Семь градусов до катастрофы

Гаснет экран телевизора, и дом полностью погружается во тьму.

– Неужели и правда прекратили подачу тока? – растерянно произносит Сомён, и тут же раздается звонкий голос Онги:

– Ух ты, а в новостях не врали!

До того как вырубили электричество, мы смотрели программу NEWS 9, где нам успели сообщить, что вскоре в первой зоне восточного квартала ожидается отключение света.

Последние пять ночей в Сноуболе дневная температура не опускалась ниже двадцати пяти градусов – настоящий тропический зной. Уставшие от бессонницы актеры включали кондиционеры и круглосуточно пользовались вентиляторами, а в газетах и новостях вовсю твердили о дефиците электроэнергии. И вот первая в этом году авария в энергосистеме произошла именно в нашем квартале.

Единственный источник света в комнате – настольные часы, работающие на батарейках. На них высвечивались цифры: 21:19.

Не успела я привыкнуть к темноте, как меня тут же бросило в жар. Даже вентилятор, который до этого разносил по комнате только теплый воздух, прекратил гудеть. Я изнуренно говорю:

– Ух... как же жарко. Надо было на весь вечер оставить кондиционер включенным. Если бы мы только знали...

Хотя авария вполне могла наступить и раньше ожидаемого срока: многие в преддверии отключения света, возможно, слишком усердно расходовали электричество.

Синэ, стараясь отыскать в темноте веер, тихо смеется:

– Как только могли вырубить нам свет, когда весь квартал из последних сил пытается справиться с жарой!

Все, кроме Ча Хян, соглашаются с ее словами, ведь для тех, кто жил при минус сорока одном градусе, летнее пекло до плюс тридцати казалось одновременно и забавным, и неумолимо пугающим.

Ча Хян и Мирю, привыкшие к перебоям с электричеством в Сноуболе, умело зажигают свечи и приносят нам мороженое и кувшины со льдом. Пока мы с Синэ, развалившись на полу в гостиной, отчаянно машем веерами, Онги и Сомён принимают быстрый душ: Онги – на первом, а Сомён – на втором этаже.

– Как невыносимо...

От жары звенит в ушах. Кажется, что каждый проглоченный кусочек льда тут же выводится из организма в качестве испарения пота на теле. Не помогает даже холодный душ: выходя из ванной, испытываешь только липкую влагу.

Из широко распахнутого окна в гостиной дует теплый ветер. С улицы доносится грохот машин, проносящихся мимо.

– Может, погасим свечи? Из-за них, кажется, стало еще жарче! – произносит Синэ, прищуренно глядя на крошечное пламя.

Ча Хян тут же вскакивает и хлопает в ладоши.

– Так больше не может продолжаться!

Она пальцами босой ноги подталкивает распластавшуюся на полу Сомён.

– Вставай, пошли!

– Да! И почему я сама об этом не подумала? – говорит Сомён и вскакивает с пола, широко улыбаясь. – Можно же поехать туда, где свет не отключили!

Ча Хян фыркает, складывая в хозяйственную сумку разные вещи.

– Я отвезу вас в место получше, так что пусть кто-нибудь поднимется на второй этаж и позовет Пэ Сэрин.

Я и Синэ обмениваемся неловкими взглядами.

Вот уже месяц мы все вместе живем в двухэтажном доме. С тех пор как мы переехали из флигеля особняка Ли Бон, наши отношения с Пэ Сэрин улучшились, но она все еще продолжает держать дистанцию. Даже сейчас заперлась в комнате и сидит одна с выключенным светом.

– Не оставим же мы ее тут умирать от духоты!

Несмотря на слова Ча Хян, Сомён и Синэ медлят. Пэ Сэрин ненавидит нас за то, что мы разрушили ее безупречный образ «всеобщей любимицы» в роли Ко Хэри. Каждой клеточкой тела чувствуя ее враждебность по отношению к нам, мы не можем первыми пойти ей навстречу.

– Я пойду.

Онги, перескакивая ступеньки, бежит вверх по лестнице. Я думаю, пойти ли за ним или помочь Ча Хян со сборами, но вижу, как Синэ и Сомён уже двинулись к Ча Хян, и следую за Онги.

Наш новый проект «Я, ты и мы» во многом отличается от прежних сериалов Сноубола, но самая главная его особенность – его могут смотреть не только зрители из внешнего мира, но и жители Сноубола. Мы стали единственными актерами, которые могут смотреть сериал со своим участием в прямом эфире. Уже показали четыре эпизода, и после каждого кто-то из нас троих обязательно говорит: «А не выглядит так, будто это мы избегаем Пэ Сэрин?» Она никогда не заговаривала с нами первая, но всегда смотрела с такой ненавистью во взгляде, что мурашки пробегали по коже. Несмотря на то что Ча Хян, наш главный режиссер, никогда не пыталась исказить реальность с помощью монтажа, на экране Пэ Сэрин выглядела одинокой и печальной – не такой, какой мы ее знали. Она в темноте лежала в своей комнате, слушая, как мы заливаемся внизу смехом. Камеры Сноубола улавливали даже слезы на ее ресницах.

Неужели она всегда была такой уязвимой?

Я не понимала, было это лишь игрой перед объективом или ее действительно ранило то, что она не может отпустить гордость и стать ближе к нам? Если все из-за гордости, я готова протянуть ей руку помощи.

Осторожно, как кошка, взбираясь по ступеням, я надеюсь, что Онги все-таки сможет растопить лед между нами.

– Куда вы едете? – доносится слабый голос Пэ Сэрин через приоткрытую дверь. Она сидит, прижав колени к груди, а Онги располагается в ногах ее кровати.

– Ча Хян сказала, что знает одно хорошее место, – бодрым голосом произносит Онги, но Пэ Сэрин даже не шевельнулась. Онги мягко наклоняет голову, пытаясь поймать взгляд Пэ Сэрин, но она неотрывно смотрит на покрывало.

– Поехали с нами, Сэрин.

Это был тот самый мелодичный голос, которым Онги вплоть до четвертого класса успокаивал меня, когда я злилась и спорила с ним...

«Не злись, Чобам».

Тогда мне казалось, что, даже если минуту назад мы и таскали друг друга за волосы, что бы ни случилось, этот голос всегда будет для меня поддержкой и опорой. Но шли годы, и я поменяла тактику: злясь, я стала больше драться – и уже давно перестала слышать этот нежный голос.

– Братик...

Пэ Сэрин назвала его братом. Даже я теперь не обращалась к нему так.

– Ты же будешь всегда рядом?

Я уже собираюсь вклиниться в их разговор, но ее следующие слова застают меня врасплох:

– Ты же знаешь, остальные меня не любят. Ча Хян с Чо Мирю тоже всегда встают на их сторону. Когда мы собираемся все вместе, мне всегда неловко.

Хотя в моем восприятии все было абсолютно наоборот, ее голос звучит обиженно, а грустное выражение лица выглядит искренним.

– Нет, ты ошибаешься. Все, наоборот, беспокоятся о тебе.

– Видишь, даже ты встаешь на их сторону. В этом доме у меня нет ни одного друга.

Онги сидел спиной к двери, и его лица мне не было видно, но я даже по мимолетной паузе в их разговоре чувствую, как он смутился.

Сейчас самое время, чтобы вмешаться.

Пока я колеблюсь, сообщить ли о своем присутствии легким стуком в дверь или покашливанием, Онги, опередив меня, заговаривает первым. Он, как свидетель в суде, поднимает руку и произносит:

– Хорошо, теперь я буду на твоей стороне, Сэрин.

Что?

В этот момент Пэ Сэрин наконец поднимает голову, смотрит на Онги и мягко улыбается.

– Правда?

Онги смеется и кивает в ответ:

– Да. Так что давай спускаться. Чтобы стать друзьями, надо проводить вместе как можно больше времени.

Онги встает с кровати и протягивает руку Пэ Сэрин. Я смотрю на объектив камеры, прикрепленный к светильнику у изголовья кровати. Несмотря на отключение электричества, все камеры работают благодаря атомной энергии, вырабатываемой на центральной электростанции.

Я быстро сворачиваю к ванной комнате на втором этаже, обдумывая, не попросить ли Ча Хян вырезать из эфира эпизод, где я подслушиваю их разговор. Сердце громко стучит. Почему я вообще об этом задумываюсь? Потому что подслушивать стыдно? Но почему тогда за это мне должно быть стыдно? Или мне неприятно то, что мой родной брат встал на сторону Пэ Сэрин?

Закрыв дверь, я опираюсь на стену и внезапно понимаю: «Онги больше не мой родной брат».

Я постоянно забываю, что сама приняла решение заявить об этом всему миру.

Пока мы, усевшись в микроавтобус Ча Хян, едем незнамо куда, я недовольно поглядываю на Онги, расположившегося рядом с Пэ Сэрин. Они без умолку о чем-то болтают. Я знаю: если Сомён и Синэ заметят мое недовольство, вызванное тем, что Онги принялся защищать Сэрин, они обязательно посмеются над такой «мелочью», но я ничего не могу с собой поделать.

Он что, возомнил себя миротворцем? Почему он встал на ее сторону...

– Сэрин, погляди туда: отметка поднялась на десять градусов выше.

Слишком уж любезный голос Онги заставляет всех выглянуть в окно.

На индикаторе катастрофы, огромной стеклянной трубе с делениями от нуля до ста градусов, бурлит остановившаяся на отметке в девяносто три градуса красная жидкость, которая своим цветом кому-то может напомнить кровь, а кому-то гранатовый сок. А над индикатором, чуть выше предела в сто градусов, безостановочно пылает пламя, которое даже дождь не может потушить.

– Почему так резко стало девяносто три градуса? Разве с восьмидесяти до восьмидесяти трех отметка не медленно поднималась? – спрашивает Пэ Сэрин.

Вместо Онги, ведя машину, отвечает Ча Хян:

– Потому что в первом квартале отключили свет.

Голос Ча Хян звучит мягче, чем обычно: видимо, сказывается то, что Пэ Сэрин впервые за долгое время присоединилась к нам.

– Актеры Сноубола слишком привыкли к электроэнергии, производимой во внешнем мире. За растрату энергии – из-за чего даже произошел сбой в подаче тока – жители Сноубола заслуживают суровое наказание.

Штрафы за нарушение режима в Сноуболе похожи на оценки за поведение в школе. Опоздал на репетицию, вырезал что-то при монтаже, засиделся в гримерке – всегда, когда актеры пренебрегают своими обязанностями, температура на индикаторе повышается.

Конечно, по отдельности все эти мелочи почти никак не влияют на индикатор, но вместе могут мгновенно разогреть его до предела. А когда собирается достаточное количество «штрафных баллов» и отметка достигает ста градусов, гигантское пламя, ожидающее своего часа на той вершине, сжигает весь термометр. Затем в новостном выпуске NEWS 9 ведущие проводят жеребьевку стихийного бедствия. В зависимости от времени года это может быть и засуха, и пыльная буря, и зной, и тайфун, и лесной пожар, и даже снегопад – выбор бедствия и то, насколько оно будет разрушительным, зависит от настроения ведущего прогноза погоды.

Я уверена, что сейчас и во внешнем мире внимательно следят за тем, какая катастрофа развернется в этом году. Кто-то делает ставки, пытаясь угадать, что ждет Сноубол, а кто-то молится за близких, находящихся под куполом.

За все время не было ни одного года без бедствия. Летние сбои в электричестве – обычное дело, но платить за них приходится дорого. Хотя иногда случаются и удивительные катастрофы: дождь из колы, розовые лепестки вместо песка – просто восхитительное зрелище, – много актеров пострадало из-за ураганов и затяжных ливней.

– Пожалуйста, только бы не зной... Я терпеть его не могу, – произносит Пэ Сэрин, глядя на индикатор катастрофы, а Онги весело ей отвечает:

– Я не против дождя из колы. Главное, чтобы в этом году никто не пострадал.

Он зажмуривается, складывает руки перед собой и молится.

Пусть папа вернется. Пусть Чобам поступит в киношколу. Пусть бабушка не будет болеть.

Но ни одно из его желаний, загаданных в день рождения, никогда не сбывались.

Я неосознанно присоединилась к его молитве: «Пусть в этот раз желание Онги сбудется и никто не пострадает».

Снаружи весь мир погружается во тьму, а до начала катастрофы остается всего семь градусов.

Кукушка в лодке

– Ы-ы-а! Змея! Там, только что, змея!

Синэ подпрыгивает на месте, и Сомён размахивает в воздухе палкой, которую использует как трость.

– Где, где?!

Каждый раз, когда Сомён поворачивает голову, фонарик, прикрепленный к ее лбу, мечется по сторонам, заливая все вокруг резким ярким светом.

Ча Хян, идущая впереди с таким же налобным фонарем, улыбается:

– Эй, на этой горе нет змей.

– А что на этой горе есть? Зачем мы сюда пришли?

Мы все, не имея никакого понятия, зачем нас среди ночи заставили подниматься в гору, только и делаем, что каждые несколько шагов тяжело вздыхаем. И без того душно, а стоит чуть подвигаться, так пот льет ручьями.

– Эй, тетушка, нам еще дал... – спрашиваю я Ча Хян, но не успеваю договорить, как перед нами раскрывается красивый вид на озеро, объятое густым лесом.

Мы восхищенно вздыхаем и, не сговариваясь, бросаемся вперед, после чего швыряем все, что принесли, на песчаный берег. Циновки, складные рыбацкие кресла, термосы с холодным кофе, рюкзаки, набитые закусками, переносное радио, пляжные полотенца – все это оседает в теплом песке.

До того как Онги успевает переключить радио на музыкальную волну, из динамика раздается экстренный выпуск новостей: озеро у башни SNOW TOWER и прилегающий пляж забиты людьми, пытающимися укрыться от зноя, а бары во втором и третьем кварталах переполнены посетителями из первого.

Похоже, единственным человеком, кому пришло в голову лезть в гору в такую жару, была Ча Хян. Так что озеро на склоне горы Тэмосан оказалось полностью в нашем распоряжении.

– Кто хочет доесть последний кусочек арбуза?

– О, я хочу!

Пока прохладный ветерок, шурша листвой, охлаждает наши тела, мы смеемся и болтаем. С привкусом лесного лета все кажется слаще, чем обычно.

И все же я незаметно оглядываюсь по сторонам, размышляя, где тут могут быть установлены камеры. Недалеко виднеется брошенная кем-то лодка, на деревьях – домики белок и скворечники. Все это, конечно, было заготовлено, чтобы можно было незаметно встроить туда камеры.

Чо Мирю выключает налобный фонарик и говорит:

– Ребята, давайте все погасим свет?

Над озером опускается густая тьма. Чо Мирю просит нас сначала медленно отсчитывать от десяти до одного и только потом поднять глаза к небу.

Десять... три, два, один.

– Ух ты!

– О-о, вау...

Над нашими головами разливается космос, словно сотканный из множества галактических туманностей. Это небо вчера выбрал Фрэн Краун – ведущий прогноза погоды, который уже второй год подряд заменяет на этой должности Ко Хэри. В густой синеве ночи Венера и Уран пылают, как расплавленные капли. Мы безмолвно смотрим наверх.

Взгляд Онги скользит мимо Пэ Сэрин и останавливается на мне. Он произносит:

– Поплаваем на спине? Так будет казаться, будто плывем в космосе!

Все, кроме Ча Хян, которая не любит воду, начинают разминаться, готовясь к заплыву. Подростки, живущие в нашем доме, почти каждый второй день ходят в бассейн, мечтая о купании в море, когда однажды выберутся за пределы Сноубола, но свободно плавать ночью пока еще слишком рискованно.

– Плаваем по двадцать минут, хорошо?

У нас всего два надувных круга. Сомён и Синэ первыми хватают по одному и заходят в воду.

– А мы давайте на той лодке поплывем!

В тот же момент Онги хватает меня и Пэ Сэрин за руки и тащит к старой небольшой лодке. Спустив ее на воду, он настаивает, чтобы мы с Сэрин первыми сели внутрь. Когда вода доходит ему до груди, Онги резко толкает лодку вперед.

– Эй, что ты делаешь?

– Братик Онги!

Но он, с довольной улыбкой на губах, отступает назад, наблюдая, как мы с Пэ Сэрин неловко сидим друг напротив друга в лодке, держа по одному веслу в руках.

– Эта лодка же на двоих. Наслаждайтесь покоем вдвоем. А мы с Ча Хян должны решить, кто лучше из нас играет в бадук^[1].

Мы с Пэ Сэрин невольно встречаемся взглядами, а потом, словно по команде, отводим глаза.

Я вспоминаю, как ночью, в день разоблачения «проекта Ко Хэри», мы с Пэ Сэрин, вцепившись друг в друга, катались по полу в студии новостей. Тогда с моего лба капала кровь, окрашивая в красный ее безупречный белый костюм. С тех пор мы никогда не находились так близко друг к другу.

– Ты тоже греби.

– Что?

– Лодка крутится на месте.

Пэ Сэрин, избегая моего взгляда, делает мне выговор, и я машинально опускаю весло в воду. Мы молча гребем, и наше дыхание постепенно приходит в унисон.

Недалеко от нас наслаждается плаванием Мирю. Она замирает, внимательно смотрит на нас и слегка поднимает большой палец вверх. Под лунным светом кажется, что она улыбается.

Обернувшись, я замечаю, как Ча Хян и Онги, усевшись в рыбацкие кресла на песке, тоже смотрят в нашу сторону. На другом берегу Сомён и Синэ, устроившиеся на надувных кругах под красивым ночным небом, тоже обернулись в нашу сторону. Мы не видим их лиц, но фонарики на лбах у всех направлены на нас.

Мирю, словно уступая нам место, вскоре уплывает в другую сторону. Мы с Пэ Сэрин стараемся заполнить неловкую тишину, энергично двигая веслами, и лодка быстро оказывается в центре озера.

Пэ Сэрин прекращает грести и говорит:

– Вчера я навещала бабушку.

Я тоже кладу весло на колени и прищуриваюсь.

– Бабушку?

Пэ Сэрин откидывает туловище назад, чтобы полюбоваться ночным небом.

– Она вчера вышла под залог.

– Это я знаю.

Ко Мэрён, обвиняемую по делу о причастности к «проекту Ко Хэри», по причине ухудшения здоровья отпустили под залог. Несколько дней назад она покинула следственный изолятор. Когда в синем тюремном халате она приходила на заседания суда, сложно было в ее облике найти прежнее обаяние: Ко Мэрён едва двигалась, заметно ослабев от болезни.

– Почему ты... точнее, как ты ее встретила?

– Я сама пришла к бабушке домой.

От вновь произнесенного Пэ Сэрин слова «бабушка» я напрягаюсь.

– Почему ты все время называешь ее «бабушкой»?

– Потому что бабушка мне все рассказала.

Пэ Сэрин опускает голову, перестает смотреть на небо и пристально смотрит мне в глаза.

– Она сказала, что меня родила Ко Санхи, дочь Ко Мэрён.

– Что?..

Пэ Сэрин рассказывает о трехлетней Ко Хэри: после того как на Хеллоуин маленькая Хэри испугалась фонаря, изготовленного из тыквы, и чуть не лишилась чувств, она ни разу не улыбнулась вплоть до следующей весны. Трехлетняя Хэри никак не реагировала ни на подаренный мамой, Ко Санхи, драгоценный браслет, ни на самую популярную игрушку Сноубола. Даже когда к ней подходила ее любимая бабушка, Ко Мэрён, которой Хэри доверяла больше всего на свете, девочка начинала безудержно плакать.

– Оказывается, это она была моей заменой.

Пэ Сэрин касается уголка своих губ.

– Я думала, что получила тот ожог во внешнем мире, но на самом деле я обожглась в Сноуболе. Бабушка на секунду отвлеклась, а я в это время случайно опрокинула на себя чайник с кипятком.

В глазах Пэ Сэрин читается ненависть к себе.

– Я стала похожа на монстра, так что пока той девочке, моей замене, пришлось приспосабливаться к новой обстановке, я тоже привыкала к новой семье.

В тот день, когда ее внезапно пропавшая трехлетняя дочь вернулась с ожогом на лице, мать Пэ Сэрин с первого взгляда инстинктивно поняла, что это не ее ребенок. Год тянулся за годом, потом снова прошло три года, а мать Пэ Сэрин так и не смогла принять новообретенную дочь. Жители деревни шептались, что, мол, она в столь юном возрасте сошла с ума.

– Не может быть. В три года ребенок уже может хоть что-то сказать. Твое молчание и молчание новой Хэри в обществе совершенно чужих людей – это странно и нелогично.

– Мы обе тогда страдали от потери речи, – раздраженно произносит Пэ Сэрин. – Ты что, не хочешь признавать, что я была Ко Хэри? Если не веришь, иди к бабушке и сама все проверь.

– Я вообще не об этом, – мрачно отвечаю я, ведь изначально никакой «настоящей Ко Хэри» не существовало.

– Я отлично знаю, каково было Ко Хэри, когда ее, неродную дочь, не принимали в семью и относились как к чужой. Ведь я росла точно в таких же условиях. – Голос Пэ Сэрин наполняется горечью.

Вспоминаю, как Ко Санхи, пытаясь нанести мне на лицо косметику, уронила флакон с пудрой и заплакала: «Никакая она мне не дочь! У меня с самого начала с ней не было ничего общего!»

– Это все Ко Мэрён тебе рассказала вчера?

Пэ Сэрин слегка кивает, опускает взгляд, а потом еще сильнее втягивает голову в плечи и вся сжимается, подавляя рыдания.

– Эй, Пэ Сэрин...

Я робко тянусь рукой, но вдруг камеры по обеим сторонам лодки вспыхивают белым светом, вычерчивая в воздухе замысловатый узор в виде сетки. Тут же по всему озеру разносится странный звук, похожий на стрекотание.

– Ах, почему именно сейчас... – тихо шепчет Пэ Сэрин и поднимает голову. Слезы застилают ее глаза, но грусти в них не видно.

Я хмурюсь:

– Ты что... просто притворилась, что плачешь?

– Притворилась? Когда я вижу тебя, мне становится нестерпимо обидно, и слезы сами наворачиваются на глаза.

Чувство, словно кто-то положил мне на грудь тяжелый камень.

– Когда же ты перестанешь меня ненавидеть? Ты же сама без малейшего сожаления вколола мне инъекцию и бросила в поселение для отставных режиссеров! Из-за тебя я чуть не осталась там на всю жизнь! Но разве я когда-либо из-за этого злилась на тебя?

Я всегда оправдывала Пэ Сэрин тем, что если бы она не подставила меня, то сама бы оказалась в том поселении. В этом фарсе, устроенном Ча Соль и Ча Квибаном, мы обе безудержно боролись лишь за то, чтобы не быть уничтоженными судьбой.

Как тонущий человек бессознательно тянет под воду человека, находящегося рядом, так поступали и мы: в наших действия по отношению друг к другу не было злого умысла. Поэтому все это время я пыталась не таить зла на Пэ Сэрин.

– Я же только что сказала, Чон Чобам. Я не чувствую ненависти к тебе. Мне просто обидно.

Ее холодный взгляд впивается в меня.

– Нечестно, что ты единственная, кто не испытывал несчастья.

– Что ты имеешь в виду?

– Мён Сомён потеряла обоих родителей в тринадцать лет и едва выжила, став сиротой. Син Синэ с детства росла в неблагополучной семье, где даже любовник ее матери постоянно подозревал ту в измене. Девочка, ставшая моей заменой в три года, исчезла в лесу и до сих пор считается пропавшей без вести, а у Чо Йосу жизнь и вовсе оборвалась.

Я сжимаю кулаки. Влажная от пота кожа скользит под пальцами.

– Ну а ты что, Чон Чобам?

На лице Пэ Сэрин я читаю не затаенную злобу и не гнев, а искреннее недоумение.

– Почему ты одна жила так беспечно?

В ее глазах – необъяснимая грусть, которая не дает сказать мне ни слова.

У меня есть мама, Чон Хиу, самая любящая в мире бабушка Чон Воль, мой брат-близнец и лучший друг Чон Онги и отец Им Ханён, пожертвовавший собой ради нас. Ни одного несчастья, которое могла бы признать Пэ Сэрин, со мной не происходило.

– Мы все тут жертвы, но людям нравишься больше всего именно ты, Чон Чобам. Наши пути были сложнее, чем у тебя, а все любят лишь тебя. И это только потому, что ты зачинщица всего этого разоблачения. Здесь нет ни капли справедливости.

– И что дальше? Чего ты хочешь?

Пэ Сэрин без колебаний отвечает:

– Хочу, чтобы ты была несчастна. Такой же несчастной, какой я была из-за тебя.

– Что?

– Ты помешала мне вернуть мою жизнь в качестве настоящей Ко Хэри!

Ее жестокие слова бьют в сердце точнее любого удара.

– Когда у меня все отняли, я захотела примерить ту жизнь, которой наслаждаешься ты.

У меня перехватывает дыхание.

– Значит, собираешься утопить меня здесь и занять мое место?

Пэ Сэрин усмехается сквозь зубы:

– Вероятность, что я преуспею, мала. Чо Мирю в любой момент может быстро, как русалка, подплыть и спасти тебя.

– И что же тогда?

Пэ Сэрин, с лицом, полным ожидания, глубоко вздыхает и окидывает взглядом озеро. Под звездным небом, словно светлячки, мелькают Ча Хян, Мирю, Сомён, Синэ и Онги, каждый с налобным фонариком.

– Чон Чобам, я хочу отнять все, что у тебя есть. Будь то семейное тепло или дружбу.

Легкий ветерок развевает ее волосы, и Пэ Сэрин отбрасывает их за ухо. На ее запястье блеснули знакомые часы.

– Это...

– Да, я взяла их у бабушки вчера.

Это часы, которые я подарила самой себе на первую зарплату, полученную после того, как стала Ко Хэри.

Ее взгляд задерживается на наших спутниках на берегу.

– Мне нравится все, что у тебя есть, без исключения.

– Я не собираюсь спокойно наблюдать, как ты идешь напролом к своей цели.

Пэ Сэрин самодовольно улыбается, будто говоря, что я могу поступать так, как захочу.

Деревья, окружающие озеро, шелестят листвой. Здесь, среди скворечников, сделанных специально для того, чтобы можно было установить камеры, гнездятся настоящие птицы. И где-то там, скорее всего, можно найти и гнездо кукушки.

Кукушка подкладывает яйца в чужие гнезда, а ее птенец, едва вылупившись, выталкивает из гнезда другие яйца и других птенцов. Таков его инстинкт. В этом инстинкте нет злого умысла, но беззлобный инстинкт порой становится угрозой для существования других.

Вдруг где-то далеко пропела кукушка, и я вздрагиваю от неожиданности. «Кукушка», сидящая напротив, смотрит на меня с насмешливым видом.

Чтобы не вылететь из «гнезда», я обеими руками сильнее сжимаю лодку.

Дом, в котором жила Ко Хэри

В машине по дороге домой Пэ Сэрин внезапно заявляет, что хочет сходить посмотреть на тренировку Сомён по биатлону. Синэ украдкой бросает на меня взгляд, в котором читается немой вопрос: «Что это с ней?» Онги, как и когда мы ехали к озеру, сидит все так же рядом с Пэ Сэрин и посылает мне улыбку, полную одобрения и поддержки. Похоже, они оба думают, что мы с Пэ Сэрин, сидя вдвоем в той лодке и спокойно разговаривая, наконец-то смогли уладить наши разногласия. А действия Пэ Сэрин только сильнее вводят их в заблуждение.

– Мирю, начиная с завтрашнего дня я тоже буду помогать на кухне, – мягко говорит Пэ Сэрин, подходя к Мирю, которая моет стаканы и термосы, использованные нами у озера. Пэ Сэрин застенчиво улыбается.

Чо Мирю за месяц жизни в Сноуболе так и не смогла найти себе нормальную работу. Хотя совершенные ею девять убийств и скандал со всем миром наверняка подняли бы рейтинг любого актера, Ча Хян не позволила этому случиться. Вместо этого она просто отдала Чо Мирю свой кошелек со словами: «Зачем тебе работать? Делай все что хочешь, развлекайся! Ты же знаешь, какой у режиссера крутой гонорар. Мне что, разве трудно будет прокормить тебя?» Никто из нас не упрекнул Чо Мирю, но с тех пор она добровольно решила взяться за дела по дому. Почти сразу же она поняла, что хорошо готовит, и с большим желанием стала радовать нас своими блюдами.

– Сэрин, ты тоже любишь готовить? – спрашивает Чо Мирю с восторгом в голосе, на что Пэ Сэрин все так же неловко озирается и медленно проводит рукой по шее.

– Я хотела бы у тебя научиться готовить. Мне уже давно нравятся твои блюда. Я еще ни разу не поблагодарила тебя за них, прости.

Чо Мирю, как ребенок, расплывается в добродушной улыбке:

– Нет, что ты. Наоборот, это я благодарна тебе за такие слова!

Долгое время Чо Мирю не позволяли принимать искреннюю доброту со стороны других людей.

– Есть какое-то блюдо, которое ты хотела бы освоить в первую очередь? Может, завтра вместе его приготовим?

Когда Ча Хян, убирая со стола, видит эту теплую сцену, невообразимую еще пару часов назад, ее уголки губ сами собой приподнимаются. Потом она внезапно вцепляется в мою руку и тащит меня в свою комнату на первом этаже.

– О чем вы беседовали на той лодке? – с большим любопытством спрашивает она, со всей силы захлопывая за нами дверь.

Как я могу объяснить, о чем мы с Пэ Сэрин недавно разговаривали? С чего вообще начать?

– Стоит ли мне уже сейчас готовиться к тому, что на следующей неделе я растрогаюсь до слез, монтируя сегодняшние кадры? – снова спрашивает она.

– Даже не знаю. Основная часть разговора состоялась после того, как камеры стали перезагружаться, то есть почти ничего важного не попало в кадр, – поясняю я.

Пэ Сэрин незадолго до возобновления съемки смочила пальцы в воде и прикоснулась ими к внутренним уголкам глаз, а как только камеры снова заработали, порывисто стала рассказывать о своем трагическом жизненном пути, полном препятствий. Хотя в тот момент мне и казалось, что я ем хурму, которая нестерпимо вяжет рот, я изо всех сил старалась не морщиться.

Когда весь этот спектакль достиг своей точки кульминации, Пэ Сэрин извинилась за всю ту ненависть, что испытывала ко мне, а я, даже не думая сдерживаться, осуждающе начала спрашивать, что она вообще затеяла. Ведь режиссер нашего сериала – Ча Хян, наш союзник. И до возмущения глупо было пытаться ее обмануть, притворяясь перед камерой.

Но Пэ Сэрин до конца поддерживала на лице печальное выражение, и в итоге мы обе, с покрасневшими лицами, молча погребли дальше. И вдруг до меня доходит: тем человеком, кто может доверять Ча Хян и быть перед камерами самим собой, являюсь именно я, а не Пэ Сэрин. И тот факт, что я полностью доверяю своему режиссеру, – редкий дар, которому она также сильно завидует.

– Что, этот трогательный момент – секрет, известный только вам двоим? – снова интересуется Ча Хян тем разговором между мной и Пэ Сэрин.

От внезапно обрушившейся усталости я падаю на кровать Ча Хян.

– Она сказала, что хочет подружиться с тобой, Чо Мирю и всеми остальными.

Сегодня я не хочу говорить о жизни Пэ Сэрин и о ее нелегком детстве из-за внезапной смены родителей. Мое раздражение к ней уже давно превысило допустимый предел сострадания.

Ча Хян плюхается рядом и спрашивает:

– Правда? Пэ Сэрин хочет наладить отношения с нами?

– Да, со всеми, кроме меня.

Я неподвижно смотрю в потолок и добавляю:

– Со всеми, с кем близка я.

* * *

Перед входом двухэтажного дома из красного кирпича, который я много раз видела по телевизору и в котором даже какое-то время жила, все застелено цветами и письмами. Это подарки в память о бедной погибшей Чо Йосу и Ко Хэри, исчезнувшей в Запретном лесу.

Я толкаю приоткрытые ворота и вхожу во двор. Клумбы и плодовые деревья, за которыми на протяжении многих лет ухаживала Ко Мэрён, обрызганы красной и черной краской из аэрозольного баллончика. Краска покрывает кирпичную стену, входную дверь и треснувшие стекла.

«Ко Мэрён, иди прямиком в ад!»

«Вы, самые ужасные родители на свете,

не имеете права жить в Сноуболе!»

Под этими проклятиями кое-где виднеются следы грубых ругательств. Капли краски попали и на траурные цветы. За толстыми шторами на окнах не видно и не слышно, есть ли кто-либо в доме.

Когда Ко Мэрён сидела в изоляторе и проходила судебные заседания, Ко Санхи и Ко Уйо переехали в башню SNOW TOWER – место, недоступное для чужаков. Но юридически дом все еще принадлежит Ко Мэрён. По крайней мере, объявили, что она вернулась именно сюда. Об этом говорили подробные репортажи в газетах и по телевидению, уточняя, что эти сведения от «близких семьи Ко».

Какое-то время я пристально смотрю на разбитый молотком дверной звонок. Постучав в дверь, я вижу, как она сама стала медленно открываться.

Вряд ли, конечно, такая великая персона, как Ко Мэрён, вызвала бы полицию, не сумев справиться со мной одной, но все равно, будучи готовой быть арестованной за незаконное проникновение, я тихо вхожу внутрь.

Вчера вечером, выходя из комнаты Ча Хян, я попросила ее: «Не включай, пожалуйста, в эпизод кадры, которые будут сняты завтра утром». Такое требование было чем-то неслыханным и почти невозможным. Когда режиссер начинает защищать интересы актеров, это называют «сговором», а за это можно сильно поплатиться.

– Чон Чопаб^[2], ты же знаешь, что все обвиняют нас в сговоре?

Ча Хян посмотрела на меня с беспокойством, а я сжалась на кровати и отвернулась.

– Я не позволю птенцу кукушки вылупиться, – сказала я, – подробности расскажу, когда вернусь.

Нигде не упоминалось, что ребенком Ко Санхи являлась Пэ Сэрин: ни в зале суда, ни в сведениях от «близких семьи Ко». Даже сама мысль кажется мне сомнительной. И если это правда, то зачем Ко Мэрён рассказала об этом именно сейчас и не кому-то другому, а Пэ Сэрин? Перебирать, кто же был настоящей Ко Хэри, изначально было бесполезным занятием. Это может только свести с ума и без того обиженную на жизнь Пэ Сэрин.

Меня интересует, в чем заключается замысел Ко Мэрён. Вполне возможно, она вместе с Пэ Сэрин таким образом пытаются отомстить мне за то, что я разрушила их прежнюю жизнь.

Я осторожно прохожу через прихожую, аккуратно переступая через валяющиеся на полу мелкие обрывки бумаги и разный мусор, и захожу в гостиную. Диван, телевизор и вся остальная мебель так же, как и раньше, стоят на своих местах. Ко Санхи ничего не забрала из дома, в котором жила всю жизнь.

На журнальном столике стоят чайник с чашками, которые вчера, возможно, использовали Ко Мэрён и Пэ Сэрин. Ко Мэрён, привыкшая следить за каждым углом в доме, оставила гостиную в полном беспорядке. Видимо, она и правда тяжело болела. А возможно, что и совсем утратила волю к жизни.

– Тут... кто-то есть?

Я нигде не могу отыскать Ко Мэрён. Дверь ее комнаты на первом этаже наглухо заперта. Кажется неловким стучать, поэтому я сажусь на диван. Ко Мэрён часто повторяла, что актер всегда должен быть прилежным и старательным, а сама сейчас спит допоздна. В голове мелькает мысль: «Не потому ли, что ее сериал прекратили?»

После того как у Ча Соль изъяли права на монтирование сериала, шоу Ко Мэрён несколько месяцев не может получить нового режиссера. Многие сходятся во мнении, что для нее невозможность участвовать в съемках является более суровым наказанием, чем что-либо другое.

Вдруг откуда-то доносится странный запах, а сверху, со второго этажа, слышится стук, будто что-то упало на пол. Я быстро направляюсь наверх. Под ногами скрипят деревянные ступени, поэтому я шагаю осторожно, опасаясь прервать тишину. Иду вслед за ярким светом и захожу в комнату Ко Хэри.

И вновь впервые за долгое время я нахожусь здесь. На стенах – те же зеленые обои, а перед дверью валяются браслеты Ко Хэри. Рядом с ними – серьги, а у гардеробной, отделенной перегородкой в углу, разбросаны броши.

Я подбираю по одной вещице и захожу в гардеробную, где также все перевернуто вверх дном. Там я вижу разбросанные шкатулки для украшений, все содержимое которых: часы, очки и драгоценности – свалено в кучу, словно кто-то метался в панике, выискивая что-то. Уверена, это проделки Пэ Сэрин.

Собирая и складывая вещи, я вспоминаю о милой брошке в виде кашалота. Я нахожу ее в перламутровой шкатулке в углу гардеробной.

Когда исполнилось сто дней, как Ко Хэри стала ведущей шоу прогноза погоды, Ли Бонхве подарил мне эту брошь, воспользовавшись моментом, когда камеры перестали вести съемку. Если бы тот кадр попал в сериал, Пэ Сэрин наверняка подобрала бы эту вещицу самой первой.

Я сжимаю в руке брошь в виде кашалота – подарок, который Ли Бонхве собирался вручить Чо Йосу; подарок, до которого та так и не смогла дотронуться. И я не хочу, чтобы он попал в руки Пэ Сэрин.

Я достаю из небесно-голубого бархатного мешочка сережки, а в него аккуратно складываю брошь. Появляется желание поддаться ласковому солнечному свету, нежному дуновению ветра и растянуться на кровати в полудреме, но в этот момент вспыхивают яркие лучи, изрешетив все пространство замысловатыми узорами, и доносится звук стрекотания.

Наконец я вспоминаю истинную причину своего прихода в это место и выхожу из раздевалки. Спустившись на первый этаж, замечаю, что дверь комнаты Ко Мэрён теперь приоткрыта. Слегка заглянув внутрь, я вижу на полу пятна крови. Сдерживая дрожь сердца, осторожно открываю дверь.

Ко Мэрён лежит, прислонившись к изголовью кровати. А из ее груди торчит нож.

Люди, ставшие свидетелями смерти

Ко Мэрён задыхается, втягивая с хрипом воздух. Ее глаза, в которых гаснет свет, бессильно смотрят на меня. Я не в силах издать ни звука, а мое тело словно застывает. Ночная рубашка Ко Мэрён пропитывается кровью и окрашивается в красный цвет. С ее руки, безвольно свисающей с края кровати, по капле стекает кровь.

Я испуганно приближаюсь к Ко Мэрён и вдруг прихожу в себя:

– Телефон... Нужно...

От мысли, что каждая секунда сейчас на вес золота, мое тело вздрагивает. Телефона, который всегда стоял на тумбочке у кровати, нигде не видно. Я оглядываюсь, ища телефон, как вдруг Ко Мэрён хватает меня за руку:

– Ты...

– Не двигайся, я сейчас же вызову скорую.

Ко Мэрён сильнее сжимает мою руку. Ее потрескавшиеся губы еле шевелятся, чуть слышно что-то произнося. Я быстро наклоняюсь и подношу ухо к ее губам.

– Про...

Слабый голос смешивается с прерывистым дыханием:

– Про... прости меня.

Невыносимые эмоции захлестывают меня, и я дрожу.

– Ты должна была извиниться не передо мной, а перед другим человеком.

Сквозь пелену слез я отчаянно ищу телефон.

– Не умирай, останься в живых и попроси прощения у Чо Йосу.

Я кое-как вытираю слезы тыльной стороной ладони и выбегаю из комнаты. За моей спиной с грохотом захлопывается дверь.

Мечусь по гостиной, заглядываю в комнату Ко Санхи, а затем и в комнаты Ко Уйо, Ко Сихван и Ко Рим, но ни в одной из них не нахожу ни одного телефонного аппарата, хотя раньше они стояли в каждой комнате.

В этот момент где-то раздается телефонный звонок.

Следуя за еле слышным звуком, я оказываюсь на первом этаже и останавливаюсь перед холодильником в гостиной. Как только открываю дверцу, звонок обрывается. Это был переносной телефон из комнаты Ко Рим, любительницы поболтать по телефону сидя в ванной. Дрожащей рукой я набираю 119 и спешу обратно в комнату Ко Мэрён.

Открывая дверь, слышу, как на том конце сняли трубку.

– Вы позвонили в службу экстренной помощи.

– А...

Я собиралась сказать, что прямо сейчас передо мной умирает человек, пронзенный ножом.

– Говорите, в чем дело?

– А, это...

Хотела сообщить, что, похоже, это была попытка самоубийства, что я не могу позволить ей умереть, поэтому прошу скорее прислать скорую, но...

– Я ошиблась номером. Извините, пожалуйста.

Но я не смогла ничего сказать и повесила трубку.

Я крепко зажмуриваюсь, и, когда открываю глаза, ничего не меняется.

Ко Мэрён пропала.

Я подхожу к кровати, на которой еще недавно умирала Ко Мэрён. Белоснежная простыня идеально ровно застелена на матрасе, без единой складки. Я опускаю взгляд вниз – пол чист. Я вспоминаю, как кровь капала с кончиков пальцев Ко Мэрён на пол, и прикасаюсь ко лбу.

Чон Чобам, тебе померещилось?

Я медленно качаю головой.

На запястье, где Ко Мэрён сжимала мою руку, остался еле заметный след крови.

* * *

Ча Хян, которая обычно сидела бы всю ночь в монтажной, чтобы закончить выпуск этой недели, возвращается домой посреди дня. Мирю, собирающая для нее еду в ланч-бокс, удивленно распахивает глаза.

– Что вы тут делаете в такое время? Вы встретились по пути? – с тревогой в голосе спрашивает Чо Мирю, глядя на меня.

Я иду, опираясь на Ча Хян.

– Чобам, ты заболела?

– Давай сначала уложим ее в мою комнату. Она в таком состоянии сейчас даже до своей не дойдет, – говорит Ча Хян, после чего они вдвоем осторожно укладывают меня на кровать.

Чо Мирю быстро смачивает полотенце и вытирает пот с моего лба. Затем она аккуратно стирает кровавый след с моего запястья. Обе расслабляются, только убедившись, что на моем теле нет ран.

– Тебе холодно или жарко? Не могу понять.

Ча Хян с озабоченным видом смотрит на меня, дрожащую в холодном поту, выключает кондиционер и включает вентилятор. Я закрываю глаза, а Чо Мирю шепотом спрашивает у Ча Хян:

– Что вообще случилось?

– Не знаю, она вдруг заявилась в монтажную в таком состоянии.

Монтажные комнаты режиссеров располагаются на границе первого и второго кварталов, образуя маленький район. Пока я добиралась до монтажной Ча Хян, мне пришлось выслушивать встревоженные вопросы на шумной улице, где гуляли уставшие от работы режиссеры и их посетители: «О боже, Ко Хэри... С вами все в порядке?»

Ча Хян говорит еще тише:

– Она выглядела так, будто увидела привидение. Была сама не своя и даже не могла нормально ответить на мои вопросы.

Чо Мирю протягивает мне стакан воды и спрашивает:

– Чобам, ты можешь сейчас рассказать нам?

Я выпиваю прохладную воду, и мысли немного проясняются. Подавляя бурлящие внутри эмоции, я начинаю постепенно рассказывать о том, как Ко Мэрён умирала у меня на глазах и как затем исчезло ее тело.

Лицо Чо Мирю темнеет, а зрачки Ча Хян расширяются.

– И это правда произошло?

Я смотрю на запястье, где оставался след крови Ко Мэрён. Все остальные доказательства испарились, словно их никогда и не было. Когда я вижу, что и этот след исчез, я чувствую еще большую растерянность.

Неужели Ко Мэрён действительно держала меня за руку?

Про... Прости меня...

Чем больше я пытаюсь вспомнить, тем тише становится ее голос в моей памяти.

Я проверила все шкафы, обувные полки, даже холодильник и морозильник в доме. Исследовала все дороги вокруг, но Ко Мэрён нигде не было.

– Может, я ошиблась? Может, мне показалось? Может, кровь попала на руку откуда-то еще...

Ча Хян, видя, как я отчаянно ищу ответы на эти вопросы, беспокойно взъерошивает волосы на голове.

– Через неделю я смогу проверить отснятый материал... Хотя нет, если с Ко Мэрён и правда что-то случилось, новости всплывут даже раньше.

Чо Мирю осторожно сжимает мою руку.

– Пока отдыхай. Говори, если что-то будет нужно.

Затем Чо Мирю отправляет Ча Хян обратно в монтажную, ведь та еще не закончила работать над серией. Ча Хян, пообещав заглянуть в мою любимую лавку с мороженым и поскорее вернуться, неохотно поднимается с места.

Чо Мирю, оставшись со мной наедине, с едва уловимой улыбкой на губах спрашивает:

– Ты хотела что-то сказать?

– Ты...

Я в смятении не могу договорить, но Чо Мирю плавно подхватывает мои слова:

– Как я смогла сделать это девять раз?

Я бессильно опускаю взгляд.

В тот момент, когда Купер Рафалли падал с высоты при температуре в минус сорок один градус, я впервые увидела, как умирал человек. Лицо, искаженное ужасом смерти и отчаянной жаждой выжить, выглядело пугающе несчастным. Стоит вспомнить последний взгляд Купера Рафалли с лопнувшими сосудами в глазах, как грудь сжимается от боли, а по спине пробегает холод.

Про... прости меня...

На этот раз меня охватил другого рода страх. Красная кровь растекается повсюду. Тогда я потеряла голову и не заметила, но сейчас отчетливо чувствую, как отвратительный запах крови щекочет ноздри.

Чо Мирю крепко сжимает мою дрожащую руку.

– Не прокручивай это в голове снова и снова. Ты сможешь забыть.

– Забыть? Это невозможно.

Чо Мирю садится на край кровати и смотрит мне в глаза.

– Это сделала не ты. Поэтому ты сможешь забыть, должна забыть.

И тут я задаю главный вопрос:

– Как ты могла каждый раз смотреть, как умирают люди?

– Выражайся точнее. – В глазах Чо Мирю мелькает застарелая боль. – Говоришь так, словно я была просто свидетелем убийства. Все эти девять убийств совершила я. Избавилась от тел тоже я.

На ее лице появилась горькая улыбка, словно маска, сотворенная для облегчения боли.

– Даже когда я закрываю глаза или когда нахожусь в компании хороших людей, как вы, я ни на секунду не могу забыть те моменты. Не могу. И не должна.

Меня передергивает от внезапного холода. Я вспоминаю день, когда везла истекающую кровью Чо Мирю на санках к электростанции, и тот ледяной ветер, что пробирал до костей.

С каждым новым убийством Чо Мирю все больше походила на прирожденную убийцу. Она не испытывала ни ненависти, ни желания отомстить; просто, если кто-то ее раздражал, она неделями наблюдала за ним, а потом выбирала этого человека своей следующей жертвой. Она не убивала, потому что хотела убить кого-то конкретного; она искала подходящую жертву, чтобы совершить убийство.

– Но Ча Хян сказала, что тебя использовал режиссер Ча Квибан. Что ты ни разу не убила кого-то, потому что хотела этого.

– Какая бы ни была причина, я сама стреляла из пистолета и своими руками вонзала ножи в тела людей. Это не меняет правды.

Лицо Чо Мирю бледнеет.

– Если ты знала, что будешь так сожалеть... Зачем ты это делала?

– После первого убийства Ча Квибан сказал мне, что этот человек заслуживал смерти, что его смерть сделает трех-четырех актеров счастливыми и свободными. Внушил мне, что я и дальше должна устранять таких же «вредителей», чтобы мой сериал не закончился.

Голос Чо Мирю дрожит.

– Он говорил, что в течение этого времени моя семья будет сыта, а его врач уже выписал лекарства, необходимые моему брату...

– Ах...

В нашем поселении все знали о младшем брате Чо Мирю. Говорили, что у него болезнь души. Однажды начальник отдела кадров назвал его «ребенком со сломанным мозгом», и в тот же день моя бабушка, как раз выходившая в этот день на пенсию, «совершенно случайно» ударила его подносом по затылку.

Чо Мирю ослабила хватку и отпустила мою руку.

– В тот день я проиграла Ча Квибану. Я так радовалась тому, что лекарства словно вернули жизнь моему брату Хэрю. Ну и что, если я запятнаю руки в крови? В конце концов, все эти люди же являются «вредителями».

Ее взгляд скользнул к изголовью кровати.

– Так я обманывала себя, чтобы выжить в Сноуболе.

В маленькой рамке висела фотография Ча Хян и Чо Мирю, снятая сотрудником иммиграционной службы Сноубола на полароид в день нашей встречи. Рядом с весело смеющейся Ча Хян глаза Чо Мирю были полны сожаления.

– Наверное, есть люди, которые заслуживают смерти, как Ча Квибан, Ча Соль и Ко Мэрён. Но у меня не было права убивать кого-либо.

Теперь я сжимаю руку Чо Мирю.

– Давай оставим прошлое в прошлом. Я тоже постараюсь не прокручивать в голове сегодняшний день. Как бы мне ни было страшно, как ни тяжело понять, что же произошло сегодня, обещаю, что не вернусь снова в тот дом. Правда все равно когда-нибудь всплывет. Время же в итоге показало, какой ты хороший человек.

Чо Мирю смущенно улыбается и тихо кивает.

После этого мы с Чо Мирю и Ча Хян, не подавая виду остальным, усердно читали газеты и смотрели новости. Однако о самоубийстве Ко Мэрён в прессе не сообщали. Никто об этом ничего не говорил.

Так прошла тревожная неделя, и вот Ча Хян позвонила из монтажной.

– Я только что просмотрела пленку недельной давности и узнала, что случилось с Ко Мэрён.

– Правда? Что?

Ча Хян может просматривать только пленки актеров, участвующих в сериале «Я, ты и мы». Если тело Ко Мэрён исчезло, когда она была в том же пространстве, что и я, Ча Хян могла бы просмотреть эту сцену, но я в тот момент искала телефон в другой комнате...

– Ко Мэрён не покончила с собой.

Голос Ча Хян, холодный как лед, вонзается мне уши:

– Чон Чобам, это ты убила Ко Мэрён.

Предначертанное клеймо

На мгновение сердце словно придавливает к ребрам, а затем оно начинает яростно биться.

– Что... ты имеешь в виду?

По нерегулярному дыханию Ча Хян в трубке я понимаю, что ее сердце бьется сейчас так же бешено, как и мое.

– Есть запись, где ты вонзаешь нож в грудь Ко Мэрён.

Задержанное до сих пор дыхание вырывается наружу, словно нервный смех.

– Это не я.

– Знаю, Чон Чобам. Ты не убивала Ко Мэрён. – В голосе Ча Хян ни тени сомнения. – Но пленка существует. И это не монтаж.

Что это не монтаж, было ясно и без просмотра самой пленки. Событие можно вырезать из сериала, но нельзя создать пленку с тем, чего не было. Будь такое возможно, Чо Мирю не пришлось бы самой стрелять людям в голову и вонзать нож в грудь.

– Как ты можешь быть уверена, что на экране именно я?

Я не хотела подозревать других девушек, но здесь, в Сноуболе, есть еще три девушки, выглядящие точно так же, как я. Более того, система монтажа Сноубола автоматически сортирует пленку по лицам актеров. А это значит, что в этой системе Чон Чобам, Мён Сомён, Син Синэ и Пэ Сэрин распознаются как один актер.

Ча Хян тяжело вздыхает и говорит:

– Во-первых, пленка отснята в тот день и час, когда ты посещала дом Ко Мэрён. И девушка на экране одета в то, в чем ты была в тот день.

– Просто джинсы и белая футболка. Сомён и Синэ купили такие же в том же магазине...

– Знаю, – Ча Хян продолжает как можно спокойнее, – но дело еще и в том, что сказала девушка на экране. Она злилась на то, что Ко Мэрён вывела из равновесия Пэ Сэрин, а затем, сказав, что она должна заплатить кровью за смерть Чо Йосу, вонзила нож ей в грудь.

По всему телу пробегают мурашки, а сердце сжимается. Из нас четверых только я одна могла связать смерть Ко Мэрён с платой за кровь Чо Йосу.

– А что было дальше?

– Из-за перезагрузки камер следующие десять минут не были записаны. На возобновившейся пленке ты выходишь из того дома с пустым, отсутствующим выражением лица и приходишь в мою монтажную.

Бесчисленные мысли сплетаются в голове, как паутина, а звон в ушах не прекращается. И чем сильнее я пытаюсь стряхнуть эту паутину, тем навязчивее она опутывает мое сознание.

Кажется, голова сейчас взорвется. Я крепко зажмуриваю глаза. Вот бы мне самой посмотреть ту пленку... Но доступ в монтажную комнату был строго ограничен – туда мог заходить только ответственный режиссер.

– Ты что там застряла? – произносит Пэ Сэрин.

Она, в желтом платье с лямками из ракушек, распахивает входную дверь и сверлит меня взглядом. Перед двором дома ждет белый лимузин, присланный Фрэном Крауном.

– Мы опоздаем, Чобам. – Сегодня Пэ Сэрин снова умело управляет своим голосом, сделав его особенно нежным специально для Ча Хян, которая через неделю будет просматривать этот эпизод, и всех зрителей, следящих за нашим сериалом.

Из-за выступившего у меня на ладонях пота трубка стала скользкой, а из нее доносится сбивчивый голос Ча Хян:

– Чон Чобам, я прекрасно знаю, что ты не могла убить человека. Но если та, кого я сейчас вижу, – не ты, тогда кто же...

Пэ Сэрин делает шаг внутрь и спрашивает:

– Что за важный звонок такой?

Неужели...

Нечестно, что ты единственная, кто не испытывал несчастья.

Я смотрю на Пэ Сэрин, охваченная ужасающим подозрением.

Пэ Сэрин, это ты? Ты сделала это?

Она приближается, изучая мое выражение лица.

Я хочу отнять все, что у тебя есть.

– Что-то случилось?

Я кашляю и быстро меняю выражение лица.

– А, ничего особенного. Ча Хян говорит, что забыла дома очки, которые носит на работе.

Я стараюсь сохранять безмятежное выражение лица.

– Тетушка Ча Хян, слушай, мне уже пора, а то опоздаю. А касательно того, о чем мы говорили, перепроверь все еще раз сама. Вдруг найдешь.

Пэ Сэрин с подозрением смотрит, как я торопливо кладу трубку, но тоже тут же скрывает эмоции.

– Чобам, не забудь подарок.

Ее наигранная улыбка – все, чтобы обмануть камеры и зрителей.

– А, точно.

Я подбираю оставленный рядом с телефоном подарок и следую за Пэ Сэрин. Ее шаги сегодня кажутся легкими, будто перышки летают в воздухе.

– Пэ Сэрин.

– Да?

– Ты продолжаешь видеться с Ко Мэрён?

Взгляд Пэ Сэрин на мгновение вздрагивает. Она помнит о камерах.

– Уже нет.

Уголок ее губ криво поднимается, и она стремительно выходит за дверь. Я сдерживаюсь и не останавливаю Пэ Сэрин, так сильно сжимая кулаки, что ногти впиваются в ладони.

Втискиваю ноги в изумрудные туфли, которые Пэ Сэрин приготовила для меня.

Нельзя испортить сегодняшний день.

– Мне очень нравится сериал с вашим участием! – произносит женщина с длинными светлыми волосами, уложенными наподобие лаврового венка, и протягивает руку, широко улыбаясь.

Пэ Сэрин берет ее руку и перешагивает на борт яхты. На палубе подготовлены места для пяти-шести человек, а на центральном столике, так же как и в лимузине, стоят бокалы с шампанским и легкие закуски.

– Ждем еще пару человек и сразу отправляемся! В холодильнике есть и другие напитки – берите, сколько захотите.

Эта женщина, шкипер яхты, не сводит с нас глаз. Пэ Сэрин признательно ей улыбается.

Благодаря водителю в лимузине, а теперь и шкиперу, я могу сдерживать вопросы, подступающие к самому горлу:

Сэрин, это ты все устроила?

Но к счастью, сегодняшний день пока не испорчен.

Глубоко вздыхаю и перевожу взгляд вдаль. Изумрудно-зеленое море – прямо под цвет моих туфель – простирается до самого горизонта, до точки, где кончается Сноубол. Вдалеке от берега море приобретает синеватый оттенок, и чем дальше, тем глубже становится синева и тем сильнее она напоминает цвет туфель Пэ Сэрин.

– А, здравствуйте!

Я оборачиваюсь на смущенный возглас капитана: Ли Бонхве и его телохранитель Ю Чонвон поднимаются на яхту.

– Господин!

Пэ Сэрин вскакивает, встречая Ли Бонхве, а его взгляд переходит с нее на меня.

– Давно не виделись.

В уголках губ Ли Бонхве мелькает и исчезает улыбка, понятная только мне.

Он безупречен, так же как и месяц назад, когда я покидала флигель особняка Ли Бон. Другой бы уже давно обливался потом в такой нестерпимый зной, а он даже в надетом пиджаке поверх рубашки выглядит идеальным. Видимо, выросший в Сноуболе, он привык к жаре.

Ли Бонхве и его телохранитель садятся напротив нас с Пэ Сэрин.

– Позвольте представиться: меня зовут Михо. Я капитан этой яхты. Безопасно доставлю вас до места проведения свадебной церемонии.

Шкипер Михо, стоя у огромного штурвала, похожего на велосипедное колесо, улыбается во весь рот.

– Наш путь не займет много времени, поэтому поднимать паруса мы не будем, но уверен, что фата, развевающаяся на морском ветру, будет не менее прекрасна!

Яхта медленно рассекает волны. Белая вуаль, привязанная к мачте, начинает плавно колыхаться. Сквозь кружева льются яркие солнечные лучи. Идеальная погода для такого дня.

Оглядываюсь на удаляющийся причал: на берегу стоит несколько человек с биноклями. Кое-кто даже устроился на стульях, поставленных друг на дружку, с театральными биноклями. Даже в Сноуболе, переполненном зрелищами, эта церемония – событие, которое нельзя пропустить.

Я вытираю капли пота, струящиеся по лбу. А не холодная ли это испарина? Возможно, дело не в жаре.

Ли Бонхве протягивает мне носовой платок. Видя мою нерешительность, он пристально смотрит на меня, приподняв одну бровь. То самое выражение лица, что было у него на рождественском приеме корпорации «Ли Бон Медиа Групп», организованном в прошлом году: тот же бесстрастный и равнодушный взгляд. Тогда он принял меня за Чо Йосу и изображал безразличие, чтобы скрыть их отношения.

Но сегодня это явно не игра. Ведь я не Чо Йосу, и он это прекрасно знает.

– Спасибо большое!

Вместо меня платок из рук Ли Бонхве ловко перехватывает Пэ Сэрин. Она пододвигается ближе ко мне и шепчет:

– Господин мог и смутиться из-за того, что ты так долго не отвечала на его благородный жест.

И тут, совершенно неожиданно, Пэ Сэрин легкими движениями начинает вытирать пот с моего лица. Меня передергивает от глупой мысли: «Неужели этот птенец кукушки может стереть этим платком и мою душу?»

Пэ Сэрин, заметив мое беспокойство, усмехается:

– Не волнуйся, макияж не размазался.

Она смотрит на Ли Бонхве и его телохранителя.

– Чобам сегодня особенно красива, не правда ли? Я сама ее красила.

Этим утром, усадив меня на диван в гостиной, Пэ Сэрин старательно наносила мне макияж. Чо Мирю и Онги наблюдали за этим с большим умилением. Фальшивая улыбка, светящаяся прямо перед моим лицом, раздражала, но тогда я хотя бы не вздрагивала от прикосновений ее рук, как делаю это сейчас. Ведь в тот момент я еще не пришла к выводу, что на всей земле только Пэ Сэрин, играя меня, может пойти на убийство Ко Мэрён.

Бабушка учила меня и Онги не судить других опрометчиво. Но Пэ Сэрин не кто иной, как птенец кукушки. Причем она выталкивает меня из гнезда куда наглее, чем я могла предположить. Она хочет сделать из меня убийцу и упрятать за решетку...

