Хейзел Бек

Как не умереть в Хэллоуин

Original title:

SOME KIND OF HAUNTED

Hazel Beck

На русском языке публикуется впервые

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

SOME KIND OF HAUNTED

Copyright 2026 by Megan Crane and Nicole Helm

Translation copyright © 2026 by Mann, Ivanov and Ferber.

All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form. This edition is published by arrangement with Harlequin Enterprises ULC.

This is a work of fiction. Names, characters, places and incidents are either the product of the author’s imagination or are used fictitiously, and any resemblance to actual persons, living or dead, business establishments, events or locales is entirely coincidental.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2026

* * *

Глава 1

– Рекомендую вам просто ехать на машине, – говорит мне ужасно скучающим тоном сотрудник авиалинии за стойкой.

Уровень его интереса к моим бедствиям явно намного ниже нуля, а моя ярость растет пропорционально его апатии. Я думаю, не перескочить ли через стойку. Или – это, наверное, реалистичнее и не привлечет внимания Министерства внутренней безопасности – положиться на свой острый, как рапира, ум, что причинит не меньше боли.

Брат окидывает меня суровым предупреждающим взглядом, потом опять смотрит в телефон. Он не просто старший (на целых три минуты) брат, а еще и юрист – и уже сумел предотвратить пару моих мелких вспышек гнева.

Но сейчас у него нет настроения что-либо предотвращать.

В общем, вариант «перескочить через стойку» кажется все более заманчивым.

Он не сводит глаз с телефона. Я вижу, что он строит на карте маршрут до нашего пункта назначения от Международного аэропорта Де-Мойна – потому что да, меня, Лекси Дарлинг, каким-то образом занесло в Де-Мойн.

В штат Айова.

В плоскую часть страны, над которой я обычно пролетаю, а не прилетаю в нее прямиком.

Скажем так, я совсем не мечтала здесь побывать. Особенно в Мидасе, штат Айова, куда мы бы вообще никогда и ни за что не поехали, если бы кое-кто не умер.

Я имею в виду бабушку. Мы ни разу в жизни с ней не встречались, на ее похороны нас не пригласили и о ней никогда не рассказывал отец.

Но она, как ни странно, упомянула нас в завещании.

Логан отрывается от телефона и изумленно таращится на сотрудника авиалинии.

– Отсюда до Мидаса – четыре часа.

Поскольку прямых рейсов нет ни до Мидаса, ни даже до ближайшего к нему аэропорта в Дубьюке – я об этих местах и не слышала до нынешней истории, – нам пришлось лететь в Де-Мойн, а оттуда уже пересаживаться на рейс до упомянутого Дубьюка.

И на пересадку мы опоздали. Признаюсь, произошедшее в какой-то степени – моя вина, ведь я отключилась еще в салоне, а если уж я сплю, то очень крепко. И когда наш самолет из Нью-Йорка приземлился, я двигалась, скажем так, не со скоростью света.

Логан весьма красноречиво умолчал о случившемся уже раз пятьдесят.

Что бесит куда больше, чем если бы он об этом пятьдесят раз напомнил.

– Примерно четыре часа, – соглашается сотрудник. – Именно поэтому я бы на вашем месте просто поехал на машине. Ближайший рейс до Дубьюка – только завтра. А оттуда до Мидаса – все равно ехать. – Он пожимает плечами. – Могу вернуть вам деньги за билеты, на них вы возьмете напрокат машину и доберетесь до места. За рулем выйдет так или иначе дешевле.

Я не пойму, может, мы выглядим так, словно нам важна дешевизна? Логан смотрит на сотрудника со свирепостью, на которую способен только нью-йоркский юрист. Я хмурюсь как истинная ценительница «Прада».

Похоже, парень догадывается, что мы ждем от него какого-нибудь еще варианта.

– Или могу поменять дату на послезавтра.

– Вы сказали, что ближайший рейс завтра, – замечает Логан.

– Да, но все билеты проданы.

Проданы? Билеты с чертовых куличек к черту на рога?

– Вы всегда настолько...

Логан мешает моему первому – и, подозреваю, далеко не последнему – приступу гнева в этой поездке на Средний Запад прорваться наружу.

– Пожалуйста, верните деньги и подскажите, где можно взять автомобиль напрокат, – говорит он. Намного спокойнее, чем на самом деле себя ощущает.

Я послушно решаю не лезть. Пусть Логан во всем разберется. Я вообще замечательно умею давать другим во всем разбираться. Особенно в тех вещах, с которыми в принципе не хочу иметь дела.

Например, со всеми обитателями забытого богом аэропорта и с мыслью о том, что мы будем ехать четыре часа, однако будем находиться в пределах Айовы.

Я засовываю в уши наушники, чтобы заглушить шум. Пытаюсь найти внутренний центр равновесия – эту цель я ставлю перед собой уже не первый год, но достичь ее так и не удалось. Всеми силами стараюсь не дать себе совершить убийство.

Я иду вслед за Логаном и одновременно представляю себя деревянным домиком посреди пустоши.

Когда брат наконец выводит меня из аэропорта под холодный моросящий дождик, который выглядит еще ужаснее в этой бескрайней пустоте, в руке он держит ключи от автомобиля. Но, похоже, за машиной, которую мы взяли напрокат, придется еще и поохотиться.

Должно быть, именно так чувствовали себя первобытные люди, когда рылись в земле вокруг своих пещер в перерывах между охотой на мамонтов.

От возвращения в доисторическую эпоху я настолько взвинчена, что даже снимаю наушники.

– Я не поведу, – говорю я брату, дрожа от холода.

Ни одного такси, конечно, поблизости нет.

– Что, развалишься на пассажирском сиденье, как принцесса?

Я улыбаюсь. Предельно мило.

– Ты же работаешь в суде. Ты точно хочешь, чтобы я садилась за руль без прав?

Он знает об этом, но предпочитает о вышеупомянутом факте забывать. Коренные ньюйоркцы (а нас с Логаном вполне можно назвать таковыми: семья переехала в город, когда нам и года не было) заморачиваются с получением прав только в одном случае: если собираются ездить на машине в загородный дом. Иначе зачем вообще париться? В Нью-Йорке иметь тачку вообще не нужно.

Ну, конечно, если вы не мой брат – он любит крутые игрушки.

– К тому же... – добавляю я, сильнее кутаясь в дутую зимнюю куртку, пока мы идем буквально по айовской вечной мерзлоте. Ну, ее еще называют «парковка». – Я тут только по одной причине. Ты сказал, я должна поехать с тобой, чтобы разобраться с идиотским завещанием. А значит, ты должен заботиться о своей сестренке.

Я пытаюсь состроить невинное личико, но мои усилия идут коту под хвост: брат на меня даже не смотрит.

– Позаботиться о маленькой гремучей змеюшке, которая не умеет контролировать свой яд, – бормочет Логан и останавливается у машины, которая вроде как наша.

Когда он открывает багажник, я подталкиваю к нему свой набитый до отказа чемодан.

– Какой интересный фактик о змеях, – продолжаю я, глядя на него невинными, широко открытыми глазами. – С каких пор ты стал зоологом?

Он не отвечает – что для него большая редкость – и закидывает наши вещи в багажник.

Устраиваясь на пассажирском сиденье, я морщу нос. В салоне едва заметно пахнет плесенью и посильнее – еще чем-то, но этот запах мне, к счастью, неизвестен. Логан забирается на водительское место, точнее, сначала отодвигает кресло почти до предела и лишь после этого втискивает свое долговязое тело внутрь.

И вдруг мне приходит в голову внезапный и куда более важный вопрос:

– Стой. А машину-то ты когда в последний раз водил?

– С чего это тебя беспокоит? – бормочет Логан, засовывает ключ в замок зажигания и с интересом изучает приборную панель с кнопками и рычажками. Как будто он в свободное время подрабатывает инженером.

Но это же золотой солнечный мальчик Логан Дарлинг. Всеобщий любимец. У него все всегда идет как надо. В итоге, с такой легкостью, словно это его машина, а направляется он в родной город, брат выезжает из унылого аэропорта, а затем из так называемого города в обычную, пусть иногда и довольно колоритную, скажем так, пустыню.

Поле за полем. Изгиб в целом совершенно прямой дороги. Изредка появляются красные амбары. Они напоминают мне об идиллическом образе Среднего Запада на календарях массового производства, которые моя приемная мать – зубной врач вешает у себя в кабинете. Но больше всего у дороги старых, побитых жизнью домов. Слева и справа – поля, которые легко принять за заброшенные, если бы не ровные ряды засохших стеблей кукурузы.

– Я-то думала, бабушки должны любить внуков, – говорю я, обращаясь в равной степени к бесконечным полям и к Логану. – Даже тех, которых никогда не видели. За что она нас наказала?

– Она оставила нам личные вещи, дом и бизнес. – Логан удостаивает меня взглядом.

Здесь, в глубинке, не особо плотный трафик, поэтому я даже не ругаю брата за то, что он не смотрит на дорогу. И не ору: «Не отвлекайся! Хочешь, чтобы мы сгинули?»

– К тому же тебя в определенной степени интересует пряжа.

Я хмурюсь. Не могу отрицать: меня действительно немножко интересует магазинчик вязальных принадлежностей, который бабушка нам оставила.

Однако пресловутым магазинчиком может оказаться что угодно. Куча унылой, уродливой пряжи в громоздких картонных коробках на замызганном складе. Или вдохновляющее путешествие по тактильному раю – с такими цветами и текстурами, что от них в обморок грохнуться можно.

В общем, действительно что угодно между двумя этими крайностями.

– Знаешь, нам повезет, если мы приедем и увидим, что здание еще стоит, – говорю я, когда мы проезжаем мимо пустого, зияющего поля с полуразвалившимся амбаром или некой сельскохозяйственной постройкой посередине. Я напоминаю себе, что я дизайнер текстиля и могу буквально выпрясть золото из любой пряжи или нити, но, если рассуждать реалистично, магазинчик вязания в богом забытом городке вряд ли даст мне что-то, что не способен предоставить Нью-Йорк.

Крохотное зернышко надежды, которое шепчет мне, что меня, вероятно, ждет приятный сюрприз, постепенно исчезает. Мы проезжаем милю за милей, а вокруг нас просто ничего нет. Поля, поля и еще поля коричневой пустоты, выцветшие стебли, которые, наверное, когда-то были зелеными. Порой на холмиках виднеются деревья, они слегка разнообразят пейзаж осенними цветами – ржаво-коричневым и невероятным ярко-желтым.

Мы едем. Целую вечность. Логан подключает телефон к зарядке и находит очередной бесконечный подкаст какого-то финансового гуру, пока меня не начинает корежить от боли – нет, это, конечно, не настоящая физическая боль, но слушать, как мужики болтают без умолку, – реальное психическое насилие. Таковы плоды патриархии.

Логан совершенно мне не сочувствует.

– Если я за рулем, музыку выбираешь не ты.

Трагично, но справедливо. А я не люблю быть справедливой, особенно если это связано с Логаном, ведь мое истинное призвание – изводить его. Но нам ехать еще не один час, и, наверное, мне все-таки стоит заткнуть уши наушниками и включить музыку погромче, чтобы заглушить мужские самовосхваляющие речи, которые всегда звучат как неоспоримые факты.

Я смотрю на пейзаж, раскинувшийся за окном далеко-далеко и еще дальше. Во всех направлениях – одни фермы. И быстро закатывающееся октябрьское солнце. Я всем существом ощущаю, как становится холоднее, когда оно опускается к горизонту. Я бы закрыла глаза и попыталась задремать, но у меня очень строгий режим сна. Если я не следую ему до последней буквы (включая таблетку снотворного) – позже за это расплачиваюсь.

В частности, опозданием на самолет.

А еще мне обычно снятся кошмары, и мне совсем не хочется проблем – из-за этой голой, зловещей, бескрайней земли в сердце уже заползают червячки страха. Как будто сама пустота наполняется жуткими вещами, живущими в моей голове. Вот почему я живу в городе, где всегда шумно, а здания буквально лезут друг на друга.

Я даже не знаю, сколько миль и часов мы уже в пути, когда Логан съезжает с шоссе и останавливается у ветхой, едва освещенной заправки.

Я вытаскиваю наушник.

– Нам не нужно заправляться?

– Не нужно, но я не могу понять, куда дальше ехать.

Я это уже поняла, потому что брат то и дело хмуро вглядывался в телефон.

– Может, сигнал плохой. А может, его просто не существует.

– Вау, Логан, это прямо очень ободряющая мысль в нескольких сотнях миль буквально от любой цивилизации.

– А еще я умираю от голода.

Я с сомнением гляжу на маленькое, приземистое здание, грязь со стен которого не отчищали, по-моему, лет пятьдесят. Оно буквально выглядит липким.

– И ты считаешь, что в этом заведении тебе предложат широкий выбор деликатесов?

Брат пожимает плечами. Мы оба понимаем, что он обязательно принесет в машину самую отвратительную придорожную пищу из всех, что ему удастся найти, и с радостью съест – словно в офис его юридической фирмы каждый день не доставляют блюда из знаменитых на весь мир нью-йоркских ресторанов. Мы до их пор любим вести себя так, будто нам десять лет, а не двадцать восемь.

– Хочешь чего-нибудь?

– Хочу ли я кишечную палочку с гепатитным салатом и заправкой из ботулизма? Пожалуй, я пас.

Я выигрываю очко в нашем вечном соревновании «кто кого перещеголяет»: Логан улыбается.

– Тебе решать. – Он вылезает из машины и идет к магазинчику.

А я сижу с одним наушником в ухе и наблюдаю за Логаном через окно. Он уже заводит дружелюбный разговор с кем-то, кого с моего места не видно.

Логан Дарлинг обладает необъяснимой способностью найти собеседника, куда бы ни попал, – даже в здешнем пригороде ада. Я сильнее вжимаюсь в сиденье, жалея себя.

Обычно у меня это получается замечательно, но сейчас я ощущаю тревожное покалывание в затылке. Я потираю шею, но покалывать начинает еще сильнее. Я нажимаю кнопку блокировки двери. А потом – шею все еще покалывает – обвожу взглядом тусклую парковку.

Никого больше нет, не считая транспортного средства возле бензоколонки. Я говорю «транспортное средство», поскольку, если честно, даже не представляю, что это такое. Определенно не трактор – хотя, конечно, меня трудно назвать экспертом по сельскохозяйственному оборудованию. Но оно не похоже ни на одну фотографию глубинки из тех, что я видела. Четыре здоровенных колеса – но руль смахивает на мотоциклетный.

Я смотрю на него, и вдруг из ниоткуда появляется человек – судя по всему, водитель...

Я тихо вскрикиваю, не в силах сдержаться – хотя мой ум с опозданием включается и убеждает меня, что мужик, вероятно, просто стоял с другой стороны обшарпанной бензоколонки. Прежде чем забраться в драндулет, он выплевывает целый поток коричневой жидкости прямо на асфальт. Его джинсы выглядят так, словно он их не снимал лет десять, а потрепанная футболка примерно такого же коричневого цвета, как и жидкость, хотя я с тошнотой, подкатывающей к горлу, понимаю, что когда-то она была белой. Волосы длиной до подбородка и всклокочены. Ему явно отчаянно требуется поход в душ.

Мужчина поднимает глаза, и мы, к сожалению, встречаемся взглядами. Он подносит пальцы ко лбу, салютуя. Жест вроде бы дружелюбный, но потом он улыбается, и на мгновение – всего лишь на крохотную долю секунды – мне чудится, что между отсутствующими зубами высовывается раздвоенный язык.

Я моргаю, язык исчезает. А потом драндулет с ревом уезжает, и я тяжело дышу. В машине почему-то становится очень жарко. Желудок пытается описать кульбит, но я успокаиваю его ровным дыханием, напоминая себе, что мы здесь – на несколько дней.

Как замечательно. И двадцати четырех часов не прошло с тех пор, как меня выдернули из привычной жизни, а я уже на куски разваливаюсь.

Почти разваливаюсь, поправляюсь я.

Если внутри меня творится безумие, это не означает, что я должна вести себя как сумасшедшая. Возможно, вам такая мантра не очень понравится, но мне она помогает. Я повторяю ее несколько раз и пытаюсь усесться поудобнее.

У меня – ночные кошмары, которые иногда называют ночными ужасами, а еще я иногда вижу всякое. У вышеперечисленного есть клинические названия, диагнозы, которые серьезным тоном обсуждают неприятного вида врачи, но я предпочитаю менее клинический подход. Вариант с психушкой всегда казался мне крайне нежелательным.

Вайб несколько не тот.

Поэтому я говорю себе, что поездка в эту дыру для меня просто в новинку, вот и все. Я в конце концов привыкну. А если нет, пару или тройку дней точно продержусь.

Наверное.

Глава 2

Логан садится в машину и протягивает мне банку с газировкой, но я не могу отвести взгляд от того, что он держит в другой руке.

Я знала, что он выберет что-нибудь отвратительное, но...

– Ты же не будешь это есть?

Брат подносит ломоть пиццы ко рту и откусывает большой кусок.

– Вкуснятина.

Пицца лежит на маленькой тарелке из хлипкого картона, словно ее выложили туда просто отстояться. Подозреваю, она вяло грелась под тепловой лампой, как на экспериментах по биологии в девятом классе.

– Ты отравишься и умрешь. Пицца с заправки? – Я показываю на грязное здание. – Вот с этой вот?

Логан самодовольно ухмыляется – в моем голосе звучит искреннее беспокойство, поэтому теперь очки по «перещеголянию» уходят ему.

– Я же сказал, что голоден. А пицца на удивление хороша. Хочешь кусочек?

– Нет! Я собираюсь дожить до нашего следующего дня рождения.

– Как хочешь. – Он быстро доедает пиццу и вытирает руки салфеткой, которую тоже принес с собой.

А потом протягивает тарелку и салфетку мне, словно я его личная мусорка.

Но я знаю, что, если сейчас ничего не возьму, он кинет заляпанный жиром мусор на подлокотник между сиденьями. И мне придется всю оставшуюся поездку наслаждаться ароматом разогретого сырого хлеба и жареного дешевого сыра. Я беру чистую салфетку и использую ее в качестве барьера между моими пальцами и его бумажными отходами.

Брат подъезжает к незанятой стороне бензоколонки, где жужжат мухи и зияет пасть мусорного бака. Он вроде бы не настолько большой, чтобы в нем мог целиком уместиться отвратительный мужик со странным языком и щербатой улыбкой, – но сейчас об этом думать нельзя. Затаив дыхание, я выхожу из салона и выкидываю тарелку, перепачканную жиром, а Логан... намеревается заправить машину.

Я ни разу не видела, чтобы он лично марал руки, занимаясь чем-то подобным, – он утверждал, что ему проще доехать из Нью-Йорка до Нью-Джерси, где заправки исключительно с полным обслуживанием. Но это же Логан, он уже родился человеком знающим. Ему все дается легко.

Я бы на самом деле куда больше злилась, если бы его свойство частенько мне не пригождалось.

Он заполняет бак, и мы снова едем. Работник заправки просветил Логана насчет маршрута, который отказывался показывать телефон, и вдобавок дал непрошеный совет по поводу открывшегося сезона охоты с луком и стрелами.

Странноватый разговор.

– Значит, он посмотрел на тебя, единственного человека в радиусе трехсот миль, – ну, я наугад сказала, – одетого в «Армани», и подумал: «О, точно. Парень определенно умеет стрелять из лука»?

Логан ухмыляется.

– Если люди видят то, что хотят видеть, я не могу ничего поделать, Лекси.

У меня урчит в животе, и я знаю, что брат слышит, но я не собираюсь жалеть о том, что проигнорировала заправочную пиццу.

– Почти приехали, – говорит Логан спустя целую вечность.

Я молчу. Нас окружает непроницаемая темнота, в которой лишь изредка виднеются отдельные огоньки. Фары внезапно выхватывают фермерский домик на пологом холме. Различаю намек на дорогу, которая куда-то, к чему-то ведет. А теперь фары освещают рощицы – деревья выглядят зловеще, словно что-то скрывают.

Но вскоре я замечаю вдалеке новые огни. Там городок! Какое облегчение! Я уже начинала себе представлять, что наш так называемый магазинчик вязания и якобы дом стоят полуразваленные посреди огромного поля и окружены кучей всяких сельскохозяйственных штуковин. И я даже всерьез задумалась о том, что термин «аллея торнадо»^[1] надо понимать буквальнее, чем мне казалось: дескать, торнадо постоянно проносятся по штату, оставляя за собой разрушения, и именно поэтому пространство вокруг настолько пустынное и необжитое.

В общем, городок, для освещения которого нужно больше одного фонаря, выглядит небезнадежно.

Но прежде чем мы успеваем доехать до него, дорога резко меняется.

Земля вокруг уже не плоская – мы несемся под горку, и мой желудок подскакивает к горлу. Дорога сужается, а на полпути вниз вдруг вырастает огромная толстенная стена, обвешанная яркими лампами вроде прожекторов; она настолько неуместно выглядит на фоне ряда домов и крутой улочки по ту сторону, что я даже не понимаю, зачем она здесь в принципе.

Особенно учитывая, что она смахивает на ворота для великанов. Стена возвышается над нами, построена она из толстых, тяжелых, незыблемых с виду булыжников. Но еще на ней видны петли, значит, ворота явно могут закрываться: наверное, на тот маловероятный случай, если кому-то захочется отделить от внешнего мира городок Черт-Знает-Где, штат Айова?

Я отмахиваюсь от этой мысли и от слабого, но назойливого чувства тревоги, и сосредотачиваю взгляд на высоких, тонких кирпичных зданиях по обе стороны от единственной улицы. Почти во всех окнах темно. Лишь в некоторых, на втором этаже, горит свет, зато фонари, в отличие от тех прожекторов, – редкие и тусклые; однако освещения как раз достаточно, чтобы короткими перебежками двигаться от одного к другому. Если, конечно, ты вообще захочешь выходить наружу.

Весь остальной город – ведь мы находится именно там – сливается в одну неразрывную завесу тайны.

Жутковатой тайны – но вслух я ничего не произношу, а то вдруг Логан согласится.

Возможно, давящая тьма меня усыпила. Я, должно быть, сплю, я определенно уснула и очутилась в одном из своих кошмаров.

Это, конечно же, кошмарный сон, несмотря на то что я сижу в душной машине, одетая в одежду, в которой вылетела из Нью-Йорка, направляясь бог знает куда. Невзирая на то, что все кажется точно таким же, как секунду назад, и я не помню, чтобы вообще засыпала.

Ведь дорога впереди – узкая и крутая, – и ведет она к высокому, крепкому обелиску, который еще и сияет. Я быстро понимаю, что снизу его подсвечивают прожектора. А сверху на нас таращится черно-золотой циферблат часов.

Ощущение такое, словно по моим кровеносным сосудам ползает полчище мошек.

Я смотрю на Логана, он ворчит, что телефон не работает. Шею начинает покалывать от страха, как будто в кожу тычут острые ногти. Я не могу нормально вдохнуть, грудь сдавило, как в те моменты, когда я пытаюсь проснуться, но не могу.

«Это сон. Точно».

Я зажмуриваюсь и представляю, как трясу себя за плечо, чтобы очнуться. Это совершенно неизвестное место. У меня не может быть чувств, связанных с башенными часами в странном городке, в котором я никогда раньше не бывала.

Хотя чувства есть.

Я открываю глаза, но ничего не меняется. Логан по-прежнему ругается, потому что телефон перестал ловить сеть, как только мы въехали в город, но я не могу отвести взгляд от башенных часов.

Такое чувство, что они таращатся на меня. Золотые цифры – прямо как глаза. Или что-нибудь похуже.

«Не неси ерунды, – думаю я. – Ты просто уснула, не выполнив программу. Тебе чуть не приснился странный сон. А теперь ты проснулась и контролируешь ситуацию».

Если внутри меня творится безумие, это не означает, что я должна вести себя как сумасшедшая.

– И что мне, черт возьми, делать, если я не могу никому позвонить? – продолжает ворчать Логан.

Он реально думает, что Земля вращается исключительно потому, что он прикован к своему мобильному телефону такой же цепью, как собака, которую я мельком увидела во дворе дома на полпути к вершине этого холма, – она смотрела на нас с таким видом, словно предупреждать о чем-либо уже не имеет смысла.

Через мгновение брат поднимает голову и присвистывает.

– Для чего в маленьком городке нужны гигантские башенные часы?

«Ни для чего хорошего», – коварно шепчет мой внутренний голос.

Но я знаю, что вслух ничего подобного лучше не произносить.

Логан останавливается на одном из многочисленных парковочных мест на главной улице – часовая башня по-прежнему высится над нами – и едва заметно хмурится.

– А вот и магазинчик вязания, – говорит он, показывая на зданьице, которое на первый взгляд ничем не отличается от других сооружений вокруг. – Но дом-то, блин, где? – Он берет в руки телефон и хмурится сильнее.

Мне нужно внимательно рассмотреть каждую морщинку на его лице, иначе я опять уставлюсь на часовую башню и заору. Как в кошмаре, в котором я каким-то образом застряла, даже не засыпая.

Конечно, здание и не может мне навредить, но, знаете ли, женщинам, чтобы выжить в этом мире, нужно доверять внутреннему чутью. А интуиция твердит мне, что здесь небезопасно.

Но башенные часы – это не странный мужик с раздвоенным языком, появившийся из ниоткуда, поэтому, стиснув зубы, осторожно озираюсь. Одни сплошные тени и темные окна. Уличные фонари горят, но слишком слабо. Как вообще убедиться, что в призрачных домах действительно живут люди, а не лежат гниющие трупы?

Яркий циферблат башенных часов отражается в окне на другой стороне улицы, стекло слегка искривляет его форму. На долю секунды – клянусь – я вижу в окне лицо, освещенное светом башни.

Лицо мужчины. Точеное, напряженное и...

Оно исчезает. Я уже готова закричать. Кто-то за нами наблюдает. Из окна. Кто-то...

«Или у тебя опять разыгралось воображение, Лекси».

Ведь и в темном магазинчике, да и вообще на этой улице, явно ничего не происходит. А поскольку из-за своего разыгравшегося воображения я уже не раз привлекала к себе излишнее внимание, я вспоминаю рекомендацию психотерапевта: ровно дышать, чтобы бороться с паникой.

И держать сумасшествие внутри, где ему – самое место.

Ночью городок Мидас, штат Айова, выглядит так, словно тут и впрямь никто не живет, но почему-то мне кажется, что душераздирающие вопли все же вызовут чей-нибудь интерес. И мне, бесспорно, понадобилось на это довольно много времени, примерно двадцать восемь лет, но в итоге я научилась избегать подобного внимания к своей персоне.

«Если только душераздирающие вопли по ночам здесь не обычное дело».

Я вздрагиваю от новой мысли и начинаю считать про себя, чтобы прогнать ее.

«Раз, два, три, все нормально. Раз, два, три, твое воображение не может тебе навредить».

– По-прежнему не ловит, – бормочет Логан и раздраженно тыкает пальцем в телефон. Щурясь, брат смотрит куда-то в темноту. – Сиди на месте. – А потом он тянется к двери, собираясь выйти из автомобиля.

Обычно, если Логан мне что-то говорит, я сразу же делаю прямо противоположное, но сейчас я совершенно не собираюсь вылезать из заплесневелой машины, чтобы встретиться лицом к лицу с башенными часами, с человеком в окне или с прочими ужасами, которые – я точно знаю – существуют только у меня в голове.

Поэтому я не шевелюсь, пока брат роется в багажнике. Возвращается он с папкой для документов. Именно ее прислал нам бабушкин адвокат. В ней лежат важные юридические материалы, которые внимательно изучил Логан, а также ключи от дома. И полагаю, от магазинчика тоже.

Логан достает несколько бумаг и перечитывает их. Он так спокойно сидит в салоне с открытой дверью и включенным внутренним освещением, словно специально старается привлечь к нам грабителей (или еще кого похуже), которые прячутся поблизости. Например, в этой жуткой часовой башне.

– За магазинчиком вязания, – говорит брат через некоторое время, словно это ответ на все наши молитвы. А затем привстает, собираясь снова вылезти из машины.

– Ты куда? – шиплю я.

– Зайду за магазинчик вязания и посмотрю, где нам сегодня ночевать.

– А почему мы не можем поселиться в гостинице? – резко спрашиваю я, хотя отлично понимаю почему. – Как нормальные люди?

Единственное место, хоть сколько-нибудь близкое к центру Мидаса, где оставались хоть какие-то свободные комнаты (в остальных заведениях все было раскуплено, по причинам, которые я никогда не пойму, особенно сейчас, когда увидела городок воочию), – мотель с почасовой оплатой, притулившийся у шоссе.

Я никогда не ночевала в мотелях. И совершенно не собираюсь жертвовать своей удачей и хорошим вкусом.

Логан знает, что на риторические вопросы отвечать не надо.

– Давай. Адвокат заверил, что дом в хорошем состоянии.

– Ну да, потому что адвокаты никогда не врут.

Брат сердито смотрит на меня, и даже становится немного легче. Но я качаю головой. Я не вылезу из машины.

Точнее, я не совсем уверена, что в принципе смогу. Кажется, меня накрепко приварили к сиденью. Паника – липкое чувство.

– Лекси, – добавляет брат так мягко, что я чувствую: теперь для меня собраться и справиться – дело чести. – Я обогну магазинчик и загляну в дом. А ты можешь идти со мной или остаться здесь.

Я складываю руки на груди и таращусь вперед, но там высится часовая башня, и... если быть честной, в любой другой день я бы предпочла умереть, лишь бы не делать то, о чем просит Логан, чисто из принципа, но в ту же секунду, как он закрывает дверь и оставляет меня одну, я выскакиваю из салона.

Брат вытаскивает из багажника свои пожитки и мой чемодан. Я подпрыгиваю на целый фут, когда крышка захлопывается. И хотя это как раз было ожидаемо, я снова подпрыгиваю – от писка машины, когда Логан запирает ее и включает сигнализацию.

Даже не сказав мне «Так и думал», брат подталкивает ко мне чемодан. И уходит.

В тень.

В темноту.

Глава 3

Я торопливо нагоняю его, поскольку боюсь за Логана не меньше, чем за себя. Мы не должны так делать. Не должны дарить себя ночи. Точно не здесь.

Я даже не спрашиваю себя, почему думаю таким образом, да еще и настолько решительно.

Сомнений никаких просто-напросто нет, потому что он ведет меня прямо к улочке.

К темной улочке между высокими, стоящими тесно друг к другу зданиями.

Я останавливаюсь у зева проулка, вымощенного битым кирпичом. Дальше – ни шагу. Что хуже: часовая башня, лицо в окне или стереотипный темный проулок, где с женщиной никогда не случится ничего хорошего, даже если она одета не в короткую юбку? Паника сдавливает горло. Я не могу дышать. Не могу...

Но Логан хватает меня за локоть и тащит за собой.

А идти за ним лучше, чем дать страху сожрать меня заживо, поэтому я не сопротивляюсь, хотя темная улочка наверняка полна опасностей. Я бы на самом деле предпочла прогуляться по какому-нибудь из неблагополучных кварталов Бронкса, чем здесь, но Логан по-прежнему тащит меня за собой, нравится мне это или нет. Я вижу, как что-то блестит, и убеждаю себя, что вижу стекло, а не глаза. Пинаю ногой что-то шершавое и говорю себе, что отбросила в сторону упаковку местной еды, а не что-то ужасное типа человеческой кожи.

Я уговариваю себя, что уютный проулок и впрямь очаровательный, хотя он заманивает и буквально стискивает нас на ходу...

«Чушь», – перебиваю я себя.

А потом мы выбираемся из проулка, и я снова могу дышать. Здесь, конечно, тоже темно, но вокруг хотя бы больше пространства, чем в тесном проходе между кирпичными зданиями, где полным-полно плохих флюидов.

Я отдергиваю руку, отхожу от Логана и тяжело опираюсь на ручку чемодана на колесиках. Удобно ли будет им воспользоваться в качестве оружия, возможно, даже против моего брата-близнеца? Но прежде чем я успеваю приподнять багаж и замахнуться, понимаю, что не вижу башенные часы. Магазинчик вязания и то, что пристроено к нему сверху, находятся как раз под нужным углом, чтобы скрыть их из виду.

Облегчение настолько сильное, что у меня дрожат коленки. Я пытаюсь сосредоточить взгляд на доме, расположившемся позади магазинчика и отделенном от него поросшим травой двориком. Темнота в городке густая и тяжелая, но неподалеку высится столб с сигнальной лампой, свет которой дает примерное представление о размере и форме сооружения. И, собственно, подтверждает, что это на самом деле дом.

Но он крохотный. Причем настолько, что я даже не понимаю, как он вообще стоит.

В темноте двор кажется заросшим и угрожающим. Наверное, прежде здесь аккуратно подстригали газон, но теперь благоустройством территории явно давно не занимаются. Я предполагаю, что нам ничего не угрожает, хотя в тусклом свете невозможно понять, не прячется ли кто-нибудь в здешних зарослях.

Логан уверенно идет к двери. Он, похоже, не замечает пары маленьких светящихся глазок в траве – и на сей раз это определенно глаза, а не стекло. У меня сдавливает горло. Я останавливаюсь как вкопанная.

Глаза светятся, потом моргают, и...

Очевидно, я издала какой-то звук, потому что Логан оборачивается на меня. Брат тяжело вздыхает, словно всю жизнь с трудом выносил мою паранойю.

Хотя, по сути, так оно и было.

– Какой-то китчевый садовый гном, Лекс. Выглядит жутковато, сигнальная лампа освещает его под странным углом, – говорит он мягко.

Спокойный тон его голоса заставляет меня торопливо двинуться следом и подняться по двум раскрошившимся бетонным ступенькам на маленькое темное крыльцо, хотя я не хочу заходить в дом и вообще находиться здесь.

Брат вставляет ключ в замок и поворачивает дверную ручку.

– Дом, милый дом, – хмыкает он.

Я всей душой надеюсь, что это сарказм.

Брат переступает порог, щелкает выключателем, который находит, как обычно, на удивление легко, и слабый свет проникает во двор. Зато темнота, царящая за границей участка, становится удушающей, поэтому я торопливо захожу в дом. Неохотно, но быстро перешагиваю отметину, оставшуюся от дверного коврика, – сейчас здесь уже ничего подобного нет.

Я не знаю, чего ждать, но, по крайней мере, закрыв за собой входную дверь, уже не чувствую, как по коже ползает темнота, поэтому, можно сказать, мне тут даже нравится.

Мы стоим в гостиной. Вокруг старая, потертая мебель и на удивление яркие цветные ковры. Я тотчас понимаю, что это самодельные тряпичные коврики, – помню, сама пыталась такие делать во время одного из прискорбных периодов обучения текстильному делу. Зато эти выглядят неожиданно интересно, просто безупречно.

Не знаю, можно ли обстановку назвать старушечьей, но все выглядит действительно немного... староватым. Пахнет цитрусовым средством для уборки, хотя мебель уже покрылась тонким слоем пыли. Наверняка, пока здесь жили, в доме всегда было чисто прибрано. Вещи несут на себе печать времени, а не небрежного обращения.

Я собираюсь повнимательнее изучить обстановку и застываю прямо посередине уютной, хоть и тесноватой гостиной. Ведь на каминной полке выстроились фотографии в рамках разной формы и размеров. И они вызывают у меня оторопь.

Это мы. Логан и я в разные годы. Школьные фотки, кадры из жизни, есть даже снимки, которых я, по-моему, вообще никогда не видела.

Мы не знали о бабушке, однако она знала о нас. А отец явно долгие годы общался с ней довольно часто, но скрывал этот факт от родных. Потому что откуда ей еще было взять фотографии?

Я подхожу ближе и обнаруживаю, что на снимках запечатлены не только мы. Вот черно-белое изображение двух почти неотличимых друг от дружки женщин, которые держатся за руки и улыбаются в камеру. Они тепло одеты – похоже, фотографировали их зимой. На соседнем фото молодая незнакомка в современной одежде позирует возле старомодного самолета.

А вот и улыбающаяся девушка за прилавком – она держит в руках вязальные спицы.

– Должно быть, это магазин, – бурчит Логан, приблизившись ко мне.

Брат забирает у меня фотографию, которую я успела взять с полки, и хмуро ее разглядывает.

Но меня не беспокоит его внезапно проснувшийся интерес к магазинчику пряжи – обычно он о таких вещах вообще не задумывается, – поскольку я вижу фото нашего папы, молодого и красивого. А рядом – свадебный снимок, на котором отец стоит рядом с невестой, несомненно, нашей мамой.

Я уже видела этот момент с другого ракурса – наши родители в свадебных нарядах смотрят друг на друга с сияющими улыбками. У папы есть похожая фотография, которую он никогда не выставляет, но в разные годы я находила ее в то ящике стола, то в отсеке шкафа. И конечно же, сразу узнавала.

Мама умерла при родах. Папа любил ее, ему понадобилось восемнадцать лет, чтобы хотя бы задуматься о личной жизни. Он говорил о ней, но редко. Показывал нам ее снимки, но, как я уже говорила, не выставлял их на всеобщее обозрение.

Вероятно, таким образом он пытался хоть как-то познакомить нас с ней, но, по-моему, ему было от этого слишком больно.

А еще больнее ему наверняка из-за того, что мы ничего подобного не испытываем.

Нам с Логаном бывает больно, когда нам напоминают, что у нас нет матери как таковой. Но именно по нашей маме мы не тоскуем. И так было всегда.

В общем, я чувствую себя очень странно, увидев наши семейные фото в доме у женщины, которую я никогда не видела и о которой отец никогда не рассказывал.

Бабушка еще совсем недавно была жива. Она была хозяйкой крохотного домика и знала о нас всю подноготную.

– Я думала, тут был полный разрыв отношений, – говорю я Логану, который сжимает в руке снимок, на котором запечатлена девушка с вязальными спицами, но в шоке смотрит на другое фото.

Его сделали, когда нам было десять лет: мы стоим спина к спине, одетые в одинаковую одежду, словно для какого-то кринжового эпизода в плохом комедийном сериале. А рядом двойная рамка: с одной стороны – фотка Логана с выпускного на юридическом факультете, с другой – моя первая дизайнерская выставка.

– Откуда же у нее снимки, если ей их не отсылал папа? – продолжаю допытываться я.

– Понятия не имею. Нам ведь неизвестно, когда именно они перестали общаться.

– Здесь целый архив. Он ни слова о ней не говорил, Логан. И не хотел, чтобы мы сюда ехали.

Отец никогда не запрещал нам что-либо делать. Мы, естественно, уже давно выросли, но он всегда с радостью разрешал нам творить что угодно.

Однако поездку сюда он не одобрил. Даже когда Логан объяснил отцу, что с юридической точки зрения мы несем ответственность за все, что находится в доме, включая и личные вещи покойной. А также – почти за половину магазинчика вязания. Суть в том, что наша таинственная бабушка завещала заведение не только нам, но и еще двум людям: женщине, до сих пор работающей в магазине, и нашей троюродной сестре или как там бишь ее...

Я начинаю паниковать – далеко не в первый раз после того, как до нас дошли новости о загадочной бабушке.

– Слушай, вот эта наша троюродная сестра... Она с папиной стороны или с маминой? Мама была отсюда?

– Не знаю. Я хотел разобраться, но папа ничего не рассказывал, а мне хватало забот с юридической частью, чтобы еще и это искать самому. И не забывай, мне еще и отпуск обговаривать пришлось.

– Надо было разобраться, прежде чем приезжать сюда. Надо...

– Отложим до завтра, когда встретимся с ними.

Логан всегда уверен, что разберется. Он не прожил целую жизнь, не имея возможности уснуть самостоятельно. И он не слышал никаких темных голосов в голове, хотя я всегда подозревала, это просто потому, что у него есть я и я отдуваюсь за нас двоих.

У Логана Дарлинга все всегда идет гладко.

Если бы я его не любила, определенно ненавидела бы.

– Ну а пока, – добавляет он и очень аккуратно ставит фото обратно на каминную полку, – я хочу поспать примерно часов десять.

Я недоверчиво озираюсь.

– Где?

Брат пожимает плечами, и мы продолжаем исследовать дом. Рядом с гостиной, в задней части здания, мы находим компактную кухоньку примерно с такой же атмосферой. Тесная, уютная, заставленная чем попало, но... не старушечья. Не ужасно отвратительная.

Мы возвращаемся в гостиную и обнаруживаем короткий коридорчик. В нем видна одна-единственная дверь. Логан толкает ее.

Это единственная, кроме гостиной, комната в доме – спальня с крохотной отдельной ванной.

Мы с Логаном таращимся на одинокую кровать в середине комнаты. Хотя нет, это не одинокая кровать, а две двойные кровати, приставленные друг к другу.

– Тут не слишком комфортно, – констатирует брат.

– Я не собираюсь спать с тобой в одной комнате, – одновременно с ним выпаливаю я.

– Здесь две кровати, – замечает Логан. – Причем они буквально называются «кровати-близнецы», Лекс.

Я пожимаю плечами:

– Ну, не повезло тебе, братик. Я была готова отпустить тебя сюда одного. Как раз ты настоял, чтобы я сюда приехала. А это значит, что я сплю на кровати, а ты – на диване.

– Я размером вдвое больше дивана.

– Ты же где угодно можешь спать. С самого детства хвастался.

Я иду в гостиную, а потом забираю чемодан, стоящий у входной двери (для этого пришлось сделать целых три шага), и докатываю его до угла спальной комнатушки. А затем, несмотря на опасения из-за монстров, которые могут прятаться под кроватью, я растягиваюсь на ней во весь рост.

Логан разглядывает меня своим характерным адвокатским прищуром.

– Берегись мышей, – говорит он и неспешно выходит из спальни.

Глава 4

Я не двигаюсь, пока не убеждаюсь, что Логан действительно ретировался в гостиную. Я слышу, как старый диван стонет, когда брат присаживается на него. Затем вскакиваю с кровати и откидываю покрывало. Я не хочу найти там мышиное гнездо, я должна знать, что его там нет.

Убедившись, что кровать чистая, – она даже пахнет чистотой, что в нынешней ситуации кажется настоящим чудом, – я открываю чемодан и достаю из него все необходимое для ночного ритуала.

Раскладываю по бортикам ванны, в которую едва удалось втиснуться, средства для ухода за кожей. Туалетный столик, унитаз и сама ванна стоят так близко друг к другу, что я вообще не понимаю, как ими можно пользоваться. Я выполняю двенадцать успокаивающих, уравновешивающих упражнений, разработанных вместе с моим психотерапевтом, потом бьюти-процедуры – девушке надо за собой ухаживать, даже если с головой у нее в порядке далеко не все, – и смотрюсь в пыльное зеркало.

– Я спокойна. Я безмятежна. Я буду спать спокойно и безмятежно.

Вот моя мантра перед сном, и она хорошо мне служит. Некоторые люди для эмоциональной поддержки заводят питомцев. Но мантры более универсальны, причем их не надо кормить и выгуливать. Я безмолвно повторяю слова, возвращаясь в спальню. Меняю наволочки на кровати на свои, с запахом лаванды.

«Я спокойна. Я безмятежна. Я буду спать спокойно и безмятежно».

Размышляю, стоит ли принять снотворное – это последний шаг программы. Обычно я о подобном даже не задумываюсь, но в новом, незнакомом месте совсем не хочется отключать мозг. В каждой тени прячется опасность, снаружи – удушающая темнота, да еще и зловещая часовая башня.

Наверное, это не настоящая опасность: как обычно, у меня все проблемы в голове, но иногда мне никак не удается себя убедить, что́ на самом деле существует, а что́ – нет.

Я перестилаю кровать и укладываюсь. Покрывало шершавое, на удивление теплое и приятно-увесистое. Мой нос холодный, но я жутко устала...

И похоже, я быстро отключилась, потому что вскоре мне кажется, что я не сплю.

Но я не в доме.

«Значит, я все-таки вижу сон».

Я иду по улице – и она выглядит в точности как та, по которой мы сегодня ехали на машине. Узкие, настороженные дома, удушающая тьма. Я направляюсь к часовой башне.

Часы светятся, словно маяк, и я безвольно шагаю прямо к ним, не в силах остановиться. Босиком. Мне холодно.

Так холодно.

Я не могу оторвать глаз от башенных часов – и, конечно же, с жутким чувством неизбежности и ужаса вижу, как на гладкой колонне появляется первая трещина.

А потом слышится тихий треск. Я вздрагиваю на ходу.

«Я не хочу туда. Я не хочу туда».

Пытаюсь сказать это вслух, но не могу. Я могу только двигаться вперед, к неминуемой гибели.

Я знаю, что именно она меня ждет, ведь раньше мне уже снился этот сон.

Тот самый, который терзал меня в детстве ночь за ночью, пока отец не отвел меня к специалистам. Пока я не разработала программу.

Снова треск, теперь громче. Башня начинает разваливаться с середины, и я чувствую себя замороженной целиком, однако не сбавляю шаг. А в ночь вырывается первый клочок блестящей, тошнотворной непроглядной черноты.

«Раз, два, три, все нормально. Раз, два, три, твое воображение не может тебе навредить».

Горло болит от застрявшего в нем крика.

Грудь распирает от накопившихся всхлипов.

Попытки дышать не помогают. У меня нет выбора, и я смотрю на черноту. Склизкую, неотвратимо приближающуюся.

У черноты из трещины в часах есть глаза.

И я знаю, что они таращатся прямо на меня.

А потом их становится целый миллион – они вырываются наружу и расползаются по ждущей, гостеприимной темноте ночи. На какое-то мгновение я слышу только ползущий звук. Хочется убедить себя, что улавливаю шум ветра в кронах деревьев, но я знаю, что это не так.

О, как бы мне хотелось ничего не знать!

А затем начинаются ужасные, тошнотворные сосущие звуки. Я слышу вдалеке крики.

Они едят.

И я почти уверена: я точно знаю, что они едят. Это настолько ужасно, что желудок сдавливает, а к горлу подкатывает...

– Лекс! – Голос Логана.

Мне удается оторвать взгляд от башни, но позади меня – все черным-черно.

Может быть, я и сама уже полна этой черноты, словно яда...

Я чувствую руки Логана на своих плечах. Моргаю и открываю глаза, хотя мне казалось, что они не закрыты. Меня окружает свет круглой, расписанной вручную лампы. Я – в теплой комнате.

Я дезориентирована.

Я проснулась от кошмара – аллилуйя, – но... я не в постели. Правда, я не стою под разваливающейся часовой башней, что радует. Но я нахожусь в гостиной и не понимаю, как сюда попала.

Я смотрю на Логана и промаргиваюсь. Брат мрачен.

А вот это совсем не радует. Мой брат обычно сияет ярче солнца.

– Замечательно, – умудряюсь я прохрипеть пересохшим горлом. – Одна ночь в захолустном штате, и у меня уже лунатизм.

«Хуже не бывает», – говорю я себе.

А вот и нет. Я отлично помню, что мне снилась часовая башня. И не раз.

Задолго до того, как мы прилетели в Айову.

Глава 5

Я тащусь в спальню, снова выполняю весь свой ритуал и принимаю чертову таблетку. Я сплю урывками, но, по крайней мере, без сновидений. А когда меня будит солнечный свет, пробивающийся через пыльное окошко душной комнаты, я понимаю, что больше никуда не ходила.

Слава богу.

Программа работает. То, что произошло ночью, – явно следствие лунатизма, а хожу во сне я только тогда, когда не выполняю программу. Просто абсурд. Я почему-то была уверена, что мне снился какой-то жутковатый городок еще до того, как я здесь очутилась.

Просто так работает мой поломанный мозг. Я знаю это, и я уже достаточно долго прожила с плохо работающей головой. Я понимаю, настолько глупо... паниковать из-за очередного приступа.

Если я буду соблюдать программу, использовать механизмы преодоления, то смогу функционировать как нормальный человек. Вот важный, усвоенный тяжким трудом жизненный урок, и я не могу его забыть просто потому, что приехала в новое, незнакомое место.

При виде солнечного света и комков пыли воспоминания о том, что произошло накануне, кажутся смешными – вплоть до жутких лиц и пугающих переулков.

Я встаю с кровати и плетусь в гостиную. На диване лежат аккуратно свернутое одеяло и подушка, а Логана нет. Но поскольку домик настолько крохотный, что я даже, образно говоря, руку спокойно вперед вытянуть не могу, я быстро замечаю, что он сидит за столом на кухне, в которой, возможно, поместятся два человека.

Брат разложил на столе юридические документы, полученные от бабушкиного адвоката. Но что еще важнее – он не заварил кофе. Даже намека на это нет.

Мой брат-близнец хорошо меня знает. Логан даже не поднимает головы.

– Надо будет сходить за продуктами, но наша встреча с другими наследниками магазинчика вязания – через полчаса, а до ближайшего магазина – минут двадцать. Но, предупреждая твою истерику – тут через улицу какая-то забегаловка, где точно есть кофе.

Я убираю с лица непослушные волосы.

– Закажи доставку еды. Мы, конечно, застряли в прериях, но мы вовсе не обязаны жить как походники.

– Я не нашел никаких местных служб доставки.

– Логан, если ты хотел меня медленно убить, можно было просто запереть меня в транспортном контейнере и швырнуть его в океан.

– Слишком дорого, – отвечает он, не отрываясь от бумаг. – Но я умираю от голода. Иди собирайся, да побыстрее, а то я уйду без тебя.

Я собираюсь максимально медленно, чтобы выбесить его. Я тщательно делаю укладку и макияж, поскольку так чувствую себя лучше: по крайней мере, мне не кажется, что у меня на лице написано, что я лунатик с проблемами.

Я надеваю и наношу на себя все необходимые доспехи, после чего превращаюсь в Лекси Дарлинг, совершенно нормального текстильного дизайнера и вполне функциональное человеческое существо.

В обычный день Логан бы давно ушел без меня. Но когда я возвращаюсь на кухню, он еще сидит там. Живое напоминание о том, что прошлая ночь немало походила на тот период, когда мы были детьми, а мои ночные кошмары и тревоги оставляли свою печать... на всем.

Мы, конечно же, не говорим об этом ни слова.

На улице – теплое солнечное утро. Полная противоположность вчерашнего вечера. Я оделась, ожидая ранней октябрьской зимы, а тут практически августовская жара, когда даже собаки валяются на земле, высунув языки. Наверное, я прямо сейчас сварюсь.

– Какого хрена? Почему здесь жарко? – Я свирепо смотрю на Логана.

Он, конечно же, одет в футболку и джинсы. Как будто все знал заранее. Брат пожимает плечами, и жест настолько типичен для него, что я лишь вздыхаю и продолжаю брести следом. Под лучами солнца поросший травой дворик выглядит почти мило. Из коричневых зарослей действительно выглядывает декоративный гномик. А проулок возле вязального магазина больше не напоминает верную дорогу к гибели. Это просто проход между двумя зданиями.

«Я немного психованная».

Мой психотерапевт явно намекает на это, когда общается со мной, но проявляет профессиональную корректность.

А сейчас я стараюсь ни о чем плохом не думать.

Но едва мы подходим к нашей машине, припаркованной на улице, как я снова замечаю жуткую часовую башню. В свете солнца она кажется раскаленной добела, и у меня начинает жечь кожу. Черный циферблат блестит, золотые стрелки сияют.

Что это чудовищное здание делает в непритязательном городке? Я полагаю, что он должен быть похож на все остальные городки в округе, если, конечно, поблизости вообще есть таковые. Хотя, судя по нашей вчерашней поездке по шоссе, их здесь явно нет.

Я вспоминаю пустые поля и заброшенные старые фермы и вздрагиваю.

Мы переходим узкую главную улицу, которая в лучах утреннего солнца куда больше напоминает американскую глубинку, чем декорацию к фильму ужасов, хотя, конечно, я из Нью-Йорка, так что легко могу спутать одно с другим. Но зловещие темные здания, от которых я шарахалась накануне, теперь выглядят куда милее. Они все старые, кирпичные, иногда трехэтажные. На нижних этажах находятся магазинчики с большими витринами. Навесы, красивые вывески, старомодные фонарные столбы – не помню, чтобы вчера вечером тут ярко горели фонари, по крайней мере, настолько ярко, как должны.

Повсюду видно, что наступила осень: стога сена, тыквы, пугала, стоящие прямо у дверей.

Я не очень люблю подобный антураж, но, может, я как раз такое заблудившееся пугало ночью и обнаружила?

Прямо через улицу от нашего проулка мы находим закусочную, а в том же здании есть еще и... антикварный магазин. По-моему, у них один и тот же владелец, ну, или, по крайней мере, они работают под одной и той же вывеской с направленными в разные стороны стрелками.

Надпись гласит: «ЛАВКА БОЛОТНОЙ ЛИСЫ».

Я не уверена, что хочу знать, что такое болотная лиса, особенно в Айове – у меня здешние места ассоциируются отнюдь не с болотами. С другой стороны, я вообще мало думала об Айове, чтобы она у меня хоть с чем-то ассоциировалась.

Кстати, я уже вся вспотела, но вовсе не потому, что в плохой физической форме. Я привыкла много ходить. Однако быть одетой не по погоде не привыкла. Я закатываю рукава свитера до локтей и ругаю себя. И почему я связала разноцветный свитер – собственной выкройки – из мериноса и кашемира, причем купила самую толстую пряжу, которую мне удалось отыскать в культовом магазине «Перл Сохо» на Манхэттене еще до того, как он закрылся!

Внутри не так жарко, но особого облегчения я не чувствую.

– Вайфай! Вайфай благословенный! – восклицает Логан.

В течение прогулки брат не сводил глаз с телефона: для него нет в жизни ничего важнее, чем возможность делать семь тысяч звонков в день.

В зале висит плакат, где объясняется, что посетители должны подождать, пока их рассадят, но Логан его игнорирует – подключает телефон к интернету и забирается в ближайшую кабинку.

– Подожди... – Я тщетно пытаюсь остановить Логана.

Но невысокая официантка с коротко стрижеными рыжими волосами, наливающая кому-то кофе в паре столиков от нас, лишь отмахивается. На ее одежде приколот бейджик с надписью «Марлин». Имя ей очень подходит.

– Добро пожаловать, – заявляет она – скорее спокойно, а не добродушно. – Через минутку кто-нибудь к вам подойдет.

Ну конечно! Вот если бы я заявилась сюда накануне, Марлин бы меня наверняка с криками и бранью гнала до самой границы штата.

Я сажусь в кабинку и с удивлением обнаруживаю, что она... не липкая. На столе уже лежат меню, я беру одно в руки. Вот оно липкое. Предлагают довольно много блюд на завтрак, а я умираю с голоду. Не настолько, чтобы заказать нечто под названием «Мясной взрыв», но я не отказалась бы от яиц бенедикт со шпинатом и соусом голландез. Довольно-таки неплохой вариант по сравнению с привычным омлетом из яичных белков и дополнительной порцией овощей.

Но в меню нет ни того ни другого. Раздел «Кофе» оставляет желать лучшего: в забегаловке имеются только дрип-пакеты. С молоком, со сливками и «пятьдесят на пятьдесят». И все.

Я переворачиваю пластиковые страницы, пролистывая фото сомнительного жаркого в горшочках, сырных бомб на гриле, сандвичей с рассыпчатым мясом (что вообще за ужас?)... и добираюсь до самого конца. Потом пролистываю меню еще раз.

– Это же не полное меню, правильно?

– Меня устраивает, – весело отвечает Логан. – А вот и наш официант. Я сделаю заказ вне зависимости от того, готова ты или нет.

Наш официант – не женщина, которая нас поприветствовала, а молодой мужчина. В потертых ботинках, выцветших джинсах и в футболке с изображением проклятущей часовой башни.

Я даже не знаю, как долго глазела на его грудь, прежде чем он это заметил.

Или как долго глазела именно на его грудь, а не на часы.

– Доброе утро, – говорит он тихим, низким, очень интересным голосом. – Что вы хотите заказать?

Этот человек – официант в забегаловке, которая одновременно является антикварной лавкой и как-то связана с лисами в болотах, – просто неоправданно красив. Но выглядит так, словно вообще ни разу в жизни о своей привлекательности не задумался. Джинсы выцвели от времени, а не от химической обработки. Потертость на ботинках – настоящая, а не дизайнерская. Волосы темные. Никаких круглых шапочек или следов похода в барбершоп.

У меня страннейшее желание – потрогать его.

А еще у него самые зеленые глаза из всех, что я видела в жизни, словно в них соединилась сразу вся весенняя зелень Центрального парка. Они такие яркие, что с ними не смогут соперничать даже сверкающие небоскребы Манхэттена, озаренные солнцем.

В общем, этот парень – настоящий красавчик. И он не плод моего переутомленного воображения. И дело даже не в том, что меня занесло на бескрайние равнины и я отчаянно тянусь хоть к чему-нибудь, что выглядит не жутко.

Он выглядел бы знойно где угодно.

Но я понимаю: это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Наши взгляды на секунду встречаются, и что-то меняется. По-моему, он поражен. Глаза – такие зеленые и дикие...

Я на мгновение вспоминаю точеное лицо в окне, которое мне привиделось. Убеждаю себя, что это было просто пугало, а не он, но вспоминаю линию подбородка...

Парень вздрагивает. Зеленые глаза снова ненадолго задерживаются на мне. Он мрачнеет. Можно подумать, что он пережил крохотное личное землетрясение при виде меня.

Но разве я что-то с ним сделала?

Мне будто отвесили пощечину.

После всего, что успело меня расстроить с тех пор, как мы прибыли в Мидас, штат Айова, это кажется незаметной мелочью – но нет. Есть что-то особенное в парне-официанте – суровом, прекрасном и оскорбленном моим присутствием. Я опускаю голову, чувствуя смятение, словно я позвала его на свидание и сразу же получила грубый отказ.

Мой брат ничего не замечает. Мужчины...

Логан хочет отведать нелепый «Мясной взрыв», ну а как же иначе? Кстати, в его устах название даже не звучит нелепо. Я решаю, что заказывать еду у прекрасного, разгневанного парня, который явно возненавидел меня с первого взгляда, не стоит, – зачем, если я могу просто стащить что-нибудь с тарелки Логана и сказать, что так и было.

Я смотрю на официанта с патентованной улыбкой Лекси Дарлинг, которая всегда работает. Она приносила свои плоды даже в общении со злобными вышибалами – в те дни, когда я еще тусовалась по клубам.

Он бесстрастно смотрит в ответ. Точнее, это можно было бы счесть за бесстрастность, если бы я не видела, как потемнели его глаза.

Наверное, у него аллергия на перегревшихся русоволосых девушек с мешками под глазами, которые не может скрыть никакой даже самый дорогой макияж. Или вдруг он вчера вечером обнаружил, как я семеню по проулку с таким видом, что меня сейчас убьют? Если, конечно, я именно его лицо видела в окне. Трудно сказать.

– Знаю, альтернативного молока нет в меню, но...

– У нас нет никакого молока, кроме того, что получают прямо из коровы, – перебивает он низким, резким голосом, который обдает все мое существо.

Мне становится еще жарче в свитере. Как неприятно. Особенно учитывая, что я собиралась попросить омлет из яичных белков, а про нестандартную добавку в кофе у меня как-то случайно вырвалось.

Но, похоже, он решил выговориться, вообще меня не слушая.

– И мы готовим только обычный кофе в обычном кофейнике. Если хотите что-то с итальянским названием, идите в «Старбакс».

Я обдумываю его предложение.

– Здесь есть «Старбакс»?

– В нескольких часах езды на машине, – отчеканивает он таким приказным тоном, словно я должна прямо сейчас сесть в машину и уехать отсюда подальше.

Я хочу сделать что-нибудь реально дикое, чтобы его презрение ко мне хотя бы было обоснованным, но это примерно столь же психологически сомнительно, как лунатизм или необъяснимая боязнь башенных часов, поэтому я молчу.

– Мы не заменяем никаких ингредиентов, – рычит он. – Если у вас аллергия на молоко, не пейте его. У нас тут все натуральное. Настоящая еда, которую готовят настоящие люди для настоящих посетителей. Либо заказывайте что-нибудь из меню, либо не заказывайте в принципе.

На его бейджике написано: «Джек». Ну конечно, кем он еще может быть, как не Джеком?

Я искренне не понимаю, как мой брат может спокойно сидеть рядом и не вмешиваться.

– Я же не просила заменить какой-то ингредиент в блюде, – тихо говорю я. – Я даже ничего не успела заказать. Вы не дали мне договорить.

Его взгляд еще больше мрачнеет. Клянусь, он едва сдерживает презрительную усмешку. Или, возможно, скривит губу.

Хотя сложно представить, что он способен осквернить свое точеное лицо гримасой. Но, с другой стороны, я могу преувеличивать.

Однако есть во всем этом нечто возбуждающее, поскольку мне не удается вспомнить ни одного мужчину, который реагировал бы на меня подобным образом. Даже типы, которые пытались подкатить ко мне с помощью дешевых трюков из реверсивной психологии, наслушавшись подкастов от «настоящих альфа-самцов», обычно таяли от первой же моей улыбки. Таков единственный кусочек солнца, который достался и Логану, и мне.

– Если вы не готовы, я подойду позже, – добавляет официант после явно напряженной паузы.

Логан по-прежнему пребывает в блаженном неведении, уткнувшись в телефон. Похоже, брат не замечает, как Джек со мной разговаривает.

Я чувствую, что у меня вот-вот начнется полноценный приступ гнева. Я открываю рот, готовая словесно выпотрошить официанта.

– Послушайте, Джек...

– А где у вас туалет? – перебивает Логан.

Официант большим пальцем показывает себе за спину, на плакат с надписью «ТУАЛЕТ» и стрелкой, указывающей на узкий коридор.

– Тебе туда, Лекс, – широко улыбается мне Логан.

Брат обращает внимание совсем не на то, на что следовало, – мне даже спрашивать необязательно, чтобы понять: в данный момент ему не нравится мой тон.

– Сходи, разберись с проблемой, – многозначительно изрекает он.

Большинство моих нынешних проблем так или иначе связаны с ним, но сейчас спорить с братом бесполезно. На самом деле он имеет в виду: «Отвали хотя бы на время и дай мне поесть без своих драматичных выходок».

Его улыбка раздражает и нисколько не радует.

– Я закажу тебе что-нибудь, – заявляет он.

Я хочу возразить. Устроить словесную дуэль с Джеком и, возможно, дать по морде брату. Однако я встаю. Ведь я умираю от голода, и мне нужна доза кофеина, а Логан сумеет договориться с Джеком, чтобы мне не плюнули в еду. По-моему, эти двое станут лучшими друзьями примерно через пять секунд.

Вероятно, он даже где-нибудь достанет для меня альтернативное молоко, а если все пойдет совсем хорошо, уже сегодня вечером Логан вместе с Джеком будет таращиться из окон и пугать народ.

От этой мысли я вздрагиваю. Джек провожает меня суровым взглядом зеленых глаз вплоть до самого коридора.

Но, сделав несколько самодовольных шагов, я чувствую, как у меня начинает покалывать в затылке. Это не то же самое, что дрожь. Ведь дрожь – реакция. А покалывание – предупреждение.

Я резко разворачиваюсь, практически ожидая, что Джек крадется за мной, держа в руке мясницкий нож, как в фильме «Психо», разве что не в ду́ше, а в коридоре, – но сзади никого нет.

Я делаю шаг вперед и останавливаюсь как вкопанная возле окна. Через которое видно часовую башню, как на картинке.

Из моего горла рвется крик, но я сдерживаюсь. Я не собираюсь цепенеть от страха при виде часовой башни, чтобы посетители забегаловки в маленьком городке глазели на меня, перешептывались и раздумывали.

Почти не разбирая дороги, я мчусь вперед, пока не нащупываю дверь. Решив, что именно она мне и нужна, я толкаю ее и вдруг оказываюсь... в антикварной лавке.

Как и было написано на вывеске. А я-то уже всерьез решила, что «антиквариатом» здесь считается декор в зале.

Поскольку на самом деле мне в туалет не надо, я решаю побродить здесь минут десять, а потом вернуться и поесть, избежав любого общения с Джеком.

Я вспоминаю, как он вздрогнул, и тайком принюхиваюсь к себе, но никакого неприятного запаха не чувствую. Похоже, только я на него так действую.

Еще одно очко в пользу Мидаса.

Я оглядываю помещение. Грязные, обветшалые оконные рамы, которые лежат стопками и случайным образом висят на стенах, ничего не обрамляя. Такой «антиквариат» меня не интересует. Я заглядываю в коробку с разбитыми фоторамками – пять центов за штуку. Пытаюсь вспомнить, когда я вообще в последний раз видела пятицентовую монетку. В углу куча... шпор, наверное? Ну, по крайней мере, больше всего это похоже на кучу ржавого металла.

– Мусор, мусор и еще раз мусор, – раздраженно бормочу я.

А затем слышу скрип. Поворачиваюсь и обнаруживаю старика – он встает со стула за прилавком со стеклянной витриной. А я его и не заметила. Очки у него съехали на нос. Встает он не без труда. Наверняка именно он владелец заведения.

А я заявляю, что он торгует мусором.

– Мусор для одного – сокровище для другого, вроде бы так звучит пословица? – Он говорит настолько добрым голосом, что мне становится стыдно.

Обычно такое чувство у меня может вызвать отец.

– Я... – У меня получается только глупо улыбнуться в ответ.

Он жестом предлагает мне пройти дальше в магазин.

– Полагаю, у меня есть кое-что, что вам должно понравиться. – Он берет трость, огибает прилавок и хромает вглубь магазинчика.

Отчасти я заинтригована: с чего он взял, что знает мои предпочтения?

Другая часть меня – та самая, у которой до сих пор покалывает шею, – понимает, что вот так и начинаются документальные фильмы о преступлениях.

Нет, что за чушь собачья! Старику явно лет под девяносто. Он даже передвигаться без палочки не может...

А если у него образ такой? Заманивает женщин в антикварную лавку и убивает ржавыми кусками металла и оконными рамами.

«Да ты вообще чокнулась», – говорю я себе и неохотно плетусь за стариком.

Одну руку на всякий случай держу в сумочке, крепко сжимая перцовый баллончик.

Мы сворачиваем в узкий коридор, увешанный плакатами с рекламой фильмов. Высокохудожественных – Логан притворяется, что любит такие, а я во время их просмотра засыпаю. Проходим комнату, сплошь уставленную книжными шкафами. А потом старик трясущейся рукой вставляет ключ в замок на двери и открывает ее.

Вот она. Камера пыток. Сейчас меня ждет кровавая смерть...

– Вы тут осмотритесь. А я пока буду раскладывать книги по алфавиту. – Старик показывает на стопку книг в дальней части комнаты, которую мы только пересекли, и недвусмысленным жестом кладет связку ключей на ближайшую книжную полку.

Я понимаю, почему он так поступает. Хочет показать мне, что не собирается запирать меня здесь, а после – обгладывать до костей. Ну, или, может, ему просто лень опять тащиться сюда.

Так или иначе, я заглядываю в комнату.

И у меня перехватывает дыхание.

В помещении полно красивейших вещей. Действительно красивых. Настоящего антиквариата, я бы сказала. Логан, несомненно, знает все о брендах и эпохах, но я завороженно смотрю на вышивки, висящие в рамках на стене.

Изящные. Прекрасные. Я просто не могу не зайти и не рассмотреть их во всех подробностях.

Я хочу вдохнуть каждую работу, изучить каждый сантиметр, восхититься каждым дюймом! Они бы замечательно смотрелись на стене моей квартиры в Нью-Йорке. Вот – синяя птица. Изящный, затейливый сад. На одной вышивке, по-моему, даже изображен небоскреб Эмпайр-стейт-билдинг. Потом – звездное небо с изображением астрологического знака Близнецов.

Моего знака.

Не знаю, сколько я стояла, загипнотизированная крохотными стежками. Какая потрясающая работа! Мне очень хочется достать телефон и наделать фотографий, но для этого же придется отвести взгляд.

По-моему, я рассмотрела все вышивки, тщательно обдумала, как бы их повторить, но потом я вижу еще одну, висевшую отдельно от всех прочих.

Сердце екает.

Передо мной – изображение проклятущей часовой башни. Фон – чисто-белый, черный циферблат идеально круглый – огромная редкость для вышивки. Золотые стрелки едва заметно поблескивают, хотя тоже вышиты нитками.

Даже не задумываясь, почти как Спящая красавица, которую неудержимо тянуло к веретену, я протягиваю руку, чтобы провести пальцем по идеальным стежкам...

– О, вам не стоит дотрагиваться.

Отдергиваю руку и смотрю на дверь. Я даже не слышала, как старик приковылял в комнату.

– Д-до вышивки с башней?

– Красивая, а?

– О. Да. Они все потрясающие.

– Я имел в виду настоящую часовую башню. Вы же знаете историю нашей красавицы?

Меня почему-то жутко пугает то, что он называет башню красавицей, но я не знаю, что ответить, поэтому качаю головой. Ну реально, а что сказать?

«Нет, не знаю и вообще не желаю знать»?

– Первую башню построили в тысяча восемьсот семидесятом, но, к сожалению, фундамент у нее был не лучшим. Однажды она рухнула. Убила ребенка, – говорит он совершенно спокойным тоном. Настолько спокойным, что я даже отвечаю не сразу.

– Ребенка?

– Очень прискорбно, – бормочет он, и его глаза отливают зеленым в свете ламп. – Но тогда были суровые времена.

По-моему, падение часовой башни на ребенка можно объяснить чем угодно, но не «трудными временами», однако спорить я не собираюсь.

– Лекси? – Из другой части дома раздается голос Логана.

Меня охватывает странное чувство, словно с меня спало заклятие.

Я прокашливаюсь.

– Там мой брат. Мне пора.

– О, а вы, должно быть, Дарлинги, – бодро заявляет старик, мол, это отличная новость.

Тон его голоса немало меня удивляет, учитывая, как со мной обращался Джек, да и общую жутковатую атмосферу городка.

– Моя девочка – приемная внучка – работала на Амелию.

Должно быть, одна из будущих владелиц. Интересно, ей очень нравится, что дедушка рассказывает каждому встречному, что она приемная? Тем не менее я улыбаюсь.

– Я с ней сегодня чуть позже встречаюсь. В магазине.

– Ей не терпится познакомиться с внуками Амелии. Они были лучшими подругами – Амелия и моя Нора. Она очень милая девочка. Тихая, но милая. Она вам понравится.

Мне невдомек, почему он так уверен на данный счет, но, с другой стороны, с моими предпочтениями по поводу антиквариата он не прогадал. Да и человек он вроде неплохой. Может, даже искренний. Пусть это будет хорошим знамением среди всех прочих ужасных.

Не говоря о том кошмаре, который свалился на мою несчастную истерзанную психику накануне.

– Лекси! – Логан зовет меня еще громче.

Пожалуй, брат беспокоится, и мне хочется подольше растянуть наслаждение от этого ощущения, но, наверное, такое поведение не очень уместно, когда невольно созерцаешь многочисленные «сокровища» городка типа безглазых кукол и обмякших плюшевых игрушек с торчащей тут и там набивкой, аккуратно разложенных на полке за спиной старика.

– Рад знакомству с вами, Лекси. – Владелец лавки улыбается и протягивает дрожащую руку. – Гаррисон. Гаррисон Беллами. Заглядывайте сюда еще как-нибудь.

Я пожимаю ему руку и внимательно смотрю на его трясущиеся пальцы. А если у него серьезное заболевание? Но я же не могу взять и попросить незнакомца перечислить свои недуги. Брат говорит, что это невежливо.

– У вас очень необычный магазин, мистер Беллами.

– Зовите меня Гаррисон, – говорит он, отпуская мою руку.

– Да куда ты, блин, провалилась? – ворчит Логан. Брат выходит из узкого прохода между унылыми комодами и старомодными фургончиками.

При виде меня он закатывает глаза, но я знаю, что он, во-первых, беспокоился, а во-вторых, ни за что в этом не признается.

– А вот и ответ. Нам надо в бабушкин магазин. Я сказал, что мы будем в десять. – Логан протягивает мне бумажный стаканчик. – Я заказал тебе кофе. И – ты, конечно, меня сейчас убьешь – бейгл.

Я беру стаканчик, слишком ошеломленная вышивкой с часовой башней и историей про раздавленного ребенка, чтобы всерьез задуматься о бейгле, который совершенно явно был приготовлен не в Нью-Йорке, а Город большого яблока – единственное место на Земле, где можно готовить и есть бейглы, и мой брат отлично знает, как я к этому отношусь.

– Спасибо.

Логан выводит меня из вереницы комнат, заваленных и заставленных антиквариатом. По пути он посматривает на некоторые товары оценивающим взглядом, но брату явно нет никакого дела до безглазых кукол в пышных юбках.

– Здесь, кстати, классные вещи имеются. Возможно, мне придется вернуться.

– Чтобы порыться в антиквариате, отдыхая от наследственного дела? – нарочито бесцветным тоном спрашиваю я.

Брат ухмыляется.

– Как будто ты знаешь, сколько нужно работать над наследственным делом.

Я смотрю на своего нового друга Гаррисона, сидящего на скрипучем стуле и раскладывающего книги по алфавиту. Он слабо машет мне рукой. И я думаю, что вернуться сюда еще раз и впрямь не помешает.

Пожалуй, я даже на самом деле не умру в этом городке.

Глава 6

Мы с Логаном покидаем забегаловку, совмещенную с лавкой, и оказываемся на утреннем солнцепеке.

– Мы немного запаздываем, – говорит брат, обвиняя меня.

Вообще-то, именно он отправил меня в уборную, зная, что мне туда не надо, – каким боком я виновата, что меня затянуло в антикварный водоворот?

Не говоря уже о том, что он сидел сложа руки, пока красавчик-официант на меня наезжал. Короче, во всем виноват он и только он.

Я оглядываюсь на вход в закусочную. Окна ярко блестят на солнце, поэтому я не вижу, что творится внутри заведения, но все равно чувствую, что за мной наблюдают. Нет, это не такое же ощущение, которое вызывает возвышающаяся надо мной зловещая часовая башня, но кто-то, бесспорно, приглядывает за мной.

«Лицо в окне».

Я гоню от себя мысль, но теперь я твердо уверена, что это лицо Джека. И я понимаю, что своему психозу верить не стоит – нет, реально, я отлично все понимаю, – но в Мидасе совладать с собой несколько труднее.

Я пытаюсь держаться за теплое чувство гостеприимства, которое подарил мне Гаррисон. Выпиваю приемлемый кофе, съедаю несколько кусочков весьма посредственного бейгла. Да, городок вызывает у меня те еще эмоциональные качели – по целой куче причин, – но это не означает, что я не могу сосредоточиться в первую очередь на положительной стороне Мидаса.

Мой психотерапевт настаивает, что благодарность – это практика, а награда за подобную практику – радость.

Мне бы лично хватило просто поменьше тревожиться и пореже страдать от кошмаров, вот и все. Радость кажется мне чем-то далеким, недоступным.

Магазинчик «Пряжа и фурнитура от Дарлинг» находится на другой стороне узкой улочки. На вывеске на двери написано: «Открыто». Здесь же нарисованы вязальные спицы, а шрифт выглядит так, словно буквы сделаны из пряжи. Соседние здания частично перекрывают солнечный свет, тротуар остается в тени. Там наверняка прячется какая-нибудь жуть, однако тень дает хоть какое-то облегчение от безжалостно пышущего жаром диска в ярко-синем октябрьском небе.

С улицы вязальный магазин выглядит довольно непритязательно. На большом окне изящно выписано «Пряжа и фурнитура от Дарлинг», а витрина... на самом деле восхитительна. Наверное, немножко китчевая, с бутафорскими осенними листьями и нестрашными пугалами, сидящими на стульчиках, но, с другой стороны, может, в провинциальных городках такое обязательно.

