамзи, спросил капитан.

Тот кивнул, а сам подумал: «Интересно, давно он тут стоит?»

– Какие будут указания? – поинтересовался Боннет.

– Продолжайте согласно плану, – ответил Спарроу. – Сейчас командуешь ты.

Старпом отвернулся к пульту управления.

– Гелий ниже уровня обнаружения, – сказал он. – Зарываемся в тину, Джо?

– Медики говорят, что теоретически человеческий организм выдерживает 400 фунтов в условиях чистого кислорода и карбоангидразы, – сообщил Рамзи.

– Все медики? – уточнил Боннет.

– Не все.

– Зашибись, – хмыкнул Гарсия. – Так и вижу: «Отчет о реакции четырех человеческих тел при давлении в 400 фунтов на квадратный дюйм на борту подводного буксира класса “Адский челнок” с техническими комментариями после вскрытия».

Рамзи поежился и перевел взгляд на красную отметку манометра внутреннего давления: 297 фунтов на квадратный дюйм. Он зачитал вслух показания своего датчика-«вампира»:

– Диффузия CO₂ составляет сейчас 0,266. В нынешних условиях наш запас: 0,054.

– Поднимаю внутреннее давление до 350 фунтов. – Боннет открыл клапан и увеличил подачу ангидразы.

– Две минуты до дна, – сообщил Рамзи. – Это длинный подводный утес, идущий миль на десять параллельно нашему курсу.

– Давление стабильное. Сколько у нас времени до того, как неприятель сядет на хвост?

– Пятнадцать минут.

– Самое время проверить, на что способен «Адский челнок», – сказал за их спинами Спарроу.

– Меня больше интересует то, на что способен я, – откликнулся Гарсия.

– По-моему, создавая нас, Господь потрудился на славу, – сказал Боннет.

«Не похоже на старпома, – подумал Рамзи. – Такое скорее в духе Спарроу».

– Смилуйся над нами, Господи, – произнес капитан. – Над недостойными просить твоей милости. Аминь.

– Выровнять наклон, – скомандовал старший помощник.

Гарсия выполнил приказ.

– Включи прожекторы и «глаза» на носу.

Большой экран на передней переборке ожил, явив туннель из света в зеленоватой воде. Вокруг тускло фосфоресцировали бледные очертания подводного мира.

Внутренний манометр остановился ровно на 400 фунтах.

– Опускай потихоньку, – сказал Боннет.

Палуба качнулась.

Давление снаружи поползло вверх: 3400... 3420... 3440...

Рамзи был не в силах отвести взгляд от циферблата.

3500... 3520... 3540...

– Диффузия нормальная, – сообщил Боннет. – Неприятные ощущения есть?

– Я чувствую себя идиотом, – сказал Гарсия.

– Это не в счет.

– Отслеживайте признаки перенасыщения кислородом, – предупредил Спарроу.

Стрелка давления миновала 3600 фунтов... 3620...

– Расстояние до дна?

Рамзи усилием воли перевел взгляд на панель.

– Пятьдесят футов.

– Еще ниже, – скомандовал Боннет.

Палуба вновь качнулась.

Все глаза устремились на экран под манометром.

– Вот он! – выкрикнул Гарсия.

Словно вырезанная из темно-зеленого тумана прожекторами, перед ними образовалась длинная полоса бурого ила. Поверхность покрывали диагональные следы ряби.

Ни единого признака морской живности.

Гарсия повернул носовые рули, и «Таран» мягко приземлился. Экран заволокло бурое облако.

– Выключить двигатели, – отдал команду Боннет.

Рука бортинженера уже лежала на рычаге. Моторы стихли.

– 8460 футов, – выдохнул Рамзи.

– Новый мировой рекорд, – произнес Гарсия.

Спарроу встал в центре командного пункта.

– Благодарю тебя, Господи.

– Я пришел к выводу, что я прирожденный трус, – сознался Рамзи. – Ничто другое не дается мне в жизни так легко.

– Кому еще поплохело от давления? – спросил Спарроу.

– Я по-прежнему чувствую себя идиотом, – сказал Гарсия.

– Кто-нибудь еще?

Рамзи замотал головой и уставился на приборную панель перед собой.

– Диффузия CO₂: 0,214, – объявил Боннет. – Мы все еще избавляемся от него быстрее, чем вдыхаем.

– Великий Боже на небесах! – воскликнул Рамзи.

– Где ж ему еще быть? – хмыкнул Гарсия.

– Холодное течение, – пояснил Рамзи. – Прямо над нами.

– Господь накрыл нас своей дланью, – сказал Спарроу.

– Волчья стая движется к югу на восьми тысячах ярдов выше нас.

– Есть признаки, что нас почуяли? – спросил старший помощник.

– Нет.

– Им и в голову не придет искать нас на такой глубине, – ухмыльнулся Гарсия. – Ничего удивительного. У меня самого в голове не укладывается.

– Из-за холодного слоя между нами сигнал постоянно теряется, – сказал Рамзи.

– Шкипер с Богом – приятели, – заверил Гарсия. – Закадычные друзья. То и дело друг друга выручают.

Он слегка покачнулся.

Рамзи схватил его запястье, глянул на показатель «вампира».

– Диффузия в норме. Что с ним?..

– У всех разная реакция на зашкал кислорода, – заметил Боннет.

– Вы чего, парни? – Голова Гарсии мотнулась в сторону, он обвел комнату ошарашенным взглядом.

– Спокойно, Джо, – сказал Спарроу.

– Спокойно?.. Знаю я тебя, шкипер. Опять Давида из себя корчишь. Я все слышал.– Он тряхнул головой, поднял правую руку.– «В беде своей к Господу я воззвал, к Богу моему возопил, и голос мой услышал Он из Храма Своего, и внял Он воплю моему»^[16].

– Хватит, Джо. Пошли в каюту – и в койку.

Спарроу взял бортинженера под локоть и подтолкнул к выходу на корму.

– А ну пусти! – Гарсия вырвал руку. Он зашатался, но удержал равновесие, развернулся и посмотрел в упор на Рамзи. – И про тебя я все знаю, мистер Долговязый Джон. Суешь свой длинный нос в мои дела. Думаешь, что-то узнал обо мне? Ни черта ты не узнал! Ни черта!

– Довольно, мистер Гарсия, – железным командирским голосом произнес Спарроу.

– Пардон, шкипер. – Гарсия шагнул к выходу на корму. – Идем. Устал я.

Минуту капитан пристально смотрел на Рамзи, затем отвернулся и вытолкал Гарсию за дверь.

В командном пункте воцарилась тишина, нарушаемая лишь фоновым урчанием приборов.

Наконец Боннет сказал:

– Долговязый Джон? Откуда такое прозвище?

Рамзи продолжал всматриваться в циферблаты.

«Чертова кликуха! Значит, Гарсия знает о моем прошлом».

– Откуда, говорю...

Рамзи резко повернулся к Боннету.

– Я тебя слышу. Один офицер-снабженец сказал, что пират из меня почище Долговязого Джона Сильвера^[17]. Ничего особенного.

– А почему пират-то?

– Да стянул кое-какое лишнее оборудование. Под покровом ночи, так сказать.

Боннет улыбнулся.

– Не пойму, чем это не понравилось Джо. Разве что позавидовал.

«Гарсия все разболтает капитану. Как пить дать разболтает».

– Что-то тут жарковато, тебе не кажется? – спросил Боннет. На лице старпома заблестели капельки пота.

Рамзи проверил показания своего «вампира». Температура крови нормальная. Он перевел взгляд на монитор системы терморегуляции.

– Семьдесят один градус.

– У меня все тело чешется, – сказал Боннет.

– У меня тоже, – кивнул Рамзи, борясь с внезапным желанием почесаться.

Старший помощник окинул взглядом оголенные провода системы микроклимата, проверил настройки.

– Выработка ангидразы в два раза выше нормы. Объем газа – двадцать кубических сантиметров на кубометр.

– Мы знали, что действовать придется наугад, – напомнил Рамзи. Он перезапустил сигнал сонара и уставился на дисплей.

– А этого быть не должно, – возразил Боннет. – Карбоангидраза применяется вот уже сорок лет... Слыхать что-нибудь?

Энсин покачал головой.

– С карбоангидразой не все так просто, Лес. Ее достаточно долгое время впрыскивали шимпанзе при давлении в 400 фунтов. Какие-то животные выжили, какие-то нет. И теперь пара гениальных умов утверждает, что нашли тому объяснение.

– Какое?

– Согласно их теории, карбоангидраза действует на довольно туманную штуку в центральной нервной системе, называемую «регулятор метаболизма». Этот регулятор не дает нам сгореть при повышенном содержании кислорода. Так вот, иногда он выходит из строя. В организме возникает обратная связь, которая вызывает амплитуду, приводящую к смертельному исходу.

– А отчего происходит сбой?

– Неизвестно. Может, регулятор метаболизма устает.

– Какова вероятность того, что это случится с одним из нас?

Рамзи серьезно посмотрел на старпома и опять на панель.

– Дурацкий вопрос, Лес.

Боннет покраснел и сжал челюсти.

– Не надейся, что я начну тебя разубеждать, – продолжил Рамзи. – Могу лишь констатировать: пока мы все живы, хоть и слегка того... Сигнал! – Он щелкнул тумблером на гидроакустическом дальномере. – В пятистах ярдах к юго-западу от нас.

– Длань Господня все еще над нами?

Рамзи уловил в тоне Боннета насмешку, которой раньше не замечал. Взглянув на индикатор термопары, он сказал:

– Она нас периодически накрывает. В данный момент – нет. Насколько могу судить, подводный хребет создает нечто вроде барьера для атлантического течения. Видимо, тут образуются сложные водовороты. – Он вновь посмотрел на экран сонара. – Восточники удаляются, не поменяв курса.

– А ты сомневался? – хмыкнул Боннет. – Плохо же ты знаешь нашего капитана. Джо не шутил: у них с Богом...

«Таран» резко дернулся, палуба на два градуса ухнула влево.

Рамзи схватился за поручень панели.

– Что за?..

– Баржа, – пояснил Боннет. – Ее мотает течением.

– Я почувствовал, как она ткнулась в нас, когда мы сели, – вспомнил Рамзи. – Но амортизаторы...

Подлодка отклонилась влево еще на градус.

– Молись, чтобы она не утащила нас с этой горы, – сказал старпом. – Лишних 500 футов мы не выдержим.

– Откуда такая точность? – поинтересовался Рамзи, внимательно всматриваясь в экран.

– Гора под ногами в каком-то тумане.

Энсин резко повернул голову.

– Что ты сказал?

– В башке какой-то туман, – ответил Боннет, качнувшись вперед. – Срываемся с горы. Ненавижу туман. – Он сделал попытку распрямиться. – Мысли путаются. Встань-ка у руля, мистер Рамзи. Я не... Я...

Старпом осел на пол, по-прежнему держась одной рукой за поручень.

Внезапно в сознании Рамзи все прояснилось, встало на свои места. Он еще раз глянул на приборы, отошел от пульта и, усилием воли заставив себя успокоиться, направился к Боннету. Склонившись над старшим помощником, он проверил показания его «вампира». Диффузия CO₂: 0,228. На шестнадцать тысячных выше нормы. Он отпустил запястье Боннета, встал и чуть уменьшил выработку ангидразы.

– Что это с Лесом?

В проеме кормовой двери стоял Спарроу. Он пробежал глазами по панели управления, перешагнул порог.

– Не делайте резких движений, – остановил его Рамзи.

– Что?.. – Капитан замер на полушаге.

Энсин вновь склонился над старпомом, проверил датчик на запястье, сравнил показания со своими. Без изменений. Слишком рано.

– Я только что вывел собственную теорию о том, почему какие-то шимпанзе выжили, а какие-то нет.

Спарроу медленно подошел и склонился к Боннету.

– Какие еще шимпанзе?

– Лабораторные, которым я впрыскивал максимум ангидразы при давлении в 400 фунтов. Мой совет: ни в коем случае не перетруждайтесь и не нервничайте, иначе...

– Я что-то слышал про тех шимпанзе, – вспомнил Спарроу. – Ты считаешь, у них было...

– Нарушение в эндокринной системе, – подтвердил Рамзи. – Скорее всего вследствие эмоционального перевозбуждения, возможно, в сочетании с повышенной физической нагрузкой.

Спарроу кивнул.

Рамзи заметил, что показания «вампира» на запястье Боннета снизились почти до нормы. Он начал массировать левую руку старпома.

– Все в порядке, Лес. Расслабься, кризис миновал. Не переживай... все хорошо... все хорошо...

Боннет встряхнул головой, приходя в себя.

– Нам во что бы то ни стало надо избегать волнений, – пояснил Рамзи. – Мы подвергаем организм экстремальным нагрузкам. Балансируем на грани.

Спарроу распрямился и шагнул к панели сонара.

– Я дал Джо успокоительное. Он плакал, бредил. Может, я... – Он умолк, заметив, что у Боннета открыты глаза.

– Не двигайся, Лес, – предупредил Рамзи. – Ты меня слышишь?

Старпом кивнул.

– Ты вне опасности, но тебе нельзя волноваться.

– Нельзя заставить человека расслабиться, – заметил Спарроу.

Рамзи поднял голову Боннета, нащупал нерв на затылке, помассировал его.

– Тебе уже лучше.

Боннет провел языком по губам.

– Я норм... Возвращайся к пульту.

– Делай медленные, глубокие вдохи и выдохи. – Рамзи встал.

Старший помощник с трудом сглотнул и заговорил, еле ворочая языком:

– Меня будто... в зыбучий песок засосало... Теперь отпустило.

Рамзи повернулся к Спарроу.

– С ним все в порядке.

Капитан внимательно присмотрелся к Боннету.

– Не вставай, Лес, пока не вернутся силы. – Он обратился к Рамзи: – Я задействовал телеокуляры. Течение вывернуло баржу на сорок пять градусов относительно кормы. Если ослабить верхний трос, она выправится, но ее начнет сильнее сносить.

– Лучше оставить все как есть, – сказал Рамзи.

– Мы близко к краю утеса? В телеокуляры не видно.

– Ярдов семьдесят пять, если считать от баржи. Нос дальше от края – мы сели на дно под углом.

Спарроу поглядел на экран.

– Прерывистый сигнал на пороге обнаружения.

– Этот холодный слой над нами как веер.

Капитан отошел от панели гидролокатора, огляделся вокруг, остановил взгляд на Рамзи.

– Что за история с Долговязым Джоном? Из бормотаний Джо толком ничего не понять.

Рамзи повторил то, что сказал Боннету.

– «Тарану» есть какая-то польза от твоей склонности к приобретению?

– В этом рейде – нет, капитан.

Спарроу поднял глаза на датчики реакторного отсека.

– Ну, может, в следующем пригодится.

– Который у нас непременно будет, – добавил Боннет, не вставая с пола. – Если только не сломаемся, как Хепп.

– Не сломаемся, – заверил его Спарроу.

Боннет тяжело поднялся.

– Ну, раз сам Бог обещает, я спокоен.

Спарроу испытующе посмотрел на своего старпома.

– Принимаю командование на себя, Лес. Этого требуют обстоятельства. Я уже достаточно очухался после перебора радиации.

– Как скажешь, шкипер. – В голосе Боннета слышалось явное облегчение.

– Пойду проведаю Джо. Джонни останется за пультом локатора. Всем все ясно?

– Так точно, шкипер.

Спарроу развернулся и вышел в кормовую дверь.

– Не человек, а робот, – сказал Рамзи, обращаясь к месту, где только что стоял капитан.

– Он находится под куда большим давлением, чем наша подлодка. – Боннет глубоко вдохнул. – А ты бы лучше за пультом следил.

Рамзи хмуро уставился на приборы.

Тишину в отсеке нарушил Боннет:

– Спасибо, Джонни. Насколько я понял, ты спас мне жизнь... Я слышал, что ты говорил шкиперу. Наверное, ты прав. Похоже, ты всем нам спас жизнь.

– Все лучше, чем прозябать тут в одиночестве, – пожал плечами Рамзи.

– Хотя ты, небось, предпочел бы компанию трех пышных блондинок, – усмехнулся старпом. – Честно говоря, я бы и сам не отказался.

– Новый сигнал! – крикнул Рамзи. – На дальней дистанции. Шесть субмарин в шахматном порядке. Скоро выйдут из диапазона в юго-восточном квадранте.

– Похоже, решили не искать там, где нас не должно быть. Их можно понять. Я до сих пор глазам своим не верю. – Он покосился на манометр давления воды и сразу отвел взгляд.

– Нам совершенно незачем торчать тут вдвоем, – сказал Рамзи.

– Если не считать распоряжения капитана нести вахту по двое.

– Идиотское распоряжение.

– Полегче, парень. Супротив иерархии флота не попрешь, как и супротив Бога. – Боннет пожал плечами. – А уж когда оба действуют сообща...

– Ты правда веришь в эту чушь? – спросил Рамзи.

Старпом напрягся.

– Я не прочь пошутить, юниор. Подколки – это одно. А твои сомнения – совсем другое. – Он покачал головой. – Я с нашим стреляным воробьем сорок миссий отходил. Чушью тут и не пахнет. Я своими глазами видел. Меня не разубедишь.

«Особенно если это то, во что тебе хочется верить», – подумал Рамзи.

Его внимание привлек слабый звук: с труб капал конденсат. «Таран» вдруг показался холодным и неуютным. «Мы не выживем, – думал энсин. – У нас на пути тысяча вражеских ищеек. Посылать нас сюда было безумием. Отчаянным шагом».

На приборной панели тускло мигали огоньки термопары.

«Божья длань над нами! Во что еще остается верить, на что уповать? Знание – проклятье. Вкусив яблока, мы не познали ничего, кроме страха».

«Таран» резко дернулся назад: баржу потянуло течением. Палуба перестала крениться.

– Если мы взбаламутим дно и на поверхность всплывет облако грязи, нас моментально засекут, – сказал Боннет. – У них в прибрежной зоне полно патрульных самолетов.

– Да что они разглядят-то в тумане? – спросил Рамзи, у которого внезапно полегчало на душе.

– На поверхности туман? Откуда ты знаешь?

– Так ведь капитан с Богом договорился, – ответил Рамзи.

– Можешь зубоскалить, сколько влезет, – проворчал Боннет, с сомнением глядя на энсина. – Ты же прикалываешься, да?

Рамзи переключил гидроакустический дальномер.

– Подводник должен сродниться со своей лодкой, стать с ней заодно, – весело произнес он. До него вдруг дошел скрытый смысл этих слов. На мгновение он будто расстался с телом и наблюдал за собой со стороны. – А наша подлодка в Бога верит.

* * *

Стрелки хронометра описали круг, за ним другой, третий. Сменялись вахты, а «Фенийский таран» по-прежнему лежал, притаившись в иле подводной горы.

Одиннадцать дней и тридцать две минуты с начала миссии.

Вторую половину вахты у центрального пульта Рамзи нес с капитаном. Ощущение избыточного давления за пределами корпуса стало привычным.

– Неприятеля давно не слышно? – спросил Спарроу.

– Часов шесть.

– Как там наш прицеп?

Рамзи посмотрел на индикаторы, поочередно включил кормовые телеокуляры.

– Лежит по правому борту под углом в тридцать градусов. Буксировочные тросы не натянуты.

Спарроу проверил рычаги управления, запустил моторы. Корпус субмарины задрожал, предвкушая движение. Рамзи всем телом ощутил этот трепет.

– Пора отправляться за нефтью. – Спарроу пару раз включил и выключил двигатели. – Всколыхнем немного грязи вокруг. Джонни, сбрось-ка четыре торпеды из середины – лишняя плавучесть не помешает.

– А с баржей что? Она преодолеет давление на такой глубине?

– Поднимем ее со дна рывком. Ослабь тросы, чтобы дать нам как следует разогнаться.

Рамзи нажал на плоские черные кнопки, сбросив торпеды из опоясывающего корпус аппарата.

«Таран» слегка подпрыгнул. Спарроу поддал мощности в двигатели, и судно взмыло вверх, оставляя позади разматывающиеся тросы.

– Зажимай! – скомандовал капитан.

Рамзи защелкнул магнитные зажимы на катушках. Подлодка резко затормозила, моторы заработали на пределе. Наконец судно медленно двинулось вперед.

– Тросы натянуты, – доложил Рамзи. – Улитка как приросла ко дну.

Спарроу тряхнул головой.

– Сколько у нас еще неразмотанного троса?

– Футов восемьсот.

– Отмотай чуток.

«Таран» вновь задрал нос. Спарроу повел судно зигзагами, практически оставаясь на месте.

– Рабочая глубина, – сообщил Рамзи. – Давление снаружи: 2994 фунта на квадратный дюйм.

– Стопори тросы и продувай цистерну номер один, – скомандовал Спарроу.

Рамзи вновь зажал внешние катушки и протянул правую руку к красной рукоятке с надписью «Сжатый воздух». Затем откинул предохранительный тумблер у номера один, и воздух пошел в первую цистерну.

– Закачивай сразу весь, – сказал Спарроу.

Рамзи до предела открутил вентиль.

Спарроу врубил двигатели на полную мощность.

Нос «Тарана» задрался почти на десять градусов. Дюйм за дюймом, медленными зигзагами, они поползли вверх.

– Улитка отлепилась, – сообщил Рамзи.

– Что с системой компенсации?

Энсин посмотрел на панель буксировки.

– Следует за перепадами внешнего давления.

– Продувай носовую цистерну улитки и нашу кормовую.

– Так ведь она не...

– Без разницы. Давление воды будет сдерживать воздух, пока мы не достигнем рабочей глубины. Сейчас нам пригодится любая помощь, и чем скорее, тем лучше.

Руки Рамзи запорхали над пультом управления.

Подводный буксир медленно всплывал. Энсин не спускал глаз с датчиков давления на улитке.

– В носовую цистерну поступает воздух, – доложил он.

Палуба встала под нормальным уклоном, подлодка набирала скорость.

– Носовая цистерна заполнена, – сообщил Рамзи, вытирая пот со лба. – Перехожу к кормовой.

– Вот чего не учел Лес, – сказал Спарроу. – Теперь мы точно знаем, что способны оторваться. При наличии груза, который можно сбросить для обеспечения начальной плавучести.

– Откуда вы знаете, что Лес не...

– Я знаю свою команду, – ответил капитан. – Для подводника это хороший урок, Джонни. Не суйся никуда без четкого плана, как вылезти с другой стороны.

– И у вас есть план, как мы будем вылезать с нефтью? – осторожно подбирая слова, спросил Рамзи.

– У меня их много. На каждый случай, который я способен предусмотреть. И даже на те случаи, о которых лучше не думать.

– Например?

Спарроу повернул голову и посмотрел на энсина в упор.

– Например, что члены моего экипажа один за другим сойдут с ума.

Рамзи вытаращил глаза.

– Включая вас? – Вопрос слетел с губ прежде, чем он успел подумать.

Зрачки Спарроу сверкнули.

– Это как раз тот случай, о котором лучше не думать.

Он вновь повернулся к приборам.

«Не человек, а машина, – подумал Рамзи. – Великий Боже на небесах! Какие испытания должны были выпасть на его долю, чтобы он превратился робота?»

Вошел Боннет со шприцем, игла которого была обмотана стерильным бинтом.

– Пора колоться, шкипер.

– В левую руку? – спросил Спарроу.

– Ну, не совсем...

– Мне дадут сохранить хоть какое-то достоинство? – проворчал Спарроу, вызвав у Рамзи улыбку. – Лишь бы посмешище из капитана сделать.

– Нет, правда, для руки доза чересчур большая, – начал оправдываться Боннет. Он глянул на манометр наружного давления. – Шесть тысяч футов! Какого черта мы барахтаемся на такой мелкоте?

Спарроу хмыкнул.

– Плавно ты, однако, сменил мрачную тему. Встань-ка вместо меня, Джонни.

Он отошел от пульта. Рамзи занял его пост.

– Поласковей, Лес! – огрызнулся Спарроу за спиной.

– Я стараюсь как могу, шкипер. Ну вот. Пусть Джо тебя еще разик во время вахты проверит, но по-моему, ты оклемался.

– Надо думать. С такими-то тремя сиделками.

Капитан встал рядом с Рамзи.

– Держи курс шестьдесят четыре градуса, сорок пять минут.

Энсин повернул штурвал, взглянул на карту автонавигатора.

– Выходит, мы огибаем Нордкап. – Он проделал в уме кое-какие расчеты, сверился с тахометром. – На это уйдет примерно двадцать шесть с половиной часов.

Спарроу удивленно посмотрел на энсина.

– Он феноменальный счетчик, – пояснил Боннет.

– А еще его очень заботит, куда и когда мы прибудем, – добавил Спарроу.

– Вашей подозрительности позавидуют даже в Секотделе, – заметил Рамзи.

– Позволь тебе напомнить, что на борту судна найден мертвый офицер, что у нас на каждом шагу следы диверсий, что... – Он осекся, в упор глядя на энсина.

На этот раз удивленным выглядел Боннет.

«Теперь я выдал себя с головой, – решил Рамзи. – Если мой план провалится, мне... не вылезти с другой стороны».

Спарроу посмотрел на хронометр и жестом пригласил старшего помощника встать у штурвала.

– Твоя вахта, Лес. Включи автопилот, пусть держит курс.

По пути к кормовой двери Рамзи заметил, что Спарроу провожает его взглядом. Тот демонстративно отвернулся и подошел к Боннету.

– Как только запустишь автопилот, подежурь у гидролокатора.

– Есть, шкипер.

Энсин шагнул за порог и, неплотно прикрыв за собой дверь, приложил ухо к щели.

– Как там Джо? – спросил Боннет.

– В порядке. Выйдет на вахту по расписанию.

– А что за фигня насчет Долговязого Джона? Думаешь, он подставной?

– Вне всяких сомнений, – ответил Спарроу. – Весь вопрос в том, кто его подставил.

– Может, это он...

– Очень может быть. Напичкал же нас кто-то шпионскими передатчиками и запер офицера из СБ.

– Вот только Рамзи тогда на борту еще не было.

– В том-то и загвоздка. Или же у погибшего офицера таймер барахлил. В таком случае все возможно.

– Я за ним присмотрю, шкипер.

– Ладно. А я предупрежу Джо.

Рамзи на цыпочках отошел от двери. «Что ж, план сработал. Дай бог, я не ошибся». Он пожал плечами, спустился по трапу на нижнюю палубу. Проходя мимо каюты Гарсии, задумчиво поглядел на металлическую дверь. «Дай бог, не ошибся», – вновь подумал он.

Он вошел к себе, тихонько запер каюту на замок. Достал телеметрический прибор, размотал ленту.

Небольшие отклонения во время пребывания Спарроу в трубе реактора, потом опять полнейший самоконтроль. Синусоида на ленте походила на траекторию резинового мячика, скачущего между двумя стенками.

«Я в состоянии пробить эту стену, – думал Рамзи. – Достаточно сломить его всего раз – один-единственный раз. Застать в подходящий момент и за подходящим занятием... Однако что за извращенный способ излечить человека, – засомневался он. И тут же подавил сомнения: – Это необходимо. Такова общепринятая практика. Метод работает... В большинстве случаев».

В памяти всплыл совет Спарроу: «Не суйся никуда без четкого плана, как вылезти с другой стороны».

Рамзи присел на койку, перезапустил свой прибор, запер ящик и сунул обратно под стол.

«Что, если мой план провалится? Что тогда? Какие у меня на этот случай варианты?»

Он лег, разглядывая узор из заклепок на потолке. Приглушенная пульсация и тихое жужжание подводного буксира создавали впечатление живого существа. Которое точно знало, куда и зачем плывет.

Рамзи провалился в беспокойный сон. Проснувшись для следующей вахты, он обнаружил, что весь взмок, а в голове мелькают обрывки сна – смутные воспоминания какого-то кошмара.

* * *

На бортовом хронометре: двенадцать дней семь часов и пять минут. Шла вторая половина вахты Гарсии, первая Боннета. Красная точка на карте автонавигатора двигалась вдоль берегов Нордкапа: «Таран» полз у самого дна по мелководью глубиной в сто фатомов.

В командном пункте на ярко освещенной переборке мигали индикаторы, рычаги и вентили отбрасывали густые тени, предупреждающе подрагивали стрелки шкал и циферблатов. Двое мужчин склонились – каждый над своим пультом, словно шахтеры в пещере из металла.

Боннет поднял голову – манометр забортного давления показывал 260 фунтов на квадратный дюйм.

– И о чем только шкипер думает? На кой так прижиматься к берегу?

– Не задавай лишних вопросов. – Гарсия чуть отвернул носовые рули, сверился с репитером глубины. – До дна целых двадцать футов.

Пригнувшись в дверях, в КП вошел Спарроу.

– На сонаре что-нибудь слышно? – спросил он осипшим от усталости голосом и закашлялся.

– Ничего, – отозвался Боннет.

– Мы в неприятельских водах, – сказал Спарроу. – На мысе станций нет, только вдоль побережья Норвегии.

– Все-таки близковато, – пожаловался Боннет, переведя взгляд на индикатор глубины. – И мелковато.

– Как тебе кажется, здесь безопасно? – спросил Спарроу.

– Нет.

– Вот и отлично. Значит, и им не покажется. У нас глубоководное судно. Нас ищут в норвежском бассейне, где глубина соответствует нашим параметрам.

– Что из того?

– А то, что мы проскочим по мелководью. – Капитан посмотрел сначала на Гарсию, затем на карту автонавигатора. – Курс семьдесят градусов, Джо.

Гарсия повернул штурвал. Он не сводил глаз с компаса, пока они не выровнялись по курсу, и только потом взглянул на карту.

– Новая Земля, – едва слышно выдохнул он.

– Тут достаточно мелко – в самый раз, чтобы взять пробы снаружи, – сказал Спарроу. – Лес, поищи-ка вдоль нашей траектории изобару. Нам не помешает защита холодной воды.

Старший помощник достал карту градиента плотности региона, изучил изобарные слои, одновременно беря образцы забортной воды.

– Установи минут на пять курс шестьдесят девять градусов.

Гарсия тронул штурвал. Все глаза устремились на репитер термопары. Температура резко упала на пятнадцать градусов.

– Прежний курс, – скомандовал Спарроу.

«Таран» вернулся на семьдесят градусов и поплыл под защитным слоем холодного течения.

– Держим курс. Сонар на максимальную дальность. Мы на финишной прямой.

– К Новой Земле, да? – спросил Гарсия.

– Да, – после некоторого колебания ответил Спарроу. – Чего скрывать, раз всем уже ясно.

– У восточников там ракетно-испытательная база, – заметил Боннет. – Патрульных самолетов и радаров не счесть.

– Однако ж мы ухитрились пробурить скважину у них под самым носом, и никто нас не услышал, – заметил Спарроу. – Уж как-нибудь сумеем откачать нефть без того, чтобы засветиться.

– А они оттуда тоже качают?

В отблесках мигающих на панели лампочек ухмылка Спарроу напомнила волчий оскал.

– В том-то и вся прелесть: они понятия не имеют о месторождении.

– Боже правый, – прошептал Боннет, – новехонькая скважина. И как мы ее найдем? У нас есть какие-нибудь ориентиры?

Спарроу вновь заколебался, следя за красной точкой на навигационной карте.

«Если восточники нас засекут, то быстро обнаружат и скважину, – думал он. – Что ж, теперь мы точно в руках Божьих».

– Мы ищем узкую расщелину в утесе, – сказал он вслух. – Она называется «желоб» и тянется вверх до самого шельфа острова. Ее трудно не заметить: она берет начало на глубине 3600 футов и имеет всего 400 футов в ширину.

– Расщелина в утесе, – повторил Гарсия. – Мы что, должны туда нырнуть?

– Нет, она нам чисто для ориентира. – Капитан вновь сверился с картой. – На такой скорости, как сейчас, до нее тридцать три часа ходу. – Он развернулся и шагнул к двери на корму. – Разбудите меня, если будут новости.

И он сбежал по трапу.

– «Если будут новости», – проворчал Боннет. – Да мы тут рассекаем как плавучая мишень. Новость может быть только одна: торпеда в брюхе. То-то он живо проснется.

– По-моему, он прав, – сказал Гарсия. – Восточники охотятся за нами на глубине. А мы проскользнем поверху как по маслу.

– У меня это масло уже в печенках сидит, – буркнул старпом и замолчал, сосредотачиваясь на приборах.

«Таран» осторожно, как напуганная рыба, пробирался по мелководью. Стрелки хронометра наматывали круги.

– Сменяю на вахте мистера Гарсию. – Пригнув голову, в командный пункт вошел Рамзи.

При его появлении двое у пульта заметно напряглись.

– Гляжу, кое-кто вспомнил о флотских формальностях, – попытался разрядить обстановку Гарсия.

Рамзи встал рядом.

– Курс какой?

– Семьдесят градусов, – отходя от штурвала, ответил Гарсия.

– Прем, стало быть, у всех на виду по самому мелководью, – заключил Рамзи. – Если выживем, поставлю свечку святому Катберту.

– Не нравится мне твой настрой, – покачал головой Боннет.

– Слыхали, кстати, до чего восточники додумались? – спросил Рамзи. – Подвели под Новую Землю моторчики. Как только мы подойдем, они ее отодвинут, а мы проскочим и отправимся прямиком на сибирский лесоповал.

– Ишь, молодцы, – сказал Гарсия.

– Капитан загоняет нас в ловушку, – не унимался Рамзи. – Так что остаток войны нам будут полоскать мозги в концлагере, пока неприятель по винтикам разбирает «Таран».

– Заткни свою пасть, – зашипел, не выдержав, Гарсия. – Мы успешно завершим нашу миссию. И когда ступим наконец на благословенный причал, я с особым удовольствием дам тебе...

– Прекратить! – рявкнул Боннет. – Еще не хватало, чтобы вы подрались.

– Знай ты этого умника получше, заговорил бы иначе, – возразил Гарсия. – Этот гений за всеми наблюдает, а своих карт не раскрывает.

– Марш спать, Джо, – велел Боннет. – Это приказ.

Грозно сверкнув на Рамзи глазами, Гарсия развернулся и вышел в заднюю дверь.

– Ты чего добиваешься, Джонни?

– В смысле?

– Зачем заводишь Джо?

– Так он сам с пол-оборота заводится.

Боннет пристально взглянул на Рамзи.

– Один из способов потопить судно – посеять вражду среди членов экипажа, – сказал он. – Чтобы я больше от тебя такого не слышал.

– Ты напоминаешь мне одну матрону из Службы безопасности, – фыркнул Рамзи.

Старпом побагровел.

– Уймись, Рамзи! На меня это не действует.

«Еще как действует», – подумал тот, а вслух сказал:

– Веселая у нас будет команда, когда дойдем до Новой Земли. Все за всеми следят.

– Откуда тебе известно о Новой Земле? – стиснув зубы, произнес Боннет. – Тебя тут не было, когда капитан раскрыл, куда мы направляемся.

– На кофейной гуще нагадал. – Рамзи кивнул на график глубиномера. – Ты не это отслеживал?

Боннет резко повернул голову: кривая на ленте ухнула вниз, затем возвратилась после короткого интервала.

– А вот и новости, – сказал он. – Буди капитана.

Рамзи вжал черную кнопку с номером один.

– Курс прежний?

– Нет. Четверть разворота на... Сигнал! – Старпом заглушил моторы, включил гидроакустический дальномер. – Восемнадцать миль. Идут наперерез.

Рамзи вывернул штурвал вправо.

– Нас засекли?

– Неизвестно.

Они продолжали плыть по инерции, наблюдая за сигналом на экране.

Вошел Спарроу.

– Сигнал?

– По курсу 270 градусов.

– Глубина какая?

– В районе четырехсот футов.

– Ты ничего не забыл? – Рамзи указал на график, запечатлевший глубокую расщелину.

– Спрятаться там?! – почти взвизгнул Боннет. – У нас же не будет возможности маневрировать. «Таран» просто-напросто закупорят!

Дрейфующую субмарину начало кренить влево.

– Поддай ходу, – скомандовал Спарроу.

Рамзи потихоньку завел двигатели, глядя на эхолот, определяющий расстояние до дна. Внезапно прибор зашкалил. Не дожидаясь указаний, энсин повернул влево, и они зависли прямо над трещиной.

– Вниз! – приказал Спарроу.

– А если расщелина впереди сужается и мы застрянем? – запротестовал Боннет. – Мы не сможем дать задний ход, не запутавшись в тросах. Как мы...

– Следи за своим пультом, – оборвал его Спарроу.

Кривая на экране ухнула вниз, а затем и вовсе пропала.

– Максимальная скорость! – крикнул капитан. – Опускай, Джонни!

Рамзи почувствовал, как от волнения свело живот.

– Стенки расщелины заглушат шум моторов!

– Если мы их заденем, нам конец, – сказал Боннет.

Спарроу глянул на главный манометр гидростатического давления: 1240 фунтов.

– Сканируй поверхности стен с пятисекундным интервалом.

– А я, по-твоему, чем занимаюсь? – проворчал старший помощник.

Спарроу улыбнулся и положил руку на плечо Рамзи.

– Сбавь чуток.

– Что, скорость?

– Нет, глубину. Выровняй лодку.

Рамзи вывел носовые рули. Палуба «Тарана» встала ровно.

– Один градус правее, – сказал Боннет.

Энсин повернул штурвал.

– Мы идем со скоростью двадцать два узла, – прикинул Спарроу. – Нам бы чуток...

– Два градуса вправо, – сказал Боннет.

– Уговори ее идти побыстрее, – обратился Спарроу к Рамзи.

Тот до отказа повернул магнитометр индукционного двигателя.

– Убери глушители.

– Но...

Пальцы капитана вцепились в плечо энсина.

– Выполняй!

Рамзи потянул на себя красный рычаг над штурвалом, и все трое сразу ощутили ускорение.

– Двадцать восемь узлов! – воскликнул Спарроу. – Наша старушка еще вон какая прыткая!

– Два градуса влево, – скомандовал Боннет. Рамзи повернул. – Подводные крейсеры восточников разгоняются до сорока пяти узлов. Ты их собрался обскакать?

– С какой скоростью они шли, когда мы слышали их в последний раз? – спросил Спарроу.

– По расчетам поисковика – двадцать узлов, – ответил Боннет. – Где-то сорок пять-пятьдесят минут ходу, если, конечно, нас не засекли и не ускорились, когда мы вдруг растворились в воде. Они могут нагнать нас уже через полчаса.

Спарроу глянул на хронометр.

– Значит, будем ориентироваться на полчаса.

– Два градуса влево, – сказал Боннет.

Рамзи повернул штурвал, кладя судно на новый курс.

– Расщелина сужается, – сообщил старший помощник. – Тут не больше 300 футов в ширину. – Он настроил гидроакустический дальномер. – 250, если быть точным. Два градуса влево!

– Пока улитка не начнет скрести по стенкам, мы в безопасности, – сказал Спарроу.

– Три градуса влево!

Рамзи повиновался.

– 200 футов, – предупредил Боннет. – Меньше... Меньше... 185... 200... 215. Два градуса вправо!

«Таран» повернул вслед за штурвалом.

– Ставь глушители обратно!

Рамзи передвинул красный рычаг в вертикальное положение. Субмарина моментально сбавила ход.

– Половина оборотов, – отдал команду Спарроу. – До верхнего края ущелья далеко?

– Трудно сказать, – ответил Боннет. – Тут скос, и невозможно точно определить дистанцию.

– А ты прикинь на глаз.

– Тысяча восемьсот футов.

– За нами что-нибудь слышно?

– Ничего.

– Вырубай двигатели.

Рамзи заглушил моторы.

– А сейчас?

Боннет защелкал переключателями.

– Тоже ничего.

– Полный ход, – скомандовал Спарроу. – Носовые рули под углом в два градуса.

– Есть носовые рули – два градуса. – Рамзи задал рулям глубины нужный наклон, врубил моторы, и лодка устремилась вверх.

– Один градус влево, – сказал Боннет.

Рамзи повернул штурвал.

Капитан глянул на манометр: 860 фунтов на квадратный дюйм. Глубина 2000 футов, «Таран» продолжал всплывать.

– Сбрось до половины оборотов, – велел Спарроу.

Рамзи перевел рычаг в среднее положение.

– Теперь могу посчитать дистанцию до края, – сообщил Боннет. – Около девяноста фатомов.

– То есть пятьсот сорок футов, – пересчитал Спарроу. – Ты уверен?

Боннет сверился с показаниями приборов.

– Более-менее. Через минуту смогу сказать точнее.

Спарроу вновь посмотрел на манометр: 600 фунтов.

– Около восьмидесяти фатомов, – объявил Боннет. – Немного мешает угловое искажение.

– Четыреста восемьдесят футов, – вновь пересчитал Спарроу. – Остается меньше тысячи. Будь добр, сбавь до четверти скорости.

Рамзи на четверть опустил красный рычаг.

– Слышно что-нибудь, Лес?

– По-прежнему ничего.

Стрелка манометра дошла до 400 фунтов на квадратный дюйм – тысяча футов глубины.

– До края ущелья 460 футов воды, – сообщил Боннет.

– Что в наушниках?

– Пока тишина.

– Разгонись до максимальной скорости, – сказал Спарроу, – потом все выруби и притулись на краю ущелья. Посади нас как можно мягче.

Рамзи смотрел на капитана широко раскрытыми глазами.

– Действуй! – рявкнул тот.

Энсин дал полный ход. Подлодка рванула вперед. У всех на глазах стрелка лага миновала двадцать три узла.

– Стоп! – крикнул Спарроу.

Рамзи вырубил моторы и отпустил индукционную систему, чтобы винт мог свободно вращаться. Маневрируя рулями глубины, он удерживал ровный киль при минимальном заносе.

– Мы над краем, – сообщил Боннет.

Следя за показаниями лага, Рамзи рассчитал в уме необходимое время и дождался, пока над ущельем всплывет понтон. Затем отвалил носовые рули.

Буксир мягко опустился в ил, почти не продвинувшись вперед.

– Шкипер, я их слышу, – доложил Боннет. – Идут в десяти милях позади нас в направлении...

– В чем дело?

– Я их потерял.

– Они опустились в желоб, – сказал Рамзи.

– Поднимай нас! – крикнул Спарроу. – На полном ходу!

Энсин врубил двигатели на полную мощность, поднял «Таран» и до предела отвел красный рычаг.

Спарроу не сводил глаз с хронометра. Пять минут.

– Глуши моторы!

– По-прежнему тишина, – повторил Боннет.

– Еще пять минут, – скомандовал Спарроу.

Рамзи дал полный ход. Пять минут. Снова дрейф, поиск сигнала. Еще пять минут. Дрейф, поиск сигнала. Пять минут. Дрейф, поиск сигнала.

– Посади-ка нас, Джонни.

«Фенийский таран» опустился на волнистую поверхность из черных марганцевых камешков.

– Мы отошли на восемь миль от желоба. – Боннет посмотрел на манометр: 300 фунтов. – Тут глубина всего 700 футов.

– А нам не все равно? – спросил Рамзи. – Неприятель уверен, что мы в расщелине, и не успокоится, пока не прочешет ее вдоль и поперек.

– Вот мы и доплавались, – произнес Спарроу.

– Вы о чем? – резко повернулся к нему Рамзи.

– Нас засекли слишком близко к цели. Мы практически привели их к скважине.

– Откуда им знать, что это не отвлекающий маневр?

– Нет, они знают, что мы прячемся. Знают...

Капитан умолк.

– Ты же не хочешь сказать, что нам придется улепетывать с пустыми руками? – с горечью спросил Боннет.

– Черта с два! Не дождутся! – раздался голос Гарсии от кормовой двери.

Трое в командном пункте обернулись.

Бортинженер шагнул внутрь.

– Мы просто обязаны оставить их с носом, шкипер.

– И давно ты тут стоишь? – спросил Спарроу.

– Минут десять. Почувствовал перепады скорости, ну и... – Он оборвал себя на полуслове и помрачнел. – Шкипер, мы слишком далеко зашли, чтобы...

– Не переживай, – сказал Спарроу. – Бог даст, все обойдется.

– Но как?

– Заляжем здесь.

– Надолго? – спросил Рамзи.

– На день-другой. Может, и на дольше. Пока им не надоест искать или они решат, что нас прозевали.

– Так ведь они выставят тут дозор! – запротестовал Боннет.

– Дай Бог, чтобы так оно и было, – ответил Спарроу. – Лес, встань у штурвала и включи пассивный поиск. Джонни и Джо – подойдите сюда.

Капитан пересек командный пункт и подошел к столу. Сдвинул в сторону исписанные листки, взял чистый и прочертил на нем волнистые линии. Затем взял другой и повторил то же самое.

Рамзи с удивлением наблюдал. Гарсия склонился над столом.

– Джонни, что это, по-твоему, такое? – наконец спросил Спарроу.

– Похоже на звуковые волны или...

– Замедленную частоту винта наших рыбок А-2, – сказал Гарсия.

Капитан кивнул.

– А теперь смотрите сюда.

Он совместил оба листка и поднял их, держа против света. Скрепив их между собой, он прочертил поверх новую кривую.

– Очень приблизительно, – сказал он, – но общее представление дает.

– Шум винта «Тарана», модулированный глушителями? – предположил Рамзи.

– Две торпеды А-2 с резонирующими винтами, идущие тандемом, – торжествующе объявил Спарроу.

– Можно обдурить восточников, – догадался Рамзи. – По крайней мере на расстоянии, не позволяющем обнаружить разницу в массе.

Спарроу кивнул.

– А теперь представьте, что у нашей парочки А-2 имеется скремблер, который включится до того, как неприятель обнаружит разницу в массе.

Рамзи уставился на капитана.

– Тут неглубоко, – сообразил он. – Так что восточники заполонят всю зону в диапазоне скремблера своими поисковыми торпедами и...

– И будут страшно довольны, взорвав нашу обманку! – закончил Спарроу.

– Звучит, конечно, здорово, только как мы выпустим рыб на глубине в 700 футов, где даже моторы толком не заведешь? – спросил Гарсия.

– Для этого у нас есть идеальный стабилизатор, – сказал Спарроу. – Улитка. Продуем наши цистерны, начнем всплывать, потом размотаем трос, пока не поднимемся до 300 футов, где сможем выйти за борт и все сделать. А улитка послужит нам якорем.

– Уравновесить буксировочные тросы в четырех точках... – пробормотал Гарсия. – Черт, должно сработать. Обязательно сработает! – Он поднял глаза на Спарроу. – Да ты гений, шкипер!

Тот в задумчивости тер подбородок.

– Вы вдвоем справитесь? Сумеете заставить торпеды имитировать звук наших винтов?

– Запросто, – улыбнулся Рамзи.

– И вот еще что, – продолжил Спарроу. – Подрегулируйте скорость привода следующим образом...

Он вновь склонился над столом и начал делать набросок.

Рамзи замотал головой.

– Секундочку, капитан.

Спарроу замер, удивленно воззрившись на энсина.

Тот взял у него из руки карандаш.

– К черту скорость. Слишком сложно. Достаточно изобразить вариативность: чтобы звучало, как подлодка класса «Адский челнок», сначала идущая на четверти оборотов, потом на половине, а потом удирающая полным ходом, правильно? – Он начертил соответствующие синусоиды. – Мы просто будем менять резонансный фактор и...

– Резонансный фактор ни фига не повлияет на скорость, – вставил Гарсия.

– А нам и не надо! – воскликнул Спарроу. – Восточники не станут особо разбираться. Решение Джонни проще, а значит, надежнее. – Он накрыл рукой листок. – Ну так что, справитесь?

– Можешь не сомневаться, – сказал Гарсия.

Спарроу подошел к центральному пульту, у которого стоял Боннет.

– Слышал, Лес?

– Достаточно, чтобы уловить суть. – Он кивнул на экран сонара. – От наших друзей по-прежнему ни слуху ни духу.

– Будем надеяться, враги с разбега врежутся в Новую Землю. Подкачай-ка носовую цистерну на полпроцента.

Боннет шагнул влево, повернул регулятор вентиля на долю градуса, посмотрел на циферблат, закрыл вентиль.

– Джо, разматывай тросы и поднимай нас.

Гарсия перешел к пульту буксировки, отпустил магнитные зажимы на главной катушке. Медленно, едва заметно, «Таран» оторвался ото дна и начал всплывать.

Наружное давление воды миновало отметку в 200 фунтов на квадратный дюйм, 180... 160... 140...

– Притормози, – распорядился Спарроу.

Гарсия чуть добавил мощности в магнитные зажимы.

130... 120... 115...

– Стоп!

Стрелка остановилась на отметке в 110 фунтов.

– Глубина около 250 футов, – объявил Спарроу. – Джо и Джонни, ваш выход.

Гарсия заблокировал пульт буксировки.

– Следите за натяжением тросов, – сказал он. – Если течение поменяется...

– Это наша забота, – прервал его капитан. – Я продую цистерны, прежде чем вы окажетесь под давлением.

Гарсия слабо улыбнулся.

– Пардон, шкипер. Ты же знаешь, как я отношусь...

– С тобой первоклассный электронщик. – Спарроу многозначительно посмотрел на Гарсию.

– Я понял, – хмыкнул тот.

«Нет чтобы прямо сказать: с этим подозрительным типом держи ухо востро», – подумал Рамзи.

– Воды, что ли, испугался? – спросил он, подмигнув Гарсии.

Смуглое лицо бортинженера побелело.

– Прекратить! – прикрикнул на них Спарроу. – Идите уже делом займитесь.

Рамзи пожал плечами.

– Что ж, пошли искупнемся.

Он нырнул в дверь носового отсека и, пройдя по мостику машинного отделения, поднялся по трапу к аварийному люку.

Гидрокостюмы и акваланги находились в шкафчике рядом с люком. Рамзи вытащил один комплект, отошел в сторону, пропуская Гарсию, и начал готовиться к выходу в море. Закончив, он открыл люк, забрался в шлюзовую камеру и уцепился за круговые поручни.

Гарсия последовал за ним. Он проверил загубник, потом вынул его и сверкнул глазами на Рамзи.

– Когда-нибудь кто-нибудь обязательно даст тебе по башке, мозгоправ.

Рамзи уставился на бортинженера.

– Что?..

– Все вы, ребятушки-психологи, одинаковы, – продолжал Гарсия. – Считаете себя носителями оккультных сокровенных знаний, никому больше не ведомых.

– Я не...

– Да ладно, брось.

– Я думал, ты...

– Что? – Гарсия печально усмехнулся. – Думал, я тебя за шпиона держу? За «крота»? – Он покачал головой. – Нет, никакой ты не шпик.

– А с чего ты взял, что я психолог?

– Мы теряем время, – напомнил Гарсия. Он вставил загубник, закрыл и запер люк.

Рамзи зажал зубами холодную резину, попробовал вдохнуть. Воздух имел горький химический привкус.

Гарсия повернул маховичок.

В шлюз, бешено ударяясь о стенки и закручиваясь в водовороты, хлынула ледяная вода.

Одним взмахом ласт Рамзи толкнул себя вверх к выходному люку.

Снаружи царила полная темнота, нарушаемая лишь светом аварийного отсека и небольшого фонаря на запястье Гарсии. Долгая арктическая ночь на поверхности и темная водная гладь полностью поглотили свет. Несмотря на защитные слои скафандра, Рамзи насквозь пробрал холод.

Держась одной рукой за поручень, Гарсия защелкнул на ремне карабин страховочного линя. Фонарик на его запястье высветил ряды закрепленных вдоль стен торпед: смертоносные рыбины торчали из металлических пазов, как пули в патронташе.

Рамзи пристегнул к ремню свой страховочный линь.

Гарсия направил свет фонарика вниз – в зеленоватой мгле шлюзовой камеры змеей извивался еще один трос. Рамзи подтянул его и вытащил сумку с инструментами.

Оттолкнувшись от корпуса, Гарсия поплыл к торпедному аппарату. Энсин на мгновение поднял глаза на сливающуюся с ночным мраком поверхность океана и последовал за ним. Бортинженер притормозил у одной из закрепленных снизу торпед, стараясь держаться подальше от прицельного винта на носу. Желтые полосы сразу за винтом обозначали модель для ближнего боя с низкой взрывной мощностью.

Смертоносные металлические рыбины в несколько рядов опоясывали «Таран».

Гарсия легонько похлопал торпеду и вопросительно посмотрел на Рамзи.

Тот покачал головой и указал на другую, рядом ниже, с красными полосками: самонаводящаяся, дальнего действия.

Гарсия кивнул.

Оба спустились и осторожно обезвредили торпеду. Рамзи заметил номер: четырнадцать, указал на него Гарсии. Тот опять кивнул.

Рамзи отвинтил боковую панель, помахал напарнику, чтобы тот подсветил. Когда луч света упал на торпеду, энсин уже знал, как и что собирался модифицировать. Он отключил схему самонаведения, перенастроил на прямой курс; установил таймер привода на новый режим: 400 оборотов, затем 600 и, наконец, 800. Поглощенный работой, он совершенно забыл о Гарсии.

Когда все было сделано, они переместились к другой идентичной торпеде, повторили те же действия, кроме настройки резонансного фактора. Пришло время отсоединить верхний снаряд, опустить его на уровень второго и аккуратно скрепить обе торпеды болтами.

Под модифицированными торпедами Рамзи отыскал желто-красный скремблер и закрепил у него на носу блок самонаведения, снятый с первой торпеды. Затем с помощью длинного линя прикрутил его к связке торпед. Под конец он вдруг заметил, что работает практически в темноте. Закрепив последний кабельный зажим, он поднял голову и посмотрел вверх.

Гарсия быстро уплывал вдоль корпуса над торпедным аппаратом в сторону аварийного люка.

«Он что, собрался меня тут оставить? Захлопнуть перед носом люк?»

Накатила паника. Яростно работая ластами, энсин устремился за исчезающим пятнышком света.

«Гарсия закупорится в шлюзовой камере и будет торчать там, пока у него – а значит, и у меня – не закончится воздух. Только тогда войдет внутрь, а я задохнусь прежде, чем кто-нибудь придет на помощь. Да еще, небось, расскажет слезоточивую историю о том, как я пропал».

Свет фонаря Гарсии опустился в люк. Рамзи плыл теперь в кромешной тьме.

«Мне конец!»

Внезапно его дернуло и отбросило назад. Он попытался ослабить натяжение, но страховочный линь накрепко застрял, за что-то зацепившись. Рамзи отстегнул карабин на ремне, и линь, извиваясь, исчез в темноте.

Энсин наугад поплыл туда, где видел последний слабый отсвет фонарика. Добравшись до люка, он вцепился в поручень – и тогда другая рука схватила его и втянула вовнутрь. Гарсия! Какое облегчение! В свете шлюзовой камеры Рамзи увидел, как бортинженер накручивает свою страховку на катушку. Вдруг трос натянулся, зацепившись за выступ люка.

Гарсия жестом указал вверх.

«Хочет, чтобы я вышел и освободил застрявший конец? Ну уж нет».

Он энергично замотал головой.

Гарсия повторил жест.

Рамзи вновь замотал головой.

Тогда Гарсия, немного поколебавшись, сам всплыл к люку. Вскоре страховочный линь свободно повис, Гарсия вернулся, намотал его на катушку и задраил люк.

Рамзи открыл клапан подачи сжатого воздуха. Уровень воды начал понижаться.

Когда вода опустилась до плеч, оба отсоединили акваланги. На губах Гарсии играла едва заметная улыбка.

«Знает, что напугал меня, – подумал Рамзи. – Явно сделал это нарочно».

Последние капли воды вытекли через спускной клапан. Гарсия открыл внутренний люк и ступил на верхний мостик машинного отделения. Они молча сняли скафандры и акваланги и пошли в командный блок.

В дверях их поджидал Спарроу.

– Ну что?

– Порядок, – ответил Гарсия. – Четырнадцатая связана с двадцать второй, обе выстрелят из позиции последней. Курс задан на север, они пойдут примерно в десяти фатомах ото дна.

Спарроу посмотрел на Рамзи. Тот кивнул.

Капитан вновь обратился к бортинженеру.

– Сложностей не было?

– Джонни – прирожденный электронщик. Все сделал сам.

Спарроу вопросительно взглянул на Рамзи.

– Никаких сложностей.

– При возвращении страховочный линь Джонни зацепился и застрял, но я его освободил, – добавил Гарсия. – В остальном сплавали без приключений.

– У нас тут тоже пока тихо. – Спарроу кивнул на противоположную стену КП. Там на откидной полке растянулся Боннет. – Лес решил немного вздремнуть. И вам советую, пока есть такая возможность.

– Без проблем, – откликнулся Гарсия. – Плавание сильно утомляет. Пошли, малыш, – позвал он Рамзи, который вышел вслед за ним и спустился по трапу.

У двери своей каюты Гарсия притормозил и улыбнулся.

– Хороших тебе снов... мозгоправ.

Энсин торопливо юркнул в свою каюту, запер за собой дверь и привалился к ней спиной. Сердце бешено стучало.

«Черт бы его побрал!»

Заставив себя немного успокоиться, он достал телеметрический ящик и просмотрел новые записи.

Спарроу по-прежнему демонстрировал железный самоконтроль.

Рамзи перезапустил прибор, погасил свет и лег. Он почти мгновенно провалился в беспокойный сон, а когда задребезжал будильник, казалось, что он только-только сомкнул веки. С усилием поднявшись, он побрел в командный пункт. Остальные члены экипажа уже были на посту.

– Вставай к сонару, – велел Спарроу.

Он подождал, пока энсин займет пост, и нажал на панели управления огнем кнопку с номером двадцать два.

Запуск немедленно отразился на приборах перед Рамзи. Он почувствовал, что Спарроу подошел и из-за плеча наблюдает за сигналом на экране.

– Отличная работа, – похвалил он. – Точь-в-точь наша посудина.

Рамзи повертел внешний датчик гидроакустического дальномера.

– Никаких признаков засады, – доложил он.

– Вот так досада! – притворно пожалел Гарсия. – Не дай бог наш юниор зря трудился в открытом море. Я даже предпочел бы...

– Вот он! – воскликнул Рамзи. – С северо-востока. Идет на большой скорости.

– Вижу, – кивнул Спарроу. – Курс на перехват.

– Наша обманка как раз удвоила скорость, – сообщил Рамзи.

– Лучшего момента и не подгадать, – вставил Боннет.

– Еще один сигнал – с запада, – сказал Рамзи. – Первый дозорный вызвал приятелей.

– А вот и имитация полного хода, – улыбнулся Спарроу. – Великолепно, Джонни!

Все, не отрываясь, следили за тем, как на экране сближаются сигналы. Внезапно стрелки приборов бешено завертелись – включился скремблер.

Они ждали, наблюдая.

Корпус «Тарана» содрогнулся от ударной волны двойного взрыва, и одновременно с экрана пропал сигнал скремблера.

– Следите за восточниками, – отдал команду Спарроу. – Если их корабли отойдут, мы добились своего.

Рамзи не сводил глаз с экрана.

– Вокруг зоны взрыва собралась целая стая, – доложил он. – Четверо отходят. – Он подождал. – Еще двое – на юго-запад. Всё, уплыли.

Он следил за ними, пока последний не вышел за пределы обнаружения. Затем с торжествующей улыбкой посмотрел на Спарроу.

– Ваш план удался, капитан.

– Хм-м, похоже на то. – Спарроу отвернулся. – Так, отсиживаемся тут четыре часа, потом плывем к скважине.

* * *

«Фенийский таран» на четверти скорости прополз по расщелине, поднялся до шестисот футов глубины и заскользил по краю ущелья, как гигантская рыба в поисках пропитания в донном иле. Внутри, у центрального пульта, Спарроу нес вахту на пару с Гарсией.

– Вот и край шельфа. – Коммандер кивнул на сонар. На экране, в конусе, вырезанном в темной воде носовыми огнями, обозначился скалистый выступ.

– Пора звать остальных? – спросил Гарсия.

– Да.

Бортинженер нажал кнопку вызова. Рамзи откликнулся из аппаратной.

– Какого черта ты делаешь в аппаратной?

– Никак не получалось уснуть, ну и...

– А мой приказ работать исключительно в паре тебя не касается?

– Капитан, у меня возникла одна идея насчет...

– Секунду. – Спарроу указал Гарсии на насыпь в форме морской звезды на экране: – Вот сюда, Джо.

Он выключил двигатели, подождал, пока они по инерции проплывут над насыпью, и опустился на грунт.

– Ровно двести пять фунтов, шкипер.

Спарроу кивнул, включил боковые телеокуляры, осмотрел дно.

– Тут полно ила для балласта.

Вошел Боннет.

– Шкипер, мы на месте?

– На месте. Лес, сбегай в аппаратную и выясни, какого черта там околачивается Джонни.

– Разве он не?..

– Он уже какое-то время в аппаратной... один!

Боннет повернулся кругом и выскочил в кормовую дверь.

– Не хочу брать на себя ответственность за раскрытие местоположения скважины.

– Ты о чем, шкипер? – спросил Гарсия. – Неужели ты думаешь, что я...

Спарроу остановил его суровым взглядом.

– Мистер Гарсия, мы вместе выходим в море с тех пор, как ты был старшиной-механиком, а я – сухопутным энсином, но в данный момент я доверяю тебе, только когда ты у меня на виду. На моем судне заперли и убили офицера безопасности; восточники протащили на борт свои передатчики. Кто-то им помогает. Я понятно выражаюсь?

– Да, сэр. – Гарсия отвернулся к панели гидролокатора.

В это время в аппаратной Рамзи рассматривал на свет радиолампу, с которой только что возился. «Так вот как они активируют передатчики, – думал он. – Значит, в любую секунду на борту могут включиться другие».

Дрожащей рукой он попытался вставить лампу в разъем тестера. Вдруг кто-то с силой отшвырнул его руку и ударил кулаком в челюсть.

– Шпионский ублюдок! – проревел Боннет и нанес новый удар.

Уворачиваясь от кулака, Рамзи чуть не упал с табурета.

– Лес, стой! Подожди, я...

– Сэкономлю нам судебные издержки, – прохрипел Боннет. Он дал Рамзи по зубам локтем, колено врезалось в пах.

«Боже! Он меня сейчас убьет», – пронеслось в голове энсина.

Отчаянно отбиваясь, он попытался схватить Боннета за горло. От удара в пах накатила тошнота.

Боннет уклонился от рук Рамзи и еще раз врезал ему в лицо.

– Да бога ради! – завопил тот. – Не шпион я!

– Подонок, лживая змея... – Боннет отвел руку назад и со всего размаху стукнул Рамзи по горлу ребром ладони, затем кулаком по зубам.

Рамзи почувствовал, что теряет сознание, беспомощно замахал руками. Новый оглушительный удар по голове, в сердце будто жахнули кувалдой. В глазах потемнело.

...Голоса.

Где-то далеко наверху, на краю глубокой черной ямы. Ну их к черту... Он повернул голову – тело пронзила острая боль.

– Кажись, приходит в себя. – Гарсия.

– Дай ему выпить. – Спарроу.

– Зачем добро переводить? – Боннет.

– Затем, что ты неправ. – Спарроу.

– Да я своими глазами видел, как он вставлял свой шпионский передатчик в разъем...

– С чего ты взял, что это шпионский передатчик? Кто-то во время вашей заварухи раздавил лампу.

– Говорю тебе, шкипер, выглядело чертовски подозрительно.

– Подозрительно... умозрительно, – пропел Гарсия.

Рамзи приподняли голову. Что-то кислое, едкое на вкус обожгло горло.

Он захлебнулся, закашлялся. Спазм в желудке – его вырвало.

И снова сквозь стиснутые зубы полилась внутрь противная жидкость. Рамзи передернуло, но он сдержался. Все тело нещадно болело.

– Джонни, говорить можешь? – Спарроу.

Рамзи открыл глаза. Капитан склонился над ним, придерживая за плечи.

Чуть поодаль – Боннет и Гарсия.

Он перевел взгляд на предметы обстановки: лазарет, койка, стол, аптечка.

Вновь на Боннета с Гарсией.

Старший помощник глядел исподлобья, вид у него был слегка виноватый.

Лицо бортинженера выражало беспокойство.

Рамзи поднял руку к подбородку – голову прострелила жгучая боль.

– Мо... гу чу... чуть.

Спарроу подоткнул ему под спину подушку, помог приподняться.

– Что ты делал в аппаратной?

«Лампа! Шпионский передатчик!»

– Я по-нял... откуда... с-сигнал, – с трудом ворочая языком, ответил Рамзи.

В глазах Спарроу и Гарсии вспыхнул интерес. Боннет выглядел совсем потерянным.

– Его запустил кто-то на борту? – спросил Спарроу.

– Нет. Это важно. Не по... днимайте пери... скоп.

– Почему?

– Он пере... сылает сигнал.

– Эфир забит сигналами. Что...

– Этот особенный. Вы сами подали идею... – Рамзи облизнул пересохшие губы, силясь говорить внятно. – Резонанс... Восточники транслируют... гармоники на заводской частоте наших ламп L-4. Через какое-то время те на... чинают резонировать... в ответ. Лампы, которые мы обнаружили, работали чисто как усилители шпи... онского сигнала.

– Но мы же изъяли все активированные...

– При достаточном количестве L-4 они запустят друг друга благодаря эффекту обратной связи, – вмешался Гарсия. – И поднимут такой вой, который будет слышно где угодно.

– А перископ-то при чем? – спросил Спарроу и тут же ответил сам: – Ну конечно! Через него их сигнал попадает внутрь! Его там не стопорит пласталевый корпус. – Он покачал головой. – Допустим, твоя догадка верна, тогда как нам...

– Заменить все L-4, – догадался Гарсия. – Избавиться от слабого звена в системе.

– Я это и... пробовал, когда Лес на... бросился, – добавил Рамзи.

– Он может все врать, – насупился Боннет.

– Сомневаюсь, Лес, – сказал Гарсия.

– Ну вас к черту! – крикнул старпом. – Вчера мне все уши прожужжали, какой он подозрительный...

– Заткнись! – оборвал его Спарроу. – Что скажешь, Джо?

– Похоже на правду, шкипер. – Гарсия выставил руку и начал загибать пальцы: – Во-первых, это просто: им достаточно знать заводскую частоту одной модели и направить все усилия на то, чтобы к ней пробиться. Если сигнал посылают они и он всего лишь ретранслируется нашей аппаратурой, то фактически в их распоряжении сонарная система, сообщающая наши точные координаты. А что сложнее всего обнаружить? Постоянный звук в эфире. Поэтому каждый раз, когда мы поднимаем перископ, наши фильтры автоматически пропускают их сигнал как неопасный, а ответную волну, которая нас выдает, мы, естественно, не прослушиваем!

Под конец рассуждений Гарсии кивал даже Боннет.

Бортинженер посмотрел на Рамзи.

– Ты до того же додумался?

– Угу.

– Я, конечно, мог бы смастерить замену L-4, но электронщик у нас ты. Что скажешь?

– Раскладка на столе... в аппаратной, – ответил энсин.

– Лес, пойди проверь, – приказал Спарроу. – Если правда, у нас будет еще одно подтверждение его слов.

Боннет вышел.

Рамзи закрыл глаза и попытался сползти с подушек, чтобы вытянуться на койке.

– Лучше не стоит, – удержал его Спарроу. – Джо, придержи парня чуток, я осмотрю нос.

Гарсия взял Рамзи за плечи.

Спарроу легонько коснулся разбитого носа.

– Ай! – дернулся энсин.

– Вроде не сломан, – заключил капитан. Он поднял большим пальцем левое веко энсина и посветил ему в глаз фонариком. – Возможно легкое сотрясение.

– Долго я был без сознания?

– Плюс-минус час, – ответил Спарроу. – Ты...

Вернулся Боннет с замасленным клочком бумаги. Протянул его Гарсии, тот убрал одну руку с плеча Рамзи, взял листок.

– Ну что там, Джо? – спросил капитан.

Гарсия не спеша изучил набросок, кивнул, передал его Спарроу.

– Умное решение. И простое. Работает на лампах с другой заводской частотой.

– Что это значит? – спросил Боннет.

– Это значит, что дал ты маху, старина, – сказал Гарсия. – Выражаясь проще, облажался.

– Да ну? – угрожающе пробасил Боннет.

– Говоря по правде, лажанулись все. Просто ты стал наиболее ярким воплощением нашей нерадивости.

Старпом угрюмо посмотрел на Рамзи.

– Если был неправ, прошу прощения. – Он перевел взгляд на Спарроу, который по-прежнему изучал набросок. – Хотя сохраню за собой право остаться при своем мнении.

Капитан распрямился, отошел от койки.

– Не давай ему заснуть пару часов, Джо, – обратился он к Гарсии. И затем, повернувшись к Боннету: – Идем, Лес. Нам еще улитку наполнять и лампами жонглировать. Время не ждет.

– А не лучше ли поручить электронику мне? – предложил Гарсия.

– Лучше побудь пока с ним, – ответил Спарроу.

Он толкнул дверь, внимательно посмотрел на Рамзи, повернулся и вышел. Боннет последовал за ним.

– Думаешь, восточники могут разболтать L-4, если вообще не поднимать перископ? – спросил Гарсия.

– Рано или поздно – да, – сказал Рамзи. – Но тогда им пришлось бы на несколько порядков увеличить мощность собственного сигнала, чтобы получить ответный, причем куда более слабый.

– Хитрые черти, – пробормотал Гарсия. – Как ты догадался?

– Капитан навел на мысль, когда предложил план с имитацией винта.

– И ты подумал о резонансе, – понимающе кивнул бортинженер.

– О трансляции сигналов посредством гармоник, – поправил его Рамзи.

– Один черт. – Гарсия обошел койку и встал перед энсином. – Ох и здорово же он тебя отделал.

– Не то слово.

– Ты сам виноват.

Рамзи дернул головой и зажмурился от внезапной боли.

– Это еще почему?

– Ты зачем-то провоцируешь капитана и очень стараешься вызвать подозрения на свой счет. Только забываешь, что подозрительность – штука заразная.

– У тебя от давления мозги расплавились.

– А вот и нет. Я понял, чего ты добиваешься. Хочешь, чтобы нашего шкипера списали на берег.

– Что за бред? У тебя слишком разыгралось воображение.

– В этом мы с тобой похожи, Джонни. Время на подлодке тянется медленно. Его предостаточно, чтобы дать волю воображению. – Несколько секунд Гарсия молча смотрел на переборку. – На самом деле, и у шкипера та же проблема.

– Прозорливый ты, однако, – буркнул Рамзи.

Гарсия и ухом не повел.

– Когда на плечах лежит такая ответственность, воображение сильно мешает.

Оба почувствовали, как «Таран» вдруг качнулся и встал.

– Комар уткнул нос в скважину, – сказал Гарсия. – Теперь пару дней будем закачивать улитку – и домой.

– Надо же, как все просто!

Бортинженер отошел к книжной полке лазарета. Взял книгу, отыскал нужное место и вернулся к койке.

– Советую прочитать, Джонни. Любимый пассаж нашего мудрого капитана. – Он протянул Рамзи Библию, указывая на начало главы. – Исаия, двадцать семь, два первых стиха.

Рамзи прочел сначала про себя, затем вслух:

– «В тот день покарает Господь мечом Своим грозным, великим и могучим Левиафана, змея ускользающего, Левиафана, змея извивающегося, и убьет Он это чудище морское»^[18].

– «Пойте же в тот День о винограднике заветном!»^[19] – продолжил по памяти Гарсия.

Энсин непонимающе уставился на строки.

– Что это значит?

– «...и убьет Он это чудище морское», – повторил Гарсия, забирая Библию. – Для нашего мудреца Спарроу чудище морское – это мы.

– Оставь мне, – попросил Рамзи и взял Библию обратно. – Я еще почитаю.

– Смотри не ударься в религию.

– Не боись. Мои преподаватели вечно твердили: хочешь понять предмет, изучай первоисточники. Коим для нашего командира является эта книга.

– Для очень и очень многих, – тихо сказал Гарсия. – А психолог, не имеющий о ней глубокого представления, все равно что хирург без инструментов. Да к тому же еще слепой.

Рамзи поверх книги взглянул на бортинженера.

– Когда же ты угомонишься?

– Когда ты проснешься, – ответил Гарсия.

Энсин уткнул лицо в Библию, пролистал до отрывка, который указал Гарсия, и вскоре с головой ушел в негодование Исаии, невзгоды Езекии и громоподобные пророчества.

В холодных арктических водах за бортом «Тарана» работали насосы, сопла шлангов втягивали cо дна ил для балласта. Баржа из пластика начала разбухать от нефти – словно живое существо, сосущее кровь из земли.

Стрелки хронометра неумолимо наматывали круги. Пятьдесят один час у скважины.

* * *

Наполненная улитка тянулась за «Тараном», раздутая от груза и едва удерживаемая под водой в деликатном гидростатическом равновесии.

Рамзи с Гарсией вошли в командный пункт вместе. Спарроу и Боннет уже стояли у пульта.

– Да, ты прав. – Гарсия кивнул в ответ на слова Рамзи. – Нам лучше...

– Прав насчет чего? – перебил его Спарроу.

– Джонни беспокоится, что компенсационная система улитки сбросит балласт, если на пути домой придется проделать трюк с погружением на запредельную глубину.

– Точно, – закивал капитан. – А если не компенсировать, то улитку разорвет.

– И нефть разольется по поверхности, – добавил Боннет. – Вот будет потеха.

– Вообще-то есть один способ этого избежать, – проговорил Спарроу. – Но лучше бы он нам не понадобился. – Он повернулся к пульту управления. – Лес, поднимай нас. Минимальная скорость. Веди прямо в желоб. Будем идти по нему как можно дольше.

– Есть! – Боннет защелкал тумблерами и кнопками.

– Как раз в желобе противник вероятнее всего и устроит засаду, – заметил Рамзи.

– Они же нас взорвали, забыл? – напомнил Гарсия.

– Так, Джо, перейди на вспомогательную сонарную панель и веди нас по центру каньона. Джонни, встань у панели управления и отслеживай неприятельские сигналы. – Капитан соединил ладони в молитвенном жесте. – Господь смилостивился над нами, джентльмены. Мы возвращаемся домой.

– Пока у нас все равно что прогулочный круиз, – кивнул Гарсия.

– Скорее тернистый путь, – хмыкнул Боннет.

«Таран» задрал нос и на какой-то момент завис в таком положении. Наконец улитка медленно оторвалась ото дна и всплыла, палуба выровнялась. Подлодка устремилась вглубь, в желоб.

– Один градус вправо, – задал Гарсия. – Плавный ход.

– Плавный ход, – пропел Боннет.

– Поблагодарим нашу счастливую звезду за то, что улитку не раздуло шире корпуса, – сказал Рамзи. – Если ухитримся не задеть стенки ущелья...

– Два градуса влево, – сказал Гарсия.

– Есть два градуса влево, – повторил старпом.

Спарроу глянул на энсина.

– Ты что начал говорить?

– Да ничего. Просто поболтать захотелось.

– Треп отложить до прибрежного санатория, – сказал Спарроу и вновь повернулся к пульту, за которым стоял Боннет. – Через три часа начнем вводить себе тонизирующие инъекции с четырехчасовым интервалом, пока не выйдем за пределы Полярного круга. Немедленно сообщайте, если у кого возникнут побочные эффекты.

– Я слыхал, что эти уколы сокращают продолжительность жизни на количество бессонных часов. Интересно, правда ли, – заметил Боннет.

– А я слыхал, что Земля плоская, – отозвался Гарсия.

– Как насчет заняться делом, джентльмены? – спросил Спарроу.

Рамзи улыбнулся. В команде чувствовался подъем, прилив жизненных сил. Потирая челюсть, которая все еще ныла после драки, энсин подумал: «Что ж, пусть катарсис номер один случился с довольно неожиданной стороны, зато он миновал. Более того, я его пережил, и Спарроу по-прежнему функционирует».

Капитан откашлялся.

– Как только выйдем из Норвежского бассейна, зона непосредственной опасности будет преодолена. Вражеская стая должна теперь прочесывать воды у Исландии и не ждать нас из-за спины. Сейчас наша главная забота – это буксиры-пикетчики и возвращающиеся из рейдов лайнеры: то, что может случайно плыть мимо.

– Я решил, что моя главная забота – умереть от старости, – заявил Гарсия.

– Ты точно состаришься раньше времени, – отозвался Боннет.

– Один градус влево, – скомандовал Гарсия.

– Есть один градус влево, – повторил старпом.

Осторожно двигаясь по ущелью, «Таран» упорно шел на запад. На пороге Норвежского бассейна желоб закончился, сменившись мелководьем. Идя вдоль его края, подлодка взяла курс 276 градусов. Глубина постепенно увеличивалась. На глубине 200 фатомов они повернули на юг вдоль побережья Норвегии, курс – 201 градус.

Восемьдесят один час пятьдесят восемь минут от скважины, два градуса над Северным полярным кругом.

– Сигнал! – крикнул Рамзи и хлопнул по пульту, выключая моторы.

– Курс, дистанция, направление?

– На юго-востоке от нас, движется на запад, чуть креня к югу. Только что появился на дальнодействующем сонаре: считай, миль тридцать пять.

– Включай ход, – распорядился Спарроу. – Они не смогут обнаружить нас на таком расстоянии.

– Через минуту они исчезнут с экрана.

– Перестраховаться не мешает. Сворачивай на десять минут на восток, потом возобнови курс.

Стоящий у штурвала Гарсия подтвердил приказ. «Таран» сменил направление.

– Всё, ушли, – сообщил Рамзи.

– Прежний курс, – скомандовал Спарроу.

Они снова повернули и пошли параллельно норвежскому побережью. Сначала плыли строго на юг, затем чуть отклонились к западу, чтобы увеличить расстояние от береговых станций Норвегии. Опять повернули на юг, потом на запад, обогнув Фарерские острова. Наконец они достигли глубоководья на юго-востоке Исландии. Шла вахта Рамзи, Спарроу был рядом на подхвате.

– Вы приняли правильное решение, – сказал Рамзи.

– Не сглазь, – ответил Спарроу. – А то перестанет везти.

– Отчего все моряки такие суеверные?

– Оттого что понимают, насколько ограничены наши знания. Плюс у нас есть опыт, доказывающий незаменимость удачи.

– Странно, что руководство до сих пор не выдает нам подковы на счастье.

– Я внесу такое предложение, как только мы...

– Волчья стая! – Рамзи стукнул по пульту, активируя глушители. – Идут прямо на нас! Они поджидали в засаде!

Спарроу включил сигнал тревоги, завел двигатели.

– Враг в пятнадцати милях впереди по нашему курсу.

– Дистанция гарантированного поражения.

Капитан до отказа выжал рычаги двигателей и на полном ходу развернул подлодку с баржей на северо-восток.

В командный пункт вбежали Боннет и Гарсия.

– На нас надвигается стая, – доложил Рамзи.

– Все по местам! – отдал команду Спарроу.

Вошедшие заняли боевые посты: старпом у штурвала, бортинженер у панели торпедного аппарата. Спарроу встал рядом с Рамзи.

– Здесь дно на 8800 футах, – сообщил энсин.

– Придется рискнуть, – ответил капитан. – Лес, опускай. Джонни, поддерживай атмосферу.

Рамзи приоткрыл клапан генератора ангидразы, сместив счетчик на одно деление.

Палуба «Тарана» накренилась вниз.

– Джо, докладывай глубину, – велел Спарроу.

– 6800 футов, давление 2880 фунтов... 7000 футов и 3010 фунтов... 7500 и 3235... 8000 и 3440... 8500 и 3655...

– Глуши моторы.

Боннет выключил двигатели.

В наступившей тишине продолжал звучать голос Гарсии:

– 8600 и 3700... смещение, шкипер.

– Принял к сведению.

– 8700 и 3750... девять фунтов выше нормы для этой глубины.

– Окей.

– 8750 и 3780... восемнадцать фунтов выше нормы.

– Понял. Лес, уменьши угол наклона и выведи изображение с носовой камеры на главный экран.

– Сорок футов до дна, – доложил Рамзи. – Стая нагоняет. Между нами не больше одиннадцати миль.

В конусе света на основном экране показалось дно.

– Посади сперва улитку, – сказал Спарроу.

Боннет вывел носовые рули, баржа коснулась дна и потянула назад. Вслед за ней опустился «Таран». Главный манометр гидростатического давления показывал 3804 фунта: на двадцать фунтов выше нормы для глубины в 8800 футов.

– Преследователи подошли на девять миль и расходятся веером, – сообщил Рамзи. – Я насчитал шестнадцать.

– Расходятся... – задумчиво повторил Спарроу. – Значит, их сбил с толку наш...

– Две всплывают к поверхности, – продолжал энсин. – Решили, что мы поднялись.

– Давление здесь превышает норму, – думал вслух Спарроу. – Над нами – холодный слой, который искажает шум наших моторов. Если у них нет металлодетекторов, мы спасены.

– Если не схлопнемся, – уточнил Боннет.

– Будь у нас ветчина, мы бы пожарили яичницу с ветчиной, будь у нас яйца, – передразнил его Рамзи.

Гарсия хихикнул.

– Сейчас главное – сохранять хладнокровие, – примирительно заговорил Спарроу. – Нам ни к чему проблемы, как в прошлый...

– Проблемы-шмоблемы, – перебил его Гарсия. – Лишь бы языком молоть. Ля-ля-ля, ля-ля-ля. Ему же только того и надо, чтобы он мог нас психоана... психо... Короче, выяснить, где у кого кнопка. Верно, Джонни, малыш?

Рамзи вскинул брови, посмотрел на Спарроу. Тот пожал плечами.

– Пойдем, Джо. Сделаю тебе укол.

– Да в меня весь запас надо влить... целиком, – захныкал Гарсия. – И психиатра вроде малыша Джонни приставить. Скажи, юниор?

– Марш со мной, Джо, – прикрикнул Спарроу.

Из глаз Гарсии текли слезы.

– Мне надо облегчить душу, – всхлипнул он. – Хочу исповедаться, да некому...

– За мной! – рявкнул Спарроу и, схватив Гарсию за руку, потащил его к кормовой двери.

– Полегче, капитан, – сказал Рамзи.

Спарроу остановился и сделал глубокий вдох.

– Правильно.

– Я сам пойду, – произнес Гарсия. – Ишь, раздухарились. Я не стану создавать проблем. И так уже наделал делов. Страшно сказать. Вы меня никогда не простите. Никогда!

Он дал вывести себя за дверь, продолжая жалостливо бормотать:

– Никогда... никогда... никогда...

– Каркнул ворон^[20], – вспомнил Рамзи, рассеянно потирая болезненный синяк на подбородке.

– Все сходится, – сказал Боннет.

– Ты о чем?

– О промывке мозгов. Тебя к нам Психотдел приставил.

– И ты, Брут?

– Да ясно как день. У Хеппа крышу снесло, вот тебя и заслали. Для выяснения причин.

– Чего?!

– Ничего. Тебе надо определить, кто из нас слетит следующим.

– Им точно буду я, если не прекратятся эти бредовые разговоры. Я уже...

– В противном случае ты шпик, – спокойно сказал Боннет. – Хотя я так не думаю.

– С какой стати...

– Заметь: я пытаюсь извиниться, – прервал его старпом. – А это нелегко. Я в принципе недолюбливаю вашего брата. Все вы, мозгоправы, одинаковые. Заносчивые... всезнайки. Для чего угодно находите объяснение: религия, мол, – это проявление глубоко укоренившихся страхов, которые...

– Прекрати!

– Понимаешь, мне правда полегчало с тех пор, как я тебя отделал. Хочешь, зови это катарсисом. На минуту в моих руках был враг. Которого я мог раздавить, как насекомое.

– Ну и что?

– А то, что у меня такого в жизни не было. – Он посмотрел себе на руки. – Вот этими самыми руками – взять и раздавить. И я кое-что понял.

– Что?

– Боюсь выставить себя идиотом.

– Плевать.

– Наверное, не стоит.

– Очень даже стоит, раз в тебе засела эта мысль.

«Вечно оказываюсь в роли психоаналитика!» – подумал Рамзи.

Боннет вытер руки о рубашку и уставился на панель управления.

– Когда встречаешь своего врага, узнаешь его, прикасаешься к нему, то вдруг обнаруживаешь, что он – это ты; что он внутри тебя. – Он покачал головой. – Не могу как следует объяснить.

– Но можешь попытаться.

– Нет, не выйдет.

Боннет опустил голову, угрюмо глядя на панель.

– На что это похоже? Попробуй подобрать подходящее сравнение.

Тихим, едва слышным голосом Боннет произнес:

– Вроде того, как быть самым младшим и слабым пацаном на детской площадке. Если большой мальчик тебе врезал, ты рад, что тебя заметили. Значит, ты живой. Лучше так, чем когда вообще не замечают. – Он посмотрел на Рамзи. – Или когда ты с женщиной, и она на тебя глядит, и в ее глазах ты – мужчина. Да, вот оно: если ты по-настоящему жив, другие тебя видят.

– Какое это имеет отношение к врагу в руках?

– Такое, что он живой. Черт возьми, живой! И в нем та же живучесть, что и в тебе. Каждый из нас – враг, – Боннет говорил все увереннее, – враг другим и самому себе. Вот что я хотел сказать: я сам себе враг. И пока я с этим врагом не совладаю, мне не победить.

Рамзи смотрел на Боннета во все глаза.

– Не ожидал от меня таких речей? – спросил тот. Энсин замотал головой. – А чего так? У меня, как и у всех, есть чувства. Просто я их по большей части прячу. От кого? – Он хмыкнул. – Да от себя. Вот от кого.

– А сейчас вдруг разговорился?

– Видимо, нашел подходящего слушателя – того, кто будет держать свой профессиональный язык за зубами...

– Стоп! – Рамзи, не отрывавший взгляда от приборов сонарной панели дольше, чем на пару секунд, поймал мимолетное отклонение стрелки. – Акустический разведывательный взрыв. Еще один! Если ухнет рядом с нами, наш корпус заноет в ответ, как больной палец – жирный металлический палец.

– Они не станут искать нас на такой глубине.

– Еще как станут. Вот опять...

– Что происходит? – В командный пункт, пригнувшись в дверях, шагнул Спарроу.

– Акустические разведбомбы, – ответил энсин. – Восточники слушают, не отскочит ли звук от металлической субмарины.

Спарроу подошел и взглянул из-за плеча Рамзи.

– Вон один уже тут как тут, прямо над нами, – сказал Спарроу.

– И быстро приближается, – подтвердил Рамзи. Он положил руку на тумблер противоторпедной защиты.

– Брось. Они не станут тратить торпеду на неопознанный звуковой глюк.

– Они в пределах мили, капитан. На уровне шести тысяч футов. А вот и еще разведбомба.

По корпусу прокатилась ударная волна.

– Если одна из наших рыб снаружи бабахнет, нас разнесет в кло...

– Мы все читали руководство, Лес, – отрезал Спарроу. Он отошел от пульта и склонил голову. – Господи, мы, недостойные просить твоей милости, молим тебя пощадить нас. Да пребудет воля твоя... что бы ты ни решил.

– Неприятель разворачивается, – прошептал Рамзи.

– Господи, не отверни лика своего от твоих...

– Эй, вражеская подлодка развернулась и уходит, – повторил Рамзи.

Спарроу поднял голову.

– Благодарю тебя, Господи. – Он посмотрел на Боннета. – Я дал Джо успокоительное. Пойди посиди с ним.

Старпом вышел.

Капитан вновь встал рядом с Рамзи.

– Спасибо, что выслушал Леса. – Энсин напрягся. – Я стоял за дверью, пока он изливал тебе душу. А ты оказался куда многослойнее, чем я полагал.

– Да хватит вам уже, бога ради!

– Это тебе хватит. Ты у нас с двойным дном.

Рамзи от досады даже глаза закрыл.

«Я у них тут за исповедника, нравится мне или нет», – подумал он и открыл глаза.

– Гарсия просто с катушек слетел.

– Я плаваю с Джо много лет, – ответил Спарроу. – Не раз видел его пьяным. Перебор давления действует так же, как спиртное. Джо голословно обвинять не станет. Не такой он человек, чтобы лжесвидетельствовать...

– Да ведь он нес что попало...

– У него на душе неспокойно. Ему необходим такой человек, как ты. Исповедник. Ты никогда не думал, что вы, ребята, в некотором роде духовные наставники?

– Приходилось слышать, – кивнул Рамзи и тут же сообразил, что выдал себя.

Спарроу улыбнулся.

– Всегда думай, как вылезти с другой стороны, Джонни. Имей путь к отступлению. Джо сейчас на тебя зол, потому что не желает признавать, насколько ты ему нужен.

«Кто тут врач, а кто пациент?» – подумал Рамзи, а вслух сказал:

– Ты предлагаешь мне застраховать свою ставку в религиозной рулетке?

– В этом деле перестраховаться нельзя, – заметил Спарроу.

– Да, наверное, – согласился Рамзи с горькой усмешкой. – Все равно что сказать своему психоаналитику: «Как только закончу ваш курс, сразу женюсь». Так никогда и не закончишь.

Про себя он подумал: «Маска сорвана, я разоблачен. Странно, что я испытываю облегчение. Странно и подозрительно».

Спарроу внимательно следил за экраном.

– Они почти вышли из зоны обнаружения. – Он замурлыкал себе под нос, затем запел в голос: – В рай на роликах не въедешь! Проскочишь мимо золотых ворот.

– «Не огорчу больше Господа своего», – сказал Рамзи.

– Что? – Спарроу непонимающе уставился на него.

– Песня, которую вы напевали: «Не огорчу больше Господа своего».

– Ах, ну да. – Капитан кивнул в направлении экрана. – Уходят в северо-восточный квадрант. Течение у поверхности движется на северо-восток. Значит, они решили, что мы дрейфуем по течению. Дадим им часок на то, чтобы отплыть подальше.

Рамзи проверил датчик звукового монитора.

– Все собрались в том квадранте, капитан. В засаде никого не осталось.

– Точно?

Рамзи молча указал на монитор.

– Они засуетились, – заключил Спарроу. – А это неизбежно влечет за собой неверные решения. Запомни, Джонни: в любых обстоятельствах оставайся хладнокровен, и ты...

– Шкипер! – В дверь за их спинами вбежал Боннет.

Оба как по команде повернули головы.

– У Джо давление скачет. Вверх-вниз, вверх-вниз со все большей амплитудой. Похоже, у него шок...

Спарроу вновь обратился к пульту.

– Неприятель за пределом обнаружения. Снимаемся, Джонни. Поднимай нас до 6000 футов. Живо! – Он поспешил к кормовой двери. – Пошли, Лес.

– А с улиткой как быть? – крикнул Рамзи.

Спарроу остановился на полушаге, повернул обратно.

– Иногда самому не мешало бы следовать собственным советам. Лес, побудь с Джо, помоги, чем можешь. Джонни, отпусти зажимы на буксировочных тросах. – Капитан встал у центрального пульта. – Оставим улитку на дне и поднимем «Таран» на максимальную длину тросов...

– А потом резко дернем баржу, – закончил мысль Рамзи.

– Да, если сумеем оторвать. Дальше компенсационная система справится сама.

– Если, – с ударением повторил энсин.

– Сбрось-ка пару рыбешек, – велел Спарроу.

Рамзи надавил на две кнопки торпед с красными полосками.

Подводный буксир чуть сдвинулся, но остался на дне.

– Еще две, – скомандовал Спарроу.

Рамзи вновь выбрал две однотипные кнопки и нажал на них.

Нос субмарины плавно пошел вверх, в неуверенности замер, потом опять стал подниматься. За ним последовала корма. Рамзи увеличил мощность двигателей, втянул носовые рули.

«Таран» начал всплывать. До них долетело слабое жужжание гигантского кабельного барабана в наружном корпусе.

Когда они поднялись на 1700 футов, Спарроу сказал:

– Попробуй тормознуть трос.

Рамзи подал давление на втулку катушки. Тросы натянулись.

– Осталось пятьсот футов длины, – сообщил Рамзи.

Спарроу выжал рычаг привода до предела.

– Блокируй катушку.

Энсин включил магнитный зажим на тросах.

На мгновение судно застыло на месте, затем медленно продолжило тянуть вверх. Рамзи, не отрываясь, следил за панелью буксировки.

– Улитка поднялась со дна, капитан. Правда, неизвестно, достаточно ли ила в компенсационной системе. – Он отступил на шаг вправо, чтобы настроить регуляторы атмосферы. – Если мы потеряем балласт, я не ручаюсь...

– Шкипер. – В кормовую дверь вошел Боннет.

Не поворачивая головы, Спарроу спросил:

– Как он там?

– Вроде получше. Уснул. – Боннет глянул на показания манометра гидростатического давления. – За бортом всего 2700 фунтов. Можно сказать, легко отделались.

– Не совсем, – ответил Спарроу. – Встань-ка за штурвал.

Он передал старшему помощнику управление и отошел к пульту, за которым стоял Рамзи.

– Курс какой? – спросил Боннет.

– 197 градусов.

– Есть 197 градусов, – повторил старпом.

– Нам нужно еще немного везения, – сказал Рамзи.

– Святой Кристофер и так уже давно работает сверхурочно, – покачал головой Боннет.

– Гидростатический баланс баржи в норме, – доложил Рамзи.

– Не отходи от панели, – откликнулся Спарроу. – Расслабляться рано.

– Давление в двадцать седьмой секции колеблется.

– Сильно?

– Процентов на пять.

– Не спускай с нее глаз. – Спарроу вернулся к пульту Боннета и какое-то время пристально глядел на карту автонавигатора. – Та волчья стая ушла от нас в северо-восточный квадрант.

– Они просчитались, – сказал Боннет.

– Ты уверен, что Джо в порядке?

– Я дождался, пока все показатели вернутся в норму.

– Тогда ладно,– кивнул Спарроу.– Однако не стоит недооценивать командира восточников. Просто он располагал недостаточной информацией. В этом направлении идут поверхностные течения.– Он ткнул пальцем в нижнюю часть карты.– К югу – радиоактивные воды, загрязненные Британскими островами. Он понимал, что на восток мы поворачивать не будем – там нас обнаружили бы их береговые станции. Ergo: мы ушли по течению.

Боннет указал на обведенную красным радиоактивную зону к западу от Британских островов.

– Вон в той области есть глубоководное холодное течение. Оно движется на юг.

– Ты прочел мои мысли, – сказал Спарроу.

– Там может быть не так горячо, как у поверхности.

– При условии, что мы поместимся в его термальном слое.

– Все равно что ползти по узкой трубе, – покачал головой Рамзи. – Надо будет строго следовать незараженному термальному течению. И не дай бог, придется-таки всплывать в радиоактивной воде. Что тогда?

– Дай подумать.

Спарроу вынул из кармана лист бумаги, набросал на нем кое-что, глянул, дописал еще, вновь задумался.

– Держим курс на 197 градусов, – наконец сказал он. – Это наш единственный шанс.

– А с Джо как поступим? – спросил Боннет.

– Пойду его проведаю. Останься тут с Джонни. И сообщи, если уровень радиации за бортом превысит 1000 миллирентген.

– Есть.

«Таран» шел на юго-восток, все ближе и ближе подбираясь к губительному побережью Шотландии, все мельче и мельче становилось море. Относительно не зараженное радиацией течение постепенно сузилось до 120 футов – менее двух диаметров подводного буксира.

Из лазарета вернулся Спарроу.

– Джо в порядке. Остаточных явлений нет. – Он подошел к панели буксировки. – В двадцать седьмой по-прежнему колебания?

– Больше нет. Глубина все время меняется, я не успеваю следить за постоянной давления. – Рамзи взглянул на зеленый экран сонара. – От восточников ни звука. – Он повернулся к Спарроу. – Можно рискнуть и послать контрольный импульс внутрь улитки? Я хотел бы получить непосредственные данные об относительной плотности.

Спарроу наблюдал за экраном локатора, теребя нижнюю губу.

– Ладно, но только один.

Рамзи установил нужные параметры на панели буксировки и дал сонарный импульс. Стрелки приборов подскочили; заработал счетчик плотности во времени.

– Балластный отсек медленно сдвигается вперед.

Рамзи сравнил внешние и внутренние временные параметры.

– В балласте нефть, – сообщил он. – Из-за перепадов давления где-то в оболочке образовалась трещина.

– Значит, мы оставляем за собой на поверхности жирный след! – прорычал Спарроу. – Если восточники патрулируют этот район с воздуха, нас моментально засекут.

Рамзи взглянул на хронометр.

– До рассвета от силы четыре часа. Что говорит Служба безопасности насчет патрулирования в этой зоне?

– Не знаю. Хорошо бы...

– Что случилось? – В проеме кормовой двери возник Гарсия.

– Тебе еще рано вставать, – сказал Спарроу. – Марш в лазарет.

– Я выздоровел. – Бортинженер шагнул к центральному пульту. – Так в чем дело?

– Утечка нефти, – ответил Боннет.

Гарсия метнул взгляд на карту автонавигатора.

– Пресвятая Дева! Куда ж это нас занесло?

– Лес, поднимай, – скомандовал Спарроу. – Джонни, следи за уровнем радиации за бортом. Отмечай каждое увеличение на 1000 миллирентген. И немедленно сообщи, если заметишь воздух в поврежденной секции. – Он повернулся и внимательно посмотрел на Гарсию. – Джо, ты достаточно пришел в себя? В состоянии заняться починкой баржи?

– Вполне, – пожал плечами бортинженер. – Я вон сколько отдыхал. Кстати, что я на этот раз учудил?

– Напился до беспамятства, – фыркнул Боннет. – И где ты только бутылку прячешь?

Он потянулся к рычагу управления носовыми рулями.

– Два градуса. Не больше! – рявкнул Спарроу.

– Есть два градуса, – подтвердил старпом.

Гарсия пересек командный пункт и вышел на трап, ведущий к машинному отсеку.

– 2200 миллирентген, – доложил Рамзи. – Давление 690 фунтов на квадратный дюйм.

– Скорость утечки?

– Пятьдесят пять галлонов в минуту. Величина постоянная.

– Я тебя подменю, Джонни. Иди помоги Джо.

– Есть, капитан.

Рамзи сдал пост и зашагал по мостику вслед за Гарсией.

Серые металлические электродвигатели тускло поблескивали в свете дежурных ламп и гудели, как громадные пчелиные улья. Высоко над собой, сквозь паутину мостиков, перекладин и лестниц Рамзи видел Гарсию – тот разматывал страховочный линь у аварийного люка, чтобы закрепить потом на внешних катушках.

Энсин поднялся по трапу, встал рядом.

– Похоже, мне предстоит опять искупаться, Джо.

Гарсия мельком глянул на него и вернулся к своему занятию.

– Нет, на этот раз моя очередь.

Рамзи наклонился и придержал катушку.

– Это еще почему?

– Я на борту лучший пловец. Так что...

– Странно. Мне показалось, ты боишься воды.

На губах Гарсии мелькнула и тут же сошла улыбка, он помрачнел.

– Однажды я убил человека во время матча по водному поло. Случайно. Сломал ему шею. И то была всего лишь игра. Здесь дела посерьезнее.

– Ты еще не оправился после кессонной болезни!

– Хватит мне отдыхать. – Он разогнулся. – Будь душкой, подай-ка тот ремонтный комплект со стеллажа на переборке.

Рамзи отвернулся к стеллажу, нашел комплект для ремонта под водой, достал его. Гарсия за спиной заговорил в интерком:

– Какая секция – двадцать седьмая?

– Да, а что? – прозвучал искаженный связью голос Спарроу.

– Как я, по-твоему, должен буду...

– Джо, лучше я.

– Все зашибись, шкипер, я себя прекрасно чувствую. Забыл, кто тут чемпион по плаванию?

Молчание.

– Ты уверен, что оклемался?

– На все сто, шкипер. Здоровее не бывает.

– Рамзи!

Энсин машинально развернулся кругом, хихикнул над собственной реакцией и коснулся нагрудного микрофона.

– Слушаю, капитан.

– Как выглядит Джо?

Рамзи посмотрел на Гарсию.

– Как обычно.

– Ладно, Джо. Но если почувствуешь себя стремно, немедленно возвращайся. Это приказ.

– Без проблем, шкипер. Много утекает нефти?

– Чуток поменьше с тех пор, как начали всплывать: около тридцати галлонов в минуту. Пусть Рамзи поможет тебе с моющимся гидрокостюмом. Возиться в нефти – то еще удовольствие.

Гарсия усмехнулся.

– Помнишь, как у тебя на курсах переподготовки отказала защитка? Ты был похож на...

– Джо, отложим воспоминания до другого раза.

– Насколько там горячо, шкипер?

– У тебя от силы час, Джо. То есть через сорок минут надо закругляться.

– Уж больно впритык, шкипер. Хоть какой-то запас по времени будет?

– Боюсь, что нет. Следи за счетчиком на рукаве. Сейчас мы зависли на 150 футах. Спустимся чуть ниже и будем удерживать равновесие насосами. Давление снаружи – шестьдесят шесть фунтов на квадратный дюйм. Радиация... 9050 миллирентген. Давай, Джо. Будь осторожен.

– Может, мне выйти с ним, капитан?

– Лучше не рисковать облучением двоих членов экипажа без крайней на то необходимости. Надень на всякий случай скафандр и будь наготове.

– Есть.

Рамзи достал из шкафчика моющийся гидрокостюм, помог Гарсии облачиться, проверил плотность застежек.

Гарсия заговорил в микрофон:

– Зажми все как можно плотнее. Внутри останется немного места для маневров.

Рамзи еще раз проверил все застежки и заклепки.

– Все герметично.

– КП, меня слышно?

– Прекрасно тебя слышим, Джо.

– Я выхожу.

– Мы следим за тобой в телеокуляры. Будь осторожен.

– Без проблем.

Гарсия распахнул люк аварийного выхода, пролез в него и закрыл за собой крышку.

Рамзи услышал, как в шлюзовую камеру хлынула вода. Он достал из шкафчика еще один скафандр, надел его и дважды перепроверил герметичность.

В наушниках раздался голос Боннета:

– Давление в шлюзовой камере выровнено. Наружный люк открыт... закрыт.

Голос Спарроу:

– Джонни?

– Я здесь.

– Как только сойдет вода, полезай за ним. Заблокируй люк и приготовься заполнить при первой необходимости.

В камеру с громким шипением начал поступать сжатый воздух, затем над люком загорелась зеленая лампочка.

– Ну, я пошел, – сказал Рамзи.

Убедившись, что люк нельзя будет разблокировать снаружи, он открыл крышку, влез в камеру и заперся изнутри. Над краном забортной воды мигнула лампочка. Энсин сел рядом с краном, прислонился к поручню выходного люка и приготовился ждать.

– Оставайся на связи, – сказал Спарроу.

– Кто, я? – спросил Рамзи.

– Да. Джо вне зоны досягаемости кормовых окуляров.

Какое-то время Рамзи наблюдал за каплями воды, стекающими с клапана затопления, затем глянул на встроенный в гидрокостюм дозиметр. В камере присутствовала остаточная радиация, не позволявшая оставаться там более двадцати трех часов. Он обвел взглядом закругленные стены, наружный люк яйцевидной формы. Где-то там, за ним, находился Гарсия, который наверняка уже миновал запорный клапан и вплыл в заполненную вязкой жидкостью двадцать седьмую секцию. Рамзи представил себе, как тот терпеливо прощупывает стенки, пробираясь сквозь черную маслянистую нефть. У него начали слипаться глаза, он чуть подпустил кислорода.

Стрелки таймера шли по кругу: пятьдесят пять минут.

– Рамзи!

Он резко дернулся, поняв, что задремал.

– Я здесь!

– Джо задерживается. Выйди проверь, в чем дело... и будь осторожен.

– Есть!

Рамзи полностью открыл маховичок клапана затопления и почувствовал, как ступни залила вода. Она поднялась до пояса, скафандр сдавил ноги. Индикатор радиации и его дозиметр одновременно выдали предупреждающий сигнал. Красная стрелка скакнула на семидесятиминутный предел.

Давление в камере выровнялось. Рамзи разблокировал выходной люк, распахнул его и закрепил в открытом положении. При необходимости зажим размагничивался изнутри, что экономило время. Энсин оторвал от стены фонарик, махнул ластами и выплыл наружу. Его мгновенно сковало чувство полного одиночества. Здесь, где сигналы мог перехватить враг, не было связи с подлодкой.

Луч фонаря высветил подрагивающий кусок страховочного линя Гарсии. Рамзи зацепил карабин гидрокостюма и поплыл вдоль троса. Вода напоминала чернила, которые моментально поглощали слабый свет фонаря. Пару минут спустя Рамзи не увидел, а почувствовал, как на него надвинулась громада улитки – ощущение было не из приятных. Линь тянулся вверх вдоль пластиковой стены и уходил за выступ запорного клапана.

Рамзи подергал трос – никакого ответа. Когда он подплыл ближе, оказалось, что линь скрутился в узел, заблокировав, судя по всему, рукоятку запорного клапана: его конец исчезал в небольшом отверстии в стенке понтона. Рамзи развязал узел, вновь дернул за линь. Держась за выступ, нащупал рукоятку клапана, потянул вниз и повернул.

Из образовавшегося отверстия хлынул поток нефти, в черной воде расползлось еще более темное пятно. Оно надвигалось на свет фонаря, оставляя за собой размазанный след. Рамзи закрыл запорный клапан и потянулся к масляному пятну.

На плечо легла чья-то рука, сдавила его раз, другой, третий.

Порядок.

Они развернулись и вместе поплыли назад. В темноте забрезжил свет аварийного люка, они устремились к нему, вплыли внутрь. Рамзи отстегнул страховочный линь, Гарсия намотал его на катушку, закрыл и запер за собой люк. Энсин открыл вентиль подачи сжатого воздуха.

– Как вы там? – спросил по связи Спарроу.

– Вроде целы, – ответил Рамзи.

– У Джо двадцать пять минут передозировки.

Энсин только теперь посмотрел на Гарсию – с неподвижной фигуры в скафандре стекала нефть. Остатки забортной воды с урчанием ушли в пол. Рамзи открыл распылитель, по ним ударила мощная струя очищающего средства. Перемешанная с пеной нефть исчезла в стоке.

– Готово, Джо, – сказал Рамзи.

Гарсия не шелохнулся.

– Все, Джо, вылезаем.

По-прежнему никакой реакции.

– С ним что-то не то, капитан!

Молчание.

Рамзи жестом указал на внутренний люк под ногами. Гарсия кивнул и отступил на шаг в сторону. Рамзи разблокировал люк, крышка резко распахнулась – это Спарроу дернул ее снаружи и теперь в упор смотрел на энсина. Капитан ткнул пальцем ему в шею.

Рамзи сразу понял, в чем причина молчания: его коммуникатор отключен. Он поднял руку в перчатке и кое-как нащупал кнопку.

– ... немедленно в лазарет, Джо! – ревел в наушниках Спарроу.

– Струя раствора сбила переключатель, – смутился Рамзи.

– Проверять надо, – буркнул Спарроу. – На выход.

Они вышли, Рамзи помог капитану стянуть с Гарсии скафандр. Спарроу посадил бортинженера на мостик, снял с него ласты. Рамзи отошел, отстегнул свой шлем.

– Устал, – бормотал Гарсия. – Знал, что придут на помощь. Думал... прорезать себе выход ножом...

Он сошел с мостика и начал спускаться по ступенькам.

Рамзи скинул с себя скафандр, убрал снаряжение обоих в шкаф, сбежал вниз. Гарсия и Спарроу уже скрылись за дверью. Энсин перешагнул порог командного пункта под рев стартующих моторов.

Боннет стоял у штурвала, в одиночку управляясь с рычагами и переключателями.

– Встань за пульт и помоги отыскать этот холодный слой, – не поворачивая головы, сказал он.

Рамзи занял пост, проверил показания наружного термометра. Его взгляд случайно упал на дозиметр.

– Кто отключил сигнал тревоги?

– Капитан. Он с него глаз не спускал.

– Мы что, вот в этом плавали?

– Нет. Когда счетчик зашкалило, вы уже задраили люк изнутри.

Рамзи поежился, глядя на цифру в 42000 миллирентген.

– Почти самоподдерживающийся порог. Если бы не течение, так оно бы и было.

– Ты холодный слой нашел?

Энсин запустил короткий сонарный импульс, дождался эха.

– Попробуй два градуса по правому борту... вправо.

– Ну, ты прям бывалый моряк, – сказал Боннет.

– Отлично, мы в течении, – сообщил Рамзи. – И радиация понизилась.

Он глянул на главный манометр: 262 фунта на квадратный дюйм.

«Таран» продолжал клевать носом.

– Мы в течении, – повторил Рамзи. – Выправляй дифферент.

– Баржа тянет корму вверх, – процедил сквозь зубы Боннет. Он хлопнул по нагрудному микрофону. – Шкипер, улитка всплывает.

– Какая у нас глубина? – незамедлительно раздался по связи голос Спарроу.

– Футов 600 – мы в холодном слое.

– Выруливай на запад. Курс ровно на 260 градусов.

– Что, если мы выйдем из термального слоя?

– А ты следи за тем, чтобы не вышли.

– Как там Джо? – спросил Рамзи.

– Живого места не осталось от уколов, – ответил Спарроу.

Боннет повернул штурвал, вывел носовые рули, опустил их вниз, нашел стабильное положение. Палубу кренило вперед под неудобным углом в три градуса.

– Нет чтобы вместо дурацкой нефти тащить что-нибудь тяжеленькое, вроде свинца, – пожаловался Боннет. Он изменил угол кормовых рулей, подрегулировал носовые, взглянул на показания лага. – Чертова улитка съедает у нас половину скорости.

В командный пункт, пригнувшись, вошел Спарроу. Заметил положение кормовых рулей, пробежал глазами по приборам центральной панели.

Рамзи осознал, что капитану хватило одного беглого взгляда, чтобы понять состояние и настроение судна.

«Спарроу – часть этой машины», – в очередной раз убедился он.

– Баржа тащит корму назад, – пожаловался Боннет. – К тому же мы лишились носового балласта. Нам бы пополнить его хорошим донным илом. Чистым, без радиации.

Рамзи глянул на карту автонавигатора. Красная точка их местоположения ползла севернее безжизненных Шетландских островов в направлении Ньюфаундленда.

– Прямо по курсу – подводная гора Ольга, – сообщил он. – Ее западный склон должны омывать чистые течения и...

– Или там горячее, чем у нас в стержнях поглотителя, – заметил Спарроу. – Но попытаться стоит. Для того и курс меняли.

– Капитан, радиационный фон за бортом повысился. Холодное течение теперь уже, чем наш диаметр.

– Держим курс, – приказал Спарроу. – Корпус понтона получил почти предельную дозу, так что антирадиационная обработка в любом случае неизбежна. Сейчас для нас главное – доставить домой нефть.

– Которая, кстати, тоже заражена, – вставил Боннет.

– Но не бесполезна, – напомнил Рамзи.

– Поэтому наша задача, – продолжил Спарроу, – придумать, как достать ил со дна, до которого мы добраться не можем. Боюсь, придется пожертвовать еще одной рыбешкой. Джонни, слабо тебе по дистанционке подцепить конец заборного шланга на плавнички нашей Con-5?

Рамзи вспомнилось обучение на торпедной базе в Бока-Ратоне.

«Перед вами иглоторпеда Con-5, – говорил инструктор Рид, любовно поглаживая гладкую агатовую поверхность тонюсенькой торпеды. – Вот тут, впереди, находятся радар и телеокуляры. Через них ты все равно что сидишь на носу этой малышки и направляешь ее к цели. – Инструктор повернулся к черному радиоприемнику с торчащей из него антенной. – А это дистанционка. Поупражняйся с ней. Торпеда выведена из строя, так что если лажанешься, не страшно».

– Ну? – спросил Спарроу.

– Как только рыбка покидает торпедный аппарат, она тут же приводится в боевую готовность, – сказал Рамзи. – Если случайно задену корпус, нам конец.

– Стало быть, слабо?

– Я этого не говорил. – Рамзи опустил глаза – руки не дрожали. – Если такое в принципе возможно, я справлюсь. Только...

– Твой главный козырь – молодость. Мы с Лесом для этого слишком стары.

– Здорово, дедуля, – хихикнул Боннет.

– Я серьезно, – сказал Спарроу. – Конец шланга выступает всего на фут. Чтобы накрепко засесть, Con-5 должна разогнаться по меньшей мере узлов до пятнадцати. Значит...

– Значит, я должен буду попасть, – закончил за него Рамзи.

– Причем с первого раза, – добавил Боннет.

Рамзи пожал плечами.

– Что ж, в Бока-Ратоне говорили, что я управляюсь с Con-5 словно с...

– В Бока-Ратоне? – переспросил Спарроу. – А что там такое?

Энсин понял, что в очередной раз болтанул лишнего. В Бока-Ратоне находилась торпедная школа для безопасников.

– Там, вроде бы, полигон школы безопасности? – припомнил Боннет.

– Я пропустил несколько занятий по болезни, – соврал Рамзи, молясь про себя, чтобы звучало правдоподобно. – И меня на время переопределили туда.

– До Ольги двадцать минут, – объявил Боннет.

– Пойду гляну, как там Джо, – сказал Спарроу и вышел в кормовую дверь.

– Гарсия, похоже, решил прописаться в лазарете, – заметил Рамзи.

– Дай бог, оклемается, – покачал головой Боннет. – Зря шкипер послал его латать улитку. Я мог бы спокойно...

– Или я, – сказал Рамзи. – Скорее всего, у капитана были на то причины. – Он нахмурился. – Интересно, по какой причине сейчас он выбрал именно меня.

– Ты когда-нибудь в салочки с Con-5 играл?

– А то! – Рамзи заулыбался. – Мой инструктор считал себя асом. Мы брали каждый по рыбешке и гоняли друг за другом по заливу. Побеждал тот, кто салил первым. Однажды я так...

– Я понял, – остановил его Боннет. – Обойдусь без твоих подробностей. Я к тому веду, что эта игра для молодых, в нее курсанты играют. Мы со шкипером давно школу закончили, а ты недавно.

– Относительно.

– Я в свое время кому угодно мог фору дать. – Боннет довольно хмыкнул. – Знаешь что, давай на обратном пути отыщем косяк рыб и устроим подводную охоту, а? Вот оторвемся.

Рамзи вдруг посерьезнел.

– Капитан правда никогда не ошибается?

– Насчет людей – никогда, – подтвердил Боннет. – Да и насчет техники тоже. – Он умолк и подкорректировал наклон носовых рулей. – И ведь по возвращении эти бюрократы непременно вызовут его на ковер и отчитают за израсходованные торпеды. Не говоря уж о запчастях.

«Любой первокурсник психфакультета знает, что лидер группы – главная объединяющая сила... логос команды. Неудивительно, что у этого экипажа самый высокий рейтинг. Спарроу для них...»

– Слов нет, как это бесит, – продолжал ворчать Боннет.

– Что бесит? – В командный пункт вернулся Спарроу.

– Да вся эта долбаная казенщина на базе, – ответил старпом.

– Так она и должна бесить. В том ее предназначение. До горы далеко?

– Пять минут.

– Окей, Джонни. Покажи, какой из тебя салочка на Con-5.

– Как там Джо? – спросил Боннет.

– Я только что вколол ему лошадиную дозу декарбоната. Если радиация осядет в костях, дело табак.

Рамзи медленно побрел к пульту управления торпедным аппаратом.

– Вовремя мы его выудили, – сказал Боннет. – Через пару дней будет как новенький. Ни кальция, ни карбоната...

– Короче, с резиновым скелетом, – подытожил Рамзи. – А теперь немного помолчи.

– Ах, простите, маэстро. Прошу!

Рамзи оглядел ряды красных переключателей, дисплеев наведения, спусковых механизмов. Прямо перед ним находился небольшой синий джойстик, приводящий в действие Con-5. Энсин выбрал иглоторпеду из верхнего ряда, подключился к ней.

– Я готов. Расстояние до дна?

– 2200 футов, – ответил Боннет. – Можешь выводить. Гора прямо под нами.

Он приглушил двигатели, подлодка практически не двигалась.

– Шланга должно хватить с запасом, – сказал Спарроу.

– Может, взять сначала немного ила на пробу? – спросил Рамзи.

– Некогда. Нас в любую минуту могут засечь. Если дно горячее, то и нефть у нас будет горячей – сгодится для смазки атомных двигателей.

– Пора? – спросил Рамзи.

– Давай. Лес, наведи-ка боковые прожекторы на барабан со шлангом.

– Уже навел, – отозвался Боннет.

Рамзи настроил дисплей на нос своей Con-5, включил мультиспектральный радар возле переднего телеокуляра. На экране возник край корпуса «Тарана», вернее, его проекция в отражении волн за пределами обычно видимого спектра. На картинку накладывался слабый отсвет бокового прожектора, направленного на барабан со шлангом. Поверх этого шли параметры положения торпеды относительно буксира.

– Прибавь-ка скорости, – попросил Рамзи. – Пойдем ровнее.

Боннет сдвинул рычаг вперед на одно деление, и «Таран» прибавил ход.

Рамзи подвел смертоносную торпеду ближе. Сами зубцы он видеть не мог, но хорошо представлял себе их расположение: торчащие вперед оконечности стабилизаторов, предназначенных для гидростатического равновесия, сразу за иглообразным носом торпеды.

– Мигни-ка боковым прожектором, – сказал Рамзи.

Боннет пару раз щелкнул тумблером.

– Хотел убедиться, что отсвет на экране – от прожектора, – объяснил Рамзи.

Он еще ближе притянул Con-5, совместив ее со световым пятном. Впереди, под углом в сорок пять градусов к основанию барабана, торчал конец шланга.

– Окей, – выдохнул энсин. – Погнали.

Он отвел торпеду на десять футов назад и врубил мотор на полную мощность. Con-5 с размаху врезалась в шланг, замерла на мгновение, как бы сомневаясь, и рванула дальше, уходя от «Тарана».

– Подцепил! – воскликнул Боннет.

– И что теперь? – спросил Рамзи, замедляя торпеду и одновременно следя за скоростью размотки шланга. Неожиданно скорость стала падать, а вскоре и вовсе сошла на нет.

– Соскочил, – сказал Спарроу.

Рамзи круто развернул Con-5. По экрану проплыл извивающийся рукав шланга. Энсин разогнал тонюсенькую торпеду, и та, как голодная акула, набросилась на шланг. Барабан вновь начал разматываться.

– На этот раз зацепил как следует, – выдохнул Рамзи.

– Иду в обход подводной горы, – доложил Боннет. – Слежу за твоей рыбкой на локаторе. Я дам знать, когда до дна останется сотня футов. Дальше поведешь ее сам.

– Во второй раз я ухватил шланг где-то в футах десяти от края, – сказал Рамзи. – Включай насос сразу же, как только я уткнусь носом в ил – он должен присосаться, и тогда можно будет отцепить торпеду. Чем быстрее мы избавимся от этой взрывоопасной булавки, тем лучше.

– Насос готов, – сообщил Спарроу. Рамзи покосился на капитана: его руки летали над панелью понтона. – Шланг полностью размотан и соединен с балластным отсеком.

Рамзи представил себе переплетение проводов, идущих от пульта буксировки на корму и дальше по тросам, ведущим от «Тарана» к улитке. Если эта связь не подведет... если он сумеет уткнуть шланг в донный ил... если... если...

– Сто футов, – объявил Боннет. – Огибаем восточный склон горы.

– Вижу ее очертания, – неотрывно глядя на дисплей, подтвердил Рамзи. Он опустил торпеду еще ниже. – Шельф. Тут должен быть ил.

– Дай бог, чтобы он был холодным, – сказал Спарроу.

– Дай бог, чтобы у нас был балласт, – добавил Рамзи.

Он вел торпеду со шлангом вниз, все ближе и ближе ко дну...

– Рукав в иле!

– Насос включен и... качает, – выдохнул Спарроу.

Рамзи наклонил Con-5, высвободил и отвел ее подальше.

– Рыбку пока не отпускай, – сказал коммандер. – Нам может понадобиться передвинуть шланг в другое место.

Все трое замерли в ожидании.

– Нос улитки опускается. – Спарроу включил дозиметр балласта. – Ил холодный.

Постепенно, по мере того как «Таран» огибал гору, в барже восстанавливалось гидростатическое равновесие. Наконец Спарроу сказал:

– Ладно, Джонни, поищи для своей рыбешки яму поглубже, отправь ее туда и нейтрализуй. Смотри не взорви ненароком.

– Есть.

Рамзи повел торпеду вниз по склону, нашел впадину и направил крошечную смертоносную рыбку на самое дно. Затем отключил блок дистанционного управления и отошел от пульта.

– Шланг поднят, – сообщил Спарроу. – Возвращаемся в холодный слой, Лес. Курс 260 градусов. Джонни, сходи проведай Джо.

– Есть, капитан.

Теперь, когда адреналин схлынул, он внезапно ощутил смертельную усталость.

– Потом иди сам отдохни, – добавил Спарроу.

Рамзи скользнул в кормовую дверь и зашагал в лазарет.

* * *

Гарсия загорал в солярии на спине, заслонив смуглой рукой глаза. На темной коже поблескивали капельки пота. Услышав Рамзи, он отнял руку от лица и посмотрел на энсина.

– А, это ты.

– А ты главврача ожидал?

– Остроумный, однако.

Рамзи приложил ладонь ко лбу бортинженера.

– У тебя температура?

Гарсия кашлянул.

– Немного. От этих чертовых уколов для декальцинации.

Рамзи глянул на график, который Спарроу приколол на переборку над койкой.

– Пора делать новый укол. Декарбонат и дефосфат. А через час – десульфат.

Он прошел к аптечному шкафчику, где Спарроу разложил по порядку и подписал шприцы в стерильных упаковках.

– Чем занимались? – спросил Гарсия.

Энсин вернулся со шприцем.

– Закачивали балласт в улитку. Повернись.

– Не, этот – сюда. – Гарсия протянул левую руку.

Рамзи протер место укола, сделал инъекцию и вернул шприц на полку.

– Ну и как, – заговорил у него за спиной Гарсия, – удалось тебе с твоим черным ящичком раскусить нашего командира?

Рамзи замер. Он сделал глубокий вдох и выдох, чтобы прийти в себя, и только тогда повернулся.

– Ты о чем?

Бортинженер хмыкнул.

– Хорош прикидываться овечкой, Джонни. Забыл, с кем имеешь дело? С тем, кто способен заменить тебя в аппаратной, если ты выйдешь из строя.

– Но...

– Взламывать и проникать – мое хобби. – Гарсия подложил обе руки под голову, морщась от боли после укола. – Слыхал про ящик Пандоры? Нашего брата лучше не искушать – чревато.

Рамзи облизнул пересохшие губы.

– Ты о мониторинге для дальнодействующих сонаров?..

– Слушай, старик, когда ж до тебя допрет, что ты засветился? – Он пристально посмотрел на Рамзи. – Твой прибор мониторит состояние шкипера. Точно не скажу как, но...

– Да хватит уже! – возмутился энсин. – Сколько мож...

– Я проверил его на прочность, – продолжил Гарсия.

– Не понял?

– Упертый ты тип, Джонни. Если бы я не...

– Ладно, – сдался Рамзи. – Выкладывай, что у тебя на уме.

– Так-то лучше, – сказал Гарсия и лег поудобнее.

Рамзи поставил рядом табурет и сел.

– Начнем с того, что ты не стал посвящать меня во все тайны своего приборчика, – заговорил Гарсия. – Это твоя первая ошибка. Настоящего электронщика так и подмывает разобрать новый агрегат с коллегой, который шарит в этом деле. – На губах бортинженера заиграла полуулыбка. – Ты, кстати, вообще не говоришь со мной о работе.

– Ну и что?

– А то, что на борту о ней больше не с кем говорить.

– И поэтому ты решил, что я шпион?

– Да какой ты шпион! – отмахнулся Гарсия и вдруг помрачнел. – Извини, наверное, я должен был предотвратить твою драку с Лесом. Я с самого начала знал, что ты не шпик.

– Откуда такая уверенность?

– Кишка у тебя тонка... – Гарсия помолчал. – Ну а кроме того, моя жена – двоюродная сестра коммандера Гедсена с «Дельфина». Тот ей все уши прожужжал про паренька из Психотдела по прозвищу Долговязый Джон, который выручил их из беды, когда накрылась кислородная система. Мол, тот Рамзи на ходу преобразовал датчик-«вампир» и проделал с ангидразой трюки, которых не было в учебниках. Короче, спас им всем жизнь.

– А с чего ты взял, что я тот самый Рамзи?

– Гед в Долговязом Джоне души не чаял, но одно его просто бесило: мол, рыжий паршивец задирал нос, строя из себя жуткого умника.

– На свете полно рыжих...

– Ой, не скажи, – покачал головой Гарсия. – Ты точно из Психотдела. На нашей посудине у тебя два главных интереса: шкипер и твой черный ящик. Который я вскрыл.

Рамзи с большим трудом сохранил невозмутимый вид.

– И?

Лицо Гарсии озарилось загадочной улыбкой.

– В нем отдельные записывающие устройства, синхронизированные с хронометром. Я скопировал четыре ленты и сопоставил с нашим судовым журналом.

– И что это доказывает?

– Когда капитан спит, на твоем графике – прямая линия. Без исключений.

Рамзи вздрогнул, но промолчал.

– Догадки догадками, а мне хотелось знать наверняка, – продолжал Гарсия. – Так вот: шкипер как-то содрал кожу на ноге, а позже его ударило током – я оба раза засек время. Всплески на твоих графиках в точности с ними совпадают.

Рамзи вспомнил, как сам ломал голову над странными пиками на ленте.

– Круто.

– Спасибо, старик. Я тоже так считаю.

– И что это доказывает?

Гарсия приподнял бровь.

– То, что ты отслеживаешь психические состояния шкипера. А на свете есть только один сорт людей, которых интересует человеческая психология.

– Какой же?

– В народе их называют мозгоправами.

Рамзи невольно улыбнулся.

«Вот мне и утерли нос, – подумал он. – Похоже, я в достойной компании».

– Пока что я тебя закладывать не стану, – продолжил Гарсия. – Спектакль еще не окончен. Надо будет, кстати, поблагодарить Психотдел: такого веселого круиза у меня в жизни не бывало.

– И тебе не терпится выйти на сцену.

– Боже упаси! У меня своя, особая роль. Запомни, юниор. Не стоит недооценивать нашего мудрейшего Спарроу.

– В смысле?

– Он – режиссер спектакля. Что бы ты себе ни напридумывал, сценарий пишет он.

Рамзи подавил неясное беспокойство.

– Ты поэтому меня не выдаешь?

– Нет, просто вижу, что намерения у тебя самые благие, – съязвил Гарсия осипшим голосом. – А теперь вколи мне укол и вали отсюда ко всем чертям! Достал уже, только и знает, что нос задирать.

Энсин почувствовал, как в голову ударила кровь. Дыхание участилось, он вскочил с табуретки.

Гарсия демонстративно отвернулся к стене и заговорил, уткнувшись в подушку:

– В левую ягодицу, старик. И постарайся не вымещать на мне злость.

Рамзи пересек палату, взял из аптечки шприц, вернулся, сделал укол.

– Ух ты, как нежно, – пробурчал Гарсия. – Отменное владение собой.

Энсин склонился над койкой.

– Что ты там вякал про задранный нос?

Гарсия, морщась от боли, повернулся на спину.

– Слушай, мне плевать, что я тебе не нравлюсь. Или Лес. Но капитану ты жизнью обязан...

– Хватит! – выкрикнул Рамзи. – Кто тут нос задирает?! Это вы все смотрите на меня сверху вниз...

– Да ладно! – уставился на него Гарсия. – Естественно, нас немного задело за живое, что какой-то энсин, мальчишка...

– У тебя ведь масса заслуг, – процедил сквозь зубы Рамзи.

– Согласен, – кивнул Гарсия. – Может быть, тебе просто хотелось стать своим. Несмотря на... – Он умолк.

– На что?

– На твою другую работу.

– Или как раз из-за нее, – сказал Рамзи.

Гарсия задумался.

– Надо же, мне такое в голову не пришло. Хотя вполне логично: вы, ребятушки-психушки, небось, жутко одиноки. Все ваши друзья – те, которые не из коллег, – вечно начеку, чтобы не сболтнуть лишнего.

Рамзи сунул руки в карманы.

– Откуда такое плохое мнение о психологах?

– Достаточно насмотрелся на вашего брата, доктор.

Энсин фыркнул.

– Ты меня за работой еще не видел. – Он ногой придвинул табурет ближе к койке и сел. – Валяй, ты же хотел поговорить о работе.

Гарсия приподнялся на локте.

– Послушай, старичок, я не собираюсь...

– Ты себя выдаешь, – спокойно сказал Рамзи.

Бортинженер побледнел.

– Что?..

– Ведешь себя как человек, над которым нависла угроза пострашнее смерти. Постоянно рвешься принести себя в жертву, словно хочешь искупить вину... – Рамзи умолк, пристально глядя на Гарсию.

– Ну?

– Я как-то раньше особо об этом не задумывался, Джо. Ты причастен к смерти того лейтенанта из Службы безопасности?

Гарсия откинул голову на подушку.

– Нет.

– Даже косвенно?

– Я понятия о нем не имел до того, как его нашли!

Рамзи кивнул и тут же подумал: «Погоди-ка, это не ответ. Уклончивая фраза, имитирующая ответ».

– Не проще было бы просто соврать?

Гарсия плотно сжал губы и уставился в потолок.

– Ладно, Джо, сменим тему.

– Пошел к черту.

– Не могу – ты слишком приятный собеседник. Скажи, Джо, помимо психологов, которых не обманывает твоя напускная бравада...

– Эй, парень! – Гарсия повернул голову на подушке и в упор посмотрел на Рамзи. – Ты пришел мне на выручку, когда я застрял в улитке. Эдакий бойскаутский подвиг дня, за который я уже, кстати, выразил безмерную благодарность...

– Благодарность?

– Ах, я и забыл, что ты ухитрился вырубить свой коммуникатор струей мыла. Не суть. Я к тому, что не фига было геройствовать – я мог спокойно прорезать себе выход. Так что мы...

– Интересно, чем?

– Что чем?

– Ты вывернул все карманы перед тем, как надеть скафандр. Твой нож остался лежать на стеллаже, я заметил его перед выходом в камеру. Чем ты собирался себя вырезать, скребком?

Смуглое лицо Гарсии побелело.

– Можешь не благодарить, – добавил Рамзи.

– А твой персонаж, оказывается, претендует на более заметную роль. Кто пишет твой сценарий, Джонни?

– Просто ты никогда по-настоящему не видел меня за работой, – сказал Рамзи. – Итак, я начал задавать тебе вопрос. Ответишь – будем считать, мы квиты. Идет?

Гарсия чуть заметно улыбнулся.

– Без проблем.

– Что в этой службе так цепляет подводников?

– Ничто нас не цепляет, – пожал плечами бортинженер. – Мы любим свою работу, вот и все. Другой такой нет. По сравнению с охотой за нефтью на буксире все остальные игры со смертью – детские забавы. Возьми, к примеру...

– Я серьезно, Джо. Я пытаюсь докопаться до сути, до твоих глубинных мотивов. Я догадываюсь, в чем дело, но хочу услышать это от кого-то другого. Такого, как ты, кто разбирается в людях и подводных лодках. Жаль, что мы пока ходим вокруг да около.

– Ну хорошо, что ты хочешь услышать?

– Я не собираюсь тебе подсказывать. Мне надо понять, чем эта служба вас так манит, что аж задница горит. Что-то такое, в чем вы даже сами себе не признаетесь.

Гарсия вновь оперся на локоть, морщась от боли.

– Так уж и быть, малыш. Ты заслужил прямой ответ, раз уж ты такой наблюдательный – нож заметил и все прочее. Ты обратил внимание, как мы выходили в море?

– Да.

– Крадучись, ползком. Ну, ты рутину знаешь.

– Ага, протокол Службы безопасности.

– Черта с два! Думаешь, эти твердолобы правда воображают, что восточники до сих пор не знают, где у нас базы?

Рамзи мотанул головой.

– По крайней мере в том, что расположение нашей базы неприятелю известно, в СБ сомневаться не должны. Если, конечно, они получили нашу шифровку.

– Они и без шифровки сомневаться не должны! Все эти прятки на выходе – полнейший отстой. Волчьи стаи не подкарауливают нас у каждой из пяти баз исключительно благодаря прикрытию с воздуха и патрулю на воде...

– Пяти?

– Пяти баз, Джонни. Их расположение знает любой подводник. Капитану субмарины известно – значит, и экипажу известно. Тут вопрос жизни и смерти, и пусть Служба безопасности засунет свой протокол себе в...

– Прости, Джо, я не совсем тебя понимаю.

– Ну смотри: допустим, ты – единственный на борту, кто в состоянии управлять судном. Все остальные в отключке. Скажем, бабахнуло в реакторе. Так вот, Джонни, знание, что антирадиационный медцентр – на другом конце чарлстонского туннеля, вход в который находится в ста футах левее чарлстонской дамбы, определяет разницу между жизнью и смертью.

– Теперь понял. Итак, пять баз.

– А раньше было шесть. Восточники устроили диверсию на одном из наших подводных крейсеров, и тот взорвался в туннеле – как чуть не взорвались мы, когда выплывали. Теперь там кратер Тела Христова, кото...

– Стоп! – Рамзи тряхнул головой. – Разве это не воронка от вражеской ракеты, летевшей...

– Куда? К черту на кулички? Сам подумай, Джонни. Как эта предполагаемая ракета продырявила нашу «непробиваемую» систему автозащиты и шарахнула по туннелю?

– Да какому еще туннелю?

– Малыш, я там был. И другие ребята-подводники. Служба безопасности может вешать лапшу кому угодно, только не нам. В жизни не поверю, что выпущенная в Сибири летиха способна продырявить яму в Техасе – хоть бы и случайно. Враки все.

Он откинулся на подушку.

– Допустим, ты прав, – согласился Рамзи. – Какое отношение это имеет к моему вопросу?

– Все еще надеешься влезть мне в голову?

– Все еще жду ответа на мой первоначальный вопрос.

Гарсия устремил взгляд в потолок.

– Так уж и быть, Джонни. Вот тебе ответ, который ты так жаждешь получить. Во всех родах войск – не только среди подводников – многие настолько устали от войны, войны год за годом, год за годом, год за годом, настолько устали от постоянного страха за жизнь, что им чуть ли не любой другой сценарий кажется предпочтительнее. Смерть? С ней мы давно приятели, она соседка – прямо за переборкой. Люди согласны на что угодно, готовы даже пойти на намеренный саботаж, чтобы победила другая сторона. Лишь бы уж кто-нибудь победил и положил конец этому ужасу – этой кровавой, бессмысленной, нескончаемой бойне.

Он отрешенно уставился в переборку за спиной Рамзи.

– Это безумие, – прошептал энсин.

– Еще какое, – тихо ответил Гарсия. – Война – безумие, с этим не поспоришь. Мы же люди, что бы это ни значило. Если безумие стало нормой, то дело в нас, и доказательств тому до черта. Единственные крохи здравомыслия сохранились у тех, в чьих жилах течет особая кровь.

– Например?

– Например, шкипер. Видел, как он молился за души тех, кого приходилось убивать? Это и есть крохи здравомыслия. Их ни с чем не спутать. – Гарсия горящими глазами впился в Рамзи. – Ты хоть раз задумывался, какие они – те парни? Будь я проклят, если они хоть чем-то отличаются от нас! У них тоже жены, дети, любимые, надежды, страхи. Да я голову на отсечение даю, что там точно такие же люди, которые точно так же, как мы, ненавидят эту войну. – Он перешел почти на крик. – Что угодно! Лишь бы покончить с этой проклятой напастью. Она как заноза в груди, боль, которая не проходит. Все больнее и больнее...

– Успокойся, Джо.

– Окей, – выдохнул Гарсия.

– У тебя боевой стресс... Я-то думал, причина в другом. – Рамзи колебался. – Хотя, может, мы говорим об одном и том же.

– О чем?

– Есть такая вещь как влечение к смерти, Джо.

– Ну ясно: для таких, как я, это слишком мудрено.

– Я этого не говорил.

– Но подразумевал, малыш. Не что иное, как очередной пример вашей эзотерической белиберды. Я неплохо подкован в психологии. Читал и классиков вроде Фрейда, Юнга, Адлера, и более современных: Фримана, Лози, Комисайи. Я искал ответы, а находил пустую болтологию. Но в терминологии шарю.

– То есть ты в курсе, что такое влечение к смерти?

– Конечно, Джонни. Восточный альянс и мы слепо движемся навстречу взаимному уничтожению. Ты это хотел услышать?

– Не совсем. Я не то имел в виду. Возможно, я ошибаюсь.

– Или я предпочитаю оставаться слепым.

– Да. До этого мы говорили о другом, Джо. И я так и не получил ответа. Ты готов признать, что восточники вышли на тебя с предложением выполнить их грязную работенку?

Гарсия холодно взглянул на энсина.

– До... встречи... в аду, – чеканя каждое слово, сказал он.

Рамзи встал.

– Ты очень мне помог, Джо. А теперь отдыхай.

Он достал из шкафа тонкое одеяло, накрыл им Гарсию и направился к выходу.

– Считаешь меня «кротом»?

Не поворачиваясь, Рамзи ответил вопросом на вопрос:

– Стал бы шпион рисковать передозировкой ради того, чтобы скрыть нас от восточников?

– Может быть, – произнес Гарсия. – Если бы ему осточертела эта работа и он устал бы от войны так же, как я.

«Вот он – ответ, которого я страшился», – подумал Рамзи.

– Отдыхай. – И он шагнул в тамбур.

За дверью простирался холодный серый коридор. У энсина возникло ощущение, что тот никуда не ведет.

«Мир сошел с ума. Проклятая безопасность! Она призвана сделать из нас полных шизиков, разобщить людей, натравить их друг на друга. – Он оглянулся. Гарсия лежал на боку, отвернувшись к переборке. – Вот почему так важно примкнуть к команде мудреца Спарроу. Чтобы сохранить хоть какие-то крохи здравого смысла».

Он вспомнил о Хеппнере – помешавшемся офицере-электронщике. «А если ты не можешь примкнуть к команде и при этом тебе некуда деваться, что тогда?»

Рамзи поднялся по трапу и вошел в КП. Помещение приветствовало его теплом, миганием красных и зеленых лампочек, перешептыванием двигателей, слабым запахом озона и масла поверх стойкой телесной вони, с которой не справлялись никакие фильтры.

Спарроу стоял за штурвалом – истощенная фигура в мятой, болтающейся одежде. Рамзи внезапно осознал, что капитан похудел, хотя казалось, он изначально ничего не весил.

– Как там Джо? – не поворачивая головы, спросил Спарроу.

«Увидел мое отражение в стекле панели, – усмехнулся про себя Рамзи. – От него ничто не ускользает».

– Нормально. Его «вампир» показывает негативную абсорбцию в крови. Скорее всего, повыпадают волосы и какое-то время будет тошнить.

– Надо доставить его в Чарлстон. «Вампир» не сразу видит, что происходит с костным мозгом. А потом бывает слишком поздно.

– Остальные показатели хорошие, – сказал Рамзи. – Кальций вымывается и заменяется чистым. Сульфат отрицательный. Выкарабкается.

– Конечно, Джонни. Мы с ним очень давно плаваем. Не хотелось бы его терять.

– Он это знает, капитан.

Спарроу посмотрел на энсина.

– Не сомневаюсь, – печально улыбнулся он.

А Рамзи подумал: «Вот тоже проблема: мужчина не может признаться в любви другому мужчине. Нет у нас для этого подходящего слова без сексуальной подоплеки».

– А Лес где? – спросил он.

– Отдыхает. Мы вошли в Арктическое течение двадцать минут назад.

Рамзи подошел к пульту гидролокатора, положил руку на винт аварийного воздушного резервуара. В голове безостановочно роились мысли. Разговор с Гарсией будто переполнил колодец – и все, что давно томилось внизу, вырвалось на поверхность.

– Лес заступит на вахту через час, – сказал Спарроу. – А пока я управлюсь тут один. У тебя три часа. Без Джо придется уплотнить график.

– Есть, капитан.

Рамзи повернулся, прошел на корму в свою каюту и внезапно почувствовал безумную усталость. Сил доставать телеметрию и проверять ленты не было. К тому же он знал, что они покажут: железный самоконтроль, имитирующий нормальность. А может, в том-то и была нормальность. Энсин повалился на койку и заснул, не раздеваясь.

* * *

«Фенийский таран» держал курс на юго-запад, с каждым часом приближаясь к родным водам, бортовой хронометр отсчитывал дни. Монотонная череда вахт среди холодных труб, циферблатов, винтов, рычагов, мигающих лампочек и сигнальных зуммеров. Те же лица, те же риски.

Даже смертельная опасность может обернуться смертной скукой.

Отдаленный шум пропеллеров в зоне, где он может означать лишь одно: охотник.

Выжидать и слушать. Продвигаться вперед на скорости в несколько узлов. Выжидать, слушать. Еще немножко вперед. Выжидать, слушать. Шум затихает вдали. «Таран» набирает скорость, покрасневшие глаза следят за дальномером и сонаром.

Гарсия поднялся на четвертый день – теперь в присутствии Рамзи он становился странно угрюмым и злобным.

Глубоководный буксир упорно продвигался к спасительным берегам, таща за собой раздутую улитку: трофей, вырванный из лап самой смерти.

Обстановка на подлодке усложнилась. Теперь над экипажем довлело новое напряжение. Мы почти у цели... Мы дойдем... Мы уцелеем...

Уцелеем?

Рамзи ворочался на койке, борясь с кошмаром, в котором Спарроу, Гарсия и Боннет внезапно поворачивались к нему – и у всех лица безумного Хеппнера. Наконец кошмар рассеялся, и энсин остался в блаженной, как утроба матери, тишине лодки.

Тишина?!

Рамзи сел, моментально проснувшись, тело натянулось, как струна, посреди непривычной, настораживающей тишины. Он протянул руку и включил лампочку над койкой. Она еле светила – они шли на аварийных аккумуляторах.

– Джонни! – Спарроу из динамика в стене.

– Так точно!

– Живо в аппаратную. У нас авария.

– Бегу!

Наскоро натянув ботинки, он выключил свет над койкой, вылетел из каюты, взбежал по лестнице, перескакивая по две ступеньки за раз, нырнул в аппаратную, на ходу ударил по нагрудному микрофону.

– Я на посту. Что-то серьезное?

Ответил Боннет:

– Реактор накрылся.

– Где капитан?

– Впереди, с Джо.

– Джо туда нельзя! Он еще не остыл!

– Была его вахта. Ты же понимаешь...

– Джонни! – позвал по интеркому Спарроу.

– На месте!

– Переведи аппаратную в режим минимального потребления и бегом в носовой отсек.

– Есть.

К удивлению Рамзи, он действовал не задумываясь. Долгие часы тренировок на макете не пропали даром. «Несерьезных аварий на подлодках не бывает». Теперь он понял, что имел в виду Рид. Энсин на автомате прошелся глазами по пульту: лампочка режима ожидания светилась желтым, разъемы вынуты, главный рубильник поднят, релейная схема переведена на КП и горит зеленым. Он ткнул микрофон на груди.

– Лес, управление на тебе.

– Давай уже, беги.

Рамзи выскочил из двери – направо по трапу, мимо командного блока, даже не взглянув на Боннета, прыгнул на центральный мостик. Из машинного отсека доносилось урчание одинокого двигателя, натужно работающего от аккумуляторной батареи.

Гарсия стоял у одного из реакторных лазов и возился с молнией РЗК.

«О чем Спарроу думает? – было первой мыслью Рамзи. – Джо туда нельзя!»

Постепенно до него дошло, что происходит.

Гарсия локтем прижимал к себе шланг с моющим раствором. Капитан стоял футах в двадцати на мостике уровнем ниже. Пространство между ними покрывали сгустки мыльной пены. Спарроу сделал шаг вперед, и Гарсия, бросив застежку, схватился за шланг.

– Не подходи, шкипер!

Голос Гарсии металлическим эхом разнесся по машинному отсеку, и Рамзи понял, что тот говорит в микрофон своего скафандра.

Бортинженер направил шланг на капитана.

– Еще один шаг – и я опять накормлю тебя мылом.

Рамзи дошел до лестницы, спустился к Спарроу. Спереди форма коммандера была забрызгана пеной, и энсин ужаснулся при мысли, насколько болезненно должна ударить выпущенная под давлением струя.

– Может, схватим его, капитан? – спросил он. – Я пригнусь...

– Гляди-ка, не иначе как наш мозгоправ пожаловал, – донесся голос Гарсии. Молния на РЗК наконец поддалась, он застегнул ее, надел и защелкнул шлем. Кварцевая поверхность экрана делала его похожим на злобного циклопа.

Спарроу взглянул на Рамзи, вновь повернулся к Гарсии.

– Под такой струей мы не сдвинемся ни на дюйм. С ним надо договориться.

– Пусть мозгоправ попробует. – Слова Гарсии летели из динамиков над их головами. – Он у нас эксперт по этой части.

– Ты всего четыре дня назад получил передозировку, – заметил Рамзи.

– Это мой выход, – усмехнулся Гарсия. – Мой главный монолог. Вы не сможете мне помешать. К тому же никто не знает этот отсек лучше меня.

Рамзи посмотрел на открытый лаз – тот самый, в котором они нашли мертвого офицера-безопасника.

Гарсия шагнул к люку.

– Джо, остановись! – крикнул Спарроу. – Это приказ!

Капитан рванул вперед – и тут же был отброшен струей раствора в упор.

Стоявшему позади Рамзи тоже досталось – он упал на колени. Когда оба поднялись на ноги, Гарсия уже скрылся в лазе. Люк был закрыт.

– Он прихватил с собой лом, чтобы заблокировать зажимы изнутри.

Из лаза послышался стук металла по металлу.

Вскоре из динамика на переборке заговорил Гарсия.

– Правильно, шкипер. Нечего зариться на мою роль. К тому же вам достались места в первом ряду – радоваться надо.

Поскальзываясь на пене, Спарроу подобрался к люку, попробовал его открыть.

– Глухо.

– Он что, спятил? – спросил Рамзи.

– Ничего подобного! – рявкнул Спарроу. – В реакторе аварийная ситуация! Он хочет сделать все, что в его силах.

Рамзи посмотрел на дозиметр над люком – стрелка подрагивала на пределе красной зоны.

– Там горячо как в аду!

Спарроу с размаху ударил по дозиметру, и стрелка отскочила на семичасовой максимум нахождения.

– Заклинило просто, когда люк открылся. – Он шагнул к стеллажу с инструментами. – Джо, меня слышно?

– Без проблем, шкипер. Незачем так орать. Я почти у поворота.

– Джо, неповиновение приказу – серьезный проступок.

Гарсия расхохотался.

– Отдашь меня потом под трибунал!

– Кстати, что за беда с реактором? – спросил Рамзи.

Спарроу начал один за другим доставать инструменты.

– Основание, которое я чинил, не выдержало. Болты напрочь сорвало. Реактор съехал влево и врезался в пульт дистанционки. – Он взглянул на часы. – Заряда аккумуляторов нам хватит минут на тридцать. После этого рули не смогут удерживать нас в горизонтальном положении, и мы кувыркнемся. Вместе с реактором. Если повезет, он достигнет критической массы и взорвется. Если нет, радиация расползется по всей подлодке, включая нас самих. Умирать будем долго.

– А если Джо выживет, вам придется его покрывать, – сказал Рамзи. – Несмотря на то, что он рисковал...

– Идиот!!! – взревел Спарроу. – Что значит «если выживет»? А?! До тебя не доходит, что это наш единственный шанс поставить реактор на место?

«Получилось! – только и думал Рамзи. – Я сумел-таки пробить его железный самоконтроль! Теперь, когда спровоцирован нормальный эмоциональный отклик...»

– Шкипер! – позвал по интеркому Боннет.

– Да? – ответил в нагрудный микрофон Спарроу.

– Я подключился к левому окуляру в реакторном отсеке – направляю на лаз... Господи боже! Джо! Вали оттуда! Шкипер! Джо у реактора!

– Я так и думал,– пробормотал Спарроу.– Отче наш, защити его.– Он уставился на люк.– «Господь – пастырь мой: ни в чем я нуждаться не буду. С Ним я спокоен на пастбище злачном, к водам тихим Он водит меня, оживляет душу мою, путями правыми водит меня, верный имени Своему. Случись идти мне долиной, темной как смерть, не устрашусь и тогда я зла...»^[21]

– Слушайте сюда. – Голос Гарсии из динамика над головой. – У меня от силы минут пятнадцать. Как только освобожу пульт, будьте готовы принять управление.

– Конечно, Джо, – прошептал Спарроу.

Он распахнул створку на носовой переборке, открыв доступ к консоли левой части реактора. Щелкнул выключателем – сигнальные лампы загорелись красным.

– Он уже покойник, – произнес Рамзи.

– Заткнись! – рявкнул Спарроу. – Выведи окуляр реактора на экран в переборке.

Энсин поспешил выполнить приказ. Экран ожил. На нем Гарсия, согнувшись пополам в громоздком защитном скафандре, орудовал домкратом, водворяя реактор на фундамент. Потом принялся закручивать болты. Смертоносный блок начал медленно принимать правильное положение. Они чувствовали, как Боннет поворачивает рули, чтобы облегчить смещение веса вправо.

Спарроу порылся в ящике с инструментами, вынул большой ключ Стиллсона.

– Попробую взломать люк.

– Снизу он его никак не мог зажать, – сказал Рамзи. – Если потянуть люк вниз и сорвать с петель...

Спарроу вставил ключ в один из верхних зажимов.

– Уж больно ты подкован для своей нехитрой работенки.

«На что это он теперь намекает?» – не понял Рамзи.

– Иди сюда, помоги, – велел Спарроу.

Энсин схватился за ключ, и они вдвоем надавили на рукоять. Зажим прогнулся – и выскочил из паза. Рамзи взял из ящика пробойник с молотком и выбил его в лаз. Спарроу тем временем вставил ключ во второй зажим.

Рамзи глянул на экран: реактор уже стоял на основании, Гарсия вкручивал туда дополнительные шурупы.

– Давай, поднажми, – сказал Спарроу.

Они выбили второй зажим. Изнутри донесся лязг металла – отлетел лом, которым Гарсия заклинил вход. Капитан рывком распахнул люк.

Стрелка дозиметра вновь забилась в красной зоне.

– Доставай РЗК. – Спарроу махнул рукой в сторону шкафчиков.

– Шкипер. – Голос Гарсии из динамика. – Передай моей жене, что ей больше не нужно бояться. Она поймет.

– Непременно, Джо.

– Скажи ей, чтобы переехала и сменила фамилию.

– Зачем?

Рамзи подал ему РЗК и стал натягивать свой.

– Джонни поймет.

Спарроу влез в скафандр, вопросительно взглянул на Рамзи.

– Ну?

Тот лишь молча покачал головой.

Надев шлем, капитан заговорил в микрофон:

– Джо, мы взломали люк. Я прихватил с собой шланг с дезинфектантом и свежий РЗК. Вылезай оттуда. Живо!

– Я слишком радиоактивен, – ответил Гарсия. – Оставьте меня здесь.

– На выход! – крикнул Спарроу. – Или я лезу за тобой.

Рамзи протянул капитану неиспользованный РЗК, поднял голову и посмотрел на экран в переборке: Гарсия стоял у задвижки лаза. Одна из лап гигантского манипулятора над ним пришла в движение, и одновременно по интеркому зазвучал голос Боннета:

– Блок дистанционки заработал, шкипер. Дальше управлюсь сам. Вытаскивай оттуда этого идиота – вдруг еще не поздно. – Старпом чуть не плакал.

– Так, Джо, я иду за тобой, – объявил Спарроу.

– Не вздумай! – крикнул Гарсия. – Тебе не понять!

– Я иду, – повторил тот и открепил насадку шланга от катушки.

Гарсия чуть ли не визжал:

– Не будь дураком, шкипер! Я шпион!!!

– Ты мой бортинженер, – сказал Спарроу. Он согнулся, пролез в люк, волоча за собой шланг и скафандр.

– Тебе нельзя... – Гарсия скрючился и, кашляя и хрипя, рухнул на пол.

В машинном отделении вновь вспыхнули лампы, загудели все четыре мотора. Рамзи подошвами ощутил реакцию «Тарана» – будто кто-то извне послал ему сигнал. Он не мог оторвать глаз от экрана. Здоровенный манипулятор навис над Гарсией, осторожно взял безжизненное тело в зажим, приподнял и переместил в лаз.

– Я его держу, – сообщил Спарроу. Из люка полетели брызги раствора. Рамзи подскочил к консоли на переборке и запустил насос, удаляющий зараженную жидкость. – Джонни!

– Здесь, капитан, – ответил энсин в нагрудный микрофон.

Спарроу заговорил очень тихо:

– Мы тут без тебя справимся. Отойди подальше от лаза, если хочешь иметь детей. Джо слишком горячий. Слишком.

– У меня их уже двое, – ответил Рамзи. – Вытаскивайте его оттуда.

– Ладно, держи.

Они выталкивали и вытягивали Гарсию из лаза, словно червяка из норы. Потом Рамзи осторожно уложил его на пол, Спарроу вылез из люка.

– Я чуть не утопил бедолагу в растворе, пока впихивал в РЗК. Этот теперь тоже горячий.

Рамзи нагнулся, расстегнул переднюю молнию на скафандре Гарсии. Вдвоем со Спарроу они вынули безжизненное тело и перетащили его в дезинфекционную камеру. Капитан скинул с себя костюм, вошел вслед за Гарсией. Рамзи подхватил оба скафандра, впихнул их в лаз, снял свой и затолкал его туда же. Закрыв люк, он накрепко затянул крышку ключом Стилсона.

Дверь дезинфекционки распахнулась, и на пороге появился голый Спарроу, волочивший за собой такого же голого Гарсию.

– Ему придется перелить кровь – всю до последней капли, – сказал коммандер. – Зайди в камеру, брось там одежду. Потом в лазарет.

Он подхватил Гарсию, перекинул через плечо и поднялся по трапу на мостик. На ногах и спине от напряжения вздулись мышцы.

Рамзи коснулся нагрудного микрофона.

– Лес, капитан тащит на себе Джо. Помоги ему.

Энсин вошел в дезинфекционную камеру и пустил струю на среднюю мощность. Раствор под напором, рассчитанным на человека в защитном костюме, жестко ударил по коже. Рамзи стянул с себя одежду, отбросил ее в угол, выключил кран, вышел и по мокрым следам Спарроу поднялся по трапу.

На застрявший в красной зоне дозиметр над лазом было страшно смотреть.

Когда Рамзи вошел в командный пункт, Боннет по-прежнему стоял за штурвалом.

– Не дал мне помочь. – Он кивнул на кормовую дверь, пожимая плечами.

Энсин протопал дальше по мокрым следам.

«Обнаженные тела, обнаженные души, – подумал он. – Вот от нас и осталась только самая суть».

* * *

Спарроу уложил Гарсию в лазарете. Из вены торчала игла, к подвешенному мешку с плазмой вела капельница. Рамзи застал капитана у койки: тот возился с аппаратом для переливания крови, прикрепляя венозные и артериальные катетеры, настраивая расходомеры, высоту подлокотника.

Рамзи прошел в хранилище крови и убедился, что системы автоциркуляции и поддержки исправны.

– Кровь готова, – сказал он.

– Отлично. – Спарроу подключил трансфузионный аппарат к системе циркуляции, положил руку на вентиль. – Проследи за тем, что из него польется.

Рамзи шагнул к аппарату и проверил катетеры, подсоединенные к руке Гарсии. Бортинженер дышал медленно и неровно, судорожно вздрагивая при каждом вздохе. Кожа на лице и груди покрылась синюшными пятнами.

Спарроу открыл вентиль. Кровь Гарсии начала стекать в покрытый свинцом контейнер, а свежая – вливаться в вены. Индикатор радиации отклонился вправо до предела и застыл.

– Радиация в крови зашкаливает.

Спарроу кивнул.

– Ничего, если используем всю? – спросил он.

– В смысле?

– Кровь. На нас больше не останется.

Перед глазами Рамзи всплыла стрелка, застывшая в красной зоне дозиметра над люком.

– Обойдемся плазмой, – сказал он.

– Рад, что ты прочел мои мысли, – невесело усмехнулся Спарроу. Он обошел койку и снял мешок, подводящий плазму к левой руке Гарсии. – Глядишь, нам и не понадобится. А если понадобится, то скорее всего мне. Я находился в лазе.

– Может, все-таки оставить для вас на пару переливаний? – предложил Рамзи. – Никогда не знаешь...

– Обойдусь.

Рамзи молча смотрел на индикатор. Тот по-прежнему зашкаливал.

– Я сделал нам с ним уколы перед твоим приходом, – сказал Спарроу. – Теперь пора заняться тобой.

– Валяйте. – Рамзи протянул левую руку, не сводя глаз с индикатора. – Уже три переливания, а он все такой же горячий. Капитан, я в жизни ничего подобного...

– Так, сначала декарбонат. – Спарроу взял руку Рамзи. – Будет больно. – Он вколол иглу и ввел препарат в мышцу. – О Джо не беспокойся. Он теперь в руках Божьих.

– Как и все мы, – вздохнул энсин.

– Шкипер! – Боннет из интеркома.

Спарроу шагнул к стене, включил микрофон.

– Слушаю.

– Я только что проверил реактор. Он прочно стоит на месте.

– Держи курс на Чарлстон. Полный вперед!

– Есть! Как Джо?

– Пока трудно сказать.

– Дайте знать, если что...

– Дадим. – Спарроу отключил микрофон.

Гарсия заворочался; губы приоткрылись, голова заходила из стороны в сторону. Неожиданно он громко и отчетливо заговорил:

– Другого выхода нет, Беа! Они достанут меня через детей, понимаешь?

Он замолчал, будто слушая.

– Я не могу сознаться! Меня расстреляют!

– Спокойно, Джо, – сказал Спарроу.

Гарсия моргнул и открыл глаза, потом закрыл, вновь открыл и непонимающе уставился на капитана.

– Где Беа? Ее забрали?

– С ней все хорошо.

Гарсия вздрогнул.

– Нам бы куда-нибудь уехать, сменить имена. Больше ничего. – Он закрыл глаза.

– Ты понимаешь, где находишься? – спросил Спарроу.

Гарсия кивнул.

– В бреду.

– Индикатор больше не зашкаливает, – сообщил Рамзи. – Но все еще в диапазоне летального исхо...

– Помолчи. – Спарроу сверился со счетчиком переливаний. – Восемь смен.

– И хватит еще на шестнадцать, – добавил Рамзи.

Коммандер чуть замедлил темп подачи крови.

– Надо было меня там оставить, – сказал Гарсия.

– Не говори ерунды, – отрезал Спарроу.

– Я прошел подготовку в разведшколе Буэнос-Айреса, – продолжил Гарсия. – Давно, лет двадцать назад. Потом переехал в Штаты, встретил Беа. И ушел из разведки. Взял и залег на дно. Сами же меня и научили прятаться.

– Ему вредно говорить, – вмешался Рамзи. – Сразу давление скачет.

– Я должен выговориться, – настаивал Гарсия. – Они на меня полгода назад вышли. Говорят: «Откажешься – сильно пожалеешь». У нас дети. Понимаете?

– Конечно, Джо. А теперь помолчи. Не трать силы.

– Впервые в жизни я оказался на своем месте, по-настоящему своем, – прошептал Гарсия. – С Беа, понятное дело, тоже.

– Силы, говорю, побереги, – повторил Спарроу.

– Зачем? Чтобы наш безопасничек Джонни по возвращении сдал меня в трибунал?

– Я не безопасник, Джо.

– Он из Психбюро, – сказал Спарроу. – Его направили, чтобы присматривать за мной.

У Рамзи отпала челюсть.

– Я понял это в тот день, когда мы первый раз опустились ниже предельной глубины, – пояснил Спарроу. – По тому, как он давил на Леса.

– Уверен, что без СБ тоже не обошлось.

– Только формально, – сказал Рамзи. – Я вообще-то не очень...

– Если проболтаешься, – процедил сквозь зубы Спарроу, – я тебя...

– Я как раз начал говорить, что вообще-то не очень хорошо слышу. – Он усмехнулся, но сразу опять посерьезнел и обратился к Гарсии: – Так ты имеешь отношение к погибшему инспектору по безопасности?

– Никакого, Бог свидетель! – запротестовал тот.

– А к саботажу в реакторе?

Он покачал головой.

– Это мои старые дружки постарались – перестраховщики, чтоб им. От меня требовалось всего лишь сообщить местоположение скважины, когда до нее дойдем. Вместо этого я запустил сигнал, пока мы еще находились в собственных водах. Думал, нас заставят всплыть и арестуют.

– И как же ты его запустил?

– Врубил на полную мощность систему сонарных импульсов, настроил на самую слабую ламповую пластину.

– А когда ты решил не сообщать им о скважине?

– Я и не собирался им ничего сообщать.

Спарроу облегченно вздохнул. Бортинженер продолжил:

– Я предупредил Беа, чтобы связалась со Службой безопасности, как только «Таран» станет недосягаем для погони.

– Постарайся уснуть, – сказал Спарроу.

Гарсия лишь фыркнул.

– Где теперь наша стрелочка, Джонни?

Энсин покосился на Спарроу, тот кивнул, давая согласие.

– ДЛ, – сказал Рамзи.

– Диапазон летальности, – перевел Гарсия.

– Стрелка понемногу опускается, – обнадежил Рамзи.

– Может, рискнуть и вколоть ему лошадиную дозу дефосфата и декальцита? – предложил Спарроу.

Гарсия направил на него усталый взгляд.

– Чтобы чуток продлить эту веселую канитель? – Он улыбнулся. – Как скажешь, шкипер. Только будь другом, добавь в коктейль морфий, окей? – Улыбка превратилась в предсмертную гримасу. – Неохота корчиться у всех на виду.

Спарроу глубоко вздохнул, явно растерявшись.

– Это его единственный шанс, – сказал Рамзи. – Если это вообще можно назвать шансом.

– Ну хорошо, – наконец решил Спарроу. Он подошел к аптечной полке, приготовил шприцы, вернулся к койке.

– Морфий, – напомнил Гарсия.

Капитан показал ему ампулу.

– Спасибо за все, шкипер. Об одном прошу: позаботься о моей жене и детях, ладно?

Спарроу едва заметно кивнул, склонился и сделал один укол, другой, третий.

Вскоре подействовал морфий.

– Крови хватит еще на восемь переливаний, – сообщил Рамзи.

– Поставь скорость потока на максимум.

Рамзи до отказа открутил вентиль.

– А теперь, Джонни, расскажи-ка мне свою историю по порядку. – Спарроу говорил, не сводя глаз с Гарсии.

– Так вам уже все известно.

– Только в общих чертах. Я хочу услышать подробности.

Рамзи подумал: «Не помогли мне игры в кошки-мышки. Спарроу меня давно вычислил, причем наверняка не без участия Гарсии. Это мне приходилось действовать наугад, вслепую. Или я все же догадывался?» Он припомнил свои смутные подозрения.

– Ну? – не отступал Спарроу.

Энсин тянул время, силясь собраться с мыслями.

– Какие именно подробности?

– Начни с начала.

Рамзи мысленно перекрестился. «Настал критический момент. Если Спарроу действительно псих, он сейчас сорвется. Но другого выхода нет. Я не знаю, о чем ему известно, так что придется выложить все как на духу».

– Начинай уже! Это приказ.

Рамзи набрал в легкие побольше воздуха и рассказал о записке доктора Оберхаузена и совещании у адмирала Белланда в Первом отделе Службы безопасности.

– И что же обо мне поведал твой телеметрический ящик?

– Что вы неотделимая часть этой подлодки. Вы действуете скорее как один из ее механизмов, чем как член экипажа.

– То есть я – бездушная машина?

– Вроде того.

– Ты уверен в своем приборе?

– Он регистрирует химические процессы, а организм не врет.

– Согласен. Зато трактовки бывают ошибочными. К примеру, ты недооценил роль изменений, которые мы претерпеваем здесь на глубине.

– Каких изменений?

– Помнишь тот день, когда тебя заклинило в аппаратной?

Рамзи вспомнил, как его сковал страх, как он застыл, не в силах пошевелиться, и как капитан привел его в чувство. Он кивнул.

– Что это, по-твоему, было?

– Временный нервный срыв.

– Временный?

Энсин уставился на Спарроу.

– Вы на что намекаете?

– Хочешь сказать, что все время на борту «Тарана» вел себя как нормальный?

Лицо Рамзи залило краской.

– Вы сейчас какая машина, капитан?

– Вычислительная,– ответил Спарроу.– А теперь слушай внимательно. Нам, подводникам, приходится адаптироваться к давлению на психику. Давлению на грани того, что может вынести человек, оставаясь при этом дееспособным. И мы адаптируемся. Кто-то в большей степени, кто-то в меньшей. Причем каждый по-своему. Но какой бы ни была адаптация, одно остается неизменным: с точки зрения людей, живущих в менее напряженных условиях, наша адаптация выглядит помешательством.

– Откуда вы знаете?

– Пришлось узнать. Ты вот заметил, что я адаптировался, став человекомашиной. У вас, психологов, отталкивающихся от «нормальной» психики, для такой формы адаптации существует название.

– Шизофрения.

– Точно, – подтвердил Спарроу. – У меня все поделено на отсеки. Одна такая часть – хочешь, зови ее электросхемой, – помогает выживать здесь, на буксире. Она верит в загробную жизнь, потому что иначе нельзя...

Рамзи напрягся, заметив, что капитан говорит о себе в третьем лице.

– Кто запретит мне быть тем, кем я обязан быть в данных обстоятельствах? – продолжал Спарроу, потирая длинными пальцами подбородок. – А для этого необходимо понимать собственное поведение. Поэтому я себя изучил. Проанализировал. Просчитал во всевозможных ситуациях. Объективно, безжалостно.

Он умолк.

– И какой же вывод? – осторожно спросил Рамзи.

– Такой, что я псих, – ответил Спарроу. – Но псих, который идеально вписывается в собственный мир. Для безумного мира я нормален. Заметь: не разумен, а нормален. Адаптирован.

– Хотите сказать, что это мир шизоидный и разобщенный?

– А разве нет? Ты где-нибудь видел непрерывные линии связи? Гармонично интегрированное общество? – Он медленно покачал головой. – Кругом одно давление, Джонни.

Рамзи слегка подрегулировал расходомер, контролирующий кровообращение в организме Гарсии, и взглянул на умиротворенное лицо накачанного морфием бортинженера. Напряжение ушло, оставив его на время в покое.

– То, что мы считаем здоровой психикой,– полнейшая утопия. Безмятежное существование в мире, где на тебя ничто не давит. Вот почему мы испытываем ностальгию по старым добрым Южным морям: практически никаких угроз выживанию.– Спарроу вновь покачал головой.– Каким бы ни было давление, какой бы ни была адаптация, твоя наука классифицирует ее как безумие. Иногда мне кажется, что именно так следует трактовать библейскую цитату: «И поведет их дитя малое»^[22]. На детей, как правило, не давит проблема выживания. Ergo: дети психически здоровее взрослых.

– Дети тоже испытывают давление, – заметил Рамзи.

– Совсем иного сорта, – возразил капитан. Он склонился к Гарсии, пощупал пульс. – Крови много осталось?

– На два переливания.

– А как там с радиацией?

Энсин резко повернул голову и удивленно воззрился на индикатор.

– Пятьдесят на пятьдесят.

– Выживет, – сказал Спарроу тоном, не оставлявшим сомнений.

Рамзи с трудом поборол внезапно нахлынувшее раздражение.

– С чего вы взяли?

– Признайся, ты не ожидал таких показаний.

– Никто не ожидал. Это граничит с чудом. – Как ни старался, Рамзи не мог скрыть своего раздражения.

– Верно, чудо и есть, – кивнул капитан. – Послушай, Джонни. Несмотря на всю твою науку с медициной, вы никак не можете признать одну вещь.

– Интересно, какую? – Теперь в его голосе звучала неприкрытая враждебность.

– Существует такое понятие, как быть на Божьей стороне. Принять мир таким, какой он есть. В этом вся суть чудес. Предельно просто. Ты вдруг оказываешься... на той же волне. По аналогии с механикой. Ловишь волну вместо того, чтобы ей сопротивляться. – Спарроу говорил спокойным, отрешенным тоном.

Стиснув зубы, Рамзи едва сдерживался. Между тем в его натренированной голове привычно формировался диагноз: «Религиозный фанатизм. Фрагментация сознания. Непоколебимая вера в собственную правоту. Явные признаки параноидального типа».

– Твоя личная форма адаптации – зацикленность на своей подготовке психолога, – заметил Спарроу. – У тебя четкая задача: продолжать функционировать. Назовем это нормальностью. Ты убеждаешь себя, что я безумен и что ты верно диагностировал мое состояние. Таким образом ты держишь ситуацию под контролем. Это твоя стратегия выживания. Так ты можешь мной манипулировать, как подопытным животным, надеясь, что я выведу тебя туда, где давления меньше.

– Чушь собачья! – огрызнулся Рамзи. – Психологический нонсенс! Ты понятия не имеешь, о чем говоришь!

– Если твой диагноз верен, что меня ждет в будущем? – спросил капитан.

Не успев опомниться, Рамзи выпалил:

– Ты окончательно слетишь с катушек! Окончательно и беспово... – Он оборвал себя на полуслове.

Спарроу расхохотался.

– Нет, Джонни. – Он покачал головой. – Я вернусь туда, где давления меньше. Задышу полной грудью. Поиграю в покер в Гарден-Гленне. Пару раз хорошенько нажрусь, как от меня того ждут. В очередной раз съезжу в свадебное путешествие с женой, которая будет из кожи вон лезть из-за чувства вины, что наставляет мне рога, пока я в море. У нее такая форма адаптации. Я не обижаюсь. Зачем?

Рамзи смотрел на капитана во все глаза.

– И, конечно, как всегда, начну задаваться экзистенциальными вопросами. Ради чего это все? Что человеческий род представляет из себя на самом деле? Какой во всем этом смысл? И есть ли смысл вообще? Но у меня крепкие корни, Джонни. На моих глазах уже свершались чудеса. – Он кивнул в сторону Гарсии. – Я заранее угадываю исход событий, прежде чем они случаются. Это дает мне...

Блок переливания крови предупреждающе запищал. Рамзи хлопнул по переключателю. Спарроу обошел койку, вынул катетеры.

– Шестьдесят на сорок, – сообщил энсин.

– Через двадцать два часа будем в Чарлстоне. – Коммандер повернулся к Рамзи. – Что ты расскажешь адмиралу Белланду с его ребятушками по поводу Джо?

– Я не запомнил ничего, достойного внимания адмирала, – ответил энсин.

Губы Спарроу медленно расплылись в улыбку.

– Это нормально. Неразумно, но нормально.

Рамзи засопел.

«Почему я так раздражен? – попытался понять он. И сразу получил готовый ответ из учебника по психологии: – Потому что не желаю признаваться в чем-то самому себе. Типичное отрицание».

– Поговорим о Хеппнере, – предложил Спарроу.

Рамзи едва сдержался, чтобы не крикнуть: «Боже, это еще зачем?!»

– Его тоже занимал вопрос вменяемости, – продолжал Спарроу. – Однажды до него доперло, что я не совсем в себе. И он подумал: а что вообще означает нормальность? Мы с ним поговорили, и выяснилось, что он не может дать точного определения. Тогда он решил, что сам свихнулся.

Капитан прикрыл глаза.

– И что? – шепотом спросил Рамзи.

– Ничего. Уволился из подводников. Вручил мне заявление об уходе, чтобы я подал его, как только мы причалим. В тот последний рейс.

– Сам списал себя на берег?

Спарроу кивнул.

– Он понял, что у него внутри нет ни якоря, ни ориентира для навигации.

Рамзи почувствовал нарастающее волнение, будто сам был на грани великого открытия.

– Вот почему мне придется натаскивать нового офицера-электронщика, – сказал Спарроу. – Ты должен вернуться в Психбюро, там твои корни. Это тот океан, в котором ты ориентируешься.

Энсин не мог дольше откладывать мучивший его вопрос.

– А вы для себя как определяете нормальность, капитан?

– Как умение плавать.

У Рамзи перехватило дыхание, будто его окунули в ледяную воду. Он застыл, силясь дышать нормально. Откуда-то издалека донесся голос Спарроу:

– Для меня нормальный человек – тот, кто разбирается в течениях, понимает, как вести себя в разных водах.

Энсин услышал оглушающие раскаты грома, контрастирующие с ровным тоном Спарроу.

– А сумасшедший подобен тонущему. Его тянет ко дну, он барахтается, не знает, за что хвататься... Джонни! Что с тобой?

Рамзи слышал слова, но перестал понимать их смысл. Комната завертелась, он едва удерживался на самом краю центрифуги, быстрее... быстрее... быстрее... Он протянул руку к аппарату для переливания крови, промахнулся и рухнул на пол. Он смутно ощущал, как кто-то дотронулся до лица, чей-то палец приподнял веко.

Над ним, словно из перевернутого рупора, прогрохотал голос Спарроу:

– У него шок!

Бум! Бум! Бум! Бум!

шаги

хлопнула дверца

звякнуло стекло

Он плыл в желеобразном гамаке, не в силах пошевелиться. Перед глазами возникла миниатюрная сцена. На ней рука об руку стояли Спарроу, Гарсия и Боннет – крошечные фигурки в свете лилипутских рамп.

Кукольный театр.

Миниатюрный Спарроу заговорил бесцветным монотонным голоском:

– Я коммандер. Подводник. Портативный. Модель I.

Миниатюрный Гарсия:

– Я бортинженер. Подводник. Портативный. Модель I.

Миниатюрный Боннет:

– Я старший помощник. Подводник. Портативный. Модель I.

Рамзи попытался заговорить – язык не слушался.

На игрушечной сцене Спарроу сказал:

– Я безумен; он безумен; ты безумен; мы безумны; они безумны.

Гарсия:

– С прискорбием докладываю о выходе из строя одного из компонентов: себя.

Он растворился, оставив между Спарроу и Боннетом пустое пространство.

Боннет:

– Рамзи – катализатор.

Спарроу:

– Я тебе не помощник; он тебе не помощник; мы тебе не помощники; они тебе не помощники; ты сам себе не помощник.

Из ниоткуда заговорил голос Гарсии:

– Прости, что не смог поблагодарить тебя лично.

Боннет:

– Мое поколение в вампиров не верит.

Энсин вновь попробовал что-то сказать, но не издал ни звука.

Спарроу с Боннетом начали скандировать в унисон:

– Помолчи... помолчи... помолчи... помолчи... помолчи... помолчи...

слабее

Голос Гарсии немного запаздывал, отдаваясь едва слышным эхом.

глубокая, всепоглощающая тьма

утробная тьма

Рамзи ощутил вибрацию, услышал гул: двигатели.

Голос Боннета:

– Кажись, приходит в себя.

Спарроу:

– Джонни, ты меня слышишь?

Отвечать не хотелось. Не было сил возвращаться в реальность. И вновь многолетняя практика психолога услужливо подсказала: «Тебя заклинило в эмбриональном состоянии».

Спарроу:

– Попробуем его распрямить. Авось поможет.

Боннет:

– Только не резко, шкипер. Сообщи как-нибудь поделикатнее.

Его взяли и потянули за ноги, за руки, распрямляя скрюченную спину. Он сопротивлялся изо всех сил, но мышцы были словно ватные.

«Что поделикатнее?»

Спарроу, настойчиво:

– Джонни!

Рамзи неохотно провел языком по пересохшим губам.

– Что?.. – Его почти не было слышно.

– Открой глаза, Джонни!

Энсин подчинился – взгляд упал на переплетение кабелей и труб. Командный пункт. Спарроу рядом. Рамзи повернул к нему голову. Капитан смотрел сверху вниз; на вытянутом, хмуром лице беспокойство. У пульта управления спиной к ним стоял Боннет.

– Что... Что... – Он попытался откашляться.

– Мы перенесли тебя сюда, чтобы за тобой присматривать, – сказал Спарроу. – Мы почти у Чарлстона.

Рамзи почувствовал вокруг себя живой пульс субмарины, на мгновение растворился в нем. «Что сообщить поделикатнее?»

– Что со мной было?

– Тебя переклинило, – ответил Спарроу. – Возможно, организм так среагировал на декальцинацию. Или это запоздалая реакция на наши запредельные погружения и повышенную концентрацию ангидразы. Как ты себя чувствуешь?

– Хреново. Как Джо?

Спарроу весь будто съежился. Потом глубоко вздохнул.

– У Джо не осталось эритроцитов. Мы ничего не смогли сделать.

«Вот тебе и чудо», – подумал Рамзи. А вслух произнес:

– Мне очень жаль, капитан.

Коммандер провел рукой по глазам.

– Может, оно и к лучшему. – Он пожал плечами. – Слишком уж он...

– Объект в диапазоне обнаружения. – Боннет дал позывной «свой-чужой», дождался ответного сигнала. – Это патруль. Из наших. На полном ходу.

Спарроу крутанулся на месте, подошел к коммуникационной панели, проверил работу переведенных из аппаратной реле.

– Мы достаточно близко для голосовой связи?

Боннет сверился с приборами.

– Да.

Капитан повернул реостат, включил микрофон.

– Говорит Мастер Джон. Повторяю: Мастер Джон. Тащим полную улитку. Один член экипажа погиб в результате лучевой болезни. Просим разрешения причалить в Чарлстоне. Прием.

Из динамика в стене заговорил искаженный помехами голос.

– Приветствую, Мастер Джон. Вы слегка фоните. Ждите радиационного контроля.

Боннет опустил рычаг и сбавил скорость.

Со своего места на койке Рамзи был виден экран сонара, фиксирующий приближение патрульного судна.

Вновь тот же искаженный связью голос:

– Патруль – Мастеру Джону. Можете проходить. Двигайтесь на входной глубине. Мы будем вас сопровождать. Прием.

Боннет выжал рычаг. «Фенийский таран» рванул вперед.

– Подключи носовые окуляры, – сказал Спарроу.

Над панелью сонара ожил дисплей. Зеленоватая вода, случайные водоросли.

Спарроу оглянулся на Рамзи.

– Скоро сдадим тебя в надежные руки, Джонни. Не успеешь и глазом моргнуть.

Рамзи пришел в смятение. Попытался представить себе вход в туннель Чарлстона: черную дыру в стене подводного каньона. Он мысленно отпрянул. «С чего это я? – удивился энсин. Он будто бы раздвоился и изучал себя со стороны, делая врачебные заметки. – Ты не хочешь возвращаться. Почему? Совсем недавно ты лежал, свернувшись в клубок. В позе зародыша, помнишь? Очень любопытно».

Ответ был рядом.

– Капитан.

– Да, Джонни?

– Что со мной было? Кататонический ступор?

– Просто ступор, – отрезал Спарроу.

Тон коммандера не оставлял сомнений. «Значит, кататония. Ну-ну». Энсин неожиданно ощутил под собой неудобную кровать, давление собственного веса на спину. В тот же миг кусочки головоломки начали складываться в единое целое. Он глубоко вздохнул.

– Ты, главное, не бери в голову, – сказал Спарроу.

Боннет оглянулся и настороженно посмотрел на Рамзи.

– Я в порядке. – Энсин с удивлением обнаружил, что говорит чистую правду. К нему возвращались силы. – Я полностью переродился. И даже знаю, почему.

Спарроу подошел к койке и положил ладонь энсину на лоб.

– Тебе надо расслабиться.

Рамзи чуть не прыснул со смеху.

– Джо мне говорил, только я ему не поверил.

– Что говорил? – Вопрос капитана прозвучал едва слышно.

– Что у вас все схвачено, что вы всю дорогу держали ситуацию под контролем. – Он кивнул, припоминая. – Подводный туннель – это родовой канал. Проплыть по нему – все равно что родиться. Наша субмарина – как блуждающая матка, ищущая подходящее место для того, чтобы вытолкать нас наружу.

– Тебе все же лучше помолчать, – заметил Спарроу.

– Нет уж, дайте договорю. Каждый раз мы рождаемся в новую реальность. Здесь, на глубине, безумие одного рода, там наверху – другого. Взять хоть наш старенький «Таран»: замкнутый мирок со своей особенной экосистемой. Сырость в атмосфере, постоянная угроза извне, непрерывный ритм...

– Как сердце, – тихо вставил Спарроу.

Рамзи улыбнулся.

– Мы плаваем в околоплодных водах.

– В смысле?

– Морская вода по химическому составу почти идентична жидкости в утробе матери. В нашем подсознании заложено, что это место, откуда мы рождаемся.

– До таких глубоких сравнений даже я бы не додумался, – сказал Спарроу. – А пуповина тогда что?

– Опыт. Опыт, который связывает тебя с подлодкой, делает ее частью. Маленьким сенсором. Мы начинаем сосуществовать в идеальном симбиозе. Становимся братьями, детьми одной матери, между которыми образуются тесные эмоциональные связи, порой соперничество...

– Первый выход на контакт, – доложил Боннет. – Курс на Чарлстонскую дамбу. Примешь управление, шкипер?

– Доведи нас сам, Лес, – ответил Спарроу. – Ты заслужил это право.

Боннет поднял руку и подкорректировал диапазон частотного отклика. Он расправил плечи, необычно приободрился и принял важный вид. Стало очевидно, насколько старпом повзрослел за этот поход – теперь он был готов перерезать свою пуповину. Рамзи почувствовал к Боннету чуть ли не ревностную привязанность, к которой примешивалась тоска от мысли о скором расставании.

«Ну точно как братья», – подумал он.

Спарроу сверху вниз поглядел на Рамзи.

– Не хочешь сменить Психбюро на субмарины? – спросил он.

– Верно, – закивал Боннет, – нам ой как нужны хорошие парни.

У Рамзи защемило в груди.

– О такой похвале я даже не мечтал. Это лучший комплимент в моей жизни. Но не могу. Меня послали сюда разобраться, отчего у подводников крыша едет. Я нашел у вас ответ. Теперь я просто обязан употребить открывшееся мне знание на пользу. – Он сглотнул подкативший к горлу ком. – Доктор Оберхаузен из Психологической службы обещал выделить мне целое подразделение для помощи подводникам.

– Рад за тебя, Джонни! – сказал Спарроу. – Для наземного это крутое повышение.

– Жаль тебя терять, – вздохнул Боннет. – Надеюсь, когда станешь большой шишкой, не будешь задирать нос перед такими, как мы?

– Не бойтесь, – улыбнулся Рамзи.

– А что за ответ-то? – спросил Спарроу.

– Нервные срывы у подводников – это нежелание рождаться. Люди подсознательно замыкаются в предродовом состоянии. Какому младенцу захочется вылезать, если снаружи его ждут боль, страх и непрерывная опасность?

– Внутри тоже небезопасно, – возразил Спарроу.

– Однако наш уютный подводный мирок сбивает с толку подсознание, – ответил Рамзи.

– Это даже мне понятно... – усмехнулся Боннет. Держа одну руку на штурвале, он отступил к панели буксировки и подрегулировал натяжение тросов.

– Единственный выход: сделать весь цикл более привлекательным, – продолжал Рамзи. – Мои рекомендации полностью изменят условия жизни подводников: улучшенное жилье, значительная прибавка к оплате каждой миссии...

– Вот это по-нашему! – воскликнул Боннет.

– В общем, грядет много изменений.

– Джонни, обещай мне одну вещь... – начал Спарроу.

– Все что угодно.

Капитан отвел взгляд, проглотил комок в горле.

– Ты когда станешь большой шишкой... – Он замялся. – Позаботься, чтобы у жены Джо ни в чем не было недостатка.

– Обещаю, – кивнул Рамзи. – Кто возьмет на себя неприятную обязанность?..

– Я, – отозвался Спарроу. – Сообщу ей как можно деликатнее.

У Рамзи по спине пробежал холодок. «Как-нибудь поделикатнее!»

Он откашлялся.

– Кстати, капитан, я тут кое-что вспомнил. Я когда был в отключке, краем уха слышал, как Лес просил сообщить о чем-то поделикатнее. О чем?

Спарроу облизнул губы, глянул через плечо на колдующего над пультом Боннета.

– Ну так о чем? – повторил Рамзи.

– О смерти Джо.

– Но ведь я...

– Всякий раз, как мы выводили тебя из ступора, ты...

– Всякий раз?

– Мы раз пять пытались. И каждый раз ты начинал исступленно вопить, чтобы Джо вернулся. Мы думали, ты бредишь...

Какое-то время все молчали.

– Подсознание способно много чего воспринимать, – наконец произнес Рамзи. Он вспомнил свой кошмар и сразу ощутил в душе пустоту.

«Прости, что не смог поблагодарить тебя лично», – сказал Гарсия.

За что?

– У нас с ним было много общего, – продолжил энсин. – Джо меня понимал. Видел насквозь... так и сказал. Меня это задело, конечно. Бортинженер, а шарил в моем ремесле лучше, чем я сам.

– Наоборот, он тобой восхищался, – сказал Спарроу.

У Рамзи защипало глаза.

– Под самый конец Джо пришел в сознание. Переживал за тебя. Страшно жалел, что подпитывал наши подозрения. Он считал, что у тебя задатки первоклассного подводника.

Рамзи отвернулся.

– Так ты позаботишься о его жене? – напомнил Спарроу.

Энсин кивнул, не в силах произнести ни слова.

– Подходим к дамбе, – на удивление обыденным тоном сообщил Боннет. – Впереди донный маркер номер два. – Он указал на главный экран.

Сквозь зеленоватую дымку воды, приняв позывные «свой-чужой», мигнули два ярких прожектора.

– Подтвердить готовность к автоматической разгрузке, – отдал команду капитан.

– Полная готовность, – ответил старший помощник.

– Удачно поохотились, – улыбнулся Рамзи.

– Да мы просто зашибись какие герои! – воскликнул Боннет, непроизвольно подражая задиристой манере Гарсии.

* * *

В чарлстонском кабинете доктора Оберхаузена царил идеальный покой. Начальник Психологической службы сидел за столом, откинувшись на спинку кресла и сложив руки домиком под козлиной бородкой. Радар «летучая мышь», вынутый из подставки на плече, лежал рядом на отполированной поверхности стола. Незрячие выпуклые глаза старика неподвижно смотрели на сидящего напротив энсина.

Рамзи провел ладонью по едва отросшему ежику волос.

– Вот, собственно, и весь рассказ, – подытожил он. – Большую часть я записал. Медики вас ко мне не пустили, но заметки должны были передать.

Оберхаузен кивнул.

Рамзи откинулся назад. Кресло заскрипело, и энсин вспомнил, что доктор нарочно окружает себя скрипучей мебелью – слепому так проще ориентироваться.

– Ну и напугал ты нас, Джонни. Лучевая болезнь – дело нешуточное. – Оберхаузен провел рукой по выжженным радиацией глазам. – По счастью, агенты Психбюро практически несокрушимы.

– А мой рассказ подтверждается записями и данными телеметрии? – спросил Рамзи.

– Подтверждается, – кивнул доктор. – Спарроу практически слился воедино со своей подлодкой, стал необыкновенно чувствителен ко всему, что с ней связано – включая экипаж. Своеобразное наложение определенного опыта на определенное мышление сделало его экспертом-психологом. Я даже подумываю, не пригласить ли твоего капитана к нам на работу.

– Как насчет моих рекомендаций по предотвращению психозов у подводников?

Доктор Оберхаузен поджал губы и пощипал бородку.

– Старая наполеоновская терапия парадного мундира: провожаем и встречаем под фанфары? В Службе безопасности разорутся, что это, мол, нарушит секретность выхода в море. Впрочем, они уже пошли на одну уступку.

– Какую?

– Разрешили официально объявить, что мы пиратствуем, воруя нефть у восточников.

– Было по-любому бессмысленно держать это в тайне.

– И тем не менее они долго артачились.

– От безопасников одни проблемы, – проворчал Рамзи. – Их службу давно пора упразднить. Соображения безопасности разобщают людей, разрушают связи между ними. И в итоге приводят к социальной шизофрении.

Доктор Оберхаузен замотал головой.