– Вау, как же здесь великолепно!

Бодрый голос шкипера Михо вырывает меня из потока мыслей.

Мы вплотную подплываем к стеклянному кубу, наполненному роскошными цветочными композициями и не менее роскошно одетыми гостями. Прозрачный прямоугольник, вырезанный из стекла, настолько чист, что кажется, будто свадебная площадка парит над водой. На других яхтах, приближающихся с разных сторон, также развеваются белые кружевные вуали.

Одна грань стеклянного куба отъезжает по диагонали, образуя вход. Первыми с яхты сходим мы с Пэ Сэрин, за нами следуют Ли Бонхве и его телохранитель. Внизу – стеклянный пол, по которому можно ходить, не боясь случайно поскользнуться, а прямо под ним течет синее море. Пэ Сэрин, как ребенок, радуется, видя тропических рыбок, плавно плывущих по волнам.

– Такой роскошной свадьбы еще не видели в этом мире!

В ответ на слова Пэ Сэрин Ли Бонхве тихо усмехается, и в этот момент появляется одетый в белый смокинг главный герой сегодняшнего торжества.

То, что я видела в тот день

– Вы пришли! – восклицает Фрэн Краун, бросаясь к нам с широкой улыбкой.

На нем белый смокинг, а поверх него накинута фата, похожая на ту вуаль, что висела на мачте. Он уверенно шагает вперед.

– Ваше высочество, для меня большая честь, что вы присоединились к нам в этот день! – говорит он, обращаясь к Ли Бонхве, стоящему рядом со мной.

– Это же свадьба нашего ведущего прогноза погоды, я не мог не прийти. Поздравляю от всего сердца, – отвечает Ли Бонхве.

Фрэн ждет, пока он первым не протянет руку, а затем крепко сжимает его ладонь обеими руками.

– Я так благодарен, что даже не знаю, как выразить свою благодарность словами, – произносит он, и его глаза сияют от счастья.

– Хоть я и представляю сегодня корпорацию Ли Бон, президент и вице-президент тоже прислали подарки, – оборачиваясь, добавляет Ли Бонхве.

Вдалеке я замечаю яхту семьи Ли Бон. Она чуть больше той, на которой прибыли мы, и доверху набита подарками. На мачте развевается флаг с эмблемой корпорации «Ли Бон Медиа Групп».

– Это первая свадьба действующего ведущего прогноза погоды, поэтому президент очень хотела присутствовать лично, но врач посоветовал ей пока избегать выходов в свет, – поясняет Ли Бонхве.

– Конечно, здоровье президента важнее всего! К тому же в этом году я лишь временно кое-кого заменяю, – отвечает Фрэн, бросая смущенную улыбку мне и Пэ Сэрин.

Я задумываюсь: если бы Пэ Сэрин не воткнула мне шприц в шею или если бы я не вошла с Ча Хян за руку в телестудию, могла ли одна из нас до сих пор притворяться Ко Хэри и предсказывать погоду?

– Спасибо и вам, что пришли сегодня, мои младшие коллеги, – говорит Фрэн, переводя взгляд с меня на Пэ Сэрин и обратно. Его брови слегка хмурятся, принимая форму восьмерки. – Сегодня вас особенно трудно разли... – добавляет он, но не успевает закончить, как Пэ Сэрин бросается к нему и тепло обнимает.

– Поздравляю со свадьбой!

Фрэн указывает пальцем на затылок Пэ Сэрин и беззвучно спрашивает меня: «Сэрин?» Я киваю, и он, улыбаясь, легонько хлопает ее по спине.

– Спасибо, Сэрин.

Я тоже очень рада этой свадьбе, но Пэ Сэрин, кажется, находится в еще более приподнятом настроении.

– Живите счастливо вместе!

На суде прокурор, объясняя, как я подружилась с Ча Хян, упомянул, что меня сослали в поселение для отставных режиссеров. Поясняя, он рассказал, как Пэ Сэрин «подставила» меня. История разлетелась по СМИ, и зрители начали недолюбливать Пэ Сэрин. Они не прекращая судачили о том, какая же Пэ Сэрин отвратительная и как такой вообще можно было родиться. Но Фрэн пригласил нас обеих к себе домой, угостил шоколадной пастой и вручил приглашения на свадьбу, не делая между нами никакого различия. Для Сэрин это, похоже, значило очень многое.

– А, кстати, чуть не забыла! Благодаря вашему совету мы помирились, – говорит Пэ Сэрин, сжимая руку Фрэна и улыбаясь мне. – На следующей неделе в нашем сериале «Я, ты и мы» вы сможете это увидеть своими собственными глазами, – добавляет она.

Фрэн радуется, называя это лучшим свадебным подарком. Я сухо улыбаюсь, избегая взгляда Ли Бонхве, который выглядит слегка удивленным.

Я уже предвкушаю, как в следующую субботу буду смотреть эпизод, где Пэ Сэрин извиняется передо мной в лодке, а в воскресенье – сцену, где я убиваю Ко Мэрён, которую Пэ Сэрин назвала бабушкой.

Если Пэ Сэрин, воткнувшую мне в шею всего лишь шприц, все считают «отвратительной», то как назовут меня, вонзившую нож в человека?

– О, вы пришли, ваше высочество! – восклицает Чин Чинсо, заметив в толпе гостей Ли Бонхве.

Она спешит к нам, и ее свадебное платье переливается, как море, а длинные черные волосы волнами струятся по плечам. На шее – жемчужное ожерелье в форме бабочки. Она приветствует Ли Бонхве с должным почтением, а затем нежно касается щекой лица Фрэна. В ее ногах сидит ее пес Мансэ, весело виляя хвостом. Мансэ – десятилетний шпиц и самый любимый пес в Сноуболе. Если бы не эта связь с ним, Чин Чинсо давно бы изгнали из Сноубола и этой свадьбы бы не было.

– Рада вас видеть, Сэрин. И вас, Чобам, – говорит Чин Чинсо. Ее добрый взгляд скользит от Пэ Сэрин ко мне.

Фрэн с восхищением смотрит на свою невесту, которая безошибочно может различить нас.

– Как ты всегда сразу понимаешь, кто есть кто? – спрашивает он.

– У меня зоркий глаз. Не то что у тебя, – улыбаясь, шепчет Чин Чинсо своему жениху, который уже во второй раз получает отсрочку от смерти. – Благодаря зоркому глазу я и нашла такого замечательного мужчину, – добавляет она.

Лицо Фрэна озаряется счастьем – именно счастье, а не толстый слой макияжа, скрывает его болезненный вид.

А я снова сдерживаю в себе вопросы, что жгут мне душу.

Это твоих рук дело, Пэ Сэрин?

Если бы я спросила, то не смогла бы продолжать даже притворно улыбаться. Наша злость и гнев испортили бы самый счастливый день Фрэна. А счастья у него осталось так мало.

Все гости на свадьбе, будто сговорившись, решают отложить свою ненависть к Пэ Сэрин. Глядя на нее, они видят не «отвратительную девчонку», которая украла жизнь Ко Хэри и предала Чон Чобам, а просто младшую коллегу Фрэна, о которой он заботится. Пэ Сэрин улыбается и разговаривает со всеми так мило, словно желает, чтобы теплое отношение к ней распространилось по всему миру, а не было заперто в этом небольшом пространстве. Она похожа на Ко Хэри. Это напоминает мне дни, когда и я пыталась подражать Ко Хэри, и сердце сжимается.

– Ха-а... – выдыхаю я, чувствуя себя все хуже и хуже.

Мне тяжело даже говорить с людьми. Я слежу за Пэ Сэрин взглядом, мечтая, чтобы свадьба поскорее закончилась и я смогла вернуться домой. Внутри стеклянного купола тепло и уютно, но воздух кажется спертым.

– Вам нехорошо? – спрашивает женщина в изумрудном костюме, сидящая в блестящем инвалидном кресле. Ее черные волосы свободно падают на плечи, придавая ей элегантный вид.

– Да, тут немного душно, – отвечаю я.

Женщина, похоже ровесница Ча Хян, хмурится.

– Не может быть. Здесь работает та же система вентиляции, как и под куполом Сноубола.

Ее бледные руки лежат на ободах колес. Судя по ее ровной белой коже, она родилась и выросла в Сноуболе.

– Что, впервые видишь человека в инвалидном кресле? – спрашивает она, заметив мой взгляд.

– Нет, моя подруга тоже не может ходить, – говорю я, вспоминая Сучжи, которая работает на почте в нашем поселении.

– Она из внешнего мира? – уточняет женщина.

– Да.

– Жаль ее. Там таких, как я, считают бесполезными, раз мы не можем вырабатывать электричество. И платят меньше, чем тем, кто трудится на электростанциях.

Я не знаю, что сказать, а она продолжает:

– Но я не считаю это несправедливым. Ценность человека зависит от времени и обстоятельств. Просто это немного забавно.

– Забавно? – переспрашиваю я.

– Даже здоровый человек не выстоит и пары часов на морозе в минус сорок один градус. Получается, у всех на Земле есть изъян, мешающий выживанию.

Она смотрит на улыбающихся людей, крепко стоящих впереди на ногах, и продолжает:

– Но чтобы забыть о своих слабостях, люди цепляются за мелкие недостатки других. Особенно те, кто хочет скрыть свою уязвимость.

Я думаю о начальнике отдела кадров, оскорблявшем брата Мирю. Может, он тоже прятал свои слабости? Думая об этом, я невольно улыбаюсь.

Женщина, все также держа ободы инвалидного кресла, ловит мой взгляд.

– Вентиляция тут в порядке. Похоже, это вам сегодня не по себе. Не старайтесь всем угодить, лучше чуть раньше уходите домой.

Несмотря на плохое состояние, во мне возрастает любопытство.

– Случаем, это не вы создали это место? – спрашиваю я.

Она прикладывает палец к губам:

– Тсс, только никому не говорите. Гости тут слишком дружелюбные и болтливые – очень похожи на жениха и невесту.

– Ух ты!

– Эй, не восторгайтесь так открыто, заметят ведь, – шутит она, покачивая головой. – Ладно, мне пора.

– Вы не останетесь на церемонию?

– Меня пригласили только из вежливости, – отвечает она, протягивая мне визитку: – Когда понадобится особенное пространство, звоните. Сделаю скидку.

На визитке – символ лестницы и длинный номер: 9788936478292.

– Что значат эти цифры? – спрашиваю я, но женщина уже отъехала на своем кресле до выхода из зала.

Когда понадобится особенное пространство, звоните.

Я кладу визитку в сумку, думая, что вряд ли когда-нибудь мне понадобится сотворить такое прекрасное и особенное место.

В следующую секунду ко мне подходит телохранитель Ю.

– Чобам, у вас не будет минутки?

– Сейчас? – неохотно спрашиваю я, на что она отвечает, что должна кое-что мне сообщить.

Я киваю головой, и она ведет меня к выходу из зала.

– Пленарное заседание корпорации Ли Бон решило нанять временного ведущего прогноза погоды на время медового месяца Фрэна Крауна.

– Что? Временного ведущего? – удивляюсь я.

Она стучит каблуком по полу, и стеклянная плитка открывается, обнажая выход на полупрозрачную лестницу. Она ведет в полуподвальное помещение, где от глаз публики спрятаны уборные и комнаты ожидания для невесты и жениха.

– Да, телестудия тоже согласилась, – добавляет она, пропуская меня вперед.

– Вы же не рассматриваете на это место меня и Пэ Сэрин? – спрашиваю я, спускаясь вниз. Но ответа не последовало, и я оборачиваюсь: телохранительница Ю, которая, как я думала, спускается следом за мной, исчезла.

Плитка закрывается, маскируясь под мерно текущую морскую воду.

– Не только тебя и Пэ Сэрин, – произносит голос из-за угла. Ко мне подходит Ли Бонхве.

По словам героя

Ли Бонхве замечает мое смущение и слегка улыбается.

– Я специально позвал тебя туда, где не будет свидетелей.

Стая маленьких тропических рыбок с яркими полосами проплывает за его спиной.

Мы стоим лицом к лицу в небольшом пространстве размером с обычный лифт. За толстыми стеклянными стенами – только бескрайнее синее море. Ощущение, словно мы оказались внутри аквариума.

Я быстро оглядываю помещение, и Ли Бонхве спокойно говорит:

– Здесь нет камер.

– Почему?

– В таких временных постройках всегда есть слепые зоны. У режиссера нет возможности проверить пленку и добавить камеры туда, где его актер не появляется.

– Как ты узнал, что это слепая зона?

– Разрешение на использование этого здания подписал Ли Хёно.

– Кто это?

Ли Бонхве небрежно отвечает:

– Мой дядя.

Я вспоминаю, как на уроках нам говорили, что в отделе по одобрению архитектурных строений обычно работают люди из семьи Ли Бон.

– Он лично рассказал тебе про эту слепую зону?

В голове крутится другой вопрос: «Неужели везде, куда ходят члены семьи Ли Бон, есть слепые зоны, известные только им?»

Ли Бонхве не отвечает, а говорит сразу по делу. Упоминает, что Фрэн уезжает в свадебное путешествие и с завтрашнего дня неделю он не будет вести прямые эфиры. Группа Ли Бон и программа NEWS 9 планируют каждый день приглашать одного из бывших ведущих прогноза погоды в качестве временного ведущего. А мы с Пэ Сэрин будем вести эфир вместе в один из дней.

– Зачем нам вести эфир вдвоем? Пусть Пэ Сэрин ведет одна. Она и всю неделю с радостью бы отработала.

– На телеканале рассчитывают, что если вы вдвоем будете выбирать погоду, то рейтинги взлетят. Поэтому ваш эфир поставили на последний день.

Прямой эфир через неделю – как раз перед тем, как в десять вечера в сериале «Я, ты и мы» покажут сцену, где Чон Чобам убивает Ко Мэрён.

– С остальными участниками телеканал уже связался, а Пэ Сэрин я сообщу до конца церемонии, – продолжает Ли Бонхве деловым тоном, но вдруг внимательно смотрит на меня. – Завтра состоится приветственный прием для временных ведущих, но, если не хочешь, можешь не приходить.

– Почему ты отдельно меня позвал, только чтобы сказать об этом?

Наши взгляды встречаются.

Мы оба вспоминаем один и тот же момент.

Ты должен сдержать обещание, данное Чо Йосу. Ча Соль должна заплатить за все сполна. Я же обещаю унести в могилу все, что знаю о зазеркальных подъемниках и местах, куда они ведут.

Ли Бонхве смотрит мне прямо в глаза. В его глазах отражается синева моря.

– Я не говорю, что не верю твоему обещанию, но перед прямым эфиром мне нужно было еще раз убедиться в твоих намерениях.

Мои намерения.

На прошлом приеме по случаю Рождества я случайно заглянула в пространство, до которого можно было добраться только через зеркальный лифт. Там было так же холодно, как во внешнем мире. Не чувствовалось бесконечного геотермального тепла, которое должно обязательно быть на благословенной земле Сноубола. А еще там была подземная электростанция, где живые трупы, считавшиеся мертвыми, вырабатывали электричество.

Я... видела секрет, который семья Ли Бон прячет в глубинах Сноубола.

Глубоко вдыхаю и тщательно подбираю слова, чтобы моя искренность дошла до него:

– Я не собираюсь противостоять семье Ли Бон.

Сказав это, я чувствую неловкость. Мне, семнадцатилетней девчонке, дважды провалившей экзамены в киношколу, смешно говорить о противостоянии c могущественной медиагруппой Ли Бон.

Но Ли Бонхве и не думает смеяться надо мной.

– Ты та, кто захватил телестудию на вершине башни SNOW TOWER и разоблачил действующего режиссера. Твою решимость и смелость трудно недооценивать.

– Тогда я просто хотела вернуть свою жизнь. Я сделала это не для того, чтобы разоблачить несправедливость общества... И не для того, чтобы стать героем.

Если бы я хотела стать героем, я бы поборола страх потерять зарплату, не боялась бы осуждения коллег и бросила бы вызов бригадиру, занявшему комнату отдыха. Я бы сказала: «Эй, господин начальник! Хватит жадничать, дайте и нам здесь отдохнуть!» Но все рабочие знали, как печально закончили те, кто пытался это совершить. Я не хотела такой же судьбы.

– Ты правда никому не рассказала о том, что видела? – В его глазах почти мольба.

Рассказать о том, что семейство Ли Бон единолично пользуется зазеркальными подъемниками? Что они эксплуатируют приговоренных к смерти людей? Да и кому я могла об этом рассказать? Ча Хян, которую все осуждают за разорение своей семьи? Мирю, которая постоянно вспоминает свои прошлые грехи? Сомён и Синэ, которые впервые в жизни могут выдохнуть и спокойно жить?

– Клянусь, я никому ничего не сказала. И не хочу говорить.

Я тяжело вздыхаю. Сейчас я даже думать не хочу об этом, не то что обсуждать. От проблем с Пэ Сэрин и так голова раскалывается.

– Ты в порядке?

Ли Бонхве поднимает руку, словно этим жестом говорит о том, что собирается подойти ко мне, и вытирает пот с моего лба рукавом рубашки.

– Не надо, испачкаешь одежду.

Я пытаюсь отстраниться, но он мягко берет меня за запястье.

– Что-то произошло?

Его обычно равнодушные глаза смотрят на меня с любопытством. Чувствую, как близко друг к другу мы стоим, и выдаю длинную бесполезную фразу:

– Не думаешь, что неуместно спрашивать меня о том, что произошло, когда только что сам запретил мне играть в героя, прося держать рот на замке?

– Я не о том деле.

– Кроме того дела, больше ничего не произошло.

Его серьезное выражение смягчается, и на губах появляется слабая улыбка.

– Что? Почему ты смеешься?

– Что же теперь тебе делать? – шепчет он, наклоняясь близко ко мне. Его дыхание щекочет кожу.

– Что? Ты о чем?

– Просто теперь я сразу могу сказать, когда ты что-то скрываешь от меня.

Я краснею, чувствуя себя прозрачной, как медуза.

– Ха! – Неосознанно сжимаю кулак и толкаю его в грудь. – Что ты можешь сразу сказать? Ты даже не знал, что я не Чо Йосу.

Ли Бонхве отшатывается, а его лицо застывает.

– Ой... прости. Беру обратно свои слова про Чо Йосу.

Я перешла границу, пытаясь скрыть свое смущение. Он указывает на место, куда я его ударила, и приподнимает бровь.

– И за это тоже прости. Я выросла с братом-близнецом, так что привыкла чуть что кулаками размахивать.

Ли Бонхве смеется, глядя в потолок. Я давно не видела, как его глаза будто светятся от радости. Сотни, тысячи рыбок плавают вокруг нас, их серебристые чешуйки сверкают в лучах, проникающих в воду.

– Чон Чобам, – говорит он серьезно, все еще улыбаясь. – Ты правда не скажешь, что случилось?

Я избегаю его взгляда, нервно теребя пальцы.

– Я... слегка попала в ловушку.

Замолкаю, и его бровь приподнимается.

– Больше не спрашивай ни о чем. Я сама еще не разобралась.

– Ловушка... – повторяет он задумчиво. – Хочешь, поделюсь своим секретным методом?

– Секретным методом?

– Когда не можешь выбраться из ловушки, обманывай саму себя.

Его взгляд переходит от меня к косяку небольших рыбок.

– Психология человека удивительна: если обманываешь себя, можно выпить яд и не умереть.

– Это невозможно, – бормочу я себе под нос и добавляю: – И я уже устала от обмана.

– Выход жениха и невесты!

Голос ведущего NEWS 9 разносится по залу, и с его словами весь стеклянный купол загорается, как небо в Сноуболе. На фоне морских волн входят жених в белом смокинге и невеста в синем платье. Они держатся за руки, улыбаясь, а на огромном экране раки большими клешнями играют на инструментах. Гости аплодируют, глядя на горбатого кита, появившегося внезапно на потолке. Жаль, что семьи и друзей жениха и невесты здесь нет – им, как и другим зрителям, придется ждать трансляции.

После церемонии начинается банкет. Но среди всего этого веселья перед глазами мне все время мерещится Ко Мэрён, вся в крови. Закрываю глаза – и вижу, как Чон Чобам вонзает нож ей в грудь. И вижу так отчетливо, словно это и правда произошло со мной.

Даже стоя перед столом, полным деликатесов, я не могу съесть ни кусочка. Я хочу поскорее уйти отсюда, даже если придется схватить Пэ Сэрин за шиворот. Хочу попросить Ча Хян подробнее рассказать о записи, а от Чо Мирю хочу услышать подтверждение того, что все в порядке. Но яхты, которая могла бы вернуть меня на берег, нигде не видно.

Фрэн, танцевавший вальс с продюсером NEWS 9, подходит ко мне, когда я в одиночестве стою у барной стойки.

– Чобам, ты хоть немного потанцевала?

Я не успеваю ответить, что все еще не умею, да и не хочу танцевать, как его кто-то уводит.

Гости танцуют парами, неважно – знакомы они друг с другом или нет. Пэ Сэрин танцует со всеми, кто ее приглашает, но старается быть рядом с Ли Бонхве. Она не выглядит тревожной или нервной – просто улыбается, как та девочка, которую все однажды любили.

Как и на прошлой рождественской вечеринке, я решаю спрятаться в уборной комнате. Не потому, что не умею танцевать, как Ко Хэри, а потому, что больше не могу смотреть на улыбку Пэ Сэрин.

Я иду к выходу и вижу стеклянную лестницу, ведущую вниз. Хватаюсь за перила и медленно спускаюсь.

Чувствую неприятный запах протухшей рыбы, и чем ниже, тем сильнее воняет гнилью.

Чайные листья колышутся на волнах

– Фу!

Я зажимаю нос, чувствуя вонь протухшей рыбы, и невольно оглядываю стеклянные стены. Неужели где-то здесь есть трещина и морская вода просачивается внутрь?

В этот момент сзади раздается бодрый голос:

– Госпожа Чобам!

Высокий худой мужчина слегка понижает голос:

– У вас есть минутка? Мы устраиваем сюрприз для Фрэна, не поможете нам?

– Помочь? – удивляюсь я.

Мужчина радостно пожимает плечами. Золотой кулон на его шее слегка качается и блестит.

– Да, пойдемте скорее, пока Фрэн нас не заметил!

Он быстро спускается по лестнице и направляется к комнате невесты. Его синие брови, словно намеренно подобранные под морскую тематику, дресс-код сегодняшнего дня, гармонируют с его зелеными глазами. Я, сама не зная почему, следую за ним.

– Но чем здесь так странно пахнет? – спрашиваю я, морща нос.

Мужчина оборачивается и небрежно отвечает:

– А, да, сильный рыбный запах. Недавно в мужском туалете прорвало трубу, и оттуда хлынула морская вода. Какая напасть в такой счастливый день!

– Понятно.

Я снова прикрываю нос. Даже вдали от туалета запах не ослабевает, и у меня начинает болеть голова.

– Вы же еще не были в комнате невесты?

Я думала, что в конце коридора – тупик, но вот мужчина касается стеклянной стены, и бесшумно открывается потайная дверь, а за ней появляется скрытое от посторонних глаз помещение.

– Ух ты... – восхищаюсь я.

Внутри – диван в форме огромной ракушки, набитый подушками, стол, также в форме перевернутой гигантской раковины, и в полный рост зеркало с жемчужинами по краям. Разноцветные светильники в форме моллюсков, как из сказки про русалочку, мягко освещают круглую комнату.

Пока я восхищенно осматриваю помещение, стеклянная стена за мной закрывается. В тот же миг загораются камеры, и раздается стрекочущий звук.

– Ой, что же теперь делать? – Синие брови мужчины взлетают вверх, демонстрируя его огорчение. – Простите, но ради сюрприза для Фрэна не могли бы вы отказаться от этих десяти минут?

Я неуверенно киваю.

– Да, конечно.

С тех пор как моим режиссером стала Ча Хян, десятиминутные перерывы стали для меня не так важны. Просто не люблю разделять это время с другими актерами.

Некоторые любят в это время играть в игру «правда или действие». «Раз камеры выключены, скажи, если бы тебя не сослали в деревню для отставных режиссеров, ты бы продолжила жить как Ко Хэри?», «Признайся, ты же ненавидишь Пэ Сэрин?», «Вы никогда не ссорились наедине?»

Но больше досаждают те, кто обращается с просьбой: «Меня вчера исключили из Сноубола, не поможешь? Давай встречаться или хотя бы ударь меня – что угодно, лишь бы поднялся рейтинг моего сериала!»

Мужчина с синими бровями выходит из гардеробной невесты. Я косо поглядываю на него. Интересно, к какому типу относится он? К любителям правды или охотникам за рейтингами?

– Ох, невеста-то еще не подошла, – говорит он, неловко улыбаясь, и берет чайник с подноса, приглашая меня на диван-ракушку. Его движения плавные и отлаженные, прямо как у официанта.

– Может, задерживается, пытаясь незаметно ускользнуть от Фрэна? – предполагаю я.

– Да, наверное! – сразу же соглашается он.

В отличие от большинства актеров, его поведение никак не изменяется после того, как камеры выключились. Обычно актеры вздыхают с облегчением, их лица расслабляются – точно так же, как было и со мной, когда моим режиссером была Ча Соль.

– Садитесь, Чобам. Тут очень уютно, сидишь словно на облаке!

Мне вдруг приходит в голову, что Ча Хян может умереть от зависти, увидев, как я сижу на таком шикарном диване.

– Вы выглядите уставшей. Выпейте чаю, пока мы ждем, – предлагает он, наливая горячую воду в стеклянный чайник с чайными листьями.

– Спасибо. А вы с невестой близкие друзья?

– Да, мы дружили еще до того, как стали актерами, – отвечает он, улыбаясь.

Я киваю, отмечая про себя, что у них похожая аура. Несмотря на острые черты лица, у него доброе выражение лица и мягкая манера говорить. Он протягивает мне чашку с горячим чаем.

– Чай поможет вам расслабиться и успокоить нервы.

Именно то, что мне сейчас нужно.

– Спасибо.

Я делаю глоток и некоторое время держу чай во рту, прежде чем проглотить его. Тепло мгновенно разливается по телу, и я чувствую, как на меня наваливается усталость и мои веки тяжелеют. Зрение мутнеет, и кажется, будто небо затягивают тучи. Каждая клеточка тела становится легкой, как пух одуванчика. Мягкий ветерок уносит меня, и я ощущаю покой.

Глаза закрыты, но я вижу, что происходит вокруг. Мужчина длинными пальцами открывает кулон на шее. Щелчок. Открывается крышка, внутри – карманные часы. Тик-так, тик-так... Звук секундной стрелки отзывается в моем спокойном сознании.

Тик-так, тик-так...

Звук прерывается, и стрелка останавливается.

Все чувства растворяются в сладком воздухе, и только зрение проясняется.

Вместо мужчины с синими бровями передо мной сидит Пэ Сэрин.

– Привет, – говорит она, и наши взгляды встречаются.

Я не могу пошевелиться, даже веки не подчиняются моей воле. Дыхание прерывается, будто легкие окаменели. Откуда-то доносится голос мужчины с синими бровями: «Итак, кого ты сейчас видишь перед собой?»

От его шепота у меня пробегают мурашки по коже. Хочу зажать уши руками, но не могу даже моргнуть.

«Назови имя того, кого ты видишь».

Что ты творишь?! Почему я не могу пошевелиться?!

Я хочу выкрикнуть эти вопросы, но мой рот открывается и произносит:

– Пэ... Пэ Сэрин сидит здесь.

«Да, похоже, что Пэ Сэрин – твой самый большой страх», – говорит он, и Сэрин довольно улыбается.

– Ты меня боишься?

Я не хочу отвечать. Кусаю губы, чтобы не говорить ничего против своей воли, но в горле словно вырастают десятки игл.

– Ай! – вскрикиваю я.

«Чем дольше ты отказываешься отвечать, тем сильнее будет болеть», – предупреждает голос.

Я открываю рот, чтобы освободиться от боли, и слова снова вырываются сами по себе:

– Пэ Сэрин, ты же хочешь, чтобы я стала такой же несчастной, как ты. Поэтому ты убила Ко Мэрён и подставила меня. Ты хочешь, чтобы все меня возненавидели. Хочешь занять мое место!

Я сказала то, что никогда бы сама не сказала Пэ Сэрин. Боль в горле исчезает, и голос мужчины продолжает: «Хорошо, теперь давай позовем того, кому ты больше всего доверяешь. Того, кому Чон Чобам может все рассказать».

С его словами Пэ Сэрин окутывает черный дым, а когда он рассеивается, на ее месте появляется тот, кого я так сильно хотела увидеть.

– Чобам!

Мама улыбается, ее кожа потрескивается от холода, но глаза полны любви.

– Мама...

Слезы текут по моим щекам.

Ее грубые руки, со шрамами от сложной работы, гладят мое лицо. Я не чувствую тепла ее рук, но мне достаточно и того, что она широко улыбается, глядя на меня.

– Я так скучала по тебе, Чобам. Прости, что тебе пришлось пережить так много трудностей. Прости, что отпустила тебя тогда. Я не хотела, чтобы ты так страдала.

Хочу расплакаться, но слезы застревают в груди. Не хочу, чтобы мама волновалась, поэтому подавляю рыдания так, что даже горло болит.

Голос мужчины разочарованно произносит: «Ты нечестна с мамой. Тогда вспомни кого-то еще».

Снова появляется черный дым, а когда он рассеивается, то я вижу перед собой Онги.

– Почему ты плачешь?

Он смотрит на меня, в его глазах горит беспокойство. Он хватает меня за руку, но я опять не чувствую никаких прикосновений, словно это призрак взял меня за руку.

«А сейчас кого ты видишь?» – спрашивает голос.

– Чон Онги...

Онги все пытается вытереть мои холодные слезы, но его призрачными руками это невозможно сделать. Я чувствую, как они стекают вниз по подбородку.

«А, твой брат-близнец. Отлично, хороший выбор».

– Скажи, Чобам, – мягко просит Онги, – что ты видела в зеркальном лифте?

Онги, откуда ты знаешь про лифт?

Мое дыхание замирает, как только я думаю об этом. Ледяные кристаллы словно разрывают меня изнутри.

– А-ай, пожалуйста!.. – кричу я.

«Сомнения только усилят твою боль. Не раздумывай, а просто сразу скажи, что знаешь», – приказывает голос.

Мой рот послушно открывается, и правда выливается из меня потоком:

– Я спустилась на зеркальном лифте в подземную пещеру и увидела скрытую там электростанцию. Мужчина с татуировкой сердца под глазом крутил колесо. В новостях до этого показали, что его казнили, но на самом деле он был жив. Там были десятки людей в тюремных робах. Все они крутили ступенчатые колеса разных размеров.

«И что еще?» – продолжает голос.

Я хочу остановиться, но не могу:

– Там было очень холодно. В подземелье Сноубола, которое должно обогревать геотермальное тепло, было холодно, как во внешнем мире.

Онги пристально смотрит на меня:

– И что ты узнала?

«Я же обещаю унести в могилу все, что знаю о зазеркальных подъемниках и местах, куда они ведут».

Нельзя, Чон Чобам. Не говори.

Но чайный лист, плывущий по воде, двигает вовсе не его воля, его несет течение.

«Твой брат ждет ответ». – Голос мужчины управлял моей волей точно так же, как течение несет чаинки. Я не могла ослушаться.

– В Сноуболе... нет геотермального тепла.

Остановиться я не могу:

– В Сноуболе можно наслаждаться теплом только потому, что осужденные, которых все считают мертвыми, крутят моторы в подземной электростанции. Все, что говорят о чуде геотермального тепла и необходимости платы за него, всего лишь выдумка семьи Ли Бон.

Онги спокойно ждет моих следующих слов, и я высказываю то, что не могла четко сформулировать раньше:

– Семья Ли Бон все это время обманывала нас.

Цена памяти

В Сноуболе нет тепла.

В Сноуболе не существует геотермальной энергии.

Сноубол – не благословенная земля.

Семья Ли Бон нас обманула.

Зачем?

Ради чего?

От невыносимой правды и многочисленных вопросов тело дрожит как осиновый лист.

«Да, это невыносимо. Правда бывает действительно болезненна».

Голос мужчины звучит так, словно он понимает мои чувства.

«А теперь передай эту болезненную правду своему брату-близнецу. Зеркальный лифт, подземная электростанция, осужденные, холод этого места... Отдай ему все эти воспоминания, и тебе станет легче. Ты, Чон Чобам, навсегда сможешь забыть эту правду».

Онги протягивает мне руку, как будто для рукопожатия.

Смогу забыть всю правду, которую знаю?

Но могу ли я позволить себе все забыть?

Возможно, что Ко Хэри, исчезнувшая в Запретном лесу, сейчас находится на той подземной электростанции. Ведь там держат тех, кого считают мертвыми. Кто знает, может, она, исчезнув без следа, словно провалилась сквозь землю, бродила в одиночку по лесу – и судьба завела ее именно в ту самую подземную электростанцию?

Кто-то должен проверить, там ли она, а на данный момент только я знаю об этом месте. Поэтому я не могу позволить себе забыть о нем. Это означало бы отказаться от Ко Хэри, сбросить с себя ответственность. А я хочу отплатить ей за то, что пыталась занять ее место, даже зная о ее смерти.

«Твой брат протянул тебе руку?»

Независимо от своей воли, я киваю головой. Я – чайный лист, а мужчина рядом со мной – волна.

Он чуть повышает голос и приказывает: «Скорее возьми его за руку. Ты должна забыть то, чему стала свидетелем».

Я сосредотачиваюсь на кончиках пальцев. Чо Мирю как-то говорила, что, чтобы справиться с сонным параличом, нужно пытаться двигать пальцами рук и ног.

«Быстрее!»

Я напрягаю пальцы и чувствую, как вены лопаются от боли. Но ощущения, что по рукам и ногам течет кровь, нет. Все это иллюзия. Только боль в этот момент кажется реальнее самой реальности. Так же как и небо Сноубола выглядит более настоящим, чем небо вне купола.

– Чобам, возьми меня за руку. Отдай мне всю правду, которую ты знаешь.

«Как только возьмешь его за руку, забудешь все и обретешь покой».

Собрав все оставшиеся силы, я говорю:

– Нет... С тобой я не могу так поступить.

Лицо Онги наполняется разочарованием.

– Почему?

Чон Онги, потому что это ты.

Потому что это ты, дурачок, который всегда загадывает невыполнимые желания. Ты, который хоть и боялся, но все равно набрался смелости защитить меня от Мирю, заслонив собой. Ты, который никогда не жаловался, что твоя порция фруктов, которые нам тайно приносила бабушка с электростанции, всегда была меньше моей.

А я с самого детства, с тех пор, как появилась на свет на пять минут позже, прикрывала и защищала тебя. Так как я могу перекинуть на тебя такую тяжелую и болезненную ношу?

– Все в порядке, Чобам.

Видение будто сразу же отражает мои эмоции. Насмешка Пэ Сэрин кажется холоднее, а улыбка Онги сейчас словно разрывает мне сердце.

– Я всего лишь иллюзия. Не чувствуй себя виноватой передо мной.

Его слова также всего лишь то, что я сама придумала. В момент, когда я подумала об этом, видение исчезает, и я возвращаюсь в реальность.

– Чего ты медлишь? Времени почти не осталось! – торопит меня мужчина с синими бровями. Он выглядит очень раздраженным. – Скорее возьми своего брата за руку!

Боль от сопротивления его приказу ослабевает, но тело все еще мне не подчиняется. Я не могу даже пальцем пошевелить, не то что наброситься на него.

Его лицо искажается.

– Ты что, приходишь в себя?

Он смотрит на меня, не понимая, смотрю ли я на него или на сотворенную им иллюзию.

– Так и знал, что без проблем не обойдется, – бормочет он себе под нос и, не отводя от меня глаз, тянется к чашке.

Чтобы обмануть его, мне нужно сделать вид, что я все еще вижу иллюзию. Нужно что-нибудь сказать, чтобы он поверил. Но после исчезновения Онги горло сдавило, и я не могу произнести ни слова.

– Ладно, нужно, наверное, чтобы ты выпила еще глоток, – говорит он и медленно тянется к чашке. В это же время другой рукой он приподнимает мне веко, чтобы проверить мое состояние. – Пусть даже и потребуется чуть больше времени, чтобы разбудить тебя.

Нет, я не могу потерять эти воспоминания.

Когда не можешь выбраться из ловушки, обманывай саму себя.

Вспоминая слова Ли Бонхве, я повторяю про себя раз за разом, смешивая правду с ложью: «Я тоже хочу взять тебя за руку. Носить на себе эту тяжелую ношу для меня слишком тяжело».

И вот снова начинает появляться черный дым.

– Чон Онги...

Он протягивает мне, левше, левую руку, будто хочет сжать мою ладонь в знак приветствия.

– Возьми меня за руку.

Как только передо мной появляется видение, я понимаю, что снова могу двигаться.

Что было сил я бросаюсь сквозь иллюзию к мужчине с синими бровями и хватаю его кулон. Он, удивившись, отшатывается, цепочка рвется, а я падаю на пол. Прежде чем крышка кулона закрывается, он тянется к часам и кричит:

– Память обернется болью!

Тиканье кулона замирает, и тишина эхом разносится по комнате. Я лежу на полу, тяжело дыша.

– Память обернется болью... Что это значит? – Я сжимаю кулон в руке, – Отвечай!

Мой крик ослаб, и мужчина с синими бровями усмехается. Комнату наполняет едкий запах гнили. Я поздно понимаю, что этот запах исходит от него. В следующий миг сознание мутнеет, и я слышу его последние слова:

– Глупая... В конце концов ты заплатишь цену...

* * *

Я просыпаюсь, вздрагивая от страха. Под липкой от пота рукой лежит мягкая подушка дивана-ракушки.

– О, ты проснулась?

Рядом со мной стоит Фрэн, переодетый в голубую рубашку с короткими рукавами и белые шорты. Он смотрит на меня с беспокойством в глазах. Чин Чинсо сидит перед зеркалом, украшенным жемчугом, – она тоже уже успела сменить наряд невесты на удобное повседневное платье.

– Чобам, вам, наверное, придется поехать с нами. Остальные гости уже уехали.

У меня болит голова и заложены уши – я будто только что вынырнула из воды.

– Уже все закончилось?

Фрэн отвечает с тревогой в голосе:

– Уже? Чобам, ты проспала здесь несколько часов. Мы подумали, что ты сильно устала, поэтому решили дать тебе время отдохнуть, но потом не могли разбудить.

Чин Чинсо, собрав волосы в пучок, удивленно спрашивает:

– И вы смогли так легко найти комнату невесты?

Я вскакиваю и оглядываюсь по сторонам.

– А тот мужчина тоже уехал?

– Какой мужчина?

– Мужчина с синими бровями! Кто он? Сказал, что он хороший друг невесты.

Чин Чинсо удивленно смотрит на Фрэна, будто задает ему немой вопрос: «О чем это она?» Он также выглядит озадаченным.

Я в замешательстве спрашиваю:

– Среди друзей невесты не было мужчины с синими бровями?

Фрэн качает головой:

– Тебе приснился кошмар?

Неужели мужчина с синими бровями был просто частью кошмара?

Я вспоминаю, как он заставлял меня отказаться от воспоминаний о зеркальном лифте и подземной электростанции, тут же ощущаю запах протухшей рыбы, и сердце больно сжимается, так, что трудно дышать.

Передай эту болезненную правду своему брату-близнецу. Зеркальный лифт, подземная электростанция, осужденные, холод этого места...

В украшенном жемчугом зеркале отражается мое бледное лицо.

– Зер...

Я пытаюсь произнести слово «зеркало», но тут же возникает болезненное чувство, будто в горле ползают насекомые. Сначала их мало, но чем дольше я думаю о зеркальном лифте, тем больше их становится: они заползают все глубже в горло. Эта ужасная боль запирает мои мысли и слова.

Память обернется болью!

Чин Чинсо подбегает и вовремя ловит меня, падающую на пол. Меня выворачивает наизнанку, и я пачкаю ее небесно-голубое платье, которое она наверняка долго выбирала, готовясь к своему первому дню медового месяца.

– Пожалуйста, простите меня, – бормочу я, чувствуя вину за то, что заняла комнату невесты более чем на четыре часа и испортила платье, которое купил для нее Фрэн.

– Чинсо, я так виновата перед вами.

Чин Чинсо гладит Мансэ, высунувшего голову из окна лимузина, и улыбается.

– Чобам, давай перейдем на «ты». Можешь звать меня просто Чин.

Так зовут ее друзья и зрители. Даже ее сериал называется – «Чин и Мансэ».

– Благодаря тебе я снова надела свадебное платье. Жалко было бы запрятать его в шкаф сразу после банкета.

Мансэ лижет ее руку.

– Правда же, Мансэ? Тебе тоже было бы жаль?

Она берет его лапу и говорит, имитируя то, как мог бы ответить Мансэ:

– Да, мне, конечно, очень нравится, когда мама носит красивые платья. А то обычно она ходит в одном и том же.

Ее голос так подходит к облику Мансэ, что я не могу сдержать улыбку.

Лимузин едет по круговой развязке, где находится индикатор катастрофы, и поворачивает к моему дому. Вдруг Мансэ яростно лает, глядя назад.

– Что такое?

Даже водитель замедляет ход и смотрит в зеркало заднего вида.

– Термометр...

Солнце садится, окрашивая небо в темно-красный цвет, а пламя на термометре разгорается все сильнее.

Предвестие катастрофы

Все на дороге, словно по чьему‐то невидимому сигналу, притормаживают и высыпают наружу. Чин открывает дверь лимузина, и Мансэ, переполненный эмоциями, не может усидеть на месте и мчится вперед. Мы с Чин следуем за ним и вливаемся в образовавшуюся толпу зевак.

Повсюду слышатся вздохи удивления: шкала бедствия снова достигла ста градусов. Пламя на вершине термометра взметается, как столп адского огня, а затем – ба‐бах! – разлетается во все стороны, усеивая небо сотнями искр.

Это впечатляющее зрелище не что иное, как предвестие катастрофы.

Искры высыпаются из огненного шара и падают как снег на землю. Лица актеров вокруг наполняются восхищением: все словно впервые видят снег, и каждый поднимает руки вверх. И вот одна искра приземляется мне на ладонь – холодная, но удивительно нежная, она шуршит и тает, оставляя после себя едва ощутимое облачко дыма.

– Мансэ, как же нам не повезло. Почему же этому надо было случиться именно сегодня? – бормочет Чин, прижимая Мансэ к себе. Увидев мой вопрошающий взгляд, она натянуто улыбается. – Просто Фрэн так нервничал из‐за жеребьевки. Я тоже боюсь лотереи катастрофы... А каково ему?

Чин смотрит вдаль, где виднеется шпиль башни SNOW TOWER. Из комнаты ожидания для ведущих прогноза погоды на двести четвертом этаже Фрэн, скорее всего, тоже уже успел увидеть, как в небо взметнулся огненный столб.

– Фрэн и в обычные дни, когда в прогнозе выпадает буря или палящий зной, чувствует вину перед жителями Сноубола.

И вот сегодня он должен будет провести жеребьевку катастрофы.

В прошлом году городу повезло: Фрэн выбрал «кукурузную метель». Зрители, увидев едва заметную улыбку Фрэна перед камерой, когда он вытащил карту лотереи, сразу поняли, что их ожидает нечто безопасное, и радовались, как дети, наблюдая, как по округе метет снег из зерен кукурузы. Серьезного урона нанесено не было – разве что несколько актеров, несколько дней питаясь лишь падающей «кукурузой», попали в больницу от истощения.

– Как бы он не исчерпал всю удачу в прошлом году. Как же он переживает из-за этого, – тяжело вздыхает Чин.

Я глажу Мансэ по голове.

– Что бы он ни выбрал, – отвечаю я, – это не его вина. Не он же выбирает, какие катастрофы будут на жеребьевке.

– Неважно, чья это вина, – тихо отвечает Чин, пряча взгляд, – главное, что чья‐то жизнь может быть поставлена на кон.

Я молча киваю. Люди, насытившись огненным шоу, постепенно расходятся, и мы тоже направляемся домой.

* * *

– Ты чего так долго? Думаешь, сейчас самое время, чтобы веселиться допоздна на свадьбах? – восклицает Ча Хян, как только я ступаю в прихожую, и тащит меня в гостиную.

Чо Мирю слегка упрекает Ча Хян, а я молча сглатываю обиду.

В доме царит тишина: Пэ Сэрин уехала кататься на яхте с актерами со свадебного банкета, а остальные уже, наверное, посмотрели в кинотеатре фильм, билеты на который Чо Мирю купила еще неделю назад, и сейчас либо ужинают где-то в городе, либо едут домой. Все так беззаботно проводят выходные.

Ча Хян первая говорит:

– Садись, много что нужно обсудить.

Я устало опускаюсь на диван. Уже в лимузине сердце больно сжималось при воспоминаниях о недавних событиях – пронизывающая боль отдавалась в голове, и сразу накатывала тошнота. Рассказывать все я была еще не готова, поэтому решила сначала выслушать Ча Хян.

– Сегодня в монтажной я то и дело прокручивала пленку. Даже воду не пила – так была занята этим.

Я надеюсь, что она сейчас объявит, что, просматривая пленку, обнаружила несостыковки и поняла, каким способом Пэ Сэрин удалось подставить меня.

Но Ча Хян рушит все мои надежды:

– На момент убийства все – Мён Сомён, Син Синэ и даже Пэ Сэрин – все находились в своих комнатах.

– Что?

– Только ты, Чобам, в тот день была в доме у Ко Мэрён. До совершения преступления Чон Чобам внезапно поднялась на второй этаж и спряталась в гардеробной.

– Но я не пряталась...

Не успеваю я закончить, как Ча Хян спокойно продолжает:

– В следующем кадре Чон Чобам выходит, спускается на кухню, берет нож и заходит в гостиную. Подходит к безжизненно лежащей Ко Мэрён и произносит...

Ча Хян, пересмотрев пленку десятки раз, выучила слова наизусть.

– Ко Мэрён, ты знаешь? Пэ Сэрин теперь хочет отнять у меня жизнь! Все из‐за вас! С тех пор как вы решили нас создать, нам предначертано быть несчастными. Никакое вознаграждение не избавит нас от этого проклятия. Так хотя бы этой грязной кровью заплати за смерть Чо Йосу!

Я закрываю глаза, и голова идет кругом.

Пока я была в гардеробной, кто‐то, изображая меня, заколол Ко Мэрён. А настоящая я – то, как я, увидев истекающую кровью Ко Мэрён, звала на помощь, а потом в панике искала исчезнувшую Ко Мэрён по всей округе, – оказалась вне кадра из-за перезагрузки камер.

– Судя по этой пленке, каждый поверит в то, что я убийца.

– Так и есть, – без эмоций кивает Ча Хян.

– Никак не выкрутиться.

Спокойная Ча Хян берет меня за руку и с решительностью во взгляде смотрит на меня.

– Но эта пленка никогда не выйдет в эфир.

– Что?

– Я не выпущу этот эпизод в эфир.

Чо Мирю сжимает трясущуюся руку Ча Хян, а та сжимает мою.

– В Сноуболе я не только твой режиссер, но и опекун. Я не позволю сделать из тебя убийцу, даже если за это придется поплатиться жизнью.

– А если ты окажешься в опасности? – шепчу я.

Безусловно, режиссеру принадлежит право редактировать материал так, как ему нужно. Но если обнаружится, что режиссер сознательно закрыл глаза на такое тяжкое преступление, как убийство, то он и сам не сможет уйти от наказания. К тому же возвращение в строй ушедшего на пенсию режиссера Ча Хян уже вызвало недовольство у части зрителей и большинства коллег, так что любая, даже самая маленькая оплошность грозила ей новой ссылкой в поселение для отставных режиссеров.

Ча Хян тяжело вздыхает и смотрит прямо на меня.

– Не время беспокоиться обо мне. Важнее выяснить, кто стоит за этим.

– За этим стоит...

Все-таки у меня не получится сдержать обещание, данное Ли Бонхве.

– За этим стоит семья Ли Бон.

Чо Мирю бледнеет:

– Ли Бон? Что ты имеешь в виду?

– Я узнала секрет Сноубола.

– Что?

– Поэтому они и пытаются сжить меня со свету.

Благодаря нам они уже успели узнать, какое огромное влияние может нести разоблачение, совершаемое любимицей публики.

Ча Хян хмурится:

– Какой же секрет ты узнала?

– Это...

Едва я произношу одно слово, как снова ощущаю гнилой запах и закрываю нос рукой.

Память обернется болью!

– Ах!

Я, схватившись за грудь, согнулась пополам. Чо Мирю бросается ко мне на помощь.

– Чобам, что с тобой?

– Сейчас...

Чо Мирю и Ча Хян помогают мне удобно устроиться на диване.

В этот миг Синэ, Сомён и Онги вваливаются в комнату, распахнув дверь, и в один голос восклицают:

– Телевизор!

– Прогноз погоды!

– Жеребьевка катастрофы!

Сомён молниеносно хватает пульт и включает телевизор.

На экране появляется ведущий прогноза погоды: «Как вы знаете, сегодня вечером шкала бедствия достигла ста градусов. Многие из вас стали свидетелями этого события...»

В кадре – Фрэн в белоснежном фраке с натянутой свадебной вуалью на манер плаща. Это был тот же самый наряд, в котором он был на свадьбе, но сейчас его лицо так потускнело, что его трудно было принять за жениха.

Чо Мирю и Ча Хян беспокойно следят за мной, а я, глубоко вздохнув, стараюсь выровнять неровное дыхание.

«Прежде чем перейти к прогнозу погоды на завтра, – продолжает Фрэн, – мы проведем жеребьевку катастрофы».

Он тяжело вздыхает, поднимает руку, и камера отъезжает, открывая вид на гигантский стеклянный цилиндр, кишащий тысячью золотых конвертов. Эти конверты – открытки с предсказанием катастрофы. Каждый год «Ли Бон Медиа Групп» бесплатно рассылает их всем семьям вне зависимости от заработка – присылает ровно столько, сколько человек в семье.

В прошлом году на одной из таких открыток значилось: «Пусть через десять минут в Сноуболе начнется метель из кукурузы!» Однако приготовления заняли десять часов, и корпорация извинилась за задержку, пообещав, что в будущем любая катастрофа будет начинаться не позже чем через час после прямого эфира.

– Как же волнительно... – шепчет Онги, сцепив руки.

Сомён кивает:

– Да, раньше все это нас мало волновало, но теперь...

Фрэн открывает дверцу в основании цилиндра, и рука в белой перчатке погружается в вихрь конвертов. Он без колебаний достает первый попавшийся. Среди прежних ведущих прогноза погоды было немало таких артистов, которые с едва скрываемым волнением специально оттягивали момент раскрытия катастрофы, заставляя зрителей затаить дыхание от нетерпения. Но для Фрэна катастрофа – это не просто публичное выступление, а вопрос чьей‐то жизни.

«Сейчас проверим, – говорит он сухо, вскрывает конверт и читает надпись на оборотной стороне. – Идею для катастрофы этого года прислал житель поселка B‐J‐9».

После этих слов перед камерой появляется сама открытка: небольшая, на белоснежном фоне – элегантная золотая рамка.

– Хмм...

Фрэн внимательно изучает текст. В его глазах нет того облегчения, что было в прошлом году, когда выбрали «кукурузную метель», но и печали в них не видно – лишь задумчивое, чуть странное выражение лица.

Загнанная в угол мышь

Убедившись в катастрофе этого года, Фрэн кладет открытку в заранее подготовленный маленький сейф и закрывает крышку. Содержимое открытки оглашают в выпуске прогноза погоды уже после того, как катастрофа вступит в силу. Ведь если ее можно заранее предвидеть, какая же это катастрофа? Согласно инструкциям, установленным первым президентом корпорации «Ли Бон Медиа Групп», катастрофа начинается без предупреждения и заканчивается также в самый неожиданный момент.

– Итак, теперь сразу перейдем к прогнозу погоды на завтра.

Фрэн не оставляет ни малейшей подсказки относительно грядущей катастрофы, лишь загадочно прищуривается. Уже завтра утром все телеканалы и газеты будут вновь и вновь показывать его выражение лица и строить догадки о том, что нас ждет.

– Это все? – говорит Синэ, придвигаясь к телевизору так близко, будто собиралась в него войти. – Я ничего не поняла, даже меньше, чем в прошлом году.

Ча Хян слегка кивает в мою сторону. Я стою все еще бледная.

– Эй, Чопаб, пошли в мою комнату!

Раздается удивленный возглас Синэ. Лицо Сомён мгновенно превращается в маску серьезности – я едва успеваю ошарашенно моргнуть. Я снова перевожу взгляд на экран, где под видео с Фрэном мелькает строка экстренного сообщения:

(СРОЧНЫЕ НОВОСТИ) Утвержден новый сериал с Ко Мэрён, которой ранее были выдвинуты обвинения в соучастии в деле «Проект Ко Хэри». Руководителем сериала выбран режиссер Чан Сухён.

Сомён радостно сжимает пульт.

– Похоже, скоро объявят вердикт по делу Ко Мэрён! Сериал не возобновили бы из-за пустяка.

– Ура, мы получим компенсацию! – кричит Синэ, поднимая вверх руки.

Ча Хян, Чо Мирю и я молча обмениваемся взглядами. Мы пока не знаем, какой будет заставка нового сериала, но ясно одно: сцена, где Чон Чобам убивает Ко Мэрён, ни при каких обстоятельствах не будет вырезана.

Моя шея и плечи ноют от напряжения, накопленного за последние сутки. Все это время я неотрывно следила за ходом судебного процесса, но настоящая проблема для меня только вот-вот должна была начаться. Зрители, посмотревшие сериал, подумают, что Ко Мэрён действительно мертва, и приклеят на меня ярлык убийцы. Если мы умышленно пропустим эту сцену, ни Ча Хян, ни кто-либо еще не уйдет от шквала критики и судебных исков.

– Эй, Чопаб! – зовет Ча Хян, но она так и не успевает схватить меня за руку.

Я слегка отталкиваю стоящего у лестницы Онги и, не собравшись с мыслями, бегу вверх по ступеням. За мной несутся Ча Хян и Чо Мирю. Я влетаю в комнату Пэ Сэрин – чуть было не сношу дверь – и только собираюсь включить свет, как Чо Мирю хватает мою руку прежде, чем я прикоснусь к выключателю.

– Чобам!

– Мирю, подожди минутку... мне нужно кое-что проверить.

Ча Хян спустя мгновение догоняет меня и сильно сжимает другую мою руку.

– Что ты собираешься тут проверять?

Онги, запыхавшись, подбегает и встает между нами, широко распахнув глаза.

– Что с вами со всеми?

Онги пытается высвободить мои руки из хватки Чо Мирю и Ча Хян, но его усилия напрасны. Я тихо шепчу:

– Онги, не лезь.

Онги хмуро смотрит на меня:

– Как не лезть, когда у тебя такое лицо?

– Не лезь, если собираешься защищать Пэ Сэрин.

Глаза Онги задрожали. Сомён вовремя делает шаг вперед:

– Что с вами? Вы все сошли с ума?

Синэ нервно дергает ремешок своей небольшой сумки, подходит к нам вплотную и смотрит по очереди на всех. Мне не хватает воздуха: кажется, люди вокруг меня превращаются в стены.

– Подвиньтесь... – не выдерживаю я.

Хотя мнимым источником заговора и является корпорация «Ли Бон Медиа Групп», кто именно притворялся мной – осталось еще невыясненным. И сколько этот человек знает о планах Ли Бон?

– Если я не проверю сейчас, то с ума сойду, – отвечаю я.

Онги отступает, а Чо Мирю убирает руку с моего запястья.

– Я понимаю, что ты чувствуешь... – Ча Хян разжимает мою руку и вздыхает.

– Ладно. Десять минут – и потом ты спускаешься вниз.

Чо Мирю толкает Сомён и Синэ к двери, но Сомён упирается, говоря, что она должна прежде понять, что тут происходит. Я молча киваю Чо Мирю, которая все еще ждет моего ответа, после чего она ведет их вниз, по пути кратко поясняя ситуацию. Ча Хян ставит перед широко распахнутой дверью стул и садится.

– Делай что хочешь, пока я здесь.

Онги встает рядом, скрестив руки на груди.

– Онги, ты не уходишь? – говорит ему Ча Хян, но он даже не двигается с места.

– Она моя младшая сестра, знаешь ли! – восклицает Онги.

Как только я начинаю рыться в шкафу, их словесная перепалка тут же прерывается, не успевая толком разгореться.

Я пытаюсь найти в шкафу шорты и футболку – что-либо схожее с тем, в чем я была дома у Ко Мэрён.

Слышу доносившиеся со спины тихие вздохи Ча Хян и взволнованный голос Онги:

– Ча Хян, мы не должны ее остановить? Что, если придет Сэрин?

– Ты же только недавно волновался за сестру, а теперь перешел на сторону Пэ Сэрин?

– Просто беспокоюсь, как бы опять между ними не вышло размолвки.

– Загнанная в угол мышь изо всех сил пытается не сойти с ума. Пока ничего не предпринимаем.

Я, роясь в вещах Пэ Сэрин, как сумасшедшая бормочу себе под нос:

– Где ты все спрятала?! Это же ты, Пэ Сэрин. Это ведь ты сделала...

На момент убийства все – Мён Сомён, Син Синэ и даже Пэ Сэрин – все находились в своих комнатах.

Пэ Сэрин тогда была дома? Не может быть. Она в этот момент притворялась мной. Сговорилась с Ли Бон и нацелилась на мою жизнь!

Я рыщу по всем ящикам и полкам, вытаскиваю все и перерываю все подряд, пока не натыкаюсь на плоский конверт, приклеенный прозрачным скотчем к задней стенке выдвижного ящика туалетного столика. Руки дрожат, когда я открываю конверт. Оттуда выпадает фиолетовый листок. Ча Хян морщится и говорит, что никогда не видела ничего подобного в отснятых материалах Пэ Сэрин.

Вдруг снизу раздается голос Синэ:

– О, Сэрин, ты пришла?

Сигнал, что она вернулась домой.

– И почему она вернулась именно сейчас? – вопрошает Ча Хян и толкает Онги: – Спустись и задержи ее!

– Но что я могу сделать?

Онги неуверенно отвечает полушепотом, но я уже не слушаю.

Собравшись с мыслями, я разворачиваю письмо.

«Думаю, это мое первое письмо, которое я пишу тебе. Мы с мамой посмотрели премьеру твоего сериала от начала до конца. Хотя мама из-за слез на глазах, наверное, практически и не видела экрана.

В первой сцене подробно показали события того дня... Честно говоря, когда ты пыталась остановить ту девушку по имени Чон Чобам, у меня волосы на голове встали дыбом. Тебе было всего три года, когда мама после того случая перестала считать тебя своей дочерью. Мне было жаль тебя, но... в это же время и я стал остерегаться тебя. Я будто не замечал, какой смышленой ты была, и считал, что ты лишь несчастный бедный ребенок.

Но в итоге мама была права: ты не можешь быть нашей дочерью. Я сожалею, что не поддерживал маму, а всегда вставал на твою сторону, когда мама холодно к тебе относилась. Как же мне теперь стыдно за то, что все это время, больше десяти лет, я не верил жене и принимал сторону чужого ребенка.

Видимо, это мое первое и последнее письмо для тебя. Ты тоже больше не пиши нам. Давай будем жить, забыв друг друга. Мы уже и так довели жизни друг друга до истощения.

Всего хорошего!»

Отправитель письма не подписан, но очевидно одно: его писал тот, кто вырастил Пэ Сэрин.

– Что тут... происходит?

Пэ Сэрин, держа в руке конверт, похожий на свадебную открытку, удивленно оглядывает комнату, а за ней в недоумении стоят Синэ, Онги и Сомён.

– Что ты здесь творишь? – спрашивает она, увидев у меня в руках письмо. Ее лицо наливается кровью, и Пэ Сэрин тут же подбегает ко мне и вырывает его у меня из рук. – Отдай!

В ее глазах вспыхивает смутное чувство стыда.

– Чон Чобам! Ты сошла с ума? Совсем спятила?