Вся пряжа на витрине – бутиковая, ручной окраски. На манекене висит невероятно пафосная кружевная шаль – и я не могу найти в ней ни одного недостатка, а взгляд у меня привередливый.

Я выкидываю недопитый кофе и остатки бейгла в урну, Логан открывает дверь. Когда мы переступаем порог, звенит колокольчик, и здесь лишь чуть прохладнее, чем на улице, но это место интересное, опрятное и... чудесное. Мотки яркой пряжи по-особому расставлены на деревянных полках, и кажется, что они светятся. На столах – корзины с клубками, фурнитурой и готовыми вещами, к которым прикреплены образцы нитей, из которых они связаны.

А вот вязальная станция и длинный широкий стол, на котором – я уверена – часто проводили мастер-классы и проверяли пригодность проектов.

Магазинчик выглядит гостеприимно, чего о многих заведениях, где торгуют пряжей, не скажешь. По всему торговому залу расставлены стулья – на случай, если покупатель захочет посидеть с мотками и клубками и решить, какие ему обязательно нужны, а какие можно просто помять в руках и положить на место.

Я до сих пор не верю, что эта роскошь теперь отчасти принадлежит мне. Что бабушка, которую я никогда в жизни не видела, настолько любила пряжу и тканевое искусство в целом, что решила открыть магазинчик.

Я впервые в жизни задумываюсь: а что, если мой интерес к текстилю и дизайну... откуда-то взялся? Может, у меня генетическая предрасположенность?

Значит, мы были всегда связаны – моя незнакомая бабушка и я.

А магазинчик может стать раем. Да, снаружи меня подкарауливают кошмары, но... Я делаю глубокий вдох, чувствую запах шерсти с легкой ноткой лаванды, и мое напряжение улетучивается.

Но блаженное состояние прерывается грохотом.

Я смотрю на Логана – виновника случившегося. Брат стоит рядом с перевернутой витриной. Спицы разлетелись по восхитительно изношенному полу. Однако мне сложно вообразить, как он вообще умудрился туда врезаться, поэтому я тревожно оглядываюсь – мало ли что могло внезапно влететь в уютный маленький магазинчик. Но нет, ничего. Я вижу только пряжу, озаренную светом.

Логан садится на корточки и пытается собрать спицы, но почему-то у него получается только еще больше их разбросать, да еще и с оглушительным шумом. Я таращусь на него, уверенная, что он делает это специально.

Но быстро становится понятно, что я неправа. И это сильно пугает.

Я присаживаюсь, чтобы помочь, примерно через пять секунд спокойно собираю все спицы с пола и как ни в чем не бывало раскладываю их на витрине, которую брат в итоге смог поднять.

– Да что с тобой? – шиплю я на Логана. Шею начинает покалывать.

– Я просто неуклюжий, – отвечает он.

Но Логан всегда полностью контролирует свое тело. Я видела немало хлопающих ресницами женщин, которые называли его элегантным. Его не раз спрашивали, уж не танцор ли он.

Я приглядываюсь к нему, брат выглядит как-то... странно. Немного бледновато. Может, не выспался на диванчике. Наверное, сегодня стоит предложить ему переночевать в кровати. Я в любом случае хорошо спать не буду примерно никогда.

Или жутковатый городок с лицами, башенными часами, и глазами в ночи действует на нервы и ему, и я даже не могу решить, радоваться мне, что теперь я не в одиночку, как обычно, с этим сталкиваюсь, или... в принципе не радоваться, потому что в кои-то веки не только у меня не все в порядке с головой.

– Доброе утро, – приветствует нас тихий добродушный женский голос, и я, пожалуй, даже ликую, что меня сбили с мысли.

Тихая и милая – вот как назвал дедушка свою приемную внучку, о чем он, как ни удивительно, счел нужным сообщить совершенно незнакомому человеку. Ведь это определенно должна быть Нора Беллами – та самая, которая упомянута в завещании, чьи фотографии стоят на каминной полке.

Она стоит за прилавком у кассы, одетая в свитер со сложным узором в стиле фер-айл, выполненным в разных оттенках серо-коричневого. Унылый цвет, должна сказать, хотя связан он просто безупречно.

Рядом с ней – темноволосая женщина в черном, причем ее широкий кардиган, как я определила с первого взгляда, связан вручную. Качество – точно такое же. Вот она вежливой не выглядит совсем. Она явно оценивает нас взглядом – и, если ей не понравится увиденное, она тут же выхватит нож. Это женщина с фотографии с самолетом.

Тихая Нора выходит из-за прилавка.

– Должно быть, вы Дарлинги. – Она осторожно улыбается.

Когда Нора протягивает нам руку, словно ожидая, что мы сразу вдвоем ее пожмем, я замечаю, что пальцы у нее дрожат.

Логан ведет себя так, словно он с другой планеты – хотя с этим у меня сейчас сил разбираться нет, – и глазеет на Нору. Обычно я за такое устроила бы ему взбучку, но не хочу напугать трепетную бабочку, поэтому отвечаю на рукопожатие.

– Я – Лекси. Это – Логан.

– Юрист, да? – Логан прокашливается, а затем смотрит на женщину в черном, словно бедняжка Нора уже выпала его поля зрения. – Вы, должно быть, Клео Киркпатрик.

Она не дрожит. Вообще.

– Угадали с первого раза.

– Добро пожаловать в Мидас и в «Пряжу и фурнитуру от Дарлинг», – говорит Нора. – Мы очень рады вашему приезду и знакомству с внуками Амелии. Она столько о вас рассказывала.

Что очень странно, ведь мы вообще не подозревали о ее существовании, но Логан заранее предупредил меня, чтобы я не выдавала парочке слишком много информации, поскольку нам нужно понять, как наиболее выгодно продать наши доли в магазине. В итоге я помалкиваю.

К тому же Нора выглядит... действительно милой. И доброжелательной. Как и Гаррисон, она на вид очень искренняя.

Или, может, я просто слишком восхищаюсь четкостью и ровностью ее вязания. Не знаю.

– Здесь меня встретили куда лучше, чем через дорогу, – обращаюсь я к Логану.

– О, вы ели у Джека? – весело спрашивает Нора. – Лучше завтрака вам не найти.

– У Джека? Вы хотите сказать, что этот угрюмый официант... владелец заведения?

– Угрюмый? Джек? – Нора качает головой. – Что-то тут не так.

– Думаю, вы не привыкли к дружелюбию Среднего Запада, – замечает Клео.

Однако ухмылка не выглядит дружелюбной ни по каким стандартам – даже если на Среднем Западе те действительно какие-то особенные.

– У нас в это время года уйма гостей. Осенние фестивали, все такое, – торопливо объясняет Нора. – Наверное, он решил, что вы туристы. – Она сразу же прикусывает нижнюю губу, словно пожалела о сказанном. – В общем... да, закусочной владеет Джек. А наш дедушка – антикварной лавкой. Многие здешние магазины принадлежат семье Беллами с незапамятных времен.

Я пытаюсь понять, что значит «наш дедушка».

– Вы сестра Джека?

– Кузина. Ну, приемная. Типа. И мы рады, что вы приехали. Я покажу вам магазинчик, отвечу на любые ваши вопросы, ознакомлю с состоянием дел. – Нора говорит так, будто заранее заготовила речь, а реплика об угрюмом Джеке сбила ее с первоначального сценария, к которому надо поскорее вернуться.

Я не мешаю ей. Возможно, потому, что в голове прокручиваются слова Гаррисона о внучке, а может, все дело в этом странном городке, в Джеке, который угрюм только со мной, и в моей отчаянной надежде, что мне здесь хоть что-то понравится. Так или иначе, но я решаю, что мы с Норой отлично поладим.

– Звучит замечательно, – говорю я с бо́льшим воодушевлением, чем чувствую на самом деле.

Логан молчит, и я буквально таскаю его за собой, пока Нора устраивает нам экскурсию. Клео следует за нами, как раздраженный телохранитель в неизменных ботинках «Доктор Мартинс» со стальными носами.

Выбор пряжи впечатляет. В наличии – самые разные цвета, и Нора объясняет, что Амелия проводила уроки вязания – за длинным гостеприимным столом, – и если ей удастся найти учителя, то ей бы хотелось возобновить занятия.

– Смерть Амелии застала нас врасплох, – говорит Нора. Ее голос напряжен, она явно сдерживает сильнейшие эмоции.

Вероятно, мои эмоции были бы столь же сильными, если бы я знала Амелию Дарлинг.

Нора поворачивается ко мне и Логану, на ее лице – такая искренность, какую не смог бы сыграть ни один, даже самый великий актер.

– Я хочу, чтобы вы получили то, что хотели. Если вас интересует магазин в Мидасе, это здорово...

– Нора, – раздраженно ворчит Клео, словно та сболтнула что-то лишнее.

– Или, если вы хотите продать свои доли, уверяю вас: магазин для меня – дело всей жизни, и я с радостью...

– Послушайте, – перебивает Клео. – Мы можем выкупить ваши доли. Вы же откуда-то из Бостона, правильно?

Я не поправляю ее – и говорю себе, что это признак серьезного личностного роста.

– Вы же не собираетесь обосноваться в Айове и управлять вязальным магазинчиком, правильно? Давайте мы передадим наши доли Норе. Вот так просто.

– Отнюдь, – возражает Логан.

Клео складывает руки на груди и смотрит на Логана.

– Адвокат Амелии сказал, что все будет просто.

– Правда? – Логан улыбается, но это скорее не солнечная, а акулья улыбка – и я сразу понимаю, что он не случайно попал в свою элитную юридическую фирму. – Он ошибался. – Брат показывает на меня. – Лекси – текстильный дизайнер, выигрывала премии.

– А... из этих, – тихо бормочет Клео.

Нора окидывает ее укоризненным взглядом.

– Сестру интересует вязание. Мидас, возможно, и не станет нашим домом, но нам нужно некоторое время, чтобы определиться, как поступить с нашими долями, – говорит Логан своим фирменным адвокатским тоном.

Брат не пытается завести здесь друзей, и мне кажется это занятным, потому что обычно он действует ровно наоборот. Буквально источает шарм, словно не способен удержать его внутри. А вот сейчас, похоже, очень даже может.

– Доля Норы больше, чем у всех нас, вместе взятых, – замечает Клео.

Логан по-прежнему не смотрит на Нору.

– Знаю.

– Даже если вы сохраните ваши доли, решающий голос в любом случае будет за ней. Зачем вам вообще думать, если очевидное решение – продать доли Норе?

– Вы слишком рьяно пытаетесь нас уговорить поступить именно так, что кажется мне подозрительным, мисс Киркпатрик.

Похоже, ситуация выходит из-под контроля. Обычно именно в такие моменты вмешиваюсь я – и порчу все еще больше, но Логан ведет себя с Норой чересчур странно, что сбивает меня с толку. Особенно учитывая, что Нора явно пытается сделать все как можно лучше.

– Это вы связали? – спрашиваю я Нору, показывая на ее свитер.

Нора опускает глаза.

– Нет, не я. Амелия. Но я тоже вяжу. Она меня научила. Беллами были невероятно добры, согласившись удочерить меня, но у них как-то... ну, я в семье – единственная девочка. Амелия всегда была рада составить мне женскую компанию, когда я в этом нуждалась. – Нора улыбается. – А ваш свитер... связали вы?

Я киваю.

– Он потрясающий. Амелия бы так гордилась!

Между тем Логан не понимает моего намека, что неплохо бы успокоиться.

– В документах на магазин, которые я получил, не хватает финансового отчета.

– Финансового отчета, – повторяет Нора. Она выглядит потерянной. – Я передала адвокату всю информацию, которая у меня имелась.

– Приход-расход? Инвентаризационная опись? Бухгалтерские книги? Я получил только информацию о цене здания. Но не о бизнесе. – Логан ведет себя слишком холодно для человека, который чувствовал себя совершенно нормально на жуткого вида заправке.

Я молча таращусь на него.

– Я... Я смогу достать для вас остальные документы, – твердо говорит Нора. Она даже едва заметно кивает, но скорее чтобы убедить себя, а не Логана. – Но мне понадобится несколько дней, чтобы разобраться. Амелия вела бухгалтерию в основном на бумаге. Я сейчас работаю над ее переводом в цифровой вид.

– Нам понадобится вся возможная информация, прежде чем мы примем решение.

– Хорошо. Вы ее получите, – не без горечи заявляет Клео. – А здесь вы увидели уже все необходимое для принятия решения? – Она явно хочет, чтобы мы поскорее убрались восвояси.

Если честно, Логан себя ведет так нагло, что я даже не готова ее за это упрекать.

– Да, – отвечаю я, а потом шепотом обращаюсь к Логану: – Робот из тебя вышел какой-то дурацкий. Прекращай.

Но он пропускает мои слова мимо ушей.

– Мы можем подождать несколько дней. Я буду на связи. С адвокатом, – подытоживает Логан и вроде как смотрит на Нору, но в основном – на стену где-то позади ее головы.

Логан собирается направиться к двери, но Нора останавливает его.

– Вы можете использовать черный ход, – поспешно предлагает она. – Так быстрее. Амелия всегда так делала. – Она машет нам рукой, показывая вглубь магазина.

Мы проходим кладовую, которую Нора нам уже показывала, и видим дверь в дальней части здания. Она приоткрыта, через нее задувает прохладный ветерок, которого с утра точно не было; он приносит с собой приятные запахи осени – землистые и сладкие.

– Можете спокойно приходить и уходить через эту дверь. Я запираю магазин, когда заканчиваю работать, но вам ведь тоже выдали ключ. Это место теперь отчасти и ваше, – поясняет Нора, не обращая внимания на недовольно хмурящуюся Клео. – А если у вас будут проблемы с засовом, загляните ко мне на верхний этаж. С ним бывает трудно.

Игнорируя Клео, я тепло смотрю на Нору.

– Спасибо, Нора. Рада знакомству с вами.

– Взаимно, – с благодарной улыбкой отвечает она. – Можете бывать здесь в любое время, вне зависимости от... – Нора оглядывается на Логана, но тот демонстративно не замечает ее. – Ну, бизнеса...

Я киваю. Клео таращится на меня столь же сердито, как и на Логана, но это меня не беспокоит. Она напоминает мне сторожевого пса, и, по-моему, Норе такой действительно пригодится.

Мы с Логаном шагаем к двери. Я выхожу на улицу первой и с криком отпрыгиваю назад.

Логан не кричит, но тоже отскакивает.

На бетонном крыльце черного хода лежит растерзанное... что-то. Млекопитающее. Возможно, енот? Истекает кровью. Вокруг жужжат мухи.

Я оглядываюсь на женщин, прибежавших на мой крик. Они обмениваются зловещими взглядами. И они вообще не удивлены. Увидев, как я на нее глазею, Клео пожимает плечами.

– Кошки, – отчеканивает она с непроницаемым лицом.

– Ну и кошки тут у вас, – сухо говорит Логан, явно веря ей не больше, чем я. – Вам помочь это убрать?

– Нет, – отвечает Клео, и ее губы кривятся в ухмылке. – Мы местные. Мы хорошо умеем наводить порядок за другими.

Теперь уже переглядываемся мы с Логаном.

Потому что ее слова звучат – в лучшем случае – откровенно угрожающе.

Глава 7

Поначалу мы с Логаном не говорим о еноте ни слова.

Мы едем в супермаркет. Немного удивляемся низким ценам, я громко досадую из-за малого выбора газированной воды. Особенно по сравнению с длиной и шириной прилавка с сырами. По-моему, мы просто какое-то время пытаемся притворяться, что все идет так, как надо – то есть без всяких жертвоприношений животных.

Мы расплачиваемся и загружаем продукты в багажник, и я решаю, что прошло уже достаточно времени, чтобы поговорить о самой заметной вещи, связанной с магазинчиком вязальных принадлежностей (но не связанной с окровавленными кишками).

– Что у тебя за проблемы с Норой?

Логан напрягается.

– Не понимаю, о чем ты.

– Она милая, – говорю я, игнорируя его реакцию. – Вроде бы добрая. Она мне понравилась, что вообще – редкость. Но почему ты из-за нее превратился в неуклюжего кретина?

Я произношу свой спич и неожиданно кое-что понимаю: я хочу, чтобы Логан по уши влюбился в какую-нибудь девушку. Это все-таки будет куда менее пугающим объяснением для его внезапно изменившегося поведения. Я хочу, чтобы «эффект Мидаса» жил только в моей голове.

Ведь это будет означать, что его не существует, а я просто слишком драматизирую и немножко психую. Вот и хорошо. Ничего необычного.

– Их адвокат рассказал мне не все, и мне совсем не понравилось, как Клео на нас давила, – говорит брат, качая головой с видом: «Ты отвлекаешь меня от важных мыслей». – Зачем она напрягается? Что скрывает?

Он увозит тележку обратно в магазин, а затем мы садимся в машину. Салон слишком перегрет, в нем влажно, как в парилке, но запах плесени уже не так неприятен, как тот, другой, более резкий и отвратительный, поэтому я стараюсь дышать ртом, а не носом.

Я смотрю на профиль Логана. Потом вспоминаю енота и вздрагиваю. А потом осознаю, что на вопрос мой брат в итоге не ответил.

– Может, Клео защищала свою явно очень робкую подругу?

Логан снова качает головой:

– Нет. Здесь что-то еще. Она была слишком настойчивой.

– В чем? В том, чтобы магазинчик достался единственному человеку, который по-настоящему в нем заинтересован? Странно.

Спустя секунду мне даже глаза закатывать не приходится – все понятно уже по тону голоса, но Логан, похоже, ничего не замечает:

– После того как мы получим полную финансовую картину, я выясню, что они скрывают, и мы спланируем дальнейшие шаги.

– Она сказала, что на это уйдет несколько дней. Мы возвращаемся в Нью-Йорк в воскресенье.

Мы едем поэтому богом забытому, заброшенному шоссе обратно в Мидас, мимо бесконечных полей.

Логан искоса смотрит на меня.

– Я сдал наши билеты.

У меня отвисает челюсть. Он что, спятил? Выпил в Мидасе какой-нибудь отравленной воды?

– Нам нужно во всем разобраться, – добавляет брат и переключается в режим адвоката, за который хочется отвесить ему тумака. – Поэтому мы должны оставаться здесь. К воскресенью мы не успеем разобраться, плюс надо будет поговорить с риелтором, чтобы выставить дом Амелии на продажу. У Джека в закусочной есть вайфай, я смогу работать удаленно до тех пор, пока мы тут все не разгребем, да и ты же сама сказала, что намереваешься устроить себе творческий отпуск перед открытием очередной выставки. Почему бы нам не задержаться тут на месяц, чтобы решить все вопросы самостоятельно?

Я в таком шоке, словно у Логана прямо на моих глазах случился инсульт.

– Не знаю, Логан, может, потому, что Мидас – буквально адская дыра?

– Здесь на самом деле неплохо.

– Нет, плохо. Ночью я ходила во сне. Владелец закусочной наехал на меня без каких-либо видимых причин, но у меня такое ощущение, что нужно прислушиваться к звукам банджо на ветру. А еще кто-то убил енота, и я клянусь, что Нора и Клео обвиняют как раз нас.

Джек и чертова часовая башня меня жутко пугают – по разным причинам, – но об этом я вслух не говорю, поскольку знаю, что включается моя паранойя, а не реальность.

Увы, ваша уважаемая собеседница уже проходила раньше этот драматичный путь.

Логан выразительно молчит в ответ на мои весьма здравые аргументы, и я выдвигаю последний, самый важный:

– Я могу и одна уехать, знаешь ли. Мне не нужно твое разрешение.

– Ты права, – соглашается брат с характерной легкостью, которая бесит меня даже в нормальные дни. – Не нужно.

Я отказываюсь говорить. Теперь Логан будет мне поддакивать, что жутко злит, ведь он все равно поступит так, как ему заблагорассудится, а я доведу себя до белого каления. Ну уж нет, я на его фокусы не попадусь.

«Не попадусь».

– Ты не можешь просто остаться здесь, – заявляю я примерно через минуту молчания.

Он весело, лучезарно улыбается.

– Могу. И останусь. А ты, Лекси, можешь делать что хочешь.

Если бы он не был за рулем, я бы ткнула ему пальцем в шею – брат этого очень не любит.

Логан съезжает с шоссе. Меня не радует тот факт, что я так быстро научилась ориентироваться в Мидасе, поскольку предпочла бы поскорее навсегда забыть захолустье, но я уверена: когда мы в прошлый раз ехали в город, сворачивали не здесь.

– Что, решил прокатиться живописным маршрутом? – Я пытаюсь пошутить, но должна признать, в пейзаже за окном есть действительно нечто... живописное. Поля. Утесы. Они в чем-то красивые – такая странная, своеобразная здешняя природа, которую люди видели много столетий назад.

Меня угнетает только пустота.

– Я увидел указатель, – говорит Логан, уставившись на дорогу. – И хочу проверить, в чем дело.

– А где он?

– Вон он.

Верно. Мы находимся по мощеной двухполосной дороге, прямо перед нами – коричневый дорожный указатель с белой стрелкой, «смотрящей» на гравийную дорогу.

«Старая шахта – 1 миля».

Указатель выглядит так, словно сделан из высохшего дерева, но этого не может быть. Ведь сейчас все дорожные знаки в стране алюминиевые. Даже в такой глуши.

И что еще важнее...

– Зачем мы вообще едем к шахте? – спрашиваю я.

– Надпись означает, что рядом какая-то историческая достопримечательность.

– Хорошо. И?..

– И я хочу на нее взглянуть.

В его словах есть что-то настолько откровенно нелогановское, что мне даже начинает казаться, будто мы каким-то образом поменялись характерами.

– Логан, у нас в багажнике еда.

– Она не испортится.

– Ты помнишь, что ты адвокат, а не шахтер? Кроме того, практически все, что мы купили, портится на жаре мгновенно. Ты что, ничему не научился за все то время, которое я потратила на изучение сроков годности продуктов питания?

Кстати, я подразумеваю паранойю и тревожность – пяток одного, полдесятка другого, – но брат, пропустив мой комментарий мимо ушей, тормозит на парковке, похожей на чуть-чуть облагороженную канаву. Рядом стоит очередной коричневый указатель с надписью «старая шахта». А за ним – заросшая тропинка, едва различимая среди кустов и прочей буйной растительности. Она не внушает мне никакого доверия, думаю, что к ней, наверное, лучше вообще не приближаться.

Тропинка, конечно, ведет к шахте, но зачем кому-то смотреть на эту «достопримечательность»?

Никому и незачем. Поэтому она и заросла.

Но Логан уже вылез из машины и идет к тропинке.

Нет, я туда не хочу. Мне наплевать на шахту. Нам вовсе не обязательно делать все вместе, собственно, мы уже давно почти ничего вместе не делаем. До поездки мы жили отдельно, как совершенно нормально функционирующие взрослые двойняшки, которые постоянно переписываются и звонят друг другу как минимум раз в день, – а это, знаете ли, довольно большая дистанция для людей, которые когда-то росли в одной утробе.

Я повторяю аргументы около тридцати секунд, но к тому моменту брат почти скрывается из виду, поэтому я выскакиваю из машины и следую за ним.

Сидеть в салоне одной – хуже, чем любая альтернатива.

Признаюсь, здесь действительно красиво. Листья на деревьях устроили осеннюю выставку красных и желтых оттенков, которые на солнце сверкают почти как золотые. Травы прерий – по крайней мере, я предполагаю, что это они, – покачиваются на ветру, достаточно холодном, так что даже свитер наконец-то не кажется бесполезным. И пахнет приятно. Ну... осенью.

Высохшими листьями и шепотом грядущей зимы.

Я выхожу на тропинку. Логан уже далеко впереди, но зато я вижу, куда он шагает. Прямо к входу в пещеру, закрытому ржавой металлической решеткой.

Явно для того, чтобы никто туда не заглядывал.

Чем ближе шахта, тем сильнее у меня начинает покалывать кожу, но Логан не останавливается.

– Слушай, когда герои ужастиков видят здоровенную и страшную надпись «Не входить», они все равно туда идут! – кричу я ему. – Может, хватит?

Логан игнорирует меня. Он подходит все ближе к пещере, словно собирается как-то пролезть в зазор между горной породой и решеткой, а потом проникнуть внутрь.

Меня накрывает волна ужаса – я словно воочию вижу, как он это делает. Я даже все чувствую.

– Логан!

Он останавливается и слегка покачивается. А когда смотрит на меня, у него перекошенное лицо. Он будто находился в трансе, а я вытащила его в реальность.

Меня охватывает холодное, тошнотворное ощущение. По всему телу бегут мурашки, свитер уже не согревает.

– Пойдем, – говорю я примерно таким тоном, каким мама разговаривает с непослушными двухлетними детьми.

Как раз достаточно резкости, чтобы они поняли: мамочка и правда говорит серьезно.

И это работает, Логан отходит от шахты, а после плетется по тропинке обратно. Когда мы видим машину, меня уже вовсю трясет.

На пути я оглядываюсь, хотя, если честно, не очень-то и хочу. Просто мне надо удостовериться, что там ничего нет. Вообще ничего.

Должно быть, это игра солнечного света, поскольку я мельком улавливаю какое-то движение у самого входа в шахту. Но, как мы уже знаем, разум просто обожает меня обманывать. Или там пробегали местные дикие звери, что наверняка для глубинки – обычное дело. Это может быть все что угодно, причем совершенно безвредное.

«Например, енот», – внезапно думаю я.

Как тот, у черного входа магазинчика вязальных принадлежностей.

Мысль нисколько меня не утешает, но я не хочу, чтобы Логан оглянулся и его опять загипнотизировало, поэтому я веду брата обратно по треклятой земляной вмятине, притворяющейся тропинкой.

Мы садимся в машину, я тяжело оседаю на сиденье. Я очень устала. Почему-то мне одновременно жарко и холодно. И я боюсь.

Я больше никогда не хочу видеть такого стеклянного взгляда у Логана.

Все мои внутренности сжимаются, скручиваясь в тошнотворный узел.

– Нам надо домой, – говорю я тихо и твердо, когда Логан выезжает обратно на шоссе.

Я хочу в свою квартиру. В знакомую обстановку.

Хочу снова увидеть папу и больше никогда не упоминать нашу загадочную и уже покойную бабушку из Айовы.

Логан с шумом выдыхает, но, по крайней мере, не улыбается. И не «слушается» меня так, что мне после этого зубами скрипеть хочется. Он говорит как настоящий Логан. Целеустремленный, пусть и немного потрясенный.

– Тут происходят странные вещи, которые кажутся полной бессмыслицей. Мы как-то связаны с этим местом, пусть даже до недавнего времени ничего о нем не знали. И ты собираешься сбежать, не докопавшись до истины?

– Угу. Так быстро, как вообще может бежать человек.

– Не вариант, Лекс. – Он серьезно смотрит на меня. – По-моему, в глубине души ты понимаешь, что мы должны все распутать.

Я намерена возразить брату, поведение Логана меня пугает, и я не верю, что мы переживем встречу с этим – чем бы оно ни было, а затем останемся целыми и невредимыми. Я открываю рот, чтобы начать спор. Я выдвину сотню аргументов в подтверждение того, что нам в принципе не нужно ни с чем здесь связываться.

Но вдруг я вспоминаю, как мой всегда беззаботный и самоуверенный брат умудрился рассыпать вязальные спицы в магазине.

А сейчас его чуть не затянуло в жуткую шахту.

В ужасную темноту – мне даже подходить вплотную не пришлось, чтобы понять: я не хочу иметь с местной кошмарной «достопримечательностью» ничего общего. Я точно знаю одно: нам надо уезжать отсюда как можно дальше и в этом «как можно дальше» и оставаться.

Я вспоминаю перекошенное лицо Логана в тот момент, когда я окликнула его.

И то нечто, которое шевельнулось у решетки, словно все это время лежало в засаде.

Но я действительно не могу оставить брата-близнеца в Мидасе. Во-первых, Логан слишком рискует. А еще он думает, что именно я сумасшедшая. Да, он обо мне заботится – всегда заботился, – но я нутром чую, насколько здесь жутко, однако брат считает, что можно разобраться с проблемами, которые у нас появились, просто используя улыбку.

Если Логан скажет, что у меня очередной приступ, – плевать.

А вот на Логана мне не плевать. Нельзя допустить, чтобы с ним приключилась беда. Я буду рядом, замечу любую опасность и, возможно, смогу предотвратить ее, как сегодня.

Похоже, настала моя очередь заботиться о нем.

Даже если придется подольше задержаться в этом странном месте. По крайней мере, я не притворяюсь, что оно очаровательно: оно явно пытается нас убить.

Глава 8

Логан едет обратно в город по главному шоссе, затем сворачивает к Мидасу. Я смотрю в окно. При свете дня вижу реку – серебристая лента у подножия холма.

Потом – тот самый резкий поворот, и мы проезжаем под величественными каменными створками.

Они, конечно, открыты всякий раз, когда мы их проезжаем, но все равно меня пугают.

Или я пугаюсь из-за того, насколько быстро их можно закрыть, отрезав городок от остального мира.

Я задумываюсь, для какой цели вообще нечто такое нужно.

– Зачем кому-то запирать всех на главной улице, как в ловушке? – спрашиваю я вслух, разглядывая огромный бетонный блок.

– Ворота не ловушка, – сообщает Логан. Брат снова стал разговорчивым.

Наверняка он считает, что раз уж я больше не спорю, значит, я согласна задержаться в Мидасе... и, пожалуй, так оно и есть.

– Ворота и стена нужны, чтобы спасти город от наводнений. Я читал про это вчера ночью, когда не смог уснуть. Похоже, наводнения в окрестностях Миссисипи – страшные.

Для человека, который не мог оторвать глаз от жуткой старой шахты, он довольно-таки безразличным тоном говорит о реке, которая может поглотить весь город.

Если только гигантская, похожая на крепостную, стена ее не остановит.

Лучше мне от этой мысли не делается.

Да и от поездки по главной улице – тоже. Накануне мы не видели ни души, а теперь люди буквально везде. Толпами ходят по магазинам. Шоколадные лавки, антикварные лавки, часовые лавки – нет уж, спасибо.

Я помню, Нора говорила что-то об осенних фестивалях, но сейчас в городке тесно, как по выходным на Таймс-сквер – еще одном месте, которого я избегаю как чумы.

Машина еле-еле продвигается вперед по узкой улочке, и мне очень хочется выцарапать себе глаза. Я и не представляла до нынешнего момента, что у меня еще и клаустрофобия. Я срываю с себя ожерелья, которые обычно ношу, ведь от их веса возникает чувство, словно меня душат. Я бросаю их в подстаканник, где они оседают бесформенной кучей, отливающей золотом, серебром и моим по́том.

– Почему ты едешь так медленно? – выпаливаю я. Направляю на себя дефлектор и устанавливаю на кондиционере максимально низкую температуру.

Жара такая, словно я болею желудочным гриппом.

– Чтобы не совершить убийство с применением транспортного средства, – вздыхает Логан. Брат не вспотел, чувствует себя вроде бы нормально, но, очутившись на людной улице, очень крепко сжимает руль.

И я снова вспоминаю, зачем согласилась на это вместо того, чтобы купить билет на самолет, заказать такси и сбежать отсюда как можно скорее.

Я заставляю себя дышать. Говорю себе, что здешняя толпа точно такая же, как в любой день в Нью-Йорке, но как-то не верится.

Что-то не так. Почему на улице столько народу? Это кажется неправильным – и не только из-за моего непонимания, что́ может толпа туристов найти в заштатном городке в Айове, о котором я и не знала бы, не родись здесь мой отец.

Все становится еще более тревожным, когда за поворотом показывается часовая башня. Мы ползем по улице, а она там, в противоположном конце. Возвышается.

Позади нее светит дневное солнце. Я должна считать, что это очень красиво. И так себе и говорю.

Но мне все равно хочется заорать.

Я напоминаю себе, что безумие должно оставаться внутри.

Зажмуриваюсь. Делаю глубокие соматические вдохи и притворяюсь, что я где-то в другом – в любом другом – месте.

«Раз, два, три, все нормально».

Машина тормозит, и я резко открываю глаза. Логан остановился у знака «Стоп». Пешеходы захлестывают нас потоком. Семьи с покупками. Пожилые пары с палочками помогают друг другу идти.

«Это же так мило», – пытаюсь я себя убедить.

Но потом выглядываю из бокового окна и замечаю женщину. Она сгорбленная. Смотрит прямо на меня. По глазам кажется, что она уже немного мертвая или заторможенная, и это бы меня не слишком беспокоило: в конце концов, я уже бывала на Статен-Айленде – самом малонаселенном нью-йоркском округе, пусть и против своей воли, – только вот один из этих глаз неземного бледно-голубого цвета. А другой – темно-темно-карий.

Она пялится на меня.

А когда я смотрю на нее в ответ, она кривит губы в уродливой улыбке.

Она неуклюже шагает к машине, протягивает руку, словно собирается просто... открыть дверь и накинуться на меня. Или, что еще хуже, влезть внутрь.

Но когда я уже собираюсь на самом деле заорать, машина двигается. А женщина... пропадает? Логан снова едет вперед.

А я не могу дышать. Мне определенно нельзя здесь оставаться – о чем я вообще думала? Тот страхолюд на заправке. Еноты – выпотрошенные и обитающие в старой шахте. Женщина, которая была здесь секунду назад, а сейчас просто исчезла. Они все меня преследуют. Я знаю.

Я хочу внести в список и Джека из забегаловки, но не могу поверить, что хоть какой-то настолько красивый мужчина может сталкерить меня так же, как отвратительные создания с раздвоенными языками и мертвыми глазами. Природа даровала ему такой волевой подбородок явно не для того, чтобы он творил зло.

Я решаю уцепиться за эту мысль.

Толпа постепенно редеет, и я снова могу дышать. Все снова становится знакомым. Жара не настолько суровая, люди вокруг не так пугают. Больше никаких старух с мертвыми глазами на перекрестках. Логан останавливается на парковке перед «Пряжей и фурнитурой от Дарлинг». Здесь не особо многолюдно, магазинчик находится чуть поодаль от главной улицы, но возле него все же стоят люди.

Знакомые люди – это несколько получше, чем странные существа и дохлые звери. Нора болтает с таким дружелюбным Джеком. Я замечаю, что в прошлый раз сочла его несносно красивым не только потому, что не выспалась и не попила кофе: при свете он выглядит еще лучше.

Впрочем, вышеупомянутое нисколько не улучшает того прискорбного факта, что он с первого взгляда отреагировал на меня странно – не высунул раздвоенный язык, конечно, но задел мои чувства. И возможно, вчера еще и тайком высматривал в окно.

Нора машет нам рукой. Джек – нет. Едва увидев меня, он снова мрачнеет. Потом хмурится, переходит улицу и исчезает за дверью забегаловки, словно вообще нас не видел.

«Может, и не видел», – говорю я себе. Но знаю: это не так.

Мы вылезаем из машины, я улыбаюсь Норе. Она милая, а я хочу держаться хоть за что-нибудь милое. Логан, напротив, даже не смотрит на нее – он открывает багажник и достает оттуда пакеты с едой.

– Я могу помочь? – любезно спрашивает Нора. – Я всегда помогала Амелии с продуктами. Жаль, припарковаться поближе к дому нельзя, и...

– Не надо, – слишком громко перебивает ее Логан. А потом берет в руки невероятное количество пакетов, дескать, сам справится.

Я не мешаю брату. Мужчины любят хвастаться необязательной демонстрацией скучной физической силы – вот пусть и бахвалится.

– Я... я уже наполовину оцифровала опись инвентаря, – продолжает Нора, а затем переводит взгляд с Логана на меня. – Как закончу, могу прислать вам на электронную почту.

– Пришлите ее вашему адвокату. А он отправит мне, – отвечает Логан. Его голос напряженный – в конце концов, брат пытается тащить на себе где-то сорок кило еды.

Я закатываю глаза и безмолвно шепчу Норе: «Мужчины».

Она еле заметно улыбается, но грубость Логана явно ее обидела. Похоже, обиды тут ходят по кругу. Но, как ни странно, мне становится получше.

Я машу ей рукой на прощание, закрываю багажник и следую за Логаном по проулку. Я решаю внимательно осмотреться по сторонам, раз уж сейчас светло. Просто обычный проход между домами, выглядит приятнее, чем многие нью-йоркские задворки. Сквозь кирпичи пробиваются сорняки, в трещинах – грязь (почему-то сразу напоминающая о наводнениях), никаких чудовищ с глазами-бусинками в наличии не имеется.

Подойдя к домику, Логан поворачивается ко мне и кряхтит – судя по всему, хочет, чтобы я достала у него из кармана ключи от дома. Я так и делаю, вставляю в замок и, недовольно бормоча, дергаю ручку. В итоге концов дверь открывается.

И я не оглядываюсь на двор, поскольку у меня опять покалывает шею и я не хочу знать, наблюдает ли кто-то за нами.

Логан вваливается в дом и швыряет все пакеты на кухонный столик.

– Ну что, ощутил себя настоящим мужиком? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня так злобно, будто я на самом деле его разозлила. Странно.

– Раз уж я все донес, может, ты хотя бы разложишь продукты?

– Раз уж ты ведешь себя как скотина, раскладывай продукты сам. Чем она тебе не нравится? Нора очень хорошая и...

– Слушай, Лекси, – перебивает меня Логан. – Если хочешь, чтобы с делами справлялся я – с любыми делами, всегда, – ты не можешь при этом требовать, чтобы все было по-твоему. – Похоже, брат готов запустить в меня одним из пакетов.

Мне больно, ведь я понимаю, что в его словах есть зерно истины. Я на самом деле полагаюсь на него. Так мы работаем. И так было мы всегда. Но он никогда не предъявлял мне это недовольным тоном, словно всю жизнь злился на подобный расклад. Он никогда не кидался на меня так, словно это плохо. Обычно он меня в таких случаях хотя бы поддразнивал.

Ну, как обычно, по-логановски, чтобы не испортить мне настроение.

А я решила остаться в жутком городке ради него. И вот что получаю в благодарность?

Меня несправедливо оскорбили, конечно, мне ничуть не весело, однако я не могу устроить из этого драму на ровном месте. Я сглатываю, к горлу неожиданно подкатывает комок. У меня нет ни одной остроумной реплики в ответ. У меня вообще ничего нет. Я слишком устала, ситуация чересчур давит, а брат хочет здесь остаться, чтобы мы и дальше вели себя не пойми как.

Хуже того, мне еще и придется торчать здесь вместе с ним, потому что, похоже, от опасности покалывает только мой затылок.

В общем, я резко поворачиваюсь на пятках и ухожу в спальню – свою спальню. Логану кровать не нужна. Пусть ночует на диване до скончания веков.

Я принимаю душ в крохотной ванне с пластиковой занавеской, которой место скорее в сумасшедшем доме. На полочке и бортиках ровными рядами стоят шампуни и лежит мыло – все бренда «Мэри Кей», с ароматом яблок и миндаля, даже не такие отвратительные, как я ожидала. Хотя, конечно, с люксовым брендом «Ла Прейри» это никто не перепутает.

Вода – приятная и теплая, но давление в трубах оставляет желать лучшего. Помывшись, я пытаюсь читать. Потом достаю из чемодана вязание. Я не вернусь в гостиную, пока Логан не извинится.

Но он не извиняется.

День тянется и тянется. Яркий золотистый свет солнца постепенно тускнеет.

Когда наступает общественно приемлемое время для сна – ну, по крайней мере, если бы я была в гериатрическом возрасте, – я начинаю программу ухода за кожей и подготовки ко сну. Один уравновешивающий шаг за другим.

«Чем больше ты напоминаешь себе, насколько ты настоящая, прикасаясь к своему лицу, смотрясь в зеркало и находя настоящую опору в собственном теле, – любит повторять мой психотерапевт, – тем лучше тебе удастся перенести реальные ощущения в плохие сны и напоминать себе об этом».

Я принимаю снотворное: прошлой ночи оказалось достаточно, чтобы напомнить мне, что творится, когда я забываю о лекарстве. Запираю дверь спальни – может, это меня как-то остановит и не даст уйти куда попало. Но я знаю: как бы Логан на меня ни злился, он ни за что не выпустит меня из дома. Брат защитит меня от меня же и от всего, что мешает мне быть нормальной в любом случае.

Точно так же и я решила остаться здесь, чтобы защитить Логана, хоть он иногда жутко меня раздражает.

И вдруг мне становится холодно.

А вокруг темно.

Невероятно темно – несколько секунд назад еще даже сумерки только наступили.

Мои глаза открыты? Я не сплю?

– Лекси.

Я поворачиваюсь на голос в темноте.

Он не похож на голос Логана, но это должен быть Логан. Тембр низкий, мужской – а кто еще может помочь мне сориентироваться в густой, тяжелой мгле?

Но я не в безопасности и ничего не вижу. Мне холодно, я иду босиком по неровной земле. Поверхность очень грубая, мне больно, я не хочу делать и шага вперед, но не могу остановиться.

Что-то царапает мне пятку. Я хочу закричать, но не могу.

– Лекси! – Тот же мужской голос, на сей раз настойчивее.

Что мне делать? Бежать? Позвать Логана?

«Это сон. Просто сон».

Я проснусь, и ноги перестанут болеть. И зубами стучать я не буду.

«Раз, два, три, все хорошо. Раз, два, три, твое воображение не может тебе навредить».

Может, я проснусь в Нью-Йорке. Наверное, это с самого начала очень сложный кошмарный сон, и я посмеюсь над ним за бранчем, заказав нормальный эспрессо и омлет из всех яичных белков, которые смогу найти.

Впереди возникает крохотное пятнышко света. Я щурюсь и направляюсь к нему, хоть мне и кажется, что я шагаю по стеклу. Причем оно еще и мокрое – у меня что, кровь идет?

Пятнышко становится все больше. Я понимаю, что передо мной та самая огромная каменная стена от наводнений. Она практически сияет в лучах луны, а ночь вокруг буквально сочится темнотой. Я слышу какой-то звук. Далекий, но приближающийся.

Какое-то... хлюпанье.

Я хочу бежать. Но куда я побегу с босыми окровавленными ногами?

– Лекси. – Голос – твердый. И слышится прямо из-за спины.

Широкая, горячая пятерня хватает меня за предплечье. Я резко разворачиваюсь и инстинктивно вскидываю руки, готовая драться.

Ведь это не Логан. И вообще не тот человек, с которым я могла бы чувствовать себя в безопасности.

Джек!

И он по-прежнему не рад меня видеть: абсолютно, стопроцентно.

Особенно здесь, в аду.

Глава 9

– Ты что делаешь?

Очень смешно. Джек спрашивает об этом меня, хотя именно он схватил меня за руку.

Потом я вспоминаю, что вижу сон, значит, законы логики сейчас работают как попало, как, впрочем, и мой мозг.

Так уж все устроено.

Вот почему я всегда перед сном выполняю упражнения для уравновешивания. Чтобы помнить, кто я такая, если в голове что-то пойдет наперекосяк.

А это точно сон. Даже если у меня опять случился приступ лунатизма, как я смогла добраться сюда? И Логан меня не заметил и не остановил? Это неразумно и нереально.

Мой ум пугает меня всю жизнь, но еще ни разу его пугалки не были реальными. Я совершенно уверена, что и сейчас все не по-настоящему. Я знаю, что происходит с окружающим миром, когда я начинаю слишком доверять психозам.

Но еще я чувствую каждый сантиметр здоровенной мозолистой ладони Джека, с удивительной легкостью обхватившей мое предплечье. Я вижу землисто-зеленые глаза в свете прожекторов, освещающих стену, которая служит защитой от наводнений.

Рука меня, конечно, пугает, но стена отвлекает мое внимание. Я слышу шум, но он довольно тихий. Мозг не хочет знать, что это такое, в отличие от тела, жаждущего найти источник. Как будто этот звук – путеводная звезда моей души.

Мне нужно срочно проснуться.

– Лекси. – Голос Джека резкий. Властный. Чертовски раздраженный.

Мне удается отвести глаза от освещенной стены, которая вызывает ужас и интерес, и сосредоточиться на его лице.

Острый, аристократичный нос. Квадратная челюсть. Тускло освещенное лицо (он стоит в тени) – с таким же выражением, как тогда, в закусочной. Отрешенное и одновременно слегка разгневанное.

Вот это как раз логично. Я не знаю, какое у него еще может быть выражение лица, ведь другое я у него не видела. Похоже, что мой мозг просто отрыгивает события из реальной жизни и перемешивает их со странной последовательностью бессмысленных событий – по крайней мере, так мне однажды объяснял психотерапевт. Бояться нечего.

Анализ с дополнительной порцией ощущений.

Но мне холодно. И ноги болят.

И, что пугает еще больше, я по-прежнему чувствую, как он держит меня за руку.

– Мне просто надо проснуться, – заявляю я. Серьезно и совершенно уверенно.

Обычно метод работает, поскольку снам «не нравится», когда ты выходишь на метауровень. Когда говоришь, что видишь сон, он обычно заканчивается.

Но Джек не в курсе подобных тонкостей. Равно как и сон. Джек вздыхает и закатывает глаза. Да, это происходит не на самом деле, однако я оскорбляюсь. Пытаюсь выпрямиться и вырваться. Он смотрит на свою руку, держащую меня, а потом резко отдергивает ее, словно обжегся о газовую горелку.

Джек хмурится и убирает руки в карманы.

– Возвращайся домой.

Я, конечно, очень хочу подискутировать с Джеком-Из-Сна – чисто ради спора, – но слово «домой» кажется безопасным. Вернуться в маленький домик, стоящий за вязальной лавкой. Проснуться в постели.

А затем, возможно, сбежать в Нью-Йорк, раз уж об этом зашла речь.

В последнее время в Нью-Йорке у меня кошмаров не было. Ну, иногда случались, но не такие правдоподобные. Нет, если действительно попробовать вспомнить те, что я видела в последние несколько месяцев, признаюсь, хлюпающий здешний звук в них тоже присутствовал. Но все было по-другому.

«Ты была далеко. В безопасности».

Я вздрагиваю от непрошеной мысли, которая звучит в голове чужим голосом. Незнакомым.

– На улице ночью небезопасно. В темноте небезопасно. Возвращайся домой, – еще более грубо говорит Джек. – Ты что, не знаешь дорогу?

Я оглядываюсь. Тут – неприветливая ночь, тьма просачивается везде, где нет света. И я, конечно, не то чтобы знаю дорогу, но почему-то кажется, что спрашивает он вовсе не потому, что собирается помочь мне добраться до маленького домика покойной бабушки.

В общем, я не отвечаю на его вопрос. Я сама найду дорогу, решаю я, насколько бы негативно ни реагировало мое тело на мысль о том, что придется идти в темноте. Одной. С окровавленными ногами. Ситуация явно не радует.

Но я напоминаю себе, что вижу сон, поэтому бояться можно сколько угодно. Настоящего вреда мне здесь никто не причинит. Особенно угрюмый Джек.

Я шагаю вперед и шиплю, когда стопа касается земли. Больно. Я переношу вес на другую ногу и тихо пищу от боли, ведь она тоже болит.

У меня же ничего не должно болеть. Ну, по-настоящему. Есть же правила, которые действуют даже в плохих снах. Особенно в плохих.

Джек матерится. Меня это удивляет, но только потому, что в Нью-Йорке я бы ожидала услышать подобные слова от любого встречного, но теперь-то я на Среднем Западе. Мне объясняли, что здесь не выражаются.

– Поверить не могу, что мне придется это сделать, – рычит он. На меня.

Не представляю, что означает «это», но, когда Джек шагает в мою сторону, я отшатываюсь. Пятки болят так, словно с них содрали кожу, но куда больше меня беспокоит, что он тянет ко мне руки.

А на лице его – ярость.

Затем его лицо чуть-чуть смягчается, гнев в зеленых глазах чуть-чуть идет на убыль.

– Я не сделаю тебе больно. – Черт возьми, его голос даже почти ласковый.

– Лекси! – Это Логан.

Я еще никогда в жизни так не радовалась, услышав оклик брата-близнеца. Я осторожно оглядываюсь через плечо и чувствую огромное облегчение: да, вот он, настоящий, бежит к нам со всех ног, прямо по дороге, ведущей в город.

Да, Мидас на месте. Я даже вижу дорожку света из фонарей. Как будто до этого момента мое зрение было каким-то расплывчатым.

Конечно, даже сейчас мне мерещится, что у теней есть когти и зубы... и они тянут свои ужасные лапы к дорожке света.

Логан приближается, и я понимаю, как нехарактерно для себя он разъярен. Он останавливается лишь после того, как встает между мной и Джеком. Вот за что я люблю брата. Он, конечно, меня обидел своими словами про «любые дела и всегда», но тут, в темноте, все на редкость серьезно – и он на моей стороне.

Если забег и стоил ему определенных сил, по нему ничего не видно. Даже не дышит тяжело. Даже во сне Логан остается идеальным.

Что в кои-то веки не бесит, а радует.

– Эй, что здесь творится? – спрашивает он у Джека. Голос брата – злобный и подозрительный, обычно он таким тоном говорит в зале суда – и, если подумать, еще вчера в вязальном магазинчике.

Я слегка наклоняюсь в сторону и выглядываю из-за спины Логана. Хочу посмотреть на Джека.

На его лице нет ни следа мягкости. Может, это просто игра света и тени?

«Света во сне», – напоминаю я себе. Когда я верила снам, у меня всегда начинались проблемы. Какими бы реалистичными они ни казались, я не должна поддаваться своему воображению, которое шепчет мне, что происходящее может быть правдой.

Не может.

– Это ты должен объяснять, – говорит Джек, скрестив руки на груди.

– Я?.. Да я только что сюда добрался, а моя сестра в крови. Что ты творишь?

Я смотрю на свои ноги – да, они окровавлены. От этого даже слегка начинает кружиться голова, поэтому я отвожу взгляд. Снова смотрю на брата, который, как личный телохранитель, защищает меня от человека, которого... я вообще не понимаю.

Но, с другой стороны, Логан всегда был моим телохранителем. В крайне своеобразной манере.

– Твоя сестра... – Джек произносит это слово как ругательство, – наверное, не должна разгуливать по городу среди ночи босиком, если хочет, чтобы ее ноги остались в целости и сохранности. Но со мной ее состояние не связано никак. – Он говорит настолько укоризненным тоном, что я вновь оскорбляюсь.

– Да, потому что это был мой сознательный выбор. Я подумала: «Вау, надо бы побродить по жуткому захолустному городку посреди ночи и обязательно пораниться».

Он окидывает меня взглядом – однако почему-то у меня сразу сдавливает грудь, – а затем его зеленые глаза снова смотрят на Логана.

– Если вы двое не знаете, что по ночам нужно, черт побери, закрывать входные двери и защищать себя, то не представляю, что еще вам сказать. Не мой цирк, не мои обезьяны.

– Ты вообще-то тоже на улице, – замечает Логан. – Один. Ночью. С моей сестрой, у которой идет кровь, а сам ты цел и невредим. Я вызову полицию.

Лицо Джека непостижимым образом становится еще мрачнее и разъяреннее, чем раньше, но к этим эмоциям примешивается еще и странное раздражение.

– Амелия что, ничего не рассказала вам двоим?

Мы застываем. Наша бабушка? Что она должна была нам сообщить? Как надежно закрывать на замки двери дома в Мидасе, где наверняка живет куча людей, хвастающихся, что ни разу в жизни не запирали ни жилище, ни машину? По-моему, как раз в таком «доверии к ближнему своему» и заключается смысл жизни в маленьких городках.

Логан смотрит на меня и приобнимает за талию, чтобы я оперлась на него и сняла хоть часть нагрузки с ног. Я с радостью так и делаю.

Джек уже откровенно злится на нас, поэтому я не удивляюсь, когда он разворачивается и неспешно уходит. Как будто собирается бросить нас здесь, в тени стены, защищающей от наводнений, которая кажется все более и более угрожающей – клянусь, она буквально возвышается над нами – с каждым его шагом.

– Ну что вы там? – рычит он, даже не оглядываясь. Тем не менее через несколько метров Джек останавливается.

Я смотрю на его спину. Он почти весь закрыт тенями. И он не сделал ничего со мной. Хотя, справедливости ради, ни хлюпанье, ни стена мне тоже не навредили. Ноги болят из-за того, что я ходила по улице босиком, получается, Джек не так уж и неправ, когда говорит, что я сама виновата.

– Мы идем – куда? – спрашивает Логан.

Брат по-прежнему меня поддерживает, и я рада, что он рядом со мной, причем в своем уме, – но я до сих пор чувствую опасность.

По-моему, здесь я себя не почувствую в безопасности никогда.

– Вам нужны ответы или вы собираетесь и дальше играть в невежественных болванов-туристов, шатающихся по городу посреди ночи? – огрызается Джек. И, не дождавшись ответа, идет дальше.

Оставляя Логана и меня в свете прожекторов, направленных на стену. Я на самом деле не знаю, чего хочу – но внезапно снова слышу ужасное хлюпанье, доносящееся откуда-то из тени. Я хватаю Логана за рукав кофты.

– Идем за ним, Логан.

Я смотрю на брата и киваю, когда он качает головой.

Ведь даже если это просто сон, нам необходим проводник. Джек предлагает нам ответы.

А у нас ответов нет – никаких. Может, конечно, ответы, полученные во сне, при свете дня не считаются, но это уже что-то. Лучше, чем новые вопросы.

Особенно учитывая, что главный вопрос, который меня гложет – но я его ни за что ни задам, – звучит так: верно ли я поняла, что за мгновение до того, как появился Логан, Джек собирался взять меня на руки?

Да, именно.

Как принцессу, а не как проблему.

И самое главное – я дико жалею, что он так не сделал.

Глава 10

Когда мы с Логаном, хромая, добираемся до забегаловки, Джек с явным нетерпением топчется у двери. Ждал он, вероятно, изрядное количество времени, зато никуда не слинял, и я решаю, что это мне в нем даже нравится. Брат помогал мне идти на цыпочках, чтобы я не поранила ноги еще сильнее, поэтому продвигались мы медленно – вдобавок я раздумывала, как бы все прошло, если бы Джек просто взял меня на руки.

Я уверена, что он так бы и поступил, не помешай ему Логан.

Я говорю себе, что размышляю об этом только потому, что мы тащимся с черепашьей скоростью, значит, догонять Джека нам придется долго.

Конечно, никакой иной причины думать об этом нет.

При виде нас Джек молчит. Просто поворачивается и показывает, чтобы мы зашли в закусочную. И Логан, и я колеблемся, прежде чем переступить порог, но Джеку уже неинтересно. Он исчезает в темноте. Сейчас точно будет какая-то жуть...

Но через несколько секунд включается свет.

Мы с Логаном переглядываемся.

– Если бы это было по-настоящему, а не во сне, я бы была уверена, что он нас сейчас убьет, – говорю я Логану.

Пусть брат знает: даже во сне у меня не настолько едет крыша, чтобы считать происходящее реальностью.

Я в курсе, что бывает, когда я начинаю верить собственным заблуждениям. Маски, которые я с таким трудом надела, спадают, а окружающие взирают на меня с жалостью или страхом. Нет ничего хорошего в потакании тому, что преследует меня всю жизнь.

Прямо сейчас Логан, в частности, закатывает глаза и тащит меня за собой.

Джек ждет нас в коридорчике, по которому я шагала вчера. Он ведет в антикварную лавку. Логан направляется туда.

Я не должна таращиться по сторонам, но, конечно, не могу настолько себя контролировать. Когда мы минуем окно в коридоре, я успеваю кинуть взгляд на улицу.

И снова вижу ярко освещенную часовую башню, будь она неладна. Из-за нее во мне что-то ломается. Я отчаянно хватаюсь за невероятно реалистичный сон, но при виде проклятого сооружения едва не впадаю в панику. А ведь рядом Логан.

Логан, единственный, кто никогда от меня не отворачивался.

– Это сон, Логан? – шепчу я, когда Логан заводит меня в антикварную лавку. – Или я наконец-то сошла с ума?

Он не отвечает – снова, – что уже начинает меня пугать. Логан всегда отвечает, пусть и не всегда словами. А сегодня он только тащит меня за собой в темноту. Его поведение не слишком утешает. Мы где-то по пути потеряли Джека, поэтому останавливаемся. Ну, по крайней мере, я застываю как вкопанная. Спустя миг Логан резко сбавляет шаг. В глубине магазинчика теплится свет, и нам явно надо идти туда, но никто из нас, похоже, этого не хочет.

Однако здесь, в темноте все сильно хуже. Клянусь: куклы светятся, а тени двигаются, смещаются, извиваются. Я изо всех сил вцепляюсь в брата. Наверное, это выглядит крайне глупо, но и он крепко держит меня. Такой вот эквивалент похода в лес в фильме ужасов. За нами вскоре погонятся ужасные, отвратительные существа – я вспоминаю раздвоенный язык и мертвые глаза старухи – или нас заманят в печку ведьмы?

У меня в голове смешались хорроры и жуткие сказки, которые я читала в детстве. В общем, так или иначе, а страх никуда не девается.

– Извини, что разбудил тебя, дедушка, – слышим мы голос Джека, затем свет включается в комнате, где стоим мы.

Куклы, сразу замечаю я, не становятся менее пугающими. И я очень хочу обрадоваться, что сейчас придет Гаррисон, поскольку накануне мы очень мило пообщались. Но что, если он притворялся, и на самом деле он на пару Джеком убивает людей, и я привела Логана (хотя именно он тащил меня сюда) на верную смерть?

В конце концов, я же и тогда подумала, что Гаррисон собирается заманить меня в антикварную лавку и убить. Может, я была и права.

Но это ведь сон, напоминаю я себе, понимая, что иначе просто не выдержу. У меня и раньше были такие сны – очень реалистичные, но не реальные. Вероятно, сейчас картинка просто-напросто еще более натуральная, чем прежде, вот и все.

Вышеупомянутое объяснение меня даже утешает, потому что, если кто-то сейчас и умрет, это будет во сне, и когда я соображу, как проснуться, все будут здоровы, бодры и живы, и я от души посмеюсь или притворюсь, что вообще никаких кошмаров не видела – ну, как обычно.

Я заставляю себя дышать.

Из темноты появляется Гаррисон, тяжело опираясь на трость. Взмахом руки он показывает Джеку, что он в порядке, и идет к нам.

Джек – за ним. Он хмурится, а вот на старческом лице Гаррисона – приятная улыбка. Он рад нас видеть.

После предыдущих странных событий меня захлестывает волна облегчения.

– Она была на стене от наводнений, – говорит Джек.

– Так, – произносит Гаррисон, словно отвечая на вопрос, который никто не задавал. – Значит, началось.

– Они ничего не знают, – продолжает Джек. Вроде бы укоризненным тоном.

И это несправедливо, хотя он, конечно, прав. Мы явно не в курсе.

Гаррисон не реагирует на тон Джека. Его добрая улыбка превращается в гримасу беспокойства, когда он приближается к нам.

– Нет, так не пойдет, – ворчит он, разглядывая мои израненные ноги. – Нужно прочистить раны. Милочка... присаживайся здесь. – Он хлопает ладонью по креслу.

Я понимаю, что мне нравится, когда чей-то дедушка называет меня «милочка».

– Сейчас посмотрю, чем тебя можно перевязать.

– Я уже все принес, – грубо заявляет Джек. Под мышкой у него – пластиковая аптечка, в руке – полотенце.

Логан подталкивает меня локтем, и я опускаюсь в кресло. Логан и Гаррисон одновременно тянутся к полотенцу, а Джек – или мне просто кажется? – собирается встать передо мной на колени.

Пожалуй, это самое странное, что когда-либо со мной происходило – и именно поэтому я твердо уверена, что вижу сон из-за психического срыва. Как ни крути, а сейчас трое мужчин одновременно пытаются наперегонки вызваться, чтобы помыть мне ноги, словно они этого хотят – хотя один из них не может встать на колени, другой – как раз может, а третий – мой брат.

Наверное, именно из-за того, что один из них – мой брат, я протягиваю руку Джеку. После паузы он отдает полотенце мне. Я не хочу смотреть ни на кого, закидываю одну ногу на другую и вытираю их по очереди полотенцем.

Пятки болят, но после того, как я смываю кровь, выглядят они более-менее нормально. Джек кладет рядом с креслом антисептик и бинты, и в наступившей напряженной тишине я обрабатываю раны и перебинтовываю царапины на пятках. Они не очень глубокие, что... конечно же, хорошо.

Я наконец заставляю себя посмотреть на мужчин, собравшихся вокруг кресла. Гаррисон буравит меня острым взглядом. Логан сердито зыркает на Джека, а тот сердито пялится в потолок. А я сижу с перебинтованными ногами, одетая в смешную желтую пижаму, разрисованную кусками сыра, и думаю, проснусь ли я вообще когда-нибудь.

– Что именно Амелия рассказывала вам двоим о Мидасе? – спрашивает Гаррисон, когда молчание затягивается уже настолько, что мне хочется завизжать – чисто для того, чтобы посмотреть, что произойдет.

– Не понимаю, с чего вы взяли, что мы вообще когда-либо разговаривали с Амелией, – бесстрастно отвечает Логан.

– Мы вообще не знали, что у нас есть бабушка, пока нам не прислали ее завещание, – добавляю я.

И Джек, и Гаррисон хмурятся.

Гаррисон прокашливается.

– Но ваш отец?..

– Вообще никогда не говорил нам, что он из Айовы, – заканчивает за него Логан. – Мы ничего не знаем об Амелии, кроме того, что она оставила нам в наследство магазинчик. Мы считали, что отец просто много лет назад разорвал все контакты с семьей, хотя на самом деле он, похоже, прислал сюда немало наших фотографий. Но о ней нам известно только то, что написано в завещании.

Старик тихо усмехается и смотрит нежным взглядом куда-то далеко.

– Она всегда была независимой. В те времена женщины стыдились воспитывать детей в одиночку, но Амелия – никогда. Она так и не призналась, кто отец вашего папы, и смеялась, когда ее спрашивали.

– Она была невероятной, – безапелляционным тоном добавляет Джек, хотя с ним никто не собирался спорить.

Все это для нас в новинку. Джек очень трогательно защищает нашу загадочную бабушку, но мы с Логаном просто обмерли. По-моему, никто из нас не был готов всерьез думать о том, что бабушка была... настоящим, полноценным человеком. Который вел полноценную жизнь даже до того, как оставил нам завещание.

– Я точно помню, Амелия говорила мне, что ваш отец, несмотря ни на что, кое-что помнит, – бурчит Гаррисон и хмурит густые брови.

– Что помнит? – хором спрашиваем мы с Логаном.

Вот отца мы всю жизнь знаем как настоящего, полноценного человека, ни разу не упоминавшего про Мидас.

С другой стороны, мы видели фотографии, которые прислать бабушке мог только он, поэтому... а что мы вообще на самом деле знаем о папе и его связях с городком Малое Страхолюдово?

– Мидас никого не отпускает без платы, – тихо бормочет Гаррисон, словно эта фраза должна иметь для нас смысл. – Иногда Мидас может не отпустить человека.

Я понимаю, что такие предупреждения нельзя проигнорировать. Тем не менее не представляю, что должна сказать. Однако теперь Джек не пытается вмешаться и поправить своего дедушку, а это о многом говорит. Внезапно я спохватываюсь и напоминаю себе, что вижу сон. Если милый старичок хочет думать, что город разумен – пожалуйста.

Может, в этом сне так и есть.

Гаррисон пристально смотрит на Логана, потом на меня – и снова на него.

– Что для вас означает слово «предвестник»?

– Видела его в старинных стихах, которые меня заставляли учить в школе, – выпаливаю я.

– Как в выражении «предвестник смерти»? – уточняет Логан, игнорируя меня. – Звучит уместно в нынешней ситуации, но какого-то особого значения нет.

Гаррисон протяжно хмыкает. Джек еще сильнее хмурится. Из-за их реакции я вжимаюсь в кресло. Я не хочу быть здесь. Я не хочу слышать о смерти.

Несмотря на мою саркастическую ремарку по поводу литературных приключений с поэмой «Потерянный рай»^[2] в старших классах школы, что-то внутри меня реагирует на слово «предвестник».

Как будто что-то пробуждается. Разворачивается. Горячее и яркое.

Мне мое состояние не нравится. Можно как-нибудь без этого?

– Мидас не похож на другие города, – осторожно продолжает Гаррисон. – Дарлинги не похожи на другие семьи. Вряд ли я смогу вам объяснить все так, чтобы вы поверили, если Амелия вас ни о чем не предупреждала. Полагаю, она пыталась вас защитить. Или кто-то другой.

– Защитить от чего? – резко спрашивает Логан.

Гаррисон смотрит мутными глазами на меня, что кажется странным. Вопрос-то задал Логан.

– От сделки с демонами, конечно, – отвечает старик.

Я слышу, как Логан недовольно что-то шепчет себе под нос, но меня завораживает теплый взгляд Гаррисона. Демоны.

Он сказал про сделку с демонами, я уверена.

И он прибавляет:

– Предвестник возвещает о приближении Пира.

Пир.

Мне сразу вспоминается отвратительное хлюпанье, которое меня преследовало. Я не знаю, кто пирует и что там едят, но ощущаю связь.

Я словно слышу эхо разносящихся криков: «Они пируют!»

– Ладно, хорошо, я схвачу наживку, – говорит Логан тоном, которым обычно общается только с присяжными, чтобы склонить их на свою сторону. Предварительно предельно вежливо растерзав противника аргументами. – Что такое Пир? Какой-нибудь сельскохозяйственный фестиваль?

И Джек, и Гаррисон уставились на него с таким видом, будто он брякнул тупейшую вещь в мире. Логану такие взгляды незнакомы, и он наверняка не знает, как с ними справиться. В любом помещении, где я с ним нахожусь, брат всегда – самый умный.

– Демоны, сынок, – мягко приговаривает Гаррисон. – Мы должны задобрить демонов. Наши предки заключили сделку.

– Да вашу ж мать! – Логан трет лицо ладонями – еще один симптом редкого для него раздражения. – Вы серьезно думаете, что сможете задурить нам голову всякой хренью лишь потому, что мы не местные? Я многие годы провел в залах суда, контактируя с людьми, которые считают, что сумеют отвертеться от тюрьмы или обязанностей присяжного, если притворятся чуточку сумасшедшими. Вы решили, что ваши россказни нас напугают?

Но меня они напугали. Я слышала хлюпанье. Чувствовала притяжение. Может, я и не верю в демонов, но даже их существование кажется логичным в свете всего того, что сейчас происходит.

Но ведь это сон, поэтому я готова принимать услышанное за чистую монету. Утром не будет никаких проклятий, демонов или Пиров.

Ничего вышеперечисленного не существует на самом деле. Однако нужно докопаться до истины, пока еще сплю. В мире сновидений никто не смотрит на меня с жалостью, словно мой ум похож на кучку бешеных котов, которые дерутся друг с другом.

– Как наша бабушка связана с демонами? – спрашиваю я у старика, хотя на меня смотрят и Гаррисон, и Джек.

– В каждом поколении есть свои верующие, свои бойцы, – отвечает Гаррисон тем же тоном, каким наверняка рассказывал детям и внукам сказки. – Есть там и трусы, и герои. Ну а само поколение должно готовиться к Пиру, который начинается, когда является предвестник. Говорят, что первый прибыл в ответ на молитвы женщины, пережившей невероятную утрату из-за демонов. В последующих легендах молитвы стали называть заклинаниями, а женщину – ведьмой, жившей где-то вниз по течению Миссури. Так или иначе, предвестник является. Между Пирами могут проходить годы, но на горизонте всегда маячит очередной, и перед ним всегда показывается предвестник. Чтобы мы знали – Пир уже близко.

Гаррисон многозначительно смотрит на меня, Джек отворачивается.

Логан громко фыркает.

Неожиданно я понимаю, что предвестник – я. Сны. Лунатизм. Все, что терзало меня с детства – меня, но не Логана.

Я предвестник смерти.

И – эй! – может, это сон, но, вероятно, когда я проснусь, он не покажется мне такой уж и неправдой.

– Вы имеете в виду меня, – говорю я. Пожалуй, стоит убедиться, что именно моего прибытия ждут демоны, чтобы начать пировать. Девушкам, знаете ли, не стоит посещать подобные мероприятия без приглашения.

– Верно, – кивает старик. – Я все понял, как только впервые тебя увидел.

Логан снова фыркает:

– Вам что, демоны сказали?

Джек тихо рычит, но Гаррисон жестом велит ему замолчать.

– Не демоны. Ваша бабушка. Она знала, что вестником будешь ты. Всегда знала. Мы давно тебя ждем.

– Ты похожа на мать, – вклинивается Джек и резко умолкает, словно сказал лишнее и сейчас предпочел бы отвесить себе оплеуху. – Поразительно похожа, – все же добавляет он.

– Да, – раздраженно замечает Логан, – семейное сходство определенно есть. В доме у бабушки – куча фотографий, которые это подтверждают. Какую лапшу вы еще нам навешаете на уши?

– Семьи, основавшие Мидас, заключили сделку с демонами, – зло бросает Джек. – Они обещали Мидасу годы покоя и процветания, безопасное место и время. В обмен жители согласились на великий Пир раз в поколение. Семьи основателей должны сделать все, чтобы в город съехалось побольше людей, которыми насытятся демоны. Поэтому мы и проводим здесь ежегодные фестивали.

Мы с Логаном, по-моему, даже не дышим.

– На Хэллоуин выпадает двухсотлетний юбилей Пиров. Два века прошло. – Гаррисон пожимает плечами. – Каждое поколение пытается их остановить, но ничего не получается. Иногда выживание – уже победа.

Джек отводит взгляд от дедушки. Я не вижу его лица, но он явно сделал это специально. Может, он так выражает несогласие? Или... вдруг Логан прав, и это просто глупая шутка, а Джек прячет лицо, чтобы мы не видели, как он над нами смеется.

Но мне история про Пир кажется серьезной, зловещей и настоящей. Правдоподобной. Объясняющей странную фигню, которая творится в моей жизни. Раздвоенные языки, угрожающие садовые гномы. Старухи, выглядящие так, словно знают меня и хотят сделать мне больно. Жуткая часовая башня и хлюпанье.

Значит, вот что снилось мне все эти годы?

Конечно, утром я вспомню, что никаких демонов не существует – ну, не считая огромной коллекции моих личных тварей, которых мне никак не удается изгнать на сеансах терапии. А если демонов не существует – а я знаю, что это именно так, – то и... предвестников тоже нет.

Однако на какое-то мгновение я думаю, что наконец-то разобралась в своей жизни.

– Не все выживают на Пиру, – серьезно говорит мне Гаррисон. – Вам надо проявлять осторожность и защищать себя. Амелия должна была научить вас. Отцу следовало предупредить вас, если он помнил.

– Он не мог, – бормочет Джек.

Гаррисон машет на него рукой и неотрывно смотрит на меня.

– Я до сих пор удивлен, что вы не знаете.

От мысли, что конкретные люди должны были объяснить, что я не сумасшедшая, все внутри сжимается.

Но он снова упомянул папу.

– Вы знали нашего отца? – спрашиваю я.

Потом я смогу задать тот же вопрос и наяву. При свете дня. Когда ответ не будет напоминать безумные разглагольствования человека, от которого хочется держать детей подальше.

Гаррисон не отвечает. Он смотрит в мою сторону, но не на меня.

– Лишь некоторым позволяют сбежать. Но никогда не известно заранее, кому. Многие пытаются – и страдают от последствий. Ваш отец, как выяснилось, был одним из тех везунчиков, которым позволили уйти без проблем.

– Я бы сказал, что и он заплатил свою цену, – бормочет Джек, но Гаррисон опять отмахивается.

Я, в свою очередь, вздрагиваю. Получается, можно попытаться уехать, но все равно остаться в ловушке здесь, в Мидасе. И будут последствия – весьма неприятные, раз уж он их специально упомянул.

– Вы знали нашу мать? – грубо спрашивает Логан.

Я сразу понимаю, что он сейчас куда эмоциональнее, чем ему хотелось бы.

Гаррисон смотрит на него, затем переводит взгляд на меня.

– В каждом поколении есть свои заступники и свои мученики, – загадочно говорит он. – Те, кто умирают, чтобы другие могли выжить и дальше рассказывать историю.

Я вздрагиваю, понимая, что это означает. Да и Джек тоже понимает, поскольку застывает на месте. Ему стало еще некомфортнее, чем раньше, словно он предпочел бы находиться где угодно, но не здесь, не общаться с нами. Точнее, со мной.

А меня не очень радует отсутствие ответа. Вроде бы похоже на «да», но от слова «мученик» у меня сразу засосало под ложечкой. И выражение лица Логана мне не нравится. Он явно относится к происходящему не лучше, чем я.

Гаррисон наконец-то полностью фокусируется на мне. Он напряжен.

– Вы должны запирать двери. И обязательно использовать защиту Амелии. – Похоже, он правильно оценивает мой недоуменный взгляд, потому что добавляет: – Нора все вам покажет. – А затем он улыбается.

Так обычно улыбаются ребенку, уверяя его, что все хорошо. Хотя на самом деле... нет.

– Но пока что вам должно помочь вот это. – Он шаркает к прилавку со стеклянной витриной – именно там он и сидел, когда я впервые его увидела.

Старик открывает витрину и берет оттуда какой-то предмет, который я пока что не вижу. Джек идет к Гаррисону: он явно не хочет, чтобы тот столько двигался. Это даже почти убеждает меня в том, что ворчливый, угрюмый Джек может о ком-то по-настоящему заботиться.

Гаррисон снова от него отмахивается – не без раздражения – и ковыляет ко мне. Протягивает мне руку.

Я, даже не колеблясь, протягиваю свою.

Он кладет мне на ладонь крохотный золотой ключик. Длиной не больше пары сантиметров, в головку вделан медальон. Изящный, теплый на ощупь.

– Держи его в комнате, в которой спишь, – говорит Гаррисон, в уголках его добрых глаз появляются морщинки.

– Чушь собачья, – бормочет Логан и помогает мне подняться на ноги.

Ну, точнее, резко поднимает, однако я не сопротивляюсь.

– Очень смешная шутка, но кое у кого из нас, знаете ли, есть настоящие проблемы. Неудивительно, что папа никогда не рассказывал нам о Мидасе. – Логан им не верит.

Я не то чтобы хочу тут задерживаться, но... поворачиваюсь к Гаррисону, не давая Логану оттащить меня. В кулаке я сжимаю крохотный медальон.

– А я не могу просто вернуться в Нью-Йорк? – уточняю я у старика. – И остановить это... хм... предвестничество?

Гаррисон мрачно смотрит на меня.

– Пир близко. Ты уже здесь. Кости брошены.

Когда Логан вздыхает, а я таращусь на Гаррисона пустыми глазами, он прокашливается.

– Можешь попробовать уехать, Лекси. Но я бы на твоем месте не пробовал.

Глава 11

Я просыпаюсь от яркого солнечного света. По-прежнему жутко уставшая. Но я в своей кровати. Хотя не совсем в своей. Не в Нью-Йорке. Не дома.

Мидас, Айова. В жилище своей бабушки.

А не брожу я возле старых стен, защищающих от наводнений, и не шляюсь по старинным антикварным лавкам среди ночи, по той причине, что мне все это, конечно же, приснилось.

Я сажусь и тру глаза. Тело побаливает. Неудивительно – матрасу много лет, а я в течение ночи смотрела длиннющий и очень подробный сон. После такого нередко просыпаешься с зажатыми мышцами и болью в суставах.

Я знаю, что это был сон, ведь я же вообще не помню, как вернулась ночью в постель. Последнее, что осталось в голове, – взгляд зеленых глаз Джека и эхо слов Гаррисона.