– Нет, Джонни. Безопасность упразднить нельзя. Вспомни аналогию капитана Спарроу: в безумном обществе сумасшедший нормален. Безопасность обеспечивает тот самый род безумия, который нормален для военного времени. Нормален и необходим.

– Ну а после войны, Док? Их же потом не остановишь!

– Они, безусловно, попытаются. Однако к тому времени Службой безопасности будет заправлять наш отдел. Вот тогда мы упраздним их как нечего делать.

Рамзи с минуту смотрел на Оберхаузена. Затем усмехнулся.

– Вот почему вы подбираетесь к Белланду.

– Не только к Белланду, Джонни.

– Порой вы меня просто пугаете.

Оберхаузен дернул бородкой.

– Прекрасно. Значит, мой всемогущий вид обманывает даже сведущих.

Он улыбнулся. Рамзи хихикнул, заерзал в кресле.

– Что ж, Док, если это все, я пойду. Дженет и детей ко мне не пускали, и теперь...

– Подождут. Я вон тоже ждал, Джонни. Против мелких диктаторов из Медслужбы бессильны даже психологи. Радиационной медицине присуща определенная автономия... – Он умолк, качая головой.

– Ну так что? – напомнил о себе Рамзи.

– Ох уж эта нетерпеливая молодежь, – вздохнул доктор Оберхаузен. – Нам осталось прояснить пару моментов. Как думаешь, почему мы раньше не видели пользы в терапии парадных мундиров?

– Отчасти из-за безопасности, – пожал плечами Рамзи. – Да и случай тут не совсем очевидный. Не та симптоматика. Наполеон, с одной стороны, рассчитывал на приток добровольцев, а с другой – пытался удержать своих солдат от дезертирства. У нас таких проблем никогда не было. Наоборот, наши подводники просто рвутся обратно в строй. Парадокс в том, что опасность мерещится им и на суше, и в море. На берегу они забывают об угрозах под водой, потому что собственное подсознание маскирует память о страшном. Субмарина сулит защищенность, возврат в материнское лоно. А выход на берег – как рождение, уязвимость, риск. Для человека, пытающегося спрятаться, небо над головой – страшная вещь.

Доктор Оберхаузен кашлянул и заговорил сухим деловым тоном:

– Вернемся на секунду к твоим заметкам. Ты пишешь, что Психологической службе следует уделить особое внимание религиозному воспитанию. Поясни свою мысль.

Рамзи подался вперед. Предательское кресло заскрипело.

– Религия – единственный способ сохранить здравый рассудок. То, что...

– Слишком уж отдает панацеей, Джонни. Волшебное зелье от всех болезней.

– Нет, Док. Церковь объединяет людей, обеспечивает четкий связующий канал. – Энсин покачал головой. – До тех пор, пока психологи не изобретут телепатию или не представят неопровержимые доказательства существования того света, религию им не заменить. Чем раньше мы это осознаем, тем скорее сможем предложить...

Доктор Оберхаузен хлопнул ладонью об стол.

– Религия – не наука! Это всего-навсего вера! – Слово «вера» прозвучало как ругательство.

«Как он достал», – подумал Рамзи.

– Послушайте, Док. Я просто констатировал, что пока религию заменить нечем. А мы всю дорогу пытаемся предложить в качестве замены так называемую науку. Только и всего...

– «Так называемую» науку?

– Сколько разных школ в психологии вам известно?

Доктор Оберхаузен растянул губы в тонкую улыбку.

– Как минимум столько же, сколько религий.

– Даже в этом мы ей подражаем.

Глава Психбюро усмехнулся.

– Я, кажется, прервал ход твоих мыслей?

Рамзи немного помолчал.

– Понимаете, я еще не встречал психоаналитика, который не предлагал бы, пусть и неосознанно, свою систему взамен религии. Включая присутствующих. Мы строим из себя эдаких богоподобных всезнаек, лекарей душ. Людей это раздражает, и правильно. На каждый свой прокол мы вешаем ярлык с красивым названием и решаем между собой, что состояния с этими ярлыками попросту неизлечимы.

Голос доктора Оберхаузен зазвучал отстраненно:

– Прямо-таки обвинительная речь, Джонни. Правомерно ли будет заключить, что наш дорогой капитан Спарроу обратил тебя в свою веру?

Рамзи, смеясь, откинулся на спинку кресла.

– Черта с два! Просто я завязал корчить из себя мессию.

Оберхаузен глубоко вздохнул.

– Что ж, это обнадеживает.

– Только я вряд ли перестану копаться в чужих мозгах, – улыбнулся энсин. – Останусь психологом.

– И что же ты рассчитываешь откопать?

Рамзи на мгновение задумался, потом сказал:

– Настоящий ученый, Док, ни на что не рассчитывает. Он лишь констатирует то, что видит.

Доктор Оберхаузен хлопнул пару раз в ладоши.

– Если откопаешь Бога, непременно сообщи.

– Обязательно. – Рамзи заговорил с напускным задором: – Раз уж мы взялись подводить итоги, что насчет меня? Когда я смогу уже сменить эту треклятую военную форму на костюм и собственный офис в Психбюро?

Оберхаузен отодвинул назад кресло, держась руками за край стола, и наклонил голову, как будто разглядывая свой радар.

– Сначала придется сполна отыграть роль героя. Наш президент хочет обвешать всех вас медалями. Этим занимается Белланд. Кстати, адмирал взял миссис Гарсию на работу в свой департамент. Понятно, что там за ней удобнее присматривать, но всех такой расклад вполне устроил.

– Расклад действительно идеальный, – кивнул Рамзи, подметив, однако, что шеф ушел от ответа. – Так когда я смогу оставить службу?

Оберхаузен вскинул подбородок.

– Боюсь, прямо сразу не получится, Джонни.

Рамзи напрягся.

– Почему?

– Ты теперь герой. Этим непременно захотят воспользоваться. – Доктор откашлялся. – Есть вещи, которые даже мне не под силу. Видишь ли, я не смог пробить кордон Медслужбы и добиться свидания с тобой в госпи...

– Вы обещали...

– Всему свое время, Джонни. Я непременно сдержу слово. – Оберхаузен откинулся в кресле. – А пока смотри: в комиссии по рейтингу и повышениям есть коммодор. Он выполняет поручения президента, и ему нужен адъютант.

– Только не это! – Рамзи уставился на доктора.

Тот слегка пожал плечами.

– Ему доложили, что ты – тот самый Долговязый Джон Рамзи, который из шприца и двух стеклянных трубок импровизировал датчик-«вампир» и спас экипаж «Дельфина» во время аварии на учебной миссии. И он хочет...

Рамзи застонал.

– Тебя произведут в лейтенанты! – добавил доктор Оберхаузен.

– Благодарю покорно, – горько усмехнулся энсин. Он скривил губы и передразнил шефа: – «Не сомневайся, Джонни, выделим тебе собственное бюро».

– Ты еще молод, – сказал доктор. – У тебя все впереди.

– Коммодор заставит меня чистить ему ботинки.

– А вот и нет! Он и так был впечатлен твоими талантами и считал, что ты прозябаешь в Психслужбе. А теперь, когда ты приволок домой нефть, его восторгу нет предела. – Старик опять кашлянул. – Кстати, пока ты на службе у коммодора, я попросил бы кое-что разузнать...

– Ну конечно! – перебил его Рамзи. – Очередное шпионское поручение! Хотите, чтобы я нарыл какой-нибудь компромат, который позволит подкопаться под коммодора. Небось, сами меня и сосватали.

– Я убежден, что ты понимаешь, зачем это нужно, – возразил доктор Оберхаузен. – Только так мы сохраняем хоть какой-то здравый смысл.

– Не уверен.

– Знаешь, твой Спарроу провел неплохую аналогию между нормальностью и умением плавать. Однако я бы добавил, что пловец должен всегда быть готов ухватиться за весло.

Рамзи невольно улыбнулся, поняв, что Оберхаузен пытается разрядить обстановку.

– Ладно, Док. Одно задание. И сразу предупреждаю: последнее.

– Разумеется, Джонни. А теперь ты не мог бы...

За спиной Рамзи с шумом хлопнула входная дверь, раздались громкие голоса. В приемной явно шла борьба.

– Пустите меня сейчас же!

Дженет!

Сердце учащенно забилось.

Голос почти сорвался на крик:

– Я знаю, что он там с этим проклятым Оберхаузеном! Вы меня не остановите!

Дверь кабинета распахнулась настежь. Рамзи оглянулся.

На пороге стояла секретарша.

– Прошу прощения, тут...

– Пусть войдет, – сказал доктор.

Рамзи вскочил, почувствовав внезапное головокружение. В кабинет ворвалась Дженет и кинулась к нему в объятия. Знакомые духи. Родное лицо прижалось к его щеке, вокруг тела обвились родные руки.

– Джонни! Ох, Джонни!

Доктор Оберхаузен встал и прошаркал мимо них, на ходу закрепляя на плече глаза «летучей мыши».

– Джонни, как же я соскучилась!

– Я тоже, очень.

– Я понятия не имела, что будет так опасно. Мне только потом сказали...

– Не так уж и страшно, Дженет. Правда.

– Стали бы они иначе столько времени держать тебя в госпитале!

Доктор Оберхаузен на минуту замер в дверях. Он казался каким-то съежившимся, одиноким. Рамзи захотелось его приободрить, но слова не шли на ум.

– Док, – позвал он.

Начальник Психбюро повернул голову.

– До скорого.

Старик улыбнулся и вышел, прикрыв за собой дверь и оставив Рамзи объяснять Дженет, почему на первой после разлуки встрече нельзя было обойтись без этого жуткого Обе.

Ловец душ

Ральфу и Айрин Слэттери, без любви и руководства которых эта книга не смогла бы появиться на свет

Его звали Катсак, центр всего сущего. Его жертвой был Дэвид Маршалл, тринадцати лет, сын заместителя госсекретаря. Невинной жертвой, избранной в мире белых для древнего обряда мщения.

Когда отец мальчика приехал в лагерь «Шесть рек», ему показали то, что не стали бы показывать человеку обычного уровня. Но это, как вы уже знаете, был Говард Маршалл, заместитель госсекретаря с большими связями в Вашингтоне, и ему показали заявление профессора, отчеты психологов, своеобразное письмо похитителя и газетные вырезки, привезенные в лагерь агентами ФБР.

Маршалл оправдал ожидания. Он говорил спокойно и размеренно, как человек, привычный к трудным решениям и критическим ситуациям.

– Я хорошо знаю эту часть Северо-Запада, – сказал он. – У отца была лесопилка – в детстве и юности я провел здесь много счастливых дней. Отец часто нанимал индейцев – тех, кто соглашался работать, – и платил им наравне с другими работниками. С нашими индейцами хорошо обращались, и я не думаю, что это похищение направлено персонально против меня или нашей семьи. Похититель, видимо, не в своем уме.

* * *

Доктор Тилман Эрт, антропологический факультет университета штата Вашингтон: «Эта ситуация представляется мне немыслимой. Чарльз Хобухет – не безумный убийца, каковым вы его выставляете, и не мог похитить этого мальчика. Вы не должны смотреть на него как на преступника или как на индейца. Чарльз – уникальный ум, один из лучших моих студентов. У него мягкий характер и тонкий юмор. Думаю, в этом все и дело: это какая-то странная шутка с его стороны. Позвольте показать вам его работы: у меня сохранилось все, что написал Чарльз. Мир еще узнает о нем...»

* * *

Из статьи в «Сиэтл Пост-Интеллидженсер»: В дождевых лесах национального парка Олимпик, где практически не ступала нога человека, ведутся самые масштабные поиски в истории штата Вашингтон.

Органы правопорядка полагают, что где-то там находится индейский воин Чарльз Хобухет с похищенным им Дэвидом Маршаллом, тринадцати лет, сыном нового заместителя госсекретаря США.

Спасатели, однако, не оставляют без внимания то, что похитителя и похищенного видели также в других местах. Их ищут в том числе на индейских территориях, охватывающих крайний северо-запад штата. На помощь призваны индейские следопыты, из Уолла-Уоллы доставлены собаки-ищейки.

Поиски начались вчера, когда выяснилось, что юный Маршалл пропал из «Шести рек» – элитного лагеря для мальчиков. Его похититель оставил своего рода письмо. Хобухет, как нам сообщают, подписался псевдонимом Катсак и угрожает принести мальчика в жертву согласно древним индейским обрядам.

* * *

Письмо, оставленное в хижине «Кедр» лагеря «Шесть рек» Чарльзом Хобухетом – Катсаком: «Я избрал среди вас невинного, чтобы принести его в жертву за всех невинных, убитых вами. Он уйдет в обитель духов вместе с другими невинными, восстановив тем равновесие земли и неба. Так сказал я, Катсак.

Отныне называйте меня только так, а не Чарльзом Хобухетом. Я вам не простая сенсорная система со свойственными ей аппетитами. Я ушел куда дальше вас, чье имя – хокваты. Оглядываясь на вас, я вижу, что ваша жизнь основана на трусости, ваши суждения – на иллюзиях. Вы говорите, что неограниченные рост и потребление – благо, но ваши биологи говорят, что это смертельно, как раковая опухоль. Кого же из хокватов мне слушать? Сами вы никого не слушаете. Вы думаете, что вольны делать все, что взбредет вам в голову, – но думая так, боитесь освободить свой дух.

Катсак скажет вам отчего. Вы боитесь творить, оттого что ваши творения – зеркальные отражения вас самих. Вы верите, что ваша сила зиждется на абсолютном знании, и прибегаете к нему, как дети к родительской мудрости. Я видел это в хокватских школах. Но теперь я Катсак, и моя сила больше. Я принесу в жертву вашу плоть. Я пробьюсь к вашему духу. Корни вашего дерева в моей власти».

* * *

Перед отъездом в лагерь Дэвид Маршалл проснулся рано. Две недели назад ему исполнилось тринадцать. Дэвид думал об этом, потягивась в утреннем постельном тепле. Разница между двенадцатью и тринадцатью определенно была, но он не совсем понимал, в чем она.

Некоторое время он забавлялся тем, как порхает потолок над его постоянно закрывающимися глазами. Солнце светило сквозь широкие листья клена, затеняющего окно его комнаты. Дэвид и не открывая глаз знал, что дом окружают покатые лужайки, подстриженный кустарник, цветы, полный сонного спокойствия мир. Думая об этом, он иногда ощущал тихую барабанную дробь восторга.

Открыв глаза, он представил, что легкие тени на потолке – это горизонт, горы, сходящие к морским берегам, усыпанным плавником. Горы, пляжи... он увидит все это завтра, приехав в лагерь. Повернувшись, Дэвид посмотрел на стул и на пол, где они с отцом вчера вечером сложили его походный багаж: спальный мешок, рюкзак, одежду, обувь.

И вызывающий особое волнение нож.

Настоящий «расселл» для ношения на поясе, сделанный в Канаде, отцовский подарок на день рождения.

От клинка в ножнах оленьей кожи шел гул, зов дикой природы. Оружие для настоящих мужчин говорило о крови, тьме, независимости.

В ушах звучали слова отца, придающие ножу еще больше магии: «Это не игрушка, Дэйв. Учись им пользоваться, относись к нему с уважением».

Отец говорил это, глядя на сына пристально и делая паузы после каждой фразы.

В комнату, легонько постучавшись, скользнула миссис Парма в черно-синем, с красными полосками сари. Ее бесшумные перемещения привлекали не меньше внимания, чем удар гонга.

Дэвид, всегда чувствовавший себя неловко при ней, провожал ее взглядом, натянув одеяло до самых глаз. Она скользнула к окну, обрамляющему клен, и плотно его закрыла.

– Доброе утро, молодой сэр. – Британский акцент не соответствовал ее лиловатым губам, а глаза казались слишком большими из-за туго стянутых в пучок блестящих волос. Ее настоящее имя действительно начиналось с «Парма», но было намного длиннее и заканчивалось недоступным Дэвиду цокающим звуком.

– Отец уже уехал? – спросил он.

– Еще до рассвета, молодой сэр. До столицы вашей страны долгий путь.

Дэвид хмуро ждал, когда уйдет эта странная женщина. Родители привезли ее из Нью-Дели, где отец служил политсоветником при посольстве. Дэвид в это время жил у бабушки в Сан-Франциско среди седовласых старцев, предупредительных слуг, приглушенных голосов. Бестревожное время капало, как вода на камень. «Бабушка отдыхает, не нужно ее беспокоить».

В памяти остались только наезды родителей – загорелых, смеющихся, романтичных, с полными руками невероятных подарков. Но рвущая сердце радость от их посещений быстро сменялась тишиной, запахами старинных духов и чая, темным чувством своей покинутости.

Ярко-розовые ногти миссис Пармы перебирали стопку его сложенных на комоде вещей. Она нарочно медлила, зная, что Дэвид хочет, чтобы она побыстрее ушла. Ее стан плавно колыхался под сари. Как-то она показала Дэвиду на карте свой родной город. И коричневую фотографию, где на фоне глинобитных домов и голых деревьев стоял у велосипеда человек в белом, со скрипичным футляром под мышкой: ее отец.

– Ваш отец, – сказала она, устремив свои глазища на Дэвида, – просил вам напомнить, что машина отправится точно вовремя. Через час. – И прошла к двери. Движение ее ног под сари почти не просматривалось, красные полоски мерцали, как искры над костром.

Хотел бы Дэвид знать, о чем она думает – ее тихие, плавные манеры никаких мыслей не выдавали. Не смеется ли она над ним в глубине души? Не думает ли, что глупо отправлять его в летний лагерь? Имеет ли хоть какое-то понятие, где находятся Олимпийские горы?

Она закрыла за собой дверь, сверкнув ногтями в последний раз. Дэвид вскочил и стал одеваться. Прицепил к ремню нож, застегнул пряжку. Нож льнул к бедру, пока он чистил зубы и зачесывал назад свои светлые волосы. В зеркале виднелась темная рукоять с выжженными на ней инициалами: ДММ, Дэвид Моргенштерн Маршалл.

Все, можно спускаться к завтраку.

* * *

Доктор Тилман Эрт, антропологический факультет университета штата Вашингтон: «Слово “катсак” на родном языке Хобухета имеет вполне определенное значение: центр или сердцевина всех восприятий, иначе говоря – центр мира или вселенной. Центр человеческого сознания. Я никогда не сомневался в здравости сознания Чарльза и могу понять, почему он взял себе такой псевдоним. В одной из своих работ он сравнивает североамериканский миф о вороне с европейским мифом о создании мира, и чтение этого фрагмента вызывает тревогу. Он показывает связь между мечтой и реальностью, показывает, как мы стремимся преодолеть судьбу через бунт, как накапливаем злые силы, ведущие только к уничтожению, как цепляемся за великие достижения и великие цели, зная уже, что они оказались пустой мишурой. Вот посмотрите, что он пишет об этих неудавшихся свершениях: «То, что живет, хотя не должно жить, смотрит на нас глазами пустыми и серыми, как снятое молоко». Это замечание человека, созданного для великих дел, ничем не уступающих героическим примерам нашей цивилизации».

* * *

Это произошло, когда он еще звался Чарльзом Хобухетом – хорошее индейское имя для хорошего индейца. Шмель сел на левую руку Чарльза Хобухета, а не кого-то другого: Катсак тогда еще не существовал.

Чарльз, вылезая из речки, ухватился за плеть виноградного клена. Лесной шмель, черный с золотом, принадлежал к семейству пчелиных – Чарльз помнил это по школе для белых. Горный хребет спускался к Тихому океану, как толстый еловый корень. На берегу было уже тепло, но речка несла к весенним предгорьям ледяные талые воды. Холод шел и от шмеля – особый холод, проникший в самую душу тогдашнего Чарльза Хобухета.

Но Чарльз уже совершил древний ритуал с прутьями, бечевкой и кусочками кости. Идущий от шмеля холод подсказывал, что он должен принять новое имя. Если он не сделает этого незамедлительно, то потеряет обе души: ту, что в его теле, и ту, что бьется в его подлинном «я». Замерший на руке шмель говорил об этом как нельзя более ясно. В этом насекомом таились духи людей, животных и птиц.

– Помоги, Алькунтам, – взмолился шепотом Чарльз, но верховный бог его народа ему не ответил. Перед глазами стоял блестящий зеленый ствол виноградного клена. Внизу клубились папоротники. На земле каплями лежала роса. Чарльз заставил себя отвести взгляд и посмотрел на тот берег, где белели на густой зелени кедров и елей стволы ольхи.

Увидев среди ольхи осину, он вдруг понял, что обрел это второе «я». С ним следовало считаться, его следовало осмыслить. К тому же оба «я» стремились к некой глубинной сути. Все его самоосознание уходило туда, в осину.

– Это я, Таманавис, говорю с тобой... – сказал шмель, и он, узнав свое новое имя, произнес его вслух:

– Катсак.

Судьбоносное, сильное имя. Став Катсаком, он понял значение каждой части этого слова. Ка – приставка, означающая «человек», «человеческое». Ка-тсак – мифический человек-птица. Корень «тсак» присутствовал и в других словах: кость, синий цвет, блюдо, дым, брат, душа.

– Я Катсак, – снова произнес он, и оба «я» вернулись к нему. Чего-чего, а чудесного шмеля на руке он не ждал. Он просто вылезал из реки и если о чем-то думал, то лишь об испытании, которое сам назначил себе. Назначил с горя, из восторга перед идеями древности, из страха потерять себя в мире белых.

Его аборигенская душа гнила в этом мире, но к нему воззвал дух, древний дух. Хотя втайне он сознавал, что первыми вожатыми для него стали ум и образование, пусть даже полученное от белых. Свой путь он начинал как Чарльз Хобухет.

На протяжении целой луны он пил морскую воду, очищая кишечник. Нашел куницу и вырезал у нее язык – кушталиуте, о котором ему когда-то рассказывал дед. «С ним шаман приобщается к духу животного. Бог не позволяет животным совершать человеческие ошибки». Кушталиуте он положил в оленью мошонку, надел эту ладанку на шею и пошел в горы.

Он шел по старой лосиной тропе между ольхой, елями, тополями. Когда солнце стало клониться к закату у него за спиной, он закопал кушталиуте под трухлявым поваленным деревом. Закопал так, чтобы потом не найти.

Горе снедало его. Все началось с надругательства над сестрой, с ее бессмысленной смерти. Со смерти Джаниктат, маленькой Джан. Он тряс головой, мучимый наплывом воспоминаний. На Джаниктат напали пьяные лесорубы. Она шла одна, юная, счастливая, и радовалась весне. Они ее изнасиловали, и она из-за этого наложила на себя руки, а ее брат ушел в горы.

Его второе «я», с которым следовало считаться, насмешливо говорило: «Изнасилование и самоубийство существуют испокон веку. Кроме того, это была сестра Чарльза Хобухета, а ты Катсак».

Лгал Лукреций, подумал он уже как Катсак. Наука не освобождает человека от страха перед богами. Все говорило ему об этом: солнце над горами, бегущие по небу облака, яркая зелень. Наука белых началась с магии и недалеко от нее ушла. Отсутствие результатов ничему не научило ее. А старые пути, как предсказывалось в легендах, вновь обретают силу вопреки всем насмешкам и клевете.

Его бабка происходила из племени Орла. С ним говорил шмель. Он исхлестал себя прутьями хемлока, скрепил волосы обручем из красной кедровой коры. Питался одними корнями заманихи – все ребра наружу. Давно ли он бродит в этих горах? Он шел по болотистой земле, где вода проступает на каждом шагу, листва заслоняет солнце и ничего вдали не видно из-за густого подлеска. Продрался сквозь малинник к тихому глубокому потоку в каньоне. Пошел по течению, все выше и выше. Поток превратился вот в эту реку. Теперь в нем живет нечто подлинное.

Внезапно он ощутил, что все поколения его предков тоже хотят жить в нем. Он уверовал в непрестанное движение под покровом будничной жизни, в активность, не знающую покоя ни днем, ни ночью. И понял, кто этот шмель.

– Ты Квати, Творец Перемен.

– А ты?

– Я Катсак.

– Кто это?

Вопрос поразил его как громом, но он подумал, подавив ужас: грома не надо бояться. То, что пугает животных, не должно пугать человека. Так кто же он? Катсак ответил, как его отдаленный предок:

– Я тот, кто совершил все обряды. Тот, кто не слишком надеется обрести силу духа.

– Теперь ты знаешь.

Мысли Катсака взбаламутились, словно пруд, где проплыла крупная рыба. Что он такое знает? Солнце все так же пронизывало листву, река шумела и пенилась. От трухлявого бурелома шел грибной запах. Лиловая тень накрыла шмеля и снова ушла. Катсак очистил ум от всего лишнего помимо того, что должен был знать о духе у себя на руке. Вдумался в шмеля – грациозного, толстого и забавного. Порождающего тревожные воспоминания, доводящего чувства до невиданной остроты. В уме возник образ Джаниктат, горе нахлынуло с новой силой.

Шестьдесят дней, как ее нет. Шестьдесят ночей, как она унесла в море свой позор и горечь своей обиды. Он вспомнил, как рыдал на ее могиле, как пил с горя, как пронизывал его ветер.

Сознание ускользало. Он вспомнил себя прежнего, беззаботного мальчугана, бегущего по берегу вдоль черты прилива. Плавник-деревяшка, торчащий из песка, как рука мертвеца, – а может, и не плавник?

Он чувствовал, что такой поток мыслей опасен – кто знает, куда его унесет? Образ сестры бледнел, исчезал будто бы сам собой. Он пытался вспомнить ее лицо, но вместо него видел рощицу молодых хемлоков, мох под ними... куда затащили ее девять пьяных лесорубов... и один за другим...

Больше он не мог думать об этом – в уме не осталось ничего, кроме бесформенной груды мяса, выброшенной океаном на берег, где он когда-то играл. Он чувствовал себя старым горшком, из которого выскребли все эмоции. Ничего не осталось, кроме духа, сидящего на руке.

Мы, коренной народ, тоже как шмели или пчелы, думал он – мы раздроблены на мелкие части, но при этом опасны.

В этот миг он понял, что на руке у него сидит не просто Квати, Творец Перемен. Это Ловец Душ, величайший из духов! Ужас от этой мысли боролся с восторгом. От укуса такого шмеля в него вселится нечто страшное. Он станет шмелем своего народа и совершит что-то ужасное, опасное, смертоносное.

Он ждал, затаив дыхание. Шмель не шевелился – что ж он, вечно так сидеть собирается? Сознание натянулось, как тетива на грани разрыва. Эмоции томились во тьме без единого проблеска снаружи или извне. Не странно ли, что столь крошечное создание обладает такой духовной силой, может быть таким сильным духом, Ловцом Душ!

Только что его не было, и вот он сидит, будто сотворенный из солнца и лиственной тени – темная сила на темной коже. Тень, накрывшая бытие человека. Катсак видел Шмеля с предельной ясностью: раздутое брюшко, паутинно-тонкие крылышки, пыльца на ножках, выгнутый лук жала. Послание этого мига слышалось как чистый звук флейты.

Если дух улетит, ему, Катсаку, будет даровано отпущение. Он вернется в университет и на следующий год, когда ему исполнится двадцать шесть, получит докторскую степень по антропологии. Стряхнет с себя дикарское наваждение, овладевшее им после смерти Джаниктат. Станет подобием белого человека, равнодушным к этим горам и к своему народу.

Эта мысль его угнетала. Улетев, дух заберет обе его души, а без души человеку не жить, не справиться с горем.

Шмель неспешно повернулся к нему, как оратор к аудитории. Его грудка выпятилась, и человек, отражаясь в его фасеточных глазах, с содроганием понял, что избран. Жало вошло в кожу, притягивая мысли, и Таманавис, величайший из духов, отбил свою весть в такт с человеческим сердцем:

– Ты должен найти одного из белых. Невинное существо. Ты должен его убить. Пусть твое деяние падет на их мир. Пусть станет тяжелой рукой, сжавшей сердце. Пусть они почувствуют. Пусть услышат. Один невинный за всех наших невинных.

Сказав это, Шмель улетел. Человек проводил его взглядом. Шмель пропал в листве виноградных кленов, а перед человеком вереницей прошли его предки со своими неутоленными нуждами. Все, кто жил до него, застыли в его прошлом намертво, позволяя видеть, как изменился он сам.

Убить невинного! От горя и смятения пересохло во рту. Все его существо иссохло. Солнце, опускаясь за горы навстречу растительности в каньоне, коснулось его плеч, его глаз. Он знал, что подвергся испытанию и прошел через закрытую дверь в область ужасающей силы. Чтобы не потерять эту силу, он должен договориться с другим своим «я». Он может быть только одним человеком – Катсаком.

– Я Катсак, – произнес он, и это подарило ему покой. Духи земли и воздуха сопровождали его, как некогда его предков. Он снова полез вверх по склону, потревожив белку-летунью. Она спорхнула с верхней ветки на нижнюю, и он ощутил, что вокруг него кипит жизнь. Бурые шкурки замерли в зелени при виде его.

Помните меня, жители этого леса, мысленно говорил он. Запомните Катсака, как запомнит его весь мир. Десять тысяч ночей спустя, десять тысяч весен спустя мир будет помнить, что совершил Катсак.

* * *

По телеграфу из Сиэтла: «Мать похищенного мальчика прибыла в лагерь “Шесть рек” вчера днем около половины четвертого. Она прилетела на одном из четырех вертолетов, выделенных для поисков деревообрабатывающими корпорациями Северо-Запада. Ее встречал муж. “Каждая мать поймет, что я чувствую, – со слезами на глазах сказала она. – Пожалуйста, оставьте меня наедине с мужем”».

* * *

В голосе матери слышалось раздражение. Они с Дэвидом завтракали в солнечной комнате с видом на лужайку за домом и их частный ручей. На лбу у нее пролегли глубокие борозды, вена на левой руке порыжела, будто заржавленная. На ней было что-то розовое с кружевами, желтые кудряшки облаком стояли вокруг головы. Пахло ее лавандовыми духами.

– Лучше тебе не брать этот ужасный нож в лагерь, Дэви, – говорила она. – Зачем он тебе, ради всего святого? Твой отец, должно быть, ума лишился, когда подарил тебе такую опасную вещь. – Она позвонила в колокольчик, чтобы Дэвиду принесли хлопья.

Он смотрел в стол, на руку кухарки, на тарелку с хлопьями. Сливки в ней были почти такого же цвета, как желтая скатерть, аромат свежей клубники щекотал нос. Дэвид заправил салфетку за воротник.

– Так что же? – сказала мать. Иногда на ее вопросы можно было не отвечать, но «так что же» требовало ответа. Дэвид вздохнул.

– Мама, у всех в лагере есть ножи.

– Для чего?

– Резать что-то, строгать, мало ли. – Он начал есть. Один час можно и потерпеть.

– Заодно и пальцы себе отрежешь! Я не могу тебе позволить пользоваться холодным оружием.

Дэвид съел пару ложек, раздумывая в подражание отцу, какие привести доводы. Бриз шевелил деревья в окне за спиной матери.

– Так что же? – настаивала она.

– Тогда мне придется каждый раз просить нож у кого-то из мальчиков. – Он зачерпнул еще ложку, смакуя клубнику и дожидаясь, когда мать осознает, что в лагере без ножа никак невозможно. Он знал, как работает ее голова. До замужества она была Проспер Моргенштерн, а у Моргенштернов все должно быть наивысшего качества. Раз он все равно будет пользоваться ножом...

Она закурила, нервно дернув рукой. Дым выходил из ее рта мелкими порциями. Дэвид продолжал есть.

– Хорошо, – сказала мать, отложив сигарету, – только будь осторожен.

– Папа мне показал, как надо.

Мать постукивала по столу указательным пальцем, сверкая бриллиантами на браслете часов.

– Не знаю, что я буду делать без обоих своих мужчин.

– Папа, наверно, уже на полпути к Вашингтону.

– А ты едешь в этот ужасный лагерь.

– Он самый лучший из всех.

– Видимо, да. Знаешь, Дэви, нам, возможно, придется на восток переехать.

Дэвид кивнул. После выборов отец перевез их в Кармел-Вэлли, вернулся к частной практике и ездил в Сан-Франциско три раза в неделю. В городе у них была квартира с прислугой – отец с матерью иногда проводили там уикенд. Но вчера отцу позвонил какой-то правительственный деятель. За этим звонком последовали другие, и весь дом пришел в волнение: Говарду Маршаллу предложили видный пост в госдепартаменте.

– Забавно, правда? – сказал Дэвид.

– Что, дорогой?

– Папа едет в Вашингтон, и я тоже.

– Это разные Вашингтоны, – улыбнулась мать.

– Но оба названы в честь одного человека.

– Верно.

В комнату скользнула миссис Парма.

– Извините, мадам, Питер уже погрузил багаж молодого сэра в машину. Прикажете еще что-нибудь?

– Спасибо, миссис Парма, это все.

Когда она вышла, Дэвид сказал:

– В буклете сказано, что в лагере будут индейские инструкторы. Они похожи на миссис Парму?

– Дэвид! Чему тебя в школе учат?

– Я знаю, что индейцы и индийцы – разные люди. Но, может, они похожи? Потому их и назвали индейцами?

– Странная мысль. Иногда ты напоминаешь мне твоего дедушку Моргенштерна. Он уверял, что индейцы – это пропавшее племя Израиля. – Мать помолчала, глядя на нож, прикрепленный к поясу Дэвида. – Ты ведь будешь осторожен с этой ужасной штукой?

– Папа мне показал, как обращаться с ножом. Не волнуйся.

* * *

Специальный агент Норман Хосбиг, филиал ФБР в Сиэтле: «Да, можно допустить, что этот индеец психически ненормален. Но позвольте подчеркнуть, что это лишь один из вариантов, которые мы рассматриваем. Возможно также, что он только притворяется сумасшедшим».

* * *

Катсак, лежа на своей койке в хижине «Кедр», сцепил руки на затылке и потянулся. В ванной комнате капала из крана вода, отмечая одно мгновение за другим. Зажмурившись, он увидел пурпурное зарево – пламя духа, символ его решимости. Его комната, хижина, где спали мальчики, и весь лагерь располагались вокруг этого пламени.

Катсак выжидал, думая о восьми мальчиках, спящих в соседней комнате. Верней, об одном из них. Духи послали ему еще один знак: идеальную жертву, Невинного. Там спит сын большого человека, чья пропажа получит большую огласку. Послание Катсака дойдет до каждого из живых.

На нем была набедренная повязка из шерсти горного козла и белой собаки. В замшевой сумке на поясе из кедровой коры лежали необходимые вещи: священные кость и прутик, связанные кедровой бечевкой; каменный наконечник стрелы, найденный на берегу океана недалеко от Озетт^[23]; перья ворона для той же стрелы; тетива из моржовой кишки; ремешки из лосиной кожи, чтобы связать ими жертву; завернутая в листья еловая смола; пух нырков; флейта.

Шерсть на повязку ткала его двоюродная бабка в своей дымной хижине близ устья реки. Сумку и пух освятил древний шаман еще до прихода белых. Мокасины расшиты бусами и иглами дикобраза. Их сделала ему Джаниктат, два лета и целую жизнь назад. Она была с ним сейчас, он видел ее руки, протянутые к нему, слышал ее крик, полный муки. Катсак глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Время еще не пришло.

Вечером лег туман, но к ночи его разогнал юго-западный ветер. В пении ветра Катсаку слышался голос дедовской флейты, лежавшей теперь в его сумке. Дед был крепкий, широколицый. В другое время он стал бы шаманом. Побежденный, сломленный, без паствы, без тайны – теневой шаман, помнивший старые времена.

– Я делаю это для тебя, дед, – прошептал Катсак.

Всему свое время. Былое равновесие возвращается вновь.

Дед как-то разжег колдовской костер и сидел рядом, играя на флейте. Катсак, то слыша этот заунывный напев, то нет, думал о мальчике, спящем в этой хижине, о Дэвиде Маршалле.

«Эта песня увлечет тебя за собой, невинное дитя белых. Корни твоего дерева в моей власти. Твой народ познает гибель и разрушение!»

Он открыл глаза. Лунный свет, проникая в окно, рисовал на стене тень дерева. Тень, зримое эхо ветра, колыхалась, кран мерно отсчитывал капли. В комнате неприятно пахло дезинфекцией. Отрава! Хижину до приезда мальчиков вымыли антисептическим мылом. Этот запах лишал Катсака сил, как и все деяния белых. Они обрывали его связь с прошлым, лишали законного наследия.

Мысленным взором он видел лагерь и то, что вокруг. От южной веранды хижины начиналась тропинка сквозь густой ельник, по корням и болотистым кочкам. Через пятьсот двадцать восемь шагов она примыкала к старой лосиной тропе, ведущей в национальный парк.

– Это моя земля, – произносил он беззвучно, одними губами. – Моя! Белые воры украли ее у меня. Их парк – это моя земля! Хокваты! Хокваты!

Его предки назвали так первых белых людей, прибывших к этим берегам на своих больших кораблях. «Хокват» значит нечто неразличимое, видное далеко на воде. Хокваты подобны зеленым зимним волнам, что растут все выше и обрушиваются на землю.

Брюс Кларк, директор лагеря «Шесть рек», днем делал рекламные снимки, чтобы заманить в лагерь побольше богатых детей. Катсак, посмеиваясь про себя, снимался как Чарльз Хобухет. Весь потный от мыслей о предстоящем, он подчинялся указаниям Кларка.

– Чуть левее, вождь. – «Вождь!» – Так. Заслони рукой глаза, будто в лес смотришь. Нет, правой рукой.

Катсак подчинялся. Ему было весело. Никакие фотографии не отнимут душу, которой уже завладел Ловец. Мальчики из «Кедра» стояли вокруг него, глядя в камеру. Газеты и журналы перепечатают эти фото, обозначив стрелкой Дэвида Маршалла, сына нового заместителя госсекретаря. О нем объявят в шестичасовых новостях по единственному лагерному телевизору в комнате отдыха. Покажут фото мальчика, его матери в аэропорту Сан-Франциско, его отца на пресс-конференции в Вашингтоне.

Многие хокваты увидят то, что наснимал Кларк. Вот и пусть. Пусть себе смотрят на Чарльза Хобухета, как они думают. Ловец Душ еще не открыл, что в его теле спрятан Катсак.

По тени дерева на стене он видел, что близится полночь. Пора. Он встал с койки одним движением, бросив взгляд на маленький письменный стол, где оставил письмо. «Я избрал среди вас невинного, чтобы принести его в жертву за всех невинных, убитых вами. Он уйдет в обитель духов вместе с другими невинными». Сколько хокватской логики вольют они в это послание, как усердно его будут анализировать!

Полная луна светила в окно, пронзая Катсака насквозь. Тишина давила на позвоночник. Укус Шмеля на руке зудел. Обшитые досками стены пахли смолой – это успокаивало. Он не чувствовал за собой никакой вины.

– Я Катсак, сердце вселенной. – Выдохнув эти слова словно дым, он бесшумно вывел центр вселенной за дверь, провел по короткому коридору. Дэвид Маршалл спал у самой двери. Одеяло, на котором луна рисовала холмы и долины, чуть колыхалось в такт дыханию мальчика. На тумбочке в ногах лежали габардиновые штаны, футболка, легкий свитер, куртка, носки, теннисные туфли. Катсак свернул все это в узелок, положив туфли внутрь. Прикосновение чужеродных тканей действовало на нервы, напоминая о механическом чудище, которое хокваты именуют цивилизацией.

С пересохшим внезапно ртом он вспомнил, как много у хокватов средств для преследования тех, кто причиняет им вред. Винтовки, вертолеты и электроника. Ему придется сражаться с ними без всего этого: все хокватское противно ему.

За окном послышался крик совы. Катсак прижал к груди узелок с одеждой. Сова говорила ему, что в этом краю у него есть иная сила – старше, больше и выносливей, чем хокватская.

Восемь мальчиков спали. В комнате пахло потом. Взбудораженные новыми впечатлениями, они засыпали с трудом, но тем крепче спали теперь. Катсак накрыл ладонью губы Дэвида, готовясь в случае чего зажать ему рот. Губы слегка шевельнулись, глаза открылись. Пульс и дыхание участились. Катсак, наклонясь к нему, прошептал:

– Не буди остальных. Пойдем. Я что-то тебе покажу, только тихо. – Чувствуя, что мальчик колеблется, он добавил: – Мы вместе сфотографировались – ты теперь мой духовный брат. Твоя одежда у меня, я подожду в коридоре. – Чувствуя, что это подействовало, Катсак отнял руку и вышел. Мальчик в одних белеющих в темноте трусах присоединился к нему. Катсак сунул ему узелок и тихо закрыл за ними входную дверь.

Я делаю это для тебя, дед.

* * *

Из письма, оставленного Чарльзом Хобухетом в хижине «Кедр»: «Хокват, я дарю тебе то, о чем вы все молитесь: стрелу, сделанную своими руками. Храни ее с гордостью, и пусть она приведет тебя в страну Алькунтама, где встретят тебя наши братья. “Что за прекрасный хокват! – скажут они. – Он несет в своем теле стрелу Катсака”. Ты возгордишься, услышав, как восхваляют они твою силу и красоту. Не убегай, хокват. Прими мою стрелу с благодарностью. Наши братья будут петь о тебе. Я осыплю тебя белым пухом с грудок нырков. Наши девы воспоют твою красоту. Не об этом ли вы, хокваты, молитесь каждодневно по всему свету? Я, Катсак, исполняю твое желание, ибо отныне я Ловец Душ».

* * *

Ночной холод помог Дэвиду окончательно проснуться. Поеживаясь, он смотрел на разбудившего его человека – Вождя.

– Что случилось, Вождь?

– Ш-шш. Одевайся.

Дэвид послушался – из-за холода в основном. Ветер раскачивал ветки, населяя ночь устрашающими фигурами.

– Это посвящение, Вождь?

– Ш-ш-ш. Молчи.

– Почему?

– Мы сфотографировались вместе и должны стать духовными братьями. Это обряд.

– А как же другие мальчики?

– Для обряда избран ты.

Катсак внезапно пожалел свою жертву, Невинного. К чему эта жалость? Лунный свет терзал сердце, и Катсаку почему-то вспомнилась церковь шекеров, куда его водили в детстве, – хокватская церковь! Голоса в памяти пели «Родил, родил, родил...»

– Я не понимаю,– прошептал Дэвид.– Что мы делаем?– Ветер, звезды – все казалось зловещим и пугало его. В просвете между деревьями за верандой виднелось огромное скопище звезд. Почему Вождь не отвечает? Дэвид затянул пояс, нащупал нож. Если Вождь задумал что-то плохое, у него есть оружие – таким ножом Дэниел Бун^[24] медведя убил. – Что от нас требуется?

– Совершить обряд духовного братства. – Это правда. Будет и обряд, и единение. Будет фигура, возникшая из мрака, и след на земле, и воззвание к духам предков.

Дэвид еще колебался. Индейцы – странные люди. Ему вспомнилась миссис Парма. Она не такая индианка, но все равно странная. Весь в мурашках от холода, он застегнул куртку. Страх смешивался с предчувствием чего-то захватывающего.

– Сам-то ты не одет, – сказал он.

– Я одет для обряда, – ответил Катсак, молясь про себя: «О Дарующий Жизнь, ты, зрящий путь каждой малой частицы твоего всемогущества...»

Дэвид чувствовал, что здесь какая-то тайна – но есть ли место безопаснее этого лагеря, куда можно добраться только по канатной дороге?

– Разве тебе не холодно?

– Я привык. Поспешим, у нас мало времени.

Катсак сошел с веранды, мальчик за ним.

– Куда мы идем?

– В горы.

– Зачем? – Дэвид старался не отставать.

– Я приготовил место, чтобы провести древний обряд моего народа.

– Все из-за этих фотографий?

– Да.

– Я думал, индейцы больше не верят в такие вещи.

– Мы верим. И ты поверишь.

Дэвид, заправляя футболку в брюки, снова потрогал нож, придававший ему уверенности. Спотыкаясь, он поспешал за индейцем.

Катсак и не оборачиваясь чувствовал, что мальчик немного расслабился. Чуть раньше, на веранде, он бунтовал, его глаза влажно блестели во мраке, и в воздухе витал кислый запашок страха. Теперь он пойдет куда надо. Приключение захватило его. Центр вселенной притягивает Невинного, как магнит.

Сердце Дэвида взволнованно билось. От Вождя остро пахло каким-то маслом, его кожа блестела при луне.

– Далеко еще? – спросил Дэвид.

– Три тысячи восемьдесят один шаг.

– А это далеко?

– Чуть больше мили.

– Тебе обязательно идти так, раздетым?

– Да.

– А если дождь?

– Я его не замечу.

– Почему мы идем так быстро?

– Для обряда нужно, чтобы светила луна. Молчи и не отставай.

Катсак шагал, чувствуя, как в груди нарастает смех. Здесь пахло свежесрубленным кедром – знак, память о тех временах, когда под этим деревом укрывались его соплеменники.

Дэвид споткнулся о корень, но удержался на ногах. Темнота на тропе перемежалась пятнами лунного света. Белая набедренная повязка, мелькая впереди, нагоняла сон. Кожа Вождя при луне блестела, но его волосы поглощали свет.

– Других мальчиков тоже посвятят? – спросил Дэвид.

– Я же сказал: ты единственный.

– Почему?

– Скоро поймешь. Помолчи.

Катсак надеялся, что его приказ возымеет действие. Мальчик говорит слишком много, как все хокваты. Такому, как он, поблажки не будет.

– Я все время спотыкаюсь, – пожаловался Дэвид.

– Иди как я. – Катсак «видел» тропу ногами: мягкая земля, сырость от ручья, еловые шишки, корни, отполированные теми, кто здесь прошел... Он думал теперь о сестре, о прежней жизни до Катсака. Духи воздуха и земли сопровождали его; сливаясь с лунным светом, они говорили о жизни погибших племен.

Идти, как он? Индеец перемещался, как пантера, почти бесшумно. Тропа стала крутой и скользкой, сплошные корни, но он будто видел каждый корень и камень. Здесь пахло гниющим деревом, мускусом, горечью папоротника. Мокрые листья хлопали по щекам, ветки и вьющиеся побеги цеплялись за что попало. Где-то, все громче, шумели речные пороги. Дэвид надеялся, что шум заглушит его неуклюжую поступь – иначе индеец услышит и посмеется над ним. «Иди как я!» Как он может хоть что-то видеть в такой темени?

Тропа вышла на заросшую папоротником поляну. Впереди стояли горы, белея снежными вершинами при луне, сверху сеялся звездный свет – можно подумать, что горные пики вышиты звездами. Катсак впускал в себя этот вид, вспоминая вновь: Это я, Таманавис, говорю с тобой...

Он запел, посылая в небеса имена своих мертвых. Падающая звезда прочертила свой путь над поляной, потом еще одна и еще, воспламеняя все небо. Пораженный Катсак умолк. Это не картина из планетария, объясняемая хокватской магией, – это послание из прошлых веков.

– Ух ты, звезды падают, – сказал позади него мальчик. – Ты загадал желание?

– Загадал.

– А что ты пел?

– Песнь моего народа.

После ниспослаланного звездами знака Катсак стал видеть темную тропу и поляну как арену, где он оставит памятный след, пропоет смертную песнь в честь прошлого, сотворит священное непотребство, которое как громом поразит мир хокватов.

– Скагайек! – вскричал он. – Я, дух шамана, пришел изгнать недуги из этого мира!

Дэвид, слыша это, чуть не упал и опять испугался.

* * *

Из речи Катсака, обращенной к его народу: «Я все сделал правильно. Погадал на бечеве, прутьях, костях. Скрепил волосы обручем из кедровой коры. Помолился Квахутзе, богу воды, и Алькунтаму. Взял священный пух нырков, чтобы осыпать им жертву. Все сделано как подобает».

* * *

Дикая природа вокруг и этот таинственный поход для свершения некоего обряда начинали сказываться на Дэвиде. Бриз холодил потное тело, роса промочила ноги. Вождь приобрел грозные черты и шел так уверенно, будто знал этот лес до мельчайших подробностей. Настоящий лесовик. Следопыт, способный выжить в этой глуши. Дэвид все больше отставал от него – Вождь превратился в серое расплывчатое пятно.

– Догоняй, – бросил, не оглядываясь, Катсак. Дэвид прибавил шагу. Справа в лесу послышался чей-то лай, над головой прошумели серые крылья. Дэвид, пригнувшись, сокращал расстояние между собой и белой набедренной повязкой.

Катсак внезапно остановился – Дэвид чуть не налетел на него. Луна освещала валуны и уступы на дальнем склоне. Катсак точно знал, сколько осталось шагов.

– Почему мы стоим? – спросил Дэвид.

– Мы пришли.

– Куда пришли? Что здесь такое?

Все хокваты одинаковы. Говорят языком у себя во рту, не зная языка тела. Катсак не стал отвечать – какой он мог дать ответ не умеющему читать знаки Невинному? Присев на корточки, он вглядывался в идущую вниз тропу. Лоси веками переходили здесь от соленой воды к высокогорным лугам, по бокам рос папоротник и мох. Катсак развел перистые стебли так уверенно, будто пользовался зрением, а не пальцами. Да! Вот место, которое он пометил.

Тихо, на древнем языке, он запел:

– Хокват, прими священную стрелу в свое тело. Да возгордится твоя душа от укуса ее, да воспарит твоя душа в небо...

Дэвид не понимал слов и не видел, что делают руки индейца в папоротнике, но их движения почему-то вызывали в нем беспокойство. Он хотел спросить, что происходит, но его язык что-то сковывало. Песня, полная прищелкиваний и ворчания, вскоре умолкла.

Катсак достал из мешочка на поясе щепотку священного пуха. Его пальцы дрожали. Все нужно сделать правильно – малейшая ошибка приведет к катастрофе.

Дэвид, когда глаза немного привыкли, стал различать движения рук в траве. Что-то белое отражало там лунный свет. Он присел рядом с индейцем, прочистил горло.

– Что ты делаешь?

– Пишу на земле свое имя. Я должен сделать это прежде, чем ты узнаешь его.

– Разве тебя не Чарли зовут?

– Это не мое имя.

– Да? – Дэвид пораздумал. Не его имя? – Ты сейчас снова пел...

– Да.

– А о чем?

– Эта песня даст имя тебе.

– Но у меня уже есть имя.

– Это тайное имя, известное только нам, самое сильное, какое может иметь человек.

Катсак присыпал пух землей. Его рукой водил кушталиуте, зарытый язык куницы. В нем нарастала сила.

– Неинтересно как-то, – сказал Дэвид, ежась от холода. – Твое имя, мое имя – и все?

– Мы должны поделиться именами. Это важно.

– Мне тоже надо что-нибудь сделать?

– Да.

– Что?

Катсак встал. Кушталиуте все еще управлял его пальцами. К ним прилипла земля. Духовная сила переполняла его.

Это я, Таманавис, говорю с тобой ...

– Встань лицом к луне.

– Зачем?

– Просто встань.

– А если я не хочу?

– Ты прогневишь духов.

У Дэвида почему-то пересохло во рту.

– Я хочу обратно в лагерь, – сказал он.

– Встань сначала лицом к луне.

– Но потом мы вернемся?

– Потом вернемся.

– Хорошо... но все-таки глупо как-то.

Дэвид встал. Ветер предвещал дождь. Ему вдруг вспомнилось, как он дома играл с друзьями в ковбоев и индейцев. Может, и Вождь играл? Бам-бам! Ты убит! Убит индеец, убит ковбой. И миссис Парма зовет обедать. Но они прячутся в пещерке на берегу ручья, подавляя смех. Пахнет сырой землей.

Память смешивалась с тем, что окружало его сейчас: с луной, ветром, деревьями, освещенными облаками над дальним холмом, точно таким же запахом.

– Там, внизу, течет река, – заговорил индеец. – Ты ее слышишь. Духи всегда собираются у воды. Когда-то мы тешились духовной силой, как дети игрушками. Но пришли вы, хокваты, и все изменилось. Я был уже взрослым мужчиной, когда в меня вошел Таманавис.

Дэвид, не ожидавший таких красивых слов, вздрогнул. Точно молитва. От индейца шло тепло, его дыхание щекотало затылок.

– Мы сами все погубили, – сурово продолжал Вождь. – Между нами не стало доверия, и мы возненавидели друг друга, а не общего врага. Чужие мысли, чужие слова заволокли наш разум иллюзиями и присвоили себе нашу плоть. Лик белого человека виделся нам золотой маской с дырами вместо глаз. Мы обмерли перед ним. Из тьмы являлись фигуры – и порождения ее, и противники, плоть и антиплоть. У нас не было обряда для этого. Мы приняли неподвижность за покой и были наказаны.

Дэвид пытался сглотнуть сухим горлом. На обряд это нисколько не походило – индеец говорил, как образованный человек, и будто бы обвинял кого-то.

– Слышишь ли ты меня? – спросил Катсак. Дэвид не сразу понял, что вопрос адресован ему – он ведь вроде с духами говорил? – Слышишь ли? – повысил голос Катсак.

– Да.

– Повторяй за мной: я хокват.

– Что?

– Я Хокват.

– Я хокват? – с невольной вопросительной интонацией повторил Дэвид.

– Я послан Ловцом Душ.

– Я послан Ловцом Душ, – повторил Дэвид.

– Готово, – сказал Катсак. – Ты все сделал правильно – отныне твое имя Хокват.

– Это что-нибудь значит? – Дэвид хотел обернуться, но индеец удержал его за плечо.

– Так мой народ называл нечто неразличимое, что плавает далеко в воде. Так мы назвали ваш народ, пришедший к нам с моря.

Дэвиду не нравилось, что его держат за плечо, но он боялся сказать об этом. Прикасаясь к нему, индеец вторгался во что-то глубоко личное. Дэвида раздирали противоречивые чувства. Он готовился к чему-то совсем другому – этот обряд ему удовлетворения не принес.

– Теперь все? – спросил он.

– Нет. Теперь тебе пора узнать мое имя.

– Ты сказал, что потом мы сможем уйти.

– Скоро уйдем.

– Ну, и как твое имя?

– Катсак.

Дэвид подавил дрожь.

– А это что значит?

– Много всего. Если попросту – центр вселенной.

– Это индейское слово?

– Индейское! Мне опостылело быть индейцем, опостылело быть ошибкой пятисотлетней давности! – С каждым словом он тряс Дэвида за плечо.

Дэвид замер, впервые поняв, что он в опасности. Это слово, Катсак, говорило о чем-то смертельно опасном.

– Может, пойдем уже? – прошептал он.

– Мамук мемалуст! – сказал Катсак. – Кечги цукачат камукс... – Он говорил на древнем языке, обещая: «Я принесу этого невинного в жертву. Отдам его духам, что защищают меня. Отправлю его в нижний мир, и глаза его станут глазами червя. Его сердце больше не будет биться. Его рот...»

– Что ты такое говоришь? – жалобно спросил Дэвид.

– Катсак дает это обещание от имени Ловца Душ, – договорил Катсак, не ответив.

– Я не понимаю тебя. Для чего все это?

– Ты Невинный, а я Катсак. Я сердце всего и живу повсюду. Хокватов я вижу везде. Вы ничем не лучше собак. Вы лжецы. Вы зовете луну луной и думаете, что это взаправду луна. Но я смотрю на все своим верным глазом и без слов узнаю все сущее.

– Я хочу обратно.

– Все мы хотим обратно, Невинный Хокват. Хотим вернуться туда, где не испытали еще озарения, и плачем, и попусту надрываем себя. Твоя речь мне противна. Ты говоришь о мире, где жил бы, позволь я тебе в нем жить. Но я привел тебя сюда. Я возвращаю тебе твои познания о вселенной. Я заставлю тебя узнать и почувствовать. Ты поймешь. Ты удивишься. Ты заново узнаешь то, что, по-твоему, уже знаешь.

– Пожалуйста, пойдем в лагерь!

– Тебе хочется убежать. Ты думаешь, что неспособен воспринять то, что я дарую тебе, но оно войдет в твое сердце само собой. То, чему тебя учили, – пустое. Ты думаешь, что можешь избежать знаний, которые дам тебе я. Думаешь, что твои чувства неспособны воспринимать вселенную без компромиссов. Я обещаю тебе, Хокват: ты узришь самую суть вещей. Услышишь природу без глупых названий. Почувствуешь формы, краски и состав этого мира. Узришь тиранию. Ощутишь страх и благоговение.

Дэвид пытался освободить плечо, уйти от этих ужасающих слов, которые почти понимал. Не должны индейцы так говорить! Но чужая рука переместилась и больно сжала его левую руку.

– Мне больно! – сказал Дэвид, не скрывая больше своего страха. Катсак ослабил хватку, но руку не отпустил.

– Мы обменялись именами, – сказал он. – Ты останешься здесь.

Дэвид не шевелился. Ему казалось, что его избили, изранили, что он не владеет больше своими мышцами. Катсак отпустил его руку, но Дэвид остался на месте. Перебарывая сухость во рту, он спросил:

– Ты хочешь напугать меня, да? Это обряд такой. Посвящение. Другие ребята только и ждут, чтобы надо мной посмеяться.

Катсак не ответил. Духовная сила нарастала, переполняя его. Это я, Таманавис, говорю с тобой ... Медленным, плавным движением он достал ремешок из лосиной шкуры и примотал руки мальчика к торсу. Дэвид встрепенулся и стал бороться.

– Эй! Перестань! Мне больно!

Катсак связал ему запястья. Ужас придавал Дэвиду сил, но этим рукам было бесполезно сопротивляться. Ремешок впивался в тело.

– Перестань, пожалуйста. Что ты делаешь?

– Молчи, Хокват. – Этот новый, свирепый голос был столь же силен, как и руки, накладывающие на Дэвида путы.

Дэвид, тяжело дыша, замолчал. Он весь взмок – как только он перестал бороться, ветер прохватил его холодом. Индеец снял с его пояса нож и снова застегнул пряжку. Наклонился к нему, при луне похожий на демона, и с жаром проговорил, грозя Дэвиду его же ножом:

– Делай, что я тебе говорю, Хокват, иначе я убью тебя сразу.

Дэвид кивнул, не в силах ничего вымолвить. Горло обожгло кислотой. Он кивал раз за разом, пока Катсак его не встряхнул.

– Ты понял меня, Хокват?

– Да, – выговорил мальчик с большим усилием, думая: меня похитили. Он меня обманул. Ему вспомнились все рассказы о похищенных и убитых детях. Его затрясло. Какой же он был дурак, что клюнул на это!

Другим ремешком Катсак обвязал ему грудь и взялся за свободный конец.

– Нам нужно много пройти до рассвета. Не отставай, не то я закопаю тебя прямо здесь и пойду один.

Катсак дернул за ремешок и побежал трусцой через поляну к стоящему стеной лесу. Дэвид, чувствуя запах собственного страха, заковылял следом, чтобы не быть сбитым с ног.

* * *

Показания Брюса Кларка, директора лагеря «Шесть рек»: «В первый вечер мы велим мальчикам написать письма домой. Не даем ужинать, пока не напишут. Выдаем им карандаши и бумагу в комнате отдыха и говорим: пишите. Сдаешь письмо – получаешь карточку для столовой. Дэвида Маршалла я хорошо помню. Видел его в шестичасовых новостях – большая была шумиха, когда его отца назначили замом госсекретаря. Он написал хорошее письмо, длинное, на двух сторонах. Мы выдаем им только один листок. Я еще подумал: хорошее, должно быть, письмо. Родителям будет приятно его получить».

* * *

Где-то через час после восхода солнца Катсак привел спотыкающегося Хоквата к горной осыпи, первому намеченному привалу. Как только они остановились, мальчик тут же повалился на землю. Катсак смотрел не на него, а на склон, примечая следы недавнего оползня.

За ивами и елями наверху не было видно ни пещеру, ни питаюший деревья родник. Утес высился над леском во всем своем сером величии – вряд ли кому-то придет в голову, что к нему можно подняться по этой осыпи.

Сердце Катсака стучало, как молот. Изо рта шел пар. Утро было холодное, но позже здесь ляжет солнце. Острый запах растущей у ручья мяты напомнил о голоде и жажде, но Катсак знал, что это пройдет. Преследователи, даже с собаками, вряд ли смогут идти по его следу так долго. Он много раз пользовался средством собственного изготовления, отбивающим нюх, четыре раза переходил ручьи, кружил, чтобы запутать след.

Утреннее солнце проложило повсюду резкие тени. Справа, у края осыпи, качались на ветру красные перья кипрея. Вниз по склону спланировала белка-летяга. Жизнь кипела повсюду, только Хокват лежал в траве как убитый. Какой шум поднимут из-за него! Какая будет сенсация! Какие заголовки! Это послание не пройдет незамеченным.

Катсак посмотрел на небо. Они, конечно, будут использовать вертолеты – поиски скоро начнутся. В лагере уже определенно поняли, что случилось. Хокваты с отштампованными заранее жизнями, пластмассовые пародии на живых, нашли нечто новое и ужасающее – письмо Катсака. И поняли, что безопасное место, где обитают их духи, взломано.

Он дернул за поводок, но Хокват только приподнял голову и посмотрел на него усталыми, испуганными глазами. Слезы прочертили следы у него на лице. Катсак укрепил свое сердце против жалости, вспомнив о невинных жертвах собственного народа. Они гибли под пулями и саблями, умирали от голода и зараженных одеял, намеренно продаваемых племенам.

– Вставай, – сказал Катсак. Хокват поднялся, покачиваясь и весь дрожа. Роса промочила его одежду. – Сейчас мы поднимемся по этому склону. Подниматься будет опасно. Ставь ногу туда же, куда и я, след в след. Ошибешься – вызовешь оползень. Сам я спасусь, а тебя засыплет. Ты понял?

Хокват кивнул, но Катсак еще медлил. Хватит ли у мальчика сил? Кивок означает, что он всего лишь боится ослушаться – а впрочем, какая разница? Духи либо сохранят его для священной стрелы, либо возьмут к себе. Послание в любом случае будет услышано. Поблажки не будет.

Мальчик ждал, когда возобновится это кошмарное путешествие. Опасный подъем? Ничего. Какая разница? Надо попытаться выжить, попытаться бежать. В мальчике тлела ярость, разжигаемая в первую очередь тем, что этот сумасшедший назвал его Хокватом и вынудил откликаться на это имя. Его зовут Дэвид. Дэвид, а не Хокват. Дэвид-не-Хокват.

Он стер и промочил ноги, все мускулы ныли. Глаза саднило. Если закрыть их, он заснет прямо так, стоя. Ночью он порвал левый рукав куртки и рубашки о какой-то шершавый ствол, оцарапав руку. Злобный голос сумасшедшего обругал его в темноте. Ночь вспоминалась как сплошной ужас в черной холодной чаще. Теперь над горными пиками стоял розовый утренний пар, но кошмар продолжался.

Катсак потянул за поводок, глядя, как откликнется мальчик. Слишком медленно, так не годится. Глупый мальчишка погубит их обоих на склоне.

– Как твое имя? – спросил Катсак.

– Дэвид Маршалл, – с вызовом прошептал мальчик.

Катсак, не меняя выражения лица, ударил его по щеке, в меру сильно.

– Как твое имя?

– Ты знаешь как.

– Назови его.

Катсак ударил снова. Мальчик смотрел все так же вызывающе, сдерживая слезы. Не давать... не давать поблажки.

– Я знаю, что ты хочешь услышать, – проговорил мальчик. Он так старался не заплакать, что подбородок дрожал. Не давать поблажки.

– Твое имя. – Катсак потрогал нож у себя на поясе.

Мальчик, заметив это, пробормотал чуть слышно:

– Хокват.

– Громче.

– Хокват! – прокричал мальчик.

– Начинаем.

Катсак шел осторожно, ставя ногу то на плоский камень, то на выступ. Однажды опорный камень качнулся, и щебень посыпался вниз. Катсак замер, готовясь прыгнуть, если заструится весь склон. Этого не случилось, но он чувствовал, как ненадежна эта зыбкая осыпь. Оглядываясь на Хоквата в начале пути, он убедился, что мальчик шагает за ним след в след, и перестал оглядываться. У самой вершины он ухватился за ветку ивы и вывел их обоих на твердую почву.

В тенистой тиши ликование наполняло его, как густое масло. Он сделал это! Забрал Невинного, и опасности пока нет. Впереди самое благоприятное время года: скоро выведутся мальки, зацветет рогоз, поспеет салал и лесная малина, вылезут личинки и муравьи – голодать не придется. Рано или поздно ему явится видение, после которого он отправит Невинного к духам подземного мира.

Хокват снова скорчился на земле, не ведая, что его ожидает. Когда вверху, точно гром, захлопали крылья, мальчик вздрогнул и поднял голову. Катсак проводил взглядом воронов, летящих ввысь, к солнцу. На губах у него играла улыбка. Это знак! Определенно знак! Слепни жужжали в тени, журчала вода.

Напуганный птицами мальчик отполз в лес, насколько позволял поводок. Солнце высветило его лоб и волосы, как форель в глубине пруда. Надо спрятать его, пока в небо не поднялись вертолеты. Катсак отыскал взглядом тропу, издавна знакомую его племени, и дернул за ремешок.

– Идем.

Мальчик послушно встал. У скального пруда, где булькал родник, Катсак бросил поводок, лег, погрузил лицо в холодную воду, стал пить. Мальчик, улегшись рядом, ушел бы головой под воду, не подхвати его Катсак.

– Пить хочу, – прошептал Хокват.

– Ну так пей. – Катсак придержал его за плечо. Хокват пил жадно, намочив волосы. – Теперь мы пойдем в пещеру, – сказал Катсак.

Над прудом в скале чернело пирамидальное отверстие. С замшелого козырька, скрывавшего пещеру от неба, падала капель. Катсак, не видя никаких признаков того, что пещеру занял какой-то зверь, повел Хоквата туда.

– Тут чем-то пахнет, – пожаловался мальчик. Пахло много чем: звериным пометом, мехом, грибком, но все эти запахи были старые. Одно время, не меньше года назад, здесь жил медведь, поскольку место было сухое.

– Раньше здесь была медвежья берлога, – сказал Катсак. Разглядев в темноте выступ, до которого мальчик не мог дотянуться связанными руками, он привязал к нему поводок. Мальчик стоял у стены, следя за Катсаком блестящими лихорадочными глазами. Знать бы, о чем он думает.

– Днем будем отдыхать, – сказал Катсак. – Здесь тебя никто не услышит, но если закричишь, я убью тебя. Убью сразу, как только крикнешь. Учись повиноваться беспрекословно. Помни, что твоя жизнь в моих руках. Ты понял?

Мальчик смотрел молча, не шевелясь. Катсак взял его за подбородок, заглянул в глаза, увидел в них ярость и вызов.

– Твое имя – Хокват.

Мальчик вырвался. Катсак, потрогав его красную от двух затрещин щеку, мягко сказал:

– Не вынуждай меня бить тебя снова. Это не должно стоять между нами.

Мальчик моргнул и сердито мотнул головой, стряхнув набежавшие слезы.

– Ты должен откликаться на свое имя, – все так же мягко добавил Катсак. – Назови мне его.

– Хокват, – строптиво, но разборчиво пробурчал мальчик.

– Хорошо. – Катсак встал у входа в пещеру, вбирая в себя окружающее. Солнце поднималось все выше, тени укорачивались. В нижнем конце пруда желтел на воде связноплодник, скунсова капуста. Его удручало, что он ударил Хоквата, хотя тогда без сильного внушения было не обойтись.

Жалел ли он мальчика? Стоит ли кого-то жалеть? Но этот мальчик проявил недюжинную духовную силу. Хокват – не нытик, не трус. Он невинен, и его сердцевина еще не сформировалась, но уже крепнет. Легко проникнуться восхищением к этому Невинному, но нужно ли это? Так все станет намного труднее.

А что, если это испытание? Невинных не убивают из прихоти. Тот, кто носит мантию Ловца Душ, не должен делать ошибок. Он подчиняется требованиям мира духов. Однако это тяжкое бремя – убить того, кто восхищает тебя. Не слишком ли тяжкое?

Катсак пока не мог ответить на это – сейчас ему ничего не приходилось решать, – но он не хотел бы столкнуться с этим позднее. «Почему я?» – в который раз спрашивал он себя. Был ли он избран таким же образом, каким сам выбирал Хоквата? Какие загадочные нужды приводят мир духов в действие? Может быть, духи уже не в силах терпеть поведение белых? Да, причина, должно быть, в этом. Катсаку хотелось закричать так, чтобы его голос донесся до самого океана: «Эй вы! Смотрите, до чего вы нас довели!» Может быть, он и впрямь это выкрикнул? Но жизнь вокруг никаких признаков тревоги не подавала. Что ж, если Хокват его восхищает, придется скрепить свое сердце и сделать что должно.

* * *

Из речи Катсака, обращенной к его народу: «Медведь, волк, ворон, орел – вот мои предки. И люди в старину были подобны им. Они праздновали, когда радовались жизни. Плакали, когда было грустно. Порой они пели. Песни рассказывали о нашей жизни до того, как хокваты нас перебили. Я слышал эти песни, видел фигурки из кости и дерева. Но фигурки ни о чем не расскажут. Они молчат и смотрят пустыми глазами. Земля поглотит их, как всех мертвых».

* * *

Все окружающее вызывало у Дэвида дрожь отвращения. Зеленоватый сумрак пещеры, мокрые гладкие стены, солнечное устье, куда не пускал его поводок, звериные запахи – все его мучило. Ощущения и эмоции бушевали в нем на грани истерики: голод, страх, неуверенность в будущем, изнеможение, ярость.

Катсак, черный силуэт на солнечном фоне, вернулся в пещеру. Руку он держал на рукояти «расселла», Дэвидова ножа. Дэвида затрясло.

– Ты не спишь, – сказал Катсак. Дэвид молчал. – Хочешь спросить о чем-то?

– Почему? – прошептал Дэвид. Теперь уже Катсак промолчал. – Хочешь выкуп за меня получить?

– Выкуп? Мне целого мира было бы мало. Я отдал бы тебя только в обмен на прекращение хокватских ошибок, – добавил Катсак, видя, что мальчик его не понял.

– Что ты такое гово...

– Ты думаешь, что я сумасшедший. Возможно, пьяный. Сумасшедший пьяный индеец. Видишь, я знаю все ваши клише.

– Я просто спросил, почему.

– Я невежественный дикарь, вот почему. Мой университетский диплом – просто случайность. А может, во мне есть белая кровь, а? Хокватская кровь? Но я сильно пью. Я ленив. Не люблю работать. Ничего не забыл? Ах да: я еще кровожадный.

– Но я просто...

– Ты спросил насчет выкупа. Вот типичная ошибка хоквата.

– Ты... правда сумасшедший?

– Разве что самую малость, – хмыкнул Катсак.

– Ты меня убьешь? – Чуть слышно.

– Спи и не задавай глупых вопросов. – Катсак показал на клочья сухого мха, пригодные для постели.

– Я не хочу спать, – с прерывистым вздохом заявил мальчик.

– Делай, что тебе говорят. – Катсак подгреб мох ногой. Хокват, показывая каждым движением, что делает это против воли, опустился на колени и лег на бок, положив связанные руки на стену пещеры, но глаза не закрыл и смотрел на Катсака с вызовом.

– Закрой глаза.

– Не могу.

Дрожь и остекленевший взгляд говорили Катсаку, что силы мальчика на исходе.

– Почему не можешь?

– Не могу, и все.

– Почему?

– Ты убьешь меня? – Громче на этот раз.

Катсак покачал головой.

– Зачем ты все это делаешь?

– Делаю что?

– Похитил меня и вот так со мной обращаешься.

– Как обращаюсь?

– Сам знаешь!

– Для индейца это самое привычное обращение. Разве нас не связывали? Не гнали туда, куда мы не хотели идти? Не навязывали нам чужеродные имена?

– Но при чем здесь я?

– Да-да... при чем здесь ты. Извечный вопль невинности. – Катсак зажмурился, и ему снова стало не по себе. Но нет. Нужно открыть глаза, нужно вспомнить, что он теперь другой человек, что его мозг, используя знания и опыт Чарльза Хобухета, работает теперь совсем по-другому. Довериться древним инстинктам, пульсирующим в крови.

– Что я тебе сделал?

– Я выбрал тебя как раз потому, что ты ничего мне не сделал.

– Бред сумасшедшего!

– По-твоему, я заразился от вас, хокватов? Пытаюсь найти слова для того, что словами не выразить? Твой рот кусает вселенную. Язык издает бессмысленные звуки. У меня все иначе. Я рисую эмоциями. Мое послание проникнет в ничем не защищенные людские сердца. Никто не сможет заткнуть уши и притвориться, что не слышит меня. Говорю тебе: они услышат Катсака!

– Ты сумасшедший!

– Странно вот что: ты будешь одним из немногих, кто меня не услышит.

– Сумасшедший! Сумасшедший!

– Может, и так. А теперь спи.

– Ты так и не сказал, зачем это делаешь.

– Я хочу, чтобы твой мир кое-что понял. Что невинный из их числа может умереть точно так же, как другие невинные.

Мальчик побледнел, его рот искривился.

– Ты меня убьешь.

– Может быть, и нет, – солгал Катсак. – Ты должен помнить, что дар слова есть иллюзорный дар.

– Но ты сказал...

– Говорю тебе, Хокват: мое послание проберет твой мир до печенок! Слушайся меня, и все будет хорошо.

– Врешь!

Гнев и стыд охватили Катсака.

– Заткнись! Сам ты врешь.

Мальчик расплакался.

– Заткнись, не то убью тебя прямо сейчас.

Рыдания затихли, но широко открытые глаза продолжали смотреть на Катсака. Гнев прошел, но стыд остался – он ведь в самом деле солгал. И поступил недостойно, позволив себе столь бурно излить свои чувства. Уподобился хокватам, отгораживающимся от жизни словами. Он несчастен и одинок. Кто сделал его таким, кто принес ему столько горя?

Катсак вздохнул. Ловец Душ ему выбора не оставил. Решение принято, поблажки не будет – но мальчик способен распознавать ложь.

– Тебе нужно поспать, – как можно убедительнее сказал Катсак.

– Как я могу спать, если ты хочешь меня убить?

Резонный вопрос.

– Пока ты спишь, я не стану тебя убивать.

– Не верю.

– Клянусь духами моих предков, именем, которое тебе дал, и моим собственным именем.

– Почему я должен верить в эту дурь насчет предков?

– Закроешь глаза – будешь жить. – Катсак до половины вытащил нож.

Мальчик зажмурился и тут же опять распахнул глаза. Забавно, но как его убедить, если все слова от него отскакивают?

– Ты поспишь, если я уйду из пещеры?

– Попробую.

– Тогда я выйду.

– Рукам больно.

Катсак, вздохнув, наклонился и посмотрел. Ремешки он стянул туго, но кровообращению они не мешали. Он развязал узлы, растер пленнику запястья и накинул скользящую петлю на каждый локоть.

– Если попытаешься бежать, петли затянутся и перекроют приток крови к рукам. И я тебе помогать не стану – подожду, когда руки отвалятся, только и всего.

– Ты сейчас выйдешь?

– Да.

– Чтобы поесть?

– Нет.

– Я есть хочу.

– Поедим, когда ты проснешься.

– А что мы будем есть?

– Тут много всего: коренья, личинки...

– И ты не войдешь сюда?

– Нет. Спи. Впереди у нас долгая ночь. Если будешь отставать, мне придется тебя убить.

– Зачем тебе это надо?

– Я уже объяснил.

– Ничего ты не объяснил.

– Ну, хватит. Спи.

– Я проснусь, если ты вернешься.

– Значит, я знаю, как тебя разбудить, – не сдержал усмешки Катсак.

Он вышел, спустился к пруду, опустил лицо в ледяную воду. Сел на пятки, вслушался в тишину. Дошел до опушки, где начиналась осыпь. Постоял там тихо, как куропатка, затаившаяся в собственной тени. Далеко внизу лежала тропа, проложенная его сородичами много веков назад. Отсюда ее было хорошо видно, несмотря на деревья и папоротник.

«Теперь я должен быть сильным, – говорил он себе. – Я нужен своему народу. Лес поглотил наши тропы. Наших детей убивают. Мы не понимаем больше языка наших старцев. Мы стойко сопротивлялись злу, но оно одолело нас, и мы умираем. Нас лишили родной земли».

Тихо, почти про себя, он запел имена своих мертвых: Джаниктат... Кипскилч... Он пел и думал о том, как прошлое вплелось в песни его людей. И о том, что даже песни теперь умирают.

Черный медведь вышел из леса внизу, обогнул осыпь, поднялся по склону, где рос кипрей, и стал есть медвежью ягоду, толокнянку. На осыпь он не полезет – можно не опасаться. Катсак залез под нижние ветки могучей ели и лег на пахучую хвою лицом к осыпи, готовясь ко сну. Скоро он поменяет хокватский нож на настоящий, достойный изготовить ему лук и стрелу.

* * *

Из письма Дэвида Маршалла родителям: «Дорогие мама и папа! Мне здесь очень весело. В Сиэтле меня встречал с самолета человек из лагеря. Мы сели в маленький автобус. Ехали долго. Шел дождь. Потом приехали к канатной дороге, по которой поднимаются в лагерь. По дороге спугнули медведя. Мой вожатый – индеец (не индиец, как миссис Парма). Он сказал, что родился у океана. Зовут его Чарльз, но мы его зовем Вождь. Спим мы не в палатках, а в хижинах. У них есть названия, я живу в “Кедре”. Напишите “Кедр” на конверте, когда будете мне писать. Один мальчик из моей хижины был здесь в прошлом году. Он говорит, что Вождь самый лучший из воспитателей. Мистер Кларк, директор, сфотографировал нас с Вождем. Я вам пришлю снимок, когда напечатают. Нас в хижине восемь. У Вождя отдельная комната рядом с туалетом. Пришлите, пожалуйста, шесть фотопленок и средство от комаров. Еще мне нужен новый фонарик, мой сломался. Один мальчик порезал в поезде руку. Здесь много деревьев и красивый закат. В воскресенье мы пойдем в поход на два дня. Спасибо за сладости, я их нашел в поезде и половину уже раздал. Арахис не открывал пока. Сейчас у нас будет ужин. Сначала нам велели написать письма».

* * *

Проснувшись, Дэвид первым делом ощутил голод и скребущую горло жажду. Потом почувствовал, что у него связаны руки. Удивительно, как ему еще удалось уснуть. Глаза жгло, веки отяжелели. Он вспомнил предупреждение Катсака, что пытаться развязать путы не следует.

В пещере стоял зеленовато-серый сумрак. Мох он во сне раскидал и лежал на холодном камне. Когда охватившая его дрожь прошла, Дэвид посмотрел на скальный выступ, к которому его привязал Катсак. Высоко, не достать. Где этот чокнутый?

Дэвид сел и услышал, как где-то рядом с пещерой пролетел вертолет. Этот звук ни с чем не спутаешь. Он затаил дыхание, лелея зародившуюся надежду.

У подножья осыпи Дэвид бросил свой носовой платок. Все жуткое ночное путешествие думал, где бы его оставить. На платке вышиты его инициалы, ДММ. В пути он потихоньку выудил платок из кармана, свернул в комок и зажал в руке. Бросать его слишком рано не было смысла. Катсак шел через ручьи, запутывал след. Дэвид думал, не порвать ли платок, чтобы оставлять за собой клочки – но монограмма в уголке могла потеряться, да и Катсак наверняка бы услышал, как рвется ткань. На осыпи Дэвидом руководило скорее изнеможение и отчаяние, чем что-то еще.

Склон хорошо видно с воздуха, места здесь нехоженые – посторонний предмет вроде платка определенно должны заметить. А Катсак был так уверен в себе на подъеме к пещере, что назад не оглядывался. Вертолетчики, наверно, уже засекли платок.

Вот, возвращаются. Сесть хотят? Эх, жаль, что склона отсюда не видно. Куда подевался Катсак? Видели ли его с вертолета? Горло Дэвида ссохлось от жажды.

Вертолет снова прошел над пещерой – Дэвид вслушивался, стараясь уловить перемену в шуме двигателя. Неужели спасение близко? Ему живо вспомнился ночной марш, страх, глушащий все мысли, темные тропы с выпирающими корнями. Дэвида корчило от голода и от ужаса. Медвежий запах пещеры забивал ноздри.

Снова рокот мотора. Дэвид пытался вспомнить, есть ли здесь место для посадки. Утром он так устал, так страдал от жажды и голода, так напряженно думал, где оставить платок, что ничего толком не замечал. Память переполняли холодные, глядящие сверху звезды. Помнились только крики птиц на рассвете, терзающие обостренный жаждой и голодом слух.

Что они себе думают, вертолетчики эти? И где же Катсак? Дэвид летал на вертолетах с родителями в аэропорт и обратно. Это точно вертушка, но Дэвид никогда не обращал внимания на посадочные площадки – знал только, что они небольшие. Может ли вертолет сесть на склоне? Если там осыпь, вряд ли. Катсак предупреждал насчет оползня.

Может, у Катсака и ружье теперь есть. Спрятал где-нибудь здесь, а теперь забрал. Возьмет да и подстрелит вертушку.

Дэвид в отчаянии мотал головой. Не покричать ли? Но кто его услышит за таким ревом? А Катсак говорил, что первый же крик будет стоить Хоквату жизни. Дэвид вспомнил свой нож на поясе у Катсака, канадский «расселл». Представил себе, как смуглая рука Катсака вынимает его из ножен одним движением. Точно убьет, если закричать.

Рев вертолета, кружащего над склоном, сбивал Дэвида с толку. Пещера и скрывавшие ее деревья глушили звук. Поди знай, когда машина снижается, когда опять поднимается – слышно только, что шум иногда сильнее.

Так где же Катсак? Дэвид стучал зубами от страха и холода. Голод и жажда делили время на неравные части. Пыльный желтый свет в устье пещеры ни о чем не говорил. Сколько ни вслушивайся, ничего не понять – слышно только, что наверху вертолет.

Шум внезапно стал нарастать, наполняя пещеру громом. Стены вибрировали. Неужели машина разбилась? Еще громче, еще... Шум достиг предела и начал затихать. Стал слышен вороний грай, но «так-так-так» пропеллера еще доносилось, смешиваясь с зеленым полумраком пещеры. Дэвид, сглотнув сухой комок ужаса, вслушивался всем позвоночником. Тише... еще тише... совсем не слышно. Вороны каркали и хлопали крыльями, а в устье пещеры возник черный силуэт Катсака, расплывчатый от пыльного света.

Катсак молча подошел, снял поводок с выступа, развязал Дэвиду руки. Почему он молчит? Что случилось там, у пещеры? Он ощупал карман брюк Дэвида. Носовой платок! Дэвид, снова пытаясь сглотнуть, смотрел на своего мучителя. Скажи, что там произошло, молил его взгляд.

– Очень умно, – проговорил Катсак, растирая ему запястья. – Очень. Просто блестяще.

Его тихий голос, наполняющий пещеру как дым, пугал Дэвида больше, чем любые проявления гнева. Если назовет Хокватом, думал мальчик, надо сразу откликнуться, чтобы его не злить.

Катсак отпустил его руки, сел и сказал:

– Ты хочешь знать, что случилось. Я расскажу.

Я Хокват, напомнил себе Дэвид. Главное, не выводить его из себя. Он следил за губами, за глазами Катсака, ловя малейшую перемену тона, малейший признак эмоций. Изо рта Катсака медленно плыли слова:

– Ворон... умная птица... дьявольская машина... – Слова доходили только наполовину. Дэвид будто сказку слушал – не про вертолет, а про гигантскую птицу по имени Ворон, победившую злые силы. – Когда Ворон был молод, он стал отцом моего народа. Он дал нам солнце, луну и звезды. Дал нам огонь. Тогда он был белым, как ты, но его перья почернели от дыма, изрыгаемого огнем. Сегодня Ворон, черный Ворон, вернулся и скрыл меня от вашей дьявольской машины. Он спас меня, понимаешь?

Дэвид дрожал, неспособный понять или что-то ответить. Глаза Катсака отражали кобальтовые искры в полумраке пещеры. Солнце делало его кожу медовой, и он казался больше, чем был на самом деле.

– Почему ты дрожишь? – спросил он.

– М-мне холодно.

– Ты голоден?

– Д-да.

– Я научу тебя жить на моей земле. Здесь много всего создано для нашего пропитания: коренья, сладкие муравьи, толстые личинки, цветы, листья, луковицы. Ты узнаешь, как себя прокормить, и станешь настоящим лесным человеком.

– Л-лесовиком?

Катсак покачал головой.

– Лесным человеком. Это большая разница. Ты хитер, и в тебе сидит дьявол – без этого лесным человеком не стать.

Дэвид ничего не понял, однако кивнул.

– Ворон сказал, что можно идти и днем. Пойдем прямо сейчас, потому что хокваты вышлют пеших охотников. Твой платок приведет их сюда.

Дэвид облизнул губы.

– Куда мы пойдем?

– В горы. Там есть долина, где мои предки когда-то спрятали всю пресную воду.

Как есть чокнутый, подумал Дэвид и сказал:

– Я хочу пить.

– Попьешь из родника. Встань.

Дэвид встал, гадая, будет ли связан снова. Он отлежал себе бок. Снаружи светило солнце. Идти днем, когда в небе кружит вертолет? Может, чокнутый боится, что их скоро настигнут?

– Ты думаешь, что твои друзья прилетят на дьявольской машине, – сказал Катсак, – и спасут тебя.

Дэвид потупился, Катсак усмехнулся.

– Как твое имя?

– Хокват, – ответил Дэвид, не поднимая глаз.

– Хорошо. Но твои друзья нас не увидят, Хокват.

Дэвид посмотрел Катсаку в глаза.

– Почему?

– Ворон говорил со мной. Он сказал, что спрячет нас от небесных соглядатаев. Я и связывать тебя больше не буду – Ворон сказал, что не даст тебе убежать. Если попытаешься, Ворон покажет мне, как убить тебя. Ты понял меня, Хокват?

– Д-да. Я не стану пытаться.

– Ворон так и сказал мне, – с ласковой улыбкой ответил Катсак.

* * *

Книга Бытия по Чарльзу Хобухету (из курсовой работы по антропологии): «И оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к духу, связующему его с плотью его, и наг будет перед плотью своей, как никогда прежде. И если не устыдится он той наготы, кости от кости своей, то плоть его сомкнется и станет цельной. И найдет на него сон глубокий, ибо он сотворил себе бога. И будет тот человек, за недостатком помощника, подобного ему, зваться всеми именами человеческими. И бог его низвергнет небо на землю, дабы все звери полевые искали душу того человека. Имя ей – живая душа. Все скоты, и птицы, и всякая тварь придут к человеку посмотреть на душу живую, созданную из первоначальной материи. И человек, отделившись от того, что его создало, будет называть лишь ее имя, думая, что она – помощница из помощниц. Но сказал Алькунтам: “Ты был плох и потому умрешь. И все живое станет плотью от плоти твоей, и отделится от небес, и станешь ты человеком”».

* * *

Шум вертолета разбудил Катсака вскоре после полудня. Он долго лежал неподвижно в своем укрытии, определяя, откуда идет звук, да и потом старался не шевелиться, чтобы не потревожить скрывавшие его ветви.

Вертолет, пройдя над лесом, поднялся и стал кружить над елью Катсака. «Так-так» его двигателя заглушало все прочие звуки. Катсак выглянул сквозь еловые лапы наружу. Серебристо-зеленая машина с надписью «Парк сервис» сверкала на солнце. За грохотом пропеллера слышалось злобное шипение, от которого Катсака бросило в пот. Зачем они кружат? Что привлекло их внимание? Катсак знал, что надежно укрыт, но близость врага действовала на нервы и побуждала к бегству.

Вертолет зашел на новый круг над склоном. Мальчик может подать голос, но им придется сесть и заглушить двигатель, чтобы услышать его. Здесь им сесть негде: вершина утеса покрыта карликовыми деревьями, а склон ниже осыпи слишком крут. Так что же они здесь делают?

Катсак, оторвав взгляд от вертолета, стал осматривать склон и вскоре нашел ответ. Далеко внизу, на узкой полоске травы и папоротника, что-то белело. Вот что заметили с вертолета: ненатурально белое пятно среди зелени и камня. Что же это такое? Пятно вспорхнуло от поднятого пропеллером вихря. Платок! Носовой платок! Хокват вытащил его из кармана и бросил. Вихрь снова пошевелил лоскут, показывая его рукотворность, чуждость всему вокруг. Теперь понятно, что насторожило людей в вертолете.

Машина, опасно снизившись, зашла на новый круг, чтобы сидящий рядом с пилотом мог рассмотреть белый предмет в бинокль. Катсак видел, как вспыхнули окуляры на солнце. Если наблюдатель переведет бинокль на ель, то сможет разглядеть под ней человека.

Но против вертолетчиков должен сработать собственный опыт. Они видели осыпь, видели поднятую пропеллером пыль. Им должно быть ясно, что пешему, особенно с мальчиком, непривычным к таким подъемам, здесь не взойти. Пилот попытался зависнуть, чтобы обеспечить обзор наблюдателю, но тут налетел ветер и снес вертолет в сторону, к лесу. Мотор взревел, пилот вернулся на склон. Катсак отполз поближе к стволу.

Пилот, как видно, парень рисковый, но знает, как опасно садиться у белого лоскута. Притом он уже наверняка сообщил по радио о странной находке. Скоро сюда нагрянут пешие розыскники.

Вертолет снова прошел над деревьями и над склоном. Оглушительный гром вызвал ответный рокот в глубине осыпи. Вибрация сместила какой-то ключевой камень и вызвала оползень. Движение набирало скорость, пыль стояла столбом. Грохот обвала уже заглушал механического пришельца. Вертолет едва успел подняться из пылевого облака. Катсак ощутил запах жженого кремня.

Стая воронов, до того тихо сидевшая в роще, внезапно взлетела. Птицы хлопали крыльями, разевали клювы, но слышно их не было: теперь уже вниз катился весь склон. Камнепад заваливал папоротник, сбивал кору со стволов, ломал молодые деревца и кусты, но постепенно замедлил ход и остановился совсем. Только отдельные камни еще скатывались и падали в лес.

Стало слышно, как кричат вороны, возмущенные непорядком в своих владениях. Вертолет, сопровождая их какофонию, прошел еще раз над оползнем. Тонны камня погребли под собой платок. Катсак хорошо видел, как один из людей в кабине показывает на воронов – те, каркая, окружали железную птицу. Потом вертолет ушел из его поля зрения, и воронов раскидало вихрем. Одни расселись на деревьях рядом с Катсаком, другие продолжали носиться вокруг машины. Вертолет повернул и лег на западный курс, к океану. Грохот мотора затих.

Катсак вытер мокрые ладони о набедренную повязку. Задев нож на поясе, он вспомнил про мальчика. Этот платок! Катсака спасли вороны вместе с оползнем, который, возможно, вызвали духи. Человек с биноклем сказал, что вороны указывают на отсутствие поблизости человека, – Катсак знал это столь же точно, как будто слышал его. И вертолет улетел, чтобы продолжать поиски где-то еще. Сидящие в нем люди поверили воронам.

Катсак, склонив голову, произнес безмолвную молитву. Катсак благодарит тебя, о дух Ворона. Я восхваляю тебя там, где ты мне явился... Он молился, упиваясь невежеством хокватов. Им невдомек, что Народ происходит от Ворона, а Ворон всегда оберегает своих детей.

Да, в кармане Хоквата лежал платок – он-то и остался на склоне. Поступок мальчика не разгневал Катсака, а восхитил. Смельчак... умница... хокватский дьяволенок! Даже самые невинные из них хитры и находчивы. Снедаемый ужасом, со связанными руками, мальчик все же умудрился оставить знак для тех, кто ищет его. Катсак вглядывался в себя, где зародилось семечко восхищения. Что вырастет из него? Не помешает ли такое чувство смерти Хоквата? Долго ли будут духи его, Катсака, испытывать?

Платок мог бы привести к мальчику. Мог бы, но не привел – значит, это не настоящее испытание, а лишь подготовка к чему-то большему. Катсак знал, почему Хокват потерпел неудачу. Что-то хочет закалить их, как сталь, – их обоих. Образ его мыслей опять поменялся: он чувствовал, что все это было предрешено.

И снова вороны, снова водопад черных крыльев. За ним следят, его охраняют. Страх пронизал его насквозь и очистил – а мальчика?

Серо-голубое дыхание оползня, пыльная туча над ним наделили природу новым голосом, понятным Катсаку. Таманавис, его духовное «я», возродился в нем. Катсак потер руку, отмеченную Шмелем. Его плоть впитала это послание, а с ним нечто большее: силу, которую уже не сдержать. Пусть хокваты высылают самые хитроумные свои машины в погоню за ним. Он Шмель своего народа, и ни одна хокватская машина не одолеет его. Все живое вокруг помогает ему и охраняет его. Природа говорила с ним своим новым голосом через каждое свое создание, каждый листок и камень.

Его воспоминания о Джаниктат прояснились. Раньше она виделась ему страшной утопленницей с глазами, горящими словно факелы. Слезы застилали ее образ, от нее пахло морской солью и гнилью; ее душа, замкнутая стенами одиночества, обвиняла его, сплотившись со всеми колдовскими чарами ночи. Но оползень похоронил под собой его страхи. Глаза Чарльза Хобухета показывали подлинную картину: раздутый труп на берегу, водоросли в волосах – выброшенный морем мусор, и только.

Последние вороны, преследовавшие вертолет, вернулись и уселись на деревьях, будто подтверждая это его откровение. Когда Катсак вышел из укрытия и пошел в пещеру к своему пленнику, они нисколько не встревожились и не прервали своих разговоров.

* * *

Из записки, оставленной в приюте на реке Сэм: «Ваши слова усугубляют иллюзию. Вы замутили мой разум чуждыми верованиями. Моя вера учит, что человек зависим от доброй воли других животных. Вы запретили это учение. Сказали, что мы будем наказаны за подобные мысли. Я спрашиваю вас: кто наказан теперь?»

* * *

Пока они в открытую спускались по оскудевшей осыпи в лес, Дэвид говорил себе, что вертолет непременно вернется. Оттуда видели его платок – Катсак в этом, можно сказать, признался. Какое отношение к реальности имеют его бредни про воронов? Вертолетчики видели платок и вернутся. Дэвид оглянулся через плечо. На ясном небе, как клочок ваты, висело облачко. Вертолет вернется, пеший отряд придет. Дэвид напрягал слух, стараясь расслышать вдали шум мотора.

* * *

Катсак вел его в глубокую тень под деревьями, и Дэвид молился, чтобы вертолет прилетел, когда они будут на тропе или на поляне. Чокнутый индеец!

Катсак чувствовал давление его мыслей, но оба они больше не были людьми. Люди здесь не ходят. Они превратились в простейшие элементы, идущие сквозь время, как зверь идет сквозь колючий кустарник, оставляя шерсть на шипах.

Его собственные мысли проносились, как ветер по траве, воздействуя на мир далеко не сразу. Вслед за ними восстанавливалась почти такая же тишина, как до них, – почти, но не совсем. Перемена, вызванная их проходом, чувствовалась на самой далекой из звезд.

Катсак обернулся к мальчику и сказал:

– «И у проворного не станет силы бежать, и крепкий не удержит крепости своей». Так сказано в вашей хокватской книге. И еще: «И самый отважный из храбрых убежит нагой в тот день»^[25]. У вас были некогда мудрецы, но вы их не слушали.

Они остановились, чтобы напиться из родника. Зеленая река бурлила внизу, в ущелье. В небе неслись облака, на серых скалах за рекой лежала тень от холмов.

– Смотри, – сказал Катсак, показывая вниз. В проблесках света, создаваемых в ущелье потоком, Дэвид разглядел бурого оленя, плывущего по реке, – его голова торчала из воды у другого берега. В голове самого Дэвида мутилось от бликов, грохота воды и движений оленя. Ветер пронизывал темным холодом, птицы в лесу замолкали. Облака сгущались. Слепень сел на руку Дэвида, задержался немного и улетел.

Дэвид давно уже не надеялся, что Катсак добудет что-то съестное в этой глуши – это были только пустые слова. Катсак сам сказал, что слова обманывают. Белка, отважно скачущая по веткам, наводила только на одну мысль: нельзя ли поймать ее и съесть.

День продолжался. Катсак иногда рассказывал индейские сказки, неотличимые от реальности. Они все шли и шли – через сырой лес, через солнечные поляны, под тучами, под мокрой листвой. Их шаги ясно слышались в тишине. Усталость глушила голод. Куда они идут? Почему в небе больше нет вертолетов?

Думая о месте их назначения, Катсак не пользовался словами «мы сейчас там-то, идем туда-то». Он чувствовал, как меняется, как пробуждаются в нем древние инстинкты. В памяти разрастались пустоты, поглощая знания, усвоенные в мире хокватов. Куда эти перемены его приведут? Духи отвечали, даруя ему свою мудрость: он подвергнется глубокой метаморфозе, пока разум не упадет пьяным в его изможденном «я». Пока он не станет Ловцом Душ безраздельно.

Оленьи тропы, расходящиеся во все стороны, вели к роднику под большим тополем. Катсак остановился, они напились. Мальчик обрызгал себе лицо, намочил воротник. Какое оно сильное и странное, это человеческое дитя, пьющее горстями из родника. Что бы сказали другие хокваты, увидев его сейчас? В мальчике прорезалась новая грация. Он приспосабливается к своей новой жизни. Когда нужно помолчать, он молчит, когда можно попить, пьет. И голод приходит к нему своим чередом.

Дух дикой природы просачивается в него, понемногу признавая его своим, но это пока не завершено. Мальчик все еще остается хокватом. Его клетки бунтуют, отвергая все окружающее. В любой момент он может взбрыкнуть и опять стать чужим. Весы колеблются, и кому, как не Катсаку, сохранять это хрупкое равновесие. Мальчик не должен требовать еды, пока не пришло время. Должен пить, лишь когда чувствует жажду. Должен держать в себе чуждый природе голос.

В кипрее ниже родника трудились пчелы, нагруженные пыльцой. Они следят за нами, думал Катсак. Нам не уйти от этих духовных глаз. Он смотрел на них сквозь испещренную солнцем листву. Они входили в общий порядок, будучи не отдельными существами, а единым целым – Шмелем, приведшим сюда Катсака.

Мальчик, напившись, откинулся на пятки и смотрел зорко, ожидая чего-то. В повороте его головы Катсаку внезапно открылся взрослый мужчина, зачавший этого мальчика. Мужчина, глядя глазами ребенка, взвешивал, рассуждал, планировал. Катсаку стало не по себе. Мужчина лишен невинности, отягощен всеми хокватскими пороками. У него есть сила, как добрая, так и злая, позволившая хокватам восторжествовать над первобытным миром. Его нужно держать в узде, но как это сделать? Плоть мальчика неотделима от той, что дала ему жизнь. Тут надо применить духовную силу, но каким образом?

Можно ли изгнать мужчину-отца вместе с тяготящей его виной?

Катсак решил, что в этом ему должен помочь собственный отец. Он попытался вызвать в памяти его образ, но не мог вспомнить ни лица, ни даже голоса. Это вызывало легкую панику. Он ведь был у него, отец. Жил на свете. Ходил по морскому берегу, рыбачил, породил двух детей. Но он выбрал путь пьянства, бессильной ярости и в конце концов утонул. Кого в этом винить – хокватов? Куда пропали его лицо, его голос? Он был Хобухет, речной житель, его племя обитало в этих местах две тысячи лет. У него был сын.

Но ведь сын его больше не Чарльз Хобухет. Он Катсак. Шмель, ставший его отцом, призвал его совершить ужасное. Только Ловец Душ способен ему помочь.

Катсак безмолвно воззвал к нему и тут же увидел, как веки мальчика дрогнули и выражение лица изменилось. В этом диком краю никто против Ловца Душ не выстоит. Паника прошла: Катсак больше не сомневался в величайшем из духов. Отец-хокват ушел обратно в плоть, где ему и место, – остался только Невинный.

Катсак пошел дальше, и мальчик последовал за ним, не нуждаясь больше в словах и приказах. Струя, созданная в воздухе Ловцом Душ, тянула мальчика за Катсаком, как на веревке.

Катсак сошел со звериной тропы и двинулся напрямик между замшелыми хемлоками. Над ними, окаймляя речную долину, тянулся гранитный карниз. Катсак, заранее зная, что карниз будет там, стал подниматься к нему мимо чахлых кустов брусники. Мальчик позади тяжело дышал, хватаясь за кусты по примеру Катсака. Выйдя на камень, они увидели текущую на юг реку. Ее окружали луга, где паслись лоси.

Внимание Катсака привлекла стайка жирных куропаток внизу. Они напоминали, что он чувствовал бы голод, будь у него время на это. Отсутствие голода говорило о том, что его тело уже приспособилось к первобытному образу жизни.

Мальчик растянулся на камне, прогретом солнцем. Чувствует ли голод Хокват? Он тоже приспосабливается к первобытной жизни, но как это происходит? Живет ли он от одного мгновения до другого, и на его чувства воздействуют лишь нужды каждого из мгновений? Устав после подъема, он отдыхает, и это правильно. Но что еще изменилось в этом хокватском теле?

Катсак всматривался в своего пленника. Волосы у него намокли от пота, брюки и полотняные туфли в грязи. Запах мальчишеского пота напоминал о школьных раздевалках. Земля, оставляющая на нас метки снаружи, метит нас и внутри, думал Катсак. Со временем она так привяжет к себе этого мальчика, что он уже никуда от нее не уйдет.

Если выковать такую цепь как подобает, невинность сохранится и получит силу сопротивляться любому духу. Его мир пометил Катсака, а теперь мир Катсака метит его. Борьба между ними идет на двух уровнях. Один – это простое пленение жертвы и стремление жертвы бежать из плена, а под ним ведется другой поединок, духовный. Знаки этого поединка заметны повсюду.

За рекой стоял старый горелый лес, серебристо-черный на фоне молодой зелени.

– Пойдем дальше, – сказал Катсак.

– Можно еще минутку? – спросил мальчик, прикрывая рукой глаза.

– Думаешь, я не знаю, что ты делаешь? – усмехнулся Катсак.

– А что я такого...

– Ты будешь еле-еле брести через луг. Споткнешься, когда будем переходить реку, вымокнешь, попросишь меня развести костер. Думаешь, я не знаю, как ты огорчился, когда мы сошли с лосиной тропы? – Мальчик покраснел. – Но посмотри, где мы теперь. – Катсак показал на небо. – С дьявольской машины все хорошо видно, а? Из долины тоже, если в бинокль поглядеть.

– Почему ты говоришь «дьявольские машины»? – сердито спросил мальчик. – Ты же знаешь, что это вертолеты.

– Я знаю, что так называешь их ты, но разные люди смотрят на вещи по-разному.

Дэвид отвернулся, упрямо намереваясь остаться на открытом месте как можно дольше. Голод и усталость ему в этом способствовали: физически он совсем обессилел, но гнев разгорался все жарче.

Катсак внезапно рассмеялся и сел с ним рядом.

– Хорошо, Хокват. Я покажу тебе силу Ворона. Отдохнем здесь, пока тепло. Смотри в небо сколько хочешь: Ворон скроет нас, даже если дьявольская машина пролетит прямо над нами.

Он правда в это верит, подумал Дэвид. А Катсак, лежа на боку и глядя на своего пленника, думал: как странно, что Хокват не понимает путей Таманависа. Он будет ждать, молиться, надеяться – но Ворон сказал свое слово.

Катсак перевернулся на спину. Камень согревал тело. На солнечной стороне карниза росла осина; ее трепещущая листва опять-таки наводила на мысли о Хоквате. Он тоже трепещет от малейшего дуновения: то он на солнце, то в тени, показывает то невинную, то темную свою сторону. Катсак выбрал для своей цели самого совершенного из хокватов.

– Ты ведь не веришь по-настоящему в эти сказки про ворона, – сказал мальчик.

– Подожди и увидишь, – тихо ответил Катсак.

– В лагере говорили, ты в университете учился. И должен понимать, что это сплошная дурь.

– Да, я учился в хокватском университете. Преподают там невежды. Их наука не пошла мне впрок, в отличие от других студентов. Возможно, я просто глуп. – Катсак усмехнулся, глядя на кружащего в небе ястреба-скопу.

Дэвид, украдкой наблюдая за ним, нашел в нем сходство с большим диким котом, которого видел в зоопарке Сан-Франциско. Тот тоже лежал на камне – шкура бурая, пыльная, и глаза то вспыхивают, то щурятся.

– Катсак!

– Да, Хокват?

– Тебя ведь найдут. И убьют.

– Если будет на то воля Ворона.

– Тебя, наверно, выгнали из университета за глупость!

– Я и не отрицаю.

– Что ты вообще знаешь?

В голосе мальчика слышались ярость и страх. Каким он был сыном, хорошим или плохим? О его прошлом легко размышлять: до мудрых старческих лет он не доживет. Ему слишком много лгали. Даже и без Катсака он никогда не обрел бы покоя.

– Ничегошеньки! – не унимался мальчик. Катсак, пожав плечами, сорвал проросший на камне стебель и стал жевать. Во рту у Дэвида стало кисло. – Ты просто дурак.

– Здесь и сейчас, Хокват, я профессор, а дурак ты. Смотри вверх сколько хочешь: Ворон прячет нас от погони. – Катсак сорвал еще стебелек, ободрал и отправил в рот.

– Тоже мне профессор! – усмехнулся мальчик.

– Ты плохой ученик. Страдаешь от голода, когда вокруг полно еды.

Дэвид уставился на Катсака, жующего стебель.

– Да, в этой траве много сахара. А когда мы переходили реку, я промыл и съел корни тростника. Ты видел, как я ел личинок, но спрашивал только, нельзя ли поймать на них рыбу.

Его слова впечатались Дэвиду в мозг. Пошарив вокруг глазами, он тоже выдернул с корнем какой-то стебель. Катсак с усмешкой нашел ему другой молодой побег и показал, как извлечь его нежную сердцевину, не потревожив корень. Дэвид пожевал – сладко. Желудок скрутило от голода. Он сорвал еще один стебель, еще...

– Один урок ты усвоил, – сказал Катсак. – Пойдем дальше.

– Боишься, что твой ворон больше не будет нас прятать?

– Тебе требуется научный эксперимент, да? Хорошо, оставайся на месте. – Катсак склонил голову набок, прислушиваясь, и Дэвид тоже уловил шум мотора. Катсак, видно, услыхал его еще раньше, потому и хотел уйти. – Слышишь?

Дэвид затаил дыхание. Вертолет приближался, сердце стучало. Катсак опять лег на камень. Если вскочить и помахать руками, наверняка убьет. Катсак закрыл глаза. В голове Дэвида полыхали молнии. Вот оно, последнее испытание, только бы сил набраться. Это же Катсак...

Шум вертолета, давящий на барабанные перепонки, шел с юго-запада, из-за осины, затенявшей карниз. Все громче и громче. Катсак лежал неподвижно, закрыв глаза. Дэвид еле сдерживался, чтобы не крикнуть: «Беги!» Его ведь схватят сейчас! Почему он не убегает в лес?

Дэвида охватила дрожь. Теперь он уже видел вертолет в небе – тот шел высоко, но был как на ладони. Машина пересекала просвет в облаках справа налево, примерно в миле от них. Оттуда должны быть хорошо видны два человека на скальном карнизе.

Вертолет, однако, уходил за горы на другом берегу, постепенно скрываясь за деревьями. Его шум затихал. Когда он совсем пропал, над Дэвидом пролетели вороны – сначала один, потом еще и еще... Они летели молча, стремясь к известной только им цели. Катсак открыл глаза как раз вовремя, чтобы их увидеть. Шум вертолета затих.

– Ты не пытался привлечь их внимание. Почему? Я не стал бы тебя останавливать.

Дэвид взглянул на нож у него за поясом.

– Еще как стал бы.

– Нет.

Дэвид, чувствуя, что он говорит правду, испытал горькое разочарование. Ему хотелось заплакать.

– Ворон нас прячет, – сказал Катсак.

Птицы пролетели, когда вертолета не стало видно. Глупо или нет, но это определенно какой-то знак. Как будто вороны о чем-то сообщили Катсаку.

– Мне незачем убивать тебя, пока Ворон нас защищает. Но без его защиты...

Дэвид отвернулся, борясь со слезами. Надо было все-таки вскочить, помахать!

– Пойдем, – сказал, легко поднявшись, Катсак. Не оглядываясь, чтобы посмотреть, идет ли мальчик за ним, он поднялся по склону и углубился в лес. Влажный юго-западный ветер говорил ему, что ночью пойдет дождь.

* * *

Из статьи, написанной Чарльзом Хобухетом для университетской газеты: «В материальном смысле вы, белые, руководствуетесь раздробленными понятиями, приводящими вас к одиночеству и насилию. Вы жалуетесь на отсутствие поддержки, хотя сами никого не поддерживаете. Требуете свободы, оправдывая самоограничения. Разрываетесь между тиранией и виктимизацией. Среди фальшивых претензий и самообмана вы неизменно заявляете, что готовы на все ради всеобщего счастья, – зная, что ничем не рискуете, делая подобные заявления».

* * *

Дэвид нащупал в кармане два камушка, по одному на день. Уже второй день он проводил с этим чокнутым. Ночевали они под скальным выступом, укрывавшим их от дождя. От костра Катсак отказался, но сходил в лес и принес еду – какое-то серое месиво в мисочке из коры. Когда Дэвид все с жадностью слопал, он объяснил, что это измельченные корни лилии, смешанные с личинками и сладкими красными муравьями. Отвращение Дэвида его насмешило.

– Брезгливость убивает не хуже всего остального, – сказал он. – Это хорошая еда, в ней есть все, что нужно тебе.

Смех пресек протесты Дэвида успешнее любых аргументов, и на рассвете он снова поел серого месива. Его одежда высохла только на третьем часу ходьбы. Вокруг росли хемлоки с древними зарубками на стволах; Катсак объяснял, что этим путем когда-то шли его предки, но их тропа заросла мхом и папоротником. Небо хмурилось – опять дождь пойдет?

Мальчик позади безропотно продирался через подлесок и бурелом.

– Держись поближе ко мне, – сказал Катсак, полагая, что лосиная тропа пролегает где-то внизу. Весь лес зарос мхом – на ветках будто зеленую шерсть для просушки вывесили. Краски тускнели, когда солнце скрывалось за тучами, и загорались всеми оттенками зелени, когда проглядывало. Однажды солнечный столб пронизал лес сверху донизу. Катсак прошел сквозь него, пригнулся и придержал сопящего сзади мальчика. На тропе, и верно пролегавшей чуть ниже, отпечатались следы походных ботинок.

Следы были вроде бы свежие. Дэвид насторожил слух, но Катсак сделал ему знак отойти назад.

– Чего ты?

– Спрячься за тем поваленным деревом, через которое мы только что перелезли. Если увижу или услышу тебя, убью.

Дэвид полез назад, к дереву. Это был замшелый кедр, но из его ствола тянулись к небу живые побеги. Катсак называл такие деревья «няньками», дающими жизнь молодым деревцам. Дэвид припал к земле за стволом, высматривая, не покажется ли кто в лесу. Стало слышно, что вокруг капает и сочится вода. Брюки у него промокли чуть не до пояса, в туфлях хлюпало.

Катсак неслышно, как призрак, шел по следам ботинок. Дэвид не упускал его из вида благодаря белой повязке на бедрах, но скоро он повернул вправо вместе с тропой, и стали видны только его голова и плечи, а далеко внизу замелькали яркие пятна – там двигалась целая группа. Краски будто открыли дорогу звукам, смеху и возгласам.

Дэвид спрашивал себя, почему он прячется, почему не проберется за спиной у Катсака к этим туристам. Они ведь смогут его защитить? Нет... слишком опасно. У Катсака глаза на затылке – а может, здесь и вороны есть.

Катсак остановился и посмотрел в его сторону. Дэвид, слыша чьи-то шаги на тропе, попытался сглотнуть сухим горлом. Еще туристы? Покричать бы... Но тогда Катсак тут же прибежит и зарежет его.

На тропе показался молодой бородач с зеленым рюкзаком на плечах. Длинные волосы на лбу перевязаны красной банданой – абориген, да и только. Шагал он тяжело, не глядя ни вправо, ни влево.

У Дэвида голова кружилась от страха. Катсака он больше не видел, но знал, что тот залег где-то там, впереди, и следит за туристом из засады. Всего-то и нужно, что встать во весь рост и крикнуть. Те, что впереди, могут и не услышать, а этот точно услышит. Он как раз идет мимо укрытия Дэвида. Но другие ушли далеко вперед, где в каньоне шумит река. Катсак убьет этого парня, а после и Дэвида. Он всерьез говорил, что убьет.

Бородач дошел до поворота. Сейчас он увидит Катсака – и что?

Катсак чувствовал, что близится последнее испытание. В лесу, до выхода на тропу, он странным образом боялся увидеть свое тайное имя, вырезанное на дереве или на пне. Когда попадались открытые места, он смотрел на небо – то серое, то яркое, как синее с прозеленью стекло. Кристалл, способный принять любые очертания. Может быть, его имя будет написано там? При виде серого нароста на старом пне его посетило предчувствие. Хокват шел за ним послушно, как собачонка, и Ловец Душ дал ему власть над Вороном, но этого мало. Есть ли в этих горах сила, способная вновь привести его вселенную в идеальный порядок?

Он опять представил себе Джаниктат – в песке, в водорослях, с разбитым лицом. Ничего упорядочить она не могла.

Голоса и смех туристов, слышимые теперь, его раздражали. Еще один, отставший, догонял остальных. Лес потускнел под гнетом свинцовых туч, задул ветер. Птицы умолкли, и Катсаку казалось, что его сердце бьется только когда он движется, и замирает, когда он в покое. В нем нарастала ненависть. Какое право имеют эти хокваты резвиться в его лесу? Неотмщенные тени предков окружали его, он слышал их жалобы и проклятия.

Бородатый турист устало доплелся до поворота. Его рюкзак определенно перегружен вещами, которые ему здесь не нужны. Катсак с тупым удивлением понял, что видел его раньше, в университетском кампусе. Имени он не помнил, и это было досадно.

Турист тоже увидел Катсака и резко остановился.

– Что за... Да это же Чарли-Вождь! Ты что здесь делаешь? Играешь в индейцев и колонистов?

Катсак встал, говоря себе, что этот идиот ничего не знает. Откуда ему знать здесь, в лесу? У него и рации нет.

– Я Винс Дебэй, помнишь? Вместе сидели на антропологии.

– Привет, Винс, – сказал Катсак.

Винс, прислонив рюкзак к откосу тропы, перевел дух. На лице его читались многочисленные вопросы, что было не удивительно. Положим, он встретил в лесу знакомого, но понимает при этом, что это уже не тот Чарли-Вождь из класса антропологии. Должен понять!

Ненависть стягивала лицо Катсака, морщила, как сброшенную змеиную кожу. Винс должен был видеть и это.

– Ох и устал же я, – сказал он. – Все утро идем от Кимты. Надеялись к ночи дойти до приюта Финли, но похоже, что не дойдем. Я того... пошутил насчет индейцев и колонистов. Не обижайся.

Катсак кивнул.

– Ты наших-то видел?

Катсак покачал головой.

– Ты же, считай, совсем голый. Не холодно?

– Нет.

– Я остановился траву покурить, а ребята, наверно, уже в самом низу. Вон, слышно вроде бы. Эй!

– Они тебя не слышат из-за шума реки, – сказал Катсак.

– Да, похоже на то.

Я должен убить его без гнева, думал Катсак. В порядке иронии. Убрать вредоносный предмет из моего леса. Пусть мир увидит в этом свое отражение.

– Ты чего молчишь, Вождь? Сердишься?

– Нет, не сержусь.

– Да? Хорошо. Травки хочешь? Осталась еще.

– Нет.

– Трава первый сорт, чувак. В Беллингэме купил на прошлой неделе.

– Я не курю марихуану.

– Ну-ну. А что ты вообще тут делаешь?

– Я здесь живу. Это мой дом.

– А прикид такой для чего?

– Я одеваюсь так, когда ищу духовную деформацию.

– Чего-чего?

– Так сохраняют здоровье духа.

– Да брось.

Пора с этим покончить, подумал Катсак. Он меня видел и расскажет об этом.

Винс потер плечо под лямкой.

– Здорово я нагрузился.

– Ты еще не понял, что перебор ничем не лучше нехватки?

– Ладно, пойду своих догонять, – с нервным смешком сказал Винс. – Пока, Вождь.

С явными признаками страха он отлепился от склона и прошел мимо.

Жалости поддаваться нельзя, иначе земля уйдет из-под ног. Этот юноша должен пасть. Катсак достал нож и двинулся вслед за Винсом. Нож должен напиться его крови и открыть череду смертей. Смерть отменяет рождение: глаза тускнеют, память гаснет, сердце стынет, кровь стынет, стынет вся плоть – конец чуду. С этими мыслями Катсак левой рукой схватил Винса за волосы и запрокинул ему голову, а правой чиркнул по горлу. Винс даже не вскрикнул. Его тело обмякло. Катсак принял на одно колено вес рюкзака, не давая жертве упасть.

Красная струя, цвет уходящей молодой жизни, лепесток розы, фонтаном била из горла – пенилась, убывала, вновь набирала силу. Тело дернулось в последний раз и затихло. Готово.

Этот момент преследовал Катсака всю жизнь и вот наконец догнал. Конец и начало. Он продолжал удерживать тело на весу. Сколько лет было этому парню, двадцать? Возможно. Сколько бы ни было, все кончилось здесь – веселье и забавы ушли как сон.

Содеянное в голове не укладывалось. Странные видения одолевали Катсака: тайные темные сны, чей-то злобный профиль, облака под водой, нефритовые пальцы воздуха, зеленые, прожигающие память кристаллы. У земли зеленая кровь.

Мертвый груз тяготил руки. Эта плоть, малый слепок великой вселенной, теперь увяла. Катсак уложил тело на левый бок и посмотрел вверх, на поваленный ствол, за которым прятался Хокват. Солнце проглянуло, и весь склон вспыхнул зеленым светом.

Ворон, Ворон, безмолвно молился Катсак. Не притупляй мою ненависть. Сделай меня страшным в мщении. Это я, Катсак, что провел три ночи в твоем лесу и не остерегался твоих шипов, но выполнял твои повеления. Катсак, твой факел, который воспламенит этот мир.

* * *

Специальный агент Норман Хосбиг, филиал ФБР в Сиэтле: «Даже подозревая, что он ушел в город, мы не собираемся сворачивать поиски в национальном парке. На данный момент в поисках задействовано около пятисот человек, а в воздухе находятся шестнадцать летательных аппаратов. В газетах пишут, что современность вступила здесь в поединок с первобытными навыками, но я смотрю на это совершенно иначе. При таком количестве преследователей его обязательно обнаружат».

* * *

Дэвид, поднявшись из своего убежища, в ужасе наблюдал за сценой убийства. Парень с рюкзаком только что был жив, а теперь он труп. Страшные глаза Катсака обшаривали лес. Ищет новую жертву? Как будто они, эти глаза, таились где-то в глубине, а теперь всплыли, наполненные мраком и ужасом тех глубин.

Дэвид на трясущихся ногах пятился назад и вверх от поваленного ствола, чувствуя, как исказилось его лицо. Дыхание прерывалось. Плохо управляя своими мышцами, он подчинялся одному стремлению – спасти свою жизнь. Он начал пробираться через лес параллельно тропе. Надо найти других туристов! Он постепенно спускался, спотыкаясь о бурелом. В движении ноги стали слушаться чуть получше, и он побежал. Катсака и ушедших вперед туристов не было ни видно, ни слышно. Оставалось только одно – бежать.

Причуды освещения показывали Катсаку бегущего мальчика в замедленном темпе. Волосы машут как крылья, а сам он, золотой и сияющий, летит сквозь зеленый лес, как по воздуху.

Катсак только теперь понял, что тоже бежит – несется вниз большими прыжками. Он перехватил Хоквата, бегущего поверху, повалил наземь, полежал немного, приводя в порядок дыхание. Слова вырывались, как барабанная дробь, не имеющая особого смысла:

– Проклятье! Проклятье! Я велел тебе не высовываться!

Хокват лежал без сознания, ударившись головой о бревно. Катсак сел и усмехнулся. Его гнев прошел. Глупый Хокват – побежал, едва держась на ногах. Ворон предусмотрел все как есть. На виске синяк, и кровь проступила. Катсак приложил руку к груди Хоквата. Сердце билось, мальчик дышал. Сердце и дыхание едины всегда.

Катсака охватила печаль. Что натворили эти лесорубы на дороге в Ла-Пуш! Они убили Джаниктат, убили этого мальчика. Не сейчас, возможно, но со временем убьют. Убили Винса, стынущего там позади. Теперь у Винса не будет ни сына, ни дочери. Его смех отзвучал. Те пьяные хокваты убили их всех. Кто знает, скольких еще?

Как хокваты не понимают, что стали причиной всего этого? Они слепы к самым очевидным вещам, не сознают последствий своего поведения. Если бы дух – ангел – спустился с небес и показал им эти последствия, они бы ему не поверили. Что сказали бы девять пьяных хокватов, увидев мертвого Винса? Они разозлились бы и сказали: «Это не мы!» Они сказали бы: «Подумаешь, позабавились малость». Они сказали бы: «Господи, ну поимели деваху. Делов-то. Когда им это вредило».

Катсак вспоминал Винса в кампусе – недостаточно невинного для Ловца Душ, но все же наивного, со своими нехитрыми убеждениями. Предварительная жертва, зарубка в начале пути. Винс достаточно жестко относился к своим соотечественникам, разделял бунтарские настроения своего времени, но так и не определился, как ему жить дальше. Жил как жилось и вдруг умер.

Катсак встал, перекинул мальчика через плечо и пошел обратно. Нельзя поддаваться жалости. Надо спрятать тело Винса и идти дальше. Мальчик пошевелился и пробормотал:

– Голова...

Катсак поставил его на ноги.

– Идти можешь? Хорошо. Пойдем дальше.

* * *

Псалом Катсака, написанный на обороте регистрационных бланков и оставленный в хижине «Кедр»: «Вы принесли с собой чуждого бога, отстраняющего вас от всей другой жизни. Он представляет смерть как самый драгоценный свой дар. Он замутняет ваши чувства своими иллюзиями. Вы готовы нести его смерть всему живому. Вы и богу своему грозите смертью, распиная его в своих молитвах снова и снова.

Вы отпечатали распятие на лике Земли. Все, к чему оно прикасается, умирает. Пепел и меланхолия будут вашим уделом до конца дней.

Вы несете миру смесь зла и великолепия. Вы истязаете мир своей ложью. Вы топчете мертвых. Какое кощунство – ваши смертельные претензии на любовь!

Вы и на искренность претендуете, но на самом деле превратились в прозрачную маску, под которой скалится череп. Ваши золотые идолы созданы из жестокости.

Вы лишили меня моей родной земли, и я клянусь страхом и трепетом моего народа наложить на вас все проклятия древности. Вы умрете в пещере, вами же созданной; никогда вам больше не слышать птичьего пения, шума деревьев на ветру и музыки лесной арфы».

* * *

Дэвид проснулся, едва рассвело. Катсак тряс его за плечо, сам он дрожал от сырого холода. Катсак надел на себя джинсы из рюкзака убитого туриста, тесноватые из-за набедренной повязки, и клетчатую рубашку, но мокасины и обруч из кедровой коры оставил.

– Просыпайся, – сказал Катсак. Дэвид сел. Серый холод пробирал насквозь, одежда Катсака напоминала о погибшем туристе. Катсак убил – и как быстро это случилось! От этой мысли Дэвиду стало еще холоднее, чем от серого утреннего тумана.

– Мы скоро выходим – слышишь, Хокват? – Катсак видел мальчика со странной ясностью, как будто тусклый серый свет, как прожектор, сосредоточился на этом юном лице.

Хоквата обуревал ужас. Часть его разума правильно восприняла смерть туриста. Одной смерти мало. Обряд жертвоприношения должен быть доведен до конца, но на сознательном уровне Хокват не должен этого знать. Пусть знает и отрицает одновременно. Избыток ужаса губит невинность.

По телу мальчика пробежала судорога. Катсак внутренне похолодел, но не отпустил его руку. Плоть Хоквата пульсировала жизнью. В ней было тепло, было чувство постоянства.

– Ты проснулся, Хокват?

Дэвид оттолкнул его руку, взглянул мельком на нож у него на поясе. Его, Дэвида, нож убил человека. Память сама собой подсунула предупреждение матери быть осторожным «с этим ужасным ножом». В горле нарастал истерический смех, но Дэвид его подавил.

– Я вернусь через пару минут, Хокват, – сказал Катсак и ушел.

У Дэвида стучали зубы. Хокват, Хокват! Он Дэвид. Дэвид Моргенштерн Маршалл, сколько бы чокнутый его Хокватом ни называл.

В рюкзаке был спальный мешок. Катсак разостлал его поверх мха и кедровых лап, но за ночь он съехал набок. Дэвид накинул его на плечи, стараясь согреться. Голова, ушибленная, когда Катсак его повалил, все еще болела. Когда он пришел в себя, Катсак привел его обратно к окровавленному телу, сказав:

– Хокват, иди туда, где я велел тебе спрятаться, и жди там.

Дэвид охотно повиновался: он не хотел смотреть, но глаза сами собой возвращались к зияющей ране на горле убитого. Он взобрался обратно к замшелой «няньке», припал к ней лицом и разрыдался сухо, без слез. Долгое время спустя Катсак позвал его. Индеец взвалил рюкзак на себя. Трупа нигде не было, даже крови на тропе не осталось.

Какое-то время они шли параллельно тропе, но вернулись на нее, перевалив через холм. В сумерках Катсак соорудил в лесу у реки шалаш из кедровой коры, поймал пять рыбешек и развел в шалаше костерок. Дэвид до сих пор ощущал вкус рыбы во рту.

Куда Катсак пошел теперь – за едой? Перед ночевкой они перешли реку. Там была размеченная тропа для туристов и мостик через ущелье. Настил на мосту размок, в воздухе стояла водяная пыль. Может, Катсак снова рыбы наловит? У моста была надпись ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕШЕХОДОВ И КОННЫХ. Около реки они видели двух оленух и пятнистого олененка. Бурый кролик долго скакал впереди, а потом шмыгнул в кусты. Может, Катсак поставил силки на кролика?

Дэвида терзал голод. Сюда они шли под мелким дождем. Он капал сквозь листья и прибивал к земле папоротники, но теперь дождя не было. Где же Катсак?

Дэвид выглянул наружу. Занималось сырое утро, где-то крякали утки. Призрачный мир. Солнца нет, все серое. Дэвид не хотел вспоминать, как погиб турист, но ничего не мог с этим поделать. Катсак расправился с парнем у него на глазах. Нож сверкнул на солнце, брызнула кровь. Дэвида трясло при одной мысли об этом.

Почему Катсак это сделал? Потому что турист назвал его Вождем? Нет конечно. Тогда почему? Может, это духи, на которых он все время ссылается, приказали ему убить? Он ведь сумасшедший, может выполнить все, что они ему говорят. Все что угодно. Не попытаться ли снова сбежать? А если Катсак спрятался где-то и караулит? Турист вон тоже хотел уйти.

Весь день после убийства Дэвида мучили невысказанные вопросы, но что-то подсказывало ему не задавать их Катсаку. Смерть туриста лучше оставить в прошлом. Вспоминать о ней значит снова призывать чью-то смерть.

Они уже далеко ушли от этого ужасного места. Ноги у Дэвида болели, и он удивлялся, что Катсак способен идти так быстро. Когда Дэвид отставал, Катсак делал ему знак той самой рукой, которой убил. Дэвид обрадовался, когда стало темнеть – остановились они примерно за час до наступления ночи. Шел дождь. Катсак стал строить шалаш, а Дэвиду велел посидеть под кедром. Мрак, плывущий с холмов, наполнил речную долину. Промокший лес затих, но когда дождь перестал и небо прояснилось, стало уже не так тихо. Река перекатывала гальку по дну, и Дэвид, закрывая глаза, каждый раз видел перед собой рассеченное горло и жестокий сверкающий нож. Он долго лежал с открытыми глазами, глядя во тьму за шалашом. Луна высветила серый утес на том берегу. Дэвид долго смотрел на него, а потом вдруг уснул.

Куда же подевался Катсак? Дэвид, кутаясь в спальник, подполз к выходу. Снаружи виднелись только какие-то смутные очертания, как будто туман хотел продлить ночь, и из этой мути, словно раздернув занавес, внезапно возник Катсак.

– Пей, – приказал он, сунув Дэвиду свернутый из коры конус. Дэвид послушался, но рука у него так дрожала, что молочная, горьковатая, пахнущая травами жидкость проливалась на подбородок. Во рту стало сначала холодно, потом горячо – Дэвида чуть не вырвало.

– Что это? – спросил он.

Катсак снял с него спальник и принялся скатывать.

– Вороново питье. Я приготовил его вчера вечером. – Он уложил спальник в рюкзак.

– Виски, что ли?

– Ха! Где бы я взял хокватское пойло?

– Из чего же тогда...

– Из разных кореньев. Один, корень заманихи, придает силы. – Катсак надел на плечи рюкзак. – Идем.

Когда Дэвид вылез, Катсак пнул опорную ветку, и все сооружение рухнуло, подняв облачко пепла из кострища. Рядом была чья-то нора, и Катсак закидал развалины землей, как мог бы сделать вырывший нору зверь.

От питья в животе Дэвида заполыхал огненный шар. Мальчик чувствовал себя освеженным и полным сил, зубы больше не клацали.

– Не отставай, – сказал Катсак, уходя в туман. Дэвид подобрал камушек, означающий третий день, и подумал, что хорошо бы оставить следы на влажной земле. Но Катсак наблюдал за ним, и Дэвид поплелся следом – зачем? Можно ведь укрыться в тумане. Но если Катсак найдет его, то убьет – нож при нем. Дэвиду вспомнился убитый турист. Точно убьет, он же чокнутый.

Катсак начал декламировать что-то на непонятном языке – одни и те же слоги повторялись снова и снова.

– Чокнутый индеец, – пробормотал Дэвид тихо, чтобы тот не услышал.

* * *

Главный рейнджер национального парка Уильям Ридек: «Нужно понимать, какая это огромная территория, особенно дикая часть парка. Там, к примеру, разбилось шесть самолетов и вертолетов, которые мы так и не нашли, хотя искали очень даже активно. Притом эти воздушные аппараты не пытались скрыться от нас».

* * *

– Зачем ты подбираешь эти камни? – спросил Катсак.

– Для счета. Четвертый день пошел после нашего ухода из лагеря.

– У нас принято считать ночи, а не дни, – сказал Катсак, сам себе удивляясь: зачем объяснять хоквату столь очевидную вещь? По камушку на каждый день или на каждую ночь – не все ли равно. День и ночь – просто разная степень страха для соплеменников этого мальчика.

Они сидели в очередном построенном Катсаком шалаше из коры, только что прикончив куропатку, пойманную Катсаком. Костер бросал красноватые блики на стенки, скрепленные ивовыми веревками. Снаружи уже стемнело, и соседний пруд, отражавший недавно расплавленную закатную медь, теперь заключил в своих берегах пленные звезды.

Куропатку Катсак снял с гигантского хемлока у пруда – с насеста, как он сказал. Земля под деревом побелела от птичьего помета. Устроившуюся на покой куропатку Катсак поймал длинным шестом с петлей на конце. Дэвид сыто рыгнул, вздохнул и бросил кости в костер, как велел Катсак. Завтра они закидают костровую яму землей, и все будет скрыто.

– Теперь будем спать, – сказал Катсак, улегшись на лапник ногами к догорающему костру и укрывшись спальным мешком. Дэвид тоже залез под спальник – влажный и липкий, потому что его не просушили на солнце. Его кисловатый душок смешивался с запахами дыма, подгорелой куропатки, пота и кедра. Костер прогорел до углей. Дэвид чувствовал, как вокруг сгущается ночь. Незнакомые звуки пугали, кедровые иглы кололись. Все это было так чуждо звукам, картинам и запахам его прежней жизни, что ничего из прошлого не вписывалось сюда. Ни гул машины, едущей по стальному мосту, ни городской смог, ни материнский парфюм – ничего. Одно отвергало другое.

Дэвид незаметно уснул, и ему приснилось великанское лицо, нависающее над ним. Широкое, как у Катсака, с такими же выступающими скулами и большим ртом. И черная грива такая же. Рот разверзся и произнес: «Ты еще не готов. Когда будешь готов, я приду за тобой. Молись тогда, и я исполню твое желание». Рот закрылся, но голос все повторял: «Я приду за тобой... за тобой... за тобой». Он гулко отдавался в черепе, наполняя Дэвида ужасом.

Мальчик проснулся дрожа, весь в поту. Ему казалось, что голос, хоть и не слышен больше, продолжает повторять те же слова.

– Катсак!

– Спи.

– Я сон видел.

– Что за сон? – встрепенулся Катсак.

– Не знаю. Страшный.

– Но что тебе снилось?

Дэвид рассказал.

– Тебе явился дух, – без всякого выражения произнес Катсак.

– Твой бог?

– Возможно.

– И что это значит?

– Это можешь знать только ты.

Катсаку казалось, что в груди у него стало пусто. Чтобы дух явился во сне хоквату? Не Ловец ли Душ ведет какую-то злую игру? Такое уже случалось, он слышал. Тревожный сон! Дух обещал Хоквату исполнить любое его желание. И если Хокват захочет уйти, то уйдет.

– Зачем они являются, духи?

– Чтобы руководить твоей второй душой, видящей этот сон.

– Ты сказал, что это мог быть и бог.

– Да. Бог или дух говорит тебе, что делать, куда идти.

– Мне он ничего такого не говорил.

– Потому что ты еще не готов.

– К чему не готов?

– К его указаниям.

– А-а. – Дэвид помолчал и добавил: – Он меня напугал.

– Хокватская наука, видишь ли, не освобождает от страха перед богами.

– Ты правда во все это веришь?

– Слушай, – тихо и проникновенно стал говорить Катсак. – В каждом человеке живут две души. Одна остается в теле, другая странствует. Высоко или низко она летает, зависит от жизни, которую ты ведешь. И у нее должен быть хранитель, дух или бог.

– В церкви не так учат.

– Сомневаешься? – хмыкнул Катсак. – Я тоже сомневался, и это едва не погубило меня. Теперь больше не сомневаюсь.

– И у тебя есть хранитель?

– Да.

– Кто, Ворон?

Ловец Душ шевельнулся внутри, и Катсак сказал:

– Тебе не понять, Хокват.

– Разве только индейцы...

– Не называй меня индейцем!

– Но ты же...

– Индейцы – глупое слово. Так назвали нас вы, отказываясь признать, что не нашли Индию. Почему я должен жить с этой вашей ошибкой?

– Я знаю одну настоящую индианку. Она у нас работает, родители ее из Индии привезли.

– На вас, хокватов, всегда туземцы работают.

– Если б она осталась в Индии, то умерла бы с голоду. Так мама говорила, я слышал. Люди там голодают.

– Люди голодают везде.

– А у индийцев хранители есть?

– Хранитель может быть у каждого.

– Он должен тебе присниться?

– Ты идешь в лес и молишься.

– Сейчас мы в лесу – может, мне помолиться?

– Да, помолись. Проси Алькунтама послать тебе хранителя.

– Алькунтамом вы называете Бога?

– Можно и так сказать.

– Твоего хранителя тебе Алькунтам послал?

– Тебе не понять, Хокват. Спи.

– Но как твой дух руководит тобой?

– Я уже объяснял. Он с тобой говорит.

Дэвид вспомнил свой сон.

– У тебя в голове?

– Да.

– Это твой дух велел тебе похитить меня?

Вопросы мальчика будоражили Катсака, пробуждали стихийные силы внутри. Ловец Душ расправлял плечи.

– Он, да? – не унимался Дэвид.

– Замолчи, не то я свяжу тебя и заткну тебе рот.– Катсак вытянул ноги еще дальше, к камням, хранящим тепло костра. Это я, Таманавис, говорю с тобой... Он слышал это так ясно – удивительно, что мальчик не слышит. Тебе был послан невиннейший из невинных.

– Ладно, дух с тобой говорит – а когда? – приставал Дэвид.

– Когда тебе нужно что-то узнать.

– И что мне нужно было узнать?

– Как принять в себя мое жгучее острие, – шепотом произнес Катсак.

– Что? Не слышу.

– Тебе нужно узнать, как жить, чтобы умереть правильно. Для начала надо попросту жить. Хокваты в большинстве своем не живут.

– Это твой дух тебе такой бред подсказывает?

Катсака одолевал истерический смех.

– Спи, – сказал он, – иначе умрешь не живши.

Дэвид почувствовал, что это не пустая угроза, и его проняла дрожь. Этот сумасшедший на все способен. И он уже убивал.

Видя, что мальчик дрожит, Катсак потрепал его по плечу.

– Не волнуйся, Хокват, поживешь еще. Обещаю.

Но дрожь не прошла. Катсак достал из мешочка на поясе флейту, подул в нее. Мелодия поплыла, как дым. Катсак вообразил, что сидит в этом шалаше с другом, с братом. Они слушают музыку, планируют охоту на завтра. Хранят достоинство своего убежища и свое.

Звуки флейты убаюкали Дэвида, и Катсак снова спрятал ее. Хокват ровно дышал во сне, и Катсак чувствовал, что между ними образуются узы, доступные зрению и осязанию. Может быть, и они тоже братья в том, ином мире, что живет невидимо и бесшумно за пределами восприятий? Брат мой Хокват...

* * *

Из курсовой работы Чарльза Хобухета по философии: «Жесткие времена глаголов в вашем языке отрицают плавную текучесть вселенной. Для моего народа вселенная представляет собой единый организм, сырье для нашего созидания. Ваш язык отрицает это каждым своим словом. Вы разбиваете вселенную на куски. Мой народ сразу распознал бы иллюзию в “раздвоении” Уайтхеда^[26]. Это продукт вашего языка. Те, кто программирует ваши компьютеры, хорошо это понимают. “Мусор введешь – мусор и получишь”, – говорят они. Получая на выходе мусор, они обращаются к программе, к языку. Мой язык предполагает, что я действую заодно с окружающей средой. Ваш изолирует вас от вселенной. Вы забыли происхождение букв, знаков вашего языка. Эти буквы развились из идеограмм, отражающих движения вселенной вокруг нас».

* * *

Дэвид стоял в слабом утреннем свете под кедром, нащупывая в кармане пять камушков. На траве за пределами кроны кедра лежала роса, словно каждая ночная звезда оставила свой след на земле. Катсак, стоя в росистой траве, надевал рюкзак. На снежных вершинах у него за спиной багровела утренняя заря.

– Куда сегодня пойдем?

– Слишком много разговоров, Хокват.

– Ты каждый раз велишь мне заткнуться.

– Потому что ты говоришь слишком много.

– Как же мне учиться, если нельзя говорить?

– Открой свои чувства и слушай, о чем они тебе говорят. – Катсак двинулся в путь, слыша шаги идущего следом мальчика и прочие звуки. Слева пробежала куропатка, в лесу мелькнул желтовато-коричневый круп лося. Они поднимались в гору, выдыхая облачка пара. Дойдя до седловины, где росли старые хемлоки, они начали спуск в сумрачную долину с поросшими мхом деревьями. Вода струилась по земле, наполняла глубокие лосиные следы, вымывала камни, стекала мелкими канавками вниз. Здесь слышались в основном их собственные шаги. На поваленном дереве лежала оторванная хищником беличья голова. Ее клевали птицы с черными хохолками и белыми грудками, не обращая внимания на идущих мимо людей.

В долине они вышли к маленькому озеру, заросшему камышом. Над дальним лесистым берегом виднелись голубовато-серые горы. Илистую отмель испещряли птичьи следы, у того берега кормились крохали. Когда люди вышли из леса, утки взлетели, молотя крыльями по воде, и начали кружить над пришельцами.

– Ого! – сказал Дэвид. – Здесь еще не ступала нога человека?

– Наша ступала, и часто.

Утки чем-то напуганы – дурной признак.

В камышах лежал поваленный хемлок с расщепленным копытами комелем. Катсак, сбросив поклажу, дошел по шаткому бревну до края воды. Рядом плавало черное перо. Катсак, опустившись на колени, достал его, стряхнул с него воду.

– Ворон, – прошептал он. Это знак! Катсак засунул перо за свой головной обруч и стал пить из озера, придерживаясь за ветку. Дерево закачалось еще сильнее – это мальчик ступил на него. Катсак встал и еще раз оглядел местность. Мальчик тоже пил, шумно, черпая воду горстями.

В верхнем конце озера болотце, за болотом луг, по лугу струится речка. Рюкзак торчит зеленым, чуждым природе холмиком. В нем есть съестное: арахис, две шоколадки, чайные пакетики, бекон, сыр. Катсак не настолько оголодал, чтобы есть хокватское, а мальчик, как видно, да. В камышах стрекочет кузнечик.

Катсак, вернувшись на берег, надел рюкзак.

– Я думал, ты порыбачишь, – сказал Дэвид.

– Один бы ты ни за что не выжил в этих местах.

– Почему?

– Здесь что-то не так, а ты ничего не чувствуешь. Идем.

Катсак вернулся на звериную тропу, идущую параллельно берегу. Дэвид шагал за ним. Что-то не так? Дэвид чувствовал только холод и сырость – каждый задетый им лист стряхивал на него воду. Катсак шел скрадывающим шагом – медленно, настороженно, вписываясь в ритм природы вокруг. Он жил сейчас в мире Ловца Душ и двигался будто в экстазе, свершая древний обряд на каждом шагу. Слишком все насторожено... здесь что-то сместилось, сломалось, и тишина не такова, как обычно. Все дело в том лужке, что у озера.

Дэвид старался подражать Катсаку, гадая, что такое тот видел. Их осторожная ходьба насыщала лес опасностью. У малинника с неспелыми еще ягодами Катсак остановился, разглядывая кусты. Листья шевелились, будто говорящие с ним языки. Голос имело все: озеро, кусты и деревья, но только Катсак понимал их речь. Может, опять туристы поблизости? Дэвид споткнулся о корень, испытывая смесь надежды и страха. Тропа вела в гору через малинник.

Катсак слышал, как споткнулся мальчик, слышал настороженное молчание леса. Слева журчала мелкая речка. Рукава рубашки мертвого туриста намокли от росы и холодили кожу. Сейчас бы овчинную куртку... Эта мысль поразила Катсака. Не лес ли предостерегает его? Хокватская куртка! Никогда больше он ее не наденет, не испытает, как в ней тепло. Все это хокватские фокусы. Вот в чем смысл предупреждения: хокватская одежда делает его слабым. Надо поскорее сбросить ее, иначе его ждет гибель.

Он возобновил подъем, слыша, что мальчик идет за ним. Деревья заслоняли от него луг, но он знал, что опасность таится там. Он пригнулся под низкой веткой, оберегая рюкзак.

Дальше была развилка, и одна тропа вела вниз, на луг. Деревья там росли не так густо, но луга Катсак все равно не видел. Он показался, лишь когда Катсак обошел толстую ель, очень яркий по сравнению с лесным сумраком. Речка бежала по траве, окаймленная квамашем и болотным лавром. Лоси протоптали там тропки и проложили брод.

Катсак схватил мальчика за руку и пригвоздил к месту. На лугу лежал мертвый лосенок со сломанной шеей – над тушей еще поднимался пар. На коричневой шкуре виднелись красные следы от когтей.

Катсак, водя глазами, искал убившего детеныша хищника. Бросать добычу не в обычаях больших кошек – что же случилось? Вся беда в мальчике. Хокваты не умеют соблюдать тишину – он привлечет то, что спугнуло пуму. Живот Катсака стянуло, как кожу на барабане.

По высокой траве в дальней стороне луга чуть заметно побежала волна. Катсак угадывал под ней пуму. Сердце камнем перекатывалось в груди. Волна наискосок двигалась туда, где вытекала из леса речка. Так что же спугнуло зверя? Катсака охватил гнев. Почему ничто не указывает, откуда исходит опасность?

Он снова схватил Хоквата за руку и стал отходить назад, увлекая его за собой. О тишине он больше не заботился, спешил, обламывал ветки. Где-то наверху затарахтела куропатка, и Катсак пошел на ее голос. Деревья уже заслоняли их от луга – он больше не видел поднятую пумой волну. Его мучила неуверенность: что-то плохое на этом лугу прямо-таки взывало к нему, а он не мог понять, что это. Язык, касаясь губ, ощущал холод и трещины.

Дэвид, напуганный молчанием и внезапным бегством Катсака, двигался как можно тише. Катсак тащил его на холм, где барабанила куропатка. Оцарапав руку о колючки, он зашипел от боли, но Катсак знай тащил. Они обошли вывороченные корни хемлока-«няньки», усеянного молодыми побегами, присели за стволом и выглянули наружу.

– Что там такое? – шепотом спросил Дэвид. Катсак зажал ему рот, Дэвид оттолкнул его руку, и в этот момент на лугу прогремел винтовочный выстрел, вызвав эхо во всей озерной долине.

Катсак вместе с мальчиком распластался за стволом, дыша неглубоко и ровно. Браконьер, не иначе: здесь охота запрещена. Лесной орех затенял их укрытие, процеживая солнце сквозь желтовато-зеленые листья. Паук, ловкий охотник, ткал свои сети в папоротнике над головой Катсака, говоря с ним без слов. Браконьер, скорее всего, из его народа – кто еще посмеет охотиться в этой долине? Кто еще знает о припасах в закопанных стальных бочках, в замаскированных хижинах, в пещерах на местах старых выработок?

Неясно только, что нужно здесь его родичам. Катсак воздал почести всем главным духам. Его подвиг будет воспет. План, внедренный в его мозг Ловцом Душ, послужит татуировочной иглой, которая оставит след на толстой шкуре большого мира. Уж не хотят ли земляки остановить его?

Катсака уже не остановишь. Он убил туриста, принес его кровь в жертву лесу. Тело, возможно, никогда не найдут, но Хокват был свидетелем его гибели. Хоквата нельзя оставлять в живых.

Катсак потряс головой, видя и не видя серебристый круг паутины. Нет! Не следует думать о мальчике как о свидетеле убийства. «Свидетель» – хокватское слово, и смерть Винса – не убийство. Он умер, потому что это было частью большого плана. Его смерть наложила отпечаток на невиннейшего из невинных, приготовив мальчика к жертвоприношению.

Катсак глубоко вздохнул. Рядом дрожал мальчик – зверек, пойманный в сети и почти уже смирившийся со своей участью.

* * *

Шериф Майк Паллат: «Вы поймите: этот индеец пару месяцев назад младшую сестру потерял. Он обожал ее, вместо отца ей был, понимаете? После смерти родителей вырастил ее практически в одиночку. Пьяные ублюдки, целая банда, изнасиловали ее, и она не смогла больше жить, утопилась. Хорошая была девочка. Неудивительно, что Чарли слетел с катушек. Вот что бывает, когда посылаешь индейца в колледж. Там ему рассказывают, как мы гнобили его народ, потом что-то случается, и он снова становится дикарем».

* * *

Дэвид рывком сел. Было темно. Он обхватил себя руками, дрожа от страха и холода. Найти бы хоть какую-нибудь зацепку для связи с реальностью. Где он? Дэвид знал, что уже не спит, но сон не отпускал его. Черный камень, зеленая вода, колеблющаяся трава, запах горелого масла. За ним кто-то гнался.

Кто-то до сих пор пор оставался рядом и пел о том, что Дэвид знал, но не хотел слышать. Одно сознание, что в этой песне есть смысл, наполняло ужасом. Дэвид со всхлипом втянул в себя воздух. Страх гудел в нем басовой струной пота, бега, незабывшегося сна. Золотая пульсация возвещала о богах и огне.

Песня со смыслом подступала все ближе. Мускулы напряглись, как для бега. Во рту стоял вкус ржавого железа, горло дергалось от звуков, не могущих вырваться наружу. Сейчас, вот сейчас его схватят! Слова песни обволакивали ум серовато-белым шепотом, гладким как стекло – он сулил счастье, но внушал ужас.

Пение продолжалось и наяву, кислота обжигала горло. Песня напоминала об ужасе, пережитом во сне. Может, это все еще сон и пробуждение – только иллюзия?

В темноте прорезался оранжевый свет. Рядом с ним что-то двигалось. Левая рука Дэвида коснулась шершавой доски. Да, точно: стены этой пещеры обшиты полусгнившими досками. В сумерках Катсак долго ее разыскивал, оставив Дэвида позади. Сказал, что ею втайне пользуются люди его племени, когда они, нарушая хокватский закон, охотятся в этих горах. А оранжевая искра – остатки маленького костра, который Катсак развел в устье. И руки самого Катсака движутся над огнем... но пение продолжается.

Это Катсак поет? Нет. Песня доносится издали, слова непонятны. Ее сопровождают свист флейты и медленный барабанный бой. Катсак тоже как-то играл на флейте, но эти звуки будто бы пародируют ту мелодию.

Страх Дэвида поутих. Это реальное пение, реальный барабан и такая же, как у Катсака, флейта. Пело несколько голосов. Браконьеры! Катсак вечером ушел, вернулся поздно и сказал, что знает людей, ставших лагерем под деревьями на краю луга.

У костра послышался стон. Катсак? Дэвид напряг слух. Не сказать ли ему, что он, Дэвид, проснулся? Почему он стонет? Стон повторился, Дэвид откашлялся.

– Так ты не спишь...

Дэвид вздрогнул – на него повеяло безумием от этого возгласа.

– Знаю, что не спишь, – сказал Катсак уже спокойней и ближе. – Скоро рассветет, и пойдем.

В нем чувствовалось чье-то присутствие, как чернота в черноте.

– Куда теперь? – спросил Дэвид, сглотнув сухим горлом.

– К моим людям.

– Это они... поют?

– Где ты слышишь пение? Никто не поет.

Дэвид прислушался. Деревья шумят на ветру, вода капает, шуршит что-то – ничего больше. Катсак сунул под лапник нагретый камень.

– Но я же слышал!

– Тебе приснилось.

– Я слышал!

– Теперь уже ничего не слышно.

– И что это было?

– Мои люди, поглотившие духа.

– Что?

– Поспи еще немного.

– Нет. – Дэвид, помня свой сон, прислонился к заплесневелой обшивке. – Где они, твои люди?

– Повсюду.

– В лесу?

– Повсюду. Если уснешь, поглотители духов могут явиться тебе и рассказать, о чем пели.

Дэвида осенило.

– Хочешь сказать, что это призраки пели?

– Духи.

– Я не хочу спать.

– Ты молился своему духу?

– Нет! Что это за песня была?

– Просьба о власти над тем, что ни один человек победить не может.

Дэвид нашарил в темноте спальный мешок, накинул его на себя, пересел поближе к теплому камню. Что он опять несет, этот чокнутый?

– Так не будешь больше спать?

– А скоро рассветет?

– Через час. – Рука Катсака, протянувшись из темноты, прижала Дэвида к камню. – Поспи, – сказал он мягко. – Ты видел вещий сон и убежал от него.

Дэвид замер.

– Откуда ты знаешь?

– Спи.

Дэвид лег. Тело благодарно впитывало тепло, уступая мускусному, затягивающему, уносящему соблазну сна. Не чувствуя даже, что Катсак его отпустил, Дэвид погрузился туда, где не было острых краев. Оранжевый ветер нес марлевую повязку из магии, призраков, сновидений. Осязание здесь не работало, одно смешивалось с другим: тепло с лапником, Катсак с тлеющими углями у входа, сон с холодом за пределами нагретого камня. Все смутно, размыто, блекло. Я взрослею, подумал Дэвид, видя, как блекнет его детство. Дорогие воспоминания, приберегаемые для таких, как только что, пробуждений, превращались в однотонные картинки из книжки. Он подсматривает за гостями сквозь лестничные перила. Его укладывает спать кто-то ласковый в ореоле серебристых волос. Катсак подбросил дров в костер, но спине холодно. Дважды прокричала ночная птица. Катсак застонал.

Его стон потряс Дэвида до глубины души. Сонная пелена рассеялась, воспоминания детства ушли вместе с ней. Катсак болен, и его болезнь не поддается лечению. Он поглотил духа и обрел силу, которую не одолеет ни один человек. Вот что он имел в виду, говоря о песне. Птицы, повинуясь ему, прячут его и Дэвида. Сейчас он ушел туда, где людям нет места. Туда, где звучит эта песня... куда Дэвид боится идти.

Откуда эти непрошенные мысли? Они слишком глубоки для ребенка. Их может внушить только реальная жизнь и реальная смерть. Песня, будто вызванная ими, началась вновь. Началась из ничего, все с теми же непонятными словами – непонятно даже, откуда она доносится.

– Катсак, ты слышишь?

– Да, – отозвался тот.

– Что это?

– Мои люди поют.

– Зачем?

– Хотят, чтобы я спустился с гор и пришел к ним.

– Чтобы освободил меня?

– Они съели малого духа, Хокват. Не столь сильного, как мой.

– И что ты теперь будешь делать?

– Когда рассветет, мы пойдем к ним. Я отведу тебя туда, чтобы доказать силу моего духа.

* * *

Из речи Катсака, обращенной к его народу (со слов его тети Келли): «Вот как обстоит дело. Мой разум был болен. Он страдал болезнью хокватов. Я сбился с пути, и не было духа, чтобы руководить мной. Тогда я обратился за лекарством к тебе, о народ мой. Я просил об исцелении братьев отца, и прадедов, и прабабок, всех моих предков с отцовской и материнской стороны, всех, от кого мы произошли. И их целительные слова излились на меня. Они горят в моем сердце. Ворон ведет меня. Ловец Душ меня отыскал».

* * *

Катсак стоял в предрассветных сумерках у старого рудника высоко над озером. В тумане, окутывающем долину, мерцали костры, точно вспышки фосфора на воде. Его народ. Ночью он подполз близко и опознал всех по именам – не по хокватским, а по исконным, известным только самым доверенным людям. Там были Утица, Древесный Глаз, Не Едящий Рыбы, Бегущий Лось, Дед Одно Яйцо, Лунная Вода... На родном языке – Тчукавл, Кипскилч, Ишкавч, Кланицка, Найклетак, Цканай...

Цканай наверняка называет себя Мэри Клетник. Катсак порылся в памяти Чарльза Хобухета, но не вспомнил такую. Она была где-то там, но пряталась. Почему? Ему помнилась только гибкое нагое тело при свете костра, шепот, прикосновение пальцев, мягкость, требующая от него опасных вещей. Теперь он понимал, что от нее исходит угроза. Для Чарльза Хобухета Цканай что-то значила. Она способна пробиться и к Катсаку – такая сила у женщин есть. Ловец Душ должен ею заняться.

Над краем долины поднялось солнце. Катсак смотрел на гору, парящую над полной тумана чашей. Черный камень чередовался со снегом, белым, как одеяло из козьей шерсти. Эту гору подвесили к небу в древние времена.

Спаси меня от этой женщины, Ловец Душ, молился Катсак. Сбереги мою силу. Сохрани в чистоте мою ненависть.

Он вернулся в пещеру, разбудил мальчика, дал ему шоколадку и арахис из рюкзака. Хокват ел жадно, не зная, что сам Катсак ничего не ел. Про свой сон мальчик не вспоминал, но Катсак помнил его и чувствовал, что против него собираются грозные силы. Хоквату снился дух, способный исполнить любое желание. Дух этот сказал, что мальчик еще не готов. К чему не готов? К жертвоприношению? То, что Хоквату приснился дух, говорит о многом. Это не с каждым случается. Это знак большой силы – иначе и быть не может. Жертва должна быть великой, иначе к чему она? Невинный должен прийти в мир духов с голосом, имеющим вес. Оба мира должны услышать его, чтобы его смерть не была напрасной.

Катсак потряс головой. Все это тревожно, но сейчас не время для снов. Сегодня ему предстоит заняться делами мира плоти. Выйдя наружу, он увидел, что солнце уже выпило часть тумана. Озеро сверкало, как зеркало, освещая долину. На луг вышел черный медведь, пробуя воздух языком, свешенным по-собачьи. Уловив запах человека, он повернулся и помчался прыжками обратно в лес.

Катсак сбросил хокватскую одежду, оставшись в набедренной повязке и сшитых Джаниктат мокасинах. Мальчик вышел к нему, и Катсак протянул ему снятые рубашку и джинсы.

– Положи это и спальный мешок в рюкзак. Рюкзак спрячь в пещере.

– Зачем?

– Сделай это и возращайся сюда.

Дэвид, пожав плечами, повиновался и сказал:

– Спорю, тебе холодно.

– Мне не холодно. Идем.

Шел он быстро, мальчик рысцой поспевал за ним. Они спустились по склону через ярко-зеленые папоротники, увитые красным вьюнком, обошли валун, вступили на сумрачную лесную тропу.

Когда они перешли речку вброд, Дэвид совсем запыхался, а Катсак знай себе шел ровным широким шагом. У речки росли тополя, покрытые мхом. Тропка вывела их через мокрый салал в ельник с кедрами и несколькими высокими хемлоками. Здесь, футах в пятидесяти одна от другой, стояли четыре примитивные хижины, одна величиной с три прочие вместе взятые. Построили их из кедровых плах, вкопанных в землю и привязанных ивовой веревкой к опорным столбам. Низкая дверь большой хижины была занавешена лосиной шкурой. Когда Катсак с мальчиком подошли, из хижины, приподняв шкуру, вышла молодая женщина.

Катсак придержал мальчика за плечо. Женщина замерла, прижав руку к щеке, – видно было, что она узнала Катсака. Оба смотрели друг на друга, ни слова не говоря. Все чувства Дэвида обострились до предела – хотел бы он знать, о чем Катсак сейчас думает.

Он разглядывал женщину, подмечая каждую мелочь. Крылья ее волос, разделенных пробором посередине, на концах были заплетены и перевязаны белыми тесемками. На прикрытой рукой щеке проглядывали оспинки. Широкое лицо блестело, глаза глубоко сидели в глазницах. Красное платье чуть ниже колен облегало стройную фигуру с округлыми формами.

Спускаясь с горы, Дэвид твердил себе, что соплеменники Катсака покончат с этим кошмаром. Времена, когда индейцы брали в плен белых, давно миновали. Эти люди тоже участвуют в поисках. Но при виде страха в глазах этой женщины его надежда поколебалась.

– Чарли, – сказала она, опустив руку.

Катсак промолчал. Она смотрела то на него, то на мальчика.

– Не думала, что это сработает.

– Что сработает?

– Пение.

– Ты думаешь, что ваша песня меня приманила?

– Что же еще?

– Хокват, это Цканай, моя старая знакомая, – сказал Катсак, отпустив Дэвида.

– Меня зовут Мэри Клетник, – сказала она.

– Твое имя – Цканай, Лунная Вода.

– Хватит чушь нести, Чарли.

– Не называй меня так. – Катсак говорил мягко, но что-то в его тоне остановило ее. Она снова приложила руку к рябой щеке. – У меня теперь другое имя: Катсак.

– Катсак?

– Ты знаешь, что оно значит.

– Ну, центр... середина... вроде того.

– Вроде того, – усмехнулся Катсак. – А это Хокват, Невинный, который ответит за всех наших невинных.

– Ты что, правда...

– Правда, которую я показываю тебе, скоро станет единственной правдой.

Она посмотрела на его нож.

– Не так все просто, – сказал Катсак. – Где остальные?

– Почти все ушли еще до рассвета... искать.

– Меня?

Она кивнула. Сердце Дэвида затрепетало в груди. Индейцы пришли, чтобы помочь в поисках.

– Меня зовут Дэвид Маршалл, – сказал он – и пошатнулся от сильной пощечины. Цканай зажала руками рот, подавляя крик.

– Тебя зовут Хокват, – преспокойно сказал Катсак, – не забывай этого. Мы ночевали в старой шахте, Цканай. Даже костер развели. Почему они не искали там?

Она молчала.

– Ты все еще думаешь, что вы приманили меня своей глупой песней?

Ее горло конвульсивно дернулось. Дэвид с пылающей от удара щекой сердито смотрел на Катсака, но не смел шевельнуться.

– Кто еще остался в лагере?

– Твоя тетя Келли и старый Иш, насколько я знаю. Может, еще пара ребят помоложе. Им неохота вылезать на холод в такую рань.

– Вечная наша история. Рация у вас есть?

– Нету.

Из хижины выглянул старик – долговязый, как журавль, длинноносый, с седыми волосами до плеч. Полукомбинезон и зеленая шерстяная рубашка болтались на нем, обут он был в подкованные ботинки. При виде рычажной винтовки в его руке надежды Дэвида снова ожили. В запавших глазах старика сквозило нечто темное, первобытное. Волосы походили на груду водорослей, гниющих на морском берегу.

– Я слышу вас, – звонко произнес он.

– Здравствуй, Иш, – сказал Катсак.

Старик вышел, опустив за собой завесу. Он прихрамывал, опираясь на левую ногу.

– Катсак, значит?

– Да, это мое имя, – почтительно ответил Катсак.

– С чего бы? – Иш встал рядом с Цканай – от Катсака и Дэвида их отделяло около десяти футов. Дэвид, чувствуя противостояние двух мужчин, посмотрел на Катсака.

– Мы оба знаем, что позволяет открыться разуму, – сказал тот.

– Одиночество и страдание. Ты, вижу, возомнил себя шаманом.

– Ты нашел верное слово, Иш. Я удивлен.

– Я не круглый невежда, мальчик.

– Я постился и мерз в горах. Потом мне явился дух.

– Ты, стало быть, лесной индеец теперь?

– Не называй меня индейцем, – холодно отрезал Катсак.

– Ладно... – Иш перехватил винтовку. Дэвид переводил взгляд с нее на Катсака, не смея дышать, боясь привлечь внимание старика. – Ты правда веришь, что в тебе живет дух?

– Идиотский разговор, – проронила Цканай.

– Я не позволю, чтобы мои люди на моей земле лишили меня моего наследия, – ответил Катсак. – Я знаю, зачем вы здесь. Мой дух мне поведал.

– И зачем же мы здесь? – спросил Иш.

– Вы браконьерствуете на своей же земле, делая вид, что разыскиваете меня. Нарушаете хокватский закон, чтобы убивать дичь, нужную для выживания ваших семей и принадлежащую вам по праву!

– До этого и без духа можно додуматься, – усмехнулся старик. – По-твоему, мы на самом деле тебя не ищем?

– Я слышал пение.

– И оно привело тебя сюда, – подхватила Цканай.

– Само собой, – согласился Иш.

– Нет, дядя отца моего, меня привело не пение. Я пришел показать тебе, кто я таков.

– Ты даже не знал, что я здесь, – заметил Иш. – Я слышал, ты спрашивал Мэри.

– Цканай, – поправил Катсак.

– Мэри, Цканай – какая разница.

– Ты знаешь разницу, Иш.

Дэвид вдруг понял, что старик, несмотря на небрежный тон, всячески старается скрыть свой ужас. Чего он боится? У него винтовка, а у Катсака только нож. Страх, однако, чувствовался во всем: в бледности, в застывшей усмешке, в напряжении старческих мускулов. И Катсак знал, что старику страшно!

– Ладно, я знаю, в чем разница, – сказал Иш.

– Сейчас ты увидишь. – Катсак раскинул руки и обратил лицо к небу. – Ворон, покажи им силу моего духа.

– Мы тебя, черт возьми, не затем в университет посылали, – вздохнул старик.

– Ворон, – чуть громче повторил Катсак.

– Хватит звать чертову птицу, – сказала Цканай. – Твой ворон сто лет как помер.

– Ворон! – крикнул Катсак.

В одной из хижин хлопнула деревянная дверь. Двое мальчишек, сверстники Дэвида, вышли и воззрились на происходящее.

Катсак опустил голову, сложил руки.

– Раньше он вызывал птиц, я видел, – сказал Дэвид и тут же почувствовал себя глупо. Никто не обратил на него внимания – может, не верят? – Я видел, – повторил он.

Цканай, взглянув на него, покачала головой. Дэвид понимал, что она тоже борется со страхом, но в ее глазах пылал гнев.

– Я принимаю то, что посылает мне Ворон, – сказал Катсак и запел – тихо, с жесткими, прищелкивающими звуками.

– Перестань, – сказал Иш.

– Это ведь только имена, – удивилась Цканай.

– Имена его мертвых.

– Вы чувствовали, что они здесь, когда пели ночью, – сказал, прервавшись, Катсак.

– Не городи чепухи, – проворчал старик, но голос его дрожал.

– Что чувствовали? – спросила Цканай.

Дэвид похолодел. Он знал, о чем говорит Катсак: ночью здесь побывали духи. В шуме деревьев слышалась похоронная песнь.

– Пока вы пели, я слышал их здесь. – Катсак положил руку на грудь. – «Мы морской народ, – говорили они. – Мы гребем на каноэ, охотимся на китов. Где наш океан? Что вы здесь делаете? Это озеро – не наш океан. Вы сбежали с родных берегов. Киты дразнят нас, пускают фонтаны у самого берега, куда можно добросить копье. Раньше бы они не посмели». Вот что говорили мне духи.

Иш откашлялся.

– Ворон хранит меня.

Старик, покачав головой, приподнял винтовку – и тут с озера, хлопая крыльями, прилетел одинокий ворон. Он сел на крышу большой хижины, наклонил голову набок, посмотрел на людей. Цканай отвернулась, Иш перевел взгляд с ворона на Катсака. Вот, подумал Дэвид. Он все-таки вызвал ворона.

– Зови меня Катсаком, – сказал заклинатель, глядя в глаза старику.

Иш, издав долгий дрожащий вздох, опустил винтовку. Цканай схватилась за щеки, но тут же уронила руки, заметив, что Дэвид на нее смотрит. «Я в это не верю, и ты тоже», – говорил ее взгляд. Дэвиду стало жалко ее.

– Кому, как не тебе, знать, кто я, Иш, – сказал Катсак. – Ты ведь уже видел, как духи входят в людей. Я знаю, мне дед рассказывал. Ты мог бы стать шиктой, великим вождем.

– Чушь собачья, – заявил, откашлявшись, Иш. – Ворон – просто совпадение. Я давно уже в эти сказки не верю.

– Как давно? – спросил Катсак вкрадчиво.

– Да кто поверит, что эту птицу он вызвал? – вспылила Цканай.

– Я, – прошептал Дэвид. – Это он сделал.

– Так когда же ты перестал верить? – настаивал Катсак.

– Когда мне открылся свет разума.

– То есть когда ты принял хокватскую религию, так?

– Ей-богу, парень...

– Так или нет? Ты проглотил хокватскую религию, как палтус наживку, и попался на крючок. Проглотил, зная, что этим обрываешь все связи с нашим прошлым.

– Не кощунствуй, мальчик!

– Я не мальчик. Я Катсак, средина всего. Ты сам кощунствуешь, отрекаясь от нашей наследственной магии.

– Чушь!

– Что ж ты тогда в меня не стреляешь? – крикнул, подавшись к Ишу, Катсак. Дэвид затаил дыхание, Цканай попятилась, старик опять приподнял винтовку – и ворон на крыше каркнул. Иш чуть не выронил ружье. Не скрывая больше своего ужаса, он смотрел на Катсака так, словно хотел заглянуть ему в душу.

– Теперь ты знаешь. – Катсак махнул рукой, и ворон полетел назад к озеру. – Назови мое имя.

– Катсак, – прошептал старик, сгорбившись. Винтовка будто отяжелела в его руке.

– А это Хокват. – Катсак показал на Дэвида.

– Хокват, – подтвердил старик.

Катсак, пройдя между ним и Цканай, приподнял занавеску и сказал девушке:

– Постереги Хоквата, Цканай. Смотри, чтобы он не сбежал – умирать ему еще рано.

– Он сумасшедший, – шепотом сказал Дэвид, когда Катсак скрылся в хижине. – Буйнопомешанный.

– Чего струсил-то? – сказала Цканай старику. – Мальчик прав. Чарли...

– Замолчи! – прошипел Иш. – Он больше не твой, Мэри. Поняла? И никогда больше твоим не будет. Я это уже видел. Он для всех нас потерян. Я уже видел такое.

– Видел, видел, – передразнила Цканай. – Стоял себе с винтовкой, старый дурак, пока он...

– И ты тоже видела. Эту птицу.

– Подумаешь!

– Он мог бы и молнией нас поразить!

– Ты такой же ненормальный, как он.

– А ты никак слепая. Я говорил с ним только для виду, мог бы и без ворона обойтись. Сила сразу чувствуется. Его не песня сюда привела – он пришел показать свою силу.

– И что ты собираешься делать?

– Найду других. Расскажу им.

– А дальше?

– Скажу, чтобы остерегались Катсака. Где Келли?

– Вышла минут за десять передо мной.

– Как придет, скажи, чтобы приготовила дом для большого собрания. И за мальцом следи хорошенько, если не хочешь умереть от руки Катсака.

– А ты будешь стоять и смотреть, как он меня убивает?

– Да, буду. С таким духом лучше не связываться. Им овладел Ловец Душ.

* * *

Специальный агент ФБР Норман Хосбиг: «Я уже говорил вам, представителям СМИ, как мы ценим ваше сотрудничество. Мы сообщаем вам все, что можем,– я же знаю, какой это богатый материал, бог ты мой. Шериф говорит не по делу. Мы полагаем, что за письмом Хобухета последуют определенные требования. Мальчика, как мы думаем, переправили в другой штат или за границу. Шериф не все знает. Хобухет, будучи студентом, скорее всего состоял в индейской террористической организации. Скоро они потребуют отдать им форт Лоутон, Алькатрас^[27] или создать независимую индейскую территорию. Только, бога ради, не печатайте это».

* * *

Дэвид не совсем понимал, что произошло только что в охотничьем лагере. Он знал, что Катсак держит в руках его жизнь и смерть, но спор между Катсаком и старым Ишем к его судьбе отношения не имел. Этот спор относился к миру духов и снов – не к тому миру, где существовал Дэвид. Откуда он мог это знать? Это противоречило всему, во что его до Катсака учили верить.

Проблем было две – вернее, одна в двух ракурсах. Первая – как сбежать от чокнутого индейца и вернуться к нормальным, доступным пониманию людям. Вторая – узы, связавшие двух человек по имени Катсак и Хокват. Он, конечно, Дэвид, а не Хокват, но одно то, что он откликается на Хоквата, связывает его с похитителем. Чтобы сбежать, надо разорвать эту связь. Иш это понимает, а Цканай нет.

Она стояла на том же месте, с заметной тревогой глядя на мальчика, которого ей поручили стеречь. Ветер с озера ворошил ее волосы. Она сердито, досадливо отбросила прядку со лба. Иш отправился в лес целеустремленным широким шагом, оставив ее одну. Дэвид понимал, что Цканай существует только в реальном мире и тот, другой, для нее невидим. Иш – другое дело. Он видит оба мира, но ему страшно – может быть, как раз потому, что он видит оба.

Дэвид подавил охватившую его дрожь. Молчание Цканай его угнетало. Он отвернулся, чтобы не видеть устремленных на него черных глаз. О чем она, интересно, думает? Солнце стояло уже высоко, наполняя поляну пятнами света и тени. Почему она так смотрит, почему молчит? Так и хочется крикнуть: скажи хоть что-нибудь или уйди.

Думала она о Катсаке – Дэвид сознавал это с такой ясностью, как если бы она сказала сама. И хотела поговорить о нем. Дэвид понимал также, что говорить с ней о Катсаке опасно, но необходимо. И что опасность как-то связана со сном Катсака, о котором тот не хотел рассказывать. А что, если Дэвид, то есть Хокват, тоже был в этом сне? Может ли один человек заточить в своем сне другого?

Дэвида проняло холодом от сознания, что в недавнем споре он поддерживал Катсака, а не Иша. Как он мог так предать самого себя, позволить Хоквату оттеснить Дэвида? Когда он совершил эту роковую ошибку, какая сила заставила его укрепить связь Хоквата с Катсаком?

– Ты есть хочешь? – спросила Цканай. Дэвид усомнился, что правильно расслышал ее. При чем здесь еда, разве это реально? – Ты утром ел что-нибудь? – спросила она.

– Да... – пожал плечами Дэвид. – Арахис и шоколадку.

– Пойдем. – Она привела его к кучке серого пепла у дальней хижины. На поляне было несколько таких кучек, из некоторых еще шел дымок. Цканай выбрала ту, что дымилась. Рядом лежали мелкие ветки, кора, обугленное бревно.

Дэвид заметил, что подол ее платья намок от росы – ранним утром она уже выходила куда-то. А юбка грязная, в пятнах.

– Как мне тебя называть? – спросил Дэвид.

– М... – Она оглянулась на хижину, где был Катсак. – Цканай.

– Это значит «Лунная Вода». Он так сказал.

Цканай, присев на корточки, разворошила веткой золу, положила растопку на угли.

– Давно ты знаешь Катсака?

– С детства. – Она раздула угли, добавила коры в разгорающийся огонь.

– Хорошо его знаешь?

– Я думала, что выйду за него замуж.

– Правда?

Цканай вынесла из хижины две эмалированные кастрюли. В одной плескалась вода и плавали брусничные листья, в другой была голубовато-серая кашица. Дэвид спросил, из чего она.

– Ягоды салала, корни камыша, луковицы тигровой лилии.

Дэвид присел у огня, наслаждаясь теплом. Цканай, поставив обе кастрюли на угли, принесла эмалированную тарелку, ложку и кружку. Вытерла их юбкой, положила в тарелку пюре, налила в кружку брусничный чай. Дэвид сел на бревно и стал есть. Она, сидя на другом конце, молча смотрела на него. Пюре было сладкое, сытное, горьковатый чай очищал рот.

– Нравится тебе? – Цканай собрала посуду.

– Да.

– Вот. Индейская пища.

– Катсак не велит говорить «индейская».

– К черту Катсака. Он сильно тебя ударил?

– Нет. И как ты, пойдешь за него?

– Никто за него не пойдет.

Дэвид кивнул. В мире, куда ушел Катсак, не женятся.

– Раньше он не был жестоким, – сказала Цканай.

– Я знаю.

– Он говорит, ты его Невинный. Ты правда такой?

– Какой?

– Невинный.

Дэвид пожал плечами – такой поворот разговора смущал его.

– Я-то нет. Я была его женщиной.

– Да? – Дэвид смотрел на озеро.

– Знаешь, почему он назвал тебя Хокватом?

– Потому что я белый.

– Сколько тебе?

– Тринадцать. Что с ним случилось? С Катсаком?

– Ненависть сжигает его.

– Я знаю, но почему?

– Может, из-за сестры.

– Из-за сестры?

– Она совершила самоубийство.

– Почему?

– Белые мужики ее изнасиловали. Поймали одну на дороге в Форкс.

Цканай будто бы смаковала этот факт – почему?

– И за это Катсак возненавидел всех белых?

– Думаю, да. Ты сам пока никого не насиловал?

Дэвид покраснел. Это разозлило его, и он отвернулся.

– Но понимаешь, что это значит.

– Конечно, – пробурчал он.

– Невинный, как есть невинный.

– Да, – с вызовом произнес Дэвид.

– И даже девчонкам под юбки не лазил?

Его опять бросило в краску, Цканай засмеялась.

– Он хочет меня убить, ясно? – выпалил Дэвид. – И убьет, если вы его не остановите.

Она посерьезнела.

– Что ж ты от него не сбежишь?

– Куда мне бежать?

– Вон там, в дальнем конце, из озера вытекает речка. Иди по ней, там много звериных троп. Выйдешь к большой реке – иди налево, по течению. Там будет парковая тропа для туристов и мост. За мостом увидишь указатель и скоро придешь на парковку – мы там свои машины оставили.

Машины! Это сулило безопасность, освобождение из жестокого плена.

– Далеко это?

– Миль двадцать, – прикинула Цканай. – Мы два дня сюда шли.

– А где я спать буду? Где брать еду?

– На северном берегу реки есть заброшенный приют. Наши закопали там железную бочку. В ней одеяла, бобы, спички для костра, все такое. Иш говорил, она в северо-восточном углу.

Дэвид смотрел на озеро. Приют... одеяла... мост... машины...

– Он убьет тебя, если я убегу.

– Не убьет.

– Он может.

– Да ладно. Позовет своего дурацкого Ворона, вот и все.

И пошлет птиц за мной в погоню, подумал Дэвид.

– Ничего он мне не сделает. Может, ты не хочешь бежать?

– Хочу.

– Чего тогда ждешь?

Дэвид встал.

– Ты уверена?

– Само собой.

Он чувствовал радостный подъем. По речке к большой реке, по реке до туристской тропы, потом через мост. Не оглядываясь на Цканай, он пошел к озеру – как бы между прочим, на случай если Катсак смотрит. Нашел плоский камень, запустил его в камыши, будто за этим и шел. Потом еще один. Этот бросок спугнул селезня – он закрякал и наполовину взлетел, чиркая крыльями по воде. Сколько шуму от этих птиц! Дэвид, высматривая воронов и приказывая себе не оглядываться на лагерь, обошел луг по краю до звериной тропы. По ней бежала вода. Идя по пояс в мокрой траве, Дэвид сразу промочил ноги.

На краю леса он помедлил. Войдешь в лес – все, побег. Где-то каркнул ворон. На сухом дереве у озера сидела целая стая, и тропка вела прямо к ним! Если подойти близко, они взлетят, и Катсак сразу это заметит.

На склоне прямо перед Дэвидом тропы не было. Там густо росли ель и хемлок, лежали поваленные стволы – но все лучше, чем вороны. Он стал карабкаться в гору, оскользаясь на мху, перелезая через бревна, продираясь через кусты и ветки. Озеро пропало из вида шагов через двести. Сидящая на мшистом пне куропатка проводила Дэвида взглядом. Здесь слышалась только капель. На вершине холма Дэвид собирался повернуть влево, чтобы вернуться к озеру или к речке. Мокрые носки натирали ноги. Склон стал круче, деревья ниже и тоньше. Ежевичные кусты цеплялись за одежду. Дэвид вышел на полянку, где черные корни змеились вокруг отвесного гранитного утеса – на такой нипочем не влезешь.

Дэвид сел, отдуваясь. Корни и утес преграждали путь влево, но вправо вела оленья тропа. Ладно... наверху он повернет куда надо. Пройдя по тропке каких-нибудь сто шагов, он уперся в сплошную стену кустарника. Попытался пролезть – бесполезно. Олени, судя по шерсти на сучьях, через этот барьер перескакивали.

Дэвид испуганно озирался. Путь вниз и вправо вел обратно к Катсаку – разве что попробовать пересечь долину выше индейского лагеря. Тогда можно будет обойти озеро слева, где воронов нет. Там и тропа есть: они с Катсаком пришли оттуда. Приняв решение, Дэвид воодушевился и начал спускаться, стараясь ступать тихо, как Катсак. Получалось плохо: он все время наступал на сухие ветки и спотыкался. Лес стал гуще, деревья толще, бурелома прибавилось. Дэвиду хотелось пить, пробуждался и голод. Он наткнулся на другую оленью тропу, которая вскоре разделилась надвое: одна вела влево, в гору, другая ныряла в зеленый сумрак.

Дэвид понял, что окончательно заблудился. Пойдешь наверх – выйдешь к тому же утесу, придется идти вниз. Там хоть воду можно будет найти.

Обойдя корни упавшего дерева, Дэвид столкнулся нос к носу с черным медведем. Медведь фыркнул и попятился, Дэвид помчался в густой подлесок, поранил лоб о низкую ветку, полетел в ручеек, струящийся по черным камням, и встал весь мокрый, перемазанный илом. Медведя не было видно. Он ушиб себе грудь и бок. Слух улавливал только шум ветра в деревьях, журчание ручейка, собственное тяжелое дыхание.

Вспомнив о жажде, Дэвид лег и стал пить из ямки между камнями. Лицо вытереть было нечем, в одежде даже нитки сухой не осталось. Он помотал головой, раскидывая брызги. От ветерка пробирала дрожь.

Дэвид пошел по течению. Ручеек нырял под упавшие стволы, журчал на отмелях, стекал водопадиками, ширился – и затух в болотце у зарослей заманихи. Понимая, что через эту колючую чащобу ему не продраться, а лагерь должен быть в правой стороне, Дэвид двинулся влево. Земля хлюпала и чавкала под ногами. Потом заманиха уступила салалу выше Дэвида ростом, и почва стала посуше.

Дэвид огляделся. По его прикидкам, он блуждал уже часа три и не знал даже, находится ли еще в озерной долине. Илистая, покрытая оленьими следами тропа уходила в салал, как в темный туннель. Зубы у Дэвида стучали от холода и от страха. Куда она его приведет? Обратно к Катсаку?

Непрестанная, падающая с листьев капель действовала на нервы, стертые ноги болели. Дэвид чувствовал, что животные и растения вокруг ведут между собой тихую беспощадную войну. Что это? Опять вороны? Где? Карканье и хлопанье крыльев приближалось – вороны, скрытые листвой, пролетали прямо над ним. Они его увидят даже сквозь листья! Паникуя еще больше, чем при встрече с медведем, Дэвид бросился в чащу салала, поскользнулся, чуть не упал, побежал дальше. Он ловил воздух ртом, рыдания сотрясали его.

Выскочив наконец из зарослей, он пошатывался и соображал плохо. Прямо перед ним стоял старый Иш.

– Никак заблудился, мальчик?

Дэвид, задыхаясь, молча смотрел в птичьи глаза старика. За Ишем лежала солнечная поляна – Дэвид заморгал от яркого света.

– Я так и думал, что заблудишься – слышал, как ты бежал вниз с холма. – Старик, держа Дэвида за плечо, отошел на шаг, чтобы лучше его рассмотреть. – Ну и вид у тебя. Что случилось?

– Я медведя встретил, – выдохнул Дэвид и тут же понял, что сказал глупость.

– Неужто? – В голосе старика слышался смех. Дэвид покраснел. – А я вот тебя ищу. Из-за Цканай.

– Он что-то с ней сделал?

– Духа в нее вселил. Она в обмороке.

– Он ударил ее!

– Может, и так.

– Я ей говорил, что так будет.

– Не надо было убегать, мальчик. Так и умереть можно.

– Я все равно умру.

– Ну прогулялся, и ладно. Идем, покажу, как быстрее в лагерь пройти. Катсак тебя ждет. – Иш захромал через поляну, подставляя седую голову солнцу.

Дэвид, такой уставший, что даже плакать не мог, поплелся за ним, как на поводке.

* * *

Из письма Катсака в Объединенный индейский совет: «Называя себя индейцами, вы каждый раз отрицаете свою национальную принадлежность. Индийцами – не индейцами – были Неру и Ганди. Они знали, к какому народу принадлежат. Если не хотите слушать меня, послушайте Ганди. “Как только подданные перестают бояться деспотической власти, она сразу теряет силу”, – сказал он. Слышите вы, боязливые подданные? Найдите себе другое имя!»

* * *

У занавешенной двери в большую хижину стояли Катсак и старая женщина. Иш остановил Дэвида на краю лагеря.

– Это Келли, его тетка с материнской стороны.

Старуха, на голову ниже Катсака, была плотная, грузная. В черном платье ниже колен, черных носках и теннисных туфлях. Черные блестящие волосы с проседью, туго зачесанные назад и перевязанные синей лентой, доходили ей до лопаток. Высокий лоб, смуглые толстые щеки. Когда она посмотрела через поляну на Дэвида, он ничего не смог прочесть в ее карих глазах.

Келли сделала Ишу знак подойти. Катсак посмотрел в ту же сторону и улыбнулся – глазами, не только губами.

– Пойдем, мальчик, – сказал Иш и повел Дэвида к ним.

– Хорошо прогулялся, Хокват? – спросил Катсак. Вот она, истина: Невинный от него не уйдет. Даже если он убежит, его приведут обратно.

До крайности несчастный Дэвид потупился. Вокруг стояли и сидели на корточках другие люди, глядевшие на него с любопытством – и только. Как это возможно? Это ведь не дикие индейцы из исторической повести. Они ходят в школу, в церковь. У них есть машины. Есть телевизоры. Пытаясь найти аналогию между ими и собой, Дэвид скоро устал от этих недетских мыслей и сосредоточился на теннисных туфлях Келли. Они в магазине куплены. Она была в городе и зашла в магазин. А у Иша винтовка есть, и одежда на нем тоже из магазина. Они не дикари – и все боятся Катсака.

– Хокват связан со мной, – сказал Катсак своей тетке. – Сбежать он не может.

– Ты бредишь, – неубедительно пробормотала она.

– Это Келли, сестра моей матери, – сказал Катсак Дэвиду. – Ты не поймешь, Хокват, но свою первую силу я почерпнул от родичей матери.

Он не меня хочет впечатлить, а ее, подумал Дэвид. Лицо старухи ничего не выдавало, но он вдруг понял – даже дыхание захватило, – что она гордится Катсаком, гордится тем, что он делает, хотя сама себе в этом не признается. И никогда не признается.

– Ты в порядке, мальчик? – спросила она.

Дэвид пожал плечами, потрясенный властью Катсака над этой женщиной. Что ж теперь делать? Дэвид подавил слезы. Он только теперь осознал, как отчаянно надеялся, что старуха ему поможет, сжалится над попавшим в беду ребенком. Но она гордится племянником... и боится его.

– Ты весь мокрый, исцарапанный, – сказала Келли, положив руку ему на плечо. – Пойдем посушим твои одежки.

Значит, пожалела все-таки? Нет – просто делает, что положено. Чтобы не признаться себе, как гордится Катсаком.

– Что же ты все-таки хочешь с ним сделать, сынок?– спросила она, взглянув на Катсака.– Устроить потлач?^[28]

– Что? – нахмурился тот – ему не понравилась хитринка в голосе Келли.

– Ты сказал, что вы связаны и только ты можешь освободить его. Собираешься отдать его им?

Катсак впервые ощутил теткин страх. Она говорит не с Катсаком – она хочет оживить Чарльза Хобухета!

– Замолчи, – сказал он, подавив ярость. Нет... бесполезно. Он сам виноват, что назвал ее своей теткой. У Катсака нет родичей. Родственником этой женщины был Чарльз Хобухет.

– Это будет величайший из даров, – настаивала Келли. – Они станут твоими должниками.

Хитрая. Взывает к предкам, живущим в нем. Потлач! Но у него больше нет предков. Он принадлежит Ловцу Душ.

– Так как же? – допытывалась Келли.

Дэвид чувствовал, что между ними идет борьба. Но она не пленника пытается спасти – в чем же дело?

– Ты хочешь спасти меня, спасая его, – сказал Катсак тоном обвинителя.

Вот оно что! Она хочет спасти племянника. До какого-то там хоквата ей дела нет. Пинка бы ей дать хорошего. Дэвид ненавидел ее.

– Больше ничего не имеет смысла, – сказала она.

Хватит, наслушался. Дэвид сжал кулаки и завопил:

– Его нельзя спасти! Он сумасшедший!

– Тихо ты, – прошипела Келли, а Катсак неожиданно рассмеялся.

– Нет, пусть он говорит, мой Невинный. Послушай его. Он знает. Ты меня не спасешь. И ты слушай, Иш. Он меня знает. Знает, что я сделал и что еще сделаю.

– Достаточно на тебя посмотреть, – кивнул старик.

Дэвид осекся в ужасе от себя самого. Он чуть было не выболтал про убитого туриста, и Катсак это понял. «Он знает, что я сделал». Может, они все тоже знают, что Катсак туриста убил? Потому и боятся его? Нет. Они боятся силы, полученной Катсаком из мира духов, хотя не все готовы в этом признаться.

– Скажи мне, Келли: разве хокваты и без того не в неоплатном долгу перед нами?

Теперь она рассердилась на себя за то, что втайне гордилась племянником.

– Что толку оплакивать прошлое!

– Кому же оплакивать его, как не нам? – Проявленная теткой слабость забавляла Катсака.

– Прошлое мертво, и незачем его ворошить.

– Пока я жив, прошлое не умрет – а я, быть может, буду жить вечно.

– Мальчик прав. Ты сумасшедший, – отрезала Келли.