Она дрожащей рукой аккуратно складывает лист, словно боится его помять. От этого письма так и веет холодом и презрением, а она так бережно к нему относится.

– Это из-за этого?

– Что?

– Ты поэтому украла жизнь Ко Хэри и теперь хочешь занять и мое место? Таким образом пытаешься получить ту любовь, которую тебе не смогли дать родители?

Глаза Пэ Сэрин загораются гневом, смешанным со стыдом. Она оглядывает каждого присутствующего и мгновенно оценивает ситуацию. Онги и Сомён напряженно стоят, будто готовые чуть что сразу же броситься к нам; Чо Мирю держит за руку Синэ, прикусившую до крови губу; Ча Хян лишь молча следит за каждым нашим движением.

Пэ Сэрин пододвигается близко ко мне и так, чтобы слышала только я, шепчет:

– Не смей так говорить. Что ты знаешь обо мне?

– Спрошу только раз, даже не вздумай увильнуть от ответа!

Ни на секунду не отводя взгляда с лица Пэ Сэрин, я спрашиваю:

– Это ты убила Ко Мэрён?

Лицо, идентичное моему, искажается. Странное чувство – видеть, как в зеркальном отражении эмоции на лице меняются не по твоей воле.

– Что за чушь?

– Своими словами о том, что ты и есть первая Ко Хэри, ты заманила меня домой к Ко Мэрён. Притворилась мной, специально упомянув имя Чо Йосу. И в итоге своей рукой воткнула в грудь Ко Мэрён нож и убила ее. Так вот я спрашиваю: это ты сделала?

Лицо Пэ Сэрин искажается – непонятно, то ли она плачет, то ли смеется.

– Чон Чобам, ты правда свихнулась?

– Чего ты достигла тем, что притворилась мной?

Она беззвучно смеется, а глаза наполняются слезами.

– Я же говорила... Она моя бабушка... – Ее дыхание сбивается. – Бабушка... сказала, что на моем лице появился шрам из-за ее невнимательности... Сказала, что если бы не это, то я стала бы выдающейся Ко Хэри... Сказала, что я была бы хорошей внучкой... которой можно гордиться.

Пэ Сэрин поворачивается и спрашивает у Ча Хян:

– Что случилось? Что случилось с моей бабушкой?

Вместо Ча Хян отвечаю я:

– Она мертва.

– Что?

– Ее зарезали ножом.

Пэ Сэрин бросается на меня, но Онги и Сомён, так и не ослабив бдительность, сразу же удерживают ее.

– Не трогайте меня!

Она отталкивает от себя Сомён и несется вниз по лестнице. До нас доносится звук открывающейся двери.

– Может, идет домой к Ко Мэрён? – спрашивает Мирю.

Ча Хян лишь стонет и трясет головой.

– Она там все равно ничего не найдет.

– Я схожу за ней, – наконец говорит Чо Мирю, увидев волнение на лице Ча Хян, и направляется вниз.

Ча Хян хватает Чо Мирю за руку:

– Никто же не знает, когда начнется катастрофа!

На следующий день после того, как индикатор катастрофы превысил показатель в девяносто градусов, в «Ли Бон Медиа Групп» снова заявили, что будут усиленно следить за тем, чтобы катастрофы стартовали точно в запрошенное время.

– Так поэтому и нужно пойти за ней. Вдруг что-то случится, пока она будет одна.

Ча Хян отпускает руку Чо Мирю, и та, попросив всех не волноваться за нее, исчезает в дверном проеме.

Тигриная нора

Оставшиеся в комнате Сомён, Синэ и Онги хмуро смотрят на меня. Вконец обессилев, я падаю на кровать Пэ Сэрин, и Ча Хян за меня кратко поясняет им ситуацию.

Чем больше они слушают, тем серьезнее становятся выражения их лиц, а потом и вовсе искажаются. Они испытывают шок, гнев, чувство несправедливости и страх перед тем, что может теперь произойти: в точности те эмоции, которые были у меня в течение последней недели. Сомён недоверчиво качает головой:

– Как группа, управляющая Сноуболом, может так поступать с одним человеком? Как это низко и подло.

Синэ осторожно спрашивает:

– Чобам, что же ты такого увидела, что Ли Бон дошли до такого?

Я стараюсь не думать об ответе на этот вопрос.

– Сейчас не могу рассказать.

Онги, с покрасневшим лицом, произносит:

– Если ты не рассказываешь из-за того, что боишься подвергнуть нас опасности...

Я качаю головой:

– Нет, но сначала и правда было так. Я не хотела перекладывать на вас это тяжелое бремя. Но теперь, оказавшись в ситуации, когда, даже если хочу, никак не могу рассказать об этом, я поняла, насколько была самонадеянной. Без вас я никто. Я пыталась нести всю правду в одиночку, и вот к чему это привело.

Наивная мысль о том, что секрет Сноубола не имеет ко мне никакого отношения, сделала меня беззащитной.

Лучше бы я с самого начала ни о чем не знала. Лучше бы не оказывалась в зеркальном лифте...

– Ха.

При мысли о зазеркальном подъемнике я чувствую гнилостный запах, и грудь сжимается от острой боли. Я могу утверждать, что Ли Бон преследуют меня, но не могу сказать почему. Не могу даже объяснить, почему я не могу ни слова об этом сказать.

От напряжения и несправедливости у меня выступают слезы на глазах.

Онги хлопает меня по спине:

– Все в порядке, не нужно себя мучить.

Сомён, с виду безразличная, но внутри явно обеспокоенная, протягивает мне коробку с салфетками.

– Да, неважно, почему эти люди так поступают. Важно то, что это происходит с тобой.

Даже когда я ничего не говорю, даже когда у меня нет никаких доказательств, они верят мне. Я даю волю слезам и сморкаюсь в салфетку, а Ча Хян вздыхает с облегчением, видя, что я наконец-то реагирую адекватно.

Сомён спрашивает:

– А что с Ко Мэрён? Так она умерла или исчезла?

Ча Хян качает головой:

– Сложно сказать: никто не слышал о ее смерти, так же как никто не видел ее живой. Но сейчас самая большая проблема... – она потирает виски и глубоко вздыхает, – заключается в том, что многие режиссеры, должно быть, уже посмотрели пленки Ко Мэрён.

– Что?

– Наверное, уже все режиссеры, которые провалили предыдущие проекты и обдумывали новые, просмотрели пленки Ко Мэрён. Ведь если и брать ее в проект, то рейтинги должны быть гарантированы.

Синэ прикусывает нижнюю губу и говорит:

– Но почему так долго не находилось ни одного режиссера, кто бы взял сериал Ко Мэрён? Это же решилось только сегодня.

– Не то чтобы не было желающих. Просто комиссия по вещанию, где вице-президентом является Ли Бонсим, до сих пор не одобряла ни одного предложения от режиссеров.

Онги, не скрывая тревоги, спрашивает:

– Они делали это специально? Но зачем?

– Они ждали, пока на пленке Ко Мэрён не появится нужная им сцена.

Синэ достает из своей маленькой сумочки конверт с логотипом Ли Бон. Это та же открытка, что была у Пэ Сэрин, только с моим именем: «Для госпожи Чон Чобам».

«В знак благодарности за то, что Вы согласились стать временными ведущими погоды, мы хотели бы пригласить Вас на званый обед».

Синэ, читая это нелепое благодарственное послание, комкает письмо.

– Ха, они издеваются?

Все взгляды обращаются ко мне.

Глупая... В конце концов ты заплатишь цену...

Я стала свидетельницей правды и теперь плачу цену за то, что не отказалась от нее.

Но будет ли им достаточно просто заклеймить меня убийцей? Возможно, они хотят, чтобы в конце концов я исчезла из этого мира вместе с правдой.

* * *

– Долго нас ждали?

Президент Ли Бонён широко улыбается и заходит в зал. За ней следуют вице-президент Ли Бонсим и наследник Ли Бонхве, также с официальной улыбкой на лице.

Все, кто сидит за большим прямоугольным столом и беседует, одновременно встают, чтобы поприветствовать троих вошедших. Я встаю на мгновение позже Пэ Сэрин, сидящей рядом со мной.

– Мы немного опоздали, потому что до последнего старались, чтобы это мероприятие было идеальным для вас, – говорит Ли Бонхве.

Здесь собрались восемь бывших ведущих погоды, которые будут по очереди заменять Фрэна во время его медового месяца. Кроме меня и Пэ Сэрин, остальные с нетерпением ждут своего возвращения в прямой эфир после долгого перерыва.

Президент Ли Бонён начинает пожимать всем руки, двигаясь от тех, кто сидит ближе ко входу.

– Анастасия! Как ваши дела? – спрашивает она.

Анастасия, которая была ведущей семь лет назад, кратко рассказывает о своей жизни. Раньше, разговаривая с нами, она со слезами на глазах говорила, как скучает по семье, которую не видела больше десяти лет. Но сейчас, перед Ли Бонён, она превозносит ее, льстя, что благодаря ей может мирно жить в Сноуболе.

Затем Ли Бонён подходит ко мне и Пэ Сэрин, делая виноватое лицо.

– Я очень виновата перед вами, – говорит она.

Журналисты и камеры, нанятые семьей Ли Бон, снимают нас крупным планом. Они ловят каждое наше выражение лица, каждый наш вздох.

– Как только будет вынесен приговор, корпорация «Ли Бон Медиа Групп» выплатит вам и вашим семьям полную компенсацию, – продолжает она, обращаясь к камерам и всем присутствующим: временным ведущим, дворецкому и охранникам особняка Ли Бон. Искусно играет роль заботливого президента. – Мы также планируем лично навестить ваших родителей во внешнем мире и принести искренние извинения, – добавляет она.

Глаза Пэ Сэрин, которая до этого момента сохраняла спокойное выражение лица, слегка дрожат при упоминании родителей. Я вспоминаю слова в письме: «Больше не пиши нам. Давай будем жить, забыв друг друга. Мы уже и так довели жизни друг друга до истощения».

Мне кажется, что Пэ Сэрин изо всех сил старается не заплакать.

– Спасибо за вашу заботу, – отвечает она.

Вчера вечером, к счастью, катастрофа не началась, и Пэ Сэрин вернулась домой на рассвете под руку с Мирю. По пути в особняк Ли Бон в лимузине она задала мне только один вопрос:

– Ты рассказала кому-нибудь о письме, которое украла у меня вчера?

– Нет. А ты хотела бы, чтобы я рассказала?

Пэ Сэрин, глядя в окно, бормочет:

– Только попробуй. И тогда я точно убью тебя, Чон Чобам.

Благодаря этим словам мне не приходится извиняться за то, что я наговорила ей прошлой ночью.

Ты поэтому украла жизнь Ко Хэри и теперь хочешь занять и мое место? Таким образом пытаешься получить ту любовь, которую тебе не смогли дать родители?

После этого мы ни слова не сказали друг другу.

Мягкая, изящная рука Ли Бонён берет мою ладонь.

– Я слышала, что ваша бабушка, которая воспитала вас с братом, больна. Может быть, когда мы поедем к вам, я попрошу своего врача поехать с нами? – предлагает она.

Всего лишь встретившись с ней взглядами, я ощущаю, как сердце начинает биться быстрее, а дыхание перехватывает.

– Нет... в этом нет необходимости, – отвечаю я, стараясь сосредоточиться на настоящем, но рука, которую она все еще не отпускает, заметно дрожит.

– Чобам, вы плохо себя чувствуете? – спрашивает Ли Бонён, внимательно глядя на меня, и тихо шепчет: – Может, вам стоит взглянуть в зеркало?

У меня темнеет в глазах. Я чувствую запах протухшей рыбы, и боль, словно все вены в теле лопаются, охватывает меня. Мое тело падает на пол. Я слышу звон в ушах, и шум удивленных голосов доносится как будто издалека. Телохранитель Ю пытается поднять меня, но каждое ее прикосновение обжигает как огонь. Я крепко прикусываю нижнюю губу, чтобы не закричать.

– Ха-а...

Я хватаюсь за сверкающую раковину и с трудом перевожу дух. Хорошо хоть, что меня не вывернуло прямо на глазах у всех на дорогой костюм Ли Бонён. Сквозь приоткрытую дверь в ванную доносится резкий голос Пэ Сэрин:

– Хватит уже, пошли. Из-за тебя мне тоже приходится тут торчать. Как это раздражает!

В уборную, находящуюся в чайной комнате неподалеку от обеденного зала, меня привела госпожа Ю Чонвон, но ждёт, пока я приду в себя, именно Пэ Сэрин.

– Кто тебя просил тут стоять? Уйди уже, – говорю я.

Пэ Сэрин вздыхает так, словно земля уходит у нее из-под ног.

– Если я уйду одна, это будет выглядеть странно. Для всех вокруг.

– Все равно все вокруг знают, что мы с тобой не так уж и хорошо ладим, – отвечаю я.

Я думала, она замолчит, не желая больше спорить, но тут в чайной комнате появляется президент Ли Бонён и отправляет Пэ Сэрин обратно в зал.

– Я ценю вашу заботу о Чобам, но, Сэрин, вернитесь, пожалуйста, к столу. Мне неловко, что гостья находится здесь одна, – говорит она.

Пэ Сэрин, натянув улыбку, из вежливости пытается отказаться.

Никогда не думала, что настанет день, когда я сама захочу, чтобы Пэ Сэрин осталась со мной и не уходила. Но она, уступив Ли Бонён, уходит из чайной комнаты.

«Ха, ну да, конечно. Ты мне даже в этом помочь не можешь», – проносится в голове.

Ли Бонён с довольной улыбкой входит в ванную, отделанную золотом.

– Я так и знала, что ты явишься на прием, даже несмотря на то, что пережила вчера. В конце концов, именно твой нрав и навлек на тебя все эти беды, – произносит она, поправляя безупречно уложенные волосы. – Хотя, признаться, я и сама хотела тебя увидеть. Мне нужно было своими глазами проверить, как подействовал гипноз.

Я все еще стою, вцепившись в раковину, и тяжело дышу.

– Почему вы так со мной? Убить не можете, так решили помучить?

Ли Бонён становится рядом и смотрит на меня через зеркало. Наши взгляды пересекаются. Всего лишь от простого сочетания двух вещей – Ли Бонён и зеркала – меня охватывает страх, что боль вот-вот снова вернется. Я невольно отвожу взгляд и сжимаю раковину так, что руки начинают дрожать.

Ли Бонён тихо смеется:

– Чобам, я не собираюсь тебя убивать.

– Что?

– Все, что умирает, обрастает мифами. Даже у подонков появляются поклонники, а никчемные становятся героями. – Ее голос становится ледяным. – Поэтому ты будешь жить.

– Но сделаете из меня убийцу? Чтобы все меня проклинали и презирали?

– А ты умна. Хотя было бы лучше, чтобы ты не была такой смышленой.

Она улыбается открыто, почти насмешливо, и продолжает:

– Да, как ты и сказала, я сделаю тебя убийцей. Что бы ты ни сказала, что бы ни сделала, люди будут видеть в тебе только злобную девчонку, несущую вздор.

– А вы не боитесь, что, если оставите меня в живых, я могу отомстить вам и вашей семье?

Зачем я так глупо провоцирую ее? Неужели хочу, чтобы она и правда меня убила? Чтобы избавиться от этой боли и грядущих бед?

Ли Бонён смеется так добродушно, как смеются бабушки, когда внуки выпрашивают у них непомерно дорогой подарок.

– Не утруждай себя, мстя и моему внуку. Он скоро сам ответит за свои грехи.

– Вы собираетесь наказать Ли Бонхве?

Ли Бонён открывает кран и неспешно моет руки.

– А ты бы на моем месте позволила такому глупцу оставаться наследником?

– Почему вы так поступаете? Что мы такого сделали?

Ли Бонён смотрит на меня с жалостью.

– Я не в обиде на вас. На мне лежит обязанность держать этот мир в равновесии и покое.

Она вытирает руки маленьким полотенцем, лежащим у раковины.

– Просто сиди тихо и ничего не делай. Не пытайся вырваться из сценария, который я для тебя написала, не пытайся сочинить свою историю, просто сиди тихо.

Она аккуратно убирает мои растрепанные волосы за ухо.

– Запомни: стоит тебе стать угрозой системе – и поплатятся твои близкие. И неважно, мои это родные или твои.

– Почему вы убили Ко Мэрён? Почему именно ее?

– Она посмела шантажировать меня, требуя вернуть ей ее доброе имя. Если бы молчала, приманкой для тебя стала бы Пэ Сэрин. Так что, можно сказать, она спасла одну юную душу.

– Ха... И вы придумали сценарий, где я мщу Пэ Сэрин? – спрашиваю я.

Ли Бонён, уже выходя из чайной комнаты, тихо добавляет:

– Будь осторожнее, не трогай это зеркало. Оно связано с зеркальным лифтом.

Я вспоминаю, как впервые прикоснулась к такому зеркалу, как впервые мой палец прошел сквозь зеркальную поверхность. Ужасная вонь и сдавливающая боль в груди возвращаются, и я снова падаю на пол.

Ли Бонён с удовольствием смотрит на мои страдания и уходит, а я, корчась от боли, бессильно провожаю ее взглядом.

Похороны врага

Прием проходит как в тумане. На столе, где раньше стояли блюда, вкуса которых я не чувствовала, теперь расставлены чай и десерты, приготовленные по индивидуальным заказам. Мой взгляд следует за Ли Бонхве, сидящим по диагонали от меня. Он безупречно держится, ни на мгновение не теряя самообладания, и непринужденно беседует с гостями.

Ты должен сдержать обещание, данное Чо Йосу. Ча Соль должна заплатить за все сполна.

Ли Бонхве может потерять место наследника всего лишь за то, что он сдержал обещание, данное Чо Йосу. А что будет потом? Что случается с теми, кого лишают статуса наследника?

На ум приходит Ли Бониль, старший сын президента Ли Бонён, который раньше занимал место наследника. Он добровольно отказался от места наследника, и вскоре после этого внезапно выяснилось, что он долго болел. Через некоторое время проходили его похороны.

Но действительно ли он был болен?

Среди весело смеющихся и болтающих людей мне становится все труднее скрывать свое состояние. Сославшись на необходимость сходить в туалет, я ухожу. Прохожу через чайную комнату, иду по коридору и замечаю маленькую дверь, похожую на окно. Открываю ее и выхожу в идеально ухоженный сад.

Вдыхаю аромат зеленого лета, и мне становится чуть легче, но тут же осознаю, что даже этот воздух заперт под куполом. Как же хочется вдохнуть настоящий воздух, свободно гуляющий по миру.

– Что ты тут делаешь одна? – внезапно раздается сзади голос.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь: Ли Бонхве шутливо приподнимает брови.

– Прости, напугал?

– Ничего, я просто вышла подышать свежим воздухом.

Он становится рядом со мной, и мы вместе смотрим на просторный сад.

– Ты выяснила, что там была за ловушка?

Но у меня тоже есть что спросить у него.

– Что ты имел в виду тогда? – спрашиваю я.

Когда не можешь выбраться из ловушки, обманывай саму себя.

– Думаешь, что в ситуации, из которой нельзя выбраться, нужно всегда подчиняться и не сопротивляться?

Если так, то это то же самое, что недавно сказала мне Ли Бонён.

– Что?

Он слегка хмурится, а я, сама того не замечая, спрашиваю чуть резче:

– Ты кому-нибудь рассказывал о нашем телефонном разговоре перед тем прямым эфиром?

В его глазах появляется настороженность.

Тот разговор, когда я убедила Ли Бонхве помочь нам, не попал ни в один сериал или СМИ. Но как тогда Ли Бонён узнала о его вине? И как узнала о моей? Может, она незаконно просмотрела запись с того дня, а может, Ли Бонхве сам признался. Ведь в тот день он присутствовал там как представитель семьи Ли Бон.

Ли Бонхве оглядывает огромный особняк за нашими спинами и понижает голос:

– Не думаю, что этот разговор можно вести в таком открытом месте.

– Да, лучше быть осторожнее, – соглашаюсь я и, повернувшись, шепчу почти неслышно: – И ты, Ли Бонхве. Будь осторожен.

В лимузине по дороге домой царит тишина. Пэ Сэрин, которой нет дела до моего здоровья, молчит. Я отдираю тонкую кожицу с пересохших губ и спрашиваю себя: «Неужели Ли Бонхве рассказал все сам Ли Бонён? Неужели это все началось из-за него?»

Но когда мы подъезжаем к дому, мои мысли переключаются на другое.

– Что это? – восклицает Пэ Сэрин.

Слепящие вспышки камер проникают сквозь тонированные стекла лимузина. Репортеры стучат по машине и кричат:

– Вы слышали о смерти Ча Квибана? Скажите хоть слово!

Глаза Пэ Сэрин, полные удивления, встречаются с моими, а от следующего выкрика мое сердце падает:

– Что вы знаете про исчезновение Ко Мэрён?

– Вы уже знали об этих новостях?

– Что вы чувствуете сейчас?

Пэ Сэрин смотрит на меня с укором:

– Что ты вчера сказала? Что кто-то, похожий на тебя, зарезал мою бабушку ножом?

Я поспешно перехватываю ее руку, когда она тянется к двери.

– Что ты собираешься сказать?

Пэ Сэрин смотрит на меня с жалостью и качает головой. В этот момент за нашим лимузином останавливается другая машина. Из нее выходит Ча Хян, держа два зонта как щиты, и пробивается сквозь толпу репортеров.

– Расступитесь! Дайте пройти!

Сквозь белые занавески гостиной мелькают вспышки камер, словно остаточные изображения. Крики репортеров не умолкают. Чо Мирю с обеспокоенным выражением лица приносит чай, чтобы хоть как-то нас успокоить.

– Пока вы были на приеме, новости посыпались одна за другой. Объявили, что Ча Квибан умер после прекращения поддерживающего лечения, а о пропаже Ко Мэрён до сих пор нет никаких подробностей, так что ходят разные домыслы, – говорит она.

Получается, сценарий Ли Бонён по выставлению Чон Чобам убийцей официально начался.

Пэ Сэрин язвительно спрашивает меня:

– И что ты теперь будешь делать?

Я смотрю на Ча Хян, стоящую спиной к мелькающим вспышкам.

– Ча Хян...

– Что? Тебе что-то нужно?

– Сцену убийства Ко Мэрён... – сердце сжимается, но я продолжаю: – Не редактируй ее, выпусти все как есть.

– Что?

Я молча смотрю на окаменевшие лица Ча Хян и Чо Мирю.

Все равно я не могу вырваться из сценария, написанного для меня президентом Ли Бонён. Чем больше я буду стараться, тем больше людей пострадает вместе со мной. Когда не можешь выбраться из ловушки, обманывай саму себя.

Да. Это наилучший выход, Чон Чобам.

* * *

Внезапно машина впереди, не включив поворотник, оказывается в опасной близости от нас. Ча Хян опускает окно и кричит, размахивая руками:

– Эй! Если хочешь умереть, умирай один!

Чо Мирю нажимает кнопку на водительском месте, чтобы поднять окно пассажира, и Ча Хян поспешно втягивает голову внутрь.

– Зачем?! Это его вина! – возмущается Ча Хян.

– Ты сейчас слишком взволнована.

– А ты, Чо Мирю, слишком уж спокойна! – отвечает Ча Хян.

Чо Мирю, будто пытаясь сдержать эмоции, крепко сжимает руль.

– Для меня это смерть врага. Для тебя – смерть деда.

Она, произнеся слово «враг», выглядит виноватой перед Ча Хян.

– Чо Мирю, я же говорила не стесняться ругать при мне моего деда.

Ча Хян скрещивает руки и смотрит вперед.

– Я зову его дедом, чтобы не казаться грубой, но на самом деле я давно порвала с ним все связи. Я даже не хочу считать его человеком.

Ча Хян, которая не появлялась на трехдневных проводах Ча Квибана, решила пойти на церемонию погребения только из-за слов Чо Мирю: «Я поверю, что Ча Квибан мертв, только если увижу это своими глазами. Я думала, он никогда не умрет». Ча Хян тут же схватила ключи от машины и заявила, что, если Чо Мирю надо убедиться в его смерти, она готова даже открыть его гроб.

Но Чо Мирю колебалась, не желая оставлять меня одну дома, а Ча Хян даже не смотрела в мою сторону.

Сцену убийства Ко Мэрён... Не редактируй ее, выпусти все как есть.

Когда я это сказала, Ча Хян даже встала на колени: «Я знаю, как тебе тяжело, но, пожалуйста, не надо. Это неправильно, Чон Чобам». Но я пригрозила, что сообщу в полицию о злоупотреблении правами на редактирование, если она уберет эту сцену из сериала, и Ча Хян поняла, что не сможет меня переубедить, но после этого не разговаривала со мной три дня.

Тем не менее я охотно поехала вместе с Чо Мирю и Ча Хян. Я тоже хочу попрощаться с Ча Квибаном у его гроба и сказать ему, что буду вечно винить его за то, что он привел меня в этот мир, и что я буду молиться за то, чтобы его наказание не закончилось даже в аду.

– Хян! – Госпожа Ча Сом в черном траурном платье подбегает и берет Ча Хян за руку, но, увидев меня и Чо Мирю, замирает. – А вы...

– Здравствуйте. – Я приветствую ее поклоном.

– Как у тебя дела? Шрам от швов совсем исчез.

– Да, все благодаря вам.

В тот день, когда я ворвалась в студию прямого эфира, технический директор ударил меня тяжелым стеклянным стаканом в бровь. Мне даже наложили семь швов. Госпожа Ча Сом, ловко зашив рану, стала извиняться передо мной, пока я находилась под местной анестезией. Она думала, что Пэ Сэрин – настоящая Ко Хэри, поэтому помогла ей и подвергла меня опасности. Она также хотела извиниться и за ошибки своей сестры и деда, но я резко остановила ее, решив не принимать ее извинения от их имени.

– О, это же младшая внучка?

Гости, заметив нас троих, начинают перешептываться, прикрывая руками рты.

На похоронах присутствует всего около дюжины человек, включая членов семьи. Для режиссера, когда-то уважаемого и удостоенного Высочайшего Ордена Почета, церемония довольно скромная. Но удивительно, что его коллеги-режиссеры все еще оказывают ему последние почести, несмотря на то что его слава была запятнана.

Чо Мирю слегка кланяется госпоже Ча Сом:

– Мы тихо посмотрим церемонию погребения и уйдем.

Репортеры, вытесненные частными охранниками, которых наняла семья Ча Квибана, изо всех сил пытаются заснять сенсационный материал хотя бы издалека.

Под безоблачным небом палит полуденное солнце. Люди, выкапывающие яму для гроба Ча Квибана, обливаются потом. Среди них – Ча Чунхёк, сын Ча Квибана и отец Ча Хян.

– Хян, хочешь тоже зачерпнуть лопатой землю? – говорит Ча Сом. – Вообще-то, нам необязательно самим копать, но ты же знаешь, твой отец всегда упрям в соблюдении обычаев. Он говорит, что в знак уважения к деду мы все должны участвовать в погребении.

– Да, хорошо. Как внучка, я должна достойно похоронить своего деда.

С каждым шагом Ча Хян гости все громче перешептываются:

– Ну и наглость. Как она смеет здесь показываться?

– Из-за нее ее сестра не может выйти из больницы, а она еще и ходит с таким гордым видом.

Режиссеры могут говорить все что угодно, не боясь, что их слова будут записаны или оценены зрителями.

– Тьфу, как же плохо режиссер Ча воспитал внучку. Как можно, будучи из семьи режиссеров, нападать на своего деда и сестру?

Затем все происходит молниеносно. Ча Хян поднимает лопату, брошенную на землю, подходит к гробу Ча Квибана, втыкает лопату под крышку и, используя ее как рычаг, распахивает крышку.

– Дедушка! Хян пришла! – кричит она.

Вдали вспыхивают камеры, запечатлевая ее полубезумную улыбку.

– Ого, это потому, что ты годами лежал в больнице без сознания? Выглядишь шикарно для того, кто еле дышал через трубки. Даже раздражает, – говорит она, поднимая лопату высоко в воздух.

– Что ты делаешь! Как можно, с родным дедом!

Ча Чунхёк, копавший яму, бросает лопату и упирается руками в землю. Он пытается выскочить и остановить Ча Хян, но вылезти из глубокой ямы без разбега нелегко. Он барахтается, как щенок, застрявший в дверном проеме, и кричит с покрасневшим лицом:

– А ну немедленно положи лопату!

Кто-то пытается подать ему складную лестницу, а кто-то тянет его за руки.

Посреди этой нелепой сцены несколько человек хватают Ча Хян за руки, пытаясь остановить.

– Отпустите! Отпустите!

Она изо всех сил вырывается, и Чо Мирю быстро подбегает к ней. Затем раздается звук стрекотания, и я, на мгновение замешкавшись, следую за Чо Мирю, но черные туфли медленно преграждают мне путь.

Я спотыкаюсь о ноги в черных туфлях и падаю вперед. Хорошо ухоженный газон смягчает падение, но я инстинктивно смотрю на того, кто подставил мне подножку.

– Не вмешивайся в наши семейные разборки.

Ча Соль, так же как и госпожа Ча Сом одетая в черное траурное платье, безразлично смотрит на происходящее, а затем опускает взгляд на меня.

Изменение мира

– Как ты здесь...

– Говорят, что даже для самых отъявленных преступников должны соблюдаться моральные нормы, – отвечает Ча Соль, разводя руки и показывая свое правое запястье. На нем надет браслет с GPS-трекером, которые обычно выдают осужденным, временно покидающим место заключения по уважительной причине.

Ее янтарные глаза, которых я давно не видела, пристально наблюдают за мной. Она спрашивает:

– Как дела?

Я фыркаю на это нелепое приветствие.

– Наверное, тебе стало легче, раз теперь все грехи можно свалить на мертвого деда?

Из-за ослепительного солнца, что висит на куполе Сноубола, я не могу разглядеть выражение лица Ча Соль. Она смотрит на меня сверху вниз, пока я сижу на земле.

У гроба Ча Квибана толпятся и кричат люди. Громче всех звучит голос Ча Хян:

– Зачем хоронить его в земле?! Чтобы вся трава вокруг засохла? Сожгите его! Только прах не развеивайте где попало! Или заприте его кости в тюрьме – пусть хотя бы они ответят за его грехи!

Пока все взгляды устремлены на Ча Хян, Ча Соль спокойно говорит:

– Похоже, с Ко Мэрён что-то случилось. Не думаю, что это простое исчезновение. С ней произошло что-то нехорошее.

Я стараюсь никак не выдать то, что у меня перехватило дыхание. Свет сзади создает темную тень на лице Ча Соль.

– Ты что-то знаешь об этом? – спрашивает она.

Я тихо сглатываю.

– Почему ты думаешь, что я что-то знаю? И даже если знаю, зачем мне тебе рассказывать?

– Если с Ко Мэрён что-то произошло, ты тоже в опасности.

Неужели она понимает, что происходит? В меня впивается взгляд ее янтарных глаз, ничуть не изменившихся с прежних времен и таких же холодных, как у тигра.

– Корпорация «Ли Бон Медиа Групп» по решению суда временно приостановила мои права на редактуру, но не лишила меня статуса режиссера. Формально они говорят, что не могут считать меня преступником до вынесения приговора. Но на деле им просто выгодно, чтобы я оставалась режиссером.

– Почему им это выгодно?

– Если меня лишат статуса режиссера, мне, как и вам, придется стать временным актером. Не имея никакого статуса, я не могу оставаться в Сноуболе и предстать перед судом.

Ча Соль объясняет, что будет, если она станет актрисой. Сериал с Ча Соль, режиссером, упавшим до уровня актера, обязательно привлечет всеобщее внимание. Зрители захотят узнать, какие злодеяния она совершала на посту режиссера, но не из уст прокурора в суде, а через ее собственный голос и будущую жизнь.

– Мой сериал обнажит все тайные преступления режиссеров. Ли Бон никогда этого не допустит. Для них главное – чтобы все верили в справедливость и систему Сноубола.

Я это знаю. Даже когда Ли Бонхве принял меня за Чо Йосу, он сказал то же самое: «Сноубол держится на справедливости системы».

Если вера в справедливость Сноубола рухнет, актеры перестанут так охотно жертвовать своей личной жизнью. А зрители внешнего мира начнут возмущаться тем, что тепло Сноубола достается лишь немногим. И тогда равновесие и мир во всем мире будут разрушены.

Низкий голос Ча Соль удерживает меня, словно цепями:

– Ли Бон всегда устраняет тех, кто угрожает их системе управления.

Это я знаю слишком хорошо.

– Вы для них тоже представляете угрозу. Проект «Ко Хэри» – это пример, который нарушил веру людей в то, что Сноубол – это справедливая и мирная система. Тот факт, что вы дышите и живете в Сноуболе, получая поддержку и одобрение всех, – для Ли Бон невыносимое зрелище.

– И что? Ты советуешь быть нам осторожнее? – В моем голосе звучит легкая насмешка, оседающая на землю. – Не знала, что ты так заботишься о нас! Разве для тебя не только жизнь Ко Хэри была важна?

Ча Соль отвечает спокойно, не меняя выражения лица:

– Не поддавайся эмоциям, действуй разумно, если не хочешь упустить шанс изменить мир.

Когда я приходила в тюрьму, чтобы расспросить о Ко Хэри, исчезнувшей в лесу, Ча Соль сказала то же самое: «Я просто хотела изменить мир. Вместе с вами».

Я хватаю траву, что попадается под руку, и встаю с земли. Швыряю комья земли с травой в Ча Соль. Хочется орать и ругаться, но я сдерживаюсь, чтобы не дать пищу репортерам-гиенам, ждущим сенсаций. Вместо этого я выплевываю каждое слово:

– Ты являешься на похороны своей семьи с браслетом слежения и все еще думаешь, что можешь изменить мир? Почему ты втянула меня в свои нелепые, глупые мечты... Почему заставила жить в этом аду?!

Словно оплакивая меня, где-то вдали цикады издают звонкий крик. Вместе с этим звуком Ча Соль тихо спрашивает:

– А что для тебя значит изменить мир?

От злости мой голос дрожит, я не могу его контролировать:

– Сколько раз повторять: мне плевать на это!

Янтарные глаза Ча Соль глубоко всматриваются в мои.

– Герой спасает мир ради других, а обычный человек меняет мир ради себя.

– Что?

– Ломать запреты и границы, наложенные на меня, ради безопасности и покоя себя и тех, кого я люблю, делать то, чего прежняя я никогда бы не сделала, и продолжать это – вот суть изменения мира.

Ее тигриные глаза мягко светятся, и она продолжает:

– Так что измени мир и спаси себя. Это же спасет нас всех.

Гнев, страх и что-то непонятное смешиваются внутри, мое тело дрожит и дергается.

– Ты сейчас говоришь, чтобы я выступила против «Ли Бон Медиа Групп»?

Ча Соль молча смотрит на меня, будто все зависит от моего решения. Я бессильно качаю головой.

– И все равно это только приведет к тому, что пострадает еще больше людей. Если я просто пожертвую собой, все решится...

– Да, ничего не делать и просто смириться – это, наверное, самый легкий путь.

Взгляд Ча Соль устремляется вдаль.

– Но не думай, что, если сегодня ты откажешься от одной вещи, завтра ситуация останется прежней. Завтра Ли Бон заставят тебя отказаться от двух вещей, а послезавтра – от трех. Так твой мир будет становиться все хуже, и в итоге у тебя отберут даже то, что ты пыталась защитить до последнего.

Я крепко зажмуриваю глаза.

– Я не могу позволить этому случиться.

Чтобы не поддаться дрожи, поднимающейся из глубины души, я сильнее упираюсь ногами в землю.

Когда шум, вызванный выходкой Ча Хян, начинает утихать, несколько режиссеров бросают взгляды в нашу сторону.

Ча Соль небрежно стряхивает землю с траурного платья и делает шаг в сторону от меня.

– Нет времени спрашивать, как ты смогла убедить Ли Бонхве помочь в разоблачении в прямом эфире, да и ты, скорее всего, не ответишь...

Люди, заметив, что мы с Ча Соль стоим рядом, толкают друг друга в бок и кивают в нашу сторону: «Смотри, там тоже что-то интересное происходит».

Ча Соль понижает голос и быстро говорит:

– Какая бы карта в рукаве ни заставила Ли Бонхве подчиниться тебе тогда, начни с нее.

Тот козырь, который я разыграла в тот день, чтобы сломить представителя группы Ли Бон и помешать прямому эфиру.

Я задумываюсь о зеркальном лифте и подземной электростанции – и тут же невыносимая вонь, исходящая от мужчины с синими бровями, смешивается с ароматом травы. Кажется, во рту скапливается кислая слюна, а в груди возникает сильное давление, сжимающее солнечное сплетение. Память обернется болью! Пытаюсь как-то сдержать этот обратный поток боли, но снова оседаю на землю.

– Эй, Чобам!

Ча Хян, заметив, как я, в двух шагах от Ча Соль, выворачиваю наизнанку пустой желудок, бросается ко мне. Я быстро поднимаю левую руку, показывая, что все в порядке.

Мирю, незаметно оказавшаяся рядом, гладит меня по спине, а Ча Хян хватает Ча Соль за воротник и сверлит ее взглядом. Из-за того, что Ча Соль на голову выше, Ча Хян приходится встать на цыпочки.

– Я же сказала, не трожь ее!

На спокойном лице Ча Соль впервые дрогнули мышцы.

– Тебе скоро исполнится тридцать два, не стыдно так вести себя на людях?

– Не указывай мне, что делать. Сама бы жила как следует!

Вытираю тыльной стороной руки слюну и думаю: «Сколько бы лет ни прошло, ссоры между братьями и сестрами всегда остаются детскими». Ча Соль отмахивается от руки Ча Хян и спрашивает меня:

– Чобам, что с тобой? Тебе плохо?

– Все время ощущаю противный запах протухшей рыбы.

Мирю, изучающая мое лицо, хмурится, между ее бровями образуется глубокая складка.

– Запах протухшей рыбы?

Больше я ничего не могу сказать. Каждый раз, когда вспоминаю синие брови и гипноз, перед глазами встает зеркальный лифт...

Ух! Снова сгибаюсь к траве, зажимая рот рукой. Взгляды Ча Соль и Чо Мирю встречаются в воздухе.

– У вас, Чо Мирю, тоже были похожие симптомы, верно?

– Неужели и с Чобам...

Ча Соль, замечая устремленные на нас взгляды, коротко обрывает фразу:

– Да, похоже, что вы, Чо Мирю, угадали.

Она оглядывается и добавляет:

– Кажется, эффект от шоу, устроенного Хян, уже иссяк.

Кроме директора Ча Чунхёка, который все еще кричит, что снова возьмется за воспитание детей, и госпожи Ча Сом, которая его сдерживает, все вокруг гроба Ча Квибана смотрят на нас. Их уши буквально навострились – хотят услышать, о чем мы говорим.

– Пора идти. Чобам нужно отвезти в ту тайную клинику.

Чо Мирю удивленно переспрашивает:

– Тайную клинику?

На лице Ча Соль, направляющейся к собравшимся гостям, мелькает улыбка: мол, зачем притворяться, будто не знаешь.

– Ту, где врач без лицензии принимает только актеров. Больница-мираж, в которую режиссеры никогда не смогут попасть.

Ча Соль уходит не оборачиваясь и растворяется в толпе собравшихся. Я, потирая ноющий желудок, мысленно задаюсь вопросом: «Ча Соль, ради чего ты пытаешься изменить мир?»

Мираж при спуске воды

Ча Хян резко протягивает руку к рулю, крича на Мирю:

– Разворачивай немедленно!

– Чобам, держи ее сзади!

Я быстро хватаю Ча Хян за руки и прижимаю их к спинке пассажирского сиденья.

– Тетушка! Ты что, с ума сошла? Хочешь отправиться вслед за Ча Квибаном на тот свет?

Я понимала, что творилось в душе у Ча Хян: Чо Мирю только что рассказала, что и ее когда-то также загипнотизировали.

В день, когда ее исключили из Сноубола, Чо Мирю видела реалистичный и до жути странный сон. А по пути в родное поселение, в поезде, как только она вспомнила лицо Ча Квибана, ее вырвало на замороженный кимпаб^[3] дядюшки Чо Уна, машиниста поезда.

В Сноуболе ходили слухи, похожие на городские легенды: что есть режиссеры, которые используют гипноз, искусственно вызывающий психологические травмы у актеров, чтобы заткнуть им рты. Если такой гипноз действительно возможен, думала Чо Мирю, то Ча Квибан мог загипнотизировать и ее.

И эти слухи оказались правдой.

Вернувшись на родину, Чо Мирю покрывалась холодным потом и чувствовала, как сжимается сердце, каждый раз, когда она вспомнила лицо Ча Квибана. Если она пыталась заговорить о Сноуболе, ее тут же рвало. Она не могла вымолвить ни слова. Эти симптомы постоянно сопровождала галлюцинация – невыносимый запах гнили. В голове разливалась эта едкая, затхлая вонь, и она впадала в состояние, когда не могла даже нормально дышать.

В тот день, когда ее сбил лимузин Купера Рафалли, было то же самое.

Черный лимузин? Вы тоже видели людей из Сноубола?

А-а-а!

Что с вами?! Вы ударились головой?

Не говорите об этом, пожалуйста... Голова раскалывается...

Для Чо Мирю триггерами были слова «Ча Квибан» и «Сноубол».

– Так они заткнули тебе рот? Чтобы ты не могла ни слова сказать о том, что пережила в Сноуболе?

Ча Хян, все еще удерживаемая мною сзади, бьет ногой по бардачку:

– Разверни машину! Я сейчас поеду и разорву его на куски, прямо...

– Ты не понимаешь? – Чо Мирю повышает голос, пытаясь успокоить Ча Хян. – Сейчас я живу в Сноуболе. Я снова нормально живу в месте, о котором раньше не могла даже подумать без ужаса.

В самолете, когда она летела в Сноубол по моему приглашению, Чо Мирю потеряла сознание от видения, как самолет врезается в купол Сноубола и взрывается. А когда открыла глаза, она была на пограничном контроле, и давняя травма, запускающаяся при мысли о Сноуболе, исчезла, как по волшебству.

– Сейчас для нас самое главное – это состояние Чобам. Если мои симптомы внезапно пропали, то и ее можно вылечить.

Тяжело дыша – явно через силу подавляя гнев, – Ча Хян наконец успокаивается. Чо Мирю смотрит на часы рядом с приборной панелью и сильнее давит на газ. Больница-мираж, где врач без лицензии принимает только актеров, находится в противоположной стороне от мемориального парка, где проходила церемония погребения Ча Квибана.

– Эй, Чобам, – Ча Хян впервые за три дня заговаривает со мной, – о чем ты говорила с Ча Соль?

Я смотрю на объектив камеры, спрятанный в круглых часах рядом с приборной панелью. Неужели «Ли Бон Медиа Групп» действительно не отсматривает пленки актеров?

– Да так... ничего особенного.

Я уже не верю их словам.

Ча Хян, не отрывая взгляд от дороги, небрежно спрашивает:

– Ты правда собираешься на меня донести?

– Что?

– Ты сказала, что если я вырежу сцену убийства Ко Мэрён, то заявишь на меня за злоупотребление правами на редактуру.

– Так ты добавила эту сцену в этот выпуск или нет?

Сериал «Я, ты и мы» выходит по субботам и воскресеньям. А значит, если в это воскресенье сцена не появится, президент Ли Бонён решит, что я сговорилась с Ча Хян и вышла за рамки ее сценария.

Ча Хян поворачивает голову и пристально смотрит на меня.

– Не вставила и не собираюсь.

Я никак не реагирую на это.

Завтра Ли Бон заставят тебя отказаться от двух вещей, а послезавтра – от трех. Так твой мир будет становиться все хуже, и в итоге у тебя отберут даже то, что ты пыталась защитить до последнего.

Я не хочу провоцировать президента Ли Бонён, но и не могу просто сидеть и подчиняться ее сценарию.

– Два взрослых и один подросток.

Чо Мирю сует деньги в полукруглое окошко кассы и спрашивает:

– Какой номер у сегодняшней тематической выставки?

Парень за кассой, усердно протирающий очки униформой, внезапно роняет их на пол, подняв взгляд на Чо Мирю. У него, видимо, плохое зрение – он щурится, почти закрывая глаза.

– А, сегодня тематические выставки проходят в залах номер три и четыре. Если у вас есть студенческий билет, можете получить скидку. – Он тянет руку к полу, ощупывая его, и продолжает: – А для режиссеров у нас есть специальные билеты, дающие доступ ко всем выставочным залам.

Он продолжает шарить по полу в поисках очков, а Ча Хян показывает ключ от своей монтажной через окошко. Такие привилегии для режиссеров в Сноуболе – обычное дело.

Мужчина, так и не найдя очки, берет ключ Ча Хян и подносит его к самому носу, чтобы разглядеть. Затем, даже без очков, ловко выдает билеты.

– Вот, пожалуйста. Обладатели специальных билетов проходят через правый вход, обычные посетители – через левый.

Ча Хян изображает разочарование:

– О, как жаль, что только я могу посмотреть все залы.

Чо Мирю еще раз уточняет номер сегодняшней специальной выставки, и мужчина любезно повторяет:

– Залы три и четыре. В специальных залах обязательно опустите рычаг, чтобы активировать ароматизатор!

Женщина, купившая билет перед нами, искоса смотрит на нас и идет к левому входу.

Внутри музея – настоящий лабиринт. Коридоры разветвляются, и везде одинаковые двери с табличками, на которых написаны случайные цифры.

За каждой дверью – туалетные комнаты. Открываешь дверь номер девять – туалет, номер тридцать семь – туалет, номер один – туалет, номер двадцать два – тоже туалет.

Я не забываю, зачем мы здесь, но из любопытства открываю двери по пути, разглядывая разные уборные. В зале номер пятнадцать на зеленой лужайке стоит одинокий белый унитаз, в зале номер сорок один – серебряный металлический посреди бамбуковой рощи. Двери, которые не открываются, помечены красной надписью на ручке: «Экспозиция занята».

– Музей туалетов, надо же.

В Сноуболе, где собираются самые разные люди и снимаются самые разные сериалы, может быть все что угодно.

– Нашла! Зал номер три!

Чо Мирю открывает дверь сегодняшней специальной выставки. Там, рядом с искусственным водопадом высотой в два раза выше моего роста, стоит унитаз из нефрита. – Чобам, садись и смотри. Я стоя буду смотреть.

Чо Мирю усаживает меня на керамическое сиденье, цветом и формой похожее скорее на селадон^[4].

Это пространство всего лишь часть музейной экспозиции, но, как и во всех туалетах Сноубола, здесь есть ширма. Высота ширмы, рассчитанная на средний рост взрослого, чуть выше моего уровня глаз. Внутри ширмы включается маленький монитор, и запускается аудиогид:

– Добро пожаловать в музей Чан Сухо. Сейчас мы расскажем вам о цели создания нашего музея, его истории, а также о значении и художественной ценности туалетов, показав процесс создания каждого из выставочных залов.

На маленьком экране, размером с мое лицо, показывают строительство фундамента музея.

– Основатель музея, первый директор Чан Сухо, всю жизнь посвятил сериалам Сноубола. В особенности он сосредоточился на значении туалетов в Сноуболе. Ведь даже в Сноуболе, где все открыто, должно быть место, где у каждого есть право на уединение...

Я выглядываю из-за ширмы и украдкой проверяю единственную камеру в зале. С ее ракурса не видно монитора за ширмой, пока на экране пробегают субтитры, совершенно не связанные с аудиогидом:

Внимание: сделайте вид, что сосредоточены на просмотре видео, и наклонитесь вперед. Чтобы перейти к следующему этапу, наклонитесь так, чтобы тело полностью скрылось за ширмой.

– Ух ты, оказывается, трава и бамбук, которые мы видели недавно, не муляж! Тут все настоящее!

Я наклоняюсь к экрану, делая вид, что увлечена видео. Чо Мирю подыгрывает, обманывая камеру:

– А, вот как они тут выращивают растения?

– Да, очень любопытно.

«При нажатии рычага слива в каждом зале распыляется уникальный ароматизатор. Опустите рычаг унитаза, на котором вы сидите, и ощутите аромат природы».

Пока аудиогид продолжает работать, на экране появляются другие инструкции:

Отлично. Не разгибаясь, осторожно поднимите правую руку и опустите рычаг. В следующий момент вы почувствуете, как падаете вниз. Вы можете почувствовать головокружение, но не кричите и не издавайте никаких звуков, иначе переход не произойдет.

Без колебаний я опускаю рычаг. Кажется, что вокруг распыляется свежий аромат водопада, падающего на камни, но тут же выставочный унитаз вместе со мной проваливается вниз.

Я крепко сжимаю зубы, чтобы не закричать.

Как же я ненавижу чувство, когда проваливаешься сквозь пол!

К счастью, через несколько секунд я оказываюсь в пункте назначения.

– И это... больница?

Я точно провалилась под пол музея, но вместо темного подземелья передо мной – облачное небо и широкое цветочное поле. Я встаю и ступаю на цветы. Пахнет землей. Похоже, это не муляж. Но небо над головой – явно не настоящее (хотя и то, что я вижу каждый день, всего лишь проекция на куполе), ведь оно заметно ниже. Слишком ровная линия горизонта также выдает то, что это искусственное пространство.

Мимо, жужжа, пролетает пчела и садится на красный цветок, которого я никогда раньше не видела. Разве пчелы бывают такого цвета? Те, что я видела в Сноуболе, все были с желтыми брюшками.

– Добро пожаловать!

Ко мне подходит девушка в шляпе с широкими полями и длинной вуалью. В белых перчатках она держит довольно большой улей.

– Вы пришли в Зал детоксикации?

– А, я ищу больницу-мираж...

– Да, снаружи это место так и называют, но его настоящее название – Зал детоксикации.

На ней белый халат, как у врачей, а на груди – серебряный бейджик с надписью «Хва»^[5].

Остановившись передо мной, она удивленно на меня смотрит:

– О? Ко Хэри... нет, то есть...

– Чон Чобам.

Хва с радостью спрашивает:

– Вы одна? Кассир сказал, что вас двое.

В этот момент с неба падает Чо Мирю, сидящая на унитазе из фиолетового хрусталя – наверное, из зала номер четыре, – и приземляется в нескольких метрах от нас.

– А, это же...

Хва, увидев Чо Мирю, почему-то выглядит до странного довольной.

Чтобы отделить его от остального пространства, кабинет посреди цветочного поля представляет собой три деревянных комода, поставленных в форме буквы «П». В каждом комоде – сотни маленьких деревянных ящичков размером с ладонь, от которых исходит терпкий, горьковатый запах трав.

Хва наливает горячую воду в кружку с лимоном и кладет туда большой кусочек свежего воска.

– Обычно у меня нет времени угощать посетителей чаем.

Хва снимает шляпу с вуалью и оказывается примерно моего возраста, а в ушах у нее – по пять разных сережек.

– Хорошо, что вашему режиссеру можно доверять. Да и не нужно волноваться, что камера вас долго не снимает.

Ча Хян, наше доверенное лицо, должно быть, сейчас бродит по лабиринту музея, разглядывая туалеты.

Хва объясняет, что маршруты в музее строго разделены для актеров и режиссеров, а списки актеров, работающих в «Ли Бон Медиа Групп» и особняке Ли Бон, обновляются ежедневно, чтобы исключить возможность обнаружения Зала детоксикации.

– С медом чай еще вкуснее, – хвалит Чо Мирю, и Хва широко улыбается.

Чай действительно очень хороший на вкус.

Хва берет в одну руку металлическую папку, в другую – ручку и прочищает горло.

– Чтобы завести медицинскую карту, мне нужно задать вам несколько вопросов. Сначала имя, возраст и срок пребывания в Сноуболе.

– Чон Чобам, семнадцать лет, а что касается срока пребывания в Сноуболе, то не прошло еще и трех месяцев после того случая с разоблачением в прямом эфире...

Хва кивает и все записывает.

– Как вы узнали об этом Зале детоксикации?

На этот раз отвечает Чо Мирю:

– Я услышала о нем однажды, когда камеры выключились. Говорили, что в месте, где сходятся слепые зоны, спуск воды может вылечить травмы.

«В месте, где сходятся слепые зоны, спуск воды может вылечить травмы».

Отличная загадка. Музей туалетов – официальная слепая зона Сноубола. Слив там воду, попадаешь в больницу-мираж, где лечат травмы.

Чо Мирю горько улыбается.

– За семь лет в Сноуболе у меня был всего лишь один человек, которого я могла назвать другом – Ли Чхиёп... Мне повезло, что я услышала от него об этом месте.

Хва с сочувствием говорит:

– К счастью, вы это узнали и пришли сюда.

Она поправляет халат.

– Это Зал детоксикации для лечения травм от гипноза, а я – детоксиколог Хва. Конечно, это псевдоним. Мы используем имена в зависимости от дня недели, когда работаем.

Хва кладет папку и ручку.

– Ну что, начнем лечение? Ложитесь сюда.

Когда мы с Хва направляемся к кушетке, внезапно на небесном потолке вспыхивает красный свет. Весь, до этого синий, экран неба мигает красным цветом, окрашивая лица Хва и Чо Мирю, как и весь остальной кабинет и все цветочное поле, в алый цвет.

Встреча спустя шесть лет

Весь подземный потолок непрерывно мигает и превращается в беззвучно пульсирующий красный сигнал тревоги. Лицо Хва, которая улыбалась все время с тех пор, как мы встретились, становится серьезным.

– Это сигнал, что нужно поспешить с лечением! Чобам, скорее ложитесь!

Я послушно ложусь на кушетку и спрашиваю:

– Кто направляет этот сигнал?

– Кассир.

– А.

Похоже, все работники музея трудятся на благо больницы-миража. Чо Мирю встает рядом с кушеткой, словно охраняя меня, и оглядывается.

– Почему нужно спешить?

Красный сигнал мигает, постоянно заливая синее цветочное поле кровавым светом.

– Иногда бывает, что... – Хва, поколебавшись, встречается взглядом с Чо Мирю и продолжает: – актеры из медиагруппы Ли Бон или особняка обыскивают музей. Они особо ничего не делают. Скажем, что-то из ряда периодической проверки?

Чо Мирю хмурится и спрашивает:

– Вы больше опасаетесь «Ли Бон Медиа Групп», чем режиссеров?

Наконец красный сигнал гаснет, и возвращается спокойное синее небо.

– Да, режиссеры не догадываются, что это не обычный музей. Сцены, где актеры сидят на унитазе, автоматически перематываются при монтаже, так что почти никто из режиссеров внимательно не просматривает, что здесь происходит.

«Значит, кроме нас, еще есть те, кто опасается семью Ли Бон...» – думаю я.

Хва пожимает плечами и быстро заканчивает разговор:

– Ну что ж, давайте скорее начнем детокс...

В этот момент небо снова мигает красным, прерывая ее слова. Хва в панике оглядывается:

– Похоже, мне немедленно придется закрыть здесь все.

Она быстро снимает халат и бросает его вместе с нашими кружками в большой сундук.

– Простите, но придется отложить лечение. Поднимитесь наверх и посмотрите, что там происходит. Если все в порядке, то приходите завтра.

Наши с Чо Мирю взгляды пересекаются. Она кивает мне, затем хватает сундук, в который Хва торопливо складывает вещи, и останавливает ее.

– Мы не уверены, что сможем прийти завтра, – говорит Чо Мирю, обращаясь к удивленной Хва, – Ли Бон послали сюда людей не для обычной проверки, а из-за Чобам. – Второй сигнал тревоги гаснет, и на лице Хва появляется явное замешательство.

– Что? Что вы имеете в виду, говоря, что Ли Бон преследуют Чобам?

В ее глазах мелькает страх, и Чо Мирю отпускает сундук.

– Хва, мы не заставляем вас рисковать ради нас. Мы просим помочь нам...

Хва смотрит на меня, затем на Чо Мирю. Ее взгляд задерживается на Чо Мирю чуть дольше, и в нем появляется решимость. Она глубоко вздыхает и закрывает сундук.

– Чобам, вам очень повезло, что сегодня вторник.

Хва снова подходит к кушетке и помогает мне лечь. Мы с Чо Мирю, не успев сказать слова благодарности, наблюдаем за ее приготовлениями к детоксикации.

Сначала Хва достает из-под кушетки маленький улей размером с ладонь. На нем сидят пчелы с полосками разных цветов: желтые, белые, синие, зеленые и даже розовые.

– Когда вас загипнотизировали, вам, наверное, дали гипнотическое средство, растворенное в жидкости, например в воде или чае. Мы используем пчелиный яд как антидот, – объясняет она, помещая розовую пчелу в стеклянную колбу с длинной ручкой. Ее жало заметно длиннее, чем у обычных пчел. – Цветы здесь – это генетически модифицированные сорта, усиленные для создания антидота. Пчелы, собирающие с них мед, соответственно, тоже смогли эволюционировать.

Хва слегка приподнимает мою рубашку и располагает три стеклянные колбы с пчелами в виде треугольнике вокруг пупка.

– Будет немного больно.

Она поочередно встряхивает колбы, и пчелы впиваются в мою кожу жалом. Ощущение как от укола, но оно не прекращается сразу, а длится несколько секунд.

Хва убирает колбы с пчелами и говорит:

– Теперь, когда антидот распространится, вы почувствуете покалывание по всему телу. Как только дойдет до кончиков пальцев рук и ног, скажите.

Не успевает она договорить, как по телу разливается покалывание, словно от электрического разряда, распространяясь от центра живота во все стороны. Одновременно с этим к носу подступает неприятный запах гнили, как тот, который я ощущала от мужчины с синими бровями. Меня тошнит, и я быстро высовываю голову за край кушетки. Зеленоватая слюна с желудочным соком падает на синюю траву.

Чо Мирю, держа меня, спрашивает Хва:

– Это процесс выведения токсинов?

Хва роется в ящиках с травами, а потом подбегает к нам.

– Обычно рвоты не бывает... Это может быть симптомом отторжения.

– Отторжения?

– Если они использовали очень сильный гипнотический препарат...

Хва бежит обратно к ящикам, а я, обливаясь холодным потом, дрожу всем телом.

Глупая... В конце концов ты заплатить цену...

Это было последнее, что я услышала перед тем, как потерять сознание.

– Чобам...

Открываю глаза, услышав отчаянный зов, и вижу Чо Мирю, стоящую на коленях у кушетки. Она держит меня за руку.

– Чобам, ты очнулась?

– Чо Мирю... сколько я была без сознания?

– К счастью, недолго.

Стеклянные колбы все еще прикреплены к моему животу в форме треугольника. Из мест, куда ужалили пчелы, медленно сочится темная кровь.

– Хва сразу ввела нейтрализатор и вытянула кровь с ядом, – говорит Чо Мирю.

Хва, стоящая напротив, вытирает рукавом пот со лба и спрашивает:

– Какой запах вы чувствуете, когда начинается травма? Это, случайно, не запах гнилой рыбы?

– Как вы узнали?

Хва прикусывает губу и бормочет:

– Ах, так это был Бухэ...

– Что?

– Бухэ значит «гнилое море». Тех, кого он загипнотизировал, преследует запах морской гнили при активации травмы, отсюда и его имя.

Хва виновато добавляет:

– Никто из детоксикологов не может полностью снять гипноз Бухэ.

Чо Мирю вскакивает и спрашивает:

– Где его можно найти?

Хва с сожалением во взгляде качает головой:

– Никто не знает, кто такой Бухэ. Несколько актеров, пострадавших от него, описывали его по-разному: кто-то говорил, что это старик с желтыми глазами, кто-то – молодая женщина с языком змеи...

Действительно, по описанию совсем не похоже на мужчину с синими бровями, которого видела я.

– Бухэ – выдающийся гипнотизер, который появляется перед человеком словно из ниоткуда, не давая жертве осознать, что происходит. Он даже маскируется с помощью гипноза.

Хва протягивает мне синий сверток.

– Это антидот в виде пилюль. Принимайте их регулярно – это поможет.

Чо Мирю берет сверток и спрашивает:

– Но ведь должен же быть способ полного излечения?