«Но я бы на твоем месте не пробовал».

Сон был до жути ярким и реалистичным, и в итоге я пытаюсь встряхнуться, чтобы вернуть мозг к реальности. Я не покидала кровати. Я не встречалась с Джеком на темной улице и не хромала вместе с Логаном, чтобы послушать сумасшедшие истории о демонах от торговца антиквариатом.

Глаза слегка режет – знакомое чувство. Я понимаю, что все опять идет плохо. Самоконтроль, которому, как мне казалось, я научилась в последние годы, быстро пропал, когда я приехала в Мидас.

Я вытягиваюсь вперед, потом делаю наклоны вбок, пытаясь найти хоть какой-нибудь центр спокойствия и не сорваться в штопор.

Сон трудно назвать кошмарным. Да, странный и жутковатый, но бывало и похуже. Обычно в таких сновидениях я умираю. А потом, для полного счастья, еще и просыпаюсь в каком-нибудь незнакомом месте.

К счастью, большинство людей, встречающих меня в подобном состоянии, предполагают, что ночью я где-то дико зажигала. Ну, или, возможно, это последствия целой серии неудачных жизненных решений. Обычно я притворяюсь, что у меня сильное похмелье и мне очень стыдно, а затем звоню Логану.

Я даже, кстати говоря, слишком рада, что мне сейчас не приходится ему звонить с обочины какой-нибудь проселочной дороги – здесь не мегаполис с кучей удобных такси.

Прошлая ночь прошла нормально. Ну разве что... сложно. Мои сны явно наскучили самим себе и решили придумать нечто новенькое.

Тем не менее я наотрез отказываюсь снимать носки и проверять состояние пяток. Они, конечно, побаливают, но я уже не в первый раз чувствую остаточные физические ощущения после сна. Если я начну искать доказательства, то буду считать себя совсем чокнутой. Поставлю под сомнение прогресс, которого мне вроде как удалось достигнуть.

Единственный способ справиться с остаточными ощущениями – игнорировать их. Только так и можно преодолеть возникающие приступы. Если уж на то пошло, я определенно не собираюсь искать в комнате крохотный ключик с медальоном.

Ведь это станет шагом к той самой неоспоримой психической нестабильности, которой я боялась всю жизнь. До Айовы мне постепенно становилось лучше, и, если я продолжу вести себя так, словно мне по-прежнему лучше, ничего не изменится.

Дух сильнее материи. Пусть и ведет себя как-то сомнительно.

Я встаю с кровати и плетусь на кухню, отсчитывая шаги и надеясь, что Логан сделал кофе.

Но дом пуст. Мне сразу становится не по себе, но тут я вижу бумажку, лежащую на пыльном кофейнике, – именно к кофейнику я первым делом направляюсь каждый день, где и когда бы ни проснулась.

Каракули Логана:

Я хмурюсь при виде записки. И разумеется, из-за пустого кофейника, которым довольно давно не пользовались. Не понимаю, почему брату-близнецу так трудно дается концепция предварительного кофе. Ну, того самого, который вы пьете, дабы принять облик, достаточно презентабельный для того, чтобы сходить куда-нибудь за нормальным эспрессо или латте.

Не переставая ворчать, я переодеваюсь из яркой сырной пижамы в одежду, в которой не стыдно выйти на улицу. Сегодня я без свитера – после вчерашнего-то палящего солнца.

Я делаю вполне сносную прическу, решаю, что макияжа достаточно, чтобы прикрыть мешки под глазами, беру ключи, которые оставил мне Логан, и выхожу на улицу.

И там, конечно же, колотун. Солнце светит, но воздух холодный. Ветер – пронизывающий – несет по тротуару хрупкие осенние листья. Я собираюсь вернуться в дом и все-таки с неохотой надеть свитер, но краем глаза замечаю женщину.

Клео стоит на тропинке, окаймленной газоном; дорожка начинается от переулка, в котором я еще не бывала, и ведет прямиком к черному входу вязального магазинчика. Я пока еще не особенно ориентируюсь в городке. Насколько понимаю, Клео шла по своим делам, но случайно остановилась при виде меня или, может, услышала, как закрывается дверь.

Она ждет меня? Или жалеет, что не смогла избежать встречи?

Я смотрю на нее. Клео, похоже, принимает решение и направляется в мою сторону. В общем, свитера мне не видать. Я почему-то чувствую, что мой долг чести – двинуться ей навстречу.

Мы подходим друг к дружке как раз возле двери вязального магазинчика. Я вздрагиваю и скашиваю глаза на крыльцо, на котором мы нашли кишки.

Неужели это случилось только вчера? Кажется, словно прошло уже как минимум десять жизней.

Я смотрю в темные глаза Клео и понимаю: она за мной наблюдает. Внимательно.

– Надеюсь, больше дохлых животных не было? – спрашиваю я.

– Пока нет.

Прозвучало как-то... зловеще. Клео окидывает меня критическим взглядом и показывает на ту самую дверь, которая вызывает у меня чувство тревоги.

– Я заскочу за Норой, и мы отправимся в закусочную. Заходи, – говорит она почти добродушно.

Словно недавней перепалки в вязальной лавке не было, а мы подруги. Троюродные сестры, которых объединяют не только имена на общем семейном древе, и она не винит меня в появлении окровавленных кишок енота на крыльце – хотя накануне явно пыталась.

Я даже не представляю, что делать. В итоге просто иду за ней. Клео открывает дверь черного хода собственным ключом.

«Это магазинчик моей покойной бабушки», – напоминаю я себе. Ее знают все – кроме Логана и меня.

– Значит, ты можешь рассказать про Амелию?

– Амелия – сестра моей бабушки, – отвечает Клео – не обидчиво, не грубо. – Они были близки. Каждый день общались. – Она задумчиво смотрит на меня. – Они были близняшками.

«Близняшками».

Я вспоминаю фотографию на каминной полке – две женщины, которые выглядят почти одинаково. Здесь, конечно, ничего необычного нет. Общеизвестный факт, что близнецы чаще рождаются в семьях, где уже были двойняшки. Но почему-то это кажется мне весомым. Важным. Вот и мы с Логаном – двойняшки и тоже общаемся каждый день, как наши бабушки. Что бы ни случилось.

– У меня руки не из того места растут для рукоделия, – продолжает Клео. – Если бы росли как надо, Амелия точно взяла бы меня под крылышко. Я часто ее видела. – Клео грустнеет. – Да, они были лучшими подругами. Сколько себя помню, бабушка жила в том доме. – Она кивком показывает на маленький домик, в котором обосновались мы с Логаном. – Зато Амелия – над магазином.

Когда мы оказываемся в душноватой подсобке магазина, на меня накатывает странная тоска. Возможно, эмоция в чем-то схожа с моим горем из-за потери матери – хотя я никогда не знала этих людей.

Выходит, я горюю по их историям и прошлому, а не по ним самим.

Но есть и различия: мама мертва уже долгие годы. Естественно, никто с ней не встречался. А вот Амелия была жива, дружила с сестрой-близнецом и брала под свою опеку рукодельниц.

Но не меня. Хотя у меня-то как раз руки растут очень даже из того места.

Клео останавливается и смотрит на лестницу.

– Нора, мы пришли! – кричит она.

Она говорит «мы», словно Нора и должна ждать именно нас.

Я отмахиваюсь от этой мысли, ведь у них наверняка есть групповой чат. По моему опыту, иначе и быть не может. Я изучаю подсобку. Мне не терпится взять моток пряжи и что-нибудь связать. Клео смотрит в телефон.

Руки не оттуда растут. Пряжей не интересуется. Раз уж она сегодня общительнее, чем вчера, почему бы не спросить?

– Если тебе не нужен магазин и ты не хочешь с ним иметь ничего общего, чем ты занимаешься?

Она не сводит глаз с телефона.

– Самолетами.

Я не уверена, что это можно считать ответом. Что она делает с самолетами? Пилотирует? Чинит? Летает на них?

Превращается в самолет, как трансформер?

Пока я решаю, хочу ли дальше развивать тему, по лестнице торопливо сбегает Нора, застегивая сережку в ухе.

– Извините за опоздание, я не выспалась сегодня. Странные сны.

Она не смотрит мне в глаза, а в животе уже холодеет от тревоги. Мне совсем не нравится, что мы обе одновременно видим странные сны.

Но, с другой стороны... разве сейчас у нас обеих не стресс? Мы беспокоимся о будущем магазинчика. Просто... так устроен человеческий мозг. Это вовсе не мрачное предзнаменование, что произойдет нечто ужасное.

Нора накрасилась ярче, чем накануне, и завила волосы – или еще что-то с ними сделала. Клео выглядит точно так же, как и вчера. Черное на черном, разве что не смотрит на меня слишком хмуро. Нора выводит нас через парадную дверь.

На улице по-прежнему холод собачий.

– Ой! Вот. – Нора скидывает с плеч изящно связанный кардиган и протягивает мне. – Футболка не поможет.

Под кардиганом у нее – красивая синяя рубашка с длинными рукавами. Я очень хочу отказаться, но я жутко замерзла, а Нора – тот человек, которому я просто не могу сказать «нет». Мне почему-то кажется, что в таком случае она рассыплется в прах, хотя и понимаю, что она не давала мне ни единой причины думать подобным образом.

Я надеваю кардиган – и восхищаюсь качеством вязания, – а Клео и Нора переходят улицу, направляясь к забегаловке. Где я, несомненно, столкнусь и с Джеком, и с тем прискорбным фактом, что он явился мне во сне в образе ворчливого спасителя.

Это как чувственный сон о коллеге, после которого ты просто не можешь нормально смотреть ему в лицо, а мне уж точно не надо думать ни о чем таком в присутствии Джека.

Почему Логан не мог приготовить нам кофе?

Но Клео и Нора, по крайней мере, сегодня ведут себя со мной без неприязни. И они знают местных, так что почему бы не спросить?

– А что с Джеком?

– Он прямой потомок Беллами, – кратко отвечает Нора, будто это все объясняет.

– В смысле?

Клео пожимает плечами.

– Для него все имеет иной вес.

А о каком весе она говорит? Не представляю, с чего бы ворчливому парню из закусочной в принципе считать хоть что-то весомым, но, с другой стороны, я же ничего не знаю о Мидасе. Кстати, остальные, наверное, должны об этом помнить, особенно учитывая, что раньше я здесь никогда не бывала.

Но вдруг мне вспоминаются слова из сна.

«Дарлинги не похожи на другие семьи».

Возможно, и Беллами тоже.

Тогда и Мидас отличается от других городов.

Но это еще не означает, что тут живут демоны. Я знаю, как люди реагируют, когда я что-то подобное упоминаю хотя бы в шутку.

Клео открывает дверь и придерживает ее передо мной. Нора слегка подталкивает, приглашая внутрь.

Вот теперь я уже серьезно думаю, что здесь замешан групповой чат – и такое мне никогда не нравилось. А женщины почему-то смотрят на меня с жалостью. И говорят с осторожностью, которой вчера не было.

Я хочу запаниковать. Боже, не надо! Опасливые взгляды, попытки скрыть жалость. Я не хочу подобного отношения к своей персоне!.. Ни здесь, ни где угодно.

«Не психуй, – предупреждаю я себя. – Ты отлично знаешь, что будет, если ты сорвешься».

Логан сидит в той же кабинке, что и вчера. Тарелка перед ним пустая, зато кофе в кружке – нетронутый. Я с изумлением понимаю, что брат не смотрит в телефон. А через стол стоит Джек, естественно, сложив руки на груди и опираясь о стену.

Мне очень хочется верить, что они сумели быстро поладить сегодня утром, поскольку Логан всегда умеет завязывать дружбу с любыми новыми знакомцами. Это одно из самых раздражающих качеств брата.

Но нет, они смотрят друг на друга хмуро. Недружелюбно. Как-то совсем не похоже на Логана Дарлинга, эсквайра и золотого мальчика.

Нора обходит меня и садится напротив Логана. Клео тут же присоединяется к ней, а мне ничего не остается, кроме как устроиться возле брата в кабинке общественной закусочной.

Что мы, черт возьми, все здесь делаем?

Логан поворачивается и подталкивает ко мне полную чашку кофе. Я хочу разыграть типичную Лекси и с горечью пожаловаться на трагедии, которые постигли меня после того, как я сегодня утром продрала глаза, причем наихудшая – вся эта сложившая ситуация, – но мне слишком сильно нужна доза кофеина.

Я беру чашку, отпиваю и с огромным разочарованием понимаю, что это отнюдь не худший кофе в моей жизни. Даже без привычных манипуляций, которые я обычно провожу, когда приходится использовать дрип-пакеты. Но об этом я, конечно же, никому не скажу.

Вокруг нас повисает гнетущая тишина, и внезапно я нутром чувствую, что центром нашего маленького сборища является Джек. Словно он устроил нашу сходку – и уже стал председателем. Прямо генерал, устроивший смотр солдат.

Как смешно. Животик надорвать можно.

Приближается официантка Марлин с подносом, уставленным тарелками, стаканами и кружками, и что-то тихо говорит Джеку. Они хихикают. Как интересно – у него, значит, есть... чувство юмора.

Я думаю, что Марлин подсядет к нам, раз уж они дружат. Но нет, она отдает поднос Джеку и быстро идет прочь. У меня нет времени, чтобы задуматься, почему он настолько приветлив буквально со всеми, кроме меня – ну ладно, и еще Логана, – поскольку он ставит тарелки перед Клео и Норой.

Должно быть, это их стандартный заказ, а Джек заранее знал, что будут в закусочной.

Почему сегодня утром все так странно? Джек молча подпирает стену, Нора и Клео начинают есть.

– Нам нужно поговорить о защите, – говорит Джек, как всегда, мрачно и серьезно. – Для всех. – Он удостаивает меня взглядом – на мой вкус, слишком укоризненным.

И его глаза по-прежнему слишком зеленые.

Но внутри меня эхом разносится слово «защита», и мне становится совсем не до жалоб на несправедливое отношение.

– От чего нам нужно защищаться? – спрашиваю я, пытаясь засмеяться.

Его фраза звучит безумно даже по моим меркам, ведь... это был сон.

Но женщины и Джек смотрят на меня так, словно я окончательно слетела с катушек. Реакция знакомая, но... нелогичная. Обычно такое происходит, когда я рассказываю о своих сновидениях, как будто они настоящие, и оказывается – в очередной раз, – что я ошибалась.

– Ты где была прошлой ночью? – уточняет Джек неоправданно язвительным голосом. – Я, между прочим, шел по твоим кровавым следам до самой защитной стены, а потом отвел тебя к дедушке. Это тебе что-нибудь говорит, принцесса?

Я не хочу ничему верить.

«Кровавые следы».

Получается, он на самом деле там присутствовал. И все было... по-настоящему.

Я смотрю на брата. Главную лакмусовую бумажку моей реальности. Логан мрачнеет.

– Но это же был сон, – в отчаянии шепчу я Логану.

Его лицо смягчается, но лишь на мгновение. Затем он поворачивается к женщинам, сидящим напротив.

– Я бы, конечно, был очень рад, чтобы это оказалось коллективным истерическим кошмаром, но, похоже, у нас совершенно реальная проблема, – говорит Логан, и его тон мне не нравится.

Обычно он говорит в такой манере, когда со мной надо справляться... но это еще одно доказательство того, что мой сон – вообще ни хрена не сон.

Брат указывает на Джека, потом на Нору, а затем на Клео.

– И эти люди в ней замешаны.

– Ничего подобного, – бормочет Нора себе под нос.

Раздражение быстро исчезает с ее лица, когда мы все смотрим на нее, но я успеваю понять: она действительно может раздражаться. В общем, она не всегда доброжелательная и милая.

– Пир связан с каждым из нас. Нравится нам или нет.

Нора сказала: «Пир». Точно так же, как Гаррисон в моем сне.

Я таращусь на нее и вдруг слышу отвратительные хлюпающие звуки, которые преследовали меня всю жизнь. Слава богу не потому, что рядом реально что-то хлюпает, а по той причине, что именно с этими звуками у меня сейчас ассоциируется слово «Пир».

Но я гоню от себя отвратительную мысль, ведь происходит нечто куда более важное.

Нора, Клео и Джек ведут себя так, словно события сна абсолютно реальны. И напрямую касаются нас. Как будто Логан и Джек находились рядом со мной. А история Гаррисона – чистая правда и остается таковой и при свете дня.

«Мы должны задобрить демонов», – заявил старик.

Я оглядываюсь. Все серьезны. Никто не думает, что ночью мне просто-напросто приснился неприятный сон. Джек, который, скажем так, не торопится брать меня под свое шершавое крылышко, пожалуй, помнит даже мельчайшие детали. Вот, значит, как бывает.

То есть это случилось на самом деле.

Иными словами, ужасные вещи, которые, как я убеждала себя, не могут существовать и не угрожают ничему, кроме моей психики, все то, над чем смеялись окружающие (кроме Логана), когда я решалась рассказать о своих подозрениях... все это правда.

Я не сумасшедшая.

Ну, по крайней мере, в Мидасе, штат Айова.

Я наклоняюсь над столом и смотрю прямо в голубые глаза Норы. Я хочу схватить ее за руки, вцепиться в них, но сдерживаюсь. Я знаю, как относятся к моим импульсивным поступкам, особенно когда у меня начинает бешено колотиться сердце. Слишком много паники и мало рассудительности. Кроме того, я не хочу напугать Нору.

– Тебе... приснился тот же сон, что и мне? – спрашиваю я почти шепотом и резко умолкаю.

Ведь последствия моей откровенности ни к чему хорошему не приведут. Со мной такое случалось много раз. Я решаюсь показать кому-нибудь свои безумные грани... и меня жестоко отталкивают. Нужно, наконец, понять, что не надо поступать подобным образом.

Нора склоняет голову.

– Ты не видела сон, Лекси. А вот мне приснилось то, что происходило с тобой, – твердо говорит Нора и ненадолго переводит взгляд на Логана. – Как будто я там была, понимаешь?

Я теряю дар речи на целую минуту.

А может, и больше, поскольку не могу просто так взять и смириться. Меня никогда не воспринимали всерьез и считали, что у меня какая-то патология, грубо говоря, у меня не все в порядке с головой. Я долгие годы постоянно посещала психотерапевтов, принимала лекарства и вечно слышала тревожные разговоры о возможной психиатрической госпитализации.

Еще одна версия: Логан попросил их подыгрывать мне. Брата наверняка в групповой чатик уже добавили. Но... нет, не может быть. Нора, конечно, из тех, кто способен нянчиться с человеком на грани психоза, Клео может быть дружелюбной, если захочет.

Но Джек Беллами? Исключено. Если уж он прочитал мне целую лекцию насчет закусочной, меню и «настоящей еды», он точно – ради моего душевного спокойствия – не станет притворяться, что существуют демоны.

Демоны. Хлюпанье. Злодейские часовые башни, окровавленная стена, служащая защитой... от наводнений? Я все это видела во снах – и узрела воочию здесь, в Мидасе.

Сердце так колотится, что аж больно. Дело не в том, что я не хочу им верить.

А в том, что слишком хочу им верить.

Но если я позволю себе такое... Так, надо закрыть глаза и глубоко подышать. Найти хоть какую-нибудь точку опоры.

– То есть мы должны поверить, что тебе приснилось в точности то, что произошло с Лекси? – спрашивает Логан. Пожалуй, именно таким тоном он во время перекрестного допроса разговаривает со свидетелями, которых собирается дискредитировать.

Я открываю глаза. У Норы совершенно... пустой взгляд. Клео угрюмо зыркает на Логана. Я, конечно, очень люблю брата и благодарна ему, ведь он всегда за меня заступается, но мне совсем не нравится, что он не доверяет Норе.

Я отлично знаю, каково это – когда к тебе так относятся.

Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь в защиту Норы, но меня опережает Клео:

– Предлагаю его скормить демонам первым.

Логан злится. Клео самодовольно ухмыляется, Нора наклоняется к нему.

– Да, я хочу, чтобы ты поверил, – заявляет она без тени улыбки.

Как интересно: мой брат первым отводит взгляд, будто ему стыдно. Редкое зрелище.

А потом Нора серьезно смотрит на меня.

– Мы и не думали, что вы ничего не знаете. Мы считали, что вы не приезжаете именно потому, что в курсе. Большинство жителей города, которым удается сбежать, не помнят правды о Мидасе. Но ваша бабушка всегда говорила Гаррисону, что ваш отец помнит достаточно много, поэтому и не отпускает вас сюда. Чтобы вы оставались в безопасности. И фотографии, которые он ей присылал, служили этому доказательством. Полагаю, он вас защищал.

– От кого... от демонов? – выпаливаю я, пока еще не готовая полностью поверить, что ночью все и впрямь было реально.

В сделки, заключенные с семьями основателей города. В Пиры, которые устраивают раз в поколение.

И в предвестника, появление которого возвещает всем, что это скоро случится снова.

И в то, что... мой отец обо всем знал?

Может, я сейчас сплю и вижу сон? Продолжение предыдущего. Но я сильно щиплю себя за сгиб локтя.

Так больно, что слезы на глазах выступают.

Сердце колотится втрое быстрее, и мне совсем не становится лучше, когда я смотрю на Джека. Он с неодобрением глядит на меня (как ни странно, его мрачный вид даже успокаивает) и явно до сих пор считает меня проблемой.

Но теперь я понимаю: вовсе не потому, что я могу нести какую-то чушь о кошмарах, которые являются плодом моего воспаленного воображения.

Наоборот, я проблема как раз потому, что мои сны реальны, и я предвестница злого рока, который вот-вот должен постигнуть город.

Странное чувство – я хочу засмеяться. Хотя ситуация просто ужасная, на меня накатывает волна облегчения. Мне уже не нужно отчаянно цепляться за веру в то, что я видела плохой сон, если окружающие в это не верят. Мне не надо притворяться так усердно, как в последние несколько лет.

Я могу выдохнуть.

Мне, конечно, стало не то чтобы сильно лучше, но сейчас я, можно сказать, рада.

Это – правда, и я не сумасшедшая.

Я поворачиваюсь к брату. Моей поддержке и опоре. Если Логан тоже помнит все, что случилось ночью...

– Значит, теперь мы верим в демонов?

Для меня это не слишком большой скачок в логике, но вот для суперрационального Логана...

Он не отвечает на вопрос. Даже не поворачивается ко мне. Лишь в упор смотрит на Джека.

Но – демоны, Пиры, исторические сделки, сильно похожие на проклятия, молитвы, которые, вероятно, были заклинаниями и способствовали появлению на свет людей вроде меня... Логичная часть мозга хочет от этого отмахнуться, но все, что я пережила за долгие годы, в данном контексте кажется по-настоящему глубоким и осмысленным.

Итак, я предвестница смерти.

Есть нечто до странности проясняющее и даже успокаивающее в понимании того, что происходит. Нести гибель живому – для меня, конечно, отнюдь не мечта всей жизни, но люди, сидящие в кабинке, относятся и ко мне, и к смерти серьезно, а со мной раньше такого не бывало.

Лекси Дарлинг – разносчица смерти, а не драмы.

И знаете что? Впервые я сама начинаю обстоятельно и безо всяких шуток воспринимать все то, что преследовало меня с детства.

Я серьезно отношусь к себе. Это важно. Невероятно важно. Ничего чудеснее в жизни не бывает.

Ну, не считая фигни с демонами.

Я замечаю, что Логан вообще не обратил внимания на мой вопрос, ну да ладно. Ему, в отличие от меня, не пришлось иметь дел со сновидениями и прочими вещами. Брат не нес на себе тяжкое бремя, которое сейчас чуть-чуть облегчили.

Вот эти... незнакомцы.

Я снова хочу засмеяться, но проглатываю смешок. Я пытаюсь думать так, как думал бы Логан, если бы верил в происходящее. Рационально.

Он бы составил план.

– Что теперь делать? – спрашиваю я у собравшихся. И хотя вообще ничего толком не знаю о Мидасе, поворачиваюсь к Джеку, ожидая, что именно он ответит на вопрос.

Значит, он здесь – непререкаемый авторитет, на что, вероятно, намекала и Клео. Впрочем, менее привлекательным он от этого не становится.

– Мы так или иначе собирались сегодня вечером встретиться и обсудить проблему, – говорит Джек. – Ты тоже придешь.

Я замечаю, что это приказ, а не приглашение. Я бы рассердилась, но... ко мне же относятся серьезно. Разве на такое можно ругаться?

Джек оглядывает закусочную, словно опасается, что за нами кто-то следит.

Потом наклоняется и тихо добавляет:

– В восемь. В аэропорту.

– Аэропорт трудно назвать безопасным или даже нейтральным местом для обсуждения демонической проблемы с почти незнакомыми людьми, – говорит Логан адвокатским тоном.

– А тебя кто-то звал? – огрызается Джек. – Ты – не предвестник. Ты нам даже не веришь.

Но Логан непоколебим.

– Мы всегда вместе. Вам нужна Лекси – я иду с ней.

Клео, Нора и Джек недоумевают, дескать, неужто Логан может говорить за меня?

Раньше люди всегда слушали Логана, а не меня. Так мы и жили.

Не знаю, как нам с Логаном и впредь оставаться нами, если теперь ситуация кардинально изменилась.

Но, пожалуй, сейчас – самое время это выяснить.

– А почему не здесь? – уточняю я.

Джек опять хмурится.

– Кое-кому из нас надо работать, – бормочет он и уходит.

– Ведет себя так, словно только он отпрыск важного семейства из маленького городка, – усмехается Клео. – Но он прав. Ко мне через час в аэропорт приезжает ученик. Надо туда сгонять, проверить кое-какие детали, ведь я должна успокоить человека, когда он будет впервые в жизни по-настоящему пытаться посадить самолет, а не просто думать, что он способен на такое лишь по той причине, что он мужчина. Ну, знаете, самое веселое. – Она быстро допивает кофе и встает.

– А мне пора открывать магазин, – оживляется Нора. – Приходите примерно в семь тридцать, я вас отвезу. До аэропорта довольно трудно добраться, если вы не знаете дорогу.

Мы с Логаном переглядываемся. Я уверена, брат-близнец удивлен: «Что это за аэропорт такой, до которого нужно знать дорогу?»

На прощание Нора пытается неловко нам помахать и, по-моему, почти сразу об этом жалеет.

Наверное, потому, что мой брат-близнец, обычно само очарование, отвечает ей свирепым взглядом.

– Мне нужно сделать несколько звонков, – говорит Логан, когда я изумленно округляю глаза.

Почему он так ведет себя с Норой?

Я встаю, чтобы пропустить Логана, и собираюсь последовать за ним, раз уж больше тут делать нечего, но к нам подлетает Марлин с чем-то подозрительно похожим на белковый омлет. Она ставит тарелку на стол вместе с пенистым латте в кружке размером примерно с мое лицо. И даже не смотрит на меня, как будто я сделала обычный заказ, не требующий комментариев.

Я предполагаю, что обо всем заранее договорился Логан. Однако он морщит лоб, явно ничего не понимая. Брат качает головой.

– Потом поговорим. – И с этими словами он направляется к выходу.

Я застываю на месте, уставившись на завтрак, включающий первую по-настоящему изумительную чашку кофе с того момента, как я прилетела в Айову.

Одновременно я продолжаю размышлять о снах, которые, как выяснилось, были реальны, и о том, что мне, блин, делать с демонами.

Не говоря уже о том, что я предвестница смерти.

Глава 12

Омлет – вкуснейший. Я, конечно же, была зверски голодна, а теперь надеюсь, что буду хорошо соображать. Вдобавок сегодняшний завтрак значительно лучше того, что мне предложили вчера.

Однако ситуация до сих пор кажется несколько странной.

Особенно когда я пытаюсь расплатиться, а Марлин говорит, что не нужно. Я опять-таки хочу приписать заслугу Логану, но не видела, чтобы брат оплачивал какие-либо счета. Из кабинки я вижу только широкую спину Джека, который расхаживает взад и вперед за прилавком, закинув на плечо полотенце.

Загадка сама себя не разгадает, если я буду и дальше здесь сидеть, и думать о мужских плечах. Но теперь, получив необходимую порцию еды и кофеина, я решаю пойти в вязальную лавку. Не только для того, чтобы выведать у Норы очередную порцию информации, получше понять Мидас, его обитателей и мою покойную бабушку, но и узнать что-нибудь о демонических Пирах, проходящих раз в поколение, и, естественно, пощупать пряжу. Придумать новый проект, чтобы занять руки, пока мой ум пытается обдумывать последствия... всего.

Я хочу прыгать от радости – ведь к моим снам относятся серьезно, хотя я вынуждена признать, что демоны существуют. И едят людей в городке, в котором я сейчас нахожусь.

Последнее доказывает, что сны с хлюпаньем, которые я видела столько лет, – это не просто порождение поврежденных механизмов моего рассудка. Ну, по крайней мере, не совсем.

Я планировала выскользнуть через парадную дверь и перейти улицу – да-да, планировала, – но почему-то я обнаруживаю себя в коридорчике, соединяющем закусочную и антикварную лавку. Возможно, раз уж все события ночи случились на самом деле, мне стоит поблагодарить Гаррисона? Он помог мне с перевязкой ног. Мне даже это в чем-то нравится: я впервые могу гордиться тем, что мои ступни болят не просто так, а по конкретной причине.

А в Мидасе со мной вообще многое случается впервые.

Но мои больные ноги не желают двигаться, когда я говорю им, что они должны. Я замираю и таращусь из окна на часовую башню.

Вздрогнув, вспоминаю, что во снах не только слышала хлюпанье.

Башенные часы уже долго живут в моей голове.

Если мои ночные «путешествия» реальны, причем настолько, насколько возможно в Мидасе, где определение реальности, похоже, несколько отличается от общепринятого, – это значит, что и с часами связана некая ужасная тайна. Иначе они бы не пугали меня и во сне, и наяву.

Джек, Нора и Клео уже в курсе? Может, поэтому Гаррисон рассказал мне о трагической гибели ребенка? Или же то, что часы по-настоящему опасны, известно только мне? Происшествие с ребенком можно рассматривать как несчастный случай...

Тем не менее тут есть проблема: я даже не представляю, с чего мне быть носительницей секретных сведений о сооружении, поскольку именно местные жители должны знать о нем все.

Даже если я предвестник смерти.

– Днем безопасно. По крайней мере, раньше всегда было. Таков договор.

Я вздрагиваю от внезапного низкого голоса и оглядываюсь через плечо. В коридоре довольно тесно, а позади стоит Джек.

С одной стороны – часовая башня. С другой – знойный парень. Я не нравлюсь ему, но у него великолепные плечи. Это объективный факт.

А вот и другой объективный факт: его зеленые глаза смотрят в мои... Невероятно!

Моя нервная система, похоже, опять разладилась.

Я сосредотачиваюсь на том, что он говорит, а не на его росте и дурацких зеленых глазах, которые... как бы собирают его лицо воедино. Я с опозданием осознаю, что заметила это потому, что он не хмурится.

Я не знаю, что делать с Джеком, который смотрит на меня вот так. Его взгляд перегружает мой мозг чуть ли не сильнее, чем новость о том, что демоны существуют.

Да, драматично звучит. Я, в конце концов, Лекси. И – да, Джек, перестающий сводить брови при виде меня, – он... уже включил меня в маленькую компанию, которая сегодня устраивает собрание.

В итоге я концентрируюсь на его словах, а не на том, насколько привлекательным он мне кажется.

Башенные часы днем безопасны. Что подразумевает – ночью они могут нанести вред. Но я же и так знаю, правильно? Я до сих пор отлично помню, каково мне было, когда мы въехали в Мидас в темноте и я увидела, как они возвышаются над городом. У меня сразу же начался приступ паники.

Мои взаимоотношения с часовой башней – как раз та информация, которую я обычно держу при себе, поскольку в противном случае тотчас начинаются разговоры о сильнодействующих успокоительных и прочих прелестях, которые так любят прописывать людям с хрупкой психикой.

Но сейчас мне не нужно скрывать всю эту хрень: окружающие мне верят. Мне не обязательно убеждать Джека, что я не сумасшедшая. Я могу рассказать, что действительно постоянно вижу зловещую часовую башню во сне. Он, может, злобный и ворчливый, зато отлично понимает, что в Мидасе творятся странные вещи.

Передо мной стоит человек, который верит в демонов и предвестников.

Он уже о многом осведомлен.

«Важно не то, нравлюсь я ему или нет, а то, что он мне верит», – в сотый раз повторяю я.

Мне очень трудно говорить, от волны облегчения у меня перехватило дыхание, но я выдавливаю:

– Мне всю жизнь снилась часовая башня.

Джек молчит. Он даже не отвечает мне одним из тех взглядов, которые я уже успела узнать. Он не жалеет меня. Не укоряет. Не беспокоится.

Наверное, можно сказать, что он задумчив.

– Тебе снилось, что они существуют? Или что похуже?

Я вздрагиваю. Не могу сдержаться.

– Похуже. Это же очевидно.

И поскольку наш разговор пока похож на совершенно обычный обмен информацией, я объясняю:

– Они появляются из нее. И хлюпают.

Он сдвигает брови и тоже смотрит из окна на часы.

– Они появляются из нее, – эхом вторит мне Джек. – Шахта и городская стена, защищающая от наводнений, ночью небезопасны. Чего уж там, к шахте и днем лучше не подходить... Я, конечно, никогда не слышал, что часовая башня – зона демонов, но... – Он осекается и снова погружается в раздумья.

Джек отнесся к моим словам серьезно. Информация явно для него в новинку, он не опровергает ее сразу же, а я начинаю считать себя... ну... полезной?

Может, быть предвестницей смерти не так уж плохо?

Но ведь ночью я была не у часовой башни, а у стены. И Джек не дал мне... сделать то, что я собиралась сделать. Я уверена, он меня спас. Но от чего конкретно... вероятно, от зоны демонов?

Я размышляю о тех событиях и прихожу к выводу, что он и впрямь спас меня от чего-то куда более ужасного, чем можно себе вообразить. Значит, раны на ногах – не в счет.

Но почему он столь быстро меня отыскал?

Я пристально смотрю на Джека.

– Норе приснился сон обо мне. А тебе?

Джеку вдруг явно становится не по себе. Как интересно. Ни следа прежней властности. Даже лоб не морщит. И я уверена, что в эту же секунду его невероятные скулы покрываются красными пятнами, но, возможно, просто в коридоре свет так падает.

– Я не вижу снов. Я – Беллами. Я скорее... знаю.

– Что?

– Во всех нас течет кровь людей, которые заключили сделку, и людей, которые боролись. Найденыши видят сны. А остальные – знают. Что кто-то попал в беду. Я могу... помочь.

– Кто-то? Вообще кто угодно? А ты... типа как Супермен? – Я разглядываю его. – Мне всегда больше нравился Железный человек.

Он щиплет себя за переносицу.

– Ну конечно.

Я снова поворачиваюсь к часам. На них словно установлен тяговой луч. Я не хочу на них смотреть, но они притягивают меня.

А еще я не хочу говорить, но внезапно выпаливаю:

– Гаррисон рассказал мне о погибшем ребенке.

– Ага, такое здесь в порядке вещей. И... это не демоны сделали. Просто... жизнь.

Вот это мне не нравится. Мне совсем не кажется, что часовая башня, которая падает на ребенка, – нечто нормальное.

Мне удается отвести взгляд от часов. Джек смотрит на меня в упор. Напряженно. Но в нем нет прежней враждебности. Он видит меня насквозь. Словно... между нами есть связь. Сердцебиение. Пульс.

«Потребность», – думаю я.

И чувствую, как учащенно стучит мое сердце.

– Можно задать тебе вопрос? – умудряюсь произнести я, хотя губы с трудом мне подчиняются.

Он торопливо моргает, будто даже не заметил, что глазеет на меня.

Потом резко отвечает:

– Нет.

И направляется дальше по коридору.

Но я решила, что с меня хватит. Я не дам ему сбежать. Если мы все согласны, что демоны существуют, мои сны реальны, а я достаточно сильна, чтобы одним своим появлением начать демонический Пир... он не сможет просто уйти, не поговорив.

В конце концов, он сначала сам ко мне подошел.

Поэтому я спешу за ним следом. Мимо надписи «Вход только для сотрудников», мимо подсобки, заставленной стеллажами.

– Ты что, читать не умеешь? – рявкает он, даже не оглядываясь, и несется в кладовку.

Ну да, опять грубый и насупленный, словно недавнего момента мягкости и... ну, не знаю, обмена информацией, в которую мы оба верим, вообще не было.

Как будто он вдруг вспомнил, кто я такая, и... ой! Но, предвестница я или нет, это все как-то странно, а я готова изо всех сил бороться со странностями подобного рода. В конце концов, здесь мне верят.

Значит, все должно иметь смысл.

– Почему ты меня ненавидишь? – требовательно спрашиваю я.

Он не отвечает сразу... но останавливается и поворачивается ко мне. Молчание длится, но он не уходит. Может, у него накопилось столько причин для ненависти, что он готовит пространную речь?

Плечи Джека напрягаются, затем опускаются, что напоминает мне о тех чертах моего характера, которые мне самой не то чтобы нравятся. Ведь его поза очень похожа на безмолвное признание поражения, и я прекрасно представляю, каково это, но мне невдомек, откуда у него взялось такое чувство. Я бы предпочла, чтобы он раскрутил ненавистническую кампанию по отношению ко мне.

В его голосе слышится боль:

– Я тебя не ненавижу. – Потом он бормочет что-то вроде: – Ты вообще ни хрена не понимаешь.

Вот эта фраза меня совсем не вдохновляет.

Джек проводит ладонью по лбу, поправляя волосы:

– Я даже не знаю тебя.

По-моему, он сделал акцент на слове «тебя», но раз уж он верит в реальность моих снов, я решаю выложить на стол все карты разом.

– Ты великолепно и весьма убедительно изображал ненависть с первого взгляда, – заявляю я. – Я очень хорошо помню наше знакомство в закусочной.

Джек задел мои чувства – хотя он один из немногих людей, которые всерьез отнеслись к моим снам и лунатизму.

– Да и после ты не выказывал ко мне приязни.

Конечно, помимо момента, когда сообщил, что не сделает мне больно. Или когда почти взял меня на руки, а затем хотел оказать первую помощь.

Джек качает головой, но вновь помалкивает. Вот тут он мастер.

Зато я мастер по назойливости. Спросите кого угодно.

– Все потому, что я предвестник? Знаменую наступление плохих времен?

Он опять качает головой. Затаив дыхание, я жду, что он посмотрит на меня, но ничего подобного не происходит.

Однако он отвечает. Тихим голосом:

– Ты ни в чем не виновата, Лекси.

Глаза вдруг начинает щипать. Нет, только не здесь, не кладовке здания в диком городке в Айове, где водятся демоны. Но сдержать вздоха я не могу.

– Меня всегда убеждали в обратном.

Джек осторожно смотрит на меня, и взгляд его зеленых глаз полон мягкости и укоризны. Я решаю, что мне просто все почудилось, поскольку спустя мгновение на его лицо возвращается характерная настороженность.

Как будто он боится быть рядом со мной, хотя он здоровенный суровый мужик, а я заблудилась в городе, когда бродила во сне, одетая в дурацкую пижаму.

Я хочу сказать ему об этом, но мы стоим в тускло освещенной кладовке, окруженные шкафами и стеллажами, и он так на меня смотрит, что я даже думаю: будь он кем-то другим...

Он таращится на мой рот.

«Джек Беллами что, собирается меня поцеловать?»

Ну а мысль лишний раз доказывает, что кукушечка у меня не в порядке, ведь разве я не пошла за ним специально, чтобы узнать, почему не нравлюсь ему? Парень, наверное, скорее поцелует одну из жутких кукол с пустыми глазами, которые продаются в лавке его дедушки, чем меня.

От мысли о куклах я вздрагиваю, и Джек поднимает взгляд.

Теперь он становится еще более суровым. Искры в глазах исчезают, что невольно вызывает у меня панику.

– Джек, – начинаю я и шагаю к нему.

Но он в ответ лишь хмурится.

– Как я уже говорил, принцесса, мне надо работать. Хочешь у меня что-то спросить – потерпи до вечера.

Джек хватает ведро, содержимое которого похожего на... майонез – ну а что это еще может быть такое белое и густое, – и мой желудок сжимается от отвращения, когда я вижу, как плещется белая жижа в гигантской емкости.

Джек проходит мимо меня, держа ведро в руках, и вскоре я уже топаю следом за ним по коридору – я не хочу истлеть в кладовке, а еще не уверена, что он сейчас меня тут не запрет. У меня в голове проносится еще уйма других причин, которые я не могу сформулировать, но, очутившись в закусочной, я задумываюсь.

И конечно, не над тем, что Джек притащил сюда ведро с майонезом.

Нужно потерпеть до вечера. Мы встретимся в аэропорту, который спроектировали настолько хитроумно, что его не отыщешь на картах в поисковике смартфона. С Клео, Норой и – пустяки-то какие – нашими общими знаниями о том, что демоны существуют и могут с хлюпаньем вырваться из часовой башни.

Хотя нет, они не просто могут вырваться, понимаю я.

Они вырвутся. Весь вопрос – когда.

Я приехала в город, а мое присутствие означает, что это началось.

И меня вдруг осеняет.

Я нахожусь в Мидасе из-за бабушки. Она завещала магазинчик не только Норе и Клео, но и внукам, с которыми никогда не встречалась. Нам с Логаном – близнецам. Чтобы убедиться, что мы обязательно посетим городок.

Судя по словам Гаррисона, меня... специально держали на изрядном расстоянии отсюда. В безопасности. Но если завещание оформили таким образом, чтобы заставить нас сюда приехать, значит, дело в чем-то другом, правильно?

Может, быть предвестником – отнюдь не плохо, и от своей судьбы не надо всю жизнь бегать и прятаться?

Я никогда не общалась с бабушкой, но уже побывала у нее дома и в ее лавке. Я слышала, что о ней говорят люди, которые ее знали.

Я не могу поверить, что она желала зла кому-либо из них. В ее гостиной столько фотографий, которые хранят в себе радостные истории, – как она могла хотеть кому-то навредить?

Наверное, если уж она хотела, чтобы я приехала сюда, значит, у нее есть причины считать, что я не отправлю к праотцам всех, кого она любит. Какая бы роль ни была мне уготована, она явно не только мрачная и трагическая.

Бабушка была вязальщицей, напоминаю я себе. Возможно, я унаследовала любовь к пряже, тканям и рукотворному ремеслу именно от нее. Пожалуй, наша связь все время была намного теснее, чем мне представлялось.

А опытные мастера вязания понимают, что иногда необходимо следовать схеме, даже если она кажется тебе бессмысленной.

Цепляясь за эту мысль, я наконец-то покидаю закусочную: по-моему, здание пыталось удержать меня внутри, или, может, все дело в зеленоглазом владельце, который не ответил, по сути, ни на один заданный мной вопрос и определенно не собирался меня поцеловать, это просто дичь какая-то, – и направляюсь в вязальную лавку.

Но я начинаю составлять новый список вопросов, на которые Джеку обязательно придется сегодня ответить – нравится ему или нет, – когда он закончит разливать майонез.

Глава 13

– Не понимаю, зачем нам обязательно ехать с ней.

Я смотрю на Логана, свернувшись калачиком на бабушкином диване, который ныне служит его постелью. Брат бывает очень странным, если захочет, и сегодня он этого явно хочет.

– Нора говорит, что аэропорт нелегко найти.

– Уверен, я смогу найти.

Я думаю, что Логан не так уж и неправ, поскольку ему вообще все очень легко дается, но...

– Слушай, ты иногда даже с настоящими преступниками говоришь вежливее, чем с Норой. Что на тебя нашло?

Он встает, тащится к каминной полке, где хмуро рассматривает фотографии, и окидывает меня раздраженным взглядом.

– Не знаю, Лекс. Может, мне просто не нравятся местные. Им надо, чтобы я поверил в коллективные сны, демонов и пожирание душ, – произносит брат презрительным тоном.

У меня все мышцы напрягаются от тревоги. Логан всегда, всегда был единственным, кто обращался со мной по-человечески, несмотря на мои... проблемы.

Неужели теперь, когда мне еще кто-то верит, ситуация... изменится? Я не могу вынести даже мысли о том, что ответом будет «да».

Я сажусь и спрашиваю, стараясь ничем не выдать неуверенность и подступающее отчаяние:

– Но ты ведь... веришь им? Правда?

Если Логан не верит, что мои сны реальны, мне самой будет невероятно сложно себя в этом убедить, невзирая на доказательства, предъявленные жителями Мидаса.

– Я не хочу. У меня нет никаких причин. Но... – У него странное выражение лица. Озадаченное.

Брат не понимает, что ему делать дальше. Таким Логан Дарлинг не был еще никогда.

Я не сомневаюсь, что исполнительные функции у него полностью развились еще в маминой утробе. Именно поэтому он вылез на три минуты раньше меня.

Брат берет ноутбук с кофейного столика.

– Ночью я принес тебя домой, а потом занялся поиском информации. Мне пришло в голову, что в архивах местных газет есть что-нибудь... Ну, если мама жила здесь, то можно отыскать и заметку о ней. Или хотя бы какой-нибудь... намек, что она вообще существовала. – Логан прокашливается и протягивает мне ноутбук. – Вот что я обнаружил.

Я читаю заголовок старой статьи, которую Логан откуда-то выкопал. Это же Логан, он не мог поступить иначе.

Едва я вижу слова «в заброшенной шахте», как у меня сразу пропадает желание читать дальше. И оно просто напрочь исчезает, когда я вижу имя. Лора Дарлинг. Так звали нашу мать.

Я качаю головой и невидящими глазами смотрю на статью, пытаясь не думать о том, как возле заброшенной шахты себя вел Логан.

– Но папа всегда говорил...

– Что она умерла при родах. Когда рожала нас.

– Да, – подтверждаю я.

Логан так пронзительно на меня смотрит, что я сразу начинаю сомневаться.

– Точно? – спрашивает он. – Я не помню, чтобы нам хоть кто-то говорил про роды. А ты, значит, помнишь?

Я открываю рот, чтобы сказать: «Конечно», но молчу. Ведь я действительно помню лишь то, что она умерла. Нам твердили об этом еще до того момента, как мы стали понимать, что такое «умерла». Может, я думала, что она скончалась при родах, поскольку иначе она была бы рядом с нами?

И никто нас не поправлял, когда мы высказывали эту гипотезу. О маме вообще старались не говорить. Слишком печальная тема.

До сих пор печальная.

– Мы ездили к той шахте, – тихо продолжает Логан.

Я по-прежнему таращусь на мамино имя на экране, не видя больше никаких других слов.

– Я не знаю, что чувствовал, когда был там. Мне там не понравилось. Но было что-то... что-то... – Он шумно выдыхает. – Страшное.

Я понимаю, что ему трудно признаться, но потом он смотрит на меня.

У Логана – карие, с золотой каемкой глаза, как и у меня. И они вдруг становятся очень напряженными.

– А ты никогда не была сумасшедшей, Лекс. Это объясняет, почему ты... такая. Как я могу все отрицать, даже если очень хочется?

К горлу подкатывает комок.

Брат добавляет:

– Как бы ни звучало то, что ты мне говорила, я никогда не считал, что ты чокнутая. Может, иногда я не совсем тебя понимал, но я знал, что это не чушь. А вот у многих психиатров, к которым тебя отправлял папа, по-моему, как раз были проблемы с головой.

В каком-то смысле он прав. Или мне хочется верить, что он именно так меня поддерживает, ведь в основном – ну, не считая фигни, которую обычно творят братья, – Логан поддерживал меня. Он всегда готов был заступиться за меня, зато папа вечно боялся, что со мной что-то не так.

Отец исходил из лучших побуждений, но мне было тяжело. Причем настолько, что Логан стал для меня единственной безопасной опорой, но он все равно был похож на папу, и в глубине души я боялась, что в однажды утром брат проснется и увидит меня такой, какая я на самом деле.

Я медленно выдыхаю. Он не увидел.

И не увидит.

А теперь мы приехали туда, где люди верят в то, что преследовало меня всю жизнь, а Логан – на моей стороне. И не только потому, что почувствовал нечто возле шахты, где погибла наша мать.

А потому, что верит мне. И всегда верил.

– Пойдем, – бормочет он. Ему явно не больше моего хочется выходить на эмоциональное минное поле. – Нам надо встретиться с этой, как там ее, чтобы разобраться, что за чертовщина творится в проклятом городе. Я в принципе готов поверить в сделки с демонами, но сначала я задам кучу вопросов.

– Ты знаешь, как ее зовут, – парирую я.

Странное поведение брата в отношении Норы отчасти раздражает меня, но отчасти даже забавляет.

Я выхожу на улицу и обхватываю себя руками за плечи. Какой холод! Я не слышу хлюпанья (и благодарю всех богов, которые хоть как-то с этим связаны), но с опаской озираюсь, готовая увидеть в любой тени желтые светящиеся глаза.

Мы пересекаем газон между домиком и вязальной лавкой. Дверь черного входа распахнута, лампы рассеивают темноту осеннего вечера. Нора ждет нас внутри, стоит в ярко освещенной подсобке и пока не торопится выходить в ночь.

Она улыбается нам, но я замечаю в глубине ее глаз отчаяние. Может, потому, что это чувство знакомо и мне. Интересно, что же прячется за ее нервной, тревожной энергией?

Если Норе снятся столь же странные и жуткие сны, как и мне, я хочу узнать о ней буквально все, но мне не нужно слишком сближаться с людьми. Особенно когда брат по непонятной причине ведет себя настолько грубо. В том, что меня сызмальства считали маргиналом, есть и кое-что хорошее: я получила немало возможностей наблюдать со стороны, как общаются так называемые «нормальные» люди. И я неплохо научилась им подражать.

– Привет, – говорит Нора. Радость в ее голосе несколько преувеличена, но это может быть вполне разумной реакцией на зловещую атмосферу вечернего Мидаса. – Моя машина припаркована вон там, пойдемте.

Мы оба киваем. Нора запирает дверь и ведет нас к проулку, через который мы с Логаном прибыли сюда в первую ночь. Но вместо того, чтобы выбраться на главную улицу, Нора сворачивает на крохотную освещенную дорожку, которая ведет к парковке позади соседнего здания.

Она идет очень осторожно. Словно боится сделать даже один шаг в темноту. Я бессознательно копирую ее походку. Словно свет обеспечивает нам безопасность.

– Ехать минут двадцать, – объясняет Нора, когда мы залезаем в ее старый, но ухоженный седан.

Логан устраивается сзади – еще одно странноватое решение для человека, который всегда и во всем пытается быть главным Я занимаю кресло впереди и обаятельно улыбаюсь нашей новой подруге. Ну, или моей. Надеюсь.

– Вы уже в курсе, что сейчас мы уедем из Мидаса, – продолжает Нора, когда мы пристегиваемся. – Вот почему Джек хотел, чтобы мы встретились в аэропорту.

– Потому что там демоны не подслушивают? – с ноткой сарказма спрашивает Логан, даже не пытаясь скрыть его.

Я неодобрительно кошусь на брата – он ведь только что сказал, что готов поверить, – но он игнорирует меня.

– Примерно так и есть, – негромко отвечает Нора. С осторожностью. И лишь на мгновение взглянув на Логана через зеркало заднего вида. А потом трогается с места.

– Мне говорили, что Мидас нельзя просто покинуть, – выпаливаю я.

Тени нависают над нами, когда Нора выруливает на главную улицу, а спустя несколько секунд сворачивает в переулок. Я смотрю на разбитые окна заброшенных, полуразвалившихся домов, стоящих в нескольких метрах позади ярких, веселых витрин магазинчиков, и готова поклясться, что вижу какую-то... вязкую жидкость, стекающую по неровным осколкам стекла.

Я бы, конечно, спросила себя, что здесь еще за жуть такая, но у меня есть личное правило: никогда не пытаться рассматривать то, что можно описать эпитетом вязкий. Потому что сразу ясно, что даже подходить не стоит. Особенно когда мы проезжаем мимо бесформенной кучки на обочине, которая когда-то была тушкой дохлого животного.

Может, местных это и не удивляет, только вот сохранившиеся уши у зверька явно... кошачьи.

– Ну, – протягивает Нора, – у нас все сложно.

На улицу внезапно выскакивает огромная черная собака. Она останавливается у нас на пути, прямо перед машиной, в свете фар. Большая, косматая, ощеривает зубы. Но Нора вообще не снижает скорость. Я крепко хватаюсь за подлокотники...

Но в последнюю долю секунды собака отскакивает в сторону, и мы ее не сбиваем.

Я уже почти убеждаю себя, что это галлюцинация, но вдруг мне приходит в голову, что раз уж все, что я вижу, когда сплю, реально, то и сны наяву – тем более.

– А что...

Но прежде чем я успеваю подобрать правильное слово, из ниоткуда вылетает машина, будто пытаясь протаранить нас. Она проносится по узкой улочке, мчится вперед, снова резко сворачивает и врезается прямо в стену заброшенного кирпичного здания.

По-моему, я даже закричала. Логан выругался.

А Нора и ухом не повела. Она не тормозит, чтобы помочь водителю, не берет телефон, чтобы позвонить в полицию. Она смотрит прямо вперед.

И не сбрасывает скорость, когда мы проезжаем мимо разбитой машины.

– Черт возьми, Нора! – восклицает Логан.

Нора выглядит взволнованной, но, по-моему, скорее из-за того, что Логан назвал ее по имени, а не из-за дорожного происшествия. Или, может, из-за того, что они оба посмотрели друг на друга через зеркало заднего вида.

– Такое иногда бывает. Аварии. Люди их списывают на что угодно. На плохо освещенные дороги. На бары, которые работают допоздна. На старую шахту, свинец из которой попадает в воду и делает ее ядовитой.

Логан по-прежнему сердито смотрит на нее.

– А ты на что списываешь?

Нора хихикает, ей слегка неловко.

– Мидас никого не отпускает, если не хочет. Как я уже сказала, у нас сложно, а поскольку демоны с нами сейчас не общаются, никакой конкретики мы не знаем. Основная теория следующая: если Мидас знает, что ты намерен покинуть город навсегда, но хочет, чтобы ты остался, он тебя не отпустит. Я без проблем езжу за покупками или в аэропорт, но, с другой стороны, у меня никогда не возникало желания сбежать.

– То есть город разумен и просто знает? – спрашивает Логан из-за наших спин.

В мире, где живут демоны, фраза брата кажется мне вполне логичной, но его вопрос звучит откровенно едко.

– Возможно, – спокойно отвечает Нора. – Он нам ничего не говорил по этому поводу. Просто... ну, бывает вот такое. – Она имеет в виду аварию. – А с нами ничего не случилось. Мы ведь собираемся доехать до аэропорта и вернуться.

В машине воцаряется тишина. Я смотрю вперед, на лабиринт из улочек, обветшалых, давящих, почти не освещенных, и уже ничего толком не понимаю. Старые здания, крошащийся кирпич. Кривые деревья, которые тянут к нам ветви. Силуэты домов, запертых и темных. И, клянусь богом, остатки еще одной дохлой кошки на обочине – совсем не то, на что мне хотелось бы сейчас смотреть.

Мое сердце стучит неровно – еще не отошло от шока после аварии. Я не могу не оглянуться. Из разбитой машины кто-то выползает. С окровавленным лицом. Я открываю рот, чтобы попросить Нору остановиться и позвонить в службу спасения.

Но потом водитель улыбается – почти готова поклясться, что именно мне, – и по его подбородку стекает кровь.

Я резко отворачиваюсь, зажмуриваюсь и обхватываю руками колени. Ущипните меня уже кто-нибудь, чтобы я проснулась.

«Это все не по-настоящему, не по-настоящему...»

Только вот...

– Это и по-настоящему, и нет, – мягко говорит Нора, словно прочитав мои мысли.

Я слишком испугана, чтобы сейчас задавать вопросы еще и о телепатии.

– Трудно объяснить, но попробую. Допустим, что кто-то, окажись он на нашем месте, позвонил бы в «девять один один». Спасатели бы приехали и обнаружили совершенно обычную автомобильную аварию. Они не увидели бы ни улыбки, ни того, насколько это... странно. Для некоторых людей происходящее выглядит... ну, нормально.

Логан фыркает:

– А нам повезло – и мы видим гребаную хрень во всем великолепии?

Нора смотрит на него через зеркальце.

– Значит, ты тоже заметил, – говорит она загадочным тоном. Не укоризненным.

Не таким, каким Джек разговаривает со мной, но... что-то в ее голосе вызывает у меня инстинктивное желание заступиться за Логана.

Но я молчу. Брат вел себя с ней как последняя сволочь с момента знакомства. Пусть девочка говорит как ей угодно.

После того как мы проезжаем огромный плакат «Вы выезжаете из Мидаса, жемчужины Верхней Миссисипи», вокруг становится куда менее жутко. Или просто уже слишком темно – настолько, что я не могу разглядеть никакой жути? Ладно, я и на такое согласна.

Но Логан не способен успокоиться. Он наклоняется вперед и просовывает голову между нашими с Норой сиденьями.

– Ладно. А что, если прямо до этой секунды я собирался вернуться в Мидас, а теперь передумал? Тогда...

Машина вздрагивает, в двигателе что-то скрежещет. Я хватаюсь за дверную ручку.

Лицо Норы не меняется.

Скрежет прекращается. Двигатель работает нормально.

Логан уже не предлагает гипотетические сценарии и не задает вопросы. Брат откидывается на сиденье.

В пути больше никто не произносит ни слова.

Вдалеке брезжит свет фонарей, и Нора направляет машину в их сторону, съезжая на гравийную дорогу. Я замечаю несколько приземистых зданий, входы которых тоже освещены. Ни терминала, ни парковок.

Аэропорт не похож ни на один из тех, где мне приходилось бывать, но возле одного из зданий, в тенях, я различаю чей-то силуэт. Кто-то явно ожидает нас. Я напрягаюсь – теперь это войдет в привычку, – но потом в конусе тусклого света появляется Клео и машет нам. Нора тормозит, и мы выходим из машины.

Признаюсь, мне понадобилась целая минута. Мне нужно набраться сил, чтобы очутиться на открытом пространстве под недружелюбным айовским ночным небом.

Но когда я вылезаю, ощущение... получше. Темнота здесь не так давит, как в Мидасе.

– За пределами Мидаса безопаснее, – говорит Нора, словно опять прочитала мои мысли.

Логан сразу напружинивается. Будто она обращалась к нему, а не ко мне.

– Но, к сожалению, это не означает, что с тобой ничего не случится, если ты будешь слишком неосторожен.

Хрустя гравием, мы идем к зданиям. Здесь холоднее, но... почему-то легче. Наверное, потому, что я не боюсь, что за каждым углом прячется демоническая тень, готовая на меня накинуться. И над нами не возвышается зловещая часовая башня.

Я впервые за долгое время могу вздохнуть полной грудью и даже расслабиться.

Здесь действительно хорошо. Да, безопаснее, как сказала Нора минутой ранее.

Клео ведет нас мимо, к другому зданию. Оно огромное, с дверями, как у амбара, открывающимися наружу, внутри горит свет. На гигантской бетонной площадке беспорядочно стоят маленькие, отнюдь не новые самолеты.

Это и есть аэропорт. А мы в ангаре, пусть все самолеты здесь и выглядят древними, словно вышедшими из старых мультиков.

Мы слышим рев мотора и дружно поворачиваемся. Темноту прорезает свет одинокой фары, и когда транспортное средство подъезжает достаточно близко, я понимаю, что это мотоцикл. Джек прикатил сюда на классическом байке с надписью «Индиан» на боку.

Прямо реинкарнация голливудского актера пятидесятых Джеймса Дина.

Он останавливается у входа в ангар, выключает двигатель – тишина снова становится оглушающей – и легко спрыгивает.

Нет, это нечестно. Быть настолько до неприличия прекрасным. И гипнотически действовать на меня, хотя он такой угрюмый, и я ему действительно не нравлюсь, что бы он ни говорил. И – да, у меня уже бывали сомнительные отношения с ужасными мужчинами, но это другое.

Ведь Джек прошлой ночью спас меня от чего-то. Один парень, с которым я встречалась, не попытался спасти меня даже от долбанутого мужика в хэллоуиновской маске, который орал на меня в метро, а я чувствовала приторный запах его крема после бритья.

«Пожалуй, сейчас не время думать о Джеке как о знойном мужчине», – говорю я себе. С чопорностью.

Но я не отскакиваю подальше, когда он подходит к нам. Я не двигаюсь, он не меняет направления, и я уверена, что мы оба помним, как близко друг к другу стояли в кладовке. Взгляд его зеленых глаз суровый и спокойный. Я даже мимолетно думаю: «Возможно, он меня не ненавидит...»

Чья-то рука тянет меня за запястье. На меня смотрит Логан:

– Ты что делаешь?

Я пожимаю плечами, дескать, не понимаю, о чем он говорит. Брат оттаскивает меня от Джека и ведет в ангар. Если честно, я заслуживаю приза за то, что не оглянулась.

Внутри Клео уже расставила несколько стульев вокруг складного карточного столика.

– Я взяла поесть, – весело заявляет Нора и водружает на столик сумку, которую я даже не заметила.

Клео показывает на переносной холодильник на полу у стены: вокруг него оборудована рудиментарная походная кухня.

– А у меня есть что выпить. – Она падает на один из стульев и вытягивается на нем во весь рост, сложив руки за головой. – Пригодится.

Глава 14

Джек подходит к столу, держа что-то под мышкой. В тусклом свете ангара я вижу, что его волосы растрепаны ветром, а кожаная куртка расстегнута, словно он слишком суров, чтобы мерзнуть на холодном ветру. Скорее всего, так и есть.

И он вызывает у меня такие мысли... которые, пожалуй, не стоит даже держать в голове в присутствии брата.

Джек явно не подозревает о том, что выглядит как целая серия грез наяву. Он достает из-под мышки свернутый лист бумаги и раскладывает его на той части стола, которая не занята аккуратно расставленными Норой закусками.

Карта.

– Мидас тех времен, когда его только сплатировали, – объясняет он.

– Сплатировали? – переспрашивает Логан.

– Сплатировали? – вставляю я, потому что я раньше такого слова не слышала.

Джек смотрит на нас так, словно ему больно нас видеть.

– Грубо говоря, нанесли на карту, – медленно произносит он, тыкая в бумагу пальцем. – В сделке некоторые участки отметили как... зоны демонов. Они забрали себе шахту и защитную стену от наводнения.

Джек показывает их на карте; о часовой башне ничего не говорит, хотя она стоит ровно посередине между двумя участками.

И мне это совсем не нравится.

– Поселенцам достался город, – продолжает он. – За исключением времени Пира.

Логан морщит лоб.

– Откуда ты знаешь?

– У Гаррисона есть дневники того времени, – отвечает Нора. – Он собирал свидетельства очевидцев. Когда в городе, тогда еще поселении, жила пара семей, все уже всё знали, потому что договор был подписан мужчинами – основателями Мидаса. Но информация постепенно терялась. Люди начали искать другие объяснения происходящим странностям и перестали обращать внимание на всякие... детали. Они считали, что Пиры – это обычные стихийные бедствия, которые иногда случаются. Они перестали верить, что демоны могут существовать. Все, кроме – в основном – потомков семей основателей города, которые хранили веру, а знания передавали из поколения в поколение.

– Зачем вообще кому-то заключать сделку с толпой демонов? – спрашиваю я.

Сидя на стуле, я всем своим существом чувствую, что Джек стоит поблизости. Я могла бы протянуть руку... но это будет не круто. Увы.

Я прокашливаюсь.

– Мне кажется, что, если демон появится перед обыкновенным человеком, он в первую очередь подумает не о том, как бы с ним повыгоднее договориться.

Логан тихо кряхтит, не сводя глаз с карты.

– Есть вопрос и получше: зачем толпа демонов заключила сделку с людьми, если они могли сделать с горожанами буквально что угодно?

– Хорошие вопросы, – обстоятельно говорит Нора.

Я думаю, что она просто обязана стать учительницей. Потом вспоминаю, сколько же терпения нужно, чтобы и самой вязать, и объяснять другим про тонкости этого ремесла, не забывая исправлять ошибки учеников, и понимаю – Нора уже давно на своем месте.

– Если говорить о людях-поселенцах, то вместо того, чтобы постоянно бояться разрушений и жутких смертей, они обрели периоды спокойствия и относительной безопасности. Они могли отправлять детей в школу, не опасаясь, что тех утащат по пути. Могли собирать урожай, не боясь, что не дойдут до дома. А демоны взамен получили надежный источник пищи раз в поколение и полную свободу в своих зонах.

– Но зачем поселенцы такое предложили? – Логан поднимает голову, ошеломленный.

Джек внимательно смотрит на него.

– Много причин. Некоторые люди готовы пойти буквально на все ради своих близких.

Его слова действуют на меня совсем не так, как должны были: к щекам приливает кровь.

– Ценой чужих жизней? – ужасается Логан. – Поколений чужих жизней?

Воцаряется пауза.

– В истории многое забывается, – нарушает тишину Клео. – Не все так просто.

– Каждое поколение делает то, что считает лучшим решением, – тихо говорит Нора.

Она смотрит на Джека, но его лицо непроницаемо.

– А это поколение что делает? – уточняю я.

У меня такое чувство, что мы внезапно ввалились на собрание, где все роли давно распределены. С другой стороны, нас сюда пригласили, но ни Клео, ни Нора, ни Джек еще не понимают, как именно нас принять.

– Сражается, – заявляет Клео, устремив на меня темные глаза. Явно с вызовом.

– Мы считаем, что сможем их остановить, – добавляет Нора. Она улыбается, но невесело. – Никому еще не удавалось. Но если сделка заключена, ее можно отменить. Правильно? – Она переводит взгляд на Джека.

– Мы отменим ее, – говорит Джек так мрачно, что я вздрагиваю. – Раз и навсегда.

– Вы трое считаете, что способны помешать орде демонов исполнить договор, который заключили ваши предки? Потому что демоны, ну, обычно спокойно относятся к таким вещам, да? – Логану не нравится идея сражения. – Даже если прошел не один век?

– Мы должны попробовать, – деловито замечает Нора. – К тому же договор заключали и ваши предки.

Логан отводит взгляд.

Я пытаюсь сложить вместе разрозненные обрывки.

– Итак, если я предвестник, чем я могу помочь? Я разве не злодейка, после появления которой начинается всякая жуткая хрень?

– Ты просто знамение, а значит, ты нейтральна, – ровным голосом поясняет Нора.

Ее ответ меня вдохновляет.

– Тебе решать, чью сторону ты займешь. Мы все считаем хорошим знаком, что в этот раз предвестник – из семьи Дарлингов. Не меньше радует и то, что ты появилась настолько рано, в октябре. У нас есть несколько недель, чтобы подготовиться к Пиру. И предотвратить его. Обычно предвестник приходит в ночь перед Хэллоуином, когда готовиться уже поздно. Твое раннее прибытие повышает наши шансы на успех.

Итак, мы собираемся предотвратить исполнение сделки с демонами, заключенной в далеком прошлом. Я, конечно, воодушевлена, что мне в кои-то веки кто-то верит, но в целом ситуацию трудно назвать позитивной.

– Демонам исторически выделили две зоны. – Джек снова показывает их на карте. – Вдоль стены, защищающей от наводнений, и вокруг шахты.

Он встречается глазами со мной. Теперь в них нет укора. Или враждебности. Думаю, между нами действительно есть связь – или, по крайней мере, мне хочется, чтобы она была. Наверное.

– Расскажи им то, о чем говорила мне сегодня. Про часовую башню.

Я моргаю и не сразу могу подобрать слова. Я много лет отчаянно старалась не запоминать сны и сейчас чувствую, что делиться ими... опасно. Как будто это проверка. Но я оглядываю сидящих за столом и вижу, что все смотрят на меня без тени усмешки.

Они ждут. Заинтересованы. И главное – верят мне.

Я смотрю на карту. На проклятую часовую башню, которая преследовала меня всю жизнь. Она действительно существует, значит, я не такая сумасшедшая, какой всегда себя считала.

Меня просто... преследует не только башня, но и весь потусторонний мир.

– Сколько себя помню, мне снилась часовая башня, – говорю я. – Я вижу ее в темноте. Слышу хлюпанье. А когда часы бьют, из нее появляются... существа. Хлюпающие.

Я озираюсь. Инстинкты и опыт буквально кричат, что мне надо готовиться к общему хохоту. К закатыванию глаз. К притворному беспокойству – это самое худшее.

Я жду, что все окажется обманом. Меня выманили сюда, чтобы послушать безумные истории от Лекси Дарлинг, а потом уже вонзить нож в спину. Мне не впервой.

Но Джек, Нора и Клео кивают, дескать, я... права.

В своем уме и права, поскольку знаю, о чем говорю. Меня здесь воспринимают всерьез, что для меня – невероятно странно. Причем настолько всерьез, как будто я излагаю простые, общеизвестные истины.

А затем... разговор продолжается как ни в чем не бывало. Меня не спрашивают, принимаю ли я какие-нибудь лекарства и нужна ли мне помощь. Никаких допросов «чисто из любопытства», которые «мягко» подводят меня к пониманию, насколько далеко у меня уехала крыша.

Если это реальность, к ней надо будет некоторое время привыкать.

– Нора, ты никогда не рассказывала, что тебе снилась часовая башня и что она опасна! – вдруг восклицает Джек.

У меня внутри все плывет.

Нора качает головой.

– Мои плохие сны в основном связаны с территорией вокруг шахты. – Ее лицо становится жестче.

Как интересно, ведь в Норе нет вообще ничего жесткого. Но получается, что намеки имеются.

– А ты, Логан?

Все взгляды устремляются на Логана, в том числе и мой, потому что... брат не видит снов. За них в нашей семье отвечаю я.

Логан сурово смотрит прямо на Нору.

– У меня не бывает кошмаров, как у Лекси.

Что-то в тоне Логана меня... настораживает. Похоже, он врет. Хотя если бы ему тоже снилась всякая жуть, он бы в какой-то момент обязательно поведал мне о своих сновидениях. Но есть что-то адвокатское в его формулировке, словно он говорит правду, но не всю.

«Я просто параноик», – думаю я.

Ни за что не стану сомневаться в брате. Особенно сейчас, когда он – рядом со мной и помогает мне ориентироваться в новом мире, в который нас затащили против воли.

Кроме того, именно он настаивал, что мы должны сюда приехать. Он точно бы так не поступил, если бы тоже видел во сне эту дичь. Уверена, если бы у меня был выбор, я бы осталась в Нью-Йорке и увеличила дозу снотворного.

Логан и Нора по-прежнему пялятся друг на друга.

– Ладно, – непринужденно говорю я Норе, – значит, ты видишь кошмары, как я? Про хлюпанье, про демонов, но не ходишь во сне?

– Не хожу. В Мидасе небезопасно ходить во сне. – Нора помнит о моей прогулке прошлой ночью и добавляет к фразе извиняющуюся улыбку. – С годами в периоды между Пирами в городе становится все опаснее.

Мне не нравится, как это звучит, но она продолжает:

– Гаррисон всегда следил, чтобы я была... надежно зафиксирована. Он говорит, что, судя по информации, которую ему удалось собрать, найденыши всегда видят сны и склонны к лунатизму. Они больше... настроены на демонов.

– Найденыши? Кто они такие? – спрашивает Логан.

По-моему, для слова не требуется особых комментариев, но Логан никогда не любил ярлыков.

Джек показывает на карту.

– В истории Мидаса было немало пропавших детей. И найденных тоже.

От мысли о пропавших детях по коже пробегает холодок.

– Найденыши – всегда девочки. Одна на поколение. Всегда появляются в разных местах города.

Джек смотрит на Нору, ее глаза раскрыты чуть шире обычного. Клео тихо выдыхает.

– Часовая башня, – бормочут все трое в унисон.

– Меня нашли у башни, – говорит Нора после момента тишины, которую не решаемся нарушить ни Логан, ни я, ведь мы оба чувствуем, насколько сгустилась атмосфера в ангаре.

Нора прижимает руку к груди, как будто у нее ноет сердце.

– Но мы с Логаном не найденыши, – возражаю я, надеясь, что ее ответ вызовет у меня облегчение. – У нас всегда был папа. Всегда.

– Но ваша мать – найденыш, – тихо говорит Нора.

Логан цепенеет. Я, впрочем, реагирую иначе. Меня бьет озноб.

– Вы тоже наполовину найденыши. Так или иначе, но вы связаны с нами. Кровными узами.

Отчасти найденыш. Отчасти потомок основателя. Дихотомия почему-то кажется мне совершенно логичной, при этом ничего не объясняя. Все, что я узнала, напоминает мне маленькие кусочки огромного пазла, из которого состоит моя жизнь.

И я уже почти вижу полную картину.

Только вот мне не понравилось, каким тоном Нора произнесла слова «кровными узами».

– Нашу мать нашли у часовой башни? – спрашивает Логан. Его голос резкий, без единой адвокатской нотки, но понятно почему.

Все-таки о говорит о маме.

Нора прикусывает губу и качает головой.

– Нет. Если... если мне не изменяет память, ваша бабушка обнаружила ее у шахты.

Информация меня совершенно не успокаивают. Увы. И могу сказать, у остальных присутствующих в ангаре реакция похожая. В том числе и у Логана, которого так неудержимо тянуло к шахте, что я до сих пор вспоминаю это с ужасом.

– А есть еще найденыши? – спрашиваю я. – Если они видят сны, то должны понимать, что происходит. Или, может, они такие же, как я, и...

– Нора – единственный найденыш после вашей матери, – бесстрастно отвечает Клео. – После нее их уже не было, а девочка, которую нашли до вашей матери, умерла бездетной несколько лет назад. Если другие потомки и существуют, мы потеряли их где-то по пути.

Снова повисает тишина. У меня голова идет кругом, я встаю, иду к походной кухоньке, открываю переносной холодильник и ищу что-нибудь выпить. Унылый маленький винный кулер – напиток на основе фруктового сока и алкоголя – подойдет.

В итоге я беру кулер для себя и пиво для брата. Протягиваю ему бутылку.

Логан берет ее, разглядывает, но не открывает.

– Пир проходит во время Хэллоуина, – говорит Джек, возвращаясь к делам насущным. – Традиционно в Мидас съезжаются люди со всей округи, чтобы посетить наши осенние фестивали, кульминацией которых становится Хэллоуин, и демоны наедаются до отвала. Я надеялся, что у нас будет еще хотя бы несколько лет.

Он не смотрит на меня, но, конечно, именно я виновата в том, что у нас нет нескольких лет.

– К счастью, мы с Норой исследовали эту тему вместе с дедушкой, – продолжает он. – У меня есть кое-какие теории.

– Почему бы вам не отменить фестивали? – хмыкает Логан, впившись взглядом в карту. – Запереть людей по домам, защитить их, как Нора защищает себя от лунатизма, и – добрый вечер?

– Не все видят, что бывает в Мидасе, даже если это происходит прямо у них на глазах, – отвечает Нора, пристально разглядывая карту.

Клянусь, они оба, похоже, смотрят на шахту!

– А если они и замечают нечто странное, то думают, что в городе есть призраки или еще что-нибудь такое. Или считают, что им просто чудится. Во время предыдущих Пиров люди, которые знали, что́ должно случиться, перепробовали массу способов, пытаясь заставить жителей Мидаса сражаться или хотя бы спрятаться, но ничего не получалось. Слишком многие не верят...

– И какие у нас вводные? – Логан говорит нетерпеливо, словно это теперь его работа – прийти и в одиночку разрулить проблему. Типичный Логан. – Сколько человек видят, что у вас творится, и готовы постараться остановить беспредел, основываясь на теориях Джека?