– Я и не отрицаю, – усмехнулся Катсак.

– Нельзя это делать, – урезонивала она.

– Что «это»?

– Сам знаешь.

Она тоже знает, но не может вымолвить вслух, думал Катсак. Бедная Келли. Когда-то наши женщины были сильными, теперь они слабы.

– Остановить меня не в человеческих силах, – сказал он.

– Это мы еще посмотрим. – Келли в гневе и досаде схватила Дэвида за руку и повела к крайней хижине. – Зайди туда, сними с себя все и отдай мне.

– Посмотрим, Келли, посмотрим, – крикнул Катсак ей вслед, а Дэвид спросил:

– Зачем?

– Я все просушу, а ты пока завернись в одеяло.

Скрипнув дощатой дверью, Дэвид вошел в хижину с земляным полом, без окон – свет проникал через дверь. Может, Келли все-таки попытается спасти его, хотя бы назло Катсаку. Пахло здесь рыбой и распяленной на стене шкурой пумы. На стропилах висели какие-то тонкие полоски. Всюду валялись сети, джутовые мешки, ржавые жестянки и ящики. В углу лежала стопка одеял, коричневых и зеленых.

– Давай быстренько, – поторопила Келли. – Простынешь в мокром.

Все здесь было противно Дэвиду. Ему хотелось выбежать вон и молить людей о спасении. Вместо этого он разделся до трусов и через дверь подал одежду Келли.

– Трусы тоже давай.

Дэвид закутался в одеяло, снял трусы, отдал ей.

– Высохнет через пару часов. Погрейся пока, отдохни.

Она закрыла дверь, и стало совсем темно. Дэвид залился слезами, подавленный чуждостью этого места и этих людей. Молодая женщина подбивала его бежать, старая вроде бы тоже хочет помочь, но противоречить Катсаку они не посмеют. Слишком сильный дух вселился в него.

Дэвид вытер слезы краем одеяла, пробрался сквозь хлам на полу к грубо сколоченной койке, сел на нее. Он видел теперь, что в хижине не так уж темно: свет просачивался через щели и дыры в досках. Снаружи слышались шаги, голоса. Кто-то – ребенок? – лупил по жестянке палкой.

Слезы текли не переставая, даже рыдания прорывались. Дэвида злила собственная слабость. Сбежать и то не сумел! Но это, в общем, не удивительно. Все птицы и духи в лесу подчиняются Катсаку. От него не спрячешься. Весь лес шпионит на чокнутого Катсака, а люди в лагере знают про это и боятся его. Теперь беглый пленник вообще раздет – куда пойдешь голым.

Запахло дымом, жареным мясом. Кто-то засмеялся и сразу же перестал. Дэвид слышал разговоры, но не разбирал слов. Одеяло на нем пропахло потом и кололось. Слезы отчаяния текли и текли по щекам.

Звуки снаружи все чаще сменялись тишиной. Что они там делают? Где Катсак? Кажется, сюда кто-то идет?

Дверь открылась. Вошла Цканай с выщербленной миской, сердитая. Свет из двери показал синяк на ее подбородке. Она закрыла дверь, села рядом с Дэвидом, сунула ему миску.

– Что это?

– Копченая форель. Очень вкусная. Ешь.

Дэвид, держа холодную миску, смотрел на синяк. Щели в стенах разлиновали его полосками. Цканай было явно не по себе.

– Это он, да? Он ударил тебя?

– Я упала. Ешь.

Форель была жесткая, так сразу не прожуешь. Живот скрутило от голода. Дэвид съел кусок и спросил:

– Где моя одежда?

– Келли сушит ее в большом доме. Через час получишь, не раньше. Чарли, Иш и другие ушли на охоту.

Говорила она одно, но хотела как будто сказать другое.

– Ему не нравится, когда его называют Чарли. Он за это тебя ударил?

– Ну Катсак. Подумаешь тоже.

Дэвид съел еще кусок рыбы, облизал пальцы. Цканай все время ерзала, комкала одеяло, на котором они сидели.

– Почему вы все его так боитесь?

– Я ему еще покажу. – Она забрала у Дэвида миску, швырнула на пол.

– Зачем ты так?

– Он у меня узнает, Катсак этот! – Имя она произнесла как ругательство. Надежда вспыхнула было в Дэвиде и тут же погасла. Что она может, Цканай?

– Никто из ваших мне не поможет, – сказал он. – Он сумасшедший, вы боитесь его.

– Буйнопомешанный, – подтвердила она. – Хочет быть один. Умереть хочет – свихнулся, ясное дело. Я вот не хочу быть одна, хочу жить, и это нормально. Никогда не думала, что он кондовым индейцем заделается.

– Катсак не любит, когда его называют индейцем.

Она мотнула косами.

– На хер Катсака!

Дэвид испытал шок. Взрослые ни разу так при нем не ругались – разве что мальчишки, кто посмелее. А этой девушке не меньше двадцати лет.

– Что такое? – спросила она. – Ну да, ты невинный, понятно. Но понимаешь, что это значит, иначе не смущался бы так. Чокнутый индеец вообразил, что заполучил невинную душу. Ладно, сейчас мы ему устроим.

Она встала, зашуршала одеждой.

– Что ты делаешь? – прошептал он.

Она снова села рядом и прижала его ладонь к своей голой груди. Дэвид ахнул от удивления.

– Сыграем в одну игру. Мужчины и женщины в нее спокон веку играют. Это приятно. – Она просунула руку под его одеяло и стала его ласкать. – Уже и волосы есть. Большой мальчик.

Дэвид попытался оттолкнуть ее руку.

– Не надо.

– Почему? – Она чмокнула его в ухо.

– Не надо, и все.

– Ты разве не хочешь избавиться от Чарли-Катсака?

– Хочу, конечно. – Какая у нее нежная кожа... Дэвид ощутил странное возбуждение, внизу набухло и затвердело. Дэвид хотел прекратить это и не хотел.

– Ему надо, чтобы ты был невинным, – шептала она, часто дыша.

– Теперь он отпустит меня? – Его пульс частил от ее молочного запаха.

– Ты же слышал. – Она направила его руку к густым волосам у нее внизу.

– Приятно ведь, правда?

– Да, но откуда ты знаешь, что он...

– Он сказал, что ты нужен ему невинным.

Дэвид, испуганный и очарованный, позволил ей уложить себя на койку. Доски трещали и гнулись. Теперь он делал все, что она велела. Они покажут ему, Катсаку проклятому!

– Вот сюда... Так... Ах-х... Хорошо... Хороший он у тебя. Не так быстро. Так... так... ах-х...

Потом – много позже, как казалось ему, – он лежал расслабленный и спокойный, а Цканай вытирала его одеялом. Он сделал это и чувствовал себя живым до последней жилки. Милая Цканай. Он потрогал ее грудь, не стесняясь больше.

– Что, понравилось? Я же тебе говорила. – Она потрепала его по щеке. – Теперь ты мужчина, а не дитя невинное, с которым Катсак делает все что хочет.

При упоминании Катсака у Дэвида свело живот.

– Но как он узнает?

– Узнает, не сомневайся, – хихикнула она.

– У него нож.

Она, вытянувшись рядом, гладила его грудь.

– Ну и что?

Дэвид, вспомнив убитого туриста, отвел ее руку и сел.

– Ты же знаешь, он ненормальный.

Сказать Цканай про туриста или нет?

– Не терпится увидеть его лицо, когда он... – томно протянула она.

Дверь хижины распахнулась. Вошел Катсак. Свет падал сзади, оставляя лицо в тени. Он нес туфли Дэвида и узелок с одеждой. Увидев две нагие фигуры на койке, он замер.

– Привет, Чарли, – засмеялась Цканай. – Он больше не твой невинный – что скажешь?

Катсак, глядя на них со сдавленным горлом, обнажил нож наполовину – только наполовину. Мудрость Ловца Душ подсказывала, что задумала эта женщина. Она напрашивается на смерть, чтобы погубить его этим. Хочет свести древний обряд на нет. Хитра, ничего не скажешь.

Он швырнул Дэвиду одежду, подступил на шаг ближе. Лица его по-прежнему не было видно.

– Хочешь убить нас, Чарли? – спросила Цканай.

Дэвид оцепенел от ужаса, ожидая удара ножом. Это было бы логично, было бы правильно. В груди ныло. Чувство полной беззащитности объяснялось не одной наготой. От ножа спасения не было.

– Не думай, что таким образом сможешь украсть моего духа, Цканай, – сказал Катсак.

– Почему? Это больше не твой невинный хокватик.

Катсак реагировал не так, как она ожидала. Она сама не знала, чего ждала, но определенно не такого спокойствия. Ему полагалось бы бушевать, крушить все вокруг.

Катсак, глядя на перепуганного мальчика, думал о том, лишает ли секс невинности. Нет, не лишает. Невинность – это нечто другое. Состояние души, неиспорченность. Разве этот хокват – эгоист? Разве он безразличен к судьбе других людей? Разве не способен на самопожертвование?

– Ты уверена, что он утратил невинность? – спросил Катсак.

Цканай спрыгнула с койки, бросая ему вызов своей наготой, дразня его.

– Еще как уверена!

– А вот я не уверен.

– Можем повторить, чтобы ты убедился.

Дэвид чувствовал, что Катсак не полностью присутствует здесь, что он прислушивается к голосам из иного мира. Дэвид понимал это, а Цканай нет. Катсак повинуется духам, потому и не прибегает к ножу. Он может снова ударить Цканай, если она не перестанет его дразнить, но за нож не возьмется.

– Не бей ее, Катсак, – сказал Дэвид. – Она только помочь мне хотела.

– Вот видишь, Цканай. Ты хотела его использовать против меня, а он за тебя заступается. Невинность осталась при нем.

– Нет, будь ты проклят! Нет! – взъярилась она.

– Она не понимает, Катсак, – сказал Дэвид.

– Я знаю, Хокват, – до странности мягко ответил тот. – Одевайся. Келли выстирала, высушила и починила твою одежду.

– Говорю тебе, он потерял невинность, – шептала Цканай.

Помолчала бы лучше – зачем продолжать этот глупый спор? Дэвид чувствовал, что теперь еще крепче связан с Катсаком. Цканай не ему хотела помочь, а отомстить Катсаку, но в мире духов он для нее недоступен.

Она дрожала, сжав кулаки, – все ее тело кричало о поражении, память о котором останется с ней навсегда.

– Мы с тобой теперь как бы братья, Хокват, – сказал Катсак, – но кто из нас Каин, кто Авель? – И вышел, оставив открытой дверь.

Невинность не пропадает из-за того, что тебя использовали. Он взглянул на свою правую руку, которой в гневе ударил Цканай. Это было неправильно. Это сделала частица Чарльза Хобухета, застрявшая в нем. Теперь Цканай очистила его от этой провинности. Так поступают только хокваты, но она смыла с него этот грех и доказала невинность жертвы, которую он избрал. Он, Катсак, улыбается тому, что она совершила, и сознает ценность ее деяния.

– Будь он проклят! Будь проклят! – рыдала Цканай.

– Не плачь. – Дэвид погладил ее по ноге, но она расплакалась еще пуще. – Пожалуйста, Цканай, перестань.

– Меня Мэри зовут! – Она отпрянула от него, кое-как оделась и с порога, не глядя на него, крикнула: – Слышал, что он сказал? Одевайся.

* * *

Харлоу Б. Уоттс, учитель школы Пасифик Дэй в Кармеле, Калифорния: «Да, Дэвид учится в моем классе. Случившееся глубоко меня потрясло. Он очень способный мальчик, намного опережающий большинство своих одноклассников. У нас в школе принята британская система образования. У Дэвида на все свои взгляды, порой несколько странные – это видно из его сочинений. Однажды он заметил, что Роберт Кеннеди слишком уж хотел стать героем. На вопрос, почему он так думает, Дэвид ответил: “Ну, он ведь не ошибся ни в чем ни разу”. Странное высказывание для мальчика, вы не находите?»

* * *

После полудня небо затянули плотные тучи, с юго-запада задул сильный холодный ветер. Дэвид стоял на краю озера ниже лагеря, перебирая в кармане шесть камушков. Шесть дней! Почти все обитатели лагеря, больше двадцати человек, собрались в большой хижине, где жарились над огнем два лосиных окорока. Дэвид чувствовал, что все они знают, чем он занимался с Цканай. У него горели щеки, стоило ему вспомнить об этом.

Теперь за ним приглядывали издали двое мальчишек – Цканай он не видел с тех пор, как она оставила его в хижине. Дэвид пытался поговорить с ними, но они сразу же отворачивались и говорили только между собой.

Горькая досада грызла его. Цканай сделала только хуже и накрепко связала его с Катсаком. «Мы теперь как бы братья». Простив своего пленника, не дав воли гневу, Катсак возложил на Дэвида новое бремя.

Он пытался представить себе, как занимаются любовью Катсак и Цканай. Они ведь делали это – Цканай призналась, и он тоже, можно сказать. Пытался, но у него не получалось. Они тогда были другими людьми, которых звали Чарли и Мэри.

Начинало темнеть, закат окрасил озеро кровью. Ветер разогнал тучи, вышла луна. Дэвид видел ее глазами Катсака – надкушенную Бобром. Вторая луна, в озере, доплыла до камышей и пропала. Один из подростков позади кашлянул. Почему они не хотят говорить с ним? Катсак запретил?

Послышался гул – небо вдали пересекал зеленый огонь на крыле самолета. Огонек и шум двигателей лишали Дэвида последней надежды. Он падал в пустоту, и небо, разверзшись, принимало его. Самолет, свет, тепло, люди – все пропадало где-то в другом измерении.

Катсак держал речь в большой хижине. Из двери с откинутой занавеской лился свет на поляну. Дэвид пошел на него, пройдя мимо двух мальчишек – они его будто и не заметили. Присел на корточки там, куда не доставал свет, прислушался.

Катсак, в набедренной повязке и мокасинах, с кедровым обручем на голове и пером ворона за обручем, стоял спиной к двери. Огонь обтекал его, делая кожу то янтарной, то кровавой.

– Выносил ли я этого невинного у себя в животе, как женщина? Смотрите все! Я Катсак, средина всего, но живу повсюду. Я могу носить ожерелье вождя. Чего вы боитесь? Хокватов? Не они победили нас. Порох, сталь, нож, топор, игла, колесо – вот что нас завоевало. Смотрите – на мне ткань чилкат и мокасины, сделанные женщиной нашего племени. – Он медленно поворачивался, вглядываясь в лица. – Я вижу, что вы мне верите, и ваша вера укрепляет меня, но этого мало. Мы были народом Хох – кто мы теперь? Назовет ли кто-то из вас себя христианином, посмеется ли надо мной? Мы жили на этом побережье больше пятнадцати тысяч лет. Потом пришли хокваты. Наши дома из кедровых досок почти исчезли с лица земли. Мы ютимся в нескольких жалких хижинах. Наши реки, некогда полные лосося, гибнут. Мне приходится говорить с вами по-английски, потому что вы забыли родной язык. – Катсак обернулся, посмотрел в темноту, опять повернулся к слушателям. – А он так красив, наш язык. Английский по сравнению с ним слишком прост. В нашем языке вещи обретают реальность. В нашем я чувствую каждое слово, в английском почти ничего не чувствую.

Он помолчал, глядя в огонь. При свете костра Дэвид принял одну женщину за Цканай, но потом разглядел, что это старая тетка Келли с лицом, как застывшая маска. Как он мог ошибиться?

– Смотрите, как вы приготовились ко встрече со мной, – снова заговорил Катсак. – Вы принесли краски для тела и погремушку Ловца Душ, чтобы почтить меня – иначе зачем все это? – Он потрогал нож у себя на поясе. – Я Друквара. Я веду войны по всему миру. Я знаю только два танца. Один из них – танец Шмеля.

Кто-то из собравшихся кашлянул.

– Ответь ему, Иш, – сказала Келли. – Ответить должен мужчина.

Иш, сидящий напротив Катсака, встал. При свете костра он казался выше, в глазах отражалось пламя.

– Ты говоришь о старине, – сказал он почтительно и со страхом, – но теперь не старые времена.

– Ты хочешь сказать, что мы больше не бьем в выдолбленное бревно до восхода луны, – сказал Катсак. – Но вы принесли сюда флейту и деревянную погремушку с орлиными перьями. Для чего?

– Кое-что из старых времен работает до сих пор, но старые племена были дикими.

– Дикими? Они были верны своему образу жизни. И жили в мире, который создали сами.

– Но они были дикими.

– Это хокватское слово! Наши леса, наши животные, наши люди были верны себе и своему миру.

– Своему миру, – покачал головой Иш.

– Вы приехали сюда по дороге Хох на машинах, будь они прокляты. Припарковались рядом с хокватами и дальше пошли пешком. В пути вам встречались надписи: ОСТОРОЖНО, ГРУЗОВОЙ ТРАНСПОРТ; ОСТОРОЖНО, ЖИВОТНЫЕ. Чей это транспорт? Чьи животные? Мы водим их грузовики, помогая уничтожать нашу землю! Иногда вас нанимают добывать гальку на морском берегу – и это наш новый мир.

– Тебя всему этому в университете учили? – осведомился Иш.

– Ты не представляешь, дядя, насколько ты прав. Я последний избранник из клана моей матери. Когда-то мы были сильны и противостояли любым напастям. Поддерживали своей народ в его бедах. Теперь...

– Теперь ты сам навлекаешь на нас беду.

– В самом деле? Или мы просто миримся с хокватской бедой, в которой живем? Там, – Катсак показал на запад, – врезаны в берег тысячелетние следы наших китобойных каноэ. Но нам приходится обращаться в хокватский конгресс, чтобы пользоваться хотя бы малой долей этой – нашей – земли!

– Если ты говоришь о старой прибрежной деревне, мы вернем ее, – сказал Иш. – Белые начинают с пониманием относиться к нашим проблемам. Они...

– Они нас жалеют! – вскричал Катсак. – И из жалости бросают нам кость – кусочек того, что некогда было нашим. Не нуждаемся мы в их жалости! Лишая нас нашего опыта и ответственности, они отнимают у нас право называться людьми.

– Кому какое дело, почему белые делают то, что нам...

– Мне, вот кому! – ударил себя в грудь Катсак. – Они пришли на нашу – на нашу – землю! Они срезают подлесок себе на букеты. Громоздят горы бревен на месте живых деревьев. Ловят ради забавы рыбу, нужную для прокормления наших семей. Вместе со всем этим они делают то, чего мы прощать не должны: снисходительно смотрят на творимое ими зло и полагают, что все делают правильно. Да падет проклятие на головы этих демонов!

– Некоторые из них родились здесь, – возразил Иш. – И любят эту землю.

– Любят, – вздохнул Катсак, – убивая ее и нас, живущих на ней.

Дэвид чувствовал себя виноватым. Он ведь тоже хокват, одной крови с теми, кто украл эту землю. Катсак говорит правду. Белые эту землю украли. Вот почему индейские мальчики не хотят говорить с ним. Вот почему эти люди в хижине солидарны с Катсаком, хотя и боятся и возражают ему. Он, Дэвид, – заложник, призванный ответить за грехи своих соплеменников. Да что там: он сам, как некогда его предки, согрешил с женщиной коренного народа.

Мысли о Цканай угнетали его. Жизнь, казавшаяся ему такой приятной и такой долгой, обратилась в руины. Красные отблески на стропилах... у всех, кто сидит у огня, красновато-медовая кожа... волосы черные и прямые, седые и спутанные.

Внезапно он увидел Цканай – она сидела за Ишем, в третьем ряду. Лиловая блузка, багряное от огня лицо. Дэвид судорожно сглотнул, вспомнив шорох снимаемой одежды и путаницу теней в темной хижине.

– Не вам остановить меня. Не вам и никому другому, – сказал Катсак.

С места медленно, важно поднялась Келли.

– Мы тебя, конечно, не остановим. Но ты, убив этого мальчика, уподобишься худшим из них. Мне такой родич не нужен, – сказала она и отошла в тень.

– Незачем ворошить прошлое, – сказал Иш и сел.

Катсак поворачивался то вправо, то влево, не столько глядя на свою публику, сколько показываясь ей.

– Прошлое в моих словах. Если они умрут, вы забудете плач и стоны в наших домах. Забудете, что сделали с нами хокваты. Забудете, кем мы были. Только я ничего не забуду. Вот все, что я хотел вам сказать.

Он вышел и схватил Дэвида за руку, не успел тот опомниться.

– Идем, Хокват. Мы уходим.

* * *

Шериф Майк Паллат: «Старая Келли виделась с племянником, я в этом не сомневаюсь. Зачем бы ей иначе приходить и предупреждать нас? Они были в дикой части парка, туда я и посылаю моих людей. Я внимательно ее выслушал – у старухи хорошая голова на плечах. Она говорит, что он теперь зовется Катсаком – так и будем его называть. Чарли Хобухета больше нет. Назвав его Чарли, можно испортить все дело».

* * *

Когда они вышли из лагеря, стал перепадать дождь. Дождь, луна, снова дождь и снова луна. На подходе к старому руднику стало лить как из ведра. Вдали сверкали молнии и гремело. Катсак, таща Дэвида за собой, находил дорогу не иначе с помощью магии: видеть тропу во тьме и при таком ливне он просто не мог. Поднимаясь в гору, он неистово пел. Дэвиду слышалась ярость в непонятных словах, и его сердце трепетало от страха. Мокрые ветки хлестали его, ноги скользили по грязи. Он вымок до нитки к тому времени, как они дошли до пещеры.

Мысли Катсака беспорядочно метались. Он сказал им правду, и они это знают, но все же боятся. Не делятся с ним тем, что у них на уме. Собственный народ для него потерян. Им не нужна сила, которую он мог бы им дать. И это его племя, его сородичи!

Втащив Хоквата в пещеру, он отпустил его. Вода с них обоих лилась ручьями. Катсак выжал набедренную повязку. Нужно отдохнуть, а потом идти дальше. Сородичи могут навести хокватов на его след. За него, видимо, обещали награду. Люди, зараженные хокватским недугом, могут сделать это за деньги. Его народ не допускает его в свои мысли. Дома у него больше нет. Никто не выйдет ему навстречу. Какой тут отдых?

Он видел мысленным взором своих людей там, у озера, – взволнованных, разобщенных, ведущих споры. Они слышали его слова и поняли их смысл – но слышали они их на языке, оскверняющем все, что для него свято.

Тьма никогда не поселится в нем. Он станет призраком, чистым духом. Даже Цканай не поддерживает его. Стоит лишь вспомнить, как она на него смотрела. Ее глаза увидели в нем чужое. Она отдалась Хоквату, чтобы проглотить невинность этого мальчика. Хотела сделать Хоквата непригодным, но ей это не удалось. Стыд лишь укрепил невинность Хоквата – теперь он еще невинней, чем был.

Катсак смотрел в черную пустоту пещеры, видя ее памятью, кожей, носом, ушами. Здесь тоже водились призраки. Хокват стучал зубами – его страх был почти осязаем.

– Катсак?

– Да.

– Где мы?

– В пещере.

– В старом руднике?

– Да.

– Т-ты р-разведешь к-костер?

Молния на миг осветила устье пещеры, мокрые деревья, струи дождя. За этим последовал гром, совсем близко. У мальчика перехватило дыхание.

– Огня нам и так хватает, – сказал Катсак.

Молния ударила снова, обдав их своей адской свежестью. Гром пронизал насквозь. Мальчик вцепился в Катсака. Еще молния, теперь ближе к озеру, и гром, будто эхо прежнего. Мальчика била дрожь.

– Квахутзе, – сказал Катсак. – Бог, что живет в воде, дух всех земель, соединенных водой.

– С-совсем близко.

– Он напоминает, что это все еще его земли.

Молния теперь сверкнула за озером.

– Я не хочу красть твою землю, – сказал Дэвид.

Катсак потрепал его по плечу.

– А я еще хотел превзойти своих врагов гордостью. Эта земля не знает, кто ею владеет.

– Мне жаль, что мы украли ее.

– Знаю, Хокват. Ты поистине невинен. Ты один из немногих, кто чувствует, отчего эта земля для меня священна. Сам ты иммигрант, пришелец. Тебя не научили ей поклоняться. Она моя потому, что я поклоняюсь ей. Духи знают об этом, но сама земля нет.

Они помолчали. Катсак, высвободившись, думал о том, как опасна для него зависимость Хоквата от его силы. Если Хокват черпает у него силу, то и Катсак должен черпать силу у Хоквата. Они оба могут стать Ловцом Душ, и кого тогда приносить в жертву?

Дэвид слушал, как шумит дождь, как все тише и отдаленнее звучит гром.

– Катсак?

– Да.

– Ты правда убьешь меня, как твоя тетя сказала?

– Я пользуюсь тобой, чтобы отправить свое послание.

– Но она сказала, что...

– Я не убью тебя, если ты сам не захочешь.

Какое облегчение! Дэвид перевел дух.

– С чего это я вдруг захочу?

– Хокват! Почему ты всегда говоришь ртом, а не телом? – Катсак ушел в глубь пещеры, а получивший выговор Дэвид, услышав в его тоне былое безумие, опять задрожал.

Катсак, найдя рюкзак по запаху, достал спички, растопку и развел небольшой костер. Дым потянулся вверх, огонь бросал отблески на рудничные стропила и камень. Дэвид подошел, протянул к огню руки. Катсак поправил постель из лапника, расстелил сверху спальник и лег, прислонясь спиной к гнилой балке. Дым над головой мальчика уходил, словно дух, через темное устье в ночь.

Катсак достал из-за пояса ивовую флейту, подул в нее. Чистый звук влился в дым, унося с собой мысли дудочника. Это была песнь, обращенная к кедру – так у дерева просят прощения, забирая его кору на циновки, одежду, веревки. Так поет птица в гуще кедровой кроны. Катсак видел перед собой Джаниктат, несущую корзинку с завитками кедровой коры, и думал: для нее так лучше. Мне не придется вечно искать ее лицо среди чужих лиц. В памяти звучали слова: «Дарующий жизнь... дарующий огонь...»

Джаниктат в его видении росла, старела, дурнела. Корзинка с корой съежилась. Пот проступил у него на лбу, мысли спутались, и Катсак бросил флейту.

– Почему ты перестал? – спросил Дэвид.

Катсак сел, глядя на злую флейту рядом. Потряс головой – так ветер качает кедровые ветви. Кедровый обруч на лбу врезался в кожу – вот-вот череп раздавит, а снять нельзя.

– Сними это с меня, – пробормотал Катсак.

– Что?

– Я не хочу, чтобы это меня убило.

– Да что с тобой?

– Почему мне ни в чем нет удачи?

– Нет удачи? Тебе не везет? – Дэвид ничего не понимал, но чувствовал, что должен поддержать разговор.

– Недуг снедает меня. Сокращающий Жизнь завладел мной.

– Ты какую-то чепуху говоришь, Катсак.

– Злые слова были сказаны против меня.

– Какие слова?

– У меня есть враги. Они меня прокляли. Они хотят моей скорой смерти. Мой собственный народ! В них нет милосердия.

Дэвид обошел вокруг костра, присел на корточки, потрогал флейту.

– Мне нравится твоя музыка. Поиграй еще.

– Нет!

– Почему?

– Потому что теперь я знаю мое несчастливое дерево.

Мальчик с недоумением смотрел на него. Катсак, закрыв глаза, представил себе кедр, огромный кедр: узловатые корни, блестящую хвою. Он сосет соки из чрева земли и поднимается высоко, а шалаш из его нижних ветвей упирается в палую листву.

– Мое несчастливое дерево, – прошептал Катсак.

– Что значит «несчастливое»?

– Я был у матери первенцем. Ее брат сделал мне маленькое каноэ, маленькую острогу, погремушку – из кедра сделал.

– Поэтому кедр – несчастливое дерево?

– Мои родители утонули, когда плыли в кедровом каноэ. Джаниктат увела чье-то кедровое каноэ, когда... А щепка, кедровая щепка! Я занозил колено и был очень плох. Думали, что я потеряю ногу. Все ясно, Хокват. Кто-то в моем роду обидел кедр, и моя жизнь подходит к концу.

– Неужели ты в это веришь?

– Не касайся моей веры!

Дэвид отпрянул.

– Мы жгли кедр, резали его тело. Делали из него плоты, доски, дранку для защиты от дождя, не давая понять, как мы ему благодарны. Ступали по его корням, не думая, что ему больно. Вот и теперь я лежу на его ветвях. Как глупо! – Катсак вскочил, отбросил спальник, собрал ветки в охапку и вынес наружу. Вернувшись с блестящей от дождя кожей, он собрал опавшие иглы, все до одной, вынес, высыпал и крикнул: – О Кедр! Я возвращаю тебе то, что взял, и прошу у тебя прощения! Я прошу моих духов передать тебе эти слова. Я не хотел причинить тебе вред. Прости меня, Кедр!

Совсем свихнулся, подумал Дэвид. Катсак сунул в огонь сырую еловую ветку.

– Видишь, я больше не жгу кедр.

Дэвид прислонился к стене. Катсак, кивая головой, издавал ноющие монотонные звуки.

– Ты молишься?

– Мне нужен новый язык, чтобы объяснить, что я чувствую. Язык, который никто никогда не слыхал. Кедр должен услышать мою молитву.

Слов, если они и были, Дэвид не слышал, но звуки действовали на него гипнотически. Глаза слипались. Он завернулся в спальник, лег на каменный пол. Катсак продолжал стонать и скулить, даже когда костер прогорел и стал похож на оранжевый глаз, – Дэвид слышал его, просыпаясь наполовину.

* * *

Из записки, оставленной Катсаком в приюте на реке Сэм: «У невинного Хоквата нет ни отца, ни матери. Он говорит, что его отец мне заплатит, но как может заплатить человек, который не существует? Кроме того, мне не нужен выкуп. Я в вашей экономике разбираюсь, а вы в моей нет. Моя, как и хокватская, основана на тщеславии, престиже и нелепости. Но мне понятно это тщеславие. Понятен престиж. Понятна нелепость. Я знаю, почему мой народ устраивает потлачи. У хокватов потлачей нет. Я знаю имена и формы всего, что делаю. Мне понятно, как работает сила духов. Вот так-то».

* * *

Проснувшись, Дэвид первым делом увидел косые струи дождя у входа в пещеру. Туманный, серовато-белый свет наполнял мир. Катсака не было, но где-то кричали вороны, наводя на Дэвида дрожь. Он выпутался из спальника, встал. Холодно, сыро. Подошел к устью. Дождь стал слабее. Оглянулся назад.

Вряд ли Катсак ушел в глубину рудника – где же он? Вороны, невидимые в тумане, галдели на деревьях у озера. Живот сводило от голода. Ветер, все такой же сильный, дул с запада, сгоняя тучи к горам. Деревья махали ветками, дробя свет на части.

Может, пойти в охотничий лагерь? Дэвид видел тропу, по которой они поднимались ночью. Дождь перестал, но вода капала с каждого листа. Люди там, внизу, позволили Катсаку увести пленника. Помощи от них не дождешься – Келли ясно сказала.

На тропе захлюпало – показался Катсак в набедренной повязке и мокасинах. Нож хлопал его по бедру. Мокрая кожа блестела, но он, как видно, не чувствовал ни сырости, ни холода. Сунув Дэвиду что-то, завернутое в грязную тряпку, он сказал:

– Копченая рыба. Келли прислала.

Дэвид развернул застывшими пальцами ярко-красную, маслянистую, твердую рыбу. Откусив и прожевав кусок, сладковато-соленый, он сразу почувствовал себя лучше. Откусил еще, спросил с набитым ртом:

– Ты был у своих друзей?

– Да... у друзей, – сухо ответил Катсак. Бывают ли у шаманов друзья? Видимо, нет. Обретая силу духов, ты выходишь за пределы человеческих отношений. – Я вижу, ты больше не пытался бежать.

– Я думал об этом, – с вызовом сказал Дэвид.

– Почему же не попытался?

– Услышал воронов.

Катсак кивнул, признав, что это логично.

– Молния прошлой ночью ударила в большую ель у дома, где собрались мои друзья. Они обсуждали, не сдать ли меня хокватской полиции, когда обломки дерева пробили их крышу. – Он невесело усмехнулся.

Дэвид проглотил прожеванное.

– Кто-нибудь пострадал?

– Коптильные жерди упали на Цканай, ушибли ей руку. Иш перескочил через костер и обжегся. Все это пустяки, но они больше не обсуждали, что со мной делать.

Дэвид молча жевал, стараясь не выдать, как глубоко это его поразило. Вот еще одно доказательство силы Катсака: даже молнии ему подчиняются.

– Они не хотят, чтобы я снова послал им молнию.

Дэвид, расслышав сомнение в этих довольно циничных словах, спросил:

– Так это ты послал ее?

– Может быть. Не знаю. Но они думают, что я.

– Что же ты им сказал?

– Сказал, что язык совы приносит дождь. Что Ворон может творить огонь. Они это знают, но хокватская наука сбила их с толку. Ты наелся?

– Да. – Насылать молнию, чтобы она утихомирила твоих недругов! Знать, что порождает дождь и огонь! Вот это силища.

Катсак забрал у него рыбу, завернул поплотнее, положил в свою поясную сумку.

– Пойдешь со мной или попытаешься убежать?

Убежать? Куда? Сила Катсака его всюду достанет. Но должен же быть путь к спасению, должен быть какой-то способ освободиться.

– Отвечай, – приказал Катсак.

Солгать? Но ведь он узнает.

– Если найду способ сбежать от тебя, то сбегу.

Какая честность, какая невинность. Катсак все больше восхищался этим юным хокватом. Можно ли принести более достойную жертву? Это воистину Великий Невинный, призванный ответить за всех убитых хокватами.

– Но сейчас ты пойдешь со мной?

– Пойду, – угрюмо проронил Дэвид. – Куда теперь?

– Мы перевалим через гору в другую долину, где нет человеческих троп.

– Зачем?

– Меня влечет туда.

– Мне взять рюкзак, спальник?

– Оставь их.

– Но разве мы не...

– Оставь, я сказал! – рявкнул Катсак так, что Дэвид попятился. – Я должен освободиться от хокватских вещей.

Они вышли на оленью тропу.

– Не отставай, – сказал Катсак. – Ты промокнешь, но это ничего – подъем в гору тебя согреет.

Солнце понемногу пробивалось из-за туч. Тропу усеивали маленькие конусы оленьего помета, кое-где проступала вода. С обеих сторон рос папоротник. Когда развиднелось, Катсак свернул в него и полез по крутому склону к другой тропе. На ней вскоре стал попадаться снег – он лежал на высокой стороне и таял на низкой. Местами сквозь него проглядывал желтый лишайник. Под облаками пролетел самолет, скрытый густыми кронами. По мере подъема деревья стали редеть. Оленья тропа пересекла туристскую со знаком ПИК КИМТА. Снежные заносы встречались все чаще. Старые человеческие следы, оставленные на них, расплылись от дождя и грязи.

– Шли вверх за Кимту на прошлой неделе, – сказал Катсак, указывая на них.

– Откуда ты знаешь? – спросил Дэвид – сам он не различал, где носок, где пятка.

– Видишь, мы тоже оставляем грязь на снегу, потому что идем снизу? А следам этим не меньше недели.

– Как ты думаешь, кто это был?

– Скорее всего хокваты. Нас ищут.

Дэвид поежился. Холодный ветер дышал льдом и снегом. Даже старания не отстать от Катсака не согревали. Почему Катсаку не холодно? Мокасины на нем промокли, набедренная повязка вроде бы тоже. Теннисные туфли Дэвида хлюпали на каждом шагу, ноги закоченели.

Другой знак, ПРИЮТ «ТРИ СЛИВЫ», указывал вниз и вправо. Катсак повернул вверх и влево. Дэвид, видя на небе голубые просветы, молился, чтобы они вышли на солнце. Он пытался согреть руки в карманах куртки, но куртка тоже промокла. Катсак, выйдя на каменистый хребет, пошел по нему к высящейся перед ними горе. Деревья здесь росли низкие, скрюченные, лишайник покрывал камни.

– Мы у черты растительности, сейчас будем спускаться, – сказал Катсак громко – справа в ущелье ревел поток. Лосиная тропа, на которую они вышли, вела прямо к нему. Дэвид скользил, стараясь не наступать на снег, Катсак сходил вниз большими шагами. Однажды Дэвид чуть не обогнал его, но Катсак вытянул руку и не позволил. – Не беги так, можешь сорваться.

Дэвид, стуча зубами, кивнул. Холод пронизывал его каждый раз, когда они останавливались. И как только Катсак терпит?

Вскоре они вышли на гранитный карниз над рекой. Бурлящую молочную воду окутывал холодный туман. Катсак шел вверх по течению. Карликовые деревья скоро сменились крошечными кустиками брусники. Потом и они пропали, остался только лишайник. Река сузилась и гремела еще сильнее на скалистых порогах. Серо-зеленая от талого снега, она насчитывала в ширину всего футов шесть. На поверхность там и сям вырывался пар.

Катсак пришел к месту, где реку можно было перейти по камням. Камни захлестывала вода. Вверху виднелась ледяная стена, из которой и вытекала река. Посмотрев на этот грязно-белый льдистый исток – мальчик рядом трясся от холода – Катсак перевел взгляд вправо, где река уходила в лес далеко внизу. Где-то посередине, на быстрине, клубился водоворот. Воду не подсчитаешь, не разделишь на части. Река едина от начала и до конца.

– Чего мы ждем? – спросил Дэвид.

Катсак его не слышал. Он думал. Отсюда проистекает все, что уходит вниз. Это начало. Здесь живут речные духи. Они не позволяют этому потоку стоять на месте, не позволяют стоять на месте потоку в груди Катсака. Каждый будет струиться, пока его энергия не примет другую форму. Все движется, все течет, никогда не останавливаясь.

Он находил глубокое спокойствие, глубокое наслаждение в этой мысли. Спросив не «почему», а «как», его сознание совершило большой скачок. «Ничто не стоит на месте, одна энергия перетекает в другую», – ответили духи.

– Идем, – сказал он и стал переходить, прыгая с камня на камень. Мальчик пошел за ним.

* * *

Шериф Паллат: «Знаю, ФБР думает, что он залег на дно в большом городе. Ерунда! Индеец этот свихнутый где-то здесь. Он перешел через Хох, я уверен. Я видел следы – похоже, это мужчина и мальчик. Как раз у средней развилки. Не знаю, правда, как они перешли – вода в реке высокая. Может, он лесной дьявол. Спятившие иногда творят невозможное».

* * *

На реку падала тень виноградного клена. Листья над головой Катсака блестели, как отполированные. Катсак размышлял, глядя на уходящую в воду оленью тропу и на тень.

Мальчик лежал ничком на узкой полоске травы, переходящей в поросший мхом камень. Во рту у него торчала травинка; он выбирал из травы красных муравьев и ел, отрывая им головы. Сказав Катсаку, что старается ни о чем не думать, сам он находил это странным: как можно убрать все мысли из головы?

Началось все с заявления Катсака, что Дэвид думает слишком много, притом словами, повторяя тем общую для всех хокватов ошибку. Сам Катсак сейчас определенно думал, сидя на корточках, – разве он не словами думает?

Перевалив через хребет и перейдя реку, они почти весь день спускались в низины. В кармане у Дэвида лежало уже семь камушков, по одному на день. Неделя уже прошла... Ночевали они в заброшенном парковом приюте. Катсак откопал браконьерский тайник, где были одеяла и запечатанные свечным салом жестянки с едой, развел костер. Они поели бобов и легли спать на еловый лапник поверх теплой золы.

Потом они долго шли от приюта до этого места. Дэвид взглянул на солнце. Немного за полдень – значит, не так уж долго. Он почти не замечал, как время идет. Они прошли через гущу салала, пересекли еще одну реку, миновали сухое болото. Видели лосиху, высунувшую нос из ольхи.

Отказавшись от попыток не думать, Дэвид одними губами повторял свое имя. Вслух бы произнести, да Катсак снова взбесится. Он Дэвид, а не Хокват. Он хокват, но зовут его Дэвид. Дэвид-не-Хокват, Дэвид-не-Хокват...

Тропа с перевала дважды пересекала широкие туристские тропы, и на одной были свежие следы. Катсак, чтобы не наступать на влажную почву, пошел через старую паль. Потом снова река, снова брод, и Катсак сказал, что человечьих троп здесь больше не будет.

Он, похоже, не знал, что такое усталость. Нервная, пахнущая потом энергия чувствовалась в нем и теперь, когда он сидел на корточках у воды. Он захватил с собой одеяла из тайника – одно скатал и обвязал вокруг пояса, другое накинул на плечи, но сейчас сбросил их. Темное плоское лицо ничего не выдавало, только глаза блестели.

Дэвид-не-Хокват. Чем не новое имя? Такая половинная личность – Дэвид-не-совсем-Хокват? Мать звала его Дэви, отец иногда – сынок. Имена – странная штука. Как он может быть Хокватом хотя бы мысленно?

Знать бы, о чем Катсак думает. Может, он умеет совсем не думать? Дэвид приподнялся на локтях, выплюнул изжеванную травинку, спросил:

– Катсак, о чем ты думаешь?

– Думаю, как сделать лук и стрелу по примеру предков, – не поднимая глаз, ответил Катсак. – Не мешай мне.

– По примеру предков? Что это значит?

– Помолчи.

Дэвид, уловив в его голосе зловещую ноту, надулся и замолчал.

Катсак смотрел на молочно-зеленую реку. По течению, образующему завиток в тени клена, плыл вывороченный пень. Старый, тронутый красновато-коричневой гнильцой у корней. Он то подымал к небу корни, как когтистые руки, то уходил под воду и всплывал уже кверху срезом, издавая при этом булькающие звуки. Пень будто бы говорил что-то, но Катсак не понимал его языка. Что он мог говорить? Срез, хокватский шрам, посерел от старости, но пень, похоже, говорил не о собственных муках и плыл себе дальше.

Катсак остро чувствовал присутствие мальчика. Вот плоть, способная и на добро, и на зло... на то и другое вместе. Доброзло. Есть ли такое слово? У них с мальчиком сложились новые отношения, почти дружеские. Не благодаря ли Цканай? Ревности он не чувствовал. Ревновать мог Чарльз Хобухет, но не Катсак. Цканай подарила мальчику мгновение жизни. Мальчик пожил, теперь должен умереть.

Это правильно – относиться к жертве как к другу. Так проще покорить враждебную душу. Но это новое чувство больше, чем дружба. Как они оба к нему пришли? Оно, конечно, ничего не меняет. Невинный должен попросить смерти и умереть.

В груди Катсака затаилась печаль. Ничего уже не остановишь. С самого начала нельзя было остановить. Послание Шмеля вытекало из льда, послание Ворона тоже. Все должно окончиться смертью Невинного.

Мальчик перешел к трухлявому пню, чтобы поискать в нем гусениц. Катсак намеренно не смотрел на него. Пусть бежит... если Ворон позволит.

На воде чернела тень виноградного клена. Река на поверхности казалась спокойной, но Катсак чуял, какие буйные силы таятся внизу. Вот и его ведет такая же сила – поселившийся в нем Ловец Душ. Ловец Душ движется, как река, глубокая и могучая. Катсак вытер глаза краем одеяла.

Дэвид украдкой поглядывал на него. Почему Катсак то и дело меняется? То он дружелюбный, то злой. То рассказывает тебе какую-нибудь легенду, то требует, чтобы ты замолчал. Он стал совсем другим с той ночи, когда играл на флейте в рудничной пещере.

В эту минуту мальчик был, как ни странно, счастлив. Глядя на реку и клонящееся к западу солнце, он задремал. Катсак скоро поймает рыбу, они поедят. Или найдет еще один браконьерский тайник, или сделает лук со стрелой и что-то подстрелит. Он сказал, что думает, как их сделать.

Дэвид открыл глаза. Он не знал, сколько прошло времени, но знал, что заснул: солнце стояло заметно ниже. Река, огибая песчаную мель, подмывала рощу хемлоков на берегу, и на песке, как спички, лежали стволы. Солнце, опустившись над деревьями на ширину двух стволов, сделало серые бревна желто-оранжевыми. Свет и краски напомнили Дэвиду долину Кармел и родной дом – почему, интересно? Наверно, из-за колебания знойного воздуха над стволами.

Утром, когда они шли через лес, было очень холодно, но теперь земля стала теплой и вызывала приятную сонливость. Они спускались с высот, и местность становилась все более дикой. Крутые склоны и узкие каньоны сменились широкой лесистой долиной. Незадолго до этого места они прошли по длинному выступу, покрытому кривым сосняком и ельником. Давняя буря скрутила деревья – одни повалила, другие только согнула.

Катсак все так же смотрел на реку. Проголодавшийся Дэвид вздохнул и набрал в гнилом пне еще горстку гусениц, сладких и сочных. Ему вдруг представилось, как мать выбирает деликатесы с поданного горничной блюда. Видела бы она его теперь! С ней сделается истерика от одного рассказа, как он ел гусениц. Она будет ахать и проливать слезы.

Дэвид не сомневался, что когда-нибудь ей об этом расскажет. Катсак обещал, что не убьет его, если он, Дэвид, сам не попросит. Беспокоиться не о чем: чем больше накопится воспоминаний, тем лучше. Когда все это кончится, ему будет о чем рассказать. Среди друзей он станет героем – еще бы, ведь его похитил дикий индеец! Катсак, конечно, дикий... и ненормальный, но у его безумия есть пределы.

Солнце лежало на бревнах, как на осенней траве. Дэвид смотрел на Катсака, на гипнотически текущую реку. Это, возможно, один из счастливейших дней его жизни. Ни о чем не надо заботиться. Он замерз, но теперь согрелся, был голоден, но поел – и скоро они опять будут есть.

На руку сел оранжевый с бурым олений слепень. Дэвид машинально прихлопнул его, смахнул на траву. Катсак тихо запел, звуча в лад с рекой и солнцем. Голос, полный гортанных, прищелкивающих звуков, поднимался и опадал.

Катсак отчаянно нуждался в знаке, в указании, куда идти дальше. Он пел, взывая к Шмелю и Ворону, к Квахутзе и Алькунтаму. Ловец Душ внутри него шевельнулся, и вдоль реки задул ветер, приходящий перед закатом. Катсак чувствовал, что его молитве что-то препятствует – не Хокват ли? Мальчику снился сон, вещий сон. Он сможет загадать любое желание, когда будет готов. В мальчике сидит сильный дух.

Ветер холодил щеку. Эту реку питает ледник, и ветер мчится вдоль нее к морю. Катсак полагал, что оставил погоню далеко позади. Здесь, в дикой части национального парка, даже вертолетов не видно, только реактивный самолет оставил свой белый след над горой на восточном горизонте. Катсак думал об этом и пел.

Мысли о сне Хоквата донимали его, не давали покоя, как воспаленная рана. Дух из этого сна мог воспротивиться Ловцу Душ. Как возможно, чтобы могучий дух явился этому мальчику? Он хокват! Такие сны посылаются, чтобы предостеречь, чтобы посеять тревогу. Но Хокват как будто бы всем доволен. Загадал он уже свое желание или нет?

Что-то на реке отвлекло Катсака от размышлений. По ней плыла длинная, голая, жемчужно-серая ветка, скользящая будто бы не по течению, а сама по себе – прямо к человеку, сидящему под виноградным кленом. Она вонзилась в тень клена, как попавшая в цель стрела, и сама пропиталась тенью.

Катсак, прервав пение, испустил долгое «Ах-ххх». Ветка подплыла через бурун прямо к нему и застряла одним концом в иле. Катсак бережно достал ее из воды. В ней чувствовалась большая сила. Что же такое послала ему река? Гладкое дерево вибрировало в его руках, как живое. Один конец обожжен, другой сломан. Ветка недолго пробыла в воде и не успела промокнуть. Она почти с него ростом, и ни единого изъяна по всей длине. Нижний конец толще его кулака, верхний узенький, тоньше пальца. Такая гибкая, такая живая.

Катсак встал, упер ветку в землю толстым концом, попытался согнуть. Дерево сопротивлялось, излучая скрытую силу. Лук богов! Катсак, благоговея, достал нож Хоквата, чтобы испытать твердость дерева.

Перед глазами пролетел большой черный шмель, за ним второй, третий. Катсак зажал нож в кулаке, пот проступил на лбу. Ах-ххх, какую ошибку он чуть было не совершил! От одного прикосновения хокватской стали дерево утратило бы всю свою силу. Он чуть было не испортил лук богов, посланный ему в ответ на его молитву.

В горле пересохло от близости столь непоправимого шага. Катсак спрятал нож, отцепил от пояса ножны и зашвырнул ненавистное орудие в реку. Опасность миновала, лишь когда нож затонул. Чуть бы, чуть!

Мальчик дремал, сидя на берегу. Его дух, сильный, злой и коварный, едва не искусил Катсака осквернить дар богов. Кто знает, к чему это привело бы? Хокват мог бы взять над ним верх. Когда похититель и пленник так тесно связаны, тянуть можно и в ту, и в другую сторону.

Катсак поднял ветку двумя руками над головой. Как же она прекрасна! Он снова запел, восхваляя Шмеля, пославшего ему эту ветвь. Весь порядок дальнейших действий сложился у него в голове, пока он молился. Нужно найти обсидиан и сделать из него нож, который превратит заветную ветку в лук. Так, как это делалось в древности. А наконечником стрелы послужит камень, взятый с океанского побережья предков у Озетта. Так будут связаны старое и новое время.

Успокоенный Катсак опустил ветку. В нем пели голоса предков. Вот как умрет Невинный! Почтительно неся ветвь в левой руке, он подошел к Хоквату. Мальчик проснулся, когда на него упала тень, поднял глаза, улыбнулся. Катсак, согретый его улыбкой, улыбнулся в ответ. Дух, явившийся Хоквату во сне, усмирен.

– Зачем тебе эта палка? – зевнув, спросил мальчик. – Рыбу ловить?

Катсак поднял ветвь повыше. Вся его рука пульсировала от живущей в дереве силы.

– Вот эта? Ее послали мне духи. Ей предстоит великое дело.

* * *

Из статьи в «Сиэтл Пост-Интеллидженсер»: «Шериф Паллат сосредоточивает поиски на почти непроходимой дикой части национального парка (см. карту справа), инструктируя поисковиков вести себя крайне осторожно. “Это не обычное похищение, – говорит он. – Это месть всей белой расе, предпринятая ожесточенным и, возможно, временно помешавшимся молодым человеком. Я убежден: Хобухет знает, что делает, и действует согласно своему плану. Он вместе с мальчиком до сих пор находится где-то в этих горах”».

* * *

Катсак лежал ничком на сланцевом выступе, погрузив руку по локоть в прозрачную холодную воду. Посланная свыше заготовка для лука лежала рядом. Сквозь толщу воды казалось, что рука на мшистом камне изгибается и колеблется. Река пульсировала у локтя. Напряжение живого мира пронизывало Катсака насквозь. Тени двух бревен на отмели, длинные, плоские, слились при свете низкого солнца.

Слыша, что мальчик что-то делает позади, Катсак оглянулся. Хокват, сидя под широколистым кленом, перебирал свои счетные камушки. Восемь камушков – восемь дней. Грязно-зеленый мох, свисающий с ветки над его белокурой головой, напоминал шерсть на овечьем животе. Мальчик жевал травинку.

Катсак снова переключился на свою руку. Река здесь была глубокая, вода чистая. На разноцветной гальке чернели ракушки береговых улиток. Время от времени под его выступом проплывали большие рыбы. Местные сиги, култкопы. Катсак чуть слышно произнес их название, молясь рыбьему и водяному духам.

Култкоп, дергая хвостом, выбирал из мха насекомых. Катсак был и рекой, и рыбой. Река на его родном языке называлась Кислой Водой. Странное имя – вода на вкус сладкая и отдает талым снегом.

Рука онемела от холода, но Катсак лежал неподвижно и ждал, позволяя себе думать только об этой рыбе, думать дружески, с добротой. Это был старый способ, сохранившийся с незапамятных времен. Он научился ему в детстве от своего дяди Окхутса.

Рыба, проплыв мимо его руки, зарылась носом в мох рядом. Катсак, медленно и плавно приподняв руку, погладил ее по брюху. Руку кололо, будто иголками. Брюхо холодное, мягкое... тихонько, медленно, медленно... Растопыренные пальцы проникли под жабры. Вот оно!

Одним движением Катсак схватил рыбу и перекинул через плечо. Рыбина, длиной почти с его руку, попала Хоквату в грудь. Мальчик плюхнулся наземь и покатился по берегу вместе с рыбой – руки, ноги, хвост так и мелькали. Катсак, достав их одним прыжком, снова ухватил култкопа за жабры. Мальчик откатился в сторону и сел, крича:

– Попалась! Попалась!

Катсак переломил рыбе шею.

– Ух ты! Здоровая! – крикнул мальчик.

Катсак свободной рукой помог ему встать, запачкав его куртку рыбьей кровью вдобавок к слизи, чешуе, песку, илу. Мальчик, широко раскрыв глаза, смотрел на мертвую рыбину.

– Иди смой все это с себя, пока я потрошу рыбу, – велел Катсак.

– Мы ее прямо сейчас съедим?

Хокват есть хокват. Думает только о своем животе, а не о духе убитого существа.

– Съедим в свое время. Ополоснись.

– Ага, иду.

Катсак нашел на берегу большой, с острым краем камень. Зашел в воду, отпилил рыбе голову, вынул жабры. Выпустил внутренности, промыл брюхо. Осталось насадить култкопа на палку и поджарить над угольями. Все это время Катсак молился, прося у рыбы прощения.

Мальчик плескался чуть ниже.

– Очень вода холодная! – крикнул он.

– Так мойся быстрее.

Хокват прибежал мокрый, трясущийся и настроенный подозрительно.

– В чем дело? – спросил Катсак.

– Ты нарочно запустил в меня рыбой?

– Нет, просто старался не упустить ее.

– Смешно получилось, да? – усмехнулся Хокват.

– Смешно, – со странным облегчением подтвердил Катсак. – Не разобрать было, где рыба, где мальчик.

Он положил рыбу на мох рядом с веткой для лука. Да, Хокват испытал сильный шок – серебристая вспышка в воздухе и удар. Катсак посмеивался, а мальчик, закрыв глаза, припоминал, как все было.

Катсак сказал, что пойдет рыбачить, а сам просто лежал на берегу и чего-то ждал. Непонятно было, как он что-то поймает без удочки, без лески с крючком, без наживки – одной рукой. А потом рраз!

Катсак уже хохотал, и Дэвид тоже не удержался. Как она ему врезала, эта рыбина! Похититель и его жертва ржали, как два идиота. Хохот привлек стайку вороватых серых соек с черными хохолками. Они кружили с громкими криками над кустами ольхи, вторя смеху.

Катсак, держась за живот, видел перед собой всю картину: попадание, мелькание ног и хвоста, мшистый зеленый берег. Он в жизни ничего смешнее не видел.

– Ой, не могу! – стонал мальчик. – Перестань...

Чтобы перестать, надо было подумать о чем-то серьезном. Погоня! Что, если бы их настигли именно в этот момент? Что подумали бы преследователи? От этой мысли Катсака разобрало еще сильнее, до боли в боках. Он хлопнулся на спину, посылая в небо раскаты смеха. Мальчик повалился рядом. Оба изнемогали и слова не смели вымолвить, чтобы не вызвать нового приступа. В детстве маленький Чарльз Хобухет играл в «рассмеши меня»: тот, кто не мог сдержать смеха, проигрывал. Сейчас его снова позывало, а Хокват лежал тихо – выиграл он.

Они еще долго лежали на теплой земле, переводя дыхание. Тучи застлали предзакатное солнце, задул резкий ветер. Катсак сел. Тучи громоздились над деревьями – таинственные серые башни, гасящие последние проблески дня. Он хлопнул мальчика по плечу.

– Вставай. Разведем костер, обсушим тебя.

– И рыбу зажарим?

– И рыбу зажарим.

* * *

Из записки, оставленной в приюте на реке Сэм: «Когда я не знаю, как мне быть дальше, я слушаю – слушаю всем своим существом. Мы всегда поступали так: слушали и учились. Белые, когда они в растерянности, ведут себя странно, суетятся и шумят, усугубляя тем свою растерянность и даже себя не слыша».

* * *

В ту ночь Катсак долго не спал. Хокват, ровно дышаший рядом, продолжал его беспокоить. Дух, живущий в мальчике, не дремал и во сне. Когда впервые появились хокваты, многие считали их потомками Чайки, хозяйки дневного света. Дедушка Хобухет часто рассказывал ему эту сказку. Суматошные хокваты суетятся и кричат, словно чайки, но этот мальчик больше не суетится и не кричит. Порой он замолкает надолго, и тогда чувствуется, что в нем растет дух. Растет и теперь.

Дух говорит с мальчиком, это ясно. Стоит в темноте и говорит от лица мужчины, которым мальчику никогда не стать. Волнующий, опасный. Теперь он решил обратиться к Катсаку:

– Знаешь, Катсак? У этой плоти хорошие глаза, и его разум видел то, чего ты не видел.

Разрыдаться бы, наказать свои чувства за то, что они способны воспринимать дух Хоквата. Но раз уж дух открылся ему, поневоле придется иметь с ним дело.

– Эта плоть стала причиной кое-каких событий,– продолжал дух. Катсак принудил себя промолчать. Если ответить, дух завладеет им и начнет трясти. Катсак будет дребезжать в теле Хобухета, как горох в погремушке.– Ты глуп, если думаешь, что можешь не обращать на меня внимания.

Катсак стиснул зубы. Дух-соблазнитель напомнил ему о мире хокватов.

– Я возвращаю тебе твои знания о том, что знает весь мир.

Катсак застонал.

– И ты узнаешь то, что лишь думал, что знаешь. Ты полагаешь, что не можешь это вместить? Что бы ты ни ответил, «да» или «нет», это войдет в твое сердце само собой. Этот мальчик сказал кое-что, и часть тебя услышала его – без опаски. Будь у тебя столь же хорошие глаза, как у него, ты пронизал бы взглядом его плоть и увидел мужчину, которым он мог бы стать. Он поделился этим с тобой, понимаешь?

Катсак перекатывал голову вправо-влево, крепко держась за Ловца Душ.

– Откуда начинаются подобные вещи?– вопрошал дух. – С чего ты взял, что можешь завладеть им? Не видишь разве, что этот юноша – настоящее чудо? Верни свой взгляд из глубин на поверхность и хорошо рассмотри его, а заодно и себя.

Катсак весь покрылся холодным потом. У этого хокватского духа крутой, тиранический нрав. Он смотрит вглубь. Его понятия всеобъемлющи – нет большей тирании на свете. Он проникает в самую суть человека.

Ночь переливалась всеми цветами радуги – Катсак ощущал чудо и ужас этих мгновений. Дух поймал своей сетью кусок вселенной и вытряс его напоказ. Произнес свои слова, ничуть не заботясь, хочет ли Катсак слышать их. «Слушай», – повелел он, и его послание предстало перед Катсаком, как роспись на дереве.

В это безумное время дух сказал предельно простую вещь: «Стремясь к своей цели, обращайся с мальчиком как с мужчиной».

Катсак лежал во тьме, трепеща и благоговея. Хокват повернулся на бок, пробормотал что-то и выговорил:

– Катсак?

– Я здесь, – отозвался тот, но мальчик не проснулся – он говорил во сне.

* * *

Из курсовой Чарльза Хобухета по философии: «Заблуждения западной философии просто обворожительны. Язык тела отсутствует полностью – слова, слова, слова. Ни чувств, ни плоти. Вы пытаетесь отделить жизнь от смерти. Пытаетесь оправдать цивилизацию, использующую хитрость, ложные идеалы, обман для подмены человеческой природы фальшивкой. Серьезность ваших нападок на счастье и страсть возмущает все человеческое во мне. Возмущает мою плоть. Вы вечно бежите от своих тел. Прячетесь за отчаянным самооправданием. Прибегаете к самой деспотичной риторике, чтобы оправдать жизни, которые с вами не согласуются, – непрожитые фактически жизни. Вы говорите, что верить во что-то глупо, и верите в это. Говорите, что любовь бессмысленна, и стремитесь к ней. Обретая любовь, вы не чувствуете уверенности и пытаетесь любить без нее. Вы придаете величайшую ценность тому, что называете безопасностью, и прячетесь в тихом углу, не понимая, что избегать смерти не значит жить».

* * *

– Около тридцати тысяч лет назад оттуда, сверху, – Катсак показал большим пальцем через плечо, – вырвалась лава. Часть ее застыла большими комьями, которые вы, хокваты, по глупости называете «индейские слезы».

Дэвид посмотрел на гору, освещенную утренним солнцем. Она складывалась из множества каменных столбов. Над ней клубились облака. На южном склоне остался шрам от лавины. Где-то под этим склоном протекала река, но шелест ветра в деревьях заглушал ее шум.

– Который теперь час? – спросил Дэвид.

– По хокватскому времени?

– Да.

Катсак взглянул на солнце.

– Примерно десять утра, а что?

– Знаешь, что бы я сейчас делал дома?

Хоквату хочется поговорить – что ж, пускай. Пока он говорит, его дух молчит.

– И что же?

– Учился бы играть в теннис.

– Играть в теннис, – покачал головой Катсак. Присев на корточки, он подобрал коричневато-черный обсидиан, прижал к бедру, прошелся по нему куском кремня. В горном воздухе прокатился резкий скрежет, острый запах срезанного камня пощекотал Дэвиду нос. – В теннис...

Катсак пытался представить мальчика взрослым мужчиной – богатым избалованным плейбоем. Невинности больше нет. Черная с белым вечерняя униформа, черный галстук. Стрижка под ноль, ночной клуб, сигарета – или что там еще будет в моде, когда он вырастет. Предотвратить это, сохранив невинность Хоквата навеки, – доброе дело.

– Потом пошел бы поплавать в нашем бассейне.

– А в реке там внизу не хочешь поплавать?

– Она холодная, а бассейн подогревается.

Катсак вздохнул, продолжая строгать обсидиан. Камень постепенно обретал форму – скоро из него получится нож.

Дэвид уже некоторое время пытался разгадать, что у Катсака на уме. Почти весь день, когда они шли вокруг этой горы, тот молчал и если говорил, то коротко и отрывисто. В кармане у Дэвида лежало уже десять камушков – десять дней. С Катсаком явно что-то произошло – уж не теряет ли он свою силу? Дэвид пока не позволял себе думать о побеге, но если Катсак слабеет...

Катсак разглядывал осколок обсидиана, подняв его повыше.

– Что ты хочешь из него сделать? – спросил Дэвид.

– Нож.

– Но у тебя же есть мой. – Дэвид давно не видел своего ножа у Катсака на поясе, но думал, что «расселл» лежит в его замшевой сумке.

– Мне нужен особенный нож, – сказал Катсак.

– Для чего?

– Чтобы сделать лук.

– Ты уже бывал здесь?

– Да, много раз.

– И делал ножи?

– Нет. Водил сюда хокватов за красивыми камушками.

– Они тоже из них ножи делали?

– Вряд ли.

– А откуда ты знаешь, какой камень годится, чтобы сделать из него нож?

– Мой народ тысячи лет делал ножи из этих камней. Люди приходили сюда каждый год до того, как явились хокваты со своей сталью. Вы называете этот камень обсидианом, а для нас он черный огонь, клалепиах.

Где же тогда «расселл»? Может, Катсак его обратно отдаст? Кролика и двух куропаток, пойманных в силки ночью, он обрабатывал таким же вот черным камнем, а готовил в ямке, запалив сверху шарики из сосновой смолы. Смола горела жарко, почти без дыма.

Дэвид нашел недоеденную кроличью ножку и стал ее грызть, наблюдая за работой Катсака. Тот сильно, размеренно бил по обсидиану острым серым камнем. Пахло серой, летели искры.

– А мой нож где? – набравшись смелости, спросил Дэвид.

Умный, хитрый хокват!

– Лук нужно сделать, как в старину. Сталь не должна коснуться этого дерева.

– И все-таки, где мой нож?

– Я его бросил в реку.

Возмущенный Дэвид бросил косточку и вскочил.

– Это был мой нож!

– Тише.

– Мне его отец подарил! – По щекам Дэвида покатились гневные слезы. Катсак смотрел на мальчика, оценивая накал его ярости.

– Разве отец не может тебе купить другой нож?

– Это был подарок на день рождения! – Дэвид смахнул слезы. – Зачем ты его выбросил?

Отец сделал сыну подарок на день рождения. Дар одного мужчины другому. Катсак ощутил пустоту внутри, сознавая, что у него никогда не будет сына, которому он мог бы сделать такой же подарок. Обсидиан тяжелил руку. Откуда эта жалость к себе? Что толку в жалости? Поблажки не будет.

– Будь ты проклят! – бушевал Дэвид. – Чтоб твой Кедр поскорей прикончил тебя!

Кто внушил Невинному это проклятие? Определенно какой-то дух. Но откуда этот дух у Хоквата? От Цканай? А она его откуда взяла?

– Шмель велел мне выбросить стальной нож.

– Дурак он, твой Шмель!

Катсак вздернул подбородок.

– Будь осторожен, когда говоришь о нем, иначе и до завтра не доживешь!

Остекленевший безумный взгляд Катсака охладил Дэвида. Теперь он чувствовал только горечь утраты. Ножа больше нет, чокнутый выбросил его в реку. Дэвид старался вздохнуть поглубже, но боль в груди не давала. Нож пропал безвозвратно. Недавно он убил человека – может, за это его и постигла такая судьба?

Катсак продолжал обтесывать один камень другим.

– А в сумке твоей его точно нет? – спросил Дэвид.

Катсак раскрыл сумку и показал ему.

– Вот, это что за сверток?

– Это не твой нож. Сам видишь, ножа здесь нет.

– Ну вижу – а в свертке что?

Катсак завязал сумку и вернулся к работе.

– Пух нырков.

– Пух?

– Мягкие перышки.

– Да знаю я. Зачем он тебе?

Чтобы посыпать им твое тело, когда я тебя убью, мысленно произнес Катсак, а вслух ответил:

– Так повелел мой дух.

– А почему дух повелел тебе выбросить мой нож?

Он учится задавать правильные вопросы...

– Почему? – настаивал мальчик.

– Чтобы спасти меня, – прошептал Катсак.

– Что?

– Чтобы спасти меня.

– Ты сказал Келли, что тебя ничто не спасет.

– Келли ничего обо мне не знает.

– Она же твоя тетя.

– Нет. Ее племянника звали Чарльз Хобухет, а я Катсак.

Почему он, собственно, объясняется? Почему оправдывается? Из-за выброшенного ножа? Нож связывал мальчика с отцом, который был у него до того, как он стал Хокватом. Да, вот в чем дело. Катсак уничтожил его прошлое. Сделал то, что пьяные лесорубы сделали с Джаниктат... и с ним, ее братом.

– Спорю, ты и в бассейне никогда не купался, – подначивал Дэвид.

Катсак улыбнулся. Гнев Хоквата мечется, как зверь в клетке. Уроки тенниса, бассейн с подогревом. Хокват жил в холе и роскоши, оттого и сберег невинность. И остался невинным, несмотря на Цканай, – застыл на переходе между мальчиком и мужчиной.

Дэвид изнемогал от горя, разочарования, одиночества. Во рту пересохло, грудь ныла. Зачем этому чокнутому каменный нож? Он сказал, что лук будет делать – не врет ли? Дэвид читал, что ацтеки, принося жертву, убивали ее каменными ножами. Ацтеки, между прочим, тоже были индейцы. Нет, не может быть... Катсак обещал. «Я не убью тебя, если сам не попросишь». Нож нужен ему не для этого. Может, он и не врал про лук.

– Ну что, больше не сердишься на меня? – спросил Катсак.

– Нет, – пробурчал Дэвид.

– Вот и хорошо. Гнев затемняет разум. Он ничему не учит, а тебе еще многому надо научиться.

Гнев ничему не учит... Дэвид вскарабкался наверх и сел чуть выше Катсака, прислонившись к стволу хемлока. Зачерпнул в горсть мелкие осколки обсидиана, стал бросать вниз. Камни стукались о деревья и чиркали по листьям салала, как бы аккомпанируя звукам работы Катсака. Гнев уходил понемногу с каждым брошенным камнем.

– Если хочешь в меня бросить, бросай, – сказал Катсак. – Не играй со своими чувствами.

Дэвид, снова взъярившись, вскочил и со всей силы швырнул в него обсидианом величиной с перепелиное яйцо. Камень скользнул по щеке, проступила кровь. Дэвид, в ужасе от содеянного, отступил назад и приготовился к бегству.

Катсак потрогал пальцем ссадину. Совсем не больно... что это значит? Он ощутил удар, но не боль. Ах-ххх... это Шмель избавляет его от боли своим волшебством. Это послание от него. Дух Невинного не сможет одержать верх. Это я, Таманавис, говорю с тобой.

– Катсак, прости, – пролепетал Дэвид.

Хокват приготовился бежать... его глаза полны страха.

– Теперь ты хоть немного стал понимать, – сказал Катсак, – что я чувствовал, когда забрал тебя из хокватского лагеря. Понял, как ненависть приводит к желанию убить невинное существо. Ты когда-нибудь думал об этом?

Убить невинное существо!

– Ты же обещал, – сказал Дэвид.

– Обещал и сдержу слово. Мы, в отличие от хокватов, не лжем. Знаешь, как это делается?

– Что делается?

– Когда мы промышляли китов, кит должен был попросить, чтобы мы убили его.

– Но я бы никогда...

– Значит, тебе ничего не грозит. – Катсак снова принялся за работу, Дэвид спустился чуть ниже.

– Больно тебе?

– Я не чувствую боли благодаря Шмелю. Помолчи. Мне нужно сосредоточиться.

– Кровь же идет.

– Скоро перестанет.

– Может, завязать чем-нибудь?

– Эта рана невелика. Твой рот куда больше. Если не замолчишь, я завяжу его.

Дэвид замолчал, стараясь не смотреть на щеку Катсака. Рана уже подсохла, но запекшаяся кровь выглядела ужасно. Почему же ему не больно? Неправильно это. Должно болеть. Дэвид хотел, чтоб болело. Хотя Катсака духи защищают – может, и правда не больно.

Из обсидиановой пластины, прижатой к бедру Катсака, постепенно вырисовывался нож около четырех дюймов длиной с зазубренными краями. Катсак снимал кремнем крошечные чешуйки обсидиана. Разве таким коротким можно кого-то зарезать? Ну, артерию-то перерезать можно. Взять того туриста... Он не просил, чтоб его убили, но Катсак все равно убил.

– Тот парень... – проговорил Дэвид, – ну, которого ты... он ведь тебя не просил...

– Вы, хокваты, думаете, что говорить можно только ртом, – сказал Катсак, не поднимая глаз от работы. – Почему бы вам не выучить язык тела? Разве Ворон не дал вам такой способности, когда вас создавал?

– Что за язык такой?

– Это то, что ты делаешь. Действия могут говорить о твоих желаниях.

– Опять эти бредни про Ворона.

– Нас ведь Бог создал, так?

– Да!

– Все зависит от того, чему тебя учили, как видно.

– Не верю я в Ворона и в твой язык тела.

– Не веришь, что Ворон тебя привязал ко мне?

Дэвид не ответил. Ворон и правда делает то, что хочет Катсак. Когда Катсак приказывает, вороны прилетают. Управлять птицами – вот это сила!

– Молчишь? Ворон склевал твой язык? Он может. Глупый хокватский мир не приготовил тебя к встрече с Вороном.

– Ты всегда говоришь, что мы глупые, – упрекнул Дэвид. – Разве в нашем мире нет ничего хорошего?

– Не в нашем. В вашем, Хокват.

– Совсем ничего?

– Я вижу в нем только смерть. Из-за вас гибнет вся планета.

– А как же врачи? Они у нас лучше, чем у вас.

– Ваша медицина зациклена на болезнях и смерти. Она создает ровно столько болезней и смертей, сколько излечивает. Идеальный баланс. Трансакционные отношения. Но она так слепа, что не видит этого.

– Трансак... а что это?

– Трансакция – это сделка. Когда ты что-то покупаешь, это трансакция.

– А, просто умное слово, которое ничего не значит.

– Это слова из твоего мира, Хокват.

– И они ничего не значат.

– Это значит, что ваши врачи не знают, что они делают, но тем не менее делают: поддерживают болезни на определенном уровне, чтобы оправдать свое существование. То же самое делает полиция с преступлениями и адвокаты с судебными разногласиями. Язык тела, Хокват. Сколько бы они ни говорили, как рьяно борются со всем этим, их поле деятельности снабжает их работой и оправдывает их существование.

– Бред!

– Пусть бред, но это реально. Понимая язык тела, ты это ясно видишь.

– Но мой мир делает много хорошего. Люди больше не голодают.

– Голодают, Хокват. В Азии...

– Я говорю про нашу страну.

– А в других странах разве не люди живут?

– Люди, конечно, но...

– Голодают даже в этой стране – в горах на Востоке, на Юге, в больших городах. Люди умирают от голода каждый год. И старые, и молодые. Наши тоже, когда пытаются жить, как хокваты. Мир становится все голоднее.

– А наши дома? Вы такие не умеете строить.

– Вы губите землю, вгоняя в нее эти ваши дома. Строите там, где не должно быть домов. Вы бесчувственны и живете не в согласии с землей, а в раздоре с ней.

– У нас есть машины!

– Которые душат вас.

Какой бы еще привести пример? Музыка? Катсак только усмехнется, как все взрослые. Образование? Он скажет, что оно не готовит человека к выживанию в дикой природе. Наука? Скажет, что она убивает планету, изобретая бомбы и другое оружие.

– Я все-таки не понял, что такое язык тела, Катсак.

– Это то, о чем говорят твои действия. Ты говоришь ртом «мне жаль», а после смеешься – значит, не так уж и сожалеешь. Говоришь кому-то «я люблю тебя», а после ранишь чувства этого человека. Язык тела – это то, что ты делаешь. Если ты говоришь «не хочу, чтобы случилось то-то и то-то», а сам делаешь все, чтобы случилось именно это, чему нам верить – словам или телу?

Дэвид думал о проповедях в церкви, о словах насчет вечной жизни. Правда это или тело проповедника говорит о другом?

– А твои люди понимают язык тела, Катсак?

– Понимали когда-то. Это видно из наших слов.

– Почему видно?

– Мы называем еду едой, дерьмо дерьмом, трах трахом. Слова и тело едины.

– Грязные слова есть у всех.

– Это не грязь, а невинность, Хокват. Невинность.

* * *

Из записки, оставленной Катсаком в приюте на реке Сэм: «Мое тело отражает всю мою сущность».

* * *

Катсак отложил кремень. Обсидиановый нож был готов. Ему нравилось, как ложится в ладонь рукоятка. Она приближала его к земле, делала частью всего окружающего. Солнце стояло прямо над головой и жгло ему плечи. Он положил подаренную Шмелем ветвь на колени, еще раз убедившись в ее безупречности, и начал снимать с нее ножом длинные курчавые стружки. Сначала медленно, потом все быстрее, приговаривая шепотом:

– Вот тут немножко. Теперь тут. Здесь побольше. Вот так, хорошо...

Дэвид подошел, присел рядом, спросил:

– Помочь тебе?

Катсак колебался. Предназначение лука – послать священную стрелу в сердце этого мальчика. Не просит ли Хокват смерти? Нет, но видно, что Ловец Душ готовит его к этой последней стадии.

– Помоги, если хочешь. – Катсак подал мальчику ветвь и нож, показав ему небольшую выпуклость на дереве. – Подстругай вот здесь. Медленно, понемножку.

Дэвид положил ветку себе на колени, как раньше Катсак.

– Здесь?

– Да.

Дэвид провел ножом по дереву. Завилась одна стружка, потом другая. Пот со лба затекал в глаза, стружки падали наземь.

– Все, хватит, – сказал Катсак, забирая у него ветку и нож. – Ты хорошо поработал. Теперь вот здесь уберем... и здесь...

Дэвиду скоро надоело смотреть. Солнце, отраженное свежеоструганным деревом, играло на коже Катсака. Гранитный столб на склоне вонзался в небо, затянутым руном облаков. Под ним лежала россыпь вулканического стекла. Внизу темнел старый лес – ели, хемлоки, иногда кедры. Звериная тропа уходила в заросли салала и брусники. Катсак бубнил гипнотически:

– Славное дерево... так луки делали в старину...

В старину! Катсак живет как во сне. Дэвид бросил в лес осколок обсидиана. Если пойти вниз по реке, там могут быть люди. Камень звонко ударил в дерево, но Катсак не повернул головы. Дэвид бросил еще камень, еще и стал спускаться к тропе, продолжая кидать – ну развлекается мальчик. Катсак выбросил его нож! И человека убил.

Дэвид сделал камнем зарубку на дереве и взглянул на Катсака. Тот все так же бубнил, не обращая внимания на то, что Хокват где-то бродит. Думает, что пленника стережет его чертов Ворон. Дэвид посмотрел на небо – птиц нет. Прошел футов пятьдесят по тропе, раздвигая листья салала, положил в рот кислую ягоду. Он все еще видел Катсака, а шорох обсидианового ножа по дереву и бормотание строгающего слышались до странности хорошо на таком расстоянии.

– Ах-ххх, мой прекрасный лук. Ты доставишь послание наилучшим образом...

– Чокнутый индеец, – прошептал Дэвид. Отломил прутик, оценил ситуацию. Воронов нет. Катсак поглощен работой. Тропа идет под гору. Но если Катсак снова поймает его при попытке к бегству... Дэвид испустил дрожащий вздох и решил, что пока пытаться не будет. Просто посмотрит, куда ведет эта тропа.

Он небрежно пошел по ней. Через лес целенаправленно летел дятел. Жужжали оводы. Пыльный солнечный столб высвечивал зелень и бурую подстилку – Дэвид усмотрел в этом добрый знак. Он все еще злился на Катсака, но гнев нарушает твою связь с духами.

Он прошел еще немного. Переступил через два упавших ствола, пригнулся под низкими обомшелыми ветками. У подножья крутого холма тропа раздвоилась – одна по-прежнему шла под уклон, другая сворачивала влево. Выбрав ее, Дэвид увидел впереди склон, оголенный лавиной. Уцелел только один кедр, защищенный гранитным выступом, но и с него срезало половину – щепки все еще висели на дереве. Там и сям пролегали оленьи тропы.

Дэвид, не выходя из леса, изучал местность и часто оглядывался назад. Погони не было. Он больше не видел Катсака и не слышал его, только ветер шумел в деревьях. Лавина в свое время сошла в маленькую закругленную долину, запрудив небольшой ручей земляным, перемешанным с деревьями валом. Ручей уже проложил себе путь через запруду – вода сочилась по камням под изборожденной землей.

Дэвид прошел через заросли салала над ручьем, вспугнув пятнистого олененка. Тот перебежал на тот берег, а испуганный Дэвид погрузил лицо в холодную воду, чтобы прийти в себя. Его прогулка перерастала в явный побег.

* * *

Шериф Паллат: «Тут много наворотили насчет того, кому верить – нам или ФБР. Я одного хочу: спасти мальчишку, и индейца тоже, если смогу. Надоели мне игры в шерифа. Мы с Дэном Гомпером, моим старшим помощником, попробуем вдвоем найти эту парочку. Кому, как не нам, старым лесовикам. Будем ночевать, не зажигая костра, чтобы индеец дыма не видел. Трудновато придется, но мы осилим».

* * *

Катсак осмотрел завершенный лук. Прекрасное оружие, достойное моржовой тетивы в его сумке. Грудь и спина болели – он слишком долго просидел скрючившись. И почему так холодно?

Солнце стояло низко над деревьями. Катсак поднялся, поискал взглядом пленника.

– Хокват!

Лесная тишина впитала в себя его зов. Все ясно – Хокват задумал побег. И Ворона в небе нет. Ворон приглашает всех к себе в гости, но на другой день замышляет убить гостей, и они убегают в лес. Что ж, теперь он сам будет Вороном. Лук у него есть, только стрелы не хватает. Куда ушел Хокват, нетрудно понять: даже отсюда видно зарубку, которую мальчик сделал камнем на дереве.

Не духи ли подвергают его новому испытанию по завершении лука? Лучше бы стрелы дождались. Катсак достал тетиву из моржовой кишки, привязал к луку, попробовал натянуть. Дед учил его делать такие луки, учил стрелять. Сгибая лук до отказа, Катсак чувствовал, что дед стоит рядом. Славное оружие, поистине лук богов.

Катсак опустил его и стал смотреть в лес. Пот проступил на шее и пояснице. Он ощутил внезапную слабость. Не Хокват ли околдовал его? Он оглянулся на снежные вершины у себя за спиной. Там ожидала Смерть, подманивая его трещоткой Ловца Душ. Да, это точно чары.

Катсак снова посмотрел на тропу, по которой ушел Хокват. Он помнил, где на нее падает тень, где пролегает мох, чувствовал ее у себя под ногами: влагу от родников, корни, камни, землю. Мокасины, сделанные Джаниктат, износились – он ощущал все это сквозь протершиеся подошвы. Хокват ушел по этой тропе, пытаясь бежать.

– Я Катсак, – сказал он, обращаясь к ней, – похоронивший язык куницы, кушталиуте. Мое тело не подвергнется разложению. Сучья с деревьев не падут на мою могилу. Меня ждет возрождение в доме моих предков, где будет много вкусной еды.

Мысли клубились в голове, будто смерчи, заглушая его голос. Он знал, что должен идти за Хокватом по этой тропе, но летаргия сковала его по рукам и ногам. Это чары, и наслал их не Хокват. Это Цканай. Он чувствовал на себе ее взгляд. Она смотрит на него и видит, что он ей чужд. Она стоит, вдыхая запах горящей сосновой хвои, и произносит слова древнего проклятия. Стоит среди иллюзорного бессмертия вечнозеленых растений.

– Помоги мне, Ворон, – воззвал Катсак. – Сними с меня это заклятье. – Он опустил взгляд на сделанные сестрой мокасины. – Помоги мне, Джаниктат.

Образ Цканай растаял – значит, заклятье снято? Внутренним слухом и зрением он видел и слышал вдали туманную реку, говорящую множеством своих языков. Видел сухие, обломанные ветром деревья, ведущие спор с вечностью. Между сухих стояло одно, тоже изломанное, но живое – кедр, прямой как стрела.

– Кедр простил меня, – прошептал Катсак. Он вступил на тропу Хоквата и шел по ней, пока не увидел одинокое дерево на изрытой земле – точно такое, как открылось ему в видении. Кедр для его священной стрелы.

Над лесом послышался гомон воронов. Они пролетели над следом от лавины и сели на кедр. Катсак улыбнулся – какой еще ему нужен знак?

– Катлумдай! – вскричал он, и проклявший его дух, названный по имени, улетучился. Катсак пошел по изрытой земле за стрелой.

* * *

Сон Чарльза Хобухета, пересказанный его теткой: «В детстве мне приснился Ворон. Белый Ворон. Он помог мне украсть всю пресную воду и спрятать там, где только наш народ мог найти. Это была пещера, и я наполнил ее водой. В пещере был дух, рассказавший мне о сотворении мира. Он и создал эту пещеру. Там был вход и был выход. Был берег, на него набегали волны. Я слышал, как бьют барабаны. Дух сказал мне, что такое место взаправду есть. Там чисто и хорошо. Я хочу найти это место».

* * *

Катсак сидел спиной к дереву и молился, чтобы земля простила его. Лук и стрела лежали у него на коленях, было темно, холодный ветер дышал сыростью. Катсак знал, что его лук не так хорош, как луки древних людей, но знал также, что дух священного дерева не взыщет с него за поспешное изготовление лука. Наконечником стрелы служил камень, взятый с морского берега, где племени Катсака больше не разрешалось жить.

Древность и настоящее время слились воедино. Звезды скрывались за тучами. Близился дождь. Тело ежилось от холодного ветра. Катсак знал, что должен чувствовать холод, но тело не передавало ему ничего, кроме горя от потери Хоквата. Мальчик сбежал. Куда? Только духовная охота, которой владели предки, может навести на его след. Нужно найти дух Хоквата, и это приведет охотника к беглецу.

Катсак вперил взгляд в темноту. Где-то горел костер. Он не знал, каким зрением его видит, внутренним или внешним. Огонь бросал красные отблески на землю и путаницу корней. У костра сидел кто-то маленький.

Катсак понял, что обрел духовное зрение. Где же этот костер? Он помолился своему духу, чтобы тот указал ему путь, но отклика из мира Ловца Душ не услышал. Значит, его снова испытывают.

Какой-то зверек перебежал через вытянутые ноги Катсака и скрылся в ночи. Дерево за спиной росло, кора тянулась кверху. Холод от ветра и сырой земли пронизывал до костей. Прежде чем найти Хоквата, нужно одержать победу в духовной битве.

– Помоги, Алькунтам. Это я, Катсак, взываю к тебе. Помоги мне доставить мое послание. Приведи к Невинному.

В темноте ухала сова, накликающая дождь. Ему предстоит еще одно испытание помимо главного.

Катсак медленно встал, не чувствуя собственного тела. Надо идти. Он найдет Хоквата при свете дня.

* * *

Из интервью с Гарриет Глэддинг Моргенштерн в «Сан-Франциско Экземинер»: «Мой внук очень смелый. Никогда не боялся темноты и прочих глупостей, даже когда бы маленьким. Всегда слушался старших. Мы учили его уважать людей, кем бы они ни были. Я уверена, что эти качества помогут ему спастись».

* * *

Когда стало темнеть, Дэвид нашел укрытие. Буря повалила большое дерево почти параллельно ручью, и его корни, поросшие мхом и травой, образовали навес. Дэвид забрался под него, гадая, разводить костер или нет. Катсак показал ему, как пользоваться огненным луком, но дым и свет костра могли привлечь того же Катсака. С другой стороны, поднялся ветер и стало холодно. Дэвид решил рискнуть.

Он сложил крест-накрест куски коры, нашел в поваленном стволе смоляной карман, как учил Катсак. На склоне чуть выше его укрытия лежал сухой кедр. Дэвид залез к нему по мокрому салалу и стукнулся головой, но нашел, как и надеялся, сухую щепу. Теперь ему требовалась гибкая зеленая ветка, чтобы привязать к ней шнурок.

«Терпение, труд, настойчивость», – наставлял Катсак. С первой попытки у Дэвида ничего не вышло, но Катсак высмеял его «хокватское нетерпение», и Дэвид крутил луком «веретено» в полене, пока искра не упала в сухую траву.

Теперь он тоже пробил камнем ямку в отломленном от кедра полене, приготовил смолу и щепки. После долгих стараний он получил уголек, раздул его, подкормил смолой. Жаль, что Катсак не видит. Эта мысль испугала его, и он выглянул из укрытия. Скоро станет совсем темно – может, это помешает Катсаку? Хотя с его-то волшебной силой...

Очень хотелось есть. В ручье должна быть форель. Дэвид видел, как Катсак строит вершу, но ведь промокнешь наверняка, а ночью холодно – ну ее, эту форель. Завтра он, может быть, встретит туристов или людей, которые его ищут, и у них будет еда.

Ночь была долгая. Дэвид дважды ходил за дровами, приносил сухие ветки, кору. Во второй раз стал моросить дождь, и хворост шипел на огне. Но навес из корней укрывал от дождя и частично от ветра – в берлоге Дэвида, по сравнению с тем, что творилось снаружи, было тепло. Иногда он задремывал, прислонившись к земляной стенке, и однажды увидел сон. Ему снилось, что он убегает и за ним тянется веревка, обвязанная вокруг его лба, как кедровый обруч Катсака. На другом конце веревки сидел Катсак и звал его: «Помоги мне, Хокват. Ты нужен мне. Помоги».

Дэвид проснулся. Занимался рассвет, костер догорал. Он засыпал угли землей, чтобы дым не выдал его, и вышел в туман. Его пробирала дрожь. Он решил пойти вниз по ручью. Там должны быть люди. Где-то Катсак теперь? Надо же, про веревку приснилось. Дурацкий сон. Может, Катсаку правда помощь нужна? Может, он упал и ногу сломал, индеец чокнутый.

Дэвид подумал немного и пошел вниз по течению.

* * *

Шериф Майк Паллат: «Иногда индейцы, правда, такие штуки выделывают, что волосы дыбом встают. Я думаю, если в диких местах живешь, то понимаешь природу так, как никто другой. Может, это и верно».

* * *

Ближе к вечеру Дэвид прошел через рощу широколистых кленов. Его ручей скоро превратился в поток шириной футов десять. Землю под кленами устилал мох – лечь бы на него и поспать. По дороге он собрал пригоршню ягод и часто пил, но голод переместился из желудка и сдавил голову. Или это давит веревка из его сна? Может, Катсак в самом деле держит другой конец?

Дэвид устал. Мох манил к себе, но при нажатии из-под него проступила вода, и Дэвид заметил, что промочил ноги. Ветер задул теперь с юго-запада, что предвещало дождь. В небе еще виднелись просветы, но над горами позади собирались свинцовые тучи. Остановившись у поваленного бобрами тополя, Дэвид посмотрел вокруг. Деревья, деревья, деревья... черный каменный мыс под напором серой реки... белка бежит по бревну. Может, Катсак где-то здесь, в лесу, и следит за ним? С него станется, но об этом лучше не думать – легче не станет.

Дэвид пошел дальше, пряча следы, как это делал Катсак: ступал по камням, по бревнам, избегал илистых мест. Хорошо ли он затушил костер утром? Если Катсак найдет угли, поймет ли он, что Хокват ушел вниз по ручью? Не бросить ли реку, не пойти ли через холмы? Но этот путь может привести его обратно к Катсаку.

Впадающий в реку ручей загородил проход густой порослью салала и заманихи. Дэвид нашел в чаще зеленый туннель с бревном, расщепленным многочисленными копытами, посмотрел сквозь него на воду. Плеснула рыба. Он вновь ощутил приступ голода, но знал, что не посмеет задерживаться и пытаться что-то поймать.

Он прошел по бревну, увернувшись от крапивы, и пошел к реке. На участке мягкой земли хорошо отпечатывались следы – Дэвид обошел его по боковому откосу. Он все еще не верил, что ему удастся бежать, но надежда в нем теплилась. Он знал, что находится в дикой части национального парка – Катсак ему говорил. По краям этой зоны пролегают туристские маршруты. Если он найдет такую тропу, там будут указатели, будут туристы, будет еда.

Дэвид напился из ручья. Пахло мятой, крапива росла стеной – левой рукой он все-таки зацепил ее. Тропка, по которой он шел, то уходила от ручья, то возвращалась к нему, поднималась вверх и опускалась к воде. Видно было не дальше, чем на пятьдесят футов.

Ниже, в тени, желтела скунсова капуста – значит, там течение медленнее. Как все-таки много Дэвид узнал от Катсака: и про течение, и где вода глубже, и как идти, не оставляя следов.

Сразу за скунсовой капустой он вышел к реке, по которой шел раньше. По берегу тянулась илистая лосиная тропа со свежими следами копыт и свежим пометом. Следы еще вода не заполнила, помет дымился, но желтых лосиных крупов впереди Дэвид пока не видел. Он пошел лесом, вдоль тропы, не выпуская из вида реку. Лес становился все гуще, но другой берег и серая вода еще проглядывались.

Промокшие ноги замерзли. Далеко ли он ушел от Катсака? Катсак, конечно, ищет его – вопрос в том, как. Просто выслеживает или делает что-то еще?

Дэвид остановился отдохнуть под тополем, наполовину подточенным бобрами. На земле лежали стружки – недельной давности, судя по цвету. В лужах на лосиной тропе отражались высокая ель, небо в просветах ее ветвей, его собственные ноги. Дэвид чувствовал себя очень маленьким на фоне такой огромности.

Можно ли опять развести костер, чтобы просушить ноги? Застыли совсем. Вокруг много сухостоя, а стружки пойдут на растопку. Но Катсак может заметить дым. Другие тоже могут заметить, вот только кто придет первым?

Дэвид решил не рисковать, надеясь, что ноги согреются от ходьбы. На левой пятке вздулся волдырь, но он старался не обращать на это внимания. Однажды он услышал крик ворона и минут пять прятался под нависшими ветвями кедра, прежде чем дерзнул идти дальше. На небо он теперь посматривал часто – вдруг это вороны Катсака.

Тропа круто пошла вверх. Дэвид перескочил через нее, чтобы не оставить следов, и пошел по речному берегу, продираясь через подлесок. Прошел по узкому карнизу над водопадом вышиной больше своего роста. В реке под кустами ольхи лежали красно-бурые бревна, нагроможденные половодьем. Скалы за водопадом вынудили его перейти на тот берег. Он вымок до пояса и чуть было не уплыл по течению. Под самым берегом он вспугнул большую форель – она умчалась по мелководью, выставив из воды спину. Дэвид выбрался наверх, где нашел другую тропу.

До ночи, по его прикидкам, осталось около трех часов. Река бурлила внизу, кедры и хемлоки скрывали из вида горы. Кое-где встречались виноградные клены. Дэвид нашел относительно легкий проход через сухое болотце. Ольха вокруг него чертила белые линии на вечнозеленом фоне. Дорогу вскоре загородил бурелом, давно высохшие стволы. На той стороне виднелась кленовая роща.

Дэвид, не в силах карабкаться через эту преграду, сел на бревно. Несмотря на изнеможение и на страх, в нем росло ликование. Всю прошлую ночь он подкармливал надежду вместе с костром, весь день пугался недобрых предзнаменований. Но Катсака не было ни видно, ни слышно, если не считать вороньего карканья.

Река, подмывающая завал, заглушала все прочие звуки. Катсак сказал как-то, что это голос Водяного Малютки, монстра, умеющего принимать человеческий облик. Сейчас Дэвиду поневоле верилось в этого Водяного Малютку, который крадет у тебя душу, заставляя назвать твое имя. В шуме воды ему действительно слышались голоса, но без слов.

Стало темнеть, ветер сделался еще холоднее. С неба начали падать крупные капли. Через минуту Дэвид промок насквозь, а укрытия вблизи не было. Потом дождь столь же внезапно перестал, в небе опять появились просветы. Дэвид перелез через завал, пошел дальше. Он жаждал найти убежище и не верил, что найдет. Река шумела в своем ущелье. С серого валуна снялся ястреб-скопа и стал кружить в небе. Дэвид мысленно кружил вместе с ним, но его ноги все так же спотыкались о камни.

Ястреб. Катсак описывал ему стародавнего вождя племени: одеяло из собачьей шерсти, головной убор в виде вороньего клюва, на лбу обруч с ястребиными перьями.

Река широким изгибом отклонилась влево, от елового бора на голубой от квамаша луг. Став шире и медленнее, она петляла по лугу и снова уходила в лес на той стороне. Мелкие молочные волны набегали на песчаную мель посередке.

Дэвид оглядел луг и ахнул, увидев пешеходную тропу у него на краю. Там же впадал в реку очередной ручеек, и над ним был мост. На указателе рядом с мостом значилось ПРИЮТ КИЛКЕЛЛИ 2 м.

Приют! Сердце Дэвида забилось быстрее. Они с Катсаком пару раз ночевали в приютах. Один был в кедровой роще, по тропе рядом струилась вода. От кострища под навесом пахло мокрой золой. Нижние бревна сруба прогнили – туристы брали оттуда сухое дерево на растопку.

Стрелка указывала вправо, вниз по течению. Там могут быть люди!

Дэвид вышел из леса – и замер. Вверху захлопали крылья, раздались крики. Стая воронов поднялась в воздух при виде его. Вороны! Сотни воронов! Они застлали все небо. А на луг, словно вызванный ими, вышел Катсак. Он постоял немного под елью – на лбу у него выделялся тускло-красный обруч с черным пером позади, – и вошел в реку, разведя руками нежные зеленые листья на берегу. Вода, молочная от талых снегов, доходила ему до бедер.

Дэвид смотрел на него, не в силах пошевелиться. Вороны, крича, все так же кружили в небе. Катсак стоял в воде, высоко держа лук со стрелой, и смотрел на них. Чего он ждет? На берегу камыш с серебристыми дождевыми каплями, дальше серые камни, потом река и Катсак – стоит, как напуганное животное, не знающее, куда податься. Что это с ним?

Вороны, завершив последний круг в небе, улетели в лес и умолкли, а Катсак перешел реку, вышел на луг и медленно, решительно направился прямо к Дэвиду. В левой руке он нес лук, двумя пальцами придерживая на нем стрелу. На поясе у него висел обсидиановый нож. Набедренная повязка вся в земле, с ног стекает вода. Он остановился в шаге от Дэвида, глядя ему в лицо.

Дэвид дрожал, не зная, что делать и что сказать. Он так и знал, что от Катсака ему не уйти. И в руке у Катсака лук со стрелой.

– Ворон сказал, где тебя искать, – произнес Катсак. – И я пришел сюда, как только сделал стрелу. Ты шел по реке, как и сказал мне Ворон. Это долгий путь.

Дэвид стучал зубами от страха и холода. Катсак говорил не как обычно, а веско, размеренно.

– Видишь, они готовы. – Он показал Дэвиду лук и стрелу. – Но я ничего не почувствовал, когда ты заманил меня к стрела-дереву. Я думал, что оно мне послано в дар, и возблагодарил Кедр, но это была твоя хитрость. – Катсак закашлялся. Он кашлял долго, надрывно, а после затрясся в ознобе. Дэвид заметил, что он сильно побледнел против прежнего. – Вы наслали на меня кедровую хворь. Ты и Цканай.

Он и вправду болен, подумал Дэвид.

– Мне холодно. Надо согреться. Кедр забирает мое тепло и посылает в небо.

Дэвид и сам трясся, стараясь не слишком сильно стучать зубами. Значит, Катсак ждал его здесь, на лугу, вместе с птицами. Но какой же он странный... Это из-за болезни?

– Сними с меня эту хворь.

Дэвид прикусил губу, чтобы справиться с дрожью, и показал на дорожный знак.

– Там есть приют. Можно туда...

– Нет, нельзя. Там будут люди. Лучше туда. – Катсак показывал на ельник, откуда только что вышел Дэвид.

– Я там был, ничего там нет...

– Есть. Идем.

Все той же странной походкой, на негнущихся ногах, Катсак прошел мимо Дэвида. Мальчик последовал за ним в лес, чувствуя, что бред Катсака заразил и его.

Катсак после нового приступа кашля остановился у завала, где недавно отдыхал Дэвид. Темная вода набегала на бревна. Да, это то самое место. Он перешел реку, прыгая с бревна на бревно, Дэвид за ним. Раньше он не разглядел на другом берегу заброшенный приют с провалившейся крышей. Сруб зарос мхом и лишайником. Катсак зашел туда и, судя по звукам, начал копать.

Дэвид задержался снаружи. «Там будут люди», – Катсак сам сказал. Теперь его пробирала дрожь не только от холода, но и от этих безумных речей. Не рвануть ли обратно на луг? Но Катсак поймает его или подстрелит из лука.

Дождь черной стеной приближался вверх по реке, тучи застилали закат, ветер гнал перед собой ночь.

– Скорей, сейчас пойдет дождь, – крикнул Катсак из хижины и снова закашлялся.

Дэвид вошел. Внутри пахло сырой землей, грибком, гнилью. Катсак выкопал в углу яму, вытащил оттуда железный бочонок, со скрипом отодрал заржавевшую крышку, достал два одеяла и маленький сверток.

– Растопка, – сказал он, бросив сверток Дэвиду, и пошел к выходу, едва держась на ногах. – Ты хотел убить меня кедровой хворью, но я исполню то, что задумал. Ворон даст мне силы.

* * *

Главный рейнджер парка Уильям Ридек: «Погода не по сезону холодная. Снега и дождя было больше обычного. Я давно не видел, чтобы линия снегов опускалась так низко. Я слышал, что индийские факиры умеют сохранять тепло без огня и одежды, но здесь не Индия, и вряд ли Хобухет владеет техникой йогов. Если они с мальчиком где-то здесь, без укрытия и огня им не выжить. Этот край забирает твое тепло, а затем убивает».

* * *

Катсака, лежащего на постели из мха, терзал горячечный сон. Он видел тропу в лесу и стрелу. У стрелы должно быть идеальное равновесие. Дерево для стрелы дал ему расщепленный лавиной кедр, но это была хитрость, уловка врага. Он завладел стрелой, а стрела завладела им. По тропе во главе с ним двигалось шествие из древних времен в настоящее. Число жизней в этом шествии пьянило разум. «Земля не знает, кому принадлежит», – кричал дух у него в голове.

Катсак стонал, бредя по этой тропе. Он пел имена своих мертвых, и каждое имя что-то меняло во сне. Пропев имя Джаниктат, он увидел бегущего Хоквата – ветер трепал его волосы, как листву. Другое имя, Окхутс, привело его на поле с желтыми цветами и журчащим ручьем. Катсак попил из ручья, но вода не утоляла жжения в горле.

Пропев «дедушка Хобухет», он встретился с пенным штормовым валом, пронизанным бурыми водорослями. Мертвый кит всплыл из пучины и вопросил: «Как ты смеешь беспокоить меня?» Еще одно имя: Цкулдик. Отец... отец... отец! Выкрикнув безымянное имя в каньоне, Катсак вернулся на тропу своих испытаний.

Он слышал погребальную песнь леса, идя по пояс в мокром папоротнике, удаляясь от хокватских селений. У дороги стоял желтый лесовоз, позади зеленел молодой ельник. В лес уходили боковые дороги. Среди зелени торчали сухие ветки. За белыми стволами ольхи проглядывалась вырубка. Катсак видел на пнях следы от поставленных при валке платформ. По одну сторону дороги с глубокими колеями тянулась канава, заросшая ядовито-желтой скунсовой капустой, по другую струилась вода. На вырубленном склоне стояла вывеска: ОСТОРОЖНО, ПОДЗЕМНЫЕ КАБЕЛИ. Прочитав ее, Катсак погрузился в холодную реку и стал одной из замшелых коряг на дне, одним из водяных духов. Он воззвал к Ворону о спасении, и Ворон нырнул к нему, превратившись в рыбу, в култкопа.

Катсак проснулся в ужасе, весь в поту, покрытый мурашками. Его сотрясали судороги. Он чувствовал себя слабым, выжатым. В дверной проем хижины заглядывал рассвет. Во сне он сбросил с себя укутывавшие его одеяла. Медленно, на дрожащих ногах, он заставил себя выйти наружу, прислонился к косяку. Он должен был что-то сделать, но что? И где Хокват?

Справа хрустнула ветка. Мальчик вышел из леса с охапкой хвороста, сбросил дрова у кострища. Катсак смотрел то на него, то на серую золу, силясь уложить в голове то и другое вместе.

– Я нашел в бочонке банку с бобами, разогрел их, больше половины оставил тебе, – сказал Дэвид. Он подцепил веткой жестянку, оставленную в золе, и поставил у ног Катсака. В жестянке вместо ложки торчала плоская щепка.

Катсак сел на корточки и стал жадно есть, мучимый не столько голодом, сколько холодом. Бобы отдавали пеплом и обжигали язык, но он пожирал их, чтобы развести огонь в животе.

– Тебе снился кошмар, – сказал мальчик, заново раздувая костер. – Ты всю ночь ворочался и кричал. Я поддерживал огонь почти до утра.

Пламя понемногу охватывало хворост, положенный на присыпанные золой угли. Катсак молча кивнул. Он слышал, как совсем близко журчит вода по камням, но не мог шевельнуться.

– Воды, – прохрипел он. Мальчик, взяв пустую жестянку, пошел к реке. Солнечные пятна на его волосах напомнили Катсаку про льва, виденного в зоопарке, льва в пятнах света и тени. Воспоминание замкнулось вокруг, как клетка. Может быть, у Хоквата завелся теперь новый дух? Лев? Такого духа Катсак не знал.

Дэвид принес воды. Катсак с остекленевшим взглядом осушил жестянку до дна и сказал:

– Еще.

Он выпил и вторую жестянку. За шумом реки слышался гул мотора. Низко летящий самолет прошел над ними, над грядой холмов и пропал. Дэвид, глядя в просветы между деревьями, ничего не успел разглядеть, а Катсак будто ничего и не слышал. Он, казалось, опять погрузился в сон, и временами по нему пробегала дрожь.

Дэвид подбросил дров в костер, разложил вокруг камни.

– Скоро опять дождь пойдет, – сказал он.

Катсак смотрел на него сквозь прищуренные веки и думал: жертва должна сама пожелать стрелу. Невинный должен попросить смерти. Тихо, на древнем языке, он запел:

– Твое тело примет священную стрелу. Гордость наполнит твою душу от касания моего жгучего острия. Твоя душа повернется к солнцу, и люди скажут: «Как гордо он умер!» Вороны сядут рядом с тобой, но тела твоего не коснутся. Гордый, ты выйдешь из своего тела, и станешь большой птицей, и облетишь весь мир. Вот как ты примешь мою стрелу.

Дэвид дослушал и сказал:

– Там есть еще бобы, хочешь?

– Почему ты не убегаешь? – спросил Катсак. – Ты наслал на меня кедровую хворь, я не смог бы тебя удержать.

– Ну ты ж болеешь, – пожал плечами мальчик.

Катсак потрогал пояс – нет обсидианового ножа! Он повел вокруг диким взглядом. Сумки со священным пухом, которым полагалось осыпать жертву, не было тоже. Он вскочил на ноги, вцепился в Хоквата, упал.

– Нож, – прошептал он.

– Твой нож? Я боялся, что ты порежешься, так тебя колотило. Я повесил нож и сумку вон там, в углу. Где твои лук со стрелой лежат.

Катсак хотел посмотреть, но шея не поворачивалась. Дэвид просунул руку под его плечи.

– Тебе лежать надо. Сейчас камни нагреются. Пойдем.

Он снова уложил Катсака на мох, укрыл одеялами.

– Почему ты мне помогаешь? – спросил больной, покоряясь его заботам. – Это ведь ты наслал на меня болезнь.

– Бред.

– Нет! Я знаю, что это ты. Я видел тебя во сне. Ты вселил болезнь в одеяла.

– Так это твои одеяла! Ты их из тайника взял.

– Ты мог подменить их. Вы, хокваты, уже заражали нас оспой через свои одеяла. Убивали нас своими болезнями. Зачем ты это сделал со мной?

– Ты будешь есть бобы или нет?

– Хокват, я видел свой смертный сон. Видел, как это будет.

– Опять бред собачий.

– Нет! Я видел. Я уйду в море, стану рыбой, и хокваты поймают меня.

Дэвид, качая головой, подбавил дров в костер, потрогал камни. В лесу вдруг стемнело, пошел дождь. По речному ущелью пронесся холодный ветер, гоня струи на деревья и хижину. Вода стекала с крыши, капала в костер, шипела на горячих камнях.

Катсак снова проваливался в кошмарный сон. Он закричал бы, но ни звука не мог издать. Он попал в лапы Водяного Малютки, но как тот узнал его имя? Проснувшись с этой мыслью, Катсак увидел, что на одеяле у его ног сложены нагретые камни. Пахло паленой шерстью. Дождь все еще лил. Мальчик пришел и поменял один камень, держа его гнутой ольховой веткой. От камней шло тепло.

– Ты весь день проспал, – сказал мальчик. – Есть хочешь? Я подогрел бобы.

Голова Катсака стала легкой, в глотку точно песку насыпали – он мог только кивать и хрипеть. Мальчик принес ему воды в банке. Катсак напился и позволил себя покормить, разевая рот, как птенец.

– Еще воды?

– Да. – Он напился и снова лег.

– Еще?

– Нет.

Катсак понемногу возвращался в себя – в другого себя. Это был он и не он – что-то выпадало, что-то менялось. Посмотревшись в зеркало, он не узнал бы себя, отрекся бы от этого лица, от чужих глаз. Он жаждал забыться сном, но там стерегли кошмары. Там поджидали духи со своими нелепыми требованиями – хочешь не хочешь, а исполняй. Он запрокинул голову, гудящую, словно колокол. Духи овладевали им.

Мальчик снова принес воды. Катсак приподнял голову и попил. Вода проливалась на подбородок и тяжелила тело. Хокват его отравил! Дождь стучал по крыше то тихо, то громко, как барабан. Порой флейта примешивала к барабану свой жалостный, но прекрасный напев. Жизнь Катсака плясала под эту мелодию, как летняя мошка – миг, и нет ее. Ему казалось, что он стал душой этого места. Зачем привел его сюда Ловец Душ?

Он проснулся. Было темно. Барабан сменила гулкая тишина. Дождь перестал, с крыши не в лад падали капли. Мальчик, смутно видимый, спал, свернувшись клубком у костра, у теплых камней. Когда Катсак зашевелился, он сел и устремил взгляд в темную хижину.

– Катсак?

– Я здесь.

– Как ты?

В голове прояснилось, кедровая хворь ушла. Катсак был еще слаб, но страх из него выжали без остатка.

– Я выздоровел.

– Пить хочешь?

– Да.

Мальчик принес воды, и Катсак попил, держа жестянку твердой рукой.

– Еще?

– Нет. – Катсак чувствовал многообразие своей вселенной и присутствие духов внутри. – Ты изгнал хворь из моего тела, Хокват. Почему?

– Я не мог тебя бросить, пока ты болел.

– Да. Я был болен.

– Можно, я теперь под одеялом посплю?

– Замерз?

– Да.

– Иди, грейся. – Катсак откинул одеяла, и мальчик залез под них. Его колотила дрожь. – Ничего не изменилось, Хокват.

– В смысле?

– Я все еще должен сотворить священное непотребство.

– Спи давай.

– Мы вместе уже тринадцать ночей.

Мальчик не ответил. Его дрожь унялась – он спал, дыша тихо и ровно. Нет... ничего не изменилось. Он, Катсак, сотворит кошмар, который будет сниться наяву всему миру.

* * *

Шериф Паллат: «Мне дали всего тридцать пять человек и один вертолет на всю проклятущую дикую зону. Черт знает что. Смотрите, как ноги опухли. Но я найду эту парочку. Они здесь, и я их найду».

* * *

Перед глазами стояло что-то белое – свет или мгла. Дэвид не сразу понял, что смотрит на луну, от которой Бобр отгрыз еще один ломтик. Было холодно. Лунная река мерцала за деревьями, шепотом напоминая о тишине и дожде. В ночи обрисовалась гора, ее снежная шапка. За ней расстилалась по небу звездная мантия. Дэвид вздрогнул, обнаружив, что Катсака нет рядом, и тихо позвал его. Ответа не было, но не так давно он подложил дров в костер – угли светились ярко. Дэвид поплотней завернулся в одеяла. Дымок над углями заволакивал колдунью-луну. Сколько звезд! Катсак говорил, что звезды – это дырки в черной оленьей шкуре.

Чокнутый, одно слово. Куда он делся? Глядя на звездное небо, он говорит: «Звездный Невод, Олень и Медведица в небесах, я берегу вас». А луна, по его словам, глаз Квахутзе.

Дэвид снова позвал его, и опять никто не ответил – слышался только ветер в деревьях и голос реки. Потом в ночи шевельнулась тень, и Катсак подошел к костру.

– Я здесь, Хокват.

Он всматривался в темное нутро хижины, видя мальчика и не видя. Как будто смотришь его сон и слышишь, как дух говорит: «Ты еще не готов. Когда будешь готов, я приду за тобой. Помолись тогда, и я исполню твое желание».

– Где ты был? – спросил Дэвид сердито. Он видел, что в Катсаке что-то изменилось, но не мог сказать что.

Катсаку показалось, что вопрос прозвучал в его голове. Сказать, где он был, или нет? Может быть, это дух вопрошает? Мысли Катсака пришли в смятение. Ночью, во сне, перекинувшем мост между двумя мирами, его разбудил Ворон и велел идти вниз по реке на большой луг. Там разбила лагерь большая поисковая партия с винтовками и рациями. Катсак подкрался к лагерю, подполз к палаткам в высокой траве. Он был всего в нескольких ярдах от них и слышал, как они готовятся к завтрашней охоте на человека. Их слова многое открыли ему. Прошлой ночью с самолета заметили дым в заброшенном приюте на реке Сэм.

Винить ли Хоквата за то, что развел костер? Нарушило ли это его невинность? Катсак так не думал. Мальчик хотел согреть его, больного, и сам согреться. Но охотники знают о костре и скоро придут сюда. Может быть, они уже залегли на холмах вокруг хижины и ждут, когда рассветет.

– Где ты был? – настаивал мальчик.

– Гулял в своем лесу.

– Рассвет уже скоро? – спросил Дэвид, чувствуя, что Катсак ответил уклончиво.

– Да.

– С чего это тебе вздумалось погулять?

– Ворон позвал меня.

Как отстраненно звучит его голос, подумал Дэвид. Катсак пребывает сейчас в мире своих снов и видений.

– Мы и днем здесь останемся?

– Да. Останемся.

– Это хорошо. Тебе поправиться надо. – Может, он придет в себя, если поговорить с ним спокойно?

Катсак чувствовал, что у мальчика тоже появилось второе «я», с которым нужно считаться, которое нужно понять. Не следует думать, что мальчик спокоен: внешность обманчива. Дух Хоквата больше не прячется. С ним, по всему видно, произошло то же самое, что и с самим Катсаком, – почему бы иначе он ухаживал за своим похитителем, пока тот болел? Хоквату, по логике, полагалось бы сбежать, пока Катсак слаб; а он остался.

– Тебе нужно что-нибудь? – спросил Дэвид, нарушив давящее молчание. – Может, я встану?

– Нет, не вставай, – помедлив, сказал Катсак. – Немного времени у нас еще есть.

Лук и единственная стрела спрятаны в дупле. Прошлое и настоящее связаны, но великий круг еще не завершен. В сумке на поясе лежит пух нырков, чтобы осыпать им убитую жертву, как делалось от начала времен. Разум Катсака поднялся куда выше прежнего уровня. Ловец Душ говорит с ним и его устами. Страстная простота Шмеля застала его в полном осознании смерти и молчания мира. Духовная сила пронизала его насквозь. Он знает, что смерть – не отрицание, а назначение его жизни, потому он и стоит сейчас здесь. Потому он и сделал лук с помощью одного лишь каменного ножа. Потому и прикрепил к стреле острый камень с океанского берега. Все это сделано ради грядущей смерти.

Его наделили энергией духи, движущие этим миром, не имея тела, запаха или голоса. Это они движут им! Движут теми людьми на лугу, движут самолетами и наземными машинами, занятыми в этой борьбе. Движут Невинным, долженствующим умереть. Движут Катсаком, который теперь больше дух, чем человек.

Все должно быть исполнено в совершенстве, как распорядились старые боги. По образцу, понятному всем: добро и зло связаны нерушимо, круг завершен. Нужно верить в свое прошлое. Доброзло – единое понятие. Вот что он делает.

Внутренним взором Катсак видел вокруг копья из лосиных рогов с медвежьим мехом на древках. Вооруженные ими воины явились из прошлого, когда люди жили заодно с землей, не враждуя с ней. Он взглянул на свою руку. Ее контуры терялись во мраке, но он помнил, где жало Шмеля вошло в его кожу. Каждый человек подобен шмелю и может ужалить всю вселенную, если сделает это правильно. Надо лишь найти нужный нерв.

Может быть, он творит зло, и добро будет видно, только если вывернуть зло наизнанку. Ненависть, предательство и безумие, присущие всем на свете, будут сразу видны – любовь обнаружится много позже.

В молчании Катсака чувствовались подводные течения. Дэвид боялся его и боялся за него. Катсак снова обернулся дикарем, связавшим пленнику руки и протащившим его за ночь от летнего лагеря до пещеры. О чем он сейчас думает, интересно?

– Ты бы тоже лег, Катсак, – сказал Дэвид.

Катсак почувствовал под этими словами вопрос «чем тебе помочь» и ответил:

– Не волнуйся за меня, Хокват. Я здоров.

Его голос звучал мягко, и сон лежал на краю яви, как серое облако. Катсак заботился о своем пленнике. Дэвид снова закутался в одеяла и лег поближе к углям.

Движение – признак жизни. Катсак с внезапным испугом представил то, что должен совершить в этом мире, мире плоти и настоящего времени. Что, если его не поймут?

Духи призвали его явить миру искусное деяние, утонченный пример кровной мести. Его народ все поймет правильно: кровная месть заложена в их истории. Его люди поймут, почему он все сделал как в старину: поймут метку на земле, заклинание, лук, которого не коснулась сталь, стрелу с каменным наконечником, пух нырков на теле жертвы. Увидят круг и перейдут к другим значениям того, что он сотворил.

А хокваты? Их первобытные времена остались гораздо дальше, хотя они применяли гораздо больше насилия. Они вычеркнули это насилие из своей памяти и могут не понять, почему Катсак это сделал. Но нет, осознание все равно просочится к ним. Смерть Невинного скажет все сама за себя как нельзя яснее.

– Я и вправду стал Ловцом Душ, – сказал Катсак, не сразу поняв, что говорит вслух.

– Что-что? – сонно пробормотал мальчик.

– Я создан духами.

– Опять, что ли, бредишь? – Это прозвучало уже не сонно – обеспокоенно.

– Я больше не страдаю кедровой хворью, Хокват.

Теперь осталось только одно, подумал снедаемый тревогой Катсак. Невинный должен попросить о стреле. Должен доказать, что готов, должен назвать мне свое желание. «О, Дарующий Жизнь, – безмолвно взмолился он. – Теперь, когда ты видел путь частицы твоей всемогущей сущности, очисти для нее этот путь. Заверши круг».

Где-то ниже по реке послышался крик – слов не разобрать, но угроза налицо.

– Что это было? – встрепенулся Дэвид.

Нужно решать немедленно, подумал Катсак и ответил:

– Они нашли нас.

– Сюда придут люди?

– Да, твои люди, Хокват.

– Ты уверен?

– Уверен. Я был на лугу, когда отлучился, Хокват. Там у них лагерь. К рассвету они будут здесь.

– Куда же нам деваться? – в панике спросил Дэвид.

– Нам?

– Тебе надо бежать, Катсак. – Дэвид чувствовал противоречие в собственных словах, но потребность бежать была сильней всего остального.

– Зачем?

Дух ведет разум мальчика по лабиринту паники, подумал Катсак.

– Иначе они тебя схватят!

– Куда мне бежать? – спросил Катсак, успокоенный тем, что ему открылось. – Я еще не окреп и далеко не уйду.

Дэвид сбросил с себя одеяла. Безмятежность Катсака бесила его.

– Я помогу тебе!

– С какой стати?

– Потому что... потому...

– Потому что меня убьют?

Откуда в нем это спокойствие?

– Катсак, ты должен бежать!

– Не могу.

– Через «не могу»! – Мальчик сунул ему одеяла. – Вот, держи. Спрячься наверху, на холме. Найди место. Я скажу им, что ты ушел еще вчера.

– Зачем?

– Потому что не хочу, чтоб тебя в тюрьму посадили!

– Хокват, Хокват. Я всю жизнь провел в клетке – до последнего времени.

– Тебя посадят! – крикнул вне себя Дэвид.

– Нет, просто убьют.

Смысл в этом был. Катсак убил человека.

– Я им не скажу про него.

– Про кого?

– Сам знаешь про кого. Про туриста. – Надо же быть таким дураком!

– Меня убьют за то, что я похитил тебя.

– Я скажу, что пошел с тобой добровольно.

– Это правда?

– Да!

Духи теперь вели их обоих. Невинный пока не попросил о священной стреле, он еще не готов, но круг замыкается.

– А как же мое послание?

– Какое послание? – Опять бредятина началась!

– То, которое я должен передать всему миру.

– Да плевал я на твое послание! Отправляй его, только не давайся им в руки!

Катсак кивнул. Вот оно.

– Ты хочешь, чтобы я отправил его? Таково твое желание?

– Да, скорей только. Их уже слышно, они идут.

Спокойствие охватывало Катсака, поднимаясь вверх от ступней.

– Хорошо, Хокват, – заговорил он так, как полагается говорить с готовой для заклания жертвой. – Твое мужество, твоя красота, твоя невинность восхищают меня. Ты достоин восхищения – да не усомнится в этом никто, ни люди, ни духи.

– Скорее, Катсак. Скорее.

– Да узнают они, и люди, и духи, о твоем благородстве. Сядь, пожалуйста, и подожди. Сейчас я уйду.

Мальчик со вздохом облегчения сел на одну из моховых постелей.

– Только быстро. Я хорошо их слышу.

Катсак прислушался. Голоса перекликались в ночи.

– Твой друг Катсак хочет попрощаться с тобой, Хокват, – сказал он тем же высоким слогом.

– До свидания, Катсак, – прошептал мальчик.

Теперь и впрямь быстро. В воздухе чувствуется предрассветная тишь, за рекой видны вспышки фонариков. Катсак скользнул к молодой ели, где спрятал лук и стрелу. Шепча молитвы, натянул моржовую тетиву. Лук подрожал немного в руках и успокоился, дав ощутить свою силу. Это поистине лук богов. Катсак наложил стрелу и сосредоточился на бесконечности этого мига.

Вверху чирикнула птица. Катсак кивнул. Птицы и звери этого леса знают, что время пришло. Все мышцы Катсака налились силой. Он повернулся к хижине. Лес наполнялся утренним платиновым светом.

Мальчик сидел за костром – одеяло на плечах, голова потуплена. Фигура из древних времен, безразличная к миру плоти. Катсак не слышал плача, но знал, что мальчик оплакивает свой скорый уход.

Катсак прицелился, как учил его дед. Большой палец на оперении, остальные сжимают неошкуренное древко стрелы. Все чувства сосредоточены на этом волшебном мгновении. Река, ветер, лес, мальчик, Катсак – все это одно целое.

Когда лук сделался частью его тела, Катсак отпустил тетиву. Она пропела, пустив стрелу прямо мальчику в грудь. Хокват дрогнул, привалился к дверному косяку и больше не шевелился.

Он все-таки сделал это, осознал Дэвид в одну пронзительную секунду. Нет греха хуже, чем предательство. Осознал и ушел во тьму, вспоминая свое настоящее имя.

В сердце Катсака зажегся гнев.

– Я сделал это, Ловец Душ, – сказал он и пошел, мерно ступая, к хижине. В грудь Невинного вошла стрела. Круг замкнулся. Быстрая смерть, прямо в сердце – возможно, до позвоночника.

Наблюдатели из мира духов удалялись, а Катсак, завороженный делом своих рук, все стоял. Складки одежды мальчика при разгорающемся свете дня сливались с замшелым дверным косяком, а сам он казался прозрачным, словно готовился уйти ввысь вместе с дымком от костра. Невинный покинул этот мир вместе с предками-наблюдателями, как и задумывалось.

Преследователи тем временем переходили реку по бревнам. Через несколько минут они будут здесь, но это уже значения не имеет. По щекам Катсака катились слезы. Бросив лук, он перешагнул через угли, упал на колени, обнял хрупкое тело.

Когда на поляну вышел отряд шерифа Паллата, Катсак сидел, качая мертвого мальчика на руках, и пел погребальную песнь, которой провожают друзей. В воздухе вокруг них кружился белый пух нырков.

Белая чума

Посвящается Неду Брауну в благодарность за долгие годы дружбы

Пролог

В ирландцах, как и во всяком народе, живет жажда господства, когда ты можешь указывать другим, как себя вести. Однако у ирландцев она принимает особую форму и возникла из-за утраты нашего старинного уклада – несложных законов, фортов и семейных кланов, этого стержня общества. Романизированные формы государственного правления приводят нас в смятение. Они неизбежно подразумевают деление народа на правителей и подданных. Последних, разумеется, всегда больше. Иногда, как в Америке, это делается с величайшей тонкостью – власть медленно копит силу, к одному закону добавляется другой, и всем этим управляет элита с ее монополией на истолкование партикулярного языка кривды. Однако не стоит винить одних правителей. Подобное размежевание требует еще и сговорчивости подданых. Возможно, так ведут себя любые государства, в том числе русские марксисты. Если взглянуть на Советы, можно обнаружить странную преемственность, они воссоздают почти точную копию царского режима – все ту же паранойю, ту же тайную полицию, ту же неприкосновенную военную машину, расстрельные команды, лагеря смерти в Сибири, жестокое подавление творческого воображения, отправку в ссылку тех, кого невозможно уничтожить или купить. Такое ощущение, что в темных закоулках нашего разума засела память, сделанная из пластика, мгновенно восстанавливающего свою первоначальную примитивную форму, как только на него пахнёт жаром. Мне страшно, что может натворить жар, которым повеяло от чумы О’Нила. По-настоящему страшно, ибо этот жар очень силен.

Финтан Крейг Доэни

* * *

Чтобы твоим ложем навеки стал шесток адской печи!

Старинное ирландское проклятие

«Форд» был обычный, серый, бюджетной модели, с правым рулем, – такие в Ирландии попадаются сплошь и рядом. Джон Рой О’Нил навсегда запомнит правый локоть водителя в коричневом свитере, торчавший из окна машины под процеженным сквозь облака светом послеобеденного дублинского солнца. Кокон кошмарных воспоминаний отсек все остальные подробности, вместив в себя только автомобиль и руку водителя.

Несколько уцелевших свидетелей потом рассказали, что на левом крыле «форда» была вмятина с рваной дырой. Края дыры уже тронула ржавчина.

Лежа на больничной кровати, одна свидетельница заявила:

– У вмятины были острые края, я еще подумала: не дай бог кто-нибудь поранится.

Двое человек, наблюдавшие, как машина выезжает с Лауэр-Лисон-стрит, знали водителя еще по тем временам, когда он носил форму почтальона. Фрэнсис Блей, вышедший на пенсию разносчик почты, работал на полставки сторожем на стройке в Дан-Лэри. Блей каждую среду выезжал на работу пораньше, чтобы после обеда успеть переделать кое-какие мелкие дела и заехать за своей женой Тесси. По средам Тесси еженедельно выполняла «легкую секретарскую работу» в букмекерской конторе на Кинг-стрит. Супруга Блея имела привычку проводить остаток дня у вдовой сестры, жившей в переделанной под жилой дом бывшей заставе неподалеку от объездной дороги в Дан-Лэри, всего в паре минут от маршрута мужа.

В среду, 20 мая, Блей, как обычно, ехал за Тесси.

Левую переднюю дверь «форда», хоть она и не пострадала в аварии, повредившей левое крыло, приходилось приматывать к стойке проволокой, чтобы не открывалась на ходу. Дверца дребезжала на каждой кочке.

– Я услышал дребезжание, когда машина свернула на Сент-Стивен-Грин-Саут, – сообщил один из свидетелей. – Слава богу, я оказался далеко от угла Графтон-стрит.

Блей свернул с Сент-Стивен-Грин-Саут направо, перестроился в левую полосу на Сент-Стивен-Грин-Уэст и направился к Графтон-стрит. Чтобы забрать Тесси, существовали более удобные маршруты, но он ехал «своей дорогой».

– Муж любил смотреть по дороге на людей, – рассказала Тесси. – Упокой, Господи, его душу. Говорил, что после выхода на пенсию ему больше всего не хватает общения.

Тощий морщинистый Блей, как и многие другие пожилые кельты с юга Ирландии, напоминал обтянутый кожей скелет. На нем была грязная коричневая шляпа почти такого же цвета, как залатанный свитер. Он вел машину с терпеливой отрешенностью человека, часто следующего одним и тем же маршрутом. По правде говоря, ему нравилось медленно ползти в густом потоке машин.

Почти всю весну было холодно и сыро, но несмотря на хмурое небо, облачный слой поредел и появилось ощущение перемены погоды. Пешеходов с зонтами попадалось совсем мало. Деревья в парке Сент-Стивен-Грин по правую руку от Блея полностью распустили листья.

Увидев, как «форд» пробирается сквозь плотное движение, человек на четвертом этаже здания «Ирландского общества кино» удовлетворенно кивнул.

Точно в срок.

«Форд» Блея был выбран, потому что он совершал поездки по средам строго в одно и то же время. К тому же Блей не держал машину в гараже, а оставлял возле дома на Дэвитт-роуд, где жил вместе с женой. «Форд» стоял с наружной стороны живой изгороди из тиса, к которой было легко подойти с улицы по дорожке под прикрытием припаркованного фургона. Фургон занимал выгодную позицию с прошлого вечера. Соседи его видели, но никому не пришло в голову высказывать подозрения по этому поводу.

– Там часто стоят чужие машины, – сказал один из них. – Откуда мне было знать?

У человека, наблюдавшего за «фордом» из здания «Ирландского общества кино», было много имен, однако родился он под именем Джозефа Лео Эрити. Это был невысокий упитанный мужчина с вытянутым тонким лицом и бледной, почти прозрачной кожей. Эрити зачесывал светлые волосы назад, отчего они свисали до самого воротника. Светло-карие глаза сидели глубоко в орбитах, из короткого вздернутого носа с мощными ноздрями торчали наружу волоски.

С поста наблюдения на четвертом этаже была хороша видна вся сцена драматического спектакля, который он собирался устроить. Высокие деревья парка напротив дома зеленой стеной стискивали поток транспорта и пешеходов. Прямо перед окном стояла статуя Роберта Эммета, слева от нее виднелась черно-белая вывеска общественного туалета. «Форд» с Блеем за рулем остановился чуть левее окна, из которого велось наблюдение. Над маленьким автомобилем нависал белый туристический автобус с синими и красными полосами. Вонь густых выхлопных газов чувствовалась даже на четвертом этаже.

Эрити проверил номерной знак «форда», чтобы не ошибиться. Да, JIA-5028. И вмятина на левом переднем крыле. Машины поползли было вперед, потом вновь остановились.

Эрити посмотрел налево на угол Графтон-стрит. На первом этаже кирпичного здания красовались вывески магазина «Мир игрушек» и Ирландского строительного товарищества. Все здание вскоре должно было перейти во владение Банка Ольстера. Против передачи здания был организован марш протеста – собралась жалкая кучка с парой плакатов. Демонстрация быстро выдохлась – у Банка Ольстера имелись в правительстве влиятельные друзья.

«Барни и его банда,– подумал Эрити,– думают, что мы не знаем об их планах помириться с ольстерскими ребятами^[29]».

«Форд» Блея проехал еще пару метров и опять замер. В месте, где Графтон-стрит отворачивала от парка Сент-Стивен-Грин, по тротуару текла целая река пешеходов.

Почти прямо под окном Эрити, перед киноафишей, остановился лысый мужчина в темно-синем костюме. Мимо него прошли два парня с велосипедами. Транспорт на улице не двигался с места.

Эрити посмотрел вниз на крышу «форда». Как неброско он выглядит. Прошлой ночью Эрити и руководитель группы отбора вылезли из фургона, припаркованного рядом с живой изгородью из тиса. Эрити нес пластмассовую коробку – замаскированную магнитную мину, которую они прикрепили к днищу машины Блея. В середину бруска взрывчатки было вставлено крохотное радиоприемное устройство. Передатчик стоял перед Эрити на подоконнике – маленькая черная металлическая коробочка с тонким проводком антенны и двумя утопленными переключателями, желтым и красным. Желтый устанавливал мину на подрыв, красный посылал сигнал.

Эрити посмотрел на наручные часы – задержка на пять минут. Блей ни при чем. Виноват чертов трафик.

– По Блею можно сверять часы, – сказал руководитель группы отбора. – Старому хрычу трамвай бы водить.

– Какие у него политические взгляды? – спросил Гривз.

– Кому какое дело до его взглядов? – огрызнулся Эрити. – Он идеальный кандидат и погибнет за правое дело.

– На улице будет много народу, – заметил Гривз. – И туристов полно, как британцев в аду.

– Нам нужно тормознуть ольстерских ребят, – сказал Эрити. – Пусть знают, что их ждет, если не будут к нам прислушиваться.

А про себя подумал: «Гривз иногда ведет себя как старая баба».

Больше возражений не поступало. И вот машина Блея еле-еле приближается к углу Графтон-стрит, к толпе пешеходов, в которую наверняка затесались туристы.

Джон Рой О’Нил, его жена Мэри и пятилетние близнецы Кевин и Мейрид вполне могли сойти за туристов, хотя Джон собирался провести в Ирландии полгода, работая над исследованием, для которого Фонд Пастерморна из Нью-Хейвена, штат Коннектикут, выдал специальный грант.

Обзор ирландских научных работ в области генетики.

Помпезное название служило прикрытием. В действительности исследование должно было установить отношение к генетике со стороны римско-католической общины – в состоянии ли она переварить революцию в области молекулярной биологии.

Впрочем, сейчас внимания Джона требовали непосредственные хлопоты. Во главе списка дел значился перевод денег из Америки в Объединенный ирландский банк. Мэри с детьми пошла в магазин за свитерами для близнецов, чтобы малыши не мерзли по вечерам.

– Смотри-ка, – сказал Джон, когда они, покинув отель «Шерборн», окунулись в поток туристов и бизнесменов, – провела в Ирландии всего четыре дня, а рассуждаешь как местная.

– Почему бы и нет? Обе мои бабушки родом из Лимерика.

Они засмеялись, притягивая любопытные взгляды. Дети дергали Мэри за полы, требуя побыстрее приступить к шопингу.

«Ирландия подходит Мэри», – подумал Джон. У жены была бледная чистая кожа и голубые глаза. Круглое лицо обрамляли черные как смоль волосы, прозванные в семье «испанскими». Очень милое лицо. Ирландский оттенок кожи, ирландские черты. Прощаясь, Джон наклонился и поцеловал жену. Мэри зарделась, но была польщена демонстрацией нежности и тепло улыбнулась в ответ.

Джон бодро зашагал прочь, вполголоса напевая, и сам удивился, узнав мелодию «О, какое прекрасное утро» из фильма «Оклахома».

Встреча для перевода иностранной валюты была назначена на два часа пополудни в помещении Объединенного ирландского банка на перекрестке Графтон-стрит и Чэтем-стрит. В вестибюле банка висело объявление: «Сторонние клиенты обслуживаются наверху». Охранник в униформе отвел Джона в офис менеджера банка Чарльза Малрейна, низкорослого нервного человечка с волосами пенькового цвета и голубыми выцветшими глазами за стеклами очков в золотой оправе. Малрейн имел привычку трогать указательным пальцем уголки рта, сначала левый, потом правый, после чего быстро проводил ладонью сверху вниз по черному галстуку. Он пошутил, сказав, что его офис находится на первом этаже, «который вы, американцы, называете вторым».

– Пока не привыкнешь, путаешься, – согласился Джон.

– Итак! – Быстрое прикосновение к губам, потом к галстуку. – Как вы понимаете, мы обычно выполняем эту операцию в главном офисе, но...

– Когда я звонил, меня заверили, что...

– ...мы готовы сделать исключение для важного клиента, – продолжил Малрейн. Он взял со стола папку, заглянул в нее и удовлетворенно кивнул. – Да, сумма правильная. Устраивайтесь поудобнее, я сейчас принесу нужные формуляры.

Малрейн, закрывая за собой дверь, натянуто улыбнулся.

Джон подошел к окну, приподнял кружевную занавеску и посмотрел вниз на Графтон-стрит. Тротуар был запружен народом до самого арочного входа в парк Сент-Стивен-Грин в двух коротких кварталах от Графтон-стрит. По улице медленно полз поток машин в два ряда. Наискосок чистил парапет на крыше торгового центра рабочий в долгополом белом халате, с длинной щеткой. Его фигура выделялась на фоне стоявших в ряд пяти колпаков печных труб.

Глянув на закрытую дверь офиса менеджера банка, Джон прикинул, сколько еще придется ждать. Как любят здесь чертовы формальности! Джон посмотрел на наручные часы. Мэри с детьми должна вернуться через несколько минут. Они планировали выпить чаю, после чего Джон собирался отправиться по Графтон-стрит до Тринити-колледжа и приступить к работе над проектом в университетской библиотеке.

Много позже Джон будет вспоминать эти несколько минут у окна офиса менеджера банка на «первом этаже» и размышлять о том, как кто-то запустил без его ведома отдельную череду событий, словно ленту кинофильма, в которой один кадр с неумолимой неизбежностью сменяет другой. События были связаны со старым автомобилем Фрэнсиса Блея и маленьким УКВ-передатчиком в руках решительного человека, смотревшего из открытого окна на угол, где сходились Графтон-стрит и парк Сент-Стивен-Грин.

Блей с привычной неторопливостью продвигался вперед в общем потоке транспорта. Эрити, проверив, чтобы антенна свисала с подоконника наружу, повернул переключатель передатчика, поставив мину на боевой взвод.

Недалеко от угла Графтон-стрит поток пешеходов заставил Блея притормозить и пропустить сигнал светофора. Туристический автобус справа от него, зарычав тяжелым дизельным мотором, сдвинулся с места. У здания слева устанавливали ограждение, щит с белыми буквами на красном фоне на месте стройки сообщал: «Реконструкцию выполняет компания “Г. Тоттенхэм и сыновья“». Посмотрев направо, Блей заметил высокую бело-голубую вывеску кафе «Престиж» и ощутил легкий приступ голода. Пешеходный островок рядом с машиной был забит людьми, ожидающими, когда можно будет перейти через улицу. Другие пешеходы пробирались между машин, остановившихся на Графтон-стрит, преграждая путь «форду». Люди обтекали машину Блея спереди и сзади. Женщина в коричневом твидовом пальто с белым свертком под мышкой, держа за руки двух малышей, замешкалась с правой стороны от капота, пытаясь найти промежуток в людском потоке.

Стоящий у окна офиса менеджера банка Джон Рой О’Нил узнал Мэри. Он угадал фигуру жены по знакомому твидовому пальто, посадке головы и копне гладких черных волос. На лице Джона расцвела улыбка. Близнецов заслоняли спешащие взрослые, но поза Мэри выдавала, что она держит детей за руки. В толпе промелькнула макушка Кевина, но тут перед ними остановился старый «форд», из окна которого торчал локоть в коричневом свитере.

«Где этот чертов менеджер? – начал терять терпение Джон. – Мэри будет здесь с минуты на минуту».

Опустив тяжелую занавеску, он еще раз взглянул на часы.

Стоящий у открытого окна Эрити молча кивнул сам себе. И, отступив на шаг от окна, повернул второй переключатель.

Взрыв разорвал автомобиль Блея снизу доверху. Мина взорвалась практически у него под ногами, подбросив его в воздух вместе с частью крыши и шмякнув о землю раздавленное, обезображенное тело. Большой кусок крыши, описав плавную дугу, рухнул на здание Ирландского строительного товарищества, разбив купола печных труб и разметав черепицу.

Бомба была невелика, но заложена опытным подрывником. Старый автомобиль превратился в рваные клочья металла и стекла, в огненный шар, начиненный смертоносными осколками. Обломок автомобильной крыши срезал голову Мэри. Близнецы вместе с окружающими людьми превратились в кровавое месиво, облепившее железную изгородь парка. Их опознали быстрее других, потому что они оказались единственными детьми, пострадавшими от взрыва.

Эрити не стал задерживаться и смотреть на плоды своих стараний. Грохот был достаточно красноречив. Он сунул передатчик в маленький потрепанный военный рюкзак, накрыл желтым свитером, застегнул клапан и забросил рюкзак на плечо. Взволнованный и довольный собой Эрити покинул здание через черный вход. Барни и его молодчики поймут намек!

Джон О’Нил оторвался от часов ровно в тот момент, когда Мэри исчезла в оранжевом облаке взрыва. Тяжелые занавески защитили Джона от осколков стекла, пропустив всего один из них. Кусочек стекла чиркнул его по голове. Взрывная волна отбросила Джона к столу. Он упал на бок, на мгновение потеряв сознание, но быстро встал на колени. В кабинет вбежал менеджер банка.

– Господи! Что это было? – воскликнул он.

Джон, шатаясь, поднялся, отгородившись и от вопроса, и от ответа, рокотавшего в уме, как эхо взрыва. Проскочив мимо менеджера, он выбежал из офиса. Разум пребывал в шоке, однако ноги сами собой нашли лестницу. Джон оттолкнул плечом какую-то женщину на нижней лестничной площадке и, выскочив на улицу, позволил толпе увлечь себя к месту происшествия. Воздух наполнился запахом гари, воем сирен и криками людей.

Через несколько секунд Джон застрял в плотной группе зевак, сдерживаемых полицией и непострадавшими гражданами, привлеченными к поддержанию порядка вокруг места взрыва. Джон руками и локтями пытался пробиться вперед.

– Моя жена! – кричал он. – Я видел ее. Она была здесь. Моя жена и дети.

Полицейский прижал его руки к туловищу и развернул на месте, помешав рассмотреть мешанину из усеявших улицу рваных тряпок и окровавленных кусков плоти.

Стоны раненых, призывы о помощи и крики ужаса привели Джона в состояние исступленной ярости. «Я нужен Мэри!» – подумал он, борясь с полицейским.

– Мэри! Она была прямо перед...

– Скорая вот-вот приедет, сэр. Помощь уже близко. Успокойтесь. Вам сейчас нельзя туда.

Женщина слева от Джона сказала:

– Пропустите меня. Я медсестра.

Это почему-то больше всего повлияло на Джона. Он прекратил сопротивляться полицейскому. Люди спешат на помощь. На месте есть медсестра.

– Здесь скоро наведут порядок, сэр, – сказал полицейский раздражающе спокойным тоном. – У вас сильный порез на голове. Я отведу вас к месту, куда сейчас приедет скорая.

Джон позволил, чтобы его провели через толпу, ловя на себе любопытствующие взгляды, слыша справа охи и ахи и благоговейные возгласы «гляди, гляди», призывающие Джона смотреть на то, чего он вовсе не хотел видеть. Но даже не видя, он все понимал. Кроме того, Джон успел кое-что заметить за спиной полицейского, помогавшего ему найти свободное место у здания напротив парка.

– Ждите здесь, сэр, – сказал полицейский. – Вам окажут помощь. – И обращаясь к кому-то еще: – Похоже, его задело осколком.

Джон прислонился спиной к покрытой царапинами кирпичной стене дома, с которой все еще слетала пыль, поднятая взрывом. Под подошвами хрустело битое стекло. Справа через просвет в толпе была видна часть кровавой сцены на месте взрыва, там ходили, наклоняясь над изуродованными телами, люди. Джону показалось, что за фигурой стоящего на коленях священника он увидел пальто Мэри. В глубине сознания созрело понимание случившегося. Однако разум застыл, застрял в кольце нескольких примитивных мыслей. Если позволить себе думать свободно, события снова завертятся, время сдвинется с мертвой точки, время, в котором больше нет Мэри и детей. Как если бы в уме посреди омертвелости пульсировала крохотная искра осознания, понимания, ясности.

Кто-то тронул его за плечо.

Джона словно ударило током. Надрывный крик прокатился эхом по улице, заставляя людей резко оборачиваться и бросать тревожные взгляды. На секунду вспышка фотографа ослепила Джона, заставив его замолчать, но крик продолжал звучать в голове. Он зародился в точке, о существовании которой Джон даже не подозревал и которую не мог заткнуть. К нему подбежали санитары скорой в белых халатах. С него стащили пальто, рывком задрали рукав рубашки. В руку впилась игла шприца. Его торопливо подвели к машине скорой помощи. Мозг охватила отключающая память дремота.

Разум еще долго не мог воспроизвести шокирующие минуты трагедии. В память Джона врезались маленькая машина и торчавший из ее окна локоть в коричневом свитере, но ничего из того, что было потом. Он знал, что видел взрыв и смерть. Рассудок напирал на факты: ты стоял у окна и, следовательно, не мог не видеть взрыва. Однако подробности скрывала пелена, сквозь которую Джону было не проникнуть. Они затаились в глубине его естества, требуя что-то предпринять, если он не хотел, чтобы они вновь ожили и прикончили его.

* * *

Отчаяние и скорбь больше подходят кельтскому уму, чем радость и торжество победы. К радости кельта всегда примешивается печаль. Любая победа сменяется отчаянием.

Финтан Крейг Доэни

Стивен Броудер прочитал новость о взрыве бомбы на Графтон-стрит, сидя на лужайке во дворе медицинского факультета университетского колледжа в Корке. Будучи студентом третьего курса, Броудер хорошо изучил университетские порядки. У него оставалось достаточно времени, чтобы взять часовой обеденный перерыв, закрыть учебники и перевести дух между лекциями. Место для обеда было выбрано с умыслом: сюда часто приходили студентки школы медсестер и в их числе – Кэтлин О’Хара.

Теплый день побудил выйти во двор не только Стивена; все студенты предпочли зеленый газон готической каменной громадине университета, больше напоминавшей когда-то находившуюся здесь старую тюрьму, чем современное медицинское учебное заведение. Местная газета «Экзаминер» в руках Стивена служила не более чем прикрытием, однако фотография кричащего мужчины и заголовок «Американский турист потерял семью» все же привлекли его внимание. Стивен прочитал статью, время от времени с досадой качая головой.

Знаки внимания, оказываемые Броудером Кэтлин О’Хара, не остались незамеченными, и студентки теперь частенько дразнили подружку.

– Вон он сидит, Кэт. Тебе дать носовой платок? Уронишь, а он пусть поднимет.

Кэт покраснела, но не удержалась и посмотрела на Броудера – худого, нескладного молодого человека с песочного цвета волосами и широко расставленными голубыми глазами. Весь его облик обещал, что он станет типичным сутулым участковым врачом, вселяющим высоким ростом и благодушием бескрайнее доверие в своих пациентов. Ей нравилась постоянная задумчивость Стивена. Застенчивость со временем сменят профессиональные ненавязчивость и сдержанность, соответствующие тонким чертам его лица.

Броудер оторвался от газеты и встретился глазами с Кэт, но тут же отвел взгляд. Он две недели собирался с духом, чтобы пригласить ее на свидание, и теперь мысленно ругал себя за то, что даже не улыбнулся.

Стивен не мог бы точно сказать, чем ему приглянулась Кэт. Девушка обладала несколько коренастой, тем не менее весьма приятной фигурой. Кожу пронизывали тонкие вены, придававшие ей розовый оттенок. Рыжевато-каштановые волосы, наследие викингов, ярко блестели. Темно-карие глаза глубоко сидели под широким лбом. Стивен слышал, что Кэт считается работящей, умной и никогда не унывающей студенткой. Одна из ее сокурсниц как-то раз заметила: «Не красавица, но без мужа не останется».

«В Кэт есть своеобразная прелесть», – решил Стивен.

Он снова посмотрел на девушку и встретился с ней взглядом. Кэт улыбнулась, Стивен тоже заставил себя улыбнуться, прежде чем опустить глаза. Сердце застучало чаще; чтобы скрыть смущение, он уткнулся в газету. Фото кричащего мужчины притягивало к себе, как магнит, нагоняя ужас. Бедняга потерял всю семью: жену и двоих детей. На мгновение Броудер представил себя на его месте: он женат на Кэт О’Хара, у них, разумеется, есть дети. И вдруг и она, и дети пропадают без какого-либо предупреждения. Все то в душе Стивена Броудера, что побудило его выбрать профессию врача, восставало против подобного насилия.

Разве есть в мире что-либо, способное его оправдать? Даже воссоединение Ирландии, о котором Стивен молился по праздникам, не стоило таких жертв.

Согласно статье в «Экземинере», ответственность взяла на себя отколовшаяся от ИРА группировка под названием «Временные». У Броудера имелись друзья в ИРА. Один из студентов колледжа делал взрывчатку для боевиков. Симпатии учащихся университетского колледжа нетрудно было угадать. Все они жаждали изгнания британцев.

Чертовы бритты!

Душа Броудера разрывалась между сочувствием республиканцам и потрясением от того, что пришлось пережить невинным людям в Дублине. Тридцать один погибший, семьдесят шесть искалечены и ранены. А все потому, что кое-кто в нижней палате парламента начал колебаться и завел речь о «компромиссе». Какие могут быть компромиссы с англичанами? Ни за что на свете!

Но разве бомбы что-то решают?

На газету упала тень. Броудер поднял взгляд. Перед ним стояла и смотрела на него сверху вниз Кэт О’Хара. Стивен поспешно вскочил, уронив на траву учебник анатомии и часть газеты. Он взглянул на Кэт с высоты своего роста, внезапно заметив, что она ниже его на целую голову.

– Тебя зовут Стивен Броудер, не так ли?

– Да-да.

«Какой приятный голос, – подумал Стивен. – Такой тембр голоса – очень ценное подспорье для медсестры. Успокаивает нервы, отгоняет страх».

– А тебя – Кэт О’Хара?

Девушка кивнула.

– Я вижу, ты читаешь о взрыве в Дублине. Какой ужас.

– Слов нет, – согласился Стивен и, пока ему не изменила смелость, быстро спросил: – Тебе надо идти обратно на занятия?

– У меня есть всего пять минут.

– В котором часу ты заканчиваешь? – Стивен почувствовал, что краснеет.

Кэт потупилась. «Какие у нее длинные ресницы, – подумал он. – Лежат на щеках, словно перышки».

– Я хотел бы встретить тебя после лекции, – добавил Стивен. И, видит бог, он не кривил душой. Так бы на нее и смотрел.

– Меня ждут дома в полпятого, – сказала Кэт, поднимая глаза. – Можем по дороге домой выпить чаю.

– Тогда увидимся после занятий?

– Да.

Девушка улыбнулась и побежала к подругам. Одна из них, наблюдавшая за парой, шепнула соседке: «Боже! Наконец-то».

* * *

Священная Ирландия была лишь названием, мифом, мечтой, не имеющей никакого отношения к реальности. Она была нашей традицией, частью нашего доброго имени, как и выдумка о том, будто мы с честью вышли из славной битвы.

Отец Майкл Фланнери

Джон Рой О’Нил, проснувшись, увидел у постели священника. В ногах стоял врач. Джон понял, что лежит на кровати, почувствовал запах дезинфицирующих средств. Значит, он в больнице. Врач, высокий пожилой мужчина с сединой на висках, был одет в зеленый уличный пиджак, из кармана которого торчал стетоскоп.

«Как я сюда попал?» – молча удивился Джон.

Да, он лежал в больничной палате, другие кровати тоже были заняты. Помещение голое, безликое, созданное со злым намерением полностью обезличить попадающих сюда людей, словно кто-то умышленно, испытывая жгучую ненависть к человечеству, потрудился над тем, чтобы это место не излучало ни капли душевной теплоты. Если бы эта палата могла говорить, то, наверное, прошипела бы: «Ты здесь долго не протянешь».

Джон попытался сглотнуть слюну. Горло отозвалось болью. Во сне он видел Мэри. Она уплывала от него в бесконечном голубом просторе моря; Джон не слышал плеска воды, хотя видел брызги.

– Я за детьми, – сказала Мэри. Эти слова он услышал, и все же плыла она по-прежнему беззвучно. Сам он во сне подумал: «Ну конечно. Ей нельзя бросать детей. Кевин и Мейдред не смогут без нее».

Во сне Джон мог читать мысли Мэри как свои собственные. Они были пронзительно отчетливы, как в момент ясности, наступившей после лихорадочного бреда.

– Я не ощущаю своего тела, – пожаловалась Мэри. – Бедный Джон. Я люблю тебя.

На этом он проснулся, чувствуя жжение в глазах, и увидел священника и врача. Зеленые стены и вонь карболки не вызывали ассоциаций с американскими больницами. Вокруг сновали медсестры в чепчиках. Одна из них, заметив, что пациент пришел в себя, убежала прочь. Жалюзи на единственном высоком окне слева от врача были подняты. Снаружи темно. Значит, уже ночь. Свет давали подвешенные под высоким потолком лампочки без плафонов. Врач читал планшет, прикрепленный шнурком с крючком к изножью кровати.

– Проснулся, – сказал священник.

Врач выпустил из рук планшет, повисший на шнурке, и перевел взгляд на Джона.

– Мистер О’Нил, вам ничего не грозит. К утру будете как огурчик.

Повернувшись, он ушел.

Священник наклонился поближе.

– Вы католик, сэр?

– Католик? – Какой идиотский вопрос. – Я... я... приход Святой Розы.

Зачем он назвал священнику свой приход?

Пастырь ласково тронул Джона за плечо.

– Ну-ну, я все понимаю.

Джон опустил веки. Послышался скрежет передвигаемого по полу стула. Снова открыв глаза, Джон увидел, что священник сидит на стуле, придвинув лицо вплотную к его лицу.

– Меня зовут отец Девон. Мы установили вашу личность, мистер О’Нил. Вы часом не родственник семейству О’Нил из Кулани?

– Что? – Джон попытался приподняться, но у него закружилась голова. – Я... нет. Не знаю.

– В такие минуты лучше находиться в кругу семьи. Тело вашей жены опознали – по сумочке. Я не буду вдаваться в подробности.

«Какие еще подробности?» – подумал Джон. Он вспомнил окровавленный могильный холмик из твида, вырванный из времени и пространства.

– У меня плохие новости, мистер О’Нил.

– Дети! – охнул Джон. – Близнецы были с ней.

– Ах-х, – протяжно выдохнул отец Девон. – Насчет детей мне ничего не известно. Прошло несколько часов, самая грязная работа закончена, но... Двойняшки были с ней, когда...

– Она держала их за руки.

– Тогда надеяться не на что. Какое страшное происшествие! Не хотите помолиться за упокой души своих близких?

– Помолиться? – Джон отвернулся, задыхаясь от гнева.

Стул заскрипел, послышались приближающиеся шаги. Женский голос произнес «святой отец...» и что-то еще, неразборчивое. Священник ответил низким невнятным бормотанием. На что чистый женский голос воскликнул: «Матерь Божья! И жена, и двое малышей! Ах, жалко-то как».

Джон вовремя обернулся, чтобы увидеть прямую спину удалявшейся медсестры. Священник стоял рядом с кроватью.

– Ваша жена и дети тоже были католиками? – спросил отец Девон.

Джон покачал головой. Его бросило в жар и мутило. Какой смысл в таких вопросах?

– Смешанный брак, да? – сказал с некоторым осуждением отец Девон, сделав ошибочный вывод. – И все же я с вами всем сердцем. Останки доставлены в морг. Что с ними делать, вы можете решить утром.

«Останки? – подумал Джон. – Это он так о Мэри и близнецах?»

Вернулся врач и встал по другую сторону кровати напротив священника. Джон повернул голову к доктору, рядом с которым, как по волшебству, вновь возникла фигура медсестры. На ней было зеленое платье с белым фартуком, волосы плотно заправлены под шапочку. Лицо худое, властное. В правой руке шприц.

– Это поможет вам заснуть, – сообщил врач.

– Утром к вам приедут из Гарды. Когда они закончат, пошлите за мной, – сказал отец Девон.

– Свет сейчас выключат, – предупредил доктор.

– Давно пора. – Голос у медсестры был требовательный, с изрядной дозой въедливости, покровительственный. С этой мыслью Джон и уснул.

Утро началось с дребезжания развозимых на тележке уток. Джон открыл глаза и увидел на месте священника полицейского.

– Мне сообщили, что вы скоро проснетесь, – сказал полицейский. Он говорил мягким тенором, лицо квадратное, с набухшими венами. Фуражка зажата под мышкой. Достав из бокового кармана маленький блокнот, офицер приготовился делать пометки. – Мы вас ненадолго побеспокоим, мистер О’Нил. Вы, конечно, понимаете, что есть вещи, которые мы обязаны сделать.

– Что вам нужно? – прохрипел Джон. В голове все еще плавал туман.

– Позвольте спросить, какого рода дела привели вас в Ирландию, сэр?

Джон уставился на офицера. Дела? Этот вопрос некоторое время бесцельно бродил в сознании. Мозги ворочались с трудом. Отвечать пришлось почти через силу.

– Я получил... грант от фонда... вел исследования.

– Какого рода исследования?

– Ген... генетические.

Офицер сделал пометку в блокноте и задал новый вопрос:

– Значит, вы исследователь по профессии?

– Я... преподаю... молекулярную биологию, биохимию... и... – он судорожно втянул в себя воздух, – на факультете фармакологии тоже.

– И все это в Хайленд-Парке, штат Миннесота? Мы проверили ваши документы.

– Недалеко... по соседству.

– У вас есть близкие в Ирландской Республике?

– Мы приехали искать... корни.

– Понятно. – Офицер черкнул пару слов.

Джон попытался преодолеть стесненность в груди.

– Кто... кто это сделал? – наконец выдавил он.

– Да, сэр?

– Чья это бомба?

Лицо полицейского сделалось каменным.

– В газетах пишут, что ответственность взяли на себя «временные».

Джона пробрал озноб. Подушка под головой показалась ему мокрой и холодной. Ответственность? Разве убийцам знакомо чувство ответственности?

Впоследствии он думал, что ярость, не отпускавшая его всю оставшуюся жизнь, закипела в нем именно в ту минуту, когда он мысленно поклялся: «Они заплатят. Ох, как дорого они заплатят!»

В уме сложилась четкая картина, что и как нужно делать, чтобы они действительно сполна заплатили.

* * *

Вы хотя бы понимаете, что этот человек в одиночку перекраивает политическую карту мира?

Генерал Луций Горэм, советник президента США по вопросам внешней политики, в беседе с министром обороны

Письма с предупреждениями начали приходить за неделю до первой годовщины взрыва бомбы на Графтон-стрит. Первое было отправлено с таким расчетом, чтобы оно прибыло в Ирландию, когда времени для принятия мер уже не останется. Другие были отправлены в приемные мировых лидеров, где угрозы приняли за фантазии психически больного человека и в лучшем случае передали экспертам на анализ. Писем поначалу приходило много, их получали отделы новостей радиостанций и телеканалов, газеты, премьер-министры, президенты и главы церквей. Позже было установлено, что одной из первых такое письмо получила редакция газеты на О’Коннелл-стрит в Дублине.

Редактор газеты Алекс Колман, смуглый подвижный человек, скрывал азарт за приятными манерами даже в те минуты, когда энергия отчаянно рвалась наружу. Из-за твердой веры в необходимость умеренности при употреблении спиртного Алекс слыл среди коллег чудаком, однако никто не сомневался в его остром нюхе на истории.

Колман прочитал письмо несколько раз, поглядывая в окно третьего этажа на улицу, где утреннее дублинское движение успело превратиться в один густой, медленно ползущий комок.

Письмо не оставляло впечатления, что его написал псих. От предупреждений и угроз ползли мурашки по коже. Неужели такое возможно? Письмо явно составлял образованный, грамотный человек. И напечатано оно на бумаге хорошего качества – Алекс потер ее между пальцами, – отнюдь не дешевой.

Ауни О’Мур, личный секретарь Колмана, скрепкой прикрепил к письму записку: «Похоже, какой-то псих чудит. Или все-таки позвонить в Гарду?»

Значит, и на Ауни тоже подействовало.

Колман еще раз перечитал письмо, пытаясь найти предлог, чтобы не принимать его всерьез. В конце концов он разгладил листок на столе и вызвал по селектору секретаря.

– Да, сэр? – Ауни всегда отвечал по-военному четко.

– Проверьте мульку насчет острова Акилл, хорошо? Только тихо, не разворошите осиное гнездо. Просто узнайте, не происходят ли там какие-нибудь странные события.

– Будет сделано.

Колман снова занялся письмом. Написано чертовски ясно и четко, без уверток. За строчками ощущаются работа мощного ума и жуткая целеустремленность. Правда, есть типичная для таких писем приписка: если не опубликуете, пожалеете и так далее. Но с другой стороны...

«Я обрушу заслуженную кару на всю Ирландию, Великобританию и Ливию».

Объяснение мотивов включило в памяти Колмана сигнал тревоги.

«Вы причинили мне зло, убив моих близких. Я призову вас к ответу – своими собственными руками. Вы убили Мэри и наших детей, Кевина и Мейдред. Я поклялся на их могиле тройной клятвой. Вас ждет неминуемая расплата».

Колман еще раз нажал клавишу селектора и попросил секретаря проверить имена.

– А заодно позвоните в университетскую больницу и попытайтесь связать меня с Фином Доэни.

– Вы имеете в виду Финтана Крейга Доэни, сэр?

– Его самого.

Колман в очередной раз перечитал письмо. Его одновременно оторвали от этого занятия телефонный звонок и вызов по селектору.

– Доктор Доэни на проводе, сэр, – сообщил Ауни.

Колман взял трубку.

– Фин?

– Где у тебя подгорает, Алекс? Ауни О’Мур тараторил как ошпаренный.

– Я получил письмо с угрозами. В нем содержатся кое-какие технические подробности. У тебя найдется минутка меня выслушать?

– Валяй. – В трубке звучало эхо. По-видимому, телефон был включен на громкую связь.

– У тебя кто-то есть? – спросил Колман.

– Нет. Что тебя всполошило?

Колман вздохнул и зачитал Доэни технические подробности, приведенные в письме.

– По одному письму трудно сделать окончательный вывод, – сказал Доэни, – но ссылки на технологии получения рекомбинантной ДНК безупречны. Если ты еще не понял, Алекс, таким способом можно создать новую болезнь, вот только...

– То есть вполне вероятно, что угроза реальна?

– Да. Хотя и с оговорками.

– Значит, пренебрегать ей не стоит?

– На твоем месте я позвонил бы в Гарду.

– А еще что бы ты сделал?

– Дай подумать, я потом перезвоню.

– И еще, Фин. Никому ни гу-гу, пока я не раскрутил эту историю.

– Ох уж эти газетчики с их секретностью!

В тоне Доэни прозвучала ирония, немного успокоившая Колмана. С оговорками, значит? Похоже, Доэни был не слишком обеспокоен. Но история все равно хороша. Колман вернул трубку на рычаг, представив себе заголовок: «Месть пострадавшего от взрыва бомбы. Медицинский эксперт считает, что угроза реальна».

Из динамика селектора послышался голос Ауни:

– Сэр, помните взрыв бомбы на Графтон-стрит? Это о нем написано.

– А-а, так вот откуда ноги растут!

– Имена трех жертв совпадают с именами, названными в письме, сэр. Среди погибших числятся Мэри О’Нил и двое ее детей, Кевин и Мейдред.

– Да, они из Америки приехали, я помню.

– Муж стоял у окна банка и все видел. Его зовут... – Ауни на секунду замолчал. – Доктор Джон Рой О’Нил.

– Врач?

– Нет, профессор чего-то там. Приехал сюда по гранту от фонда, которыми они так кичатся, изучать состояние генетики... да, так упоминалось в нашей статье: изучать состояние генетических исследований.

– Генетика, говорите? – задумчиво произнес Колман.

– Так написано в нашей статье. Этот О’Нил связан с физической химией, он биофизик, преподает в Штатах на факультете фармакологии. А еще у него там есть своя аптека.

На Колмана повеяло ледяным холодом. В глубине родной земли зашевелилось неведомое зло, тварь более ядовитая, чем все змеи, изгнанные святым Патриком. Эта бомба, взорванная ИРА, того и гляди окажется самой ужасной ошибкой в истории человечества.

– Удалось дозвониться на остров Акилл?

– Все линии заняты, сэр. Отправить самолет?

– Пока не надо. Свяжитесь с Гардой. Если линии с Акиллом перегружены, они, возможно, что-то знают. С письма сняли копию?

– Два экземпляра, сэр.

– Гарда затребует оригинал.

– Если только им тоже не прислали.

– Я уже об этом думал. Просто не хочу раскрывать карты раньше времени. У нас есть фора. Придется рискнуть. – Он взглянул на письмо, лежавшее на столе. – В любом случае отпечатки пальцев автор вряд ли оставил.

– Значит, мы опубликуем эту историю, сэр?

– Ауни, страшнее будет не опубликовать. В этом что-то есть. И почему автор письма выбрал Акилл? Он сказал, что для демонстрации. Демонстрации чего?

– Сэр, вы представляете себе, какая паника может...

– Свяжите меня с Гардой, Ауни.

– Сию минуту, сэр!

Колман взял трубку и набрал домашний номер жены.

– Мы тут скоро опубликуем одну историю, поднимется страшный шум. Возьми мальчиков и поезжай к брату в Мадрид.

Когда жена попыталась возражать, Колман перебил ее:

– Нам придется туго... я так думаю. Пока ты здесь, я уязвим. Не теряй времени, немедленно уезжай. Позвони мне из Мадрида, я все объясню.

Он вернул трубку на рычаг, чувствуя облегчение. Паника? Если угроза окажется реальной, начнется кое-что похуже паники. Колман посмотрел на подпись под письмом.

«Безумец».

Редактор медленно покачал головой, вспомнив историю об ирландце, уцелевшем после крушения ветхого судна, который соорудил крест из лопат на могиле жены в Грос-Иль, провинция Квебек, и дал обет: «Клянусь на кресте, Мэри, отомстить за твою смерть».

Жену О’Нила тоже звали Мэри. И если письмо действительно прислал О’Нил, то теперь он называет себя Безумцем.

* * *

Мои воспоминания – пытка, ласковая пытка.

Джозеф Эрити

В душе Джона Роя О’Нила происходила медленная перемена. Временами он вдруг начинал дрожать в неподходящий момент, не мог унять бешеный стук сердца, обливался потом. В такие минуты на ум приходили старинные поверья об одержимых, когда плоть и нервы человека подчинял своей воле кто-то чужой.

Много позже Джон установил личное перемирие с этим Чужим, даже почувствовал свою близость к нему и сходство с ним. Он представлял себе это второе «я» отчасти как свое собственное творение, а отчасти как существо, поднявшееся из первозданной тьмы, чтобы стать орудием мести. Его прежнее «я» определенно не смогло бы выполнить задуманное. Доброму наставнику молодежи подобный план действий никогда не пришел бы в голову. Сначала должен был появиться Чужой.

По мере изменений Джон начал считать себя реинкарнацией Немезиды. Немезиду породили кровавое прошлое Ирландии, измены и убийства, и вдобавок жажда отомстить за истребленный кельтами коренной народ, населявший Ирландию до нашествия захватчиков из Британии и Европы. Джон представлял себя голосом, говорящим от имени всех обиженных Ирландии. Немезида вопила: «Хватит! Пора с этим покончить!»

Чужой возражал: «Почему отдуваться должна одна Ирландия?»

Террористы, убившие Мэри и близнецов, прошли подготовку и получили оружие в Ливии. Англия тоже приложила руку к этому бедламу, она восемь веков цинично грабила остров, лицемерно приговаривая: «Ирландия – заноза в совести английского правящего класса».

Когда цель приняла четкие очертания, Джон заметил поразительные перемены, произошедшие в его внешности. На смену прежнему «я» с рыхлым телом явился подтянутый, нервный мужчина, избегающий старых друзей, не отвечающий на телефонные звонки и пренебрегающий встречами. Поначалу люди не судили строго, списывая поведение Джона на потрясение от трагедии. Фонд, отправивший Джона в Ирландию, без его просьбы отодвинул сроки проекта и прислал вежливое письмо, прощупывая готовность Джона уступить свое задание другому исследователю. Университет продлил академический отпуск. Макс Данн, управлявший семейной аптекой, взял на себя все текущие дела и попросил ни о чем не беспокоиться, пока Джон не приведет свою жизнь в порядок.

Все это проходило мимо его внимания. Происходящие в душе Джона изменения приняли форму одержимости. Взглянув на себя в зеркало одним субботним утром, он понял, что настало время действовать. После похорон Мэри и детей прошло четыре месяца. Чужой внутри Джона накопил силу, приобрел новое лицо, новый характер. Он стоял в ванной комнате на верхнем этаже дома, который Джон и Мэри купили после того, как стало ясно, что она забеременела. В открытое окно проникали звуки старого университетского городка. В воздухе пахло осенью, но на две следующие недели обещали погоду теплее обычного. Внизу на улице тарахтела газонокосилка мистера Нери. Звякнув звонком, проехал велосипед. Перекликались идущие в парк дети. Джон знал, что уже наступил сентябрь. Точно так же, играя во дворе, когда-то перекликались Кевин и Мейдред.

Мистер Нери выключил газонокосилку. Миссис Нери навещала Джона чаще остальных.

– От вас скоро останутся кожа да кости, бедный вы мой.

У миссис Нери имелась засидевшаяся в девках незамужняя сестра. Поэтому с пухлой физиономии соседки не сходила озабоченность свахи.

Джон придвинул лицо вплотную к зеркалу и внимательно его рассмотрел. Да, он изменился. Не совсем незнакомец, но и не тот, кем был раньше. «Фотографии моего нового лица у них нет», – подумал он. Вместо снимков они изготовят и повсюду разошлют фотороботы. В эту минуту, не успев додумать мысль до конца, Джон окончательно понял: он сделает это, готов сделать, не отступит. Крик, исторгнутый им у Сент-Стивен-Грин, что-то сдвинул с места; так начинает медленно сползать с вершины снежная лавина.

В то же утро он выставил свой дом на продажу. Недвижимость вокруг колледжа пользовалась большим спросом, и дом был продан всего через две недели, по выражению риелторши, одному симпатичному молодому доценту. Лица окружающих людей мелькали перед Джоном словно во сне. Мысли устремились далеко вперед, к тому, что предстояло совершить. Симпатичный молодой доцент поинтересовался, когда доктор О’Нил вернется к работе на факультете.

– Мы, разумеется, слышали о вашем горе и понимаем, почему вы продаете дом – из-за воспоминаний.

«Ничего ты не понимаешь», – подумал Джон.

Сделка принесла чистый доход в размере 188000 долларов. Риелторша попыталась завязать разговор о налоговых обязательствах и всучить ему «гораздо лучший объект для инвестиций чуть дальше от города на участке, который в ближайшие десять лет наверняка резко вырастет в цене». Джон слукавил, сказав, что его бухгалтерская фирма уже занимается этой проблемой.

Продажа домашнего имущества принесла поразительную сумму в 62000 долларов. Отец Мэри оставил дочери несколько ценных старых книг и две приличные картины. В обстановку дома входила антикварная мебель, которую Джон раньше даже не замечал. Для него мебель была полезна лишь тем, что заполняла пустое пространство.

Колледж учредил фонд в память о близнецах, собравший еще 33000 долларов. От матери Джона осталась ежегодная рента, под которую банк ссудил 56000 долларов. Небольшой портфель акций принес 28900 долларов. На банковском счету Мэри сохранились заработанные упорным трудом сбережения – 31453 доллара. Почти 30000 остались от гранта, выданного под ирландский проект. Джон не вернул эти деньги в Объединенный ирландский банк, оставив их с одобрения фонда в маклерской фирме под высокие проценты. Жалованье за вычетом надбавки за лекции на время оплаченного отпуска принесло почти 16000 долларов.

Друзья и коллеги наблюдали лишь верхушку этой активности, видя в ней признак того, что Джон наконец возвращается в норму.

Наиболее деликатная часть приготовлений включала в себя контакты с Налоговой службой и продажу аптеки, которой семья по материнской линии владела уже во втором поколении. Макс Данн выразил понимание причин, по которым Джон не захотел публично сообщать о продаже. «К тому же я хочу сохранить вывеску с фамилией Маккарти над дверью», – сказал управляющий. Из семейных средств Данн выплатил первый взнос в размере 78000 долларов и согласился на годовую отсрочку текущих платежей в счет погашения остатка, на которые Джон не рассчитывал. Ему требовались эти 78000. Живые деньги.

От налоговой Джон отделался, уплатив пять тысяч в счет долга, приложив письмо от бухгалтерской фирмы, объясняющее, что из-за трагедии и вызванных ею затруднений для расчетов по налогам потребуется больше времени. Налоговое управление, войдя в положение Джона и убоявшись негативных отзывов в прессе, предоставило полугодовую отсрочку.

На тот момент, когда Джон покинул Хайленд-Парк на своем универсале, в багажнике в несгораемом ящике, где он когда-то держал завещание и документы на владение имуществом, лежали почти полмиллиона долларов. Остальное место в машине было до отказа забито оборудованием личной лаборатории, включавшим в себя персональный компьютер. Два чемодана с одеждой пришлось закрепить ремнем безопасности на переднем пассажирском сиденье.

Друзья удовлетворились отговоркой, что он хочет провести некоторое время подальше от мест, с которыми связано столько воспоминаний.

Вечером того же дня Джон ужинал в провонявшей прогорклым жиром придорожной закусочной почти за четыреста миль от места, которое перестал считать своим домом. Он выбрал кабинку, из которой был виден припаркованный снаружи автомобиль. Серый слой пыли придавал машине захудалый вид. Вот и хорошо. На решетке радиатора все еще виднелась вмятина – следствие неудачной попытки Мэри вырулить со стоянки супермаркета. Джон вышел, не доев, и не смог бы вспомнить, что заказывал.

Позднее он нашел мотель с парковочной нишей возле номера. Задвинул несгораемый ящик под кровать, сунул под подушку старый отцовский кольт калибра 9 мм и лег на постель прямо в одежде, не рассчитывая заснуть. Джон физически ощущал присутствие ящика под кроватью. Деньги давали силу для выполнения задуманного. Каждый шорох снаружи заставлял напрягать слух. Свет фар на оконном стекле и занавесках вызывал сердечный трепет. Наступила глубокая ночь, за окном все стихло, и Джон уговорил себя немного вздремнуть. Его разбудил звук заведенного автомобильного мотора, в щель между шторами пробивался серый свет утра.

Джон почувствовал голод.

* * *

Смерть близняшек не добавит нам друзей. Неужели нельзя было хотя бы немного подождать?

Кевин О’Доннелл

Я отступил от окна, с этого места их не было видно.

Джозеф Эрити

В течение нескольких месяцев после первой встречи во дворе колледжа Стивен Броудер и Кэт О’Хара медленно перешли от робкого знакомства к тому, что ее мать называла согласием.

– Дочь гуляет с молодым человеком, который станет врачом, – сообщила мама Кэт соседке.

– Ух ты, неплохой улов, – одобрила соседка.

– Моя Кэт тоже не промах, без пяти минут медсестра.

– Да, неплохо иметь в семье сразу двух медиков.

В пятницу в конце октября Стивен одолжил у приятеля машину и договорился с Кэт поехать в «Блэкуотер Хиллтоп» южнее Корка, чтобы поужинать и потом потанцевать. Он целый месяц откладывал деньги на это мероприятие – план был очень смелый. «Би-Эйч», как это заведение называли в Корке, имело репутацию обычного придорожного буфета, зато там подавали отличнейший «Гиннесс», а стряпня привлекала клиентов аж из самого Дублина.

Бок автомобиля, шестилетнего «ситроена», был покрыт царапинами, оставшимися после мимолетной встречи с мостовой опорой. Машина когда-то была серебристо-серого цвета, но владелец покрасил ее флуоресцентной зеленой краской.

Кэт, чувствуя сильные угрызения совести, сказала матери, что поедет с другими студентками на праздник урожая в Маллоу, где они собирались посмотреть фейерверк, поужинать и послушать музыку.

Мать, вспомнив собственные поездки за город в этом возрасте, предупредила:

– Смотри, Кэт, не позволяй молодому человеку никаких вольностей.

– Стивен – серьезный парень, мама.

– Я тебе тоже серьезно говорю.

– Мы вернемся к полуночи или чуть позже.

– Это слишком поздно, Кэт. Что соседи подумают?

– Я не собираюсь давать повод, чтобы они о чем-то подумали, мама.

– Ты все время будешь в компании с другими девушками?

– Все время, – соврала Кэт.

Когда она села в машину, чувство вины заставляло ее злиться, а другой мишени, кроме Стивена, под рукой не было. Долгие сумерки еще не потухли в небе, над горизонтом висела большая, почти полная луна сочного оранжевого цвета, обещая светлую ночь. Кэт посмотрела на луну, остро чувствуя присутствие Стивена рядом с собой в тесном салоне мерно урчавшей машины, вдохнула запах горячего машинного масла. Свою неопытность Стивен компенсировал тем, что вел машину на низкой скорости. Мимо с ревом пронеслись семь автомобилей, последний резко подрезал их, заставив Стивена вильнуть.

– Почему мы так медленно едем? – раздраженно спросила Кэт.

– У нас вагон времени.

Спокойный, рассудительный тон Стивена окончательно вывел ее из себя.

– Нам не следовало этого делать, Стивен.

Юноша оторвал взгляд от дороги и перевел его на Кэт; машину потащило в сторону, и она съехала на левую обочину, посыпанную гравием. Стивен дернул руль, и машина вернулась на проезжую часть.

– Ты сама сказала, что хочешь... – начал он.

– Какая разница, что я сказала. Это неправильно!

– Кэт, в чем дело?

– Я обманула маму. – По щекам Кэт стекли две слезинки. – Она будет ждать, беспокоиться. Ей трудно приходится одной после смерти отца.

Стивен свернул на площадку для отдыха водителей и остановил машину, после чего повернулся к Кэт.

– Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. – Он попытался взять ее за руку, но девушка отдернула ее. – Я не хочу, чтобы ты унывала.

– Если так, давай действительно поедем на ярмарку. – Кэт посмотрела на него увлажнившимися глазами. – Тогда не будет никакого обмана.

– Раз ты этого хочешь...

– О да, хочу, хочу.

– Значит, так мы и сделаем.

– Деньги заодно сэкономишь. – Кэт схватила Стивена за руку. – Хватит на новый стетоскоп, который ты давно хотел купить.

Юноша поцеловал ее пальцы, отметив про себя, что поддался на уловку и что так, по-видимому, будет еще не один раз на протяжении их совместной жизни. Этот вывод развеселил его больше всего прочего. Он не сомневался, что они поженятся сразу же после того, как он окончит колледж. И это так похоже на Кэт – беспокоиться об экономии и пользе для него. А ведь он упоминал о своем желании купить новый стетоскоп всего однажды. Кэт убрала руку.

Свет фар встречной машины на короткое время выхватил из темноты ее силуэт – напряженная поза, сжатые кулаки на коленях, глаза зажмурены.

– Я люблю тебя, Кэт, – сказал Стивен.

– Ох, Стивен, – вздохнула она. – Иногда я сама люблю тебя до боли. Просто...

– Просто приходится ждать.

– Так мы едем в Маллоу?

Он развернул машину в обратном направлении, радуясь в душе, как ему повезло с Кэт.

– Давай объедем Корк, – предложила Кэт. – Вдруг нас кто-то увидит... мы не должны ехать с этой стороны.

– Я знаю короткую дорогу до Маллоу-роуд.

Кэт улыбнулась в темноте.

– Ты по ней возишь всех своих девушек?

– Кэти!

– Извини, не удержалась.

Дальше они ехали молча. Стивен свернул на узкое шоссе с высокой живой изгородью по обеим сторонам. Оно вывело их к дорожному знаку с пометкой «Восемнадцатый километр Маллоу-роуд».

– Остановимся в Бридж-Хаус заправиться, – предложил Стивен. – Там есть ресторан.

– На ярмарке тоже будет еда.

– Ты что, не проголодалась?

– Ну, раз пошел такой разговор, сэндвич не помешал бы.

«И дешевле обойдется», – мысленно добавил Стивен. Кэт редко изменяло чувство практичности. Эта черта ему нравилась. Из нее получится хорошая хозяйка.

В Бридж-Хаусе он купил два сэндвича с говядиной и две бутылки «Гиннесса». Стивен передал их в открытое окно Кэт, прежде чем расплатиться за бензин.

– Этот парень говорит, что левая передняя шина совсем лысая, – сообщила Кэт.

– Я проверил вашу запаску, – сказал работник заправки. – Хотите, я ее поставлю?

– Не надо, – покачал головой Стивен. – Нам недалеко ехать.

– На вашем месте я ехал бы помедленнее, – посоветовал заправщик, принимая деньги от Стивена и отсчитывая сдачу. – Не быстрее тележки старьевщика и клячи, по которой плачет живодерня.

Немного поколебавшись, Стивен ответил:

– Хорошо, поеду медленнее.

Он аккуратно вывел машину с подъездной дороги Бридж-Хауса и пристроился за длинным грузовиком, не превышая скорость в сорок километров в час. Грузовик быстро скрылся вдали.

Теперь, когда у них появилась причина не торопиться и они решили ехать в Маллоу, Кэт успокоилась. Откинув голову на спинку сиденья, она посмотрела на Стивена. Как хорошо с ним. У нее целая жизнь впереди, полная таких эпизодов. «Начнем откладывать деньги на машину», – подумала она. И вовсе не рано, автомобили нынче дорого стоят. Она собиралась произнести эту мысль вслух, как вдруг на левом переднем колесе лопнула шина. Автомобиль бросило на обочину, он перескочил через бордюрный камень и боком встал на траве. Свет фар выхватил заросшую сорняками дорожку, ведущую к чьему-то дому, с двумя поломанными стойками ворот по сторонам. Сами ворота были боком прислонены к правой стойке и не преграждали въезд во двор.

Стивен сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, прежде чем спросить:

– Кэти, ты не пострадала?

Он до боли в пальцах вцепился в руль.

– Испугалась немного. Может, съедем с дороги?

Стивен, сглотнув слюну, медленно вывел машину на заросшую травой дорожку. Она почти сразу резко поворачивала налево, и свет фар выхватил из темноты обгоревшие развалины коттеджа. Стивен выключил двигатель, и они с минуту сидели, прислушиваясь к стрекоту насекомых и тихому бормотанию ручья где-то поблизости. Холмы за развалинами коттеджа купались в лунном свете. От картины веяло безнадегой.

– Придется менять колесо, – сказал Стивен.

– Я хочу сначала съесть сэндвич.

Он уступил, нашел в багажнике старое одеяло и расстелил его на траве за машиной, после чего выключил фары. В небе ярко светила луна.

– Почти как днем, – заметила Кэт, выкладывая еду на одеяло.

Они сидели лицом друг к другу, жуя в унисон и чокаясь бутылками «Гиннесса» в знак почтения к лопнувшей шине, луне и людям, которые жили здесь в прежние счастливые времена.

Стивен доел сэндвич и допил пиво. Кэт улыбнулась ему. То ли повлияло выпитое пиво, то ли близость Стивена, но она вдруг ощутила безмерную удовлетворенность. Однако, когда ее спутник поднялся, не преминула сказать:

– Ты испачкаешь пиджак. Сними его. И рубашку тоже.

Встав, она помогла Стивену раздеться, аккуратно сложила одежду на краю одеяла. На Стивене не было майки. Кэт не видела ничего прекраснее этой голой мужской груди, белеющей под лунным светом. Правая рука девушки сама собой ласково коснулась ее, ощутив тепло кожи.

Позже она не могла объяснить, как все произошло, даже лучшей подруге и сокурснице Мэгги Маклинн.

– Ох, он такой сильный, Мэгги. Я не удержалась. Да и не очень-то хотела. Повела себя как бесстыдница, но...

– Нашего полку прибыло, милая Кэти. Уж теперь-то ты за него, думаю, выйдешь?

Они сидели вдвоем во дворе колледжа в понедельник после выходных, улизнув на обед пораньше. Заметив, что Кэт словно воды в рот набрала, Мэгги клещами вытащила из нее признание. Ей пришлось напомнить о клятве, которую они дали в детстве, никогда не скрывать друг от друга важных вещей.

Мэгги с ее волосами цвета антикварного золота считалась одной из самых красивых студенток медучилища. Некоторые девушки шептались, что Мэгги нарочно выбрала Кэт в подруги, чтобы выгоднее подчеркнуть свою внешность. На самом деле они дружили еще с детства, с первого дня начальной школы.

Мэгги повторила вопрос:

– Он хотя бы сделал тебе предложение?

– Даже не знаю, что говорить на исповеди, Мэгги. Да поможет мне Бог. Что я буду делать?

– Скажи: отче, простите мне мой грех, я приобрела сексуальный опыт. Скажешь ему, что выпила, мужчина попался очень сильный и что вы больше не будете.

– А если будем? – взвыла Кэт.

– Тогда проще поменять духовника, – деловито посоветовала Мэгги. – Меньше придется объяснять. – Она задержала взгляд на подруге. – Я ведь знаю тебя, Кэт. Ты теперь замуж хочешь, да?

– Не говори глупостей! – вспыхнула Кэт. – Извини, Мэгги. Он толковал о браке всю обратную дорогу. Но ты ведь знаешь, что мы не можем пожениться, пока он не окончит колледж или пока не повесит на стенку в своей приемной диплом. У нас денег нет, ты ведь знаешь.

– Тогда будь осторожна, девочка моя. Вы оба созданы для брака. И ничто не ускоряет дело больше, чем малюсенькая беременность.

* * *

Значит, так, один ирландский нейрохирург... (пауза для смеха)

Типичная острота в английском мюзик-холле

Прибыв на третий день пути в Сент-Луис, штат Миссури, Джон наконец решил, под каким именем будет поначалу скрываться. Имя и фамилию придется менять еще не один раз, и пора уже заняться этим вопросом.

Миновал полдень, листву на деревьях по обочинам дороги уже тронули осенние краски. Холмы побурели, холодный воздух щипал кожу. Кукурузные поля превратились в завалы срезанных и поломанных стеблей. Рекламные щиты призывали утеплять жилища.

«Вскоре на Джона Роя О’Нила по всему миру будет объявлена охота. От этой фамилии надо срочно избавляться», – подумал Джон. Ему нравилась фамилия матери – Маккарти. Кто-нибудь все равно мог проследить связь, однако к тому времени Джон рассчитывал сменить и эту фамилию тоже. Имя Джон придется сохранить – к другому слишком поздно привыкать. Итак, Джон Маккарти. Типичный американец ирландского происхождения. Джон Лео Патрик Маккарти.

Джона со всех сторон окружало оживление большого города, которого он почти не замечал. Первым делом надо было найти пристанище попроще. В центральном районе в мотеле нашелся свободный номер, а в соседнем банке еще до закрытия удалось снять просторную депозитарную ячейку. Оставив деньги в ячейке, Джон с облегчением вышел на улицу, в вечерний час кишевшую прохожими.

Выезжая со стоянки, он взглянул на часы – 16:55. Времени для первых шагов к смене личности оставалось еще достаточно. Объявление в газете привело его к хозяйке частного дома в пригороде, сдававшей комнату. Миссис Прадовски напомнила Джону бывшую соседку, миссис Нери, – все та же тяжеловесная, расчетливая настороженность жестов и мимики. Время становиться Джоном Маккарти пока не наступило. Нельзя просто так исчезнуть, надо оставить какой-никакой след для ищеек. Он предъявил миссис Прадовски водительское удостоверение на фамилию О’Нил и сообщил, что ищет должность преподавателя.

Миссис Прадовски сказала, что комнату можно занять следующим утром. По ее лицу была ясно, что фамилия не вызвала у нее ассоциаций с газетными статьями многомесячной давности. О взрыве бомбы на Графтон-стрит успели подзабыть – его заслонили новые трагедии, к тому же все это случилось далеко от Сент-Луиса. В разговоре хозяйка больше интересовалась авансом и гарантиями, что жилец не будет мешать ее игре в лото по вечерам.

Настало время проверить правильность выбора места назначения. Прошлой зимой один клиент аптеки сказал: «В Сент-Луисе есть настоящая подпольная фабрика подделки документов. Когда они расплачиваются чеками, приходится смотреть в оба».

На поиски «фабрики» ушло шесть дней и бесчисленное количество бокалов халявного пива для посетителей сомнительных баров. Восемь дней спустя Джон заплатил пять тысяч долларов и получил водительские права штата Мичиган и несколько карт клубов и удостоверений личности на имя Джона Лео Патрика Маккарти. Еще три с половиной тысячи были потрачены на уроки по подделке паспортов и комплект соответствующих инструментов.

– У тебя настоящий талант, – похвалил «наставник». – Только не вздумай открывать лавочку на моей территории.

Настал черед избавиться от машины. Салон подержанных автомобилей «Честный Эндрю» заплатил 2200 долларов наличными. Дилер вздохнул: «Большие тачки нынче трудно спихнуть».

На следующее утро Джон автобусом приехал в Мэрион и купил подержанный фургон «додж». У миссис Прадовски выдался очередной вечер игры в лото, и ее не было дома. Джон припарковал фургон на подъездной дорожке, замазал номерной знак грязью и загрузил свое имущество. На кухонном столе под ключами осталась дожидаться хозяйку банкнота в пятьдесят долларов – компенсация за «причиненные неудобства». Записка сообщала, что Джону пришлось срочно уехать из-за неприятностей в семье.

Он переночевал в мотеле на окраине города, утром забрал деньги из банковской ячейки и на запад отправился уже Джоном Лео Патриком Маккарти.