– Бывают редкие случаи, когда контакт с объектом травмы приводит к исцелению. Но обычно люди из-за страха не могут даже приблизиться к объекту травмы. А гипноз Бухэ особенно силен.

Чо Мирю, словно что-то осознав, удивленно смотрит на меня.

– Значит, мне сильно повезло. Я была заперта в самолете и против воли вынуждена была столкнуться со своей травмой.

Хва убирает стеклянные колбы с моего живота.

– Простите, что, кроме этого, не могу ничем помочь.

Она добавляет с виноватым видом:

– Поднимайтесь первыми. Если потянете рычаг унитаза вверх, то вернетесь в зал. Как только я уберу здесь, то тоже пойду.

Я медленно встаю с кушетки и говорю:

– Нет, идем вместе. Мы и так задержали вас, так что не можем сейчас оставить вас одну.

Чо Мирю коротко кивает:

– Нам будет спокойнее, если мы увидим, что вы безопасно выбрались отсюда.

Хва, укладывая колбы в сундук, слегка улыбается.

– Вы все такая же.

– Что?

– Вы, наверное, не помните меня? Мы виделись всего раз шесть лет назад.

Я не сразу поняла, к кому она обращается, но радостный взгляд Хва, устремленный на Чо Мирю, подсказал мне ответ.

– С шести лет я росла в приюте в третьем квартале Сноубола. У меня там был друг, с которым мы не расставались ни на минуту, – говорит Хва, продолжая убираться в кабинете, – но потом его усыновила одна супружеская пара, а я осталась в приюте. Со временем он стал приходить ко мне весь в синяках: его приемные родители издевались над ним.

Я, приходя в ужас, прикрываю рот рукой:

– Боже мой...

– Когда он пригрозил, что пожалуется в полицию, они только рассмеялись ему в лицо. Оказалось, что их режиссер специально вырезал сцены насилия, потому что их сериал должен был быть легкой комедией о жизни и любви молодой пары.

Голос Хва погружается в воспоминания:

– В какой-то момент он перестал плакать. Наверное, привык к непрекращающемуся аду. Я каждый день молилась, чтобы его приемные родители умерли, и хотела, чтобы он вернулся в приют.

Чо Мирю, словно вспомнив что-то, говорит:

– Ты та девочка... которая приходила ко мне домой?

Хва улыбается.

– Да, ваш дом тогда был всего лишь в двух минутах пути от приюта. По дороге к вам я столько всего наслушалась о вас.

Маленькая Хва ждала момента, когда камеры выключатся на десять минут для перезагрузки. Но не смогла подгадать точное время и в конце концов просто заявилась домой к Чо Мирю и попросила убить тех людей. Чо Мирю отказалась. Причины не убивать не было, но, если бы она согласилась, эта тринадцатилетняя актриса стала бы соучастницей. Тогда Чо Мирю стала ждать момента, когда съемки приостановятся на десять минут. Она не убила этих людей, а лишь пригрозила им, что в следующий раз, если они тронут ребенка, они станут ее добычей. Ее впечатляющая репутация остановила насилие.

– Мы с другом очень хотели поблагодарить вас, но после этого не могли встретиться с вами.

– Я избегала вас. Не хотела, чтобы вы связывались со мной. – На лице Чо Мирю появляется легкая улыбка. – Но я попробовала печенье, которое вы упорно оставляли у моей двери.

– Правда? Их делал мой друг!

Хва весело смеется, а затем резко поднимает рычаг унитаза номер три, на котором я сижу. Меня не покидает теплая улыбка, и я быстро взлетаю вверх.

«Как здорово, что они снова встретились...»

Я спокойно выхожу из зала, чувствуя тепло на душе.

– Ча Хян!

Ча Хян, видимо вышедшая раньше из музея, теперь оборачивается и указывает на небо. Мыльные пузыри тихо опадают на землю, будто снег.

– А...

Так вот почему кассир дважды включал сигнал тревоги: один раз – чтобы предупредить о «Ли Бон Медиа Групп», второй – о начале катастрофы.

Я бегу к выходу и смотрю на небо. Позднее послеполуденное солнце светит еще ярко, как днем, и отражается в пузырях радужными переливами. Сверкающая, прекрасная картина – мыльные пузыри падают с неба. Пусть это и не дождь из колы, о котором мечтал Онги, Фрэн и в этом году не вытянул из лототрона разрушительное бедствие.

– Ча Хян, ты тоже выходи!

Я весело бегу в дождь из мыльных пузырей и тут же поскальзываюсь, больно ударяясь копчиком.

– А-ай!

Копчик ноет от удара. Я чуть не стукнулась затылком об асфальт.

– Вот, не зря же я говорила – не размахивай так руками!

Ча Хян, подходя ко мне с упреком, тоже поскальзывается. По дороге, где мы упали, поднимаются розовые и зеленые пузыри. Тру пальцами асфальт, пропитанный мылом, – и пена мгновенно вздувается.

– Вы в порядке? – доносится голос Чо Мирю, выходящей из музея, как вдруг раздается взрыв.

Мы все трое пригибаемся и затыкаем уши. Затем, скользя, будто на коньках по льду, ковыляем в сторону источника звука. За нами, как хвост кометы, клубится мыльная пена. Вскоре, обойдя колонну музея, мы видим, что в кассу врезался огромный, размером с дом, грузовик.

– Не-ет!

Хва, появившаяся с другой стороны, с криком бежит к кассе. Внутри, залитый кровью, с закрытыми глазами сидит кассир, который выдавал нам билеты. Это был тот самый мальчик, друг Хва, которого она защищала в тринадцать лет и который целый год приносил печенье к двери Чо Мирю.

Хва, поскользнувшись, ползет на четвереньках, как дикий зверь. Чем отчаяннее она движется, тем сильнее скользит.

Вот и началась катастрофа.

Желание, превратившееся в ад

– В течение года мы будем предоставлять вам полную стипендию. Сертификат вручит почетный профессор Ча Квибан.

При упоминании имени дедушки новички громко ликуют, и имя главного героя теряется в шуме.

– Стипендиат этого года, получившая высший балл на вступительных экзаменах, – Ча Соль.

Я уверенно встаю и иду к сцене. Все провожают меня взглядами. Среди них есть те, кто просто завидует, и те, кто верит глупым слухам, что я стала лучшей только потому, что я внучка режиссера Ча Квибана.

С каждым шагом я расправляю плечи шире. За шесть лет успею еще показать, насколько я всех их превосхожу.

– Пусть это будет первым шагом на пути к великой цели, студентка Ча Соль.

В отличие от официального тона, в глазах дедушки читается гордость за внучку.

– Спасибо. Я сделаю все, чтобы стать таким же выдающимся режиссером, как вы.

Я беру сертификат о стипендии и гордо возвращаюсь на место.

Дети с заурядными талантами наклоняются ко мне, чтобы разглядеть бумагу, где написаны слова «высший балл» и «стипендия».

– Что ты написала в плане сериала? Интересно, какой план надо написать, чтобы стать лучшей?

Я легко отмахиваюсь от бессмысленного вопроса соседки – что толку теперь знать об этом?

– Увидишь сама. Потому что я обязательно сниму его.

В плане я написала, что установлю камеры в особняке Ли Бон и создам сериал, где члены семьи Ли Бон будут главными героями. Я не понимала, почему еще никто не снял подобный сериал с гарантированно высочайшими рейтингами.

На собеседовании в киношколе экзаменаторы оценили мою идею лишь словом «забавно».

– Мы ценим ваши амбиции, но члены семьи Ли Бон не могут сниматься в сериале.

– Почему?

Конечно, они не актеры, но и режиссерами не являются.

– Они режиссеры этого мира – создают для нас необходимую нам инфраструктуру. А режиссеры не снимаются в сериалах.

Хоть в тот день я и получила отличную оценку, экзаменаторы показались мне слишком жалкими. Почему все так почитают Ли Бон? Почему они всегда выше нас и мы не можем их превзойти?

Даже наследник группы Ли Бон, Ли Бониль, не идет ни в какое сравнение со мной. И такой человек будет режиссировать мир, в котором я живу? Ну уж нет!

– Мам, я пришла.

По пути в магазин игрушек – я обещала Хян купить ей мыльные пузыри – захожу к маме на работу и оглядываю небольшую аптеку традиционной медицины. Прогорклый запах лекарств мне не по душе. Что мама нашла в этом месте, что даже, можно сказать, бросила семью и заперлась здесь?

– О, Соль... что ты здесь делаешь?

Мама удивленно округляет глаза, увидев меня. В ее руке стеклянная банка, в которой летают странные пчелы. Полоски у них окрашены в розовый, зеленый и голубой цвета, а их жала угрожающе длинные.

– Где ты взяла этих пчел?

Мама, немного растерявшись, медлит с ответом, и я беру инициативу на себя:

– Мама, садись. Давай поговорим.

Я весь день перебирала в голове утренние события.

– Соль, ненавижу тебя! Ты обещала пойти со мной! – Лицо Хян было полно обиды и разочарования.

– Соль очень хотела пойти на твои спортивные соревнования, но сегодня у нее церемония поступления в киношколу. – Папа, заворачивая обед для Сом и Хян, утешал ее ласковым голосом. – К тому же она стала стипендиатом, получив на экзамене самый высокий балл. Среди всех новичков она первая. Разве не здорово?

Семилетняя Хян вряд ли понимала, что такое «стипендиат», поэтому капризничать стала еще сильнее.

– Я тоже сегодня буду первой в забеге! Я хотела тебе показать...

Тут я достала свой козырь:

– Хян, вместо этого давай я вечером принесу тебе ту игрушку с мыльными пузырями, которую ты просила купить в тот раз.

Только тогда Хян, с красным от слез носом, улыбнулась и взяла папу за руку, а я ощутила жгучее чувство несправедливости. Когда мама ушла на работу, Хян не капризничала из-за того, что та не идет на ее соревнования. Маме было достаточно только поиграть немного с Хян после работы, чтобы услышать от нее слова «Мама, я люблю тебя».

С Хян точно было что-то не так: будто мама стала старшей сестрой, а я – мамой. Об этом мне и нужно было серьезно поговорить с мамой. К счастью, она, как и всегда, внимательно меня слушает и искренне извиняется.

– Если тебе жаль, хотя бы приходи с работы пораньше. Тебя не беспокоит, что Сом и Хян слишком привязаны к папе? Что, если они вырастут такими же мягкими и беспомощными, как он?

– Соль...

– Знаю, моя умная мама не выбрала бы недостойного мужчину. Но...

Лицо мамы еще больше темнеет.

– Соль, мы с папой разводимся.

Будто огромный колокол ударяет меня по затылку.

– Что? Но почему?

Самое большое достоинство папы заключается в том, что он любит маму больше всех.

– Я больше не могу оставаться в Сноуболе.

Даже мой умный мозг, уступающий только маме и дедушке, не может сейчас это постичь.

– Объясни так, чтобы я поняла.

Мама, с глазами, полными слез, гладит мое лицо.

– Прости, я не могу сейчас все рассказать.

– Если ты уйдешь, мы больше не увидимся. Я не собираюсь терять статус режиссера, но даже если так и случится, то я попаду в поселение для отставных режиссеров. А ты вернешься в тот ледяной ад снаружи.

Мама опускает голову, будто была виновата в чем-то, и долго молчит. Наконец она выдавливает из себя слова, и ее голос дрожит:

– Я ухожу, чтобы защитить вас. Если моя личность раскроется, ваша с папой спокойная жизнь закончится...

– Личность?

Мама, растерявшись, молчит и лишь вытирает слезы.

– Мам, чем ты занималась все это время?

Словно набравшись храбрости, мама понижает голос и быстро говорит:

– Как ты хочешь установить камеры в особняке Ли Бон, так и многие другие люди хотят изменить мир и действуют ради этой цели. Я тоже в этом участвовала, и сейчас мне нужно стереть все следы, пока меня не вычислили.

Ее теплая рука касается моей холодной ладони.

– Я не смогу простить себя, если из-за меня вы станете несчастны. Я не хочу осложнять вам жизнь, но также и не хотела бы, чтобы вы жили в таком мире, ведь вы достойны лучшего.

Карие мамины глаза смотрят на меня с жалостью.

– Хоть и медленно, но мир обязательно будет меняться. И тогда я обязательно...

Я грубо отталкиваю ее руку.

– Зачем менять мир? Ты что, герой? Какой герой бросает своих детей?

С этими словами я выбегаю из аптеки. Я была так зла, что забыла купить мыльные пузыри, но, к счастью, Хян не плакала из-за этого. После того вечера мама больше не вернулась, а Хян еще долго плакала, каждый день ища ее.

Она ушла, даже не попрощавшись с Сом и Хян, и с этого момента я стала желать, чтобы мир изменился: хотела встретиться с мамой и высказать ей, как я возмущена ее безответственным поведением. Я хотела, чтобы мама, актриса в отставке, не могла больше прятаться во внешнем мире под предлогом того, что в Сноуболе опасно.

Примерно через десять лет после того, как мама ушла из нашей жизни, я поняла, что мое желание превратилось в извращенную жажду. За это время я успела обручиться с Ли Бонилем и разорвать помолвку, после чего он умер, как сказали, от обострения болезни, хотя до этого никогда ничем не болел. Его внезапная смерть еще больше разожгла во мне желание разоблачить истинное лицо семьи Ли Бон.

– Как с таким лицом она сможет выйти замуж за наследника Ли Бон? Это невозможно.

Когда дедушка заменил трехлетнюю Ко Хэри на другую девочку всего лишь из-за ожога, я наконец осознала, что натворила. Я хотела, чтобы было несколько двойников Ко Хэри только на случай болезни или несчастного случая.

Но дедушка и Ко Мэрён считали этих детей, растущих во внешнем мире, запасными вариантами и были одержимы идеей выдать Ко Хэри замуж за Ли Бонхве, чтобы и самим стать выдающейся семьей. Когда я говорила об изменениях, которые Ко Хэри может привнести в мир, войдя в семью Ли Бон, дедушка лишь смеялся:

– Соль, ты все еще не повзрослела? Думаешь, благодаря кому мы так живем?

– Дедушка, не думала, что вы довольствуетесь малым.

Сказав это, я поняла: для меня важно доказать, что семья Ли Бон не имеет права властвовать надо мной. Я хотела показать, что смогу, не покидая семью, добиться того, чего мама так и не смогла.

Если бы я начала это ради спасения мира для себя и тех, кто мне дорог, прямо как ты, мама, я бы не стала так безжалостно топтать жизни других людей ради своей цели.

Если ты, чтобы создать для нас лучший мир, продырявила наши с сестрами жизни, то я, желая лишь доказать свою правоту, превратила жизни созданных мной детей в ад.

* * *

Начальник Ким, вернувшись из телефонной будки после звонка в следственный изолятор, насмешливо говорит мне:

– Скоро прибудет другая конвойная машина с крепкими цепями противоскольжения.

Двое полицейских, сидящих по бокам от меня, еще крепче сжимают мои руки.

Я молча смотрю на падающие мыльные пузыри. Вспоминаю маленькую Хян, которая весело бегала за радужными пузырями, выпущенными из игрушечного пистолета, и говорила: «Хочу показать маме».

Иногда я думаю: «Если бы ты не ушла, жили бы мы по-другому?»

Нет, в любом случае я бы ослепла от своих желаний и стала преступницей. Когда мир изменится, пожалуйста, вернись. Вернись и отругай меня. Обними нашу все еще милую Хян, похвали Сом за ее достижения. Чтобы мир, в котором будут жить эти дети, едва вырвавшиеся из ада, стал хоть немного безопаснее и теплее.

9788936478292

Врач, входя в операционную, сказал, что сделает все возможное. Он так и не ответил на вопрос о том, выживет ли друг Хва, чья униформа была вся залита кровью.

Мы с Чо Мирю садимся на скамейку перед операционной, по обе стороны от Хва.

Дорога в больницу была настоящим адом. Повсюду аварии, пробки на всех дорогах, люди, лежащие на земле и зовущие на помощь, крича, что у них сломаны ноги или руки. Машины скорой помощи, выехавшие им на помощь, и полиция, отправившаяся разобраться с ситуацией на дорогах, тоже оказались заблокированы – только сирены громко выли.

– Большое... спасибо... Я бы одна не довезла Мока до больницы.

Хва кланяется Чо Мирю, а та машет рукой, отказываясь от благодарности. Пока мы тащили кассира, которого Хва называет Моком^[6], до больницы, Чо Мирю постоянно падала на скользком асфальте, и теперь ее руки и локти в ссадинах. На голенях Хва остались следы крови, стекающей ниже колен.

– Чобам, я искренне благодарна вам. Спасибо.

Идея посадить Мока на надувной круг для плавания принадлежала мне. Два круга, которые мы брали с собой на озеро, находящееся в горах, во время прошлого отключения электричества, все еще лежали в багажнике. Мы сложили два круга один на другой и посадили на них Мока. Хва поддерживала сзади его голову, периодически проверяя пульс, я держала его ноги, а Чо Мирю тянула круги за веревку. Ча Хян осталась в машине, которую мы не могли бросить посреди дороги. Мы дошли до ближайшей больницы в SNOW TOWER. Больница была переполнена пациентами с переломами и травмами, которые либо приползли, либо приковыляли сюда.

– Я на минутку отойду позвонить.

Чо Мирю осторожно встает, когда прошло уже больше двух часов с тех пор, как мы расстались с Ча Хян. Хва, сидевшая неподвижно, вздрагивает и фокусирует взгляд. Она говорит нам, что мы можем идти, но Чо Мирю качает головой и обещает скоро вернуться.

Смотря вслед Чо Мирю, Хва бормочет:

– Я всегда буду перед вами в неоплатном долгу.

– Чо Мирю так не считает, что вы, – говорю я.

Слышится звук стрекотания, и Хва устало кивает.

Камеры выключены, но никто не отдыхает. Пациентам лечение важнее десятиминутного перерыва, а медики несут ответственность не только как актеры, но и как врачи.

Убедившись, что свет в операционной не погас, Хва вздыхает с облегчением.

– Она правда очень хороший человек, – говорит Хва, глядя в сторону, куда ушла Чо Мирю. – Если бы она встретила нормального режиссера, ее жизнь была бы совсем другой... Это был ужасный сериал.

Я немного удивленно спрашиваю:

– Вы смотрели сериал Чо Мирю?

Я думала, что Хва – актриса, родившаяся и всю жизнь прожившая в Сноуболе.

– Это был первый сериал, который я нашла в архиве киношколы, когда поступила.

– Киношколы?

Хва оглядывается. Операционная пуста, но чуть дальше толпятся раненые.

– Вас не удивляло, как детоксикологи могут весь день находиться в подземелье, не беспокоясь о камерах?

– А-а.

Обычному актеру невозможно целый день нарушать правила в слепой зоне без ведома режиссера.

– Только те, кто не обязан сниматься, могут стать детоксикологами. Например, члены семьи режиссера или студенты киношколы.

Я тоже оглядываюсь и понижаю голос:

– То есть родственники режиссеров и будущие режиссеры работают на благо актеров?

Хва горько улыбается.

– Посмотрим еще, сможем ли мы стать режиссерами. Мы подписали соглашение, что при малейшем подозрении уйдем из киношколы и покинем Сноубол.

– И вы готовы в любой момент отказаться от гарантированного будущего?

– Здесь все работают с таким настроем.

Я не понимаю.

– Почему все рискуют своей жизнью...

– А вы, Чобам, почему так поступили?

– Что?

– Когда вы ворвались на телестанцию. Вы и другие тоже рисковали жизнью.

– Потому что это касалось наших жизней...

Хва смотрит на закрытую дверь операционной.

– Сначала я просто думала, что это неправильно. Моя мама, режиссер, была вынуждена расстаться с ребенком, родившимся в Сноуболе, когда ее уволили. А таких хороших людей, как Чо Мирю, изображали в сериалах безжалостными убийцами... Потом я стала желать, чтобы мир хоть немного изменился, стал хоть чуточку лучше. Я не могу исправить весь мир, но хочу делать то малое, что в моих силах.

– Так вы, когда поступали в киношколу, с самого начала не собирались становиться режиссером?

Хва с гордостью указывает на операционную.

– Нет, это все благодаря ему.

На лице Хва, пока она вспоминает те времена, появляется легкая улыбка.

– Мок поступил в киношколу на год раньше и стал уговаривать меня присоединиться к нему, убеждая меня, что здесь я смогу делать то, что хочу.

Смотря на ее улыбку, я вдруг интересуюсь залом детоксикации.

– А кто нашел такое большое подземное слепое пятно? Кто построил там такой большой зал?

Хва выглядит смущенной моим вопросом.

– Простите, но это я не могу вам рассказать.

Я киваю с сожалением, но любопытство о детоксикологах и больнице-мираже захлестывает меня. Искусственное небо там было похоже на миниатюрную версию купола Сноубола, и даже под землей не было душно.

Здесь работает та же система вентиляции, что и под куполом Сноубола.

Та женщина, которую я встретила на свадьбе Фрэна...

Я роюсь в сумке. Кажется, я туда положила визитку, полученную в тот день...

– Вот.

Я быстро протягиваю визитку Хва. Нужно спросить, пока камеры не включились.

– Это тот человек, который построил зал?

Если она строит такие особые места, как больница-мираж, то может знать и о зеркальном лифте. Ведь Ли Бон тоже наверняка нанимали кого-то, чтобы построить подземный лабиринт.

Хва удивленно спрашивает:

– Откуда у вас эта визитка?

– Я получила ее от человека, который построил свадебный зал Фрэна Крауна. Лично от нее получила.

– Лично? – Глаза Хва расширяются, будто она услышала что-то невообразимое.

Затем и я прихожу в удивление:

– О! У меня сейчас не проявились симптомы травмы от гипноза!

Даже думая о зазеркальном лифте и подъемнике, я не чувствую запаха гнилой рыбы.

Хва впервые за это время улыбается, а вскоре возвращается Чо Мирю. Она кажется более расслабленной, чем тогда, когда уходила.

– Я только что говорила с Синэ. Оказывается, все рано ушли с работы и уже давно были дома. Похоже, наоборот, волновались за нас. Сказали, что я уже давно должна была установить телефон в машине, и сильно отругали меня за то, что я не послушалась, когда они предлагали это сделать.

– А Ча Хян?

– Хян, похоже, застряла на дороге. Звонила из ближайшего полицейского участка.

Я чуть не выпалила при Хва, что рада, что все в порядке, но вовремя остановилась – меня вырвало из-за запоздало проявившихся симптомов травмы.

Я дважды обхожу больницу и выбираю телефон-автомат, находящийся в самом укромном месте.

Беру трубку и по очереди набираю длинный номер с визитки: 9, 7, 8, 8, 9... Это совсем не похоже на обычный телефонный номер, но, пока Чо Мирю отходила за водой для меня, страдающей от тошноты, Хва шепнула, что я должна набрать этот номер, чтобы связаться с тем, кого ищу. Это все, что она могла сказать.

...9, 2. После тринадцатой цифры, не дожидаясь гудка, кто-то сразу снимает трубку.

– Алло.

Я теряюсь от того, как быстро установилось соединение.

– Э, ну...

Меня снимает камера, установленная на монетоприемнике телефона.

– Я ждала вашего звонка. Приедете сейчас в мою мастерскую?

Это голос той женщины.

– Сейчас?

Уже почти одиннадцать вечера.

– Где ваша мастерская?

– На окраине Сноубола.

Тогда это довольно далеко от SNOW TOWER, находящейся в центре.

Я поворачиваю голову и за большим окном вижу, как мыльные пузыри все еще тихо опадают, погружая землю в хаос.

– Как вы знаете, сейчас трудно доехать куда-то на машине. Я тоже хочу встретиться с вами как можно скорее, но...

– Я не говорила приезжать на машине.

– Что? Тогда как?..

– Хорошо, что вы в SNOW TOWER.

– Откуда вы знаете?

– Садитесь в любой лифт и жмите на этаж, указанный на визитке.

Я переворачиваю визитку. Из трубки доносится слабый смех женщины.

– Когда приедете, там будет зеркальный лифт.

– Что?

Меня охватывает запах гнили, и грудь сжимается.

– Тогда до встречи, будьте осторожны.

– Подождите! Какой этаж...

Но женщина уже повесила трубку.

На визитке по-прежнему изображен лишь символ лестницы с закругленными краями и тринадцатизначное число. Тем не менее я в спешке выбегаю.

Стою в коридоре, где восемь лифтов, и жду, когда в одиночестве смогу занять один из них. Пациенты продолжают прибывать, а у людей, примчавшихся в панике, волнуясь о близких, видны синяки под глазами. Смотреть на их лица, полные боли и тревоги, – настоящая пытка.

И в этом ужасном зрелище я замечаю женщину, которую видела несколько часов назад на входе в музей. Она сидит на скамейке у палаты и спокойно читает газету.

Простое ли это совпадение?

Я вытягиваю шею и оглядываюсь, а женщина поднимает газету, закрывая лицо. В этот момент люди выходят из лифта на этаже, где находится больница, и я сразу же сажусь в лифт, двери которого быстро закрываются.

Дрожащей рукой набираю тринадцатизначный номер с визитки: 9, 7, 8, 8, 9, 3, 6, 4... Со стороны это выглядит как обычная детская шалость. Башня SNOW TOWER – двестичетырехэтажное здание, и без специальной карты допуска посетители могут попасть только на первый и семьдесят второй этаж больницы. Я упорно набираю 9788936478292-й этаж.

После последней цифры что-то щелкает, и свет внутри гаснет.

Недосягаемое зеркало

«Что это? Я что, сломала лифт, нажимая кнопки как попало?» – проносится в мыслях, но в этот момент на табло над дверью лифта загорается ослепительно яркий зеленый свет. Раздается гул, и лифт начинает двигаться вверх, а цифры на табло стремительно растут, начиная с семидесяти трех: 333, 7189, 284752, 3579301348... Скорость такая, что глаза не успевают следить за изменениями.

Сначала лифт поднимается, но вскоре начинает двигаться горизонтально, а затем резко падает вниз. Я крепко хватаюсь за поручень. Бешено растущие цифры постепенно замедляются, а через мгновение лифт останавливается с тихим звоном. На табло высвечивается число: 9788936478292.

Я пытаюсь успокоить бешено колотящееся сердце и глубоко дышу, пока двери лифта медленно открываются. Как только путь открыт, я не задумываясь делаю шаг вперед, но, испугавшись, резко отскакиваю назад и падаю на пол. Из-за прохладного ночного ветра волосы встают дыбом.

– Что это?..

За дверью лифта – внешняя стена башни SNOW TOWER. Другими словами, за открытыми дверями – пропасть высотой в двести этажей.

В ночном небе на высоте двухсот этажей парит зеркало. Оно выглядит точно так же, как то, что я видела в Запретном лесу – месте, где не установлены камеры. Тогда я, выйдя из овального зеркала без рамы – спрятанном у гигантского тысячелетнего дерева, – столкнулась с Ли Бонхве. Я пригибаюсь и ползком подбираюсь к двери лифта. Внизу, в головокружительной глубине, раскинулся ночной город. Машины, маленькие, как муравьи, движутся в ряд, мигая желтыми и красными огнями. Людей почти не видно – они слишком малы. Сильный порыв ветра заставляет меня в страхе отползти назад. Я сажусь, опираюсь на стену и смотрю на зеркало перед собой. Как далеко оно от лифта? Метра два? Три?

Когда приедете, там будет зеркальный лифт.

Она что, хочет, чтобы я прыгнула туда?

Это так абсурдно, что у меня на глазах чуть не наворачиваются слезы.

Я звонила, надеясь узнать хоть что-то о своем козыре против Ли Бон – о зеркальном лифте и подземной электростанции. Женщина знала об этом значительно больше, чем я ожидала, но что с того? Нет гарантии, что она мне поможет.

Я стучу ладонью по груди в надежде, что тошнота и тяжесть, оставшиеся после приступа, уйдут.

Но... она же как-то связана с залом детоксикации, который помогает актерам. Может, такой человек с радостью поможет и мне? Изменение мира для спасения самой себя может начаться прямо здесь.

– Да, но все же! Если посылаете человека в такое место, предупредили бы заранее!

Хоть я и ругаю ее за безрассудную беспечность, при этом прикидываю свои шансы благополучно запрыгнуть в то зеркало. Представляю, как падаю с высоты в сотни метров, и вспоминаю Купера Рафалли. Его ужасную смерть, когда даже его крик заледенел у него во рту. У меня немеют руки и ноги, выступает холодный пот.

– Нет, должен быть другой способ.

Для начала попробую позвонить ей еще раз.

С трудом, на дрожащих ногах, встаю и осторожно подхожу к панели. Хочется закрыть двери, чтобы избавиться от головокружения, но, сколько бы я ни нажимала кнопку закрытия дверей, ничего не происходит. Все огни погашены, горит только надпись: 9788936478292. Нажимаю на семьдесят второй этаж, на котором находится больница, на первый и на все другие этажи, но лифт никак не реагирует.

– Неужели он настроен так, чтобы я в результате все равно прыгнула в то зеркало?

Ноги подкашиваются, и я сажусь перед панелью. Внизу, куда даже смотреть не хочется, раскинулся сверкающий ночной город.

Вдруг я замечаю, что дождь из мыльных пузырей не идет. Странно... В первый день катастрофа не может прекратиться.

И в тот же миг с ночного неба начинают падать мыльные пузыри. Невероятно идеальное совпадение.

Я крепко хватаюсь за длинный поручень в лифте и вытягиваю вторую руку наружу. Один пузырь, падающий с неба, оседает мне на ладонь. Сжимаю руку, лопая его. Он сразу же лопается, но... как будто чего-то не хватает.

Тут я вспоминаю о разноцветной пене, которая образовывалась вместе с мыльными пузырями.

– Точно, пена...

Не успеваю я договорить, как на руке появляется пена. Снова.

– Это же... иллюзия, созданная моим разумом.

Бывают очень редкие случаи, когда контакт с объектом травмы приводит к исцелению. Но обычно люди даже не могут приблизиться к объекту из-за страха.

Теперь я понимаю, что имела в виду Хва, говоря о страхе.

Страх приблизиться к объекту травмы не из-за самого объекта, а из-за галлюцинаций, вызванных гипнозом...

Никто не пойдет навстречу объекту травмы, преодолевая страх умереть в авиакатастрофе или упав с высоты в сотни метров.

Но что, если это не иллюзия?

Подавляя сомнения и тревогу, я поднимаюсь на ноги и глубоко вздыхаю. С отдающимися в ушах ударами сердца шагаю в иллюзию, парящую на высоте сотен метров. Сначала переношу вес на заднюю ногу и потом осторожно вытягиваю левую ногу вперед.

– Что?

Нога упирается во что-то прочное. Невероятно, но воздух здесь оказывается твердым. Я немного смещаю вес вперед.

– Я не падаю!

Мои ноги шагают по ночному небу. Я кружусь на месте и смеюсь. И правда, если бы вид подо мной был реальным, все дороги были бы забиты многочисленными авариями, спровоцированными катастрофой. Как только я об этом думаю, машины вдруг начинают сталкиваться, и дороги парализует.

В этот момент за спиной двери лифта закрываются. Чтобы не поддаться страху, что не смогу вернуться в безопасное место, я смотрю только вперед. Вниз тоже отказываюсь смотреть. Даже если я знаю, что это иллюзия, страх высоты никуда не девается.

С покалыванием в пальцах ног я делаю еще один шаг вперед, как вдруг кружится голова, и мир переворачивается вверх дном. Я рефлекторно зажмуриваю глаза, а затем сразу же открываю их, надеясь, что ничего не случилось.

Но за это время пейзаж передо мной полностью изменился.

В белой комнате, излучающей слабый свет, висят сотни зеркал, похожих на то, что парило в воздухе. Они плотно покрывают стены, потолок и пол.

– Что это еще такое? Неужели я должна найти, какое из них вход в настоящий зеркальный лифт? Не зря Бухэ считается лучшим гипнотизером Сноубола.

Я прикасаюсь к ближайшему зеркалу, и оно тут же трескается. Мое отражение в паутине трещин насмешливо улыбается и говорит:

– Чон Чобам, ты правда думаешь, что сможешь победить президента корпорации «Ли Бон Медиа Групп»?

Я инстинктивно оборачиваюсь, и в другом зеркале еще одно мое отражение смотрит на меня с жалостью.

– Какой у тебя план? Разоблачить подземную электростанцию? Думаешь, Ли Бон рухнут, если выяснится, что геотермальное тепло – подделка? Фальшивое тепло никому не вредит.

В одном зеркале я плачу навзрыд, в другом – кричу с перекошенным от ярости лицом.

– Почему ты не понимаешь, что из-за тебя и другие подвергаются опасности!

– Я не хочу умирать! Не хочу!

Я затыкаю уши и одно за другим пинаю ногой уродливые отражения. С треском стекла разлетаются миллионами осколков, но зеркал здесь бесконечно много, так что какофония голосов из сотен зеркал становится все громче. Я отчаянно затыкаю уши и сажусь на пол, но и на полу миллион зеркал. Странные шепоты, вздохи, смех и плач окружают меня отовсюду.

– Пожалуйста! Хватит!

Но громче всего кричу я.

– Я не могу просто сидеть на месте и позволить им все у себя отнять!

Все звуки мгновенно умолкают.

Я продолжаю лежать, скорчившись на полу. Лишь немного приподнимаю голову. Из трещин разбитых зеркал просачивается вода. Сначала она стекает медленно, как дождь по стеклу, а затем хлещет, как прорвавшаяся плотина.

– Ничего, это всего лишь иллюзия.

Я встаю, пошатываясь, но холодная вода мне уже по пояс.

Ощупываю одежду – она мокрая и тяжелая.

– Вода вполне реальна...

В следующее мгновение меня накрывает огромная волна, поглощая с собой белую комнату. Я отчаянно барахтаюсь в бурлящей воде. Поднимаю подбородок, чтобы сделать вдох, но в рот заливается горькая морская вода.

Запах гнилого моря наполняет комнату.

– С-спасите...

Бесконечные волны погружают меня под воду. Пузыри изо рта и носа мешают видеть. Я задыхаюсь, бешено молочу руками и ногами, но снова глотаю воду. Тело постепенно коченеет, сердцебиение замедляется.

Неужели я так и умру?

Я вспоминаю Хва, ползущую на четвереньках к потерявшему сознание Моку. На ее образ накладываются лица мамы, бабушки, Онги. Моя семья также ползет ко мне, к моему мокрому трупу, на четвереньках. Из их рук, коленей и даже глаз течет кровь, будто слезы. А за их спинами президент Ли Бонён удовлетворенно расплывается в улыбке.

В конце концов у тебя отберут даже то, что ты до последнего будешь пытаться защитить.

– Нет, этого не будет.

Я не позволю тебе разрушить мой мир.

Выдыхаю последние пузырьки воздуха из легких и медленно двигаю кончиками пальцев. Тут же понимаю, что могу дышать под водой. Я двигаю руками и ногами, как тренировалась неделями в бассейне, и рассекаю воду. Плыву к единственному оставшемуся зеркалу, погруженному в море.

Вскоре в зеркале отражается мое лицо. Я думала, что плыву под водой, но в зеркале отражаюсь я, стоящая на полу.

Море, поглотившее меня, – иллюзия, а это зеркало – настоящее. Как только я это осознаю, вся вода в комнате мгновенно испаряется и передо мной расстилается реальное пространство. Оглядываюсь и вижу лифт башни SNOW TOWER, а перед ним стоит маленький стол. На полу – разбитая ваза, лужа воды и сотни цветов, таких же, как в зале детоксикации. Больше ничего нет, даже камер. Моя футболка мокрая в районе талии – наверное, я, испугавшись иллюзии и пятясь назад, опрокинула вазу.

Я снова смотрю на свое отражение в зеркале и протягиваю руку.

Внутри зеркального лифта, как всегда, темно, и на этот раз он движется сам. Стремительно взлетает, быстро покидая темный туннель, и поднимается все выше и выше по ночному небу, где летают мыльные пузыри, – словно ракета из военной цивилизации.

Так зеркальный лифт достигает огромной крыши Сноубола. И там меня встречает самый искусный архитектор нашей эпохи.

История, о которой не пишут в учебниках

– Почему так долго? – озадаченно спрашивает женщина, сидя в инвалидном кресле. На лице у нее читается усталость.

Когда я в последний раз смотрела на часы, ожидая лифт в больнице, было чуть больше одиннадцати вечера, но часы на ее запястье показывают, что сейчас почти пять утра. Видимо, иллюзия длилась довольно долго. Или, может быть, когда я думала, что задыхаюсь и теряю сознание, я действительно его потеряла.

– Вы не представляете, как трудно было добраться сюда, – говорю я, следуя за ее инвалидным креслом, колеса которого движутся автоматически.

Оно выглядит точно так же, как то, на котором она была на свадьбе Фрэна. Впервые вижу кресло, которое движется само по себе. Ни во внешнем мире, ни в сериалах Сноубола таких не было. Женщина оглядывается, чтобы проверить, иду ли я за ней, а кресло в это время само по себе останавливается.

Я спрашиваю ее об этаже, до которого можно доехать, только нажав поочередно на цифры с визитки: правда ли, что лифт, прибывший на этот этаж, не закрывает двери и не двигается на другие этажи, пока человек не выйдет? Она кивает и добавляет, что это секретная слепая зона башни SNOW TOWER. Затем я благодарю ее легким поклоном, и она хмурит брови:

– За что?

– Благодаря тому, что лифт не двигался, я смогла встретиться лицом к лицу со своей травмой.

Даже думая о зеркальном лифте, я больше не чувствую запаха гнилой рыбы. Женщина, будто не понимая, о чем я, слегка улыбается и указывает на желтое одноместное кресло.

– Садитесь туда.

Ее мастерская окрашена в теплый кремовый цвет. Большое зеркало, соединенное с зеркальным лифтом, заменяет входную дверь, а в конце короткого коридора – гостиная. Простое пространство без телевизора или даже маленького окна. Рядом с желтым креслом на вешалке висит толстое меховое пальто, явно не по сезону.

Я сажусь за прямоугольный металлический стол с закругленными углами и снова задаю вопрос:

– Зеркальный лифт может взлетать, как ракета?

Женщина слегка улыбается и останавливает кресло напротив меня.

– Тоннель лифта от вершины SNOW TOWER до этого места сделан из тех же стеклянных панелей, что и купол Сноубола.

Находясь внутри тоннеля, можно увидеть внешний пейзаж, но снаружи тоннель не виден из-за неба, проецируемого на экране. Она заканчивает краткое объяснение, добавив, что то же самое касается внешних стен мастерской.

– Как в таком месте может быть мастерская... или, вернее, где именно мы находимся?

После ее объяснения я еще больше заинтригована и наклоняю голову, а она уверенно улыбается.

– Давай увидишь все своими глазами.

Ее правая рука берется за один из углов стола. Вся столешница начинает светиться ярким светом, как фары автомобиля. Я смотрю на потолок и вижу, что часть, на которую падает свет, превратилась в зеркало.

– О-о?

То же самое было на куполе поселения для отставных режиссеров, когда фары грузовика, управляемого выжившей Хван Санной, осветили его.

Женщина подбородком указывает на белое меховое пальто, висящее на вешалке рядом с креслом.

– Сначала оденься как следует.

Она ловко надевает меховое пальто, которое до этого лежало у нее на коленях, как одеяло.

– Я сделала его длинным, чтобы оно закрывало и ноги.

Сказав это, она надевает капюшон и плотно завязывает шарф с обеих сторон.

– Вы предлагаете выйти наружу? На крышу купола?

– Точно.

Не удержавшись от усмешки, я напоминаю:

– Одного толстого пальто недостаточно для внешнего холода.

– Не беспокойся об этом.

С этими словами она бросает мне что-то. Так обычно метают ножи.

– Прикрепи это под футболку, прямо на кожу. Со стороны сердца.

Мои рефлексы ловят предмет – это похоже на пластиковое игрушечное сердце.

– Прикрепить это к сердцу?

Женщина шутливо улыбается:

– Любовь ведь согревает сердца.

Я раздумываю, как реагировать на эту бессмысленную шутку, а она просит, чтобы я доверяла ее технологиям, похлопывая рукой по самодвижущемуся креслу. С сомнением я прикрепляю пластиковое сердце к груди. Его нижняя поверхность изогнута так, что плотно прилегает к коже. Затем беру белое меховое пальто с вешалки.

– Это же...

Я думала, что это меховое пальто, но на ощупь оно оказывается очень тонким и мягким, сотканным из полупрозрачных трубок. Женщина, все еще улыбаясь, на этот раз говорит что-то более правдоподобное:

– Это функциональная одежда с отличными теплоизоляционными свойствами.

Она снова берется за край стола и дважды щелкает пальцами. Тут же пол под нами в форме ромба отделяется от остальной платформы, и мы вместе с креслами медленно поднимаемся вверх. Проходим сквозь зеркало на потолке и оказываемся на крыше Сноубола.

– Ух ты...

Зрелище, заставляющее забыть о холоде внешнего мира, раскидывается под ногами. Между живописными огромными горами и бескрайним морем – круглая звезда жизни, Сноубол. Внутри и снаружи купола одновременно восходят два солнца – одно, порожденное природой, и другое, созданное руками человека.

Но из моего рта, как облако, вырывается не восхищение, а печальный вздох. Даже с этой высоты отчетливо видна мыльная пена, поглощающая город, как туман.

Слизистая оболочка носа замерзает. Я моргаю, и на ресницах образуются снежинки. На одном из углов стола ярко высвечивается текущая температура: минус тридцать восемь градусов. Даже ранним летним утром во внешнем мире нельзя забыть о суровом холоде.

– Я сделаю теплее.

Женщина проводит ладонью по гладкому серебряному столу, и из него мгновенно исходит тепло.

– Ух ты, как удивительно!

Она удовлетворенно улыбается:

– Ты спрашивала, где мы? Это офис руководителя, который строил купол Сноубола и проектировал город.

Не верится, что я нахожусь в таком важном месте.

– Раз уж мы здесь, давайте выпьем чай.

Она достает из ящика чайник и чашки, ставит их на стол, и вода начинает медленно закипать.

Я с удивлением наблюдаю за этим процессом:

– Как этот стол нагревается?

За спиной женщины, неторопливо заваривающей чай, виднеется красное зарево солнца, скрытое тучами.

– В него встроена батарея.

Протягивая мне чашку с черным чаем, она спрашивает:

– Слышала, ты спрашивала Хва обо мне?

А кто нашел такое большое подземное слепое пятно? Кто построил там такой большой зал?

– Что тебя интересовало?

У меня столько вопросов, что мысли путаются.

– Ну, для начала, как мне вас называть... На визитке не написано имя.

– Ах да, на свадьбе я не успела представиться. Пришлось уйти, пока люди Ли Бон не увидели нас вместе.

Она неловко улыбается.

– Меня зовут Син Ичхэ. Но все зовут меня просто директор Син. Хотя я, конечно, не управляю компанией официально.

Син Ичхэ... Я перебираю имя в уме, но не могу припомнить никого с таким именем. Это человек, который построил свадебный зал из стекла на поверхности моря, а сейчас пьет чай на вершине Сноубола, но его имя и лицо никому не известны.

– Если фамилия Син, то... значит, вы не из семьи Ли Бон? Откуда вы тогда знаете о зеркальном лифте и даже пользуетесь им?

Директор Син Ичхэ опускает глаза, пьет чай и улыбается.

– Прежде чем спрашивать об этом, разве вам не интересно, как я узнала, что вы умеете пользоваться зеркальным лифтом?

Когда мы разговаривали по телефону, директор Син Ичхэ говорила, не сомневаясь в том, что я знаю, как пользоваться подъемником.

– Через несколько дней после того, как вы разоблачили злодеяния Ча Соль и Ча Квибана в прямом эфире новостей, президент Ли Бонён пришла ко мне в мастерскую.

– Президент Ли Бонён лично?

В то время она ведь уже лежала в больнице и полностью отошла от дел группы.

– Да, она приказала полностью удалить биометрические данные Чон Чобам из зеркального лифта.

– Что?

– В зеркальном лифте были зарегистрированы ваши гены, радужная оболочка и отпечатки пальцев.

Сбитая с толку, я слушаю, как директор Син Ичхэ спокойно объясняет:

– Зеркальный лифт – это особое транспортное средство, которым могут пользоваться только те, чьи биометрические данные зарегистрированы в системе. Даже в семье Ли Бон зарегистрированы только президент Ли Бонён, вице-президент Ли Бонсим и наследник Ли Бонхве.

– Президент Ли Бонён поручила управление такой важной системой... постороннему?

Солнце, вышедшее из-за туч, ярко освещает лицо директора Син Ичхэ, подчеркивая гордость на ее лице.

– Не поручила.

– Что?

– Мои предки создали эту систему, и мы продолжаем ею управлять.

– Предки?

– Предыдущий президент Ли Бон придумал лишь концепцию Сноубола, а воплотили идею в реальность мы.

Директор Син Ичхэ приподнимает брови и ухмыляется:

– Мы проложили сложные, словно кровеносные сосуды, кабели внутри этого огромного черепа, подключили камеры и создали особое устройство, автоматически редактирующее собранные пленки, заложив таким образом основу для существования Сноубола.

От этого ошеломляющего рассказа у меня пробегают мурашки по спине.

– Я никогда не слышала имени архитектора Сноубола. На уроках нам усердно рассказывали о семье Ли Бон, но почему нам совсем не говорили о людях, которые построили этот купол и всю систему...

Директор Син Ичхэ стирает улыбку с лица и говорит:

– Предыдущий президент Ли Бон хорошо знал, что на небе может светить только одно солнце. Он, вероятно, боялся нашей технологической мощи.

– Хотите сказать, что предыдущий президент Ли Бон намеренно стер вашу семью из истории Сноубола?

Директор Син Ичхэ качает головой с горькой улыбкой:

– Нет, это мы предложили.

– Что?

– Мы не хотели быть записанными в историю. Мы просто хотели тихо жить как управляющие этой системой. Мы не стремились стать вторым солнцем на небе.

Глаза директора Син Ичхэ темнеют.

– Но президент Ли Бон был неумолим. Он не мог терпеть не только два солнца, но даже луну, которая светит только ночью.

Хотя я своими глазами отчетливо вижу, что ее семья не была уничтожена, мое сердце бешено колотится.

– Как вам удалось выжить?

– Мой предок был не просто умным человеком. Он настроил все так, что для доступа к «режиму администратора» в зеркальном лифте, а также в системах съемки и редактирования требуется ввести его генетическую информацию. Он установил правило, что только он сам, живой, может получить доступ к управлению системой. Все для того, чтобы Ли Бон даже не пытались украсть его генетическую информацию.

Я смотрю на нее с открытым ртом, а директор Син Ичхэ с гордостью указывает на себя:

– Поэтому без меня президент Ли Бонён не может даже заглянуть ни в одну пленку. Только я могу ввести генетическую информацию и получить доступ к системе.

Мой взгляд полон восхищения, а директор Син Ичхэ, как актриса, приветствующая публику, поднимает руки и слегка кланяется.

– Но, – мне вдруг становится интересно, – могут ли гены вашего предка и ваши полностью совпадать?

Если это не такой особый случай, как наш с Ко Хэри, гены не могут быть полностью идентичными.

Директор Син Ичхэ делает странное выражение лица, одновременно грустное и радостное.

– Еще задолго до проекта «Ко Хэри» что-то подобное было совершено.

– Вы о чем?

– О клонировании человека.

Неужели...

Я застываю, осознав, что человек с точно таким же лицом, как у архитектора, построившего Сноубол более ста лет назад, сидит сейчас передо мной.

Ключ от Сноубола

– Да, я тоже клонированный человек, как и ты, Чобам, – говорит директор Син Ичхэ, спокойно глядя мне в глаза.

– Если Ко Хэри – это случай, когда гены изменили искусственно и размножили на нескольких людей, то в моем случае уже готовые гены просто копируют, чтобы род не прерывался.

Сердце колотится так же сильно, как в тот день, когда я узнала, что сама являюсь клоном. Тело дрожит, а руки не слушаются.

– Если проще, я ключ, который открывает систему Сноубола. Но не обычный ключ: я умираю, когда срок службы заканчивается или если заболеваю. Поэтому президенты Ли Бон, чтобы не потерять ключ, копируют мои гены и создают новый ключ.

– Значит, вы, директор Син...

– Да, я – это я, но также и мой предок и моя мама, которая научила меня управлять системой, а потом умерла.

Син Ичхэ опускает взгляд на свои ноги.

– Нельзя менять ни кусочка генетической информации, поэтому я не могу исправить болезнь, с которой родился мой предок.

Из глаз невольно текут слезы. Тихо, почти незаметно.

– Почему ты плачешь?

– Не знаю.

И правда не знаю. Просто трагедия жизни, начатая ради чужих целей, ранит сердце.

– Поэтому вы создали больницу-мираж? Использовали как щит то, что Ли Бон не может вас убить?

Син Ичхэ усмехается:

– Почему Ли Бон не может меня убить?

– Потому что им нужны ваши гены...

Она подпирает подбородок и задумчиво смотрит на третий квартал внизу.

– Ребенок с такими же генами, как у меня, тайно растет в особняке Ли Бон. Запасной ключ – мой предок, мой потомок и я сама в одном лице.

Из груди вырывается тяжелый, невеселый смешок.

– Та, кого можно назвать моей бабушкой, пыталась использовать то, что являлась ключом от Сноубола. Хотела захватить все системы и угрожать президентом Ли Бонён.

В голосе Син Ичхэ звучит тень сожаления.

– Но та, кого я звала мамой, выдала ее планы Ли Бонён. В ту ночь бабушка умерла, а мама лишь спустя годы осознала свою ошибку. В искупление она построила зал детоксикации.

– Как такое возможно...

– Она росла под крылом Ли Бонён. Не знала, откуда взялась, зачем живет, и купалась в любви Ли Бонён, словно та была ей родителем и небом. Я тоже была такой.

Невыносимо горько это слышать.

– Моя жизнь перед семьей Ли Бон – как свеча на ветру... – Син Ичхэ замолкает на миг, а потом продолжает: – Я вынуждена была показать ей то, что она требовала.

– Что именно?

– Ту пленку, когда вы звонили Ли Бонхве из будки в студии прямого эфира. Перед тем, как разоблачить Ча Соль и Ча Квибана.

– А...

Ее шантажировали, чтобы она выдала ту пленку. Так они и узнали, что мне открыты тайны Сноубола, и решили не оставлять меня в покое.

– Простите.

Я машу рукой:

– Нет, не извиняйтесь.

Как она могла поступить иначе, зная, что ее в любой момент могут заменить следующим ключом, если она потеряет милость Ли Бонён? Я бы, наверное, тоже так сделала.

Син Ичхэ неловко произносит:

– Вместо этого я не стерла ваши данные из системы зеркального лифта. Ли Бонён не может это сразу проверить, так что обмануть ее было просто.

– Но как мои данные вообще там оказались?

– В системе уже были данные другой Ко Хэри, которая пользовалась лифтом.

Син Ичхэ улыбается, вспоминая тот день.

– Прошлый сочельник я провела в контрольной комнате. Система лифта подала тревогу: кто-то с генами Ко Хэри, но с другими отпечатками и радужкой, пытался войти.

Система спросила, нужно ли обновлять данные. Отпечатки и радужка ведь естественным образом могут пострадать, так что я сразу дала разрешение.

– Я решила, что Ко Хэри, которая пропала, воспользовавшись раз лифтом, вернулась.

Дыхание выравнивается, и я медленно спрашиваю:

– Вы про ту Ко Хэри, что исчезла в лесу?

– Да, про нее.

– Как она могла использовать лифт?

Голос Син Ичхэ холодеет.

– Есть лишь одна причина, почему данные чужого человека вносят в систему лифта.

– Какая?

– Это человек, которого отправляют в подземную электростанцию.

Так и есть... Значит, она была там.

Я невольно повышаю голос:

– Я хочу ее найти! Спасти ее и всех, кто заперт в той подземной электростанции! Хочу сделать их свидетелями того, как семья Ли Бон обманывала нас с геотермальной энергией Сноубола!

Син Ичхэ выглядит удивленной.

– Вы, конечно, заметили, что тут нет геотермальной энергии.

Я коротко киваю, а она продолжает:

– Прежний президент Ли Бон обшарил всю землю и нашел не место с природной энергией, а пустошь, где никто не жил и где можно было тайно построить электростанцию.

Ее взгляд снова падает вниз.

– Еще до того, как он предложил моему предку возвести купол, он уже создал подземную станцию. Поэтому я не знаю, что там творится и как она работает.

Я вспоминаю сотню смертников, крутящих огромное ступенчатое колесо, сложенное как башня. Если бы предок Син Ичхэ строил станцию, она была бы автоматизированной, как и другие системы Сноубола. Но Ли Бон сделали ее зависимой от людей, чтобы держать все под контролем. Это главная тайна Сноубола.

– Чобам, ты можешь спуститься в подземную электростанцию и сделать то, что не смогла я, – говорит Син Ичхэ, глядя мне в глаза. – Остановите подземную электростанцию насовсем.

– Но если это произойдет...

Внутри Сноубола станет так же холодно, как снаружи.

– Даже без обличения все поймут, что Сноубол – не чудесная благословенная земля.

Тогда пошатнется мир и порядок рухнет.

Тело дрожит, зубы стучат от холода.

– Что будет с миром, когда станция остановится?

Син Ичхэ улыбается:

– Я покажу ответ, к которому готовилась все это время.

Она кладет руку на стол и сжимает кулак. В тот же миг мне в грудь, где прикреплен датчик игрушечного сердца, будто вонзается острие. Боль пронзает сердце, и я падаю, корчась.

– Дыши. Медленно, – спокойно говорит Син Ичхэ, но в легких словно дыра, я не могу сделать вдох.

Сердце бьется слишком быстро, невыносимо быстро.

– Не бойтесь! Это только в первый раз так.

– Что... что это...

– То, что у тебя на груди, – это искусственный кардиостимулятор.

Син Ичхэ говорит быстро, успокаивая меня:

– Он ускоряет сердце, чтобы согреть тело. В мороз бегаешь, и становится теплее, верно? Тут тот же принцип.

Сердце все еще колотится, но паника отступает.

– Это возможно?

Она чуть улыбается.

– И это не все. Он берет энергию тела – сердцебиение, кровь, движения – и превращает в электричество.

– То есть, пока дышу, я греюсь?

Син Ичхэ гладит свою меховую одежду.

– Этой энергией можно согреть то, что мы носим. Правда, только специальную одежду.

Я трогаю пальто, надетое на мне.

– Как тепло.

Син Ичхэ смотрит на утренний Сноубол, раскинувшийся под ногами.

– Чтобы сломать этот купол, нужно было проложить другой путь. Я не могла просто стереть Ли Бон с лица земли и развязать тем самым разрушительные войны как во времена ушедшей цивилизации.

Так она тайно создала кардиостимулятор, готовый к массовому выпуску. И искала того, кто вместо нее, скованной по рукам и ногам цепями, остановит подземную электростанцию.

– Пока мы обладаем запасной энергией, Сноубол устоит, даже если семья Ли Бон падет.

Она смотрит на меня с улыбкой, черные волосы колышутся, открывая ее бледный лоб.

– Приказ Ли Бонён показать ей пленку, где ты разговариваешь с Ли Бонхве, станет переломный моментом, что войдет в историю как падение Сноубола. Благодаря этому я увидела запись и нашла тебя, Чон Чобам, партнера.

– Партнера...

Я обдумываю это слово, а она тихо спрашивает:

– Ну как? Хочешь вместе со мной открыть новый мир?

Если бы эта технология была раньше... Может, тогда папа, мчась на лыжах к станции, чтобы спасти нас, застрявших в автобусе, не замерз бы? В новом мире за куполом мама с папой гуляли бы каждый день, держась за руки.

От этих мыслей текут слезы. Не из-за кардиостимулятора, а от сердца, что бьется быстрее при виде такого будущего.

Я отвечаю без колебаний:

– Я сделаю все, что смогу, чтобы помочь.

В глазах Син Ичхэ вспыхивает надежда.

– Отлично. Тогда позавтракаем и двинемся к станции? Чтобы Ли Бонён нас не выследила, надо спешить...

Она замечает изменения на моем лице и замолкает.

– Что с тобой, Чобам?

– Простите, но я не могу идти туда прямо сейчас.

– Слишком внезапно?

– Нет, не в этом дело... Чо Мирю сейчас, наверное, с ума сходит от волнения. А если и Ча Хян с Онги узнают, что я пропала на всю ночь, то тоже запаникуют...

Син Ичхэ облегченно смеется:

– Перед выходом можешь позвонить и предупредить всех.

– Ли Бон продолжают следить за мной еще с музея. Если я надолго пропаду, Ли Бонён что-то заподозрит.

Просто сиди тихо и ничего не делай. Не пытайся вырваться из сценария, который я для тебя написала, не пытайся сочинить свою историю, просто сиди тихо.

– Если она узнает, что я пробралась на станцию... всем придется заплатить за это.

Онги и Ча Хян, Чо Мирю, Сомён, Синэ и даже Пэ Сэрин – всем.

– И вас, директор Син, не оставят в покое за то, что вы оставили мои данные в системе.

– Тогда тем более надо спешить и...

Я перебиваю:

– Я найду способ попасть туда тихо, чтобы Ли Бонён ничего не заподозрила.

Син Ичхэ смотрит на меня с тревогой, но в итоге кивает.

– Хорошо, я верю тебе.

На ее лице проступает решимость.

– Но помни: если не сейчас, второго шанса может и не быть.

Крушение

– Ты читала сценарий, который я написала?

Пэ Сэрин подходит ко мне и тычет в лицо пачкой бумаг. На них мелким шрифтом записаны реплики для нашего сегодняшнего выпуска новостей о погоде. Я, не скрывая усталости, раздраженно отвечаю:

– Просто расскажи все сама. Я как-нибудь подыграю.

Пэ Сэрин хмурит брови и швыряет бумаги.

– Шутишь? Зрители подумают, что я от жадности забрала твою часть!

От стычки с Пэ Сэрин наваливается усталость: сказываются бессонные ночи на этой неделе.

После встречи в четверг с директором Син Ичхэ мой мозг отказывается выключаться. Я хотела все обсудить с Ча Хян или Чо Мирю, но Ча Хян пришлось ночевать в монтажной, а Чо Мирю вместе с Хва остаются у постели Мока, который все еще не пришел в себя.

– Пэ Сэрин, у меня нет сил с тобой спорить.

– Думаешь, я хочу с тобой разговаривать? Это работа!

Тут в комнату ожидания входит продюсер Ли Дам и неловко нам улыбается. Пэ Сэрин быстро поднимает бумаги с пола и широко улыбается. Я вспоминаю, как ворвалась в аппаратную с пистолетом, и смущенно говорю:

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, продюсер Ли Дам!

Мы с Пэ Сэрин здороваемся одновременно, и продюсер явно озадачен и не может нас различить.

– Ого, и правда не могу понять, кто есть кто.

Мы с Пэ Сэрин надеялись, что макияж хоть немного поможет людям отличать нас друг от друга, но новый визажист, сменивший Ко Санхи, сделал нас абсолютно одинаковыми и остался весьма доволен своей работой.

Позже я все-таки извинилась перед продюсером Ли Дам за то, что не успела сказать на свадьбе Фрэна, – за нападение на аппаратную. Она, не вдаваясь в подробности того дня, бросила взгляд в окно, распахнутое на сто восемьдесят градусов:

– Даже самая дорогая пена для ванн не даст столько мыльных пузырей.

Мы с Пэ Сэрин стоим у окна, и наши взгляды невольно скользят вниз, на землю. Розовая и фиолетовая мыльная пена, местами с вкраплениями желтого и зеленого, клубилась над городом, точно кучевые облака.

– Слышали, как сильно выросли доходы у тех, кто продает дождевики и сапоги из-за этой катастрофы?

Ходить весь день в обуви и одежде, пропитанных скользкой пеной, было довольно мерзко.

– Сколько еще будут говорить, что режиссеры в восторге от непрекращающихся происшествий из-за мыльной пены? А дети, которые даже толком не знают, о чем сериалы, сходят с ума от желания попасть в это королевство мыльных пузырей.