Наступает очень некомфортная пауза. Она длится и длится. Клео смотрит в потолок. Нора хмуро разглядывает свои ладони. Джек мрачно таращится в пустоту.

А я думаю о темноте, раскинувшейся за дверями ангара.

Тишина становится все более зловещей. Как будто кто-то уже отвечает: «Мы все здесь, мы близко».

Клео первая поворачивается к нам. Она прокашливается.

– Ну, мой папа верит в то, что я ему рассказываю, но сам ничего не видит, да и вообще, он любит только копаться в моторах и смотреть репортажи с авиашоу. Он не боец. Мама – потомок Дарлингов, но... ее здесь нет. – Она пожимает плечами. – Бабушка полностью меня поддерживает, но после смерти Амелии она сама не своя. Это для нее такая потеря...

Последняя фраза явно обращена к Джеку и Норе, поскольку я определенно ничего не знаю о тех двух закадычных подругах, одна из которых оказалась нашей бабушкой. Поэтому я принимаюсь наблюдать за Логаном. Он всегда был рядом со мной. Я даже не представляла, что его может не быть поблизости. Я жду, что мы останемся неразлучными близнецами, до какой бы старости ни дожили, но это же не гарантировано, правильно? Однажды кому-то из нас придется пережить потерю другого.

Но меня бесит такая мысль.

– Что значит – твоя бабушка сама не своя? – вскидывается Нора.

Она явно ничего не знает о том, что происходит с бабушкой Клео – сестрой-близнецом Амелии.

Клео снова пожимает плечами, уже более дергано.

– Она не совсем здесь. Горюет, наверное. Мы с папой справляемся.

Последняя фраза звучит как жирная точка. Намек: не спрашивай дальше.

– Мой дедушка, очевидно, полностью осведомлен о Пирах, – говорит Джек.

У меня закрадывается подозрение – он сказал это специально для того, чтобы отвлечь внимание – и беспокойство – Норы от Клео. Как будто он как раз из хороших парней.

Может, он ведет себя подобным образом с местными жителями. А со мной обращается как с туристкой.

Но, что смешно, сидя здесь и обсуждая проблемы маленького городка с демонами, я ощущаю себя кем угодно, но не туристкой.

– Мои родители не слишком занимались воспитанием детей, а на Мидас им плевать, иначе они бы до сих пор жили тут, – непринужденно продолжает Джек.

Если у него и есть эмоциональная реакция, хоть какие-то чувства, связанные с тем, что мать и отец уехали из города – вообще смогли уехать и бросили его здесь, – он тщательно прячет ее под маской равнодушия.

Но мне невольно становится его жалко. Да, мы с Логаном выросли без матери, а папа не помогал мне так, как я в этом нуждалась, но, по крайней мере, он старался. Желал мне добра. Любил, даже несмотря на то, что считал меня чокнутой – или боялся того, что я отличаюсь от остальных.

– Но с семьями основателей всегда так, – прибавляет Джек. – Часто их потомки уезжают. Нас здесь немного.

– Уезжают... как наш отец? – интересуюсь я.

Удивительно, но почему-то я ощущаю укол совести. Хотя, конечно же, не мы с Логаном сбежали отсюда. И не мы решили, что ничего не хотим знать ни о бабушке, ни о прочих обитателях, ни о Мидасе в целом. Выбор сделал наш папа.

А если он имел представление о Пире и демонах, его, пожалуй, даже упрекнуть трудно.

Джек кивает.

– Основываясь на опыте – и нашем, и других людей, о которых мы читали в исторических записях, – мы выдвинули теорию: если Мидас разрешает тебе уехать, твои воспоминания о нем меняются. Ты помнишь город, но ни под каким видом не хочешь возвращаться. Ты думаешь о родственниках, но уверен, что ты для них отрезанный ломоть. У тебя нет повода сюда вернуться. – Он показывает на Логана и меня. – Мы решили, что вы исключение из правил. Но если ваш отец помалкивал, то, полагаю, только потому, что сам ничего толком не помнит.

Теперь я вижу папу в ином свете. Если ты, успешно покинув Мидас, действительно забываешь о том, что тут творится, или помнишь о городке лишь то, что отбивает всякое желание возвращаться или общаться с родней... Ну, это многое объясняет в поведении отца.

Вот почему мы не знали о бабушке. Судя по фотографиям, отец рассказывал ей о нас, но, поскольку он никогда не говорил нам о ней, память подбросила ему причину, по которой он якобы разорвал все контакты.

И что же нам с Логаном делать, когда придется объяснять, что мы задержались в Мидасе?

Слишком много вопросов, но у меня нет времени размышлять и ломать голову прямо здесь и сейчас.

– А почему мы не можем просто вывезти всех из Мидаса и помахать демонам ручкой? – встревает Логан.

– Мы ведь несколько раз тебе повторили. – Джек раздраженно смотрит на него. – Не все согласны уехать, что бы мы им ни твердили. Другие и вовсе не могут.

– Вы видели аварию по пути сюда, – вклинивается Нора. – Неважно, демоны в этом виноваты, люди, которых они контролируют, или еще что-то. Некоторые здесь застряли.

– А каких людей Мидас хочет сохранить, если позволяет стольким потомкам основателей города удрать? – спрашиваю я.

– Тех, кто ничего не видит, не задает вопросов и не рос на семейных преданиях о демонах и старых шахтах, – мрачно усмехается Клео. – Угадай почему.

– Городу нравится, когда мы уезжаем, – отчеканивает Джек. – И не возвращаемся.

Его зеленые глаза буравят меня так, что мне становится слишком жарко.

– Похоже, он впустил вас двоих сюда потому, что ты предвестник. Чтобы начался Пир, обязательно должен появиться предвестник. Таковы правила.

Логану объяснение не нравится. Наверное, ему не хватает фактов. Но он резко меняет тему, потому что всегда готов составить план борьбы с предстоящими проблемами. Даже если это демоны.

– Выходит, на нашей стороне есть чьи-то родители, бабушки и дедушки. И больше никого?

Нора отчаянно улыбается нам, словно хочет, чтобы все стало хорошо. Но ее улыбка не помогает. Она не называет ни одного имени.

Лицо Логана каменеет. Именно так брат смотрит на соперника-адвоката, вызывая у того суеверный ужас. Мне, впрочем, в подобные моменты хочется ткнуть Логана пальцем в бок.

– Давайте еще раз проясним ситуацию. В стене, защищающей от наводнений, в шахте и, возможно, в башенных часах живут демоны. Ночью у вас небезопасно. Демоны, которые заключили договор, что оставят город в покое, все чаще и чаще творят всякую фигню с людьми в промежутке между вашими Пирами. Аварии вроде сегодняшней происходят постоянно, поскольку некоторые люди обречены остаться в Мидасе навсегда. А у нас... – Логан загибает пальцы, – есть пять трудоспособных людей, которые в курсе того, что здесь происходит, два старика, которые тоже знают, и один мужик. Он поддакивает дочери, потому что сам ничего не видит и предпочитает копаться в двигателях. И вот эта компания должна что-то сделать с восставшей ордой демонов, которая собирается сожрать город?

Очередная некомфортная пауза.

– Сделку заключила горстка людей. Почему бы такой же небольшой горстке ее и не отменить?

Джек снова говорит об отмене сделки, причем не уходит в глухую оборону, как я ожидала. Но, с другой стороны, судя по тому, что Клео сказала мне, тему они уже обсуждали. У него явно было время подготовить ответ.

– Нам просто нужен план. – Он смотрит на Логана. – Или ты ждал, что сделать то, чего никому не удавалось двести лет, будет легко?

Он и Логан сверлят друг друга взглядами, потом Джек снова хмурится на карту.

– Согласно теории Джека, разрушить проклятие могут только потомки основателей города. То есть мы. – Нора буквально пышет энтузиазмом, словно это очень хорошая новость.

Я, мягко говоря, с ней не согласна.

– Дедушка говорит, что теория довольно ограниченная, – объявляет Джек, которому явно не терпится поделиться с нами подробностями.

Как будто мы должны знать всю информацию, даже ту, что не согласуется с его позицией. Я практически таю... а ведь не должна, верно?

– Может, он прав. Он изучал это дольше, чем я, но я не могу от нее отступиться. Особенно сейчас, когда среди нас – сразу несколько Дарлингов. – Джек смотрит на меня тем же взглядом, что и в подсобке, когда мне показалось, что он смягчился.

Или даже не просто смягчился.

Но, вероятно, у меня просто разыгралось воображение. Он абсурдно красив, а сейчас не время мечтать о зеленоглазых парнях. Поэтому я начинаю считать членов семей основателей города. Два Дарлинга. Три, включая Клео, – ее бабушка тоже из нашей семьи.

Два Беллами, один приемыш Беллами. Приемные дети вообще считаются? А найденыши? Что нам в принципе делать? Или придется дождаться нужного момента, чтобы увидеть, как других людей жрут демоны, а нас – нет?

Я пытаюсь понять, как сама вписываюсь в эту ситуацию. Я – нечто-то вроде системы раннего предупреждения. Я несу смерть и мрак – и, если честно, уже давно создаю похожую атмосферу на любой вечеринке, куда прихожу.

– А предвестник когда-нибудь раньше был потомком основателей города? – спрашиваю я.

Все смотрят на меня, кроме Логана, который изучает карту.

Нора поворачивается к Джеку.

– Мы ведь точно знаем, что не был, правильно?

– Надо будет опять проверить, но... по-моему, нет. – Он снова напряженно смотрит на меня своими зелеными глазищами.

Я приказываю себе не искать в этом взгляде того, чего там явно нет.

– Предвестник из семьи Дарлинг, да еще и дочь найденыша.

– И приехала сюда раньше времени, – добавляет Клео многозначительным тоном. – Предвестник никогда не появляется раньше срока. Всегда – на стене, защищающей от наводнений, как ты прошлой ночью, но никогда – рано. Иногда он выживает, иногда нет, но обычно творится полный хаос, ведь следующей ночью начинается Пир.

Теперь все таращатся меня, словно я музейный экспонат. К счастью, я к такому давно привыкла. Я мило улыбаюсь.

– Дело в Амелии, – полушепотом говорит Нора. – Вот почему сейчас все по-другому. Их привела сюда смерть Амелии. Она знала обо всем. Может, знала слишком много. Вполне вероятно, она...

Мне не нужно даже видеть с ней общие сны, чтобы понять, к чему она клонит. И мне это не нравится.

И Логану тоже.

– Ты же не хочешь сказать, что наша бабушка все это заранее спланировала, чтобы мы приехали сюда раньше? – резко спрашивает он.

– Нет, – отчеканивает Нора сердито. – Не хочу. Я имею в виду, она не просто так привела вас в Мидас заранее. Это должно что-то значить.

– Что, например? – спрашиваю я.

– А то, что у нас, черт возьми, есть шанс, – отвечает Джек. – Потому что все идет не так, как раньше. – В его глазах горит огонек, которого я раньше не замечала – особенно сейчас, когда он смотрит на меня. Целеустремленность, но где-то в глубине души подкрепленная еще и надеждой.

Неужто я могу стать маяком надежды, хотя обычно с моим появлением традиционно начинается всевозможная фигня.

Но знаете что... Я хочу стать символом надежды, хотя бы для разнообразия. Я не собираюсь приносить в Мидас смерть и разрушение – как делала уже тысячу раз в самых разных ситуациях, конечно, с поправкой на масштабы.

Я хочу что-то значить. Здесь, в маленьком городке в Айове.

Мне было действительно крайне важно узнать, что наша семья происходит из этого проклятого места. И причина очевидна: в глуши Айовы мои сны связаны с реальностью.

Выходит, что теперь я обрела вес в собственных глазах.

Вдобавок с моим мнением считаются. Меня воспринимают на равных.

Хотя, конечно, я ни за что не скажу ничего подобного вслух.

– Если предвестник прибыл сюда раньше срока из-за Амелии, мы должны считать это даром, – подает голос Клео. – А сейчас вопрос: что делать с отведенным нам временем?

Джек задумчиво глядит на карту.

– Мне надо разобраться с часовой башней. Вернусь домой, еще раз пролистаю дневники. Может, найду какие-нибудь подсказки.

– Я помогу, – говорит ему Нора и переключается на меня: – Лекси, ты должна прочитать рассказ о сделке, которую первые поселенцы заключили с демонами. Вдруг у тебя пробудятся какие-нибудь... воспоминания?

Джек кивает.

– Приходи завтра в антикварную лавку. Дедушка тебе все покажет. Мы с Норой пока посмотрим старые дневники, а остальные должны держаться подальше от опасных зон. – Он тычет пальцем в карту.

Шахта, стена, а теперь еще и часы.

– Даже днем. Может, днем и не очень опасно, но сны Лекси свидетельствуют об обратном, короче, нужно быть осторожнее. У нас есть только мы.

Я оглядываю странную компанию и вижу трех почти незнакомых мне людей и брата-близнеца.

«У нас есть только мы», – повторяю я мысленно.

Звучит страшновато, но верно. Или, по крайней мере, что так и должно быть. Наверное.

Как будто меня всегда тянуло сюда.

Как будто мне всегда снилось и это, но я помню лишь хлюпанье и прочие жуткие вещи.

Нора убирает со стола еду и прячет ее в холодильник. Логан смотрит ей вслед, потом вздрагивает и отворачивается.

Он спрашивает Клео про самолеты. Она отводит его от стола в противоположном направлении и показывает пальцем на старые модели, стоящие на бетонной площадке.

Похоже, Логану действительно интересно, и он удивлен ее кругозором.

Внезапно я осознаю, что за столом сидим только мы с Джеком.

– Никаких похождений во сне, – говорит Джек. Зеленые глаза становятся задумчивыми.

Меня что-то пронизывает, словно его взгляд материален.

– Если тебе снится сон, ты сразу после пробуждения его записываешь и приносишь заметку на собрание. А лучше запиши вообще все сны, которые помнишь. Мы изучим их вместе.

– Вместе, – соглашаюсь я. Ну, точнее, я хочу согласиться, но голос звучит... предательски хрипло.

Джек мрачнеет. На какой-то момент ангар будто обрушивается вокруг нас, и нет ничего, кроме нас, наши взгляды прикованы друг к другу, и я уверена больше, чем когда-либо и в чем-либо в жизни, что если протяну руку и положу ему на грудь, то почувствую, что и наши сердца бьются в такт...

Клео и Логан смеются. Нора чем-то звякает на походной кухне.

Джек прокашливается.

– Мы... э-э-э... изучим твои сны и посмотрим, что вписывается в историю, в то, что известно нам. Нам нужно использовать все доступные инструменты.

Я снова киваю, надеясь, что выгляжу как послушный оловянный солдатик, поскольку внутри меня трясет. Из-за этого момента – хотя теперь мы будем дружно притворяться, что ничего и не было... Но даже если забыть о кратких секундах единения, то все равно останется мысль, что мои сны (якобы недуг, преследующий меня с детства, который столько всего испортил, что я давно сбилась со счета) могут стать инструментом, ключом, который покончит со сделкой с демонами, состоявшейся столетия назад.

Хотя мне трудно в это поверить.

А еще я жалею, что так и не проверила свою теорию и не потрогала его.

А потом радуюсь, что ничего не сделала, потому что через пару секунд Клео, Логан и Нора возвращаются к столу, и мне было бы жутко неловко.

Но мои ладони слегка подергиваются, словно недовольны мной.

– У нас нет никаких секретов, – говорит Джек.

Он обращается не только ко мне (правда, если уж формально говорить, он кое-что от меня утаил), а ко всей нашей компании.

– Если вы видите что-то странное и непонятное, сразу рассказывайте. Мы работаем вместе.

– Как мне не дать Лекси ходить во сне? Я вчера запер все двери и, черт возьми, спал в тесной гостиной, но ничего не помогло, – сетует Логан, однако не раздраженно, а с беспокойством. Он искренне хочет узнать ответ.

Джек окидывает его весьма терпеливым взглядом, что Логану, похоже, не особо нравится.

– Медальон, который дал Лекси мой дедушка, должен помочь. Нора?

– Когда мы вернемся в город, я зайду к тебе в спальню и покажу всю программу, – говорит она своим обычным добрым голосом. – Ее легко выполнять, когда привыкнешь.

Я пытаюсь благодарно улыбнуться. Только вот мне вечно предлагали программы, лекарства, интервенции – и помогать они переставали очень быстро.

Но Нора похожа на меня, а ее программа выручает. Может, повезет.

Я решаю держаться за эту мысль. И снова чувствую надежду.

Вдруг слышится шум. Громкий удар.

И я – не единственная, кто подскакивает.

Мы смотрим на внутреннюю дверь, разделяющую ангар. Она – с окошком наверху. Там появляется лицо, белое, почти призрачное. Потом по стеклу громко шлепает ладонь, и я с трудом сдерживаю визг, но Клео просто встает со стула.

Проходя мимо, она ободряюще треплет меня по плечу.

– Это моя бабушка. Я бы вас познакомила, но ей сейчас нехорошо. Я помогу ей. А вы поосторожнее на обратном пути. Оставайтесь там, где свет.

Она скрывается в соседнем помещении ангара.

Я отчаянно пытаюсь дышать ровно.

– Ты знал о Виргинии? – тихо спрашивает Нора у Джека.

Он что-то неразборчиво бурчит в ответ, но у меня впечатление, что Клео скрывала от всех то, что происходит с ее бабушкой.

А Джек ведь только что предупредил нас насчет секретов.

Глава 15

– Задерни шторы, – говорит Нора.

Она снует по дому Амелии с такой быстротой, что я понимаю: она здесь часто бывала.

Я чувствую укол ревности, но решаю, что сейчас несколько не до этого.

– Даже на крохотном окошке в ванной.

Я следую за ней и слушаю ее указания. Логан стоит в уголке кухни, сложив руки на груди, и даже не смотрит на Нору. Он сверлит взглядом кухонный пол.

Но у меня есть ощущение, что брат мысленно ходит за ней по пятам, где бы она ни находилась в данный момент.

Она продолжает перечислять пункты списка.

– Запри двери, конечно же. Включи свет на крыльце. Еще у Амелии было немало защитных талисманов, которые тоже должны помочь. – Нора, хмурясь, разглядывает каминную полку. – Камешки пропали.

Теперь и я хмурюсь.

– Камешки?

– Ага. Кое-что она собрала сама, а другие получила по наследству. У семей основателей города есть свои... безделушки, грубо говоря. – Судя по выражению ее лица, Нора относится таким вещам крайне серьезно.

А безделушками она их называет лишь потому, чтобы мне было понятнее.

– Нечто типа фамильной защиты. Амелия собирала камешки, отдаленно напоминавшие формой сердце. В основном получила их от родственников, но, как я уже упоминала, некоторые нашла сама.

Я не помню, чтобы видела что-то подобное, а я бы точно запомнила...

Но затем я смотрю на Логана – и меня пронзает мысль. Наш отец постоянно так делал! Если находил на улице камешки в форме сердца, обязательно поднимал и забирал. Разбрасывал их по дому, когда мы росли. Говорил, это знаки от мамы.

Камешки любви.

Логан тяжело вздыхает и отталкивается от кухонной стены. Проходит в гостиную и резко открывает ящик в тумбочке рядом с диваном.

Внутри – кучка обычных камней. Серая и коричневая галька. Некоторые действительно напоминают формой сердечко, для других приходится проявить определенное воображение.

Нора бросает на Логана испепеляющий взгляд.

Он отвечает своим, не менее сердитым.

– Они смахивали на мусор, а мне нужно было куда-нибудь поставить ноутбук.

Я, кстати, сильно сомневаюсь, что они не напомнили ему об отце. О матери. Логан же не мог забыть, что папа приносил домой камешки.

– По крайней мере, я не выкинул их на улицу, как собирался, – пытается оправдываться он.

Взгляд Норы становится ужасно укоризненным, и она этого даже не скрывает.

В итоге Нора берет камешки и раскладывает их на ладони. Потом обходит двери и окна и раскладывает их на порогах и подоконниках. Уходит в другую комнату и, судя по звукам, делает то же самое.

Она кладет их возле всех возможных входов, понимаю я.

Или выходов.

По спине пробегает холодок.

– Должно помочь, – говорит она, закончив.

Логан презрительно фыркает:

– Камешки, значит?..

Она демонстративно не смотрит на моего брата. Как забавно: это на самом деле очень по-логановски. Я мысленно хвалю Нору за то, что она обратила против Логана его же оружие.

– Да. И то, что тебе дал Гаррисон. Держи талисман под подушкой.

– Как вы это все узнали? – спрашиваю я. – Экспериментировали?

Мне кажется, что в маленьких городках строгие устои. Полагаю, местные жители, которые могут пребывать в неведении, уделяют больше внимания домашней обстановке, а не камешкам, лежащим на дороге.

На лице Норы появляется искренняя улыбка, и я понимаю, что она не хочет ничего скрывать.

– Меня научили Амелия и Гаррисон, – с гордостью говорит она.

Я опять чувствую укол. Она столько времени провела с бабушкой, которую я вообще никогда не видела. Это не ревность. Скорее... чувство, что меня лишили ностальгии, поскольку у меня никогда не будет таких воспоминаний.

– А они откуда знали? – спрашиваю я с интересом.

Мой брат-близнец, который притворяется, что мы никогда в жизни не видели камешков в форме сердец, стоит рядом, черный как туча, и я хочу максимально продлить его мучения.

Нора по-прежнему старательно не смотрит на него.

– Наверное, их просветили старшие. Между прочим, обычно именно семьи основателей подбирают найденышей, – добавляет Нора, меняя тему. – Амелия вырастила твою маму, хотя ее история... – Нора пожимает плечами. – Не знаю. Ну, звучит печально... Я всегда так думала. Ведь она умерла, и это грустно.

– И никто ни разу не спрашивал, откуда берутся непонятные дети без родителей? Кто-нибудь делал анализы ДНК? Вызывал полицию? Или службу защиты детей? – В вопросах Логана слышится что угодно, но не искреннее любопытство.

Надо же. Включился запоздалый режим адвоката, и сейчас брат будет бросаться все новыми и новыми обвинениями.

Я приподнимаю брови и смотрю на него, но Нора даже к нему не поворачивается.

– Спасибо, господин адвокат, – бормочет она. – Конечно, мы тут слишком отсталые, чтобы о таком задумываться. В нашей деревне мы просто кидаем ребенка с крыльца в толпу, и кто его поймает, тот и воспитывает. Вроде как букет на свадьбе. На самом деле именно так и появилась я.

Логан стоит рядом со мной как каменная статуя, недобро щурясь на Нору:

– Извини, если это показалось тебе личным выпадом. На самом деле я хотел узнать, нет ли в местных архивах записей про найденышей. Чтобы иметь дополнительные, помимо местного фольклора.

Нора смеется, пусть и резковато.

– Мы в Мидасе предпочитаем передавать наши предания из уст в уста. Подыгрывая себе на банджо.

Мне очень нравится, как она с ним обращается. Логан заслужил это своим поведением – он ведь буквально не может выйти из образа профессионала, хотя на людях, в обычной жизни, разговаривает совсем иначе. Я бы с удовольствием вечно слушала, как они друг друга подкалывают, но, к сожалению, нам сейчас нужно разбираться с более важными вещами.

Например, со снами. Один из которых я вполне могу увидеть через несколько часов.

И дело не только во мне: оказывается, все найденыши видят жуткие сны. Или знамения. Или предупреждения, или воспоминания, чем бы это ни являлось. Значит, и мама была такой?

Пожалуй, стоит крепче уцепиться за эту идею.

Меня сильно забавляют ответы Норы, но слова Логана цепляют меня. Интересно, нет ли в старых архивах каких-нибудь записей? Возможно, найденыши теснее связаны с демонами, чем об этом до сих пор говорилось.

Может, они даже теснее связаны с ними, чем семьи основателей города, заключившие жуткую сделку?

Но я побаиваюсь задавать вопросы вслух. Мне нужно сначала разобраться с одним из возможных следствий: я тоже могу быть отчасти демоном. Именно об этом я сейчас и думаю.

Мне необходимо решить, считаю ли я инфернальными тварями свою маму-найденыша и свою новую подругу-найденыша – а это значит, что и я, и даже Логан тоже демоны, – прежде чем задать вопрос.

В голове эхом звучит предупреждение Джека, что у нас не должно быть друг от друга секретов. К тому же Нора, как и я, видит сны, а она прямо максимально не похожа на демона. Я столько прожила в Нью-Йорке, что готова гарантировать, пару-тройку адских чудищ точно видела.

А еще она уверена, что предвестник не хороший и не плохой – это просто предупреждение в образе человека. Такое вот сообщение о скором Пире.

Я – из семьи Дарлинг. А в Мидасе это важно. Ведь именно поэтому я – хорошая.

А я, в свою очередь, отчаянно хочу быть здесь хорошей.

– Бабушка Клео в порядке? – спрашиваю я с надеждой, когда мне надоедает слушать перепалку Логана и Норы.

Они, наконец-то, перестают друг друга подначивать.

Нора вздыхает и мрачнеет.

– Не уверена. Так или иначе, но Клео очень независимая. Даже когда работает с нами, она постоянно настороже. Она говорит, что похожа на Амелию, но мне всегда казалось – все из-за того, как город покинула ее мама.

«Сколько же в Мидасе детей без матерей осталось», – думаю я.

– А как она уехала?

Нора минуту молчит, но затем отвечает:

– Когда Клео была маленькой, ее мама пыталась сбежать из Мидаса. Попадала в аварии – вроде той, что мы видели. Она становилась все более... вспыльчивой и непредсказуемой. В конце концов папе Клео пришлось отправить ее в сумасшедший дом. – Она кривится. – Вот тогда Мидас ее отпустил.

Я ошеломлена. Мне жаль женщину, которую я никогда не видела. И очень больно за Клео. Звучит просто ужасно. Покинуть город только после того, как он полностью свел тебя с ума, да еще и бросить ребенка...

Логан фыркает, прерывая паузу:

– Может, она всегда настороже потому, что ее лучшая подруга рассказывает о своем бизнесе совершенно незнакомому человеку.

– Совершенно незнакомому человеку. – Нора горько смеется – я не понимаю почему – и смотрит на меня. – Все то, что я показала тебе сегодня, не остановит поток снов, Лекси, но поможет тебе не уйти из дома. Джек же советовал тебе записывать сновидения?

О, точно. Я вспоминаю тот момент в ангаре, когда казалось, что мы с Джеком единственные люди во всем огромном мире. Мои ладони снова подергиваются.

– Ага, – отвечаю я. Совсем не хрипло.

Нора кивает:

– Отлично. Записывай все, что ты помнишь из любого сна, даже если тебе кажется, что детали ни с чем странным не связаны. Гаррисон считает, что чем больше информации мы найдем, тем больше ответов получим, и они помогут нам это пережить.

– Пережить или прекратить?

Я вспоминаю, что Гаррисон сказал в антикварной лавке в ту ночь, когда я вышла из дома во сне.

«Иногда выживание – уже победа».

А еще я помню, как отвел взгляд Джек, словно не был с ним согласен.

Нора отвечает мне ободряющей и понимающей улыбкой.

– Конечно, было бы здорово все прекратить. Я знаю, Джек не успокоится, пока не остановит их – или не погибнет, стараясь это остановить.

Ее комментарий меня пугает. Судя по тому, как Нора качает головой, ей тоже невесело.

Она шумно выдыхает – и тихо добавляет, уже куда менее ободряюще:

– Я не хочу, чтобы кто-то умер.

– Но люди умирают, – замечает наш Капитан Очевидность. И поскольку Логан – это Логан, он не может не развить тему: – Или на Пиру демонов, или позже. А значит, самым достойным поступком станет участие в сражении.

– А ты у нас эксперт по чести и достоинству? – спрашивает Нора. Резко. Ну, как мне кажется.

Она пригвождает его взглядом, и он впервые на него отвечает.

Атмосфера накаляется. Я растеряна. Открываю рот, чтобы разрядить обстановку, но ничего на ум не приходит.

Может, спросить, почему они так раздраженно себя ведут друг с другом...

Нора вдруг поворачивается ко мне.

– Мне пора домой. Спасибо, что съездили сегодня в аэропорт. Теперь вам надо поспать. Ну, по крайней мере, в безопасной обстановке. – Она направляется к двери (сделав целых три шага) и тянется к ручке.

Но я опережаю ее. Хватаю за предплечье, даже не задумываясь.

– Не выходи одна, – говорю я.

Сейчас ночь. В темноте живут демоны. Под небом Мидаса обитают ужасные существа, и от одной мысли о том, что она будет на улице одна, у меня бегут мурашки.

Потом я вспоминаю растерзанного енота, на которого мы наткнулись на заднем крыльце лавки, и практически впадаю в панику.

Но она лишь треплет меня по руке.

– Все будет нормально. Обещаю. У меня есть защита, к тому же здесь освещенная тропинка.

– Нора.

Она улыбается мне и пожимает мою ладонь.

– Поверь мне, Лекси. Я местная. Я знаю, что делаю. У меня есть твой номер телефона. Я напишу тебе, как только окажусь дома и захлопну дверь. Через три минуты максимум. Ладно?

Мне это не по душе, но Нора не отступится. Здесь ее мир. В итоге я киваю и пропускаю ее.

Она уходит в ночь, я запираю замок, и мне начинают мерещиться хлюпающие звуки.

Но это же просто мое воображение, правильно?

– Ты остаешься тут, – коротко говорит Логан. – Если она сказала, что с ней все будет хорошо, значит, иначе и быть не может. – Он явно взвинчен.

Не менее странно выглядит и то, как брат садится на диван и сцепляет руки, словно сдерживая себя, чтобы не броситься вслед за Норой.

– Логан...

Мой телефон пищит.

Я читаю сообщение от Норы:

«Дома, заперлась на все замки. Поспи хорошо!»

Я медленно выдыхаю, чтобы успокоить нервы, потом отправляю ответ.

«Ты тоже!»

Поворачиваюсь к Логану. Он смотрит вперед, руки по-прежнему сцеплены.

– Мы еще можем уехать, – говорит он.

Смешно звучит – совсем недавно именно я уговаривала его так поступить.

– Обратно в Нью-Йорк. Где все в своем уме. Нам не обязательно их слушать, верить им или подыгрывать. Черт возьми, если рванем прямо сейчас, просто все забудем.

Он в целом прав. Но есть небольшая закавыка: если мы уедем. Я не уверена, что Мидас меня отпустит – об этом предупреждал Гаррисон. Хотя, бесспорно, мы можем попытаться. Но рассказ о матери Клео меня испугал. Что, если Мидас захочет сделать нечто такое и со мной?

Тем не менее я не обязана верить в демонов и сделки и решать, драться с ними или нет. У меня есть выбор.

И я понимаю, что это очень важно. Я очень ценю то, что могу принять решение.

Но качаю головой.

– Я здесь на своем месте.

Лога смотрит на меня, и я вижу, что он всерьез обеспокоен.

– Что ты несешь, Лекс? – Он не пытается меня задеть, он волнуется по-настоящему.

В груди у меня колет.

– Ты в огромной опасности.

– Наверное. – Мне очень хочется это отрицать, но зачем? – Но если Мидас меня выпустит, а я почти все забуду, как папа, это не изменит того, что произойдет.

Я не имею права сбежать, зная о грядущем Пире. Даже если после меня ждет амнезия – как я вообще могу поступить подобным образом?

Я не могу. И не поступлю.

Логан медленно выдыхает, и я понимаю: он чувствует то же самое – и жалеет об этом.

Брат косится на каминную полку с фотографиями и бурчит:

– Они говорят нам не все. Мы пока что для них чужаки.

– Точно. Мы тут пробыли семьдесят два часа, поэтому так и есть. Они еще кучу всего не успели нам рассказать. Ну и что? – Я пожимаю плечами. – Скоро мы выясним, что к чему.

– Ты обычно ведешь себя по-другому. Тебе нравится быть отверженной.

Я изумленно моргаю.

– Нет, я считала, что должна быть отверженной, ведь у меня с головой не в порядке, – огрызаюсь я. – Мне это не нравится. Кому вообще такое по душе? Кстати, если бы мне было плевать, ты не стал бы моим лучшим и единственным другом на всем белом свете.

Его, похоже, задевают мои слова, но я не лгу. Если бы Логан не был единственным, кто не относился ко мне как к ходячему нервному срыву даже сейчас, когда мне почти тридцать, я разве не смогла бы завести с кем-нибудь еще близкие отношения?

Если бы он не являлся буквально единственным человеком вне Мидаса, перед которым мне не приходилось притворяться нормальной, я разве не нашла бы настоящих друзей, которые меня понимают?

А я не сумела. И не нашла.

Но здесь я ощущаю себя человеком. Могу быть собой. Эти люди хорошо ко мне относятся – в основном. По крайней мере, считают меня ценной. И важной.

– Думаю, у нас получится все прекратить. – Мне удается произнести слова без ложного пафоса. – Если уж наша бабушка так старалась привести нас сюда, а я предвестник и они говорят нам правду... вероятно, я способна остановить зло. В общем, я никуда не сбегу, Логан.

Брат долго смотрит мне в глаза.

– Тебе не надо сражаться с демонами, чтобы быть для кого-то важной, Лекси.

Я хочу ему верить.

Но не могу.

Глава 16

Я засиживаюсь до поздней ночи, записывая сны, которые удается вспомнить. О часовых башнях, хлюпанье, демонах, тьме. Пытаюсь описывать их более-менее подробно. Хочу, чтобы информация, которая хранится у меня в голове, стала волшебным ключом к двухсотлетнему ужасу, творящемуся наяву.

Если честно, я собираюсь впечатлить нескольких новых людей, вошедших в мою жизнь. Ведь выходит, что свои кошмары я видела не без причины.

Но, подробно расписывая сновидения, я вспоминаю, что в девятом классе у меня был психотерапевт, который велел мне фиксировать вообще все. Я уже довольно плохо это помню, поскольку мне пришлось записывать свои самые жуткие страхи на бумаге и тогда мне сильно поплохело.

Те месяцы почти стерлись из памяти – однако я не забыла, как однажды проснулась и увидела, как Логан швыряет мою тетрадь с подробными заметками в камин. Огонь пожирает слова, буквально пропитанные моей паникой, хотя осенью тогда было очень тепло, а в доме вообще стало жутко жарко.

– Хватит с тебя, – заявил брат. Твердо, уверенно.

Уже тогда он показал, каким будет юристом. И мужчиной. Хотя был еще просто костлявым подростком – у него даже не начался период бурного роста, как положено в пубертате.

Он знал, что это убивает меня изнутри, и остановил процесс. Ради меня.

А я почувствовала, что впервые за несколько месяцев могу нормально дышать. Вскоре я научилась вязать на уроке рукоделия – вот так я и попала в мир текстиля. И смогла выражать себя через ткани. Новый психотерапевт, которого нашел папа, лучше мне подошел. Сны никуда не делись, я по-прежнему их видела, но теперь все стало иначе. Их было легче переносить, когда мне не приходилось иметь с ними дела дважды: сначала – когда их видела, а потом еще и на бумаге, погружаясь в жуткие глубины разума во всех кошмарных подробностях.

Прямо как сейчас.

Странно, что я вспомнила об этом, ведь сегодня я чувствую себя совершенно иначе. Слова текут легко и быстро. Наверное, надо было взять ноутбук Логана, но я сейчас прямо в ударе, хотя руку уже сводит.

Я встряхиваю ее и продолжаю писать.

Что-то в Мидасе превращает записи моих снов в катарсис. Все новые и новые страницы о разваливающихся часовых башнях и черных тенях в ночи. О том, как я просыпалась в незнакомых местах. Как видела отражения глаз в окнах.

От некоторых воспоминаний я вздрагиваю, но не останавливаюсь. У меня есть задача, и она кажется священной.

Джек попросил меня. Несомненно... это весомее, чем должно было быть.

Когда я наконец решаю, что вспоминать больше нечего, по крайней мере, на данный момент (подозревая, что я наверняка кое-что упустила), то ложусь спать, и мне ничего не снится.

Я просыпаюсь почти... отдохнувшей. Несколько секунд лежу в незнакомой постели, таращась в потолок, и наслаждаюсь ощущениями. Тело не кажется побитым после очередного плохого сна.

Переворачиваюсь и смотрю на блокнот, в котором писала несколько часов. Там описано все, что казалось в жизни странным до того, как я приехала в Мидас.

Вот так – черным по белому. Моим почерком.

Я правда отдам это Джеку, о чьем существовании не знала еще неделю назад?

Я вспоминаю о нашем разговоре накануне. Каким напряженным был взгляд зеленых глаз Джека! Помню, как уверена была, что наши сердца бьются в одном ритме.

Круто, что мои чувства после записи снов сейчас кардинально отличаются о тех эмоций, которые я испытывала ранее после фиксации своих кошмаров.

Я не переживала их снова. Это скорее похоже на... рисование карты.

Для Джека.

А еще для Норы, Клео и ее бабушки, сестры-близнеца Амелии. Для Гаррисона, для вязального магазинчика и для этого города, в котором я чужая – или уже нет? В общем, как бы я к этому ни относилась, я связана и с людьми, и с Мидасом.

Причем связь дарит мне цель в жизни, какой у меня раньше никогда не было, поэтому я встаю, хотя еще довольно рано. Хотя я могла спокойно валяться все утро, дремать и радоваться, что мне ничего не снится и я могу нежиться в кровати при свете дня.

Однако я одеваюсь и делаю прическу и макияж, слушая любимый плейлист – песни о женщинах, которые учатся доверять себе и сражаются с окружающим миром.

Когда я выхожу в гостиную, зажав под мышкой блокнот, полный записей о снах, Логан держит в руках трубку старомодного телефона, висящего на стене.

– Даг, вы меня не слышите, – говорит Логан с обманчивым спокойствием. Брат смотрит на меня, закатывает глаза и машет свободной рукой.

Полагаю, это означает, что мы встретимся в закусочной, когда он договорит с беднягой Дагом. Несомненно, это какой-нибудь юрист-новичок, который в компании первый год и еще не в курсе, что когда Логан Дарлинг велит «Прыгай», отвечать надо: «Насколько высоко?»

Я пытаюсь проверить погоду на телефоне, но мы еще толком не разобрались с вайфаем, ничего не грузится. Я решаю, что осенью на Среднем Западе лучше всего одеваться многослойно, и беру кардиган, который мне одолжила Нора. Может, я даже не забуду его вернуть.

На улице – очередной прекрасный осенний день. Прохладно, но не настолько, чтобы замерзнуть. Ярко-голубое небо. Я слышу шорох сухих листьев на тротуаре, но на свету звук скорее расслабляет, нежели пугает. Я делаю глубокий вдох и чувствую нечто отдаленно похожее на запах дыма, что опять-таки приятно.

Я надеюсь – все это благое знамение, а то, что люди здесь мне верят, станет поворотной точкой. Для Мидаса. И для меня тоже

Я выхожу в проулок и пересекаю улицу. Вязальный магазинчик еще не открыт. Собственно, ничего вокруг еще не открыто, кроме закусочной. Там парковка практически заполнена.

Налетает сильный порыв ветра, и я чуть не роняю блокнот. Сильнее сжимаю его в руках и продолжаю идти. А потом вижу, что у антикварной лавки есть второй этаж. Я туда еще не поднималась. В окне что-то поблескивает. Отражает свет.

Я пытаюсь понять, что же это такое, но кто-то недовольно кряхтит, и я понимаю, что застыла прямо у входа в закусочную. Пожилой мужчина в широкополой шляпе дальнобойщика, опирающийся на трость, сердито зыркает на меня.

– Простите, – бормочу я и отшагиваю в сторону, пропуская его.

Он бормочет что-то невнятное и проходит мимо. Не собираюсь смотреть ему вслед, но внезапно что-то визжит. Я оглядываюсь и обнаруживаю, что он волочит острый конец трости по бетонному тротуару. Звук по отвратительности приближается к скрежету гвоздей по стеклу.

«Или когтей по камню».

Я вздрагиваю от непрошеной мысли и поспешно вваливаюсь в закусочную. Здесь многолюдно. Полагаю, сюда каждый день приходят завсегдатаи, заказывают любимые блюда и ведут одни и те же разговоры. И я думаю, как это мелочно и скучно, но чувствую определенную зависть: местные знают свое место в мире – и этот факт для них неизменен.

У них действительно есть свое место.

Но потом я, конечно, вспоминаю о Пире, который происходит именно в Мидасе.

И зависть уступает место несколько другим чувствам.

В закусочной шумно от разговоров. Я озираюсь, прижимая блокнот к груди, и вдруг чувствую себя тут настолько же неуместной и неприятной, как скрип трости по тротуару. Как будто я совершила огромную ошибку. Нужно было дождаться Логана. Нужно было...

– Лекси.

Поворачиваюсь на звук низкого голоса – Джек стоит за прилавком. Позади него – открытая кухня. Он не смотрит на меня со своей фирменной неприязнью – уже хорошо, – но хмурится. И подергивает подбородком. Я догадываюсь: это бессловесный жест «подойди сюда». В обычных условиях для меня делом чести было бы демонстративно проигнорировать Джека ради всех женщин, когда-либо живших или живущих, но сейчас у меня в руках огромный список того, что имеет огромное значение, поэтому послушаться будет безопаснее.

Я присаживаюсь на один из стульев возле прилавка, но Джек мотает головой. Он хочет, чтобы я зашла за прилавок. К нему. И я не понимаю, почему все кажется таким... интимным. Или, может, наоборот, как раз осознаю, что об этом задумываться не стоит.

В итоге я стараюсь сохранить совершенно бесстрастное лицо и направляюсь к Джеку. Теперь я нахожусь там, куда пускают только сотрудников.

– Садись, – говорит он, показывая на табуретку в углу, подальше от кухонной суеты.

Суету наводят сам Джек, вездесущая Марлин, с которой он недавно пересмеивался, и подросток с копной темных волос, который выглядит одновременно измученным и беспомощным.

– Марлин ты знаешь, – продолжает Джек, показывая кивком на рыжеволосую женщину, стоящую ко мне спиной. – А это Брэкстон, – добавляет он.

Подросток улыбается и опускает голову.

Джек рычит на него. Судя по всему, он не потерпит отлагательств, поскольку Брэкстон торопливо хватает кружку и осторожно приносит ее мне. Затем протягивает ее, словно подношение, от которого я обязательно откажусь, если оно будет мне не по вкусу.

Но это латте, такое же, как вчера. А кофе здесь потрясающий.

– Спасибо, – бормочу я.

Брэкстон неловко переминается с ноги на ногу, пока Джек снова не рычит.

Мальчик резко встает по стойке смирно и убегает в зал, к ожидающим клиентам.

Марлин ловко подхватывает поднос, уставленный тарелками, и уходит вслед за ним. Если она и посмотрела на меня, я этого не заметила, но выглядит она вроде дружелюбно.

– Ну? – спрашивает Джек. – Подготовила?

Я сжимаю в руке блокнот и киваю. Отчасти я очень довольна собой, ведь мне удалось столько записать.

Но мне не очень хочется отдавать блокнот.

– Не уверена, что помню все, и должна предупредить: вероятно, многое не имеет отношения к делу.

«Наверное, следовало сначала немного отредактировать написанное», – думаю я.

Или записать только сны, связанные с часовой башней. С чего я вообще решила, что должна выблевать из глубин мозга на бумагу абсолютно все сомнительные воспоминания, а потом еще и отдать их Джеку?

– Лекси... – В его голосе слышна странная нотка; наверное, мне уже пора начать распознавать ее как жалость, ибо что еще это может быть? Но он смотрит на меня очень серьезно, и во взгляде никакой жалостливости нет. – Помочь может любая мелочь.

«Помочь».

Слово звучит так важно и грандиозно. Если честно, мне даже плакать хочется. Я, конечно, много чего сделала, но вот помощи от меня никто и никогда не ждал.

Хотя если верить всему, что ребята рассказали мне накануне, теперь от меня зависит судьба Мидаса. И я могу сама сделать выбор.

– Я хочу помочь, – говорю я очень серьезно, без капли иронии или скепсиса.

Я так напряжена, словно во мне собирается шторм с громами и молниями, – да, вот насколько я хочу быть на стороне добра. Может, мое прибытие сюда – знак, который возвещает о грядущих ужасах. Но тут уж ничего не поделаешь.

Но вот если я здесь останусь, возможно, я сумею совершить что-то по-настоящему хорошее.

Джек некоторое время молчит. Мы смотрим друг на друга. Клянусь, он видит меня насквозь, видит все, что я не способна объяснить.

А потом я слышу его краткий ответ, который звучит для меня весомо и непреложно:

– Я знаю.

Момент затягивается. Неужели почти незнакомый человек говорит мне такое? Однако Джек действительно понимает, что творится у меня на душе. Он уверен на все сто процентов: я хочу помочь.

Он смотрит на меня, понимает и не считает, что со мной что-то не так.

Но иногда таращится на меня так свирепо, словно я лично испортила ему всю жизнь.

Да, последние дни кажутся безумно длинными.

Джек делает шаг в мою сторону и протягивает руку. Большую и покрытую шрамами, которую я, естественно, не схвачу и не прижму к себе, ведь это будет странно.

Он прищуривается и молчит, но я сразу же понимаю, что должна отдать ему блокнот. Вот зачем это все.

Поэтому я и записывала свои сны. Я знала, что так и будет.

Я вздрагиваю. Крепко держу в одной руке кружку с латте, в другой – блокнот, и это даже хорошо, значит, я не сделаю ничего странного с его ладонью, даже если очень захочу.

Он вздыхает, но не с привычной раздраженностью по отношению ко мне, которая проявилась в первый мой визит в закусочную. Он скорее печальный. Или, может, даже тоскливый.

А может, у меня просто начинается бред, поскольку я вдруг понимаю, насколько же сильно проголодалась.

Джек осторожно забирает кружку из моих пальцев, ставит на столик рядом со мной, а потом... нет, он не тянется к блокноту. А просто... держит меня за руку.

Словно прочитал мои мысли.

Эта его большая, израненная ладонь такая горячая, как мне представлялось. И такая же сильная, как в ту ночь возле стены, когда он схватил меня за предплечье.

Он сжимает мою ладонь и накрывает ее своей. Полностью.

Я не совсем понимаю, чем занимается сердце в моей груди, но дерганые движения трудно назвать биением. И я немного забываю дышать, пока мозолистая рука Джека держит мою, а от взгляда его зеленых глаз я цепенею.

– Лекси... – Он резко умолкает.

По залу эхом разносится громкое – шлеп! – и я подпрыгиваю. Джек смотрит в сторону прилавка. Но мою руку он не отпускает.

Возле прилавка стоит Марлин.

– Пришел заказ, – говорит она и отворачивается.

Она не злится и не спрашивает, чем мы тут занимаемся, но она вмешалась – и я не знаю, что и думать. Вообще обо всем.

Джек кивает. Он осторожно выпускает мою руку, прокашливается и забирает карточку с заказом, которую оставила Марлин.

– У нас – утренний час пик, – бормочет он.

Джек закидывает на плечо полотенце и принимается сновать по кухне с быстротой и суетливостью, которые поначалу кажутся мне несколько неуместными в заведении, но потом я вспоминаю все реалити-шоу о шеф-поварах, которые мне довелось посмотреть.

И внезапно Джек становится намного более доступным. Шеф-повара именно так и делают на кухне.

Он с головокружительной скоростью готовит сразу несколько завтраков, виртуозно управляясь со сковородками, кастрюлями и агрегатами, словно в этом нет ничего сложного. Потом раскладывает еду по тарелкам – легкими, уверенными движениями, которые являются лишним доказательством того, что он делал это уже примерно миллион раз. Я на удивление спокойно отношусь к тому, что мне приходится сидеть на табуретке и ждать.

И мне даже все равно, что мои волосы пропахнут кухней.

Я уже думаю, что он обо мне забыл, но неожиданно Джек говорит:

– Отведу тебя к дедушке через несколько минут.

Наверняка с этим я могу справиться. Я, в конце концов, знаю, как пройти в антикварную лавку.

Но я не успеваю возразить, потому что он сует одну из тарелок мне:

– Поешь. – И уходит.

Вероятно, чтобы взять заказы, убрать со столиков или что он там еще делает в час пик.

Я смотрю на тарелку. На сей раз это уже не омлет из яичных белков, а рулетик с корицей. Теплый, глазурь с одного бока растаяла.

Я осторожно тыкаю глазурь пальцем и облизываю его.

«Потрясающе».

Возвращается Марлин. Она явно игнорирует меня. Я не представляю, как истолковать ее поведение по отношению ко мне, и просто наблюдаю за ней. Она тоже раскладывает еду по тарелкам. Прибегает Брэкстон и задает какой-то вопрос, который он, похоже, задавал и раньше, судя по ее нетерпеливой реакции, но Марлин отвечает.

Они направляются в кухню, потом идут в зал – и делают так снова и снова.

«Это как сложный танец», – думаю я, попивая кофе и жуя рулет.

С тремя участниками. Тарелки покидают кухню, потом Марлин и Брэкстон говорят с клиентами, а затем тарелки возвращаются пустыми.

Эти люди работают в дружелюбной тишине, но иногда и переговариваются. Когда Брэкстон выскакивает из кухни, Марлин говорит что-то Джеку – слишком тихо, чтобы слова могли долететь до моих ушей. Но она наверняка упомянула Брэкстона – Джек смеется.

Он по-настоящему смеется. Но вовсе не тем низким, коротким смешком, который я слышала раньше, и не хихикает с Марлин.

Это настоящий смех. И смеется он довольно долго. Даже чуть запрокидывает голову, после чего улыбается Марлин.

Хорошо, что он стоит поодаль. Улыбка Джека меня попросту ослепила, я бы точно натворила всяких глупостей, будь он ко мне поближе.

И все это – Джек находится в зоне комфорта, он расслаблен, открыт, непринужден – заставляет меня слегка ослабить хватку на блокноте.

Когда он говорит что-то Марлин, снимает фартук и вешает его на колышек, я понимаю, сейчас он поведет меня к Гаррисону, и встаю.

Джек показывает мне в сторону кухни. Ну конечно, именно так он сумел ко мне подкрасться в коридоре! Тогда он вышел через кухню, а не через обычную дверь. Мы сейчас находимся ближе к антикварной лавке.

Более того, он еще и кладет руку мне на спину, словно подталкивает меня к ней.

Я хочу опереться на его ладонь, и не только потому, что в животе порхают бабочки. Я много чего хочу – я не из тех, кто ждет, пока кто-то другой отважится на первый шаг, поскольку радость приятна, но преходяща, – но сейчас блокнот в моих руках кажется гильотиной, и пока я от него не избавлюсь, все будет бесполезно.

Особенно если я хочу сделать первый шаг к этому мужчине.

Мы выходим в коридор, и я собираюсь отдать блокнот до встречи с Гаррисоном. Чтобы Джек меня понял. Он должен знать, что я ему доверяю. Доверяю все сны, которые меня мучили и были связаны с ситуацией в Мидасе.

«Доверяю ему себя», – думаю я и протягиваю блокнот Джеку.

Я ничего не говорю. Но он забирает его с такой серьезностью, что я чувствую сразу и облегчение – ведь он действительно меня понимает... – и ужас! Вдруг я ошиблась и записи будут чем-нибудь из серии «Пойди туда – не знаю куда»?

И я сразу же теряюсь. Хочу придумать миллион оговорок, объяснить, насколько бессмысленным и бесполезным окажется весь этот мусор, зафиксированный на бумаге, но напоминаю себе, что Джек так не думает. Возможно, он поймет мои сны лучше, чем я сама.

И кстати, я уже сделала выбор.

Я не обязана здесь быть Лекси Дарлинг, милой девочкой, которая явно скрывает, что у нее не все дома. Тут я могу быть членом семьи Дарлинг – в Мидасе это что-то значит. Потомок основателей города. Внучка женщины, которую очень уважали и любили.

Мы стоим в коридоре, и я чувствую присутствие часовой башни. На меня словно что-то давит снаружи – и, наверное, пытается куда-то запихать.

Но я стою к часам спиной и не обязана на них смотреть.

Лучше посмотреть на Джека.

Он перелистывает страницы блокнота и качает головой.

– Господи, Лекси, – бормочет он.

Я отчаянно хочу понять, на что он отреагировал, но не спрашиваю. Я боюсь показаться слишком назойливой. Я же просто должна была спокойно и беспристрастно, как ученый, записывать сновидения. И больше ничего.

Он снова смотрит на меня.

– Не говори об этом дедушке, – произносит он и встряхивает блокнот.

Его слова несказанно меня удивляют:

– Но мы не должны утаивать никаких секретов друг от друга.

– А мы и не утаиваем, – парирует он, хотя и с долей сомнения. – Я знаю, что дедушка думает о снах, где фигурирует Пир. Однако он не всегда доверяет тому, что связано с найденышами. Это не предрассудок, – быстро добавляет Джек, явно защищая дедушку, словно я уже досконально разбираюсь в ситуации. – Просто... он осторожен. Но имей в виду: я считаю, что твои записи очень важны. Твои сны помогут нам разобраться. Я все прочитаю и хорошенько подумаю насчет каких-нибудь зацепок.

Когда он говорит, мне кажется, что сны, мучающие меня с детства, на самом деле – дар. Но это настолько переворачивает все с ног на голову, что я не могу даже зацепиться за мысль. У меня в голове – землетрясение.

Я обещаю себе, что поразмышляю позже.

– А пока ты читаешь, что делать мне?

– Знакомиться с родным городом.

Я хочу сразу же возразить, что никак не могу считать Мидас в штате Айова своей родиной.

Но я прикусываю язык.

Потому что это будет ложью.

Мидас уже кое-что для меня значит.

Рука Джека снова ложится на мою спину, я пытаюсь не упасть в обморок, и он провожает меня в антикварную лавку, к дедушке.

Я не говорю Гаррисону о блокноте со снами. Стараюсь не смотреть на пугающих меня кукол. Я провожу с Гаррисоном утро и изучаю исторические записи о сделке с демонами.

Это очень напоминает урок истории. То есть – невыносимо скучно. Да и сама история стара как мир. Кучка богатых белых мужиков захватывает землю, которая им не принадлежит, а потом заключает сделку, по которой все остальные расплачиваются, а они живут себе припеваючи.

Что в ней нового?

Ну, наверное, демоны. Найденыши, сны и зловещие часовые башни.

Но теперь несколько человек пытаются остановить демонов, а я могу им помочь.

Гаррисон высказывает свое мнение об основателях города и об их вкладе в исходную сделку, хотя скрепили ее семьи Беллами и Дарлинг, а во мне снова начинается землетрясение. Из-за той самой мысли, что мои сны – и впрямь дар. Секретное оружие.

А значит, в нынешней ситуации нет никаких «наверное», «возможно» и прочих двусмысленностей.

Гаррисон показывает мне очередную старинную книгу и начинает листать ее, а я чувствую тектонический сдвиг внутри себя. И не мешаю тряске.

Ведь я – Лекси Дарлинг, потомок одного из основателей Мидаса, а моя мать – найденыш, и она передала мне все эти дары, и я обязательно помогу жителям города.

И если мое мнение сколько-нибудь важно, я обязательно доведу дело до конца.

Глава 17

В следующие несколько дней утренние часы проходят примерно так же. Я иду в закусочную, Джек жестом показывает сесть на табуретку, Брэкстон приносит мне кофе, а Джек протягивает завтрак, причем каждый раз разное. И всегда – вкуснейшее, хотя все это, если честно, я бы ни за что не заказала сама, но не могу вспомнить, почему, когда пробую приготовленные им блюда.

Джек держит дистанцию, но явно не потому, что «я прочитал твои записи и думаю, что ты чокнутая». Он скорее занят другими вещами. Или, может, дело в том, что мои сны на самом деле не помогли так, как он надеялся.

Мне кажется, оно к лучшему, поскольку я постоянно отвлекаюсь на то, как Джек выглядит, когда смеется о чем-то с Марлин, и это совсем не помогает сосредоточиться. Если бы мои сновидения были полезны, и он отнесся к ним так серьезно, чтобы поговорить наедине...

Но я бы тогда сделала какую-нибудь большую глупость – ради его зеленых глаз.

К тому же я решила признать свой дар и попытаться помочь в любом случае.

«Как здорово, что мы скоро это проверим», – думаю я. Есть здесь нечто метафорическое: много лет сны были моим проклятием, потом я решила, что они ключ, а выяснилось, что они вообще к делу не относятся.

Вдобавок я пытаюсь сосредоточиться. После уютных завтраков на табуретке, которые дают мне редкую возможность узнать, каким бывает Джек, когда не хмурится и не сердится, я провожу остаток утра, а иногда и немалую часть дня в компании Гаррисона. Изучаю историю Мидаса, сделок с демонами и узнаю кое-что о семье Дарлинг.

Однако Гаррисон старается не говорить о моей бабушке. Наверное, они были хорошими друзьями, и ему слишком грустно, поэтому я не настаиваю. Мне, конечно, очень хочется расспросить его об Амелии и о том, что было связано с нашим отцом, причем вплоть до мельчайших подробностей, но я не решаюсь. Не хочу быть бестактной, хотя все, что здесь происходило, касается и нас Логаном напрямую.

Мне интересно, почему Амелия говорила, что мы с Логаном должны что-то знать, хотя это вообще не соответствует ни одному рассказу о других жителях Мидаса, которые покинули городок.

Они уехали и не вернулись. У них есть веские причины, в которых они не сомневаются, поскольку у них меняются воспоминания. Мидас защищает себя – и Пир. Вот что я усвоила из всего прочитанного.

Но я не собираюсь заставлять милого старичка разбирать поведение своей подруги, когда он оплакивает ее смерть.

Гаррисон никогда не злится, когда я говорю, что мне надо передохнуть, или мне трудно скрыть, что я уже не могу сосредоточиться. Он делится своими рассказами, историей Мидаса, а потом, когда я не могу усидеть на месте, просто отпускает.

И каждый день желает удачи.

Иногда я задумываюсь – может, стоит сообщить ему о блокноте со снами, хотя Джек просил меня помалкивать: вдруг Гаррисон отнесется к записям иначе?

Но я держу слово.

И вот спустя несколько дней, когда время близится к обеду, в лавке появляется Логан.

Я быстро рассказываю брату обо всем, а он начинает допрашивать Гаррисона насчет логистики. Откуда берутся найденыши? Конкретного ответа нет.

Как узнать, что ты общаешься с демоном?

Гаррисон считает, что можно «просто понять», но сам он никогда лицом к лицу с ними не встречался.

Ни один из ответов Логану не нравится. Он явно сильно нервничает здесь. По-моему, брат скучает по Нью-Йорку. По работе. По чувству, что он важная птица.

Зато я не особенно скучаю по дому. Дело даже не в том, что у Мидаса есть некое моральное превосходство над мегаполисом, как в основном считают местные жители, словно это нечто очевидное. Скорее, в том, что чем дольше мы тут живем, тем больше я понимаю, что Мидас в принципе подходит мне.

Кстати, что подумает Логан, если я ему об этом скажу?

А что подумают люди, которые меня знают? Список шуток про «поехавшую Лекси» пополнится новой?

А важно ли это?

Сейчас – точно неважно. Единственная текущая цель – найти хоть какую-то связь между историей города, моими снами и тем, что всем известно. До Хэллоуина. До Пира.

Но каждый день мне удается выдержать не так уж много «уроков», прежде чем мозг отключается. Сегодня, когда я смотрю на витринное окно и вижу, что солнце клонится к закату – небо становится тускло-оранжевым, – я хвалю себя за терпение. Так долго мне высидеть еще не удавалось ни разу.

– Уже позже, чем я думала, – говорю я, кивая на окно. – Пожалуй, я пойду в вязальную лавку, посмотрю, не надо ли помочь Норе.

Вот очередная вещь, которая мне симпатична в Мидасе, невзирая на всю его инфернальность. Я посетила столько магазинов вязальных принадлежностей, что давно сбилась со счета, мне в них всегда нравилось, но ни один из них не был моим. Я имею в виду даже не то, что отчасти им владею, а дружбу с Норой и Клео, которые искренне рады меня видеть.

Значит, у меня появились настоящие друзья, которых, как я заявила Логану, у меня никогда не было. То самое пресловутое чувство принадлежности.

А может, мне просто приятно заходить в магазин, до отказа заполненный тем, что я так люблю, а не прятаться за мотками пряжи от людей.

– Нора... она хорошая девочка, – говорит Гаррисон со странной осторожностью. И разглядывает меня, сдвинув густые брови.

Похоже, меня проверяют.

– Мы поладили, – говорю я вполне искренне.

Моя маска дерзости и целеустремленности, под которой я скрываю то, что происходит внутри меня, обычно довольно быстро отпугивает тихих и робких.

А Нора – и то и другое.

Но еще она уверенная. Под ее нервозностью прячется своеобразная непоколебимость. Раньше я не встречала никого, кто был бы похож на нее. Конечно, возможно, я ошибаюсь на ее счет, но я стараюсь ее узнать. И она – тоже.

А этот орешек расколоть легче, чем Клео.

Или Джека.

Гаррисон неторопливо кивает, брови по-прежнему сдвинуты. Я чувствую – он хочет что-то добавить, поэтому молча жду.

– Мы с ней старались изо всех сил, моя Бетси и я. Мы правда старались.

На что он намекает? Он боится, что я могу чем-то обидеть Нору?

И что они старались сделать?

– Она замечательная, – уже тверже говорю я, дескать, это не простая вежливость с моей стороны.

– У Амелии был сильный характер, – печально говорит мне Гаррисон. – Иногда даже слишком сильный, если ты понимаешь, о чем я.

Я обескуражена. Я не знала бабушку, а еще мне никогда не нравились мужчины, которые называют женщин слишком сильными, поскольку такая фраза никогда не является комплиментом, но это Гаррисон. Он хороший.

«И старомодный», – напоминаю я себе.

Наверное, я сумею ему как-нибудь мягко объяснить, что подобные формулировки звучат довольно погано.

– О, она была чудесной женщиной, Лекси, – торопливо добавляет Гаррисон, заметив мое неодобрение, хотя я отчаянно пытаюсь его скрыть. – Нора очень милая. Иногда она просто впитывала слова Амелии, как будто совсем бесхребетная. Думаю, ты знаешь, как это бывает. У Амелии имелось свое мнение по любому вопросу – иногда она даже настаивала, чтобы все, кто вращались на ее орбите, его разделяли. По крайней мере, мне так казалось.

Кстати, Логан частенько заставляет окружающих с ним соглашаться. Мол, пусть думают так, как думает он, – и все будет отлично. Это одна из его сверхспособностей. Однако на меня его талант не действует. А еще не действует на Нору – в Мидасе, прямо здесь и сейчас. Забавно: бесхребетной девочке многое удается, а вот юридические фирмы, где плавают целые выводки акул, безропотно пляшут под дудку Логана.

Зато какая-то бабуля, которая владела вязальной лавкой, оказывала на Нору «чрезмерное влияние»?

Я не совсем понимаю, чего Гаррисон хочет от меня добиться своим... предупреждением?

– А какие взгляды были у бабушки? – спрашиваю я.

– О, всего и не упомнишь. О том о сем. – Гаррисон усмехается. – Поколения менялись, разные семьи развивали разные теории о нашем городе... – Он смотрит на меня своими зелеными глазами.

Вот от кого Джек их унаследовал.

– Я не буду на тебя давить, Лекси. Я хочу, чтобы ты сама сделала выбор. Решения принимаешь ты. Во что верить. Чего хотеть. Никто из нас не знает истинных ответов. Пока что.

Я удивленно моргаю, но внимательно слушаю Гаррисона. Все-таки он не шутит. Он говорит о том, что у меня есть выбор, я самостоятельна и не обязана маршировать ни под чьи барабаны, кроме собственных.

И это действительно круто с его стороны. Я хочу быть сильной и доверять своим инстинктам. Своему дару. Хочу поблагодарить Гаррисона, но к горлу подкатывает ком.

В итоге я киваю и поднимаюсь на ноги.

Гаррисон треплет меня по руке.

– Одно я знаю точно, Лекси: ты играешь важную роль. – Он улыбается мне. – Важнейшую.

Вот теперь я уже почти плачу, но внезапно на одной из полок с куклами что-то падает.

Я вздрагиваю, потому что мне вообще не по душе стеллаж с куклами. Я стараюсь демонстративно его избегать. Притворяюсь, что его вообще не существует.

– Ох, опять! – Гаррисон цыкает и отходит от меня. – Творят, что им вздумается.

Для меня это сигнал поскорее сваливать отсюда, я совсем не хочу думать о куклах и о том, что они способны вытворить.

Я решаю ретироваться через закусочную, но потом понимаю, что это будет слишком очевидно. С таким же успехом я могу таскать плакат с надписью: «Я пришла сюда, чтобы пялиться на Джека».

Хотя, конечно, Джек вряд ли что-то заметит.

Я качаю головой и выхожу через парадную дверь лавки. Но на улице сразу же натыкаюсь на кое-кого знакомого.

Клео выпаливает вместо приветствия:

– Собрание вязального кружка «Спицы и бокалы». Сегодня. Нора слишком робкая и не попросила бы сама, так что я решила потребовать.

– Зачем требовать? Я с радостью.

– Хорошо. Тогда пошли.

– Но мне надо предупредить Логана, а телефон не хочет тут отправлять сообщения. Встретимся в магазине.

Клео морщит нос, но потом пристраивается рядом со мной, когда я перехожу улицу.

– Почему вы двое неразлучны?

– У тебя нет братьев и сестер.

– Нет, но я знаю людей, у которых они есть. Они не пишут друг другу каждый час, сообщая, куда идут. Более того, они обычно игнорят сообщения друг друга. Целенаправленно.

– Они близнецы?

– Нет.

Я вскидываю брови.

Клео вздыхает, а затем широко улыбается.

– Вы что, как те близнецы из «Побега на Ведьмину гору»?^[3]

– Примерно, – посмеиваюсь я. – Кстати, о близнецах: можно как-нибудь приехать к тебе в аэропорт и поговорить с твоей бабушкой? Официально. Я хочу услышать что-нибудь об Амелии от ее сестры-близняшки.

Лицо Клео непроницаемо.

– Ага, наверное. Как-нибудь. Не уверена, что прямо сейчас она готова. От разговоров об Амелии ей ужасно больно. Но когда будет можно, мигом сообщу.

Она словно отмахивается от меня, но, с другой стороны, отговорка вполне правдоподобная: кто захочет рассказывать о недавно умершем близнеце, которого ты так любил? Если уж Гаррисон не может заставить себя говорить об Амелии – ну, не мог до сегодняшнего дня, – каково сейчас ее сестре-близнецу, я даже представить не могу.

В Мидасе многие горюют украдкой, а на людях притворяются, будто ничего не произошло, и, поскольку я всегда считала, что именно поэтому папа почти не рассказывает о маме, это кажется мне нормальным. Привычным, что ли.

– Окей.

Клео вместе со мной направляется к домику Амелии. Когда мы заходим, она стоит на пороге, безмолвно разглядывая обстановку. Логана нет, и я оставляю ему записку. Потом забираю из комнаты свое вязание, и вскоре мы уже шагаем к магазинчику.

Мы используем черный вход, а затем Клео буквально выпихивает меня вперед.

Нора снует по лавке, кидая взгляды на длинный стол, вокруг которого собралась группа женщин с сумками для вязания, украшенными веселыми узорами. Там же лежат горы пряжи и наполовину готовые вещи. Посередине стоят пресловутые бокалы.

Я вижу, что за столом сидят четыре пожилые женщины. Три разговаривают, склонив головы друг к дружке. Четвертая – поодаль – молчит, дерзко приподняв подбородок.

Я сразу решаю, что мы с ней одной крови. Она, как и я, упорно делает вид, что ей вообще все равно, раз уж ее исключили из компании.

Открывается входная дверь. К моему удивлению, в магазин входит Марлин с сумкой, из которой торчит аккуратная кулирная гладь – тонкая и легкая трикотажная ткань.

У меня округляются глаза. Значит, и Марлин вязальщица.

Я не знаю, почему это меня поражает, – ведь вязать может кто угодно, я, кстати, считаю, что уметь вязать должны все, – но сейчас я искренне изумлена.

Кого-кого, а Марлин на собрании я увидеть точно не ожидала.

Она кивает Клео и потрясающим образом притворяется, что не видит меня. Снова.

И ее поведение опять-таки не кажется злобным или целенаправленным. Просто странным.

Она направляется к столу и садится между трио и одинокой женщиной.

Пожилая леди из троицы наклоняется к ней, седые волосы поблескивают в свете лампы.

– Марлин, скажи мне, что это неправда.

– Что неправда?

Но я не слышу ответ: все уже суетятся со своими вязаными вещами. Я вижу красивый градиент, скорее всего, свитер. А вот и разноцветная кокетка с орнаментом, который был невероятно популярен на фестивале овец и шерсти в Райнбеке в прошлом году. Изящные кружева – наверняка шаль. Кучка варежек и каркас из двусторонних спиц для шапочки того же оттенка. Мне не терпится увидеть, что вяжет Марлин, но она почему-то медлит.

Клео садится за стол, я следую ее примеру. Устраиваюсь рядом с одинокой женщиной. Улыбаюсь ей и достаю свою работу – маленький забавный капюшон из остатков пряжи.

Но мою потенциальную новую подругу он явно не впечатляет. Она смотрит на меня исподлобья.

Старушка из трио по-прежнему расспрашивает Марлин.

– Брэкстон сказал мне, что Джек собирается убрать из меню скотчерус^[4].

Марлин сжимает губы.

– Неправда, – говорит вторая леди из трио, но так смотрит на Марлин, словно боится, что это все-таки правда.

– Не может быть! – заявляет третья пожилая женщина, та, которая вяжет варежки. – Это же фирменное блюдо!

Марлин ничего не отвечает.

– Хорошо, что его не будет в меню, – фыркает моя соседка. – Десерт размером с твою голову – ужасно вредно, да еще и расточительно. Нельзя такое поощрять.

Леди из трио хором ахают. Похоже, комментарий звучит для них кощунственно. И поскольку я решила, что одинокая женщина чем-то похожа на меня, а ее шокирующее мнение по поводу загадочного десерта делает ее по-настоящему смелой, я решаю подлить немного масла в огонь.

– А что такое скотчерус?

Все присутствующие в магазинчике поворачиваются ко мне. Одновременно.

В их взглядах – шок. Ужас. Моя соседка, которая не одобряет скотчерус размером с голову, хватается за сердце, словно я лично ее обидела.

– Мы завтра тебе его приготовим, – сердито бурчит Марлин.

Наконец-то она со мной заговорила или вообще показала, что замечает меня, не считая, конечно, того самого первого дня, когда мы с Логаном только приехали в Мидас и пришли в закусочную.

Может, я все-таки заслужила одобрение этой женщины? Или постепенно заслужу?

Похоже, местный десерт имеет большое значение.

– Его не стоит убирать из меню, – с нажимом говорит седовласая леди.

Марлин ничего не отвечает.

И собрание продолжается. Обсуждают типичные для маленьких городков темы, в которых я ничего не понимаю. Иногда Нора наклоняется ко мне и пытается объяснить, что это за люди, чьи имена упоминаются в разговоре, и почему та или иная жизненная драма настолько важна, но в основном она следит за тем, чтобы бокалы постоянно были полны, и порой помогает с неудачными петлями. Временами она занимается своей вещью, сложным топиком, причем вяжет просто великолепно и с невообразимой ловкостью.

Я тоже начинаю вязать. Откидываюсь на спинку стула и прислушиваюсь к женской болтовне. Мне не нужно слишком внимательно следить за своими руками – довольно простенькое вязание, – поэтому я более-менее расслаблена. Иногда делаю глоток из бокала. Или ем печенье – по словам Норы, оно из пекарни вниз по улице.

И впервые с тех пор, как мы сюда приехали, я участвую в обычной жизни Мидаса, никак не связанной с демонами. Я вяжу, восхищаюсь законченными варежками, слушаю рассказы старушек – со словесной пряжей они обращаются не хуже, чем с шерстяной.

Марлин первой говорит, что ей пора домой. Впрочем, она покидает лавку примерно через полчаса после того, как приняла участие в длительной беседе о Джеке и его предпочтениях в составлении меню, а затем начинают собираться и пожилые женщины.

Они все по очереди уходят в темную прохладную ночь. Как будто ничего не боятся. Словно это обычная октябрьская ночь в милом провинциальном городке и здесь нет демонов, кроме тех, в которых переодеваются детишки во время Хэллоуина.

Мне становится не по себе.

– Они что, ничего не знают? – спрашиваю я, когда последняя вязальщица удаляется, а Клео запирает дверь. – Они ничего не видят? Не чувствуют? Они не найденыши и не потомки основателей?

– Паула, по-моему, не поверила бы в демонов, даже если бы они подошли прямо к ней и представились, – говорит Клео, имея в виду одинокую леди, которая не любит скотчерус (чем бы это ни было).

А еще она оказалась совершенно недружелюбной.

– Похоже, да, – соглашается Нора. – Рут и Сильвия вышли замуж за братьев из семьи основателей, но, насколько нам известно, перестали верить в демонов еще много лет назад, – добавляет она, убирая со стола.

Я помогаю ей. Клео застывает возле витрины, угрюмо разглядывая сумрачную улицу.

– А Марлин? – спрашиваю я, не в силах сдержать любопытство по поводу женщины, которая старательно игнорирует меня почти постоянно, пока ситуация не становится совсем отчаянной, – например, когда я не знаю, можно ли мне сесть за столик, или спрашиваю о неизвестном мне деликатесе.

– Марлин – где-то посередине, – отвечает Клео. – Во всем.

Я откладываю пряжу и вязальные принадлежности и смотрю на нее. Она по-прежнему не шевелится.

– Как можно быть «посередине», когда речь идет о демонах?

Клео пожимает плечами.

– Марлин не отмахивается от тех, кто говорит о демонах или верит в их существование, но вот лично она не верит «во все это дерьмо». Точная цитата.

– Ее родители уехали отсюда, когда она была маленькой, – объясняет Нора и расставляет горшочки и коробочки на подносы. – Она выросла по соседству, в Висконсине. Вступила там в брак. Развелась. Когда решила вернуться, уже и половину не помнила.

Я понимаю, что я должна позвонить отцу. Спросить, что он действительно знает.

Если знает.

И понять, откуда у бабушки взялись наши фотографии, если он ее, возможно, даже не помнит.

Но каждый раз, когда я с ним говорю, я не представляю, как поднять эту тему. Не хочу его лишний раз беспокоить – он уже опасается за нас с Логаном, поскольку мы надолго задержались в Айове. Да еще и добровольно.

– Земля вызывает Лекси.

Я моргаю и вижу, что Клео и Нора разглядывают меня – обе держат в руках бокалы с напитками.

Нора протягивает бокал и мне, и я принимаю его с робкой улыбкой, стараясь не пролить ни капли на пряжу.

– Извините, – бормочу я. – Задумалась о папе. Я пока ничего ему не рассказала и не пойму, как начать. Ну, знаете, чтобы разговор не перешел в обсуждение моего психического расстройства и настоятельных советов встретиться с врачом.

Они таращатся на меня так, словно я только что заявила, что отец – серийный убийца. Я задумываюсь и понимаю, что действительно выставила его не в самом лучшем свете, и это совершенно несправедливо.

– Он просто беспокоится обо мне, – уверяю я. – Ну... мое якобы неприемлемое поведение и отсутствие контроля над импульсами можно было списать на то, что я молодая и глупая, но чем старше становишься, тем больше родные волнуются и пытаются у тебя что-то диагностировать. Папа и мачеха желают мне добра, но они переживают за меня. Особенно по сравнению с Логаном.

Клео хмурится. Нора в ужасе.

Теперь я неприглядно описала Логана.

– Нет, Логан... он прекрасный брат.