Перерождение произошло гораздо легче, чем он ожидал. Осталось довершить одно важное дело. Следующие три дня он избавлялся от волос на голове. У него был выбор: сбрить их или применить более радикальное средство. Джон выбрал второй вариант, что ему как биохимику нетрудно было осуществить, хотя операция оказалась болезненной и оставила после себя сеть мелких розовых шрамов на месте крохотных лопнувших сосудов. Но Джон знал, что со временем краснота спадет.

Родинка на левой щеке исчезла, сведенная жидким азотом, оставив подсохшую ранку, которая со временем превратится в ямочку с морщинистыми краями.

Перемена облика восхитила его. Джон внимательно рассмотрел себя в зеркале мотеля города Спокан. Неоновая вывеска соседнего киоска гамбургеров отбрасывала на одну сторону лица зловещие стробоскопические блики всякий раз, когда свет падал на задернутые шторы ванной комнаты. Джон улыбнулся. Джон Рой О’Нил, пухленький увалень с копной густых каштановых волос и запоминающейся родинкой на щеке, превратился в бритоголового подтянутого мужчину с обжигающим взглядом.

– Ну, здравствуй, Джон Лео Патрик Маккарти, – прошептал он.

Через четыре дня, в первый день октября, Джон переехал в меблированный дом в районе Баллард на окраине Сиэтла, штат Вашингтон. Договор аренды был подписан на год, дело пришлось иметь только с банком. Хозяева жили во Флориде.

Дом в Балларде идеально подходил для его планов. Легкость, с какой он был найден, показалась Джону доброй приметой. Хозяева покрасили свою собственность в грязно-коричневый цвет с белой окантовкой. Дом затерялся среди массива таких же безликих строений на длинной низкой насыпи. Одни дворы демонстрировали декоративные каменные горки, другие – покатые газоны. В большинстве домов под первым этажом имелись полуподвалы и гаражи. Гараж в доме Джона сообщался с подвалом, где было достаточно места для оборудования.

Обстановка представляла собой винегрет из купленной на распродажах разнокалиберной мебели, кровать провисала. Весь дом пропах кухонными парами, ими же воняли шторы. В спальне висел застарелый запах табачного дыма. Джон спустил воду в унитазе и поймал свое отражение в зеркале над раковиной.

От кротости прежнего Джона не осталось и следа. Всем теперь заправлял Чужой. Он наклонился ближе к зеркалу и рассмотрел шрам на месте удаленной родинки. Эта ямка означала окончательный разрыв с прошлым, в котором Мэри называла родинку «мушкой». Джон попытался вспомнить, как жена целовала ее, но и это воспоминание улетучилось. От провалов в памяти, непроизвольно выброшенных фрагментов воспоминаний бросало в холод. Джон поспешно отвернулся от зеркала. Его ждали дела.

За несколько дней он произвел в доме существенные преобразования: установил на окнах подвала и гаража полупрозрачную пленку – защиту от любопытных глаз, провел охранную сигнализацию, сделал приличный запас еды. Несгораемый шкаф нашел свое место в тайнике, устроенном за фальшивой кирпичной стенкой с тыльной стороны печи. И только покончив с этой работой, Джон приступил к закупке специального оборудования.

Больше всего его поражала легкость, с какой он в течение следующих недель закупил все необходимое. Похоже, кроме добавления титула «доктор» к имени на бланках заказа и во время телефонных звонков больше ничего не требовалось. Все заказанные под разными фамилиями и оплаченные наличными предметы доставлялись на склад и в пункты приема.

Пока Джон был занят делом, воспоминания вели себя смирно и не высовывались. Но по ночам, когда он лежал в постели, калейдоскоп мыслей нередко не давал уснуть. Странно и необъяснимо: Джон О’Нил не мог заставить себя вспомнить смертельный взрыв. Джон Маккарти помнил его в мельчайших подробностях. Помнил газетные вырезки, разинутый в крике рот О’Нила на фотографии. Человека, запечатленного на снимке, больше не было, хотя Джон Маккарти его тоже помнил. В памяти сохранились беседы с полицией, скелетообразная фигура отца Девона, так и не понявшего свою ошибку насчет смешанного брака.

Джон Маккарти был в состоянии сложить все элементы в стройную картину, включавшую в себя медсестер больницы. Он помнил, как его старое «я» стояло у окна банка, когда сверкнуло оранжевое пламя взрыва. Память при малейшей провокации проигрывала эту сцену – маленький автомобиль, торчавший из окна локоть в коричневом свитере. Мэри со смехом тащит через улицу близнецов, зажав под мышкой сверток. «Странно, – думал Джон, – сверток так и не нашли». Скорее всего, в нем были свитера для детей. Их стоимость значилась в оплаченном кредитной картой счете, на котором стояла размашистая подпись Мэри.

Инцидент на Графтон-стрит со временем приобрел кинематографический характер. Джон мог в любой момент заново прокрутить эту сцену – толпу людей вокруг Мэри и близнецов, момент, когда она остановилась перед старым «фордом», и неизменную оранжевую вспышку, начиненную черными точками осколков. Джон научился замедлять показ, выделяя отдельные лица, характерные черты, жесты, личные детали в смертельном соседстве.

И неизменно оранжевый взрыв, от которого гудело в черепе.

Воспоминания, конечно, принадлежали Джону О’Нилу и потому были несколько чужды Джону Маккарти. От последнего их отделяла невидимая стена. Эффект напоминал работающий в уме телеэкран с картинками и голосами.

– Господи! Что это было? – воскликнул менеджер банка.

Запись была точной, без искажений, но не затрагивала никаких струн в душе Маккарти, лишь вызывала свирепую решимость обрушить террор на головы тех, кто причинил невыносимые страдания Джону О’Нилу.

Привыкнув к игре памяти, Джон обнаружил, что может прокручивать ее вперед и назад. Бомба взорвалась аккурат в первый день их пребывания в Дублине. Перед этим они провели три дня в гостевом доме возле аэропорта Шэннон, чтобы дать голове и телу привыкнуть к перемене часовых поясов.

– Теперь мы настоящие ирландцы, – пошутила Мэри, когда они регистрировались в дублинском «Шербурне».

В первое утро в городе на Черном пруду^[30] Джон проснулся рано. Без тени какого-либо предчувствия, но с чувством контраста. Он начал день, ощущая себя здоровым и счастливым, что только усугубило наступившую вслед за этим душевную боль. Впоследствии он думал, что трагедиям такого масштаба должны обязательно предшествовать какие-нибудь предзнаменования, предупреждения, чтобы человек мог приготовиться.

Ничего подобного. Он проснулся рядом с Мэри в одной из двух спален люкса. Повернувшись к жене, Джон остро почувствовал, как она красива – спутанные волосы, длинные ресницы, мягкие колебания груди. Мэри глубоко дышала во сне.

В голове О’Нила промелькнула простая отчетливая мысль: «Ах, как мне повезло, что она вышла за меня».

Краем сознания он улавливал сопение близнецов, спящих в соседней комнате, звуки утреннего движения за окном, запах свежеиспеченного хлеба.

Настоящий люкс!

Дед Маккарти мог гордиться внуком. «Однажды мы туда вернемся, паря, – любил повторять старик. – Вернемся с шиком».

Мы устроились с шиком, дедушка Джек. Тебя больше нет, но я надеюсь, что ты все оттуда видишь.

Жаль, что дедушка Джек так и не дожил до возвращения в «родной край». Хотя «возвращение» не совсем подходящее слово – он родился на борту корабля, идущего в Галифакс.

«Все отдали за семьсот винтовок!»

Таков был привычный заунывный рефрен воспоминаний семейства Маккарти о «худых временах». В память Джона навсегда врезались интонации деда Джека, сожалевшего о бегстве из Ирландии. Эту историю он рассказывал столько раз, что Джон О’Нил запомнил ее наизусть. Маккарти откопали фамильное серебро, спрятанное от жадных британских сборщиков налогов, и обменяли его на семьсот винтовок для Восстания. После поражения Восстания отец деда Джека, за голову которого объявили награду, тайком вывез семью в Галифакс под чужим именем. Фамилией Маккарти они не пользовались, пока не оказались в безопасности на территории Соединенных Штатов, «вне досягаемости британских ворюг».

Джон О’Нил бесшумно выпрямился, сидя в кровати. Мэри тоже начала просыпаться, ее дыхание изменило ритм. Она кашлянула, не открывая глаз.

Мэри О’Хара из семейства О’Хара в Лимерике. Жена любила дедушку Джека.

– Какой прелестный старичок. Он больше ирландец, чем коренные ирландцы.

Никто не пел «Оденусь я в зеленое»^[31] трогательнее, чем Джек.

– Судя по линии твоего отца, Джон Рой О’Нил, ты продолжатель династии Уй Нейллов, ард-ри, верховных королей Ирландии, обитавших на холмах Тары.

И дедушка в который раз принимался перечислять предков.

– Маккарти, паря, тоже когда-то были королями. Всегда об этом помни. Замок Маккарти был могуч, и построили его сильные люди.

Дед умер, когда Джону было два года. Отец Джона, Кевин Патрик О’Нил, махнул рукой на ирландские корни и подшучивал над россказнями деда Джека о клане Маккарти. Зато юные мозги Джона были напичканы рассказами о смуте, восстаниях и неизменной ненавистью к англичанам. Ему особенно нравились истории о бунте Хью О’Нила и мятеже Оуэна Роя О’Нила.

– Дедушка, Рой О’Нил – часть моего имени.

– А то! Смотри у меня, не посрами прославленных предков.

– Буду жечь все английское, кроме английского угля!

Дедушка Джек смеялся от удовольствия.

– Мы действительно сюда приехали, – прошептала Мэри в номере дублинского отеля. – Я до сих пор скучаю по дедушке Джеку.

* * *

Кажется, Тацит говорил, что человеческая природа требует от нас ненавидеть тех, с кем мы обошлись несправедливо.

Д-р. мед. Уильям Беккет

Письмо Безумца было разослано в количестве ста экземпляров, последующие письма – еще большим числом. Первые письма были отправлены через агентство рассылки в Лос-Анджелесе государственным деятелям, службам новостей, редакторам газет и выдающимся ученым. Они содержали недвусмысленное требование: введите карантин в зараженных районах. Для большей доходчивости к письмам, направленным ученым, была приложена дополнительная страница с объяснениями серьезности угрозы и просьбой повлиять на политиков.

Доктор Уильям Раккерман, бывший президент Американской ассоциации за прогресс науки, получил именно такое письмо с дополнительным объяснением. Оно было доставлено в его дом в Сан-Франциско с утренней почтой в понедельник; доктор открыл письмо за завтраком. Он немедленно понял, почему был включен в список адресатов – его исследования в области ДНК не были секретом в среде ученых. Письмо написал человек, вхожий в научное сообщество или имевший с ним достаточно тесные связи, чтобы знать, над чем работал Раккерман.

Ученый перечитал ссылки на «обратную трансляцию из белка» для определения РНК и «транскрипцию ДНК». Ничего необычного в них не было, однако автор письма также сообщал, что произвел отсев рестрикционных фрагментов с помощью компьютера. Эта подробность была более необычной и специфической.

Когда Раккерман прочитал об использовании стереоизомеров при трансляции последовательностей РНК в белковые молекулы, у него по спине пробежал холодок. Наложение для определения паттернов – так этот процесс называл сам Безумец.

Раккерман немедленно заподозрил, что отправитель письма использовал в части расщеплений полимеризацию алкенов, конъюгацию и резонанс. Автор и сам на это намекал.

– Письмо демонстрирует полное понимание методов очистки и субъединичных композиций, – сказал Раккерман жене, читавшей письмо, стоя у него за спиной. – Этот человек в теме.

Раккерман заключил, что письмо содержало достаточно информации, чтобы убедить компетентного читателя в ее правдивости. Это само по себе многое говорило об авторе.

Некоторые ключевые факты все же были опущены. Однако ниточка, ведущая к этим фактам, была протянута с пугающей точностью. Этот вывод и содержавшиеся в письме угрозы заставили Раккермана немедленно перейти к действиям.

Он тщательно обдумал, что предпринять, отправил жену укладывать чемодан и позвонил из спальни советнику президента по науке доктору Джеймсу Райану Садлеру. Несмотря на ссылки на срочность разговора, ученому пришлось пробиваться через целые эшелоны секретарш.

– Передайте ему, что звонит Раккерман и что дело не терпит отлагательства.

– Не могли бы вы объяснить суть столь важного вопроса? – попросила секретарша приятным, но настойчивым голосом.

Раккерман, глядя на свое отражение в зеркале, сделал два глубоких вдоха-выдоха, чтобы успокоиться. На угловатом лице появились новые морщины, волосы заметно поседели. Жена Луиза, занятая чемоданом, подняла голову, но ничего не сказала.

– Слушайте, как там вас, это доктор Раккерман, бывший президент Американской ассоциации за прогресс науки и личный друг Джима Садлера. У меня есть важная информация, которую необходимо срочно передать президенту США. Я уверен, что вас проинформируют, если вам положено знать, в чем она заключается. А сейчас соедините меня с Джимом.

– Позвольте узнать ваш номер телефона, сэр?

Секретарша сменила тон на строго деловой. Раккерман продиктовал номер и положил трубку на рычаг.

Луиза, тоже читавшая письмо Безумца, спросила:

– Ты думаешь, угроза реальна?

– Да. – Доктор поднялся и прошел в ванную комнату. Вернувшись, он встал у телефона, барабаня пальцами по крышке комода. На том конце явно не торопились. Садлера они, конечно, найдут. Джим однажды со смехом объяснил, как работает президентская «кухня».

– Самое важное для офиса президента Соединенных Штатов – это коммуникация. Не факты, но неосязаемая материя, которую мы называем информацией, валюта, обслуживающая сделки на высшем уровне. Носители информации всегда понимают степень ее ценности. Ты не поверишь, как часто официальные доклады начинаются со слов «нами получена информация, что...». «Мы» в данном случае не королевская особа, а государственная бюрократия. Когда информация не подтверждается, такая формулировка позволяет свалить вину или хотя бы ее часть на кого-то другого.

Раккерман достаточно сильно надавил, чтобы отдел коммуникаций Белого дома, работавший с военной точностью, разыскал Садлера. Телефон зазвонил. Садлер, как сообщил оператор-мужчина, находился в Кэмп-Дэвиде. Советник по науке ответил слегка сонным голосом:

– Уилл? Что там у тебя настолько чертовски важное, что...

– Я не отниму у тебя много времени, Джим. Я получил письмо, и в нем...

– От человека, который называет себя Безумцем?

– Верно. И я...

– ФБР им уже занимается, Уилл. Обычный псих.

– Джим... я не советую считать автора письма психом. Дополнение должно убедить нас, что...

– Какое еще дополнение?

– Добавленная страница, где он объясняет подробности...

– В письме, которое мы получили, нет никаких добавлений. Я пришлю к тебе агента за письмом.

– Черт побери, Джим! Ты выслушаешь меня? Я сам вел исследования, о которых он говорит. Это не любитель. Я хочу предупредить тебя – угроза реальна. На твоем месте я бы встретился с президентом и посоветовал ему сделать хотя бы первые шаги по выполнению...

– Ты о чем, Уилл? Ты хоть представляешь себе политические последствия? Этот тип требует ввести карантин! Отправить всех ливийцев, находящихся в США, обратно в Ливию, а всех ирландцев – обратно в Ирландию. Всех англичан – обратно в Англию. Всех, включая дипломатов. Мы не можем просто взять и...

– Если мы этого не сделаем, он угрожает накрыть США... – Раккерман прервался и заглянул в письмо, – ... сетью своей мести.

– Это я читал и ни капли не верю.

– Ты меня не слушаешь, Джим! Я пытаюсь тебе втолковать, что задуманное этим человеком осуществимо.

– Ты серьезно?

– Серьезней не бывает.

На том конце замолчали, до ушей Раккермана долетали обрывки разговора, слишком тихие, чтобы разобрать слова. Наконец Садлер произнес в трубку:

– Уилл, если бы это сказал мне кто-то другой... Смертельные болезни, от которых нет естественного иммунитета? Как он, черт возьми, собирается их распространять?

– Я мог бы легко придумать десяток способов, даже не напрягая мозги.

– Черт! Ты начинаешь меня пугать.

– Отлично. Письмо меня самого напугало до икоты.

– Уилл, я должен видеть это дополнение, прежде чем...

– То есть моей рекомендации тебе мало?

– Как я могу просто так...

– Джим! Важно не упустить время. Надо немедленно поставить в известность президента. Предупредить дипломатов из упомянутых стран. Военных, полицию крупных городов, органы здравоохранения, гражданскую оборону...

– Это может вызвать панику!

– У тебя есть основная часть письма. В ней говорится, что он уже распространил вещество. А это значит – карантин. Какого черта! Он прямо пишет: «Пусть оно покажет себя в местах, где я его выпустил. Не забывайте, что я способен вершить зло по своему усмотрению. Если вы попытаетесь стерилизовать зараженные районы ядерным оружием, я обрушу свою месть на все страны и народы мира». Перечитай эту часть еще раз, держа в уме мое предостережение, и скажи мне, какими должны быть ответные меры.

– Уилл, если ты ошибаешься, представляешь, какие последствия...

– А если ошибаешься ты?

– Ты хочешь, чтобы я слишком много принял на веру.

– Черт! Джим, ты же ученый! Тебе ли не знать, что...

– Тогда сам скажи. Как болезнь может поражать лиц только одного пола?

– Хорошо. На текущем этапе моего собственного проекта, который, я уверен, сильно отстает от исследований Безумца, я считаю, что болезни можно искусственно создавать для различных генетических вариаций, например, только для белых, для лиц, восприимчивых к серповидно-клеточной анемии.

– Но как один человек... это же такие расходы!

– Ерунда. Я подсчитал, сколько денег могло стоить нужное оборудование – меньше трехсот тысяч долларов вместе с компьютером. Хватило бы устроить лабораторию где-нибудь в подвале.

Раккерман замолчал.

– Мне нужен список этого оборудования, – сказал Садлер. – Поставщики наверняка смогут...

– Я зачитаю список через минуту, но боюсь, что мы опоздаем, даже если ее обнаружим.

– Ты действительно думаешь...

– Я уверен, что он не блефует. В его письме изложены основные пункты, и я не нашел в них ошибок. Боюсь, что Ирландию, Великобританию и Ливию, а может быть, и всех нас ждут ужасные времена. Я не представляю себе, как можно остановить такую штуку. Но для начала в этих районах необходимо ввести карантин – хотя бы для того, чтобы обезопасить себя. О других причинах я уж не говорю.

– О каких других причинах?

– Безумец по-прежнему на свободе. Не надо его злить, пока он не обратил свое безумие против нас.

– Уилл, он говорит, что в этих трех странах не останется в живых ни одной женщины. Нет, правда. Как он...

– Более подробный анализ я представлю позже, сейчас я умоляю тебя сделать первые необходимые шаги. Президент должен позвонить по горячей линии в Москву и другие крупные столицы. Он должен...

– Уилл, давай я отправлю за тобой самолет. Я не хочу докладывать президенту такие вещи в одиночку. Если его придется убеждать, то пригодится твой авторитет, он тебя ценит, и если ты...

– Луиза уже уложила мой чемодан. И еще, Джим, как можно больше молодых женщин нужно спрятать в убежище в Денвере, которым так гордятся военные. Женщин, ты понял? И лишь немного мужчин, чтобы обеспечить техническую часть плана их спасения.

Раккерман сделал паузу для пущей убедительности: много женщин, мало мужчин – полная противоположность тому, что, возможно, будет твориться за пределами убежища.

– Русским и другим мировым лидерам, – продолжил он, – следует предложить предпринять такие же действия. Это убедит их в нашей искренности. Нельзя, чтобы русские приняли это за какой-нибудь дьявольский заговор капиталистов. Видит бог, у них и без того паранойи хоть отбавляй.

– Дипломатические решения высшего уровня лучше предоставить экспертам, Уилл. А ты дуй сюда и предоставь достаточно доказательств, чтобы убедить меня в своей правоте.

Раккерман положил трубку и посмотрел на жену.

– Он не пойдет без тебя к президенту, – сказала она.

Доктор стукнул кулаком по крышке комода, заставив подскочить телефонный аппарат.

– Луиза, возьми машину. Уложи все самое необходимое. Купи побольше еды и поезжай в наш домик в Глен-Эллен. Прихвати с собой оружие. Я буду на связи.

* * *

Я подчиняюсь Властелину смерти.

Строка из клятвы тайного ольстерского общества

Остров Акилл южнее залива Блэксод в графстве Мейо выделялся на фоне штормового утра и простора Атлантического океана. Сельский люд уже приступил к работе, готовясь к первом наплыву туристов, сажая сенокосные культуры, нарезая дерн и выкладывая его на просушку, чем занимался всю жизнь.

Разные оттенки зеленого цвета перемежались черными пятнами скал и белыми пятнами домов. Отступавший ледник отрезал Акилл от основной части Ирландии, поэтому здесь было мало деревьев. Крутые склоны холмов опоясаны рядами дрока, растущего вдоль борозд, проделанных резчиками дерна. Проклюнулись первые болотные фиалки, соревнуясь за место под солнцем с костяникой, камнеломкой и вездесущим вереском. Тут и там выглядывал из камней щитолистник.

На вершине холма, который огибала, прежде чем спуститься вниз к мосту, ведущему на остров, дорога из Малларанни, из гущи сорняков торчали гранитные развалины. Стрельчатые арки и зубчатые стены обвалились, превратившись в низкую груду камней, облепленную карликовым плющом и лишайником. Обтесанные камни ничем не напоминали бойницы замка, чьи защитники не сумели остановить Кромвеля.

У барьера поперек ведущего на остров моста стояли двое вежливых часовых со значками в виде ирландской арфы на погонах. Они успели завернуть назад два автомобиля с туристами, проскочившие по дороге еще до того, как ее перекрыли в Малларанни. Военные извинились и предложили туристам съездить вместо Акилла в Бэлмаллет, «прекрасное место, где еще можно увидеть старину». На все вопросы у них был один ответ: «Нам не разрешено говорить, но мы уверены, что дорога закрыта лишь временно».

Водителей трех грузовиков с припасами для островитян успокоить было сложнее.

– Мы дико извиняемся, ребята. Да, вас должны были предупредить, однако жаловаться нет смысла. Приказ есть приказ. Дорога закрыта.

Во время спора с водителями подъехали четыре бронетранспортера под командой майора. Из них соскочили на землю командир отряда и сержант с автоматом наперевес. Майор, худой мужчина с серыми, как камень, глазами и кустистыми седыми прядями под фуражкой, ответил на приветствие часовых и обратился к водителям грузовиков:

– Возвращайтесь в пункт отправления, ребята. Спорить бесполезно.

Один из водителей попытался возражать, но майор резко его осадил:

– Разворачивайтесь и уезжайте. Или один из моих людей сбросит ваши машины в воду, а вас самих я возьму под арест.

Бормоча проклятия, водители сели в кабины машин, сдали задом на автостоянку рядом с мостом и укатили по дороге на Малларанни. Майор подошел к радисту в одном из бронетранспортеров и сказал:

– Сообщите в Малларанни, чтобы этих ребят там тормознули.

Вернувшись к двум солдатам, стоящим у барьера, он медленно посмотрел по сторонам, озирая окрестности – высокий холм у Палранни, еще более высокий берег полуострова Корраун за ним, паб «Элис-Харбор» позади стоянки машин, барьер, белые здания на острове за мостом, стоящую возле них группу мужчин, занятую оживленной беседой. Наконец майор вернулся к радисту.

– Патрульные катера заняли позиции в Буллс-Маут и Акиллбеге?

Радист, прыщавый юнец с нервными движениями, склонился над микрофоном и через минуту ответил:

– Они на месте, сэр. Один катер отправлен из Буллс-Маут, чтобы забрать лодки островитян.

– Хорошо. Нельзя допустить, чтобы кто-то удрал морем. – Майор тяжело вздохнул. – Черт бы побрал эту идиотскую неразбериху! – Вернувшись к сержанту, стоявшему у бронетранспортеров, он сказал: – Расставьте людей. Никого не впускать и не выпускать. За исключением медиков, разумеется. Их доставят на вертолете.

Затем майор подошел к пабу, где осведомился насчет кофе.

В двух километрах выше по дороге на Малларанни, три отделения под командой лейтенанта заканчивали устанавливать ряд палаток у подножия холма, нависающего над соленой протокой, отделяющей остров Акилл от Ирландии. На склоне над палатками уже была оборудована обложенная мешками с песком огневая точка с двумя пулеметами.

Когда палатки были установлены, лейтенант приказал капралу:

– Возьмите отделение и предупредите местных, чтобы не отходили далеко от своих домов. Никаких хождений и никого не пропускать на остров. Скажите им, что введен карантин. Больше ничего не говорите.

На холме Корраун высотой 526 метров в четырех километрах южнее этой позиции еще одна группа солдат обложила мешками с песком часть развалин старого замка, создав огневые позиции для двух двадцатимиллиметровых пушек и четырех минометов. Пока устанавливали минометы, пошел дождь. Солдаты накрыли оружие брезентом и ждали, сбившись в кучу; чуть ниже полковник рассматривал в бинокль Акилл.

– На острове много движения, – сказал он. – Мне будет спокойнее, когда у них отберут лодки и закроют пролив.

Один из солдат отважился спросить:

– Господин полковник, а ихняя болезнь очень серьезная?

– Я слышал, что да. – Полковник опустил бинокль, осмотрел позицию и остановил взгляд на долговязом сержанте, стоящем поодаль. – Установите укрытия, сержант. И смотрите в оба. На остров пропускать только медиков. Никого не выпускать.

– У нас даже лисица не проскочит, сэр.

Полковник длинными шагами спустился по склону к джипу, ждавшему на узкой дороге ниже огневой позиции.

Солдаты все как один посмотрели в сторону Акилла, прозванного Орлиным островом, правда, орлы там больше не водились. За пеленой дождя была видна угрюмая местность с россыпями белых камней и домов на зеленом фоне. Остров рассекали несколько серых дорог, еще ниже волновался океан более темного серого оттенка. У дальних утесов Акилла в низкое небо упирались вершины Сливмор и Кроган. Остров был закупорен со всех сторон, и солдаты, глядя на него издали, ощущали, как он закипает, словно вода в котле. Целые поколения думали здесь тяжкие думы о нанесенных Ирландии обидах. Любой ирландец ощущал тлеющий здесь жар угрюмых надежд всех тех, кто сгинул ради ирландской мечты.

– Попам скоро придется побегать, – заметил сержант. – Эй, народ, вы слышали, что сказал полковник? Чего ждем? Вперед, ставим убежища.

Гораздо ниже огневой позиции с другой стороны моста, где городская улица превращалась в шоссе, ведущее вглубь острова, в баре Малвени начала собираться толпа местных жителей с редкими вкраплениями туристов. Пригибаясь под дождем, люди спешили, оставив машины и велосипеды, в душный зал бара с густым запахом отсыревшей шерсти и пива. Бар Малвени, двухэтажное беленое здание с шиферной крышей и тремя массивными печными трубами, служил одной из естественных точек сбора. Он вскоре заполнился народом, гудящими голосами, гневными лицами. В жестах сквозили резкость и скрытая угроза.

Перед баром остановилась маленькая патрульная машина Гарды. Когда весть о ее прибытии разлетелась по залу, гомон на время затих. Из машины вылез местный офицер Гарды Денис Флинн, невысокий блондин с голубыми глазами и мальчишеским лицом. Он был бледен и ежился. Народ расступился, пропуская его к стулу в дальней части заведения.

Флинн заговорил в наступившей тишине срывающимся тенором:

– У нас ввели карантин. Сюда на вертолетах отправят группу врачей. На остров никого не пропускают и не выпускают с него, за исключением медперсонала и чиновников.

Хлынула волна вопросов. Флинн, повысив голос, потребовал тишины.

– Надо запастись терпением. Все, что должно делаться, уже делается.

Через толпу протиснулся и встал рядом с Флинном владелец бара Малвени, добродушный великан с лысиной, сверкающей, как начищенная барная стойка. Ткнув большим пальцем через плечо, он пробасил:

– Моя Молли больна, а врач всего один на весь поселок. Я желаю знать, что происходит.

– Я всего лишь офицер Гарды, – ответил Флинн. – На твой вопрос ответят врачи.

Малвени глянул в окно за спиной Флинна в направлении Нокмора и деревушки Дрега, притаившейся в низине за холмами, прикрывающими ее от штормовых ветров Атлантики. Брат владельца бара Фрэнсис позвонил оттуда всего десять минут назад и со слезами в голосе сообщил о новой смерти.

Направив суровый взгляд на Флинна, Малвени сказал:

– Твои женщины в безопасности, они далеко отсюда – аж за Малларанни. Тебе легко быть официальным лицом. А жена моего брата Шанин умерла сегодня утром.

Кто-то в плотной группе воскликнул:

– Моя Кэти тоже болеет! Хватит с нас отговорок, Флинн!

– Я рассказал все, что знаю, – ответил полицейский. – Больше я ничего не могу сделать.

– Что там насчет чиновников? Откуда они? – поинтересовался Малвени.

– Из санитарной службы Дублина.

– Почему дороги перекрыли солдаты? – выкрикнул кто-то еще. – Они даже пушки на Коррауне поставили!

– Не надо паники, – попросил Флинн. – Хотя дело действительно серьезное.

– Тогда почему ничего не сообщают по радио? – спросил Малвени.

– Разве я не ясно сказал, что нам лучше обойтись без паники?

– Это чума? – спросил Малвени.

В зале внезапно все стихло. Невысокий черноволосый мужчина с заостренным лицом справа от Флинна, кашлянув, произнес:

– У нас есть лодки.

– Их скоро не будет, Мартин, – оборвал его Флинн. – Через несколько минут сюда придут военные корабли и заберут ваши лодки. Я получил приказ никого не выпускать с Акилла. И, если потребуется, применить оружие.

Малвени севшим голосом спросил:

– Значит, все наши женщины умрут? Девятнадцать умерли со вчерашнего дня, одни женщины и девочки. Что это, Денис?

– Врачи найдут причину, – ответил Флинн. Он быстро поднялся со стула и выпрямился перед Малвени, но в глаза смотреть не стал. Суперинтендант, начальник Флинна, сам высказал то же опасение меньше часа назад по телефону.

– Если у вас там умрут все женщины, Денис, могут возникнуть большие неприятности. Кстати, ходят слухи, что это кто-то нарочно подстроил. Не смейте вступать в такие разговоры!

– Нарочно? Кто? Ольстерцы? Англичане?

– Я не собираюсь это обсуждать, Денис. И упомянул об этом только для того, чтобы подчеркнуть серьезность ситуации. Вам некоторое время придется в одиночку представлять закон в зоне карантина. Мы на вас полагаемся.

– Значит, никакой помощи не пришлют?

– Военных попросили выделить добровольцев, но они прибудут на место только к концу дня.

– Я не вызывался быть добровольцем, сэр.

– Вы приняли присягу и обещали исполнять свой долг. Этого я от вас сейчас и требую!

Флинн прокручивал в голове телефонный разговор, протискиваясь мимо Малвени и не обращая внимания на сыплющиеся со всех сторон вопросы. Его ждали другие дела, новые распоряжения.

Дождь на улице превратился в мокрый туман. Флинн сел в машину, не глядя на злые лица в окнах бара. Включив мотор, он развернулся и медленно двинулся по бетонной набережной с видом на пролив Акилл и стоявшие на якоре рыбачьи лодки. По широкой дуге от Буллс-Маут несся быстроходный патрульный катер. До берега ему оставалось не более пяти минут хода. У Флинна отлегло от сердца. Он остановил машину и с непривычным чувством вытащил из стойки дробовик. Инструкции начальства были недвусмысленны.

– Встань с оружием на посту и охраняй лодки, Денис, пока их не заберут. Если потребуется, открывай огонь. Понятно?

Флинн уныло посмотрел на приближающийся катер. Над пляжем с криками кружили чайки. В нос ударили привычный запах морских водорослей, рыбная вонь. Сколько раз он смотрел на это место, не находя его странным? Однако сегодня... Ощущение разницы отозвалось дрожью в теле. В голове засела фраза, которую он не решился высказать в баре Малвени, отчего в горле появился медный привкус. Суперинтендант жестко потребовал держать язык за зубами.

– Умрет много женщин, возможно, все женщины на острове. Мы рассчитываем на то, что вы обеспечите спокойствие, пока не подоспеет помощь. Не должно быть никакой паники, никаких погромов. Вы должны поддерживать порядок твердой рукой.

– Зря я им не сказал, – пробормотал себе под нос Флинн. – Им священников надо звать. Теперь женщинам точно никто не поможет.

Он снова посмотрел на рыбачьи лодки, стоявшие на приколе, ощущая глубокое одиночество и потерянность.

– Господи, помоги нам в час нужды, – прошептал он.

* * *

В Ирландии не было страшнее эпидемии со времен «черной смерти» 1348 года.

Финтан Крейг Доэни

За день до объявления карантина на острове Акилл Стивен Броудер и Кэт О’Хара вместе поехали к озеру Лох-Дерг, планируя пообедать близ Киллало, а потом перебраться в коттедж на берегу озера Клунун. Они выкроили три дня накануне экзаменов и суматошного летнего расписания Стивена, решившего пройти специализацию в области гипербарической медицины.

Коттедж, переделанный из фермы, принадлежал Адриану Пиду, окончившему медицинский факультет за шесть лет до Стивена и успевшему сделать себе имя в роли исследователя болезненных состояний у водолазов и аквалангистов. Пид, выходец из старой богатой семьи в графстве Корк, устроил в коттедже на берегу озера личную резиденцию, где проводил отпуска и выходные. В сарае за коттеджем была установлена большая стальная цистерна с регулируемым давлением для опытов с декомпрессией. Стивен несколько раз приезжал сюда, участвуя в платных экспериментах Пида в роли подопытного кролика.

После первого сексуального опыта у разрушенного дома на Маллоу-роуд Кэт ограничила интимные встречи одной-двумя в месяц, выбирая наименее вероятное время для зачатия. Поначалу она воспротивилась поездке, поскольку та совпадала с наиболее рискованным периодом, но Стивен обещал, что «будет осторожен». Кэт не совсем поняла, что он имел в виду, и на всякий случай предупредила:

– В нашей семье не будет внебрачных детей, Стивен Броудер!

Они подготовили поездку с большими предосторожностями. Кэт якобы отправилась с подругой Мэгги в Дублин, Стивен сказал, что будет кататься на лодке с друзьями неподалеку от Кинсейла.

Пид, знакомый с характером отношений Стивена и Кэт, разрешал пользоваться своим коттеджем в Лох-Дерг, когда это не мешало его опытам. Вручая Стивену ключи, он со смехом предупредил:

– Не оставляй после себя беспорядка и постарайся найти хоть немного времени для учебы. Я хочу, чтобы в один прекрасный день ты присоединился ко мне. У тебя есть талант к решению сложных проблем... одну ты уже решил.

Стивен, как и ожидалось, покраснел – в равной мере от похвалы и от заговорщицкого намека.

Они ехали на крохотном зеленом «фиате». Машину разрешил взять другой студент, которого Стивен обучил премудростям почечной функции. Предмет ставил владельца «фиата» в тупик, пока Стивен не нарисовал большую путевую схему с дорожными знаками на булавках, по которой студент провел маленький картонный автомобильчик под названием «постороннее вещество». Стивен и Кэт по дороге на север прозвали «фиат» посторонним веществом.

За несколько минут до полудня они проехали по узкому старому каменному мосту на въезде в Киллало. Зубчатая башня церкви святого Фланнери, словно норманнский часовой, торчала на фоне горизонта с клубящимися тучами. Однако над головой небо оставалось голубым, в сине-изумрудной глади озера отражались, как в зеркале, окрестные холмы, а поверхность воды ерошил слабый ветерок и бороздил выводок из четырех лебедей.

Севернее Киллало Стивен сделал остановку на придорожной «цыганской стоянке», чтобы купить сэндвичи, картошку фри и пиво и перекусить на лугу у холма, на котором построил свой замок Бриан Бору^[32]. Место пикника находилось прямо над бродом Балливалл-Форд, где Патрик Сарсфилд^[33] с шестью сотнями кавалеристов переправился через Шаннон ночью 10 августа 1690 года во время осады Лимерика.

Кэт, любившая историю своей родины и возбужденная тем, что находится «в том самом месте», принялась забавлять Стивена рассказами о походе Сарсфилда, однако быстро поняла, что он не в теме. Стивен же, видя, как она порозовела, рассказывая о «чудесном, но безнадежном налете» на осадную артиллерию короля Вильгельма, с вожделением смотрел на укромную опушку, скрывавшую круглый фундамент замка Бриана Бору, и размышлял, не согласится ли его спутница провести с ним некоторое время под сенью дерев. Вот только с берега озера внизу раздавались детские крики, а над местом пикника вскоре начали жужжать привлеченные запахом еды мухи. Стивен и Кэт поспешно проглотили остатки сэндвичей и побежали, отмахиваясь от мух, к машине.

Когда они спрятались в «фиате», Кэт посмотрела на луг и неожиданно оказалось, что ей не чужд мистицизм:

– В этом месте происходили ужасные вещи. Я это чувствую. А что если мухи – это души тех самых злодеев, которые здесь свирепствовали?

– Эх, ну ты даешь, Кэт! Придумаешь тоже.

Спутница Стивена пребывала в грустном настроении, пока они не подъехали по гравиевой дорожке к коттеджу и Кэт не увидела за деревьями колпаки двух старых печных труб. Когда пара вошла в коттедж, девушка начала восхищаться, как ребенок.

Стивен, научившийся понимать ее настроение, с превеликим удовольствием показывал ей дом. Бывшую фермерскую кухню перестроили на современный лад, на озеро выходило дополнительное окно, все оборудование было не просто новым, а наилучшего качества.

Кэт рассматривала обстановку, прижав ладони к щекам.

– Ах, Стивен, если бы у нас был такой же дом!

– Когда-нибудь будет, Кэт.

Она повернулась к нему и обняла.

Во дворе имелся небольшой фруктовый сад и обложенный камнями огород. Сарай находился в дальнем конце сада – каменная постройка размером с половину коттеджа с новой крышей из гофрированного железа. У каменных стен сарая росла сорная трава, но ведущая через сад от дома до маленькой двери дорожка была чиста, а трава по ее краям подстрижена.

Стивен отпер висячий замок и распахнул дверь. Когда Кэт переступила через порог, Стивен повернул выключатель. Большое помещение затопил яркий свет рефлекторов, подвешенных к стрехам на металлических трубках. Центр сарая занимал огромный бак-цистерна длиной шесть метров и два с четвертью метра в диаметре. По обе стороны бака на уровне глаз имелись кварцевые окошки. Третье окошко, еще меньшее, было вделано в люк воздушного шлюза с тыльной стороны бака.

Кэт, вспомнив, как Стивен рассказывал о своих бдениях в цистерне, спросила:

– Она такая маленькая. Ты реально однажды просидел в ней целых четыре дня?

– Там довольно удобно. Есть санитарная вытяжная система с двойной герметизацией, телефон. Неудобно было только носить все эти датчики, чтобы Пид мог следить за моими жизненными функциями.

Стивен провел Кэт в дальний конец сарая, где стояли длинная скамья с приборами, от которых тянулись в бак провода, стеллажи и полки с аквалангами, которые использовались для погружений в озеро. В самом конце находились два французских компрессора с хитроумными воздушными фильтрами.

Кэт заглянула в цистерну через одно из кварцевых окошек.

– Я бы там от скуки умерла.

– У меня с собой были книги. Нет, правда, Кэт, там было спокойно. Я почти все время учился да спал.

Кэт оттолкнулась от холодного металлического бока цистерны и вытерла ладони о юбку.

– Пойду попользуюсь кухней, чтобы приготовить для нас ужин. Я впервые вижу такую шикарную кухонную обстановку. Ты все купил, что я написала в списке?

– Продукты в багажнике.

Пока Кэт занималась готовкой, Стивен перетащил в дом чемоданы, стопки учебников и таблицы Пида для учета насыщения крови кислородом. Оставив чемоданы на кровати и убедившись, что Кэт ничего не нужно из сельского магазина, он сел за учебники в крохотной гостиной. Кэт, работая, тихо напевала под стук кастрюль. Воображение рисовало картину надежного брака, спокойной домашней обстановки. Это настроение сохранялось за ужином и потом в постели, где Стивен продемонстрировал Кэт, каким образом он намеревался быть острожным. Он держал в пальцах презерватив, купленный одним из приятелей в Англии.

Кэт вспыхнула, выхватила пакетик из его пальцев и отшвырнула прочь.

– Стивен! То, чем мы занимаемся, само по себе грех. Я не собираюсь брать на душу еще один!

Ему пришлось целый час успокаивать ее, зато потом Кэт была особенно ласкова, плакала у него на плече и смеялась. Они так и заснули – с головой Кэт, покоящейся на плече Стивена.

Стивен проснулся поздно, разбуженный звуками работы на кухне. Он не ожидал, что невеста проявит такую хозяйственность, и от этой мысли стало тепло на сердце. Кэт включила радио и подпевала под музыку. Стивен глянул на часы, стоявшие на прикроватной тумбочке, и ужаснулся. Почти 11:00! Краем сознания он уловил, что музыка смолкла и послышался сдержанно-возбужденный голос диктора.

Приняв душ, одевшись и войдя на кухню, Стивен спросил:

– О чем были новости? Я не расслышал.

– А-а, какие-то неприятности на острове Акилл. Тебе одно яйцо или два?

– Три.

Стивен поцеловал Кэт в шею ниже затылка.

– Пойдем поплаваем в озере? – спросила она.

– Вода холодная... Ладно, потом согреемся в доме.

Кэт покраснела. Стивен хотел было развернуть ее к себе лицом, но его остановил телефонный звонок.

Он не сразу нашел телефонный аппарат, спрятанный за стопкой старых журналов в гостиной. Звонил Пид.

– Ах, слава богу, ты на месте! Твоя подружка с тобой?

Стивен, смутившись, ответил:

– Я не понимаю, почему...

– Для приличий нет времени. Меня вызвал на большое медицинское совещание Финтан Доэни. Тема имеет к тебе прямое отношение.

– Доэни? Тот самый Доэни? Что он может...

– Времени очень мало, Стивен. Один сумасшедший знаток рекомбинантной ДНК выпустил на острове Акилл новую чуму. Там ввели карантин, но ограничить эпидемию одним Акиллом никто не надеется. А теперь внимательно слушай. Похоже, новый вид чумы убивает только женщин. Фатальный исход сто процентов. Я вспомнил, что ты со своей подружкой собирался приехать в мой коттедж, а в сарае есть хороший бак. Женщина в барокамере с избыточным давлением будет надежна защищена. Ты понимаешь, о чем я?

– Понимаю, конечно, только как...

– На споры нет времени. Просто сделай, как я прошу.

Стивен переглянулся с Кэт.

– Я не уверен, что она... Ты ведь просишь меня...

– Мне пора бежать, Стивен. Сделай все, что в твоих силах, чтобы посадить ее в цистерну. Сиди в ней вместе с ней, если будет надо. Подключи телефон. Я потом с вами свяжусь. Сделаешь?

Стивен глубоко вздохнул.

– Эта чума...

– Она уже унесла жизнь многих женщин. Мы не знаем, в каких еще местах этот сумасшедший ее выпустил. Посади свою подружку в барокамеру!

Пид отключился.

* * *

Когда насилие терпят слишком долго, оно вызывает моральное отупение. Духовенство и то разлагается. Общество распадается на жертвенных агнцев и тех, у кого в руках нож. Высокопарные ярлыки – фразы о свободе, политической автономии и прочем – прикрывают кровавую действительность. Такие слова мало что значат в мире, лишенном морали.

Отец Майкл Фланнери

Прежде чем в рассыльный пункт с ордерами на обыск явились агенты ФБР, все письма Джона Роя О’Нила, за исключением последних двадцати, успели уйти по адресу. Рассыльным пунктом служила крохотная каморка в кирпичном здании на Фигероа-стрит неподалеку от делового центра Лос-Анджелеса. Пунктом заведовала мисс Сильвия Троттер, костлявая женщина пятидесяти лет с обильно крашенными хной волосами и нарумяненными щеками. Два молодых агента, смахивающие в одинаковых синих костюмах на клонов, синхронно помахали у нее перед носом служебными удостоверениями, вернули бумажники в карман и потребовали предоставить подробный отчет о письмах О’Нила.

Каким образом поддерживал с ней контакт автор писем? Читала ли она хотя бы одно из них? Неужели ни одного? Назвал ли автор писем свой адрес?

Агенты проверили журнал учета, сняли копию с бухгалтерской книги и удалились, оставив женщину в нервном замешательстве.

Оба агента имели дипломы юриста и бухгалтера, и неряшливость мисс Троттер их просто бесила. Она даже не удосужилась сделать фотокопию чека Генри О’Малли, приславшего заказ. О’Малли с фальшивым адресом в Топике, штат Канзас, расплатился банковским чеком, выданным «Топика-Бэнк». Еще не начав расследование, агенты уже сообразили: в Топике им ловить нечего. В банке никто даже не помнил, как выглядел этот О’Малли.

Из двадцати последних писем, конфискованных в пункте рассылки, пять содержали намек на то, что их автор предугадал визит следователей. Эти пять писем были адресованы видным религиозным деятелям и озаглавлены: «Предупреждение властям».

Безумец объяснил, что подготовил «аварийную систему», которая автоматически наводнит мир различными видами чумы, если ему попытаются мешать.

Фотокопии пяти писем Безумца стали первыми уликами, изученными Командой, как ее стали называть, при Денверском инфекционном центре (ДИЦ). Первое совещание Команды состоялось только через двадцать девять дней после демонстрации заболевания на острове Акилл. Задержку вызвала инертность политиков в высших эшелонах власти, которую удалось преодолеть, только когда в мире начали происходить совсем жуткие события.

Болезнь О’Нила, которую стали называть белой чумой в связи с бледностью жертв и белыми бляшками на конечностях, не получилось сдержать в границах Ирландии, Великобритании и Ливии. Поначалу карантин соблюдался спустя рукава, и его легко обходили высокопоставленные чиновники, спасавшие своих домочадцев богатеи, финансовые курьеры, преступники, следователи и прочий люд. Вспышки белой чумы были зарегистрированы повсюду в мире – очаг в Бретани, полоса заражения от Бостона до самого Уэймута в США. Жесточайший карантин был введен на западных склонах Каскадных гор от Британской Колумбии до Калифорнии и на побережье Тихого океана. В списке Всемирной организации здравоохранения значились такие «горячие точки», как Сингапур, Перт (Австралия), Нью-Дели, Санта-Барбара, Сент-Луис, Хьюстон, Майами, Константинополь, Найроби, Вена. Места поменьше даже не упоминались.

Команда собралась на первое заседание в ДИЦ, чтобы рассмотреть письма О’Нила и список «горячих точек». Встреча проходила в подземном убежище со стенами, обшитыми темными деревянными панелями. У собравшихся на выбор имелись два типа освещения – холодный рассеянный свет или теплая желтизна ламп, направленных непосредственно на длинный стол для совещаний. Какой-нибудь психоаналитик, наверное, придал бы большое значение тому факту, что для первой встречи участники выбрали яркий ненаправленный свет. Шесть членов Команды понимали, что им предстоит изучить не только проблему, но и друг друга.

Выбор членов Команды потребовал много часов дотошных интервью в звукоизолированных помещениях, проводимых людьми, повышавшими голос только для того, чтобы придать вес своим словам. В шестерку членов Команды входили по два представителя от СССР, Франции и США. К ним планировалось добавить ученых из других стран, однако этому помешали обстоятельства.

Уильям Беккет, представлявший пару из США и назначенный формальным главой Команды, прибыл на первое совещание, крайне озабоченный опустошительной вспышкой эпидемии на Западном побережье Северной Америки. Не возникло ли заражение из-за утечки штаммов из ненадежной лаборатории? (Лаборатория Безумца, по некоторым сведениям, находилась где-то в районе Сиэтла.) Однако остальные члены Команды были слишком заняты притиркой друг к другу, и Уильям решил пока не заявлять о своих тревогах.

Раккерман, у которого Беккет учился в Гарварде, без труда провел своего лучшего питомца в состав Команды. На отборочную комиссию произвели глубокое впечатление таланты и достижения Беккета – консультант системы общественного здравоохранения по бубонной чуме, один из лучших яхтсменов мира, обладатель лицензии пилота коммерческих авиарейсов с навыками управления реактивными самолетами (звание майора резерва ВВС), создатель и мастер разгадывания головоломок, консультант по военной шифровальной системе «Дешифратор», пловец на длинные дистанции, неплохой игрок в гандбол.

– Молекулярный биолог, которому нет равных, – выложил главный козырь Раккерман. – Разносторонне одарен, как ученый эпохи Возрождения.

Рыжеволосый Беккет был выходцем из семейства беженцев, покинувших Шотландию и Англию по религиозным мотивам. От предков он унаследовал розовую кожу, светло-голубые глаза и черты лица, которые одна подружка времен учебы в колледже назвала скрытым потенциалом. Беккет играл полузащитником в университетской команде по американскому футболу, пока не решил, что постоянные игровые столкновения могут нанести ущерб его наиболее ценному достоянию – уму, которому головоломки покорялись после куда более волнующих схваток, чем те, что происходили на футбольном поле.

Предсказание подружки сбылось: лицо Беккета приобрело крупные, массивные черты, однако ум стал только острее.

Встретив Франсуа Данзаса из французской пары, Беккет сразу понял, что с ним будет нелегко сработаться. Данзас, стройный смуглый уроженец Перона, совмещал в себе гены кельтов, римлян, греков и викингов. Явно крашеные волосы были зачесаны назад, словно два сложенных черных крыла, лицо выглядело заурядным, за исключением больших карих глаз. Они смотрели на причудливый мир с застывшим в них выражением скепсиса, иногда сверкая, иногда прячась под тяжелыми черными бровями. Когда Данзас закрывал глаза, его лицо пустело, на нем оставался только длинный нос и узкий, почти безгубый рот. Даже черные брови как будто куда-то исчезали. Согласно поговорке из Бретани, Данзас был тертым, как старое седло. Искушенный, видавший виды, с давно сложившимися привычками, он был живым вместилищем ценного опыта. Данзас полагался только на Данзаса. Ощущение риска у него появлялось лишь во время поездок за границу и при употреблении чужеземной пищи. К иностранцам, особенно англичанам и связанными с ними одним языком американцам, Данзас относился как к насквозь гнилым, способным выкинуть любую гадость существам, с которыми сотрудничать можно только в вынужденных обстоятельствах. Белая чума как раз и представляла собой такое обстоятельство. Несмотря на то, что Данзас задирал свой длинный галльский нос и смотрел на американцев свысока, у себя дома он считался экспертом по всем вопросам, связанным с янки. Разве он не провел четыре бесконечных года на практике в Чикаго? Где еще изучать повадки янки, как не в мировой столице племенных свиней?

Данзас мирился с капризами жизни, когда они затрагивали его личные дела, но не терпел их в лаборатории. В лаборатории француз не оставлял надежды однажды стать свидетелем чуда – девственного рождения или непорочного зачатия. У такого свидетеля имелись определенные обязательства. Два разных наблюдателя одного и того же события могли представить две разных версии наблюдений. Но тридцать наблюдателей предоставят примерно одинаковый отчет. Это правило работало безотказно. Сам папа римский не мог рассчитывать на большее.

Во Франции шутили, что Данзаса включили в пару, отправленную в Команду, для контраста с его коллегой Йостом Хуппом. Очки в роговой оправе, глаза слегка навыкате и моложавая беззаботность на лице создавали впечатление компанейского человека. Те, кто называл Хуппа романтиком, упускали из виду мощный фундамент, на который опиралось его воображение. Хупп использовал романтику, как Беккет – тайный гнев. Если муза Беккета толкала его на яростные интеллектуальные подвиги, то муза Хуппа была ласкова и побуждала его великодушно делиться всем, что у него было, – успехами, неудачами, радостями и горестями. Через эту сложную натуру красной нитью проходило эльзасское упрямство, унаследованное от французских и немецких предков. Упорство Хуппа отчасти было наследием раннего влияния римско-католической церкви. Мефистофель не выдумка. Бог реален. Белый рыцарь тоже. Священный Грааль – неизменная цель. Эти идеи доставляли Хуппу глубокое удовлетворение. Без них он был бы обыкновенным ученым в белом халате, а не в белых доспехах.

Беккет решил, что Хупп вменяем. Немного странноват, но вменяем. Данзас, однако, был крючкотвором от науки худшего пошиба. Какая разница, где Команде заседать? Главное, чтобы помещение отвечало требованиям. Беккета злило, что ему придется работать с этим формалистом бог знает сколько времени. Тем не менее он успешно маскировал свою злость, что заметил один Хупп.

Многие коллеги проработали с Беккетом не один год, не подозревая, что его работоспособность поддерживают регулярные вспышки злости. Он почти везде мог найти какой-нибудь повод для гнева и, подзарядившись, бросался в атаку на нерешенную проблему. Белая чума была для него настоящим подарком судьбы. Вот же сукин сын! Чертов Безумец! Кто дал ему право вносить хаос в мир, пусть не совершенный, тем не менее помаленьку живший в своей привычной манере?

Внутренний гнев почти никогда не прорывался сквозь маску добродушия. Беккет редко говорил резким тоном. Если на то пошло, он вел себя с Данзасом даже приветливее обычного, на что француз отвечал безупречной чопорной учтивостью. Сдерживаемое бешенство обоих забавляло Хуппа.

Вторая половина пары из США, как заметил Хупп, была настоящим сюрпризом, особенно по сравнению с двумя представителями Советского Союза, Сергеем Александровичем Лепиковым и Дореной Годелинской. Ученые бросали на спутницу Беккета Ариану Фосс пытливые взгляды. Фосс, ростом под два метра и весом 130 килограммов, была за столом однозначно самой крупной фигурой. Досье французов оценивало ее как одного из 5–6 лучших медицинских специалистов США по, говоря словами ее деда, сельского врача, «женским болезням». И французы, и русские подозревали, что Фосс – сотрудница Центрального разведывательного управления. От них не укрылась ее способность бегло говорить на пяти языках, в том числе по-французски и по-русски.

У Арианы Фосс были довольно мелкие правильные черты лица. Золотистые волосы от природы завивались плотными кудряшками. Несмотря на крупные формы, фигура выглядела гармоничной.

Лепиков и Данзас сошлись в схватке за то, кто из них главнее, выкладывая на стол свои заслуги, как игроки в карты, причем каждый понимал, что соперник приберегает козыри напоследок.

Лепиков, невысокий и плотный, с кустистыми седыми волосами, плоским лицом и слегка по-монгольски раскосыми глазами, выглядел рядом с Данзасом крестьянином, затесавшимся в компанию с аристократом. Все остальные тоже заметили этот факт и мысленно поставили французу плюс.

Дорену Годелинскую, еще одного члена советской делегации, соперничество двух мужчин начало потихоньку раздражать. Это была сухопарая седеющая женщина, хромавшая при ходьбе. Друзьям она жаловалась на злую судьбу, наградившую ее утонченными чертами дворянки, что якобы мешало ее продвижению наверх в советской табели о рангах.

Дорена неожиданно прервала перепалку двух мужчин русским ругательством и добавила по-английски:

– Мы приехали сюда не в детские игры играть!

Фосс с усмешкой перевела:

– Она только что назвала Сергея сельским жеребцом. Так что мы здесь имеем? Ковбои против злодеев?

Лепиков покосился на Ариану и выдавил улыбку. Он провел положенное время в роли наблюдателя при советском посольстве в Вашингтоне и понял смысл шутки, основанной на голливудских вестернах.

– Чур, я ковбой, – заявил он. – Разве не я ведущий эпидемиолог у себя на родине?

Фосс улыбнулась. В американском досье на Лепикова значилось, что он невероятно озабочен состоянием своей печени, что с учетом количества поглощаемой им водки представлялось парадоксом. За алкогольными излишествами всегда следовали приступы самобичевания. Душевные муки Лепикова достигали патологической степени, и он начинал принимать не только специальные препараты, которые легко доставал благодаря своему положению, но и огромные дозы «патентованных» средств и витаминов, тщательно пряча их в пузырьках с безобидными этикетками.

Услышав хвастливую реплику напарника, Годелинская пробормотала:

– Село!

Ее умение говорить по-английски не осталось незамеченным.

Беккет кашлянул и придвинул кресло ближе к столу. Годелинская, как свидетельствовала запись в ее досье, работала ученым-медиком в советской космической программе и славилась умением взламывать шифры. Она считалась одной из лучших диагностов, а ее лабораторные навыки «не имели себе равных».

– Нас представили друг другу, – сказал Беккет. – Мы прочитали досье друг на друга. Возможно, в них содержатся точные сведения, но с уверенностью сказать нельзя. В ближайшие дни мы познакомимся поближе.

– Я бы не прочь прочитать ваше досье на меня, – заметил Лепиков.

– К сожалению, мне не разрешили захватить его с собой, – парировал Беккет.

Годелинская кивнула в знак одобрения. Беккет выбрал в отношении Сергея правильный тон. Здесь все шпионят друг за другом. Это надо просто признать как факт и двигаться дальше. А значит, у Беккета хороший нюх. Годелинская считала эту черту и своим достоинством. Она не могла взять в толк, почему коллеги на родине считали ее непредсказуемой. Ей самой мотивы собственных решений представлялись совершенно очевидными. Окружавшие ее болваны не понимали промежуточных этапов, потому что их мозги не умели переходить в галоп и тащились, как изнуренные клячи.

Лепиков посмотрел на крупный выпирающий бюст Фосс. Вот это фигура! Он испытывал тайное пристрастие к высоким женщинам. А что, если... Чем черт не шутит?

– Я попросила бы вас не пялиться на мою грудь, – сказала Фосс.

Лепиков поспешно перевел взгляд на мягко улыбавшегося Хуппа. Однако Фосс не закончила. Она пригладила кудряшки и сказала:

– Я в курсе, доктор Лепиков, что представляю собой самую большую куклу во вселенной.

Лепиков не отважился бросить на нее еще один взгляд. Фосс тем не менее добавила:

– Пусть это вас не тревожит, мой муж еще больше меня. Хотя это тоже неважно, потому что я могу уложить его одной левой.

Лепиков был не знаком с этим выражением в английском варианте.

– Уложить?

Фосс переключилась на недвусмысленные русские выражения и отчитала Лепикова за плохое знание английского. О ковбоях и злодеях он слышал, зато о других вещах не имел понятия. Она расписала в цветистых выражениях, что сделает с его половыми органами, если он бросит на нее хотя бы еще один похотливый взгляд.

Годелинская не смогла удержаться от смеха. Лепиков одернул ее по-русски:

– Ведите себя, как подобает в вашем положении!

Годелинская покачала головой, не в силах не улыбаться, и обратилась к Фосс на русском языке:

– Это образчик новой породы. В СССР их разводят, потому что они получаются жирные, хранящие верность властям и сексуально активные.

– Здесь не все говорят по-русски. К тому же нас ждет работа, – напомнил Беккет.

Годелинская все еще по-русски добавила:

– Он прав. Ведите себя культурно. А вы, Сергей! Я о вас знаю такое, что вы предпочли бы здесь не слышать. Предупреждаю. И вы, мисс Фосс! Красивая женщина, а выражаетесь, как сапожник!

Фосс ухмыльнулась и пожала плечами. Лепиков изобразил веселое удивление.

– Я всего лишь пошутил.

Беккет начал выкладывать на стол документы из дипломата.

Все еще кипя от негодования, Лепиков сообразил, что его оттеснили на второй план. Может быть, Фосс и Годелинская нарочно это подстроили? Или это Данзас постарался? А Хупп какой довольный сидит! Советское досье на Хуппа характеризовало его как первоочередную цель для перетягивания на свою сторону. Но получится ли? Хупп учился в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса, где его часто принимали за латиноамериканца. Он даже состоял в политическом клубе латиноамериканцев. Это был тощий, как хлыст, мужчина с темным оттенком кожи и мягкими карими глазами. Как у коровы! Лепиков меньше всего доверял таким типам.

«Социалист, не стойкий к зову плоти», – было написано в советском досье.

Справка сообщала, что Хупп неотразимо действовал на молоденьких студенток-блондинок, одержимых фанатичной идеей трахаться во имя мира во всем мире. Лепиков посмотрел сначала на стареющую Годелинскую, потом на массивную Фосс. Пожалуй, не все так просто.

Беккет взглянул на страницу, лежавшую перед ним на столе, и с этого момента включился в режим руководителя Команды.

– Мне приказано сообщить вам, – начал он, – что мы больше не главная команда исследователей.

– Но нам сказали... – подала голос Годелинская.

– Почему? – решительно спросила Фосс.

– По всему миру этой проблемой занимаются пятьдесят восемь крупных исследовательских групп, – продолжил Беккет. – Мы поддерживаем с ними связь посредством телефакса и закрытого спутникового телеканала. Завтра ко второй половине дня сюда прибудут двенадцать офисных сотрудников и операторов связи и не менее тридцати лаборантов. Начнут работу два центра обмена информацией: один для Европы в Восточном Берлине, второй в Вашингтоне.

– Опять политика! – процедила Фосс.

Беккет пропустил реплику мимо ушей.

– Наша первоочередная задача – установить психофизический профиль Безумца. Есть неопровержимые доказательства, что им является Джон Рой О’Нил.

– Какие именно? – поинтересовалась Годелинская.

Хупп поднял руку, прося слова.

– Все сходится – имена детей и жены, солидный опыт в области молекулярной биологии.

– Мы пока не вышли на его лабораторию, – сообщил Беккет, – но все больше улик указывает на то, что она расположена в окрестностях Сиэтла.

– Не в Канзасе? – уточнил Данзас.

– Об этом говорилось в первом отчете. Сведения не подтвердились.

– Вы составили на него биографическую справку? – спросил Хупп.

Беккет роздал всем присутствующим по два листка.

– Родители погибли в автокатастрофе в тот год, когда он окончил среднюю школу. Парня воспитывали дед и бабка с материнской стороны. Дед умер, когда О’Нил учился в колледже. Бабка дожила до дня выпуска из колледжа, который О’Нил окончил с самым высоким баллом на своем курсе. Она оставила ему скромное состояние и семейный бизнес Маккарти.

– Многовато покойников, – пробормотал Лепиков, читая справку.

– Невезучий клан, – согласился Беккет. – В живых осталась одна тетка в доме престарелых в Аризоне. Когда ее опрашивали, она вообразила, что речь идет о ее умершем муже.

– Нас просят определить, какие действия можно предпринять против Безумца, не допустив, чтобы он заразил весь остальной мир, – сказал Хупп.

Ответом ему стало гробовое молчание.

– Я читал о его угрозах, – наконец ответил Беккет.

– Аварийная система, – произнес Лепиков. – Устройство или схема действий, способные выпустить новую волну чумы, если Безумца задержат или уничтожат.

– Выходит, у нас связаны руки? – спросила Годелинская.

– О’Нил наверняка понимает, что мы не можем полностью игнорировать его действия, – заметил Хупп.

– Мы пользуемся определенной свободой, – заверил его Беккет. – Это секретный объект, и он прекрасно оснащен.

– Безумец требует, чтобы мы не делали именно того, чем мы сейчас заняты, – возразил Лепиков. – Он грозит местью в случае неповиновения.

– Поэтому мы и прячемся в таком месте, – мягко заметил Данзас.

– Мои коллеги в Советском Союзе считают, что оно... этот ДИЦ был выбран, потому что центр находится не в Европе, где эпидемия скорее всего будет повальной, – сказал Лепиков.

Данзас положил большие ладони на стол и обратился к Беккету:

– Я прибыл сюда с пониманием, что центр предоставляет идеальную возможность для тайного скоординированного наступления на заболевание. Меня заверили, что здесь будет находиться центральный координационный штаб.

– Планы изменились, – ответил Беккет. – Их изменил не я.

– Чертовы бюрократы! – прошипела Фосс.

Беккет сохранил пресно-вежливое выражение лица.

– ДИЦ вполне может стать центром объединенных медицинских действий всего мира.

– Для начала нам надо показать, на что мы способны, верно? – спросил Хупп.

– Для начала надо понять противника. Не болезнь – человека.

– Кто принял такое решение? – спросила Годелинская.

– Оно принято на высшем уровне, – ответил Беккет. – Большинство других групп, как мне сказали, работают по такому же принципу и в том числе занимаются вопросом о том, каким образом Безумец распространяет чуму. Это сейчас главный вопрос. Сможем ли мы остановить его и открыто перейти в наступление на всех фронтах?

– Значит, медициной мы займемся только завтра? – поинтересовался Данзас. – Когда приедут лаборанты?

– И медициной в том числе, – подтвердил Беккет.

– В том числе! – фыркнула Фосс.

– Мне таких указаний не давали, – заявил Лепиков.

– У вас в комнате есть телефон. Вам никто не запрещает им пользоваться, – отрезал Беккет.

– Секретность – наша единственная надежда, – согласилась Годелинская. – Если он действительно сумасшедший, его действия невозможно предсказать.

– А что, есть сомнения? – спросила Фосс. – Он заразил своим безумием весь мир. Включая политиков!

* * *

Жить в невежестве наверняка опаснее, чем жить, обладая знанием.

Филипп Хэндлер

Джон без особого зазнайства считал свою подвальную лабораторию в Балларде чудом находчивости. Центрифуга, переделанная из установки для балансировки шин, обошлась меньше чем в тысячу долларов. Морозильной камерой служил обычный барный холодильник, установленный в горизонтальное положение, Джон добавил лишь градуированный термостат с точностью показаний до одного градуса по Цельсию. Пульсирующие насосы были сделаны из оборудования для аквалангистов. Ультразвуковым измельчителем служил снятый со старой яхты гидролокатор. Больше всего усилий и денег пришлось потратить на двуступенчатый электронный микроскоп марки ISI с разрешением в тридцать ангстрем. За двадцать пять тысяч долларов его выкрали из партии товара урки из Сан-Франциско.

Так постепенно была укомплектована вся лаборатория. Исследовательские камеры с отрицательным давлением Джон смастерил из фанеры и полиэтиленовой пленки. Вход и выход воздушного шлюза запечатывали судовые люки, из-за чего пролезать в камеру и обратно приходилось на четвереньках. Зато других крупных неудобств не было.

Еще не закончив обустраивать лабораторию, Джон занялся компьютером и настроил полноцветные графики молекулярных моделей, которым собирался уделить основное внимание. В параллельных накопителях он собрал всю информацию, какую смог найти, о том, как ведут себя в организме человека известные лекарства. В первую очередь его интересовали ферменты и рецепторы ДНК.

Он был рад, узнав, что большинство самых важных данных для его молекулярных карт можно было купить или украсть в «консервированном» виде – на компьютерных дисках или в виде программ. К моменту окончания работ по оформлению лаборатории в компьютер Джона были загружены все основные необходимые компоненты.

Когда он сидел перед экраном и наблюдал, как, подчиняясь командам, движутся двойные спирали ДНК, его охватывало гипнотическое восхищение. Красные, зеленые, фиолетовые и желтые линии словно начинали жить своей жизнью. Происходящее в уме Джона и на экране слилось в единое пространство, и было трудно различить, где кончается разум и начинается электронная картинка. Иногда казалось, будто пальцы на клавиатуре создавали видения в уме или что мысленный образ вдруг сам собой появлялся на экране. В некоторые мгновения Джон ловил себя на мысли, что говорит на языке генетического кода напрямую с молекулами ДНК.

В такие мгновения сознание теряло ощущение времени. Один раз, выкарабкавшись через люк наружу, Джон обнаружил, что на дворе светает. Он проработал тридцать семь часов подряд, прерываясь лишь на глоток воды. Желудок сводило от голода, а руки дрожали настолько, что не могли удерживать пищу, пока он не выпил целый литр молока.

Тем не менее структура, которую он желал увидеть и понять, постепенно проявлялась как на экране, так и в компьютерных распечатках. Джон знал, что это всего лишь вопрос времени. Достаточно подобрать нужный молекулярный ключ для биологического замка. Ответ найдется в лаборатории, у него в уме. Просто его нужно перевести в плоскость реальности. В нуклеотидной последовательности ДНК была закодирована вся генетическая информация любой биологической функции. Проблема заключалась в том, чтобы взломать код.

Без компьютера он не знал бы, с чего начать. В любую минуту приходилось обрабатывать от четырех до двадцати тысяч генов. Составленные карты расположения генов и коды ДНК позволяли делать прогнозы для миллионов генов. Джону были нужны только ключевые гены, чей код содержался в определенных нуклеотидных последовательностях.

Путем разрушения, фракционирования ферментов и разделения фрагментов в коллиматоре и центрифуге при заданной температуре Джон выбирал кусочки генного материала, которые подсказывали искать собственный разум и компьютер.

Вскоре он начал получать рибосомные и информационные РНК из собственных матриц ДНК, сортируя и отбрасывая неудачные, находя области регуляции в геноме. Такие области и регуляторные белки были его первоочередной целью.

Проработав над проектом два месяца, Джон понял, что для цикла полимеризации ему понадобится партия природной ДНК. Такая ДНК должна быть биологически активной и содержать необходимые матрицы. К сожалению, материал ДНК передавался парами, где каждая пара была зеркальной противоположностью другой.

Джон раздумывал над решением проблемы, пока не разболелась голова. Как ни крути, избежать «всплытия на поверхность» не представлялось возможным. Он, конечно, рисковал, но других вариантов просто не было.

Повозившись с набором для подделки документов, Джон изготовил сносное удостоверение на имя Джона Висенти, доктора медицины, сотрудника Службы здравоохранения. В самом начале, оборудуя лабораторию, он приобрел ручной печатный станок. На нем удалось оттиснуть сносные официальные бланки. На бланках были распечатаны доверенности, украшенные размашистыми подписями официальных лиц. Джон купил черный парик, наложил на кожу лица оливковый тон и стал регулярно просматривать газеты в поисках объявлений о датах школьных прививок. Через неделю появилось сообщение о программе вакцинации в неполной средней школе западного Сиэтла, назначенной на понедельник следующей недели.

Джон приехал в школу пораньше, надев белый халат с биркой на имя доктора медицинских наук Висенти и торчавшим из кармана стетоскопом. Холодным зимним утром в коридоре школы толпились нахохлившиеся дети в толстых куртках. Джон прошел через крикливую, болтливую толпу, привлекая лишь случайные взгляды. Левой рукой он держал деревянный ящичек с аккуратно разложенными стерильными стеклышками, крышками и тщательно снаряженными инструментами для взятия проб крови, правой – дипломат с доверенностями.

Он деловито быстрым шагом вошел в кабинет школьной медсестры, успев прочитать на двери ее имя – Жанетт Блэнки.

– Привет! – как ни в чем не бывало поздоровался он. – Меня зовут доктор Висенти. Где я могу устроить свой пункт?

– Устроить пункт? – нервно переспросила медсестра Блэнки, стройная молодая блондинка. Она стояла за длинным столом, на котором аккуратными рядами были разложены комплекты для вакцинации. У дальнего конца стола стоял пустой стул со стопками формуляров. На стене за спиной медсестры висел календарь и две медицинские схемы без интимных подробностей, озаглавленные «мужчина» и «женщина».

– Для сбора образцов крови, – объяснил Джон. Поставив деревянный ящичек и чемоданчик на стол, он предъявил доверенности и разрешительные письма.

Медсестра бросила на них лишь беглый взгляд и переменилась в лице.

– Образцов крови? – испуганно пробормотала она.

– Мы должны взять их во время вакцинации, чтобы не прерывать без надобности учебный процесс.

– Мне на подмогу обещали прислать двух медтехников, – покачала головой медсестра. – Один только что позвонил и сказал, что заболел. Второго вызвали в связи с какой-то аварией. Мне только вас не хватало... Для чего образцы?

– Мы проводим общенациональное генотипирование для поиска корреляций между определенными болезнями и восприимчивостью к ним. Мне положено использовать только идентификационные номера, никаких имен и фамилий. Кроме того, я должен отметить пол донора.

– Доктор Висенти, мне о вас никто ничего не сообщал, – усталым голосом пожаловалась медсестра. – А я должна пропустить двести шестнадцать учеников сегодня и еще больше – завтра.

– Черт! Второй раз опростоволосились за последние две недели! – скрипнул зубами Джон. – Кое-кого в нашей конторе пора выгнать взашей.

Медсестра Блэнки сочувственно покачала головой.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – спросил Джон. – Может быть, попросите кого-нибудь из учеников заполнять бумаги?

– Уже попросила. – Медсестра посмотрела на стол перед собой. – Вы можете встать рядом со мной? Какого рода образцы вы будете брать?

Джон открыл ящичек, показав ряды стеклышек, тампоны, спирт, ланцеты и прочие чистенькие принадлежности.

– А-а, – протянула медсестра, – это, я вижу, не займет много времени. Пожалуй, вдвоем мы справимся.

Мнимый доктор Висенти в тот вечер вернулся в Баллард, собрав двести одиннадцать проб крови. Каждая из них включала в себя крохотный кусочек кожи.

«Пробы будут иметь специфические различия, – думал Джон, стирая грим в ванной комнате, все еще вонявшей застоявшимся табачным дымом, – информацию о каждой биологической функции, в том числе индикаторы пола человека. Здесь собрано достаточно молекулярных фрагментов, чтобы выпустить на свободу вирус-убийцу».

Положительный эффект взаимного формирования цепей двойной спирали, каждая сторона которых способна воспроизводить свою противоположность, – вот что представляет собой ключ. А еще, возможно, пептидные связи и своеобразные выходящие из спирали хвосты.

Джон отнес образцы в лабораторию, мысленно убедив себя, что они дадут нужный ответ. Он заключался в паттернах ДНК. Иначе не могло быть. Когда бактериофаг заражал бактерию, в ее клетку проникал не белок, а ДНК вируса. И эта ДНК будет глашатаем, во всеуслышание объявившим о мести Джона О’Нила.

Технология проверки результатов была уже отработана. Понадобятся недолговечные вирус-опосредованные разновидности бактерий, вызывающие заметные проявления болезни в избранной популяции. Эффект должен поддаваться идентификации и бросаться в глаза, являясь не смертельным, но достаточно серьезным, чтобы вызвать комментарии. Тест-бактерии должны самоустраниться, исчезнуть без следа.

Эти требования могли бы заставить попотеть целый исследовательский центр, однако Джон не моргнул и глазом. Он чувствовал, что его ничто не остановит. Получив ключ от замка и убедившись, что тот подходит, Джон мог приступить к превращению ключа в вирус более смертоносного типа.

А уж тогда его сообщение дойдет до каждого.

* * *

Это не моя выдумка. Об этом все поголовно твердят на Западе. Полюбуйтесь на результат.

Финтан Крейг Доэни

В первый рабочий день Команда еще раз собралась после обеда. Установился определенный порядок: Беккет председательствует, Лепиков внутренне кипит от негодования, Годелинская интуитивно находит новые вопросы с подковыркой, Данзас сдержан и наблюдает за другими, Хупп живчиком перескакивает от одной мысли к другой, Фосс восседает в позе надменной богини.

Хупп с веселым удивлением отметил про себя, что группа на этот раз предпочла более интимное освещение. Свет падал только на длинный стол, оставляя остальную часть зала в густом полумраке.

Члены Команды с блокнотами и дипломатами сгрудились за одним концом стола. Столкновения между Данзасом и Лепиковым приобрели более утонченный характер – вздернутая бровь, мягкое покашливание в неурочный момент. Пока Лепиков говорил, Данзас непрерывно перекладывал документы с места на место. Свою досаду на Фосс Лепиков теперь выражал по-детски обиженными взглядами, избегая смотреть на пышную грудь американки. Годелинская, очевидно, решила включить женскую солидарность и встать на сторону Фосс, что уязвляло Лепикова. Тем не менее, вернувшись за стол, он объявил, что получил указание признать полномочия Беккета как руководителя группы.

Приготовившись произнести по этому поводу длинную речь, Лепиков отодвинулся в кресле от стола и взглянул на сидевшего напротив Данзаса, шумно листавшего свои записи. Годелинская рядом с Лепиковым смотрела на Фосс – та сидела чуть поодаль от стола. Между ней и Хуппом стояло пустое кресло. Прежде чем Лепиков успел открыть рот, Годелинская спросила Беккета:

– К чему запирать дверь конюшни, когда кобыла уже сдохла?

Наклонившись вперед, она постучала пальцем по желтому листку, лежавшему перед Беккетом.

Хупп оживился.

– Да, – воскликнул он, – почему они вводят столь жесткий карантин только сейчас?

– Мы вынуждены выполнять требования Безумца, – вставил Лепиков.

– Верно, – подтвердил Беккет, – тот еще бардак.

– Безумец этого и добивается, – заметил Данзас.

– У меня состоялась короткая встреча с нашими людьми из службы безопасности, – продолжил Беккет. – Северной Африке от побережья Атлантики до Суэцкого канала уже ничем не помочь. Южная Африка под вопросом. Говорят, курьер мафии привез заразу в Йоханнесбург. Есть зоны бедствия во Франции и вспышка южнее Рима.

– А что в Ирландии и Англии? – поинтересовался Данзас.

Беккет покачал головой.

– Англия все еще пытается организовать для женщин безопасные зоны. Ирландия, похоже, сдалась. Там идут стычки между армейскими частями и ИРА. В Белфасте... попытались организовать перемирие, но его уже сейчас называют «кровавой амнистией». Я не понимаю ирландцев.

– Расскажите им о Швейцарии, – предложила Фосс.

– Швейцарцы обрезали все контакты с внешним миром, взорвали мосты и туннели, закрыли аэропорты. На границах выставили оцепление из военных. Есть сведения, что они уничтожают и сжигают огнеметами всех, кто пытается к ним проникнуть.

– Как много жертв, – пробормотала Годелинская.

– Я слышал о событиях в Бретани, – сказал Лепиков. – Вы этот регион имели в виду, когда говорили о бедствиях во Франции?

– Не только, – ответил Данзас. – Некоторые префектуры вводят режим изоляции, как в Швейцарии. Отдельные воинские части отказались выполнять приказы центрального командования и поддержали... э-э...

– Раскол, – подсказал Хупп.

– То же самое происходит в Вашингтоне и Нью-Йорке, – сказал Беккет. – Жестокие меры, но они, похоже, действуют. – Он повернулся к Лепикову. – А что в Советском Союзе?

– Нам не докладывают, – буркнул Лепиков. – Попросили только ускорить розыск Безумца.

– А если мы его найдем, тогда что? – спросила Годелинская.

– Я уверен, что Сергей имеет в виду всего лишь установление личности, скрывающейся под этим прозвищем, – сказал Хупп, пытаясь внести в беседу нотку дружелюбия.

– Мы должны изучить его, как самих себя, – заявил Лепиков.

– О, боюсь, даже этого будет мало, – вставила Фосс. Ее грудь колыхнулась от сдержанной усмешки.

Лепиков забылся и в восхищении уставился на бюст. Прекрасная великанша!.. Фосс добавила по-русски:

– Сергей Александрович, вы слишком полагаетесь на мое материнское терпение.

Годелинская насмешливо фыркнула.

Почувствовав возобновление открытого противостояния между Фосс и Лепиковым, Беккет потребовал:

– Прекращайте, Ари. Нас ждет работа. Необходимо изучить пассажи о террористах в письмах Безумца. Если их автор О’Нил, это самая явная зацепка.

– Мы с коллегой выписали нужные места, – сказал Хупп. – Билл прав. Это важные рассуждения.

– Зачитайте их, Джо, – предложил Беккет.

Хупп улыбнулся. Именно такого тона в разговоре он добивался. Билл, Джо. А еще Ари, Сергей, Дорена. Он взглянул на Годелинскую. Или, может быть, Дори? Нет, на Дори она не тянет – разве только в будуаре.

Данзас достал из стопки синюю папку.

– Вот краткие выжимки.

Лепиков вскинул бровь при виде толщины папки.

– Краткие?

Француз пропустил замечание мимо ушей.

– Для наглядности пришлось вырвать нужные слова из контекста.

Данзас откашлялся, поправил очки на носу и, наклонившись вперед, отчетливым голосом с легким британским акцентом, показывающим, что он изучал английский в Великобритании, прочитал:

– Их трусость скрыта за ложью и коварством. – Он оторвал глаза от листа. – Это отрывок из второго письма. Сравните его с тем, что Безумец пишет в третьем письме. – Данзас снова перевел взгляд на страницу: – Они (террористы) обольщают людей верой в насилие, а потом бросают их на произвол судьбы, превращая в мишень для возмездия, которое навлекли своими слепыми бессмысленными действиями.

– Акцент на трусости? Любопытно, – заметил Хупп. – Выходит, свою собственную месть Безумец трусостью не считает? Может быть, он хитрит, лжет? Выходит, себя он за террориста не держит?

– Безумец говорит о трусости в нескольких местах, – напомнила Фосс. – Не исключено, что мы слышим голос его совести.

– Вот еще одна цитата, – продолжил Данзас. – Они, террористы, совершают только преступления, не требующие истинной отваги. Террористы напоминают пилотов бомбардировщиков, которые никогда не видят мучения жертв своих налетов, лица людей, искаженные страданием. Террористы похожи на помещиков, взимавших пыточную аренду...

– Это еще что? – перебила Годелинская. – Что такое пыточная аренда?

– Интересная деталь ирландской истории, – пояснил Хупп. – Память о раннем периоде британского владычества. Лучшие земли доставались английским помещикам, а те назначали надзирателей, выжимавших из крестьян максимально возможную аренду, которую называли пыточной.

– Ясно. Извините, что помешала.

– Безумец, как я вижу, хорошо знаком с историей Ирландии, – заметил Беккет.

Данзас опять склонился над листом бумаги.

– ...помещиков, взимавших пыточную аренду, которые ни разу в жизни не видели в лицо голодающего крестьянина.

– Он выражает скрытую симпатию в адрес жертв насилия, – сказала Фосс. – С нашей точки зрения, это слабость.

– Скорее разновидность шизофрении, – возразила Годелинская.

– Или это, или он пытается объяснить в своих письмах, как правильно понимать его месть, – ответила Фосс.

– Именно! – воскликнул Хупп.

– В другом месте Безумец говорит, что террористы так же виновны, как Понтий Пилат, – заметил Данзас.

– В том письме, где он называет их адреналиновыми наркоманами? – уточнил Беккет.

– У вас хорошая память, – подтвердил Данзас. – Вот буквальная цитата: они вызывают мучительную боль, потом умывают руки, прикрываясь фальшивым патриотизмом. На самом деле они жаждут личной власти и опьянения адреналином. Террористы – настоящие адреналиновые наркоманы.

– А его самого адреналин разве не опьяняет? – спросил Хупп.

– Это обвинительная речь, – сказала Фосс. – О’Нил негодует по поводу убитых жены и детей.

– Оправданное применение насилия, – пробормотала Годелинская.

Лепиков метнул на нее удивленный взгляд.

– Что-что?

– Цитата из товарища Ленина, – шепотом пояснила Годелинская. – Ленин не отрицал оправданного применения насилия.

– Мы сюда приехали не идеологию обсуждать, – прошипел Лепиков.

– Как раз ее самую, – ответил Хупп. – Какой идеологией руководствовался Безумец? Об этом мы должны думать каждую минуту.

– Вы намекаете, что Ленин тоже был сумасшедшим? – возмутился Лепиков.

– Речь не об этом, – ответил Хупп. – А о том, что один псих позволяет пролить свет на действия другого психа. В лаборатории не должно быть священных коров.

– Я не осел и на капиталистические морковки не ведусь, – прорычал Лепиков.

– Вообще-то морковки красные, – ухмыльнулся Хупп.

– Цвет дела не меняет. Я неясно выразился, Джо? – В голосе Лепикова не прозвучало ни капли дружелюбия.

Хупп решил посмеяться своей шутке в одиночку.

– Вы правы, Сергей. Совершенно правы.

– Интересно, кем Безумец видит себя самого? – спросил Беккет.

– Похоже, думает, что поступает как храбрый и честный человек, – поддержала его Фосс. – У него явно идея фикс.

– Есть еще один заслуживающий внимания отрывок, – напомнил о себе Данзас. Он полистал страницы и удовлетворенно кивнул. – Террористы всегда атакуют честь, достоинство и самоуважение. Их собственная честь становится первой жертвой. Вы должны понять, что «временные» из ИРА предали честь ирландцев. По старинному ирландскому закону брегонов врага разрешалось убивать только в открытом поединке, имея такое же оружие, как у противника. Тот, кто брал верх в схватке, завоевывал всеобщее уважение. Воин – щедрая и справедливая натура. А где были щедрость и справедливость, когда бомба убила невинных людей на Графтон-стрит?

– На Графтон-стрит погибли жена и дети О’Нила, – напомнила Годелинская. – Это написал либо действительно он сам, либо кто-то ловко выдающий себя за него.

– Возможно, – согласился Данзас и продолжил чтение: – Убийцы из «временной» ИРА напоминают мне подобострастных лакеев, состоявших на службе Дублинского замка в самый темный период ирландской истории. Они используют такие же методы. Англия правила с помощью пыток и казней. Эгоистичные трусы из «временной» ИРА хорошо выучили этот урок, но игнорируют другие уроки. Поэтому я проучу их так, что никто не забудет!

– Бомбу на Графтон-стрит взорвали «временные»? – уточнила Фосс.

– Безумец указывает именно на них, хотя не делает особых различий между террористами, – ответил Хупп. – Обратите внимание, что он одинаково обвиняет Англию и Ливию и предостерегает Советский Союз, потому что тот якобы заодно с Ливией.

– Вранье! – выкрикнул Лепиков.

– Франсуа, – произнесла Фосс, наклонившись вперед и глядя прямо в глаза Данзаса. «Интересно, как он воспримет такую фамильярность в свой адрес?» – подумала она.

Данзас не обиделся.

– Да?

– Вы и Джо видите в этом нечто большее, чем гневную речь?

Ответил Хупп:

– Это слова человека, охваченного яростью и болью утраты. Я уверен, что письмо написал О’Нил. Мы же должны ответить на вопрос: кем он себя воображает?

– Вот что он сам об этом пишет, – сказал Данзас. – Любого тирана любой эпохи отличает равнодушие к страданию. Это отчетливый признак тирании. Теперь тираном стал я. Вам придется иметь дело со мной. Подчиниться мне. Мне наплевать на ваши страдания. Я бесстрастно предлагаю вам взвесить последствия собственных насильственных действий и насильственного бездействия.

– Так ли уж он равнодушен? – усомнился Беккет.

– Думаю, что да, – ответил Хупп. – Иначе он на такое не пошел бы. Прослеживаете связь? С одной стороны – реальная ярость, порожденная эмоциональной агонией, с другой – безразличие.

– Но ведь он сам называет себя Безумцем, – пробормотала Годелинская.

– Ах, вы попали в точку, Дорена, – ответил Хупп. – Такова его линия защиты. Я безумен, говорит он. Его чувства имеют двойственную природу – гнев и безумие, оправдание и объяснение.

– Билл, какие еще организации ведут охоту на О’Нила? – спросила Годелинская.

Беккет покачал головой. Его тоже беспокоил этот вопрос. Ошибки могли повлечь за собой тяжелые последствия. Вопрос Годелинской касался самой сути проблемы.

– Я не знаю.

– Вам известно, что другие его тоже ищут, не так ли? – не отступала она.

– О да. Не сомневаюсь.

– Надеюсь, это делается с величайшей осторожностью?

– Вы начинаете видеть его таким, каким вижу его я, – сказал Хупп.

– И каким же вы его видите? – поинтересовалась Фосс.

Хупп отклонился в кресле и прикрыл глаза. Эта поза почему-то сделала его похожим на ребенка в толстых очках.

– Я уверен, что это О’Нил. Ирландское происхождение. Получил очень хорошее образование в Штатах. Я бы даже сказал, превосходное образование. Глубокие познания по истории Ирландии. Вероятно, изучал ее еще в детстве, в кругу семьи. Вы только представьте себе. Он осуществил сложнейший проект в области молекулярной биологии в явно неблагоприятных обстоятельствах. В скромной лаборатории – в этом можно не сомневаться.

– Откуда такая уверенность? – спросила Фосс.

– Если это действительно О’Нил, то, по оценке ФБР, он лег на дно, имея при себе полмиллиона долларов, – сообщил Беккет.

Лепиков выпрямился.

– Так много? Как обычный гражданин мог накопить столько денег?

– Он не обычный гражданин, – возразил Беккет.

– То-то и оно, – отчеканил Данзас. – И доктор Хупп, и я, мы оба согласны, что ситуация Безумца беспрецедентна.

Хупп, услышав свое имя, вытаращил глаза, но никак не отреагировал на казенный тон Данзаса. Вместо этого он сказал:

– Франсуа точно выразил мысль. Безумец – очень необычный человек, переживший великую трагедию, которая потрясла его до глубины души. У него возникло фанатичное стремление заставить других пережить те же страдания. Все, думаю, согласятся, что он преуспел в этом отношении? На острове Акилл не осталось в живых ни одной женщины. И вы все читали сводки из Ирландии и Англии. А последние сообщения из Северной Африки...

Хупп замолчал на полуслове.

– С некоторыми оговорками следует признать, что О’Нил и Безумец – одно лицо, – подытожил Беккет. – Шизоид особого склада.

– У него нет раздвоения личности в обычном понимании, – сказал Хупп. – Вернее, раздвоение есть, но он его контролирует. Да, контролирует. Вот в чем дело.

– Никто так и не ответил на мой вопрос об этом человеке, – напомнил о себе Лепиков. – Он необычен, говорите? Как он умудрился заполучить полмиллиона долларов?

– Часть суммы получил в наследство в виде семейного бизнеса, – объяснил Беккет. – К тому же у него была хорошая работа, и он удачно вложил средства.

– Не говоря уже о деньгах, оставшихся от жены, – добавила Фосс.

Лепиков хмыкнул.

– Капиталист, значит. Понятно. Видите, к чему это привело? Стоит нам хоть немного ошибиться, и он выпустит новые болезни. Возможно, еще хуже прежних.

– Сергей прав, – поддержал его Хупп. – Учитывая способности О’Нила, он мог разработать заболевание, убивающее, скажем, только азиатов. – Хупп покосился на слегка раскосые глаза Лепикова.

– Его необходимо остановить! – воскликнул советский представитель.

– Теперь наконец вам ясно, почему для нас сейчас самое важное – понять его? – спросила Фосс. – Мы не можем допустить ни одной ошибки. О’Нил слишком опасный соперник.

– Сударыня, – Лепиков мельком глянул на Фосс, – разум Безумца, возможно, слишком тонко устроен, чтобы мы могли понять его.

– И все-таки придется, – поддержал коллегу Беккет, не скрывая недовольства пораженческим заявлением Лепикова.

– Такого не могло произойти в Советском Союзе, – пробурчал тот.

У Годелинской вырвался короткий грубый смешок.

– Разумеется, Сергей, ведь в Советском Союзе не бывает несправедливости.

Лепиков погрозил ей пальцем.

– Вы ведете опасные речи, Дорена, – и по-русски добавил: – Вам хорошо известно, что бесконтрольные эксперименты у нас никто не допустит.

– Он сказал, что в России не допустили бы проведения безнадзорных экспериментов, – перевела Фосс.

Годелинская покачала головой.

– Сергей прав. У нас на родине за людьми присматривают. Но в то же время он ошибается, забывая, что этот эксперимент провел один человек у себя дома, тайком от всех. Даже в Советском Союзе невозможно уследить за тем, чем занят одиночка в своих четырех стенах.

Беккет в тот вечер ужинал вместе с Фосс и Хуппом. Остальные отказались, заявив, что предпочитают ужинать в своих жилых помещениях. У Данзаса меню вызвало презрительную гримасу.

– Цветная капуста с чеддером? Что это? Новая американская отрава? Даже вина нет.

Фосс весь ужин просидела с мрачной миной, озираясь в маленькой стерильной столовой с белыми стенами, расположенной рядом с более крупным помещением ДИЦа, где принимал пищу технический персонал, в основном женщины. Проходя через этот зал в маленькую столовую, Беккет представил членов Команды помощникам. Техники смотрели на них со смешанным выражением почтения и нескрываемого страха.

«Вот, наверное, почему она такая мрачная, – подумал Беккет. – И еще из-за чертова Лепикова».

Не успев сесть за стол, Фосс подтвердила его мысль:

– Сергей прав. Мы должны досконально понять этого человека. Вот только как?

– Я не разбираюсь в электронах, – возразил Хупп, – но прекрасно умею пользоваться электричеством.

– Какая прелесть эта наука, – огрызнулась Фосс.

После ужина Беккет удалился в свой стерильный кубрик с отдельным санузлом. Койка крепилась консолью к бетонной стене. В комнате имелся единственный простой стул и рабочий стол, но в стену, у которой он стоял, был встроен сейф, код от которого был известен только службе безопасности и Беккету. В обязанности Беккета входило проверять сейф каждый вечер, нет ли там оставленных для него новых материалов.

Открыв сейф, Беккет со вздохом обнаружил толстую пачку документов. Он сел за стол и начал листать их, гадая, по какому принципу служба безопасности выбирает адресатов информации. Где определяются приоритеты? На самом высоком уровне? Не исключено. Лежавший сверху документ имел оттиск президентской печати. На титульной странице – два штампа с красной каймой: «Доставить не позднее следующего утра». На одном – приписка: «в Пентагон», без подписи. На другом – печать Совета национальной безопасности с неразборчивыми каракулями. Беккету показалось, что он смог разобрать фамилию – Терквуд.

Он тщательно прочитал документы в стопке, все больше впадая в недоумение. Первый документ представлял собой стенограмму радиоперехвата разговора некоего Бранна Маккрэя. Судя по всему, разговор состоялся в Ирландии. Беккету прочитанное показалось худшим образчиком религиозного бреда, плодом больного воображения человека, тронувшегося умом. Маккрэй призывал весь мир вернуться к поклонению деревьям, называя рябину «сакраментальной свидетельницей святости». Он призывал племянника Крэнмора Маккрэя, жившего в США, сесть в самолет и прилететь к нему. Обещал сделать племянника верховным жрецом рябины. Маккрэй утверждал, что рябина оберегает его женщин.

Внизу последней страницы со стенограммой перехвата имелась приписка без подписи, в которой Беккету почудился почерк самого президента: «Найдите этого Крэнмора Маккрэя. Бранну Маккрэю удалось изолировать часть женщин в Ирландии?»

Дальше следовала еще одна расшифровка – официальное сообщение Белому дому от некоего субъекта в Киллало, Ирландия. Отправитель – доктор Адриан Пид. В списке перечислялось оборудование, которое требовалось доставить по высшей категории срочности.

Беккет тщательно просмотрел список. Такие предметы мог запросить солидный центр исследования ДНК. Внизу перечня тем же почерком сделана краткая пометка: «Отправить. Беккет, что им еще может понадобиться?»

Билл написал чуть ниже: «Надежный источник стереоизомеров».

Сообщение доктора Пида заканчивалось информацией о назначении доктора Финтана Крейга Доэни начальником отдела изучения эпидемии.

Еще одна приписка: «Кто этот Доэни?»

Беккет написал: «Я о нем не слышал» и подписался полным титулом, именем и фамилией.

Очередной документ тоже был с президентской печатью. Он был адресован Беккету и снабжен штампом СНБ без подписи. В нем говорилось:

«Попытайтесь выведать у Годелинской или Лепикова, почему СССР закрыл доступ в некоторые районы за Уралом. Спутниковая разведка это подтвердила, но Москва игнорирует наши запросы».

Дальше следовала страница с еще одним коротким вопросом: «Где, скорее всего, может скрываться О’Нил?»

«Ага, выходит, они уже не сомневаются, что это дело рук О’Нила», – подумал Беккет.

Последняя страница, украшенная витиеватой квадратной печатью СНБ, содержала единственный вопрос: «Как насчет искусственного осеменения?»

«Это еще что за чушь?» – удивился Беккет.

Он не сомневался, что власти спрятали часть женского населения. Один из таких центров находился в Карлсбаде. Выходит, правительство уже создает планы восстановления популяции? Сколько женщин умерло и еще умрут в США?

Чем больше он об этом думал, тем больше злился. Беккет черкнул на последней странице: «Что означает этот вопрос? Что у вас происходит?»

И только потом позволил себе немного поспать. Подниматься предстояло через час.

В действительности Беккет проспал всего двадцать пять минут и вскочил с койки, чтобы быстро набросать несколько памятных записок загадочным лицам из СНБ. Первая записка предлагала попросить Адриана Пида выйти на религиозного фанатика Маккрэя, так как ирландцам для проверки результатов, полученных в лаборатории, понадобятся женщины.

По вопросу о Доэни Беккет написал: «Какого черта! Задайте этот вопрос ирландцам». Более явного проявления несдержанности он не мог себе позволить.

В отношении действий СССР попросту заметил: «Постараюсь».

О возможном местонахождении О’Нила предложил: «Попробуйте поискать в Англии и Ирландии. Он наверняка захочет лично увидеть последствия своей мести. Вряд ли он говорит по-арабски. Так что, скорее всего, в Ливию он не поедет. В противном случае О’Нил может затаиться среди местного населения, выдавая себя за отщепенца, потерявшего родных. Я задам этот вопрос Команде».

В ответ на вопрос об искусственном осеменении Беккет написал: «Что означает этот вопрос? Что именно вы просите нас обсудить?»

В последней записке он сам спросил: «Что-нибудь уже известно о способе распространения заболевания О’Нилом? Если нет, то я обмозгую эту тему с Командой в самое ближайшее время».

Закончив, Беккет перечитал записки, размышляя над вопросами, послужившими толчком к их написанию. Они создавали впечатление разброда и шатаний, попыток вслепую хвататься за соломинки.

«Нам нужна организованность, – подумал он, – и чем быстрее, тем лучше».

Как нередко бывало раньше, разум Беккета подхватил мысль, сосредоточенную на острой потребности, и ответил ярким озарением, подбросив идею насчет Данзаса, этого олицетворения организованности.

Данзас родился не столько не в свое время, сколько не в своем месте. Это был житель Новой Англии в обличье француза – ворчливый, недоверчивый, немногословный. Он использовал свой характерный выговор скорее как щит, чем средство общения. Или можно, наоборот, сказать, что Данзас как раз родился в правильном месте, а сходство с уроженцем Новой Англии было результатом схожести обитателей этих двух регионов. Бретань, как слышал Беккет, была богата на людей такого сорта, нелюдимых, никому не доверяющих, быстро отличающих своих от чужих по акценту, повадкам, местным шуткам и анекдотам, которые в основном вращались вокруг туристов и прочих чужаков.

Эти соображения подсказали Беккету, как лучше построить работу с Данзасом, в чем заключались сильные стороны француза и как их можно было использовать для общей пользы.

Никакой пустопорожней болтовни. Никакой критики предвзятости. Надо поручить ему организацию ключевых элементов проекта.

«Придется выяснить его кулинарные предпочтения», – подумал Беккет.

Не делая сознательных усилий, он уже начал расставлять свои войска, превращать Команду в рабочий организм, способный извлечь все лучшее из своих членов, чтобы целое было больше, чем сумма составных частей.

* * *

Слава! Слава храбрым фениям!

Баллада Педара Кирни^[34]

Джон приготовился покинуть свое убежище в Балларде за две недели перед демонстрацией на острове Акилл. Следы требовалось тщательно замести. На его розыск по всему миру бросят огромные силы. Размах будет таким, что лабораторию, вероятно, быстро обнаружат. Давление, оказанное на всех, кто находился с ним в контакте, в том числе на жулика из Сент-Луиса, обучившего Джона подделке документов, гарантирует, что все секреты рано или поздно выйдут наружу. Джон не питал иллюзий насчет того, что правительства всерьез прислушаются к его совету и не станут его искать.

Новый паспорт был изготовлен с величайшим тщанием. Джон взял за основу паспорт Мэри, достав его из шкатулки, где также лежали его собственный паспорт и документы близнецов. Он не смог бы объяснить, почему первым выбрал паспорт жены. Остальные документы Джон спрятал в обшивке чемодана.

Подделывая паспорт, он вспомнил слова Мэри о том, что близнецы имели право на свои собственные удостоверения личности.

Память о детях почему-то была обезличенной. Как если бы он подслушивал или подсматривал за радостями других людей, за их личной жизнью, не имея на то позволения. При этом он по-прежнему помнил, как радовались близнецы, сравнивая свои фотографии в паспортах, как, хвастая своим умением читать и писать, нараспев произносили свою фамилию.

Вытравив личные данные Мэри со страниц документа с помощью химикатов, Джон ощутил, будто еще дальше отодвинул жену от мира живых. Он открыл тайник в чемодане и посмотрел на синие книжечки с золотым тиснением. Паспорта реальны. Но много ли в них осталось от личности владельцев? Что остается от реальной личности, если в паспорт внести изменения? Джон внимательно рассмотрел перфорированный код на странице паспорта Мэри. Смех и радость, которыми они встретили полученные по почте паспорта, звучали подобно непрерывно крутившемуся в голове саундтреку кинофильма. Вот сцена, где Мэри вручает паспорта детям – сначала Кевину, потом Мейрид.

– Каждый из них личность, и теперь тому есть документальное подтверждение, – сказала Мэри.

Какая она была умница.

Джон вернул документы в тайник и снова принялся за работу над подделкой. Его лихорадило – неужели он что-то подцепил в лаборатории? Нет. Он принимал тщательные меры защиты. Они были частью общего плана.

Похоже, только этот план его и поддерживал. Все остальное превратилось в проекции и странные воспоминания, напоминающие киноленту. Лихорадило Джона от сознания срочности. Он чувствовал на себе давление времени. Роковые письма почти готовы к рассылке. Джон включил свет на узкой лестнице рядом с кухней и отнес очищенный от личных данных паспорт Мэри в лабораторию. Под ногами заскрипели ступени. Интересно, сколько сейчас времени? На улице было темно. Какая разница? На повороте лестницы к столбу прилепилась паутина.

Сколько раз он спускался по этой лестнице?

Джона не покидало чувство, что он всегда жил в этом доме, что ступени все время скрипели у него под ногами. У Джона Маккарти действительно не было прежнего адреса, в него вдохнула жизнь лаборатория в подвале. Белая скамья с газовыми горелками, самодельная центрифуга в углу, автоклав, переделанный из скороварки, печь с прецизионным термостатом для контроля среды, электронный микроскоп, чашки Петри в стерилизованных лотках – все они стали базовыми элементами этой жизни. Включился насос малярного компрессора, очищающий вакуумную систему. Вакуум создавался водолазной помпой.

Легкими, деликатными и точными движениями Джон принялся осторожно подделывать паспорт. Спец по подделкам был прав – у него настоящий талант. Получите новую личность. О том, сколько пришлось потратить времени, напоминала только боль в спине. Джон глянул на запястье и вспомнил, что оставил часы у кухонной раковины. Неважно. Острое желание торопиться исчезло.

На свет только что появился Джон Гаррет О’Дей. Его фото красовалось в паспорте – лысый мужчина с усами щеточкой и прямым взглядом черных глаз.

Джон осмотрел свою новую личину. Джон Гаррет О’Дей. Он уже чувствовал себя Джоном Гарретом О’Деем. В семье со стороны О’Нилов родственники с фамилией О’Дей встречались несколько раз. И вот очередной. Джону показалось, что он еще дальше отодвинулся от Джона Роя О’Нила, окончательно разорвал связь с ним.

Искать будут О’Нила. Джона Маккарти, возможно, тоже, если принять во внимание его заслуги. Но этих людей больше нет. Нет никаких О’Нила и Маккарти. Есть только О’Дей, да и тот скоро будет далеко отсюда.

Джон ощутил позывы голода. Он повернулся к воздушному шлюзу, вылез наружу и герметично закрыл вход в лабораторию. На улице было светло. Часы показывали 9:36. Джон сообразил, что они показывают утреннее время. Когда он спустился в лабораторию, было еще темно. Значит, наступило субботнее утро. Пройдет всего две недели, и на острове Акилл наступит страшный судный день. Вскоре после этого начнут приходить письма с объяснениями и предостережениями. Его войско уже выступило в поход. Именно так он представлял себе то, что отправил в Ирландию, Великобританию и Ливию.

Вирусы – его солдаты. Сделанное отменить невозможно. Обратной дороги нет.

Джон услышал на улице крики детей и почему-то подумал о соседях в Балларде. Дойдут его солдаты до этого места? Вопрос пробудил в уме слабое любопытство и улетучился так же быстро, как появился.

Пора уходить.

Джона охватило странное чувство. Не забыл ли он что-то важное внизу? Он надел часы, быстро вернулся в лабораторию и пролез через люки воздушного шлюза, оставив их открытыми. В мерах предосторожности больше не было нужды. От педантичных привычек Джона Маккарти теперь можно отказаться.

Выпрямившись во весь рост в первом стерильном помещении, Джон посмотрел на боковую скамью и привинченный к ней кухонный прибор для запаивания пластиковых пакетов. Это простое домашнее устройство, созданное для предохранения продуктов питания, задало стиль всей лаборатории. Следователи подивятся ловкому использованию механизмов и приборов в целях, для которых они не предназначались.

Джон вспомнил, что забыл сделать и почему был вынужден вернуться в подвал. Термитные бомбы! Ну еще бы. Он осторожно обошел всю лабораторию и затем весь подвал, устанавливая время на таймерах взрывателей.

Поднявшись в кухню, Джон съел чашку сухих хлопьев. После еды ему захотелось спать. До вечера оставалось еще много времени.

Когда он проснулся, часы показывали 12:11 пополудни. Джон почувствовал себя отдохнувшим, только спина болела от долгого сидения в неудобной позе. С улицы по-прежнему доносились крики играющих детей.

Все правильно. Сегодня суббота.

Джон побрызгал холодной водой из раковины на лицо, вытер его кухонным полотенцем и вернулся в спальню, чтобы сложить вещи. Он отнес чемоданы в фургон и начал подниматься по лестнице в кухню, собираясь сварить себе кофе, но на лестничной площадке замер, похолодев от ужаса, когда в кухне раздался громкий треск.

Взломщик!

Страх перед ограблением преследовал Джона Маккарти все время работы над проектом. Его охватила ярость. Кто посмел? Он взбежал по последнему пролету и чуть не растянулся, наступив на мяч для софтбола. В раковине лежали осколки разбитого оконного стекла. В раме осталось всего несколько уцелевших кусочков.

С улицы послышался женский крик:

– Джим-ми! Джим-ми! А ну иди сюда! Сию минуту!

Джон почувствовал невероятное облегчение.

– Джим-ми! Я тебя вижу!

Джон с легким сердцем поднял с пола мячик и вышел на крыльцо. В калитку вошла и остановилась во дворе молодая женщина в синем домашнем халате. Она держала за ухо мальчишку лет десяти. Мальчик, кривя губы от боли и страха, умолял:

– Мам, пожалуйста! Мам!

Увидев Джона, женщина отпустила мальчугана. Посмотрев на разбитое окно, она снова перевела взгляд на Джона, стоявшего с мячиком для софтбола в руках. Мальчишка спрятался за спиной матери.

– Извините, – сказала женщина. – Мы, разумеется, вставим разбитое стекло. Я не раз его предупреждала, но он все никак не запомнит. Мой муж займется окном, как только вернется с работы. У него золотые руки.

Джон выдавил улыбку.

– Ничего страшного, мэм. Я и сам в детстве побил немало окон, так что за мной должок. – Он бросил мячик во двор. – Лови, Джимми. Почему бы ребятам не играть на незанятом участке в конце квартала? Там безопаснее, чем на улице.

Джимми выскочил из-за матери и схватил мяч. Он прижал его к груди и посмотрел на Джона с таким выражением, словно не верил в свою удачу.

Женщина облегченно улыбнулась.

– Очень мило с вашей стороны. Меня зовут Глэдис, Глэдис Пэчен. Мы живем напротив, номер шестьдесят пять. За окно мы заплатим. Можете не...

– Не надо, – прервал ее Джон, уверенно играя роль доброго соседа. Вторжение незнакомцев было бы сейчас совершенно некстати. – Пусть Джимми сам возьмет на себя ответственность за разбитые стекла, когда дорастет до моего возраста и другой мальчишка нечаянно разобьет окно в его доме. Взрослые мужчины не заставляют отвечать за разбитые окна детей.

Глэдис Пэчен рассмеялась.

– Должна признаться, что не ожидала от вас такой доброты. Я пока еще... то есть... мы ни разу...

Она, смутившись, замолчала.

Джону стоило немалого труда сохранять улыбку.

– Я, вероятно, выглядел для вас загадкой все эти месяцы, миссис Пэчен. У меня было довольно много работы... Пожалуй, я пока не могу открыто говорить о ее природе. Меня зовут... – Он запнулся, едва не сказав «Джон Гаррет О’Дей». – Джон Маккарти. Я думаю, вы еще обо мне услышите. Мои друзья зовут меня Джек.

«Ловко вывернулся», – подумал он. Внятное объяснение, улыбка.

– Джордж будет рад, – сказала Глэдис. – Он тоже любит ковыряться в гараже. У него там маленькая мастерская. Я... в следующей раз, когда у нас будет барбекю, приходите. Даже не думайте отказываться.

– Спасибо за приглашение. Я действительно подустал от собственной стряпни. – Джон глянул на мальчика. – Проверь участок, о котором я говорил, Джимми. Он неплохо подходит для бейсбола.

Джимми дважды кивнул.

– Так что, Глэдис, невелика беда. Да и ущерб пустячный. Теперь окно на кухне хотя бы будет чистым. Мне пора возвращаться к работе. Я кое-что оставил без присмотра.

Джон небрежно помахал рукой и повернулся к дому. «Неплохой экспромт», – подумал он, вставляя лист пластика на место разбитого оконного стекла. Менять его не было смысла. Весь дом сгорит уже сегодня вечером.

Глэдис Пэчен вернулась на кухню своего дома, куда пригласила на кофе соседку Хелен Эвери.

– Я видела, что ты к нему заходила во двор, – сказала Хелен, когда Глэдис разливала кофе по чашкам. – Ну и как он? Я вся обмерла, когда Джимми разбил у него окно.

– Приятный человек, – ответила Глэдис. – Похоже, очень застенчивый и... одинокий. Изобретатель.

– Так вот чем он занимается у себя в подвале! Мы с Биллом давно гадаем – у него там свет постоянно горит.

– Он очень мило обошелся с Джимми, – сообщила Глэдис, усаживаясь за кухонный стол. – Не взял с меня денег за разбитое окно. Сказал, что сам в возрасте Джимми побил немало окон и в долгу за это.

– А что он там изобретает, не сказал?

– Нет, но похоже, что-то очень важное.

* * *

На свете не было большего ханжи и врага ирландцев, чем Шекспир. Типичный пижон елизаветинской эпохи, истинное олицетворение британского ханжества. Они оправдывали свои действия религией. Реформацией! Вот когда они начали истреблять ирландцев. В те времена мы познали горькую истину: враг Англии – друг Ирландии.

Джозеф Эрити

– Мы должны сосредоточить усилия на вопросе о том, каким образом он распространял болезнь, – объявил Беккет. – На него пока нет ответа.

Команда проводила третье послеобеденное совещание, место встреч перенесли в небольшую столовую рядом с главным кафетерием ДИЦа. Она была ближе к лаборатории, имела более яркие стены и освещение и меньших размеров стол. Кофе и чай доставляли прямо с кухни через раздаточное окно с задвижкой. Служба безопасности высказывала недовольство, со стуком посуды на кухне приходилось мириться, но в целом здесь всем было намного удобнее.

– Почему никто не спросит, действует ли Безумец в одиночку? – спросил Хупп. Он немного отодвинулся, позволяя официанту в белом фартуке убрать тарелки после обеда.

– Заговор? – уточнил Лепиков, проводив взглядом официанта. – Прислуга из вашей армии, Билл?

Фосс ответила:

– Это наш самый страшный секрет, Сергей. Два года такой службы превращают их в маньяков-убийц.

Над шуткой сдержанно посмеялся даже сам Лепиков.

– Зараженные птицы? – предположил Данзас. – У нас были прецеденты с инфекцией, разносимой попугаями. Не является ли болезнь модифицированным вариантом пситтакоза?

– На О’Нила это непохоже, – сказал Хупп. – Он не позволил бы нам так быстро взять след. – Француз открыл синюю папку и пролистал страницы, пока не нашел нужную. – Вот отрывок из его второго письма: «Я знаю о существовании связей между ИРА и федаинами, японскими террористами, тупамарос и бог знает с кем еще. Меня подмывало отправить болезнь во все страны, укрывающие этих трусов. И я их предупреждаю: не испытывайте мое терпение, потому что я выпустил на свободу лишь малую часть своего арсенала».

Хупп закрыл папку и взглянул на сидящего напротив Лепикова.

– Следует полагать, что это не пустая угроза. Вряд ли он блефует. У него должны иметься запасные способы распространения заразы, потому что если мы обнаружим, как он это делает, то сможем перекрыть канал.

– Сможем ли? – усомнился Беккет.

Лепиков кивнул в знак поддержки.

Годелинская наклонилась вперед, отхлебнула чаю и сказала:

– Он заразил только определенные районы. Тот факт, что чума продолжает распространяться, означает, что он каким-то образом использовал как переносчиков реальных людей.

– Почему же? – спросил Данзас.

– С таким опылением, какое повсюду предпринимается, ни одно насекомое не прорвалось бы через заслон, – пояснила она, потерла лоб и нахмурилась.

Лепиков что-то сказал ей вполголоса по-русски. Фосс не до конца расслышала и резко повернула голову к Годелинской.

– С вами все в порядке? – спросил Хупп.

– Просто голова болит, – сказала Годелинская. – По-видимому, смена воды повлияла. Нельзя ли еще чаю?

Беккет открыл задвижку раздаточного окна у себя за спиной и оказался лицом к лицу с вежливым улыбчивым блондином с белоснежными зубами.

– Вам еще что-то нужно заказать? – спросил блондин.

– Что за колхоз! – воскликнул Лепиков.

– У них не было времени установить микрофоны в этой комнате, – объяснила Фосс. – Завтра будет меньше неудобств. Мне кофе, черный.

Беккет окинул взглядом стол. Прочие отказались. Руководитель группы повернулся к раздаточному окну.

– Вы слышали?

– Так точно, док.

Задвижка закрылась. Беккет повернул голову к сидящим за столом. Хупп поднял с пола дипломат, смахнул с него кусочек прилипшего салатного листа и достал блокнот и ручку.

– Наверняка это какой-нибудь простой способ, – сказал он.

Панель снова открылась.

– Один чай, один черный кофе, – отчеканил вежливый блондин. Он выставил на прилавок две дымящиеся чашки и закрыл задвижку.

Беккет, не вставая с места, принял их и передвинул по столу. Когда Годелинская взяла свою чашку, он увидел у нее на левой кисти белое пятнышко. Оно не бросалось в глаза, но наметанный глаз Беккета его заметил. Прежде чем он успел что-то сказать, его опередил Лепиков.

– Мне кажется, эпидемию распространяет какое-нибудь дьявольское американское устройство. Возможно, аэрозоль с лаком для волос.

Хупп что-то записал в блокноте.

– Аэрозоль есть в моем списке. По-моему, слишком примитивно для Безумца.

Годелинская шумно отхлебнула из чашки.

– Я согласна с Джо. Это не в духе О’Нила.

– А что было бы в вашем духе? – спросила Фосс.

Хупп улыбнулся этому переходу на личности.

– Как я уже сказал, способ должен быть удивительно прост. Что-то такое, что мы все воскликнем: «Как это сразу не пришло нам в голову!»

– Например? – спросил Беккет.

Хупп картинно пожал плечами и развел руки в стороны.

– Я говорю о стиле, а не о конкретном способе.

– Нам неизвестна длительность инкубационного периода, – заметила Годелинская. – Возбудитель мог быть доставлен на место еще несколько месяцев назад.

– С зараженными подарками? – уточнила Фосс.

– Не исключено, – кивнул Хупп. – Например, в виде игрушки, которую мать возьмет в руки, прежде чем отдать ребенку. Не забывайте, что погибли жена и дети О’Нила. И он говорит о мести по принципу око за око.

– Дьявольщина, – пробормотал Данзас.

– Безумие! – бросил Лепиков.

– Вот-вот, – поддакнул Хупп, – ключ к пониманию его поступков как раз и заключается в безумности образа действий.

Годелинская осушила чашку, поставила ее на стол и взглянула на американскую коллегу.

– А вы сами, Ари, что бы вы предприняли на месте Безумца?

– Использовала бы какие-нибудь обычные обиходные продукты питания.

– Картошку, что ли? – спросил Лепиков. – Курам на смех.

Хупп поднял палец, прося внимания.

– Э-э... она затронула самую суть. Это должна быть какая-нибудь обычная вещь. Что-то такое, чем пользуются в Ирландии, Англии и Ливии, причем подвергающее заражению максимальное количество женщин.

– Почему только женщин? – спросил Беккет. – Почему переносчиками не могут быть мужчины?

Данзас по своей привычке выжидать, пока обсуждение не наберет обороты, вступил в разговор только теперь:

– Ограничения, которые, как мы полагаем, связывают Безумца, имеют еще одну особенность.

Все замолчали, глядя на француза.

– Каким именно образом он может получить доступ к системе распространения? Я согласен, что способ должен быть прост и работать во всех трех странах, но он еще и должен быть доступен Безумцу, причем без изощренной подготовки или масштабного заговора.

– О’Нил определенно одиночка, – вставил Беккет.

– Причем коварный и хитрый, – сказал Лепиков. – Я не сомневаюсь, что при поиске способа распространения он проявил такие же блестящие способности, что и в лаборатории.

– Что он коварен, я согласен, – подхватил Хупп. – Но вряд ли он стал бы что-то усложнять с точки зрения науки. Его манера... скорее всего он заразил какой-нибудь простейший предмет, который любой человек постоянно держит в кармане.

После предположения Хуппа наступило молчание.

Беккет кивнул – скорее собственным мыслям, чем Хуппу. Мысль француза имела смысл. Простота как ключевой элемент – это в духе О’Нила.

– Почему вы считаете, что здесь нет заговора? – нарушил молчание Лепиков.

Годелинская покачала головой.

– Насекомые? – высказала мысль Фосс.

– Насекомое как переносчик инфекции, – развил идею Лепиков. – Это подходит к вашему описанию, Джо?

– Каким образом он мог распространить насекомых? – усомнился Хупп.

– В виде яиц или личинок? – предположила Фосс.

– И опять вопрос упирается в способ доставки, – напомнил Хупп.

– Авиация в этом случае наш заклятый враг, – сказал Лепиков.

– А как насчет заражения водоснабжения в целевых районах? – спросил Данзас.

– Выпустил насекомых в воду? – подбросил идею Лепиков.

– Или сам вирус, – ответил Данзас.

Хупп негромко постучал по столу.

– Способ доставки. Не что, а как.

– Минуточку, – сказала Фосс. – Выпустить насекомых в воду не такая плохая идея. Капитаны китобойных судов преднамеренно распространяли личинки комаров на островах Тихого океана в отместку коренным жителям, которые им чем-нибудь не угодили.

– Тогда, может быть, через стюардессу или пилота, – продолжил Лепиков. – О’Нил был пилотом?

– Нет, – ответил Беккет.

– Связь с авиацией... В этом что-то есть, – не унимался Лепиков.

– На Гавайи авиарейсы ежегодно заносят по пятьдесят новых пород насекомых, – сообщил Беккет.

– Что обычно возят туда на самолетах? – спросил Лепиков.

– Багаж, посылки, – ответил Беккет. – Самих туристов, но только... – он покачал головой, – ...это не учитывает тот факт, что О’Нил выбрал конкретные страны – Ирландию, Англию, Ливию.

– Без гарантий, что эпидемия не перекинется на другие территории, – напомнила Фосс.

Годелинская потерла лоб.

– К тому же кто сказал, что он использовал только один способ? Инкубационный период – вот что важно.

– Почта? – спросил Хупп.

– Что вы имеете в виду? – уточнил Беккет.

– Я и сам не знаю. Просто пытаюсь сыграть за О’Нила. Что нам о нем известно?

– Он посещал Ирландию, – сказал Беккет.

– Вот именно! – воскликнул Хупп. – И там пережил великое потрясение, толкнувшее его пойти на эту ужасную затею. В то же время его пребывание в Ирландии не ограничивалось трагедией. Что он мог из него почерпнуть?

– Я не могу уследить за вашей мыслью, – признался Лепиков.

– Он увидел, как люди в Ирландии проводят время, – пояснил Хупп.

– И в Англии с Ливией тоже? – съязвил Лепиков.

Хупп покачал головой.

– Не исключено. Все же давайте сначала остановимся на Ирландии и поездке О’Нила в эту страну. Если его действия в Ирландии могут подсказать ответ, возможно, он подойдет и к другим странам.

– Продолжайте, – попросил Беккет. У него появилось странное предчувствие, что Хупп напал на верный след. «Давай, давай!» – мысленно подбодрил француза Беккет.

– О’Нил не постоянный житель Ирландии, – произнес Хупп. – А значит, где-то останавливался. В отеле? Да, это доподлинно известно. Что делают в отеле? Спят. Пользуются различными удобствами, которые предоставляют отель и местная община.

– Что-то я пока не вижу никакого ответа, – заметил Лепиков. – Одни новые вопросы. Допустим, он что-то заказывал в номер. Что с того?

– Для этого требовалось воспользоваться телефоном, – продолжил Хупп. – Значит, у него был доступ к телефонной книге.

– И к проспектам для туристов тоже. Дальше что? – наседал Лепиков.

– Дайте ему закончить, – попросил Беккет.

Лепиков пожал плечами и отвернулся.

– Да! К турам и проспектам для туристов! Это, возможно, важный момент. Цветные брошюры, магазины, рестораны, питейные заведения, общественный и частный транспорт. Он брал машину напрокат или пользовался такси?

– Первым делом купил автомобиль, – сообщил Беккет. – Подержанный «фиат». Мы только что получили подтверждение. Эта информация есть в списке, который я роздал сегодня утром.

– Я не успел прочитать, – извиняющимся тоном ответил Хупп. – Теперь нам известно, что он мог легко передвигаться.

– Что случилось с «фиатом»? – поинтересовался Лепиков.

– Ему помогли продать машину те же люди, у кого он ее купил, – объяснил Беккет.

– Главное, что О’Нил мог свободно передвигаться, – повторил Хупп. – Куда он ездил? На спортивные соревнования? На какую-нибудь лекцию? В театр? Я привлекаю ваше внимание к простым, обыденным развлечениям. Он мог купить книгу, отправить письмо. Портье отеля мог заказать для него место в ресторане.

Данзас передернулся и пробормотал:

– Знаю я эти ирландские рестораны.

– Когда грянула трагедия, О’Нил уже становился активным членом ирландского общества, – продолжил Хупп. – Он приехал в Ирландию и думал... как местный.

– Как это помогает нам понять, каким способом он распространил заразу? – не выдержал Лепиков.

– Прежде чем применить какой-то конкретный способ, он должен был точно знать, что он будет пригоден для этой страны.

– И что? – пожал плечами Лепиков.

– Как его окружение позволяло это понять? – спросил Хупп. – Что дало ему уверенность в том, что избранный способ или способы сработают?

– А если он заразил бумагу? – высказала предположение Фосс.

Беккет беззвучно зашевелил губами, произнося какое-то слово. Потом повторил его вслух:

– Деньги!

На него уставились пять пар глаз.

Хупп издал протяжный вздох «ах-х-х».

– В письмах? – уточнил Данзас.

– Разве письма не заразили бы всех, кто к ним прикасался? – усомнился Лепиков.

– Нет, если он вложил в конверт деньги в стерильной упаковке, – ответил Беккет.

– В пластиковом пакетике, – пояснил Хупп.

– У меня на кухне есть такая машинка, – подтвердила Фосс. – Запечатывает полиэтиленовые пакеты с помощью нагрева. К ней есть в продаже специальные пакетики. Кладешь еду в пакет, герметично заклеиваешь и держишь в морозилке. Потом достаешь, размораживаешь, разогреваешь, и ужин готов в считаные минуты.

– Что-то уж очень просто, – усомнился Лепиков, но по его тону можно было понять, что открывшиеся перспективы произвели на него впечатление.

– Именно такого рода простоту мы пытались обнаружить, – возразил Хупп. – Это в его духе.

– А письма отправил в благотворительные общества, – взволнованно произнесла Фосс.

– Или сборщикам пожертвований из ИРА, – продолжил ее мысль Хупп. – Столь красивое сумасшествие определенно пришлось бы нашему Безумцу по вкусу.

– Он американец ирландского происхождения, – заметила Годелинская. – Кому, как не ему, лучше знать, куда отправляют пожертвования для ИРА?

– О’Нил мог послать деньги в Ирландию кому угодно, – возразил Беккет.

Все повернули головы в его сторону.

– Представьте: вы хозяин магазина, из США приходит заказ на товар, деньги прилагаются. Или вы обычный гражданин, чья фамилия случайно попалась О’Нилу в телефонной книге. Вы получаете письмо из Штатов, в нем деньги и простая записка. Вы что, отправите их обратно? А если обратный адрес не указан?

Лепиков покачал головой.

– Деньги в пластиковом пакете внутри конверта... Неужели у получателя не возникнет никаких подозрений?

– С какой стати? – спросил Хупп.

– Я бы не смог объяснить такую отправку случайному получателю, – сказал Лепиков.

– А зачем вообще нужны объяснения? – возразила Фосс. – Достаточно отправить деньги в местной валюте. Получатель решит, что он наконец чем-то угодил Богу.

Лепиков уставился на нее, но ничего не сказал.

– Вряд ли даже пакеты пришлось использовать, – прокомментировала Годелинская. – Если у заболевания имеется латентный период, оно не будет представлять угрозы для посторонних. Длительность инкубационного периода пока не установлена.

– Если при вскрытии наружного конверта повредить внутренний пакет, заражения не избежать, – возразил Беккет.

Лепиков, по-прежнему глядя на Фосс, прочистил горло.

– В Америке любой человек может прийти в магазин и купить устройство для запечатывания пластиковых пакетов?

– Да, потребуются только деньги, – заверила Фосс.

– И дорого оно стоит?

– Такое, как у меня на кухне, меньше тридцати долларов. На распродаже можно купить еще дешевле.

– Похоже, мы попали в точку, – подытожил Беккет.

– К тому же способ действует во всех случаях, – согласился Хупп. – Достаточно отправить местную валюту в нужную страну.

– Приходишь в обменный пункт и говоришь, что хочешь купить пятьсот фунтов стерлингов, – пояснила Фосс.

– Разве покупателя не попросят предъявить паспорт или какое-нибудь удостоверение личности? – спросил Лепиков.

Фосс только пожала плечами в ответ.

– Идея мне нравится, но полной уверенности пока нет, – сказал Беккет.

– Мы должны сообщить наверх. Пусть этот вопрос немедленно расследуют, – предложил Данзас.

– Я не удовлетворен, – заявил Лепиков. – Допустим, он отправил деньги в благотворительное общество. Это я понимаю. Но дальше...

– Насколько известно, католические благотворительные общества Ирландии отнюдь не богаты, – сказала Фосс. – Деньги немедленно попадут в обращение.

– Он мог отправить банкноты спортклубу, – задумчиво предположил Беккет. – Или театральной труппе. В Ирландии полно спортивных команд и драмкружков.

– Деньги. Дьявольски просто, – пробормотала Фосс.

– Как он мог применить этот способ в Ливии? – спросил Лепиков. – Насколько известно, О’Нил не говорит по-арабски.

Хупп вскинул руку, напоминая ученика, желающего привлечь внимание учителя. Лепиков бросил на него недоуменный взгляд.

– Записался на прием к ливийскому консулу или в посольство. Или в ООН. Что ему требовалось узнать? Адреса благотворительных организаций в Триполи и Бенгази? Такую информацию несложно добыть. Есть люди, которые с готовностью ее предоставят. Это их прямая обязанность.

– Некоторые благотворительные организации предоставляют свои списки рассылки за деньги, – добавил Беккет. – Или обмениваются ими с другими организациями.

– Когда я учился в Калифорнийском университете, – заметил Хупп, – политические активисты могли достать любой список рассылки, какой пожелают. Я знал одного компьютерщика, который платил за учебу тем, что воровал такие списки из компьютерных баз данных и продавал желающим.

Данзас посмотрел на коллегу, вскинув бровь.

– Вы якшались с политическими активистами?

– В Америке это называется «приобретать познавательный опыт».

– Мир анархии и безумия, – проворчал Лепиков.

– И Советский Союз внес в него существенные штрихи, – заметила Годелинская.

– Ваши заявления не останутся без внимания, – прошипел по-русски Лепиков.

Годелинская ответила по-английски:

– Плевать.

Она отодвинулась от стола и низко наклонилась, чуть не касаясь головой пола.

– Вам нехорошо? – спросил Беккет. Он встал, обошел вокруг стола и остановился у ее кресла. На тыльной стороне руки Годелинской отчетливо виднелось белое пятнышко. Беккет поначалу принял его за след, оставленный лабораторными химикатами, пятно от косметического крема или размазанный комочек зубной пасты. Но сейчас его обдало холодом.

Голос Годелинской в неудобной позе звучал слабо, словно из подвала.

– Да, голова кружится. – Она кашлянула. – Очень странное чувство. Дурнота и возбуждение одновременно.

– Пожалуй, нам обеим надо пройти обследование в больнице, – предложила Фосс.

Беккет резко обернулся.

– Вы тоже себя плохо чувствуете?

– Голова буквально раскалывается, – призналась Фосс.

Годелинская, побледнев, выпрямилась.

– Неужели...

– Не может быть! – воскликнул Лепиков.

– Как Безумец мог узнать об этом месте и о том, чем мы здесь занимаемся? – спросил Данзас.

Хупп вскочил и подошел к Беккету. Они оба смотрели на Годелинскую. Беккет взял женщину за левое запястье и сосчитал пульс.

– Сто десять, – объявил он.

– Выходит, все наши догадки беспочвенны и Безумец – кто-то из нашей среды? – спросил Данзас.

Хупп опешил.

– Один из нас?

– Нет-нет, кто-то из тех, с кем мы имеем контакт.

– Женщин надо отправить в больницу, – объявил Беккет, почувствовав укол страха за собственную семью. До этого он считал, что его жене и детям, находившимся в кемпинге рыболовов на севере Мичигана, ничего не грозит.

* * *

СТАРИК: Что ты можешь знать о моей скорби? Ты, сопливый малец, не познавший женщины!

ЮНОША: А ты, старый плаксивый хрыч? Это из-за таких, как ты, я лишен в жизни всякой надежды. Ты думаешь, мне незнакома скорбь о потере того, чего я даже не успел получить?

Ирландская пьеса «Время чумы»

На борту самолета, летевшего в Париж, Джон тщательно взвесил все, что сделал (и еще продолжал делать) для заметания следов. Он летел на «Боинге-727», которому, как рекламировала авиакомпания, сделали «косметическую операцию» – установили роскошные кожаные кресла в первом классе, добавили в штат больше стюардесс, подобрали изысканные блюда и вина. Соседом Джона оказался пухлый бизнесмен из Израиля, крайне довольный тем, что смог заказать кошерную еду. Джон не отреагировал на его попытку завязать разговор и лишь смотрел в иллюминатор на слой облаков над Атлантическим океаном. Израильтянин пожал плечами, достал из дипломата пачку документов и погрузился в работу.

Джон взглянул на часы, подсчитывая в уме разницу по времени с Сиэтлом. В этот час следователи должны копаться на пепелище дома в Балларде. Разумеется, они сразу же заподозрят умышленный поджог. Жар, созданный несколькими термитными шашками, выпущенным из-под защитного водяного слоя фосфором и взрывом баллонов с аммиачно-эфирной смесью, уничтожит все без остатка.

Следователи, разумеется, будут искать человеческие останки, но такую температуру не выдерживают даже кости. Никто не удивится, если будет сделан вывод, что изобретатель Джон Маккарти погиб вследствие неосторожности во время одного из своих экспериментов. Жар устранит все следы.

Следователи сами же разрушат улики, которые потом им потребуются. Время будет упущено, пепел безнадежно сдвинут с места и перемешают.

У Джона чесалось запястье под ремешком часов. Он снял их и почесал руку, невольно посмотрев на тыльную сторону. Гравировка была выполнена изящным спенсерианским^[35] шрифтом: «Д.Г.О’Д.». Джон Гаррет О’Дей или Джон Гаррет О’Доннелл. Паспорт на фамилию О’Дей лежал в нагрудном кармане пиджака, паспорт О’Доннелла вместе с другими бланками был спрятан в тайном отделении ручной клади под креслом. Джон вернул часы на место. Гравировка, конечно, мелочь, но мелочь, хорошо продуманная.

В бумажнике лежали другие удостоверения личности на фамилию О’Дей. Легче всего оказалось подделать карточку социального обеспечения. Прежде чем превратиться в подвале в кусок оплывшего металла, ручной пресс наштамповал несколько визитных карточек и фирменных бланков. Чековая книжка была настоящей, выданной «Ферст нэшнл бэнк» Сиэтла. Домашним адресом послужил адрес одного из пунктов рассылки. Денег на счету было достаточно, чтобы счет не закрыли. В сумке под ногами лежали письма от воображаемых друзей и деловых партнеров, отправленные на адрес все того же пункта рассылки, почтовые марки погашены. Все совпадало с паспортными данными. Джон Гаррет О’Дей мог легко пройти любую случайную проверку, если таковая против ожидания случится.

Вместе с запасными паспортами в сумке под ногами лежали набор для подделки документов и 238000 американских долларов. Кроме того, Джон приобрел двадцать тысяч долларов дорожными чеками порциями по пять тысяч. Они покоились в кожаной сумочке у него на поясе. Бумажник содержал 2016 американских долларов и 2100 французских франков аккуратными новенькими банкнотами, полученными в обменном пункте аэропорта в Ситаке. Джон про себя называл эти средства «деньгами на карманные расходы».

В аэропорту имени Шарля де Голля он спустился по видавшему виды пластиковому туннелю в пункт выдачи багажа, забрал вторую сумку и вышел через ворота с надписью «Нечего декларировать» в сгущающиеся сумерки. Под бетонным козырьком над остановкой такси и автобусов висел тяжелый дизельный смрад. Громко взрыкивали моторы. Перед Джоном в очереди на такси стояла смуглая женщина средиземноморской внешности с грубыми чертами лица и толстыми губами. Вокруг нее громоздились пакеты с покупками и обшарпанные чемоданы. Она резко по-итальянски покрикивала на двух девочек-подростков, которым не стоялось на месте. Ее голос действовал Джону на нервы. В голове образовался туман, мысли потеряли четкость. Вероятно, повлияла смена часовых поясов. Суточные биоритмы сбились.

Он отчетливо почувствовал облегчение, когда итальянка с детьми загрузилась в такси и укатила прочь. Еще приятнее было самому сесть в такси и прислониться затылком к прохладной обшивке сиденья. Ему попался блестящий синий дизельный «мерседес». Водитель, мужчина с острыми чертами лица, был одет в черную нейлоновую куртку с дырой на правом рукаве, из которой торчала белая подкладка.

– В отель «Нормандия», – произнес Джон и закрыл глаза.

У него болел живот. «Проголодался, наверное», – подумал он. В отеле наверняка можно заказать еду в номер. И выспаться. Он много времени провел без сна.

Джон не спал в такси, хотя почти все время держал глаза закрытыми. Даже сквозь прикрытые веки он следил за быстрым движением по автостраде. Дрему изредка нарушал шум тяжелых грузовиков. Водитель вполголоса ругался и один раз нажал на визгливый клаксон. Джон смутно ощутил, как они сворачивают с автострады на улицы Парижа – ритм движения изменился, они стали чаще останавливаться на светофорах.

Когда такси подъехало к отелю, на улице почти полностью стемнело. Шел мелкий моросящий дождь. Джон расплатился с водителем, добавив щедрые чаевые и услышав «мерси, месье» в ответ. Носильщика перед входом в отель не было. Джон подхватил сумки и вошел через вращающиеся стеклянные двери в фойе. Навстречу ему кинулся пожилой мужчина в бежевой униформе с красными полосками. Он взял у Джона сумки и приветствовал его по-английски:

– Добро пожаловать, сэр! Добро пожаловать!

В фойе стоял резкий запах инсектицида. В номере Джон приготовил смену одежды на завтра и потрогал живот. Болит. Живот жесткий, вспученный.

Как не вовремя!

В номере было душно, жарко и пахло какой-то кислятиной. Джон опустил жалюзи на двух высоких окнах, выходящих на бульвар Сент-Оноре, и осмотрел свое жилище с унылыми серо-зелеными цветочными узорами на обоях. По соседству с номером скрежетал и звякал старый лифт. Комната скорее имела форму трапеции, чем прямоугольника. Двойная кровать помещалась в широком конце. В углу узкого конца имелась дверь, ведущая в крохотный санузел. Чтобы попасть в него, требовалось обогнуть массивную конторку. Гардеробом служило гигантское чудовище из черного дерева, стоявшее рядом с кроватью, – ящики по центру и вешалки с двух сторон от них за скрипучими дверцами. Под нижним ящиком обнаружилось небольшое пространство. Джон положил туда свой бумажник, паспорт, дорожные чеки и задвинул ящик на место.

«Надо заказать в номер суп», – подумал он.

От этой мысли содержимое желудка подступило к горлу, Джон едва успел добежать до туалета, где его вырвало в унитаз. Он опустился на колени, схватившись за раковину. Желудок ходил ходуном.

Черт! Черт! Черт!

На задворках сознания зашевелилось опасение, что он подцепил «бродячий» вирус в лаборатории, случайную побочку идеально скроенной чумы, в опьянении успехом упущенную из виду.

Наконец он поднялся на ноги, сполоснул лицо в раковине и спустил воду. Ноги дрожали от слабости. Джон, пошатываясь, вышел из туалета и рухнул лицом вниз на кровать. Покрывало воняло щелочным мылом, в носу застрял запах рвоты.

Может, вызвать врача? В американской больнице наверняка есть хорошие врачи. Однако врач определенно запомнит его в лицо. К тому же выпишет антибиотики. Джон вспомнил, что создал инфекцию, которая становилась только сильнее от приема антибиотиков.

Что, если действительно виновата утечка из лаборатории?

Волевым усилием он встал, поставил драгоценную сумку в шкаф и закрыл скрипучую дверцу. Прислонившись к прохладной деревянной поверхности, немного перевел дух. Оттолкнувшись от шкафа, Джон снова упал на кровать и слабыми руками натянул на себя одеяло. Выключатель находился у изголовья кровати. Джон дотянулся до него с третьей попытки. Номер погрузился в приятную темноту.

– Не сейчас, – прошептал Джон. – Не сейчас.

Когда он открыл глаза, сквозь щели между шторами проникал свет. Джон попытался сесть. Мышцы не слушались. Его охватила паника. Кожа покрылась холодным потом.

Собрав волю в кулак, Джон медленно выпростал руку и нащупал телефонный аппарат. Оператор, решив, что постоялец просит убрать в номере, прислал горничную-испанку, грудастую пожилую женщину с крашеными седыми волосами и мощными бицепсами. Узкие края рукавов врезались в мышцы.

Открыв дверь номера своим ключом, горничная быстро вошла в комнату и сморщилась от запаха рвоты. Заметив бледное, осунувшееся лицо Джона поверх мятого одеяла, она спросила по-английски с сильным акцентом:

– Вам вызвать доктора, сеньор?

Охая на каждом слове, Джон сумел выговорить:

– Это... слишком... дорого... стоит.

– Все дорого стоит! – согласилась горничная, подходя к кровати. Она положила прохладную ладонь на лоб Джона. – У вас температура, сеньор. Это все из-за ужасных французских соусов. Они плохо действуют на желудок. Не ешьте жирного. Я вам кое-что принесу. Потом проверю, как вы себя чувствуете, ага? – Женщина похлопала его по плечу. – И я не доктор, не возьму денег.

Джон не уловил момент, когда она вышла. Но вскоре горничная вновь появилась возле кровати, держа чашку с дымящейся горячей жидкостью. Джон почуял запах куриного супа.

– Немного бульона для желудка, – сказала женщина, помогая ему сесть на кровати.

Бульон обжигал язык, зато успокаивающе подействовал на желудок. Джон выпил почти всю чашку и откинулся на подушки, взбитые горничной.

– Меня зовут Консуэла, – сообщила она. – Я приду, когда закончу работу в других номерах. Теперь лучше, ага? Вам надо отлежаться.

Консуэла принесла еще одну порцию бульона, разбудила Джона и помогла ему спустить ноги на пол. Ей пришлось поддерживать его.

– Пейте, – приказала она и заставила выпить чашку до дна.

– Вам уже лучше, – объявила она. – Пора заправить постель и переодеться в ночную одежду.

Горничная принесла из соседнего номера стул, приставила его к изголовью кровати, помогла Джону перебраться на него и привела постель в порядок.

«Боже, сколько у нее силы», – подумал Джон.

– Вы скромный мужчина, – объявила Консуэла, уткнув толстые руки в бока. – Снимать одежду будем только до белья, ага? – Она хихикнула. – Можете не краснеть, сеньор. Я похоронила двух мужей. – Женщина перекрестилась.

Не в состоянии сопротивляться или что-либо возразить Джон позволил Консуэле раздеть себя и уложить в постель. Тело ощутило приятную прохладу простыней.

Горничная оставила шторы задернутыми, однако сквозь щели по-прежнему пробивался дневной свет.

– К-который... час? – выдавил он.

– Консуэле пора заняться другими делами. Я потом принесу еще бульон. Вы голодны?

– Нет. – Джон вяло покачал головой.

На лице горничной расцвела улыбка.

– Вам повезло с Консуэлой, ага? Я хорошо говорю по-английски, правда?

Джон сумел кивнуть.

– Повезло, повезло. Я в Мадриде работала прислугой у американцев. Мой первый муж был мексиканец из Чикаго в США. Это он меня научил.

– Спасибо, – только и смог выговорить Джон.

– Грасиас а диос, – произнесла Консуэла и вышла из комнаты.

Джон заснул.

Его мучили кошмары о Мэри и близнецах. «Хватит с меня чужих снов», – пробормотал он, но ворочался в кровати, не в силах избежать воспоминаний О’Нила – вот близнецы играют во дворе их дома, вот Мэри радостно смеется, принимая рождественский подарок.

– Она была так счастлива, – прошептал Джон.

– Кто был счастлив? – спросила стоявшая рядом с кроватью Консуэла. За шторами притаилась темнота.

В ноздри проник запах куриного бульона. Сильная рука просунулась под спину и помогла Джону сесть на кровати. Вторая рука поднесла к его губам чашку с супом. На этот раз он был чуть теплый, но даже лучше на вкус. Джон услышал, как стукнула чашка, когда горничная поставила ее на тумбочку рядом с телефоном.

– Эскусадо, – сказала Консуэла и щелкнула пальцами. – Туалет! Вам нужно в туалет?

Джон кивнул.

Она практически дотащила его до санузла на себе и оставила, прислонив к раковине.

– Я подожду за дверью. Вы позовете, ага?

Когда она притащила его в кровать, которую успела заново застелить, Джон спросил:

– Какой... день?

– Сегодня? Следующий день после вашего приезда, сеньор О’Дей. День, когда вам стало лучше, ага?

Джон лишь скривил губы в ответ.

– Вам не нужен дорогой доктор, сеньор?

Джон поводил головой туда-сюда.

– Увидимся завтра, – сказала Консуэла. И вышла, бросив с порога: «Аста маньяна!», прежде чем закрыть за собой дверь.

Наступление утра можно было определить по очередному появлению Консуэлы. На этот раз в придачу к бульону она принесла маленькую миску с яйцом, сваренным в мешочек. Горничная усадила Джона, подложив под спину подушки, и накормила яйцом с ложечки, как ребенка, потом напоила бульоном.

Джону показалось, что силы возвращаются, хотя в голове все еще стоял туман. Его бесило, что он не мог определить дату и время дня. Консуэла раздражала его, отвечая на вопросы шутками, обыгрывающими его фамилию^[36].

– Сегодня день, когда О’Дей съел утром два яйца.

– Сегодня день, когда на ужин О’Дей поел хлеба с мясом.

– Сегодня день, когда О’Дей получил с едой мороженое.

День... О’Дей... день... О’Дей... Веселое лицо Консуэлы олицетворяло размытую пелену дней, однако силы действительно возвращались. Наступил момент, когда Джон смог принять душ. Он начал ходить в туалет без чужой помощи.

Когда Консуэла унесла тарелки после завтрака, Джон поднял телефонный аппарат и попросил связать его с менеджером отеля. Оператор пообещал немедленно соединить с месье Деплэ. Месье Деплэ ответил через две минуты с отчетливым британским акцентом:

– А-а, мистер О’Дей. Я и сам собирался позвонить вам насчет оплаты номера. Мы обычно взимаем плату еженедельно, а вы пробыли у нас уже девять дней. Но, учитывая обстоятельства... – Менеджер смущенно кашлянул.

– Пришлите кого-нибудь, я выпишу чек.

– Сию минуту, сэр. Я принесу счет лично.

Джон достал пачку дорожных чеков из тайника под ящиком комода и дождался, лежа в постели, прихода менеджера.

– Жерар Деплэ к вашим услугам, сэр.

Француз оказался высоким седоволосым мужчиной с приятными, правильными чертами лица, широким ртом и крупными зубами. Он подал счет на маленьком черном подносе, приложив авторучку. Джон подписал десять чеков и попросил вернуть ему разницу.

– Для Консуэлы, – пояснил он.

– Наша самая яркая жемчужина, – сказал Деплэ. – Я на вашем месте обратился бы к врачу, но хорошо, что все закончилось благополучно. Должен сказать, что вы теперь выглядите намного крепче, сэр.

– Вы наблюдали за мной?

– В создавшихся обстоятельствах – да, сэр. – Деплэ взял поднос с подписанными чеками. – Но Консуэла редко ошибается насчет заболеваний у постояльцев. Она давно у нас работает.

– Если бы у меня было свое заведение во Франции, я бы ее переманил.

Деплэ хохотнул.

– Это постоянный риск в нашем бизнесе, сэр. Вы позволите поинтересоваться, какие дела привели вас в Париж?

– Я консультант по инвестициям, – солгал Джон, смерив Деплэ оценивающим взглядом. – У меня горит очень важный проект. Не мог бы отель нанять для меня машину с водителем, говорящим по-английски?

– На какой день, сэр?

Джон оценил свое самочувствие – пока еще он был очень слаб. Однако всего через четыре дня... остров Акилл... письма. Прежде чем решиться на следующий шаг, предстояло кое-что сделать. Время толкало его в спину. В планы придется внести изменения. Джон глубоко, судорожно вздохнул.

– На завтра.

– Вы не поспешили, мистер О’Дей? Вы, конечно, благодаря превосходной заботе Консуэлы выглядите намного лучше...

– У меня нет другого выхода.

Деплэ картинно пожал плечами.

– Тогда позвольте спросить, куда вы собираетесь ехать?

– В Люксембург. А оттуда, вероятно, обратно в Орли. Я пока не уверен. Машина мне понадобится на несколько дней.

– На машине? – Деплэ был явно озадачен. – Потом в Орли? Вы еще собираетесь куда-то лететь?

– Я думал, что, когда наберусь побольше сил...

– Ходят слухи о новой забастовке авиадиспетчеров, – предупредил Деплэ.

– Тогда мне, вероятно, придется добираться до Англии на машине.

– Так далеко! – По тону менеджера было ясно, что он считает гостя транжирой.

Остальные сотрудники, и особенно Консуэла, подумали то же самое.

– Ох уж эти американцы! Доктору не захотел платить. Дорого, говорит. А потом нанимает машину с англоговорящим водителем для дальней поездки. Мои американские хозяева в Мадриде были такими же ненормальными. Сначала ругаются из-за каждой песеты, потом покупают огромный телевизор, который только грузчики могут сдвинуть с места.

* * *

Сдается мне, что мужчины всегда были дремучим, бесчувственным племенем. Их эмоции зарубцевались, как шрамы. Они отвергают чувствительность и душевную полноту женщин – цемент, скрепляющий все на свете. Когда наши сторожа забывают отключить переговорное устройство, я слышу бубнеж Патрика о том, кого из мужчин он возьмет в свой Кружок дружбы, называя то одно имя, то другое. Кружок дружбы! Все они ищут что-то такое, что снова объединило бы нас, позволило бы им выстоять и пережить эти ужасные времена.

Из дневника Кэт О’Хары Броудер

Беккет, не снимая одежды, растянулся в полный рост на спартанской койке в своем крохотном кубрике внутри ДИЦа. Он заложил руки за голову, упираясь костяшками пальцев в шишковатую подушку. Свет в помещении давал только циферблат часов на столике у изголовья кровати. 2:33 ночи. Беккет лежал с открытыми глазами и смотрел в темноту.

«Слава богу, моя семья пока в безопасности, – подумал он. Весь район на севере штата Мичиган, где находились его близкие, был оцеплен войсками. – Мы идем путем Франции и Швейцарии. Путем раскола».

Если сейчас закрыть глаза, в памяти немедленно выплывет образ умирающей Арианы Фосс.

– Мне жутко холодно! – постоянно жаловалась она.

А в перерывах между жалобами диктовала клиническую картину симптомов, наблюдаемую разумом, натренированным разбираться в медицинских тонкостях.

Фосс лежала в больничной палате со светло-зелеными стенами и жестким пластиковым покрытием на полу, усеянном из-за частого применения антисептика мелкими царапинами. Окон не было, только настенная панорама с видом Каскадных гор, в которой преобладали зеленые и голубые тона, призванные придать стерильному помещению эффект большого пространства. Серые провода тянулись из-под покрывала к консоли у изголовья кровати – коробке светло-желтого цвета, в которой находилась электронная система слежения за жизненно важными функциями. По единственной прозрачной трубке из капельницы в вену на правой руке Фосс поступала стерильная жидкость.

Со своего стула рядом с кроватью Беккет мог следить и за монитором, и за пациенткой. Ариана беззвучно пошевелила губами, не открывая глаз. Еще раз пошевелив губами, она прошептала:

– Сначала я испытывала странное ощущение дезориентации. Вы записываете?

– Записываю, Ари.

– И Дорена тоже? Что она говорит?

Беккет пододвинул лампу на гибкой ножке поближе к себе и сделал пометку в блокноте.

– Джо скоро представит отчет, – сказал он.

– Скоро? Как скоро?

– Примерно через час.

– Примерно через час я могу уже коньки отбросить. Эта штука быстро действует, Билл. Я по себе сужу.

– Попытайтесь вернуться к самому началу. Что вы первым делом почувствовали? Что навело вас на мысли о симптомах?

– Сегодня утром на подъеме правой ступни я заметила белое пятнышко.

– Белые пятна на конечностях, – повторил Беккет и сделал запись. – А до этого ничего?

Ариана открыла глаза. Они подернулись поволокой, веки опухли. Кожа приобрела бледный, обескровленный предсмертный оттенок. Почти такой же цвет, как у подушки. Кукольные черты лица раздулись, курчавые волосы спутались и пропитались потом.

– Попытайтесь вспомнить, – попросил Беккет.

Фосс прикрыла глаза.

– Э-э... нет, не может быть.

– Что? – Он наклонился к ее губам.

– Когда я позавчера проснулась, мне жутко захотелось секса.

Беккет отклонился назад и сделал пометку в блокноте.

– Вы и это записываете? – прошептала она.

– Важной может оказаться любая подробность. Что еще?

– Я приняла душ и... О господи, как больно!

Беккет исправно записал: «Приняла душ».

– И удивилась. Вода как будто была недостаточно горяча. Я еще подумала – чертовы борцы за экологию достали уже. Впрочем, пара было много, и у меня покраснела кожа. А мне все равно было холодно.

«Искажение чувствительных функций», – записал Беккет.

– Вы поливали себя холодной водой?

– Нет. – Ариана медленно поводила головой туда-сюда. – И есть очень хотелось. Боже, такой голод напал. Я съела два завтрака подряд. Подумала, что переволновалась...

– Пульс измеряли?

– Нет, кажется. Не помню. Меня встревожило, что я много ем. Я вечно боюсь набрать лишний вес. Куда вы положили Дорену?

– Дальше по коридору. Между вашими палатами установили ультрафиолетовый шлюз с форсунками, разбрызгивающими антисептик. На всякий случай.

– На случай, если одна из нас выживет, а другая нет. Хорошая мысль. По-моему, я не вытяну, Билл. Что в капельнице?

– Обычный раствор. Через пару минут попробуют новое переливание крови. Надо простимулировать ваши лейкоциты.

– Значит, поражен костный мозг.

– Мы точно не знаем.

– Мне кажется, я сразу все поняла, как только увидела это пятно на ноге. У меня словно все внутренности превратились в лед. Но я гнала от себя эту мысль. Вы заметили пятнышко на руке Дорены?

– Да.

– Сделайте хорошее вскрытие. Найдите все, что вам потребуется. – Фосс закрыла глаза, но тут же распахнула их. – Я надолго потеряла сознание?

– Сейчас?

– Нет. Когда вы меня привезли сюда.

– Примерно на час.

– Меня накрыло, как мешком по голове. Помню только, как вы сидели на краю кровати и помогали мне надеть больничный халат и вдруг – хрясь!

– У вас резко упало кровяное давление.

– Я так и подумала. Что с другими женщинами из ДИЦа? Они тоже заразились?

– Боюсь, что да.

– Черт! – Ариана немного помолчала, потом сказала: – Билл, полагаю, ваш антисептический шлюз не поможет. Переносят болезнь, похоже, мужчины.

– Наверное, вы правы.

– Температура высокая?

– Сначала была высокая, теперь не очень – тридцать семь и шесть. – Он взглянул на монитор. – Пульс сто сорок.

– Попробуете дать мне наперстянку?

– Я заказал ланоксин, но единого мнения пока нет. Дорене он не помог.

– Вскрытие... Найдите фибробласты.

Беккет кивнул.

– У меня есть подозрение. Печень у меня как мяч, по которому дали ногой.

Беккет сделал еще одну пометку.

– Интерферон пробовали? Давали Дорене?

– Да.

– И что?

– С таким же успехом могли бы водой лечить.

– Я заметила, что здесь санитары одни мужчины. Сильно других женщин зацепило?

– Сильно.

– Что вы сделали?

– Мы закрыли доступ, полностью изолировались. Нам повезло, что весь чертов комплекс спланирован с учетом защиты от радиоактивного заражения.

– Думаете, кто-то из них выживет?

– Пока рано судить.

– Как эта дрянь проникла сюда?

– Ее мог занести любой из нас. Лепиков считает, что это сделал он. Ему из дома не отвечают.

– А Данзас из Бретани? – прошептала Фосс.

– Он туда долгое время не наведывался.

– Лепиков? Перед поездкой сюда он присутствовал на всякого рода совещаниях. Годелинская жаловалась. Со специалистами, эмиссарами...

– Лепиков говорит, что у него тоже вялотекущая инфекция.

– И у вас есть симптомы?

– Легкий насморк, невысокая температура, но все это было пять дней назад.

– Всего пять дней, – прошептала она, – а я уже умираю.

– Мы считаем, что инкубационный период составляет всего три-четыре дня. А может, и того меньше. Мужчины, вероятно, становятся активными переносчиками в считаные дни.

– Мягкое течение у мужчин, смертельный исход у женщин, – прошептала Ариана и окрепшим голосом добавила: – Этот Безумец реально больной на голову сукин сын. Они по-прежнему уверены, что это О’Нил?

– В этом больше никто не сомневается.

– Думаете, он тоже переносчик?

Беккет пожал плечами. Рассказывать о Сиэтле и Такоме не было смысла. Ей и без того тяжело.

– Я хочу пройти по списку симптомов еще раз, – предложил он.

– Один раз – больше времени у нас, возможно, не осталось.

– Не сдавайтесь, Ари.

– Вам легко говорить. – Она молчала целую минуту. – В то утро, когда мне захотелось секса, был понос. Потом появилась жажда. У Дорены то же самое?

– Аналогично.

– Головные боли. Господи, голова некоторое время просто раскалывалась. Сейчас терпимо. Мне через капельницу вводят какое-то обезболивающее?

– Пока нет.

– Соски болят. Я уже просила провести самое тщательное вскрытие, какое вам когда-либо приходилось делать?

– Да, просили.

На цыпочках вошел Данзас и шепнул Беккету на ухо:

– Дорена только что умерла.

– Я слышу, – сказала Фосс. – Кстати, это еще один симптом – обостренный слух. Все чертовски громкое! Вы можете вызвать мне раввина?

– Попытаемся, – сказал Данзас.

– Самое время вернуться к... Черт! Желудок огнем горит! – Она посмотрела на Данзаса. – Этот Безумец – грязный садист. Он наверняка знает, как мучаются его жертвы.

Беккет прикинул, стоит ли ей говорить, что большинство заболевших женщин впадают в кому и умирают, не приходя в сознание. Нет смысла объяснять, что попытки продлить жизнь Арианы заодно продлевают ее мучения.

– Интересно, почувствовала ли жена О’Нила... – Фосс замолчала и закрыла глаза.

Беккет приложил пальцы к артерии на шее Арианы и кивнул на монитор над кроватью. Кровяное давление шестьдесят на тридцать. Пульс падает.

– Любой антибиотик, который мы давали Дорене, еще больше ухудшал ее состояние, – сказал Данзас. – Может быть, попробовать химо...

– Нет! – неожиданно ясно, громко и пронзительно произнесла Фосс. – Мы же договорились лечить одну Дорену, а меня не трогать. – Она перевела стекленеющие глаза на Беккета. – Не говорите мужу, что я мучилась.

Билл проглотил комок в горле.

– Хорошо.

– Скажите, что я ушла легко, спокойно.

– Не хотите морфина? – предложил Беккет.

– Морфин мешает думать. Если не думать, я не смогу рассказывать, что со мной происходит.

В палату вошел санитар в белой куртке поверх синей армейской формы. Это был молодой человек с мелкими, невыразительными чертами лица. Согласно надписи на бирке, его фамилия была Диггинс. Юноша опасливо покосился на неподвижную фигуру Фосс.

Беккет поднял взгляд.

– Нашли подходящий тип крови со слабо выраженной инфекцией?

– Так точно, сэр. У этого пациента заражение мочевого пузыря. Проходит лечение бактримом.

– Число лейкоцитов?

– Доктор Хупп сказал, что достаточное. Точное количество мне неизвестно.

– Так везите его сюда. Он добровольно решил сдать кровь.

Диггинс не сдвинулся с места.

– А правда, сэр, что мы все переносим эту заразу? Все мужчины?

– Возможно. Где донор, Диггинс?

– Извините, сэр. У нас задают много вопросов. Двери опечатаны и все такое...

– Придется потерпеть, Диггинс. Вы собираетесь доставить сюда донора крови или нет?

Помедлив, санитар ответил:

– Постараюсь, сэр.

Юноша развернулся на каблуках и выбежал из палаты.

– Дисциплина ниже плинтуса, – заметила Фосс.

Беккет взглянул на монитор. Пульс восемьдесят три, кровяное давление пятьдесят на двадцать пять.

– Какое у меня давление? – спросила Ариана.

Беккет не стал скрывать.

– Так я и думала. Мне стало трудно дышать. Холодно. У меня дрожат ноги?

Беккет потрогал ее правую ступню.

– Нет.

– А мне кажется, что дрожат. Знаете, Билл, я кое-что поняла – я не боюсь смерти. Однако меня до чертиков пугает процесс умирания. – Фосс замолчала и уже тише добавила: – Не забывайте, друг мой, провести идеальное вскрытие, чтобы...

Когда она остановилась на полуслове, Беккет еще раз посмотрел на монитор. Он чувствовал слабеющий пульс пальцами. Монитор показывал десять ударов сердца в минуту. Давление тоже падало. Беккет все еще смотрел на монитор, когда пульс окончательно исчез. Монитор издал пронзительный, визгливый писк.

Данзас обошел вокруг кровати и выключил его.

В неожиданно наступившей тишине Беккет убрал пальцы с шеи Арианы. У него по щекам потекли слезы.

– Будь он проклят!

– Операционную уже готовят для вскрытия, – сказал Данзас.

– Иди ты на хер, чертов французский педант! – рявкнул Беккет.

* * *

Я всегда испытывал ужас перед политэкономистами, после того как один из них высказал опасение, что голод 1848 года в Ирландии погубит меньше миллиона человек, чего вряд ли достаточно, чтобы принести ощутимую пользу.

Бенджамин Джоуитт, магистр Баллиол-колледжа, Оксфорд

– Разумеется, господин президент, – произнес генеральный секретарь, – остатки вашей команды в ДИЦ необходимо как-то сохранить. Состав, похоже, был подобран очень удачно.

Генеральный секретарь ООН Хульс Андерс Берген родился в Норвегии, но образование получил в Англии. С телефонным собеседником он несколько раз встречался на поле для гольфа, и они в таких случаях называли друг друга Хаб и Адам. Но сейчас Адам Прескотт сидел в кресле президента США, и его тон был лишен даже намека на панибратство.

«Интересно, что его встревожило помимо очевидных проблем?» – подумал Берген. Прескотт ходил вокруг да около и не спешил открыть, что у него на уме. Такое ощущение, что президенту просто захотелось поболтать. Почему он рассуждает о процедуре стерилизации зараженных районов и тут же перескакивает на трагедию в Денвере? Процедуры давно были обсуждены и приняты всеми сторонами. Может, появились новые соображения насчет финансовых потерь?

– Я согласен, сэр, что экономическая реальность – основной предмет беспокойства, – сказал Берген.

Он выслушал реакцию президента на вброс. Финансовые расходы, в тысячи раз превысившие ущерб от любого прежнего бедствия в истории человечества, совершенно очевидно были далеко не главной заботой президента.

«Уж не собирается ли он стерилизовать комплекс в Денвере?» – удивился Берген.

От этой мысли задрожала рука с телефоном. Берген, когда это требовалось, умел говорить открытым текстом и поэтому задал вопрос в лоб.

– Стерилизации подлежит объект, а не персонал, – ответил президент.

Берген облегченно вздохнул. И так уже погибло слишком много народу. В то же время это значило, что чумная резервация в Колорадо – реальность. В ней изолировали зараженных мужчин. Так почему бы не отправить туда экспертов из ДИЦа?

– Команда способна эффективно работать вне ДИЦа? – поинтересовался Берген.

Прескотт ответил, что он так не думает.

Берген взвесил в уме новую информацию. Очевидно, президент и его советники решили, что военные объекты в Денвере им еще пригодятся. Комплекс ДИЦ можно стерилизовать и снова отдать военным. Но что они будут делать с Командой?

– Эксперты сэкономили нам не один день, точно указав способ распространения заболевания, – сказал Берген. – Теперь, когда подтвердилось, что за этим стоит О’Нил, четверка, конечно...

Президент перебил его. Он не собирался помещать блестящих ученых в карантин. Вот только что с ними делать, когда ДИЦ очистят огнем? В резервации Колорадо не имелось другого подходящего объекта.

Бергену внезапно пришла в голову мысль.

– Может быть, отправить их на новый объект в Англии?

Президент рассыпался в похвалах блестящему предложению. Такое могло прийти в голову только гению.

Берген отстранил трубку телефона и с удивлением посмотрел на нее, прежде чем снова прижать к уху. Из трубки продолжал литься поток лести. Берген обвел взглядом обшитые деревянными панелями стены офиса и дверь из черного дерева. Его кресло было лучшим из всех, которые удалось раздобыть в Дании. Генеральный секретарь откинулся на спинку, все еще прижимая трубку к уху. До отправки экспертов в Англию мог бы додуматься даже ребенок, однако Берген начал понимать, с какой именно политической проблемой столкнулся президент США.

Если отправить четверых зараженных ученых из ДИЦа самолетом, он мог сделать вынужденную посадку или упасть в незараженном районе. Место аварии потребовало бы проведения операции «Панический огонь».

Берген задал наводящий вопрос президенту и навострил уши, чтобы не пропустить тонкие намеки.

Да, к сожалению, общественность и пресса приняли в штыки название «Новый огонь». Правда, слова «панический» и «огонь» звучали ничуть не лучше, особенно когда использовались вместе. Но дело было не только в этом.

Даже если самолет не потерпит аварию, маршрут полета способен вызвать огромные подозрения в том, что его пассажиры намеренно распространяют инфекцию, что ее теперь выпустили на свободу, на головы невинных граждан. Раздолье для демагогов. Президент не собирался поставлять патроны для фанатичных маргиналов.

– Мне кажется, французы согласились бы предоставить боевые самолеты сопровождения, – сказал Берген. Он взглянул на открытую дверь приемной. Прескотт осыпал его новой порцией похвал. В приемной терпеливо ждал французский посол, с которым Берген договорился вместе пообедать. Может быть, переговорить с ним с глазу на глаз?

– Не стоит благодарности, господин президент, – ответил Берген, прервав поток лести. – У вас найдутся добровольцы для экипажа самолета?

Генеральный секретарь получил заверения, что доктор Беккет из состава Команды умеет управлять самолетом, причем он не просто пилот, а пилот резерва ВВС. Прескотт словно бравировал своей осведомленностью и тем, что вся информация находилась у него под рукой. Магистральное воздушное судно тоже найдется. Четверо экспертов сами доставят себя в аэропорт. Они поднимутся в воздух, получат сопровождение, а их автомобиль и участок вокруг него утонут в «паническом огне».

Да, еще один нюанс. Не мог бы генеральный секретарь похлопотать, чтобы экспертам на объекте в Англии присвоили статус «особо полезных лиц»?

«Особо полезных лиц?» – удивился про себя Берген. Он решил немного прозондировать почву.

– А разумно ли отправлять их в Англию? Ирландская лаборатория в Киллало вполне внушительно выглядит, особенно с учетом нового оборудования, которые вы туда поставляете.

– Вы же сами предложили Англию, – ответил Прескотт. – Так как вы первым упомянули объект в Англии, я, естественно, предположил, что он лучше.

– Англия так Англия, – не стал спорить Берген.

Все ясно. Если что-то пойдет не так, то идею предложил генеральный секретарь ООН. К тому же Берген сам добивался утверждения проекта и в основном сам все и организовал.

Однако красная телефонная трубка все не замолкала. Прескотт решил поделиться мыслями насчет О’Нила. Берген, слушая, взглянул на наручные часы. В животе уже бурчало от голода. Но тут он озадаченно вздернул подбородок.

– Они считают, что О’Нил находится в Англии? – переспросил генеральный секретарь. – Что им дает повод так думать?

Прескотт предоставил жуткое, однако логичное объяснение. Пострадавшие, обнаружив его, могут побояться мстить из страха – вдруг он причинит им еще худшее зло? О’Нил пригрозил именно так и сделать в одном из своих писем, и пока нет никакой уверенности, что он блефует.

– Почему в Англии, а не в Ирландии? – спросил Берген.

– Ну, в Ирландии его лицо уже кое-кому знакомо, и даже если он скрывает свою внешность... Психологи говорят, что ирландцам свойственно устраивать расправы без лишних церемоний. О’Нил наверняка это учел. Логично предположить, что он решит спрятаться в англоговорящей стране, где его никто не знает и где можно легко затеряться. Вдобавок в Англии сейчас до определенной степени царят хаос и разброд. И Англия – одна из стран, выбранных им для осуществления мести. О’Нил неслучайно запретил сторонним державам применять в Англии метод ядерной стерилизации.

Сказанное было до жути логично, а если еще и соответствовало истине, то изобличало работу ума, разрубающего проблемы, словно ударом меча. Берген и себя отчасти считал обладателем такого свойства. Сложности необходимо редуцировать до приемлемой формы и размера, даже если приходилось извлекать из вороха проблем только те, что поддавались решению. О’Нил, конечно, сумасшедший, но, бесспорно, гениальный сумасшедший.

– Я займусь подготовкой полета в Англию, – сказал Берген. – Кто-нибудь из моего офиса позвонит вашим людям, чтобы обсудить детали.

Президент наконец позволил генеральному секретарю уйти на обед. Он даже предложил как-нибудь встретиться и поиграть в гольф, но потом снова перешел на официальный тон.

– Да, ужасные времена, – согласился Берген. – Воистину ужасные, сэр.

* * *

Вы заметите, что жители Ольстера перестали петь «Наш Бог, наша помощь в прошлые века»^[37].

Джозеф Эрити

Положив трубку на рычаг, президент Прескотт взвесил результат беседы с Бергеном. Вполне неплохо получилось. Очень даже неплохо – для обеих сторон. Разумеется, Берген попросит о какой-нибудь ответной услуге, но не сейчас. Не беда. Берген слишком хорош как политик, чтобы просить чего-то невозможного.

Напротив президента по другую сторону стола стоял его личный помощник и доверенное лицо Чарльз Терквуд. В Овальном кабинете царила тишина, не раздавался даже стук пишущих машинок в соседних помещениях. Таково было одно из последствий эпидемии – печатать стали мало. Теперь все больше преобладали разговоры по телефону – как с Бергеном.

Терквуда, невысокого мрачного брюнета с коротко подстриженными волосами, отличали широко посаженные холодные черные глаза, немного приплюснутый нос, полные губы и широкий тупой подбородок. Он знал, что некрасив, однако власть скрашивает многие недостатки. Иногда Терквуд воображал себя идеальным противовесом высокому степенному седому Прескотту. Адам Прескотт был похож на доброго дедушку из мыльной оперы и говорил мягким баритоном.

– Что, клюнул? – спросил Терквуд. Он слышал половину разговора и додумал остальное.

Прескотт не ответил. Склонившись над столом, президент читал один из экземпляров писем О’Нила. Терквуд, умевший читать печатный текст даже кверху ногами, посмотрел на место в письме, привлекшее внимание босса. Ага, предупреждение о ядерной обработке.

«Вы будете размышлять, не произвести ли ядерную стерилизацию объектов моей мести. Не вздумайте. Если вы это сделаете, я нанесу удар по вам самим. Чума должна пройти полный цикл в Ирландии, Великобритании и Ливии. Я хочу, чтобы мужчины выжили и поняли, что я с ними сделал. Вам позволяется поместить их в карантин, не более. Граждан этих стран отправьте домой – всех до единого. Пусть варятся в собственном соку. Если упустите хотя бы грудного ребенка, который является гражданином или уроженцем этих стран, вас настигнет моя кара».

«Не понять невозможно», – подумал Терквуд.

Президент закончил читать, однако по-прежнему хранил молчание – лишь посмотрел в окно на памятник Вашингтону.

Долгие паузы вместо ответов на высказывания или вопросы подчиненных представляли собой одну из обескураживающих привычек президента. В такие моменты Прескотт, предположительно, размышлял, что нередко соответствовало действительности. И все же неуютная заминка продолжалась достаточно долго, чтобы сотрудник успевал изрядно поломать себе голову, пытаясь угадать мысли начальства. В таких обстоятельствах даже люди без воображения начинали представлять себе самые мрачные вещи.

Среди всех сотрудников аппарата один Чарльз Терквуд считал манеру президента причудой, пускаемой в ход исключительно ради эффекта, который она производила.

– Клюнул, – наконец подтвердил Прескотт, поворачиваясь в кресле лицом к Терквуду. – Нам теперь всего лишь необходимо наблюдать повнимательнее. Пусть этим занимается ООН, наше дело сторона.

– Вот только что он попросит взамен? – поинтересовался Терквуд.

– Поживем – увидим, – ответил президент.

– Сэр, генеральный секретарь поднимал вопрос о том, кто будет ставить задачи командованию «Периметр»?

– Ни слова не сказал. Берген понимает, что мы не в состоянии жонглировать несколькими горячими картофелинами одновременно.

– Командование «Периметр» создает опасный властный прецедент, сэр. Не могу не обратить ваше внимание на...

– Спокойно, Чарли. У них пока что есть всего одна обязанность – обеспечивать карантин зараженных районов в Ирландии, Великобритании и Северной Африке. Если они попытаются выйти за рамки своего мандата, у нас еще будет время с ними разобраться. Сейчас главное – не допустить развала, Чарли. Это наша главная задача – не допустить развала.

* * *

Расчесывая море, как гребнем, Не даст он пройти ко мне по воде Викингам в набеге враждебном.

«Шторм-охранитель», гаэльская поэма VIII века

Легкий крейсер командования «Периметр» остановил маленький шлюп у входа в Кортмакшерри-Бэй по левую сторону от мыса Олд-Хед, отделявшего залив от города Кинсейл. Парусной лодке, идущей в бейдевинд в серых сумерках раннего вечера, вдруг перекрыла доступ к ветру металлическая громада крейсера. На гюйс-штоке боевого корабля, построенного в клайдской верфи для ЮАР незадолго до объявления блокады режиму апартеида, развевался флаг Организации Объединенных Наций. Команда крейсера следила за лодкой на экране радара почти час, обмениваясь радиограммами со штабом канадского адмирала Фрэнсиса Делакорта, начальника командования «Периметр».

– Сделайте предупреждение! – приказал штаб. – К лодке отправят патрульный катер, чтобы увести ее от берега.

– Не иначе журналисты, – предположил помощник Делакорта. – Тупые кретины.

Крейсер зашел с наветренной стороны и грозно развернулся перед лодкой. Мегафон донес до стоявшего у штурвала Джона голос старшины, снабдив его жестяными нотками.

– Вы находитесь в запретных водах! Отворачивайте курсом зюйд!

Джон взглянул на стальной бок крейсера с пятнами ржавчины. Он видел трепещущий на ветру флаг ООН, но не слышал хлопков флага из-за шума волн, бьющих о борт гиганта. Лишившись ветра, шлюп опасно раскачивался. В трюме под ногами плескалась вода.

Хотя шлюп составлял в длину всего восемь метров, в Бресте за него пришлось отвалить шестьдесят тысяч долларов – сорок тысяч за судно и двадцать на взятки. Положив сто сорок тысяч долларов на номерной счет в Люксембурге, Джон решил, что остатка должно с лихвой хватить для завершения плана. Он не рассчитал – расходы на шлюп прогрызли большую дыру в этой сумме. К тому же возникли другие осложнения. В окрестностях Бреста при «перемене коней» возникла заминка на пятнадцать суток, во время которой Джону сильно не хватало мышечной силы Консуэлы. К тому времени, когда к нему вернулась способность свободно передвигаться, мир уже корчился в первых спазмах белой чумы, и цены на все без разбору стали расти с поразительной быстротой. Французы замечали, что он торопится, и это не помогало ускорить переговоры о покупке шлюпа и выходе из порта. Чем больше Джон их подгонял, тем больше они тянули резину и тем выше становилась цена вопроса.

Белая чума продолжалась уже сорок девять дней, прежде чем Джон сумел выйти к отметке пятидесятого градуса северной широты и повернуть в Ирландское море. Метеоусловия и норовистый маленький радиопеленгатор словно сговорились, чтобы ему помешать. Шлюп был предназначен для закрытой акватории и не годился для плавания в океане или Ирландском море. Радиопеленгатор работал по одному ему известному расписанию. Иногда сеанс продолжался без перебоев около часа, а иногда всего минуту после того, как Джон проверил все контакты и батарейки.

Он убедился, что идет правильным курсом, только увидев рано утром по левому борту сигнал маяка в Фастнет-Рок. Из рассветной прибрежной дымки начали проступать силуэты ирландских холмов. По соседству не было ни одного судна, и Джон решил, что высадится на берег без приключений. Но тут путь преградил чертов сторожевой корабль командования «Периметр». Когда судовой старшина повторил команду, в душе Джона закипела ярость.

– Отворачивайте, или мы будем вынуждены вас потопить!

Джон поднес ко рту маленький мегафон, который держал наготове с той минуты, как заметил легкий крейсер. Он повернул переключатель и направил раструб в сторону старшины, чья фигура в широком люке порта напоминала куклу. Стараясь как можно лучше изображать ирландский акцент, Джон крикнул:

– Вы хотите, чтобы я вернулся на расправу толпе?

Пусть задумаются. Выпуски новостей пестрели заголовками о толпах погромщиков, нападавших в Европе на граждан Ирландии и Великобритании. Ливийцы, хотя их было меньше, тоже не избежали этой участи.

Старшина посовещался с кем-то стоявшим сзади и снова повернулся к Джону.

– Назовите себя!

Джон с трудом поднял мегафон. Он еще не до конца оправился от странной болезни и чувствовал слабость и раздражительность после долгого, почти бессонного путешествия под парусом из Бреста. Он решил не скрывать гнев.

– Меня зовут Джон Гаррет О’Доннелл, я из графства Корк, чертов идиот! Я еду домой!

По-видимому, получив совет от стоявшего сзади, старшина прокричал:

– В этих водах запрещено движение!

– Как и во всем мире, британский урод! Куда ирландцу податься, если не в Ирландию?

Джон опустил мегафон и посмотрел вверх на открытый люк. Беспорядочная болтанка бередила желудок, но он заставил себя не обращать внимания на тошноту. Сейчас не время блевать. Во встрече лодки с крейсером было нечто комичное – свидание лилипутки с великаном. Глухо рокотали двигатели военного судна, поддерживая его в наветренном положении. Волны, обтекавшие нос и корму крейсера, швыряли шлюп туда-сюда, словно пробку.

Старшина опять отвернулся, как видно, продолжая совещаться. Наконец мегафон еще раз появился у его рта, напоминая причудливый механический цветок.

– Я уполномочен заявить, что мы из Южной Африки, ирландское болотное чмо! Приказываем опустить парус!

– У меня плохой движок, второсортный британец!

Джон уперся ногами в стенку капитанской кабины, не сводя взгляда со старшины. Из-за носа крейсера вырвался порыв ветра, надув грот. Джон резко потянул штурвал на себя, возвращая шлюп под защиту крейсера. Когда он снова перевел взгляд на открытый люк, старшины там уже не было.

«У них нет особого выбора», – подумал Джон. Акценту поверили. В таких условиях, возможно, он мог убедить даже уроженца Ирландии. Кто еще, кроме безумного ирландца, отважится выйти в открытое море на утлой скорлупке? Если отправить путника обратно в Европу, его наверняка растерзает озверевшая толпа. В Бресте Джона спас подчеркнутый американский выговор. Уловка помогала, пока не иссякал поток долларов, однако ближе к концу под напором плохих новостей и растущих подозрений от приветливости местных не осталось и следа. Ведь как ни крути, у него была ирландская фамилия.

«Французов никогда не отличала игра по-честному, – подумал Джон, – но среди моряков, говорящих по-английски, традиции чести, возможно, еще сохранились». Старое морское братство должно проявить себя, особенно в такой бедственной ситуации – моряки на стальных посудинах всегда уважали собратьев, ходивших под парусом. Оскорбления, которыми Джон швырял в их адрес, могли сойти за типичное поведение ирландца и намек на какую-нибудь личную драму.

Экипажу военного корабля положение одинокого ирландца должно быть яснее ясного – или в Ирландию, или к черту на рога. Им не отвертеться от выбора. В подсознании моряков наверняка засел неписаный закон моря: в бурю хороша любая гавань. И когда еще происходила буря страшнее эпидемии, сотрясавшей весь мир в эту самую минуту?

Старшина высунулся из люка и прокричал в мегафон:

– Назови свой порт отправления!

Вопрос подсказывал, что победа уже близка.

– Джерси, – соврал Джон.

– У тебя были контакты с зараженными лицами?

– Откуда, блин, я могу знать?

Джон опустил рупор и стал ждать. Старшина наклонил голову, выслушивая чей-то совет.

– Жди! Мы вышлем катер, он сопроводит тебя до Кинсейла.

Джон позволил себе сделать глубокий вдох. Он чувствовал себя до крайности измотанным. Мегафон отправился на свое место под сиденьем.

Выдвинулась стрела крана с катером. Катер был такого же серого цвета, как и борта крейсера в тех местах, где их не тронула ржавчина. Катер бешено раскачивался туда-сюда, его стабилизировали отпорными крюками. Стрела крана выползла на максимальную длину. Послышались урчание и визг лебедки, катер заскользил вниз и остановился прямо над гребнями волн. На палубе катера появились матросы. Они уверенно направились к крюкам, которыми заканчивались крепежные тросы. Катер неожиданно плюхнулся на воду. Во все стороны полетели брызги, тросы отцепились и разошлись в стороны. Маленький катер отошел от борта крейсера по широкой дуге, оставляя белый пенный след. Джон наблюдал за рулевым у румпеля. Тот, прикрыв глаза от брызг, развернул судно в нужное положение против ветра примерно в тридцати метрах от шлюпа и сбросил обороты.

Катер был низкий, с кабиной, выступающей над палубой. По бокам сверкали оправленные в латунь порты. Из кабины вышел лейтенант и направил в сторону Джона мегафон. Матрос на носу приготовил ракетницу со швартовым тросом.

– Мы выстрелим вам конец, – сказал лейтенант. – Сохраняйте дистанцию. У вас двигатель вообще работает?

Джон поднял свой мегафон.

– Иногда.

– В заливе мы вас отпустим. Если двигатель включится, следуйте к причалу для яхт в южном рукаве. Пришвартуйтесь к пирсу и немедленно покиньте судно. Мы потопим его и вернемся на корабль. Если у вас не заведется двигатель, вам придется добираться вплавь.

– Лады! – ответил Джон в мегафон.

– Когда мы возьмем вас на буксир, уберите паруса. Если свалитесь за борт, никто не будет вас спасать. Подтвердите, что поняли.

– Понял.

Матрос присел на корточки за кабиной катера, поднял ракетницу и аккуратно выстрелил конец прямо под гик шлюпа. Джон закрепил румпель, взял конец и привязал его к битенгу на носу. Дождавшись, когда трос натянется, он спустил паруса, подвязал их к реям и вернулся в кабину.

Как только они вышли из-под защиты крейсера, в лицо ударил холодный ветер. Несмотря на холод, Джон потел, и ветер заставил его дрожать. Они не прошли и одной морской мили, когда от поочередных рывков и провисаний буксировочного троса желудок пришел в полное расстройство. Вонючие выхлопные газы катера заставляли Джона кашлять. На катере был виден только рулевой, стоявший на корме и державший руку на румпеле.

Когда они обогнули мыс Олд-Хед, начало смеркаться. Джон заметил, что на берегу не видно ни одного огонька. Зато легкий крейсер, поотстав, следовал за ним, сверкая россыпью огней. На борту корабля непрерывно вращалась антенна локатора.

Джон вжался в угол кабины, размышляя, как его встретят на берегу. Документы на имя О’Доннелла лежали в небольшом рюкзаке в каюте шлюпа вместе с бельгийским самозарядным пистолетом, купленным в Бресте, скудным набором сухих пайков, сменой одежды и приобретенной на черном рынке аптечкой.

На севере показались огни других кораблей, ярко проступавшие на фоне сгущавшейся серой темноты. Когда они обогнули мыс, Джон увидел огонек, мигавший с интервалами в шесть секунд. На катере включили прожектор, он послал вперед какой-то сигнал. Из Хэнгман-Пойнта мигнули в ответ. Катер повернул налево ко входу в бухту Кинсейла, увеличив скорость с попутным приливом.

С правой стороны, ниже развалин форта Чарльза, Джон увидел мерцающий огонек маяка – одну из опознавательных точек, которые он заставил себя заучить наизусть. Опустилась ночь, но тонкий серп луны давал достаточно света, чтобы видеть проплывающий мимо берег. Джон почувствовал, как они сворачивают в южный рукав гавани. Впереди на таможенной пристани и городском причале замелькали огни. Джон встал, держась за гик. Натяжение троса резко ослабло, отчего он едва не свалился за борт. Огни катера проплыли мимо него по левому борту и остановились за кормой шлюпа. Внезапно на причале зажегся ряд ярких прожекторов.

С катера прокричали:

– Выберите буксировочный конец, прежде чем заводить двигатель!

Джон перешел на нос, втащил на палубу намокший канат и оставил его, не сматывая, на баке. Мокрый, дрожа от холода, Джон пробрался в кабину и при свете подслеповатой шестивольтовой лампочки снял покрывало с двигателя. Он заметил, что прибой быстро несет его к причалу. Бывший владелец шлюпа всего один раз показал, как включать двигатель. Джон подкачал горючего, настроил дроссель и автомат холодного пуска, потянул за пусковой шнур.

Никакой реакции.

Он потянул еще раз. Двигатель дернулся, чихнул и завелся. По кабине поплыли выхлопные газы.

В мегафон с катера скомандовали:

– Пришвартуйтесь к понтону рядом с причалом. Живее.

Джон отпустил сцепление, маленький двигатель поднатужился, разворачивая лодку носом к берегу. После буксирования она двигалась медленно, но понтон маячил впереди прямо по курсу. Джон вдруг увидел на причале вооруженных мужчин и еще одну группу с оружием прямо на понтоне. Когда он подошел вплотную, мужчины схватили шлюп за борт и подтянули его ближе.

– Не выключай двигатель! – приказал один из них.

– Хорошо.

Джон забрал из кабины рюкзак и перескочил на понтон. Один из мужчин схватил его за руку, чтобы он не упал. Жест не показался Джону дружеским.

Мужчины заученными движениями, словно делали это не в первый раз, прошли на корму шлюпа и развернули его носом к выходу из гавани. Один из них прыгнул на борт, застопорил румпель и отпустил сцепление. Невысокий пенный бурун окатил бок понтона морской водой, мужчина перепрыгнул из лодки на поверхность плавучей конструкции. Другой топором перерубил швартов. Шлюп помчался навстречу ждущему катеру.

Оттуда в сторону шлюпа вдруг вылетела огненная дуга. Нос лодки исчез в ревущем пламени, мачта опрокинулась назад, корма задралась кверху. Свет, падавший с понтона, сверкнул на молотящем воздух винте. Двигатель заглох, и шлюп мягко погрузился в черную воду.

Катер описал узкий круг над местом затопления, чертя лучом прожектора по воде, затем развернулся к понтону кормой. Напоследок в мегафон проорали:

– Принимайте одного из ваших, ребятки! Увидимся на следующей неделе!

– Один из наших? Даже так? – спросил блеющий тенор с подтекстом, от которого Джона пробрал озноб.

Он повернулся на звук голоса и увидел нацеленный в грудь автомат. Оружие держал высокий тощий мужчина в габардиновых брюках, мешковатой зеленой куртке и шляпе с широкими полями, по-австралийски загнутыми кверху с левой стороны. Он стоял у подножия трапа, ведущего на причал. Фигура контрастно выделялась в свете прожекторов, установленных сверху на берегу, из-за чего Джон не мог рассмотреть лицо незнакомца.

– Меня зовут Джон Гаррет О’Доннелл, – произнес Джон, решив не злоупотреблять ирландским акцентом.

– Похоже, янки, Кевин, – сказал кто-то за спиной Джона. – Хоть его и зовут О’Доннелл, может, лучше пустим его рыбам на корм?

– Здесь я принимаю решения, Морис, – сказал человек в австралийской шляпе. Он внимательно осмотрел Джона. – Что привело тебя в славную Ирландию, Джон Гаррет О’Доннелл?

– У меня есть навыки, которые могут здесь пригодиться, – ответил Джон, буквально кожей ощущая окружающее его зловещее недружелюбие.

– Приехал, значит, на родину предков? – продолжил допрос мужчина в шляпе. – И где же в Пиндостане ты проживал?

– В Бостоне, – соврал Джон.

Мужчина в шляпе кивнул.

– Ага, по радио, однако, говорят, что эпидемия крепко накрыла Бостон. Как ты оттуда выбрался?

– Я находился в Европе. В Бостон сейчас невозможно вернуться. Там все сожгли.

– Точно. Так и сообщают. И семья твоя тоже в Бостоне?

Джон пожал плечами.

– Что, в Ирландии? – не понял мужчина в шляпе.

– Я не знаю, где они.

– Тебе некуда было податься, кроме Ирландии?

– Вы, я думаю, слышали о погромах во Франции и Испании.

– В Ирландию или к черту на рога? Ты так рассудил?

Джон проглотил ком в горле. Голос у Кевина, мужчины в австралийской шляпе, резал слух, как лезвие ножа. Жизнь и смерть сейчас зависели от прихотей этого человека.