Я не знаю, что ответить, и лишь слегка дергаю бровью. После того как начался дождь из мыльных пузырей, тысячи людей пострадали, включая Мока. Почти не осталось тех, кто не получил хотя бы синяк в этой катастрофе.

– Я переживала, что вы можете чувствовать вину за выбор катастрофы, как это было с Фрэном, – говорит Ли Дам.

Мы с Пэ Сэрин переглядываемся, не говоря ни слова. Пока катастрофа не будет завершена в день и час, заданные автором заявки, в ежедневном прогнозе погоды будут упоминать ее текущее состояние.

Тем временем с возвращением старых ведущих и разгаром катастрофы рейтинги NEWS 9 взлетели до небес, и лицо Ли Дам прямо светиться от счастья.

– А что, если сегодня вы вдвоем раскроете содержание карты катастрофы?

Пэ Сэрин оживляется.

– Серьезно? Я думала, завтра вернется Фрэн и сам все объявит.

– Так и планировалось, но все больше людей требуют поскорее раскрыть всю информацию. По идее, это нужно было сделать в первый же день катастрофы.

Пэ Сэрин энергично кивает:

– Ну да, зрители, наверное, уже с нетерпением ждут.

– А если вы устроите сюрприз, будет еще интереснее.

В глазах Ли Дам, казалось, уже рисовалась кривая стремительного роста просмотров. Две Ко Хэри в кадре и объявление подробной информации о катастрофе – она явно была рождена для продюсерской работы.

Пока Пэ Сэрин с Ли Дам правят сценарий, я мельком взглядываю на большое зеркало, висящее на стене. Представляю, как прохожу сквозь него, выключаю мотор подземной электростанции, гашу геотермальную энергию Сноубола... Но нет, не сейчас, еще не время.

– Чобам, – мягко произносит Пэ Сэрин, легонько ткнув меня носком туфли в лодыжку. А затем, с улыбкой в глазах, шепотом ругает: – Эй, Чон Чобам, очнись!

Даже в прямом эфире мои мысли блуждают вокруг подземной электростанции, но я быстро натягиваю улыбку.

– Да, Сэрин.

Студийный свет, которого я давно не видела, слепит глаза, а красная надпись «прямой эфир» на огромной камере кажется почти угрожающей. Пэ Сэрин ударяет меня по лодыжке чуть сильнее, и я едва не вскрикиваю от неожиданности.

– Как насчет того, чтобы перед сегодняшней лотереей погоды раскрыть то, что так волновало наших зрителей все это время?

Пэ Сэрин открывает маленький сейф, расположенный в центре между нами, и достает открытку с описанием катастрофы.

– Чобам, прочтешь?

– Давай лучше ты, Сэрин.

Она строит гримасу, будто ей приходится вынужденно согласиться, но видно, как она рада взять на себя роль объявить эту важную информацию. Пэ Сэрин переводит взгляд на текст открытки:

– Итак, автор идеи катастрофы этого года – Чон Ихён из поселения B-J-9. – И далее читает звонким голосом: – «Здравствуйте! Я Чон Ихён, ученица четвертого класса второй группы из поселения B-J-9! Вчера на день рождения мне подарили пистолет с мыльными пузырями. Он такой красивый, и с ним так весело играть!»

Строчки, криво сползающие вправо, и круглые пузыри, нарисованные фиолетовыми и розовыми мелками, дышали наивностью девятилетней девочки. Увидев новости о начале катастрофы с пузырями, она, должно быть, подпрыгнула от радости, узнав, что выбрали ее идею. А семья девочки наверняка не могла скрыть восторга от обещанной финансовой поддержки на весь предстоящий год. Некоторые соседи, возможно, будут ворчать, что из-за их ребенка кто-то из их знакомых в Сноуболе пострадал, но большинство, скорее всего, будут нахваливать девчонку за то, что она в таком возрасте стала знаменитостью – как было с Сучжи из нашего района.

– «Я хотела бы, чтобы через... три дня после открытия этой открытки начался дождь из мыльных пузырей. Мне нравится ждать подарков. Если с неба повалят пузыри, я буду так счастлива!»

Только из-за того, что девочке нравятся пузыри и она мечтает о небе, полном мыльной пены, Мок и тысячи других оказались на грани смерти... Так изощренно Ли Бон играют с нашими судьбами. Мы даже не подозреваем, в какой опасности живем, радуясь лишь тому, что дождевики раскупают, а рейтинги новостей растут.

Я повторяю себе, что мы сейчас в прямом эфире, но колени дрожат все сильнее. Может, сейчас самое время раскрыть правду? Рассказать о лживости Сноубола и преступлениях «Ли Бон Медиа Групп»?

Но станет ли Ли Дам просто спокойно смотреть на мое разоблачение? Если она выключит эфир, все рухнет.

Но помни: если не сейчас, второго шанса может и не быть.

Я не могла сорвать план, который Син Ичхэ вынашивала годами. С трудом восстанавливаю дыхание. И тут в наушнике раздается растерянный голос Ли Дам:

– Прямо сейчас... поступила срочная новость. Мы вывели на экраны титры, но вам все равно лучше озвучить все вслух.

Я смотрю на монитор прямого эфира. Под моим задумчивым лицом и сияющей улыбкой Пэ Сэрин бежит строка:

(СРОЧНЫЕ НОВОСТИ) Наследник корпорации «Ли Бон Медиа Групп», Ли Бонхве, пропал без вести после крушения самолета.

Что?

Голос Ли Дам звучит в наушнике все глуше:

– Соберу данные и выведу на телесуфлер. Сэрин, прочти.

На черном экране телесуфлера загораются белые буквы. Глаза заволакивает пеленой, текст расплывается. Пэ Сэрин, не сумев скрыть потрясения, старается говорить четко:

– Э... да, у нас срочная новость. Самолет с наследником корпорации «Ли Бон Медиа Групп»... Ли Бонхве на борту направлялся в сектор J-P-6, но потерпел... крушение из-за внезапного... ухудшения погоды. Корпорация «Ли Бон Медиа Групп» не прекращает попытки связаться с Ли Бонхве, но пока безрезультатно.

Голова кружится, и даже кажется, что тело будто накренилось в сторону.

– Медиагруппа Ли Бон сообщила, что Ли Бонхве летел, чтобы лично извиниться перед жертвами «проекта Ко Хэри» от имени компании.

Пэ Сэрин бросает взгляд на мое лицо и продолжает:

– Крушение случилось, когда он направлялся к семье Чон Чобам. На борту были также его охранник и личный врач...

Дыхание перехватывает. Самолет с Ли Бонхве на борту потерпел авиакатастрофу... К тому же авария произошла, когда он ехал извиняться перед моей семьей. Катастрофа сама по себе была ужасна, но еще страшнее мысль, что авария могла быть подстроена по приказу Ли Бонён.

Запомни: стоит тебе стать угрозой системе Сноубола – и поплатятся твои близкие. И неважно, мои это родные или твои.

Но я же ничего не сделала! Почему Ли Бонхве? Неужели они узнали о моей встрече с Син Ичхэ? Это предупреждение? Приказ остановиться?

Руки Пэ Сэрин, когда она смотрит на телесуфлер, дрожат, а карта катастрофы трясется в ее пальцах. Девятилетняя девочка из внешнего мира написала в конце, что хочет, чтобы катастрофа длилась семнадцать дней – потому что ее день рождения семнадцатого марта. Рядом была приписка от продюсеров: «Не раскрывать дату окончания бедствия зрителям».

Сердце сжимается, как при приступе старой травмы. До шестого класса я тоже каждый год отправляла такие открытки. Считала, что если выберут мою идею, то это будет так же круто, как если снять сериал, и всегда придумывала что-то новое. Тогда я не знала о многочисленных жертвах.

И сейчас люди не знают. Не понимают того, что эти катастрофы бессмысленны. Что мы не обязаны быть куклами в театре семьи Ли Бон. Я сжимаю руки в кулаки и выпрямляю спину.

Пришло время всем узнать правду. И Ли Бон должны ответить за свои грехи.

Пропавший без вести

– Повторяем новость. Самолет, на борту которого находился наследник «Ли Бон Медиа Групп», потерпел крушение. Авиакатастрофа произошла, когда самолет направлялся в район J-P-6. Связь с Ли Бонхве оборвалась. Известно, что пилот в последнем сообщении сообщил о снежной буре в этом районе. Мы сообщим вам о любых новых сведения.

Пэ Сэрин заканчивает читать текст с телесуфлера, и продюсер Ли Дам приказывает продолжить прогноз погоды. В ее голосе, доносящемся через наушник, слышны тихие всхлипы. Не в силах вести передачу по написанному заранее веселому сценарию, Пэ Сэрин на миг растерянно смотрит на меня.

Лица оператора и персонала, снимающих нас, также полны шока и печали. Воцаряется тишина, никто не говорит ни слова. Обычно это считалось бы провалом эфира, но сегодня продюсер Ли Дам даже не думает нас торопить.

И ты, Ли Бонхве. Будь осторожен.

Если бы тогда я рассказала все... Отказался бы Ли Бонхве садиться в самолет? Понял бы, что авиакатастрофа в мире, где погода такая изменчивая, – слишком естественная ловушка, чтобы кто-то заподозрил неладное? Но если бы кто-то предупредил меня, что моя бабушка хочет меня убить, поверила бы я этому человеку больше, чем тому, кто меня вырастил?

Нет, все это отговорки.

Ты кому-нибудь рассказывал о нашем телефонном разговоре перед тем прямым эфиром?

Тогда я не доверяла Ли Бонхве до конца. Вернее, даже подозревала его. Думала, что он мог передать наш разговор, мои слова о подземной электростанции, президенту Ли Бонён. Ведь он – человек Ли Бон.

Я считала, что мы не сможем быть заодно, что в ситуации, когда на кону жизни моих близких, я не могу беспокоиться еще и о человеке из семьи Ли Бон.

Наверное, так я и думала тогда. Поэтому... даже извиниться толком не могу.

Образ Купера Рафалли, падающего в заснеженную долину, накладывается на образ Ли Бонхве. Из глубины души поднимается болезненное чувство. Я издаю странный звук, будто подавилась конфетой, и с трудом сдерживаю слезы. Пэ Сэрин тревожно смотрит на меня. Чтобы не пошатнуться, я хватаюсь за ее руку. Так как мы в прямом эфире, у Пэ Сэрин нет другого выбора, кроме как поддержать меня. Она делает вид, что проверяет мое состояние, поворачивается и прикрывает рукой микрофон, прикрепленный к одежде.

Пэ Сэрин, так, чтобы слышала только я, шепчет:

– Да, вдоволь поплачь.

И быстро добавляет:

– Ведь это случилось, когда он ехал извиняться перед твоей семьей.

Ее взгляд, искоса брошенный на меня, будто говорит: «На твоем месте я бы точно плакала».

Но слова Пэ Сэрин отрезвляют меня. Представляю, как президент Ли Бонён, наблюдая за моим чувством вины и растерянностью из-за аварии Ли Бонхве, довольно улыбается, и кровь стынет в жилах.

«Чон Чобам, возьми себя в руки и контролируй свое выражение лица».

Я стараюсь говорить как можно спокойнее:

– Сэрин, давай теперь разыграем погоду на завтра?

Если я и должна извиниться перед Ли Бонхве, то перед ним лично, а не в прямом эфире. Вы не сможете меня сломить.

* * *

Перед SNOW TOWER, где весь день без перерыва падали мыльные пузыри, толпятся люди, спешащие по ночным улицам. Все обуты в сапоги с прикрепленными к подошве шипами – прямо как бутсы для игры в футбол. Снегоуборочные машины усердно разгребают пену, а по дорогам разъезжают машины с цепями на колесах. Воспользовавшись кратким затишьем, люди закупают продукты и товары первой необходимости, загружая ими задние сиденья.

Чувствуя на себе взгляды прохожих, Пэ Сэрин прикрывает лицо рукой и возмущается:

– Она же обещала приехать заранее.

Мы всего пару минут ждем, когда Ча Хян нас заберет, но и мне уже трудно держаться на ногах.

Я опускаю голову, избегая взглядов, и вижу маленькую собачку, вышедшую на прогулку, – тоже в сапожках с шипами. Она весело бегает туда-сюда и ныряет в кучу пены на тротуаре.

Тут пара молодых актеров замедляет шаг и подходит к нам.

– Могли бы и получше выбрать погоду на завтра, – говорит мужчина, не скрывая обиды, а рядом с ним женщина с опухшими глазами сверлит меня взглядом.

– Это вы просили извинений?

– Что?

– Виноваты же режиссер Ча Квибан и Ча Соль. Почему господин Ли Бонхве из-за этого...

Мужчина успокаивает женщину, которая не может продолжить говорить, и упирается взглядом в мое лицо.

– Молитесь, чтобы погода снаружи улучшилась и не мешала поискам.

Он говорит так, будто во всем виноваты были мы.

– Давай лучше поймаем такси.

Пэ Сэрин вытягивает руку, и в этот миг прямо перед нами останавливается машина Ча Хян. В окно пассажирского сиденья выглядывает Чо Мирю, держащая руль, и извиняется:

– Простите, долго ждали? Нельзя было парковаться, пришлось объезжать.

Мы с Пэ Сэрин быстро открываем задние двери, и в это время еще один актер, проходя мимо, говорит:

– Видел новости? Чон Чобам так спокойно провела розыгрыш погоды! Как она только так может! Из-за нее человек поехал извиняться к ее семье и попал в такую аварию, а ей не стыдно?

Он не знал, что я нахожусь рядом, но из-за этого слова бьют еще больнее.

Пэ Сэрин заталкивает меня в машину и цокает языком:

– Видишь, я же говорила вдоволь плакать.

Ча Хян, которая две ночи не спала, редактируя сегодняшний выпуск «Я, ты и мы», который показывают сразу после передачи NEWS 9, громко зевает. Такси сзади сигналит, чтобы мы быстрее уезжали. Чо Мирю жмет на газ, и черная машина, стоявшая позади с включенной аварийкой, следует за нами. Интересно, почему охранники так снисходительны к временной стоянке этой машины.

Я с серьезным лицом говорю:

– Мне нужно кое-что сказать вам.

Теперь я могу рассказать, почему Ли Бон преследуют меня.

Глубоко вздохнув, медленно произношу:

– В Сноуболе нет геотермальной энергии. Ли Бон все это время обманывали нас.

Чо Мирю резко тормозит, и машина сзади раздраженно начинает сигналить. Ча Хян, сонная, застывает с широко разинутым ртом и оборачивается ко мне.

– Что?

Я кладу руку на плечо Чо Мирю.

– Мирю, давай не будем торопиться доехать до дома. Мне нужно многое вам рассказать.

Под громкие сигналы машин Чо Мирю трогается, и я, освободившись от последствий травмы, рассказываю то, что не могла сказать раньше: о зеркальном лифте, подземной электростанции и гипнозе Бухэ.

Закончив, я проверяю время. На приборной панели маленькие часы, внутри которых спрятана камера, снимает меня крупным планом.

Я знаю, что президент Ли Бонён не может просто так просматривать пленки, но она в любой момент может начать угрожать Син Ичхэ и вынудить ее показать мою запись. Поэтому я умалчиваю о встрече с Син Ичхэ и говорю только о том, что собираюсь остановить ложную геотермальную энергию Сноубола.

– Что? Что ты сказала? – говорит Ча Хян, до этого не проронившая ни слова.

Я смотрю в глаза Чо Мирю, которая тревожно глядит на меня в зеркало заднего вида, и повторяю:

– Я планирую на время исчезнуть.

После того как для актеров, потрясенных и опечаленных новостью о пропаже Ли Бонхве, в качестве завтрашней погоды была выбрана «бомба из мыльных пузырей» с интенсивностью триста миллиметров в час, я думала, что это самое ужасное, что могло быть. Но, увидев щенка, полностью скрывшегося в пене, я поняла, что завтрашняя катастрофа может стать для меня шансом.

– Завтра к полудню пена поглотит весь город. Тогда можно будет передвигаться, не беспокоясь о камерах, и добраться до зеркального лифта. А если сделать вид, что я потерялась в пене, это вполне сможет объяснить мое отсутствие на камерах.

Затем я объясняю план: сесть в зеркальный лифт, отправиться на подземную электростанцию и выключить мотор, отвечающий за геотермальную энергию Сноубола.

Чо Мирю, едва сосредоточившись на вождении, спрашивает:

– А где можно сесть в этот зеркальный лифт?

В особняке Ли Бон, в SNOW TOWER, в мастерской Син Ичхэ и...

– В Запретном лесу.

Я смотрю на обширный лес, примыкающий к городу. Деревья, увенчанные пеной, тесно стоят в темноте.

– Это слишком опасно. Никто не знает, что тебя ждет на той электростанции, – пытается отговорить меня Ча Хян, а Чо Мирю говорит:

– Я пойду с тобой.

Голос Ча Хян повышается:

– Что?

– Куда бы ты ни пошла, я пойду с тобой, Чобам.

Пэ Сэрин, молча слушавшая наш разговор, впервые за это время открывает рот:

– Подождите. Вы сейчас... планируете свергнуть «Ли Бон Медиа Групп»?

Она широко открывает глаза, глядя на меня.

– Так угрозы от президента Ли Бонён были правдой? – Пэ Сэрин в шоке смотрит на Чо Мирю. – Я думала, ты просто выдумала такое странное оправдание, чтобы меня успокоить. Не могла понять, как Чон Чобам может стать угрозой для Ли Бон, чтобы на нее навешивали убийство...

Видимо, Чо Мирю, когда Пэ Сэрин безрассудно бросилась к дому Ко Мэрён, кратко рассказала ей мою историю.

Все еще не веря, Пэ Сэрин задает мне вопрос:

– Но почему вы говорите об этом при мне? С каких пор мы в одной команде?

Вот он, момент, когда мне впервые за все это время нужна помощь Пэ Сэрин. Но, конечно, она может и не согласиться.

– Пока я буду на электростанции, мне нужно, чтобы ты кое-что сделала для меня.

Как и ожидалось, Пэ Сэрин хмурится, но, к счастью, не отказывается сразу, а уточняет:

– Что именно?

– Я хочу, чтобы ты притворилась мной, пока меня тут не будет.

– Что ты... имеешь в виду?

– Я стану тобой и исчезну в пене, а ты станешь Чон Чобам и останешься под радаром президента Ли Бонён.

Машина останавливается на красный свет, и Пэ Сэрин, Чо Мирю и Ча Хян одновременно смотрят на меня с удивлением.

– Даже если я устрою все так, что будто бы пропала во время катастрофы, Ли Бонён точно заподозрит неладное, если меня долго не будет видно. Чтобы обмануть ее, кто-то должен играть роль Чон Чобам и оставаться здесь.

– Ли Бон что, следят за тобой каждую минуту?

Черная машина, державшаяся на расстоянии, останавливается прямо за нами.

– Похоже на то.

Загорается зеленый свет, и машина следует за нами в тихий жилой район. Сквозь тонированные стекла ничего не видно.

Пэ Сэрин, что-то обдумывая, с интересом спрашивает:

– Почему именно я? Если тебе нужен двойник, есть еще Сомён и Синэ.

– Уже приехали, может, еще один круг сде...?

Чо Мирю замолкает на полуслове и останавливает машину. Перед нашим двухэтажным домом стоят две полицейские машины с мигающими красно-синими огнями. Сомён и Онги разговаривают с полицией у входа, а рядом стоит взволнованная Синэ. Увидев нас, она едва заметно качает головой.

– Кажется, говорит не подъезжать.

Пэ Сэрин понимает значение ее жеста, но Ча Хян уже выскакивает из машины.

– В чем дело?

Строгий полицейский приподнимает фуражку и слегка кланяется.

– Вы режиссер Ча Хян?

– Да, а что?

– Вам нужно пройти с нами для допроса.

Двое других полицейских медленно окружают Ча Хян.

– Допрос в такой час? По какому поводу?

Полицейский в фуражке трогает наручники на поясе.

– Режиссер Ча Хян, на вас поступила жалоба о злоупотреблении правами на монтаж.

Ча Хян переводит удивленный взгляд на меня.

Пожалуйста, стань мной

Полицейские объясняют, что они прибыли из-за сообщения о том, что в выпуске «Я, ты и мы», показанном на этой неделе, намеренно вырезали «ключевую сцену». Естественно, имеется в виду момент, где Чон Чобам ударяет Ко Мэрён ножом.

Я качаю головой. Я не доносила на Ча Хян.

Убедившись в моем ответе, Ча Хян уверенно врет:

– Говорите что-нибудь правдоподобное! Как кто-то мог узнать, какую сцену я пропустила, и доложить об этом?

Мне на ум приходит президент Ли Бонён. Ей даже не надо просматривать пленку, чтобы узнать о существовании этой сцены.

– Разве можно вот так, поверив одному нелепому ложному доносу, хватать невиновного человека? А? – возмущается Ча Хян.

Когда она повышает голос, полицейский в аккуратно надетой фуражке, будто оправдываясь, начинает говорить:

– Мы приехали после звонка от режиссера Чан Сухёна.

– От кого? – переспрашиваю я.

– Режиссер Чан Сухён теперь отвечает за сериал Ко Мэрён. Он просмотрел пленку, где были отсняты вместе Ко Мэрён и Чон Чобам, и сообщил, что сцена, которая непременно должна была войти в этот выпуск «Я, ты и мы», в итоге так и не была показана.

Ча Хян, уперев руки в бока, шевелит губами, не находя слов. Сомён, Синэ и Онги, окружившие ее со всех сторон, словно пытаясь хоть таким образом ее защитить, тоже молчат и поглядывают на полицейских.

Чо Мирю встает перед Ча Хян.

– Хотите сказать, что сразу же после окончания сегодняшнего эфира вам поступил донос и вы успели приехать сюда? С каких это пор режиссеры начали доносить друг на друга?

Полицейский в фуражке оглядывает нас с легкой улыбкой.

– Разве это не вы утверждали перед камерами в прямом эфире, что режиссеры тоже должны отвечать за свои ошибки? После этого мы стали строже отслеживать, как соблюдаются законы.

Двое других полицейских слегка кивают, словно прося не винить в этом их.

– Разве режиссеры и актеры теперь не должны быть равны перед законом? Так что просим вас сотрудничать в проведении расследования.

Благодаря яркой сирене полицейской машины, громко возвестившей о происходящей суматохе, соседи уже высыпали толпой и глазеют на нас. Черная машина, что следовала за нами, тоже стоит неподалеку с заглушенным двигателем.

Все, кроме меня и Пэ Сэрин, продолжают твердить, что это несправедливо, а Ча Хян успокаивает их, говоря, что мы не можем идти против того, что сами провозглашали на глазах у всех.

Чо Мирю тихо шепчет, пытаясь отговорить Ча Хян:

– Это ловушка, чтобы любой ценой сместить тебя с поста режиссера. Могут даже навесить другие обвинения.

Ча Хян улыбается с напускной беспечностью:

– Не переживай, Чо Мирю. Я даже штраф за превышение скорости ни разу не получала.

Она добровольно шагает к полицейской машине.

Чо Мирю, решив поехать с ней в участок, направляется к машине Ча Хян, припаркованной перед домом, но Пэ Сэрин ее вовремя останавливает. Она что-то шепчет Чо Мирю на ухо, после чего та разворачивается и идет забирать свою машину из гаража. Синэ, Сомён и Онги поспешно следуют за ней.

Я тоже хочу пойти к машине Чо Мирю, но Пэ Сэрин хватает меня сзади за руку и грубо заталкивает в машину Ча Хян, где все еще работает двигатель, а дверь открыта нараспашку.

– Ты что делаешь, отойди! – кричу я.

– Очнись, Чон Чобам! – шипит Пэ Сэрин.

Она понижает голос и быстро произносит:

– Думаешь, если мы всей гурьбой рванем в участок, это чем-то поможет? Нет, надо думать о худшем исходе!

– О каком худшем исходе?

– А если Ча Хян снимут с поста режиссера?

– Что?

– Нам дадут нового режиссера, верно? Сериал же все еще снимают. И тогда если новый режиссер увидит наш недавний разговор в машине, то нам всем придет конец! Даже мне, без всякого на то повода!

Пэ Сэрин, издав вопль, хватает меня за плечи и трясет.

– Зачем ты втягиваешь меня во все это и заставляешь ломать голову? Зачем!

Хоть мне и неприятно это признавать, но Пэ Сэрин права. Раз сегодня около полудня срабатывало стрекотание, значит, совсем скоро камеры снова уйдут на перерыв. До того момента нужно любой ценой не дать камерам в этой машине отправить отснятую пленку в хранилище.

Онги стучит в мое окно и спрашивает:

– Не едешь?

Я опускаю стекло и неловко отвечаю:

– Нет. У нас с Сэрин есть кое-какое дело.

Онги с недоумением смотрит то на меня, то на Пэ Сэрин.

– Вдвоем? Мне помочь вам?

Я представляю, как Онги помогает нам ломать камеры. Тогда он тоже станет соучастником.

– Братик, – зову я.

Онги, давно не слышавший, чтобы я называла его «братиком», смотрит на меня с явным удивлением.

– Ким Сольвон и Ли Ун. Помнишь этих двоих?

– Что?

Когда мы разыскивали Сомён и Синэ, нам повстречался не кто иной, как Онги, машинист линии J, поэтому Ча Хян выдумала эти имена, чтобы скрыть наши личности.

Онги слегка кивает и отвечает:

– Да, помню.

Исследователь Ким Сольвон, исследователь Ли Ун, я тоже обязательно запомню вас.

– Так вот, они попросили меня кое-что уладить. Пустяк. Я быстро закончу и догоню вас.

Синэ кричит, чтобы Онги поторопился, и он нехотя уходит.

– Я позвоню из участка! – бросает он напоследок.

Машина Чо Мирю уезжает вслед за полицейской, и перед домом, где уже не на что было смотреть, снова становится тихо. Но черная машина все еще стоит на месте, и никто из нее не выходит.

Мы с Пэ Сэрин тайком берем большие садовые ножницы и молоток, возвращаемся в машину Ча Хян и начинаем искать все шесть камер, установленные внутри. Найдя их, мы беспорядочно отрываем все детали и ломаем их.

– Насчет того, что я сказала раньше, – начинаю я, – если это позволит тебе решиться, то если ты мне поможешь, то...

– Заткнись уже, пожалуйста! – перебивает Пэ Сэрин.

Она нервно ищет кабели и снова кричит:

– Мне и так тошно от всего этого!

Пэ Сэрин в раздражении швыряет садовые ножницы и бросает:

– А давай просто сожжем машину целиком.

Я смотрю на нее в ужасе.

– Прямо здесь? На виду у всех?

– А ты умеешь водить?

– Что?

– Тогда отвезем ее на пустынный пляж и утопим в море.

Я морщусь. Делать что-то, что привлечет внимание президента Ли Бонён, совсем не хочется... но тут раздается сигнал, прерывающий мои раздумья. Свет из объективов камер скользит по салону машины сверху вниз, и – щелк! – звучит стрекотание.

– Нет! – кричу я.

Пэ Сэрин, сидящая на пассажирском сиденье, визжит и резко поворачивает голову ко мне.

– И что теперь делать? Если из-за тебя Ли Бон заберут и меня тоже, что тогда?

– Прости, но теперь ничего не поделаешь. Тебе придется мне помочь.

– Что? – Пэ Сэрин фыркает, будто не веря своим ушам, скрещивает руки и отворачивается. – Лучше я сгину вместе с тобой в руках Ли Бонён, чем буду смотреть, как ты опять выпендриваешься, притворяясь героем.

– Я тебе настолько противна?

– Да.

– Почему?

– Меня бесит, что ты, не такая уж и выдающаяся личность, получаешь столько внимания и любви.

– Тогда забирай все это. Бери это все себе, Пэ Сэрин.

Камеры выключены, а все, кто мог бы возмутиться моему предложению, умчались в участок, так что сейчас самое время это обсудить.

– Если я вдруг не вернусь с подземной электростанции, тебе не придется заканчивать этот спектакль. Как ты сказала, ничего особенного в этом нет, но, если хочешь, живи как Чон Чобам сколько угодно. Я отдам тебе все то внимание и любовь, которые тебя так беспокоят.

Пэ Сэрин, до этого смотревшая только вперед, косится на меня с недоверием.

– Ты правда можешь не вернуться? Что, на этой подземной электростанции так опасно?

Даже тот, кто построил купол и установил зеркальный лифт в Сноуболе, ничего не знает о подземной электростанции. Так что сейчас невозможно точно сказать, насколько это рискованно.

Но каждый раз, когда я вспоминаю мужчину с татуировкой в виде сердца, которого видела там, я все больше уверяюсь в том, что он был под гипнозом. В его глазах не было видно ни следа осознания происходящего. Может, Ли Бон подмешивают им что-то в воду? Или добавляют что-то в воздух? Возможно ли такое?

Едва я войду туда, я могу забыть, зачем пришла, и начать слепо крутить колесо. И тогда останусь там навсегда. Или меня обнаружит президент Ли Бонён и убьет.

Пэ Сэрин щурится и спрашивает:

– Ты правда можешь не вернуться?

Я молча пожимаю плечами.

«Чобам, если ты слишком долго не будешь возвращаться, я приеду туда за тобой, даже если придется тащить это кресло, обещаю» – так сказала директор Син Ичхэ в тот день на крыше купола Сноубола, но я была вынуждена отказаться. Если она вмешается и что-то пойдет не так, следующего шанса разрушить систему Сноубола может не быть. Таких, как я, можно заменить, а героев – нет.

Я долго не отвечаю, и Пэ Сэрин, нахмурившись, спрашивает снова:

– А если ты вернешься целой и невредимой? Тогда я ничего не получу?

Когда она отводит взгляд, я торопливо машу рукой и быстро говорю:

– Если я вернусь, значит, план сработал... Скорее всего, семья Ли Бон падет, и начнется новый мир. И тогда...

– Тогда что? – подгоняет она.

Я с трудом заставляю себя продолжить:

– Тогда все, что я сделала для падения Ли Бон, я припишу тебе, Пэ Сэрин.

Изначально я не собиралась этого предлагать, но, сказав это, понимаю, что идея неплохая. У Пэ Сэрин нет причин отказываться.

– Я сделаю так, что именно ты, Пэ Сэрин, остановишь подземную электростанцию и раскроешь правду о Сноуболе. И тогда ты получишь столько любви и уважения, что все, что доставалось всем Ко Хэри до сих пор, покажется мелочью.

Директор Син Ичхэ отлично знает, как можно вычеркнуть кого-то из истории и поставить на его место другого.

Когда я дохожу до этой мысли, эмоции накрывают меня с головой. Как будто сработали симптомы гипноза – слезы льются против моей воли.

А Пэ Сэрин смотрит на меня с непониманием и неприязнью.

Погружение: прячем тень

Бывало, что, ложась в постель после очередного трудного дня, я закрывала глаза и думала: как же не хочется просыпаться следующим утром. Зачем? Ведь это будет лишь обычное повторение того же дня, и я снова должна буду до изнеможения крутить колесо.

Мечтая о другом будущем, я каждый день после работы на электростанции раскрывала тетрадь. Записывала, что понравилось и что меня разочаровало в просмотренных сериалах, воображая, каким будет шоу, которое когда-то создам я. Глядя на плотно исписанные страницы, я втайне гордилась собой, но иногда думала: «Зачем я так стараюсь?»

Усталость от монотонного труда, скука от однообразной еды, волнение в ожидании новой серии популярного сериала, мечты о будущем в Сноуболе – ничто из этого не принадлежало мне одной. Мама, Онги, Сучжи, даже тот зануда староста – все живут так же, мечтают об одном и том же.

Зачем мне просыпаться и идти на работу? Даже если меня не будет, множество людей продолжат жить этой жизнью.

Я отчаянно искала то, что чувствовала бы только я; день, который прожила бы только я; дело, которое могла бы сделать только я. Я хотела ощутить, что отличаюсь от других. Хотела, чтобы имя Чон Чобам стало именем собственным. Но я родилась одной из Ко Хэри. Меня создали, чтобы быть особенной, но не уникальной. Может, я уже давно инстинктивно это знала? Потому так жажду исключительной жизни и отчаиваюсь, понимая, что не уникальна?

Как бы то ни было, эти терзания и стремления мои, и теперь передо мной открывается возможность осуществить давнюю мечту. Когда директор Син Ичхэ запустит в производство искусственные кардиостимуляторы и освободит всех от колес и камер, я смогу стать одной из тех, кто помог это совершить. Остановить подземную электростанцию, показать истинное лицо Ли Бон и вписать свое имя в историю.

Но в этот миг я отказываюсь от этой возможности. Ради защиты своего мира, пусть и скучного, но полного любимых людей. Ради безопасности и покоя себя и тех, кого люблю, я готова делать то, чего прежняя я никогда бы не совершила. Вот что значит менять мир.

Пэ Сэрин сможет безупречно меня сыграть.

И все же, зная, что это лучший выход, я не могу не чувствовать горечи и обиды. Не хочу признавать, но мы с Пэ Сэрин похожи в своей жадности. И это тоже выводит меня из себя.

– Ты чего ревешь ни с того ни с сего? – Пэ Сэрин смотрит на меня с отвращением, пока я вытираю слезы и сопли.

– Пэ Сэрин, ты... не знаешь, как долго я... – всхлипываю я.

– Ну и что, ты берешь свои слова назад? – раздраженно спрашивает она.

– Нет, не беру... Как ты и сказала, я слишком привязана к своей жизни, чтобы не защитить свой мир.

Даже если я стану великой, моя жизнь не будет иметь никакого смысла без поддержки мамы, бабушки и Онги. Без душевных разговоров с Сомён и Синэ мне будет слишком одиноко. И я буду самым печальным человеком на свете, если, когда падет граница, не смогу без Ча Хян и Чо Мирю свободно путешествовать между Сноуболом и внешним миром.

Я не хочу больше сожалеть. Одной мысли о том, что Ли Бонхве, которому я так и не сказала «спасибо», больше нет, достаточно, чтобы понять, что я уже опоздала.

Пэ Сэрин холодно спрашивает:

– Раз тебе так обидно делать что-то хорошее для меня, почему бы не попросить Сомён или Синэ?

– Никто не справится так хорошо, как ты. Ты же ради того, чтобы стать мной, даже стерла свои отпечатки пальцев.

Пэ Сэрин невольно сжимает руки.

Тогда, когда меня вышвырнули в деревню отставных режиссеров, единственным препятствием для Пэ Сэрин была лотерея погоды. Она не могла обойти систему, в которой уже были зарегистрированы мои отпечатки, – нужно было обмануть даже Ча Соль. Поэтому Пэ Сэрин взяла в руки кипящий чайник и долго держала его только затем, чтобы отпечатки пальцев стали нечитаемыми. Потом она показала руки продюсеру Ли Дам и сказала, что из-за несчастного случая придется заново зарегистрировать отпечатки. Об этом сообщили в NEWS 9, и именно поэтому люди стали считать Пэ Сэрин «опасной и жуткой».

Пэ Сэрин смотрит на свои руки и о чем-то задумывается.

– Если ты не вернешься, официально умрет Пэ Сэрин, – говорит она с ноткой веселья в голосе, – но это неплохо. Если умрет Чон Чобам, многие будут горевать, а если Пэ Сэрин – никто. Так будет лучше для всех.

На ее лице, уверенном, что никто не станет оплакивать ее смерть, нет ни тени эмоций, словно это само собой разумеющееся.

– Ладно. Если ты не вернешься, я стану Чон Чобам. А если вернешься целой, вся слава достанется мне.

– Да.

– Но как я могу тебе верить?

– Я не наношу удары в спину, – отвечаю я, не добавляя «в отличие от тебя», но Пэ Сэрин усмехается, поняв намек, и протягивает руку.

– Не вздумай взять свои слова назад, – говорит она.

Я крепко пожимаю ее руку.

– Ты тоже.

Я рассказываю свой план, как можно будет незаметно поменяться ролями. Пэ Сэрин тоже предлагает идеи. Я проверяю, сколько осталось времени до перезагрузки камер, бегу домой и звоню директору Син Ичхэ. Времени мало, я успеваю сказать лишь то, что завтра отправлюсь на подземную электростанцию. Как только Син Ичхэ отвечает «хорошо», мигает свет и раздается стрекочущий звук. Я быстро кладу трубку и снова беру ее, чтобы вызвать такси.

Мы с Пэ Сэрин поздно прибываем в отделение полиции, но не можем встретиться с Ча Хян. Полицейский говорит, что без адвоката свидание невозможно, и мы, словно в знак протеста, проводим ночь в участке. На рассвете, около шести утра, оставив Сомён и Онги дежурить в отделении, остальные возвращаются домой.

– Чтобы найти надежного адвоката, мне придется самой обойти несколько мест, – говорит Чо Мирю, сосредоточившись на том, чтобы вытащить Ча Хян из участка.

А я начинаю спектакль, цель которого – поменяться ролями с Пэ Сэрин.

– Я тоже поеду с тобой. Можем выехать около девяти?

Затем добавляю, что до этого времени я бы сходила поплавать, чтобы проветрить голову. Чо Мирю беспокоится, не устала ли я, но Пэ Сэрин, как и договаривались, поддерживает меня, говоря, какая это хорошая идея.

Синэ, почти засыпая на диване, спрашивает:

– Вы вдвоем пойдете в бассейн?

Она щурится. На ее лице застыл немой вопрос: «Разве их отношения не испортились еще больше после того, как Чон Чобам обыскала комнату Пэ Сэрин?»

Пэ Сэрин легонько толкает меня и бодро произносит:

– Чон Чобам вчера извинилась. А я великодушно приняла ее извинения.

Синэ кивает головой и, зевая, так широко раскрывает рот, что у нее на глазах появляются слезы.

– Да, чтобы победить врага, нам нужно сплотиться.

Когда она поворачивается, я молча смотрю ей в спину: «До скорой встречи, Син Синэ».

Пока мы едем в автобусе до бассейна, ни я, ни Пэ Сэрин не произносим ни слова. Хоть мы объявили, что помирились, но изображаем неловкое перемирие, которое в любой момент может развалиться.

В раздевалке даже ранним утром полно людей, и на нас устремлены любопытные взгляды. В кабинках с перегородками разной высоты актеры переодеваются, и видны только их лица. Мы с Пэ Сэрин достаем из сумок одинаковые купальники.

– Эй, ты тоже принесла такой купальник? – начинаю я, как мы и договаривались.

Пэ Сэрин, естественно, отвечает:

– Из-за поездки в участок не успела постирать тот, который надевала вчера.

Тут толпа людей собирается у телевизора и начинает перешептываться. На экране появляется президент Ли Бонён, одетая в черный костюм: она сидит за столом в своем кабинете в особняке Ли Бон и начинает говорить. С печальным лицом она снова сообщает о крушении самолета с Ли Бонхве на борту, изредка прикусывая губу, будто сдерживая слезы.

– В районе, где произошла авария, до сих пор бушует снежная буря. Спасателям удалось запустить дрон, и он под толстым слоем снега обнаружил обломки самолета.

Показывают видео, снятое дроном. Из-за бури качество плохое, но видны фрагменты сидений и обломки крыла с эмблемой Ли Бон.

Ли Бонён снова появляется на экране и с трудом продолжает:

– Подтверждено, что сигналов от выживших не поступало.

В раздевалке раздаются тихие вздохи, а кто-то начинает всхлипывать.

– Чтобы предотвратить новые жертвы среди спасателей, было решено, пока буря не утихнет, не начинать поиски выживших.

Ли Бонён ставит безопасность спасателей-актеров выше благополучия своего внука, демонстрируя выдающиеся качества для лидера Сноубола. На лицах всех, кто смотрит на нее по телевизору, читается доверие и уважение.

– Мне жаль сообщать такие печальные новости, когда все и так страдают от катастрофы, длящейся уже неделю.

В ее глазах блестят слезы.

Я сжимаю дрожащие руки. Меня душит отвращение к ее лицемерию – оплакивать тех, кого она сама и погубила.

После короткой пресс-конференции все смотрят на нас с Пэ Сэрин. Она опускает голову и тянет меня за руку. В одинаковых купальниках, шапочках и даже очках, демонстрируя истинный облик клонов, мы прыгаем в воду. Скоро начнется град из мыльных пузырей, но бассейн все равно полон людей.

Сегодня седьмой день катастрофы. Со временем актеры сами идут навстречу опасности. Те, у кого низкие рейтинги, особенно усердны. Если их выгонят за низкие рейтинги, им придется год выживать в суровом климате, что не лучше катастрофы.

Мы с Пэ Сэрин полчаса плаваем, сосредоточившись только на воде. Под водой, где нет камер, мы свободно переплетаемся, ныряем и выныриваем, как учила нас Чо Мирю. В условленное время мы завершаем заплыв на разных концах дорожки.

Пэ Сэрин идет ко мне навстречу по бортику:

– Пэ Сэрин, я пойду первая. Перед тем как мы с Чо Мирю будем обходить адвокатов, хочу заскочить к Онги и Сомён – отнесу им завтрак.

Я выхожу из воды и говорю:

– Я сама схожу к братику Онги и Сомён. Смогу их сменить.

Я делаю акцент на словах «братик Онги», и Пэ Сэрин бросает на меня взгляд, будто говоря: «Ах вот как!»

– Пэ Сэрин, с каких это пор ты так активно принимаешь участие в семейных делах?

Неужели я говорю так раздражающе?

Я искренне морщусь.

– Опять придираешься ко мне?

Мы с Пэ Сэрин отлично знаем, как можем задеть друг друга, и, как и планировалось, продолжаем ссору в раздевалке, пока из моих уст наконец не вырывается:

– Раз я тебе так не нравлюсь, то я уйду из дома.

Я повышаю голос, чтобы услышали и остальные присутствующие:

– Я исчезну с твоих глаз, и дело с концом.

Так у меня, а вернее у Пэ Сэрин, появляется повод свободно бродить по улицам, не возвращаясь домой.

В этот миг громкий вой сирен с улицы проникает в раздевалку. Кто-то прибавляет громкость телевизора, и серьезный голос ведущего заполняет помещение:

– По всему Сноуболу объявлена тревога. Просим воздержаться от выхода на улицу и укрыться в помещении.

Затем показывают кадры с зеленовато-фиолетовыми мыльными тучами, похожими на северное сияние. От этого зрелища – или от того, что скоро произойдет, – меня мутит.

За перегородкой Пэ Сэрин легонько касается моей руки. Это одновременно похоже и на пожелание удачи, и на призыв к началу действий.

Спектакль продолжается

Выйдя из бассейна, мы с Пэ Сэрин даже не смотрим друг на друга и расходимся в разные стороны. Тучи, похожие на северное сияние, разбрасывают мыльные пузыри, и повсюду уже клубится пена.

Мы заходим в полицейский участок только для того, чтобы выиграть время, пока сугробы пены на улице не будут с меня ростом. Но, увидев Онги и Сомён, я рада, что зашла попрощаться.

Ты правда можешь не вернуться?

Но я отгоняю лишние мысли и обращаюсь к Онги:

– Братик, сильно устал?

Я, в любимом летнем платье Пэ Сэрин, даже не здороваюсь с Сомён.

– Я побуду здесь, а вы идите перекусите.

Ничего не спрашиваю о Ча Хян. Как когда играла Ко Хэри, я снова прячу свою истинную сущность.

К счастью, Сомён и Онги меня не узнают. Но им, похоже, все равно, кто я – Чон Чобам или Пэ Сэрин: они оба измотаны бессонной ночью и напряжением.

Сомён, зевая, говорит, что они позавтракали вместе с полицейскими.

– Так что еда не нужна, а вот смена была бы очень кстати.

Я смотрю в ее усталые глаза и прохладно отвечаю:

– Извини, не могу сменить – возникло важное дело.

Сомён, даже не рассчитывая на помощь от Пэ Сэрин, прислоняется к стене и закрывает глаза.

Я делаю вид, что мне все равно, и поворачиваюсь к Онги. Он смотрит на пенную метель, бушующую за стеклянной дверью. Пузыри падают так плотно, что загораживают обзор.

Достаю из рюкзака две пары цепей для обуви и зонт и протягиваю их Онги.

– Вот, вчера ты, кажется, забыл взять.

– А как же ты?

– Я поеду на такси, так что все нормально.

– Тогда я постою с тобой, пока ты не поймаешь машину.

Онги раскрывает зонт и наклоняет его ко мне.

Неужели он такой заботливый за пределами дома? Нос начинает щипать.

Ты правда можешь не вернуться?

Я прикусываю губу и поднимаю глаза. Легкий утренний ветер подсушивает слезы.

К счастью, перед нами быстро останавливается такси. Я сажусь на заднее сиденье и, держась за дверь, улыбаюсь Онги как можно веселее.

– Береги себя, не болей... еще увидимся.

Онги складывает зонт и неожиданно втискивается на сиденье рядом со мной.

– Поедем вместе. Я тоже хочу домой, надо помыться.

Я растерянно заикаюсь:

– Э-э? Я же... не домой еду.

– Да? Все равно я с тобой.

– Что? Зачем?

– Водитель, мы... – Онги, будто не замечая моего замешательства, спрашивает: – Куда едем?

– А как же Сомён?

– Скажу, что отлучался присмотреть за сбежавшим подростком, думаю, простят.

– Что?

– На твоем лице написано, что ты сегодня точно не вернешься домой.

Он всегда был таким сообразительным?

В итоге приходится везти с собой «прицеп» по имени Онги в хостел на окраине Сноубола. Хостел «Пэкче»^[7] – ветхое старое здание, куда актеры приходят, когда хотят на время отгородиться от всего остального мира. Конечно, не с целью уйти от камер и сериалов, а чтобы всем своим видом показать, как им сейчас тяжело.

Если пройти чуть дальше, там начинается зона без камер – Запретный лес. Поэтому из постояльцев хостела «Пэкче» немало тех, кто стремится там совершить идеальное убийство, спрятав труп в лесу неподалеку.

Таксист, уткнувшись носом в лобовое стекло, по которому непрерывно стекает пена – несмотря на работающие на полную мощность дворники, – выключает двигатель.

– Дальше не проехать.

Старые машины на окраинной дороге барахтаются в море пены.

– Тогда мы выйдем здесь, – говорю я.

До хостела «Пэкче» отсюда недалеко.

– Вы уверены? Пена нарастает с бешеной скоростью.

– Ничего страшного.

Онги останавливает мою руку, когда я берусь за дверную ручку.

– Подождем снегоуборочную машину. Уже скоро приедут.

Но если расчистят пену, мой план рухнет.

– Оставайся в машине, не ходи никуда, не провались в люк или еще куда, – говорю я, открывая дверь, и думаю, что так бы сказала Чон Чобам.

Онги выходит следом. Пена доходит нам до груди.

– Зачем ты идешь за мной?

Он накрывает меня зонтом.

– Я же обещал быть на твоей стороне.

Он так заботится о Пэ Сэрин? Даже не может узнать родную сестру.

– Делай что хочешь, – холодно бросаю я и отворачиваюсь. Решаю оторваться от него, как только пена поднимется до уровня глаз.

Мы идем, раздвигая руками пену, но хостел никак не приближается. Густо падающие пузыри застилают вид – даже лес за ними видно лишь смутно.

– Так мы можем потеряться.

Онги крепко хватает меня за руку.

Я стараюсь говорить как можно мягче:

– Если ты так заботишься обо мне, Чобам не разозлится?

– Думаешь, что разозлится?

Ему что, совсем все равно?

– Даже если и будет, что с того, – добавляет Онги как ни в чем не бывало. – Главное, чтобы ты, Сэрин, не обижала мою сестру и ладила с ней.

– Что? – Я оборачиваюсь, ошеломленная.

Онги улыбается как ни в чем не бывало. Его ответ совсем сбил меня с толку, и я молча иду дальше, держась за его руку.

Так мы шагаем минут двадцать и доходим до парковки хостела. Пена уже мне по шею. В мире, полном пены цвета северного сияния, все видится расплывчатыми силуэтами – я словно попала в картину, написанную в жанре сюрреализма.

Я опускаю голову в пену и пробую дышать. Сложив ладони лодочкой, закрываю рот и нос – так можно вдыхать воздух между пузырями. Но никак не предотвратить то, что пена будет попадать в рот, и вкус пены на языке неизбежен.

Поднимаю голову и сплевываю пену. В это время из автобуса и нескольких машин на парковке одновременно раздается звук стрекотания. По плану я должна была зарегистрироваться в хостеле для подтверждения того, что я сбежала из дома, и уйти в лес. Но, пожалуй, можно пересечь границу прямо сейчас. Так я не потеряю дорогу и не придется дышать сквозь пену.

– Ты увидел, где я буду жить, теперь иди. Хочу побыть одна.

Онги, по шею в пене, смотрит мне в глаза, все еще держа зонт.

– Эй, Чон Чобам.

Мышцы лица немеют.

– Что ты сказал?

– Мне, вообще-то, обидно. Ты мне не доверяешь?

– Что?

– Зачем ты все берешь на себя? Куда идешь, зачем, насколько это опасно, не могу ли я помочь – хоть чем-нибудь бы поделилась.

Я думала, он не сможет догадаться...

Тру руками глаза, и их щиплет от пены.

– Онги, из-за тебя глаза болят, – ворчу я, скрывая слезы.

Онги цокает языком:

– Вот поэтому я и пошел за тобой.

Он достает из кармана влажную салфетку, видимо прихваченную в ресторане, и вытирает мне глаза.

– Когда ты заговорила про Ли Ун и Ким Сольвон, я понял, что ты опять что-то затеваешь.

– Как ты догадался? С какого момента?

– Как я мог не понять? Мы с тобой с рождения вместе.

Онги гордо улыбается.

– Не переживай, только я, твой брат, это заметил. Сомён, наверное, ни о чем не догадывается.

Я усмехаюсь.

– Хорошо, если так. А теперь давай разойдемся.

Но Онги следует за мной до самой границы запретной зоны, не переставая задавать вопросы. Я вкратце рассказываю о своих планах, опуская детали сделки с Пэ Сэрин.

– Когда вернешься домой, скажи всем, что я, то есть Пэ Сэрин, решила пожить в этом хостеле несколько дней. Чон Чобам объяснит, почему я ушла из дома.

Глядя на камеру на границе с запретной зоной, которая временно выключена, Онги говорит:

– Может, и мне «пропасть»?

– Чтобы пройти через зеркало, нужно, чтобы твои биометрические данные были зарегистрированы. Ты не сможешь.

Онги пытается схватить мою руку, но она сразу же выскальзывает из его ладони.

– Тогда и ты не ходи.

Водонепроницаемые часы, купленные недавно, показывают, что до возобновления съемки осталось две минуты.

– Помнишь, я говорила, что специально задержалась при рождении, чтобы прикрыть тебе спину?

Онги смеется, словно не веря своим ушам.

– Что?

– Так что в этот раз прикрой ты меня.

Я достаю из мокрого рюкзака кошелек с визиткой директора Син Ичхэ.

– Вот тебе контакт на всякий случай.

Онги неохотно вешает кошелек на шею.

– Когда ты вернешься?

«Не знаю», – думаю я, но было бы слишком безответственно так ответить.

– Хм... дня через два-три?

– На то, чтобы выключить один центральный мотор на электростанции, нужно три дня? – недоверчиво переспрашивает Онги.

– Это на всякий случай. Постараюсь вернуться как можно раньше.

Вернусь, если не потеряю душу в том огромном стеклянном цилиндре.

– Не вернешься вовремя – я разобью это зеркало и приду за тобой.

Онги тянется меня обнять, и, так как обычно мы никогда не обнимаемся, это объятье выходит быстрым и неловким. Я усмехаюсь, вспоминая его недавнее бахвальство.

– Не разбивай зеркало. Тогда я не смогу выйти.

– Ладно, только будь осторожна.

– Хорошо, скоро вернусь.

– Ты должна!

Чем глубже я захожу в лес, тем быстрее оседает пена. В лесу, где нет камер и актеров, катастрофы, похоже, тоже не случаются. Я снимаю цепи с обуви.

Продираясь сквозь густую зелень, я периодически проверяю компас и бегу без остановки в направлении, указанном директором Син Ичхэ. Когда ноги, покрытые потом и пеной, начинают каменеть, я нахожу большое зеркало, установленное у старого дерева.

Девушка, вернувшаяся из разрушения

Я пригибаюсь и осторожно оглядываю ствол дерева и окрестности, ища следы пребывания других людей.

Твое последнее письмо было похоже на прощание, и это не давало мне покоя.

Площадка, где сидел Ли Бонхве, и остатки пепла, где он разжигал костер, исчезли без следа. Эта пустота словно подтверждала, что здесь больше никто не появится.

Я отвожу взгляд, чтобы не думать о лице Ли Бонхве, которое постоянно всплывает в памяти. Вдалеке мыльные пузыри падают как бомбы, грозя поглотить весь Сноубол.

Интересно, Онги дождался снегоуборочную машину в вестибюле хостела? И как там Чо Мирю? В такую погоду надо бы сидеть дома, а не ходить по адвокатским конторам. А Ча Хян... наверное, все еще заперта в полицейском участке.

От этих мыслей я будто просыпаюсь. Если Ча Хян так и останется под арестом, наш сериал «Я, ты и мы» передадут новому режиссеру.

Если новый режиссер увидит наш недавний разговор в машине, то... Ли Бонён может назначить своего человека, чтобы помешать моим планам. Поэтому действовать надо быстро.

Я открываю сумку и достаю искусственный кардиостимулятор, похожий на пластиковое сердце, и тонкий, легкий функциональный костюм, напоминающий черный пакет. Снимаю одежду, пропитанную пеной и потом, и прикрепляю кардиостимулятор к голой коже. Затем надеваю черную рубашку с длинными рукавами и брюки, похожие на полиэтилен. Натягиваю капюшон и обматываю шею и лицо шарфом, прикрепленным к капюшону.

Закончив приготовления, я протягиваю руку к зеркалу. Мое обеспокоенное лицо исчезает из отражения, и пальцы проходят сквозь стекло.

В темноте зеркального лифта я даю глазам привыкнуть, затем, как учила директор Син Ичхэ, тяну назад рычаг, похожий на длинную палку, и нажимаю большую кнопку в центре панели.

– А-а-а!

Лифт стремительно падает под землю и вскоре останавливается. За зеркалом виден темный коридор с деревянными панелями. Я сильно стучу по кардиостимулятору на груди. Острая боль пронзает меня, сердце бьется безумно быстро. Подождав, пока привыкну к этому ритму, я выхожу из лифта. Невыносимый холод, к которому нельзя привыкнуть, тут же обволакивает тело. Функциональная одежда, питаемая кардиостимулятором, кое-как сохраняет тепло.

Я бегу по деревянному коридору с тусклыми лампами. Искусственно ускоренное сердцебиение становится еще более неровным, и я чувствую, как нахожусь на грани потери сознания.

В конце коридора появляется огромная вертикальная пещера. Вдоль нее тянется стеклянная труба, а внутри вращаются колеса разного размера, сцепленные, как часовой механизм. Десятки заключенных с пустыми глазами крутят ступенчатые колеса.

Холод и неровное сердцебиение сводят меня с ума, но я бегу в поисках проектора. В прошлый раз я обратила внимание только на мужчину с татуировкой сердца под глазом, но теперь внимательно осматриваю коридор в противоположной стороне от трубы.

Пробежав половину круга, я замечаю черный проектор на холодном полу. Включаю его, и ослепительно белый свет падает на трубу, отражаясь как зеркало и показывая мое отражение.

Пока все идет по плану. Все, как объяснила директор Син Ичхэ.

Но мир за этим зеркалом неизвестен даже ей. Это тайна Сноубола, находящаяся в руках Ли Бон... Неужели в воздухе витает гипнотический газ? Что, если, войдя туда, я потеряю сознание? Как отреагируют заключенные на мое внезапное появление? Или они слепо будут продолжать крутить колеса? Стану ли я такой же?

Пока мысли путаются, свет проектора гаснет и зеркало начинает исчезать, и, недолго раздумывая, я прыгаю в него.

Ледяной холод сменяется душной жарой. За мной – непрозрачная стеклянная стена, а впереди маленькая девочка крутит колесо. Ей лет шесть-семь, на ней выцветшая голубая футболка с пожелтевшим смайликом и грязные штаны.

Как такая малышка оказалась здесь?

Девочка в футболке со смайликом, заметив меня, спрыгивает с маленького наклонного колеса и подходит ко мне.

Я быстро стучу по груди три раза, выключая кардиостимулятор. Чувствуя, как сердце возвращается к нормальному ритму, неловко поднимаю руку.

– Э-э, привет?

От резкой смены температуры кружится голова. Девочка останавливается на приличном от меня расстоянии.

– Бригадир! – кричит она, будто увидела привидение. – Бригадир, бригадир!

Несмотря на шум, люди в одинаковых голубых робах продолжают крутить колеса, не отвлекаясь.

Мужчина с длинными косичками выходит из-за механизма и кричит девочке:

– Не подходи! Отойди от нее!

Его светло-каштановые волосы, словно впитавшие в себя солнце, и заостренные кончики ушей сразу бросаются в глаза.

– Чжун?

Это же вечный напарник Анастасии, бывший актер, любимец зрителей за свою красоту и обаяние. Даже после того, как его приговорили к смертной казни за угрозу жизни своего режиссера, любовь Чжуна и Анастасии не угасла. Наоборот, их трагическая история вознесла Анастасию на пост ведущей прогноза погоды.

– Изоляционная бригада! – кричит Чжун, пряча девочку за спину, и прикрывает рот и нос рукавом.

– Чего вы ждете, обезвредьте ее!

Трое в белых защитных костюмах, масках и очках – совсем как медперсонал в изоляторе SNOW TOWER – выскакивают из механизма.

– Подождите! – кричу я, но кто-то уже надевает на меня маску. Я чувствую, что мне вводят шприц в руку, и сознание мутнеет.

Открываю глаза я уже в светлой комнате с березовыми панелями. На мне надета голубая роба. По ту сторону большого квадратного окна стоит Чжун, а рядом с ним женщина прислоняется к стеклу.

– Совон, ты пришла в себя?

Совон?

Чжун щурится и спрашивает:

– Как ты смогла вернуться невредимой без защитного костюма?

Женщина взволнованно говорит:

– Учитель сказал, что ты сбежала, как только вышла на поверхность... Сегодня утром отправились на разведку. Сказали, что нужно хотя бы тело найти...

Кто такая Совон? И кто такой Учитель?

– Что с тобой случилось там, снаружи? – Чжун поднимает руку, останавливая женщину. – Чхию, – говорит он.

– Да, староста.

– У Совон были какие-то странные симптомы, помимо признаков вирусной инфекции? Что угодно.

Вирусная инфекция? Какой вирус? Они, кажется, путают меня с кем-то по имени Совон... А где же Ко Хэри? Ее больше здесь нет?

Пока я зажимаю руками пульсирующую голову, женщина по имени Чхию переводит взгляд с Чжуна на меня.

– Ну, что-то странное...

Я осторожно ощупываю грудь под робой. Жесткий кардиостимулятор все еще на месте.

– Вроде не было ничего, – отвечает Чхию. – Температура вначале была высокой, но потом она быстро нормализовалась.

Чжун все еще подозрительно взирает на меня.

– Столько времени на поверхности, и никаких отклонений...

Его лицо выражает смесь подозрения и надежды.

– Совон, расскажи, как ты выжила в разрушенном мире без защитного костюма.

Разрушенный мир? О чем это он?

Я щурюсь, переводя взгляд с Чжуна на женщину. Если я скажу, что не понимаю, о чем они, меня снова усыпят?

Я молчу, и Чхию начинает волноваться:

– Ты что, опять память потеряла?

– Нет, я...

Можно ли сказать правду? Что я не Совон и что Сноубол хоть и покрыт пеной, но не разрушен?

Но... что-то не так с этими людьми.

– Сноубол... Вы знаете, что это? – спрашиваю я.

Брови Чжуна и женщины одновременно поднимаются вверх.

– Сноубол? – переспрашивает Чжун, будто не понимая.

Чхию с надеждой спрашивает:

– Это то, с помощью чего ты смогла вернуться невредимой?

Так они ничего не знают о Сноуболе.