На самом деле буквально все и везде считают его замечательным, идеальным и золотым. А вот здешние жители – почему-то нет.

– Логан... – Я пытаюсь объяснить, насколько же невероятно важен для меня брат-близнец, но не нахожу нужных слов. – Он столько раз он меня спасал. По-настоящему. В какой-то момент, когда я особенно сильно страдала от лунатизма, папа решил, что ему придется отправить меня куда-нибудь в безопасное место, как они это называли. В психиатрическую больницу. Они даже подготовили документы, но Логан убедил их ничего не делать.

Тишина просто оглушительная. Сердце уходит в пятки – обычно такое случается после того, как я понимаю, что сболтнула слишком много. Перегнула палку. Они, может, и верят в демонов, но сейчас настолько ошеломленно на меня смотрят...

Я заставляю себя засмеяться.

– А кому из нас не доводилось устраивать недобровольный отпуск в психушке? Это же ритуал взросления. Курорт для экстремалов.

Они даже не улыбаются. Не окидывают меня понимающими взглядами. Не вздыхают с облегчением, что я умею многое обратить шутку, ведь кризисы психического здоровья – это очень веселая вещь, если о них соответствующим образом рассказывать слушателям.

Воцаряется напряженная тишина.

Нора с искренней тревогой смотрит на меня. Клео продолжает хмуриться.

– Лекси, какая печальная и пугающая история, – говорит Нора. – Почему ты считаешь ее забавной?

Клео решительно кивает, ее темные глаза смотря на меня в упор.

– Это называется «травма», – отчеканивает она.

Я моргаю.

«Травма?»

Они ничего не понимают.

Я что-то неправильно объяснила или рассказала не тем тоном. Может, это какой-то непереводимый региональный юмор?

– Нет... нет. Я просто...

– Она права, – мягко говорит Нора, прерывая мой сбивчивый лепет. – Мне самой становится лучше, когда я это признаю. Да, я не помню, как меня в младенчестве бросили возле жуткой часовой башни под дождем, но разве это не должно было что-то сломать в моей голове и вызвать долгосрочные эффекты? Я даже не знаю, кто так поступил. Конечно, последствий не избежать. Если притворяться, все равно никуда не денешься. Оно будет прятаться, как чудовище под кроватью, ожидая удобного момента, чтобы накинуться на тебя.

Мое сердце колотится – сразу по многим причинам.

Чудовища под кроватью – самая незначительная из них.

– Я тебя понимаю, но меня-то не бросили. У меня были папа и Логан. Я вообще не знала, что это на самом деле реально. Они – тоже, поэтому очень беспокоились о моем душевном здоровье.

– Да, но ты же видела странные сны, – терпеливо говорит Клео, явно втолковывая мне, как я устроена. – Да, ты просыпалась из-за ночных кошмаров, но они влияли на тебя.

Когда я открываю рот, чтобы возразить, она качает головой. Взгляд по-прежнему твердый, непоколебимый.

Однако я почему-то успокаиваюсь. Она настолько уверенно смотрит и аргументированно говорит, что я чувствую себя в безопасности.

И она добавляет:

– Прожить столько лет, думая, что это выдумки твоего сломанного мозга, – вот где настоящая жуть, Лекси. Это же настоящая пытка. По крайней мере, когда мы видим какую-то безумную хрень, мы понимаем, что она реальна.

А теперь меня будто ударили под дых. На глаза наворачиваются слезы, и мне кажется, что и глаза Клео поблескивают, словно она понимает, что я чувствую.

Это помогает.

Сейчас я пытаюсь считать сны даром, а не страшным проклятием. Но мне и в голову не приходило думать обо всем, что творилось в моей жизни, как о чем-то травмирующем.

Равно как и о том, что здесь нет моей вины.

Из-за меня близкие люди пережили столько тревог и боли, снова и снова, что я уже давно смирилась с ситуацией. Я считала себя источником бед. Никто не говорил мне прямо ничего подобного, но, бесспорно, думал об этом. Я вызывала у них отчаяние. Они не понимали, почему я не могу быть сильнее и взять себя в руки.

Обрести здравоумие.

Почему я не могу просто собраться.

Но передо мной стоят две женщины. Они знают о моих снах – и о реальности, которая прячется за ними, – и говорят мне, что все пережитое мною за эти годы было ужасом.

Что это несправедливо.

Что я ни в чем не виновата, поскольку, даже если буду выбиваться из сил, пытаясь стараться, ничего не сработает.

Мне трудно вздохнуть полной грудью.

Они с пониманием смотрят на меня. Они догадываются о катастрофической реакции, которая нарастает во мне и готова вот-вот полностью разрушить мою броню. Я не единственная, у кого здесь слезы на глазах.

Я так ценю Нору и Клео за это.

А еще мне очень хочется провалиться под землю.

Клео и Нора переглядываются. А потом очень стараются показать, что вообще не случилось ничего особенного.

Нора обнимает меня за плечи и кивает на бокал в моей руке, о котором я и думать забыла.

– Пора немножко покопаться в грязном белье, раз уж мы остались втроем. Клео, расскажи мне о студенте из летной школы, который позвал тебя на свидание.

Клео закатывает глаза.

– Ему – двадцать три.

– И?

– Я не пойду на свидание с подростком.

Она ставит выразительную точку, делая глоток.

Внутри нарастает приятное, теплое чувство. Ради меня они сменили тему, чтобы разговор стал веселым. Нормальным.

Никаких демонов, никаких нервных срывов. Просто парни. Спасибо тебе, Нора.

– На безрыбье и рак рыба, – фыркает Нора, явно поддразнивая Клео. – К тому же ты ему нравишься.

– Ему – двадцать три. Ему нравятся сиськи. – Клео говорит с отвращением, но, судя по кривой ухмылке, подколка ей понравилась. – А как насчет вот такого? Я приму его приглашение, если ты расскажешь о тайном воздыхателе, из-за которого отказываешься от любых свиданий. Вообще с кем угодно.

Нора бледнеет.

– Меня ни на какие свидания не зовут. И никаких воздыхателей у меня тоже нет.

Клео наклоняется ко мне.

– У нее определенно есть тайный кавалер, – шепчет она так громко, что ее наверняка слышат даже в закусочной Джека на той стороне улицы.

Нора притворяется, что ей прямо сейчас нужно вытереть весь стол для вязания целиком. Клео смеется.

И это самое приятное и нормальное из всего, что со мной произошло за долгое время.

Я имею в виду сегодняшний вечер. Сначала собрание вязального кружка, где я могла просто посидеть и побыть, а теперь – дружеская перепалка. Ведь даже до поездки в Айову у меня всегда было ощущение, что я хожу по канату. Ничего не было нормально. Или легко. Нужно было следовать программе, построенной вокруг неизбежных ночных кошмаров, которые рано или поздно возвращались – и становились отвратительнее.

А тут – совсем другое. И не только потому, что Клео и Нора подтрунивают друг над дружкой. Да, нам весело. Но я знаю, что могу сейчас с ними заговорить о демонах в часовой башне и о хлюпанье, а они и бровью не поведут.

Мне впервые в жизни не нужно заниматься самоцензурой.

Мне кажется, что я лечу.

Я не хочу, чтобы вечер заканчивался, но в итоге мы понимаем, что пора расходиться – в основном нашими с Норой героическими усилиями, поскольку Клео еще ехать на рейсовом автобусе обратно в аэропорт.

Она с неохотой встает из-за стола.

– И часто вы так собираетесь? – спрашиваю я, пока Клео надевает пальто.

Я замечаю, что она сегодня почти ничего не связала, хотя работала с простейшим однотонным шарфом, для которого даже схема не нужна; потом вспоминаю ее слова, что у нее руки вообще не из того места растут.

Она приходит сюда не вязать, понимаю я. Она здесь ради Норы, и меня сюда затащила только потому, что сама Нора ни за что бы не догадалась.

А еще она здесь – ради того же, что они подарили сегодня мне. Ради чувства локтя. Товарищества.

Я знаю, как сердито она на меня посмотрит, если я все скажу вслух, и улыбаюсь.

– Официальные собрания проходят раз в месяц, но ты можешь заглядывать сюда хоть каждый день после закрытия. Свяжем что-нибудь, поболтаем, – радостно щебечет Нора.

Я хочу поймать ее на слове.

– Согласна, – говорю я, а затем направляюсь следом за ней и Клео к черному входу.

Клео прощается, открывает дверь, и тут на улице слышится отчаянный визг.

Страдальческий. Ужасный.

Мы застываем на пороге и озираемся вокруг, пытаясь найти источник звука. Он продолжается – что-то неподалеку от нас задыхается и визжит от боли. Мне приходит в голову дикая мысль, что во всем виноват садовый гном, но потом я вижу некрасивый голый хвост, болтающийся в луче света.

– Просто опоссум, – заявляет Клео, но ее голос звучит сдавленно.

Я приглядываюсь внимательнее. Виден только хвост, остальную часть несчастного зверька – против его воли – уже затянуло в тень.

Тень, у которой есть вес, хотя его явно быть не должно. И тело.

У меня холодеет в животе. Опоссум визжит.

– Это... – И я резко умолкаю.

Я крепко-накрепко хватаю Нору и Клео за руки. Мне кажется, что надо захлопнуть дверь, но тогда я должна отпустить кого-то из них, а все мое существо буквально настаивает, что, если я поступлю подобным образом, мы все умрем.

Норе удается разрушить чары, удерживающие нас на месте. Она вталкивает Клео и меня обратно в магазинчик и быстро запирает дверь.

Клео, похоже, сейчас столь же тяжело дышать, как и мне.

– Нора, мне все равно нужно в аэропорт.

Нора не спорит с Клео, поэтому возражаю я.

– Ты должна остаться. – Я до сих пор сжимаю ее руку, сердце бешено колотится. – Тебе нельзя выходить.

– Та тень, которая ест животных, только это и делает, – говорит Клео, но голос ее какой-то странный. По-моему, она что-то скрывает. – Ест животных, – повторяет она. – Это круг жизни – вам, городским, не понять. А мне нужно вернуться в аэропорт. Папа не справится в одиночку. – Но она не пытается отдернуть руку. На вид она кажется совершенно спокойной, но я в это не верю.

– С чем не справится? – спрашивает Нора.

Домашняя жизнь Клео интересует ее больше, чем меня.

А я думаю о тени, пожирающей животных.

Клео качает головой.

– Без проблем. Мы обе знаем, что все нормально. Это всегда так. – Она высвобождает руку и открывает дверь.

Я вновь пытаюсь спорить, но получается лишь пробормотать что-то нечленораздельное, а Нора слишком занята – включает свет во всем доме.

– Напиши мне, когда доберешься! – кричит Нора вслед Клео.

Остановить ее мы не можем.

Опоссума нигде не видно. Ужасный визг прекратился. Но я снова хватаюсь за Нору, ведь происходящее совершенно неправильно.

– Нора!..

– Ничего страшного. – Нора похлопывает меня по руке, однако взгляд ее напряжен: наверняка она переживает за Клео. – Таков договор. Все хорошо – только не на Хэллоуин. – Она словно пытается убедить себя, что ситуацию под контролем, потом пытается улыбнуться мне.

– Опоссуму плохо, – замечаю я.

– Да, но его могла загрызть бродячая собака. Ходят слухи, что в Дубьюке завелась пума, ты разве не слышала? Хищники, конечно, предпочитают дикую природу, но иногда ищут еду и в городе. Это могла быть она.

Не могла. И мы обе знаем.

– Напиши Логану, чтобы он включил в доме весь свет, потом я тебя провожу, – добавляет Нора, по-прежнему спокойно и без всякой паники.

Я подхожу к окну и смотрю на домик, стоящий в другом конце двора. Горит лампочка на крыльце, как и в гостиной. Но свет слишком слабый, чтобы рассеять ночную тьму.

Я не хочу никуда идти.

– Штука вот в чем, Лекси: нам нужно жить, – серьезно и тихо говорит Нора. – Среди жути. Между Пирами. Мы все равно должны жить. В этом и смысл. Мы, конечно, хотим разорвать сделку и отправить демонов в преисподнюю, но пока что... есть сделка, ради которой наши предки пошли на жертвы. И мы верим, что договор в силе. Мы обязаны верить.

Примерно таким же образом я пыталась жить своей жизнью между снами.

Но я смотрю мимо нее, в чернильно-черную темноту.

И не доверяю ничему.

Глава 18

Я добираюсь до дома без проблем. Логан в порядке. Закрыв за собой дверь, я рассказываю об опоссуме, визг которого брат почему-то не услышал, хотя это случилось прямо рядом с домом. Я вижу, что Логан испуган куда меньше меня, и сержусь.

А когда он отвечает с пренебрежением, я настолько бешусь, что швыряю ему в голову декоративную подушку.

– Можешь злиться сколько хочешь, Лекс, – говорит он, легко уворачиваясь от «снаряда». – Но, может, тебе спать уже пора? Ведешь себя как дите малое.

Я бешусь еще больше. Логан знает, как вывести меня из себя. Именно поэтому он так и сказал.

У меня нет иного выбора, кроме как с достоинством ретироваться в спальню, попутно везде включая свет.

Козел.

Ночью мне снится часовая башня с дрыгающимися хвостами опоссумов вместо стрелок.

Но утром я просыпаюсь в своей постели и понимаю, что никуда во сне не ходила, – значит, защитные механизмы от Норы работают.

А мои сны – иногда просто сны.

А еще важнее то, что я в них не виновата.

Дни идут один за другим, мы все глубже погружаемся в мрачные объятия октября, Хэллоуин приближается. Листья меняют цвет – становятся золотисто-желтыми, тепло-оранжевыми, темно-красными. В закусочной рассказывают о жуткой аварии на мосту, в которой никто не выжил. От столика к столику шепотом передают слух о пропавшем подростке из соседнего города, все думают, что он был как-то замешан в криминале, но Джек лишь качает головой, а я вспоминаю, как оказалась возле стены, защищающей от наводнений.

Тем временем городок заполняют туристы. Они везде: толпятся на улицах, на тротуарах, лезут где попало со своими угрюмыми детишками, фотографируют очаровательные виды Мидаса и даже не представляют, что за ними наблюдают тени.

Марлин сдержала слово и угостила меня моим первым в жизни десертом Среднего Запада на следующий же день после собрания вязального кружка. Она даже ждала, сложив руки на груди, пока я откушу кусочек. Я, конечно же, собиралась показать, что мне все нравится, каким бы скотчерус ни был на вкус.

Но вкус оказался сногсшибательным. По сути, это батончик из воздушного риса, только с арахисовым маслом, ирисками и шоколадом, а все вместе – чистое блаженство.

– Ты же правда не собираешься убирать его из меню? – спрашиваю я с набитым ртом.

– И ты туда же, – бормочет Джек, но, по-моему, он доволен.

Марлин, как обычно, воздержалась от комментариев.

Но десерт остался в меню. Пока что. И хотя Марлин по-прежнему со мной не разговаривает, она больше не притворяется, что меня нет. Иногда кивает мне или машет. Но не улыбается и не говорит ни слова.

Прогресс налицо. Может, она защищает Джека? В этом я вполне ее поддерживаю.

Я изо всех сил стараюсь жить так, словно не знаю, что Хэллоуин приближается, а у нас до сих пор нет никакого плана. Иногда, завтракая на табуретке на кухне у Джека, я задумываюсь.

Мы точно знаем, что все станет лучше, если сделку разорвать? А если нет? Вдруг разрыв договора погрузит Мидас в хаос?

А может, все станет еще хуже? Что, если я просто сумасшедшая, а люди просто так умирают и разбиваются на машинах, и это – нормальная часть жизни, а не последствия договора с демонами, который навязали очаровательному в целом городку в Айове?

Но я держу подобные вопросы при себе – и не только потому, что для меня лично важно, чтобы демоны существовали на самом деле.

Лекции Гаррисона не помогают мне достичь особого понимания или откровения. В конце концов, это просто история. Она не связана с моими снами и уж точно не дарит никаких гениальных идей, которые помогут разорвать заключенную двести лет назад сделку со злыми силами.

Я помню, что Джек сказал Логану, когда впервые рассказывал нам обо всем этом.

«Или ты ждал, что сделать то, чего никому не удавалось двести лет, будет легко?»

Я опускаюсь в кресло, выделенное мне в антикварной лавке, и притворяюсь, что читаю томик из бесконечной стопки книг, которые Гаррисон ежедневно для меня подготавливает. Если действительно серьезно задуматься о моих чувствах, я могу, пожалуй, даже кое-что признать: это лишь наполовину связано с ощущением, что я торчу тут вхолостую, хотя дата гибели города неумолимо приближается.

Другая половина, пожалуй, связана с тем, что Джек упорно не говорит ни слова о моем блокноте со снами, хотя каждый день возвращает мне его обратно. Он просит, чтобы я записывала что-нибудь новое и снова отдавала ему.

Кстати, за руку он меня тоже больше не берет. Кладет блокнот на мою табуретку, ставит на него латте, а потом забирает – перед тем, как я иду к Гаррисону.

«Как эффективно», – саркастически думаю я, не собираясь отвешивать Джеку мысленный комплимент.

Разумеется, я могу спросить Клео или Нору, обсуждал ли он мои записи. Мы теперь несколько раз в неделю вяжем вместе после закрытия магазина, но я всегда боюсь поднимать тему Джека. Нашего де-факто лидера, который в последние дни ничего особенно лидерского не делает.

С другой стороны, в закусочной постоянно полно народу. В выходные Мидас устраивает фестивали, и на них съезжаются толпы туристов. На первый взгляд кажется, что я должна наслаждаться. Это ведь как будто жить в уютном семейном сериале на телевизионном канале «Холлмарк». Но в основном у меня складывается впечатление, что куча людей упорно пытается лезть в мое личное пространство.

Иронично звучит для жительницы Нью-Йорка, да.

Но Мидас не вполне подходит для данной цели. Это как-то неправильно. Здесь нет подходящей инфраструктуры для туристических толп.

А теперь приезжие сутки напролет шатаются по узким улочкам. Они забредают на частные территории, например к нам во двор, и искренне недоумевают, когда мы пытаемся прогнать их обратно на общественный тротуар.

Однако я понимаю, что именно в толпах и есть весь смысл. Они тут, чтобы демоны могли всласть попировать, а вовсе не потому, что Мидас – «Мировая столица осенних фестивалей», как хвастливо гласят некоторые рекламные флаеры.

Я осознаю, что слишком глубоко увязла в своих мыслях, когда замечаю, что Гаррисон уже примерно минуту со мной говорит. Я возвращаюсь в реальность: он рассказывает мне историю о женщине-найденыше, которая лет сто назад упала со стены, защищающей от наводнений. Все списали это на горе из-за мужа, погибшего в Первую мировую войну.

– Такую информацию в те времена скрывали, – добавляет Гаррисон. – Кое-кто считал, что она специально сделала все так, чтобы невозможно было умолчать.

Мне меньше всего на свете хочется говорить о несчастной вдове, которая спрыгнула с той самой стены.

Я меняю тему.

– А кто-нибудь пытался выяснить, откуда берутся девочки-найденыши? – спрашиваю я, сидя в мягком кресле, которое, судя по оливково-оранжевому узору, сделали еще в семидесятых.

Мы уже раньше говорили о найденышах, но не о поиске информации о них.

– Конечно. – Гаррисон копается в принесенной кем-то коробке.

По-моему, ее содержимому место скорее в мусорном баке, чем на магазинной полке с ценником. Вот почему я здесь не работаю.

– Полагаю, в прежние дни такое случалось чаще. Я имею в виду найденышей. Мир прошлого суров. Общаться с людьми из других городов, у которых могли потеряться дети, было сложно, да и сироты встречались почти везде. В девятнадцатом веке через Мидас даже проходил сиротский поезд.

– Поезд? – удивляюсь я.

– О, тогда сирот из перенаселенных городов на побережье перевозили на Средний Запад, где у семей было больше места, чтобы их разместить. Поезда ходили по специальным маршрутам. Сейчас принесу тебе книгу.

Гаррисон неизменно приносит мне книги, которыми я особенно не интересуюсь. Кроме того, на первый взгляд, они вообще не связаны с демонами. Но каждый день я послушно уношу домой все новые стопки – с дежурной улыбкой на лице. Я уже построила из томов целую стену в гостиной, надеясь, что они однажды упадут на Логана, когда тот спит. Это уже вот-вот должно случиться.

– А Нора? – спрашиваю я. – Ее ведь обнаружили возле часовой башни. – Я пытаюсь не вздрогнуть, произнося эти слова: башня постоянно маячит в моей голове.

Даже красивая россыпь осенних красок вдоль реки не делает сооружение менее пугающим.

– Бедняжка. Ее нашли младенцем, от силы несколько дней ей было. – Гаррисон щелкает языком.

В его голосе – столько печали, что я понимаю, как хорошо он помнит давнее событие.

– Ее оставили плакать под дождем. К счастью, я увидел ее до того, как случилось непоправимое. Ее кто-то бросил.

У меня сердце сжимается, когда я представляю младенца – одного под дождем. Особенно если этот младенец – Нора. Не говоря уже о том, что часовая башня – явно не безопасное место, причем не только потому, что я до ужаса ее боюсь. Она еще и однажды упала на какого-то ребенка.

– Вы не пытались выяснить, кто ее родители? – выпаливаю я. – Или из чьей она семьи?

Гаррисон шумно выдыхает.

– Были определенные юридические процедуры, но все, кто в них участвовали, знали, что, если вернуть ее людям, оставившим ее в таком состоянии, ничего хорошего не получится.

Он не ответил на вопрос. Он проходил эти юридические процедуры? Он знал, кто бросил Нору и почему? Он специально ничего мне не рассказывает – или самоназначенный летописец города и сам знает не больше моего?

– А моя мама? – продолжаю наседать я. – Она тоже найденыш. На нее наткнулась бабушка возле той жуткой шахты, да?

– Так говорила Амелия, – подтверждает Гаррисон. Формулировка какая-то странная.

Как будто он не верит, что на этом история заканчивается. Наверное, он считает, что Амелия скрытничала. Значит, они, возможно, и не были такими добрыми друзьями, как мне представлялось.

Теперь я сгораю от любопытства.

Но это точно скользкая тема. Связанная с найденышами и с моей бабушкой. И поскольку мне не хочется затрагивать неприятные вопросы с людьми, которые мне нравятся, я решаю промолчать.

Я читаю очередной дневник кого-то из Дарлингов – тщательная фиксация событий, похоже, была у Дарлингов семейной традицией. Впрочем, тот, что сейчас листаю я, довольно уныл. Женщина каждый день писала о том, что испекла и что помыла. Иногда упоминает похороны, походы в церковь, вечеринки в честь рождения детей, но вот о демонах – вообще ничего.

Я даже не знаю, какой дневник скучнее: этот или другого потомка Дарлингов. Парень называл себя Деревенским фонарщиком. Он всю жизнь добивался, чтобы в Мидасе поставили электрические уличные фонари, и описывал свою одержимость невероятно героическими эпитетами. Очень по-мужски: превратить рутинную работу в поэму.

Будь он женщиной, это был бы просто еще один пункт в списке домашних дел.

Вышеперечисленное наводит меня на мысль о сделке, заключенной кучкой мужчин-переселенцев, которые считали себя защитниками. Но когда героические истории, которые рассказывают о себе мужчины, в принципе бывали правдивыми?

Я смотрю на сгорбленную спину Гаррисона.

Да, я уже спрашивала об этом, но сейчас не могу удержаться.

– Я понимаю, что они хотели безопасности. Но откуда они изначально узнали, как заключить сделку?

– В исторических записях ничего нет, – усмехается Гаррисон. – Было бы здорово, если бы все подробно излагалось, а?

Я выглядываю из окна и вижу толпу пожилых туристов, собравшихся на тротуаре.

– Мне просто не верится... неужели это все, что они получили из договора? Стабильный поток душ... его можно высосать, злобно хлюпая. Странно как-то. Должно быть что-то еще.

Гаррисон поворачивается ко мне, и я понимаю, что он решил уделить мне больше внимания, чем ужасной коробке с заплесневелыми фигурками клоунов, которые он всерьез перебирает и вносит в опись вместо того, чтобы сжечь на заднем дворе – я бы точно поступила именно так.

– А что тут еще может быть?

Я пожимаю плечами:

– Чего на самом деле хотят люди, заключающие сделки? Власти. Вы изучали судьбы тех людей? Они жили богато? Или невероятно долго? Что, если в сделке было что-то еще, кроме Пира?

Гаррисон стоит неподвижно, но в его глазах горит огонек – ему интересно.

– Разве это имеет значение сейчас? Ты считаешь, что, если мы выясним, такая информация нам поможет?

На самом деле я не знаю. Я лишь думаю вслух. Пытаюсь осмыслить непостижимое. Мне известно о демонах только то, что я видела на экранах или читала в книгах. С другой стороны, жадные мужчины готовы ради власти на что угодно.

А кто не готов?

– Полагаю, если мы хотим разорвать сделку, нам нужно понимать ее суть, – заявляю я.

Гаррисон задумчиво хмыкает – как профессор, когда ты выдаешь нечто по-настоящему умное.

– Любопытно. Я, скажем так, всегда пытался поставить себя на их место. Ты бы заключила подобную сделку, Лекси?

– Нет. Конечно нет.

Гаррисон отмахивается.

– У тебя рефлекторная реакция. Подумай.

Он много раз говорил мне это, однако слово звучит не так, как в устах папы.

«Подумай, прежде чем что-то сделать»

«Подумай, прежде чем что-то сказать».

Гаррисон действительно хочет, чтобы я серьезно поразмышляла над вопросами или задачами, стоящими перед нами.

– Что нужно для заключения сделки со злом? Что оно могло бы тебе предложить, чтобы ты согласилась? – Он внимательно смотрит на меня, словно видит, как работает мой мозг.

Похоже, мне придется ответить. Неужто зло может склонить на свою сторону кого угодно, если что-либо посулит? Но я в это не верю.

Я считаю, что зло может быть заманчивым, но только в том случае, если ты уверен, что оно говорит тебе правду.

Я знаю достаточно финансовых гуру и политиков, ведущих предвыборные кампании, чтобы понимать: зло никогда не говорит правды, если ему хватает кучи вранья.

Я молчу. Гаррисон качает головой. Он не то чтобы досадует, но испытывает схожее чувство. Наверное, нечто вроде моего любимого разочарования.

– У всех нас есть слабые места, Лекси, – тихо говорит Гаррисон. – Их нужно знать. Иначе Пир воспользуется ими и погубит тебя. – Звучит как предупреждение.

Мне тревожно. Но я пока не знаю, что сказать.

– А что заставило бы вас задуматься о сделке? – спрашиваю я, ища совета. Или какого-нибудь намека на то, какого ответа он ждет.

Гаррисон сразу меняется в лице, и на мгновение я даже пугаюсь.

Но прежде чем Гаррисон успевает открыть рот, а я – заявить, чтобы он не отвечал, ведь я уже не хочу знать, мы слышим голос:

– Эй, дедушка, Лекси не... а, вот ты где!

К нам направляется Джек, и меня накрывает волна облегчения – по многим причинам. В частности, это один из ответов на вопрос: «Что заставит тебя танцевать с демонами?»

Ну и я в целом рада его видеть: менее привлекательным он точно не стал.

Сегодня на нем кожаная куртка, в которой его плечи выглядят просто потрясающе. А его настороженные, притягательные зеленые глаза реально встречаются с моими – впервые за несколько дней, хотя я каждое утро провожу на кухне закусочной.

Он поднимает большой палец и показывает им на дверь.

– Лекси, нам надо проехаться, – говорит он. Как будто он главный. Во всем мире.

И для меня – тоже. Но я приподнимаю бровь.

– Нам?

– Нора беспокоится из-за Клео, но не может сейчас уйти из магазина. Марлин как-нибудь несколько часов без меня управится. Я бы поехал к Клео один, но мы всегда начинаем друг на друга орать.

Он рассматривает меня – без каких-либо намерений, уверяю я себя, когда мои щеки краснеют. Больше похоже на научный интерес.

– Думаю, при тебе она орать не решится.

– Мы заняты, – возражаю я, взмахивая дневником, который держу в руке. – Я вот-вот должна была узнать, смогла ли Эдна Мария Дарлинг спасти лучшую рубашку мужа от бесчестья и пятен.

Взгляд Джека становится несколько более заинтригованным – но я предполагаю, что чисто исторического толка. Вдруг пятновыводитель Эдны Марии Дарлинг – кодовое сообщение для охотников на демонов, которое я не могу расшифровать? Уверена, Джек мне объяснит.

– Я привезу тебя обратно, – обещает он. – Нам нужно успеть к ней до начала дневных летных уроков. – Он отворачивается, словно нетерпеливо ждет, что я сейчас вскочу и ринусь к нему.

Я хочу именно так и поступить. Однако лишь отчасти – поскольку не прочь чем-то помочь Клео. Тем не менее я не из тех девушек, которые бегают за мальчиками как щенята. Кроме того, я еще до сих пор многого про Джека не поняла.

Не изменил ли он свое отношение ко мне после того, как прочитал блокнот с долбанутыми снами, с враждебности на неприкрытую жалость?

– Выйду через несколько минут, – надменно отвечаю я.

Он раздраженно кряхтит и уходит. Я забираю дневники, которые дал мне почитать Гаррисон: ни один из них не пробуждает во мне воспоминаний, как надеялась Нора.

Ну да, я смотрю Джеку вслед. Мое воображение слишком разыгралось. Мы что, поедем в аэропорт на мотоцикле? Я обхвачу его за талию?

– Джек желает только добра, Лекси, – говорит Гаррисон, прерывая мой сон наяву. Он усмехается. – Он славный. Но дам тебе совет, хотя мои слова могут прозвучать резко... Будь осторожна, Лекси.

Мои щеки вспыхивают, и я не успеваю ничего с собой поделать. Он что, читает мои мысли, в том числе и неуместные?

– О чем вы?

– Он готов пожертвовать чем и кем угодно, чтобы найти нужный ему ответ. – Гаррисон смотрит на меня, его глаза мрачны и серьезны. – Кем угодно.

У меня по спине бегут мурашки. Я, конечно, понимаю, что в Мидасе это совершенно обычное дело, но я растеряна. Ситуация кажется мне странной и запутанной.

Я знаю, что Джек скрывает какую-то тайну, хотя и не должен был. У него мой блокнот со снами, и он явно не нашел нужных зацепок, которые хотел бы обнаружить, а Гаррисон не знает о записях.

Может, стоит рассказать Гаррисону?

С другой стороны, я не люблю предупреждений (даже самых доброжелательных), с помощью которых меня пытаются якобы защитить.

Я выдавливаю улыбку.

– Я всегда осторожна, – весело говорю я. Это ложь сразу во стольких смыслах, что мне даже смешно становится.

Он улыбается в ответ – открыто и приветливо. Я не понимаю, что же со мной не так. И почему Джек вообще от него что-то скрывает?

– Не забудь книги о сиротских поездах.

– Да, точно, я приду и заберу, когда мы вернемся, – говорю я ему и надеюсь, что мы оба забудем об этом обещании. Потом машу рукой и выхожу из антикварной лавки – толпа туристов уже рассосалась.

А вот Джек – здесь. Ждет рядом со своим байком. Раньше я думала, что у него машина. Знаете, такой здоровенный пикап, который громко шумит и изрыгает столько дыма, словно ему вообще наплевать на любую экологию.

– Только не говори мне, что раньше никогда не ездила на мотоцикле, – говорит он таким тоном, будто прежде я хвасталась, какая я крутая байкерша, а теперь вдруг испугалась.

Я понимаю, почему у него сложилось такое впечатление: ведь я изумленно разглядываю мотоцикл, округлив глаза.

Хотя, кстати, проблема в другом: я видела байк в минуты весьма яркой фантазии наяву, случившейся на глазах у его дедушки.

Да и его грубый тон заставляет меня выпрямиться.

– Ой, да ладно. Я ездила на мотоциклах на таких оживленных дорогах, какие ты и представить себе не можешь, в городах, о которых ты, наверное, и не слышал.

– Круто, – бормочет он.

Я его оскорбила?

Потом Джек запрыгивает на мотоцикл легким, плавным движением. Почему оно настолько завораживающее? Он смотрит на меня непроницаемым взглядом:

– Едем.

– Но ты боишься быть рядом со мной.

Его глаза вспыхивают, потом мрачнеют. Он внимательно смотрит на меня; я по-прежнему стою у бордюра.

– Я пытаюсь посадить тебя на мотоцикл. Если тут кто-то чего-то и боится, принцесса, так это ты. А теперь едем. Часы тикают. – Джек достает из седельной сумки шлем и протягивает мне.

И он не то чтобы неправ. Не знаю, боюсь ли я, но некое чувство мешает мне нормально шевелиться. Но в итоге я беру шлем, надеваю его и осторожно сажусь на сиденье мотоцикла.

А значит, мои ноги касаются его ног, и, если я не хочу сразу же свалиться с байка, мне придется расслабиться. И прижаться к Джеку.

Прямо как в моей недавней фантазии.

В горле клокочет смешок, потому что все – на редкость нелепо, но я боюсь, что смех прозвучит истерически, и подавляю его.

– Держись, – говорит Джек.

Мотор ревет, и у меня не остается выбора. Я хватаюсь за полы куртки Джека, а мотоцикл съезжает с тротуара на дорогу.

Я наклоняюсь к Джеку, прижимаюсь к нему и решаю ничему не противиться, потому что иначе совсем зациклюсь на том, насколько мы вдруг оказались близки.

Кожа куртки Джека пахнет непозволительно приятно. Его плечи удивительно широки.

Я говорю себе, что запоминаю эти подробности с тем же рвением, потому что уже в этом поднаторела. Я ведь изучала в дневниках Дарлингов кампании за установку уличных фонарей, рецепты картофельной запеканки и пятновыводителей, верно? Мой мозг просто фиксирует новую информацию.

А информация – это хорошо.

А то, что кожаная куртка и плечи принадлежат мужчине, которого я считаю слишком привлекательным, – уже неважно.

По пути мы не видим никаких аварий, и я почти об этом жалею, потому что они хотя бы отвлекли бы меня от мыслей о теле Джека. Хотя на обочине дороги замечаю несколько дохлых кошек и остатки чего-то большого и бесформенного.

Мы несемся вперед под красивым октябрьским голубым небом, окруженные золотыми стеблями, которые когда-то наверняка были кукурузой.

– Их машины сбили, да? – Я пытаюсь перекричать рев мотора и шум ветра.

Джек не отвечает. Похоже, он меня не слышит. Я пытаюсь не думать о визжащем опоссуме, которого утащило в тень, и он исчез без следа – даже шерсти не осталось. А я, между прочим, искала.

Мы мчимся по айовской глухомани, и окрестности сегодня выглядят невероятно живописно. Совсем не так, как в наш первый с Логаном приезд в город – все было пусто и угрожающе.

Пейзаж изменился – или я?

Джек съезжает с шоссе на гравийную дорогу, ведущую на аэродром «Киркпатрик». Так или иначе, но в действительности это именно аэродром, как я позже поняла. Правда, Клео и остальные привыкли называть его аэропортом.

Перед главным зданием припаркован грузовик, возле другой постройки – маленькая машина без дверей. Больше никаких признаков того, что поблизости должны быть люди, я не вижу.

Мы слезаем с мотоцикла, и Джек окидывает здания хмурым взглядом.

– Я, конечно, не должен это рассказывать, но, если честно, теперь я думаю, что тебе будет полезно кое-что узнать.

Он смотрит на меня своими зелеными глазами, и сейчас взгляд Джека вызывает еще более сильные чувства – теперь, когда я понимаю, каково это – обнять его. Теперь, когда у меня есть сенсорная информация, связанная с его мышцами...

– Мама Клео... – продолжает Джек

Что-то во мне сдувается, как воздушный шарик: я догадываюсь, о чем пойдет речь.

– Ага, Нора говорила мне о том, что случилось с мамой Клео. – Я поджимаю губы.

Внезапно все встает на свои места. Джек прочитал мои записи о снах. Там упомянуто и о моих нервных срывах, преследовавших меня всю жизнь.

– Вот зачем ты привез меня сюда. Чтобы пообщаться с чокнутой с глазу на глаз.

Он удивленно смотрит на меня и сводит брови. Я застала его врасплох.

– Кто считает тебя чокнутой?

Все? Но не здесь и не он – и я никак не могу привыкнуть к новому раскладу. Но это... делает с моим сердцем что-то, о чем я не очень хочу задумываться.

Я качаю головой.

– Неважно.

Его взгляд остается таким же озадаченным, но он продолжает:

– Когда маму Клео отправили в сумасшедший дом, Виргиния переехала сюда и помогала растить Клео. До этого она жила в доме, где сейчас живете вы, помогала твоей бабушке растить твоих папу и маму.

Теперь недоумеваю и я. Все детство моего папы для меня – и наверняка для него самого – белое пятно. Он рос без отца, но почему-то нам с Логаном ни разу не пришло в голову спросить об этом.

Как он познакомился с мамой, как все взаимосвязано.

Очередная запретная тема. Мама. Папина жизнь до Нью-Йорка.

Потому что он ее не помнит. Пусть даже, по словам Гаррисона, Амелия и считала, что помнит.

Пожалуй, у меня все это в голове не уложится никогда.

– Виргиния – сестра твоей бабушки, так что она, очевидно, из Дарлингов. Если с ней что-то происходит, возможно, это как-то связано с тобой или Амелией. Вот почему я решил, что привезти тебя сюда будет полезно.

Я – Дарлинг, а Джек не считает, что мне место в психушке. Это уже не должно казаться для меня настолько важным, но я поражена.

Я прокашливаюсь.

– Ага. Поняла. Ладно, может, Лекси Дарлинг получится хоть в чем-то помочь.

Звучит, конечно, маловероятно, но эта Девушка-которая-не-чокнутая-но-только-в-Айове – готова попробовать.

Глава 19

Мы идем в главное здание, где уже оборудовали своеобразный офис. Большая стеклянная витрина с разными вещами – журналами, нашивками, бумагами – служит ресепшеном. Несколько дверей ведут в боковые комнаты.

Двери открыты – я вижу столы, проводные телефоны и прочее оборудование. Пахнет сыростью и дымом, но в целом нельзя сказать, что здесь неприятно.

Когда мы заходим, звонит телефон. Никто не отвечает. Вот это уже не так приятно.

Но потом откуда ни возьмись появляется Клео. Она окидывает Джека пристальным взглядом и хватает трубку ближайшего телефона.

– Аэродром «Киркпатрик», – говорит она, по-прежнему глядя на нас, берет ручку и пишет что-то на листке бумаги. – Да, конечно, он перезвонит вам сегодня днем. До свидания. – Она вешает трубку, записывает еще что-то, а затем поворачивается к нам.

Угрюмая Клео снова вернулась.

– Вы чего приперлись? – сердито спрашивает она, скрестив руки на груди, и переводит суровый взгляд на меня. – Ничего личного к тебе, Лекси. – Она зыркает на Джека. – Только к тебе.

Его нисколько не задевает ее тон.

– Никаких секретов, Клео. Я понимаю, тема очень деликатная, но...

– Это не связано с демонами. Так что отвали. – Она улыбается, но отнюдь не дружелюбно.

Возможно, из-за моего присутствия они почти не орут друг на друга, но вот от споров это не спасает. Мудрый человек наверняка бы смолчал: в конце концов, они знают друг друга всю жизнь, у них общая история, в которой я отсутствую.

Но я же Лекси Дарлинг.

– Может, это и не связано с демонами, – соглашаюсь я. – Но если мы должны действовать сообща, разве мы не сможем работать лучше, если ты расскажешь, что происходит?

Она смотрит на меня холодно – как в первый день в вязальной лавке, когда явно считала меня врагом.

– Ты тут пару недель.

Она, конечно, права, но мне больно слышать эти слова, ведь мы уже провели столько вечеров вместе. Клео рассказала мне многое. В том числе и о покойном дедушке, который построил этот аэропорт – или аэродром, если угодно, – поскольку у него была заветная мечта, и о том, как она в старших классах жутко разыграла ужасного учителя математики, из-за чего ее чуть не арестовали.

А еще мы с Норой совместными усилиями пытались убедить ее сходить на свидание с двадцатитрехлетним студентом, который уже наполовину в нее влюбился.

А я поведала ей истории о том, какие фортели выкидывала на вечеринках – какие-то из них были последствиями демонических снов, другие – ошибками юности. Вдобавок я призналась ей, как в подростковом возрасте была готом и какую жуть писала в социальных сетях.

Я считаю Клео и Нору подругами. Настоящими подругами.

А она мне сейчас говорит вот такое прямо в лицо. Я бы, конечно, могла и заткнуться, но...

Я предвестник. И мне кажется, что это дает мне определенную свободу действий – даже если я в чем-то ошибаюсь, а потом будет больно.

– Когда у меня будет право на собственное мнение? Когда мои сны разбудят весь город и его зальет кровью? Или, может, когда часовая башня взорвется и из нее, словно конфетти, посыплются демоны?

Она кривит губы. Наверное, видит в ситуации определенный юмор. Пусть и довольно мрачный. Вот теперь я уверена, что мы на самом деле дальние родственницы.

А затем она вздыхает.

– Слушай. Я ничего не скрываю. Бабушке сейчас нехорошо. У нее проблемы с памятью. Врач считает, что ей удавалось скрывать многие недуги, потому что ей помогала Амелия, но теперь, когда Амелии нет, во всей красе проявилась деменция. Или еще что-то такое. – Клео нервно пожимает плечами, пытаясь храбриться, но у нее не очень получается. – Это никак не связано ни с вами, ни с демонами, так что вы приехали зря. Мы с папой справимся.

Я вижу, что Джек ожидал явно не этого. Возможно, он считал, что Клео странно себя ведет из-за некоего тайного заговора – интересно, какие заговоры бывают в городах демонов? – но все, что говорит Клео, вполне согласуется с тем призрачным лицом, которое я видела в дверном окошке в прошлый раз.

Я не слишком много знаю о деменции, но вроде бы люди с таким диагнозом действительно становятся совершенно непредсказуемы. Вот что заставляет Клео быть такой угрюмой и несговорчивой, хотя мы друзья. Она защищает себя и свое горе.

Снова звонит телефон, Клео ругается вполголоса и снимает трубку. А потом бранится уже во весь голос. Она швыряет трубку на место и выбегает из импровизированного офиса на улицу.

Но на ее лице написан такой ужас, что я, не теряя ни секунды, бросаюсь за ней – Джек следует за мной, а затем перегоняет меня и выскакивает из здания.

– Ч-черт! – восклицает он, свернув за угол.

Я ускоряюсь, чтобы понять, из-за чего он чертыхается, а потом, когда смотрю в том же направлении, куда и он – туда как раз бежит Клео, – вижу белый домик с занавесками, развевающимися на ветру. Сейчас уже довольно холодно, чтобы открывать окна, но...

Я перевожу взгляд на второй этаж. Окна там тоже распахнуты настежь.

Причем дом построен так, что окна выходят прямо на крышу. На которой стоит женщина.

Джек и Клео опрометью несутся к входной двери. Я на мгновение застываю на месте и смотрю на пожилую женщину, которая взобралась на черепичную кровлю и рукой держится за оконную раму. Она на что-то показывает пальцем, но, по-моему, никто не решается отвести от нее взгляд, пока она находится там.

Ее одежда не поможет ни от холода, ни от ветра, треплющего ее жиденькие седые волосы. Она что-то говорит, но я не слышу. Она стоит на неровной поверхности. Она...

А потом меня осеняет – где-то через пару ударов сердца после ругани Джека. Это бабушка Клео. Именно ее лицо я видела в окошке той ночью. И ей нехорошо.

Я вбегаю в дом вслед за Клео и Джеком и поднимаюсь по лестнице, сильно от них отставая.

Когда я добираюсь до комнаты на втором этаже, Джек уже вылезает из окна. Он держит старушку за руку, помогая ей удержаться.

Клео в комнате и вцепилась в Джека, они словно живая цепь, соединяющая бабушку с безопасной землей.

– Я вижу их, – слышится голос старушки.

Я вижу только ее спину, но она поворачивает голову к Джеку.

– Вы их не видите? – в отчаянии спрашивает она.

Джек с трудом удерживает равновесие, держа за руку бабушку Клео.

– Конечно вижу, – мягко отвечает он. Пытается успокоить. – Но на них ведь можно посмотреть из другого места? Откуда-нибудь, где не так опасно.

– Оно приближается. Они собираются. Они пируют.

– Мы знаем, – соглашается Джек. – Зайди обратно, Виргиния. Потом и поговорим.

– Зайди в дом, бабушка, – эхом повторяет Клео. Ее голос тверд, но она испугана.

После долгих уговоров Джеку удается завести старушку обратно в комнату через окно.

Затем и он влезает в комнату. Нас всех трясет. Клео сажает бабушку в мягкое кресло в углу.

– Вниз по реке, – бормочет Виргиния и смотрит на Клео пытливым и в то же время потерянным взглядом. Она явно хочет получить ответ. – Они собираются слишком рано. Все хуже. Как раньше.

Клео встает на колени перед бабушкой и берет ее за руки.

– Тсс. Все хорошо, – говорит Клео и добавляет, поворачиваясь ко мне и Джеку: – Она дезориентирована. Она... иногда она вспоминает прежние Пиры и считает, что они происходят прямо сейчас.

Логично. Травмирующие события возвращаются и преследуют тебя, когда мозг начинает подводить. Но Виргиния, которая внимательно слушала Клео, внезапно встречается со мной взглядом.

Я чуть не подпрыгиваю, потому что словно смотрю в глаза самой себе. Или Логану.

Это, должно быть, глаза семьи Дарлинг.

Глаза моей бабушки Амелии.

На какое-то странное, хаотичное мгновение мне кажется, что время обтекает меня. Прошлое и будущее. Что происходит. Где я? По-моему, мне надо держать себя в руках.

– Ты видишь, – говорит Виргиния. Мне. Именно мне.

Слова не кажутся угрозой. По-моему, это даже не предупреждение, но я и сама не до конца понимаю, как на меня подействовала фраза Виргинии.

А еще она обращается ко мне на «ты».

«Ты видишь».

– Ты видишь. Во снах. Видишь?

Во мне все замирает. Она знает про сны? Но... Клео говорит, что у нее проблемы с памятью.

Может, она спутала меня с кем-то. С Норой?

Виргиния устало откидывается в кресле. Она в здравом уме – и горестно глядит на меня.

– Амелия так хотела сделать для тебя больше. Но отец тебя забрал, а Мидас отпустил вас.

Я сглатываю, Клео и Джек резко вдыхают. Мы понимаем, что произошло. Она никогда не видела меня, по крайней мере, взрослой. Меня никто не представлял ей. Но ей хватило одного взгляда, чтобы сообразить, кто я.

– Она вернула тебя. Амелия пожертвовала всем, чтобы вернуть тебя.

Стук сердца так громко отдается в ушах, словно меня кто-то бьет по голове изнутри. Боже мой. Значит...

– Она знала, где настоящая опасность, – продолжает Виргиния и сурово смотрит на Джека. Затем она крепче хватает Клео за руки. – Где она была всегда. Она знала... А ты? – Звучит почти как обвинение.

Джек спокоен.

– Что́ я знаю?

Мне вспоминаются слова Гаррисона: дескать, Джек готов пожертвовать чем и кем угодно, чтобы найти нужный ответ.

Интересно, Гаррисон именно это имел в виду? То, на что намекает Виргиния.

Что Джек пойдет напролом.

Но тут в голове возникает еще одна мысль: Виргиния может ответить на некоторые вопросы, но с ней трудно разговаривать. Она все-таки нездорова.

Она косится в окно и поудобнее устраивается в кресле.

– Они пируют. Они рано начали пировать. – Ее лицо искажает гримаса ужаса – и, возможно, боли. – Вы что, не слышите?

Она снова смотрит мне в глаза.

– Ты их слышишь.

Точно. Она имеет в виду хлюпанье. Сейчас не слышу, но я слишком много его наслушалась, и у меня екает сердце, когда я представляю, что Виргиния улавливает его прямо сейчас.

– Они хотят, чтобы вы думали, что вам ничего не грозит. Вы не в безопасности. Вы должны держаться вместе в темноте, чтобы спастись. Они разделят вас во тьме. Вы должны держаться вместе.

Мы застываем.

Нам надо «держаться вместе в темноте».

Она, может, и не в себе, но... Тьма – большая проблема. Как и демоны.

– Только кровь может это остановить, – говорит Виргиния с протяжным вздохом. Она зевает, ее веки опускаются. – Все начинается и заканчивается в начале. Начало может все завершить.

– Какая кровь, Виргиния? – напряженно спрашивает Джек. – Какое начало?

Виргиния качает головой и бормочет что-то нечленораздельное.

Но Джек не отступается:

– Что знала Амелия? Что?

Клео встает между Джеком и креслом.

– Хватит.

– А если это поможет нам понять? – возражает Джек, но мягко.

Таким мягким я его еще не видела.

Голос Джека – почти умоляющий:

– Что, если мы поймем, как все связано? Она говорит, что мы в опасности, Клео. Что они разделят нас во тьме. Нужно понять, что это значит.

Клео качает головой.

– Слушай, Джек, у нее деменция. Она вспоминает прошлые Пиры, – тихо говорит Клео.

Виргиния уже не реагирует на нас. Ее глаза закрыты.

Но вдруг...

– Ты слышишь какое-нибудь хлюпанье? – внезапно обращается она к Джеку.

Меня не спрашивают.

А я прямо сейчас не слышу ничего хлюпающего, поэтому не вмешиваюсь.

– Она половину времени даже не помнит, кто я такая, – продолжает Клео с яростью. – Она уже не раз вела себя так, как будто снова переживает Пир, случившийся в ее детстве. Все, что она якобы видит, лишь собьет нас с толку. К ее словам нельзя относиться серьезно.

Но Джек относится к ним серьезно. Признаюсь, я тоже, даже если не слышу хлюпанье, но Клео сейчас не в том эмоциональном состоянии, чтобы ей об этом говорить. А еще мне ясно как божий день, что Джек хочет задать еще вопросы, но сейчас не лучшее время. Виргиния выглядит совершенно измученной и потерянной, зато Клео здесь, рядом с ней.

– Как мы можем помочь? – спрашиваю я, прежде чем Джек успевает что-то сказать.

– Никак, – резко, безапелляционно отвечает Клео.

Она неправа. Ей нужна помощь, но, возможно, не такая, какую ей можем оказать мы с Джеком. Может, она не готова ее принять, даже если нуждается в ней. А может, это действительно просто семейное дело.

Но ведь и мы семья. Пожалуй, она и впрямь не готова принять помощь, но данный факт вовсе не означает, что я больше не буду ее предлагать.

Я обещаю себе это и ободряюще улыбаюсь Клео.

Как-никак, а Виргиния узнала меня.

Да, она все же не в себе, но что, если моя бабушка по-настоящему пожертвовала собой, чтобы привести меня сюда? Чтобы я не просто исполнила роль предвестника, а помогла?

Виргиния тихо похрапывает. Джек не добьется от нее ответов, на которые надеется. По крайней мере, не прямо сейчас.

– Хорошо, не будем к тебе лезть.

– Она сказала, что мы в опасности, Клео, – настаивает Джек. – Ты должна вернуться с нами в город. Мы все должны быть вместе. Ты сама слышала.

Я немного удивлена решимости Джека. Тому, что он так... хорошо умеет доверять людям. Я с детства училась не доверять никому, включая тех, у кого добрые намерения.

Но он доверился мне. А теперь – женщине, страдающей от деменции.

– Джек, – вздыхает Клео, оглядываясь на бабушку. – Даже если бы я была с тобой согласна, я ее не брошу. Ты видел, что случилось, когда я ушла в офис на двадцать минут, – соседка увидела, когда ехала на машине. – Она убирает волосы с лица. – К тому же здесь демоны не появлялись никогда. Мне тут ничего не угрожает. А вы четверо... Ну, пожалуйста. Собирайтесь вместе. Держитесь вместе в темноте, если настроены настолько серьезно. Но я должна остаться здесь.

Джек открывает рот, чтобы возразить, но я вижу, что Клео измотана, как и ее бабушка. Ей нужен отдых. Перерыв. И мы явно ей не поможем, если и дальше будем навязываться.

В итоге я хватаю Джека за руку и тащу его из комнаты, вниз по лестнице, потом на улицу. Конечно, он мог бы отдернуть руку, если бы хотел остаться. Но он плетется за мной, хотя мне пришлось немало потрудиться, чтобы вытащить его через дверь.

Мы возвращаемся в осенний день. Солнце прячется за пушистым белым облачком, которое, наверное, показалось бы мне веселым, если бы мне не было... некомфортно. Если бы я не была так потрясена и встревожена.

Из-за Клео и демонов, начал и концов.

Джек сердито смотрит на дом и уже не двигается с места, ветер развевает его темные волосы. Я стою перед ним, не давая снова зайти в дом. Разумеется, при желании он мог бы меня просто отпихнуть.

Но он не хочет.

Он хочет сражаться с чем-то, но не со мной. Не с Клео. Не с Виргинией.

Его зеленые глаза встречаются с моими. Он раздражен.

– Она не хочет видеть очевидного. Виргиния вполне понимала, что говорит. Она узнала тебя. Мы в опасности. Они здесь. Появились раньше.

Я чувствую его злость – столь же сильно, как горе Клео. Ужасная смесь эмоций, от которых нет никакого облегчения. Ведь мы не нашли ответов. Все как-то отстойно.

Мне знакомо чувство, обуревающее Джека, поэтому не могу удержаться.

Я шагаю к Джеку и кладу руки ему на грудь, чтобы утешить – мой жест, возможно, ему претит, но ничего не поделаешь – сейчас ему это нужно.

– Клео больно, – негромко говорю я. – Она не специально так себя ведет. Она просто не может вынести что-то еще.

Он бурчит нечто невнятное, но не отшатывается, и я всем сердцем понимаю, что поступила правильно, а в нашей ситуации единственное, что я могу от него услышать, – это недовольное бормотание. Вообще, здесь своеобразная дихотомия. С одной стороны, он жаждет найти ответы – даже если из-за его желания кто-то пострадает. С другой – он всегда приходит на помощь, какой бы ни была опасность.

А еще он не отталкивает мои руки. Мы стоим на ветру, в лабиринте эмоций, и смотрим друг на друга.

Мои руки покоятся на его груди. Мы ближе, чем необходимо, и мои легкие сдавливает. Я ощущаю что-то странное. Не страх, не тревогу, не беспокойству. А что-то связанное с зеленью его глаз.

И я хочу, чтобы он остался со мной, в этом моменте.

Поэтому я продолжаю говорить. И я вспоминаю тот твердый, уверенный взгляд Клео после собрания вязального кружка, который меня поддержал.

– Нам нужно нести ее бремя вместе с ней.

Джек настораживается, но я чувствую, как стучит его сердце под моей ладонью. Спокойно. Целеустремленно. Каков он сам.

– Нам? – грубо переспрашивает он. Опускает глаза, смотрит на мой рот и, клянусь, наклоняется чуть ближе.

Я держусь за эту близость, и что-то внутри меня будто выдыхает: «Мы».

Но мне надо развивать тему, связанную с Клео, Виргинией, демонами и безопасностью.

– Мы – одна большая команда, которая сражается с демонами, правильно?

Он медленно кивает и уже не смотрит на мои губы. Отступает на шаг.

– Правильно. – Он отворачивается от меня – от моих рук, от моего тела, наклонившегося к нему, от всей меня – и направляется к мотоциклу.

Я не знаю, что произошло, но начинаю думать: все, что я себе навоображала, похоже, не совсем плод моего воображения.

Но я до сих пор уверена, что не понимаю его. Разве что... если честно, я только-только начинаю разбираться в определенных гранях его характера. И особенно – в той грани, которая готова броситься на помощь, не раздумывая.

Я иду вслед за ним к мотоциклу.

– Ты выскочил прямо на крышу.

– Ну а что, блин, мне было делать? Она могла потерять равновесие, – бурчит он. Возможно, ему некомфортно, поскольку я заметила в нем вспышку чего-то, что он от меня старательно скрывает.

Или в целом – из-за того, что я многое замечаю.

Ведь он уже так делал раньше. Когда я ходила во сне. Он едва меня знал, причем мое появление в городе его не радовало, но он спас меня.

Я слышу в голове дрожащий голос Виргинии:

«Они хотят, чтобы вы думали, что вам ничего не грозит. Вы не в безопасности. Вы должны держаться вместе в темноте, чтобы спастись».

– Джек...

Он останавливается у мотоцикла и пристально смотрит на меня.

– Что нам делать? – спрашиваю я, потому что... нужно хоть что-то сказать, а я уже не представляю, что.

Но я вижу боль на его лице. Он тоже не знает, как быть дальше, и это убивает его.

Я хочу снова коснуться его. Протянуть к нему руки и стать нами. Но не успеваю – он начинает говорить. Искать ответы на вопросы. Как всегда.

– Если Виргиния права, если ее предупреждение действительно настолько серьезно, насколько оно прозвучало, – резко заявляет он, вставая с другой стороны мотоцикла, так что теперь нас разделяют не только добрые намерения, – вы все в опасности. И ты, и Логан, и Нора. Ночью, когда наступает темнота. Она хочет, чтобы мы все держались вместе.

Я не спорю, а он прибавляет:

– Возможно, Клео права, и это деменция, но Виргиния узнала тебя. Она явно считает, что Амелия пожертвовала собой, чтобы привести тебя сюда. А это значит, что опасность уже грозила нам – намного раньше, чем мы считали.

Я молчу. У меня болит сердце – сразу по миллиону разных причин.

– Думаю, мы все должны ночевать под одной крышей. – Голос Джека звучит не слишком радостно, но я не могу сказать, что возражаю, услышав его предложение. – Дом Амелии очень тесный, к тому же... – Он осекается.

– К тому же – что?

– Может, в нем тоже опасно, – кратко отвечает Джек.

Мне сразу становится не очень хорошо. Потому что тот енот лежал на заднем крыльце вязальной лавки – прямо напротив дома. А опоссум пострадал как раз между магазинчиком и домом. Возможно, несмотря на то что еще ничего не произошло, а я цепляюсь за слова Норы, которая говорит, что все нормально и нам в любом случае надо жить дальше, он прав?

– Дом Норы слишком маленький, как и мой, но в антикварной лавке есть кровати, – продолжает он, запрыгивая на мотоцикл. – Переберемся туда. Будем вместе под одной крышей, ночью, когда на улице опаснее всего. Ты согласна?

– Я, кстати, собиралась записаться в любительский театр, – отшучиваюсь я. – Теперь уже не получится поддержать местных деятелей искусства.

Он печально смотрит на меня, но кривит губы в усмешке, намекая, что оценил остроту.

– Я довезу тебя до вязальной лавки. Там сама все расскажешь брату и Норе. Сейчас, конечно, еще день, но я хочу, чтобы вы трое держались вместе, пока мы не разберемся, что к чему. Как закроете магазин, ждите, пока я за вами не приду.

Я киваю, сажусь на мотоцикл и без прежних колебаний обхватываю его руками. Закрываю глаза и прижимаюсь щекой к его спине, потому что мне нужно хоть немного успокоения, а возможно – какая глупая мысль! – и ему тоже. Даже если он этого не хочет.

Мы несколько секунд сидим неподвижно и дышим в одном ритме. Словно я действительно угадала, когда подумала, что наши сердца бьются в такт.

Он не заводит двигатель. Я не произношу ни слова. Он не говорит колкости, не отстраняется. Мы даем друг другу время устроиться поудобнее.

Но часы тикают. И в прямом, и в переносном смысле. Демоны, Хэллоуин, Пир. Жуть, о которой нас предупредила не совсем здоровая женщина.

Я оглядываюсь на дом.

– А как же Клео? – шепчу я ему на ухо.

Джек тоже смотрит на дом. Я не вижу выражения его лица, поскольку сижу у него за спиной. Но он молчит. Явно о чем-то задумывается, прежде чем наконец заводит мотоцикл.

И не отвечает на мой вопрос. Мы просто уезжаем.

Глава 20

Когда мы возвращаемся в город, улица между «Пряжей и фурнитурой от Дарлинг» и закусочной Джека забита до отказа. Припарковаться негде. Даже вздохнуть-то негде. Я вспоминаю, что сегодня день очередного фестиваля – как раз поэтому мы проехали мимо стольких столов и палаток на пути сюда, – но даже не представляю, чему мероприятие посвящено.

Я и не спрашиваю.

Джек останавливается перед вязальной лавкой, люди толпятся вокруг нас, игнорируя машины. Мне нужно слезть с мотоцикла, но убрать руки от Джека, уйти от этой теплоты и чувства комфорта – очень нелегкая задача.

Однако я заставляю себя это сделать, снимаю шлем и протягиваю Джеку. Он окидывает меня долгим, загадочным взглядом и убирает шлем.

– Оставайся на свету. Я вернусь, – говорит он.

Вот и все, что я слышу от него, а затем он уезжает на ревущем байке. Я остаюсь на тротуаре, люди раздраженно обходят меня, словно я валун в текущем ручье.

Тротуар между мной и вязальным магазинчиком погружен в тень, но неровная полоса света все же ведет к двери.

И я иду по ней.

В лавке людно, так что и здесь мне приходится маневрировать среди туристов.

Я написала Логану, чтобы он встретился со мной в магазинчике, но, когда я вижу, что он действительно пришел, это меня шокирует. Он действительно тут! Не торчит у двери и не ждет моего появления, чтобы я стала своеобразным буфером для его странных взаимодействий с Норой. С другой стороны, в лавку сейчас набилось человек пятнадцать, они и сами по себе неплохой буфер.

Я ищу взглядом Нору и резко замираю, заметив, что в магазинчике появились... новые поделки. Точнее, вещицы. Целое море... странных статуэток. Я прищуриваюсь, но они не исчезают. Они похожи на армию маленьких большеглазых человечков, захватившую магазин силой.

– Что это вообще такое? – спрашиваю я Нору, когда она отпускает очередного покупателя, и обвожу рукой пугающие статуэтки.

Они везде.

– Сегодня день осенних статуэток, – весело говорит она. Совершенно непринужденным тоном.

– Вот, блин, кошмар, – бормочет Логан, вдруг оказываясь рядом со мной.

Он в точности озвучивает мои мысли.

– Мне казалось, ты не видишь снов, – мило отвечает Нора.

Я прыскаю со смеху. Логан косится на меня. Но к Норе с вопросами подходит очередной покупатель, и мы пропускаем его, чтобы не мешать.

– Ты где была? – спрашивает брат. Он складывает руки на груди, его взгляд – испепеляющий.

Направлен он не на Нору, но мне кажется, Логан злится именно на нее, ведь я знаю, что пока не заслужила подобного отношения к своей персоне, по крайней мере здесь. Я еще не успела выбесить Логана, чтобы у него на лбу появились такие глубокие морщины.

Между тем Нора обслужила покупателя и прохаживается по магазину, сияя улыбкой. Похоже, она угадывает желания каждого посетителя еще до того, как ее о чем-то спросят.

Возмутительное поведение! Я имею в виду Логана.

– Я ездила в аэропорт, – говорю я, притворяясь, что не замечаю его настроения. – Мы с Джеком навестили Клео.

Теперь он определенно сердится на меня.

– С Джеком?

– Ну, такой высокий, смурной тип, владелец закусочной, – беспечно отвечаю я. – Может, ты с ним даже знаком.

Он не в настроении шутить.

– Почему ты вообще куда-то с ним ездишь?

– А почему бы и нет?

– Потому что... – Но Логан Дарлинг, эсквайр, так и не придумывает ответа.

Я ухмыляюсь.

– У папы разве не было таких жутковатых фарфоровых свадебных человечков? – Логан меняет тему и показывает на ряд статуэток.

Фигурки буквально захватили магазинчик, хотя те, что стоят на ближайшей полке среди клубков пряжи из шерсти мериноса, всего лишь занимаются мирным делом – всячески рукодельничают: вяжут, шьют, вышивают и так далее. Они отдаленно напоминают детей, но с большими черными глазами.

Они вызывают у меня безотчетную тревогу.

Но, разглядывая их, я понимаю, что Логан прав. У папы действительно была парная статуэтка – обнимающиеся влюбленные. В детстве мне нравилось с ними играть, хотя сейчас воспоминание меня пугает. Я придумывала персонажам биографии. Или притворялась, что мама не умерла и раскрашенные фигурки – мои родители, которые любят друг друга, живут счастливо и вместе воспитывают детей.

Уже тогда было легко поверить, что я слегка не в себе. Странно, что я про них подзабыла.

– Думаешь, она отсюда? – спрашиваю я.

Логан пожимает плечами.

– Вряд ли папа специально пошел и купил их.

Мы на несколько секунд задумываемся. Это подарки от Амелии? Он тогда еще помнил о ней и о Мидасе? Может, память о городке теряется постепенно?

– Я говорила с папой, но ничего не выспрашивала, – задумчиво заявляю я, уже снедаемая тревогой. – Наверное, пора что-то прояснить, как думаешь?

– Да, кстати, насчет этого...

Я удивленно поднимаю брови.

Взгляд Логана становится дерзким, и брат продолжает:

– Сегодня утром как раз звонил отец, чтобы узнать, как дела, и я решил копнуть поглубже. Он утверждает, что они с Амелией поссорились после смерти мамы, и отказался со мной это обсуждать. Тогда я спросил его о снимках на каминной полке, и он ответил, что был такой договор: они с бабушкой не общаются, но каждый год он присылает ей пару-тройку фотографий. И больше он ни о чем не распространялся. – Логан качает головой. – В общем, то, что держит его на расстоянии от Мидаса и не дает ничего вспомнить, работает стабильно.

Скажу честно, я не ожидала, что с отцом дело обстоит подобным образом. Я-то думала, что, даже невзирая на все, что творится в Мидасе, память нельзя утратить практически подчистую. В конце концов, Гаррисон утверждал: сама Амелия однажды ему сказала, что папа помнит все.

Я считала, что его воспоминания просто спрятаны где-то на задворках сознания, и, если задать нужные вопросы, папа расскажет нам все о городе, в котором он родился.

Печально, однако, понимать, что карточки «бесплатно выйти из тюрьмы» у нас нет. Особенно если это означает, что мы оказались просто... в тюрьме.

Но я молчу. По-моему, мой брат и так уже достаточно мрачен.

Нора продолжает дипломатично обслуживать покупателей и вежливо выпроваживать их из магазина. Я вижу, что она уже замучилась, и бросаюсь на помощь. Я отвечаю на несколько вопросов, связанных с пряжей, опираясь на собственный опыт, а затем общаюсь с женщиной, которая не хочет тратить столько денег, потому что у нее неприлично огромные запасы шерсти. Тем не менее мне удается уговорить ее совершить несколько покупок.

Когда же часы, наконец-то, бьют шесть, магазин пустеет.

– Научи меня работать с кассовым аппаратом, тогда я буду еще лучше справляться, – прошу я Нору, когда она запирает дверь за последним покупателем и задвигает засов.

– Конечно, если хочешь. – Она очень рада моему предложению.

Нора улыбается мне, возвращаясь к кассе.

А вот Логану она не улыбается.

– Клео иногда помогает, но у нее есть своя работа, и, как ты знаешь, она не особенно дипломатично общается с клиентами.

– Кстати, о Клео.

И я сообщаю им все, что произошло в аэропорту: как мы увидели Виргинию на крыше, что она сказала и как действовал Джек.

Реагируют они предсказуемо. Нора пугается, а Логан рявкает: «Да что за дичь?» – но я объясняю, почему это все логично.

Когда я умолкаю, брат выглядит подавленным.

– Бедная Клео, – бормочет Нора. Она качает головой и, тщательно пересчитав купюры, убирает их в сейф. – В последнее время ей нелегко. Не знаю, почему она не рассказывала мне подробностей. Я бы сразу же помогла ей с Виргинией.

– Иногда рассказать о чем-то – не меньший стресс, чем пытаться справиться самому, – слышится мрачный голос от полки с мохеровой пряжей.

Я поворачиваюсь к брату. Нора тоже.

Он щурит глаза и рассудительно добавляет:

– Что такое? Это основы психологии.

Мне кажется, он лукавит. Здесь явно что-то куда более личное. Но сейчас совсем не время расспрашивать брата, о чем он не хочет говорить, поскольку и это не меньший стресс, как он только что выразился.

– Джек велел нам оставаться здесь, пока он за нами не придет. А потом мы все отправимся в антикварную лавку. Там же есть кровати, да? – Я с надеждой смотрю на Нору.

Почему-то мне представляется, что Джек из тех парней, которые могут назвать кроватью кое-как расстеленное на полу одеяло.

Потом я понимаю: мне совсем не стоит задумываться о том, что именно Джек подразумевает под словом «кровать».

– Да. На втором этаже есть настоящие комнаты. Пожалуй, это вообще единственное место в Мидасе, где мы сможем разместиться по отдельности, Джек прав. Идея неплохая. К тому же у нас будет круглосуточный доступ к еде из закусочной. – Нора улыбается, но без обычной теплоты.

А потом она начинает ходить по магазину, выключая свет и запирая двери.

– Гаррисон часто там ночует. Но в последнее время он жутко усталый, и мы его уговариваем нормально отдохнуть у себя дома, на холме. – Нора неопределенно машет рукой. – Мне надо собрать сумку. А потом, конечно, вместе с Джеком мы проводим вас до дома Амелии, чтобы вы взяли свои вещи.

– Это не перебор? – спрашивает Логан и скептически смотрит на Нору. – Ты же говорила, что наш дом защищен.

Нора корчит такую гримасу, словно готова прямо сейчас взорваться, поэтому я решаю ответить за нее.

– Мы толком ничего не знаем и не можем быть уверены, что сейчас защищено, а что нет, – говорю я. – В этом-то весь и смысл.

А потом у меня появляются другие темы для размышлений, ведь со стороны черного входа появляется Джек, держа руки в карманах кожаной куртки. Он выглядит угрюмо и...

Ну, пожалуй, не стоит лишний раз повторять, какой он знойный мужчина. Это уже по умолчанию.

– Пять минут подожди, Джек, я соберу вещи. – Нора исчезает в глубине магазинчика. Джек подходит ко мне и Логану.

Он молчит, и я начинаю говорить в порыве вдохновения:

– По-моему, он похож на тебя. – Я показываю на статуэтку ребенка-клоуна, распростертого в молитвенной позе. У него взъерошенные волосы и красный нос.

Его уголки губ дергаются, изображая нечто, что в некоторых регионах страны даже можно было бы счесть за улыбку. Совсем незаметную, но она есть.

– Если это я, значит, это ты, принцесса. – Джек показывает на статуэтку девушки: она одета в костюм времен отцов-пилигримов – первых американских переселенцев – и взбивает масло.

Мы оба смеемся. Может, слегка истерически, но нам становится легче.

– Ребят, вы прямо дико забавные, – бормочет Логан, напоминая, что он вообще-то стоит рядом с нами.

К счастью, свет в лавке сейчас слишком тусклый, и поэтому никто не видит, что мои щеки возможно – нет, определенно – краснеют.

Прибегает Нора с сумкой, и мы все вместе выходим через черный вход и направляемся к домику Амелии. В темноте, на холоде, уже ничего не кажется даже смешным или легковесным. Луна прячется за пушистым облаком. И я снова вспоминаю, что демоны, возможно, на свободе и с хлюпаньем высасывают души.

Но Виргиния сказала: Амелия пожертвовала собой, чтобы вернуть меня сюда.

«У Виргинии не все в порядке с головой», – напоминаю я себе.

Но я верю ей.

Сегодня глаза садового гнома не светятся. Не знаю, хороший это знак или плохой. Я вздрагиваю и поспешно переступаю порог дома, едва Логан открывает дверь.

Я ухожу в свою комнату, Логан – за мной. И тут же исчезает за дверью ванной. Я достаю чемодан.

– Ты что, даже не будешь возражать против ночевки в антикварной лавке? – тихо спрашиваю я, поскольку дверь открыта, а он явно не собирался уединиться. – Совсем на тебя не похоже. Думала, мне придется потратить больше сил, чтобы тебя убедить.

Какое-то время он молчит, потом выходит – с пакетиком туалетных принадлежностей в руках. Его лицо очень серьезно.

– Мы же согласны, что демоны существуют? – спрашивает он.

– Да, – отвечаю я. – Очевидно.

– А твои сны всю жизнь связывали тебя с демонами, Мидасом и нашей бабушкой?

Грудь сдавливает, но я не могу это отрицать. И не хочу.

И пусть Логан не смотрит на меня с таким беспокойством. Я уже сделала выбор.

– Да.

– Значит, я буду рядом с тобой, сколько бы я ни возражал и как бы ни сомневался.

К горлу подкатывает комок, и я судорожно сглатываю.

– Точно. Ты можешь быть рядом и все равно жаловаться. Как ты обычно делаешь.

Он почти улыбается.

– Жалобы я поставил в график на следующее утро. По утрам я чувствую себя лучше всего.

Логан уходит, и я слышу, как он тихо разговаривает с остальными, собирая вещи.

Я думаю, не взять ли с собой вообще все, что я привезла из Нью-Йорка. Кто знает, какие в древней антикварной лавке вообще есть удобства, даже если, как говорят, кровати там в наличии.

Старинные кровати. Которые туда сдал бог знает кто. Наверное, они сейчас выставлены на продажу. Маска для сна поможет мне расслабиться среди никому больше не нужного исторического хлама.

Я довольно долго собираю чемодан. Внезапно вспоминаю медальон, который дал мне Гаррисон и который я держала под подушкой. Он вроде как должен меня охранять, а мне сейчас пригодится любая защита.

Я наклоняюсь над кроватью и сую руку под подушку, ожидая нащупать прохладный металл.

Только вот я чувствую что-то... мохнатое.

Я визжу, отскакиваю и спотыкаюсь о чемодан.

Первым в комнату вбегает Джек, заполняя собой весь дверной проем. Прямо у него за спиной стоит Логан, а Нора спрашивает откуда-то из гостиной. Они все беспокоятся обо мне – переживают за мою безопасность, а не за состояние моего рассудка.

Как непривычно. Я робко улыбаюсь Джеку.

– Простите. Я просто нащупала... – Я качаю головой и возвращаюсь к кровати.

Осторожно приподнимаю подушку. Стараюсь не вздрогнуть, хотя готова увидеть тушку какого-нибудь животного.

Перед глазами встают растерзанный енот и дергающийся хвост опоссума.

Там оказывается всего лишь медальон. Но он открыт.

А внутри него – локон волос. Вот к чему я, похоже, прикоснулась. Меня передергивает – хотя, конечно, этот вариант несколько получше, чем тот, которого я ожидала.

Ну, совсем чуть-чуть получше.

В комнату уже набились все, и мы в четыре пары глаз разглядываем медальон. Надо его забрать. Засунуть волосы обратно и защелкнуть. Но я боюсь это сделать.

Я вообще не хочу касаться его снова.

– Интересно, чьи волосы, – говорит Нора, но в ее голосе нет ноток вроде: «Ни хрена себе».

Похоже, ей просто любопытно.

Джек направляется к кровати, запихивает прядку внутрь и громко защелкивает медальон. Затем отдает его мне, а я, естественно, забираю, ведь так будет логично с моей стороны.

Хотя, конечно, я совершенно определенно этого не хочу.

И я ни за что в жизни больше не надену медальон на шею.

Джек отворачивается от меня, с отвратительной легкостью поднимает мой чемодан и молча покидает комнату. Логан – тоже, а вот Нора встает рядом со мной.

– Там обычные волосы. – Она явно пытается меня успокоить. – В прошлом такие штуки часто делали. У Гаррисона в лавке даже есть венки из волос.

Но меня трясет.