– У меня есть навыки, которые сейчас нужны в Ирландии, – повторил Джон.

– Какие такие навыки? – Тон Кевина оставался жестким. Ствол автомата был по-прежнему нацелен в грудь Джона.

– Я молекулярный биолог. – Он попытался понять по выражению лица Кевина, дошел ли до него смысл сказанного.

Никаких эмоций.

– Молекулярный хренолог? – кто-то спросил за спиной Джона.

– Моя профессия важна для поиска средства от чумы.

– Ух ты, Кевин, чувак приехал вылечить нас от чумы. Какая прелесть!

Несколько мужчин на понтоне рассмеялись, и этот смех не предвещал ничего доброго.

Неожиданно кто-то толкнул Джона в спину прямо на дуло автомата. С обеих сторон его больно схватили в тиски чужие руки.

– Посмотрите, что у него в рюкзаке, – приказал Кевин.

Рюкзак вырвали у Джона и вытряхнули содержимое на понтон у него за спиной.

– Вы кто, мужики? – спросил Джон.

– Финн Садал. Нас еще называют «пляжными мальчиками», – ответил Кевин.

– Ни фига себе! – Один из мужчин подошел, держа небольшую сумку с деньгами и бельгийский пистолет.

Кевин взял сумку и заглянул в нее, твердо придерживая автомат свободной рукой.

– А ты богатенький, как я посмотрю, Джон Гаррет О’Доннелл. На что ты собирался потратить такую прорву бабла?

– На помощь Ирландии, – солгал Джон. У него пересохло во рту. В лицо ему дышала плохо сдерживаемая ярость, которая могла вырваться наружу в любую секунду.

– А пистолетик тебе зачем?

– Если бы на меня напала толпа, я бы просто так не сдался.

Мужчина в австралийской шляпе рассовал сумочку с деньгами и пистолет по карманам куртки.

– У него есть при себе документы?

Карманы Джона обшарили грубые руки, забрали перочинный нож, отстегнули часы. Бумажник с поддельным паспортом был передан Кевину. Тот проверил его, положив автомат на сгиб руки. Вынув деньги из бумажника, он сунул их в карман куртки, а сам бумажник швырнул в воду.

Настала очередь проверки паспорта. Кевин рассмотрел документ и бросил его вслед за бумажником.

– Ну ладно, О’Доннелл.

Он низко наклонился к Джону, заслонив собой свет прожекторов. Стали смутно видны черты лица – узкие скулы, глаза, как шляпки гвоздей, заостренный подбородок. От злости Джона подмывало оказать сопротивление уродам, державшим его за руки. Кевин, похоже, это заметил, между ними вспыхнул разряд бешенства, ярость столкнулась с яростью, безумие с безумием. Этот момент наступил и миновал так быстро, что Джон не мог бы сказать, был ли он на самом деле. Он лишь почувствовал, как его – и снаружи и внутри – коснулась некая сила. То же самое, как он заметил, произошло, словно в темном зеркале, с его визави.

Оба отступили от края пропасти.

Джон опять оказался под лучами прожекторов, а лицо Кевина отодвинулось, скрывшись в тени, отбрасываемой полями шляпы.

– Я решил немного отступить от правил, ребята, – сказал наконец Кевин.

– Потому что у него фамилия О’Доннелл, как у тебя? – спросил кто-то рядом с Джоном.

– Есть причина получше, Морис? – Дуло автомата вдруг повернулось в сторону задавшего вопрос.

Джон понял, что человек в австралийской шляпе был способен пристрелить любого, кто находился рядом, что он правил, не обуздывая смертоносную ярость, и ради укрепления авторитета прикончил не одного соперника. Может быть, именно это они и почувствовали друг в друге?

– Да ладно тебе, Кевин, – плаксивым голосом ответил Морис.

– Я шлепну на месте любого, кто вздумает меня ослушаться, не будь мое имя Кевин О’Доннелл.

– Разумеется, Кевин, – с облегчением откликнулся Морис.

– Разденьте его и отвезите на грузовике в обычное место, – распорядился Кевин. – Может быть, выживет, а может, и нет. Таково мое решение. У кого-нибудь еще остались вопросы?

Никто даже не пикнул.

Кевин О’Доннелл вновь перевел взгляд на Джона.

– Этот берег принадлежит Финн Садалу. Не приближайся к нему, или тебя убьют без предупреждения. Ты теперь в Ирландии и здесь останешься – живой или мертвый.

* * *

Если учесть, что чуму разносили зараженные О’Нилом банкноты, спасение швейцарцев тем более поразительно. Оно демонстрирует их черепашью натуру. При первых признаках опасности они втянули все уязвимые части тела внутрь, выставив наружу непробиваемый панцирь. Могу поспорить на все свое имущество, что они выжгли некоторые очаги инфекции внутри страны каленым железом. Эта идея нам еще может пригодиться. Если народ начнет считать, что швейцарцы легко отделались, почти не пострадав, им повсюду начнут завидовать, что пойдет нам только на пользу.

Президент Адам Прескотт

Энос Ладлоу, председатель Тактического консультативного комитета, положил на стол перед президентом тонкую папочку и на шаг отступил. Он взглянул через окно за спиной президента в сад, где группа садовников перекладывала зачахшие саженцы в лотки, чтобы перевезти их в оранжерею Белого дома в Бетесде. В настоящее время попытки сохранить окрестности живыми и цветущими посреди смерти и горя превратились в регулярный послеобеденный ритуал.

Президент с кислой миной посмотрел на простую желтую папку с надписью «Командование “Периметр“» и поднял глаза на Ладлоу – толстого розовощекого крепыша с холодными голубыми глазами и редеющими светлыми прядями.

– А русские согласны? – спросил Прескотт.

– Да, сэр, – произнес Ладлоу сладким, как патока, голосом, который не нравился президенту. – Русские – прагматики. Спутниковая разведка подтверждает, что они потеряли Кострому и...

– Кострому? – удивился президент. Раньше ему докладывали об этом городе как о вероятно находившемся под угрозой. – Это ведь чертовски близко от Москвы?

– Да, сэр. И потеряли целый коридор от Магнитогорска до Тюмени. Включая Свердловск.

– Признаки пожаров есть?

– Пожарища еще дымятся.

– Чертова пресса по-прежнему называет этот метод «Паническим огнем».

– Точное, хотя и прискорбное название.

Президент глянул на закрытую папку и перевел взгляд на председателя ТКК.

– Ваша семья жила в Бостоне, не так ли?

– Брат, сэр. С женой и тремя детьми. – Голос Ладлоу потерял сладость и зазвучал вымученно.

– У нас не было выбора. Мы последовали примеру швейцарцев... – Прескотт глянул на папку, – ...и русских.

– Я знаю.

Президент развернулся в кресле и посмотрел на садовников.

– Обычно я слышу, когда они работают. Сегодня они ведут себя очень тихо.

– Все чувствуют себя виноватыми, сэр.

– Джим говорит, что по телевизору пожары до сих пор показывают только с большого расстояния.

– Возможно, это ошибка, сэр. Такой подход дает свободу воображению создавать свои собственные картины происходящего в Бостоне и других местах.

Президент кивнул в сторону окна.

– Нет ничего хуже реальности, Энос. Ничего... Ладно. Мы обеззаразили и заменили денежные знаки в таком объеме, что скоро сможем отменить карантин для банков.

– Вы уверены, что он заразил только деньги, сэр?

– На данный момент – да. О’Нил – сущий дьявол. Отправлял зараженные деньги в благотворительные общества, отдельным людям, комитетам, в магазины, лавки. «Хэрродс» в Лондоне подтвердил, что выполнил по его поручению почти восемьдесят заказов на отправку «подарочных посылок» получателям в Ирландии. Зараженные деньги быстро попали в обращение.

– Люди будут сопротивляться использованию бумажных денег, сэр.

– Знаю. Я собираюсь выступить по радио на эту тему. Нам не хватит одних монет, чтобы поддерживать торговлю на должном уровне.

– Все как на иголках, сэр. Ждут продолжения.

– Покой не наступит, пока О’Нил на свободе. Вы правы, что проявляете осторожность, Энос. Мы вскрыли пока только один способ. Наши эксперты насчитали еще двести возможных вариантов распространения чумы.

Ладлоу упавшим голосом переспросил:

– Двести?

– Например, заражение птиц. Птиц невозможно остановить на границе зараженной зоны. Воздушные шары, обычные медикаменты... Этот О’Нил еще и фармацевт, черт бы его побрал.

Президент открыл папку и взглянул на первую страницу. Вздернув подбородок, он произнес:

– Наша планета – хрупкое вместилище человеческой жизни. Все яйца в одной корзине.

– Что, сэр?

Президент расправил плечи и смерил председателя ТКК твердым взглядом.

– Энос, позаботьтесь, чтобы мы не действовали в одиночку. Я хочу, чтобы в экипажи наших самолетов входили китайцы, японцы, французы, русские, немцы. Отправьте им точные списки подменных экипажей. Когда начнется бомбежка Рима, это будет чертовски важно.

– Ответственность будет распределена в равной и полной мере, сэр. Они с этим не спорят. Петр буквально впал в истерику. Кричал: «Мы теряем время! Эта дрянь расползается, пока мы здесь чешем языками! Давайте не терять времени!»

– Возражения были?

– Французы хотели соскочить. Католицизм еще силен. К испанцам мы даже не стали обращаться.

– Папу проинформировали?

– Да, сэр. Радио Ватикана передало всеобщее прощение грехов – папа лично выступил с речью. Они попросили слушателей ждать у радиоприемников важного сообщения.

– У нас достаточно добровольцев для зачисток?

– Да, сэр. Их потом изолируют на Кипре. Там не осталось в живых ни одной женщины.

– Огонь – единственное надежное средство, – сказал Прескотт. – Огнеметы... – Он передернулся и продолжил: – Объединенный комитет начальников штабов говорит, что после ядерных бомбардировок останется ряд сомнительных зон, особенно после сброса русских бомб. – Прескотт неожиданно стукнул кулаком по столу. – Боже! Я проклинаю тот день, когда выставил свою кандидатуру на выборы.

– Кому-то надо принимать такие решения, сэр. Вас никто не осуждает.

Прескотт только заскрипел зубами.

– Что с Индией?

– Пока ни слова, сэр. Мы отправили совместное коммюнике. Если не ответят до семи вечера, они знают, что их ждет.

– Исключительных суверенных прав больше не существует, Энос. Если у них обнаружатся горячие зоны и они о них не сообщат, мы стерилизуем весь чертов субконтинент!

– После Рима, сэр, Индия сделает правильные выводы.

– Это в их же интересах! Какие-нибудь хорошие новости есть?

– В Шри-Ланке чисто, сэр. Несколько островов Полинезии тоже уцелели. Даже Кауай в Гавайском архипелаге. Только что поступило подтверждение. На Аляске эпидемия проникла только в Анкоридж, но там уже провели обеззараживание.

– Обеззараживание? Любое злодейство порождает свои эвфемизмы.

– Да, сэр.

Прескотт захлопнул папку.

– Сэр, я должен вам кое-что сообщить перед вашей встречей с начальниками штабов. Китайцы грозят ударить по Индии без нашего участия. По-видимому, между ними произошел обмен нотами недружественного характера.

– А русские об этом знают?

– Они нам и сообщили. Русские рекомендуют не вмешиваться, но дали понять, что поймут, если мы решим вмешаться.

– Поймут? Это еще, черт возьми, что значит?

– Они не хотят пачкать руки вместо нас, сэр.

– И как мы можем вмешаться?

– Может быть, отправим дипломатическую делегацию...

– Делегацию, твою мать!

– Я посчитал нужным доложить, сэр.

Прескотт вздохнул.

– Да, конечно. Вы все правильно сделали.

– Это еще не все, сэр.

– Может быть, пока хватит?

– Боюсь, это нельзя откладывать, сэр. Саудиты перекрыли все границы.

– Нефть?

– Трубопроводы не перекрыты, но паломников в Мекку...

– О господи!

– Паломники, вне всяких сомнений, разносят заразу. Многие прибыли из Северной Африки и...

– Я считал, что мы ввели у них карантин.

– Мы опоздали, сэр. Саудиты просят о помощи.

– А израильтяне что делают?

– Границы на замке, сильные патрули. Говорят, что у них пока все хорошо.

– Вы им верите?

– Нет.

– Они знают, что происходит у саудитов?

– Полагаем, что да.

– Предоставьте саудитам всю возможную помощь.

– Сэр, это не так...

– Я понимаю сложность такого плана! Но если прекратятся поставки нефти, мы потеряем Японию, да и наши собственные нужды... – Не договорив, президент покачал головой.

– Еще один момент, сэр.

– Неужели это не все?

– Сэр, вам лучше быть в курсе. Кардиналы провели телефонное совещание. Кардинал Джеймс Макинтайр станет новым папой, когда... я имею в виду, когда Рим...

– Свинья Макинтайр? Мне только этого не хватало!

– Это компромиссный кандидат. Мои информаторы...

– Знаете, как Макинтайра называют в Филадельфии? Баптистом!

– Я слышал, сэр.

– Это катастрофа! Католическая церковь ее не переживет. – Прескотт вздохнул. – Уходите, Энос. В приемной передайте Сэму, пусть подождет две минуты, прежде чем впускать начальников штабов.

– Сэр, кому-то надо знакомить вас с плохими новостями.

– На сегодня вы принесли их предостаточно, Энос. Идите отсюда! И не забудьте о двух минутах.

– Да, сэр.

Когда председатель ТКК вышел за дверь, Прескотт снова открыл папку и посмотрел на первую страницу.

– Очень хрупкое вместилище... – пробормотал он.

* * *

Эту грусть не развеять, даже если вернуть к жизни сыновей Морны и семь дружин фениев.

Отец Майкл Фланнери

Вылет Команды ДИЦа был намечен на десять утра денверского времени, но пока огнеметные танки меняли позицию из-за перемены направления ветра, возникла получасовая задержка. Беккет и трое спутников ждали в самолете, прислушиваясь к рычанию танков на окраине аэродрома. В салоне пахло керосином.

Полковник ВВС проинструктировал Беккета по рации и по телефону.

– Будьте готовы к внезапным изменениям и неопределенности, – предупредил он.

Полковник язвительно называл Беккета майором. Лепиков подслушал их разговор и спросил:

– Билл, каким образом врач может одновременно быть пилотом ВВС?

– Я хотел иметь про запас еще одну карьеру, если по ошибке отрежу что-нибудь не то.

Лепиков даже не улыбнулся.

– Сдается мне, вы не так просты, как кажется на первый взгляд.

– Это обо всех нас можно сказать, не так ли?

Самолет марки «Лирджет» снабдили дополнительными топливными баками под крыльями и еще одним в салоне, отчего в кабине осталось совсем мало места. Из-за плексигласовой перегородки во время движения самолета доносился плеск горючего в баке.

Выбор модели определялся опытом Беккета – он налетал на «Лирджетах» двадцать один час. Беккет также имел право пилотировать три различных сверхзвуковых самолета, в том числе старые «Фантомы», которыми он восхищался, как подростки восхищаются спортивными автомобилями. Ему однажды довелось летать на «Мираже» египетских ВВС, и он мимоходом заметил, что еще посмотрит, насколько профессиональны французские летчики, которые будут их сопровождать. Французы выделили для сопровождения несколько машин «Мираж-III».

Лишние полчаса позволили Беккету внимательно осмотреть кабину пилота. Он подошел к осмотру с тщательностью, хорошо знакомой ассистирующим ему в операционной медсестрам.

Аэронавигационные карты в порядке.

НОТАМы получены.

Метеообстановка известна.

Беккет прочитал, что начальная высота полета должна составлять 10800 метров, и что-то пробормотал сквозь зубы. Он просил пятнадцать тысяч.

План полета подразумевал, что маршрут будет пролегать над наименее густонаселенными районами. Он огибал Кливленд и Баффало с юга, затем поворачивал к Бостону и дальше пролегал южнее Гренландии и Исландии, после чего спускался на юг к Великобритании. Самолеты сопровождения, высланные командованием «Периметр», должны были встретить их возле Исландии.

Беккета предупредили, что пилотам боевых самолетов был дан приказ сбить «Лирджет», если самолет выйдет из заданного коридора шириной восемь километров.

Полет в экономном режиме должен был занять примерно тринадцать часов. В Манчестере их ожидали в 6:30 утра по местному времени. Ракеты командования «Периметр» должны были испепелить «Лирджет» через шесть минут после того, как Беккет остановит самолет в дальнем конце посадочной полосы. Перед посадкой ему полагалось сбросить излишки горючего, нажав специальную кнопку, которая одновременно должна была отправить подтверждающий сигнал в штаб командования.

– Иначе по вашему самолету нанесут удар в тот момент, когда рядом с ним и в нем самом еще будет находиться наземный персонал, – предупредил полковник.

Власти стремились не допустить захват самолета и бегство зараженных лиц из Англии.

Пока Беккет выполнял проверку, Хупп уселся в соседнее кресло с правой стороны.

– Вы не против, Билл?

– Только ничего здесь не трогайте.

Беккет проверил показания приборов. Он был рад увидеть на приборной панели экран навигационной системы, использовавшей спутниковую ретрансляцию. Установившие ее техники оставили таблицу критических отклонений, но времени на калибровку системы не было.

Подъехал аэродромный тягач; водитель был одет в скафандр, подключенный к баллонам с воздухом. Беккет машинально повторил в уме порядок действий, вспомнил основные данные полета – четыре часа пятьдесят семь минут от Колорадо-Спрингс до Бостона, тринадцать часов тридцать три минуты до Манчестера, что на двадцать девять минут дольше начального графика. Над Атлантическим океаном дули встречные ветры. Над Бостоном они пролетят примерно в 17:30. Причем самолет полагалось вести двум пилотам. Беккет с сомнением посмотрел на Хуппа и решил, что ему не стоило передавать даже малой части взлетных процедур. Француз заметно нервничал.

Беккет вернулся к проверке показаний приборов – любой «Лирджет» требовал к себе крайне внимательного отношения. Машина этого типа капризна и в руках неумелого пилота склонна к боковым колебаниям. При взлете и посадке требовалось постоянно быть начеку, чтобы не попасть в «голландский крен» или полубочку, которые могли закончиться столкновением с землей. Самолетом следовало управлять строго по инструкции.

В наушниках раздался голос диспетчера:

– Руление с выходом на ВПП 35, мистер Беккет.

Беккет сделал пометку и ответил:

– До свидания, Питерсон-Филд.

– До свидания, майор.

Беккет по голосу понял, что место диспетчера занял полковник, который его инструктировал. Он так и не назвал своего имени. В этом новом мире происходило много странного.

– Включите специальный радиопередатчик, – распорядился полковник.

Беккет повернул красный выключатель на приборной панели.

– Это что еще за штука? – спросил Хупп.

– Колокольчик для прокаженных. – Беккет посмотрел налево, потом направо. – А теперь помалкивайте, пока мы не поднимемся в воздух и не ляжем на курс.

«Лирджет» начал набирать скорость на взлетно-посадочной полосе. В тот же момент к тому месту, где он стоял минуту назад, устремились огнеметные танки. Пламя сначала охватит автомобиль, оставленный на аэродромном перроне, затем все место стоянки. Огонь вызывал чувство очищения и завершенности. Сожженное обычно не поддается восстановлению.

Сопровождение – четыре самолета «Мираж-III» – присоединилось к ним еще до того, как они достигли перекрестка Турмана за окраиной Денвера. Беккет не стал шевелить крыльями и только помахал пилотам рукой. Те показали ему большие пальцы и чуть приотстали. Беккет заметил ракеты, подвешенные под крыльями боевых самолетов. Их вид действовал отрезвляюще. Придется очень внимательно следить за курсом.

Радио прервало поток мыслей сводкой погоды. Встречные ветры над Атлантикой немного потеряли силу, однако радоваться было нечему. Беккет дослушал метеосводку до конца и включил бортовую связь.

– Если вы не в туалете, пристегните ремни. Без нужды по самолету не ходить. У побережья погода ненадежная, а нам еще далеко. Пригодится каждый литр горючего.

На высоте десяти километров Беккет выровнял самолет, сбалансировал его, объявил местоположение и обратился к Хуппу:

– Когда долетим, топлива, возможно, останется с гулькин нос.

– Я в вас верю, Билл. Что такое колокольчик для прокаженных?

– Мы постоянно передаем особый опознавательный сигнал. Если он вдруг отключится, по нам жахнут. – Он взглянул на «Мираж», занявший положение справа по борту. – Ваши земляки не станут шутить.

– Я вижу ракеты. Они ими воспользуются?

– Даже не сомневайтесь, Джо.

– Вы не против, если я посижу с вами здесь?

– Пока я не занят, я только рад компании. Главное, не трогайте ногами педали и не прикасайтесь к штурвалу.

– Слушаю и повинуюсь, мой капитан.

– Вот и хорошо. – Беккет впервые после того, как сел в самолет, улыбнулся и немного расслабился. – Вы знаете, как поступает капитан французского Иностранного легиона с недисциплинированными солдатами?

– Растягивает ослушника под палящим солнцем и оставляет его на растерзание берберам. А вокруг уже поджидают стервятники. Да, я тоже видел этот фильм.

Беккет постучал по микрофону, чтобы наземные станции засекли их местоположение.

– Вам не приходило в голову, во сколько обошлось наше путешествие? Самолет со всеми усовершенствованиями потянет, я думаю, на четыре миллиона. Один-единственный рейс, и бабах! Возможно, это самый дорогой трансатлантический перелет в истории воздухоплавания.

– Зато в первом классе, – сказал Хупп. – Кроме хвоста. Там слышно, как горючее плещется в баке.

– Вас это раздражает?

– Я не люблю пожары.

– Вы ничего не почувствуете. Не помню, кто сказал: самолет – один из самых легких способов распрощаться с жизнью. Гибель гарантирована, но боли не почувствуешь.

Хупп передернул плечами.

– Я однажды управлял самолетом моего друга в Лионе. Мне не понравилось.

– Кому-то нравится, кому-то нет. О чем вы, Сергей и Франсуа шушукались, пока мы выруливали на взлет?

Вместо ответа Хупп спросил:

– У вас есть дети, Билл?

– А? Да. У меня и Мардж две дочки. И они, слава богу, сейчас в безопасном месте. Какое это имеет отношение к...

– А у меня два сына. Моя семья находится неподалеку от Бержерака в Дордони.

– Вы решили сменить тему, Джо?

– Вовсе нет. Мне нравится район Бержерака.

– Родной город Сирано, – произнес Беккет, решив поддержать странный поворот в разговоре. – Как получилось, что у вас не длинный нос?

– Меня в детстве не заставляли искать под землей трюфели.

Беккет отрывисто рассмеялся. Смех помогал снять напряжение. Может быть, Хупп этого и добивался?

– У нас хорошая команда, Билл.

– Превосходная! Даже старина Сергей борозды не портит.

– Ах, бедный Сергей. Вбил себе в голову, что между ним и Арианой вот-вот вспыхнет великая страсть. Смерть прервала величайшую историю любви нашей эпохи.

– Вы там эту тему обсуждали?

– Только мимоходом. Вот вся странность нашей группы. Нас свели вместе самые поразительные обстоятельства, словно судьбе было угодно, чтобы мы собрались и вместе нашли решение проблемы.

– Мы справимся, Джо.

– Согласен. Трагическая смерть двух наших коллег мотивировала нас до предела. А информация, полученная при вскрытии... у меня до сих пор мозги гудят. Если печень...

– Что из себя представляет Дордонь? – перебил его Беккет.

Хупп глянул на него и вспомнил другого Беккета – стоящего под жаркими лампами операционной и выполняющего ловкие, точные надрезы скальпелем. Но в самолете сидел Беккет, который отчитал Франсуа.

– Каждую осень в Дордони мы ходим собирать боровики, boletus edulis. – Хупп поцеловал кончики пальцев. – Билл, когда мы победим чуму, вы должны приехать к нам вместе с семьей. Устроим пир – белые грибы, клубника, земляника.

– Договорились.

Беккет прервался, чтобы подправить курс. Через промежутки в неплотном слое облаков были видны похожие на лоскутное одеяло пестрые квадраты полей. Полет проходил гладко и устойчиво.

– Люди в Дордони очень старомодны, – продолжил Хупп. – Во Франции к нам относятся, как у вас к реднекам из глубинки. Мой брак с Ивонной устроили родители. Разумеется, мы были знакомы с детства.

– Никаких шашней до свадьбы?

– Вопреки тому, что о нас говорят, мы, французы, не болтаем о своих любовных похождениях. Мой рот на замке.

– Договорный брак? Я думал, что такие вещи канули в Лету вместе с железными штанами и кольчугами.

Хупп пришел в недоумение.

– Железные штаны... А-а, вы имеете в виду доспехи. – Он пожал плечами. – Сколько лет вашим дочерям, Билл?

– Одной восемь, другой одиннадцать. А что? Собираетесь устроить договорный брак?

– Моим сыновьям четырнадцать и двенадцать. Идеальная разница по возрасту.

Беккет уставился на него.

– Вы серьезно?

– Билл, вы думали о том, в каком мире мы будем жить, когда победим чуму?

– Да, немного думал.

– Плохо, что членам нашей команды приходится общаться с другими исследователями через политических лидеров наших стран.

– Все они ищут какой-нибудь выгоды.

– То же самое Сергей говорит. Но положение меняется. Я не шучу насчет детей, Билл. Почему умные родители должны позволять своим детям вступать в брак с детьми неумных людей?

– Вы прекрасно знаете, Джо, что потомство не обязательно...

– Я знаком с правилами генетики, Билл. Девиация в центральном направлении. Наши внуки, вероятно, не будут так же умны, как их родители.

– Что у вас на уме, Джо?

– Совершенно другой мир, который унаследуют наши дети, – вот что. Его основные черты заметны уже сейчас. Маленькие местные органы управления, жесткие границы. Модель Швейцарии, растиражированная по всему миру. Подозрительность к чужакам.

– На то есть причины.

– Согласен, но представьте себе последствия, если центральных правительств больше не будет.

– Вы действительно считаете, что они исчезнут?

– Это очевидно. Какой прок от центрального правительства, если его может уничтожить один человек? Органы управления должны быть достаточно маленькими, чтобы знать наперечет всех соседей в своей округе.

– Боже праведный! – судорожно вздохнул Беккет.

– Возможно, получится создать всемирную валюту, – продолжил Хупп. – Электронную. Мне кажется, торговля полностью не прекратится. Но кому придет в голову нападать на соседей, если уничтожить агрессора может единственный уцелевший человек?

– Если мы научимся лечить...

– У белой чумы имеется бесконечное количество вариантов, Билл. Это ясно, как божий день.

– Армии все равно сохранятся, – скептически заметил Беккет.

– Кто согласится содержать вооруженные силы, если их наличие – прямой путь к катастрофе и будет постоянно угрожать населению?

– Что вы имеете в виду?

– Военные не смогут применять свои навыки против соседей. Прежнее оружие выйдет из моды.

Беккет оторвал взгляд от показаний курса и уставился на Хуппа.

– О господи! – прошептал он.

– Мы открыли ящик Пандоры. Эта эпидемия всего лишь первая в своем роде. Задумайтесь на минуту, Билл, сколько мутаций может иметь чума.

– И все это сделал один человек... – кивнул Беккет. Он посмотрел на «Мираж-III» чуть дальше левого крыла и снова перевел взгляд на соседа. – Полицейское государство способно...

– Сергей подозревает, что его хозяева планируют убить некоторых ученых, как только они...

– А если убьют не тех?

– Да. А если возникнет еще одна эпидемия, мутация, а у них не останется ресурсов с ней бороться? Что будут делать твои соседи и их ученые? О, нет! У этого тигра очень длинный хвост.

Беккет перевел управление на автопилот и сообщил об этом сопровождению. Затем откинулся назад и заложил руки за голову.

– Самолет летит сам? – с оттенком страха спросил Хупп.

– Да, сам.

– На моем языке так нельзя выразиться. Мне легче излагать мысли по-английски. Мы сами создали Безумца. Мы сами это с собой сделали. Мы одновременно источник и объект действия.

– Похоже, вы много об этом думали.

– Мне кажется, я знаю, какого рода мир унаследуют наши дети.

– Если они вообще что-либо унаследуют.

– Да, сохранить хоть что-то для них – наша первоочередная задача.

Беккет искоса глянул на Хуппа.

– Выходит, вы не шутили насчет того, чтобы поженить своих сыновей с моими дочерьми?

– Я совершенно серьезен. Нам понадобятся браки, перешагивающие через новые границы. Идея экзогамии не нова, Билл.

– Да, нам потребуется расширение генофонда.

– Иначе человечеству грозит вырождение.

Беккет проверил показания приборов, подправил курс и сказал:

– Нам потребуется не только лекарство от чумы, но и медицинские технологии для решения более широкой проблемы.

– Медицинские? Только медицинские?

– Я вижу, к чему вы клоните. Общественное здравоохранение всегда натыкалось на политические преграды, но в этом случае...

– По всему миру должны быть созданы стратегические центры с тесными взаимосвязями и неограниченным обменом информацией, невзирая на национальные границы, – аудио, видео, никакой цензуры. Ученые должны взяться за руки, не обращая внимания на национальность.

– Вы большой фантазер, Джо.

– Может быть.

– Наши семьи – заложники нашего хорошего поведения, черт побери!

– А весь мир – заложник своего хорошего поведения.

– Что, если какой-нибудь НИИ в Советском Союзе найдет решение раньше нас?

– Если решение будет известно многим, это ни на что не повлияет.

– Боже мой! Уж не предлагаете ли вы устроить заговор ученых?

– Именно это я и предлагаю. Любой ученый, додумавший эту мысль до конца, придет к такому же выводу.

– Вы в самом деле так считаете? Почему?

– Потому что это даст невероятную силу... а все остальное – сплошной хаос.

– Сергей с вами согласен?

– Сергей хорошо знает, что такое авторитарная власть, и у него есть друзья, занимающие в СССР стратегические позиции.

– И он готов вступить в заговор против своего начальства?

– Он предлагает назвать нашу группу тайным обществом имени Фосс и Годелинской. – Хупп кашлянул. – У вас есть друг, Раккерман...

– Раккерман сидит в Вашингтоне, а я сейчас здесь.

– Но если представится возможность?

– Мне надо подумать.

– Думайте, как следует. Думайте, Билл. Вообразите, сколько пользы принесет подобный обмен информацией. Представьте себе его ценность.

Беккет уставился на француза.

– Вы меня удивляете, Джо.

– Я и сам удивляюсь. И все же другого способа передать нашим детям мир, который они согласились бы унаследовать, по-моему, не существует.

– А что об этом думает Франсуа?

– Вы цените его мнение?

– Когда речь идет о подобных вещах – да, ценю.

– Вы и Франсуа в некоторой степени похожи. Вы оба консерваторы. Именно это убедило Франсуа. Он хотел бы законсервировать некоторые ценности нашего мира.

– Ну, политики определенно наломали немало дров.

– Франсуа сказал что-то очень похожее. Он считает, что после де Голля у нас не было ни одного стоящего политика.

– Еще один генерал, – буркнул Беккет.

– Как Эйзенхауэр?

– Туше.

– Итак, вы подумаете?

– Да.

– Хорошо. Где результаты вскрытия? Я видел их у вас перед отправлением из ДИЦа.

– В бортовом планшете за моим креслом. – Беккет показал локтем. – На самом верху. Он не закрыт.

Хупп достал из кармана на задней части сиденья Беккета пачку бумаг, по ходу дела заглянув в салон самолета.

– Сергей и Франсуа спят.

– Ничего лучше они сейчас не смогли бы придумать, – ответил Беккет. Он достал аэронавигационную карту и сверил положение самолета по радиопеленгатору.

– Где мы сейчас? – поинтересовался Хупп. Внизу под яркими лучами солнца сверкали непроницаемые облака.

– Скоро пролетим над Мансфилдом, штат Огайо. Оттуда возьмем севернее, чтобы оставить Питсбург в стороне.

Хупп посмотрел на отчет о вскрытии.

– А правда, Билл, что вы заплакали, когда умерла Ариана?

– Франсуа разболтал?

– Он сказал, что вы обозвали его и заплакали, и ему понравилась эта ваша черта. Смерть друга не должна оставлять человека равнодушным.

– Ариана была не трусливого десятка, – пробормотал Беккет.

* * *

Если не я для себя, кто для меня? Если я только для себя, что я?

Гиллель^[38]

Хульс Андерс Берген выключил в кабинете все освещение и в полной темноте, полагаясь на память, подошел к окну. Далеко внизу площадь Организации Объединенных Наций наполняла туманный вечер слабым светом – размытыми серебристыми волнами, прозрачными и загадочными. Хотя температура воздуха в кабинете не менялась, генеральный секретарь вдруг почувствовал холод.

Он уже больше часа перебирал в уме подробности послеобеденной пресс-конференции. В памяти засело хорошо известное предупреждение Киссинджера: «Ошибка полагать, что все, что говорят на пресс-конференциях, бывает полностью продумано».

Однако сотрудники Бергена согласились, что репортерам пора бросить какую-нибудь кость. Он решил устроить информационный брифинг, чтобы журналисты могли сослаться на «высокопоставленного представителя ООН».

Положение на мировой арене усложнялось большим количеством щекотливых вопросов. Слишком многое оставалось в тайне. Генеральный секретарь решил чуть-чуть приоткрыть завесу секретности.

У него имелся предварительный отчет археологов, отправленных на изучение пепелища сгоревшего дома в Сиэтле. Решение привлечь археологов граничило с гениальностью. Ученые понимали, что больше не вернутся к своим семьям, и проявили невиданную самоотверженность.

Порыв ветра немного сдвинул завесу тумана за окном, открыв вид на хвост колонны, движущейся к дальнему концу острова. По-видимому, военные, охранявшие ооновцев, проводили пересменку. После того как перекрыли туннели и разомкнули мосты, Манхэттен превратился в относительно надежный бастион. В городе тут и там еще попадались выжженные участки, ночью по улицам передвигался только официальный транспорт, но в Нью-Йорке уже привыкли к новому режиму, который некоторые, словно в издевку, называли режимом безопасности.

Берген считал ощущение безопасности иллюзией.

Охраняемый военными санитарный кордон зигзагами тянулся по городу, прихватывая часть штата Нью-Джерси от Ред-Бэнка на западе до Баунд-Брука, где поворачивал на север вдоль гор Уотчанг к Патерсону. Затем, все больше теряя строй, извивался по границе между штатами Нью-Йорк и Нью-Джерси и выходил через Уайт-Плейнс к проливу Лонг-Айленд севернее Порт-Честера.

Люди называли кордон «огненной стеной», ощущая себя увереннее от того, что за этой чертой расстилалась выжженная земля, где среди руин над трупами погибших кружился пепел.

Берген не любил вспоминать о человеческих жертвах, принесенных в угоду «огненной стене», об убитых в процессе ее создания и о погибших при попытке проникнуть в «безопасный» Нью-Йорк.

«Кругом одни барьеры», – подумал он.

Новый мир разделен барьерами, идентификационными картами, всяческими преградами. Человека, если у него не было при себе удостоверения личности, могли запросто пристрелить на месте.

Такие порядки ввело и поддерживало командование «Периметр». Название «Периметр» было придумано, чтобы внушить людям надежду на безопасность, однако Берген улавливал в нем зловещие нотки. В уме возникали картины морской блокады Ирландии и Великобритании и комбинированной морской и сухопутной блокады Северной Африки. Непроницаемой блокады.

Светящийся циферблат наручных часов показывал всего 20:53 – прошло меньше трех часов после того, как Берген решил оценить успех пресс-конференции по выпуску теленовостей. Ведущий, как и ожидалось, ссылался на «высокопоставленного представителя ООН».

– По сути дела, мы упустили из виду важнейшие процессы, происходившие в области технологий и научных исследований. Мы не учли величайшее значение этого фактора для международных отношений. Насколько мне известно, ни один высокопоставленный чиновник ни в одной стране не допускал возможности, что подобный разрушительный хаос мог создать такой одиночка, как О’Нил, – заявил Берген.

Следующий вопрос был просчитан заранее и не застал генерального секретаря врасплох. Берген ответил:

– Доказательства не оставляют сомнений: это поступок Джона Роя О’Нила, и действовал он без чьей-либо помощи.

Журналисты не ожидали, что Берген искренне, без утайки расскажет о находках в Сиэтле.

– Нами получены неопровержимые доказательства, что он создал свое дьявольское снадобье в подвале дома в Балларде.

– Сэр! Вы говорите – снадобье. В единственном числе? – уточнил лысеющий репортер «Вашингтон пост».

– Мы точно не знаем, – признался Берген.

Затем пресс-конференция перешла к темам, которые и побудили Бергена созвать ее вопреки возражениям президента США и пяти-шести премьеров, – к Северной Африке и саудитам.

– Советская делегация оказывает давление, требуя резкого пересмотра подхода к положению в Северной Африке и соседних регионах.

После многих лет аккуратного выбора выражений Берген ощущал блаженство, потому что мог открыто, без дипломатических кружев высказать вслух то, что ему было известно.

«Если не нравится, пусть переизбирают», – подумал он.

Военная кампания Роммеля наглядно показала, что патрули в пустыне никого не способны остановить. Англичане легко просачивались за передовые линии немцев. Теперь в таком же духе требовалось решить проблему саудитов.

Какого размаха достигло у них заражение?

Израильтяне угрожали ядерной стерилизацией своих «границ», грозя талмудическим кулаком в сторону Саудовской Аравии. Их удерживал только один фактор – страх мести со стороны Безумца. Не будет ли ядерная стерилизация воспринята как акт, направленный против тех, кому О’Нил хотел отомстить сам? Среди паломников в Мекке находилось не поддающееся учету количество ливийцев.

А что делать с самим районом заражения – Северной Африкой? Русские требовали создать «Огненное кольцо», еще один барьер. Так они называли план взаимосвязанных постов, расставленных по периметру региона, – с огнеметами, локаторами, круглосуточными патрулями.

– К черту издержки! – говорили русские. – Речь идет о жизни и смерти!

Но реальный вопрос заключался в том, где именно проводить границы периметра. Проблема саудитов выставила этот вопрос в ярком свете. У израильтян имелись свои опасения насчет того, где СССР собирался устроить «Огненное кольцо».

«Паранойя заразительна», – подумал Берген.

США предлагали окружить пострадавший район «поясом» из распыленного кобальта – радиоактивным замковым рвом, который не могло преодолеть ни одно живое существо. Берген, помимо прочего, понял, что США тайком накопили огромные запасы кобальта в порошковой форме. Он был против – следствием такого шага стало бы радиоактивное заражение всего средиземноморского бассейна. Израиль пришел в бешенство.

«Тогда в чем вы видите выход?» – спросили США. Какие еще можно принять решения после того, как были списаны в расход Турция, Ливан, Сирия и юг Италии? В зараженном регионе только Израиль оставался хрупким островком, которого не коснулась эпидемия.

Или все-таки коснулась? Наблюдателей извне туда не пускали.

Французский посол на утреннем совещании сказал:

– Потери неизбежны. Чем быстрее мы их примем, тем лучше.

Он привел в качестве аргумента Бретань, Кипр и Грецию.

Все это Берген сообщил прессе, не прибегая к обычным эвфемизмам. Не упомянул только ожесточенную перепалку между французами и израильтянами. Переход на личности – не новая тенденция в стенах ООН, но последняя стычка вышла за рамки всех предыдущих.

– Вы животные, антисемиты! – орал посол Израиля.

Как ни странно, француз всего лишь ответил:

– Франция тоже средиземноморская держава. Что бы мы здесь ни предприняли, скажется и на нас.

Израильтянин не желал слушать.

– Вам не удастся нас провести! Франция имеет давнюю историю антисемитизма.

«Горячность не должна никого удивлять», – подумал Берген. Дипломатия все-таки обязана взять верх, несмотря на ядовитую атмосферу. Всем страшно идти своим путем в отрыве от остальных.

Нельзя ли, как некоторые предложили, перенести Израиль в центральные районы Бразилии?

Новый исход? Не исключено, что к этому все и придет, хотя Бразилия заявила, что сможет принять только половину населения Израиля, и выдвинула массу оговорок. Бразильцев, разумеется, интересовало израильское ядерное оружие.

Берген представил израильтян сидящими посреди пустыни с бомбами, завернутыми в талмудические свитки. «Вспыльчивый народ», – подумал он. Невозможно предугадать, как они отреагируют на такое международное решение. А бразильцы? Хорошо ли они подумали, кого впускают в свои пределы? Берген считал, что Бразилия превратится в новый Израиль – этот неугомонный народец не станет сидеть сложа руки.

Как много неизвестных величин! Что в действительности происходит внутри Израиля? Им придется пустить к себе международную инспекцию. Причем очень скоро.

Берген отказался комментировать предложение бразильцев, хотя оно взбудоражило прессу. Вариант, возможно, интересный, но от мысли о масштабности задачи бросало в дрожь.

Подтверждая ожидания Бергена, мигая лампочкой вызова, зазвонил красный телефон. Берген вернулся в кресло и снял трубку.

Прескотт с ходу его озадачил.

– Чертовски умный ход – выйти на публику, Хаб!

Фамильярный тон. Запахло жареным?

– Я рад, что вы так считаете, Адам. Признаться, я был не до конца уверен, как вы отреагируете.

Президент США хмыкнул.

– Моя престарелая мать говаривала: когда варево пристает ко дну кастрюли, его надо как следует перемешать.

«Надо же, почти угадал – кухонная лексика», – подумал Берген.

– Примерно так я себе это и представлял, – подтвердил он.

– Знаю. Чарли то же самое предсказал. Послушайте, Хаб, каково ваше мнение об адмирале Фрэнсисе Делакорте?

Берген понял, что президент перешел к делу. Начальник командования «Периметр» неслучайно вызывал вопросы. Окопался в Исландии, сосредоточил в своих руках большую власть. Делакорту не позавидуешь, особенно теперь, когда его взял на прицел президент США.

– Он вроде бы неплохо справляется, Адам.

– Неплохо?

– Вас что-то тревожит?

«В этом преимущество фамильярного тона, – подумал Берген. – Можно задать наводящий вопрос без дипломатических сантиментов».

– Он отчасти француз, не так ли?

– Его семья из Квебека, так что да.

– Мне докладывали, что он историк.

Берген вспомнил слова Делакорта, сказанные им при вступлении в должность начальника командования. От них попахивало педантизмом: «Мы столкнулись с той же проблемой, что и римляне, но имея современный инструментарий».

– Мои источники говорят, что он вполне уважаемый историк, Адам.

– Паттон тоже был историком.

«Паттон? Ах, да. Генерал-танкист времен Второй мировой войны. И кажется, он тоже восхищался римлянами», – сообразил Берген.

– Историю любили многие военные руководители, – заметил он.

– Это меня и беспокоит. Не заболеет ли и он манией величия?

– Я пока не заметил ничего подобного, – ответил генеральный секретарь.

– Мне кажется, нам бы не помешало за ним присмотреть, – сказал Прескотт и зашел с козыря: – С нами насчет него только что связались русские. Его поведение их тревожит. И знаете ли, Хаб, мне было чертовски трудно их успокоить. Кстати, они возмущены вашим сегодняшним неофициальным брифингом.

– Хорошо, что вы на моей стороне, Адам.

– Даже не сомневайтесь, Хаб. Ну, хватит об этом. Не стоит ли еще раз посмотреть на последние административные приказы адмирала?

– Я посмотрю, Адам. Что-нибудь конкретное?

– Черт! Вы иногда рассуждаете как настоящий американец! Нет, пока ничего конкретного. Просто я подумал, что пора бы не нам угадывать его ходы, а ему наши.

– Я уделю особое внимание работе адмирала.

– Благодарю, Хаб. Попутно неплохо было бы проверить слухи о том, что ребята Делакорта потопили несколько старых калош вместе с экипажами и пассажирами.

– А-а, об этом я слышу впервые. Слух новый?

– Только что появился. Приятно было поболтать, Хаб. Если сумеем оградить себя от заразы, мы еще сыграем в гольф.

Разговор закончился.

Берген достал копию административных приказов Делакорта и дважды внимательно прочитал их. Они были довольно прямолинейны.

«Если вы вступите в какой-либо физический контакт с любым лицом из запретной зоны, ваши же сослуживцы либо уничтожат вас, либо высадят на побережье, где за них это сделают местные жители».

Приказ не допускал никаких разночтений.

Берген задумался. Вполне понятно, что адмирал подходил к решению проблемы как к охоте на оленей, перенесенной с каменистых берегов в заливы и бухты. Словно к игре. Но цена проигрыша в такой игре – смерть. Что он там говорил о римлянах и современном инструментарии? Наверняка имел в виду современное оружие, совокупную огневую мощь. С другой стороны, Делакорт, возможно, прав и думает точно так же, как думал Цезарь.

Какая связь существует между потоплением старых калош и опасениями Прескотта?

Велика ли беда, если люди Делакорта потопили несколько кораблей вместе с людьми на борту? В моральном плане – да, это было важно, но... корабли ведь тоже ценное имущество. Бог знает, какие выводы сделает Безумец. Лучше уж выполнять его инструкции. Все ирландцы должны вернуться в Ирландию, ливийцы – в Ливию, англичане – на свой маленький остров.

Настоящее безумие.

Сводки вызывали тошноту. Толпы охотятся на бедных беженцев – во Франции, Испании, Германии, Канаде, Америке, Мексике, Японии. Даже в Китае и Австралии. Скорее всего, по всему свету. Душевные муки и ужас так велики, что их надо на ком-то вымещать.

От телерепортажей о беспорядочных штурмах судов на глаза Бергена наворачивались слезы. Он знал, что повсюду в мире находились смелые, идущие наперекор судьбе люди, они прятали детей, младенцев, женщин. Однако тон задавали истерия и дикость – суициды, убийства, бессудные расправы.

«А ведь нам казалось, что мы цивилизованные существа», – подумал Берген.

Суда-развалюхи... всех женщин на борту отправляли назад на верную смерть. К тому же сообщалось об изнасилованиях, пытках. Корабли не впускали в порты назначения и превращали в плавучие тюрьмы, заставляя бросить якорь подальше от берега. Лодки с пассажирами отгоняли выстрелами.

Генеральный секретарь передернул плечами.

Лавину самоубийств можно было понять, а в потоплении кораблей даже увидеть акт милосердия.

Берген со вздохом направил на бювар свет единственной лампы на гибкой ножке, стоявшей на краю стола. Потом выверенными движениями достал блокнот и написал краткое распоряжение для помощника. Поведение Делакорта действительно следовало проанализировать.

Закончив писать, генеральный секретарь положил ладони на бювар и заставил себя расставить приоритеты. Приоритет номер один – саудиты и израильтяне. Огненное кольцо или защитный ров из кобальта? Вытащить, как фокусник, карту из рукава не получится. Что бы они ни предприняли, в итоге получится колоссальный бардак. Берген вспомнил еще одну цитату из Киссинджера: «Осложнения на Ближнем Востоке возникали не потому, что стороны не понимали друг друга, а потому, что понимали друг друга слишком хорошо».

Радиоактивный кобальт не задержится на месте – американские эксперты сами это признавали. Если он перекроет доступ к саудовской нефти, выполнят ли Советы свое обещание заполнить образовавшуюся брешь?

Бергена подмывало нервно рассмеяться и объявить: «Настройтесь на нашу волну завтра в этот же час».

Идея столь монументальной катастрофы не приходила в голову ни одному автору безвкусных американских мыльных опер.

Генеральный секретарь буквально дрожал от гнева. Почему ответственность за такие страшные решения лежит на нем одном? Какой человек это выдержит? Но тут же был вынужден признать: если честно, то ответственность несет не только он. Решения в современном мире принимались не одним лицом, а системой.

Он быстро достал красный телефон из выдвинутого ящика, поставил его на стол и ввел хитроумный код шифровального устройства.

Связист ВМС США ответил после первого же сигнала. Офицер представился как капитан третьего ранга Эвери.

– Я могу поговорить с президентом? – спросил Берген.

– Минуточку, сэр. Президент сейчас в Кэмп-Дэвиде.

– У вас что-то новенькое, Хаб? – Голос президента звучал настороженно и с любопытством. Но все еще фамильярно – и слава богу.

– Адам, я забыл спросить. Когда русские позвонили вам, они поднимали вопрос о кобальте?

– О, я рад, что вы коснулись этой темы. – В голосе Прескотта не прозвучало, однако, даже намека на радость. – У них с китайцами вышел большой спор по этому поводу. Китай выступил в поддержку нашего решения.

– Если мы решим использовать кобальт, Адам, можно ли одновременно объявить, что весь воздушный транспорт должен быть предоставлен для упорядоченного вывоза израильтян в Бразилию?

– Вы очень много просите, Хаб.

– Но это в наших силах?

– Заявить-то мы заявим, только вряд ли сможем выполнить.

– Надо постараться. Евреи достаточно настрадались. Мы не можем бросить их на произвол судьбы.

– Как не бросили других? Греков, киприотов?

– У других не было ядерного оружия.

– А вы, как я погляжу, порядочный циник.

– Я не это имел в виду. Мы должны подходить к экстренным ситуациям на основе системы приоритетов, которая нам обоим хорошо известна. Вы готовы сыграть свою роль, Адам?

– Разделить ответственность?

– Именно это я имею в виду.

– Сделаю что смогу, Хаб.

Президент вернул трубку на рычаг и взглянул на Чарли Терквуда, стоявшего спиной к горящему камину.

– Этот сукин сын Берген только что попросил об ответной услуге, – сказал Прескотт. – Зарядил на всю катушку.

* * *

Прошлое мертво.

Арабская пословица

Голая кожа мерзла от холода в металлическом кузове грузовика. Джон свернулся калачиком, обхватив себя за плечи руками, но его бросало из стороны в сторону на ухабах, а под брезентовый полог задувал ледяной ветер. На понтоне в Кинсейле его раздели, одежду и содержимое рюкзака захватившая его группа поделила между собой. Из-за шести плиток французского шоколада вспыхнула ссора.

Кевин О’Доннелл в дележе не участвовал, довольствуясь деньгами и пистолетом.

– Почему вы это делаете? – спросил Джон.

– Потому что мы добрые, – ответил Кевин О’Доннелл. – Обычно мы убиваем любого, кого поймаем ближе пятисот метров от берега.

– Даже тех, кто приплыл морем?

– Ты, пиндос, разочаровал меня и моих ребят. Мы ожидали увидеть людей с какой-нибудь посудины, может быть, парочку симпатичных бабенок.

– Редкая баба переживает дорогу, – добавил один из спутников Кевина, раздевавших Джона.

С него сняли даже ботинки с носками. Практически голый, Джон стоял, ежась, на холодном понтоне.

– Радуйся, что мы не пустили тебя в расход, пиндос, – сказал Кевин О’Доннелл. – А теперь проваливай. Пацаны, посадите его в грузовик. И на этот раз привезите с собой что-нибудь путное.

Вместе с Джоном в кузов сели трое охранников. Он только одного знал по имени – Мориса Кона, плюгавого человечка с физиономией, которую как будто сжали сверху и снизу; его глаза были посажены слишком близко к носу, нос – слишком близко ко рту, а подбородок почти касался нижней губы.

Трое сопровождающих уселись на боковую скамью, Джона заставили лечь на пол кузова. Когда он пожаловался на холод, Кон грубо ткнул его мыском ботинка.

– Ты слышал, что сказал Кевин? Тебя оставили в живых – радуйся.

Поездка превратилась в бесконечную пытку холодом. Джон выдержал ее, пообещав не сдаваться и, если ему поверят, подключиться к попыткам ирландцев подавить чуму. Это позволит саботировать их потуги.

Грузовик поднимался по крутому холму, из-за чего Джон откатился к заднему борту. Охранники оттащили его назад и зажали у себя под ногами.

– Каким маршрутом мы едем? – спросил один из них.

– Я слышал, что дорога на Белгули надежнее всего, – ответил Кон.

– Значит, мост Файф-Майл уже восстановлен. – Задавший вопрос немного помолчал и снова спросил: – Мы надолго задержимся в Корке?

– Гилли, сколько раз ты ездил туда-сюда, а до сих пор задаешь такие вопросы.

– Так выпить охота, что даже река Ли в весенний паводок не утолит моей жажды.

– Придется подождать, пока мы не избавимся от этого чмыря. – Кон пнул Джона в плечо. – На обратном пути напьемся вволю. Или так, или сам отвечай перед Кевином, чего я не советую делать. Видел, какой он сегодня был нервный?

Джон, пытаясь перехватить немного тепла, исходящего от ног охранников, придвинулся поближе, но Кон разгадал его маневр и оттолкнул ногой, осклабившись:

– Не приближайся к нам, вонючий пиндос. Придется неделю мыть ноги, чтобы избавиться от твоего запаха.

Джон был прижат к металлической подпорке скамьи. Острый край ножки впился в спину, но по крайней мере боль отвлекала от холода. Джон сосредоточился на ней. Темнота, холод и боль довершили дело. Джону казалось, что О’Нил был надежно похоронен глубоко внутри, навсегда пропал из виду. Однако он не мог вообразить себя лежащим голым в холодном темном кузове грузовика. В душе назревала жуткая внутренняя схватка – Джон Рой О’Нил вдруг снова начал заявлять о себе, требуя отмщения.

– Потерпи, ты его получишь, – пробормотал Джон.

Звук его голоса практически потонул в гуле и скрежете ползущего в гору грузовика. И все же Кон что-то услышал.

– Ты что-то вякнул, пиндос?

Когда Джон не ответил, он ткнул его ногой.

– Отвечай, дьявол побрал бы твою душу!

– Холодно, – ответил Джон.

– А-а, тогда полный порядок. Мы не хотим, чтобы тебе было уютно в нашем мире.

Приятели Кона загоготали.

– Мы все прибываем в Ирландию одинаково, – продолжил Кон. – Голые, как ощипанные цыплята, готовые отправиться в кастрюлю. Ты понятия не имеешь, в какую кастрюлю ты угодил, чертов пиндос.

Охранники замолчали, и Джон вновь сосредоточился на внутренней борьбе. Он чувствовал присутствие О’Нила. Глаз О’Нила целился, словно луч прожектора, изнутри головы без намека на теплоту. Холодный... холодный, как металл, на котором лежал Джон.

Грузовик протарахтел по деревянному мосту, стук шин о доски отозвался в голове Джона барабанным боем. Он чувствовал попытки О’Нила пролезть наружу, и ему становилось жутко. О’Нилу нечего здесь делать! О’Нил закричит от боли. Охранников это только позабавит.

Огни!

Лежа в кузове, Джон ощутил присутствие света, и это отчасти ободрило его. Он сообразил, что лежит, плотно закрыв глаза, и медленно разомкнул веки. О’Нил отступил назад, во мрак.

Огни тянулись по обе стороны от грузовика; они ехали по хорошо освещенной улице. Джон слышал крики, напоминающие пьяное веселье. Грохнул выстрел, зазвучал писклявый смех. Он попытался сесть, но Кон оттолкнул его ногой.

– Накрасились, как шалавы, – буркнул один из охранников.

В уме Джона зашевелились подозрения. Неужели кто-то из женщин выжил? Кто там смеялся? Выходит, чума дала осечку?

– Будь они настоящими шалавами,– сказал Кон,– я бы не отказался даже от Беллы Коэн^[39] и Монто^[40], бойких милашек, задирающих юбки.

– Да, уж они-то явно лучше. А сейчас что? Мужики с мужиками! Грешат против заповедей!

– Им больше ничего не остается, Гилли. У них нет наших возможностей лечь в постель с горячей бабенкой.

– Вот только баб потом приходится закапывать. Почему приюты не спасли женщин, Морис?

– Ох, эта чума – страшная зараза. Жизнь коротка. Как говорил поэт – веселись, пока жив.

– Я ни за что не лягу с мужчиной! – заявил Гилли.

– Подожди до тех времен, когда перестанут прибывать корабли. – Кон протиснулся мимо Джона и выглянул из кузова. – Как жаль, что прекрасный Корк до такого докатился.

Морис вернулся на скамью.

– Королева Англии умерла, ты слышал? – спросил Гилли.

– Туда ей и дорога! Надеюсь, что дому Виндзоров наступит конец.

Грузовик медленно выполнил крутой левый поворот, водитель, спускаясь с холма, включил нижнюю передачу. Охранники замолчали.

Джон больше не закрывал глаза и следил за игрой теней на брезентовом верхе над головой. Выбравшись на ровную дорогу, грузовик опять прибавил ходу.

– Шоссе Эн-25 почти полностью расчищено, – сказал Кон. – Скоро будем в Йоле. А потом назад к свету, так ведь, Гилли?

– Видно, твою маму дьявол целовал, – пробурчал тот.

Кон рассмеялся.

– Может, не только целовал.

– У тебя что, вместо ноги раздвоенное копыто, Морис?

– Просто я умею выживать в нынешние времена, Гилли. Не забывай об этом. Мы с Кевином знаем, куда идти.

Гилли ничего не ответил.

Несмотря на боль и холод, Джон начал проваливаться в дрему. Он провел много времени у руля шлюпа и устал, а потом нарвался на шокирующий прием. Глаза закрывались сами собой. Он быстро открыл их, усилием воли заставляя себя не спать. Нельзя допустить возвращение О’Нила.

Мимо иногда проезжали встречные машины, и тогда свет, проникавший под ткань полога, выхватывал охранников из темноты – они сидели с закрытыми глазами. Одна из машин очень быстро догнала их, осветив фарами весь кузов, затем снова стало темно. Двигатель автомобиля ревел на высоких оборотах.

– Из Дублина. Я заметил флаг на крыле, – сказал Кон.

– Гнал под двести кэмэ, – подтвердил Гилли.

– Точно. Наше начальство любит быструю езду.

Грузовик три раза замедлял ход и полз по неровной поверхности, прежде чем вернуться на гладкую дорогу. Когда он сделал это в четвертый раз, Кон объявил:

– Йол.

– Я не прочь побыстрее загрузиться и повернуть назад, – сказал Гилли.

– И сдать багаж, – добавил Кон, толкая ногой Джона.

Грузовик описал широкий левый поворот и минут пять продолжал движение на низкой передаче. Наконец они, дернувшись, остановились, и кто-то крикнул:

– Доставайте!

Кон перелез через задний борт и спрыгнул на землю, послышался хруст гравия под ногами.

– Ладно, вытаскивайте его! – скомандовал он.

Двум охранникам, оставшимся в кузове, пришлось помогать Джону подняться на ноги. Не без сочувствия в голосе Гилли произнес:

– Вылезай, пиндос. Аккуратнее. Внизу гравий.

Джон перебрался через борт, тело плохо слушалось, мышцы затекли от холода и бездействия. Кон взял его за руку выше локтя и вывел на участок, освещенный фарами грузовика. Хромая и оступаясь на гравиевом покрытии и остатках асфальта, Джон был рад, что тряска наконец прекратилась. В свете фар, как в двух туннелях, роилась мошкара. По обе стороны дороги возвышалась заросшая кустами насыпь. Откуда-то справа доносился шум реки.

Кон указал в направлении, куда светили фары.

– Топай туда, пиндос. Назад не возвращайся. Вон там, внизу, Блэкуотер. Город останется справа от тебя, пока ты не выйдешь к мосту. Примерно в двух километрах отсюда есть каменный сарай. Для тех, кто сумел добраться до этих мест, попы держат наготове запас одежды. У них, возможно, что-то найдется прикрыть твою мерзкую плоть. И запомни, пиндос: если кто-нибудь спросит, то твою тупую рожу пощадили Кевин О’Доннелл и Клохин О’Доннеллс. Кевин решил не брать грех на душу – не тратить ценную пулю. Что касается меня, я надеюсь скоро увидеть твой труп плывущим вниз по реке.

Стуча зубами от холода, Джон пробормотал:

– К-куда... м-мне... идти?

– Хоть к черту на рога! Главное, двигай поживее.

Ощущая подошвами острые камешки, Джон побрел по дороге. Он слышал, как грузовик позади развернулся, свет фар вскоре погас, звук мотора затих вдали. Джон остался один-одинешенек в темноте на дороге, едва освещенной осколком луны, иногда выглядывавшей из-за облаков. Почти на всем протяжении дорогу обступали деревья с тяжелой листвой. Тропа забирала сначала влево, потом вправо. Джон чувствовал нелепость положения, злость и бессилие.

«А на какой результат ты рассчитывал?» – подумал он.

На какой угодно, только не на этот.

Дорога начала подниматься в гору; Джон вышел из-под сени деревьев и увидел, что она тянется через заросли дрока к мосту через реку и заканчивается развилкой. Левое ответвление было перегорожено поваленными деревьями, оттуда тянуло тяжелым смрадом гниения.

Джон осторожно пересек реку по мосту и, приблизившись к завалу на дороге, увидел висевший в путанице ветвей обнаженный труп. Он раздулся, плоть отваливалась кусками. Джон побыстрее прошел мимо к очередному подъему. По обе стороны дороги резко поднимались холмы. Холодный лунный свет осветил деревья без листвы, опутанные плющом, – защиту от ведьм.

Ступни кровоточили, но Джон не обращал внимания на боль и старался ступать как можно тише.

Как погиб этот человек? Джон был уверен, что труп нарочно не убирали в назидание другим.

«Мне предсказали, что я долго не проживу», – вспомнил он.

На вершине холма расстилалось открытое выжженное пространство, окружавшее стоявший справа в низине каменный сарай. Лунный свет позволял рассмотреть плоское строение из камней, скрепленных раствором, с заслоном-навесом сзади. Напротив сарая через дорогу маячили руины сожженного дома.

Что делать?

Джон прикинул, не получится ли так, что, войдя в сарай, наткнется на его хозяина, который тут же его убьет. Однако Кон что-то говорил о попах.

– Эй, в сарае! – крикнул Джон.

Никакого ответа.

К постройке среди обгоревших кустов вела мощенная камнями дорожка.

«Без одежды и обуви я долго не протяну», – решил Джон.

Хромая, он осторожно спустился по каменной тропе к черному прямоугольнику двери. Джон положил руку на щеколду, но не успел ее открыть – дверь со скрипом отворилась первой. Вспыхнула свеча, появился мужчина в черной рясе с бурым лицом. Приподняв свечу повыше, тот молча осмотрел гостя.

Джон разлепил губы.

– Они сказали... я... какая-нибудь одежда есть?

Мужчина отступил в сторону и кивком пригласил Джона войти. Темная фигура закрыла скрипучую дверь, поставила свечу на полку и через низкий вход скрылась в задней части сарая. Через некоторое время человек вернулся с кучей одежды. Джон взял ее, но тут заметил отсутствующий взгляд незнакомца.

Слепой?

Нет, человек в рясе двигался слишком уверенно и сунул одежду прямо в руки. Джон осмотрелся и нашел под полкой со свечой низкий стул. Он положил на него одежду и начал одеваться. Нижнее белье состояло из белых мягких подштанников. Натянув этот предмет одежды на замерзшее тело, Джон сразу же почувствовал облегчение. Нашлись также пара серых, почти черных брюк из твида, грубая шерстяная рубаха темно-зеленого цвета и желтый вязаный пуловер.

Одеваясь, Джон смотрел на хозяина сарая.

– Вы священник? – наконец спросил он.

Мужчина молча наклонил голову в знак согласия.

– Взяли на себя обет молчания? – задал новый вопрос Джон.

Мужчина опять кивнул.

Джон опустил взгляд на свои пораненные, кровоточащие ступни. Священник тоже посмотрел на них.

– А обувь у вас есть? – спросил Джон.

Мужчина в рясе еще раз вернулся вглубь сарая, растворившись в тени. «Как тихо он движется, – подумал Джон, – что твое привидение». Что-то стукнуло и заскрипело. Священник вышел с парой поношенных высоких ботинок на шнуровке и толстыми носками из зеленой шерсти. Джон с благодарностью принял дар и присел на низкий стул, чтобы натянуть носки на исстрадавшиеся ноги. Ботинки подошли по длине, но были широковаты. Затянув шнурки потуже, Джон решил, что обувь вполне подходит.

Все это время священник молча стоял рядом. Джон поднялся.

– Я приехал из Штатов, чтобы помочь, чем смогу, – объяснил он. – Моя профессия – молекулярный биолог. У вас здесь есть какой-нибудь исследовательский центр, где...

Священник жестом попросил его замолчать. Он сунул руку под рясу и достал маленький блокнот с карандашом на коротком шнурке. Что-то написав, священник протянул блокнот гостю.

Джон поднес блокнот поближе к свече и прочитал: «Идите по дороге в Каппокуин. Там есть указатели. Дойдете до Каэра, там спросите».

Священник забрал блокнот, вырвал использованную страницу и поднес ее к огню свечи. Дождавшись, когда бумага сгорит на подсвечнике, он подошел к двери и открыл ее. Выведя Джона наружу, священник показал на дорогу, уходящую за гребень холма. Она пролегала между высокими живыми изгородями, которые выглядели черными в свете яркой луны.

– Каппокуин, – повторил Джон.

Священник кивнул и еще раз запустил руку под рясу.

Ожидая снова увидеть блокнот, Джон едва не пропустил взмах руки с выхваченным из-под рясы ножом. Джон отшатнулся, нож прошел в сантиметре от горла. Хозяин сарая стоял и смотрел, задержав руку с ножом в вытянутом положении.

Не спуская с него глаз, Джон попятился по каменной тропе к дороге.

Все это время фигура в рясе стояла на месте, словно статуя, олицетворяющая смерть.

Добравшись до дороги, Джон повернулся и побежал в сторону живых изгородей. Дорога пошла вниз, потом опять вверх. Джон, пыхтя и оглядываясь при малейшей возможности, остановился, только когда дошел до конца живой изгороди, поднявшись на вершину очередного холма. Отсюда дорога поворачивала налево вдоль гряды. Джон присел на валун перевести дух, глядя в том направлении, откуда пришел. Его никто не преследовал.

Неужели этот человек и вправду священник? Может быть, он сошел с ума?

Мелькнула догадка: «Кон все знал! Он предсказывал, что меня убьют!»

На вершине холма стояла тишина, только ветер шелестел в зарослях дрока. Джон чувствовал благодарность за теплую одежду, однако атака у сарая его расстроила. Здесь все было не таким, как представлялось на первый взгляд.

Отдышавшись, Джон возобновил путь – на этот раз без спешки.

«И все-таки я прибыл на место», – подумал он.

Одежда пахла свежей стиркой и просушкой на солнце. Она была теплой, но непривычной. Джон вдруг вспомнил, что у него при себе нет ни одного завалящего документа, подтверждающего личность. Кон был прав – он заново родился в Ирландии.

Лучшего места, чтобы спрятаться, не найти. Джон Рой О’Нил мог наблюдать отсюда за эффектом, который производила его месть, искать его в таком месте никому даже в голову не придет. О’Нил глубоко внутри никак не отреагировал. Джон был доволен.

Рассвет застал его в долине еще одной реки. Он остановился перед ржавыми воротами, когда-то покрашенными в белый цвет. По обе стороны ворот стояли кирпичные тумбы, с них местами начала осыпаться штукатурка. За воротами колея с выросшей между двумя дорожками травой вела к густой роще из кленов и сосен. По обеим сторонам дорожки росли крапива и мальвы. Слева из зарослей торчали какие-то каменные постройки. Джон понял, что перед ним кладбище. Он ослабел от голода, в горле пересохло.

Это Каппокуин или еще нет? Безопасно ли в том месте, куда ему подсказал идти человек в рясе? Кого здесь можно спросить?

Любой встречный мог представлять собой угрозу. Джон усвоил урок, преподнесенный человеком в рясе. Возможно, тот нарочно это сделал.

Призывно шелестела река. Можно хотя бы напиться холодной воды.

«Попью немного, – решил Джон, – а потом уж решу, как быть дальше».

* * *

Нет ничего более пламенного, чем шкурный интерес, замаскированный под интеллектуальное убеждение.

Шон О’Кейси^[41]

Джозеф Эрити стоял перед длинным столом, опустив руки по бокам и стараясь не пялиться на трех важных персон, сидевших по другую сторону. Рассвет только занимался, голова еще плохо работала, а Кевин О’Доннелл, сидевший посредине, уже успел подтвердить свою репутацию большого демагога.

Внимательно слушая, Эрити пытался сообразить, что заставило его насторожиться прямо с порога. Здесь явно пахло страхом. Для Эрити запах страха был равносилен запаху крови для хищника. Интересно, кто и чего здесь так боится? Может быть, напуганы все трое? Все они действительно нервничали.

Помимо стола и трех стульев, комната была пуста. Размер невелик – четыре метра в длину, три в ширину. Справа от Эрити высокое окно, узкое, без жалюзи. В нем, как на картине в раме, был виден кусок розовеющего неба – из-за горизонта поднималось солнце. Две стоячих лампы с плафонами за спиной сидящих проливали желтый свет на бежевые стены.

– Мы берегли тебя для такого момента, как сейчас, – сказал О’Доннелл. – Цени это, Джозеф. Человек с твоими способностями всегда пригодится в нашей среде.

О’Доннелл посмотрел на сидевших слева и справа от него. Эрити опять почуял исходящий от них страх – настоящую вспышку панического ужаса. Кто и кого все-таки здесь боится? И в чем дело? Он внимательно осмотрел троицу за столом.

Слева от О’Доннелла сидел Алекс Колман, которого сейчас не узнали бы его бывшие коллеги-газетчики по тем временам до начала эпидемии, когда он работал в Дублине. После того, как его жену и детей разорвала разъяренная толпа в Испании, Колман превратился в клубок тлеющей ярости. От этого или после выпитого у него часто дрожали руки. Он вернулся к пьянству как человек, гонимый бичом своих грехов, возвращается в лоно церкви. Тонкие черты лица, по-прежнему смуглого, как у потерпевшего кораблекрушение испанского матроса, приобрели голодный, одержимый вид, напоминающий коварного хищника, неотступно преследующего свою добычу. Наиболее заметным изменением было отсутствие волос на голове. Раньше Колман отличался пышной черной шевелюрой, а теперь брил голову, оставляя лишь короткую темную щетину.

«В Колмане чувствуется ярость и, возможно, что-то еще», – подумал Эрити и перевел взгляд на соседа О’Доннелла справа. Это был самый важный член троицы, его звали Финтан Крейг Доэни. Но никто из троих не признал бы этого факта – Колману было наплевать, О’Доннелл – из гордости, а сам Доэни не любил лезть на рожон.

Эрити решил навести справки о Доэни, когда тот был назначен секретарем по вопросам изучения эпидемии в новом едином правительстве Ирландии. Доэни родился в семье из Атлона, она была плодовита на священников и монахинь, но до появления на свет Фина не породила ни одного врача. В настоящее время Доэни напоминал безбородого добродушного Санта-Клауса, переодетого в гражданское платье. Лицо круглое, лучится добротой, светлые волосы завиваются в колечки. Широко посаженные голубые глаза, казалось, смотрели на мир с веселым удивлением.

«Это всего лишь маска», – решил Эрити. У Доэни были плоские губы с маленькими складками в уголках рта и узкий нос с раздувающимися ноздрями, по которым два поколения студентов-медиков Дублинского колледжа считывали свою судьбу. Добродушный на вид Доэни безжалостно расправлялся с лодырями. Вздутые ноздри безошибочно указывали на приближение вспышки гнева.

Эрити решил, что страх исходит именно от Доэни. И еще от О’Доннелла. Но почему?

Троица представляла региональный комитет юго-восточного побережья. Поначалу его создали на временной основе в качестве экстренной меры, затем комитет приобрел официальный статус благодаря своей деятельности и признанию того, что его члены умело распорядились вверенной властью. Кевин О’Доннелл с первых дней занял пост председателя, так как предполагалось, что за ним стоят «ребята с пушками», что так и было на самом деле, потому что власть поделили между собой «пляжные мальчики» и регулярная армия. Эрити знал, что такой расклад вполне устраивал Доэни, позволяя ему оставаться в тени и передвигать фигуры на доске.

Алексу Колману было до лампочки, кто возглавляет комитет, лишь бы только этот человек предпринимал действия, способные однажды привести к ликвидации гадов, убивших его семью. Ходили толки, что Колман может попытаться бежать из Ирландии, чтобы заразить всех нечестивых уродов, каких сможет застать в Испании.

Эрити чувствовал, что все трое чего-то боятся. Чего?

Кевин О’Доннелл, посмотрев на спутников и удостоверившись в поддержке, принял их молчание за знак согласия, и с вызывающим выражением довольного собой садиста наградил стоящего хищной ухмылкой.

Эрити раньше уже приходилось видеть этот оскал – за ним обычно следовали крупные неприятности. После взрыва бомбы на Графтон-стрит Эрити петлял по жизни, как заяц, – те, кто знал о его причастности к взрыву, обвиняли его в том, что он навлек Божью кару на всю Ирландию. После начала эпидемии Эрити жил в постоянном страхе, что его причастность выйдет наружу и станет известна широкой публике.

Любому, кто был готов слушать, он задавал вопрос: «Откуда я мог знать?» О’Доннелл, командовавший группой Эрити, отказывался принимать оправдания подчиненного. Избрав его козлом отпущения, О’Доннелл не упускал ни одной возможности для травли. Эрити подозревал, что его ждет наказание похлеще прежнего. Он старался держать себя в руках, чтобы сохранить энергию для побега, напоминая сжатую пружину. Джозеф Эрити был одним из тех, о ком говорят «хорошо скроен», как если бы Бог на манер портного тщательно поработал над его личностью с иглами и ножницами в руках.

Кевин О’Доннелл неверно истолковал позу Эрити и подумал: «Смотри-ка! Он еще и ведет себя так, словно здесь самый главный!»

– Сейчас не Пасхальное восстание!^[42] – сказал Кевин О’Доннелл, смерив Эрити презрительным взглядом с головы до ног.

– Один из нас обязательно прорвется, – произнес Алекс Колман, словно только что закончил разговор с самим собой и решил поделиться итогом с другими.

Кевин О’Доннелл недоуменно взглянул на Колмана.

– О чем ты, Алекс?

– Если хотя бы один из нас прорвется, – продолжал Коман, – он сможет всех их заразить. Пусть на своей шкуре почувствуют, что такое белая чума!

Он сплюнул на пол и посмотрел вокруг себя, как будто надеялся увидеть бутылку, которая позволила бы утолить внезапный приступ жажды.

– Ну да, – ответил Кевин О’Доннелл, а про себя подумал, что Колмана порой не туда заносит. Повернувшись к Эрити, он добавил: – Их надо уничтожить, чтобы и следа не осталось.

– У нас нет прошлого. Ни у кого из нас, – произнес Колман.

– Алекс правду говорит, – поддержал его Кевин О’Доннелл. – Здесь только мы четверо, и все мы ирландцы.

Доэни кашлянул.

– Бог знает, где сейчас этот человек, Кевин.

Эрити навострил уши. Ага, вот он – источник страха. Это как-то связано с материалами о Джоне Рое О’Ниле, которые перед этой встречей его заставили заучить наизусть, – справку из Америки, биографию и донесение Финн Садала о человеке по имени Джон Гаррет О’Доннелл.

– Джозеф, ты изучил материалы, которые мы тебе дали? – спросил Кевин О’Доннелл.

«Да, это и есть причина страха, – подумал Эрити. – Что-то в документах жутко их пугает».

Он кивнул в знак подтверждения.

– Этот пиндос говорит, что его фамилия О’Доннелл. После того как мы пропустили его в Кинсейле, прошло уже немало времени, – сказал Кевин О’Доннелл. – Пока мы не будем полностью уверены, его нельзя трогать.

Доэни наклонился вперед, раздувая ноздри.

– Ты видел его описание. Оно очень похоже на американскую справку об О’Ниле.

– Жаль, что ты не отправил описание в Финн Садал, – с горькой укоризной сказал Кевин О’Доннелл.

– Мы просили тебя проявлять особое внимание к тем, кто представляется молекулярным биологом, – парировал Доэни. В его голосе зазвучали резкие нотки, столь хорошо знакомые студентам.

– Нам показалось, что пиндос гонит пургу. Как же – вернулся в Ирландию по доброте сердечной!

– И где он сейчас? – спросил Колман.

– Гуляет по холмам Йола, – бросил Кевин О’Доннелл. – Узнав, что у него такая же фамилия, как у меня, я решил дать ему шанс. Его нетрудно будет найти.

– Вот только жив ли он еще? – усомнился Колман.

– Жив или нет, пусть Джозеф выяснит.

– Ты же говорил, что его видели, – напомнил Доэни.

Эрити, воспользовавшись страхом, охватившим комитет, поинтересовался:

– Вы действительно думаете, что Джон О’Доннелл – это тот самый...

– Не твое дело, что мы думаем! – оборвал его Кевин О’Доннелл. – Ты здесь для того, чтобы выполнять приказы!

– Я уже выполнил кое-какие твои приказы в прошлом.

– И превысил свои полномочия! – Тон Кевина О’Доннелла давал понять, что он не собирается брать на себя вину за фиаско на Графтон-стрит.

– Но ты предполагаешь, что этот янки и есть Безумец, – не отступал Эрити.

– И он бродит в таких местах, где его могут убить, – добавил Доэни.

– В этом не я виноват, – возразил Эрити. Теперь все ясно, откуда взялся этот страх, эта паника. Безумец в Ирландии. Что он здесь делает? Не привез ли он еще более страшную чуму, чтобы уничтожить всех уцелевших? Такие вещи Джозеф Эрити понимал безо всяких объяснений. Если янки и есть Безумец, он мог привезти кое-что пострашнее белой чумы.

– Не я впустил его в страну, словно туриста, – огрызнулся Эрити.

– Не забывайся! – вспыхнул Кевин О’Доннелл. – Ты всего лишь солдат.

Его лицо исказил волчий оскал. Эрити ответил на ухмылку сердитым взглядом и посмотрел в окно на облачное небо. День полностью вступил в свои права. Собирался дождь. «Кевин О’Доннелл – грязный ублюдок! – подумал он, – Все О’Доннеллы ублюдки!»

Напряженную тишину нарушил низкий увещевающий голос Доэни:

– Джозеф, мы хотим, чтобы ты его нашел. Позаботься, чтобы с ним ничего не случилось. Не сообщай ему о наших подозрениях. Просто наблюдай за ним и докладывай нам. Думаешь, это О’Нил?

– Мне-то откуда знать? – Эрити заметил, что в глазах Доэни промелькнул ужас.

– Сделай так, чтобы он себя выдал.

– Жаль, что его нельзя допросить. – Колман задрожал и отвел взгляд, размышляя, возмутятся ли остальные, если он прямо сейчас выйдет, чтобы промочить горло.

– Одному Богу известно, какие еще мерзости он приберег про запас, – сказал Доэни.

– Нет у него никакого запаса, – сказал Кевин О’Доннелл. – Мы обчистили его до нитки.

– И выбросили все документы! – раздувая ноздри, заметил Доэни.

– Нам теперь сохранять каждый клочок бумаги, отобранный у пассажиров старых калош? – спросил Кевин О’Доннелл.

– Еду и деньги, которые вы у него нашли, вы, конечно, не выбросили. В чем-чем, а в этом я уверен, – сказал Доэни. – Молитесь Богу, чтобы вы не заразились новым типом чумы и не заразили других.

– Могу поспорить, что это всего лишь еще один бродяга, – буркнул О’Доннелл, однако в его голосе прозвучали неуверенность и страх.

– Эх! – Доэни помахал перед собой рукой, словно разгонял дым. – Если это О’Нил, то оставить зажженный фитиль в его духе. Такие типы всегда имеют наготове запасной вариант на случай своей смерти. Если его разозлить, вариант сработает, и мы все угодим в котел с кипящим маслом.

– Видишь, Джозеф? – сказал Кевин О’Доннелл. – Это очень опасный человек. Мы отправляем тебя пасти кобру.

Доэни покачал головой.

– Если это действительно О’Нил, то ценнее его сейчас нет человека на целом свете. Хотя бы из-за того, что он знает.

– А если это не Безумец, что тогда? – спросил Эрити.

Кевин О’Доннелл пожал плечами.

– Тогда по лугам и долинам нашей родины шляется обычный бродяга. И ты с ним мило побеседуешь вечерком у костра. Сделайся его другом, понял?

– И долго мне торчать в этом милом турпоходе?

– Всю зиму, если понадобится, – ответил Кевин О’Доннелл. – Решение не дразнить гусей принято на высшем уровне.

– Американцы, возможно, поделятся с нами стоматологической картой или отпечатками пальцев О’Нила, – сказал Доэни. – Твоя задача сделать так, чтобы он никуда не скрылся и оставался в живых, пока его стопроцентно не опознают.

– Выходит, мы боимся упустить его и в то же время боимся задержать, – подвел итог Эрити. – Стоит ли сообщать янки, что О’Нил, возможно, находится у нас? Что они могут сделать, если узнают?

– Похоже, они боятся О’Нила не меньше нашего, – ответил Доэни.

– Он мог оставить у себя дома какой-нибудь мерзопакостный сюрпризец, – добавил О’Доннелл. – Еще одну чуму, которая начнет косить и мужчин, и женщин.

Алекс Колман зыркнул на Эрити.

– И смотри, больше не делай ошибок, ясно тебе?

– Присосись к нему, как пиявка, – продолжил Кевин О’Доннелл. – Лови каждое слово, сделай так, чтобы он даже срать не сел без твоего ведома. И обо всем докладывай нам.

– Мы уже договорились – тебя встретят, – продолжил Доэни. – Связь будем держать через посыльных и записки.

Эрити скорчил недовольную мину. В этой компании было бесполезно что-либо скрывать. Все и так знали, что это он подорвал бомбу на Графтон-стрит.

– Вы вручили мне этот мешок говна из-за бомбы, – сказал он.

– Ты взорвал жену и детей О’Нила, – напомнил О’Доннелл. – Сюжет – хоть поэму пиши. Ступай и выясни, он это или не он. Кому, как не тебе.

– Мне говорили, что ты хорошо знаешь окрестности Йола, – сказал Доэни.

– Там небезопасно, – ответил Эрити. – В донесении говорится, что сумасшедший поп его чуть не зарезал.

Кевин О’Доннелл улыбнулся.

– Двое моих парней решили переночевать в руинах напротив. Они слышали, как пиндос кого-то звал. Это их очень позабавило.

– Меня в дрожь бросает, стоит только подумать, что могло бы случиться, – сказал Доэни.

– Возможно, это вовсе и не Безумец, – заметил Кевин О’Доннелл. – Вокруг бродит много подозрительных типов. Англичане сейчас за двумя такими следят. Язычники в Ливии помалкивают, но там он вряд ли стал бы прятаться. Этот Джон Гаррет О’Доннелл может оказаться нашей главной добычей.

Алекс Колман бросил на Эрити озабоченный взгляд.

– Будь с ним осторожен! Если О’Нила прикончат и об этом узнают на той стороне, нам могут прописать дозу ядерной стерилизации.

Колман болезненно скривил губы. У Эрити вдруг пересохло в горле.

– Такой вариант подробно обсуждался, Джозеф, – пояснил Кевин О’Доннелл. – Некоторые думают, что, если другие страны уже нашли средство от чумы, они могут молчать в тряпочку. А узнав, где находится Безумец, не ровен час, прижгут нас, как говорит Алекс, ядеркой, разом покончив со всеми проблемами.

Поняв, какой груз взвалили на его плечи, Эрити только несколько раз моргнул.

– Кто такое может сделать? – спросил он наконец. – Янки, русские?

Доэни покачал головой.

– Какое дело муравью до того, чья нога его раздавила?

* * *

Когда ближе к вечеру все туристы уходили, мы мочились на Камень Красноречия^[43]. Потом, глядя, как туристы целуют место, от которого накануне разлетались в стороны красивые желтые брызги нашей мочи, мы испытывали странное чувство превосходства.

Стивен Броудер

Джону открылся доисторический вид – не тронутая ветром гладь озера, чернеющая под клубами утреннего тумана, висящими в метре от поверхности воды. Зеленая гора с вершиной, позолоченной солнцем, словно якорь скрепляющая озеро и туман.

Джон, съежившись, сидел в сосновой роще на западном берегу озера и прислушивался. Из тумана доносились ритмичные зловещие всплески. Дрожа от холода, он потер руки о грубый желтый свитер. За последние шесть недель ему не попадалось навстречу ни одной живой души, хотя иногда мерещилось, что за ним следят из каждого темного угла, днем – с большого расстояния, ночью – в опасной близости.

Что это за плеск?

Последние три недели Джон прожил в маленьком коттедже, сложенном из плотно пригнанных камней, и не решался что-либо предпринять, пока в доме не закончилась еда. Коттедж стоял на плоском западном берегу озера. Других домов поблизости не было. К двери хозяин прибил табличку с объявлением: «Это жилище прежде видело жизнь и любовь, но теперь пустует. В кладовой есть еда, кровать застелена, в шкафу – постельное белье, на кухне – утварь. Я все оставил в чистоте и порядке. Прошу вас поступить точно так же. Кто знает, может, однажды сюда вернется любовь».

Без подписи.

Джон обнаружил коттедж в конце узкой, заросшей травой проселочной дороги. Камышовая крыша пряталась за частоколом сосен. Повидав на своем пути множество развалин и пожарищ, Джон не ожидал обнаружить нетронутый дом. На крышу, как видно, недавно наложили свежие заплаты из камыша. Коттедж, стоявший посреди поля, заросшего папоротником, сорняками и крохотными розовыми цветами, излучал безмятежность. Рядом с дорогой росла ежевика, кусты были усыпаны спелыми ягодами. Мучимый голодом и жаждой, Джон ел ягоды, пока пальцы и губы не почернели от ежевичного сока.

Он подошел к коттеджу и остановился перед дощечкой с аккуратно выжженными буквами. Джон перечитал объявление несколько раз, испытывая непонятную тревогу. Его беспокоило, что в душе опять зашевелился О’Нил и начинала нарастать волна гнева. Джона охватило желание сорвать табличку. Он даже протянул к ней руку, но заставил себя остановиться и вместо таблички схватил щеколду. Раздался щелчок, дверь со скрипом открылась.

На Джона пахнуло запахом плесени, холодного пепла и табака пополам со старыми кухонными ароматами. Смешанные запахи плавали в маленькой гостиной с овальным ковриком из лоскутов на мощенном плиткой полу. Перед небольшим камином стояли два кресла-качалки. С одной стороны камина были стопкой сложены кирпичики торфа и на блюдце лежали спички. Джон заметил связанные крючком лохматые коврики, перекинутые через спинки кресел. Рядом с одним из них стояла корзинка с вязальными принадлежностями. Из корзины торчал край незаконченного вязаного платка зеленого цвета и две красные спицы, словно нарочно оставленные как символ того, что сюда еще могут вернуться и докончить начатое вязанье.

Джон прикрыл за собой дверь. Есть ли кто в доме? Если да, обитатели услышали бы скрип и вышли бы посмотреть, кто пожаловал.

Он прошел через узкую дверь на кухоньку с крохотной раковиной и сушилкой для посуды, покрытой пятнами от воды. Обстановка напоминала кукольный домик. У раковины были аккуратно сложены чистые тарелки. Где-то жужжали мухи. В кухонном шкафу нашлись банки консервов. Мука в открытой жестянке уже покрылась плесенью.

В доме было сыро. Может, развести огонь? Не привлечет ли дым непрошенных гостей?

В спальне с другой стороны гостиной стояла кровать, покрывало аккуратно откинуто, словно приглашая прилечь. Простыни были холодными и влажными на ощупь. Джон стащил с кровати одеяла и обернул их вокруг кресел в гостиной и только тогда наклонился, чтобы разжечь камин. Была не была! Место идеально подходило для заблудившегося путника. Ирландия продолжала удивлять Джона.

А что он, собственно говоря, ожидал здесь увидеть?

Джон чувствовал, что этот вопрос еще не раз к нему вернется, но вряд ли мог на него ответить. Он об этом просто не задумывался.

Покидая коттедж тремя неделями позже, он прихватил с собой четыре банки рыбных консервов и притворил дверь, оставив табличку на месте. Перед уходом он навел в доме порядок.

Ритмичные всплески на озере стали громче.

Джон посмотрел в направлении, откуда доносился звук. Показался темный силуэт.

Наконец из тумана вынырнула длинная лодка, рассчитанная на двух гребцов; греб только один человек. Судно скользило сквозь неподвижный туман, уключины слабо поскрипывали, плеск издавали опускавшиеся в воду весла. От носа лодки по воде под острым углом расходились в стороны борозды. Лодка приблизилась к заросшему камышами берегу возле сосновой рощи, где прятался Джон.

Он стоял, завороженный сценой, словно выпавшей из времени. Черная лодка резала поверхность воды, как будто делала это много веков.

Джон разглядел три силуэта. Бесформенная масса на носу и еще одна на корме. Гребец был одет в черное. Шляпа и та была черная.

Как лучше поступить? Покинуть укрытие и убежать? Какая угроза притаилась в темной лодке? Джон рассмотрел фигуру на веслах. Руки бледные на черном фоне. На мгновение внимание привлекли плечи – лопатки на спине энергично двигались, когда человек делал взмах веслами.

Лодка подошла к берегу; синий силуэт на корме и темно-зеленая масса на носу приобрели человеческие очертания. Из-под синей одежды торчали ноги в серых штанах, рука удерживала на месте капюшон, защищавший от холодного тумана. Неожиданно из-под капюшона вынырнула светловолосая голова мальчишки. Золотисто-карие глаза уставились прямо на стоявшего среди сосен Джона.

«Бежать?» – подумал Джон. Он не мог бы сказать, что удержало его на месте. Мальчик на корме определенно заметил чужака, но не издал ни звука.

Лодка скользнула в густые заросли камыша у берега. Зеленая масса на носу распрямилась, превратившись в мужчину с непокрытой головой, длинными спутанными светлыми волосами, узким, почти женственным лицом, приплюснутым носом и острым подбородком. На лице выделялись большие светло-карие глаза. Джон ощутил их взгляд, как физический толчок, и прирос к месту. Не теряя незнакомца из виду, мужчина достал и натянул на голову зеленое кепи. Затем закинул на плечо видавший виды зеленый рюкзак.

Гребец поднялся, вытащил весло из уключины и, оттолкнувшись им от дна как шестом, загнал лодку поглубже в камыши. Человек на носу что-то сказал гребцу, но шелест растительности заглушил его слова. Лодка, чиркнув по дну, остановилась, почти на половину длины высунув нос на топкий торфяной берег, отделявший камыши от соснового леса. По знаку человека на носу мальчик перешагнул через борт и, стоя в воде, втащил лодку на берег.

Когда гребец обернулся, Джон увидел под черной войлочной шляпой бледное, как у покойника, лицо. Из-под шляпы торчали пряди черных волос, тронутые сединой. Длинный нос, пронзительные голубые глаза, тонкие губы, выпяченный вперед подбородок. И стоячий воротничок.

Священник! Джон невольно вспомнил человека с ножом в сарае с одеждой.

Священник, поставив ногу на банку, посмотрел на Джона и спросил:

– Вы кто будете?

Он не выглядел сумасшедшим. Впрочем, монах в рясе из сарая тоже им поначалу не казался.

– Меня зовут Джон О’Доннелл.

Человек на носу кивнул, словно подтверждая получение важной информации. Священник всего лишь выпятил тонкие губы и сказал:

– Судя по выговору, вы американец.

Джон промолчал.

Мальчик подошел к носу лодки и неуклюже потянул его на себя.

– Оставь ее, – тихо сказал священник.

– А вы кто? – спросил Джон.

Священник взглянул на спутника.

– Это Джозеф Эрити, такой же бедолага, как и я сам. Мальчик... я не знаю, как его зовут. Он не разговаривает. Люди, передавшие его мне, сказали, что он принял обет молчания, пока не воссоединится с матерью. – Священник опять перевел взгляд на Джона. – А я отец Майкл Фланнери из Мейнута.

– Сними шляпу, отец Майкл, пусть убедится, – предложил Эрити.

– Тихо, – ответил отец Фланнери. В его голосе промелькнул испуг.

– Снимите! – не допускающим возражений тоном повторил Эрити.

Священник медленно снял шляпу, обнажив не до конца заживший шрам на лбу – крест, вписанный в круг.

– Некоторые обвиняют в беде церковь, – пояснил Эрити. – Святых отцов, оставленных в живых, клеймят. Католикам ставят крест в круге, протестантам – обычный. Чтобы не перепутали, понятно?

– Настали дикие времена, – посетовал отец Фланнери, – но нашему Спасителю еще не такое пришлось перенести.

Он надел шляпу, достал из лодки плотно набитый синий рюкзак и шагнул в камыши. Держась за руку мальчика, добрел по воде до берега и остановился в нескольких шагах от Джона.

Не оборачиваясь, священник спросил:

– Вы с нами, мистер Эрити?

– Почему бы и нет? Такая славная компания, – откликнулся тот.

Эрити прошлепал по мокрому торфу, обходя священника и мальчишку. Остановившись прямо перед стоявшим в тени сосен Джоном, он смерил его взглядом с головы до ног. Заглянув ему в глаза, Эрити спросил:

– Что здесь забыл янки?

– Я приехал помочь.

– Неужто лекарство от чумы привез?

– Я по профессии молекулярный биолог. В Ирландии наверняка найдется место, где мои способности принесли бы пользу.

– Тогда тебе надо топать в лабораторию в Киллало.

– А это далеко отсюда?

– Неблизко.

Отец Фланнери подошел к Эрити.

– Полноте вам, мистер Эрити. Этот человек сам по доброте душевной отправился к нам в ссылку. Он заслуживает похвалы.

– Похвалы! Ишь чего захотел, – усмехнулся Эрити.

Джону не понравился его тон. Внешний вид и манера речи Эрити выдавали в нем коварного, опасного человека.

Священник, почти полностью отвернувшись от Джона, протянул костлявую руку в черном и, по старому ирландскому обычаю сложив все пальцы вместе, указал вдоль берега озера в направлении севера.

– Лаборатория вон там, и она довольно далеко, мистер О’Доннелл.

– Почему бы нам не пройтись вместе с ним? Покажем нашу доброту и признательность, – предложил Эрити. – Ему как пить дать понадобится помощь. Одному легко заблудиться. – Эрити скорбно покачал головой. – Только как знать, не проклят ли он феями?

Отец Фланнери посмотрел на сосны, потом на дорогу, идущую вдоль берега озера, и наконец на само озеро.

– Нашими судьбами сейчас распоряжаются высшие силы, – продолжил Эрити с наигранной серьезностью. – Ты сам это говорил, отец Майкл, когда вчера вечером мы нашли этот челн. – Он глянул на лодку. – Может быть, его как раз феи подогнали, чтобы вывести нас на янки.

Джону показалось, что он узнал дедушкину манеру речи, однако в тоне Эрити сквозил едкий сарказм.

– Не беспокойтесь, – ответил Джон. – Я сам найду дорогу.

– Одному-то опасно будет идти, – заметил Эрити. – Вчетвером надежнее. Что скажешь, отец Майкл? Не проявить ли нам христианское благородство и не довести ли янки до лаборатории?

– Он должен понимать, что дорога туда трудна. Наверняка займет не один месяц. И все время придется идти пешком.

– Я уверен, святой отец, тот, кто сотворил время, создал его с большим запасом. Мы могли бы, как Суибне^[44], отправиться в пеший поход и наблюдать грустные пейзажи нашей бедной Ирландии. К тому же янки понадобятся добрые местные проводники.

Джон ощутил в словах Эрити отзвуки прежнего спора и оттенок мстительного сарказма. Мальчик все время стоял с опущенной головой, не выказывая ни малейшего интереса.

Отец Фланнери промолчал.

– Хорошо, раз наш добрый священник не хочет исполнять свой христианский долг, я поведу янки в одиночку, – решил Эритти. Он повернулся в сторону узкой дороги, идущей вдоль озера. – Иди за мной, янки.

– Меня зовут О’Доннелл. Джон Гаррет О’Доннелл, – напомнил Джон.

– Ах, я вовсе не хотел вас обидеть, мистер О’Доннелл, – с подчеркнутой вежливостью ответил Эрити. – Еще бы. О’Доннелл – очень знатная фамилия. Я знавал многих О’Доннеллов, и некоторые из них ни за что не перерезали бы мне глотку темной ночью. Янки я тебя называю, потому что так проще.

– Уймитесь уже, мистер Эрити, – сказал отец Майкл.

– Я всего лишь объясняю положение дел мистеру О’Доннеллу. Мы же не хотим, чтобы он на нас обиделся, не так ли? – Эрити повернулся к Джону. – Мы слышали о других янки, даже о французишках и канадцах, о парочке англов и о мексиканце, которые застряли здесь до появления военных кораблей. Однако среди них не было дурных, кто бы приехал после. Как ты прорвался через морской кордон, мистер О’Доннелл?

– А что они могли сделать? – ответил Джон. – Или пропустить, или прикончить меня на месте.

– Вот и я говорю – ты сильно рисковал.

– В Америке тоже есть люди, желающие помочь, – сказал Джон, размышляя, что за тип и чем занимается этот Эрити. Слишком много недоговоренного.

– Помочь? Вернуть к жизни милых дам? Ах, как мило с вашей стороны.

– Если бы только это было возможно. Тогда уж всех женщин и детей, погибших от бомб террористов тоже.

На лице Эрити мелькнула тень черной ярости, но тут же исчезла. Он продолжил дружеским тоном:

– Что ты можешь знать о бомбах, мистер О’Доннелл?

– То, что читал в газетах.

– В газетах! Это не то же самое, что наблюдать взрыв бомбы своими глазами.

– Такие разговоры не помогут мистеру О’Доннеллу дойти до лаборатории, – вмешался отец Майкл. – Не пора ли нам отправиться в путь?

– Нам! – воскликнул Эрити. – Добрейший святой отец идет с нами. Как здорово, мистер О’Доннелл, шагать по дороге под защитой Божьей милости!

Не отвечая, отец Майкл обошел вокруг Джона и направился по узкой тропинке к дороге. Мальчишка, придерживая синюю куртку на груди, догнал священника и шел за ним шаг в шаг.

– Идемте с нами, мистер О’Доннелл, – не оборачиваясь, позвал отец Майкл.

Джон повернулся к Эрити спиной и двинулся за священником. Он слышал, как Эрити топает сзади, буквально дыша ему в затылок. Священник был явно готов идти хоть до самой лаборатории. Джон в этом не сомневался. Похоже, что спутники действительно решили помочь ему проникнуть в центр борьбы с эпидемией.

Эрити, напротив, был жутко недоволен разговором с О’Доннеллом. Чужак вполне мог оказаться тем, за кого себя выдавал. И что тогда делать? Этот лысый остолоп совершенно не совпадал с описанием О’Нила. Еще хуже было понимание того, что Кевин специально дал ему это поручение, чтобы позлить. А в последнюю минуту к тому же запряг в одну упряжку с отцом Майклом. Священник, в свою очередь, отказался бросить хилого мальца, бесполезного поскребыша. В общем, паршивое дело, с какой стороны ни посмотри. Ну ничего, быстрее начнем, быстрее закончим.

Эрити, ни на шаг не отставая от О’Доннелла, следил за движениями американца, за тем, как под шерстяным свитером ходят его плечи.

«Янки – моя луковица, если я, конечно, действительно имею дело с О’Нилом», – иронично подумал Эрити. Он представил себе, как будет слово за словом снимать с О’Доннелла защитную шелуху, пробираясь через слои сухой кожицы к сладкой, жгучей сердцевине.

Отец Майкл подошел к дороге и помог мальчику перелезть через каменную ограду. Они подождали, пока О’Доннелл и Эрити тоже преодолеют препятствие.

«От Эрити не жди хорошего, – думал отец Майкл. – Колеблется на грани богохульства. Постоянно ищет в окружающих слабину». Эрити нравится причинять боль. Американца нельзя оставлять с ним наедине. Власти в Дублине правильно рассудили, объединив их в одну группу.

О’Доннелл добрался до дороги, тяжело дыша на подъеме. Эрити на секунду задержался перед каменной оградой и посмотрел назад.

«Постоянно озирается, словно проверяет, нет ли за ним погони, – подумал отец Майкл. – Видать, совершил в прошлом много грехов».

Отец Майкл глянул искоса и перехватил оценивающий взгляд О’Доннелла. Неужели он и есть Безумец? Вид у него престранный – это точно. Власти в Дублине четко объяснили, что ответить на этот вопрос должен Эрити. Отца Майкла всего лишь попросили проследить, чтобы Эрити не причинил американцу вреда. Отец Фланнери не стал спрашивать, почему выбрали именно его. Он и так это знал. Потому что Эрити спас его от смерти. Они с Эрити повязаны узами стыда. Власти в Дублине были в курсе того, что произошло в Мейнуте.

Закинув за спину рюкзак, отец Майкл пошел по дороге, ведущей на север. Сзади доносились шаги О’Доннелла и Эрити. Мальчик резво шагал рядом с отцом Фланнери, держась поближе, словно ища у него защиты.

«Радуйся, что жив, приятель, – подумал отец Майкл. – Жаль только, что ты не разговариваешь».

Эрити запел: «Оденусь я в зеленое». В долине отзывалось эхо.

Отец Майкл решил, что голос у Эрити вполне красивый, но песню он выбрал неподходящую к случаю, и с досадой покачал головой.

* * *

На Земле нет такой истины, которую я боялся бы узнать^[45].

Томас Джефферсон

Через пять минут беседы с глазу на глаз с Кевином О’Доннеллом Финтан Крейг Доэни понял, что опасность грозит и его жизни. Доэни всегда знал, что Кевин убийца, однако считал свой статус светила в области медицины достаточно надежной защитой.

Как видно, зря считал.

По просьбе Кевина они встретились в одном из новых офисов, устроенных в бывших камерах тюрьмы Килмэнхем. Тюрьма Доэни не нравилась. Финн Садал перенес туда центральный пункт дублинского командования по «историческим» причинам. Это место вызывало у Доэни отвращение. Всякий раз, когда он проходил через внутренний двор с его идущей по периметру дорожкой для прогулок, прикрытой стеной из колючей проволоки, с гигантским стеклянным куполом над головой, он вспоминал тех, кто сидел или умер в окружавших двор крохотных камерах,– о Роберте Эммете^[46], Патрике Макканне^[47], Чарльзе Парнелле^[48].

Однако замок Килмэнхем и Королевская больница находились от тюрьмы всего в одном квартале, и Доэни был вынужден признать, что больница прекрасно оборудована.

Встреча началась достаточно мирно, они собрались в камере-офисе сразу после завтрака. Кевин получил доклад «для общего пользования» о лаборатории в Киллало. Когда они сели за маленький стол с единственной лампой, предводитель Финн Садала сказал:

– Здесь говорится, что лаборатория – наша единственная надежда.

– Если мы первыми найдем лекарство от чумы, к нам встанет в очередь весь мир, – ответил Доэни.

– Прошло столько времени. Вряд ли лаборатория что-то даст.

– У нас не меньше шансов на успех, чем у других.

Кевин, похоже, не слушал.

– Мы в Ирландии привыкли к разочарованиям. Мы их ожидаем. – Он отклонился назад и посмотрел на Доэни. – Все, кроме разочарований, настоящий сюрприз.

– Ты рассуждаешь как пораженец, Кевин. Даже не сомневайся, Адриан Пид – самый блестящий ученый из всех, кого я знаю.

Кевин открыл ящик стола, достал маленький бельгийский самозарядный пистолет и накрыл его правой ладонью.

– Я часто думаю об этом студенте-медике и его подружке, сидящих в цистерне, – сказал Кевин. – Они обнимаются по ночам, в то время как все мы ложимся спать в одиночестве.

Доэни взглянул на пистолет, чувствуя, как холодеет в желудке. Что происходит? К чему этот лицемерный треп о Броудере и Кэт? Все знали, как «пляжные мальчики» поступают с женщинами, прибывающими на чумных кораблях. И как люди Кевина из опасения заразиться убивают случайно оказавшихся на берегу чужаков. Финн Садал считал охоту на «пляжных птичек» своего рода спортом. Пойманных бедняг сжигали на старый кельтский манер – положив связанными в плетеную корзину. Кевин О’Доннелл славился своей жестокостью, и пистолет на столе мог означать кое-что похуже пустой бравады.

– Что ты задумал, Кевин? – спросил Доэни.

– Интересно, кто станет последним ирландцем? Некоторые думают, что им будет младенец из Алтона, которого живым достали из утробы мертвой матери. На кого мне сделать ставку, Фин?

– Не имею ни малейшего понятия. Будь я на твоем месте, я бы вообще не стал делать никаких ставок. У нас еще сохранилось несколько женщин.

– Другие думают, что им будет мальчик, обученный священниками в Бантри, – продолжил Кевин. – Есть еще цыганенок из Морна, ему самому уже восемь, но в семье у него многие прожили больше ста лет. Может, на него поставить, Фин?

– Меня волнует только чума. Мы не строим никаких планов, кроме как на отчаянный поиск лекарства. И люди Адриана Пида...

– То есть ты не веришь, что человек, который сейчас с Эрити и священником, это О’Нил?

– У меня есть сомнения. Но если это он, как его заставить помогать нам?

– О, есть разные способы, Фин.

– О’Нил отметился в районе Сиэтл-Такома. После того как следователи осмотрели сожженный дом, весь район накрыли «паническим огнем». Никто даже не считал погибших и не пытался опознать мертвых.

– Фин, весь наш милый остров – один сплошной чумной корабль. И я видел доказательства.

Доэни ощутил вспышку гнева невиданной прежде силы. Он едва сумел процедить сквозь зубы:

– Это какие же?

– Всему свое время, Фин. Всему свое время.

Доэни хотел встать, но Кевин опять положил руку на пистолет.

– Столько покойников. Ни один настоящий ирландец не хотел бы, чтобы эти люди погибли напрасно, – сказал Доэни.

– О ком ты говоришь? О тех, кого убили англичане и ольстерцы?

– И о них тоже. – Доэни уставился на пистолет. «Кевин собирается убить меня, – понял он. – Но почему?»

– И о них тоже? – переспросил Кевин, словно не поверил своим ушам. В его глазах мелькнуло бешенство.

«Да он сумасшедший, – подумал Доэни. – Настоящий псих».

– Мы не забудем ни одного человека, отдавшего жизнь за Ирландию, – сказал Доэни. – Именно поэтому я, Пид и наши люди упорно работаем, чтобы...

– Твой треп ничего не объясняет, Фин! Я-то знаю, почему мы прокляты. Потому что мы не простили Дермота и похищение им жены Тириана О’Рурка^[49].

– Господи, о чем ты? – Доэни покачал головой. – С тех пор миновало больше восьми веков.

– Их души все еще бродят по Ирландии, Фин. Проклятие Брейфне. Они не успокоятся и не воссоединятся, пока их не простит хотя бы один ирландец. Эти двое, сидящие в цистерне в Киллало, – воскресшие Дермот и Дервогилла. Мы должны простить их, Фин!

Доэни немного перевел дух.

– Как скажешь, Кевин.

– Ты понял смысл моих слов? – Кевин положил пистолет на колени, гладя его одной рукой. – Мы должны отомстить за каждого брата, убитого англичанами, но Дермота и эту женщину пора упокоить с миром.

– Без той работы, которую делаем мы с Пидом, у Ирландии нет будущего, – сказал Доэни.

– Ты слышал о толпе обезглавленных женщин из долины Авоки? Люди говорят, что их крики слышны по ночам.

– И ты в это веришь?

– Глупости! Как они могут кричать, если у них нет голов?

«Надо ему поддакивать, – подумал Доэни. – Какой смысл спорить с сумасшедшим?»

Не услышав ответа, Кевин сказал:

– Американцы придумали новые поминки для тех, кто не хочет отправляться умирать в Ирландию. Не слыхал, Фин?

– Нет, не слышал.

– Тем, кто не хочет садиться на корабли, дают яд.

Доэни только покачал головой в ответ.

– Мы прослушивали твои телефонные звонки в Англию, Фин. – Кевин снова взял пистолет и направил ствол в грудь собеседника.

У Доэни моментально пересохло во рту и в горле.

– Ты забыл, Фин, что англам нельзя верить. Никогда нельзя верить.

– Центр в Хаддерсфилде помогает нам, – с отчаянием в голосе возразил Доэни.

– Вот как? А разве этот красава, доктор Дадли Уиком-Финч, не британец?

– Ты и сам знаешь, что британец. Но у него под рукой один из лучших исследовательских центров в мире. И они только что получили огромную помощь от Америки.

– Ух ты, молодцом! У нас есть записи твоих телефонных звонков, Фин. Ты ведь не станешь отрицать, что совершил измену?

Палец Кевина слегка надавил на спусковой крючок.

Доэни взмолился:

– Ты готов простить Дермота и эту женщину. Тогда хотя бы выслушай меня.

– Я слушаю.

– Все, о чем нам говорил Уиком-Финч, мы проверяли в нашей лаборатории. Подтвердилась каждая толика информации. Он нас не обманывал.

– Я больше часа провел, слушая записи твоих разговоров. Типичный выговор, который ставят в английской частной школе, – я много раз слышал его раньше у таких же типов, как твой английский дружок.

– Тогда были другие обстоятельства. Сейчас у них подгорает зад так же, как у нас.

– Заученное ласковое благоразумие в голосе. Вот только в требованиях англичан нет ни капли благоразумия.

– Тебе не обязательно верить мне на слово. Спроси у Пида.

– Я уже спрашивал. Проблема с этим выговором, Фин, в том, что англичане полагаются на выразительность интонации, совсем не думая о том, что говорят.

– И что сказал Пид?

– То же самое, что и ты, Фин. Очень извинялся, если нанес нам оскорбление. Он, видишь ли, не хотел.

– Ты... что-то с ним сделал?

– Ну что ты! Он по-прежнему в Киллало, возится со своими пробирками. – Кевин грустно покачал головой. – Это ты, Фин, а не Пид, якшался с чужаками. – Кевин поднял ствол на уровень глаз Доэни.

– Убив меня, что ты намерен сделать с Пидом и людьми в лаборатории?

– Я сохраню им жизнь и все удобства до того дня, когда мне понадобится эта женщина, сидящая в цистерне.

Доэни решил прибегнуть к отчаянной лжи.

– Мы примерно так и думали. Именно поэтому мы решили объявить об этом на всю Ирландию.

– Объявить о чем?

– Об этой женщине и твоих на нее планах. Ты столкнешься с толпами, которые захотят вырвать у тебя сердце голыми руками. Тебе не хватит пуль, чтобы всех остановить.

– Ни черта ты не объявлял! – Рука с пистолетом немного опустилась.

– Это уже сделано, Кевин. Никто в мире не остановит молву.

Кевин вернул пистолет на колени и некоторое время внимательно смотрел на Доэни.

– Веселенькая история!

– Валяй, пристрели меня, если так хочется. Только после этого не забудь пустить пулю в лоб самому себе.

– Ты был бы только рад, а?

– Умрешь ли ты скоро или намного позже – конец все равно один.

– Больше никаких звонков англичанам, Фин.

Доэни вышел из себя настолько, что перестал следить за речью.

– Звонки еще будут, черт бы тебя побрал! Если понадобится, я буду звонить янки, русским, китаезам! Если кто-то сможет помочь, я им позвоню! – Доэни вытер губы. – А ты можешь подслушивать хоть на каждом шагу.

Кевин поднял пистолет, но тут же опустил его.

– Не лезь в область, в которой ты ни черта не смыслишь, Кевин О’Доннелл. Если ты, конечно, хочешь, чтобы мы нашли средство от чумы.

– Скажешь тоже! – Кевин принял обиженный тон. – Ты сначала найди лекарство, если такой умный. Это твоя задача, и я желаю тебе удачи. Но когда ты его найдешь, оно будет не твое, а мое и моих ребят. Ты понял?

Кевин спрятал пистолет в боковой карман.

Доэни уставился на него, сообразив, что Кевин видит в чуме еще один вид оружия. Заполучив средство от болезни, он направит чуму против всех за пределами Ирландии. Займет место Безумца и сделает своей мишенью весь мир.

– Ты не хочешь остановить это сумасшествие? – прошептал Доэни.

– У Ирландии снова будут свои короли. А сейчас вали в лабораторию и скажи спасибо Кевину О’Доннеллу за то, что он тебя пощадил.

Доэни неуклюже поднялся и вышел из камеры, зацепившись за порог, на каждом шагу ожидая получить пулю в затылок. И только выйдя во внешний двор, где охранники Кевина открыли перед ним ворота, поверил, что его не убьют. Инчикор-роуд и поток транспорта выглядели до безумия обыденно. Доэни свернул направо и, отойдя подальше, в изнеможении прислонился к стене старой тюрьмы. Ему казалось, будто ноги разом лишились мышц, остались одни кости и вялая плоть.

Что делать с Кевином О’Доннеллом? Он такой же безумец, как несчастный О’Нил. Доэни скорее испытывал к Кевину жалость, но с ним пора было что-то делать. Дальше откладывать нельзя. Доэни взглянул поверх крон деревьев на небо с просвечивающими пятнами голубизны.

– Эх, Ирландия, – прошептал он, – до чего докатились твои сыновья.

Он прекрасно понимал Кевина. Тот постоянно жил в борьбе бок о бок со смертью. Борьба зажигала пламя в душе каждого ирландца. Это чувство существовало такое долгое время, столько поколений, что тлеющий, негасимый жар стал неотъемлемой частью ирландской души. Жара добавила в нее угнетение и голод, пламя поддерживали в каждом новом поколении рассказы по вечерам у очага о жестокости тиранов и бедствиях предков. Шокирующая реальность страданий ирландцев никогда не была чем-то далеким, дети слышали о ней из уст родителей и дедов.

Доэни посмотрел на боевиков Финн Садала, выходивших из тюрьмы Килмэнхем. Группа не обратила внимания на человека, прислонившегося к стене.

«А вот и те, кто не даст огню потухнуть», – подумал Доэни.

Прошлое Ирландии – медленно тлеющие угли, всегда готовые вспыхнуть ярким пламенем. Меланхолия в одно мгновение могла смениться яростным остервенением. Ненависть к англичанам составляла костяк жизни ирландца. Каждый новый ирландец приносил клятву отомстить за тысячелетие жестоких преследований. Эта клятва проникла в плоть и кровь любого уроженца Ирландии.

Ненависть к англичанам была одержимостью, мрачным подтекстом каждой шутки. Между тем предмет ненависти находился всего в ста километрах на другом берегу Ирландского моря.

Да, понять Кевина нетрудно – намного труднее остановить.

Доэни оттолкнулся от холодной тюремной стены и пошел в сторону Королевской больницы.

«Надо немедленно позвонить Адриану», – решил он.

* * *

Первородный грех? Ах, отец Майкл, какой хороший вопрос человеку, который на этом собаку съел. Первородный грех – это факт рождения в Ирландии. Настоящий грех в глазах любого бога!

Джозеф Эрити

Кэт О’Хара сидела за маленьким, прикрепленным к стене столиком в новом жилище и записывала в дневник то, о чем не могла сказать Стивену вслух. Она знала, что сейчас примерно половина одиннадцатого утра, потому что недавно во дворе замка заступили на пост Муни Колам и Хью Стайлз. Двор, вероятно, был полностью вымощен кирпичом и находился под недавно сооруженным навесом. Дневной свет в помещении, куда они переехали, стал намного слабее, чем раньше.

Кэт написала в дневнике: «Мне не нравится Адриан Пид. Он слишком упивается своей властью».

Честно говоря, ей было понятно, почему Стивен восхищался своим другом. Никто не отрицал блестящего ума Пида, однако молодой ученый требовал подтверждений своего таланта на каждом шагу. Кэт решила, что характеру Пида чего-то не хватает. В отличие от Стивена от него не исходило чувство абсолютной надежности.

«Я слишком неблагодарная», – подумала Кэт.

Все вокруг нее делалось для единственной цели – уберечь от чумы последнюю женщину. Ее уверяли, что в ход шли все средства, лишь бы она не унывала в длительной изоляции. Всего через одиннадцать дней после того, как Стивен почти силой заставил ее забраться в барокамеру, прибыла большая толпа мужчин с грузовиком, кранами и всякими агрегатами. К вечеру они смогли перевезти цистерну вместе с ней и Стивеном, как две горошины в жестяной банке, на новое место. Их со всех сторон окружали солдаты, бронетранспортеры, мотоциклисты и пулеметы. Воздушные насосы и большой дизельный генератор погрузили на грузовик вместе с камерой. Скрежет раздавался так близко, что Кэт испуганно жалась к Стивену.

– Вдруг бак сломается?

– Он сделан из очень крепкой стали, милая.

Прижавшись щекой к груди Стивена, она слышала рокот его голоса и сильное размеренное сердцебиение. Эти звуки успокоили ее лучше всяких слов.

Она посмотрела в иллюминатор и увидела поля, а за ними – далекие огни города. Когда они спускались в долину, Кэт заметила на вершине дальнего холма пожар. У моста конвой остановился, пережидая продолжительную перестрелку. Черная вода лениво бежала под светом звезд. Кэт сидела, прижавшись к Стивену, пока грузовик снова не начал двигаться.

В конце концов они прибыли во двор какого-то замка, освещенный яркими прожекторами на внутренних стенах. В окошко Кэт увидела груды камней и кирпича, а также стопки мешков с цементом. Мужчины сваривали большие стальные листы, сварочные аппараты издавали треск и рассыпали голубые искры.

– Они строят для нас более просторное жилище, милая, – объяснил Стивен. – К нему подсоединят воздушный шлюз нашей барокамеры.

– А оно выдержит?

В голосе Кэт отчетливо прозвучала тревога. Истории о массовой гибели женщин, услышанные по радио и от мужчин за пределами их убежища, наполняли душу девушки ужасом.

– Адриан стерилизует это пространство и все предметы внутри него, – заверил ее Стивен.

И все-таки, когда рабочие закончили работу, она вошла через воздушный шлюз в новое помещение с большой неохотой. Стивен обратил ее внимание на то, что здесь имелись телевизор, закрытый туалет и даже душ.

Для Кэт самой неприятной частью проживания в цистерне был санузел. Навыки медсестры и понимание физиологических функций помогали мало. Туалетом служил горшок с гидроприводом, расположенный прямо напротив иллюминатора. Отходы выводились через трубу в стерильный контейнер, в который изначально помещали образцы для медицинских исследований. Когда Кэт пользовалась туалетом, она просила Стивена отвернуться, но в любой момент кто-нибудь мог заглянуть снаружи, хотя Кэт была вынуждена признать: когда она сидела на чертовом горшке, в иллюминаторе ни разу даже не промелькнула чья-нибудь физиономия.

Да еще запах. Через день замкнутое пространство стало вонять, как выгребная яма.

Вторая беда – консервы.

– Холодные консервы!

Эти два слова, произносимые с отвращением, терзали душу Стивена. Кэт об этом знала, но не могла сдержаться.

А вода в стерилизованных бутылках! Совершенно безвкусная.

Новое жилище имело вертикальные стенки и стальной потолок. Пол был застелен коричнево-белым линолеумом, на скамье возле маленькой раковины с насосом стояли две электрические горелки. Не ровня роскошной кухне Пида, зато на новом месте можно было разогревать еду. Еда, однако, по-прежнему поставлялась исключительно в консервированном виде. И вода тоже – безвкусная вода в стерильных бутылках. Правда, теперь им иногда привозили «Гиннесс», если находили партию, выпущенную еще до эпидемии.

Стивен и Кэт по-прежнему спали в барокамере, но ложем теперь служил стерилизованный матрас. Из-за вогнутого пола матрас немного проваливался посредине. Не помогал даже лист фанеры, который снизу по центру поддерживали деревянные брусья. Брусья имели нехорошую привычку подпрыгивать и стучать, когда Кэт и Стивен занимались любовью.

– Мы как животные в зверинце, – жаловалась она, опасаясь, что мужчины снаружи могли слышать эти звуки.

– Зато ты жива, Кэт!

Она не могла объяснить, почему эти слова нагоняли на нее страх. По идее, они должны были ее ободрять.

Жива.

Страшные новости, поступавшие извне, которые они теперь могли смотреть по телевизору, внушали Кэт еще большую тревогу за свое существование. Она чувствовала себя беззащитной перед кошмарными капризами злой судьбы.

В дневнике Кэт нарисовала грубую карту и отмечала на ней продвижение чумы – Бретань, Северная Африка, Сицилия, кончик «итальянского сапога», потом очередь дошла до Рима, цитадели ее веры. Отмечая на карте каждый новый очаг, Кэт не могла избавиться от ощущения, что помеченные части были навсегда отрезаны от прежнего мира. Охваченные эпидемией районы напоминали пробелы на древних картах – терра инкогнита. Их придется обживать заново. Если к тому времени кто-то еще останется в живых.

Кэт знала, что в Ирландии, кроме нее, уцелели другие женщины. Она перехватывала обрывки разговоров за стенами, а когда задавала вопросы, ей отвечали. Несколько женщин удалось спрятать в старых шахтах в окрестностях Маунтмеллика и Каслблейни. Еще одна группа женщин обитала в большом доме в отрыве ото всех под надзором сумасшедшего по имени Бранн Маккрэй. Ходили слухи о других маленьких группах, разбросанных по всей стране и находящихся под охраной решительно настроенных мужчин.

И только она одна находилась в уникальном положении. Пид в типичной для него невозмутимой манере позволил ей подслушать свой разговор со Стивеном на этот счет.

– Большинство других женщин погибнут, когда охраняющие их мужчины заразятся в поисках еды.

Кэт стояла у иллюминатора и смотрела на Пида, стоявшего снаружи и говорившего со Стивеном по телефону. Пид, живчик полутораметрового роста с ледяными голубыми глазами и тонкими, как ниточка, губами, сновавший туда-сюда с кислой миной, никогда не улыбался. Соломенного цвета волосы он очень коротко подстригал или сбривал начисто на манер многих мужчин, которых Кэт видела в иллюминаторе. Кожа у Пида была загорелая, а на лбу навечно залегла озабоченная складка.

– Для этих женщин что-нибудь можно сделать? – спросил Стивен.

– Мы поставляем для них стерилизованные продукты питания, однако их мужчины не желают слушать наших медицинских и каких-либо других рекомендаций. Мы прикидывали, не захватить ли какую-нибудь группу силой, но это может обернуться для женщин гибелью. Остается не вмешиваться и уповать на лучшее.

– А что с женщинами, которых возвращают из-за границы?

– Редкая из них добирается до Ирландии живой. А те, кому это удается... – Пид замолчал с мрачной задумчивой миной. – Мы пытались поместить некоторых из них в карантин... Ничего не вышло. К тому же все побережье контролируют «пляжные мальчики». Они не идут на контакты. Приходится мириться с ними, чтобы не развязывать гражданскую войну. Хотя она еще может начаться, что бы ни говорил Фин. – Пид молча покачал головой, так и не сказав, о чем именно говорил Фин.

Кэт поняла, что речь шла о Фине Доэни, влиятельном члене верховного совета.

– А в Англии что? – упавшим, лишенным надежды голосом спросил Стивен.

– Говорят, еще хуже, чем у нас. Там эпидемия почему-то распространилась быстрее. Жители Уэльса сообщили, что спрятали несколько женщин в угольной шахте, но им очень не хватает продовольствия. И воды... Шотландцы поместили тридцать две женщины в карантин в замке Стерлинг. В Эдинбурге происходят драки и погромы. Последнее, что мы слышали: люди в замке голодают, а у ворот собралась огромная толпа во главе с каким-то сумасшедшим пророком.

– Я уверен, что мы найдем средство от чумы до того, как умрут все женщины, – упрямо заявил Стивен.

– Мы работаем над его поисками. Можешь не сомневаться.

Слова Пида, произнесенные в типичной для него холодной безличной манере, ни капли не успокоили Кэт.

Она заплакала, сотрясаясь от глубоких рыданий. Ее бедной мамы больше нет в живых. Ни похорон, ни даже священника, чтобы прочитать отходную молитву. Все женщины Корка, кроме нее самой, мертвы. А кто она в этой стальной камере? Подопытный кролик! Кэт поняла это по тону Пида, по его жестам. Он считал ее подручным материалом для тестирования!

Кэт тосковала по Мэгги, которая наверняка бы поняла и разделила ее тревоги. Увы, Мэгги умерла вместе со всеми остальными.

Услышав ее всхлипы, Стивен прервал разговор по телефону. Кэт немного успокоилась, когда Стивен обнял ее, но перестала плакать, только выбившись из сил и впав в тупое уныние, избавиться от которого не помогали даже слезы.

– Я хочу, чтобы мы поженились, – наконец прошептала она.

– Я знаю, милая. Я попросил их найти священника. Они ищут.

Сидя за маленьким столиком и прислонившись к холодной стальной стене, Кэт написала в дневнике: «Когда привезут священника? Стивен попросил об этом еще пятнадцать дней назад».

За стеной спорили Муни Колам и Хью Стайлз. Причуды акустики позволяли сидящему за столом слышать все, о чем они говорили. Кэт часто сиживала здесь, прислушиваясь к разговорам охранников. Старый Муни нравился ей, несмотря на его богохульные отзывы о церкви. Он постоянно спорил с Хью о религии, и этот спор начал постепенно ее утомлять. И вот опять!

– Колесо рождений и смертей сломалось, вот в чем беда, – говорил Муни.

Послышался шелест переворачиваемой страницы. Стивен прошептал:

– Опять Муни взялся за свое.

Выходит, Стивен их тоже слышал. Кэт положила руки на стол и опустила на них голову, желая про себя, чтобы двое охранников ушли спорить в другое место.

Муни хрипло, визгливым тоном, который, как научилась понимать Кэт, был признаком раздражения, бубнил:

– Это довершает процесс, начатый католической церковью!

– Да ты рехнулся! Рождение, смерть – как это можно поломать?

– Ты не согласен, Хью, что работа по вынашиванию детей раньше была частью бесконечного круговорота жизни?

– Ты рассуждаешь как индус-язычник. Того и гляди, сейчас заявишь, что ты воплощенный дух Моисея.

– Я говорю всего лишь о круговороте рождения и смерти, старый дурак!

Стивен подошел и положил руку на плечо Кэт.

– Они уже знают, что ты беременна.

Не поднимая головы, Кэт произнесла:

– Сделай так, чтобы привезли священника.

– Я попрошу еще раз. – Он погладил ее по волосам. – Не остригай их, Кэт. Длинные волосы – это очень красиво.

Услышав снаружи шум, Кэт подняла голову. Она услышала, как Пид приказал кому-то подготовить малый воздушный шлюз.

Стивен подошел к переговорному устройству.

– Что там у вас, Адриан?

– Мы нашли для тебя пистолет, Стивен. Он сейчас проходит стерилизацию.

– Пистолет? Ради бога – зачем?

– Фин распорядился. На случай, если кто-то попытается к вам прорваться.

– Кому такое взбредет в голову?

– Мы их не пропустим! – вмешался Муни Колам.

– Это не более чем предосторожность, Стивен, – сказал Пид. – На всякий случай.

«Врет», – понял Стивен. Но если продолжать его расспрашивать, Кэт разволнуется. Девушка смотрела на него со страхом в глазах.

– Ну, если Фин сказал, тогда я согласен, – ответил Стивен, – хотя считаю, что это глупая затея, ведь нас охраняют Муни и Хью.

Кэт беззвучно произнесла вопрос. Стивен кивнул.

– Когда вы привезете к нам священника?

– Делаем все, что в наших силах. Их много погибло в Мейнуте, а теперь еще надо найти такого, кто согласится сюда приехать и на кого можно положиться.

– Почему на него надо «полагаться»? – не удержалась Кэт.

– В нашем мире происходят странные вещи, Кэти, – объяснил Пид. – Не волнуйся, красотка. Мы найдем тебе священника.

Кэт терпеть не могла, когда Пид называл ее Кэти. Чертов индюк! Но она была слишком беспомощна, слишком зависела от доброй воли мужчин за стенами ее убежища. А кругом происходили кошмарные вещи.

– Спасибо, – только и сказала она.

Стивен и Пид перевели разговор на ее медицинские нужды. Пид обещал прислать акушера, чтобы тот проинструктировал Стивена. Кэт попросила их замолчать. Ей не нравилось, когда ее обсуждали словно кусок мяса. Тем не менее Стивен, конечно, хотел услышать инструкции. Он любил ее и заботился о ней, и она была за это благодарна.

Когда они закончили, Пид ушел, но не выключил переговорное устройство, из-за чего Кэт могла слышать в динамике болтовню Хью и Муни. Двое мужчин обсуждали попытки сохранить в стране подобие нормальных порядков.

– Ходят слухи о восстановлении каналов, – сказал Хью. – Зачем? Что по ним перевозить? Откуда и куда?

Муни согласился.

– У каналов нет будущего, Хью.

Кэт зажала уши руками.

Нет будущего! Не проходило и дня без того, чтобы кто-то не произнес эти слова – «нет будущего».

Она положила руки на живот, постепенно набухавший новой жизнью, и попыталась ощутить ее присутствие.

– У нас должно быть будущее, – прошептала она.

Однако Стивен уже уткнул нос в учебники по медицине и не услышал ее.

* * *

Другой такой страны несчастной не сыскать. Тех, кто зеленое надел, могли до смерти запытать. С тех пор мы носим по-английски красный цвет. Сыны Ирландии запомнят битв кровавый след.

Дайон Бусико^[50], «Оденусь я в зеленое»

Через час после встречи на берегу озера дорога, по которой шел Джон с новыми спутниками, начала подниматься к выходу из долины. Стояла тишина, щебень нагрелся, листва на деревьях вдоль дороги блестела на солнце, от минеральных вкраплений в каменных стенах по обе стороны дороги отражались солнечные блики.

Эрити посмотрел на спины идущих впереди трех человек. Как легко было бы снять всех троих одной очередью из пистолета-пулемета, лежавшего в его рюкзаке. Но выстрелы непременно кто-нибудь услышит, и люди Кевина обнаружат трупы. Грязный сын развратной ведьмы этот Кевин. В Ирландии, пожалуй, не найти более опасного типа. Никогда не знаешь, что он выкинет в следующую минуту. Трое впереди – прирожденные бродяги, даже янки. Такие не задерживаются надолго ни в одном месте. Они не ровня пассажирам чумных кораблей, обреченно ждущих смерти. Янки, похоже, злобный тип. У него сталь во взгляде. Священника сведет в могилу выпивка, он слюнтяй по натуре. Хорошо еще, что пацан не разговаривает. Наверняка ныл бы всю дорогу. Упаси нас боже от нытиков, псалмопевцев и профессиональных любителей родины!

Джон, оглянувшись на Эрити, подумал, что группа подобралась на удивление молчаливая: мальчишка, который не желает разговаривать, священник, принимающий решения, ни с кем их не обсуждая, и Эрити – опасный человек, погруженный в угрюмую отрешенность, из которой лишь изредка выныривал, чтобы бросить взгляд на окружающий ландшафт. Что-то в облике Эрити беспокоило О’Нила, тревожа Джона непрошенными вспышками чужих воспоминаний о вещах, о которых не следовало вспоминать без риска заорать во все горло. Чтобы отвлечься, Джон посмотрел на священника и наткнулся на исступление в его глазах – он даже не подумал отвести взгляд. Джон первым нарушил визуальный контакт, подавив в душе вспышку злости. Этот типаж был легко узнаваем – человек, с ранних лет своей жизни обнаруживший, насколько жестока и сильна бывает совершенно неуступчивая вера. Да, именно таким человеком был этот Фланнери. Заворачивался в свою веру, как в плащ, носил ее, словно доспехи, но сейчас... сейчас доспехи продырявлены.

Джон еще раз глянул на священника. В этот момент тот, обернувшись, посмотрел на Эрити.

От него ты не дождешься помощи, поп!

Что происходило в душе Фланнери, понять было нетрудно. Священник отчаянно пытался заткнуть дыры в своих «доспехах». Жизнь утекала сквозь них, и отец Фланнери цеплялся за остатки прежней неуступчивости, пытаясь склеить разбитое из осколков, восстановить панцирь, под которым его не мог бы достать окружающий мир, чтобы снова заставлять других плясать под свою дудку. Он был похож на опороченную девственницу, и в его повадках сквозило сознание прилипшей к нему грязи.

Джон опустил глаза на мальчишку. Где его мать? Скорее всего, мертва. Как Мэри и близнецы.

Отец Майкл перехватил взгляд Джона, брошенный на мальчика, и спросил:

– Как вы сумели приехать в Ирландию, мистер О’Доннелл?

Звук имени как будто вернул Джону самого себя, и он принял позу добродушия, лучше всего подходящую к случаю.

– Зовите меня просто Джон.

– Хорошее имя, – согласился отец Майкл.

Джон и за ним Эрити прибавили шагу, чтобы поравняться со священником.

– В Ирландию я приехал... Ну, долго рассказывать.

– Чего-чего, а времени у нас много, – сказал Эрити. Теперь все четверо шли по дороге одной шеренгой.

Джон немного подумал и начал рассказывать с того места, когда военный катер покинул его в заливе возле Кинсейла.

– Вас раздели догола и бросили на дороге умирать? – уточнил отец Майкл. – Ах, эти «пляжные мальчики» – насильники, одержимые бешеной злобой. Они не ценят человеческой доброты.

– Его не убили, – напомнил Эрити.

– Они спекулируют на нашем горе, – возразил отец Майкл.

Елейность тона не понравилась Джону, и он спросил:

– Люди с военных кораблей часто бывают в Кинсейле?

– Они присылают припасы и вооружение на лодках без экипажей, которые потом топят. В обмен на это «пляжные мальчики» охраняют побережье, никому не позволяя сбежать из страны.

– А что им прикажете еще делать? – спросил Эрити. – Позволить, чтобы зараза расползалась по другим странам? Не стыдно вам, служитель церкви?

– Я другое имею в виду, Джозеф Эрити, и вы это прекрасно знаете!

– То есть ты считаешь, что наши берега не нуждаются в охране?

– Нуждаются, но мне это не доставляет радости. И я оказал бы мистеру О’Доннеллу прием лучше того, что он получил. – Отец Майкл с досадой тряхнул головой. – Это все ИРА.

– Что вы сказали? – спросил Джон, почувствовав, как застучало сердце. К лицу прилила кровь.

– Финн Садал, «пляжные мальчики» – в основном члены ИРА. Они слишком легко вошли в эту роль. Может быть, они всегда спекулировали на нашем горе? Большой вопрос.

– Другие тебя убили бы за такие слова, – заметил Эрити.

– Вы тоже убили бы, мистер Эрити? – Отец Майкл пронзил спутника испытующим взглядом.

– Ну что ты, святой отец, – ответил Эрити ласковым, успокаивающим тоном. – Я всего лишь предупреждаю, чтобы ты следил за базаром.

Мальчик, безучастно наблюдавший за спорящими, внезапно отбежал на обочину дороги. Он схватил камень и швырнул его в растущие на берегу озера кусты. Оттуда выпорхнула стая грачей. Воздух наполнился резкими криками птиц. Покружив немного, грачи вытянулись в линию и улетели через озеро в южном направлении.

– В этом вся Ирландия, – прокомментировал отец Майкл. – Когда кто-то нарушит наш покой, мы кричим и негодуем, а потом уходим куда-нибудь еще и там ждем очередного нарушения покоя.

– А что, правительство больше не действует? – поинтересовался Джон.

– Ну... видимость пока еще существует, – ответил отец Майкл, – однако реальная власть принадлежит военным, хотя правят они с помощью штыков.

Мальчик вновь занял место рядом со священником, как будто никуда не отлучался. Его лицо оставалось таким же невозмутимым, как прежде. «Может, он глухой?» – подумал Джон. Нет, он ведь выполнял устные распоряжения.

– Боюсь, Ирландией всегда правили с помощью штыков, – продолжил отец Майкл. – Ничего не изменилось.

– «Пляжные мальчики» выполняют функции государственных органов? – спросил Джон. О’Нил внутри него насторожился в ожидании ответа.

– У них есть оружие и свои люди в верховном совете.

– Кое-что все же изменилось, поп, – вмешался Эрити. – Кое-что сильно изменилось.

– Да, мы вернулись во времена феодалов. И напрасно, если хотите знать мое мнение.

– Ах, наш поп – настоящий поэт!

Джон посмотрел на небо. Свет внезапно померк. С запада наползли тучи, черный облачный фронт предвещал дождь.

– У нас нет демократии, – пожаловался отец Майкл. – И возможно, никогда не было. Эту драгоценную жемчужину украли, пока мы разевали рот.

– Сейчас в Дублине существует единое правительство всей Ирландии, – возразил Эрити. – Разве не этого мы всегда хотели, отец Майкл? – Он хитро улыбнулся.

– Прежние распри и мнительность никуда не делись. Мы по-прежнему расколоты.

– Не слушай его, мистер О’Доннелл. Он всего лишь старый поп, выживший из ума.

Мальчик нахмурился, но заметил это только Джон.

– Таков наш древний обычай, – продолжил отец Майкл. – Часть исконного гаэльского сумасшествия. Мы ссоримся между собой, чтобы облегчить задачу завоевателям. Викинги легко с нами справились, потому что мы передрались. Если бы мы объединились против варягов, хоть белых, хоть черных, мы бы сбросили их в море. – Священник взглянул на Эрити. – И среди ирландцев не было бы ни одного блондина.

Эрити понял подковырку насчет предков и бросил на священника свирепый взгляд.

– Кровь варягов смешалась с нашей кровью. – Отец Майкл снова посмотрел на пряди светлых волос, торчавшие из-под зеленого кепи Эрити. – Одна из величайших трагедий истории – берсерки перемешались с ирландцами! Мы превратились в самоубийц, готовых предать себя в руки смерти во имя любого возвышенного идеала.

Джон мельком глянул на Эрити и был поражен выражением дикой ярости на его лице. Эрити сжимал и разжимал кулаки, словно мысленно душил священника.

Отец Майкл, как будто ничего не замечая, продолжил:

– Смешалось в кучу все худшее. У ирландцев сгнили общинные корни, но и лучшие черты варягов – дух товарищества – тоже пришли в упадок.

– Замолчи, безумный поп! – прорычал Эрити.

Отец Майкл только улыбнулся в ответ.

– Вы, должно быть, заметили, мистер О’Доннелл, что у племени полукровок сохранилась только неуемная верность самим себе да наглое стремление пользоваться всем, что дается в руки, для укрепления личной славы.

– Ты замолчишь или нет? – воскликнул Эрити, не в силах больше сдерживаться.

– Нет, не замолчу. Я как раз собирался указать на древние связи между нами и жителями Нортумберленда, которые составляют костяк наших проклятых британских соседей. Викинги оборвали и эти связи. Если разобраться, мистер Эрити, то мы сами виноваты – отвергнув идею объединения, мы позволили викингам нас захватить.

Эрити окончательно вышел из себя и врезал священнику по скуле. Отец Майк налетел на мальчишку, и оба упали на землю.

Мальчик, сжав кулаки, попытался вскочить с явным намерением атаковать Эрити, однако отец Майкл удержал его.

– Тихо, парень, тихо. Нам от насилия нет проку.

Гнев мальчика постепенно улегся.

Отец Майкл, кряхтя, поднялся, отряхнул дорожную пыль с черной одежды и, не обращая внимания на Эрити, улыбнулся Джону. Эрити стоял со сжатыми кулаками, с тупым выжидающим выражением лица, словно ждал нападения с любой стороны.

– Вот наглядная иллюстрация к моим словам, мистер О’Доннелл, – произнес отец Майкл. Он помог встать мальчику и повернулся к Эрити. – Будем считать, что вы показали всем нам свою силу, мистер Эрити. Может, пойдем дальше?

Взяв мальчика за руку, священник обошел вокруг своего обидчика и зашагал по дороге, которая теперь поднималась в гору и петляла между соснами.

Джон и Эрити двинулись следом. Эрити буравил спину священника злым взглядом. Джону показалось, что между Фланнери и Эрити побитым чувствует себя как раз последний.

– А что касается англичан, – снова заговорил отец Майкл, словно его не прерывали, – по радио сообщают, мистер О’Доннелл, что у них теперь два парламента. Один в Данди для шотландцев и один в Лидсе для южных галлов.

– То, что чума накрыла англичан тоже, – пробормотал Эрити, – и что они расколоты между севером и югом, одна из немногих наших радостей.

– А что слышно о Лондоне? – спросил Джон.

– Господи помилуй! – оживился Эрити. – В Лондоне, говорят, по-прежнему правит ее величество толпа. В Белфасте и Дублине случилось бы то же самое, если бы военные не вмешались.

– Разве у англичан нет армии?

– Ходят слухи, что толпе позволили захватить Лондон, потому что никто не решился ввести туда войска и навести порядок. Типично английский подход.

– Из Ливии ни звука? – спросил Джон. Злобное соперничество между священником и Эрити начало его забавлять.

– Кому какое дело до язычников? – огрызнулся Эрити.

– Богу есть дело до всех, – возразил отец Майкл.

– Богу! – воскликнул Эрити. – Ты слышал, мистер О’Доннелл? В Ирландии первым делом отменили законы об ограничениях – продажу спиртного по лицензии, возраст согласия для занятий сексом, ограничения скорости, правила ношения одежды, воскресные запреты и прочую лабуду. Новый закон очень прост: если нравится – вперед.

Отец Майкл, бросив взгляд на Эрити, возмутился:

– Людям все еще надо заботиться о сохранении своей бессмертной души. Не забывайте об этом, Джозеф Эрити!

– Для тебя я мистер Джозеф Эрити, поп! Ну и где твоя бессмертная душа? Покажи ее, папская свинья! Покажи!

– Я больше не желаю выслушивать богохульства, – обиженно пошел на попятную отец Майкл.

– Наш святоша исполнял свои обязанности в Мейнуте, графство Килдэр, – злорадно пояснил Эрити. – Расскажи мистеру О’Доннеллу, что произошло в Мейнуте, поп.

Джон взглянул на священника. Тот отвернулся и, понурив голову и вполголоса молясь, пошел прочь. До них долетали только отдельные слова: «Отче... да святится... дай нам...» Потом чуть громче добавил:

– Господи, помоги нам обрести дух братства!

– Братство отчаяния, – буркнул Эрити. – Другого нам не осталось. Одни находят его в выпивке, другие в чем-то еще. Один черт.

Они почти дошли до выхода из долины, где дорогу обступали заросшие ежевикой каменные стены. На листьях кустов сидели пенницы. За стеной с левой стороны рос невысокий дрок, из которого торчали останки сожженного крестьянского дома. Инструменты во дворе были разбиты и покрылись ржавчиной. На железную крышу хозяйственной постройки завалился телеграфный столб. Похожие следы, оставленные взрывом неистового вандализма, Джон наблюдал с самого первого дня пребывания в Ирландии.

Он остановился и, обернувшись, посмотрел на пройденный путь. Между низкими соснами сверкала гладь озера, вдоль его дальнего берега тянулась еще одна дорога. Эрити тоже оценил взглядом пройденный путь. Джону показалось, что между Эрити и священником вспыхнуло соревнование за то, кому достанется приз в виде Джона Гаррета О’Доннелла.

Священник с мальчишкой возобновили движение. Эрити тронул Джона за рукав.

– Догоняем.

В интонациях спутника промелькнула тревога. Джон быстрым шагом пошел рядом с Эрити, бросив взгляд на небо с клубящимися тучами. В воздухе висел запах сырого пепла. Дорога повернула направо, за выходом из долины деревья были выше. Эрити не сбавлял шаг, пока они не догнали отца Майкла и мальчика. Все четверо опять шли по дороге в один ряд.

Дорога обогнула скальный выступ, затем немного поднялась в гору и снова немного опустилась. Ее перегораживали ворота, со стоявших по обе стороны столбов облупилась белая краска, сами ворота были забаррикадированы высокими кучами поваленных деревьев. Справа от второй баррикады Джон заметил проселок, уходящий в ржаное поле, из которого торчали макушки высоких сорняков. На столбе болталась побитая вывеска, на которой еще можно было различить отдельные буквы. Джон попытался прочитать надпись.

ДФ – ПА – официально освящено – свящ. М – ПО – ЭР.

– Что здесь было? – кивнул на вывеску Джон.

– Какая разница? – отозвался Эрити. – Хозяин сгинул без следа.

Дорогу окружали лиственные деревья. Четверка путников вышла из тени и увидела два дома, вплотную стоявшие у обочины по обе стороны дороги. Тот, что справа, был разорен и сожжен, а левый выглядел целым – только черепичная крыша немного поросла мхом. Из двух труб ни струйки дыма. Входная дверь открыта, на ней висела куртка, как будто хозяин дома только что вернулся с полевых работ.

Джон, чувствуя, что вот-вот начнется дождь, предложил:

– Может быть, укроемся здесь?

Он остановился, остальные последовали его примеру.

– Вы в своем уме? – спросил отец Майкл, понизив голос. – Запаха не чувствуете? В этом доме мертвецы.

Джон принюхался и ощутил слабый запах гниения. Он взглянул на Эрити.

– Какой-никакой, а приют, поп. К тому же сейчас дождь начнется, – сказал Эрити. Он как будто не решался войти в дом без благословения священника.

– Вокруг лежат мертвецы, не преданные земле. Возможно, даже самоубийцы. – Отец Майкл посмотрел на дорогу впереди и заросли желтого бедренца у стены дома. – Впереди есть город, там и укроемся.

– В городах нынче ненадежно, – возразил Эрити. – Я собирался идти верхней дорогой в обход города.

Из-за деревьев доносились отрывистые резкие крики грачей. Теперь, когда группа остановилась, Джон почувствовал холод.

– Лучше продолжить путь, – сказал отец Майкл. – Мне не нравится это место.

– Здесь явно похозяйничали феи, – заявил Эрити. Он прошел мимо священника, на ходу подтягивая лямки рюкзака.

Отец Майкл и мальчик поспешили за ним. Джон двинулся следом, про себя дивясь причудливости беседы. Опять эти тайные намеки. То ссорятся, то вдруг о чем-то договариваются у него за спиной.

С вершины очередного холма открылся вид на развалины еще одного дома. Возле ведущей к нему извилистой дорожки стоял указатель – гостиница «Трилистник».

Эрити прошел по дорожке и осмотрел пространство за разрушенным домом.

– Строения на задворках еще целы! – крикнул он оттуда. Эрити достал из-под куртки пистолет и обошел вокруг развалин, чтобы через минуту вернуться и объявить: – Никого нет дома. Только ссаками воняет. Такой запах тебя устроит, отец Майкл?

Начался дождь. Джон, священник и мальчишка подошли к Эрити. Он повел их вокруг развалин по грязной тропке, с гордостью указав на низкую постройку без окон с тыльной стороны гостиницы.

– Ванная комната и туалет целы. Символы нашей цивилизации. Чуете, отец Майкл? Здесь пахнет не только мочой.

Отец Майкл первым вошел в видавшее виды здание. Дождь припустил не на шутку, громко барабаня по железной крыше. Остальные тоже укрылись в здании. Отец Майкл принюхался.

– Почуял! – воскликнул Эрити, наблюдая за священником с веселым злорадством. – Наш поп похож на дорогих его сердцу викингов, находивших деревни по запаху сена, чтобы их разграбить. Смотри, как он нюхает воздух! Поповский нос учуял запах пивка, и теперь он думает, как было бы здорово еще и попробовать его на вкус.

Отец Майкл бросил на Эрити обиженный взгляд, но тот только хихикнул в ответ.

Джон тоже принюхался. Он улавливал туалетную вонь, проникавшую из соседнего помещения, однако Эрити оказался прав: в комнате стоял специфический запах, как если бы здесь много лет проливали на пол пиво. Раньше тут, похоже, находились ванная комната и прачечная, но от них остались одни раковины, да и те кто-то почти полностью оторвал от стен. В углу громоздилась куча мусора – битое зеленое стекло и бумага. Остальной участок пола кто-то подмел. На нем валялось лишь несколько опавших листьев, занесенных в здание ветром.

Эрити сбросил рюкзак на бетонный пол у входа и, пригнувшись, выскользнул наружу. Он вернулся перемазанный сырой черной землей, сжимая в руках пять бутылок «Гиннесса».

– Закопали, называется! – воскликнул он. – Я знаю все их повадки. В яме еще много пива, хватит, чтобы утопить нашу печаль. Держи, отец Майкл! – Эрити сунул темно-коричневую бутылку священнику. Тот принял ее дрожащей рукой. – И одну мистеру О’Доннеллу.

Джон взял холодившую пальцы бутылку и очистил грязь с пробки.

– Вот. – Эрити достал из кармана открывалку. – Не надо портить драгоценный напиток.

Пока Эрити открывал бутылку Джона, О’Нил внутри него орал: «Не пей! Не пей!»

«Один глоток, – решил Джон, – только прочистить горло».

Поднеся бутылку к губам, он встретился глазами с Эрити. Тот смотрел на него оценивающим, выжидающим взглядом, так и не прикоснувшись к своей бутылке, хотя отец Майкл успел осушить свою до донышка.

Джон опустил бутылку и улыбнулся.

– Я вижу, вы не пьете, мистер Эрити.

Американец вытер губы рукавом желтого свитера.

– Я наблюдал за вами и за тем, какое удовольствие доставит вам гордость Ирландии, – сказал Эрити. Он передал открытую бутылку отцу Майклу. – Там еще есть.

Он сделал три ходки. У стены выстроилась шеренга поблескивающих сквозь слой налипшей земли бутылок – двадцать штук.

– И это далеко не все, – сообщил Эрити, протирая и открывая бутылку для себя.

Джон сделал глоток. Пиво горчило, зато хорошо утоляло жажду. Он почувствовал, как по телу разливается тепло, и достал из кармана рыбные консервы.

– Здесь и поужинаем?

– Я давно хотел спросить, что за штука оттопыривает твой карман, – сказал Эрити. Он сделал мощный глоток. – Поесть еще успеем. Сейчас наступил редкий момент для серьезной выпивки.

«Хочет меня подпоить», – понял Джон. Отставив наполовину опорожненную бутылку, он выглянул из двери наружу, чувствуя краем сознания сердитый ропот и окрики О’Нила. «Почему я прислушиваюсь к требованиям О’Нила?» – задумался Джон. О’Нил всегда был тут как тут, смотрел в оба глаза, всегда видел и слышал все, что говорилось и делалось вокруг, с повышенным вниманием следил за страданиями объектов своих наблюдений. Иногда Джону казалось, что О’Нил – кукловод, играющий им как персонажем в гигантском кукольном театре. «А уж как Эрити хотел бы найти этого кукловода!» – мелькнуло в голове у Джона.

– Ты, как видно, слабак по части выпивки, – заметил Эрити, откупоривая очередную бутылку. – В яме бутылок сто лежит. – Он передал открытую бутылку отцу Майклу. Тот схватил ее и выдул в один присест. Мальчишка сел в угол рядом с поврежденной раковиной и угрюмо наблюдал оттуда за взрослыми.

– Если я выпью на пустой желудок, то сразу усну, – объяснил Джон. Он посмотрел на мальчика. – Пацан тоже проголодался. Вы со мной согласны, отец Майкл?

– Попа не спрашивай! – рыкнул Эрити. – Наш святой отец – пьющий человек.

Священник принял из рук Эрити еще одну бутылку. Глаза отца Майкла слегка остекленели. Он держал бутылку неуверенно, и его трясло, как от холода. Явно испытывая муки выбора, он переводил взгляд то на мальчика, то на бутылку. Неожиданно священник разжал пальцы. Бутылка упала на пол и разбилась.

– Смотри, что ты натворил! – возмутился Эрити.

– Хватит, – пробормотал отец Майкл.

– Надо же, нашего отца Майкла подменили!

– Дай сюда открывалку, – попросил мальчика священник. Тот встал и достал из кармана открывалку с остро заточенным концом. Отец Майкл взял у Джона банку консервов и с тщательной аккуратностью открыл ее, прежде чем передать вместе с открывалкой мальчику.

Севшим голосом отец Майкл спросил: «У вас еще есть?», указав на банку в руках мальчишки.

– По одной на каждого.

– Мне не надо, – ответил Эрити. – По крайней мере среди нас есть хоть один пьющий. – Он уселся рядом с закупоренными бутылками и положил руку на зеленый рюкзак. – Я здесь единственный, кто способен по достоинству оценить выпавшую честь. – Эрити начал осушать одну бутылку за другой.

Джон сел у стены и стал наблюдать за спутниками. Мальчик взял у Джона еще две банки консервов и открыл их, отдав одну отцу Майклу, а вторую Джону, после чего вернулся в свой угол. По железной крыше барабанил дождь. Стало темно и холодно.

В душе мальчика, как понял Джон, происходило какое-то брожение. Он нес в себе глубинный заряд, ждущий, когда давление достигнет достаточной силы, чтобы взорваться. Джон впервые с того момента, когда увидел его в лодке, почувствовал в мальчике личность – пока еще нечеткий образ, слепленный из обид и страхов.

Парнишка бросил взгляд на священника. Джон посмотрел в ту же сторону и увидел, что отец Майкл свернулся калачиком в углу и, тихо посапывая, спит.

– За поскребышем следишь? – понизив голос, спросил Эрити.

Джон перевел взгляд на говорившего, поняв, что тот наблюдал за ним и подметил его интерес к мальчику.

– Интересно, как его зовут? – продолжил Эрити. – Да и есть ли у него имя? – Он допил бутылку и открыл новую. – Может, у поскребыша и родителей-то нет. Что, если его феи наколдовали?

Мальчик, уткнувшись подбородком в колени, безо всякого выражения смотрел на Эрити. Выпитое, похоже, не действовало на ирландца. Он осушил очередную бутылку и открыл новую, не сводя глаз с мальчишки.

– Не лучше ли надеть куртки шиворот-навыворот? – спросил Эрити. – Если надеть верхнюю одежду таким образом, феи не смогут за тобой уследить. У меня руки чешутся вытрясти из мальца, как его зовут. Кто ему дал право таиться ото всех?

Джон заметил, что у Эрити начал немного заплетаться язык. Однако он сидел прямо, голова не свешивалась, руки не дрожали.

– Я бы быстро его разговорил, – гнул свое Эрити. Он допил бутылку и аккуратно поставил ее рядом с пустыми. Положив руку на рюкзак, Эрити опустил голову на локоть, продолжая наблюдать за мальчишкой.

«Почему он все время толкует о каких-то феях?» – подумал Джон. Похоже, Эрити жил в своем собственном мире в окружении святых и бесов, порожденных его воображением. Суждения трезвого Эрити сформировались давным-давно и не подлежали пересмотру. Но суждения пьяного Эрити – а алкоголь не мог на него не подействовать – другое дело. Прежде он нарывался на ссору, был ожесточен, но сейчас притих. Однако Джон чувствовал накопившуюся в спутнике злость. Или это воспоминания? Возможно, Эрити один из тех, кому выпивка не позволяет уйти от себя. Наоборот, «Гиннесс», вероятно, всколыхнул обжигающую память и даже чувство вины. Но в чем он считает себя виноватым? В том, что поднял руку на священника?

Эрити смежил веки. Вскоре с его стороны послышался густой храп.

Мальчик встал и тихо, как кошка, подкрался к Эрити, что-то пряча в правой ладони. В наступившей полутьме Джон не мог различить, что это было.

Безо всякого предупреждения мальчишка кинулся на Эрити и ударил его спрятанным в ладони предметом, оказавшимся, как понял Джон, остро заточенной открывалкой. Пацан попытался перерезать Эрити горло, но ему помешал воротник куртки.

Эрити испуганно проснулся и перехватил руку с открывалкой. Они некоторое время молча возились. Неистовая сила юного тела проявляла себя в отчаянной, безудержной борьбе, пугающей своей беззвучной напряженностью.

– Хватит уже! Кончай! – почти истерично выкрикнул Эрити. Он держал мальчика за обе руки, а тот пытался вырваться. – Перестань, пацан! Я тебя больше не трону.

Отец Майкл сел на полу и спросил:

– Что происходит?

Звук голоса священника, похоже, отрезвляюще подействовал на мальчишку. Он нехотя подчинился, все еще бешено сверкая глазами, но выронил оружие, и Эрити оттолкнул юнца от себя. Мальчик выпрямился и отошел в другой конец комнаты.

Присмиревший Эрити поднял открывалку. Он осмотрел ее, словно впервые видел такую штуковину, и потрогал воротник в том месте, куда был нанесен удар. Затем глянул на мальчишку и с ноткой раскаяния произнес:

– Извини, пацан. У меня нет права лезть в твое горе.

– Что случилось? – спросил отец Майкл.

Эрити бросил ему открывалку. Отец Майкл взял ее и поднес к глазам, чтобы получше рассмотреть.

– Держи ее при себе, поп. Твой поскребыш попытался вскрыть мне горло. – Эрити рассмеялся. – Он больше мужчина, чем ты, поп, а ведь ростом тебе едва до пупка достает. Но если он сделает еще одну попытку, я сломаю его пополам, как сухую хворостину.

Мальчик подошел к священнику и опустился рядом, все еще поглядывая на Эрити.

– Разве я не говорил тебе, что насилие ничего не дает? – спросил его отец Майкл. – Посмотри на Джозефа, уж он-то привык к насилию, а потом спроси себя, хочешь ли ты стать таким же.

Мальчик подтянул колени к груди и уткнулся в них лицом. У него вздрагивали плечи, но он не издавал ни звука.

Наблюдая за спутниками, Джон ощутил необъяснимую вспышку злости. Какие они все бесполезные! Мальчишка не в состоянии толком выполнить задуманное убийство. У него была прекрасная возможность...

Отец Майкл обнял мальчика за плечи.

– Жуткий холод, – сказал он. – Может, костер разжечь?

– Не пытайся быть тупее, чем ты есть на самом деле, – пробурчал Эрити. – Обнимись со своим поскребышем и прикрой его от греха подальше. Нам здесь всю ночь сидеть.

* * *

Ирландцы – безобидный народ, они всегда приветливо относились к англичанам.

Беда Достопочтенный^[51]

Адриан Пид стоял у окна кабинета Доэни в Королевской больнице. Холодный пасмурный день подходил к концу, соперничая серостью с зубчатой стеной тюрьмы Килмэнхем справа от больницы. Из окна открывался вид на Инчикор-роуд, реку Камак и выжженные руины заправочной станции. Пид услышал, как сзади ерзает в кресле сидящий за столом Доэни, но не обернулся.

– Почему они прислали вас? – сдавленным голосом спросил Доэни.

– Потому что они знают, что вы ко мне прислушаетесь.

– Я же вам говорю: он хотел меня убить! Положил пистолет на стол и гладил его по своей привычке. Да вы и сами такое наверняка наблюдали.

– У нас все вам верят, Фин. Но дело не в этом.

– Тогда в чем?

– Никто не в состоянии контролировать «пляжных мальчиков» лучше Кевина.

– То есть мы будем сидеть сложа руки, позволяя ему угрожать нашим ученым и убивать любого, кого он...

– Нет, Фин! Все обстоит совершенно иначе.

Пид повернулся спиной к окну. Сцена нагоняла тоску, сожженная заправочная станция напоминала о днях погромов, которые прекратились, только когда Финн Садал и армия навели подобие порядка.

Доэни сидел, положив локти на стол, сжав кулаки и подпирая ими подбородок. Он был готов взорваться.

– Перестаньте угрожать Кевину О’Доннеллу – вот какое сообщение меня попросили передать, – сказал Пид. – Военным не нужны внутренние распри. А что касается Кевина, его вызвали и предупредили, чтобы он оставил лабораторию в покое. Она для него неприкосновенна.

– Если только ему не взбредет в дурную голову убить всех нас прямо во сне.

– Ему передали, что военные казнят его за ослушание.

– Меня тоже казнят?

– Увы, Фин.

– Он не будет мешать нашим контактам с людьми в Хаддерсфилде?

– Его предупредили, Фин.

– Но его люди, разумеется, будут по-прежнему нас подслушивать.

– Разумеется.

– И обо всем сообщать Кевину?

– У него есть друзья среди военных.

– Кто бы сомневался.

– На этом все, Фин. Вы согласны подчиниться?

– Я не безрассудный юный балбес.

– Вот и хорошо.

Доэни опустил руки и разжал кулаки.

– Как дела у Кэт и Броудера?

– Как и ожидалось. Кэт хнычет, чтобы им прислали священника и устроили свадьбу.

– Ну так найдите его.

– Это не так просто, как кажется, Фин.

– Да-да, я знаю. – Доэни покачал головой. – В Мейнуте натворили дел.

– Один знакомый священник в лицо заявил мне, что он больше не духовное лицо. Еще двое отказались, узнав, чего от них хотят. Они не верят никаким властям, Фин.

– Как говорят люди церкви, мы обречены гореть в аду.

– Я пытался разыскать отца Майкла Фланнери, – сказал Пид. – Мне говорили, что он мог бы...

– Фланнери занят. С ним нельзя связаться.

– Вам известно, где он находится?

– Образно говоря.

– Вы бы не могли передать ему просьбу и спросить...

– Я попытаюсь, но вы тоже не прекращайте поиски.

Пид вздохнул.

– Мне пора идти на пункт сбора. Колонна в Киллало должна отправиться без промедления.

– Такого еще ни разу не случилось.

– Сейчас я бы не стал возражать против опоздания. Чем темнее ночь, тем лучше.

– Мне говорили, что на шоссе Эн-семь теперь надежно.

Пид пожал плечами.

– Я по-прежнему считаю, что пару вместе с цистерной нужно перевезти в Дублин.

– Только не сейчас, когда за углом подстерегает Кевин О’Доннелл.

– В ваших словах есть доля истины, Фин.

– Вы отправили Броудеру пистолет, как я просил?

– Да, но ему это не понравилось, и я побоялся, что Кэт устроит сцену.

– Пистолет довольно маленький.

– Военные предостерегли Кевина. Вы можете на них положиться, Фин.

– Имея дело с сумасшедшими, можно ожидать самых неожиданных выходок. – Доэни отодвинул кресло и поднялся. – Лично я везде путешествую с оружием и охраной. И вам советую, Адриан.

– Мне обещали, что его близко не подпустят к Киллало.

– Ну да. А еще они обещали, что найдут всех незараженных женщин и уберегут их. Думаю, вы слышали новости? В шахтах Маунтмеллика никто не выжил.

– Что случилось?

– Хватило одного зараженного мужчины. Его, разумеется, убили, но было уже поздно.

– Мне пора в лабораторию. Как у вас дела?

– Пока никакого просвета. Вы получите справку о последних опытах, когда прибудете в Киллало. Сообщите, что вы о них думаете.

– Обязательно. Черт! Если бы мы сами могли съездить в Хаддерсфилд и обратно!

– Командование «Периметр» не разрешает. Я уже спрашивал.

– Это почти преступление. Кого мы там можем заразить? У них чума бушует точно так же, как у нас.

– Хуже.

– Миру не на что надеяться, кроме как на открытый обмен научными данными.

– Это единственная надежда Ирландии, не забывайте, – сказал Доэни. – Если янки и русские первыми найдут средство, они вполне могут нас прикончить. Под вывеской необходимой стерилизации. Вы меня поняли?

– И в Хаддерсфилде с этим согласны?

– Как вы думаете, Адриан, почему мы ведем себя с такой открытостью? Британцы остаются британцами.

– А ирландцы – ирландцами.

Легкая фигура Пида затряслась от визгливого смеха. Доэни скрипнул зубами от досады.

* * *

Право на свободу слова и прессы включает в себя не только право выражать свое мнение в устном или печатном виде, но также право распространять, получать и читать... а также право на свободу научных исследований, свободу мысли и свободу преподавания...

Верховный суд США (Грисуолд против штата Коннектикут)

Доктор Дадли Уиком-Финч знал об отношении сотрудников к его рабочему кабинету – он был слишком тесен для директора сверхважного английского научно-исследовательского центра, слишком захламлен и расположен слишком далеко от места главных действий в Хаддерсфилде.

В те дни, когда в Хаддерсфилде занимались физикой, подвальный кабинет был закреплен за одним из младших научных сотрудников. Здание, где находился подвал, размещалось на участке, окруженном забором, и представляло собой трехэтажную безликую бетонную постройку, которой никогда не касался плющ. Уиком-Финч имел еще один «представительский» кабинет в административном корпусе. Второй кабинет был просторен, обшит дубом и устлан толстыми коврами, в соседних помещениях сидела целая армия секретарей, однако руководителя центра почти всегда можно было застать именно в подвальной каморке или в примыкающей к ней лаборатории. Из кабинета без окон, загроможденного книжными шкафами, в маленькую лабораторию вела смежная дверь. Стол был достаточно мал, чтобы, сидя за ним, можно было дотянуться до дальнего конца. Тут же стояло удобное вращающееся кресло с высокой спинкой. На столе доктор держал радиоприемник, слуховые аппараты и электронные инструменты.

В ожидании утреннего звонка от Доэни Уиком-Финч отклонился в кресле, попыхивая длинной трубкой с тонким мундштуком. Они неоднократно встречались на международных конференциях, и Уиком-Финч, говоря по телефону, живо представлял себе ирландского коллегу – пухлого человечка с порывистыми манерами. Уиком-Финч был полной его противоположностью – высокий, худой, с седой гривой. Один американский коллега как-то раз, увидев их вместе, наградил англичанина и ирландца прозвищем Пат и Паташон, на что Уиком-Финч серьезно обиделся.

Из мундштука вытекла и обожгла язык капля горького никотина. Уиком-Финч протер трубку белым льняным носовым платком, с опозданием заметив, что платок один из тех, что лежали на самом дне ящика и были постираны его женой Хелен, когда она еще была жива. Ученый постарался перевести мысли в другое русло.

За стенами кабинета притаилась холодная, туманная утренняя серость, в которой терялось ощущение расстояния. Местные называли такую погоду «утром озерного края».

Телефонный аппарат служил грузом для бумаг – отчетов, обобщений. Уиком-Финч просматривал их в ожидании звонка. Телефонная связь между Англией и Ирландией редко работала надежно. Ученый привык, что подготовка к разговорам с Доэни требовала терпения.

Телефон зазвонил. Оставив курительную трубку в пепельнице, англичанин ответил на звонок.

– Уиком-Финч слушает.

Несмотря на помехи и отдаленные щелчки, тенор Доэни невозможно было не узнать. «Нас многим охота подслушать», – подумал Уиком-Финч.

– А-а, это ты, Уик. Чертова телефонная связь работает сегодня утром хуже некуда.

Англичанин улыбнулся. Последний раз он встречался с Доэни на лондонской конференции по междисциплинарному сотрудничеству. За внешностью голубоглазого весельчака скрывался превосходный аналитический ум. Впрочем, рабочие отношения, напоминающие дружбу, установились между ними только в результате регулярных телефонных разговоров.

Они называли друг друга До и Уик. Начиная с третьего звонка, ученые перешли на «ты».

– Я уверен, что телефон изобрели для того, чтобы испытывать наше терпение, До.

– Англичане не сдаются и все такое? Какие новости, Уик?

– К нам сегодня утром приедет оценивать работу новый эксперт из госорганов, – сообщил Уиком-Финч. – Я его знаю. Руперт Стоунар. В науке мало смыслит, но на мякине не проведешь.

– Стоунар? Я о нем слышал. Политикан.

– Еще какой.

– У тебя есть что-нибудь сообщить им?

– Ни черта нет. Корпим помаленьку, вот что мы делаем. Со временем корпение что-нибудь даст, однако пока что большим прорывом, на который надеются Стоунар и его люди, даже не пахнет.

– А как насчет новых четырех сотрудников? Американец Беккет, как я слышал, первым догадался, каким способом Безумец распространял чуму.

– Беккет, вне сомнений, блестящий ученый. Я не стал их разъединять, пусть работают одной командой. В том, как они дополняют друг друга, что-то есть. Такие удачные коллективы нередко делают большие открытия.

– Ты это Стоунару расскажи.

– Он и так знает. Я надеялся, что хотя бы ты обнаружил какие-нибудь крохи, которые можно ему подсунуть.

После секундной паузы Доэни ответил:

– Вы и так о нас все знаете. Верно я говорю, Уик?

Уиком-Финч понял намек – между ними установилась негласная манера говорить и понимать нужное между строк. Доэни хотел чем-то поделиться, чем-то таким, за что, если выложить это англичанам, начальство не погладит по головке, но раз Уиком-Финч якобы и так все знает, ирландца будет не в чем обвинить.

– Надеюсь, что вы и не пытаетесь ничего скрывать, – подхватил намек англичанин. – Видит бог, я терпеть не могу вынюхивать секреты, До, и могу тебя заверить, что мы от вас тоже абсолютно ничего не скрываем.

В трубке зарокотал смех Доэни. Уиком-Финч мягко улыбнулся. Что за дьявольский сюрприз приготовил его коллега?

– Что правда, то правда. Похоже, мы выследили самого О’Нила.

Уиком-Финч воспользовался треском помех как прикрытием.

– Что? Я не расслышал.

– Безумец, возможно, в Ирландии.

– Вы его задержали, допрашиваете?

– Где там! Я направил его дальней дорогой в наш центр в Киллало. Он скрывается под именем Джон Гаррет О’Доннелл. Утверждает, что он молекулярный биолог по профессии.

– Насколько ты уверен, что не ошибся? – Сердце Уиком-Финча застучало в ускоренном ритме. Как знать, кто еще слушал их разговор. Риск был слишком велик. Доэни должен правильно ответить на вопрос.

– Полной уверенности нет, Уик. Хотя признаюсь, я навострил уши. Мы приставили к нему одного из наших лучших агентов, он не отходит от него ни на шаг, и священника на тот случай, если подозреваемый вдруг пожелает исповедоваться. А еще – бедного осиротевшего мальчишку как постоянное напоминание о содеянном.

Уиком-Финч медленно покачал головой.

– Ну ты и хитрюга, До! Обо всем подумал.

– Я всего лишь воспользовался выпавшим шансом.

– Все равно очень умно. Угрызения совести – вот ключ к этому типу, если верить предоставленной американцами справке. Господи! Тут есть о чем поразмыслить. Признаюсь, когда наши рыцари плаща и кинжала первый раз сообщили об этом, я не поверил.

– Мы не строим больших надежд, однако ты можешь передать эту новость Стоунару.

– Он, скорее всего, уже все знает. Будь очень осторожен, До. Вполне возможно, что О’Нил прячет в рукаве пару грязных тузов. Если, конечно, Безумец – это он.

– Мы ходим за ним на цыпочках, Уик.

– По топкой почве, До.

Эти слова служили напоминанием о шутке, которой они обменялись на конференции, – на топкой почве новая трава растет быстрее.

Доэни с ходу подхватил мысль.

– Да, настоящее болото. Я сообщу, если мы увязнем всерьез.

– Хорошо. Американцы помогают?

– Мы им ничего не сказали по очевидной причине, Уик. Раньше они нам присылали кое-какие материалы, чтобы отделаться, и очень мало. Ни отпечатков пальцев, ни записи зубной формулы. Говорят, «панический огонь» все уничтожил, что, возможно, соответствует истине.

– А если этот... О’Доннелл действительно тот, за кого себя выдает?

– Мы зажмем его мозги в тиски, зайдем с трех сторон с одной целью – пусть предложит новый оригинальный подход к исследованиям.

– С трех сторон? А-а, ты имеешь в виду, если это действительно О’Нил, но вы не сможете это доказать?

– Именно. Он может или дать хорошую наводку, или прикинуться дурачком, или попробовать увести нас по ложному пути.

– Или устроит акт саботажа.

– Такой акт был бы равносилен признанию. – На линии зашуршали мучительно громкие помехи. Когда они улеглись, в трубке прозвучал обрывок фразы: – ...в группе Беккета?

Уиком-Финч понял, что это был вопрос.

– По-моему, самый интересный из них маленький лягушатник Хупп. Умная бестия. Подбрасывает идеи Беккету, почти управляет им, используя его как персональный компьютер.

– Бли-и-ин, как любите говорить вы, британцы.

– Мы не говорим ничего подобного, ирландский картофельный жук.

Оба немного посмеялись. «Слабовато для отвода глаз», – подумал Уиком-Финч. Тех, кто их подслушивал, притворной пикировкой не обманешь. С другой стороны, обмен колкостями превратился для них в своеобразный ритуал, означающий, что разговор пора заканчивать.

– Если мы когда-нибудь увидимся лицом к лицу, я надаю тебе по ушам шилейлой^[52], если только смогу ее где-нибудь раздобыть, – пригрозил Доэни.

По левой щеке Уиком-Финча скатилась слеза. Они оба относились к национальным стереотипам с юмором, но удастся ли их когда-нибудь преодолеть? Не играют ли люди в эти игры ради увековечивания ошибок прошлого? Зонт против шилейлы, одна нелепость против другой? У англичанина вырвался тяжкий вздох, и ему показалось, что такой же вздох он услышал на другом конце провода.

– Я передам Стоунару страшилки ирландских карамельных фей, – сказал Уиком-Финч, – хотя этот ваш О’Доннелл, скорее всего, и есть тот, кем назвался.

– Молекулярный биолог нам тоже не помешает. Мы бы привлекли к делу даже Иисуса, Иосифа и Деву Марию, если бы они объявились в Ирландии.

– Разве у него не было с собой документов? – высказал вслух внезапную догадку англичанин.

– Кретин, возглавлявший группу встречи О’Доннелла, выбросил его паспорт.

– Как это – выбросил?

– В море, через плечо. Теперь невозможно установить, был ли документ подделан или нет.

– До, такое впечатление, что мы стали жертвами невероятно злой судьбы.

– Будем молиться о существовании противостоящей ей доброй судьбы. Может быть, команда Беккета как раз ее олицетворяет.

– Кстати, До, Беккет и его люди считают, что теория «молнии» уводит нас в сторону с верного пути.

– Интересно. Я передам своим.

– Извини, ничего более существенного у меня нет.

– Мне тут пришла в голову одна мысль. Почему бы тебе не свести Стоунара с Беккетом? Пусть блестящий янки сам объяснит хитросплетения выдающихся научных исследований неграмотному политикану.

– Интересная мысль, – согласился Уиком-Финч.

– Такая беседа, возможно, подскажет Беккету новые идеи. Так бывает, когда разжевываешь вещи для непосвященных.

– Я подумаю. За Беккетом, когда он входит в раж, бывает трудно поспеть.

– Мне тоже было бы неплохо с ним поговорить. Ты не мог бы пригласить его на одно из наших совещаний?

– Попробую устроить. Хуппа тоже?

– Нет. Одного Беккета. Хуппа можно оставить на потом. И подготовь Беккета к серьезному допросу, хорошо?

– Я же говорю – он сам кого хочешь заболтает.

Наступила пауза, прерываемая только статическими помехами. Наконец Уиком-Финч произнес:

– Я подготовлю доклад о соображениях группы Беккета насчет теории «молнии». Мы отправим его тебе по факсу, как только получим. В нем могут оказаться полезные вещи, но я пока не хочу сдавать позиции.

– Беккету полезно оказывать сопротивление?

– Это его бодрит. Не забывай об этом, когда будешь с ним беседовать.

– Он легко заводится?

– Никогда не проявляет гнев – держит его внутри.

– Отлично! Я устрою янки проверку на вшивость. А что касается подозреваемого Безумца... если трясина станет глубже, я сообщу.

Англичанин молча кивнул. Если Доэни в следующий раз скажет, что трясина стала совсем глубока, значит получено подтверждение, что незнакомец и есть О’Нил.

– И еще, – сказал Уиком-Финч. – Не исключено, что Стоунар едет сюда, чтобы снять меня с должности.

– С тем же успехом может сразу обрезать телефонную связь с нами.

– До, не надо сжигать все мосты.

– Я серьезно! Мы, ирландцы, не любим британцев. Я не стану тратить время на установление контактов с другим человеком из Хаддерсфилда. Так ему и передай.

– Мы нашли общий язык всего через неделю.

– В наше время одна неделя – целая вечность. Политиканы этого еще не поняли. Мы нужны им, они нам – нет.

– Не уверен.

– Надо держаться вместе, Уик, или пусть вся халабуда развалится нафиг. Передай Стоунару мои слова. До следующей встречи.

– Как скажешь, До.

Раздался щелчок окончания связи. Треск помех прекратился. Ученый опустил трубку на рычаг и остановил взгляд на остывшей курительной трубке. Те, кто их слушал, теперь знают, как обстоит дело.

По-своему Доэни, конечно, прав. Ученые создали этот хаос или по крайней мере приложили руку к его созданию – этого нельзя отрицать. Виной тому недостаток общения, плохая связь с госорганами, неумение пользоваться своей властью и вообще непонимание истинной сути власти. А когда приходится предпринимать какие-то шаги, начинаются старые политические игры.

Ученый бросил рассеянный взгляд на ряды полок, забитых книгами. Что, если Безумец действительно приехал в Ирландию? Его можно было бы как-то использовать – по этой части Доэни большой мастер. Но не дай бог об этом пронюхают другие.

Ученый тряхнул головой. Хорошо, что этот человек сейчас под надзором Доэни... Уиком-Финч снова разжег трубку и мысленно отметил, что стал слишком много полагаться на хитрость Доэни.

* * *

Если существует принцип, который очевиднее любого другого, то он заключается в следующем: в любых делах – государственных или хотя бы торговых – нужен партнер, которому можно доверять.

Вудро Вильсон

«Столько времени провел с проклятым пиндосом, а кто он, до сих пор непонятно», – подумал Эрити.

День клонился к вечеру, путники тяжело поднимались в гору на выходе из очередной долины. Священник с мальчишкой немного оторвались и ушли вперед. После схватки мальчик еще больше погрузился в себя. Отец Майкл во всем винил Эрити.

«Нет, виноват чертов пиндос! – думал Эрити. – А поп повелся. Ирландия превратилась в гетто по вине янки».

Эрити не считал себя патриотом высшей пробы, в собственных глазах он был всего лишь обычным ирландцем, накопившим из-за притеснений англичан вековое ожесточение. Он хранил племенную верность своему народу, родной земле, поддерживал братство осажденной крепости. Ирландская земля имела особое притяжение. В ней жила память предков. Земля всегда все помнит. Даже если умрет последний ирландец, в земле что-то останется, некая сущность, способная рассказать, что здесь когда-то жили кельты.

Отец Майкл болтал с американцем, но ни о чем не расспрашивал, не предпринимал обещанных попыток сорвать с незнакомца маску и проверить, не скрывается ли под ней Безумец. В голове святого отца бродили, как понял Эрити, черные мысли.

– Стало попадаться больше руин, – сказал отец Майкл. – Вы заметили?

– Наверное, это просто вандализм, – предположил Джон.

– Все больше зданий приходит в негодность. Древние руины раньше иногда напоминали кулисы плутовского романа – больше не напоминают. Превратились в обычные развалины.

Собеседники замолчали, проходя мимо очередного поврежденного огнем коттеджа, расположенного у самой обочины. Из окон без стекол свисали, словно воспаленные веки, обгоревшие ошметки штор.

«Кое-кто должен за это ответить», – подумал Эрити.

Он воспринимал память о долгой истории Ирландии как уколы зазубренного копья. Если относиться к истории без должного почтения, она однажды проткнет тебя насквозь, и твоя жизнь вытечет из раны.

Группа перевалила через гребень холма и остановилась передохнуть. Впереди расстилалась еще одна изогнутая долина, что упиралась в стену тумана, висевшего над черными утесами с небольшим водопадом. Туман, словно ширма, скрывал из виду далекие холмы. Где-то поблизости закудахтала курица.

Эрити навострил уши. Где-то рядом булькала вода – то ли ручей, то ли родник.

– Кажется, вода шумит, – сказал Джон.

– Можно сделать передышку и немного поесть, – предложил отец Майкл.

Священник перешел на левую сторону дороги, где на склоне, спускавшемся к деревьям, выросла высокая трава. Он перелез через низкую каменную ограду и на несколько шагов углубился в заросли. Мальчишка тоже перепрыгнул через стену и присоединился к святому отцу.

Джон взглянул на небо. На западе собирались тучи. Он вопросительно посмотрел на Эрити, тот помахал рукой, предлагая идти за священником и мальчишкой. Джон взобрался на ограду и, прежде чем спрыгнуть на землю, осмотрелся вокруг. Каменные изгороди делили поверхность на зеленые прямоугольники. На некоторых участках виднелись крестьянские дома – сплошь почерневшие, без крыш. Эрити, преодолев стену, подошел и встал рядом.

– Красота не до конца исчезла, – сказал он.

Быстро глянув на него, Джон вернулся к созерцанию пейзажа. Неплотный туман превращал краски предметов – волнистые луга, извивающуюся между ними реку, высокие деревья и темную зелень вдали – в приглушенные пастельные тона.

– Пить хочешь, мистер О’Доннелл? – спросил Эрити, взглядом пытаясь нащупать О’Нила.

– Выпить холодной родниковой водички не помешало бы, – ответил Джон.

– Сдается мне, что жажда тебе незнакома. Холодный бокал «Гиннесса» со стекающей по бокам белоснежной, как трусики девственницы, пеной. Такая картина у кого хочешь разбудила бы жажду!

Отец Майкл с мальчиком начали спускаться к деревьям, растущим на другом краю луга.

– Я слышал, как ты и поп рассуждали о руинах, – продолжил Эрити. – Это не просто руины – полный разгром. Надежда окончательно умерла.

Священник и мальчик вдруг остановились у гранитного пласта, не достигнув деревьев. Посмотрев на них, Эрити сказал:

– Поп – нормальный мужик. Согласен, мистер О’Доннелл?

Вопрос с подковыркой «разбудил» О’Нила. Джона охватили сначала растерянность, затем ярость.

– Другие пострадали не меньше вашего, Эрити. Вы не один такой.

Лицо ирландца потемнело от прилившей крови. Губы сложились в тонкую линию, правая рука потянулась за пистолетом, спрятанным под курткой, но остановилась на полпути и лишь поскребла щетину на подбородке.

– Если бы кто услышал нас со стороны, – произнес он. – Как малые дети...

За деревьями раздался громкий звук выстрела. Эрити одним движением повалил Джона в траву, откатился в сторону, достал из рюкзака маленький пистолет-пулемет и отполз ниже, под защиту гранитного выступа. Оттуда Эрити начал шарить взглядом по деревьям.

Джон догнал его и припал к холодной поверхности камня. Он выглянул из-за валуна, пытаясь понять, где находятся священник с мальчиком. Может быть, их задело? Кто стрелял и в кого?

Впереди хрустнула ветка. Из-за кустов под деревьями показался бледный непокрытый лоб священника. Его голова маячила белым пятном на буро-зеленом фоне, на бледной коже отчетливо выделялся шрам в виде креста. Отец Майкл смотрел прямо на Джона.

– Не высовывайся! – прошипел Эрити, втаскивая Джона обратно под защиту валунов.

– Я заметил отца Майкла. Он как будто в порядке.

– А мальчишка?

– Его я не видел.

– Надо выждать. Стреляли из винтовки.

Эрити прижал пистолет-пулемет к груди и, отклонившись назад, проверил каменную ограду выше них у дороги.

Джон посмотрел на оружие. Перехватив его взгляд, Эрити сказал:

– Евреи делают хорошие пушки, согласен? – Услышав шелест травы внизу, он резко обернулся.

Джон приподнял голову. Отец Майкл стоял прямо перед ними и смотрел на них сверху вниз. Черная шляпа вновь покрывала его голову.

Эрити поднялся и посмотрел в сторону деревьев.

– Где пацан?

– Он в безопасности, сидит за валунами возле деревьев.

– Пальнули из винтовки.

– Возможно, кто-то пристрелил корову или свинью.

– Или сам застрелился – такое сейчас чаще бывает.

– Как много в вашей душе зла. – Отец Майкл указал на пистолет-пулемет. – Где вы взяли это страшное оружие?

– «Узи»? Их делают еврейские хитрецы. С трупа снял, отец Майкл. Где еще в наши дни находят халявные вещи?

– Что вы намерены с ним делать?

– Использовать по назначению, если придется. Где именно ты оставил мальчишку?

Священник указал на серые глыбы под деревьями. Гранитные валуны тонули в зарослях дрока.

– Спустимся туда по одному, – предложил Эрити. – Я пойду первым. Мистер О’Доннелл за мной. Потом ты, поп. Дождись, когда я тебя позову.

Пригнувшись, Эрити выскочил из укрытия и, петляя, сбежал по склону к деревьям. Его фигура скрылась за камнями, после чего раздался зов:

– Делайте как я!

Джон выбежал из-за валуна, чувствуя себя идеальной мишенью на склоне, и, прыгая влево-вправо, опустился в ложбину между камнями, где, съежившись, сидел мальчишка в синей куртке. Эрити нигде не было видно. Мальчик посмотрел на Джона безо всякого выражения.

Послышался топот, к ним присоединился отец Майкл. Священник привлек мальчика к себе.

От деревьев внизу отделился и рысью взбежал к ним Эрити. Тяжело дыша, он сел рядом под прикрытием камней, держа пистолет-пулемет наготове.

– Вы все сидите здесь, а я пойду разведаю, что там внизу. Ты глупо сделал, поп, что вылез на открытую местность после выстрела.

– Если Богу угодно забрать меня к себе, он найдет способ, – возразил священник.

– Даже не надейся. Ты грешишь, поп. Дразнить смерть или самому наложить на себя руки – один и тот же грех, разве не так?

Отец Майкл поморщился. Эрити повернулся, чтобы удалиться, однако Джон взял его за рукав.

– Джозеф!

Тот удивленно обернулся.

– Благодарю вас за заботу. Можете называть меня просто Джон, но я не возьму назад ни одного сказанного раньше слова. – Он указал подбородком в сторону холма, где Эрити заставил его укрыться. – Я на самом деле так считаю.

– А я и не сомневаюсь, янки, – ухмыльнулся Эрити.

Потом выскочил из-за камней и бегом спустился к деревьям. Хрустнула ветка, затем наступила тишина.

– Странный он человек, – заметил отец Майкл.

Мальчик отодвинулся от священника и выглянул из-за валунов.

– Эй! Ниже голову! – Отец Майкл заставил мальчика снова сесть.

– У Эрити повадки солдата, – сказал Джон.

– Это правда.

– Где вы его встретили?

Отец Майкл отвел взгляд, пряча лицо, но Джон успел заметить на нем выражение, близкое к панике. Что связывало двух этих мужчин – святого отца и агрессивного боевика?

– Можно сказать, что меня с Джозефом связал Бог. По какой причине, я не знаю, – тихо ответил священник, поворачиваясь к Джону теперь уже со спокойным лицом.

– А мальчик? Почему он с вами?

– Его со мной оставила группа жестянщиков. Почти цыгане, хотя и не кочевники. К нему хорошо относились. Это они рассказали, что он взял обет молчания.

– Значит, говорить он все-таки может?

– Я слышал, как он кого-то звал во сне.

Мальчишка закрыл глаза и втянул голову в плечи.

– А имя у него есть?

– Только он сам может назвать...

– Вы не пытались найти его...

– Тихо! – Отец Майкл гневно сверкнул глазами. – Иное горе лучше не бередить.

Джон отвернулся, чтобы скрыть кривую ухмылку. В груди болело. О’Нил подбирался все ближе к поверхности. Джон закрыл лицо ладонями, чтобы не выглянул опасный чужак. Стук мелких камешков заставил его отнять руки от лица.

В укрытие нырнул Эрити. По его лицу стекали струйки пота. Нижнюю часть зеленых брюк облепили репьи и колючие семена. Израильский пистолет-пулемет все еще покоился на сгибе руки. Эрити немного перевел дух и сказал:

– За ближайшим гребнем два дома, из труб идет дым. У них есть радио, они его слушают и обсуждают новости.

Отец Майкл прочистил горло.

– Какие-нибудь признаки...

– Нет, ни одной женщины не видно. На веревке сушится только мужская одежда. Но исправная, оба дома чистенькие, ухоженные. Одни мужики, но хорошо выдрессированные бабами.

– Могилы есть? – спросил отец Майкл.

– Четыре на лугу за домами.

– Тогда здешние люди, пожалуй, примут нас.

– Не спеши! – Эрити взглянул на Джона. – Ты умеешь пользоваться таким оружием, Джон?

Джон посмотрел на пистолет-пулемет, ощущая его мощь, и сжал кулак.

– Для чего это нужно?

– Я хочу подойти к домам с пустыми руками, типа по-дружески. Ты прикроешь меня сверху. На гребне за валунами есть удобная позиция.

Джон взглянул на священника.

– Я не даю своего благословения, – сказал тот. – Церковь достаточно грешила, ссылаясь на Бога и благословляя смертоубийство.

– Мы не собираемся никого убивать, – ответил Эрити.

– Вы ведете себя как солдат, – возразил отец Майкл.

– Нет, отец Майкл, просто я не самоубийца. – Он взглянул на американца. – Ну что, Джон?

Джон протянул руку за оружием.

– Покажите, как оно работает.

– Очень просто.– Эрити встал рядом с ним.– Это предохранитель. Когда он в этом положении...– раздался щелчок,– ...остается только прицелиться и нажать на спуск. Надежно, как скала Кашел^[53]. – Эрити поставил оружие на предохранитель и вручил Джону.

Американец взвесил пистолет-пулемет на руке. Он сохранял тепло кожи Эрити. В отличие от чумы эта штука не действует сама по себе. Не восстанет ли О’Нил и не расстреляет ли спутников громкими азартными очередями? Джон заметил, что Эрити испытующе смотрит на него.

– Справишься?

Джон кивнул.

– Тогда иди за мной тихо, как мышка. Поп, ты сиди с мальцом на месте, пока мы не позовем.

– Бог в помощь, – ответил отец Майкл.

– Ага! – с улыбкой произнес Эрити. – Он нас все-таки благословил.

Эрити, пригнувшись, засеменил вперед. Они спустились к деревьям по протоптанной в опавшей хвое тропке и пересекли жиденький ручеек, бегущий по черным камням.

Джон, испытывая жажду, остановился и посмотрел на воду, потом на спутника.

– Я бы не стал пить из ручья, – предупредил Эрити. – Вверху по течению лежит мертвяк. Около недели уже портит воду. – Эрити осклабился. – Его дикие свиньи хорошо погрызли.

Джон содрогнулся от отвращения. Эрити двинулся дальше. Джон последовал за ним вверх по противоположному склону, осторожно пробираясь через сосновый подлесок. Хвоя под ногами глушила звуки шагов. На вершине холма Эрити, жестом велев не высовываться, указал налево вдоль гребня, где за коричневыми стволами виднелся серый скалистый выступ.

– Оттуда, – прошептал он, – двор виден как на ладони. Я подожду, пока ты не займешь позицию, и спущусь к ним, насвистывая, с доброй рожей, безоружный. Понял?

Джон кивнул. Согнувшись пополам, он прокрался между деревьями по гребню к выступу. Оттуда было легко ползком спуститься прямо на камни. Они нагрелись на солнце и пахли кремнем. Джон посмотрел на небо. Скоро стемнеет, тучи предвещали дождь. Он потихоньку добрался до ложбины между камнями и осторожно выглянул.

Вниз уходил крутой склон не больше сотни метров длиной, упиравшийся в огороженный задний двор коттеджа с белеными стенами и двумя печными трубами. Из обеих труб шел дым. Во дворе рылись в земле куры. За первым коттеджем на фоне долины виднелась крыша второго. Из его трубы тоже шел дым. Джон сосредоточился на первом дворе. От угла дома к столбу была натянута бельевая веревка. На ней трепыхалось постиранное белье – штаны, рубашки, подштанники. Едва слышно бормотало радио. Настоящая идиллия... Очень уж тихо, кроме радио и кудахтанья кур, ни звука.

Джона вдруг бросило в холод – он услышал голоса почти прямо перед собой, в мертвой зоне под каменным выступом, куда он не мог заглянуть.

– Здесь они нас не увидят, – произнес голос, принадлежавший подростку.

– Много в бутылке? – спросил другой мальчик.

– Кружка наберется.

– Думаешь, в этом вся причина?

Послышался шорох, затем бульканье и приступ кашля.

– Фу! Какая гадость!

– Мама называла эту штуку пойлом, Берг. А теперь ее нет в живых.

– Эту дрянь только взрослым пить.

Что-то шаркнуло по камням под выступом. Джон затаил дыхание.

– Взрослые сами не знают, чего хотят.

Наступила долгая пауза; Джону казалось, что он слышит, как громко стучит его сердце, и боялся пошевелиться. Может получиться непроизвольный шорох, который спугнет мальчишек и заставит их позвать кого-нибудь из коттеджа. Джон осмеливался только смотреть по сторонам в поисках Эрити.

– Я рад, что ты и твой папа поселились в соседнем доме, Берг.

– В городе было плохо.

– Часто стреляли?

– Да.

– Здесь тоже стреляли. Мы прятались в пещере.

Мальчишки опять замолчали. «Почему Эрити медлит?» – волновался Джон. Ему стало больно дышать.

– Ты помнишь, что произошло с твоей мамой? – спросил первый подросток.

– Да.

– Я скучаю по своей. Порой мне кажется, что лучше было бы тоже отправиться к ней на небо. С папой теперь тоскливо.

– Мой пьет эту дрянь.

– Я знаю.

– На тебя действует выпивка?

– Боюсь, меня стошнит.

– Не, ты мало выпил.

– Тсс!

Под выступом замолчали. Джон тоже услышал: Эрити, шагая внизу к коттеджу, красивым тенором напевал «Черную розу».

– Кто-то идет! – хрипло прошептал первый мальчик.

– Чужой. Я его вижу.

Из ближайшего дома позвали: «Берг! Терри!»

– Откликнемся? – произнес первый ребенок.

– Нет! Не вылезай. Если что-то случится, здесь безопаснее.

– Чужой вроде как один пришел.

Эрити выкрикнул:

– Привет! Есть кто дома?

– А кто спрашивает? – ответил ему мужской голос.

– Джозеф Эрити из города Дублина. Со мной поп и мальчишка, да еще янки, возомнивший себя спасителем Ирландии. Вы бы не приютили и не покормили усталых путников?

Мужчина в доме приказал:

– Подойдите ближе. Дайте на вас посмотреть.

Эрити приблизился и остановился в нескольких метрах от двери черного хода. Он поднял руки и повернулся вокруг своей оси, показывая, что безоружен. Джон заметил ствол, высунувшийся из окна, однако выстрела не последовало.

– Говорите, с вами священник?

– Ну да. Отец Майкл Фланнери из Мейнута, поп высший класс, второго такого еще поискать. Я вижу, у вас на двери крест висит, значит, в этом доме на священников не в обиде.

– У нас есть могилы, над которыми надо прочитать отходную, – понизив голос, сказал хозяин дома.

– Конечно. Отец Майкл будет рад услужить. Позвать?

– Да... добро пожаловать.

Эрити рупором приложил ладони ко рту:

– Отец Майкл! Можешь выходить. Передай янки тоже.

Джон хотел было подняться, но в последний момент заколебался. Что-то здесь было неладно. Эрити прекрасно знал, что Джон сам хорошо его слышит.

С улыбкой до ушей Эрити подошел к двери, когда ее распахнули изнутри, и протянул руку.

– А вас как зовут, сэр?

– Терренс Гэннон, – произнес мужчина и протянул массивную ладонь.

Эрити схватил ее, выдернул Гэннона из дома, отклонив ствол дробовика, сделал подсечку и отбросил оружие в сторону. Гэннон растянулся на земле. Эрити нацелил ему в голову пистолет.

– Спокойно там! – крикнул Эрити внутрь дома. – Одно лишнее движение, и я снесу башку бедному Терри Гэннону. Советую не лезть на рожон – мой друг янки лежит на гребне с автоматом.

Из дома, подняв руки вверх, вышел старик с седыми волосами и вытянутым лицом, в коричневых шерстяных штанах и зеленых подтяжках поверх нижней рубахи.

– Вот и хорошо, – сказал Эрити. – Прошу вас обоих лечь лицом вниз.

Он подобрал дробовик и бросил его за низкую ограду двора. Когда оба мужчины растянулись в пыли, Эрити посмотрел в сторону наблюдательного пункта Джона.

– Эй, янки, ты слышал, как он кого-то звал? Кроме этих двоих, здесь еще кто-то есть.

– Кроме нас, только два мальчика, – глухо, уткнувшись носом в землю, ответил Гэннон.

– Они здесь, под скалой, – крикнул Джон, – никуда не денутся!

Держа пистолет наготове, Эрити вошел в дом, затем опять появился во дворе и приблизился ко второму коттеджу. Хлопнула дверь, через минуту Эрити вышел, толкая перед собой подростка с растрепанными черными волосами, на чьем побледневшем круглом лице застыла маска ужаса.

– Теперь все в сборе! – объявил Эрити. – Этот занимался рукоблудием. Ни стыда, ни совести! – Ирландец загоготал во все горло.

Джон поднялся. Священник с мальчиком вышли из-за деревьев на узкую дорожку. Отец Майкл приветственно помахал, но, увидев Эрити, поднимающего с земли дробовик, и две распростертые фигуры, опустил руку.

– Что вы наделали, Джозеф Эрити? – строго спросил он.

– Всего лишь позаботился, чтобы мы не вляпались в осиное гнездо, святой отец. – Он глянул на двух лежавших на земле мужчин. – Вы и ваш приятель, мистер Гэннон, можете теперь подняться. Прошу извинить меня за подозрительность.

Гэннон, грузный мужчина с длинными черными волосами, встал и отряхнул брюки, потом помог подняться старику. У Гэннона была широкая нижняя челюсть и толстые губы. Он бросил на Эрити взгляд, выражающий отчаяние человека, потерпевшего полное поражение.

Джон свесил голову с выступа.

– Эй, вы там, выходите! Вас никто не тронет.

«И это истинная правда», – подумал Джон. О’Нил спрятался где-то в тихом уголке, предпочитая с удовольствием наблюдать за плодами своей мести.

Два белобрысых мальчишки, один лет десяти, второй и того меньше, вышли из укрытия и посмотрели вверх на Джона.

– Кто из вас Берг? – спросил он.

Младший поднял руку.

– Ну что ж, Берг, если в бутылке еще что-то осталось, отнеси ее обратно в дом.

* * *

Люди редко заводят привычку к долгосрочному планированию и не желают думать о будущих поколениях. Те, кто еще не родился и даже еще не зачат, не могут голосовать по злободневным вопросам. Мы подгоняем наши изыскания под сиюминутные убеждения, а свои проекты – под сиюминутные желания. Кому какое дело до голосов еще не родившихся граждан? Если лишить их права голоса, глядишь, они вообще не родятся на свет.

Финтан Крейг Доэни

Обед давно миновал, а ужин был еще далеко. Стивен Броудер мерял шагами место заточения со стальными стенами, в котором он томился вместе с Кэт. Он спиной чувствовал, что она сидит в углу и читает, прекрасно понимая, что ее партнер не находит себе места.

Живот Кэт заметно округлился в знак того, что в нем зреет новая жизнь. А Пид так и не нашел священника!

Броудер знал, что произошло в Мейнуте, но не верил, что во всей Ирландии невозможно найти ни одного покладистого священнослужителя. Конечно, настоящего – фальшивых-то кругом хватало с лихвой. Пиду и его людям приходилось проявлять осторожность, но где-то же должен найтись церковный чин, способный обвенчать двух узников эпидемии?

Стивен остановился перед маленьким столом, на котором были разложены книги и сообщения о прогрессе научных исследований по ликвидации эпидемии. Не пора ли навести порядок перед ужином? Нет, рано еще.

Пид и его помощники, рассчитывая успокоить нервы заточенной пары, прислали небольшой аппарат факсимильной связи. По факсу поступали копии отчетов о работе различных исследовательских центров. Стивен мог живо вообразить бесчисленную армию фигур в белых халатах, непрерывно засеивающих петли культурами и скрупулезно настраивающих инкубационные камеры на тридцать семь градусов по Цельсию, чтобы потом два дня с нетерпением ждать результатов инкубации для каждого опыта.

«А я торчу здесь, – думал Броудер, – без какого бы то ни было оборудования. Одни чертовы книги и действующие на нервы дурацкие отчеты. Что я могу сделать? Как помочь?»

Неужели Пид намеренно не приводит священника, как подозревает Кэт?

Броудер рассеянно взял со стола первый попавшийся отчет – присланный по факсу и свернутый пополам листок. Копия свежего сообщения из Хаддерсфилда. Кто-то в Англии решил, что теория «молнии» ошибочна. Ну и что с того?

Стивен прокрутил теорию в уме – японцы на нее буквально молились: две нити спирали, скрепленные химическими связями и реплицирующие друг друга на манер закрывающейся застежки-молнии. Чем им не понравилась эта идея? Русским же нравится. Доэни сам называл ее полезной концепцией. Почему кто-то в Хаддерсфилде начал в ней сомневаться?

Броудер бросил листок на стол.

Чума расстраивала ферментную систему организма. Этот факт был четко установлен учеными по всему миру. Очень мало аммиака в бактериальных культурах. И при построении структуры, и для получения энергии использовались аминокислоты, но энергия закупоривалась в структурах, нарушавших работу ферментных систем. Без ферментов наступала смерть. Но каких именно систем? В каком-то месте функция структурирования практически полностью нарушалась. Ингибировалась. Агглютинины переставали вырабатываться в присутствии антибиотиков.

Структура! Нужно понять структуру!

Чума подавляла обмен кислородом и углекислым газом. Простая дедукция подсказывала, что паттерны ДНК женщин и мужчин должны в чем-то заметно различаться. Фатальные исходы и тяжелое течение болезни у гермафродитов только подтверждали этот вывод.

Может, ключ, как предполагают канадцы, следует искать в гормональной системе?

Должен быть какой-то способ передачи заболевания на основе вирусно-бактериального взаимодействия. Не может не быть. Тогда какова форма вектора, бактериофага? Форма патогена позволяет ему сопротивляться антибиотикам. Американцы убеждены, что О’Нил создал блуждающую ДНК, которая находит в спирали свободное место и прикрепляется к нему. Они говорили, что патоген быстро растет в культурной среде. Если так, то факт быстрого роста сам по себе вызывает тревогу. Другие искусственно созданные рекомбинанты так себя не ведут.

Форма... структура... как она выглядит?

Броудер представил себе молекулу с двумя цепями – одна цепь обвивается вокруг другой в форме спирали, одна цепь ловко прикреплена к другой – аденин, гуанин, цитозин, тимин определяют звено противоположной цепи. Элегантная конструкция – как майское дерево, только без центрального ствола, ленты крепятся взаимными связями к...

Броудер застыл на месте, воочию представив себе форму молекулы ДНК.

– Что-то случилось, милый? – спросила Кэт.

Он посмотрел на нее расширенными глазами.

– Они правы, – только и сказал Стивен. – Это не «молния».

Перед внутренним взором спираль извивалась лента за лентой, цепь за цепью, не давая им распадаться за счет скручивания. Он начал рыться в лежавших на столе документах в поисках нужной страницы. Наконец нашел ее, разгладил и принялся читать.

«Эта штука выглядит как винтовая лестница, состоящая всего из четырех структурных элементов, – писал какой-то ученый из Хаддерсфилда по фамилии Хупп. Он, очевидно, пытался упростить картину спирали ДНК, и это позволило ему разгадать подход О’Нила. – Медиатор РНК и результат транскрипции могут быть связаны между собой иначе. Не это ли Безумец имеет в виду под наложением? Такая связь может объясняться противопоставлением».

Боудер задумчиво оторвал взгляд от бумаги.

«Майское дерево, – подумал Стивен. – Закрученное, спиралевидное майское дерево!»

Инструкции, спрятанные в коде всего из четырех букв, но таких, которые в любой комбинации представляют еще одну серию кодирующих единиц... и еще одну... и еще одну.

Майское дерево! Комбинации!

Кэт отложила книгу и встала.

– Стивен! Что с тобой?

– Я должен срочно поговорить с людьми из Хаддерсфилда! Где Адриан?

– Опять уехал в Дублин. Ты забыл?

– Ах да. Хорошо. Они могут подключить наш телефон к линии? Кто сегодня дежурит?

– Один Муни. Сейчас грипп гуляет, им не хватает людей.

– Муни разбирается в электронике. Ты слышала историю о том, как он установил прослушки в штабе английских десантников?

Броудер подошел к телефонному аппарату на стойке рядом с маленьким столом.

– Муни! Эй! У меня есть для вас работа, и вы единственный во всей Ирландии, кто может с ней справиться.

* * *

История английского правления, особенно в Ирландии, – это история противопоставления одних предрассудков другим. Разделяй и властвуй! Британский правящий класс превратил этот принцип в свой образ жизни. А вы, янки, впитали его с самого начала!

Джозеф Эрити

– Прохфессор философии! – повторил Эрити с нарочитым сельским выговором.

За чаем на травах после ужина Терренс Гэннон признался, что до эпидемии был преподавателем Тринити-колледжа в Дублине.

Они сидели на жесткой мебели в бывшей фасадной гостиной первого коттеджа. На улице сгущалась темнота, тучи никак не могли решить, пролиться ли им дождем. На блюдцах горели три свечи. Тусклый свет придавал гостиной с фотографиями в рамках и громоздкой деревянной мебелью зловещий вид. В узком камине шипели горевшие куски торфа, огонь давал мало тепла, зато всякий раз, когда ветер задувал в трубу, в комнату вползали клубы едкого дыма.

Эрити немного развезло от самогона Гэннона, но бутыль, когда они пошли за спрятанным во дворе оружием, так и осталась стоять на кухонном столе. Незаряженное оружие – винтовка и пистолет – теперь лежало у ног Эрити.

Гэннон говорил приглушенным голосом, как говорят в помещениях, где водятся духи, с той самой минуты, как они вошли в гостиную, хотя жесты профессора сохраняли привычную радушную учтивость.

– Мы переехали сюда, в мой старый дом, когда жизнь в Дублине стала невыносимой. Мой зять, – он указал на старика, – приехал из Корка, детей в городе было страшно держать.

Зять, Уик Мерфи, привез с собой двух уцелевших сыновей – Терри и Кеннета. Две дочери и няня умерли еще до отъезда. Жена Мерфи, старшая сестра Гэннона, умерла задолго до эпидемии во время родов Терри. Уик Мерфи без остановки болтал об истории семейства, чувствуя облегчение оттого, что отряд Эрити всего-навсего проявил осторожность и не напоминал бродивших по соседству «ужасных людей».

Джон сидел на низком стуле, прислонившись спиной к боковой стенке камина. Здесь сильнее пахло торфом, зато спину согревала кафельная плитка.

Отец Майкл и дети, взяв фонарь, ушли к могилам, окруженным низкой каменной оградкой.

Мерфи был еще пьянее Эрити. Он сидел в кресле-качалке, издававшем скрип при каждом движении. На его лице застыло довольное выражение человека, хорошо поевшего и выпившего, прожившего день не хуже предыдущего.

Эрити сидел в одиночестве на диванчике, пистолет-пулемет висел на тонком кожаном ремешке у него на шее. Он был приятно удивлен домашним уютом, созданным мужскими руками, и нахваливал кулинарное мастерство Гэннона.

Профессор, похоже, не затаил обиды на грубое обращение, однако в глазах у него сквозило выражение, говорящее, что ему больше не хочется играть в игры, в которых он явно мог проиграть. Когда Эрити отобрал у него дробовик, оружие даже не было снято с предохранителя.

«Профессор один из тех, кто просто ждет наступления смерти», – подумал Джон.

На ужин у них была свежая свинина с зеленью, кабачками из огорода и вареными яйцами. Пока Гэннон готовил еду, Эрити с Джоном тщательно осмотрели всю территорию вокруг двух домов и сарай.

– Такой взгляд, как у Гэннона, у нас называют взглядом самоубийцы, – сказал Эрити.

– Как эти дома остались нетронутыми? – спросил Джон. Он посмотрел на желтые блики в окне кухни. Пожар остановился примерно в миле отсюда. В сумраке пасмурного вечера в долине не было видно ни огонька.

– В то время царила такая неразбериха, что остается только диву даваться, – согласился Эрити. – Но это не то чудо, о каком толкуют в церкви. Возможно, в доме Гэннона вообще ничего никогда не ломалось. Феи любят такие места. В этом краю происходят удивительные вещи, что бы там ни говорили.

– Мне не нравится его зять, – сказал Джон, проверяя, как Эрити отреагирует на его слова.

– Мерфи? Живучий тип. Я таких много повидал. Душу продадут дьяволу, лишь бы подышать лишние десять минут. Друзей обворуют, отнимут последнюю кроху у голодного. Ты прав, Джон. С Мерфи следует держать ухо востро.

Джон кивнул. Эрити потрогал пистолет-пулемет на груди.

– Пушка ему понравилась, ишь ты. – Эрити обернулся к сараю, где на чердаке в соломе спрятал разряженный дробовик.

– Кто здесь похоронен? Они сказали? – спросил Джон, глядя на оградку вокруг могил.

– Мать Берга, две соседские женщины, которые прятались у Гэннона, и еще дочь одной из них. Гэннон здесь не первый день. Заметил, какой у него огород? Он не вчера его посадил.

Джон посмотрел на гряду холмов и вспомнил ручей, в котором Эрити обнаружил мертвеца.

– Они знают, кто этот мертвый у ручья?

– Говорят, кто-то нездешний. Но убили его из дробовика.

– И кто стрелял из винтовки, тоже не знают?

– То-то и оно. Загадка. Свинья, чье мясо они готовят, была убита из винтовки, а винтовку мы так и не нашли.

– Вы уверены, что из винтовки?

– Я внимательно рассмотрел, когда был в сарае. Знаешь ли, Джон, мы, ирландцы, во время британского господства научились хорошо прятать оружие. Надо ее обязательно найти.

– Может быть, винтовка спрятана в одном из домов?

– Могу поручиться, что ее там нет, а я самый ушлый ищейка среди всех сыновей моего отца. Нет, Джон, винтовка лежит под сараем, смазанная и завернутая в промасленное тряпье. Видел, как за нами следил Мерфи, когда мы выходили во двор? И с ней еще должен быть пистолет. Мерфи из тех, кто предпочитает пистолеты. Гэннон? Он раньше был охотником, или я не разбираюсь в людях.

Эрити покачался на каблуках, втягивая ноздрями воздух. Из открытой двери коттеджа вкусно пахло.

Джон взглянул на пистолет-пулемет на груди Эрити, вспомнив вызванное видом оружия ощущение силы.

– Интересно, как вам достался этот автомат? – сказал Джон.

– Интересно, говоришь? Любопытство до добра не доводит.

– Вы говорили, что сняли его с трупа.

– Эта добрая пушка принадлежала политофицеру десантников в Ольстере. Красавец был, усики, голубые глаза, холеный гад. Мы знали всю его подноготную. Педик, каких полно в английских частных школах, доставляющих их правительству столько хлопот. О нем, когда вспыхнула эпидемия, просто забыли. Я нашел его в сарае около Россли, где он прятался. Дал маху – не взял с собой оружие, когда ходил за водой на колонку. Я проник в сарай раньше, чем он меня заметил.

– Отцу Майклу вы сказали, что он был уже мертв.

– Конечно, мертв. Бросился на меня с секатором. Что мне оставалось делать? – Эрити с ухмылкой похлопал по пистолету-автомату. – У него там нашелся целый мешок патронов.

Во время ужина Джон наблюдал за Мерфи и Гэнноном, оценивая точность характеристик Эрити.

«Интересно, как Эрити оценивает меня?» – подумал Джон.

Эта мысль его встревожила. Он посмотрел на боевика, сидевшего напротив и увлеченно высасывавшего мозг из косточки.

«Он ведь доверил мне оружие».

Джон решил, что ему устроили испытание. И, судя по реакции Эрити, Джон его выдержал. Однако с этим человеком все равно следовало держать ухо востро.

Они ужинали за длинным кухонным столом, накрытым скатертью в красную клетку, ели из тяжелых тарелок и пили из высоких граненых стаканов. Свинину сварили с какими-то дикими травами, придававшими блюду кисловатый, но приятный вкус и уменьшавшими жирность мяса. Гэннон вел себя в кухне как заправский повар, не растерявший своих навыков.

– Из вас получилась бы хорошая жена, – пошутил Эрити.

Гэннон не отреагировал на шпильку. Мерфи зыркнул на Гэннона и оскалился, но, когда Эрити посмотрел на него, оскал быстро сменился улыбкой.

– Ты заметил, Джон, – спросил Эрити, сделав жест ножом, – насколько в ирландцах перегорели страсти? Даже Безумец мог бы затесаться среди нас без вреда для себя, хотя у него руки замараны кровью миллионов людей. Мы бы только подвинулись за столом и спросили, не желает ли он выпить?

– Дело не в апатии, – сказал Гэннон. Он впервые раскрыл рот после того, как поставил угощение на стол.

Отец Майкл, застигнутый врасплох резкостью в словах Гэннона, посмотрел на него через стол.

– Мистер Гэннон сейчас соизволит изложить свою точку зрения, – сказал Эрити.

– Когда профессор говорит, другие обычно слушают, – недовольно пробурчал Мерфи.

Именно в эту минуту выяснилось, что Гэннон преподавал в Тринити-колледже.

– Я уверен, что где-то вас видел, – сказал отец Майкл.

– Апатия уже пройденный этап, – продолжил Гэннон.

Эрити с улыбкой откинулся назад.

– Тогда просветите нас, прохфессор, какой этап следует за апатией?

– Мы остались без женщин, – угрюмо произнес Гэннон. – Женщины исчезли, и ничто не в состоянии их вернуть. Ирландской диаспоре наступил конец. Мы все приехали домой умирать.

– Женщины где-нибудь еще должны оставаться, – вступил в разговор старший сын Мерфи, Кеннет.

– А умные люди вроде мистера О’Доннелла найдут средство от чумы, – вставил Мерфи. – Положение выровняется, профессор. Не сомневайтесь.

– Когда мы были в Корке, я слышал, что в старом замке Лукан еще есть женщины, – сообщил Кеннет. – Им ничего не грозит, у них вооруженная охрана.

Во время разговора профессор безучастно смотрел в свою тарелку.

– Таких слухов много ходит, – согласился Эрити. – Я поверю, когда сам увижу.

– Вы мудрый человек, мистер Эрити, – поддержал его Гэннон. – Вы видите истину и не отмахиваетесь от нее.

– И что, по-вашему, истина? – спросил Эрити.

– Мы неотвратимо движемся к краю пропасти и скоро канем в небытие. Какая там апатия? То, что вы привыкли считать жизнью, уже стало смертью.

– Добро пожаловать в Ирландию, янки! – воскликнул Эрити. – Ирландия именно такова, как ее только что описал профессор. Есть еще Ирландия из литературных фантазий. Не такую ли ты рассчитывал здесь увидеть, мистер О’Доннелл?

В груди Джона бушевало смятение. Он воспользовался прежней отговоркой:

– Я всего лишь приехал помочь.

– Ага, я никак не запомню, – сказал Эрити. – Ну... то, что ты сейчас видишь вокруг, и есть Ирландия, мистер О’Доннелл. Возможно, другой никогда не существовало, и ее агония растянулась на тысячу лет. Милости просим.

Эрити опять склонился над тарелкой.

Гэннон встал, подошел к шкафу и вернулся с полной бутылью прозрачного самогона. Когда он вытащил пробку, по комнате поплыл резкий дух спиртного. Джон уже успел попробовать это пойло из бутылки, которую принесли с собой мальчишки. Когда Гэннон хотел наполнить его стакан, он замахал руками.

– Что с тобой, Джон? – спросил Эрити. – Отказываешься от самогона, как давеча отказался от «Гиннесса»? Нам что теперь, пить одним?

– У вас здесь полно собутыльников, – заметил отец Майкл.

– И ты один из них? – поинтересовался Эрити.

Отец Майкл бросил взгляд на другую сторону стола, откуда на него с тревогой смотрел давший обет молчания мальчишка, и медленно покачал головой.

– Нет. Я не буду с вами пить, мистер Эрити.

– Неужели решил стать попом-трезвенником? – воскликнул Эрити. – Вера! Вот до чего она доводит людей! – Он принял стакан самогона от Гэннона, отпил из него и уважительно облизнул губы. – Ах, молоко маленького человека!

Гэннон пододвинул бутылку Мерфи. Тот с жадностью схватил ее и налил себе стакан до краев.

Сев обратно за стол, Гэннон посмотрел на священника.

– У вас есть семья в здешних краях, святой отец?

Отец Майкл отрицательно покачал головой.

Эрити отпил большой глоток, опустил стакан и вытер губы тыльной стороной ладони.

– Семья? У отца Майкла? Разве вы не знали, что все попы происходят из многодетных семей?

Отец Майкл бросил на Гэннона затравленный взгляд.

– У меня два брата, они еще живы.

– Живы! – подхватил Эрити. – Вы слышали, профессор? Разве это жизнь? – Он снова схватил стакан. – Тост. Дайте стакан мистеру О’Доннеллу. За такой тост он обязательно с нами выпьет.

Гэннон плеснул самогона в стакан и пододвинул его американцу.

– За чертову Ирландию! – объявил Эрити, поднимая стакан. – За то, чтобы она восстала из мертвых и поразила дьявола, причинившего нам вред! За то, чтобы он умер тысячу раз за каждого погубленного им человека.

Эрити залпом осушил стакан и подставил его для добавки.

– За это я охотно выпью! – воскликнул Мерфи и тоже опрокинул свой стакан, потом взял бутыль и наполнил посуду Эрити, не забыв и о себе.

Кеннет, которому на вид было лет четырнадцать, сердито смотрел на отца. Мальчик с резким скрипом отодвинул стул и вскочил.

– Пойду погуляю.

– Сиди на месте! – приказал Эрити, указав рукой со стаканом на стул.

Кеннет взглянул на отца. Тот лишь покачал головой.

Мальчик угрюмо плюхнулся на стул, но не стал пододвигать его к столу.

– Куда это ты собрался, Кеннет? – спросил Эрити.

– На улицу.

– В сарай, где мягкая соломка? Помечтать, как ты валяешься на ней с воображаемой девицей?

– Оставьте его в покое, – беззлобно сказал Мерфи.

Эрити зыркнул на него.

– Оставлю, мистер Мерфи. Однако на дворе почти ночь, а мы так и не нашли винтовку профессора и ваш пистолет, так что пока посидим здесь одной компанией. – Эрити отпил приличную часть стакана и, глядя поверх его края, смерил взглядом Мерфи и Гэннона.

– Джозеф, как вы ведете себе в гостях! – укоризненно сказал отец Майкл. – Эти добрые люди не собираются причинять нам вред.

– Я тоже не собираюсь причинять. Однако аккуратное обращение с оружием помогает избежать вреда намного лучше.

Он опять сделал большой глоток самогона.

Мерфи скривил губы в улыбке. Его взгляд не отрывался от пистолета-автомата на груди гостя. Гэннон уставился в свою тарелку.

– Мистер Гэннон! – напомнил Эрити.

Не поднимая глаз, Гэннон ответил:

– Мы соберем оружие после новостей.

– После новостей?

– Выпуск сейчас начнется. Я принесу радио. Оно здесь, в шкафу, у меня за спиной.

Он поднялся. Эрити повернулся, наблюдая со своего места, как Гэннон подходит к шкафу и возвращается с радиоприемником на батарейках, который он водрузил на середину стола.

– Мы запасли много батареек, – пояснил Мерфи. – Терренс хорошо подготовился.

Гэннон повернул тумблер. Щелчок в наступившей тишине получился очень громким. Все уставились на радиоприемник.

Радио замычало, и после тихого скрипа послышался мужской голос:

– Добрый вечер! Говорит континентальная студия Би-би-си, мы ведем передачу на Великобританию, Ирландию и Ливию.

Диктор говорил с интонациями выпускника Итона.

– По нашему обыкновению, мы начинаем передачу с молчаливой молитвы. Давайте помолимся за скорейшее окончание катастрофы и за то, чтобы мир обрел новую силу и длительный покой.

Шорох радиопомех показался Джону слишком громким, он напоминал, что другие люди в других местах сосредоточили сейчас свой ум на молитве. В горле появился кислый привкус. Джон посмотрел по сторонам. Все склонили головы в молитве. Все, кроме него и Эрити. Последний, перехватив взгляд Джона, подмигнул.

– Заметил очередность? Сначала Великобритания, потом Ирландия и Ливия. Британию все еще ставят на первое место, да только она больше не великая.

– Чего вы хотите от Би-би-си? – уныло произнес Гэннон.

– И вещают теперь из Франции. Ни одного англичанина в студии, хотя все говорят, как выпускники Оксфорда. Я слышал, там теперь одни американцы, французы и пакистанцы.

– Какая разница?

– Разница есть, потому что ни один разумный человек не станет отрицать: этим янки, пакам и френчам промыли мозги. Англия превыше всего, а Ирландия и язычники – во вторую очередь.

– Пусть наши молитвы найдут быстрый отклик, аминь, – произнес диктор, принимая деловой тон. – А теперь новости.

Джон завороженно слушал. Стамбул подвергся воздействию «панического огня». Обнаружены новые очаги. Эпидемия поразила тридцать один город, поселок и деревню в Африке, заражение подтверждено в Найроби и Киншасе. Йоханнесбург превратился в радиоактивные руины. Во Франции подтверждена потеря Нима. Толпа в Дижоне линчевала двух священников, которых заподозрили в ирландском происхождении. В США все еще пытаются спасти «то, что осталось от Нового Орлеана». Швейцарцы отгородились каким-то Лозанским барьером и объявили, что в остальных частях страны эпидемии нет.

– Ну и дела! – воскликнул Эрити. – Весь мир превратился в Швейцарию. Обеззараженный мир с пуховыми перинами, мягкими, как женская грудь, верно, Кеннет? – Эрити вперил взгляд в густо покрасневшего мальчишку.

Джон чувствовал лишь изумление от размаха событий. Они намного опередили его ожидания, хотя он не мог бы точно сказать, чего именно ожидал, а когда пытался об этом думать, внутри начинал шевелиться О’Нил. Однако раскаяния он тоже не чувствовал – только благоговение от того, что месть достигла размеров природной катастрофы.

Список затронутых чумой мест, казалось, никогда не закончится. Джон вдруг сообразил, что этот перечень – самая важная часть новостей. Диктор называл места, которые следовало избегать. Насколько они близки? Джон знал об ограничениях на поездки; чтобы пересечь границу, требовался специальный пропуск, утверждаемый командованием «Периметр» под эгидой ООН, однако границы теперь пролегали не только между странами.

Советский Союз не сообщал о новых очагах заражения, но фото со спутников наблюдения, опубликованные США, показывали, что «панический огонь» применялся в районе юго-западнее Омска почти до самого Семипалатинска.

– Многие города и села охвачены пожаром, – сообщил диктор. – Омск, похоже, пока цел.

Диктор прервался, чтобы зачитать самое свежее сообщение о разрушении Стамбула, который, по его словам, был успешно стерилизован как часть замкнутого цикла издержек.

– Как много новых слов, скрывающих насилие, – пробормотал Гэннон. Он обвел взглядом сидевших за столом, словно чего-то или кого-то не досчитывался. – Безумец, вероятно, думал, что он принесет мир и прекратит насилие.

Джон посмотрел на свои ладони. «Нет, мира я не хотел». О’Нил всего лишь помышлял об ответном ударе. Кто имел право отказать в праве на месть человеку, которого всего лишили? Джон чувствовал себя в роли психиатра О’Нила – не осуждал, не оправдывал, просто вникал.

В этот вечер Эрити сделал в блокноте, куда вносил свои наблюдения для отчетов, следующую запись: «Если О’Доннелл и есть Безумец, он, похоже, ошеломлен масштабом катастрофы. Предвидел ли он, как далеко зайдет начатая им эпидемия? Или ему было наплевать? Признаков сожаления или угрызений совести не заметно. Если он действительно О’Нил, как он может не реагировать?»

В середине выпуска в эфир вышло интервью с доктором Дадли Уиком-Финчем, директором английского научно-исследовательского центра в Хаддерсфилде. По его словам, серьезного продвижения в поисках лекарства от чумы нет, хотя имелись перспективные направления исследования, о которых доктор рассчитывал сообщить позже.

Когда диктор попросил ученого провести параллели с аналогичными катастрофами в истории, Уиком-Финч отказался, заявив, что от этого не будет никакой пользы. А потом добавил:

– Подобная массовая гибель населения не наблюдалась очень долгое время. Она имеет новое измерение, и мы не в состоянии полностью оценить, как это скажется на будущих поколениях. В финансовом плане у нынешних событий нет прецедента, их просто не с чем сравнивать. А в плане человеческих жертв...

Ученый совершенно явственно всхлипнул.

Диктор Би-би-си некоторое время не мешал ему для полноты эффекта, затем сказал:

– Спасибо, доктор. Мы вполне понимаем вашу реакцию и будем молиться, чтобы ваши глубокие, искренние эмоции укрепили решимость добиться успеха в Хаддерсфилде.

– Укрепили решимость! – передразнил Эрити заплетающимся языком. – Притворных слез англичан хватило бы, чтобы оросить пустыню.

– Как у них язык поворачивается говорить о финансовых издержках! – возмутился Гэннон.

Джон впервые видел профессора сердитым.

– Игра между Богом и Мамоной закончена, потому что половина игроков покинула игорный стол, – буркнул Эрити.

По щекам отца Майкла текли слезы. Клеймо на лбу при свете лампы казалось алым мазком.

Диктор Би-би-си закончил выпуск еще одной молитвой:

– Простим в наших сердцах все прежние обиды на несправедливость, сделаем мир местом истинного братства и милосердия, к чему нас призывает любая религия. Молитву прислала буддийская миссионерская церковь Сан-Рафаэля, штат Калифорния.

Гэннон выключил радио, с громким щелчком повернув тумблер.

– Надо беречь батарейки, – объяснил он.

– Для чего? – спросил Мерфи, едва ворочая языком. – Чтобы слушать долбанные новости? Зачем? Они не укажут путь в будущее!

* * *

К нам чужаки пришли учить своей науке, Обычаями нашими гнушаясь.

«Залив Голуэй», ирландская баллада

До начала рабочего ужина в малой неофициальной столовой Белого дома оставалось меньше часа, а президент Адам Прескотт все еще не мог сообразить, с какого конца подойти к решению проблем приглашенных. Единственное, что он знал, – надо выглядеть уверенным и целеустремленным. Руководителям положено руководить.

Он сидел в одиночестве в Овальном кабинете, буквально пропитанном историей. Здесь принимались судьбоносные решения, и похоже, их дух все еще витал в стенах кабинета. Стол, за которым сидел Прескотт, был подарен Ратерфорду Б. Хейсу королевой Викторией. Картина Доминика Серреса над камином изображала сражение корабля «Боном Ричард» с британским судном «Серапис». Сидя на этом самом месте, на нее когда-то смотрел Джон Ф. Кеннеди. Пристенный столик был заказан Джеймсом Монро. Кресло под Прескоттом было частью того же заказа.

Президент чувствовал себя в этом кресле как на тюремных нарах. Несмотря на то, что его сконструировал Пьер-Антуан Белланже, оно причиняло Прескотту боль в спине.

Перед президентом на зеленом, оправленном в кожу бюваре лежала пачка докладных записок, разложенных веером, чтобы он мог прочитать название и выбрать ту, что привлечет его внимание. Прескотт прочитал все, но это не помогло развеять тоску.

«Что проку от информации?» – думал он.

В голову пришла мысль: информацию сильно обесценивает то, что вся она автоматически становится важной. Раз информацию доставляют президенту США, значит, она по умолчанию должна представлять исключительную важность. Президентов не беспокоят по пустякам.

Однако информация – не факты, не данные и не истина, а всего лишь коллекция человеческих наблюдений. Люди что-то видят, слышат или чувствуют, и переваренная версия этих впечатлений попадает на стол, когда-то столь любимый Ратерфордом Б. Хейсом.

Прескотт взглянул на ярлычки документов, торчавшие из папок. Новые вспышки. Новые зоны, охваченные эпидемией, которые пресса называет очагами. Вопрос об эвакуации населения больше не стоит. Куда его эвакуировать? Чужаки таят в себе угрозу. Друзья, вернувшись из дальних краев, становятся врагами. Железнодорожное полотно разобрано. В аэропортах взлетно-посадочные полосы перегорожены обломками. Дороги перекрыты и охраняются вооруженными людьми. Мосты взрывают.

Доклад, лежавший перед президентом, сообщал о подрыве эстакады на трассе А-11, ведущей из Парижа. Кто-то профессионально заложил заряды и обрушил эстакаду на хайвей, и теперь нарушения транспортного сообщения вызывают в некоторых районах вспышки голода. Партизаны маки не растеряли навыков, приобретенных в ходе последней войны, но не учли, что продукты питания тоже возят по дорогам.

Во многих районах США дела обстояли ничуть не лучше. Мужчины не решаются делать вылазки, и поиски пропитания стали большой проблемой в городах и даже в сельской местности. Нью-Йорк держится за счет того, что выращивается внутри огненного кольца, сокращения населения и складских запасов консервированного продовольствия. До затягивания поясов Вашингтон протянет не больше двух лет. Город снабжается из аварийных резервов, сделанных на случай ядерной войны, да еще с огородов, разбитых на лужайках и в парках.

Вашингтон и спальные окраины спаслись от эпидемии благодаря генералу Уильяму Д. Каффрону, который, не дожидаясь приказов сверху, окружил город кордоном огнеметчиков при поддержке танков и пехоты, получивших приказ расстреливать и сжигать любых непрошеных гостей. Генерал отправил отряды смертников во все зараженные районы, которые удалось выявить в ходе жестоких зачисток. На пропускных пунктах устроили карантинные станции, где под непрерывным наблюдением телекамер работали женщины-добровольцы из числа заключенных региональных тюрем.

Прескотт придвинул к себе доклад, озаглавленный «Дань уважения». Иначе как жутким его нельзя было назвать.

Идея «дармовых лодок» для доставки припасов Финн Садалу и «английским береговым бойцам» наверняка принадлежала командованию «Периметр». Поначалу идея казалась блестящей – отправлять в Кинсейл, Хоут, Ливерпуль и другие портовые города маленькие самоходные лодки с радиоуправлением, доставляя газеты, еду, выпивку, мелкое вооружение, боеприпасы, одежду. После выполнения задачи лодка подрывалась элементарным радиосигналом.

Финн Садал! Береговые бойцы!

Прескотт передернулся, вспомнив сообщения о выходках Финн Садала. Какая там дань уважения?!

Дублинцы угрожали отстранить Финн Садал от охраны побережья и начать активные попытки распространения заражения на другие районы за пределами Ирландии, если их требования не будут удовлетворены.

Прескотт пробежал взглядом по листу. Ирландия требовала погрузить на дармовую лодку и вернуть награбленные викингами бесценные сокровища, осевшие в музеях Дании, Норвегии и Швеции.

«Все драгоценности, украденные у нас варварами, будут преданы земле в Арме», – заявили ирландцы.

Преданы земле?

Речь шла об известной церемонии, сильно отдающей язычеством. Норвегия и Швеция сразу же согласились, а Дания заартачилась: «Если они просят об этом сегодня, то что потребуют завтра?»

Чертовы датские скупцы!

Прескотт черкнул на полях страницы: «Скажите датчанам, что они проиграли голосование. Пусть подчинятся, или мы заставим». И поставил подпись.

Приказ, разумеется, будет облечен в более дипломатичную форму, но датчане умеют читать между строк и видеть железный кулак за дипломатическим словоблудием. Маленькие страны быстро осваивают эту науку.

На первый взгляд требования Англии выглядели еще более странно. Они были озвучены после ирландского ультиматума и выдержаны в более мягких тонах, однако содержали такую же угрозу.

Библиотеки!

«Когда о сегодняшних временах останутся лишь горькие воспоминания, мы хотим быть нацией – хранительницей общественных сокровищ: книг, рукописей, карт, религиозных документов, эскизов и картин. Мы хотим получить оригиналы, где бы они ни находились. Вы можете предварительно снять копии для себя».

Эксперты по безопасности сочли этот ход большой хитростью. Цивилизованные страны всерьез задумаются, прежде чем уничтожать такие ценности, если до этого дойдет дело. Проблема только в том, что мир перестал быть цивилизованным.

Прескотт написал в верхней части страницы «выполнять» и поставил свои инициалы.

Ливия не принимала участия в новой игре, поскольку наличие централизованного правительства в стране было под большим вопросом. Спутниковая разведка доносила, что страна лежит в руинах, а прежняя численность населения сократилось до жалких крох. Сколько их было раньше-то? Три миллиона? Вся Северная Африка превратилась в зону хаоса. Отряды стерилизаторов, «новые эсэсовцы», как их называли, сожгли дотла все населенные пункты на границе с Ливией и на всей протяженности от Суэца до Кап-Блана. Следуя за ними по пятам, ширился кобальтовый барьер, окруживший обреченные земли непроницаемым кольцом.

А что там с Израилем?

Прескотт отодвинул в сторону листок с надписью «Бразилия», решив взять его с собой на ужин. Северная Африка по-прежнему вызывала наибольшую озабоченность. Уцелевшие беженцы накапливались в Чаде и Судане и не скрывали намерений. Вот-вот заполыхает новый джихад.

«Нейтронные бомбы! – подумал Прескотт. – Другого выхода нет».

Район находился вне зоны, где О’Нил запретил использовать ядерное оружие. Да и какая разница, запретил или не запретил? Страны с названием Ливия больше не существует.

Ведущий вечернего выпуска последних новостей не располагал снимками со спутника, которые имелись у Прескотта, но, очевидно, что-то пронюхал: «Из Ливии нет ни звука».

Прескотт отложил папку с надписью «Дань уважения» и с кислым видом взглянул на разложенные веером докладные записки с ярлычками. Разве способны они охватить весь размах катастрофы?

Китай, похоже, урегулировал индийскую проблему, зато втянулся в яростную стычку с Советским Союзом. Их отношения должны стать главным вопросом рабочей встречи. Президент взглянул на часы – есть еще полчаса. Война на Ближнем Востоке может стать последней каплей – беженцы, потеря централизованного управления, большие потоки перемещенных лиц, невозможность ввода жесткой системы наблюдения и карантина.

Президент остро ощутил хрупкость существования человечества как вида. У него сжалось сердце, дыхание участилось. Ярлычки лежавших на столе документов словно ожили, зашевелились, буквы увеличились, вспыхнули, каждая из них вопила о новых сценариях гибели человеческой расы.

Денвер, Улан-Батор, Перон, Омск, Тьен По, Луанда...

Постепенно грудь отпустило. Президент прикинул, не вызвать ли врача, но очередной взгляд на часы убедил его, что времени до ужина осталось совсем мало. Должно быть, проблемы с высоким содержанием сахара в крови.

Взгляд остановился на папке «Вероятность успеха». Да, вот оно, одно из главных сомнений. Кто может гарантировать, что Ирландия и Англия согласятся обмениваться открытиями? Что, если они обнаружат средство лечения заболевания и начнут шантажировать весь мир? А если безумный О’Нил действительно скрывается в Англии или Ирландии, то...

Придется и этот вопрос поднять за ужином. Агентов, которых они внедрили в обеих странах, недостаточно. Необходимо найти другие средства наблюдения на местах.

Из-под стола раздалось жужжание зуммера – два предупредительных звонка. Участники встречи уже выстроились в коридоре и ждут.

Опершись о стол обеими ладонями, президент тяжело поднялся. В этот момент грудь опоясала резкая боль. Кабинет поплыл перед глазами, как будто Прескотт опустился под воду и одновременно завертелся на месте. В сознание проник далекий шипящий звук зуммера. Президент не почувствовал падения – только благословенный прилив забытья, смывший ужас, боль и вид нижней части приставного столика рядом с главным столом – деревянной рифленой стойки с латунной ножкой и оставленной шпорой Эндрю Джексона глубокой царапиной на палисандровой поверхности.

* * *

Насилие и благочестие несовместимы. Они сделаны из разного материала. Их ничто не связывает – ни радость, ни страдание, ни даже прижизненное омертвление, которое некоторые путают с покоем. Первое – порождение ада, второе – подарок небес. В благочестии человек обретает благодать, насилие всегда несет с собой безнравственность.

Проповедь отца Майкла

Джон лег спать в верхней спальне коттеджа Гэннона на чистых простынях и бугристом матрасе, чувствуя себя в непривычной обстановке. Ему дали огрызок свечи, чтобы он мог найти дорогу в спальню. Свеча пахла мылом и цветочным одеколоном. В спальне стояли деревянный стул, низкий комод и платяной шкаф, напомнивший ему номер в отеле «Нормандия».

О’Нил умолк, забился вглубь, далеко-далеко, и, как понял Джон, был доволен. Он увидел то, что хотел.

Готовясь ко сну, Джон вспомнил вечернюю пьянку. Выпив чаю с травами в гостиной, компания вернулась на кухню. Эрити и Мерфи сидели друг против друга, пили стакан за стаканом и буравили друг друга взглядом.

Отец Майкл уложил бессловесного мальчишку спать и сел у конца длинного стола подальше от пьющих, однако его внимание привлекали не они, а стаканы с самогоном. Гэннон, отправив остальных детей спать, мыл посуду в кухонной раковине.

Джон вернулся с чашкой из гостиной, отдал ее Гэннону и присел рядом со священником. Глянув на клеймо на лбу отца Майкла, Джон вспомнил, что недавно его спрашивали о семье.

– Где ваши братья, отец Майкл?

Священник повернул к Джону лицо с застывшим на нем затравленным выражением.

– Вы говорили, что у вас есть два брата.

– Я не слышал о Мэтью с самого начала эпидемии. Он жил далеко отсюда, в Клуне. Тимоти... Малыш Тим построил шалаш у могилы жены в Гласневине. Там теперь и ночует.

Мерфи кашлянул, проводив глазами пустую бутыль, которую Гэннон поставил в раковину.

– Видит бог, мы найдем выход! Я знаю, что найдем! – Мерфи обвел стол мутным взглядом. – Где мой Кеннет?

– Спать пошел, – ответил Гэннон.

– Я еще понянчу внука на коленке, – заявил Мерфи.

– У всех есть похожая мечта, – ответил Гэннон, прислонившись к сушилке для посуды. – Пока на них что-нибудь не свалится. Мечта о личном спасении, победе над временем. Одни уходят в религию или бросаются в лихую атаку на загадки вселенной, либо живут надеждой на неожиданное появление гения. А разницы никакой.

Джон мог легко представить Гэннона стоящим перед аудиторией и произносящим напыщенные фразы таким же педантичным тоном. Было видно, что профессор много раз говорил это в прошлом.

Мерфи озабоченно посмотрел на шурина.

– Ума палата!

Эрити хмыкнул.

– Знаете, как янки называют неожиданное появление гения? Блондинка за рулем «кадиллака». – У него дрогнула рука от смеха, отчего из стакана выплеснулось немного жидкости.

– Есть и другие толкования, – ответил Гэннон, – волшебное число, счастливый лотерейный билет, клад, выкопанный на собственном дворе.

– Такое тоже бывает, – поддакнул Мерфи.

Гэннон грустно улыбнулся.

– Схожу-ка я на могилы. Где ты оставил фонарь, Уик?

– На веранде.

– Не хотите пойти со мной, отец Майкл?

– Я подожду до утра и тогда уж благословлю их, – отозвался священник.

– Отец Майкл боится ходить на кладбище по ночам, – усмехнулся Эрити. – Призраки там всякие! В наши опасные времена они повсюду бродят.

– Призраков не бывает, – ответил отец Майкл. – Это всего лишь души...

– Ну да, а еще мы все знаем, что на свете есть ведьмы, не так ли, отец Майкл? – Эрити взглянул на священника с глуповатым злорадством. – И феи! Как насчет фей?

– Фантазируйте себе на здоровье, а я пошел спать, – ответил отец Майкл.

– Первая комната направо на втором этаже, святой отец, – подсказал Гэннон. – Дай вам Бог приятных снов.

Профессор вышел из кухни. Джон по наитию последовал за ним и увидел, что хозяин дома зажигает продолговатый фонарь. Небо затянули тучи, в воздухе пахло сыростью.

– Признайтесь, мистер О’Доннелл, вы идете за мной, так как боитесь, что я отдал не все оружие?

– Я не боюсь. А на Эрити не обижайтесь. Он от рождения всех подозревает.

– Боевик, сто процентов. Из «временных», если чутье меня не подводит. Я таких немало повидал.

У Джона вдруг засосало под ложечкой. Эрити – один из боевиков временной ИРА? Гэннон, похоже, не врет. Значит, Эрити один из тех, кто мастерил бомбы и убивал ни в чем не повинных людей, таких как Кевин, Мейдред и Мэри О’Нил?

– Я открою свое сердце и буду как никогда страстно молиться о том, чтобы вы благополучно добрались до Киллало и нашли лекарство от чумы, – закончил Гэннон.

Утром, проснувшись в холодной спальне, Джон подошел к окну и посмотрел на низкую каменную ограду, окружавшую место захоронения. Ее почти полностью скрывал угол второго дома.

Вчера вечером каменная ограда напоминала при желтом свете фонаря призрачный форт, придавленный безмолвием. Мимо неслышно пролетела сова. Погруженный в бессловесную молитву Гэннон даже не взглянул на нее.

Когда они вернулись в дом, за столом сидел один Эрити, сжимавший в кулаке полстакана самогона. Джона осенила догадка: Эрити был одним из тех ирландских умельцев, что способны выпить убийственное количество спиртного без видимого эффекта. Надо сделать пометку в уме на будущее. Услышав мнение Гэннона, правильность которого не вызывала сомнений, Джон стал смотреть на Эрити другими глазами.

– Я рад, что вы вернулись с ночной прогулки среди призраков целыми и невредимыми, – сказал Эрити. – Тут еще водится всякое зверье, если вы не знали.

– Всего лишь отбившиеся от дома свиньи, – возразил Гэннон.

– Я имел в виду двуногих зверей. – Эрити допил стакан, медленно поднявшись, сказал: – Пора в кровать, пора в кровать, сном мертвецким будешь спать. Не зевай ввечеру – не проснешься поутру, можешь пулю схлопотать. – Он похлопал по оружию у себя на груди.

Стоя утром у окна, Джон заметил, как кто-то прошел по лугу и остановился у могил. Джон узнал Эрити, потом, когда тот обогнул каменную изгородь и посмотрел в сторону коттеджей, увидел висевший на груди пистолет-пулемет. Ирландец был одет в зеленое пончо.

«Наверное, из рюкзака достал», – подумал Джон. Услышав голоса людей, спускавшихся по лестнице, и шипение жира на сковородке, он торопливо оделся. Аромат чая, настоянного на травах, смешивался с дымом от тлеющего торфа.

На завтрак были вареные яйца и содовый хлеб.^[54] Мерфи явился без отеков под глазами и каких-либо следов вчерашней пьянки. Когда Гэннон поставил перед ним тарелку с едой, Мерфи заморгал от удовольствия. Завтрак прошел в молчании.

Потом они пошли за отцом Майклом к могилам, которые он согласился благословить. Воздух все еще был холодным и сырым, тусклый свет с трудом пробивался сквозь плотную серую пелену облаков. Джон шел последним, перед ним, зажимая куртку под подбородком, шагал давший обет молчания мальчишка.

Джона заинтересовала реакция мальчика на ритуал. Ведь здесь похоронены женщины. Присутствовал ли он на похоронах матери? Вопрос не вызвал у Джона никаких эмоций. Отступление О’Нила вчера вечером оставило в душе Джона холодную пустоту. О’Нил отомстил тем, кто причинил ему горе. Ему помогли принявшие от него эстафету.

«То есть и я тоже», – подумал Джон.

Мог ли О’Нил представить себе такое?

Память о подготовке к мести не сохранилась, мысленная кинолента не прокручивалась в голове. «Я был холоден, когда это делал, – подумал Джон. – Холоден и безжалостен, мне было наплевать, кто пострадает».

Все потеряло значение, все, кроме успеха мести.

Отец Майкл закончил отпевание покойных. Глядя на Гэннона, он произнес:

– Я буду молиться за вас и ваших близких.

Гэннон вяло приподнял правую руку и уронил ее. Развернувшись, он поплелся к коттеджам с таким видом, будто каждый шаг причинял ему страдание.

– Валяй, отец Майкл, – ободрил Эрити. – Мистер Гэннон обещал дать нам провизию на дорогу. Нам нужно доставить мистера О’Доннелла в Киллало, а идти придется все больше по холмам и не близко.

Священник положил руку на плечо мальчика и двинулся вслед за Гэнноном. Мерфи и трое подростков пристроились за ним.

– Мистер Мерфи, не дадите ли нам с собой немного свинины? – спросил Эрити.

Мерфи остановился и обернулся. Эрити рысью взбежал по склону холма. Двое мужчин повернули к сараю.

Джон с остальными вошел в дом. Интересно, что задумал Эрити? Дело явно не в том, что ему вдруг захотелось раздобыть мяса. Тут что-то другое.

Гэннон уже хозяйничал в кухне, отец Майкл ему помогал. После холода во дворе внутри дома было тепло. На кухонном столе стоял высокий военный бинокль.

– Я подарил свой бинокль отцу Майклу, – сообщил Гэннон. – Уик привез из Корка еще один. Два бинокля нам ни к чему.

Священник вздохнул.

– Горькая правда – чем дальше вперед мы сможем заглянуть, тем надежнее будет наш путь.

Гэннон нашел маленький сине-желтый туристический рюкзачок с залатанной лямкой. Он выложил в нем кольцо из содового хлеба и в образовавшееся гнездо положил свежие яйца.

– Я дам вам с собой банку конфитюра и немного жира. Положу поверх свинины, когда Уик ее принесет.

– Вы добрая душа, мистер Гэннон, – поблагодарил отец Майкл.

Профессор молча кивнул и повернулся к Джону.

– Мистер О’Доннелл, я еще раз помолюсь, чтобы вы успешно добрались до Киллало и ваши руки нашли достойное применение. Вы прибыли к нам в годину нужды. Надеюсь, вы понимаете наши обычаи и то, что мы очень признательны вам за приезд.

Отец Майкл раскладывал продукты в рюкзаке, не глядя на Джона и Гэннона.

– Я говорил с мистером Эрити сегодня утром, – признался Гэннон. – Теперь я лучше понимаю смысл вашего путешествия. Он рассказал, как грубо с вами обошлись «пляжные мальчики». Мне кажется, по поводу вашего приема среди военных возникли серьезные разногласия. Ирландия сегодня нуждается в таких умах, как ваш. Сдается мне, что Эрити специально прибыл, чтобы довести вас до Киллало в целости и сохранности. Он грубый человек, но бывают времена, когда такие люди очень нужны.

Джон потер щетину на подбородке, прикидывая, как лучше ответить на педантичную тираду.

В комнату вошли Эрити и Мерфи. Эрити забросил на плечо свой рюкзак и держал пистолет-пулемет на сгибе правой руки.

– Свинина уже попахивает, – объявил Мерфи.

– В это время года мясо надо держать на льду, – заметил Эрити.

Джон бросил на них оценивающий взгляд. В отношениях двоих мужчин произошла какая-то неуловимая перемена, они, похоже, о чем-то договорились.

– Топать еще далеко, – сказал Эрити. – Хватить сидеть. – Он глянул на отца Майкла, который засовывал сине-желтый мешок в более крупный рюкзак, готовясь надеть его на плечи. – Зови мальчишку, пора в путь.

– Можете оставить его здесь, – предложил Гэннон, – если вы...

Отец Майкл отрицательно покачал головой.

– Нет, ему лучше идти с нами.

– У святого отца особая привязанность к этому парню, – с ухмылкой пояснил Эрити тоном, полным гнусных намеков.

Нахмурившись, священник взял рюкзак, протиснулся мимо Эрити к выходу и позвал мальчишку с веранды. Джон вышел вслед за ним с неприятным чувством, вызванным пошлыми намеками Эрити.

«Какое мне дело до того, как он относится к священнику?» – мысленно одернул себя Джон.

Он все еще раздумывал над своей реакцией, пока они прощались и поднимались на холм по тропе, ведущей к пролегающей через долину дороге.

Когда деревья заслонили от них коттеджи, Эрити объявил привал. Небо прояснилось, появились даже отдельные голубые просветы. Ирландец достал маленький револьвер с коротким стволом и коробку патронов. Оружие лоснилось от смазки.

– Это вам подарок от мистера Мерфи, Джон, – сообщил Эрити. – Всего лишь смит и вессон на пять выстрелов, зато помещается в кармане. В наше время плохо быть безоружным.

Джон взял револьвер, ощутив скользкую маслянистую прохладу.

– Суньте его в задний карман и прикройте свитером. Вот-вот, правильно.

– Мерфи сам отдал? – поинтересовался Джон.

Эрити вручил ему коробку с патронами.

– Да. Положите ее в боковой карман. Гэннон не знал, что Мерфи принес с собой два ствола. Второй – громадный кольт, тяжеленный, как свинцовая гиря, и не такой удобный.

Эрити водрузил рюкзак на плечи, но застыл на месте, услышав далеко за спиной выстрел. Отец Майкл живо обернулся и хотел было побежать обратно к коттеджам, но Эрити остановил его, схватив за рукав. Священник попытался разжать пальцы Эрити.

– Джозеф, им, возможно, нужна помощь!

– Ты плохо оценил ситуацию, святой отец. Каковы варианты?

– Что вы хотите...

– Еще одна свинья? Я вернул им все оружие и патроны. Если подстрелили свинью – прекрасно. У них будет сегодня вечером пышный ужин, мистер Гэннон умеет готовить. Если нагрянули чужаки, наши друзья хорошо вооружены. Кстати, стреляли не из винтовки, а из пистолета.

Отец Майкл, настороженно озираясь, прислушался. Из окружающего их леса не доносилось ни звука, даже птицы не щебетали. Долина впереди, погруженная в первозданное безмолвие, все еще тонула в утреннем тумане.

– А если Гэннон решил покончить со своими невзгодами, ты так и так не станешь читать над ним молитву, – продолжил Эрити.

– Вы жестокий человек, Джозеф.

– Такой же вывод сделали люди покрепче тебя. – Эрити отвернулся и пошел по тропе в направлении дороги. – Следуй за мной.

Мальчишка молча подошел к отцу Майклу, дернул его за рукав и тоже направился к дороге. Джон завороженно наблюдал, как нерешительность на лице священника сменилась покорностью судьбе. Отец Майкл позволил мальчику увлечь себя и поплелся за Эрити.

Джон догнал их, револьвер оттягивал задний карман брюк. Зачем ирландец дал ему оружие? Что это? Знак доверия? Правильно ли оценил его Гэннон? Действительно ли Эрити специально назначили, чтобы он довел Джона до Киллало? Тогда почему он ничего не сказал? И зачем он взял с собой священника и мальчишку?

Эрити остановился, поджидая, когда остальные поравняются с ним. Он посмотрел налево, где дорога пролегала по краю долины, сворачивая к еще одному поросшему деревьями перевалу.

Джон остановился рядом с Эрити, у него захватило дух от открывшейся панорамы. Ландшафт как бы сам направлял взгляд: на среднем плане голые участки чередовались с рощами, дальше следовали ручей с ивами на берегу, далекие поля и наконец тонкое серебро дороги, упиравшейся в перевал. Облака на востоке создавали для сцены розовый задник.

– Эта земля держит на ладони нашу историю,– произнес Эрити.– Перевал носит имя О’Салливана Беры^[55], который вышел в этом месте из долины с жалкими остатками своей армии.

Что-то в тоне Эрити заставило Джона взглянуть на окружающие просторы глазами спутника – как на территорию, по которой когда-то двигались туда-сюда целые армии, а сравнительно недавно шастали темными ночами и прятались в домах бедняков «черно-пегие»^[56]. Дед Джек Маккарти много раз рассказывал эту историю, говоря напоследок: «Такова судьба ирландцев – постоянно из огня да в полымя».

Отец Майкл обогнал Эрити и быстро зашагал по дороге. Мальчишка временами сбивался на рысь, а иногда подпрыгивал, чтобы сорвать листок с низкой ветки. Эрити подождал, пока они отойдут метров на сто, и только тогда, кивнув Джону, пошел за ними.

– Надежнее выдерживать некоторую дистанцию, – объяснил он, ткнув стволом пистолета-пулемета в сторону двух фигур. – Ты только посмотри на этого безумного попа. Решил сделать из мальчишки девку. А парень хочет только одного – чтобы его мать восстала из могилы, как Лазарь.

Эрити краем глаза проследил, какой эффект его слова окажут на Джона, и не увидел никакой реакции. Ну что ж, рано или поздно придется снять белые перчатки. Эрити вспомнил сообщение, которое Уик Мерфи должен был отправить с конным посыльным Финн Садала в Дублин: «Я убедил его, что полностью ему доверяю. Вскоре мы пойдем мимо логова Маккрэя, посмотрим, как он себя поведет. Попытается распространить чуму? Сообщите Лиаму, чтобы смотрел в оба, когда мы будем проходить там». Пусть Кевин О’Доннелл подивится хитрости плана.

– Почему вы называете отца Майкла безумцем? – спросил Джон, невольно подумав о человеке в рясе с капюшоном в домике, где хранилась одежда. – Или сейчас всех священников считают безумцами?

– Потому что он безумен как Шляпник^[57]. У меня есть друг Лиам Каллен, большой мастер закрутить красивую фразу, он называет всех попов Луканами от литургии.

– Луканами от литургии? – переспросил Джон. – Как это следует... – Он замолчал, споткнувшись о камень.

– Никогда не слышали о чудовище Лукане? О том, кто отдал приказ на атаку легкой кавалерии?^[58] Не путать с Патриком Сарсфилдом, первым графом Лукан, оборонявшим Лимерик после битвы при Бойне. Когда он привел свою Ирландскую бригаду к королю Франции Людовику XV, они в битве при Фонтенуа разгромили Колдстримскую гвардию.

– «Дикие гуси».

– А-а, я вижу, ты слышал об этой бригаде. Но Лиам имел в виду другого Лукана, того, кто согнал с земель сорок тысяч ирландских крестьян. Большинство из них умерло с голоду. А что запомнили британские историки? Шестьсот негодяев, имевших глупость исполнить приказ чудовища!

– Какое отношение все это имеет к служителям церкви?

– Ты что, не видишь, как их ссылки на Святое Писание загоняют нас в безнадегу и разор? Живите в послушании! Вперед, в Долину смерти! И мы идем! «Пойди из земли твоей»^[59], – приказывает адское отродье. И мы уходим! Все они толкают нас на самоубийство, но молиться за самоубийц отказываются. Мы же аки кроткие агнцы говорим: «Дайте нам место, чтобы выкопать себе могилу». Лиам прав: попы и есть Луканы от литургии.

Джон был напряжен. Как внимательно следит за ним Эрити! Что он пытается увидеть?

– Наших слез заслуживают только те, кому хватает воли к сопротивлению, – закончил Эрити. – Тебе хватает воли к сопротивлению?

Джон попытался проглотить образовавшийся комок в горле.

– Я здесь, с вами. Меня никто не заставлял приезжать.

«Не приехать я не мог», – подумал он.

Эрити, похоже, не ожидал услышать такой ответ. Он похлопал Джона по плечу.

– Это правда. Ты здесь, вместе с нами.

«Спрашивается только, для чего?» – мысленно закончил фразу Эрити. Он покачал головой. Нельзя забывать, что перед ним, возможно, О’Нил, Безумец собственной персоной. А если так... Эрити заставил себя довести мысль до логического конца: «От взрыва моей бомбы погибли его жена и двое детей. И он действительно доказал свою волю к сопротивлению, черт бы побрал его душу».

Эрити начал мурлыкать мелодию, потом запел в полный голос:

«Моя черная роза! Не вздыхай и не плачь! Попы в зеленых водах По волнам несутся вскачь».

Замолчав, Эрити бросил пытливый взгляд на спутника, чья лысая голова маячила на туманном фоне. На бородатом лице Джона не промелькнуло ни малейшей эмоции. Тяжело вздохнув, Эрити шел некоторое время молча, затем прибавил ходу, заставив Джона тоже ускорить шаг.

– Попы идут, у них повсюду цель, – произнес Эрити, кивнув на фигуру в черном впереди. – В мехах несут не только лишь вино от папы. Но я бы предпочел испанский эль – надежду и отраду слабых.

* * *

Теперь вы понимаете, чем вызван мой гнев. Не подвергайте его сомнению! Почаще вспоминайте непроходимую тупость ирландцев и англичан, их коллективное продление взаимных страданий. Помните о кровавом вкладе Ливии, обучавшей в своих лагерях террористов и снабжавшей их бесплатным оружием. Как я мог оставить в живых этих уродов?

Джон Рой О’Нил, второе письмо

Сливки служебного персонала и исследователей Хаддерсфилда собирались в зале совещаний административного корпуса на утреннюю встречу с Рупертом Стоунаром. Группы сотрудников шли по дорожкам, наклонив зонты, прячась насколько возможно под навесами от начавшегося на рассвете легкого дождя.

Стоунар прибыл на сорок минут раньше назначенного срока, что побудило Уиком-Финча позвонить своим помощникам и Беккету и пулей выскочить из кабинета. Он прибежал, запыхавшись; твидовый пиджак потемнел от дождя, от которого не спасал зонтик. К счастью, помощники уже приготовили кофе и сладкие булочки. Со Стоунаром удалось переброситься парой слов и вспомнить времена совместной учебы в частной школе и прежние прозвища – Уай и Стоуни.

Уиком-Финч про себя отметил, что Стоунар не изменился к лучшему с тех дней, когда они, сознавая себя элитой, готовились к привилегированным карьерам носителей бремени цивилизованного человечества. Стоунар в те дни был коренастым розовощеким молодым человеком с непослушными космами, цветом напоминавшими сырой песок. У него было почти квадратное лицо с внимательными голубыми холодными глазами. Стоунар не растерял былого румянца, песочного цвета вихры по-прежнему торчали во все стороны, хотя теперь, похоже, он придавал такую форму волосам намеренно. Взгляд стал с годами только холоднее. Детское прозвище^[60] подходило ему еще больше, его лицо как будто стало еще квадратнее.

– Мы собираем людей в зале, Стоуни, – сказал Уиком-Финч. – Наверное, уже все на месте. Я накоротке поговорил с Биллом Беккетом, он тоже придет.

– С американцем? – густым баритоном с признаками поставленного произношения уточнил Стоунар.

– Довольно интересный персонаж. Очень хорошо умеет объяснять нашу работу другим.

– У него есть сообщить что-либо конкретное?

«Ага, вот оно что!» – подумал Уиком-Финч. Он почувствовал, как вдруг притихли его помощники за кофейным столом.

– Пусть он сам и расскажет, – ответил директор центра.

– Я рассчитывал застать тебя в твоем офисе, – сказал Стоунар.

– У меня есть другой рабочий кабинет в лабораторном корпусе. Утро – хорошее время, чтобы внести личный вклад.

– И какой вклад тебе удалось внести?

– К сожалению, сегодняшнее утро было занято совещанием по телефону с моим коллегой из Ирландии.

– С Доэни? Не верь этому проходимцу!

– Тем не менее сегодня утром он передал кое-какую интересную информацию.

Уиком-Финч сообщил новость о предположительном появлении в Ирландии Джона Роя О’Нила, услышанную от Доэни.

– И ты веришь этим россказням? – возмутился Стоунар.

– Ученый всегда сначала ищет доказательства. Кстати, люди, похоже, в сборе. Идем в зал?

Уиком-Финч кивнул помощнику, тот подскочил к двойным дверям и распахнул их перед начальником и гостем.

Зал представлял собой ненавязчиво оформленное помещение, наводившее на мысли о курительной комнате лондонского клуба, но только большего размера. Комната была обшита деревянными панелями, облицованными черной тканью с коричневым тиснением, на четырех окнах висели шторы в тон обшивке стен, в большом мраморном камине горели настоящие дрова. По одну сторону от камина стоял длинный банкетный стол из блестящего красного дерева с глубокими креслами, обитыми красно-коричневой кожей, и пепельницы на тяжелых бронзовых цоколях. Свет давали четыре люстры, которые, как шутил персонал центра, были скопированы с космического корабля в фильме «Близкие контакты третьего вида», и несколько бра по периметру зала с точечными лампами, направленными на стол, за которым перед тремя аккуратными стопкам папок сидел Беккет. Почти все остальные уже расселись в креслах поодаль от стола, явно не желая находиться в центре внимания.

«Шила в мешке не утаишь», – подумал Уиком-Финч.

С появлением начальства Беккет легко поднялся с кресла. По залу пробежали тихий ропот и покашливание.

«Беккет похож на розовощекого школьника – очень обманчивая внешность», – подумал Уиком-Финч. Он не успел толком ввести американца в курс дела, но был уверен, что тот прекрасно понимает тонкость ситуации.

Директор центра представил Беккета и Стоунара друг другу. Гость и американец быстро пожали руки через стол. Помощники незаметно пододвинули кресла для Стоунара и директора и растворились в дальней части зала.

Кроме них, как успел подсчитать Уиком-Финч, в помещении присутствовал тридцать один сотрудник. Директор не стал никого представлять. Это подождет. Собравшихся пригласили не для того, чтобы из любопытства глазеть на сильных мира сего. Ученый раскурил трубку с длинным мундштуком и сел в кресло рядом со Стоунаром. Как по волшебству, к столу протянулась рука с пепельницей. Уиком-Финч благодарно махнул помощнику, с задумчивым видом прислонил позолоченную зажигалку к пепельнице и сказал:

– Стоуни, я не знаю, насколько хорошо ты разбираешься в наших...

– Эй, давай без этих загадочных научных закидонов, а? – перебил его Стоунар.

Беккет наклонился вперед и обманчиво спокойным тоном произнес:

– Директор всего лишь проявляет вежливость и говорит по существу.

«Ух, – мелькнуло в голове Уиком-Финча, – Беккет уже нашел объект для вымещения гнева. Интересно, к чему это приведет».

– Серьезно? – Вопрос Стоунара прозвучал как звон льда в стакане.

– Я бы не стал открывать рта по пустякам, – отбрил Беккет. – Мы не сможем объяснить вам нашу работу, не зная, насколько хорошо вы в ней разбираетесь. Заранее скажу: неосведомленность в нашей области отнюдь не является недостатком. Винить человека можно только в том случае, если он предпочитает оставаться в неведении, несмотря на полученную возможность его преодоления.

«Молодец! Хорошо приложил», – мысленно похвалил коллегу Уиком-Финч.

Стоунар откинулся в кресле, сохраняя бесстрастное выражение, и только пульсирующая жилка на шее выдавала его внутреннее состояние.

– Мне всегда говорили, что янки импульсивный и бесцеремонный народ. Хорошо, просветите меня.

Беккет выпрямился. «Этому типу следует противопоставить такую же надменность, – подумал он. – Надо вывести его из равновесия и не позволить вновь его обрести. Уиком-Финч говорил, что Стоунар слаб по части науки и силен только в математике. Он наверняка чувствует себя не в своей тарелке».

Беккет неторопливо открыл папки и разложил перед собой бумаги.

– В настоящее время мы изучаем способность заболевания к подавлению ферментов. Я уверен, что вы наслышаны о работе канадской команды. Нас этот процесс прежде всего интересует, потому что отсутствие фермента может привести к нехватке определенной аминокислоты, а изменения, происходящие с одной из трехсот аминокислот, могут вызвать смертельное заболевание. Мы уверены, что О’Нил блокировал определенные аминокислоты, связав структуры, отвечающие за их выработку.

– Я читал канадский доклад, – сказал Стоунар.

«Читать-то ты читал, – подумал Беккет, – да понял ли?» А вслух произнес:

– Тогда вы должны быть в курсе, что чума, как мы тоже считаем, вызывает своеобразное преждевременное старение, очень быстротечное и лишенное многих обычных побочных проявлений. Хочу обратить ваше внимание на белые пятна, возникающие на конечностях. Очень наглядный симптом.

– Процесс старения контролируется генами? – с неожиданным интересом спросил Стоунар.

– Деятельность гена связана с формированием определенного фермента – белка. Гены контролируют аминокислотный состав конкретных белков. Если лишить некоторые комбинации ДНК способности вырабатывать определенные аминокислоты, это может закончиться смертельным заболеванием.

– Я также слышал упоминания об РНК.

– РНК и ДНК соотносятся друг с другом как шаблон и готовый продукт, как литейная форма и отлитая в ней заготовка. Носитель заражения вырабатывает белок по шаблону, заданному РНК. Когда бактериофаги заражают бактерии, формируется РНК, напоминающая ДНК вируса, а не ДНК носителя. Последовательность нуклеотидов в новой молекуле РНК комплементарна последовательности нуклеотидов в РНК вируса.

– Эта дрянь передается вирусом?

– О’Нил создал новую бактерию с новым вирусом. Очень тонкая детерминация в очень тонких структурах. Великолепная работа.

– Мне неприятно слышать, как его хвалят.

Беккет пожал плечами. Если человек не понимает, то и не поймет.

– О’Нил создал субклеточные организмы, плазмиды с особыми свойствами по установлению связей, которые в процессе рекомбинации прикрепляются к определенным точкам. Если бы он не использовал свои открытия в преступных целях, мог бы запросто получить Нобелевскую премию. Гений в чистом виде, но ведомый темной стороной человеческой натуры.

Стоунар оставил сравнение без ответа.

– Вы упомянули нуклеотиды.

– Нуклеиновые кислоты – это молекулы, в которых записан код. Они управляют производством белков и служат ключом к передаче наследственных признаков. Как и белковые кислоты, нуклеотиды представляют собой сложные полимеры.

– Я слышал, что вы раскритиковали так называемую теорию «молнии».

Уиком-Финч резко взглянул на Стоунара. Выходит, у него все-таки были шпики в Хаддерсфилде! Или его люди подслушивают телефонные разговоры.

– ДНК – это двойная молекула, одна цепь которой спиралью обвивается вокруг другой. Эта молекула закручивается и оборачивается вокруг себя особым образом. Мы считаем, что характер закручивания чрезвычайно важен.

– Почему?

– Элементы, которые прикрепляются друг к другу, делают это благодаря своей предопределенной форме. Закручивание – ключ к выявлению этой формы.

– Хитро!

– Мы считаем, что эта штука напоминает утепленную водонепроницаемую ткань – сначала один комплект связей, затем второй, наложенный сверху.

– Что способно нейтрализовать чуму? Помимо высоких температур, я имею в виду.

– Похоже, ее течение замедляется при высокой концентрации озона. Рост происходит взрывообразно и у мужчин, и у женщин. Сказать, что эта инфекция биологически активна – все равно что ничего не сказать.

Стоунар теребил пальцами нижнюю губу.

– Какие важные элементы она блокирует?

– Мы считаем, что среди прочего заболевание блокирует вазопрессин.

– Жизненно важный гормон?

Беккет кивнул.

– Правда ли, что чума убивает гермафродитов? – Последнее слово Стоунар выговорил так, словно речь шла о редкостной мерзости.

– Только настоящих. Это наводит на определенные мысли, не правда ли?

– Будущее общество представляется мне жестко разделенным на мужчин и женщин, где гермафродиты истреблены под корень. – Стоунар хмыкнул. – Все это очень интересно. Но я не услышал ничего нового, что указывало бы на большой прорыв.

– Мы все еще накапливаем данные. Например, параллельно исследуем симптомы чумы, похожие на признаки нейтропении.

– Нейтро... чего?

Уиком-Финч бросил на Беккета удивленный взгляд. Он слышал об этом впервые.

– Нейтропении, – повторил американец, заметив подозрительный прищур Стоунара. – Нейтрофилы – это зернистые лейкоциты, имеющие ядро, состоящее из трех, четырех или пяти долей, связанных хроматином и цитоплазмой и содержащих очень мелкие гранулы. Они служат первым рубежом защиты организма от бактериальных инфекций. То есть данное заболевание может передаваться по наследству.

«Он пичкает Стоунара техническими терминами», – подумал Уиком-Финч, однако сравнение вызвало у него восхищение.

– Вы сделали этот вывод после вскрытия Фосс? – спросил он.

Беккет на мгновение замолчал, опустив глаза на бумаги перед собой.

– Ариана перед смертью успела дать нам множество наводок, – наконец выговорил он.

– Доктор Ариана Фосс работала в одной команде с Биллом и другими перед тем, как умерла от чумы, – пояснил Уиком-Финч.

Стоунар кивнул. Он заметил, что лицо Беккета исказилось от боли.

– Перед смертью она рассказала, что происходило внутри ее организма. Чума убивает, вызывая нарушения в работе центральной нервной системы и блокируя ферменты. Происходит постепенная потеря функций, затем пациент теряет сознание, после чего быстро наступает смерть.

– Мне тоже приходилось наблюдать смерть от чумы, – дрогнувшим голосом сказал Стоунар.

– Течение болезни занимает слишком короткое время, чтобы многие симптомы успели проявиться полностью. Нам приходится отталкиваться от начальных расстройств, которые Ариана смогла подробно описать.

– Очень интересно, – нервно пробормотал Стоунар.

Уиком-Финч сделал глубокую затяжку и ткнул в сторону Стоунара мундштуком трубки.

– Не забывай, Стоуни, что чума создавалась для особого эффекта – убивать исключительно женщин, причем убивать быстро, вопреки всем попыткам медиков остановить ее течение.

– Я знаю, что она действует избирательно, – сухо заметил Стоунар.

– Невероятный результат.

– Давайте на минуточку прервем заседание общества преклонения перед Безумцем, – сказал Стоунар. – Я должен признать, что не до конца разобрался.

– Мы имеем дело с удивительным кодом, – продолжил Беккет. – Сродни чрезвычайно сложной комбинации навороченного сейфа. Если О’Нил смог его раскусить, то и мы должны суметь.

– Такое ощущение, что вы потратили много времени на то, что можно передать в двух словах – мол, задача невероятно сложна. Но в этом никто не сомневается. Всех волнует другой вопрос: насколько вы близки к ее решению?

– Возможно, ближе, чем многие подозревают, – ответил Беккет.

Уиком-Финч резко выпрямился.

Беккет посмотрел в зал на спокойного Хуппа, прячущего взгляд за толстыми очками. Кресло француза стояло чуть ближе к столу, чем кресла Данзаса и Лепикова. Все трое внимательно наблюдали за Беккетом. Его последние слова привлекли внимание всего зала.

«Это он о звонке Броудера Хуппу», – понял Уиком-Финч. Воображение нарисовало юношу, которому пришла в голову блестящая идея, и беременную девушку, пленников изоляционной камеры. Как он до этого додумался? Молодой ученый попал в точку и одновременно промахнулся, но его мысль придала исследованиям мощнейший толчок.

Уиком-Финч наградил Беккета сдержанным взглядом. Стоунар подался вперед.

– Ближе, чем мы подозреваем?

– О’Нил продемонстрировал несколько новшеств, – ответил Беккет. – Клетка не является неизменной. Он показал, что химические элементы клетки можно расположить иначе, изменить их форму, чтобы она начала выполнять невероятные задачи. Он нашел разгадку живой организации клетки, системы, управляющей ее работой. Нам больше не приходится сомневаться, что такая возможность существует. Но главное в том, что управляемые генами изменения функций клетки не останавливаются с наступлением зрелости. Подсказка, полученная благодаря нейтропении, показывает, что новое генетическое заболевание может развиться даже во взрослом возрасте.

Стоунар моргнул несколько раз.

Уиком-Финч не сводил с Беккета взгляда. Неужели американец пудрит мозги?

– Если блокировать, затормозить или как-либо еще нарушить многие тысячи химических процессов, которые одновременно идут в каждой живой клетке организма человека, развитие организма претерпит серьезные изменения, – произнес Беккет. – О’Нил показал, что это верно как для простых форм жизни, так и для высших организмов. Колоссальные изменения развития достижимы. И он продемонстрировал, что эту систему можно тонко настраивать.

– Ничего себе! – раздался возглас из зала.

Уиком-Финч вынул трубку изо рта. До него вдруг дошло, куда клонит Беккет. Процесс был воспроизводимым! Как они сразу не сообразили? Понимает ли Стоунар хотя бы толику важности того, что сейчас услышал?

– Меня проинструктировали в медицинском управлении МВД, – сообщил Стоунар. В его голосе прозвучали нотки раздражения. В глазах снова появился холодный блеск. – Они сказали, что это похоже на поиски клочков разорванного на мелкие части документа, когда целое невозможно прочитать, если недостает хотя бы одного клочка.

Уиком-Финч понял, что до Стоунара не дошла серьезность вывода. Новость была выше его разумения.

– Вы говорите, что близки к концу поисков, – продолжил Стоунар. – Могу ли я так и передать премьер-министру? Он наверняка спросит, насколько близки.

– Пока рано говорить, – ответил Беккет. – Теперь мы видим путь намного отчетливее. О’Нил разработал штамм вируса, передающего информацию о ДНК носителя живой человеческой клетке посредством зараженного бактериального агента.

– Канадцы обнаружили какую-то спирохету. Это она вызывает болезнь? – спросил Стоунар.

– Я полагаю, что нет. Мне кажется, они видят лишь остаток, продукт распада. А может быть, мутацию.

– Вирус встраивается в клетку, – пробормотал Стоунар.

– Накладывается, как ленты вокруг майского дерева.

– Майского дерева?! – Стоунар кивнул. Сравнение явно пришлось ему по вкусу. Оно произведет должное впечатление в кабинетах министерства внутренних дел.

– Существуют серии генов, задающие женский пол зародыша. Чума проникает в паттерн, определяющий пол, и задерживается там достаточное время, чтобы вызвать всеобщий хаос.

– Как если бы на поле вбросили лишний мяч, – заметил Стоунар.

«Совсем забыл, что он фанат футбола», – вспомнил Уиком-Финч.

– Меткое сравнение, – вслух поддакнул он.

В голосе Беккета, однако, прозвучало недоумение.

– Однажды сформировавшись, блокировка сохраняет поразительную силу. Она, очевидно, ассоциируется с более мощными химическими связями. О’Нил в достаточной мере идентифицировал повторяющиеся сопутствующие процессы в ДНК и сумел выбрать один из них.

– Вы действительно считаете, что преследуете его по пятам?

– Я говорю только то, в чем уверен. – Беккет глянул на Хуппа. Француз согласно кивнул.

Твердо прикусив зубами мундштук погасшей трубки, Уиком-Финч сделал глубокомысленную мину. Он бы с радостью разделил его уверенность, однако...

Стоунар посмотрел на директора центра, и в его взгляде мелькнуло подозрение.

– Что скажешь, Уай?

Уиком-Финч вынул трубку изо рта и положил ее в пепельницу. Не отрывая глаз от трубки, он проговорил:

– Мы уверены, что О’Нил совместил две половинки определенных частей спирали РНК/ДНК генетической системы человека. Он сделал это с помощью химических связей. – Директор центра кивнул в сторону Беккета. – Соединение, похожее на «ласточкин хвост», имеет невероятно крепкую связующую силу. Команда Билла считает, что ключ ко всему – самовоспроизводящаяся система внутри спиралевидной цепи, обеспечивающей такую связь.

– А ты сам что думаешь? – поинтересовался Стоунар.

Уиком-Финч взглянул на друга детства.

– Похоже, они выдвинули наиболее многообещающую идею.

– Похоже? То есть ты не уверен?

– Я ученый! – вспылил директор центра. – Мне нужны доказательства.

– Тогда на каких основаниях ты считаешь их подход многообещающим?

– Он вскрывает принцип действия ДНК вируса. Мы все знаем, что это лишь часть процесса, но это открытие обещает ступенчатое продвижение к пониманию того, что происходит в клеточной системе.

– Что-то я пока не вижу никаких ступеней.

– Клочок, без которого невозможно прочитать искомый документ, – это идентификация блокированных ферментов, – пояснил Беккет.

Стоунар посмотрел на него, потом на директора центра. Однако принял комментарий к сведению, и было ясно, что он повторит его на аудиенции с премьер-министром.

– ДНК вируса можно связать с ДНК бактерии довольно простым способом, – сказал Уиком-Финч. – Все потомство бактерии будет нести в себе ДНК вируса и сообщение, записанное в этой ДНК.

– Сообщение? – бесстрастно повторил Стоунар.

– ДНК вируса находит ту часть цепи человеческой ДНК, которая определяет женский пол. Мы полагаем, что ДНК вируса прикрепляется к клеточному субстрату, отделяясь от бактерии-носителя.

– И доставляет сообщение, – добавил Беккет.

– Известно ли вам, каким образом это происходит? – спросил Стоунар.

– Мы уже взяли след, – сказал Беккет, – и очень скоро увидим полную картину.

– Как скоро, черт побери?

Беккет пожал плечами.

– Мы работаем день и ночь.

– Нам теперь вполне понятны условия воспроизводства, – пояснил Уиком-Финч. – Не стоит забывать, что болезнь прогрессирует в присутствии антибиотиков.

– Мы теряем терпение, – заметил Стоунар.

– В настоящее время именно ваша нетерпеливость тормозит нашу работу, – огрызнулся Беккет.

Стоунар отодвинул кресло от стола и встал.

– Кто-нибудь, передайте моему водителю, что я готов к отъезду.

Директор центра поднял руку. Один из помощников торопливо выскочил за дверь.

Стоунар вперил взгляд в Уиком-Финча.

– Вы нам всю кровь выпили, Уай. Будь на то моя воля, я бы сжег ваш центр к чертовой матери. Стерилизовал бы подчистую и начал все сначала.

– И снова наделали бы тех же ошибок, – заметил Беккет, огибая стол.

Стоунар остановил холодный взгляд на американце.

– А вот и нет. Мы, возможно, объявили бы занятия наукой преступлением, заслуживающим смертной казни.

Развернувшись на каблуках, гость зашагал к выходу, не удостоив взглядом поспешно распахнувшего перед ним дверь помощника.

Беккет остановился рядом с директором и подождал, когда за Стоунаром закроется дверь.

– Как вы думаете, что именно он передаст премьер-министру? – спросил Уиком-Финч.

– Он скажет, что у нас появилась новая теория, которая может принести результаты, и что правительству следует придерживаться принципа «поживем – увидим».

– Вы действительно так считаете? – Директор твердо посмотрел на Беккета и потянулся за лежавшей на столе трубкой.

– «Поживем – увидим» вполне научный подход.

Уиком-Финч, опустив взгляд на трубку, пробормотал:

– Скажите правду, Билл, вы, случаем, не пудрили этому деятелю мозги?

– Ничуть.

Директор встретился с Беккетом глазами.

– В таком случае я предпочел бы, чтобы вы сначала ставили меня в известность и не устраивали экспромты. Особенно насчет воспроизводимого характера процесса.

– Вы, думаю, не сомневаетесь, что...

– Разумеется, нет! Просто я не уверен, стоило ли делиться этой информацией со Стоунаром.

– Он ничего не понял.

– Я уверен, что вы абсолютно правы. – Уиком-Финч глянул на медленно покидавших зал сотрудников. Ни один из них не решался встретиться взглядом с начальником. – Но у него здесь есть шпики, и один из них обязательно растолкует ему, что к чему.

– Тогда у него появится и кнут, и пряник.

– Политики не любят, когда кнут находится в чужих руках. Если на то пошло, пряники тоже.

– Мы в восторге от возможных выводов.

Директор центра взглянул на Хуппа. Француз все еще сидел в большом кресле, хотя зал почти опустел.

– Сдается мне, Билл, что в отличие от вас доктор Хупп вовсе не в восторге. Он, кажется, заснул.

– Какого черта! Мы работали всю ночь напролет.

* * *

Мы все – Ирландии сыны, Ее тоской заражены И горечью с пелён. И я – в том нет моей вины – Фанатиком рожден^[61].

Уильям Батлер Йейтс

Когда путники к обеду достигли центральной части долины, выяснилось, что она была вовсе не такой плоской, как сначала казалось с возвышения. Пригорки заставляли дорогу идти то вверх, то вниз, иногда по ее краям попадались коттеджи. Некоторые из них пощадил огонь, но в каждом были выбиты стекла, а двери стояли распахнутыми настежь. Нигде не было видно ни одной живой души. Из-за деревьев иногда доносилось тявканье лис. В одном месте, когда путники обошли вокруг обложенного гранитом угла дома, испуганно закудахтала курица, и в кусты метнулся живой шар из коричневых перьев. В трубах многих домов свили гнезда галки. На гигантском одиноком клене посреди поля сидел целый выводок кольчатых горлиц, в зелени мелькало их кремово-серое оперение. Многие поля заросли свежей травой.

Эрити понюхал воздух и сказал:

– Из этой долины выветрился дух человека.

Джон посмотрел на фигуры священника и мальчишки, идущих в двадцати шагах впереди. Их разделяла ширина дороги; священник шел слева, понуро согнувшись под тяжестью рюкзака. Мальчик иногда выбегал на середину, озирался вокруг и, наклонив голову, прислушивался. Стук шагов по асфальту отражался эхом от камней, игравших роль изгороди. Джон вгляделся в опустевшую долину: черная асфальтированная дорога змеилась, переваливая через взгорки, и в промежутках между ними. Вся местность дышала пронзительной сиротливостью, даже самые дикие места не создают впечатления такой потерянности. Джон понял – это оттого, что здесь когда-то жили люди. А теперь их не стало, и на их месте образовалась пустота.

– Что случилось с долиной? – спросил Джон.

– Кто знает? Народ мог разбежаться из-за дурного слуха. Или реальные погромщики нагрянули. Пожгли здесь все и свалили. Ты же сам слышал байки о чудесном избавлении и женщинах, живущих в соседней долине. Может быть, мужчины совершили набег, а слух не подтвердился.

– Мы идем в лабораторию самым коротким путем?

– Самым безопасным.

«Ага, – подумал Джон, – самым безопасным. Следовательно, Эрити владеет обстановкой. Кто, интересно, держит его в курсе?»

Дорога обогнула бугор, открылся вид на деревья, растущие вдоль реки примерно в полутора километрах впереди. Солнечные лучи пробивались сквозь промежутки между облаками. Слева под золотым светом сверкал луг. Дальше у берега стеной стояли заросли бузины, впитывающей корнями речную воду. Ветки качались, словно маня к себе, движимые легким ветерком.

– В эту долину приезжал охотиться Парнелл, – продолжил Эрити. – Перенял английскую привычку. Его второе имя было Стюарт, если ты не знал. Стюарт, но свое имя он писал по правилам французской орфографии. Чарльз Стюарт Парнелл. Точно так же, как это делал Навозный Джим. Джеймс Навозный Стюарт!

Джон подивился уроку истории – не только глубокому знанию дат исторических событий и различных сражений, но и подробностей личной жизни. Надо же, Парнелл охотился в этой долине! А когда Джеймс Стюарт^[62] покинул ирландцев на произвол судьбы, те окрестили его Навозным Джимом. После этих событий прошло четыре века, а голос Эрити все еще сочился ядом при упоминании Стюарта. А Парнелл? Разве он виноват, что предложенный им план земельной реформы был уничтожен англичанами, разоблачившими его связь с любовницей, от которой родились дети? Что еще оставалось Парнеллу, как не перенять «английские привычки»?

– Джойс написал поэму о холмах, которые ты видишь впереди, – сказал Эрити.

Джон с прищуром посмотрел на спутника.

– О Парнелле он тоже писал.

– Ого, ты, как я погляжу, знаток литературы. Или у тебя был дедушка, грезивший Ирландией, или я совсем тупой.

Джон ощутил сосущую пустоту в груди. Голос Мэри произнес: «Я все еще скучаю по дедушке Джеку». В мыслях возникла путаница. «Что бы я ни сказал, Эрити примет это к сведению и сделает выводы», – понял Джон.

– Куда бы ирландец ни уехал, всегда берет Ирландию с собой, – добавил Эрити.

Они некоторое время продолжали путь молча. Стал слышен шум реки, в просвете зарослей бузины показался каменный мост. В верхней точке долины далеко впереди маячили крыша с мансардой и фрагмент каменной ограды.

Эрити, увидев особняк с зелеными балками, подумал: «А вот и голубятня Бранна Маккрэя! Сейчас посмотрим, из какого теста сделан этот Джон О’Доннелл».

Священник и мальчишка остановились у ближнего мостового быка и, обернувшись, наблюдали за приближением спутников.

Джон ступил на мост и посмотрел вниз на поток, бегущий по зеленым камням. Луг, видневшийся за деревьями, спускался к реке, превращаясь в заболоченную пойму. На маршах росли валериана и касатик. На лугу работали пчелы, но их жужжание заглушал шум реки. Солнце, теплый день, река позволили Джону расслабиться. Он взял из рук мальчика кусок содового хлеба с тонким ломтиком сыра. Мальчишка, жуя, облокотился о перила моста и смотрел на воду. От его тела исходил сладковатый запах пота. Челюсти подростка ритмично двигались, пережевывая пищу.

«Какой странный ребенок, – подумал Джон. – Пытается быть совершенно незаметным. Будто его нет. Но он есть. Принимает из рук отца Майкла еду. Пристально смотрит, когда хочет привлечь к чему-то внимание. Порой прижимается к священнику, как раненый зверек в поисках защиты. А как он выделяется своим молчанием! Оно громче любого крика».

Всякий раз, когда Джон смотрел на него, мальчишка как бы повторял: «Я не разговариваю!» Его молчаливый протест порядком действовал на нервы и больше других раздражал Эрити.

Эрити и отец Майкл стояли у конца моста, положив рюкзаки на землю, и молча ели, не глядя друг на друга. Проводник временами бросал взгляды на Джона и мальчишку. Медленно поглощая хлеб с сыром, Эрити внимательно осматривал дорогу позади себя и окрестности на предмет какого-либо движения или опасности. Как часовой – точнее выражения не найти. Эрити, как и мальчишка, держался особняком, но его настороженность была иного свойства. Вот опять достал перочинный нож. Вечно обрабатывает ногти ножичком – педантично, увлеченно, заученно. Чистюля. Пальцы красивые, длинные, тонкие и в то же время сильные. Джону уже приходилось видеть, как они сжимаются, превращаясь в скрюченные когти с выпирающими между костяшками сухожилиями.

Рядом с ним стоял священник – высокий, изможденный. Очень высокий. Настоящий Гамлет в черном одеянии и черной шляпе, надвинутой на глаза. Черты лица можно назвать лошадиными – выдающаяся нижняя челюсть, вытянутая вперед шея, мощный нос, черные глаза под насупленными бровями, слегка выступающие крупные крепкие зубы. Красивым такое лицо не назовешь, но однажды увидев его, трудно забыть.

Мальчишка откашлялся и сплюнул в воду. Джон попытался вообразить его довольным, занятым радостными играми, упитанным. Ведь когда-то он был шустрым малышом, бегавшим за мамой. Все это теперь в прошлом. Стойкий парень. Тело выглядит здоровым, несмотря на пустоту в душе. Он одновременно и мертв, и жив.

Почему мальчишка вызывал у их поводыря такое раздражение? Эрити несколько раз за время путешествия пытался разговорить его: «Что проку в таких клятвах? Мертвых ими не вернешь!»

Ответа он так и не получил. Мальчишка еще больше уходил в защитную скорлупу молчания, втягивал голову в воротник синего анорака. Напрашивалось сравнение с черепахой, но оно было неточным. Черепаха, почуяв угрозу, прячет уязвимые части тела, но только до тех пор, пока не минует непосредственная опасность. Мальчик на самом деле прятался в намного более глубокой норе, чем воротник куртки. Настолько глубокой, что в его глазах подчас гасла искра жизни. В таком состоянии все, что он делал, превращалось в демонстрацию угрюмого терпения, которое было намного глуше обычного молчания. Казалось, что жизнь в нем замирала, хотя тело продолжало двигаться. Тело всего лишь играло роль сосуда для бездействующего духа, массы, лишенной внутреннего компаса.

Мальчишка оживал, только когда бросал камни в грачей.

Почему он так не любит черных птиц? Может быть, видел, как они клевали плоть близких ему людей? Вполне вероятное объяснение. Где-то могли валяться обглоданные выбеленные кости, принадлежавшие тем, кого мальчик когда-то любил.

Джон доел хлеб с сыром, отряхнул ладони и перешел через мост к месту, где неровные каменные ступени спускались к воде. Он встал на колени и стал черпать холодную воду и, шумно причмокивая, пить ее, ощущая на щеках приятный холод. Вода была вкусной и немного отдавала гранитом. Рядом раздался шорох. Мальчик тоже спустился к реке и пил воду, окунув лицо прямо в поток.

Подняв лицо, с которого срывались капли, он взглянул на Джона с серьезным, пытливым выражением – каков ты, стоит ли мне брать с тебя пример?

Ощутив внезапный приступ растерянности, Джон встал, стряхнул воду с пальцев и поднялся обратно на мост. Как мальчишке удавалось выражать свои мысли без единого слова?

Джон остановился у поручней моста, не глядя на мальчика внизу. Ниже бузины на болотистом берегу росли низкорослые ивы. На солнце набежало облако, внезапно окрасив пространство между деревьями в холодный серый цвет. «Шум реки – это всего лишь шум реки, а не звуки человеческой речи», – напомнил себе Джон. Возможно, когда-то эта земля была заколдована, но духи давно покинули ее. Осталась одна пустота, полная немощь на фоне корявых ив, бузины и сырого тумана на берегах. Голос реки, отражаясь издевательским эхо, говорил: «Мои духи ушли. Я бессильна».

Облако уползло, солнечный свет опять заполнил пространство между деревьями, засверкал на воде, но прежнее ощущение не вернулось.

Мальчик остановился на мосту рядом с Джоном. К ним, держа рюкзак одной рукой, подошел священник. Эрити в конце моста в одиночестве смотрел на луг.

– Кощунство, – произнес отец Майкл. Мальчик взглянул на священника. Вопрос: «О чем это он?» четко обозначился на юном лице.

Священник перехватил взгляд мальчишки.

– Ужасное место.

Подросток с явным недоумением посмотрел вокруг, словно говоря: «Ну, вот же деревья, река, мы перекусили – что не так?»

«Его раны уже заживают, – подумал Джон. – Заговорит ли он, когда они затянутся полностью?»

К ним подошел Эрити.

– Ага, наш поп опять в дурном расположении духа. Вера дрожит у него на языке и капает, как вода из худого крана.

Отец Майкл резко обернулся.

– Вы бы предпочли уничтожить веру, Эрити?

– Нет уж, это не я уничтожаю веру, поп. – Эрити улыбнулся Джону. – Веру убивает великая трагедия.

– Тут вы правы, – буркнул отец Майкл.

Эрити изобразил удивление.

– Неужели?

Священник тяжело вздохнул.

– Все когда-либо существовавшие сомнения растут в невозделанном саду Ирландии, словно сорняки.

– Да ты поэт, поп.– Эрити перехватил взгляд молчаливого мальчишки.– Тебе не повезло получить в наследие каменистую землю Шоу^[63], ты ее не видишь ни умом, ни сердцем.

Отец Майкл издал глубокий прерывистый вздох.

– Иногда все это кажется мне жутким кошмаром, самым страшным из всех кошмаров. Кажется, что скоро мы проснемся, посмеемся над ночными ужасами и займемся прежними делами. Господи, помоги!

Мальчишка подтянул воротник анорака к самой шее и побрел прочь. Отец Майкл забросил рюкзак на плечи и пошел за ним.

Эрити взглянул на Джона.

– Ну что, в путь?

Дорога незаметно начала подниматься в гору, к выходу из долины. Эрити и за ним Джон теперь держались поближе к священнику и мальчику, отставая всего на пять шагов.

«Разве здесь надежнее?» – подумал Джон. Эрити больше не предлагал рассредоточиться. Или дело в предстоящем резком повороте дороги, где они могли потерять друг друга из виду? А может, Эрити просто хочет быть поближе к священнику и вовремя узнавать, что их ждет впереди?

– Знаешь, что случилось с нашим отцом Майклом? – неожиданно спросил Эрити. – Как я вижу, он не горит желанием рассказывать, хотя лучшего очевидца, чем он, не найти.

Священник не обернулся, однако его плечи заметно напряглись. Эрити громко произнес:

– В первые дни, когда чума начала косить женщин, озверевшая толпа мужчин сожгла Мейнут в графстве Килдэр, сожгла до основания, не пощадила даже колледж Святого Патрика, где когда-то стоял замок Фицджеральда^[64], памятник старым обычаям. Новое здание пылало, как факел. А старое рухнуло под напором бульдозеров и взрывчатки. Это надо было видеть!

– Почему они это сделали?

– Ими двигало страшное озлобление. Бог покинул их. До Бога они не могли добраться, зато до церкви добрались. – Эрити вскинул подбородок и крикнул: – Я ничего не наврал, отец Майкл?

Священник не произнес ни слова.

– Дым валил к небесам трое суток, а может, и дольше, если брать в расчет тлеющие головешки. Ах, пламя стояло стеной, толпа скакала и улюлюкала, гонялась за попами и сжигала их живьем.

– Они сжигали священников?

– Еще как! Кидали прямо в пламя.

– И отец Майкл был там?

– О да. Наш отец Майкл был там и наблюдал этот шабаш. У попов в подвалах хранилось немало классной выпивки.

Джон вспомнил клеймо на лбу священника.

– Именно там его заклеймили?

– Нет-нет, это случилось позже. Клеймо поставили свои же, потому что он был в Мейнуте и почему-то выжил. Пока пожар продолжался, любого пойманного попа ждала верная смерть.

Эрити замолчал. Раздавался только звук шагов, отражавшийся от каменной ограды, да тихое бормотание отца Майкла, читавшего молитву.

– Слышишь, как он молится? – спросил Эрити. – Что, поп, не можешь забыть, да? Эх, Джон, пламя в Мейнуте можно было увидеть за много километров. Дым поднимался прямо в небо. Я знаю одного попа, который там побывал. Он говорил, что столб дыма – сигнал Господу Богу.

Со стороны отца Майкла доносилось монотонное бормотание.

– Мы все видели эту телеграмму Богу, не так ли, отец Майкл? И что в ней говорилось? Бог, ты обманул нас! Вот что. Бога застукали на лжи.

Джон живо представил себе картину. О’Нил насторожился и слушал, но не пытался выйти наружу. Он тоже слышал треск огня и крики.

– Значит, вы были там с отцом Майклом, – сделал вывод Джон.

– Повезло ему! Я спас его шелудивую шкуру. – Эрити грубо рассмеялся. – О-о, его коробит оттого, что он обязан спасением жизни такому прохиндею, как я. Столько попов укокошили, а он уцелел. Картина была не для слабонервных, я тебе доложу. Они, конечно, не вели учет, но я уверен, что сожгли больше двухсот святош. В огонь, а оттуда прямиком в ад!

Отец Майкл воздел кулаки к небу, но ничего не сказал и лишь продолжил бормотать молитву.

– Такого мученичества на костре страна не видела уже много веков. И только наш отец Майкл включил заднюю и не стал мучеником.

Священник прервал молитву. Он, казалось, с трудом переставлял ноги. Рюкзак на плечах заставлял его пригибаться.

– Некоторые говорят, что сбежать удалось всего двенадцати попам. Они переоделись в обычное платье, и их спасли те немногие, кто не поддался всеобщему безумию. Иногда я сам удивляюсь, почему ему помог. Просто там стоял страшный смрад, да и выпивка закончилась. Не было смысла задерживаться. – Эрити лукаво улыбнулся и помахал рукой Джону. – Безумцу эта картина понравилась бы. Наверняка.

Джон споткнулся. О’Нил внутри истерически захихикал.

«Почему Эрити рассказал об этом? И почему мне?»

Проводник опустил взгляд под ноги, его лицо сохраняло невозмутимое выражение. Подъем становился круче, дорога взбиралась на холмы, и когда они смогли заглянуть вперед, то увидели, что на выходе из долины шоссе упирается в перевал.

Полуденный воздух прогрелся почти до тропической духоты. Джону мерещились джунгли и пальмы, а не зеленые холмы и черная узкая лента асфальта, разрезавшая местность, словно огороженный коридор для овец. Деревья впереди были представлены в основном европейскими тополями, истрепанными зимними бурями. Ветры использовали перевал как окно, выходящее в леса и болота на востоке.

Обдумывая рассказ Эрити, Джон поразился причудливому отношению ирландцев к родному ландшафту. Почему Эрити спас священника? Потому что отец Майкл родился на этой земле. Между людьми и землей установилась особая связь. Кельты прикоснулись к живому нерву Ирландии. Они не бродили по этой земле на манер кочевников. Даже такой бродяга, как Эрити, скорее, шел сквозь Ирландию, чем по ее территории. Ирландцы слились плотью с родной землей. Они не владели Ирландией. Наоборот. Это Ирландия владела своим народом.

Джон посмотрел на поднимающуюся в гору дорогу. За рядами тополей были видны темные пятна вечнозеленой растительности, опоясывавшей склоны холмов аккуратными рядами. Именно там, в гуще деревьев, стоял большой дом с мансардой – французское шато, уцелевшее среди разорения, царившего в долине. Из печных труб поднимался дым. Особняк «сидел» между деревьев, как птица в гнезде. Ирландия приняла его в свое лоно. Он перестал быть французом и стал ирландцем. Печной дым пахнул торфом.

* * *

Наконец, я напоминаю ирландцам о предупреждении, сделанном Айбелл, банши племени Дал Кайс, Бриану Бору о том, что он погибнет под Клонтарфом. Прислушайся к банши, Ирландия, ибо месть моя поразит всех вас. Вы не уйдете от личной ответственности за то, что сделали со мной и моими близкими. Я верховный ростовщик, явившийся взыскать с вас долг. Вы не отделаетесь парой трудных месяцев, цена – вечность.

Джон Рой О’Нил, третье письмо

Сэмюэл Бенджамин Велкорт прошел путь от рядового сотрудника до высокопоставленного чиновника консульской службы и Агентства США по международному развитию. Склонность к свободомыслию ограничила его карьерный рост, однако, будучи сотрудником АМР, он успел завести друзей среди военных, что теперь пришлось очень кстати. К тому же выводы в его докладах часто хвалили за проницательность.

Поняв к возрасту шестидесяти одного года, что продвижение по службе ему не светит, Велкорт уволился из АМР, где он в любом случае работал как приданный чиновник консульской службы, и выдвинул свою кандидатуру на выборах в сенат от штата Огайо. У него имелись сногсшибательные достоинства – способность доходчиво объясниться в любой компании и на четырех языках, богатая семья, готовая финансово поддержать его кампанию, жена Мэри, чье остроумие привлекало и старых, и молодых феминисток (пожилые женщины любили ее за то, что она оставалась самой собой – напористой, независимой бабушкой).

Из-за кулис Велкорта лоббировала машина демпартии Огайо, а репутация вольнодумца привлекала на его сторону независимых кандидатов и либеральных республиканцев.

Вишенкой на торте были неотразимый баритон и представительная внешность. Велкорт и выглядел, и говорил как настоящий сенатор.

На трибуне Сэмюэл Бенджамин Велкорт немедленно становился центром внимания, а также умел хорошо показать себя перед телекамерами.

Результат превзошел все ожидания – полный триумф, хотя в тот год республиканцы побеждали везде, кроме президентской гонки.

По словам обозревателя местной газеты, «избиратели решили, что им нравится стиль этого парня и они хотят видеть его в сенате, чтобы он не позволял наглеть этим гадам».

Один английский комментатор написал: «Непонятно, почему он так долго отсиживался на задворках».

Через два месяца Сэм Велкорт оторвался от серой массы, доказав, что годы, проведенные на госслужбе, научили его пониманию того, как устроена политическая кухня. Он мастерски манипулировал системой, на всю катушку используя находившиеся под рукой таланты.

В итоге, когда в ходе второй кампании Прескотта Велкорта выдвинули в вице-президенты, почти никто не удивился. Прескотту требовалась поддержка штата Огайо, человек, которого примут республиканцы, энергичный агитатор с привлекательной женой, популярный политик – все то, что реально, а не на словах определяет выбор вице-президента. Национальный избирательный центр беспокоил только своенравный характер Велкорта.

Чашу весов склонило личное мнение Прескотта: «Давайте поставим его и посмотрим, как он будет работать. Если он застрянет в сенате еще на один срок, его в любом случае будет невозможно остановить. Проще привлечь его на нашу сторону сейчас, чтобы не отбился от рук».

– Он до чертиков пугает госдеп, – заметил помощник будущего президента.

Прескотт оживился.

– То, что госдеп напуган, даже хорошо. И все же Велкорт не выглядит человеком, который будет рубить с плеча. Отчикнет по кусочку тут и там, но пускать реки крови он не станет.

Оценка Прескотта подтвердилась на сто процентов. Когда в середине второго президентского срока разразилась эпидемия чумы, оба работали слаженно, как две половинки одной машины. Друзья Велкорта из числа военных пришлись очень кстати, что помогло Прескотту укрепить собственную власть.

Обо всем этом Велкорт думал, стоя перед окном Голубой комнаты и глядя на редкие машины, проезжавшие по южной части Экзекьютив-авеню. Приближался вечер. Велкорта, занявшего пост президента, менее трех часов назад привели к присяге в ходе скромной церемонии в углу розария, без помпы, в присутствии всего двух журналистов, единственного телеоператора и двух фоторепортеров, причем один из них был «домашним» фотографом Белого дома.

Велкорт сознавал, что ему недостает прагматичной решительности предшественника. Адам был тертым политическим бойцом и умел тщательно скрывать личные сомнения.

«Я же имею обыкновение их показывать, – думал Велкорт. – Надо впредь вести себя умнее».

Один гарвардский профессор много лет назад сказал Велкорту: «Применение власти требует определенной дозы бесчеловечности. Воображение – это чемодан, который иногда бывает непозволительно за собой тащить. Думая о людях как о личностях, вы только начнете создавать для себя лишние помехи. Люди – это глина, которой необходимо придать форму. Таков истинный смысл демократического процесса».

Несмотря на свои размышления или вопреки им, Велкорт был вполне доволен сложившимся положением. Мэй находилась в безопасности на верхнем этаже. Одна из их дочерей уцелела и жила в мичиганской резервации, внучек у них не было – только внуки.

Велкорт подумал, что такой вечер хорошо подходит для песен о любви. Вечерняя оттепель после холодов, обещающая наступление теплых дней. Тихий пасторальный вечер. На бывшей лужайке Белого дома паслась скотина. Не хватало только звуков гитары. Все тона приглушены, никакой резкости. Ничто не напоминает о штабелях трупов, сжигаемых на восточной окраине столицы. Если посмотреть в ту сторону, можно увидеть оранжевое зарево.

Очистительный огонь скоро перестанет пылать, темнота скроет жуткую сцену от глаз, но не вытравит память о ней.

«Люди – это глина», – мысленно напомнил себе Велкорт.

В том, что чума не коснулась Вашингтона, не было ничего загадочного. Просто в столице нашлись люди, способные к принятию жестких решений. Манхэттен – еще одно такое место, к тому же остров окружен водой, все мосты разрушены, туннели завалены, а за внешним периметром расстилалась выжженая зона.

Все «безопасные» места, пережидающие эпидемию, обязаны тем, что еще целы, жесткости. Кроме того, туда не проникли толпы погромщиков.

Банды, атаковавшие границу Вашингтона всего через час после смерти Адама, прибыли, вооруженные бронированной техникой и скорострельным оружием, и могли бы запросто прорвать барьер. Да только нападавшие не рассчитывали столкнуться с адским эффектом «нового огня» и запредельными температурами, от которых не спасала обычная термозащита. Хотя «новый огонь» не гарантировал стопроцентной безопасности, в открытом поле он давал колоссальный перевес. Вид плавящегося бетона отрезвляюще действовал на очевидцев. Однако Велкорт не поддавался иллюзиям. Люди все равно будут пытаться преодолеть барьеры. Достаточно проникнуть одному зараженному, и преграды потеряют всякий смысл. «Путь к спасению очень узок», – подумал Велкорт.

Он повернулся к темному помещению с открытой дверью, ведущей в освещенный коридор. Там вполголоса переговаривались агенты Секретной службы. Их вид напомнил Велкорту, что его ждут дела.

В освещенном коридоре возникло какое-то движение, послышались торопливые шаги. Из дверного проема высунулся агент Секретной службы.

– Господин президент!

– Скоро иду. Восточная комната.

С докладами новому президенту собрались члены кабинета и главы специальных комитетов. Они встретятся в холле, где уже расставлена вся аппаратура для аудио- и видеозаписи. Прием обещает быть длинным. Один из основных вопросов – о новой еврейской диаспоре. Территорию Израиля не покинула только кучка твердолобых фанатиков. Евреев в Бразилии требовалось кормить и размещать. Там, поди, творится настоящий бардак. Господи! Когда евреи наконец перестанут скитаться по свету? Те, кто остался в Израиле, поклялись пробиться через пустыню и восстановить поставки саудовской нефти. Глупцы! Эпидемия сократила потребности в энергоносителях до крохотной доли прежнего объема. Никто больше не путешествует. Кучки уцелевших влачат племенное существование. Серьезные потребности в топливе есть только у командования «Периметр», но и те почти полностью удовлетворяются Советским Союзом.

Велкорт услышал в коридоре еще один голос, принадлежавший человеку, ради которого он задержал начало встречи. Это был Шайло Бродерик. Престарелый Бродерик явился из своего вашингтонского особняка с просьбой «ввести президента в курс дела». К официальному протокольному запросу была приложена записка, адресованная дорогому Сэму, напоминающая о прежней дружбе. Хотя в записке этого не говорилось, из нее было абсолютно ясно, кто именно отправил Бродерика вводить президента в курс дела.

Велкорт, поддавшись импульсивному желанию («Президент я или нет?»), распорядился:

– Впустите Бродерика. Остальным передайте, пусть начинают без меня и уладят свои разногласия еще до моего прихода.

Велкорт включил одиночный торшер, стоявший возле удобного кресла, и сел напротив – в тени. Бродерик с порога понял расклад.

– Не вставайте, сэр.

Со времени их последней встречи Шайло заметно сдал. Он передвигался старческой походкой, прихрамывая и припадая на левую ногу. На худом лице появились новые, более глубокие морщины, волнистые волосы окончательно поседели. В уголках глаз блестела влага. Узкие губы сурово сжаты.

Они обменялись рукопожатием – Бродерик стоя, Велкорт сидя. Посетитель занял кресло под торшером, направленный вниз свет отбрасывал на лицо старика немилосердно резкие тени.

– Благодарю вас, господин президент, что приняли меня прежде других.

– Это не вы прежде них, Шайло. Это они после вас.

Старик признательно усмехнулся.

Велкорт понял, что Шайло никак не решит, обращаться к нему как к президенту или по старинке называть Сэмом. Выучка дипломата взяла верх.

– Господин президент, мне трудно сказать, принимаете ли вы во внимание выпавший нам шанс раз и навсегда покончить с коммунистической угрозой.

«Вот черт! – подумал Велкорт. – А я, дурак, надеялся, что люди придут и предложат новые идеи».

– Выкладывайте, Шайло.

– Вам, разумеется, известно, что у них есть свои агенты даже в Вашингтоне.

– В наши дни понятие неприкосновенности потеряло всякий смысл.

Бродерик, фыркнув, продолжил:

– Вы, конечно, скажете, что и у нас есть свои люди на той стороне. Однако я имею в виду иную ситуацию. Советы и США сейчас представляют собой сеть маленьких общин, свободных от чумы, разбросанных по всей территории, как пятна по шкуре леопарда. Сравнение относительной уязвимости этих населенных пунктов показывает, что у нас есть явное преимущество.

– Вы серьезно?

– Абсолютно серьезно, сэр. У нас разрозненных общин с небольшим населением заметно больше. Вы в курсе?

Господи! Неужели он сейчас опять заговорит о первом ударе?

– Мы с моим предшественником немало беседовали на эту тему, – сухо заявил президент. – Надеюсь, вы не предлагаете...

– Нет, не атомное оружие – биологическое!

– А вину мы, конечно, свалим на О’Нила? – еще жестче произнес Велкорт.

– Именно!

– При чем тут советские агенты?

– Мы подсунем им след, который покажет, что это была не наша вина.

– И как вы собираетесь заразить советскую территорию?

– С помощью птиц.

Велкорт подавил улыбку и покачал головой.

– С помощью перелетных птиц, господин президент. Такую идею Безумец и сам мог бы...

Велкорт больше не мог удержаться от смеха.

– Что такое, господин президент?

– Сразу же после принятия присяги, Шайло, я позвонил их премьеру, и мы полчаса беседовали. Все прежние договоренности остаются в силе, мы обсудили новые шаги, и все в таком же духе.

– Хороший шаг – снимает все подозрения. Кто вам переводил? – Бродерик тут же закашлялся, поняв свой промах. – Прошу прощения, сэр.

– Да, мы говорили по-русски. Премьер сказал, что у меня грузинский акцент. Он очень рад, что я владею его языком. Это до минимума сокращает недопонимание.

– Тогда чем вызван ваш смех?

– Премьер рассказал мне о недавнем предложении, полученном от своих военных. Догадайтесь сами о его содержании.

– Заразить птиц?

Велкорт снова рассмеялся.

Бродерик напряженно подался вперед.

– Сэр, вы же знаете. От них можно ожидать всего что угодно! И если они уже...

– Шайло! Советский Союз преследует свои жизненные интересы, а мы – свои. Премьер – прагматик.

– Он лживый сукин сын, который...

– Кто бы спорил! Но и он прекрасно понимает, что я тоже не всегда был с ним полностью откровенен. Кажется, вы когда-то говорили, что суть дипломатии заключается в создании приемлемых решений на основании лжи.

– У вас хорошая память, сэр, но коммунисты реально желают нас уничтожить. Мы не можем позволить себе расслабиться ни на...

– Шайло, хватит! Не надо мне читать лекцию об угрозе коммунизма. Все мы сейчас столкнулись с куда более непосредственной опасностью, и пока нам удается сотрудничать, чтобы не допустить гибель всего человечества.

– Что если они первыми найдут средство от чумы?

– Наши люди работают в их лабораториях, а их люди – в наших. Лепиков и Беккет вместе работают в Лондоне. Каналы связи открыты. Я сам говорил с Беккетом на прошлой неделе перед тем, как... Короче, мы поддерживаем контакт. Разумеется, обе стороны прослушивают эти разговоры. Абсолютное счастье вряд ли наступит, но миру, которому угрожает полное вымирание человека, такое сотрудничество дарит надежду. И если оно даст шанс без ущерба для наших интересов, я с радостью за него ухвачусь.

– При всем моем уважении к вам, сэр, неужели вы считаете, что у них нет исследовательских центров, о которых они нам не говорят?

– При всем моем уважении к вам, Шайло, неужели вы считаете, что таких центров нет у нас?

Бродерик откинулся в кресле, сложил кончики пальцев домиком и поднес их к губам. Велкорт знал, кого представляет посетитель – очень влиятельных и очень богатых людей, большой контингент нынешних и бывших бюрократов, чьи карьеры основывались на принципе: я прав, даже если неправ. В государственной машине, как быстро усвоил Велкорт, правота не помогала выиграть соревнование, особенно если в неправоте уличали кого-то из вышестоящих. Люди, добившиеся власти в бюрократическом аппарате, ориентировались на средства массовой информации. Им были нужны громкие заголовки – чем драматичнее, тем лучше, простые ответы на сложные вопросы, даже если впоследствии такие ответы приходилось признать большой ошибкой. Драма – вот что давало самое сильное преимущество в конференц-зале, особенно когда ее подавали сухо и аналитически. Бродерик сделал на этом карьеру.

– Вы давно ушли с государственной службы, Шайло, – сказал Велкорт. – У вас, конечно, имеются важные связи, но эти люди, вероятно, не говорят вам все, что знают.

– А вы говорите? – В голосе старого дипломата послышалась обида.

– Я придерживаюсь политики возрастающей прямоты. Пусть не абсолютной, но по крайней мере идущей в нужном направлении.

Шайло Бродерик проглотил ответ молча.

Велкорт заметил, что эпидемия породила у самых влиятельных людей новый вид сознания. От приспособления к череде непредвиденных политических обстоятельств они перешли к проницательной осведомленности. Серьезность угрозы побудила их ставить выживание на первое место, жертвуя политическими играми. Политика теперь сводилась к примитивному вопросу – кому можно доверять? И когда его задавали в условиях жизни и смерти, ответить можно было только одно: тому, кого ты хорошо знаешь. «Тебя, Шайло, я хорошо знаю, – подумал президент, – а потому не доверяю».

– Господин президент, – спросил Бродерик, – почему вы меня сюда пригласили?

– У меня есть некоторый опыт преодоления политических заслонов, Шайло, и убеждения людей, которые в состоянии что-то сделать. Я имею представление о вашем сегодняшнем положении.

Бродерик подался вперед.

– Сэр, там... – он указал на окна кабинета, – ...есть люди, кому известно то, что вам тоже требуется знать. Я представляю лучших из...

– Шайло, вы попали в точку. Как мне найти этих людей? А когда найду, как пройти через болото и прополоть сорняки?

– Друзьям надо доверять!

– Но то, что мне предлагают... – Президент тяжело вздохнул. – То, что исключают, подчас бывает важнее того, что предлагают. Шайло, я теперь президент США. Моя первая задача – избавиться от советников, нагнетающих истерику. Если мне предложат что-то новое, я выслушаю, но для прежних глупостей у меня нет времени.

Бродерик понял, что президент отказывает ему, однако все еще не хотел сдаваться.

– Господин президент, я рассчитываю на наши связи в прошлом. Мы с вами давно знаем друг друга и...

– В прошлом я часто бывал прав, а вы неправы.

Губы Бродерика вытянулись в тонкую линию. Велкорт опередил его:

– Только не думайте, что я затаил обиду. У нас нет времени для такой чепухи. Я всего лишь объясняю вам, что намерен полагаться на свои собственные суждения. Такова природа моей должности. История подтверждает, что мои суждения были точнее ваших. Для меня вы представляете единственную ценность, Шайло, – как источник информации.

А про себя подумал: «Понимает ли он, какую именно информацию сообщил мне сегодня?» Шайло представлял людей, способных на безоглядные действия, которые могли нарушить чрезвычайно хрупкое равновесие. Один неверный шаг в такое время мог сделать планету безлюдной. Люди, стоявшие за Бродериком, продолжали действовать согласно обстоятельствам, время которых давным-давно ушло. Пора начинать операцию «Ответный огонь».

Бродерик, сдерживаясь, произнес сквозь сжатые зубы:

– У нас всегда говорили, что вы индивидуалист.

– Рад слышать, что вы обо мне такого высокого мнения. Сделайте одолжение, Шайло. Когда вернетесь к своим людям, скажите им, что мое мнение о наших бюрократах не изменилось.

– Я был бы рад сначала его услышать.

– Они совершают фатальную ошибку – пытаются копировать советскую модель. – Президент поднял ладонь, упреждая возражения Бродерика. – Причины мне известны. Присмотритесь к советской модели, Шайло. Советы создали бюрократическую аристократию или, вернее, воссоздали ее по лекалам царизма. Вам всегда хотелось быть аристократом, Шайло. Однако вы выбрали для осуществления своих амбиций не ту страну.

Бродерик схватился за подлокотники кресла, костяшки пальцев побелели. В его голосе прозвучала едва сдерживаемая ярость:

– Сэр, руководить должны лучшие умы!

– Кто возьмется рассудить, что умно, а что нет? Кому мы обязаны сегодняшним бардаком? Каким лучшим умам? Видите ли, аристократам удается заметать свои ошибки под ковер, только когда они достаточно малы.

Велкорт встал и обратился к Бродерику из тени над торшером:

– А теперь прошу меня извинить. Мне пора на встречу для выяснения, какие еще ошибки мы намерены сделать.

– Меня вы не приглашаете?

– Я выслушал ваши доводы, Шайло.

– Значит, вы не воспользуетесь шансом, чтобы...

– Я воспользуюсь любым шансом, который покажется мне реальным! И который не помешает решению главной проблемы – поиску средства от чумы. Поэтому, Шайло, двери моего кабинета по-прежнему открыты для вас – когда на то есть время. Как знать, возможно, однажды вы придете с полезным предложением.

Велкорт вышел, бессознательно подражая уверенной походке Адама Прескотта, которую столько раз наблюдал в прошлом. В главном коридоре, направляясь к Восточной комнате, он продиктовал на ходу служебную записку.

«Нельзя, чтобы Бродерик и другие топили меня в потоке информации, – подумал Велкорт. – Нет, надо окружить себя людьми, наделенными, как и я сам, даром наблюдателя». Он знал несколько таких человек. А те, возможно, знали других. Служебная записка запускала процесс их поиска. Нужны люди с открытыми глазами, умницы, которые не побоятся докладывать неприятные вещи.

Глубокий анализ должен проводиться вне стен президентского кабинета. Главное, найти подходящий персонал. Но когда он найдет их, переварит их информацию и начнет действовать сообразно ей, необходимо будет проследить, чтобы указания выполнялись. Ясно, что сила людей, которых представлял Бродерик, нередко превосходила силу временщиков, занимавших Овальный кабинет. Она превосходила даже силу людей в других кабинетах, угловых офисах или просторных залах в конце длинных коридоров, увешанных портретами временщиков прошлого. Бюрократы с младых ногтей постигают истинный смысл своей власти: «Временщиков поменяют избиратели, мы же никуда не денемся». Время было на их стороне.

Велкорт остановился перед дверью Восточной комнаты. Нет, эпидемия и здесь внесла свои коррективы. Время теперь имело единственный смысл – успеть найти путь к спасению.

* * *

Из-за меня замучили Христа. Из-за меня лишились дети рая. Воистину лишь я распятья заслужила. Иначе не было бы горя и геенны; И не было бы страха без меня.

«Плач Евы», старинная ирландская поэма

Дорога переваливала через гребень холма намного правее от особняка с крышей из шифера, чем сначала казалось. Джон увидел справа топкую низину за молодыми сосенками, переходящими дальше на холме в высокие сосны. С левой стороны метров на пятьдесят вниз уходил крутой склон, заканчивавшийся круглой плоской выемкой около километра в поперечнике. Трехэтажное шато с четвертым мансардным этажом примостилось на черном скалистом выступе у дальней оконечности выемки. На лугу перед зданием щипали траву овцы. К дому под углом вела заросшая сорняками тополиная аллея с двумя рядами деревьев. Тополя и высокие вечнозеленые растения частично заслоняли вид на лужайку позади особняка.

Западный ветер качал деревья и нагибал высокую траву, проросшую на каменной ограде дороги. Джон обернулся и посмотрел на спутников. Эрити поставил одну ногу на изгородь и наклонился вперед, прислушиваясь. Отец Майкл и мальчик стояли рядом, глядя на пасторальную картину внизу.

– Ты только посмотри, – тихо проговорил Эрити.

Отец Майкл прислонил ладонь к уху.

– Слышите?

Теперь и Джон услышал – где-то играли дети, ветер доносил их возбужденные голоса. Джон взобрался на каменную стенку рядом с Эрити и посмотрел поверх выемки на особняк. Детские голоса доносились из-за тополей и вечнозеленых насаждений.

Эрити убрал ногу с ограды и, семеня, спустился к заслонявшим аллею деревьям. Остальные поспешили за ним.

Отец Майкл на ходу достал бинокль, подаренный Гэнноном, и, сделав остановку, направил его на лужайку, которая стала видна с нового места.

Джон увидел детей, игравших на лугу, они пинали мяч. На них были белые рубашки, белые носки и... юбки! Черные юбки.

Эрити протянул руку.

– Дай-ка мне бинокль.

Отец Майкл отдал бинокль, и Эрити нацелил его на детей. Беззвучно пожевав губами, он произнес:

– Ах, красотки. Маленькие красотки. – Эрити неторопливо опустил бинокль и протянул его Джону. – Видишь, кто улизнул от Безумца?

Джон дрожащими руками направил бинокль на лужайку. Там играли девочки возрастом от двенадцати до шестнадцати лет. Волосы заплетены в пару косичек. Когда девочки с криками бегали за мячом, косички разлетались во все стороны. У некоторых были на рукаве желтые повязки, у других – зеленые. Две команды.

– Школа для девочек? – севшим голосом спросил Джон. Глубоко внутри зашевелился недовольный О’Нил. Его шевеление требовалось подавить.

– Голубятня Бранна Маккрэя, – объяснил Эрити. – Бранн запретил Финн Садалу и кому-то еще здесь появляться. А Военный совет, зная, что у Маккрэя имеются в наличии пять гранатометов и целый набор смертоносных игрушек, решил не испытывать его терпение.

Мальчишка не отходил от священника и пристально смотрел на лужайку. Джон опустил бинокль и вернул его отцу Майклу. Тот предложил его мальчишке, но подросток только покачал головой.

– Это действительно девочки или мальчики, переодетые девочками? – поинтересовался Джон.

– Девочки и девушки, – подтвердил Эрити. – Маккрэй собрал их в шато из разных мест и теперь сторожит. Я правильно говорю? Ведь это французское шато?

– Возможно. – Джон осознал, что ответил, когда слово уже сорвалось с губ. Он посмотрел на крышу здания, видневшуюся поверх деревьев. Из четырех печных труб шел дым, пахнущий торфом.

– Джозеф, зачем мы сюда пришли? – дрожащим голосом спросил отец Майкл. – Нам нельзя походить близко к такому месту. Мы наверняка заражены чумой.

– Как и те солдаты, что их охраняют, – ответил Эрити. – Они в изоляции, и увидеть их живьем можно только на расстоянии. Не все женщины Ирландии мертвы.

– Кто этот Бранн Маккрэй? – спросил Джон.

– Толстосум, разбогатевший на импорте сельхозмашин. Говорят, у него много таких домов, как этот, полно оружия и есть суровые бабы, которые умеют им пользоваться.

Когда Эрити двинулся назад, со стороны особняка хлопнул винтовочный выстрел. Пуля ударила в каменную стенку ниже Эрити и с визгом отрикошетила в сторону. Джон пригнулся, Эрити схватил его за руку и потащил за собой через дорогу. Едва они перескочили через ограду на другой стороне, как в нее ударила вторая пуля. Отец Майкл с мальчишкой перебежали через дорогу, перебрались через стенку и присоединились к Эрити и Джону. Все четверо залегли в высокой траве на окраине поросшего сосняком болотистого участка.

Джон прислушался. Крики девочек смолкли. Вдали мужской голос пролаял команду, усиленную мегафоном: «Всем в дом!»

– Стреляют для острастки, – предположил отец Майкл.

– Нет, Бранн Маккрэй всегда стреляет на поражение. – Эрити выглянул, чтобы рассмотреть топкую низину и холм на другой стороне от нее. – За мной! – скомандовал он и, пригнувшись, сбежал в низину к соснам, обдирая ветки и встречая плечом препятствия.

Остальные побежали за ним. Сосновые лапы хлестали Джона по плечам и рукам.

– Сюда! – позвал Эрити.

Группа продралась сквозь занавес из веток на небольшую поляну, в центре которой на поверхность выходил гранитный пласт размером с крестьянский дом. Эрити нырнул под защиту камней, остальные последовали за ним. Тяжело дыша, они лежали на траве, пахнущей пылью и кремнем. Отец Майкл перекрестился. Мальчик прижался к священнику.

– Зачем надо было бежать? – поинтересовался Джон.

– Затем, что я знаю повадки мистера Маккрэя, – ответил Эрити.

Вскоре со стороны особняка послышались рокот и шипение. В месте на дороге, которое они только что покинули, оглушительно грохнул взрыв, осыпавший окрестности кусками асфальта.

– Какой несговорчивый этот Бранн Маккрэй, – заметил Эрити, глянув на священника.

У Джона зазвенело в ушах от взрыва. Он зажал их руками и тряхнул головой. О’Нил почти проснулся. Для него любой взрыв означал бомбу, а не выстрел из гранатомета. Бомба убила его близких.

– У вас не осталось в живых родных, – пробормотал Джон.

– Что ты сказал? – не расслышал Эрити.

Джон опустил руки.

– Ничего.

Он почувствовал, что О’Нил снова успокаивается, но это не служило утешением. Что случится, если О’Нил полностью выберется наружу в присутствии Эрити? Это обернулось бы катастрофой.

– Надо уходить отсюда, – сказал отец Майкл.

Эрити поднял руку, призвав к тишине, и посмотрел на сосны, растущие на северной стороне. Хрустнула ветка, там двигалось что-то тяжелое. Эрити указал на карман Джона и одними губами произнес: «Револьвер». Приложив палец к губам и прижав пистолет-пулемет к груди, он уполз в направлении, откуда послышался шум, пропав из виду всего через несколько секунд.

Джон достал из кармана револьвер и поискал глазами Эрити. Он чувствовал себя идиотом, выступившим с хлопушкой против гранатомета. Смешно. Однако из соснового лесочка больше не доносилось никаких звуков.

Отец Майкл достал четки и, шевеля губами, принялся перебирать бусины. Мальчишка почти полностью втянул голову в анорак.

Тяжелое, гнетущее молчание тянулось бесконечно долго. Джон подполз к священнику и привалился спиной к нагретому солнцем камню. Низкие сосны росли прямо перед ним в нескольких шагах, передний фон загораживала высокая бурая трава, из-за которой торчали пышные зеленые ветки. Идеальная ширма, полностью скрывающая все, что находилось за пределами поляны.

С гребня холма справа послышался мужской голос. Джон не разобрал ни слова. Он чувствовал себя мишенью для любого, кто мог прятаться в лесу. В соснах послышались шаги. Чьи? Эрити?

– Янки! – позвал проводник. – Со мной друзья, не стреляй.

Джон отпустил курок и спрятал револьвер в карман. Из-за деревьев появился Эрити в сопровождении двух похожих на пугала мужчин в зеленой форме и темно-зеленых беретах с эмблемами ирландской армии на погонах и головных уборах. Оба были вооружены автоматами. Эрити небрежно держал свой пистолет-пулемет на сгибе правой руки.

Джон рассмотрел незнакомцев. Они запросто могли оказаться близнецами, однако первый выглядел постарше, с морщинами у глаз и обветренной кожей. Из-под беретов торчали пряди светлых волос. Настороженные голубые глаза, впалые щеки, курносые носы, круглые подбородки, полные губы.

Трое подошли к каменистому выступу, Джон и священник поднялись. Подросток продолжал сидеть, выглядывая из-под капюшона куртки. Мужчины остановились перед Джоном.

– Лиам, это – Джон Гаррет О’Доннелл, – представил его Эрити. – С отцом Майклом ты уже знаком. А это... – он глянул на сидящего подростка, – тот самый мальчик.

Старший из двух мужчин в форме кивнул.

– Это Лиам, – указал Эрити на старшего, – а второй – его двоюродный брат Джок. Оба из клана Калленов. Лиам и Джок входят в состав одного из восьми расчетов, охраняющих заведение мистера Маккрэя – слишком лакомый кусочек для всяких проходимцев.

– И слава богу, – произнес отец Майкл. – Этим девушкам действительно нужна защита.

Лиам бросил на священника взгляд, полный неприязни. Перехватив его, Джон попытался угадать, что могло вызвать такой взгляд. Скрытая вражда насторожила его. Эрити был знаком с этими двумя военными, а они – с отцом Майклом. Джон вспомнил вопрос, не так давно заданный священником. Действительно, зачем они сюда пришли?

– Слава ар-р-рмии, – произнес Джок скрипучим голосом.

«По выговору не скажешь, что он ирландец», – подумал Джон. Словно прочитав его мысли, Эрити сказал:

– Правда замечательный голос у нашего Джока? Он один из католиков-шотландцев из Антрима.

– Джозеф, ты же знал, что эта дорога перекрыта, – сказал Лиам. – Зачем искушать Маккрэя с его гранатометами?

– Чтобы у него боеприпасы быстрее закончились, – насмешливо ответил Эрити.

– Ну ты и шутник!

– Не больше твоего, и к тому же не хитрее тебя.

– У нас с Маккрэем заключено соглашение, и ты об этом знаешь. Девочек нужно уберечь любой ценой, даже если они оказались в грязных лапах Маккрэя.

Отец Майкл неожиданно подошел и встал рядом с Джоном.

– Что вы хотите этим сказать, Лиам Каллен?

– Не суй нос не в свое дело, поп, – огрызнулся Лиам и оглянулся на брата. – Пойди скажи остальным, что здесь все в порядке. Пусть сообщат мистеру Маккрэю, что по дороге шли безобидные паломники.

Джок нырнул в лес, и зеленая форма буквально растворилась на фоне веток. Вскоре пропал даже звук шагов.

– Вы сказали «грязные лапы», – не унимался отец Майкл. – Что вы увидели, Лиам Каллен?

– Ну, две девушки постарше определенно беременны, – ответил Лиам.

– В особняке Маккрэя есть служитель церкви?

– Мистер Маккрэй больше не желает иметь дело с твоей церковью.

Отец Майкл медленно покачал головой.

Эрити наблюдал за разговором с нескрываемым весельем. Он вновь обратился к Лиаму:

– Сколько их там всего?

– Точно не знаю. Мы видели девять девушек постарше и порядка тридцати девочек.

– Откуда они все? – спросил Джон.

– А-а, это как раз известно, – ответил Эрити. – Наш мистер Бранн Маккрэй собрал тех, что помоложе, при первых признаках эпидемии. Чертовское везение. Во всей группе ни одной заболевшей. А что касается тех, кто постарше... – Эрити переглянулся с Лиамом. – Эти у него уже несколько лет.

– Что значит «собрал»? – уточнил Джон.

– Сказал родителем, что спрячет их дочерей от чумы, – объяснил Лиам. – И в принципе не соврал.

– В одиночку? – уточнил Джон.

Лиам кивнул.

– Я должен с ним поговорить, – объявил отец Майкл.

– Тебя, поп, он не пожелает слушать, – отрезал Лиам. – Маккрэй и его девушки теперь следуют религии друидов. Так они говорят.

– Еще одно кощунство! – Отец Майкл сверкнул глазами на Лиама. – Вы сказали, что у вас с ним есть договоренность. Значит, у вас есть с ним связь. Вы сказали Джоку...

– Ты решил устроить тут групповое венчание? – перебил священника Эрити. – Мистер Маккрэй и его красотки сочетаются священными узами брака. Какая прелесть!

Отец Майкл пропустил реплику мимо ушей и даже не оглянулся на Эрити.

– Если вы не организуете для меня встречу с Маккрэем, можете выстрелить мне в спину, потому что я пойду туда сам. Я не позволю бедным душам гореть в аду!

– Почему бы и нет? – решил Лиам. – Поп желает наставить на путь истинный мистера Маккрэя – пусть мои ребята позабавятся. Говорить придется по полевому телефону, пост расположен примерно в полукилометре от границ его владений. Ближе тебя не подпустят. Если ты решил просто поговорить, мы предоставим такую возможность. Но если желаешь сделать ему предъяву лицом к лицу, получишь пулю в спину или в другое место.

– Когда вы сможете организовать разговор? – немного успокоился отец Майкл.

– Сегодня вечером.

Лиам повернулся и зашагал к лесу.

– Не поднимайте голову, когда будем проходить мимо дороги, – предупредил он. – За гребнем холма у нас есть укрытие, где можно переждать.

Все потянулись за Лиамом, Джон шел последним, уклоняясь от хлеставших мелких веток и пригибаясь, чтобы поднырнуть под более крупные. К желтому свитеру и к коже прилипли сосновые иголки. Кое-где проходы между деревьями преграждала паутина. Джон смахивал ее, трогая маленький револьвер в заднем кармане.

Пока они будут заниматься священником, можно было бы незаметно проникнуть в шато Маккрэя. Мысль смутила Джона. Тогда Эрити точно поймет, кто такой Джон О’Доннелл.

«А кто я на самом деле?»

В ушах звенело, он был близок к обмороку. Джон О’Нил задался целью истребить всех женщин Ирландии. Несколько из них уцелели и находились в особняке.

Впереди о чем-то спорили Эрити и Лиам Каллен. Лиам вдруг повысил голос:

– Дурак ты, Джозеф Эрити! И всегда им был. Ты нарушил приказ, как и в прошлый раз. Я предупреждал тебя раньше и еще раз предупреждаю: не создавай угрозу для моих подопечных!

Ответ Эрити невозможно было разобрать, да он и не слушал.

«Приказ? Какой еще приказ? И вообще – что тут происходит?»

О’Нил зашевелился внутри, начал задавать вопросы, подползать ближе, вслушиваться. Этот поход через Ирландию вовсе не то, за что его выдают. Сколько времени они уже в пути? Больше месяца. Почему переход из одного места в другое длится так долго? Зачем идти в обход, бродить по задворкам, хотя Эрити утверждает, что двигаться необходимо самым надежным маршрутом?

Гэннон почуял что-то неладное. Правильно ли Гэннон оценил Эрити?

* * *

Если полагаться исключительно на защитные меры, мы будем все больше вести себя как затравленные животные, хватающиеся то за одно средство защиты, то за другое, каждое дороже и сложнее предыдущего.

Рене Дюбо^[65]

– В этом замке живут привидения, – прошептала Кэт. Она дрожала рядом с Стивеном в постели, на этот раз радуясь, что вогнутый матрас заставляет их всю ночь прижиматься друг к другу.

– Ш-ш-ш, никаких привидений не существует, – успокоил ее Стивен.

Бывшая барокамера из лаборатории Адриана Пида была погружена в темноту, и только снаружи доносилось шарканье ног и покашливание охранников.

– Нет, есть! Бабушка всегда чувствовала присутствие духов. Я унаследовала эту черту. Здесь дурное место.

– Зато оно уберегает тебя от чумы, – заметил Стивен. От мысли о сне пришлось отказаться. Когда Кэт приходила в уныние, ее бывало трудно успокоить.

– Духи пришли за мной. Я не выйду отсюда живой. – Кэт взяла Стивена за руку и приложила ее к своему животу. – Наш бедный ребенок не появится на свет живым.

– Кэт, прекрати!

Девушка продолжила, словно не услышала просьбы:

– Стивен, солдаты дерутся между собой. Драки вызывают злые духи. Мы оба это знаем.

– Ничего подобного!

– Ты же слышал о Дермоте Хулихэне и Майкле Лински. Они подрались из-за голосов по радио.

– Мы попросили больше не использовать на радио женщин-дикторов.

– Дермот говорил, что голос дикторши был точь-в-точь как у его Лилин, а Майкл возражал: нет, как у его Пегги. Об их ссоре рассказал Мони – что мне, уши затыкать? Они подрались, катались по полу, пустили друг другу кровь и при этом оба плакали.

– А потом, милая Кэти, обнявшись, пошли в бар. Об этом тоже не забывай. И говорили: «Славная вышла махаловка».

– Они все с ума посходили.

– Тут ты, возможно, права, Кэти.

– Перестань называть меня Кэти! Я вышла из детского возраста!

– Извини, милая.

Стивен протянул руку, чтобы успокоить ее, но Кэт оттолкнула его ладонь.

– Это все из-за духов, – глухо проговорила она. – Нет больше женщин готовить мертвецов к погребению. Феи превращают их в духов. Как много душ им сейчас достается!

– Кэт, перестань, пожалуйста. Это плохо влияет на ребенка.

– Весь мир плохо влияет на моего ребенка.

– Просто сейчас поздний час, вот и все. Три или четыре утра.

– Нас погубят огромные затраты. Им надоест оплачивать наше содержание, и они отдадут нас чуме.

– Я прикончу того, кто попытается это сделать.

– Как? С помощью маленького пистолетика?

– Я найду способ.

– Стивен, а что, если от чумы нет лекарства?

– Кэт, не сходи с ума. Как это – нет лекарства? Почему ты... – Стивен замолчал, мысль о невозможности исцеления не укладывалась у него в голове.

– Меня даже не смогут похоронить по-человечески, – пожаловалась Кэт. – Ни одного священника не осталось.

– Осталось.

– Тогда почему они не могут найти хотя бы одного, чтобы обвенчать нас?

– Найдут. Слышала, что говорил Адриан? В настоящую минуту идет розыск отца Майкла Фланнери.

– Посреди ночи? Они вспоминают о священнике, только когда надо кого-то соборовать перед смертью. Боюсь, и мне это скоро потребуется.

Стивен ничего не ответил. Уныние Кэт неизменно нагоняло на него тоску. И еще эти разговоры о феях! Кэт была без пяти минут медсестрой. Какие к черту феи!

– Где тот летучий отряд, который избавит нас от мучений? – прошептала Кэт.

«Отца вспоминает», – понял Стивен. Отец Кэт постоянно фантазировал о летучем отряде патриотов, который явится и принесет ирландцам спасение.

– Мы ездили на все конные ярмарки по соседству, – продолжила Кэт. – Однажды поехали на дублинское конное шоу. Я была тогда совсем маленькой, и отец держал меня на руках, иначе я ничего бы не увидела. Это было так интересно!

«Зря она заговорила о дублинском шоу, – подумал Стивен. – Ведь она знает, что творилось в Дублине после начала чумы и карантина. Сейчас и об этом тоже вспомнит».

– Лекарство найдут, Кэт. А нас будет лишь волновать, в какую школу отдать наших детей.

– У меня пока есть только один ребенок, он еще не родился и о школе рано думать.

– Они восстанавливают школу Святой Энды. Вот было бы здорово, если бы наш ребенок...

– Идиоты!– яростно выкрикнула Кэт.– Вообразили, что могут вызвать к жизни дух Патрика Пирса^[66] и он благословит нас. Вызывая духов, надо остерегаться. Моя бабушка всегда так говорила.

– Речь идет всего лишь о школе, Кэт. Но я еще раз поговорю с Адрианом насчет священника, – пообещал Стивен.

– Размечтался! Мы у Адриана в кулаке. Ему наплевать, что моя душа будет гореть в аду. От меня останется лишь маленькая бронзовая табличка на памятнике в Гласневине: «Не забудем героинь Ирландии, пусть память о них живет в веках». Все это одни слова, Стивен. А теперь давай спать.

«Как это на нее похоже! – поразился Боудер. – Загрузила мне голову своими страхами, а сама на боковую».

* * *

Ирландию изуродовали «Уголовные законы». Англичане отменили нашу религию, любые виды образования, а после этого называли нас безграмотным быдлом. Нам не разрешали получать профессию, нас не назначали на государственные должности, запрещали торговать или заниматься коммерцией. Не позволяли селиться ближе пяти миль от городов, имевших самостоятельные органы управления. Нельзя было иметь лошадь дороже пяти фунтов, владеть землей или сдавать ее в аренду, голосовать, держать у себя оружие и что-либо наследовать у протестантов. Урожай с арендованной по зверским ставкам земли не мог приносить прибыль выше трети арендной платы. Закон навязывал протестантскую литургию и запрещал проведение мессы. Мы в два раза переплачивали за военизированные отряды, которые нас же и угнетали. А когда католические власти наносили какой-нибудь ущерб государству, опять платили мы. И вы еще спрашиваете, почему мы до сих пор ненавидим англичан?

Джозеф Эрити

Эрити и Лиам Каллен стояли на поляне возле большого, обгрызенного овцами луга, отделявшего их от шато Бранна Маккрэя, зная, что Джон наблюдает за ними с расстояния ста метров. Они делали вид, что вышли прогуляться в сумерках, наползавших с холмов в долину и постепенно скрывавших особняк. Оранжевый закат рассекали гонявшиеся за мошками ласточки. Где-то в лесу играл на флейте солдат, пронизывая вечер писклявыми жалобными звуками.

– Стоит и наблюдает за нами, – вполголоса произнес Лиам.

– Я видел. Ты расставил стрелков?

– Не считай меня таким же дураком, как ты. Я не намерен искушать судьбу.

– Главное, чтобы они его не убили, только подранили, хорошо?

– Я обязан выполнять приказы Маккрэя, Джозеф. Так он Безумец или нет?

– Иногда я думаю, что да, в другой раз сомневаюсь. Из-за границы нам не помогут, разве что накроют «паническим огнем». Джон может оказаться и тем и другим. В маленьком, как бородавка на свиной заднице, городке, где он жил, не осталось никого, кто мог бы что-то рассказать.

– Что именно вызывает у тебя сомнения?

– Он спит сном праведника, даже не шелохнется. Я не раз наблюдал.

– Тогда почему ты думаешь, что он, возможно, Безумец?

– Есть кое-какие мелочи. Когда он смотрит на разорение вокруг, у него что-то такое появляется в глазах.

– И ты привел его сюда!

– Должен признать, что мне самому было интересно посмотреть на это место. – Эрити покачал головой. – Как у тебя получается каждый день жить с ними по соседству?

– Мы исполняем свой долг. Армии дан приказ. Мы не можем позволить, чтобы народ ошивался вокруг и распускал слухи о наших подопечных.

– Мы будем немы как могила, Лиам.

– Ты так говоришь, пока трезвый. А что запоешь, когда поддашь?

– Следи за языком, Лиам. ИРА сохранила честь ирландцев, когда протянуть руку помощи не смогла даже твоя хваленая армия.

На губах офицера мелькнула слабая улыбка.

– Да, однако ходят слухи, что именно ты взорвал семью О’Нила.

– О нас рассказывают много лживых историй, Лиам. – Эрити глянул на автомат в руках собеседника и сменил тон: – Старина, когда мы мальчишками резвились на сеновале, кто бы мог себе представить сегодняшний день?

– Ты всегда мягко стелешь, Джозеф, но я то и дело слышу от тебя, что янки, возможно, и есть Безумец. С чего бы это, старина?

Эрити посмотрел на погружающуюся в сумерки долину. В окнах особняка мерцали свечи. Где-то в темноте промычала корова. Он задумчиво ответил:

– В первый день, когда мы топали по дороге, я перевел разговор на терроризм, как они называют нашу борьбу. Янки сказал, что ИРА опозорила Ирландию.

– Слово в слово, как в письме Безумца. Да только то, что он писал, сейчас все знают. Мне этого мало, Джозеф. Что я должен передать в Дублин?

– Передай, что я не уверен. А значит, он все еще бомба, способная взорваться, и нам не следует ее трогать.

– Зачем ты дал ему оружие?

– Пусть думает, что я ему доверяю.

– Ты ведь не доверяешь.

– Не больше, чем тебе. Не пора ли вернуться в сарайчик с телефоном?

– Мне приказано ни одного из вас не выпускать отсюда живым. Я обязан охранять секретное убежище Маккрэя.

Эрити резко обернулся, готовый вступить в ссору, едва не коснувшись своим лицом носа Лиама.

– Янки – мой! Ты понял? Не тебе решать, будет он жить или умрет. Он – мой!

– В Дублине то же самое говорят. – Лиам повернулся и пошел по тропе в направлении, где стоял Джон. Когда они поравнялись, Лиам удивил Джона, бросив на ходу: «Иди с нами, янки».

Не расслышав, о чем Лиам говорил с Эрити, Джон начал строить разные предположения. Эрити играл роль не попечителя, а охранника. Джон был у него на подозрении. Но в чем его подозревают?

Настороженный и взволнованный, он шел не отставая. У домика часового они прихватили с собой отца Майкла, оставив мальчишку спать на подстилке в углу. К тому времени, когда все вошли в маленький деревянный сарай, расположенный на дне низины под особняком, стало совершенно темно.

Чиркнула спичка. Лиам зажег свечу, озарившую внутренность помещения. Кругом неструганые доски, над головой – грубая деревянная крыша. В сарае стоял стол с единственным стулом. На столе – черный телефонный аппарат полевой связи и динамик в футляре защитного цвета. От футляра к стрехам тянулся провод. Снаружи послышались шаги, и раздался голос Джока:

– Все в сборе, Лиам.

Командир отряда шумно выдохнул и указал отцу Майклу на стул.

– Я договорился о беседе с самим Маккрэем. Он сказал, что не прочь вступить в теологический спор.

Всю дорогу молчавший священник приложил телефонную трубку к уху.

– Спасибо, Лиам.

– Захочет – ответит, а не захочет – шарахнет из базуки. Что мы тогда будем делать? – пробормотал Эрити.

– Мы можем посадить его на голодный паек. Без жратвы он долго не протянет, – заметил Лиам. – А сейчас – тихо! Вы и так уже наломали дров.

– Как ты жесток, – иронично буркнул Эрити.

Лиам крутанул рукоять полевого телефона.

– Почему нужно было дожидаться наступления ночи? – спросил отец Майкл.

– Мистер Маккрэй всегда так делает, – объяснил Лиам. – Ему нравится, когда мы плутаем в потемках.

– Готов поспорить, что у него есть инфракрасная стереотруба, – сказал Эрити.

В сарае наступила тишина, как будто в него проник призрак, заставивший замереть все живое.

Лиам повернул переключатель на боку футляра. Послышалось тихое жужжание.

– Мы тоже послушаем, – сказал Лиам, – но говорить разрешается только попу.

Телефон издал щелчок, и низкий мелодичный мужской голос спросил:

– Кто там? Поп?

Отец Майкл прочистил горло.

– Это я, отец Майкл Фланнери.

«Нервничает», – подумал Джон.

– И что тебе нужно, поп? – с некоторым удивлением спросил Маккрэй, сохраняя надменный тон, каким говорят с челядью.

Отец Майкл выпрямил спину и крепче прижал трубку к уху.

– Я желаю знать, как забеременели эти девушки.

– А-а, святая простота католического духовенства. Тебе никто не объяснил, как работает...

– Не надо охальничать! – огрызнулся священник. – Я желаю знать, находятся ли эти девушки замужем за отцами их...

– Не борзей, поп, а то я разнесу этот сарай в щепки и тебя вместе с ним.

Отец Майкл непроизвольно сглотнул.

– Вы ответите на мой вопрос, мистер Маккрэй?

– Девушки беременны, потому что таково предназначение жриц. Они ложатся под рябиной в полнолуние, и я их осеменяю. Получив благословение рябины.

Лицо священника побледнело, он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Джон тем временем потихоньку придвинулся к единственной двери сарая, но замер в нерешительности. Где сейчас Джок? Сторожит вход? Кого он имел в виду, сказав «все в сборе»? Лиам и Эрити с ухмылкой следили за разговором отца Майкла с хозяином шато.

– Рябины, – пробормотал священник.

– Наши предки поклонялись рябине и жили счастливее, чем те, кто платил лепту святому Петру, – ответил Маккрэй.

– Так недалеко и до поклонения Митре или какой-нибудь языческой статуе.

– Полегче, поп. Митра – иранский бог, которого привезли с собой римские легионеры. Как истинный кельт я ненавижу все римское, в том числе вашу римско-католическую церковь.

– Спорят как парочка иезуитов, – хохотнул Эрити. – Ты был прав, Лиам. Редкостная забава.

Джон положил ладонь на щеколду и немного приоткрыл дверь. Маккрэй должен находиться где-то на прямой линии от отца Майкла, потому что в этом направлении тянулся телефонный провод.

– Кто это там с тобой? – сердито спросил Маккрэй.

– Джозеф Эрити, – ответил отец Майкл.

– Собственной персоной? Ах, какая редкая добыча под носом у старого охотника. С тобой в сарае Лиам Каллен и еще один человек. Кто он?

– Его зовут Джон О’Доннелл.

Эрити вдруг подскочил и зажал священнику рот, качая головой. Тот удивленно поднял глаза.

– Ты хотел сказать что-то еще, поп? – поинтересовался Маккрэй.

Предостерегающе погрозив пальцем, Эрити убрал руку.

– Мы идем на север в поисках места, где нас примут, – упавшим голосом объяснил отец Майкл, не отрывая взгляда от Эрити.

– А в гостинице не оказалось свободных мест, – хохотнул Маккрэй. – Среди вас, часом, нет беременных?

– Мистер Маккрэй, я пытаюсь спасти вашу душу от вечного проклятия. Не могли бы вы...

– Это не в твоих силах, поп. Мы друиды, поклоняемся дереву, мы невинны, как первые дети мира. Можешь взять своего нашкодившего Бога, римского самозванца, и засунуть его туда, куда даже луна не светит.

Эрити от души загоготал. Лиам захихикал.

Джон открыл дверь еще на несколько миллиметров и выскользнул в темноту. Он помнил, что тропа, по которой они пришли, вела направо. Рядом никого не было, но следовало полагать, что здесь находились и другие солдаты. Из сарая послышался голос отца Майкла:

– Мистер Маккрэй, вы должны сойти с пути зла и покаяться в ошибках, пока не поздно! Бог простит вас.

– Я не нуждаюсь в прощении.

В голосе Маккрэя зазвучали нотки бешенства. Джон свернул за угол сарая и посмотрел на шато – серое пятно, которое выделяли из темноты только две свечи, горевшие в окнах. По коленям хлестали кусты. Джон принял влево, стараясь найти место, где его не выдаст шум. Голоса в сарае потеряли четкость и стали похожи на шепот. Дав глазам привыкнуть к темноте, Джон различил поросший кустами склон, отделявший его от серого пятна особняка на более темном фоне. Есть ли на этом пути какие-либо препятствия? Он шагнул вперед, споткнулся и упал бы, если бы его не схватила за плечо и не потянула назад чья-то рука. Джон в мгновение ока оказался на земле. В шею под правым ухом уперся холодный ствол.

Невидимый в темноте Джок спросил:

– И куда это мы собрались?

В голове Джона замелькали отчаянные мысли. Ствол больно давил на шею. Левая щека была прижата к острым колючкам.

– Отвечай, мистер... О’Доннелл.

Этот голос принадлежал Эрити.

– Ваш Маккрэй сумасшедший, он сейчас пустит ракету и убьет всех нас! – выпалил Джон. – Вы, если хотите, можете оставаться здесь и ждать, но я...

– Маккрэй всегда грозится, – ответил Джок. – Пока мы к нему не лезем, он не станет этого делать.

Давление ствола на шею несколько ослабло. Эрити выругался сквозь зубы.

Из темноты послышался голос Лиама:

– Концерт окончен, поп. Ты его не убедил.

Священник вышел из сарая в сопровождении Лиама.

– Да спаси его Бог, – пробормотал отец Майкл, – и бедных чад вместе с ним.

– А еще он толкует о рождениях и реинкарнациях, – подначивал Лиам. – Похоже, под его рябиной правды-то побольше будет. – Он отпихнул священника от порога и крикнул брату: – Джок, запри! Я задую свечи.

Наступила кромешная тьма.

Невидимые руки подняли Джона на ноги. Он чувствовал близкое присутствие других людей.

– Ша! – цыкнул где-то совсем близко Эрити. – Нас ткнули носом в реальность, не так ли?

– Что правда, то правда, – откликнулся с другой стороны Лиам. Его фигура была едва видна при свете луны. – За исключением Маккрэя, ни один из нас не увидит своего продолжения в детях. У нас отняли потомство.

– Точно, Лиам, – сказал Джок, стоявший за спиной Джона. – Красотки все с ним, наверху, а мы тут, внизу, и даже потрогать нельзя.

– Это нам наказание за нашу ненависть, – пробормотал отец Майкл. – Мы должны прекратить ненавидеть, Джозеф! Нам нужно спасти этого грешника.

– Да он нормальный мужик.

– Исчадие зла!

– Лиам, – сказал Эрити, – ты и твой брат молодцы. Вы нам очень помогли.

– Наш долг – охранять шато, – ответил Лиам. – Мы выполняем приказ.

Дрожь и смятение внутри Джона постепенно утихали. О’Нил не шевелился. «Я попробовал, но не получилось», – подумал Джон.

На правое плечо Джона легла твердая рука. Эрити прошептал ему на ухо:

– Уж не пытался ли ты сбежать, Джон?

– Всем собираться в одном сарае – глупая идея. Хозяин особняка – псих. Он что угодно мог выкинуть.

– Безумцы, они такие, – согласился Эрити.

– Пошли уже, – позвал из темноты Лиам. – Возвращаемся в коттедж.

– Это тоже приказ? – подколол Эрити.

– Ну да, – со смехом ответил Лиам. – У каждого из нас свой приказ, Джозеф.

Джон повернулся к Эрити.

– А вам кто отдал приказ охранять меня?

– Кто-кто – рябина.

* * *

...рассудок обманывает меня, и вот где муки, вот где сущий ад.

Бен Джонсон^[67]

– Почему они называют эту писанину литературой падших духом? – спросил папа.

Папа Лука, бывший кардинал Джеймс Макинтайр, сидел в кресле-качалке в углу столовой, где из окна открывался угловой обзор на море крыш Филадельфии до самой Старой гавани. Силуэт города подсвечивало утреннее солнце холодного зимнего дня.

Папа был одет в синий халат, который получил в подарок, когда еще был прелатом. Халат не сходился на массивной фигуре. Ступни утопали в коричневых домашних тапочках. Торчавшие из-под халата икры выглядели дородными и слегка синюшными.

Папа, как замечали многие наблюдатели, был удивительно похож на опоссума – такой же покатый лоб с залысинами, такие же глазки, одновременно мутные и внимательные. Один из комментаторов назвал взгляд папы прицельным. Такие глаза бывают у тупого животного, думающего только о том, чем бы поживиться.

Вопрос папы Луки был адресован своему секретарю, отцу Лоуренсу Дементу, стоявшему рядом с приставным столиком, на котором сервировали завтрак. Папа ел мало, зато отец Демент, не имевший ни одной унции лишнего веса, щедро нагрузил свою тарелку беконом, четырьмя яйцами, тостом с повидлом, жареным картофелем и небольшим стейком.

– Литература павших духом, – повторил отец Демент, – чисто ирландская причуда. – Он опустил тарелку на стол и сел на стул лицом к папе. – Кофе есть?

– Опять закончился. В серебряном нагревателе есть чай.

Отца Демента, который несмотря на свой тридцатипятилетний возраст, выглядел как выпускник духовной семинарии, отличали внимательные голубые глаза, завиток черных волос на лбу и широкий рот, всегда готовый растянуться в улыбке. Секретарь без тени досады вернулся к приставному столику и налил себе чашку горячего чая.

– Литература павших духом, – пробормотал папа.

Отец Демент поставил чашку рядом с тарелкой и принялся завтракать. Секретарь, одним из первых заметивший сходство папы с опоссумом, гадал про себя, с какой стати ирландская литература вдруг привлекла внимание начальства.

Бекон, как обычно, был недожарен. Отец Демент скривился, но все равно съел свою порцию. Обеда, чего доброго, вообще не дождешься. Несмотря на большой вес и голодное выражение в глазах, папа, похоже, умел обходиться минимумом пищи. Некоторые утверждали, что он тайком ел в своих покоях.

Внимание папы Луки привлек утренний доклад о восстановлении двух ирландских аббатств, занятых послушниками без церковного сана, посвятившими себя изготовлению иллюстрированных рукописей на тонком пергаменте и превосходном торшоне по образцу древних манускриптов. За пределами Ирландии примеров этого искусства пока никто не видел, а о словесном содержании ходили одни смутные слухи. В докладах подчеркивалась высокая художественная ценность работ, прозванных литературой павших духом.

Один из докладов называл ирландские манускрипты языковым Возрождением и приводил короткую выдержку из текста: «У нас щедро представлены все три вида мученичества – зеленое, белое и красное. Зеленое – это жизнь отшельника, уединенное созерцание Бога. Белое – расставание с семьей, друзьями и домом, ибо какие могут быть семья и домашний очаг без женщины. И что толку в дружбе, если она не берет начало в самом сокровенном участии? Красное мученичество самое древнее – принесение в жертву своей жизни во имя веры».

Отец Демент подумал: «Когда другие методы не помогают, Ирландия всегда делает ставку на словеса».

Любые мысли папы имеют политический смысл – эту аксиому секретарь понимал как «Отче наш», и это помогло ему добиться нынешнего высокого положения. Личная проницательность, ну и Божья милость, разумеется. Именно они стали залогом его успеха.

Отец Демент считал, что смог возвыситься, потому что был одним из самых ревностных защитников церкви от раскола. Слишком много людей в этом мире были готовы заняться самокопанием, ища ответа в мистицизме, который церковь не одобряла. Церковь – это святая матерь, единственная и неповторимая, и другой такой нет. Церковь-мать. Папа Лука знал, какое отторжение этот лозунг вызывал в измученном чумой мире. Когда вокруг нет женщин, титул «отец» приобретает циничный подтекст. Но разве может церковь-мать существовать без отцов? У скорбящей паствы эта мысль возбуждает черную, корежащую душу ревность. Папа Лука был достаточно информирован о задаваемых людьми щекотливых вопросах.

– Объясни-ка, поп, как получается, что у тебя есть мать, а у меня нет? Как ты можешь называть себя отцом, если я навсегда лишен привилегии отцовства?

И всегда находились люди, вопрошающие:

– Где ты был, поп, когда нас настигла кара? Где был твой Бог, когда это случилось? Отвечай, если у тебя есть что сказать!

Не эти ли вопросы породили новый мистицизм, отчасти повлиявший на появление ирландских аббатств?

Папу Луку особенно встревожило еще одно место в манускрипте, процитированное в докладе: «Наши юные идеалисты слишком долго сидели в крысиных норах заговора. Они привыкли считать их своей естественной средой обитания и противились всему, что могло выманить их из привычного окружения. Но Бог показал нам выход. Почему бы им не воспользоваться?»

– И куда же ведет этот выход? – воскликнул папа. В докладе об этом умалчивалось.

Папа наконец поднялся и прошел по коридору в спальню, где лежала наготове его одежда. За пределами личной резиденции раздавался шум, шла подготовка к еще одному напряженному дню в деятельности папского престола. Папа тосковал по былым легким временам, подчас ему не хотелось покидать уединение личных покоев. Отца Демента он терпел возле себя, потому что кто-то должен был отправлять сообщения, записывать высказывания и передавать их по адресу.

Секретарь между тем неторопливо приканчивал четвертый тост, густо намазанный повидлом. Папская пекарня в Филадельфии выпекала неплохой хлеб. Смысла комкать завтрак и бежать вслед за папой, чтобы угодить ему, не было. Папа любил делать личные дела самостоятельно. Духовник папы жаловался, что понтифик слишком торопливо справляет священные обязанности.

Почему папа обратил внимание на название, которое ирландцы дали своим иллюстрированным манускриптам? Несмотря на то, что отец Демент провел с папой Лукой не один месяц, он не переставал удивлять секретаря непредсказуемыми поворотами мысли. Возможно, реакция папы была как-то связана с церемонией в Филадельфии, намеченной на сегодняшнее утро.

– Мы должны обрести счастье в Боге.

Таковы доподлинные слова папы. Литература павших духом отбрасывала на них мрачную тень. Однако о ней сегодня необязательно упоминать.

Несмотря на все попытки остановить его, папа с непоколебимой решимостью двигался в направлении паломничества в Филадельфию. Некоторые из новых кардиналов, особенно кардинал Шоу, возражали и искали опасного сближения с президентом Велкортом и прочими лидерами, указывая на проблемы, созданные эпидемией. Правительству не нравилась идея больших шествий, среди участников которых, вероятно, будет немало зараженных. К тому же население изолированных зон имело обыкновение применять насилие против чужаков и всех, кто пытался проникнуть в их резервацию или пересечь ее территорию.

Папа Лука уперся. Отец Демент покачал головой и мысленно поправился: нет, не уперся, скорее, спокойно гнет свою линию. Как если бы Бог сам шепнул ему что-то на ухо, и папа двигался вперед, уверенный в Божьей поддержке. Разумеется, такова характерная черта папского престола. Старые верования в который раз подтверждаются. Отец Демент их тоже разделял. Лицо, рукоположенное в папский сан, находится у Бога под особым присмотром. Непрерывная наследная линия – от Христа к Петру и от Петра до папы Луки – несла в себе имманентный потенциал божественной власти и любви. Даже эти помещения, когда-то служившие штаб-квартирой регионального управления церкви Филадельфии, приобрели ореол божественной власти, которую обеспечивает само присутствие папы.

Отец Демент высосал последнее яйцо всмятку, доел последний кусочек тоста, допил чай и со вздохом отодвинулся от стола. Дьячок-домоправитель с надлежащей миной благоговейного трепета выскользнул из темного дверного проема, где дожидался окончания трапезы, и бесшумно убрал посуду. Отец Демент нахмурился. Молодой человек исправно выполнял свои обязанности, однако с былой роскошью новые времена не шли ни в какое сравнение.

Папа отказался от женской прислуги в Святом престоле. Если бы такая инициатива исходила не от самого папы, отец Демент счел бы ее болезненной причудой. Секретарь содрогнулся от мысли о предстоящем событии. Фразу, произнесенную в частном порядке, предстояло повторить во всеуслышание, и времени до этого момента оставалось совсем мало. Возможно, папа произнесет ее во время первого паломничества. Если только шествие не запретят.

«У Бога была причина, чтобы совершить суд над женщинами. Грех женщин теперь виден всем. Нам было ясно сказано: избавьтесь от этого греха», – вот что он должен произнести.

Отец Демент встал и расправил плечи. Красное мученичество, как его называли ирландцы, – самая высокая жертва, которую церковь могла потребовать от своих прихожан. Папа Лука явно вел к этому дело. Он категорически настроен против половых связей, от этого никуда не скрыться. Настроен против женщин. Отец Демент допускал, что папа слишком прислушивается к отцу Малколму Эндрюсу, бывшему протестантскому проповеднику, примкнувшему к святой церкви и доросшему до члена Высшего совета.

Секретарь подошел к окну, где недавно стоял папа, и посмотрел на город. Отец Демент представил себе цепочку событий – литературу павших духом, попытку ирландцев вернуться к старым обычаям, отца Эндрюса и антиженское движение, крепнущее в окружении папы.

Не далее как вчера отец Эндрюс заявил:

– Поэты когда-то говорили, что мы жили, любили и сходили в могилу уверенными в продолжении рода. Теперь мы этого лишены. Один смертельный удар, и мы обездолены, у нас не будет потомства. Все человечество стоит сейчас одной ногой в могиле. Никто не может отрицать смысл послания, связанного с этим событием.

Папа Лука лишь согласно кивал в ответ.

Отец Демент услышал знакомую суету – это собирались советники, кардиналы, приглашенные. Близилось официальное начало дня. Выбрав время в течение суток, папа уединится в личной часовне и помолится о божественном наставлении. Характер кризиса, о разрешении которого будет молиться папа, был известен лишь десятку людей из его ближайшего окружения, в том числе личному секретарю. Спор между папой Лукой и президентом Велкортом шел уже долгое время, однако его накал резко возрос после вчерашнего звонка генерального секретаря ООН Хульса Андерса Бергена. Отец Демент, как обычно, прослушивал их разговор на добавочном аппарате и вел протокол, который потом должен был проверить папа.

– Ваше Святейшество, – сказал Берген, – мне кажется, вы не до конца понимаете, на какие шаги готов пойти президент, если вы его не послушаете.

– Слушать надо только Бога, – мягко возразил папа.

– Ваше Святейшество, президент Велкорт смотрит на этот вопрос с другой стороны. Президент – и его поддерживают руководители многих стран – проводит различие между политическими и религиозными полномочиями Святого престола.

– Сэр, разницы между ними не существует!

– Боюсь, Ваше Святейшество, в сегодняшнем политическом климате такая разница может существовать, и она реальна. К сожалению, точку зрения президента многие разделяют. Если он решится предпринять насильственные действия, его поддержат.

– Какие еще насильственные действия?

– Я колеблюсь...

– Не надо колебаний, сэр! Он хотя бы намекнул, на что может пойти?

– Ничего конкретного, Ваше Святейшество.

– Но у вас есть догадки?

– Боюсь, что да.

– Говорите начистоту, сэр.

Отец Демент подумал, что впервые слышит столь твердую решимость в голосе папы. В этот момент он был как никогда горд за своего начальника.

– Ваше Святейшество, – продолжил Берген, – президент вполне может распорядиться дать ракетный залп по вашей резиденции.

Отец Демент ахнул. Рука с ручкой дрогнула, оставив на бумаге кривую загогулину. Он быстро взял себя в руки и настроился, чтобы не пропустить ни слова. Это место в беседе потом будут внимательно перечитывать.

– Таковы его слова? – поинтересовался папа.

– Президент выразился короче, но...

– И вы не сомневаетесь, что он может отреагировать подобным образом?

– Такой вариант действий нельзя сбрасывать со счетов.

– Но почему?

– Паломничество вызывает растущее сопротивление, Ваше Святейшество. Люди боятся. Если вы будете провоцировать президента, он отреагирует как типичный политик.

– Разве ракетный залп – политическое решение?

Отец Демент отметил, что папа, очевидно, плохо знает историю вопроса, но списал это на пресловутую святую простоту.

– Президента Велкорта завалили призывами остановить вас, Ваше Святейшество. Ему предлагают отдать приказ военному командованию Филадельфии на ваш арест.

– Мои гвардейцы этого не допустят, сэр.

– Ваше Святейшество, давайте будем реалистами. Ваши гвардейцы не продержатся и пяти минут.

– Церковь сегодня сильна как никогда! Люди выступят против.

– В Филадельфии далеко не все настроены подобным образом. Именно это, на мой взгляд, делает решение о ракетном залпе вероятным. Такой шаг окончательно разрешит конфликт, после чего все споры прекратятся.

– Президент сам попросил вас позвонить мне, сэр?

– Он просил уговорить вас по-хорошему, Ваше Святейшество.

– И вы не на шутку встревожены?

– Если честно, да. Хотя я не разделяю вашу религию, вы все-таки человек, а мне дорога судьба всех людей планеты.

Отец Демент решил, что генеральный секретарь не кривит душой. Очевидно, папа тоже это понял, потому что ответил с чувством:

– Я буду молиться о вас, мистер Берген.

– Спасибо, Ваше Святейшество. Что мне передать президенту Велкорту и остальным ответственным лицам?

– Скажите, что я буду молиться Богу, чтобы Он наставил меня на истинный путь.

* * *

Помилуй нас, Боже! Дай мир нам, Боже! В смятении диком мы больше жить не можем.

Д-р Уильям Дреннан, «Поминки по Уильяму Орру»^[68]

Белый дом окружали сумерки, странные бесконечные вашингтонские сумерки, постепенно сливающиеся с яркими ночными огнями Капитолийского холма.

Президент Велкорт, наблюдая, как зажигаются фонари, думал, что вряд ли когда-либо прежде так уставал. Ему не хватало сил, чтобы встать с кресла и дойти до раскладной кровати, установленной прямо в Овальном кабинете. В то же время он знал: стоит ему опустить голову на подушку, как разум заполнят всякие неотложные заботы. Вместо сна придут изнеможение и опустошающая душу необходимость решительных действий.

Ну и денек выдался!

Он начался с того, что Терквуд с каменным лицом вбежал в кабинет и положил на стол президента утреннюю сводку. Иногда Велкорт сомневался, правильно ли сделал, что оставил у себя секретаря предшественника. Бывают ситуации, когда грязную работу за тебя должен выполнять другой человек, и Терквуд мог оказаться замаранным, ненадежным.

Когда секретарь хотел покинуть кабинет, Велкорт спросил:

– Что с вами сегодня?

– Мне только что пришлось уволить сотрудника из отдела связи. – Терквуд опять повернулся к выходу.

– Минуточку. Почему вам кого-то потребовалось увольнять?

– Это моя проблема, сэр.

– Нет не ваша, здесь все – моя проблема. Почему вы уволили этого человека?

– Он воспользовался каналами Белого дома для общения с друзьями в резервации Мендосино.

– Как, черт побери, это ему удалось?

– Он где-то раздобыл спутниковый код и просто... перекинул канал на связь с друзьями.

– Мне говорили, что это сделать невозможно.

– Выходит, что возможно. Мы сейчас его допрашиваем, пытаемся выяснить, как он это сумел провернуть. Говорит, просто дотумкал.

– Как его зовут, Чарли?

Пульс президента участился. В Белом доме обнаружился изворотливый, независимый ум!

– Как зовут? Э-э, Дэвид Ашер.

– Приведите его ко мне! Я хочу, чтобы он был здесь сию же минуту!

Терквуд уже не раз слышал этот оборот речи и пулей выскочил из кабинета.

Дэвид Ашер оказался бледным молодым человеком со шрамами от угрей и загнанным выражением на физиономии. В кабинет он вошел, словно крадучись. Терквуд с мрачной миной стоял за спиной юноши.

Президент напустил на себя приветливый вид и придал голосу оттенок теплоты.

– Присаживайтесь, Дэвид. Друзья так вас и называют? Дэвид?

– М-меня называют Ди-Эй, сэр. – Юноша опустился на стул напротив.

– Ди-Эй, вот как? – Велкорт глянул на Терквуда. – Оставьте нас одних, Чарли. Ди-Эй, как я вижу, совершенно неопасен.

Терквуд вышел, каждым движением выражая несогласие. Прежде чем закрыть за собой дверь, он напомнил:

– У вас мероприятие в девять пятнадцать – телефонная конференция.

– Я ее не отменяю, Чарли.

Подождав, когда дверь закроется за секретарем, президент продолжил:

– Вам досталось на орехи сегодня утром. Не так ли, Ди-Эй?

– Ну... я совершил глупость, сэр. – Ашер с уходом Терквуда немного оживился.

– Не хотите рассказать, как вы умудрились получить доступ к спутниковому коду, Ди-Эй?

Ашер молча потупился в пол.

– Прежде чем выслушать ваш ответ, хочу сообщить, что вы восстановлены на работе, и я предлагаю вам повышение.

Ашер вскинул подбородок и посмотрел на президента с недоверием и надеждой. Велкорт вкрадчиво спросил:

– Так как вы это сделали?

– Все довольно просто, сэр. – Ашер решил больше не отпираться. – По передаче я понял, что она состоит из девяноста цифр и произвольного шифратора. Я всего лишь запрограммировал случайный поиск с подтверждающей обратной связью. В свободное время я запускал программу поиска наудачу в разные спутниковые каналы. На все ушло не больше месяца.

– Вы взломали код всего за месяц? – не поверил своим ушам президент.

– Моя программа была самокорректирующейся.

– Что это значит?

– Она выбирает свои внутренние каналы для облегчения работы. Я подготовил резонансный отклик, подтверждающий каждый правильный бит в кодовой серии, и программа просто делала пометки – девяносто цифр за один присест. Наша система быстро работает, сэр. Каждую минуту я проверял примерно миллион различных серий.

У Велкорта возникло ощущение, что он только что услышал невероятно важную вещь, но не смог определить, в чем именно заключалась ее важность.

– Меня убеждали, что этот код нельзя взломать, Ди-Эй.

– Взломать можно любой код, сэр. Вы, наверное, знаете, что другие люди тоже отправляют личные сообщения. Поэтому я решил, что и мне можно. Я не пользовался служебными каналами, когда по ним передавалась официальная информация.

– Кто эти другие люди?

– Ну, доктор Раккерман, например. Он часто говорит с корреспондентом по имени Беккет в Хаддерсфилде.

– О нет, это официально. Раккерман входит в команду советников по науке во главе с Садлером.

– Но он не вносит сеансы связи в журнал, сэр.

– Возможно, просто очень занят. Кто еще пользуется системой для личного общения?

– Я не хочу стучать на сотрудников, сэр.

– Я уважаю ваше мнение, но вам не кажется, что вы только что настучали на Раккермана?

– Да, но он действительно звонил в Хаддерсфилд.

– Верно. Остальные звонки, возможно, настолько же безобидны. Тем не менее мне необходимо знать, кто их делает.

– Мистер Терквуд, сэр. Раккерман также связывается со своей семьей в резервации Сонома. Люди почти во всех случаях звонят либо семье, либо друзьям.

– Я уверен, что вы не ошибаетесь. Я попросил бы вас составить список фамилий и передать их моему секретарю. Можете подписаться, указав свою новую должность – директор по вопросам коммуникаций Белого дома.

Ашер сообразил, что аудиенция окончена. Он поднялся, сияя от удовольствия.

– Директор по вопросам коммуникаций, сэр?

– Да-да. И должность эта непростая. Вы должны следить, чтобы указания, которые я отдаю, попадали нужному адресату, подтверждались и неукоснительно выполнялись.

Велкорт, глядя покрасневшими глазами на сгущающиеся сумерки, с удовлетворением вспоминал эту беседу – один из редких приятных моментов в этот неприятный день. Он знал, что в эту минуту советские бомбардировщики совершают еще один налет на Стамбул. Спутники обнаружили автомобиль, двигавшийся неподалеку от разрушенного Галатского моста. Что вызвало разрушение моста, какая-либо естественная причина или человеческие действия, со спутника невозможно было разглядеть. Значит, руины еще раз перетряхнут, Золотой Рог еще раз вздрогнет от ядерного удара, а Бей-оглы и Оскюдару придется еще раз пройтись по Стамбулу огненным катком.

«Когда я последний раз по-настоящему спал? – подумал Велкорт. – Неудивительно, что Прескотт так быстро угас на посту».

После беседы с Ашером проводилась телефонная конференция с русскими, французами и китайцами. Затем приходили с докладами Раккерман и Садлер. Раккерман лишь отмахнулся, когда ему напомнили о необходимости заносить звонки в журнал учета. Слишком много чертовой волокиты! Велкорту ответ ученого понравился, но его не покидала тревога по поводу услышанного на совещании.

Что, черт возьми, означают слова Раккермана о том, что О’Нил наверняка нашел способ производства полигуанидиловой кислоты? Объяснения ученых лишь окончательно запутали президента.

Садлер тряс головой и говорил, что в иных обстоятельствах О’Нил получил бы Нобелевскую премию.

– Господи Иисусе, спятивший молекулярный биолог перевернул вверх тормашками весь мир!

Садлер и Раккерман продолжали спорить прямо в президентском кабинете:

– А где, по-вашему, он взял натуральную ДНК, чтобы запустить полимеризацию?

– Понятно, что он нашел какой-то выход.

О чем они спорили?

– Тогда как ему удалось сделать ДНК биологически активной? – наседал Садлер.

Память Велкорта была достаточно хороша, чтобы слово в слово воспроизвести беседу, но ее суть все равно ускользала.

– Не забывайте, что он был еще и фармацевтом, – напомнил Раккерман.

По крайней мере Велкорту было известно, кто такие фармацевты. Он мысленно выругался, жалея, что не изучал естественные науки в университете. Чертова тарабарщина!

– Фантастика! – не унимался Садлер. – Этот человек нашел очень деликатный способ обращения с полимерами.

– И еще, – напомнил Раккерман, – обнаружил точки размещения и проконтролировал точный порядок расположения полимеров. А ведь речь идет о гигантских молекулах.

– Слушайте, – воскликнул Садлер, – нам следует разыскать его и сохранить его в живых! Боже! Сколько сведений спрятано в его уме!

Услышав это провокационное заявление, Велкорт решил вмешаться.

– Господа, не могли бы вы включить в разговор и меня? Вы все-таки пришли инструктировать президента.

– Извините, сэр, – смутился Садлер. – Мы оба под впечатлением от того, как О’Нил разобрался с пептидными связями в...

– Что такое, черт побери, пептидные связи?

Садлер переглянулся с Раккерманом, и тот сказал:

– Это базовый тип связи в спирали ДНК, господин президент. Она начинается наподобие застежки-молнии с аминокислотного валика в начале цепи и закрывается связка за связкой, пока не образуется молекула белка.

– Я понял примерно четверть из того, что вы сказали, – пожаловался Велкорт. – То есть ни черта не понял.

Ученые уловили фрустрацию и недовольство в тоне президента. Раккерман нахмурился.

– Сэр, О’Нил создал необычный вирус и, возможно, не один.

– Определенно не один, – подхватил Садлер.

– Скорее всего, – продолжил Раккерман, – он создал его для того, чтобы заразить определенные бактерии. Когда вирус-бактериофаг заражает бактерию, формируется РНК, напоминающая ДНК вируса, а не носителя. Последовательность нуклеотидов в новой молекуле ДНК комплементарна последовательности ДНК у вируса.

Садлер, уловив недовольный блеск в глазах президента, вскинул ладонь.

– Сэр, О’Нил выявил генетическую команду в человеческом организме, определяющую пол зародыша как женский. Он создал заболевание, которое прикрепляется к этой команде.

Велкорт наконец понял и кивнул в знак согласия.

– Из Хаддерсфилда подтверждают, что чума не имеет бессимптомных носителей, – добавил Раккерман.

– То есть она заражает мужчин, но не убивает их. Вы это хотите сказать?

– Да, сэр.

– Тогда почему бы так прямо и не сказать? – Велкорт сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Черт бы побрал этих умников с их тарабарщиной! – Как заболевание проявляется у мужчин?

– Мы пока точно не знаем, сэр, – ответил Садлер. – Вероятно, не тяжелее серьезной простуды. – Он закончил фразу нервной усмешкой.

– Эта тема вряд ли дает повод для смеха, – заметил президент.