Как такое возможно? Разве что они из изолированной деревни без телевизоров. Но мужчина с татуировкой сердца еще несколько месяцев назад сидел в тюрьме Сноубола, а Чжун был популярным актером!

– Сериалы, актера, режиссеры... «Ли Бон Медиа Групп», Ли Бонён...

С каждым словом их лица становятся все более растерянными.

Чжун шепчет женщине:

– Она явно подверглась вирусу. Совсем не в себе.

От его слов меня охватывает жуткая мысль.

Неужели...

Перед отправкой смертников на подземную электростанцию им стирают память с помощью гипноза? Я вспоминаю голос мужчины с синими бровями, Бухэ: Ты, Чон Чобам, навсегда сможешь забыть эту правду.

В этот момент дверь комнаты для свиданий открывается, и входит, в такой же голубой робе, живой Ли Бонхве:

– Бригадир, Ханыль потеряла сознание!

Последние рабы крепости

– Что?

Чжун резко встает, отталкивает Ли Бонхве и выходит из комнаты.

Как ты сюда...

Чхию бросает на меня удивленный взгляд, заметив, как я пристально смотрю на Ли Бонхве. Я быстро отвожу глаза, но вскоре не выдерживаю и снова вглядываюсь его лицо.

– Какие у нее были симптомы перед тем, как она потеряла сознание? – с тревогой на лице спрашивает Чхию, обращаясь к Ли Бонхве.

Он продолжает стоять в дверях и отвечает:

– Час или два назад она сказала, что у нее жар. Потом начался легкий кашель, а затем она внезапно упала.

– Неужели такая короткая встреча могла привести к заражению? – Чхию с беспокойством смотрит на меня. – Получается, Совон точно заражена. Но у нее самой никаких симптомов нет.

Ли Бонхве вслед за Чхию тоже смотрит на меня. Это не тот нежный и ласковый взгляд, которым он смотрел на Чо Йосу, и не та улыбка в уголках губ, которую я видела, когда мы оставались наедине. Но лицо и голос – такие же. Передо мной точно стоит Ли Бонхве, которого я знаю.

Самолет с наследником корпорации «Ли Бон Медиа Групп»... Ли Бонхве на борту направлялся в сектор J-P-6, но потерпел... крушение из-за внезапного... ухудшения погоды. Корпорация «Ли Бон Медиа Групп» не прекращает попытки связаться с Ли Бонхве, но пока безрезультатно.

Неужели все это было ложью?

Облегчение оттого, что Ли Бонхве жив и невредим, смешивается с гневом. Президент Ли Бонён использовала своего внука как приманку, чтобы настроить общественное мнение против меня – и, более того, против всех Ко Хэри.

Я сжимаюсь в клубок, пытаясь скрыть слезы, которые наворачиваются от переизбытка смешанных чувств.

– Совон, что с тобой? Тебе плохо? – кричит Чхию.

Я отвечаю небрежно, стараясь не выдать себя за носителя вируса:

– Да нет, просто немного проголодалась.

Чхию облегченно улыбается:

– Хорошо, что аппетит есть!

Она ласково обращается к Ли Бонхве:

– Новичок, сходишь и принесешь нам остатки ужина, ладно?

– Да, конечно, – отвечает Ли Бонхве.

– И поскорее придумай себе имя, – продолжает Чию. – Пока мы не привыкли звать тебя новичком, выбери имя, которое тебе нравится. Главное, чтобы оно не совпадало с чьим-то еще.

Новичок? Ах да... Все здесь потеряли свои прежние воспоминания и даже не помнят своих имен. Значит, Ко Хэри тоже могла получить здесь новое имя – наверное, она и есть Совон. Но где она сейчас? Если меня принимают за Ко Хэри, значит, ее здесь точно нет.

– Хорошо, скоро придумаю, – с улыбкой говорит Ли Бонхве и выходит из комнаты.

Я с тоской смотрю на закрывшуюся дверь приемной, а Чхию подтягивает стул к стеклянному окну и садится. Ее лицо становится суровым, голос понижается:

– Ты что, совсем с головой не дружишь?

Что?.. Разве она только что не беспокоилась обо мне? Даже спрятала мой искусственный кардиостимулятор... Неужели она поняла, что я не Совон?

Я осторожно слежу за ее реакцией, и лицо Чхию становится еще мрачнее. Вряд ли в этой норе есть салон красоты, так что, скорее всего, кудрявые волосы ей достались от природы. Они грубо обрезаны и торчат, как львиная грива.

– Эй! – рычит она, словно лев. – Как ты могла исчезнуть, не сказав мне ни слова?

– Э-э... – мямлю я.

– Знаешь, как я волновалась? – продолжает Чхию. – Спросила у бригадира, а он сказал, что ты ушла с Учителем. Я подумала: она что, с ума сошла? Решила умереть? Даже если и так, могла бы попрощаться со мной! Уйти вот так, без следа, – я же передумала все что угодно!

Грозный лев на последних словах начинает всхлипывать.

– Прошел день, потом два, а Учитель все не возвращался. Я даже подумала: может, наверху все наладилось? А потом учитель вернулся с новым спасенным, но без тебя. Сказал, что Совон сбежала на поверхность... Ты представляешь, что я тогда чувствовала, а?

– Прости... – выдавливаю я, чувствуя, что она ждет именно этого.

– А что это за пластиковая штука у тебя на груди? – спрашивает она. – Отодрать не получилось, так что я просто ее продезинфицировала.

Я не решаюсь что-либо сказать.

– Ну, это...

Получается, Ко Хэри, пропав в лесу, жила здесь под именем Совон. Но потом она ушла с неким «учителем» и не вернулась. Значит, пока лучше притвориться Совон – все равно я не смогу объяснить этим людям, что пришла из Сноубола.

Но что, если Совон – то есть Ко Хэри – вскоре вернется? Играть роль Совон, которая живет в этой подземной электростанции, куда сложнее, чем изображать известную актрису Ко Хэри, которую я видела по телевизору каждый день.

Как мне вести себя с этим «львом»? Судя по всему, она была близка с Ко Хэри...

Может, рассказать ей правду и попросить помочь? Нет, если они действительно были так близки, то неизвестно, как она отреагирует, узнав, что я не Ко Хэри.

– Я знаю, ты не можешь объяснить все бригадиру, – настаивает Чхию. – Так что говори мне сейчас, пока мы вдвоем. Тогда я решу, помогать тебе или нет!

– Чхию... – начинаю я.

– Да, говори, – отвечает она.

– Ты боишься выйти из этой крепости? – спрашиваю я.

– Что? – переспрашивает она.

– Ответь мне, – настаиваю я.

Она коротко смеется, словно я спросила, человек ли она.

– Ну конечно боюсь. Там же, на поверхности, заразишься вирусом и умрешь.

Так я и знала... Они все глубоко заблуждаются.

Я делаю глубокий вдох и четко, по слогам, говорю этому бедному «льву» правду:

– Чхию, неужели тебе не интересно, как я вернулась целой и невредимой? Все просто. Мир вовсе не разрушен. Никакого вируса и тем более эпидемии не существует.

– Что за чушь ты несешь? – возмущается Чию.

Она смотрит на меня так же, как недавно Чжун. Мол, словно не в своем уме – видимо, все-таки заразилась вирусом.

Я стараюсь придать словам ясность и уверенность:

– Хочу сказать, что нам – всем здешним людям – незачем здесь сидеть взаперти и позволять себя эксплуатировать.

Она хмурит брови:

– Взаперти? Эксплуатировать?

– Мы крутим эти колеса не просто так... – начинаю я.

Чхию перебивает меня с горьким смешком:

– Да, мы, конечно, заперты тут из-за конца света, но называть производство энергии для нас же самих эксплуатацией? Конечно, жизнь тут не рай, но другого выбора нет. Ты же знаешь.

– Нет, мы крутим колеса не из-за этого, – возражаю я.

Чхию улавливает тяжесть моего вздоха и спрашивает с ноткой надежды, что ошибается:

– Ты ведь не хочешь сказать, что Учитель запер нас здесь, хотя мир наверху в полном порядке?

В этот момент кто-то стучится в дверь приемной. Я быстро шепчу:

– Нам надо выбираться отсюда. Всем!

Если все уйдут и никто не будет крутить колеса, мотор электростанции остановится, система отопления Сноубола отключится, и правда тут же раскроется.

Чхию, растерянная, чуть отстраняется. Дверь открывается, и входит Ли Бонхве:

– Чхию, тетушка Кхаль тебя ищет. Пора сменяться на дежурстве, а тебя нигде не видно.

Чхию, скрывая замешательство, встает:

– А, да. Иду.

Она нехотя выходит, и мы с Ли Бонхве остаемся вдвоем, разделенные стеклом.

– Ой, точно, принесу ужин, – говорит Ли Бонхве, собираясь уйти.

Словно по старой привычке, зову его:

– Ли Бонхве!

Он оборачивается, хмуря одну бровь:

– Что ты сказала?

– Ли Бонхве... – повторяю я.

Он смотрит на меня молча, потом спрашивает:

– Это что, имя человека?

Я тоже хмурюсь:

– Ты...

Ты не помнишь своего имени?

– Не знаешь меня? – спрашиваю я.

Он подходит к окну и становится напротив.

– Знаю.

Его лицо бесстрастно, и он продолжает:

– Снаружи кто-то пришел, и поднялся шум. Я подумал, что это новый спасенный, но нет. Все говорят о тебе. Сказали, что Совон, сбежавшая во время разведывательной миссии на поверхность, вернулась.

– А ты... – начинаю я.

– Я новенький, меня недавно спасли, – перебивает он, – сегодня третий день здесь.

– Спасли? Откуда? – спрашиваю я.

Ли Бонхве отвечает, что Учитель нашел его во время разведки далеко отсюда. Он якобы выжил после эпидемии, уничтожившей девяносто девять процентов людей, но из-за воздействия вируса потерял память.

– Но тут все в таком же положении, так что не так уж я и отчаиваюсь, – добавляет он.

Я спрашиваю с тенью разочарования:

– И тебе нравится твоя жизнь здесь?

Она охотно кивает и коротко описывает достоинства крепости. Более ста человек разделены на три группы и крутят колеса круглые сутки. Энергия идет на свет, выращивание растений и приготовление еды. На поверхности, где почти все население умерло от вируса, а выжившие потеряли память и стали живыми мертвецами, о жизни в этой крепости можно было только мечтать.

Его слова звучат как заученный ответ школьника. Он смотрит на меня с легкой завистью:

– Говорят, в этой крепости ты была одной из первых спасенных.

Ко Хэри – одна из первых? Значит, эта крепость существует всего три года? Нет, это невозможно. Она была построена раньше купола и все это время обеспечивала отопление Сноубола.

Я стараюсь скрыть растерянность, а Ли Бонхве лишь приветливо мне улыбается. Я неуверенно спрашиваю:

– Ты не знаешь... Чо Йосу?

Он медленно качает головой, в его глазах нет ни тени волнения.

– А это еще кто?

От жестокости президента Ли Бонён, стершей даже память своего внука, у меня подкашиваются ноги, и я оседаю на пол.

«Сноубол – земля чудес, где бьют источники геотермальной энергии». Чтобы сохранить этот миф, этот спектакль, медиагруппа Ли Бон играет с памятью, жизнями и судьбами сотен людей. Неужели то, что они все изначально были смертниками, оправдывает их вину?

Но разумная ли это цена за их жизнь?

Среди них, наверное, есть и несправедливо осужденные, как «выжившая» Хван Санна. А та девочка в футболке с улыбкой? Она точно не из смертников.

Ча Соль, обманувшая Ко Хэри и укравшая их жизни, сейчас осуждена и находится под следствием. А президент Ли Бонён и «Ли Бон Медиа Групп» в это же время купаются в мировом уважении, возвышаясь над всеми. Гнев переполняет меня. Если бы я могла выключить центральный мотор и разрушить медиагруппу Ли Бон, я бы не жалела, даже если все мои заслуги припишут Пэ Сэрин.

– Новенький, как думаешь, когда меня выпустят из карантина?

В этот момент «лев» распахивает дверь и трясет волосами, словно гривой.

– Эй, Совон! Ты прошла тест на вирус – результат отрицательный! – говорит Чхию. Она все еще выглядит растерянной, но явно радуется. – Выходи, пора есть!

Чхию велит Ли Бонхве отвести меня в столовую, а сама уходит крутить колеса.

Я выхожу из белой карантинной комнаты и вижу сложно устроенное пространство. Комната для карантина спрятана на первом этаже внутри башни, сложенной из колес.

Поднимаю голову к потолку: над пятиэтажной башней колес возвышается цилиндрическое пространство высотой в двадцать этажей. С первого по пятый этажи – колеса, а с шестого по двадцать пятый – одинаковые шестиугольные ячейки, заполняющие все пространство вокруг. Этажи соединены деревянными эскалаторами, которые работают без остановки.

Я иду за Ли Бонхве на эскалатор и разглядываю внутреннее убранство шестиугольных комнат-ячеек. Двери нет ни у одной – входы полностью открыты. Есть столовая и кухня, а также ячейки для выращивания растений и еще много других. В некоторых на деревянных панелях спят люди, укрытые одеялами или спальными мешками. Там, где спят, через вход протянуты веревки для сушки белья.

– Отсутствие дверей в жилых ячейках и правда неудобно, – говорит Ли Бонхве, словно вспомнив что-то.

Я киваю в знак согласия и выглядываю с эскалатора. Центр пустой по вертикали, все видно вплоть до первого этажа. Посередине замечаю колодец. Да, без воды крепости не выжить.

Ли Бонхве указывает на ячейки, которые ему нравятся:

– Вот доказательство, что эту крепость построил какой-то чудак, готовившийся к концу света: тут даже есть комната с настольными играми и ячейка-кинотеатр с проектором для фильмов из старой цивилизации.

– Тебя не удивило, что под землей есть такая огромная и прочная крепость? – спрашиваю я, пытаясь его разговорить. – Это же не лагерь для рабов. Не приходило в голову, кто и зачем ее построил?

Ли Бонхве внимательно оглядывает слои ячеек вокруг:

– Поэтому я согласен с теми, кто говорит, что Учитель – великий человек. Я слышал, что все смеялись над ее предсказанием о конце человечества. Но она переборола насмешки и сомнения и вложила все свое состояние в эту крепость, следуя своим убеждениям. Я бы так не смог.

Я сдерживаю горький смешок. Как и ожидалось, этот «Учитель» – сама Ли Бонён. Спаситель человечества и на земле, и под землей.

Как же мерзко.

Могила глупцов

Мы с Ли Бонхве выходим на остановке перед столовой на семнадцатом этаже. Из-за того, что все ячейки одинакового размера, столовая кажется довольно маленькой. Всего четыре деревянных стола, за каждым из которых могут сесть по четыре человека. Видимо, поэтому столовые расположены через каждые два-три этажа.

Ли Бонхве берет деревянную миску и наливает в нее остатки овощного супа из раздаточного бака, потом протягивает ее мне.

– Спасибо, новичок.

Я жду, пока Ли Бон начнет есть, но он достает кусочек мармелада красного цвета, по виду похожий на затычки для ушей, и спрашивает:

– Белковое желе, тебе нужно?

Спросить, что это такое, я не могу, но его тон звучит так, будто он сомневается, что я буду это есть, поэтому отвечаю, что обойдусь.

– Ну да, ты же на три дня освобождена от работы на производстве энергии, – говорит Ли Бонхве, закидывая мармелад себе в рот. Потом он в шутку начинает жаловаться, что новичкам вроде него достается больше всего мелкой работы, и уходит.

Я ем суп, постоянно оглядываясь по сторонам в попытках понять, где может быть центральный мотор. В отличие от электростанций во внешнем мире, здесь его не выставляют напоказ, поэтому найти источник питания кажется мне непростой задачей.

Когда я почти доела суп, возвращается Ли Бонхве и говорит, что нужно навестить какого-то больного.

– Приказ бригадира: сходи, покажи, что с тобой все в порядке, и успокой Ханыль.

Делать нечего, я следую за Ли Бонхве на двенадцатый этаж.

У входа в один из жилых отсеков он отодвигает в сторону висящее на веревке белье и пропускает меня внутрь. Там, в голубом спальном мешке, словно в коконе, сидит та самая девочка, которую я видела раньше, и, зажав рот и нос маленькими ручками, кричит в мою сторону:

– А-а, вирус! Вирус, убирайся!

Так это и есть Ханыль.

– Братик-новичок! Прогони ее, скорее!

А голосок у малышки что надо. Сухие ручки отчаянно закрывают нос и рот, ногти черные от грязи. К подбородку она прижимает плюшевого медведя, чья голова кажется больше ее собственной. Шерсть у него давно протерлась, отчего он выглядит старым и одновременно грустным. Откуда здесь вообще такая игрушка?

– Ханыль, все в порядке, – говорит Ли Бонхве мягким, почти ласковым голосом, словно за какие-то три дня они успели стать близкими друзьями, – Совон прошла проверку на вирус, и она в норме.

Ханыль упрямо сводит брови вместе и бормочет:

– Врешь. На ней не было защитного костюма. Все тети и дяди, которые выходили наружу без костюмов, заразились вирусом и умерли.

Она нарочно откашлялась, будто подчеркивая свои слова.

– Я правда болею. Что, если я умру? – Ханыль строит жалобное выражение лица, как у мокрого щенка под дождем, и слегка откидывает волосы со лба – просит потрогать, нет ли жара.

Ли Бонхве чуть поворачивает голову ко мне и шепчет:

– Выбора нет.

Затем он медленно берет мою руку в свою и переплетает наши пальцы.

Ханыль, все еще прикрывая рот, округляет глаза.

– Братик-новичок! Не трогай ее!

Ли Бонхве демонстративно обнимает меня за плечи. Ханыль смотрит на нас в ужасе, но Ли Бонхве лишь спокойно улыбается.

– Она в полном порядке. Значит, и ты тоже.

«Не верю», – читается во взгляде Ханыль, устремленном на Ли Бонхве.

– Кхе-кхе...

Ее слабый кашель становится все тише. В этот момент снизу доносится громкий голос – кто-то зовет новичка. Ли Бонхве оборачивается и подмигивает мне.

– Прости, что не смог толком помочь. Мне пора идти. Помирись с этим маленьким командиром.

Ну вот, и почему я должна еще и этого ребенка успокаивать?

Я устало оборачиваюсь и гляжу на девочку – она слегка приоткрыла молнию спального мешка и сидит, скрестив руки. Старый грустный медведь будто еще чуть-чуть – и задохнется от ее хватки.

– Ты правда не заразилась?

– Говорю же, что нет.

– Тогда почему ты изменилась?

– Что?

– Раньше ты была не такая, как сейчас.

Острый взгляд маленького командира заставляет меня вздрогнуть. Теперь я вспоминаю, как нелепо поздоровалась с ней раньше: «Э-э, привет?»

– О чем ты, малышка? Чем я изменилась?

– Я не малышка, меня зовут Ханыль! Ханыль, как небо, которое все знает! ^[8]

Ее детская бравада вызывает у меня улыбку. Я вспоминаю двоюродного брата, которому скоро исполнится семь.

Я сажусь на пол напротив нее и тихо спрашиваю:

– Тогда ты знаешь...

– Конечно знаю!

– Так я еще ничего не успела сказать.

Ханыль смотрит на меня с легким раздражением, будто спрашивая: «И что тебе интересно?»

– Мотор генератора, который мы крутим каждый день. Знаешь, где источник питания?

Сколько ей лет? По телосложению можно дать шесть или семь, но говорит и ведет себя она взрослее. Она гордо вскидывает голову:

– Под колодцем. Тетушка Кхаль сказала, что видела его, когда упала туда.

– Тетушка Кхаль?

Эта женщина чистила раздаточный бак, пока я в столовой ела суп. Ли Бонхве сказал, что ее зовут Кхаль из-за умения обращаться с ножом^[9], и добавил, что и сам мечтает, чтобы и его называли таким же весомым именем.

Ханыль слегка кивает, поглядывая на меня, и я наконец энергично отвечаю:

– А, точно. Тетушка Кхаль же падала в колодец.

Вспоминаю колодец, который видела, поднимаясь по эскалатору, и уточняю:

– Ты про колодец на первом этаже?

Ханыль смотрит на меня с видом «какая ты непонятливая» и отвечает:

– Да, тот, где сжигают трупы!

Сжигают трупы? Значит, он не для воды?

– И тетушка Кхаль правда рассказала тебе это? Что видела источник питания под колодцем?

– Конечно, лично мне она не говорила. Взрослые думают, что я ничего не понимаю. Поэтому я могу подслушать все что угодно.

Ханыль хитро улыбается.

Верить ей или нет?

– Это точно?

– Я все в своей жизни хорошо помню. От колыбельной, что слышала в животе у мамы, до всего остального.

– Серьезно?

Доверие от этой информации не сильно растет, но какая-то логика в ее словах все же есть. В колодец, где сжигают трупы, никто живой не полезет добровольно, а значит, это идеальное место, чтобы спрятать важный секрет.

– Ага! Я даже помню, как ты семнадцать ночей назад тайком исчезла с Учителем, – вдруг говорит Ханыль, и ее глаза загораются. – Совон, ты часто видела небо снаружи?

– Что?

Она смотрит на меня как на бестолковую и с силой произносит, указывая маленькой рукой на потолок:

– Настоящее небо такого цвета?

На потолке висит круглый кусок ткани, сшитый из рваной голубой тюремной формы, словно лоскутное одеяло. Неужели... она родилась здесь? Дочь осужденной на смерть, всю жизнь прожившая в этом месте?

– Чего так уставилась? – Ханыль настороженно смотрит на меня.

Я быстро меняю выражение лица.

– Настоящее небо куда красивее!

Хотя за пределами Снежного шара все чаще приходится видеть серые тучи, чем голубое небо.

– Когда садится солнце, оно становится розовым, фиолетовым, а иногда даже ярко-красным.

Ханыль слушает меня с таким лицом, будто я ей рассказываю о величайшем приключении или самой красивой любви.

– А облака? Луну видела?

Я стараюсь описать настоящее небо внешнего мира, а не здешнее. Говорю о мрачной красоте грозовых туч и тихом свете луны, пробивающемся сквозь них.

– Я тоже хочу посмотреть. – Глаза Ханыль тяжелеют.

– Спи пока. Завтра еще расскажу про внешний мир.

Я встаю, но случайно задеваю край ее спального мешка. Там что-то мягкое и объемное. Ханыль быстро подтягивает край к себе.

– Уходи скорее. Хочу спать.

– Ладно, сладких снов.

Выхожу, поправляя белье, загораживающее вход. Это небольшие отрезки ткани, грязные и маленькие, едва ли годящиеся для занавески. Сквозь щель вижу, как Ханыль, закрыв глаза, напевает колыбельную своему старому медведю.

– Малыш один остался дома...

* * *

Динь, динь. Часы на первом этаже бьют ровно одиннадцать, звук слабо доносится до семнадцатого этажа.

Уже одиннадцать часов вечера, но колесо подземной электростанции не останавливается. Если оно встанет, тепло Сноубола тут же исчезнет.

И вот в чем загвоздка.

Колодец, где предположительно находится источник питания, стоит прямо в центре первого этажа. Вокруг десятки рабочих, крутящих колесо. Стоит им чуть повернуть голову, и они заметят, как я лезу в колодец. Этого хватит, чтобы заподозрить неладное.

Еще одна проблема: я понятия не имею, где находится жилой отсек Ко Хэри, то есть мой. Пока я сидела в столовой и доедала суп, первая смена ушла спать перед утренней работой, а вторая готовила еду для третьей и ухаживала за растениями в сельскохозяйственном отсеке.

– Ты же не заразилась, а все филонишь?

Надо мной нависает мужчина с маленькой розовой татуировкой сердца под правым глазом. В руках у него куча голубой тюремной одежды.

– Иди давай за мной.

Кто бы мог подумать, что я буду вот так разговаривать с этим типом?

– А, да, подождите, пожалуйста, немного.

Он поворачивается к деревянному эскалатору, но тут же оборачивается с гримасой, будто у него мурашки пошли по коже.

– Почему внезапно так вежливо?

Хотя я не помню его имени, я видела этого мужчину в новостях о казни. Ему было тридцать три. Пока мы поднимаемся по эскалатору, он полушутя-полусерьезно спрашивает:

– Ты вечно занята ролью старейшины, а тут такое. Неужто и правда заразилась?

– Да ладно тебе, просто иногда надо быть вежливой с мужчинами в возрасте, – шутливо отвечаю я.

Он хохочет. Похоже, характер Ко Хэри здесь не сильно отличался от моего.

– А это правда? – вдруг спрашивает он, понижая голос, словно делится со мной секретом.

– Что?

– Что на поверхности нет ни вируса, ни эпидемии.

«Неужели тебе неинтересно, как я вернулась целой и невредимой? Все просто. Мир вовсе не разрушен. Никаких вирусов и эпидемий там нет», – видимо, он услышал мои слова, переданные через Чхию.

– Что еще ты слышал?

Он оглядывается и шепчет:

– Ты сказала, что нам всем надо отсюда выбираться.

Неужели Лев рассказал это и другим? Если разойдется весть о том, что наверху жизнь продолжается, как здешние люди отреагируют? Конечно, обрадуются, наверное. Все захотят поскорее выбраться из пещеры. И если все бросят крутить колеса, центральный мотор остановится, а фальшивое тепло исчезнет.

Я невольно улыбаюсь, а мужчина с татуировкой говорит с надеждой:

– Хорошо бы Учитель поскорее вернулась и подтвердила твои слова. Когда она уходила, сказала, что нет никакой надежды.

В его тоне чувствуется: он поверит только Учителю.

– Ты все еще веришь Учителю?

– Что?

– Она нас обманула. Мир в порядке, а она...

Мужчина с татуировкой смеется, перебивая:

– По-моему, это ты, Совон, несешь полную чушь.

– Что?

– Мы все помним, как ужасен разрушенный мир. Учителю нечего скрывать.

Что он несет? Как можно помнить то, чего никогда не было?

Я хмурюсь, а он успокаивающе говорит:

– Я не подозреваю тебя... Но ты же знаешь: стоит здесь начать недовольствовать – и до помешательства недалеко.

Он бросает взгляд вниз, где бригадир следит за работниками.

– И перед бригадиром следи за языком. Он и так косится на тебя за то, что ты вернулась целехонькой. Начнешь болтать лишнее и народ баламутить – он тебе этого не спустит с рук.

Правда, сокрытая трупами

Даже после того как я замолкаю, мужчина с татуировкой сердца продолжает сам с собой болтать и замолкает, только когда мы добираемся до прачечной. Благодаря этому я узнаю, что этого мужчину здесь зовут Харт^[10] и то, что Ко Хэри ко всем – даже к бригадиру Чжуну – обращалась на «ты».

Харт входит в прачечную и весело спрашивает:

– Как дела, новичок?

Ли Бонхве, который одной рукой держит книгу, а другой топчет белье, видит нас и мягко улыбается.

Вскоре мы трое стоим бок о бок и топчем десятки комплектов небесно-голубых тюремных роб и футболок. Из шланга, подключенного к стене, тонкой струйкой течет родниковая вода, которая быстро превращается в сточные воды и уходит в канализацию.

Я проверяю обложку романа, который читает Ли Бонхве. Это та самая книга, которую читала Ча Хян в поселении для отставных режиссеров, – фэнтези-роман со времен военной цивилизации.

Сотни комплектов тюремной формы, романы, мыло для стирки, посуда и даже система канализации – все так идеально воссоздано для комфортной жизни. Но почему никто не сомневается в этой идеальности? Как может быть, что ни один человек не подозревает, будто этот человек, которого все зовут Учителем, не спас их, а запер? Почему все так слепо верят словам Учителя и даже не думают о побеге?

– Кстати, а кто такой этот Капитан? – спрашивает Ли Бонхве.

Капитан? На вопрос Ли Бонхве Харт слегка опускает книгу, которую читал, – романтическую историю о военной цивилизации.

– А, скоро увидишь. Учитель отправляется в дальние экспедиции, чтобы найти безопасные зоны для жизни, а Капитан часто ходит на поверхность для пополнения припасов. Она выполняет не менее важную работу, чем Учитель.

Харт прикрывает рот рукой и добавляет:

– Но конечно, она не такая выдающаяся личность, как Учитель.

Харт с добродушным лицом спрашивает, нет ли еще вопросов, и Ли Бонхве, словно только и ждавший этого, задает следующий:

– Когда в последний раз использовали колодец внизу? Я слышал, там сжигают тела.

– Ах...

Веселый настрой Харта мгновенно сменяется спокойствием.

– Это было в первый день, когда меня спасли.

Как и все остальные, Харт прибыл сюда, не помня даже своего имени. Учитель сказала ему, что вирус, уничтоживший девяносто девять процентов человечества, привел к концу света, что теперь это место – его дом, а эти люди – его семья. Все аплодисментами приветствовали нового спасенного, и Учитель попросила его коротко представиться новой семье.

Тогда какой-то глупец вышел вперед и заявил: «Я полностью верю словам Учителя, но мне все время снятся сны о нормальном, безопасном мире. Я хочу своими глазами еще раз убедиться, что мир уничтожен».

Учитель вместе с Капитаном вывели этого глупца наружу. Конечно, кроме двух комплектов защитной одежды, которые используют Учитель и Капитан, запасных не было, и тот парень добровольно прошел через стеклянную стену на первом этаже без защиты.

На следующий день Учитель и Капитан притащили тело, высохшее, как сухая ветка. Оно было упаковано в стерильный вакуумный пакет. Этот человек, ставший чистым от вируса за время жизни в крепости, не продержался и дня под атакой вируса, с которым столкнулся впервые за долгое время.

Тело сожгли в колодце, и, когда запах горелого тела наконец-то слегка рассеялся, Харт искренне осознал, что ему невероятно повезло стать частью этого места. Это было около шести месяцев назад.

Харт говорит, словно вспоминая неприятный кошмар:

– А за несколько месяцев до того трое одновременно вышли наружу и погибли.

– Им тоже снились похожие сны? Сны о нормальном мире? – спрашивает Ли Бонхве, и Харт качает головой.

– Сны – это отражение подсознания. Эти люди просто устали от жизни здесь. Как только жизнь в пещере начинает казаться невыносимой, вернуться к спокойствию довольно трудно. Скоро опять кто-то, кому надоела эта жизнь, добровольно предпочтет стать трупом. Надеюсь, это будешь не ты, новичок.

На искренний совет Харта Ли Бонхве шутливо улыбается, говоря, что он не такой глупый. Я молча киваю, делая вид, что хорошо знаю об этих делах.

«Интересно, кто же такой этот Капитан», – думаю я и вскоре догадываюсь. Учитель и Капитан. Президент Ли Бонён и вице-президент Ли Бонсим.

Те глупцы, наверное, даже и не вышли на поверхность. Нетрудно представить, как президент Ли Бонён втыкает шприц с ядом в шею человека, которого вывели за пределы стеклянной трубы.

Я говорю, что хочу немного отдохнуть, и выхожу из прачечной. Будь то Учитель или Капитан, мне нужно действовать быстро, пока эти лицемеры не вернулись и не обнаружили меня. Чтобы ребенок, имя которого обозначает самый распространенный цвет в этой подземной пещере, увидел настоящую красоту неба.

Ханыль крепко спит, выпустив из объятий старого грустного медведя.

Прости, малышка. Я аккуратно попользуюсь им и быстро верну.

Я наблюдала за этой крепостью несколько часов, но не нашла ничего, что показалось бы мне ценнее этого плюшевого медведя.

Я прячу медвежонка, завернув его в штаны от тюремной формы, которые стянула с чьей-то веревки для белья. Затем несколько раз пересаживаюсь на деревянные эскалаторы и спускаюсь на первый этаж. Десятки человек из ночной смены с полуприкрытыми зрачками крутят колеса-шестеренки. Я небрежно машу руками возле колодца, а потом даже подпрыгиваю на месте. Но никто не обращает на меня внимания.

Каменный колодец так глубок, что дна не видно, а железная цепь, соединенная с огромным металлическим ведром, невероятно толстая и длинная. Колодец для сжигания тел – и правда, чувствуется сильный запах гари.

Говорите, что источник питания находится внизу? Было бы хорошо еще раз подтвердить это у тетушки Кхаль, но она уже легла спать, набираясь сил для завтрашней утренней смены.

Я бросаю медвежонка Ханыль в колодец, делая вид, что он случайно выскользнул из рук.

– О нет, я уронила медвежонка Ханыль в колодец! Как же так!

К счастью, на мою ужасную актерскую игру никто никак не реагирует.

– Что же теперь делать? Наверное, придется спуститься и достать его.

Я оглядываюсь вокруг. На первом этаже, где, кроме башни с колесами высотой в пять этажей, нет ничего, кроме колодца и изолятора, никто не ходит.

Неужели дело пойдет легче, чем я ожидала? Только я так думаю, как дверь изолятора открывается, и появляется Ли Бонхве с мокрой тряпкой. Чёрт.

– Что ты там делаешь?

– Ах, да случайно уронила медвежонка Ханыль.

– Как ты умудрилась?

– Ну вот как-то так.

Об ответе на этот вопрос я как-то не подумала заранее.

– Иди работай. Я сама достану.

– Ты что, полезешь в колодец всего за одной игрушкой?

Стоя у колодца, я чувствую, как запах гари усиливается.

– Это же медвежонок Ханыль? Не представляешь, как отреагирует малышка, когда узнает, что он пропал. Устроит такую истерику! Он же ей так дорог!

Чтобы Ли Бонхве не успел меня остановить, я взбираюсь в кадью. Шкив, видимо, не закреплен как следует, цепь раскручивается, и большое деревянное ведро вместе со мной стремительно падает вниз.

– А-а-а!

Внезапно кадка останавливается и повисает в воздухе.

Затем очень мягко и медленно опускается. Поднимаю взгляд к потолку – Ли Бонхве глядят на меня в колодце и крутит шкив.

Если бы я была одна, то точно разбила бы голову о дно, ничего не успев предпринять. От этой мысли по спине пробегает холодок.

Снова смотрю вверх на Ли Бонхве. Он, хоть и потерял память, помогает мне разоблачить ложь «Ли Бон Медиа Групп».

Когда его память вернется, возненавидит ли он меня?

Как только кадка касается дна, густая пыль взвивается в воздух. Я кашляю и сразу же закрываю рот и нос, как можно сильнее прищуриваясь. Через маленькое отверстие у входа в колодец проникает желтоватый свет, но ничего не видно. К тому же в колодце гораздо холоднее.

Осторожно встаю и выхожу из кадушки. Чтобы не разбрасывать пыль, которая доходит мне до щиколотки, очень медленно поднимаю ногу и так же медленно опускаю. Колодец расширяется к низу, так что только после двадцати шагов в одном направлении рука касается холодной каменной стены.

Опираясь рукой о стену, обхожу колодец. Иногда что-то цепляется за ногу, пытаюсь рассмотреть ближе – но при касании оно рассыпается в прах. Видимо...

– Этот ребенок, кажется, все-таки соврал мне. Черт.

В тот момент, когда я собираюсь потрясти цепь от кадушки, чтобы дать сигнал Ли Бонхве поднять меня, вспоминаю о важном – нужно найти медвежонка Ханыль. Черт. Черт.

Готовясь к тому, что легкие заполнятся пылью, глубоко вдыхаю, нагибаюсь и шарю руками по полу.

– О-о?

В месте, где я смахнула пыль рукой, пробивается яркий свет. Смахиваю пыль шире – и пыль вихрем разлетается отовсюду.

Отплевываясь пылью, я еще усерднее машу руками. Только тогда понимаю, что пол не из камня, а из очень толстого стекла. Под стеклянным полом тысячи пучков кабелей сплетены как паутина.

Каждый кабель из прозрачного материала светится, словно созвездие. Как звезды ночного неба мерцают с разной яркостью, так и некоторые линии сияют ослепительно ярко, а другие – чуть тусклее.

Из-за пыли в воздухе я покашливаю и прижимаю лицо к стеклянному полу. На поверхности особенно темного кабеля видны повторяющиеся буквы, как узор. S......... D, 13?

Убираю накопившуюся пыль, кашляю все сильнее и проверяю другие части дна колодца. Надписи на тусклых кабелях, словно на старой лампе дневного света, одна за другой попадаются на глаза.

R-U-98

R-L-2

J-B-54

J-R-121

D-Q-19

Все это – названия поселений.

Энергия, которую каждая деревня отправляет в Сноубол под видом платы за просмотр, проходит здесь, внизу? Кабели, по которым течет больше энергии, светятся ярче.

Продолжаю рассматривать пол и замечаю на стеклянном дне ручку в форме крюка. Прямо под ней больше десятка выключателей, и все они горят красным светом питания.

Это центральный источник питания мотора? Но почему он так выглядит? Это просто выглядит как выключатель питания... Неужели они используют энергию, отправляемую из деревень под видом платы за просмотр, для отопления Сноубола? Но даже для актеров этого будет недостаточно.

А что, если... независимо от платы за просмотр, Сноубол постоянно тянет энергию, производимую в каждой деревне? Что, если в этой электростанции изначально не было центрального мотора, а это устройство работает как генератор и распределяет энергию из деревень по всему Сноуболу для создания геотермального отопления?

Сильное чувство предательства тяжело растекается по спине. Двумя руками я крепко хватаюсь за ручку, торчащую из стеклянного пола. Но сколько ни стараюсь, она не сдвигается. Притаскиваю кадью, на которой спускалась сюда, и цепляю толстую железную цепь за крюкообразную стеклянную ручку. Длина цепи как раз позволяет это сделать.

Отступаю чуть назад – и что-то цепляется за ногу. Свет от кабелей освещает полуразрушенный череп. Кости, которые были чьей-то ногой, и почти полностью разрушенные ребра разбросаны в пыли.

Да, колодец для сжигания тел!

То, что здесь накопилось, – не пыль... Это пепел от костей людей, пытавшихся выбраться отсюда. Столько лет он копился на дне колодца и скрывал уродливую правду.

В мгновение ока слезы наворачиваются на глаза, зрение затуманивается.

Люди, ставшие пеплом в этом колодце, – не моя семья и не друзья. И все же грудь сжимается, трудно дышать. Люди, которые забыли свои имена и были сожжены, даже после своей смерти используются, чтобы скрывать секреты Сноубола и «Ли Бон Медиа Групп». Их прах копится, как пыль, на дне этого глубокого колодца.

– Ха...

С каждым вдохом часть пепла проникает и в меня.

Я обещаю, что заставлю их сполна заплатить за содеянное. Даже если позднее раскаяние скрутит мое сердце и разъест мои кости, они не смогут умереть по своей воле.

Для Ли Бонён такая участь – роскошь. Все должны ясно увидеть момент, когда она заплатит за свои грехи самым болезненным способом.

Смахиваю слезы и еще раз проверяю, хорошо ли цепь закреплена на крюке в полу. Потряхиваю цепь как сигнал поднять кадью с помощью шкива.

Как раз вижу тень Ли Бонхве, смотрящего вниз в колодец.

Интересно, как тяжел вес твоих грехов, за которые тебе придется ответить?

В этот момент Ли Бонхве, смотревший прямо на меня, накрывает колодец крышкой.

И больше не возвращается.

От наших злодеяний

Пока мы держимся за руки и идем по коридору, мама смотрит на меня с гордостью. Открываем дверь, заходим в мою комнату и направляемся в ванную. Там на большом зеркале в полный рост приклеена золотая лента.

Входя следом за мной, бабушка указывает на зеркало.

– Бонхве, это мой подарок на твое четырнадцатилетие. Положи руку на зеркало.

Я с трудом подавляю зевок, который все-таки вырывается от накопившейся усталости – только что завершилась вечеринка в честь дня рождения, длившаяся почти целый день.

– Что это такое?

Моя рука не касается поверхности зеркала, а плавно проходит сквозь него.

Лицо мамы наполняется радостью и волнением, а бабушка, встречаясь со мной взглядом через зеркало, кладет руку мне на плечо.

– По мере того как ты будешь подниматься от позиции наследника «Ли Бон Медиа Групп» к вице-президенту, а потом и до президента, тебе придется все больше заботиться о том, как ты выглядишь в глазах окружающих. Ведь мы представляем разум и достоинство этого общества.

Какие знакомые слова.

«Не расслабляйся даже тогда, когда ты один в комнате. Всегда держи себя подобающе».

Я стараюсь глубоко не вздыхать и очень медленно выдыхаю. Не вздыхать глубоко на глазах у других. Это тоже одна из добродетелей, которой должен обладать наследник «Ли Бон Медиа Групп». Если я буду тяжело вздыхать, окружающие начнут нервничать и пойдут странные слухи, будто у наследника Ли Бон случилось что-то плохое.

Бабушка, словно понимая мои мысли, хлопает меня по плечу.

– Этот зеркальный лифт – свобода, дарованная нам.

Мама мягко берет меня за другое плечо:

– Это зеркало – дверь, через которую свободно можем проходить только мы трое, и за ней пространства, куда никто не может попасть. Там ты можешь быть сколько угодно самим собой.

В моих глазах вспыхивает предвкушение, и бабушка добавляет с предостережением:

– В то же время это дверь, ведущая к тайнам, о которых ты должен знать. Тайнам, которые нельзя никому рассказывать и которые нужно нести сквозь всю жизнь в одиночестве.

– Но нужно ли мне тогда знать эти тайны?

– Ты же человек, который в будущем будет представлять «Ли Бон Медиа Групп» и вести за собой этот мир.

Грудь сжимается еще сильнее.

Смогу ли я справиться с такой важной работой? Все, что я умею, – это сдерживать вздохи перед другими, безропотно выполнять свои обязанности и не задаваться вопросом о том, что мне по-настоящему нравится.

Бабушка крепко сжимает мое плечо.

– Ну, давай посмотрим, есть ли у нашего Бонхве такая смелость? Я с нетерпением жду, когда увижу твой характер и способность оценивать ситуацию.

Мама, напряженная, совсем как в тот раз, когда я поступил в школу и готовился к первому экзамену, берет меня за руку.

– Ты станешь свидетелем не самых легких эпизодов. Будь готов.

Зеркальный лифт движется с такой скоростью, что дух захватывает, и мама кратко рассказывает основную информацию о подземной электростанции, которую мне нужно знать.

– Представляю вам нового члена нашей общины!

В коридоре, который вывел нас сюда, было так холодно, что разум будто наполовину замерз, из-за чего я стою в оцепенении, слушая мамины слова. Мама объясняет людям, что мое состояние вызвано снижением когнитивных функций из-за долгого воздействия вируса, и все, кроме тех, кто крутит колеса, держатся на расстоянии и приветствуют меня аплодисментами.

Как много людей отвечают за отопление Сноубола... Мир, на который я всегда опирался, будто перевернулся за мгновение с ног на голову.

Среди затихающих аплодисментов внезапно раздается голос:

– Учитель, я хочу высказаться!

Владелец голоса уверенно шагает к нам. На подбородке длинный шрам, словно от пореза ножом.

– Новичок, рад встрече. Меня зовут Кхаль. Ты тоже не помнишь свое настоящее имя?

Мужчина поворачивает голову к маме, стоящей рядом со мной.

– Учитель, в последнее время я часто вижу сны. Сны, где меня режут ножом, из-за чего появляется этот шрам, и сны, где появляетесь вы.

Хотя в маминых глазах и вспыхивает недовольство, она сохраняет мягкий голос:

– В моих снах тоже часто появляются члены общины.

Рука мужчины указывает на меня.

– И во снах я видел этого мальчика.

Улыбка мамы, как и мое сердце, каменеет.

– Я даже вспомнил лицо уважаемого президента «Ли Бон Медиа Групп»!

Мужчина достает из кармана тюремных штанов комок красных желейных конфет и швыряет их на пол.

– Просим вас по-хорошему, выпустите нас всех отсюда!

Люди, крутящие колеса, не обращают внимания на бунт мужчины, и только одна женщина спешно бежит к нам.

– Учитель, простите! Это моя вина как бригадира, что позволила подобному произойти!

Мама раздраженно спрашивает женщину:

– Вы все припасы раздали?

– Да, конечно! Все раздали.

Пока мама вздыхает с облегчением, мужчина по имени Кхаль еще раз кричит:

– Не только я. Другие тоже постепенно все вспоминают!

Несколько человек, соглашаясь, робко подходят ближе.

– Пожалуйста, успокойтесь...

Отчаянный взгляд мамы направляется к часам с курантами, и в этот момент раздается первый удар, возвещающий полночь: «Ди-ин...»

Люди, которые крутят колеса, постепенно замедляют шаг. «До-он».

Затем один за другим сходят с колес. «Ди-ин». Люди, включая мужчину по имени Кхаль, корчатся от боли. «До-он».

– Хочу пить...

– Во... воды!

Люди, разбросанные по этажам группами по трое-пятеро, одновременно направляются на первый этаж. Куранты продолжают бить, и люди наперегонки бегут к колодцу. Дин! Дон! Дин! Дон! Они в безумии жалуются на жажду и прыгают прямо в колодец.

– Эти люди так все погибнут!

Мама хватает меня, чтобы я не пошел к колодцу.

– Эти люди и так должны были давно умереть!

Откуда-то доносится душераздирающий плач. Совсем еще маленькая девочка цепляется за ногу женщины и плачет:

– Ма-ама, не уходи-и!

Я отталкиваю мамины руки и бегу к ребенку.

– Ма-ама, не уходи-и! Не оставля-яй меня!

Мать ребенка вместе с девочкой, которая крепко держит ее сзади, чуть ли не повисая, вот-вот упадут в колодец, но в последний момент я отрываю ребенка.

Держу девочку в безопасности и пытаюсь остановить других, но все вырываются из моей хватки с почти сверхъестественной силой.

– Не надо, пожалуйста, не уходите...

Так все исчезают. В глубоком колодце.

Обнимая девочку, которая продолжает рыдать, хватаясь за край колодца, я тяжело дышу. Слезы текут по подбородку.

– Ли Бонхве.

На призыв бабушки я не поднимаю голову. В бабушкиной библиотеке, полной тысяч книг и изысканных предметов, я вижу только тех людей из вчерашнего дня. Руки не прекращая дрожат, а я все еще помню, как вздрагивали плечи той девочки.

– Тебе придется делать такие вещи бесчисленное количество раз.

Голос бабушки тверд, даже торжественен:

– Как было бы хорошо, если бы мы могли жить чисто и благородно. Но чтобы сохранить баланс и спокойствие в мире, в котором мы живем, нам приходится марать руки.

Я обхватываю голову, и бабушка глубоко вздыхает:

– Ключ к управлению подземным электрораспределителем заключается в полной замене всего персонала, чтобы предотвращать на корню ситуации вроде вчерашней. Так что твой поступок, когда ты спас того ребенка без данного на то разрешения, – это провал.

Я не оправдываюсь, но бабушка затем слегка смягчается:

– Но тебе повезло. Этот ребенок оказался с редкой конституцией, не поддающейся гипнозу. Она может стать хорошим гипнотизером в будущем, и ты спас ее от участи погибнуть, вися на спине матери, – это дает тебе дополнительные баллы.

Бабушка протягивает руку и поднимает мой подбородок.

– Решение за тобой. Выберешь провал и откажешься от позиции наследника или примешь дополнительные баллы и получишь еще один шанс?

Вопрос без выбора.

– Я буду держаться за это место.

Бабушка выглядит удивленной.

– Сможешь ли ты всю жизнь нести это бремя?

– Если я уйду, то оно ляжет на плечи Ичхэ. Точно так же как мама стала наследницей вместо дяди.

– Ичхэ?

Ребенка, который внезапно начал жить в нашем доме, я вижу до странного редко. Бабушка и мама никогда не объясняли мне толком, откуда взялась эта девочка, но я знаю, что для них двоих это очень важный человек.

– Значит, благодаря ей наш Бонхве вырос очень ответственным человеком?

Глядя на смеющуюся бабушку, я мысленно повторяю свое имя. Имя, которое было определено мне самой судьбой.

Шесть дней спустя мама вручает мне подарок – перьевую ручку с выгравированным на ней моим именем, поздравляя с тем, что я хотя бы не провалил экзамен на получение титула наследника.

– Сегодня в подземную электростанцию въезжает много новых людей, поэтому мне придется пробыть там около месяца.

Она добавляет с гордостью:

– С этих пор у меня будет менеджер. Мы усилим контроль над психикой людей с помощью гипноза.

В воздухе словно витает яд, и каждый вдох причиняет боль в груди.

Так я стал обманывать самого себя, веря, что подземный электрораспределитель – необходимое зло для жизни большинства людей. Я принимал этот сладкий яд день за днем и каким-то чудом не умирал.

За это мне было невыносимо стыдно, поэтому чем дальше, тем сильнее мне хотелось быть добрым к Чо Йосу. Когда я помогал ей, мне казалось, что во мне еще теплится добро и желание помочь другим.

В итоге даже помощь Чо Йосу была моим эгоизм и самообманом?

Когда такие мысли мучили меня, я встретил тебя.

Рада знакомству, меня зовут Ко Хэри.

Знакомству?

О, я имею в виду, что рада новому знакомству со мной в качестве ведущей прогноза погоды.

Лицо – знакомое, но взгляд как у незнакомца.

С тех пор как ты появилась здесь, ворвалась в мою жизнь, все начало меняться.

* * *

– Я с трудом смогла добыть для тебя эту возможность. Хорошо работай в этой смене и докажи, что ты раскаялся и изменился.

После провала экзамена на титул наследника несколько лет я не мог и близко подойти к подземной электростанции, а теперь предстоял второй экзамен. Еще один провал – и все будет кончено.

– Представляю членам общины нового спасенного!

Рядом с мамой, держащей мегафон, стою я, а маленькая девочка смотрит на меня округленными глазами. Она крепко прижимает к груди медвежонка с облезлой шерстью.

«Тсс». – Я подаю сигнал, чтобы видела только она, и ребенок с умным видом кивает.

Смогу ли я спасти тебя и на этот раз?

На этот раз не от смерти, а от наших злодеяний. Смогу ли я спасти твою жизнь и свободу?

Вершина подземной пещеры

Я открываю глаза, лежа не на дне колодца, а в одной из жилых ячеек.

Что произошло? Когда я потеряла сознание?

Вспоминаю, как пыталась любой ценой поднять крышку на дне колодца, чтобы избавиться от усиливающейся головной боли и запаха гари, который окутывал запертое пространство. Я винила Ли Бонхве во внезапном предательстве, ожидая, что скоро Чжун вытащит меня из колодца и начнет допрашивать о том, кто я есть на самом деле.

В таком изнеможении я в отчаянии смотрела на тысячи пучков кабелей, мерцающих под толстым стеклянным полом. Кабели, подключенные к центральным моторам каждого поселения. Кабели, ведущие ко всем электростанциям, где люди на протяжении целого дня крутят колеса... А факт, что я не смогу донести до них правду, давил на сердце тяжелее, чем неподъемное дно.

На тонкое одеяло, висящее на веревке, падает черная тень.

– Где он!

Пронзительный крик Ханыль пронизывает одеяло насквозь.

– Я не могу его найти!

Ой, медвежонок! Вспоминаю старого грустного медведя, которого я бросила в колодец, покрытый костным прахом, и сердце уходит в пятки. Ханыль резко откидывает одеяло и появляется передо мной.

– Совон, ты не видела здесь клад?

– Клад?

Ханыль смотрит на меня, прижимая к груди грязного медвежонка. Я внимательно осматриваю, не прилипла ли к голове медведя белая пыль, но, к счастью, он выглядит таким же старым и грустным, как и до падения в колодец.

– Мы с дядей Хартом ищем сокровища, но пока еще ничего не нашли!

– А... Здесь вроде ничего нет.

Ханыль надувает нижнюю губу и снова исчезает за одеялом. Я тоже, следуя за Ханыль, выхожу из комнаты.

Пытаюсь осознать, что произошло, но, сколько бы я ни думала, ничего не понимаю. Осматриваю другие ячейки, и вдруг кто-то сзади хлопает меня по плечу.

– Меня ищешь?

Я невольно отшатываюсь на полшага назад.

– Что случилось?

Вместо ответа Ли Бонхве сует что-то в карман моих штанов.

– Это на самом верхнем этаже. Иди первой.

В левом кармане нащупываю предмет, который только что впихнул мне Ли Бонхве.

Ключ?

Ли Бонхве оглядывается и понижает голос:

– Я все объясню. Но не здесь.

Двадцать пятый этаж, в отличие от других этажей, не разделен на ячейки, похожие на пчелиные соты, а представляет собой длинный кольцевой коридор

с отверстием посередине. И только в этом месте есть дверь. Над эскалатором подвешен арочный деревянный навес – будто специально, чтобы не было видно, кто входит или выходит.

«Интересно, что это за место такое особенное», – думаю я, вставляю ключ в ручку и поворачиваю.

Появляется пространство, несравнимо чистое – не как другие ячейки. Кресло с откидной спинкой, шкаф, в который поместится человек пять, и столик с аккуратно расставленными принадлежностями для чая. На полу даже расстелен круглый пушистый ковер.

Проверяю чистую одежду и одеяла в шкафу, потом обхожу большую круглую комнату в форме пончика. Здесь лампа с регулируемой высотой, мягкая кровать, стул и письменный стол. Даже есть личный туалет и душ – явно пространство для Учителя и Капитана.

Не могут отказаться от привилегий даже в этом аду.

Возвращаюсь к входу в комнату, и Ли Бонхве, вошедший без единого шороха, стоит спиной к двери.

– Привет. – С грустными глазами Ли Бонхве слабо мне улыбается. – Чон Чобам.

У меня возникает чувство, будто я проваливаюсь в пол, и голова тут же тяжелеет.

– Ты...

– Прости, что обманул.

Ты не потерял память?

– Ты поэтому запер меня в колодце? Потому что я обнаружила выключатели?

– Нет, обстоятельства вынудили.

Ли Бонхве кратко рассказывает, что, пока я была в колодце, Чжун искал Совон: поскольку она вернулась живой из разрушенного мира без защитного костюма, у него накопилось множество вопросов к ней. А колодец, где Чон Чобам разрыла костный прах, сверху выглядел как покрытый сверкающими минералами. Так что, увидев Чжуна, спускающегося к колодцу, Ли Бонхве решил, что лучше вообще закрыть крышку и уйти.

– Так ты помог мне? Не собирался закрыть в колодце?

– Ты подумала, что я запер тебя в колодце?

Ли Бонхве довольно громко смеется, и я быстро зажимаю его рот рукой.

– Осторожно, вдруг снаружи услышат! У меня к тебе море вопросов!

Ли Бонхве спокойно убирает мою руку и легонько стучит по толстой двери и стене, на которую облокачивался.

– То, что здесь сказано, никогда не выйдет наружу. На звукоизоляцию потратили уйму усилий.

Правда?

– Тогда отвечай.

Я выплескиваю слова, которые хотела спросить с момента первой встречи с Ли Бонхве:

– Ты, почему ты здесь? Они сказали, что тебя спасли, но почему твоя память не повреждена? Наверху все думают, что ты погиб в авиакатастрофе, и чуть ли не оплакивают уже, а ты стоишь здесь, в полном здравии!

– Разочарована, что я не умер?

Он кидает на меня обиженный взгляд.

– Это что за вопрос?

Вдруг горло сжимается, нос щиплет, веки горят. Не успеваю опомниться, как слезы уже хлещут ручьем. Даже стыдно за это не становится.

– Ты летел извиниться перед моей семьей и попал в аварию... А мне, а мне пришлось сообщить об этом перед камерами в прямом эфире!

Две руки Ли Бонхве осторожно обнимают мои плечи. Через толстую тюремную одежду я чувствую тепло и легкую дрожь.

Я пытаюсь оттолкнуть его руки, но Ли Бонхве вместо этого обнимает меня и хлопает по спине. Его тело также дрожит.

– Прости, не думал, что мое наказание используют, чтобы навредить тебе.

– Не извиняйся.

Не утруждай себя, мстя и моему внуку. Он скоро сам ответит за свои грехи.

– Я знала, что тебе угрожает опасность. И даже не предупредила как следует. Ты помог мне, а я ничего не сделала для тебя.

Ли Бонхве мягко вытирает уголки моих глаз своим рукавом.

– Тебе не нужно ничего делать для меня.

Я крепко кусаю нижнюю губу, и во рту появляется солоноватый привкус крови.

– Я... любым способом остановлю это место. Тогда чудесное существование Сноубола и злодеяния Ли Бон подойдут к концу.

Ли Бонхве, ты каждый раз помогаешь мне.

– То, что я собираюсь сделать, разрушит всю твою жизнь. Ты всю оставшуюся жизнь будешь нести клеймо позора, все будут ругать и обвинять тебя.

Я не могу встретиться взглядом с Ли Бонхве и опускаю голову.

– А хуже всего, что мне даже не жаль тебя. Потому что это правильно.

Ли Бонхве зарывается лицом в мое плечо и слабо улыбается.

– Ты слишком честная.

– Извини за это. Не умею говорить обиняками из-за своего характера.

– Ты только что сказала, что я помог тебе? Прости, но тогда я просто выполнил обещание, данное Чо Йосу.

Ли Бонхве поднимает голову и долго смотрит на меня, прежде чем продолжить:

– Поэтому на этот раз я хочу обязательно помочь тебе, Чон Чобам. Если ты не откажешься от моей помощи.

Я хмурю брови.

– Что это еще за уловка?

Ли Бонхве недоуменно смеется.

– Что?

– Помочь мне? Это же значит, что ты будешь помогать собственному падению. Какой нормальный человек на такое пойдет?

Ли Бонхве отвечает без колебаний:

– Просто думай, что даешь мне шанс искупить вину.

– Искупить?

– Я не знаю подробностей, как все здесь управляется. Не прошел экзамен. Но знаю причину существования этого места.

– Значит, ты тоже знал о лжи Сноубола.

– Да. Достаточно, чтобы заслужить наказание.

– Тем более как я могу тебе доверять и принять руку помощи?

– Не нужно мне доверять.

– Что?

– И не жалей меня. Я уже должен был умереть от рук бабушки. Куда бы ни пошел дальше – в тюрьму или ад, – не буду чувствовать несправедливости.

Слова «не буду чувствовать несправедливости» вонзаются в сердце.

До того, как я узнала, что родилась для замены Ко Хэри, и до угроз от президента Ли Бонён я принимала мир таким, какой он есть. Не было правильного и неправильного. Все было просто и естественно. Мир был справедливым, потому что шанс на тепло и счастье мог получить кто угодно. А у несчастных существовали свои обстоятельства.

Но для кого-то мир никогда не бывает справедливым. Мир человека, рожденного, чтобы быть использованным другими, или с миссией поддерживать Сноубол, изначально наклонен в одну сторону. Чтобы не упасть в пасть монстра по имени судьба, который разевает рот, пытаясь подобраться ближе ко мне, нужно карабкаться упорнее других.

В этот момент раздается щелчок – кто-то вставляет ключ в дверь. Мы обмениваемся взглядами и прячемся в большом шкафу напротив двери.

Только закрываем дверцу шкафа, как открывается дверь комнаты, и слышны шаги двух человек. Они запирают дверь изнутри и поворачивают ручку, чтобы проверить, закрылась ли она.

Через щели в деревянном шкафу с узором в виде гребня наблюдаю за вошедшими в комнату. У человека, чье лицо я тщетно пытаюсь рассмотреть в отражении маленького зеркала на двери, Чжун вежливо спрашивает:

– Капитан, вы уже ели? Может, подать что-то простое?

Капитан уже вернулся. Черт.

Женщина в белой одежде, похожей на медицинский костюм, все еще смотрит в зеркало и говорит:

– Не надо, я сразу же снова уйду.

Кто же это?

Голос знакомый, но это точно ни президент Ли Бонён, ни вице-президент Ли Бонсим.

– И дня не можете отдохнуть? Простите за дерзость, но я беспокоюсь, не слишком ли вы нагружаете себя в последнее время.

– Я же говорила, что нашла заброшенный магазин. Там полно всяких нужных для нас вещей.

Женщина поворачивается и откидывает волнистые черные волосы.

– Как я могу здесь спокойно отдыхать?