Особенно учитывая, что мне сегодня предстоит спать в лавке с венками из волос.

Но мы выходим из комнаты, а потом из дома. Логан запирает дверь, и мальчики уносят все наши вещи в темноту. Только вот я замечаю, что, как и Нора недавно, Джек шагает по дорожке из света, ведущей по двору, потом огибает вязальную лавку и выходит на главную улицу.

Джек проводит нас через закусочную. Посетителей совсем немного; Джек машет Брэкстону, стоящему за прилавком.

– Я помогу ему, – говорит он нам, но смотрит в основном на Нору. – Отведешь их наверх?

Нора кивает.

– Конечно, – отвечает она и манит нас за собой.

Напоследок я оглядываюсь на Джека. Я не хочу и думать о том, что в коридорном окне виднеется часовая башня. И наблюдает за мной.

Джек щиплет себя за переносицу, Брэкстон что-то оживленно ему объясняет. Я слышу слово «скотчерус», и мне очень хочется улыбнуться.

Нора говорит, что мы все равно должны жить, и раздоры по поводу меню в закусочной маленького городка как раз кажутся мне настоящей жизнью. Особенно сейчас, когда я уже выбрала: скотчерус должен остаться в меню навсегда. Без вариантов.

Но Нора уже на полпути к двери антикварной лавки. Я торопливо захожу внутрь вслед за ней – и своим мрачным братом – и поднимаюсь по скрипучей лестнице на второй этаж.

– Гаррисона нет? – спрашиваю я.

Нора качает головой:

– Джек убедил его уйти домой после закрытия. Ему трудно держать равновесие, если он долго не отдыхает, а мы оба волнуемся из-за того, что он вообще не отдыхал после...

«После того, как вы приехали».

Она не договаривает, но я отлично понимаю, что она имела в виду.

Я плетусь по лестнице, чувствуя себя немного виноватой, хотя я не виновата, что оказалась здесь. Наверное.

Я оглядываюсь по сторонам. Я знала, что на втором этаже полно всякого антиквариата, но не поднималась сюда – и, если честно, не поднялась бы по собственной воле.

Здесь слишком жутко. Уроки истории с Гаррисоном всегда проходили на первом этаже.

– Тут раньше были жилые помещения, но Гаррисон и бабушка жили в домике на холме, – объясняет на ходу Нора. – Их комнаты переоборудовали в маленькие выставочные залы. Они заставлены чем придется. Но спать можно нормально, по крайней мере, есть кровати. После смерти бабушки я и Гаррисон иногда оставались здесь на ночь. Он на самом деле уже слишком стар, чтобы спать на неудобной постели в окружении уймы вещей, но ему так даже комфортнее. В общем, на самом деле все неплохо.

– Реклама прямо отличная, – бормочет Логан.

Мы пропускаем его слова мимо ушей. Нора сворачивает в узкий коридор, соединенный с общей комнатой, где всякого антиквариата еще больше, чем внизу. Но экспонаты расставлены по-другому, можно даже сказать, видна женская рука. Все аккуратно.

Напоминает музей, а не свалку: каждой вещи выделено свое место, никакого хаоса нет.

– Тут одна ванная, – говорит Нора, когда мы вновь оказываемся в коридоре, и открывает первую дверь, мимо которой мы проходим. Мы с Логаном заглядываем внутрь. – Есть душ и горячая вода, в общем, не самое худшее место в мире.

– Реклама опять-таки замечательная, – вздыхает Логан.

Нора проводит нас мимо еще пары дверей и останавливается.

– Логан, тебе наверняка понравится комната, – говорит она и открывает дверь.

Нора так мило ему улыбается, что я на секунду даже верю, что она подобрала комнату, идеально подходящую для моего брата и его уникальной «логановости». Я верю ей на слово.

Но потом заглядываю в комнату.

Я бы сказала, что она полностью украшена к Рождеству, и это должно успокаивать или хотя бы не пугать, но... тут везде эльфы. Повсюду.

Целый ряд эльфов сидит на комоде – они одеты в оранжевое, с меховыми бородками и раскрашенными физиономиями. Пластиковые красно-желтые, с красными глазами, висят на искусственной елке. Несколько – заметно покалечены, словно их пожевало совсем не любящее праздники дикое животное, но в итоге их решили выставить на продажу.

У каждого на лице – широкая ухмылка. И ужасные, плоские, красные глаза.

Кровать застелена отвратительным веселеньким бельем с Санта-Клаусом – ну, знаете, из тех, на которых Санта больше похож на дядюшку-маньяка. Красные наволочки оторочены белым мехом. Лампа на прикроватной тумбочке еще страшнее, и постепенно я понимаю: ее специально сделали так, чтобы она напоминала деформированное лицо эльфа.

Я даже не знаю, чего больше хочу: заорать или разреветься.

Лицо Норы безмятежно. Как будто она правда думает, что комната, которая понравится Логану, должна быть наполнена эльфами, которые выглядят так, будто вот-вот на тебя накинутся и выпьют всю твою кровь, и обставлена так, словно в ней неудержимо и долго рвало поколение из семидесятых.

Логан оглядывает праздничный кошмар, и его глаза раскрываются все шире и шире. Нора, напротив, выглядит совершенно невинно. Как ангелочек.

А я вот-вот истерически заржу.

– Да, обстановка, конечно, скромненькая, – елейным тоном добавляет Нора. – Не совсем то, к чему привычен человек твоего положения. Но, надеюсь, сегодня сможешь потерпеть. Ты просто похож на парня, который очень, очень любит эльфов.

Мой брат стискивает зубы. Его взгляд меняется – это уже не ужас и изумление, а что-то суровое, обращенное именно к Норе.

– Просто идеально, – шипит он в ответ.

Похоже, гордость берет над ним верх. Примерно так же, как его любовь к вещам вроде отвратительной пиццы, разогретой на заправке.

И он кладет вещи на кровать. А потом, что еще удивительнее, падает на матрас и растягивается на нем, словно в пятизвездочном отеле.

Нора берет меня под руку и сияет.

– Замечательно. Эльфы отлично о тебе позаботятся, я уверена. Через несколько минут Джек официально закроет закусочную. Думаю, нам лучше не путаться у него под ногами. А потом уже спустимся и обсудим, что делать дальше. – Она говорит почти как юрист.

Логан смотрит на нее сердито, но отвечает мягким голосом:

– Да, мэм.

Нора резко отворачивается, словно они уже успели о чем-то поспорить в мое отсутствие. Я задумываюсь, не произошло ли что-нибудь в магазинчике, пока меня не было, – но сомневаюсь. Там было слишком людно.

– А теперь подберем комнату тебе, Лекси. – Нора выводит меня в коридор и закрывает дверь, оставляя Логана наедине с эльфами.

С ужасными маленькими эльфами.

Я, наконец, смеюсь.

– Это было великолепно, – говорю я. – Если, конечно, ты сейчас не отведешь меня в другую тематическую комнату ужасов. Вот тогда – просто гадко.

Она хихикает, по-дружески подталкивает меня плечом, а затем мы идем по коридору.

– Бабушке постоянно приходилось сдерживать дедушкины пугающие привычки в оформлении дома. Это единственная комната, которая была в его полном распоряжении. Остальными и тут, и внизу в основном занималась она. Она всегда лучше понимала, как обставить помещения.

Мы останавливаемся у следующей двери.

– Дверь не запирается. Комната совсем не изысканная. Но неплохая, и кровать побольше.

Мы заходим в маленькую комнатку. Да, она действительно выглядит провинциально – ну, или, возможно, как лебединая песня эстетики обшарпанного шика, на которую в свое время повелись владельцы домов в пригородах. Все пространство до отказа заполнено ярко раскрашенной посудой, декоративными плакатами, солонками и перечницами причудливых форм, но есть в этом нечто умиротворяющее. Настоящий «бабушкин кор».

Постельное белье кружевное, с цветочным узором. Старенькое, да, но кровать выглядит вполне пухлой и удобной, и я хочу поскорее на нее плюхнуться. Это определенно лучше, чем рождественские эльфы, которые, возможно, хотят тебя убить.

– Как здорово, Нора, – искренне заявляю я и опускаю чемодан на единственный пустой квадратик пола.

Потом поворачиваюсь, чтобы еще подробнее рассказать, как все круто, и вижу на стене возле двери – декоративные рамки.

Сердце уходит в пятки. Если бы не происшествие с мохнатым медальоном в доме Амелии, я бы, наверное, ничего не заметила – или мне было бы все равно. Но слова Норы эхом отдаются в голове.

«Венки из волос».

Как будто кто-то сидел с человеческими локонами и плел из них узор. А потом еще и поместил в рамочку.

Но, с другой стороны, это не жуткие эльфы, и Нора очень надеется, что комната мне понравится, и...

– Умираю от голода, – добавляю я, хотя на самом деле все обстоит несколько по-другому.

Я просто хочу поскорее вырваться отсюда.

Нора смотрит на часы.

– Клиенты уже должны разойтись, а если Джек еще убирается, я могу ему помочь, чтобы отправить Брэкстона домой пораньше. Мне позвать Логана или пусть дальше сидит с ордой эльфов?

Я фыркаю и поспешно выскакиваю в коридор, чтобы не видеть волосы.

– Спустится, когда будет готов. А ты где собираешься спать? – спрашиваю я, когда добираюсь до общей комнаты.

Она показывает на широкую кровать.

– Я привыкла спать посреди магазина, так что переночую здесь. Я решила, что вам будет комфортнее в отдельных комнатах.

Как мило с ее стороны. Ведь она права, я бы точно не смогла спать вот так, на всеобщем обозрении, даже если бы за нами никто не наблюдал. А чувство такое, что за нами много кто наблюдает. И эльфы среди соглядатаев – наименее страшные существа.

– А Джек?

Она пожимает плечами.

– У Гаррисона в кабинете на первом этаже есть диванчик. Наверное, он заночует там.

Логан догоняет нас. Я вижу, как мрачно его лицо, но через мгновение он уже улыбается Норе. Во все тридцать два зуба.

– Фантастическое место, – говорит он веселым голосом, который разносится эхом по второму этажу.

Нора хмурится.

– Врунишка, – бормочу я ему, и мы идем вслед за Норой по узкому коридору.

Он показывает мне средний палец, и теперь я тоже улыбаюсь, поскольку в Мидасе я постоянно побеждаю в нашей маленькой игре. И брат это знает. Мы спускаемся в закусочную. Она закрыта, Брэкстон ушел. А Джек остался.

Нора усаживается на стул возле длинного прилавка, мы следуем ее примеру. Джек что-то готовит, но, как и каждое утро, что я провожу здесь, не спрашивает, чего мы хотим. Он вообще ничего не говорит. Зато через несколько минут перед нами уже стоят три тарелки.

– Бургеры, – ворчит он.

Вот теперь я по-настоящему чувствую, что давно умираю с голоду, поэтому вгрызаюсь в бургер, даже не удосужившись проверить, не испорчен ли он (вполне приличный на вид) отвратительным куском помидора – или, боже упаси, майонезом.

Потом я откусываю еще кусок и вдруг кое-что понимаю.

Я бы собрала бургер именно из таких ингредиентов, будь у меня выбор. Затем я поглядываю на тарелки Логана и Норы.

Удивительно, что мой бургер не такой, как у Логана или у Норы.

У Джека что, уникальное шестое чувство? Или он невероятно внимательный? Или это магия Джека?

Любой из ответов грозит значительно подорвать мое душевное равновесие, особенно если вспомнить аэропорт.

И то, как Джек совершенно определенно смотрел на мой рот. А потом отвернулся, все осознав.

Тем временем он ставит свою тарелку на прилавок – прямо напротив нас. Судя по всему, решил поужинать стоя, а не садиться вместе с нами.

Некоторое время мы молча едим. Не представляю, в чем дело: мы все слишком голодны или... поглощены одними и теми же вопросами, на которые нет ответа.

Я смотрю на Джека. Он отвечает мне напряженным взглядом зеленых глаз. Я так хочу, чтобы этот взгляд означал то, о чем я думаю, но мысленно ругаю себя. Здесь и сейчас такого быть не может, правда?

Внезапно Джек отводит глаза, кладет недоеденный бургер на тарелку и вздыхает.

– Клео считает, что у ее бабушки с головой не в порядке, но сегодня дело было не только в этом. Верно, Лекси? – спрашивает он меня.

Я помню, как Виргиния смотрела на меня, прямо внутрь меня. И она узнала меня. Понимала, кто я такая и зачем я здесь.

– Верно, – соглашаюсь я.

– Может, она говорила туманно, но явно предупреждала об опасности. Ее слова означают, что... – Джек закрывает ладонью лицо, словно готов отдать что угодно, лишь бы больше ничего не произносить. – Наверное, ты, Лекси, явилась не раньше срока. Вдруг Пир тоже начнется раньше, чем мы считали.

Глава 21

Пока мы ужинаем, Джек выдает нам еще несколько жутких предупреждений – судя по всему, именно так он предпочитает себя успокаивать, – а потом Нора отводит нас с Логаном наверх. Мой брат-близнец заходит в комнатку эльфийских ужасов с таким видом, словно всю жизнь хотел спать только в ней. Причем игнорирует мою ухмылку.

Ладно, еще очко в мою пользу.

Мы с Норой садимся на кровать. По-моему, мы обе уже очень устали, но еще не готовы остаться наедине со своими мыслями.

Точно не после той информационной бомбы от Джека.

– Может, позвонить Клео, спросить, как у нее дела? – спрашивает Нора и теребит в руке кисточку декоративной подушки. – Я бы позвонила, хотя сейчас так поздно.

– Это может подождать до завтра, – отвечаю я, думая о Виргинии. – Она сказала, что она в безопасности. Она же права? Даже если Пир действительно наступает раньше?

Нора шумно вдыхает, потом кивает.

– В аэропорту никогда не случалось ничего плохого, а Виргинию бросить она не может. И уж тем более привезти сюда, раз уж у бабушки проблемы с памятью. – Нора вновь выдыхает и добавляет: – Я всегда знала, что Пир настанет, но пока что события развиваются совсем не так, как я ожидала.

Я невесело улыбаюсь.

– Знакомое чувство. А я ведь вообще ничего не знала о Пире.

Она наклоняется ко мне и упирается плечом в плечо. Если бы я могла попросить для себя сестру, которая будет полной противоположностью Логана, однако даст все, чего мне не хватает, это была бы Нора. Она милая, но не приторная и не фальшивая, а мы не находимся в Нью-Йорке, где в первую очередь с подозрением относятся как раз к милым людям.

Я понимаю, почему Амелия взяла ее под свое крылышко.

– Тебе приходится куда тяжелее, чем мне, – замечает Нора.

– Тут не соревнование, Нора. Ты тоже можешь жаловаться. Любой, кто столкнулся с демонами и грозящей хлюпающей смертью, имеет право ныть сколько угодно.

Она чуть слышно смеется, что обнадеживает меня.

– А тебе надо отдохнуть, – говорит она, потом встает и смотрит на меня сверху вниз.

Я вижу в ее глазах миллион тревог, но она не делится ни одной.

Я заставляю себя ободряюще улыбнуться:

– Я отдохну, если ты отдохнешь.

Она кивает:

– Договорились. В антикварном магазине установлена вся необходимая защита. Нам здесь ничего не угрожает.

Я верю ей. Я уже давно не ходила во сне – даже когда видела кошмары.

– Ляжешь и погрузишься в мир забавных ужастиков, на которые ты обрекла Логана? – спрашиваю я, пытаясь пошутить.

Как ни странно, от моих слов она одновременно веселеет и грустнеет, хотя и не могу понять, почему. Она тихо выскальзывает в коридор и закрывает за собой дверь, оставляя меня одну в тесной, заставленной чем попало комнате.

С венками из волос.

Я не хочу на них смотреть, но они прямо здесь, в моем поле зрения.

Как вообще спать среди этих поделок и с медальоном с мохнатыми волосами, который я не могу заставить себя положить под подушку, какими бы защитными свойствами он ни обладал?

Я в определенном отчаянии обвожу взглядом комнату и нахожу коробку. В ней – вазы, переложенные пупырчатым полиэтиленом. Я аккуратно достаю их и расставляю на полке в углу. Потом направляюсь к стене, снимаю рамки одну за другой и складываю в коробку. И туда же бросаю и медальон.

Я озираюсь, раздумывая, что делать с коробкой волосяных ужасов. На одной полке лежит стопка увесистых книг. Я вытаскиваю их, кладу коробку на то место, где они лежали, и придавливаю ее книгами.

Да, венки из волос не могут мне навредить, по крайней мере, насколько я понимаю, – но сейчас они в ловушке.

Я рассеянно тянусь за последней книгой и понимаю, что в действительности это... рамка из темного стекла.

С волосами.

Из которых сплетена часовая башня.

Я умудряюсь сдержать истошный вопль, потом переворачиваю рамку стеклом вниз. Я знаю, что там находится, но...

Я перекладываю книги, чтобы они заодно прикрыли и эту штуковину.

Ладони потеют, я чувствую, как подступает паника. Я лезу в чемодан, чтобы надеть что-нибудь на голые руки, и достаю кардиган, который мне одолжила Нора вскоре после приезда. Я собиралась отдать его, но никак не получалось, а теперь он мне пригодился.

Я надеваю кардиган.

«Я просто переутомилась», – убеждаю я себя.

И беспокойство. Из-за Клео и Виргинии. Из-за прошлых Пиров, грядущего Пира, который наступает раньше, из-за покойной бабушки.

Мне нужно хорошенько отдохнуть, как и сказала мне Нора.

Значит, мне нужна программа перед сном. Надо найти точку опоры на новом месте. И все будет хорошо.

Снова быстро переодеваюсь – уже в пижаму. Но сверху накидываю кардиган. Беру пакетик с туалетными принадлежностями, выхожу из комнаты и осторожно ступаю по коридору. Вокруг темно. Где-то раздается шорох, и я сразу же говорю себе, что это просто Нора устраивается у себя в постели. Проверять не хочется. Очень не хочу ошибиться.

Я захожу в ванную. Места, чтобы расставить все необходимое, слишком мало. Да, тут есть душ, но очень тесный. Ничего ни на что не поставишь, даже развернуться как следует не получается. Раздражает.

Спустя некоторое время заканчиваю процедуры. Я слегка вспотела, но вот панику прогнать не удалось, и мне хочется запить таблетку снотворного стаканом воды. Одного глотка будет недостаточно. У меня в комнате стаканов вроде нет, а если бы и были, как определить, не отмачивали ли в них венки с волосами? Но вот если я тайком проберусь вниз, то смогу стащить емкость из закусочной.

Джек не будет возражать, если меня застукает. Или, наоборот, будет, но именно поэтому я поддаюсь соблазну. Я выхожу из ванной, оставив там пакет и таблетку снотворного, которую аккуратно, насколько смогла, положила на край раковины.

Добираюсь вдоль стены до лестницы, путь вниз освещает красная вывеска «ВЫХОД».

Налево – антикварная лавка. Там, в дедушкином кабинете, скорее всего, спит Джек.

Что, если я пойду за ним, а не за стаканом? Открою дверь, лягу рядом с ним в постель и прижмусь щекой к спине, как днем, когда мы ехали на мотоцикле?

«Безумие, Лекси. Чистое безумие».

Да, я до сих пор вспоминаю тот момент в аэропорту, но Джек ведь потом уехал. Сам, по своей воле. Не дал мне ни одной причины считать, что мои фантазии хоть чем-то оправданы. Да, иногда он со мной добр. Под грубой личиной явно скрывается очень хороший человек.

Ну и что мне делать?

Поэтому я иду в закусочную. По коридору, стараясь не думать о часовой башне.

В помещении горит свет.

Джек сидит на стуле возле прилавка. Его освещает единственная лампочка над головой. Перед ним лежит потрепанная книга, большая тетрадь и что-то еще. Я не могу разглядеть, что именно: рука Джека закрывает предмет от меня.

Я стою и наблюдаю за Джеком. Он увлечен чтением, даже не поднимает голову. Иногда запускает руку в свои густые черные волосы. Взбудораженно. Раздраженно.

Мне бы очень хотелось погладить его по голове менее взбудораженным и раздраженным образом. Да, это можно списать на обычное влечение. Желание заполучить запретный плод – раз уж Гаррисон предупредил, что с внуком надо быть осторожнее.

Но томление совсем не похоже на известные мне чувства. Оно прячется где-то глубже в груди. У простого влечения нет таких кинжалов и крючьев. Ну, по моему опыту.

Как он запрыгнул на крышу, чтобы помочь Виргинии. Как он сказал, что не сделает мне больно, в ту первую ночь. Как он – я уверена – почти поцеловал меня, а потом очень осторожно проходил повороты на мотоцикле, чтобы мне легче было держаться. Как он заботится о Гаррисоне и Норе.

За показной грубостью прячется хороший человек.

И за всей этой привлекательностью.

Я ничего не говорю, но в конце концов он поднимает голову, чувствуя, что я здесь.

Он разглядывает мою пижаму. Нарисованный сыр и ярко-желтую ткань, которую так легко увидеть в темноте – когда ты можешь проснуться буквально где угодно, начинаешь задумываться о подобных вещах. Мои босые ноги, которым точно пригодились бы носки, ведь кафельный пол – холодный. Взгляд Джека задумчив, словно он во мне не уверен.

Я понимаю, в чем дело.

– Я не хожу во сне, – отвечаю я на тишину.

– Рад слышать.

Он отворачивается, а я делаю к Джеку шаг и заглядываю ему через плечо в старинную книгу в кожаном переплете. На одной странице – карта, на другой – полустертые строки. Наверняка рассказ далеких предков о встрече с демонами.

– Ты вообще не спишь? – спрашиваю я.

– Потом подремлю пару часиков, – отвечает он беспечным, явно фальшивым тоном.

Ведь он де-факто наш лидер. И несет всю ношу на своих плечах, словно это... его и только его ответственность.

– Почему ты на себя все взвалил, Джек? – интересуюсь я.

Теперь он не смотрит на меня. Похоже, он пытается придумать, как от меня отмахнуться, притвориться, что с ордой демонов способен справиться только он.

Но когда он все же смотрит на меня, что-то меняется.

А затем я слышу его голос – мягкий, серьезный – и чувствую, что Джек говорит чистую правду.

– Мой предок заключил сделку – это была его гениальная идея, и он притащил за собой остальных. Все начинается с него и в каком-то смысле должно с ним закончиться. Но позже он осознал свою ошибку. Передал потомству советы по выживанию, теории о том, как разорвать договор. Он предполагал, что тогда страдания прекратятся. Каждое поколение семьи Беллами пыталось отменить сделку, но все началось с его затеи и его ошибки.

У Джека виноватый тон, и я задумываюсь: почему вообще кто-то может быть настолько уверен, что обязан исправить чужую оплошность? У меня разрывается сердце – даже больше обычного: из-за Джека Беллами и той ноши, которую он на себя взвалил. Как несправедливо.

– А Дарлинги? Мой предок тоже там был? Беллами ведь не силой заставил Дарлинга присоединиться к участникам сделки.

Джек снова отводит взгляд.

– Я не могу говорить за тебя, Лекси. Твой папа покинул Мидас и забрал с собой тебя и Логана. Он не пытался спасти себя – такого объяснения его действиям я не слышал ни разу. Он хотел спасти вас.

– А поскольку твои родители уехали, чтобы спасти себя, на тебя еще сильнее давит желание стать тем, кем не стали они?

Джек потрясенно смотрит на меня. Как будто не ожидал, что хоть кто-то его поймет – хотя для меня это кажется очевидным.

Несколько мгновений мы изучаем лица друг на друга в тусклом свете. Наши глаза озаряются пониманием. И когда взгляд Джека скользит к моему рту, я уже не думаю ни о чем, кроме одного: каково это будет, когда его губы дотронутся до моих.

Но потом он вздыхает и снова утыкается в книгу. Я замечаю, что его рука лежит на спирали блокнота. Точнее, на моем блокноте.

Свой почерк я узнаю где угодно. Там – описания моих сновидений.

Кстати, блокнот раскрыт на странице о сне, который я давным-давно увидела в Нью-Йорке. Значит, Джек только сейчас его прочитал?

Зато он все-таки ознакомился с содержанием блокнота. А ведь я сомневалась на этот счет. Иногда даже думала, что он для себя решил обратное, мол, мои сны бесполезны, и просто хотел чем-то меня занять, когда попросил их записать.

А сейчас я не знаю, что чувствовать. Оскорбляться не надо. Он ни разу не сказал, что читал блокнот. Он говорил, что мои сны важны, но ничего не обещал.

А я ни разу за это время его не спросила, поэтому сама виновата.

– Ты только что прочитал мои истории, да? – бесцветным тоном говорю я.

Он смотрит на меня так, словно я сморозила несусветную чушь.

– Я давно прочитал твои записи, – отвечает он. – Полностью, несколько раз.

Он убирает руку, и я вижу, что на одной странице он сделал целую кучу пометок.

Как странно это выглядит: его почерк поверх моего.

И у меня слегка перехватывает дыхание, когда я понимаю, насколько серьезно он относится к моим снам. У меня что-то трепещет в самой глубине души.

– Ох, – вырывается у меня.

Джек сглатывает, словно готовясь произнести целую лекцию.

– Сначала я изучал то, что связано с часовой башней. Это нечто новое, не совпадавшее ни с какими прошлыми рассказами или дневниками, в которых упоминался Пир. Башня никогда не ассоциировалась с демонами – только в твоих снах.

Ничего личного, снова к делу. Вероятно, я могла бы подтолкнуть его обратно к личному, но... пожалуй, демоны, высасывающие души, сейчас важнее.

– А если мои сны неверны?

Он сурово смотрит на меня.

– Ты предвестник. Ты из семьи основателей. Твоя мама – найденыш. Твои сновидения – одни из лучших наших ресурсов, Лекси.

Я не представляю, как реагировать. Такая... поддержка.

А еще это пугает.

Джек стучит пальцем по старинной книге, лежащей перед ним, и переводит взгляд на нее.

– Виргиния сказала, что все кончается в начале. У меня не выходят из головы ее слова. В общем, я вернулся к началу. – Он переворачивает несколько страниц, потом протягивает книгу мне.

Я смотрю на строки. Я это уже читала. Рассказ о сделке с демонами.

– Гаррисон дал мне прочитать это в первую очередь. Трое основателей пошли на реку, встретились с французами-трапперами, которые нападали на поселенцев. А трапперы оказались не людьми, а демонами.

– Да. Вниз по реке. За стеной, защищающей от наводнений. За пределами Мидаса. На большом валуне.

Джек наклоняется ко мне и смотрит в глаза.

– На валуне, от которого говорят держаться подальше всем детям в Мидасе – будь они потомками основателей или нет. Об этом пишут во всех источниках, которые мне удалось найти. Отличное место на берегу, там можно было бы построить мост, мельницу или миллион других полезных вещей, но, как ни странно, никто не хочет иметь никакого дела с участком. Он даже не инкорпорирован. Я всю жизнь здесь прожил и никогда к нему не приближался.

Я молчу.

Слова «валун» и «река» вызывают во мне явную тревогу. Но я не понимаю почему. Что-то связанное с когтями, скрежещущими по камню.

Джек переворачивает несколько страниц в моем блокноте, затем протягивает его мне.

Он подчеркнул слово «камень».

Я быстро перечитываю написанное. Как ни странно, здесь нет ничего ни про часовые башни, ни про черноту, ни про хлюпающие звуки. Этот сон приснился мне всего один раз.

В ту ночь умерла Амелия, хотя тогда я вообще была не в курсе. Узнала лишь позже. А тогда я даже не подозревала о ее существовании.

– Расскажи мне о том сне, – настойчиво просит Джек.

– Я ведь его записала.

Он кивает, дескать, конечно, но повторяет – еще настойчивее:

– Расскажи мне, Лекси.

Я заметила, что он произносит мое имя вот так, тихо, только если это действительно важно.

И при этом я действительно не могу ему отказать.

Я облизываю враз пересохшие губы. Ладно. Я знаю, насколько это важно. Но что-то внутри меня сопротивляется.

«Давай, сделай над собой усилие. На кону жизни людей».

И тут Джек касается меня. Мягко. Берет за руку и притягивает к себе. Может, это все-таки сон. Из тех, после которых мне с утра неловко...

Но он усаживает меня на стул рядом с собой.

– Расскажи, – снова повторяет он.

Я думаю, что он отстранится, но он оставляет свою руку на моей, будто якорь, и это работает. Я чувствую... безопасность. Ощущение настолько редкое для меня, что меня переполняют эмоции.

Я прокашливаюсь. Перечитываю сон и словно пытаюсь увидеть его воочию.

– Я стою на камне у реки. Я не понимаю, где нахожусь. Я одна. И я не помню, видела ли раньше какую-нибудь подводку к этому сну. – Я взволнованно продолжаю: – Я могу что-то перепутать.

Джек сжимает мою руку.

– Ничего страшного. Просто расскажи, что ты помнишь.

Я изумленно смотрю на него. Он никогда не был со мной таким теплым. И добрым.

Гаррисон утверждал, что Джек готов на все для нахождения нужного ответа, но я не уверена, что это так уж плохо.

Я киваю:

– Я стою на камне. Кого-то ищу.

Обычно я запоминаю плохие части снов, но тут мои воспоминания несколько более туманны. Потому что у меня не стыла кровь в жилах: сон не повторялся и не был похож на другие.

– Ничего не происходит. Я сажусь на камень. Знаю, что кто-то должен появиться, но его все нет и нет.

Между нами на прилавке лежит старая рукописная книга. Я читала ее во время очередного утреннего урока истории с Гаррисоном. Да, читала. А сейчас она здесь и мой взгляд упирается в чернильные строки.

Я вздрагиваю и вижу перед собой оскаленные клыки. Когти, скрежещущие по камню. Черные силуэты.

Хлюпанье.

– По-моему, я видела во сне именно то, что описано тут, – медленно говорю я. – Люди превращаются в ужасных черных существ с клыками. А камень... – Я хмурюсь, пытаясь удержать в сознании крутящиеся, пляшущие образы. – Из валуна сочится кровь. Они скрепили сделку кровью.

– Ага. – Джек стучит пальцем по странице. – Демоны потребовали от поселенцев поклясться на крови.

Я хмурюсь. Еще раз перечитываю – да, так и написано, но вот в моем сне все было по-другому.

– Это не только кровь основателей города, Джек. – Я встречаюсь с ним взглядом. – В моем сне у демонов тоже течет кровь.

Мы явно думаем об одном и том же. Это что-то значит, но мы не понимаем, суть от нас ускользает.

Виргиния сказала: «Только кровь может это остановить».

Однако все, что мы знаем, свидетельствует о том, что с крови все началось.

Джек мрачнеет.

– Один шаг вперед, два шага в никуда. – По-моему, он сильно разочарован.

– Тебе надо поспать, – лепечу я.

– Поспать, – фыркает Джек, словно я пошутила. – Хотя Пир уже на горизонте.

– Ты велел всем остальным поспать.

– Я – Беллами, – произносит он с величайшей, душераздирающей искренностью.

Его бремя. Его ответственность.

– Это моя задача, – настаивает он. – Не только из-за моего предка. Слушай, дедушка... у него здоровье уже не лучшее. Полагаю, даже ты заметила. А он всю жизнь пытался остановить тварей, которые забрали его родителей. – Джек встает, отходит на несколько шагов и поворачивается ко мне. – Ты не знала? Пир забрал его родителей, когда ему было четыре.

Я вижу боль. Страдание. Но я думаю не о Гаррисоне, а о Джеке. О том, как сбежали его родители. Я вспоминаю о словах Клео и понимаю, что ношу никто на него не взваливал.

Он сам сделал выбор, и целеустремленное благородство кажется мне... трогательным. Важным.

Джек.

Я прогоняю эмоции, комком подкатившие к горлу.

– Пир забрал и твоих родителей.

Он отмахивается.

– Они живы. Просто не хотят быть здесь.

– Но люди уезжают отсюда и все забывают. Значит...

– Поверь мне, Лекси, они забыли обо мне задолго до того, как покинули Мидас.

Мое сердце обливается кровью из-за маленького мальчика, который прячется за стоической болью. Под огромным бременем.

– Сейчас у тебя еще нет ответов, но...

– Часы тикают, Лекси. Что, черт возьми, я должен делать, если не смогу это остановить? Дать огромным воротам закрыться, чтобы невинные люди оказались в ловушке?

– Ну... – Мне нечего ему ответить по существу, поэтому я цепляюсь за формулировку. – Для начала – говорить не «я», а «мы». Мы команда, Джек. Все мы.

Он раздраженно рычит, отходит к окну и выглядывает на ночную улицу.

Может, в ту первую ночь я действительно видела в окне именно его лицо. Забавно, правда?

Джек снова поворачивается ко мне.

Ладно, никаких «забавно».

Он смотрит на меня таким взглядом, что я сразу вспоминаю: я в пижаме и без бюстгальтера.

– Ты можешь попробовать сбежать, – говорит он серьезным тоном. – Вернуться в Нью-Йорк. Твой папа так и поступил. Может, у тебя получится.

Складывается странное впечатление. Похоже, он надеется, что я так и сделаю. Как будто считает, что так сможет спасти хотя бы меня.

Я смотрю прямо на него. И не верю, что он на самом деле одобрил бы мой побег.

– Нет, я не могу.

Джек вздыхает. Глубоко. Причем это не обычный раздраженный вздох в мой адрес, к которому я уже привыкла. Нет, в нем слышна печаль и обреченность.

Джек приближается ко мне, но спустя секунду я понимаю, что он направляется к выходу. Когда я встаю и перекрываю путь к отступлению, он таращится на меня.

– Иди спать, – говорит он чуть грубее, чем надо, словно что-то его беспокоит.

Мне нужно, чтобы я его беспокоила. К черту демонов, часовые башни и мертвецов, которых я никогда не видела.

Хочу снять хотя бы часть бремени с его широких плеч.

Хочу узнать, что это такое.

Я прижимаюсь к нему. И приникаю губами к его губам.

Его рот именно такой, какой я ожидала. Горячий. Суровый. Фантастический.

Я могла бы полностью раствориться в этом человеке и, наверное, даже не думать о том, чтобы глотнуть воздуха.

Но ведь это я и так знала.

Он отстраняет меня очень резким движением. Окончательным и бесповоротным. Но не уходит. Лишь поддерживает дистанцию.

И я успела почувствовать, что он почти ответил на мой поцелуй.

– Я что, настолько тебе отвратительна? – спрашиваю я, стараясь не принимать отказ близко к сердцу, хотя мне очень больно.

И не только потому, что я не привыкла к отказам. Здесь – нечто более глубокое и значительное.

Потому что это Джек.

Но он не смотрит на меня. Он отворачивается к окну, в которое не видно ничего, кроме темноты. Но когда Джек отвечает, он не подтверждает мои самые ужасные страхи, что я действительно отвратительна и недостойна любви, причем особенно с его стороны.

Он поднимает другую тему:

– Я знал твою маму.

В списке возможных ответов, которые я ожидала от него услышать, этот не входил и в первый миллион. Даже ответ, что он с детства обручен с демоницей, был бы менее неожиданным.

– Мою маму, – повторяю я.

– Она не случайно оказалась в той шахте. Она спасла меня, – тихо выпаливает он без пауз, чтобы не дать мне времени на эмоциональную реакцию. – Демоны очень любят заманивать всех, кого могут, к своим обиталищам. С детьми им легко. Именно с теми, за кем не особенно присматривают. Мне было четыре года.

Как и Гаррисону во время Пира, на котором погибли его родители.

Я пытаюсь представить Джека в четыре года и не могу, но его слова звучат в любом случае ужасно, сколько бы ему ни было.

– Тебя заманили в шахту? – с содроганием спрашиваю я.

А потом вспоминаю, как к шахте тянуло Логана. Что, если бы я его не остановила?

– Мои родители даже не попытались меня найти – в отличие от твоей мамы. И она нашла меня. Вытащила из шахты и сказала... нет, предупредила, что однажды появишься ты. Она вложила в мою голову твой образ, и он оставался там с тех самых пор. Ее дочь. Предвестница. Появишься ты, и все изменится.

Теперь я понимаю.

Вот почему он вел себя так, словно я не понравилась ему с первого взгляда, и в тот день в закусочной старался игнорировать меня.

Вот почему ситуация такая напряженная.

Джек знал, что этого не избежать, но все равно пытался сопротивляться и бунтовать против такого расклада.

Моя мама сказала ему, что я изменю все.

Моя мама.

Которая была в шахте. Спасая Джека.

– А потом она умерла, – говорю я.

Так было написано в статье, найденной Логаном.

Она погибла в шахте. Не при родах.

А в той проклятой шахте.

Зеленые глаза Джека смотрят в мои.

– Она умерла, спасая мне жизнь, Лекси. И я обязан остановить этот Пир. Я должен.

Глава 22

Я реально не понимаю, как усвоить всю эту информацию. По-моему, я до конца не смирилась даже с существованием газетной заметки о нашей матери, которую мне показал Логан, и не стала читать ее во всех подробностях. Я просто не могла вообразить, что она погибла в шахте.

Но я уверена, что, если бы там упомянули Джека, Логан бы обязательно мне рассказал.

Я недоверчиво качаю головой. У меня нет причин ему не верить.

Но мне надо больше сведений. Правда...

– Как? – выдавливаю я.

Он морщит лоб.

– У меня вылетело из головы, как я туда попал. Даже не помню, как пробрался в шахту. Зато помню, как я был там, а потом... – Он осекается.

Не знаю, может, Джек копается в памяти, попытаться понять, что же на самом деле произошло. Или хочет подобрать нужные слова, которые никак не идут на ум – такое состояние мне знакомо.

Кстати, что вот таким Джека я еще не видела. Незащищенным. Словно с него сползла маска.

И я будто наяву вижу того Джека, маленького мальчика, угодившего в ловушку в шахте. Сердце отвешивает мне изнутри хорошего пинка.

Однако я сомневаюсь, что Джеку понравится, если я сейчас скажу ему о своих ощущениях.

Он сглатывает и продолжает:

– Было темно. Я услышал хлюпанье. Уверен, я кричал. Плакал. Пытался выбраться. Но не мог... Меня медленно засасывало что-то черное, густое и липкое. Мне не было больно, но у меня не получалось выкарабкаться оттуда. Я, конечно же, понимал, что дело плохо. Дедушка и бабушка столько раз предупреждали, чтобы я держался подальше от шахты, и я сразу сообразил, что попал в беду.

У меня пересыхает в горле. Я внимательно смотрю на Джека, меня тянет к нему, и к его рассказу, и к этому моменту, и я не могу объяснить почему. Чувство кажется осязаемым, но мы не касаемся друг друга. Он явно пытается убедить себя говорить бесстрастно, отделиться от своей памяти, но безуспешно.

– А потом я услышал голос твоей матери. – Он смотрит на меня. – Твои родители часто приходили в антикварную лавку. Иногда бабушка, когда приглядывала за мной, водила меня в вязальный магазинчик, и там была твоя мама. Я знал ее. И тебя.

Во мне все останавливается.

– Что?

– Ты была совсем маленькой. – Его голос хриплый. Словно он... оправдывается? – Но я тебя видел. Кто-то всегда держал на руках тебя или Логана и говорил, какие замечательные у Дарлингов близнецы.

– И тебе ни разу не пришло в голову мне сказать?

Его зеленые глаза, суровые и притягательные, смотрят в мои.

– Для чего?

Он знал меня совсем маленькой. Это странно и чудесно – и почему-то многое объясняет. А еще я чувствую себя до странности уязвимой. Я могу дать много ответов на вопрос «для чего», но в основном они будут чрезмерно эмоциональны, поэтому я возвращаюсь к другой части рассказа.

– Значит, ты был в шахте, в темноте, не понимая, как туда попал, а моя мама просто... пришла?

Джек сказал, что она спасла его.

Я представляю ее супергероиней, и мне это нравится.

Хочется заплакать, но вот это мне совсем не нравится.

– Она проплыла через черноту, чтобы найти меня, – говорит Джек. – По-другому не описать. Она как-то добралась до меня. Обхватила меня руками, мне стало лучше. Я больше не чувствовал все остальное, но хлюпанье... Оно никуда не делось.

Я вспоминаю все кошмары, в которых слышала мерзкие звуки. И подступающую черноту, от которой убегала во сне и наяву. Я даже не могу представить, как ужасно было попасть в ту непроглядную тьму, когда нет надежды, что ты просто проснешься, и все пройдет, да еще и когда ты совсем маленький.

Джек пережил тот ужас по-настоящему, а я – только во сне.

Я вспоминаю, как Клео назвала то, что со мной произошло, травмой, поскольку я не понимала, что пережила.

А Джек осознал – уже в четыре года.

Тем не менее все это травма. Никто из нас не застрахован от таких случаев.

Джек продолжает, его тон – не бесстрастный:

– Она говорила со мной. Я слышал ее голос в голове. Мы словно оба застряли там, но она помогала мне успокоиться. – Джек смотрит на меня в упор. В его взгляде – боль. – Рассказывала о тебе.

У меня перехватывает дыхание. Неужели так и было? Он знал о моем существовании. Моя мама говорила с ним. Помогла ему. Нашла. Спасла его.

Черт возьми, Джек даже видел, как мама держала меня на руках, а я ничего не помню. У меня нет связанных с этим чувств.

Мне ничего подобного даже никогда не снилось.

Джек не отводит глаз.

– Она твердила, что однажды мы все вырастем и станем теми, кем нам суждено стать. Как она и твой папа. Мне было четыре года. Я ничего толком не понимал, но ее слова утешали меня. Успокаивали.

– Пока ты не встретился со мной по-настоящему.

Его взгляд становится непроницаем. Вот с этим Джеком я знакома уже лучше, хотя теперь начинаю сомневаться, правильно ли толковала его поведение раньше.

Может, его выражение лица означало вовсе не то, что я думала.

«Но что еще оно может означать?» – говорю я себе.

И тут сердце начинает колотиться сильнее. Клянусь, на мгновение я замечаю в его зеленых глазах нечто особенное, связанное именно со мной, однако его голос остается ровным. И грубым.

– А потом... полагаю, она принесла какую-то жертву, потому что вытащила меня из шахты. Вытолкнула наружу, а ее засосало в черноту. Или... ну... жаль, но я не знаю.

Теперь его взгляд настолько напряжен, что я даже немного пугаюсь, но не отворачиваюсь.

– Я все еще слышал ее голос у себя в голове, она велела мне бежать. И я убежал. А когда добрался до дедушки, было слишком поздно.

Я не хотела выяснять подробности из бездушной сводки новостей. Хотя ни в какой газете точно не написали бы про хлюпанье. Может, это и хорошо. Но, пытаясь осознать сцену, так ярко описанную для меня Джеком, я понимаю, что мама все равно осталась для меня незнакомкой. Мне грустно из-за ее судьбы. Мне жаль, что с ней такое случилось.

Но я таким же образом отреагировала бы на любую печальную историю, прочитанную где угодно.

Но теперь я знаю Джека.

Я знаю, каково это – прижаться к его спине, когда нас обдувает ветер, а мимо проносится разноцветный осенний пейзаж.

Я знаю, каково это – закрыть глаза и уткнуться ему в плечо. Я запомнила его запах после поездки на мотоцикле: кожаная куртка и листья.

А еще я горжусь мамой – она рискнула и погибла, чтобы спасти маленького мальчика.

Джека.

Как будто она спасла его специально для меня. Подарок из прошлого, доставленный в будущее. Для Лекси.

– Видишь, Лекси? Я здесь, потому что ее больше нет. Она пожертвовала жизнью ради меня.

– И поэтому ты меня ненавидишь?

Вот теперь он уже всерьез хмурится.

– Я вовсе не ненавижу тебя.

– Моя мама спасла тебя. Ты видел меня в детстве, но теперь, спустя столько лет... стал грубым. Отстраненным. Враждебным. – Хотя теперь я понимаю его. По-настоящему. – Значит, все то время, когда я считала, что ты меня ненавидишь, ты на самом деле был благородным.

Это еще больше Джека выводит из себя.

– Я ни хрена не благородный.

А вот и нет. Он благороден до мозга костей. А я... в восторге, сразу от всего. Мне нужно что-то сделать. Поэтому я выпрямлюсь и касаюсь ладонями его щек.

А потом находятся и слова:

– Ты самый благородный человек из всех, кого я знаю.

Он изумленно смотрит на меня. Наверное, думает, почему я не кричу на него за то, что он не спас мою маму – как, несомненно, поступил бы взрослый Джек.

– Дело в том, что она рассказывала о тебе, – отвечает он более свирепо.

Вот это уже знакомый Джек, который при любой возможности предупреждает о страшных опасностях и скорой гибели. Он убирает мои руки со своего лица.

– Рассказывала о нас. – Он практически рычит от негодования. Но мои ладони не отпускает.

– Ага, – соглашаюсь я.

– Не притворяйся, что не почувствовала, – вдруг бормочет он. – С первой же секунды.

– Не почувствовала чего, Джек? – требовательно спрашиваю я, сжимая его руки. – Если ты не можешь объяснить, значит, ничего не почувствовал.

Он хмурится.

– Ты посмотрела на меня из кабинки, наши взгляды встретились, и меня передернуло. Словно ударили ногой в живот.

Именно это же почувствовала и я. Дикую энергию. Он описывает ее как удар, но я, наверное, выразилась бы иначе. Во мне как будто что-то открылось.

Это освобождение. А не атака.

Мне очень хочется обидеться, что он именно так все воспринял, – но я не могу.

Этот красавец теперь выглядит оскорбленным до глубины души. И не может заставить себя отпустить мои руки.

Вероятно, все дело в демонах, или в рассказах о моей маме, или в том, что мне приходится ночевать в жутковатом антикварном магазинчике. Наверное, если бы не обстоятельства, я бы просто постояла здесь, позволила мгновению пройти, а потом мы бы разбрелись кто куда.

Если бы он не смотрел так на мой рот. Если бы я тоже не почувствовала удар, о котором он только что сказал.

– Можно, – внезапно говорю я, не объясняя, что имею в виду.

Но он снова смотрит мне в глаза. Он уже знает.

«Ты можешь коснуться меня, поцеловать, все, черт возьми, узнать».

Но Джек остается недвижим:

– Нам разве не хватает опасности и без этого?

Даже забавно. Человек, который с момента рождения жил рядом с демонами – и в детстве едва не погиб, угодив в их жуткую ловушку, а теперь изучает их и пытается остановить, – считает, что я опасна.

Но, кстати, это куда лучше, чем когда тебя считают чокнутой.

Думаю, именно поэтому я решаю идти напролом вместо того, чтобы избегать чего-либо.

Если он еще сомневается, то у меня никаких сомнений нет.

Я преодолеваю расстояние между нашими губами и снова его целую.

И готовлюсь к тому, что он отодвинет меня в сторону.

И когда он это сделает, мне придется все-таки всерьез задуматься, зачем я постоянно лезу в ситуации, в которых победить невозможно. Есть тут где-нибудь поблизости кирпичная стена? Дайте мне побиться о нее головой!

Но сначала я его целую.

И на этот раз Джек отвечает на поцелуй.

По мне пробегает волна жара. В его движении чувствуется раздражение. Я еще никогда не целовала человека, который был настолько разъярен, причем не из-за меня. К такому-то я привыкла. Джека бесит ситуация в целом.

Наша связь.

Но я чувствую вкус его губ и понимаю, без всяких сомнений, что он действительно меня не ненавидит. Не считает отталкивающей.

Все, черт возьми, ровно наоборот, и, зная его так, как знаю сейчас, я понимаю, что на самом деле ему не нравится, что я слишком отвлекаю его от миссии.

Хотя сейчас это не проблема.

Уж точно не теперь, когда он наклоняет голову, и наш поцелуй становится совершенно страстным.

А потом он обнимает меня так крепко, что у меня перехватывает дыхание. Я запускаю пальцы в его волосы – именно так, как представляла немногим раньше.

Химия между нами была уже с самого начала, но сейчас – явно нечто большее. Я даже не знаю, как это назвать.

Может, так должно быть, а моя мама многое предчувствовала. Может, все предопределено. В таком случае я не собираюсь жаловаться на судьбу, если у нее пресс, как у Джека.

Я сбрасываю с себя кардиган Норы, и Джек приподнимает верх моей пижамы. Я бы тоже лишила его какой-нибудь одежды, но...

– А у тебя нет кровати или еще чего такого?

– У нас на выбор либо старая бабушкина кровать наверху, либо диванчик в дедушкином кабинете. – Он стягивает мою пижаму через голову и бросает ее на пол. – Либо здесь.

– Подойдет.

Да, вполне подойдет. Джек сажает меня на прилавок, словно я вообще ничего не вешу, встает передо мной, и его губы снова сливаются с моими. Он продолжает меня обнимать. С такой же быстротой и напряженностью он работает на кухне – но сейчас он отдает все это мне.

Я стаскиваю с него рубашку, почти не прерывая поцелуя. А потом – кожа, и тепло, и он.

Как будто он – мой.

Мне кажется, что, если уж он настолько злится, – из-за меня, из-за момента нашей встречи и того, что моя мама рассказала ему о нас, – он точно должен верить, что он – мой. Нравится ему или нет.

А я хочу, чтобы ему нравилось.

Без слов все легче. Хватает наших губ и тел.

А затем – пауза. Мы неподвижны, мое сердце грохочет, словно литавры, и я чувствую пульс Джека, похожий на целый оркестр ударных инструментов, – и да, наши ритмы сочетаются. Он прижал свой лоб к моему. Взгляд его зеленых глаз прямо здесь, прямо сейчас, такой же беззащитный, как и я.

И нам не нужны слова. Сейчас – вообще не нужны.

Мы снова целуемся.

А потом – ослепительная вспышка, эпохальный момент, от которого, должно быть, трясется здание. А то и весь близлежащий квартал.

Я словно грозовая туча, пролившаяся дождем. Он вздрагивает в моих руках.

А после – мы смотрим друг на друга, еще не в силах отдышаться. И не размыкаем объятий.

«Теперь мы точно знаем, что это», – думаю я.

Или, может, я уже говорю фразу вслух. Судя по тому, как он прикрывает глаза, я действительно сказала.

Джек собирает с пола одежду. Протягивает мне пижаму, я спрыгиваю с прилавка и натягиваю ее. Джек разглаживает кардиган и помогает мне его надеть – и освобождает волосы, запутавшиеся в воротнике пижамной куртки.

Какой очень интимный жест. Милый, даже сказала бы я.

Но не ему в лицо. Особенно сейчас, когда мы уже одеты. Он снова напряжен.

– Не знаю, что, черт возьми, нам делать, – бормочет он.

Я оглядываюсь на прилавок.

– Вызвать санитарно-эпидемиологическую службу из-за нарушения техники безопасности?

Он хохочет. От души. И это никак не помогает мне избавиться от головокружительного чувства внутри.

Я потягиваюсь, радостная и пресыщенная. Возможно, довольная; впрочем, чувство мне не очень знакомо.

– Но начало было неплохим, скажу я тебе.

Он фыркает, потом оглядывает зал.

– Черт возьми, Лекси. Что мы творим?

Я смеюсь.

– Знаешь, я вообще никогда не понимала, что творю.

Джек смотрит на меня чуть ли не с нежностью.

– Неправда.

И я вздрагиваю, словно от нового поцелуя. К горлу внезапно подкатывает комок.

– Ну... – кое-как хриплю я.

Он гладит меня по голове.

– Тебе надо поспать. Завтра нам многое предстоит выяснить. Думаю... даже придется сходить к валуну. Я еще подумаю, может, поговорю с дедушкой, но мне кажется, что это действительно должно быть следующим шагом. Ты и валун. В твоих снах есть подсказки.

Какая ужасная мысль, ведь мои сновидения всегда были отвратительны. Но я слишком устала.

– А ты собираешься отдыхать? – многозначительно спрашиваю я, показывая на книгу, тетрадь и мой блокнот, лежащие на прилавке.

Он опять хмурится. Явно решает, врать мне или нет. Ладно, пока что не стану ему говорить, что теперь читаю его как открытую книгу.

– Мне надо убрать дневник. Сегодня ночью я отдохну. Все равно ничего конкретного узнать не удалось.

Я принимаю ответ. И верю Джеку. А потом он ведет меня до лестницы, словно мы подростки, провожающие друг друга домой.

Хотя сегодня домом мне служит комнатка на втором этаже жутковатой антикварной лавки, украшенная венками из человеческих волос, которые я, к счастью, уже спрятала.

Я решаю, что последствия самой захватывающей близости в своей жизни обдумаю после того, как лягу в кровать в стиле «обшарпанный шик» – и спрячусь с головой под одеялом, конечно, на всякий случай.

Ну а пока мы вдвоем стоим в коридоре, где нас никто не видит. Только он и я. Я улыбаюсь ему, и улыбка говорит все, чего нельзя выразить словами.

Все, что мы оба знаем. Нравится нам это или нет.

Джек криво усмехается и касается моей щеки.

– Спокойной ночи, Лекси, – говорит он и слегка подталкивает меня к лестнице.

– Спокойной ночи, Джек. – Я не смотрю в окно на часовую башню.

А затем я босиком на цыпочках поднимаюсь по ступеням. Наверху останавливаюсь и оглядываюсь через плечо на Джека, который по-прежнему стоит там, внизу.

Он хочет убедиться, что я поднялась на второй этаж.

Я чувствую тепло где-то глубоко внутри и понимаю, что это чувство поселилось во мне надолго.

Мне приходится заставлять себя не бежать вприпрыжку по темному коридору к комнате, которую мне выделила Нора. Я уж точно не хочу кого-то разбудить, а потом долго объясняться. Я пробираюсь в тесную комнатушку, стараясь не думать о спрятанных венках из волос, забираюсь в постель. Я даже почти не дрожу.

Я даже не снимаю кардиган Норы. Он невероятно уютный. К тому же Джек помог мне его надеть.

Я устала, но это приятная усталость. Скорее не «Я точно не заболела?», а «Я глубоко и надолго расслаблена».

Так хорошо я не чувствовала себя очень давно. А может, и никогда.

Завтра нам предстоит разбираться с целым миллионом вещей, но это мы отложим. А сегодня я буду наслаждаться теплым чувством после встречи с Джеком, хорошенько посплю и впервые с тех пор, как мы приехали в Мидас, поверю, что все будет нормально.

Или даже хорошо.

Я в это верю. Правда.

И я засыпаю.

Но внезапно пробуждаюсь на стене, защищающей от наводнений. Я сижу скрючившись.

А вокруг меня кровь.

Глава 23

Сначала я говорю себе, что это просто ночной кошмар. Как обычно.

Но сразу чувствую морозный воздух на коже, и по моим голым рукам бегут мурашки.

Я ощущаю жуткую теплоту крови, разбрызганной вокруг меня. И отвратительную, знакомую дихотомию, от которой меня тошнит.

Я боюсь дышать, но должна. Мне нужно осмотреться. Сделать хоть что-нибудь, лишь бы не глазеть на кровь на ногах.

В прошлый раз я поняла, что здесь, в Мидасе, это не сны. Здесь – те, кто прячутся в темноте, и они могут на самом деле мне навредить.

В Мидасе возможно все.

А значит, сидеть на корточках на стене от наводнений небезопасно, и мне надо придумать, как спуститься. Но предварительно еще и наверняка придется по ней долго ползти.

– Я нашла, как сюда подняться, найду и как спуститься, – говорю я.

Делаю глубокий вдох и игнорирую знакомые запахи, вторгающиеся в ноздри. Я слишком высоко залезла, а ветер жутко холодный. Мне необходимо поскорее слезть, поэтому нужно внимательно осмотреться вокруг и понять, что вообще происходит.

Ночь очень холодная, на темном беззвездном небе угадываются очертания облаков. Луны нет. Городок Мидас раскинулся у меня за спиной, я различаю крохотные пятнышки света, наверное, в окнах, – но их мало. В основном я вижу тени и силуэты старых узких зданий.

Я не слышу хлюпанья. Наверное, это хорошо, но почему-то тишина на ветру пугает меня намного больше. Но я знаю, где находятся улицы Мидаса и река. Я должна добраться до конца стены. Там, конечно же, есть лестница.

Но, оглядываясь и пытаясь понять, в какую сторону идти ближе, я вижу и с той и с другой стороны только перемазанный кровью бетон.

Не хочу думать о крови. Я осторожно выпрямляюсь во весь рост. Говорю себе, что опять расцарапала ноги, хотя они не болят. И чем дольше я стою на месте, тем больше кровь действует мне на нервы, буквально требует, чтобы я разобралась, откуда она появилась. И я бы с удовольствием этим занялась, но позже, когда буду сидеть в каком-нибудь теплом и хорошо освещенном месте. Не здесь, в страшной безмолвной темноте, где за мной может следить кто угодно.

Я снова пытаюсь оценить расстояние, но оба конца неприступной стены кажутся одинаково бесконечно далекими. Но одна лестница расположена ближе к главной улице.

Она ближе к Джеку.

А мне сейчас очень хочется быть как можно ближе к Джеку.

Я медленно, черепашьим шагом плетусь в ту сторону.

Вскоре налетает порыв ветра, и я теряю равновесие. Я опасно покачиваюсь, пытаюсь схватиться за ограждение стены и с трудом удерживаю устойчивое положение. Царапаю руку и врезаюсь в плоскую поверхность стены, по которой шла, но это даже хорошо. Лучше уж больно удариться, чем свалиться на землю.

Падение явно будет неприятным. Полагаю, я выживу. Но каково это – жить, переломав столько костей?

Сейчас же я просто прижимаюсь щекой к холодному бетону подо мной и дышу. Здесь нет крови. Нет пятен. Ну, не считая тех, что на мне, хотя все более навязчивая мысль, что эта кровь – не моя, жутко пугает.

Я с усилием снова выпрямляюсь и всхлипываю: руку пронизывает резкая боль от ладони до плеча. Но я не упала. Не упала.

А вот кто-то другой упал.

Я различаю кого-то внизу. По ту сторону стены, где темно, поскольку это уже за пределами города, а ночь очень холодная – однако какой-то свет освещает человеческую фигуру, хотя сейчас не время думать об источниках света.

Я приглядываюсь. На земле бесформенной кучей лежит женщина с темными свалявшимися волосами. Тело выгнуто под странными углами, и я сначала не понимаю почему.

Не понимаю, что это значит.

На ней – больше крови, чем на мне и на той части стены, откуда я ушла.

Она неузнаваема...

Но ее ботинки «Доктор Мартинс».

У меня холодеет в животе.

– Клео, – шепчу я, а потом кричу во весь голос.

Она не двигается.

– Лекси! – Это Джек.

Он зовет меня, но он находится в городе. Я перевожу взгляд с истерзанного тела Клео на Мидас.

Джек бежит ко мне, к стене... к Клео на другой стороне.

– Джек, она... она... – Я не могу договорить. Не могу нормально вдохнуть.

Я – высоко над землей, балансирую на стене между телом Клео и Джеком, который знал ее всю жизнь, но еще не в курсе ужасной новости. Пока.

Я напоминаю себе, что ничего точно еще неизвестно, помимо того, что темноволосая девушка, обутая в ботинки «Доктор Мартинс», не двигается.

– Оставайся на месте, хорошо? – Джек оглядывается, ищет, как поскорее подняться на стену и добраться до меня.

– Нам надо к ней. Там Клео. – Я показываю на нее, но он, естественно, не видит. – Она с другой стороны. Она... она, по-моему, упала. Ей нужна помощь.

Джек оглядывается. К нему бегут еще двое. Логан и Нора.

– Джек. Пожалуйста.

Он снова смотрит на меня. Я стою намного выше него, ветер будто специально начинает дуть сильнее каждый раз, когда я говорю, но Джек слышит меня. И видит. Я не сомневаюсь.

– Никуда не уходи, – грубо рявкает он и на мгновение напряженно смотрит мне в глаза.

Я киваю.

Он бежит вдоль стены, в том же направлении, куда шла я. Я прогоняю прочь все тревоги и беспокойства. Джек доберется до Клео. Он поможет. Все будет хорошо.

Все должно быть хорошо.

– Лекси! – Теперь меня окликает Логан.

Он и Нора стоят прямо подо мной.

– Иди дальше! Туда! – кричит он. – К лестнице! Ты спустишься.

Я качаю головой, поскольку с противоположной стороны стены появляется Джек – и резко останавливается. Он не подходит ближе к Клео. Не опускается на колени рядом с ней.

– Вызови помощь! – восклицаю я, пряча за отчаянием и паникой то, что боюсь признать правдой. – Врача, Джек! Парамедиков. Хоть кого-нибудь!

Я умоляю Джека все исправить. Изменить то, что я вижу, но во что отчаянно не хочу верить.

Джек смотрит на меня, и даже на таком расстоянии, с такой высоты я вижу все по его глазам. Здесь не нужна никакая помощь.

Уже слишком поздно.

Это не сон. Моя подруга мертва.

– Сейчас нам надо спустить тебя! – говорит он. – До этого мы ничего не сможем сделать. – Он спокоен и серьезен.

Это дает мне точку опоры. Но есть одна маленькая проблема.

– Как?

– Доберись до лестницы. Я пойду вместе с тобой! Только давай лучше на четвереньках! Ползи до конца стены! – И Джек сам направляется в ту сторону, показывая, куда я должна идти.

Клео мертва. И я не представляю, как принять произошедшее, как усвоить, справиться, как бы сильно эта мысль ни колотилась внутри меня, будто второе ужасное сердце.

Поэтому я не пытаюсь понять. Я сосредотачиваюсь на Джеке, на Норе и Логане.

Они все хотят помочь мне спуститься, и я послушаю их.

Потому что это не сон. И я одна не справлюсь, даже если я каким-то непостижимым образом сюда забралась.

Я ползу, с трудом удерживая равновесие, почти целую вечность. Ребята подбадривают меня. Говорят, что я уже близко и у меня отлично получается.

Но Клео все равно мертва.

Я давлюсь очередным всхлипом, но продолжаю ползти, пока не добираюсь до лестницы. Джек уже наверху и ждет меня. Он протягивает руку.

– Джек. Она...

– Знаю. – Его голос хриплый, потрясенный, но Джек смотрит на меня в упор. – Нам надо спуститься.

Он прав. Я не могу оставаться здесь. Мне холодно. Я в крови и не знаю, что случилось. Вообще не знаю.

Я легла в кровать и очнулась на стене.

Джек чуть отодвигается, и я кое-как ставлю ногу на первую перекладину лестницы. Не уверена, что мышцы меня теперь удержат, но Джек крепко обхватывает меня руками.

Он теплый.

Его тепло растекается по мне, напоминая о том, чем мы занимались в закусочной. О нашей связи, которая, может, и злит его, но для меня сейчас она – вся моя жизнь.

Он шепчет мне на ухо:

– Я держу тебя, хорошо?

Я дергано киваю. Мы кое-как спускаемся. Меня трясет, ноги подгибаются, но Джек не дает мне упасть. Когда мы достигаем низа лестницы и на землю надо прыгать, Джек буквально передает меня Логану с рук на руки.

Я опускаю ноги на землю, крепко держась за брата, Джек спрыгивает с последней перекладины.

– Она мертва, – шепчу я, обращаясь к Джеку. – Да?

Она не может не быть мертва.

Ни один живой человек не может лежать настолько неподвижно, в такой луже крови, под таким неестественным углом.

– Кто? – резко спрашивает Логан.

– Клео, – сдавленно отвечает Нора.

Я понимаю, что она плачет, причем уже довольно давно.

– Я увидела это во сне.

Логан недоверчиво кряхтит, но приобнимает Нору за плечо.

– Она с той стороны стены. До нее что-то добралось. – Джек говорит сурово и бесстрастно, но сейчас я уже лучше знаю, что это означает.

Я слышу нотки боли и горечи. И хотя в вертикальном положении меня удерживает Логан, Джек тоже здесь, потирает ладонью мою шею, и я задумываюсь: неужели мои прикосновения необходимы ему сейчас столь же сильно, как его – мне?

Нора покачивается, по ее лицу текут слезы, но она не говорит, не кричит, ничего. И это потрясает меня сильнее, чем если бы она завывала. А потом мы как-то все вместе обнимаемся. И поддерживаем друг друга.

– Здесь небезопасно, – говорит Джек, когда нас обдает порывом ветра.

Я дрожу от холода. Нора снимает свитер и протягивает мне. Я снимаю кардиган. Пожалуй, надо перед ней извиниться – это же ее вещь, которую я безнадежно испортила, – но я не могу сказать ни слова.

А вот этот свитер Норы – сухой и теплый. Настоящее блаженство.

Джек отводит нас в маленький круг света под уличным фонарем, но мы все равно находимся слишком близко к стене. Мне страшно.

– Надо вернуться в лавку, – говорит Джек. – Мы не сможем выяснить, что произошло, до утра.

– Нельзя бросать ее, – отвечает Нора, но ее голос срывается. – Мы должны... – Она растерянно замолкает.

И тут мы слышим сирены.

А потом видим мигалки – через несколько секунд на обочине тормозит полицейская машина, и из нее выходят два человека в форме.

– Ты вызвал копов? – спрашивает Нора у Джека.

– Нет конечно, – отвечает он и гладит меня по спине.

Логан тем временем хлопает меня ладонью по щеке, и мне хочется дать ему тумака, но потом я понимаю, что он стирает кровь с моей кожи.

У полицейских в руках фонарики. Они яркие. Назойливые.

Но они явно очень удивляются, увидев нас четверых.

– Боюсь, вам придется покинуть территорию, – заявляет более крупный коп. – Идите с офицером Бернсом, он возьмет у вас показания.

Невысокий полицейский, очевидно Бернс, ведет нас к машине, двигатель которой по-прежнему работает. Другой скрывается в темноте за стеной – там уже нет ни намека на свет, который помог мне увидеть Клео.

Я не сразу понимаю, что полицейский идет туда целенаправленно, словно зная, что он найдет.

Я смотрю на Бернса.

– Кто-то... кто-то пострадал за стеной.

Он кивает:

– Да, нам позвонили. А теперь не могли бы вы сообщить мне ваши имена? Можете предъявить документы, если они у вас с собой.

– Не с собой, – бесстрастно отвечает Логан.

В рации слышится шипение. Кто-то поспешно тараторит, называя какие-то загадочные коды, однако Логан, судя по всему, все понимает и напрягается.

А затем в рации раздаются слова, от которых у меня сдавливает грудь.

– Женщина... Темноволосая... Кровь. – И хуже всего: – Мертва.

Потом звучит последняя фраза, громко и четко, и мы все цепенеем.

– Не отпускайте свидетелей никуда.

Глава 24

– Мы не будем заниматься этим здесь, – с нажимом говорит Логан.

На лице брата нет никаких эмоций, но только потому, что он переключился в режим адвоката, и сейчас я даже рада этому. Он во всем разберется.

Я хочу в это верить. Очень хочу.

Но Клео мертва. К горлу подкатывает комок, очень хочется всхлипнуть, но с одной стороны меня держит Нора, с другой – Джек, и я должна терпеть. Для них Клео – более близкий человек, чем для меня.

По щеке, несмотря на отчаянные усилия, стекают несколько слезинок, но я не всхлипываю.

– Мы можем поехать в участок, – говорит полицейский. Не слишком доброжелательно.

Логан улыбается, и его улыбка острая как бритва.

– Мы оба знаем, что это необязательно, полагаю.

Коп смотрит мимо него, на меня.

– Нам лишь нужно выяснить, почему вы в крови. – Объяснение звучит вполне разумно. А голос – куда дружелюбнее. – Вы дрались с покойной?

Я помню только, как пришла в себя на стене, липкая, дезориентированная. Я качаю головой.

– Вы пытались провести реанимационные процедуры?

– Нет. Нет, я к ней не прикасалась.

Логан говорил, чтобы я не отвечала, но я не могу. Я просто хочу все осмыслить. Меня там не было. Я ее не трогала.

Не трогала.

– Тогда почему вы в крови? – спрашивает полицейский.

Слезы все текут.

– Не знаю. Не знаю.

Логан шикает на меня, но я повторяю это снова и снова.

Что я сделала? Почему я в крови? Я ничего не помню. Даже в виде сна. Я легла в постель – а в следующий момент я очнулась, и Клео была уже мертва.

Я до сих пор вижу ее обмякшее тело, и мне сейчас совсем не нужно об этом думать.

– Ей нужно переодеться, – строго отчеканивает Логан.

Голос брата кажется каким-то далеким, и я понимаю, что не дышу, ведь иначе услышала бы его нормально.

Я пытаюсь вдохнуть и повторить про себя считалочку.

«Раз, два, три, все нормально. Раз, два, три, твое воображение не может тебе навредить».

Только вот сейчас все происходит отнюдь не в моем воображении.

Полицейский подчеркнуто вежливо смотрит на Логана, но говорит раздраженно:

– Ей надо поехать в участок и ответить на несколько вопросов. Окровавленную одежду придется конфисковать.

– Она жертва ситуации, – возражает Логан. – В Мидасе так обращаются с жертвами?

– Жертвой чего вы стали? – спрашивает полицейский. Не сочувственно, не недоверчиво. Бесцветным тоном.

Если бы он вел себя как сволочь, я бы, наверное, сумела как-то собраться. Но я на самом деле отлично его понимаю. Я в крови, невзирая на то, что мне одолжили чистый свитер. Я в пижаме, разрисованной ломтиками желтого сыра, и босиком. Уверена, что волосы растрепаны как черт знает что. Все косвенные признаки указывают на меня – и можно даже предположить, что я сбежала из сумасшедшего дома.

Я уже не в первый раз сталкиваюсь с силами правопорядка из-за того, что хожу во сне. Обычно я отвлекаю их от своего спутанного сознания, ведя себя дерзко и вызывающе – Логану приходилось вытаскивать меня не из одного нью-йоркского участка.

Но сейчас я впервые увидела, как человек, которого я знаю, лежит мертвым в темноте.

Человек, к которому я хорошо относилась. Я не помню, сделала ли я что-то с Клео... а что, если сделала? Может, я уже превратилась в предвестницу смерти и разрушения? Значит, усилия Амелии не пошли прахом, если, конечно, я все правильно понимаю? Или нет?

Во мне не осталось ни грамма дерзости.

– Не знаю, – шепчу я.

Я буквально чувствую, как взбешен Логан.

«Никогда не разговаривай с копами, Лекси».

Сколько раз он меня предупреждал? Но Клео мертва.

И если это сделала я, я хочу, чтобы меня забрали. Хочу, чтобы меня навсегда заперли в заведении, которого я всегда панически боялась.

– Она не обязана отвечать ни на какие вопросы, – заявляет Логан копу. – Я отведу ее домой.

И тут из темноты быстрыми шагами выходит другой полицейский. Его лицо намного суровее, чем раньше. На руках – синие латексные перчатки, которыми он держит окровавленный нож.

Логан недобро щурится, но не реагирует. Нора, стоящая рядом со мной, пищит. Клянусь, я чувствую, как мысленно рычит Джек.

Я же могла лишь смотреть.

– У нас есть орудие убийства, – говорит рослый полицейский своему коллеге. – Покажите свои руки, – обращается он ко мне.

– Она ни в коем случае этого не сделает, – отвечает Логан.

Но я смотрю на свои руки. Одна ладонь сильно окровавлена. На другой тоже кровь, но на тыльной стороне. И мне кажется, что это... нехорошо. Я говорю себе, что точно знала бы, если бы зарезала Клео. Если бы нашла нож, взяла его и, увидев подругу...

Меня тошнит от одной лишь мысли о таком.

– Я не могла. Я бы не смогла. Дем...

– Молчи, – приказывает мне Джек низким голосом, который эхом отдается в сознании.

Секундой позже я закрываю рот. Джек обхватывает рукой мое запястье, и я сейчас не дрожу от холода только из-за его тепла.

– Сделаешь только хуже, – добавляет он.

Я не сразу понимаю, что он говорит. Голова все еще кажется тяжелой и слишком большой. Но потом меня осеняет.

Полицейские не верят в демонов. Если я скажу, что невидимые демоны пришли, убили мою подругу и забрызгали меня кровью, объяснение вряд ли мне поможет.

Я не представляю, что теперь делать, и вновь холодею, несмотря на то что Джек держит меня за руку. Значит, меня ждет психушка. Дурдом.

Ближайшая психиатрическая лечебница для сломанных душ вроде меня.

Но ведь до того, как проснуться на стене, я совсем не чувствовала себя сломанной.

Напротив. Рядом со мной Джек, и я в деталях помню, что между нами было в закусочной. С другой стороны стоит Нора, бледная и тихая, но я не забыла, как общалась с ней, уверенная, что мы уже подруги.

Мидас – особое место, которое исцелило меня.

И Мидас – совсем не то место, где я окончательно ломаюсь и выпускаю на свободу свою неизвестную личность, бегающую с ножом.

«Раз, два, три, все нормально, – считаю я. – Раз, два, три, твое воображение не может тебе навредить».

И я не позволю воображению заполнить белые пятна.

Я не убивала Клео.

Я позволяю мысли укрепиться во мне, затвердеть, словно кость.

«Я не убивала Клео».

Но я не помню, что я делала. Мы явно в какой-то момент были рядом. Почему она теперь лежит мертвая у подножия стены, а я – жива? Откуда взялся нож?

И это мы еще даже до крови не добрались.

– Нам придется вас задержать. – Здоровяк-полицейский очень серьезен. Говорит деловым тоном, совершенно уверенный в исходе диалога. – Я зачитаю ваши права, мэм. Затем надену на вас наручники.

С этими словами он смотрит на Джека, поскольку тот не собирается выпускать мою руку.

Ко мне прижимается Нора. Она выглядит потерянной.

Логан постепенно теряет адвокатский лоск, и я даже начинаю бояться, не арестуют ли и брата. Он спорит, швыряется законами, подзаконными актами и судебными решениями, и я вижу, что оба полицейских уже задумываются, не станет ли он проблемой, которую нужно устранить.

Нельзя, чтобы нас обоих посадили за решетку. Кто тогда нас вытащит?

– Логан, – тихо окликаю я брата, и он тотчас поворачивается ко мне. – Может, так действительно будет лучше всего.

Он матерится. Громко. Но подходит ко мне и смотрит в глаза.

– Они увезут тебя. Задержать тебя они имеют право только на двадцать четыре часа, если не получат ордер на арест. Я сразу же приеду за тобой.

Я киваю, он хмурится, и у меня складывается впечатление, что сейчас Логан схватит меня за плечи, как делал всегда, когда мы были помладше, чтобы донести до меня свои слова, если бы не считал, что копы уже теряют терпение.

И если бы я не была в крови.

– Они возьмут твою одежду, сфотографируют тебя, соберут улики. Это нормально, в рамках закона. Но если они начнут задавать вопросы, не говори ни слова, пока я не приеду. Поняла? Ни единого.

Я умудряюсь кое-как кивнуть, не сводя глаз со все сильнее мрачнеющих полисменов у него за спиной.

– Я тебя вытащу еще до того, как чертово солнце взойдет. Ясно?

Я снова киваю, хотя сомневаюсь, что он действительно сможет вытащить меня настолько быстро. Я поворачиваюсь к Джеку – он выглядит так, словно собирается подпасть под статью «Применение насилия в отношении представителя власти».

И это нам совсем не поможет.

– Все будет хорошо, – выдавливаю я и повторяю: – Все будет хорошо.

Я еще столько хочу сказать ему. И Норе. И брату.

Но мое время истекло.

Полицейские не обращаются со мной жестоко или чрезмерно грубо, но они полностью контролируют ситуацию. Они направляются ко мне. Один из них заводит мои руки за спину под не слишком удобным углом, и мне даже не надо видеть наручники: я и так понимаю, что именно происходит с моими запястьями. Другой коп зачитывает вслух мои права – эти фразы, наверное, давно вызубрили наизусть буквально все, ведь мы постоянно слышим их в сериалах.