– Да, сэр. Я совершенно с вами согласен, сэр.

– Болезнь либо подавляет, либо меняет паттерн половой дифференциации, вызывая смерть, – сказал Раккерман.

– Откуда он мог знать, что это сработает? – поинтересовался Велкорт.

– Нам неизвестно, как он проводил опыты. Мы пока мало чего установили, тем не менее характерный подход начинает проясняться, – ответил Раккерман.

– Что это за подход и как он действует?

– Я имею в виду подход О’Нила к научным исследованиям, сэр. Нам кое-что известно о его первоначальной лаборатории, той, где он работал до переезда в Сиэтл. Его там навещали друзья.

– Он, похоже, довел свои химические приемы до совершенства, – сказал Садлер. – Например, использовал бактериальные ферменты, неизвестно каким путем полученные, но нельзя забывать, что он занимался исследованием ДНК в течение пяти лет до трагедии в Ирландии.

Велкорт смерил взглядом ученых.

– Какое гадкое совпадение, что столь талантливый человек встал на путь подобных злодеяний.

– Люди из «Бектела» произвели анализ, – сообщил Садлер. – Они говорят, что развитие науки рано или поздно все равно привело бы к такому исходу. О’Нил в этом плане не уникален.

Велкорт пришел в ужас.

– Вы хотите сказать, что этот чудовищный поступок мог совершить любой другой человек?

– Не любой, – возразил Раккерман, – однако число таких людей растет. О том, как это было сделано, узнают все больше ученых, технология упрощается, качественное оборудование доступно любому, у кого есть деньги. – Раккерман пожал плечами. – В нашем мире этого нельзя было избежать.

– Вот как?

– Взять хотя бы его лабораторию и в особенности его компьютер, – продолжил Раккерман. – О’Нил наверняка сохранил в памяти компьютера химические фракции для дальнейшего использования. Любая хорошая лаборатория поступила бы точно так же. А потом воспользовался компьютером для каталогизации и анализа. Можно не сомневаться.

– Достать антибиотики, разумеется, не составило труда, – добавил Садлер. – Он снял их с полки собственной аптеки.

– Чума не реагирует на антибиотики, – произнес Велкорт. Об этом он слышал еще на брифинге, когда был жив Прескотт.

– Анализ использованного им оборудования подсказывает, – пояснил Раккерман, – что для получения результата он опирался на тонкую химическую кинетику.

– Вы опять за свое! – рыкнул президент.

– Он на разных этапах использовал температурный контроль и технологию расщепления ферментов, – пояснил Раккерман. – Тепло разгоняло реакцию, недостаток тепла тормозил ее.

– Рентгеновские лучи, температуру и химические процессы – он все это тоже использовал, – поддержал коллегу Садлер.

– У нас есть список изданий, на которые он был подписан, – сказал Раккерман. – Совершенно очевидно, что он был знаком с трудами Кендрю и Перуца. А на полях публикации Бергмана и Фрутона о технологии расщепления ферментов оставил собственноручные пометки.

Ни одно из имен не было знакомо Велкорту, но почтение в голосе Раккермана не скрылось от его внимания. К тому же президент уловил информацию, за которую мог зацепиться как политик.

– Вам попала в руки публикация, которой он пользовался?

– Всего одна. Он дал ее почитать студенту, а тот забыл вернуть.

– Этот О’Нил, похоже, один стоит целой лаборатории, – заметил Велкорт.

– Он талантлив во многих областях сразу, этого у него не отнимешь, – согласился Садлер. – Иначе не смог бы взломать код в одиночку.

– Психологический портрет позволяет сделать вывод, что некоторые из задатков были активированы только вследствие одержимости, вызванной гибелью его семьи, – сообщил Раккерман.

– Милтон Дресслер считает, – подхватил Садлер, – что О’Нил был латентным шизоидом и что переключение в режим гениальности произошло после того, как открылась другая личность, не проявлявшая себя до взрыва бомбы в Ирландии.

Велкорт был наслышан о Дресслере, главе группы психологического анализа.

– Зашел ум за разум, – подытожил Велкорт, – и новый ум оказался способнее.

– Разумно, – заметил Садлер.

Все трое невесело посмеялись каламбуру. Садлер и президент обменялись смущенными взглядами.

После того как ученые ушли, у президента не было времени, чтобы тщательно обдумать результаты встречи. Однако кое-что сказанное накрепко застряло у него в голове – слова о взломанном коде.

Сопротивляясь усталости, Велкорт попытался вернуться к мелькнувшей мысли. На улице окончательно стемнело, огни Капитолия ярко горели на фоне затянутого тучами неба.

«Завтра додумаю», – решил президент.

* * *

Не жалуйтесь на несправедливость, ирландцы, англичане и ливийцы. Вы сами выбрали своих вождей и терпели их выходки. Последствия нетрудно было предсказать. Вы расплачиваетесь за отказ думать. Уж вам, ирландцам, следовало извлечь выводы. Вы все поставили на насилие, как раньше ставили на единственную сельскохозяйственную культуру. Неужели фитофтороз картофеля ничему вас не научил? Что посеяли, то и пожинайте.

Джон Рой О’Нил, третье письмо

Джона перестало волновать, что он уходит от шато Маккрэя, так и не сумев заразить его обитателей чумой. Он знал, что в лаборатории Киллало ему предстоят куда более великие дела. Немезида ему не изменила. Джок помешал сделать глупую ошибку. Теперь Эрити теряется в догадках. Что было на уме у Джона? Побег? Или он просто выскочил из сарая, ослепленный страхом?

Вмешательство Джока также вскрыло намерения Эрити. Поводырь разыскивал О’Нила.

Эта мысль позабавила Джона. Пока Эрити находится рядом, О’Нил ни за что не покажется. Джон Рой О’Нил притих под наркозом страха. Крики в ночных кошмарах на время заглохли. Джон О’Доннелл мог шагать в компании попутчиков, ничего не опасаясь. Его никто не стеснял.

Джок Каллен и четверо вооруженных солдат отвели их вниз по склону на три километра от шато и только там вернули оружие. Эрити тщательно осмотрел свой пистолет-пулемет и накинул ремень на шею. Джон попросту сунул револьвер и патроны в задний карман брюк и прикрыл желтым свитером.

Они попрощались с солдатами на перекрестке, где все еще торчал указатель на Дублин. Джок ткнул в его сторону стволом автомата.

– Дорогу знаете. Не возвращайтесь.

Что последует в случае неповиновения, объяснять не требовалось. Конвой ушел вверх по холму, оставив Джона со спутниками на дороге, окаймленной каменной изгородью. Вокруг росли высокие сосны, но впереди, где шоссе спускалось с перевала, виднелись луга.

Джон взглянул на Эрити. Ирландец напоминал куклу-неваляшку со вставленным внизу противовесом – шесть раз упадет, семь раз поднимется, неизменно принимая вертикальное положение. Джон посмеялся про себя, вообразив, как Эрити вновь вскакивает на ноги даже мертвый. Сколько в нем ожесточенной цепкости. С ним надо держать ухо востро. Сейчас он, вероятно, несколько растерян, но след не потеряет.

– В путь! – скомандовал Эрити и попытался дать пинка мальчишке, да тот увернулся.

Наконец Джон понял, почему подросток так раздражает Эрити. Перед ним было живое существо в образе мальчика, но совершенно безучастное, если не брать во внимание скопившуюся внутри ярость. Существо вело себя неуклюже, словно механическая игрушка, у которой почти закончился завод и ослабела пружина.

Эрити как бы говорил: покажи хотя бы чем-то, что ты еще жив. Вот почему он не разозлился, когда мальчишка набросился на него в прачечной. В тот момент подросток продемонстрировал, что еще способен на какие-то действия.

Через полтора километра они вышли к развилке без указателя. Эрити двинулся по правой ветке, однако отец Майкл и мальчик остановились.

– Слишком далеко обходить, Джозеф. Эта дорога на несколько километров длиннее.

Эрити, не сбавляя темпа, бросил через плечо:

– Нам приказано идти через Дублин!

Отец Майкл быстрым шагом догнал Эрити, мальчик и Джон поспешили за ними.

– Почему? – спросил священник. – Чей это приказ?

– Джок передал. Приказ из Дублина.

Отец Майкл оглянулся на Джона.

– Но...

– Тихо, бешеный поп! – с раздражением прошипел Эрити. Он еще прибавил скорости, заставив священника бежать за ним рысцой. Подошвы глухо стучали по твердому покрытию в каньоне густого леса и каменных стенок. Джон уловил нервозность в манерах Эрити: тот постоянно озирался и держал оружие готовым к бою.

Отец Майкл подтянул лямки рюкзака и молча приотстал. Эрити замедлил шаг, поглядывая то вперед, то по сторонам.

Сквозь деревья пробивался странный, словно пропущенный сквозь серый фильтр свет утра. Удаленные предметы расплывались, все тонуло в тумане, наплывавшем с морского побережья на востоке. Небо над головой имело цвет тусклого серебра, меняя к востоку оттенок на более светлый, стальной.

Завтрак – говядина с отваренной крапивой и картофелем – камнем лежал в желудке. Отряд охраны особняка выделил под столовую небольшой каменный домик, очевидно, входивший раньше в комплекс фермерских построек, отделенный от шато Маккрэя длинным пологим склоном. Внутренние перекрытия домика были выломаны, чтобы освободить место для длинного стола и грубых скамеек. Пищу, приготовленную на печке, отапливаемой торфом, подали сразу же после рассвета. За столом сидели только члены группы Джона и провожавшие их солдаты.

Эрити и Джок пришли последними. Младший из братьев Калленов чувствовал себя неуютно и старался не вступать в разговоры. Зато у Эрити было много вопросов.

Джон молча ел и слушал. Здесь можно было узнать много полезного. Лиам куда-то ушел по своим командирским делам. Часовые уже заняли посты вокруг шато.

Солдаты за столом, почуяв перемену в поведении Джока, молча наблюдали. В каменном домике постепенно нарастала напряженность.

Молчание нарушил отец Майкл:

– Бог подвергает нас болезненному испытанию.

Фраза получилась вымученной и оставила после себя еще более напряженное безмолвие.

– Верно, святой отец, только какую чуму ты имеешь в виду? – с издевкой спросил Эрити. – Чуму папизма?

– Что толку в упреках?

– Кому-кому задавать такой вопрос, только не тебе, – рассмеялся Эрити.

– Мы за многое в ответе, – сказал отец Майкл. – Англичане посеяли среди нас дурное семя, но позвольте спросить: кто помог этому семени взойти? Не мы ли сами увидели плоды на ветвях и принялись рвать их?

– Плод сорвала Ева!

– У нас по-другому считают: червивый плод – это «временные» из ИРА, – вставил Джок. – Наливное красное яблочко, а внутри – бомба.

Эрити плотно сжал челюсти. Его лицо побагровело. Он положил обе ладони на стол. В воздухе запахло потасовкой.

– Хватит, – сказал отец Майкл. – Разве все мы мало заплатили дудочнику?

– Так давай заплатим еще и станцуем, – огрызнулся Джок. – Потанцуешь со мной, Джозеф?

– Прекратите! – загремел голос отца Майкла. – Я прокляну первого же, кто прибегнет к насилию!

Джок непроизвольно сглотнул слюну и, понизив голос, сказал:

– Может, ты и прав, отец. Лучше все бы закончилось побыстрее и в мире больше не было смуты.

Эрити зыркнул на священника.

– Я не боюсь твоих проклятий, Майкл Фланнери. А вот с тобой, Джок, соглашусь. Ты правильно понимаешь суть.

Отец Майкл вздохнул.

– Джозеф, вы когда-то были богобоязненным человеком. Неужели вы больше не вернетесь в лоно церкви?

Эрити потупил взгляд на остывшее рагу, растеряв запал оттого, что Джок пошел на попятный.

– Я потерял веру и, признаться, от этого меня действительно корежит.

– Тогда почему...

– Заткни свою поганую пасть, поп! После Мейнута у меня не осталось никакого уважения к духовенству. Я, скорее, переплавлю колокола на кружки для пива, чем проведу хотя бы еще одну минуту в твоей церкви! – Эрити оскалил зубы. – А если еще хотя бы раз обвинишь меня в кощунстве, я утоплю тебя в ближайшем колодце.

Джок вел их прочь от шато по полям, брюки намокли от росы. Они увидели впереди мощеную дорогу и ведущий к ней проселок. Перевалив через гребень, компания бросила последний взгляд на особняк. За деревьями маячили серые, почти крепостные стены. Далеко-далеко слышались детские крики.

Джок остановился, прислушиваясь к отдаленным звукам, остальные перелезли через каменную ограду проселка. Когда Джон проходил мимо, Джок бросил на него испытующий взгляд.

– Девочки разучивают ирландские танцы, – объяснил конвоир. – Они всегда танцуют по утрам. – Он кивнул в сторону шато. – Если мы потеряем девочек, то все наши прекрасные танцы тоже потеряем. Ради их сохранения я готов простить Маккрэю все что угодно.

Когда Джок ушел, Джон еще не раз вспоминал его слова и прозвучавшую в них надежду, смешанную с горечью.

Эрити продолжал идти впереди всех в роли дозорного. Следующим брел отец Майкл. Джон с мальчиком замыкали колонну.

Дорога делала резкий поворот налево. Прямо по курсу из земли выступала светлая гранитная глыба, вокруг которой торчали кустики травы. Эрити остановился и подал знак остальным, чтобы они не забегали вперед. Джон попытался перехватить взгляд Эрити, гадая, что его насторожило. Никого, кроме пары овец, пасущихся на заросшем травой плоском участке перед гранитной глыбой, не было видно. Овцы встревоженно подняли головы и уставились на путников.

– Там одни овцы, – сказал отец Майкл.

Эрити замахал руками, подавая знак не повышать голос. Он изучал окрестности – каменистые взгорки с торчащими скальными выступами и пустую узкую долину с заболоченным ручьем.

– Просто удивительно, как ты до сих пор выжил, Майкл Фланнери, – сказал Эрити. – То, что насторожило этих овец, должно и нас насторожить.

– Что их могло потревожить?

– Интересно, куда сегодня утром пропал Лиам? Давайте немного вернемся назад. Только идите тихо, как по кладбищу.

Эрити попятился, не сводя глаз с камней и овец. Джон шагал рядом, временами оборачиваясь назад. Первыми, не оглядываясь, шли отец Майкл с мальчиком.

– Что там? – спросил Джон. Он нащупал револьвер в кармане, но решил его пока не доставать.

– В наше время на овец охотятся одни мужчины. Животных что-то напугало еще до нашего появления.

– Может быть, солдаты Лиама решили устроить набег?

– Вот только на кого?

Отец Майкл остановился и обернулся.

– Между вами и Лиамом Калленом пробежала черная кошка. Что случилось?

– Из Дублина приказали пропустить нас и не чинить препятствий, – ответил Эрити, бросив взгляд искоса на Джона. – Лиам не станет нарушать приказ, пока вокруг есть свидетели, способные донести наверх.

– Вы это серьезно?!

– Мы с Лиамом знаем друг друга с детства. Я знал его еще ребенком и знаю как облупленного теперь. Никто ведь не станет возражать, если он решит поохотиться в долине? Что ты на это скажешь, поп?

Они остановились в месте, обращенном в сторону долины, где камни осыпались с верха ограды. Эрити подошел ближе и выглянул из-за края изгороди.

– Там есть тропинка. Пойдем-ка мы лучше этим путем.

Священник подошел ближе.

– Это называется тропинка?

– Нам она даст преимущество. По следам видно, что сегодня здесь никто не ходил.

Отец Майкл покачал головой.

– Никогда не поверю, что Лиам Каллен стал бы стрелять в...

– Заткнись! Лиам – солдат. Как ты думаешь, почему в долине нет людей? Или сбежали, или убиты Лиамом и его молодцами. Вторая долина такая же. Я знаю Лиама вдоль и поперек. Слухи никто не распускает, потому что некому.

– Мы ведь знали, что...

– Знали? Одни лишь байки, что птичка в клювике принесла, подслушав болтовню в Совете. Ничего мы не знали.

Эрити перекинул ногу через изгородь и спрыгнул на другую сторону. Джон и мальчик последовали за ним. Тропинка уходила в темный проем в стене вечнозеленой растительности, земля была взрыта конскими копытами, но человеческих следов не было. С низких веток, как знаки, оставленные участниками игры в догонялки, свисали клочки шерсти. Тропинка круто уходила вниз, изобилуя выступающими корнями.

Группа с Эрити во главе, наполовину скользя, наполовину приседая, спустилась, хватаясь, чтобы не оступиться, за ветки – и на более крутых участках – за корни деревьев. Тропа выходила из зарослей на ровный травянистый участок, откуда на покатый луг вели вырубленные в скалах ступени. Примерно в пятидесяти метрах от них на лугу стоял каменный коттедж с наполовину разрушенной крышей. От него направо за деревьями ступенчато поднимались каменные террасы. Внизу вдоль террас пролегала глубокая тележная колея, заросшая сорняками. Она вела под углом слева направо и исчезала за двумя настежь распахнутыми воротами.

Джон, осматривая местность, стряхнул с себя иголки и грязь. Сцена напоминала пейзаж под названием «Прощание с мечтой».

– Такого вы больше нигде в ирландской глубинке не увидите, – заметил отец Майкл. – Ворота не закрыты.

– Тихо! – прошипел Эрити. Он прошел по лугу к дому, пробираясь через высокую траву, как охотник на оленей.

Джон двинулся за ним. Сзади шуршали в траве шаги священника и мальчика.

Эрити подошел по колее к первым воротам. Группа миновала небольшое костровище и кучу навоза. Навозная куча густо обросла травой, на месте костра тоже пробились сорняки. Колея огибала стенку террасы с правой стороны, высота стенки, начинаясь с двойного человеческого роста, постепенно снижалась и через двести метров достигала не выше пояса. Когда они обогнули вторую террасу, за огороженным каменной стенкой лугом и дорогой, по которой они шли, открылся вид на дальний участок шоссе с руинами замка на гребне холма, до которого оставалось около полутора километров.

– Ага, – произнес Эрити, остановившись.

Джон встал рядом. Священник и мальчишка молчали. Все смотрели на замок. Он скрывался за частоколом деревьев и кустов, и на виду были только башенки с зубчатыми бойницами. В промежутках между растительностью маячили какие-то цветные пятна на стенах. Полуразрушенные башенки и контрфорсы четко выделялись на фоне утреннего неба, как иллюстрация в туристическом путеводителе. Джон невольно подумал, что замки, даже разрушенные, придают ландшафту зловещий вид, напоминая выпущенные когти.

– Дай сюда бинокль, – негромко приказал Эрити и, не оборачиваясь, протянул руку.

Священник вложил бинокль в протянутую ладонь.

– Что там?

Эрити ответил не сразу. Он тщательно рассмотрел замок и наконец прошептал:

– Потихоньку отойдите под прикрытие стены.

– Да что там? – нетерпеливо переспросил отец Майкл.

– Делайте, как я сказал!

Не теряя замок из виду, Эрити оттеснил остальных под защиту опорной стенки. Опустив бинокль, он улыбнулся священнику.

– Там Лиам с сестричкой моей красотки. – Эрити похлопал по висевшему на груди пистолету-автомату. – Спрашивается, зачем Лиаму Каллену сидеть там с оружием и смотреть на дорогу? Вот хитрец.

– Что вы намерены предпринять? – поинтересовался отец Майкл.

– Раз Лиам нас не заметил и смотрит во все глаза на дорогу, по которой мы должны вот-вот пройти, зайду-ка я ему в тыл и спрошу, что он делает так далеко от своего поста по охране славного особняка мистера Маккрэя. – Эрити откашлялся и сплюнул на землю. – Какое разочарование! Я ожидал от Лиама более профессиональной засады.

– Я пойду с вами, – заявил священник.

– Ты будешь ждать меня здесь, – отрезал Эрити. – А как ждать – выбирай сам: или мертвецом, или живым, способным указать путь в Дублин мистеру Джону О’Доннеллу, если со мной что-нибудь случится.

Отец Майкл начал было возражать, но замолчал, увидев, как Эрити достал из правого сапога длинный нож.

– Если придется заткнуть тебе рот, Майкл Фланнери, то и мальчишке тоже, ведь тогда за него некому будет заступиться.

Священник вытаращил глаза.

– С вас станется!

– Ах, наконец-то я слышу мудрые слова. Так что сидите здесь и не высовывайтесь. – Эрити глянул на Джона. – Проследи за ними, Джон, будь добр.

Сильно пригнувшись, он отошел от низкой стенки террасы в то место, где можно было распрямиться во весь рост, не опасаясь, что его заметят из замка.

– Какой ужасный человек! Иногда он кажется мне дьяволом во плоти. – Отец Майкл посмотрел на Джона. – Вы думаете, он действительно... – Не договорив, священник покачал головой. – Пожалуй, так и сделал бы.

– У Эрити рука не дрогнет, – согласился Джон.

– Не дрогнет – вы точно выразились. Я все время забываю, что здесь самая важная персона это вы, Джон О’Доннелл. Это вас мы должны доставить в Киллало в целости и сохранности. Мы не должны забывать о лаборатории и спасении людей. Но как же их души? Я вас спрашиваю – что станет с их душами?

Вопрос смутил Джона. Священник говорил мягким тоном, однако за ним слышался надрыв. Опять эта надменная уверенность в своей правоте, скрепленная не терпящей возражений верой. И все же голос священника выдавал нерешительность, как если бы он произносил свои слова по привычке или заучив роль.

– Тогда зачем нам идти в Дублин? – спросил Джон.

– У них есть рация. – Отец Майкл кивнул в сторону шато. – Наверное, приказ был передан по рации. Я не сомневаюсь, что вас отправят в Киллало на машине.

Джон невольно притронулся к револьверу в кармане. Что, если Лиам действительно задумал его убить? Что, если Эрити погибнет?.. Джон обвел взглядом окрестности – одни широкие луга и всего несколько каменных стенок, за которыми можно было укрыться.

– Времена нынче суровые, – продолжил отец Майкл. – Решения даются нелегко.

Джон бросил взгляд направо. Эрити уже скрылся из виду. Не рискнуть ли и не посмотреть ли на замок из-за стенки? Увы, бинокль остался у Эрити.

Мальчик сел рядом с Джоном, привалившись к стенке спиной.

Отец Майкл говорил приглушенным голосом, словно давно вел беседу с самим собой и только сейчас решил поделиться мыслями с другими.

– Да, я тоже виню англичан. Как мы можем обвинять Безумца? Бедняга восстал против произвола, приехал к нам в отпуск, не обидел и мухи. – Священник покачал головой. – Зачем англичане к нам полезли? Что хорошего они принесли?

Джон, думая о другом, машинально ответил:

– Они утверждают, что дали вам законы, терпимость и конституционную форму правления.

Где сейчас Эрити? Как долго придется ждать в таком ненадежном месте? Правда ли, что Лиам собирался их убить?

– Английские законы! – фыркнул священник. – Им ли говорить о терпимости! Когда это англичане проявляли терпимость? Какую расправу они учинили над пакистанцами?! Англичане всегда были изуверами. Именно они во всем виноваты.

– За завтраком вы всех призывали простить друг друга, – с ноткой иронии напомнил Джон.

– Такова порочная черта семейства Фланнери. Мы чешем языками, пока не проснется разум. – Отец Майкл посмотрел на тропу, по которой ушел Эрити. – Почему его нет так долго?

– Он действует тихо и неторопливо, – заметил Джон, чувствуя, как тревога узлом скручивает желудок.

– Опять убийства, – пробурчал отец Майкл. – Интересно, Джозеф не захватил самогона у Гэннона?

Джон лишь молча взглянул на него. Священник вздохнул.

– Ни один народ не имеет больше поводов для пьянства, чем ирландцы. – У него потекли по щекам слезы. – Мой собственный брат, малыш Томми, говорил: «Бутылка – мое спасение». Повторял афоризм Джимми Джойса: «Трезвая Ирландия – это Ирландия окостеневшая». Ах, да поможет тебе Бог, малыш Томми!

Грудь отца Майкла качнулась от еще одного тяжкого вздоха. Он вытер слезы и оглянулся на дорогу, по которой они пришли. С их места у стенки был виден только угол разрушенного коттеджа.

– Никто ничего больше не строит, – сокрушался священник. – До начала чумы мы знали, зачем нужно строить. Мы строили для своих детей. Без детей от нас ничего не останется.

Он на время замолчал, потом опять воскликнул:

– Ох! Ну где же этот...

По долине прокатился звук автоматной очереди, заставивший священника замолчать. Джон напрягся. Кто стрелял? Эрити или Лиам? Мальчик пошевелился и взглянул на них. Джону показалось, что он сейчас что-то скажет, но подросток лишь облизнул губы.

Отец Майкл уставился на Джона.

– Это?..

– Да.

– Кто из них? – шепотом спросил отец Майкл.

Джон перелез через сидящего мальчишку, который взглянул на него, как затравленный зверек. Верхний край стенки террасы находился прямо перед носом Джона. В щелях между камнями росли ползучие растения. Будут ли еще выстрелы? Джон осторожно выглянул из-за каменной преграды, окинув замок быстрым взором.

– Что там? – прошептал священник.

Джон немного передвинулся, чтобы рассмотреть замок получше. Никакого движения – только ветер шевелил ветки деревьев и кустов. Ни птиц, ни одной живой души. Как будто природа замерла в ожидании каких-нибудь признаков жизни. Для того чтобы сидеть за надежным каменным укрытием, не было никаких видимых причин.

Отец Майкл дернул Джона за свитер.

– Что там?

– Ничего, – прошептал в ответ Джон.

– Но ведь стреляли.

– Да, стреляли, но кто именно... Погодите!

На восточной стороне парапета разрушенного замка мелькнула человеческая фигура – неотчетливое движение, смазанное деревьями и кустами. Черт бы побрал Эрити. Почему он забрал бинокль с собой?

– Что вы видите? – надоедал отец Майкл.

Кто-то махал с парапета. Джон вдруг понял: это Эрити размахивал своей зеленой курткой, подавая знаки. Он держал куртку над светловолосой головой как триумфальный штандарт.

– Там Эрити, – сказал Джон. – Машет, зовет нас.

Джон вышел из укрытия и тоже помахал руками. Куртка еще раз мелькнула в воздухе и исчезла. Отец Майкл остановился рядом с Джоном.

– Что за цветные пятна на стене замка? – спросил он.

– Подойдем поближе – увидим.

Отец Майкл нерешительно остановился.

– Не иначе, кровь.

– В таком случае понадобятся ваши услуги, – сказал Джон.

Он пошел первым по колее через вторые распахнутые ворота, слыша сзади шаги священника и мальчишки. Тропа огибала стену и выходила через еще одни ворота к шоссе. Мощеная дорожка на противоположной стороне дороги подходила к низкой стене перед замком и поворачивала направо на ровную стоянку машин с сожженным остовом автобуса, зацепившимся одним колесом за стенку стоянки. Выцветший черно-красный корпус автобуса завис, накренившись под невозможным углом. Почему он не упал? Вскоре Джон понял почему. Автобус уткнулся в крону дерева, растущего на нижней террасе, сплошь покрытой сорняками.

Тяжело дыша, священник остановился рядом с Джоном, держа мальчишку за руку.

– Я не вижу Джозефа. Где он?

– Наверху.

Джон молчал, пока они шли к шоссе. Он остановился у дороги и посмотрел по сторонам, усмехнувшись про себя старой привычке, – как будто здесь могла появиться и сбить его машина. Дорожка, ведущая к замку, была вымощена таким же черным камнем, из которого была сложена ограда. Из-под камней и с верхней части ограды торчали стебли травы.

Сверху послышался голос Эрити:

– Сюда!

Джон пересек стоянку в направлении незаметного прохода, ведущего во двор замка. Теперь замок был виден четко, без пелены окружающих деревьев и кустов. Кто-то покрасил замковые камни оконных арок в ярко-оранжевый цвет, каким красят пластмассовые изделия.

– Вот она, ваша кровь, – сказал Джон.

Он посмотрел на стену поверх окон. Той же краской поперек всей стены грубыми квадратными буквами была намалевана надпись: «НА ХЕР ПРОШЛОЕ!»

Эрити вышел из ворот потерны у основания стены. Он нес два автомата и зеленый армейский рюкзак. Увидев Джона, священника и мальчика, глядящих на стену над его головой, Эрити остановился, обернулся, прочитал надпись и загоготал.

– Встречайте новую ирландскую поэзию!

Проводник подошел к Джону и сунул ему в руки автомат.

– Вот! Теперь мы оба хорошо вооружены и, возможно, пробьемся к Дублину. – Он сбросил с плеча лямку армейского рюкзака и протянул его Джону. – Лиам оказался запаслив, взял с собой еще один магазин и кучу патронов.

– Там был... Лиам? – уточнил отец Майкл.

– Сверху такой вид, аж дух захватывает, – сказал Эрити, кивнув на парапет замка. – Вся дорога как на ладони. Но патронов он взял слишком много. Одной короткой очереди хватило бы, чтобы уделать нас к свиньям собачьим.

Отец Майкл помотал головой из стороны в сторону, как раненое животное. Наконец у него вырвалось: «Будь они прокляты!»

– Правильно, поп. Хорошее ругательство – подспорье в дороге. – Эрити заговорщицки ухмыльнулся Джону.

– Там был Лиам? – повторил вопрос священник, чуть не плача.

– Ты прав, что используешь прошедшее время, – ответил Эрити. – Был! Хотя для Лиама больше подходит прошедшее несовершенное время. – Эрити посмеялся собственной шутке.

– Мертв? – не унимался священник.

– Тебе все еще непонятно? Я подкрался сзади, а он так увлекся наблюдением за дорогой, что услышал меня, когда было уже поздно.

– Где тело? – тоном безмерно усталого человека спросил отец Майкл.

– Прибереги свои пустые молитвы на тот день, когда у нас будет больше времени. Если, конечно, не собираешься благословить сортир замка.

– Что? – выпучил глаза священник.

– Я отправил дерьмо к дерьму, – объяснил Эрити. – Если его придут искать, нескоро найдут. – Он взял священника за руку и развернул его лицом к сожженному автобусу. – Когда его подожгли, автобус был набит людьми под завязку. Эти маленькие дырочки под окнами проделаны тяжелым армейским пулеметом. Будем проходить мимо, можешь сказать пару слов... отец. А сейчас нам некогда. Надо сделать так, чтобы нас не догнал Джок.

Разжав пальцы на руке священника, Эрити направился к ступеням, ведущим с автомобильной стоянки вниз. Когда он повернулся спиной, все увидели на ней темное пятно. Такое пятно могло образоваться, если нести на плече все еще кровоточащий труп.

* * *

Продолжая управлять жизнью и смертью, аристократы правильно понимают, что их власть зависит не столько от людей, которых они держат в повиновении, сколько от собственной семьи. Вот почему брак так важен для сохранения аристократического клана. Власть сочетается браком с властью. Аристократы немедленно опознают друг друга по этой черте. Все они ведут себя одинаково. Настоящие сделки совершаются в клановом хозяйстве – обмен приданым все еще жизненно важен.

Д-р мед. Йост Хупп

Билл Беккет смотрел в окно роскошного кабинета Уиком-Финча на государственный флаг Соединенного Королевства, трепещущий на флагштоке перед административным корпусом Хаддерсфилда. Караул в красивой форме, поднимавший флаг каждое утро, печатая шаг, возвращался в казарму, расположенную у внешнего периметра объекта рядом с главным входом. Стая трясогузок пролетела перед марширующими солдатами, на вираже мелькнув белыми животиками на фоне серого утреннего неба.

Билл видел свое отражение на стекле – сильно похудевшую фигуру.

«Скоро дождь пойдет», – подумал он. За спиной открылась дверь, послышался хриплый голос Уиком-Финча и мягкий говор Джо Хуппа. Джо обсуждал жизненно важный вопрос распределения компьютерного времени.

На языке все еще ощущался вкус завтрака – овсяных лепешек и бекона. Хаддерсфилд преуспел по крайней мере в одном – здесь хорошо кормили.

В кабинете послышались шаги еще двух человек – предположительно, Данзаса и Лепикова.

Обернувшись, Беккет отметил про себя, что не ошибся. Директор остановился у двери, закрыл ее, повернул бледное лицо с выступающими венами к американцу и кивнул. Остальные быстро расставляли стулья вокруг узкого стола у боковой стены офиса, где проводились небольшие совещания.

Беккет пересек комнату, размышляя, как лучше подать свою идею. Некоторые вещи не требовали подтверждения. Генетический код был записан в молекулах нуклеиновой кислоты. Эти молекулы управляли производством белков. В них содержался ключ к наследственности – сложные полимеры, напоминающие белки. ДНК представляла собой двойную молекулу, одна цепь которой обвивалась в виде спирали вокруг другой, но теперь они знали, что дело не сводится к структуре из двух половинок, записанной кодом из четырех букв. Прав ли Хупп? Требуют ли две доминантные части наличия своего рода «запала», проникающего в промежутки наподобие змеи, заползающей в нору? Эта идея укладывалась в концепцию «майского дерева», предложенную Броудером. Она подразумевала частичные совпадения в каждой точке связи, высвобождаемые во вновь созданной среде и переходящие на следующий этап и так далее, пока процесс полностью не завершался – есть контакт, запал сработал!

Разобраться в хитросплетениях мог помочь только высококачественный компьютер. А Уиком-Финч не выделял достаточно компьютерного времени. Может быть, Раккерман добьется этого от президента. Иначе они никогда не взломают код.

Беккет занял место рядом с Данзасом лицом к Лепикову и Хуппу. Директор пододвинул стул к торцу стола и сел, водрузив локти на стол.

– Решение надо принять сегодня же, – произнес Лепиков. Когда он говорил, его пухлые губы почти не шевелились, зато двигались, поднимаясь и опускаясь с каждым словом, густые брови.

Директор посмотрел на сдвоенные компьютерные снимки, заранее разложенные на столе Беккетом.

– Здесь примерно треть прогона последней недели, – пояснил Хупп, – но очень важная треть.

– Уай, вы должны существенно увеличить нашу долю компьютерного времени, – сказал Беккет. – Ожидание в очереди тормозит нашу...

– Вы действительно считаете, что у вас получается воспроизвести структуру? – перебил его Уиком-Финч. Он достал трубку из бокового кармана пиджака – явный признак того, что директор был намерен отстаивать свои позиции и что совещание обещало быть долгим.

– Мы одной ногой ступили за порог, – сказал Беккет.

Директор раньше уже слышал это выражение, но сомневался в его достоверности. Набив трубку, он наблюдал, как табак начинает тлеть под огнем зажигалки.

– А точно, что во всей Англии не осталось ни одной женщины, которая могла бы принять участие в опытах? – спросил Данзас.

– Для решения этой проблемы время пока не пришло, вы не находите? – Директор вопросительно взглянул на американца. Как далеко продвинулась его команда?

– Рано или поздно нам понадобятся кандидатки для опытов, – ответил Беккет.

– Мне объяснили, что женщин для нас будет нелегко найти, – объяснил Уиком-Финч. – Хотя, когда придет время, надеюсь, кое-кого найдут. Может быть, американцы пришлют? У меня есть сведения, что у них в карантине много...

– Мы не решаемся спросить, – заметил Лепиков.

Данзас потер длинный нос и согласно кивнул.

– Мы это обсуждали не один раз, – добавил Хупп. – США, СССР, Китай... обратиться ни к кому нельзя. Они сразу же поймут, что мы совершили прорыв.

– Я знаком с этой теорией, – сквозь облако сизого дыма пробормотал Уиком-Финч, не выпуская мундштук изо рта. – Насколько мы близки к решению?

Хупп пожал плечами.

– Одна нога за порогом еще не значит, что вопрос закрыт, – сказал Беккет.

Директор отложил трубку.

– Допустим, я выполню вашу просьбу и увеличу доступ к компьютеру. На сколько, пока говорить не будем, ибо это вопрос гипотетический. Но, допустим, я это сделаю. Что тогда?

– Если вы выделите достаточно компьютерного времени, то поиск кандидаток для опытов нельзя откладывать в долгий ящик, – сказал Беккет.

– А что там с женщиной в барокамере в Киллало? – спросил Хупп. – С той, чей муж мне недавно звонил? Я его не спрашивал, но такая идея приходила мне в голову.

– Чего вы конкретно опасаетесь со стороны крупных держав? – задал вопрос Уиком-Финч.

Беккет бросил страдальческий взгляд на Хуппа. Они уже обсуждали эту тему с директором. А он по-прежнему упирается, взвешивает варианты. Гипотетический вопрос! Эта черта Уиком-Финча страшно злила американца: директора невозможно было заставить действовать быстро и решительно. Чертов бюрократ!

– Если мы объявим, что нашли средство от чумы, – объяснил Хупп, – у крупнейших держав мира появятся несколько заманчивых вариантов, которые они будут рассматривать со своих эгоистических позиций. Во-первых, каждая из них взвесит, насколько хорошо их женщины защищены от нападения с применением обычных вооружений. После проведения иммунизации женщин могут объявить национальным достоянием и принудительно взять под охрану.

– Причем методами, которые до эпидемии все сочли бы совершенно недопустимыми, – вставил Данзас.

– Можно ожидать налеты в стиле коммандос, – предположил Беккет. – Нас определенно захотят взять под контроль.

– Даже если мы чего-то достигнем, – сказал Лепиков, – обнародовать наше решение нельзя. Информация о нем не должна покинуть стены этого центра.

– Вы, как я погляжу, серьезно настроены, – подвел итог Уиком-Финч несколько ворчливым тоном.

– Советский Союз попытается рассчитать статистическое преимущество от уничтожения существующих и вероятных противников, – заявил Лепиков. – Если у тебя есть средство от чумы и ты взвесил все последствия, первый удар становится чрезвычайно привлекательным вариантом. И наш центр, разумеется, попадет в число первоочередных целей на уничтожение.

Уиком-Финч взглянул на Беккета.

– И вы такого же мнения?

– В этих обстоятельствах любая атомная держава представляет для нас величайшую опасность, – согласился Беккет. – Решение будет зависеть от неизвестной нам величины – от того, насколько хорошо они сумеют защитить своих женщин.

– Любыми другими частями населения они легко пожертвуют, – добавил Лепиков.

Хупп подался вперед.

– Все понесли такие потери, что готовы идти ва-банк. Прижатый к стене человек может быть очень опасен.

Директор почесал подбородок мундштуком трубки.

– Мышление категориями войны, – пробормотал Лепиков. – Везде одно и то же.

Данзас кашлянул и обвел взглядом сидящих за столом, давая понять, что желает сделать важное заявление.

– Следует также учитывать, что могут сделать такие страны, как Аргентина или Индия, чья способность к принятию катастрофических решений не имеет аналогов, позволяющих предсказать их реакцию. Одна такая страна в состоянии вызвать конфликт между сверхдержавами в надежде отсидеться и поживиться тем, что от них останется.

Уиком-Финч поковырялся в трубке.

– Интересная теория. Хотя и безумная.

– Безумие не менее заразно, – поддакнул Хупп, – чем сама чума. О’Нил устроил еще одну эпидемию – эпидемию безумия.

– Правительства, похоже, склоняются к мысли о восстановлении генофонда мира из своих собственных резервов, – сказал Беккет. – А научившись манипулировать ДНК, как это делал О’Нил... – Американец грустно покачал головой.

– Новые эпидемии? – уточнил Уиком-Финч.

– Почему бы и нет? – откликнулся Хупп.

Данзас закивал, движение напоминало покачивание головой детской игрушки.

Уиком-Финч протянул руку за пепельницей, стоявшей на маленьком приставном столике. Он выбил свою трубку и вновь наполнил ее табаком.

– А если О’Нил действительно в Ирландии?

– Вы думаете, у ирландцев получится принудить его к сотрудничеству? – настороженно спросил Беккет.

– Сомневаюсь, – ответил директор, выпустив новый клуб дыма.

– Вы слышали мой разговор с Доэни, – продолжил Беккет. – Похоже, шансов заставить его сотрудничать практически нет. Если это, конечно, О’Нил. Господи, сколько времени они его уже пасут? Четыре месяца?

– А если это действительно О’Нил и он разработал новые штаммы чумы? – спросил Уиком-Финч.

– Миру как никогда нужны такие объекты, как наш! – воскликнул Лепиков. – Почему мы принижаем нашу ценность, наш великий вклад?

– Наша ценность представляется мне решающим аргументом против любого нападения на нас, – прокомментировал Уиком-Финч. – Больше всего я боюсь, что кто-то опередит нас и первым обнаружит средство от чумы.

– Да, совсем другой был бы коленкор, – согласился Беккет. Он надеялся, что директор первым додумается до такого варианта. – Так как насчет компьютерного времени?

Уиком-Финч выпустил облако голубого дыма и посмотрел на трубку. Он дорос до своей должности, потому что хорошо разбирался в тонкостях политической власти, однако необходимость применять эту власть самому всегда вызывала у него смутную тревогу. Он понимал: события, вероятность которых они здесь обсуждали, действительно иногда случаются. Однако его собственный подход сводился к тому, чтобы не создавать угроз для непосредственного начальства, действуя в то же время в зоне устойчивых, непрерывных успехов. Директор считал такой подход квинтэссенцией научной деятельности. Интуиция, скачки воображения и тому подобные вещи выглядели в его глазах угрозой планомерному прогрессу науки. Уиком-Финчу не нравилось иметь дело с миром хаоса, но, к сожалению, именно такова была природа мира, в котором они жили. О’Нил всунул лом в шестеренки отлаженного механизма. Истинным людям науки остается лишь надеяться, что прежний порядок будет восстановлен. И что-то придется делать для ограничения разрушительных последствий научных открытий, о чем никто за этим столом пока даже не думает.

Члены команды выжидающе смотрели на директора.

– Я объявлю о новом графике доступа к компьютеру завтра утром, – сообщил Уиком-Финч и, взглянув на Беккета, добавил: – Нам необходимо действовать планомерно, друг мой. Дайте мне время до завтрашнего утра, чтобы изучить положение. – Он ткнул трубкой в распечатки на столе. – Должен признать, что они наводят на серьезные размышления.

Беккет вздохнул. Он надеялся на большее, но и это уже кое-что. Директор бросит им кость – даст больше времени. Похоже, что мяч теперь на половине Раккермана. Сумеет ли его наставник сыграть свою партию, не раскрыв карты?

* * *

Паук сплетает занавеси во дворце Хосрова, В Афрасиаба замке крик совы меняет караул.

Саади

На третьей неделе после происшествия у шато Маккрэя ночь вынудила путников остановиться в маленьком однокомнатном коттедже, спрятанном за бугром возле дороги. Они обнаружили дом, пройдя по заросшей травой дорожке между вездесущими гранитными стенками. Джон предвкушал ночевку под крышей. В прошлую ночь они не разжигали костер и ютились в заброшенном овине, куда ветер задувал брызги дождя.

Внутри коттеджа пахло плесенью, зато стекла в окнах уцелели, а дверь плотно закрывалась. Эрити вернулся, разведав окрестности, и сообщил, что не нашел никакой еды. Во дворе не было даже кур, чтобы поживиться яйцами.

У камина стоял стол с поломанной ножкой, подпертый отпиленной от дерева веткой. Отец Майкл нашел в соседнем сарае сухой торф и щепки для розжига печи, в камине запылал огонь.

– Я не заметил следов погони, – задумчиво сообщил Эрити. – Но кто его знает. Ночью надо выставить пост.

Отец Майкл достал из стоявшего в углу возле камина рюкзака завернутый в целлофан сверток.

– Тот самый кусок свинины, – сказал он.

Мальчик сел на пол у камина и протянул руки к огню. Эрити опустил свой рюкзак рядом с поклажей Джона за дверью, взглянул на прислоненный автомат и улыбнулся. Он окинул взглядом комнату – чердака не было, дом состоял из единственного маленького помещения.

Джон подошел к одному из двух окон напротив двери и посмотрел на темнеющее небо на западе. Закат, просачиваясь сквозь облака, наполнял воздух желтым светом, тающим буквально на глазах. Голубые молнии ветвились под низкими тучами, словно намалеванные ребенком каракули. Гроза казалась ненастоящей, пока не послышался гром. Джон сосчитал секунды, отделявшие вспышку от раската грома. Десять секунд, и бабах! Следующий промежуток оказался короче. Гроза быстро приближалась.

Отец Майкл развернул сверток на столе.

– С огнем намного уютнее, – сказал он.

Эрити взял оружие и, оставив рюкзак, вышел за дверь.

– Куда это он? – удивился священник.

– В доме всего один вход, – ответил Джон. – Похоже, ему это не понравилось.

– Окна с трех сторон, – заметил отец Майкл. – Но все равно как в западне. Вы думаете, он действительно убил Лиама?

Джон только молча смерил священника взглядом. Отец Майкл вздохнул, порылся в рюкзаке и достал остатки сыра Гэннона.

– Не хочу брать на душу грехи Джозефа, – пробормотал он.

Джон почувствовал исходящий от свинины запах гнилого мяса. Определенно испортилась. Неужели священник этого не видит?

– Я желаю добра мистеру Гэннону и его маленькой семье, – произнес отец Майкл. – Помолюсь о них сегодня вечером.

Джон вспомнил Гэннона и одиночный пистолетный выстрел. Стреляли неспроста. Гэннон был готов умереть, даже призывал к себе смерть. У него была слишком чувствительная и глубокая натура для такого жестокого времени. Интересно, как профессор оценил четырех незнакомцев, внезапно захвативших его дом и так же внезапно покинувших его? Показались ли мы ему все на одно лицо?

Отец Майкл остановился рядом с мальчиком. Оба уставились на оранжевое пламя.

Почему мы до сих пор вместе? Джон попытался увидеть Эрити, священника, мальчишку и себя глазами Гэннона. У групп тоже бывает своя социальная идентичность, и философ наверняка пытался ее распознать.

Где-то близко ударила молния и загрохотал гром. После вспышки темнота за окнами как будто стала еще гуще.

Их группа состояла из четырех человек, оказавшихся в ней по совершенно разным причинам. Джона тревожило полное отсутствие симметрии внутри группы. Несоответствие между ее членами грозило обернуться конфликтом. И если бы одержимый охотничьим инстинктом Эрити вдруг выбыл из нее, равновесие все равно не наступило бы.

По крыше коттеджа забарабанил дождь. Потолок у стены напротив камина протекал, капли часто падали на пол, расползаясь лужей возле рюкзаков. Джон перенес рюкзаки под окно, положив взятое у Лиама оружие сверху.

Ему пришла в голову мысль, что все они движимы одержимостью. Джон подчиняется приказам О’Нила. Мальчишка дал обет молчания. Эрити ведет охоту. А священник... отец Майкл ищет утраченную веру.

Членов группы соединяла неестественная связь. Или сверхъестественная? Джона не покидало предчувствие – если обнаружить, что их связывает, можно понять нечто очень важное.

Дождь все еще громко стучал по крыше, хотя гром и молнии уже сместились к северу. Джон отметил этот факт лишь краем сознания. Мысли, которые лезли ему в голову, не пустая фантазия. Прежние страшилки этого края, сверхъестественные существа вроде маленьких человечков и фей, о которых твердил Эрити, исчезли. Их сменило нечто неотвратимо реальное, но тоже с приставкой «сверх».

– Куда запропастился Джозеф Эрити? – плаксивым тоном спросил отец Майкл.

– Скорее всего, пережидает дождь в каком-нибудь укрытии, – предположил Джон.

– Ливень как будто слабеет, – заметил отец Майкл. – Зима выдалась мягкая. Будем ужинать без него или дождемся?

– Как хотите.

В комнате наступила тишина, нарушаемая только шипением горящего торфа да легким постукиванием дождевых капель по крыше. Джон заметил вторую течь рядом с первой. Мальчик громко шмыгнул носом.

Дверь вдруг резко распахнулась, Эрити вбежал в дом и сразу же закрыл ее за собой. На нем было легкое пончо, падавшие с него капли оставляли мокрую дорожку на полу. В глазах Эрити застыло дикое выражение. Он стряхнул влагу с зеленого кепи.

– Погони нет, – сообщил Эрити и, стащив через голову пончо, бросил его и кепи с мокрым шлепком на пол. Под пончо оказался пистолет-пулемет, однако всеобщее внимание привлекло не оружие, а мешок на шнурке, свисающий с левого плеча Эрити. Стенки мешка оттопыривали три белые пластмассовые бутылки и несколько консервных банок – изделия с яркими этикетками, выпущенные еще до эпидемии.

– Где вы это раздобыли? – удивился отец Майкл.

Эрити ухмыльнулся.

– Харчи для тех, кто в бегах. Мы сделали заначки по всей Ирландии.

– Значит, вы не первый раз идете этой дорогой? – уточнил отец Майкл.

– Не первый.

Эрити повесил пончо на гвоздь рядом с дверью и бросил мешок с едой на стол, отчего тот угрожающе пошатнулся.

– Сыр Гэннона, – констатировал Эрити, посмотрев на разложенные продукты. – Неплохой ужин, но мясо уже протухло. Поп, ты решил всех нас отравить?

– Я не приучен выбрасывать пищу.

– Ах, ну да, память о великом голоде и все такое.

Эрити взял сверток с мясом и бросил его в камин. Когда огонь лизнул жир, полыхнуло пламя, по комнате поползла вонь от протухшей свинины и жженного целлофана. Эрити глянул на Джона, стоявшего у окна.

– Знаешь, чем пахнет горелая свинина, Джон? Горелым человеческим мясом.

Джон промолчал.

Эрити взял ломоть подового хлеба и положил на него сыр. Мальчик и священник подошли к столу и последовали примеру вожака. Отец Майкл протянул ломоть хлеба с сыром Джону со словами:

– Благослови эту пищу, Господи, за то, что она укрепляет нашу плоть.

Джон ел, глядя в окно. Гроза уползла за холмы, прихватив с собой дождь. Со стрех на улице все еще срывались сверкающие в отсвете пламени капли влаги. Сыр немного отдавал табаком и был кислым на вкус. Джон, скорее, услышал, чем увидел, как Эрити подошел и встал рядом. Его дыхание пахло еще чем-то, кроме сыра. Виски! Джон посмотрел на подсвеченное огнем лицо проводника. Эрити не сморгнул и не шевельнул ни единым мускулом.

– Я заметил, Джон, что ты не предаешься воспоминаниям, – ровным голосом произнес Эрити.

– Как и вы. Вам есть что скрывать? – Джон почувствовал, что задал дерзкий вопрос, но не встревожился, зная, что О’Нил ни за что не выйдет наружу в присутствии этого человека.

Губы Эрити скривились в улыбке.

– Точно такой же вопрос и мне не дает покоя!

Отец Майкл, повернувшись спиной к огню, смотрел в комнату, ему на глаза падала тень. Мальчик вернулся на свое место у камина.

– Интересно, где ты набрался знаний об Ирландии? – спросил Эрити.

– От дедушки.

– Он здесь родился?

– Его отец.

– Где?

– В Корке.

Джон вовремя опомнился – он чуть было не начал рассказывать историю дедушки Джека о семистах винтовках. Информация о нем могла содержаться в наводках на О’Нила. От этой мысли Джон похолодел. Он понимал, что его звериная бдительность могла вызвать подозрения, но не мог бы объяснить ее истинных причин. Ведь между О’Доннеллом и О’Нилом существовала реальная связь. Он знал то, что знал О’Нил, и признавал, что они находятся в родственных отношениях. Такое родство не предвещало ничего хорошего, любой связи между ними следовало избегать.

– Значит, твои предки наполовину были ирландцами?

– Не наполовину – полностью.

– С обеих сторон? Вот те раз!

– Почему вы об этом спрашиваете, Джозеф?

– Скажем, из естественного любопытства, Джон. Меня всегда интересовало, где ты научился возиться с микроскопами, пробирками и прочими замечательными инструментами науки.

Джон взглянул на языки пламени по обе стороны от темной фигуры отца Майкла и на мальчика, неподвижно сидевшего у огня. Оба напоминали вырезанные из картона силуэты.

– Ну вот. Не отвечает, – посетовал Эрити.

– В университете штата Вашингтон. – Такой ответ был достаточно надежен. Этот район был выжжен паническим огнем еще до отъезда Джона из Франции.

– Могу побиться об заклад, что ты был важной персоной.

– Вовсе нет.

– Как тебе удалось оттуда выбраться?

– Я был в отпуске.

Эрити наградил Джона долгим оценивающим взглядом.

– Тогда тебя можно считать везунчиком.

– Как и вас.

– Ты приехал помогать по какой-то личной причине?

– Мои причины вас не касаются!

Эрити посмотрел в окно.

– Ты прав, мистер О’Доннелл, – с оттенком задумчивости ответил он и обернулся к священнику с сатанинской улыбкой: – Что там говорится в одиннадцатой заповеди, святой отец? Не суй нос не в свое дело!

Отец Майкл промолчал.

– Вы уж извините ирландца за неотесанные деревенские манеры, – произнес Эрити.

Джон посмотрел на него. Джок практически открытым текстом сказал, что Эрити – боевик «временных».

– В мире существует много разных манер, – ответил Джон. – Как сказал бы отец Майкл, простить можно все что угодно, лишь бы это не губило чью-то жизнь.

– Шутник, – с горечью произнес Эрити.

Отец Майкл сменил позу, потирая руки. Он посмотрел сначала на вожака, потом на Джона.

– Вы ничего не знаете о нашем Джозефе, Джон.

– Замолчи, поп, – одернул его Эрити.

– Не замолчу, Джозеф. – Отец Майкл тряхнул головой. – Джозеф собирался стать в нашей стране важной шишкой. Изучал право. Вот он каков, наш Джозеф Эрити. Некоторые говорили, что он однажды станет первым среди нас.

– Это было давно и ни к чему не привело, – возразил Эрити.

– Что заставило вас измениться, Джозеф? – спросил священник.

– Ложь и обман! А ты, Майкл Фланнери, был одним из худших лжецов. – Эрити по-компанейски положил руку на плечо Джона. – Здесь пол холодный, но хотя бы сухо. Я покараулю до полуночи, потом твоя очередь – до рассвета. Лучше отправиться в путь пораньше, причем не по дороге, а через поля. Там есть тропинки.

– Гонимые всегда знают потайные тропы, – заметил священник.

– А также обходят стороной болтунов, – добавил Эрити. Он взял свое оружие, надел через голову пончо и с отвращением взглянул на мокрое кепи на полу. Положив кепи сушиться у огня, он выпрямился и потянулся. Пистолет-пулемет оттопыривал пончо у него на груди.

– Не гасите огонь, – попросил Эрити. – Я буду дежурить на улице.

С этими словами он вышел за дверь.

– Было время, когда на него возлагали большие надежды, – сказал отец Майкл. Подложив рюкзак под голову, он вытянул ноги к огню.

Мальчик свернулся, как еж, втянув голову в куртку. Его фигура в углу рядом с камином напоминала бесформенную черную кучу.

Джон последовал примеру священника. В голове вертелись мысли о досужих расспросах Эрити. «Ты не предаешься воспоминаниям». В наблюдательности ему не откажешь. Джон начал перебирать в уме, о чем они говорили в дороге. Эрити не открывал рта по пустякам. Джон с опозданием догадался, что его спутник – опытный дознаватель, делающий выводы не только из сказанного другим, но и по реакции собеседника на услышанное от него. Изучал право, значит? Грубые манеры, сельский выговор – все это искусная маска. Эрити не простачок. Джон заснул, терзаемый сомнениями о том, на чем он мог проколоться.

Много позже его разбудил какой-то странный звук. Протянув руку, Джон нащупал холодную металлическую поверхность автомата, лежавшего на полу рядом с рюкзаком. Он глубоко вздохнул, ощутив в тесном помещении тяжелый дух человеческих тел, запах застоявшегося пота и усталости, заставлявшей путников немедленно проваливаться в сон на любом привале. Джон распрямил спину и положил оружие на колени.

Рядом храпели.

Огонь погас.

В непроницаемой тьме чиркнула и зажглась спичка. Джон увидел лицо Эрити меньше чем в метре перед собой.

– Не спишь? – Спичка погасла. – Можешь дежурить прямо в доме, если тебе так удобнее. По меньшей мере в радиусе полутора километров нет никаких признаков преследования.

Джон встал. В окно светили звезды.

– Похолодало, – шепотом произнес Эрити.

Он растянулся на полу и, поерзав, устроился поудобнее. Дыхание Эрити стало глубоким, медленным и ровным.

Холодная тяжесть автомата давила на руки. Почему Эрити доверил ему такое грозное оружие? Троих спящих можно было уложить из него в считаные секунды.

Джон подошел к окну и посмотрел на звездное небо. На черном фоне леса бледным серебром сиял зимний луг. Джон переминался с ноги на ногу, размышляя о странностях поведения Джозефа Эрити.

Ложь и обман.

Эрити когда-то был идеалистом. Но перестал им быть. Джон вспомнил вопрос отца Майкла: «Что заставило вас измениться, Джозеф?»

Джон Рой О’Нил тоже был вынужден измениться. Причина очевидна – его изменили обстоятельства.

Со временем небо на востоке посветлело, и из-за макушек деревьев выкатилось оранжево-красное солнце. На мгновение оно превратилось в идеальную имитацию японского государственного флага, туман пронзили расходящиеся лучи. В кронах деревьев на окраине луга начали щебетать птицы. Нарастающий свет дня залил равнину, резко обозначив черную полосу примятой травы, которая терялась в высокой луговой растительности.

– Церковные колокола замолчали и никого больше не будят, – произнес Эрити за спиной Джона.

Отец Майкл кашлянул, пошевелился и сел на полу.

– Колокола когда-нибудь будут снова звонить, Джозеф.

– Разве только для объявления тревоги в городах и селах. Твоя церковь мертва, поп, как мертвы все женщины.

* * *

В 1054 году патриарх Константинополя и папа отлучили друг друга от церкви. Святости обеих церквей наступил конец. После этого они превратились в орудие сатаны. Я в этом убежден.

Джозеф Эрити

Эрити вел группу в Дублин по узким тропам, окольным дорогам, через болота, по сырым, заросшим подлеском холмам, петляя по вершинам, иногда ночуя на холодной земле, иногда ютясь в брошенных домах. За восемнадцать дней они дошли до холмистой окраины Уиклоу, за девять дней сделали крюк с северо-запада, чтобы обойти возможные засады на дорогах. За всю дорогу им практически не попалось навстречу ни одного человека.

Для Джона путешествие приобрело характер непрерывного осторожного противоборства с Эрити. Даже самая безобидная беседа могла таить в себе угрозу. В один из дней они прошли мимо покосившейся вывески с единственным словом – «Гарретстаун». Над холмами дул холодный ветер, и Джон жалел, что у него нет ничего теплее свитера.

– В этой стране многие вещи делаются бессмысленно, – неожиданно произнес Эрити, искоса глянув на Джона. Оба обросли бородами, однако голова Джона, покрытая голубыми жилками, оставалась безволосой.

– Какие вещи?

– Как расправа над собаками во время «Килдэрской охоты». Подло вымещать на глупых животных злость за мучения, причиненные безответственными людьми.

– Охоту придумали англичане, – подал голос отец Майкл.

– Я был там, – возразил Эрити. – Возможно, ты прав, поп, и на то имелась своя причина – толпу спровоцировали. Потенциальные погромщики не ведали, что дьявол рядом и готов проявить себя во всей красе.

Джон кивнул и не удержался, чтобы не подначить Эрити:

– Точно так же, как спровоцировали О’Нила?

Эрити не клюнул на приманку и некоторое время шагал молча. Отец Майкл догнал их по узкой немощеной сельской дороге. Мальчик шел последним.

– И я подумал то же самое! – воскликнул священник, с удивлением взглянув на Джона. – Человеческая глупость безгранична.

– Желание восстановить дублинское конное шоу – это разве не глупость? – лукаво сказал Эрити. Он тоже посмотрел на Джона, оказавшегося между ним и священником.

– Это потому, что люди хотят вернуть добрые старые времена, – ответил отец Майкл, не сводя взгляда с Джона.

– Жизнь идет своим чередом и все такое, – согласился Эрити. – Как будто не случилось ничего похабного. Расскажи-ка, святой отец. Ты же там был.

Они молча сделали порядка пятидесяти шагов, прежде чем священник откликнулся на просьбу.

– Моросил дождь. Мы прибыли на место, когда толпа почти вся разошлась. Я видел, как уходили последние. Некоторые держали в руках сапоги, кое-какую одежду. Один нес в одной руке пальто, а в другой – окровавленные бриджи для верховой езды. Грабитель улыбался во весь рот.

Отец Майкл рассказывал низким, отстраненным голосом, словно передавал впечатления о визите в чужую страну, населенную язычниками, а не о событии в цивилизованной Ирландии.

Четверо путников сошли с холма в низину. Впереди показался мост через заболоченный ручей, змеящийся между зарослями камыша.

– Этим людям, похоже, совершенно не было стыдно за свои дела, – продолжил отец Майкл.

– Они полны гнева, достаточно поднести спичку, и взорвутся, – ответил Эрити.

– Повсюду валялись трупы, – рассказывал отец Майкл. – Люди, мертвые лошади, выпущенные кишки. Кто католик, а кто нет, не разбирали. Все кресты посрывали на металл. Даже колец не осталось. Их отрезали вместе с пальцами. Я встал на колени прямо в грязь и молился.

– Кто это сделал? – спросил Джон.

– Толпа, – ответил Эрити.

Джон зачарованно взглянул на священника. Он представил себе, как тот появляется на месте проведения конного шоу, смотрит на трупы зрителей и официальных лиц. Простые слова отца Майкла нарисовали яркую картину.

– Даже сапоги и чулки поснимали, – добавил отец Майкл. – Сапоги и чулки! Зачем они им?

Представление о голых ступнях, торчавших из окровавленной кучи тел, как о последнем символе бесчеловечности странным образом тронуло Джона. Он ощутил глубокое волнение, не объяснимое одними жестокими фактами, рассказанными глухим голосом отца Майкла. Вместе с погибшими Ирландию покинуло нечто большее, чем жизнь. Даже О’Нил внутри не выказывал злорадства. Интерес – да. Зачарованный интерес, но не радость. А может быть, О’Нил удовлетворен и наконец успокоился?

В эту минуту Джон понял, что между радостью и удовлетворением существует заметная разница. О’Нил мог быть удовлетворен совершенным, но не получать от этого удовольствия.

– Как ты к этому относишься, Джон? – поинтересовался Эрити.

– Без радости, – ответил Джон.

– Черный день, – поддакнул отец Майкл.

– Ты только послушай, что он говорит, – с издевкой сказал Эрити. – Кроме конюхов и грумов да прочих работяг, там не было ни одного католика. Свору помещиков-протестантов заставили ответить за свои злодеяния, а поп их жалеет.

– Это убийство! – решительно воскликнул священник. – Их убивали, как скотину, – ножами, дубинами, вилами, голыми руками. Никто даже не стрелял.

Эрити посмотрел на Джона.

– Представляешь, что может произойти, если безумный О’Нил вдруг объявится среди нас?

Джон почувствовал, как О’Нил насторожился.

– Столько убитых без причины, говорите, – продолжил Эрити. – Да нет, причина как раз была. Впрочем, я согласен с попом – этого не следовало делать. – Он наклонился к священнику. – Но тебя, поп, вид смерти просто заворожил, да? Настолько, что ты встал на колени прямо в грязь.

Отец Майкл брел по дороге, глядя себе под ноги. По его телу пробежала дрожь. Джон понял, что Эрити попал в точку. Отец Майкл разделял отношение своей церкви к смерти – смесь любви и ненависти. Смерть служила опорой его власти как представителя духовенства, но человеческое начало в себе он тоже не мог подавить. Как и О’Нил. Смерть – это окончательная неудача, уязвимое место человека, иллюзия за пределами других иллюзий, невозможность уклониться от последнего вмешательства.

Эрити видел то, что было скрыто для глаз.

– Когда слушаешь голос человека, не видя его лица, – заметил Эрити, – это помогает открыть глаза. – Он опять наклонился к священнику. – Я услышал тебя, Майкл Фланнери. Ты рассказал о резне, но даже словом не обмолвился о том, что до тебя наконец дошло, почему я плюю на твою церковь!

Отец Майкл не ответил.

Эрити ухмыльнулся и перевел взгляд на дорогу. Мальчишка бросил в кусты камень. Группа вышла на пригорок за ручьем, сверху открывался вид на длинный склон, дорога исчезала в хвойном перелеске.

– Видишь, поп? – сказал Эрити. – Тяжелее всего, когда тебя покидает Бог. Это Он меня покинул, а не я Его. У меня отобрали веру!

На ресницах отца Майкла заблестели навернувшиеся слезы. «Да, я понимаю, Джозеф Эрити, – думал он. – Мне знакомы все психологические фокусы, которым учат в духовной семинарии. Сейчас ты скажешь, что церковь заменяет мне секс. Что такую любовь не способна подарить ни одна женщина. О да, я тебя понимаю. Но церковь теперь не та, да и женщин ни одной не осталось».

Неожиданно отец Майкл почерпнул в словах Эрити ощущение силы.

– Спасибо, Джозеф, – поблагодарил он.

– Спасибо? Что ты мелешь? – В голосе Эрити прозвучало бешенство.

– Я думал, что я одинок. А теперь вижу, что это не так. Спасибо тебе.

– Еще чего! – воскликнул Эрити. Он на время сердито замолчал, потом хитро улыбнулся. – Ты ошибаешься, поп. Мы не заодно. С тобой никто здесь не заодно.

На лице Эрити мелькнуло веселое выражение. Отец Майкл, похоже, смутился. Вид замешательства на лице священника явно доставлял Эрити удовольствие. Нравится ли ему смущение, охватившее всю Ирландию? Нет, это противоречило делу всей жизни Эрити. Чума разрушила его неприкосновенность. Поняв это, Джон вдруг догадался, что наконец нашел ключ к Эрити, позволяющий взять над ним верх.

Надо разрушить его веру в свое дело! Именно это Эрити пытался проделать со священником. Нет ли в нем самом такой же слабости, и не в этом ли нашел опору отец Майкл?

– Кому вы симпатизируете в политике, Джозеф? – спросил Джон.

– Я? – Эрити улыбнулся. – Я либерал. И всегда им был.

– Он безбожный марксист, – пробурчал отец Майкл.

– Это лучше, чем безбожный поп, – огрызнулся Эрити.

– Джон, вы слышали о бесконечной войне? – спросил отец Майкл.

– Закрой варежку, Майкл Фланнери, – ровным голосом произнес Эрити.

– Нет, не слышал. – Джон почувствовал, что Эрити внутренне напрягся.

– Ее ведут «временные», – пояснил отец Майкл. Он повернул лицо к Эрити и улыбнулся. – Не допускать никаких соглашений, убивать тех, кто идет на компромисс, запугивать сторонников мира, препятствовать любому разрешению конфликта. Пусть люди не знают ничего, кроме войны и насилия, смерти и террора, пока им не станет так тошно, что они согласятся на что угодно, даже на правление безбожных марксистов.

– Если не забыл, наш поп только что жалел помещиков-протестантов, погибших на дублинском конном шоу, алчных капиталистов!

– Они действительно были алчные, – согласился отец Майкл. – Тут не поспоришь. Консерваторами всегда движет жадность. А либералами – зависть. Что касается марксистов... – он презрительно указал большим пальцем на Эрити, – они спят и видят, как бы занять места власть имущих и подчинить себе всех остальных. Аристократы ума!

Голос отца Майкла приобрел энергичность. Как видно, вновь нащупал прежние мощные корни своих воззрений. Священника мучили сомнения, но внутренняя борьба с ними помогала ему набирать силу. И сила эта росла день ото дня.

– Теперь я понял, как следует молиться о вас, Джозеф Эрити, и я обязательно помолюсь.

Джон переводил взгляд с одного спутника на другого, чувствуя между ними мощное силовое поле.

Губы Эрити исказила зловещая усмешка. Он похлопал по пистолету-пулемету на груди.

– Вот моя душа, поп. Помолись за нее.

– В нашей стране бес вырвался на свободу, Джозеф.

Взгляд Эрити посуровел.

– Бес, говоришь?

– Бес, – повторил отец Майкл.

С тем же суровым взглядом Эрити процедил: «Храни вас Бог, и там спасая, где гоблинов лютует стая» – и снова по-волчьи оскалился.

– Так писал Роберт Геррик^[69], поп. Видишь, как важно иметь классическое образование?

– Бояться Бога не менее важно, – спокойно и уверенно ответил отец Майкл.

– Некоторых вещей мы боимся, потому что они реальны, поп. А некоторые – чистая иллюзия. Твоя драгоценная церковь, ее красивые слова и затейливые ритуалы, например. Никудышняя замена жизни для свободного человека.

– И вы считаете себя свободным человеком, Джозеф?

Эрити побледнел.

– Я свободнее всех вас. – Он резко перевел взгляд на Джона. – Я свободнее Джона Гаррета О’Доннелла с его жуткой тайной, которую он прячет внутри себя.

Джон сжал челюсти. На скуле задергалась жилка. Черт бы его побрал!

– Иллюзии тоже бывают разные, – сказал Эрити. – Мы все это знаем.

Джон смотрел прямо перед собой. Он чувствовал на себе пытливые взгляды, направленные с обеих сторон. Неужели все это действительно только иллюзия?

– Иллюзия жизни как замена самой жизни, – констатировал Эрити.

Джон глянул направо, ища поддержки у отца Майкла, но священник шел, опустив голову.

– Дают ли тебе покой иллюзии, Джон? – спросил Эрити. – Как этому попу?

Внутри Джона шевельнулся О’Нил. «Как до этого дошло?» – удивился он. В каком месте у него внутри обитали иллюзии? Процесс протекал медленно. Так нарастает новая кожа – непрерывно, иногда причиняя неудобства, но в основном незаметно. Эндогенно. Однако воспоминания были реальны.

Отец Майкл вел борьбу с другим бесом, которого пробудили слова Эрити, хотя тот адресовал их не священнику, а бедной душе, шагающей рядом с ним. «Неужели в этом спокойном американце действительно засел Безумец?» – думал он.

«Как мы стали такими?» – про себя удивлялся отец Майкл. Он вспомнил подвал в своей деревенской церкви в Баллинспиттле. Местный ремесленник оштукатурил ее бесплатно, чтобы услужить Богу.

Воспоминания позволяли, словно якорем, зацепиться за прошлое.

Чистые, белые оштукатуренные стены. Картинки в рамочках на одинаковом расстоянии друг от друга. Святое сердце Иисуса. Святая Дева Мария, Матерь Божья. Целая череда портретов пап. Освященный медальон на цепочке на алом бархатном ложе. Все это в тяжелых рамах, под стеклом, с бронзовой табличкой, сообщающей любопытным, что дар лично благословил папа Пий. В подвальном помещении стояли скамьи. Отец Майкл вспомнил, как он сидел на одной из них, не доставая ногами до пола, и смотрел на памятную дощечку, прибитую к спинке скамьи перед ним: «В святую память об Эйлин Мэтьюз (1896–1931) от ее любящих детей».

Как все это далеко.

Джону действовали на нервы молчание спутников и само их присутствие. Ему хотелось убежать, затеряться в полях, зарыться лицом в густую траву и никогда больше не вставать.

Нельзя. Эрити слишком опасен. Что бы ни сделал Джон, Эрити это заметит и раскусит его.

– Ну что ж, возможно, мне не надо совать нос не в свое дело, – решил Эрити, – раз уж этот принцип стал новой заповедью.

У Джона пересохло в горле. Ему хотелось выпить воды или чего покрепче. Что у Эрити в маленьких пластиковых бутылках? От него часто пахло виски, но он ни с кем не делился. Джон бросил взгляд направо – холм, на боковом склоне сухой силуэт мертвой сосны, облепленной плющом. Плющ шевелился, как одежды на костлявой ведьме.

– Давайте сделаем здесь привал, – предложил Эрити.

Все послушно остановились.

Эрити смотрел на маленький домик всего в нескольких метрах с левой стороны от проселка. На закрытой двери висела табличка: «Домик осла». У дверей по черным камням бежал маленький ручей шириной не больше ладони.

– Домик осла. – Эрити поправил на груди пистолет-пулемет. – Чем не подходящее место для отдыха таких, как мы? Если, конечно, хозяина нет дома.

Эрити перескочил через ручеек и заглянул в окно рядом с дверью.

– Грязно и пусто, – добавил он. – Как в душе у кое-кого.

* * *

Господи, матерей больше нет! Как сказал президент, в этих регионах исчез первичный центр семьи. Некому больше поддерживать веру. В Ирландии и во многих других местах римско-католической церкви настал конец. Могу лишь сказать: туда ей и дорога.

Чарльз Терквуд

Кэт придумала для себя умственную игру для тех случаев, когда ощущала, что надоедает Стивену, из-за чего тот погружался в книги, отказываясь отвечать на самые элементарные вопросы.

Она играла в нее теперь в тишине своего заточения, закрыв глаза и подтянув ноги под кресло. Стивен сидел напротив и с раздражающей монотонностью переворачивал страницу за страницей.

Кэт всего несколько минут назад пожаловалась:

– Стивен, у меня спина болит. Разотри, пожалуйста.

Он только хмыкнул в ответ. Кэт терпеть не могла, когда он так хмыкал. Этот звук означал: «Не мешай. Отстань». А уйти, кроме мира собственных фантазий, было некуда.

Игра ума полностью захватила ее: что я буду делать, когда трудные времена закончатся? Под защитой своего воображения Кэт освобождалась от тревог о личном спасении. Пусть окружающий мир лежит в руинах. Ей обязательно протянут руку помощи и вытащат из развалин. Она не погибнет.

За стенками убежища разговаривали часовые и ремонтировали один из компрессоров, поддерживавших давление в камере. Металл позвякивал о металл. Люди болтали о пустяках. Кэт отключила сознание от помех, все глубже и глубже уходя в мир, созданный ее воображением.

«Я буду носить дорогие украшения», – фантазировала она.

Эта мысль сейчас почему-то не вызвала интереса. Кэт не один раз играла в богатство, представляя себя обладательницей драгоценностей, модных нарядов, прекрасного дома. Рано или поздно грезы о будущем благополучии подводили ее к мыслям о собственном жилище, и тут возникала заминка. У нее никак не получалось вообразить свой дом или его обстановку, хотя Кэт знала, какой она должна быть. Картина идеального дома намертво зациклилась на коттедже Пида у озера. В мире существовали дома намного величавее. Она видела богатые особняки в кино, а однажды посетила вместе с матерью роскошную резиденцию ушедшего на пенсию врача в окрестностях Корка, где старая подруга матери работала экономкой. Эта женщина провела их по тихим, безлюдным комнатам – библиотеке, музыкальному салону, застекленной веранде, показала огромную, как пещера, кухню с массивной торфяной плитой.

Кэт определенно не хотела иметь в своем доме торфяную плиту. У них будет газ... как в коттедже Пида.

Фыр-р-р! Ткань мечты с треском разорвалась. Чтобы сконструировать идеальный дом, Кэт не хватало жизненного опыта.

В любом случае жить в этом доме она будет со Стивеном, потому что их теперь связывали самые крепкие узы, какие только можно представить себе между мужчиной и женщиной.

«И у нас будут дети, – воображала Кэт, – а Стивен...»

Нет! Направлять мысли в эту сторону она не хотела. Стивен будет вечно где-то пропадать, и Кэт заранее на него злилась. Он мог погибнуть. Эта идея потрясла ее, но Кэт не стала от нее отмахиваться. Она почувствовала себя виноватой, внезапно оторванной от корней. Стивена могли убить при попытке защитить ее. Она не сомневалась, что он готов отдать за нее жизнь. Как горько будет жить с памятью о такой жертве. Она станет одинокой вдовой.

«Одинокой? – подкралась реалистичная мысль. – В мире, где на каждую женщину приходятся тысячи мужчин?»

Столь захватывающая идея заставила ее охнуть. Мысль, конечно, печальная, но сколько в ней силы! За кого бы она вышла замуж во второй раз? Разумеется, за какого-нибудь выдающегося мужчину. Она, конечно, не писаная красавица, и все же...

Кэт вдруг поняла, что ее фантазии имеют под собой основания. Новая мысль затронула нечто живое, реальное. Она была осязаема, одновременно манила и пугала. Кэт почувствовала, что прикоснулась не просто к плоду воображения, но к сфере, где воображение могло кое-чему научить или на худой конец подготовить к причудливым поворотам судьбы.

Кэт сосредоточилась на мыслях о внешнем мире за пределами барокамеры, где вызревали новые отношения, как в тигле, в котором смешались отчаяние и острая боль утрат. Отныне любая фантазия, приходящая ей в голову, должна учитывать чуждую реальность, отсветы которой она улавливала из разговоров охранников и на экране телевизора.

«Когда они найдут средство от чумы, мне придется покинуть свое убежище и выйти в мир», – подумала она.

Мысль потрясла ее до глубины души и вызвала досаду на собственные фантазии, ввергнувшие ее в столь затруднительное положение. Тем не менее Кэт не сомневалась, что уцелеет сама, в этом плане воображение давало ей надежную защиту. Однако где-то у самого края мечты скалили зубы гоблины реальности. Кэт судорожно схватилась за первую попавшуюся идею как обеспечить свою безопасность.

Остров! Точно! Они со Стивеном найдут свой остров и...

– О чем задумалась, Кэт? Ты морщишься, словно проглотила что-то горькое.

Голос Стивена помешал фантазии принять более конкретную форму – какой остров, как они туда попадут? Кэт ощутила благодарность за вмешательство. Открыв глаза, она увидела, что Стивен отложил книгу в сторону и собирается печь хлеб. Странно, что это занятие его привлекало. Кэт не ожидала обнаружить в своем возлюбленном такую домовитость. Все ингредиенты, однако, приходилось доставлять в стерилизованных контейнерах. Стивен рассматривал выпечку хлеба как занятие, способное внести в их жизнь хотя бы какое-то разнообразие.

– Я попробовала представить себе, что будет, когда нас выпустят отсюда, – объяснила Кэт.

Стивен просиял от удовольствия.

– Молодчина! Ни на минуту не сомневайся, что мы все преодолеем, моя милая.

– Так ли это, Стивен?

В отрыве от фантазий Кэт почувствовала себя погруженной в мир, охваченный сомнениями.

«Стивен, милый, скажи мне что-нибудь ободряющее», – мысленно попросила она.

– Нам здесь ничто не грозит, – сказал он. В его голосе мелькнула нотка неискренности, которую Кэт сразу же заметила.

– Ох, Стивен!

Кэт расплакалась, и на время они забыли о хлебе. Стивен, даже не отряхнув муку с ладоней, подошел и опустился перед Кэт на колени, крепко обнял ее за талию и прижался щекой к ее животу.

– Я не дам тебя в обиду, Кэти, – прошептал он.

Она схватилась за него, притянула к себе. «Господи! Ведь он может погибнуть, защищая меня!» – мелькнуло у нее в голове.

* * *

Рукою договор подписан был с размаху – И город пал. И мертвые – в пыли. Пять пальцев, пять царей, царя взвели на плаху И государство вдвое рассекли.

Дилан Томас^[70]

На подступах к Дублину Эрити вел свою группу еще более замысловатым маршрутом – по пастбищам северо-западнее города, избегая главных дорог, где, по его словам, все еще хозяйничали сухопутные пираты.

Джон по-прежнему оставался для него загадкой, ясно было только, что американец хранит в душе какую-то мрачную тайну. Возможно, он и есть Безумец. А возможно, еще один заблудший, чей ум занят собственными грехами, скорбью и личными причинами приезда в Ирландию. Как знать, а вдруг он действительно решил помочь своей исторической родине в час испытаний?

Пока они шагали по полям в направлении Дублина, Эрити пытался «прощупать» Джона, прислушиваясь к каждому его слову. С ума сойти! Ну какой из него Безумец? Да, он затаил в душе обиду на предательство, но кто именно его предал?

Отец Майкл обратил внимание на отсутствие скота в окрестностях города.

– Людям надо что-то есть, – объяснил Эрити.

– Однако они слишком много оставляют птицам, – заметил отец Майкл.

При упоминании о птицах мальчишка бросил на священника укоризненный взгляд. Тропа проходила мимо древних каменных руин, над которыми кружили грачи. Еще дальше виднелись холмы, окаймлявшие город с юга. На гребнях, словно клыки, торчали голые деревья. Где-то в этих местах, вспомнил Эрити, находилась Тара, резиденция древних королей, но сейчас тут не было видно даже пасущегося скота.

– Не странно ли, что в старинных балладах так часто упоминаются черные птицы? – высказал вслух свою мысль отец Майкл, глядя на грачей, парящих над руинами.

Джон посмотрел на стаю, мысленно отметив, что черные птицы хорошо дополняют суровый ландшафт и что так было, очевидно, и в древние времена. Он поделился догадкой с другими. Мальчишка всякий раз, когда речь заходила о птицах, резко поворачивал голову к говорящему.

Эрити обвел взглядом местность впереди, его поза становилась все напряженнее. Зеленые рощи, сожженные дома, топкие луга с рассекающими их дорожками, заросшими сорняками. На выжженой прогалине с левой стороны от них виднелись какие-то уродливые кучки, словно кто-то нарисовал их углем, а дождь так и не смог смыть. Трупы?

Через поля темной линией наступал дождевой фронт – такой же черный по краям, как крылья грачей.

Увидев впереди неповрежденные постройки, группа побежала к ним, чтобы успеть укрыться от ливня. Тропинка вывела их на мощеную дорожку с исправным навесом – боковые стеклянные стенки были целы, в глубине стояла длинная скамья, на столбе висела пустая деревянная коробка для автобусного расписания, хотя автобусы давно не ходили. Как только они подбежали к навесу, налетел шквал. Их лишь немного намочило, прежде чем они сгрудились в углу. Капли барабанили по крыше навеса и по асфальту, все вокруг секли яркие дробины дождя. Температура резко упала.

Шквал миновал так же быстро, как налетел, оставив в небе длинные голубые прогалины. Холмы на востоке четко выделялись в промытом дождем воздухе, их верхушки освещало заходящее солнце. Зелень перемежалась желтыми пятнами дрока. Деревья торчали на гребнях холмов, точно копья, воткнутые в землю древними королями, когда-то правившими этим краем.

Джон вышел из-под навеса и осмотрелся вокруг. Земля приобрела изумрудный оттенок. Этой красоте, должно быть, от роду много веков. В ней было нечто, способное зажечь в груди человека любовь к почве у него под ногами. Это чувство было явно глубже патриотизма, потому что им были одержимы потомки кельтов, чья нога ни разу не ступала на эту землю. Люди попадали в ловушку любви к этому краю, они сохраняли преданность этой земле и были счастливы, если удавалось хотя бы упокоиться в могиле посреди такой красоты.

Можно ли любить землю, не испытывая никаких симпатий к людям, которые оставили на ней след? В конце концов, чувство собственности не определяется законами. Если тщательно рассмотреть его, чувство собственности призрачно, оно не более чем возможность вырезать свои инициалы на скале или построить стену, которая со временем рассыплется и смешается с почвой.

Эрити вышел из-за навеса, застегивая молнию на ширинке.

– Пойдем. До темноты в Дублин мы не успеем, но по пути есть где остановиться, кое-какая цивилизация. Мы уже в пределах Дублина.

Джон двинулся вслед за Эрити. Колонну замыкали отец Майкл с мальчиком.

– Что бы ни говорил Джозеф, на цивилизацию лучше не рассчитывать, – подал голос отец Майкл. – Здешние места суровы, Джон. Возможно, центры государственной власти всегда были такими, и мы просто сбросили маску, обнажив истинное лицо.

– Суровы? – переспросил Джон.

– Ходят слухи о пытках и бесчинствах, которым хватает подтверждения.

– Тогда почему мы идем туда? Почему не идти прямиком в Киллало?

Отец Майкл указал на Эрити.

– Приказ.

Ладони Джона, сжимавшие висевший на груди автомат, увлажнились от пота. Чтобы снять оружие с предохранителя, достаточно, как показывал Эрити, одного щелчка. Можно скрыться и дойти до Киллало своим ходом. Сумеет ли он? От трех трупов нелегко избавиться. Да и кто явится на звуки выстрелов, тоже неизвестно. Джон взглянул на мальчика.

«Смог бы я его убить?» – подумал он.

Пальцы немного разжались, отпустив холодный затвор автомата, что само по себе было ответом. За время, проведенное в пути, в отношениях между ними что-то изменилось. О’Нил уже отомстил этим людям, и Джон чувствовал, что не сможет причинить им еще больше страданий.

– Пытки? Зачем пытать? – спросил он.

– Давайте не будем. В нашем бедном краю хватает других бед, – ответил священник.

Тропа привела их к густым зарослям хвойных деревьев, они почти вступили в лес. Справа за темными стволами Джон заметил какое-то строение из белого камня с черной крышей. Крупное здание с несколькими дымоходами. Из двух труб вертикально поднимались столбы дыма.

Эрити на ходу что-то насвистывал – и вдруг перестал свистеть, жестом приказал остановиться и, склонив голову набок, прислушался.

Джон услышал доносящееся со стороны здания хоровое пение. Милые, гармоничные звуки напомнили ему о праздничных днях. Включилась память – дедушка Джек, огонь в камине, байки, музыка по радио. Пение стало громче, развеяв воспоминания. Иллюзия испарилась, как только Джон разобрал слова.

– Ты только послушай этих засранцев, – оживился Эрити. – Послушай, послушай, Майкл Фланнери!

Нежные молодые голоса с убийственной четкостью выводили:

Богоматерь чтим мы свято, Называем Божьей блядью, Так давайте дружно вздрочим, На икону ее кончим.

Отец Майкл зажал уши руками, не заметив, что пение уже прекратилось. Теперь из-за деревьев доносилось только размеренное хрюканье, пародирующее григорианский хорал.

Эрити, закинув голову, расхохотался.

– Такое богохульство ты не скоро забудешь! Столько кощунства еще надо постараться наколдовать, поп. – Он схватил за руку отца Майкла и отвел ее от уха. – Эх, Майкл, жаль, что не я выдумал эту песенку.

– У вас, я уверен, еще сохранились остатки совести, Джозеф. И я их найду даже на дне бездонной пропасти.

– О совести заговорил? Опять играешь в старые игры своей церкви, чтобы сделать людей виноватыми? Когда же до вас дойдет?

Эрити отвернулся и пошел по тропе, остальные – за ним.

Отец Майкл вновь заговорил спокойным тоном:

– Отчего вы вдруг заговорили о чувстве вины, Джозеф? Или это совесть, которой якобы нет, дает о себе знать?

Джон заметил, что священник не потерял самообладания, в то время как гнев Эрити нарастал с каждым шагом. Костяшки пальцев, обхвативших пистолет-пулемет, побелели. Уж не повернет ли он оружие против духовного лица?

– Почему вы не отвечаете, Джозеф? – спросил отец Майкл.

– Виноватый здесь один ты! – рявкнул Эрити. – Ты и твоя церковь.

– Вот вы все время твердите о церкви, – дружелюбно ответил отец Майкл. – Когда один человек считает, что он виноват и сам о себе так говорит, это болезненная проблема. Но когда совокупно виноват целый народ, это совсем другое дело.

– Грязный лживый поп!

– Ваши поношения заставили меня всерьез задуматься, Джозеф. – Отец Майкл ускорил шаг и догнал Эрити. – Мне пришло в голову, что народу как общности людей трудно примириться с пробуждением совести.

Эрити остановился прямо на дорожке, заставив священника тоже остановиться. Джон и мальчик наблюдали за схваткой противников с некоторого расстояния. Эрити молча и хмуро смерил священника взглядом, на лбу залегли озабоченные морщины.

– Церковь служила отдельному человеку, а не народу в целом. Вот главная причина наших неудач, – сказал отец Майкл. – А где была совесть народа?

Угрюмость на лице Эрити сменилась выражением нескрываемого превосходства.

– Неужели сумасшедший поп наконец-то одумался? Теперь ты видишь, какой мир вы создали?

– Я всего лишь хочу сказать, что людям трудно признавать свою коллективную вину.

– И все? – злорадно спросил Эрити.

Отец Майкл, обернувшись, посмотрел на тропу, по которой они пришли. Выходя из леса, она терялась на лугу.

– Нет, Джозеф, не все. Прежде чем люди соглашаются признать свою вину, они вместе творят ужасные вещи – устраивают резню, убивают невинных, разжигают войны, линчуют, совершают убийства...

Слова священника хлестнули Джона, словно хлыстом. В чем дело? Что такого сказал отец Майкл, чтобы вызвать подобную реакцию? Джон почувствовал, что его лицо окаменело. Он больше не чуял внутри себя О’Нила. Тот скрылся, оставив Джона наедине с услышанным. Джон ощутил себя надломленным, оторванным от твердой почвы.

– То есть ты сожалеешь о том, сколько страданий вы причинили? – спросил Эрити.

Джон взвесил вопрос в уме. Он как будто был адресован ему самому, хотя Эрити задал его священнику.

– Сожалею? – Отец Майкл в упор глянул в лицо Эрити, заставив его встретиться с ним взглядом. Казалось, что священник только сейчас как следует рассмотрел собеседника. – С какой стати мне сожалеть?

– Пустой треп! – оскалился Эрити, тем не менее сбавив тон. – Отец Майкл говорит то, отец Майкл говорит се. Только вот беда: отец Майкл – отъявленный брехун, натасканный иезуитами.

– Ах, Джозеф, Джозеф,– произнес священник с печалью в голосе,– колокол Джона Донна^[71] звонит по одному человеку, а не по всем сразу. Я буду молиться конкретно о вашей душе и о душе каждого, если увижу, что он в этом нуждается. А что касается многих, то мне еще надо подумать.

– Он еще подумает! И это все, на что ты способен, старый глупый шут? – Эрити сверкнул глазами в сторону Джона. – Чего уставился, янки?

Мальчик сделал шаг в сторону от Джона.

Джон попытался сглотнуть слюну пересохшим горлом. Он чувствовал, что внутреннее смятение отражается на его лице.

Эрити, похоже, этого не замечал.

– Что молчишь, янки?

– Я... я слушаю.

– И что ты услышал своими ушами-локаторами?

– Б-беседу двух умных людей.

– Еще один лжец!

– Ну что вы, Джозеф, – вмешался отец Майкл. – Мне кажется, Джон всего лишь ошибся.

– Не лезь не в свое дело, поп! Я сам разберусь с янки.

– Нет, Джозеф. Это я возбудил ваш гнев. Вы не смогли взять надо мной верх и решили выместить свою злость на нашем госте.

Эрити повернулся к священнику с презрительным выражением.

– Я не смог взять верх над тобой?

– Наш разговор – не беседа двух умных людей, – ответил священник и ласково посмотрел на Джона. – Мы, ирландцы, не любим умные разговоры.

Эрити открыл и закрыл рот, ничего не сказав.

– Да, мы часто говорим, что интеллектуальная беседа – наше любимое времяпровождение, – продолжил отец Майкл. – Но это неправда. Мы предпочитаем накал страстей. Любим раздувать жар в утробе. Выставлять напоказ свои страдания.

– От тебя ли я это слышу, Майкл Фланнери? – с оттенком недоверия спросил Эрити.

– От меня. И я говорю это, стоя в одном шаге от геенны огненной, в одном шаге от преднамеренного самоистязания, которым так удобно тыкать в лицо другим.

– Я не верю своим ушам, – произнес в пространство Эрити. Он наклонился к священнику и заглянул под шляпу, словно хотел удостовериться, что все еще говорит с отцом Майклом. – Неужели ты произносишь столь удивительные вещи?

Священник сухо хмыкнул.

– У нас было время подумать во время похода, не так ли?

Эрити не ответил.

Отец Майкл перевел внимание на Джона. Джону показалось, что ему в грудь вонзили нож.

– Любимое интеллектуальное занятие ирландцев, – сказал отец Майкл, – соревнование в сарказме. – Он глянул на Эрити, и тот, потирая нос, отшатнулся, как от удара. – Жаль только, что мы не смеемся над собой, когда сталкиваемся с горькой правдой.

– Ты не увидишь правду, даже если она схватит тебя за яйца! – бросил Эрити. – Да и нельзя схватить за то, чего нет.

– Выходит, в твоем бедном краю царят тишь и благодать? – спросил отец Майкл. – Повсюду мир да согласие – как во все времена?

– Все наши беды – от застарелой приверженности суевериям церкви и от того, что она веками высасывала из нас нашу силу.

Отец Майкл вздохнул.

– Джозеф, ваш главный порок состоит в том, что вы не умеете быть великодушным.

– Тут ты наткнулся на Божью истину в чистом виде. Как сказал какой-то бедолага, щедрость души не входит в число наиболее известных ирландских доблестей. Я не боюсь это признать, Майкл Фланнери, потому что нам нельзя терять свою ненависть. Что еще придаст нам силу?

– Спасибо, Джозеф. Я вижу, что с вами еще не все потеряно, и буду молиться о вас. – Священник развернулся и пошел дальше по тропе.

Джон сообразил, что в какой-то момент разговора вера полностью вернулась к отцу Майклу. Какие именно слова произвели этот эффект? Джон проводил священника взглядом. Отец Майкл шагал энергично, твердо, уверенно.

Эрити тоже посмотрел вслед священнику.

– Ну вот, наш поп убегает. – Он перевел взгляд на Джона. – Видишь, как он от меня драпает?

Однако вялость в голосе Эрити подтверждала факт поражения. Он пустил в ход все средства, чтобы убить веру священника. И проиграл.

Мальчишка припустил за отцом Майклом и, догнав его, взял за руку.

– Оба безнадежны, – вздохнул Эрити. – Ну что? Пошли, Джон. Мои друзья наблюдали за нами, – он указал стволом автомата на двух человек, которые вышли из леса навстречу отцу Майклу и мальчику. – Они уже здесь.

Эрити протянул руку к Джону и снял с него автомат.

– Нас могут неправильно понять. Отдай-ка мне револьвер тоже.

Джон смотрел вперед словно во сне, он машинально выполнил указание, отдав револьвер.

Одним из двух приближавшихся был Кевин О’Доннелл. На голове – все та же австралийская шляпа, что в памятную ночь на пирсе Кинсейла.

* * *

Римляне подкупили галлов, так получились англичане. Они припали к римскому образу жизни, как свиньи к корыту. Римляне действовали без церемоний – брали в заложники членов семей своих подданных. Они принимали нас в свои армии, потому что альтернативой была голодная смерть. Римляне отравили нашу религию алчностью. Заменили дешевые, понятные законы дорогими и недоступными пониманию простых людей. Все это делалось ради легализации грабежа.

Джозеф Эрити

– То есть они не подтвердили, но и не отрицают, что О’Нил находится у них под арестом? – уточнил Велкорт.

Чарли Терквуд уныло развел руками. Полные губы застыли в подобии улыбки.

Они сидели в Линкольновской гостиной Белого дома. Велкорт облюбовал это помещение под свой личный кабинет.

– Какое у них сейчас время?

– Около девяти утра, сэр.

– Странно. Как они узнали, что у нас есть стоматологическая карта и отпечатки пальцев О’Нила?

Терквуд еще раз пожал плечами и развел руками.

Велкорт проголодался, отчего был несдержан больше обычного. Он с трудом подавлял раздражение.

– Знаете, Чарли, о чем я подумал?

Терквуд кивнул. Угадать мысли босса было несложно.

– Если они расшифровали секрет чумы... – начал президент.

– ...то мы у них на крючке, – закончил секретарь.

На лице Велкорта появилось странное отстраненное выражение.

– Шифр, – задумчиво произнес он.

– О чем вы? – спросил Терквуд.

Велкорт наклонился к селектору на столе и нажал кнопку.

– Вызовите ко мне Раккермана. Найдите его немедленно. И Ди-Эй пришлите.

В динамике проскрипел недоуменный вопрос.

– Да, я имею в виду Ашера!

Новый вопрос.

– Мне плевать, куда уехал Раккерман! Отправьте за ним машину!

Терквуд озабоченно нахмурился.

– Каковы шансы, что у ирландцев есть свои ракеты? – спросил Велкорт, откинувшись на спинку кресла.

– В Пентагоне считают, что скорее есть, чем нет, сэр. По крайней мере территория Европы находится в зоне досягаемости.

– В Ирландии придумали новую чуму, – заявил президент.

– Именно на это они намекают, сэр.

Советник по науке Джеймс Райан Садлер тихо вошел в кабинет и остановился, увидев Терквуда у стола и Велкорта, сидящего в удобном вращающемся кресле.

– Вы пытаетесь разыскать Раккермана, господин президент? – спросил Садлер. – Я мог бы чем-то помочь?

– Вас не учили стучать, прежде чем входить? – ощетинился Велкорт.

Садлер побледнел.

– Эймос стоял у дверей. Он сказал...

– Ладно, ладно. – Велкорт примирительно помахал рукой и снова наклонился к селектору. – Эймос, подготовьте сообщение за моей подписью. Адресат – правительство Ирландии, Дублин. Без указания конкретных лиц. Включите в него сведения о том, сколько людей мы потеряли в зоне, пораженной чумой, в ходе поисков стоматологических карт и отпечатков пальцев. Повторите, что мы требуем сообщить, действительно ли они арестовали подозреваемого, который может оказаться О’Нилом, и на чем основаны их подозрения. Мы ждем немедленного ответа, но пока еще не решили, отправлять ли им копии стоматологической карты и отпечатков пальцев. Потребуйте, чтобы они ответили без промедления, ясно? Какие будут последствия в случае проволочек, пусть подскажет их собственное воображение.

– Есть, сэр! – послышалось из динамика.

Велкорт снова занял расслабленную позу в кресле, заложив обе руки за голову.

– Стоит ли действовать так жестко, сэр? – спросил Терквуд.

Велкорт не ответил.

– Что происходит? – растерянно спросил Садлер.

– В ирландских структурах власти, похоже, произошла перестановка, – сообщил Терквуд. – Военные пока еще в седле, но полномочия премьер-министра разделили между секретарем комитета по вопросам изучения эпидемии Финтаном Доэни и главой Финн Садала Кевином О’Доннеллом.

– Что сообщают наши агенты? – поинтересовался Садлер.

– У нас нет надежных агентов в Ирландии – ответил секретарь.

– В то время, когда они позарез нужны, – добавил Велкорт.

– Почему вы решили надавить на них, сэр? – спросил Терквуд. – Командование «Периметр» наверняка об этом спросит. И зачем требовать немедленного ответа? Мне придется как-то это им объяснить.

– Ни черта не говорите. Ирландцы наверняка решат, что мы задумали какую-нибудь подлянку или ищем предлог, чтобы жахнуть по ним ядеркой. Глядишь, запаникуют и откроют карты. Если у них есть на руках реальный козырь, теперь они его покажут.

– Сэр, вы, конечно, знаете о варианте действий, предписывающем применение ядерного оружия по любой стране, признавшей, что О’Нил находится на их территории?

– Вот пусть и попрыгают. Они ни хрена не смогут сделать, им так и так придется отвечать, зато нам их ответ о многом скажет.

– А если О’Нил подготовил аварийное распространение еще одного вида чумы? – спросил Терквуд.

– Русские и китайцы говорят, что они готовы пойти на риск. Именно этот вопрос я и комитет начальников штабов обсуждали вчера вечером. Все со мной согласны.

– Сэр, – возразил Садлер, – это может означать, что русские и китайцы уже нашли средство от чумы.

Велкорт покачал головой.

– Они даже аспирин не выпустят без нашего ведома.

Терквуд взглянул на Садлера.

– Как быть с нашим запросом в Биохимическое общество?

– Их данные хранились на компьютерах и теперь утрачены, – ответил Садлер. – Уцелели несколько бывших членов, знавших О’Нила лично, да только... – Он пожал плечами.

– У нас на руках мало карт, и мы должны грамотно сыграть свою партию, – сказал Велкорт. – Главные тузы – стоматологические данные и отпечатки пальцев. Мы не отдадим их просто так.

– Командованию «Периметр» все-таки придется что-то сказать, – заметил Терквуд. – Если я не отвечу...

– Какого черта вас вдруг начало волновать, что подумают в командовании «Периметр»? Кому какая разница, что думает этот кленовый адмирал?

– Я вас понял, сэр. – Терквуд уныло сглотнул слюну.

Велкорт пристально посмотрел на секретаря.

– Как насчет маленького задания, которое вы должны были выполнить, Чарли?

Прежде чем ответить, Терквуд бросил озабоченный взгляд на Садлера.

– Все на мази, сэр.

– Если опростоволоситесь, будете отвечать лично.

– Тогда я лучше пойду. Что-нибудь еще, сэр?

– Нет. Держите меня в курсе. А вы, Джимми, останьтесь.

Когда секретарь вышел, Велкорт спросил:

– Насколько вы доверяете Раккерману?

– Он порядочный человек, сэр.

– Раккерман вел переговоры с Беккетом в Хаддерсфилде, не оставляя следов. О содержании их бесед нет никаких сведений.

– Я уверен, что они обсуждали технические вопросы, связанные с чумой.

– Он тоже так говорит.

– Раккерман не лжет, сэр.

– Все лгут, Джимми. Все.

Садлер нахмурился, но промолчал.

Велкорт взглянул на доклады, разбросанные на маленьком столе.

– Положение не улучшается. Гонконг потерян, в Южной Африке хаос. Черные племена ведут с соседями войну на истребление. Советы предлагают стереть с лица земли весь этот регион. – Президент взял со стола листок, заглянул в него и бросил назад. – А бразильский Израиль только что объявил о своей независимости от принимающей нации. Я их не виню. ЦРУ сообщило, что бразильцы начали составлять списки израильских женщин «для дальнейшего использования». Местные собирались распределить излишки женщин по опустошенным районам. Какого черта!

– Сэр, я должен обсудить с вами последнее сообщение из китайского научно-исследовательского центра в Канша. Они запросили новые данные о машинно-ориентированном изучении чумы. Я колеблюсь, стоит ли...

– Потерпят. Что сообщают спутниковые снимки района севернее Канша?

– Есть следы применения «панического огня», сэр, но у них там очень много жаростойких зданий. Даже увеличив детали на фото, трудно разобрать, что там происходит. Возможно, они испытывали средство от чумы, но потерпели неудачу.

Велкорт наклонился к селектору.

– Эймос, я желаю получить доклад агентства по ситуации в Канша не позднее, чем через час. – Вернувшись в прежнюю позу, он произнес: – Я вот вам что скажу, Джимми. И пусть это останется между нами. Причины объясню позже.

Садлер принял серьезный и несколько испуганный вид.

– Из-за того, что Советам пришлось выжечь огромные территории, они стали слабее туалетной бумаги. Число самоубийств достигло астрономических размеров. Мы будем делать вид, что не знаем об этом, и ломать комедию до тех пор, пока у них остается много ТУ-29, ТУ-22М3 и прочих инструментов массового поражения. Вы понимаете, о чем я веду речь?

Садлер молча кивнул.

– Австралийский резерв в буше все еще цел, мы снабдили их оружием. Этот козырь может сыграть и против нас. Австралийцы порой бывают чертовски строптивы.

– Они понимают, от кого зависит их будущее, сэр.

– Понимают ли? – Президент взглянул на дверь, ведущую в приемную. – А тут еще этот Чарли Терквуд. Он спутался с Шайло Бродериком.

– Я вас не понял, сэр.

– Вы не знаете, кто такой Шайло?

– Ну... э-э...

– Я считал, что о Шайло и его банде все наслышаны.

– Насколько мне известно, он реакционер, сэр.

– Реакционер? Знаете, что их волнует? Что мировая торговля практически остановилась. Они теряют терпение.

– Так считают не только они, сэр.

Садлер пожалел о сказанном, едва только слова сорвались у него с языка. Однако Велкорт лишь улыбнулся в ответ.

– Спасибо, Джимми. Искренность – одна из причин, по которой я вам доверяю. Мы должны как можно дольше сохранять трезвый ум.

– Сэр, нашим единственным приоритетом должен быть поиск лекарства от чумы.

– Одним из основных приоритетов. Что подводит меня к теме нашего разговора, то есть к Раккерману.

– Что с ним не так, сэр?

– Отправьте его в Хаддерсфилд.

– Сэр, они ведь заражены!

– И это послужит для него хорошим стимулом. Не справится, значит никогда не увидит семью.

– Зачем вы так с ним, сэр?

Велкорт взглянул на бумаги, разложенные на столе, и неожиданно смахнул их на пол.

– Будь проклята эта должность! Стоит отвернуться – как сразу вылезает что-то новое!

– Сэр?

– Картина сложилась у меня в уме еще несколько недель назад! Все части сошлись. Но мне не дают ни минуты на размышления!

– Так что насчет Раккермана, сэр?

– Вы отправите его в Хаддерсфилд, Джимми. Не я – вы! Помимо утверждения вашего запроса, я не буду иметь к этому никакого отношения.

– Как скажете, сэр...

– Вы знакомы с Дэвидом Ашером?

– С Ди-Эй? Очень смышленый молодой человек, сэр. Но какое...

– Я боюсь отправлять его, потому что Шайло немедленно поймет, в чем дело. Шайло достаточно умен и начнет совать нос туда, куда не следует. Всем известно, что Ди-Эй воспользовался спутниковым кодом, чтобы поболтать с друзьями в Медосино.

– Сотрудники были удивлены, как ему это удалось. Неужели он обнаружил копию...

– Он говорит, что написал компьютерную программу поиска. Раз он взломал этот код, то не исключено, что сумеет взломать шифр чумы.

– Китайцы! – воскликнул Садлер. – Они могли тоже...

– Могли. А могли пойти другим путем.

– Зачем же перепоручать эту работу центру в Хаддерсфилде, сэр?

– Когда Беккет получит результаты, мы распространим их по всем нашим объектам, но они не внушают мне уверенности. В Атланте сидят исполнительные тупицы, они даже песка в пустыне не найдут. А Бетесда?!

– Там очень стараются, сэр.

– Старательности и тупой исполнительности недостаточно. Требуется вдохновение. Беккет – мой человек. Я чую, что решение не за горами, Джимми. Всегда это чуял. Поэтому мы передаем эту штуку в руки Беккета. Существуют люди, которые захотят нам помешать. Раккерман лучше всех подходит для такой командировки. Он разбирается в компьютерах.

– Да, сэр. Он пытался убедить центр в Скалистых горах, чтобы они...

– Я видел это сообщение. Черт! Видел, но у меня не щелкнул выключатель в мозгах... Ну ничего, еще не поздно.

– Насколько я могу посвятить в дело Раккермана?

– Передайте ему, пусть держит язык за зубами! Доверять можно только Беккету. Легендой Раккермана будет проведение проверки на месте и подготовка отчета по заданию президента. Его выбрали, потому что он случайно заразился.

– Да, сэр, но ведь он...

– Значит, он должен случайно заразиться! Причем сразу же после инструктажа, проведенного Ди-Эй, который вскоре пройдет у меня в кабинете. Детали я оставляю вам, тем не менее у меня есть предложение, кто его повезет. В Вудбридже на той стороне периметра живет молодой пилот по имени Крэнмор Маккрэй. Он заразился и несколько раз просил, чтобы мы разрешили ему улететь в Ирландию, где у него есть дядя. Дядя этот, судя по слухам, с большими причудами, но богат, сволочь, и, очевидно, имеет немалую власть. Мне представили полную сводку по младшему Маккрэю. Довольно умный парень. Летал вместе с ЦРУ во Вьетнам и выполнял для нас еще кое-какие задания. Находчив и надежен.

– А этот Маккрэй не улетит в Ирландию, как только покинет нашу территорию?

– Мы прикажем кленовому адмиралу сбить его, если он отклонится от курса на Англию. Пусть сначала высадит Раккермана, а потом может отправляться в Ирландию, где командование «Периметр» разберется с его самолетом в установленном порядке.

– Если только англичане сами не...

– Они подожмут хвост, потому что мы скажем им, что в противном случае нашему гневу не будет предела. Если пилот попадет в лапы ирландцев, они запросто могут перерезать ему глотку. Англичане ведут себя немного осмотрительнее.

– Вам лучше знать, сэр.

– Господи, я отправляю к ним своего советника по науке!

Садлеру было не по себе. Только шпионских приключений ему не хватало! Он чувствовал себя изгоем в Белом доме. Президент доверял ему, но Садлер поступил на государственную службу не ради его доверия. От представления о том, как жестко придется надавить на Раккермана, у Садлера узлом скрутило желудок.

Словно прочитав мысли советника, президент сказал:

– Вы самый близкий друг Раккермана, Джимми. Никто другой не сможет его убедить.

– Его семья не здесь. Вы же знаете, что его жена застряла в резервации Сонома.

– Знаю.

– Придется многое ему открыть, сэр.

– Мне до лампочки, какую часть правды вы ему расскажете. Главное, проследите, чтобы ничего не пронюхал Терквуд. Он сразу же побежит к Шайло. Я этим уродам ни капли не доверяю. Люди Шайло – шайка психопатов, Джимми. Знаете, что они на днях предложили? Ликвидировать папу!

* * *

Если охватить взглядом большой период прошлого, станет ясно: месть скучна и бесполезна. Но психопаты и идеалисты вновь и вновь выбирают ее путеводной звездой. Молодые обвиняют стариков – так легче оттеснить их от власти. Юные идеалисты представляют собой угрозу во все времена, потому что действуют, не разобравшись в себе и в проблемах, которые берутся решать. Их толкает вперед горячая кровь. В целом ими движет сексуальный инстинкт. Они желают контролировать племенное стадо. Трагедия заключается в том, что они порождают новую жажду мести у следующего поколения юных идеалистов. Или выдвигают во власть сверхбезумца – Гитлера либо О’Нила.

Финтан Крейг Доэни

– Вы, должно быть, понимаете, что мы вынужденно сосредоточиваем наши усилия на тельцах полового хроматина, – произнес Доэни.

– Я не удивлен, – ответил Джон. – Надеюсь, у вас на объекте имеются устройства для флуоресцентной микроскопии?

– О да.

Они сидели в кабинете Доэни, расположенном в административном крыле Королевской больницы Килмэнхем, в комнате с белыми стенами площадью шесть квадратных метров. Стены украшали фотографии в рамках местных ландшафтов и городских улиц. Поначалу Джон не обратил на них внимания. Доэни сидел в удобном кресле за большим столом. Он напоминал тролля с растрепанными волосами, впивающегося глазками во все, на что падал его взгляд.

Джон сидел напротив Доэни на деревянном стуле. У одной из стен стояли желтый диванчик и кофейный столик. Всю стену за спиной Доэни занимали книжные полки. Два окна справа от Джона выходили во двор тюрьмы Килмэнхем, где, как ему сказали, находилась штаб-квартира Кевина О’Доннелла.

Они прибыли в город на двух бронетранспортерах. В одном ехали отец Майкл, мальчишка, Эрити и Кевин О’Доннелл, в другом – Джон и Доэни с водителем и охранником. Машины разошлись в разные стороны на Инчикор-роуд; та, на которой ехал Джон, свернула под арку на территорию больницы. Доэни провел Джона по короткому лестничному пролету, двигаясь для столь грузного мужчины с неожиданной быстротой. Они проследовали по длинному коридору с закрытыми дверями к лифту, поднялись на три этажа выше, вышли в еще один коридор и наконец оказались в помещении с блестящими белыми стенами. Маленький человечек в зеленом медицинском халате вошел вслед за ними и снял отпечатки пальцев Джона.

– Вы, надеюсь, не возражаете? – спросил Доэни.

Все это произошло час назад.

Джон посмотрел на черные пятна, не оттертые до конца с кончиков пальцев растворителем. Почему ему сделали дактилоскопию? Внутри зашевелился почуявший опасность О’Нил.

Ощущение угрозы окружало Джона со всех сторон с момента встречи на дороге в окрестностях Дублина. Кевина О’Доннелла сопровождал Доэни, чья круглая голова была покрыта по-детски курчавыми волосами. Лицо добряка, широко открытые голубые глаза, короткий, узкий нос, плоские губы с улыбчивыми складками по краям рта. Облик Доэни словно говорил: смотрите, я весельчак, но от него все равно исходило ощущение опасности.

Кевин О’Доннелл заговорил первым:

– Я вижу, что ты нашел себе теплую одежду, пиндос. Позволь представить: Финтан Крейг Доэни. Доктор Доэни решит, что с тобой делать – оставить в живых или прикончить.

Доэни не произнес ни слова.

Стараясь не смотреть на Кевина, Джон плотно сжал губы, чтобы не дрожали. Эрити и остальные стояли поодаль и молча наблюдали.

– Мы знаем, кто ты такой, – объявил Кевин.

Джону на мгновение показалось, что у него остановилось сердце. Он сосредоточился на Доэни. Тот изучал Джона со сдержанным вниманием. Джон понял: Доэни – охотник, поджидающий добычу у водопоя, следит за каждым ее движением, все органы чувств напряжены, чтобы сделать выстрел без промаха. Интересно, какую приманку он выложил?

– Тебе нечего сказать? – спросил Кевин.

Джон ответил неожиданно ровным тоном, свидетельствующим о ледяном спокойствии:

– А я должен что-то говорить? – Он заставил себя выдержать пытливый взгляд Кевина. – Разумеется, вы знаете, кто я такой. Ведь это вы забрали мой паспорт.

– Ты Джон Рой О’Нил! – швырнул обвинение Кевин.

Джон, вздернув уголки рта и раздвинув губы, неторопливо изобразил улыбку.

– Не поделишься с нами, что тебя так развеселило? – грозно спросил Кевин.

Джон сделал глубокий вдох. По голосу Кевина он понял: все это блеф. У водопоя не выложили никакой приманки.

– Мне многое стало понятно, – сказал Джон.

– Тебе придется объяснить, что ты имеешь в виду.

Джон взглянул на Эрити, стоявшего рядом с ироничным выражением. Отец Майкл смотрел угрюмо, страдальчески. Мальчик прижался к священнику.

– Давайте закончим эти глупые игры, – произнес Джон, обращаясь к Доэни. – Эрити допрашивал меня всю дорогу, и вы...

– Наш Джозеф не привык миндальничать, – сказал Кевин. – А тебе почему-то весело?

– Я чувствую облегчение, потому что наконец понял, что происходит.

Кевин наклонился.

– Значит, ты отрицаешь...

– Не говорите глупостей! – воскликнул Джон. – Ирландия – последнее место в мире, куда Безумец решил бы приехать.

Кевин с прищуром посмотрел на Джона.

– Об этом мы тоже подумали. На месте Безумца я захотел бы поиграть в Бога. Посмотреть лично на дела своих рук. Это как седьмой день в Библии. Разве он смог бы удержаться, чтобы не полюбоваться на свое творение?

– Это же безумие, – ответил Джон.

– Так мы и говорим о Безумце.

Когда Джон хотел ответить, Доэни вскинул руку, прося тишины. Вот кто здесь Великий инквизитор, понял Джон. Подручные задают вопросы и пытают, а Доэни наблюдает и выносит приговор.

Джон смерил его взглядом. Какой приговор он вынес ему?

Доэни впервые открыл рот с момента их встречи и заговорил низким, внушительным голосом. Джона поразила бархатная мягкость тембра.

– Давайте возьмем его с собой. Снимем отпечатки пальцев, а зубной врач проверит зубы.

Во рту у Джона пересохло. Отпечатки пальцев и зубные слепки! О’Нил внутри него задергался. Какими уликами располагал Великий инквизитор? В колледже не осталось следов. В доме тоже. Или остались? Там все выжег «панический огонь». Об этом говорили в новостях, когда Джон находился во Франции.

С этой минуты он позволял вести себя как марионетку, всеми силами поддерживая видимость скучающего, утомленного испытаниями человека.

Первые полчаса в кабинете Доэни тянулись болезненно долго. Они все ждали и ждали. Что покажут отпечатки пальцев? Наконец зазвонил телефон. Хозяин кабинета снял трубку и произнес единственное слово: «Доэни».

Выслушав, поблагодарил:

– Спасибо. Нет... пока все.

«Фарс окончен, – подумал Доэни, возвращая трубку на рычаг. – Джона Гаррета О’Доннелла не удалось сломить». Теперь он понимал, почему Эрити пребывал в растерянности. Что же за птица этот Джон О’Доннелл?

Доэни повернулся в кресле и посмотрел в окно на тюрьму Килмэнхем. Не отдать ли подозреваемого Кевину? Тюрьма – такое место, где люди подчас погибали по малейшей прихоти тюремщиков. Нынешний режим только укрепил ее грозную репутацию. «Почему мы выбрали резиденцией правительства тюрьму? – удивился Доэни. – Ужасное место, памятник нескончаемой скорби». Впрочем, он, конечно, знал почему.

Потому что она и большая, и маленькая одновременно. Потому что находится в Дублине. Потому что необходимо сплотиться. О Килмэнхеме можно точно сказать одно: это место не просто тюрьма, это место – символ.

– Итак, вы утверждаете, что вы молекулярный биолог? – спросил Доэни.

– Да.

Джона минут двадцать расспрашивали насчет уровня знаний, особенно в области рекомбинантной ДНК. Доэни показал себя знатоком предмета, но, когда вопросы перешли в сферу эмпирических предположений, Джон быстро почувствовал пределы компетенции того, кто задавал ему вопросы. Американец с легкостью замечал те области, в которых его собственные знания намного превышали специализацию Доэни, особенно по части интерфаз синтеза. Главная трудность заключалась в том, чтобы не сболтнуть лишнего.

Доэни откинулся в кресле, заложив руки за голову.

– На каком участке вы могли бы принести наибольшую пользу, как вы думаете?

– У меня хорошо получалась микрометодология.

– Именно ей вы занимались в университете штата Вашингтон?

– В том числе.

Доэни опустил взгляд на стол.

– У вас есть опыт работы с митотически активными малыми лимфоцитами?

– О да.

Доэни наклонился вперед, поставив локти на стол и сложив пальцы в замок.

– Подозреваю, что вы знакомы с этой темой лучше меня. И все же мы сделали кое-какие открытия.

Пульс Джона участился. О’Нил внутри порывался задать вопрос.

– Мне было бы интересно услышать о ваших успехах, – ответил Джон.

– Хочу вас предупредить о подходе к работе с чумой. Врач-исследователь нередко относится к исследуемой болезни предвзято. Чума пробуждает особую предрасположенность к совершению такой ошибки.

Джон замешкался с ответом. На что намекает Доэни? Что они зашли в тупик? Что ирландцы за все время не сделали никаких существенных открытий?

Не дождавшись ответа, Доэни сказал:

– Исходите из угрозы незамедлительного полного вымирания. В глазах обычного исследователя болезни имеют свое начало и конец. Жизнь продолжается, даже если конкретный больной умирает.

Джон молча кивнул.

– Обычно мы полагаемся на формирование иммунитета или вмешательство каких-нибудь других естественных процессов. Но эта чума, если мы не научимся ее лечить, уничтожит все человечество.

О’Нил в уме Джона прошептал: «Они поняли, что чума имеет длительную фазу покоя».

Только сейчас до Джона дошло, что Доэни все еще прощупывает его, все еще ищет О’Нила. Стоило ему это понять, как О’Нил отступил в тень. Доэни опаснее Эрити. Интересно, где сейчас Эрити, священник и мальчишка?

– Карантин не будет действовать вечно, – сказал Доэни.

Джон заметил, что его дыхание стало частым и прерывистым. Он попытался вздохнуть всей грудью, но почувствовал боль в области сердца.

– Вы не думали о том, что проблема, возможно, неразрешима?

Джон покачал головой.

– Выход должен быть.

Он задумался над собственными словами. Джон никогда не представлял себе, что месть О’Нила может обернуться гибелью всего человечества. Любая проблема имела решение! Он знал, как именно была создана чума. Формула отпечаталась у него в уме словно кинолента, которую можно прокрутить в любой момент. Неразрешимая проблема? Чепуха!

– Вы обратили внимание, что в Ирландии больше никто не создает новые обнадеживающие мифы? – спросил Доэни.

– Что? – Слова Доэни теннисными шариками запрыгали в сознании Джона. Что он хотел этим сказать?

– Остались только старые мифы о смерти и разрухе. Неудивительно, что у нас появилась литература павших духом.

– Какое отношение это имеет к...

– Что еще может служить лучшим доказательством полного поражения?

– Вы опустили руки?

– Не в этом дело, Джон. Вы позволите обращаться к вам по имени?

– Да, но... что тогда...

– Признание полного поражения наносит ужасную психологическую травму, Джон. Последствия очень тяжелы.

– Вы сами только что предположили...

– ...что нам, возможно, придется проглотить горькую пилюлю.

Джон уставился на Доэни. Он сошел с ума, как тот поп в сарае с одеждой?

– Что скажете, Джон?

– Где сейчас Эрити, отец Майкл и мальчик?

Доэни опешил.

– Почему вы о них беспокоитесь?

– Я... просто спросил.

– Они не вся Ирландия, Джон.

«Еще как вся! – подумал он. – Они и есть моя Ирландия».

Месть создала их, придала им форму, как глине на гончарном круге. Фигура мальчика выступила в сознании на первый план. Каким бы он был без нынешней уязвимости и жалкого вида? В нем еще есть сила, но она спрятана где-то глубоко. Джон попытался вообразить мальчишку с глазами косули повзрослевшим. Он бы разбивал сердца зрелых женщин, если бы мог их встретить. Однако если подозрения Доэни оправдаются, этому никогда не суждено произойти.

«На долю мальчишки выпало достаточно страданий, – решил Джон. – О’Нил уже вполне удовлетворен».

– Мы не побеждены, – сказал Джон.

– Об этом я и пытаюсь вас предостеречь, Джон. Посмотрите вокруг. Побежденные всегда пытаются подсластить пилюлю с помощью мифов и легенд.

– При чем здесь мифы и легенды?

– При том. Мы рассуждаем о завесе прошлого, скрывающей факты, с которыми мы не в состоянии примириться. Катастроф не было – одни сказания о подвигах! Ни один народ не поднаторел в создании мифов больше ирландцев.

– Безнадега, – пробормотал Джон, вспомнив волшебные рассказы дедушки Джека у камина.

– Чертовски верно, – подтвердил Доэни. – Вы только представьте себе, Джон. Все наша история подготовила ирландцев к созданию героических мифов ради смягчения боли поражений.

– Вы это отцу Майклу расскажите!

– Майклу Фланнери? Ах, церковь постаралась на славу, создав собственные мифы. Мол, поражение – это Божья справедливость, кара Господня за наши прошлые прегрешения. Англичане тоже приложили руку. Они совершили невольную перверсию – запретили нашу религию. Запреты всегда укрепляют то, что призваны искоренять.

В голове Джона крутился вихрь разрозненных мыслей. Что стояло за словами Доэни?

Хозяин кабинета похлопал себя по пухлому животу.

– Голод нанес ирландцам особую травму, этот урок мы никогда не забудем. Наша типичная реакция на невзгоды – маниакальная прожорливость.

Джон решил, что слушает бред сумасшедшего, бессвязный и бессмысленный.

– Я на сегодняшний день один из немногих толстяков в Ирландии, – продолжил Доэни.

– Значит, вы не сдались.

– У нас, вероятно, не осталось других творцов мифов, кроме меня. Вдохновение научного поиска – вот что сейчас нам требуется.

Джон непонимающе покачал головой.

– Я тут сижу и сочиняю миф о Джоне Гаррете О’Доннелле, – бархатным голосом произнес Доэни. – Джон Гаррет О’Доннелл – какое славное старинное ирландское имя. К нему нужен подходящий миф.

– О чем вы, черт возьми?

– О Джоне Гаррете О’Доннелле, американском потомке могучего галльского клана. Вот о чем. Вы вернулись к нам, Джон Гаррет О’Доннелл. Вы привезли новый сенсационный подход к решению проблемы чумы. Вы луч надежды, Джон Гаррет О’Доннелл! Я немедленно об этом объявлю.

– Да вы с ума сошли!

– Люди будут восхищаться, Джон.

– Чем?

– Вашей дальновидностью. Ирландцы всегда восхищались прозорливостью.

– Я не намерен участвовать...

– В противном случае я буду вынужден отдать вас Кевину для немедленной утилизации. Лабораторных техников у нас хватает. Нам нужны вдохновение и надежда.

– А если я не...

– Если у вас не получится? Ну, тогда вам конец. Мы не терпим провалов, нет, не терпим.

– То есть вы просто убьете...

– О нет! Не так прозаично. Но у Кевина вспыльчивый характер, и он стреляет быстрее, чем думает.

– Тогда мне придется скрывать свои ошибки.

– От меня вы ничего не будете скрывать. – Доэни оттолкнулся от стола. – Мы отправим вас к Адриану Пиду в Киллало. Так что советую обдумать свой сенсационный подход к решению проблемы чумы еще до приезда туда.

Джон пристально посмотрел на встающего Доэни.

– Или пан или пропал?

– Разве это не выражает суть нашей проблемы?

Джон заставил себя отвести взгляд. Этот человек занял позу обвинителя!

– Видите ли, Джон, – сказал Доэни, – чума создала новый вызов. Эта дрянь мутирует. Она поражает морских млекопитающих, китов, дельфинов, тюленей и прочих. Ее уже невозможно остановить.

На лице Джона не шелохнулся ни один мускул. Мутации! Этого он не предвидел. Болезнь вышла из-под контроля, превратилась в степной пожар.

– Подождите здесь, – попросил Доэни. – Я распоряжусь насчет вашей поездки.

Доэни вышел в коридор. Там его ждал Кевин, появившийся из соседнего кабинета.

– Ты круглый идиот, Доэни, – прошептал Кевин. – Что, если он попытается уничтожить плоды нашего труда в Киллало?

– Тогда тебе придется его убить. Они не прислали стоматологическую карту и отпечатки пальцев?

– Янки играют в осторожность! Зачем они нам понадобились, говорят. Мы что, задержали подозреваемого? Тогда почему мы запрашиваем эти улики?

– Наш запрос – большой риск, Кевин.

– Вся жизнь – большой риск!

– Кевин... если в этом кабинете сидит О’Нил и мы правильно его мотивируем, он решит эту проблему за нас.

– Ты практически сказал ему, что чума неизлечима.

– И он очень удивился. Был даже шокирован. Очевидно, раньше он об этом не задумывался. Типичный ученый, ничего не видит вокруг, кроме своей цели.

– Допустим, ты прав, что тогда? Что, если это действительно О’Нил и у него не получится?

– Тогда определенно надеяться больше не на что.

* * *

Доктор: «Лучше умереть по всем правилам, нежели выздороветь против правил».

Мольер, беседа с пациентом, выздоровевшим после неортодоксального лечения^[72]

Первая встреча Уильяма Раккермана с пилотом состоялась на аэродроме в Хейгерстауне, штат Мэриленд. Рассвет приоткрыл тонкую светлую щель на восточном горизонте. Было холодно, сыро, и у Раккермана от нервов сводило желудок. Он двое суток ждал в военной гостинице рядом с аэродромом, пока метеослужба даст добро на трансатлантический перелет. Ученого одолевали насморк и головные боли, наконец стало ясно, что это стертые симптомы чумы и он стал носителем вируса.

Как бы то ни было, с учетом долговременной ставки кто-то в вашингтонской верхушке решил, что другого пути не существует. Группа Беккета показала свои способности, но верить в то, что они справятся в одиночку, мог только сумасшедший.

Пилот Крэнмор Маккрэй оказался невысоким, плотно сбитым молодым человеком с непропорционально большой головой, наводившей на мысли о гормональном дисбалансе. Маккрэй, стоявший в салоне самолета, выглядел уродцем – маленькие голубые глазки широко расставлены по обе стороны плоского носа, большой рот с толстыми губами, квадратная нижняя челюсть, словно прикрепленная к затылку шарниром.

Раккерман не узнал модель небольшого реактивного самолета с двумя двигателями. Он был похож на дорогостоящий представительский борт – изящный, быстрый, с далеко выступающим носом. Дверь разворачивалась, превращаясь в трап.

У трапа стоял сержант, доставивший Раккермана на аэродром; сырой ветер трепал его шинель. Маккрэй закрыл и загерметизировал дверь, пристегнул ремнем саквояж Раккермана на свободном сиденье и провел ученого вперед, на ходу устроив неожиданный допрос.

– Скажите-ка, доктор Раккерман, по какой причине Чарли Терквуд желает вашей смерти?

Раккерман, севший в кресло с правой стороны от пилота и застегивающий ремень безопасности, застыл и уставился на Маккрэя. Какой странный вопрос. Раккерман даже засомневался, правильно ли он расслышал.

– Пристегнитесь, – попросил пилот. – Надо побыстрее уносить отсюда ноги.

– Вы хотите сказать, что Чарли Терквуд желает меня ликвидировать? – щелкнув замком ремня, спросил Раккерман.

– В общих чертах. – Маккрэй надел шлем и пододвинул микрофон ближе к губам. Он повернул выключатель на приборной панели. – Говорит Пират, готов к рулению.

– Руление разрешаем, Пират, – раздался металлический голос диспетчера из динамика над головой.

Раккерман поднял голову и посмотрел на решетку динамика.

– Я понятия не имею, о чем вы. – «В какую передрягу втянул меня Садлер, – подумал он. – За что меня хотят убить?»

Раккерман размышлял об этом, пока Маккрэй выводил самолет на взлетно-посадочную полосу и занимал положение для разбега на краю длинного аэродрома.

– Надеюсь, обойдется, – посмотрел на него Маккрэй.

Самолет начал набирать скорость – поначалу медленно, но вскоре Раккермана вдавило в кресло. Отрыв от земли произошел плавно, они быстро взмыли к низким тучам, потом еще выше. Раккерман зажмурился от яркого солнечного света, отражавшегося от пушистого океана облаков.

– Приблизительное время полета – шесть с половиной часов, – объявил Маккрэй.

– С какой стати вы спросили меня о Терквуде?

– Я был пилотом в ЦРУ, и у меня сохранились друзья, которые иногда рассказывают интересные вещи. Можно называть вас Уилл? Я слышал, что так зовут вас ваши приятели.

– Вы можете называть меня, как вам заблагорассудится, – сухо ответил Раккерман, – если объясните это... это...

– Мои друзья, Уилл, говорят, что Терки – большая сволочь. Я тут навел кое-какие справки. Хотел проверить, нет ли в колоде лишних джокеров или какой-нибудь скрытой причины для нашего маленького вояжа.

– Разве могут быть какие-то другие причины? – Раккерман посмотрел вниз на океан облаков, лишенный каких-либо ориентиров. В голове мелькнула мысль: уж не сумасшедшего ли пилота ему выделили?

– Вы действительно считаете, что ирландцы сцапали О’Нила? – спросил Маккрэй. – Меня попросили это проверить, после того как я вас высажу.

– Откуда мне знать?

– Я знаком с сержантом, который привез вас на аэродром. Ему поручают всякую грязную работу. Вы о чем-нибудь с ним говорили по дороге на аэродром?

– Он спросил, кто дал мне это поручение. Я... я сказал, что распоряжение отдал сам президент.

– Господи помилуй! – воскликнул Маккрэй.

– Вы мне скажете, в чем дело?

– Послушайте, Уилл, мы сейчас на высоте тридцати двух тысяч футов, и все пока идет по плану. Я включу птичку на автопилот и пойду посмотрю. Вы сидите здесь и ничего не трогайте. Если увидите другие самолеты – свистните. Лады?

– Пойдете посмотрите? Что вы ожидаете найти?

– Я почувствую себя намного лучше, если буду уверен, что нам не подложили большую хлопушку.

– Бомбу? – У Раккермана засосало под ложечкой.

Маккрэй расстегнул ремень безопасности и выскользнул из кресла.

– Возможно, я просто осторожничаю. – Он вышел в салон, но Раккерман все еще мог слышать его голос. – Черт! Надо было лично проверить.

Раккерман посмотрел за стекло кабины. Маршрут пролегал поперек огромного просвета в облаках, далеко внизу, окутанная туманом, показалась серая громада океана.

С ума сойти! Внезапно у него появились большие сомнения насчет своего путешествия. Ученого подмывало попросить Маккрэя повернуть обратно. Послушается ли он? А если и послушается, позволят ли им вернуться?

Садлер сказал, что он не сможет вернуться, пока не найдут средство от чумы. Раккерман вспомнил батареи ПВО вокруг Вашингтона. Одна зенитная ракета с инфракрасной системой наведения и...

Маккрэй сел обратно в кресло и застегнул ремни.

– Ни черта не нашел. – Пилот проверил показания приборов. – Как они вас уломали?

– Выбор был очевиден.

– Да? Выбор с какой целью?

– Я пользуюсь доверием президента и его главных советников. У меня есть опыт научного анализа, так что...

– Мои друзья считают вас простофилей.

– Это еще почему?

– Многие злы на ученых и науку. Кстати, как вы умудрились заразиться?

Раккерман ощутил ком в горле. Вопрос с подковыркой.

– Я... я сам виноват. По глупости вошел не в ту дверь на станции карантина. Ее оставили незапертой по недосмотру.

– Или вы сами плохо смотрели.

Раккерман прикинул, как перевести разговор в другое русло, и спросил:

– А вас почему выбрали моим пилотом?

– Я сам вызвался.

– Вот как?

– У меня дядя в Ирландии, большой оригинал. Холостяк. Денег столько, что хватило бы выплатить весь государственный долг. А я, – Маккрэй ухмыльнулся, – единственный живой родственник.

– Он все еще... жив?

– У него есть коротковолновое радио. Другие радиолюбители передают его сообщения по цепочке. Дядя Мак живет в своем личном поместье. И не падайте со стула – он возрождает религию друидизма, поклонение деревьям, полный комплект.

– Судя по вашим словам, он просто сумасшедший.

– Не сумасшедший – немного с приветом.

– И вы единственный наследник? Откуда вы это знаете и кто гарантирует, что наследство еще... С начала чумы многое поменялось.

Маккрэй пожал плечами.

– Мы с дядей Маком очень похожи. Он всегда меня любил. В нынешнем положении что может быть лучше, чем поехать туда и позаботиться о своих интересах?

– В таком случае желаю удачи.

– И я вам тоже. Вам она понадобится не меньше моего.

– Я все еще не понимаю, почему вы боитесь, что нам подложили бомбу?

– Я знаю о Терквуде такие вещи, о которых другие не рассказывают даже шепотом.

– Вы знакомы?

– До чумы и после мы общались только по телефону. Вот что меня беспокоит: есть вещи, которые он хотел бы подтереть, чтобы и следов не осталось. Но почему он хочет убрать вас, я не знаю. Может быть, ему нужно закрыть еще один прокол.

Раккерман попытался сглотнуть слюну, однако в горле было слишком сухо. Он вдруг вспомнил призывы Садлера к осторожности. В руки Терквуда ни в коем случае не должна попасть ни одна строчка специальной программы поиска, написанной Ди-Эй, которую Раккерман вез в саквояже. Ради этого был разыгран дурацкий спектакль на станции карантина. Ага, случайное заражение!

– С вами все в порядке? – спросил Маккрэй. – Вы почти позеленели.

– С ума сойти, – пробормотал Раккерман. – Я обязательно должен попасть в Англию. А вы – в Ирландию и должны выяснить, правда ли, что они поймали О’Нила. Господи! Если это действительно О’Нил и его получится склонить к сотрудничеству...

– Если, – сказал Маккрэй, – этот сукин сын действительно у них и еще жив. Я не уверен, Уилл. Попадись он мне в Ирландии, я бы...

– Они наверняка понимают, насколько важно сохранить ему жизнь.

– Вы уверены? Им-то какая разница? Что им терять?

Маккрэй расстегнул ремни.

– Пойду-ка я еще раз проверю. Все по той же схеме – ничего не трогать.

– Мистер Маккрэй!

– Зовите меня Мак.

– Хорошо, Мак. – Раккерман покачал головой. – Нет, слишком безумная идея.

– Безумная или нет, что вас тревожит?

– Доктор Садлер и президент очень беспокоились, что... э-э... Терквуд узнает о моей поездке. То есть еще до того, как я...

– Почему?

– Я... э-э... не имею понятия.

– Все вы знаете, но не говорите. Ну и дела! Опять мне всучили горячий груз!

– Извините, Мак. Возможно, у нас просто воображение разыгралось. Сейчас такое время...

– Сейчас такое время, когда включать воображение очень полезно. – Пилот взглянул на приборную доску и тронул белую кнопку над рычагом управления тягой. Над кнопкой зажглась красная лампочка. – Наверное, скорость слишком высокая, – пробормотал он. Маккрэй выключил автопилот и, взявшись за рычаги, немного передвинул их назад.

Стрелка указателя воздушной скорости вернулась в зеленое поле и остановилась на отметке 120. Маккрэй еще раз тронул белую кнопку, и снова мигнула красная лампочка.

– Похоже, схема полетела, – вслух подумал Маккрэй.

– Что вы делаете? – спросил ученый.

Пилот снова передвинул рычаги вперед, проверил курс и включил автопилот. Они летели над открытым океаном, от которого их отделяли редкие облака. Ярко светило солнце, высекая из волн белые блестки.

– Здесь есть одно барометрическое реле, которое раньше уже использовали в таких делах, – объяснил Маккрэй. – Друзья говорили мне, что это излюбленный фокус Терквуда. К нему подсоединяют шмат пластиковой взрывчатки, спрятав ее в отсеке шасси. Когда шасси выпускают, заряд включается на боевой взвод, и стоит самолету снизиться до определенной высоты – бабах!

– До какой высоты?

– Где-то до пары сотен метров. Взрыв происходит ровно в тот момент, когда аэродром у тебя перед носом, ты заходишь на посадку и уже ничего не можешь сделать. Нет времени даже выпрыгнуть с парашютом, хотя у нас и парашютов-то нет. Тебя просто размажет по ландшафту. Похороны в шлеме гарантированы.

– Похороны в шлеме?

– От тебя останется ровно столько, чтобы наполнить пилотский шлем.

– Что вас заставляет думать о...

– Эта маленькая красная лампочка – схема аварийного подтверждения. Зеленый означает, что шасси убрано и зафиксировано или выпущено и зафиксировано – в зависимости от показаний вот этого индикатора. – Маккрэй указал на еще один переключатель над правым коленом. – Я проверяю, и сигнал говорит, что шасси не убрано, однако мы летим, как если бы все было в порядке.

– А другой причины не может быть?

– Неисправность электросхемы. Но какого черта! Птичку проверял целый взвод авиамехаников.

Раккерман задумался. Тяжело вздохнув, он покачал головой.

– Паранойя, да и только.

– Вы о Терквуде? С ним лучше перестраховаться.

Раккерман почувствовал, что на него накатывает гнев. Он терпеть не мог эту эмоцию. Разум плохо работает, когда тебя переполняют сильные чувства. Надо мыслить рационально, будущее мира зависит от взвешенного мышления. Без рациональности наука дает осечку.

– И что, черт возьми, мы теперь можем сделать? – сердито спросил Раккерман. – Как проверить, справедливы ли ваши подозрения?

– Дайте мне подумать, Уилл.

Маккрэй проверил показания приборов и автопилот, уточнил местоположение и, закрыв глаза, отклонился в кресле.

Раккерман наблюдал за ним, досадуя на вспышку гнева. Простофиля! Страхи Маккрэя – плод его воображения. В саквояже лежит компьютерная программа, сводки по другим проектам, все материалы. Да еще О’Нил, возможно, задержан в Ирландии! Боже! Не исключено, что ему даже позволят лично опросить О’Нила. Что может быть важнее? Президент способен пойти на многое ради удержания власти и наведения порядка в мире, но он определенно не станет мешать усилиям по созданию средства для прекращения эпидемии.

Раккерман не сразу обратил внимание на странный звук. Он взглянул на пилота. Тот храпел! Негодник просто уснул! Как он мог спать после того, как...

Хрюкнув, Маккрэй выпрямился и открыл глаза.

– В Англии есть озера, – сказал он. – Озеро или хотя бы поле на высокогорье сгодится. – Он полистал пачку карт, вытащил одну и развернул ее на коленях. Маккрэй читал карту, шевеля губами. – Ага, есть неплохое местечко рядом с Аберфелди. – Маккрэй вернул карту в стопку. – Изобразим отказ двигателя и... вжух!

– Как далеко это место от Хаддерсфилда?

– Не волнуйтесь, Уилл. Вы важная птица. Вас доставят куда надо в лимузине. Я же мелкая сошка – пять штук за трешку, и как-нибудь сам доберусь до Ирландии и поместья дяди.

Маккрэй широко улыбнулся Раккерману, обнажив зубы на квадратной челюсти.

– Кроме того, я капитан этого корабля. Куда я скажу, туда он и поплывет.

Раккерман нахмурился, но потом отвернулся. Глупые подозрения! Лететь, однако, еще несколько часов. Так что какая разница? Главное, Маккрэй не волнуется. Самовлюбленный паршивец! Ветрогон!

В голову ученому пришла мысль. Он повернулся к пилоту.

– Допустим, в самолет подложили взрывное устройство. Что, если оно рванет не на посадке, а в заданное время?

– Тогда мы отправимся на кормежку рыбам.

* * *

Вверх по ступеням, Вниз по канату – Долой короля Билли! Долой римского папу!

Песни новой Ирландии

Джон сидел в глубине бронетранспортера и сквозь узкую щель в броне смотрел на сельские ландшафты, пробегающие мимо. В свете утреннего солнца все играло разными оттенками зелени. День выдался студеный, стальная стенка холодила пальцы, когда он ее касался. Сиденье жесткое. Отец Майкл с мальчишкой разместились впереди. Мальчик свернулся калачиком и спал, положив голову на колени священника. На лице водителя и охранника – молчаливой пары розовощеких, черноволосых парней в военной форме цвета хаки – застыло странное скептическое выражение, словно они прислушивались к голосу какого-то бесплотного духа, предупреждающего о грядущей беде.

В ста метрах впереди них ехал второй бронетранспортер, строй замыкали еще две боевые машины, все с полным экипажем. В фургоне находилась пусковая установка ПТУР.

Последний раз Джон видел Эрити, когда тот направился в тюрьму Килмэнхем. Ни отец Майкл, ни другие не могли или не хотели сказать, где он сейчас.

Отец Майкл наклонился, заставив мальчика сонно замычать. Священник что-то сказал водителю. Джон не разобрал слова, но ответ водителя был слышен отчетливо.

– Мы движемся относительно надежным маршрутом, святой отец. В наше время окольный путь иногда самый короткий.

Отец Майкл кивнул и выпрямил спину.

Бронетранспортер подскакивал на ухабах. Дорога петляла между холмами, иногда в промежутках между хвойными деревьями проглядывало Ирландское море с домами на берегу и дымком из труб. Всякий раз, когда Джону удавалось увидеть морскую гладь, она напоминала сверкающий лед. Картина сияла таким благолепием, что вызывала в душе Джона смятение и гнев. Проснувшийся О’Нил глухо бубнил и тихо поскуливал, готовый издать в глубине сознания Джона жуткий, душераздирающий вопль. Им полагалось видеть следы уничтоженной старой Ирландии, а тут такая пастораль. Неужели от мести не было никакого толку?

Водитель что-то сказал напарнику. Джон разобрал только два слова, сказанные громче и заглушившие шум двигателя: «Но сейчас...»

Эти два слова, произнесенные в конце фразы, за которой больше ничего не последовало, показались Джону вербальным символом новой Ирландии. Мысль успокоила О’Нила, и он позволил Джону спокойно додумать ее до конца.

Но сейчас...

Лучшего описания нынешнего времени не найти. После «сейчас» ничего больше не будет. Раньше люди считали, что способны разрешить любую проблему, научную или ненаучную, если будут искать решение добросовестно, настойчиво, проявляя добрую волю и терпение, не считаясь с затраченным временем. По крайней мере так относились к делу ученые. Но сейчас...

Что он мог сделать на объекте в Киллало? Неужели самые мрачные предположения Доэни окажутся правдой? Не может быть! Джон вспомнил их последнюю встречу. Еще не рассвело, в кабинете стоял холод. Свет лампы на столе Доэни выделялся желтым островком в окружающем мраке. Он подписал целую стопку документов и вручил их ждавшему рядом сутулому старику. Тот, прежде чем унести их, разгладил листы узловатыми пальцами на крышке стола. За все время Доэни и старик не обменялись ни одним словом.

Джон коротал время, расхаживая по кабинету и рассматривая фотографии на стенах, щурясь от недостатка света. Его внимание привлек загадочный снимок наполовину стертой надписи на кирпичной стене. Джон попытался прочитать ее.

«Если у есть форма о слу уби вз вов, ш тажа или тер зма сдел совер но конфи ный зво в Бе аст по ном у 65155».

Заметив, что фото заинтересовало Джона, Доэни сказал:

– Я держу эту фотографию как напоминание. Она показывает тщетность подмены действий словами. Много болтовни, мало реальных дел. Тем не менее сообщение было вывешено, и правительство в Ольстере возлагало на него большие надежды. Эту ситуацию интересно сравнить с сегодняшней. Подставив недостающие буквы, получаем вот что:

«Если у вас есть информация о случаях убийств, взрывов, шантажа или терроризма, сделайте совершенно конфиденциальный звонок в Белфаст по номеру 65–155».

Джон из последних сил сохраняя спокойствие, смотрел на сидевшего за столом Доэни. Терроризм!

– Безумец прислал нам похожее сообщение с недостающими частями, – сказал Доэни и кивнул на фотографию. – Это объявление было вывешено в Дерри, а центральный пункт сбора разведданных находился в Дублине.

Терроризм. Джон, глядя на фотографию, медленно произнес:

– Разведданных о таких людях, как Джозеф Эрити?

– Да, и о «временных» тоже. Когда ты становишься мишенью для пуль и бомб, тебе уже неважно, чем отличаются друг от друга убийцы.

Джон нехотя обернулся. Доэни смотрел благодушно, с искоркой циничного юмора в черных глазах. В желтом свете лампы он напоминал куклу с кудряшками на сером фоне окна, за которым занимался рассвет.

– Раньше в Дерри жили порядка шестидесяти тысяч душ, – пояснил Доэни. – Теперь осталось четыре-пять тысяч мужчин. Без женщин город не выживет. Любой город живет торговлей. Однако торговля зависит от домашнего спроса. Город – это... – он бросил взгляд на фото на стене, – ...место обитания ремесленников, лавочников, рассыльных и прочего люда. Но в центре городской торговли всегда стоят женщины. Оставшись в одиночестве, мужчины вынуждены возвращаться к земле, добывать пищу из грязи, заново осваивать землепашество. Странный мир.

Джон смотрел поверх головы собеседника, избегая встречаться с Доэни взглядом.

– На цветной фотографии справа от снимка с объявлением еще один такой же щит на другом берегу реки. Видите это аленькое белое пятнышко? Щит слишком далеко, чтобы прочитать текст, даже если все буквы на месте.

Джон посмотрел на фото старого квартала Дерри с каменными стенами, выщербленными и испещренными шрамами – наследием вековых распрей. Из реки Фойл торчат грязные коричневые камни. На низком берегу виден маленький белый прямоугольник с черными буквами.

– Оставшиеся мужчины не уедут, – сказал Доэни. – Однако само понятие зарплаты потеряло всякий смысл. Они долго не протянут. Все дело в зарплате, Джон. Зарплата – основа семьи, источник оплаты жилья, питания, одежды, развлечений. А теперь ответьте на прямой вопрос: много ли осталось в Дерри мест, где люди еще получают зарплату?

Джон обернулся навстречу пронизывающему насквозь взгляду.

– Немного.

– Что толку от неполных сообщений? И все же мы продолжаем упорствовать в словотворчестве, ожидая невозможного.

Джон отошел от стены к жесткому деревянному стулу. Фотографии словно впрыснули в его душу яд. Сиденье стула было холодным и твердым. Доэни сопровождал его движения взглядом, не меняя выражения лица.

Джон вспоминал их разговор, глядя в стальную щель на боку бронетранспортера. Колонна пересекала обширный заболоченный участок с горками недавно вырезанных кубиков торфа на обочине, аккуратно обложенными соломой. Все кучки были накрыты черным пластиком, придавленным к земле камнями. Сцена была настолько повседневной, что внутри Джона опять зашевелился О’Нил.

Отец Майкл неожиданно посмотрел на спутника.

– Здесь до сих пор нарезают торф, – заметил Джон.

Священник ответил, понизив голос, чтобы не разбудить мальчика:

– Плотину ГЭС в Арднакраше почти сразу взорвали. У нас теперь остались только электростанции на торфе и слишком мало людей, чтобы его заготавливать.

Джон обратил внимание, что священник под черным пиджаком теперь носил серый свитер с треугольным вырезом, а шляпу сменил на черную вязаную шапочку. Свитер был такого же цвета, как кардиган на беззубом старом стороже во дворе больницы. Доэни оставил Джона наедине со стариком, когда пошел выяснить, почему машины не пришли вовремя.

Кардиган сторожа был связан вручную из толстой шерсти, это было видно по мелким погрешностям, которые оставляет только рука человека. Джон стоял и чувствовал, как холодная сырость каменной брусчатки проникает в тело. Туман начал расходиться, над головой появились голубые просветы. Взгляд Джона то и дело возвращался к старику в сером свитере, молча стоявшему в настороженной позе.

«Кардиган связала его жена», – понял Джон. В этот момент старик поежился от холода и обхватил себя руками. Полы кардигана расходились внизу из-за оторванной пуговицы. Шерсть замусолилась, как будто вещь ни разу не стирали. «Старик не хочет смывать следы прикосновений рук своей жены», – догадался Джон.

О’Нил прошептал: «А то, чего касалась Мэри, разве уцелело?»

Глаза защипало от слез.

Старик-сторож обернулся на какой-то шум за пределами больничного двора и, наклонив голову, прислушался. Когда он вновь обернулся, из его взгляда исчезла настороженность. Сморщенное лицо, погасшие глаза и рот, в котором не хватало нескольких зубов, – вот и все. Треснувшим голосом сторож спросил:

– Вы приехали со священником?

– Да.

– Предупредите его – пусть не пытается устраивать здесь церковь и проводить мессу. Если посмеет, я его придушу его же рясой.

Джона озадачили сила и горечь в голосе старика. Эта сила не светилась в глазах, не заставляла сжимать челюсти. Казалось, что беззубое отверстие служило всего лишь ретранслятором для накопившихся мыслей.

– Вы против того, чтобы отец Майкл отслужил мессу? – уточнил Джон.

– Отслужил? – Старик сплюнул на брусчатку двора и ответил ослабевшим голосом, словно вся его энергия ушла на единственное восклицание. – Я уже старик, мои молодые годы давно миновали, и сил почти не осталось. Во мне нет былой прыти, и я больше не хожу на мессу, потому что все время вижу свою Фиону, в молитве стоящую на коленях. – Хриплый голос снова окреп. – Что принесли ее молитвы, кроме одиночества?

О’Нил, безмолвный наблюдатель внутри Джона, был зачарован горькими упреками, извергнутыми беззубым ртом.

– Я родился в полночь и вижу тени мертвецов, – продолжил старик. – Если как следует прищуриться и долго смотреть в одну точку, я вижу свою старуху, сидящую у огня, словно живую, как будто она готовит мне кашу на завтрак.

Сторож прищурился и посмотрел в дальнюю часть двора, понизив голос почти до шепота.

– Это не память о прошлых страданиях. Прежнюю боль можно подавить. Но эта боль не проходит. Ты чувствуешь ее, даже не помня о ней. Она засела в черепе и не пройдет до самой могилы. – Старик вяло покачал головой. – А может, и дольше.

Доэни вернулся энергичным шагом, неожиданным для его полноты. Старик безвольно приветствовал его.

– Они прямо сейчас забирают отца Майкла и мальчика, – сообщил Доэни. – Будут здесь с минуты на минуту. Старый Барри развлекал вас тут своими байками?

Джон кивнул.

Доэни потрепал старика по плечу.

– Ступайте к арке, Барри. Дайте нам отмашку, когда они появятся.

Проводив старого сторожа взглядом, Доэни обратился к Джону:

– Некоторые из нас живут мечтой о мести. Другие проводят дни в отчаянии, а третьи – в любых удовольствиях, какие только смогут найти, – пьянстве, наркотиках, отвратительных подражаниях сексу без шансов на потомство. – Доэни кивнул в сторону старика, занявшего наблюдательный пост под аркой. – Барри, например, желает встретить Безумца и задать ему всего один вопрос: «Ты доволен тем, что совершил?» – Доэни опять посмотрел на Джона. – Большинство из нас измучены сверх всякого предела.

Джону показалось, что Доэни сейчас сплюнет.

– У каждого свой способ уклонения от реальности. Если все время смотреть ей в лицо, можно сойти с ума.

С улицы послышалось отдаленное рычание моторов. Старик выглянул из подворотни и посмотрел в направлении, откуда доносился шум.

– Месть О’Нила, как я думаю, тоже своего рода способ уклониться от реальности, – сказал Доэни. Он опять глянул в упор на Джона. – Бедный безумный О’Нил даже вызывает у некоторых сочувствие.

Джон, не в силах вынести взгляд Доэни, потер горло.

– От безысходности человека может разорвать изнутри, – сказал Доэни. – У нас нет других примеров для подражания, кроме наших отцов, церкви, государства и семьи, примеров насилия, озлобления и страдания. – Доэни повернулся к арке. – Ага, вот и они.

В створе арки показался бронетранспортер оливково-зеленого цвета.

– Когда приедете в Киллало, – предложил Доэни, – попросите, пусть вам дадут свежую одежду по размеру. По крайней мере вам будет удобнее.

По пути в Киллало Джон снова и снова возвращался к странной сцене во дворе больницы, к старику, Доэни. Как будто кто-то устроил театральное представление специально для него. Но с какой целью? Что это – попытка вывести О’Нила на чистую воду?

О’Нил помалкивал. Ни вздохов, ни шепота, ни эха криков, ни воя потерявшейся собаки.

Старик во дворе не давал Джону покоя. Джон сочувствовал ему. И даже О’Нилу. Обоих постигло страшное горе. Что бедолаге оставалось делать? Сторожить въезд в больницу? Выполнять мелкие поручения Доэни? Коптить небо, пока не угаснет в полном одиночестве? Джон не ожидал встретить в Ирландии таких стариков или потерявших дар речи мальчиков.

Слезы медленно покатились по щекам. Он зажмурился, чтобы остановить их, а когда открыл глаза, наткнулся на взгляд отца Майкла.

Джон похлопал по соседнему пустующему сиденью.

– Святой отец, садитесь ко мне!

Священник осторожно, чтобы не потревожить спящего мальчика, высвободился и перебрался на сиденье, толкнув Джона и неловко сев рядом, когда машина сделала крутой поворот.

– В чем дело, Джон? – прошептал отец Майкл.

– Примете мою исповедь, святой отец?

«Наконец-то», – подумал отец Майкл. Он представлял себе эту сцену с момента встречи с Джоном на берегу озера, когда впервые увидел странную голову с выщипанными волосами, измученное лицо, заросшее бородой, и глаза, в которых все еще горел зловещий огонь.

– Да, конечно, – ответил священник.

Джон подождал, пока тот найдет свою шкатулку под сиденьем, и приготовился к древнему ритуалу. На него снизошло такое спокойствие, какое не посещало его с... он даже не мог сказать, как долго.

Отец Майкл наклонился к нему.

– Давно ли вы исповедовались в последний раз, сын мой?

Вопрос смутил Джона. Он никогда раньше не ходил на исповедь. Джон Гаррет О’Доннелл никогда не произносил слова, готовые теперь сорваться с языка. Поэтому он выпалил их скороговоркой:

– Простите меня, отче, ибо я согрешил!

– Да, сын мой. В чем заключается ваш грех?

– Отче... я ношу в себе Джона Роя О’Нила.

На лице священника мелькнуло недоуменное выражение. Он хрипло прошептал:

– Вы... и есть О’Нил?

Джон посмотрел на него. Почему священник ничего не понял?

– Нет, отче. Я Джон О’Доннелл. О’Нил находится внутри меня.

Глаза отца Майкла расширились, завороженно остекленели. Он изучал психологию у опытного иезуитского наставника отца Амвросия Дрейфуса, доктора наук, специалиста по Фрейду, Юнгу, Адлеру, Райху и множеству промежуточных теорий. Отец Майкл был знаком с концепцией шизофрении. Но чтобы такое... Так мощно и опасно!

Привычка исповедника к самоконтролю заставила его взять себя в руки.

– Да, сын мой. Продолжайте.

«Продолжать? Что продолжать?» – мысленно опешил Джон. Он уже все сказал. Джон почувствовал себя жертвой изнасилования, забеременевшей от насильника, которую гинеколог спрашивает: «А какие у вас еще симптомы?»

Не дождавшись ответа, отец Майкл спросил:

– О’Нил хочет исповедоваться через вас?

Джон ощутил угрожающую возню внутри, О’Нил вот-вот завоет... Нет! Он зажал уши руками, хотя прекрасно знал, что жуткие звуки неизбывной душевной муки невозможно заглушить таким способом.

Отец Майкл заметил его смятение и как можно спокойнее сказал:

– Вы хотите исповедоваться за себя?

Джон помолчал несколько секунд и, вновь успокоившись, опустил руки.

– За себя.

Священник посмотрел на водителя и охранника. Они, похоже, не замечали драмы, разворачивавшейся в задней части машины. Мальчик все еще спал.

Приблизив губы к уху священника, Джон прошептал:

– Это ужасная ноша, отче.

Отец Майкл мысленно согласился. Его захлестнуло безбрежное чувство сострадания. Бедняга! Доведен до сумасшествия и все-таки приехал сюда под робкой, но настойчивой личиной Джона О’Доннелла. С желанием помочь. С обезумевшим существом в душе, пытающимся исправить ужасное зло.

– Помогите мне, отче, – взмолился Джон.

Отец Майкл положил руку на голову Джона, почувствовав, как от прикосновения напряглась, а потом расслабилась его шея. Джон опустил голову.

«Как освободить человека от такой пытки? – спросил себя священник. – Какое за это можно назначить покаяние?» Он почувствовал, что незримый второй, О’Нил, тоже ждет его ответа.

– Прошу вас, отче, – прошептал Джон.

Отец Майкл переключился в автоматический режим и шепотом произнес слова отпущения грехов и благословения. Оставалось назначить покаяние. Какую меру избрать? Что могло помочь бедняге?

«Боже, наставь меня!» – мысленно вознес молитву отец Майкл.

Озарение наполнило все его сознание, и он, чувствуя благодарность, спокойно произнес:

– Джон, вы должны сделать все, на что способны, чтобы найти средство от чумы. Вот в чем состоит ваше покаяние.

Он перекрестил лоб американца, почувствовав, что лично берет на себя его ношу. Разве найдется в истории хоть один духовник, которого обязали хранить столь страшный секрет, соблюдая тайну исповеди? Возможно, такой груз нес на своих плечах один Иисус Христос. Но отцу Майклу этого не дано знать.

Джон сидел молча, погрузившись в себя, зажмурившись, положив на колени сжатые кулаки. Отец Майкл видел его смятение, но не мог слышать вой в душе Джона.

* * *

Одной из ключевых характеристик элиты является ее восприимчивость к действиям тех, кто наделен еще большей властью. Элиты естественным образом тянутся к властной иерархии и послушно, четко встраиваются в нее, если та обещает максимум личных выгод. Это ахиллесова пята всех армий, аппарата полиции и государственной бюрократии.

Йост Хупп

Руперт Стоунар, сторожевой пес, приставленный следить за исследованиями чумы в Хаддерсфилде, стоял под лампой направленного света в лаборатории Хуппа. Радом с ним на столе блестели стеклянные сосуды, под лучами лампы в непослушных волосах вспыхивали рыжие пряди.

Время перевалило за полночь, но как далеко, Хупп не знал. Ученый оставил свои наручные часы на прикроватной тумбочке, когда откликнулся на вызов, ему не дали времени даже взглянуть на циферблат. Крепко сбитый морской пехотинец проводил его в лабораторию и ушел, оставив нос к носу со Стоунаром. Кроме Хуппа и англичанина, в помещении никого не было. Одетый в банный халат француз чувствовал себя в уязвимом положении.

Когда морской пехотинец подошел к выходу, Стоунар произнес:

– Выставьте часового и больше никого сюда не впускайте.

– Так точно, сэр!

Хуппу не понравился надменный взгляд голубых глаз Стоунара. В коридорах и на территории центра Хупп сталкивался со множеством военных физиономий, что ему тоже не нравилось, однако он держал свои чувства при себе.

– Что случилось? – спросил он.

– Вы подошли к критической точке исследований, – сказал Стоунар. – Насколько критической?

«Как он узнал?» – удивился Хупп.

– Не лучше ли вам поговорить с Уиком-Финчем или доктором Беккетом?

– А почему вы не предлагаете мне поговорить с доктором Раккерманом? Разве он не произвел только что тщательную проверку работы центра?

Хупп догадался, что Стоунар, очевидно, узнал, что именно привез с собой Раккерман. Так недолго и вляпаться.

– Раккерман тоже подходящий кандидат. Где он, кстати?

– Его приведут, когда я буду готов с ним встретиться.

– А я вам зачем?

– Хочу быть уверен, что мне говорят правду. Ваша семья находится ближе и более доступна. Если вы солжете, последствия будут очень болезненными.

Все это было высказано безучастным монотонным голосом, однако желудок Хуппа скрутило узлом. Дженин! Мальчики! Хупп прекрасно понимал, насколько беззащитны его родные, живущие в резервации в Дордони.

– Итак, чего вы добились? – спросил Стоунар.

– Мы приближаемся к точному биохимическому описанию чумы.

– Вы готовы поручиться за результат своей жизнью?

– Да.

Хупп выдержал тяжелый взгляд Стоунара, подумав: «Он точно соответствует своему прозвищу Стоуни, холоден, как камень, глаза – сапфиры».

– Значит ли это, что вскоре вы сможете воспроизвести чуму?

– Или антидот.

– Убедите меня.

Хупп обвел взглядом бедлам в лаборатории. Ни одного стула. Неподходящее место для допроса, слишком много следов беспорядка в собственных мыслях.

– Объяснить довольно сложно...

– А вы упростите.

Хупп сунул руку в карман халата за очками. Морской пехотинец не дал ему переодеться. Очки остались вместе с часами на прикроватной тумбочке. Ноги в тапочках мерзли на бетонном полу.

– Две цепи закручиваются спиралью вокруг друг друга вперед и назад, – объяснил Хупп. – Такое явление можно, например, наблюдать в молекуле возбудителя ботулизма, или холеры, или даже у обычных энтеральных микроорганизмов.

– Энтеральных?

– Организмов, живущих в тонком кишечнике.

– То есть О’Нил сумел преобразовать обычный организм в нечто, напоминающее возбудитель холеры?

– Мог бы... да. Но он этого не сделал. Вирусный геном чумы ни на что не похож. Природа не смогла бы породить его без вмешательства человека. Вы знакомы с базовым процессом рекомбинации ДНК?

– Объясняйте так, чтобы понял даже полный профан.

Хупп несколько раз моргнул – Стоунар наверняка в курсе процесса получения рекомбинантных конструкций. Пожав плечами, француз продолжил:

– Это своего рода операция типа «вырезать и вставить», в основном с использованием ферментов. Плазмиды вырезают, вводят в них чужеродную ДНК и вставляют обратно в клетку. Плазмида – это своего рода миниатюрная хромосома, небольшая кольцевая молекула ДНК с двумя цепями, присутствующая в главной одиночной хромосоме бактерии. Плазмида реплицируется всякий раз в процессе деления клетки.

– Дальше.

Хупп начал говорить, но его прервал шум в коридоре. Он узнал голоса Уиком-Финча и кого-то еще.

– Уходите или вас выведут силой.

Стоунар как будто ничего не заметил.

– Как новый генетический материал воздействует на носителя?

– Он содержит новую информацию, позволяющую клетке осуществлять новые функции, и не важен для ее жизни, за исключением экстраординарных обстоятельств.

– Например, чумы.

– Именно. О’Нил создал идеально уравновешенный комплект генов, которые занимают экологическую нишу, где болезнетворные организмы прежде никогда не находились.

– Вы еще не закончили биохимическое описание, а уже знаете об этом?

– Это было установлено еще некоторое время назад. Чума не только связывает физиологические механизмы, способные вести борьбу с такой инфекцией, но и блокирует жизненно важные ферменты, создавая сверхбыстрый процесс ложного старения. А самое страшное – молекула чумы намертво закрепляется в организме носителя.

– Идея застежки-молнии?

– Что-то в этом роде.

Стоунар обвел взглядом лабораторию – какой бардак кругом! Адская чума родилась в точно таком же месте. Он снова вперил взгляд в Хуппа, хитрого лягушатника, как он мысленно его называл. Все они лжецы!

– Эту молекулу можно как-то сдвинуть с места?

– Мы точнее ответим на этот вопрос, когда рассчитаем ее точную форму, хотя уже сейчас можно уверенно сказать – да.

– Я что-то не слышу в вашем голосе уверенности.

– Мистер Стоунар, мы имеем дело с нитями аминокислот. Каждая нить заканчивается одиночной цепочкой. Такое состояние в природе обычно не возникает, потому что процесс воспроизводства устраняет подобные элементы.

– Тогда почему природа не устранила чуму?

Хупп прерывисто вздохнул. Он чувствовал себя неуютно без Беккета. Билл – большой мастер отвечать на такие вопросы.

– О’Нил создал живую фабрику. Она воспроизводит этот патоген, и от него зависит ее собственное существование.

– Вы хотите сказать, что не сможете ответить на мой вопрос до тех пор, пока сами не научитесь создавать чуму?

– Я предупреждал, что это очень сложный вопрос!

– А я предупреждал, что вы должны объяснять проще, – со смертельной угрозой в голосе отчеканил Стоунар.

Хупп безуспешно попытался сглотнуть слюну – в горле пересохло.

– Генетическую информацию для белка, который может быть создан в клетке одного типа, необходимо перенести в клетку другого типа. До изобретения О’Нила мы считали, что лишь немногие характеристики можно изменить с помощью рекомбинации, но этого не хватило бы для создания такой страшной новой болезни, как чума. Мы полагали, что создать можно только новые версии старых болезней. Патоген О’Нила отличается от обычной видоизмененной нити аминокислот. Он придумал невероятные новые процессы ферментативного и прочего расщепления. Мы перенимаем у него удивительные открытия. Удивительные. Мне кажется, он сам до конца не понял.

– Чего не понял?

– Наши разработки могут иметь большую ценность, чем... Они могут превзойти эффект чумы.

Стоунар наградил Хуппа недобрым взглядом и напомнил:

– Ваша семья по крайней мере еще жива.

Хупп замолчал, поняв, как много Стоунар, вероятно, потерял из-за чумы, и, спохватившись, затараторил:

– Я не хотел преуменьшить значение чумы, просто решил заглянуть в будущее. Человечество совершило кошмарный шаг. Я хотел сказать, что мы до сих пор не осознали его гигантских последствий.

– Уж не собираетесь ли вы утверждать, что потомки расценят действия Безумца как героизм?!

– О нет! Но он подвел нас к новому пониманию генетики.

– Ха!

Хупп, углубившись в свои мысли, пропустил восклицание мимо ушей.

– Мы вышли на новые горизонты. Я испытываю благоговейный трепет от того, что вижу.

– Вы, ученые, чертовски меня пугаете! – бросил Стоунар.

Эту реплику Хупп расслышал и с испугом вспомнил, какая власть сосредоточена в руках Стоунара.

– Должен заметить, сэр, – возразил Хупп, – что О’Нила довели до безумия не ученые. К несчастью, насилие как продолжение политики ударило по компетентному... Пресвятая Дева Мария! Какой неудачный выбор слова! Не по компетентному, а по невероятно одаренному человеку, причем одаренному в опасной области.

– Если вы решите принять О’Нила в сонм своих святых, поставьте меня в известность.

Хупп наконец заметил едкую насмешку в тоне Стоунара.

– Ящик Пандоры был открыт не сейчас, – сказал Хупп. – Такие вещи, как чума, невозможно предотвратить, если не удастся предотвратить политическое сумасшествие, в том числе безумный терроризм и произвол полицейских государств.

– У вас нет ни малейшего понятия о том, как далеко государство способно зайти в отношении мер подавления. Однако я пришел не для того, чтобы обсуждать политическую философию. Сдается мне, что эта сфера находится вне вашей компетенции.

– Вы считаете, что вы могли бы предотвратить действия О’Нила своего рода... слежкой?

– Давайте вернемся к нашему вопросу, а именно – к вашему описанию чумы. Что именно придает вам уверенность в том, что у вас получится это сделать?

– Описание опирается на ряд подсказок. Некоторые получены от ирландцев, некоторые...

– ...привез доктор Раккерман.

– Да, он тоже помог. Как я уже говорил, переплетенная спираль ДНК состоит из двух цепей, которые обвиваются вокруг друг друга. Витки – очень интересная деталь. Мы обнаружили, что эти изгибы и закручивания позволяют судить о форме субмолекулярных элементов ДНК. До нас дошло, что О’Нил разработал технологию десорбционно-полевой масс-спектрометрии, то есть мягкого способа анализа продуктов пиролиза ДНК.

– Чего-чего?

– Он использовал стереоизомеры... левосторонние и правосторонние. Он... он их сжигал, накладывал изображения спектрометра друг на друга и рассчитывал субмолекулярную форму по... по... Все равно что наложить одну тень на другую и рассчитать форму предмета, отбрасывающего тень, по ее густоте.

– Вот видите? Когда на кону жизнь, получается объяснять простым языком.

Хупп не ответил.

– Доктор Раккерман сообщил своему президенту, что вы стоите на пороге удивительного прорыва. Уай с ним согласен?

– Доктор Уиком-Финч? – Хупп почесал в затылке, выигрывая время, чтобы обдумать ответ. – Я полагаю, что он готов дать нам карт-бланш на исследование матрицы заболевания.

– Но ему приходится также иметь дело с другими людьми и проектами?

– Так и есть. Мы без того занимаем уже половину компьютерного времени.

– Вы уверены, что пока не можете сказать, приведет ли ваша чума или, вернее, матрица к появлению лекарства?

Хупп пожал плечами, что очень не понравилось Стоунару.

– Вы не знаете?

– Мы сможем ответить на этот вопрос, когда получим биохимическое описание чумы.

– Это произойдет быстрее, если вам выделят больше ресурсов?

– Может быть, но только после того, как...

– ...вы получите описание чумы. Да! Поймите, Хупп, вы мне противны. Вы один из тех, кто создал эту катастрофу. Вы...

– Сэр!

– Я не говорю, что вы сами достаточно безумны, чтобы идти по стопам О’Нила. В любом случае за вами тщательно наблюдают и не позволят вам этого сделать. Нам не повезло, что мы вообще нуждаемся в ваших услугах. Однако я предупреждаю: не переоценивайте степень этой нужды.

«Ты, вне всяких сомнений, сын шлюхи с Монмартра», – подумал Хупп, но вслух ничего не сказал.

На губах Стоунара промелькнула слабая улыбка. Он повернулся на каблуках и шагнул к двери. Приоткрыв ее, англичанин бросил:

– Введите Раккермана!

Уилла Раккермана разбудили столь же бесцеремонно, как и Хуппа, но ему по крайней мере позволили одеться, после чего приказали ждать под охраной на складе оборудования напротив лаборатории.

Раккерман понял, что где-то произошел сбой, однако не мог взять в толк, какого рода. Кампус в Хаддерсфилде заполонили люди в военной форме. Несмотря на холод в маленьком складском помещении, ученый обильно потел, что не укрылось от внимания молчаливого конвоира.

А ведь они так хорошо продвигались вперед! План Велкорта по внедрению Раккермана в Хаддерсфилд сработал, но реальную причину успеха не знал даже Садлер. Только Терквуд почуял что-то неладное и отреагировал в типичной для него манере. Раккерман вспомнил свое прибытие в Англию.

Маккрэй улыбнулся и заложил неширокий круг над озером выше Аберсфелди в Шотландии.

– Вы наблюдаете работу виртуоза, – объявил пилот.

– Почему бы не найти аэропорт выше...

– Смотрите сюда! – Маккрэй ткнул большим пальцем в реактивные самолеты командования «Периметр», нарезавшие над ними круги. – У нас возникла аварийная ситуация. Если мы полетим выискивать другое место для посадки, они нам не поверят. Можете быть уверены: им дали приказ сбить нас при малейшем намеке на своеволие.

– Озерцо совсем маленькое.

Раккерман посмотрел на быстро приближавшуюся водную гладь, над которой клубился низкий туман.

– Фокус состоит в том, чтобы сесть в нужной точке. Чуть-чуть покатаемся на санках, только и всего.

Немного встав на дыбы, словно на входе в режим срыва, самолет вдруг нырнул в долину у окраины озера и снова выровнялся.

Раккерман обеими руками вцепился в края кресла. Они сейчас разобьются! Холмы на дальнем конце озера слишком близко!

Маккрэй, разговаривая больше с самим собой, чем с Раккерманом, сказал:

– Нос чуть выше.

Он потянул ручку на себя.

– Еще немного.

Раккерман в ужасе смотрел на быстро растущие холмы. Здесь не хватит места для задуманного маневра! Он был готов закричать, как вдруг хвост самолета чиркнул по воде. Раккерман почувствовал толчок, нос машины резко опустился, раздался недовольный скрежет металла, ученого швырнуло вперед, ремни безопасности впились в тело. Лобовое стекло залила вода, скрыв очертания берега. Под носом самолета что-то скрипело и трещало. Поток воды схлынул со стекла. Нос выровнялся, и самолет прекратил движение. Раккерман увидел прямо перед собой несколько деревьев, а за ними – поле с пасущимися овцами.

– Ур-р-а-а! – издал боевой клич Маккрэй. Он добавил что-то еще, но его слова потонули в реве истребителей командования «Периметр», пролетевших прямо у них над головой.

Раккерман был оглушен. Когда он пришел в себя, то услышал какой-то скрип и бульканье сзади.

– Видите? – гордо спросил Маккрэй. – А нос уже на суше.

Пилот разблокировал аварийный выход и откинул боковую треугольную секцию лобового стекла. Отстегнув ремни, встал ногами на сиденье и высунул голову осмотреться.

– Вылезаем! – скомандовал он, перелез через край кабины и съехал по борту самолета на берег, покрытый галькой, с пробивающимися между ней ростками камыша.

Раккерман высунулся из кабины.

– А как же наши сумки?

– Если подложили бомбу, лучше отойти и подождать.

Раккерман нахмурился. А если бомбы нет? Может быть, нахал просто решил покрасоваться. Раккерман прошел в хвост самолета, по щиколотки утопая в воде, забрал свой саквояж и сумку Маккрэя, привязанную к соседнему сиденью, после чего вернулся к аварийному выходу и сбросил багаж пилоту.

– Вылезайте побыстрее! – крикнул Маккрэй.

Нарочно медля, чтобы выразить недовольство, Раккерман таким же образом спустился на землю. Взяв сумки, он пошел за пилотом к деревьям.

– Вы поступили чертовски глупо и безрассудно! – высказался Раккерман. – Вам не следовало...

Его прервал глухой взрыв в самолете. Пилот и пассажир резко обернулись. Левое крыло самолета отделилось от фюзеляжа, оставив рваный разлом. Оторванное крыло было отброшено на шесть метров в сторону и застряло в камышах.

– Чего у Терквуда не отнять, так это педантичности, – заметил Маккрэй.

Раккерман уставился на самолет, в ужасе разинув рот. Господи! А если бы это произошло в воздухе? Он все еще смотрел на обломки, когда из-за холма с рычанием выскочил «лендровер» и на скорости спустился к озеру.

– Встречайте гостей, – сказал Маккрэй.

Сидя на маленьком складе напротив лаборатории Хуппа и глядя на охранника, Раккерман думал о бедолаге Маккрэе. Англичане наотрез отказались отправить его в Ирландию.

– У нас не база отдыха туристов, – сказал командир части, организовавший отправку Раккермана в Хаддерсфилд. Бедного Маккрэя упекли в так называемый центр задержания иностранных граждан.

Кто-то постучал в дверь склада. Часовой открыл. Из коридора сказали: «Приведите его».

Раккерман вскоре оказался в компании Хуппа. Стоунар смотрел на них так, словно ему подсунули слизь, которую соскребли с камня на болоте. Раккерман встречался со Стоунаром накоротке во время одной из последних инспекций и поэтому знал, что перед ним его величество Власть, которой можно пожаловаться.

– Что это все значит? – гневно произнес Раккерман. – Вам известно, кто я?

– Шпион, – ответил Стоунар. – А шпионов у нас обычно расстреливают. Этот лягушатник рассказал мне интересную историю. Он сейчас будет помалкивать, а вы ответите на пару вопросов.

«Запахло жареным!» – подумал Раккерман. Что ж, президент предупреждал, что в Хаддерсфилде никто не сможет ему помочь. США не станут предпринимать какие-либо шаги в его защиту.

– Ваш последний доклад президенту Велкорту показался нам очень интересным. Беккет и его команда стоят на пороге удивительного прорыва. Какого?

– Они вплотную приблизились к полному описанию заболевания, – ответил Раккерман. – Меня возмущает обвинение в шпионаже. Все, что я делаю...

– Все, что вы делаете, нами тщательно отслеживается. Удивительный прорыв – означает ли это, что они смогут создать лекарство от чумы?

– Как мы можем знать наверняка, не получив полной картины?

Хупп согласно кивнул.

– Не вмешивайтесь, лягушатник, – предупредил его Стоунар.

Однако Раккерман уже понял намек. Хупп не проболтался этому говнюку.

– Такое отношение работе не содействует, – заявил Раккерман. – Если вам угодно... существует высокая вероятность, что мы сумеем найти средство от чумы.

– Вы сообщали об «удивительном прорыве».

– Президент нетерпелив. У меня есть основания считать, что мы преуспеем. Но как ученый я не вправе категорически обещать, что мы нейтрализуем чуму. Я могу лишь сказать, что мы скоро получим полную картину болезни.

– Как скоро?

Раккерман взглянул на Хуппа, словно говоря: «Это уж слишком». Хупп пожал плечами.

– Вероятно, через несколько недель, – вздохнул Раккерман. – А может быть, через несколько дней. Мы исследуем новый чрезвычайно сложный организм. Он не встречается в природе.

– Вы сообщили президенту, что предоставили Хуппу и его команде полную картину. Полную картину чего?

– Я привез с собой новое ПО, компьютерную программу поиска, которая резко увеличила скорость нашей работы.

– Почему вы сразу не поставили нас в известность?

– Не думаю, что вы поняли бы ее важность. Мне сказали, что только Беккет и его команда имеют достаточную подготовку для эффективного использования этой программы.

– Вам сказали? Кто именно?

– В том числе сам Беккет, но другие тоже.

– И ваши шпионы!

– Мистер Стоунар, программа поиска установлена в компьютерной системе Хаддерсфилда, где к ней имеют доступ все остальные сотрудники. Если вы желаете ее проверить, милости просим.

Стоунар бросил на ученого злобный взгляд. Чертов Раккерман! Ему прекрасно известно, что наблюдатель не разбирается в компьютерах. Нахмурившись, Стоунар шагнул к двери и открыл ее.

– Пришлите генерала Шайлза!

Стоунар встал возле открытой двери.

Вскоре в лабораторию вошел бригадный генерал в отутюженной форме и коротко кивнул Стоунару. Генерал был высок, худ, носил в правом глазу монокль и держал под мышкой левой руки стек. Кожа обветренная, крючковатый нос, тонкие губы, квадратный подбородок. Белесые глаза. Глаз под моноклем подозрительно блестел, как стеклянный.

– Вы слышали наш разговор, генерал? – спросил Стоунар.

– Так точно, сэр, – отчеканил военный.

– Мне надо срочно вернуться на базу, – продолжил Стоунар. – Поручаю вам объяснить всем присутствующим новые условия работы. Можете начать с лягушатника и его приятеля-шпиона.

– Слушаюсь, сэр.

Стоунар обвел испепеляющим взглядом Хуппа и Раккермана и, повернувшись, вышел вон. Снаружи показалась рука часового и закрыла дверь.

– На объекте и вокруг него размещена моя бригада в полном составе, – заявил Шайлз, заняв место между Хуппом и Раккерманом. – Объект никому не разрешается покидать. Походы в сельский паб по вечерам отменены. Какие-либо контакты с внешним миром должны происходить только с моего личного разрешения. Вам ясно?

– Сэр, – начал Хупп, – мне кажется, я могу...

Американец зажал ему рот и покачал головой. Генерал изумленно уставился на Раккермана. Взяв с лабораторного стола Хуппа блокнот и карандаш, Раккерман написал пару слов и подал блокнот Шайлзу.

«Настало время пряников, – подумал американец, – угрозой кнута такого типа не проймешь».

Генерал метнул оценивающий взгляд на ученого, прежде чем взять блокнот и прочитать написанное. Монокль выпал из его глазницы. Он вставил стекляшку обратно, взял карандаш и написал под сообщением Раккермана: «Разве такое возможно?»

Раккерман перевернул страницу и написал: «Наше открытие не допускает иного толкования».

Шайлз взглянул на дверь, за которой скрылся Стоунар, потом снова на Раккермана. Американец покачал головой и написал: «Он несет смерть, мы несем жизнь».

Генерал вырвал использованные страницы и засунул их в карман, потом постучал по бедру стеком. Раккерман понимал, что Шайлз взвешивает в уме решение. Долгая-долгая жизнь, идеальное здоровье. Генерал, в отличие от Стоунара, верил в науку. Разве не ученые создали ядерные бомбы и ракеты? Ему ли не знать, что выигрыш стоит свеч? Мысль о всевластии весьма заманчива.

– Разрази меня гром! – произнес Шайлз. – Такое чувство, что меня поставили сторожить золотое яйцо.

– Не забывайте, что случилось, когда крестьянин зарезал гусыню, которая его снесла, – напомнил Хупп.

– Для лягушатника вы довольно умны, – сказал Шайлз. – Но и вы не забывайте, что крестьянин здесь я.

– Я полагаюсь на вашу осмотрительность, – вставил Раккерман.

– Еще бы вы не полагались, – ответил Шайлз. – Не буду отвлекать вас от вашей науки. Надеюсь, вы доведете новые правила до членов своей команды? Уиком-Финчем я займусь сам.

Раккерман приложил палец к губам.

– Да, естественно, – ответил Шайлз. – Чем меньше людей будут знать, тем лучше.

Развернувшись, он шагнул к двери и вышел в коридор.

Оттуда послышалось щелканье каблуков – часовые отдавали честь. «Англичане большие мастера щелкать каблуками», – подумал Хупп.

– Могло быть хуже, – откликнулся Раккерман.

Хупп молча кивнул. Коллега был прав, заставив его замолчать, – здесь уши за каждой стеной. И правильно сделал, что ввел генерала в курс дела. Властью можно немного поделиться. Шайлз был явно из тех, кто любил власть – чем больше власти, тем лучше.

– Уиком-Финч соскочил, зато мы теперь на крючке, – констатировал Раккерман.

* * *

Возможно, наше самое злостное преступление заключалось в ставке на фанатизм и насилие. Насильственный фанатизм заставлял нас искоренять или подавлять умеренность. Мы уничтожили умеренных в своих рядах, вот что мы сделали. Посмотрите, к чему это привело!

Финтан Крейг Доэни

Джон невзлюбил Пида с первой же встречи на объекте в Киллало. Пид ждал гостей у входа, с ног до головы одетый в дымчато-зеленый твид. С бурым лицом под ярким освещением двора молодой ученый представлял собой карикатуру на владельца богатого поместья.

Лаборатория показалась в тающих лучах заката, когда бронетранспортер перевалил через гребень холма. Водитель объяснил, что она располагалась не в самом Киллало, а севернее. Название города упоминалось, чтобы нарочно вводить в заблуждение и скрывать местонахождение объекта. Он занимал большое каменное здание, когда-то игравшее роль замка.

– Неподходящее место – так все считают, – заметил водитель. – Но внутри лаборатория выглядит лучше. Изнутри не видно, какое оно уродливое.

– Добро пожаловать на объект Киллало! – представившись, поприветствовал гостей Пид. Он отделался сухим, формальным рукопожатием. – Ваша слава опережает вас, доктор О’Доннелл. Мы все очень рады вашему прибытию.

Джон почувствовал злость на Доэни. Он действительно выполнил свою угрозу по созданию мифа об О’Доннелле! Отцу Майклу и мальчику выделили провожатого и место в другом крыле. Священник ушел, не отважившись встретиться взглядом с Джоном. После исповеди отец Майкл был молчалив и замкнут. В то же время О’Нил перестал выть, и Джон немного успокоился. Исповедь реально помогла. Джон не испытывал каких-либо ощущений, кроме голода и усталости, да еще желания хорошенько обдумать свое положение.

– Мы созвали небольшое совещание с основным персоналом, – сообщил Пид. – Надеюсь, вы не откажетесь от приглашения? Время не ждет.

Джон моргнул несколько раз, чувствуя злость и усталость. Пид решил, что гость выглядит очень утомленным и растерянным, однако Доэни просил не давать ему времени на размышления, не позволять снова обрести равновесие. И все же... разве этот человек похож на О’Нила?

Во дворе воняло гнилой сыростью озера и выхлопными газами уехавших бронетранспортеров. Джон был рад уйти отсюда. Пид провел его через широкие двойные двери, ни на минуту не переставая оживленно болтать. Они прошли по длинному коридору со множеством дверей. Некоторые были открыты, за ними кипела деятельность – гудели компьютерные терминалы, жужжала центрифуга, шипел пар, вырывающийся из стерилизатора. Джон заметил в одном из помещений синий свет лазера. Сотрудники хлопотали, с важным видом заглядывали в чашки для культивирования микроорганизмов и пробирки, один смотрел в электронный микроскоп. В закрытом помещении гудел мощный электромотор.

Коридор заканчивался винтовой лестницей, ведущей на площадку с тяжелой дубовой дверью. Пид открыл ее, и они вошли в библиотеку. На стенах поверх книжных полок и лестницы на колесиках висели старые портреты. В дальнем конце открытого пространства находился камин из итальянского мрамора с резными херувимами, перед которым были расставлены тяжелый стол и кресла. Библиотека пропиталась запахом трубочного табака и старых книг. Джона представили не менее чем десяти сотрудникам. После третьего представления он перестал обращать внимание на имена и титулы. Собравшиеся были одеты в костюмы из твида, пуловеры-водолазки или кардиганы. Ему представили Джима, чью фамилию он не разобрал, и доктора Бальфура, «о ком он наверняка слышал». После того как Джон пожал руку последнему приглашенному, из-за книжных стеллажей выдвинули и поставили перед камином грифельную доску на колесиках.

Пид распорядился, где поставить доску, мысленно одобрив поведение коллег. Их, конечно, тщательно проинструктировали, и поэтому на лицах ученых не читалось ничего, кроме любопытства.

Джон перевел взгляд с заинтересованной аудитории на грифельную доску. Она была тщательно вытерта – ничто не выдавало, какие формулы на ней раньше писали. Пустое темно-зеленое поле. Что от него хотят? Он вдруг вспомнил о покаянии, наложенном отцом Майклом. Не разбудит ли это О’Нила?

– Доэни сообщил, что вы нашли новый удивительный подход к разгадке тайны чумы, – подсказал Пид.

Джон взял с полочки мел. О’Нил не возражал. У Джона захватывало дух от наблюдения за собственной рукой – она двигалась сама по себе. Его тело действовало независимо от сознания. Повернувшись к Пиду и его коллегам, Джон со спокойной улыбкой произнес:

– Все, безусловно, согласятся, что роль специального образования для ввода нуклеиновой кислоты в клетки новоявленной бактерии мог играть только вирус. Я полагаю, что в этом помещении никому не требуется объяснять принцип действия бактериофагов.

В ответ – несколько сухих смешков.

Джон посмотрел в пространство за доской, собираясь с мыслями. Его взгляд упал на камин и портрет над ним – денди елизаветинской эпохи в черном приталенном камзоле с рюшами на шее и запястьях, жестокое лицо, глаза, как у хищной птицы.

– Синтетическая наследственная информация встроена в комплемент ДНК вируса, – продолжил Джон, перекладывая мел из руки в руку.

Как внимательно они слушают – не пропускают ни единого слова.

– Бактериофаг должен обладать еще одной характеристикой. Вирус, паразитирующий на новой бактерии, должен обладать ДНК с одной конечной цепью, то есть неполной спиралью, способной прикрепляться к ДНК рецептора. Таким образом носитель получает информацию о комплементарности. Я предполагаю, что синтетическая ДНК прикрепляется к ДНК вируса таким образом, что заставляет вирус вырабатывать большее количество желаемых образований.

«Какая удивительная штука мой голос, – подумал Джон. – Он работает почти без моего участия, не дрожит, сообщает полезную информацию». Окружающие согласно кивали.

– Но что, если бактериофаг создан не с единственной несвязанной цепью? Некоторые клетки человеческого организма, например, имеют рецепторы тестостерона. Женщины имеют рецепторы эстрогена. Существует много других рецепторных участков. Должен также существовать генетический код, определяющий пол ребенка. Для каждого пола есть свой паттерн. Нуклеиново-кислотный «чертеж», направляющий формирование белков, должен обладать формообразующей силой, закрепляющей вещества в фиксированных позициях.

Он повернулся к доске. Не подвластная воле рука набросала серию комбинаций из трех букв:

УЦУ – УЦЦ – УЦА – УЦГ

ГГУ – ГГЦ – ГГА – ГГГ

ГЦУ – ГЦЦ – ГЦА – ГЦГ

Джон наблюдал за своей рукой, пока она не закончила пять рядов серий триплетов, после чего добавила напротив каждой серии метки идентификации: Ser, Gly, Ala, Thr, Pro.

Мужчина с трубкой в синем свитере ручной вязки слева от Джона ткнул в сторону доски черенком трубки и буркнул:

– Серии неполные.

– Я скоро допишу, – сказал Джон. – Я хочу, чтобы вы мыслили группами по пять серий. Порядок, как вы справедливо заметили, важен. Однако деление на пять серий, как я считаю, крайне необходимо. Код передачи делится на группы из пяти элементов, которые должны совпадать с химическими связями рецепторных участков.

– Участков, определяющих пол ребенка, о которых вы говорили? – уточнил мужчина с трубкой.

– Да. Представьте себе жгутики, волокна в одиночной неполной цепи, которые контактируют с живыми рецепторами и прикрепляются к ним, штепсельную вилку на пять штырьков, если угодно, созданную под конкретные гнезда. Воткнуть ее можно только на определенном участке. Но после того, как ее воткнули, она уже не выпадет.

Коллеги Пида придвинули кресла поближе. Кто-то спросил:

– Но почему пять?

– Каждый из этих квадратных пакетов, – Джон указал на доску, – имеет свободное окончание, пятый сегмент, которому можно давать желаемое задание. Вы сами определяете, подо что его подогнать.

– О господи! – воскликнул ученый с трубкой, с восхищением глядя на Джона. – И это останавливает процесс жизнедеятельности! Как вы додумались?

– Это самая простая из требующихся форм, – ответил Джон.

– С учетом симптомов чумы, – добавил Пид.

– Как вы определяете побочные группы? – поинтересовался кто-то другой.

– Единственная разница между ДНК и РНК – четвертая нуклеобаза, тимин для одной и урацил для другой кислоты. Различные последовательности можно определить путем сравнения десорбционно-полевого масс-спектра с использованием стереоизомеров. Различия спиралей ДНК укажут на скрытые в них субмолекулярные структуры.

– Вы хотите сказать, что центральная догма молекулярной биологии Крика ошибочна? – спросил Пид.

Джон кивнул. Пид быстро соображает. Видно, уже прикинул открывающиеся перспективы.

На Джона со всех сторон посыпались вопросы. Множественная аминокислотная замена? Пептидная связь? Да! Карбоксильная группа и аминогруппа. Разве не нужен высокополимер? А бактериофаг не распадется?

Пид вскочил и замахал руками, требуя тишины.

– Необходима обратная связь с цитоплазмой, – пояснил Джон. – Как правильно заметил доктор Пид.

Джон вернул мел на полочку и, прикрыв глаза, потер лоб. У него начинала болеть голова, плечи дрожали от усталости.

Пид коснулся его плеча.

– Долгая дорога? Я предложил бы перекусить и отдохнуть.

Джон кивнул.

– Черт! Все сходится! – воскликнул один из ученых. – Вполне логично.

– Мы снова соберемся завтра после того, как доктор О’Доннелл отдохнет, – объявил Пид.

Джон позволил себя увести. В библиотеке все еще возбужденно переговаривались люди, вспыхивали споры. Может быть, Доэни все-таки прав? Не хватает лишь немного воображения? Он провел инструктаж, ничего не скрывая. Этого требовало покаяние.

Пид привел Джона не ярко освещенную кухню, где старик в белом фартуке подал сэндвичи и молоко. После этого Пид отвел американца в маленькую спальню с отдельным санузлом. Единственное окно выходило на залитое лунным светом озеро. Дверь закрылась, щелкнул засов. Джон попробовал ее открыть. Заперто. Он погасил свет и вернулся к окну. На берегу озера находился загон для скота с каменной оградой и торфянистым грунтом, за которым росли высокие камыши.

«Меня держат взаперти, – подумал он. – По распоряжению Доэни?»

Наблюдая за лунным светом на озере и болотах, Джон уступил нахлынувшему чувству усталости. Да, он теперь узник. Ну и что? Лунный свет похож на явление призраков, чужая любовь светит из прошлого в мире, где для нее больше нет места. Сознание цеплялось за мелкие эпизоды поездки в Киллало. Они бесконечно долго ехали сквозь медленно умирающий закат, время исчезло, вечность наполнилась рокотом двигателей.

Когда О’Нил перестал выть, Джон почувствовал, что тяжесть свалилась с плеч. В бронированную щель была видна вершина холма в оранжевых лучах заката, от некогда стоявшего там древнего форта осталось лишь черное пятно. «Здесь тоже когда-то жили люди, – подумал Джон. – А сейчас это место превратилось в безмолвную реликвию». Сидящие в бронетранспортере и сама машина могли с такой же легкостью превратиться в бесполезную реликвию – кучку костей и ржавого металла. Поездка, в отличие от пешего перехода, вызывала совсем иные чувства.

Дуэль с Эрити за время многомесячного похода стала почти условным рефлексом, она продолжалась, пока они стирали одежду в проточной воде, выкапывали провиант из потайных запасов, охотились на одичавших свиней и коров. Какая прекрасная земля! Джон вспомнил маленький ручей, струи воды, обтекающие камыши, топкую почву по краям. Течение беспечно качало камыши, заставляя их непрерывно кланяться. В таком же ритме путники переставляли ноги. Они ощущали себя свободными. Да, свободными, все имущество – в рюкзаке за плечами. Странное чувство. Джон был свободен в компании Эрити, священника и мальчишки. Такую свободу от внешнего мира, должно быть, ощущали только древние орды мигрирующих кочевников. Джон был бы не прочь поделиться мыслями с Гэнноном.

Они извлекли из кочевого образа жизни лишь самое ценное.

Стоя в темноте и глядя на озеро под лунным светом, Джон вдруг заметил какое-то движение внизу. Из тени, отбрасываемой остатками старого крепостного вала, вышла темная фигура. По походке Джон узнал отца Майкла. Священник приблизился к краю мощеного участка и ступил на лужайку перед озером. Увидев его, Джон вспомнил о наложенном наказании – найти средство от чумы. Он отвернулся от окна, включил свет и разделся, чтобы лечь спать. От него хотят, чтобы он помог найти средство от чумы? Да, он поможет.

Отец Майкл увидел, как в окне Джона зажегся свет. Он заметил профиль Джона, неясные движения, потом свет погас.

Исповедь оставила в душе отца Майкла странный осадок – жуткую тяжесть и одновременно ощущение пустоты. Он вспомнил свое прощание с еще одним периодом жизни, когда жил в угловом доме на дублинской улице Кумб и работал духовным наставником в католической школе. Увидел свой бывший дом сквозь прорезь в стенке бронетранспортера, когда водитель объезжал центр Дублина, унылый ряд домов, в котором задавали тон сорняки и пустые окна. Церковная школа превратилась в груду гранитных развалин, выгоревших изнутри.

Больше всего отцу Майклу недоставало толп мальчишек и девчонок, бегущих в школу и из школы, шумных детских игр после занятий и перед возвращением домой. Стоило ему закрыть глаза и подумать о них, как в памяти вновь оживали детские крики, громкие насмешки и бравада, мелькающие лица, вопли, взрывы хохота и жалобы на домашние задания.

Отец Майкл посмотрел на темные окна, вспомнив, какой эффект оказал на Джона молчаливый мальчик. Включив мальчишку в их группу, Доэни проявил изощренную холодную расчетливость. Мальчик пришелся очень кстати. Он был символом многих других обездоленных юных ирландцев. Былая бойкость растаяла без остатка. Может, мальчишки шумели только потому, что рядом были девочки? Детские шум и возня дышали счастьем, которого мир, вероятно, больше не увидит. Подобием унылых домов с каменными ликами на улице Кумб стали не только мальчики – свое горе за маской бесстрастной отстраненности прятал человек любого возраста.

Исповедь Джона ничего не изменила. Разве что заставит его исправить крохотную долю кошмарного зла.

А если чума ничем не лечится?

Отцу Майклу показалось, что его предает собственный разум. Какая беспринципная, недостойная мысль! Бог не мог такого задумать! Это всего лишь еще один пример того, что прежние принципы исчезли, уничтожены поступками одного-единственного человека. Недавно обретенная вера отца Майкла дала осечку.

Принципы!

Одно из таких слов, как «ответственность». За такими словами скрываются личные страсти. Так лавочник показывает на прилавке кусочек ткани, не позволяя осмотреть весь рулон. Это синонимы совершенно иных вещей. Вера тоже пряталась под вывеской принципа.

Вера.

Слово-солянка, одна из красно-черных предупреждающих табличек, купленных за бесценок. «Не ходить по траве». «Посторонним вход воспрещен». «Закрытая зона. Вход только по пропускам».

Отец Майкл уткнул лицо в ладони.

Боже, что мы натворили!

Навеки уничтожили невинность – вот что сделали люди. Джон Рой О’Нил тоже был невинным человеком, пока его не сломала трагедия. Не идеально невинным, потому что заигрывал с жуткими силами наподобие ученика колдуна, решившего попробовать произнести заклинание, пока мастера нет дома. Неужели Бог покинул свое место на небесах? Или это и есть Божий умысел – лишить человека невинности? После такой утраты нет дороги назад. Вот что самое страшное. Утраченную девственность невозможно вернуть.

Отец Майкл встал на колени под окном Джона и начал громко молиться:

– Господи, возврати потерю. Господи, возврати потерю. Господи, возврати потерю.

Пид, идущий к себе после встречи с Доэни, услышал голос у озера и остановился в тени между зданиями, чтобы рассмотреть коленопреклоненную фигуру на мокрой траве. В ярком свете луны Пид узнал отца Майкла Фланнери. Священнику еще не успели сказать о предстоящей церемонии бракосочетания. Пид прикинул, не сделать ли это прямо сейчас, но священник молился. Молодого человека с детства учили уважать молитву как глубоко личное дело, в которое другие не должны вмешиваться. Наблюдение за чужой молитвой вызывало у него смущение. Когда Пид бывал в церкви в окружении посторонних, он молча открывал рот, делая вид, что тоже молится.

«Подожду до завтра», – решил он и поспешил в свою резиденцию, а в голове вертелся разговор с Доэни. Сногсшибательная беседа! Доэни успел приехать раньше других, срезав крюк через Киллало в сопровождении дозора на мотоциклах. Он вел странный разговор с Уиком-Финчем по телефону. Странный, потому что говорил в основном англичанин. Доэни черкнул в блокноте для Пида: «У них что-то происходит. Нас подслушивают. Уай недоволен».

– Говорю же, его личность изменилась буквально у нас на глазах! – воскликнул Доэни и указал Пиду на экран монитора видеонаблюдения, стоявший на краешке стола. Объектив камеры все еще был нацелен на то место в библиотеке, где Джон читал лекцию.

Одними губами Доэни беззвучно прошептал:

– Я смотрел.

Пид кивнул. Уиком-Финч, очевидно, сказал что-то уклончивое или возразил. Доэни нахмурился.

– Водитель следил в зеркало. Священник выслушал его исповедь. Не знаю, что он ему сказал, но отец Майкл совершенно раздавлен.

Доэни указал на стул, стоявший с другой стороны стола. Пид присел, удивляясь, почему Доэни делится такими сведениями с англичанином. Это было опасно. Их могли подслушать.

– Да, пять, – подтвердил Доэни. – Он говорит, что базовые серии должны делиться на четыре.

Послушав немного, Доэни заметил:

– Ничего странного. Услышали, так сказать, из первых уст.

Ответ Уиком-Финча, очевидно, удивил Доэни.

– С какой стати ему водить нас за нос? Все бесподобно в своей простоте: пять простых удлинений двойной спирали, предназначенных для прикрепления к рецепторным участкам. Довольно элегантное решение. Уверяю вас, Уай, человек, который все это нам объяснил, знает, о чем говорит.

«Когда Доэни говорит с Уиком-Финчем, в его речи звучит британский акцент, – отметил про себя Пид. – Очень уж он открыт. Это попахивает изменой».

Доэни послушал и закатил глаза.

– Да, последствия потрясают воображение. Обсудим позднее, Уай. – Он положил трубку на рычаг и перевел взгляд на Пида. – Адриан, вы понимаете, какого тигра мы держим за хвост?

– Что вы имеете в виду?

– Вы представляете себе, к чему нас могут привести такие знания?

– Мы сможем починить наш мир.

Доэни взглянул из-под полуопущенных век на тень Пида.

– Починить? О нет, Адриан. Шалтай-Болтай разбит, и его больше не собрать. Что бы мы ни починили, новый мир никогда не будет похож на старый. Наш прежний мир кончился. Забудьте о нем.

– Два-три поколения максимум.

– Глупости, Адриан! – воскликнул Доэни. – Знание всегда было силой, но не до такой степени, как сейчас. Если не проявить осторожность, можно создать такой мир, что чума покажется в сравнении с ним сельской ярмаркой.

Пид растерянно заморгал. Куда клонит Доэни? В мире некоторое время, конечно, будет не хватать женщин. Но если прекратить эпидемию, то, возможно, получится истребить многие заболевания. На будущее человечества перестанет падать черная тень.

– Мне надо немного поспать, – пожаловался Доэни. – Наш гость ночует под надзором?

– Дверь заперта, выставлена охрана.

– Если будет спрашивать почему, сошлитесь на мой приказ. Надеюсь, охранник не мозолит глаза?

– Все выглядит совершенно нормально. Он в гражданской одежде и для того, чтобы находиться в коридоре, есть весомый повод.

– На передвижения Джона в дневное время наложены ограничения. Он не должен даже близко подходить к безопасной камере, в которой содержатся Кэт и Стивен. Его должен постоянно кто-то сопровождать. Смотрите за ним в оба и не выпускайте с территории. На той стороне небезопасно. Он поймет.

– Что делать со священником и мальчишкой?

– Их ограничения не касаются. Пусть Джон почаще видит эту парочку. Старый Муни все еще здесь?

Пид взглянул на часы.

– Он сейчас в расположении.

– Распорядись, чтобы завтра установил жучок в комнате О’Нила.

– Вы уверены, что это О’Нил?

– Уверен, как в швейцарском банке.

– Если он обнаружит подслушивающее устройство, думаете, он не заподозрит неладное?

– Муни знает свое дело. Пусть Муни подключит к жучку магнитофон. Пленки ежедневно доставлять мне.

– Вы остаетесь здесь?

– Да. Вы от меня не избавитесь.

Губы Пида вытянулись в тонкую линию. Такой поворот событий ему не понравился. Пид любил свободно хозяйничать в своей маленькой империи. Присутствие Доэни лишало его власти.

– Никаких осечек, – предупредил Доэни. – Никаких повторений глупостей, допущенных Кевином О’Доннеллом. Если план не оправдается, отвечать буду я. А посему мои указания должны скрупулезно исполняться, и я остаюсь здесь, чтобы в этом убедиться.

Пид кивнул. Все логично. Если что-то пойдет не так, Доэни некого будет винить, кроме себя.

– Меня разместили в одной комнате с вами?

– Да, – ответил Пид.

– Тогда идем. Надо отдохнуть. Завтра предстоит напряженный день.

– Мне еще надо проверить списки поставляемых припасов.

Доэни улыбнулся, однако Пид заметил, что улыбка получилась холодной.

– Ну, как хотите, – сказал Доэни и вышел.

Пид подождал несколько минут, прежде чем взять трубку и позвонить в Дублин. Когда ему ответили, он назвал себя и сказал:

– Мне кажется, Доэни у нас в кармане.

* * *

До появления чумы люди придавали мало значения тому, насколько технологии, в том числе научные исследования и разработки, ускоряют и успехи, и катастрофы.

Сэмюэл Б. Велкорт

Хульс Андерс Берген, совершенно не чувствуя себя генеральным секретарем ООН, хлопнул дверью офиса и, подойдя к столу, уперся в него кулаками.

«Так не может больше продолжаться», – подумал он.

За окном почти стемнело, в Нью-Йорке заканчивался туманный весенний день, удивительно похожий на те, которые Берген наблюдал последние пятьдесят с лишним лет, – люди торопились покинуть улицы до наступления темноты. Оживление на улицах в этот час, насколько помнил Берген, было характерной чертой города. Гудки машин были слышны даже на высоте его кабинета. В Нью-Йорке по вечерам всегда бурлила жизнь.

Не меньшее оживление царило в коридорах и кабинетах за дверью офиса Бергена. Через ООН бежал неспокойный поток сообщений и слухов. Китайцы в Кангша не скрывали, что стоят на пороге важного медицинского открытия. Блестящая группа исследователей в Бразильском Израиле сегодня утром робко сообщила о создании технологии криогенной консервации, позволившей на неопределенный период сохранить жизнь зараженной женщине. Швейцарцы отчитались о переменных успехах с лечением чумы посредством рискованной химиотерапии.

«Надо довериться израильтянам и швейцарцам, – подумал Берген. – Они способны находить блестящие неортодоксальные технические решения. У этих двух народов похожий подход – сплотиться и черпать силу в своем характере».

А в Хаддерсфилде что происходит?

Берген выпрямился и размял затекшие пальцы. Сжимать в волнении кулаки было его застарелой дурной привычкой.

Помимо событий в Филадельфии, Бергена заставляло волноваться решение англичан до минимума сократить общение с внешним миром. Генеральный секретарь обошел вокруг стола и сел в свое удобное датское кресло. С этого места гудки машин были слышны особенно четко.

Нововведения властей Нью-Йорка, как докладывали Бергену, прижились – контрольно-пропускные пункты каждые несколько кварталов, сканнеры для установления личности, коменданты подъездов, знающие в лицо всех жильцов. Как быстро все смирились с тем, что вчера казалось немыслимым.

Люди теперь редко собирались вместе повеселиться. А жаль. Добрая старая вечеринка – вот что сейчас не помешало бы. Помогла бы отвлечься от проблем, особенно последней проблемы, требовавшей безотлагательного решения.

В закоулках сознания продолжали роиться вопросы. Почему Раккермана отправили в Англию? Берген не купился на сказки о том, что советник президента США по науке якобы нечаянно заразился. Хитрый жук Велкорт явно что-то затеял. Как быстро он переметнулся на сторону папы с его разглагольствованиями о «разнузданности науки»? Впрочем, поведение президента следовало рассматривать сквозь призму того, что потом произошло в Филадельфии.

Взрыв на центральном газопроводе вызвал пожар, который не удалось быстро локализовать. В огне погибли папа и шесть кардиналов. Случайность? Берген так не думал. Авария, похоже, была подстроена. На улицах усиленно распускали слух: мол, Бог наказал папу за нападки на ученых. Операцию подготовил и провернул спец по убийствам с практически неограниченными возможностями. Не сам ли Велкорт?

Однако играть в такие игры с уличной толпой, как запоздало выяснили советские власти, было небезопасно. Позволь народу сбиваться в стаи, и тысяченогий зверь может кинуться на тебя самого. Разреши людям распускать слухи, и слухи заживут своей жизнью. Фальшивые новости и шарлатанские снадобья буквально заполонили улицы всех городов мира. Для их нейтрализации и наведения порядка потребуется создать специальные команды или... с Божьей помощью найти такое снадобье, которое действительно поможет.

Ванные из уксуса – придумают же такое!

Не оставалось никаких сомнений, что чума мутировала и заражала популяции животных, как диких, так и домашних. Велкорт в частном порядке объявил, что примет особые меры по сохранению некоторых видов – крупного рогатого скота, свиней, собак, домашних кошек. Другие страны либо уже предпринимали аналогичные шаги, либо скоро начнут их предпринимать.

Система негласного оповещения ООН распространяла эту информацию, стараясь не привлекать внимания, но можно не сомневаться, что общественность пронюхает об этом в считаные часы.

Что же делать? Списать со счетов все виды диких животных?

Африку уже не вернуть, весь континент безнадежно потерян. Несколько индийских слонов могут выжить, особенно в таких местах, как Берлинский зоопарк, уцелевший благодаря организованной Советами буферной зоне «Железное кольцо». «Железное кольцо» подавалось как благородный акт советского самопожертвования. Берген покачал головой. Всего пару лет назад люди проклинали «железный занавес», а теперь в «железном кольце» видят спасение человечества.

Берген закрыл лицо ладонями. Никакого порядка в мыслях! Хотя бы какая-то мелочь отвлекла от принятия неминуемого решения. Вопрос не в том, стоит ли пытаться спасти популяции диких животных. Главный вопрос: как сообщить миру, что это невозможно сделать? Морские животные точно вымрут. Не будет больше китов, ласковых дельфинов, удивительных морских львов, шустрых каланов. Всем им конец!

Волки, койоты, барсуки, луговые собачки, носороги, панды, циветы, дикобразы, антилопы, олени...

Олени! О господи!

Берген вообразил истомившихся в карантине охотников, которым вдруг объявили, что все олени вымерли. И лоси. И бизоны.

В будущем никто не поймет, что значит «день сурка»!

Красная книга теряет всякий смысл. Что толку тревожиться за судьбу тигров, ягуаров, леопардов и ламантинов, если исчезающим видом стал сам человек?

Если бы только люди могли объединиться...

Берген выпрямился, поняв, что мысль таила в себе ценное зерно. Движение добровольцев? Пожертвования? Люди поднимут на смех попытку спасти диких животных с помощью денег. Собирать средства на всякое зверье, когда опасность угрожает выживанию человечества? Прекраснодушных энтузиастов заставит замолчать хор возмущенных голосов. Но ведь дикие животные ценны – для науки, исследований, генетики. Ученым, возможно, придется использовать людей вместо морских свинок. Эта мысль имела неприятный моральный аспект.

Да, и еще мораль.

Берген вспомнил доклад, полученный всего полчаса назад, который донельзя его возмутил. Элементы, близкие к центру власти на Капитолийском холме, уже несколько недель подстрекали к беспорядкам в среде американских мусульман. Гуляли дикие слухи о секретной базе в Судане. Якобы мусульмане из Судана готовятся начать джихад – вырвавшись из запретной зоны, убивать неверных холодным оружием и уничтожать их женщин своим дыханием.

Куда делись прежние человеческие ценности?

Берген вообразил себя одиноким борцом за сохранение былых человеческих достоинств – заботы о ближнем и золотого правила «поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой».

Доклад, полученный перед тем, как он вбежал в свой кабинет, определил источник волнений среди мусульман. Им был Шайло Бродерик! Берген начинал видеть в Бродерике дьявольскую фигуру. Чтобы в мир вернулось хотя бы подобие былого порядка, таких, как Шайло, требовалось приструнить. Агенты Бродерика действовали в Нью-Йорке и пяти других ключевых центрах, включая Филадельфию. Доклад неоспоримо это демонстрировал. Может быть, за смертью папы стоял Бродерик? Нетрудно поверить.

Как сохранить остатки доброй морали, пока существуют такие люди?

Берген чувствовал, что исследования по прекращению эпидемии продвигались вперед с новой энергией. Мир стоял на пороге колоссальных свершений. О них могли объявить в любую минуту. То доброе, что осталось от прошлого, необходимо сберечь!

Надо спасти животных.

Идея начала принимать конкретные очертания – запустить в массы вдохновляющий лозунг, дать занятие измученным проблемами людям, которое поможет им преодолеть черную полосу в жизни, пока ученые не предоставят средство от чумы. Эта мысль немного подняла настроение Бергена и подсказала решение другой насущной проблемы.

Следует ли поделиться докладом о происках Бродерика с Велкортом? Берген не исключал, что президент находится в сговоре с Шайло. Считалось, что они терпеть не могут друг друга, но эту уловку придумали не вчера. Бродерик мог служить удобным орудием в руках таких людей, как Велкорт. Ну и пусть. Сам факт, что генеральный секретарь ООН в курсе насчет последних выходок Бродерика, способен охладить пыл и предотвратить новые акты насилия. К тому же Берген придумал, как закончить свое послание в позитивном ключе:

«Давайте вместе спасать животных!»

Берген протянул руку к красному телефону в ящике стола, как вдруг снаружи послышался шум, заставивший его замереть. Раздался какой-то треск. Звуковая гамма изменилась: люди кричали, звали на помощь, некоторые внезапно замолкали. Берген убрал руку с телефона и в нерешительности поднялся. Дверь кабинета распахнулась.

На пороге стоял человек в черной лыжной маске, сжимающий в руках автомат с глушителем. Очередь прошила грудь Бергена в нескольких местах и проделала дырки в оконном стекле у него за спиной.

Последнее, что услышал Берген, – дикий крик: «Иншалла!»

* * *

О, Царь, рожденный Освободить холопов, Дай силу кельтам В грядущей битве.

Старая ирландская молитва

С юга вдоль озера скакали три всадника – три темных пятна в тающем свете заката. Джон заметил их, когда они были еще далеко; одновременно из-за холмов, окружавших центр, послышался рев множества моторов. Лошади были в пене, но по-прежнему слушались хлыста. Джон наблюдал за всадниками с лужайки у озера, где решил погулять в одиночестве после напряженного дня. Он понимал, что на самом деле был там не один, – за ним наблюдали из дверного проема. У него не осталось сил на возмущение. Джон чувствовал себя полностью опустошенным, не способным на энергичные действия.

Вопросы, одни вопросы.

Весь день не проходило и минуты, чтобы кто-нибудь не подходил к нему с новым вопросом. Ответы слетали с его губ без участия сознания, словно голос принадлежал кому-то другому, другой личности, вырвавшейся из внутренних оков на свободу.

Кто отвечал на вопросы? О’Нил?

Джон сам не понимал.

Всадники были пока еще далеко и скакали, не сбавляя темпа. Джон обратил внимание, что они не оглядывались, а значит, их никто не преследовал. Скорость, с какой они приближались, наводила на недобрые мысли. Их вид предвещал неожиданный поворот в событиях. На Джона пахнуло холодом надвигающейся катастрофы.

Шум моторов стал громче, но теперь на его фоне различался стук копыт. Грудь Джона сковало обручем. Он узнал двух верховых. О господи! Кевин О’Доннелл и рядом с ним Джозеф Эрити. Третий всадник немного поотстал. Кони неслись на фоне усеянных валунами склонов. Солнце опускалось за макушки холмов на западе, ландшафт темнел с каждой секундой.

Что здесь понадобилось Кевину О’Доннеллу и Джозефу Эрити? Почему они скачут верхом? Всадники галопом пролетели мимо лужайки, где стоял Джон. Эрити, заметив американца, дьявольски ухмыльнулся, но остальные даже не повернули головы. Они остановили коней во дворе, образованном двумя крыльями замка со стороны озера, бросили поводья и, не говоря ни слова, прошли мимо охранников внутрь здания.

«Чем может грозить этот конный рейд?» – подумал Джон. Когда солнце скрылось за холмами, погрузив мир в долгие сумерки, сразу похолодало. Джон поежился. Он провел в центре девять недель, наблюдая, как бессмысленная суета постепенно сменяется оживлением другого рода. Центр располагал лучшим оборудованием в мире, которое доставляли на дармовых кораблях с помощью Финн Садала, и наконец получил возможность использовать его по назначению. Радость не покидала Джона все время, опустошенность в конце рабочего дня отчасти объяснялась и ей тоже.

Джона держали в южном крыле, он учил техников продвинутым методам работы на компьютере, показывая, как облегчить труд за счет автоматизации. Пройдет максимум еще неделя, и патоген будет у них в руках.

А что потом?

Днем Джону показалось, что он увидел Доэни. В старом замке, центральной части комплекса, суетился народ. В кирпичной стене проделали свежую дыру, и в нее задом заезжал грузовик с платформой без бортов. Вскоре он снова появился с привязанным к платформе большим черным продолговатым сооружением, похожим на стальную цистерну. Трейлер сопровождали бронетранспортеры, колонна направилась на северо-восток. Джон знал, что в этом направлении находятся Келс, Дандолк и побережье Ирландского моря, места, которые он вряд ли когда-нибудь увидит.

Тут подошел старый Муни и попросил Джона проверить, правильно ли настроена автоматика в лаборатории культивирования.

Муни был неизменным атрибутом лаборатории. Он передвигался шаркающей походкой дряхлого старца, целеустремленно, но без огонька. Многие местные ученые проявляли такой же вялый интерес к жизни, пока их не окрылили сообщенные Джоном новые сведения. Очевидно, Муни просто не знал, что делалось на кафельных полках и внутри непонятных устройств, мимо которых он проходил столько раз на дню. Старик не благоговел перед учеными. Скорее наоборот – относился к ним с легким презрением.

«Знакомая картина», – подумал Джон. Ученые заслужили такое отношение. Он вспомнил нескольких известных ученых, с которыми имел дело раньше. В сравнении с простыми смертными они выглядели существами иного порядка. Джон считал, что мозги ученых устроены не так, как у других людей. Исследователи витали в высших сферах, их кругозор был намного шире, чем у обычного человека. Люди видели в них рыцарей без страха и упрека, идеальных лидеров.

Джон посмотрел на другой берег озера, где все приобрело серый оттенок. «Я тоже когда-то был ученым», – подумал он.

Мысль показалась ему странной, чужеродной, побуждающей заново оценить разницу, которую он ощущал. Эта разница могла сказать больше, чем романтика прежних лет. Он работал, ничего не видя вокруг себя. От него было скрыто даже ближайшее окружение. Его взгляд проникал сквозь людей, как сквозь пустое место.

Абсолютная приверженность делу. В таком окружении не было места даже для надежд – только для немедленных результатов.

Джон по-новому прочувствовал сказанное Доэни в Килмэнхеме. Конец мифам? До появления Джона ученые центра жили в плену собственного отчаяния. Они выполняли работу по привычке. Профессиональная подготовка привила им определенные навыки, но эти же навыки не позволяли ученым свернуть с наезженной колеи.

«Смогут ли они реально воспользоваться тем, что я им передал?» – вдруг усомнился Джон. Отчаянная мысль, и возникла она все в том же опустевшем внутреннем пространстве. Он был способен воспроизвести чуму. Но сумеет ли он ее лечить?

Джон повернул к зданию и под наблюдением охранников поднялся в свою комнату. Ужин комом лежал в желудке; он чувствовал, что не сможет быстро заснуть, и все равно был рад, когда охранники задвинули засов и оставили его наедине с самим собой. Выключил свет и стал наблюдать, как на озеро опускается ночь.

Раздался какой-то шум. Словно очнувшись ото сна, Джон понял, что это был топот ног в коридоре. Дверь распахнулась, в комнату вбежал и заморгал, попав из ярко освещенного коридора в темноту, Доэни. Он включил свет, закрыл дверь и повернулся к Джону.

– Слушайте меня очень внимательно и делайте так, как я скажу, – произнес ирландец. – У нас мало времени.

Со двора послышались крики и рокот тяжелой техники. Джон вопросительно посмотрел на Доэни.

– Проклятие Ирландии, – сказал тот. – Мы обречены повторять свои ошибки снова и снова.

– Что произошло?

– Кевин О’Доннелл захватил контроль над этим районом. Я еще два дня назад понял, к чему идет дело. Алекс предупредил меня. – Доэни покачал головой. – Кевин и Джозеф заключили какое-то дьявольское соглашение и явились его исполнить.

– Почему вы прибежали ко мне? Я-то тут при чем?

– Они допрашивают священника и мальчика.

У Джона засосало под ложечкой.

– Если они начнут угрожать мальчику, отец Майкл выдаст тайну исповеди. Я хорошо его знаю. Что он им расскажет, Джон?

Джон открыл рот, но не смог ничего произнести. Голос отказывался ему служить.

– Кевин и Джозеф – одного поля ягоды, – объяснил Доэни. – Экстремисты, фанатики. Все, как раньше. Для адреналинового опьянения сгодится любой предлог. Это как наркотик, и они сделают что угодно ради очередной дозы. Они не отстанут от священника, пока не вытрясут из него все до остатка и не насытятся.

Джон сомкнул губы, все еще не в силах сказать хотя бы слово.

– Кто вы, Джон Гаррет О’Доннелл? Кто вы на самом деле?

– Я уже сказал вам. – Слова оцарапали горло Джона.

– Священнику то же самое сказали?

Джон ссутулился, наклонившись вперед. Боль в груди и в глотке не находила выхода.

– В Америке разыскали отпечатки пальцев и стоматологическую карту, – сообщил Доэни.

– Чьи? – только и сумел выдавить Джон.

– О’Нила, разумеется. Эти пройдохи хитрят, но они от нас не отвертятся. Что эти сведения покажут нам, Джон?

Джон молчал. Он не чувствовал внутри себя О’Нила. Там, где он был, зияла огромная пустота.

– Вы странный экземпляр, и это не ошибка, – сказал Доэни. – У вас вообще есть настоящие чувства?

Джон уставился на Доэни, не в силах сдвинуться с места под его вопросительным взглядом.

– Мы были так близки к победе, – продолжил Доэни. – Так близки!.. – Он сделал жест, почти соединив указательный и большой палец, оставив между ними маленький зазор. – А тут они!

– Что происходит? – сумел прошептать Джон.

– То, что постоянно нас губит. Победа. Мы не способны переносить победы. Победа натравливает нас друг на друга, как собак, дерущихся за брошенную кость. Вот во что превращается любая победа ирландцев! А на кости даже мяса нет. Выходит, нам нет от победы никакой пользы.

Джон одними губами прошептал еще раз: «Что происходит?» – голос его не слушался.

Доэни приложил ухо к двери. Где-то далеко раздался хлесткий удар.

– По правде говоря, мы, ирландцы, предпочитаем превращать катастрофы в эпос, с победами у нас почему-то так не получается. На словах мы можем утверждать обратное, однако наши действия правдивее слов. Мы обожаем катастрофы.

Джон отодвинулся от Доэни, остановился у края походной кровати. У него дрожали колени.

– Вас будут судить, Джон, – объявил Доэни. – А вслед за вами на скамью подсудимых посадят меня. – Он улыбнулся. – Все потому, что я не позволил Кевину захватить главный приз – Кэти Броудер.

В коридоре послышался топот.

– Прислушайтесь ко мне, Джон! Потребуйте, чтобы вашим защитником был отец Майкл.

– Защитником от кого? – хриплым шепотом произнес Джон.

– Не глупите! Обещайте!

Голова Джона дернулась, кивнув в знак согласия помимо его воли.

Дверь за спиной Доэни распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. На пороге стояла группа вооруженных мужчин и впереди всех – ухмыляющийся Джозеф Эрити.

* * *

Рейчел, Рейчел, я подумал: Как бы славно было жить, Если женщин со дна моря Всех на сушу вытащить.

Песни новой Ирландии

Бегство из научно-исследовательского центра обернулось для Кэт О’Хара-Броудер кошмаром от начала до конца. Доэни не оставил времени на обдумывание или обсуждение своего решения.

– Это делается для вашей собственной безопасности, – только и сказал он.

– Куда мы едем? – спросил Стивен. Он смотрел на Доэни в тот же маленький иллюминатор, перед которым вчера утром стоял отец Майкл Фланнери, совершавший обряд венчания.

– На данный момент – в Дандолк.

Тон Доэни давал понять, что решение принято бесповоротно. Оно уже выполнялось – перестали работать воздушные насосы, чей непрерывный шум гарантировал, что давление внутри замкнутого помещения превышает атмосферное давление за его пределами и чума не cможет проникнуть в убежище. Кэт и Стивен настолько привыкли к шуму работающих насосов, что перестали замечать его, пока он вдруг не прекратился.

– Стивен, насосы не работают!

Он вскочил и подбежал к главному иллюминатору, из которого была видна часть оборудования жизнеобеспечения.

– Что ты видишь? – требовательно спросила Кэт, приживаясь к нему сзади. Ее охватил ужас. Господи! Только не сейчас!

– Там никого нет, – сообщил Стивен. Он подошел к панели связи и включил микрофон. – Эй, снаружи! Что происходит?

Никто не ответил.

Тут они услышали топот, звук был странным образом сосредоточен в одном месте – в динамике над иллюминатором. Шаги сопровождались скрежетом, как будто по камням тащили что-то тяжелое и железное.

– Я вижу Доэни, – сказал Стивен.

Кэт протиснулась поближе. У Доэни раскраснелось лицо. Курчавые волосы были в беспорядке больше обычного. Доэни взял трубку связи с барокамерой.

– Не волнуйтесь. Насосы скоро снова включат.

– Что у вас там происходит? – спросил Стивен.

Именно в эту минуту Доэни объявил, что их переводят в Дандолк. «Почему в Дандолк?» – удивилась Кэт.

– Не забудьте прихватить антисептик, – напомнил Доэни. – И канат, которым вы страховались во время переезда из сарая, снова закрепите. По дороге может возникнуть болтанка.

Доэни вел инструктаж напряженным монотонным голосом, чего раньше за ним не водилось. Он попросил пару собрать все, что могло им понадобиться, и перенести в малую барокамеру, которая когда-то стояла в сарае Пида. Стивен должен был обмазать антисептиком поверхность вокруг входного люка. И побыстрее! Люди с газовыми резаками уже ждали наготове, чтобы отделить металлическую перемычку между старой и новой барокамерой.

– Мы не сможем перевезти обе камеры, – объяснил Доэни.

– Но зачем это делать вообще? – наседал Стивен.

– Потому что я убедил моих друзей среди военных, что нам не удастся сохранить здесь жизнь Кэт.

– Где Адриан?

– Под охраной в своей комнате. Адриан переметнулся на сторону врага. Держи пистолет при себе, Стивен. Сюда едет Кевин О’Доннелл, его невозможно остановить. Он потерял рассудок и хочет завладеть Кэт.

– А почему в Дандолк? – спросила Кэт.

– Потому что мы надеемся эвакуировать вас из Ирландии. На нашей стороне осталось достаточно надежных военных, чтобы довезти вас до Дандолка. А оттуда... – Доэни замолчал.

– Куда? – поинтересовался Стивен.

– Надеюсь, что в Англию. Все зависит от командования «Периметр». – Доэни сменил тему и вернулся к инструкциям. – Не помешает намочить простыни антисептиком. Когда закроете люк, обмотайте его простыней.

– Что с давлением?

– Мы снова включим насос, как только погрузим вас на трейлер. В малой барокамере снова установят избыточное давление. Побыстрее перебирайтесь в нее.

К цистерне подошел Нилан Ганн, начальник охраны Киллало, и передал, что Доэни вызывают в пункт связи. Ганна, стройного черноволосого мужчину из Голуэя, отличали кривоватые ноги и мелкие черты лица. До эпидемии чумы он служил мелким начальником в полиции.

– Не дрейфь, красавица, – сказал он Кэт. – Мы не отдадим тебя бешеному О’Доннеллу.

Подошел попрощаться Муни.

– Вы можете положиться на Фина Доэни и Нилана. Они вас спасут. И больше не связывайтесь с Адрианом Пидом!

– В чем виноват Адриан? – спросил Стивен. Ему казалось, что земля уплывает из-под ног. Адриан предал их? Не может быть! Каким образом?

– Я еще несколько месяцев назад установил микрофончик в кабинете этого гада, – рассказал Муни. – Слишком уж он скользкий! Это он открыл двери Кевину О’Доннеллу, чтобы тот захватил над нами контроль.

Стивен слышал истории о Кевине и «пляжных мальчиках» и с тревогой посмотрел на Кэт.

– Выполняйте все, что скажет Нилан, – посоветовал Муни. – Прощай, Кэти! Пусть у тебя родится смелый ребенок, хотя сама ты струхнула и выскочила замуж.

Усмехнувшись, Муни покинул пару.

После этого закипела лихорадочная деятельность, люди громко переговаривались, гудели тяжелые механизмы, ломающие наружную стену. Кэт и Стивен наконец перешли в малую барокамеру, задраили люк изнутри, намочили простыню антисептиком и обернули ее вокруг люка. Тесное пространство пропиталось едкой вонью дезинфицирующей жидкости.

Кэт сидела на кровати рядом с мужем, намертво вцепившись в него, пока рабочие отрезали газовыми резаками переход во внешнюю камеру. Она сжала пальцы еще сильнее, когда под цистерну продели канаты и их жилище, свободно покачиваясь в воздухе, с глухим стуком опустилось на зыбкую платформу трейлера. Крепежные канаты скрипнули, затягиваясь, по бокам барокамеры. Из торцевого иллюминатора была видна дыра в кирпичной стене, которую совсем недавно построили вокруг двух барокамер.

Немного успокоил нервы звук вновь заработавшего компрессора. Генератор громко тарахтел между стенкой камеры и кабиной грузовика.

Трейлер тронулся с места так плавно, что Кэт и Стивен сначала не заметили движения, но вскоре увидели, как стена с дырой постепенно удаляется, и почувствовали легкий толчок, когда колесо наскочило на колдобину. Одновременно заурчали несколько других моторов. Стивен выглянул наружу.

– Целая куча бронетранспортеров. Штук десять-двенадцать.

У изголовья кровати ожил маленький динамик аварийного переговорного устройства. Голосом Нилана Ганна динамик спросил:

– У вас там все в порядке?

Стивен нашел микрофон и нажал на клавишу.

– Вроде бы да. Долго придется ехать?

– Трудно сказать, приятель. Я в кабине с водителем. Если буду нужен, только пискни.

Стивен глянул на Кэт. Она была бледна, на лбу залегла глубокая складка.

– Почему бы тебе не полежать и не поспать, дорогая?

– Я не усну. Здесь ненадежно. – Кэт прикрыла глаза. Ребенок сильно давил на низ живота. И ей требовалось опорожнить мочевой пузырь. В малой камере для этого имелся только маленький унитаз, которым они пользовались в самом начале. Она попросила Стивена отвернуться и справила нужду.

Потом Кэт захотелось есть. Стивен достал две банки рыбных и бобовых консервов, все холодное. Перед едой он заставил ее проглотить витамины. «Иногда он такой черствый, – подумала Кэт. – Часами сидит за книгами по медицине и даже не поднимет головы». Стивен понятия не имел, насколько его жена истосковалась по прихваченному морозцем хрустящему сельдерею с огорода, по свежему зеленому салату. Или сырой морковке. Ну почему они до сих пор не могут придумать, как стерилизовать свежие продукты?

Поев, Кэт легла и стала наблюдать за Стивеном. Он стоял, согнувшись, у одного из иллюминаторов и смотрел на проплывающий мимо ландшафт. Ей не хотелось смотреть вместе с ним. Вид окружающей природы только лишний раз напоминал, что она взаперти и не может погулять по полям и подышать свежим воздухом, не пахнущим химикатами для туалета.

«Интересно, что он сделает, если я на него накричу?» – подумала Кэт. Ее действительно разбирало заорать во весь голос. Как же надоела эта унылая тюремная камера! Они просидели в ней больше полугода. А когда Кэт жаловалась, Стивен неизменно напоминал, что заключение спасло ей жизнь.

Кэт слышала, какой эффект чума оказывала на женщин. Жуть! Она опять принялась фантазировать. Где-то должен существовать остров, на котором нет чумы. Они со Стивеном поедут туда и снова будут гулять на воле. Может, уже очень скоро. Кэт посмотрела на простыню, облепившую задраенный люк. Самое гнусное в ее несвободе было то, что в камере не имелось даже нормальной двери.

Ниже локтя левой руки по полу проскользил какой-то предмет, сдвинутый с места движением грузовика, – маленький телевизор, который им выдали в центре. Она с трудом подавила желание разбить его вдребезги. Телевизор был сродни иллюминаторам: первый показывал одни плохие новости, последние – недосягаемый мир.

Их жизнь протекала так ограниченно и скучно! Стивен постоянно напоминал, что у них много книг для чтения. Сторожа научились стерилизовать книги, но не умели стерилизовать свежие фрукты и овощи. Когда Кэт однажды подняла этот вопрос, Стивен ответил, что для дезинфекции книг используются едкие щелочи и жесткий ультрафиолет.

Чертов Стивен! Сделал ей ребенка, а теперь даже не поговорит, когда ей требуется внимание.

– Я хочу на свободу, – прошептала Кэт.

Стивен не расслышал из-за гула мотора грузовика, вибрировавшего под сводами камеры.

Кэт попыталась представить себе, каково было бы выйти из камеры. Понятно, долго она не протянет. С другой стороны, мир снаружи изменился до неузнаваемости. До мести О’Нила мир был не таким. Безумец его изменил. Из-за женщины. Убили его жену. Кэт знала, что вместе с ней погибли дети, двое детей. Но романтичнее воображать, что О’Нил мстил за любимую женщину.

Совершил бы Стивен такой поступок ради нее?

Безумец О’Нил сломал старый мир в отместку за смерть жены. До основания. Кэт слышала выпуск новостей европейской студии Би-би-си вчера вечером: на каждую уцелевшую женщину приходятся по пять тысяч мужчин. От этой мысли захватывало дух, но Стивен, посмотрев на Кэт, встревожился.

За сообщением о гигантских диспропорциях между числом мужчин и женщин последовал комментарий о новом феномене. Они назвали его «синдромом Лисистраты». Кэт в точности запомнила слова диктора: «Женщины требуют для себя власти и связанных с ней должностей. И кто отважится сказать им „нет“? В состоянии ли церковь и дальше отказывать женщинам в рукоположении в сан?»

«Женщины в роли священнослужителей», – подумала Кэт.

«Католическая церковь испытывает затруднения с выбором нового папы после событий в Филадельфии, – продолжил диктор. – К тому же ей приходится считаться с изменившейся ролью мужчин и женщин. Мир отдаляется от прошлого с невиданной прежде быстротой. Новый папа, кого бы ни выбрали на этот пост, будет вынужден принимать судьбоносные решения. С каждым днем, проходящим в безуспешных поисках лекарства от чумы, становится все очевиднее, что мы, смертные, совершали в прошлом колоссальные ошибки. – После секундной паузы комментатор добавил: – Вы слушали Джорджа Бейли из европейской студии Би-би-си в Париже».

Стивен всего лишь заметил:

– Имущие и неимущие теперь определяются другими категориями.

Кэт поняла, чего боялся Стивен – что у каждой женщины будет десяток, а то и больше мужей. Новое движимое имущество – женщины в коллективной собственности мужчин.

Монотонное движение грузовика убаюкало Кэт, и она вскоре заснула. Стивен посмотрел на нее с озабоченным выражением. Бедная Кэти. В камере становилось холодно. Стивен накрыл жену одеялом. Она беспокойно пошевелилась, но не проснулась. Ее не разбудил даже голос Нилана Ганна в динамике.

– Мы только что получили радиограмму от командования «Периметр»», от самого адмирала Делакорта. Он сказал, что рассмотрит наш запрос и что у него есть приказ оказывать содействие всем, кто занят поисками средства от чумы. Если это происходит в рамках закона. Надутый индюк!

Кэт проснулась только через некоторое время, чтобы сходить в туалет, и спросила, правда ли, что Ганн что-то говорил, или это ей приснилось.

– Командованию «Периметр» направлен запрос о предоставлении для нас проезда в Англию, – сообщил Стивен, сократив сказанное Ганном до одного предложения.

Кэт легла, натянула одеяло до подбородка и сонным голосом спросила:

– Почему нас отправляют в Англию?

– По-моему, в Ирландии вот-вот начнется еще одна гражданская война. Доэни хочет переправить нас в надежное место.

– Ох уж эти мужчины, – пробормотала Кэт.

Вечером трейлер остановился, не доезжая до вершины очередного холма. Стивен выглянул в окошко и увидел стоявшие вдоль дороги восемь танков. Из люка ближайшего танка высунулся человек в каске и крикнул водителю грузовика:

– Ситуация под контролем! Спускайтесь прямо к докам. На следующем перекрестке вас ждет джип. Он покажет, куда ехать.

Трейлер на низкой передаче взобрался на холм и снова набрал скорость. В иллюминаторы были видны пылающие здания. Возле разрушенной стены лежала куча трупов. К тому времени, когда они выехали на причал и остановились, окрестности скрыла темнота, но на соседних холмах были видны оранжевые точки пожарищ.

На пристани быстро холодало. Стивен нашел фонарик и направил луч на Кэт. У нее остекленели глаза от страха.

– Стивен, выключи! Прошу тебя!

Он выключил фонарик и забрался под одеяло рядом с женой. По металлической обшивке камеры снова заскрипели крепежные канаты. Натужно заревел двигатель. Кто-то выкрикивал команды.

Шум заглушил голос Ганна в динамике:

– Командование «Периметр» дало добро на ваш переезд в Англию. Они прислали баржу и буксир. Не волнуйтесь. Все будет хорошо. Мы сейчас опять отключим компрессор, чтобы снять вас с трейлера. Через минуту погрузим вас на баржу. Счастливого пути!

Компрессор замолчал, опять заскрипели канаты, загудели моторы.

Что-то железное громко чиркнуло по боку цистерны и снаружи послышался голос:

– Держитесь! Сейчас начнем вас поднимать.

Барокамера дернулась и поехала в сторону. Стивен обнял Кэт, чтобы ее успокоить. В торцевом иллюминаторе маячили кляксы ярких прожекторов, черная поверхность воды, оранжевые сполохи огня, потом появились, качаясь, портовые постройки. Кто-то вскрикнул:

– Остановите качание, идиоты!

Болтанка прекратилась. Цистерна резко, как самолет в воздушную яму, провалилась вниз. Кэт взвизгнула. Снижение прекратилось, затем возобновилось, но уже с меньшей скоростью, и неожиданно закончилось глухим толчком.

– Протяните канат через оба конца! – крикнул чей-то голос. – Вот так! И теперь оберните вокруг. Закрепите. Теперь сеть. Качка в море будет нехилая.

Кэт встревожилась – что означало последнее замечание? Она услышала, как зарокотали мощные двигатели. То, что они плавно сдвинулись с места, можно было заметить только по удаляющимся огням на пирсе. Стивен принялся закреплять свободно лежавшие предметы, засовывая их под край матраса, между книг или под фанерное днище кровати и привязывая страховочными шнурами.

Плавное движение внезапно сменилось равномерной носовой качкой. Стивен наклонился над Кэт, чтобы выглянуть в иллюминатор с ее стороны. Он видел только темный бок буксира с красным ходовым огнем. Через несколько минут легкая качка перешла в подъемы и падения, которые заканчивались громкими ударами о воду где-то в области головной части цистерны. Мимо иллюминаторов летели брызги и пена. Кэт почувствовала кислый привкус во рту. Качка стала бешеной, с резкими ударами и рысканием в конце каждого спуска. Стивен прижался к Кэт и крепко ее обнял.

«Не далее, как вчера, – подумала Кэт, – я жаловалась, что в моей жизни ничего не меняется».

Когда баржа словно замерла в воздухе перед очередным тошнотворным спуском с волны, Кэт схватила Стивена за руку. Судно начало взбираться на новый гребень. Кэт ощутила, как по ногам потекло что-то горячее, после чего жидкость хлынула потоком.

– Стивен!

– Все хорошо, милая! Скоро нас доставят на место.

– Стивен, я рожаю! – взвыла она. Кэт попыталась сесть, схватившись за деревянный выступ, который муж приделал к кровати, но баржа как раз снова ухнула вниз, отбросив ее назад.

«Как все неправильно, – мелькнула мысль. – Разве не положено сначала испытать боли, схватки?» И главное, так рано! Ребенок должен был родиться только через месяц.

Стивен нащупал фонарик и нажал кнопку. Кэт ногами сбросила одеяло. Она лежала в луже околоплодных вод. Стивен на минуту оставил ее, чтобы сорвать стерилизованную простыню с люка. Простыня была все еще влажной и жутко воняла антисептиком.

– У тебя что, не было схваток?

– Ничего не было, сразу воды отошли. Что-то не так, Стивен. – Кэт буквально завывала. – Мне страшно.

Стивен засунул фонарик за матрас, чтобы свет падал на металлическую стенку и отражался от нее. Он выглядел спокойным, но Кэт понимала, что познания мужа в области акушерства ограничивались одними учебниками. Тем не менее он вел себя как хозяин положения. Стивен привязал себя и Кэт веревками, обмотав одну вокруг своих плеч и вторую – вокруг ее груди. Кровать жутко качало и шатало. Кэт слышала причитания ветра и влажные шлепки волн, бьющих в стенки цистерны. Фонарик упал на бок. Стивен закрепил его поосновательнее.

– Я чувствую схватки, – охнула Кэт. – Ой-ой-ой! Почему сейчас?!

– Спокойно, милая.

– Почему так рано?

Еще одна схватка выдавила из нее крик.

– Я не знаю, что делать, – скулила Кэт, обливаясь потом.

– Зато я знаю, милая. Не пытайся сопротивляться схваткам.

Что он там делал? Кэт попыталась приподнять голову и взглянуть на мужа, сидевшего у нее между ног. Он уложил ее обратно.

– Не поднимайся! Держись за веревку.

– Слишком рано! Слишком рано! – выла она.

Колебания баржи заставляли сидевшего у нее в ногах Стивена резко наклоняться вперед. Кэт скрутила еще одна схватка. И еще одна.

– Я слежу за частотой схваток, – объяснил Стивен, положив руку на низ ее живота.

– Ребенок-то первый, – промямлила Кэт. – Он должен идти медленно.

По крайней мере так писали в наставлениях по акушерству, которые она когда-то читала.

Еще одна схватка. За ней следующая. Весь мир ужался до бешеной качки и периодических схваток.

– Я вижу голову, – сообщил Стивен. – Слева от тебя лежат свернутые в трубку сухие одеяла. Попробуй достать одно из них.

Кэт была рада отвлечься. Между схватками она подтянула к себе одно из одеял. Баржу швырнуло вбок, и Кэт ударилась головой о твердую стенку цистерны. Она вскрикнула, но не выпустила одеяло из пальцев. Стивен даже не посмотрел на нее. Кэт почувствовала его касания на внутренней поверхности бедер. Она застонала, когда началась очередная схватка, но вспомнила, что слышала на занятиях в медучилище, – надо тужиться. Ребенок медленно вышел наружу.

– Одеяло! – крикнул Стивен и вырвал его из рук Кэт. Он завернул ребенка в одеяло. – Я перевязал пуповину.

– Он... живой? – с замиранием сердца спросила Кэт.

– Это девочка. И она жива! – В голосе Стивена зазвучала радость.

– Она... в порядке?

– Ноготки не выросли до конца, но у нее есть волосы, и она дышит. Ее нужно держать в тепле.

– А послед?

– Все вышло наружу.

– Как быстро!

– Она совсем крохотная, милая. – Стивен отвязал одну из веревок и положил укутанного в одеяло ребенка рядом с матерью. – Придерживай ее одной рукой, пока я поменяю веревки. Качка хуже прежнего. До одеял дотянешься?

– Да.

Кэт посмотрела на крохотное личико, торчавшее из свертка. Как у старушки. Столько морщин. К ноздре прилип комочек слизи. Слизь пузырилась, когда ребенок делал выдох.

– Здесь так холодно! – пожаловался Стивен. Он обвязал Кэт веревкой, передвинул фонарик поближе к ней и накрыл ее несколькими одеялами. Затянув узел, он прилег рядом, сжимая в руках конец веревки. Стивен соорудил подобие палатки у них над головами. – Давай согреем воздух своим дыханием и теплом.

– Она родилась почти на два месяца раньше срока. Одного одеяла ей будет мало.

– Я знаю. – Стивен выключил фонарик. – Но больше у нас ничего нет.

Кэт тихо заплакала.

– Какое ужасное появление на этот свет. Какой ужасный мир.

– Другого мира у нее нет, милая.

Ребенок тихо икнул.

Стивен посветил фонариком на лицо девочки. Она шевелила и чмокала губами. Движение выражало жажду жизни.

– Дай мне ее рассмотреть. – Кэт приподнялась на локте и долго смотрела в лицо дочери. – Мы не придумали ей имя. Совсем из виду упустили.

– Торопиться некуда.

– Стивен, если канаты не выдержат, железный бак камнем пойдет на дно.

– Канаты выдержат. Нас даже сетью накрыли.

– Я не позволю, чтобы моя дочь умерла безымянной!

Стивен посмотрел на жену в тусклом свете фонарика, ощущая дикую качку, слыша завывание ветра и сильные удары волн в борта баржи.

– Приняты все возможные предосторожности.

– Она же девочка, Стивен. Ты не понял? Девочка! Чума... случится что-то ужасное. Я нутром чую!

В голосе Кэт зазвучали истерические нотки.

– Кэт! Ты собиралась стать медсестрой. Ты моя жена, и я только что помог появиться на свет нашему первому ребенку.

– Здесь такая грязь. У меня будет сепсис.

– Мы не позволим тебе умереть от лихорадки. Обещаю! Кончай уже. – Стивен выключил фонарик.

– Дервогилла, – вдруг произнесла Кэт.

– Что?

– Мы назовем ее Дервогиллой. Или сокращенно Гиллой. Гилла Броудер. Хорошо сочетается.

– Кэт! Ты представляешь, с каким именем придется жить ребенку?

– Ты имеешь в виду проклятие, наложенное на древнюю Дервогиллу?

– И на Дермота, с которым она сбежала.

– Мы тоже сбежали.

– Это не то же самое.

– Дервогилла и Дермот на веки вечные обречены скитаться по Ирландии, не находя покоя и живя в разлуке, пока их не простит хотя бы один ирландец.

– Я не из тех, кто верит в счастливые совпадения, но давать такое имя ребенку означает искушать судьбу.

Кэт стояла на своем.

– Проклятие наложено на всю бедную Ирландию. Не противься, Стивен. Я знаю, почему на нас наслали эту чуму. Потому что мы не простили Дервогиллу и Дермота.

– Где ты это подслушала? Бредни стариков в замке?

– Так все говорят.

– Совсем чокнулась.

– Ты должен простить их, Стивен, и согласиться дать это имя нашей дочери.

– Кэт!

– Прости их!

Стивен откашлялся. Он чувствовал, что не сможет удержать позиции перед лицом новой Кэт, превратившейся в фурию. До него вдруг дошло, что она всего лишь по-матерински защищает ребенка единственным доступным ей способом. На сердце потеплело от нежности к ней и дочери.

– Я прощаю их, Кэт. Дервогилла – красивое имя.

– Спасибо, Стивен. Теперь наша дочь не умрет.

Он почувствовал, как Кэт наклонилась к ребенку, и посветил фонариком. Она пыталась приложить дочь к груди.

– Мне кажется, она еще не умеет сосать, Кэт.

– У нее шевелятся губы.

– Она так дышит.

– Гилла, – произнесла Кэт, – хорошее имя.

Стивен в который раз погасил фонарик. Лампочка начала тускнеть, а фонарь им еще пригодится.

Кэт закрыла глаза. Хоть бы жуткая качка прекратилась. В темноте она была еще страшнее. Да еще бешеные удары в борта... В горле опять стало кисло. Кэт едва успела высунуть голову из-под навеса, сделанного из одеяла, и отвернуться от ребенка и мужа, как ее вырвало. Вонь пропитала воздух внутри камеры.

– Ничего, ничего. – Кэт остановила руку Стивена, когда он попытался включить фонарик. Ей не хотелось, чтобы ее видели в таком состоянии. – Возьми ребенка.

Она прислонилась щекой к жесткому краю кровати рядом с матрасом. Кэт снова мутило. «Меня сейчас вырвет прямо на книги», – поняла она. Вонь стояла адская. Стивен глубоко дышал, чтобы остановить собственные позывы к рвоте. Кэт попыталась последовать его примеру, но желудок скручивало узлом.

Кошмар продолжался бесконечно долго, отнимая все силы. Она не сразу обратила внимание, что характер колебаний изменился. Баржа теперь лишь немного покачивалась. Кэт вытерла губы кончиком одеяла, подумав, что, возможно, не умрет. Зарычал двигатель буксира, направление движения сменилось на противоположное, борт со скрежетом потерся о сваи. До них долетали крики докеров, говоривших с английским акцентом.

– Осторожнее, бестолочь! Это ценный груз. Подгони грузовик поближе.

Компрессор опять замолчал. Цистерну снова поднимали, на этот раз равномерно. Они услышали ожидаемый глухой стук – барокамеру погрузили на грузовик.

Стивен включил микрофон.

– Эй, снаружи!

Ему никто не ответил.

– Чувствуешь запах? – спросил кто-то за стенкой камеры.

– Чертова блевотина! – ответил другой голос. – Глянь туда – под днищем.

Заработал компрессор. Кто-то постучал по стенке цистерны.

– Эй, внутри! Кажется, у вас пробоина. В самом низу.

Стук сместился вниз, указывая место повреждения.

Стивен взял фонарик и, отвязав веревку, подполз к простукиваемому месту. Батарейка совсем села, но он смог рассмотреть темную трещину за изголовьем кровати. Он в отчаянии завертел головой, пытаясь найти, чем заткнуть дыру. Давление нарастало, раздалось тихое шипение – это вытекала через щель рвота. Книги! Несколько книг лежало в коробке, втиснутой между стенкой и унитазом. Он схватил первую попавшуюся, начал вырывать страницы и засовывать их в щель.

– Пришлите сюда сварщика! – крикнули снаружи.

Кто-то еще что-то сказал, но Стивен не расслышал. Бумага пополам с рвотными массами служила плохой затычкой. Вскоре давление увеличится, и она выскочит.

– Мне плевать! Можете высадить дверь, но пришлите сюда сварщика! – крикнули за стенкой.

«Наша защита прорвана, – в ужасе подумал Стивен. – К нам проникнет чума». Происшествие случилось, когда компрессор не работал. Он встретился взглядом с Кэт, вытаращившей глаза – черные точки в блеске отраженного света прожекторов, проникающего через иллюминаторы. Она держала на руках Гиллу.

– Стивен, ты закрыл прореху? – прошептала Кэт.

– Да, любовь моя.

– Я знала, что ты сможешь.

«Вера сильнее любых доводов рассудка», – только и подумал он.

* * *

Молекулярный биолог, мечтающий добиться известности сенсационными изменениями тонкой настройки ДНК, – такого вершителя судеб мир не ожидал увидеть.

Йост Хупп

После полудня на пятый день после захвата Кевином О’Доннеллом центра в Киллало Джона наконец вывели со склада в подвале, превращенного в тюрьму. Камерами служили три темные каморки с каменными стенами и сырым полом, находившиеся под старой башней замка. Зарешеченные оконца на трех одинаковых дверях говорили о том, что эти помещения действительно когда-то играли роль замковой темницы. Доэни сначала держали в одной из каморок, но вскоре перевели в другое место. В третьей камере сидел священник с мальчиком. С потолочных брусьев свисала паутина. В коридоре вдоль стены напротив двери громоздился всякий хлам – сломанные диваны, покоробленные столы, ржавые электрические лампы, газовая плита на трех ногах, старые железные трубы, колесо автомобиля с прилипшими к ободу лоскутами резины. В углу стояли прислоненные к стене гнилые доски.

За Джоном пришли двое охранников в форме. Он не знал, как их зовут, однако один из них раньше разносил задержанным еду. Джон про себя называл их Штырь и Лысый. Охранники приказали ему раздеться и пинками затолкали одежду в угол камеры, выдав взамен лабораторный халат. Халат был скорее серым, чем белым. Джону разрешили сохранить только обувь.

Джона провели через двор замка. День выдался серый, дул холодный ветер. Джон дрожал под тонким халатом. Нависающие черные тучи придавали двору зловещий вид. Через проем с аркой Джон увидел, как ветер ерошит гладь озера. Халат облепил его ноги.

– Куда вы меня ведете? – спросил он.

– Молчать, заключенный! – рявкнул Штырь.

Замок выглядел каменным монолитом в сером свете дня, в узких окнах кое-где светились желтые пятна ламп. На подоконниках снаружи росли белые цветы, воздух после гнилостного смрада подземелья пахнул свежестью.

Крепко держа пленника за плечи, Штырь и Лысый доставили его в административное крыло и, продефилировав по желтому коридору, поднялись в библиотеку замка.

В библиотеке были включены все виды освещения. Хрустальные люстры сверкали, как россыпи бриллиантов. Лампы направленного света были нацелены на стоявший у камина помост, обитую фанерой тяжелую деревянную раму. На помосте стоял стол на козлах, за ним – кожаные кресла. Два из них занимали Кевин О’Доннелл и Джозеф Эрити. С торцевой стороны стола сидел отец Майкл, мальчик стоял рядом. За столом спиной к Джону располагался Финтан Крейг Доэни. Сбоку от него ряд из шести кресел имитировал скамью присяжных. Рядом с Доэни в пол был вделан барьер из водопроводных труб, огораживающий место для подсудимого. Охранники приковали Джона наручниками к барьеру и отступили на два шага.

Джон осмотрелся. Между стеллажами библиотеки толпились зеваки. В первом ряду в дымчато-зеленом твидовом костюме стоял Адриан Пид. Он старался не встречаться с Джоном взглядом.

Доэни и Кевин О’Доннелл вполголоса переговаривались и не обратили внимания на появление пленника. Эрити потягивал виски прямо из бутылки. Между Кевином и Эрити на столе лежало несколько листов бумаги. Справа от Кевина на кресле стояла большая картонная коробка.

Настроение Джона при попытке сообразить, какого рода церемонию для него здесь приготовили, менялось от мрачного к светлому и обратно. Обстановка выглядела смехотворно, но в то же время напоминала смертельную угрюмость зала суда.

Отец Майкл, опустив голову, вперил взгляд в пол и даже не пошевелился, когда мальчик толкнул его, чтобы обратить внимание на появление Джона. Подросток посмотрел на американца с непроницаемым выражением лица.

Джон обратился к О’Нилу: «Они хотят убить меня, потому что принимают меня за тебя». О’Нил ничего не ответил.

Кевин неожиданно возвысил голос:

– Малец – тоже свидетель. Он даст показания, когда я прикажу!

Мальчишка повернул голову, посмотрел на Кевина и вдруг выкрикнул на грани истерики:

– Ты дерьмо! Твоя мать думала, что родила ребенка. На самом деле из нее вышло одно дерьмо!

За стеллажами раздался нервный смех. Кевин лишь улыбнулся в ответ.

– Не трогайте его, – сказал он. – Мы уже знаем, что он умеет говорить, хотя и набрался выражений в сточной канаве.

Эрити запрокинул бутылку виски и отпил большой глоток, затем осторожно поставил ее перед собой на стол и остановил на ней тяжелый взгляд. Бутылка была почти наполовину пуста.

Отец Майкл глянул на Кевина и Эрити.

– Вы злые люди. Клятва для вас ничего не значит, ни своя, ни чья-то еще. Почему вы, Джозеф, зная, что в Америке нашли отпечатки пальцев и стоматологическую карту, все равно угрожали мальчику и заставили меня нарушить тайну исповеди? Почему?

– Я сделал это, чтобы развязать язык мальчишке, а не тебе, – ответил Эрити. – К чему корчить из себя бессловесного призрака?

– Я предаю вас анафеме, – негромко произнес отец Майкл. – Будьте вы, Джозеф Эрити, прокляты на веки вечные, и вы, Кевин О’Доннелл, тоже. Я возлагаю на вас тяжкую ношу вашего греха, и пусть она с каждым вдохом становится все тяжелее.

– Твои проклятия нас не трогают, – ответил Эрити и снова приложился к бутылке.

Несколько раздраженно Кевин заметил:

– Вопрос о жизни и смерти решать нам, а не тебе!

Отец Майкл повернулся к Джону.

– Я нижайше прошу вас извинить меня, Джон. Они угрожали мальчику пытками. Я не мог этого допустить и нарушил тайну исповеди. Простите меня.

Джона охватило волнение. Тайна исповеди? Разве это так важно? От выступившего на лбу пота щипало глаза.

Кевин О’Доннелл с ухмылкой открыл стоявшую рядом коробку. Он достал из нее большую запечатанную стеклянную банку и поставил ее на стол рядом с собой. Джон уставился на нее. Внутри банки в янтарной жидкости что-то плавало. Кевин немного повернул ее, и Джон увидел чье-то лицо.

Это была отрубленная голова!

Веки опущены, губы слегка приоткрыты. Джону показалось, что он узнал третьего всадника, прибывшего с Эрити и Кевином.

– Познакомься с Алексом Колманом, – произнес Кевин. – Он наконец-то замаринован в виски – сбылась мечта всей его жизни. – Кевин бросил на Джона бешеный взгляд и подал Доэни знак не вмешиваться. – Тот самый предатель, чье предупреждение позволило Фину умыкнуть невесту Ирландии.

– Кевин, ты... – начал Доэни.

– Не перебивай! Ты находишься здесь только с нашего позволения и жив, пока выполняешь уговор.

По жесту Кевина на помост поднялись шесть человек и, покашливая и вполголоса обмениваясь репликами, расселись, со скрипом передвигая кресла по деревянному полу.

Кевин постучал по столу небольшой деревяшкой и показал ее присутствующим.

– У меня в руках кусочек стропила из Кашела^[73]. Это показатель того, что здесь действует ирландское право. – Кевин аккуратно положил деревяшку на стол. – Мы прибыли сюда верхом, как короли древности, покорители этой земли. Закон брегонов снова обретает силу. – Он обвел взглядом зал. – Или здесь найдется еще один О’Нил, чтобы помешать нам?

Никто не пошевелился.

– Семья пленного отказалась от него, – продолжил Кевин. – Пленный остался в одиночестве. – Кевин щелкнул по стеклянной банке. – Однако триумвират лидеров в сборе, и суд можно начинать. – Взгляд Кевина медленно заскользил по лицам собравшихся и наконец остановился на Эрити. – Давай, Джозеф.

Эрити бережно отодвинул бутылку, взял со стола лист бумаги и, поглядывая на Джона, начал читать.

– Во-первых, мы утверждаем, что ты, пленник, являешься Джоном Роем О’Нилом. Мы утверждаем, что ты создал чуму, которая опустошила наш бедный край и сверх того большую часть мира. Чума стала справедливым наказанием только для англичан и язычников. Мы утверждаем, что у тебя не было причины для причинения нам зла столь трусливым образом. Признаешь ли ты свою вину, Джон Рой О’Нил?

Джон все еще не мог отвести взгляд от банки. Голова разговаривала с ним голосом О’Нила!

– В чем моя вина? – сказала она. – Ведь пострадавший здесь я. Священник знает об этом! Это мне причинили жесточайшее зло.

«Как кто-либо может это отрицать?» – подумал Джон.

– Что такого я сделал? За что террористы и убийцы, которых терпят в своих рядах и открыто боготворят ирландцы, обрекли на смерть мою семью? – спросила голова.

– Всему виной жуткая провокация, – прошептал Джон.

– Пленный что-то говорит? – переспросил Кевин.

Джон не услышал его. Голова продолжила:

– Здесь должны судить ирландский народ! Тех, кто вскормил заразу терроризма.

Джон молча кивнул. Отец Майкл бросил на него косой взгляд, заподозрив неладное за маской внезапной отрешенности. Похоже, Джон замкнулся в тайном пространстве, куда не проникали звуки внешнего мира.

Доэни повернулся и смерил Джона долгим взглядом. «Так заканчивается честь Ирландии, – подумал он. – Что бедный Безумец подумает, когда узнает, что я играю на этом судилище роль обвинителя? Какую высокую цену пришлось заплатить!»

В случае невыполнения его приказов Кевин О’Доннелл пригрозил разгромить лабораторию. Даже Адриану Пиду не поздоровилось бы, черт бы его побрал! Они должны продолжить работу над тем, что им дал Безумец. Средство от чумы – единственный приоритет. Возможно, Ирландии еще удастся создать его самостоятельно.

Кевин посмотрел на отца Майкла.

– Ты готов сделать вступительное заявление, поп?

Отец Майкл кашлянул и перевел взгляд на Джона.

– Что бы ни совершил Безумец, ясно, что он не замышлял зло, пока им не овладела ярость.

– Мы называем пленного по имени – Джон О’Нил! – одернул священника Кевин.

Эрити хитро улыбнулся и сделал новый глоток из бутылки. Отец Майкл продолжил:

– Зло – неподходящее слово для описания его намерений. О’Нилом скорее руководила слепая ярость при отсутствии каких-либо других эмоций. Охваченный помутнением рассудка, он пожелал нанести удар по тем, кто разрушил его привычный мир. Мы должны признать, что его цель в этом смысле была адекватна если не полностью, то в достаточной степени, стремлению к удовлетворению безрассудной ярости.

Джон, глядя на голову в банке, звякнул наручниками, прикрепленными к барьеру. Голова молчала. Почему О’Нил ничего не говорит в его защиту?

– Я не отрицаю, что О’Нил действовал из принципа, – продолжил отец Майкл. – Как я полагаю, он прекрасно знал, кто был в ответе за совершенное против него злодеяние. Если к этому и примешивалась вера, то только вера в то, что у него хватит сил нанести нам удар.

Отец Майкл поднялся и повернулся к присяжным. Мальчик отступил на шаг назад.

– Нет никаких сомнений, что он действовал в состоянии аффекта! – громовым голосом произнес отец Майкл. – О’Нил действовал охваченный гневом на виновников причиненного ему горя. На нас! – Голос священника сделался вкрадчивым и ровным. – Его действия нас тоже разгневали. Какой выход мы дадим своему гневу?

Отец Майкл снова повернулся к Кевину.

– Если мы жаждем мести, то давайте так и скажем. Если мы намерены проигнорировать священный запрет не судить ближнего, то давайте вынесем приговор, помышляя лишь о мести, и примем на себя все последствия.

– Не судите, да не судимы будете? – оскалившись, процедил Эрити.

– Не мешай! – одернул его Кевин. – Я обещал, что мы дадим слово защите.

– Да! – воскликнул отец Майкл. – Мы принесли святую клятву соблюдать священную честь Ирландии. Мы поклялись Господу Вседержителю соблюдать принцип правды и справедливости.

– Господу Вседержителю? – передразнил Эрити и сделал новый глоток из бутылки.

– Джозеф Эрити напомнил о священном предостережении. Иисус задумал, чтобы оно всегда бередило нашу совесть. Он задал страшный вопрос: а судьи кто? Позволено ли нам судить судей? Сказать, что роль судей могут играть только люди, значит, отрицать Бога. Мы решили отрицать Бога?

– Я – да! – воскликнул Эрити.

– Цыц, Джозеф! – прикрикнул Кевин. – Пусть болтает.

Отец Майкл обвел зал горящим взглядом.

– В Ирландии существовала цивилизация, когда весь остальной мир все еще был грязной языческой дырой. Так давайте вести себя как цивилизованные люди.

Священник посмотрел на Доэни, вставшего из-за стола с сердитым, недовольным видом.

– Если мы претендуем на звание суда, вершащего правосудие по ирландскому праву, как утверждает судья Кевин О’Доннелл, то давайте не допускать на своем суде лицемерия. Давайте не будем тешить себя иллюзиями и делать вид, будто мы добро в чистом виде, а бедный Безумец... мистер О’Нил – исчадие ада. Наша клятва не позволяет отвернуться от этого вопроса...

– Не позволяет? – перебил его Эрити.

– Да, не позволяет! – выкрикнул отец Майкл. – В чем обвиняют этого человека?

– В чем? – с язвительной торжественностью переспросил Эрити. – Его всего лишь обвиняют в уничтожении красы Ирландии.

– В тот момент он совершенно очевидно находился в состоянии психического расстройства!

– В тот момент? – остановил его Эрити. – Действия О’Нила определенно не ограничивались одним моментом. – Он посмотрел на шагнувшего вперед Пида. – У вас что-то есть сказать по этому поводу, доктор Адриан Пид?

– При мне он вел себя совершенно вменяемо, – сказал Адриан. – А я внимательно наблюдал за ним с того самого времени, когда меня предупредили, что он и есть О’Нил.

– Чем он здесь занимался? – спросил отец Майкл.

– Делал вид, что показывал нам, как была создана чума.

– Побойтесь Бога! – запротестовал отец Майкл. – Он рассказал нам все, что необходимо для создания лекарства от чумы.

– Я пока никакого лекарства не вижу. Мне кажется, мы его найдем, но без помощи О’Нила.

– Ах, ну да, – кивнул отец Майкл, – и тогда лекарство будет заслугой Адриана Пида.

Священник посмотрел на Доэни, но тот отвел глаза. Тогда отец Майкл повернулся к присяжным – случайным людям, на чьих лицах была написана беспросветная скука. Может быть, они уже договорились с Кевином и Джозефом и вынесли приговор заочно? Не фарс ли весь этот судебный процесс?

– То есть конфликт на самом деле не между добром и злом, а между двумя видами добра, так получается? – спросил отец Майкл. – Я же утверждаю, что мы столкнулись с конфликтом между двумя видами зла. Имеет ли право зло вершить суд над злом? Вы можете спросить: «Кому, как не злу, знать больше о зле?» Однако я прошу вас отнестись к вопросу трезво и с полным пониманием своей роли при вынесении приговора.

Отец Майкл вернулся на свое место и сел в кресло. Мальчик немедленно встал рядом.

Джон, не отрываясь, смотрел на голову в банке. Захочет ли она говорить? Вот кто здесь главный судья.

Кевин взглянул на Доэни и кивнул, внутренне потешаясь над тем, что вынудил Джона взять на себя роль обвинителя. Как это, должно быть, его бесит.

Доэни заметил оживление на лицах присяжных. Приговор был заранее вынесен, Кевин четко объяснил это во время тайного инструктажа своих боевиков, назначенных присяжными. Однако Ирландия до сих пор не потеряла вкуса к трагическим постановкам. Судебному разбирательству, ведущему к высшей мере наказания, невозможно отказать в притягательной силе. Предсмертная агония и сама смерть привлекают толпы зевак. Как на Голгофе. Готовясь к выступлению, Доэни находил защиту и утешение в этой мысли. «Моя задача проста, – думал он. – Мне достаточно дать их совести хороший предлог, и они вынесут нужный приговор».

Доэни обратился к присяжным тоном, исполненным здравомыслия:

– Я не испытываю желания унизить О’Нила. Я согласен, что свои действия он совершал в состоянии психического расстройства. Но это его не извиняет. Да, сумасшествие не раз служило извиняющим обстоятельством при совершении других отвратительных преступлений, однако поступок О’Нила превосходит все прочие злодеяния в истории человечества. Он стоит на равных с распятием Христа.

Доэни бросил быстрый взгляд на отца Майкла. Хотел поговорить о религии? Получи!

– Святой отец говорит о гневе. Гнев – высшая эмоция человечества. Могут ли люди пощадить О’Нила? Можно ли принять очевидный факт его умственного расстройства как смягчающее обстоятельство? Я утверждаю, что нет. Есть преступления, ответственность за которые нельзя свалить на расстройство психики. Есть такие преступления, которые не укладываются в голове и требуют признания виновным даже сумасшедшего!

Доэни повернулся в сторону О’Нила. Почему он пялится на голову бедного Алекса? Безумец никак не реагировал на ход судебного процесса, только ссутулился и смотрел, не отрываясь, на банку с отрубленной головой.

– Святой отец говорит: «Не судите, да не судимы будете». Соблазнительная цитата. Я так и знал, что она здесь прозвучит. Однако чей суд мы здесь вершим? Неужели мы должны полагать, что Бог оправдывает преступление О’Нила?

Доэни взглянул на отца Майкла, подумав: «Посмотрим, как ты теперь сможешь вернуться к оправданию через сумасшествие». Все еще глядя на священника, Доэни продолжил:

– Одобрить преступление О’Нила мог только дьявол. И возможно, это и был седьмой день дьявола, когда тот отдыхал и любовался на дело рук своих. Мне же его дело не по душе. Я не могу сказать: «Пусть этого человека судит Бог, потому что простые смертные не могут его судить».

Доэни переключил внимание на присяжных и увидел, что их опять охватила скука. Похоже, он уже дал их совести достаточную отговорку.

– Богу виднее – это и есть наш приговор? – спросил Доэни. – Выходит, нам, обычным людям, не позволено судить о том, что совершил О’Нил? Разве мы лишены способности к наблюдению?

Один из присяжных, мужчина с красным шрамом поперек лица, подмигнул Доэни. Обвинитель отвернулся, почувствовав, будто его сделали соучастником преступления. Он продолжил тихим голосом, из-за чего Кевин прикрикнул: «Говори громче!»

– Я утверждаю, – повторил Доэни, – что суд – наше право. Мы уцелели после катастрофы и теперь должны покончить с прошлым. Нет, в этом суде не зло столкнулось со злом. Мы все ведем войну против зла! Настоящую войну! Мы должны осознать этот принцип и руководствоваться им!

Стараясь придать жесту больше драматичности, Доэни указал на Джона.

– Вы знаете, что он сказал в свою защиту? Что это сделал не он, а другая личность, живущая в нем. Какое жалкое оправдание! Но мы теперь знаем правду, и мы присягнули не отступать от нее.

Наручники Джона опять звякнули о барьер, к которому он был пристегнут. Голова в банке наконец заговорила с ним! Голос точно принадлежал О’Нилу: «О чем ведет речь это дурачье? Я совершил то, что был обязан совершить. Меня к этому вынудили. И почему они судят тебя, Джон Гаррет О’Доннелл? Потому что у меня нет никого ближе тебя. Потому что ты понимал меня лучше всех».

– У попа есть что добавить? – спросил Кевин. – Чтобы потом не говорили, что я затыкал ему рот.

Отец Майкл медленно поднялся и, бросив взгляд на Доэни, произнес:

– Право и, будем надеяться, этот ирландский суд якобы руководствуются тем же этическим принципом, что и наука, – поиском истины. Мы обязаны стремиться к истине, невзирая на последствия. Даже если на пути к ней подстерегает ад.

Священник обвел взглядом присяжных.

– Я всего лишь говорил, что, однажды приняв этот принцип, от него нельзя отказаться без последствий. Я рад слышать, что судья О’Доннелл не желает мешать выступлению защиты. Всякий раз, когда мы затыкаем рот следствию, чтобы избежать нежелательных открытий, мы предаем истину. Мы отступаем от закона, будь то ирландский или любой другой нравственный закон, который люди поклялись соблюдать. Истине достаточно чуть-чуть дунуть, как все здание лжи рассыплется в прах. Мы согласились с принципом открытого рассмотрения, и на его пути нельзя ставить юридические препоны.

Отец Майкл окинул взглядом зал. Присяжные по-прежнему сидели со скучающей миной. Ничего, сейчас они оживятся! Что происходило во взбалмошной голове Кевина О’Доннелла, невозможно было определить. Доэни внимательно слушал, словно предчувствуя, что сейчас последует. Безумец растерянно озирался.

– Война? – спросил отец Майкл. – Вы говорите, что я упустил этот принцип? А есть ли он вообще – принцип войны? И если есть, то можно ли ограничивать его действие только странами или политическими организациями вроде «временных» и Финн Садала? Если такой принцип существует, как утверждает мистер Доэни, то он должен говорить сам за себя, иначе это никакой не принцип. Так принцип ли это? Если да, то ему может следовать и один человек, причем любой. Можем ли мы осуждать войну Безумца или то, что он избрал своим оружием?

Кевин поднял кусок стропила из Кашела, но, подумав, бережно положил его обратно на стол.

– Верно ли, что чума – орудие войны? – спросил отец Майкл, – Если мы вправе негодовать, то и он вправе возмущаться взрывом бомбы! – Отец Майкл повернулся и вперил взгляд в Эрити, который как раз прикончил бутылку виски. – Той самой бомбы, которую взорвал Джозеф Эрити! – громогласно объявил отец Майкл. – Как он может сидеть здесь и вершить суд, когда жену и детей О’Нила убила подложенная им бомба?

Присяжные насторожились, переводя взгляд со священника на Эрити и обратно. На лице Кевина появилось выражение тайного злорадства. Эрити как будто ничего не услышал. Он сидел, уставившись на пустую бутылку перед собой.

Джон завертел головой. Слова скакали вокруг него, как живые существа. Голова в банке скомандовала:

– Чего молчишь? Говори! Ты понял? Это Эрити убил Мэри и близнецов!

Американец остановил взгляд на Эрити. Из горла Джона вырвался пронзительный срывающийся голос:

– Как тебе нравится твоя война, Джозеф Эрити?

Джон захихикал, загремел цепью наручников, болтая головой, как грудной ребенок с неокрепшей шеей. Отец Майкл взглянул сначала на Джона, потом на Пида.

– По-вашему, это речь вменяемого человека, Адриан?

Пид спрятал глаза. Кевин с треском ударил деревяшкой по столу.

– Хватит! Здесь не нас судят. Вопрос о разумности действий снят с обсуждения.

– Выходит, мне не разрешено обсуждать вопрос ведения войны, поднятый мистером Доэни? – негромко спросил отец Майкл. Некоторые из присяжных ухмыльнулись, но ухмылки тотчас исчезли под взглядом Кевина. Не дождавшись ответа, отец Майкл продолжил: – Этот человек, О’Нил, вступил в брак перед лицом Господа и потерял всю семью, которую убили люди, хваставшие тем, что они ведут войну, и утверждавшие, что действуют от имени народа. «Временные» называли свою политику не иначе как войной.

Кевин еще раз громко ударил куском стропила по столу.

– Я сказал, хватит!

– А-а, – протянул отец Майкл, улыбаясь потупившемуся в пол Доэни, – оказывается, недозволенные направления расследования все-таки существуют. Вот вам истина, которой запрещено смотреть в лицо!

Кевин глянул на Эрити, уставившегося на зал осоловевшими глазами.

– Ты слышишь, что он говорит, Джозеф? Тебе нечего сказать?

– Вина разъедает вас изнутри, как червяк яблоко, – продолжил отец Майкл. – Вам не сбросить с плеч этот груз.

Эрити, покачнувшись, поднялся и уперся ладонями в стол.

– Я пол... поддержу любое... безумие, главное, чтобы была... отвага! Мы любим лихость! – С суровым видом он повернулся к отцу Майклу. – Н-не просто отвагу... Лихость! В этом слове есть и отвага, и лихо. – Эрити вяло рассмеялся, но взял себя в руки и посмотрел на Кевина. – Ты что-то подсыпал мне в виски, Кевин. Что ты мне подсыпал?

– Ты пьян, Джозеф, – улыбнулся Кевин.

– Не настолько, чтобы полностью потерять способность соображать. – Эрити плюхнулся обратно в кресло. – Н-ноги мои! Отка... отказываются служить!

Неожиданно голова Эрити упала набок, рот открылся. Он охнул и замер без движения.

Пид бегом поднялся на помост, прижал ладонь к шее Эрити и уставился на Кевина.

– Он мертв!

– Я знал, что рано или поздно выпивка его прикончит, – пробормотал Кевин. – Оставь его! Ты и будешь третьим судьей.

Отец Майкл сделал шаг к Эрити.

– Стой на месте! – рявкнул Кевин и достал из-под стола пистолет.

– У нас пистолетное право? – спросил священник.

– Вернись на свое место, поп! – скомандовал Кевин, ткнув пистолетом.

Отец Майкл заколебался.

– Вернись! – повторил Кевин.

Священник подчинился, опустившись в кресло. Мальчишка почти прижался к нему. Кевин положил пистолет перед собой на стол и взглянул на Доэни.

– Спасибо, мистер Доэни. В суде необходимо поддерживать порядок. Не хотите ли что-нибудь сказать о заведомой осведомленности О’Нила?

Доэни мельком посмотрел на мертвого Эрити и сделал жест Пиду покинуть помост. Пид вернулся на свое место у книжных стеллажей.

– О’Нил имел заведомую осведомленность в области медицины, которую ему можно поставить в вину, – произнес Доэни так, словно читал заученный наизусть текст. – Заведомая осведомленность – это осознание вредных последствий, которые человек допускает, замышляя преступление. Когда такие последствия сказываются на мирной жизни людей, вопрос о виновности не вызывает сомнений.

Отец Майкл открыл рот, но промолчал, поняв, что эти слова Доэни приказал произнести Кевин. Какой дьявольский уговор они заключили? Кевин внимательно наблюдал за священником. Отец Майкл поднялся, отодвинув мальчика в сторону.

– В чем состояла заведомая осведомленность О’Нила? В знании медицины, не так ли? Знании, которым положено обладать любому врачу. Спрашивается, почему тогда медики публикуют свои открытия? Или врачи пребывают в иллюзии, что только они в состоянии понимать друг друга?

– Любой, кто заведомо осведомлен, виновен по определению! – прорычал Кевин.

– Значит, тот факт, что О’Нил разбирался в этом вопросе, подтверждает его вину?

Кевин с улыбкой кивнул. «Зря он ввязался в спор с человеком, который учился риторике у иезуитов», – подумал отец Майкл. Священник повернулся к присяжным и спросил:

– Что будет, если мы начнем подавлять такие открытия? Поразмыслите о различных способах подавления и о тех, кому позволено их применять, и вы немедленно придете к тревожному выводу: подавители должны хотя бы понимать, что они подавляют. Цензоры должны знать запрещаемый материал! Вы, по сути, ничего не сумели подавить! Вы лишь ограничили знание узким кругом избранных. И я спрашиваю вас: на каких принципах мы должны делать отбор в круг избранных?

Отец Майкл улыбнулся Кевину.

– На этот вопрос невозможно ответить, – продолжил он. – Беремся ли мы утверждать, что О’Нил, как конспиратор, замышлял уничтожить весь мир?

– Именно! – воскликнул Кевин. – Он и есть конспиратор!

Отец Майкл глянул на Доэни, но тот смотрел на Джона. Американец снова уставился на голову в банке, подставив ухо и кивая, словно она что-то говорила ему.

– Давайте вспомним латынь, которую, как я вижу, вы подзабыли, – предложил отец Майкл. – Конспиратор! На латыни conspire означает «дышать вместе». Но у О’Нила не было сообщников. Он все делал в одиночку!

Отец Майкл повернулся в кресле к присяжным, дав им пару секунд осознать сказанное, и едва слышно повторил:

– В одиночку.

И чуть громче добавил:

– В состоянии ли вы понять потрясающую важность этого факта?

Присяжные смотрели на священника без тени скуки. Отец Майкл почти нараспев повторил:

– Он сделал это в о-ди-ноч-ку. Как мы должны рассматривать дело ввиду такого факта? Как нам теперь отнестись к своим собственным поступкам? Кто из нас без греха, чтобы первым бросить камень?

– Это все пустая трата времени! – крикнул Кевин, постучав рукоятью пистолета по столу. – Мистер Доэни, вы можете, наконец, поставить точку?

Доэни глянул на пистолет в руках Кевина, понимая, что ошибку ему не простят. Грустным голосом Доэни произнес:

– Мы выявили виновника наших невзгод. Нам не требуется, чтобы он признавал или отрицал свою вину. Это – О’Нил. – Доэни указал на Джона, но быстро опустил руку. – В сравнении с ним все душегубы прошлого выглядят жалкими любителями, а жертвы войн – мелкими недоразумениями. Святого отца возбудило, что я говорю о чуме как о своего рода войне? Неужели он будет утверждать, что любой ирландский солдат, сделавший выстрел во гневе, тоже виноват?

Неожиданно Джон прыснул со смеха и укоризненно погрозил пальцем голове в банке.

Доэни встал прямо перед присяжными, ощущая всем естеством, что отец Майкл сидит сзади и выше него. Почему Кевин решил посадить священника выше обвинителя?

– О’Нилу смешно, – произнес Доэни. – Ему не стыдно. Он не раскаивается. Стоит на своем. – Доэни повернулся к Джону. – Вы только посмотрите на него!

Джон не отрывал взгляд от банки с отрубленной головой. Голова сказала: «Как тебе нравятся речи мистера Доэни?» – и завизжала, как банши. Крик отозвался эхом в голове Джона, и он зажал уши руками.

– Он ничего не желает слышать, – прокомментировал Доэни и повернулся к присяжным. Роль была ему неприятна, но деваться некуда. – Святой отец говорит, что О’Нила спровоцировали. Я согласен. Вы удивлены? Его действия сами по себе подтверждают этот вывод. Но каким образом он выбрал мишень для мести? Святой отец говорит, что мы объявили О’Нилу войну. Я не припоминаю объявления войны, но мало ли что. Войны не всегда нуждаются в объявлении. Однако святой отец просит нас сохранять трезвомыслие. Это как понимать? Прикажете быть отстраненными, спокойными и даже беспристрастными по отношению к нашему горю? Защита призывает нас к умильному благоразумию?

Присяжные сдержанно усмехнулись.

Доэни оживил в памяти пункты, которые он обсуждал с Эрити и О’Доннеллом накануне суда. Ничего не забыл? Безумие, трезвомыслие, провокация... Доэни решил, что сказал достаточно. В запасе осталось только обвинительное выступление мальчика. Его лучше приберечь напоследок. Доэни вернулся на свое место, бросив беглый взгляд на бездыханное тело Эрити. Почему никто не задает вопросов о причинах смерти Джозефа? Неужели все так боятся Кевина и его душегубов? Не иначе, добавил яду, ведь Эрити был крепок по части выпивки.

Взгляд Доэни упал на Джона. Безумец вновь уставился на голову в банке. Чем его так манила голова бедного Алекса? Подумаешь, еще один мертвец в зале, битком набитом мертвецами.

Голова обратилась к Джону:

– Зачем они спрашивают? Все ответы уже есть в письмах.

– Я всего лишь пытался заставить О’Нила не кричать, – сказал Джон.

Отец Майкл вскочил.

– Вы слышали? Он пытался облегчить мучения О’Нила!

В зале наступила тишина.

Отец Майкл вздохнул и повернулся к присяжным. Что толку объяснять что-то мертвецам? С тем же успехом можно взывать к голове Алекса в банке. И все же попытаться стоит.

– В его действиях прослеживается определенный шаблон,– продолжил отец Майкл.– Явный шаблон, неразрывно связанный с нашими привычными шаблонами – битвой при Бойне, уголовными законами, сапогом Цезаря на горле Британии и даже тем фактом, что в момент столкновения римских галеонов с кельтским флотом у берегов Галлии наступил полный штиль^[74].

«Здесь сидят ирландцы, – подумал отец Майкл. – Кто-кто, а они знакомы с историей кельтов».

– Ты уже перешел к сути? – спросил Кевин.

– Можно сказать, что да. – Отец Майкл потер край носа и быстро окинул взглядом шестерку присяжных. – Я веду речь о шаблоне, проявившем себя от Сталинграда до Антиохии, от Сасуна до Сонгми. Он характерен не только для великих битв, но подчас проявляется и в мелких стычках. Если этот шаблон игнорировать, мы в конце концов в своем невежестве уничтожим планету. Но если мы увидим и признаем его, то, может быть, поменяем свои ценности. Поймем наконец, что именно нам требуется сберечь.

Отец Майкл на минуту замолчал и оглянулся на мальчика, смотревшего на него с удивленным восхищением. Понимает ли он сказанное? Может быть, он вообще единственный в этом зале, ради кого стоило произносить эту речь?

Слова священника глубоко тронули Доэни. Господи! Да он настоящий ирландский оратор древней традиции! Речь отца Майкла вызвала явное смятение в душе присяжных. А ведь все было спланировано так тщательно – вызвать мальчишку в конце судебного разбирательства и спросить: ты бы убил О’Нила? Кевин сказал, что мальчик в частном разговоре согласился это сделать. Пацан был готов с проклятием открыть люк под виселицей, поджечь костер, нажать на спуск – что угодно.

Дверь за спиной Доэни с треском распахнулась. В библиотеку вбежал боевик в форме личной охраны Кевина.

– Сэр! – крикнул он, еще не успев подбежать к столу. – Кто-то разболтал, что мы схватили О’Нила! Нам пришлось закрыть ворота. Там тысячи людей! Нас окружили не меньше десяти тысяч человек! Они требуют выдать им О’Нила! Вы только послушайте.

Теперь уже все услышали мрачное скандирование многоголосой толпы, собравшейся на территории замка:

– О’Нил! О’Нил! О’Нил!

Неожиданно Безумец громко расхохотался и спросил:

– Почему вы прячете от них О’Нила?

* * *

Отчаяние плодит насилие. Англичане были большими мастерами сеять отчаяние среди ирландцев. В Англии существует широко распространенная точка зрения, что ирландцы, подобно женщинам и неграм, в сущности, дети малые, не способные управлять собой. Ни один народ, однако, не может быть полностью свободным, не избавившись от унаследованных предрассудков. Англичане и их приспешники из Ольстера всегда были рабами своих предрассудков по отношению к ирландцам.

Финтан Крейг Доэни

– Они заразились? – требовательно спросил Уиком-Финч.

– Пока непонятно, – ответил Беккет.

Часы показывали почти полночь, но оба говорили громко, чтобы заглушить гул строительных механизмов в большом складском помещении, куда привезли барокамеру с четой Броудеров. Стук компрессора, нагнетающего воздух, создавал шумовой фон, назойливо накладывающийся на все прочие звуки.

Барокамеру поместили в деревянную люльку посреди склада, а окружающее пространство очистили от всего лишнего. Вдоль стен выстроились штабеля палет с консервами и другими припасами. Целая орава плотников и других добровольцев лихорадочно сооружала дополнительное помещение из фанеры и пластика, которое планировалось соединить с барокамерой.

Уиком-Финч и Беккет стояли в шести метрах от них, но запах рвоты, пропитавший выводимый из барокамеры воздух, ощущался даже здесь. Отталкивающий смрад смешивался с миазмами сварки, хотя сварочные работы были закончены еще несколько часов назад на пристани поблизости от Элсмира.

– Вы уверены, что дополнительное помещение достаточно стерилизовать с помощью кислот? – уточнил Уиком-Финч.

– Главную угрозу представляют собой газы, – ответил Беккет. – Нам придется очистить воздух, прежде чем они смогут перейти в новую камеру.

Уиком-Финч наклонился, чтобы рассмотреть свежий сварной шов на днище цистерны, и, выпрямившись, сказал:

– Там внутри, наверное, сущий ад. Вы сообщили им, насколько близко мы подошли к созданию сыворотки?

– Я заверил их, что мы работаем не покладая рук, чтобы сыворотки хватило и для матери, и для ребенка. – Беккет покачал головой. – Знаете ли, Уай, если они заразились, то нам повезет, если мы успеем приготовить дозу сыворотки хотя бы для ребенка. О матери я уже не говорю.

– Насколько вы убеждены, что сыворотка сработает?

– Убежден – в аду сожжен!

– То есть у вас может не получиться?

– В пробирке получилось.

– Ясно. Если сейчас не сработает, Стоуни будет страшно недоволен.

– Да пошел он на хер!

– Вы, американцы, очень грубы, когда на вас давят обстоятельства. Именно поэтому среди вас мало хороших администраторов.

Беккет сжал челюсти, чтобы подавить готовый вырваться сердитый возглас. Он покинул директора центра, увернулся от двух рабочих с листом фанеры и остановился перед иллюминатором в торцевой части цистерны. Внутри было темно – ни огонька. Может быть, спят? Вряд ли при таком шуме можно заснуть.

Временный динамик над иллюминатором издал треск, и голос Стивена Броудера спросил:

– Долго нам еще терпеть эти мучения? Ребенку нужен кислород!

– Мы сейчас как раз наполняем небольшой баллон, – ответил Беккет. – Не сразу нашли емкость такого размера, чтобы пролезла в грузовой люк.

– Но как долго?

– Не больше часа.

Беккет увидел лицо Беккета за стеклом иллюминатора – светлое пятно в темноте.

– Стенки делают из фанеры? Как вы сможете стерилизовать...

– У нас есть кислоты, которые должны справиться с этой задачей.

– Должны?

– Послушайте, Броудер! Мы установили патоген и научились уничтожать его вне организма человека.

– Сколько еще времени займет изготовление сыворотки?

– Минимум тридцать шесть часов.

Беккет услышал в глубине голос Кэт:

– Стивен, что они говорят?

– Они скоро доставят сыворотку, любовь моя.

– А они успеют?

– Мы не знаем точно, заразилась ты или нет, милая. Заплату поставили очень быстро. При такой температуре не уцелеют никакие бактерии.

«Так-то оно так, но вирус распространяется воздушным путем», – подумал Беккет, а вслух сказал:

– Делается все возможное.

– Мы в высшей степени благодарны, – ответил Стивен.

Уиком-Финч тронул за плечо Беккета, заставив его вздрогнуть, – шум скрыл приближение директора.

– Извините. Мне только что передали, что Стоунар ждет у телефона. Желает говорить лично с вами.

Беккет взглянул на открытые ворота склада, откуда с широкой площадки наблюдала за ними группа техперсонала из Хаддерсфилда.

– Они надеются хоть краешком глаза увидеть живую женщину, – пояснил Уиком-Финч, перехватив взгляд Беккета. – Шайлз выставил часовых, чтобы не подпускать их слишком близко.

– Угу. – Беккет направился к выходу, однако директор остановил его, положив руку на плечо. – Билл, прошу вас, будьте повежливее со Стоунаром. Это очень опасный человек.

– Хорошо. – Беккет кивнул в сторону зевак. – Ее рано или поздно придется показать. Ввести график посещений, что ли.

– Шайлз разберется.

– Зрителей лучше обыскивать, чтобы никто не пронес молоток и не разбил иллюминатор.

– Неужели вы думаете, что... Мы же в Англии! Мы передали, что доступ запрещен всем, кроме непосредственно обслуживающего персонала. Да и что они увидят? Большой деревянный сарай и маленькую железную цистерну.

– По какому телефону звонить Стоунару?

– Лучше всего из офиса охраны в административном корпусе – буквально через дорогу отсюда. Когда выйдете за ворота, первое здание справа.

Беккет подошел к выходу, где его кто-то спросил:

– У них там правда сидит женщина?

– А также ее муж и ребенок, – ответил Беккет. – Вам там сейчас нечего делать.

– Ну что вам стоит! Знаете, сколько времени прошло с тех пор, как я видел живую женщину?

– На данный момент на нее не получится посмотреть. – Беккет удалился быстрым шагом, оставив за спиной группу любопытных и успев услышать брошенное вслед «чертовы янки!».

Путь освещали никогда не выключающиеся лампы, делавшие центр в Хаддерсфилде похожим на круглосуточно работающий заводской комплекс. По дорожкам сновало много народу. К складу подтягивались новые любопытные.

Офис охраны тоже был ярко освещен. За маленьким столом сидел охранник и, не отрываясь, смотрел на экраны мониторов камер наблюдения над головой. По просьбе Беккета он пододвинул телефонный аппарат, даже не взглянув в сторону посетителя. Оператор немедленно соединил Беккета со Стоунаром.

– Где им пришлось вас разыскивать? – грубо спросил Стоунар. – На краю света?

Беккет решил, что голос Стоунара по телефону звучал ничуть не приятнее, чем при разговоре лицом к лицу.

– Я был на складе, где разместили контейнер с ирландской парой.

– Это правда, что она во время переезда родила ребенка?

– Да, девочку. Преждевременные роды. Выживет или нет – большой вопрос.

– Сразу два подопытных кролика для испытаний сыворотки.

– Вы даже сами не знаете, насколько вы правы. Они могли заразиться.

– Ну... когда объявим о создании сыворотки, надеюсь, что мы выманим из нор еще не одну женщину.

– Ничего не объявляйте, пока мы не закончим испытания!

– Разумеется, старина! Разумеется. – Стоунар был явно доволен собой. – Вы ведь уверены в результатах, не так ли?

– Не хочу сглазить. Последние сведения от ирландцев обеспечили настоящий прорыв. Серии по пять элементов в составе информационного кода. Кто бы мог подумать!

– Похоже, они получили эти данные напрямую от О’Нила. Сами ирландцы никогда бы до такого не додумались.

– А правда, что они задержали О’Нила?

– Даже не сомневайтесь, старина. Эта история уже набросила фекальные массы на чертов вентилятор. Наш лазутчик сообщает, что у них там чуть ли не гражданская война. Одна группа окопалась в исследовательском центре, надеется, что стены защитят их от прямого нападения. Вторая состоит из выходцев с северо-восточного побережья и из других мест в глубинке. Типично ирландский кипиш.

Беккет, глядя на толстую шею охранника, не мог взять в толк, отчего Стоунар сегодня такой веселый. Он был как никогда разговорчив и даже приветлив.

– Где держат О’Нила?

– Насколько известно, как раз в этом самом исследовательском центре. Послушайте, Билл, не могли бы ввести меня в курс дела поглубже? У меня скоро встреча с премьер-министром и королем. Немного технического жаргона, ну, вы поняли. – Стоунар даже хохотнул. – Все очень довольны. Чего вы конкретно достигли?

Беккет молча кивнул. Картина стала предельно ясна. Воистину очень опасный человек. Стоунару необходимо пустить пыль в глаза большому начальству!

– Наш подход состоит в том, чтобы заразить саму болезнь. Вы, вероятно, знаете, что двадцать аминокислот секвенируются генетическим кодом. Чума нарушает эту последовательность. Она вводит новую информацию, управляющую биохимической деятельностью клеток. Болезнь бьет по кодированию клеток, за счет которого они выполняют некоторые функции, посылая команды клеткам определенного типа. Вы успеваете за мной?

– Я все записываю, старина. Потом это распечатают. Продолжайте, пожалуйста.

– Если использовать аналогию с винтовой лестницей, то чума – генетическое заболевание, которое поражает спираль ДНК в критических точках винтовой лестницы. Когда новая информация вводится в передающую клетку, то вместо серий по четыре элемента используются серии по пять элементов.

– Именно эти данные ирландцы получили от О’Нила?

– Мы знали, что О’Нил использовал вирус как переносчика информации бактерии-хозяину. Вдобавок мы получили заманчивую наводку на сходство с миелолейкозом.

– А что это означает, если меня спросят, старина?

– Это означает нарушение обычного генетического кодирования. Структура ДНК совершенно очевидно становится иной.

– Ясное дело. Почему вирус не поражает мужчин?

– У мужчин нет биохимической ниши, в которой патоген мог бы закрепиться и делать свое черное дело. Его уничтожает физиологический механизм, регулирующий скорость роста клеток.

Беккет улыбнулся про себя – он только что сообщил всю информацию, дающую компетентному человеку понять, насколько грандиозны открывающиеся перспективы – прекращение митоза злокачественных клеток, полная победа над раком. Ученые смогут управлять энергетической деятельностью родственной РНК и много чего еще.

– Превосходно! – воскликнул Стоунар. – Вы хорошо поработали на старом компьютере, не так ли?

«О, да, – подумал Беккет. – Как он мог удержаться, чтобы не приплести великое орудие науки».

– Нам очень помогли две вещи – отличная программа поиска, написанная одним молодым американцем, и технология увеличения изображений, разработанная НАСА для улучшения качества снимков, сделанных космическими аппаратами. Нам посчастливилось разглядеть в генетической структуре такие вещи, которые прежде никто не видел.

– О’Нил, очевидно, их тоже сумел разглядеть.

– Ясное дело, – ответил Беккет.

– Программу поиска привез Раккерман?

– Да.

– Это я пригласил его сюда, вы не знали? Король попросил. Пришлось кое с кем тихо договариваться насчет нового устройства мира.

– Могу себе представить.

– Раккерман представляет вашего президента, от нас будут король, премьер-министр. Очень важные люди.

«А ты пристроился к их компании», – подумал Беккет.

– Да, кстати, – вспомнил Стоунар. – Вам, пожалуй, будет интересно узнать, что в Канша тоже намекнули о создании лекарства от чумы.

– Китайцы?

– Подробностей не сообщили, но сигнал достаточно четкий, старина. Прямым текстом сказали – лекарство. Японцы и Советы пока что помалкивают о своих успехах. В Джайпуре говорят, что примерно через месяц начнут принимать ставки на химические способы лечения чумы, показавшие удивительные результаты. Такие дела.

– Интересная информация, особенно о китайцах.

– Директору сами сообщите, хорошо?

– Разумеется. Передавайте мой привет Раккерману.

– Непременно. Мы прекрасно ладим. Однако у него не получается говорить «ясное дело» так же эффектно, как у вас.

Раздался отчетливый щелчок, линия замолчала.

Прежде чем Беккет успел положить трубку, в ней послышался голос генерала Шайлза:

– Подождите меня, Билл. Я сейчас приду.

Беккет опустил трубку на рычаг. Шайлз подслушивал разговор. Что это значило? Возможно, ничего особенного. Все и так исходили из того, что за разговорами следят. Но чтобы Шайлз делал это лично?

В офис службы безопасности вошел человек в белом халате. Не заметив Беккета, он обратился к охраннику:

– Эй, Арли! На складе есть женщина, ее держат в карантинной камере!

– Знаю, – не отвлекаясь от мониторов, буркнул охранник.

Человек в халате вышел, хлопнув дверью. В коридоре послышались торопливые шаги.

Беккет взглянул на экраны. На крайнем справа был виден увеличенный фрагмент барокамеры Броудеров. За стеклом иллюминатора различалось какое-то движение.

Вскоре появился Шайлз. Военная форма против обыкновения была слегка помята. Генерал оценил обстановку в офисе и скомандовал:

– Можете идти, Арли. Продолжайте наблюдение через мониторы на втором этаже.

Охранник, бросив последний жадный взгляд на барокамеру, вышел за дверь.

– Директора центра надо было с самого начала ввести в курс дела, – сказал генерал, когда они остались одни. – Он вечером приходил ко мне в кабинет и осторожно намекал на чрезвычайно увлекательные побочные результаты вашего прорыва. Говорит, что он открывает бесчисленные возможности.

– Кое-кому достанется по носу.

– Мы можем все свалить на вашего друга лягушатника.

Беккет запоздало осознал: англичане от рождения не способны доверять кому-либо с чужих берегов. И в число последних входили Билл Беккет, Данзас, Лепиков и Хупп. Как, черт возьми, вытащить мир из этого дерьма?

– Если будут искать виноватых, я готов взять вину на себя, – ответил Беккет.

– Невероятная порядочность, – прокомментировал Шайлз. – Насколько хорошо вы представляете себе силы, которые мы сдерживаем? Обвинения могут принять очень опасный характер.

Беккет повнимательнее взглянул на Шайлза. Где-то сейчас клокочут зловещие вулканические страсти, едва сдерживаемые надеждой на появление сыворотки. Что говорят последние оценки соотношения между представителями двух полов? Восемь тысяч мужчин на каждую уцелевшую женщину. И этот жуткий разрыв увеличивался с каждым днем.

– Я не хочу, чтобы Уай бросил вас на съедение львам, – сказал Шайлз.

«Разве Уиком-Финч способен кого-то куда-то бросить?» – усомнился про себя Беккет. Что здесь затевается?

– Я полагал, что мы договорились, генерал.

– Мы-то, дружище, договорились. Можете не сомневаться. Однако возникают новые насущные вопросы. Кто получит сыворотку, а кто нет? Кому достанутся женщины и все в таком же роде.

Генерал замолчал, когда за спиной открылась дверь. В офис заглянул Уиком-Финч.

– А-а, вот вы где, Билл! И генерал с вами. – Директор прикрыл дверь за собой. – Я так и знал, что застану вас вместе.

– Что вам нужно, Уай? – спросил Шайлз.

– Мне страшно неудобно. – Директор центра посмотрел на мониторы, потом на Беккета. – Но, пожалуй, надо стиснуть зубы и сказать все как есть.

– Прошу вас, – предложил генерал.

Уиком-Финч сделал глубокий вдох.

– Я прослушивал ваш разговор, – признался он. – Причем не в первый раз. Дурная привычка, знаете ли. Всегда ею страдал. Любопытен-с.

Шайлз покосился на Беккета, словно говоря: «Я вас предупреждал».

– Я и Стоуни обменялись мнениями о ваших взглядах по этим вопросам, – продолжил Уиком-Финч. – Он, как я думаю, сегодня вечером поставит в известность короля и премьер-министра.

Шайлз потер шею, прилипнув взглядом к губам директора. Шею и лицо генерала постепенно заливала краска, выползавшая из-под воротника мундира.

– Стоуни иногда бывает туповат, но в политическом чутье ему не откажешь. Это за ним еще в школе водилось. Боюсь, вы двое чересчур закусили удила.

– Что вы сделали? – требовательно спросил Беккет.

– С самого начала Фин Доэни и я решили, что нам потребуется канал экстренной связи. Вы не знали, что я радиолюбитель? У вас в Америке эту систему называют Си-би радио. Я... э-э... немного ее усовершенствовал. Добавил мощности, поставил антенну на чердаке. Командование «Периметр» быстро нас засекло, но они, похоже, не возражали, потому что мы не шифровались. Я недавно попытался связаться со стариной Фином. В ответ ни звука. Боюсь, у них там началась серьезная заваруха. Тем не менее командование «Периметр» получило формулу вашей сыворотки и всю биохимическую картинку в придачу. Стоуни уверен, что они предоставят эти сведения Америке и всем остальным.

– Какого черта! – вырвалось у Шайлза.

– Беспорядки им ни к чему, вы же понимаете? Приз очень уж соблазнителен. Приходится делиться. Нельзя допустить, чтобы за своей долей приходили вооруженные люди.

Беккет расхохотался.

– Ох! Подождите, я сообщу эту новость Джо!

– Кажется, Лепиков вас уже опередил, – заметил Уиком-Финч. – Удивительная персона, этот русский. Он привел старую русскую пословицу: что посеешь, то и пожнешь.

– Никогда не знаешь, что именно посеяно, пока не появятся первые ростки, – возразил Беккет, глянув на Шайлза. Лицо генерала полностью побагровело.

– Правительство не может позволить, чтобы плоды вашего труда захватила узкая группа лиц, – ответил Уиком-Финч.

Шайлз наконец обрел дар речи.

– Клянусь вам, сэр, что я всего лишь намеревался создать систему распределения, обеспечивающую равенство доступа.

– Ну конечно, старина! – откликнулся директор центра.

– Сыворотки на всех хватит, – сказал Беккет. Шайлз постепенно приходил в себя. – А вам, генерал, все еще подчиняется значительная часть вооруженных сил.

– Но мне придется выполнять распоряжения правительства, – признал Шайлз. – Именно это я пытался вам втолковать с самого начала.

* * *

Ирландцы всегда казались мне сворой охотничьих собак, преследующей благородного оленя^[75].

Гёте

Появление разъяренной толпы пробудило в Кевине О’Доннелле странную новую личность. Доэни заметил это лишь мельком, когда Кевин распорядился вывести его и других фигурантов судебного процесса под конвоем и запереть в подвале замка. Присяжным Кевин приказал взять оружие. Они в один миг лишились статуса присяжных и превратились в «воинов Армагеддона». На лице Кевина появилось мечтательно-отстраненное выражение. Он сделал широкий жест правой рукой, взял банку с головой Алекса Колмана и сказал:

– Пойдем, посмотришь вместе с нами, Алекс! Наступает момент, для которого я был рожден!

На труп Эрити Кевин не обратил внимания – лишь походя пнул ногой, повалив кресло с телом бывшего соратника. «Корчит из себя Вседержителя», – подумал Доэни.

Пока группа под охраной пересекала двор замка, Доэни обратил внимание, что вид на берег озера заслонили закрытые ворота. Во дворе были слышны громкие крики толпы – зверь, сбитый из мужских тел, предъявлял свои права на добычу: «Лекарство! Дайте нам лекарство!»

С чего они взяли, что лекарство уже начали производить?

Охрана вывела Доэни во двор вслед за Джоном, отцом Майклом и мальчиком. Напоследок Доэни успел увидеть, как Кевин расхаживает вдоль парапета старого замка. Новоявленный вождь не обращал внимания на орущую толпу. Он смотрел на собравшихся как на свору дикарей, явившихся за пищей богов, манной небесной, распределением которой заведовал он и только он.

– Дайте нам лекарство! Выдайте О’Нила!

Доэни и остальных подвели к двери, ведущей в подземелье. Задержанных втолкнули внутрь и захлопнули за ними дверь, не удосужившись рассадить по отдельным камерам. Пленники, спотыкаясь, спустились по лестнице под крики толпы, которая опять скандировала: «О’Нил! О’Нил!»

Группа остановилась у подножия лестницы в коридоре с брошенным хламом. Отец Майкл смахнул с лица паутину. Джон вернулся в свою камеру. Мальчик взобрался на поломанный диван и попытался выглянуть наружу через зарешеченное окошко. С этой точки крики толпы были слышны особенно громко. Джон вернулся с одеждой, которую его заставили снять охранники. Она отсырела и местами покрылась слизью. Джон попытался оттереть ее краем лабораторного халата.

– Почему у меня забрали одежду? – спросил Джон глухим голосом. – Потому что у священника нашли нож?

– Все хорошо, Джон, – ответил отец Майкл, положив руку ему на плечо. Американец дрожал всем телом.

Мальчишка начал карабкаться по составленным в углу доскам, но так и не смог добраться до окошка с решеткой.

– Кончай, приятель, не ровен час упадешь и поранишься, – предупредил Доэни.

Толпа вдруг издала дикий рев, хлестнула автоматная очередь, и все стихло. Выкрики прекратились.

– Что они, по-вашему, там делают? – спросил отец Майкл.

– Скорее всего, точат серпы, садовые ножи и вилы, – ответил Доэни. – Готовятся к жакерии.

Последние слова потонули в новом рыке толпы, от которого задрожали стены.

Джон, похоже, ничего не слышал. Он смотрел на мальчика, пытающегося взобраться на доски, и вспоминал, каким видел его во время похода. Подросток теперь источал лихорадочную энергию, напряженность и целеустремленность.

– Отец Майкл! – позвал мальчик тихим взволнованным голосом. – Здесь есть туннель.

– Туннель? – Священник влез по обломкам поближе к подростку, раздвинул доски и заглянул в образовавшуюся щель. Подняв голову, он сообщил Доэни: – Оттуда тянет свежим воздухом. Тут есть выход! – Священник отодвинул еще несколько досок. – Приведите сюда Джона!

Доэни взял американца за руку.

– Пойдем с нами.

– Не могу, – ответил Джон. – О’Нил не хочет уходить. – Джон одичало посмотрел вокруг. – Зачем они пришли? Я не...

Остаток фразы заглушили рев толпы и выстрелы. Звуки слились в ритмичное уханье – хриплые неразборчивые восклицания нагоняли на Доэни ужас. Отец Майкл устремился в проход, дернув Джона за рукав.

– Похоже, придется тащить его силой, – забеспокоился Доэни.

– Идемте с нами, Джон, – уговаривал священник. – Мы пытаемся вас спасти. Я правильно говорю, Фин?

– Правильно.

– А О’Нила вы тоже возьмете с собой? – спросил Джон.

– Разумеется! – заверил его отец Майкл.

– Но где же он? – недоуменно спросил Джон. – Он был в банке на столе. Я его больше не вижу.

– Он ушел первым, – подсказал Доэни.

– Правда?

Джон позволил, чтобы ему помогли перебраться через кучи хлама и протиснуться между досками. Мальчик уже ждал их в проходе под сводчатым потолком из камней, покрытых плесенью. Земля под ногами была скользкой от липкой грязи, тут и там попадались камни и лужи воды. В трещины на стенах проникал смрад канализации.

Доэни прислушался к шуму толпы над головой. Своды сотрясались от топота множества ног. Пальба сократилась до одиночных выстрелов. Отец Майкл подталкивал перед собой Джона. Мальчик шел первым. Впереди забрезжил свет, но в самом туннеле было темно и сильно воняло. Наконец все увидели свет дня в промежутке между кустами, выход частично преграждала железная решетка. Отец Майкл подал знак остановиться и прислушался. Толпа смутно шумела где-то позади. Стрелять перестали. Доэни увидел, что они выбрались из туннеля в небольшой каменный сарай, по бокам которого громоздился ржавый сельхозинвентарь – мотыги, грабли, лопаты, совки и пропашники.

Глиняные горшки попадали с прогнивших полок, осколки усеяли весь пол и хрустели под ногами, перемешиваясь с кусками проволоки и ржавыми консервными банками. Свет проникал через щели в каменной кладке и дверной проем, частично перегороженный ржавой железной калиткой и густым кустарником.

Джон закрыл глаза и плотно обхватил себя руками. Он часто дышал, то растопыривая, то сжимая пальцы. Мальчишка вылез через кусты наружу и ходил вокруг сарая.

Доэни прикоснулся к пальцам Джона, и тот внезапно вскинул голову с широко раскрытыми глазами. Отец Майкл помахал Доэни, чтобы он остался с Джоном, а сам тоже вылез наружу. Через минуту он вернулся и сказал:

– Сарай находится за старой теплицей. Здесь есть заросшая тропа. Похоже, выходит на дорогу. Мальчик пошел на разведку. – Священник кивнул в сторону Джона. – Он что-нибудь говорит?

– Поразительно, – прошептал Доэни, увлеченный клиническим наблюдением за поведением Джона. – Сознательное вытеснение личности, если не ошибаюсь. Он знает о присутствии другой личности и даже способен разговаривать с ней, но вряд ли способен преодолеть расщепление.

Отец Майкл передернул плечами.

– Что мы с ним будем делать?

Джон опустился на корточки на грязный пол и уткнул лицо в колени, съежившись как животное, загнанное охотниками в нору.

«Если восстановить в нем О’Нила, это его убьет», – подумал Доэни. Куда подевался мальчишка? В сознание Доэни проникла неожиданная леденящая душу мысль: Кевин говорил, что подросток был готов принять участие в казни О’Нила. Уж не побежал ли пацан предупредить О’Доннелла или погромщиков?

Шорох у двери заставил его повернуть голову. В проеме показалась фигура мальчика. Он снова выглядел притихшим, как прежде. Поманив спутников за собой, подросток опять вылез за калитку. Ветки колыхнулись, пропустив его наружу.

– Славный мальчик, – произнес отец Майкл. – Его душу направляет Пресвятое Сердце.

«Будем надеяться, что ты не ошибаешься», – подумал Доэни.

– Вставайте, Джон! – позвал Доэни и помог американцу подняться.

Отец Майкл вдвоем с Доэни вывели Джона из сарая в одичавший парк с высокими хвойными деревьями. В промежутках между стволами мелькала гладь озера. Узкая, вымощенная плоскими камнями тропа, над которой нависали кусты, вела в противоположную от озера сторону. Мальчишки нигде не было видно.

Они двигались по тропе в затылок друг другу – первым шел отец Майкл, потом Джон и замыкающим – Доэни. Движению мешали густые кусты, ветки то и дело хлестали по плечам. Отец Майкл поворачивался к препятствиям спиной, протаскивал за собой Джона, после чего осторожно нащупывал ногой тропинку впереди. Доэни прикрывал лицо локтем.

Наконец они вышли на узкую дорогу из щебенки, на которой зияли рытвины с зазубренными краями. Мальчик ждал их у живой изгороди. Заметив спутников, он повернулся и двинулся налево от замка.

Доэни настороженно прислушался. Толпы не было видно и слышно, однако тишина казалась еще более зловещей.

– Не отставайте, – прошептал священник.

«Он тоже почуял неладное», – подумал Доэни. Ничего не поделаешь, бегство выглядело единственным разумным вариантом действий.

Отец Майкл семенил за мальчишкой, оторвавшимся на добрую сотню метров. Доэни и Джон поспевали следом. Доэни слегка придерживал американца за левое плечо, чувствуя в нем обреченную покорность, словно Джон мог двигаться только под воздействием чужой воли.

Дорога повернула у конца длинной, обсаженной деревьями аллеи и начала отдаляться от озера, поднимаясь и петляя между холмами. Запыхавшись, беглецы остановились на обзорной площадке с каменной оградой, покрытой проросшими сорняками и уцелевшим дорожным знаком. На стрелке частично сохранилось название: «Балли». Окончание слова было замазано.

– Надо полагать, Баллимор, – догадался отец Майкл.

Подросток подошел к краю обзорной площадки и посмотрел на озеро. Остальные присоединились к нему, обойдя ряд высоких деревьев, чтобы как следует рассмотреть замок. В окнах и на крыше замка полыхало пламя. В безветренном воздухе дым столбом поднимался к небу. При виде дыма отец Майкл поежился, вспомнив пожар в Мейнуте. Туда тоже нагрянула обезумевшая толпа.

Все четверо молча смотрели поверх макушек деревьев на замок, расположенный примерно в километре от смотровой площадки. По территории ходили люди – настоящий ковер из тел. Погромщики толкались и размахивали оружием, сверкавшим в лучах солнца. Но мурашки по коже бежали не от их вида, а от полного безмолвия сцены.

Ни криков, ни скандирования – одно лишь молчаливое сосредоточенное движение.

– Да сохранят нас святые угодники, – пробормотал отец Майкл.

Мальчик тихо подошел к священнику и взял его за руку. Джон как будто только сейчас заметил священника и подростка. Он признал в них знакомых людей. Да-да, они вместе совершили большой переход через всю страну. Повернув голову в сторону, Джон увидел незнакомое лицо.

– Кто вы? – спросил он.

– Фин Доэни.

– А где Джозеф?

Доэни все понял и сказал:

– Я вместо него.

– Куда мы идем на этот раз?

Прежде чем Доэни успел ответить, отец Майкл вскинул руку и крикнул:

– Сюда кто-то едет!

С противоположной стороны от замка на дороге послышался стук лошадиных копыт. Из-за поворота выехала группа всадников во главе с высоким бородатым мужчиной, державшим винтовку поперек луки седла. Заметив группу на обзорной площадке, он взмахнул рукой с винтовкой, подав спутникам знак остановиться. Некоторое время бородач смотрел вниз на незнакомцев. Его свита не появлялась из-за деревьев. Наружу торчали только морды двух лошадей. Не увидев у путников оружия, бородатый опустил винтовку. «Ждите здесь!» – бросил он через плечо. Спустившись с холма, он остановился у обочины дороги.

Доэни заметил, что с удил капала пена. Отряд, очевидно, всего минуту назад скакал во весь опор.

– Что происходит в замке? – Бородач указал подбородком на столбы дыма.

– Мы тоже решили посмотреть, – ответил Доэни. – Похоже, замок взяла штурмом толпа.

– А вы сами кто, если позволено будет спросить?

– Меня зовут Финтан. А это отец Майкл и...

– Священник! Ну и дела. Вы, случаем, не в Баллимор путь держите? Молва о наших целебных родниках – святая правда.

Отец Майкл взглянул на макушку холма, словно говоря: «Почему бы и нет?»

– Да, – кивнул он, – мы идем выпить воды в Баллиморе – с Божьей помощью.

– Наша вода воистину творит чудеса, – сказал бородач. Наклонившись в седле, он окинул Джона изучающим взглядом, от которого тот втянул голову в плечи и закрыл глаза. – Что с вашим другом?

Доэни, перехватив испуганный взгляд отца Майкла, облизнул губы. Прежде чем один из них успел ответить, мальчик сделал шаг вперед, взял Джона за руку и сказал:

– Мы идем к вашему источнику, мистер. Это мой отец. Он так себя ведет с того самого дня, как умерла моя мать.

Всадник выпрямился и грустно произнес:

– Таких, как он, сейчас много. Да поможет ему Бог. – Обернувшись, он крикнул спутникам: – Дес, принеси сумку с хлебом и сыром! – Затем повернулся к отцу Майклу. – Я вижу, что у вас нет с собой еды. Так заведено в Баллиморе – мы делимся с ближними и молимся о том, чтобы они остались с нами. Вы не знаете, какой дорогой нам проехать, чтобы не столкнуться с толпой?

– У вас дела в Киллало? – спросил Доэни.

– Меня зовут Олдин Канифф, я главный в Баллиморе, – представился бородач. – Мы сопровождаем в Киллало, где, говорят, есть радиосвязь с заграницей, Эрскина Макгинти. Эрскину явилось видение, что он должен поделиться благой вестью о наших целебных водах с новым папой.

– Я не слышал, что в Киллало есть радио, – ответил Доэни.

– Это всем известно. Нового папу зовут Адам – как первого человека. В миру – Дэвид Шоу. Только представьте себе! Позавчера – обычный священник, вчера – кардинал, а сегодня уже папа!

– Если хотите попасть в Киллало, держитесь подальше от дорог, – предупредил Доэни. – С погромщиками лучше не связываться.

– Добрый совет, мистер Финтан. Сам Олдин Канифф благодарит вас.

Из-за деревьев выехал еще один всадник, стройный юноша, и осадил лошадь рядом с Каниффом. Растрепанные черные волосы обрамляли худое лицо, в улыбке недоставало одного зуба. Левой рукой юноша одновременно сжимал винтовку и поводья, в другой держал кожаный мешок. Наклонившись, юноша отдал мешок отцу Майклу.

– Поезжай и скажи остальным – пусть возвращаются обратно тем же путем, – приказал Канифф спутнику. – Помнишь тропку, которую мы увидели? Ждите меня на этой тропе. По дороге мы не поедем.

Остальные всадники развернулись и скрылись за деревьями. Канифф посмотрел на священника, обеими руками сжимавшего мешок с провизией.

– Эта тропа на Баллимор надежна, святой отец. Она отмечена валунами – по семь штук – и стрелками. Только будьте осторожны, пересекая шоссе номер шесть, и держитесь подальше от Моута. В Моуте живет дурной народ. Если вас кто остановит, скажите, что вы под защитой Олдина Каниффа.

– Бог вам в помощь, – произнес отец Майкл.

Канифф ударил пятками в бока лошади, развернулся и вскоре исчез за деревьями, откуда послышался удаляющийся стук копыт.

Доэни дождался, когда наступит полная тишина, и только тогда посмотрел на отца Майкла. Священник молча кивнул. Каждый понял, о чем думал другой. Если кто-либо из подручных Кевина О’Доннелла избежит расправы, Джона и его спутников могут опознать. Поползут слухи, что священника, мальчишку и двоих мужчин видели на дороге в Баллимор.

– В Дандолк тоже нельзя, – констатировал Доэни. – Они рассчитывают, что я пойду к своим друзьям.

Отец Майкл взглянул на Джона – тот смотрел на озеро. Мальчик все еще держал его за руку, буравя Джона взглядом, словно тщился заглянуть ему в душу и найти в ней ответ необъяснимому. Мальчику пора было дать какое-нибудь имя – свое настоящее он отказывался назвать. Подросток просил повторно окрестить его, признав, что уже был крещен в католической церкви. Других подробностей о своей жизни он не сообщил.

– Нам нельзя потерять нашего ценного спутника, – сказал отец Майкл.

– Я хочу есть, отец Майкл, – пожаловался Джон. – Джозеф оставил вам какую-нибудь еду?

– Скоро поедим, – успокоил его Доэни. – Надо уйти с дороги. – Один раз повезло, однако путникам не пристало полагаться только на удачу.

Он повернулся и пошел вверх по дороге, остальные последовали за ним. Обернувшись, Доэни увидел, что мальчик ведет Джона за руку.

Темнота застала их на узкой тропе, петляющей по хвойному лесу. Доэни видел такие тропы раньше – их прокладывали дровосеки, устраивая на маршруте приюты и оставляя запасы дров, позволявших обогреться в холодную ночь. Путники пересекли несколько проселков, а однажды долго сидели в кустах, прежде чем перебежать через широкое шоссе с твердым покрытием. Доэни толком не знал, где они находятся, но отмечал курс по солнцу и был уверен, что они движутся в общем восточном направлении. Главное – не нарваться на «пляжных мальчиков».

Джон шел с обреченностью смертельно уставшего человека. Его больше никто не держал за руку, мальчик и священник замыкали процессию. Джон смотрел себе под ноги и редко поднимал голову.

Приют нашелся именно там, где Доэни рассчитывал его обнаружить, – за гребнем холма в маленькой впадине, защищенной от западного ветра. Постройка представляла собой хижину с односкатной кровлей из шестов, облепленных глиной и мхом. Дверь на кожаных петлях тоже состояла из обрезков кругляка, скрепленных тремя поперечными скобами. Окон не было, но в крыше над расположенным в углу очагом имелась небольшая дыра. Рядом с очагом лежала стопка дров. Внутри хижины пахло лесным гумусом и дымом.

Джон плюхнулся на землю и привалился спиной к стене. Отец Майкл опустил кожаный мешок и осмотрел унылый интерьер. Мальчик сел рядом с Джоном. Доэни в наступающих сумерках развел огонь и сел перед ним, протянув к теплу озябшие пальцы.

Отец Майкл закрыл дверь и подпер ее поленом. Мальчишка переполз вдоль стены поближе к огню. Джон поднялся и принялся бесцельно бродить по тесной хижине. Отец Майкл встревоженно наблюдал за ним.

Наконец Джон остановился и произнес:

– О’Нилу здесь не нравится.

Отец Майкл нервно посмотрел на Доэни, сидевшего на корточках перед очагом. Тот поймал взгляд священника и поманил его к себе. Священник обошел вокруг Джона и встал к огню спиной, глядя на Доэни сверху вниз. От намокшей одежды святого отца повалил пар.

– О’Нил не говорит, почему ему не нравится это место? – спросил священник.

Доэни взмахнул рукой, сделав знак, чтобы он замолчал. Неужели все еще непонятно? О’Нила невозможно выманить из раковины внутри другой личности. Он увидел слишком много страшных последствий созданной им чумы. О’Нил, конечно, жаждал мести, но не до такой степени.

Отец Майкл озабоченно нахмурился. Джон вел себя тихо, он склонил голову набок, словно к чему-то прислушиваясь.

«С таким ужасным грузом на совести способен жить только изверг, лишенный всякой морали», – подумал Доэни. Тем не менее все, что было известно об О’Ниле, свидетельствовало, что он был совестливым человеком – по крайней мере до взрыва бомбы в Дублине.

Джон вдруг поднял голову.

– О’Нил говорит, что в этом мире стало опасно жить. – Он взглянул на Доэни. – Джозеф оставил вам оружие?

– Оружие нам ни к чему, – ответил Доэни, поднимаясь и выпрямляя затекшие ноги. – В мешке еще есть хлеб и сыр, святой отец?

– На сегодняшний вечер и на завтра хватит.

Мальчик вышел из-за камелька. От его одежды пахло волглой шерстью.

– О’Нил прав, – задумчиво, как взрослый, произнес он. – Оружие и бомбы делают мир опасным местом.

«Устами детей и сумасшедших глаголет истина», – подумал Доэни.

– Пресвятая Троица, возьмется ли мир когда-нибудь за ум? – пробормотал отец Майкл.

– Чтобы человек мог снова безнаказанно лгать? – спросил Доэни.

– Вы говорите жестокие вещи, мистер Доэни!

Доэни прислушался к шелесту ветра в кронах деревьев, окружавших хижину. Пламя колебалось на сквозняке, проникавшем в щели между неплотно пригнанными кольями двери. На стенах плясали зловещие тени.

– Да, жестокие, – согласился Доэни, – перемены часто приносят с собой жестокие испытания. Именно это сейчас и происходит. Мы еще и близко не увидели, что может произойти в нашей жизни.

– Куда уж ближе! – возмутился отец Майкл. – Резня! Дикость!

– Я считаю себя реалистом. Большинство людей жили в своих четырех стенах с охранителями у всех ворот – врачами, проповедниками, юристами, политиками-демагогами, призванными ограждать публику от неожиданных перемен.

– Тогда почему чума застигла врасплох всех охранителей?

– Потому что они тоже увязли в этой жизни, во вселенной, ограниченной регулярной получкой, вечерними телепрограммами, ежегодными отпусками и периодическими раздачами вкусняшек и билетов в цирк.

– Все равно не укладывается в голове, как это могло произойти, – едва слышно прошептал отец Майкл. Он тревожно посмотрел на Джона, стоявшего у двери и смотревшего через щель наружу.

– Потому что мы прислушивались только к богатеньким американцам! – сказал Доэни.

– Не знал, что вы ненавидите американцев, – заметил отец Майкл.

– Ненавижу? Нет, я им завидовал. Однако мало кто из них был близок к реальной жизни.

– Вы все время толкуете о близости к жизни. Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду бедняков, понимающих, что они могут умереть с голоду. Моряков и лесорубов, живущих бок о бок с природными катастрофами. Пророков, бичующих себя, пока не преодолеют боль и не обретут просветление.

Отец Майкл взглянул на мальчика, слушавшего их с жадным вниманием. Совсем рядом за стеной слышались ночные шорохи – шум ветра и деревьев. Что мог увидеть Джон через эту щель в двери? Снаружи не было ничего – одна лесная тьма.

– Охранители не справились со своей работой, – тихим голосом задумчиво произнес Доэни. – Они обещали пропускать только приятные неожиданности, подарки Санта-Клауса. Ничто не должно было вторгаться в уютный мирок в четырех стенах, хозяевами которого мнили себя его обитатели.

Джон обернулся и встретился со священником взглядом. В его глазах застыла странная смесь настороженности и удивления.

– Где мы? – спросил он.

– В хижине дровосека, – ответил Доэни, не поворачивая головы.

Джон уставился на него.

– А вы кто?

Доэни покачал головой, по-прежнему не глядя на Джона.

– Меня зовут Финтан Крейг Доэни, и я ничуть не лучше других охранителей. – Он наконец повернулся к Джону и заметил в мерцающем отсвете огня подозрительную настороженность на лице американца.

– Как мы здесь очутились? – спросил Джон.

Доэни неохотно ответил низким голосом:

– Пешком пришли.

– Странно. Вы говорите как ирландец. Я все еще в Ирландии?

Доэни кивнул.

– Интересно, где сейчас Мэри и дети?

Отец Майкл и Доэни переглянулись.

– В чем дело? – спросил мальчик.

Доэни погрозил ему пальцем, дав знак помалкивать.

– Меня зовут Джон Рой О’Нил. Это я точно знаю. У меня случилась... амнезия? Нет, не может быть. Я вроде как кое-что еще помню.

Доэни приподнялся на мысках, приготовившись встретить внезапную вспышку агрессии со стороны Джона.

– Кто меня сюда привел?

– Вас привел Джон Гаррет О’Доннелл, – сказал отец Майкл.

Джон недоуменно уставился на священника.

– Джон... Гаррет...

Его глаза расширились от ужаса, он попятился, пока не наткнулся спиной на стену возле двери. Взгляд метался между Доэни, отцом Майклом и мальчишкой, на секунду задерживаясь на каждом из них. Было видно, что в уме Джона вихрем вертятся воспоминания.

Доэни протянул к нему руку. Рот на искаженном мукой лице Джона открылся, и из него вырвался жуткий вой: «Не-е-е-т!» Джон сделал шаг к Доэни, заставив его напрячься. Однако Джон, крутанувшись, бросился к двери и распахнул ее настежь. Прежде чем кто-либо успел ему помешать, он выскочил наружу и с воплями побежал напролом через лес.

Доэни вскинул руку, останавливая священника и мальчика, готовых пуститься в преследование.

– Вы его не поймаете. Но даже если это у вас получится... – Не договорив, Доэни покачал головой.

Из темноты доносились дикие, завывающие крики и треск веток. Они еще долго продолжались, пока не затихли вдали, растворившись в шуме ветра и деревьев.

– Его кто-нибудь найдет и приютит, – сказал отец Майкл. – Мы в особом ответе за Безумца, и...

– Хватит! – оборвал Доэни. Он подошел к двери и вернул ее на место, подперев на ночь поленом. Мальчик смотрел на него расширенными глазами, прислушиваясь к неотчетливым ночным звукам. Может быть, у подростка слух был острее, и он все еще улавливал далекий вой?

– Это банши воет, – прошептал мальчик.

* * *

Развоплотясь, я оживу едва ли В телесной форме, кроме, может быть, Подобной той, что в кованом металле Сумел искусный эллин воплотить, Сплетя узоры скани и эмали,– Дабы владыку сонного будить И с древа золотого петь живущим О прошлом, настоящем и грядущем^[76].

Уильям Батлер Йейтс

Отцу Майклу не нравилось жить в Англии. Больше всего ему не нравилось заточение в Хаддерсфилде, хотя этот городок стал восхитительным местом, куда со всего мира съезжались привлеченные новостями о сыворотке от чумы важные люди. Однако священник был согласен с доводами Доэни, отправившего его в Хаддерсфилд. Кэт О’Хара-Броудер была национальным достоянием Ирландии и, что еще важнее, должна была вскоре стать мощным политическим орудием.

Женщина из барокамеры!

Отец Майкл считал ее глупой, однако Кэт отличали упорство и своеволие, составлявшие сердцевину ее крестьянского, по мнению священника, характера. Такой же характер во многом проявляла мать отца Майкла, что позволило ему сразу же разглядеть эти черты в Кэт. Когда дело касалось ее собственных интересов, девушка становилась упрямой и даже жестокой. Если дать ей хотя бы толику власти, она превратится в тирана, если только на ее поведение не повлияют твердая вера и страх Божьей кары.

Доэни сказал:

– Поезжайте к ней и станьте ее духовным наставником, что, в принципе, соответствует действительности. Я знаю, что вы хороший пастырь, отец Майкл. Проследите, чтобы она не наделала глупостей, которые могут повредить интересам Ирландии. Я не доверяю англичанам.

– Да что они могут сделать?

– Это вам и предстоит выяснить.

По этой причине отец Майкл жил здесь уже два месяца. Отправляясь через двор научного центра на очередную утреннюю встречу с Кэт, отец Майкл кожей чувствовал мощь этого учреждения. Опасное место – что правда, то правда. Здесь роились и сталкивались грозные подводные течения, заговоры и причудливые сюжеты. Он был рад, что приехал сюда, хотя британский дух, пропитавший все вокруг, вызывал у него отвращение. Личные мотивы отца Майкла, побудившие его согласиться на выполнение поручения Доэни, начинались с любопытства и заканчивались необходимостью вывезти Мальчика из Ирландии.

Отец Майкл по-прежнему думал о подростке как о Мальчике – с большой буквы, хотя теперь подросток отзывался на имя Шон, без фамилии. Он наотрез отказывался отвечать на вопросы о своей семье. Казалось, что Мальчик окружил могилу близких невидимой тайной оградой, скорбеть за которой дозволялось только ему одному.

Мальчик был полон решимости принять духовный сан – утешительная весть. Отец Шон. Из него получится хороший священник, сердобольный. Может быть, когда-нибудь он даже станет кардиналом. Или папой. В жизни всякое бывает.

Отец Майкл остановился, пропуская длинную колонну автомобилей. «Погожий день будет», – подумал он. Грузовики, судя по эмблемам на бортах, принадлежали отряду спасения диких животных. Телевидение взахлеб рассказывало о добром начинании – люди стреляли шприцами-дротиками по китам и дельфинам, тюленям и волкам, медведям и прочей живности. Благодать!

Что и говорить, Мальчику лучше находиться в Англии, чем в Ирландии, где повсюду ошивались недобитки из Финн Садала. Впрочем, судьба бандитов была предрешена. После смерти Кевина О’Доннелла от рук разъяренной толпы «пляжные мальчики» лишились мистического ореола. Некоторое время они бешено сопротивлялись, но у них не было единого лидера.

«Вот кто настоящий дьявол», – подумал отец Майкл.

Боевики Финн Садала потерпели поражение не оттого, что против них выступила армия с поддержкой ООН, а потому что ими больше не руководил сатана. Кевин был воплощением дьявола на земле.

Колонна проехала, священник перешел через дорогу, и тут его чуть не сбил летевший на всей скорости джип. Машина с заносом свернула за угол, догоняя грузовики. Водитель что-то проорал и погрозил кулаком священнику в черной сутане.

«Кое-что никогда не меняется», – подумал отец Майкл.

И все же Мальчику лучше жить в Англии и получить нормальное образование в специальной школе для одаренных детей, открывшейся на территории научного центра. Мальчика приняли в нее, потому что он был подопечным отца Майкла, имевшего официальный статус посланника Ирландской Республики. Пусть получит надежное научное образование, которое потом можно будет закрепить где-нибудь у иезуитов. Например, в Америке.

Шон однажды станет важной персоной. Отец Майкл понял это во время бегства из осажденного замка, когда Мальчик взял Джона за руку и назвал его своим отцом, чтобы спасти бедолагу. Учитывая известные события в прошлом, определенно вызывавшие у Мальчика желание отомстить, это был благородный жест с его стороны – библейское обращение левой щеки после удара по правой. Доэни счел поступок подростка не более чем хитростью, однако отец Майкл понимал его истинную суть. Это был поступок праведника.

На территории центра в Хаддерсфилде собралось много людей. Прохожие пробегали мимо, толкались. В центре с каждым днем становилось все многолюднее. Некоторые из встречных знали отца Майкла в лицо и кивали в знак приветствия. Другие рассеянно улыбались, тщась вспомнить, где они его уже видели.

«Где-где... В этом самом центре, глупые саксы!» – мысленно ответил им отец Майкл.

Он сразу пожалел – такая реплика недостойна священнослужителя. Следует поучиться великодушию у Мальчика.

Из Ирландии поступали загадочные слухи и байки об О’Ниле. Его якобы видели то тут, то там, но достоверные подтверждения отсутствовали.

– Говорят, народ кормит его и поит, как когда-то кормил и поил лепреконов. Ах, кто поймет этих ирландцев! Вы только посмотрите, какого героя они сделали из Бранна Маккрэя, обрюхатившего двадцать шесть девственниц! – говорили одни.

– Он спас почти пятьдесят ирландских женщин, – возражали другие.

Спас! Что толку от спасения плоти, если пропала душа?

К тому же женщин спасал от эпидемии не один Маккрэй. Рассказов о том, как хитрые мужчины прятали и оберегали своих женщин, хватит на несколько поколений. И все же спасенных было слишком мало. Тем не менее надо постараться вернуть спасенным веру в Бога, даже бедняжкам из шато Маккрэя. Они не виноваты в том, что с ними делали. Эти женщины не более чем жертвы смутного времени.

Подходя к административному корпусу, где разместили Кэт с мужем, отец Майкл обратил внимание на длинную очередь к смотровому окну, через которое можно было увидеть Кэт. Вид женщины притягивал мужчин как магнитом, жажда была настолько велика, что власти не решались противиться желаниям народа. Считалось, что такой отказ таил в себе угрозу порядку. Но так ли уж безобидны подобные смотрины?

«Зеваки испортят Кэт», – подумал отец Майкл. Привычка красоваться у всех на виду могла погубить девушку. Не об этом ли предупреждал Доэни?

Отец Майкл проследовал мимо стоявших в очереди мужчин, ловя обрывки разговоров.

– Я слышал, она миленькая.

– И держит ребеночка у груди.

Святой отец заметил на лицах мужчин обиду. Они знали, что священник имеет право проходить без очереди, но не скрывали зависти – ведь он мог запросто поговорить с Кэт и даже прикоснуться к ней.

Вереница мужчин серпантином извивалась по лестницам внутри корпуса. Отец Майкл решил не подниматься по лестнице и направился к кабине лифта посредине длинного коридора. Охранник открыл дверцу лифта и нажал кнопку верхнего этажа.

На верхней площадке отца Майкла уже ждал отец Бирни Кавана. Разминуться с ним не было никакой возможности. Пришлось остановиться.

– А-а, вот и вы, отец Майкл. Я вас ждал.

«Где англичане откопали этого человека?» – удивился отец Майкл. По крайней мере Бирни Кавана тоже был католическим священником. Хотя бы это не вызывало сомнений. Однако он слишком много времени провел среди галлов и даже говорил с акцентом выпускника Итона.

– Что вам угодно? – недовольно спросил отец Майкл.

– Всего на пару слов, святой отец.

Кавана взял отца Майкла под руку и чуть ли не силой оттеснил его в угол за кабиной лифта. Отец Майкл посмотрел на коллегу с высоты своего роста. Кавана был коротышкой с лицом херувима и бледными щеками. В голубых глазках навечно застыло испуганное выражение человека, постоянно озирающегося вокруг в поисках путей отступления. «Интересно, он когда-нибудь причесывает свои седые космы?» – подумал отец Майкл. Отец Кавана всегда выглядел так, словно только что побывал в зоне урагана. Он считался добрым ирландцем и окончил тот же колледж Святого Патрика в Мейнуте, что и отец Майкл. На коварный вопрос, призванный поймать его на лжи, пришлось ли ему пострадать от беспорядков в Мейнуте, отец Кавана ответил: «Нет, меня перевели оттуда еще десять лет назад». Наведенные справки подтвердили, что он говорил правду.

Кавана тоже встречался с Кэт и вел с ней беседы. Отцу Майклу не нравилось настроение девушки после визитов коллеги. Вдобавок последний был на короткой ноге с папским легатом, присланным из Филадельфии, и отца Майкла беспокоили слухи, ходившие об их связях. Готовился некий «компромисс в соответствии с нуждами эпохи перемен». Отец Майкл прекрасно понимал, что стояло за этими словами. Вероотступничество! Компромисс не предвещал ничего хорошего. Не ровен час, возникнет новый раскол. Кто станет уважать католическую церковь, если ее престол будет находиться в Америке? Положение не нормализуется, пока не восстановят Рим.

– Сейчас к Кэт нельзя, – произнес Кавана, пряча глаза от собеседника. – Она принимает важного гостя.

– Кого на этот раз?

– Адмирала, стоящего во главе командования «Периметр». Того самого, который спас ее, разрешив переезд в Англию.

– Ее спас Бог! – возмутился отец Майкл.

– Несомненно, – согласился Кавана, – но переезд не мог состояться без приказа адмирала.

– Воды пролива расступились бы, будь на то Божья воля.

– Я с вами согласен. Тем не менее адмирал имеет свои полномочия, и нам не позволено мешать ему в эту минуту. Уверяю вас, все делается для ее же блага.

– Зачем он к ней приехал?

– Я не имею права об этом говорить.

Отец Майкл подавил вспышку гнева. Отец Кавана почувствовал это, потому что, отпустив руку коллеги, из осторожности отступил на шаг в сторону.

– Что здесь происходит? – спросил отец Майкл, стараясь придать голосу спокойствие.

– У входа к ней выставили часовых. Вас все равно не пропустят. Не сомневайтесь – ей ничто не угрожает.

Отец Майкл почувствовал, что Кавана не кривит душой, и решил не нагнетать обстановку. Но ведь он посол Ирландской Республики! Правда, эта миссия имела свои пределы. Посланник обязан соблюдать должные приличия. Опасения Доэни, похоже, оправдывались. Глупая девчонка превратилась во всемирную знаменитость. Женщина из барокамеры! Что-то в ее облике притягивало публику, как магнитом. Разумеется, ажиотаж дополнительно раздувала пресса. Сколько вышло сенсационных статей? А тут еще ребенок, родившийся во время шторма прямо на борту корабля.

– Когда мне разрешат увидеть ее? – спросил отец Майкл.

– Вероятно, после обеда. Не хотите ли подождать в моих покоях, святой отец? Моя квартира совсем рядом, в этом же коридоре.

Отец Майкл ощутил спазм в желудке. Творится что-то неладное, а его держат на расстоянии. Ну ничего, он без борьбы не отступит!

Не успел он открыть рот, как в коридоре показались трое флотских офицеров в мундирах. Они смотрели прямо на отца Майкла. Он сразу понял, что стал пленником, а офицеры приставлены его конвоировать.

* * *

Наш мир на свой страх и риск подрывает в человеке личное ощущение самоценности, придающее ему силу. Получается, что мы сами себя лишаем возможности спасения, способности справляться с трудностями. Без этого врожденного свойства человечество не в состоянии выжить.

Финтан Крейг Доэни

Кэт любила сидеть во время кормления ребенка у окна своей новой комнаты на верхнем этаже административного корпуса в Хаддерсфилде. Она знала, что большое зеркало напротив на самом деле прозрачно с другой стороны и позволяет глазеть на нее мужчинам, идущим бесконечной чередой по внешнему коридору. Чтобы понять, какой ее видят другие, достаточно самой посмотреть в зеркало. Кэт странным образом не ощущала стыда от того, что чужие мужчины наблюдают, как дочь сосет ее грудь.

Гилла росла чудесным ребенком – сучила ножками, морщинки разгладились, в глазах начинал проскальзывать внимательный интерес. Волосы дочери, тонкие и шелковистые, были рыжего цвета, как у матери Кэт. Какое сокровище этот ребенок!

Кэт пришлось пережить несколько тяжелых дней, когда ей доставили сыворотку и объявили о принятом решении. Объявление было сделано безжалостным тоном, она накричала на неуклюжего доктора Беккета, уродливого мужчину с квадратной челюстью и огромным ртом, из которого вылетали гадкие слова.

– У вас с мужем родятся еще много дочерей, миссис Броудер. Вы уже доказали свою способность к деторождению, а благодаря новым технологиям генетического контроля мы можем сделать так, чтобы у вас рождались одни девочки.

Во время разговора ее держали мужчины в белых халатах, не позволяя подойти к Гилле ни ей, ни Стивену.

С пылающими гневом глазами Беккет кричал:

– У нас достаточно сыворотки только для вас, миссис Броудер!

– Отдайте ее Гилле!

– Нет! Если ваша кровь быстро примет сыворотку, мы сможем произвести ее для ребенка из вашей же крови. Мы, возможно, еще спасем вашу дочь.

– Возможно?! – вскричала Кэт.

Однако сопротивляться мужчинам она была не в силах, поэтому все было сделано так, как они решили, – ее руку зафиксировали и воткнули в нее иглу. Кэт пережила несколько страшных дней, баюкая Гиллу, всхлипывая и в любую минуту ожидая увидеть на теле ребенка ужасные отметины чумы.

После укола Стивену разрешили вернуться к жене. Он почти как священник уговаривал Кэт сохранять спокойствие и принять то, что уготовано Богом. Стивен и таблетки немного успокоили ее, но Кэт все еще не могла вспоминать об этих моментах без жутких спазмов в животе.

Окончательно покой вернула сосущая грудь Гилла. Сыворотку из крови Кэт успели приготовить в нужное время. Теперь все поставляли свою кровь для сыворотки. Волна избавления от чумы растекалась по всему миру.

Дверь за спиной Кэт открылась, она услышала осторожные шаги Стивена. Муж бросил взгляд на зеркало – затея ему не нравилась, но он понимал ее необходимость. Стивен не мог видеть длиннющую очередь и жадные взгляды, устремленные на мать и ребенка. Он возражал против расширения графика просмотров, однако Кэт была не совсем уверена в правильности его позиции.

По всему миру на каждую женщину приходилось десять тысяч мужчин, а может, и больше. В Англии положение, естественно, было хуже, хотя женщин, спасенных находчивыми мужчинами, до сих пор находили и делали им прививки. В Олдершоте женщин разместили в казармах под усиленной охраной. Кэт иногда пыталась представить себе, что другие женщины думали о ее статусе первой среди спасенных. Ее прозвали женщиной из барокамеры. В Ирландии требовали ее возвращения на родину, однако она и Стивен знали, что там все еще небезопасно. Остатки вооруженных «пляжных мальчиков» до сих пор разгуливали на свободе. Уцелевшие женщины попадались даже в Ирландии, хотя истории об их злоключениях вселяли ужас.

Ирландия не знала в своей истории ничего, кроме волнений.

«Мне здорово повезло!» – думала Кэт.

Она почувствовала, что новое положение дает ей много власти. Кэт служила символом для мира, в котором теперь, опережая друг друга, звучали взволнованные сообщения из Канша и Хаддерсфилда. Даже имея образование медсестры, Кэт иногда было трудно принять на веру некоторые новости. Неужели правда, что она с Гиллой сможет жить пять тысяч лет, а то и дольше? Говорилось, что пол ребенка теперь можно задавать с момента зачатия, что процент новорожденных девочек будет искусственно поддерживаться на очень высоком уровне, пока не восстановится равновесие между полами.

Продолжительность жизни в пять тысяч лет не укладывалась в голове. Что ей делать с такой уймой времени? Не одних же детей рожать, хотя деторождение, как она понимала, теперь должно было стать ее обязанностью на многие годы. Обязанностью! Так сказал священник. Законы в мире устанавливали мужчины, и ее обязанность была продиктована одним из таких законов. От ее выполнения невозможно уклониться. Они со Стивеном обязаны производить на свет новых дочерей.

Но прилагалось и вознаграждение. Кэт нравилось всеобщее поклонение ей как женщине, и она чувствовала, что надо ковать железо, пока горячо. Генетика не стоит на месте, и долго такое положение не продлится. Пока она его занимает, все обстоит как нельзя лучше. Мужчины готовы платить за ухаживания. Другого слова она не признавала. Не флирт или попытка соблазнения – ухаживания. Мужчины были настроены всерьез, и это бесило Стивена.

Кэт увидела в зеркало, что Стивен у нее за спиной сел в кресло возле окна, выходящего во двор исследовательского центра. Делает вид, что читает книгу – как же! Просто дает понять зевакам – эта женщина моя и больше ничья.

Кэт нравилось отношение мужа. Она ощущала любовь к Стивену как теплый поток, пронизывающий все тело. За время заточения в барокамере между ними сложились узы невероятной прочности. Кэт изучила повадки мужа, все его сильные и слабые стороны до мельчайших деталей.

«Он спас мне жизнь», – подумала она.

Каждое движение губ дочери, сосущей молоко из груди, усиливало волны любви, которую Кэт испытывала к Стивену. Она чувствовала ее глубоко внизу живота.

Однако ухажеры тоже вызывали у нее интерес, особенно этот русский, Лепиков. Какой обаятельный мужчина! Старомодно обаятельный. Как смешно он шевелил косматыми черными бровями и закатывал черные глаза. Бедняжка. Вся его семья погибла в СССР. Кэт становилось очень горько, когда она об этом думала. Ей хотелось прижать голову Лепикова к груди и успокоить его. Но Стивен, конечно, ни за что такое не позволит.

Насытившись, ребенок отвернулся и уснул. На губах надулся небольшой пузырь молока. Кэт улыбнулась дочери, не торопясь прикрыть грудь. Наблюдать за Гиллой было так увлекательно – крохотное личико в состоянии невинности и покоя, маленькая ямочка на левой щеке. Какое счастье! Какое чудо!

Кэт глянула на наручные часы: 10:10 утра. Она поднесла часики к левому уху. Несмотря на все пертурбации, они показывали правильное время. Кэт с грустью вспомнила мать, подарившую ей часы в день поступления в медучилище.

«Ах, мамочка, как бы я хотела, чтобы ты увидела свою внучку, свою плоть и кровь, живой и счастливой», – подумала она.

Но мама могла смотреть на них только с небес, и, возможно, так было даже лучше. Женщинам теперь приходилось платить ужасную цену. Выходить замуж за двоих мужчин сразу и всякое такое... Кэт начинала дрожать от мысли, что от нее могли потребовать. Как странно, что два священника придерживаются противоположных взглядов. Этот вопрос она не решалась обсуждать даже со Стивеном. Она прекрасно знала, как отреагирует муж. Тем не менее долгое пребывание в маленьком замкнутом пространстве и непрерывный рокот компрессора создали между ними столь плотную смычку, что Стивен скорее всего угадывал ее мысли без слов.

– Священник пришел, – объявил он.

По тону мужа Кэт, не глядя, определила, что явился отец Кавана, а не отец Майкл. Стивену нравился отец Майкл. Отца Кавану он не переносил на дух. Кэт не могла понять причину такой неприязни. Отец Майкл обвенчал их в Ирландии, но его лошадиное лицо всегда так сурово – даже не улыбнется. Зато отец Кавана весел и ласков, говорит о радостном Боге, желающем, чтобы и паства тоже не вешала носа. Отец Майкл, напротив, строг и грозит карой небесной. Он часто дискутирует со Стивеном о философии – жуткая скукотища.

Отец Кавана принес стул и сел напротив Кэт так близко, что они почти касались друг друга коленями.

– Как наши дела сегодня? – спросил он гулким голосом. – Гилла прекрасна, как солнечный день по весне, когда все вокруг цветет.

Кэт увидела в зеркало, что Стивен скорчил недовольную мину. Ясно, что он подумал. Ирландские комплименты Каваны, произнесенные с причудливым английским акцентом, звучали нелепо.

Священник наклонился и пощекотал пальчики на ноге Гиллы. Ребенок во сне наморщил личико.

– Кэт, я вижу на вашем лице драгоценный свет хорошего самочувствия. У вас есть сегодня какие-нибудь особые пожелания? Ваше сердце спокойно?

– Я редко чувствовала себя лучше, чем сейчас, святой отец.

– Сыворотка укрепляет весь организм. Видите, как она помогла Гилле преодолеть эффект преждевременного рождения?

– Настоящее чудо, – согласилась Кэт.

– У Бога много благодати. – Отец Кавана похлопал Кэт по колену и не убирал ладонь, пока не поднялся.

– Вы уже уходите, святой отец?

– Меня попросили сократить сегодняшнее посещение до минимума. С вами желает встретиться один важный посетитель. Правда, удивительно? Вас очень высоко ценят, Кэт. Я молюсь о вас и Гилле каждое утро во время мессы.

Наградив Стивена натянутой улыбкой, отец Кавана вышел.

– Какой еще посетитель? – повторила она.

Гилла захныкала. Кэт покачала дочь, повернув голову к Стивену.

– Понятия не имею, – ответил тот. – Мне ничего не говорили.

Кэт поежилась. Она почуяла угрозу, перемену обстановки. Шарканье шагов за стеной-зеркалом смолкло. Воздух в комнате вдруг сделался затхлым, в нем витал оставленный священником слабый запах табака.

Дверь внезапно открылась, и в комнату вошел Руперт Стоунар в сопровождении незнакомца в форме морского офицера. У того были широкие плечи и длинные руки, на узком лице сидел мощный римский нос, нависающий над маленьким ртом и острым подбородком.

Стоунара Кэт уже знала и поэтому вопросительно посмотрела на него.

– Позвольте представить вам адмирала Фрэнсиса Делакорта, – объявил Стоунар. – Как вам, вероятно, известно, адмирал возглавляет командование «Периметр», а после возмутительного акта насилия в Нью-Йорке – по сути, еще и Организацию Объединенных Наций. Адмирал Делакорт спас вас, прислав баржу и буксир, когда в Ирландии вспыхнула гражданская война.

– Мы чрезвычайно благодарны, – сказал Стивен. Он пожал руку адмиралу, почувствовав сильную мускулистую ладонь с сухой кожей.

Делакорт повернулся к Кэт и с поклоном поцеловал ей руку.

– Я очарован, – сказал он.

Кэт зарделась и опустила глаза на ребенка. Гилла выбрала этот момент, чтобы опорожнить свой мочевой пузырь.

– Ой! – воскликнула Кэт и передала девочку Стивену. – Поменяй пеленку, хорошо?

Стивен принял ребенка, ощутив на ощупь теплую сырость.

– Пеленки в соседней комнате, – объяснила Кэт, улыбнувшись Делакорту. – Я впервые встречаюсь с настоящим адмиралом.

– Пойду-ка я с вами, Стивен, – предложил Стоунар, беря Броудера под руку. – Адмирал желает задать Кэт один вопрос.

– Какой еще вопрос? – спросил Стивен, вдруг почувствовав холодок в манерах Стоунара.

– Вопрос адресован Кэт О’Хара, а не вам. – Стоунар подтолкнул Стивена к выходу из комнаты.

– Кэт носит фамилию Броудер. Я ее муж! – Стивен уперся ногой в пол и не сдвинулся с места.

– Ага, вы, я вижу, еще не слышали последние новости. Женщины больше не носят фамилии мужей. Происхождение ребенка теперь определяется законом по материнской линии. Фамилия отца вторична.

– Каким законом?

– Законом нового мира. Принятым Объединенными Нациями. – Стоунар все еще пытался вытолкнуть Броудера из комнаты.

– Я никуда не пойду! Не хватайте меня за руку!

– Осторожнее! – крикнула Кэт. – Ты сделаешь больно ребенку!

– Оставьте его в покое, – сказал адмирал. – Пусть присутствует, хотя ответ должна дать дама.

Стоунар отпустил руку Стивена.

– Какой вопрос? – повторил Броудер.

– Чума забрала всю мою семью, – объяснил Делакорт. – Я прошу, чтобы эта дама родила мне ребенка.

Стивен двинулся было на адмирала, все еще держа ребенка на руках, но Стоунар преградил ему путь вытянутой рукой.

– Осторожнее с малышкой, кретин!

Стоунар схватил Броудера за руку и больше не отпускал.

– Почему такой запрос вас удивляет? – спросил адмирал, глядя на Стивена. – Вам, разумеется, известно, что в наши дни это норма. Женщин слишком мало. Я не хочу, чтобы мой род закончился на мне, вот и все.

Кэт встала, поправив юбку. Одного взгляда в зеркало хватило, чтобы заметить – у нее на животе появилось мокрое пятно, оставленное ребенком, заставившее ее побледнеть.

– Разве нет других женщин, которые... – Она замолчала, не договорив.

«Скажи им, Кэт! – мысленно призвал ее Стивен. – Скажи ему, чтобы он катился к черту со своим дьявольским запросом!»

Стоунар ответил ей, сдерживая Стивена. Тот не сопротивлялся, опасаясь за ребенка. Слова Стоунара не сразу дошли до сознания Стивена: женщин рассылали по опустошенным районам!

– Китай, Аргентина, Бразилия и США – единственные страны, путем голосования решившие поделиться своими женщинами детородного возраста, – объяснил Стоунар. – В Англию пришлют чуть больше тысячи.

«Как племенной скот», – подумала Кэт и посмотрела на адмирала. Важная шишка, глава командования «Периметр». Под его управлением боевой флот и ООН. Если принять его предложение, это предотвратит много бед. Она с мольбой взглянула на Стивена. Неужели он не понимает? Решимость, испытанная Кэт всего несколько минут назад, улетучилась, как прихоть глупой школьницы, которую она вдруг переросла.

– Не могли бы вы вернуться через полчаса, адмирал? Мне нужно немного поговорить со Стивеном. – Она улыбнулась Стоунару. – Мистер Стоунар, не поменяли бы вы пеленки ребенку, пока мы совещаемся? Они лежат в маленьком шкафчике у изголовья детской кроватки.

Стоунар забрал ребенка у оторопевшего Стивена. Адмирал с улыбкой поклонился, взяв Кэт за руку. По ее тону он заранее понял, каким будет ответ. Рассудительная женщина, почти как француженка. Как знать, может, ребенок у них будет не один.

Стоунар перешел в другую комнату и положил девочку в кроватку. Пока он снимал мокрую пеленку, Гилла дрыгала ножками и радостно гукала. Адмирал помогал ему, оба улыбались комичности сцены – два высокопоставленных официальных лица выполняют роль нянек.

– Она согласится, – сказал Стоунар.

– Вы тоже поняли это по ее тону? – Адмирал поднял девочку и улыбнулся ей. Кажется, она улыбнулась в ответ, или показалось?

– Я бы на ней женился, – сказал Стоунар, – но не могу забыть, что она ирландка.

– Господи, неужели вы все еще цепляетесь...

– Мой единственный сын был убит в Белфасте во время «кровавой амнистии»... уже после начала эпидемии. Он служил в парашютно-десантных войсках. Умер под пытками.

– Ох, прошу прощения.

Адмирал прислонил девочку к плечу и похлопал ее по спине, ощутив себя в роли отца. Он был хорошо осведомлен о беспорядках в Ольстере. Один канадец ирландского происхождения подготовил подробный отчет.

В нем говорилось: «В основе волнений на территории Северной Ирландии лежал страх жителей Ольстера, что католики начнут репрессии в отместку за угнетение в прошлом».

Хотя эксперт был канадцем во втором поколении, передавая адмиралу экземпляр памфлета из Ольстера, подписанного неким Уильямом Бойсом из Белфастской бригады, он горячился, как настоящий ирландец:

– Этого мы как раз и боялись – что католики юга возьмут над нами верх, запретят разводы, объявят контрацепцию вне закона, откажутся от медицинского страхования и введут тому подобные прелести, записанные в конституции Ирландской Республики. Мы знаем, что такое семья католика – не меньше двенадцати детей, все живут в лачугах и трущобах, нищие на улицах, грязь на каждом шагу.

– Вы реально считаете, что мы сможем юридически запретить контрацепцию? – спросил адмирал Стоунара.

– Разумеется! С поддержкой церкви как мы можем потерпеть неудачу?

* * *

Признаком краха цивилизации служит разрыв между общественной и частной моралью. Чем он шире, тем ближе цивилизация к окончательному распаду.

Йост Хупп

Билл Беккет сидел в одиночестве в салоне для почетных гостей президентского самолета. Хорошая звукоизоляция блокировала рев двигателей. Салон благоухал кожей и дорогим виски. Беккет взглянул на часы: 10:28 утра восточного стандартного времени. Парад был назначен на час пополудни по вашингтонскому времени. Он окинул взглядом пустые кресла – что в действительности означала эта привилегированная изоляция? Раккерман, спавший сейчас в отдельном отсеке, только хмыкнул при виде самолета:

– Личный лайнер президента, подумать только!

Президент США отправил свой самолет ради них двоих, выделив для сопровождения целого генерала, чтобы тот по дороге проинструктировал ученых о вашингтонских торжествах – параде, выступлении на совместном заседании конгресса и сената, вручении медалей, банкете в Белом доме. Генерал Уолтер Монк выглядел слишком молодым для своего звания – улыбочки, белые зубы, но при этом жесткий, безжалостный взгляд.

Беккет устало вздохнул. То, о чем Мардж тараторила по телефону, оказалось правдой.

– Тебя будут встречать как героя, можешь мне поверить!

Какой странный получился разговор. Девочки пищали и плакали, говорили, как они его любят, какой он знаменитый, после чего передали трубку Мардж.

– Ходят слухи, что тебя выдвинут кандидатом в президенты, – сообщила она.

Господи! Как все это вместить? Беккет слишком долго занимался борьбой с эпидемией, не отвлекаясь ни на что, кроме ежедневных нужд проекта. Следующее откровение Мардж полностью застало его врасплох, в ходе скупых разговоров по телефону или по радио на это не было даже намека. Новость буквально выбила его из колеи.

– Билл, можешь не волноваться. Ты – мой главный муж и всегда им останешься.

Главный муж! Как быстро прижилось это понятие. Беккет быстро понял, чего можно ожидать после того, как новый стандарт был установлен вторичным браком между Кэт О’Хара и адмиралом Фрэнсисом Делакортом.

– Лучше уж я сама расскажу об этом еще до твоего приезда, милый, – сказала Мардж. – Когда ты меня увидишь, ты и так заметишь. Я беременна.

Девчонки на заднем фоне верещали:

– Расскажи ему...

Конец фразы потерялся, потому что Мардж спросила:

– Ты слышал, что я сказала, Билл?

– Слышал.

– У тебя напряженный и злой голос, Билл. Ты не должен возражать.

– Я не возражаю.

– Отец ребенка – Артур Далвиг, дорогой. Генерал Далвиг, командующий нашего региона. Он тебе понравится, я уверена.

– Разве у меня есть выбор?

– Билл, перестань. Он хорошо к нам относится. Девочки его любят. И еще: он сумел очень много для нас сделать. Защитил нас в самую трудную минуту и... все такое. Прошу тебя, милый. Он знает, что ты мой главный муж и всегда им останешься. И не возражает. Артур от тебя в восторге, Билл. Он один из тех, кто говорит, что тебя нужно выдвинуть в президенты.

«Еще бы не говорил, – подумал Беккет. – Наличие в семье президента США дает огромное преимущество в военной карьере».

– Я люблю тебя, Билл, – заверила Мардж.

Девочки пропищали:

– Расскажи ему...

И опять он не расслышал, что они хотели сообщить, потому что Мардж перебила их, обещав поведать остальные новости после его приезда. Но потом все-таки сдалась:

– А-а, ладно. Они просят меня рассказать о мужчинах, которые за ними ухаживают, но нашим девочкам пока еще слишком мало лет. Им придется подождать до пятнадцатилетнего возраста. Ну, теперь точно все!

Беккет возвращался в совершенно другой мир. И Джо Хупп тоже.

Бедный Джо. Мечты стать политическим заправилой, взвешенно распределяющим блага науки, превратились в прах. В новой цивилизации его ожидало суровое отрезвление.

– Мы теперь коровы, – посетовал Хупп.

Потрясенные члены Команды молчали. Они проводили последнее заседание вчетвером среди казенной посуды, кафеля и хрома главного кафетерия Хаддерсфилдского центра. За пределами углового столика царило большое оживление. Хаддерсфилд превратился в один из главных перекрестков мира, и обслуживающая инфраструктура не справлялась с нагрузкой.

– Джо сердится, потому что нашу команду распустили, – высказал мысль Лепиков.

– Но он прав, – ответил Данзас.

– В отличие от нас вы выросли не в деревне, Сергей, – сказал Хупп. – Вам не понять намека на бедных глупых коров. К корове в приступе гнева нельзя подходить и тем более обижать ее.

Данзас глубокомысленно кивнул.

– С коровой следует говорить ласково, – продолжил Хупп. – Хорошо кормить. Чистить щеткой, заботиться о ее здоровье. Относиться к ней с мягкой строгостью, как относятся к нам Стоунар и его приятели. Они понимают, как надо обращаться с коровами. Когда корова просовывает голову в стойловую раму, ее шею фиксируют, чтобы не вырвалась. После этого выдаивают прелестное, жирное молоко, выцеживая все до последней капли, чтобы не до конца опорожненное вымя не причиняло страдания бедному животному.

Беккет передал этот разговор генералу Монку во время первой части полета, наблюдая за веселым удивлением и сомнением в его глазах. Как такое сравнение могло прийти в голову вероятному будущему президенту Соединенных Штатов?

«Эта корова определенно возомнит себя быком», – подумал Беккет. После ухода Монка Беккет принялся обдумывать, какую речь произнесет во время президентской избирательной кампании.

«В Белом доме должен сидеть ученый. Человек, не понаслышке знакомый с опасностями, подстерегающими наш мир. Человек, способный оценить истинную природу открытий, которые делаются в наших научных лабораториях».

Надо подкинуть избирателям мысль, что, будь на месте президента ученый, чума, возможно, не началась бы. Они поверят.

«Каждому мужчине по женщине!»

Хороший лозунг и, возможно, достижимая цель. Однако такая мысль таила в себе опасный подтекст, связанный с правами собственности. Можно ли превращать женщин в заложниц будущего?

Хупп был абсолютно прав в одном: они без нас не обойдутся, так что пусть идут к черту!

Множились свидетельства, что О’Нил создал в своей импровизированной лаборатории намного больше того, на что рассчитывал. Теперь, когда люди вновь свободно пересекали старые и новые границы, начали появляться невиданные прежде заболевания. О’Нил превратился в ходячую фабрику инфекций. Его перемещения можно было проследить по вспышкам новых заболеваний.

Боже! И все это сделал один-единственный человек.

Жив ли еще О’Нил и бродит ли где-то по Ирландии, лишенный разума? Не исключено, что жив. Среди ирландцев утвердилось терпимое отношение к сумасшедшим. О’Нила вполне могли привечать, кормить и защищать. Слухи и легенды, поступавшие из Ирландии, нельзя было полностью игнорировать. Крестьяне выставляли тарелки с едой, как делали это в прошлом, чтобы ублажить лепреконов. Теперь место маленьких человечков занял Безумец. А какие истории о нем рассказывали! А как их мусолила пресса...

«Я услышал ночью далеко в долине дикие крики, причем кричал явно не человек. Могу побиться об заклад, что это был Безумец. Молока, оставленного за дверью, утром не оказалось на месте».

Эпилог

Целью тех, кто предлагает ввести регулирование исследований рекомбинантной ДНК, является использование государственной власти для подавления идей, способных появиться в ходе таких исследований. Этот шаг вернул бы нас в эпоху догматизма, из которой недавно вырвалось человечество. К тому же такая затея бесполезна. Постижению истины невозможно препятствовать сколько-нибудь долгое время. Истину все равно кто-нибудь когда-нибудь откроет.

Филипп Хэндлер, президент Национальной академии наук США

Примечания

Энсин – младшее офицерское звание в ВМС США.

Фатом, или морская сажень – единица длины в английской системе мер и производных от нее, равная 6 футам (около 2 м).

Пласталь – материал, описываемый в научной фантастике и представляющий собой композит металла и пластика. Слово «пласталь» происходит из слияния слов «пластик» и «сталь» и часто используется Фрэнком Гербертом, в том числе в серии романов «Дюна».

«Фенийский таран» (англ. Fenian Ram) – подлодка длиной 9,4 метра, созданная Джоном Холландом в 1881 году для фенийского движения, но так и не использованная в бою. Фении – ирландские эмигранты в США, боровшиеся за независимость Ирландии от Британии.

Послание к Римлянам святого апостола Павла, 13:11–12.

Отсылка к Священному Писанию: «Иисус начал говорить народу об Иоанне: что смотреть ходили вы в пустыню? Трость ли, ветром колеблемую? Что же смотреть ходили вы?.. Пророка? Да, говорю вам, и больше пророка...» Евангелие от Матфея, 11:7–9.

Термин «мистическое соучастие» (фр. Participation mystique) заимствован у антрополога Леви-Брюля Карлом Густавом Юнгом, который развил его в своей аналитической теории. При мистическом соучастии личность исчезает и впадает в зависимость от коллектива. Юнг говорит, что если мы опустимся до первобытной психологии, то отметим, что о понятии индивидуальности там нет и речи, «В архаичном мире все имеет душу, душу человека, или, лучше сказать, душу человечества, коллективное бессознательное».

Книга пророка Исаии, 5:20–21. Современный русский перевод под ред. Кулаковых.

В большинстве античных текстов созвездие фигурирует под названием «Коленопреклоненный» (греч. εν γόνασι; лат. Engonasin, Nixus geni).

Дуковский мешок – полиэтиленовый мешок с ручками, предназначенный для удаления бытовых отходов через устройство дистанционного удаления контейнеров (ДУК) под водой. По своему устройству ДУК напоминает маленький торпедный аппарат, только стреляет не торпедами, а мусором, и вертикально вниз.

«Волчья стая» – тактика преследования и одновременной атаки вражеского морского конвоя группой подводных лодок с целью получения тактического преимущества над силами противолодочного эскорта. Применялась Германией и США во Второй мировой войне.

Исход, 21:12–14. Современный русский перевод под ред. Кулаковых.

Отсылка к стихам 14:7–8 из Послания к Римлянам святого апостола Павла: «Ибо никто из нас не живет для себя, и никто не умирает для себя; а живем ли – для Господа живем; умираем ли – для Господа умираем: и потому, живем ли или умираем, – всегда Господни».

Парафраз разговора Иисуса с Никодимом. Евангелие от Иоанна, 3:3–5.

Из книги Царств, «Приговор за грех Давида», 24:14–17. Библия, современный русский перевод под ред. Кулаковых.

Из Второй книги Царств, 22:7. Библия, современный русский перевод под ред. Кулаковых.

Долговязый Джон Сильвер – пират, главный антагонист в романе Роберта Льюиса Стивенсона «Остров сокровищ».

Книга пророка Исаии, 27:1. Левиафан – в угаритской мифологии морское чудище, символизирующее разрушительную силу моря и, соответственно, сил хаоса. Исайя прибегает к этому образу, чтобы показать окончательную победу Господа над Своими врагами в конце времен.

Книга пророка Исаии, 27:2.

Отсылка к многократно повторяющейся строчке «Каркнул ворон: “Никогда!”» из поэмы Эдгара По «Ворон».

Псалом Давида, 22:1–4. Библия, современный русский перевод под ред. Кулаковых.

Из Книги пророка Исаии, 11:6.

Археологические раскопки на месте древнего индейского поселения.

Знаменитый американский первопроходец.

Амос, 2:14,16.

Альфред Норт Уайтхед – (1851–1947) – британский философ. Разделял природу на объективный, материальный мир и субъективную область человеческого сознания.

Форт Лоутон находится в Сиэтле. В 1944 там взбунтовались итальянские военнопленные. Алькатрас – федеральная тюрьма на острове в заливе Сан-Франциско, закрытая в 1963 г.

Праздник с раздачей подарков.

Имеется в виду Ассоциация обороны Ольстера – запрещенная протестантская военизированная группировка Северной Ирландии, созданная в противовес Ирландской Республиканской Армии.– Здесь и далее примеч. пер.

Дублин (dubh linn) по-ирландски означает «черный пруд».

Баллада, ставшая неофициальным гимном Восстания против британского владычества 1798 года.

Верховный король Ирландии с 1002 по 1014 год, объединивший под своей властью разрозненные ирландские королевства и остановивший нашествие датчан.

Полководец, участвовавший в войне двух королей 1689–1691 гг. на стороне Якова II (против Вильгельма III) и подписавший после поражения Лимерикский договор, обещавший свободу вероисповедания для католиков.

Педар Кирни (1883–1942) – ирландский поэт, автор «Песни солдата», национального гимна Республики Ирландия.

Стиль письма, основанный в США в 1840 году Платтом Роджерсом Спенсером. Шрифт считался стандартом в США вплоть до распространения пишущей машинки в 1920-х годах ХХ века.

Дей (day) по-английски означает «день».

Гимн, написанный священником и поэтом Исааком Уоттсом (1674–1748).

Законоучитель эпохи Второго Храма, основатель фарисейской школы, называвшейся по его имени «Бет-Гиллель». Был назначен главой Синедриона за 100 лет до разрушения Храма.

Мужеподобная хозяйка борделя, героиня романа «Улисс» Джеймса Джойса.

Район красных фонарей в Дублине, существовавший до середины 1950-х годов ХХ века; одно из мест действия «Улисса».

Ирландский драматург и сатирик (1880–1964).

Вооруженное восстание было поднято во время Пасхальной недели 1916 года республиканцами, которые, пользуясь вовлеченностью Великобритании в Первую мировую войну, попытались провозгласить Ирландскую Республику. Восстание было быстро подавлено английской армией.

Камень Красноречия вмонтирован в стену ирландского замка Бларни и, согласно легенде, дает поцеловавшему его дар красноречия.

Герой ирландской саги VII века, правитель Дал Арайде, потерявший рассудок из-за проклятия святого и долгие годы скитавшийся по Ирландии и Шотландии. В англоязычной литературе нередко упоминается под английским именем Суини.

Цитата, возможно, намеренно искажена автором. Настоящая цитата звучит: «Нет такой истины, которую я боялся бы или хотел бы скрыть от всего мира» (из письма Томаса Джефферсона Генри Ли от 15 мая 1826 года).

Роберт Эммет (1780–1803) – ирландский оратор и предводитель восстания против английского владычества; казнен в тюрьме Килмэнхем.

Аптекарь Патрик Макканн был арестован и помещен в тюрьму Килмэнхем за участие в вооруженном восстании 1798 года. Был освобожден в рамках Амьенского договора и депортирован из Ирландии в 1802 году. Известен тем, что вырезал памятную надпись на подоконнике тюрьмы.

Чарльз Стюарт Парнелл (1846–1891) – ирландский землевладелец и политический деятель, основатель Ирландской парламентской партии. Был заключен в тюрьму Килмэнхем на непродолжительное время в 1882 году в связи с оппозицией аграрной реформе.

Диармайт Мак Мурхада (Дермот), король Лейнстера, в 1152 году похитил жену Тигернана О’Руайрка (Тириана О’Рурка), короля Брейфне, Дербфоргайлл (Дервогиллу), за что был изгнан из Ирландии.

Дионисиус Ларднер Бусико, известный как Дайон Бусико, (1820–1890) – американский актер и драматург ирландского происхождения.

Беда Достопочтенный (672–735) – бенедиктинский монах из англосаксонского королевства Нортумбрия, автор «Церковной истории народа англов». Канонизирован в 1899 году.

Ирландская дубинка, изготовленная из терновника.

Скала с одноименным полуразрушенным замком XII–XIII веков в ирландском графстве Типперэри.

Традиционный ирландский хлеб без дрожжей, по вкусу напоминающий несладкий кекс. Надрез на булке в виде креста защищает дом от нечисти; по другой версии, его делают для того, чтобы выпустить фей, которые прячутся в хлебе.– Примеч. ред.

О’Салливан Бера (1561–1618) – последний независимый вождь одноименного клана, который вел борьбу с английскими захватчиками во время Девятилетней войны.

Название членов военизированного резерва Королевской ирландской полиции, сражавшихся на стороне Великобритании во время Ирландской войны за независимость 1919–1921 гг.

Безумный Шляпник – персонаж книги Л. Кэрролла «Алиса в Стране чудес».

Джордж Чарльз Бингэм, 3-й граф Лукан; будучи генерал-лейтенантом и командиром бригады легкой кавалерии, 25 октября 1854 года во время Крымской войны приказал ей атаковать хорошо укрепленные позиции русских войск под перекрестным огнем. За двадцать минут боя более 600 кавалеристов были убиты и 365 взяты в плен.

Ветхий Завет, Бытие, 12:1.

Стоун по-английски означает «камень».

Стихотворение «Сожалею о сказанном сгоряча» (пер. с англ. Г. Кружкова).

Джеймс Фрэнсис Эдуард Стюарт (1688–1766) – претендент на английский престол под именем Якова III. Дважды пытался отвоевать корону (в 1715 и 1719 годах), но оба раза потерпел поражение.

Драматург и романист Джордж Бернард Шоу родился в Дублине, Ирландия.

Морис Фицджеральд (лорд Лланстефана, Мейнута и Нейса) (1100–1176) – англонорманнский барон, один из первых участников вторжения норманнов в Ирландию.

Рене Жюль Дюбо (1901–1982) – американский и французский микробиолог.

Патрик Пирс (1879–1916) – ирландский поэт, писатель, учитель, адвокат, революционер и политик. Один из лидеров Пасхального восстания 1916 года.

Бен Джонсон (1572–1637) – английский поэт, драматург и актер. Однако эпиграф на самом деле взят из «Испанской трагедии» Томаса Кида (1558–1594) (пер. с англ. М. М. Савченко).

Уильям Дреннан (1754–1820) – ирландский поэт, врач и радикальный политик, основатель «Общества объединенных ирландцев». Поэма «Поминки по Уильяму Орру» (1797) посвящена памяти ирландского патриота Уильяма Орра, по ложному навету казненного английскими завоевателями.

Роберт Геррик (1591–1674) – английский поэт, представитель группы «поэтов-кавалеров». Цитата приведена из стихотворения «Звонарь» (пер. с анг. С. Шестакова).

Дилан Томас (1914–1953) – валлийский поэт, прозаик, драматург и публицист. Эпиграф цитируется по стихотворению «Рука, что подписала договор» (пер. с англ. В. Севериновского).

Джон Донн (1572–1631) – английский поэт и проповедник, настоятель лондонского собора Святого Павла, автор выражения «По ком звонит колокол?».

Пьеса «Любовь-целительница» (пер. с фр. Р. Венгеровой).

В этом городе святой Патрик крестил первого христианского короля Мунстера. В Х веке здесь был коронован верховный король Ирландии Бриан Бору, а с 1101 года город является резиденцией архиепископа Ирландии.

Имеется в виду битва при Морбиане 56 года, когда флот Цезаря под командованием Брута в составе 100 судов, не зависимых от ветра, во время наступившего штиля разбил флот венетов, состоявший из 220 судов.

В действительности цитата неточна. В этом виде она приведена в «Автобиографии» У. Б. Йейтса. Оригинальная цитата звучит следующим образом: «Они (ирландцы) точно свора собак – грызутся, покуда не завидят оленя, а тогда уж, забыв о грызне, дружно устремляются за ним». Цитируется по «Разговоры с Гёте в последние годы его жизни», Иоганн Петер Эккерман (пер с нем. Наталии Ман), Художественная литература, М., 1986, с. 305.

Стихотворение «Плавание в Византию» (пер. с англ. Г. Кружкова).

Фрэнк ГербертЛовец душ

Чудище морское

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Ловец душ

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Фрэнк Герберт
Ловец душ