У меня зоркий глаз. Не то что у тебя. Благодаря зоркому глазу я и нашла такого замечательного мужчину.

Я тоже боюсь лотереи катастрофы... А каково ему?

Можешь звать меня просто Чин.

Чин Чинсо, которая на свадебной церемонии клялась вечно быть рядом с Фрэном, откидывается в кресле и машет рукой, словно ей не нравится, как воздух здесь липнет к телу.

Чин Чинсо – подчиненная Ли Бон. Не может быть...

– Капитан, мне становится стыдно за то, что я никак не могу вам помочь, когда вы так заботитесь о нас.

Чжун стоит рядом как телохранитель Чин Чинсо и спрашивает:

– Тогда еды на этот раз положить на три-четыре дня?

– Да.

Чин Чинсо достает из внутреннего кармана куртки плоскую бумажную коробку.

– А это изюминка наших сегодняшних находок.

В коробке лежит пачка белых таблеток в индивидуальной упаковке.

Чин Чинсо довольно улыбается:

– В том магазине была еще и аптека. Мы обнаружили следы грабежей до того, как человечество пало, но нам повезло найти целую коробку витамина D.

Лицо Чжуна, принимающего коробку, сияет от радости.

– Спасибо, Капитан!

Чин Чинсо снимает с пояса связку ключей, вынимает один и вставляет в ящик стола. Достает оттуда лист бумаги.

– Как я обрадовалась, когда ее нашла. Это ведь самая нужная вещь для нашей общины. Искусственным светом можно выращивать растения, но в человеческом теле витамин D не синтезируется.

Чин Чинсо пробегает глазами по именам, плотно записанным на бумаге.

– Посмотрим... Можно раздать по две таблетки на человека.

Чин Чинсо с довольным лицом смотрит на Чжуна.

– В последнее время никто не доставляет проблем? Если требуется личная встреча со мной, то сразу говори.

Чжун отвечает, словно только и ждал этого момента:

– Было бы хорошо, если бы вы поговорили с Совон.

Чин Чинсо поправляет длинные волосы, извивающиеся как змеи, и раздраженно спрашивает:

– Как я могу поговорить с пропавшей без вести девчонкой?

Чжун смущенно склоняется ниже:

– Ах, не успел вам доложить. Она вчера вернулась.

– Что?

– Как-то вернулась без Учителя, одна. И несет теперь странные вещи. Сноубол? Что-то в этом роде, кажется. Поговорите с ней, Капитан.

Чин Чинсо резко сверкает глазами:

– Где эта девчонка сейчас? Немедленно приведи ее ко мне.

От этого властного взгляда мне кажется, будто что-то вонзается в сердце, и я невольно хватаюсь за грудь.

Подозрение

Чин Чинсо остается в комнате, а Чжун спешно выходит. Выходит, чтобы найти и привести меня.

«Что же теперь делать?»

Ли Бонхве, словно уловив мой немой вопрос, мягко берет меня за запястье. Его губы беззвучно шевелятся, и я читаю два слова: «Я... отвлеку».

Я быстро хватаю его за плечо и качаю головой: «Нет».

Если Ли Бонхве внезапно выскочит отсюда, Чин Чинсо может заподозрить неладное и заглянуть в шкаф. Хотя бы чтобы проверить, чем мы тут занимались.

В этот момент дверь снова резко распахивается.

– Капитан!

Ханыль, прижимая к груди старого грустного медвежонка, радостно вбегает внутрь.

– Ты без проблем добралась до убежища?

Чин Чинсо, с теплой улыбкой, встает и раскрывает объятия. Ни следа раздражения от внезапного вторжения ребенка в комнату.

– Ханыль, ты пришла!

Она подхватывает Ханыль и поднимает ее высоко в воздух. В объятиях Чин Чинсо, которая ростом не уступает Фрэну, ребенок кажется особенно маленьким и хрупким.

– Ты слушалась других взрослых? Хорошо кушала, не забывала про белковые желе?

– Эти желе такие невкусные.

– Наша Ханыль же хочет вырасти большой и сильной, как Учитель и Капитан? Белок помогает развивать мозг и улучшает память.

– Чтобы стать капитаном, обязательно нужно быть высокой?

Чин Чинсо смотрит на нее с умилением.

– Конечно, нужно быть и высокой, и сильной, чтобы стать надежным преемником капитана.

Ханыль надувает губы. Тогда Чин Чинсо ставит ее на пол и достает что-то из кармана штанов. Это детские наручные часы.

– Ух ты, подарок!

– Видишь, я всегда держу обещания, данные тебе, Ханыль. И обещание взять тебя на поверхность, когда подрастешь, тоже обязательно исполню.

– Ты то же самое говорила, когда мне было шесть, семь и восемь лет.

– Тебе нужно еще немного подрасти.

Чин Чинсо надевает часы на тонкое запястье Ханыль и добавляет:

– Я обещаю: ты, Ханыль, станешь замечательным человеком. Необходимым человеком для этой крепости и всего остального мира.

Ханыль рукой, на которую надеты часы, тянет Чин Чинсо и просит:

– Капитан, поищи со мной сокровища! Дядя Харт их спрятал, а я нашла только одно!

Чин Чинсо выглядит растерянной:

– У меня, к сожалению, появились неотложные дела...

Но упрямство этого ребенка, видимо, сломит даже капитана – в итоге Чин Чинсо позволяет увести себя за руку за пределы комнаты. Мы с Ли Бонхве ждем, пока все утихнет, и тихо открываем дверцу шкафа.

– Быстро снова в колодец! Времени почти нет.

– Там слишком открытое место. Сначала пойдем в мою ячейку.

Но едва мы покидаем двадцать пятый этаж, как замечаем силуэт Чжуна. Он отдает приказы искать Совон. Ли Бонхве тянет меня за руку в библиотечную клетку. Деревянные полки скрывают большую часть входа.

Я прячусь за ними и понижаю голос до шепота:

– Ты знал? Что Чин Чинсо работает на президента Ли Бонён?

Ли Бонхве морщится, словно от отвращения, и хмурит брови.

– Если бы знал, то в день свадьбы не смог бы улыбаться и хлопать им.

– А ее любовь к Фрэну настоящая?

Внезапно меня пронзает страшная мысль. Тот мужчина с синими бровями, который пытался стереть мою память на свадьбе Фрэна.

Никто не знает, кто такой Бухэ. Несколько актеров, пострадавших от него, описывали его по-разному: кто-то говорил, что это старик с желтыми глазами, кто-то – молодая женщина с языком змеи...

– Чин Чинсо и была Бухэ...

Такая прекрасная и особенная свадьба на море спроектирована представителем Син Ичхэ не ради ведущего погоды Фрэна, а потому что Чин Чинсо – ключевой помощник группы Ли Бон. Разумеется, все было сделано по приказу президента Ли Бонён.

Мы все помним, как ужасен разрушенный мир. Учителю нечего скрывать.

И эта память, без сомнения, – иллюзия, созданная гипнозом Бухэ.

Лучший гипнотизер Сноубола, Бухэ, управляет подземной электростанцией, контролируя людей гипнозом, и президент Ли Бонён, наверное, щедро вознаграждает за такую преданность.

– Эти выключатели питания – они только под колодцем? Нет другого места, откуда можно подойти незаметно?

Ли Бонхве качает головой.

– А бомбы здесь нет? Что-то, чтобы бросить в колодец и взорвать.

– Ничего такого опасного здесь не держат. Взрыв, способный разбить то стеклянное дно, обрушит всю пещеру.

– Но взрыв – самый надежный способ остановить эту электростанцию!

– Сначала нужно вывести людей наружу...

– Здешние люди верят, что снаружи их сразу убьет вирус. Большинство упрется и не выйдет. Изменить эту веру может только Учитель.

Более сотни человек питают глубокое, непоколебимое доверие. Это препятствие тверже, чем дно колодца.

– Даже если мы с тобой одолеем Чжуна и Чин Чинсо...

– Да, другие кинутся их освобождать. А нас сочтут врагами.

Ли Бонхве достает из кармана штанов два красных белковых желе и кладет на ладонь.

– Сначала нужно избавиться от этого.

– Что?

– В первые два дня после того, как я прибыл сюда, Чжун сам каждый прием пищи приносил мне желе и проверял, ем ли я. Я попробовал пару раз – голова была как в тумане, странное ощущение.

Ли Бонхве берет одно желе.

– Посмотри на тех, кто крутит колеса: они словно без сознания. А когда бьют часы, их глаза оживают, будто они просыпаются после долгого сна. И все твердят, что во время работы на колесах чувствуют себя свежими и счастливыми.

– Это белковое желе действует как галлюциноген или анестетик?

– Да, лекарство в форме желе, чтобы контролировать людей.

– Но как все без подозрений это едят? Сначала, как ты, чувствовали неладное...

– Теперь привыкли к ощущению. К тому же без белка работа на колесах физически слишком мучительна.

Как все хитро продумано.

– Так они подавляют подозрения и боль с помощью лекарства, а гипнозом разжигают ложный страх.

– Гипнозом разжигают страх?

– То, на чем специализируется Чин Чинсо.

Как я тонула в воде, хлынувшей из сотен зеркал, и испытывала ужас, так и люди в этой крепости видели иллюзии разрушенного мира, чтобы трепетать от страха.

Ли Бонхве кусает нижнюю губу и вздыхает, осознав этот важный факт слишком поздно.

– Посадили гипнотизера на должность управляющего...

Я крепко хватаю его за руку и еще ниже понижаю голос. Время еще есть, и наша первоочередная задача нам ясна.

– Ты знаешь, где они хранят желе?

Ли Бонхве тяжело кивает.

– Сузил количество возможных мест до нескольких. Искал их с первого дня.

В его взгляде появляется тревога.

– Нужно поскорее уничтожить желе, чтобы разбудить людей. Скоро опять смена...

В этот момент из-за полок раздается чужой голос:

– Ты правда все обыскал? А здесь смотрел?

Харт, внезапно появившийся в библиотечной камере, широко раскрывает глаза, оборачивается и громко кричит:

– Капитан, Совон здесь!

Вот же.

Вскоре появляется Чин Чинсо, все еще держащая Ханыль за руку.

– Ну, как прошла разведка на поверхности?

Мне ничего не остается, как направиться в комнату Чин Чинсо. Я бросаю взгляд на Ли Бонхве, а он едва заметно кивает: мол, займется белковыми желе.

Чин Чинсо уступает мне кресло и садится напротив на квадратный пуф для ног, используя его как стул.

– Дай-ка вспомнить, сколько ты пробыла на поверхности?

Чин Чинсо закатывает глаза и постукивает пальцем по щеке, словно просит восполнить ее смутные воспоминания.

– Чуть больше двух недель. – Я отвечаю, надеясь, что память Ханыль точна. – Точнее, семнадцать дней.

Чин Чинсо, уставившись мне в глаза, медленно кивает.

– Верно, долго ты там пробыла.

Я опускаю лицо и специально отвожу взгляд. Смотреть прямо в ее зрачки невозможно, ведь сердце колотится так, будто обожжено огнем.

– Первая разведка... Ты, наверное, многое увидела и почувствовала.

Чин Чинсо медленно встает и предлагает – почти приказывает:

– Может, поговорим за чашкой чая?

– Да, хорошо.

Чин Чинсо неспешно идет к шкафчику с чаем. Ее черные волосы до пояса извиваются, как волны.

Я вытираю вспотевшие ладони о кожу кресла. Руки слегка дрожат, и я прячу их под себя.

Я даже помню, как ты семнадцать ночей назад тайком исчезла с Учителем.

Если подумать, то Ко Хэри ушла из этого места как раз в то же время, что и...

Я чуть не вскрикиваю от мысли, которая пришла в голову, и быстро выдергиваю руку из-под себя, зажимая рот.

– Что с тобой?

– А, ничего.

Чин Чинсо пристально смотрит на меня, но вскоре отводит взгляд. И молчит. В тишине кажется, что слышно биение моего сердца.

Я пережевываю мысль, только что всплывшую в голове.

Так хотя бы этой грязной кровью заплати за смерть Чо Йосу!

Человек, который, изображая меня, зарезал Ко Мэрён... Это была Ко Хэри. Как ты могла такое...

В вихре мыслей слышу шипение: чик, чик. Ожидая, пока закипит вода, Чин Чинсо брызгает духами волосы.

– Нашла на поверхности в этот раз, аромат очень нравится.

Чин Чинсо улыбается мне и встряхивает длинные волосы.

– Уп!

Гнилостная вонь ударяет в нос, и, кроме черных зрачков Чин Чинсо, смотрящих на меня, все вокруг расплывается. Тот самый запах, который вызывал травму от гипноза Бухэ... В духах замешан какой-то седативный препарат – все, чтобы скрыть истинный облик еще до начала гипноза.

Если бы в тот день Чин Чинсо не подгадала нужный момент со стрекотанием камер, камера засняла бы не мужчину с синими бровями, а невесту в синем свадебном платье, гипнотизирующую меня. Время перезагрузки камер ей, конечно же, подсказала Ли Бонён.

– Пей. Это мой любимый чай.

Чин Чинсо протягивает чашку с горячим белым чаем.

– Спасибо.

Мои руки заметно дрожат, принимая чашку.

Как только выпью, снова буду говорить только правду на все вопросы. Расскажу о том, что являюсь Чон Чобам, и о том, что собираюсь здесь сделать.

Чин Чинсо, нет, Бухэ садится напротив, как в тот раз.

– Хэри.

От неожиданных первых слов я сглатываю слюну.

– Я думала, ты была уже мертва.

Черные зрачки Бухэ уставлены на меня.

– Странно. Ладно, оставили в живых, но почему не стерли память о поверхности перед тем, как отправить ко мне? А если ты разболтаешь здешним людям обо всем?

– Это...

– Мне сказали, что ты уже упоминала о Сноуболе?

Черт. Черные волосы Бухэ танцуют и тянутся ко мне как щупальца.

Вырвавшийся на свободу вирус

Чин Чинсо отпивает глоток чая из своей чашки.

– Почему ты не пьешь?

– А... Хочу, чтобы остыл немного.

Ну же, подумай головой, Чон Чобам! Если так и раскроется твоя истинная личность, все будет кончено!

Чин Чинсо выглядит расслабленной, словно убеждена, что время на ее стороне.

– Конечно, спешить незачем.

Я незаметно сжимаю и разжимаю пальцы ног, чтобы Чин Чинсо не увидела.

– Я думала, ты тоже знала, почему президент Ли Бонён не стерла мою память.

От карты, которую я выложила, Чин Чинсо на миг растерялась.

– Президент сказала, что я могу еще пригодиться. В зависимости от того, как Чон Чобам поведет себя дальше.

Чин Чинсо реагирует с запозданием на неожиданный поворот:

– Правда?

Я быстро кидаю вторую карту:

– Я видела вашу свадьбу.

– Ты-то?

– В газетах, по телевидению – везде показывали. У вас была такая красивая церемония.

Выражение лица Чин Чинсо чуть смягчается.

– Президент пообещала мне: если я хорошо справлюсь со своей ролью, то когда-нибудь буду жить так же счастливо, как ты.

Черные волосы Чин Чинсо, которые тянулись ко мне, словно чтобы задушить, замирают в воздухе. Теперь я хорошо знаю: это всего лишь иллюзия, видимая только мне.

– Тебе такое пообещали?

Голос Чин Чинсо слегка дрожит:

– Ты часто встречалась с президентом наедине?

Я легко поднимаю брови и киваю. Притворяюсь, что я такая же, как и она, – тоже подручный президента Ли Бонён. «Так что не допрашивай и не подозревай меня» – таким взглядом я спокойно смотрю в глаза Чин Чинсо.

– Да, конечно часто.

Чин Чинсо слегка наклоняет голову, словно спрашивая, о чем же мы говорили вдвоем. Сердце, распознавшее зрачки Бухэ, пылает, будто сгорает в костре, но я сжимаю кулак и не отвожу взгляд до конца.

– На каждой встрече... президент всегда любезно отвечала на мои вопросы. Особенно интересно было узнать, почему Ко Мэрён пожертвовали вместо Пэ Сэрин и почему Чон Чобам оставили в живых.

Чин Чинсо вскакивает и грубо ставит чашку на полку шкафчика. Прозрачный чай переливается через край и попадает ей на руку.

– Ты не родом отсюда и не обладаешь никакими способностями. Только потому, что можешь подменить Чон Чобам, президент пообещала тебе такую же жизнь, как у меня?

Чин Чинсо резко поворачивается и смотрит на меня сверху вниз.

– Может, еще и должность вице-капитана тебе отдаст?

Чем больше ложных карт я выкладываю на стол, тем хуже будет для меня, так что я замолкаю. Но мое молчание только подливает масла в огонь Чин Чинсо.

– Она же говорила, что теперь может полностью передать управление этим местом мне... Как же она могла, не посоветовавшись со мной, отправить тебя обратно...

Чин Чинсо называла Ханыль своим преемником. Ребенок, родившийся и выросший в пещере, становится подручным Ли Бон. Неужели такая была и ее жизнь?

Раздается стук в дверь. Чин Чинсо не отвечает, но дверь распахивается и врывается Чжун с встревоженным лицом.

– Капитан, на кухне проблема...

Гнилостная вонь, заполнившая комнату, заставляет Чжуна зажать нос.

– Как ты смеешь врываться сюда во время беседы? – Чин Чинсо резко огрызается, и Чжун с виноватым видом снова открывает рот.

– Новичок сжег все белковые желе в котле. Говорит, хотел помочь тетушке Кхаль сварить кашу.

Чжун опускает голову, не в силах продолжить, – то ли не верит сам, то ли чувствует за собой ответственность.

Чин Чинсо издает короткий смешок:

– Совон вдруг возвращается совсем одна, а новичок как раз устраивает проблемы на кухне?

Я стараюсь не отводить глаз от подозрительного взгляда Чин Чинсо, а она без конца проводит рукой по волосам, погруженная в мысли.

Чжун, косясь на Чин Чинсо, осторожно спрашивает:

– Что делать? Без белковых желе всем будет тяжело работать.

– Ничего страшного. Склад с лекарствами и запасом желе недалеко отсюда.

– Вы сейчас уходите?

Чин Чинсо смотрит на меня в упор и говорит:

– Белковые желе все сгорели. Конечно, нужно срочно принести новые.

Нет, Чин Чинсо сейчас направится к президенту Ли Бонён. Будь я Чон Чобам или Ко Хэри, без приказа хозяина она не посмеет тронуть меня по своей воле.

– Эту запри в изоляторе и стереги хорошенько.

В глазах Чжуна мелькает растерянность.

– Что? Почему вдруг...

Чин Чинсо спокойно хлопает его по плечу и дает указания:

– Поставь отдельного охранника, а сам раздай всем витамин D. Без белка все будут чувствовать пустоту.

– Капитан, как в изолятор?! – говорю я, резко вставая с места, но Чин Чинсо своей большой рукой зажимает мне рот и нос.

От густой вони тело на миг парализует, и Чин Чинсо медленно усаживает меня обратно в кресло. Что-то шепнув Чжуну на ухо, она выходит из комнаты. Я просто смотрю ей вслед. Знаю, что Чин Чинсо вернется с приказом президента Ли Бонён немедленно избавиться от Чон Чобам, но не могу пошевелить даже пальцем.

* * *

– Меня никто не слышит? Пожалуйста, выпустите меня!

Я стучу в дверь изолятора до тех пор, пока силы не оставляют меня и я не оседаю на пол. Злюсь на себя за то, что так легко дала себя связать, и слезы наворачиваются на глаза. Кто-то тихо зовет меня, пока я, уткнувшись в пол, всхлипываю.

– Совон.

Через изолятор, в комнате для свиданий, стоит Чхию и машет рукой – подает сигнал вести себя тише.

– Как ты вошла?

– Суён просила тебя угомонить. Говорит, охраннику надоело слушать твои крики.

– А новичок? Где он сейчас?

– Заперт под охраной в ячейке на этаж выше. Там дверь не запирается снаружи, так что поставили аж шестерых сторожить.

Чёрт, оба мы теперь связаны по рукам и ногам.

Чхию бросает взгляд наружу.

– Ладно новичок сжег все белковые желе, но ты-то почему здесь? Она даже не Учитель, какое право Капитан имеет...

Я перебиваю Чхию:

– Чхию, помнишь, что я вчера сказала?

Мир вовсе не разрушен. Никакого вируса и тем более никакой эпидемии не существует. Нам незачем сидеть здесь взаперти и позволять себя эксплуатировать.

Чхию кивает с виноватым видом и говорит:

– Из-за тех слов тебя наказывают? Я только Харту рассказала, а этот болтун уже успел растрепать всем?

– Да, меня заперли, потому что я знаю правду. Скоро меня просто устранят.

Чхию трясет волосами, как львиной гривой, и широко раскрывает глаза.

– Что ты несешь? Без Учителя Капитан одна такое не может решить. Учитель любит нас всех как свою семью. Ты же это знаешь, так зачем говоришь такое!

– Чхию.

Мне снова приходится положиться на доверие, которое накопила за это время Ко Хэри.

– Только на этот раз – можешь поверить мне, а не Учителю?

Чхию в замешательстве ерошит свою гриву.

– И что мне делать?

– Выпусти меня отсюда.

Времени нет. До возвращения Чин Чинсо с президентом Ли Бонён нужно либо бежать наружу, либо, если суждено умереть, хотя бы добраться до дна колодца. Я должна попытаться сделать все возможное.

Чхию смотрит на меня с жалостью.

– На твою дверь повесили еще один замок. Ключ, конечно, у бригадира.

Я бросаю взгляд на крепкую дверь изолятора и спрашиваю:

– А где он сейчас?

– Раздает витамины, которые Капитан принесла.

В этот момент в глаза бросается розетка на стене комнаты для свиданий, и я вспоминаю нужную вещь.

– Чхию! Принеси проектор из ячейки с кинотеатром. Незаметно, чтобы никто не увидел.

Чхию возвращается позже, чем ожидалось, спрятав проектор в кастрюле. Затем, как я велела, подключает его к розетке в комнате для свиданий и направляет свет на стекло.

Глаза Чхию расширяются:

– Ух ты, появилось зеркало. Как всегда, когда Учитель и Капитан уходят наружу.

С моей стороны это все же прозрачное стекло.

– Чхию, давай.

Она коротко кивает и протягивает руку сквозь стекло.

Я без колебаний хватаюсь за нее, и Чхию тянет меня изо всех сил.

Увидев меня, перешедшую в комнату для свиданий, Чхию улыбается с удивлением, а я обретаю уверенность: значит, стеклянное дно колодца тоже можно пройти так же.

– Чхию, чуть позже приходи к колодцу.

– К колодцу?

– Когда я внизу потрясу цепь, просто подними меня наверх.

– Ты с ума сошла, зачем туда лезть!

Я хлопаю ее по плечу и прошу не волноваться.

– Подумай лучше, чем займешься, когда выйдешь отсюда.

Чхию стучит изнутри комнаты для свиданий, и женщина-охранник приоткрывает дверь. Она оглядывается, чтобы никто не увидел, как она выпускает Чхию. Пока женщина отвлекается и смотрит в сторону, вместо Чхию я выскальзываю наружу. С кастрюлей, где спрятан проектор, прячусь за большими курантами.

Но толстая цепь от кадушки ведет не на дно колодца, а в ячейку на восьмом этаже. Перед ней стоит очередь из дюжины человек. Это жилая ячейка Чжуна, где сейчас раздают витамины.

Они убрали кадку, чтобы я не спустилась в колодец?

Чин Чинсо учла все: и то, что я могу быть не Ко Хэри, и худшее, что я могу натворить. Вот же.

– Прячешься от бригадира?

Я вздрагиваю и смотрю в сторону: Харт стоит с тележкой, наполненной доверху пропитанной потом тюремной формой. Почему этот тип вечно появляется отовсюду?

В этот момент охранник у изолятора замечает подмену и кричит:

– Совон!

Я в панике тянусь и крепко хватаю Харта за рубаху.

– Спрячь меня!

Харт, не спрашивая причин, зарывает меня в кучу белья и толкает тележку к деревянному эскалатору.

– Пока спрячься в моей ячейке.

Харт высаживает меня в своей жилой камере на девятнадцатом этаже. Там гора тюремной формы, нуждающейся в штопке.

– Спасибо. Но...

– Чхию сказала подождать снаружи и помочь тебе.

– А-а.

– Первый раз она о чем-то меня попросила.

Уши Харта краснеют и цветом становятся похожи на его татуировку.

– Короче, сиди здесь тихо, как мышка. Пока мы с Чхию здесь, даже Капитан ничего тебе не сделает.

– Спасибо вам обоим, правда.

Харт с напряженным лицом шутит:

– Да ладно. Когда я здесь адаптировался, сколько раз ты мне помогала, наша всезнающая Совон.

Выходя, Харт опускает одеяло на веревке как можно ниже, чтобы скрыть вход. Оставшись одна, я устраиваюсь в куче небесно-голубой формы, заполняющей камеру Харта, и думаю, что теперь нет никакого способа добраться до дна колодца.

«Может, просто сбежать?» – задаюсь я вопросом, но тут же думаю, что останусь я здесь или убегу – разницы особой нет. Так или иначе меня ждет смерть.

– О чем вы только что говорили?

– А-а! – вскрикиваю я, когда из горы небесно-голубой одежды высовывается маленькое личико Ханыль.

– Испугала! Ты-то почему здесь?

– Хотела поговорить с дядей Хартом.

Ханыль щурит глаза и спрашивает:

– А что дядя Харт сказал? Что Капитан с тобой сделает?

– А, это...

Пока я мямлю, снизу через громкоговоритель раздается чей-то голос:

– Внимание всем. Совон сбежала из изолятора.

Это говорит Чжун.

– По результатам второй проверки в ее теле был обнаружен вирус.

Глаза Ханыль расширяются, и девочка даже забывает моргать. Она, тяжело дыша, дрожащей ручкой зажимает рот и нос. Я тоже напрягаю взгляд и медленно качаю головой.

– Нет, это неправда.

Зачем я успокаиваю Ханыль? Меня все равно скоро поймают.

– Всем приказываю: ради безопасности найти и изолировать Совон. Кроме тех, кто крутит колеса, прошу активно участвовать в поиске зараженной вирусом.

Затем по всей пещере оглушительно раздается сирена, и Ханыль разевает маленький ротик в крике.

Новая община

Даже в состоянии полного отчаяния я инстинктивно зажимаю рот Ханыль рукой.

– Во мне нет вируса!

Сирена не утихает, а Ханыль, зарытая в кучу тюремной формы, отчаянно бьется.

– У меня нет жара, я не кашляю! Я здоровее тебя!

Ханыль сопротивляется еще сильнее, хныкая, словно не слыша моих слов.

– Ладно, ладно! Я поняла! – Наконец я ловлю ее взгляд. – Только не кричи, и я уйду в другую ячейку. Если меня здесь поймают, Харта тоже накажут. Нельзя же так, правда?

Упоминание о наказании для Харта заставляет Ханыль затихнуть.

– Будешь сидеть тихо?

Ханыль с умным взглядом кивает головой.

Я медленно убираю руку, но глаза Ханыль снова загораются, и она начинает швырять в меня тюремную форму. Я на миг закрываю глаза, заваленная одеждой. Ха, даже без твоих выходок мне уже и так достаточно тяжело. Но в этот момент слышу, как кто-то резко откидывает одеяло на входе, и Ханыль быстро реагирует:

– О, тетушка Кхаль!

– Это ты только что кричала?

Ханыль на миг выдыхает в панике, но потом довольно спокойно лжет:

– Нет, не я. Я испугалась и тихо тут пряталась!

– Не сиди там одна, выходи.

– Не хочу. А если подхвачу вирус? Я останусь здесь!

– Тогда сиди тихо. Если увидишь Совон, не подходи к ней близко и тут же громко кричи. Поняла?

– Угу, так и сделаю!

Тетя Кхаль снова расправляет одеяло, скрывая вход, и уходит, успокаивая ребенка ложью, будто все в порядке.

Через миг Ханыль приподнимает тюремную форму, скрывающую мою голову.

– Что значит, что ты здоровее меня?

Личико ребенка выглядит слегка обиженным. Неужели задета ее гордость? И это в такой-то момент...

– Да, из-за кое-чего... Желе. Там же много белка. Полусонное состояние вызывает, что-то вроде того.

Я рассчитываю, через сколько секунд меня схватят, если сейчас выбегу отсюда. Грудь сжимается.

– А-а!

Ханыль, словно что-то вспомнив, копошится в куче формы и достает желтый сверток.

– Совон, съешь одно перед уходом.

В свертке сотни красных белковых желе.

– Откуда у тебя все это?

– Ты же тоже знаешь, что это желе полезно для мозга. Но я и так умная.

Ханыль щедро протягивает мне пять желе.

– Держи. Подарок за то, что думаешь о дяде Харте.

– Ты их не ела, а копила?

– Тсс! Никому из взрослых только не говори.

Лицо Ханыль становится грустным.

– Если узнают, что я их не ела, все разочаруются. Скажут, не слушалась взрослых.

– Почему ты их не ела? Не беспокойся, я не ругаюсь, мне просто интересно.

Ханыль отвечает, словно делает мне одолжение:

– Я слишком хорошо помню мамино лицо.

– Ты о чем?

– Дядя Харт всегда говорит: хочется не желе со вкусом мяса, а настоящего мяса. Я мяса не пробовала, так что не скучаю по нему. А вот мамино лицо... помню очень хорошо. Поэтому, наверное, я хочу увидеть его еще раз.

Как мне утешить этого ребенка? Вспоминая отца, существующего для меня только по фото, спрашиваю:

– У тебя, видно, много хороших воспоминаний о маме. Какой образ чаще всего всплывает?

Ханыль отвечает без колебаний:

– Как она меня оставила и ушла.

– Что?

– И теть с дядями, которые бежали с мамой, тоже помню.

– Бежали куда?

Ханыль безучастно смотрит вдаль, словно сейчас наблюдает ту сцену.

– В тот день бригадир сказал: «В пещере нет солнца, так что наше тело не может вырабатывать витамин D».

Ребенок продолжает говорить словами, не похожими на выдумку:

– Сказал, что для нас Учитель принес витамин D в таблетках, так что надо раздать по две на человека. Сказал, что это подарок от Учителя для нашей общины, которая стойко живет, не теряя надежды вернуться на поверхность. Сказал принимать их с благодарностью, так как это подарок.

– Витамин D?

Нам повезло найти целую коробку витамина D.

Как я обрадовалась, когда ее нашла. Это ведь самая нужная вещь для нашей общины.

Можно раздать по две таблетки на человека.

Сейчас не Учитель, а Капитан принес витамины – в остальном ситуация та же, что описывает Ханыль.

– Бригадир раздал таблетки и проверил, все ли их проглотили.

На глаза Ханыль наворачиваются прозрачные слезы.

– А ночью забили куранты... и все стали жаловаться на сильную жажду и бросились к колодцу. Кроме меня, к нему бросились все.

Взгляд Ханыль погружен в воспоминания того дня.

– Я испугалась и вцепилась в маму. Плакала: не уходи, не уходи. Но мама со мной, висящей у нее на поясе, все шла к колодцу.

Боже...

– Когда это было?

Ханыль вытирает глаза рукавом формы.

– Колодец горел всю ночь, а через пять ночей пришли ты и другие спасенные.

– Значит... Это произошло три года назад?

Ханыль кивает, и новые слезы катятся по ее щекам. Ей было всего шесть. Можно ли верить всему, что она говорит?

Заметив мое выражение лица, Ханыль надувает губы.

– Я помню, в чем ты пришла в первый день. На тебе была какая-то красная одежда. Ты сказала, что это платье.

Красное платье – как на последнем фото Ко Хэри у границы Запретного леса.

Ты не родом отсюда и не обладаешь никакими способностями.

Неужели способность, о которой говорила Чин Чинсо, – эта невероятная память? Или мозг ребенка может как-то модифицироваться под воздействием лекарств, находящихся в желе, которые ела мать, когда была беременна?

Если Ханыль говорит правду, Ли Бон снова проводят замену людей в подземной электростанции. Когда все тела сгорят, привезут новых смертников. Когда те начнут хотеть выбраться и сомневаться в разрушении мира, опять произведут замену.

Поэтому Ко Хэри и была среди первых спасенных. Колодец-крематорий такой большой, что его одного достаточно, чтобы сжечь всех разом.

– Ты об этом взрослым не рассказывала?

– Капитан сказала не грустить, так как теперь она стала моими родителями.

– А другим взрослым, помимо Капитана, говорила?

– Ты тоже уверяла меня, что это был всего лишь плохой сон.

– Ах...

Так никто не верил словам маленькой девочки.

Я нахожу маленькую ручку Ханыль в куче тюремной формы. Она холодная, хоть и была зарыта в одежде.

– Сейчас бригадир раздает те же таблетки.

Даже не зная, что, съев их, он сам умрет.

– Тогда дядя Харт тоже...

– Нет, на этот раз мы их остановим.

– Ты и я?

– Да.

– Я боюсь Учителя.

– Я тоже боюсь. Очень сильно. Но обещаю: я покажу тебе голубое небо, небо на закате, снежное небо. Настоящее, такое разное, небо, которое можно увидеть только снаружи.

На грустном лице Ханыль мелькает слабая улыбка.

– Мне нравится, когда ты, Совон, такая странная.

Среди комка сотен желе Ханыль находит прозрачную капсулу.

– Я хотела сегодня отдать ее дяде Харту вместе с желе, но съешь ты эту таблетку. Чтобы победить Учителя и спасти всех!

Я подношу капсулу Ханыль к свету: внутри прозрачная жидкость. Там словно заперты слезы.

– Что это?

– Это же таблетка, которую Капитан дала тебе за день до того, как ты ушла с Учителем. Сказала, что она нужна для поддержания здоровья во время разведки на поверхности.

Может быть, это лекарство, возвращающее память назад? Ханыль трактует мой подозрительный взгляд иначе:

– Я ее не крала! На следующий день увидела на столе Капитана и попробовала одну... Потом взяла еще.

Хочу сказать ей, что нельзя без разбору есть таблетки, но тут сирена резко обрывается, и громкоговоритель снова включается:

– Объявляем радостную новость. В этот кризисный момент Учитель, к счастью, вернулась к нам!

Черт. Учитель, явно пришедшая за мной, берет громкоговоритель:

– Для начала хотела выразить благодарность нашей общине за поддержку и молитвы – благодаря вам разведка на поверхности завершилась благополучно.

Энергичный голос принадлежит не президенту Ли Бонён, а вице-президенту Ли Бонсим. Теперь ясно, где она была во время слухов обо всех изменах и исчезновениях. Заменяла президента Ли Бонён, которая не могла надолго оставлять дела, и управляла подземной электростанцией.

– Дорогие члены общины. Хочу поскорее показать вам найденные во время разведки доказательства того, что надежда выйти на поверхность существует, но сейчас первостепенно то, что носитель вируса угрожает нашим жизням. Ваши тревоги и страхи растут с каждой минутой.

Как потомок величайшего агитатора в истории, вице-президент Ли Бонсим твердым тоном привлекает внимание:

– Но рядом со мной новый член семьи, спасенный в этой разведке, испытывает еще большую смятенность и ужас.

Замена всех работников на носу, и тут приводят нового спасенного? Что у них за план?

– Ханыль, выгляни и проверь, что там происходит?

Ханыль кивает, уходит и тут же возвращается. Она шепчет мне на ухо:

– Учитель с новым членом общины стоит на первом этаже. Все перестали искать тебя и внимательно слушают.

Вице-президент Ли Бонсим меняет тон с ораторского на обыденный и обращается к новому спасенному:

– Вот твой новый дом. Тебе нравится?

В громкоговоритель, который, видимо, протянула вице-президент Ли Бонсим, новый спасенный хрипло, чуть слышно, переспрашивает:

– Что это за место?

Вице-президент Ли Бонсим слабо улыбается:

– Не беспокойся и не бойся. Внезапная мощная эпидемия убила большую часть человечества, но мы выжили. Мне повезло спасти и тебя.

Несмотря на добрый тон вице-президента Ли Бонсим, новенькая совсем не дружелюбно настроена:

– Не понимаю, что за бред вы несете.

Вице-президент Ли Бонсим коротко и неловко смеется, стиснув зубы.

– Для начала не поприветствуешь ли членов своей новой общины?

Вздох новенькой громко разносится через громкоговоритель:

– Ха, какая еще новая община. Я даже без понятия, кто я.

Чуть слышное бормотание себе под нос и такой знакомый голос.

– Только не это...

Голос усталый и чуть отличается от того, что я помню, но этот голос точно принадлежит Ча Хян. Хотя я и не вижу лицо нового спасенного, но точно уверена, что это Ча Хян.

– Тетушка Ча Хян...

Я выбираюсь из кучи одежды, но маленькая ручка Ханыль крепко хватает меня за руку.

– Если выйдешь отсюда, Учитель точно тебя увидит!

Не сказав даже «прости», я отрываю от себя маленькую ручку, откидываю одеяло на входе и выбегаю.

Даже издалека вице-президент Ли Бонсим узнает меня и сияет улыбкой. Вокруг, как всегда, крутятся колеса. Как вращение Земли, которое ничем не остановить.

– Члены общины! Вот и носитель вируса объявился!

Люди на том же этаже, колеблясь, подходят ближе. Каждый второй держит одеяло, чтобы захватить меня.

– Знаете же, что у меня вирус? Подойдете – плюну в лицо, так что отойдите. Сама пойду.

Желания живых мертвецов

Я, будто став живым химическим оружием, без помех направляюсь на первый этаж. Все зажимают рот и нос кусками ткани, но смотрят на меня – Совон – не с опаской, а с беспокойством.

Когда я достигаю первого этажа, вице-президент Ли Бонсим довольно улыбается. Я невольно фыркаю при виде ее защитного костюма, похожего на скафандр.

– Ну да, нельзя же прятаться в одиночку, чтобы выжить.

Рядом стоит Ча Хян, для которой вся ситуация явно полна смятения. Она хмурит брови и смотрит на меня. У ее ног валяется, как тряпка, стерильный вакуумный пакет, в котором ее принесли. Чуть позади стоит Чжун, и все трое прикрывают нос и рот прозрачными пластиковыми масками.

Я смотрю в упор на вице-президента Ли Бонсим и твердо говорю:

– Теперь отпустите Ча Хян.

Вице-президент Ли Бонсим снова поднимает громкоговоритель и вещает с полным надежды лицом:

– Члены общины! Мы введем Совон наше новейшее лекарство.

Чжун начинает наполнять шприц желтой жидкостью, а вице-президент Ли Бонсим повышает голос:

– Как вы знаете, у некоторых лекарство вызывает шок и приводит к смерти. Помолимся за нашу драгоценную Совон!

Она выключает громкоговоритель и берет шприц у Чжуна.

Я быстро отстраняюсь и хватаю Ча Хян за руку. Та сразу вырывает ее, смотрит на меня как на незнакомку и морщится.

– Зачем внезапно хватаешься за другого человека?

– Ча Хян, ты...

Она еще сильнее хмурится.

– Ты? Вирус сожрал все твои манеры?

Пока я в оцепенении принимаю этот взгляд, Чжун валит меня на пол.

– Ча Хян! Эй, Ча Хян!

Даже услышав свое имя, Ча Хян никак не реагирует. Чжун садится на меня сзади, скручивает руки, а вице-президент Ли Бонсим подносит шприц к моей шее.

– Отпусти!

Я бьюсь в безумии, и вице-президент раздраженно приказывает:

– Не можешь с ней справиться?

– Мне помочь?

При звуке нового голоса Чжун поворачивает голову, и в этот миг фарфоровый чайник разбивается вдребезги о его лоб. Чжун падает назад, а Ли Бонхве пинком выбивает шприц из правой руки вице-президента Ли Бонсим, которая вот-вот и вонзила бы его в мою шею. Пока она корчится, держась за руку, Ли Бонхве быстро поднимает меня.

– Ты в порядке?

– Как ты выбрался?

– Благодаря тебе – ты хорошо отвлекла внимание.

Острый голос вице-президента Ли Бонсим режет воздух:

– Ли Бонхве, что ты творишь!

– Ли Бонхве? У меня пока нет имени.

Шепот вокруг нас нарастает, и несколько человек набираются смелости спуститься на первый этаж.

– Учитель!

– Вы в порядке?

Среди них есть те, кто вооружился кастрюлями или стульями.

– Эй, новичок! Ты совсем спятил?

Вице-президент Ли Бонсим спешно включает громкоговоритель:

– Безопасность всех на первом месте! Не подходите! Отойдите!

Она выключает громкоговоритель, встает с пола и упрекает Ли Бонхве:

– Ты тоже хочешь закончить так же, как твой дядя?

– Я предупреждал вас: оставите меня в живых – можете пожалеть.

– А помнишь, я говорила: если такое случится, то мне, твоей матери, придется вмешаться?

Вице-президент Ли Бонсим достает из-за пазухи пистолет и целится в Ли Бонхве. Ее опухшая красная рука слегка дрожит.

– Не заставляй меня стать убийцей собственного ребенка. Пожалуйста.

Ли Бонхве подходит и хватает ствол одной рукой.

– Почему вы медлите? Вы же привыкли к этому – убивать людей.

– Ты мой сын!

– Эти люди тоже были чьей-то семьей и друзьями.

Глаза вице-президента Ли Бонсим наливаются кровью. Ли Бонхве тянет ствол и прижимает к своей шее.

– Стреляйте. Пусть они узнают: учитель может их убить в любой момент. Тогда хотя бы подумают о бегстве. А так, ничего не зная, просто погибать – слишком несправедливо.

– Эти отбросы давно должны были умереть.

Ли Бонхве не ослабляет хватку на пистолете, и вице-президент Ли Бонсим умоляет:

– Давай поговорим. Ты же этого хочешь?

Ее напор слабеет, и Ли Бонхве медленно отпускает ствол. Она убирает пистолет, но тут же снова его поднимает и теперь целится в меня, стоящую в нескольких шагах от нее.

В миг, когда мое тело каменеет, раздается выстрел, эхом отдаваясь по пещере, как гром. За ним еще один.

Вице-президент Ли Бонсим с криком от боли падает на пол.

Из руки, в которой она держала пистолет, и из бедра хлещет кровь. Сердце колотится, будто вот-вот лопнет от пули, пролетевшей в волоске от меня.

– Чобам, ты цела?

Из-за зубчатых колес появляется Сомён. За ней Чо Мирю, а следом и Онги.

Ча Хян, которая отшатнулась в сторону и зажимала уши, щурит глаза.

– А это еще кто такие?

По ее лицу можно понять ее состояние: голова чуть ли не взрывается из-за потери памяти, а тут еще ее заставляют быть в центре всего этого хаоса. Люди в пещере в ужасе отступают от незваных гостей, появившихся без защитных костюмов.

– Ча Хян! – кричит Чо Мирю, увидев Ча Хян, а глаза Сомён и Онги округляются и чуть не вылезают из орбит.

– Чобам, как ты здесь оказалась? Что случилось?

Сомён оглядывается и говорит мне:

– Вышла статья, что режиссер Ча Хян покончила с собой в камере: из вины, что закрыла глаза на убийство, совершенное Чон Чобам.

– Что?

Чо Мирю проверяет состояние Ча Хян и выдыхает с облегчением, а та все так же растерянно смотрит по сторонам:

– Как вы пришли сюда? Зеркальный лифт...

– Директор Син Ичхэ привела нас!

Онги с гордостью показывает визитку, которую я ему дала. Я вытягиваю шею в поисках директора Син Ичхэ, и Онги хватает меня за плечо.

– Она держит лифт на случай, если придет президент Ли Бонён. Но мы опоздали.

Сомён направляет дуло винтовки на спину Ли Бонхве, который обнимает лежащую на полу вице-президента Ли Бонсим.

– Нет! Ли Бонхве на нашей стороне!

Сомён и Онги смотрят на меня и будто негласно спрашивают: «Что за чушь?»

– Бонхве...

Вице-президент Ли Бонсим с трудом указывает на нас.

– Смотри, как только система Сноубола рушится, эти варвары снова берутся за насилие и хватаются за оружие. Ради баланса и процветания в мире нельзя цепляться за мелкие жертвы. Все это для простых людей. Пожалуйста, не становись тем, кто погубит наш мир.

Вице-президент Ли Бонсим обнимает лицо Ли Бонхве окровавленной рукой.

– Я верю: мой сын достоин стать следующим президентом группы Ли Бон.

– Это мы губим мир. Они взяли оружие, чтобы наказать виновных.

Сзади Ча Хян грубо бурчит:

– И надо же вам было устроить такую сцену при нашем первом же знакомстве...

Чо Мирю в шоке смотрит на меня:

– Ча Хян сейчас нас не помнит. Ли Бон стерли всю ее память.

Сомён растерянно вмешивается:

– А с этими что делать?

Люди с тканями на лицах медленно подходят к нам. Сомён водит стволом из стороны в сторону.

– Не трогайте их. Они просто жертвы обмана.

Тетушка Кхаль, идущая впереди толпы, спрашивает:

– Ты тоже... Как вы все пришли сюда без костюмов? Как вы можете быть в порядке?

Тетушка Кхаль с большим кухонным ножом из фарфора выглядит угрожающе, но в ее глазах не враждебность, а смятение.

Я поднимаю громкоговоритель с пола:

– Слушайте все, мир не разрушен! Нет вируса, убивающего всех. Эти типы, которых вы называете Учителем и Капитаном, стерли вашу память и внушили ложные образы. Чтобы эксплуатировать ваш труд и скрывать свои секреты!

Даже те, кто прятался наверху, один за другим спускаются вниз.

– У меня нет способности вернуть вашу память. Нет способа сразу доказать свои слова. Но оглянитесь вокруг.

Вторая смена все так же слепо крутит колеса.

– Сирена воет, чужаки врываются с оружием – а ваши товарищи даже не дрогнут. Нормально ли это?

Люди, медленно подходившие к нам, останавливаются и смотрят на коллег, которые только и делают, что крутят колеса.

Издалека мелкими шажками к нам бежит Ханыль. Как всегда, со старым грустным медведем в объятиях.

– Совон, я тоже!

Взрослые пытаются ее остановить: говорят, что подходить опасно, но Ханыль с упрямством и силой, явно не по возрасту, пробирается ко мне.

– Я тоже скажу! Мы же договорились!

Я передаю громкоговоритель старейшему свидетелю прошлой трагедии. Маленькие ручки крепко хватают его, и Ханыль кричит:

– Тети! Дяди! Учитель – страшный человек!

Ханыль пересказывает историю, которую поведала мне. О трехстах семнадцати смертях, которым стала свидетелем.

Когда кто-то кричит: зачем слушать детские выдумки, Ханыль перечисляет все, что помнит о том человеке. Одежду и обувь в первый день, длину волос, ногтей, были ли на нем носки, что этот человек сказал в самый первый раз.

Тетушка Кхаль опускает руку с ножом и бормочет:

– И что вы предлагаете...

– Выйти и увидеть настоящее небо!

Ханыль кричит Харту, стоящему у колеса:

– Дядя Харт выйдет и попробует мясо! А тетушка Кхаль, со своими крутыми кулинарными способностями, приготовит ему самое вкусное мясо на свете! Эй, тетушка Суён! Выйдешь – и научишься плавать, как ты хотела! Тетя Бора, ты же говорила, что все время думаешь о мороженом! Я тоже хочу его попробовать!

Ханыль в возбуждении перечисляет желания каждого, после чего и тут и там раздается тихий смех.

Тетушка Кхаль, уставившись на Ханыль, стягивает ткань с лица и оставляет ее висеть на шее.

– Харт, пойдешь пробовать приготовленное мной мясо?

Харт срывает свою тряпичную маску.

– Конечно! Я пойду куда угодно за нашим маленьким командиром!

В этот момент раздается удар. Чо Мирю идет на звук и открывает дверь изолятора – Чхию вываливается наружу.

– Ай, а-а.

Видимо, услышав всю речь Ханыль через громкоговоритель, Чхию рычит с полуулыбкой:

– Почему важный разговор – и без нас! Сначала спустите тех, кто на колесах! Они же ничего не слышат!

Я в надежде думаю: «Наконец-то колеса подземной электростанции остановятся», но в этот же миг раздается выстрел, и кто-то обнимает меня сзади.

Затем стреляют еще раз.

Онги, обнимающий меня, падает на пол и стонет от боли. За ним Чжун – лежит мертвый с открытыми глазами, а из его головы течет кровь. Пистолет в его руке направлен в мою сторону.

Сомён, все еще целясь в Чжуна, смотрит на нас с Онги – ее лицо расплывается в слезах.

– Онги...

Из бока Онги, обнимающего меня, слишком быстро хлещет красная кровь.

Невероятно, но Онги еще может в таком состоянии слабо улыбаться:

– Как хорошо, что я смог прикрыть сестренку со спины.

Нет... Нет, нет...

Слезы растворяют сердце, и я не могу вымолвить ни слова.

Спасибо

Онги бессильно закрывает глаза.

– Нет...

Мое тело, обнимающее Онги, падает на пол. Тут же подбегает Чо Мирю и пытается вырвать Онги из моих объятий.

– Нет, Мирю, не надо...

– Все будет хорошо, Чобам.

Чо Мирю укладывает Онги на холодный пол и проверяет дыхание и пульс. Я осторожно кладу дрожащую руку на бок Онги. Жизнь утекает из его тела с невероятной скоростью.

– Чо Мирю, что делать?.. Онги, он, что же делать?..

– Он еще дышит.

– Тогда... В больницу, давай в больницу! Быстрее!

Ли Бонхве садится рядом и осматривает состояние Онги.

– В больницу нельзя.

– Что?

– Думаешь, президент Ли Бонён просто сидит сложа руки? У каждого выхода, ведущего из зеркального лифта, наверняка уже расставлены охранники и снайперы.

– Значит, как только мы выйдем, тут же все умрем?

– Я имею в виду, что трудно будет доставить бесчувственного пациента в больницу невредимым.

– Тогда что? Я так...

Боль от мысли, что я могу потерять Онги, сжимает горло, и я не могу вымолвить ни слова.

– Я могу оказать первую помощь, – говорит Чхию и приказывает Харту принести из медицинской ячейки носилки и бинты.

Сквозь слезы вижу, как Харт бежит по деревянному эскалатору наверх. Чхию трясет своей гривой и берет меня за руку.

– Я сделаю все, чтобы его спасти.

Теперь понимаю, почему все здесь зовут ее Чхию – это ведь значит «исцеление»^[11]. Она оглядывает нас и ищет помощников.

– Харт, конечно, быстрый, но у него желудок. Кто-нибудь еще может помочь мне в медицинской ячейке?

– Я помогу!

– Чобам, ты нужна нам здесь, – останавливает меня Сомён, и Ча Хян, молча наблюдавшая, внезапно поднимает руку.

– Тогда я. Не в моих правилах закрывать глаза на то, как умирает человек, пусть и незнакомец.

Мы все смотрим на Ча Хян, не помнящую Онги, с одинаковым выражением лица: жалость, смешанная с обидой, истоки которой она сейчас не может понять. Заметив эти взгляды, она щурит глаза:

– Почему вы все так смотрите на меня?

Скоро Харт приносит носилки, и мы осторожно укладываем на них бесчувственного Онги. Чхию бежит вперед в медицинскую ячейку, а Харт и Ча Хян несут носилки.

– Не могу, я тоже пойду.

Сомён крепко хватает меня за руку.

– Забыла, зачем пришла? Делай что собиралась!

Ханыль, тетя Кхаль и другие смотрят на меня. Лица, только что полные надежды, исказила гримаса боли.

Откуда-то доносится неприятный смех:

– Зря стараетесь.

Вице-президент Ли Бонсим, опираясь на колодец, криво улыбается.

– Вы все равно все живые мертвецы.

Я стряхиваю образ снайперов, поджидающих нас у лифта, и снова включаю громкоговоритель.

Даже если мы не выживем, люди во внешнем мире должны узнать правду.

– Сначала спасите ваших коллег! Вытащите их со ступенчатых колес, вместе разрушьте колеса. Вдребезги, чтобы никто больше не смог здесь эксплуатировать людей!

Я выключаю громкоговоритель и спрашиваю тетушку Кхаль, можно ли одолжить ее нож. Она охотно соглашается и протягивает мне его.

Люди один за другим подходят к колесам. Вытаскивают одурманенных товарищей, объясняют им ситуацию. Бьют стульями по колесам, швыряют кастрюли, рвут одеяла и форму, запихивая ткань в зубья. Они, безоружные, разрушают свой ад простыми подручными средствами.

Я пытаюсь снять фонарик с пояса вице-президента Ли Бонсим, но руки дрожат после того, как Онги ранили. Чо Мирю подходит и молча мне помогает.

– Мирю, у меня к тебе есть просьба.

Чтобы показать искусственный кардиостимулятор на груди, оттягиваю ворот вниз.

– Вырежи это ножом. Не могу оторвать.

Чо Мирю широко раскрывает глаза.

– Что ты делаешь?

– Это искусственный кардиостимулятор...

– Я знаю, что это. Директор Син Ичхэ и нам дала по одному.

Чо Мирю чуть раздвигает ворот своей рубашки, чтобы было видно кардиостимулятор.

– Но зачем тебе его отрывать?

Благодаря директору Син Ичхэ не приходится тратить время на долгие объяснения.

Я рассказываю о том, что видела на дне колодца, и Сомён тоже подходит, прислушиваясь.

Вице-президент Ли Бонсим, обмякшая, фыркает:

– Может, ненадолго вы и приостановите нас. Но вам, отбросам, не разрушить это место. Тем более весь мир.

Тут из медицинской ячейки кричат, что нужна помощь, и Ли Бонхве вызывается помочь. Не в силах больше стеречь вице-президента Ли Бонсим, он запирает ослабевшую в изоляторе и уходит.

Я, не дрогнув от ее слов, успокаиваю себя и продолжаю:

– Я думала, что не смогу взорвать колодец – нет взрывчатки, а пули и вовсе не помогут. Но внизу протекает огромная энергия.

Чтобы проверить работу кардиостимулятора, я трижды хлопаю по груди. Сердце сжимается, биение безумно ускоряется. Потные ладони хлопают по кардиостимулятору, останавливая его.

– Прикрепим кардиостимулятор к выключателям в колодце, и они не выдержат перенапряжения. Тогда все точно взорвется.

– Но сработает ли?

На вопрос Сомён Чо Мирю отвечает вместо меня:

– Думаю, что может получиться.

Чо Мирю вставляет нож тетушки Кхаль себе за пояс.

– Я попробую это сделать.

Она выхватывает фонарик из моих рук.

– На дне колодца – стекло, так что оно должно пропустить луч света.

Чо Мирю уже вот-вот заберется в кадушку, и я в панике хватаю ее за руку.

– Мирю!

Я же не успела объяснить...

– Ты же можешь умереть!

Чо Мирю сохраняет спокойствие, без тени сомнения на лице:

– Да, план рискованный. Но среди нас только я могу взять этот риск на себя.

Сомён и я кричим почти одновременно:

– Что ты несешь?

– Чобам, Сомён. Люди эгоистичны. Многие не против, чтобы под землей кто-то вкалывал как раб, если сами греются в тепле. Подумайте, сколько таких.

Мы с Сомён не находим слов.

– Чтобы не будить их эгоизм и амбиции, это место нужно полностью обезвредить до того, как они о нем узнают. Если нужна жертва – ею стану я, лишившая жизни девятерых людей.

– Чо Мирю...

Сомён пытается отговорить Чо Мирю, но по ее лицу я уже вижу: она и сама знает, что Мирю не переубедить.

Та крепко хватает Сомён за руку.

– Если вместо меня кто-то из вас пожертвует собой – для меня это будет в точности как десятое убийство. Не перекладывайте на меня эту вину. С первого убийства я и так ни дня не спала спокойно.

Нужно как можно крепче удерживать Чо Мирю и не дать ей уйти, но руки бессильно опадают.

– Чо Мирю... Пожалуйста...

– Ваш захват телестанции во время прямого эфира меня много чему научил. Спасибо вам за то, что показали, что такое настоящая смелость. Благодаря вам я могу мечтать о свободном мире, где не существует границ Сноубола, и знаю: если вы целы, эта мечта обязательно сбудется.

Сквозь слезы вижу нежную улыбку Чо Мирю.

– Спасибо за самое счастливое лето в моей жизни.

Чо Мирю аккуратно берет нас за руки.

– Если вдруг я умру здесь, то это будет самая благородная смерть для меня. Даже слишком непозволительно для эгоистичной убийцы вроде меня. Так что отпустите меня с улыбкой. Только так мне не будет неловко посмотреть вам в лицо, если вдруг я вернусь живой и невредимой.

Ее притворная улыбка заставляет нас с Сомён рыдать еще сильнее.

Глаза Ча Хян – незаметно подошедшей и все еще смотрящей на нас как на чужих – тоже влажные от слез.

– Нет, зачем еще и меня довели до...

Чо Мирю широко улыбается Ча Хян. Из ее глаз капают слезы.

– Можно попросить вас проводить меня?

Ча Хян тайком вытирает слезы и удивленно переспрашивает:

– Меня?

– Да.

Ча Хян, даже ничего не понимая, послушно подходит к Чо Мирю.

– Поддержите мою руку, пока я забираюсь.

Ча Хян машинально хватает протянутую ей руку. Чо Мирю смотрит сначала на руку, затем в лицо Ча Хян:

– Можно еще одну просьбу?

Ча Хян молча кивает.

– Не обязательно быть счастливой всегда, это невозможно. Самое главное – не оставайтесь в одиночестве. Делитесь, почему вам тяжело и что вас радует, с людьми, с которыми хотите разделить жизнь. Не для показа, не по чужому требованию – живите, как хотите. Проживите счастливую жизнь в мире, где можно свободно встречаться и проводить время с любимыми людьми, и только в глубокой старости приходите ко мне.

Глаза Ча Хян полны слез.

– Ладно, я поняла. Возвращайтесь целой и невредимой.

Чо Мирю забирается в кадушку.

Ча Хян, пусть и не понимая, почему плачет, но с чистыми слезами на глазах; рыдающая Сомён; и я, вся в слезах и соплях, – стоим рядом и держим ручку шкива.

– Чо Мирю, как прикрепишь кардиостимулятор к выключателям – изо всей силы потряси цепь. Мы быстро поднимем ее.

– Да, спасибо. Не волнуйтесь.

Чо Мирю улыбается нам, машет рукой и исчезает в темноте. Мы, глотая рыдания, крутим шкив.

Скоро чувствуем: кадушка достигла дна. Затем колодец начинает светлеть, и цепь трясется, отвечая нашему тревожному ожиданию.

– Поднимайте!

Ханыль, Харт и тетушка Кхаль уже рядом: кто-то крутит шкив, кто-то тянет цепь вверх.

Из колодца вырывается ослепительный свет, как молния.

– Быстрее! Еще быстрее!

Сомён и Ча Хян одновременно оттаскивают меня, все еще не выпускающую из рук шкив, а Харт хватает Ханыль и прыгает назад. Не успеваем мы убежать и на пять метров, как из колодца вздымается столб алого пламени.

Обратный отсчет смерти

Яростный столб огня, казалось, достигает потолка пещеры высотой в двадцать пять этажей, но быстро угасает, и наступает темнота. Тусклый свет аварийных ламп, впитавших энергию, слабо мерцает в полумраке.

– Электричество отключилось... – шепчу я.

– Чо Мирю сделала это, – отвечает Сомён, энергично кивая. Слезы, стекающие по ее щекам, едва видны в тусклом свете.

Ча Хян, с потерянным видом, сидит и смотрит на колодец. Все ее лицо в копоти, а по щеке скользит одинокая слеза, оставляя светлый след.

Чо Мирю, ты справилась... Когда Ча Хян вернет свои воспоминания, мы будем рядом с ней каждую минуту. Как ты и хотела, мы разделим нашу печаль и тоску.

Кашель раздается то тут, то там. Из колодца тянет едким дымом.

– Осторожно! – кричу я.

Снизу, из колодца, доносится еще один взрыв, и вспыхивает огромный огненный шар.

– Надо скорее выбираться отсюда! – кричит Сомён.

Рядом с ней Ханыль, прижатая к груди Харта, горько рыдает. Кожа на ее левой руке, обожженной огнем, почти сходит лоскутами.

Она, кашляя, еле выговаривает:

– Дядя, мне больно...

Харт, с трудом сохраняя бодрый вид, успокаивает ее:

– Скоро мы выйдем наружу и поедем в больницу. Наш маленький командир, потерпишь еще чуть-чуть?

Ча Хян снимает свою пластиковую маску и надевает ее на лицо Ханыль. Эта маска ей велика, поэтому вряд ли хорошо защищает от дыма, но все же хоть как-то сможет помочь.

– Чобам! – раздается голос директора Син Ичхэ неподалеку.

– Директор Син, я здесь! – кричу я в ответ.

Син Ичхэ пытается подъехать на своей коляске, но толпа людей, которую окутала паника, мешает ей к нам приблизиться.

Я бегу к ней, на ходу выкрикивая:

– Нужно эвакуировать всех!

– Поэтому я и здесь, – отвечает она. – Взрыв ощущался даже в лифте.

Син Ичхэ оглядывает толпу с тревогой:

– Людей больше, чем я думала. В лифт может поместиться всего четыре-пять человека за раз.

– Если мы будем направлять их и поддерживать порядок, они быстро выберутся, – говорю я.

Ли Бонхве, незаметно подошедший, добавляет:

– Не волнуйся, с Онги все в порядке.

– Спасибо, – отвечаю я.

Син Ичхэ удивленно смотрит на Ли Бонхве, округляя глаза. Я быстро объясняю, что Ли Бонхве на нашей стороне, и Син Ичхэ не требует дальнейших пояснений. Ли Бонхве, напротив, кажется озадаченным.

Он смотрит на Син Ичхэ и тихо произносит:

– Ичхэ...

Син Ичхэ отвечает горькой улыбкой:

– Та Ичхэ, которую ты знаешь, все еще в особняке Ли Бон.

Ли Бонхве хмурится, явно сбитый с толку. Я прерываю их, говоря, что мы все на одной стороне, и этим кладу конец путанице. Ли Бонхве неохотно кивает:

– Хорошо, давайте сначала эвакуируем людей.

Я останавливаю его, готового вести за собой толпу:

– А где Онги?

– Не волнуйся, я же сказал, что он в порядке, – повторяет он и тихо, словно про себя, добавляет: – Хотя, если перед каждым зеркалом стоят вооруженные люди, куда нам эвакуироваться?

Син Ичхэ крепко хватает меня за запястье:

– Есть одно безопасное место.

– Где? – спрашиваю я.

– Ты была там, Чобам, – отвечает она. – Слепое пятно в SNOW TOWER.

– А-а, – тут же вспоминаю я.

Это то место, где я преодолела травму, вызванную гипнозом Бухэ. Пространство, где находится зеркальный лифт, ведущий в мастерскую Син Ичхэ.

– О каком месте вы говорите? – вмешивается Ли Бонхве.

Син Ичхэ быстро отвечает:

– В SNOW TOWER есть небольшое слепое пятно. Туда можно попасть только через зеркальный лифт или обычный лифт башни, введя определенные номера этажей, которые я периодически меняю.

Ли Бонхве хмурит одну бровь:

– Но в зеркальном лифте нет цифр.

Син Ичхэ достает из кармана рубашки визитку.

– Как только войдешь в зеркальный лифт, нажми на аварийную кнопку и поверни рычаг в направлении, указанном на этой карточке.

Ли Бонхве, прищурившись, читает цифры на визитке.

– Не знал, что есть такая функция...

Син Ичхэ, не обращая внимания, продолжает:

– Из слепого пятна можно пересесть на обычный лифт SNOW TOWER и спуститься на первый этаж. Ли Бонён не смогла бы предугадать этот путь и расставить там охрану.

– Хорошо, тогда вы займитесь лифтом, директор Син, – говорю я, – а мы будем направлять людей отсюда...

– Нет, Чобам, – перебивает Син Ичхэ. – У нас с тобой есть незавершенное дело.

– Что? – удивляюсь я.

Син Ичхэ, косясь на Ли Бонхве, тихо говорит:

– Надо поймать Ли Бонён, пока та не сбежала.

Ли Бонхве решительно вмешивается:

– Я с вами. Я знаю, где может прятаться бабушка...

Син Ичхэ твердо обрывает его:

– Прости, но я не доверяю никому из семьи Ли Бон.

Ли Бонхве тяжело вздыхает, и Син Ичхэ, смягчив выражение лица, добавляет:

– Но я верю, что вы поможете нам вывести этих людей в безопасное место.

Ли Бонхве с серьезным видом кивает:

– Тогда я расскажу вам о тайных комнатах в особняке.

Я еще раз прошу Сомён оставаться с Онги, пока его не доставят в операционную. Харт, держащий Ханыль на руках, подходит ближе:

– Совон, Ханыль хочет что-то тебе сказать.

Ханыль, лицо которой покрыто сажей и слезами, указывает на своего медведя. Старый, грустный медведь тоже весь в копоти. Она расстегивает молнию на его спине и достает оттуда мини-проектор.

– Ты его забыла взять с собой, вот я и сохранила, – говорит Ханыль, слабо улыбаясь, с гордостью в глазах, ожидая от меня похвалы.

– Спасибо огромное! Как раз он был мне нужен, – отвечаю я.

Кровь, смешанная с гноем, стекает с маленькой ладошки Ханыль по ее худенькой руке, словно по сухой ветке.

– Ичхэ, прежде чем отправиться в особняк Ли Бон, нельзя ли сначала завезти Ханыль в больницу? – спрашиваю я.

Син Ичхэ хмурится, но вскоре соглашается:

– Хорошо, тогда возьмем и этого мужчину как сопровождающего. У нас нет времени самим отвозить ее в больницу.

Так я, Син Ичхэ и Харт, держащий Ханыль, первыми садимся в зеркальный лифт.

Син Ичхэ нажимает на красную аварийную кнопку, и весь лифт озаряется мигающим белым светом. Она, словно действуя волшебной палочкой, переключает рычаг: сначала на шесть часов, потом на два, затем снова на шесть...

Ханыль, за прозрачной пластиковой маской, широко раскрывает маленький ротик.

– Ух ты... – шепчет она.

Ожидание встречи с внешним миром заставляет ее на миг забыть о боли в руке, и, несмотря на кашель, она полна восторга.

Я глажу ее по голове, тронутая ее смелостью, но тут же сама начинаю сильно кашлять. Кашель учащается, и в груди появляется легкая боль. Харт, тоже с трудом сдерживая кашель, спрашивает:

– Маленький командир, что ты сделаешь первым делом, когда выберешься наружу?

Он незаметно прикрывает руку Ханыль тонкой тканью, чтобы она не видела свою окровавленную руку и снова не расплакалась.

– Хочу увидеть небо. Такое же крутое небо, как я! – отвечает Ханыль.

Син Ичхэ снова нажимает аварийную кнопку, и мигающий белый свет, похожий на сигнальную лампу, гаснет.

– Поехали, – говорит она.

Я, продолжая кашлять, предупреждаю:

– Осторожно, этот лифт жутко страш... А-а-а!

Лифт, как всегда, несется с такой скоростью, что душа уходит в пятки, и все, кроме Син Ичхэ, кашляют. Вскоре зеркальный лифт останавливается в слепом пятне SNOW TOWER.

Син Ичхэ выходит первой, за ней Харт, слегка покачиваясь, с Ханыль на руках. Я, поддерживая его, всего в поту, выхожу последней.

Сквозь огромные окна SNOW TOWER льется яркий солнечный свет.

– Ханыль, смотри! Небо! – кричу я, указывая на окно.

Но в этот момент Харт, поддерживая затылок Ханыль, с грохотом падает на пол. Ханыль, придавленная его весом, едва шевеля глазами, шепчет:

– Совон, что с дядей Хартом?

Голубая тюремная роба Харта мгновенно пропитывается потом, и на полу образуется лужа.

Я дрожащими руками переворачиваю Харта, чтобы увидеть его лицо. Син Ичхэ коротко вздыхает:

– Вся влага будто ушла из тела...

Харт перестал дышать. Его глаза широко открыты, а тело, словно давно сломанная ветка, сухое и легкое. Я провожу рукой по его лицу – оно шершавое, как сухие осенние листья.

– Почему так внезапно... – шепчу я.

– Дядя... – зовет Ханыль слабым, дрожащим голосом.

Ее одежда тоже намокает от пота.

– Нет... – бормочу я.

Я осторожно перекладываю Ханыль себе на колени, повернув ее голову к окну, чтобы она не смотрела на Харта.

– Совон, что с дядей Хартом? – спрашивает она.

– Он... сейчас...

Голос Ханыль становится все тише:

– Совон, со мной что-то не так.

Влага, вытекающая из ее тела, пропитывает мою одежду.

– Совон... я умираю?

– Нет, что ты, – отвечаю я.

– Врешь. Я же Ханыль, я все знаю.

Ее взгляд бессильно устремляется в окно:

– Как красиво...

Из глаз, носа, рта – из всех маленьких отверстий – сочится вода, и тело Ханыль становится легким, как облако. Сухое, безжизненное облако.

– Скоро мы сможем посмотреть на закат, Ханыль, – говорю я.

Она едва слышно отвечает: «Угу» – и закрывает глаза. За окном, в голубом небе Сноубола, медленно плывут облака.

Син Ичхэ, нахмурив брови, бормочет:

– Похоже, эти люди обречены умирать, как только покидают то место.

– Что вы сказали? – переспрашиваю я.

Она задумчиво отвечает:

– В воду или еду, которую они потребляют там, добавляют вирус, который активируется в определенных условиях. Возможно, резкий холод, с которым они сталкиваются, покидая подземную электростанцию, служит спусковым крючком.

Перед глазами всплывает насмешливая улыбка Ли Бонсим.

Зря стараетесь.

Вы все равно все живые мертвецы.

Слезы капают на лицо Ханыль.

Это же таблетка, которую Капитан дала тебе за день до того, как ты ушла с Учителем. Сказала, что она нужна для поддержания здоровья во время разведки на поверхности.

Может, та капсула была... антидотом?

Я поспешно достаю из кармана тюремной робы прозрачную капсулу и вкладываю ее в сухие губы Ханыль, где еще сохраняется намек на жизнь.

Коляска Син Ичхэ бесшумно подъезжает ко мне.

– Хорошо, что ты в порядке, Чобам, – говорит она.

– Почему только я... – шепчу я.

– Наверное, потому, что ты недолго была подвержена вирусу, – отвечает она.

Значит, для Чхию, тети Кхаль и всех остальных в пещере выход из подземной электростанции запускает обратный отсчет смерти.

– Если они выйдут, все в опасности! – кричу я.

Я кладу маленькое тело Ханыль на колени Син Ичхэ и бросаюсь к зеркальному лифту.

– Что ты делаешь? – спрашивает она.

– Надо остановить их, чтобы не выходили! Отвезите Ханыль в больницу, Ичхэ!

Моя рука почти касается зеркала, но сердце вдруг начинает биться так быстро, что я не могу выдержать.

– А-а! – Я хватаюсь за грудь и падаю на пол.

Син Ичхэ смотрит на меня с презрением и толкает тело Ханыль на холодный пол, словно отмахиваясь от назойливой мухи.

– Куда собралась? Мы должны поймать Ли Бонён, – говорит она.

Коляска Син Ичхэ останавливается передо мной, лежащей на полу.

– Хочешь все испортить, спасая этих смертников?

Я хочу возразить, но, сжимая сердце, могу лишь корчиться от боли.

– Не твори глупостей, Чобам. Будешь делать, как я говорю, и я сделаю тебя героем в новом мире, который я открою, – говорит Син Ичхэ, обнажая зубы в улыбке. – Разве не захватывающе? Это ведь жизнь, о которой ты мечтала – чтобы имя Чобам стало известно всем.

Я изо всех сил пытаюсь подняться, но Син Ичхэ, с недовольным выражением, крепко сжимает ручки коляски.

– А-а! – Мое сердце сжимается еще сильнее от невыносимой боли.

Новый мир

Син Ичхэ, глядя на меня, радостно восклицает:

– Наконец-то очнулась!

С трудом удерживая голову, я оглядываюсь. Это мастерская Син Ичхэ на вершине Сноубола – кремово-белое помещение без окон.

Я сижу в инвалидной коляске, похожей на ту, что использует Син Ичхэ. Руки аккуратно лежат на подлокотниках, ноги – на подставке, и я не могу пошевелить даже пальцем.

– Ах... – стону я.

Память постепенно возвращается.

Через искусственный кардиостимулятор в моем теле Син Ичхэ безжалостно управляла болью в моем сердце. Я еле доползла до ее мастерской, и она приказала мне сесть в эту коляску. «Не трать силы, пытаясь сопротивляться гравитации. Это только усилит боль». В тот же миг сердце заколотилось как безумное, и я потеряла сознание.

Я пытаюсь раскачать голову, чтобы создать хоть какое-то движение, но спина и бедра, словно приклеенные к коляске, не шевелятся.

– Что ты вообще творишь? – спрашиваю я.

– Сейчас покажу, – отвечает Син Ичхэ.

Она неспешно исчезает за моей спиной. Я перебираю воспоминания: наша первая встреча на свадьбе посреди моря, разговор на куполе, лицо Син Ичхэ, когда она пришла спасать людей из подземной электростанции.

Ну как? Хочешь вместе со мной открыть новый мир?

Где и когда все пошло не так?

Син Ичхэ возвращается и подъезжает к широкому столу напротив меня. Колеса ее коляски автоматически подвозят ее точно ко мне.

– Разве не смешно? – говорит она. – Автоматические коляски считаются недостаточно драматичными, поэтому продают только старомодные. А мобильные телефоны из прошлой цивилизации вообще запретили. Мол, чем больше путаницы в общении, тем интереснее драма.

Она ставит на стол белую тарелку, лежащую у нее на коленях.

– Вот что я думаю: Ли Бон не хотят, чтобы мы объединялись. Если мы будем легко перемещаться и чаще общаться, то проще создать организацию. А власть всегда инстинктивно боится объединения граждан.

Син Ичхэ касается стола пальцем, словно поднимая выключатель, и вскоре на тарелке начинает шипеть кусок красного мяса, приправленного перцем, с ломтиком масла сверху.

Дядя Харт выйдет и попробует мясо! А тетушка Кхаль своими крутыми кулинарными способностями приготовит ему самое вкусное мясо на свете!

Вспоминая Харта, высохшего, словно сухая ветка, я чувствую тошноту от запаха мяса. И вдруг...

– А Ханыль? Она жива? – спрашиваю я.

На прямоугольном столе белыми цифрами светится время: 11:42. Прошло уже больше двух часов с тех пор, как мы покинули подземную электростанцию.

– А люди? Их всех спасли? – продолжаю я.

Син Ичхэ равнодушно пожимает плечами.

– Это их дело, сами разберутся. Чобам, сосредоточься на том, что должны сделать мы.

– Что значит «мы должны»? – возмущаюсь я.

Что может быть важнее спасения стольких жизней?

– Устранить злодея, – отвечает она. – Разве не это делают герои?

Она указывает на потолок и продолжает:

– Небо на нашей стороне. С утра бушует метель, так что Ли Бонён не сможет сбежать из Сноубола.

Син Ичхэ смотрит на светящееся на столе время.

– Сейчас, наверное, несколько ретивых журналистов уже вломились в особняк Ли Бон.

Она с удовольствием вдыхает аромат стейка.

– Интересно, какой журналист запечатлеет исторический момент, когда герой схватит злодея? Этот репортер, наверное, тоже прославится.

– Что ты вообще... замышляешь? – выдавливаю я.

Из-за искусственного кардиостимулятора, заставляющего мое сердце биться слишком сильно, я задыхаюсь и с трудом формирую слова.

– Тяжело, да? – усмехается Син Ичхэ. – Это потому, что твое тело сейчас вырабатывает энергию, чтобы поджарить этот стейк.

– Что? – переспрашиваю я.

– Удивительно, правда? Ты просто сидишь, а твое тело производит электричество, на котором готовится еда. Разве не круто?

Она с гордостью улыбается и продолжает:

– Представь мир, где все носят искусственные кардиостимуляторы. Никакого холода, никакого изнурительного труда. Конечно, из-за проблем с сердцем средняя продолжительность жизни сократится вдвое, но это все равно невероятно привлекательная технология.

– Ты спятила? – выдавливаю я.

Син Ичхэ громко смеется.

– Другие, наверное, скажут то же самое. Ли Бон превратили всех в идиотов, помешанных на телевизорах. Как им будет страшно и противно узнать, что ради телевизора придется жертвовать своей жизнью.

Она берет в руки нож и вилку и указывает ими на меня.

– И вот тут нужна ты, Чобам.

Я с трудом дышу, а она переворачивает стейк.

– Любовь людей к актрисе Ко Хэри, сочувствие к жертвам Ко Хэри и восхищение героем, который по указке Син Ичхэ разрушил подземную электростанцию и сверг главу Ли Бон, – все это сделает тебя идеальной моделью для продвижения.

Она поднимает нож, словно произнося речь, ее глаза горят, а голос полон силы:

– Без искусственного кардиостимулятора мы с Син Ичхэ не смогли бы разрушить Сноубол. Эта технология спасла мир. Давайте все примем ее в свои сердца и освободимся от труда и холода!

Син Ичхэ довольно улыбается, обнажая зубы.

– Ну как? Разве это не круче речей бывшего президента Ли Бон о Сноуболе? Хотя моя следующая речь будет еще лучше.

Она фиксирует стейк вилкой и начинает его резать.

– Почему... мы должны жертвовать жизнью? – шепчу я.

– Что? – переспрашивает она.

Если твой план сработает, я, едва узнав, что делает меня счастливой, буду готовиться к смерти. Придется чаще прощаться с близкими. Вместо того чтобы стать чуть устойчивее к холоду, жизнь станет еще трагичнее.

Син Ичхэ придвигает тарелку со стейком ко мне и медленно подъезжает ближе.

– Не волнуйся. Такие, как мы с тобой, не будут использоваться как батарейки.

Она накалывает кусок стейка на вилку и подносит к моему рту.

– Бесполезные, никчемные люди... Мы используем их. А сами будем разрабатывать технологии, которые двигают мир вперед...

Я плюю в ее сторону, но кусок мяса бессильно падает мне на колени. Собрав остатки сил, я выдавливаю:

– Какой прогресс стоит того, чтобы использовать чужие жизни как батареи? Чем твой план отличается от мира Ли Бон, построенного на жертвах?

– Жертвы? – усмехается она. – Мы дадим никчемным людям возможность зарабатывать на жизнь, просто дыша.

– Ты сумасшедшая, – повторяю я.

Син Ичхэ смотрит на меня и вздыхает.

– Жаль. А я хотела сделать из тебя героя.

Она касается стола пальцем, словно поворачивая регулятор громкости, и включается радио. Играет реклама дождевиков-комбинезонов. Из кофейника в центре стола начинают подниматься пузырьки.

– Даже без сил ты можешь вскипятить воду, – с наигранным удивлением говорит она. – О, чуть не забыла: гравитационный усилитель в твоей коляске тоже работает на энергии твоего тела. Круто, правда?

Она напевает, перемалывая кофейные зерна.

– Благодаря злодейству Ли Бонён, превосходящему все мои ожидания, уборка следов не составит никакого труда. Скажут, что ты, Чобам, умерла от вируса подземной электростанции – и все чисто.

Она наливает горячую воду в кофейные зерна, и мастерскую наполняет аромат кофе.

– Не надейся, что кто-то придет тебя спасать. Сюда можем войти только мы с тобой.

Син Ичхэ отпивает глоток кофе.

– Мне будет грустно стирать из системы твои радужки и отпечатки пальцев. Ты была первой, кого я сюда пригласила.

Из радио доносится звон, возвещающий полдень, и начинается выпуск новостей:

– Сегодня около восьми утра по всему Сноуболу начались аномальные погодные явления. Температура сейчас минус один градус – это самый холодный летний день в истории города. На фоне нарастающего беспокойства актеров президент Ли Бонён, глава медиагруппы Ли Бон, объявила о проведении специальной пресс-конференции сегодня в час дня.

– Отлично, – радуется Син Ичхэ, ставя чашку на стол. – Если я задержу Ли Бонён во время пресс-конференции, то и меня ведь тоже покажут в прямом эфире?

Она, словно ребенок, сияет от радости.

– Оставлю радио включенным. Не знаю, доживешь ли ты, Чобам, до новостей о том, как я расправилась с Ли Бонён.

Она смотрит на меня с легким сожалением.

– Было приятно с тобой познакомиться, хоть мы больше и не увидимся. Надеюсь, ты умрешь, не сильно страдая...

Бах – и изо рта Син Ичхэ, не закончившей фразу, хлынула кровь. Ее голова с болезненным взглядом запрокидывается назад.

За ней стоит Сомён – в позе стрелка.

– Это была самооборона. Ты чуть не умерла, – говорит она.

Из-за ее спины выскакивает Синэ и бежит ко мне.

– Чобам, ты в порядке?

– Это... выключи это... – шепчу я.

– Что? – не понимает Синэ.

Сомён быстро трижды стучит мне по груди. Радио, вещающее о мыльных пузырях в холодную погоду, замолкает, и я падаю с коляски.

Мое сердце постепенно возвращается к нормальному ритму.

– Как вы сюда попали? – спрашиваю я.

Сомён широко раскрывает глаза и касается кончиком пальца глазного яблока. Контактная линза слегка сдвигается. Синэ машет всеми десятью пальцами – на кончиках блестят прозрачные чешуйки, похожие на рыбью чешую.

– Кто бы мог подумать, что Пэ Сэрин нам пригодится? – говорит она.

– Что? – переспрашиваю я.

– Когда Пэ Сэрин ударила тебя по затылку, притворяясь Ко Хэри, Ча Сом забрала твои отпечатки и копию линз с радужки. Они были зарегистрированы в системе погоды...

– Но ведь Пэ Сэрин испортила свои отпечатки, – говорю я.

– Вот именно, – отвечает Синэ, снова помахав пальцами. – Благодаря тому, что она их не использовала, ими воспользовались мы.

Напряжение в теле постепенно спадает, и я вспоминаю, что мне нужно знать:

– Где Ханыль? А Онги? Люди из подземной электростанции? Что с памятью Ча Хян?

Сомён помогает мне встать с коляски.

– Расскажу по пути.

– Куда? – спрашиваю я.

– К Ли Бонён. Остальные уже давно отправились.

– Остальные?

Синэ перекидывает мою руку через свое плечо.

– Можешь идти?

Я хватаю нож для стейка и срываю с груди искусственный кардиостимулятор. Кожа сдирается, и на белой футболке проступает немного крови.

– Иду. Конечно, – отвечаю я.

В этот момент из коридора доносится шум, и появляется Пэ Сэрин.

– Кажется, мы тут заперты, – говорит она.

– Что? – переспрашиваю я.

– Зеркало затвердело. Пальцы не проходят сквозь него.

Четыре снеговика

Даже прижав все десять пальцев к зеркалу, мы не можем пройти сквозь него.

– Ты что-то здесь трогала? – спрашиваю я, на что Пэ Сэрин бросает на меня неприязненный взгляд.

– Какое у тебя ужасное отношение к спасителю твоей жизни.

С Пэ Сэрин трудно испытывать чистую благодарность.

– Если будешь так огрызаться, то зачем вообще пришла?

Пэ Сэрин, не растерявшись, парирует:

– Ты говорила, все заслуги отдашь мне, но в той пещере оставила столько свидетелей? Они все знают о подвигах Чон Чобам, как я их присвою себе? Так что теперь я сама забираю свою долю.

– Ты... никогда не меняешься.

Пытаясь получить подтверждение от остальных, я разворачиваюсь и вижу, как Син Синэ смотрит на меня с осуждением во взгляде:

– Думай лучше, как выбраться. Вы обе одинаково ужасно себя ведете.

Сомён, которой изначально и дела не было до нашей с Пэ Сэрин детской перепалки, осматривается вокруг и говорит:

– Только что же все работало, почему вдруг так?

В тревоге я невольно кусаю губу:

– Может, потому что Син Ичхэ умерла... Для работы системы Сноубола нужны биометрические данные живой Син Ичхэ. Особенно для этого зеркала – Син Ичхэ использовала его втайне от Ли Бон...

Пэ Сэрин в ужасе спрашивает:

– Тогда что нам делать? Мертвого не воскресишь!

Я указываю на вешалку в углу. Там несколько комплектов функциональной одежды, похожей на меховые шубы.

– Сначала наденьте по одной.

Я надеваю белый костюм прямо на тюремную форму, остальные – поверх зимних курток, более подходящих к аномальной погоде.

– Где-то здесь было...

Моя рука скользит под столом, и вся столешница вспыхивает ярким светом, освещая потолок и создавая зеркало. По памяти провожу рукой по боковой стороне стола снизу вверх. Пол гостиной разделяется на ромбы, выезжает платформа, и мы вчетвером поднимаемся вверх.

Синэ чуть не падает, потеряв равновесие, но Сомён быстро ее ловит. Я крепко держусь за ручки кресла-коляски, где только недавно сидела Син Ичхэ. Через миг мы проходим сквозь зеркальный потолок и оказываемся на вершине купола.

– Вау...

Все разевают рты, восхищаясь видом, стелющимся под ногами, но это не длится долго.

– Как же холодно.

Цифры на столе показывают: температура минус двадцать градусов. К тому же бушует метель.

– Где восток?

На мой вопрос Сомён вытягивает левую руку.

– Там SNOW TOWER, справа озеро, значит, восток там.

Пэ Сэрин кричит:

– Как мы вернемся в Сноубол отсюда?

Я тоже повышаю голос, чтобы перекричать метель:

– На восточной стороне есть пограничный пункт!

– Что?

– Залезай!

Я толкаю Пэ Сэрин в кресло-коляску, а сама сажусь ей на колени. Синэ встает за спинкой, Сомён обнимает Синэ и крепко держится за ручки.

Как только Сомён и Синэ подталкивают коляску вперед, я провожу рукой по подлокотнику. Колеса сами набирают скорость.

Коляска быстро ускоряется – снег, занесенный метелью, покрывает весь купол, и поверхность тут же становится скользкой.

– Эй, вы все с ума сошли?! – кричит Пэ Сэрин, но в ответ ей слышны лишь визги остальных:

– А-а-а!

Коляска везет двоих и тянет еще двоих со скоростью, не уступающей спорткару.

– У-а-а-а!

Лицо замерзает от непрекращающейся метели, щеки горят, и вот коляска достигает точки, где огромный купол начинает клониться вниз.

Я лихорадочно дергаю рукой по подлокотнику и кричу:

– Сомён, тормоз! На ручке тормоз!

Скорость коляски замедляется, но уже поздно – коляска следует изгибу купола и движется вниз. Я будто сижу в первом вагоне американских горок в самой высшей точке за секунду до стремительного падения вниз, а пейзаж из этой точки открывается головокружительный. Такой я видела только в сериалах...

Смотря на буйствующую метель в огромных горах, мы скользим по кривой купола.

– Мама-а-а-а!

Неутомимый визг Синэ прекращается, только когда мы глубоко зарываемся в снег, накопившийся снаружи за эти дни.

– Эй, вы, безмозглые идиотки!

Как только я помогаю Пэ Сэрин выбраться из снега, она набрасывается на меня, и мы снова валимся в сугроб.

– Из-за вас я чуть не умерла!

Сомён и Синэ, словно плывя по снегу, подходят к нам и еле оттаскивают Пэ Сэрин от меня.

Пока мы пробираемся через сугробы высотой с наш рост, Пэ Сэрин безостановочно ругает нас троих за безрассудство.

– Эй, давайте больше ее не брать, – сказала Синэ.

– Ага, очень уж шумная, – отвечает Сомён.

Обиженная Пэ Сэрин наконец замолкает, и я, заодно, чтобы не дать ей произнести больше ни слова, повторяю вопросы, на которые не получила ответы в кабинете представителя Син Ичхэ. Сомён, тяжело дыша, кратко отвечает:

– За это время еще несколько погибли.

Ли Бонхве, приехавший на зеркальном лифте в слепую зону SNOW TOWER, обнаружил Ханыль, стонущую рядом с высохшим трупом Харта. Затем увидел, как троим, вышедшим вместе с ним, становится плохо из-за потери влаги в теле. Он понял, что что-то пошло не так, и немедленно остановил эвакуацию людей.

– А та малышка вспомнила, где было спрятано противоядие. Она сразу догадалась, что это за прозрачная капсула.

Ли Бонхве поверил словам Ханыль и нашел капсулу в комнате Капитана.

– Значит, с Ханыль все хорошо?

– Да, но она плачет без остановки из-за смерти дядюшки Харта.

– Ах...

Когда спасение людей из подземной электростанции возобновилось, Сомён решила найти меня. Подозрение пало на Син Ичхэ – она бросила Чон Чобам совсем одну в подземной электростанции и объявилась так поздно, только чтобы вместе забрать трофей победителя в «захвате президента Ли Бонён». Зеркало в слепой зоне SNOW TOWER не реагировало на отпечаток Ли Бонхве, что показалось странным, к тому же не было никаких новостей: ни о том, что Чон Чобам захватила президента Ли Бонён, ни о том, что она проникла в особняк Ли Бон и попалась.

– Я позвонила домой в надежде, что ты тоже пыталась связаться с нами, а трубку взяла Пэ Сэрин. Ну а дальше ты и так знаешь. Ах да, Онги благополучно довезли до операционной, рядом с ним – Ча Хян. Она плачет каждый раз, вспоминая о женщине, чье имя даже не может вспомнить.

Я тяжело киваю.

– Как вы сюда?..

При виде нас пятеро сотрудников пограничного пункта округляют глаза. Сомён, похожая на снеговика, с прилипшим снегом к меховой одежде, подходит к стойке и спрашивает:

– Отсюда можно позвонить? Номер такси есть?

Я, Синэ и уставшая, но зато тихая Пэ Сэрин, тоже как снеговики, плетемся следом.

Сотрудники, ошарашенные четырьмя снеговиками, появившимися словно из ниоткуда, переглядываются.

– Чего так удивляетесь? На этот раз мы не нарушаем закон, – говорит Синэ и замечает такси, стоящее у ворот пограничного пункта.

– О, как раз вот одно стоит.

Кто-то бормочет, что это такси вызвал для себя, но мы не обращаем внимания и проходим через контроль. Меховые одежды, забитые снегом так, что застревают в сканере, бросаем в большой мусорный бак.

Я сажусь на переднее сиденье, остальные – на задние.

– Будьте добры, в особняк Ли Бон.

– В особняк Ли Бон? Все дороги туда перекрыты...

Женщина за рулем встречается со мной взглядом в зеркале и расширяет глаза.

– Э? Хэри... Ах, нет, то есть...

Я тоже сразу ее узнаю.

– Это же вы, водитель, кто вез меня на прошлое Рождество от дома режиссера Ча Соль к дому Ко Хэри.

На удостоверении водителя такси, прикрепленному к бардачку, написано имя «Квон Хэчжон». Квон Хэчжон хлопает в ладоши и смеется.

– Чобам, вы меня помните?

Ее улыбка растягивается до ушей, пока она в зеркале проверяет пассажиров сзади.

– Ого, какое дело! Все четверо здесь!

Трое на заднем сиденье устало улыбаются.

– Все вместе едете к президенту Ли Бонён?

Квон Хэчжон смотрит на нас с беспокойством.

– Но сейчас все рвутся схватить президента, дороги забиты...

– Все идут ловить президента Ли Бонён?

– А вы не знали?

Изо рта Квон Хэчжон вылетает и клубится белый пар.

– Странные слухи ходят. Говорят, что система отопления Сноубола сломалась и якобы нас всех обманули.

На этих словах Синэ хитро улыбается и садится так, будто ждет от нас похвалы. Пэ Сэрин хмурит брови и спрашивает:

– Син Синэ, это ты распространила? Но как?

– Журналисты постоянно же хотели взять у нас интервью для эксклюзива и оставляли визитки во дворе – их таких было не один и не два.

– О, Син Синэ!

Я перестаю улыбаться и говорю:

– Но в радионовостях ничего об этом не было сказано.

Сомён равнодушно произносит:

– Ли Бон наверняка заблокировали. Еще держатся на плаву.

Квон Хэчжон, памятуя о камерах в машине, понижает голос:

– Так слухи не врут? «Ли Бон Медиа Групп» нас обманывали?

Мы четверо одновременно киваем, на что Квон Хэчжон от удивления округляет глаза и широко открывает рот.

– Но думаете, что президент будет оставаться в особняке? Пресс-конференция может быть отвлекающим маневром.

Все взгляды обращаются на меня.

– Она все еще в особняке. Там пока безопаснее всего.

Син Ичхэ говорила, что медиагруппа Ли Бон боится людей, объединенных в сообщества, а сейчас все жители Сноубола – это одна большая организация. К тому же пылающая страшным гневом.

– Хорошо, тогда поехали! – Квон Хэчжон включает обогрев на максимум. – Знаете, кто самый опытный таксист в Сноуболе? Это я, Квон Хэчжон.

Она, хоть ни разу и не была в главной роли, уже восьмой год подряд снимается на второстепенных ролях и возит множество знаменитых актеров, благодаря чему смогла выжить до сих пор в Сноуболе. Она мчится по всевозможным объездным путям и переулкам – некоторые даже не похожи на дороги. Для драматического эффекта смело дергает ручной коробкой передач.

За окном все еще урывками видны мыльные пузыри. Замерзшие в минусовой температуре, они падают и разбиваются о землю. Маленький термометр, встроенный в зеркало, показывает минус семь градусов.

Квон Хэчжон мигом доставляет нас в точку прибытия, но это место мне незнакомо.

– Где мы?

– Главный вход забит толпой. Все равно не пройти. Видите вон те кусты? Раздвиньте их и увидите лаз, который ведет прямиком на задний двор особняка.

Синэ, отсчитывая плату за такси, спрашивает:

– Вау, откуда вы знаете такие лазейки?

– Не хватит и пальцев рук, чтобы перечислить, сколько раз я возила журналистов, шпионящих за Ли Бон. Да и охранники и дворецкие, тайком сбегающие из особняка во время рабочего времени, тоже являются моими постоянными клиентами.

Квон Хэчжон, улыбаясь, отталкивает руку Синэ, которую та протянула передать деньги:

– Эй, я сейчас не на смене.

Подняв большой палец вверх, Квон Хэчжон машет нам из окна водительской двери, пока мы не исчезаем за кустами.

На заднем дворе особняка Ли Бон не видно ни одного охранника. Мы ожидали столкновения с вооруженными телохранителями или верными дворецкими, но они заняты дракой между собой: некоторые помогают актерам перелезть через высокую стену переднего двора, а другие останавливают предателей.

Мы, избегая мелких стычек, быстро входим в особняк. Внутри пусто, так что без помех обыскиваем подземный бункер и тайные комнаты, о которых рассказал Ли Бонхве.

Но президента Ли Бонён нигде нет.

– Может, уже сбежала?

– Подождите.

Сомён поднимает руку, заставляя всех замолчать.

– Что это за звук?

Она с винтовкой в руках ведет нас на слабый свист, доносящийся откуда-то, как сигнал бедствия. Он продолжает равномерно звучать из комнаты, находящейся напротив покоев Ли Бонхве. Мы медленно открываем дверь.

Сомён целится в большой шкаф, откуда раздается звук, а я и Синэ хватаемся за ручки дверей с двух сторон. Пэ Сэрин срывает одеяло с кровати, где не было ни складки, и держит как сеть.

«Три, два, один», – беззвучно, одними губами считает Пэ Сэрин, и мы с Синэ одновременно открываем шкаф.

– По-помогите.

Наш пятый двойник. Ко Хэри, на грани истощения, свернулась калачиком на полу. В одной руке она крепко держит маленькое радио.

– Ко Хэри?

Она с трудом поднимает голову и видит нас четверых.

– У меня галлюцинации?

Ко Хэри поднимает руку, чтобы протереть глаза, и шнур наушников, намотанный на запястье, выдергивается из разъема радио.

Раздается спокойный и благородный голос президента Ли Бонён:

«После того, как проклятые девушки осквернили нашу систему, в чуде Сноубола действительно появились трещины...»

Синэ быстро включает телевизор в комнате.

С красной надписью «срочные новости» показывают президента Ли Бонён, сидящую прямо перед микрофоном в снежно-белом костюме. Седые волосы идеально уложены без единой выбившейся пряди.

«Но ради вас я сохраню это место. Я знаю: однажды вы поймете миссию и искренность Ли Бон и снова будете нуждаться в нас».

Мне знаком фон за ее спиной.

– Это кабинет в особняке!

Дверь заперта изнутри, но выстрел Сомён легко открывает ее. Чин Чинсо, стоящая за камерой с красным огоньком «прямой эфир», сильно потрясена нашим видом.

Президент Ли Бонён невозмутимо продолжает речь:

– До того дня я с радостью приму на себя все интриги и ту боль, что обрушится на меня...

Мы вчетвером одновременно бросаемся к президенту Ли Бонён, и на следующий день самый цитируемый новостной комментарий заканчивается так: «В прямом эфире злодей выглядел решительным и благородным, а четыре девушки, пришедшие его покарать, – жестокими и злобными. Мы должны помнить: СМИ могут искажать правду, даже показывая истинные факты».

Чон Чобам

Пэ Сэрин первой слышит звук телевизора за дверью.

– Проснулась, наверное?

Сомён, собирающаяся разбить яйцо на раскаленную сковороду, останавливается и прислушивается. Я бегу в ванную, где умывается Син Синэ, и тороплю ее:

– Выходи скорее!

Син Синэ, с пеной от мыла под подбородком, открывает дверь комнаты Мирю. Там на кровати сидит Ко Хэри и смотрит на нас глазами, полными шока и смятения.

– Так... И кто из вас заменял меня?

Значит, она успела посмотреть запись эфира с разоблачением. Я сильно кусаю нижнюю губу и отвечаю:

– Ее звали Чо Йосу, она покончила с собой.

Выражение лица Ко Хэри становится еще сложнее.

– Что?

– Сначала выходи, поджарю еще одно яйцо.

На слова Сомён Пэ Сэрин вставляет свою реплику:

– Человеку, неделю лежащему под капельницей, сразу даешь есть жирную пищу?

– Не вижу, чтобы ты торопилась кашу варить.

Ко Хэри прерывает их детскую перепалку:

– Я неделю была без сознания?

– Не помнишь? В больнице три дня удаляли остатки гипнотика из твоего организма. Когда ты приходила в себя, то при виде медиков сразу впадала в шок и теряла сознание. Поэтому вчера тебя перевезли к нам домой. Оказалось, Чин Чинсо каждый раз, когда гипнотизировала тебя, принимала облик врача.

Интерес Ко Хэри тут же переносится к другой теме:

– А глава охраны Ю Чонвон?

В тот день, когда мы нашли ее в шкафу, Ко Хэри, даже на пути в больницу, в бреду все звала охранника Ю Чонвон. После убийства Ко Мэрён задачу застрелить выполнившую свою роль Ко Хэри поручили Ю Чонвон, но она не смогла ни убить ее, ни отпустить на свободу.

Ю Чонвон спрятала Ко Хэри в своем шкафу и тайком носила ей воду и еду. Комната начальника охраны с отдельным туалетом, куда даже дворецкие не могли зайти без особой причины, была относительно безопасным укрытием. По крайней мере, до того, как бывший президент Ли Бонён не подстроила авиакатастрофу и не посадила Ю Чонвон в самолет.

– Когда мы тебя нашли, ты уже неделю пролежала там без присмотра.

– А люди с электростанции? Чхию, Ханыль, Харт...

Я с трудом поднимаю уголки рта:

– Как раз сегодня Чхию придет тебя навестить. А Ханыль, наверное, уже на следующей неделе выпишут из больницы.

Ко Хэри морщится и трет голову.

– С тех пор как я ушла из крепости, ко мне возвращаются только отрывочные воспоминания из прошлого.

– Не старайся вспомнить все сразу.

Проект Ко Хэри, смерть Харта, известие о Ю Чонвон... Слишком тяжелая правда для Ко Хэри. Так что тот факт, что Ко Хэри под действием гипноза использовали как дублера в убийстве Ко Мэрён, можно рассказать позже. Даже прокуратура после допроса Чин Чинсо заявила, что не будет преследовать Ко Хэри за убийство Ко Мэрён. Наоборот, они предлагали Ко Хэри и людям из подземной электростанции, подвергшимся незаконной эксплуатации труда, подать в суд на бывшего президента Ли Бонён.

Еще один факт из следствия: Ли Бонён знала о «проекте Ко Хэри» задолго до нашего эфира-разоблачения и планировала, если Ча Квибан и Ча Соль однажды станут угрозой – например, установив камеры в особняке Ли Бон, – использовать Ко Хэри как доказательство их преступлений и уничтожить их.

Ко Хэри ест рисовую кашу, сваренную Син Синэ, и рассказывает, как встретилась с президентом Ли Бонён во время бегства в Запретный лес. За деревом, у которого установлено большое зеркало, Ли Бонён играла в бадук с Чин Чинсо. Встретить в лесу президента группы Ли Бон! Ко Хэри свято верила, что, если рассказать о том, что натворила режиссер Ча Соль, Ли Бонён все исправит.

– Тогда я думала, что встретила спасителя.

– Мы все когда-то так думали о ком-то.

Когда пришла Ча Соль, Пэ Сэрин подумала, что ее жизнь наконец спасена, а я верила, что директор Син Ичхэ станет спасителем мира. Но для них мы были всего лишь пешками.

Я первой встаю с места. Другие желают мне хорошей встречи, а Ко Хэри спрашивает, к кому я иду. Я впервые думаю об этом человеке в подобном ключе:

– К человеку, который создал нас и сделал меня такой, какая я сейчас.

* * *

Ча Хян мрачно смотрит на стекло комнаты для свиданий.

– Воспоминания вроде и всплывают, но не уверена...

К Ча Хян все еще не вернулась память. Другие потерявшие память из-за гипноза Чин Чинсо постепенно восстановили ее с помощью антидотов и психологической терапии, но, странно, на Ча Хян это никак не действовало.

Ча Соль в желто-коричневом комбинезоне с желтой нашивкой на груди широко улыбается Ча Хян. На месте, где раньше была прикреплена линза камеры, виднеется наклейка с надписью: «Сериал закрыт».

– Как я рада, что в мой первый же день в тюрьме наша дорогая Хян пришла проведать меня!

После ареста бывшего президента Ли Бонён Ча Соль вызвала в изолятор адвоката и призналась в преступлениях. Суд сразу же согласился с требованием прокурора в отношении Ча Соль и объявил, что в максимально быстрые сроки справедливо осудит не только других режиссеров, нарушивших закон, но и «Ли Бон Медиа Групп».

Ча Соль получила тяжелое наказание – пожизненное лишение свободы.

– Не думала, что ты признаешь все свои преступления.

На мои слова Ча Соль спокойно улыбается:

– Мир изменился, а значит, и я должна измениться.

Я отвожу взгляд и грубо говорю:

– Когда встретимся снаружи, мы обе будем довольно старыми.

Ча Соль удивленно переспрашивает:

– Хочешь снова меня увидеть?

– Когда выйдешь из тюрьмы, то, может, и приеду встретить тебя. Теперь можно будет свободно въезжать в Сноубол, так что к тому времени, может, и я стану мягче.

Ча Соль, скованная наручниками, откидывает каштановые волосы, выросшие ей до плеч, и усмехается:

– Не надо. Просто живи хорошо. Я тоже планирую хорошо жить.

– Тогда буду иногда писать письма.

– Не пиши, мне отвечать лень.

Ча Хян смотрит то на меня, то на Ча Соль и спрашивает:

– Кто вы друг другу?

– Враги.

– Теперь просто незнакомцы.

Мой ответ короче, но голос Ча Соль звучит легче.

– Тетушка Ча Хян, пошли уже. Ты посмотрела на нее, и все равно ничего не можешь вспомнить.

Ча Хян хмурится:

– Опять тетя, тетя... Я правда дружила с такой нахальной девчонкой?

– Конечно. У тебя, тетушка, кроме меня, и друзей-то почти нет.

Ча Соль внимательно смотрит, как мы препираемся. Словно хочет сохранить этот момент, а когда захочется, доставать его, словно фотокарточку из ящика, и любоваться им.

* * *

Перед первым визитом к Онги и Ханыль в больницу мы заезжаем на могилу Чо Мирю – она пестрит букетами, подарками и письмами от людей.

– Их больше, чем я видела в новостях.

Ча Хян поднимает упавший букет с надгробия и кладет его на место. На задней стороне надгробия выгравирована дата рождения Чо Мирю и день, когда ложное геотермальное тепло Сноубола остановилось, а спереди – только имя, без эпитафий, но зато полно приклеенных записок:

«Спасибо. Вечно помним».

«Мы тебя любим. Ты была хорошим человеком».

«Отдыхай спокойно. До нашей встречи».

Лежит даже самодельное печенье: «Благодаря тебе я сегодня живу. Мок».

Чо Мирю на самом деле здесь не покоится, ведь подземная электростанция полностью рухнула и поиски тел невозможны.

– Чо Мирю теперь может свободно летать, ни к чему не привязываясь.

Может, сейчас стоит рядом с нами и радостно смотрит на теплые послания людей. Было бы здорово.

Ча Хян не отрываясь смотрит на имя на надгробии:

– Чо Мирю... Имя как у тебя – так и хочется поддразнить^[12].

Я тру ноющие глаза:

– Тетушка, а почему ты ни разу не спросила о значении ее имени? Совсем не интересно узнать о Чо Мирю?

Ча Хян запоздало отвечает:

– Чем больше узнаю, тем больнее будет.

Словно скрывая накатывающую грусть, Ча Хян резко поворачивается ко мне и шутливо зовет:

– Эй, Чопаб.

Когда так называет меня, Ча Хян кажется прежней.

– Что, тетушка?

– Чем ты теперь заниматься будешь?

Вчера всем режиссерам Сноубола отправили официальное уведомление об увольнении. Кроме Ча Хян. Осталась последняя история для создания, и, конечно, уже не наша.

– У меня есть время подумать, пока Онги полностью не поправится.

Онги, будучи в больнице, сказал, что после возвращения с того света ему стало ясно, чего он хочет: «Хочу научиться печь торты. Ведь в хорошие дни без торта никуда». Он даже поклялся сделать нам тортики на день рождения в этом году.

Сомён снова готовится к отборочному этапу по биатлону, Син Синэ амбициозно планирует открыть свой бизнес по пошиву одежды из нового материала, разработанного Син Ичхэ. А Пэ Сэрин претендует на совладение этим бизнесом и заявила, что напишет автобиографию о наших приключениях.

– Чобам, если планов нет – поработаешь со мной? Онги сказал, ты всегда хотела стать режиссером.

– Планов у меня нет, но дел полно.

Я загибаю пальцы и перечисляю:

– Буду менеджером спортсменки Сомён, буду решать деловые разногласия между Син Синэ и Пэ Сэрин, между этим принимать заказы на торты в магазине Онги.

– И упустишь шанс поучаствовать в создании последнего сериала Сноубола? В титрах могу крупно указать твое имя.

– Не надо.

Ча Хян удивленно на меня смотрит, и я спрашиваю:

– Тетушка, ты, конечно, не помнишь и значение моего имени?

– Я думала, что ошиблись в написании «чопаб».

Я таращу глаза, а Ча Хян смеется: мол, шутка. На ее лице мелькает такая же улыбка, как у Чо Мирю, так что на этот раз я ее прощаю.

– Расскажи снова, мне интересно.

– Оно значит «ночь в начале лета». В этом имени скрыты все моменты счастья, проведенные с мамой и папой. Там есть и я, которая усердно крутила колесо, мечтая о жизни в Сноуболе; когда с семьей смотрела телевизор; когда плакала и смеялась; и даже все наше приключение с девочками, похожими на меня, – все скрыто внутри.

Я гордо поднимаю подбородок:

– Хочу сказать, что в трех слогах «Чон Чобам» заложены все эти невероятные вещи.

Чтобы Ча Хян, у которой на лице написано «вроде понимаю, а вроде и нет», лучше разобралась, объясняю чуть по-другому:

– Так что даже без титров, даже если его не все знают, мне нравится мое имя. Оно само по себе уже особенное.

Ча Хян медленно кивает и наконец улыбается.

Я, полная чувств, медленно выдыхаю. Клубится белый пар. А над куполом Сноубола с выключенным экраном лениво проплывают густые тучи.

Актеры и режиссеры в моей жизни

– Эй, Син Синэ! Чон Чобам!

Пэ Сэрин, в черных кожаных перчатках, машет нам издалека рукой. Даже в такой толпе несложно узнать человека с таким же лицом, как у тебя.

Син Синэ хлопает по зимнему пальто Пэ Сэрин и смеется:

– Эй, Пэ Сэрин! Пока я моталась по внешнему миру, развозя заказы, ты не нарывалась на неприятности, не получала камнями по голове?

Пэ Сэрин искренне смеется и парирует:

– А вы, девчонки, шастаете туда-сюда по внешнему миру и совсем отстали от моды в Сноуболе?

Мы с Син Синэ по очереди смотрим на наши пуховики. Искусственный кардиостимулятор, созданный Син Ичхэ, запретили законом, а все исследования и результаты уничтожили, но на новый материал для ткани Син Синэ и Пэ Сэрин получили официальное разрешение на производство, и теперь из него делают много одежды и обуви.

– А ты сама не носишь нашу одежду, а ходишь в каком-то пальто?

Пэ Сэрин с гордостью чуть задирает нос:

– Сегодня я была на встрече с издательством. Им очень понравилась идея моей автобиографии!

– На такие встречи как раз и нужно надевать наши вещи! Ха, эта девчонка совсем не умеет зарабатывать.

Я смотрю на них двоих, улыбаюсь и поднимаю взгляд к снегу, падающему на купол из внешнего мира.

– Девчонки, давайте уже заходить!

Ча Хян и Онги с несколькими чашками горячего чая и кофе машут нам.

– Сюда, сюда!

Мама и бабушка, уже занявшие места в зале, радостно приветствуют нас. Я протягиваю чай, бабушка благодарит и крепко сжимает мою руку.

– Никогда не думала, что доживу до такого: старушка – и на финале биатлона.

Бабушка все еще считает меня девушкой Онги, но ни разу не спутала меня с другими девочками. Для меня это каждый раз чудо и повод для благодарности.

Недалеко от нас сидят Ко Хэри – теперь официально Совон – и Чхию. Они хлопают в ладоши и смеются над какой-то забавной историей. От мысли, как сильно сейчас злится Ханыль, сидя дома, – ей еще не исполнилось десять, поэтому она не смогла прийти с нами на матч, – на лице промелькнула улыбка. Хотя тетя Кхаль наверняка наготовила ей вкуснейших рождественских блюд.

Зал полон возбужденных зрителей, никто не скрывает восторга.

После того как отменили закон о плате электричеством за просмотр телевизора и разрушили конвектор, крадущий энергию из деревень, обязательное время работы в электростанциях внешнего мира сократилось вдвое. К тому же продажа энергии в Сноубол увеличила доходы работников. У людей появилось больше свободного времени и деньги на карманные расходы. Въезд в Сноубол стал свободным, так что в этом году на финал биатлона, ранее доступный только актерам Сноубола, съехались люди со всех поселений.

Но главное – теперь мы сами актеры и режиссеры своей жизни. Все здесь постепенно привыкают засыпать в ожидании своего следующего эпизода завтрашнего дня и самостоятельно режиссировать каждый свой шаг.

«Матч скоро начнется. Просим всех занять свои места».

С объявлением о начале матча в зале по большому экрану запускают рекламу. Первая – сумки из оленьей кожи из деревни B-E-5. Во внешнем мире теперь, помимо работы на электростанциях, появились и другие профессии. Как мой брат-близнец Онги, который открыл кондитерскую в родном поселении и учится на курсах выпечки в Сноуболе, многие осваивают новые ремесла и начинают свое дело.

После анонса документального фильма о карликовых оленях следует трейлер сериала «Прозрачный дом». «Реалити-шоу, вернувшееся спустя полгода, завершает все сериалы Сноубола», – подчеркивает трейлер, после чего на экране показывают лица бывшего вице-президента Ли Бонсим и Ли Бонхве.

Зал трясется от смеси восторгов и освистываний. Ведущий пытается утихомирить публику, но, когда на старте появляются спортсмены, зрители ревут еще громче.

Мы тоже орем во все горло.

– Сомён!

– Удачи!

Сомён с номером семь на спине напряженно оглядывает трибуны. А заметив нас, улыбается во весь рот.

«Да, Чон Сахён первой приходит на третий, финальный круг!»

Чон Сахён подходит к линии с номером один, и на стадион выводят главную живую мишень финала этого года. Возбужденные зрители вскакивают и топают ногами.

Бывший президент «Ли Бон Медиа Групп» Ли Бонён, с красной табличкой смертника, дрожит всем телом на заснеженном поле с несколькими деревьями. Лицо совсем не то, что на последней пресс-конференции в ее кабинете, – теперь она будто осознала, что все кончено. Глаза, полные ужаса смерти, крупно показывают на экране.

Каково тебе стоять там?

Все еще считаешь такую казнь справедливой? Осмелишься сказать, что жизнь человека – это часть развлечения, вынужденный выбор для баланса системы?

Чон Сахён хладнокровно прицеливается в бывшего президента Ли Бонён из винтовки на плече. Спортсмены, прибывшие на второе и третье место, тоже наводят стволы на последнюю живую мишень. Суд объявил, что сегодняшний матч – последний в таком формате биатлонов с людьми-мишенями.

Сомён приходит четвертой, быстрее, чем на отборочном этапе.

Она тоже без колебаний достает винтовку и прицеливается.

Зрители затихают, глядя, как бывший президент Ли Бонён в панике прячется за деревом. Великий лидер системы, правивший нами, оказывается таким же слабым человеком, как и мы, – это заставляет всех разом притихнуть.

С нечленораздельным воплем бегущая Ли Бонён получает несколько пуль одновременно.

Зал погружается в торжественную тишину, когда жалкая смерть свергнутого властителя транслируется в прямом эфире по всему миру.

* * *

Чтобы не попасться на камеры прессы, мы разбрелись поодиночке и вышли со стадиона. Но мне не повезло: меня сразу заметила Хван Санна, которая в тридцать пять лет стала стажером-репортером на телевидении. Будь это другой журналист, я бы просто прошла мимо, но долг перед выжившей в биатлоне женщиной не позволял игнорировать ее. Хван Санна стоит рядом с оператором и протягивает мне микрофон.

Я даю короткое интервью, а Хван Санна предлагает поесть как-нибудь потом втроем с Ча Хян. Вместо того чтобы объяснять, что Ча Хян еще не помнит ее, я быстро запрыгиваю в автобус. В переполненных автобусах Сноубола всегда трудно выйти вовремя, а сегодня, когда Рождество совпало с финалом биатлона, творится сплошной хаос.

В итоге я проезжаю две остановки после своей и с трудом выбираюсь на улицу. Даже в вечерних сумерках я легко узнаю этот район.

Тело помнит дорогу, и вот уже через улицу виден бывший дом Ко Хэри. На месте двухэтажного дома из красного кирпича теперь стоит трехэтажный из стекла, обнажающий все, что находится внутри. Это прозрачная тюрьма, где живут бывший вице-президент Ли Бонсим, Ли Бонхве и другие ключевые члены семьи Ли Бон, осужденные судом.

В пространстве, что когда-то было комнатой Ко Хэри, мужчина спускается по лестнице с маленьким мусорным ведром. Затем открывает входную дверь на первом этаже – все видно сквозь прозрачные стены. Это Ли Бонхве.

Выбросив мусор и возвращаясь, Ли Бонхве случайно замечает меня на противоположной стороне и останавливается. Я чуть поднимаю руку, ловя в свете фонаря его слабую улыбку.

Ли Бонхве не приветствует меня, и я не подхожу ближе. В прозрачной тюрьме камеры установлены не только внутри, но и снаружи.

Мимо проезжает машина с громкой музыкой и останавливается перед Ли Бонхве. Опускается окно, и звук резко стихает. Я прячусь в тени дерева.

Молодая пара в машине говорит, что только недавно переехала в этот район, и приглашает Ли Бонхве, когда ему будет угодно, зайти к ним в гости. Они хвалят его за спасение людей из подземной электростанции и высказывают сожаление о том, что он наказан лишь за то, что был наследником группы Ли Бон. В конце они то ли в шутку, то ли всерьез говорят, что разочарование от закрытия сериалов Сноубола и потери ими главных ролей хоть частично можно компенсировать участием в «Прозрачной тюрьме». Ли Бонхве с подходящей улыбкой естественно заканчивает разговор и входит в дом.

Через прозрачную стену видно, как Ли Бонхве ходит из стороны в сторону. И только потом он смотрит на меня.

Я разворачиваюсь и иду обратно к остановке. По пути замечаю, как в гостиной одного из домов на телеэкране высвечивается мое лицо. Это недавнее интервью с Хван Санной. Звука не слышно, но по движению губ я вспоминаю слова: «Мы все были участниками, а я просто вблизи видела весь этот ужас. Мир, которому я была свидетелем, был кошмарным. И я знаю, что такой мир может возродиться в любой момент. Если без сомнений отдадим права на нашу жизнь, свободу, существование другим, то тут же появится еще одна медиагруппа Ли Бон и снова будет держать нас в ежовых рукавицах».

Видимо, из-за встречи с Хван Санной после долгой разлуки мое лицо в кадре слишком веселое для таких слов. Смущенная своим видом на экране, я ускоряю шаг.

– Чон Чобам!

Сзади внезапно появляется Ли Бонхве с раскрасневшимся лицом и останавливает меня. Он тяжело дышит – видимо, бежал. Мое сердце ускоряется.

– Разве можно без оператора выходить одному? Штраф же получишь.

Ли Бонхве протягивает мне небольшое письмо. Мятый светло-зеленый конверт: видно, что его пытались разгладить.

– Нашли при сносе дома Ко Мэрён. Прочитай потом не спеша.

– Спасибо.

Уголки рта Ли Бонхве изгибаются в непоседливой улыбке, известной только мне.

– С днем рождения, проведи остаток дня в тепле.

Ли Бонхве машет руками и уходит той же дорогой.

– Увидимся, Чон Чобам.

– Да, увидимся...

Я вглядываюсь в удаляющуюся спину Ли Бонхве и снова шагаю вперед. Думаю о семье и друзьях, собравшихся вокруг торта на день рождения, сделанного Онги, и иду домой к Пэ Сэрин.

Новой Ко Хэри

Эпилог

Привет.

Если читаешь это письмо, значит, ты следующая на очереди после меня? Интересно, какая ты? Хотя уверена, что выглядишь в точности как я.

Став Ко Хэри, чаще всего я занималась тем, что после каждого звука стрекотания обыскивала всю комнату: отчаянно искала следы той девушки, которая надеялась, что ее сериал не закончится, даже если она умрет от неизлечимой болезни.

Спасибо, что стала следующей Ко Хэри.

Я хотела найти хотя бы такую же небольшую записку от нее. Потому что желание той девушки слабо горело и во мне. Неужели она правда хотела, чтобы кто-то продолжил за нее вести такую жизнь? Зачем цепляться за сериал, где на тебя не обращают внимания, а только используют и обманывают? Такие сомнения у меня росли без остановки.

В конце концов я поняла: продолжения сериала хотела не она, а те взрослые. Никто не подтвердил мою догадку, но я и так знаю: этот сериал должен закончиться.

Но вот что: неужели в мире существует только одна копия Ко Хэри?

Как бы мне хотелось, чтобы это письмо никогда не прочитали. Чтобы ты, с таким же лицом, как у меня, никогда не увидела его. Чтобы этой комнаты никогда не существовало. Молюсь, чтобы ты не решила заменить Ко Хэри.

Интересно, как тебя зовут.

Никогда не забывай свое имя.

Не бросай свою жизнь.

Пусть это письмо случайно найдут после завершения всех телешоу.

А если нет – пусть оно никогда не будет прочитано.

От той, кто хочет стать последней Ко Хэри

Чо Йосу