Мне кажется, что я попала в какой-то спектакль, где знаю свои реплики, но почему-то не представляю, что произойдет дальше.

Я оглядываюсь через плечо и вижу остальных троих – они потрясены не меньше моего.

Но в глаза я смотрю Джеку.

Джеку, чье разъяренное лицо если меня и не успокаивает, то по крайней мере помогает почувствовать себя получше.

А потом меня бесцеремонно ведут к полицейской машине, советуют пригнуть голову, садясь внутрь, и устроиться поудобнее с руками за спиной, и увозят.

Я устала. И лучше мне не становится.

Скорее, даже еще хуже, но я ничего поделать не могу. Меня увозят в район Мидаса, который я раньше никогда не видела, вниз по реке. Когда наступит Пир, копы будут под камеры рассказывать о том, сколько народу погибло от внезапного наводнения и как все трагично, мол, даже стена не помогла.

Я где-то читала, что полицейский участок специально разместили подальше от старого города, где стоит старинная тюрьма, которую, конечно, сейчас превратили в музей для туристов. Но сегодня меня отводят в совершенно реальный следственный изолятор, куда никто за деньги точно не пойдет.

Он маленький, напоминает ничем не примечательное офисное здание, но это все равно изолятор. Всего одна камера, а не целый ряд. Никаких охранников, которые на меня орут, – лишь двое полицейских, которые меня задержали.

Они фотографируют меня. Руки, лицо, одежду. Я не могу принять душ, – здесь его вообще нет, сообщают мне, – но в камере есть раковина, где я могу умыться. Я в полном оцепенении сдаю отпечатки пальцев, потом мне велят переодеться в тюремную униформу.

Я отвратительно выгляжу в оранжевом.

Я так и говорю Логану, когда он приезжает.

– Знаю, Лекс, – хрипло отвечает он. – Я на тебя, кстати, смотрю.

Мы оба смеемся над шуткой – ладно, если честно, это истерика, – однако даже не улыбаемся, когда полицейские возвращаются.

Они задают мне вопросы, на которые я не могу ответить – и не могла бы, даже если бы Логан разрешил мне говорить, а он не разрешил. Мой брат-близнец использует всевозможные адвокатские хитрости. Но они никого не впечатляют. Ничего не работает. Ему в конце концов приходится уехать.

Я впервые провожу ночь в тюрьме. Плачу, закрыв лицо руками, которые пахнут отбеливателем – должно быть, тем, которым стирают отвратительный комбинезон, – хотя слез у меня мало.

Я довольно быстро отрубаюсь, несмотря на обстановку.

Есть в этом и кое-что хорошее. Я привыкла спать и просыпаться в самых отвратительных местах. Я так всю жизнь делаю.

И мне снится валун.

Сон довольно неприятный, но у следственного изолятора есть одна отличная черта: когда ты ходишь во сне, сквозь надежно запертую стальную решетку просочиться нельзя.

По крайней мере, я не могу.

Когда на следующий день Логан приезжает ко мне, я понимаю, что никакого чуда, которое позволит мне прямо сейчас уйти, не случилось. Я хочу спросить его, что сделали с Клео, где она. Хочу узнать, кто ухаживает за Виргинией.

Но мой брат слишком мрачен, и я молчу.

– Они выписали ордер на твой арест.

Я причесывалась пятерней, как обезьяна. Я даже не могла помыть голову. Это неудобно делать в раковине.

Услышав про арест, я перестаю думать о своих волосах и переспрашиваю:

– Арест?

Логан, к его чести, смотрит мне прямо в глаза. Даже не моргает.

– Через несколько минут тебя переведут в окружную тюрьму.

Мое сердце уходит в пятки. Здесь, в Мидасе, со мной произошло много чего странного, но сейчас уже совсем другой уровень. Моя подруга мертва. Явно убита, раз нашли нож. А меня сейчас посадят в окружную тюрьму.

– Что?

Он по-прежнему смотрит на меня в упор.

– К сожалению, из-за природы совершенного убийства и твоего... сомнительного психического состояния тебя нельзя выпустить под залог.

Я отчаянно пытаюсь не расплакаться, но из-за усталости и тошноты это трудно. И еще из-за того, что он сказал про залог.

– Логан, иди ты! Не говори со мной так, словно я вместе с тобой училась на юрфаке. Объясни по-человечески.

Логан растирает ладонями лицо, и я понимаю, что он явно не спал.

– Тебя просто отвезут в другую тюрьму. Ничего особенного, – говорит он. Хотя, судя по тону, ситуация как раз особенная. – Там даже лучше, сможешь принять душ. Потом я приеду к тебе, мы обсудим, что делать дальше. У Джека есть кое-какие идеи. Нора... – Он не договаривает. На лице мелькает что-то похожее на раздражение – только вот намного мрачнее, намного сильнее обычного.

– Что с Норой? – вскидываюсь я.

А вдруг то, что убило Клео, теперь охотится на всех нас? Неужели поэтому Виргиния предупреждала нас, чтобы мы держались вместе? Нора...

– С ней все нормально, – кратко отвечает Логан. – Сейчас надо беспокоиться только о тебе. Просто делай, что тебе говорят, не отвечай ни на какие вопросы о том, что произошло на той стене, и доверься мне – я разберусь, что делать. Даже если понадобится больше времени, чем мне хотелось бы. Если будет нужно, я попрошу помочь всех юристов, у которых передо мной должок. С тобой ничего не должно случиться, пока я этим занимаюсь. Поняла?

– А что, если... – Я даже не могу договорить. Выразить мысль.

Я верю, что не убивала Клео. Что не могла.

Я знаю, что не убивала ее.

Но что, если я не была собой в тот момент?

Логан грубо заявляет:

– Нет. Ты здесь ни при чем, Лекси. Точно. – Он наклоняется ко мне и понижает голос: – Мы договорились, что будем верить в хрень с демонами, Лекс. И мы не забудем об этом. А ты просто перепугана и ничего не помнишь. Там были демоны. Вопрос закрыт.

Я киваю, хотя, конечно, в голове крутится вопрос... а что, если я тоже демон и помогаю им или нахожусь под их контролем?

Может, сны – на самом деле видения той части меня, к которой у меня нет доступа?

Что, если нас ждет самая безумная выходка Лекси Дарлинг: я лягу спать и в трансе перебью всех своих новых друзей? Да еще и брата заодно?

Все во мне отрицает такую возможность. Моя бабушка не вернула бы меня сюда ради этого. Я уже приняла ситуацию с Мидасом как данность. Я поверила.

Но...

Но если демоны все-таки до меня добрались? Люди двести лет с ними сражались – и проигрывали. Возможно, и я... проиграла?

Я не могу ничего сказать Логану, хотя он мой брат-близнец.

Я понимаю, что у него самого все висит на волоске – я еще никогда его таким не видела.

Логан боится за меня, я уверена. И винит во всем себя. Ведь, несмотря на его знания и связи, он не смог разрешить проблему сразу же.

Мой брат был сильным ради меня столько раз, что я давным-давно сбилась со счета. А теперь – моя очередь. Я смаргиваю слезы. Собираю волю в кулак и напоминаю себе об одной вещи.

Я всегда была права. Мои сны – это не просто сны. Мое «безумие» не так уж безумно, потому что демоны существуют.

И Мидас существует. Я тут родилась. Я должна была вернуться сюда, потому что была создана здесь.

Так сказала моя мама.

Я справлюсь.

А если я с чем-то не могу справиться, например со смертью Клео, от одной мысли, о которой у меня перехватывает дыхание, – я разрешаю себе подумать об этом позже. Когда я буду чувствовать себя в безопасности. Когда выберусь отсюда, а очередной кошмар, который не идет ни в какое сравнение с моими снами, наконец закончится.

Я не могу позволить себе даже думать о том, что может быть другой исход.

Потому что я должна продержаться.

И когда приезжают полицейские, чтобы отвезти меня в окружную тюрьму, я не сопротивляюсь. Я не говорю ни с кем о том, что произошло. Я в основном помалкиваю. И отчаянно стараюсь быть смелой.

Окружная тюрьма действительно получше, чем следственный изолятор, и все бытовые проблемы, которые у меня там возникли, как ни странно, уже решены. Правда, мои сны никуда не денутся, но я говорю себе, что все будет замечательно. Я уже приняла душ, пусть и не такой комфортный, к которому привыкла. Да, тут довольно шумно, прямо как в тюрьмах, которые я видела по телевизору, но и это нормально.

Во вторую, очень долгую ночь в тюрьме мне снится Клео. Она окровавленная и растерзанная, но стоит рядом со мной. По ее лицу течет кровь, она что-то говорит, но я не могу понять что. Ее голос слишком тихий, и я заглушаю Клео своими всхлипами.

Я пробуждаюсь. По моим щекам текут слезы, получается, я всхлипываю не только во сне, но и наяву. А потом я понимаю, что в камере кто-то есть. Я резко вскакиваю и чувствую себя куда менее храброй, чем накануне...

– Логан. – Я вытираю щеки и смотрю на брата.

Не хочу, чтобы он беспокоился еще сильнее, поэтому выпаливаю:

– Мне приснилась Клео.

– Мне жаль, – произносит Логан, но он ведет себя как-то... странно. Почти отрешенно. – Тебя сейчас выпустят. – Но он не радуется.

Я в полном недоумении.

– Что случилось?

– Убийца сознался, – говорит Логан, но отнюдь не с торжеством, а стиснув зубы. Он в ярости.

– Кто?

Логан молчит. Он не хочет говорить. Это совершенно очевидно.

– Да что с тобой, блин, происходит, Логан? Ты...

– Нора. – Он бросает ее имя между нами, словно бомбу.

Я моргаю.

– Что случилось с Норой? Что ты...

Темные глаза Логана вспыхивают.

– Это Нора, Лекси. Она сдалась полиции.

Глава 25

Волна облегчения, нахлынувшая, когда Логан вывел меня из тюрьмы на свет божий, накрывает с головой – и исчезает еще даже до того, как за мной закрывается дверь, сменяясь таким же сильным чувством вины.

Потому что я, конечно, на свободе – а вот Нора нет.

– Зачем она это сделала? – спрашиваю я у Логана на ходу. И моргаю, борясь со слезами.

Откуда они взялись, – потому что я действительно плачу или потому что осеннее солнце кажется невыносимо ярким после тюремной камеры, – я не знаю.

Логан так напряжен, словно его челюсть вот-вот разломится пополам.

– Вообще, блин, не представляю.

– Но ты ее вытащишь, – говорю я скорее для того, чтобы подбодрить себя. – Ты все исправишь.

Логан все исправляет. Моя жизнь – лучшее тому доказательство.

Но хотя он твердой рукой ведет меня к просторной парковке, которую я не видела, когда сидела в наручниках на заднем сиденье полицейской машины, он ничего не отвечает. И чем дольше длится пауза, тем неспокойнее мне становится.

Я сумрачно смотрю на брата.

– Ты вытащишь ее. Ты же всегда так делаешь.

Он не отвечает на мой взгляд.

– Она призналась, Лекси. Я мало что могу сделать, когда у нас – явка с повинной. Вот почему я ее, блин, всеми силами отговаривал. Но она была очень решительна. Даже притащила чертов окровавленный кардиган, который тебе одолжила, и притворилась, что она была в него одета.

Я не могу вообразить Нору, сидящую в тюрьме. Ведь здесь роба, воняющая отбеливателем, флуоресцентные лампы и шум. Я замираю как вкопанная.

– Я вернусь.

Я достаточно сильная. Я выдержу. У меня есть опыт нахождения в некомфортных условиях.

– Мы скажем копам, что она просто выгораживает меня. Мы можем это доказать.

Но Логан еще крепче хватает меня и не дает повернуть обратно – что ему очень легко удается. Вечно забываю, что этот гад полностью состоит из мышц.

И сейчас он разъярен.

– Тебе нельзя жертвовать собой ради нее. Тогда вас обеих посадят. И даже у меня не хватит влияния, чтобы вас вытащить.

– Мы не можем ее оставить, – шиплю я сквозь стиснутые зубы.

– Сейчас у нас нет выбора, – шипит он в ответ. – Но если ты вдруг забыла, Лекс, мы находимся рядом с тюрьмой, а значит, за нами практически наверняка наблюдают. Мидас – маленький городок, только что погибла женщина, и я уверен, никто не будет рад, что убийцей окажется местная девчонка, когда в деле замешаны двое чужаков из Нью-Йорка.

Я таращусь на него, он смущен. Но лишь немного.

– Ты ведь слушаешь те же самые подкасты об убийствах, что и я.

– Мы вроде бы не в подкасте об убийстве, Логан.

– Пока.

Из-за горя и чувства вины меня едва держат ноги, но я не падаю. Логан ведет меня к машине, которую мы когда-то взяли напрокат. Я не знаю, что делать. Я хочу поговорить с Норой. Хочу наорать на Нору, перемотать время обратно и привязать себя к кровати отвратительными венками из волос, которые хранятся в антикварной лавке. Логан прав, и нам нужно отложить любые истерики до тех пор, пока мы не отъедем подальше от тюрьмы, копов и надзирателей.

Надо сесть в машину и уехать.

Но мои руки просто не хотят открывать дверцу.

Меня мучает вопрос, зачем Нора решила занять мое место.

– Садись, Лекс. – В голосе Логана появляется мягкость, которой сегодня еще не было.

Как будто признание Норы давит на него еще сильнее, чем на меня, хотя я искренне не понимаю причин. Она же пожертвовала собой не ради него.

– Мы едем в антикварную лавку.

Я вспоминаю, как последний раз видела Джека у стены, защищающей от наводнений, и на глаза снова наворачиваются слезы. Я забираюсь в салон.

– А Джек знает? Ну, про Нору?

Логан уже за рулем. Он не отвечает, и это само по себе ответ – который мне совершенно не нравится.

– Он не в курсе?

Я даже не могу представить, как он отреагирует. Хотя нет, пожалуй, могу.

О чем вообще Нора думала?

– Вот ты ему и скажешь, – рявкает брат. – Мне сегодняшнего общения с гребаными Беллами хватит на всю оставшуюся жизнь.

Логан выруливает с парковки и едет к пропускному пункту. Я оглядываюсь на тюрьму. Нора пришла сюда по доброй воле. Она призналась в убийстве.

– Она ведь не хотела... – начинаю я.

– Нора точно знала, что делает и кто мог бы ее остановить, – тихим, гневным голосом перебивает Логан. – Воспользовалась Гаррисоном, чтобы отвлечь остальных, сбежала и провернула все в одиночку. И – да, Лекси. Она хотела. Она специально это сделала.

Он почему-то разъярен из-за нее. Меня ситуация совсем не радует, но скажу честно: я была готова биться об заклад, что Логана не станет так сильно беспокоить судьба Норы, раз уж я очутилась на свободе, – судя по тому, как он обращался с ней во время нашего пребывания в Мидасе.

Но сейчас Логана не нужно расспрашивать. Брат похож на дикаря, хотя всегда выглядит безупречно. Сегодня он одет в футболку и джинсы, а не в привычный костюм от «Армани». Темные волосы почти так же растрепаны, как мои.

Его реакция – слишком избыточная.

Но я тотчас поправляюсь, поскольку в таких обстоятельствах сорвать резьбу он может очень легко. Кто-то умер.

Клео умерла.

Я откидываюсь на сиденье и закрываю глаза. Логан молча ведет машину, я не поднимаю веки. Не хочу смотреть на стену от наводнений.

Не хочу видеть место, где лежала Клео.

Не хочу вспоминать, как я стояла наверху в жуткой тишине, липкая от крови.

Однако я это чувствую, когда мы въезжаем на территорию Мидаса. Тяжесть. Как будто воздух меняется в момент пересечения границы, и меня это злит. Меня бесит все, что произошло после того, как я совершила невероятную ошибку и целых несколько минут думала, что теперь, наконец-то, все хорошо.

Но я помню, как поднималась по лестнице в «Лавке болотной лисы», ощущала на себе взгляд Джека, чувствовала его совсем рядом.

Я помню тихий шум, словно мы настроены на свою отдельную частоту, и не хочу терять все эти чувства.

Что бы ни случилось.

Когда машина тормозит, я открываю глаза и щурюсь от солнца. На улице полно народу, но Логану как-то удалось припарковаться возле закусочной. Хотя двигатель он не глушит.

Я хмурюсь.

– Ты не зайдешь?

Он запускает пальцы в волосы.

– Я поеду обратно, разбираться с Норой, – сердито говорит брат. – Я сегодня смогу встретиться с ней в качестве ее адвоката, но, не считая адвоката, она может принимать посетителей, не являющихся ее родственниками, лишь раз в шестьдесят дней. А вам с Джеком надо хорошенько подумать вместе. Может, найдется какой-нибудь способ все исправить, я имею в виду остановить демонов Мидаса. У вас будет один реальный шанс с ней увидеться. И нельзя, чтобы он пропал втуне.

И я понимаю, что реальность здесь на самом деле не такая, как все думают. Есть мир, в котором работает полиция, а есть мир демонов, который копы даже не видят.

А это значит, что надежда есть.

Эта возможность помогает мне собраться с силами. Мне удается открыть дверь машины и даже выйти на тротуар. Я по-прежнему одета в тюремный комбинезон, но надеюсь, что туристы примут робу за смешной фестивальный костюм. Логан внимательно смотрит на меня: брат явно еще не может решить, ехать или остаться.

– Давай, – говорю я. – Помоги Норе. Я что-нибудь придумаю. – Я захлопываю дверь автомобиля и поворачиваюсь, чтобы твердым шагом, расправив плечи и горделиво подняв голову, войти в закусочную.

Я готова сделать все необходимое, чтобы спасти Нору. После очень горячего душа.

Но тут вижу Джека. На пороге закусочной. На его поясе фартук.

Я столько раз в жизни ломалась и разваливалась. Трескалась по швам, раскалывалась, падала, истерила, в общем, можно подобрать еще тысячу синонимов к слову «не выдерживала».

Но я не хочу, чтобы это случилось сейчас. Я такого не допущу.

Ради всех, кто любил Клео, я справляюсь. Я найду способ всех нас спасти. Ради Клео, которая заслуживала намного большего, чем получила.

Джек мгновенно преодолевает расстояние между нами и обнимает меня так крепко, что я едва дышу, – но ничто не успокаивало меня так хорошо с тех пор, как я очнулась на проклятой стене.

Внутри всплывает всхлип, и я не могу его сдержать. Я рыдаю, уткнувшись Джеку в грудь. Захлебываюсь. Он сжимает меня в объятиях. Он молчит. И даже не обнадеживает – сейчас любые слова утешения прозвучат как вранье. Зато он дает выплакаться, что необходимо мне больше всего.

Затем я отстраняюсь и смотрю на него.

– Прости...

Джек не дает мне договорить – целует меня в лоб, в щеку, потом в губы. Это отчаяние и утешение, горе и облегчение – могучий коктейль эмоций, в котором я хочу полностью раствориться.

Внезапно я слышу голос брата:

– Это что еще такое, черт возьми?

Мы с Джеком поворачиваемся на звук. Двигатель машины по-прежнему работает, но Логан уже не за рулем, а стоит рядом с машиной. И выглядит так, словно вся цепочка последних событий, сделавшая его похожим на дикаря, не идет вообще ни в какое сравнение с целующим меня Джеком Беллами.

Или, может, с тем фактом, что я отвечаю на поцелуй Джека Беллами. Трудно сказать.

– Да вроде все очевидно, – отвечаю я, запоздало понимая, как зарделись мои щеки. – Особенно для такого крутого адвоката, как ты, Логан.

Примерно минуту Логан неподвижен, но кажется, что его глаза вот-вот выскочат из орбит. Как будто голова сейчас просто взорвется... но вдруг он запускает обе пятерни в волосы – с таким видом, словно предпочел бы, чтобы его пальцы сомкнулись на наших шеях, – быстро садится в машину и уезжает.

– Пойдем, – мрачно говорит Джек.

Он обнимает меня за талию и ведет в закусочную, распугивая туристов свирепым взглядом.

Мы пересекаем зал и направляемся в антикварную лавку, но Джек останавливает меня на пороге – мы не продвигаемся дальше, чтобы не попасть в мир пустых оконных рам и кукол с мертвыми глазами.

Джек разворачивает меня лицом к себе и кладет свои большие сильные ладони на мои щеки. Внимательно разглядывает меня.

– Ты в порядке?

Я пытаюсь кивнуть или улыбнуться, но толком не получается ни одно, ни другое.

– Наверное, нет, но держусь.

Прежде чем Джек успевает ответить, мы слышим знакомый стук трости Гаррисона по полу.

Я смотрю мимо Джека: к нам шаркает Гаррисон.

– Значит, у тебя есть девушка, – добродушно улыбается старик.

В глазах снова щиплет, но я справляюсь. Тем не менее отпускаю Джека, подхожу к Гаррисону и обнимаю его – очень осторожно, чтобы ничего ему не сломать. Он похлопывает меня по спине. По-моему, даже бормочет: «Тише, тише», после чего мы втроем идем вглубь антикварной лавки.

Все просто ужасно, но, если бы мне пришлось столкнуться с этим в одиночку, было бы во сто крат хуже.

Но сейчас я не одна.

– Как Логану удалось тебя вытащить? – спрашивает меня Джек и усаживает в старое кресло.

Потом помогает дедушке устроиться в другом кресле. Похоже, Джек не верит, что мы можем долго стоять на ногах.

Я хочу ответить на вопрос, но это значит, что придется рассказать о Норе. И ему, и Гаррисону – последний очень бледен и даже в кресле опирается на трость.

Я злюсь, что пока они ничего не знают. Ведь им следовало бы знать. Но еще сильнее меня бесит, что рассказать обо всем придется мне.

Но выбора нет.

– Он не смог меня вытащить, – сипло отвечаю я. – Это сделала Нора. Она созналась полиции.

Тишина оглушительна. На лице Джека медленно проступает понимание. А потом выражением меняется на яростное, такое же, как у Логана.

Джек шагает к двери.

Я едва успеваю вскочить и встать у него на пути. Я уверена: он не оттолкнет меня. И я не ошибаюсь.

Я кладу руки ему на грудь, но скорее чтобы успокоиться самой, а не чтобы сдержать его.

– Джек, послушай. Логан прямо сейчас едет к ней, чтобы сделать все, что возможно с юридической точки зрения. Но и мы тоже должны сделать все возможное.

Его зеленые глаза буравят мои.

– Не представляю, зачем она так поступила, – добавляю я. – На нее что-то нашло, но...

– Лекси, – перебивает Джек. – Мы говорили. О твоем сне про валун. – Он кладет свои ладони на мои, обхватывает их пальцами и убирает со своей груди. Но не отпускает. – О том, что я хочу сходить с тобой туда. О начале и конце, о которых говорила Виргиния. Я думал, что тогда мы что-нибудь выясним, но, конечно же, не мог отправиться к этому камню без тебя, пока ты была в тюрьме.

Я резко выдыхаю.

Нора пожертвовала собой ради меня. Ну, по крайней мере, ради общего дела. У меня кружится голова.

– Хорошо. Тогда нам надо к валуну. Прямо сейчас.

А душ идет на хрен.

– По-моему, вам нужно дождаться Хэллоуина, – подает голос Гаррисон.

Я смотрю на него. Он листает стопку старых дневников, до которых сумел дотянуться.

Гаррисон задумчиво продолжает:

– Джек рассказал мне все. Сделку заключили на Хэллоуин. Если поверить снам и бессвязным словам Виргинии... – Похоже, он сомневается в сказанном, но в тоне не чувствуется презрения.

Больше похоже на усталость опытного человека, который сделал одолжение и согласился выслушать нас, юных и наивных.

Мне обычно не нравится, когда мне делают одолжение, но сейчас явно не стоит обращать внимание на подобные мелочи. Улыбнуться не получается, и я киваю.

– Если вы готовы рискнуть, идти к валуну нужно на Хэллоуин. – Гаррисон стучит пальцем по стопке дневников. – Минуло двести лет со дня заключения сделки. Время имеет вес. Мне кажется, оно важно.

Звучит логично, но Хэллоуин наступит только завтра ночью. Мысль о том, что Норе придется сидеть в тюрьме, меня пугает, но Джек уже соглашается с Гаррисоном.

– Хорошо, дедушка. Думаю, ты прав. – Он треплет старика по плечу. – Я отведу Лекси в закусочную. Ей нужно поесть. И наверное, помыться.

– Определенно, – бормочу я.

Джек по-прежнему смотрит на дедушку.

– Поищи нужную информацию в старых записях. Я имею в виду, связанную с валуном и со сделкой. Когда мы придем к камню, нам будет необходимо сделать что-то конкретное. Сказать особые слова или сделать что-нибудь этакое.

«Кровь», – думаю я.

Гаррисон кивает, он рад, что его попросили о помощи. Он поглаживает обложку верхнего дневника.

– Поищу.

Джек отпускает одну мою руку, но не другую и выводит из антикварной лавки. Странно, что Гаррисон заявил, что лучше подождать, – я чувствую это буквально всем своим существом. Хотя мы действительно можем сходить и завтра, на Хэллоуин.

Мы хоть сто раз туда сходим, если понадобится. Но зачем медлить? Особенно сейчас, когда Нора за решеткой? Даже пять минут в тюрьме – слишком много.

– Джек...

Он перебивает меня:

– Не беспокойся.

Мы останавливаемся в коридоре, он смотрит на меня сверху вниз своими зелеными глазами.

– Мы не будем ждать Хэллоуина.

Я не могу отвести от него взгляда. Моему сердцу больно. На лице Джека – ярость и решимость.

– Сегодня вечером, Лекси.

Глава 26

Джек отводит меня наверх, хотя в закусочной полно посетителей. Он, похоже, их не замечает. Вообще ничего не замечает, кроме меня.

– Тебе надо помыться, поесть и немного поспать, Лекси.

Я жутко хочу в душ, но не знаю, сумею ли удержать в себе хоть какую-то еду. И не представляю, как смогла бы поспать даже при самом наилучшем развитии событий – а это явно не наилучшее, – когда в голове упорно крутится мысль о том, что Нора заняла мое место.

И о том, что случилось, когда я попыталась здесь поспать в прошлый раз.

И еще я думаю о валуне. О месте, где была заключена первая сделка с демонами, а потом все понеслось.

– Что мы будем там делать? – спрашиваю я тихо, почти шепотом, пока мы поднимаемся по лестнице.

Джек держит меня за руку, что кажется вполне естественным.

– Мы ничего не знаем. Мы можем выпустить на свободу что угодно. И уже потеряли... – Но я не могу заставить себя произнести ее имя.

Клео не встретит нас, громко топая и ухмыляясь. Из-за всего, что случилось – и ведь это только начало, – у меня сжимается горло.

Джек тащит меня к ванной.

– Я так и не смог разобраться, поэтому придется импровизировать. Все нормально, Лекси. Я знаю, как защититься от демонов.

– Клео тоже знала. Да?

Четкий ритм его шагов на мгновение сбивается. Он не может сразу ответить на вопрос и тяжело вздыхает.

Я чувствую себя последней сволочью, но на самом деле в нынешних обстоятельствах мой вопрос кажется вполне разумным.

– Я хочу, чтобы все закончилось, но не хочу, чтобы закончились мы, – шепчу я, когда он открывает дверь ванной. По-моему, я еще никогда и никому не говорила что-то настолько искренне.

Джек отпускает мою руку. Мне это не очень нравится, но он смотрит на меня, и я вижу в его взгляде жар и свет, горе и напряжение.

– Двигаться вперед можно только шаг за шагом. И следующий шаг для тебя – принять душ.

Джек практически прижимается ко мне, потому что помещение очень маленькое, но я совсем не возражаю. Он крутит кран – из душа льется вода.

– Джек.

Мои руки сами лезут под его рубашку. Я не хочу его отпускать.

Но отпускаю, когда он убирает мои ладони от своей груди.

Затем улыбается одним уголком рта.

– Принесу тебе полотенце и одежду, – спокойно говорит он. – Помойся.

Это приказ, причем вполне выполнимый и не грозящий немедленной смертью или нападением демонов, и в итоге я слушаюсь. Кидаю отвратительную тюремную робу в угол, забираюсь в крохотную душевую кабинку и встаю под тоненькую струйку воды. Давление слабое, но вода хотя бы теплая.

На какой-то момент кажется – это лучшее, что произошло со мной за всю жизнь. Ведь во время своего кратковременного пребывания в тюрьме я всерьез считала, что больше никогда не почувствую себя по-настоящему чистой.

Но чем дольше я стою, тем сильнее избавляюсь от тюремного ощущения, поэтому могу признаться себе, что душ явно не выиграет никаких наград на конкурсах ванных комнат. Ну и ладно. Мне, конечно, не так приятно, как хотелось бы, но свою работу вода сделала. Мне удается вымыть голову шампунем – он стоит на полочке и пахнет клубникой. Потом я натираю кожу сомнительного вида мылом, но – эй! – оно хотя бы пенится, и я становлюсь чище.

Буквально что угодно лучше, чем тюрьма, – но после этой мысли я сразу вспоминаю о том, что Нора сейчас в камере, и грустнею.

Скрипит дверь.

– Полотенце и одежда – на раковине, – говорит Джек.

Дверь закрывается. Я хмурюсь из-за того, сколько свободного пространства он мне оставляет. Словно держится на расстоянии.

Но он брал меня за руку, верно? Значит, теперь все-таки стоит задуматься о том, что действительно важно.

Клео мертва. Нора в тюрьме. Демоны начинают пировать раньше срока.

Я выключаю душ и вытираюсь полотенцем, которое оставил Джек, – оно на удивление большое и пушистое. Надеваю свою одежду – аллилуйя. Пытаюсь как-то уложить пальцами мокрые волосы, но мне совсем не нравится отражение в зеркале.

Бледная. Жалкая. С затравленным взглядом. Я отворачиваюсь и покидаю ванную комнату.

Джек ждет меня в коридоре.

– Мог бы и зайти, – замечаю я. – Что ты там не видел?

Он обнимает меня за талию, будто не уверен, что я могу двигаться самостоятельно. Ничего не говорит, просто отводит в комнату, где я спала – ну, точнее, немного поспала, прежде чем оказалась на стене.

Я не сразу решаюсь войти, когда он распахивает дверь, но, заглянув внутрь, вижу защитные талисманы из дома Амелии, разложенные на комоде у кровати. Еще там поднос с едой – миска с фруктами и половина сэндвича. Это не испортится, если я поем позже.

– Должно быть, это принесла Нора, прежде чем... – бормочет Джек, показывая на камешки в виде сердец, потом поворачивается ко мне. – Тебе надо отдохнуть.

– Нет, мы должны...

– В твоих мешках под глазами слона можно спрятать, принцесса. Ты сейчас должна или поспать, или поесть. Рекомендую и то и другое. Мы сегодня идем к валуну, тебе понадобятся силы. Так что принимайся за дело.

Он отводит меня к кровати, откидывает одеяло и подталкивает меня, чтобы я села. Но я стою. Я не знаю, как выполнить хотя бы одно из двух его заданий. Особенно если он оставит меня здесь одну... а он должен.

У него есть работа – закусочная, в которую набилась толпа людей, съехавшихся сюда на Хэллоуин. У него своя жизнь, но, если я останусь одна и усну, вдруг я опять очнусь на стене?

– Твою комнату будут все время сторожить. Не бойся, что опять куда-нибудь уйдешь, – очень серьезно добавляет он.

Джек присаживается на край кровати, и я медленно опускаюсь на матрас.

Я не спорю с Джеком, а он смотрит мне в глаза и убирает мокрый локон с моей щеки.

– Мы разберемся во всем сегодня ночью, – продолжает он твердо, как будто это уже решенное дело.

Может, я не до конца ему верю, но его настрой действительно помогает мне. Я чувствую в нем опору.

Потому что я хочу в первую очередь верить, что мы сумеем выжить.

В отличие от Клео.

Я моргаю, борясь со слезами, которые подступают всякий раз, когда я о ней думаю. Потом делаю дрожащий вдох. Джек не отрываясь смотрит на меня, а его глаза слишком зеленые – и я заставляю себя кивнуть.

Я пока толком не представляю, справимся ли мы со всем этим кошмаром целиком или хотя бы частично. Я много лет подряд видела плохие сны, страдала от приступов лунатизма и знаю, что в некоторых вещах невозможно разобраться никогда. С ними нужно просто жить – настолько хорошо, насколько получается.

«Это другое», – строго говорит голос внутри меня.

И я мысленно соглашаюсь. Все верно.

Во-первых, это происходит не только со мной. Клео мертва. Нора в тюрьме. И мы должны действовать – ради них обеих.

Остались только мы. У нас нет больше никого, кроме нас.

У нас нет иного варианта – только победа.

Я прижимаюсь лбом к плечу Джека, он обхватывает меня руками. Мы еще долго так сидим. Его крепкое тело поддерживает меня, ровное биение сердца дарит успокаивающий ритм.

Потом он вздыхает и отстраняется. Его зеленые глаза снова смотрят прямо в мои.

– Я люблю тебя, Лекси.

Слова настолько неожиданные, что я даже не сразу их понимаю. Не могу осмыслить. Любит? По моему опыту, нужно... время. Месяцы. Даже годы. Надо тщательно все взвесить, жить вместе и совершать рациональные поступки. Я так никогда не умела и ничего похожего не чувствовала.

Ведь я нестабильная.

Джек реагирует на мое ошеломленное молчание совершенно неожиданно. Он смеется.

– Ты чего? – недовольно спрашиваю я. Это шокировало меня не меньше, чем признание в любви.

Он качает головой.

– Не знаю. Всю жизнь я думал, на меня наложено проклятие... Я имею в виду, что я для кого-то предназначен. – Потом он серьезнеет и берет меня за руку. – Но это ты. И всегда была только ты. Никакое это не проклятие, Лекси, а дар.

Я хочу ему верить. Всем сердцем. Значит, я могу быть для кого-то даром? Но правда заключается в том, что, когда я сюда приехала, случилось нечто ужасное. И насколько мне известно, именно в этом состоит мое предназначение.

– Клео мертва.

Джек кивает, сглатывает. Его глаза вспыхивают.

– Здесь нет твоей вины.

– Откуда ты знаешь? – шепчу я, чувствуя, как сердце пытается пробить грудную клетку. – Да, ее убили демоны, но что, если она пыталась помочь мне? Спасти меня от чего-то?

Джек погружается в размышления, и что-то во мне резко смягчается, поскольку он всегда так делает. Обдумывает все. Изучает детали, собирает информацию. Он методичен и надежен. Он именно такой, какой я никогда не была.

– Давай предположим, что Клео пыталась тебе помочь, – вскоре говорит он. – Твоя мама помогла мне. Спасла меня и умерла – таков был ее выбор. Но тебе не понравится мысль, что я могу винить в этом себя.

Я закатываю глаза, но в основном для того, чтобы не расплакаться.

– Тебе было четыре года.

Джек нежно проводит большим пальцем под моим глазом, потом – под другим.

– Какая разница? Люди помогают друг другу. Да, Лекси. Может, Клео спасла тебя. А может, оказалась там по другой причине. Но это с ней сделала не ты. Ты не причинила ей боль.

– Я верю, что не делала, – выдыхаю я, не в силах отвести глаза. – Но... Джек, а вдруг я ошибаюсь... и они добрались до нее... через меня?

– Виноваты все равно они, Лекси. Ты привыкла быть неправой, потому что не жила здесь, в Мидасе, – отвечает он, изгибая губы в улыбке. – Но теперь ты на своем месте.

Его слова оказывают нужное действие, потому что я чувствовала это.

Хотела этого. Сомневалась. Но если так считает Джек, тогда все точно должно быть правдой.

– Ты предвестница, – продолжает он и пытливо смотрит на меня, будто проверяет, отвернусь ли я.

Но я не отворачиваюсь.

– Ты видишь. Ты предвещаешь. Ты инструмент добра, который поможет нам пережить предстоящую беду – ведь ты предупреждаешь об опасности и помогаешь нам приготовиться. Но вот чего ты не сделаешь – и ни один предвестник за двести лет так не поступил, – так это не начнешь убивать людей. Когда я говорю, что действительно верю тебе, я в тебе не сомневаюсь. Я знаю, что ты никак не связана со смертью Клео, сколько бы крови ни было на тебе в тот момент.

Я не могу дышать. Я же всегда хотела, чтобы меня воспринимали именно так.

Отношение жителей Мидаса изменило меня буквально на клеточном уровне. Но верить мне, да еще и всячески меня защищать? Смогу ли я вообще после такого сохранять здравый рассудок? Грудь сдавливает. Голова кружится, в ней нет ничего, кроме мыслей о нем. О Джеке.

И его слов: «Я люблю тебя, Лекси».

– Держись за эту мысль, – очень серьезно говорит Джек.

– Я хочу за нее держаться, – шепчу я и не понимаю, что именно имею в виду.

Наверное, то, что он меня любит. Или то, что я не убийца. А возможно, вообще все сразу.

– Вот и хорошо, – кивает он.

Джек наклоняется, его губы находят мои, и я не могу отрицать: он отлично умеет сделать так, чтобы все казалось простым.

– Джек...

Он отстраняется, и мы оба смотрим на дверь комнатки. Там с извиняющейся улыбкой стоит Гаррисон, опираясь на трость.

– Брэкстон просил передать, что на кухне какая-то беда. – Он делает паузу. – Похоже, из-за отсутствия в меню десерта поднялся шум. Люди требуют скотчерус.

Я хватаюсь за сердце:

– Джек, ты правда убрал его из меню?

Джек вздыхает.

Обращается, по-моему, ко мне:

– Ладно, иду.

Он быстро, сладко целует меня – не так, как минуту назад, но столь же приятно – и встает. Его взгляд задерживается на мне.

– Ты здесь в безопасности, Лекси, – произносит он убежденно.

Неужели он может в это верить? Но, с другой стороны, я не понимаю, как он может быть настолько уверен, что любит меня и что я дар.

Я все же во многом сомневаюсь, однако ничего не говорю. Легче уж обсудить скандал по поводу десерта.

Когда Джек уходит, я улыбаюсь Гаррисону, но он не отвечает мне улыбкой. Я в недоумении. А еще через мгновение замечаю, что он рассматривает меня совсем не так, как прежде. В его глазах нет привычной теплоты, но я вспоминаю, как он предупреждал меня о своем внуке. Гаррисон явно удивлен тому, что наши отношения стали... более близкими.

– Вам вовсе не обязательно было подниматься сюда, – говорю я, чтобы нарушить неловкую тишину.

– О, старые кости иногда надо разминать, – хихикает Гаррисон. – Джек прав. Тебе нужен отдых, а я буду стоять здесь, за дверью.

Он улыбается мне – тепло и ободряюще, и это дарит необычно сильное облегчение.

И я понимаю, как выросла с момента приезда в Мидас. Однако я не говорю себе, что мне привиделась его холодность. Может, ему не нравится, что Джек в принципе с кем-то встречается. Или дело в том, что я здесь вообще-то не живу.

Наверное, он хотел, чтобы Джек был с кем-то еще.

Кто знает? Да и неважно.

– Все будет хорошо, Лекси. Мы о тебе позаботимся, – говорит он мягко, с непреклонной уверенностью, которая безо всяких усилий дается его внуку. – Попробуй поспать. Ты пережила нечто ужасное. Тебе нужно восстановиться.

К горлу подкатывает комок. Я киваю. Гаррисон закрывает дверь, и я жду, когда по мне растечется приятное чувство, что за мной присматривают, однако я содрогаюсь. Ощущения от тесной комнатки примерно такие же, как в тюрьме...

Глупости! Здесь не камера. Кровать мягкая и безопасная. Я очень устала, хочу есть и поэтому злюсь – хотя живот до сих пор крутит от одной мысли о еде.

Я не разрешаю себе думать о Клео. Или о Норе. Я тогда разревусь.

Я ложусь и закапываюсь под покрывала. Потом откидываю их, беру камешек в форме сердца и сжимаю в руке. На ощупь он теплый и успокаивающий, а не прохладный, как я ожидала. И я погружаюсь в странный, неглубокий сон.

Мне не снятся кошмары. А когда просыпаюсь, лежу там, где и должна лежать, – в кровати. На моих руках нет крови. Я в безопасности, как и уверяли меня Джек и Гаррисон.

Но когда я сосредотачиваюсь на стене напротив, сердце прыгает в груди: все венки из волос вернулись на стену. Туда, где висели раньше, словно я не прятала их своими руками...

Я напоминаю себе, что тут не гостиница, а магазин. Может, Гаррисон договорился с коллекционером венков из волос, который хочет прийти и купить их. Да и, в конце концов, это просто волосы. Очередной вид текстиля.

Но они все равно, блин, жуткие.

Я сжимаю в кулаке камешек, который до сих пор держу, и выбираюсь из постели.

Камешек – теперь мой талисман удачи – я убираю в карман. Как ни крути, но я поспала. Вдобавок и пробудилась в том же месте, где легла, а это для меня всегда победа.

Я выбираюсь в коридор. Судя по окну, выходящему на главную улицу, проспала я довольно долго: уже наступили сумерки. Я направляюсь в общую комнату, которую еще до всех событий выбрала Нора. Там я обнаруживаю Гаррисона, сидящего в мягком кресле.

Я смотрю на него. Он, похоже, тоже недавно проснулся. Он моргает, взгляд старика слегка затуманен.

– Ты отдохнула? – спрашивает он хрипловато и с трудом пытается встать с кресла.

Я торопливо подхожу, чтобы помочь ему.

– Вроде бы да.

– Хорошо. Джек хочет встретиться с тобой в часовой башне. – Гаррисон улыбается, когда я протягиваю ему трость. – Я провожу тебя, чтобы ты не была одна. И обещаю: мы все время будем на свету.

– Почему в башне? – спрашиваю я.

Что-то во мне противится этой идее. Уже почти стемнело. Зачем мне в башню, где, вероятно, живут демоны? Зачем меня туда позвал Джек? Да еще и в сопровождении бедняги Гаррисона, который еле передвигается на своих двоих.

– Он что-то нашел и считает, что в этом заключается ответ, – говорит Гаррисон.

Не понимаю, почему Джек не мог сказать мне сам, но, с другой стороны, я спала. Скорее всего, он не хотел меня будить. Но часовая башня...

– Он что, пошел туда один? – спрашиваю я, боясь, как бы он не совершил что-нибудь чересчур благородное.

– Собирался встретиться с Логаном.

– Ладно. – Я напряжена.

Да, сейчас сумерки, но не глухая полночь. Значит, пока не слишком опасно. Настоящая опасность подстерегает по ночам. Мы должны быть вместе в темноте. И что плохого в том, что Джек отправляет меня в башню в сопровождении Гаррисона? Может, он поэтому здесь старика и оставил. Чтобы я знала: тут мне ничего не угрожает.

Я смотрю в окно: светлее на улице явно не становится.

– Нам уже пора?

Гаррисон кивает, и я помогаю ему пройти по коридору и спуститься по лестнице. Переставлять ноги ему очень трудно, особенно на лестнице.

– Вам нужно больше спать, – говорю я, вспоминая слова Норы: ему сложно сохранять равновесие из-за того, что он долго не отдыхал.

Он похлопывает меня по руке.

– Расслаблюсь после Хэллоуина, – заявляет он. – А пока придется как-нибудь продержаться.

Мне кажется, что он не жалеет себя. Мы с Джеком и Логаном продержимся, а вот Гаррисон – дряхлый старик.

«В таком случае мы будем драться, а Гаррисон как-нибудь постоит в сторонке», – думаю я.

Когда мы выходим из закусочной, Гаррисон выпрямляется. Затем сует руку в карман шерстяного пальто и достает оттуда что-то блестящее.

У меня холодеет в животе, когда я понимаю, что это такое.

«Мохнатый» медальон с волосами.

– Боже, – пищу я непозволительно высоким голосом. – Где вы его нашли? Я его везде искала.

Наверняка Гаррисон сейчас пожурит меня, что не надо так врать, а потом еще и покажет, где именно отыскал медальон. Прямо рядом с ужасающими венками из волос, а это явно свидетельствует о том, что я сама его туда убрала.

Но он молчит.

Я заставляю себя благодарно улыбнуться, забирая у него отвратительную штуку. Гаррисон пристально смотрит на меня, и я понимаю, что у меня нет выбора, – я надеваю медальон на шею.

Он ударяется в мою ключицу с силой, неожиданной для чего-то настолько маленького и хрупкого на вид. И я всерьез беспокоюсь о том, что подступающая тошнота может вылиться во что-то большее. Хотя нет, времени на это у нас нет.

Нас в чертовой башне ждут Джек и Логан.

– Вот и славно, – бормочет Гаррисон, поглядывая на медальон. – А теперь идем.

На улице он шагает несколько ровнее. Толпы начинают постепенно рассасываться: закат уже не за горами. Похоже, даже беспечные туристы понимают, что в Мидасе лучше не лезть в тень. Хотя многие будут гулять и ночью в свете фонарей.

Гаррисон отмахивается от моей руки и умудряется меня перегнать.

– Ступай по моим следам, – говорит он, не оборачиваясь.

Я киваю, хотя он не видит меня.

Гаррисон не держится все время на свету, как обещал. Он идет совсем рядом с тенями, что немного пугает. Особенно тогда, когда я пытаюсь идти прямо за ним, а моя нога касается тени, и я готова поклясться, что медальон дергается и специально щекочет мою ключицу.

Как будто из него выползли крохотные волоски и касаются моей кожи.

Я чуть не вскрикиваю от ужаса, но сжимаю губы и просто иду дальше, и ставлю обе ноги на освещенную дорожку. Больше ничего такого не повторяется.

Я понимаю, что на этом участке главной улицы меньше фонарей, чем следовало бы. Я смотрю на часовую башню, возвышающуюся над нами, и чувствую то же, что и обычно.

Словно в моей голове что-то громко кричит, и мне нужно опрометью бежать отсюда.

Но если в башне Джек и Логан, мы должны продолжать путь. Возможно, втроем мы и не справимся, но вдвоем все будет еще хуже.

Навстречу нам идут парочки средних лет и громко смеются. Они расступаются, пропуская Гаррисона, а затем один из мужчин – довольно крупный тип – чуть не врезается в меня.

Я успеваю отскочить, сердито смотрю на беспечных туристов, спотыкаюсь на неровном тротуаре и... Нет, я не падаю... Я удерживаю равновесие. Хмурюсь на трещину в тротуаре и замечаю в ней камешек. В форме сердца.

«Ваша мама всегда смотрит сверху на вас двоих», – говорил папа, собирая такие камешки, а потом протягивая их нам, чтобы мы подержали.

И Амелия так делала. Какие-то камешки достались ей по наследству, какие-то она находила.

Я, словно по наитию, нагибаюсь и подбираю камешек. Прячу его в другой карман, чтобы меня оберегали сразу два сердца, и почти мгновенно чувствую себя лучше.

Да, я сейчас иду буквально к кошмару своего детства, но, по крайней мере, меня защищают два камня-талисмана.

Гаррисон оглядывается, озадаченный тем, что я отстала.

– Ты в порядке?

Мне удается улыбнуться. Камешки помогают мне успокоиться.

– Меня чуть с ног не сбили.

Гаррисон тяжело вздыхает:

– Туристы.

Но возле часовой башни туристов нет, словно буквально все, кто приезжают в город, боятся ее так же, как и я. Считают, что к ней не надо и близко подходить.

Я догоняю Гаррисона и настороженно смотрю на часовую башню. Она стоит на приподнятом бетонном пьедестале, возвышаясь над городом в ночи.

Я хочу броситься наутек – с громкими криками. Я сейчас, наверное, готова бежать до самого Де-Мойна, не останавливаясь, пока не сяду в самолет.

Но сегодня это не вариант.

Однако меня совершенно не тянет в башню. В принципе. Я обхватываю себя руками.

– Где мы должны встретиться с Джеком? – спрашиваю я, когда Гаррисон шагает на первую ступеньку лестницы, ведущей к подножию башни.

Я не двигаюсь с места. Хотя она освящена ярко, как маяк.

Кто знает, маяком для чего она служит. Вероятнее всего, для демонов.

– Внутри.

Я невольно отступаю на шаг. Внутри? Ну уж нет.

– Гаррисон, по-моему, это плохая идея.

Очень плохая.

Но старик продолжает идти по лестнице – куда ловчее, чем спускался в антикварной лавке.

Вскоре он... открывает... дверь? Хотя я не вижу ни ручки, ничего.

Да и очертаний двери тоже.

Однако створка вроде бы тяжелая, бетонная, она скрипит и стонет, словно сопротивляясь Гаррисону.

В любой другой ситуации я бы подбежала, чтобы ему помочь, но дверь открывается прямо в черную пустоту.

Я не могу отвести от нее взгляда. А еще меня гораздо сильнее беспокоит тот факт, что и она тоже видит меня.

Я несколько раз качаю головой. Гаррисон не оборачивается и ступает прямо во тьму, скрываясь в ужасающей пасти часовой башни.

Оставляя меня одну на улице Мидаса, совсем рядом с проклятым сооружением.

Я не могу дышать, не могу кричать, не могу вообще заставить себя двигаться. Я хочу бежать, но не могу – ведь Гаррисон уже в башне.

Нужно догнать его. Вытащить оттуда и сказать, что мы идем обратно в закусочную, где и дождемся Джека.

Или пойдем куда-нибудь – куда угодно, – только не к часовой башне.

Но Гаррисон сказал, что Джек здесь. Вместе с Логаном.

Сердце пропускает удар.

Значит, они действительно внутри. Но кто в своем уме полезет внутрь обиталища хлюпающих демонов из ада?

Мое сердце снова начинает биться, причем на повышенных оборотах – особенно когда я слышу стук.

Гаррисон уже в недрах башни.

Затем до меня доносится стонущий звук, и мне опять хочется броситься наутек. Но я не могу оставить Гаррисона. Неважно, упал он и сломал себе бедро или на него накинулись демоны – я должна его спасти.

Нельзя, чтобы с ним случилось то же, что с Клео. Я не могу такого допустить. Я себя после этого не прощу.

Но еще я слишком хорошо чувствую прикосновение волос к шее. Это не мои волосы, и они щекочут мою кожу, словно выползли из медальона.

Я принимаю волевое решение. Пожалуй, я оскорблю старика в лучших чувствах, но сделаю все возможное, чтобы его спасти: надеюсь, одно как-нибудь компенсируется другим.

Я тяну за медальон, чтобы снять его, но цепочка будто завязывается узлами и не хочет слезать.

В обычных обстоятельствах я бы жутко перепугалась, обнаружив на шее жуткий медальон, который не хочет с меня слезать, но сегодня – нет. Сейчас у меня нет времени пугаться дурацких мелочей – надо мной возвышается башня с демонами.

– Я не хочу это носить, – бормочу я и дергаю за цепочку.

Раз, другой, третий. Безрезультатно. Но камешки в моих карманах вдруг кажутся тяжелее. Я сосредотачиваюсь на них. На Амелии, вернувшей меня сюда раньше срока, заплатив немыслимую цену. На маме, которая говорила Джеку обо мне. На истории Мидаса, уже впитавшейся в мою плоть и кровь.

Я снова тяну за цепочку, и она рвется.

Я чувствую жжение на шее и понимаю, что на ней остались отметины, но мне все равно. Я с гримасой отвращения смотрю на медальон и выбрасываю его.

Ну а если в ответ я слышу пронзительный скрежет – ну и что?.. У меня есть проблемы посерьезнее.

Теперь мне нужно пойти следом за Гаррисоном в вязкую, темную утробу зверя, который преследовал меня всю жизнь. Ничего особенного, правда?

Мое тело не очень хочет слушаться приказов головы, но в итоге я заставляю себя пойти вперед. Я медленно поднимаюсь на бетонный пьедестал, делая один шажок за другим. Потом я замираю напротив распахнутой двери, о существовании которой раньше и не подозревала даже при свете дня – пока Гаррисон не открыл ее несколько минут назад, – и чувствую, что затаила дыхание.

Темная пасть не становится менее пугающей. Я не вижу за дверным проемом ничего. Я сую руку в карман, чтобы достать телефон и подсветить себе путь, но вспоминаю, что не взяла мобильный. Он лежит в сумке с вещами, которую я забыла во взятой напрокат машине.

К тому же связь в Мидасе работает через пень-колоду. Значит, даже если я, включив фонарик, захочу кому-нибудь позвонить, это мне никак особо не поможет.

И я смиряюсь с тем, что мне придется вступить во тьму башни, точно так же как смирялась с остальными отвратительными вещами в своей жизни. Со мной ведь всякое бывало. Порой я блуждала в подозрительных кварталах Нью-Йорка, пытаясь вспомнить, что произошло несколькими часами ранее, которые напрочь вылетели из моей головы. А чтобы не впасть в панику окончательно, я придумывала любое разумное объяснение и цеплялась за него изо всех сил. Дома я часто ложилась спать, даже не представляя, в каком состоянии проснусь.

И что такое очередной кошмар по сравнению с вышеперечисленным?

Я шагаю вперед.

Во тьму. В часовую башню.

Меня трясет, тошнит, я не уверена, что ноги сейчас не подогнутся, – но я иду вперед.

– Гаррисон? – выдавливаю я каркающим голосом. – Джек? Логан?

Вокруг – только тьма. И мрачная тишина, которая давит на уши.

А затем я слышу, сразу со всех сторон, хлюпанье.

Я вскрикиваю, и возглас звучит именно так, как и должен: как выражение чистого страха.

Он эхом разносится по пространству, где нет ничего, кроме извивающихся теней и тяжелого, сырого воздуха.

А потом все резко меняется. Вспыхивает свет, но это для меня вовсе не облегчение, поскольку я не понимаю, откуда он исходит. Он какой-то неправильный.

Свет падает на Гаррисона.

Гаррисона, который уже совсем не выглядит согбенным и дряхлым.

Он ухмыляется мне. Скалит зубы.

И в его ухмылке есть что-то ужасное. Нечто темное, вязкое и зловещее, напоминающее о том, как мы, Нора, Логан и я, ехали в аэропорт по ночным улицам Мидаса.

Но его смех еще более зловещий.

Впрочем, самое худшее начинается, когда он говорит.

– Ты так предсказуема, девочка моя.

Глава 27

Я не могу ничего сказать, вообще не могу издать ни звука. Мои ноги словно врастают в бетон, как будто я пустила в башне корни и навсегда пропала во тьме, окружающей меня.

Его голос насмешливый. Ехидный.

Я стою, глазею на злого двойника милого старичка Гаррисона и ничего не понимаю.

«Должно быть, они добрались до него», – думаю я.

Хлюпанье слышно повсюду, у меня от него бегут мурашки и кровь стынет в жилах, но, наверное, оно так и должно действовать. Гаррисон что, одержим? Сейчас его голова сделает полный оборот на шее, а изо рта потечет пена?

Если мне надо найти священника, понадобится как минимум минутка.

И я с удовольствием воспользуюсь этой минуткой, лишь бы не смотреть на то, что происходит прямо у меня на глазах.

– Ты должна была рассказать мне о снах, Лекси, – говорит Гаррисон, двигая вязкими, темными губами. – Ты поступила не очень хорошо.

О снах?

Я таращусь на него, но от ужаса по-прежнему не могу проронить ни слова.

– Тебе следовало сказать мне о валуне. Тогда все пошло бы по-другому. – Гаррисон качает головой, и его голос звучит почти как прежде.

Приветливый, веселый – но буквально все в нем неправильно, а от пляшущих вокруг теней становится еще хуже. Неужели я ничего не замечала? У меня перед носом творилась жуткая дичь, а я настолько старательно скучала, что даже не видела, как Гаррисон делает всякие демонические штуки?

Его улыбка тускнеет, уступая место мрачности.

– Ты должна была сразу сказать мне, что подцепила моего внука на свой дарлинговский крючок. Тогда все было бы иначе. Но теперь придется прибегнуть к трудному способу.

Я встряхиваюсь и пытаюсь мыслить критически, не обращая внимания на панику и на пульс, который явно обрел свою жизнь и решил послужить предвестником сердечного приступа. Если старик одержим или порабощен демонами, может, мне как-нибудь удастся достучаться до настоящего Гаррисона. Спасти его.

Но сначала надо понять, насколько все плохо.

– Где Джек? – спрашиваю я, с трудом сохраняя спокойствие в голосе. – Где мой брат?

Что он с ними сделал? Или ему нужна я?

Гаррисон хихикает – сначала добродушно и по-стариковски, а потом резко и саркастически.

– Их здесь нет.

– А где он? – уточняю я.

Но Гаррисон продолжает хихикать. Ни одна клеточка в моем теле не верит, что я вижу сон.

Я точно знаю, что не сплю и все происходит по-настоящему, но, как бы чудовищно это ни было, в каком-то смысле здесь даже намечается прогресс. Я не сжалась от страха и не расплакалась, хотя сейчас стою лицом к лицу с человеком, которого раньше считала не просто безвредным, – я думала, он союзник, даже друг, а оказалось, что он... ни то, ни другое, ни третье.

«Ох, Джек, – внезапно думаю я. – Это тебя просто убьет».

– Что такое, Гаррисон? – спокойно спрашиваю я.

Сердце дико колотится, но я не собираюсь сдаваться. В конце концов, я уже не раз переживала пренеприятнейшие события. Может, сны готовили меня к реальной жуткой хрени.

– Что происходит? Зачем вы привели меня сюда? – Я опираюсь на уверенность, на свою силу.

Я предвестник. Я несу вести о будущем. Я инструмент, который помогает. Так сказал Джек.

Джек любит меня. А я – его.

И мне незачем обращаться за психиатрической помощью или сдерживать свой драматизм, чтобы заслужить его любовь. Мне не надо приглушать свои эмоции, какими бы яркими и сильными они ни были. Я остаюсь собой.

Джек любит меня такой, какая я есть здесь и сейчас. И у меня долг перед ним – и перед собой. Я не сбегу. Я должна собрать волю в кулак и спасти Гаррисона.

Ведь он дедушка Джека.

Я так и сделаю. Если смогу.

Я не смогла спасти Клео, потому что спала.

Но теперь я не сплю.

– Гаррисон, я знаю, это не вы, – очень серьезно говорю я.

Уверена, где-то под злорадной маской, которую он демонстрирует мне, прячется добродушный старик, которого я так хорошо узнала за несколько недель.

Он запрокидывает голову и хохочет.

Я сглатываю, пытаясь остановить нарастающий внутри ужас, который хочет полностью накрыть меня. И у меня получается.

– Не я? – переспрашивает Гаррисон и смотрит на меня.

В его взгляде нет вообще ничего доброго. Только жестокость и коварство, и волна ужаса поднимается вновь.

– Тебя легко обмануть, Лекси. Потому что ты не здешняя? Или потому что ты из Дарлингов? Отец специально вырастил тебя настолько глупой? – Он опять хохочет.

Смех – отвратительный, ножом царапающий кожу.

– Готов поспорить, он убедил тебя, что ты сумасшедшая, а? Неудивительно, что ты выросла такой. Ты ходячая катастрофа.

И это говорит мне Гаррисон, с которым я провела столько времени! Он рассказывал мне историю Мидаса, следил, чтобы меня не продуло от окна, просил Джека принести кофе, чтобы мы согрелись. Милый старик, с которым я ощущала себя так, словно вернулась домой. Я не сомневалась, что он говорил правду обо мне, и я полностью ему доверяла.

Но он обманывал меня – все время. И это никакой не сон, а реальность.

Старик, который, как я думала, видел во мне бабушку Амелию (я никогда не знала ее, но порой будто ощущала ее присутствие), исчез.

«Это ночь перед Хэллоуином, – шепчет что-то во мне. – Ночь дьявола. Он тянул время».

Но еще я понимаю нечто намного худшее. Я не способна двигаться. Вообще. В буквальном смысле. Я пытаюсь отступить на шаг и понимаю, что не могу.

Я словно парализована. А затем я вспоминаю рассказ Джека о том, как он в детстве попал в шахту. Что-то держало его и затягивало во тьму. Похоже, со мной сейчас случилось то же самое.

Как будто меня в несколько слоев обхватило чистейшее, черт возьми, зло, заковало в цепи, и сбросить их никак нельзя.

Паника разрывает меня изнутри – особенно когда Гаррисон подходит ближе. Ровной походкой, без каких-либо проблем с суставами. А вокруг кружится его бригада демонов. Они выглядят как тени, постоянно дергаются и меняются, тошнотворные силуэты, которые мой мозг просто отказывается понимать. Но я знаю их. Я раньше их уже видела.

Они с самого детства жили в моих снах.

Тени. С глазами. И когтями. И зубами.

Кстати, Гаррисон видит их лучше, значит, что мне не стоит смотреть на них в упор. Вдруг они именно так его поработили?

– Джек может помочь вам, Гаррисон, – говорю я.

Не представляю, правда ли это, но даже если нет, я надеюсь, что Джек сумеет разыскать нужную информацию. Если кто-то и может знать, как освободить дедушку от хватки демонов, то предполагаю, что это именно его внук.

– К чертям Джека, – заявляет Гаррисон с таким презрением и отвращением, что я хочу вздрогнуть. Но не могу.

У меня сердце кровью обливается – за Джека. Как хорошо, что его здесь нет и он не слышит Гаррисона. Мне кажется, это бы просто убило его.

А Гаррисон не останавливается. Мне было бы несколько легче, если бы он говорил как чокнутый мультяшный взбесившийся злодей, но, увы, его голос звучит все жестче и увереннее – как будто Гаррисон сбрасывает с себя шкуру благодушного старика, которого, как мне казалось, я знала.

Можно сказать, он долгое время носил опостылевший костюм, а теперь, наконец-то, снял его.

– Джек должен был умереть много лет назад. – Гаррисон качает головой, словно до сих пор не верит, что внук избежал трагической судьбы и выжил после того, как упал в шахту в четыре года. – Но твоя проклятая мамаша-найденыш его спасла. И пожертвовала собой. Это было бессмысленно, но такая участь, по крайней мере, лучше, чем у моих родителей, которые думали, что могут притворяться... дескать, ничего не происходит. Они за это поплатились.

Я пытаюсь выровнять дыхание. Стараюсь понять, как выбраться из темной башни так, чтобы все пострадали как можно меньше.

– Да, тяжело видеть, как умирают близкие.

Он хмурится, глядя на меня.

– Вы, молодые, не пережившие еще ни одного Пира, не поймете, что значит «тяжело», даже если у вас заживо высосут душу. Если ты уцелел, ты знаешь больше. А когда ты знаешь больше, у тебя есть выбор.

– Но мне вы особого выбора не даете.

Снова звучит ехидный смешок. Теперь еще более жуткий.

– О, у тебя есть выбор, Лекси Дарлинг. Я предупреждал тебя. Что могло бы заставить тебя заключить сделку со злом, спросил я тебя однажды. Какую сделку заключила бы ты?

Я помню тот разговор.

«У всех нас есть слабые места, Лекси, – сказал тогда Гаррисон, и уже тогда мне не понравились его слова, хотя я и не понимала почему. – Их нужно знать. Иначе Пир воспользуется ими и погубит тебя».

– Никакую, – отвечаю я. – Я вижу в своих слабых местах возможности для развития, Гаррисон. А не возможности сдаться на милость хлюпающим демонам с темной стороны.

Ведь я вижу, во что он превратился. И осознаю, какую боль это всем принесет.

А я ни за что не поддамся адским существам, которые терроризировали меня с детства, если не с рождения.

Он поднимает руки и широко разводит их в стороны. Тени извиваются в воздухе вокруг него и над ним. Похоже, что их здесь не одна тысяча. Я пытаюсь не смотреть прямо на них.

Я чувствую, как они касаются меня, и от прикосновений остаются резкие, болезненные ощущения. Демоны – холодные и теплые, рыхлые и смрадные, и я даже начинаю думать, что мои сны действительно были даром – поскольку не давали почувствовать их вот так.

Я жду, что они нападут на меня, но они лишь кружатся вокруг, хлюпают и пронзительно визжат. Выжидают.

А потом я понимаю.

Они ждут, когда Гаррисон скажет им, куда лететь, на кого напасть первым. Они слушаются его, ведь он с ними заодно. Он изучал историю не для того, чтобы помочь Джеку победить зло и спасти город.

Гаррисон спас себя и заключил сделку, которая нравится ему больше, чем та, самая первая, когда его предки связались с демонами.

Он сделал это.

Даже если бы они не удерживали меня на месте и не врезались в меня, вызывая нестерпимую панику, я бы подумала, что решение Гаррисона совершенно безумное.

Неважно, насколько я боюсь. Я ни за что не встану на сторону своих кошмаров.

Джек бы тоже никогда не сделал ничего подобного, сколько бы поражений ни потерпел. Сколько бы жертв ему ни пришлось принести. Теперь ясно, почему у них с дедушкой разногласия. И почему Гаррисон заставлял меня читать скучные дневники о пятновыводителях, а не показывал нечто, что могло бы по-настоящему помочь.

Теперь для меня все очевидно.

Гаррисон уводил нас от правды. От того, что хотел скрыть от нас. И действовал максимально эффективно, притворяясь таким, каким на самом деле является Джек. Добрым и честным до мозга костей.

И вовсе не обязательно быть экспертом по демонологии, чтобы понять: Гаррисон явно не хочет получить от кружащихся, хлюпающих тварей, которые скопились вокруг меня, ничего хорошего и светлого.

И если то, что делали мы с Джеком, хоть как-то застопорило его намерения, я этому очень рада. Я жалею лишь о том, что мы ничего не знали, иначе мы бы сумели целенаправленно ему помешать.

Из разинутого рта Гаррисона что-то течет, а в злодейском хохоте появляются такие нотки, от которых внутри все сдавливает. И я окончательно избавляюсь от мысли, что Гаррисон, которого я знала, существует где-то в глубине его души.

Или существовал вообще.

Образ уставшего старика был ложным. Гаррисон по собственной воле решился на сделку. Он понимал, какими будут последствия, и отлично представлял, что пострадаем мы все.

И похоже, хотел этого.

Как больно. Но, конечно, не так больно, как будет Джеку и Норе. Однако мысль о них мучительна сама по себе.

– Ты лгунья, Лекси, – хихикает Гаррисон.

Смешок разносится эхом по башне, отражается от стен и врезается в меня, словно обратная связь от мощной колонки, но ему все равно.

– Теперь я знаю, кто ты есть. Амелия думала, что сможет привести тебя в Мидас раньше, чтобы остановить меня? – Он качает головой и расплывается в ядовитой ухмылке. – Она дала мне возможность узнать больше. У каждого есть слабые места. Думаешь, я не знаю, какое у тебя? – Он наклоняется ко мне.

Я отчаянно пытаюсь не дышать очень часто. У меня, бесспорно, есть миллион слабых мест, и нет никакой причины считать, что я продержусь слишком долго, если начнут давить хоть на одно из них, только вот во сне я выжила во всех версиях этой ситуации.

И пока что не умерла.

Не очень ободряюще звучит, но ничего не поделаешь.

– Слабым местом твоей самодовольной бабушки стала уверенность в том, что ты сможешь это остановить. Поэтому она была готова на все. Она умерла и не заключила сделку, – говорит Гаррисон, и его глаза светятся от удовольствия, которое мне совсем не нравится. – Если бы она смирилась с неизбежным и отдалась на милость демонов, как должна была – и знала, что должна была... было бы просто прекрасно.

Я ничего не понимаю. Что он вообще имеет в виду? Демоны же только пируют...

Но он еще не закончил.

– А твоя кузина Клео? – Гаррисон фыркает. – Она была эгоисткой, Лекси. Она могла бы это прекратить, добровольно отдав мне свою кровь, кровь семьи Дарлинг, но она решила драться.

А вот теперь я понимаю. Практически мгновенно.

– Вы... Она дралась с вами? – Я резко вдыхаю от боли и незваных знаний.

Гаррисон убил Клео. И замешан в смерти Амелии – даже если просто подтолкнул ее к гибели. Потому что и та и другая отказались заключать сделку.

Его сделку.

– Она не должна была слушать свою больную бабку. – Гаррисон закипает от гнева. – Виргиния всегда была не в себе, Лекси. И во многом она похожа на тебя.

Он явно хотел меня оскорбить, но я помню, как смотрела ей в глаза, и отказываюсь обижаться на его слова.

А он продолжает:

– Клео могла остаться в стороне. Не должна была пытаться спасти тебя от того, что грядет. Ведь у предвестника всегда есть выбор. Они все должны были знать, что у тебя и только у тебя есть выбор.

Опять он за свое. Гаррисон постоянно твердил о выборе, а я думала, что в благих целях. Мол, он неравнодушен ко мне, к жизни, которую я вела, к тому, чего от меня хотел Мидас. А теперь я понимаю: он изначально хотел, чтобы я выбрала его сторону.

Сторону демонов.

Он все сильнее хмурится. Наверняка он ждал, что я развалюсь. Буду биться в истерике. Трястись и сжиматься от страха. Или решу, что окончательно сошла с ума.

Я вижу, что он недооценил меня, и это придает мне внутренних сил, о существовании которых я даже не подозревала. Я смотрю ему в глаза без какого-либо страха, хотя у меня душа уходит в пятки.

– А какой выбор сделали вы, Гаррисон? – спрашиваю я.

Он делает вдох – излишне драматичный, – затем медленно выдыхает, и выдох перерастает в очередную усмешку.

– Мне всегда нравились твои вопросы. Проницательная девочка, хоть и катастрофически несобранная. Я не предвестник и не связан никаким выбором. Я потомок основателя города. Если мои предки могли это сделать, почему я не могу? – Гаррисон задает вопрос таким тоном, словно это самая логичная мысль в мире, и просто невероятно, что никто и никогда раньше о подобном не спрашивал.

Он качает головой, мол, какая жалость, что в нынешних обстоятельствах до ужаса пугает, и теперь я с трудом сохраняю спокойствие.

– Почему мы должны быть связаны сделкой, заключенной два столетия назад, когда здесь не было ничего, кроме грязных лачуг? – добавляет он. – Почему бы не попросить больше?

– Больше ужасных хлюпающих смертей? – уточняю я писклявым голосом.

Но он даже меня не слышит.

– Больше власти. Больше хаоса. – Его глаза стекленеют и вспыхивают – не самый верный признак здравоумия, а уж я-то в этом разбираюсь. – Больше – для меня, Лекси. Мой отец думал, что сумеет выкрутиться из сделки, заключенной нашими пращурами... и он, и моя мать умерли. А я очень тщательно изучил все, что связано с договором, чтобы заключить свой. Когда я выяснил то, что необходимо, моя жена отказалась присоединиться ко мне и тоже умерла. Смерть была кровавой. Жестокой. Но предотвратимой.

Я пытаюсь найти в Гаррисоне хоть какой-то признак горя (оно может стать слабым местом, на которое стоит надавить), но, если у него когда-либо и были чувства к этим людям – к его родным, – они уже давно исчезли.

Он смотрит на меня, и я вижу в его взгляде только раздражение и отвращение.

Он говорит тихо – и, что еще хуже, уверенно:

– Они были слабы, но я силен. У меня есть знания. Понимание. Кровь. Я заключил сделку и уже получил могущество, которое нужно, чтобы сделать все что надо.

– Замечательно, – отвечаю я, пытаясь говорить тихо, как и он, будто у нас в адской башне идет дружеская беседа. – Значит, я вам не нужна.

Гаррисон разочарован во мне, и в кои-то веки мне просто наплевать, что я кого-то подвела.

– После того как ты добровольно отдашь мне свою кровь, договор будет заключен на веки вечные. Я стану решать, кому жить, а кому умереть. Кто добьется успеха, кто преуспеет. У меня будет власть, и Мидас станет таким, каким захочется мне. А ты можешь присоединиться ко мне, Лекси. Ты тоже станешь могущественной.

Его слова кружатся внутри меня, как отвратительные демоны, но через них красной нитью вьется одна мысль. Я должна отдать кровь добровольно.

То есть сделать выбор в его пользу, чтобы Гаррисон исполнил свое желание. А он намерен заделаться местным божком в городе Мидас, штат Айова.

Да, мне нравится городок и некоторые его жители. Намного больше, чем я могла предположить в тот день, когда мы с Логаном опоздали на пересадку в аэропорту. Но мне все равно кажется, что стать королем маленького захолустного городка, правда, привлекательного для туристов, – какая-то хреновая причина отдаваться на милость орде демонов-убийц.

«Как по-мужски», – думаю я.

Мужчины-ничтожества постоянно пытаются контролировать самые странные аспекты в жизни, считая, что это делает их больше и значительнее. Даже сейчас, когда Гаррисон убил Клео, довел до гибели Амелию и готовит мою смерть, он все равно не понимает, что, когда заключит сделку, властью будет обладать совсем не он.

– Насколько могущественным вы станете? – спрашиваю я с притворной скукой в голосе. Получается не очень хорошо, ну да ладно.

Я раздражаю его уже тем, что вообще не подчинилась сразу: вижу по его глазам.

– Если вам нужно заключать сделку, Гаррисон, уверена, власть здесь явно не у вас.

Он подходит ближе, его дикий взгляд наполнен ненавистью. Как он мог скрывать такую ненависть? Он же постоянно общался со мной.

– Жизнь – это жертвенность, Лекси. Я смогу рассказать свою историю. А твоя бабушка? Твоя кузина? Нет. Я понимаю, для тебя прозвучит необычно, но я верю в тебя. – Он наклоняется ко мне. – Будь умнее, Лекси. И сильнее. Я видел в тебе... где-то в самой глубине души в тебе прячется искра. Ты похожа на меня.

«Вот как, значит?»

Мне больно, однако я не должна себя выдавать, ведь тогда Гаррисон подумает, что одержал победу надо мной.

Гаррисон намекает на весь тот отстой, с которым мне пришлось иметь дело долгие годы. Отец называл меня неизлечимо сумасшедшей и запирал. Близкие видели во мне проблему, а не решение. Я терялась – раз за разом, снова и снова.

Намек лучше, чем прямой удар, поскольку дает мне возможность дорисовать этот удар самой. Я уже научилась справляться с болью, причем намного лучше, чем кто-либо еще.

Гаррисон просчитался. Он думал, что, если узнает меня получше, это даст ему преимущество. Он узнает мои слабые места и использует против меня – или укажет на них, чтобы именно я себя растерзала.

Но пока он искал, как меня сломать, я нашла тут дом. В Мидасе, штат Айова. Здешние люди не считают мою слабость изъянами. Я даже видела, как мой брат поверил в существование демонов: Логан не настаивал, что у меня окончательно крыша поехала.

Время, проведенное в Мидасе, подарило мне силу. Настоящую, а не тот суррогат, который заполучил Гаррисон.

Я должна воспользоваться силой прямо сейчас.

– Зачем мне отдавать вам кровь добровольно? Я лучше умру.

Он щелкает языком, словно ему жаль меня.

– Да, тебе лучше умереть. Думаешь, я этого не знаю? Но мне повезло: у тебя есть брат-близнец. Мне не нужно просить Логана сделать выбор. Я могу срывать с него кожу полосочками и скармливать своим друзьям, пока выбор не сделаешь ты.

Мне вообще нельзя колебаться, но от угрозы Гаррисона меня начинает трясти. Приходится напоминать себе, что нужно дышать. Приказывать себе не разваливаться.

– Трогательная интрижка, которую ты завязала с моим вечно нервным внуком, закончится после того, как его выпотрошат.

Гаррисон не ждет, что я отвечу, и это даже в каком-то смысле хорошо: угрозы продолжают сыпаться, все они отвратительны, но моя нервная система отказывается их воспринимать. Они пролетают мимо меня, в сырую, ужасную темноту, и становятся ее частью.

– Нора – проклятый найденыш? – выплевывает Гаррисон. – Еще один выбор, Лекси. Они будут оплакивать тебя или пострадают за себя? Ты выберешь защиту – или свою гордость?

– Они скажут мне, что будут страдать, лишь бы не позволить вам сделать это, – умудряюсь ответить я.

Гаррисон наклоняется совсем близко, в его потемневших глазах пляшут злые тени.

– Ты всегда боялась разочаровать близких, потерянная маленькая сумасшедшая девочка, человек-катастрофа, которому нельзя ни в чем доверять. А теперь ты спокойно готова обречь их на мучения и смерть?

У меня на глазах выступают слезы. Я чувствую резкую боль в сердце и пугаюсь. Вдруг Гаррисон успел что-то сделать, например, проткнуть меня насквозь, – но затем смотрю вниз и выдыхаю. Я цела и невредима.

Я лишь приросла к грязному полу и не могу сдвинуться с места, а Гаррисон, воплощение чистого зла, находится в нескольких сантиметрах от меня.

– Вот твоя слабость! – ликует он и снова хохочет, а демоны, окружающие его, шипят вместе с ним. – Любовь.

Я изумленно моргаю. Может, он уже переродился и стал демоном? Неважно. Одну вещь я знаю совершенно точно, без вопросов.

Он неправ.

Конечно, я всегда была для окружающих проблемой. Катастрофой. За меня беспокоились, защищали, прятали от жизненных проблем. И я могла попросту не выдержать, если бы не одна вещь.

Любовь.

«Любовь – это жертвенность».

Моя бабушка и мама буквально воплотили собою принцип, предложенный, как ни парадоксально, Гаррисоном. Может, и Клео в ту ночь – когда вышла одна в темноту, хотя знала, что не должна поступать подобным образом. Наверное, и мой отец принес бо́льшую жертву, чем я могу себе вообразить, когда покинул город, чтобы обеспечить безопасность Логану и мне.

Они были движимы любовью.

Вот что такое любовь.

Если я – из этих людей, если во всех нас течет одна кровь, я тоже сделана из любви.

Если любовь – слабость, то как раз это и слабость спасла меня. Она вернула меня домой. Помогла мне остаться целой, а потом познать счастье. Помогла понять, что жизнь – это не только череда ожиданий «как я разочарую всех в следующий раз».

Она подарила мне брата-близнеца, который всегда непоколебимо поддерживал меня, даже когда приходилось платить высокую цену. Она подарила мне подруг, Клео и Нору, хотя я считала, что я слишком неправильная и странная, чтобы вообще когда-либо иметь друзей.

Она вернула меня в Мидас и привела к Джеку.

Любовь не покончит со мной и не причинит вреда им. Я никогда не смирюсь со злом. Хотя бы потому, что Гаррисон этого очень хочет.

Я понимаю, что мои руки в карманах. В одном кулаке я сжимаю камешек, который забрала в антикварной лавке. В другом – подобранный в трещине на тротуаре.

Камешки-сердечки заставляют меня думать о матери. Об отце. О бабушке.

Их сердца – со мной. Их жертвы.

И они все были не напрасны. Любовь не теряется никогда.

По крайней мере, пока я могу за что-то уцепиться, неподвижность не вызывает у меня такой паники, какую могла бы.

Я могу дышать. Думать.

Даже когда Гаррисон приближается ко мне вплотную, и его нос касается моего, а дыхание старика обжигает меня, словно открытое пламя.

– Где твой медальон? – спрашивает он.

– Свалился где-то, – вру я.

– Я сохранил те волосы специально для тебя, Лекси, – говорит Гаррисон с жестокой улыбкой, и его глаза полыхают. – Волосы Дарлингов, которые умерли, пожертвовав собой впустую. Твоя мать. Амелия. Медальон найдется. Может, когда все закончится, прядка твоего дорогого Логана тоже будет лежать внутри.

«Только через мой труп», – мысленно отвечаю я, подозревая, что, если скажу вслух, это будет воспринято как предложение. Поэтому молчу.

Глаза Гаррисона уже совсем черные. В них продолжают плясать тени. А значит, демоны уже в нем.

У меня холодеет в животе. Демоны повсюду. И внутри, и снаружи. Хлюпанье становится громче, как будто они знают, что сейчас я думаю о них.

Им это нравится – я чувствую. Они хотят, чтобы я боялась. Жаждут паники, ужаса. Но они не сумели пробраться внутрь меня. Моя душа цела.

Я цела. Потому что у меня есть выбор. Гаррисон может меня убить, но он не отнимет у меня выбор.

Он хочет, чтобы я поверила, что все закончится кровавой смертью – либо моей, либо всех, кого я люблю, но почему я должна его слушать? Почему должна согласиться с тем, что поддаться демонам – лучший вариант?

Клео и Амелия презирали его уговоры. И я тоже смогу. Ведь я предвестник. Джек сказал, что я инструмент добра. Нора не сомневалась, что я сама могу выбрать сторону. Вот что действительно имеет значение, иначе Гаррисон просто убил бы меня во сне, потому что Джек настолько ему доверял, что позволил деду меня сторожить.

У Гаррисона была возможность расправиться со мной, но он ничего не сделал.

У меня есть что-то еще. Я должна понять, что делает меня особенной, и воспользоваться этим.

Я обращаюсь внутрь себя, чтобы снова ощутить силу. Я так крепко сжимаю камешки в форме сердец, что они будто обжигают меня, но их огонь мне нравится больше, чем злое пламя Гаррисона.

Я гоню прочь панику и спокойно смотрю на Гаррисона.

«Начало может все завершить», – сказала Виргиния.

Теперь ее фраза кажется мне более понятной. Что кто-то из семьи Дарлинг сможет с этим покончить. Ведь мы были там и в самом начале.

Дарлинг и Беллами.

Не Гаррисон. Не его сделка с демонами.

Джек и я. И любовь – которая вовсе не слабость.

Но, чтобы доказать это, мне нужно добраться до Джека. Поэтому я обязана сбежать из гребаной часовой башни, которая преследовала меня еще во снах.

– Я никогда, ни за что не отдам вам свою кровь добровольно, – твердо говорю я с храбростью, которую придала мне любовь. – Я никогда не заключу сделку ни с одним демоном. Я покончу с ними, Гаррисон, и если все пойдет по-моему – и с вами тоже. – И вдруг я вскрикиваю.

Что-то полоснуло меня по лицу – раскаленный след белого пламени. Я чувствую острую боль. Рана пульсирует, похоже, она глубокая – но я дышу.

Я отказываюсь от сделки, но Гаррисон еще меня не убил.

Значит, это обещанные страдания.

По лицу течет кровь. Рана жутко болит. Вокруг меня горячее смрадное дыхание. Его. И демонов.

Я хочу плакать, но не могу. И не буду.

Ради моей бабушки и мамы. Ради Клео.

Ради Логана и Норы. Ради Джека.

Они все были сильными ради меня. А теперь я отплачу им сторицей.

Я не могу вечно отводить взгляд от Гаррисона, поэтому заставляю себя на него посмотреть. Не только на пляшущие, текучие тени в его глазах, но и на нож в его руке.

Я испытываю краткое облегчение. У Гаррисона – просто нож. Я-то думала, что какие-нибудь ядовитые демонические когти или нечто еще более инфернальное. Хочу вытереть кровь с лица, но не могу – нельзя выпускать из рук свои маленькие талисманы.

Кстати, я имею в виду, что все во мне буквально вопит, чтобы я как можно крепче держала камешки-сердечки зажатыми в кулаках.

Гаррисон снова заносит нож, и мое сознание будто озаряется. Я вспоминаю ночь на стене, защищающей от наводнений. Когда я увидела Клео. Помню кровь на себе.

И нож, который полицейский обнаружил у тела Клео.

Гаррисону ничего не нужно мне объяснять. Я знаю, это тот самый нож.

Гаррисон держал в руках этот нож, когда напал на Клео. А теперь, значит, моя очередь?

Наверное, когда погибла Клео, я поднялась на стену как раз в момент преступления. А потом резко проснулась.

Я решаю, что не хочу знать, как Гаррисон забрал улику из полиции.

Я хочу отнять у него нож, чтобы «вернуть отправителю» – с тем самым злым умыслом, который, как мне всегда объяснял брат, является большой проблемой. Раньше мои вспышки гнева были мелочными. Глупыми.

Но сегодня мне хочется, чтобы гнев, наконец-то, принес пользу.

Гаррисон размахивает ножом перед моим лицом.

– Последний шанс, – говорит он, и его голос мгновенно опускается сразу на пару октав, из-за чего мои барабанные перепонки чуть не лопаются. А затем он продолжает другим тоном: – Отдай свою кровь добровольно. Заключи сделку. Что вообще дал тебе мир?

Я снова слышу добрые успокаивающие интонации Гаррисона, которого знала – точнее, думала, что знала. Но я сразу же вспоминаю первый день в антикварной лавке и то, насколько пугающим он мне показался. Отвел меня к вышивке, изображающей ужасную башню, да еще и с улыбочкой.

«О да, – думаю я. – Он с самого начала был таким».

– Мир дал тебе только кошмары и сомнения, – добавляет Гаррисон, сам отвечая на свой вопрос. – Боль и страдания. Потери. Одиночество. Смятение. Чокнутая маленькая Лекси, которую жалели окружающие. Что это за мир такой?

А в чем-то он прав. Я именно так и считала. Я почти хочу расхохотаться ему в лицо, но сдерживаюсь. И я уверена, что, если бы Гаррисон пришел ко мне с предложением о сделке в какой-нибудь особенно тяжелый год, я, возможно, и согласилась бы.

Ведь тогда я была в отчаянии. И ненавидела свою жизнь.

Потому что устала быть собой.

Но мир подарил мне отца, который – я не сомневаюсь – сделал все.

Подарил мне мачеху, которая всегда желала мне добра. Может, они не понимали меня и не могли помочь так, как было необходимо, но они меня поддерживали.

Они любили меня и никогда от меня не отворачивались, даже когда легче было просто умыть руки и отмахнуться от драматичной Лекси.

Этот мир подарил мне Логана – надежный якорь при любом шторме. Я пережила самое тяжелое время только благодаря ему. Брат всегда был рядом, чтобы взять меня за руку и справиться с ворохом моих проблем. Логан говорил мне: «Соберись».

А потом мир привел меня сюда. К домику бабушки, пропитанному воспоминаниями. Я совсем ее не знала, а она отчаянно хотела вернуть меня сюда, в город Мидас, который она любила, несмотря на демонов. Она стала для меня примером женщины, заботившейся о других людях. Она смогла пожертвовать собой, когда настало время.

Вот насколько она верила – не только в то дело, частью которого теперь стала и я, но и в меня лично. В то, что я найду в себе силы сражаться.

Она сказала всем здесь, что я предвестник. Наверное, бабушка гордилась тем, что в ее роду появился предвестник. А может, гордилась и мной, Лекси Дарлинг, независимо от того, какая миссия мне уготована в будущем.

Мир привел меня в Мидас, а Мидас подарил мне Нору и Клео. Друзей. Семью. Как их ни называй, все случилось очень быстро, но казалось, будто мы знаем друг друга целую вечность. Словно так и надо.

Еще он подарил мне Джека. Первого мужчину, который сказал, что любит меня, потому что на самом деле любит.

Джек разглядел меня настоящую.

Он верит в меня. Он знает меня такой, какой не знает больше никто, даже Логан. И мы предназначены друг другу и покончим со злом. Точно.

Беллами и Дарлинг. Две семьи начали все это – две семьи и закончат.

Как я могу отвернуться от близких, от друзей и от Джека – и заключить сделку с существами, которые преследовали меня столько лет и портили мне жизнь?

Я стою посреди башни, я очутилась в кошмаре наяву. Как поэтично: обычно, когда мне что-то такое снится, я разгуливаю во сне, не разбирая дороги.

А теперь бодрствую – и совершенно неподвижна.

Но, что важнее всего, я уверена в себе.

Любовь привела меня сюда – и любовь поможет мне дойти до конца.

– Ты можешь отдать кровь добровольно и защитить тех, кого любишь, – продолжает Гаррисон спокойным, заботливым тоном, который быстро меняется. Он ощеривает зубы. – Или я заберу ее сам. И ты умрешь. И они тоже умрут. Пир все ближе. Их заберут и сожрут. Я буду на этом настаивать. Выбор за тобой, Лекси. Жизнь для них – или крики и кровавая, ужасная смерть.

Мой выбор. Настоящий дар, который принес мне Мидас.

– Гаррисон, – совершенно ровным голосом говорю я. Причем даже без усилий. – Вы не сможете убедить меня стать вами. Никогда и ни за что.

– Очень жаль, Лекси. – Он заносит нож. – Тогда тебя ждет та же судьба, что и всех остальных, кто отказал мне.

Его глаза блестят, меня охватывает ужас, но я отказываюсь отводить взгляд.

– Мне казалось, вам нужен предвестник, чтобы стать тем, кем вы хотите стать.

Гаррисон щерится. Я разозлила его пуще прежнего, и мне очень нравится эта моя черта. Я всегда умела выбешивать людей, когда мне хотелось. А иногда – когда не хотелось. Я могу вызвать у мужика апоплексический удар двумя фразами, ребята. А если во мне достаточная доза кофеина – даже одной.

Но оскал быстро превращается в злодейскую улыбку.

– Я просто дождусь следующего. – Гаррисон снова замахивается ножом.

Я готовлюсь к удару, к разрезу, к жгучей боли, которая меня ждет.

Я чувствую вкус своей крови во рту. Я не могу бежать. У меня нет оружия.

Гаррисон полностью контролирует ситуацию. У него вся полнота власти. У него есть демоны.

Я представляю себе искалеченное тело Клео и отчаянно сдерживаю всхлип, готовый вырваться из груди.

Я могу лишь приготовиться к удару и надеяться, что умру быстро.

Но это, откровенно говоря, дерьмовый план.

Я еще сильнее сжимаю в кулаках камешки и вдруг понимаю, что могу шевелить руками. Ноги обездвижены, меня затянуло во тьму по колено.

Но вот руки двигаются. И я понимаю, что должна сделать.

Я действую инстинктивно – что тем более удивительно, учитывая, что мой жизненный опыт все же не был связан с обезвреживанием противника вроде Гаррисона.

Я выхватываю камешки из карманов и бросаю их прямо в Гаррисона.

Вместо хлюпанья раздается шипение. Оно заполняет собой часовую башню, эхом отражаясь от стен, – и я уже не стою неподвижно. Меня что-то отпустило.

Это шок, но даже в таком состоянии я чувствую, что нужно продолжать. Без промедления.

У Гаррисона – нож, тени дико и бесцельно кружатся, но я знаю, что вскоре они опять сосредоточатся на мне. Я никого не убила. Просто застала демонов врасплох на пару секунд. Мне надо воспользоваться преимуществом. Больше времени мне никто не даст.

И я делаю единственное, на что способна. Убегаю.

Глава 28

«Оставайся на свету. Оставайся на свету».

Вот единственная мысль, крутящаяся в голове. Я вылетаю через дверь и чуть не падаю с лестницы, потому что перескакиваю на бегу через ступеньку. Мне важно только одно: умчаться прочь как можно дальше от часовой башни, Гаррисона и вязкой, скользкой черноты.

Я несусь по улице к центру города, держась в полосках и кругах любого света, который удается найти. Я не представляю, куда я бегу, но мне уже без разницы – лишь бы очутиться на максимальном расстоянии от маньяка с ножом и ордой ручных демонов...

Хотя мне все равно не кажется, что демоны принадлежат Гаррисону. Я считаю, что именно он им принадлежит, хотя старик возомнил о себе невесть что.

Бежать приятно – для меня весьма необычно, но, знаете, весь вечер обычным назвать трудно. Быть на улице хорошо. Здесь я могу дышать. И двигаться.

Я должна найти Джека и Логана. Я не очень понимаю, как все остановить, и, конечно же, в одиночку точно не справлюсь.

За спиной я слышу хлюпанье и тяжелое дыхание, поэтому ускоряюсь. Мне нельзя останавливаться или обращать внимание на невинных, ничего не знающих туристов, беспечно гуляющих по ночному городку. На свету я в безопасности, но свет не вечен.

И действительно: один из фонарей, мимо которого я пробегаю, гаснет с громким хлопком.

Они заберут мой свет. И наплевать на души туристов – пока. Потому что сейчас не Хэллоуин, а так они не договаривались.

Но я нарушила договор – или это сделал Гаррисон, и он меня ищет.

Я проскакиваю мимо большой семьи, которая спорит, где бы поужинать, и пытаюсь заставить себя бежать еще быстрее.

Я смотрю на небо, не переставая работать руками и ногами. Я вижу несколько звезд, но небо частично закрыто тучами, и чем темнее оно станет, тем хуже мне придется. К счастью, в основном магазинчики и кафе открыты – сегодня у них мероприятия, посвященные Хэллоуину: тротуары рядом с ними ярко освещены, а люди вокруг смеются и болтают.

Если они и замечают меня, то видят просто чокнутую женщину, которая куда-то спешит, и не придают этому особого значения. Может, тут просто так принято, думают они. Они не видят ни демонов, ни Гаррисона.

И не увидят, пока не станет слишком поздно.

Я не позволю Пиру случиться.

– Джек, Логан, да где же вы? – шепчу я. Мне трудно дышать, паника подступает все ближе.

Я знаю, они не могут мне ответить, но я отчаянно жду любого знака, любой подсказки, чего угодно...

Камень. Большущий валун, а не мелкие камешки в форме сердец. Валун, который, как считал Джек, скрывает в себе ответы, к которому мы собирались еще пойти до того, как Гаррисон заманил меня в часовую башню.

Он возникает перед моим внутренним взором из ниоткуда – валун, который приснился мне в тюрьме, а до этого – в ночь смерти Амелии. Я резко торможу у дверей закусочной. Там Брэкстон, как всегда перегруженный работой. Значит, Джека в заведении нет.

Я пытаюсь перевести дыхание. Похоже, он пошел к валуну.

Пока вокруг свет, тени, которые за мной гонятся, не могут меня коснуться, поскольку Пир еще не наступил. Я вижу, как они крутятся и ждут – черные силуэты, сливающиеся в тошнотворную массу, в рыхлую, хлюпающую слизь.

Я не смотрю на них в упор.

Джек показывал нам на карте, где находится валун: вниз по реке, по ту сторону стены от наводнений. Он был и на других картах, тщательно нарисованных в дневниках, которые давал мне Гаррисон.

Я знаю, где находится валун. И сумею туда добраться.

Я не представляю, смогу ли долго оставаться на свету, когда покину исторический центр Мидаса, но об этом сейчас беспокоиться нельзя. В каком-то смысле я готовилась к сражению всю жизнь. Я бродила по улицам, которые намного более опасны, чем Мидас. И пока что мне удалось пережить все ночи и уцелеть.

Может, мне не нужно искать свет. Возможно, он сам меня найдет.

Я утешаю себя этой мыслью и снова бросаюсь бежать, хотя дышать так трудно, словно мне в глотку насыпали лезвий, а холод пробирает до костей. Я найду способ. Я всегда нахожу способ.

«Это история Дарлингов», – думаю я, заставляя ноги работать.

Нашу с Логаном маму-найденыша вырастила Амелия.

Мама спасла Джека ради меня. Папа увез меня и Логана отсюда, когда было нужно, – иначе кто знает, что бы с нами стало. Амелия вернула меня сюда, когда я понадобилась здесь.

Все нашли свои способы бороться с демонами.

Не сдались. Не заключили сделку с врагом. Не продали тех, кого любят, ради власти, не отдались на милость хлюпающему черному ужасу, который даже определенной формы не имеет.

Я достигаю конца главной улицы и вижу, что стена сегодня ярко освещена. Я смогу добежать до валуна. По крайней мере, хотя бы подберусь поближе.

Держась на свету.

И тут меня осеняет. В какой-то момент зоны демонов стали освещать, чтобы оберегать город. Фонари и лампы вроде прожекторов должны отгонять демонов.

Свет помогает людям поскорее дойти до безопасного места, когда тьма наступает.

Вероятно, горожане и не помнят, почему их предки решили, что некоторым частям города требуется настолько избыточная иллюминация, но результат налицо: они находятся под защитой, по крайней мере, частично – уже не одно десятилетие. А может, и целый век.

И я понимаю, что до появления электрического освещения по ночам здесь было... неприятно. От свечей мало пользы. Да и задуть их легко.

Я вспоминаю дневник Деревенского фонарщика и осознаю, что, учитывая все обстоятельства, ошибалась по поводу того мужика. Ведь он действительно был героем, которым себя считал.

Я бегу на свету вдоль стены и, несмотря на усталость, не позволяю себе замедлить ход. Я добираюсь до берега реки, уже за пределами стены. Легкие горят, но мне все равно. На моих щеках застывают слезы – и, возможно, кровь, – но я не останавливаюсь.

Я вижу впереди валун. Он освещен слабым светом – не знаю, из какого источника, но сейчас бояться нужно не света, а его отсутствия. Приблизившись, я замечаю два темных силуэта, которые ходят в тусклом свете, и я узнаю их.

Джек и Логан.

Я кричу им, всхлипываю от радости, что наконец-то нашла их... но дорожка света внезапно заканчивается.

Между мной и валуном разверзается черный провал. И в нем кружатся бесформенные тени демонов. Если я зайду в тень, Гаррисон снова сможет меня парализовать на месте. Может, даже убить меня прямо на глазах Джека и Логана, чтобы причинить им боль.

Но он не сможет использовать мою кровь, если я не отдам ее добровольно. Я хватаюсь за спасительную мысль – точно так же, как наверняка делали Амелия и Клео.

Джек и Логан поворачиваются на мой вопль, а потом вдруг одинаково хмурятся. И по-моему, немного паникуют.

Да, мое лицо в крови, но сейчас я ничего сделать не могу.

– Я в порядке! – кричу я во весь голос.

Они переглядываются и хмурятся еще сильнее, а я чуть не плачу. Двое моих любимых мужчин хоть в чем-то между собой согласились.

Гаррисон пытался нас разлучить, и на какой-то краткий миг я была уверена, что вообще никогда их не увижу, но сейчас все изменилось – и это уже победа. Небольшая победа, которая стоит жуткой измотанности после бега.

– Не заходи во тьму! – кричит Джек. – Я сам приду!

– Нет! – ору я в ответ.

Никаких жертв. Только не сейчас. Должен быть другой способ.

Я отказываюсь верить, что мы зашли так далеко лишь для того, чтобы в последний момент сдаться. Я предвестник. Я инструмент добра.

Думаю об Амелии. И о матери, которая однажды спасла маленького Джека, пожертвовав собой.

Думаю о Клео. Она любила самолеты, ухаживала за пожилой бабушкой и вела себя так, словно жить дома с семьей – панковская привилегия, а не повод для стыда. И пожалуй, в тот первый день знакомства она съездила бы нам с Логаном по морде, будь у нее возможность.

И я думаю о Норе. Она видит сны, как и я, и заняла мое место в тюрьме. Чтобы я была на свободе и могла предвестничать.

И все это было не зря. Поэтому я должна находиться здесь, у валуна. Я знаю.

«Если я какой-то великий вестник, – думаю я, и мысль эхом разносится внутри меня, – я должна несколько больше контролировать, что именно я предвещаю».

Я не понимаю, с кем я говорю. С пустотой. Со вселенной. С богиней внутри меня. Я согласна на что угодно. Или даже на все сразу.

Я не просто так двадцать восемь лет играла в пророчицу Кассандру, чтобы меня в последнюю секунду просто взяли и убрали. Мне не нужны камешки в форме сердца.

Я сосредотачиваюсь на своем сердце, на той любви, которая сделала меня мной...

И передо мной вдруг возникает свет.

Я смотрю вверх в поисках его источника, отчасти боясь, что это будет что-нибудь отвратительное или неправильное – как то странное и зловещее свечение в часовой башне, откуда я сбежала.

Но нет, я вижу настоящий луч. С той стороны реки. Со стороны аэропорта, если я правильно запомнила карту. Совершенно обычный мощный прожектор, но луч направлен именно туда, куда мне нужно: он прокладывает безопасную тропу из чистого света, ведущую к валуну.

Я хочу упасть на колени от радости, от облегчения. Хочу поблагодарить Виргинию, папу Клео или дух Клео – кто бы из них ни сотворил чудо, – но времени нет.

Тело болит, но я игнорирую боль и бросаюсь вперед, по дорожке, проложенной прожектором.

И попадаю в объятия Джека еще до того, как добираюсь до валуна, потому что он встречает меня на полпути.

А потом он практически тащит меня в маленький круг света, который они сделали из керосиновых ламп. Мы с Джеком, шатаясь, падаем на землю, Логан садится передо мной на корточки.

– Ты в порядке? – спрашивает брат.

Опять требования.

Мне удается кивнуть. Я кое-как встаю, Джек – тоже.

– Типа того, – говорю я Логану.

Джек хватает рукой мой подбородок и разворачивает к себе.

– Ты где была? Лекси, когда я пришел за тобой, ни тебя, ни деда нигде не было. Что случилось? Где дедушка?

Он хочет знать, что произошло. И что хуже, рассказать ему должна я.

– Джек... – Как мне объяснить?

Я буквально раздавлю его, если выложу правду.

– Гаррисон отвел меня в часовую башню.

Джек, похоже, вообще не понимает, что это значит. Слова, объединенные в одну фразу, кажутся ему полной бессмыслицей.

– Что?

– Он отвел меня туда и... попытался заставить заключить сделку с демонами. Он говорил, что...

Я прогоняю эмоции, поскольку Джек должен быть в курсе всех деталей. А еще он заслуживает того, чтобы ему изложили все быстро и коротко. Да, это будет нож в самое сердце, но, если я не затяну объяснения, по крайней мере, не буду долго крутить лезвие в ране.

– Я не знаю, убил ли он Амелию или подтолкнул к самоубийству. Но он убил Клео. Они отказались заключать сделку с демонами.

– Лекси, какая чушь!

Но я вижу, что он не так уверен, как, наверное, должен был быть. Даже отрицая, он все равно понимает, что нужно было уделять больше внимания некоторым подозрительным мелочам.

Надеюсь.

– Гаррисон притворялся, – как ни в чем не бывало продолжаю я. – Он заключил с демонами сделку, добровольно отдав им свою кровь. Они пока что еще не могут пировать, но после Пира он сможет управлять Мидасом, как ему заблагорассудится. Вот что он получит. А когда я отказалась заключить такую же сделку, он... – Слова застревают в горле. Но я смотрю на Джека и говорю как есть: – Он попытался убить меня.

Я готовлюсь к тому, что сейчас он на меня наорет и назовет сумасшедшей сучкой, которая несет бред. Я жду, что он меня отпустит. Отпрянет от меня, оскорбится. Я отлично его пойму.

Для него такой «прыжок веры» будет слишком большим. Может, он и считает, что любит меня, но он знает меня всего несколько недель. А вот дедушка был с ним всю жизнь.

– Я не хотела в это верить, – шепотом говорю я Джеку. – Не хотела. Но он сделал это, – я показываю на свое лицо, – тем же ножом, которым убил Клео.

Логан встает позади меня. Словно и он думает, что Джек что-нибудь сейчас выкинет, поэтому меня придется защищать.

Даже драться с Джеком, если надо.

Но Джек не дерется. Не спорит. Вообще не реагирует. Он просто стоит – совершенно неподвижно.

Он смотрит в темноту. Открывает рот, но не издает ни звука.

Я беру его за руку, и только тогда он смотрит мне в глаза. Он потрясен.

– Зачем? – спрашивает он.

На глаза наворачиваются слезы, но я смаргиваю их.

– Он сказал, что будет решать, кому жить, а кому умереть. Кто будет преуспевать, а кто потерпит неудачу. Он будет все контролировать. И он считает, что сможет дотянуть до появления следующего предвестника. Похоже, собирается долго жить.

Джек качает головой, но не отстраняется от меня. Наоборот, подходит совсем вплотную.

Он прокашливается.

– Значит, его надо остановить, – хрипло заявляет он.

У меня сердце кровью обливается.

Но в темноте хлюпают демоны, и он прав. Мы должны все прекратить раз и навсегда.

– У меня есть идея, – продолжает Джек.

Я хватаю его за руку.

– Только мы – Беллами и Дарлинг – можем разорвать сделку. Покончить с ней. Нужен валун и наша кровь.

– Это разве не еще одна сделка с демонами? – спрашивает Логан у меня из-за спины. – Допустим, здесь есть какой-то смысл. Но чем сделка будет отличаться от предыдущих?

Я отвечаю брату, не сводя глаз с Джека:

– Тем, что у нас есть выбор. Кровь не имеет значения, если не отдать ее добровольно, – добавляю я, думая о том, что Гаррисон все ясно объяснил. – И наш выбор – отказаться от сделки. Ради нас и всех, кто будет жить после нас. Договор – это сознательный выбор.

Затем я разворачиваюсь к Логану. Мне надо убедиться, что брат меня понимает.

– Они хотят, чтобы мы считали их главными. Они ведут себя так, словно вся власть принадлежит им, но, если бы это было правдой, почему именно мы решаем, отдавать им власть или нет? Она на самом деле у нас. И если мы будем помогать друг другу, мы их остановим.

– Тебе это приснилось, – говорит Джек. – Ты стояла на валуне.

Мы разом поворачиваемся к нему.

Во сне я стояла на валуне и чего-то ждала.

– Нужно подняться на камень, – говорю я. – Нам надо...

Я не знаю, что конкретно мы должны сделать. Я вообще ни в чем не уверена.

– Мы скажем слова, которые ты слышала во сне, – заканчивает Джек своим привычным спокойным и грубым голосом.

Он несколько недель изучал мои сновидения. Это кажется чем-то очень интимным. И меня охватывает волна теплоты.

– Во сне ты слышала слова, – повторяет он. – Виргиния говорила что-то похожее.

Воздух застревает в легких, а потом я выдыхаю:

– Начало – это конец. Начало может все завершить.

Воцаряется тишина. Джек уверен в себе – или делает вид. Но он прав. Слова Виргинии, мой сон. Вся та помощь, которую мы получили, – в том числе и разговор с Виргинией, которая пыталась донести до меня суть дела. Возможно, она включила прожектор, луч которого проложил дорожку из света к валуну.

Потому что если существует предвестник, значит, существует и добро – и так было всегда. В каждом поколении появлялись люди, которые не были согласны со сделкой. Не хотели продаваться демонам.

А еще вполне логично – закончиться все должно так же, как и началось.

Но когда мы с Джеком смотрим на валун, Логан возражает:

– Я тоже Дарлинг. А ты слишком многое пережила. Оставайся здесь, на свету. Мы с Джеком...

Я не согласна с братом.

– Это должна сделать я, Логан. – А потом я обращаюсь Джеку: – Точнее, мы.

Он даже не смотрит на Логана. Словно я единственный путеводный свет для него. Джек кивает.

– Да, Лекси.

Я знаю, Логан намерен и дальше спорить, но я обхватываю его руками. Раньше мы не особо часто обнимались, но сейчас я обнимаю брата изо всех сил.

– Верь мне, – шепчу я.

Он крепко обнимает меня в ответ.

– Я всегда тебе верил, Лекси.

Мы с Джеком идем в сторону валуна, но тут в темноте разносится тошнотворное хлюпанье. Отвратительно громкое.

Одна из ламп взрывается, часы на башне начинают бить.

Вдалеке что-то скрипит.

– Полночь, – мрачно говорит Джек. – Пир начинается. Раньше срока.

Я вглядываюсь во тьму, крутящуюся вокруг ламп и луча прожектора. И – я, конечно, никогда раньше этого не видела, по крайней мере, вживую, но сразу понимаю, что скрипят ворота в стене от наводнений.

И в ночи звучит первая часть мелодии башенных часов.

Нужно поторопиться. Успеть до того, как часы закончат бить. До того, как закроются ворота.

Джек хватает меня за руку, но, не успев сделать и шага к валуну, мы слышим из темноты вопль Гаррисона.

– Джек! – кричит Гаррисон. Страдальческим, человеческим голосом. Своим голосом. – Прошу, Джек, впусти меня на свет!

Глава 29

Я крепко держу Джека за руку. Гаррисон стоит на самом краю тени, совсем рядом с кругом света от керосиновых ламп. Я вижу его силуэт на земле, как будто он полз сюда всю дорогу.

Он снова говорит. Голос звучит так, словно Гаррисон слаб, окровавлен, избит.

– Она попыталась меня убить, – хрипит он, кашляет и выплевывает что-то. – Она сказала мне, что убила и Клео. Предвестник на стороне зла, как я всегда и говорил.

Я в полном шоке. Такого я точно не ожидала. Я смотрю на Джека, сердце жутко колотится.

– Он врет.

Но Джек ничего не говорит. Он смотрит, но не на меня, а на Гаррисона, распростертого в тенях.

И я думаю: «Он мне не поверит».

Он поверит дедушке, он знает его дольше. Он всегда слушал Гаррисона. Он любит своего старика.

С чего бы ему доверять девчонке, которая внезапно появилась в городе, и куда бы она ни пошла, везде случаются несчастья?

Я бы ей не поверила.

Но он сказал, что любит меня, и я знаю: он говорил правду. Тут нет никаких сомнений.

Я чувствовала, что он искренен.

Я не могу заставить его что-либо сделать. Однако нужно попытаться поверить ему, хотя за всю жизнь я полагалась только на брата-близнеца, с которым делила утробу. К остальным я отношусь с подозрением.

Но я понимаю, что стоит на кону. Да, целый мир. По крайней мире, мир Мидаса. А еще, если мы выживем, я не смогу заполучить такого мужчину, если не буду доверять ему.

Ведь в таком случае все просто бесполезно.

Я неподвижна, но мне кажется, что я лечу с самой вершины часовой башни. Теперь уже моя очередь хватать Джека за подбородок, чтобы его потемневшие от тревоги зеленые глаза смотрели прямо на меня.

– Джек, я люблю тебя, – тихо говорю я со всей решимостью, что у меня есть.

Я слышу резкий вдох Логана.

– Я знаю, что это больно. И несправедливо. Но он – один из них, нам нельзя пускать его к свету.

Теперь взгляд Джека прикован ко мне.

– Я верю тебе, Лекси. – Он едва заметно кивает и убирает мои руки со своего лица.

Я тоже должна доверять ему – даже сейчас, когда он пойдет к Гаррисону.

Джек доверился мне – и я должна отплатить ему тем же.

Я пытаюсь последовать за ним, но Логан удерживает меня. Джек направляется в сторону теней. Где – особняком от остальных – горит одна лампа.

– Джек, – выдыхает Гаррисон.

Прекрасная актерская игра. Я крепче вцепляюсь за Логана и напоминаю себе, что должна верить и любить.

– Помоги мне! – завывает Гаррисон.

– Я бы хотел помочь тебе, дедушка, – говорит Джек. На мой взгляд, он стоит слишком близко к теням, но не заходит в них. Пока. – Но, если бы ты был на стороне добра, ты бы не нуждался в приглашении, чтобы попасть на свет. Мне очень жаль, тебя уже забрала тьма.

Притворный болезненный стон превращается в гневный крик, но Джек разбивает ногой керосиновую лампу, и пламя быстро расходится по сухой траве. Оно озаряет изуродованное, демоническое лицо Гаррисона, но Джек его не видит.

Видим только мы с Логаном, и, по-моему, это даже хорошо.

Джек отворачивается и идет ко мне. На ходу берет за руку и ведет к валуну.

Мелодия, играющая перед боем, заканчивается. Звучит первый удар часов.

– У вас нет времени! – визжит Гаррисон из тени. Он выпрямляется во весь рост, несмотря на свое старое, измученное тело, – но не может пересечь пламя.

Мы забираемся на валун, нам помогает Логан. Джек бросает ему зажигалку и свой телефон.

– Поддерживай свет. Любым способом, – приказывает он.

Мы с Джеком стоим на вершине валуна. Как в моем сне. Он был ключом.

Хотя нет, не совсем верно. Ключ – это я.

Но был ли в сновидении Джек? Я стараюсь представить заново, но помню лишь то, что дул сильный ветер.

Я что-то говорила. Кого-то ждала. Возможно, его.

Наверное, я всегда ждала его.

В голове туман, и это бесит, но у меня нет времени беситься. Нужно действовать. До того, как Гаррисон доберется до Логана. До того, как часы пробьют двенадцать.

Я переплетаю пальцы с пальцами Джека. Мы смотрим прямо друг на друга, словно уже так делали.

А потом вместе говорим:

– Начало – это конец.

Валун рокочет под нами. Может, трясется вообще вся земля, но мы с Джеком по-прежнему держимся за руки. Хлюпанье вокруг становится громче, но оно звучит иначе.

«Они в отчаянии», – думаю я.

Они сумели потушить часть пламени, но Гаррисон по-прежнему не может проскользнуть мимо крохотной полоски света от Логана. Слышатся шестой и седьмой удары часов.

Мы с Джеком явно что-то запустили, но я не понимаю что. А потом снова вспоминаю сон о валуне. Поселенцы отдали свою кровь, демоны отдали свою. Такой и была исходная сделка.

Вот какой выбор они сделали.

А Виргиния сказала нам, что только кровь может это остановить.

– Нам нужна кровь, – говорю я Джеку. – У тебя есть перочинный ножик или что-нибудь острое, мистер Готовый-Ко-Всему?

Сердце готово выскочить из груди. Ладони вспотели. Но Джек достает что-то из кармана – ведь он, конечно же, действительно готов по всему. Он раскрывает складной нож и протягивает мне.

Все дело в крови. А еще – в начале.

Мы и есть начало. Джек и я. Беллами и Дарлинг, и еще немного крови найденышей, и все – в одном месте. В том месте, где наши предки заключили первую сделку.

Неправильную сделку.

Но потом кто-то сделал что-то хорошее. И результатом стала я.

Это что-то да значит. Я знаю.

Я вздрагиваю и режу ладонь. И отдаю нож Джеку. Он ругается себе под нос, но кивает и режет свою ладонь. После делает то же самое, что и я: садится на корточки и прижимает окровавленную руку к валуну.

И мы повторяем:

– Начало – это конец.

Раздается еще более громкий рокот, камень под нами идет трещинами, но до финала еще далеко. Я чувствую. Воздух становится наэлектризованным.

Что-то свернулось кольцами и ждет.

Часы бьют в десятый раз, громкий звук заполняет уши. Ворота почти закрылись. Из-за стены пробивается лишь узкая полоска света.

Я не знаю, что нужно сделать. Может, мы вообще ошиблись. Не понимаю, есть ли в принципе правильный способ выполнения демонических ритуалов, поэтому просто говорю то, что чувствую. То, что идет из самого сердца.

Теперь я научилась доверять самой себе.

– Я разрываю сделку, которая была заключена здесь! – кричу я – на Гаррисона, на тени, на Мидас. – Вы больше никогда не будете здесь пировать! Наша кровь покончила с этим. Наше сражение покончило!

Я думаю об Амелии, о Клео, которых тут уже нет. О своей матери.

– Жертва, принесенная всеми, кто пришел раньше меня, покончила с этим. Таков наш выбор!

И валун взрывается.

Меня подбрасывает в воздух. И я действительно лечу.

Я выпускаю руку Джека и словно парю в небе. Единственная мысль, которая остается у меня в голове в странный момент невесомости: возможно, именно я пожертвовала всем?

Но если это освободит людей, которых я люблю, значит, оно того стоило?

Глава 30

Я прихожу в себя, лежа на земле.

Хотя ощущения такие, как будто я скорее в земле. Должно быть, ударилась я сильно: болит у меня сразу все. Рот полон, похоже, грязи с берега реки, как будто кто-то копал мной почву. Может, я умерла? Или вижу очередной слишком реалистичный сон, поскольку вокруг черным-черно, но это совсем не та отвратительная, крутящаяся, вязкая демоническая тьма.

Не хочу думать о тенях. И не хочу, чтобы они находились рядом – даже если кошмарные события происходят только в моей голове.

Я решаю, что раз уж чувствую тело, которое изо всех сил жалуется, что врезалось в землю, посылая в голову сигналы боли отовсюду (к счастью, ни один не кажется неотложным или невыносимым), это значит, что я выжила.

С другой стороны, а если вообще все было сном? Черт побери, может, я даже не покидала Нью-Йорк? Возможно, моя поездка в Мидас оказалась лишь очередным заблуждением, и я, наконец-то, пришла в себя, наглотавшись грязи?

Но я сразу отмахиваюсь от старых мысленных шаблонов. Теперь я знаю, кто я.

И понимаю, что реально, а что – нет.

А вокруг все черно именно потому, что мои глаза закрыты. И лежу я лицом вниз в вязкой грязи.

Я кое-как приподнимаюсь, разлепляю веки и обнаруживаю, как на меня смотрят другие глаза – зеленые и серьезные.

Джек – прямо здесь, и, когда я отбрасываю с лица трагически испорченные пряди волос и в свою очередь пристально смотрю на него, он берет меня за руку.

– Где Логан? – спрашиваю я.

Но когда Джек обнимает меня, словно думая, что я сейчас не смогу сидеть без посторонней помощи – хотя, может, это действительно так, – я замечаю брата.

Логан стоит поодаль, на свету, очень уверенно, выглядит идеально – и разговаривает с двумя полицейскими. Теми самыми, которые приехали в ту ночь, когда убили Клео. Я им не особо рада.

Логан что-то им рассказывает, оживленно жестикулируя.

И как ни странно, они внимательно его слушают.

– Он все выставил так, будто просто случайно нашел нас, а потом вызвал полицию, – быстро объясняет Джек, а затем его лицо становится суровым, а голос привычно грубым: – Ты лежала совершенно неподвижно. Нужно отвезти тебя в больницу.

– Нет-нет, я в порядке.

Я и правда в порядке. Да, кое-где неприятно побаливает, я вся перепачкана, но у меня не кружится голова.

Я на миг задумываюсь. Может, за грязью не видна рана на лице? Но я боюсь спрашивать.

Я окидываю Джека внимательным взглядом. Он держится уверенно. Вообще не похоже, что он куда-то летел со взрывающегося валуна.

Потом мне кажется, что у меня неполадки за зрением: краем глаза я замечаю какие-то вспышки.

Я поворачиваю голову на мигающий свет и понимаю, что приехала скорая помощь. Парамедики склонились над кем-то, кто лежит на полпути между нами и полицейскими.

– Сколько времени прошло? – спрашиваю я у Джека. – Ну... с тех пор, как валун... взорвался?

– Немного. – Джек поглаживает мою спину круговыми движениями.

Его ладонь теплая, и это очень приятно. Его голос до сих грубый. Глаза мрачные.

Я киваю на брата.

– А он что делает?

– Все точно так же, как и с Клео. – Джек прокашливается и говорит тише: – Полиция примчалась, хотя ее никто не вызывал. У нас не было ни минуты. Валун отбросил нас в сторону, и мы остались незамеченными. Логана почему-то не задело взрывом.

Пауза. Похоже, он не хочет продолжать, потому что ему очень больно.

Но он добавляет ровным тоном:

– Гаррисон мертв.

Теперь больно становится и мне. От горя по Гаррисону, каким я его считала до сегодняшней ночи, но в основном – по Джеку. По моему любимому. Который потерял близкого человека.

Я знаю, сейчас Джека обуревает слишком много эмоций, и, конечно, он не сможет разобраться сразу со всеми. Однако он не назвал Гаррисона дедушкой, что очень важно.

– О, Джек. – Я крепко обхватываю его руками.

Он обнимает меня в ответ. Сидеть на мокрой земле холодно, но Джек теплый.

– У тебя получилось, Лекси, – шепчет он. – Взрыв отбросил нас в тень, но посмотри на себя. Ничего страшного не случилось. Демоны не пришли за тобой. Ворота в стене от наводнений не закрылись. Часы не пробили полночь. Ты прекратила Пир. – Джек отстраняется, пристально разглядывает мое лицо, а затем медленно проводит пальцем по ране от ножа Гаррисона.

Она начинает потихоньку затягиваться, но в нее попала грязь, а от прикосновений мне больно. Я отдергиваю голову.

– Эй! – Голос Джека настолько серьезный, что я вновь пугаюсь. – Тебе нужна помощь врачей. Правда.

Ну уж нет. Я буду только с ним. Я еще не забыла, как меня упекли в тюрьму после нашей близости в закусочной. Мне многое еще предстоит обдумать, и я почему-то подозреваю, что, если меня положат в больницу, это вряд ли поможет.

– У меня крепкая голова и сильная конституция. Со мной все хорошо.

Он хмурится, и я продолжаю:

– К тому же – а как мы все объясним? Я стояла на валуне, а тот разлетелся на куски. Вдобавок разорвала сделку с демонами, из-за которой в городе двести лет творилась жуткая фигня, а в процессе слегка ударилась головой?

Джек вздыхает, но понимает, что я права. Потом помогает мне подняться на ноги и внимательно следит, не потеряю ли я равновесие. Мы находимся на изрядном расстоянии от людей, в тени. Логан и полицейские кажутся маленькими фигурками. Я чувствую, как Джек беспокоится.

– Для человека, который слетел с валуна и приземлился лицом в грязь, я чувствую себя нормально, – убежденно говорю я. И я не лгу.

Я стою ровно, не шатаюсь. Все гораздо лучше, чем я могла ожидать.

Вероятно, это сила предвестника. Наверное, когда мы сумели предотвратить беду, я сумею использовать свои сны в каких-нибудь менее жутких и пугающих целях. Стану предвестницей добра, хотя бы для разнообразия.

И я хочу начать – здесь и сейчас. С мужчиной, которого люблю, хотя у нас даже ни разу не было того, что отдаленно напоминало свидание. И мы вообще не делали вместе ничего, что хоть как-то не было связано с демонами.

Я решаю, что таким образом предвестничество мне подсказывает, что над этим предстоит поработать.

– Кстати, тебя тоже швырнуло в воздух, как и меня. Ты в порядке?

– Да, – бормочет он и обнимает меня за талию, словно не уверен, могу ли я стоять или идти – или он просто хочет быть ближе ко мне.

И вот мы стоим рядышком, дышим одним воздухом, наши сердца бьются в одном ритме, – а Логан уже заканчивает разговор с полицией.

Полицейские огораживают территорию. Логан дожидается, когда копы сядут в машину, и только потом ныряет в тень и направляется к нам, на берег реки.

Он подходит к нам, но не останавливается. И мы шагаем за ним. Вниз по берегу. Подальше от валуна.

Мы прячемся за деревьями, чтобы полицейские точно не смогли нас найти.

Сейчас ночь, но не кромешная тьма, и мы наконец-то можем как следует друг друга рассмотреть. Логан окидывает меня оценивающим взглядом. Рана на моей щеке ему совсем не нравится, как и Джеку. Догадываюсь, что брата беспокоит не только рана, но и мое состояние в целом, поэтому понимаю, что выгляжу наверняка отвратительно.

Но это хорошая новость: значит, Джек... действительно ко мне неравнодушен.

Точнее, он любит меня.

Несмотря на сны, грязь и дичь с демонами.

Мне очень хочется глупо захихикать, хотя мы только что сдержали орду демонов и остановили Пир.

Пережили предательство Гаррисона.

И если уж даже мне горько, хотя, пожалуй, я не до конца осознаю произошедшее, невзирая на события в часовой башне, то каково сейчас Джеку? Я просто не представляю.

– На теле Гаррисона нашли записку, – говорит Логан, нарушив паузу. – Копы, естественно, ничего не стали объяснять подробно, но считают, что это предсмертная записка. Судя по всему, с ним произошло что-то очень странное... – Он осекается и смотрит на Джека. – Извини.

Но Джек лишь качает головой.

Логан добавляет:

– Ну, или демоны избили его так, что на нем не осталось живого места, но где-то в процессе заставили его написать записку.

Я бормочу:

– Странно как-то.

– Ничего удивительно, – заявляет Джек. – Поэтому то, что обнаружат полицейские, будет завуалированной правдой. Если даже мы навсегда избавились от адских тварей, люди, которые в них раньше не верили, возможно, никогда не осознают, что демоны были здесь. Полицейские прибегнут к логике. Как, по-вашему, можно объяснить взрыв валуна и смерть Гаррисона?..

Джек пожимает плечами.

– Копы выдвинут нормальную версию, которая лучше всего подходит. Вот и все. И дело будет закрыто.

– Я успел тайком сфотографировать записку. – Логан протягивает нам телефон. – Ее сложно прочитать, но Гаррисон, помимо прочего, признался в убийстве Клео.

Записка написана от руки. Сейчас это уже умирающее искусство, но я различаю слова. Я щурюсь и вглядываюсь в экран.

– Ого! – вырывается у меня. – Я бы подумала, что он напишет несколько больше обо всем том могуществе, которое собирался сегодня заполучить.

– О чем ты? – спрашивает Логан.

И я рассказываю ему – и Джеку – о том, как проснулась, встретила Гаррисона, и он обманом заманил меня в часовую башню. О медальоне. О том, как Гаррисон заставил меня его надеть и чьи волосы, по его словам, в нем были запечатаны.

– Гаррисон собирался использовать его, чтобы сделать тебе больно, Лекс, – мрачно говорит брат. – Можешь не сомневаться.

Я пытаюсь описать, что происходило в часовой башне. Когда я запинаюсь, Джек крепче сжимает мою руку.

Я рассказываю, как бежала за светом по городу. Говорю, что, наконец-то, поняла, почему один из потомков Дарлингов был настолько одержим уличными фонарями. Добавляю, что когда я забралась на валун, то действовала на каком-то глубинном, инстинктивном уровне, который не смогла бы описать, даже если бы захотела.

И я благодарна Виргинии.

Возможно, все это магия.

Помню, недавно слышала в «Пряже и фурнитуре от Дарлинг» разговор двух женщин, которые рассказывали об очаровательном городке на реке Миссури и были совершенно уверены, что он полон волшебства. Если в мире существуют демоны, почему бы не быть и магии?

Я рассказываю Джеку и Логану и это. Мы пережили невероятно трудный месяц, а двое мужчин, так гордящихся рациональным образом мыслей, вообще мне не возражают. Даже совсем чуть-чуть.

– Но предсмертная записка все равно ни в какие ворота не лезет, – замечаю я. – Гаррисон, который гнался за мной, определенно не собирался сводить счеты с жизнью. Он хотел убить меня, если бы я не дала ему то, чего он хотел. Он жаждал власти, и я абсолютно уверена, что демоны были внутри него.

– Мне трудно представить, что старичок оказался убийцей, – бормочет Логан.

– С запиской есть еще одна странность, – вклинивается Джек, сжимая мою руку. Его голос хриплый. – Это почерк не Гаррисона, а Амелии.

Мы изумленно переглядываемся.

– Ну... – мямлю я и растерянно спрашиваю: – У тебя имеются какие-нибудь идеи?

– Я не могу сказать, как она это сделала. Не знаю. Но... так или иначе, чем бы ни пришлось пожертвовать, она сделала все возможное, чтобы выставить Гаррисона главным виновником произошедшего даже в глазах обывателей. Хотя на самом деле так и есть.

Я буквально чувствую, как Джек прорабатывает информацию, которую узнал в последнюю пару часов, но превращает ее в целеустремленность. Как и положено Джеку Беллами.

– Мы выясним правду, – говорит Джек, и фраза звучит практически как клятва. – Даже если мне придется перевернуть вверх дном лавку и дом, я узнаю все тайны, которые скрывал Гаррисон.

Слова разносятся под ночным небом, и только теперь я по-настоящему кое-что понимаю. Нас окружает темнота, но она на нас не давит. Не пытается схватить.

Вокруг нас – просто ночь.

Над головой ярко светит луна. Я даже вижу несколько звезд.

Даже если часы и не пробили полночь, ночь, конечно же, наступила. Так заведено.

И наверное, это первая нормальная ночь в Мидасе. Может, даже первая за все время. Как будто нам подарили возможность начать жизнь заново...

А может, я снова что-то придумываю.

Логан выпрямляется и начинает переминаться с ноги на ногу, словно ему некомфортно. Хотя я считала, что он всегда был золотым мальчиком – расслабленным, никогда не чувствующим дискомфорта.

«Может, тебе было настолько некомфортно в своем теле, что ты зацикливалась только на себе и не обращала внимания на то, как Логан себя чувствует?» – спрашивает тихий голосок в голове.

Немного похоже на обвинение, и я такими штуками сыта по горло, хотя здесь чувствуется крупица истины.

– Эй, гаденыш, – говорю я.

Логан поворачивается ко мне.

– Я тебя люблю, знаешь ли.

И я теряю все очки, которые выиграла за год. А может быть, и за всю жизнь.

Логан качает головой.

– Соберись, Лекс.

Но я вижу, как блестят его глаза. Он смотрит на Джека.

– Я поеду в тюрьму. Вытащить Нору смогу только с утра, но много времени это не займет. – Логан замолкает. Ненадолго. – По-моему, Лекси ударилась головой, дружище. На всякий случай – пусть ее проверят на сотрясение мозга.

Джек широко улыбается:

– Разберусь.

Я отпускаю Джека, кидаюсь к Логану и крепко его обнимаю.

Он может сколько угодно паясничать, но сейчас он тоже меня обнимает. По-настоящему.

И для полного счастья еще и шепчет:

– Я тебя тоже люблю.

– Привези Нору домой, – говорю я, отхожу на пару шагов назад и с удовлетворением вижу, что перепачкала ему грязью рубашку.

Логан кивает и широкими шагами уходит в ночь. Джек кладет руку мне на плечо.

– Мотоцикла у меня с собой нет...

– Я хочу пройтись, – заявляю я. – Не боясь, что нет света.

– Хочешь все проверить.

Я тихо смеюсь и прижимаюсь к нему.

– Я знаю, что мы разорвали сделку. Я чувствую всей душой, Джек. И я хочу это ощутить. Снова и снова. Даже отпраздновать. А лучший способ отпраздновать, как мне кажется... пройтись по городку, не думая, что Мидас после заката – самое жуткое место из всех, где мне довелось побывать.

– Значит, мы так и сделаем, – говорит Джек. Еще одно обещание.

И мы Джеком идем пешком.

Добравшись до Мидаса, мы шагаем по веселым осенним улочкам, которые кишат людьми – и это совсем не та ночь, через которую я бежала совсем недавно, зная, что на кону стоит моя жизнь. И жизни остальных.

Мне здесь нравится. Атмосфера напоминает праздник урожая. Смех, крики, разговоры. Я слышу, как хихикают дети, мне совершенно ясно, что никто не боится теней. В воздухе витает запах жареных орехов и жженого сахара.

– Сейчас разве... не поздновато? – спрашиваю я у Джека.

Он озирается по сторонам, как и я. Немало удивленный. Потом утыкается в телефон и разворачивает его экраном ко мне. Я вижу, что сейчас... восемь вечера. А не полночь.

Мы не понимаем, что это вообще значит, но вдруг Джек тычет пальцем наверх. Повсюду – яркий свет от уличных кафе и фонарей, но часовая башня больше не светится. По крайней мере, не так, как раньше. Ее по-прежнему подсвечивают лампы вроде прожекторов, но не столь ярко.

Циферблат треснул. Он теперь тусклый – жуткий, давящий блеск исчез.

Стрелки застыли. И знаете, какое они показывают время? Одиннадцать часов пятьдесят девять минут. Они не двигаются, не тикают. Все кончено.

«Демоны исчезли», – думаю я.

А вот про искаженное время сейчас думать не надо. Неважно. Сейчас снова вечер накануне Хэллоуина. Фестиваль идет своим чередом, все замечательно.

И демоны сгинули.

Последний узелок напряжения у меня в животе развязывается. Мы победили. Мы выиграли сражение. И вот теперь мне действительно приходится опереться на Джека, потому что колени дрожат.

Он ведет меня в закусочную и сажает в кабинку. В зале столько народу, что я вообще даже не представляю, откуда взялось хотя бы одно свободное место, не говоря уж о целой кабинке, но откуда-то оно появилось.

– Прерогативы владельца, – ухмыляется Джек, читая мои мысли. – Приготовлю тебе поесть. А потом отвезу к себе. Ты вымоешься, ляжешь спать и уже не будешь ходить во сне.

Он так на меня смотрит, когда говорит, что мои щеки вспыхивают, и я подозреваю, что он будет меня крепко держать, чтобы я никуда не ушла. И я ничего против этого не имею.

Он скрывается в кухне, и я вдруг понимаю, что ничего не знаю о его доме. Я думала, что он живет где-то над «Лавкой болотной лисы», так что это довольно интересное развитие событий.

Я жду Джека и попутно изучаю обстановку. Детишки в костюмах. Пара ворчливых стариков, жалующихся на толпы туристов. Марлин обслуживает клиентов в своем неподражаемом стиле. Ничего не кажется жутким. Никаких раздвоенных языков, никакого хлюпанья. Вот каким должен быть маленький городок, проходит в нем фестиваль или нет.

Похоже, мы сделали из Мидаса тот самый милый городок из сериала на кабельном канале, каким и он должен быть. Всегда.

Джек приносит мне идеальный бургер и садится рядом. Я заставляю его немного поесть. Мы почти не разговариваем. Да, нам нужно сказать слишком много, а последние несколько дней тянулись слишком долго, но в итоге мы просто прижимаемся друг к другу и смотрим. Смотрим, как Мидас оживает вокруг нас. И это чудесно.

Когда мы заканчиваем с едой, Джек относит тарелку в кухню и выводит меня через черный вход к мотоциклу.

Я крепко держусь за Джека, кладу подбородок ему на плечо.

И мы едем в ночной темноте.

Среди теней, которые заигрывают с луной и придают таинственности деревьям, а к нам не лезут.

Но мы и в самом деле в безопасности. Мы не просто разорвали сделку, а прогнали демонов. Надолго, может, даже навсегда.

Девочка же может надеяться, правильно?

Когда Джек тормозит на узкой дорожке, я просто в шоке.

Я и за миллион лет не дошла бы до мысли, что Джек Беллами живет в пряничном домике на тихой улочке на окраине Мидаса. Лампочка освещает широкое крыльцо с качелями, перед панорамным окном разбит садик.

Он проводит меня внутрь. Обстановка спартанская, очень мужская, это слегка смягчает шок. Домик побольше, чем у Амелии, но ненамного. В нем уютно. Безопасно. Запах чем-то напоминает его собственный.

Я готова остаться здесь навсегда.

Джек настаивает, чтобы я приняла душ и надела одну из его рубашек, которые доходят мне почти до колен. Он укладывает меня в кровать, потом идет мыться.

Неужели моя жизнь изменилась? Я ночую в доме Джека. Я теперь – его девушка.

Может, именно так нормальные люди и живут: в повседневных делах, без кошмаров, без демонов и прочей хрени про предвестников. Я сворачиваюсь калачиком на широкой кровати, под одеялом, которое он наверняка купил на распродаже в ближайшем к Мидасу гипермаркете, который мы с Логаном посещали, когда только приехали сюда, и чувствую себя такой довольной, как никогда в жизни.

Никогда.

Джеком выходит из ванной, вытирая полотенцем мокрые, непослушные волосы. И не решается посмотреть мне в глаза.

– Ты сможешь улететь обратно в Нью-Йорк, если хочешь, – говорит Джек. Он явно обдумывал эти слова, пока стоял под душем. – Сделка с демонами разорвана. Они не смогут тебя удерживать. Никто не сможет никого больше удерживать в Мидасе.

Мне становится интересно. Любопытно.

– А ты приедешь меня навестить?

Джек приглаживает рукой волосы и бросает полотенце в корзину. Затем молча подходит к кровати.

– Я бы сводила тебя на Таймс-сквер, – заявляю я, сажусь в постели и поднимаю колени к груди, чтобы спрятать улыбку. – Таймс-сквер все любят. Думаешь, в Мидасе в дни фестивалей многолюдно? Ты никогда еще не видел настоящую толпу народа в одном месте.

Джек смотрит на меня, и мне открывается еще одна истина. Этот человек предпочел бы ежедневные драки с демонами походу на Таймс-сквер – вполне справедливо, мне и самой не слишком нравится шляться по туристическим кварталам Нью-Йорка, я могу наведаться туда только по принуждению, – но, если я его позову, он согласен на все.

Он пересилит себя ради меня.

Это лучше, чем любые стихи о любви.

Я смеюсь и тащу его на кровать. Я целую его, вкладывая в поцелуй все свои чувства. После, отстранившись, я заглядываю в его глаза.

– Я не хочу возвращаться в Нью-Йорк, – говорю я. – Ну, я вернусь, конечно. Чтобы навестить папу. И организовать следующую выставку текстиля. Но это не навсегда. Теперь мой дом в Мидасе.

Джек прижимается лбом к моему, и я чувствую его облегчение.

– Хорошо. Я не хотел говорить вслух, но скажу. Мне нужно, чтобы ты была здесь, Лекси. Со мной.

– Может, папа теперь все вспомнит, раз уж сделка разорвана, – бормочу я, не решаясь прибавить, что, возможно, и родители Джека тоже кое-что припомнят.

Ведь он, наверное, предпочел бы о них вообще не вспоминать.

Я продолжаю:

– А если и он вернется сюда, ты с ним познакомишься. – Я осекаюсь. – Ой. Ты уже знаешь его, правильно?

Он должен.

Джек пожимает плечами.

– Я был маленьким. И не прочь встретиться с ним снова. – Его глаза такие яркие, такие зеленые. – Сказать ему, какая у него замечательная дочь.

Я обхватываю его руками, и он держит меня. Я чувствую, как бьется его сердце.

– Норе нужна помощь в магазинчике, а домик Амелии очень симпатичный. Все будет хорошо. Может, я даже буду счастлива.

Вспоминать тех, кого мы потеряли, будет тяжело – и тех, кого я успела неплохо узнать, и тех, кого не успела. Но почему-то я думаю: лучше смириться с тем, что боль навсегда станет неотъемлемой частью меня.

Я каждый день буду чувствовать боль по ушедшим. А если отвернусь от нее, это будет слишком похоже на демоническую амнезию.

– Как жаль, что так получилось с Клео, – шепчу я и кладу ладонь ему на сердце. – И... – Мне даже его имя произносить трудно. – С Гаррисоном.

– Мне тоже их жаль, – хрипло отвечает Джек. – Я любил его. Уважал. Верил ему, но теперь могу оглянуться в прошлое. Он мешал мне. Манипулировал моими чувствами и использовал против меня. А я оставался слепым, потому что... потому что я правда любил его. Он же... мой дед.

Он подавленно опускает голову. А я уже не могу сдержаться.

– Не жалей о том, что любил. Не надо жалеть о любви. Мы выжили благодаря любви.

Джек пока не готов это принять, и я его понимаю. Ему понадобится время. Исцеление. Вера. Доверие. Для всего нужно... время.

И опыт.

Любовь.

– Но ты не дал ему остаться безнаказанным, – яростно настаиваю я.

В голосе Джека звучали нотки вины, а я не позволю этому чувству укорениться в его душе. Ведь мы же выстояли против орды демонов.

– Ты правильно поступил. Сделал так, как считал нужным, даже когда пришлось пойти против него. Ты послушал свое сердце.

Джек вскидывает глаза и напряженно смотрит на меня, потом касается большим пальцем уголка моих губ.

– И ты.

Я вспоминаю, как он в критический момент поверил мне, а не Гаррисону.

Я вспоминаю Деревенского фонарщика и пятновыводители Эдны Марии Дарлинг.

Вспоминаю Амелию и Виргинию.

И маму, которая спасла Джека от подступающей темноты. Я уверена, что она помогала и другим детям.

Я вспоминаю жителей Мидаса, передавших потомкам кусочки мозаики, сложившиеся в конце концов в единую картину. Идеальные слова. Уличные фонари. Камешки в виде сердец.

И во все это вплетены благородство и жертвенность – но только для тех, кто искренне верит.

Кучка мужчин два века назад заключила ужасную сделку с силами зла.

Но всегда находились хорошие люди, которые боролись со злом. Всегда.

Я рисую пальцами узоры на груди Джека.

– Значит, из нас получается неплохая пара.

– Ага, – шепчет он и гладит мои влажные волосы. – Пожалуй, да.

И мы приступаем к доказательству этого утверждения... на всякий случай оставив весь свет в доме включенным.

А когда на следующее утро я просыпаюсь в объятиях Джека, в его постели, именно там, где легла спать – никаких ритуалов, никаких успокоительных считалок, только мы, – я чувствую себя по-настоящему как дома.

И это хорошо.

Эпилог

НОРА

«В тюрьме не так плохо».

Вот что я говорю себе, когда просыпаюсь и вспоминаю, что я сделала. И добавляю, что все происходит по-настоящему.

Когда-нибудь из этого получится неплохая история. Непритязательная, тихая как мышка Нора Беллами отсидела в тюряге за убийство. Старушки, приходящие на вязальное собрание кружка, будут в шоке. Да и все в Мидасе тоже.

Ведь я позаботилась о том, что никто из них не знает меня настоящую.

Или, может, Гаррисон позаботился? Хотя сейчас уже не имеет значения. Важно одно: если я что-то и вынесла из общения с Лекси, так это то, что хочу шокировать как можно больше людей.

Если, конечно, вообще отсюда выберусь.

«Но я должна верить», – напоминаю я себе и таращусь в грязный потолок камеры.

Я должна верить, что Джек отведет Лекси на то место, где была заключена исходная сделка с демонами. Они сделают все необходимое, чтобы ее разорвать.

Лекси – внучка Амелии. Она предвестница.

Она сильная, смелая, она справится. Я знаю.

Именно поэтому я здесь.

Она не закончит так, как Клео. Она не может.

У меня сдавливает горло, когда я думаю о лучшей подруге. Я видела ее во сне. Она лежала бесформенной грудой у подножия стены, и я не могла ничего поделать.

Я вспоминаю о сообщении в телефоне, которое прочитала только утром: Клео просила проведать Виргинию, мол, ей надо вечером кое-куда сбегать и «разобраться с одной проблемой», и она не знает, вернется ли до того, как проснется ее бабушка.

– Боже, – внезапно говорит очень знакомый голос. – Сейчас даже я разревусь.

Я в шоке. Я не ожидала его услышать.

– Тюрьма делает тебя слишком сентиментальной, милочка, – заявляет другой голос, к которому я привыкла. Его обладательница уже и раньше наведывалась ко мне.

– Я учила тебя не тому, что надо погрязнуть в чувствах.

Я поворачиваю голову и вижу Амелию. Точнее, ее призрак.

Амелия (которая заменила мне так называемых родителей, поскольку они занимались чем угодно, но не моим воспитанием) одета, как обычно, в самодельный свитер великолепной канатной вязки поверх рабочего комбинезона.

Однако скажу правду: я в ужасе закричала, когда впервые увидела ее – расплывчатую тень той Амелии, которую я знала и любила. Мне понадобилось время, чтобы принять это и терпеливо ее ожидать.

И еще больше времени, чтобы не просто видеть Амелию, а слышать ее голос.

Полагаю, в какой-то момент я смирилась с подобным раскладом. Как-никак, я выросла в Мидасе, где вечно что-то происходит.

Общеизвестно, что в Мидасе «постоянно что-то такое водится».

Но сейчас появился второй призрак, и меня это злит.

Клео. Я на самом деле ее не вижу. Воздух лишь подрагивает в том направлении, откуда доносится ее голос. Полная противоположность Амелии... которая однажды взяла и предстала передо мной.

Не знаю, почему с Клео все иначе. Я хочу чувствовать облегчение и радость, быть благодарной за дар – хотя, если честно, я бы даже предпочла вообще больше никогда не слышать и не видеть призраков.

Это ведь все равно не то же самое, что быть живой, правильно?

Недавно мне приснился странный сон – обычный старый добрый тревожный сон: все, кого я знала, умерли, но остались со мной призраками.

Мысль о том, чтобы потерять еще хоть кого-то, невыносима – это гораздо хуже, чем сидеть взаперти в шумном, неприятно пахнущем, целенаправленно вызывающем дискомфорт месте, – но я сдерживаю слезы. Вдруг Амелия меня отругает?

Им обеим не хочется говорить о жертвах, на которые им пришлось пойти, но я понимаю, насколько все важно. Я просто знаю. Именно поэтому я принесла свою жертву. И я правильно поступила. Я чувствую.

Кто-то прокашливается, я поднимаю голову. У решетчатой двери камеры стоит охранник, который кого-то сопровождает.

Мое сердце пропускает удар. Оно всегда так реагировало. И всегда будет.

Я отлично умею признавать правду – даже если этого не умеет Логан Дарлинг.

– О-о-о! – Клео растягивает звук, смакуя его, как деликатес на банкете. – Значит, тайный кавалер действительно существует. Черт. Поверить не могу, что не догадалась.

– Заткнись, – бормочу я, и мои щеки заливаются краской.

Охранник впускает Логана в камеру, но я понимаю, что визит не похож на предыдущий, когда он выглядел как прожженный адвокат и жутко злился на меня, что я созналась в убийстве.

Кстати, охранник не закрывает дверь.

– Тебя отпускают, – говорит Логан.

Он явно не очень рад, и я жалею, что не могу его ненавидеть. Надо бы над этим поработать.

Но потом он приступает к делу.

Логан забирает мои вещи, следит, чтобы я переоделась и подписала все необходимые бумаги. Он выводит меня из тюрьмы на улицу. Где-то по пути Амелия и Клео растворяются в воздухе.

Они когда-нибудь вернутся. Призраки всегда так поступают. Грустно и одновременно потрясающе.

А пока мы с Логаном занимаемся делами, ко мне постепенно возвращаются, как обычно, обрывки другого сна, который я видела вчера ночью.

Их мне потом придется «сшить» воедино.

Лекси и Гаррисон в часовой башне.

Гаррисон говорит Лекси ужасные вещи.

Логан и Джек у валуна, Лекси бежит через Мидас, чтобы найти их.

Лекси и Джек разрывают договор кровью. Взрыв.

Все это снилось мне в камере.

От предательства Гаррисона больно, но оно... многое объясняет. Думаю, мне понадобится не год и не два, чтобы по-настоящему все понять.

Но, если честно, его смерть не причиняет мне такой мучительной боли, как смерть Бетси.

Моя приемная бабушка по-настоящему любила меня.

В глубине души я знаю: Гаррисон меня не любил никогда. Хотя я думала, что он хороший, добрый и помогает нам. Я считала, что со мной что-то не так. В конце концов, я же найденыш, а не Беллами.

Гаррисон всегда твердил, когда мы оставались наедине, что во мне может течь чья угодно кровь. И он говорил не в хорошем смысле.

Но сейчас мне не стоит слишком много размышлять о прошлом, ведь тогда я начну спрашивать себя, нет ли моей вины в том, что я утаивала его слова от окружающих. Вдруг Амелия и Клео не погибли бы, если бы знали, что я сомневаюсь в Гаррисоне, старожиле Мидаса?

Логан молча ведет меня к машине, и мы уезжаем. И как раз вовремя, скажу я вам. Я хочу оставить все плохое и жуткое позади, в том числе и тюрьму.

Хочу ехать к чему-то новому и чудесному.

К жизни без демонов – даже если жить придется еще и без тех людей, которых я любила.

– Лекси надо отдохнуть – иначе они с Джеком обязательно приехали бы вместе со мной, – говорит Логан адвокатским тоном. – Сейчас они в закусочной. Я отвезу тебя туда, если, конечно, ты не хочешь сначала проверить вязальный магазинчик.

– Можно и в закусочную, – тихо отвечаю я, сцепив руки. Я смотрю на дорогу и гадаю, смогу ли остаться спокойной, если взгляну на Логана.

– Все должны объяснить Лекси и Джек, но я не хочу, чтобы для тебя это стало сюрпризом. Гаррисон заключил собственную... сделку с дьяволом, наверное, так можно сказать.

– Я видела во сне, – замечаю я. – Но расскажи, что ты видел сам.

Логан так и делает. Быстро перечисляет события, излагает факты, вообще не приправляя их эмоциями. Типичный Логан Дарлинг.

Мы едем в Мидас, я смотрю вокруг. Прекрасный осенний день. Яркий, прохладный. Все кажется легким. Правильным. Чудесным.

Полагаю, если из города прогнать демонов, как-то так все и должно быть.

Глаза покалывает от слез, но я моргаю, продолжая сдерживать их. Трудно поверить, что все закончилось, зато нетрудно поверить, что Лекси, Логан и Джек сделали именно то, что задумывали. И все мы заплатили ужасную цену: потеряли Клео и слишком поздно узнали правду о Гаррисоне.

Но Амелия всегда говорила: чтобы остаться на свету, нужно обязательно чем-то жертвовать. Мы с Клео в это верили.

Мне бы хотелось, чтобы Клео была здесь – живая – и могла насладиться победой, но она не приняла сторону Гаррисона и погибла.

Она служила свету.

Такой уж она была.

«А ты кто такая, Нора Беллами, в жилах которой течет чья угодно кровь?»

Похоже, мне еще предстоит узнать.

Логан тормозит на единственном свободном парковочном месте. Оно находится почти в квартале от закусочной, и я вижу, что он всерьез думает, стоит ли меня сопровождать.

Это нормально. Я сама справляюсь.

Но прежде чем я вылезаю из машины, он обращается ко мне. Причем в кои-то веки не адвокатским тоном.

– Я возвращаюсь в Нью-Йорк, – говорит Логан. – Может, не прямо сегодня-завтра, но скоро. У меня есть работа. Настоящая жизнь.

Он делает акцент на слове «настоящая» и смотрит на дорогу впереди себя.

Если бы я умела драться, врезала бы ему кулаком в лицо. Но я наношу иной удар.

– Надеюсь, ты прекрасно проведешь время.

Он сердито таращится на меня, но я уже открываю дверь и выхожу, встречая идеальное осеннее утро, – особенно идеальным его делает, конечно, то, что я нахожусь не по ту сторону тюремной решетки. Я слышу, как хлопает водительская дверь.

Похоже, Логан выскочил из машины и следует за мной. Как интересно. Я игнорирую его и направляюсь к закусочной.

Там, разумеется, людно. И у меня урчит в животе. Жизнь продолжается.

Хочу я этого или нет.

Дверь распахивается, в меня практически влетает Лекси и заключает в крепкие объятия. Подруга тараторит со скоростью тысячи километров в час. Ругает меня из-за копов, просит прощения за Клео и Гаррисона. Смеется. Плачет.

Я тоже смеюсь. И плачу. У меня болит сердце, когда я представляю, что Клео никогда не увидит, каким стал наш родной городок без демонов.

– Я его вижу, – сразу раздается голос Клео.

Значит, она снова тут, переместилась в излюбленное место. Я слышу ее едкий смех.

– Я вижу больше, чем ты, Нора, но ты пока не готова к серьезному разговору.

Я надеюсь, что еще хоть кто-то услышит ее, но увы! Никто не поворачивается на голос Клео. Включая Лекси.

Выходит Джек, и мы крепко обнимаемся. Для нас это не норма, но, если и есть подходящее время для объятий между «кузенами», именно сейчас настал такой момент.

– Этого бы ни за что не случилось без тебя, Нора, – заявляет он мне со своей знаменитой уверенностью Джека Беллами, на которую я привыкла опираться.

Логан стоит в стороне. Вот и отлично. У меня есть Лекси и Джек. И теперь я могу оплакать Клео и Амелию, которые, конечно же, не удержатся от комментариев.

И я могу даже погоревать о Гаррисоне, думая о том, каким он был и каким стал.

Мне не нужен Логан Дарлинг в моем городе.

Я знаю, что, даже когда он уедет из Мидаса, ситуация не изменится. Логан Дарлинг навсегда поселился в моей голове.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Александра Кашканова

Литературный редактор Наталья Головина

Креативный директор Яна Паламарчук

Иллюстрация на обложке, оформление блока Евгения Банди

Корректор Ирина Манлыбаева

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru