Глава 1

В первые же сентябрьские выходные Артур Оукс поехал на запад, навестить мать в исправительно-трудовой. Ехать ему предстояло больше двух сотен миль, через южную половину Мэна, затем сквозь «дымовую трубу» Нью-Гэмпшира и далее, в Вермонт, а завершался путь, как обычно, вереницей машин, дожидавшихся очереди к воротам двенадцати футов в высоту, затянутым поверху колючей проволокой.

Трехэтажный блок из тесаного песчаника, с узкими щелями вместо окон, исправительно-трудовая колония всякий раз казалась Артуру очень похожей на среднюю школу. Сбавив ход, он остановился за «Фордом Ранчеро», исторгавшим из выхлопной трубы клубы густого, маслянисто-черного дыма. Нашлепка на заднем бампере гласила: «ЗАДАРОМ НЕ КАТАЮ – ТРАВКА, БЕНЗИН ИЛИ ГОТОВЬ ВАЗЕЛИН». Вот, вот нашлепка на бампер, достойная уважения! «Фольксваген» Артура, «Кролик»^[2], перешел к нему от матери, и на нем тоже имелись наклейки... целая уйма: мать ни единому квадратному дюйму кормы не позволила пропасть даром. Одна вопрошала: «СЛЕДУЕШЬ ЛИ ТЫ СТОЛЬ ЖЕ БЛИЗКО И ЗА ИИСУСОМ?» Другая, с портретом Ганди, утверждала: «ОКО ЗА ОКО – ТАК МЫ ВЕСЬ МИР ОСЛЕПИМ». За что мать вправду следовало посадить под замок, так это за преступное издевательство над собственной машиной. Знала б она, каково ему парковать унаследованный от нее «христомобиль» среди кучи тачек, наверняка не раз уносивших хозяев от копов...

Если снаружи женская исправительно-трудовая колония «Блэк Крикет» здорово походила на большую общественную среднюю школу, то ее холл напоминал скорее тесный приемный покой какого-нибудь травмпункта. Люминесцентные лампы, жужжавшие под потолком, озаряли холл скудным, гнетущим светом, телевизор в углу бормотал, мерцал, показывая что-то из обычной дневной говорильни.

В конторском кресле на роликах за исцарапанным, грязным окошком восседала, точно пилот, кряжистая, стриженная по-мужски дежурная надзирательница. Войдя внутрь, Артур занял очередь за парой лет двадцати пяти и девчонкой годами шестью-семью младше. Мощные, точно печные трубы, ноги парня туго обтягивали черные джинсы, черную футболку без рукавов украшала эмблема «Харлея», а голову он повязал банданой. Остроту черт костлявого, узкого лица прислонившейся к нему спутницы не смягчали даже румяна с нежной, жвачечно-розовой губной помадой. Девчонка стояла рядом, опустив голову так, что немытые соломенно-желтые волосы закрыли лицо целиком. Ее костюм состоял из чересчур короткой, оставлявшей обнаженным живот футболки «Ганз-н-Роузес», а вылинявшие от отбеливателя джинсы сползли книзу, выставив напоказ верхнюю кромку глянцевито-черных стрингов. Почувствовавший, что замечать подобные вещи не слишком прилично, Артур отвел взгляд.

– В этой футболке ей туда нельзя, – указав на девчонку, объявила надзирательница за окошком.

Девчонка, изогнув шею, оглядела футболку «Г-н-Р», будто в поисках каких-нибудь неприличных пятен, и Артур, едва не вздрогнув, понял, что знает ее... знает, но не по имени – по профессии. Работала она доставщицей на дом пиццы из пиццерии «Заткнись и Жри», что в Подомаквасси, а заодно, если знаешь, что заказывать, могла привезти и разной дури. Донован Макбрайд, сосед Артура по комнате, знал, и эта девчонка появлялась в их общей резиденции за пределами кампуса раз-другой в месяц, привозя Вану колбасный пирог с пакетиком травы. По разумению Артура, из-за нее половина кампуса подсела на траву и страдала несварением.

– А что с ней не так-то? – спросила девчонка из пиццерии.

– Упоминания об огнестрельном оружии запрещены. Прикройте чем-нибудь или снимите.

– А ты б с удовольствием поглядела, а? – С этими словами старшая из сестер, ухватив доставщицу пиццы за голову, безжалостно сжала ее грудь. – Гляди, гляди, какие дыньки у нашей Таны!

Тана, взвизгнув, высвободилась из ее хватки.

Дежурная надзирательница устало отвела взгляд.

– Правила – вон, на стене.

– Это ж с концерта футболка, – возразила Тана, потирая грудь.

– С концерта, не с концерта, пара скрещенных пистолетов – вот, налицо. А одежда с изображениями наркотиков, оружия и непристойными надписями у нас, в исправительно-трудовой колонии, запрещена. Вольпе, Найсуондер, вы можете проходить. Вашей сестре придется остаться здесь.

Умолкнув, надзирательница кивком указала на двустворчатые двери по левую руку от оконца.

– Слышь, ты, корова жирная, моя сестра с нами пойдет, – возразила старшая из сестер.

– Что-что? – переспросила надзирательница, склонив голову набок и повернувшись ухом к оконцу.

«А что, может, и правда не расслышала», – подумалось Артуру.

– Джейн, – вмешалась в разговор Тана, – я и в пикапе подожду. Нельзя, ну и ладно. А вы с Ронни идите к маме. Не надо тебе...

– А ты помолчи! «Не надо»! Мы только из-за тебя и приехали, – оборвала ее Джейн Найсуондер и вновь повернулась к надзирательнице: – Мне нынче в шесть утра, будь оно проклято, подниматься пришлось и Тану сюда везти, чтоб сама матери свою очередную дурь объяснила, а ты ее собираешься заставить отсиживаться в машине только потому, что тебе футболка ее не по нраву?

Надзирательница, поднявшись со стула, накрыла ладонью рукоять тефлоновой дубинки у пояса.

– Хочешь мать навестить, так давай, болтай дальше, – процедила она. – Может, у нас и камера как раз с ней по соседству найдется.

– В шесть утра! – продолжала Джейн. – Три часа езды... и теперь мне еще бодаться с этой фашистской ко...

– Пускай мою кенгурушку возьмет, – вмешался Артур, прежде чем она успела назвать надзирательницу «коблой» и получить дубинкой по продолговатой, слегка заостренной кверху голове.

Впрочем, в их перебранку он встрял не из-за нее – из-за девчонки, Таны. Зажмурившись, опустив подбородок к груди, сгорбившись, будто испуганная ссорой отца с матерью, Тана вдруг превратилась из девчонки лет восемнадцати-девятнадцати в оцепеневшую от ужаса девятилетку, и этого Артур выдержать молча не смог.

Джейн Найсуондер оглядела Артура с головы до ног. Череды чувств, промелькнувших в ее водянисто-голубых глазах, Артур толком не разобрал: нечто вроде любопытства, мгновенный холодный расчет, искорка веселья, и на этом, пожалуй, все.

Устрашающе побагровевшая, надзирательница слегка успокоилась и опустилась на стул.

– Пока я не вижу пистолетов, не вижу и проблем.

Артур, вжикнув молнией, сбросил с плеч кенгурушку. Прежде принадлежавшая матери, кенгурушка словно бы до сих пор пахла ею – церковью, старыми сборниками гимнов и сосновыми скамьями. Принт на спине изображал лицо Стивена Бико^[3], выглядывающего наружу из контура Африки.

Поблагодарить Тана Найсуондер даже не подумала. Натянула кенгурушку, не поднимая головы, и на Артура даже не поглядела.

– О! Эдди Мерфи! – с хрипотцой заядлого курильщика воскликнул дружок Джейн, Ронни Вольпе, взглянув на принт. – Люблю его, ублюдка безбашенного!

Надзирательница ткнула в сторону дверей большим пальцем.

– Проходим! Следующий.

Пока троица шла к дверям, Джейн Найсуондер, оглянувшись назад, одарила Артура хищной улыбкой.

– Шикозно! Достойно белого человека, кореш! – Пожалуй, ничего смешнее – принт-то на кенгурушке против апартеида – она бы сказать не смогла. – Придется нам как-нибудь отплатить тебе добром за добро!

С этим она втолкнула Вольпе с сестрой в двери, и все трое скрылись из виду.

Надзирательница за плексигласовым окошком, поджав губы, неодобрительно покачала головой.

– Я приехал повидаться с матерью, доктором Эрин Оукс, – сообщил ей Артур.

Надзирательница подтолкнула к нему планшетку с бланком.

– Да уж знаю я, с кем ты повидаться приехал. К этой святой матушке. Распишись вот тут... недоумок.

Последнее слово она пробормотала себе под нос, но Артур его разобрал. Разобрал и тут же задумался, уж не ослышался ли.

– Что?

– Ты на кой это сделал? – с искренним недовольством, даже с обидой в голосе осведомилась надзирательница. – На кой не в свое дело полез?

– Ну... даже не знаю, – признался Артур. – Просто помочь решил. Мама наверняка поступила бы так же.

– Приятель, – вздохнула надзирательница, – думаешь, твоя матушка угодила бы к нам, если б во всем вот такой распрекрасной была?

Глава 2

В зале для свиданий с родными имелось около полдюжины столов из нержавейки, накрепко прикрученных к липкому кафелю пола. Заметив Найсуондеров за соседним столом разве что краем глаза, Артур уселся на обычное место. Мать его – гибкую, непринужденную, короткостриженую, в синей тюремной робе – впустили в зал одной из первых.

Усевшись напротив, Эрин Оукс поцеловала кончик указательного пальца и коснулась им пальца Артура. Физические контакты в зале свиданий не дозволялись, но надзирательницы, если что-либо и заметили, замечаний им делать не стали.

– Скучала я по тебе все лето, – призналась мать. – Как там Старая Добрая?

– Старая Добрая – единственная страна в мире, где одной из пяти основных групп продуктов питания считается колбасный фарш «Спам», – ответил Артур.

Летние месяцы он проводил в Великобритании, у родни отца. Отец пребывал там же, в Кенте. Последний приют его украшал самый новенький мраморный монумент на кладбище, полном замшелых, покосившихся могильных камней четырехсотлетней давности.

– Чем развлекался?

– Как-то провел полдня в Британской библиотеке за поисками иллюстрированных рукописей. Пожалуй, в этом триместре буду писать о них в рамках курса «Книга как объект».

– А я-то надеялась, что ты отшпилил какую-нибудь рыжую шотландскую барменшу так, что она из клетчатых гетр выскочила, а потом угодил под арест, протестуя против преступной некомпетентности Маргарет Тэтчер! Ну, ничего. Вот в Магдалинский^[4] поступишь, уж там-то грудастые официантки, наверное, от тебя не уйдут.

– В Магдалинский еще поступить надо, – ответил Артур.

Сам он старался увиливать даже от разговоров о нем, о колледже, где отец получил степень магистра в области английской литературы. Еще подростком Артур делал домашние задания под остекленным, в рамке, портретом К. С. Льюиса и пробовал носить твид. Мрачные то были дни. Мрачные.

– Вдобавок, пока ты здесь, я все равно никуда не уеду, – добавил он.

– Февраль не за горами, – напомнила ему мать.

– Февраль, – повторил Артур.

В феврале суд должен был рассмотреть ее первое ходатайство об условно-досрочном освобождении. После этого мать узнает, выпустят ли ее раньше срока, а вскоре и он, Артур, выяснит, хотят ли его видеть в Оксфорде.

– Ну, а у тебя как лето прошло? Заточкой в тюремном дворике кого-нибудь запорола? – поинтересовался он.

– Нет, зато организовала книжный клуб! Как раз вчера за первую книгу голосовали.

– О как! И какая же книжка выиграла? «Как приобретать друзей и оказывать влияние на комиссию по условно-досрочному»? «Как устроить побег: десять несложных уроков»?

– Я предложила «Капиталистический патриархат и доводы в пользу социалистического феминизма»...

– Наверняка она и набрала кучу голосов?

– ...но меня задвинули в пользу «Голливудских жен» Джекки Коллинз. Ну и славно. Уже есть с чем работать. Возможность поговорить о том, как культура лишает женщин личной индивидуальности, тоже недешево стоит. Тема – женщины, характеризующиеся брачными союзами, а не собственными характерами и идеями, – определена уже самим названием.

– Думаешь, их именно это в Джекки Коллинз и привлекло?

– Не-а. Привлекло их то, что это самая похабная из книг в тюремной библиотеке, – ответила мать и понизила голос до глумливого шепота: – Три экземпляра по рукам ходят, и от всех трех липкими труселями несет за полмили.

– Вот же зараза, – процедил Артур. – Хотя да, кстати! Тут мой портрет в газету попал. Они там делали обзор ряда редких книг из школьной библиотеки и упомянули меня.

За последний год учебы в колледже Рэкхема Артур был назначен старшим над студентами-библиотекарями и получил поручение составить цифровой реестр книг из собрания редкостей, скопировав данные на огромные гибкие диски с помощью нового библиотечного компьютера. Этакая электронная картотека будущего предоставила «Подомаквасси рекорд» прекрасный повод разразиться высокопарной статьей о самых любопытных экспонатах, хранящихся в особом фонде, – о письме от Уолта Уитмена, об одной из ранних машинописных редакций «Нашего городка»^[5] и, разумеется, как же без этого, о дневнике Еноха Крейна. Чтоб кто-нибудь, затеяв писать статью об особом фонде библиотеки колледжа Рэкхема, не упомянул о Енохе Крейне? Вот уж дудки!

Приподнявшись со стула, Артур похлопал по карманам... и снова сел.

– Вот же зараза, – с досадой повторил он. – Должно быть, в машине забыл.

– По-моему, если один из нас попал в газету, причем не в рубрику полицейских сводок, это просто чудесно! Я так горда моим мальчиком!

Тут за спиной звучно откашлялись. Оглянувшись, Артур обнаружил позади Джейн Найсуондер вместе с сестрой. Зачем Джейн придерживала Тану за загривок – в знак утешения или же не позволяя сбежать – об этом оставалось только догадываться.

– Прошу прощения. Доктор Оукс, так ведь? Вроде как из политических заключенных, если не ошибаюсь? Осужденная, так сказать, за осуждающие взгляды? – заговорила Джейн и тут же рассмеялась над остроумием собственного каламбура.

– Я осуждена за незаконное проникновение на охраняемую территорию и нанесение ущерба государственной собственности.

– И за непредумышленное убийство.

Эрин взглянула в сторону Таны и вновь перевела взгляд на Джейн. Тана вновь прятала лицо под прямыми прядями светлых волос. Ронни Вольпе с матерью Таны взирали на обеих из-за соседнего стола. Найсуондер-старшая оказалась крохотной женщиной с осунувшимся, изможденным лицом и какими-то бесцветными – не поймешь, то ли от природы светлыми, то ли поседевшими – волосами.

– Да, при этом погиб человек, – подтвердила Эрин. – Увы, без несчастного случая не обошлось, хоть мы и пришли без оружия, в духе непротивления злу насилием. Один из охранников не справился с пистолетом и подстрелил сам себя.

– А вас угораздило оказаться рядом?

– Чтобы перевязать рану.

– А он, значит, все равно умер, так? И вам даже в голову не приходило, что просто смыться было бы куда выгодней?

– Отчего же, приходило. Не раз. Но тогда я угодила бы в другую тюрьму. В тюрьму духовного толка.

Джейн погрозила ей пальцем:

– Ага, ага! Вот мы и подошли к сути. Вам вовсе не хотелось, чтоб кто-нибудь пострадал. Однако вломиться в государственное учреждение решили вы, и человек погиб из-за вас.

– Прошу прощения, – вмешался Артур, – но, если вы не против, нам с матерью хотелось бы спокойно поговорить.

– А вы ж еще какой-то священницей были, ага? – словно не заметив его, продолжала Джейн. – Или профессоршей?

– Преподавала прикладную этику и богословие в Дартмуте. А еще я – пастор конгрегационалистской церкви.

– Так вас не лишили сана за убийство по неосторожности?

– До этого у них руки еще не дошли, – пояснила мать Артура, сощурившись и натянуто улыбнувшись Тане. – Что с тобой, милая? Замечательная у тебя кенгурушка с Бико. У меня есть точно такая же.

– Это и есть твоя кенгурушка, – сообщил ей Артур.

Казалось, он разговаривает с самим собой: никто даже не взглянул в его сторону.

– С ней все прекрасно, – ответила Джейн. – Ну, раз уж вы этику преподавали, стало быть, разобраться кое в чем нам поможете запросто. Вот вы нацелились сделать доброе дело, только пока врывались, куда нацелились, случилась заминка, и какому-то бедолаге все это вышло боком. Вы ничего подобного не хотели, да, но все равно помер-то он из-за вас.

– По-моему, так и есть. Выбирая курс действий, принимаешь на себя ответственность за все последствия – и ожидаемые, и неожиданные.

– Вот. Слышала? – процедила Джейн, склонив голову так, чтоб взглянуть в глаза Таны. – Слышала? Вот тебе мнение культурного, разумного человека. Прямо здесь. Сию минуту.

Тана вскинула голову, гневно воззрилась на Эрин. Покрасневшие глаза ее влажно блестели от слез.

– В задницу все это, – буркнула она. – И ее в задницу, и вас всех. Я к машине.

Освободившись от хватки сестры, она двинулась к выходу. Стоило ей поравняться с матерью, Найсуондер-старшая ловко пнула дочь под коленку.

Левая нога Таны подогнулась, и девчонка рухнула на пол позади стола. Дежурный надзиратель, стоявший всего в паре ярдов от них, таращился в экран телевизора, подвешенного на кронштейне под потолком в углу зала, и ничего не заметил.

– Ты мою дурь спалила, сучий ты выкидыш! – завопила мать Таны, поднимаясь со стула. – Ниче, я из тебя все, все до последнего цента вытрясу! Пускай Джейн хоть хобо^[6] тебя продает по десятке за перепих! – С этими словами она швырнула в голову дочери картонный стаканчик кофе, который держала в руке. – На, пей! Пей, тварь ненасытная!

Как Артур поднялся на ноги, самому ему не запомнилось. Казалось, он просто вдруг очутился между обеими. Подобного рода прыжки сквозь время нередко совершаешь во сне, но чтоб наяву – такого он за собой не замечал еще ни разу.

Чтоб помочь Тане подняться с пола, к матери Таны пришлось повернуться спиной. Почувствовав, что мамаша Найсуондер поднимается со стула, он выставил за спину поднятую ладонь, точно полицейский, останавливающий движение. Нет, ничего дурного в виду не имел. Другой рукой потянулся к Тане, за локоть ее подхватил.

– Отцепись на хер! – прошипела Тана и оттолкнула его прочь.

Внезапный толчок заставил Артура пошатнуться, вывел из равновесия, и основание его ладони, обращенной назад, угодило мамаше Найсуондер прямо в лицо. От удара старшая из соседок запрокинула голову и, подсеченная под колени стулом, не устояла на ногах. Разумеется, стул, как и столы, привинченный к полу, даже не покачнулся, и мамаша Найсуондер, кувыркнувшись через невысокую спинку, рухнула навзничь.

– Бой доз! – вскричала она. Действительно, из ее узких ноздрей хлынула кровь... а сам нос – небольшой, заостренный, костлявый – пугающе, настораживающе изогнулся крючком. – Ты... убдюдок хденов!

Вскочив на ноги, Найсуондер-старшая прыгнула к Артуру, но, прежде чем ей удалось вцепиться в его горло, один из надзирателей сгреб ее в охапку и оторвал от пола. Джейн, оттолкнув Артура в сторону, вцепилась в плечо Таны что было сил. Под ее яростным взглядом Артур едва не вздрогнул.

– Че суешься? Просили тебя?!

Надзиратель, удерживая беспомощно брыкающуюся мамашу Найсуондер на весу, попятился к выходу. Оттуда, из-за двери в дальнем углу зала, к нему на помощь уже спешили еще два надзирателя. Один из них ухватил мамашу Найсуондер за ноги, и оба поволокли ее к порогу, точно пара грузчиков – скатанный в рулон половик. Третий надзиратель выхватил из чехла дубинку с фонарем и принялся колотить ею по чугунному радиатору отопления.

– Внимание, заключенные! Вдоль дальней стены – стройсь! Живо! Свидания закончены! Посетители – на выход!

Мамаша Найсуондер забилась что было сил, выгнулась в бедрах, вырываясь из рук надзирателей, взвыла, но ее яростный вой оборвала захлопнувшаяся дверь. Мать Артура неторопливо побрела к дальней стене вместе с прочими заключенными, а на ходу поцеловала кончик пальца и, улыбнувшись с усталым смирением, указала им в сторону сына.

Джейн Найсуондер, ругаясь на чем свет стоит, погнала сестру к выходу. Ронни, последовавший за ними, на ходу подмигнул Артуру:

– Умеешь ты с дамами, кореш! Мне-то их даже в самые лучшие времена больше чем двух так достать не удавалось, а у тебя тут, вишь, полный набор!

Еще битых сорок минут Артур проторчал в приемной, заполняя бланк свидетельских показаний. Уходя, он с некоторой тревогой огляделся в поисках Найсуондеров, но те давным-давно убыли восвояси.

О кенгурушке с Бико, так и оставшейся у Таны Найсуондер, он вспомнил только на полпути к дому. Что до статьи, которую Артур хотел показать матери – той самой статьи, о колледже и библиотеке Брукса, – повод вспомнить о ней у него появился только через неделю.

Глава 3

Вана Макбрайда обступили со всех сторон.

Отправившийся на поиски соседа в Арундель-холл, Артур обнаружил его за одним из столиков кафетерия, сидящим напротив Донны Макбрайд и Элли Шайнер... девушки такой красоты, что Артуру всерьез казалось, будто смотреть на нее прямым взглядом просто-таки опасно. Рядом с Элли ребята внезапно становились жутко неловкими, неуклюжими – Артур сам видел. С Ваном такое происходило все время. Как-то раз Ван, выходивший из комнаты, загляделся на Элли, промахнулся мимо дверей, впечатался лбом в косяк, и пришлось ему, бедному, бежать в медпункт для студентов за холодным компрессом.

Донна тоже выглядела очень даже неплохо, однако обжиманий с нею Артур даже представить себе не мог: слишком уж она походила на Вана. Тремя минутами старше брата-близнеца, в полутьме она запросто могла сойти за него. Только прошлой весной один из парней Донны сел рядом с Ваном в темном студенческом клубе, погладил его бедро и только тут понял, что лапает не того из Макбрайдов.

– Давай, чувачок, не тушуйся, – подбодрил его Ван, – а то ко мне уж который месяц никто всерьез не пристает.

Сейчас вокруг Элли с близнецами Макбрайдами сгрудилось около дюжины старшекурсников. На столе перед Донной лежала половина колоды карт, а перед Ваном – еще половина, будто близнецы собрались играть в «Войну»^[7]. На глазах Артура Донна сняла со своей половины колоды верхнюю карту, взглянула на нее, не показывая брату, а потом оба уставились друг дружке в глаза.

– Тройка пик, – объявил Ван.

Донна бросила карту на стол лицевой стороной кверху. Увидев на столе тройку пик, зрители восторженно завопили.

Тогда Ван, сняв со своей половины колоды верхнюю карту, небрежно взглянул на нее.

– Черная масть... да, черная, – заговорила Донна. – Вижу жестокого сукина сына, привыкшего помыкать всеми вокруг... Король? Король треф?

– О-о, вы только послушайте! Бредятина – высший класс! – протянула Элли.

Ван хлестко выложил на стол короля треф, а едва Донна успела взглянуть на следующую карту, покачал головой и пробормотал:

– Четверка бубен.

Донна швырнула карту в воздух. Какой-то прыщеватый первокурсник поймал ее и предъявил остальным зрителям: действительно, четверка бубен.

– А мои мысли прочесть сможешь? – спросил студент по левую руку от Артура.

Оглянувшись, Артур обнаружил рядом коллегу-старшекурсника по имени Колин Рен. Колин уже глядел на лицевую сторону карты, сдернутой с колоды Вана.

– Нет, – ответила Донна. – Ни с кем, кроме Вана, не получается. Такая вот особая близнецовская фишка.

– А сейчас ты им расскажешь, что мы и раньше близнецами были, – протянул Ван.

– Точно, – кивнув, подтвердила Донна.

– «Раньше»? – хмыкнул кто-то из зрителей. – Когда это «раньше»?

– До этой, теперешней жизни. Тогда, в Салеме, мы тоже родились двойняшками, и нас предали смерти за любовь к дьяволу, – небрежно, словно нечто само собой разумеющееся, сообщила Донна.

– О-о, вот жуть-то, – застонала девчонка в уголке стола. – Послушать людей, дьявол – это вроде как шуточки. Никому даже в голову не приходит, что это со всяким, и с ним тоже, может случиться!

– Никому даже в голову не приходит, что и с ним тоже может случиться... Что именно? – уточнил Колин.

– Осуждение на вечные муки, – пояснила девчонка, нервно теребя золотой крестик на шее. – Все думают, дьявол – просто сказка... но вон в одном калифорнийском детском саду заставляли же воспитатели детишек резать козла... Сатана возвращается к нам всерьез!

– Как и штаны с клешами, – кивнув, добавил Ван. – Что наглядно доказывает: ни одно из великих зол не исчезает навеки.

Девчонка, сморщив нос, отошла от стола.

– Надо же, сколько у вас всякого, – заметил Колин. – Близнецы-телепаты и перевоплощения плюс веточка поклонения Сатане для пущей пикантности. По-моему, очень даже неплохо.

Несколько угловатый, сложением Колин напоминал гроб: широкие плечи, узкие бедра, бритая голова глянцевито поблескивает в свете столовских люстр... Артур не раз видел Колина на студенческих благотворительных мероприятиях в компании деда, почетного профессора, специалиста по психологии, ясноглазого старика, носившего галстуки-бабочки и никогда не появлявшегося на людях без платочка в нагрудном кармане двубортного пиджака. Жили они, Колин с дедом, в обширном имении под названием «Терновники», совсем рядом с кампусом, на мысу. Сам куда больше похожий на одного из профессоров, чем на студента, Колин внушал Артуру смутную робость.

– Давно ли вы научились читать мысли друг друга? – спросил Колин.

– С малых лет, – заверила его Донна. – У нас и язык есть собственный. Помнишь, Ван? Дибийя́?

– Ди киса́? Манья́ймвен, – откликнулся Ван.

Артур отвел взгляд в сторону. Возможно, все остальные и приняли речь близнецов за тайный язык, но он-то сходство с луизианским креольским уловил сразу, а Макбрайды родились в Пенсаколе.

– Люблю я такие штуки, – сообщил Колин. – И теорий у меня куча. Вы карты Зенера когда-нибудь видели? У деда есть колода.

– Что такое «карты Зенера»? – спросила Донна.

– Способ проверки на экстрасенсорный потенциал. Обязательно загляните как-нибудь ко мне в гости. Интересно было бы оценить меру ваших способностей в контролируемых условиях.

– А можно и мне? – спросил Артур. – Хотелось бы поглядеть, как ты меряешь Ванов потенциал.

– Так мерили уже, – сообщил Ван. – В десятом классе. В раздевалке с парнями линейку пустили по кругу. Какие-то паршивые семь дюймов... что наглядно доказывает: может, дьявол и есть, но уж Бога-то нету точно.

Глава 4

На третьем году учебы в Рэкхеме Артур с Ваном, съехав из кампуса, поселились в неоколониальном доме за полмили от колледжа. Когда-то, еще до начала восьмидесятых, дом выкрасили в противоестественный оттенок морской волны, отчего с виду казалось, будто он должен фосфоресцировать в темноте, и разделили на пару студенческих апартаментов: квартира снизу, квартира сверху. Верхний этаж сняли три девчонки. В начале триместра девчонки куролесили вовсю, врубая «Фрэнки Гоуз ту Голливуд»^[8] так, что дрожали не только стекла в окнах, но даже мебель, да еще подпевая, визжа во все горло. Однако к концу сентября в квартире этажом выше воцарились тоска и запустение. Одна из девчонок выпала из окна во время танцулек в кампусе, сломала позвоночник и была отправлена домой. Другая познакомилась с парнем из УМО и переехала к нему. Третья, специализировавшаяся в морской биологии, три дня из четырех проводила на исследовательском судне.

Ван говорил, что скучает по ним, что соседство девчонок – шумных, веселых, возможно, нестрогого нрава – стимулировало воображение и просто радовало сердце. Однако Артур против покоя вовсе не возражал и в тот момент, когда зазвонил телефон, пользуясь тишиной, распутывал кое-какие загадки древнеанглийского. Древнеанглийский он любил всю свою жизнь: уж очень необычно, вкусно ложились старинные слова и в голову, и на язык. Конечно, «тоска» – слово вполне o’кей, но «bitre breostcaere», то есть «горька туга грудинна», намекало на некое другое, куда более глубокое чувство из той эпохи, когда люди обитали не в головах, а в теле. Порой, зачитавшись древнеанглийским, Артур обнаруживал, что и думает на нем, будто дорсетский монах, трудящийся над перепиской рукописи перед вечерней службой.

Дотянувшись до телефона, привинченного к стене над кухонным столом, он снял трубку сразу же после второго звонка.

– Кенгурушку тебе вернуть? – без предисловий, с тягучим акцентом янки, спросила девчонка на том конце провода.

Кто говорит и о чем, собственно, речь, Артур понял не сразу.

– А, ту, с Бико?

– Я знаю, кто он такой. Про него еще Питер Гэбриэл^[9] поет. Может, я и из «местных», но не совсем уж дура.

– Я и не говорил... Прошу прощения, напомни, как тебя звать?

– Тана Найсуондер. Где «Заткнись и Жри» найти, знаешь? Это на углу Макдональда и Лэнга. Подъезжай часам к семи, у меня как раз смена закончится. Тогда кенгурушку и заберешь.

– Можно, наверное.

– «Наверное», – с необъяснимым презрением передразнила его Тана. – Кабы ты кенгурушку ту мне не одолжил, меня бы мать повидать не пустили. Не знаю даже, как тебя благодарить, так что... с меня нынче ужин.

Последнее прозвучало точно угроза.

Находившуюся в соседнем городке, в Гогане, пиццерию «Заткнись и Жри» отделяло от дома Артура около мили, но вечер выдался настолько приятным (на ум невольно приходило слово «восхитительным»), что Артур решил оставить «христомобиль» во дворе и прогуляться пешком. Казалось, последние дни сентября, переступив порог осени, другой ногой увязли в лете. Сияние предвечернего солнца, клонившегося к закату, расплескалось золотистым маревом по лику земли. Листья деревьев пестрели мазками осенней желтизны, а воздух был сладок, хрусток, словно яблоко, только что сорванное с ветки.

Пиццерия «Заткнись и Жри» обнаружилась в ряду торгового комплекса, между пунктом обналички чеков и винным магазином. Толкнув плексигласовую дверь, Артур вошел в длинный зал, ничуть не романтически освещенный люминесцентными трубками. Под инфракрасными лампами, неторопливо кружась, грелись штабели тарелок с пиццей, у дальней стены поквакивал автомат «Миссис Пакман»^[10], линолеум в черно-белую клетку давненько нуждался в мытье... Пожалуй, приемный покой «Скорой помощи» поздним вечером и то выглядел бы несколько привлекательнее.

За кассой стояла Тана Найсуондер.

– Можно мне стейк-бомбу, большую «Коку» и малость поношенную кенгурушку с Бико? – заговорил Артур.

Фразу эту он считал очень даже остроумной – даже репетировал, проговаривал про себя на ходу, но Тана всего лишь стоически выбила его заказ.

– Еще пятнадцать минут, и свободна. Кенгурушка твоя в машине, на задах. Хочешь, забирай хоть сейчас.

Дождавшись заказанного сандвича (предложенной бумажки в десять долларов Тана не приняла, отрицательно покачав головой), Артур прошел тускло освещенным коридором и миновал туалет с темной кладовкой. Позади заведения, за дверью пожарного выхода, оказалась усыпанная гравием автостоянка.

На общество Артур не рассчитывал и здорово удивился, увидев у выхода Ронни со старшей сестрой Таны, Джейн, торчавших возле «Форда Ранчеро». Машину он запомнил еще в «Блэк Крикет». «ЗАДАРОМ НЕ КАТАЮ – ТРАВКА, БЕНЗИН, ИЛИ ГОТОВЬ ВАЗЕЛИН»... Державший в зубах сигарету Ронни запрокинул голову и выпустил дым в вечернее небо. Джейн, накинув поверх обтягивающей безрукавки кенгурушку с Бико, сидела на капоте с запотевшей бутылкой пива меж бедер.

Оба передавали друг дружке какие-то полароидные снимки и появление Артура заметили не сразу.

– Ого! Это же Артур Оукс! Как оно? Ничего? – приветствовал его Ронни.

Вот это удивило Артура еще сильнее: полного имени он никому из них не называл и до сих пор не понимал, каким образом Тана узнала его телефон.

– Прекрасная кенгурушка, – заметил он, кивнув Джейн.

– Ага, мне тоже нравится, – откликнулась она.

Однако Артура вовсе не волновало, что ей нравится, а что нет: самому ему происходящее не нравилось совершенно. Ясное дело, от него ждали, чтоб он спросил, что у них там, на снимках, но подыгрывать ему не хотелось. Просить о возвращении кенгурушки – тоже. Попросишь о чем-то – и тут же окажешься в их руках. Аппетит исчез, как не бывало, и все же Артур, развернув сандвич, впился в него зубами.

– Эй, кореш, хочешь задницей шикозной полюбоваться? Глянь-ка!

С этими словами Джейн бросила ему полароид, будто фрисби, и Артур поймал снимок, прижав его ладонью к груди. Во рту пересохло еще до того, как он успел взглянуть на фото.

Снимали, похоже, в потемках, но округлости женского зада под белыми хлопчатобумажными трусиками Артур разглядел без труда. Еще в кадре кто-то держал черенок ложки, едва не касаясь кончиком одной из ягодиц. Черенок ложки... остро заточенный, дочерна обожженный... Прожеванный кусок сандвича в желудке словно бы превратился в клейкий, не поддающийся перевариванию ком теста.

– Ничо так у твоей мамки попец, а? – продолжила Джейн. – Да, знаю, знаю, она ж духовного сана, но как увидишь этакую корму, поневоле о грешном задумаешься!

Артуру захотелось швырнуть ей снимок, однако вместо этого он попросту замер, опустив руку с фото и тупо глядя на Ронни с Дженни.

– Ты, может, думаешь, это на самом деле не она, а? Ну да, если б ты родную мамку по заднице сразу же узнавал, я бы, наверное, насчет тебя беспокоиться начала. Вот, глянь сюда. Здесь и лицо видно.

Поставив в сторонку бутылку «Курз», Дженни соскользнула с капота и протянула Артуру еще один полароид. Артур взял снимок за уголок, опустил взгляд, но Дженни своего уголка фото не выпустила.

Этот фотоснимок изображал мать лежащей на боку – глаза закрыты, голова утонула в тонкой тюремной подушке. Кроме того, в кадр снова попала чья-то рука с заточкой из черенка ложки, только на сей раз острие чернело чуть ниже правого глаза матери.

Убедившись, что Артур все разглядел, Джейн выдернула полароид из его пальцев. Лицо Артура обдало жаром, будто после пощечины.

– Ого, да он разозлился! – воскликнул Ронни. – Глянь – нет, ты только глянь!

– Ничего он не разозлился. Расплачется он сейчас, – возразила Джейн. – Верно, Арти? Расплачешься же?

– Ошибаешься, мать твою, ох как ошибаешься, – ответил Артур.

Однако ошибся как раз он сам – уже в том, что вообще раскрыл рот. Голос его прозвучал так тоненько, сдавленно, что Джейн с Ронни едва не лопнули со смеху. От хохота Джейн пошатнулась и рухнула бы с ног, если б не оперлась вовремя о капот «Ранчеро».

– Ох, Арти, – выдохнула она, утирая заслезившиеся глаза рукавом кенгурушки с Бико, – вот смехота-то... вот смехота!

– Если ваша мать, – начал Артур, – хоть близко подойдет к моей маме...

– Вот этого не бойся, – оборвала его Джейн. – Моя мать в одиночку угодила на месяц, а все потому, что тебе страсть как захотелось белым рыцарем себя выставить. Сидит теперь под яркими лампами двадцать четыре часа в сутки. Посрать не может, чтоб за ней через камеру не следили! – Фыркнув, она потрясла перед носом Артура полароидом. – Нет, это не моя мать тут с заточкой. Дафна Найсуондер к твоей мамочке и близко не подойдет. Зачем? Видишь ли, у Дафны, в отличие от твоей мамочки, есть подруги. Моя мать – не заносчивая сучка из колледжа, полагающая себя умней всех вокруг. Моя мать книжных клубов не затевает. Отсиживает срок, а благодаря тебе может поцеловать на прощание первую попытку подачи ходатайства об условно-досрочном. Но ничего, ладно! Мы – люди не из злопамятных. Знаешь, что мать моя говорит? Любая проблема – это возможность.

– Эй, ты доедать это будешь? – вмешался Ронни, указав на стейк-бомбу в руке Артура.

Опасаясь вновь подать голос, запищать, точно «Элвин и бурундуки»^[11], Артур молча покачал головой, и Ронни аккуратно забрал у него сандвич.

– Выдохни, Арти, – хмыкнула Джейн. – Никто твою мамочку пальцем не тронул. Она обо всем этом вообще ничего не знает: незачем ей. А вот тебе, если хочешь, чтоб она срок отбыла без проблем, придется поработать с нами.

Развернув вынутую из кармана кенгурушки с Бико газетную вырезку, она сощурилась и патетически, с подвываниями, прочла вслух:

– «Будущее на пороге колледжа Рэкхема!»

Страх Артура усилился, сменившись чем-то вроде неподдельного ужаса.

Джейн, развернув вырезку в его сторону, показала ему фотоснимок, сопровождавший статью. На фото мистер Мекфессель, главный хранитель библиотеки Брукса, поглаживал монитор их новенького IBM, будто голову смышленого, послушного мальчугана, а за его спиной, улыбаясь в объектив, стояли несколько студентов-библиотекарей. Ярче всех выделялся на общем фоне он, Артур, в красном свитере а-ля мистер Роджерс^[12]: руки скрещены на груди, подбородок поднят, на губах тень улыбки – одним словом, форменный юный гений!

– Собирался показать мамочке, как тебя в газете пропечатали? Мило, мило! Так вот, здесь сказано, что ты – главный над студентами-библиотекарями. Сказано, что у тебя есть доступ к, как у вас говорится, особому фонду, потому что ты составляешь его... «цифровой реестр». В компьютер все книжки записываешь. У них там, в этом зале, правда есть первое издание «Гекльберри Финна»? И главное, сколько такая книжка может стоить?

У Артура свело живот. Казалось, кишки стянуло тугим, холодным узлом.

– Не знаю, – пробормотал он. – Вряд ли очень уж дорого: их же в стране полно.

Джейн, с показным смирением кивнув, шагнула к Артуру, подняла руку и вдруг с силой толкнула его ладонью в лоб. Ударившись затылком о кирпичную стену, Артур уронил под ноги бутылку, и «Кола», хлынув из горлышка, растеклась по гравию пузырчатой, пенистой лужей.

– Шесть штук. Шесть штук, ты, говнюк безмозглый, – процедила Джейн. – Шутки со мной не шути. Одно мое слово, и любая наркоша, на крэке сидящая, распишет твоей мамаше морду заточкой, а надзиратели приглядят, чтобы никто не мешал. Хочешь, она, твоя мамочка, слеподырой домой вернется?!

– Вранье, – вырвалось у Артура, однако его голос прозвучал едва-едва громче шепота.

– Да-а? И во что же тебе не верится? Насчет наркош или насчет надзирателей? Кто мне, по-твоему, эти вот полароиды передал? Людей в синем, желающих срубить пару баксов сверх жалованья, да еще поглядеть, как какие-то шизанутые суки режут друг дружку, на свете, знаешь ли, полным-полно. Тюремной охране платят еще хуже, чем копам, а я, дебил ты недоделанный, и паре копов плачу! Заглядывают нужные люди в «Заткнись и Жри» за ломтиком пиццы, большой «Колой» да двумя сотнями баксов под столиком, и пожалуйста, торгуй хоть травой, хоть порошком по всей округе!

Тут задняя дверь «Заткнись и Жри» распахнулась, и за порог вышла Тана. На Артура она, проходя мимо, взглянула без малейшего интереса.

– Все, отработала, – сообщила она. – Поехали, а? Мне еще дерьма всякого разгрести надо кучу.

Джейн ухватила ее за плечо и развернула лицом к Артуру.

– Щас. Щас поедем.

Смотреть в лицо Артура Тана не пожелала, однако Джейн, вцепившись в ее плечо мертвой хваткой, удержала сестру на месте.

– Эй, Арти, ты, я так понимаю, здорово зол. Хочешь кому-нибудь накостылять – давай, можешь сестрице моей блямбу-другую подвесить. Если б не она, мы бы тебя и не доставали. Из-за нее все. Около месяца назад эта овца придурошная, представляешь, увидела, как полиция к нашему дому подруливает – причем не здешние, не из наших друзей, а полиция штата, – и запихнула в дровяную плиту ракетного топлива на шестьдесят косарей!

– «Ракетного топлива»? – переспросил Артур.

Да, он умел читать по-древнеанглийски, и по-валлийски, и, пусть с грехом пополам, по-ирландски, но языка, на котором говорила Джейн, не понимал, хоть тресни.

– Порошка. ФЦП. На шестьдесят косарей, самое меньшее. В розницу, может, и втрое бы вышло. Словом, было с чего мамочке нашей осатанеть, будь уверен, – пояснила Джейн и снова бросила взгляд на статью, вырезанную Артуром из «Подомаквасси рекорд». – А как насчет письма от Уолтера Уитмена? Он же известный, так?

– Не могу я, – откликнулся Артур.

– А по-моему, сможешь. Вроде бы все это там не по сейфам заперто. И, кроме того, вот тут, прямо в статье, сказано: у тебя есть до-оступ.

В последнем слове прозвучали нотки невероятного наслаждения, будто оно несло в себе некие эротические коннотации.

– Но что-нибудь вроде письма Уитмена тебе не продать. Коллекционеры не покупают редкие, ценные книги и рукописи, не выяснив, откуда они у продавца. «Провенанс» называется.

– Ну, это не про «Гека Финна», – энергично жуя сандвич, заметил Ронни. – Первые издания? Их на рынке мешки. Вот этого Уолта Дерьмитмена – да, спихнуть будет труднее, но знаю я одну старую леди из Бостона, так она говорит...

– Эй, Ронни, – перебила его Джейн, – сунь-ка в хавальник еще кусок сандвича и заткнись на хрен.

Ронни лениво – ну, извини, дескать, извини – махнул рукой.

– Мы толкнем все, что ты нам ни добудешь, – обращаясь к Артуру, продолжила Джейн. – И жадничать не станем. Нам с одним чуваком рассчитаться надо, а он дает нам время, чтоб денег поднять. Соберем ему шестьдесят кусков, и считай, твоя мамка в порядке.

В легких у Артура похолодело от страха.

– Вам нужно, чтоб я... украл из библиотеки Брукса на шестьдесят тысяч долларов редких книг? – пролепетал он. – Я не могу... не могу сделать этого. Меня ведь кто-нибудь да поймает.

– Кому ты сдался – тебя ловить? Никто вообще ничего не заметит. Это ж как... ну, когда хоронят людей вместе с кольцами, камешками и прочим дерьмом. Зачем, спрашивается? В могиле от побрякушек никому никакого толку. Книги из этого списка там, в библиотеке, считай, похоронены – вот настоящее преступление. Живые деньги стоят на полках, пыль собирают. Короче, добудешь что-нибудь к выходным. Что-нибудь стоящее. А Тана к тебе заглянет в воскресенье после обеда и раздобытое заберет. Вытащишь нужные, подходящие книги, мы, может, уже к Рождеству все вопросы решим.

Потрепав сестру по макушке, Джейн развернула ее и подтолкнула к машине. Тана, распахнув пассажирскую дверцу «Ранчеро», откинула вперед спинку кресла и, даже не оглянувшись, забралась на заднее сиденье. Джейн, придержав отворенную дверцу, повернулась к Артуру:

– Эй! Слыхал ты, что твоя мамочка собственный книжный клуб завела, сокровищами литературы с отъявленными греховодницами делится? Вот и ты будешь делать то же самое. Все равно что откроешь свой книжный клуб. Нас с каждой новой книжкой облагораживать, обогащать будешь. Это ж не преступление! Это, считай, гражданский долг!

Ронни, покончив с сандвичем, допил остатки пива и запустил опорожненной бутылкой в фонарный столб. К окружающей обстановке фонарь не подходил совершенно: такому фонарю самое место где-нибудь в Лондоне Шерлока Холмса, а вовсе не рядом с мусорным баком на задах захолустного торгового комплекса, однако звон разбившейся бутылки, наоборот, казался здесь вполне уместным.

Потянувшись, Ронни взглянул сквозь ветровое стекло на девчонок, ждавших его в машине, повернулся к Артуру и с лукавой улыбкой покачал головой:

– Ну, мне пора: надо, вишь, дам домой отвезти. Не вешай нос, Арти! Бывает и хуже. Представь: а если б тебе жить с ними пришлось?

«Ранчеро» сорвался с места так резко, что гравий брызнул из-под колес. Пара камешков звонко хлестнула о стену рядом с Артуром, а еще один угодил ему в голень. Однако Артур даже не дрогнул и не почувствовал боли – лишь позже, разувшись, обнаружил, что носок мокр от крови.

Назавтра к поврежденной ноге прибавилась нешуточная обида: о кенгурушке, так и оставшейся у Джейн Найсуондер, Артуру вспомнилось только утром.

Глава 5

Большую часть следующих тридцати шести часов Артур провел в полном оцепенении – будто температура вдруг подскочила. Все, что бы он ни ел, и пахло весьма подозрительно, и на вкус казалось то скисшим, то стухшим. Отсидев очередную из часовых лекций, он покидал аудиторию, так ничего и не услышав, ничего не узнав, и даже не смог бы ответить, о чем, собственно, шла речь.

Дежурить по библиотеке ему предстояло в среду, но Артур отпросился, сказавшись больным, причем не слишком соврал. Стоило только представить, как он входит в просторный, устланный мрамором вестибюль, как шаги его отражаются эхом от купола потолка, желудок сводило судорогой.

Однако следующее дежурство выпадало на пятницу, с часу до семи, а о втором пропуске не могло быть и речи. Миновав обшарпанные, окованные бронзой двери двадцатифутовой высоты, Артур приостановился на пороге библиотеки и бросил взгляд в сторону особого фонда.

Чтобы попасть в особый фонд, следовало обогнуть ореховую стойку справочного бюро в глубине вестибюля, а потом подняться по винтовой лестнице кованого железа на французский балкон этажом выше. Там, наверху, на втором этаже, хранилище отделяла от балкона целая стена из листового стекла в свинцовых переплетах. Сквозь старое, волнистое, словно подтаявшее стекло всякий, кто двигался по хранилищу, выглядел будто пловец под водой, подернутой рябью.

Зал по ту сторону стеклянной стены представлял собой просторное прямоугольное помещение с иссиня-серым сланцевым полом и окнами-бойницами в глубоких амбразурах, как будто для обороны хранилища от орд неучей могли потребоваться лучники. Вдоль стен высились стеллажи с ценными книгами... однако самые редкие, невосполнимые экземпляры хранились в отдельном шкафу, под замком. В число таковых входила и жемчужина коллекции колледжа Рэкхема, мемуары Еноха Крейна, повешенного в Нью-Гэмпшире за «сговор с диаволом» в тысяча семьсот первом. Во исполнение просьбы Крейна, после казни книгу переплели в его собственную выдубленную и высушенную кожу, а томов в переплетах из человеческой кожи, кроме нее, на всю Новую Англию насчитывалось всего пять: два – в Гарварде, один – в Бостонском атенеуме^[13], один – в Дартмуте и еще один – в УМО. Всем сердцем любивший, жевавший новые, необычные слова, будто тянучки, Артур даже помнил специальный термин для обозначения подобных книг: «Антроподермическая библиопегия»... с одной стороны, слова эти звучали научно, с другой же – несколько грязно, словно описывали какое-то немыслимое извращение, а вовсе не область переплетного дела.

В первые недели триместра он долгое время проводил в особом фонде один и, надев перчатки из белого хлопка, очищал книги от пыли, осматривал на предмет заражения чешуйницами, книжной вошью, плесенью. Те, что в плохом состоянии, подлежали ремонту и реставрации. У Артура имелась синяя папка с полным каталогом собрания, и с назначением старшим над студентами-библиотекарями он получил эффектное, романтическое поручение – скопировать все данные каталога в новенький компьютер IBM/DOS, заодно занося туда и данные о состоянии каждого тома на текущий момент. В статье, напечатанной «Подомаквасси рекорд», эта работа описывалась как нечто из «Военных игр»^[14], сродни взлому компьютерной сети Пентагона, но в действительности больше всего походила на мытье полов зубной щеткой: результативность если и выше, то ненамного.

В тот день Артур, не желая приближаться к драгоценным старинным книгам, не собирался даже переступать порог особого фонда. Сильнее всего ему хотелось уберечь книги от себя самого: казалось, для них он куда опаснее любых насекомых и сырости. Отметив приход, он около часа расхаживал среди полок с тележкой, расставляя по местам возвращенные книги. Бродя по проходам, он обнаружил один из трех экземпляров «Ангелов-убийц»^[15] Майкла Шаары в твердом переплете, убедился, что это второе издание с картами боевых действий на форзаце и нахзаце, и уложил книгу в тележку. Спустя еще минут десять туда же отправилось первое издание «Избранных рассказов» Кэтрин Портер^[16] и слегка потрепанный экземпляр первого издания «Кинозрителя»^[17] Перси. По прикидкам Артура, все, что он намеревался украсть, стоило долларов около пятисот, но главное, наличествовало в нескольких экземплярах – то есть украденного вполне могли не хватиться еще многие годы.

Вернувшись к контрольному столу у выхода, Артур отыскал перовой резак, извлек из-под корешков отобранных книг магнитные полоски, уложил книги в рюкзак с учебниками и продолжил дежурство. К шести вечера в библиотеке, кроме него, не осталось почти никого: большая часть студентов перебралась в кафетерий. Под конец смены Артур ускользнул в отдел периодики и занялся кое-какой домашней работой, не имевшей ни малейшего отношения к учебе.

Массивные блоки машин для чтения микрофиш, как обычно, поблескивали жестью, стеклом и железом в отведенной им полутемной нише. К одной из них и подсел Артур с полудюжиной пленок, микрокопиями всех номеров «Портленд пресс геральд» с 1987 по 1989 год. Его мать провела в заключении три года, однако с Найсуондерами он прежде, до нынешнего сентября, не сталкивался, а это значило, что Дафна Найсуондер соседствует с матерью всего пару месяцев.

Зарядив в проектор первую из катушек, за май – июнь восемьдесят девятого, Артур повернул ручку, и сама история помчалась по экрану, словно окошки ярко освещенных вагонов в ночи. Зернистые черно-белые фотоснимки: Джордж Буш, Мануэль Норьега, Дэнни Де Вито, Арнольд Шварценеггер... «Кока – непревзойденные ощущения»... «Армия: будь кем можешь быть»... «“Сега Джинезис” изменит твой мир навсегда»...

Мысленно он приготовился просматривать статьи не меньше часа, но стоило ему полистать газетные страницы всего минуту-другую – и вот оно, первое упоминание об искомом, на последних страницах одиннадцатого номера «Геральд» за июнь:

Артур поспешил отыскать пленку за март – апрель. Катушки тоненько засвистели, завертелись, отматываясь в прошлое, к шестнадцатому марта. Вначале Артур прочел изначальную статью – на первой полосе, но без подробностей, а потом и более развернутый отчет о происшедшем, опубликованный на следующий день.

Как выяснилось, Дафна Найсуондер у себя в кухне, слушая радио, фасовала фунт порошка по отдельным пластиковым мешочкам, попутно подмешивая в порошок разрыхлитель для теста, и тут к ее порогу подошел почтальон, Альберт Фраун. В обеих руках он держал громоздкий, увесистый сверток, а дверной звонок у Найсуондеров не работал по меньшей мере два года, и вместо того, чтоб постучать, почтальон толкнул дверь коленом. Новичку на службе доставлять почту на Редди-лейн, в Гоган, Фрауну довелось впервые... а еще он был черным.

Незадолго до этого массачусетскому поставщику Дафны пришлось обменяться парой слов – и выстрелов – с Приречной Братвой, бандой, подмявшей под себя большую часть торговли тяжелыми наркотиками в районе Бостона и нацелившейся наложить лапу на всю торговлю порошком в Новой Англии. После чего партнер предостерег Дафну: «Берегись – бляху засветит, чтобы в дом попасть, и конец тебе, тупой деревенщине». Ясное дело, взглянув на двадцатитрехлетнего чернокожего в синей униформе, с длинным коричневым свертком, прижатым к груди, Дафна Найсуондер тут же узнала в нем стрелка из Приречной Братвы с дробовиком в коробке. Первую из девятимиллиметровых пуль она выпустила Альберту Фрауну в лоб, но промахнулась, зато еще три угодили бедняге-почтальону в колено, в голень и в щиколотку.

От полиции Дафна оборонялась почти до ночи, обещая пристрелить первого же из «чертовых Барни Файфов^[18], кто сунется», прямо сквозь дверь. Сдалась она только в половине десятого вечера, после того как по Пятому каналу объявили очередные выигрышные номера «Пауэрболла» – билеты проверила, убедилась, что ничего не выиграла, и вышла с поднятыми руками, объявив: день нынче, дескать, не мой.

Стоило Артуру добраться до перспектив выздоровления Альберта Фрауна (обнадеживающих, хотя хромым он, вероятнее всего, останется на всю жизнь), за спиной раздался голос Вана:

– Ты в доме с названием хоть раз был? Это ж даже не дом – имение, мать его, целое!

Артур, вздрогнув от неожиданности, обернулся назад. Ван наклонился к нему, сощурился, вглядываясь в экран машины для чтения микрофиш, однако Артур, будто бы между прочим, нажал клавишу перемотки.

– О чем ты? – спросил он.

Ван выпрямился.

– О Колине Рене. Пошли. Девчонки снаружи ждут. Мы домой к нему едем. Он хочет какие-то опыты над нами с Донной проделать, проверить наш экстрасенсорный потенциал. И вы с Элли туда тоже приглашены.

– С чего бы это? – удивился Артур, извлекая из машины кассету с микрофишами.

Если б он и вознамерился рассказать кому-нибудь о своей беде, то в первую очередь Вану, но к этому Артур еще не был готов. Казалось, он вывалялся в грязи и теперь охвачен загадочной, смутной боязнью запачкать кого-то еще... особенно друга. Вдобавок к этому страху примешивались опасения, как бы рассказ обо всем не сделал сложившееся положение реальнее прежнего, хотя реальнее вроде бы уже некуда.

– Колин говорил, ему требуются двое ребят безо всякого паранормального дара, а я сказал, что человека бездарнее тебя в этом смысле не знаю, – пояснил Ван.

– Не могу с этим спорить, но Элли-то отчего? Откуда тебе ее возможности знать? Вдруг она – все равно что Ури Геллер^[19], только женского пола?

– Хрен-те, не умеет эта девчонка мыслей читать. Прочла бы мои, вообще бы со мной разговаривать перестала.

– О, Ван, что у тебя в голове, ей известно, можешь не сомневаться, – заверил его Артур.

– Вот дерьмо-то, – пробормотал Ван и вправду здорово покраснел.

Глава 6

Двора перед домом Колина не имелось: дом окружал целый парк. Обширные, заросшие деревьями и кустарником угодья окружала сложенная из дикого плитняка стена без малого восьми футов в высоту. Кусты терновника, благодаря которым усадьба и получила название, сгрудились внутри, у самой стены – черные, шипастые, по-осеннему голые. Направив «христомобиль» к въезду, украшенному каменными колоннами, Артур заметил пару кованых драконов, восседавших на их верхушках, и потом не раз гадал, что это – случайное совпадение или как.

При всем при том сам дом оказался на удивление скромным двухэтажным кирпичным зданием в федеральном стиле^[20], только-только вмещавшим семью из восьми человек с дюжиной слуг. Аспидная кровля отливала в точности той же самой сизой ледяной синевой, что и океан, видневшийся в просветах между деревьями за домом.

Гурьбой вывалившись из машины, Артур, Ван и девчонки поднялись на крыльцо по гранитным ступеням, обычным для зданий суда, выстроенных в девятнадцатом веке. Колин распахнул парадную дверь, прежде чем кто-либо успел постучать в нее массивным бронзовым кольцом. Бритая голова его поблескивала над воротом заправленной в джинсы черной водолазки, точно пуля.

Артур запрокинул голову, разглядывая белые дорические колонны, подпиравшие крышу портика, и огромное, в форме веера, окно над парадной дверью, затейливой, будто от Тиффани.

– У твоего деда такая куча денег? – спросил он и сразу же понял, насколько бестактен сорвавшийся с языка вопрос.

Однако Колин не повел даже бровью.

– Богат не тот, у кого много, а тот, кому хватает, – ответил он, впуская гостей в вестибюль.

Да, не в прихожую – в вестибюль: пол вымощен крупными, грубыми плитами камня, к галерее второго этажа ведет плавно изогнутая лестница темнейшего красного дерева...

– А чем твой дед занимался? – полюбопытствовала Донна.

– Написал книгу, не изданную до сих пор, – ответил Колин, – только больших денег на ней, по-моему, не нажил.

– О чем? – заинтересовался Артур.

– Об искусстве промывки мозгов, – объяснил Колин.

– Как ей не поддаваться?

– Нет, – отвечал Колин, – как ее применять. Он во Вьетнаме служил, военным психологом. И написал справочник, как полностью, в буквальном смысле слова, уничтожить кого-либо психологически.

Последовав за Колином Реном, все они оказались в кухне – громадной, точно кухня не самого маленького ресторана. Здесь женщина лет под сорок разгружала вместительную промышленную посудомойку, а за столом, на островке посреди комнаты, сидела, склонившись над грудой книг и бумаг, девчонка. Костюм Гвен Плебс (впрочем, ее имени Артур еще не знал) составляла рубашка легкого хлопка поверх футболки с треугольным вырезом и громадные очки в черной пластмассовой оправе. Поразмыслив, Артур решил, что она оканчивает школу. Расшнурованные хайтопы «Конверс» от доктора Джея^[21] на ее ногах выглядели настолько старыми, словно тоже перешли в выпускной класс. На столе перед девчонкой лежали раскрытые «Начала анализа», однако девчонка, отложив в сторону домашнюю работу, увлеченно решала кроссворд.

Войдя, Колин поздоровался с женщиной у плиты – очевидно, девчонкиной матерью. Сложена она была точно так же, разве что фунтов на двадцать тяжелее да лет на двадцать постарше, и даже очки на самом кончике носа носила точно такие же. В ответ на приветствие она по-матерински чмокнула Колина в щеку, водрузила на плиту чайник и спросила, не хочет ли кто-нибудь чаю или какао.

– Кто это, Колин? – не отрывая глаз от кроссворда, осведомилась девчонка. – Ваша группа по изучению Библии?

– Бери выше, Гвен: экстрасенсы, – ответил Колин. – Вот эти двое, Донна и Ван, умеют мысли друг друга читать.

– Глядите, эктоплазмой весь дом не заляпайте, а то самим отмывать придется. Маму я домой отвезу, как только кекс с корицей в духовке дойдет.

Значит, мать Гвен здесь в прислугах, а сама Гвен как минимум доросла до получения прав? Неловкость, охватившая Артура, невольно залюбовавшегося изящным изгибом ее шеи, не говоря уж о том, как Гвен вильнула задом, устраиваясь поудобнее на табурете, несколько улеглась. Даже дешевые, захватанные жирными пальцами очки Гвен и те внушали подлинное восхищение: так и хотелось, сняв их с ее носа, протереть стекла полой рубашки...

– Стрип, – остановившись за полшага от дверей в коридор и обернувшись к Гвен, сказал он.

Гвен, заморгав, подняла взгляд.

– Чего? Стриптиз? Не на первом же свидании.

– Нет, – покачав головой, откликнулся Артур. – Двенадцатое по вертикали, пять букв. Кое-что забавное в воскресной газете. Ответ – «стрип». Ну, комикс кадров из трех-четырех, вроде «Гарфилда», понимаешь?

– А-а! – сообразила Гвен и принялась вписывать ответ в клетки. – Спасибо!

– Обращайся, если что.

С этим Артур наконец вышел из кухни.

Вдоль одной из стен библиотеки тянулись вишневые книжные шкафы под потолок – восемнадцати футов в высоту. Противоположная стена представляла собой ряд французских окон, открывавших вид на каменистый мыс и холодную синеву залива, изборожденного белыми пенными гребнями волн. Вереницу французских окон надвое разбивал сложенный из камня камин. Возле стены справа от двери стояло странное пианино: в отверстии за откинутой панелью над клавишами виднелся рулон бумаги, натянутый на валики, усеянные множеством шпеньков, – ни дать ни взять музыкальная шкатулка, причем самая большая в мире. Над пианино, вплотную один к другому, висели остекленные ящички с бабочками, по две-три в каждом. Бабочки словно из кованой бронзы, бабочки с радужными крылышками из серебра с хромом...

Не сообразив, куда бы тут примоститься, Артур уселся на банкетку у пианино, под живописным мемориалом в память о геноциде бабочек. Судя по всему, здесь, в этой комнате, он был беднее всех. Отец Элли Шайнер в свое время играл за «Даллас Ковбойз», затем провел десять лет в Конгрессе, а потом стал кем-то вроде лоббиста и теперь владел летним домом в Кеннебанкпорте, таунхаусом в округе Колумбия и особняком в Хьюстоне. Макбрайды на бедность тоже не жаловались: их отец владел телевизионной станцией и несколькими региональными газетами на Глубоком Юге.

Дальнюю часть библиотеки занимал массивный вишневый стол, обтянутый кожей. Обогнув его, Донна принялась осматривать деревянный шкафчик с застекленными дверцами, футов восьми в высоту. Артуру подумалось, что внутри, вероятнее всего, хранятся какие-то диковины, возможно, немалой цены, и уж точно не предназначенные, чтоб их трогали. Однако Донна принадлежала к тем, кто считает, что в крайнем случае лучше попросить прощения, чем разрешения, хотя, если вдуматься, просить о чем-либо удосуживалась нечасто. Распахнув дверцы, она извлекла из шкафчика военную каску – защитного цвета, в пятнах ржавчины, с алой звездой спереди, нахлобучила ее на голову и снова склонилась к шкафчику. На сей раз ей подвернулся под руку слесарный молоток с шаровым бойком и пробковой рукоятью.

– Так в чьей армии твой дед, говоришь, служил? – для пробы взмахнув им, спросила она и, вытянувшись в струнку, щелкнув каблуками, вскинула руку кверху в нацистском салюте, а свободной рукой прижала молоток к груди, будто винтовку. – Дзыг Файль!

– Каска не нацистская, а русская. Принадлежала самому Вольфу Мессингу, личному ясновидцу Сталина. Хотя, возможно, он ни разу ее не надевал. А молоток – орудие убийства из того самого «Дома смерти» в Лос-Фелиз. Известен он тем, что приносит несчастье. Дом известен, не молоток. Думаю, дед понадеялся, что и в молотке сохранится хоть какая-то, хоть крохотная искорка зла, но, увы, просчитался.

Донна, поморщившись, вернула молоток в шкаф.

– Что это все за дребедень? – спросила она, нагнувшись к нижним полкам.

– Хранилище редкостей. Личная Кунсткамера деда. Дед постоянно охотится за куклами, в которых вселяются злые духи, за снимками НЛО и тому подобным. Сейчас он – вроде как энтузиаст всякой мистической хрени, а раньше многие годы то преподавал всякую мистическую хрень, то исследовал всякую мистическую хрень по поручению правительства.

– Ну, а тебя-то как к деду жить занесло? – спросил Ван.

– Мать собралась уйти от отца и не придумала ничего лучшего, как сообщить ему об этом, когда оба ехали в семейном «порше». А отец взял да свернул с трассы в пропасть на ста десяти милях в час. Но это, конечно, только предположения. Как там на самом деле все получилось, наверняка, разумеется, не скажет никто. Может, отец просто москита решил прихлопнуть и не справился с управлением.

– Господи Иисусе, – выдохнул Ван. – Прости, бога ради. Ужасный, конечно, случай...

– Еще бы, – кивнул Колин, – «порш»-то был – классика.

Тем временем Донна вытащила из шкафа катушку кинопленки в обшарпанном жестяном футляре и сощурилась, вглядываясь в поблекший ярлык.

– «Визит... капрала... Хондо», – прочла она и подняла взгляд. – Что это, Колин? Порнуха твоего дедушки?

– Мой дед действительно со странностями, – мягко ответил Колин.

Все в изумлении умолкли.

– А заснят здесь, – продолжил Колин, указывая на пленку, – один из последних в серии экспериментов «Филипп» – тех, проводившихся военными здесь, в Америке. Вдохновленных работой канадских ученых, Уиттена с Оуэном.

– Эксперименты серии «Филипп»... Что это? – заинтересовалась Элли.

– В начале семидесятых группа исследователей из Торонто затеяла эксперимент с вымышленным духом. Придумали персонажа по имени Филипп Эйлсфорд, сочинили историю его жизни, нашпигованную намеренными ошибками и откровенной чушью, а потом начали устраивать спиритические сеансы, на связь его вызывать. И вызвали. Смех смехом, а вызвали. Их Филипп мог поднять в воздух столик. Мог притушить свет, захлопнуть ставни на окнах, понизить температуру на десять – двадцать градусов. Все это чистая правда, хотите – проверьте. В подтасовках их так никто и не уличил. Ну, а мой дед со своей исследовательской группой повторил этот эксперимент в Лэнгли. Выдумав собственного духа, большого любителя шуток, и окрестив его капралом Элвудом Хондо.

– И что этот Хондо мог делать?

– А вот, все здесь, на пленке. Надо как-нибудь собраться вместе и посмотреть.

Пока остальные разговаривали о духах, Артур принялся изучать странное пианино. Железный рычаг, переключающийся с «ВКЛ.» на «ВЫКЛ.», еще рычаг с надписью «ТЕМП»... Стоило ткнуть рычаг пальцем, клавиши пианино вдруг ожили, забренчали, вызванивая какую-то рубленую, бешеную сонату. Сдавленно вскрикнув, Артур шарахнулся прочь, да так, что едва не свалился с банкетки, а клавиши все скакали вверх-вниз, однако музыка становилась все тише и тише. Казалось, накокаиненный полтергейст выдыхается, впадает в оцепенение.

– Он здесь! – завопил Ван, спеша укрыться за массивным столом и увлекая за собой Элли. – Хондо здесь, среди нас!

Элли взвизгнула, но вовсе не от испуга – скорее уж с удовольствием.

– Это же пианола. Ну, механическое пианино, – пояснил Колин. – Чтоб играло, на педали жать нужно. Если кому не нравится Моцарт, у нас и другие рулоны есть. По-моему, в коллекции деда имеется даже буги-вуги.

За разговорами он успел переместиться к обтянутому зеленым сукном карточному столу, какого не постыдились бы и европейские казино, и принялся искусно, одной рукой, тасовать выуженную откуда-то колоду карт.

– Ладно, давайте начнем. Если все возьмутся за дело всерьез, думаю, успеем доказать существование экстрасенсорного восприятия как раз к кексу с корицей.

* * *

Устроившись у противоположных краев карточного стола, Донна с Ваном взялись за чтение мыслей. Колода Зенера состояла из двадцати пяти карт с пятью символами: квадрат, круг, звезда, какие-то волнистые линии и знак «плюс». Ван, вытащив карту наугад, пристально глядел на нее, Донна говорила, что́ это, на ее взгляд, за карта, а Колин, вооружившись блокнотом, вел счет верным и неверным ответам.

Поначалу у Донны с Ваном дело не ладилось. Элли, встав за спиной Донны, принялась разминать ей плечи.

– Ничего, ничего, все o’кей. Сегодня Сатана тебя оставил, а завтра, глядишь, снова о тебе вспомнит.

– Треугольник, – объявила Донна.

– Нет в этой колоде треугольников, дура, – устало откликнулся Ван.

Донна, нацепив зеркальные темные очки, коснулась пальцем виска.

– Голова разболелась. Не удивлюсь, если и кровь из носу потечет. Чтение мыслей у обладателей паранормальных способностей вечно кровью из носа заканчивается. Общеизвестный факт, подтверждаемый многими-многими фильмами.

С этим она забрала у Вана колоду, и после пары промашек близнецы разошлись, выдали десять верных ответов подряд.

– Ну вот, пошло дело, – констатировал Колин. – Ван, ты что чувствуешь? Будто сам в голове у сестры или, скорее, она тебе свои мысли в голову впихивает?

– Или... это я так, в порядке гипотезы... как будто ты видишь отражения карт в очках Донны? – добавил Артур.

Ван потянулся через стол, схватил колоду карт и швырнул ею в Артура.

Однако Колина это ничуть не обескуражило.

– О, разумеется, теперь-то, после того как Артур вас раскусил, все очевидно. Но ведь тогда, в кафетерии, вы кое-что выдали, так?

– Ясное дело, – подтвердил Артур, – там они мухлевали хитрее. Эй, Ван, как на вашем тайном близнецовском языке – том самом, жутко похожем на луизианский креольский, – будет «трепло бесстыжее»?

– Касс тва, – ответил Ван.

– Какая жалость, – без малейшего разочарования в голосе пробормотал Колин. – Я-то надеялся научно доказать существование экстрасенсорного восприятия уже сегодня.

– А давайте я с картами Зенера попробую! – не узнавая себя самого (в последние дни он успел начисто позабыть, что такое радость), предложил Артур. – Я готов проникнуть в чьи-нибудь глубочайшие, мрачнейшие тайны!

– Да? А вот посмотрим, – поддразнила его Гвен, остановившаяся в дверях с подносом. На подносе высился кекс, а поверх него стояли кружки с какао.

– Ребята, это Гвен. Гвен Плебс, – представил ее Колин.

– Не слушай его, – вмешался Ван. – Никакой ты не плебс, детка. Давай тащи кекс сюда.

– Это ее фамилия, дебил, – догадалась Донна. – И не командуй ею, как прислугой какой-то.

– Я и есть прислуга, – возразила Гвен.

– Ничего подобного. Домоправительница у нас – твоя мать, – поправил ее Колин.

– Вопрос только во времени, – вздохнула Гвен. – До матери домоправительницей у вас служила бабушка. Когда бы кому из Ренов ни потребовалось подтереть зад, рядом всегда стоял кто-то из Плебсов с туалетной бумагой.

С этим она поставила поднос на карточный стол, и все принялись разбирать угощение. В каждой кружке плавало по зефирине – громадной, с кубик Рубика величиной. Как и все остальное в Терновниках, эти зефирины казались потрясающе великолепными, но в то же время слегка неправдоподобными.

– Давай, Оукс, – велел Колин. – Ваша с Гвен очередь.

Тут у дверей заиграло пианино. Оглянувшись, Артур обнаружил за клавишами Элли, причем она не просто жала педали, а вправду играла, в который раз отправив вервольфов бродить по Лондону^[22].

– Рисковый, однако, поступок – решать кроссворд из пятничной «Нью-Йорк таймс» ручкой, – заметил Артур, собирая с пола карты Зенера.

– Ну, если это, по-твоему, риск, свидания с тобой – наверняка сплошные приключения, – парировала Гвен.

Донна расхохоталась в голос.

– Да, Артур, раскусила она тебя! Элли, с какой вероятностью Оукс до сих пор девственник?

– Может, Артура ты и раскусила, – заметил Ван, – но Элли всех остальных насквозь видит. Магистерский курс статистического анализа изучает с семнадцати лет. Лично я это нахожу оскорбительным. Быть красивее и в то же время умнее друзей – неприлично. Нельзя. Иначе они упадут духом и отправятся искать себе ровню.

– Со статистикой никакие паранормальные способности не нужны, – откликнулась Элли. – Обширный набор данных гораздо надежнее карт Таро!

Вновь ударив по клавишам, она запела:

Ван застонал, стиснув виски ладонями.

– Рифмовка... схема рифмовки не та, – с запинкой, страдальчески забормотал он. – Прекрати, Элли... прекрати! Уоррена Зивона я люблю, а тебя... тебя просто слушать больно!

Донна слегка взмахнула рукой, приветствуя Гвен.

– Донна Макбрайд, – представилась она, – а вон тот – мой гомункул, Донован.

– Мы – близнецы, – пояснил Ван. – Вот хотел, хотел же сожрать ее еще в материнской утробе!

– Я – Эллисон Шайнер, – пропела Элли, – из техасских байю, и – шестьдесят три процента – тебя полюблю!

– Может, приступим? – вмешался Артур, встряхнув картами Зенера над плечом.

Необходимость делить Гвен с остальными раздражала его не на шутку: они-то куда интереснее, веселее, чем он! Что он такое? Не отвязный чудак вроде Донны с Ваном, не ослепителен, как Элли, и до изощренного инопланетного интеллекта Колина ему далеко. Как же порой утомительна дружба с яркими личностями!

Однако Гвен широко улыбнулась ему, сдвинула большим пальцем очки к переносице.

– Ладно, приступим. Посмотрим, нашла ли я уже ход в твою, Артур Оукс, голову!

– Ну, в этом, по-моему, можно не сомневаться, – пробормотал Артур.

Взглянув на верхнюю карту, он поднял глаза, однако не выдержал взгляда Гвен (правду сказать, у него просто дух захватило), заморгал, снова взглянул на карту.

– Звезда, – объявила Гвен.

– Нет, – ответил Артур, еще раз окинув взглядом знак «плюс».

– Я говорю, ты – звезда. Звезда науки, очевидно же. Квадрат?

– Извини, нет.

– Да я своих сил в ход еще не пустила. Я спрашиваю, ты – квадрат?^[23]

– Если в смысле старомодности, да. На старофранцузском ради забавы читаю.

– Вот и славно, – отозвалась Гвен. – Я – тоже квадрат, только в смысле самоуверенности. Или бесхитростности. Сам видел: кроссворды из «Нью-Йорк таймс» ручкой решаю.

Артур не сумел сдержать смеха.

– Брось, старина. Давай отгадывай всерьез.

– Кр-р-р...

Артур отрицательно качнул головой.

– Р-р-р... плюс!

– Верно.

– Ого! – воскликнул Колин. – Парапсихологический потенциал у вас просто зашкаливает!

Конечно же, Колин их поддразнивал, но следующий символ (квадрат) Гвен назвала верно и следующий за ним (снова плюс) – тоже. После пяти точных попаданий подряд Артур снова рискнул взглянуть Гвен в глаза.

Гвен изучала его. Это казалось пугающим и в то же время прекрасным. Глаза ее оказались не то чтобы карими – по краешкам скорее зелеными, бледно-бледно-зелеными, будто смотришь сквозь стенку бутылки из-под «Кока-колы», однако еще в них виднелись прожилки, поблескивавшие золотистой фольгой. Охваченный радостью, Артур перевел дух, но тут же вспомнил о фотографии с заточкой у самого глаза матери и не на шутку устыдился этой минутной радости.

– Полароид, – сказала Гвен.

– А?

Гвен покачала головой:

– Прости. Мне вдруг почему-то представился недодержанный полароид. Давай еще раз. Волнистые линии?

– Мм-мгм, – промычал Артур, внезапно утратив дар речи.

– Неплохо справляетесь, – отметил Колин. – Уже шесть попаданий кряду. Приближаемся к статистической релевантности... мм... просто секси! Ты, Гвен, силой мысли раздеваешь его догола!

– Оставь свои двусмысленности при себе, Рен, – огрызнулась Гвен.

Из следующих двенадцати символов она верно назвала девять, однако вскрывать новые карты Артуру уже не требовалось: он и без этого понял, что Гвен читает его, словно раскрытую книгу.

Глава 7

Вторую половину воскресенья Артур, охваченный нарастающим напряжением, безуспешно корпел над простеньким переводом «Жития святого Обена». Каждая фраза теряла всякий смысл уже на полпути. Продираясь от одного слова к другому, Артур никак не мог связать их во что-либо содержательное: краденые книги, лежавшие стопкой у края кухонного стола, маячили на периферии зрения.

Джейн обещала, что Тана явится за добычей в воскресенье, после обеда, однако не уточнила, во сколько. Чем дольше Артур ждал, тем ему становилось хуже. Забыв включить свет, он продолжал работу, пока волна предвечерних теней не поднялась, не хлынула в окна, залив кухню сумраком. В конце концов читать сделалось невозможно. Дотянуться до выключателя сидя Артур не мог, но даже не подумал подняться на ноги. Будь он помладше, ускользнул бы в спальню, спрятался под одеялом, но ничего, сидеть в тишине, в полумраке кухни, пожалуй, немногим хуже.

Когда в парадную дверь постучали, горло Артура перехватило так, что ему показалось, будто он не в состоянии сделать вдох. За дверью, с деланым безразличием на веснушчатом лисьем лице, покачивая поднятой кверху на раскрытой ладони коробкой с пиццей, стояла Тана Найсуондер.

– Ужинал? – поинтересовалась она.

– Нет, – признался Артур.

Тана протянула ему коробку.

– Крылышки без костей, – пояснила она. – Все тебе.

– Даже не знаю, сумею ли съесть их, – пробормотал Артур. – Плохо мне что-то.

– Ничего, аппетит вернется, – заверила его Тана. – Неважно, что ты там сделал... или с тобой проделали.

Прозвучало это, словно нечто, усвоенное отнюдь не понаслышке.

– Спасибо.

Поставив коробку с пиццей на чугунную батарею слева от входа, Артур вернулся в кухню за книгами. Казалось, он поднимает со стола связку динамита – старого динамита, «пропотевшего» капельками нитроглицерина, готового сдетонировать от любой неосторожной встряски. Тана ждала его там же, где он ее оставил, в прихожей.

– В следующее воскресенье приеду снова, – предупредила она. – К тому времени приготовь еще что-нибудь.

Как только она, хлопнув сетчатой дверью, ушла, Ван, выглянувший из своей спальни, уставился ей вслед, проводил ее взглядом до невзрачного «Цивика» со световым коробом «Заткнись и Жри» на крыше, оставленного по ту сторону улицы. Заметил ли он стопку книг у нее под мышкой, оставалось только гадать, но стоило Вану, повернув голову, заметить коробку с крылышками, глаза его загорелись огнем.

– Заказал доставку из «Заткнись и Жри» и даже не спросил, не нужно ли мне чего? – обиженно протянул он. – А я-то думал, друзей не забывают...

– Забирай, – откликнулся Артур. – Сам не пойму, зачем заказал их. Аппетита нет совершенно.

Бледный лоб Вана пересекла морщинка.

– Ты o’кей? Температуры с виду вроде бы нет.

– Переводов куча, а времени мало, – объяснил Артур.

Ван степенно огладил несуществующую бороду.

– Отдохнуть тебе нужно. Расслабиться. Хотя бы с той малышкой, Гвен Плебс.

Артур раскрыл было рот, но, так и не сказав ни слова, отправился назад в кухню. Ван хрипло, кудахчуще захохотал ему вслед.

В следующую пятницу Артур вынес из библиотеки первые издания «Жизней Дьюбина» Маламуда^[24], «Бегущего» Ротштейна^[25] и «Благодетеля» Зонтаг^[26]. Спустя еще неделю его добычей стали первое издание «Хороших новостей» Эдварда Эбби^[27] в твердом переплете, экземпляр «Лоскутушки из страны Оз» Баума, по крайней мере, с виду казавшийся старым, и замечательное пятое издание толкиновского «Фермера Джайлса из Хэма». Последнюю книгу, не слишком толстый, прекрасной сохранности томик в твердом переплете со сказочным деревом на суперобложке, красть было особенно совестно, однако в библиотеке имелось еще четыре экземпляра, так что пропажи никто не хватится.

К тому времени наступила середина октября. Воскресным вечером Тана явилась за второй партией краденого и на сей раз привезла Артуру холодную гавайскую пиццу. Взвесив книги в руке, она пригляделась к корешкам переплетов.

– Эти хоть что-нибудь стоят? – спросила она.

– «Фермер Джайлс», на мой взгляд, просто бесценен.

– Те, прошлые, оказались полным фуфлом, – заметила Тана, еще раз взвесив книги в ладони. – Джейн жаловалась, еле бензин до Бостона оправдали.

– Может, тот, кому Джейн их продает, догадывается, что ее легко обмануть? Откуда тому, кто сроду книг не читал, знать, сколько какая стоит?

Глаза Таны полыхнули огнем.

– Моей сестре не нужно читать телефонную книгу, чтобы тебе по морде ею надавать. Вот для тебя урок будет...

После ее ухода Артур уселся за кухонный стол и начал снимать с холодного ломтя пиццы кусочки ананаса. Стоило ему задуматься, что за мазохистам таким требуется пицца с фруктами, на стене зазвонил телефон.

– Эй, – заговорил Колин, не удосужившись даже сказать «привет», – хочешь увидеть кое-что вправду жуткое?

Глава 8

Пленку в проектор зарядил Луэллин Рен лично. Как выяснилось, их компании предстояло посмотреть не просто какое-нибудь жуткое кино, но фильм с самим Луэллином в главной роли.

Дедушка Колина присоединялся к их посиделкам в библиотеке вовсе не всякий раз и даже нечасто. Однако многие годы спустя, стоило вспомнить, как они почти ежедневно собирались в Терновниках, чтобы вместе взяться за домашние задания, или поужинать, или проверить друг друга на паранормальные способности, Артуру неизменно казалось, что старик частенько расхаживал среди них какое-то время, греясь у очага их увлеченности... хотя, возможно, дела обстояли наоборот. Возможно, он согревал гостей сам.

Худощавый, невысокого роста, он сыпал словечками вроде «класс!» или «шикозно!», будто мальчишка-газетчик из 1940-х, каким-то образом угодивший в тело старика. Любой предмет, извлеченный из его Кунсткамеры, служил началом для оживленной часовой беседы, полной экскурсов в историю, психологию и литературу. Однажды вечером Донна отыскала на полках шкафа гагатовую шкатулку, украшенную золотой филигранью. Внутри, в боковом выдвижном ящичке, обнаружился набор небольших пыльных костяных фигурок. Предназначалось все это для древнеегипетской игры «Сенет», по словам Луэллина, символизировавшей путешествие из одного мира в другой, а фигурки оказались косточками фаланг пальцев скелета.

В другой раз Донна извлекла из шкафа длинноствольную винтовку и, вскинув ее к плечу, прицелилась в дальнюю стену. При виде оружия Луэллин, сидевший за столом рядом с банкой из-под леденцов, полной экседрина (обезболивающее он уписывал, будто «Эм энд Эмс»), просиял, в радостном удивлении поднял брови.

– Чья она? Ли Харви Освальда? – полюбопытствовала Донна, прижавшись щекой к прикладу, словно задумала всадить пулю в пианолу возле дверей.

– Нет, однако ты не так уж далека от истины, – отвечал Луэллин. – Из этой винтовки некий внештатный преподаватель английского с кучей психических расстройств в анамнезе пытался убить кандидата в Сенат, Грега Стилсона. Стрелок – звали его Джоном Смитом – предположительно обладал даром ясновидения и совершенно точно страдал раком головного мозга. При вскрытии в его голове обнаружили опухоль величиной не меньше твоего кулачка... Бог ты мой, вот экспонат вышел бы для Кунсткамеры! Раковая опухоль Джона Смита! Интересно, не прячут ли ее где-нибудь замаринованной в банке?

– А мои родители любили Грега Стилсона, – сообщила Элли. – Папа организовывал пару встреч с ним – говорил, при такой мощной поддержке независимых с белыми протестантами он и президентом стать может... Жаль его, очень жаль. Попытка покушения, ужасный посттравматический стресс, в итоге самоубийство... с тем же успехом Джон Смит мог бы вправду его застрелить.

– А как по-твоему, того ребенка посттравматическим стрессом не накрыло? – вмешался в разговор Ван. – Того, которым Грег Стилсон прикрылся от пули Джона Смита?

– Не слушайте его, – проворчала Донна. – У Вана просто куча чуши левацкой в голове. На самом деле Стилсон хотел ребенка спасти, оттолкнуть с линии выстрела. Раш Лимбо^[28] в своей передаче дал полный анализ случившегося, все по полочкам разложил.

Артур от комментариев воздержался. Его мать, пикетируя один из митингов Стилсона, угодила под арест, и, по ее мнению, со Стилсона вполне сталось бы поедать детишек за завтраком.

Голова семидесятилетнего Луэллина представляла собою кунсткамеру не хуже шкафа с диковинками. Казалось, знаниям его нет границ. Он коллекционировал бабочек и рулоны для пианолы. Свободно ориентировался в современных психологических доктринах... а также в шведском кино, сыроварении и религиозных воззрениях бушменов-къхунг. Предпочитал Фрейду Юнга и с пугающей уверенностью заявлял, что в Лос-Аламосе в тот день, когда Оппенгеймер взорвал первую Бомбу, присутствовали нейтральные наблюдатели от инопланетян.

Сегодня Луэллин с Колином устроились возле массивного железного проектора «Белл энд Хауэлл» шестидесятых годов, Элли подвешивала перед столом небольшой школьный киноэкран, Донна с Гвен расставляли рядком перетащенные от карточного стола табуреты, а Ван, развалившийся на банкетке у пианолы, покуривал «Собрание» Луэллина, любуясь табачным дымком, струившимся к потолку.

Пока Колин разматывал удлинитель, Луэллин принялся заряжать в проектор бобину с пленкой, а между делом заговорил, предлагая вниманию гостей нечто вроде пролога к предстоящему киносеансу:

– Насколько я понимаю, о докторе Уиттене из Торонто и о его эксперименте «Филипп» Колин вам кое-что уже рассказал. Весьма начитанный, прекрасно осведомленный о спиритических сеансах викторианских времен, Джоэль Уиттен знал, что в те дни спиритуалисты представляли собой легкую добычу для жуликов, однако многие из сеансов порождали феномены, достойные пристального исследования: потусторонние голоса, резкие изменения температуры воздуха, левитацию среди бела дня. По мнению Уиттена, группа людей со схожими убеждениями, будучи введена в раскрепощенное, творческое состояние духа, вполне может – пускай слегка, самую малость, однако же ощутимо – пошатнуть устои реальности. Увлеченный данной идеей, он сколотил шайку склонных повеселиться социологов и психологов, и устроили они вот какой эксперимент. Выдумали фиктивную личность по имени Филипп Эйлсфорд и начали устраивать спиритические сеансы, проверяя, сумеют ли установить контакт с его духом.

– Хотя сами же его выдумали? – переспросила Гвен, сдвигая очки к переносице.

Присланная матерью принести чай, она осталась в библиотеке, воспользовавшись приглашением Колина, указавшего ей взглядом на свободное кресло.

– Хотя сами же его и выдумали. Доктор Уиттен считал, что Филипп попросту сыграет роль увеличительного стекла, фокусирующего целенаправленное бессознательное участников. И что же? К осени 1972-го Филипп проявлялся на каждом сеансе. Тогда в отделе девятнадцать – в подразделении Вооруженных сил США, занимающемся психологическими изысканиями, – сочли, что сей феномен требует дальнейшего изучения, и поручили мне, в то время их штатному научному сотруднику, воспроизвести эксперимент Уиттена. Нашим духом стал некто Элвуд Хондо, казненный на электрическом стуле после того, как задушил нескольких юношей во Флориде. Была у меня гипотеза, что реакции убийцы окажутся более агрессивными, а следовательно, более явственными...

– Выдуманный убийца, – протянула Донна. – То есть вы выдумали маньяка, подумав, что его дух нашумит, набуянит сильнее.

– Ну, дух чересчур учтивый, чтоб лишний раз позвенеть цепями, нам уж точно не требовался, – откликнулся Луэллин. – Спроси любого из романистов, они подтвердят: непостоянная, буйная личность – лучший движитель сюжета.

Проектор затрещал, и Колин выключил свет. На опущенном экране вспыхнул яркий квадрат. Поначалу изображение оказалось расплывчатым, но Луэллин подкрутил что-то в проекторе, и картинка вмиг обрела четкость.

Вокруг складного карточного столика тесно сгрудилось полдюжины мужчин и две женщины. Луэллина Артур узнал сразу, хотя тот носил опрятные темные усики, а одет был в плотную бордовую водолазку, такой же символ эпохи, как лавовые лампы и диско. Военных мундиров из мужчин не носил никто. Один, чернокожий с мощным бычьим загривком, щеголял в зеркальных темных очках, хотя вся группа находилась в закрытом помещении, причем, видимо, без окон. Головы женщин – под пятьдесят, а может, и малость за пятьдесят – украшали прически, будто прямиком из «Семейки Брейди»^[29]. Все они...

...легонько касаются кончиками пальцев столешницы. От края до края стены позади них тянутся невысокие белые книжные полки, битком набитые всевозможными справочниками. На полках стоит катушечный магнитофон; бобины с пленкой неторопливо вращаются. Очевидно, как правило, эта комната служит для инструктажей, но сегодня около трех десятков голых металлических кресел сложены и сдвинуты вбок, к стене.

Некоторые из сидящих за столиком о чем-то переговариваются друг с другом, как будто собрались у кого-нибудь в пригороде, выпить по коктейлю-другому в узком кругу. Общую болтовню перекрывает звонкий, озорной голос Луэллина:

– Капрал Хондо? Элвуд? Ты нынче с нами? У меня тут целая папка восхитительно грязных снимков. Будешь хорошим парнем, не откажешься постучать, покажу хоть все.

– Постучи! – вопит одна из женщин.

– Давай, Элвуд, уважь нас, постучи хоть пару раз! – присоединяется к ней один из мужчин.

– Давай, Элвуд, – поддерживает его чернокожий в темных очках, – ведь хочешь же поглядеть, что там, в папке! На одной какой-то тощий белый парень рукоблудит. Тебе понравится, точно.

Луэллин из семидесятых раскрывает папку, переворачивает один из лежащих внутри фотоснимков лицевой стороной кверху, но камера зафиксирована под таким углом, что изображения не разглядеть.

– Хочешь взглянуть на одну в качестве аперитива? Погляди, дорогой, порадуй взгляд. Если понравится, у меня в папке множество куда лучших. Но если хочешь поглядеть остальные, придется тебе отозваться. Давай, выдай нам старый добрый стук по столу, скажи «привет»!

Одна из женщин во весь голос затягивает «We Are the Champions». Песню один за другим подхватывают еще несколько человек. Стоит им пропеть около половины первого куплета, стальной складной стул у стены опрокидывается, с громким лязгом падает на бетон, и...

Донна, пронзительно взвизгнув, едва не свалилась на пол вместе с собственным креслом. Артур, сидевший прямо за ней, поспешил подхватить ее, а Колин захохотал, будто мальчишка на первом из спусков громадных «русских горок», опьяненный нарастающей скоростью. Между тем на экране...

...разгулявшаяся восьмерка озирается по сторонам. Хоровое пение расстраивается, умолкает... однако пару секунд спустя поющие вновь, громче прежнего, затягивают: «WEEEeeeEEE’LL KEEEEEEEEP onfffIIIIIIIIGHTIN»...

От стены с грохотом отлетает еще один складной стул, а за ним еще один. Оба, лязгая сталью, поочередно падают на бетон пола. Еще стул взлетает в воздух, словно подброшенный чьей-то рукой. За первым стулом взлетает второй. В конце концов некая сила подкидывает кверху всю стопу стульев. Луэллин и женщины за столиком разражаются маниакальным хохотом. Чернокожий в темных очках начинает убирать со столешницы руки, но под предостерегающим взглядом Луэллина вновь опускает кончики пальцев на столик. Собравшиеся вертятся, ерзают, не сводя глаз с падающих складных стульев. Один из стульев сам собою раскладывается, начинает шагать по комнате, будто гусеница, сдвигая и раздвигая ножки...

И вдруг участники сеанса нетвердо поднимаются на ноги. Встать им приходится поневоле, иначе придется оторвать от столика кончики пальцев, так как карточный столик отрывается от пола, пьяно покачивается в воздухе. Кто-то испуганно вскрикивает...

– Вот тут лично я бы убрался оттуда на хрен, – признался Ван.

– А я – нет, – рассудила Гвен.

Мерцание экрана, отражаясь в ее очках, превратило линзы в пару кружков зыбкого, призрачного света.

– Я бы, наверное, шагу оттуда не сделала. К типам вроде этого Элвуда Хондо спиной поворачиваться не стоит.

– Он же выдуманный, – напомнил ей Артур.

– Но стол-то поднял и стульями вон как швыряется, – пробормотала Гвен. – Прилетит по башке таким стулом, я думаю, сотрясение мозга заработаешь настоящее. Самое что ни на есть.

Столик, грохнув о бетон ножками, опускается на пол. Развеселые гуляки, собравшиеся на сеанс, с радостными возгласами усаживаются по местам. Чернокожий в темных очках ежится, словно только что стал свидетелем на редкость кровавого, изуверского акта насилия.

Тут, в свою очередь, начинает чудить катушечный магнитофон на книжных полках за спинами собравшихся. Одна из массивных кнопок глухо щелкает, катушки прекращают вращение. Соседняя кнопка с таким же щелчком утопает в панели. Катушки, визжа, отматывают пленку назад. «Щелк!» – срабатывает еще кнопка. Катушки останавливаются. Последняя кнопка резко, едва ли не с грохотом, опускается книзу, и магнитофон начинает играть.

Из динамика, набирая громкость, раздаются голоса собравшихся на сеанс гостей, тянущих строку из песни «Куин»:

– BA-A-A-A-A-A-AD MISTAKES!

Щелкает кнопка «Стоп». Катушки с визгом мотают пленку назад, останавливаются, и магнитофон повторяет:

– BA-A-A-A-A-A-A-A-AAD MIISTAAKES!

Щелк, вз-з-з-ззз, и снова:

– BA-A-A-A-A-A-A-A-A-A-A-W-W-D MIISSSTAAAKES!

Слова эти повторяются вновь и вновь, всякий раз чуть медленней прежнего. Слаженный хор сливается в один голос – басовитый, тягучий:

– BA-A-A-A-A-A-A-A-AW-AW-AW-AWW-DMII–I-ISTAAA-AAA-ACHES...

Катушки визжат, щелкает кнопка, и снова пение:

– I’VECOMETHROUGH...

Вз-з-з-ззз, и-и-и-и, ЩЕЛК.

– I’VE...

– COME...

– THROOOOOUGH...

Пленка начинает проигрываться задом наперед, на высокой скорости, порождая звук наподобие визгливого истерического хихиканья. Мало-помалу хихиканье перерастает в нечто новое. Возможно, в смех... в нездоровый, безумный хохот, а может, в рыдания. Чернокожий на экране оглядывается за спину и наконец снимает темные очки. Домотавшаяся до конца лента срывается с подающей катушки, и механизм, тут же сменивший направление перемотки, мечет петли узкой, глянцево черной пленки вверх, будто серпантин.

Чернокожий отшатывается, отворачивается от магнитофона, смотрит прямиком в объектив... а его глаза сплошь покрыты беспорядочными каракулями, массой причудливых, неровных штрихов, нанесенных чьей-то рукой прямо на пленку; рот раскрывается, готовясь произнести...

* * *

– ХВАТИТ! На хрен все это! – выкрикнула Донна.

Вскочив на ноги, она хлопнула ладонью по выключателю. Библиотека озарилась светом... но тут лампочка в настенном светильнике прямо над головой Донны лопнула, взорвалась с ослепительно-белой вспышкой.

Донна испуганно взвизгнула. Ван отшатнулся назад, потерял равновесие и, не удержи его Элли, рухнул бы на пол. Возможно, Артур тоже вскрикнул, хотя сам этого не заметил. Казалось, собственный голос намертво застрял в горле. Гвен, прыгнув к нему на колени, довольно сильно ушибла его округлым бедром, но тут же соскользнула назад, на место. Видимое спокойствие сохранил только Луэллин, оглядывавший гостей, с добродушной насмешкой приподняв брови. На том фильм и закончился. Катушки проектора продолжали вращение, но одна из них опустела, а другая – хлоп-хлоп-хлоп – хлопала о подставку высвободившимся из зажима концом пленки.

Луэллин, хлопнув себя по коленям, качнулся вперед, поднялся с кресла, окинул настенный светильник долгим, задумчивым взглядом. Лампочка не просто взорвалась – почернела, растрескалась, из трещин в колбе струились к потолку шелковистые пряди дыма.

– Ох, Элвуд, ну что за грубости, – проговорил Луэллин и поспешил к выходу.

* * *

В библиотеке воцарилось молчание. Наконец Колин шагнул к проектору и принялся перематывать пленку.

– Когда я смотрел этот фильм в прошлый раз, – заговорил он, – в окно влетела птица и разбилась насмерть. Луэллин говорит, на пленке осталось немножко Элвуда, и он всякий раз шлет привет зрителям ближе к концу.

Донна полоснула его яростным взглядом:

– Это все не взаправду. Будь оно правдой, по Си-эн-эн давным-давно раструбили бы... Взять хоть черную штриховку поверх глаз того типа... она же прямо на пленке и намалевана! В жизни не видела такой грубой липы!

Колин протянул ей извлеченную из проектора бобину:

– Пожалуйста. Вот тебе пленка. Гляди сама, проверяй, намалевано там что-нибудь или как.

Однако Донна бобины не приняла.

– То есть, o’кей, я верю: что-то в этом да есть. Психологическое оружие... ты же говорил, Луэллин этим и занимался? По-моему, фильм этот снят, чтобы... ну, даже не знаю... чтоб иностранные державы поверили, будто правительство США создает армию духов. Призраков. Чтоб копия этой пленки вроде как невзначай попала за «железный занавес», и Москва навалила в штаны, испугавшись американского арсенала боевых полтергейстов.

– Боюсь, Москва в этом смысле изрядно опередила нас, – заметил Луэллин, вернувшийся в библиотеку с новой лампочкой для светильника. – Боевых духов они разрабатывали еще с пятидесятых. У них это называлось «План “Гоблин”», а разработки свернули в 1965-м, после того как Андреев, их ведущий исследователь, воткнул себе в ухо отвертку. Практически лоботомия... а проделал он это, по словам жены, «чтобы шептунчик наконец-то умолк». Видите ли, приглашение сверхъестественного в собственную жизнь чревато одной проблемой: оно ведь может остаться с тобой навсегда... Налить кому-нибудь скотча? Ничто на свете не дополняет вкус оккультного лучше, чем глоток односолодового.

– Вот это – «да», – тут же ответил Ван. – По-моему, даже «да, черт возьми».

– Мистер Рен, можно вопрос по поводу кое-чего в конце фильма?

– Слушаю, Гвен.

– Тот человек в темных очках. С каракулями поверх глаз. Он ведь умер... верно?

Стоило ей заговорить об этом, Артур почувствовал, что тоже, едва увидев те черные каракули, понял: чернокожего здоровяка в водолазке нет в живых. И в тот же самый момент это поняли все до единого.

– Джордж Лейн... да. Спустя три недели после съемки этого фильма. Ехал на базу, сбил олененка, выскочившего на дорогу, а тот, пробив лобовое стекло, размозжил ему копытом голову, – подтвердил Луэллин, раздавая гостям бокалы со скотчем. – После этого Элвуд умолк, хотя... – Вздохнув, Луэллин кивнул в сторону настенного светильника: – Хотя, как видите, порой ворочается, бормочет во сне.

Первый глоток виски в жизни Артура опалил язык и нёбо, словно драконье пламя.

Глава 9

Исследованиями Кунсткамеры Луэллина да стращанием друг друга историями о привидениях их развлечения вовсе не ограничивались. Той осенью они, собираясь вместе, просмотрели множество выпусков «Неразгаданных тайн». Макбрайды, проникшиеся к «Тайнам» особой любовью, не желали, не могли пропустить ни единого выпуска. Зациклившаяся на нелюдях, уродах, чинивших зло детям, Донна всем сердцем ратовала за самые жестокие наказания для таковых. Смертных приговоров ей было мало: по ее мнению, душегубов-насильников следовало прежде кастрировать, и лучше всего – ржавым мачете. Ван же, напротив, увлекся преступниками, сумевшими благополучно избежать возмездия, вроде Джека-Потрошителя, Д. Б. Купера^[30] и Унабомбера^[31].

Слушая их двоих, недолго было свихнуться. Ван считал, что учеба в колледжах должна стать бесплатной, а здравоохранение – законной обязанностью государства. Донне хотелось, чтобы Пятерку из Сентрал-парка^[32] торжественно расстреляли на публике. Прежде Артур полагал, что близнецы должны соглашаться друг с другом во всем. Теперь вся их компания от души забавлялась, глядя на Донну, бессменную председательницу рэкхемского клуба юных консерваторов, и ее точную копию, махрового социалиста, считавшего чересчур правыми даже демократов. Года полтора назад Ван говорил, что на президентских выборах восемьдесят восьмого года проголосует за «технического кандидата»^[33], Вилли Нельсона^[34]: Вилли наверняка легализует траву, а налоги с торговли марихуаной пустит на финансирование государственных детских садов. Донна собиралась голосовать за Джорджа Буша – даже дважды, дай ей только такую возможность. В конце концов ни Донна, ни Ван не проголосовали вообще, позабыв зарегистрироваться для голосования в штате Мэн.

– Каковы, по-вашему, шансы, что Унабомбера найдут и схватят? – полюбопытствовал Артур.

– Схватят наверняка, – откликнулся Колин. – Возьмут компьютер, создадут базу данных о нем. Его же выдает все, что бы он ни сделал: и личности тех, кого убивает, и как адрес на посылках надписывает, и материалы, из которых сооружает бомбы... Каждый из нас оставляет за спиной информационный след, будто улитка – дорожку слизи, так что и выследить любого не составит труда.

У Колина имелся «Коммодор 64»^[35], позволявший общаться с людьми, разбросанными по всему миру. Использовалось для этого устройство под названием «модем», ужасающе пищавшее и визжавшее, стараясь соединиться с другими компьютерами через телефонный кабель, воткнутый в гнездо позади. Артуру его наждачный визг казался голосом будущего – нечеловеческим, идиотским, а главное, громким – настолько громким, что в нем теряются все прочие звуки. Сам Артур, проведя немалую часть осени за копированием данных из каталога на библиотечную айбиэмку, нашел эту работу невыразимо скучной и проникся к подобным машинам искренней неприязнью.

– Ты вправду думаешь когда-нибудь добиться от компьютеров чего-то толкового? – однажды спросила Колина Элли.

– По-моему, предсказывать с их помощью будущее было бы здорово, – ответил Колин.

– А по-моему, способностью к экстрасенсорному восприятию компьютеры обзаведутся не скоро, – заметил Артур.

– А я думаю, надежное экстрасенсорное восприятие у них разовьется куда скорее, чем у людей. Еще немного, и они научатся узнавать нас. Нацелит тебе компьютер в лицо камеру и вычислит, кто ты такой. И с одного взгляда разберется, не опасен ли ты.

– Еще бы, – вмешалась в разговор Гвен. – Взглянет разок, увидит, что твое лицо черное, и тут же вызовет копов.

Артур поднял кверху раскрытую ладонь, и Гвен хлопнула по ней, даже не покосившись в его сторону.

– Компьютеры расистами быть не могут, – с загадочной, слегка иронической улыбкой сказал Колин. – Такое уж точно вещь совершенно немыслимая.

– Ты меня вдохновляешь, Колин, – объявила Элли. – Я тоже хочу научиться проделывать с компьютерами разные разности. Хочу узнавать, как люди поступят, заранее, прежде чем они сделают хоть что-нибудь. Хочу знать, чего они мне не рассказывают. Потому и люблю статистику.

– Да ведь от тебя никто ничего не скрывает, – заверил ее Ван. – Уж я-то – точно. Я – все равно что открытая книга.

– Свои секреты есть у каждого, – возразила Элли. – Не всем же обо всем расскажешь. А я очень любопытная, пусть даже секреты – сущие пустяки. Вот, например, кому секса со мной хочется.

– Всем, – без раздумий выпалил Ван. – Особенно мне.

Его признание Элли пропустила мимо ушей.

– Еще хорошо бы узнать, не растолстею ли я, не затоскую ли. Хорошо бы узнать, чем вы все займетесь после колледжа, останемся ли мы друзьями или мне придется, ожесточившись сердцем, приготовиться вас потерять.

– Тебя, Элли, легче представить с обритой головой, чем с ожесточенным сердцем, а значит, нам, наверное, лучше остаться друзьями, – рассудила Гвен.

– Элли собирается творить чудеса с математикой, – заговорила Донна, – а Колин – творить чудеса с компьютерами. Лично я собираюсь попасть на телевидение и стать знаменитостью. А Ван подсядет на наркоту и пустит жизнь псу под хвост. А чем займешься ты, Артур?

– Тем самым, что у него получается лучше всего – тоску смертную будет на всех вокруг нагонять, – ответил за Артура Ван. – Станет специалистом мирового масштаба по древневенгерскому, зазубрит на память древневенгерские тексты о лучших способах выращивания картошки... Все мы с колледжем скоро покончим, а Артур – никогда. Так здесь и останется, только вместо приставания к студенткам будет учить их.

– Но желание к ним приставать никуда не денется, – добавила Донна.

– Нет, – возразил Ван, – для коварства он чересчур скучен. К тридцати от него начнет вонять паутиной. К сорока о нем пойдут слухи, будто он – свой собственный призрак, ну, а со временем он и станет всего-навсего еще одним привидением, обретающимся в каменных подземельях Оксфордского университета.

– Оксфордского? – удивилась Гвен, искоса взглянув на Артура.

– Угу, – промычал он, удивленный, смущенный внезапным взглядом в глаза. На миг ему, как это ни странно, почудилось, будто Гвен здорово приуныла, встревоженная, опечаленная новостями.

– Его отец там профессором был.

– Доном, – уточнил Артур. – В Оксфорде преподов называют не профессорами, а донами.

– И вообще, Артур – тайный британец, ты разве не знала?

– Надо же, а говорит, по-моему, без акцента, – заулыбавшись, заметила Гвен.

– Он только разговаривает как американец, чтобы людей дурачить, но ты ему не верь: у него в венах мармит^[36] вместо крови. Как-то раз я вообще застукал его дрочащим на англосаксонские корни слов из Большого Оксфордского словаря!

Одним словом, судьбы всей их пятерки казались более-менее ясными, но кем может стать Гвен, вписывается ли она в их компанию, и даже принадлежит ли к ней – обо всем этом оставалось только гадать. Единственная среди них, Гвен не училась в Рэкхеме – господи, да какой там Рэкхем, только школу оканчивала! Наконец-то набравшись мужества выяснить, сколько ей лет, Артур задал этот вопрос Колину во время прогулки по кампусу. Задал будто бы между прочим, из чистого любопытства, но, разумеется, обмануть никого не смог. Макбрайды, шедшие следом за ними, немедля завыли, заухали, пихая друг дружку локтями.

– Малолетка! Артур малолетку оттрахать нацелился! Так я и знал! – завопил Ван, схватив Артура за плечи и от души встряхнув раз-другой.

– Гвен восемнадцать, – ответил Колин. – В этом штате проблем с законами не возникнет. Но я бы на твоем, Артур, месте совесть этим не успокаивал. Законы – они, видишь ли, не заменяют нравственных норм.

Итак, Гвен оканчивала школу, а остальные учились в колледже, и если бы только это! Еще одна сложность заключалась в том, что Гвен Плебс – «местная». Это можно было понять, едва взглянув на безразмерные мужские фланелевые рубашки, даровые, из благотворительного ящика епископальной церкви. Жила она в Гогане, в городишке, куда благоразумный студент колледжа Рэкхема отправится разве что в поисках «колес», перепиха или неприятностей («Да, в Гогане задаром не катают, – подумалось Артуру. – Трава, бензин, или готовь вазелин»). История всевозможных инцидентов, стычек студентов Рэкхема с местными парнями, исчислялась десятками лет, и Артур прекрасно понимал, что в жизни не столкнулся бы с Гвен даже случайно, не работай ее мать кухаркой и домоправительницей в Терновниках.

Обычно Гвен появлялась в особняке по завершении школьных занятий, чтоб поработать над домашними заданиями в тишине и покое кухни Ренов, пока ее мать заканчивает готовить ужин, а после этого везла мать домой. Зачастую к приходу Артура Гвен уже сидела на островке посреди кухни, над разбросанными вокруг тетрадями и газетой с на две трети решенным кроссвордом. Решать кроссворды она любила – говорила, что это вроде игры в тетрис со словами, и даже компьютера не нужно. Бывало, Артур подсаживался к ней, и они заканчивали кроссворд сообща.

– Ты документы для поступления в колледж готовишь? – однажды спросил Артур, пока они расправлялись с несложным кроссвордом из «Ю-Эс-Эй тудей» (он первым вписал в клетки ответ на «сетку с отталкивающими манерами» – БАТУТ, а Гвен на «шлепанцы аквалангиста» – ЛАСТЫ).

– Я в Кеннебек поступать буду, – пожав плечами, сообщила Гвен.

– В Кеннебеке есть колледж? – удивился Артур, заранее зная, что приличным тамошний колледж оказаться не может никак.

– Двухгодичный, муниципальный, – подтвердила его подозрения Гвен. – Зато там есть курсы фельдшеров «Скорой помощи». Вот в фельдшеры я и пойду. Этим и хочу заниматься. По-моему, рука у меня для таких вещей – для работы на «Скорой» – достаточно твердая, да и нравится мне помогать людям, когда им страшнее всего. Увозить от страхов туда, где с ними уж точно все будет o’кей. Саму меня напугать нелегко, крови я не боюсь – семья наша вообще, так сказать, не из нежных. Вдобавок я в пробках торчать жуть как не люблю, а на «Скорой» езжай себе хоть по встречке, хоть на красный – слова никто не скажет.

Стоило им вшестером угнездиться на подушках перед экраном телевизора с «Неразгаданными тайнами», Артур, собравшись с духом, спросил, не хочется ли ей подать документы в Рэкхем. Вместо ответа Гвен, сдвинув брови, принялась обшаривать карманы мешковатых джинсов.

– Погоди минутку, – пробормотала она, сосредоточенно морща лоб.

– Да что ты ищешь-то? – полюбопытствовал Артур.

– Четверть мильёна долларов, – ответила Гвен, выворачивая пустые карманы. – Угу... нету. Как я и думала. У тебя, наверное, тоже лишней пары сотен тыщ нет?

Действительно, лишних двух сотен тысяч у Артура не имелось. Имелся у него только оставленный отцом доверительный фонд, предназначенный для оплаты образования. Львиную долю этого фонда составляли выплаты по договору о страховании жизни, полученные после смерти отца, погибшего в возрасте тридцати девяти. Лучшим, что Оливер Оукс когда-либо сделал для Артура, стал отказ отправиться в пункт неотложной помощи, после того как он, случайно упав, ударился головой о каменный поребрик. Умер отец от эпидуральной гематомы спустя шесть часов во сне. Отчислений из фонда и неполной стипендии должно было хватить на Рэкхем, а потом и на оксфордский колледж Магдалины. Не то чтоб неисчерпаемое богатство... но и это, увы, превосходило состояние Гвен Плебс во много раз.

– Так ведь твой отец, кажется, работает в Рэкхеме.

Об этом Артур узнал от Колина парой дней раньше.

– В хозяйственном управлении. Он не из профессуры. Из обслуги. А это не одно и то же.

Как «не одно»? Эта мысль здорово зацепила Артура за живое, пробудив в сердце странные, не слишком определенные угрызения совести. Охваченные неловкостью, все они, вся компания, пристально уставились на телеэкран, изо всех сил стараясь не встречаться с Гвен взглядами.

– Вы чего? Поглядите, полюбуйтесь на себя, – продолжила Гвен. – Можно подумать, я вам призналась, что мечта всей моей жизни – жить в трейлере, растить девятерых, а то и десятерых детей, порой подрабатывая в стрип-клубе. У меня тоже кой-какие возможности есть.

– Например, стать фельдшером «Скорой помощи», – подсказал Артур. – Довозить пострадавших живыми до больницы... да, понимаю.

– Или пойти в Уголовную юстицию, – добавила Гвен. – Адвокатом, мне, конечно, в жизни не стать, но помощницей адвоката – возможно. Помогать тем, кто на мели, получить адвокатскую помощь. Работать для тех, кого система всегда списывает со счетов. Или инспектором по УДО... тоже неплохо.

– А что, здорово ведь! – подала голос Элли. – Вот выйдет мать Артура из тюрьмы, сможешь за ней надзирать. По-моему, для вас обоих замечательно будет, с какой стороны ни взгляни.

Собравшиеся ошеломленно умолкли. Элли отнюдь не шутила: слова ее прозвучали совершенно искренне. Только тут Артур и позволил себе осознать, что им всем все известно. Он разговаривал об этом с Ваном, Ван ничего не скрывает от сестры, Донна и Элли живут по соседству – вот так информация безо всяких препон, вроде простуды, достигла и Колина с Гвен. Блеснув глазами, Гвен огляделась, с тревогой взглянула на Артура. Ладонь ее отыскала, стиснула его руку, взгляд спрашивал: «Ты как, в порядке?»

Артур открыл было рот, собираясь ответить... и рассмеялся. Потрясающе! Как это в духе Элли Шайнер! Заговорить о том, что Гвен станет инспектором по УДО, надзирающим за его матерью, будто о превосходной возможности для сближения, наподобие похода за туфельками...

Смех Артура заразил остальных. Всех, кроме Элли, мило наморщившей лоб, не понимая, чем всех так рассмешила. Хохоча во все горло, друзья рухнули друг на друга, и громче всех хохотал сам Артур, внезапно обнаруживший, что задыхается, точно в рыданиях, а его щеки мокры от слез.

В то время как он все сильнее, безудержнее хохотал, остальные начали умолкать. Легким отчаянно не хватало воздуха. Когда его смех перешел в плач, Артур так и не понял, но в какой-то момент Гвен, выпустив его руку, принялась растирать ему спину, ладонь Донны легла на колено, а Элли, скользнув к нему по ковру, нежно обняла его за шею.

– Вот зараза... вот же зараза, – проговорил Артур. – Простите...

Первым откликнулся Ван.

– Все в порядке, чувак, – откашлявшись, сказал он. – Хочешь верь, хочешь нет, а если б мою мать в тюрьму упекли за ту же чушь собачью, что и твою маму, я б тоже ревел как девчонка.

Собравшиеся снова в ошеломлении замолчали... а потом дружно расхохотались опять – все, даже Артур, хотя с подбородка его до сих пор обильно капали крупные слезы.

Гвен игриво толкнула Вана в лоб.

– Немалый же груз ты на себе таскаешь, Артур, – заговорил Колин, как только хохот утих. – Таскаешь и виду не подаешь. Жаль, мы не можем хоть немного его облегчить. Надеюсь, ты понимаешь: если кто-то из нас сможет хоть чем-нибудь тебе помочь... правда, не знаю, каким манером... короче, мы с тобой.

– Мы с тобой, – подхватила Элли, крепче сжимая объятия.

Одно дело, когда тебя обнимает Элли... а вот объятия Вана – совсем другое. Да еще Донна, втиснувшись между Элли и Ваном, обхватила талию. Так или иначе, Артура обняли все. Кто поцеловал его в темя, Артур так и не понял. Голову он опустил, чтобы никто не заметил, как он сдерживает новые слезы, хотя, скорее всего, друзья и так обо всем знали.

Наконец они, один за другим, отпустили его, и рядом осталась только Гвен, прижавшаяся к нему сбоку, прильнувшая головой к его плечу. Приятные ощущения... куда приятнее, чем он воображал, а это о чем-то да говорило.

– Вот именно, – сказала Гвен. – Понадобимся, чтобы помочь твоей маме с побегом – завтра же подкоп рыть начнем. У моего папки и весь инструмент нужный есть.

– Ну, так далеко заходить вряд ли потребуется, – откликнулся Артур, с облегчением отметив, что его голос тверд, не дрожит, не захлебывается от нахлынувших чувств. – Еще год, каких-то двенадцать месяцев, и она сама выйдет на волю. Повезет – так, может, уже через четыре месяца выйдет.

Если только он не навлечет на себя немилость Джейн Найсуондер и кто-нибудь в «Блэк Крикет» не воткнет Эрин в горло заточку из черенка от ложки. В таком случае мать покинет тюрьму гораздо, гораздо раньше.

На носилках. Или вовсе в мешке.

Глава 10

Утром Хэллоуина, кануна Дня Всех Святых, Артур почти четыре часа украшал библиотеку Брукса к вечеринке «Духи Шекспира», традиционному ежегодному празднеству, устраивавшемуся в Рэкхеме с пятидесятых годов. К тому времени, как он и прочие студенты-библиотекари завершили работу, коридоры и залы озарило таинственное мерцание электрических свечей, на книжных стеллажах повисла искусственная паутина. С заходом солнца на балконах и в укромных сумрачных уголках появятся ребята из драмкружка, под нервное хихиканье публики, толпящейся в полутьме, представляющие зловещие сцены из «Гамлета» и «Макбета». Узнавший, что Артур на праздник не собирается, Ван просто-таки остолбенел – наверное, в такой ужас его не привела бы даже новость о смерти Джонни Кэша^[37]. «Духи Шекспира» считались одним из популярнейших праздников Рэкхема, и библиотека без Артура вечером накануне Дня Всех Святых показалась ему чем-то наподобие Ватикана без папы в Пасхальное воскресенье.

– Мы же все идем! – воскликнул Ван. – Элли с Донной собираются тайком провести туда Гвен, одетую распутной ведьмой или еще кем-то вроде... и ты мне втолковываешь, будто сможешь такое пропустить? И ради чего? Чтобы весь вечер просидеть дома, заучивая «Словарь скребла»?

Конечно, Артуру совсем не хотелось, чтоб Гвен веселилась вместе со всеми без него. Однако, украв из библиотеки книг на две тысячи долларов, он не мог оставаться в ее стенах ни минуты сверх необходимого. Теперь у него аж зубы ныли, стоило только войти в холл. Казалось, библиотека сделалась для него вредоносной... хотя нет, нет, наоборот. Не библиотека Артура – сам Артур отравлял библиотеку своим присутствием, загрязнял чуть сильней всякий раз, пряча в рюкзак очередную книгу для Джейн.

По пути домой он завернул в «7–11»^[38]. Разумеется, к вечеру полки с конфетами вымели подчистую. Прошерстив остатки, Артур наскреб большой пакет «Сахарных орешков». Дома он наполнил конфетами глубокую миску, миску выставил на крыльцо в надежде, что ребятишки, угостившись самостоятельно, не станут его тревожить, а сам, как обычно, устроился в кухне и принялся отшлифовывать очередной перевод.

Вскоре после того, как за окном стемнело, в дверь постучались – настойчиво, резко, и Артур отодвинул в сторонку экземпляр «Эксетерского кодекса»^[39]. «Сахарных орешков» осталось еще с полпакета, и Артур прихватил конфеты с собой, рассудив, что миска, по-видимому, опустела, а современные ребятишки на глазах превращаются в поросят.

Вот только за порогом обнаружилась вовсе не ватага детишек. На крыльце Артура ждала вся корпорация «Тайна» в полном составе: Фред, Дафна, Шэгги, Скуб и, конечно же, Вельма. Роль Вельмы Динкли (пушистый морковно-рыжий свитер, плиссированная юбка до середины бедер, оранжевые чулки по колено) играла Гвен. Глаза ее лучились весельем сквозь линзы очков – точно таких же массивных, в угловатой черной оправе, как у мультяшной Вельмы.

– Ух ты, – заговорила она, – а мы-то ищем того, кто подсказку даст! Мамочки, неужто мы не по адресу?

Элли замахала руками, запрыгала от восторга. В костюме Фреда она выглядела просто великолепно: оранжевый шелковый галстук-бабочка на шее, широченные клеши, сандалии на толстенной платформе, по-мальчишески короткие светлые волосы зачесаны назад, как у Фреда.

– Опаньки! – воскликнула она. – Чудесный у тебя костюм, Артур! Ты одет в точности как человек, совершенно не умеющий веселиться!

– Гос-споди Иисусе, – простонал Ван, повисший на локте Элли. – Ты что, ни одной серии «Скуби-Ду» не смотрела? Это как же тебя в детстве-то обездолили? «Опаньки» – словечко Шэгги!

Благодаря медно-рыжему парику до плеч, фиолетовому платью и вульгарным черным чулкам Артур поначалу принял Вана за Донну.

– Ну, ты бы не строил из себя крупного специалиста по «Скуби-Ду», расхаживая в сетчатых чулках, – заметил Артур. – Дафна таких чулок не носила сроду.

– А теперь носит, – парировал Ван. – Как по-твоему, откуда у них деньги на этакий развеселый стиль жизни?

– Фреду Джонсу ни к чему торговать телами подружек, – возразил Колин, выглядевший совершенно естественно, самим собой, даже в костюме мультяшного немецкого дога (лицо его торчало наружу из-под челюсти Скуби). – Их ЦРУ содержит. Отчего, по-твоему, вся эта корпорация «Тайна» может общаться с собакой? Все они – участники секретной программы «МК-Ультра», напичканные экспериментальными психотомиметиками до такой степени, что с ними уже животные разговаривают.

Войдя в дом, друзья отыскали путь к спальне Артура, когда-то, в минувшую эру, служившей кому-то гостиной. Теперь гостиной служила половина комнаты, занятая креслами-подушками, разложенными вокруг небольшого телевизора «Зенит», принадлежавшего Артуру. Ван, не спрашивая разрешения, щелкнул клавишей. На экране возник Фредди, заваливающий улицу Вязов частями расчлененных тел. Донна, потянув Колина за поводок, ввела его в комнату и усадила на подушку рядом с собой.

Ван, растянувшись на животе, лениво забарабанил по собственному заду прозрачными каблуками стриптизерских туфель.

– Ребята, скажите честно: Элли там мою копилку разглядывает? Ведь всю дорогу, всю дорогу сюда взглядом меня раздевала! Я аж балдею: кажется, раньше она никогда на меня так не пялилась.

Гвен пришлось от души похлопать Элли, поперхнувшуюся «Сахарными орешками», по спине. Удары ладонью между лопаток прозвучали, точно стук кулаком в дверь... продолжившийся и после того, как Гвен остановилась. Артур, выхватив у Донны пакет «Сахарных орешков», отправился разузнать, кого к ним принесло на сей раз.

Отворив парадную дверь, он шагнул за порог. На крыльце его ожидала троица троллей – пара парней и девчонка, причем давно переросшие «сладости или гадости». Мало этого, девчонка оказалась явно беременной: ее дешевая пурпурная безрукавка туго обтягивала живот, выдававшийся вперед, будто парадное крылечко. Лица всей троицы скрывали одинаковые резиновые маски. Из кожистых, злобно ощеренных пастей торчали клыки, высокие лбы бугрились, как у чудовища Франкенштейна.

Впереди всех стоял худой, жилистый парень с узкими бедрами фехтовальщика, в майке под джинсовой курткой. В опущенной руке, у бедра, он держал томик в твердом переплете, чему Артур, не ожидавший, что средний любитель «сладостей или гадостей» прихватит на промысел книгу, здорово удивился. Наклонив голову, он прочел название: «Лоскутушка из страны Оз», оттиснутое на корешке... и в груди его, разрастаясь, зашевелился тошнотворный, парализующий холодок.

К тому времени, как Артур сообразил, что парень перед ним – вовсе не парень, Джейн Найсуондер, бросившись на него, снизу вверх ударила его в лицо книгой. Отшатнувшись, Артур потерял равновесие, и Джейн ударила его книгой снова – на сей раз по носу, плашмя. В носу что-то хрустнуло. Не удержавшийся на ногах, Артур сел, захлопал глазами, смаргивая слезы.

Присев на корточки, Джейн взглянула ему в глаза, помахала перед носом книгой и подняла маску на лоб, подцепив ее нижний край большим пальцем. Под маской лицо Джейн раскраснелось, как свекла.

– Эт че за херня? «Лоскутушка из страны Оз»? Даже не подписанная? Моя бостонская покупательница тридцать баксов за нее предложила. Тридцать, мать твою, баксов! Да это бензина до Бостона и обратно, считай, не окупит, а нам шестьдесят кусков нужно, придурок!

С этими словами Джейн снова хлестнула Артура книгой, да так, что голова мотнулась вбок.

Артур кое-как прикрыл лицо локтем, но тут Ронни ухватил Джейн за запястье и поднял на ноги.

– Кончай, детка. Погляди на него. Разревется же щас. Пацан еще, че возьмешь...

Рассыпавшиеся из оброненного Артуром пакета «Сахарные орешки» раскатились по крыльцу. Нагнувшись, Ронни поднял конфету и ловко забросил в рот.

– Ух ты, вкусные! Точно хэллоуинские крекеры!

Артур нетвердо поднялся на ноги. Тут противомоскитная дверь за его спиной распахнулась, и вышедший на крыльцо Колин удивленно заморгал, глядя на троллей сквозь дыру в груди Скуби.

– Что тут у вас, ребята?

Шагнув вперед, Джейн ухватила его за свисающий с шеи поводок и рванула к себе. Не ожидавший этого Колин чуть не упал на нее, но Джейн тут же толкнула его назад. Не устояв на ногах, Колин отлетел к стене и упал на крыльцо, в россыпи «Сахарных орешков».

– Эт кто еще? – прорычала Джейн.

– Кавалерия из-за холмов, мать твою, – откликнулась появившаяся в проеме двери Донна, переводя взгляд с Колина на Джейн. – Ты, сучка, маску надень обратно, а то напугаешь кого.

– Артур, что с тобой? – встревоженно спросила Гвен, протискиваясь к Артуру мимо Донны.

Из-за плеча Донны наружу выглянула вышедшая в прихожую Элли.

– Я вызываю полицию, – объявила она и направилась к телефонному аппарату в дальнем углу прихожей.

Джейн бросилась следом. Донна заступила ей путь, и Джейн с маху ударила ее корешком книги по горлу. Донна, схватившись за шею, закашлялась, захрипела, качнулась назад и рухнула прямо на Колина, не успевшего подняться на ноги.

Не успела Элли сделать и пары шагов, как Джейн ухватила ее за галстук и поволокла на крыльцо. Засеменив за нею, Элли успела сделать около трех шажков, а потом, зацепившись платформой сандалии за дверной косяк, упала навзничь, придавив Колина с Донной.

Джейн остановилась над ними, любуясь копошащимися у ее ног студентами колледжа, и тут к ней из темной прихожей кинулся Ван. С разбегу врезавшись правым плечом в костлявую грудь Джейн, он отшвырнул ее к Ронни. Оброненная ею книга отлетела далеко в сторону. Жилистая, худая, от силы ста пятнадцати фунтов весом, на ногах Джейн устоять не смогла, обмякла, как будто собравшись сесть, но Ронни удержал ее, обхватив левой рукой за талию. Тем временем его правая рука, выскользнув из-за спины, направила Вану в лицо автоматический пистолет.

– Полегче, ковбой, – процедил Ронни.

Глаза Джейн остекленели, затуманились. Почувствовав, что она твердо стоит на ногах, Ронни отпустил ее.

Всерьез испугавшийся, Ван поднял руки, развернул ладони наружу, на щеках его проступили пятна.

– Эй, чувак, ты в уме? С оружием шутки плохи.

Джейн сделала шаг к нему:

– Храбрый, значит? Женщин толкать? Яйца железные, да?

Запустив руку Вану под юбку, она сжала его мошонку изо всех сил. Ван судорожно свел согнутые колени, склонился вперед, тоненько заскулил.

– Ан нет, не железные. Мягкие, как мармеладинки!

Стоило Джейн разжать руку, Ван опрокинулся на крыльцо, да так, что оконные стекла вздрогнули, задребезжали.

– Фреда проверь, Джейн! По-моему, у него сиськи! – воскликнул Ронни.

Выползшая из кучи-малы Элли оказалась на четвереньках прямо у ног Ронни и одарила его обаятельнейшей из улыбок.

– Послушай, – заговорила она, – будь так добр, направь эту штуку еще куда-нибудь, o’кей?

Ронни сунул пистолет за пояс джинсов, пристроив его поудобнее у поясницы. Тана до этой самой минуты не проронила ни слова и даже не шевельнулась, однако сейчас сдвинула с лица маску и, покопавшись в грошовой сумочке розового пластика, протянула Гвен пачку бумажных носовых платков.

– Утри ему нос, – пояснила она, кивнув в сторону Артура.

Артур, в изумлении оглянувшись, перевел взгляд с ее выпирающего живота на симпатичное, веснушчатое, курносое личико.

– Спасибо, Тана, – откликнулась Гвен. – Перелома, по-моему, нет. Колин, Донне как дышится?

– Более-менее. А ты с ней, значит, знакома? – полюбопытствовал Колин, растирая спину перхающей Донны и кивком указав на Тану.

– Вместе работали в «Данкин донатс»^[40] пару лет назад, – объяснила Гвен.

– Там, в «Данкин донатс», Тана такую корму сдобную и наела, – добавила Джейн, хлопнув сестру ладонью под зад.

Если Тану это хоть сколько-нибудь и задело, на лице ее не отразилось ни злости, ни раздражения – нет, она попросту смерила Артура спокойным, задумчивым взглядом. Чтобы взглянуть ей в лицо, пришлось скосить глаза вниз, вдоль линии носа: подбородок-то кверху задран, Гвен затыкает ноздри салфетками...

– Артур, – заговорила Тана. – Я все знаю. Уже довольно давно: дело-то очевидное. Вижу: ты стараешься не украсть из библиотеки ничего слишком ценного. Не натворить чего-то вправду ужасного. Но, ты уж поверь мне, лучше дойти до конца. Просто закрыть глаза, сделать, что от тебя требуют, и оставить все в прошлом. Не думай лишнего. Попривыкнешь маленько, и – будто бы не было ничего.

– Эй, детка, – перебил ее Ронни, взглянув на Элли. – Не в службу, а в дружбу: собери-ка нам «Сахарные орешки» в мешок? Вкусные, зар-раза! С собой заберем.

Элли принялась ползать на четвереньках, собирая «Сахарные орешки». Ронни с улыбкой окинул взглядом ее зад.

Донна вскинула голову. Щеки ее набрякли, вспухли, черные ресницы слиплись от слез. Колин приобнял ее за плечи, чтоб поддержать, успокоить, а может, и удержать на месте – этого Артур понять не сумел.

– Прекрати подбирать эту дрянь! – с болезненной хрипотцой в голосе завизжала Донна. – Прекрати перед ними ползать!

Но Элли не обратила на ее крики никакого внимания. Закончила собирать «Сахарные орешки» и, не поднимаясь с колен, протянула пакет Ронни, причем лицо ее оказалось вровень с мотней его джинсов.

Ронни, взяв Элли за подбородок, запрокинул назад ее голову, а свободной рукой забрал пакет с «Сахарными орешками».

– Вот спасибочки, сладенькая. Эти штучки почти такие же сладкие, как ты сама.

С этими словами Ронни опустил руку, и Элли отползла к Вану, скорчившемуся в позе зародыша на боку, уложила его голову к себе на колени. Парик Ван давным-давно потерял.

– Завязывай с мелочовкой, Арти. Завязывай с этим говном, – процедила Джейн. – Гляди, к следующему разу, когда Тана заедет забрать товар, приготовь ей книги, ценящиеся на вес золота. Не приготовишь, сам знаешь, что с твоей мамочкой будет.

– Вот же мрази-то, – прохрипела Донна. – Вот же отвратные людишки...

– Куча народу становится монстрами только раз в году, – заметила Джейн, натягивая маску тролля на подбородок, – а зря. Вправду зря. Жить монстром всю жизнь – оно, скажу я вам, куда как веселее.

Глава 11

Все собрались в полутьме спальни Артура, телевизор выключили, и Гвен позаботилась о каждом. Ускользнув в кухню, она вернулась с пактом замороженных кукурузных зерен для пострадавших яиц Донована. Уложенный навзничь посреди комнаты, Ван примостил голову на колени Элли и прижал пакет к паху побледневшей ладонью. Тогда Гвен снова скрылась и пару минут спустя вернулась с пузырьком «Адвила» и еще одним, с «Тайленолом»^[41]. Донна и Ван проглотили по паре того и другого, а Артур удовольствовался тремя таблетками «Тайленола». Запили лекарства баночным «Милуокиз Бест», любимым – в основном из-за грошовой цены – пивом Вана.

– Знаете, чем «Милуокиз Бест» похоже на секс в каноэ? И то и другое охренеть как близко к воде.

В устах Колина «охренеть» прозвучало не столько как ругательство, сколько как технический термин. Возможно, поэтому никто и не рассмеялся.

Гвен, усевшись на кресло-мешок, уложила Артура между раздвинутых ног, спиной к себе, затылок его пристроила к себе на плечо, к носу приложила полотенце со льдом и время от времени снимала компресс, чтобы он мог говорить. Так он гнусаво, невнятно рассказал друзьям о Найсуондерах, о своей матери и о кражах книг из библиотеки. Казалось бы, вечер выдался – хуже некуда, но, стоило выговориться, на душе полегчало. До нынешнего вечера Артур даже не сознавал, как тяжело, как утомительно иметь дело с Найсуондерами в одиночку.

Слушая его, Донна то и дело откашливалась. Негромкий, мокрый, ее кашель здорово походил на всхлипывания.

– Хочешь чаю с лимоном и медом? – спросила Гвен. – От горла хорошо помогает.

– Если я чего и хочу, то не чаю, – вполголоса просипела Донна. – Хочу я подловить этих жутких ублюдков на федеральной трассе... швырнуть им кирпич в лобовуху с надземного перехода... и поглядеть, как они на семидесяти милях в час с дороги слетят...

– По-моему, засады на надземных переходах – не самый эффективный способ разделаться с человеком наподобие Джейн Найсуондер, – заметил Колин.

– А сам ты, Колин, что б сделал? – полюбопытствовала Элли.

– Что б сделала ты, Элли, я уже видела, – прорычала Донна, прежде чем Колин успел хоть что-то ответить. – Ты бы этому типу отсосала с проглотом и еще спасибо сказала. Господи Иисусе... ползать на четвереньках, собирая ему «Сахарные орешки»... скажи, на кой ты это сделала? На кой перед ним унижалась?

– Чтоб они вас больше не трогали, – объяснила Элли.

– Ну так мне ни защита твоя не нужна, ни чтоб ты его в зад целовала, после того как он... после того как он...

Тут Донна, осекшись, умолкла, ущипнула себя за переносицу, скрипнула зубами, изо всех сил сдерживая слезы. Чтоб кто-то сдерживал слезы вот таким образом, на чистой злости, Артур не видел еще никогда.

– В полицию сообщать – это, как я понимаю, исключено, – пробормотала Элли.

Ван подтвердил ее догадку, отрицательно замычав.

– Да, о полиции, думаю, и разговора не может быть, – согласился Артур. – Колин, как поступил бы ты?

– Заплатил бы – и дело с концом, – ответил Колин. – Если бы твоей матери предстояло сидеть еще лет десять, тогда дело другое, но она же выходит... напомни, Артур, когда? Через год?

– Да, через год. Если чуть повезет, даже раньше. В феврале у нее слушания. Возможно, условно-досрочного она и не получит... хотя это, по-моему, вряд ли. Она же и клуб любителей чтения там собрала, и в духовных напутствиях желающим не отказывает... считай, скорее тюремный социальный работник, чем заключенная.

– Выходит, впереди у нас от четырех месяцев до года, – рассудил Колин. – Тогда мой тебе совет: откупись от этих Найсуондеров. А я помогу. В этом месяце могу четыре куска подкинуть – отложил тут кое на что, и еще по шесть сотен долларов каждый месяц, пока твоя мать не окажется на свободе.

– Ё-о, чувачок, – испустив страдальческий вздох, заговорил Ван, – откуда ты собираешься добывать по шесть сотен долларов каждый месяц?

– Из карманных денег, – объяснил Колин.

– Тебе на карманные расходы по шесть сотен в месяц положено?

– Нет... скажем так, несколько больше, – ответил Колин. – Получаю я по две сотни долларов в неделю. Но кое-что придется оставлять себе, на текущие нужды, хотя бы во избежание неудобных вопросов от деда.

– А я тысячу в месяц могу подкидывать, – сообщила Элли. – Больше с кредитной карты не снять: отец расшумится.

– А я тебе, Артур, ни бакса дать не смогу, – вздохнул Ван. – Похоже, мне на лечение раздавленных яиц потребуется все до последнего цента.

Артур хотел было сказать, что не сможет взять у них деньги, однако его опередила Гвен:

– Мне вот интересно... как вы все в колледж ухитрились попасть?

– Что? – удивилась Донна.

– Я думала, в Рэкхем только умных берут, – пояснила Гвен. – Вы что, вправду не врубаетесь? Они ж возьмут ваши деньги, а Артуру скажут: давай-ка, таскай нам книги и дальше.

– Зачем бы это? – не понял Колин.

Пожалуй, в этот момент Артур впервые увидел его растерянным.

– Да для забавы, – ответила Гвен. – Потому что балдежно! Думаешь, они так на шестидесяти тысячах долларов и остановятся? Не отвяжутся они от Артура, пока его мать не отпустят: на воле-то ее попробуй тронь... Короче, Артур, не давай им ничего сверх того, что потребуют. С такими людьми торговаться – дело гиблое.

– Однако чем-то помочь Артуру все-таки надо, – заметила Элли. – Верно я говорю?

– Вы уже помогаете, – заверил ее Артур. – Как я, по-вашему, последние восемь недель жизни смог одолеть? И как, по-вашему, еще восемь недель проживу, воруя книги на шестьдесят тысяч долларов для этой парочки орков?

Возражений ни у кого не нашлось. Гвен, наклонившись вперед, легонько поцеловала Артура в макушку. От невесомого прикосновения ее губ к волосам по всему телу пробежала волна дрожи.

– Ну, эмоциональная поддержка – само собой, однако мы можем сделать и еще кое-что, – сказал Колин.

– Что же? – уточнил Артур.

– Позаботиться, чтоб тебя наверняка не застукали, – пояснил Колин.

Но тут Ван спросил, не поможет ли ему Элли добраться до туалета, а то тошнит жутко, а Донна принялась зло, горстями, срывать с лица фальшивую бородку Шэгги, а Гвен потребовалось сбегать за свежим льдом для носа Артура, и Колину так и не выпало случая рассказать, что он придумал.

Глава 12

В следующую среду, после обеда, Артур, как обычно, явился на дежурство в библиотеку Брукса. Воспользовавшись первым же затишьем, он оставил у стойки выдачи книг одного из студентов-библиотекарей, а сам поднялся по кованой винтовой лестнице на французский балкон этажом выше и вошел в прохладный тенистый зал, почти ни в чем не менявшийся более сотни лет. Вдоль стен по обе стороны зала тянулись книжные стеллажи. В отличие от остальных фондов библиотеки, систематизированных согласно «Десятичной классификации» Дьюи, здесь стеллажи украшали таблички: «ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА», «БИОЛОГИЯ», «ИСТОРИЯ» и так далее. Окнами служили узкие амбразуры в каменных стенах трехфутовой толщины. Засев здесь, нормандский лучник с полным колчаном и Библией под рукой без труда отразил бы набег целой шайки викингов. Некогда весь этот холодный камень действительно уберег, спас хранилище, только не от скандинавских разбойников, а от пожара 1840 года, превратившего прежний, старинный Рэкхем – всю прочую его часть! – в триста акров выжженной земли.

Благодаря таким крохотным, просто-таки средневековым оконцам полумрак в особом фонде царил даже среди бела дня. Внутрь (и наружу) вела лишь одна дверь. Самые ценные раритеты хранились в запертом и зарешеченном шкафу посреди зала, возле ореховой колонны. Решетку составляли толстые, сплющенные и сваренные крест-накрест железные прутья. К этому шкафу Артур не стал даже приглядываться. Из него он не собирался брать ничего... по крайней мере, в тот день.

Находиться в особом фонде Артур имел полное право. Мало этого, ему даже следовало провести здесь хотя бы часть смены, завершая ежегодную ревизию и копируя обновленный каталог особого фонда в айбиэмку, установленную на библиотечном столике в углу зала. Остановившись рядом, Артур щелкнул массивной клавишей на задней панели компьютера. Пока машина, жужжа, прогревалась, он прошелся вдоль стеллажа с «ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРОЙ» и вскоре нашел, что искал – первое издание «Белого Клыка» со слегка побуревшим корешком, с россыпью черных пятнышек (возможно, плесенью) на задней стороне обложки и с автографом самого Джека Лондона на титульном листе. Осмотр раздела «СПОРТ И ТУРИЗМ» принес плоды в виде первого, малотиражного издания «Искусного рыболова»^[42] в оригинальном косвеевском переплете^[43]. Укладывая книги в рюкзак, Артур не сводил взгляда с амбразуры ближайшего окна. Старинное стекло покрылось капельками дождя. Казалось, пока его правая рука совершает кражу, все прочие части тела заняты совершенно другими делами...

Спустя шесть часов, к окончанию дежурства, дождь так и не унялся. Из библиотеки Артур вышел с книгами на восемь тысяч долларов в рюкзаке. У обочины рокотал на холостых «Кадиллак» сорок девятого года, роскошный вишневый кабриолет с поднятым верхом. Из-за опущенного бокового стекла со стороны пассажира струился наружу полупрозрачный шелковистый дымок. Машину Луэллина Артур уже видел раз или два, в Терновниках, но посидеть в ней до сих пор случая не выпадало. Стоило ему подойти вплотную, Ван выбрался с пассажирского места, откинул спинку кресла вперед, и Артур, пригнув голову, влез на заднее сиденье, к Донне с Элли.

Усевшись обратно, Ван звучно захлопнул дверцу. Рядом с ним, в кресле водителя, сидел Колин с солидной толщины косяком в руке – этот-то косяк и заполнял салон приторным, перечно-едким дымом.

– Дунуть хочешь? – предложил Колин, протягивая косяк за спину, в сторону Артура. – Синяя. Один из крепчайших сортов каннабиса.

О синей марихуане Артур сроду не слышал, да и все прочее, сказанное Колином, прозвучало будто на чужом, почему-то совершенно незнакомом ему языке. Рассмеявшись, он здорово удивился себе самому: казалось бы, до смеха ли в такой день, но вот поди ж ты! Беззаботный энтузиазм Колина, его едва ли не профессорское стремление делиться знаниями, цитировать статьи из мысленной энциклопедии диковинного пополам с обыденным – все это ободряло Артура так, что словами не передать.

– Спасибо, я – пас, – ответил он Колину.

Донна, забрав косяк себе, развалилась на старом кожаном сиденье и глубоко, решительно затянулась.

– Традиционные добродетели? – оглянувшись на Артура, полюбопытствовал Колин.

– Увы. Не боязно тебе, что дед унюхает?

– А где я, по-твоему, траву беру? Дед и снабжает... а сам получает напрямую от правительства США.

– Да ну? – хором усомнились Артур с Донной.

– Ну да. Наше правительство – крупнейший коноплевод в Северной Америке. А дедушка курит траву для аппетита.

– Вот оно как, – пробормотал Артур. – То есть он болен чем-то?

– Да, – подтвердил Колин. – У него СПИД.

Глава 13

Под вечер следующего воскресенья Тана явилась к Артуру с коробкой пиццы и пакетом из коричневой оберточной бумаги и в той самой кенгурушке с портретом Бико. На два размера больше, чем нужно, кенгурушка болталась на ней мешком. Сейчас, глядя на Тану, Артур в жизни бы не подумал, что она беременна.

Отступив в сторону, он пропустил Тану с пиццей через прихожую, на кухню. С тех пор как он занялся грабежом особого фонда (или «Сокровищницы») библиотеки, ему обычно кусок в горло не лез, однако из-под крышки коробки сочился наружу ароматный парок, аппетитный запах расплавленного сыра и соуса...

– Ван дома? – спросила Тана.

Артур отрицательно покачал головой. Говорить сделалось трудно: горло перехватило от нахлынувших чувств еще в тот момент, как он, отворив дверь, обнаружил на крыльце Тану.

– Плохо дело, – заметила она. – Такое чувство, что этот парень жуть как не любит упускать халяву. Ладно, придется съесть без него. Чем запить, тоже найдется.

С этим Тана извлекла из бумажного пакета упаковку с шестью банками «Микелоб» и водрузила пиво на стол, возле «Белого Клыка» и «Искусного рыболова». Протянув вскрытую банку Артуру, она звучно откупорила вторую и сделала долгий глоток. О том, что беременным выпивать не стоит, Артур напоминать не стал.

– Жалко, что сестра моя вам Хэллоуин испортила, – заговорила Тана. – И ведь вся эта хрень – из-за меня. Прости, что ли...

Прислушавшись к себе, Артур обнаружил, что не испытывает никаких чувств. Ни радости по поводу ее извинений, ни злости, ни безысходности. В эту минуту он открыл для себя, что прячется за злостью и безысходностью. Оцепенение. Эмоциональная глухонемота.

– Между прочим, кенгурушка с Бико, что сейчас на тебе, мамина, – заметил он, указав в сторону кенгурушки банкой пива.

«Надо же, – отстраненно, безо всякого интереса, подумал он, – как один-единственный поступок, вроде бы и совершенный-то исключительно из вежливости, может перевернуть всю жизнь!» Не предложи он Тане эту кенгурушку – и вором не стал бы, и на кухонном столе рядом с коробкой пиццы не лежали бы редкие книги общим счетом на восемь тысяч долларов...

– А, ну да. Точно, – вспомнила Тана, опустив взгляд и оглядев кенгурушку. – Забрать хочешь?

Не дожидаясь ответа, она сдернула кенгурушку через голову, и ее футболка тоже задралась кверху, обнажая нежно-розовую округлость живота. Мало этого, верхняя пуговица ее джинсов оказалась расстегнутой, так что Артур смог разглядеть даже полоску шелковых черных с розовым трусиков.

Тана, заметив, как он таращится на нее, улыбнулась. В ее легкой, едва затронувшей уголки губ улыбке чувствовалось нечто наподобие смущения пополам с любопытством. Чуть поразмыслив, она сдернула с себя и футболку, бросила ее на стол, поверх книг, и осталась в одних джинсах да лифчике.

Оглядев ее, Артур наконец почувствовал кое-что – внезапный, острый всплеск вожделения, но не простого, а смешанного с чем-то едва ли не сродни скорби. Еще ему сделалось стыдно – стыдно за то, что пялится на полураздетую Тану, не говоря уж о желании протянуть руку и сдернуть с нее поношенные денимы.

– Это Джейн тебе велела? Распорядилась подкинуть кой-чего, чтобы на привязи меня держать, да? – спросил он.

– Тебе не все равно?

Подцепив большими пальцами петельки джинсов, Тана все с той же легкой улыбкой качнула бедрами: гляди, дескать, гляди.

Артуру очень хотелось, требовалось быть человеком, которому не все равно. Возможно, он даже был таким человеком всего какую-то пару месяцев тому назад.

Однако теперь Артур к людям такого сорта уже не принадлежал. Потянувшись к поясу ее джинсов, он привлек Тану к себе.

* * *

В какой-то момент они добрались до кресел-подушек в спальне Артура – до той самой подушки, на которой в ночь накануне Дня Всех Святых сидела Гвен. После того как оба кончили, Артур скатился с Таны и уселся на пол, а Тана вытянулась во весь рост, скрестив ноги в щиколотках. Носков она так и не сняла, но все прочее – и джинсы, и трусики – осталось на пороге комнаты. Снаружи стемнело, за окном зажегся фонарь, и дальнюю стену усеяли россыпи теней дождевых капелек на оконном стекле.

Со сколькими мужчинами Тане пришлось переспать по указке Джейн Найсуондер? Стал ли одним из них и он, Артур? Обо всем этом оставалось только гадать. Хотя... велика ли разница? Его избивали, запугивали, шантажировали, и после всего этого он чувствовал, что заслужил хоть что-нибудь для себя. Потому и взял Тану – то есть что сумел взять, – но тут же заволновался, не стал ли таким же мерзавцем, как Джейн или Ронни. Обоих он ненавидел не первый месяц, а теперь мог с тем же успехом возненавидеть себя самого.

– Тебе вправду приходится спать с разными людьми, потому что твоя сестра должна им денег?

– И не только, – ответила Тана.

Друг на друга они не глядели. Поднявшись, Артур, как был голым, сходил на кухню, за пивом, и вернулся назад.

– Потому мы... это и сделали?

Так или иначе, а оставить вопрос невыясненным Артур не мог – не мог, и все тут.

– А сам-то как думаешь? – принимая протянутую им банку, хмыкнула Тана. – Ох... Надеюсь, это не девочка.

Понять, что речь о ее малыше, Артуру удалось не сразу.

– Сбежала бы я от Джейн, – продолжила Тана, – только не знаю, на что мы жить будем. Развозя пиццу, на съем жилья не скопить, да и деньги Джейн все равно забирает. Бо́льшую часть. Кое-что я все же заначила.

Глотнув пива, она тяжко вздохнула.

– Бывает, я думаю, что все будет o’кей. Бывает, думаю, что кто-нибудь замочит Джейн и все станет o’кей. Кто-нибудь, кому она денег должна... А может, кто-нибудь к ней со стволом вместо денег за дурью явится, и тогда плохи наши дела. Когда на душе погано становится, я всякий раз вспоминаю, что все это может кончиться в любое время. Может, ее кто-то замочит, а может, она прикончит меня.

– А что, если тебе в полицию обратиться? – предложил Артур.

Тана расхохоталась – сухо, язвительно – и не удостоила вопрос ответа.

– Значит, девочку ты не хочешь? – полюбопытствовал Артур, решив сменить тему.

– Не хочу, – подтвердила Тана. – Не хочу я девчонку родить, чтоб сестра ее с одиннадцати лет под разных козлов подкладывала. Пускай лучше родится мальчишка. Пускай Джейн попотеет, придумывая, как делать деньги на маленьком мальчике.

– То есть отец помогать вам не собирается? – спросил Артур.

– Так знать бы еще, кто он, – со вздохом пробормотала Тана. – Надо сперва поглядеть, не черный ли парень. Лишних отсеять...

С этим она рассмеялась – невесело, без капельки юмора.

– Надеюсь, это мальчишка и жизнь он потратит на что-то хорошее. Станет кошек с деревьев спасать, а не вилять вбок, чтоб задавить еще одну. Так Ронни делает. Даже счет ведет на «торпеде»: два очка за кошку, четыре за пса.

В оконные стекла снова негромко забарабанил дождь.

– Если с Гвен Плебс у тебя срастется, – внезапно сказала Тана, – держи, чтоб не вывернулась. Не ушла. Это ж она в том году, когда мы вместе работали в «Данкин донатс», моим Секретным Сантой^[44] была. Пару новых кроссовок мне подарила. Лучший подарок за всю мою жизнь. Остальные-то все получили кто дребедень какую-нибудь, чисто для смеха, кто подарочные карточки на пять долларов, а я... я разворачиваю новенькие, с иголочки, «Рибоки»! Это Гвен заметила, что старые мои тапки только на изоленте и держатся, и... Конечно, ты наверняка другую захочешь найти – какую-нибудь цыпу из колледжа, которая летом ездит загорать на Кейп-Код, слушает Джеймса Тейлора^[45] и стрижется не в местной «Суперкатс»...^[46] но ты послушай меня, поверь на слово: девчонки лучше ее тебе не найти.

– Может, ты и права, – согласился Артур, – но ей-то, по-твоему, что – тоже никого лучше меня не найти?

– Вот уж нет, – отрезала Тана. – Уверена, Гвен себе запросто подыщет кого получше.

В этом Артур был полностью с ней согласен.

На время оба умолкли, вслушиваясь в шум дождя. Наконец Артур отыскал в полутьме руку Таны. Даже костяшки ее пальцев поцеловал. Тана рассмеялась.

– Хочешь верь, хочешь нет, Артур, любовник из тебя не совсем уж хреновый, – сказала она.

Артур в свою очередь рассмеялся тоже.

– Будешь ту пиццу? Может, еще не остыла.

– O’кей, – согласилась Тана, – самое время перекусить.

Поднявшись, Артур обернулся, взглянул на нее. Тени дождевых капелек стекали с ее обнаженного живота, и с грудок, и со щеки. Повернувшаяся к нему лицом, Тана казалась старше, чем есть, обрела усталую красоту издерганной жизнью женщины лет двадцати пяти. Только сейчас он заметил, что Тана красива, несмотря на веснушки и утомленный взгляд.

– Эй, Артур, а ведь ты мог бы облегчить нам обоим жизнь и замочить сестру сам, – проговорила она, рассеянно глядя в потолок, любуясь тенями, текущими по штукатурке. – По-моему, об этом помозговать стоит.

Глава 14

На второй неделе ноября Артур вынес из библиотеки трактат о судостроении 1765 года, в переплете телячьей кожи, отпечатанный на тряпичной бумаге, ценой около двух косарей. В Германии студенты колледжей тащили кувалды к Берлинской стене, взбирались на ее руины, махали флагами, вскидывали над головами сжатые кулаки. Коммунизм в Восточной Германии схлопнулся, рухнул, однако Артур его падения, потрясшего целый мир, практически не заметил.

Под конец третьей недели он снял было с полки первое, 1883 года, издание «Франкенштейна», книгу настолько редкую, настолько ценную, что ее стоимость могла бы покрыть не меньше трети от затребованной Джейн Найсуондер суммы. Но стоило ему сунуть книгу в рюкзак, голова странным образом закружилась, к горлу подступила волна тошноты, сердце заныло, дрогнуло. Такая ценность... Нет, это слишком! Не сумев пересилить себя, он вернул «Франкенштейна» на место, а взамен сдернул с полки первое издание «Всех этих юношей печальных»^[47] Фицджеральда.

Подумывал он, не стащить ли книг на шестьдесят тысяч долларов в один прием, но Гвен отсоветовала.

– Скажи им, что сразу так много брать нельзя. Скажи, что рядом всегда есть еще кто-нибудь из студентов, а из-за этого приходится остерегаться. Приноси по паре книжек, не больше – одна ценой в тысячу, другая в две.

– Но я же смог бы выплатить долг уже ко Дню благодарения.

– И что, по-твоему, произойдет дальше? – саркастически осведомилась Гвен. – Думаешь, они пожмут тебе руку, скажут, что вести с тобой дела – одно удовольствие, и больше ты их не увидишь? Думаешь, эти типы из тех, кому надоедают легкие деньги?

На выходных перед Днем благодарения Артур поехал в «Блэк Крикет», навестить мать. Скрепя сердце, ждал он встречи с Найсуондерами – в тот вечер на праздничный ужин в компании отбывавших срока родственников собралось больше полутора сотен посетителей, однако Найсуондеров среди них не оказалось.

Фуршет устроили в тюремном спортзале: чуть теплая индюшатина с бурой, на глазах застывающей, будто желе, подливой и бататовая запеканка под полудюймовым слоем подрумяненного зефира. Для семей в зале расставили складные столики, приличия ради накрытые скатертями в красно-белую клетку, а на столиках разложили белые карточки с указаниями, кому где сидеть. Свой столик Артур отыскал без труда, но матери нигде поблизости не оказалось. Занервничав, он совсем было собрался подойти к кому-нибудь из надзирателей и спросить, не задержали ли ее, не лишили ли свидания по какой-то причине, но тут Эрин поднялась на невысокий помост у дальней стены зала, одетая в обычный тюремный комбинезон, но с пасторской столой, накинутой на плечи. Ей выпало прочесть благодарственную молитву перед трапезой. Едва она улыбнулась собравшимся, Артуру показалось, будто он повернулся лицом к первым теплым лучам весеннего солнца.

– Ну, разве нам с вами не повезло? – заговорила она.

По залу волной прокатился смех: собравшиеся приехали навестить родных и любимых, отсиживающих кто по десятке за поджог, кто по двадцать лет за перевозку наркотиков, а кто и по тридцать лет за убийство.

– Большинство дам в этом зале не рассчитывали прожить так долго. Большинство наших родных также готовились расстаться с нами гораздо раньше. Многие из нас отдали бы что угодно, только б не совершать совершенного, забрать сделанное назад, и тем не менее наши гости нас любят и сегодня здесь, с нами... пусть даже пережили по нашей милости множество горя... и вы уж поверьте, девчата, это еще не все. Кто не пробовал индейки из тюремного кафетерия, тому горе неведомо.

На сей раз смех загремел вовсю. Что-что, а подыскивать слова, необходимые окружающим, матери Артура всегда удавалось великолепно.

– Чтобы почувствовать себя за решеткой, вовсе не обязательно попадать в тюрьму. Чтобы почувствовать, будто отбываешь пожизненное, вовсе не требуется приговора. Многие из нас не были свободными и вне стен тюрьмы. Мы и на воле уже отбывали срок, срок самого худшего сорта, запертые в одной камере с собственной совестью, пока творили то, за что сами себя ненавидели. Карцером-одиночкой может стать и собственная голова. Однако сейчас мы с вами здесь, сегодня День благодарения, а те, кого мы любим, с нами – вместе с нами отбывают сроки. Вместе с нами считают дни. Их любовь и есть наше УДО. Так склоним же головы, скажем спасибо за них, спасибо за наше счастье. Нас любят, а посему свобода вовсе не обязательно заканчивается в тюрьме... возможно, здесь-то она и начинается. Аминь. Благослови вас Господь.

К тому времени, как мать сошла с помоста, Артур уже давненько моргал, жмурился, изо всех сил сдерживая слезы.

«Ох, мама, – подумал он, – лично мне никакого условно-досрочного не видать. Я признан виновным в том, что оказался беспомощным трусом и полным дерьмом, а надзиратель мой – Джейн Найсуондер».

Подошедшая к столику мать легонько коснулась пальцем его щеки, смахивая непрошеную слезу.

– Проклятие, – заговорила она, пытаясь обратить дело в шутку, – я знала, что проповедую неплохо, но чтоб настолько!.. Что с тобой?

Последние слова матери прозвучали так мягко, что Артур едва не решился рассказать ей обо всем. Но если не смолчит он, мать не смолчит тоже, и что тогда? В самом лучшем случае ее поместят под защиту, а после полиция повяжет Джейн с Ронни... и Тану. Малыш Таны родится в тюремной больнице, и после его рождения она больше не обнимет, не увидит своего ребенка никогда. Никогда.

И это лишь при условии, что все выйдет в точности как надо. Если что-то пойдет вкривь, мать заколют насмерть в прогулочном дворике, а младенца у Таны отнимут все равно. Нет. Теперь в заключении он, и воровать ему книги, пока не поймают, либо Эрин, добившись условно-досрочного, не освободит их обоих.

С этими мыслями Артур небрежно утер глаза тыльной стороной ладони.

– Погляди вокруг, ма, – ответил он, указывая на прослезившихся родственников и онемевших от волнения заключенных за соседними столиками. – Ты ж их просто убила. Устроила здесь массовую резню. Надо бы кому-нибудь копов вызвать.

Глава 15

В последнюю пятницу перед рождественскими каникулами Артур вытащил из Сокровищницы первое издание «Свидания в Самарре» Джона О’Хары с автографом автора. Не самая дорогая из украденных им книг... однако, сунув ее в сумку с наплечным ремнем, Артур понял, что эта книга важнее всех прочих, вынесенных им из библиотеки до сих пор. Еще немного, и он кое-что узнает. Получит ответ на некий вопрос. Особых сомнений насчет характера ответа он уже не испытывал, но от тревожных предчувствий, от нервных спазмов в желудке это, увы, не спасало.

Вернувшись к себе на квартиру, он позвонил в «Заткнись и Жри», чтобы договориться о встрече с Джейн.

– Мне нужно повидаться с твоей сестрой, – сказал он Тане, поднявшей трубку. – Как насчет завтра?

– Ага, почему бы и нет. Заезжай около четырех. Если она не сможет, я перезвоню. У тебя все? Мне еще пиццу развозить.

– Да, все. Зачем заставлять людей ждать, попусту тратя лучшую часть дня?

– Ха. Ты небось думаешь, будто я всем им даю, – буркнула Тана и повесила трубку.

Ничего подобного Артур, конечно, не думал. С того единственного раза, как они трахнулись, Тана заезжала за добычей еще трижды, но с Артуром больше не оставалась – даже в дом не входила. Попросту забирала книги и уезжала.

Жалея о том случае, Артур никак не мог забыть о нем, а главное, о желании проделать все то же самое снова. Раз за разом вспоминал ее негромкий, усталый смех в тот момент, когда грубо сдернул с нее джинсы. Раз за разом вспоминал ее дразнящий шепот: «О-о, большущий какой, давай, давай, засади мне по самые помидоры, представь, что я – твоя малышка Гвенни», – и всякий раз возбуждался, но в то же время сгорал от стыда. В тот вечер ему показалось, что он, терроризируемый вот уж который месяц, заслуживает чего-нибудь для себя, что он вправе оттрахать Тану Найсуондер... но в глубине души уже тогда понимал: нет, этого делать нельзя, это намного, на порядок хуже краж книг из библиотеки. Джейн с радостью предлагала сестру деловым партнерам, причем так же непринужденно, как угощала бы гостя пивом. Все эти люди становились для Джейн орудиями издевательства над сестрой, и теперь он, Артур, тоже один из них. Сумеет ли Тана простить его, неизвестно, да и какая разница – ведь сам себя он уж точно не сможет простить никогда... а самое худшее, если Тана опять явится к нему в дом и предложит себя, ему вряд ли достанет твердости сказать «нет».

К «Заткнись и Жри» Артур подъехал в сумерках. Джейн уже ждала его на стоянке позади пиццерии, сидя на капоте «Эль Ранчеро». Развалившийся на пассажирском сиденье Ронни, распахнув настежь дверцу, дымил косяком.

– Я те че говорила насчет всякого грошового барахла? – процедила Джейн, окинув холодным взглядом «Свидание в Самарре». – На вид – фуфел голимый. Лежала бы на дворовой распродаже в ящике «Квортер^[48] за штуку», я бы на нее даже поглядела.

– Ты-то уж точно. А вот твою покупательницу, если, конечно, она Твена от Толкина в состоянии отличить, как бы при виде этого «фуфела» удар не хватил. Первое издание от «Харкорт и Брэйс», состояние идеальное... найдешь экземпляр дешевле семи с половиной тысяч, считай, повезло.

Джейн перебросила томик в твердой обложке Ронни.

– Это про что? – окинув книгу невидящим взглядом, полюбопытствовал Ронни.

– Про одного типа, не сумевшего уйти от судьбы, – ответил Артур.

– То есть по сути твои мемуары, – заметила Джейн.

– Ошибаешься, – возразил Артур. – Я подсчитал. Ты говорила, тебе нужно шестьдесят тысяч долларов. Украденное вместе с О’Харой стоит общим счетом около шестидесяти пяти. Выходит, на этом все. Верно?

– Нет, – возразила Джейн, с сочувственным взглядом покачав головой. – Может, на «белом», свободном рынке твоя добыча и стоит шестьдесят пять косых. Однако барыжить краденым – дело совсем другое. Тут цену по максимуму не заломишь. Вот эта, говоришь, семь с половиной тысяч стоит? Ну, так я за нее от силы два косаря получу.

– Два косаря?! – вскричал Артур. Он ожидал, что Джейн начнет водить его за нос, мысленно приготовился к этому, собрался с духом, но возмущение все равно пронзило его насквозь. – Два, мать твою, косаря?!

– Знаю, знаю, – кивнула Джейн, – грабеж среди бела дня, так? Но ты прикинь: ей ведь тоже за полную цену их не продать. Горячи чересчур. Приходится втихаря, по личным каналам, большей частью за границу. Длинная такая цепочка – сплошное жулье, и каждый на предыдущем наваривается. Да, кстати. К слову о нашей старой бостонской книжной крысе: ей одну конкретную книжку хочется заиметь. Двадцать кусков за нее отвалить обещает. В следующий раз принеси и можешь мою сестрицу в жопу отыметь.

Артуру сделалось худо.

– Не путай сестру в это дело, – пробормотал он.

Джейн осклабилась:

– Поздновато про рыцарство вспомнил, король Артур.

«Рыцарство»... Артуру бы и в голову не пришло, что ей известно такое слово!

«Однако, если она так тупа, а ты такой умный, почему не ты ею командуешь? – тут же подумал он. – Одна только Гвен и оценивает ее по достоинству, потому что единственная не поспешила с ходу записать Джейн в тупое быдло из “местных”. Как же тебя угораздило стать таким же, Артур? Как тебя угораздило стать одним из рэкхемских мудаков, всезнайкой, ничего не смыслящим в жизни?»

– Что за книга? – спросил он, хотя в глубине души уже знал ответ.

– Названия точно не помню, – призналась Джейн. – Книжку в коже.

– Нет.

– По-моему, – словно не слыша его, продолжила Джейн, – написал ее какой-то шизик во времена, когда ведьм судили. Его еще повесили за какие-то преступления, а потом его записки в его же кожу, мать их, переплели.

– Этой книге цены нет. На всю Новую Англию таких книг, образчиков антроподермической библиопегии, насчитывается ровно пять штук, и...

Ронни прыснул со смеху так, что из уголков его рта клубами повалил дым.

– Че за херню ты счас сказал? Андропо-дерьмическая библио... как? На слух – будто пакость какая-то, от шлюхи за десятку подцепленная!

Джейн снова отрицательно покачала головой:

– Неправильно понимаешь, Арти. Не бывает бесценных книг. Твоя мать – вот она точно цены не имеет. О ней и думай.

– Не могу я взять эту книгу, – забормотал Артур. – Ее под замком держат.

– Но ключ тебе, уверена, доверяют, – непреклонно заметила Джейн.

– Ага, доверяют. И одному только мне. И потому, как только заметят пропажу, сразу поймут, что взял ее я. Больше некому.

– А ты на соседа свали, – посоветовала Джейн. – Он дурь курит. Скажи, это он ключ у тебя стянул и украл ту книгу: дурь-то – она денег стоит. Подставить его – не вопрос. Сопри еще пару книг да спрячь в его комнате.

– Он мне друг, – возразил Артур.

– Друзья – дело хорошее. Однако алиби лучше.

– Я теперь целый месяц вообще ничего приносить не смогу. Библиотеку вот-вот закроют на рождественские каникулы. Учеба начнется только с пятнадцатого января. Вот тогда я тебе еще что-нибудь и принесу. Не эту... о дневнике Крейна забудь... но натаскать кучу книг, стоящих серьезных денег, смогу.

Джейн, склонив набок голову, окинула его изучающим взглядом, а затем отвернулась и выпустила в сторону, словно табачный дым, длинную, зыбкую струю белесого пара.

– Ага. O’кей, Арти. Честно говоря, я чувствую то же самое. Всего-то пять минут поболтала с тобой – и месяц бы твоей жалкой черной морды не видела.

Услышанному Артур нисколько не удивился. Удивлялся он только тому, что не услышал чего-то подобного гораздо раньше. На человека, способного пройти мимо очевидной мишени для расистских нападок, Джейн не походила ничуть... и все-таки поле его зрения словно бы чуточку сузилось, потемнело, затуманилось по краям.

– Ну, вот. Вот и до этого дело дошло, – равнодушно, холодно заметил он.

Джейн соскользнула с капота «Ранчеро».

– Когда увидимся снова – скажем, в конце января, книгу эту, смотри, не забудь принести, – бросила она через плечо по пути к водительской дверце.

Ронни втянул ноги в салон.

– И чтоб без гнилых отмазок. Моя партнерша из Бостона очень хочет ее заиметь и обещала заплатить мне по максимуму. Считай, это для тебя собственное «Свидание в Самарре». Такие свидания пропускать не годится, верно я говорю?

Артур не ответил ни слова. Джейн, усевшись за руль, захлопнула дверцу, и машина сорвалась с места.

Почувствовав легкое влажное прикосновение к щеке, Артур вначале подумал, что плачет, но это оказалась всего лишь снежинка. К тому времени, как он вышел на улицу, снег повалил вовсю и не унимался целых три дня подряд.

Глава 16

Спал Артур скверно, как никогда в жизни, урывками погружаясь в дремоту и наконец проснувшись с ощущением, будто вот-вот сварится в собственной коже. Сбросив с себя одеяла, он задремал вновь, но вскоре опять проснулся, охваченный дрожью, в холодном кислом поту.

Снилось ему, будто он помогает Гвен составлять заявку на поступление в колледж, которую почему-то требовалось подавать на полоске человечьей кожи, причем с красной каймой. Личные данные поступающей полагалось вытатуировать, но стоило Артуру прикоснуться к этой кожаной ленточке острием иглы, ленточка встрепенулась, сморщилась, зашевелилась, стараясь уползти прочь. Раз за разом он, вздрагивая, просыпался, но вскоре снова соскальзывал в дрему, а там его неизменно поджидал тот же сон, продолжавшийся с того же самого места, где оборвался. Снился ему этот хренов сон всю ночь напролет.

Под утро, в пять с небольшим, Артур сдался. Мир снаружи сделался тусклым, ватным, с неба громадными мокрыми комьями валил снег. Одевшись в три слоя, Артур побрел прогуляться. Казалось, у него жар, да такой, что снег, попадая в лицо, наверняка зашипит, будто плевок на плите.

В последнюю неделю перед каникулами библиотека Брукса работала круглосуточно, но около шести утра других студентов там оказалось всего двое-трое, плюс единственный дежурный из студентов-библиотекарей. Запрашивать допуск в особый фонд Артур не стал. Сегодня он впервые за многие месяцы явился в библиотеку, не замышляя кражи.

Около часа просидел он в кабинке для индивидуальной работы с чашкой чая из студенческого культурного центра и свежайшей, 1982 года, редакцией уставов колледжа Рэкхема. Пролистав без малого три сотни скверно отксеренных страниц в папке-скоросшивателе с тремя кольцами, он, наконец, нашел, что искал, – недавно возникшие подозрения оправдались вполне. Почтенный гуманитарный колледж на Северо-Востоке, одним из первых поддержавший отмену рабства и предоставление женщинам избирательных прав... ну, разумеется, как же без этого!

Стоило Артуру найти искомое, лихорадочный жар унялся, сменившись усталостью, ломотой в теле... но радости все это нисколько не ослабляло.

Ближе к вечеру он завел «христомобиль», включил фары – в четыре часа пополудни уже темнело – и покатил в Гоган.

Небольшой городишко, Гоган находился совсем рядом, однако местных дорог Артур не знал и в скором времени заблудился. В телефонной книге семейство Плебс значилось, и примерный адрес их он нашел на грубой зернистой карте, предупредительно отпечатанной в конце «Желтых страниц». Однако из-за метели и темноты заблудиться ничего не стоило – тем более что, свернув с главной улицы Гогана, Артур оказался в затейливом лабиринте извилистых узких улочек. Гнать сквозь такой снегопад быстрее пятнадцати миль в час он не отваживался. Помчавшаяся за его машиной стая из трех собак с заполошным лаем провожала его без малого два квартала. Да, Гоган – это вам определенно не Подомаквасси...

Наконец, почувствовав, что цель близка, он сбавил ход и покатил мимо продолговатого крутого холма позади заброшенной кирпичной фабрики. Ребятишки, катавшиеся с холма на пластмассовых санках, с гиканьем, с визгом мчались вниз, вдоль склона почти в четверть мили длиной, заканчивавшегося посреди груды проржавевших остовов автомашин. Все это казалось прекрасным способом, влетев с разгону в залежи металлолома, подхватить столбняк, но Артур рассудил, что кто-нибудь из родителей, стоящих на вершине холма, возможно, сумеет объяснить, где отыскать Плебсов. На холме обнаружилась посыпанная щебенкой стоянка и даже несколько автомобилей, освещавших фарами санную колею. Подъехав ближе, Артур, к немалому собственному удивлению, углядел среди них снегоочиститель с эмблемой Рэкхема на водительской дверце и янтарно-рыжим предупредительным маячком, вращающимся над крышей кабины. Подыскав себе место, он остановил машину и выбрался наружу.

– Артур! – завопила Гвен, вскинув над головой санки из красной пластмассы. – Как тебя сюда занесло? Искал, где бы дурью разжиться, да сбился с пути?

– Гвен Плебс! – одернула ее мать. – По-моему, это ты сбилась с пути, совершенно утратив понятия о приличиях.

Однако Гвен не обратила на замечание матери никакого внимания. В «дутой» зимней парке с квадратным капюшоном и в зимних штанах миссис Плебс ужасно походила на фигурку из набора «Лего». С ней Артур встречался в Терновниках почти каждый день, когда она раз за разом приносила собравшимся какао, и лимонно-кокосовые торты, и пироги с персиково-клубничной начинкой, но только сейчас сообразил, что понятия не имеет, как ее зовут. Имя отца Гвен, Мартина, он выяснил, отыскав его среди прочих садовников из хозяйственного управления, в самом конце перечня рэкхемского персонала.

Старик Гвен пожал Артуру руку. Карие глаза его воспалились, в усталом взгляде чувствовалась тревога.

– Рад знакомству, мистер Плебс, – сказал Артур.

– Угу, – промычал отец Гвен, как выяснилось позже, проявив изрядную велеречивость.

– А остальные где? – спросила миссис Плебс.

– Сегодня я тут один.

– Приехал полюбоваться, как я сверну шею? – осведомилась мать Гвен. – Прости, не дождешься.

– Не желает проехаться, – пожаловалась Гвен. – Говорит, санки – забава детская, но на самом деле имеет в виду, что веселиться вообще положено только детям. Умора, верно? Давай, мам! Прокатимся вместе. Только представь: от скорости дух захватывает, снег, тьма по бокам!..

Миссис Плебс бросила взгляд вниз.

– Мне лично представляется упадок духа и тьма-тьмущая больничных счетов, которых нам не оплатить. Нет, Гвенни, от веселья я не отказываюсь, однако давно смирилась с тем, что уже не девчонка весом в сто десять фунтов, сделанная из резины. Езжай сама, а я здесь постою, с аптечкой наготове.

– Давай я с тобой прокачусь, Гвен, – вызвался Артур.

Повернутое к нему, лицо Гвен засияло от радости пополам с удивлением. При виде такого внезапного, нескрываемого удовольствия Артура вновь обожгло стыдом. Не заслуживал он таких зрелищ – вида настолько радостных лиц.

– Садись, – велела Гвен, бросив дешевые пластмассовые сани на снег и устраиваясь впереди. – Будешь большой ложкой.

Усевшись за ней, Артур пристроил ноги по бокам от ее талии и согнул колени.

– Здесь кто-нибудь уже расшибался?

– Куча народу! Скотт Карсон из нашей школы в девять лет задел рукой диск от чьей-то циркулярки, присыпанный снегом. Двух пальцев как не бывало. Поэтому помни: на ходу руки в стороны не растопыривай. Опрокинемся, постарайся упасть на меня. Хоть пощупает кто-нибудь перед смертью. Готов, старина?

– Как никогда, старушка, – подтвердил Артур, задрав голову и бросив взгляд через ее плечо. – Темнотища... Как ты разглядишь, куда нас несет?

Гвен подалась назад, прижалась к нему спиной, а голову пристроила на груди.

– Разве мы всегда можем разглядеть, куда нас несет?

Артур уперся кулаками в снег, оттолкнулся... фут, еще фут, но тут мистер Плебс наклонился, подхватил санки сзади и отправил навстречу ночной темноте. Не прошло и десяти секунд, а оба, вопя во все горло, уже мчались вниз со скоростью тридцать миль в час.

У подножия холма сани замедлили ход и со скрежетом остановились среди россыпей ржавого железа. Какое-то время оба сидели в санках, наблюдая, как следом с истошными, не смолкающими до самого конца воплями, порой вываливаясь из саней, продолжающих путь как ни в чем не бывало, несутся ракетами ребятишки вдвое младше их. Наконец они поднялись на ноги, Артур взялся за привязанную к передку санок веревку и следом за Гвен побрел вверх.

– Напоследок нас так встряхнуло, что я подумал, будто сейчас случайно лишу тебя девственности, – сказал он.

– Ха-ха, – откликнулась Гвен. – Скорее я бы тебя случайно девственности лишила.

Артур вспомнил о Тане, и на душе у него сделалось – гаже некуда. Пришлось поглубже вдохнуть очищающий холодный воздух, перевести дух и постараться забыть о муках совести хотя бы на время.

– Как дела с заявкой на поступление? – спросил он, толкнув Гвен плечом в плечо.

Гвен покосилась на него и тут же отвела взгляд.

– Отшлифована и закончена. Кеннебек, Хассон, Университет Южного Мэна.

– То есть не Рэкхем?

– Нет, Артур, – будто с трудом сдерживая раздражение, ответила Гвен. – Колледж Рэкхема стоит пятьдесят тысяч долларов в год. Больше годового оклада отца, а на стипендию мои оценки не потянут, сам знаешь.

– Не потянут. Но если кто-то из твоих родителей служит в колледже, ты имеешь право на один из трех разных графиков платежей, причем по значительно сниженным ставкам.

– Так мой отец не преподает. Дорожки чистит. А летом водит садовый трактор.

– Неважно.

– Кто тебе сказал?

– Так говорится в уставах колледжа. Если хочешь взглянуть, у меня с собой, в машине, фотокопии соответствующих пунктов.

Гвен призадумалась и с сомнением пожала плечами:

– По-моему, все равно оценки не те. Как я с испанским билась, ты не поверишь... По испанскому третьего уровня – хорошо, если на Си с минусом натяну.

– С испанским я тебе помогу, если что. Вдобавок одна оценка значит не так уж много. Особенно когда у тебя за плечами пять лет волонтерства в «Старших сестрах Америки».

– Я волонтерствовала там не для того, чтоб понравиться приемной комиссии Рэкхема, – с заметным жаром возразила Гвен.

– Знаю, знаю, но во внимание твое волонтерство все равно примут.

– Да не берут туда «местных».

– Слушай, заканчивай ты с этой чушью насчет детишек из колледжа против тех, кто им полы моет! – неожиданно для обоих вспылил Артур. – Послушать тебя – вылитая Джейн Найсуондер. Главное дело, у тебя есть что стоит развивать: ты же сообразительнее нас всех, вместе взятых. Попробуй хотя бы, а? Ну? Много ли у меня шансов тебя уломать?

– Примерно столько же, сколько уломать мою маму скатиться на санках с этого вот холма.

– Понятно, – пробормотал Артур и ускорил шаг.

– Артур? – окликнула его Гвен, поспешив за ним следом.

Но Артур молчал, пока оба не поднялись на вершину холма. По пути они здорово запыхались, чуть впереди каждого обильно клубился пар изо рта.

– Миссис Плебс, – заговорил Артур, – не прокатитесь ли и вы со мной хоть разок? Я постараюсь ни во что не врезаться: заражаться гепатитом нам с вами совсем ни к чему.

– Артур Оукс, ты сколько сегодня выпил?

– Я трезв как стеклышко, миссис Плебс. И более того: от вашего согласия проехаться со мной на санках с этого вот холма зависит будущее – счастливое будущее вашей дочери.

– У тебя хоть капля совести есть? – возмутилась Гвен.

– Ни единой, – заверил ее Артур. – Ну как, миссис Плебс? Ручаюсь: вы останетесь целой и невредимой.

Миссис Плебс, склонив голову набок, смерила его пристальным, изучающим взглядом.

– О себе я не волнуюсь. Главное дело, не втравишь ли ты в беду мою Гвен?

Вспомнив о Тане, Артур сглотнул подступившую к горлу рвоту пополам с горькой желчью.

– Ни в коем случае.

Миссис Плебс вновь смерила его долгим взглядом и сдержанно, еле заметно улыбнулась.

– Артур, – заговорила Гвен, – к твоему сведению, ты – мерзавец законченный, так и знай.

– Надеюсь, ты ошибаешься, – вздохнула миссис Плебс и, усевшись в санки, оглянулась на мужа: – Мартин, если я не вернусь, видеокассеты на столике у телевизора надо отнести в магазин на углу. Хватит с нас штрафов за просрочку возврата. На ужин макароны с сыром из морозилки достаньте.

– Угу, – ответил Мартин и, как только Артур уселся за спиной миссис Плебс, с разбегу толкнул санки навстречу ночи.

Казалось, оба рухнули в бездну с самого края мира. Миссис Плебс завизжала, стиснула руку Артура изо всех сил. Визжала она так громко, что за ее визгом Артуру едва удалось расслышать хохот Гвен за спиной.

Глава 17

Ван с Донной улетели домой, на «сковородник»^[49], в пятницу перед Рождеством. Элли отправилась в Техас еще раньше, в середине недели, сразу же после того, как сдала последний итоговый.

– С тобой хоть кто-нибудь Рождество праздновать собирается? – полюбопытствовала она.

Любившая Рождество, Элли весь месяц носила рождественские свитера, а на репетиции хора в церкви при кампусе ходила как на работу, и Артур ясно видел: мысль о том, что он проведет праздник наедине с самим собой, в съемной квартире за пределами кампуса, ее ужасает.

– Рождество он встретит со мной, – объявил Колин, обнимая Артура за плечи. – Выпьем старейшего виски, какой только найдется у деда, и я надеру ему задницу в шахматы.

– Прежде чем я начну тебе проигрывать, выпить придется немало, – парировал Артур.

Грудь изнутри обдало теплом радости, жарким, словно он уже сделал первый глоток скотча. В эту минуту Артур впервые узнал, что рождественским утром его ждут в Терновниках, впервые узнал, что впереди его ожидает нечто приятное.

В Рождественский сочельник он собирался навестить мать, а больше никаких твердых планов у него не имелось. Ранним утром двадцать четвертого Артур завел «христомобиль» и отправился в «Блэк Крикет». Обогреватель заднего стекла работал на пределе, но с лютым морозом не справлялся. Едущий позади «Эль Ранчеро» Артур заметил только на полдороге, после чего то и дело против собственной воли поглядывал на него в зеркало заднего вида.

«Ранчеро» вкатился на свободное место, пока Артур шел к входу для посетителей. Ожидая, что Джейн с Ронни выйдут наружу, он оглянулся, но дверцы пикапа не распахнулись, а синеватые отблески солнца, отразившегося в лобовом стекле, не позволяли разглядеть, что происходит внутри.

Нога за ногу войдя в холл, он подошел к окошку дежурного.

– Сегодня не выйдет, парень, – сообщила ему дежурная надзирательница из-за окошка. – Жаль, конечно, что так оно получилось, но твоя мать с утра в штрафном изоляторе. Драка в кафетерии...

– Чтоб мать... в драку ввязалась? – не поверил своим ушам Артур. – Моя мать – пацифистка!

– О как. Тогда за что ж она тут? За перебор с пацифизмом?

Перед мысленным взором Артура вмиг возникла картина: крупный план, чья-то рука с заточкой, вонзающейся в поясницу матери раз, другой, третий – «хлюп, хлюп, хлюп»...

– Как она? Не пострадала?

– Если б пострадала, так не в изолятор, в больницу попала бы.

Собрав волю в кулак, Артур заставил себя забыть о воображаемой поножовщине в кафетерии.

– Мэм, я ехал сюда три часа, чтобы с ней повидаться. Завтра ведь Рождество.

– Вижу. Все понимаю. Сама на твоем месте горевала бы жутко, – с искренним сочувствием ответила надзирательница. – Но инцидент за завтраком с твоей мамкой в самой середке, да еще запрещенный предмет, обнаруженный при обыске в ее камере...

– Какой еще запрещенный предмет? – ахнул Артур.

– Таких сведений мне разглашать не положено.

– Прошу вас... что за запрещенный предмет?

Надзирательница стукнула о край стола папкой-планшетом.

– Ложка с заточенным, как клинок, черенком.

Рот Артура наполнился горечью, словно его угораздило впиться зубами в медную проволоку.

– Я тебе так скажу, – продолжила надзирательница. – Драка – это еще ладно. Драки – дело житейское. А вот заточка – уже штука серьезная. Наверняка на рассмотрении ходатайства об условно-досрочном всплывет. Жаль ее, твою мать. Вправду жаль...

Надзирательница говорила что-то еще, но Артур, не дослушав ее до конца, развернулся кругом и направился к выходу. Лютый холод за плексигласовой дверью огнем обжег нос и щеки. В сотне футов от двери тарахтел на холостом ходу «Эль Ранчеро».

– Рады?! – заорал Артур.

«Ранчеро», будто крадучись, тронулся с места. Артур зашагал к нему, но машина уже, пусть медленно, разворачивалась к нему задом.

– Рады, суки?! – вновь заорал он.

Однако «Ранчеро», набрав скорость, устремился к воротам контрольно-пропускного пункта, к выезду на внутриштатное шоссе. Надежно спрятанной под многомесячными наслоениями дорожной грязи нашлепки на заднем бампере насчет «ЗАДАРОМ НЕ КАТАЮ» Артур прочесть не смог, но что из этого? Намек и без того был предельно ясен.

Глава 18

Занятия начинались только с пятнадцатого января, однако библиотека открылась уже во вторник, одиннадцатого, и на следующий день, после обеда, Артур отправился туда. Казалось, библиотека еще закрыта: лампы в обоих крыльях погашены, кабинки для индивидуальной работы пусты, просторный центральный зал окутан холодными сизыми тенями.

Особый фонд также оказался безлюдным и темным. Оглядевшись вокруг, Артур подумал, что нехватка книг слишком уж очевидна. Ряды корешков на полках словно бы поредели, тома стояли не прямо, в наклон... но это ему, вероятнее всего, просто чудилось.

Стальной шкаф, хранилище самых ценных из книг, возвышался в трех дюймах над полом на ножках в виде когтей крупной рептилии. Замок, шедевр скобяного искусства девятнадцатого столетия, имел форму сердца величиной с человеческую ладонь. Ключ вошел в скважину как по маслу, отпершийся механизм издал негромкий, упругий щелчок.

Ряды старинных, переплетенных в потертую шагренированную кожу книг занимали три полки. Нужный Артуру том, стоявший на средней, хранился в солидном, изящной работы ящичке Соландера. Сняв ящичек с полки, Артур потянул на себя петлю из синей шелковой ленточки, поднял крышку футляра, и... вот он, дневник Еноха Крейна. До сих пор Артура преследовала навязчивая идея, будто с виду дневник окажется чем-то наподобие Некрономикона из «Зловещих мертвецов», инкунабулой, переплетенной в сморщенную кожу, с искаженным мукой лицом, бугрящимся посреди лицевой стороны обложки, но... Увы, дневник оказался попросту фолиантом довольно большого формата, ничем не отличающимся от любого другого, в самом обыкновенном, коричневом, точно седло, потертом, растрескавшемся от времени переплете.

Вынув дневник из коробки, Артур вернул опустевший футляр на полку. Взглянув мимоходом, пропажи книги никто не заметит. С этими мыслями Артур затворил дверцу стального шкафа и запер шкаф на замок. Ключей от шкафа имелось всего три, и у кого они хранятся, он знал давно. Оригинал держал при себе мистер Мекфессель, главный хранитель библиотеки. Один из двух дубликатов пребывал в распоряжении службы охраны кампуса... а еще один у него, одного из – всего-то навсего! – трех черных студентов Рэкхема, причем единственного, чья мать отбывает срок за убийство.

Рано или поздно исчезновение книги обнаружится, и никому не придется долго чесать в затылке, вычисляя виновника. Все дело только во времени...

Глава 19

Хронологию событий Артур впоследствии точно вспомнить не мог – как и все остальные.

Впоследствии они даже не смогли договориться между собой, сколько времени ушло на призыв Царя Скорби из Долгой Тьмы. Донна с Ваном считали, что все произошло вечером той самой пятницы. Гвен утверждала, что дело было следующим вечером, вечером «спрятницы» – спрятницей у нее назывался еще один, потайной день недели, спрятанный между пятницей и субботой. Идея спрятницы, этакого кармана во времени, битком набитого хламом, будто карман малыша, только вместо стеклянных шариков да обрывков бечевки – драконы, тролли и волшебство, привела Колина в восторг. Элли объявила, что на свете существует не только спрятница, но и еще одна риска на циферблате между полночью и часом ночи, и называется она «драконнадцать». Согласно воспоминаниям Элли, Царь Скорбь впервые заговорил с ними в драконнадцать часов и десять минут.

* * *

Отработав в библиотеке полную смену, Артур вышел наружу с дневником Крейна в наплечной сумке вскоре после шести, а спустя еще минут двадцать прибыл в Терновники. Все остальные дожидались его на кухне. Что ужасная книга, которую велела раздобыть Джейн Найсуондер, при нем, Гвен, как обычно, устроившаяся на табурете посреди кухонного островка, поняла с первого взгляда, не обменявшись с Артуром ни словом. Как и все прочие.

Дело было вечером пятницы, а посему друзья вскоре перебрались к телевизору, смотреть «Неразгаданные тайны», устроившись в одной из задних комнат второго этажа, в уютном кабинете с потолочными балками из ароматного кедра, очень похожем на перестроенную мансарду. Во время первой же рекламной паузы Колин ненадолго оставил друзей и вернулся со свертком в крапчатой, мягкой, словно необработанный хлопок, белой бумаге. Внутри оказался прозрачный пластиковый пакетик, полный синих, ярко-сапфировых листьев.

Первый из скрученных косяков Колин вручил Вану, а тот, глубоко, с чмоканьем затянувшись, небрежно передал его Элли. Второй косяк он свернул для себя, но отдал молча потянувшейся за ним Донне. Затем Колин, откинув клапан наплечной сумки Артура, извлек из ее недр дневник Крейна, устроился в уголке дивана и, озаряемый мерцанием телевизора, начал читать. После, задним числом, этот момент показался всем весьма и весьма знаменательным: как только Колин, скрипнув кожей, раскрыл книгу, их общая память и начала дробиться, щепиться, точно лучина. Конечно, туманной сделалась не просто сама реальность: дым клубился под потолком так густо, что комната превратилась в ритуальную парилку индейцев-навахо. Пряди дыма витали вокруг, причудливо извивались над головами – казалось, комната полным-полна незримых летучих змей.

– Заклеймил самого себя... раскаленным крестом. Точно между глаз. Чтоб голос дьявола унялся, оставил его в покое, – сообщил Колин, не отрывая глаз от страниц.

– А сколько ему было лет? – полюбопытствовала Гвен.

– Тринадцать.

– Пубертатная шизофрения в чистом виде, – заметила Элли, не отводя взгляда от телевизора. – Начальная стадия – как раз в тринадцать. Проявляется менее чем у одного процента детей, причем у мальчиков чаще.

– Элли, – подал голос Ван, – ты все проценты на свете знаешь. Скажи, каковы шансы, что ты, накурившись этого дерьма, захочешь на мне поскакать по-ковбойски?

– Примерно такие же, как у тебя ковбоем когда-нибудь стать. Нулевые, – ответила вместо Элли Донна.

– Он и сестер Коббетт заклеймил! – вдруг оживившись, воскликнул Колин. – Одной из них самой этого хотелось, а другой – нет. Они ее скрутили и выжгли клеймо на животе. А всеми троими командовали вселившиеся в каждого демоны!

– И что эти демоны им делать приказывали? – спросила Донна.

– Обычную чертовщину. Плясать голышом посреди леса. Матерей свежевать, как свиные туши. Отречься от Христа и склониться перед владыками Преисподней – ну, там, Ваалом, Эрешкигаль, Отцом Погибели...

– Отец Погибели наверняка летом с «РАТТ»^[50] гастролирует, – заметил Ван.

– И Царем Скорбью, – закончил Колин, не прекращая водить пальцем вдоль строк. – Им пришлось присягнуть на верность Его Величеству Царю Скорби. И нам о нем забывать не следует.

– Ну как же мы можем забыть Царя Скорби? – вздохнул Артур. – Дай-ка и мне потянуть.

Донна передала ему косяк.

– Не думала, что ты траву куришь, – пробормотала Гвен.

– И я не думал, что ввяжусь в уголовщину, – откликнулся Артур. – Верно декан говорил перед началом первого курса: здесь, в Рэкхеме, прежде всего познаешь себя самого.

Глава 20

Стоило Колину снова перевернуть страницу, его высокий лоб пересекла морщинка.

– О-го-го! Тут что-то недоброе происходит. Джейн Коббетт взяла Крейна за руку, отвела в амбар и показала ему свой тайный черный «контрапунктум», – сообщил он.

– Это что? Книга заклинаний? – спросила Донна.

– Возможно, какой-то знак, защищающий от дьявола, вроде пентаграммы, – предположил Колин.

– Не-а, – возразил Артур, глубоко затянувшись косяком. Казалось, голову вместо мыслей наполнил рой летучих искр. – Я лично не сомневаюсь: речь о ее щели.

Глава 21

– Точно! – минуты три, а может, часа три спустя объявил Колин. – Именно о ее щели и речь!

– У мужчин для нее названий – не сосчитать, – заметил Артур. – Не меньше, чем у эскимосов для описания снега.

Глава 22

– Как там у Еноха Крейна дела? – спустя еще какое-то время полюбопытствовал Ван. – Присовывает он кому-нибудь в эту самую... контращель?

– При каждом удобном случае, – не прекращая чтения, ответил Колин.

Время перевалило за полночь, и телевизор они, досмотрев «Неразгаданные тайны», переключили на MTV, «Бал металлюг»^[51]. Окно распахнули, поскольку от сизого дыма у всех начали слезиться глаза, а жарко в комнате стало, будто все они, сгрудившись вместе, укрылись дюжиной одеял. Элли высунула голову наружу, в ночную тьму.

– А что с подожженным домом соседа? Его за это собираются вешать? – прохрипел Ван.

Куря, он сам дымился, словно горящий дом: синеватый дым валил изо рта, из ноздрей, от одежды.

– Он говорит, это сделал Царь Скорбь.

– Напомни еще раз, – попросила Гвен, – Царь Скорбь – это кто?

– Тварь, призванная из Долгой Тьмы, своего рода демон... нет, дракон! Енох Крейн его как только ни называет: «гордый червь», «хитроумный змий», «броненосный дьявол»... но, на мой взгляд, описывает он классического дракона, тварь той же основной разновидности, что и толкиновский Смог. Отпрыска Отца Погибели, древнейшего, могущественнейшего из драконов.

– И как же вызывают драконов? – полюбопытствовала Донна.

Колин перевернул еще одну из толстых, ворсистых страниц.

– Заклинание призыва они придумали сами, с нуля. Оказывается, любая магия – дело особое. Индивидуальное. То есть чары каждый творит по-своему. Вот Енох Крейн неделю морил себя голодом, а потом наелся лепешек из семян вьюнка полевого – полагаю, одного из основных галлюциногенов местного захолустья.

– Ну да, вьюнок. Кислота для деревенского быдла, – подтвердил Ван.

– Затем, – продолжал Колин, – он наполнил водой бадейку и завел разговор с собственным отражением. С Другим, как сам выразился, Ликом. Этот Другой Лик замечательно разбирался в волшбе и рассказал Крейну, что реальность – это ярко освещенная клетка и у каждого в этой клетке своя, отдельная, камера. По ту сторону решеток – Долгая Тьма, полная проказливых духов. Решетки нужны не затем, чтоб держать нас в неволе, а чтоб к нам не проникала всякая пакость из Долгой Тьмы. Обитающих там тварей неодолимо влечет в реальность: как они нам, сущим, завидуют – словами не передашь. Если хочешь открыть клетку и впустить их, нужно создать своего рода магический ключ, а замки у всех разные. Крейн творил чары заодно с теми самыми сестрами Коббетт. Дабы призвать Царя Скорбь, одна из сестриц носила на руках дохлую ворону, пока та не взлетела. Другая разгуливала повсюду с капором, полным яиц, и описывала им – то есть яйцам – все, что видит. Затем она разбила яйца одно за другим, и в последнем оказалось глазное яблоко. Крейн отворил собственную грудь, будто шкафчик, извлек из тела почку и поднес ее, то ли сваренную, то ли изжаренную, Царю в качестве угощения. Как только каждый взломал решетки реальности на свой лад, собрались они в круг, окружающий мир померк, и им удалось войти с Царем Скорбью в сделку.

– Похоже, они сотворили собственного Филиппа. Элвуда Хондо, – заметила Гвен.

– Да. Я заподозрил практически то же самое.

С этими словами Колин перевернул еще страницу.

– Элли? Элли, тебе плохо? – встрепенувшись и сев, встревожилась Гвен.

Почти все время их разговора Элли провела у распахнутого окна, высунувшись наружу по самые плечи.

– Через задний двор тип какой-то бредет, – сказала она.

Ван подтянулся к окну, приобнял Элли за талию и выглянул в темноту.

– Йо! Ты что там делаешь, а?

Отклика не последовало, и Элли с Ваном развернулись к друзьям.

– Скрылся за углом дома, – сообщила она. – Интересно, куда направляется?

– В два, провались оно все, часа ночи? – буркнула Донна. – Посреди, провались она, этой мэнской зимы? Некуда тут идти!

В телевизоре кто-то играл на гитаре с обильно искрящим грифом, и человек, прошедший через двор, не заинтересовал никого.

– Ну, так что? Пробовать будем? – спросил Ван.

– Что пробовать? – не понял Артур.

Гвен перевела взгляд на него.

– То самое, о чем уже не знаю, со счета сбилась, который час говорим. Царя Скорбь призвать. Что скажешь, Артур? Хочешь войти в сделку с настоящим драконом?

Глава 23

После они перебрались в библиотеку и заняли обычные места на табуретах вокруг карточного стола. Когда это произошло, Артур точно сказать не мог. Как отвечал Гвен, что вправду хотел бы поглядеть на настоящего, живого дракона, помнил, а дальше... дальше все как отрезало, до тех пор, пока они не оказались в библиотеке, под множеством разноцветных бабочек в остекленных ящичках на стене. Укурились все в хлам, но останавливаться вовсе не собирались. Впоследствии Артур решил, что обдолбанность служила каждому моральным прикрытием: дескать, под кайфом все это, сдуру, да и не ждал никто никакого толку от этой затеи...

Хотя в ее реальности, разумеется, были уверены все.

– Царь Скорбь был порожден Отцом Погибелью, древнейшим среди драконов, навещавших Мидгард, мир, населенный людьми, – рассказывал Колин, разливая виски. – Всех его братьев и сестер, весь прочий выводок, сожрала их мать, Старуха Гарь. Ну а Скорбь убедил ее, что слишком тощ для съедения, что она непременно подавится его костями. «Съешь, – говорит, – лучше отца, пока он спит», – и подал Старухе Гари ее же собственный жирный хвост. Так она и сожрала вместо него сама себя.

– Уроборос... старый трюк, – пробормотал Артур.

Его слова привлекли к нему не один взгляд.

– Обычно драконы являются в Мидгард только для того, чтоб отложить яйца, как перелетные птицы, – продолжил Колин, – а большую часть весьма, весьма продолжительной жизни проводят в Долгой Тьме, питаясь кошмарами. Им снится наш мир, нам – их... Снова своего рода уроборос, верно, Артур?

– Ну вот, опять! При чем тут северное сияние? – вмешалась в разговор Элли.

– Да не «аврора бореалис», а «уроборос», – поправил ее Артур. – Древний символ, змей, пожирающий собственный хвост.

– И что он символизирует?

– По-моему, он означает, что вся жизнь – замкнутый круг. Что всякий конец – в то же время начало, – рассудила Гвен.

– А-а, – протянула Элли. – А я с детства мечтаю на северное сияние поглядеть. По-моему, очень романтично. Ван, свозишь меня куда-нибудь, где его можно увидеть?

– O’кей, – согласился Ван, – мысль хорошая.

– В прошлом Царь Скорбь нередко навещал Землю, чтоб помогать людям в злых делах, – продолжал рассказ Колин. – Обычно сделки с ним выглядят так: дай ему прикончить кого-нибудь, не то он вправе прикончить тебя самого. Возможно, он служил даже самому Ироду, умершему, выпив кубок слез Царя Скорби, быстродействующего яда.

– Ты про Ирода из «Jesus Christ Superstar»? – уточнила Донна.

– Ага, и прочих известных христианских текстов, – подтвердил Артур.

– А до этого он навещал Митридата, – сообщил Колин. – А затем – Чингисхана.

– Короче, если мечтаешь стать одним из величайших массовых убийц в мире, обратись к Царю Скорби, – подытожил Ван.

– Или если хочешь стать одним из покорителей мира, – добавила Донна.

– Драконы, – продолжил Колин, – любят загадки, игру слов, и Царь Скорбь в этом смысле не исключение. Вообще они любые игры обожают, но славятся жуткими вспышками ярости в случае проигрыша. Обыграть дракона в шашки – вернейший путь к подчистую снесенному хлеву и куче изжаренных овец. Однако питаются они не мясом, а муками. Да, коровой или семейством из четырех человек при случае перекусить могут, но проглоченным не насытятся. Пища их – боль и страх жертв.

– Уверена, Джейн Найсуондер сидит на той же диете, – заметила Гвен.

Ван постучал по краю карточного стола:

– Короче. С чего эту клоунаду полагается начинать?

– Мы уже начали, – ответил Колин, оглядев всех по очереди. Глаза его лучились искренним удовольствием пополам с целеустремленностью. – Для начала требовалась история, в которую все мы поверим, и она у нас есть. Кое-что я пересказал вам из дневника, а кое-что выдумал сам... но, излагая, не сомневался: все это чистая правда.

– И что же дальше? – спросил Артур.

– В Пуэрто-Рико имеется обсерватория Аресибо, а у них есть радиотарелка с целое озеро величиной. Для радиоастрономических исследований. Ловит слабейшие сигналы за сотни миллионов миль от нас и передает на такое же расстояние. Сейчас чем-то вроде нее нужно стать нам самим. Садимся кружком вроде той радиотарелки и транслируем сигнал в Долгую Тьму. Пальцы обеих рук опустите на стол и не поднимайте. Просим Царя Скорби выйти с нами на связь. Как дед с друзьями просили Элвуда Хондо сказать «привет».

– Йо, Царь Скорбь, – заговорил Ван, опершись о стол пальцами, – ты где там, сука такая?

– Царь Скорбь? Будь добр, постучи, дай нам знак, что ты здесь!

– Алло! Вызываю на связь Дракона! Вызываю на связь Дракона! Дракон, как слышишь меня, прием!

– Эй! Эй! Царь Скорбь! Постучи! Все просим!

Так они и взялись за дело, перекрикивая друг друга, зубоскаля, моля, с издевательской учтивостью приглашая Царя Скорби к себе. Поначалу все это казалось полной глупостью, и Артур в общем веселье участия не принимал.

– Давай, козлина бесчувственный, мы ждем, встряхни чешуей, спустись к нам! – орала Донна.

Но Артур только таращился на зеленое сукно, прижав к столу кончики пальцев да искоса поглядывая на бокал, до половины наполненный виски, возле левой руки. В горле першило от выкуренной травы.

«Интересно, заметит ли кто-нибудь, если поднять руку и сделать глоток?» – подумал он, вновь заглянув в бокал.

Из бокала на него взирал собственный левый глаз, отраженный в поверхности «Талискера» восемнадцатилетней выдержки, и вдруг...

Вдруг глаз в бокале неторопливо, лукаво подмигнул ему.

От неожиданности у Артура на миг перехватило горло, сдавило грудь так, что не сделать ни вдоха.

– Вода, – кое-как совладав с собой, прохрипел он.

– Что? – переспросила Гвен. – Какая вода?

– Миска воды нужна, – пояснил Артур. – Чтоб Другой Лик увидеть. У Еноха Крейна вышло, получится и у нас.

Колин пересек комнату, распахнул дверцы Кунсткамеры и минуту спустя вернулся к столу с защитного цвета каской, некогда принадлежавшей русскому ясновидцу, Вольфу Мессингу. Каску он унес в туалет и принес обратно доверху полной воды.

– Уж если пробовать леканомантию, нужен сосуд, наделенный хоть какой-нибудь силой.

– Ликантромантию? – переспросил Ван. – Я думал, мы тут дракона вызываем, а ты кого-то в вервольфа превратить хочешь?

– Леканомантия – это искусство устанавливать связь с иными мирами посредством воды, обычно налитой в какой-нибудь сакральный сосуд. Каска еврейского ясновидца должна подойти.

С этими словами Колин водрузил каску на стол перед Артуром. Взглянув в воду, Артур не увидел ничего, кроме гагатово-черной тьмы.

– Попробуем снова. Руки на стол, – велел Колин.

На этот раз Артур заговорил первым:

– Не побеседуешь ли ты с нами, Царь Скорбь? Не объяснишь ли, как привести тебя сюда, ближе?

– Пассажир Царь Скорбь! – завопила Элли. – Пассажир Царь Скорбь! Немедленно пройдите на посадку: без вас тут совсем дело швах!

– Давай к нам, Царь Скорбь, у нас тут вкусностей куча! – подхватила Гвен.

Ожидая, когда же лицо в воде дрогнет, заживет собственной жизнью, Артур вглядывался в темное отражение пристально, как только мог. Воздух казался сухим, наэлектризованным – наверное, коснувшись сидевшей по левую руку от него Гвен, Артур угостил бы ее статическим разрядом невиданной, небывалой силы.

Но время шло, а лицо в воде не оживало. Спустя несколько минут Артур разочарованно покачал головой:

– Нет, не выходит.

– Дай я попробую, – вызвалась Элли.

Артур послушно передал ей огромную, колючую, выцветшую от времени раковину-конх («Конх? А куда же девалась русская каска?»), и Элли, прижав раковину к щеке, заговорила в нее, будто в телефонную трубку:

– Царь Скорбь? Алло! Центральная, будьте добры, соедините меня с Царем Скорбью!

– Давай же, змеюка хренова, – подключилась Донна, – давай, выползай из норы. Дверь настежь, так какого тебе еще...

Дверь в коридор с грохотом, словно от мощного пинка, захлопнулась. Донна, взвизгнув, отдернула от стола руки, а Артур едва не упал с табурета.

– Чтоб его... чтоб его... м-мать! – пролепетала Донна. – Кто это сделал?

– Известно кто, – негромко проговорил Колин.

Каким образом он сохраняет спокойствие, оставалось только гадать: сердце Артура разгулялось вовсю, билось в груди как бешеное.

– Милочка, руки на место верни, – велела Гвен Донне. – Такие дела на полпути не бросают.

Донна смерила Гвен изумленным, недовольным взглядом, но вновь опустила пальцы на стол.

– А я думал, двойняшки и реагируют на все вокруг одинаково, – заметил Артур. – Ван, как вышло, что ты следом за Донной не подскочил?

– Не смог, – с окаменевшей гримасой смущения на лице признался Ван. – В штаны навалил.

Дверная ручка сама собой повернулась. При виде этого Артур похолодел, замер, точно завороженный: пожалуй, сильнее он не ужаснулся бы, даже увидев, как кто-то идет на него с топором. Нет, выяснять, кто там, с той стороны, уж точно выше его сил... однако тускло освещенный коридор за медленно, плавно отворившейся дверью оказался пуст.

– Все это уже не смешно, – пробормотала Донна.

– И раньше смешно не было, – поправила ее Гвен.

Дверь снова звучно захлопнулась. Донна, вздрогнув, втянула голову в плечи. Не сводивший глаз с Элли, Колин не повел даже бровью. Элли, тоже никак не отреагировавшая на грохот, с прежним вниманием слушала огромный конх (да, в руках она определенно держала конх; что сталось с каской Вольфа Мессинга, Артур так и не понял), отстраненно глядя куда-то вдаль.

Тут ручка входной двери опять начала поворачиваться.

– Нет... нет... нет, – забормотала Донна. – Нет, не входи!

– Да! – заглушая ее, закричал Артур. – Да, входи к нам, дверь открыта! Входи, Царь Скорбь, мы тебя приглашаем!

Дом заскрипел, затрещал, словно под натиском буйного ветра, хотя ночь выдалась на редкость тихой. На миг Артура охватило чудное, крайне странное ощущение: казалось, какой-то титан, опустив к земле руку, внезапно, резко развернул по кругу весь дом, будто сами «Терновники» превратились в дверную ручку, поворачиваемую громадной лапищей, а вместе с особняком повернулся кругом и желудок Артура. То же самое явно почувствовали все остальные. Ван с Гвен ухватились за край карточного стола, будто всерьез опасаясь, как бы их не отшвырнуло прочь. Колин на табурете крупье покачнулся, едва сохранив равновесие. Дверь в дальней стене комнаты плавно распахнулась... только лампы в коридоре погасли, и на сей раз за порогом не оказалось ничего, кроме («Вот она, Долгая Тьма!») непроглядно-черного мрака.

Элли протянула ручное зеркальце Донне, сидевшей напротив («Зеркальце? Она ведь только что держала в руках конх! – подумалось Артуру. – Что же случилось с конхом? Что стряслось с каской?»), и поднялась с табурета. На безмятежном лице ее не отражалось никаких чувств, взгляд затуманился. Подойдя к пианоле, она поудобнее устроилась на банкетке и заиграла. Мотив – «Puff the Magic Dragon»^[52] – Артур узнал с первых же нот.

Дверь снова захлопнулась. Подскочившая от неожиданности Донна едва не рухнула с табурета.

– К херам это все, – объявила она.

– Гляди в зеркало, – велел ей Ван. – Смотри, что там.

– Не хочу, – отрезала Донна. – Не нравится мне, к чему дело идет.

– Сестренка, ты не Кэди Льюис. – Названного Ваном имени Артур никогда прежде не слышал. – Мы здесь. Я здесь. С тобой. Что б ни случилось, мы все с тобой.

Донна подняла зеркальце (неровная трещина в виде буквы Y разделила ее побледневшее лицо на три смещенных сегмента) и пристально, едва ли не восхищенно воззрилась на собственное отражение.

Дверная ручка за ее спиной вновь начала поворачиваться.

«Хватит... кончать пора», – подумал Артур, чувствуя, как все тело покрывается гусиной кожей, но даже пальцем не шевельнул, чтоб прекратить начатое, хотя дом опять заскрипел, дрогнул, словно бы проворачиваясь под ногами еще раз. Со стеллажа за спиной Артура упало несколько книг. Рывками, будто марионетка, поднявшись на ноги, Донна потянулась через стол, сунула зеркальце Колину, а парой секунд позже с места, грузно опершись о стол, поднялся Ван. Взглянув на него, Артур обнаружил поверх глаз Вана пару белых дисков, плоских морских ежей. Словно монеты на глазах трупа... однако, стоило Вану, обогнув стол, обойти сидящего за столом Колина со спины, глаза его стали прежними, просто глазами.

Дверь распахнулась снова, и на сей раз там, в безликой, непроглядной тьме коридора, сонно моргнув, раскрылся огромный, величиной с автомобильную фару, глаз. Золотая радужка глаза отливала нечистой, болезненной краснотой, и Артур обнаружил, что с трудом сдерживает крик: «О Господи! Он видит нас! Видит прямо оттуда, из Долгой Тьмы!» – но тут глаз закрылся, тьма вновь сделалась непроницаемой, абсолютной, и дверь в который уж раз мягко, неслышно затворилась сама собой.

За столом остались только Колин, Гвен и Артур. Лоб Артура покрылся холодной кислой испариной, а Колин смотрел, смотрел в наполненную водой каску: о зеркальце не осталось даже помину (как и о конхе – ведь был же!). Дом накренился. Дверная ручка опять повернулась, но видеть, что обнаружится в коридоре на этот раз, Артуру не хотелось нисколько. Отвернувшись от двери, он устремил взгляд наружу, за французские окна... и увидел себя самого, бредущего по снегу чуть позади заднего дворика. Картина эта здорово дезориентировала, сбивала с толку. Тяжело задышав, Артур встряхнул головой. «Я не там. Я здесь. Здесь, провались оно все», – подумал он, но убедить себя в этом не смог. После остальные рассказывали, что Артур ушел из-за стола первым, и, видимо, были правы, а за происходившим в библиотеке наблюдал оставленный им, Артуром, дух. Ужасная, отвратительная мысль... Подумать только, с какой легкостью можно отделить душу от тела, выплеснуть, будто виски из опрокинутого бокала!

Открывшаяся за окнами картина казалась самым страшным из пережитого той ночью, и потому Артур отвел взгляд от окон, но... Уж лучше бы не отводил. Дверь распахнулась во всю ширину, и глаз – уже величиной с колесо трактора – заполнил проем почти целиком. Золотую радужку, испещренную алыми жилками, рассекала надвое длинная черная линия зрачка. Чтобы не видеть всего этого, пришлось зажмуриться, и как можно крепче.

Снова открыв глаза, Артур обнаружил, что дверь затворена, а Колин придвинул наполненную водой до краев каску к нему. Из каски на Артура безучастно взирало собственное отражение. Еще немного, и лицо в воде заговорило, зашевелило губами, однако голос (чужой голос, не собственный) Артур услышал лишь мысленно, и высунувшийся наружу язык – черный, раздвоенный – тоже принадлежал не ему.

Так, пристально глядя в воду, Артур и понял, чего от него ждут.

Глава 24

Темный человек бежал по снегу, а Артур Оукс гнался за ним.

У каждого имелась своя задача, хотя, что ожидается от остальных – музыка, штат придворных, объявление о прибытии Царя, воскурение благовоний в честь царственной особы, – Артур представлял себе весьма смутно. От Артура требовалось приготовить для Царя трапезу, а значит, поймать темного человека – ведь угощение у него. Да, в руках темный человек вроде бы ничего не держал, но что угощение при нем, Артур знал точно.

Вначале он пробовал настичь бегущего, бежал следом, вопя: «Погоди! Постой! Да стой же, скотина пакостная!» – но темный человек тоже бегал неплохо, причем, кажется, совершенно не уставал. Стоило Артуру перейти на шаг, преследуемый сделал то же, и Артур решил догонять его постепенно, как можно незаметнее.

Наружу он вышел в кроссовках, без куртки и, дважды обогнув дом, успел жутко замерзнуть. «Похоже, без этого никак, – подумал он. – Возвращаться в дом за курткой нельзя, иначе беглец смоется». Так темный человек – вне всяких сомнений, сам Енох Крейн – и шел, шел, а Артур шагал за ним следом сквозь лютую стужу.

Путь вел обоих неровным эллипсом вокруг Терновников, сквозь березовую рощицу, мимо семейного кладбища, через ряд взгорков и вдоль узкой дорожки среди зарослей обледенелого дикого терна.

«Сказочная страна, да и только», – подумалось Артуру.

Извилистый путь вновь привел его к распахнутым французским окнам. Библиотека оказалась освещена, точно театральная сцена. Колин, сидевший лицом к мощенному камнем дворику на пурпурной подушке, с бульбулятором в руке, выпускал кольца дыма одно за другим и здорово смахивал на Гусеницу из «Алисы». Элли, сгорбившаяся над пианолой, механически барабанила «Puff the Magic Dragon». На клавишах алели кровавые кляксы: похоже, она намеревалась играть, пока не разобьет пальцы до костей. Ван с Донной сидели на полу в глубине комнаты, лицом друг к дружке. Казалось, они играют в карты. «Сестренка, ты не Кэди Льюис», – сказал Ван... и Артуру отчего-то подумалось, будто он уже знает, кто это. Очевидно, из-за Кэди Льюис Донна и считала, что маньяков-насильников нужно казнить, торжественно расстреливая на публике.

А Гвен? Что за задание досталось ей, Артур не знал. «Пожалуйста, Господи, пусть для нее все это обойдется, – подумал он. – Не допусти, чтоб она пострадала из-за того, что я втянул ее в эту затею!»

Увидев его проходящим мимо, Колин выпустил изо рта три пухлых, дрожащих дымных колечка.

– Не останавливайся, Артур! – крикнул он. – После долгой дороги в этакий холод Царь будет рассчитывать на горячий ужин!

Темный человек брел, брел белоснежной пустыней, и Артур упорно следовал за ним.

Подъем на небольшой взгорок привел его к березовой рощице у южного края участка. Здесь темный в первый раз поскользнулся и упал на колено. Пока он поднимался, Артур сократил разделявшее их расстояние, по крайней мере, футов на двадцать... и тут, в относительной близости, смог разглядеть, что преследуемый без рубашки. Прежде он думал, что убегающий одет во что-то вроде грубой, отвратительно сшитой блузы, но теперь-то сомнений не оставалось: руки обнажены, а еще со спиной что-то не так – явное уродство, увечье, только какое? Что может значить этот широкий прямоугольник блестящей тьмы от поясницы до середины лопаток?

Калека захромал дальше. Во второй раз он споткнулся, выходя из обледенелых зарослей ежевики, зацепившись плечом за шипастую ветку так, что его развернуло на пол-оборота, и не устоял на ногах. К тому времени, как преследуемый поднялся, Артур сократил разрыв настолько, что смог бы добросить до него футбольным мячом. Настолько, что разглядел его босые ноги и едва не проникся к нему искренней жалостью.

Оба вновь обогнули дом. Из библиотеки по-прежнему доносилась мелодия «Puff the Magic Dragon», но на сей раз, заглянув во французские окна, Артур обнаружил, что Элли танцует под музыку, склонив голову так, что волосы падают со лба на лицо, помахивая руками над головой... а кто же, черт побери, играет? За пианолой никого...

Стоило Артуру задуматься над этой загадкой, Донна воскликнула:

– Дракон! Дракон! Партия! – и упруго вскочила на ноги.

Ван, державший в руках целую пригоршню карт, подбросил их к потолку, и карты вспыхнули, закружились в воздухе множеством язычков пламени...

А темный человек брел, брел белоснежной пустыней, и Артур Оукс упорно следовал за ним.

Казалось, ему предстоит гоняться за Енохом Крейном всю оставшуюся жизнь. Каждый выдох срывался с губ облачком белого пара. Снова взглянув на небо, Артур отметил, что луна будто бы застряла на месте, не в силах хоть самую малость склониться вниз, к горизонту, и скрыться из виду, пока они не доведут чары до конца.

– Брось, хватит, – заговорил Артур. – У тебя что, ноги не мерзнут? Давай кончать с этим!

– Ничего, еще малость как-нибудь потерплю. А ноги мои мерзнут с тех самых пор, как я повис на конце веревки в лето Господа вашего тысяча семьсот восемьдесят девятое.

Грубоватый, глухой голос Крейна наводил на мысли об иных, минувших, столетиях.

– Я, брат, хоть всю ночь продержусь. Мне это нипочем. Чего никак не скажешь о тебе.

Снова пересекая вымощенный камнем задний двор, Артур обнаружил, что выпущенные Колином колечки дыма, вопреки всем законам природы, парят в воздухе до сих пор. Мало этого, на сей раз струйка дыма изо рта Колина приняла форму дракона – вернее, дракончика не больше котенка величиной. Расправив крылья, дракончик принялся порхать по комнате, стрелой пронизывая каждое из дымных колец. Провожая дракончика взглядом, Колин поднял голову, и в тот же миг следом за дымным дракончиком устремилась ввысь, к звездам, целая туча бабочек, вылетевших из распахнутых окон.

– Летите! – глядя вслед бабочкам, крикнула появившаяся за спиной Колина Гвен. – Летите в страну Хонали^[53], приведите его назад!

А Крейн уже заметно хромал. Вновь поскользнувшись в снегу, он с ходу упал на колено и, кажется, порядком расшибся, а то и подвернул ногу. При виде загнанного соперника Артура охватило невыразимое удовольствие, примитивная кровожадная радость ястреба, камнем падающего на зайца.

Как только оба вышли на узкую извилистую тропку среди скованных льдом кустов ежевики, Артур побежал. Тропка петляла, вилась из стороны в сторону, и Крейн не замечал его приближения. К тому времени, как Артур вырвался из кустов, до мертвеца оставалось меньше десятка футов. Крейн постарался прибавить шагу, но было поздно. Прыгнув вперед, Артур обхватил убегающего за пояс и повалил в снег.

Уложенный на лопатки, сопротивляться Крейн даже не думал. Лицо его обрамляла клочковатая, в проплешинах бородка, зубы изрядно сгнили, а кожа на груди, как и на спине, оказалась содрана прямоугольным лоскутом от сосков до пупка... однако решетку из окровавленных ребер заменяла дверца орехового шкафчика, украшенная затейливым резным изображением дракона посреди кельтского лабиринта. Пожалуй, Артуру следовало бы удивиться, прийти в недоумение, ужаснуться, но нет: при виде этого шкафчика его охватило неописуемое, эйфорическое торжество. Выразить это чувство могло лишь одно-единственное слово из всего английского языка: «Мое!»

– Ага, – подтвердил Крейн, как будто Артур произнес его вслух. – Твое. Трапеза, достойная царя. Одолжайся. Однако попомни мои слова. Эта твоя добыча – всего-навсего закуска. Главными блюдами станут твои страдания. Не веришь? Сам убедишься.

Распахнув дверцу шкафчика в груди Еноха Крейна, Артур обнаружил за нею знакомые недра Кунсткамеры. Какому только хламу ни служили хранилищем ее полки и отделения! На одной из полок Артур углядел авиабилет с напечатанным на нем именем Элли. Рядом лежал плоский морской еж – «песчаный доллар», белый, словно выцветшая от времени кость, с кровавым отпечатком пальца посередине (при виде его Артур на миг вспомнил о Доноване). Имелось там пресс-папье с изображением Башен-Близнецов торгового центра, что в Нью-Йорк Сити. Оба здания почему-то извергали целые тучи дыма, как будто кто-то решил таким образом отдать дань памяти «Кинг-Конгу» – тем самым кадрам, где исполинская обезьяна карабкалась на эти самые башни, унося с собою Джессику Лэнг. Имелась там почтовая открытка, изображавшая замшелый каменный мост среди буйной зелени, – стоило взглянуть на нее, сердце Артура защемило от внезапно нахлынувшего желания извиниться перед Гвен Плебс, хотя за что, он не сумел бы ответить даже под страхом смерти.

А на полке в правом верхнем углу шкафчика лежало сердце. Человеческое сердце. Сердце Еноха Крейна. Бешено бившееся, пока Артур не вынул его, оно отделилось от полки при первом же прикосновении, холодное, точно сырой бифштекс из морозилки.

– Он уверял, что заполучит его, – сказал Енох Крейн. – И твое, Артур, заполучит тоже. Так или иначе, а заполучит: либо сожрет, либо остановит. Не мытьем, так катаньем, а выиграет. На то он и Царь Скорбь.

Артур затворил шкафчик. Добытое сердце испачкало ладонь кровью, однако не кровоточило. На ноги он поднялся слишком быстро – так, что тьма сжала, сузила поле зрения с обеих сторон. Чтоб не упасть, пришлось запрокинуть голову и вдохнуть, да как можно глубже. Одолевая головокружение, Артур поднял взгляд к ночному небу. В небе, на фоне звезд, промелькнула громадная черная тень. Опустив взгляд, Артур обнаружил, что Крейн исчез, оставив в снегу лишь грязный отпечаток человеческого тела с кроваво-алым прямоугольным клеймом посреди туловища.

Опустив голову, Артур почувствовал, насколько замерз, и двинулся к дому. Пока он шел через вымощенный камнем дворик к стеклянным дверям, бабочки воротились из Долгой Тьмы, только на сей раз пылали, словно туча клубящихся в воздухе огненных конфетти. В ноздри ударило омерзительной вонью гари.

Стоило Артуру войти в библиотеку, потолочные лампы замерцали, ярко вспыхнули и угасли. Музыка смолкла тоже, и в комнате сделалось тихо. Зловещая тишина подавляла, оглушала не хуже грома с небес. По-прежнему сжимая сердце в ладони, Артур подошел к карточному столу, и Гвен, увидев, что он принес, поспешила к двери. Парой минут позже она вернулась с блюдом, сверкающим золотой каймой. Изысканный фарфор, под стать самому Царю... Уложив сердце на блюдо, Артур сел за карточный стол. По левую руку от него устроилась Гвен, по правую – Ван.

Посреди стола покачивалась, приплясывала перевернутая вверх дном каска с водой. Вода плескалась в стальном сосуде от края к краю, шла волнами. Вдруг каска, еще раз качнувшись туда-сюда, резко взвилась в воздух, как будто кто-то ударил по ее краю, и приземлилась выпуклой стороной кверху, залив содержимым весь стол. Передняя часть каски слегка изгибалась кверху, будто приподнятая в усмешке губа. Ниже зияла темная щель.

– Что у нас тут? – зазвучал из-под каски звучный, прекрасно поставленный добродушный бас. – Неужто вечеринка? Какая прелесть! Ждут ли нас игры, забавы? Надеюсь, да. Тем более, – подчеркнул Царь Скорбь, – если взять на себя труд пораскинуть мозгами, без того и другого мы, думаю, не останемся.

Глава 25

Первым дар речи обрел Ван:

– А ты, чувачок, как-то меньше, чем я думал. Ну, что ты под этой каской поместишься, я точно не ожидал.

Из-под щербатого края каски вырвалось облачко сизого дыма.

– Мал, словно злой помысел, словно червячок в мозгу, – ответил Царь Скорбь. – Но даже малая мысль способна спалить дотла целый город. Посему помни, Донован Макбрайд: особ наподобие меня надлежит титуловать должным образом... хотя, с другой стороны, у каждого короля и царя имеется шут, а шутам ни к чему утруждать себя придворной учтивостью.

– Как же надлежит титуловать столь великолепную особу, как ты, мой повелитель? – вмешалась Гвен.

– «Его сиятельство». «Его преславное величество». «Распинатель католиков», «совершитель погромов», «истребитель мусульман»... а впрочем, Плебс, попросту «Повелитель» тоже вполне сойдет.

Пауза. Еще струйка дыма.

– Гвендолен и Артур, – продолжил Царь Скорбь. – Знавал я некогда неких Гвен с Артуром... она – шлюха, а он еще того хуже...

– Вот как? – удивилась Гвен. – Объясни нам, Повелитель, кто может быть хуже шлюхи?

– Идеалист.

– О всемилостивейший самодержец, – заговорил Колин, – мы нижайше просим твоей защиты в минуту крайней нужды, ради чего свершили немало великих дел и приготовились принести тебе жертву.

– Да, приготовили для тебя угощение, вот это сердце, – подтвердил Артур, коснувшись двумя пальцами блюда с золотой каймой.

– У меня есть идея куда как лучше, – возразил Царь Скорбь. – Давайте сыграем в загадки. Если любой из вас сумеет поставить меня в тупик, я завалю это блюдо грудой цепей из чистейшего золота.

– А что, если ты поставишь в тупик нас? – поинтересовалась Элли.

– Тогда я вырву вам языки и сделаю из них ожерелье, дабы ваш скулеж больше не потревожил меня никогда. Вы меня разбудили, а спал я крепко и видел прекрасный сон.

– Что же снится драконам? – заинтересовался Артур.

– Огонь, – отвечал Царь Скорбь, – что же еще? Известно ли вам, что разжиревшие не столько горят, сколько тают? Булькают, пузырятся, растекаются, словно сальные свечи. А современные дамы, сгорая, пахнут беконом, вымоченным в кленовом сиропе. Помнится, женщины древних времен пахли далеко не так сладко, но все эти рафинированные сахара... К слову заметить, дружище, ваша нынешняя пища вредна для здоровья почти в той же мере, что и знакомство со мной.

– Насчет загадок я – пас, – объявила Элли. – Накурилась так, что мозги спеклись.

– Ха! – отозвался Царь Скорбь. – Нет, что касается пропеченности, пока что ты сыровата. Вот проиграй мне пару конов в загадки, тут же испечешься как следует!

– Благодарю, повелитель, но нет, – вмешался Колин. – Кланяемся тебе этим сердцем и просим лишь избавить нас от докучных врагов.

Из темноты под каской вырвались две тонкие струйки дыма.

– Если вы обещаете мне чью-то жизнь, я рассчитываю ее получить, – предупредил Царь Скорбь. – Все договоренности окончательны, какие-либо замены недопустимы... если только вы не предложите взамен себя самих. Знайте: путь к неяркому свету вашего мира из Долгой Тьмы требует времени. Как видите, сейчас я всего лишь тень себя самого, но со временем вырасту подобно луне. Со временем я проломлю хрупкую скорлупу вашей реальности, будто скорлупку яйца, дабы родиться, войти в сей мир во всем своем великолепии. С наступлением пасхального утра те, кого вы назовете, прекратят докучать вам – как ваши враги, так и любой, кто бы за них ни вступился. Спасения им не найти. От меня их не защитит ни одна армия.

Слова «убить» Царь Скорбь ни разу не произнес, однако сделать вид, будто хоть кто-то не понял, о чем речь, Артур не смог бы ни в то время, ни после.

– А что, если они явятся по наши души до того, как ты будешь готов? – резко, заранее готовясь сорваться на злость, уточнила Донна. – Много же толку от твоей помощи в таком случае!

– Боишься, что ваши враги обойдутся с тобою, как с Кэди, Донна Макбрайд? – полюбопытствовал Царь Скорбь. – Увезут тебя умирать в страхе и муках?

– Не смей глумиться над Кэди Льюис, – отрезала Донна.

– Думаешь, я стал бы высмеивать несчастную погибшую девочку, Донна? Окажись она одной из моих подданных, я заживо содрал бы кожу с любого, кто тронет ее хоть пальцем.

С этим Царь Скорбь ненадолго умолк. Каска с негромким звоном закачалась из стороны в сторону.

– Хорошо. С вашего позволения, я помечу вас всех... незримо. Печать мою вы увидите только в случае надобности. Изображен на ней змей, обвивающий, защищающий вас. Коснитесь двумя пальцами головы змея – один только раз, не более! – и я, выпрыгнув из Долгой Тьмы, уберегу вас от любого врага, вздумавшего чинить вам зло, будь то мужчина иль женщина. Хотя, полагаю, убить вас, застав врасплох, все-таки смогут. Свои границы имеет любая, даже моя царская власть... однако не унывайте! Буде один из вас падет жертвой трусливого нападения со спины, пятеро уцелевших успеют призвать меня, и убийцу постигнет кара.

– По-моему, утешение – так себе, – заметил Ван.

– Не падай духом, Донован. В действительности застать противника врасплох на удивление трудно. Лиса неизменно слышит рев рога и лай приближающихся собак. Надвигающейся гибели не замечает разве что одна жертва из тысячи, и эти жалкие душонки почти всегда отвлечены некими собственными порочными делишками – представь себе вора, увлеченного пересчетом денег, в то время как подельник заносит над его головою топор! Одним словом, печати вполне довольно... а если нет, прощайте. Доброй вам ночи.

– Для меня довольно, – подтвердил Колин и обвел взглядом остальных.

Согласно кивнув, Артур краем глаза заметил, что прочие тоже кивают.

– Меня легче легкого рассердить, – призналась Донна. – Обычно троих, если не четверых за день прикончила бы... а этой твоей печатью часто ли можно пользоваться?

– Я бы советовал прибегать к ней как можно реже. Дабы нанести удар, прежде чем я к нему подготовлюсь, мне придется воспользоваться твоими внутренними энергиями, твоей собственной волей и жизненной силой. Да, выйти на бой вместо тебя, Донна Макбрайд, я могу. Однако, раньше времени призвав меня на подмогу, ты ослабнешь, словно сражалась сама. Устраивает ли тебя такой поворот? Ваш сеньор клянется вас оберегать, а вы в свой черед устраиваете мне охоту в день Пасхи. Что скажете? По рукам?

– Те, о ком идет речь, – заговорил Колин, – зло. Тупое бесцельное зло наподобие СПИДа. За других высказываться не возьмусь, но сам лично, за себя, скажу: я предпочел бы, чтоб их не стало. Выжечь, стереть их с лица земли – дело благое.

– Я тоже хотела бы, чтоб их не стало, – поддержала его Гвен. – Чтоб они больше не грозили моему другу Артуру.

– Кончать их! – высказалась Донна.

– Я – за, – решил Ван.

– И я, – добавила Элли.

За столом воцарилось молчание.

– А ты, Артур Оукс? – осведомился Царь Скорбь. – Насколько я понимаю, враги, не дающие вам покоя, – проклятие твое личное. Принимаешь ли ты мои условия без оговорок, всем сердцем?

– С радостью, Повелитель, – ответил Артур. – А что касается сердца – вот оно, ждет, когда ты соизволишь отужинать.

С этими словами он снова коснулся блюда.

Из-под каски раздался басовитый, раскатистый хохот.

– Пойми, буде ты утратишь твердость духа, заменой жизням названных тобой может стать лишь жизнь одного из вас, и никак иначе.

– Если уж либо они, либо я, я выбираю их. Джейн Найсуондер и Ронни Вольпе, – твердо ответил Артур.

– Дражайшие подданные, вся моя жизнь есть лишь служение вам, – объявил Царь Скорбь.

– Пока мы сами не послужим тебе закуской, – пробормотала Гвен.

Царь Скорбь вновь рассмеялся; из-под каски снова заструился синевато-сизый дымок... а за струйкой дыма последовало нечто, с первого взгляда показавшееся Артуру змейкой вроде кораллового аспида, выползшей на зеленое сукно карточного стола. Извиваясь, змейка проворно скользнула к фарфоровому блюду, и Артуру едва удалось смолчать, не вскрикнуть от отвращения. То была вовсе не змейка, а раздвоенный, влажно поблескивающий слюной змеиный язык, и это зрелище вмиг вызвало из глубин памяти собственное лицо, отражавшееся в воде, точно такой же язык, высунувшийся из его рта.

Дрогнув, язык деликатно попробовал на вкус сердце посреди блюда, а затем захлестнул его и потянул по столу, пачкая зелень сукна бурой влагой. Каска качнулась, приподнялась ровно настолько, чтоб сердце кануло в непроглядную темноту под стальным полушарием. Как только язык скрылся из виду, во тьме вновь показался, выглянул из-под каски глаз – небольшой, не крупнее Артурова кулака. В остальном глаз оказался точно таким же, как тот, взиравший на Артура из-за распахнутой двери, – золотая радужка, рассеченная надвое вертикальным змеиным зрачком. Моргнув, словно сомкнувшаяся диафрагма фотоаппарата, глаз вновь открылся, уставился на Артура. В груди похолодело от ужаса, но вместо того, чтоб вскрикнуть, Артур ухватился за край каски и перевернул ее вверх дном. С глухим стуком упавшая на сукно, каска тускло блеснула в водянистом свете раннего утра.

Артур замер, не сводя глаз с покачивающейся из стороны в сторону каски. Мысли путались, будто сразу же после внезапного пробуждения от кошмарного сна. К краю каски, собираясь перевернуть ее, он потянулся в ночь спрятницы, однако на стол перевернутая каска приземлилась уже спустя довольно долгое время после рассвета. Мало этого, с тех пор каску, некогда принадлежавшую Вольфу Мессингу, успели приспособить под пепельницу: на дне, среди резко пахнущего пепла, белело несколько погасших бычков.

Оглядевшись вокруг (заметил ли еще кто-нибудь, как внезапно, будто тигр, выпрыгнувший навстречу из высокой травы, наступило утро?), Артур обнаружил, что за столом, кроме него, никого нет. Ван в боксерских трусах и футболке сидел на диване, зажимая лицо ладонями. Элли, устроившись за его спиной, разминала ему шею. Гвен стояла над Ваном с бокалом воды и парой таблеток экседрина, хранившегося у Луэллина на столе, в банке из-под леденцов.

– Такое чувство, будто живую змею проглотил, – сообщил Ван. («Скажи спасибо, что она не проглотила тебя», – едва не расхохотавшись, подумал Артур.) – Меня так не штопорило с тех пор, как я однажды, высосав целый кувшин пива, не взгромоздился на механического быка.

Дверь позади стола, ведущая в гостевую спальню, оказалась распахнута, а за дверью стоял Колин в белой футболке и белых же плавках. Жилистый, мускулистый, ни унции лишнего жира, и мало этого, даже голову успел побрить... На люди он каждый день появлялся свежим, ухоженным, словно отштампованным заново какой-то машиной. Взглянув, что шевельнулось за его спиной, Артур увидел в глубине спальни зевающую, выпутывающуюся из простыней Донну в топике с лямкой через шею и узких стрингах. Не без труда поднявшись на ноги, она запахнула наброшенную на плечи простыню и подошла к Колину.

– Ничто не скрашивает выходные лучше черной мессы, – заметил Колин.

– Угу, – промычала Донна. – Вот оно какое, утро субботы... Ненавижу!

Однако она ошибалась. Тот день был не субботой, а воскресеньем. Суббота прошла, миновала с исчезновением Царя Скорби, словно слизнувшего двадцать четыре часа из жизни каждого одним движением языка.

Глава 26

Встречу с Джейн Артур назначил на тот же день, ближе к вечеру, позвонив Тане.

– Ага, нормально, – ответила Тана на том конце провода. – Если ты раздобыл ту штуку, которая ей нужна, я даже в руки ее брать не хочу. Меня, конечно, хрупкой девчонкой не назовешь, но стоит подумать о ней – сразу мурашки по коже. Будто кожа сама со спины сползти хочет.

– А ты представь: если такое вправду случится, может, и про тебя кто-нибудь сочинит книгу, – сказал ей Артур.

– Ага, – со смехом откликнулась Тана, – только как, интересно знать, ее назовет? «Правдивая история Таны Найсуондер: Жизнь псу под хвост»?

– Как насчет «Она заслуживала лучшей доли: Жизнь гоганской девчонки»?

Тана вновь рассмеялась.

– Знаешь что, Артур? Не такой ты ужасный человек, каким сам себя считаешь.

Забрав оставленный дома «христомобиль», Артур отправился в Гоган. Безжалостно ясное, небо сияло голубизной, каждый сугроб бил в глаза слепящим солнечным светом. О Енохе Крейне, о Царе Скорби, о человеческом сердце на блюде тонкого фарфора Артур не размышлял. К тому времени он уже выкинул из головы большую часть быстро меркнущих воспоминаний о выходных, казавшихся не двумя, а тремя днями.

«Спрятница», – со смехом подумал он. Холод в салоне машины стоял зверский, дыхание Артура клубилось в воздухе золотистым паром, словно он готовится выпустить изо рта струю пламени.

Если бы кто-нибудь (некий добросердечный воображаемый исповедник, которому можно признаться в чем угодно) спросил, как Артур провел выходные, он ответил бы, что украл книгу, стоящую, сколько многие не зарабатывают за целый год. Делать этого он не хотел, но пришлось, чтоб уберечь заключенную в тюрьму мать от шайки моральных имбецилок. После совершенной кражи на душе сделалось так погано... так погано, что он все выходные провалял дурака, таращась в переключенный на MTV телевизор да высаживая косяк за косяком, хотя подобные поступки для него вопиюще нехарактерны. В дурмане ему снились дикие сны об эксперименте «Филипп», о драконах, о том, как он не один час гонялся за мертвецом с дверцей шкафчика на груди – если уж это не плоды разгулявшейся фантазии, что же тогда считать игрой воображения?

Добравшись до «Заткнись и Жри» прежде Джейн, он въехал на задний двор и остался в «христомобиле», прижав ладони к решеткам обогревателей. Едва из решеток кое-как заструился чуть теплый воздух, на стоянку, замедлив ход, свернул и «Ранчеро». Пришлось выбираться наружу. От изуверски жестокого холода из глаз покатились слезы, тут же замерзшие на ресницах.

Затормозила Джейн резко, грязно, разметав колесами щебень. Ронни, обмякший на пассажирском сиденье, натянул на голову капюшон аляски, и лица его Артур разглядеть не смог: казалось, под капюшоном нет ничего, кроме мрака. Мало этого, сама аляска глянцевито поблескивала черным в точности как мешки для трупов, отчего Ронни запросто можно было спутать с человеком, сунутым в один из таких мешков и беспечно брошенным на пассажирское кресло.

Достав из салона «христомобиля» дневник Крейна, Артур обогнул машину и подошел к водительской дверце «Ранчеро». Джейн, опустив стекло, протянула наружу руку. Все, что Артур хотел сказать ей, вылетело из головы, стоило ему только увидеть ее лицо.

– Что с тобой? – удивился Артур.

Под глазами Джейн синели жуткие полукружья, лицо приобрело болезненный, скверный оттенок, растрескавшиеся губы шелушились... Выглядела она, будто едва одолела грипп: краше, как говорится, в гроб кладут.

– Уснуть всю ночь не могла. Сны снились на редкость поганые... чуяла, видно, что нынче с тобой, убогим, придется дело иметь.

– Ага, если бы только сны, – глухо проворчал из-под капюшона аляски Ронни. – Нажралась, сука, вырубилась с горящей сигаретой во рту... Ладно хоть морду не обожгла. Или дом не спалила.

– Сказано же тебе, барану, было: не курила я!

Ронни откинул назад капюшон, и Артур невольно вздрогнул. Ронни тоже выглядел – хуже некуда. Кожа под неопрятной бородкой сделалась желтоватой, едва не прозрачной, словно ломтик сыра, в темных глазницах жутковато поблескивали запавшие, воспаленные глаза.

– А почему тогда проснулась, кашляя дымом? Дымом, да еще с искрами, вот чем угодно ручаюсь!

Тонкие волоски на загривке Артура мягко встрепенулись, поднимаясь дыбом.

– А сигарета, мать твою, куда тогда подевалась?! – рявкнула Джейн.

– Да проглотила небось! Так нажраться... не удивлюсь, если ты всю пачку целиком сожрала – подумала, б-бы... б-бытерброд!

Джейн, резко выдохнув сквозь сжатые губы, вновь повернулась к Артуру. Дневник Еноха Крейна оба по-прежнему держали в руках, и Джейн, слегка развернув книгу к себе, окинула взглядом кожаный переплет.

– Думала, тут сосок на обложке окажется или еще что-то этакое, а оно... на вид – просто старая книга, такая же, как любая другая, – заметила она.

– Такая же, да не такая. Эта книга стоит дороже всех тех, которые я принес тебе, вместе взятых.

Джейн потянула дневник Крейна к себе, но Артур не разжал пальцев. Вместо этого он, слегка склонившись вперед, взглянул Джейн прямо в глаза.

– Джейн. Запрашивай с покупательницы тридцатку. Не двенадцать. Тридцатку.

Покрасневшие глаза Джейн обильно слезились, от носа к уголкам губ тянулись морщины из тех, что куда скорее увидишь на лице женщины вдвое старше.

«Тяжела же у нее жизнь, – подумал Артур. – Нет, долго ей таким образом не протянуть».

Но тут ему в голову пришла еще одна мысль: «Я бы сказал, дотянет она от силы до Пасхи».

Мысль эта заставила содрогнуться. Не грезилось ли ему что-то насчет Пасхи по укурке, в том самом сне о драконах?

– Мне больше некому такие вещи нести, и она об этом прекрасно знает. Даже на грош ее, суку, крохоборку старую, ни разу еще подвинуть не удалось. Попробовала как-то поспорить, так она на меня поглядела, будто на собачью блевотину посреди дороги. И две недели на телефонные звонки не отвечала. В конце концов получила я еще меньше, чем она сперва предлагала, – а куда денешься?

– Не захочет взять за тридцатку, скажи: пусть подумает, – посоветовал Артур. – Скажи: неделя тебе на раздумья, а потом начинаю вырывать из книги по странице зараз да в туалете ими подтираться. Тогда ее и проймет, вот увидишь. До тридцатки, может, и не подвинется, но как минимум до двадцати. А то и до двадцати пяти.

Глаза Джейн помутнели от недосыпа, но тут уголок ее губ дернулся кверху.

– Ого, а ты нынче дерзкий. Надеюсь, не потому, что хочешь от Таны, чего еще не поимел? Ага, угадала? Анальчика захотелось?

Заноза отвращения – как к себе, так и к Джейн – пронзила Артура насквозь не хуже ножа.

– Нет, – ответил он. – Мне снова нужна передышка. Оставь меня в покое до конца февральских каникул^[54].

Губы Джейн вновь искривились в намеке на улыбку.

– А на конец февраля у твоей мамочки назначено рассмотрение ходатайства об УДО, так?

– Да, верно. И я собираюсь туда, свидетельствовать в ее пользу.

Хоть на колени перед комиссией встать, если потребуется...

– Вот только жаль, что у нее в камере заточку нашли. Заточка, наверное, все дело ей испоганит. Припрятанное оружие – штука, знаешь, серьезная. Придется ей, я так думаю, отсиживать срок целиком. Так что ты не надейся особо, Артур. Прокатят ее с УДО, и сидеть ей еще целый год. То есть до девяносто первого года наша доктор Оукс учебы не закончит, и ты тоже. Короче, дел у нас с тобой впереди, по-моему, целая куча.

При мысли о том, как он попадется, лишится всего, угодит под арест, Артуру всякий раз делалось худо, но продолжать в том же духе, непойманным, месяц за месяцем красть для Джейн книги без малейшей надежды на передышку – это уже хуже некуда!

– Нет, – возразил он. – Ты забываешь: я на последнем курсе, а после выпуска доступа в библиотеку лишусь.

– Так ты же в друзьях с тем налысо бритым богатым козлиной, у которого Плебс работает... Как его? Рен? Постоянно у него в доме торчишь? Ладно, останешься без доступа в библиотеку, но из Терновников-то тебя никто не прогонит. Дед Колина Рена – богатенький старый извращенец... на что хошь забьюсь: у них там много чего можно взять.

Пульсирующая боль, возникшая над ключицей, устремилась вверх, к челюсти.

– Не выйдет, Джейн, – откликнулся Артур, отрицательно покачав головой. – Не будет меня здесь. С середины июля. Уеду в Соединенное Королевство, повидать деда с бабушкой, и в этом году уже не вернусь. Буду поступать в колледж Магдалины при Оксфордском, в магистратуру.

Об Оксфорде он вспомнил с отчаянием человека, оказавшегося в замерзающем море, за милю от берега, из последних сил борющегося с могучими волнами, стремясь к спасительной суше.

Джейн, осклабившись, отвела взгляд.

– Об этом, наверное, можно поговорить потом.

– О чем?

– О твоих последипломных планах. Я вот думаю, этот вопрос нам вместе решать надо. Если твоя мамаша к тому времени не откинется, ты, надо полагать, отложишь отъезд в Англию, здесь, поближе, останешься, для моральной, как говорится, поддержки. А то мало ли, а? Уедешь, а тут – кто знает, что с ней может случиться? Вдруг затоскует так, что решит взять да повеситься в камере?

У Артура ослабли колени. Не подведут ли, не сядет ли он сейчас на промерзший асфальт – об этом оставалось только гадать.

– Чтоб сделать вот это, с мужика кожу содрали, – заметила Джейн, еще раз оглядев книгу. – Надо же, а? По-моему, книги и люди не такие уж разные. Что одни, что другие – все красные изнутри.

С этим она бросила дневник Крейна на колени Ронни, но тот за время их разговора натянул на голову капюшон и, похоже, уснул.

– Если моя бостонская покупательница вправду подвинется до двадцатки, можешь отдыхать до конца февраля, – продолжила Джейн. – Но потом, Арти, снова возьмешься за дело. Лично я от нашего клуба любителей книги, пускай невеликого, много чего получаю... а ты?

Артур выпрямился. Джейн, рассмеявшись, подняла опущенное стекло. От их с Ронни дыхания окно изнутри запотело, отчего Джейн сделалась похожей на собственный призрак... или скорее на утопленницу в воде, под слоем тонкого льда.

Больше Артур не украл для Джейн Найсуондер ничего.

Глава 27

Вечером, вернувшись в Терновники, Артур обнаружил, что стеклянные двери в библиотеке распахнуты настежь, а задний дворик замусорен обломками веток. По снегу тянулся к уступу скалы над водой след из опавшей хвои – там, на берегу, собрались вокруг трупа рождественской елки Колин и остальные. Хрустя снегом, Артур направился к ним. Лютый холод пронизывал насквозь, а настолько черного, ясного ночного неба он, пожалуй, не видел никогда в жизни. Наткнувшись на цепочку следов, его собственных, оставленных прошлой ночью («Нет, Артур, нет, дело-то было в спрятницу»), он ненадолго остановился. Всего одна... выходит, тот, за кем он гонялся, существовал только в его голове.

Остальные не удосужились надеть даже курток, однако стояли у берега с бокалами в руках, распевая «Nothin’ But A Good Time»^[55]. Донна, пристроив банку бензина для зажигалок между ног, наподобие пениса, с исступленными стонами поливала бензином ель. Лицо Элли раскраснелось, словно ее отхлестали по щекам, а хохотала она так, что под натиском собственного веселья покачнулась и с маху уселась в снег. Блаженно пьяна... Вот только Артуру вдруг пришло в голову, что по вечерам, к этому самому часу, Элли, как правило, здорово навеселе. Донован дымил сигаретой – к счастью, обычной, не косяком, так как от одного запаха Артура, пожалуй, вывернуло бы наизнанку. Колин, державший в руках два бокала «Гленфиддича», подал один Артуру.

Стояли они на гранитном уступе, десятью футами выше широкой полосы вонючего ила, усеянной плавником и водорослями. В пятидесяти ярдах от них, за соляными отмелями, вздыхал океан. Студеный, солоноватый, морской воздух здорово освежал, и Артур с удовольствием вдохнул его полной грудью, а как только Гвен Плебс толкнула его плечом в плечо, вечер сделался еще приятнее.

– Ты в порядке, старикан? – спросила Гвен.

– В полном, старушенция, – вымученно улыбнувшись, ответил он.

Нисколько не обманутая его показной бодростью, Гвен озабоченно, вопросительно взглянула ему в глаза, но Артур лишь покачал головой, всем видом показывая, что обо всем этом лучше поговорить как-нибудь потом... а лучше не говорить вообще.

– Ну что ж, самое время спалить минувший год на хер, то есть дотла, – объявил Колин. – Кто хочет взять на себя сию почетную обязанность?

Ван щелчком пальца швырнул в сторону рождественской елки окурок. Ель высотою в двенадцать футов лежала прямо у его ног, однако Ван каким-то непостижимым образом сумел промахнуться. Донна только что помогла Элли подняться, но при виде этой картины обе залились хохотом, и на сей раз Элли, не устояв на ногах, увлекла Донну за собой. Рухнувшая на Элли сверху, Донна растянулась между ее раздвинутых ног, а носом уткнулась в грудь Элли, точно подвыпивший любовник. Гвен, наклонившись, извлекла тлеющий окурок Вана из снега и аккуратно бросила в гущу ветвей.

Роскошная голубая ель воспламенилась с упругим глухим хлопком, обдав всех вокруг волной жара. Артур с Гвен шарахнулись прочь. Гвен, поскользнувшись в снегу, едва не упала, но Артур удержал ее на ногах, обняв за талию. В ответ Гвен обхватила его грудь так, что Артур почувствовал спиной бокал в ее руке, по-новому – вопросительно, нежно, с надеждой – взглянула ему в глаза, слегка приоткрыла рот, затаила дыхание; над бровью ее подрагивала прядь вьющихся волос, выбившихся из-под резинки вязаной шапочки...

Глубокий вдох наполнил легкие до отказа, однако воздух оказался так холоден, что у Артура заломило в груди. Ему очень, очень хотелось поцеловать Гвен, но в этот миг ярче некуда вспомнилось, как он, раззадоренный Таной Найсуондер, сорвал с нее джинсы прямо посреди кухни. Джейн подсовывала сестру самым разным людям, чтоб те на радостях становились сговорчивее, и он, Артур, поддавшись минутной нравственной слепоте, позволив себе стать одним из таких же, угодил в лапы Джейн навсегда. Нет, рядом с подобным ему человеком Гвен уж точно не место... остается только от всего сердца молиться, чтоб она никогда не узнала, что он за тип!

А если б он и не угостился, так сказать, Таной, то что? Есть же еще и проблема Оксфорда, колледжа Магдалины... Не станет ли поцелуй своего рода обещанием, причем обещанием, которого ему заведомо не исполнить? К августу он должен уехать, а не уедет – по-прежнему будет «трудиться» на Джейн Найсуондер или отправится в тюрьму сам. Да, ему очень хотелось бы обнять Гвен, поцеловать, и чтоб она ответила на поцелуй и, нежно, негромко смеясь, щекотала дыханием шею. Уж как хотелось бы – словами не передать... однако без Англии ему никуда. Из этой страны нужно убираться к херам, и чем скорее, тем лучше. Отъезд за океан для него – все равно что для больного лекарство.

Ну, а Гвен Плебс, позволь ей только, станет серебряной булавкой, пригвоздившей его к Америке, будто бабочку к бархату. Обняв ее сейчас, он наверняка окажется пронзен, смертельно ранен собственными желаниями. Уж лучше остаться Гвен другом – другом, желающим для нее только самого лучшего. Если Гвен, поступив в Рэкхем, избавится от работы у Ренов, это даже в какой-то мере загладит проделанное с Таной. Тогда он, Артур, сможет отойти в сторону практически с чистой совестью.

С этими мыслями он слегка отстранился от Гвен. Казалось, его действительно едва-едва не проткнули насквозь.

Гвен, наблюдавшая, как чувства, отражающиеся на его лице, сменяют одно другое, слегка сощурилась, а затем кивнула самой себе, выпрямилась и, отступив на шаг, высвободилась из рук Артура. Артур откашлялся: казалось, он проглотил что-то соленое, клейкое, застрявшее в горле.

– Все улетучилось с дымом, – тепло, по-товарищески сказала она.

О чем шла речь – о рождественской елке или об их общем будущем, Артур не понял, а уточнять не стал.

Глава 28

В среду, стоило Артуру, вернувшемуся домой с семинара по англосаксонскому, переступить порог, в кухне заливисто задребезжал телефон. Не успев сбросить куртку, Артур бросился к аппарату и снял трубку после третьего звонка. Звонила Тана.

– Сеструха просила передать, что ты на время свободен, – сообщила она.

– Выходит, в Бостоне уступили, так? – поинтересовался Артур.

– Про эти дела я ничего не знаю. Джейн вообще о деньгах со мной разговоры заводит, только решив, что я ей денег должна. Просто сказала: все вышло по-твоему и ты заслужил отдых до февраля.

Тут она ненадолго умолкла, а затем сказала такое, что у Артура поднялись дыбом волосы на загривке и на предплечьях:

– По-моему, эта книга страху на нее нагнала. Не нравилось Джейн ее дома держать. Сны жуткие... На днях проснулась посреди ночи от ее воплей, думала, она на Ронни орет, а Ронни-то и дома нету. В Кейпхарт уехал, с товаром. А Джейн одна осталась. Орала во сне...

Вновь сделав паузу, Тана рассмеялась – грубовато, с хрипотцой заядлой курильщицы.

– Наконец-то Артур Оукс за себя отомстил.

С этим Тана рассмеялась опять, но Артур не подхватил ее смеха.

Глава 29

Гвен громко забарабанила в дверь, но дожидаться ответа не стала – вошла в дом сама и во весь голос окликнула Артура.

– Я здесь, – отозвался он.

Гвен, срывая на ходу куртку, устремилась на кухню. Шла первая неделя февраля, день выдался солнечным, ясным, однако жутко холодным, и Гвен, едва освободившись от куртки, немедля принялась согревать дыханием сложенные вместе ладони.

Артур сидел на корточках у открытой духовки. Он только что в очередной раз проверял, как там поживает пара телеужинов^[56] «Хангри Мэн» – жареный цыпленок для Вана и бифштекс Солсбери для него самого. Тому и другому предстояло допекаться еще минут десять. К двадцати годам от роду весь спектр представлений Артура о домашней кухне варьировался от мармита на тостах до фасоли на тостах, а промежуток заполняла резаная солонина на тостах. Если тосты заканчивались, Донован с Артуром питались телеужинами, а за покупками ходили не дальше ближайшего «7–11». В супермаркетах Артуру не доводилось бывать с тех пор, как его мать угодила в тюрьму.

– Вам нужно кое на что взглянуть.

Ухватившись за подол кенгурушки с эмблемой «Мэн Блэк Бэрз», Гвен сдернула ее через голову. Футболка под кенгурушкой задралась до самых чашек лифчика. При виде гладкого обнаженного живота сердце Артура застучало, как бешеное. Внезапной, жаркой вспышке желания сопутствовало крайне дезориентирующее чувство: казалось, время, развернувшись на месте, понеслось вспять, однако с банальными дежавю все это не имело ничего общего. С тех пор как Тана, войдя в его кухню, сдернула через голову кенгурушку с Бико, чтобы вернуть Артуру, прошло меньше полугода. За кенгурушкой последовала вся прочая одежда, и воспоминания о том вечере в равной степени возбуждали и провоцировали новые приступы раскаяния.

Выпрямившись, Артур захлопнул дверцу духовки ногой. Гвен ухватила его за руку и потащила из кухни в коридор.

– С тобой все o’кей? – встревожился Артур.

– Нет. Я схожу с ума и до беспамятства перепугана.

Втащив Артура в темноту его спальни, Гвен без промедлений сняла футболку. Дышала она тяжело, холмики грудей под чашечками выцветшего, заношенного фиолетового лифчика заметно подрагивали, тело в нетопленной комнате мигом покрылось гусиной кожей. Сердце Артура снова забилось куда чаще прежнего, отчего он снова вспомнил о бабочке, приколотой к бархату серебряной булавкой. Булавка вновь угрожала пронзить его насквозь, и как знать, удастся ли упорхнуть, увернуться от нее на сей раз?

– Может, вам, шизанутым детишкам, одним побыть надо? – полюбопытствовал Ван, заглянувший в спальню Артура из коридора сквозь полуоткрытую дверь. – Могу, если что, сбегать за чем-нибудь, до «Найт Аул» дойти, пивка притащить... или смазки... да чего угодно. Вы, главное, не стесняйтесь.

– Заходи, Ван, – велела Гвен. – Ты мне тоже нужен.

Артур замер от ужаса.

– О-го, – протянул Ван. – О-го-го! – Голос его зазвучал мягче, едва ли не благоговейно. – Я просто в жизни не думал... не ждал, что мне этакий случай выпадет...

– Да нет же, я не об этом, – оборвала его Гвен. – Вы оба нужны мне, чтобы проверить, не спятила ли я. А то меня вот-вот наизнанку вывернет. Или сяду на пол и разревусь. А я не из тех девчонок, что блюют или ревут почем зря. Вы только это...

Схватив Артура с Ваном за руки, она поволокла обоих в глубину комнаты и развернула спиной к кровати.

– Сядьте оба, а? Пожалуйста.

Зябко поежившись, Гвен прижала локти к бокам и обхватила руками грудь.

Только сейчас заметивший, как она дрожит, Артур послушно сел на кровать. Рядом с ним, на краю матраса, пристроился Ван.

– Чем бы все это ни обернулось, – шепнул он Артуру, – в задницу я тебя подтолкнуть готов, но не более.

– Заткнись, Ван, – откликнулся Артур.

К этому времени ему, никогда прежде не видевшему Гвен испуганной, тоже сделалось здорово не по себе. Чутье подсказывало: что бы Гвен ни хотела им показать, видеть этого ему не хочется совершенно.

Гвен, подойдя к кровати, включила лампу, вернулась на середину и встала перед товарищами. Зрачки ее глаз расширились в темноте комнаты, дыхание сделалось неглубоким, частым.

– Пожалуйста, подтвердите, что тоже вот это видите, – попросила она и подняла руку к левой груди.

– Я, – начал Артур, оглядев ее обнаженное тело и раз, и другой, – ничего такого не...

И тут он, похолодев, отпрянул назад, прочь от Гвен. Из горла Вана вырвалось что-то вроде сдавленного жалобного стона; костлявые пальцы друга вцепились в Артуровы простыни, сминая, комкая ткань.

От талии Гвен тянулась кверху татуировка, черный с красным змей, обвивавший туловище, исчезавший за спиной и вновь появлявшийся – высоко, почти под ключицами. Приплюснутая лопатообразная голова змея пристроилась над левой грудью, в каком-то дюйме от двух пальцев, прижатых Гвен к телу.

Гвен, испустив страдальческий вздох, слегка согнулась в поясе, будто у нее разболелся живот.

– Значит, видите, – подытожила она. – Оба видите.

Заметно ослабший, ее голос подрагивал от испуга, однако к испугу примешивалось нешуточное облегчение.

– Это... не настоящая, – пробормотал Артур.

– Еще как настоящая, – шепнул ему Ван. – У меня тоже такая есть.

Гвен в изумлении вытаращила глаза:

– У тебя... как ты сказал?

– У меня точно такая же появилась, – все тем же шепотом ответил Ван.

– Какого... что значит «точно такая же появилась»? – выдохнул Артур.

Все его тело дрожало: холод пробирал так, будто это он разделся до пояса в нетопленой, выстывшей спальне.

– Увидел четыре дня тому назад, когда выходил из душа. Перепугался – жуть, мескалин для успокоения нервов употребил, а после убедил себя самого, что глюк словил под пейотлем. Хотя, выбираясь из душа, как стеклышко был. А больше не проверял. Страшно же: вдруг не приглючилось?

Гвен отняла руку от груди, и татуировка начала блекнуть, исчезать, стираясь с кожи от головы к хвосту. Минуты не прошло – и ее будто бы не бывало вовсе. Гвен рухнула на одно из кресел-подушек. Артуру подумалось, что у нее отказали ноги.

– Вы оба мне мозги пудрите? – спросил он и обнаружил, что его голос обрел новый регистр, куда выше прежних.

– Стану я тебе мозги пудрить, чувачелло, – обиделся Ван. – Он же сказал, что печатью всех нас пометит.

– Кто «он»?

– Дракон тот. Царь Скорбь.

Мысли Артура пошли вразнос так, что голова закружилась. Перед глазами замелькали сугробы, кусты, убегающий от него мертвец с ободранной, лишенной кожи спиной, в ушах вновь зазвучал голос, доносившийся из-под обшарпанной русской каски. В глубине души Артур понимал, что все это происходило на самом деле, но, с другой стороны, наотрез отказывался признавать собственную правоту. Казалось, у него двоится в глазах: мир то раскалывался, дробился на совпадающие лишь отчасти картины, то вновь сливался в единое целое... только не перед глазами – в памяти.

Ван искоса, не поворачивая головы, взглянул на него.

– Помнишь... вижу же, все ты прекрасно помнишь. Особенно как угощал его сердцем на фарфоровом блюде. Такое, знаешь ли, не забывается.

Артур негромко, сдавленно ахнул.

– Не смешно, – буркнул он.

– Ну да, что ж тут смешного, – согласился Ван и перевел взгляд на Гвен: – Ну, ты-то уж точно все помнишь.

Гвен по-прежнему оставалась голой до пояса, если не считать лифчика, однако ничего эротичного в ее обнаженности не осталось давным-давно. О лежащей на коленях футболке она словно бы позабыла; рука, касавшаяся груди, механически поднялась к голове, принялась вычерчивать пальцами небольшие кружки, массируя левый висок.

– Я помню, что здорово напилась – наверное, первый раз в жизни. Наклюкалась, а еще, видно, контактное опьянение^[57], на вас наглядевшись, словила. Помню, как снимала со стены всех этих бабочек, откалывала их от подложек и велела лететь на волю, пока есть шанс. Лететь в страну Хонали и привести к нам волшебного дракончика Пуффа.

– Боюсь, они привели к нам другого, куда как более злобного ящера, милая.

– Кстати, почему у нас насчет случившегося в памяти муть сплошная, а у тебя – нет? – спросила Гвен.

– А я всю жизнь считал, что когда-нибудь установлю связь с каким-нибудь из астральных миров, – признался Ван, – если только дурью хорошей, качественной, как следует накурюсь. На самом деле вопрос-то только во времени...

Слушая их разговор, Артур принялся расстегивать рубашку. Руки его отяжелели, точно налитые свинцом. Сбросив рубашку на пол, он задумчиво оглядел собственное хилое тело, скудно освещенное единственной лампой. Оставалось всего-то навсего поднять руку да коснуться сердца, однако делать этого, как ни странно, не хотелось: пожалуй, с точно такой же неохотой он полез бы руками в зияющую рану посредине груди («Нет, Артур, нет, к чему этот самообман? Совсем недавно ты сунул руку в чужую грудь очень даже охотно!»).

– Давай, Артур, – подбодрила его Гвен. – Мы с тобой. Мы все в этом деле по уши. Давай, не робей.

Стоило Артуру коснуться груди над левым соском, татуировка стремительно потянулась от пояса кверху, обвилась вокруг тела, кольнула бока, словно веревка из терний.

– А что случится, если я коснусь...

– Не надо, – хором ответили Гвен с Ваном, – а то он сюда явится. Явится сюда и начнет разорять да губить.

– Кого губить?

– Нас, скорее всего.

Рука Артура упала с груди, и чернила тут же исчезли, точки и линии стерлись с кожи сами собой. Все трое надолго умолкли. Сидевшая у ног Артура Гвен, опустив ладонь на его колено, испуганно глядела ему в лицо.

Молчание нарушил Ван.

– Однако своя светлая сторона во всем этом таки есть, – заметил он.

– Это какая же? – спросила Гвен.

– Сейчас я загляну на огонек к Элли с Донной и расскажу им, что да как. И Элли практически наверняка снимет рубашку, а я...

Казалось, заикающийся электронный визг внезапно пробудившейся к жизни пожарной сигнализации пронзил голову Артура насквозь.

«Он! Сюда, к нам, прорвался!» – подумал Артур, вправду, пусть ненадолго, на миг, принявший сирену за вопль сказочной рептилии весом в четыре тысячи тонн из романа Дж. Р. Р. Толкина.

Подхлестнутый хлынувшим в вены адреналином, он вскочил с кровати и едва не споткнулся о Гвен. К счастью, та вовремя ухватила его за талию и помогла устоять на ногах. В коридоре, за дверью, клубилась завеса дыма.

– Ептыть! – воскликнул Артур, вбежав в кухню: там дым оказался настолько густым, что у него защипало в глазах. – Етить твою, а!..

Подпрыгнув, он ткнул пальцем в кнопку пожарной сигнализации, вырубил сирену, вооружился полотенцем и принялся разгонять дым. Дым тут же наполнил легкие, отчего Артур безудержно закашлялся. Тогда он подбежал к плите и распахнул духовку. Угольно-черный дым хлынул прямо в лицо, тесня прочь, и вот он...

...вскакивает, садится в кровати, а сердце бьется как-то чересчур быстро, бешено, будто после понюшки дешевого, невесть каким дерьмом разбодяженного кокаина. В доме кто-то есть. Интересно, кто это там разгуливает?

Сколько сейчас времени – не понять. На цифровых часах у кровати моргает: «12:00». Моргает вот уж который день. Выставить время заново не потрудился никто.

Дверь медленно, лениво приоткрывается. В коридоре мерцает чудной призрачный свет, а за порогом, в самом низу дверного проема, чернеет тень. На глазах Джейн тень приходит в движение и исчезает... исчезает из виду, будто у двери кто-то стоял и только сейчас додумался отступить назад.

– Тана? – шепчет Джейн. – Тана, ты че там?

Ронни дрыхнет на брюхе – распинался, простыни с себя сбросил. Из одежды на нем только белые «Фрут-оф-зе-Лумзы»^[58], старые до полупрозрачности – сквозь поредевшую от времени ткань просвечивает задница, лицо наполовину упрятано в мягкой, заляпанной кровью подушке. Как с кокаином перестарается, вечно у него кровь течет из носу, а он – ишь, взял моду наволочкой утираться. Дать бы ему разок, разбудить, но он же, как всегда, сдачи даст, а нынче она, Джейн, затевать драку посреди ночи не в настроении.

Телик работает! Он-то и отбрасывает призрачные синеватые отсветы, мерцающие в коридоре. Ну да, вон, «Спортцентр»^[59] слышно, но... Резкий щелчок, треск помех, секунда, другая, еще щелчок, и телевизор переключается на MTV, «Бал металлюг»: Оззи Осборн наливает, наливает себе снадобье для самоубийства^[60]. Тана? Конечно, Тана, кто же еще. Тоже уснуть не может.

Однако, выскальзывая из постели, Джейн тянется за дробовиком, прислоненным к стенке у прикроватного столика.

Когда-то этот дробовик, одноствольная помповая «Итака», принадлежал папке. Модель с режимом непрерывной стрельбы, куда старше Таны... таких в буквальном смысле слова больше не делают. Держи спуск нажатым, и «Итака» будет стрелять с той же скоростью, с какой стрелок способен передергивать затвор. Не автомат, конечно, но выпустить четыре заряда за четыре секунды позволяет вполне.

Отворив дверь спальни толчком ружейного ствола, Джейн осторожно выглядывает в небольшой коридор, ведущий к гостиной. Слева дверь в спальню Таны слегка приоткрыта. Дверь в ванную справа распахнута настежь, за порогом непроглядная тьма.

Джейн крадучись, боком выскальзывает в коридор и заглядывает в приотворенную дверь спальни Таны. Внутри... Все тело сковывает трепет внезапной, леденящей тревоги. В гостиной Таны нет и не может быть, так как Тана – вот она, здесь, спит на боку, придерживая ладошкой округлившийся живот, а рядом с ней, на кровати, лежит экземпляр «Чего ждать, когда ждешь». Во сне она негромко похрапывает, лицо прикрывают пряди волос...

Телик в гостиной переключается на новый канал. Аппарату уже десять лет, когда кто-то переключает каналы, вертушка переключателя щелкает, будто обойма, вставленная в рукоять. Зрители в студии хохочут, как чокнутые.

– Кто там?! – кричит Джейн и, не дожидаясь ответа, предупреждает: – Стрелять буду!

Зрители хохочут, хохочут, надрывают животики, будто в жизни не слышали ничего смешнее. Тана из спальни что-то бормочет, зовет Джейн по имени, но, судя по тону, не просыпается.

Стоять неподвижно посреди коридора Джейн больше не в состоянии и потому шагает вперед, пригнувшись, ныряет в гостиную, вскидывает «Итаку», поводит стволом из стороны в сторону, держа на прицеле диван. В тот же миг телик, оглушительно щелкнув клавишей, вырубается сам по себе.

Изображение гаснет, сжимается в светлое пятнышко посреди экрана, и, пока пятнышко меркнет, Джейн успевает разглядеть на подлокотнике дивана пульт дистанционного управления. Гостиная невелика, спрятаться негде, с первого взгляда видно, что Джейн тут одна. Большую часть комнаты занимает пустой диван, развернутый лицом к телевизору. Вздрогнув, Джейн разворачивается к парадной двери. Черный плащ, висящий на колышке, так похож на человека, прислонившегося к стене... хорошо, что Джейн, вовремя опомнившись, придержала палец, а то еще немножко, во-о-от такусенькая микросекунда, и любимый пыльник Ронни превратился бы в решето.

Тут Джейн вспоминает, что чересчур углубилась в гостиную, оставив за спиной арочный проем, ведущий на кухню. Развернувшись кругом, она берет на прицел кухню... и видит бледное лицо мертвеца, с разинутым ртом таращащееся в ее сторону сквозь окошко над раковиной. К счастью, ей и на этот раз удается сдержаться, не открыть огонь, вовремя сообразив, что ее обмануло собственное отражение в оконном стекле.

Сжимающие дробовик руки трясутся, что овечий хвост. Вновь повернувшись лицом к гостиной, Джейн замечает мутное изображение какой-то твари, извиваясь, ползущей от края к краю телеэкрана, с маху хлопает ладонью по выключателю, и в гостиной зажигается свет.

Экран телевизора превращается в обычное стекло, в стенку террариума, а за стеклом – ети ее! – копошится, свивается кольцами змея с пожарный шланг толщиной. Движется змея медленно, извивается, едва помещаясь в тесноте корпуса старого телика.

«Это же анаконда! Южноамериканская, мать ее, анаконда в телевизоре!» – думает Джейн и видит, что у анаконды есть лапы. Чешуйчатые лапы с черными когтями, и один из этих когтей с негромким, едва ли не мелодичным скрипом вычерчивает на стекле, изнутри, три матовых белых штриха. Прижавшись к стеклу мордой, змея смотрит на Джейн одним глазом, золотым глазом, рассеченным надвое черным вертикальным зрачком.

– Ну, и кто же сказал, что по телику в столь позднее время, посреди ночи, нечего посмотреть? – непринужденно спрашивает тварь в телевизоре. Голос ее напоминает Джейн того морячка из «Челюстей»... Как там его? Да, Квинт. – Как знать, как знать, детка, когда и где отыщешь добрый ужастик! А случается ведь и еще того лучше: порой, в предутренние часы, ужастики находят тебя, Джейни, сами.

На миг из тонкогубой драконьей пасти высовывается черный раздвоенный язык; взирающий на Джейн глаз закрывается, неторопливо моргает, и...

Джейн разражается визгом. Так громко она не визжала еще никогда в жизни, но все равно еле слышит собственный визг, заглушенный грохотом дробовика. Руки ее трясутся сильнее прежнего, но выстрел попадает в цель. Выпуклый экран десятилетнего телевизора разлетается вдребезги, заднюю панель выносит напрочь, конденсаторы и диоды дырявят стену едва не насквозь.

Джейн осторожно, в обход дивана, движется к телевизору. На ходу она загоняет в ствол новый патрон, но отпустить спусковой крючок позабыла, и «Итака» грохочет вновь, на сей раз пробивая дыру в полу перед телевизором. Испуганная внезапным выстрелом, Джейн шарахается назад, спотыкается и с маху плюхается на оставшийся сзади диван. Из коридора сквозь звон в ушах слышится крик сестры и ругань свалившегося с кровати Ронни.

Мотнув головой, Джейн щурится, вглядывается в нутро развороченного телевизора: где там черные клочья этого змея, твари, которая говорила с ней? Нет, змей исчез, исчез, как не бывало, и ей бы радоваться, однако Джейн еле дышит, а в голове ее кружит, кружит ужасная, страшнейшая мысль, когда-либо приходившая ей на ум, параноидальный напев: «Он знает меня по имени... он знает меня по имени... он знает меня ПО ИМЕНИ... он...»

– ...знает меня по имени, – негромко закашлявшись, пробормотал Ван.

Придя в себя, Артур обнаружил, что сидит на полу, спиной к стене. Благодаря Гвен, стоявшей в проеме распахнутой задней двери, одной ногой на крыльце, дым понемногу редел, но до сих пор здорово застил глаза. Повернуть голову в сторону Вана, стоявшего на четвереньках возле плиты, стоило немалых трудов. Ван, вновь кашлянув, повернулся к Артуру. Глаза его покрывала отвратительно белесая полупрозрачная пленка вроде птичьих мигательных мембран, но как только он моргнул, мембраны исчезли.

– Ты... тоже был там? – спросил Артур.

Для него самого пережитое выглядело именно так. Не видением – для видения слишком уж ярко. Скорее, он просто, на время покинув кухню, поселился в голове Джейн Найсуондер, и местом для посещений ее голова оказалась настолько жутким – словами не передашь. По крайней мере, в местах хуже этого Артур не бывал еще никогда. Наверное, тюрьма и то куда лучше.

Судя по остекленевшему, бессмысленному взгляду, вопроса Артура Ван не слышал. Он все еще возвращался назад, пробирался из головы Джейн в собственную. Тогда Артур взглянул в сторону задней двери.

– Гвен, – начал он, – а ты?..

Заканчивать вопроса не требовалось: ответ отразился на лице Гвен – явственней некуда.

– Что же мы натворили, Артур? – выдохнула она. – Во имя Господа, что же мы натворили?

– Не знаю, – ответил он. – Не знаю, но, что б мы ни натворили, нужно придумать, как все это прекратить.

Глава 30

Колин стоял за карточным столом, а остальные расселись напротив, вдоль изогнутого дугой кожаного бортика, как будто собрались поиграть в двадцать одно, отведя Колину роль крупье. Колин предложил всем виски, но напиваться никто не пожелал. Вместо выпивки Гвен заварила собравшимся чаю.

Артур обвел изучающим взглядом лица друзей. Гвен, похоже, пришла в себя – хотя бы немножко. Лицо ее за стеклами очков сделалось бледным, как никогда. Ван неуклюже пристроился на краю табурета – ни дать ни взять похмельный ковбой, еле держащийся в седле. Элли ждала начала едва не в солдатской готовности: спина пряма, колени вместе, щеки слегка зарумянились. Донна, сидевшая с нею рядом, сгорбилась, раскраснелась; обе держались за руки под столом.

В итоге Артур, Ван и Гвен отправились к Элли с Донной, делившим на двоих комнату в общежитии кампуса, втроем. Увидев татуировку, расцветающую на ее светлой, нежной коже, Элли разразилась истерическим хохотом, хохотом, угрожающе напоминавшим визг. Донна не рассмеялась. Донна умолкла этак часа на три. По-видимому, ничто в жизни не злило Донну сильнее, чем собственный страх.

Один только Колин оставался самим собой, безмятежным, улыбчивым; его выбритая (вылитый мистер Клин!)^[61] голова блестела, будто только что натертая воском.

– Ты давно в курсе? – спросил Артур.

– Я думал, мы все в курсе, только попросту без лишних слов согласились об этом помалкивать. Хотя... – Сделав паузу, Колин отрицательно покачал головой: – Нет, погодите. Не то говорю. Я думал, некоторые из вас предпочли вымарать все это из памяти нарочно. Или посчитали за сон. Бывает на свете такое... противное разуму. А разум – имение куда больше Терновников, погасить в одной из комнат свет, запереть дверь и больше туда не ходить, сами знаете, проще простого. Все мы скурили кучу травы, выпили немало скотча, а опьянение – крайне полезная штука на случай, если потребуется... отредактировать неудобные воспоминания.

– Но ты-то ничего не вымарал и не забыл, – заметила Гвен.

– Верно.

– И не боишься до мокрых штанов? – полюбопытствовал Артур.

Глаза Колина засияли вдохновенным огнем, словно глаза евангелика в минуту принятия крещения^[62].

– Мы привели творение собственного воображения из каких-то невероятных краев сюда, в реальный мир. Разбили реальность, будто бросив камнем в окно. Я полагаю, та ночь и призыв Царя Скорби станут важнейшими событиями всей моей жизни. Самыми значимыми. Теперь я понимаю, какие чувства испытывал дед, когда к ним впервые явился Элвуд Хондо.

– Но Элвуд Хондо ушел, так ведь? А эта тварь даже не думает уходить. Наоборот, сил набирается.

«Нет, не совсем так, – подумалось Артуру. – Он не сильнее становится... или, по крайней мере, не просто набирает силу. Он приближается».

Вспомнив о Пасхе, он вздрогнул.

– Да, и ты прекрасно знаешь отчего. Прекрасно знаешь, о чем мы его попросили.

– Джейн, – просипел Ван.

– И Ронни, – добавил Артур.

Все ненадолго умолкли. Донна с тоненьким, кипучим шипением выпустила из груди воздух. Казалось, сидеть рядом с нею – все равно что возле чайника, кипящего, дребезжа донцем о конфорку плиты.

– Но мы же не позволим ему уничтожать Джейн Найсуондер, – продолжил Артур. – Мы же откажемся от этой просьбы, так?

Колин подпер языком щеку и словно бы призадумался над его предложением.

– Пожалуй, я все-таки выпью виски, пусть даже больше никто пить не хочет, – решил он.

– И я с тобой за компанию, чувачелло, – подал голос Ван.

Отойдя к бару, Колин занялся делом. Кубики льда зазвенели о донца бокалов. Вернувшись к столу с двойным для себя и двойным для Вана, Колин повертел бокал, закручивая янтарный напиток водоворотом, запрокинул голову и сделал пробный глоток.

– Итак, ты спрашиваешь, сможем ли мы отказаться от просьбы. Давайте на время отложим этот вопрос и зададимся другим, куда насущнее: а зачем? Джейн Найсуондер и Ронни Вольпе заставили тебя украсть из библиотеки колледжа кучу книг ценой в тысячи долларов. Шантажировали тебя, давили на тебя психологически и даже физически. Подняли руку на всех нас. Угрожали изувечить, ослепить твою мать и даже убить ее, если ты не сумеешь угодить им. Я лично воспринимаю их точно так же, как кусачих муравьев. Муравьев, способных только кусаться, портить пикники да порождать на свет муравьят. И эта парочка будет вредить людям, оскорблять, унижать всех вокруг, пока однажды вечером Джейн, заправившись коксом, не сядет за руль и не вырулит на встречную. Возможно, случится это всего через год, а может, и через десять. Чем раньше, тем предпочтительнее, поскольку от продолжительности этого срока прямо зависит, как много вреда она успеет нанести окружающим. Следовательно, позаботившись о ее уничтожении, пока она не успела натворить ничего большего, мы, вполне вероятно, спасем не одну жизнь.

Умолкнув, Колин вновь покрутил бокалом и устремил взгляд в янтарный водоворот.

– В нравственности тоже имеется собственная арифметика. Две жизни в обмен на десять – цена неплохая. Сам знаешь, Найсуондер с Вольпе барыжат ФЦП. Интересно, сколько людей уже словили передоз по их милости? Кроме того... животные тоже должны чем-то питаться. Я вот нисколько не опечалюсь, прочитав в газете о том, что они оба съедены акулой. А если их сжует наш воображаемый дракон, тоже грустить о них не стану.

– Акулу не нацелить на кого хочешь, будто ружье.

– Что изменилось, Артур? Отчего ты вдруг передумал? Не потому ли, что все это уже не игра? Нет, я тебя не критикую, мне действительно любопытно. В чем дело?

В чем дело? В том, что Артур почувствовал, пережил ее страх. Вошел в задымленную кухню, а оттуда каким-то образом перенесся прямо в голову Джейн, испытал все то же, что довелось испытать ей всего пару ночей назад. Почувствовал, в каком ужасе она кралась по темному коридору, как боялась того, что ей предстоит выяснить – даже визг ее в собственном горле прочувствовал на себе!

– Теперь я знаю, что он с ней проделывает, – объяснил он. – Сам видел, только не понимаю как. Взял да оказался в ее голове. И Ван с Гвен оказались там тоже. Он ведь не просто прикончить ее собирается. Он ей для начала настоящую пытку устроил. Такого я на свою совесть взваливать не хочу. И без того уже много в чем виноват.

– Но мы же не можем ему помешать, верно? – вмешалась Гвен. – Чтобы спасти Ронни с Джейн, вместо них придется умереть кому-то из нас, а этому не бывать.

С этим она предостерегающе, нежно взглянула Артуру в глаза. «Не вздумай собой пожертвовать, старина. Не стоят того люди вроде Джейн Найсуондер». Все это Артур понял сразу, не хуже сказанного вслух. Понимать друг друга без слов они научились прекрасно: недаром же Гвен с самого начала точно называла фигуру с очередной карты из колоды Зенера, стоило только Артуру взглянуть на нее.

– Так-так, – протянул Колин, – погодите-ка, погодите...

– Что?

– Возможно, выход для них все-таки есть. Сразу же оговорюсь: нашей договоренности с Царем Скорбью не отменить. Договор окончателен и обжалованию не подлежит. Однако у меня есть сомнения по поводу границ его власти. Дед считает, что радиус действия эгрегора конечен...

– Сколько ж раз тебе повторять: говори по-американски! – проворчал Ван.

– Эгрегор – это и есть Филипп, – пояснил Колин. – Нематериальное существо, сотворенное общей верой. К примеру, Элвуд Хондо мог проявляться только вблизи от людей, породивших его. Да, верно, когда кто-либо смотрит тот фильм о нем, он порой вносит этакий небольшой сбой в реальность. Птица влетает в окно, лампочка лопается без видимой причины... но все это оттого, что люди, смотрящие фильм, несколько расширяют круг веры, а по сути, феномен так и остается локальным: радиус его действия если и увеличивается, то ненамного. Возможно, если Джейн с Ронни уберутся куда-нибудь подальше от нас, там до них и Царь Скорбь не дотянется.

– Всякий царь – царь в своем царстве, – подытожил Ван.

– Именно. И Царь Скорбь вполне может – подчеркиваю: может! – существовать лишь в непосредственной близости от нас с вами. Если Джейн с Ронни окажутся где-нибудь миль за пятьдесят или за сто... – Хмыкнув, Колин пожал костлявыми плечами. – Впрочем, как знать заранее?

– Но если Джейн ускользнет от дракона, что помешает ему заменить ее кем-то из нас? – спросила Гвен.

– Условия заключенного договора связывают его так же надежно, как нас. Мы отдали ему Джейн с Ронни? Отдали. Если они скроются от него, избегут его мщения – что ж, это не мы обманули его надежды, а он обманул наши. Мы ведь не виноваты, если задача ему не по силам.

– Ты в этом уверен? – уточнил Артур.

– В чем именно?

– Что он, не сумев дотянуться до них, не развернется на все сто восемьдесят и не сожрет кого-то из нас.

Колин ненадолго задумался.

– Д-да... да, эта часть договора двояких толкований не допускает.

– То есть Ронни с Джейн нужно только удрать за пределы его власти и все o’кей? – переспросила Элли.

– О нет, вовсе нет! Именно этот момент крайне сомнителен. Но поглядеть, что у них получится, по-моему, будет забавно!

– А если нам другие чары сотворить? – предложил Артур. – Чтобы прогнать Царя Скорбь. Вызывая его, мы создали заклинание сами, по ходу дела. Помнишь, ты говорил: любая магия – дело индивидуальное? Так, может, сотворим новое заклинание да отправим его назад, в Долгую Тьму?

Меж бровей Колина пролегла морщинка.

– Пусть даже это, в чем лично я не уверен, возможно, остается еще проблема. Чтоб привести его сюда, потребовалась наша индивидуальная магия. А чтобы отправить его обратно, за дело снова придется взяться всем вместе... включая сюда Царя Скорбь. Любая церемония потребует его добровольного участия, а он, следует полагать, участвовать в ней не согласится.

– А как насчет той книги, дневника Крейна? – спросила Гвен. – Крейн не писал там где-нибудь, как от него избавиться?

На долю секунды Артуру показалось, будто во взгляде Колина мелькнуло нечто наподобие раздражения. Внезапно ему пришло в голову, что Колину нравится иметь под рукой дракона, а все эти разговоры насчет избавления от Царя Скорби угрожают покончить с его забавой. Однако заговорил Колин вдумчиво, рассудительно:

– Нет, не припоминаю. Но я ведь читал ее не затем, чтоб узнать, как изгонять драконов. Наоборот, хотел разобраться, как их вызывают. Наверное, что-то насчет изгнания там тоже могло бы найтись. Могло бы, если б книга осталась у нас... но у нас ее, увы, больше нет.

Покончив с виски, Колин поставил бокал на стол.

– Ну, так как? – продолжал он. – Пробуем спасти Джейн или нет? Можно, конечно, устроить голосование, но лично мне совесть подсказывает, что голосования тут неуместны. По-моему, если Артуру хочется ее выручить, нам надо так и сделать. Если тебе, Артур, вправду, всерьез это нужно.

Артур взглянул на Гвен... и Гвен, к немалому его удивлению, потянувшись через стол, крепко стиснула его руку.

– Давайте спасем ее, – сказала она. – Давайте спасем, если получится. Мне она нисколько не нравится, с Артуром обошлась – хуже некуда, ненавижу ее, тварь... но становиться причиной ее гибели не хочу.

С этими словами она провела большим пальцем по костяшкам пальцев Артура и выпустила его руку.

– Так ты и не станешь причиной ее гибели, – впервые с того момента, как все они собрались в библиотеке, заговорила Донна. – Прикончит-то ее Царь Скорбь.

– Неужто никто не избавит меня от этого назойливого попа?^[63] – пробормотал Артур.

Все, кроме Колина, озадаченно уставились на него.

– Нет, дорогая, крайние в этом деле – мы, – возразила Гвен. – Мы, и никто другой, и тут уж, как ни крути, не отвертишься. Если мы бросим ее на съедение крокодилам, в тюрьму за это упекут не крокодилов, а нас.

– Не упекут нас ни в какую тюрьму – ни один суд присяжных во всей Америке не признает человека виновным в том, что у него есть ручной дракон – так что я ему пожелаю «бон аппетит», и хрен с ней, с этой Джейн Найсуондер. Эта сука выторговывала отсрочку уплаты долгов, подкладывая малолетнюю сестру под заимодавцев, так пусть горит синим пламенем! И, я считаю, все мужики, трахавшие ее сестру, Тану, пускай горят вместе с ней.

Грудь Артура слегка защипало, закололо, но вовсе не из-за наложенной на него Царем Скорбью печати – из-за воспоминаний о теле Таны, прижимавшемся к его телу.

– Элли! – заговорил Колин. – Ты еще не высказывалась. Боюсь, без тебя наш опрос насчет нравственной стороны скармливания своих врагов дракону выйдет неполным. Есть соображения?

– Ага, одна мысль есть, – откликнулась Элли. – Мне все тот старый анекдот вспоминается. Про двух мужиков в палатке, слышали? Пошли они в поход, а утром поднимаются и видят: возле палатки огромная медведица-гризли, слюни пускает, вот-вот нападет. Один начинает шнуровать кроссовки, а другой говорит: «Зачем? Все равно от гризли не убежишь». А первый и отвечает: «Да, знаю, но мне и не нужно от нее убегать. Нужно в порядок себя привести, отправиться с ней домой, коктейль ей смешать, по телевизору вместе с ней что-нибудь приятное, расслабляющее посмотреть – глядишь, она и успокоится».

Колин в изумлении приподнял брови.

– Я с Донной живу в одной комнате, – пояснила Элли. – Как она ни проголосует, я ее поддержу. Зашнурую кроссовки и отправлюсь домой с медведицей.

– А ты, Ван, что скажешь? – кивнув, спросил Колин.

– Если уж тычешь в человека пушкой, раздумывать, а хочется ли тебе в него стрелять, поздновато, – ответил Ван. – Это дело нужно решать до того, как за пушку схватишься, но... Ладно, Артур, если ты не желаешь ей смерти, будь по-твоему. Попробуем ее выручить. – С этим он перевел взгляд на Элли с сестрой. – Брось, Донна. Прикончить Джейн Найсуондер – оно бы, конечно, здорово, только Артур насчет ее убийства, вишь, сам не свой, а это уже совсем другая маза.

Донна обожгла его гневным взглядом. В глазах ее блеснули слезы.

– Прекрасно. Давайте найдем эту мерзкую суку и скажем: удирай подобру-поздорову, пока не поздно.

– Звони ей, Артур, – решил Колин. – Звони. Мы тебе подыграем. Тем более, встретившись с Джейн и Ронни, можно выиграть для нас еще кое-что... но если нам – а я считаю, идти к ним нужно всем вместе – предстоит с ними встретиться, на этот раз встреча должна выйти не как на Хэллоуин. На этот раз...

– На этот раз чудовищами станем мы, – закончил за него Артур.

Глава 31

Когда на стоянку позади «Заткнись и Жри» въехали Джейн с Ронни, Артур ждал их, прислонившись плечом к кирпичной стене. Встречу им он назначил на семь тридцать, но сам приехал к семи, чтобы опередить их наверняка. Просьбу приехать он передал через какого-то сонного бро, принимавшего заказы, намеренно выбрав вечер, когда Тана не на работе. Впутывать Тану в такие дела ему не хотелось.

Въехавший на замусоренную стоянку «Ранчеро» поднял в воздух тучу белого мела, слегка замерцавшего в свете того самого, совершенно не подходившего ко всему остальному уличного фонаря, и подкатил к свободному месту почти напротив Артура. На этот раз Джейн предпочла пассажирское кресло. В аквамариновом свете приборной доски она походила на утопленницу, как никогда. Сама Джейн осталась на месте, а Ронни, распахнув дверцу с водительской стороны, устало, с ленцой выбрался из машины. Захлопнуть дверцу он даже не подумал, и в ночном сумраке загремела музыка: «Доктор Филгуд»^[64] бесчинствовали, наяривали паб-рок, едва не рвавший динамики. Прекрасно. Вот это кстати. Если что, музыка заглушит крики и визг.

Оттолкнувшись плечом от кирпичной стены, Артур двинулся к Ронни.

– Ну, че те, Арти? – заговорил Ронни с обычным сонным выражением лица торчка-травокура, однако на этот раз в его голосе слышались нотки легкого раздражения. – Ты ж сказал, до конца февраля, мы согласились, и вроде бы отдохнуть друг от дружки все были только рады? Ну, разве что тебе, мож, не хватает Таны, заезжавшей за товаром и...

Тут он заметил, что Артур, не останавливаясь, надвигается на него. Рукав черной аляски Артура оттягивал молоток, тот самый слесарный молоток с шаровым бойком, орудие убийства из «Дома смерти» в Лос-Фелиз, а ныне – экспонат Личной Кунсткамеры Луэллина Рена. Сократив разделявшее их расстояние, Артур вытряхнул молоток из рукава и перехватил поудобнее. Почуяв неладное, Ронни выдернул руки из карманов джинсовой куртки, но было поздно: молоток Артура с характерным костяным хрустом ударил его в колено чуть сбоку.

Взвыв, Ронни схватился за коленку, запрыгал на одной ноге. Хороший толчок плечом в грудь, и коротышка, отлетевший к борту «Ранчеро», сполз в грязный подтаявший снег.

– Твою ж мать! – завизжал Ронни. – Твою ж мать, ты че, козлина, совсем уже...

Джейн распахнула пассажирскую дверцу. В руке ее блеснул пистолет – тот самый, автоматический девятимиллиметровый, которым Ронни грозил Вану в канун Дня Всех Святых. Поставив на землю ногу, Джейн начала подниматься, и тут к пассажирской дверце бросилась выскочившая из-за машины, стоявшей рядом, Гвен. Толчок – и дверца ударила Джейн в лицо, отчего Джейн, обмякнув, рухнула в пассажирское кресло, однако ее рука с пистолетом так и осталась снаружи. Сердце Артура словно застряло в горле; как ни хотелось ему закричать: «Ложись, Гвен, ложись!» – голос не слушался. В ожидании грохота, рвущей ночь в клочья вспышки, Артур сжался, стиснул зубы...

Однако выстрела не последовало: Гвен пнула дверцу изо всех сил, защемив ею бицепс Джейн. Пальцы, сжимавшие рукоять пистолета, тут же ослабли. Ухватившись за пистолет, Гвен рывком выволокла снова вцепившуюся в оружие Джейн из машины. Не устоявшая на ногах Джейн с маху рухнула в студеную серую жижу, и Гвен, дрожа, отступила назад с пистолетом в руках, а Артуру подумалось, что его сердце не уймется, не замедлит стука еще три, если не целых четыре дня.

Гвен, не сводя глаз с Джейн, передала пистолет за спину, Донне Макбрайд, укрывшейся рядом, присев на корточки за серой от дорожной грязи «Хондой Цивик», принадлежащей Гвен. Регулярно ходившая по тирам и стрельбищам с тринадцати лет, выучившаяся стрелять из чего угодно, от револьверов до «M-16», Донна разбиралась в оружии лучше любого из их компании. Выброшенный передернутым затвором патрон блеснул латунью в ночной темноте. Ловко поймав его на лету, Донна оглядела патрон и выщелкнула из рукояти всю обойму.

– «Бронебойки», против копов в жилетах, – констатировала она. – Любимый боеприпас отморозков по всей Америке. А знаешь ли ты, что патрон в стволе носят только полные идиоты? Сунет такой дебил ствол в штаны, корчит из себя гангстера, покрасуется раз, другой, а на третий мудя себе и отстрелит. Самострелы в межножье – штука на удивление распространенная.

– Вы покойники! – завопила Джейн. – Покойники, мать вашу, все до единого!

Увлеченный недолгой схваткой за пистолет, Артур отвел взгляд от Ронни и потому не увидел ножа – даже стальной щелчок сомкнувшейся рукояти еле расслышал. Но прежде чем Ронни успел, рванувшись к нему, вонзить клинок в его ногу, обогнувший Артура Колин наступил Ронни на запястье, прищемив подошвой ботинка руку с ножом. Ронни, пронзительно вскрикнув, выронил нож-бабочку на мокрый щебень.

– Не надо, – сказал ему Колин. – Не надо сегодня никого резать и бить... без крайней нужды. Хочешь – верь, хочешь – нет, мы здесь исключительно из заботы о людях.

Ван, появившийся из-за «христомобиля», за которым прятался вместе с Колином, пинком отшвырнул вновь зазвеневший сталью нож-бабочку под «Ранчеро», нагнулся к приборной доске и прикрутил громкость радио.

– Извини, друг, – выпрямившись, пояснил он. – Сегодня и так вечер, сам видишь какой, зачем еще случайных прохожих песнями «Мотли Крю» терроризировать?

Джейн с трудом поднялась на колено. Выглядела она – скверней некуда, гораздо хуже, чем прежде, за ветровым стеклом. Теперь, приглядевшись, Артур отметил, что она похудела фунтов на десять, в чем совершенно не нуждалась, не говоря уж о жутких темных кругах под запавшими, болезненно блестящими от кокаина глазами. Волосы ее тоже утратили здоровый блеск и упругость, казались хрупкими, блеклыми, а может, даже поредели: в луче уличного фонаря сквозь пряди явственно просвечивала кожа.

– Эй, Арти! – со злобным смехом заговорила она. – Телка твоя, гляжу, тоже здесь? Нет, ее я кончать не стану: малая еще. Я ей носишко отрежу. Изуродую так, чтоб на нее ни у кого не встал.

Чем вызван яркий блеск ее глаз – наркотиками, волнением или страхом, сказать было трудновато, однако на Гвен она взглянула с явным торжеством.

– Слышь, ты? Разберусь я с тобой – он тя без мешка на голове в жизни больше не трахнет!

Гвен опустилась перед ней на корточки, протянула к ней руку, и Джейн вздрогнула, втянула голову в плечи, как будто ожидая удара. Однако Гвен всего лишь взяла в щепоть прядь ее светлых, поблекших волос и потерла меж пальцев. В отсветах фар «Ранчеро» Артур сумел разглядеть, что в волосах Джейн заметно прибавилось седины.

– Жаль, что оно так вышло, – сказала Гвен. – Хоть ты и мерзавка конченая, а все равно. Могла бы я это дело исправить, исправила бы обязательно.

Джейн вздрогнула снова:

– Меня – жалеть?! Ты – меня?.. Да чем ты меня лучше?! Думаешь, вот эти вот – тебе друзья? Да ты для своего Артура – просто телка из местного быдла: есть кого пялить, пока прохлаждается в колледже четыре года, и хорошо! Он в таких штучках толк знает!

«Вот оно... вот... сейчас она все о Тане и выложит», – внутренне сжавшись, подумал Артур.

К счастью, до этого дело у Джейн не дошло. Подтянувшаяся к Гвен Элли, послушав их перебранку, помогла Гвен подняться.

– Кое в чем Гвен уж точно лучше тебя, – сказала она.

– Да ну? Это в чем же?

– Та, у кого пистолет, за нее, – пояснила Элли. – Плюс? Плюс, да еще какой.

– Возможно, в это нелегко поверить, – вмешался Колин, – особенно сидя на заднице посреди такой слякоти, но собрались мы сегодня затем, чтоб помочь вам.

Поразительно, но Колин Рен и сегодня оставался самим собой, Колином Реном, весь день напролет. Представить его испугавшимся – или хотя бы повысившим голос – стоило Артуру немалых трудов.

– Кое-кто из нас полагает, что вы заслуживаете шанса... ну, даже не знаю. Начать новую жизнь? Исправиться? Лично мне самому вы безразличны. Вы – пара торчков, сбывающих тяжелые наркотики другим торчкам. Жизнь ваша – сплошная мерзость. К чему вы ни прикоснетесь, с кем ни встретитесь, на всем и на всех остается грязь. Вы угрожали матери Артура побоями и слепотой, если Артур не согласится работать на вас. Скажете, это не мерзко?

– Слышь, – тоненько заскулил Ронни, – слышь, ты че, думаешь, мы вправду бы такое с ней сделали, а? Или хотя бы смогли сделать? Да мы ж на девяносто пять процентов ему мозги трахали! Так, чисто пугали...

Больше он не успел сказать ничего. Успевшая обойти «Ранчеро» и встать рядом с Колином Донна врезала ему по зубам. Рукоять пистолета с влажным, глухим «хлюп» угодила в цель. Вскрикнув, Ронни завозился в грязи, пытаясь подняться, но Ван пинком в плечо вновь уложил его наземь.

– Еще раз откроешь поганую пасть, все зубы отсюда в кулаке унесешь, – предупредила Донна.

Похоже, Колин запамятовал, на чем остановился. Вместо него разговор продолжил Ван:

– Словом, мой приятель что говорит? Пора седлать коней и сваливать из города.

– Что? – словно не веря своим ушам, переспросила Джейн.

– Валите отсюда, – пояснила Элли. – Катитесь колбаской. Покажите фокус, испаритесь. Садитесь в эту уродскую тачку и крутите педали, пока не поздно. Чем раньше, тем лучше. Далеко ли вам нужно бежать, не знаю. Мой вам совет: тапку в пол и катите до самой Мексики без остановки. В Канкун, например. Я в газете читала, там на берег мусор и медицинские отходы выносит кучами. Прибрежное течение всю гадость из залива туда несет. Для вас – самое место.

– Бегите, – поддержал ее Колин. – Шанс самый верный. Возможно, вообще единственный.

– А не то – что́? – усмехнулась Джейн. – Не то вы, утырки, опять нам мозги парить явитесь?

– Нет, – ответил Артур. – В следующий раз за вами придет Царь Скорбь.

Джейн, вжавшись спиной в борт машины, слегка приподняла руки, как будто кто-то из них пригрозил отрезать нос ей самой.

– Кто-кто?

– Сама знаешь кто, – отрезал Артур. – Он приближается. Ты слышала, как он приходит к тебе домой по ночам.

– Ты! – вскрикнула Джейн. – Стало быть, людей нанятых на нас науськал?

– Не людей, – поправил ее Колин.

– Ты его даже видела, Джейн. Он с тобой разговаривал, а ты расстреляла собственный телик, подумав, будто он там, внутри.

– Слышь, а про телик ты как узнал? – удивился Ронни, хотя сквозь ладонь, зажимавшую разбитые губы, прозвучало это наподобие: «Здышь, а про делик ды гаг уздал». – За нашим домом следишь?

Однако никто не удостоил его даже взгляда.

– Пасха, – прошептала Джейн.

– Да, – подтвердил Артур. – Времени у вас – только до Пасхи. Об этом он предупреждал?

Вместо ответа Джейн махнула рукой в сторону багажника:

– Нацарапал на заднем стекле «Ранчеро». Пару дней как нашла.

На такое Артуру следовало взглянуть самому. Действительно, обойдя «Ранчеро» сзади, он обнаружил на заднем окне кривоватые царапины, складывавшиеся в слово:

При виде этой надписи у него екнуло сердце.

– Остановить его... Царя Скорбь... мы не можем. Но думаем: если вы... если вы сбежите, уедете куда-нибудь далеко-далеко, возможно, там он вас не достанет.

– Царь Скорбь, значит, – едва ли не с благоговением в голосе повторила Джейн.

– Да, – вмешался в разговор Колин. – Если он черпает силы от нас, радиус его власти конечен. С другой стороны, если он преспокойно существовал и до нас, а мы всего-навсего открыли для него ход в наш мир... тогда ему, наверное, все равно, куда вы уедете. Интересно будет проверить, которая из догадок верна. А еще...

Тут Колин добавил такое, чего от него не ожидал никто:

– Есть еще один способ защиты... так, мелочь. Скорее всего, из этого ничего не выйдет, но я бы на вашем месте испробовал все, что угодно.

– Какой? – спросила Джейн.

Но Колин отрицательно покачал головой.

– Расскажу и о нем, но вначале вам придется выполнить одну просьбу. Через неделю назначено рассмотрение ходатайства матери Артура об условно-досрочном освобождении. К тому времени кому-то в «Блэк Крикет» придется взять на себя ответственность за подброшенную в ее камеру заточку. Восстановить ее репутацию. Тогда я и поделюсь с вами всем, что мне известно.

– Послушай, в молчанку играть нет времени, – с мольбой в голосе заговорила Джейн. – Нет времени, понимаешь? Вчера к вечеру он... он из-под кровати моей появился. Легла вздремнуть, а он – цап за лодыжку и разбудил. Думала, сердце остановится... даже почувствовала, как оно на секунду остановилось. Сжалось, будто там воздушная пробка.

– Да, я о подобном слышал, – мягко ответил Колин. – Случается, люди умирают от страха. Ужасное дело. Помоги нам, и тогда я смогу помочь тебе. Снимешь мать Артура с крючка, поделюсь еще одной идеей. Может, она-то и решит дело.

– Да что за херню вы все тут несете? – заорал Ронни. Возможно, ему хотелось, чтоб крик прозвучал угрожающе, но его голос оказался гнусавым писком тринадцатилетки в разгар пубертата. – Крэком, что ль, обдолбались? Какой, ети его, дракон? Нет никакого дракона! Не бывает их! Не бывает!

– А кто тебе сказал, что Царь Скорбь – дракон? – заметила Элли. – По-моему, ни один из нас об этом даже не заикнулся.

– Надо думать, старина Ронни тоже видел его, только признаваться в этом не хочет, – предположил Ван.

Ронни замотал головой, однако этот жест, казалось, означал не столько несогласие, сколько панику. Глаза его закатились под лоб, сверкнув белками, как у испуганной лошади.

– Ясное дело, Ронни его видел, – подтвердила Джейн. – Сегодня он, Царь Скорбь, появлялся в небе. Сюда за нами следом летел.

– Заткнись, сука, – негромко, жалобно пискнул Ронни.

– Дракон... вот так, напротив луны промелькнул, – продолжила Джейн. – Я его видела в пассажирское боковое зеркало. Такой... громадный. На пару секунд появился, а после исчез. И ты, Ронни, его тоже видел, не отпирайся, я знаю. Чуть из штанов не выпрыгнул, бычок уронил на колени – еще маленько, и всю шишку бы себе сжег. – С этим Джейн развернулась лицом к Артуру. На фоне изможденного лица ее глаза казались необычайно, противоестественно огромными. – Убери его. Отзови, и я тебе отсосу. Отсосу, хоть прямо сейчас, – резко, безрадостно хохотнув, пообещала она. – А Ронни, если хочешь, друзьям твоим отсосет, только убери его!

– Не получится, – ответил Артур. – Прости, теперь вам остается только бежать.

– Отдай ей ствол, Донна, – сказала Элли.

Донна уставилась на нее, словно Элли предложила сгрудиться кучей и обняться в знак примирения.

– С какого бы хера?

– Мы под защитой Царя Скорби, – напомнила Элли.

Выдернув из руки Донны, от изумления не успевшей ей помешать, она бросила оружие Ронни. Тот, торжествующе вскрикнув, прижал пистолет к груди. Ствол пистолета оказался направлен точно вниз, и Артур невольно сжался, внезапно представив себе, как пистолет, изрыгнув пламя, всаживает Ронни пулю в самые бубенцы. «Самострелы в межножье – штука на удивление распространенная...»

– Держи, держи. Против нас не поможет. Попробуешь выстрелить, наш дракон тут же тебя и сожрет.

Ронни, подняв взгляд, обнажил в ухмылке или, наоборот, хищно оскалил окровавленные зубы.

– Да вы шизанутые все! Все, мать вашу ети, до единого! – воскликнул он, с яростным торжеством в глазах глядя на Элли. – А ты особенно, если думаешь, будто я не кончу вас, на хрен, прямо сейчас!

Подняв оружие, он направил ствол в лицо Артура. Хлесткий треск выстрела заставил все внутренности болезненно сжаться уже во второй раз за пять минут, однако Артур тут же увидел, что выстрелил вовсе не пистолет. Всему виной оказалась натриевая лампа уличного фонаря под девятнадцатый век, взорвавшаяся фейерверком изжелта-белых искр, с шипением осыпавшихся в грязь. Вскрикнув от неожиданности, Ронни повернулся назад, уставился в сторону вмиг потемневшего угла стоянки, и тут Джейн издала пронзительный вопль.

– Глаза! – завизжала она. – Глаза ее... глянь, Ронни!

Ронни не повел даже ухом, будто вовсе не слышал ее, но Артур, взглянув на Элли, увидел, что ее правая ладонь скользнула под пушистый вязаный жакет. Нет, сердца она не коснулась, однако Артур сразу же понял: ее пальцы поглаживают вытатуированную над грудью голову змея, а глаза... глаза Элли оказались затянуты белесыми мигательными мембранами, как у рептилии. В точности то же самое произошло с глазами Вана, не успевшего очнуться от навеянного Царем Скорбью транса в задымленной кухне.

«Да он же в нас, внутри, – подумалось Артуру. – Растет, готовится вылупиться...»

От размышлений его отвлек надрывный скрип стали. Верхушка уличного фонаря начала гнуться, будто под гнетом немалой тяжести; матовая сталь заскрипела, выгнулась дугой.

– Че тут творится?! – завопил Ронни. – Че за херня тут творится?

– Стреляй! – взвизгнула Джейн. – Пристрели эту тварь на хрен!

– Какую тварь? Не вижу никаких тварей!

– Да вон же! – взъярилась Джейн и ткнула пальцем в сторону звезд, в небо, в пустоту... вернее, во тьму прямо над уличным фонарем. – Вон!!! Разуй глаза!!!

Тем временем уличный фонарь скрипел, гнулся, верхушка его опускалась все ниже, принимая форму крюка.

– Да нету там никого! – зарычал Ронни.

Строго говоря, Артур тоже не видел там никого, однако ему показалось, что тени над изгибающимся фонарем сгустились, образовав в темноте расплывчатый силуэт дракона не намного крупнее взрослой гориллы. Самое темное пятно тьмы, казавшееся сложенным вдвое, сразу же наводило на мысли о крыльях нетопыря.

Тут на его плечо легла ладонь Гвен.

– О господи, Артур, – прошептала она, – что же мы наделали?

А уличный фонарь клонился, клонился книзу, пока не изогнулся в вопросительный знак. Испустив дикий, бессловесный вопль, Ронни вскинул пистолет и судорожно нажал на спуск. Боек сухо щелкнул, но выстрела не последовало. Тогда Ронни нажал на спуск еще раз, еще и еще, но, кроме череды тех же сухих щелчков, ничего не добился.

– Он не заряжен, дебил, – пояснила Донна, помахав в воздухе обоймой. – По-твоему, я совсем дура?

– Глаза ее, Ронни! – взвизгнула Джейн, указывая в сторону Элли.

На сей раз Ронни развернулся, будто ужаленный. При виде белесых, незрячих глаз Элли он всхлипнул от ужаса.

Глаза Элли под жуткой влажно-белой пленкой дрогнули, ожили, на губах заиграла сонная улыбка.

– Его глаза, – негромко, еле слышно проговорила она. – Его глаза, Джейн.

Мембраны скользнули кверху. Пересеченные узкими щелями вертикальных зрачков, глаза под ними оказались золотыми, сплошь в багровых прожилках.

– НУ НАХ ЭТО ВСЕ! – завопил Ронни. – НЕ ПРИ ДЕЛАХ Я ТУТ! С САМОГО НАЧАЛА НЕ ПРИ ДЕЛАХ! ЭТО ОНА, ВСЕ ОНА! ЕЕ ЗАБИРАЙ! ЕЕ ЗАБИРАЙ, А ОТ МЕНЯ ОТВЯЖИСЬ!

Опершись на уцелевшую ногу, он рывком подтянулся, буквально втащил себя самого в кабину «Ранчеро», резко сдал задом, не потрудившись даже захлопнуть дверцу с водительской стороны... и, уж конечно, не дожидаясь оставшейся на стоянке Джейн.

– Стой! – закричала Джейн. – Не бросай меня!

Артуру подумалось, что Ронни бросил бы ее без колебаний, если бы с оглушительным лязгом не врезался задом прямо в мусорный бак у дальнего края стоянки. На глазах Артура голова Ронни упруго отскочила от рулевого колеса. Оглушенный ударом, нескладный, костлявый торчок ненадолго замер, схватившись за лоб и устремив остекленевший взгляд в никуда... и за это время Джейн успела добежать до пассажирского места. Забравшись внутрь, она не сразу захлопнула дверцу со своей стороны, а Ронни, ни слова не говоря, хлопнул водительской дверцей.

«Не вышвырнет ли он ее из машины?» – подумал Артур.

Однако рулевое колесо, похоже, окончательно вышибло из Ронни боевой дух: он всего-навсего переключил передачу и тронулся с места. Из-под взвизгнувших покрышек разворачивающейся машины брызнул фонтанами щебень. Едва «Ранчеро» миновал еще один из фонарных столбов, Джейн с глухим лязгом захлопнула пассажирскую дверцу, а как только автомобиль устремился к выезду, взгляду Артура снова открылось слово, выцарапанное на заднем стекле. Корявые буквы поблескивали, сверкали, словно припорошенные алмазной пылью. «Пасха»...

Выезжая на улицу, «Ранчеро» подпрыгнул, из-под бампера, задевшего асфальт, брызнули искры. Секунда, и машина скрылась из виду, оглашая Баллард-стрит стремительно удаляющимся визгом покрышек.

Повернувшись к своим, Артур как раз успел увидеть ладонь Элли, выскользнувшую из-за ворота жакета. Опустив руку, Элли часто заморгала, растерянно улыбнулась, слегка пошатываясь из стороны в сторону. Глаза ее сделались прежними, собственными, щеки раскраснелись. Донна, с сестринской нежностью коснувшись ее лба, убрала в сторону прядь волос, довольно мило прилипшую к коже.

– Ух ты, – заговорила Элли, – они и вправду даже пальцем тронуть нас не смогли! Получилось! Зря я сомневалась. Выходит, дружба с Царем – дело хорошее. Стоящее.

«Ох, сомневаюсь я, что мы ему друзья», – хотел было сказать Артур, однако в горле у него совсем пересохло, да и дыхания не хватило, так что пришлось промолчать.

– Не может быть, – выдохнула Донна, во все глаза глядя на изувеченный фонарный столб.

– Вот только не надо, а? – возразил Ван, указав на стальной вопросительный знак в дальнем углу стоянки взмахом руки. Теперь темнота над фонарем казалась совершенно обычной, ничуть не похожей на силуэт дракона. – Терпеть не могу, когда в кино кто-то видит что-нибудь бредовое, а после все начинают спорить, почудилось оно им или как. Давайте обойдемся без этой ерунды. Ты просто погляди. То есть, чем языком трепать, лучше возьми да проверь, что с этой штукой.

Умолкнув, Ван хмуро взглянул на Колина:

– А ты? Что за «еще один способ защиты» ты отыскал? Помнишь, сказал, что Джейн с Ронни еще как-то от Царя Скорби уберечься могут?

– Хм-мм... что? – вопросительно промычал Колин, не без труда оторвав взгляд от изувеченного уличного фонаря. – А, это. Нет, чушь это все. Надувательство. Надо будет выдумать что-нибудь. Я просто хотел обеспечить маме Артура побольше шансов на успешное рассмотрение ходатайства об УДО. Сказал же, что, встретившись с Джейн и Ронни, можно кое-что выиграть, сумеем мы их спасти или нет...

Опустив взгляд, он ненадолго задумался.

– Пожалуй, посоветую я ей носить ожерелье из чеснока. Как от вампиров. Если уж она станет ужином для Царя Скорби, так пусть хотя бы и пахнет соответствующе.

Потрясенные, товарищи уставились на него, будто не веря собственным ушам... а затем Донна, фыркнув, расхохоталась и уткнулась лбом в плечо Элли. Взглянув на них, Ван с усталым смешком отвернулся и почесал в затылке.

Артур нежно стиснул ладошку Гвен, украдкой скользнувшую в его ладонь. Придвинувшись друг к другу, оба вновь повернулись к изувеченному фонарному столбу. В воздухе резко, свежо пахло озоном и раскалившейся медной проволокой. Тут где-то в потрохах лампы коротнуло, и фонарь, изрыгнув еще порцию, последний сноп ослепительных искр, угас навсегда.

Глава 32

В последнее воскресенье февраля Ван сел за баранку «христомобиля» и повез Артура на запад, в Йоррик, штат Вермонт, на рассмотрение ходатайства матери об условно-досрочном.

– Да я, знаешь, и сам дорогу найти в состоянии, – запротестовал было Артур.

– Друзья не оставляют друзей выпивать в одиночку, – отрезал Ван. – Кроме того, меня-то в Техас не пригласили!

Донна с Элли летели на каникулы в Эль-Пасо, отдыхать, слизывая соль с ободка бокалов «Маргариты».

– Отчего ты уверен, что нам предстоит пить? Еще неизвестно, чем обернется дело.

– Обернется оно, чувачелло, либо так, либо этак, – пояснил Ван. – В обоих случаях малость выпивки не помешает.

Остановились они в двухкоечном номере «Лучшего Западного» – то есть в четверти часа езды от исправительно-трудовой колонии. Других отелей в городке не имелось, и клиентура этого почти целиком состояла из приезжающих навестить отбывающих сроки родных. Панорамное окно их номера открывало вид на покоробленный асфальт автомобильной стоянки, четырехполосное шоссе, а за шоссе, через улицу, виднелись «7–11» и закрывшаяся навсегда кафешка «Дэйри Куин»^[65] с заколоченными фанерой окнами. На ветвях обнаженного дерева у края стоянки отчаянно трепетали, хлопали на ветру пластиковые пакеты.

«Такому пейзажу, – подумал Артур, – самое место в календаре для поклонников мирных провинциальных красот Новой Англии».

Вскоре после десяти вечера Ван принялся надоедать Артуру просьбами сходить в магазин напротив и принести пару пакетов «Доритос»^[66]. Сам идти не желал ни в какую: дескать, вот, и джинсы уже снял, а снова одеваться, настроившись на вечерний отдых, так влом... Клянчил он все настойчивее и наконец начал швырять в голову Артура скомканными носками. Тогда Артур, натянув кенгурушку с Бико, пересек четырехполосное шоссе, насквозь продуваемое промозглым вермонтским ветром. У кассы, прямо под объективом камеры наблюдения, он задержался минуты на три: пленка с отметкой даты и времени обеспечивала ему железобетонное алиби на вечер. Увы, проверить это алиби, к изрядному разочарованию Колина, не посчитал нужным никто.

С утра Артур принял душ, побрился, слегка освежился лавровишневым одеколоном и облачился в синий блейзер, придававший ему вид замшелого, поросшего плесенью профессора средневековой литературы, каковым он еще не стал. Не будя Вана, он вышел из номера и поехал в «Блэк Крикет» один. Стоянка при исправительно-трудовой колонии оказалась небывало пустынной – видимо, потому, что прежде Артур приезжал туда исключительно во время, отведенное для свиданий.

Рассмотрение ходатайства матери об условно-досрочном должно было состояться на втором этаже западного крыла, в самом конце коридора, окаймленного с обеих сторон кабинетами администрации. Прогулка по этому коридору живо напомнила вынужденные походы в кабинет директора школы, держать ответ за тот или иной проступок, и Артуру снова вспомнилось, насколько «Блэк Крикет» похожа на школу снаружи.

Отчего-то ему казалось, что в этот же зал должны привести и мать, что во время собеседования с ним они будут сидеть рядом, что им, возможно, даже позволят держаться за руки, но, разумеется, матери там не оказалось. Как выяснилось, собеседование с ней назначили на тот же день, но позже.

Комиссия по условно-досрочному освобождению – психолог, священник, отставной генеральный прокурор, отставной сотрудник полиции штата и бывшая конгрессменша от штата – восседала за длинным столом орехового дерева. Серебристые волосы бывшая конгрессменша (она-то и вела заседание) уложила пышными волнами на манер Фэрры Фосетт^[67] или Мерфи Браун^[68], а к заседанию нарядилась в алый деловой костюм с квадратными плечами. Выразив радость по поводу приезда Артура, она спросила, не хочется ли ему чаю или кофе. Артур ответил, что чашечка чая не помешала бы, и ему принесли небольшой картонный стаканчик еле теплой воды с плавающим в нем пакетиком «Тетли». К чаю он даже не притронулся. Конгрессменша осведомилась, не приготовил ли Артур каких-либо замечаний касательно рассматриваемого вопроса. Разумеется, замечания у Артура имелись. В ответ он зачитал двухстраничное заявление, красочно описывавшее работу матери с женщинами, подвергавшимися насилию в семье, как на свободе, так и в заключении; и духовное утешение, предлагаемое ею другим заключенным; и ее вклад в борьбу за мир и против апартеида; и наконец, ее роль – роль единственной из родителей, оставшейся в живых, той, кого он любит, на кого равняется, – в его личной жизни.

Конгрессменша поинтересовалась, как ему живется, пока мать отбывает срок, и Артур рассказал об учебе в Рэкхеме и о летних каникулах в Англии, у родственников отца. Тогда конгрессменша спросила, извинялась ли перед ним мать, раскаивалась ли хоть раз в том, что бросила его на произвол судьбы, пока отбывает срок. На это Артур терпеливо, сдержанно ответил: да, мать говорила, что до самой смерти не оставит попыток добиться прощения, загладить вину, причем не только перед ним, но и перед родными покойного полисмена Эйнауди.

Тут подал голос отставной сотрудник полиции штата:

– Интересно, каким образом можно загладить вину в гибели человека? – спросил он, взирая на Артура с нескрываемой неприязнью. Глаза его заметно слезились.

– Возможно ли это вообще? – парировал Артур. – Неужели кому-нибудь станет легче спустя еще год? Моя мать намерена всеми силами помогать людям, хоть здесь, хоть на свободе. Я приехал сюда не затем, чтобы просить вас вернуть ей ее жизнь. Я всего лишь прошу вернуть мне мою.

Конгрессменша захлопнула лежавшую перед ней папку и поблагодарила Артура за уделенное время.

– Решения мы пока что не приняли, – объявила она, как только Артур поднялся на ноги, – и не примем еще несколько дней. Не хотелось бы внушать вам напрасные надежды. Ваша мать признана виновной в нарушении границ государственного учреждения с целью уничтожения государственного имущества, что повлекло за собой гибель работника правоохранительных органов. Это, знаете ли, не штраф за превышение скорости. Однако второй заключенной с таким же личным делом, как у нее – хроникой неустанного служения, неизменного сочувствия ближним, – нам не встречалось за целый год. Добавлю: теперь, задним числом, кажется удивительным, что кто-либо хоть на минуту поверил, будто она – пацифистка, рукоположенная священнослужительница – действительно прятала в камере оружие.

Сердце Артура слегка екнуло.

– Мэм? – пролепетал он.

– Думаю, вам известно, что она была помещена в штрафной изолятор после того, как в ее наволочке обнаружили оружие? Ложку с заточенным в виде ножа черенком. Явно подсунутую одной из бессрочниц, затаившей на нее зло. Очевидно, ваша мать отвергла произведение, выбранное ею для книжного клуба.

Уголок губ конгрессменши едва заметно дрогнул, намекая на усмешку.

– Клуб любителей книг в подобном месте!.. Ох, любит же ваша мать благородно убивать время, не так ли, Артур? Нет, на это не отвечайте. Главное, сами не нарывайтесь на неприятности, мм?

К тому времени, как Артур добрался до «христомобиля», ветер разгулялся вовсю. По асфальту, шипя, струились змейки поземки. Эта последняя фраза, «главное, сами не нарывайтесь на неприятности», его здорово покоробила. Можно подумать, склонность к смертоубийствам – это у них семейное... однако тут Артур вспомнил о Джейн с Ронни и решил, что доля истины в реплике отставной конгрессменши, пожалуй, есть.

Вернувшись к себе, в «Лучший Западный», он обнаружил Вана сидящим босиком на краю кровати. Глаза друга белели во мраке, сияли, словно пара новеньких квортеров.

– Знаешь что, позвони-ка ты своему боссу, – посоветовал он. – Туда, в колледж.

– Боссу?..

– Ну, Мекфесселю. Из библиотеки. Я только что разговаривал с Колином. Похоже, пока нас не было, в библиотеку кто-то забрался. Спер оттуда немало дорогостоящих книг. Вот позор, мать его! Возмутительно! Ох, не сносить кому-то головы! – с ухмылкой заметил Ван. – Но не тебе, конечно: ты-то тут ни при чем.

Глава 33

«Местные».

К такому заключению пришли следователи из страховой.

Дождавшись февральских каникул, когда большинство студентов в отъезде, а штат охраны уполовинен, «местные» в промежутке от полуночи до четырех утра проникли на территорию колледжа через Рэкхемский лес, лесной массив площадью почти сорок акров с западной стороны кампуса. Из лесу они вышли к автостоянке на задах библиотеки. Обычно за стоянкой следило недреманное око камеры наблюдения, установленной на фонарном столбе, в двадцати футах от земли. Однако недели две тому назад пара девчонок, а именно Эллисон Шайнер и Донна Макбрайд, устроили состязание, дабы проверить, сможет ли хоть одна из них попасть в камеру снежком. Как выяснилось, попасть смогли обе, и починить камеру с тех пор не успели.

Казалось бы, камера, выведенная из строя за пару недель до взлома, выглядит несколько подозрительно, однако метание снежков по камерам наблюдения стало для студентов своего рода спортом еще с начала зимы. Тем более что в колледже с завидной регулярностью начали появляться анонимные листовки с протестами против жизни в обществе слежки и возмутительными предположениями, будто охрана при помощи камер нахально пялится на девушек. После этого швыряние снежками в камеры сделалось прекрасным, доступным каждому способом доказать приверженность феминизму. К началу февраля из двадцати камер наблюдения за территорией кампуса оставалось в исправности разве что семь или восемь, поэтому Эллисон с Донной никто всерьез не подозревал. Во время кражи они находились в Техасе и никакого отношения к взлому, разумеется, иметь не могли. Собственно говоря, никого из студентов-рэкхемцев даже не допрашивали насчет возможного участия в краже – а с чего бы вдруг? Кража ведь произошла во время февральских каникул, когда восьмидесяти пяти процентов учащихся не было даже в пределах штата.

Разбив подвальное окошко, воры сумели проникнуть в женский туалет цокольного этажа. И оставили в одной из туалетных кабинок бурый бумажный пакет с пустой бутылкой из-под «Риппл»^[69]. Кроме бутылки, в пакете обнаружился чек, позволивший полицейским установить, где она куплена. Следы вели в Гоган, к китайской забегаловке, торгующей навынос. Ни знанием английского, ни хорошей памятью персонал забегаловки отнюдь не блистал и сообщить, кому была продана эта бутылка, естественно, не смог... тем более что в городишках наподобие Гогана «Риппл» и «Уайлд Айриш Роуз»^[70] идут нарасхват.

Еще воры забыли в особом хранилище пару болторезов, судя по ценнику на рукояти, приобретенных в гоганском магазинчике сети «Эйс Хардуэар»^[71] («Простите, господа полицейские, помочь ничем не могу: мы каждый день таких по паре, а то и по две продаем, а большая часть покупателей расплачивается наличными»). При помощи болторезов «местные» расправились с замком стального шкафа, где хранились самые дорогие книги, и опустошили полки, забрав все подчистую. И вдобавок разжились целым мешком раритетов со стеллажей. Однако истинной целью всего этого предприятия казался банальный вандализм. На ореховой стойке справочного бюро кто-то написал краской из баллончика: «РЭКХИМСКИЕ СУЧКИ МНОГА О СИБЕ ПАНИМАЮТ». («Там вправду надо было столько ошибок сажать?» – спросила Колина Гвен. А Колин с усталым вздохом ответил: «Если уж местные стражи закона подвержены предрассудкам, грех этим не воспользоваться, так что вина не на мне, а на них».)

Многие из самых ценных книг отыскались дня два-три спустя. Анонимный звонок привел полицейских к сгоревшему «Шевроле Монте-Карло» семидесятого года, находившемуся на площадке «Купим-Авто-В-Любом-Состоянии» в западной части Гогана. В багажнике «шеви» обнаружилось около трех десятков томов (в придачу к увесистому пакету высокосортной синей марихуаны), однако с полдюжины самых ценных книг (включая дневник Еноха Крейна) найдено так и не было.

Что примечательно, исправные камеры наблюдения в «Купим-Авто-В-Любом-Состоянии» имелись, и одна из них оказалась направленной прямо на «Монте-Карло». Правда, видеозаписи с грабителями, прячущими добычу, полиции не досталось: «Купим-Авто-В-Любом-Состоянии» использовали одни и те же кассеты по многу раз, писали двадцать четыре часа, перематывали и снова пускали в дело. Естественно, каких-либо записей, сделанных в день ограбления библиотеки, у них не сохранилось, зато нашлось кое-что, заснятое в среду вечером, всего за десять часов до звонка анонима, подсказавшего полицейским, что часть книг можно отыскать на кладбище автомашин.

В среду вечером камера наблюдения зафиксировала долговязого светловолосого человека в мешковатых «плотничьих» джинсах и фланелевой рубашке, по пути через свалку автомобильного хлама присевшего на багажник «Монте-Карло» перекурить. Какое-то время он, подняв голову, глядел прямо в объектив, а после хлопнул по багажнику, многозначительно усмехнулся и помахал рукой камере. Лицо его казалось бы ничем не примечательным, типичным узким лицом сельского паренька... если бы не пара черных дыр вместо глаз. Видеозапись раз за разом прокручивали в местных новостях: «Не знаете ли вы этого человека?» Продолжалась она всего сорок секунд, однако внушала нешуточную тревогу. Изображение запиналось, дергалось: вот человек в кадре сидит на багажнике, а вот он уже на ногах, смотрит прямо в объектив камеры наблюдения. Порой казалось, будто росту в нем футов шесть... а порой он вытягивался в высоту, словно отраженный в кривом зеркале «комнаты смеха». Ладони ему заменяли расплывчатые белые кляксы. Качеством запись не отличалась (что и неудивительно, учитывая, по скольку раз на разборке перезаписывали эту кассету), отчего даже окружавшие его тени клубились, кипели, подрагивали в кадре, словно живые.

– Кто это, черт его побери? – спросил Артур, когда вся их компания собралась в Терновниках и Колин переключил телевизор на местные новости.

– Не знаю, – многозначительно улыбнувшись, ответил Колин. – Возможно, тот самый сознательный парень, сообщивший в полицию, где отыскать пропажу.

– В полицию звонил ты сам, – возразил Ван.

– Ах да, верно, теперь припоминаю, я и звонил, – согласился Колин. – А еще вспомнил, чем занимался в тот вечер, перед тем как звонить им... в то самое время, когда этот чудик гулял по авторазборке. В тот вечер я перегонял фильм об Элвуде Хондо на видеокассету, чтобы смотреть его без возни с установкой кинопроектора. Может, это и есть Элвуд? Может, ему захотелось сказать всем «Привет»?

– Бред какой, – буркнула Донна.

– Недавно мы одной только силой веры вытянули из Долгой Тьмы дракона, – напомнил ей Колин. – С этим ты согласилась, однако в способность Элвуда Хондо соскользнуть со старой кинопленки, подмигнуть, помахать нам не можешь поверить никак? Погляди на него прямо сейчас. Погляди на этого типа, заснятого камерой наблюдения. Ты точно уверена, что он не разглядывает тебя?

Долговязый, тощий человек на телеэкране ухмылялся, скалился в камеру, таращился на зрителей черными, бездонными дырами глазниц. Артур, опустившись на диван, прижался плечом к плечу Гвен. Внезапное ощущение, будто на него вправду смотрят, пришлось ему не по нраву. Ничуточки не по нраву.

Тут в записи с камеры наблюдения проявился изъян: изображение исказилось, перекосилось на сторону, а после время будто бы прыгнуло на две-три секунды вперед. Едва картинка снова обрела четкость, любитель прогулок по свалкам металлолома исчез. Исчез, будто не просто вышел из кадра, а растворился в воздухе. Выяснить, кто он, полиции так и не удалось.

Глава 34

Сняв телефонную трубку, Артур услышал щелчок, шипение, а затем в наушнике зазвучала магнитофонная запись. Бесчувственный, чем-то похожий на голос робота женский голос сообщил, что ему звонит Эрин Оукс из федеральной исправительно-трудовой колонии «Блэк Крикет», что их разговор записывается и прослушивается, а если он не желает разговаривать с названной заключенной, ему следует немедля повесить трубку. Вешать трубку Артур, конечно, не стал.

– Вот, – сказала мать.

В голосе ее слышалась такая радость – радость и облегчение, что все остальное Артур понял без слов. Когда он вновь сделал вдох, ему показалось, будто его легкие как следует наполнились воздухом впервые за четыре года.

– Вот, – ответил он, и это коротенькое словцо исполнило целую кучу работы, поскольку означало «люблю тебя», и «о, слава Богу», и еще «когда за тобой приехать?».

Как выяснилось, в субботу. В ближайшую же субботу доктор Эрин Оукс вышла из исправительно-трудовой колонии об руку с Артуром.

Глава 35

Артуру это показалось полным абсурдом, однако остаток срока матери предписали отбывать в Центре социальной адаптации (а если не играть словами, в «Доме на полпути», то есть в общежитии для лиц, освободившихся по УДО) – как будто преподавательница прикладной этики из Дартмута, рукоположенная священнослужительница епископальной церкви непременно посвятит первые же деньки на свободе поискам метамфетамина, пьянству, а до кучи подхватит острую гонорею.

– Прекрати, – урезонила Артура мать. – Как раз там мне самое место. Как раз туда мне и нужно.

– Да ну? – искоса взглянув на нее, усомнился Артур, толкавший вперед магазинную тележку. Разговаривали они в ближайшем «Уолмарте»^[72], заехав туда за постельным бельем, зубной щеткой, шампунем и прочими необходимыми матери мелочами. – Неужели тебе не хочется вернуться в дартмутский колледж и зажить прежней жизнью? А если не хочешь больше преподавать, переехала бы в Подомаквасси. Сняли бы там квартирку на двоих, и...

Заговорив об этом, он не на шутку смутился: уж очень близко его предложение подошло к жалобам на чувство одиночества, страх, неприкаянность, не отпускавшие его со дня ее ареста. Угрожающе близко к признанию: «Хочу, чтоб ты была рядом, на глазах, хочу знать, что с тобой все в порядке».

– По-моему, – ответила мать, – я знаю, где есть для меня работа, и это вовсе не Дартмут.

Ну да, разумеется, выйдя на волю, с «Блэк Крикет» она не рассталась: там ведь по-прежнему отбывали срок те, кто ей не безразличен, причем некоторым освобождение не светило вообще. Поэтому мать уже подала заявление о переводе в местное управление капелланской службы, чтобы вернуться в «Блэк Крикет» не заключенной – духовной наставницей, заняться защитой прав заключенных, работать в сфере социальных проблем.

– Знаешь, – продолжала она, – сколько женщин, подвергшихся семейному насилию, сидит там за то, что пристрелили обидчика? Знаешь, скольких из них принудили к нежеланным абортам, к вынашиванию нежеланных детей? Знаешь, сколькие, с малых лет подвергаясь половому насилию, подсели на наркоту?

Конечно, Артур все это прекрасно знал, однако легче от этого не становилось. Впоследствии они многие дни, даже недели спорили при всяком удобном случае... хотя нет, не совсем так. Вернее сказать, Артур спорил, а мать его слушала. Уж очень ему не хотелось, чтоб мать оставалась где-либо поблизости от этих мест, от Дафны Найсуондер, от подруг Дафны Найсуондер и от продажных надзирателей, позволяющих кому попало снимать спящую мать «полароидом», пока еще кто-то угрожает ей заточкой... Впрочем, о Найсуондерах он ни разу не упомянул. Не знал даже, сумеет ли хоть когда-нибудь завести о них разговор.

– Я просто с ума схожу, – пожаловался он однажды, под конец особенно напряженного разговора. Голос его звучал терпеливо, рассудительно, как всегда, когда внутри все кипело от ярости. – Как мало для тебя значат мои желания! Подумала ты обо мне, когда угодила в тюрьму? Нет. Семнадцатилетний сын в школе-интернате? Неважно. И что последние пять месяцев учебы там я в глаза никому не мог посмотреть, тоже. И все, через что я прошел за эти четыре года, каждый месяц приезжая к тебе, в «Блэк Крикет». Нет, я вовсе не хочу, чтоб мои чувства помешали твоим новым замыслам насчет самосовершенствования. Просто не забывай: когда ты в последний раз по-крупному ввязалась в активную духовную деятельность, это стоило одному мужику жизни.

– Ох, Артур, – начала было мать, – ты...

Однако Артур сказал, что должен идти, и повесил трубку, одолеваемый множеством крайне неприятных чувств. Попрекать, тыкать мать носом в погибшего... мерзкий, бесчестный поступок с его стороны. Полицейский Эйнауди погиб в силу нелепейшей из нелепых случайностей, и обвинить мать в его гибели мог бы только круглый дурак... или американская правоохранительная система. Хотя в данном случае круглой дурой оказалась мать, ведь Артур знал: в тюрьму она отправилась с радостью, с радостью приняла наказание, чувствуя, что любые ее страдания послужат хорошей отправной точкой для чего-то нового. Охваченный унынием, он сел за небольшой кухонный стол. Да, сказал он ужасную вещь, но за последние месяцы наговорил и натворил множество вещей куда как ужаснее и мало-помалу начал свыкаться с мыслью, что роль «хорошего парня» во всей этой истории ему не светит.

Телефон зазвонил опять, и Артур схватил трубку, думая, что звонит Эрин, что мать успокоит его, все поймет, а он попросит простить его, и вместе они изменят все к лучшему... вот только звонила вовсе не Эрин. Звонила Тана.

– Какого хера?! – рявкнула она прямо Артуру в ухо. – Ты че с ними сделал, а?! А обо мне ты, мать твою, хоть разок вспомнил?!

Ее ярость потрясла, удивила Артура настолько, что он не сразу собрался с мыслями. Прежде всего он неторопливо перевел дух, переключил передачу с проблемы Эрин Оукс на проблему Таны Найсуондер и лишь тогда спокойно, рассудительно (хотя пульс, признаться, зашкаливал) заговорил:

– Потише. Что стряслось?

«Ронни и Джейн покончили с собой, – подумал он, – вот что у них там стряслось. А точнее, произошло убийство с самоубийством. Взяла Джейн ту “Итаку”, выпустила заряд в Ронни, затем проделала со стволом номер “глубокая глотка” сама... и довел их до этого ты, Артур».

– Слиняли они! Взяли «Ранчеро» и укатили! И как мне, етить твою, хотя бы в магазин теперь съездить? Я на восьмом месяце, дебил ты хренов! Без них я как без ног! Как на работу теперь добираться? В больницу я, мать твою, как попаду?

– Куда они подались, знаешь? – спросил Артур.

– На запад куда-то, – ответила Тана. – В Неваду, может? У Ронни там родня. А она все свои деньги с собой забрала и все мои тоже. Имелось у меня кое-что наликом, в матрасе прятала. И даже не думала, что она знает... а надо было сообразить: от нее ничего не спрячешь. И что она у меня последнее не постесняется забрать.

– Ну, больше-то ничего уже не заберет, – заметил Артур, отчего Тана слегка успокоилась. – А в больницу я тебя, если уж на то пошло, сам отвезу, когда придет время рожать. Что до работы... ты же не на «Ранчеро» развозила заказы? В «Заткнись и Жри» свои машины есть.

– Ага, есть, как же, – процедила Тана. – Есть-то есть, да не про нашу честь.

– Ладно, придумаю что-нибудь. Придумаю и помогу тебе со всем этим справиться. А еще на этой неделе тебе не придется ни у кого отсасывать и ни под кого ложиться по их указке. – («Включая меня», – подумал он, но вслух, разумеется, этого не сказал.) – Той жизни конец, Тана, и это, по-моему, здорово, что бы еще я в ней, в твоей жизни, ни испортил.

Тана молчала, дыша в трубку на том конце линии.

– Джейн говорила что-нибудь перед отъездом?

– Нет, – ответила Тана, – а вот Ронни просил передать тебе: ему жутко жаль, что так вышло. Что он ни о чем в жизни так не жалел, как об этой истории. Я сколько раз воображала, каково было бы поглядеть на них, вот таких вот. Сбрендивших, на хер, от страха. Беспомощных. Оказывается, на самом деле не так уж оно приятно.

Оба умолкли, вслушиваясь в шипение помех на линии.

– Гвен, – нарушила молчание Тана. – Гвен, вот кто меня подвозить может. Машина у нее есть, живет в паре кварталов от нашего дома. Уж это-то ты мне должен точно.

– Могу спросить ее, но... Тана... – Ужасающая неловкость едва-едва не помешала продолжить. – Если Гвен тебя выручит, выручи и ты меня. Буду очень тебе благодарен, если ты не расскажешь ей...

Бормоча все это, Артур почувствовал, как внутри все сжимается, съеживается от стыда. А если и расскажет, так что с того? Никаких прав на Гвен у него нет, и чтобы Гвен претендовала на него, ему не хотелось бы тоже. Он очень боялся собственного стремления, желания обнять ее, боялся, как бы влечение к Гвен не отняло у него Оксфорд. Казалось бы, узнай Гвен правду о нем, все вышло бы гораздо проще, но Артуру не хотелось, чтоб ей открылась эта правда, хотелось, чтоб она по-прежнему смотрела на него с нежностью, с удовольствием. Ему очень, очень нравилось, как она приникает к нему, легонько бодает в плечо... а от одной мысли об утрате всего этого, привычного и уютного, на сердце становилось – сквернее некуда.

Кроме того, в глубине души Артур удивлялся себе самому: надо же, считаные минуты тому назад устроил скандал родной матери, а теперь пресмыкается, скулит перед Таной! А ведь когда-то у него имелась совесть...

– Про что? – с легкой насмешкой в голосе (в точности – Джейн) уточнила Тана.

– Сама знаешь, про что.

– Нет, ты вслух скажи.

– Что у нас... секс был.

Тана не ответила ни слова.

– Тана... – Конечно, Артур понимал, что спрашивать об этом не стоит, но удержаться не смог. – Тебя Джейн заставила, да? Чтоб меня верней при себе удержать?

Тана расхохоталась – резко, словно ворона каркнула.

– А сам как думаешь?

– Если я попрошу Гвен возить тебя, куда нужно...

– Придется тебе гадать, о чем эти девки треплются, пока тебя рядом нет. Думаешь, я хочу, чтоб она мне помогала? Хрен там. Просто положение – полный отстой. А если мне придется этот отстой терпеть, то и тебе, Артур, пускай тоже жизнь медом не кажется.

Артур, прикрыв глаза, прислонился головой к стене. Тана вновь рассмеялась.

– Попроси ее позвонить мне, – велела Тана. – Скажи, я рада буду. Скажи, рада ей буду, как родной. И жду с нетерпением. Уж больно соскучилась по нашей, девчоночьей болтовне. Тем более у нас с Гвен так много общего. Мы ж обе – безграмотные быдлячки из «местных», на которых встает у самого Артура Оукса. То-то свезло нам, а?

Глава 36

Конечно же, подвозить Тану, куда потребуется, Гвен согласилась с радостью. И в первый же день, доставив ее на работу, сразу приехала в Терновники и постучалась в дверной косяк библиотеки.

Артур с Колином сидели за шахматной доской. Артур понимал, что талантами шахматиста не блещет, но все-таки состоял в шахматном клубе старшей школы, а затем Фрайбургской академии, да и литературу по шахматам кое-какую читал. Примерно с тем же упорством и методичностью он подходил ко всем своим увлечениям, компенсируя нехватку таланта неутомимостью в учебе. Многие месяцы кряду он без жалости, без пощады громил Колина в пух и прах, полагая советы и ободрения излишним высокомерием. Однако Колин тоже кое-что почитал. Во время рождественских каникул он начал выигрывать партию за партией, и теперь Артур всерьез опасался растерять все прежнее преимущество. У Колина прорезался дар расставлять ловушки, а у Артура – обыкновение в них попадаться. Понимая, что уже забрел в очередную, он в крайнем унынии изучал доску, однако при виде остановившейся в дверях Гвен все мысли о шахматах разом вылетели из его головы.

В глаза Гвен ему не взглянула, и потому приток адреналина едва не помешал Артуру встать: уж очень ноги ослабли в коленях. Конечно, он сразу же заподозрил, что Тана рассказала ей обо всем. Заподозрил и решил согласиться со всем, что бы ни думала о нем Гвен, без споров. Возненавидела – пусть: по крайней мере, ее презрение он заслужил честно.

«Уеду в Оксфорд, там и заживу новой жизнью», – подумал он, однако это утешение казалось откровенно слабым.

Охваченный недобрыми предчувствиями, он вышел к Гвен, в коридор. Гвен, сунув руки в задние карманы джинсов, прислонилась к стене.

– Ты себе даже не представляешь, как долго я репетировала это все в голове, – сообщила она.

Артур, кивнув, приготовился к самому худшему.

– Мой выпускной... – Тут Гвен осеклась, но сразу продолжила: – Сегодня после обеда Бракен Маклауд меня пригласил. Бракен – парень чудесный, но говорить способен только о том, как окончит школу и пойдет работать к папке, торговать запчастями для тракторов, а я к сельхозтехнике равнодушна. Нет, если ты не захочешь... да и с чего бы тебе? Ты-то в колледже. Ты эти детские сопли давно перерос.

Слова ее сыпались на Артура, точно из рога изобилия, однако ему никак не удавалось сложить их воедино, никак не удавалось понять, какое отношение все это имеет к Тане. Наконец он все же сообразил: о Тане нет речи вообще.

Гвен прикрыла лицо ладонями.

– Иисусе Христе... скажи же хоть что-нибудь?

– Ты спрашиваешь, не хочу ли я повести тебя на ваш выпускной?

Гвен выглянула в щелку между раздвинутыми пальцами.

– Катрина Уорд идет на выпускной с парнем из Бейтского^[73]. А Сара Пиннерс вообще встречается с чуваком, окончившим Университет штата Мэн – на шесть лет старше ее... словом, не так уж это чудно́.

Тут Артур понял, что Тана не выдала и даже не собиралась выдавать его Гвен, и хотя в глубине души до сих пор стыдился себя самого, почувствовал невероятное облегчение – будто слон с груди ногу поднял. Воспрянувший духом, он подался к Гвен, думая обнять ее, упереться подбородком в ее макушку, однако Гвен в тот же миг подалась к нему, а Артур взглянул ей в глаза, и ее губы, ясное дело, коснулись его губ. Она ли решила поцеловать его или он ее – этого Артур так и не понял. Почувствовал лишь тепло, нежность ее поцелуя, пронизавшего все его тело трескучей, словно разряд электричества, искрой наслаждения. Булавка счастья проткнула его насквозь, пригвоздила к бархату. Ладони Артура легли на талию Гвен, ее ладони легонько прижались к его груди.

– Уф, – только и смог сказать он, отстранившись.

Гвен рассмеялась. На круглых щеках ее заиграл милый румянец.

– Так вот, – продолжала она, – насчет этих танцулек.

– Насчет этих танцулек, – повторил Артур. – Да-да, конечно. Звучит заманчиво. Только хотел бы заранее извиниться за свою тачку. Все эти нашлепки на бампере про Иисуса – лепил их туда не я, это мамины. Ничего, припаркуюсь в паре кварталов от ваших танцев, чтобы никто не увидел, на чем ты приехала.

– Брось дурью маяться! – окликнул его Колин из библиотеки. – Берите «кадди». Будет тепло, крышу сможете опустить. А еще тебе через три хода шах.

– Благодарю тебя и сдаюсь! – отозвался Артур.

Гвен рассмеялась вновь. Негромкий, заливистый, ее смех вызвал приятный трепет в груди. Поднявшись на цыпочки, Гвен снова потянулась губами к губам Артура, но на сей раз он первым делом снял с нее очки. Второй поцелуй оказался куда как дольше, медленнее, и после него сердце Артура забилось еще быстрее.

Устроившись поудобнее в его объятиях, Гвен ткнулась макушкой в Артуров подбородок, и это тоже оказалось невыразимо приятным.

«Если на свете и есть кармическая противоположность ужасающему торжеству мщения, то это она», – подумалось Артуру.

– Вы с Таной болтали о чем-нибудь? – спросил он, плотнее прижав подбородок к темени Гвен.

– Она спросила: как по-твоему, не перейти ли мне на легкое пиво, раз уж беременна? – ответила Гвен. – А я сказала: да, идея вполне себе. Мы, когда у нее смена кончилась, в магазин за продуктами заезжали... Знаешь, не такая уж она плохая. Грубовата, конечно, но кто грубоватым не станет, если его всю жизнь в грязь втаптывать? – Вздохнув, Гвен взглянула Артуру в лицо. Глаза ее сияли от счастья. – По крайней мере, ты с ней вел себя вежливо. Об этом она говорила чуть не в самом начале. Сказала, что ты лучше всех, кого она только знает, а мне пришлось ответить: совершенно с тобой согласна.

Тут они поцеловались в третий раз, но сердце Артура точил червячок стыда, напоминая: я здесь, с тобой, и останусь с тобой на всю жизнь.

Глава 37

Ночью накануне Пасхального воскресенья Артур никак не мог уснуть. Во рту было горько, будто жуешь медную проволоку. Казалось, завтрашний день – день его казни, а вовсе не казни Джейн. Наконец, около трех утра, он поднялся с постели, преклонил колени рядом с матрасом и принялся молиться, как учила молиться мать. Молить Господа о спасении жизней, о здравии Джейн и Ронни.

Глава 38

Напряженность не отпускала Артура весь день, копилась, сгущалась, словно грозовые тучи на горизонте, ведущие за собой мрачную, гнетущую, пульсирующую электричеством тьму... вот только гнет и пульсация электричества нарастали в его голове, а стрелы молний вспыхивали позади глазных яблок. Часам к трем головная боль усилилась так, что ему сделалось не до учебы. Слова на странице кипели, кружили, будто стая воробьев.

Остаток дня Артур просидел за кухонным столом, горбясь над книгой, которую не мог читать, и нервно поглядывая в сторону телефона. Он ждал звонка, неизвестно отчего чувствуя: если Джейн Найсуондер мертва, кто-нибудь да позвонит. Возможно, его удостоит звонка сам Царь Скорбь!

«В таком случае, – подумалось Артуру, – из отверстий наушника в трубке наверняка начнут сочиться струйки драконьего дыма».

Когда телефон наконец зазвонил, Артур едва не вскрикнул. Увы, звонил всего-навсего волонтер из «Марша даймов»^[74] с вопросом, не может ли он пожертвовать пятью долларами, дабы изменить чью-то жизнь.

Глава 39

Легче Артуру так и не стало – ни в тот день, ни назавтра. «Гроза» не желала, отказывалась начинаться. Не раз и не два вспоминал он о летнем тепловом куполе над городами, о знойном, удушливом, тяжелом от влаги воздухе, о молниях, сверкающих на горизонте, пока все вокруг замирает, ожидая, когда же, наконец, разразится, разорвет небеса канонадами грома гроза.

Ту же самую напряженность Артур замечал и в остальных. По утрам Ван шел рядом с ним к кампусу бледный, точно молочная сыворотка, как будто еще не оправился от гриппа, и зачастую лишь на полпути к аудиториям обнаруживал, что тащит с собой не те книги. Элли с Донной все это тоже не обошло стороной. Казалось, Элли навсегда потеряла щетку для волос: ее светлые, оттенка кукурузного шелка волосы постоянно торчали во все стороны неопрятной невесомой копной, точно заряженные статикой. Порой она начинала немузыкально мурлыкать себе под нос «Puff the Magic Dragon», а Донна, замечая ее пение, неизменно орала: «Заткнись!» – да так громко, с такой злобой, что все вокруг вздрагивали. Замечал Артур странности и за Гвен. Ближе к вечеру, в то самое время, когда Гвен делала уроки у кухонного островка, он частенько заворачивал в Терновники. Стоило ему войти в кухню, Гвен бросала на него взгляд, каждый день один и тот же, исполненный уныния и тревоги. «Нет, ничего, до сих пор никаких новостей; когда же мы наконец узнаем, что произошло, долго ли, долго ли нам еще ждать?» – говорил ее взгляд. Тогда Артур обнимал ее, сидящую на табурете, а Гвен утыкалась лицом в его грудь, и Артур всякий раз явственно чувствовал спиной легкую дрожь обнимающих его рук. Один только Колин казался прежним, самим собой – и то Артур в этом порой сомневался. Пожалуй, Колин сделался отрешеннее, чем обычно, а еще обзавелся пунктиком насчет наведения порядка: то и дело поправлял бумаги и книги так, чтобы ровно лежали вдоль края дедова письменного стола, то аккуратно раскладывал на библиотечном диване подушки.

Казалось, всей этой затяжной неизвестности, ужасающему неведению не будет конца. С какого-то момента друзья начали встречаться в студенческом культурном центре, коротая время за замороженными пудингами на палочках от «Джелл-О» и бесцельной, без азарта игрой в «Счастливый случай». Теперь Терновники казались им лучшим местом для сборищ далеко не всегда. Мать Гвен, заметив общий настрой, начала приставать к ним с нервными, подозрительными вопросами: с чего, дескать, вы все дерганые, как кошки, да не балуетесь ли не дай бог наркотой – ведь дочка с вас пятерых пример берет... Встречи в кампусе исключали из компании Гвен, что очень не нравилось Артуру, но Колин рассудил: так оно будет лучше.

– Артур, – мягко сказал ему Колин, – врун из тебя ужасный, нервный, любому из нас даже видеть тебя в одной комнате с миссис Плебс жутко. Делаем мы так ради тебя, потому что все тебя любим и все хотим, чтобы Гвен поспешила с лишением тебя девственности.

Колин превосходил всех остальных в категории «Естественные науки», Артур не пасовал ни перед какими вопросами из «Искусства и литературы», Донна лучше любого другого разбиралась в «Истории», а Элли, Дочь Истинного Американца, похоже, знала все о «Спорте», не имея к данной теме ни малейшего интереса. Один только Ван отказывался играть всерьез, утверждая, что эти «Счастливые случаи» ведут в самое сердце гнилого нутра американской потребительской культуры, и участвовал в игре главным образом затем, чтоб доводить сестру до белого каления.

– Пожалуйста: «Обезболивающее номер один в Америке», – зачитал он вопрос с очередной карточки.

– «Тайленол»! – завопила Донна.

– Неправда! – завопил в ответ Ван. – Это – косяк пожирнее, без которого я загнусь до конца этой долбаной игры.

Донна занесла было руку, чтобы швырнуть в брата горстью игральных костей, но тут к друзьям подошла разыскавшая их Гвен. Взглянув на ее лицо, Артур вскочил с кресла. Восковая бледность, блеск в глазах, ошеломленный взгляд – всего этого ему вполне хватило бы, чтоб всполошиться, но гораздо сильнее потрясло Артура другое: Гвен разыскала их в пределах кампуса, там, где при нем не появлялась еще ни разу.

Конечно же, первым делом ему подумалось: «Это все Царь – не сумел дотянуться до Джейн Найсуондер, удравшей за пределы его досягаемости, и теперь зол, кипит яростью, требует от нас выбрать еще кого-нибудь вместо Джейн. Отдать ему одного из нас».

Эти мысли ранили больнее проглоченного осколка стекла. К тому времени с кресел поднялись все. Элли, обогнув стол, обняла Гвен. Тут Артур заметил в руке Гвен свернутое втрое письмо, но, оказавшись в объятиях Элли, Гвен бросила лист бумаги на игровое поле. Стоило Артуру разглядеть шапку колледжа Рэкхема, его напряженность немного ослабла. Выходит, Гвен пришла к ним вовсе не из-за Царя Скорби, а потому, что получила отказ? Ну да, ясное дело, ей отказали в приеме, а он, обнадежив ее, поступил крайне глупо, глупо и даже немного жестоко и теперь был готов сгореть со стыда...

Однако письмо лежало к нему вверх ногами, а Донна, стоявшая напротив, едва взглянув на листок, вслед за Элли обошла стол и звучно шлепнула Гвен по заднице:

– Вот сучка башковитая! Я так и знала, что тебя примут!

Артур развернул письмо к себе и принялся читать. С бумаги запрыгали, поскакали слова: «глубокоуважаемая», «экстраординарные», «славное прибавление в рядах наших студентов», «содружество преподавательского состава, обеспечивающее высокие стандарты обучения»...

Вскочив на кресло, он вскинул над головой сжатые кулаки и завопил – громко-громко, на весь культурный центр:

– Блистательная, черт побери, Гвен Плебс только что поступила в девяносто восьмой из лучших гуманитарных колледжей Америки! – прокричал он. – Как тебе это нравится, Рэкхем?!

Его объявление встретили громкими ироническими «ура».

– Ох, детка, сегодня мы тебя так напоим – придется заявление на именную стипендию от «Анонимных Алкоголиков» подавать! – пообещал Ван.

Артур спрыгнул с кресла, и Гвен, дрожа всем телом, шагнула в его объятья.

– Все прошло как по маслу, – сказала она, щекоча дыханием шею Артура. – Теперь и я стану одной из вас.

– Ох, милая, – заговорила Элли, – думаешь, чтоб... быть одной из нас, тебе непременно требовалось поступать в эту богадельню?

Артур поцеловал Гвен в макушку.

– Вот, видишь, – сказал он, – случается, и хорошие парни в итоге выигрывают.

Глава 40

По такому случаю все согласились перебраться в Терновники и оттянуться как следует. Колин заявил, что пить пиво, празднуя такой день, – чистой воды преступление, что люди цивилизованные в таких случаях оперируют скотчем, да и Луэллину наверняка захочется присоединиться к компании. Тем более что одно из рекомендательных писем для Гвен писал именно он. Следуя некоему молчаливому уговору, Макбрайды и Элли поехали с Колином, втиснувшись в вишневый «Кадиллак» его деда, оставленный на студенческой стоянке, а Артур вместе с Гвен направился к ее «Цивику». Машину Гвен оставила на площадке для персонала, за культурным центром, отведенной под автомобили хозработников и обслуги из кафетерия.

Тут Гвен схватила Артура за руки, развернула к себе, и оба поцеловались – не сдерживаясь, прижавшись друг к дружке изо всех сил, пошатываясь, кое-как удерживаясь на ногах, – и, наконец, расхохотались от счастья. Завершив поцелуй, Артур повел Гвен через стоянку, к машине, но не успели они сделать и трех шагов, как он заметил Тану Найсуондер.

Только что выбравшаяся из автомобиля для развозки заказов с эмблемой «Заткнись и Жри», со стопкой коробок пиццы в руках, Тана заметила их примерно в тот же момент. Округлые щеки ее порозовели на вечернем морозце, однако в темных глазах не отражалось ничего, кроме тупой безысходной тоски. Артур мягко высвободил ладонь из руки Гвен. Гвен, взглянув туда же, куда и он, смущенно прикрыла губы ладошкой.

Остановившись напротив, Тана оперла с трудом удерживаемые в обеих руках коробки с пиццей на выпирающий вперед живот, точно на полку.

– Привет, Тана! – заговорила Гвен. – Как дела?

Тана, устремив на нее остекленевший взгляд, качнулась из стороны в сторону, будто под воздействием чего-то этакого.

– Сеструха погибла, – сообщила она. – Сгорела заживо. А вы как поживаете?

– Что? Когда? – спросил Артур, отстраненно отметив, что биение сердца в груди почти не ускорилось, что физически он, можно сказать, не испытал ни малейшего потрясения.

– На Пасху. Ее нашли в «Ранчеро» с водительскими правами в сумочке. Позвонили матери, в тюрьму, а мать позвонила мне. Опознавать Джейн пришлось по карточке из стоматологии, по зубам, но это она. И о скорой гибели она была в курсе. За пару дней до Пасхи звонила мне с дороги и так и сказала. «Мне, – сказала, – не жить».

Гвен, обойдя рытвину в гравии, забрала у нее коробки с пиццей, водрузила их на крышу «Цивика», обняла Тану, а Тана, уткнувшись носом в ее плечо, расплакалась. Плакала она довольно долго, и все это время Гвен молча гладила ее по голове... а прислушивавшийся к себе Артур так и не почувствовал ничего особенного. Где-то он слышал, будто примерно то же происходит с получившими серьезную травму – что человек, которому внезапно оторвало ноги, крайне редко чувствует боль сразу.

– Побудешь со мной после работы, Гвен? – попросила Тана. – Останешься у меня? На душе жуть как погано... и дома одной быть не хочется. Особенно пока темно.

– Побуду, сколько потребуется, милая, – заверила ее Гвен.

– Она, конечно, на редкость паршивой бабой была, – прошептала Тана, – но все-таки мне родня...

– Ничего, сегодня вечером я тебе родню заменю, – пообещала Гвен. – С радостью. Кстати, работать тебе обязательно?

Тана, прерывисто вздохнув, приложила ладонь к животу.

– Надо ж на что-то пеленки с подгузниками покупать.

С этим Гвен спорить не стала.

– Ладно, вот заберу тебя с работы и останусь с тобой, пока не надоем.

Артур, подойдя к ним, не слишком уверенно коснулся спины Таны.

– Жаль, что так вышло, – пробормотал он.

– А мне – нет? – огрызнулась Тана. – С чего мне, по-твоему, так погано?

Глава 41

Добравшись до Терновников, они припарковали «Цивик» позади «кадди» и направились в дом. По пути, в полумраке кабины, Гвен некоторое время плакала, но к приезду взяла себя в руки, хотя всякий, взглянув на нее, сразу заметил бы, что глаза ее вспухли, покраснели от слез. Сам Артур плакать и не подумал. Опустошенный, ошеломленный известием о гибели Джейн, он сделался неуязвимым для чего-либо вроде печали, или ужаса, или стыда – или что там еще полагается чувствовать после того, как ненавистного тебе человека сожгли заживо по твоему приказанию.

Остальные обнаружились в библиотеке. Колин, присев на корточки, раскладывал в камине дрова, а Элли, стоило Артуру с Гвен войти, завопила:

– Эгей, студентка, обучение начинается-а-а-а-а-а-а! – однако, увидев лицо Гвен, поспешила зажать рот ладонью.

Колин, не поднимаясь, развернулся к ним, но его глаза заблестели нетерпеливым, жадным огоньком.

– Царь Скорбь, – заговорил он. – Царь Скорбь ее кончил, так? Дотянулся до них обоих?

Кивнув, Гвен нетвердым шагом подошла к карточному столу и опустилась на табурет.

– Каким образом? – не унимался Колин.

В ответ Артур пересказал то немногое, что услышал от Таны. Покончив с раскладкой дров, Колин поднес спичку к тонким кедровым стружкам и смятой газете, скормил огню несколько лучинок, а как только пламя поднялось повыше, отошел к бару и начал разливать скотч.

– Ну что ж, значит, у нас два повода для праздника, – заметила Донна, дослушав рассказ Артура до конца.

Артур в искреннем удивлении поднял брови:

– Тебе вправду плевать?..

– Вовсе нет. Не плевать. На тебя не плевать. На нас всех, – ответила Донна, указав на собравшихся широким взмахом руки. – Уж такая я, знаешь ли, есть. Моя доброта, знаешь ли, не безгранична.

– И мне ее нисколько не жаль, – признался Ван. – Вообще. Обломно только, что выяснилось оно именно сегодня. Как нарочно, чтобы Гвен весь праздник испортить.

Колин вручил Гвен бокал скотча со льдом. Гвен, одним глотком осушив его до половины, прикрыла глаза и опустила руки на кожаный бортик карточного стола. Колин уселся с ней рядом, а по другую сторону сел Артур. Ван, занявший обычное место Колина, место крупье, принялся тасовать колоду.

Колин сощурился, поднес бокал скотча к глазу и устремил взгляд в огонь, любуясь игрой пламени сквозь янтарный напиток. Уголки его губ дрогнули в едва заметной философской улыбке.

– Мы, – нарушив молчание, заговорил он, – финансировали войну в Биафре, чтоб гарантировать себе доступ к их нефтяным промыслам. И цели достигли, завалив трупами всю страну. Полмиллиона убитых...

Элли, подойдя к Гвен сзади, обняла ее и примостила подбородок ей на макушку, а Гвен, откинув голову ей на грудь, снова прикрыла глаза.

– Похоже, Биафру из списка идей, куда бы поехать на весенних каникулах, придется вычеркнуть, – пробормотала Элли. – Ладно, поедем туда, где спокойнее. Например, в Никарагуа.

– Колин, я уже понял, к чему ты ведешь, – сказал Артур.

– Но я все-таки договорю: ни один из нас – нас шестерых, собравшихся сегодня здесь, – своими руками никого там, в Биафре, не убивал. Сделала это наша страна. ЦРУ. Ради кого? Ради нас. Чтоб мы жили в мире, ни о чем не тревожась. И ничего. Никто не терзается, не чувствует за собой вины всякий раз, когда заливает бензин в бак.

– А может, зря? – заметила Гвен. – Такой вопрос тебе в голову не приходил?

– Возможно. Но... лично я себе даже не представляю, до чего мы дойдем, для начала приняв на себя вину за Биафру. Поскольку почти за все хорошее в нашей жизни заплачено кровью. Конечно, мы-то об этом не задумываемся, однако уйма того, что приносит нам радость, принимаемого нами как должное, начиная с главного, друг с друга... цена всему этому – жизни других людей. И если смотреть непредвзято, Гвен, если заглянуть вдаль, гибель Джейн Найсуондер можно рассматривать в том же контексте... в контексте кровавого фона американской жизни. Наряду с рабским трудом индонезийцев, сшивших кроссовки Вана. С горняками, почем зря мрущими от антракоза^[75], чтоб в наших домах горел свет. Со строителем, упавшим с высотной горизонтальной балки, чтоб Башни-Близнецы дотянулись до самого неба. Неравнодушные друг к другу, мы миримся с этими фоновыми ужасами... в определенной мере.

– Смотреть непредвзято... то есть закрыть глаза, чтоб не видеть чужих страданий? – возразила Гвен. – По-моему, ходить с закрытыми глазами – лучший способ разбить лоб самому.

– А-а, в задницу все это, – вмешалась в разговор Донна. – В задницу все эти сожаления. Джейн Найсуондер – мерзкое безжалостное быдло, и жалеть о ней я не намерена. Еще чего! Давайте лучше в покер играть. Сдавай, Ван.

Ван роздал карты и вскрыл флоп^[76]: даму пик, короля червей и дракона бубен.

Поначалу никто, кроме Артура, ничего странного не заметил: все изучали карты, пришедшие на руки. Но вот Гвен, вскрикнув, бросила карты на стол. Ей достался дракон треф. Вместо короля или дамы карту украшало изображение тонкотелого золотистого змея с лукавой улыбкой в обрамлении щегольских золотистых усов вроде кошачьих.

Элли закашлялась, замахала рукой, разгоняя затянувший комнату сизый дым.

– Колин, с камином что-то не то! Глянь, дыма сколько!

– Ничего, привыкнешь, – успокоил ее Царь Скорбь.

В тот же миг все лампы вокруг погасли.

Глава 42

Вдохнув, чтоб окликнуть Гвен, Артур набрал полную грудь дыма и тут же закашлялся. Резкий, неудержимый, кашель не просто выворачивал наизнанку – казалось, ребра вот-вот затрещат, вылетят из грудной клетки по одному. Не раздумывая, он бросился на пол: может, внизу воздух хоть немного, да чище?

Вокруг закричали; поблизости с грохотом рухнул опрокинутый табурет. Отползая от стола, Артур столкнулся лбом с Элли.

– Темно-то как, – пробормотала она. – Что, интересно, с огнем стряслось?

– Я его проглотил, любовь моя, – пояснил Царь Скорбь. – В качестве амюз-буш^[77], предваряющей главное блюдо.

Поначалу Артур не понял, откуда доносится голос Царя Скорби, но затем ему пришла в голову тошнотворная мысль: что, если голосом Царя Скорби заговорил он сам? Что, если за Царя Скорби Элли ответили все хором? По крайней мере, это вполне объясняло, отчего слова дракона отдаются эхом из каждого уголка.

Проползши на четвереньках еще немного, Артур окликнул Гвен, и та, дотянувшись до него сквозь мрак и дым, схватила его за руку. Пальцы ее оказались едва ли не ледяными, хватка на удивление сильной.

– Не тронет он нас. Не сможет, – напомнил ей Артур. – Просто пугает, а угощение уже получил.

– Молодец, Артур! Так оно и есть, – ответил дым. – Однако взглянуть, что у нас есть в меню, дракону, пусть и сидящему на диете, вовсе не возбраняется.

Гвен потянула Артура за руку.

– Давай за мной, – шепнула она и разжала пальцы.

Ориентируясь по шороху и стуку, Артур пополз за ней следом и вскоре разглядел справа длинную серебристую полоску лунного света – очевидно, щель между полом и шторами на французских окнах. С другой стороны ждала ночь, а главное, свежий студеный воздух. Кое-как одолев последний ярд, Артур нащупал лбом грубую ткань, отодвинул штору в сторонку и выглянул за окно. Снаружи...

...ударил в лицо безжалостный свет западного солнца на полдороге к зениту, такой ослепительный, что больно глазам.

«Рино».

Каким образом Артур это понял, ему неизвестно, хотя взгляду его открывается четырехполосная улица с двумя казино и джентльменским клубом впереди, на углу. В столь ранний час авеню кажется дешевой, запущенной донельзя.

Глаза Джейн Найсуондер блестят от недосыпа. На ней безрукавка с надписью «Cinderella City»^[78], выведенной поперек груди блескучим курсивом в обычном диснеевском стиле, и глухо побрякивающее ожерелье из чего-то вроде бледно-розовых морских ракушек. «Город Золушки» остался позади, в Колорадо. Там, в местном «Фарреле»^[79], они перекусили мороженым. Джейн заказала вазочку мятного, а Ронни – сливочное с шоколадным сиропом, к которому даже не притронулся. Так и сидел, дымил сигаретой, любуясь, как оно тает. А ближе к ночи Джейн, пытаясь справить нужду в туалете мотеля, увидела, как за занавеской душа поднимается тень, тень змеиного туловища толще японского вяза, с огромным гребнем вроде высокого воротника вокруг головы. Взвизгнув, Джейн вскочила с унитаза и отдернула занавеску. За занавеской не обнаружилось ничего, однако Джейн все равно вырвало – вырвало пригоршней сладковатой кашицы с мятным привкусом. Все это Артур знает, как будто сам был там, в ее шкуре, когда все это произошло, и даже чувствует приторную мятную сладость ее блевоты во рту.

Царя Скорби она после «Города Золушки» больше не видела, а с тех пор миновало три дня. С тех пор она больше не чуяла его мерзкого дыма, а он не будил ее среди ночи одной из лукавых шуточек, не показывался на глаза в виде тени, не грозил чешуйчатым пальцем, не бороздил ночное небо в ста футах над машиной, когда они гнали вперед в потемках. Где-то к вечеру пятницы Джейн пришло в голову, что им удалось оторваться. Что эти козлы, учащиеся в Рэкхеме за счет доверительных фондов, оказались правы... правы как минимум в этом. Вновь подняв руку, Джейн ощупала ожерелье, и на сей раз Артур разглядел, что оно не из ракушек, что это полдюжины иссохших головок чеснока на простой белой нитке. После того как эта дамочка, Оукс, добилась условно-досрочного, бритоголовый киборг по фамилии Рен вышел на связь с Джейн и посоветовал попробовать чеснок: чеснок будто бы порой отпугивает тварей, жирующих на человеческом страхе. Теперь Джейн думалось, что он просто смеху ради пудрил ей мозги. Насколько она могла судить, чеснока огромный змей будто бы не замечал, однако ожерелья, привыкнув к его легкому аромату под носом, так и не сняла. Значит, чеснок не помог, а вот расстояние – да, помогло. К западу от гор дракон не смог продолжить погоню. Наконец-то остался там, по ту сторону дальнего хребта Скалистых гор.

Наверное.

На всякий случай – мало ли, вдруг ошибается – Джейн провела полчаса за столиком в номере мотеля, трудясь над письмом. И теперь, стоя у синего почтового ящика, постукивает по нему краем конверта.

(Тут Артур, стоящий на четвереньках в библиотеке Терновников, неосознанно мотнул головой, будто отгоняя кусачего комара, кружащего над ухом. Заглянуть в голову Джейн поглубже и выяснить о письме в ее правой руке еще что-нибудь ему не удалось. О чем в нем говорится, кому адресовано? Неизвестность внушала тревогу. Еще секунду спустя Артура осенило: Царь Скорбь с радостью показал им всем свои карты – дракона треф, дракона бубен... а вот содержание письма предпочел утаить. Скверное обстоятельство. Крайне скверное.)

– Не у одного тебя, сука, ручной дракон есть, – бормочет Джейн, бросая письмо в большущий синий почтовый ящик и хлопая крышкой.

Однако скольжения конверта по желобу изнутри не доносится. Джейн вновь поднимает крышку, чтобы проверить, вправду ли письмо опущено... и громадная, величиной с ее голову, чешуйчатая лапа, высунувшаяся из темной прорези, с маху БЬЕТ по выдвинутому стальному лотку. Громадные, точно мясницкие крючья, когти пронзают сталь насквозь. Джейн взвизгивает, и крышка с лязгом захлопывается.

Когтистая лапа, сжатая в кулак, лупит по стенке почтового ящика изнутри, оставляя в боковине громадную грибоподобную вмятину. Джейн, снова взвизгнув, отскакивает назад, на проезжую часть, прямиком под колеса несущихся мимо машин, но, вспугнутая воем сирены, тут же прыгает к ящику, а огромный фургон виляет в сторону, огибая ее. Проносится он так близко, что пониженное давление за кормой вытягивает воздух из ее рта. Задохнувшаяся Джейн с трудом поднимается на обочину. Дракон в почтовом ящике хлещет хвостом по стенкам, клепки с одной стороны, не выдержав натиска, брызжут в стороны, и из прорехи наружу сыплется лавина белых конвертов. Джейн, развернувшись, пускается бежать. С правой ноги ее слетает дешевый пластмассовый шлепанец, но Джейн даже не думает возвращаться за ним: ноги несут ее вперед сами собой. Больше всего ей хочется закричать, заорать на весь мир: «Так нечестно! Мы гнали две тысячи миль! Мне же сказали, тебе не под силу гнаться за мной так далеко, и чеснок этот долбаный я на шее таскаю, и... НЕЧЕСТНО, НЕЧЕСТНО ТАК!!!» – однако на крик в груди не хватает воздуха, в глазах мутится. С разбегу врезавшись в кого-то из встречных, Джейн цепляет его плечом, отскакивает, разворачивается и...

...и минут через десять вваливается в полутемный номер мотеля. Ронни все еще спит. Джейн хватает его за руки, поднимает, усаживает. Голова Ронни безвольно мотается на обмякшей шее, веки трепещут. Всей одежды на нем – только трусы да засохшее, искрошившееся ожерелье из чеснока.

– Просыпайся, – рычит Джейн. – Он здесь. Валить надо. Прямо сейчас.

Ронни протяжно, тоненько стонет во сне. За прошлую неделю он, терзаемый страхами, здорово истощил прихваченный с собой запас перкоцета^[80]. Джейн хлещет его по щеке: в последнее время приводить его таким образом в чувство приходится все чаще и чаще. Удар так силен, что ладонь оставляет на лице Ронни ярко-розовый отпечаток.

– Ты че, сука? – вяло бормочет он.

– Валить надо. Он рядом.

Ронни меряет Джейн безучастным, остекленевшим взглядом.

– Куда валить, детка? Сама ж понимаешь: куда ни свали, там Самарра...

О чем он лопочет, Джейн себе даже не представляет, да и не слишком стремится понять.

– Тогда я тебя здесь и брошу, – грозит она. – Брошу ему на съедение – может, сама выиграю хоть пару дней.

Угроза взбадривает Ронни, и пятью минутами позже оба снова в пути, на дороге, с четвертью бака бензина и неполными десятью долларами на двоих.

– Куда, дорогая? – спрашивает Ронни.

Но Джейн только мотает головой, указывая направление пальцем, и Ронни рулит, гонит машину...

...на восток, и на юг, и вновь на восток, крестя зигзагами границу Невады и Калифорнии: туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда. Всего-то в ста сорока милях от Лос-Анджелеса движок вдруг начинает гулко стучать. Еще через полчаса из щелей по краям крышки капота начинает сочиться густой ватно-белый пар. К тому времени Джейн было поверила, что, стоит только добраться до Эль-Эй, и они проживут, протянут еще одну ночь. В Лос-Анджелесе она рассчитывает вместе с Ронни угодить под арест, причем сразу в тюрягу для особо опасных. Хотелось бы ей поглядеть, как Царь Скорбь доберется до них сквозь бетонные стены и сотню копов в полной защите для разгона бунтующих, да при пулеметах!

Машина худо-бедно катит вперед, но вдруг под капотом что-то визжит, будто забытый на плите чайник. Нарастающий визг прерывается грохотом, резким, будто выстрел из той самой «Итаки», заложенной Джейн в Пенсильвании за пятьдесят долларов. Дальше машина движется коротенькими рывками.

– Все, – совершенно спокойно объявляет Ронни. – Ремню крышка.

– Нет, – бормочет Джейн. – Нет, нет, нет... тут же вокруг ничего!

– Как «ничего»? Киношка вон есть, – возражает Ронни, кивая на придорожный рекламный щит.

Однако, доковыляв до «Настоящего американского» (к тому времени машина еле ползла), они обнаружили, что кинотеатр заброшен. Ронни еще машину остановить не успел, а Джейн уже ясно: тут-то им и конец. Узкая грунтовка, на которую свернул Ронни, сплошь заросла сорной травой. Колеса слегка подпрыгивают, переваливая ржавую цепь, когда-то перегораживавшую въезд, но давным-давно упавшую на землю.

Минуя секвойи, «Ранчеро» выезжает на неухоженный луг. У дальнего края луга белеет киноэкран. Полотно порядком испачкано, в углу зияет дыра футов двадцати шириной, сквозь дыру виден каркас. Обнаженные деревянные балки здорово напоминают кресты, ожидающие приговоренных к казни. На противоположном краю луга возвышается бетонная постройка, когда-то служившая будкой для киномеханика. Остальное пространство разгорожено ровными рядами тонких, рыжих от ржавчины труб. В былые времена верхушки этих труб венчали аудиоколонки, но с тех пор их, конечно же, сняли, растащили все до одной.

Ронни въезжает на одно из задних мест и выключает двигатель. Сумерки упруго гудят, вибрируют от пения насекомых.

– Не понимаю, что вдруг с «Ранчеро» стряслось, – бормочет Джейн.

– Это как с той хренью насчет банкротства, – отвечает Ронни. – Сначала сыплется то одно, то другое, по мелочам, а потом раз – и всему конец. Читал где-то... в «Хастлере»^[82], может.

– Как думаешь, телефон где-нибудь рядом есть?

– А кому звонить-то? В «один-восемьсот-нам-кранты»? – Рассмеявшись, Ронни глядит в зеркало заднего вида, на будку киномеханика. – Пойду отолью и будку эту проверю. Интересно, нельзя ли там забаррикадироваться?

С этим он выбирается из машины, но малость задерживается рядом, заглядывает в окно. Никчемное чесночное ожерелье покачивается, похрустывает на его шее. Стоит ему улыбнуться, Джейн тут же, пусть ненадолго, вспоминает, отчего на него запала. Улыбается Ронни, будто мальчишка лет десяти в первый день летних каникул...

– Короткое у нас с тобой, малышка, кино получилось, а? – говорит он и, хлопнув по внутренней обивке дверцы, вновь заливается негромким, хриплым смехом курильщика.

Развернувшись, Ронни – костлявый, тщедушный – валкой походкой пирата уходит к невысокой бетонной постройке и вскоре исчезает в сгущающихся вечерних сумерках.

Джейн, глядя, как меркнут вдали последние отсветы заходящего солнца, подтягивает колени к груди, обнимает себя за плечи. Что она чувствует? Обиду? Страх? Да, но вдобавок и что-то вроде кружащего голову веселья: сколько раз представляла себе, каким образом сдохнет, а умереть загнанной в угол, сожранной драконом, даже не думала... Вздыхая, она снова чует аромат чеснока, и вдруг ей приходит в голову: да ведь у нее на шее – считай, гарнир! Ну да, гарнир, хоть сейчас на стол подавай...

Над уголком киноэкрана алым углем вспыхивает Марс, и Джейн спохватывается: куда пропал Ронни, где ходит так долго? Стоит ей выпрямиться, привстать с кресла, киноэкран вспыхивает в темноте. Проектор, включившийся сам по себе, озаряет полотно ярким светом, превращая пустой экран в прямоугольник ослепительной белизны.

На фоне белого поля разворачивается пружиной, пересекает его поперек тень. Первой из-за края экрана появляется голова Царя Скорби, увенчанная монаршей короной пышного гребня. За нею тянется, тянется без конца шея длиной с телеграфный столб, упругая, точно тело кобры. Распростершиеся вширь крылья заслоняют свет целиком...

Джейн громко хохочет. Пронзительный, истерический, ее смех почти неотличим от крика.

Внезапно тень взмывает прямиком ввысь и исчезает, напоследок продемонстрировав Джейн длинный драконий хвост, скользящий к верхнему краю экрана почти целую минуту. Едва тьма пропадает из виду, экран вновь становится ярким – белым, пустынным, словно само небытие.

Налетевший шквал встряхивает «Ранчеро» так, что машина подпрыгивает, покачивается на рессорах.

Еще секунда, и на капот падает Ронни Вольпе, рухнувший вниз с высоты никак не меньше ста футов. Удар так силен, что передок машины с оглушительным лязгом проседает, а задние колеса, подпрыгнув, отрываются от земли. Хохот Джейн переходит в стон: прямо перед ней, за стеклом, кроваво алеет обрубок истерзанной шеи, а голова...

Голова Ронни, пробив лобовое стекло, влетает в салон еще секунду спустя. Угодив в спинку водительского кресла, она падает на сиденье, подкатывается к бедру Джейн и останавливается, устремив остекленевший взгляд ей в лицо. Открытый рот Ронни битком набит головками чеснока, в волосах поблескивают осколки лобовухи.

Джейн судорожно нащупывает дверную ручку, но, прежде чем ей удается распахнуть дверь, что-то тяжелое (наверное, задняя лапа Царя Скорби), медленно опустившись на крышу «Ранчеро», вминает ее внутрь, в салон. Боковые стекла лопаются, трескаются, брызжут наружу осколками. Под этакой тяжестью деформируется весь кузов машины, и Джейн обнаруживает, что не может открыть дверцу, даже наваливаясь на нее всем весом.

– Прекрати! – кричит она. – Хватит! Хватит, прошу тебя! Пожалуйста, ХВАТИТ!

Шасси «Ранчеро» протяжно скрипит, крыша по-прежнему опускается книзу, проем на месте лобового стекла сужается, закрывая от Джейн киноэкран.

Царь Скорбь неописуемо медленно опускает голову с высоты, касается оставшейся щели парой чешуйчатых черных ноздрей. Из пасти дракона жутко воняет гарью.

– Благовоспитанность, – рокочет Царь Скорбь. – Благовоспитанность... наконец-то! Вот видишь, Джейн, учиться чему-либо новому никогда не поздно.

С этим он делает вдох, да такой глубокий, что накопившийся в дороге мусор – пустые вощеные стаканчики, обертки от гамбургеров – кружится в салоне фантастическим смерчем. Выдох дракона расцветает во мраке, распускает громадные лепестки пламени, и из груди Джейн рвется визг, но ее легкие уже горят, сгорают в один миг, будто пара бумажных пакетов над пламенем паяльной лампы. Прежде чем ее глаза лопаются в глазницах, она успевает увидеть, как огонь слизывает мускулы и сухожилия с ладоней, вскинутых, чтобы прикрыть лицо. Последний вдох приносит с собою запахи подгорающей свинины с чесноком, испускаемые ее собственным зажаривающимся телом. Обед и ужин она пропустила, и от этого аромата ее желудок сводит от голода даже в миг ужасающей гибели.

Жар, дохнувший в лицо, заставил Артура отпрянуть назад; глаза его заслезились от едкого дыма. Кое-как проморгавшись, он вновь отодвинул в сторону тяжелую штору. Мощенный кирпичом дворик-патио и весь задний двор озарял ледяной свет луны.

– Все кончено, – сказал Артур, сжав руку Гвен (в последние секунды он, сам того не заметив, отыскал ее ощупью), а свободной рукой нащупал задвижку и распахнул створку французского окна на всю ширину.

Как ни странно, снаружи повеяло ласковой летней свежестью.

– Все кончено, – повторил Артур. – Убрался он. Убрался восвояси.

В ответ Гвен понимающе, с благодарностью стиснула его ладонь. Артур опустил взгляд... и разом оцепенел. Рука его сжимала совсем не ладошку Гвен, а когтистую лапу рептилии с тонкими черными перепонками меж жестких, костлявых пальцев. Громко вскрикнув, Артур разжал руку, и лапа отпрянула назад, в темноту.

– На сем, – провозгласил Царь Скорбь, – сегодняшнее заседание Клуба Отмстителей позвольте считать закрытым.

Глава 43

Еще тремя днями позже, у себя в спальне, натягивая штаны-хаки, Артур услышал негромкий шорох бумаги, донесшийся из прихожей. За шорохом последовал лязг стали: кто-то бросил в щель для почты письмо.

«От нее, – разом похолодев, понял Артур. – От Джейн письмо, то самое».

Придерживая оставшиеся не застегнутыми штаны, он шагнул в коридор, однако Ван добрался до письма первым. Присев на корточки, он подобрал с пола нежно-кремовый конверт, перевернул его, взглянул на лицевую сторону.

– Это тебе, – спокойно, без малейшей тревоги во взгляде, сообщил он.

Артур выхватил у него письмо, разорвал конверт, развернул выскользнувший из конверта листок и начал читать, что ждет его в будущем.

Глава 44

Казалось, Гвен подменили кем-то другим.

Будь она подавлена, расстроена – ничего нормальнее не придумаешь, сколько ни фантазируй: уж в стрессах-то Артур кое-что понимал. Спустя два дня после того, как ему выпало увидеть гибель Джейн Найсуондер, он завернул в рэкхемский кафетерий, выпить чаю по пути на утреннюю лекцию. В кафетерии как раз накрыли шведский стол к завтраку, разложив блюда по лоткам из нержавейки. Взглянув на лоток с жареной колбасой, полный подрумяненных мясных дисков, блестящих росинками жира, Артур сделал вдох, снова почуял запах горящей в драконьем пламени Джейн, развернулся кругом и поспешил выйти из кафетерия, а снаружи его бурно вырвало прямо в кусты живой изгороди.

– О, еще один довольный клиент! – вздохнул проходивший мимо студент, искоса взглянув на него.

Однако Гвен Артуру казалась не столько подавленной, сколько рассеянной. Заглядывая в Терновники, он нередко заставал ее на обычном месте, у кухонного островка, с очками в руке, по привычке грызущую одну из дужек, устремив неподвижный взгляд куда-то вдаль, будто в бесплодных попытках отыскать ответ на особенно заковыристый вопрос из воскресного кроссворда... вот только на столе перед ней не лежало ни развернутой газеты с кроссвордом, ни даже тетрадок с учебниками для домашних работ.

– Не знаю, о чем ты задумалась, – как-то заметил Артур, – но, судя по хмурому виду... остается только надеяться, что не обо мне.

– Нет, старина, что ты, – с блеклой улыбкой ответила Гвен... и больше не сказала ни слова.

Мало того, собираясь всей компанией, они больше не становились единым целым. Как-то раз Гвен говорила Артуру, что расстояние от колледжа Рэкхема до Гогана, штат Мэн, гораздо больше, чем выглядит на бумаге. Что Рэкхем отделяют от Гогана не полторы мили, а полторы тысячи миль. В тот момент ему показалось, что он понимает, о чем она. Теперь, сидя с ней рядом, однако чувствуя себя так, будто они даже не в одной комнате, Артур понимал это лучше прежнего. Казалось, сама сущность Гвен улетела куда-то далеко-далеко, так далеко, что не докричишься. Мысль эта повергла Артура в некоторое уныние. Поцелуи до изнеможения, объятия, как в тот вечер, когда Гвен приняли в Рэкхем, – всему этому настал конец. Забавно... Выходит, двойное убийство способно погасить романтические чувства?

Кроме того, вопрос о полученном Артуром письме и его содержании до сих пор оставался открытым: Артуру, хоть убей, не удавалось придумать, каким образом рассказать обо всем этом Гвен. Мужества не хватало.

А потом, за пять дней до выпускного бала Гвен, Луэллина Рена угораздило оступиться, спускаясь к парадному входу.

* * *

Всю эту историю целиком Артур услышал позже, от Колина.

В среду утром мать Гвен, по обыкновению, приехала незадолго до восьми и, вынимая из духовки поддон с бисквитами, услышала, как в передней что-то грохнуло, будто ружейный выстрел. Бросив поддон, она помчалась туда со всех ног и обнаружила у подножия лестницы Луэллина Рена, морщась, схватившегося за правую ногу. Как выяснилось, старик спускался на первый этаж, и вдруг его бедренная кость дала трещину. «Скорая» увезла Луэллина в медцентр Восточного Мэна, а там рентген показал, что кость бедра изнутри – точно пчелиные соты. Кроме этого, остеопения в той же степени источила его ребра, сделавшиеся хрупкими, словно яичная скорлупа, и, падая с лестницы, Луэллин вдобавок к ноге сломал четыре ребра.

– Я и не думал, что этот вирус такое может творить, – с совершенно не свойственной ему растерянностью признался Колин. – Даже не подозревал, что кости он поражает тоже.

Сломанной ноге требовалась операция, однако первый врач, вызванный для консультации, отказался оперировать пациента с многосимптоматичным СПИДом наотрез. На следующий день у Луэллина подскочила температура, все его тело без остановки била мелкая нервная дрожь, а правая нога налилась зловещей синевой – точно такой же оттенок приобретает мертвое тело по мере того, как кровь скапливается внизу. Тогда к Луэллину привезли хирурга из «Бригэм энд Уименс»^[83], невозмутимого тощего бостонца с бесцветными глазами, не боявшегося СПИДа, так как он сам жил с этим вирусом в крови уже два года. Сборка сломанной кости заняла всего пару часов, курс антибиотиков расправился с инфекцией... и здорово подточил силы Луэллина, отчаянно ослабевшего от обезвоживания, диареи и жесточайших желудочных колик. После этого Колин организовал перевозку больничной койки в Терновники.

– Третья стадия, – объяснил он Артуру в тот вечер, когда Луэллина вернули домой. – Третья, а дальше четвертого этажа этот лифт не ходит.

Разговаривали они в кухне, оставшись там наедине. Арлин Плебс, поднявшись наверх, училась у медсестры правильному обращению с катетером в левой руке Луэллина, и Гвен присоединилась к матери тоже. Зачем, Артур точно сказать не мог – возможно, просто решила убедиться, что ее мать все поймет. Сам он всем сердцем надеялся, что Гвен не придет в голову ей помогать. Не слишком достойно с его стороны, но при одной мысли о том, что Гвен случайно подхватит от Луэллина СПИД, у него холодело в желудке.

– Сейчас каждый день новые средства находят, – пробормотал Артур, но эта реплика показалась донельзя жалкой даже ему самому.

– Не надо, Артур, – с печальной улыбкой посоветовал Колин. – Не идут они тебе.

– Что не идет?

– Ложные утешения. Возможно, подобные разговоры уже не идут никому из нас. После того, что мы натворили... – Сделав паузу, он без малейшего аппетита воткнул вилку в ломтик остывшей пиццы. – Да, если уж речь о зле, Царь Скорбь по сравнению со СПИДом – просто прекрасный принц.

– Думаешь? – усомнился Артур.

– Уверен, – отрезал Колин. – Если в жизни без зла никак, пускай оно хотя бы подчиняется мне.

Пожалуй, указывать на очевидное (по крайней мере, для Артура) сейчас не стоило, однако факт оставался фактом: никакой власти над Царем Скорбью у них не имелось. Да, Царь Скорбь ради собственного удовольствия внушил им ощущение, будто распоряжаются тут они, но плясать под их дудку даже не думал – наоборот, заставил их плясать под свою. В конце концов, он же – царь, а они – лишь его подданные.

Власть над драконом не доставалась еще никому. Некоторые змеи чересчур велики, чтоб ловить их за хвост.

* * *

Вести «Кадиллак» сорок девятого года оказалось не легче, чем править карнавальной платформой: габариты практически те же. Направив машину к Гогану, Артур опустил брезентовый верх, и теплый летний воздух хлынул навстречу упругой волной, ну а Гоган... Гоган оставался прежним. Кто-то выкинул на обочину заплесневелый диван; каждый четвертый магазин закрыт навсегда, заколоченные фанерой витрины исчерчены непристойными граффити, громадными черными членами и громадными черными сиськами, но сейчас Артур любил этот городишко всем сердцем. И кота, рассевшегося посреди улицы, нипочем не желая отойти в сторону, так что его пришлось объезжать, и шумные бары, извергавшие из распахнутых настежь дверей запахи свежего пива пополам с застарелым табачным духом, и даже исподнее, свисавшее с ветвей деревьев, будто эпатажные украшения для рождественской елки.

Следуя подробным указаниям Гвен, Артур безошибочно вел «кадди» сквозь лабиринт узких улочек и вскоре подъехал к дому Плебсов, узкой трехэтажной постройке с полоской травы шириной в фут вместо двора. Гвен дожидалась его, сидя на верхней ступеньке крыльца. Едва увидев ее, Артур поднялся на ноги за рулем, сердце в его груди забилось легко, весело. Гвен, тоже поднявшись, застенчиво помахала ему рукой. Ее бальное платье оказалось персиковым, нежно-румяным, ошеломляюще сложным произведением женских рук, со свободным, полупрозрачным верхним слоем поверх облегающего, глянцевито блестящего нижнего. Обнаженную спину перекрещивала затейливая шнуровка. Все вместе это напоминало бумажный фонарик, готовый невесомо воспарить к звездам, стоит только кому-нибудь вставить в него свечу.

Неловко спускаясь с крыльца, Гвен оступилась и едва не подвернула лодыжку. По счастью, Артур, успевший выскочить из машины, подхватил ее одной рукой за бедро, другой за плечо и удержал от падения, не то ехать бы Гвен на бал с расквашенным носом.

– Вот объясни мне, для чего эти высокие каблуки выдуманы, – со смехом сказала она.

– Высокие каблуки изобретены, дабы девушкам было легче, споткнувшись, падать в объятия кого-либо рослого, темного кожей и симпатичного.

– Ух ты! – воскликнула Гвен. – Ничего себе! Ну, Артур Оукс... Не знала бы тебя, точно подумала бы, что ты на мне роль репетируешь.

– Не зря же я убил шесть лет жизни на изучение романских языков, а от романского до романтического – один шаг, – объяснил он.

Спустя пару часов они танцевали под «If You Don’t Know Me By Now» в исполнении «Симпли Ред»^[84]. К этому времени Артур опустил ладони к бедрам Гвен, а та, не отрываясь, глядела ему в лицо. Под бал отвели спортивный зал местной школы, вокруг явственно пахло пропотевшими бандажами и прелыми кроссовками, однако зал романтически освещали лучи софитов цвета морской волны, пол под ногами на целый дюйм устилала блестящая мишура, а глаза Гвен сияли не хуже чем платье. Артур приготовился было поцеловать ее, но тут какая-то девчонка, явно перебравшая с выпивкой, врезавшись в них, раздавила о грудь Гвен пластиковый стаканчик вишневого пунша.

– Ах ты господи! Вот я коровища-то! Извиняюсь! – взвизгнула перепившая худосочная цыпа с размазанной по щекам помадой и, пошатываясь, скрылась в толпе танцующих.

– Ничего страшного, – объявила Гвен и объяснила, что грудь вытрет насухо пледом с задних сидений «кадди», а пятно спрячет, накинув поверх платья прихваченный с собой кардиган.

Артур вывел Гвен под руку на просторную, в несколько акров, стоянку, окружавшую двухэтажную кирпичную крепость школы – вполне возможно, плода творческой мысли того же самого архитектора, что проектировал здание федеральной исправительно-трудовой колонии «Блэк Крикет». Вскоре они отыскали свою машину, и Гвен извлекла из салона ветхий гороховый кардиган, оставленный на пассажирском сиденье. Как только она застегнула последнюю пуговицу, Артур вновь обнял Гвен и привлек к себе. Из распахнутых настежь пожарных дверей спортзала доносилась музыка. На сей раз диджей поставил «Nothing Compares 2 U» Шинейд О’Коннор, и в теплом вечернем воздухе зазвенел голос ирландской девушки. Звезд в небе было не разглядеть: созвездия начисто затмевало желтоватое сияние титановых уличных фонарей. Прижавшаяся щекой к плечу Артура, Гвен идеально вписывалась в его объятия. Нет, танца они не продолжили – просто, обнявшись, покачивались под музыку. Волосы Гвен пахли летом.

Конечно же, Артуру очень хотелось нащупать ее тело под платьем, отыскать губами ее губы, однако о легкой, игривой живости духа обоим им оставалось только мечтать. Джейн Найсуондер погибла всего две недели назад, а с ее гибелью Артур и Гвен утратили нечто гораздо значительнее, важнее девственности. Лиши кого-нибудь жизни, и совершённое убийство остается с тобой навсегда. С ним ты ложишься спать вечером, с ним просыпаешься по утрам. Многие месяцы Артуру по ночам снилась Гвен, однако домой он в конце дня возвращался к Джейн Найсуондер. Именно Джейн каждый вечер встречала его во мраке спальни с неизменным оскалом на обугленном, почерневшем лице.

– Ван сейчас дома? – уткнувшись носом в его шею, спросила Гвен.

Выражения ее лица Артур разглядеть не мог, но объяснений, отчего она об этом спрашивает, ему не требовалось.

– Нет, сегодня его дома нет. Позаниматься, сказал, нужно.

– Позаниматься? Вот оно как, – пробормотала Гвен, наконец-то набравшись храбрости взглянуть Артуру в лицо и изо всех сил сдерживая улыбку. – Нисколько не удивительно со стороны юноши, настолько усердного в учебе. Что он изучает?

– Думаю, дно одного из бокалов со скотчем из бара Колина Рена и карты, пришедшие на руки.

– Вот и замечательно. Долго нам еще полагается танцевать, до того как приличия, наконец, позволят свалить отсюда ко всем чертям? Школой я уже по горло сыта, а родители меня до поздней ночи домой не ждут.

– Гвен, – нерешительно, через силу заговорил Артур. – Гвен, я тут пару дней назад письмо получил...

– Знаю, – безмятежно глядя ему в глаза из-за стекол очков, сообщила Гвен. – И даже знаю, о чем там.

– Вот как? – слегка смутившись, пробормотал Артур. – Откуда?

Гвен озорно улыбнулась.

– Ван рассказал Донне, а Донна – мне. Для меня это вовсе не неожиданность, Артур. Я ж заранее знала, что ты уедешь. Знала, что примут тебя в этот Оксфорд. Когда отбываешь?

– Осенний триместр – у них он называется «Майклмас», триместр святого Михаила^[85], – начинается в сентябре, но... уеду я уже в начале августа. У меня там родня, родственники по отцу. Они мне помогут с обустройством на новом месте, и... и вообще, я каждый год стараюсь провести с ними хоть какое-то время. По-моему, мне нужно, обязательно нужно познакомиться с ними как можно ближе... отца-то я толком не знал.

Взяв Гвен за руки, он опустил голову, однако ладошка Гвен вновь подняла его подбородок кверху.

– Но ведь урвать кое-что для себя мы еще успеваем, так? – с нежной улыбкой заметила Гвен. – Пока ты не уехал. Разве это так уж плохо?

Продолжить разговор стоило немалых трудов. Возможно, поэтому Артура и увлекло изучение языков: вдруг среди них все же отыщется тот, которым проще будет описывать, что у него на душе?

– Видишь ли, Гвенни, в чем штука, – прошептал он. – Я... вроде как малость привязался к...

– Вот и я тоже «малость привязалась к», – откликнулась Гвен, по-прежнему улыбаясь, но смаргивая с глаз нечаянную слезу. – Я ведь не как Донна с Ваном. Мне, чтоб пойти дальше, без привязанности никак. Но я ж понимаю: ты уезжаешь. Тебе в Оксфорд нужно. Позарез нужно, хотя и непонятно зачем. Нужно – и ладно, o’кей. Только, гляди, не смей из-за меня передумывать. Я же не требую тебя навсегда, Артур. Только на сегодня! – Рассмеявшись, она коснулась блестящего камешка, прилепленного к щеке. – Артур, старикан ты мой, мы разгадали вдвоем не меньше пятидесяти кроссвордов! Как по-твоему, долго ли обычная девчонка вроде меня вытерпит этакие жаркие прелюдии?

– По-моему, обычной девчонкой Гвен Плебс вовсе не назовешь, – с улыбкой возразил Артур и поцеловал Гвен – в щеку, в другую, а потом и в губы.

Подъехав к дому, они обнаружили, что и крыльцо, и окна темны. Стоило Артуру заглушить двигатель, ночь загудела, задрожала от пения сверчков. Внезапно Артур пожалел, что не подумал о таком повороте заранее: мог бы купить цветов и положить Гвен на подушку или хотя бы поставить в холодильник бутылку шампанского. Однако ничего подобного он не предпринял, поскольку не позволял себе даже вообразить, что вечер закончится здесь, и мало того, советовал себе самому не везти Гвен домой. «Будь лучше, выше подобных вещей», – твердил он себе, но... Последние полгода наглядно продемонстрировали, на какие мерзости он способен пойти.

– Тебе шампанское нравится? – спросил он.

– От него в носу щекотно, – ответила Гвен.

– Ну и ладно... все равно не запасся.

Остывающий двигатель тихонько защелкал.

– Понимаешь, старина, я еще никогда этого не делала, – сообщила Гвен.

– Я тоже, – пробормотал Артур.

Казалось, он ни капли не лжет. Действительно, говорил он сущую правду: заниматься любовью с девушкой, приводящей его в восхищение, рядом с которой сердце щемит от счастья, ему не доводилось еще никогда.

Сталкиваясь плечами, они подошли к крыльцу. Психологически поиски ключа затянулись примерно на семь с половиной часов, и все это время Гвен терпеливо ждала за его спиной, хотя в реальном времени прошло всего-навсего полминуты. Нащупывая выключатель в прихожей, он потянулся назад, чтоб взять Гвен за руку, и на долю секунды представил себе, что его ладонь сейчас стиснет холодная чешуйчатая лапа Царя Скорби. «Как насчет тройничка, дружище?» – промурлыкал дракон в его голове.

– Не надо, – попросила Гвен, прежде чем он успел отыскать выключатель. – Не надо, оставь так.

Словно забыв о распахнутой входной двери, она расстегнула кардиган и сбросила с плеча бретельку платья.

– Дверь, – с неожиданной хрипотцой в голосе предупредил Артур.

– Там все равно никого, – откликнулась Гвен. – И нас снаружи не видно, а в спину сквознячком дует – приятно.

Бальное платье с шорохом, с шелковистым шипением упало к ее ногам, и Гвен, закусив губу, принялась нащупывать застежку лифчика.

– Будь проклята эта штука...

– Господи, – выдохнул Артур и, обняв Гвен, толчком затворил дверь.

Гвен оказалась довольно тугой, и им пришлось, набравшись терпения, действовать не спеша, нежно. По крайней мере, Артур времени не жалел, хотя Гвен торопила его, нашептывая на ухо, что все в порядке, ей нисколько не больно, и только после, усталая и счастливая, призналась: да, немножко больно все-таки было. Затем Артур долгое время лежал рядом с Гвен на боку, любуясь залившим ее лицо и шею румянцем, лаская грудь и чувствуя быстрое «тук-тук» ее сердца. Спустя какое-то время ладошка Гвен накрыла его руку, прижала к груди.

– А знаешь, эта штуковина все еще на месте, – сообщила она.

– Какая? – не понял Артур.

– Татуировка, – пояснила Гвен. – Странно, да? Хочешь, могу показать.

– Нет, – поспешил ответить Артур, чувствуя, как его бока покрываются гусиной кожей. – Спасибо, не надо.

– А ты не заметил?

Артур отрицательно качнул головой.

– Странное дело... выходит, он оставил метку на каждом из нас. Зачем, как по-твоему? С расчетом, что мы когда-нибудь позовем его снова?

– Нет, больше он сюда не вернется. Со всем этим кончено. Кончено навсегда.

Не желая продолжать этот разговор, Артур поднялся и направился в ванную, избавиться от презерватива. Гротескные штучки вроде сброшенной змеей кожи, «резинки» внушали ему нешуточное отвращение, но, помня о беременности Таны и болезни Луэллина, Артур считал, что без них никуда – по крайней мере пока, до лучших времен.

– Да не подхвачу я его, сам же понимаешь, – сказала Гвен, когда он вернулся в постель.

– Чего не подцепишь?

– СПИДа не подхвачу, присматривая за Луэллином, – пояснила она.

Казалось, Гвен прочла его мысли насчет предохранения... а может, и вправду прочла: читала же раньше, с первого дня знакомства!

Артур озадаченно наморщил лоб.

– Но ты же за ним не присматриваешь. За Луэллином ухаживает твоя мать, а у тебя через несколько месяцев начнется учеба.

Гвен устремила взгляд в потолок – с улыбкой, спокойно, без малейшего напряжения в теле, но, судя по ее вздоху, разговор им предстоял не из легких. У Артура вмиг похолодело под ложечкой, однако продолжить беседу им помешал телефон, резко, назойливо зазвонивший в кухне. Звонок, другой, третий, четвертый, пятый...

– Наверное, Ван хочет спросить, можно ли ему возвращаться домой, – предположил Артур.

– А ему можно?

– Нет, – ответил Артур. – У меня еще много коварных замыслов насчет твоего нежного, невинного тела!

– Теперь-то не такого уж невинного! – со смехом возразила Гвен.

Телефон умолк. Умолк, но, как только рука Артура скользнула к пупку Гвен, затрезвонил опять.

– Тебе бы автоответчик завести, – посоветовала Гвен.

На пятом звонке Артур отшвырнул простыни, голышом прошествовал в кухню и сорвал с аппарата трубку.

– Занят я. Занят, – буркнул он.

– Ага, – подтвердила Тана Найсуондер, – я даже знаю, чем и с кем. Однако завязывай ее пялить и одевайся живее. Вам двоим, будь оно все проклято, меня в больничку везти пора, да поскорее: рожаю я этого клятого ребенка, хочу того или нет.

* * *

Медицинский центр штата Мэн представлял собой скопище элегантных пятиэтажных башен из кирпича и стекла в окружении зеленого кампуса^[86] и крытых автостоянок. Кружа по дорожкам, Артур с усиливающимся отчаянием искал знаки, указывающие путь к родильному отделению. Гвен с Таной расположились на задних сиденьях «кадди».

– Ты не спеши, чувак, – заговорила Тана, – мне и тут неплохо. Если что, опорожню родовой канал прямо на эти роскошные кожаные сиденья, и...

Осекшись, она зло зарычала, согнулась вдвое, обхватила живот, а Гвен принялась поглаживать ее меж лопаток.

– Из меня там вот щас младенец не выпал?

Гвен наклонилась вперед, сощурилась, оглядела пол под ногами.

– Не-а. Нет еще.

Наконец-то отыскав вход в родильное отделение, Артур притормозил у обочины. Гвен подала Тане руку. Не отнимая ладоней от громадного, выпирающего вперед живота, Тана ужасно сгорбилась, с трудом поднялась на тонкие, точно пара соломинок, ноги, поморщилась от холодного ветра, дунувшего в лицо.

– Спасибо, Артур, что подбросил, – прокряхтела она. – Сроду в такой шикарной тачке не ездила, а тут... прям как принцесса! В следующий раз мне этакую роскошь, наверное, подгонят только к похоронам.

Убедившись, что Гвен с Таной благополучно скрылись за автоматическими дверями, Артур поехал на поиски парковки для «кадди». Спустя десять минут он, войдя в родильное отделение, оказался в лабиринте стерильно чистеньких коридоров, палат и кабинетов, управляемом четверкой до агрессивности раздражительных медсестер в умиротворяюще розовых халатах. Услышав, что Артур ищет Гвен и Тану Найсуондер, одна из сестер пригласила его присесть в Зале ожидания «Би». Зал ожидания «Би» представлял собой помещение с несколькими потертыми креслами и телевизором, настроенным на Си-эн-эн. Окна тоже не баловали разнообразием видов: блоки кондиционеров да мусорный бак по ту сторону улицы. Остановившись у окна, Артур принялся наблюдать за парой копавшихся в отбросах енотов. Один из зверьков, обнюхав выброшенный подгузник, с безошибочно узнаваемым, человеческим отвращением отшвырнул его прочь.

Вскоре еноты убрались восвояси, однако Артур все стоял, стоял у окна, пока не увидел в стекле отражение Гвен в больничном халате поверх платья, пошитого к выпускному. Глаза ее потемнели от усталости, хотя время еще даже не перевалило за полночь.

– Как дело движется? – спросил Артур.

Справиться с дрожью в голосе Гвен удалось не сразу.

– Неважно. К-кесарево готовят. Вот же везет девчонке... все счастье разом.

– Вот как, – пробормотал Артур. – Зачем кесарево?

– Малыш не так развернулся, и теперь его с места не сдвинешь. А чем дольше он там торчит, тем выше риск для его жизни. Вот они к открывалке консервной и тянутся.

– Ну что ж, здесь она в хороших руках. Врачи свое дело знают. Поехали? Утром вернемся.

– Не могу, Артур. Я ей обещала остаться. У нее же нет никого. Да, на словах-то она храбрится, но перепугана до полусмерти. А ты, если хочешь, езжай. Тебя к ней все равно не пустят: больше одного человека нельзя. Не положено.

– И человек этот – ты.

– На сегодня – я.

Времени на раздумья в пустом Зале ожидания «Би» у Артура имелось в избытке, и за это время ему в голову пришло немало не слишком приятных мыслей.

– Ну а завтра? – спросил он. – Завтра ты тоже будешь сидеть при ней? Или поедешь дежурить у Луэллина?

Гвен, во второй раз за вечер вздохнув, сунула в его руку ладошку, опустила голову ему на плечо.

– Луэллин предложил мне сорок пять тысяч долларов, – сообщила она. – Только за то, чтоб побыла с ним до конца. Обещает минимум сорок часов в неделю.

– Зачем ему это? – удивился Артур. – Ты же не сиделка, не медсестра. Ему медсестра нужна.

– Медсестра у него есть. Даже не одна. На ночь, на выходные, для регулярных осмотров. А остальное время за нами с матерью, – крепко стиснув его ладонь, пояснила Гвен. – Не думай, бояться нечего. Насчет предосторожностей мне известно. Моя за ним тарелки и меняя ему подгузники, заразы я не подхвачу. В перчатках работать буду и все такое.

– Да я вовсе не боюсь, – соврал Артур. – Я за тебя беспокоюсь. Как ты уход за больным стариком с учебой в Рэкхеме совместишь? Сорок часов в неделю плюс все лекции по расписанию... О чем он только думал, втягивая тебя в эту затею?

– Он меня вовсе не втягивал, Артур... Я сама предложила. Сама вызвалась.

– Сама... зачем?!

Гвен не ответила ни слова.

– Может, стоит поговорить с рэкхемской приемной комиссией и проверить, как они посмотрят, если ты первый год в режиме частичной нагрузки поучишься, – предложил Артур.

– А я в Рэкхем не собираюсь, – призналась Гвен. – Я уже внесла депозит в портлендский Университет Южного Мэна. Буду учиться на фельдшерицу. Два года трудов, а после тебя сразу направляют на работу в одну из автосанитарных компаний. Кстати, уход за Луэллином мне неплохой практикой станет. Не злись, пожалуйста, ладно?

Казалось, Артура обдало холодом, охватившим все тело, а прежде всего сковавшим руки и ноги, онемевшие, будто под наркозом или, к примеру, в ледяной воде. Узнать в этих ощущениях не шок, а ярость удалось далеко не сразу.

– Отчего? Мне нужно знать. Отчего?

– Разве ты еще не понял?

Артур отрицательно покачал головой.

– Я, Артур, людям хочу помогать. Немедля, а не когда-нибудь потом. Никак мне без этого. Никак. Будто без воздуха, когда тебя головой в воду сунули и держат. Ты и все остальные свои пути к оправданию ищете. У меня вот такой. Сейчас мне под силу кое-чем помочь мистеру Рену. Под силу облегчить ему последние месяцы жизни. И о Тане я вполне могу позаботиться. Скоро ей понадобится как-то встроиться в систему соцобеспечения, и с этим я тоже помочь могу. Я терпеливая, любую бюрократию одолею. А когда Тана вернется к работе, ей уход за ребенком потребуется, и тут я тоже кое-чем помогу. Зачем? Насчет этого Тана с мистером Реном, конечно, не в курсе, но они – мой путь назад. Вот сделаю для них побольше хорошего – глядишь, когда-нибудь, через пару лет, и увижу в зеркале что-нибудь, кроме этой поганой татуировки. Мне очень хочется снова нравиться самой себе, понимаешь, Артур? Понимаешь?

– Так ведь со степенью можно не двоим, а многим помочь! – возразил Артур, но его возражение показалось обычным детским упрямством даже ему самому.

– Да, но потом, не сейчас. К тому времени Луэллин ляжет в могилу, ребенка Таны отдадут под опеку в чужую семью, а мне и без этого хватает о чем сожалеть.

– Ну, если ты не пойдешь в Рэкхем, может, и мне в Оксфорд ехать не стоит? – предложил Артур. – Останусь здесь. Со стариком тебе помогу. Тоже на фельдшера выучусь, будем работать вместе...

Еще не закончив фразу, он понял, что ничего подобного не сделает. Что на такой драматический жест ему не хватит мужества, да и не умеет он ничего, помимо изучения литературы. Жизнь без тематического плана... Одна мысль об этом нагоняла страх! Гораздо спокойнее жить, имея на руках задание, которое нужно выполнить, статью, которую нужно закончить, жить в аудиториях, в запахе мела, под уважительный, целенаправленный обмен мнениями...

Глядя на него, Гвен тепло, нежно рассмеялась, легонько ткнула его кулачком в грудь.

– Мы же совсем недавно об этом с тобой говорили! Когда-нибудь я познакомлюсь с твоей матерью. И если ты из-за меня не поедешь в Оксфорд, она наверняка решит, что это я все изгадила. Возненавидит меня на всю жизнь. Тебе это надо?

– Плевать, – ответил Артур и снова показался себе самому малолетним упрямцем, донельзя усталым четырехлеткой, не желающим ложиться спать.

Гвен рассмеялась вновь.

– А мне – нет. Я о тебе забочусь. Может, для тебя между «нужно» и «хочется» разницы нет, но для меня есть. Тебе нужен Оксфорд, а мне – все это: Тана, старик, работа на «Скорой». Мне сберегать жизни хочется, а не ломать, так давай с твоей и начнем.

– Мисс Плебс? – окликнула ее заглянувшая в зал медсестра. – Тана вас спрашивает. Ее сейчас в операционную повезут.

– Да-да, иду, – отозвалась Гвен и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала Артура в уголок губ. – Ты тут как, выдержишь? Езжай домой, не жди. За мной потом мама заедет.

– Иди уж, – проворчал Артур. – Иди, составь ей компанию.

Гвен уже поворачивалась к двери, но, стоило Артуру шлепнуть ее под зад, оглянулась, и ему худо-бедно удалось улыбнуться. Гвен, улыбнувшись в ответ, поспешила за медсестрой, в глубины тускло освещенного коридора. Облаченная в медицинский халат, она уже чуточку походила на одну из больничных сестер. Глядя, как она торопится к Тане, Артур подумал, что во всем этом есть некая холодная, беспристрастная нравственная логика, что Гвен он потерял не сегодня и не в тот день, когда ее приняли на курсы фельдшеров при Университете Южного Мэна. Потерял он ее не один месяц назад, тем самым вечером, когда потянул Тану в спальню. Конечно, с точки зрения обычной логики все это выглядело сущим бредом, но в собственной правоте Артур отчего-то не сомневался ничуть.

После, уже с утра, Гвен, позвонив ему, сообщила, что Тана родила мальчика.

Глава 45

Сдав выпускные экзамены, все остальные разъехались кто куда, оставив Артура с Гвен вдвоем.

Ван с Донной, вернувшись на «сковородник», взялись за работу: Вана поджидало место в одной из отцовских газет, а Донну – вакансия на отцовском телеканале. Таким образом, занятие Вану досталось крайне неблагодарное: писать о работе местных исполнительных властей, сидя в душных залах для совещаний да слушая, как члены городского управления обсуждают поправки к бюджету и тонкости ремонта канализации, дело не из веселых. Донна – та начала стажировку с должности гримерши, но уже к середине лета, в неурожайные на события дни, дважды появилась перед камерой с какой-то галиматьей насчет местной семьи, предлагающей покатать детишек на ручном страусе, а потом – старухи, убирающейся в домах обнаженной до пояса за двадцать долларов в час.

Донна написала Артуру тоже:

Элли слала открытки с Мартас-Винъярд, из Рима, из Хьюстона и из Панамы, где провела две последних недели июля вместе с Макбрайдами. В каждой ее открытке имелось по крайней мере одно занятное статистическое наблюдение.

И:

И еще:

Осенью ей предстояло вернуться в Рэкхем, на третий курс, а Донну с Ваном ждал последний курс, выпускной. Закончили обучение только Колин и Артур.

Колин, убедившись, что дед не умрет у него на руках в ближайшие два-три месяца, тоже уехал из Мэна в Нью-Йорк Сити, на десятинедельную стажировку в компании под названием «Америка Онлайн». Примкнувшие к ней получали возможность переписываться по проводам, посредством так называемой электронной почты: подобные письма доставлялись в любую точку мира мгновенно и, мало того, бесплатно.

Это письмо Гвен прочла Артуру вслух, лежа рядом, в его кровати. Легкий сквозняк из распахнутых окон приятно охлаждал их обнаженные, взмокшие от пота тела.

– Колин Рен – как раз из тех терпеливых, рациональных ученых, изобретающих телепортацию и по ошибке превращающих самих себя в большущих мух, – со смехом заметила Гвен.

Кондиционеров в квартирке Артура, на первом этаже дома в нескольких кварталах от Рэкхема, не имелось, и тем летом внутри царила жуткая, гнетущая жара – ходить одетым в такой влажной, знойной духоте казалось просто нелепым. Кроме того, Артур даже представить себе не мог, что тело любого другого человека способно привести его в такое же восхищение, как тело Гвен – изгиб ее бедра, и ямочки на пояснице, и милый, слегка округлый животик. Тем летом в их распоряжении оказалось целых восемь недель, и жару их страсти среди запахов раскаленного асфальта со свежескошенной травой, сочившихся внутрь из-за штор, сквозь открытые окна, ничуть не мешала даже уличная жара. Легкая духота спальни обостряла оргазмы: впервые прочитав об аутоасфиксиофилии, Артур тут же понял, в чем ее прелесть, вспомнив, как трудно порой было дышать тем знойным летом в тесноте его спальни.

Лучшие времена обязательно есть в жизни каждого, и позже Артур понял, что те восемь недель были лучшими в его жизни. Особенно долгие выходные в Вермонте, когда они с Гвен помогали его матери переехать из «Дома на полпути» в Монтпилиер, в небольшой одноэтажный коттедж на две спальни, обшитый синей вагонкой с белой каймой, а по периметру окаймленный клумбами роз. Находился он в сорока пяти минутах езды от «Блэк Крикет» и в пятнадцати минутах от англиканской базы отдыха, где Эрин намеревалась читать лекции о духовном наставничестве в среде заключенных.

В спальне Эрин имелись световые окна. Встав на кровать, недавняя заключенная отворила их, вскарабкалась на крышу и попросила Артура принести чаю со льдом. День все трое завершили, валяясь на раскаленной солнцем битумной черепице, под ярко-синим небом без единого облачка. Белые горы, возвышавшиеся на горизонте, казались блеклыми, вылинявшими, словно призрачные. Негромко звякнув льдом в бокале, Артур приподнялся на локтях и взглянул в сторону, поверх Гвен, на мать, растянувшуюся во весь рост лицом к небу, блаженно прикрыв глаза.

– Как тебе тут? – спросил он.

– С тех пор как вышла из «Блэк Крикет», десять тысяч раз в душе мылась, но сегодня впервые почувствовала, что отмылась от всего этого. Оказывается, тут не душ требовался. Не душ, а всего-навсего вот это солнце.

В тот вечер они распили бутылку «пино-гриджо», яркого, лучистого, словно кто-то вместо виноградного сока разлил по бочкам свет предвечернего солнца. Слегка перебрав, все трое смеялись громче, дольше обычного, ели домашние макароны с сыром, привезенные Гвен из Мэна. Заметив, как Гвен украдкой вложила ладонь в руку Артура, Эрин слегка сощурилась, взглянула на обоих с радостным, ненавязчивым одобрением. Той ночью Артур с Гвен занялись любовью в гостевой спальне, при раздвинутых шторах. Небо за окнами все еще слегка отливало бледным персиковым румянцем, тем же самым, что и бальное платье Гвен, будто солнце не желало окончательно покидать землю даже сейчас, в десять вечера.

– Ну вот... сейчас стемнеет, придется ложиться спать, а наутро у нас останется еще днем меньше, – проворчал Артур.

– Однако завтра у нас с тобой будет еще целый день, – прошептала Гвен, едва не касаясь губами его уха.

Глава 46

Почти полгода спустя, двадцать третьего декабря, Артур прилетел из Хитроу в международный аэропорт имени Логана. За зоной таможенного контроля его ждал Колин Рен. Крытый переход привел их к шестиэтажной автостоянке; Артур швырнул чемодан в багажник «кадди»-кабриолета сорок девятого года, Колин завел мотор, врубил передачу, и оба поехали в Мэн.

Артур планировал провести вечер в компании Колина и остальных, а на Рождественский сочельник отправиться в Монтпилиер, к матери. Большую часть пути, ведя машину в потемках, сквозь карусель белых снежных хлопьев, друзья слушали Национальное общественное радио. США наращивали силы в Саудовской Аравии, готовясь освобождать Кувейт от какого-то мелкого диктатора. Первая бронетанковая дивизия ВС США уже разворачивалась за океаном, по соседству с Первой танковой Соединенного Королевства, и все они готовились к погоне через пустыню: «Ату его, ату, вот так, вот и славно, вали к себе в Багдад...».

Приехав в Терновники, Колин с Артуром застали там всю компанию, за исключением Гвен, управлявшейся со снегоочистителем вместо отца: ее ждали позже. В растопленном Донной камине плясало трескучее пламя, посреди комнаты высилась, ожидая праздничного убранства, голубая ель в два этажа высотой, а Ван разливал скотч.

Выпив, вся компания занялась развешиванием гирлянды из лампочек в форме огромных снежинок, и тут в библиотеку вошла Гвен – в лице ни кровинки, губы накрепко сжаты. Не удосужившаяся разуться, она оставляла на полу цепочку белых следов... и заметно дрожала. Артура ее появление застало на пятой ступеньке стремянки – только поэтому он не перехватил ее еще на пороге и не прижал к груди. Хотел было окликнуть, однако, встретившись с нею взглядом, разом оцепенел.

– Луэллин в порядке, – сообщил ей Колин. – Проспал почти шесть часов, а сейчас смотрит «Шерлока Холмса» в записи с Пи-би-эс^[87]. По-моему, Джереми Бретт напоминает ему его самого. Что с тобой? Выглядишь, будто сбила кого-то по дороге сюда. Надеюсь, никто не погиб?

– Пока нет, – ответила Гвен. – Пока нет, но без этого не обойдется. С утра к нам домой явился Царь Скорбь. Спускаюсь в подвал, а он там, под лестницей. И говорит: пора. Снова то самое время года. Уговор, говорит, есть уговор. Пора, говорит, определяться, кого нам нужно убить на сей раз.

1

– С ножом я всегда управлялся неплохо, – сказал ей однажды старик.

Изо рта у него жутко воняло, язык, нёбо и десны густо покрылись мягким белесым налетом молочницы, желтизна обнаженных в ухмылке зубов была прекрасно видна даже в темноте спальни.

«Будто Чеширский Кот из “Алисы”, – подумалось Гвен, – только гниющий заживо изнутри».

– И, разумеется, постоянно в рукопашную рвался. Страдал своего рода деградацией воображения. Никак не мог принимать всерьез, что меня собираются прикончить. В схватке мне всякий раз казалось, что мы с противником просто разыгрываем роли, всего-навсего делаем вид, будто хотим сделать друг другу что-то плохое... и это раскрепощало психику, придавало убийствам определенный игровой дух. Ближе к завершению боев в Италии мы захватили врасплох мальчишку, прятавшегося в стогу сена – на вид лет двенадцати, хотя, по-моему, старше: в то время немцы еще не настолько отчаялись, чтоб ставить в строй детей... он на меня со штыком, а я еле-еле смех сдерживаю!

– Вам отдохнуть нужно, – заметила Гвен.

Казалось, Луэллин Рен ее не расслышал.

– Даже когда горло ему перерезал, чуть не захохотал, – продолжал он. – Шлепнулся этот мальчишка в подмерзшую грязь, голова этак криво свесилась на сторону... клинок в шею вошел глубоко, еще немного – отсек бы голову начисто, а я смех сдерживаю изо всех сил. Никак не мог отнестись серьезно... ни к его жизни, ни к собственной.

2

Начавшийся во второй половине среды снегопад унялся только ранним утром в четверг. В шесть с небольшим отец Гвен, всю ночь расчищавший снег в кампусе, заехал домой, передохнуть, наполнить термос и сжевать тост со строганой говядиной, стоя у кухонного стола. Даже вязаной шапочки не снял.

– Ужинай сам, нас не жди, – предупредила его Гвен. – Мама прибирается после рождественского приема у декана, а мне за малышом присматривать нужно.

– Угу. Напомни-ка, почем тебе Тана платит?

– У Джетта на попке сыпь жуткая. Орет – ты себе не представляешь.

– Ага, точно, – отозвался отец, – с ее мальцом ты возишься ради забавы. С дорожки к парадной двери я снег раскидал. Посыпь там каменной солью, чтоб мать шею себе не свернула, когда возвращаться будет.

Проводив его, Гвен вернулась к кухонному столу, заварила чаю и устроилась решать кроссворд. Решила до половины, а дальше решать не стала. Нерешенная часть у нее считалась долей Артура. Артур всегда находил ответ на вопросы, которых сама она разрешить не могла... и еще до конца дня они снова увидятся – впервые за многие месяцы! Эта мысль отозвалась странной, возбуждающей щекоткой в низу живота.

Низенькая, всего четыре с половиной фута высотой, дверь в подвал находилась под лестницей. Когда Гвен была маленькой, тетка Этелин уверяла ее, что за подобными дверцами живет Аламагюслен, сморщенный старичок, древний, как сами реки, обожающий обсасывать с детских косточек сладкое, нежное мясо. Поэтому спускаться в подвал Гвен не любила по сию пору, однако каменная соль сама себя наверх не поднимет...

Земляной пол подвала слегка отсырел, растрескавшаяся штукатурка отпадала от стен неровными, иззубренными ломтями, обнажая каменную кладку. В двух шагах от подножия лестницы Царь Скорбь, просунув лапу меж ступеней, ухватил Гвен за щиколотку.

Споткнувшись, Гвен выпустила перила и рухнула ничком, ударилась о земляной пол локтями, а после и подбородком, да так, что лязгнули зубы. В глазах начало темнеть, но лапа, сжимавшая щиколотку, даже не думала разжиматься. Перекатившись на бок, Гвен бросила на нее взгляд. Четыре чешуйчатых пальца, соединенных тонкими черными перепонками, золотые когти, изгибающиеся к концам...

Тут Царь Скорбь отпустил ее ногу, и когтистая лапа вновь скрылась под лестницей. Из мрака на Гвен уставилась пара испещренных кровавыми прожилками глаз, рассеченных надвое узкими, точно щели, зрачками.

– В раннем детстве, – заговорил Царь Скорбь, – ты боялась спускаться сюда, не так ли? Боялась, поскольку, подобно всем детям на свете, втайне верила, что здесь, в подвале, тебя ждет некто злой, ужасно проголодавшийся. И, подобно всем детям, была совершенно права.

Гвен разинула было рот, собираясь закричать, но тут же сообразила: орать бессмысленно. В доме она одна. Ближайший сосед, Томас Надлер, – старик восьмидесяти девяти лет и глух как пень.

Поэтому-то, стоило ей заговорить, голос ее зазвучал – ровнее не придумаешь:

– Вали отсюда.

– Как пожелаешь, душечка. Скажи только куда.

– Плевать, куда, старый змей. Не мое это дело.

– О, Гвен, – возразил Царь Скорбь, – как это «не твое», когда именно что твое!

3

– Что с тобой? – удивился Колин. – Выглядишь, будто сбила кого-то по дороге сюда. Надеюсь, никто не погиб?

– Пока нет, – ответила Гвен. – Пока нет, но без этого не обойдется. С утра к нам домой явился Царь Скорбь. Спускаюсь в подвал, а он там, под лестницей. И говорит: пора. Снова то самое время года. Уговор, говорит, есть уговор. Пора, говорит, определяться, кого нам нужно убить на сей раз.

Артур в это время стоял на стремянке, развешивая по ветвям высоченной ели в углу библиотеки громадные голубые кристаллы с софтбольный мяч величиной. Колин стоял на полу возле коробки с елочными украшениями и подавал ему шары один за другим. Донна с Ваном увлеченно обматывали Элли мохнатой мишурой. Однако, стоило Гвен упомянуть Царя Скорби, все они замерли, уставились на нее, словно она приехала с ног до головы в крови.

– Если это шутка, – заговорил Ван, – надеюсь, ты не собираешься в эстрадные комики. Потому как репертуар у тебя – полный отстой.

– На Пасху, – сообщила Гвен. – На Пасху кто-то должен умереть.

– Уже. Речь-то о прошлой Пасхе была, – поправила ее обмотанная мишурой Элли. – Что на прошлую Пасху кто-то умереть должен...

– Нет. Уговор – насчет каждой Пасхи. Либо мы к каждой Пасхе выбираем жертву, либо умрет кто-то из нас самих. В прошлом году выбирал Артур. В этом Царь Скорбь, похоже, решил, что теперь моя очередь.

– Но как он... по какому праву? – забормотала Донна. – С чего бы это? Уговор же был разовый!

– А он считает иначе. Хочешь поспорить с ним, Донна? Может, в суд на него подадим? – с дрожью в голосе буркнула Гвен. – Так и скажем судье: мы на ежегодные заказные убийства не соглашались. Говорили только о двух, и не больше.

Артур, спустившись со стремянки, подошел к Гвен и взял ее за руки. Вот. Так-то лучше.

– Ты уверена? – начал он. – Уверена, что... а, черт! Ну, мало ли... вдруг тебе все это просто приснилось?

Во взгляде его отражалась такая серьезность, что у Гвен защемило в груди. Казалось, еще немного, и ей удастся улыбнуться.

– Эх, если бы, если бы! Я б только рада была! Однако скажи, Артур, синяк на подбородке у меня есть? Небольшой такой?

Подняв голову, она продемонстрировала Артуру подбородок.

– Есть, – кивнув, подтвердил Артур, – и ссадина есть небольшая.

– Тогда все это, надо думать, не сон. Надо думать, я вправду упала и малость расшиблась, когда он из-под лестницы меня за щиколотку ухватил.

Колин, разогнув ноги, поднялся с пола. Что-то в его движениях заставило Гвен вспомнить о насекомых, будто бы сложенных из тонких прутиков.

– По-моему, нам настоятельно необходимо выпить, – сказал он.

4

– Царь Скорбь – он вовсе не чужд крючкотворству, казуистике, помните? – заговорил Колин, заново выслушав рассказ Гвен от начала и до конца. – И, заключая с нами договор, был крайне аккуратен в формулировках. «Ваш сеньор клянется вас оберегать, а вы в свой черед устраиваете мне охоту в день Пасхи». Если не ошибаюсь, выразился он именно так.

– Я кое-что почитал о них. О драконах, – вставил Артур.

Ну да, конечно, как же иначе! Такой склонности превращать что угодно в домашнюю работу Гвен не замечала ни за кем другим. Как же ей, среди прочего, нравилась его спокойная, даже скучная самоотдача в учебе! В отличие от Колина, гениальностью Артур не блистал. Прирожденный труженик, он брал проблемы измором – шаг за шагом, лопата за лопатой.

– И каков же итог твоих изысканий? – полюбопытствовал Колин (с издевкой или всерьез, Гвен понять не смогла).

– Выводов несколько. Для начала, заключать с ними сделки – идея из рук вон. Язык для них – тоже оружие... в той же степени, что и огненное дыхание или хвост, одним махом сметающий дом.

– Спасибочки, Зигмунд, – пробормотал Ван. – Твоя проницательность не знает границ. Как пригодилась бы нам сия жемчужина мудрости год назад...

– Говоря «Рождество в декабре», – не удостоив его внимания, продолжал Артур, – говорящий имеет в виду каждый декабрь. Не только нынешний.

– Да ну, бред собачий! – возмутилась Донна. – Пошел он! Ни хрена мы ему не должны!

– Ошибаешься, – возразил Колин. – Теперь нам придется отдать ему Гвен или выбрать того, кто умрет вместо нее.

Умолкнув, он склонил голову, задумался и наконец кивнул:

– O’кей. Дело не так уж плохо.

– Что значит «не так уж плохо»?! – ахнула Гвен. – Он собирается кого-то убить. Опять. И принуждает нас к соучастию!

– На свете полным-полно крайне скверных людей. Все, что от нас требуется, – выбрать из них одного. Любого. Прямо сейчас, сию минуту, наша страна отправляет людей на гибель в песках, и все ради нас с вами. Давайте изничтожим Саддама Хусейна! Представляете, сколько народу избавим от кучи хлопот?

– Или Убийц С Ящиком Инструментов^[88], – на удивление тихо предложила Донна. – Биттейкера с Норрисом. Не помню, сколько девчонок они погубили, но знаю, что прежде насиловали и пытали жертв. Их бы живьем сжечь за такие дела, но, скорее всего, они проживут еще лет по тридцать, жуя «Джелл-О» за счет налогоплательщиков и пользуясь бесплатной медициной в свое удовольствие. Козлины.

– То есть нам нужен Реестр Врагов, – подытожил Колин. – Список тех, кому нет никакого прощения, а дальнейшая их жизнь – неоспоримое зло. Таким образом, Биттейкер с Норрисом тут не годятся. Они-то уже в тюрьме и никому больше зла никакого не сделают. На Саддама, пожалуй, размениваться тоже не стоит: ему и без нас вот-вот бетонобойная бомба на голову прилетит. В расчет брать нужно мелких диктаторов и серийных убийц, избежавших возмездия и ответственности. Тех, кому все сошло с рук. Я составлю таблицу, подберу ряд кандидатов, а там, после Рождества, обсудим каждого – все за и против.

– За каким чертом нам целая таблица? Имя-то нужно только одно, – возразил Артур.

– Ну да, одно. В этом году, – напомнила ему Гвен.

Друзья на время умолкли. Выходит, теперь все это будет продолжаться год за годом, каждую Пасху? Выходит, выбирать им теперь жертвы для Царя Скорби даже после того, как Гвен стукнет шестьдесят?

– Мы можем дать ему бой, – негромко сказал Артур.

– Он же фонарный столб согнул в знак вопроса. И величиной, если ты вдруг не заметил, со штурмовой вертолет, – заметил Ван.

– Биться с драконами можно и по-другому.

– Хочешь в загадки с ним поиграть, Артур? – догадался Колин. – У меня создалось впечатление, что он обожает игру в загадки. Известны ли тебе такие, которых он не слыхал на протяжении двух-трех тысячелетий?

Артур промолчал.

– Мне видится следующее, – не дождавшись ответа, продолжил Колин. – Можно предпринять отчаянную попытку каким-то образом переиграть его и, весьма вероятно, закончить, как Джейн Найсуондер, а можно принести ему в жертву маньяка наподобие Теда Банди^[89] и сделать хоть невеликое, но доброе дело. Или еще проще: затевая войну с Царем Скорбью, мы, по сути, рискуем собственной жизнью ради спасения какого-нибудь типа вроде Теда Банди, – пояснил он, покосившись на Гвен, будто спорил с ней, а не с Артуром. – Давай, Гвен. Тебе решать, кто для мира ценнее – мы или какой-то больной на всю голову серийный убийца.

– Но, Колин, – откликнулась Гвен, – мы ведь теперь тоже серийные убийцы.

5

Время дежурить еще не настало, однако Гвен заглянула проведать старика. Дежурившая в тот вечер сиделка, Эдди, сидела в кресле возле окон, под единственной зажженной лампой, трудясь над задачками из книги-головоломки «Найди слово». Луэллин спал, положив иссохшую руку на грудь и слегка приоткрыв рот. В пижаме черного атласа с алой оторочкой он чем-то напоминал Дракулу. Стоило ему в очередной раз выдохнуть, Гвен показалось, будто на нее повеяло смертью, гложущей старика изнутри... и мысль эта, при всей ее нелепости, почему-то не вызывала ни малейших сомнений.

Эдди махнула рукой. Кивнув, Гвен вышла из спальни и едва не споткнулась об Артура. Артур сидел посреди лестничного пролета, облокотившись на верхнюю ступеньку, с бокалом великолепного скотча из бара Колина в руке. Взглянув вдоль коридора, Гвен увидела за распахнутой дверью в гостевую спальню смятые простыни на кровати, и у нее тревожно, сладко защекотало в низу живота. Казалось бы, взять Артура за руку и, приложив палец к губам, потянуть в коридор, к этой спальне, проще всего на свете. Остальные до сих пор тусовались внизу и наверняка догадались бы, куда они исчезли, и от души посмеялись бы, когда они появятся снова, однако это Гвен не волновало ничуть.

Волновало другое – Джетт. Через сорок минут ей следовало быть у Таны, и потому, вместо того чтоб взять Артура за руку и утащить в постель, она присела с ним рядом, а Артур, толкнув ее плечом в плечо, улыбнулся.

– Ну и подарочек на Рождество, – сказал он.

– Ну и подарочек к возвращению, – согласилась Гвен. – Сейчас ты, наверное, жалеешь, что не остался там.

– Нет, об этом я не жалею вовсе. Наоборот, жалею, что не вернулся раньше. Пару раз едва не вернулся... даже высчитывать начинал, сколько от Оксфорда до Лондона поездом, сколько потом до Хитроу, сколько там рейса ждать. Думаю обо всем этом, думаю – и с места сорваться готов. Бросив все, даже вещей не собрав...

– А как же учеба?

Артур пожал плечами:

– А что учеба? Уехал бы и уехал. Сосчитал же: до Мэна оттуда добираться всего двадцать часов. Меньше суток, и я у тебя в постели.

Громкий, жизнерадостный смех Гвен эхом разнесся по вестибюлю. Лицо ее обдало жаром.

– Ишь какой прыткий, – сказала она. – Откуда тебе знать: может, я нового парня себе завела? Может, они через мою постель вообще колонной идут?

– А ты завела? – совершенно серьезно спросил Артур. – Познакомилась с кем-то?

С этим он, блеснув глазами во мраке, взял ее за руку. Теперь тревога пополам с желанием отозвались щекоткой в груди.

– Нет, Артур, – только и сказала она. – Расскажи лучше, что тебе в Оксфорде нравится больше всего.

– Как-то колледж устраивал литературный вечер для выпускников – шампанское, сыры изысканные и так далее, и трое белых парнишек, каждый по отдельности, спросили, не гардеробщик ли я. Вот это действительно было здорово.

– О нет, Артур...

– Я стараюсь не забывать, что отцу, когда в Магдалинском учился он, приходилось гораздо труднее.

– Поэтому тебе и нужно было туда? Потому что он там учился?

– Мне нужно было туда, потому что ему следовало там преподавать. И даже возглавить кафедру литературы Средневековья и Возрождения. Он подал заявку на должность преподавателя. Раз подал, другой, третий. Ему отвечают: не хватает квалификации. А он говорил и читал на шести языках. Вот если бы семь выучил, а? И осталось ему одно – писать для «Гардиан». Отправили его в Африку, апартеид освещать, там он и погиб.

– Убили за то, что об апартеиде писал? – ахнула Гвен.

– Да если бы! Как было бы круто! Нет, он просто выпил с друзьями, упал, побежав под дождем, чтоб успеть на автобус, и ушибся головой о поребрик. Вернулся к себе в квартирку, решил переспать головную боль, а вместо того умер от субдуральной гематомы. Не от рук сторонников расовой сегрегации. Наверное, можно сказать, что погубил его Оксфорд. Приняли бы его, до сих пор был бы жив... – Вздохнув, Артур задумчиво уставился на острую стрелку брюк. – Недавно в Магдалинский взяли преподавать черную. Первую за всю историю. Прогресс не стоит на месте...

Гвен сунула ладонь в его руку, и оба ненадолго умолкли, сидя на ступеньке плечом к плечу.

– Если не ошибаюсь, ты заглядывала в мою спальню? – спросил Артур. – Уж не думала ли чего?

Гвен, фыркнув, уткнулась носом в его грудь.

– Ты когда от матери возвращаешься? – спросила она.

Артур опустил подбородок на ее макушку.

– Гораздо позже, чем хотелось бы, – ответил он. – А тебе когда нужно к Тане ехать?

– Гораздо раньше, чем хотелось бы, – отозвалась Гвен.

– Вот она, вся история нашей жизни, – подытожил Артур.

6

Как призывали в мир Царя Скорби, каждый запомнил по-своему. Колин с Артуром считали, что дело решила каска, наполненная водой, которую они передавали по кругу, вглядываясь в воду: не покажется ли в глубине хоть какой-нибудь след, намек на драконов? Однако Гвен никакой каски не видела. Ей помнилось разбитое зеркальце с перламутровой ручкой и Y-образной трещиной в стекле, так что отражения в нем выглядели будто триптих. Принадлежало оно Марии Романовой незадолго до ее убийства. Колин рассказывал, что палач попросил ее успокоиться, расчесать волосы – все, дескать, будет прекрасно, отчего Мария и смотрелась в зеркальце, когда он поднимал револьвер, чтоб выстрелить ей в затылок. Конечно, правдивости этой истории не мог доказать никто, но Гвен явственно видела, как нравится Колину считать ее правдой. Колин говорил, что этим зеркальцем можно пользоваться как гадальным, а Ван заметил:

– Я бы, с твоей-то рожей, уж точно всякий раз, глядя в зеркало, гадал: как жить дальше? Гадал бы... и плакал.

А Колин, снисходительно улыбнувшись, пояснил:

– Я о катоптромантии.

А Ван ему:

– Ката... чего? Мне, знаешь ли, провокации каталепсии не нужны, и так на лекциях, будь они прокляты, вечно носом клюю!

– Катоптромантия – это искусство, используя отражающую поверхность, как окно, заглядывать в иные миры. По-моему, зеркальце убитой русской царевны для этого подходит вполне, – объявил Колин и протянул зеркальце Артуру, ручкой вперед.

Передавая друг другу зеркальце, все они принялись звать Царя Скорби. Гвен соблазняла его кучей вкусностей. Элли делала вид, будто работает в радиорубке аэропорта:

– Пассажир Царь Скорбь! Пассажир Царь Скорбь! Ваш борт «Американ Эрлайнс», летящий в Подомаквасси, штат Мэн, далее везде, готов к взлету! Будьте добры, тащите свой чешуйчатый зад на посадку!

– Входи, – сказал Артур. – Входи, дверь открыта.

Дверь в коридор за их спинами распахнулась настежь, будто под натиском внезапного шквала. Ветер разметал бумаги на столе в дальнем углу комнаты, зашелестел страницами открытой книги, но прежде чем хоть кто-нибудь успел опомниться, дверь с грохотом захлопнулась. Донна, пронзительно взвизгнув, отдернула руки от стола.

– К херам это все!

– Входи же, – подал голос Колин. – Входи же, мы ждем.

Дверь вновь распахнулась и грохнула так, что часть остекленных ящичков в рамках на стене перекосило на сторону. В этих ящичках хранилась собранная Луэллином Реном коллекция мертвых, поблескивающих, точно броши, бабочек – около сотни трупиков, аккуратно пронзенных серебряными булавками, с любовью мумифицированных при помощи отборных ядов.

7

– Вируса ни один из этих ядов не уморит, Гвен, – объяснил ей Луэллин, – но если дать им время, они вполне могут уморить меня самого. Все это – гонки, рысистые бега, устроенные, чтоб поглядеть, от чего я умру раньше: от инфекции или же от лекарств.

Гвен в темноте спальни подавала ему бумажные стаканчики с таблетками, по одному зараз. От последних отсветов заходящего солнца обоих заслоняли плотные шторы: солнечного света Луэллин уже не переносил. Под воздействием цитомегаловируса его глаза приобрели оттенок грязной воды, веки покраснели, воспалились, дружелюбное милое лицо превратилось в маску смерти, кончик носа украсила огромная злокачественная опухоль цвета винного пятна.

– Глотаем, глотаем, – велела Гвен, вручив старику еще один бумажный наперсток с таблетками.

– В точности то же самое мне говорили ребята вечером первой же пятницы в подпалубных отсеках эсминца, – пробормотал Луэллин. – Бог ты мой, какие времена были! Как замечательно старослужащие там, в Северной Атлантике, молодых жучили!

Проглотив еще три таблетки, он страдальчески сморщился.

– Вкуснотища... а вчера вечером я, кажется, о войне что-то говорил? Разболтался, да, Гвен?

Оттенок лукавства в его голосе заинтересовал Гвен всерьез.

– О которой войне?

– Да, вот именно, – вздохнул старик. – Я ведь ко многим из них приложил руку... включая и ту, что идет сейчас. Составив психологический портрет Саддама. Потрясающе неинтересный тип. Менталитет заурядного гангстера. Мы с Рамми сочли его прекрасной дубинкой, орудием вышибания мозгов из некоторых наших врагов на Ближнем Востоке...

Под Рамми имелся в виду Дональд Рамсфелд^[90].

Гвен зачерпнула ложкой немного золотистой овсянки и начала кормить старика – заботливо, ловя все, что не успевали поймать его губы, и отправляя обратно в рот.

– Благодарю, любовь моя, – сказал он, – однако я же говорил с тобой, разве нет? Об одной из своих войн? Что же я рассказал?

– Всего-навсего кучу небылиц, – ответила Гвен. – О больших людях, которых вам хотелось отшпокать, и о больших людях, которым хотелось отшпокать вас. Кто ж знал, что у вас, мерзкого старого извращенца, такое буйное воображение? Постыдились бы! Лично я, невинная, неискушенная девушка христианской веры, всякий раз, выходя отсюда, чувствую себя оскверненной.

– То есть о Вьетнаме – ни слова? – уточнил старик. – Ни слова о моем справочнике или об исследованиях в Сайгоне?

Нотки пытливого, неспешного любопытства в его тоне внушали тревогу.

– Нет, – подтвердила Гвен.

Старик вновь вздохнул, и Гвен сунула ему в рот еще ложку овсянки.

– Да, ты права, – внезапно сказал он. – Действительно, все это – чистой воды небылицы. Не верь, дорогая, не верь. Когда я не в себе, не верь ни единому моему слову. Насколько бы правдоподобной ни казалась моя болтовня, будь уверена: все это – не более чем ужасающие фантазии, порожденные грязным, бесстыдным воображением. Впрочем, тебя это вовсе не удивит. Мою Кунсткамеру ты видела, и не раз. Посему забудь все, что я ни наговорю, и ни в коем случае не пересказывай кому-либо. Не хочу упасть в глазах тех, кто услышит, как я бредил, как чудил под конец...

Однако сказано это было легко, едва ли не ликующе.

Выскребши донце миски, Гвен вновь поднесла ложку к губам Луэллина, и тот послушно доел овсянку.

– Чудесно, – сказал он. – Благодарю.

Увы, овсянка не продержалась в его желудке и двадцати минут. Внезапно перевернувшись на бок, скорчившись, будто получил пулю в живот, Луэллин изверг съеденное прямо Гвен на колени.

– О боже, – с трудом сдерживая слезы, забормотал он. – О нет... ох, Гвен, прости меня бога ради...

– Ничего страшного, – заверила его Гвен, поднимаясь на ноги и принимаясь чистить лежавший у нее на коленях лоскут ткани вроде одной из тряпок, в которые срыгивал Джетт.

– ...я не нарочно, – закончил Луэллин.

– Конечно же, не нарочно. Вы ведь задремали. Задремали и не сумели сдержаться. Сейчас сменю простыни, и...

Луэллина стошнило снова.

– Давайте уж все наружу, – посоветовала Гвен, видя, как подсыхает блевота на джинсах. – Все наружу – глядишь, вам и лучше станет.

– Думаю, «лучше»... это для меня уже в прошлом, – тяжело дыша, прохрипел Луэллин. – Уже в прошлом, а впереди... только худшее. В армии нам устраивали... тренировки на выносливость. И до войны, и после. В одном из испытаний... выдержки... требовалось стоять в одиночном окопе, полном ледяной воды. Для проверки, как долго мы вытерпим. Я сумел простоять дольше... да, чуть ли не дольше всех, Гвен. И сейчас собираюсь продержаться еще долгое время. Сгнию до костей – и то еще не помру, – пообещал он и смерил Гвен тусклым взглядом. – Да, тебе же джинсы нужно немедля сменить...

– Сначала ваши простыни, а джинсы потом.

Выждав, пока Луэллин не прекратит дрожать, Гвен усадила его в кресло на колесах и застелила кровать свежими простынями, а после, прихватив спортивную сумку с запасной одеждой, ушла в роскошную ванную переодеться. Дверь в спальню оставила открытой, так что Луэллин, не будь он полуслеп, смог бы полюбоваться, как она раздевается. Может, даже с удовольствием! Луэллин, на взгляд Гвен, обладал этакой дружелюбной шаловливостью и наверняка оценил бы красоту обнаженного тела. В конце концов, он много лет был женат, в браке завел ребенка. Конечно, в его библиотеке имелись роскошно изданные альбомы фетишистской эротики, со снимками Мэпплторпа и Хельмута Ньютона, да и неопубликованный роман о приключениях «солдата удачи», написанный самим Луэллином в конце шестидесятых, напичканный садизмом, принуждением к повиновению и описаниями самых невероятных совокуплений, Гвен видела тоже. Несколько раз принималась читать – с задранными до отказа бровями, то восхищаясь, то ужасаясь, то нервно хихикая, то цепенея от неожиданности... Может, на днях попробовать дочитать до конца?

– Мне очень хочется дотянуть до весны. Посидеть там, на заднем дворе, в кресле-каталке – чтоб солнце в лицо, чтоб кизилом пахло... а может, если меня самочувствие не подведет, ты мне и сигару под виски позволишь, а?

– Не только позволю и то и другое, но даже сама с вами выпью.

– Замечательно бы, – негромко проговорил старик из темноты. – Рад, что ты, Гвен, провела в этом доме изрядную часть детства. Как повезло мне в жизни с твоей неизменной добротой... Сын мой, отец Колина, вырос ужасным типом. За что бы ни брался – поло, парусный спорт, торговля, моделирование, – все у него получалось прекрасно, да только работать над чем-либо он оказался органически неспособен. За всю жизнь только один достойный поступок и совершил: погиб и супругу, мышь серую, с собой утащил, не успев разорить Колина. И мне предоставил второй шанс стать отцом. И на сей раз я, видимо, справился не так уж скверно. У Колина замечательные друзья. Одна ты чего стоишь!

Гвен уложила Луэллина в постель, и старик отыскал ощупью ее руку.

– Однако, будь у меня выбор, – продолжил он, – я предпочел бы, чтоб под конец рядом со мной оказался не он, а ты, Гвен. Понимаю, понимаю, насколько это эгоистично, но знаю: уж ты-то поможешь... выдержать самое трудное. В жизни бы не подумал, что умирать так нелегко...

– А с чего это вы так уверены, будто ваша очередь – первая? – возразила Гвен. – Что, если вы, старый негодяй, прежде меня заболтаете до смерти?

Над этим Луэллин не просто засмеялся – захохотал во весь голос.

8

Разрядив отцовский дробовик в собственный телевизор, Джейн Найсуондер изрешетила картечью стенку позади него, и в новом году Гвен решила заштукатурить и закрасить дыры, чтоб Тане не пришлось растить малыша в стенах с пробоинами от картечин. Оставив Джетта гулить и брыкаться в колыбели, она отправилась в кухню, поглядеть, не найдется ли в ящике с хламом под раковиной плоскогубцев. Успеет за вечер повытаскивать из стенки картечины – для начала неплохо.

Плоскогубцев среди старых, покрывшихся коркой кислоты батареек, заржавевших отверток и резиновых ленточек не оказалось. Оставив поиски, Гвен захлопнула ящик (Джетт начал раздраженно хныкать, а значит, ему вот-вот потребуется бутылочка), но тут же выдвинула его снова и еще раз заглянула внутрь. Казалось, она углядела там что-то важное – углядела, но не сообразила обратить на находку внимание и заново принялась перебирать засохшие шариковые ручки пополам со сломанными прищепками. Наконец ее взгляд остановился на грязной, скомканной бумажной салфетке из «Данкин донатс», исписанной чьим-то неровным почерком. Что тут? Номер, начинающийся на 617... так, это Бостон... а дальше: «Кэтрин Портер – Кинозритель, Ангел убийца». Гвен призадумалась. Возможно, эта Кэтрин Портер – одна из подруг Ронни Вольпе, знакомая стриптизерша, которую ему доводилось фотографировать? В таком случае «Ангел убийца» – наверное, псевдоним, под которым она шлифовала шест... а «Кинозритель» тогда здесь при чем? Может быть, Ронни имел в виду, что она в порно снималась?

Может, и так... да только что-то тут все же не так. Зачем бы Ронни записывать ее имя целиком, этак официально? И кинозрители не снимаются в фильмах, а ходят в кино их смотреть!

Отчего старая записка так зацепила ее, Гвен разобраться не удалось: Джетт начал блеять, точно козленок, и о записке пришлось на время забыть.

Прежде чем успокоиться, Джетт высосал одну бутылочку, большую часть второй, и только после этого его удалось укачать. Оставив малыша в колыбели, Гвен вышла на заднее крыльцо, подышать свежим воздухом и поразмыслить в покое. Провожая взглядом красные огоньки, мигавшие на кончиках крыльев самолета, взлетевшего из Портлендского международного, она негромко вздохнула. Бывать за пределами штата дальше Бостона Гвен еще не доводилось. В Бостон они с отцом ездили каждое лето, на один-единственный матч «Ред Сокс», обычно после того, как хозяева поля выбывали из претендентов на призовые места и билеты продавались задешево. Вот бы когда-нибудь отправиться с Артуром в Лондон, поглядеть на город, где люди живут уже тысячу лет, увидеть Лондон Артура – его любимые кафе, парки... книжные магазины...

Тут-то ее и осенило:

– Да это же названия книг! Кэтрин Портер... «Ангелы-убийцы»! Черт побери, это все книги, так ведь?

У ночи ответа на этот вопрос не нашлось.

Вернувшись в темную кухню, Гвен подошла к телефону на стене, сняла трубку и набрала записанный на салфетке номер: шесть-один-семь и далее. Спустя пять гудков в наушнике щелкнуло, бумкнуло, и из трубки зазвучал голос с пленки автоответчика:

– Говорит Бриджит Флеминг. Вы позвонили в «Букинистическую торговлю Флеминг», специализирующуюся на экземплярах с автографами, редких первых изданиях, винтажной эротике и одноразовой печатной продукции.

Женщина с пленки сделала паузу, влажно, в манере тех, кто курит давно и помногу, откашлялась и трескучим северно-бостонским говорком продолжила:

– Наше собрание открыто для ознакомления только по предварительной записи, подробности – в нашей почтовой рассылке. Если вы ищете нечто определенное, продиктуйте ваш телефон и сообщите, что именно, после гудка. То, чего нет в наличии, я могу отыскать. А ты, Шелдон, сообщений мне больше не оставляй. Тебе к психологу надо. Еще раз увижу у себя на пороге, позвоню твоей матери... или вызову этих треклятых копов.

За этим последовал гудок, но оставлять сообщение Гвен не стала. Повесив трубку, она замерла в тишине, во мраке пустой кухни. Сердце ее билось так, будто она только что взбежала наверх по лестнице. Выходит, Бриджит Флеминг – перекупщица, такая же, как Ронни с Джейн, только эта парочка барыжила порошком, а Бриджит Флеминг торгует волшебной пыльцой – пылью старинных книг, старых сказок да пожелтевшей от времени дедовской порнографии? Значит, ей они и продали краденые книги? Возможно, украденное из библиотеки до сих пор у нее? Возможно, у нее сейчас и дневник Еноха Крейна? А ведь Енох Крейн мог много чего рассказать о Царе Скорби! Объяснил же, как призвать его в наш мир, как держать в сытости...

Может, и как прогнать его, хоть что-нибудь да написал?

9

К тому времени, как зеркальце в перламутровой оправе перешло к ней, за карточным столом не осталось никого, кроме Гвен с Артуром. Колин, разглядев что-то в зеркальце (только он потом настаивал, что это была каска, наполненная водой), поднялся и ушел исполнять какую-то из необходимых частей ритуала.

Гвен, взяв Артура за руку, уставилась в зеркальце убитой Марии, стиснутое в правой ладони так, что в нем отразилась она сама, и Артур, и Элли, игравшая на пианоле под остекленными ящичками с Луэллиновой коллекцией бабочек. Распахнутая дверь сбоку от пианолы вела в непроглядную тьму.

– Подданные молят царя о заступничестве! – громко, звучно воскликнул Артур. – Призываем царя нашего снизойти к нам из Долгой Тьмы!

– Вот именно, паразит ты этакий, – поддержала его Гвен. – Спускайся, пора в «Цену вопроса»^[91] играть!

Отраженная зеркальцем дверь в коридор снова захлопнулась, да с таким грохотом, что Гвен, вздрогнув, едва не уронила зеркальце на колени. Странно, но Элли вроде бы даже бровью не повела. Склонившись над клавишами, не замечая ничего вокруг, она неистово наяривала «Puff the Magic Dragon». Казалось, она не здесь – далеко-далеко, в сказочных землях музыки.

Стоило Гвен выровнять зеркальце, ее охватило ощущение какой-то странной раздвоенности – как будто между глаз, ровно посередине, пролегла незримая трещина. Трещина вроде той, Y-образной, разделившей стекло зеркальца на три крупных осколка примерно равной величины. В осколке по левую руку отражался Артур, только с черной кисейной повязкой поверх глаз, и больше не державший Гвен за руку. В руках он держал сверкающий серебром эфес меча, меча, достойного короля, а подбородком опирался о навершие рукояти. Клинок меча уходил прямо вниз и, вероятно, вонзался острием в пол. Казалось, Артур задремал, сомкнув веки под полупрозрачной черной кисеей на глазах. Плечи его украшало что-то вроде накидки из той же грубой черной ткани.

В крупном осколке справа виднелась медленно отворившаяся дверь в коридор. За порогом чернело в ожидании ночное небо, необъятный темный простор, усеянный россыпями ледяных древних звезд. Бабочки в остекленных ящичках задрожали, зашевелились, а после начали одна за другой высвобождаться, соскальзывать с булавок и, шелестя крылышками, ярким смерчем понеслись прочь, в Долгую Тьму. Тут Гвен и поняла, что ей предстоит сделать. Ее задача – приглядывать за мертвыми, пока они не будут готовы отнести Царю Скорби огненную весть.

Ну, а в среднем осколке, в межножье Y, отражалась она сама, только ее глаза сделались желтыми глазами змеи, рассеченными надвое вертикальными щелями зрачков. Еще секунда, и собственное отражение подмигнуло ей, веля взяться за дело.

10

Колин приготовил и раздал каждому по экземпляру двенадцатистраничного списка, сколотого скрепкой в углу. Первую страницу занимала таблица с рядом фамилий в шапке. Под каждой из них отдельными строками следовал возраст, текущее место жительства (если таковое известно), доказанные либо предполагаемые преступления и числа от единицы до ста, оценки «Опасности на настоящий момент». У большинства перечисленных таковая зашкаливала за девяносто, хотя некоторые удостоились скромных пятидесяти с небольшим, а одному, убийце детей, пребывающему в заключении, Колин начислил всего-то двенадцать баллов.

Держался он бодро, жизнерадостно, деловито. К «учебным занятиям» мать Гвен заварила всем чаю и напекла пышных сдобных кексов. Сквозь французские окна (шторы на них раздвинули) в библиотеку потоками лился свет солнца. Рассевшиеся вокруг карточного стола, друзья казались членами какого-нибудь благотворительного фонда, собравшимися, чтобы решить, как лучше распределить деньги жертвователей.

Артур, только с утра вернувшийся из Вермонта, начал листать страницы, сосредоточенно, а может, в недоумении морща лоб. Выглядел он точно на экзамене, к которому, против обыкновения, позабыл подготовиться.

Ван отодвинул свой экземпляр в сторону, не глядя.

– Я чересчур трезв для таких дел.

Колин с легкой насмешкой приподнял брови:

– Времени – всего час дня.

– Ничего подобного, – буркнул Ван. – Не час дня – час убийства. Самое время выпить.

– Драконнадцать пополудни, – пробормотала Элли.

Ван, встав из-за стола, направился к бару.

– Еще кому налить?

– Мне! Мне! – запрыгав на табурете, замахала рукой Элли.

Ван отыскал в мини-холодильнике пиво и, стоя спиной к остальным, принялся открывать бутылки.

– Гален Кармайкл Куинн, – объявила Донна. – Давайте его прикончим.

Колин, нахмурившись, оглядел первую страницу реестра.

– Такого у нас в списке нет, – сказал он.

– Нет, – согласилась Донна. – Он в тюрьме Пауледжа, Техас, округ Андерсон, за хранение детской порнографии. В семьдесят девятом году этот тип похитил мою лучшую подругу. Изнасиловал, задушил и бросил валяться в канаве.

– Хрен там, не он это, – одним духом выхлебав полбутылки «Дос Эквис» и опустив бутылку, возразил Ван.

Донна перевела взгляд на брата. Наполнившиеся слезами глаза ее полыхнули огнем.

– Он во всем признался. Все подробности одному из сокамерников рассказал.

– Да много ли этим тюремным стукачам веры? Какой-то сиделец решил себе пару лет срока скостить, отправив извращенца под молотки... Нет, хочешь этого чувака, Куинна, с лица земли стереть – пожалуйста! Ему шестьдесят два, у него диабет настолько запущенный, что ногу отрезать пришлось, и из тюрьмы он живым не выйдет, но ты валяй, действуй. Только самой-то себе не ври. Насчет Кэди – это не он. Дело расследовано. За двенадцать часов до пропажи Кэди Куинн был в Лос-Анджелесе, прицеп с бананами в Денвер готовился гнать. В Лос-Ан-дже-ле-се, понимаешь?

– Ну, значит, он с другой девочкой сделал все то же самое, можешь не сомневаться, – буркнула Донна.

– Да как угодно, – пожав плечами, откликнулся Ван.

Элли украдкой потянулась к руке Донны, но Донна раздраженно стряхнула ее ладонь.

– А делать-то нам с этим что? – спросил Артур, долистав реестр до конца и принявшись неторопливо листать его заново. – Голосование устроим? Поднимая руки за тех, кому сильнее всего желаем смерти?

– Можно их портреты на стенке развесить и поиграть в «Дартс», – предложила Элли.

– Элли, вот ты каждые выходные ходишь в церковь. В хоре поешь. Веришь в спасение души и милость Господню. Откуда в тебе, черт возьми, столько беспечного задора?

– Выпивка помогает, – объяснила Элли.

– Может, начнем? Обсудим каждого по очереди, – напомнил о себе Колин.

Донна взглянула на Гвен.

– Я голосую за Галена Кармайкла Куинна, – отрезала она и, поднявшись на ноги, направилась к бару, налить себе чего покрепче.

Колин в растерянности поник головой.

– Ну вот... а я-то, дурак, трудился над этой штукой целую неделю, – пробормотал он, с надеждой взглянув на Артура и Гвен. – Ребята, вы тоже возможные варианты обсуждать не хотите?

– Разбираться надо, – неторопливо, мрачно ответил Артур. – Спору нет, ублюдков ты здесь собрал первосортных... и все, как на подбор, мужики!

– Я тут подумал: наверное, расправа с двумя женщинами подряд психологически чересчур тяжела, – пояснил Колин. – Может, года через два-три...

– Года через два-три, – мрачнее прежнего повторил Артур. – Еще два-три года подбирать кандидатов...

На лице Колина – в кои-то веки! – отразилась усталость.

– Такова уж звериная природа, Артур... в буквальном смысле этого слова. Хороших вариантов тут нет. Есть только возможность выбрать из плохих вариантов тот, с которым мы сможем жить дальше. Этичных убийств не бывает... с тем же успехом можно верить в существование единорогов.

– Или драконов, – невесело рассмеявшись, добавил Артур.

Гвен аккуратно свернула свою копию списка.

– Спасибо, Колин. Я понимаю, скольких трудов это стоило, и сейчас просмотрю твой список как следует. Как можно внимательнее.

Колин вмиг просиял, улыбнулся Гвен с благодарностью и облегчением.

– Надеюсь, это поможет делу. Если не ошибаюсь, в конечном счете все будет зависеть от тебя.

11

Как только Гвен загрузила чайные чашки в посудомойку, на кухню заглянул Артур.

– Ты что это, убирала за нами? – ахнул он.

– Так мне все равно надо было сюда заглянуть, прежде чем наверх идти, сидеть с мистером Реном.

– Колин и все они обращаются с тобой, как с прислугой! – возмутился Артур, но, заглянув через ее плечо в посудомойку, увидел внутри и свою чашку. – Господи, я сам, будто с прислугой, с тобой обращаюсь!

– Я же теперь на зарплате, – пояснила Гвен.

Как и ее мать. А до нее – ее мать. А до нее – ее мать, а до нее – ее мать...

– Кого собираешься выбрать?

– Не знаю. Откуда же мне знать? Колин только-только подбросил мне домашнее задание на целых двенадцать страниц!

– Может, я чем сумею помочь? Может, найдем подходящее местечко и разберемся с твоим домашним заданием на пару?

– Для начала раздевшись? – уточнила Гвен.

– Тьфу ты, – сконфуженно пробормотал Артур и, отведя взгляд в сторону, рассмеялся.

– Не могу, – призналась Гвен. – До пяти сижу с мистером Реном, а потом еду в Гоган: Тане вечером на работу.

– Мы с тобой еще... вместе? – не глядя на нее, спросил Артур.

Казалось, все ее внутренности сжались от внезапно нахлынувших чувств. Хотелось обнять его, поцеловать, а еще Гвен боялась его, боялась будущего, однако очень хотела прижаться к нему нагим телом, и изо всех сил стиснуть его руку, и подобрать подходящие к случаю, правильные слова, придумать, что бы сказать ему, но в голову, как назло, не приходило ничего стоящего. Влюбленность – такая сложная мешанина чувств... как будто ты разом и пьян, и болен, и счастлив. Да, складывается одно с другим неважнецки, но если уж тебе кто-то небезразличен, как ей небезразличен Артур, все сложения с вычитаниями идут в задницу.

Артур почти полгода писал ей по два письма в месяц. Письма его Гвен держала вместе, вложенными в сборник воскресных кроссвордов, и временами, когда ей становилось особенно одиноко, вынимала, перечитывала снова и снова, хотя от наплыва чувств неизменно щипало в глазах. Все эти письма Артур подписывал: «Люблю». Да, Гвен понимала: это всего лишь формальность, вроде как «С уважением» или «Всего наилучшего», но очень хотела верить, что в приписку «Люблю» вложено нечто большее, что таким образом Артур высказывает то, чего не рискует произнести вслух... ну и ладно. И замечательно. Сама она не осмелилась бы сказать это вслух ни за что.

– Ты там, а я тут, – ответила она, – но мы, если ты об этом – по-прежнему «мы».

– Ошибся я с Оксфордом, – негромко проговорил Артур, – причем обидно-то как... в такое можно вляпаться, только распланировав всю жизнь наперед в двенадцать лет и не желая отклоняться от плана. Собирался показать, как они облажались, отказав отцу в должности. Защитить магистерскую, затем пойти в преподаватели, а затем занять место, которое им следовало предоставить папке, в кресло К. С. Льюиса сесть. Воочию, можно сказать, видел, как все это произойдет. Накачивал себя, заводил... только о тебе-то в двенадцать лет не знал. Словом, брошу я эту возню с диссером.

– Ни в коем случае, – возразила Гвен. – Бросишь – сам же потом пожалеешь.

– У меня целых пять месяцев было, чтоб разобраться, о чем я вправду жалею.

Такого головокружения, такой путаницы в мыслях Гвен не испытывала с той самой ночи, когда словила контактный приход с синей травы Колина, а после они вызвали из Долгой Тьмы этого клятого змея. Она уговаривала Артура не бросать учебу, потому что считала, будто так оно вроде бы правильно, но на самом деле совсем не хотела, чтобы он снова уехал в Англию. Оксфорд? Подумаешь, Оксфорд! В ее воображении все тамошние колледжи воняли, точно дряхлый старик – прелым твидом да кишечными газами.

– Расскажи хоть, о чем у тебя диссер, – попросила она.

– О драконах, – со смехом ответил Артур. – Они же, если приглядеться внимательно, всюду – особенно в Англии. И на деньгах, и на флагах, и на оконных витражах. Вначале я задумался, можно ли сделать так, чтобы Царь Скорбь больше никому не смог причинить зла. Из чистого любопытства. Но после мне вдруг пришло в голову, что подобные знания могут нам пригодиться. Глядишь, отыщу какую-нибудь древнюю книгу, указывающую путь к торчащему из камня мечу...

– Если тебе нужно почитать о драконах, загляни в Бостон перед отъездом обратно в Старую Добрую, – посоветовала Гвен.

– А что там, в Бостоне?

– Дневник Еноха Крейна... в смысле, не наверняка, но возможно, – уточнила Гвен, заметив как Артур переменился в лице. – Есть там одна старая кошелка, Бриджит Флеминг. Барыжит книгами на дому. Голосок – как будто рак легких с бостонским акцентом заговорил.

Огорошенный, Артур вытаращил глаза так, будто Гвен сообщила, что выходит замуж за Колина.

– В этой книге имелось еще кое-что, – неторопливо, будто обдумывая каждое слово, проговорил он.

– Вот именно.

Возможно, Енох Крейн написал в дневнике и о том, как прогнать Царя Скорби восвояси, а может, даже прикончить... но этих мыслей ни Гвен, ни Артур вслух не высказали.

– Ах, твою ж мать, – процедил Артур, – дневника-то у нее наверняка уже нет. Избавилась она от всех этих книг, как только о кражах в Рэкхеме стало известно. Стремно же: вдруг на горячем прихватят?

– А на избавлении от «горячего» попасться не стремно, по-твоему?

Артур зажмурился что было сил, собираясь с мыслями.

– Твою ж мать... у меня ведь даже машины нет!

– У меня есть, – напомнил Колин, остановившись в проеме дверей, распахнувшихся за их спинами.

– Когда едем? – деловито осведомился выглянувший из-за его плеча Ван.

12

Вскоре вся их компания, окутанная выдыхаемым паром, в ожидании сгрудилась на подъездной дорожке, а Колин вывел из каретного сарая громадный вишневый «кадди» и подрулил к ним. Многие годы тому назад один из Ренов прежних, старинных времен держал в этом каретном сарае ландо и моргановских лошадей...^[92] а кто-то из прежних Плебсов, по всей вероятности, следил, чтоб лошадки были как следует вычищены, а оси смазаны.

Все пятеро втиснулись в кабриолет, как сумели. Артур сел впереди, рядом с Колином, а остальные расположились на кремовом кожаном диване позади. Казалось бы, всем им там не поместиться, но тощая, будто мальчишка, Элли устроилась между ног тощего, точно огородное пугало, Вана, а Ван крепко обнял ее за талию.

– Надеюсь, ты на таблетках, – сказал он. – Попадем в выбоину – предохранение не помешает.

Рассевшись, они полным ходом помчались в Бостон. День угасал, солнце прожигало в холодной, суровой синеве неба крохотную бронзовую дыру. Как только «кадди» разогнался до шестидесяти пяти, встречный ветер заревел над брезентовой крышей так громко, что всем пришлось перейти на крик.

– ЖАЛЬ, СТВОЛА У НАС НЕТ! – проорала Донна.

– И СЛАВА БОГУ, ЧТО НЕТ! – крикнул в ответ Артур.

– ДУЛОМ В НОС ТКНУТЬ! – во весь голос возразила Донна. – МЫ ИЗ БИБЛИОТЕЧНОЙ ПОЛИЦИИ, А ТЫ, СУКА, СИДИШЬ ТУТ НА ПРОСРОЧЕННЫХ КНИЖКАХ!

– Зачем нам стволы, когда у нас дракон есть? – нормальным тоном, без крика, заметил Ван.

Слова его расслышали все, однако вой ветра позволил проигнорировать замечание Вана со спокойной душой.

– КАК ЗДОРОВО МЧАТЬСЯ С ДРУЗЬЯМИ НАВСТРЕЧУ ПРИКЛЮЧЕНИЯМ! – едва не сорвавшись на визг, прокричала Элли. – РАСПРАВИМСЯ С ЭТОЙ СТАРУХОЙ – НАДО БУДЕТ ТАКО РАЗЖИТЬСЯ!

«Букинистическая торговля Флеминг» располагалась на узкой односторонней улочке вниз по склону от монумента в честь битвы при Банкер-Хилл^[93]. Огромный «кадди» едва протискивался между припаркованными у обочин машинами. Места для друзей среди них не нашлось: где парковаться, если тут и мотоцикл втиснуть некуда? Мало того, отыскать таунхаус Бриджит Флеминг не удалось тоже: ни тебе маркизы с вывеской букинистического магазина, ни даже названия, выведенного золотом на оконном стекле... Обогнув квартал, Колин вернулся на нужную улочку и, обнаружив, что места для «кадди» не освободилось, объехал всю округу. Наконец он остановил «кадди» на стоянке возле темного, закрытого на ночь Бостонского банка.

Обратно двинулись пешком, сгрудившись в кучу, чтоб хоть немного согреться. Так и шагали, спотыкаясь, шаркая подошвами, словно странное многоголовое существо, бесформенная масса под названием «Артур-Гвен-Донна-Элли-Ван-Колин», плечом к плечу, дыша на ладони. Вскоре они заблудились и, не сумев отыскать нужную улицу, ввалились гурьбой в первую попавшуюся французскую кондитерскую, чтоб отогреться и разузнать дорогу. Народу в кондитерской собралось – не протолкнуться, а натоплено было так, что у Гвен вмиг запотели очки. Заказав кофе с золотистыми слоеными круассанами, друзья столпились вокруг мраморного, по грудь высотой, столика на двоих. Сделать хотя бы шаг, не столкнувшись с кем-нибудь, стоило немалых трудов, зато Гвен сразу поняла, что оказалась среди своих, что вся эта толпа – «местные», такие же, как она. Тугие, в облипку, дешевые джинсы девчонок сверкают стразами на задних карманах, парни в куртках-фланельках и вязаных шапочках обращаются друг к другу: «слышь, чел»...

– И где, спрашивается, искать эту хренову букинистическую торговлю? – прервала ее мысли Донна. – Вон, Элли уже все сиськи отморозила, хотя там отмораживать-то нечего.

– По-моему, я ее видел, когда мы в последний раз проезжали по Кордис-стрит, – откликнулся Колин. – Вот только дома ли эта Флеминг, не знаю. В окнах – ни огонька.

– Так вы «Букинистическую торговлю Флеминг» ищете? – спросил кто-то из-за плеча Гвен.

Обернувшись, Гвен едва не уткнулась носом в хрящеватый кадык какого-то худосочного дурачка на целый фут выше ее ростом, в футболке «Айрон Мэйден» под расстегнутой до середины рубашкой. Пахнущий, будто целая пицца, он жутко сощурился, пытаясь заглянуть в вырез топика Гвен сквозь очки, захватанные жирными пальцами.

– В самую точку, чувачелло, – ответил Ван. – В курсе, где это? Эй, эй, детка, мои глаза здесь, выше! – добавил он, щелкнув пальцами и указав на собственные глаза.

Дурачок нехотя отвел взгляд от груди Гвен.

– Флеминг вас, наверное, на порог не пустит, если вам не назначено.

– Если ты нас туда отведешь, мы тебя до конца дней любить будем! – объявила Элли. – А моя любовь кофе тебя угостит.

– И кто из нас ее любовь? – пробормотал Ван, склонившись к уху сестры.

Дурачок, приняв от Макбрайдов кофе, вывел их наружу, навстречу лютому холоду, и повел вдоль изогнутого кирпичного тротуара в сторону Банкер-Хилл. С собой он тащил бурый бумажный пакет, полный книг в мягких обложках, и тут Гвен вдруг поняла, кто ведет их к дому Бриджит Флеминг.

– Как, ты сказал, тебя звать? Шелдон? – спросила она, хотя представиться провожатый не удосужился.

Долговязый дурачок лениво кивнул, сунул в уголок рта вытряхнутую из пачки «Нэйчурал Лайт» сигарету... и прикурил от ручной газовой горелки, извергшей длинный язык синего пламени.

– Да у него огнемет при себе! – в восторге завопил Ван.

– Ты всегда вот с такими зажигательными устройствами в кармане по улицам ходишь? – полюбопытствовал Колин.

Шелдон пожал плечами. Алый огонек сигареты в уголке его рта закачался, заплясал в полумраке.

– Я в «Рэдиссоне» тарелки мою. Наш шеф по десертам крем-брюле этой штукой делает, а я ее таскаю с собой. Нравится очень. Тебя как звать, малая? – спросил он Гвен.

Гвен назвалась, а затем кивнула на пакет с книжками в его руке:

– Что это у тебя?

– Книжки. Я заболел из-за них, – пояснил Шелдон. – Вот ты знаешь, что в некоторых книжках болезни сидят? Знаешь? Есть такие книжки – от них вред один.

– Уж это точно. По-моему, так и есть, – согласилась Гвен.

– Хотелось бы мне, чтоб это было не так, – добавил Артур, – но если считаешь, что книга может изменить мир к лучшему, от противоположного варианта отмахиваться тоже не стоит. Выходит, бывают на свете и книги, меняющие мир к худшему.

– Та же Гитлерова писанина, – заметил Колин.

– И «Протоколы сионских мудрецов», – кивнув, продолжил Артур.

Ван расправил жидкие рыжеватые пряди усов над уголками рта.

– И о книжках про этого хренова кота Гарфилда не забудьте. Гарфилд – это вообще рак мозга.

– Миссис Флеминг подсадила меня на эти романы, – пожаловался Шелдон, – и теперь должна принять их обратно. Я, чтобы купить их, деньги в долг взял. У мачехи. Только без спросу – то есть, считай, украл. Не верну, отец меня снова в полицию сдаст, а малолетку-то я уже перерос. И вообще, миссис Флеминг не меньше моего виновата: нельзя было эти книги мне продавать! Знала же, что у меня эти... навязчивые состояния! Знала и воспользовалась! А эти треклятые книги – они мне в голову кое-какие мысли нехорошие вложили, и... ага, вот тут. Пришли.

Пришли они к роскошному особняку из темно-коричневого песчаника, с монументальной черной дверью под каменной аркой, венчавшей лесенку из трех гранитных ступеней. Однако Шелдон, миновав парадную дверь, указал друзьям на лестничный пролет, ведущий от тротуара вниз. Внизу обнаружилась вторая дверь, узкая, словно крышка гроба. Заметив, что сам Шелдон, пропустив друзей вперед, остался на тротуаре, Гвен обернулась, смерила его вопросительным взглядом.

– Вы лучше впереди меня встаньте, – пояснил Шелдон. – На меня у нее зуб: я ж деньги вернуть хочу, а она – жадная, дешевая... эта... в рифму со щукой. В прошлый раз пробовал с ней договориться, так она мне ногу чуть не сломала.

Возможности спросить, каким образом торговка книгами чуть не сломала ему ногу, Гвен не представилось. Колин постучал в дверь кованым, почерневшим от времени железным кольцом в форме совы, и изнутри донесся бронхиальный кашель.

– Чего вам?

Голос оказался знакомым – тем самым, из автоответчика.

– «Букинистическая торговля Флеминг» – это здесь? – спросил Колин.

Дверь даже не дрогнула.

– Закрыто! Звоните и записывайтесь на прием!

– «Федэ́кс», доставка, мне только подпись нужна. Посылку из Лондона, с Чаринг-Кросс-роуд, ждете?

– Из Ло... Какого дьявола? Кому понадобилось такие деньжищи на пересылку тратить, когда я в апреле сама там, на книжной ярмарке, буду? Вы что ж...

Дверь, взятая на цепочку, приотворилась, и Колин с широкой улыбкой вогнал в щель ботинок, не позволив хозяйке захлопнуть дверь.

– Убери ногу, а то полицию вызову, – пригрозила невысокая женщина со строгой черной челкой.

Заглянув через ее голову внутрь, Гвен разглядела крохотную прихожую, пучок тростей, торчащих из латунной гильзы реактивной противотанковой гранаты. Возле гильзы стоял мраморный журнальный столик с адресным справочником и книгой вроде гостиничного регистрационного журнала поверх неопрятной кучи почтовых конвертов.

– Разумеется, разумеется, звоните в полицию. Пусть приезжают, побеседуем о Джейн Найсуондер все вместе.

С ответом Флеминг замешкалась чуть дольше, чем следовало.

– Не знаю я никакой Джейн Найсуондер!

– Нам просто нужно получить кое-что обратно, – негромко проговорил Колин.

– Ты, Коджак^[94] недоделанный, убери ногу, а то полжизни хромать будешь!

– Отдайте то, за чем мы пришли, леди, – вмешалась Донна. – По-хорошему просим. А можем и по-плохому. Не верите – у Джейн спросите.

– Откуда мне знать, что вам нужно?! – взвизгнула Флеминг.

– Дневник Крейна, – подал голос Артур. – Вам эта книга не принесет ничего, кроме множества бед. Оно вам надо?

– Мне скрывать нечего. Я копов не боюсь.

– Речь о беде гораздо хуже копов, – объяснил Артур. – Речь о нас. Если книги у вас уже нет, значит, вы ее продали. Кому?

Ровное, едва ли не циничное спокойствие в его голосе оказалось для Гвен в новинку. Сейчас рядом с нею стоял совсем другой Артур, Артур, точно знающий, на что он способен, как далеко может зайти, и примирившийся с этим. Испуганная, Флеминг слегка, на полшага, подалась назад, так что ей поневоле пришлось опереться ладонью о журнальный столик с грудой конвертов и парой гроссбухов.

– Я понятия, сука, не имею, о чем... я никогда, никогда... o’кей, o’кей, погоди. Погоди, – забормотала Флеминг. – Была у меня в прошлом году одна, мать ее, мымра откуда-то из-под Портленда, книги кое-какие хотела всучить. Ага, теперь вспомнила. Из дедовой библиотеки, говорит... как будто росла в семействе, где хоть кто-нибудь, сука, книги читал... а я с краденым не связываюсь и сразу сказала ей, куда она, сука, свои книжки может засунуть!

– Она, когда врет, сразу видно, – пробормотал Шелдон. – Если словом на букву «с» разбрасывается почем зря, так и знайте: врет.

Говорил он вполголоса, однако Флеминг, услышав его, вытаращила глаза, устремила взгляд вверх, за спины друзей.

– Ах, это ты?! Опять ты, дрочила мелкий?! Как я сразу не догадалась? Не возьму я обратно эти первые издания Джона Нормана^[95], и не мечтай! Ты ж его книжки о Горе обкончал сплошь! Кому я их такие, со склеившимися страницами, перепродам? Ну, все, Шелдон! Предупреждала я, что, если еще раз заявишься, матери твоей позвоню? Предупреждала?

Колин, отвернувшись от нее, взглянул вверх, и Флеминг не замедлила воспользоваться случаем. Схватив трость со стальным наконечником, она ткнула ею Колина что было сил. В глаз не попала – удар угодил в скулу. Едва Колин запрокинул голову, наконечник трости глухо впечатался в его ступню. Вскрикнув, Колин качнулся назад, рухнул на Донну, а дверь звучно захлопнулась.

– Вот счас я ТОЧНО копов вызову, говнюки мелкие! – заорала Флеминг изнутри. – Вот прямо счас! Думаете, не стану?!

Колин, прижав ладонь к пострадавшей скуле, неловко запрыгал на левой ноге, и Донна подхватила его под локоть, удержав от падения.

– Валить надо, – сказал Ван. – Мало ли, вдруг и правда кого-нибудь вызовет, а у меня с собой есть.

– Что?! – зарычала Донна.

Ван виновато пожал плечами:

– Ну, ясное дело, не полный карман черного. Просто грибы, но не в канаву же их выкидывать: пятьдесят долларов унция как-никак.

– А мне, возможно, неотложная помощь нужна, – добавил Колин. – Маловероятно, конечно, но вдруг нога сломана.

Тем временем Артур уже поднимался наверх, к Гвен.

– Да и делать здесь все равно больше нечего, – подытожил он. – Дневника у нее нет. Уже нет.

– Убедиться в этом мы не смогли, – заметила Гвен.

– Не смогли. Но когда я спросил, кому он продан, она невольно к гроссбуху своему потянулась. Полагаю, дневник упущен, но у нее записано, к кому он ушел... хотя как его добывать, я себе даже не представляю.

Следом за Артуром наверх двинулись остальные, но Шелдон, протискиваясь между ними, устремился навстречу, к нелепо узкой двери. Прихрамывавшего Колина поддерживали под руки Донна с Элли.

Улавливать подоплеку на вид пустяковых замечаний и жестов умел не только Артур. Отозвавшись на стук, Флеминг удивилась посылке из Соединенного Королевства: зачем, если она всего через пару месяцев приедет в Лондон сама? То есть за границу она отправится почти в то же самое время, когда Царь Скорбь запишет на свой счет очередную жертву. Уедет, а дом оставит пустым... Однако эту мысль Гвен предпочла сохранить при себе и принялась вспоминать, кто из гоганских знакомых мог бы помочь ей влезть внутрь через окно. Список оказался на удивление длинным.

Шелдон, едва не споткнувшись, скатился вниз и начал колотить в дверь:

– Миссис Флеминг! Миссис Флеминг! Вы должны забрать их обратно! Я ж по-хорошему прошу! Вежливо! Пожалуйста! Ну, пожалуйста-препожалуйста!

Не получив ответа, он принялся биться о дверь головой. Встревожившись за него, Гвен задержалась на верхней ступеньке и оглянулась. Шелдон, запрокинув голову, с маху боднул дверь лбом – раз, еще раз, еще, и вдруг захохотал во весь голос:

– Пожалуйста-препожалуйста, и мозги сверху! Пожалуйста-препожалуйста, и дверь эта клятая вся в мозгах! Пожалуйста-препожалуйста, пожалуйста-препожалуйста, пожалуйста-препожалуйста! – затянул он, на каждом «пожалуйста» колотя лбом в дверь.

Флеминг из-за двери заорала, что полиция уже едет, и это вполне могло оказаться правдой.

Шелдон, на время умолкнув, обернулся, бросил взгляд вверх и дико осклабился. Из раны посреди его лба струилась кровь, на зубах тоже краснели капельки крови.

– Реально плохие мысли из башки выколачиваю, – объяснил он Гвен. – Как думаешь, получится наконец, если еще постучать?

Артур, схватив Гвен за руку, поволок ее прочь, вдоль улицы, в студеную темень. Хохот Шелдона, бьющегося головой о дверь Флеминг, провожал их до самого конца квартала.

13

Луэллин полюбил посасывать, будто леденцы, небольшие кусочки льда. Лед унимал боль в изъеденных стоматитом деснах, а струйки холодной воды, сочащейся в горло, худо-бедно облегчали жар. Все это Гвен понимала без объяснений. Когда Луэллин отказывался от ужина, жидкой питательной смеси, она кормила старика с ложки льдом, по паре хрустких ледышек зараз. Питательная смесь доставалась Колину, потягивавшему питье, сидя в изножье кровати перед экраном телевизора, единственного источника света в темноте спальни. На экране Джереми Бретт в цилиндре, при трости, выслеживал очередного злодея на залитых солнцем улицах никогда не существовавшего Лондона. Луэллин разглядеть изображения больше не мог, но прекрасно слышал и стук каретных колес по булыжной мостовой, и лаконичные, исключительно точные замечания Бретта. Как же они походили один на другого... казалось, Луэллин и есть величайший из сыщиков, обессилевший, одряхлевший под занавес Шерлок Холмс.

– Ледяная вода, – заговорил Луэллин, – нередко нам помогала. В Сайгоне. Купания... штука действенная. Только не с объектами, нет. Ни в коем случае не с объектами. Лучше всего, если у объекта имелась жена. Или дети. А в комнате для допросов мы устроили нечто вроде театра: окно с красным бархатным занавесом, подвязанным золоченым шнуром... Раньше там помещалось французское кабаре. Некогда люди могли, заплатив, войти в эту комнату и полюбоваться приватными танцами. При нас помещение использовалось практически для тех же целей, только за раздвигавшимся занавесом обнаруживалась супруга объекта. Или дочь. Или сын. Всякий раз обнаженные: ведь сцена предназначена для наготы. Посередине большущая стальная лохань, полная ледяной воды. Один из нас окунал их в лохань головой, по плечи, удерживал под водой, а руки им предварительно за спиной связывали. Увидев родную дочь обнаженной, визжащей, чудом не захлебнувшейся, объект больше не лжет. Бывало, я задавал вопросы; бывало, удерживал рыбку... Любовь ломает даже лучших из нас. В этом вся суть моей книги о ведении допросов, изучаемой и используемой полевой агентурой по сей день.

Гвен предложила ему ложечку льда.

– Вам бы отдохнуть, – сказала она.

– Знаешь, Колин, как я хочу умереть?

– Расскажи, – попросил Колин, не отводя взгляда от телевизора.

– Хочу утонуть в ледяной воде со связанными за спиной руками, и чтоб какой-нибудь человек силой удерживал мою голову в ванне.

– Ты вправду хочешь такой смерти или прелюдию новую выдумал? – уточнил Колин.

Старик рассмеялся. Вскоре его смех перешел в кашель, сотрясающий все тело, на губах заалели брызги крови, в бронхах захрипело. Надев резиновые перчатки, Гвен промокнула кровь и слюну салфеткой, а закончив дело, замерла, призадумалась с испачканной салфеткой в руке. Всего-то несколько капель крови... однако в этих крохотных капельках сконцентрирована сама смерть!

Утихнув, Луэллин отыскал ощупью в темноте руку Гвен. Иссохшие, костлявые пальцы старика напоминали когтистую лапу, ухватившую ее за ногу из-под подвальной лестницы.

– Моя кровь полна опаснейшей, смертоносной отравы, и тем не менее ты вытерла ее, не дрогнув, – зашептал он. – Хорошая ты девочка, Гвен... такая храбрая... и близость смерти тебе нипочем. Ты просто-таки рождена для того, чтоб провожать людей до последней двери и отворять ее перед ними, уж я-то знаю. Сам родился таким же.

14

Когда Луэллин наконец уснул, Гвен оставила его с Колином, отворила дверь в темноту и крадучись вышла в галерею над вестибюлем. Не успели ее глаза привыкнуть к темноте, рука Артура стиснула ее ладонь, и сердце Гвен застучало как бешеное. Другой рукой отыскав пояс ее спортивных штанов, Артур потянул Гвен к себе. В черной водолазке и джинсах цвета золы он казался ожившей тенью, призраком, выступившим из сумрака ей навстречу.

Затевать разговоров они не стали – тем более что от гостевой спальни их отделяла всего пара шагов, и даже после, можно сказать, не обменялись ни словом.

15

Усаживаясь за руль, Гвен усомнилась, заведется ли двигатель. Вечер выдался настолько холодным, что изморозь, внахлест покрывшая лобовое стекло тысячей ледяных перышек, не позволяла разглядеть ничего. Не «Хонда Цивик», а просто-таки пещера в сплошной глыбе льда! От холода Гвен здорово трясло, хотя, возможно, виноват в этом был не мороз, а высокая чувствительность. Казалось, все тело до сих пор звенит, как колокол после удара.

Нагнувшись, она вставила ключ в замок зажигания, провернула – двигатель, негромко, нежно заржав, пробудился к жизни, – откинулась на спинку кресла... и тут когтистая лапа, протянутая сзади, сомкнулась на ее правом плече. Другая, выскользнув из темноты позади, стиснула левое, прижимая Гвен к креслу.

Гвен бросила взгляд в зеркало заднего вида.

Нет, ничего...

– Я голоден, – заговорил Царь Скорбь. – Насколько я могу судить, этот презренный клочок американских штатов специализируется ровно на двух культурах – картошке и жирных маленьких Плебсах. А чипсов я, душечка, не ем. Слежу за талией. Там, знаешь ли, есть за чем следить. Тридцать восемь футов в обхвате. Двенадцать тонн веса, и каждая – просто прелесть.

– Ты ведь не съел Джейн Найсуондер. Насытился вовсе не ею.

Мочку уха Гвен защекотал, трепеща в воздухе, холодный, шершавый язык.

– Вернее, не ее плотью, – уточнил дракон. – Отужинал я ее предсмертными муками. Вся эта безысходность, весь этот ужас, растворившись в ее крови, сделали ее слаще сладчайшего «Рислинга», и как же я мог устоять? Дай лишь попробовать – поневоле выпью все до последней капельки. Все это нужно мне, как Доновану нужна выпивка, а Артуру – ты. У меня есть, есть пристрастия, и тебе придется удовлетворить их. У тебя есть список имен, составленный Колином Реном. Выбери же кого-нибудь из меню.

– А объясни-ка вот что. Ну, скажем, выберу я для тебя кого-нибудь. Обязательно ли его травить? Запугивать? Мучить жестокими шутками?

– К сладкому мясцу полагаются кислые соусы, – промурлыкал змей. – Ибо что, как не маринад, придает ему вкус?

– А что, если мне не хочется, чтоб ты мучил их перед смертью?

– А что, если обреченный на вечные муки в преисподней захочет холодной водички? – со смехом парировал Царь Скорбь.

– Сыграем в загадки, – решила Гвен. – На такую вот милость.

– О-о, – едва ли не со вздохом протянул дракон. – Да, добрая игра в загадки мне по сердцу. И ты рискнешь состязаться со мной... только ради того, чтоб я не терзал избранных, прежде чем погубить их?

– Нет, я попрошу еще кое о чем. Расскажи мне про царя Ирода.

– По его просьбе я истреблял младенцев.

– Как я слышала, единственного, который ему требовался, ты упустил.

– Я забрал тех, что требовались мне, и для меня этого вполне довольно. А в итоге забрал и самого Ирода. Он умер, выпив мои слезы из золотого кубка. Хотя такой милости не заслуживал.

– Сильно мучился?

– Нисколько. Напротив, умер счастливым, чувствуя, будто охвачен жаром, уносящим его из жизни на огненных крыльях. А многомесячные страдания, выпавшие на его долю, пережил до того, как выпил из моего кубка. Подхватив от шлюхи заразную хворь, отчего уд его почернел, а мочился он кровью.

– А ты вроде как даровал ему легкую смерть, – подытожила Гвен. – С чего бы это?

– Он расплатился со мною великолепной головоломкой. Быть может, тебе больно оттого, что такому злодею представилась возможность выбрать смерть самому? Однако ж его загадка оказалась лучшей на свете: отчего добрейшие из нас умирают распятыми на кресте, в то время как жесточайшие живут столь долго, что им надоедают собственные гаремы?

– Ну, а игра в загадки? Как это выглядит?

– Я загадываю тебе загадку, а ты, ответив правильно, получаешь по заслугам.

– А чего ты потребуешь, если я не сумею ответить?

– В таком случае ты скажешь Артуру, что не любишь его и никогда не любила. И навсегда прекратишь спать с ним – всему этому между вами конец. Обманешь – расплатишься жизнью... и своей, и его. Да, поцелуй Прекрасного Принца пробудил Спящую Красавицу к жизни, но твой поцелуй, Гвендолен, обречет твоего возлюбленного на смерть.

Пораженная, Гвен замерла. Казалось, ее живот в самом чувствительном месте, под ложечкой, отвердел, словно камень. Она ожидала какой-нибудь чудовищной жестокости – что змей захочет изуродовать до неузнаваемости ее лицо, изувечить ее, нанести вред родителям... но каких-либо игр с простейшими крохами радости, оставшимися у нее, с непринужденной любовью Артура, его объятиями, его головой на ее плече, не могла даже вообразить. Особенно сейчас, спустя каких-то пятнадцать минут после нежных поцелуев Артура, спустя каких-то пятнадцать минут после его разгоряченного нагого тела...

– Чушь какая-то, – сказала она.

Царь Скорбь вновь рассмеялся. Казалось, дымок, заклубившийся над передними сиденьями, явственно пахнет ладаном.

– Он сразу поймет, что тут дело нечисто, – пояснила Гвен. – С чего бы мне вдруг объявлять: я, мол, тебя не люблю?

– С того, что он трахнул Тану Найсуондер против ее воли. Трахнул, поскольку мог. Поскольку старшая сестра велела ей слегка подсластить Артуру жизнь, чтоб он уж точно не сорвался с крючка.

– Так это неправда.

– Спроси у него самого.

– Не стал бы он так поступать.

– Однако же поступил. Чувствуя, что их семейка перед ним виновата, желая поквитаться, а Тану считая всего-навсего одной из «местного быдла». Надеюсь, ты не льстишь себе, не думаешь, что о тебе он хоть сколько-нибудь лучшего мнения? – Хмыкнув, Царь Скорбь позади заерзал, и «Хонда» качнулась на пружинах подвески. – М-да... возможно, я уже выиграл свой приз! Но нет, какое же в этом веселье? Нужно сыграть!

Гвен обмерла. Казалось, ее спустили кубарем с лестницы, и вот она, оглушенная, сидит внизу, не в силах даже пошевелиться, только гадая, не сломала ли что-нибудь. Можно ли простить подобное? Нет, после, после – сейчас не до этого!

– Без спешки обдумать ответ разрешается? – спросила она, хотя язык ее будто онемел или налился свинцом.

– Конечно. Думай, пока с неба не упадет звезда. Этого довольно.

– Пока с неба не упадет звезда? Так ведь ее можно дожидаться часами.

– А может, она упадет уже через пару минут, – возразил Царь Скорбь и ненадолго задумался. – Что ж, Гвен, вправду ли тебе хочется посостязаться со мной? Играем?

– Мне нужно... мне нужно еще немного...

– Нет. Играем сейчас же или не играем вообще. Беседовать с тобой таким образом, не вполне перейдя к вам из Долгой Тьмы, спору нет, приятно, однако весьма утомительно. Сейчас или никогда.

Гвен устремила взгляд на лобовое стекло, серебристое, точно лист матового хрома. Обогреватель стекла ревел, растапливая изморозь понизу, двумя полукружьями. Звезды – там, за окном, и как знать, скоро ли одна из них упадет?

– Ну, если так, ладно. Давай послушаем твою загадку.

– Хочу – лопочу, хочу – замолчу, от горького сладкое вмиг отличу, – ликующе затараторил змей, – и терпеть не могу, когда меня держат, хоть и любил материнскую грудь.

Гвен озадаченно уставилась в темноту ночи. В голове воцарилась ужасающая пустота. Изморозь на лобовом стекле наконец-то растаяла, однако далекие, тусклые звезды только сбивали с толку.

Ответ Гвен выкрикнула наудачу, как только одна из них упала с неба, словно слеза:

– Малыш! Карапуз лет двух-трех!

– Не угадала, – насмешливо откликнулся змей. – Это твой язычок, душечка. Согласись, его куда лучше было бы придержать за зубами! Несдержанность на язык только что стоила тебе любви Артура. Скорее бы полюбоваться его лицом! Я ведь увижу его, непременно увижу. Я часто вижу вас, всех шестерых, будто сквозь этакое мутное стекло... но с приближением Пасхи все явственнее.

Обмякнув, Гвен наклонилась вперед, уперлась лбом в баранку руля. Тупое, тупое, тупое «местное быдло»! Тело заныло, будто от удара в грудь. Еще немного, и змей отнимет у нее лучшее, самое лучшее в жизни, а она не выиграет ничего!

– Постой, – сказала она. – Я-то тебе загадку еще не загадывала, а как же без этого?

– Для начала нужно оговорить условия. Артура я тебе не верну. Это, радость моя, даже не обсуждается. Но если ты сумеешь поставить меня в тупик, если я не смогу дать ответ, прежде чем с неба упадет следующая звезда, ты получишь то, о чем просила вначале, – легкую смерть для избранной жертвы.

– А что, если я не сумею...

– Затащишь в постель Колина Рена и напишешь Артуру, как с ним замечательно, – разразившись кудахчущим смехом, ответил Царь Скорбь.

– Нет, – прошептала Гвен, едва шевеля растрескавшимися губами.

– Что ж, как угодно. Полагаю, на сегодня с делами покончено, и в скором времени жду известий, кто станет моей добычей на эту...

– Ладно, – горячо выпалила Гвен.

Дыхание рвалось из груди буйными шквалами ветра. Казалось, Гвен все еще катится кубарем с той самой лестницы. «А Тану считая всего-навсего одной из “местного быдла”»... «Скажешь Артуру, что не любишь его и никогда не любила»... Ступенька, еще ступенька, и как знать, что ожидает ее внизу?

Гвен судорожно, прерывисто перевела дух.

– Что такое у меня в кар...

– Нет, нет, это же не загадка, это вопрос. Вдобавок ты что же, совсем меня не слушаешь? Вы все у меня на виду. В одном из передних карманов комбинезона у тебя пара никелей^[96], а в другом – соска-пустышка. И я прекрасно видел, как ты рассовывала все это по карманам, сама не зная, что творят твои руки. Попробуй еще разок, Гвен. Постарайся как следует. Как я порадуюсь, если тебе удастся обвести меня вокруг пальца! Не веришь? А зря, зря!

Эх, приготовиться бы заранее! Ну что, что помешало ей приготовиться? С чего ей вообще пришло в голову, будто она сможет выиграть? Тут надо было учиться, учиться на манер Артура. Не вылезая из библиотеки колледжа Рэкхема, пока не прочтет все книги о загадках, какие там только отыщутся, и древние, и современные. Хотя даже это, возможно, не помогло бы ничуть. Царь Скорбь наверняка слышал тысячу тысяч загадок, наверняка знал все стоящее, всю классику назубок.

– Я жду, Гвен, – поторопил ее змей.

– Чем секс в каноэ похож на «Бад Легкое»? – без раздумий выпалила она.

Оба надолго умолкли. Тишину нарушал только рокот двигателя на холостых оборотах.

– Чем секс в каноэ похож на...

Осекшись, Царь Скорбь умолк снова.

– Это вправду загадка, Гвен Плебс? – в конце концов спросил он.

– А вот такие вопросы задают, когда не знают ответа, – отрезала Гвен.

В темном салоне «Хонды» вновь воцарилось молчание. Гвен подняла взгляд к звездам. Бешеный стук ее сердца явственно чувствовался даже в затылке.

16

За два дня до отлета Артура назад, в Лондон, Гвен разбирала елку у Колина, в библиотеке, а Артур пришел туда же из кухни с двумя чашками чая. Взглянув на него, Гвен поспешила отвести взгляд в сторону. В вафельной кенгурушке и «плотничьих» джинсах Артур выглядел просто прекрасно – громадным, слегка сутулым, вроде медведя. При виде его у Гвен все сжалось внутри, и сохранить равнодушие на лице, справиться со слезами, внезапно навернувшимися на глаза, стоило ей немалых усилий.

– Помочь тебе с избавлением от тела? – спросил он.

– Кто ж тебе не дает, – ответила Гвен.

Ответ прозвучал неестественно, неуклюже, но Артур этого словно бы не заметил и подал ей чашку замечательного, горячего, крепкого чая. Как просто оказалось с первым же глотком вообразить, будто Гвен провела с ним весь день, греясь в его ненавязчивом, спокойном внимании! Утро в пижамах, оладьи к завтраку, секс на диване, безделье перед телевизором... но нет, ничего подобного им не видать. Ни сегодня, ни завтра – вообще.

Послав Артура за куртками, Гвен распахнула французские окна. Бугристый, растрескавшийся лед небольшой бухты сверкал на солнце, ветер нес с обнаженного отливом берега острый запах гниющих водорослей. Некоторые этого запаха терпеть не могли, но Гвен он нравился не меньше, чем соленый аромат омытого волнами камня и студеной морской воды.

– Вниз, к самому берегу, понесем? – спросил Артур.

Ответ будто застрял у Гвен в горле. Сглотнув, она предприняла вторую попытку, и на этот раз собственный голос показался ей почти нормальным:

– Как в прошлом году. Только жечь ее вам, ребята, придется без меня. Тана работает, а мне за ребенком смотреть.

Конечно, тут она соврала, но, обдумывая предстоящее, поняла, что не сможет провести этот вечер здесь, с остальными, делая вид, будто все замечательно, притворяясь, будто она вовсе не убита горем, не скована по рукам и ногам болью в сердце.

За порогом их встретил свежий морозный воздух и слепящий солнечный свет, отраженный снегом. Громадная ель весила не так уж много – труднее всего оказалось тащить ее по сугробам без малого фут в глубину, покрытым корочкой наста, но ниже мягким, как пудра.

– Еще сорок восемь часов, и я улечу, – сообщил Артур, как будто Гвен об этом даже не подозревала. – Надо придумать что-нибудь на завтрашний вечер. Знаешь, – не слишком уверенно добавил он, – Колин предлагает одолжить его «кадди». Заглянем куда-нибудь, поужинаем... может, в Портленд прокатимся.

Все это означало возможность провести ночь вдвоем, причем не у кого-то под носом. То есть Артуру в кои-то веки не придется вести ее обратно в Терновники, а Гвен – тайком впускать его к себе в дом.

Что ж, придется кончать дело, испить до дна собственный кубок драконьих слез сегодня, не мешкая.

– А чего б тебе просто пиццу из «Заткнись и Жри» нам не заказать? – ответила Гвен. – Если Тана на смене, глядишь, и халява обломится. Она же тебе подбрасывала кое-что, верно? Пиццу задаром, когда приходило время забирать книги? И не только пиццу, так, Артур?

Артур не ответил ни слова. Лицо его сохраняло мягчайшее, спокойное выражение, ни дать ни взять – профессор, оглядывающий студентов, трудящихся над контрольной. Похрустывая снегом, оба по-прежнему шли к берегу, волоча меж собой труп рождественской ели.

«Соврать собирается», – со злостью подумала Гвен.

Пройдя еще около сотни ярдов, они уложили ель у края растрескавшейся прибрежной скалы. Это местечко подходило для сожжения чего-либо дотла не хуже любого другого. Впереди простиралась, тянулась вдаль на целую милю скованная льдом бухта. Громадные, изборожденные ломаными трещинами льдины наползали одна на другую, вздымались вверх причудливо иззубренными гребнями; за границами плавучих льдов синели морские волны.

– Я так и думал, что Тана рано или поздно расскажет тебе обо всем.

– Думал? Или боялся?

Артур, повернувшись к морю, устремил взгляд в восточные воды.

– Жаль, сделанного не воротишь, – с тем же спокойствием, что отражалось на его лице, заговорил он. – Зол я был очень... зол и напуган.

– Да уж. Мне тоже жаль, что сделанного не воротишь. Сестра торговала ее телом. Подкладывала под барыг, промышлявших наркотиками. Под тех, кому денег должна. И под тебя.

Тут Артур слегка дрогнул, поежился, но возражать не стал.

– Жаль, что так вышло, – не глядя на Гвен, повторил он.

– Мне тоже.

Как ей хотелось коснуться Артура, повернуть его лицом к себе, прижать носом к плечу! Каковы на вкус драконьи слезы, она не знала, зато прекрасно помнила вкус собственных и поспешила смахнуть их с одной щеки и с другой.

– Я понимаю, Артур. Понимаю, отчего ты так поступил. И дорог ты мне чересчур, чтобы держать тебя за виноватого. Только я не твоя девчонка и никогда не стану твоей девчонкой. Подругой – да, но не любовницей. И половины кроссворда тебе оставлять больше не буду. И то, что у нас почти получилось, так и останется... «почти».

– Я люблю тебя, – сказал Артур.

– Знаю. Но я тебя не люблю.

Вот оно. Сделано.

Наверное, сделано.

Артур нахмурился:

– Нечисто тут что-то, Гвен... да какое там «что-то» – вообще все! Совершенно на тебя не похоже!

Внезапно повернувшись к ней, Артур взглянул ей в глаза, да так испытующе, что Гвен едва не вздрогнула от испуга.

– А что? – огрызнулась она. – Думал, я совсем тряпка? Или что мне плевать – Тана ведь быдло, да?

– Нет, вовсе не быдло. И ты, уверен, прекрасно знаешь, что я так не думаю. Я вот что хотел... – Умолкнув, Артур задумался, но лишь покачал головой: – А-а, сам не знаю, что имею в виду. Просто... ну, не по-твоему это все!

– Наверное, и я тем же ответить могу. Трахать девчонку, которая не может отказать, – тоже совсем не по-твоему.

Артур согласно кивнул. Порыв ветра, налетевшего с моря, поднял в воздух снежные столбы, да тут же и уронил их наземь.

– O’кей, – вздохнул Артур. – Понятно, Гвен. Сам я к тебе чувствую что чувствую, тут ничего не поделаешь, но и тебя понимаю прекрасно. Не стоило мне пользоваться беспомощностью Таны. Скверно это. Я и самой ей скажу то же самое. Она нуждается в этом еще сильнее, чем ты. Завтра, перед отъездом домой, обязательно поговорю с ней.

«Домой»... Прежде он никогда не называл Соединенное Королевство домом, и в этот миг Гвен поняла: завершив образование, обратно Артур не вернется. Останется там, будет искать место в жизни за океаном. Возможно, Артур еще не осознал этого сам... однако прощался он не только с ней, но и со всей Америкой. Мысль эта удручала и в то же время вселяла кое-какие надежды. Быть может, несколько тысяч миль океана, разделив их, хоть немного облегчат ее жизнь в ближайшие несколько месяцев... то есть в ближайшие несколько лет.

– Не утруждайся, – сказала Гвен вслух. – Тана не хочет с тобой разговаривать.

Ну, не смешно ли? Ожидала вранья от Артура, однако только и делает, что врет да выкручивается сама... а куда денешься? Разговаривать с Таной Артуру никак нельзя: Тана ведь скажет, что ни о чем ей не рассказывала, и тогда Артур, естественно, начнет гадать, от кого еще Гвен могла обо всем узнать.

– Ладно, – кивнув, согласился он, – наверное, тебе виднее.

– Вот именно.

Сунув руки в карманы, Артур направил взгляд в сторону пары чаек, дерущихся на льду из-за останков замерзшей рыбы. Наверное, ему хотелось побыть одному: Гвен тоже не помешало бы побыть одной, выплакаться как следует и чтоб никто не лез в душу.

С этими мыслями Гвен направилась к дому, но тут Артур окликнул ее.

– Решила уже, кого ему скормишь? Кого отдашь Царю Скорби? – спросил он.

– Да, – ответила Гвен. – И долго думать не пришлось.

Артур заулыбался.

– Если это я, дай знать заранее, а? В следующем триместре надо мной целых шесть курсов висит... не хотелось бы делать столько домашней работы зря.

17

В начале весны дела пошли хуже, и Луэллину пришлось провести три недели в медцентре Восточного Мэна. Однако после того, как врачи отменили прием одного из прописанных прежде лекарств, дополнив список двумя другими, Луэллин заметно оправился, и к концу марта его, похудевшего до ста восьми фунтов, лишившегося большей части зубов, перевезли домой. Родился он первого апреля (и по этому поводу очень любил острить, называя себя первоапрельской шуткой над всем белым светом), и Колин не пожалел денег, чтоб раздобыть для него достойный подарок. После торта Луэллин обнаружил в преподнесенном Колином свертке бутылку брюта «Goutamericain»^[97] 1912 года, того самого шампанского, из меню на борту «Титаника».

– По-моему, штука вполне подходящая, – объяснил Колин, – ведь в двенадцатом пошел ко дну не только «Титаник». Не в том ли самом году ты открыл для себя Йельский хоровой клуб?

– Ну да! А у кого они, по-твоему, под конец все поголовно фальцетом запели? – фыркнув со смеху, вскричал Луэллин (родившийся только в двадцать четвертом, но это мелочи). – Лучше их пение не звучало ни до, ни после!

Впрочем, пробовать шампанское они не стали: ведь Луэллину нельзя. Бутылка отправилась в Кунсткамеру, заняв место между видеокассетой с документальными съемками исследований красной комнаты в амитвилльском доме с демонами^[98] и зубом мегалодона.

Однако, когда Гвен две недели спустя выкатила кресло с Луэллином во дворик, вымощенный камнем, их поджидал не только теплый, едва ли не влажный воздух, напоенный ароматами моря пополам с сосновой смолой, но и виски. Стоило Гвен прикрыть глаза, запахи хвои живо напомнили ей минувшее Рождество, заснеженный двор, Артура, вместе с нею волокшего к берегу ель, и ее сердце застучало в груди куда быстрее обычного.

Бутылки со скотчем Луэллин не разглядел и не понял, что для него приготовлено. Зрение он к тому времени потерял окончательно. Был час прилива; с моря доносился мягкий, ободряющий рокот волн, разбивавшихся о камни и с удовлетворенным шипением откатывавшихся назад. Колени старика Гвен загодя накрыла пледом: уж очень легко он подхватывал простуду, пусть даже погода – хоть в футболке ходи. Подкатив кресло к металлическому столику, Гвен заблокировала колеса, присела рядом и осторожно открыла деревянный ящичек-хьюмидор, пристроенный рядом с графином резного хрусталя.

Челюсть Луэллина отвисла книзу, в темном провале рта белели скудные остатки зубов. Донельзя отощавший, вряд ли понимающий, где находится, он здорово напоминал фото людей, освобожденных из концлагерей под конец войны. Сам Луэллин в Европе не был и их спасением не занимался, но как военнослужащий, помимо исполнения прочих обязанностей, помогал беженцам с розыском и переселением пропавших родственников в рамках программы послевоенного восстановления. Папки с его учетными данными аккуратно хранились в библиотеке, и Гвен ознакомилась с ними около месяца тому назад. Читала, перемежая чтением рукописи того самого неопубликованного романа, пожелтевшей, иссохшей, обтрепавшейся по краям. Как выяснилось, на службу Луэллин поступил всего за два месяца до Хиросимы – вот тебе и рассказы насчет зарезанных итальянских мальчишек...

– Подозреваю, ты твердо намерена испортить мне сей во всех отношениях превосходный денек принудительным приемом лекарств, – заговорил старик.

– Я взяла только то, что прописано доктором, – откликнулась Гвен. – Хотите начать с пары кусочков льда?

– Да, будь любезна. Вчера потерял еще один зуб, и во рту теперь... ох! Лунка сохнет, ноет – просто беда. Жаль, не додумался я сберечь все зубы, выпавшие за последние полгода! Из них вышло бы замечательное дикарское ожерелье. Для тебя, представляешь? Трофей, взятый с измученной жертвы!

Гвен осторожно плеснула скотча в бокал, полный дробленого льда, и подала старику.

– Сами управитесь?

– Наверное, да, – ответил Луэллин.

Поднесши бокал к губам, он замер, повертел его, приподнял лохматую бровь, потянул носом, вдыхая аромат скотча. На тонких губах старика заиграла слабая озорная улыбка.

– Виски, – пробормотал он. – Нет, точно виски! «Глен Гири», семьдесят восьмой год. О, этот запах! Аромат горелого мха пополам с грехом! Что это за садистские выходки, мисс Плебс? Вот уж не думал, что ты склонна к жестоким розыгрышам!

– Колин говорит, это ваш любимый.

– Ну да, разве нет? – донесся сзади, из темноты библиотеки за распахнутыми дверьми, голос Колина. – Это ведь лучший из скотчей?

Луэллин склонил голову набок. Шагов внука он не услышал, но по-прежнему улыбался на свой, особый манер – эта-то многозначительная ироническая улыбка и придавала ему невероятное сходство с Джереми Бреттом.

– Сам знаешь, да. Что вы тут затеяли? К чему это все?

Колин не ответил ни слова.

«Не может продолжить», – догадалась Гвен, еще никогда не видевшая его таким, с трудом одолевающим нахлынувшие чувства. Казалось, Колину нелегко даже дышать, глоток за глотком втягивать в легкие воздух.

Срезав с одной из его сигар ароматный кончик, Гвен занялась раскуриванием, неторопливо вращая сигару меж пальцев, обжигая другой конец над огнем бутановой зажигалки. Зажигалка эта тоже была экспонатом Кунсткамеры: ее нашли в кармане Чарльза Уитмена, массового убийцы, застреленного на крыше двадцативосьмиэтажной башни Техасского университета в шестьдесят шестом.

– Я же вам обещала, если продержитесь, помните? – нарушила паузу Гвен, подавая Луэллину сигару. – Осторожно, не переусердствуйте: приступ кашля нам совсем ни к чему.

Луэллин замер с сигарой в одной руке и виски в другой. Улыбнувшись с неописуемой благодарностью и в то же время будто не веря в происходящее, старик устремил мутный, невидящий взгляд в сторону Гвен.

– И ты тоже выпьешь?

– Конечно, – подтвердила Гвен, плеснув с четверть дюйма себе и чуть больше Колину.

Однако Колин не сделал к столу ни шагу, как будто не в силах был переступить порог библиотеки. Прислонившись плечом к косяку, он лишь прерывисто, судорожно дышал позади.

Луэллин, вновь потянув носом воздух, зажмурился от удовольствия.

– Мне нередко случалось проникаться невообразимой нежностью к людям, – заговорил старик. Каждое слово срывалось с его губ облачком ароматного дыма. – После того как я ломал их ради оперативной информации. Со многими я, принудив их к измене родной стране, присяге, любимым, впоследствии выпивал...

– Неправда, – оборвала его Гвен. – Выдумки это все.

Луэллин поднял веки.

– И детишек вы топили в ледяной воде разве что на страницах этой неопубликованной книжки, – продолжила Гвен. – Услышав от вас историю о поножовщине в Италии, я сразу подумала, что где-то уже на нее натыкалась. И точно: она тоже из вашего романа. Написанного, но так и не напечатанного. Вдобавок основана она не на личном опыте: бои в Италии к вашему поступлению на военную службу закончились. Большую часть Вьетнамской войны вы преподавали в Рэкхеме. А штатным консультантом ЦРУ стали только в шестьдесят седьмом и действительно написали получившее широкое распространение руководство по ведению допросов с применением методов, которые сами же объявили неэтичными и даже опасными, если их переймет противник... но за пределы Штатов не выезжали ни разу. И никого не пытали в дельте Меконга. Притворились, будто впали в маразм, и рассказали нам кучу небылиц.

– Притворился? – переспросил Луэллин, идиотски разинув рот, однако на его лице отразилось нешуточное веселье.

– Будь вы маразматиком, вам прописали бы соответствующие лекарства. Думаете, я поленилась выяснить, для чего нужно то, что вам прописано?

– Но зачем же мне притворяться?

– А делиться с нами жуткими секретами зачем? Чтоб мы вас возненавидели? Чтобы без угрызений совести придушили вас, старого негодяя, подушкой?

С этими словами Гвен звякнула бокалом о бокал Луэллина и сделала глоток. Виски обдал горло волной восхитительного жара.

Колин за французскими окнами сдавленно всхлипнул.

Затуманившиеся глаза Луэллина слегка прояснились.

– О чем ты плачешь, мой мальчик? – раздраженно вскинув голову, спросил он.

– Я...

Осекшись, Колин вновь всхлипнул и отвернулся от деда.

– Я знаю, Луэллин, знаю, вам этого и хотелось бы, – негромко проговорила Гвен. – Знаю, как вы измучены. И как стыдитесь тела, начавшего вас подводить, хотя, Господь свидетель, стесняться тут вовсе нечего. Знаю, как вам не хочется, чтоб Колин запомнил вас таким... и люблю вас, старина. Мы все вас искренне любим. И если вы готовы, после виски вас ждет бокал кое-чего покрепче.

– Нет, – прошептал Луэллин. – Не вздумайте... как можно? Яд обнаружат.

– Этот яд – нет.

Луэллин склонил голову на сторону, слегка приоткрыв рот; на узком, по-холмсовски изящном лице старика отразилось неподдельное любопытство.

– Вот как? Что же за горькое зелье обнаружила наша Гвен Плебс? В жизни не принял бы тебя за владычицу ядов!

– Вы все равно не поверите, если я расскажу, так что лучше уж просто доверьтесь мне.

– Неужели... дракон? – прошептал Луэллин.

Не предвидевшая такого поворота, Гвен призадумалась.

– То есть вы... вы знаете насчет Царя Скорби?

– Да, – ответил за Луэллина Колин.

Судя по хрипотце, совладать с голосом он еще не успел, однако шаг в их сторону, пусть только один, наконец сделал.

– За последние пару месяцев я рассказал деду большую часть всей этой истории, – продолжил он. – Промолчал только о возвращении Царя Скорби, о том, что нам снова придется убивать. Не хотел, чтобы дед за нас волновался. Извини, дед, тебе и без этого нелегко. Как выяснилось, мы обязались выбирать ему жертву на каждую Пасху. Не только на прошлую. Не просто раз, и все. Отныне и далее.

– И до каких же пор?..

– Наверное, до упора.

– А-а, – протянул Луэллин, – и на сей раз вы выбрали меня. Что ж, лучшего выбора не придумаешь. А он, дабы покончить со мной, дал вам... яд? И значит, не собирается являться ко мне в гости, как к мисс Найсуондер с ее сообщником? Не собирается набрасываться на меня, скрежеща когтями и изрыгая п-п-пламя?

Тут он, разразившись сухим, рвущим легкие кашлем, согнулся вдвое и опустил сигару на край стола. Пальцы старика тряслись мелкой дрожью.

Гвен поднялась на ноги, похлопала, погладила Луэллина по спине, помогая ему отдышаться. Прежде чем сесть, она отодвинула графин в сторону. За графином обнаружился кубок, древняя чаша тусклого золота, изукрашенная изумрудами и рубинами, а сверху, будто на смех, затянутая пищевой пленкой, чтобы не расплескать содержимое. По словам Царя Скорби, последним из этого кубка пил Иван IV. «Закончишь, оставь себе, – сказал он. – За счет заведения».

– Нет. Мы с ним сыграли в загадки. Моей он не отгадал, и ему пришлось кое-чем поступиться, – объяснила Гвен, усаживаясь на место с кубком в руке. – Больно, по его словам, не будет, но выпить нужно сегодня, до полуночи.

Луэллин вопросительно поднял бровь:

– Иначе?..

– Иначе Гвен придется выпить его вместо тебя, – кивнув, подтвердил Колин.

– А-а, – протянул Луэллин. – Ну, этого мы не допустим.

– Не нужно ли вам... прежде что-нибудь сделать? – спросила Гвен. – Позвонить кому-то, покончить с чем-нибудь?

– Помимо этого виски? Нет. Все мои дела целую вечность как завершены, а я уже который месяц торчу в зале ожидания при Преисподней. Может, я и не топил детишек в ледяной воде, но написал же учебник, в котором сказано, что угроза родным и любимым – самый эффективный способ давления на объект. Это-то – чистая правда. И работы для Конторы в шестидесятых и семидесятых – тоже. Прекрасный виски... сколько месяцев не пробовал ничего прекраснее! – Покончив с остатками скотча, Луэллин зажмурился, смакуя послевкусие напитка. – Великолепно. Колин, ты меня за руку не подержишь? Нет, мне не страшно. Просто хочу, чтоб ты побыл рядом. Ты – лучшее во всей моей жизни.

Колин, припав на колено, ухватил Луэллина за правую руку – так утопающий хватает за руку того, кто может вытащить его из воды. До этой минуты Гвен ни разу не видела Колина плачущим. И после – тоже.

– Хотите еще виски? – спросила она старика. – У нас тут целая четверть бутылки.

– Нет. Нет. Чего доброго, снова начну цепляться за жизнь. Я свое выпил... А чем же запить?

Приняв из дрожащих рук Гвен кубок, Луэллин поднял его к изящному носу, сделал глубокий вдох.

– Морем пахнет, – удивился он. – Это действительно... яд?

– Нет. Слезы.

– Драконьи слезы? – Похоже, идея пришлась Луэллину по сердцу. – Полагаю, выпить их лучше сразу, единым духом. Замечательная ты девочка, Гвен. Надеюсь, ты не откажешься поблагодарить миссис Плебс от моего имени за десятилетия безупречной службы? – Взвесив кубок в левой руке, он крепко сжал правой ладонь Колина. – А ты, Колин, будь добр, позаботься обо всех этих деньгах. И о друзьях позаботься.

Колин, не сумев ответить, припал к руке старика мокрым от слез лицом.

Луэллин отсалютовал кубком в сторону Гвен.

– Ну, за порнографию, виски, долгие прогулки и хорошие книги! Позаботься, чтоб в твоей жизни хватало и того, и другого... и третьего, и четвертого.

Зажмурившись, он поспешно глотнул из кубка – раз, еще раз...

Опущенный им на стол, кубок остался наполовину полным, однако глаза Луэллина округлились от удивления.

– Изумительно, – прижав освобожденную руку к груди, проговорил он, и изо рта его заструился дым. – Вкус... вкус власти, восторга, блаженства! В буквальном смысле каждого слова!

Умолкнув, он перевел дух, и с его губ сорвалось облачко искр.

– Душа... душа горит! Кто же знал, что это так приятно! Виски и тот кажется слабым чайком...

Еще выдох, и изо рта Луэллина вырвался язык синего пламени. Едва не вскочившая от неожиданности, Гвен только чудом сумела усидеть на стуле.

– Кто ж знал, что души горят так жарко, Гвендолен? Кто ж знал, что мы созданы, дабы вечно гореть? К-хто...

Последнее слово оказалось вовсе не словом, а звуком, сопровождавшим колечко дыма, выпущенное Луэллином навстречу сгущавшимся сумеркам. Склонив голову набок, старик замер, устремил взгляд в никуда. Колин, негромко, сдавленно всхлипнув, прижался лбом к его предплечью, а океан продолжал свое: «Бум! Ш-ш-ш... Бум! Ш-ш-ш».

Чуть подождав, Гвен разлила по бокалам недопитый виски, перелила в опустевший графин остатки драконьих слез, графин отнесла в машину и только после этого отправилась вызывать «Скорую».

18

Поминальную службу назначили на пятницу, в церкви колледжа Рэкхема: груды тепличных орхидей перед алтарем, свинги времен Второй мировой в исполнении рэкхемского джаз-оркестра, а после – прием в Терновниках. Со стороны казалось, будто прием устраивают Донна с Гвен. Колин роли хозяина не выдержал: не по силам ему оказалось улыбаться, пожимать руки, хихикать над анекдотами о преподавательской карьере Луэллина, о его сексуальных похождениях, о трудах по психологии, а главное, о тысячах мелких проявлений щедрости и доброты.

– Пока он умирал в муках, никто из них даже проведать его не заглянул, – подрагивающим от отвращения голосом шепнул Колин Гвен. – Никто. Как будто СПИД можно подхватить, просто взглянув на него, просто посидев рядом, пока он пересматривает «Шерлока Холмса». Не дай бог мне когда-нибудь заболеть, ослабнуть или состариться! Не дай бог таким же образом убедиться, что вправду любят меня считаные единицы!

Донна, приобняв Колина, прижалась лбом к его лбу.

– К херам их всех, к херам всех до единого, – сказала она. – Иди уж, мы тут сами управимся.

Угостившись четырьмя таблетками экседрина из пластмассового кубика на столе Луэллина, Колин ушел с приема, вывел из каретного сарая вишневый «кадди», миновал вереницу машин, выстроившихся в ряд на подъездной дорожке длиной в милю, и после почти неделю не показывался никому на глаза.

Гвен исполняла роль хозяйки, пока скорбящие не разошлись, затем еще час помогала матери прибираться и добралась до своей «Хонды» только к пяти часам дня. Матери сказала, что едет приглядеть за Джеттом, причем вроде как не соврала, однако на месте, в Гогане, ее встретила Тана, вышедшая на крыльцо с детским креслом в одной руке и коричневым бумажным пакетом из «Эйс Хардуэар» в другой. В четыре руки они за пару минут закрепили детское кресло на заднем сиденье «Хонды», пристегнули к нему Джетта, и Тана, усевшись справа от Гвен, пристроила пакет под ноги. В пакете лежал стекольщицкий нож, банка растворителя, вмиг разъедающего любую, даже эпоксидную замазку, вакуум-присоска для кафеля и резиновые перчатки.

– Первый раз, однако, такое, – пробормотала Тана.

– То есть? Выходит, краж со взломом за тобой не числится?

– Нет, воровать-то по мелочи приходилось, – ответила Тана, – только младенцев на дело я ни разу еще не брала.

– Ты вправду сможешь при помощи всего этого вынуть стекло из окна и попасть в дом? А если у нее там сигнализация?

– Да не колышет меня ее сигнализация. Не хотелось бы только, чтоб она нас со стволом двенадцатого калибра встретила. Если мне нынче дроби в задницу всадят, постарайся уж, пригляди, чтоб Джетт свои вегималики^[99] исправно хавал.

– Она в Лондоне, на книжной ярмарке. Потому мы и едем к ней именно сейчас.

– Точно на ярмарке? Уверена?

– Вполне уверена, – подтвердила Гвен, – только в дом на всякий случай первой пойду. Во-первых, я знаю, что там искать, а во-вторых, Джетту мать нужна целой.

Однако, стоило им подъехать к мемориалу на Банкер-Хилл, из сгущающихся сумерек донесся пронзительный визг и вой сирены. К первой сирене немедля присоединилась вторая.

Тана встревоженно покосилась на Гвен.

– Вот дерьмо-то, – пробормотала она. – Но нас-то арестовывать не за что: мы закона пока не нарушили.

Гвен не ответила ни слова. Сердце ее сжалось от необъяснимой тревоги, затылок покрылся холодной, липкой гусиной кожей. Опустив на пару дюймов стекло, она почуяла в теплом весеннем воздухе запах дыма. Костер, что ли, где-то поблизости жгут?

К особняку Бриджит Флеминг они подъехали прежде первых пожарных машин, однако дом уже полыхал снизу доверху, от мостовой до третьего этажа. Из полопавшихся от жара окон рвались наружу языки грязно-алого пламени, от крыши, буйно клубясь, тянулся к небу столб черного дыма. Отсветы пожара озаряли лица высыпавших наружу соседей всеми оттенками малинового и желтого, а посреди улицы, напротив особняка Флеминг, кто-то отплясывал джигу, хлопая о мостовую подошвами незашнурованных рабочих башмаков, размахивая руками, будто в кругу танцующих перед сценой на концерте «Джейнс Аддикшн»^[100].

Объезжать пляшущего на проезжей части пришлось черепашьим ходом. Услышав шум двигателя, Шелдон оглянулся, но Гвен вроде бы не узнал. Его очки были измазаны сажей, пола рубашки выбилась из-за пояса грязных вельветовых штанов, язык свисал изо рта, точно у пса после сумасшедшей беготни.

Вскинув кверху бутановую горелку для крем-брюле, Шелдон нажал на кнопку, и темноту рассек надвое язык синего пламени.

– Езжай, Гвен, – сказала Тана. – Езжай, не тормози.

Шелдон, ни на миг не прерывая пляски под музыку, слышную только ему, устремил взгляд им вслед, в изумлении округлив глаза.

«Возможно, все же узнал меня», – подумала Гвен, взглянув на него в зеркало заднего вида.

Очевидно, в тот вечер Шелдон, хоть этого никто и не понял, уделил внимание вовсе не только ей. Замечание Бриджит Флеминг насчет ярмарки антикварных книг он тоже расслышал и запомнил, а старая сучка недооценила его, причем разом в нескольких отношениях. Позже он сообщил полицейским, что подпалил ее логово без горелки, что сумел устроить пожар, только подумав о нем – то есть одной силой ненависти (вероятно, поэтому его и вернули в отделение для душевнобольных преступников Бриджуотерской государственной).

Гвен, включив поворотник, свернула за угол, и Кордис-стрит исчезла из виду. Однако зарево пожара, отсветы пламени, озарявшие клубы возносившегося к небу дыма, еще долгое время маячили позади. Столб искр пополам с пеплом был виден за многие мили... как будто в «Букинистическую торговлю Флеминг» нанес визит сам Царь Скорбь.

19

3 апреля 1990 г.

До этого Дафне Найсуондер с самого начала тюремного срока не писал никто. Отсидела она к тому времени чуть больше года. Из двадцати пяти.

Письмо от старшей дочери она, шевеля губами, прочла раз, а после, устроившись со скрещенными ногами на койке, в камере, перечитала заново под перекрикивание, ругань, болтовню и смех соседок, разносившиеся гулким эхом вдоль голых бетонных стен коридора. Где-то играла музыка – старомодное калипсо^[101] с кучей духовых и язычковыми барабанами-глюкофонами. Под эту музыку какой-то мужик со смачным карибским акцентом пел о кладбище: «От мертвецов дал драпа, башку чуть не разбил». Содержавшиеся в «Блэк Крикет» тринидадки, страстные любительницы всей этой древней островной мумбы-юмбы, смеялись, а то и подпевали певцу, как будто кому-то здесь, в тюрьме, есть чему радоваться.

Мысли Дафны неторопливо, точно муравей, переползали от слова к слову, от предложения к предложению. После того как муравей разума одолел простор строк дважды, Дафна сунула свернутое письмо под подушку, но размышлений о нем – о том, что в нем сказано, а особенно о том, чего в нем не сказано, – не прекратила. Из коридора донеслась хриплая гортанная перепалка, лязг стали о бетон, шум отчаянной драки, взрыв грубого победного смеха и жаркие раболепные обещания побежденной. Суки – они и есть суки, что с них, сучек, возьмешь... За ужином подали чуть теплый томатный суп с лапшой. До отключения света Дафна ни на минуту не забывала о письме и перечисленных в нем именах.

Спустя около недели, вскоре после обеда, за ней явился охранник: социальный работник, мистер Адамс, хочет, мол, с вами поговорить. Явно из новеньких, этот парень с вислыми темно-русыми усами и длинными ресницами еще не выучился хоть что-то скрывать и взглянул на Дафну с искренним состраданием, с жалостью.

– Насчет чего, сказать не могу, даже не просите, – предупредил он.

– Я уже сама знаю, насчет чего, – проворчала Дафна Найсуондер и, поднявшись с койки, отправилась выяснять, где и каким образом рассталась с жизнью ее старшая дочь.

Некоторые, горюя, молятся, перебирают четки, но Дафна, привыкшая не горевать, а сводить счеты, по пути к кабинету социального работника бормотала себе под нос вовсе не Символ Апостольский. Вместо молитв она повторяла имена шести человек, каждое из которых ложилось на язык, будто камешек.

– Колин Рен...

– Донна Макбрайд...

– Донован Макбрайд...

– Эллисон Шайнер...

– Гвен Плебс...

– Артур Оукс...

3:55 пополудни (восточное летнее время)

8 часов и 5 минут до драконнадцати

Люк на передней панели сушилки Элли отперла машинально, сама толком не соображая, что делает. В правой руке она держала банку из-под варенья, до половины наполненную белым вином. Откупорила бутылку в обед и вот как-то незаметно допила ее почти целиком. Конечно, до ужина еще два часа, однако – какого дьявола, суббота нынче или не суббота? Но стоило ей сунуть руку по локоть в бак, потянувшись за стиркой, ладонь легла на груду холодных чешуйчатых колец, толстых, точно удав. Взвизгнув, она отдернула руку, однако Царь Скорбь оказался проворнее и цепко ухватил ее за запястье.

– Время летит, Элли, – заговорила тварь, расположившаяся в ее сушилке, не покидая притом Долгой Тьмы. – Вот и снова Пасха, можно сказать, на носу... А знаешь, кто еще, помимо меня, склонен к полетам? Люди, спасающиеся от гибели. К примеру, Горацион Мэтьюз.

– А? Горацион Мэтьюз? – переспросила Элли.

Царь Скорбь отпустил ее руку. Не устояв на ногах, Элли шлепнулась задом на желтый линолеум, а лапа дракона скользнула назад, в теплый, парной мрак бака.

– Сегодня вечером он летит в Лондон через Нью-Йорк Сити. К полуночи будет на борту рейса «Бритиш Эйрвейз», вылетающего из аэропорта имени Кеннеди. Не сомневаюсь, жалоб на кормежку в авиарейсах ты, моя душечка, слышала множество, но от меня такой чуши ни за что не услышишь. Я уже предвкушаю... облизываюсь!

– Ничего не пойму... зачем он?.. С ним ведь полетят и другие... сотни человек!

Все тело Элли дрожало, ноги ослабли так, что не встать. Не стоило, не стоило столько пить... но как теперь пережить Пасху трезвой?

– Может, в этом-то и вся суть. Может, ему не хочется умирать в одиночку. Уверен, на борту самолета найдется уйма тех, кого он ненавидит всем сердцем – атеистов, евреев, черных, добросовестных налогоплательщиков, и людей с труднопроизносимыми фамилиями, и выпускников колледжей, и работающих женщин. Возможно, он полагает, что их смерть придаст смысл его смерти. А может, просто бежит, как та самая Джейн: под конец в бегство пускаются многие.

– А мне ты все это зачем рассказываешь? – осведомилась Элли.

– Затем, что выбрала его ты, Элли. Я думал, тебя обрадует закрытый предварительный просмотр грандиозного финала. Думал, ты будешь гордиться, зная, что все это воплощено в жизнь только благодаря тебе.

– По-твоему получается, что все они погибнут из-за меня, – зашептала Элли, – хотя на самом-то деле погубишь их ты. Только зачем-то меня в этом деле тоже замазать хочешь.

– Ох, Элли, – вздохнул Царь Скорбь из темного бака сушилки, пусть даже в действительности пребывал во мраке внутри ее головы, – какие обидные слова! Обидные и несправедливые. Мне вообще незачем было рассказывать тебе о чем-либо. Но теперь ты знаешь, где окажется Горацион ровно к драконнадцати – в воздухе, над Северной Атлантикой. Знаешь и еще можешь кое-что исправить. Я даю тебе шанс спасти всех до единого, поскольку – возможно, ты не поверишь, однако это чистая правда – считаю несправедливым обременять твою совесть виной сверх накопившихся. Разбитое сердце Вана, не говоря уж о собственном, – этого хватит любому. Видишь ли, Элли, до взлета еще два с половиной часа. Хочешь спасти тех, кто летит этим рейсом? Что ж, дело не сложное: тебе нужно всего-то навсего попасть на тот же рейс самой. Успеешь к отлету – и никому, кроме Горациона Мэтьюза, нет нужды умирать.

4:09 пополудни (восточное летнее время)

7 часов и 51 минута до драконнадцати

Сворачивая к съезду аж на восьмидесяти, правя одной рукой, Эллисон Шайнер лихорадочно жала пальцем на клавиши телефона-раскладушки.

– Ко-о-оли-и-ин!!! Ал-л-ло-о-о!!! Да сними же ты трубку! – закричала она, заглушая Колинов автоответчик. – Эй, умник, у нас беда! Кончай полировать лысину, перезвони мне! Сейчас суббота, четыре дня, и мы в полной жо-о-о-опе-е-е!!!

Пропев последнее слово нежнейшим альтом девчонки из церковного хора, Элли дала отбой и рывком вывернула руль за миг до того, как въехать в зад бензовозу. Уходя в левый ряд, она едва не чиркнула бортом о борт квадратного «Шевроле Блейзер». Водитель «шеви», ударив по тормозам, загудел ей вслед, но время ли волноваться о такой ерунде? Если день закончится всего-навсего одним-двумя несчастными случаями, дела ее, считай, лучше некуда.

Следующий набранный номер принадлежал Донне: Донна уже в Манхэттене, ей до аэропорта гораздо ближе.

– Че делаешь, цыпа? – спросила Донна, сняв трубку.

– Еду в аэропорт! – жизнерадостно, звонко пропела Элли. В минуты стресса ее всегда пробивало на пение, и Донна могла бы об этом знать, кабы уделяла подобным вещам хоть какое-нибудь внимание, чего за ней не водилось сроду. – В Лондон лечу, и ты ни за что не угадаешь с кем!

Донна вздохнула:

– Так вы с Ваном разгребли свое дерьмо, наконец? Ну-ну... следовало ожидать: колечка-то ты ему не вернула. Вообще, если он задумал романтическое путешествие, я бы посоветовала Капри, но до Лондона, видно, билеты дешевле стоят, а он – жлоб еще тот.

– А вот и не с Ваном, – возразила Элли. – С Горационом Мэтьюзом. Вылет в шесть сорок, из Джей-Эф-Кей в Хитроу.

Новость Донна переварила не сразу, а переварив, заговорила тише, с тревожной хрипотцой в голосе:

– Его-то какого хрена в Англию понесло? Я думала, этот урод, свихнувшийся на Иисусе, носа со своего ранчо не высунет.

– Они же в бега пускаются, сама знаешь. Джейн вспомни. И насчет «зачем» тоже все ясно: в Англии наш Артур.

– Так ведь он об Артуре знать не знает. Откуда бы?

– Как «откуда»? В загадки мог имя Артура выиграть. Или вообще все наши имена оптом. А мыслит этот тип в понятиях Ветхого Завета. И теперь летит в Англию, собираясь проделать с нашим Артуром что-нибудь в библейском духе – с такого станется.

– Ага, но... до начала дня Пасхи всего восемь часов. Что будет, если он в воздухе, и тут... – Догадавшись обо всем сама, Донна умолкла на полуслове. – Твою ж мать. Твоюжмать. ТВОЮ. Ж. МАТЬ!

– Вот. В точности моя песня.

Обгоняя восемнадцатиколесный грузовик, Элли получила порцию грязных брызг в лобовое стекло. Дорога впереди на пару секунд подернулась бурой расплывчатой пеленой. «Притормозить бы», – подумалось Элли, но вместо этого ее нога вдавила педаль в пол глубже прежнего.

– Как думаешь, Мэтьюз хоть немного себе представляет, что может случиться? – спросила Донна. – Не просто с ним, но и со всеми летящими тем же рейсом?

– Вообще-то, я выбирала Горациона Мэтьюза не из списка приятных во всех отношениях, социально-ответственных образцов для подражания. Этот тип телевизор спокойно смотрел, пока его жена жарилась заживо в двух сотнях футов от дома. Возможно, даже смотрел не что-то достойное – поспорить готова, смотрел он какое-нибудь рыболовное шоу на И-эс-пи-эн с жиробасами в камуфляже, охающими да ахающими над изловленной форелью. Представляет ли он?.. Если и да, ему наплевать.

– А ты обо всем этом откуда знаешь?

– Сама как думаешь? От Царя Скорби. Разлегся, скотина такая, в моей сушилке, хихикал над тем, что четыреста человек вот-вот расстанутся с жизнью и все это из-за меня...

– Погодь-ка, я вот что думаю. Вот все они летят на смерть. И тем же рейсом, если не ошибаюсь, собираешься лететь ты. С какого хрена?

– Если я с ними полечу, Царь Скорбь Мэтьюза тронуть не сможет. Помнишь, он клялся нас защищать? Для него тоже свои правила есть. Выходит, пока мы не сядем, этому Мэтьюзу ничего не грозит.

– Уверена?

– На сто процентов, – подтвердила Элли.

Еще она собиралась добавить, что Царь Скорбь сам так и сказал, но тут ей пришлось ударить по тормозам, чтобы не въехать в зад какому-то хренову КАТАФАЛКУ, и эти слова вылетели из головы. Ну да, кто б сомневался: менять тему сегодняшний день не намерен.

– Знаешь, не хочется мне, чтоб ты этим рейсом летела. И вообще, держись-ка от Мэтьюза как можно дальше. Мэтьюз, псих клятый, повернут на парамилитаризме – с него ведь станется взять да угнать этот хренов самолет! Можно же по-другому. Позвони, сообщи, что борт заминирован, и все дела.

– Тогда они мину искать начнут, не найдут ничего и рейс все равно отправят, а Царь Скорбь спалит самолет в воздухе! И кроме того, где-нибудь в ФБР останется пленка с записью моего голоса, и упекут меня за решетку на миллион лет! Либо!.. Либо рейс все же отложат, и Царь Скорбь разнесет по камешку весь аэропорт, будто туда бетонобойную бомбу сбросили. Вместо четырехсот погибших – тысяча трупов, а то и больше.

– Он сможет?

– Рассказывал, будто как-то сровнял с землей два-три венгерских штетла^[102]. Штетлы ведь больше аэропорта?

– Насчет штетлов лучше Артура поспрашивай. Я лично даже не представляю себе, как это по-нашему пишется.

– Есть другой способ, Донна. Подгребай в аэропорт. В баре его перехватим, предложим тройничок, вот он на рейс и опоздает.

– Кончай хохмить. Сама знаешь, у тебя с этим худо. Не твое это. Не твое.

– Я серьезно. Езжай в аэропорт, отыщи меня и...

Тут Элли отчаянно захотелось, чтоб Донна присоединилась к ней, ввязалась в предстоящее по полной. Рядом с Донной ей, Элли, храбрости не потребуется: у Донны, как всегда, хватит храбрости на двоих.

– Не могу, – ответила Донна, – у меня эфир в шесть.

– О-о, эфир. Ну-ну. Чудесно. Езжай на телевидение, делай свои дела, а тревоги насчет пассажиров с женами и детьми, которые вот-вот сгорят заживо и рухнут с неба, оставь мне. Эй, как думаешь, позволят тебе сделать репортаж про авиакатастрофу для одиннадцатичасовых новостей, если я облажаюсь?

Увы, давлению на совесть Донна не поддалась за полным отсутствием таковой.

– Позвони Вану, – посоветовала она. – Позвони, попроси встретиться с тобой в аэропорту.

«Не захочет он со мной говорить. Он видеть меня больше не может и слушать не станет уж точно», – захотелось сказать Элли, однако сказала она совершенно другое:

– Навряд ли Горацион Мэтьюз соблазнится тройничком со мной и Ваном.

– Да не для тройничков. Забудь уже о тройничках. Тебе помощь нужна. Поддержка. Ты ж вся на нервах, напугана, да еще выпить успела... сколько, кстати?

«Сколько ни выпила, все равно мало», – подумалось Элли, но этого она не сказала вслух тоже. Резко меняя ряды, она прекрасно слышала плеск джина в бутылке «Гордонс», сунутой в сумочку по дороге к дверям.

– Позвони Вану, – повторила Донна, не дождавшись ответа. – Он ни за что не оставит тебя одну в такой передряге.

– Донна, – проговорила Элли, но тут же, умолкнув, облизнула вмиг пересохшие губы. – Донна, я... ты себе не представляешь, до чего я все довела. Насколько я все испортила. Такое чувство, что с террористом столкнуться в тридцати тысячах футов над океаном и то легче, чем с Ваном по поводу выпивки...

На это Донна не ответила ничего.

– О господи, что он тебе наговорил? – зачастила Элли. – Я, когда напьюсь, в самом деле напьюсь, глупости говорю. Как все. И это вовсе не значит... Господи, даже язык не поворачивается... неловко-то как! Пожалуйста, скажи же хоть что-нибудь!

Донна упорно молчала.

– Не злись на меня, пожалуйста, – прошептала Элли. – Сама не понимаю, что у меня с головой. Я ведь ездила в санаторий и там вроде бы в норму пришла, но оно иногда – раз, и опять... Ну, скажи же хоть что-нибудь, не молчи, мне так от этого худо... пожалуйста, Донна? Донна? Алло?

Звонок прервали Эй-ти-энд-ти^[103], но Элли поняла это, только взглянув на экран телефона, а подняв взгляд, обнаружила, что вот-вот въедет в зад микроавтобуса, полного детворы. Обходя его, пришлось свернуть вправо, на аварийную полосу. Водительница микроавтобуса проводила ее долгим гудком – неистовым, возмущенным и в то же время испуганным воплем. Махнув ей в знак извинений рукой на манер королевы Елизаветы, Элли неожиданно воспрянула духом. В самом худшем случае к восходу солнца она погибнет, а значит, и не узнает, многое ли из ее откровений Донна успела услышать. Даже у смерти есть светлая сторона.

4:29 пополудни (восточное летнее время)

7 часов и 31 минута до драконнадцати

Слабые места во всевозможных замыслах быстрее всех на свете замечала Гвен, и потому, как только на индикаторе «Нокии» высветилась пара полосок, Элли поспешила, набирая номер большим пальцем, позвонить ей. К этому времени поток машин вынудил ее сбавить скорость, и ее машина мучительно медленно, на сорока милях в час, ползла вперед, стиснутая другими автомобилями со всех сторон.

По домашнему Гвен не ответила, и тогда Элли набрала номер Таны Найсуондер. У нее Гвен проводила не меньше времени, чем дома, присматривая за малышом, пока Тана на работе.

Однако Найсуондер оказалась дома и подняла трубку после второго гудка.

– Тана? Это Элли. Эллисон Шайнер, подруга Гвен, из Нью-Йорка.

– А, точно. Дамочка Донована. Вы с датой определились уже?

Любой ответ на этот вопрос закончился бы слезами, а слез Элли сейчас позволить себе никак не могла и предпочла сделать вид, будто не расслышала последних слов.

– Гвен с тобой? У меня тут случай экстренный.

– Тогда не свезло тебе. Нет ее нынче, с другими экстренными случаями разбирается. На «Скорой» разъезжает с обеда.

– А вернется когда?

– Дежурство у ней до полуночи, вот и считай. А че у тебя стряслось-то? Мне рассказать можешь?

– Я просто... бегу из страны, как будто от этого зависит моя жизнь. Ну, если не моя, то чья-нибудь.

Смешок Элли оказался чем-то похожим на всхлип.

– Да ладно! Быть того не может. Этот парень, Макбрайд, не настолько плохой жених.

Элли хотела было ответить, что дело не в этом, что Ван тут совсем ни при чем... однако какая-то сила сдавила горло, не позволяя издать ни звука. На миг она будто бы снова оказалась рядом с Ваном, угодившим в больницу из-за расшибленной головы. Вот он лежит, вполоборота к стенке, а она, изо всех сил стараясь выдержать нежный, шутливый и в то же время сердитый тон, говорит: «Ты же умереть мог, здоровенный, безмозглый идиот! А ведь мои родители уже и депозит за аренду зала внесли. Представляешь, как разозлились бы, если вместо свадьбы эти деньги пришлось бы потратить на твои похороны?»

Неловкую затяжную паузу нарушила Тана, причем в ее голосе зазвучал едва ли не благоговейный трепет:

– Ниче себе! Правда? Настоящее... как его... бегство невесты из-под венца? Давай, девчуля, не молчи. Подробности выкладывай. А то в нашей глуши никаких романтических приключений... кроме сдохших батареек в вибраторе.

Элли расхохоталась в голос и, удивленная громкостью собственного смеха, едва не выронила телефон. Способности смеяться в такой день она за собой даже не подозревала.

– Нет, ты все путаешь, – со сдавленным, беззвучным смешком ответила она. – То есть сейчас я никуда не бегу. Сбежала я куда раньше. Ван, понимаешь, узнал обо мне кое-что – о моимх проблемах, – и все пошло прахом... хотя с какой-то стороны оно, может, и к лучшему. Такого солнечного парня, как Ван, еще поди поищи. Зачем ему со мной мучиться...

– Да ну нах, – возразила Тана Найсуондер. – Чего он такого страшного о тебе узнать мог? Что ты натворить-то могла? Волосню между ног к ночи поперек зачесала?

Элли, едва не взвизгнув, расхохоталась громче прежнего.

– Господи Иисусе! Что за похабщину ты несешь? А потом родную мать этими же губами целуешь?

– Мою мамашу лучше не целовать. От нее, суки драной, и сифак какой-нибудь подхватить недолго.

Невероятно, однако в этот момент Элли с трудом сдерживала смех и слезы. Грубость Таны шокировала и вместе с тем воодушевляла. Элли всю жизнь восхищалась людьми, не нуждавшимися в статистических данных, чтобы составить мнение, тридцатью процентами смельчаков, не боявшихся говорить то, что может кому-нибудь не понравиться. Самой Элли было куда спокойнее соглашаться с другими. Как-то отец с легкой грустью, будто речь шла об инвалидности, назвал Элли компульсивной угодницей, а ее... ее всегда восхищало, волновало до дрожи общество обладателей собственных взглядов на жизнь. Под таких хотелось подстраиваться, становиться им в радость, но, не переусердствовав в стараниях подстроиться к Вану, она, наверное, уберегла бы обоих от множества бед.

Увидев приближающийся справа съезд к аэропорту, Элли врубила поворотник и начала смещаться из ряда в ряд, втискиваться в любую щель под негодующий рев и вой автомобильных гудков.

– Что у тебя там творится? – полюбопытствовала Тана. – Аварию дорожную проезжаешь?

– Стараюсь сама аварии не учинить, – объяснила Элли.

– Гвен ничего передать не желаешь? Может, она сама тебе перезвонит? Полночь – время, конечно, позднее, но...

– Я к тому времени в воздухе буду. Надеюсь. Рейс на Лондон, вылет через два часа, и мне нужно успеть на него. Вопрос, типа, жизни и смерти.

– А-а, вот оно как, – протянула Тана. – А! В Лондоне же Артур! Старина Артур... люблю его – не могу. Никто на свете еще не платил дороже за то, что кенгурушку девчонке одолжил.

– Передам ему от тебя наилучшие пожелания, – пообещала Элли.

«Если доживу до завтра», – подумалось ей, но говорить этого вслух она не стала.

– Ну, а Гвен-то передать от тебя что-нибудь? – снова спросила Тана.

– Передай...

Каким образом, ничем не рискуя, предупредить Гвен через Тану Найсуондер о Горационе Мэтьюзе и катастрофе, угрожающей рейсу Би-Эй 238 на Лондон, Элли придумать не удалось. Соображения не хватало – особенно после бутылки вина и сорока минут езды, самой бешеной гонки за всю ее жизнь.

– Передай Гвен, что я желаю ей Светлой Пасхи и постараюсь дозвониться до нее с того берега лужи, – сказала она.

– O’кей, – не слишком уверенно откликнулась Тана. – Хотела бы я тебе помочь, что у тебя там ни стряслось. Жаль, не рассказываешь ты ни о чем... ну да ладно, с расспросами приставать не буду, а Гвен все передам. Хотя... знаешь, Пасха для нее – день не очень-то праздничный. Мрачной она какой-то в это время года становится. Замкнутой, понимаешь? Можно подумать, будто Христа снова распять собрались, а ее кто-то нанял забивать гвозди.

5:32 пополудни (восточное летнее время)

6 часов и 28 минут до драконнадцати

Добыть билет и пройти досмотр удалось за десять минут до начала посадки. Сидячие места в зоне ожидания возле выхода к самолету оккупировала толпа пассажиров, но смешаться с ними Элли была не готова – даже смотреть в их сторону не могла. Один из них обрек на медленную смерть собственную жену, лишил жизни приемную дочь, замышлял покушения на агентов ФБР и врачей, делающих аборты, не говоря уж о множестве других преступлений, за что и приговорен к смертной казни, а привести приговор в исполнение поручено громадному ящеру. Вот только Элли сомневалась, узнает ли этого человека, если увидит. Видела она его всего раз, на фотографии, крупнозернистой копии газетного снимка. На этом снимке, сделанном после снятия обвинений в убийствах, он казался солдатом до мозга костей: ежик темных волос, тяжелые вислые веки, кратеры шрамов от прыщей на щеках и толстые, тупоконечные пальцы мясника. Допрашивай такого типа сколько угодно – получишь в ответ только имя, звание да личный номер.

Однако Элли требовалось присесть, унять бешено бьющийся пульс, отдышаться хотя бы минутку. По счастью, в полутемном баре прямо напротив выхода, судя по вывеске, «Подлинном английском пабе Диккенса», насквозь пропахшем застоявшимся пивным духом, отыскался свободный табурет.

Стены бара украшали портреты Диккенса, Оруэлла и Джеймса Джойса (хотя Элли точно знала, что Джойс – ирландец), у стены стояло барное пианино, а в меню имелись традиционные английские пироги с колбасками (из микроволновки). Если не поворачиваться лицом к выходу на посадку, ни дать ни взять – лондонская замануха для туристов. Из образа выбивался только подошедший принять заказ бармен, щеголявший стрижкой под «рыбий хвост», джерсийским акцентом и искусственным загаром. Поднося к губам поданный им бокал белого вина величиной с умывальную раковину, Элли отметила, как дрожат ее руки.

Мысли ее целиком занимал Горацион Мэтьюз, отставной морской пехотинец и христианский фундаменталист, мечтающий свергнуть правительство. По дороге к аэропорту, болтая с Донной, Элли предлагала подкараулить его в баре и предложить тройничок, чтобы он опоздал на рейс. Возможным это казалось, поскольку соблазнять Мэтьюза могла Донна, а Элли тем временем просто постояла бы рядом. Что она сможет предпринять, если Горацион войдет в бар сию же минуту, сумеет ли склеить его сама, оставалось только гадать. От одной этой мысли Элли едва не поперхнулась, брызнув вином из ноздрей. Горацион Мэтьюз полагал межрасовые браки злодейским замыслом с целью ослабить мужскую половину христианского рода, а налоговое управление приравнивал к гестапо. Как, чем соблазнить подобного типа? Шепнуть на ушко что-нибудь вроде: «Как насчет отшлепать меня федеральным налоговым кодексом?» Или: «Эй, не желаешь ли по пивку, а после поедем со мной: мое тело изголодалось по внутреннему терроризму?» А может, с религиозной стороны зайти? С просьбой покарать в духе Библии ее девичьи прелести, раздвинуть ей ноги, будто воды Красного моря?

Кто-то провел ладонью по клавишам барного пианино у стенки. К тому времени, как Элли обернулась поглядеть, кто бы это мог быть, вошедший уже усаживался на табурет по соседству с ней. Возможно, узнать Горациона Мэтьюза она бы и не смогла, но этот человек Горационом Мэтьюзом не был точно. Ниже пояса – тощий тип в новеньких джинсах с прямыми штанинами, выше пояса он оказался толстяком наподобие Джона Кэнди^[104], одетым в дешевую спортивную куртку с обтрепанными манжетами. В темно-карих живых, проницательных глазах незнакомца поблескивали веселые искорки.

– Что, продинамил он вас? – заговорил незнакомец.

– Мм? – вопросительно промычала Элли, развернув к нему табурет.

– С виду вы – в точности девушка, парнем брошенная. Расскажите уж Фрэнку Геку все, что да как.

– Геку? – подумав, не ослышалась ли, переспросила Элли.

– Ну да. Как в «Гек Финн».

– Или в «геккон».

Фрэнк Гек ткнул в ее сторону пальцем – верно, мол, так и есть – и попросил бармена смешать для него «Олд Фэшнд»^[105], а заодно принести Элли еще бокал вина. Только тут Элли с удивлением обнаружила, что первый бокал уже пуст.

– Наверное, это я его бросила, – внезапно призналась она, покрутив большим пальцем кольцо невесты, которого ей на самом-то деле носить больше не следовало.

Заметив отблеск бриллианта, Фрэнк Гек усмехнулся себе под нос.

– Побольше бы моих обманутых надежд походили на вас! Тут даже разочарованиям радоваться начнешь. Куда летим, милая?

– В Лондон, – ответила Элли.

– Рейсом в шесть сорок? Может, нам даже места достанутся рядом. Вы по какой надобности туда?

– Лечу повидаться с другом. Он куда умнее меня, а мне очень нужно разобраться, что я творю с собственной жизнью, и здесь без помощи умного человека никак. Ну, а вы, мистер Гек? Чем занимаетесь вы?

– Зашибаю деньгу и трачу ее на девушек вроде вас.

– О-о, замечательно, замечательно сказано! Вот у меня так не выходит.

– Таким девушкам, как вы, оно и ни к чему.

Почти покончившая со вторым за считаные минуты бокалом вина, Элли слегка «поплыла».

– Ладно, а вы? Для чего вы летите в Лондон?

– Ну, работаю над несколькими проектами. Вроде цельнокроеного мужского спального костюма «Атлантик Коммандер» от мистера Черчилля. Известно ли вам, что Черчилль сам выдумал для себя фасон пижамы? Наподобие комбинезона с чулками, в котором слегка смахивал на этого... как его... из рекламы «Макдоналдс». Здоровый такой, фиолетовый.

– Гримас?

– Точно, Гримас. Вот, кстати, что собой представляет этот Гримас? Гигантскую картошку? Или, может, гигантскую изюмину?

– Опухоль. Опухоль, растущую внутри тех, кто злоупотребляет бигмаками.

– Так вот, значит, как я до такого дошел! – воскликнул Фрэнк Гек, хлопнув себя по брюху. – Может, это и не жир вовсе, а опухоль?

– Рак... он у меня брата отнял.

О сказанном Элли немедленно пожалела: Тео – вовсе не тема для ничего не значащей болтовни с незнакомцами в баре.

– Сочувствую. Как его звали?

– Теодором. И человека лучше его на свет не рождалось.

«Так, хватит, – подумала Элли. – Ну, что за жизнь? Куда ни взгляни, всюду засада: выпьешь – раскиснешь, расчувствуешься, а если не пить – трезвеешь...»

– В таком случае выпьем за Тео, – предложил Фрэнк Гек. – Позвольте, я вам еще бокал закажу.

– Спасибо, но нет, – ответила Элли.

Внезапно ее охватила невообразимая гордость, гордость собственной силой воли. Нет. Нет, больше никакого вина. Никакого вина, пока она не займет место в самолете – вот тогда бокальчик, совсем небольшой, придется как раз кстати.

– Один бокал, – пояснила она, на сей раз блеснув кольцом невесты целенаправленно, – дань вежливости, но второй, да с незнакомым человеком, уже против приличий.

– Тогда нам, вот ей-богу, необходимо выпить за священные узы брака. Уж это-то точно не против приличий.

С этим Гек кивнул бармену, уже подошедшему, чтобы наполнить ее бокал, и Элли, не желая казаться невежливой, уступила.

– Наверное, жених вам вправду верит, – заметил Гек, – раз отпустил в Лондон совсем одну. Откуда ему знать, что вы не познакомитесь с каким-нибудь торговцем пижамами и не решите остаться там?

– Я пижам не ношу никогда, – ответила Элли.

Гек, помахав, точно веером, бумажной салфеткой, поднял взгляд к потолку.

– Знаете, милая, вы таких вещей лучше не говорите, а то... При моем-то весе сердце в любой момент отказать может.

Элли расхохоталась. На миг ей даже понравился этот напористый толстяк, решивший попытать счастья с единственной одинокой девушкой в баре. По крайней мере, нахальства ему было не занимать, а нахальство в глазах Элли чего-то да стоило.

По радио объявили начало посадки для пассажиров с детьми и всех прочих, кому требуется побольше времени. Элли полезла в сумочку за кредитной картой, и Гек, опустив взгляд, успел разглядеть на дне сумки наполовину полную (нет, не полупустую... Элли ведь оптимистка) бутылку «Бифитера», блеснувшую из-под вязки «кроше».

Наклюкавшаяся Элли даже ничуть не смутилась, а Гек накрыл ее руку ладонью.

– Вы уж позвольте, – сказал он. – Угостить симпатичную девушку бокалом вина – это же, так сказать, разумная инвестиция!

– Ну, не милы ли вы? Будто тот самый Гек Финн.

Гек выразительно подмигнул ей и отвернулся, взмахнул рукой, подзывая бармена (ньюджерсиец, отойдя к другому концу стойки, разгружал посудомоечную машину). Воспользовавшись этим, Элли соскользнула с табурета, но на полпути к выходу оглянулась и обнаружила, что Гек провожает ее взглядом. Глаза его... По спине Элли пробежал неприятный холодок. Жесткий, ясный, исполненный холодного любопытства, взгляд случайного знакомца совершенно не вязался с непринужденностью речи и простецким говором. Палец Гека неторопливо двигался вдоль кромки бокала с «Олд Фэшнд», к которому он так и не притронулся. Ни капельки не пригубил.

Неуверенно улыбнувшись ему, Элли шагнула к пианино, дотянулась левой рукой до клавишей и попрощалась с ним на тот же манер, в каком он поздоровался с ней. По счастью, не утратившие проворства пальцы нащупали первые ноты «Give Me That Old Time Religion»^[106] без труда, а Гек в ответ отсалютовал ей бокалом.

Однако, как только Элли, пошатываясь (каблуки подворачивались так, что она едва не вывихнула лодыжку), заковыляла к двери, пианино заиграло снова, само собой, провожая ее первыми пятью нотами «Puff the Magic Dragon». Зацепив бедром один из столиков, Элли в последний миг ухватилась за спинку кресла, иначе бы непременно рухнула носом в пол. Кроме нее, никто ничего странного не заметил, но и не должен был замечать: эта шутка предназначалась только для Элли. Возможно, Царь Скорбь обладал множеством недостатков, включая сюда влечение к массовым убийствам, однако в отсутствии чувства юмора его не смогла бы упрекнуть ни одна живая душа.

1:02 пополуночи (восточное летнее время)

5 лет, 3 месяца, 2 дня и 16 часов до драконнадцати

– И что нам с этой штуковиной делать? – спросил Ван Колина, вернувшегося к столу с выцветшей, пористой, ощетинившейся шипами раковиной-конхом величиной заметно больше футбольного мяча.

– Известно, что – слушать, – ответил Колин. – Традиция конхомантии сделалась древней еще до рождения Христа. В Южной Америке существовала тысячи лет. Этой трубой-рупором ацтеки пользовались задолго до прибытия Кортеса. Трубачи-кикизоани созывали к жертвенным алтарям духов, дуя в нее, извещая богов о том, что сегодня им подадут к ужину живое, бьющееся сердце... а после разворачивали раструбом к уху и слушали их указания. Точно так же поступим и мы. Дуя в нее по очереди, призовем Царя Скорби, а потом послушаем и узнаем, что требуется принести ему в жертву.

– Кикизоани? – переспросил Ван. – Это точно не жрачка из какой-нибудь пиццерии?

По крайней мере, так все запомнилось Элли. Кроме нее, конха не помнил никто. Гвен и Макбрайды утверждали, будто передавали по кругу зеркальце в оправе из перламутра. Колин с Артуром настаивали на наполненной водой каске времен Второй мировой, использованной вместо гадальной чаши.

И вдобавок никто, кроме Элли, не помнил о часе драконнадцати.

Словом, передавали они друг другу конх, дули в него, звали Царя Скорби. Хлопнула дверь, Донна взвизгнула, Гвен велела ей держать руки на столе... а как-то раз дверь в коридор распахнулась, а за ней не оказалось ничего, кроме ночного неба, неба в россыпях звезд, будто над пустыней.

Такое небо Элли уже видела – в Австралии, путешествуя по Аутбэк-роуд^[107]. Всего-то сто миль от Айерс Рок^[108], но такого зрелища не забудешь до конца дней. Огромное, от края до края усеянное звездами, пустынное небо внушало крайне странные чувства, кружило голову, даже слегка пугало, особенно если смотреть в него долго. Ездили они туда с родителями, воспользовавшимися перерывом в поездке с торговой миссией по странам Тихоокеанского пояса. Прекрасное путешествие вышло: никаких воспоминаний, кроме хороших. И Тео в ремиссии – все уж поверили, что он одолел болезнь. Подобно восьмидесяти пяти процентам подростков с той же разновидностью рака. Светлые волосы, ямочка на подбородке, голубые глаза, взгляд устремлен вдаль... Короче говоря, выглядел старший брат Элли в точности как отважные, несгибаемые герои романов для юношества. С отцом он спорил на каждом шагу – о политике, богословии, этике, – но терпеливо, с улыбкой, а отец улыбался ему в ответ: дискуссиями оба наслаждались от всей души. Во время их споров Элли всегда принимала сторону отца, хотя тот к ее помощи был равнодушен, а Тео не спорил с ней – только глядел на нее с любовью, с гордостью. Старше всего на два года, он неизменно называл Элли козявкой. Увы, спустя пару месяцев после поездки к Айерс Рок его рак вновь поднял голову, и Тео умер, едва дожив до семнадцати. После этого их мать бросила ходить в церковь, однако Элли начала относиться к посещению еженедельных служб гораздо серьезнее – хотя бы затем, чтоб еще разок полюбоваться надписями, вырезанными Тео перочинным ножом на одной из скамей: «ИИСУС СБЕРЕГАЕТ, А ЭЛЛИ ИНВЕСТИРУЕТ» и «ГРЕШНО ЛИ ПЕРДЕТЬ ВО ВРЕМЯ МОЛИТВЫ?»

Увидев россыпи звезд в коридоре, Элли поднесла конх к губам, точно мальчишка-дикарь, готовящийся обратиться к племени, дунула, извлекла из раковины хриплое блеянье и в который уж раз задумалась, грешно ли пердеть во время молитвы.

– Пассажир Царь Скорбь! – воскликнула она, опуская рог. – Пассажир Царь Скорбь, пройдите к выходу на посадку: рейс «Большое Нифига – Земля» готовится к взлету!

Приложив большущую древнюю ацтекскую раковину раструбом к уху, Элли прикрыла глаза, прислушалась. Долгое-долгое время из раковины не доносилось ничего, кроме бессмысленных шорохов, которые принято считать похожими на шум моря, но Элли всегда казалось, что они куда сильнее напоминают звук телевизора, переключенного на пустой канал и принимающего только помехи. Слушала она усердно, до звона в ушах...

Нет, стоп, стоп, это же вовсе не звон в ушах – скорее, долгая нота, соль второй октавы! С шести лет певшая в хоре, Элли обладала замечательным, развитым музыкальным слухом и вмиг привела ее в соответствие с нотой, взятой на пианино. Только соль второй октавы, звучавшая в раковине, не имела начала – звучала себе и звучала, а Элли мало-помалу вычленила ее из неумолчного шороха. Затем звук снизился до фа-диез и снова снизился, а после возвысился, продолжая протяжный, меланхоличный напев. Трех нот оказалось довольно, чтобы узнать мелодию «Puff the Magic Dragon», одной из первых песен, которые Элли выучилась играть на пианино. Доносилась она из какой-то немыслимой дали, так тихо, будто Элли не слышала – вспоминала ее, и умолкла сразу же перед самой последней нотой. Тут Элли и сделалось ясно, что нужно сделать: Царь Скорбь хочет, чтобы она поиграла ему. Немедля поднявшись, она без раздумий передала треснутое зеркальце Донне (странное дело: отчего ей запомнилось, будто Донне она передала именно зеркальце, а вовсе не пористую от времени морскую раковину?) и направилась к пианоле.

Рулонов для пианолы, толстых бумажных свитков с пробитыми в них отверстиями, не особенно отличавшихся от дырчатых металлических пружин из детской музыкальной шкатулки, у мистера Рена имелось немало. Под сиденьем банкетки их хранилось не меньше двух дюжин, но искать среди них «Puff the Magic Dragon» Элли даже не подумала, заранее зная: этой песни там, среди регтаймов и ранних блюзовых пьес, нет. Вместо этого она села за слегка, самую малость, расстроенную пианолу и заиграла – пальцы падают на клавиши, ноты взмывают вверх...

Играла Элли до тех пор, пока не заныли и пальцы, и даже плечи, до тех пор, пока, обнаружив, что не может оторвать рук от клавишей, не поняла: это не она играет на пианоле – пианола играет на ней. Клавиши дергали пальцы вверх-вниз-вниз-вниз-вверх-вниз. При этом Элли откуда-то знала, что остальные уже не сидят все вместе вокруг карточного стола, чувствовала, как друзья расхаживают по библиотеке, каждый во власти собственных иллюзорных фантазий. «Околдованы», – пришло ей в голову, хотя к случаю это слово, наверное, не подходило: возможно, тут следовало бы сказать «одраконены». Заиграв быстрее, Элли обломала ноготь, и безымянный палец ее левой руки начал кровоточить. Вскоре клавиши украсились кровавыми пятнами, затем сделались скользкими от крови.

В какой-то момент Элли подняла голову и обнаружила, что Гвен снимает со стены над пианолой остекленные ящички с бабочками. Похоже, Гвен выпускала бабочек на волю уже довольно давно, только Элли этого не замечала, однако Гвен вообще так легко не заметить – девчонки еще незаметнее Элли пока не встречалось. До симпатичной Гвен самую чуточку не дотягивала, но отличалась поразительной добротой взгляда, взгляда, обещавшего: если у тебя что-то сломалось, вы все почините вместе. Глаза ее отливали зеленью древних стеклянных окатышей, выбрасываемых морскими волнами на берег – быть может, и на берега Хонали... а кстати, сколько уже она, Элли, наяривает эту песню? Взглянув на часики, она обнаружила, что стрелки показывают драконнадцать и пять минут. Обозначавшая драконнадцать цифра немного походила на двойку, только выглядела будто дракончик с опущенной головой.

Ну а когда Элли подняла взгляд во второй раз, из-под крышки пианолы заструился дымок, клавиши вдруг отпустили ее руки, однако мелодия не умолкла. Окровавленные, сплошь в алых отпечатках пальцев Элли, клавиши продолжили опускаться, будто под нажимом незримых рук, и резко, упруго подниматься вверх. Откинув верхнюю панель – нужно же поглядеть, что там могло загореться, – Элли замахала рукой перед носом, разгоняя в стороны слегка отдающий чем-то пряным дымок. Нет, никакого огня... однако внутри, на валу со шпеньками, обнаружился бумажный рулон с отверстиями, тянущийся сам собой сверху вниз. Судя по пожелтевшему от времени ярлычку с краю, песня называлась «Blaec Wyrm the Magic Dragon»^[109]. Еще секунду спустя крышка пианолы рухнула на клавиши с таким грохотом, что Элли, невольно отпрянув назад, шлепнулась на банкетку, подсекшую ее под колени.

Морских раковин Элли больше не слушала никогда. Боялась того, что может услышать.

6:25 пополудни (восточное летнее время)

5 часов и 35 минут до драконнадцати

Поднявшись на борт, Элли вошла в коридорчик, деливший салон пополам, и свернула направо, в неизведанные края экономкласса. К приезду в аэропорт у нее так расшалились нервы, что она ни на миг не задумалась, где будет сидеть, и попросту попросила билет на ближайший рейс до Хитроу. Хотя нет... нет, наверное, вышло все не так просто. Наверное, тревога исподволь подсказала, что Горацион Мэтьюз каким-то образом узнает ее, если увидит – с первого взгляда, по волшебству, опознает в ней одну из тех, кто натравил на него дракона. Разыскивать его в самолете ей совсем не хотелось, и чтобы он разыскал ее – тоже, и, видимо, подсознание рассудило, что спрятаться в толпе народу на дешевых местах будет проще.

Задумавшись, летала ли когда-нибудь в экономе, Элли пришла к выводу, что этот раз первый. Интересно, какие еще унижения достоинства она готова претерпеть в этот отчаянный момент? К примеру, съесть что-нибудь плебейское вроде хот-дога, запивая «Фреской»?^[110]

С этими мыслями Элли свернула в проход вдоль правого борта и прошла к хвосту. Место у окна оказалось занято мальчишкой в черной кенгурушке, с выкрашенными черным ногтями. У прохода, с краю, сидел один из самых эффектных людей, каких только Элли случалось видеть – не самых красивых, но именно ярких. Широкий, выразительный разрез рта, губы покрыты блеском, пышные локоны с завитыми наружу кончиками в стиле конца семидесятых, под Фэрру Фосетт... «Вот лажа-то выйдет, если Горацион Мэтьюз сел в самолет, переодевшись женщиной», – подумалось ей.

Но нет, соседнее место занимал вовсе не Горацион Мэтьюз.

Переодетый приподнялся, пропуская Элли на место.

– Протискивайтесь, дорогая. Вот так, – сказал он с аристократическим английским акцентом. – Если услышите шум, будто в двигатель нашего самолета засасывает птиц, не волнуйтесь: это просто я так храплю. Робин Феллоуз.

– Ничего страшного. По-моему, английский акцент придает особую элегантность даже храпу, – ответила Элли.

– Чем занимаетесь, дорогая? Что в жизни делаете? – спросил Робин, прислонившись плечом к плечу Элли.

– Поллы, – ответила Элли, рассеянно оглядевшись вокруг в поисках кого-либо похожего на Мэтьюза. Нет, никого подходящего. – Поллы, как у нас говорится, накручиваем.

Робин приподнял изогнутую дугой бровь:

– Пол-дэнс? Что ж, фигура у вас – дай бог каждой. В былые времена я сам выступал в бурлесках, но подходящей фигурой не мог похвастать даже тогда. Теперь и вспоминать-то стыдновато. Ходячий штамп, клише, и сам я об этом даже не подозревал, а сейчас... Вставь один из моих авторов меня двадцатипятилетнего в книгу, сказал бы: банальность на грани пошлости.

– То есть вы – редактор? С какими книгами работаете?

– То одно, то другое. В основном детективы, но случалось мне поработать и с криминальной документалистикой, и с несколькими биографиями рок-звезд. Практически та же криминальная документалистика, только масштабы пожиже. Наркотики, секс... и хорошо если хоть пара трупов.

– Жаль, жениха моего здесь нет: вам бы нашлось о чем побеседовать.

Женихом Элли Вана назвала невзначай. Само вырвалось. Не привыкла еще к мысли о будущем без него. Большой палец вновь нащупал кольцо невесты, принялся крутить его из стороны в сторону.

– Он пишет для «Роллинг Стоун»^[111]. Однако подробностями о его работе я вас донимать не стану, пока вы не разживетесь хоть какой-нибудь выпивкой.

– И вы познакомились в стрип-клубе?

– Мм? По-моему, я в стрип-клубах не была ни разу... хотя нет, вру. Один раз сходила с Донной на «Чиппендейлс»^[112]. Донна – его сестра. Выглядит в точности как он, только сексуальнее.

Робин озадаченно сдвинул брови:

– То есть вы обучаете пол-дэнсу? Разве таким вещам учат?

– О-о, – протянула Элли. – О нет, танцевать я, как ни жаль, не умею совсем. Только топчусь безо всякого смысла, руками машу да толкаю людей локтями. Нет, поллы... это я опросы имела в виду. Сбор статистики, исследования общественного мнения по заказам от разных фирм. Замечательный повод звонить незнакомым людям и задавать им самые разные вопросы. Бывает, незнакомцы поразительные вещи рассказывают! Особенно я люблю звонить старухам с опросами на тему секса. От женщин в возрасте чего только не наслушаешься, особенно если они под хмельком. Помню, одна пожилая леди призналась, что «Кока-кола» казалась гораздо вкуснее после того, как отсосешь у мужа!

Робин, закатив глаза, кашлянул в ладонь.

– Я мнения на сей счет предложить не могу.

Появившаяся рядом стюардесса окликнула ушедшего в себя гота. Привлечь внимание паренька в черной кенгурушке ей удалось не сразу: выдернуть из ушей затычки наушников гот соизволил только после третьей попытки.

– Простите, Чарли Шоу – это вы? – осведомилась стюардесса. – Мистер Шоу, к сожалению, у нас вышла путаница: количество проданных билетов превысило количество мест в экономклассе, и мы вынуждены просить вас пересесть.

Парнишка встревоженно замер, и стюардесса поспешила продолжить:

– Нескольким пассажирам, в том числе вам, выделены места в бизнес-классе. Добро пожаловать в Мир Избранных!

Вмиг успокоившийся, гот отлип от кресла и упруго вскочил на ноги. Элли и Робин привстали, пропуская его в проход.

– Хорошо, что меня не тронули, – сказал Робин, усаживаясь на место. – Путешествия в экономе укрепляют нравственный стержень. Будто встаешь утром с постели и первым делом идешь на пятикилометровую пробежку. Тоже дискомфорт, укрепляющий характер.

– А я бег терпеть не могу, – призналась Элли. – Замедляешь шаг – насекомые донимать начинают, не замедляешь – бежишь, а это еще неприятнее.

– И намного, намного. Но здесь-то нам хорошо. Не нужны нам ни серебряные блюда, ни охлажденные крабы, ни роскошные кресла, раскладывающиеся в кровати. Обоим нам повезло с соседством, а что может быть лучше?

– Неужели вы вправду не предпочли бы охлажденных крабов?

– Полет начинается так замечательно. Давайте сделаем вид, будто вы об этом не спрашивали, – ответил Робин.

Одна из стюардесс подкатила к их креслам тележку и предложила им шампанского в высоких узких пластиковых бокалах. Элли взяла один, пригляделась к крохотному кружку золотистого пузырчатого вина. Пить его не хотелось ужасно, однако Элли понимала: без этого никак. Ну и унылое же занятие – напиваться без Вана или Донны! Правда, она уже напилась, но теперь еще нужно постараться не протрезветь... Мысли о предстоящих усилиях нагоняли ужасную тоску, однако ничего не поделаешь. Придется пить, пусть даже через силу, топить тревогу в вине, а то ведь трясти начнет...

Какое-то время, мчась к аэропорту, она сомневалась, что вообще успеет на этот рейс, боялась не доехать до Джей-Эф-Кей вовремя. Не прекращала двигаться с тех самых пор, как Царь Скорбь ухватил ее, сунувшую руку в сушилку, за запястье, мчалась со скоростью восемьдесят миль в час, еще не добравшись до машины. Вся эта скорость, вся эта спешка берегла ее голову от тревожных раздумий – казалось, встречный ветер уносит любые сомнения прочь. Здесь, на борту самолета, гонки кончились, наступило затишье, и Элли накрыло липкой, слегка туманной пеленой страха. Теперь оставалось только сидеть да думать, а думалось ей, что она упустила из виду нечто очевидное и притом крайне важное, а приятного в подобных раздумьях мало. Как будто гадаешь, не оставила ли, уезжая из дома, включенной плиту, только еще хуже.

Настолько худо Элли не чувствовала себя с тех пор, как позволила себе лишнего во время рождественской вечеринки. Напилась она в тот вечер – жуть. Элли выпила столько, что назавтра не помнила почти ничего. Настолько худо Элли не чувствовала себя давно.

Хуже всего во всем этом было то, что она обожала Вана, любившего ее без оговорок, пекшего для нее, мучающейся с похмелья, вафли и подбиравшего с пола, уносившего в стирку разбросанную ею одежду, болтавшего с ее отцом о спорте и сплетничавшего с матерью о знаменитостях, время от времени глядевшего на нее, будто малыш, впервые увидевший океан – с изумлением, неотделимым от искренней, безграничной радости. Так ею после смерти Тео не дорожил никто. Такой любви Элли со дня похорон Тео не ожидала ни от кого на свете. Пожалуй, самое меньшее, что она могла сделать для Донована – для человека, по-видимому, любившего ее, как никто не любил и не полюбит, – это не позволять коллегам лишнего на лестнице в разгаре офисных праздников. Тем более что сама ненавидела эти заморочки, ненавидела и давно хотела вырвать их с корнем. Правду сказать, она точно знала, что на самом-то деле все это – просто разновидность аутоагрессии, бунт против Иисуса, забравшего ее брата в расцвете лет. Так Элли объяснили в санатории, куда ее отправили. Молоденький пастор по имени Чак помог ей разобраться в причинах этого самообмана и, мало того, доказал, что Элли вполне способна получать удовольствие от секса, оттрахав ее с полдюжины раз, прежде чем лето подошло к концу. В эту минуту ей не хватало Вана, с его хладнокровием заядлого травокура, куда сильнее, чем еще одного бокала шампанского (первый Элли, задумавшись, выпила залпом), и потому, увидев его, шагнувшего в салон из-за занавески посреди фюзеляжа, она вначале подумала, что это ей только чудится. Казалось, Элли, вспомнив о нем, призвала его к себе, сотворила волшебство не менее умопомрачительное, чем призыв дракона из Долгой Тьмы.

В стильно изорванных джинсах, в рубашке из синей «шамбре» (эту рубашку Элли любила так, что порой надевала сама вместо пижамы) выглядел Ван сногсшибательно. Вот только медно-рыжие волосы собрал в пучок, а Элли они куда больше нравились распущенными. С плеча его свисала найковская сумка, как будто он отправился в спортзал (как будто кто-то из них двоих когда-либо ходил в спортзалы, ха-ха), на губах играла неповторимая фирменная усмешка. Стоило стюардессе, спровадившей в бизнес-класс гота, указать на Элли, усмешка обернулась торжествующей улыбкой от уха до уха.

Поднявшись, Элли с удивлением обнаружила, что у нее дрожат колени. Робин, тоже заметивший это, встревоженно поднял взгляд. Теперь-то все становилось ясно: гота осчастливили пересадкой в бизнес-класс только затем, чтобы освободить место рядом с ней, а придумал, затеял все это Ван. Как же обрадовалась Элли, увидев его, осознав, что ей не придется лететь в небеса одной! Ей так хотелось, чтоб он оказался рядом, так хотелось сказать ему тысячу самых разных вещей, и вот, пожалуйста, Ван тут как тут!

Перегнувшись через Робина Феллоуза, ошеломленно взиравшего на них обоих, Ван взял Элли за руки, потянулся губами к ее губам, а она, потянувшись навстречу, ткнулась носом в лоб Вана, и он, промахнувшись, поцеловал ее в подбородок, а ее губы нащупали его ухо.

– Идиотина. Пентюх со «сковородника», – зашептала Элли, вцепившись в Вана что было сил. – Какого хрена тебя сюда занесло?

– Какого хрена? – шепнул в ответ Ван. – Обожаю тебя и так далее, весь запас выраженьиц с открыток «Холмарк»^[113]. Считай, ты сейчас в предпасхальной двухчасовой христианской телепрограмме. Притворись, будто рада.

– Мне незачем притворяться.

– Притворись, будто рада еще сильней.

– Зачем?

– Затем, что нам легенда нужна. Для прикрытия. И я придумал просто идеальную, – объяснил Ван.

С этим он отстранился от Элли, выпрямился и заговорил – громко, на весь салон:

– Эллисон Шайнер! Я дьявольски, дьявольски тебя люблю! Скажи, что согласна за меня выйти! Давай завтра же и поженимся!

В салоне расхохотались. Кое-кто из пассажиров поднялся на ноги, чтобы получше разглядеть, из-за чего шум. Взглянув через плечо Вана, Элли впервые заметила Фрэнка Гека, сидевшего всего в двух рядах впереди, слева, и взиравшего на нее, иронически приподняв бровь.

Как могла Элли, с ее-то характером, не угодить публике? Конечно же, она ответила «да».

6:45 пополудни (восточное летнее время)

5 часов и 15 минут до драконнадцати

Какой-то веснушчатый малый, с виду – студент колледжа, сунув два пальца в рот, оглушительно свистнул, и большая часть пассажиров экономкласса, будто по сигналу, зааплодировала – чуточку шумновато, наигранно, так как многие уже успели покончить с первым бесплатным бокалом шампанского. Щеки Элли обдало жаром, хотя с чего, казалось бы, тут, в такой ситуации, волноваться? Ван, кроме прочего, застенчивостью не страдал сроду: пользоваться случаем и он, и его сестра умели прекрасно.

– Поцелуй ее! – выкрикнул кто-то сзади.

Ван охотно послушался, а Элли ответила на его поцелуй.

– Представляем сегодняшних кандидатов в клуб любителей потрахаться на высоте! – крикнул кто-то еще.

На этот раз рассмеялись все, а Элли вновь покраснела, как по команде.

В проходе сразу же позади них остановился стюард с новыми бокалами шампанского для счастливой пары. Узкобедрый, будто фехтовальщик, он рано начал лысеть, однако легкая щетина, успевшая отрасти к вечеру, придавала ему легкое сходство с громилой из темного переулка.

– Я так рад за вас! – передав им шампанское, воскликнул он с явным намеком на «Да сядьте же вы, придурки, по местам».

Робин развернулся, убирая с дороги колени, и Ван, чуть задержавшись, чтоб ухватить Элли за бедра и прижаться грудью к ее груди, протиснулся к креслу у иллюминатора. Элли склонилась к нему, будто для поцелуя, и зашептала:

– Донна, Донна, мать ее, Донна, это она тебе рассказала? С чего?

– С того, что любит тебя.

– А ты здесь зачем?

– Затем, что тоже люблю тебя, – прошептал в ответ Ван. – Люблю и ни за что не отпущу на такое дело одну.

К глазам Элли подступили слезы. Поймал ее на измене, но вот, пришел. Чуть не погиб из-за нее, но бросился за ней следом...

«Не заслуживаю я его, – подумалось ей. – Не заслуживаю и не заслуживала».

Голос из динамиков системы оповещения попросил пассажиров рейса Би-Эй 238 уделить самое пристальное внимание видеоролику о правилах поведения на борту, и Элли вдруг сделалось страшно за них обоих, так страшно, что она стиснула плечо Вана изо всех сил.

«Пятьдесят процентов браков в США заканчиваются разводом. А сделки с Царем Скорбью заканчиваются катастрофой в ста случаях из ста».

– Мать его... мать его... что же нам дальше-то делать? Горацион Мэтьюз тоже этим рейсом летит...

– Н-ну, – с хитрецой, вновь улыбнувшись от уха до уха, протянул Ван, – во-первых, кому до этого дело? Ты ведь права. Пока мы здесь, на борту, с самолетом Царь Скорбь сотворить ничего не сможет. Наш ящер поклялся оберегать нас и должен чтить уговор. Но это еще не все. Мэтьюза здесь с нами нет. Тебя самым прискорбным образом дезинформировали. Я точно знаю. Поскольку, поднявшись на борт, упросил стюардессу показать мне список пассажиров, чтобы выяснить, где ты сидишь. Угадай, кто зассал лететь этим рейсом?

– Ты уверен? – спросила Элли, не смея в это поверить.

– Еще бы, – кивнув, подтвердил Ван. – Я что, по-твоему, имечка типа «Горацион» могу не заметить?

6:58 пополудни (восточное летнее время)

5 часов и 2 минуты до драконнадцати

– Ну что ж, готовьтесь к поздравлениям по всей форме! – заговорил Робин, повернувшись к Элли. – Бутылку белого в вашу честь надо приговорить обязательно. Я до романтики сам не свой, а бегство с возлюбленным, тайный брак – это так романтично! Жаль, у вас, дорогая, не слишком удачно все складывается. Вам бы сейчас куда-нибудь на юг Франции, в Венецию или на Крит, но вместо этого вам, увы, предстоит праздновать бракосочетание в холоде и слякоти, не говоря уж о скверной пище.

– По-моему, тележка с напитками на борту – величайшее изобретение в авиации с тех пор, как на смену бипланам пришли монопланы, – заметил Ван и представился Робину.

– Лично мне не хотелось бы осквернять одну из радостнейших ночей ваших юных жизней дешевым бортовым пойлом, – возразил Робин, потянувшись к огромной бисерной сумке, уложенной под кресло впереди. – Особенно после того, как я заглянул в дьюти-фри.

С этим он поднял кверху бутылку белого вина. Взглянув на этикетку, Элли замерла. В бутылке оказалось пино-гриджо из долины Напа, с виноградника под названием «Драконий двор». К горлышку был привязан зеленой лентой сувенирный штопор, серебристый, весьма симпатичный на вид инструмент с обвивающим рукоять дракончиком. Элли испуганно оглянулась на Вана, и оба они разразились слегка истерическим смехом. Озадаченный Робин изящно сдвинул брови.

– Пино-гриджо, – заметил Ван. – Я его на первом свидании этак развязно, в шутку, обозвал пенис-грыжей, а после не мог понять, отчего Эллисон мне не звонит.

Откровенное вранье... однако Элли невольно восхитилась, как легко, гладко оно сошло с его языка. В журналистской работе буйство фантазии Вана наверняка достойного применения не находило, ведь журналистам иногда, от случая к случаю, приходится придерживаться фактов.

– Об изяществе вашего языка Эллисон, ваша суженая, уже упоминала, – откликнулся Робин.

– Это врожденное.

Как только самолет начал выруливать на взлетную полосу, в вязаной сумочке Элли, лежавшей у ее ног, что-то загудело. Поначалу она этого даже не заметила – гудел и вибрировал весь самолет. Однако минуту спустя в сумочке загудело снова, и на сей раз звук привлек ее внимание. Уложив сумочку на колени, Элли сунула руку внутрь и извлекла на свет телефон-раскладушку. Что тут у нас?

Нахмурившись, Элли раскрыла телефон, нажала кнопку со звездочкой и поднесла аппарат к уху. Тем временем самолет начал набирать скорость.

Звонил Колин.

– Элли, – отчетливо, спокойно, но не без спешки заговорил он, – прости, что не отвечал на звонки. Был в Лэнгли, телефон пришлось сдать на входе. Только сейчас домой еду. Слушай: Горацион Мэтьюз не станет путешествовать под этим именем – это имя он получил при крещении в их веру. Тебе нужен Рэнди Мазерс, так его назвали родители, и так он должен значиться в паспорте... хотя мог воспользоваться и чужим. Не особенно удивлюсь, если он по такому случаю ухитрился разжиться поддельным.

Колин шумно, отрывисто перевел дух.

– Донна, – продолжил он, – сообщила, что ты собираешься попасть на тот же рейс и что с тобой решил отправиться Ван. Что ты отчего-то уверена, будто Царь Скорбь не сможет атаковать самолет с тобой на борту. Это не так. Твое присутствие самолета не убережет. Валите с этого рейса как можно скорее, и пусть будет, что будет. Нашей вины тут нет: откуда мы могли знать?.. Сообщение, прослушав, сотри. И перезвони мне, как только сможешь.

4:13 пополудни (восточное летнее время)

3 января 1995 г. 102 дня, 7 часов и 47 минут до драконнадцати

– Перекрещиваясь в свою веру, они все принимают новые имена, – рассказывал Колин за бокалом превосходного скотча. – Таким образом Элла Греш стала Верой Мэтьюз, третьей из трех жен Горациона, а ее дочь, Джун, Невинностью. Хотя в свидетельстве о смерти все же написано Элла Греш.

В этом году очередь выбирать кого-нибудь для Царя Скорби дошла до Элли. Все остальные, начиная с Артура в девяностом, сделали выбор прежде. До Элли, в девяносто четвертом, выбирал Колин – он натравил Царя Скорби на командующего сербской бригадой, заполнившего трупами ущелье среди скал где-то за Сараево. Однако случилось так, что до Пасхи командир бригады не дотянул. В начале марта он, проживавший в какой-то венгерской гостинице, спрыгнул с балкона десятого этажа – спрыгнул, визжа на всю округу, лишь бы сбежать, скрыться от глаз дракона в шкафу. Царь Скорбь по такому случаю разобиделся, будто ребенок: как так, мышь сдохла прежде, чем он наиграется с ней!

– Тоже мне, военный преступник, – брюзжал он. – То ли дело – в прежние времена...

Накануне в списке Колина насчитывалось двадцать четыре кандидата. Элли сузила выбор до трех: ближневосточного организатора попытки взорвать Всемирный торговый центр в девяносто третьем, вождя секты, велевшего распылить зарин в токийском метро, и, наконец, вот этого, Горациона Мэтьюза.

– Элла обвенчалась с ним в девяностом, на территории ранчо, занимающего девять тысяч акров земли штата Айова, где проживает Мэтьюз. Проживает он там не один: в соседях у него еще около сотни человек, в основном – члены семи многолюдных, вооруженных до зубов семейств. Клеем, соединяющим их, служит их собственная религия, Церковь Писания Царства Небесного, одно из направлений теологии Христианской Идентичности^[114].

– Теология Христианской Идентичности... Это не те чудики, что змей укрощают? – спросила Гвен.

– Вот Элли им и подкинет змея для укрощения, – буркнула Донна. – Пусть укрощают на здоровьице...

– Нет, Христианская Идентичность – это белые расисты, – объяснил Ван. – Считающие, что лучший крест – тот, который горит во дворе перед домом черного.

– Теоретически, – продолжил Колин, – за главного у них пастор, старенький проповедник по имени Джейкоб Вейланд. Этой сотне Вейланд проповедует лично, а еще тысячам к тридцати человек обращается во время воскресных служб по радио, на коротких волнах. Плюс несколько AM-радиостанций ретранслируют его передачи. Однако за кафедрой всем заправляет Горацион. Владельцем всей собственности значится он – под настоящей фамилией, Мазерс, – и именно он обеспечивает их общую платежеспособность. Публично они утверждают, будто, согласно заветам Писания, ведут жизнь аграриев, но в действительности их хлеб – оружие. Особенно хорошо они зарабатывают, переделывая полуавтоматическое оружие в полноценное автоматическое и торгуя им из-под полы поблизости от оружейных выставок.

– И вот так всегда, если запрещать что не надо! – объявила Донна. – Запреты создают черный рынок, обогащая подонков вроде Горациона Мэтьюза!

– В точности моя мысль насчет марихуаны, – поддержал ее Ван. – Как я рад, что ты, Донна, наконец-то согласна со мной! Ты ведь подпишешь мою петицию насчет ее легализации, как только мы с этим закончим, да?

– Ага, прямо на твоей заднице и распишусь. Каблуком, – отрезала Донна.

– Давай дальше об Элле Греш, – напомнил Колину Артур.

– И о ее дочери Джун, – добавила Гвен.

– В ноябре девяносто второго одна из трех падчериц Горациона, Невинность – то есть, по-нашему, Джун, – явилась к бабушке в тоненькой блузке и джинсах, неудержимо дрожа от холода, а ее мокасины изорвались в клочья. И неудивительно: сбежав с ранчо, она прошла и проехала на попутках почти сорок миль. Джун сообщила бабушке, что Элла мертва, а умерла еще в августе. Сказала, что ее мать испеклась заживо.

Летом Элла-Вера узнала, что Горацион трахает Джуни, насилует приемную дочь, и начала строить планы ночного бегства. Собрала сумки, оплатила автобусные билеты, однако Горацион прознал о ее намерениях. Прознал и заточил Эллу в Доме Размышлений на пять дней, подумать о собственной нетвердости в вере. А Домом Размышлений у них называлась каменная будка такой высоты, что не встать во весь рост, с железным полом и железным же люком, запирающимся снаружи. На третий день Вера начала кричать. К вечеру четвертого дня умолкла. Голос окончательно сорвала. Четвертый день оказался самым жарким за всю неделю: снаружи девяносто восемь градусов, а в Доме Размышлений – все сто шестьдесят^[115], то есть чуточку выше, чем в зерносушилке. А высота будки позволяла только стоять на коленях, почти касаясь лбом пола. И вытащили оттуда после без малого недели этакой медленной жарки не просто истощенный труп – мумию в хрустящей корочке. О смерти ее сообщать никуда не стали. Похоронили тело в пределах ранчо, на семейном кладбище, и дело с концом.

– И все из любви к Христу, – подытожила Гвен.

– Ну да, – согласился Колин. – С точки зрения Горациона, все обстояло именно так. Джун после смерти матери тоже отправили в Дом Размышлений – на день, унять истерику. Позвонить бабушке и сообщить о случившемся Горацион бы ей ни за что не позволил. У них на ранчо всего одна проводная линия связи, и пользоваться ею разрешается только мужчинам. И, разумеется, никаких сотовых. До сих пор примерно в семьдесят пятом живут.

На Рождество Колин одарил всех друзей сотовыми телефонами, изящными новенькими «Нокиями» в матовых корпусах из нержавеющей стали, для каждого – своего оттенка. Артура подарок привел в полное замешательство.

– У меня уже есть телефон, – сказал он. – В кухне. И еще один в рабочем кабинете.

– Да, но что, если тебе понадобится поговорить с кем-то из нас, когда прогуляться пойдешь? – возразил Колин.

Артур взглянул на Колина с искренним недоумением.

– Если я на прогулке, так можно же просто... до ближайшего автомата дойти.

– С этого аппарата можно текстовые сообщения слать, – с легким отчаянием в голосе добавил Колин.

– Но... если у меня в руке телефон... зачем писать текстом? – удивился Артур.

Колин задумался, глядя на Артура в изумлении, едва ли не с ужасом.

– Нет, это просто прекрасно! Похоже, будущее отскакивает от тебя, как горох от стены.

– Слушайте, а как так-то? Почему этому скоту, Горациону Мэтьюзу, испекшему жену до смерти, все сошло с рук, будто он просто печенье в духовке сжег? – вмешался в разговор Ван.

– Ну в основном благодаря Первой поправке^[116], – объяснил Колин. – Однако, раз уж речь зашла о сожжениях, не хочет ли кто пойти жечь рождественскую елку? Снаружи уже стемнело.

Минут двадцать ушло на одевание – ботинки, зимние куртки-пуховики, перчатки и так далее. Затем Колин, точно Кристофер Робин во главе процессии из Винни-Пуха и прочих плюшевых зверей, повел друзей к берегу по волнистым, отливающим перламутром снежным холмикам, наметенным морскими ветрами. За черными соснами на западе сияло воспаленным алым огнем заходящее солнце. На холодном соленом ветру, порывами налетавшем с моря, Элли слегка ожила, снова почувствовала себя человеком. Оглядевшись вокруг, она заметила, что Гвен с Артуром поотстали от остальных, держатся вместе, однако молчат. Порой они напоминали ей супругов, несколько лет назад потерявших ребенка и связанных этой утратой куда теснее, крепче, чем любыми клятвами. Видя, как они то и дело умещают пространные разговоры в единственный обмен взглядами, с трудом верилось, что они не женаты. С Ваном у Элли такого не получалось ни разу, а получится ли когда-нибудь – о том оставалось только гадать.

– Как выяснилось, – продолжил на ходу Колин, – отсиживать срок в Доме Размышлений за какие-либо грехи против Господа либо общины доводилось всем обитателям ранчо без исключения. Сам Горацион тоже провел там выходные, стоя коленями на гвоздях, в наказание за то, что отложил какую-то работу. Даже шрамы в доказательство продемонстрировал.

Рождественская ель четырнадцати футов в высоту, сообразно сезону пахшая смолой и хвоей, распростерлась у самого края прибрежной скалы. Вокруг ее обложили плавником, чтоб уж запылала так запылала.

– Мало того! Как обнаружилось, отправиться в Дом Размышлений Элле велел не Горацион, а отец Вейланд... в показаниях утверждавший, что вошла она туда, в глазах славя Господа, а кричать начала исключительно от радости. Да, заточение в Дом Размышлений – кара жестокая, опасная, варварская, однако ее применение целиком и полностью защищено Первой поправкой, обещающей гражданам свободу отправления религиозных культов.

– А право Горациона трахать приемную дочь тоже Первой поправкой защищено? – сдавленно прорычала Донна, и Элли ужасно захотелось обнять ее.

– Такого обвинения ему не предъявили. Поскольку Невинность – то есть, прошу прощения, Джун – погибла, сев за руль бабушкиной машины, прежде чем власти успели назначить дату судебных слушаний. Не справилась с управлением почти на семидесяти милях в час, слетела с дороги, врезалась в дерево, и ей проломило голову. Зачем, куда она так гнала, никто ответить не смог. Свидетелей аварии не нашлось. Джун оставила заявление о том, что Горацион Мэтьюз регулярно насиловал ее. Однако ее руки от запястья до локтя украшали шрамы порезов, по ее собственному признанию, нанесенных ею самой, а в дневнике она рассказывала о приходивших к ней ангелах и о том, как однажды за ночь слетала на облаке в Иерусалим и обратно. С полдюжины сыновей Горациона приготовилось засвидетельствовать, что Невинность была психически нездорова и утверждала, будто ее насиловали демоны, почтальон и Билл Клинтон.

– И насчет Билла Клинтона, скорее всего, не врала, – негромко, хрипло добавила Донна.

– Если не ошибаюсь, ты говорил, что у Горациона есть и другие приемные дочери, – напомнила Гвен.

Колин кивнул.

– Кстати заметить, после долгой конфронтации с полицией штата Горацион просидел шесть недель в тюрьме. Они хотели, чтоб органы опеки и попечительства опросили других его дочерей, а он не позволял. В итоге его арестовали, а двух уцелевших девочек, одиннадцати и девяти лет, опросили по отдельности. Обе сошлись на том, что Горацион – любящий отец, что живут они счастливо и учатся, как попасть на небеса... – Сделав паузу, он поднял бровь. – Та, что в гипсе, утверждала, будто сломала руку, свалившись с дерева.

Донна сжала губы так крепко, что они побелели, и тут-то Элли наконец приняла решение.

– Ладно, – сказала она, – давайте покончим с этим. Пока другие девчонки не доросли для папочкиной любви.

Донна взглянула на нее с такой благодарностью, что у Элли екнуло сердце.

– Уверена? – переспросил Колин, дохнув в темноту паром. – Доводы в пользу других кандидатов – серьезнее не бывает. С тем, что «Аум Синрикё» натворили в Токио, делишки Мэтьюза не сравнить.

– Вот именно, – объяснила Элли. – Их останавливать уже поздно, а этого – самое время. А тот, третий из троицы... как там его? Усама бен Лайден?

– Бен Ладен.

– Придурок, решивший, что сможет с одним фургоном взрывчатки свалить Всемирный торговый центр? Ну-ну, удачи ему, недоумку!

– Гвен, будь добра, передай спички, – попросил Колин.

Приняв коробку, он вытащил из кармана баллон антимедвежьего спрея, перевязанный праздничной зеленой ленточкой. Антимедвежий спрей подарила всем на Рождество Донна, объявив, что он куда лучше «Мэйса»^[117] и перцовых баллончиков вообще. Одной рукой запалив три длинные, толстые кухонные спички, сложенные вместе, Колин нацелил баллон на пламя и нажал кнопку. Шипение, громкий хлопок – и середину рождественской елки обдало языком пламени восьми футов в длину. Ветви засохшей ели вспыхнули, запылали, разгоняя сумерки.

– Хэви-метал, мать его! – вскричал Ван, подняв ногу и взяв два-три аккорда на невидимой гитаре.

Тут все по очереди, превращая баллоны антимедвежьего спрея в импровизированные огнеметы, принялись поливать огнем огромный костер. Вскоре пламя поднялось к небу футов на двадцать, и всей компании пришлось отойти от костра подальше.

Элли обвела взглядом друзей, самых дорогих для нее, самых любимых людей на всем белом свете. Взмокшие от пота, их лица сияли, поблескивали в адском зареве громадного костра. Колин широко улыбался (вообще-то радовался он нередко, но на улыбки был скуп). Ван дышал так тяжело, точно только что взбежал вверх по лестнице, и потирал нос – ясное дело, подумывая о кокаине, припасенном во внутреннем, застегнутом на молнию кармане аляски. Как он любил выложить «дорожки» на ее животе и между грудей! Говорил: раз уж в группе играть не могу, хоть кокса понюхаю с шиком, как рок-звезда. Всем возможным прелюдиям предпочитал эту. Игривые отсветы пламени озаряли смелую, уверенную красоту лица Донны. В сгущавшихся сумерках она казалась лучшей – более крепкой, надежной версией брата. Гвен, осторожно сжимавшая пальцами в теплой рукавице бокал, прихлебывала скотч крохотными глотками; в глазах ее, озаренных костром, плясали веселые искорки. Похоже, общего веселья не разделял один только Артур. Отодвинувшийся от костра дальше всех, он пристально вглядывался в лицо Колина, изучал друга, словно иллюминированный манускрипт... однако, нарушив молчание, заговорил не с Колином – с Элли.

– Эллисон, вот ты сказала: его еще не поздно остановить... но в каком смысле «не поздно»? Что мы такое предотвратим? – спросил он. – Да, он тайком заглядывается на молоденьких девчонок, но представляет ли собой угрозу крупного масштаба? Не меньшего, чем Усама бен Ладен и Сёко Асахара?

– По-моему, да, – ответил за Элли Колин. – И он, и вся их община – кстати, Царь Скорбь, расправляясь с Мэтьюзом, вполне может уничтожить и остальных, надеяться-то нам никто не запрещает, верно? Так вот, Горацион выложил в Сеть манифест, призывающий к распятию государственных служащих и уполномоченных налогового управления. С одобрением пишет об Унабомбере и публикует целыми списками адреса врачей, занимающихся прерываниями беременности, «на случай, если кому-то захочется нанести одному из этих типов визит». В суде доказать, что автор манифеста именно он, я не смогу, но знаю это точно. Во-первых, документ выложен в Сеть с его айпишника, а во-вторых, в тексте полно характерных ошибок, излюбленных выражений и так далее.

– Что такое «айпишник»? – полюбопытствовал Ван.

– Кто же разрешил ему публиковать в Сети такой манифест? – удивился Артур.

Колин, взглянув на Артура, в искреннем изумлении поднял брови.

– Айпишник, или Ай-Пи-адрес – так сказать, сетевой отпечаток пальца любого компьютера, а публиковать в Сети всякий может, что только пожелает. Даже статьи, призывающие к массовым расправам с правительственными чиновниками.

– И «АОЛ»^[118] это вот так запросто позволяет? – возмутился Артур.

– «АОЛ» тут ни при чем. Он же не на сайт «АОЛ» манифест выложил, а во Всемирную компьютерную сеть, – объяснил Колин, однако, оценив озадаченную мину Артура, счел нужным добавить: – Представь, что «АОЛ» – средневековый город, а Сеть – бесхозные дикие земли за крепостной стеной.

– И что же там, в этих бесхозных землях? – заинтересовался Артур.

– По большей части расисты всех мастей да фотографии котиков, – ответил Колин. – Далее на очереди порно. Как только скорости передачи данных повысятся. В порядке исторической справки: каждый технологический скачок в данной области обусловлен человеческими желаниями. Желаниями хвастать своими кошками, затевать расовые войны и глядеть, как другие трахаются.

– По-моему, Типпер Гор^[119] не позволит в интернет порно выкладывать, – заметила Элли. – Ей ведь даже «Твистед Систер»^[120] не нравятся, а сиськи мимо нее уж точно никак не пройдут.

– Э-э, сиськи куда угодно дорогу отыщут, – возразила Донна.

– И слава богу! – воскликнул Ван и, вскинув кверху баллон с антимедвежьим спреем, выпустил в ночь длиннющую струю драконьего пламени.

7:05 пополудни (восточное летнее время)

4 часа и 55 минут до драконнадцати

Полеты Элли с детства считала одной из простейших радостей жизни. Ощущение нарастающей скорости в то время, как лайнер несется к концу взлетной полосы, неизменный трепет в тот миг, когда колеса, поцеловав на прощание бетон, отрываются от земли, – что может быть восхитительнее? Особенно ей нравилось летать в темноте: громада самолета так плавно, легко пронзала ночную мглу...

Однако на этот раз Элли даже не заметила, как 747-й взлетел, и поняла, что они в небе, лишь после того, как самолет заложил вираж и под крылом с правого борта показался Манхэттен. Над островом, озаряя множеством огней дымку тумана, высились парой клинков из стекла и стали Башни-Близнецы. Самолет шел вверх, поднимался выше и выше, и все это время в голове Элли кружилась одна-единственная мысль: «Плохо дело, плохо дело, о Господи, дела наши хуже некуда».

Бутылку с «Драконьего Двора» Робин зажал меж бедер и глубоко ввинтил в пробку штопор. Мышцы его предплечья напряглись, напружинились под загорелой кожей, и пробка с глухим хлопком выскочила из горлышка, увлекая за собой шлейф винного аромата с нотками цитрусов. Покончившие с бесплатным шампанским, Элли и Ван подставили пустые бокалы под струю благородного напитка.

– Ну, за счастье в супружестве, – провозгласил Робин, отсалютовав обоим наполненным бокалом.

Элли осушила свой бокал в три долгих, жгучих глотка.

– Так вы знали, что он собирается лететь этим рейсом? – сощурившись, спросил у нее Робин.

Вначале Элли подумала, что речь идет о Горационе Мэтьюзе. Сердце ее забилось, точно кролик в силке, но лукавая улыбка и брошенный в сторону взгляд Робина подсказали, что в виду имеется Ван.

– Скорее, мечтала, – ответила Элли, прильнув головой к груди Вана.

– Вы пейте, пейте, – посоветовал Робин. – Там еще много, а вам очень даже не повредит. Дрожите, будто лист на ветру.

– Волнуюсь, – объяснила Элли.

Стоило Робину поднести бокал к губам, лайнер затрясся, словно пикап, свернувший с шоссе на стиральную доску грунтовки. Вино выплеснулось ему на колени, и Робин цветисто, затейливо выругался.

«Наверное, с такой энергией, как англичане, не ругается никто на свете», – подумала Элли.

Лампы под потолком заморгали. По салону разнесся нервный смех.

– Ребята, говорит капитан Лукас Ванхонеккер! – раздалось из динамиков системы оповещения. – От имени всего экипажа приветствую вас на борту Би-Эй двести тридцать восемь! Сейчас мы поднимемся до тридцати одной тысячи футов, там воздух спокойнее, но первые час-другой нас, видимо, еще поболтает. Над этим районом Атлантики бушует довольно сильный шторм. С учетом погодных условий я принял решение не выключать сигнала «Пристегните ремни» и прошу всех оставаться на местах. Теперь хорошие новости: ветер у нас попутный, так что в лондонский Хитроу прибудем с опережением графика. Ну а до тех пор наш лучший в своем роде кабинный экипаж постарается обеспечить вам полный комфорт. Главное, сядьте, расслабьтесь...

Тут самолет, угодивший в воздушную яму, накренился набок и так резко ухнул вниз, что крышки нескольких багажных полок с грохотом распахнулись. Кто-то испуганно взвизгнул. Двое-трое ахнули. Двое сидевших впереди Элли ухватили друг друга за плечи и рассмеялись.

– Прошу прощения, ребята, – заговорил пилот так, будто он тоже готов рассмеяться. – По поводу встрясок постарайтесь не волноваться. Еще раз благодарю всех за то, что выбрали «Бритиш Эйрвейз»!

Кто-кто, а Робин Феллоуз, очевидно, счел горящий сигнал «Пристегните ремни» скорее рекомендацией, чем приказом. Опершись о подлокотники, он поднялся на ноги, а наполовину полную бутылку вина вручил Элли.

– Вверяю ее вашей заботе, любовь моя, – пояснил Робин. – И буду крайне разочарован, если к моему возвращению она не станет хоть чуточку легче. Схожу проверю, не удастся ли спасти платье... как-никак «Хельмут Ланг».

Слегка пошатываясь, опираясь о спинки кресел, он двинулся вдоль прохода.

– Что за херня у нас тут? – пользуясь случаем, заговорил Ван. – Ты получила голосовое сообщение, и тебя будто ножом пырнули.

– Колин пытался связаться с нами до взлета, – ответила Элли, повернувшись к Вану лицом так, будто шепчет ему на ухо какие-нибудь пустопорожние нежности. – Горацион Мэтьюз здесь, на борту.

– Да нет же, – вполголоса пробормотал Ван. – Я список пассажиров сам видел. Нет его там.

– Есть. Еще как есть. Только летит не под этим именем, а под другим, прежним. Чего-то там... Матис, вроде бы. Как тот, что кантри поет^[121].

Зрачки Вана сузились до величины булавочной головки, радужки сияли необычайной синевой. Закинулся чем-то? Хотя какие тут могут быть вопросы...

– Рэнди Мазерс. Ну и что с того? Даже если он на борту, какая нам разница? Пока мы в самолете, Царь Скорбь ничего с ним не сделает. Потому что не может причинять нам вред. Таков уговор.

– Вот и я так же думала, – подтвердила Элли. – Он мне сам так сказал. Но Колин говорит, не верь этому.

В глазах Вана отразился неподдельный ужас.

– Погоди, ты о чем? Кто тебе сказал, что с самолетом ничего не случится, если ты на борту?

– Царь Скорбь. Так и сказал: успеешь к отлету – и никому, кроме Горациона Мэтьюза, нет нужды умирать.

– То есть ты решила лететь этим рейсом, потому что так велел Царь Скорбь? – ахнул Ван.

И без того бледный, он побледнел как полотно, выдернул из руки Элли бутылку с вином и жадно припал губами к горлышку.

Элли, отняв у него бутылку, заткнула ее пробкой и не без труда высвободила из пробки штопор. Тяжесть штопора на ладони успокаивала, придавала уверенности, серебристое тело дракона легло в руку, словно четки, словно нательная иконка, однако пульс трепетал в горле с такой быстротой, что Элли слегка замутило.

Ван встряхнул головой:

– Нет. Нет. У нас же уговор. Царь Скорбь поклялся нас защищать. Я помню! Да, с тех пор прошел не один год, а я еще укурился в хламину, но это-то помню точно!

Ох, беда... все, все, все, ВСЕ НЕ ТАК! Облажались они, пьянчужка с коксовиком, конечно же, облажались, на что-то другое и надеяться было глупо! Каким образом, Элли не понимала, но знала, нутром чуяла: облажались они по полной. Облажались и теперь, как Джейн Найсуондер с Ронни Вольпе в «Эль Ранчеро», полным ходом несутся в топку мусоросжигательной печи, а назад поворачивать поздно. И так облажаться могли только они, они с Ваном. Гвен бы каким-то образом исхитрилась избежать опасности. Колин сразу просек бы, что Царь Скорбь готовит ему ловушку (ведь все это и есть ловушка, ловушка чистой воды, теперь-то Элли поняла, куда вляпалась, причем с разбегу), и обязательно отыскал бы способ обернуть махинации ящера против него самого.

Ну, а Артур... Артур в жизни не принял бы слова Царя Скорби на веру. Как он однажды выразился? «Язык для драконов – тоже оружие... в той же степени, что и огненное дыхание».

Тут Робин вернулся на место, а Элли решила, что теперь ее очередь пройтись. Усидеть в кресле она больше не могла: казалось, тревога готова в любую секунду вытолкнуть ее вверх, выпрямившись, точно сжатая до отказа пружина. Отстегнув ремни, Элли шагнула мимо Робина, в проход, и двинулась к середине салона.

Однако не успела она сделать и пары шагов, как самолет с грохотом встряхнуло, и Элли швырнуло вбок. Не устояв на ногах, она пошатнулась, взмахнула рукой и невзначай оперлась ладонью о промежность пассажира, сидевшего на ряд впереди, словно нащупывая его яйца.

– О господи! – воскликнула Элли, поспешно отдернув руку.

Сосед, подняв взгляд, обходительно улыбнулся.

– Ничего страшного. Обычно, прежде чем дело зайдет так далеко, приходится угостить даму парой-другой бокальчиков.

Лет сорока, с округлым, приятным на вид лицом в обрамлении мышасто-серых курчавых волос, пронизанных нитями благородной платины, сосед Элли добродушно подмигнул ей из-за стекол очков в золотой прямоугольной оправе. Сидевший с ним рядом, в кресле возле окна, походил на него, словно брат-близнец, во всем, кроме возраста: этот был старше, по крайней мере, лет на тридцать. Стоило старику улыбнуться, уголки его ярких, лазурно-голубых глаз украсились множеством тонких морщинок.

– Извините его, – сказал старик. – Чувство юмора у него – школьнику впору. От меня унаследовал. – Приглядевшись к Элли, он посерьезнел, сощурился: – С вами все в порядке? Вам плохо?

«Еще бы, – захотелось ответить Элли. – Всем нам сейчас – хуже некуда: самолет-то наш не приземлится!»

Едва подумав обо всем этом, она поняла, как это верно. Пожалуй, мысли вернее ей не приходило в голову еще никогда.

– Нет, воздушной болезнью я не страдаю, – ответила она. – Летунья из меня просто великолепная... только хожу плоховато. Бога ради, простите. Надеюсь, я ничего вам не повредила?

– Нет. Пострадали разве что мои романтические надежды, – прижав ладонь к сердцу, заверил ее младший, сорокалетний сосед. – Я слышал, завтра вы выходите замуж? Что ж, будут в очередной раз развозить напитки, подниму за вас бокал заоблачно дорогого рома с кока-колой.

– Скорее, надеюсь завтра выйти замуж. Вдруг он от меня откажется, если сейчас описаюсь?

Не без труда выпрямившись, Элли нетвердым шагом двинулась дальше. Самолет трясся, рокотал, дребезжал. Проходя мимо Фрэнка Гека, она краем глаза заметила, что тот наблюдает за ней, пристально, чуть лукаво смотрит ей вслед из-под набрякших век.

Отбросив в сторону занавески, она вошла в темный коридорчик, деливший салон пополам. Полумрак уже слегка попахивал уборной, антисептиками, перебивавшими куда более стойкий запах мочи лишь отчасти. Носовую часть самолета заслоняли занавески. Устланный ковровой дорожкой трап вел на второй этаж. Долговязый стюард с темной щетиной на подбородке, стоя в углу, возился с микроволновкой, но обернулся на звук шагов.

– Мэм, сейчас не самое удачное время для прогулок по...

– В комнатку для девочек нужно, срочно, – оборвала его Элли, задвигая за собой гармошку двери.

Опустив крышку, она осела на унитаз в тот самый миг, как самолет снова столкнулся с порывом буйного ветра. На этот раз встряска оказалась гораздо сильнее всех прежних: лайнер содрогнулся, будто снаружи, с обеих сторон, начали рваться снаряды зениток. Тряска не прекращалась, свет вырубился, и Элли, очутившись в полной темноте, уперлась руками в стенки. Внезапно один из шкафчиков под рукомойником распахнулся, с грохотом захлопнулся и вновь распахнулся настежь.

– Надеюсь, они приготовили к сегодняшнему ужину что-нибудь вкусненькое, – заговорил Царь Скорбь из черной дыры под раковиной. – Я-то уж точно жду угощения с нетерпением!

Под рукомойником раскрылся, уставился на Элли огромный глаз – желтая склера сплошь в воспаленных алых прожилках и черный зрачок не меньше щели почтового ящика в величину. Самолет снова вздрогнул, люминесцентные лампы под потолком загорелись, и Царь Скорбь тут же исчез. Затем самолет принял новый удар, лампы опять погасли, а под рукомойником вновь вспыхнул желтый глаз.

– А я-то думала, хуже кресел в экономклассе места не найти, – заметила Элли. – Интересно, как оно там, под раковиной?

Царь Скорбь захохотал.

– На самом деле меня здесь нет, и тебе об этом известно. Отчасти я обитаю в тебе... во всех вас. Эту часть ты и видишь. Ну, а настоящий я сейчас в миле-другой от вашего крыла по правому борту. Более или менее. Почти одолел путь сюда. То возникаю в вашем мире, то выпадаю обратно, будто камешек, скачущий по глади фьорда. Мои появления и исчезновения даже на радарах видны. И не только вашим пилотам, наблюдателям НОРАД тоже. Может, они «эф-шестнадцатые» по тревоге поднимут? Вот хорошо бы! Биться с новейшими реактивными истребителями мне до сих пор не случалось. Летал я над Дрезденом во время Второй мировой, но германская противовоздушная оборона тех лет, конечно, куда примитивнее современных.

– Ты что же, за Союзников воевал? – неожиданно для себя самой полюбопытствовала Элли, как будто это хоть что-то меняло.

– Я воевал за Джо Сталина. Хотя нет, не за Джо. За его ясновидца, Вольфа Мессинга. Вольф... боюсь, был он скорее гусем, чем волком, и гусь этот под конец великолепно изжарился, но удар зажигательными бомбами по Дрездену...^[122] О, то была славная ночь! Кстати, – выдержав паузу, продолжил Царь Скорбь, – я ведь и пассажирских реактивных лайнеров не уничтожал еще никогда. Этот самолет даже больше, чем я! Ну что ж, секрет счастливой жизни и заключен в постоянном стремлении к новым, небывалым свершениям...

– Не можешь ты наш самолет тронуть. На борту мы с Ваном, а ты обещал. Клялся защищать нас. И уверял: если я попаду на борт, никому больше не придется умирать.

В немигающем взгляде Царя Скорби появилось нечто новое: казалось, за ним таится усмешка.

– О, дорогая, как ты могла понять меня столь превратно? Сказал я так: успеешь к отлету, окажешься на борту, никому, кроме Горациона Мэтьюза, нет нужды умирать. И ничуть не кривил душой! Никому более нет нужды умирать... если ты сама умертвишь Горациона Мэтьюза до полуночи!

– Но так же... так же нечестно. Так же нельзя. Ты клялся защищать нас.

– Я клялся защищать вас от ВРАГОВ, любовь моя, но не от земного притяжения, – довольно хмыкнув, возразил Царь Скорбь. – Говорил, что уберегу вас от любого врага, вздумавшего чинить вам зло, будь то мужчина иль женщина. Однако сам-то я не мужчина и не женщина. И кроме того, говорил, что в день Пасхи должен получить обещанную мне жизнь, а не то заберу в качестве неустойки жизнь одного из вас. И если мне, дабы получить первое, придется истребовать второе, я буду рад, что до сих пор держу данное вам слово.

– Но здесь, на борту, дети...

– О, Элли, когда-то мне выпало счастье разжиться отзывчивым, любящим сердцем... ощущения – м-м! – плотоядно причмокнув, протянул дракон.

– Пожалуйста... ну, хочешь, в загадки сыграем?

– Но мы уже играем в загадки, Эллисон! Неужели не видишь? Если Горацион Мэтьюз останется жив здесь, на борту «семьсот сорок седьмого», к полуночи, к тому времени как вы пересечете линию смены дат, я расшибу к херам этот самолет, обрекая четыреста одну живую душу, включая вас с Донованом, на погибель... но ты можешь всех их спасти! Вся власть в твоих тонких, изящных руках пианистки. Вопрос лишь один: как? Вот тебе и загадка на сегодняшний вечер: каким образом покончить с человеком, находящимся здесь, в набитом битком самолете, на высоте тридцати тысяч футов, да так, чтоб никто не помешал? – С этим Царь Скорбь неторопливо моргнул и вновь открыл глаз. – Ну-ну, Элли, не так уж все скверно. Самое заветное желание Донована Макбрайда – прожить остаток жизни рядом с тобой. По-моему, нынче вечером дело идет к тому, что это желание вот-вот исполнится. Кто сказал, что мечты не сбываются?

Тут самолет снова угодил в турбулентный поток воздуха. На этот раз свет заморгал в такт болтанке. Из-за двери уборной донеслись испуганные крики. Внезапно самолет вновь вошел в зону безветрия. Лампы под потолком перестали моргать, засветились ровно. Дверца под рукомойником снова качнулась из стороны в сторону, но неглубокий шкафчик за ней оказался пуст.

7:30 пополудни (восточное летнее время)

4 часа и 30 минут до драконнадцати

Покинув уборную, Элли обнаружила, что коридорчик, разделяющий салон пополам, предоставлен в ее полное распоряжение. Первым делом она отыскала в тележке с напитками до умиления крохотную бутылочку «Джека Дэниелса», скрутила пробку и залпом проглотила бурбон. Выпивка требовалась ей больше, чем утопающему воздух. Крепкий напиток здорово ударил в голову. Слегка пошатнувшись, Элли ненадолго почувствовала себя надувной куклой, пластиковой девушкой, восхитительно легкой, пустой изнутри, невесомой – того и гляди из туфелек выпорхнет.

Как только глаза перестали слезиться, она отодвинула занавеску в сторону на пару дюймов и заглянула в салон экономкласса, у «Би-Эй» называющегося «Кругосветным». В задней части лайнера сидело почти три сотни пассажиров – три сотни душ, как их именуют в воздухе, – и среди них расхаживали стюарды со стюардессами. Разглядеть всех, особенно сидевших в задних рядах, Элли не удалось, а отыскать среди остальных Горациона Мэтьюза казалось затеей настолько безнадежной, что у нее защипало в глазах. Нет, не найти его, не найти: он же наверняка еще и замаскировался – надел парик, наклеил усы, а Элли толком не помнила его в лицо даже без маскировки.

«В непривычной обстановке знакомое лицо узнается только в восьми процентах случаев», – вспомнилось ей.

Тем не менее она принялась за поиски всерьез, торопливо переводя взгляд от лица к лицу и ни на ком не задерживаясь больше пары секунд. Так, кто тут у нас? Молодой чернокожий в будничном деловом пиджачке, его детишки, его жена, склонившаяся к детишкам, помогая им с «Мэд Либс»^[123]; старик с романом Кена Фоллета^[124] в руках, его жена, прильнувшая к нему, неосознанно опустив руку на бедро мужа; безволосая женщина с головой, обернутой шелковым, нежно-пастельной расцветки платком... К ней Элли приглядывалась чуточку дольше, гадая, не может ли она оказаться христианским националистом с бритым теменем и помадой на губах, но нет, с психикой у этой женщины все оказалось в порядке: тут не душевные заболевания, а только рак.

Взгляд Элли скользил вдоль рядов, сортируя пассажиров, будто числа в таблице. Труднее всего оказалось не отвлекаться на мысли о том, что спустя считаные часы все эти люди погибнут. Вон той девчушке пламенем слижет до кости половину лица. Вон та смеющаяся девочка лет пятнадцати, упав с высоты, ударится об океанские волны так, что сама превратится в жидкость...

Так Элли смотрела, искала, искала, но дело затягивалось, двигалось чересчур медленно, а безысходность начисто лишила ее терпения. Отпустив занавеску, она бессильно опустила руки, однако в следующую секунду отчаяние отхлынуло, уступив место буйной уверенности. Отчего ей не удается отыскать Мэтьюза в задней части салона? Да оттого, что его там нет! Конечно, она видела его только раз, на единственном фото, но нисколько не сомневалась, что, будь он здесь, узнала бы его вмиг... и, может статься, он тоже каким-то образом узнал бы ее. На него начата охота, он прогнан из дому, бежит, спасаясь от смерти, а значит, наверняка постоянно настороже и, вполне вероятно, ошеломлен страхом пополам с усталостью. Да, Элли узнала бы его, едва увидев, как он сидит, готовый в любую секунду вскочить с кресла, закричать, завопить, а Горацион Мэтьюз узнал бы ее просто потому, что она ищет его взглядом. Абсурдная, конечно, идея, однако Элли это казалось очень даже возможным.

Шагнув к противоположной стене полутемного коридорчика, Элли чуть отодвинула вбок занавеску, закрывавшую проход в бизнес-класс, и заглянула туда. Лысеющий стюард стоял в проходе, склонившись над кем-то из пассажиров, наверное пожелавшим заказать ужин, но, как только Элли коснулась занавески, настороженно вскинул голову, взглянул ей в глаза, словно она позвонила в колокольчик. Элли немедля бросила занавеску.

«Вот пакость», – подумала она, чуя, что стюард уже идет к ней.

Еще минута, и ее мягко, но непреклонно отведут на место. Не нырнуть ли опять в уборную? Нет, хитрость-то детская... а что же делать?

Взгляд Элли упал на ступени трапа. Только сейчас ей бросилось в глаза, что красная ковровая дорожка поверх ступеней расшита медно-желтыми драконами, единорогами и львами. Несомненно, «Бритиш Эйрвейз» ненавязчиво украсили этим фантастическим имперским бестиарием, изображениями валлийского дракона, шотландского единорога и английского льва, весь свой воздушный флот... однако Элли, немедля распознав в этом злую насмешку Царя Скорби, с невероятной, сюрреалистической уверенностью поняла: Горацион Мэтьюз там, в верхнем салоне.

Ухватившись за поручень, Элли двинулась наверх. Самолет встряхнуло так, что ее едва не отбросило в сторону. Сзади, из эконома, донеслись стоны, жалобное, недовольное мычание, и ей вдруг почудилось, будто она – призрак, тень, ухитрившаяся ускользнуть из царства обреченных на вечные муки. Поднявшись наверх, она приостановилась. Здесь самолет делил надвое еще один коридорчик для кабинного экипажа, своего рода тамбур с кофеваркой, небольшим холодильником, уборной по левому борту и люком аварийного выхода по правому. Не слишком просторный, салон второго этажа оказался заполнен разве что наполовину. Дюжину рядов по два кресла в каждом разделял единственный проход посередине. На задний ряд не польстился никто. В следующем, втором от хвоста, с левого борта сидела супружеская пара лет этак под шестьдесят, место справа возле прохода занимал человек, летевший в одиночку: кресло рядом с ним, возле иллюминатора, пустовало. Казалось, этот одинокий пассажир почуял, что в проходе за его спиной кто-то есть, и, обернувшись, безучастно взглянул на Элли.

Глаза Горациона припухли, сузились в щелки, будто у отставного боксера, на щеках красовалась россыпь шрамов, следов юношеских прыщей, однако непривлекательным он при всем этом не казался. От него веяло сонной, угрюмой мужественностью, солидностью человека, принципиально не склонного к пустой болтовне. Оглядев Элли с головы до ног, он с той же неторопливостью поднял взгляд, взглянул ей в лицо и вдруг улыбнулся, точно ждал ее появления.

Светильники под потолком погасли. На экране в дальнем конце салона вспыхнула заставка «Парамаунт пикчерз»: увенчанные снежными шапками горы, обрамленные кольцом стилизованных звезд. Настало время воздушного киносеанса, время скромного развлечения в темноте.

7:38 пополудни (восточное летнее время)

4 часа и 22 минуты до драконнадцати

Что делать, Элли не знала, но понимала: торчать на верхней ступеньке трапа, принимая решение, явно не стоит. Держась за спинки сидений, чтоб не споткнуться, она осторожно двинулась вперед. Едва она поравнялась с Горационом Мэтьюзом...

8:39, атлантический часовой пояс (АСВ)

3 часа и 21 минута до драконнадцати

...«Семьсот сорок седьмой», приняв сильный удар, ухнул вниз, будто кирпич. Ноги Элли оторвались от пола. Вскинув руку, чтоб ухватиться за что-нибудь и сохранить равновесие, она вцепилась в плечо Горациона Мэтьюза. Тут лайнер с глухим грохотом выровнялся, встал на крыло, и Элли рухнула к Мэтьюзу на колени. Державший в руке бокал с каким-то напитком, Мэтьюз ловко убрал посудину, не расплескав ни капли.

«Молоко... не спиртное», – отметила Элли.

– Устраивайтесь. Чувствуйте себя как дома, – сказал Мэтьюз.

– Прошу прощения, – забормотала Элли. – Извините, бога ради...

Соскользнув с его коленей, она плюхнулась в кресло, отделявшее Мэтьюза от окна.

Самолет, отыскавший пятно безветрия, пошел ровно. Обнаружив, что на сидящего рядом убийцу смотреть трудновато, Элли взглянула в проход: многие ли из пассажиров заметили ее внезапное появление? Ответом оказалось: ни один. Стройная седоволосая женщина в спортивном костюме, сидевшая напротив, через проход, спала или пыталась уснуть, примостив голову на одну из этих крохотных, тонких белых подкладок, иносказательно называемых среди авиаперевозчиков «подушками». Столь же стройный седоволосый мужчина позади нее, в кресле у иллюминатора, нацепив наушники, смотрел кино.

– Элли, – представилась Элли.

– А я – Рэнди.

– Вот как? – удивилась Элли. – И даже вся эта болтанка охоты не отбила?^[125]

Мэтьюз уставился на нее из-под набрякших, полуопущенных век – ни дать ни взять вирусолог, изучающий бактерии на предметном стекле.

– Вы не против, если я посижу с вами? Не сидится что-то одной... очень уж страшно.

– Сидите сколько угодно. Я не возражаю. Трясет-то нас, как на самой убогой грунтовке – кто же тут заподозрит дурное?

– Меня беспокоит не тряска.

Горацион Мэтьюз снова взглянул на нее, повернув к ней голову на толстой короткой шее. Едва заметная отсутствующая улыбка, полусонное спокойствие – все это казалось Элли прямым оскорблением. Высокомерие – тупая самоуверенность Мэтьюза – прямо противоречило ее понятиям о порядочности.

– А знали ли вы, Горацион, что, садясь в этот самолет, подвергли риску всех, кто летит с вами? – заговорила она. – Царь – он ведь за вами охотится.

С этим Элли отвернулась от Мэтьюза, чтобы не видеть его невыразимо обидной самодовольной улыбки, а потому не заметила, как он взмахнул рукой, и поняла, что он задумал, только почувствовав пальцы, сомкнувшиеся на шее.

– Что ты сказала? – переспросил Мэтьюз.

Пальцы он стиснул с такой силой, так неожиданно, что ответить Элли сумела не сразу. Вжавшись в кресло, она судорожно взбрыкнула, засучила ногами и едва не потеряла туфельку. Пожилая женщина через проход от нее спала как ни в чем не бывало. Ее муж в кресле возле иллюминатора увлеченно смотрел кино.

Самолет задребезжал, одолевая воздушные возмущения. Изображение на экране заморгало, подернулось рябью... хотя, возможно, это у Элли зарябило в глазах.

Мэтьюз, ослабив хватку, склонился к ней – нос к носу. На лице его отражалось пугающее, граничащее с равнодушием спокойствие.

– Кто ты?

– Он и за мной охотится... Царь то есть, – ответила Элли. Самая подходящая к случаю ложь пришла ей в голову разом, сама по себе. – Задушить меня хочешь? Валяй. Сделай одолжение. Только спасибо скажу. Все лучше, чем в падающем самолете гореть.

Мэтьюз снова окинул Элли безмятежным, изучающим взглядом. Спокойствие он сохранял безупречно: и не подумаешь, что минуту назад едва не придушил ее.

– Рядом со мной тебе опасаться нечего. Не тронет он нашего самолета. Хотел бы, однако не тронет. Не сможет.

Сделав паузу, Мэтьюз кивнул в сторону иллюминатора:

– Он, видишь ли, там. Я его чую. Чую, как кролик чует тень филина. В крови собственной чую. Ты тоже?

– Наверное, да, – ответила Элли... и, может быть, даже не соврала.

Да, возможно: ведь все они носили на себе метку, различимую только в зеркале – и то лишь иногда – татуировку в виде змея, обвившего туловище. Сейчас Элли чувствовала ее кожей, словно косточки корсета, и, кажется, ощущение это возникло, как только она помчалась к аэропорту, хотя в спешке, в панике не прислушивалась к собственному телу, не давала себе отдышаться, поглядеть, что, собственно, чувствует.

Мэтьюз, кивнув собственным мыслям, вновь оглядел ее с головы до ног.

– Тебе известно мое духовное имя, – констатировал он.

– Я и понятия не имела, что ты летишь под каким-то другим.

– Как ты вообще обо мне узнала? Что делаешь на этом рейсе?

– Тебя ищу, что же еще? В загадки с Царем Скорбью сыграла. Хотела выяснить, нет ли у меня товарищей по несчастью, еще кого-нибудь... в том же положении, что и я.

– В каком положении?

– Отмеченных.

– Приговоренных?

Элли кивнула.

– Я сыграла с ним в загадки, выиграла, и он рассказал о тебе. Говорил, отыскав тебя здесь, на борту, я могу дожить до утра.

– И не соврал, – с явным удовлетворением заверил ее Горацион. – Что тебе пришлось предложить ему в случае проигрыша?

– Бабушку, – ответила Элли. – Он потребовал от меня разрешения – не знаю, правда, так уж ли оно ему нужно – растерзать ее. Разорвать когтями.

– Дабы войти в чей то дом, в чье-то сердце, злу неизменно требуется приглашение, таков закон. И ты согласилась поставить на кон жизнь родной бабушки?

– Еще бы! Когда я была маленькой, она что делала: вытащит изо рта зубы вставные и щелкает ими, меня пугает. Мерзкие такие, желтые... а воняло от них, будто она уже труп.

В общем и целом все это было правдой, вот только бабушка Элли вместе с вставными зубами покоилась в могиле уже без малого десять лет.

Горацион негромко, басовито рассмеялся.

– А еще, как и я, не побрезговала рискнуть жизнью всех остальных пассажиров, иначе не оказалась бы здесь.

– Так ведь он сказал, что для меня это единственный шанс, – объяснила Элли. – Сказал: хочешь жить, разыщи его. Тебя то есть. Кстати, из-за чего он охотится за тобой? – спросила Элли, прежде всего затем, чтобы стереть с лица Мэтьюза раздражающую полуулыбку, напомнить ему об изжаренной живьем жене и об аварии, подстроенной приемной дочери.

– По той же причине, по которой драконы шли войной на рыцарей в Средневековье. Дабы остановить наш Крестовый поход. Дабы помешать мне вонзить нож в самое сердце сил зла.

– Каких сил зла? – не поняла Элли.

– Налогового управления США. ФБР. АТО^[126]. Сионских мудрецов. Все это – лишь разные головы одной и той же твари. Сейчас мы готовимся нанести им удар небывалой силы. В этом-то вся и суть.

– Ах вот оно что! Да, распроклятые сионские мудрецы... как я сразу не догадалась? – пробормотала Элли, думая про себя, что люди действительно скверные слишком тупы, слишком поглощены собственными параноидными фантазиями, чтоб сознавать, насколько они скверны.

Горацион смерил ее холодным, задумчивым, оценивающим взглядом, и Элли невольно забеспокоилась, не насторожила ли его снова.

– Ты же о евреях, так? – продолжила она, радуясь, что малость пьяна. Определенно, белое вино – по сути, нектар вдохновения! – В прошлом году мне довелось побывать одной из присяжных. Судья – еврей. Адвокаты со стороны обвинения – сплошь евреи. А судили парнишку лет шестнадцати-семнадцати за поджог синагоги. Сторону обвиняемого приняла только я. Пришлось им отправить дело на пересмотр в связи с тем, что присяжные не пришли к единогласному решению.

Все это было ложью от начала и до конца. О суде над поджигателем синагоги Элли прочла в «Хартфорд курант», отправившись на выходные с Ваном в Бристоль.

– Но виновен-то мальчишка был?

– Да.

– Так отчего ты не признала его виновным?

– Просто подумала: уж очень он симпатичный. На вид – прямо как тот актер из «Голубой лагуны». Крис Аткинс. Уж очень секси – грех такого в тюрьму отправлять. Но как обвинители разозлились, а? Словом, дело того стоило, и еще как. Ради одного этого, чтоб поглядеть на их злобу... о-о! Да они чуть свои еврейские бороды от досады не повыдергивали! И судья тоже – я думала, он свою ермолку сейчас сожрет!

Точно такие же гадости отец Элли постоянно выслушивал от собственных избирателей около двух лет, во время встреч с общественностью. Один из его спонсоров, статный мужик лет сорока, владелец сети из двадцати спортзалов в Огайо, на полном серьезе утверждал, что экономический спад начала восьмидесятых инспирирован Советом управляющих Федеральной резервной системы по поручению жидомасонской мировой закулисы. А одна женщина средних лет в элегантном, также средних лет костюмчике, подошедшая к нему после заседания в мэрии, спросила, отчего он проголосовал за финансирование музея Холокоста, тогда как Холокост – фальсификация, обман чистой воды. Вскоре после этого отец ушел из политики, не стал избираться на новый срок. Лоббирование и денег приносило куда как больше и вдобавок не требовало с улыбкой от уха до уха, согласно кивая, выслушивать от избирателей, что фторированная вода превращает нормальных людей в геев.

Самолет то и дело трясло, будто тягач с прицепом на ухабистой грунтовке.

– Жиды – раса мстительная, – заметил Мэтьюз. – Несомненно, они-то и натравили на тебя дракона. Как на меня.

– Ну, а в Англию тебе зачем? – поинтересовалась Элли, ожидая услышать, что ему откуда-то известно об Артуре... Кстати, почему только об Артуре, но не об остальных?

Однако насчет Артура Горацион даже не заикнулся.

– На мне, – объяснил он, – какая-то грязь. Незримое пятно.

– Пятно? – переспросила Элли, немедля представив себе жирное бурое пятно вокруг дырки в заднице и с трудом сдержав рвущееся наружу хихиканье.

Ясное дело, к веселью примешивалась изрядная доза истерики. Вдобавок Элли прекрасно понимала, насколько опасно смеяться над этим человеком, отнюдь не забыв, как ловко он перекрыл ей дыхание, причем одной рукой.

По счастью, Горацион ее реакции не заметил.

– От пастора нашей церкви, – продолжил он, – я узнал, что у побережья Англии, в местности под названием Гастингс, есть родник. Называется он ключом Святой Елены. Если сумею найти его, сумею и очиститься. Смыть пятно.

Чтоб не расхохотаться в голос, Элли, согнувшись вдвое, закусила костяшки пальцев.

Горацион принялся гладить ее спину.

– Что с тобой? Плохо?

Элли, не поднимая взгляда, отрицательно мотнула головой.

– Трясет нас жутко, – ненадолго разжав зубы, выдохнула она. – Подташнивает слегка.

– И еще выпила ты, я чувствую. Много?

– Да, многовато, – призналась Элли, переводя дух, стараясь выдохнуть из груди безумное, самоубийственное желание рассмеяться. – Значит, ключ Святой Елены?

– Священная купель. На том месте какой-то тролль убил невинную деву, юную послушницу из монастыря, отказавшуюся в угоду ему поступиться честью. «Тролль», я так понимаю, означает черного либо жида. Хотя, может, на свете есть и настоящие тролли. Существование драконов ведь подразумевает такую возможность, не правда ли? Как бы там ни было, кровь жертвы сохранили в небольшом пузырьке как святые мощи, и прикосновение к ней будто бы исцеляет самые безнадежные раны. А пролитые умирающей девой слезы, пав на землю, превратились в поток чистой, благословенной воды, не иссякающий по сию пору. Эта вода смывает с любого человека любые печати скверны. И с любой женщины тоже, – добавил Мэтьюз, многозначительно взглянув на Элли.

Вспомнив об Элле Греш, зажаривавшейся живьем, кричавшей, молившей дать ей воды, звавшей на помощь, Элли подумала, что Горациону Мэтьюзу, отмываясь от всего этого, придется мокнуть в тех водах до конца дней.

– А откуда ваш пастор о нем узнал?

– Проштудировал кучу свидетельств о чудесах.

– Да, только не попадешь ты туда. К этому ключу. Через пять часов наступит Пасхальное воскресенье, и Царь сшибет наш самолет в океан.

– Через четыре часа, – поправил ее Мэтьюз. – Возможно, даже всего через три. По-моему, мы уже в зоне Ю-Ти-Си-четыре, в атлантическом часовом поясе. Мчимся навстречу полуночи с той же скоростью, с какой она мчится к нам.

Казалось, все это его ничуть не тревожит.

– Конец нам. Всем нам конец.

– Скорее всего, ты так не считаешь, – возразил Горацион, – иначе не полетела бы этим рейсом, со мной. Он сказал, что я – твой единственный шанс... и ты меня отыскала. А я в данный момент под защитой. И ты тоже, до тех пор, пока держишься рядом со мной.

В его тоне не чувствовалось ни малейших сомнений.

– Что же тебя защищает? – полюбопытствовала Элли.

– А что ты обо мне знаешь?

– Нашла кое-что в библиотеке... и на «Яху». Знаю, что ты принадлежишь к довольно строгой церкви. Знаю, что федеральному правительству не нравятся радиовыступления вашего пастора... Джейкоба Вейланда, так?

– Конечно, еще бы им нравилось, что он в эфире, во всеуслышание рассказывает о власти выше правительства США, о законе выше всех их законов.

– Ну или призывает рубить головы медсестрам и докторам, делающим аборты.

– И часто ли ты волнуешься по поводу прав мясников от медицины, вгоняющих в женщин вакуумные отсосы, чтоб по кусочкам вытянуть из материнского чрева ребенка?

Нисколько не изменившийся, тон Мэтьюза по-прежнему не выражал никаких чувств.

– А еще, помнится, был какой-то шум насчет пластиковой взрывчатки вашего собственного изготовления, – оставив вопрос без внимания, продолжила Элли. – Которую вы раздавали коробками отрядам боевиков.

– Химия не принадлежит одному правительству, мисс?..

– Алиса Токлас^[127], – не слишком уверенно ответила Элли, не понимая, откуда взялось это имя. Наверное, попадалось в какой-то книге, еще в колледже. – Вот и все, что мне известно.

– Не все. Еще тебе известно о драконе, – сцепив пальцы, напомнил ей Горацион. – И если мне в голову когда-либо приходили какие-либо сомнения насчет того, что я должен сделать, насчет выбранной мною жизни, теперь все они позади. Теперь я точно знаю: за всей этой жульнической системой – за банками и судами, за абортариями и телевидением – действительно стоят скверные, очень скверные люди. Негодяи, стремящиеся заткнуть нам рты, связать по рукам и ногам, чтобы без помех сеять вокруг заразу. Негодяи...

Однако сосредоточиться на его излияниях Элли, и без того равнодушной к ним, не удалось. Казалось, Горацион читает ей какой-то старинный текст, религиозный трактат из давних-давних столетий. Конечно, ясный, спокойный взгляд в сочетании с ритмичной речью опытного проповедника придавал ему импозантности, но его голова оказалась набита сплошными штампами. Впрочем, это-то Элли нисколько не удивило: вот уже сколько лет играя с друзьями в мстителей, она давно поняла, что большинство отъявленных негодяев мыслит исключительно штампами. Казалось бы, параноики должны обладать богатейшей фантазией, но на самом деле подавляющее большинство таковых только и делало, что извергало какую-нибудь заезженную, донельзя избитую чушь, и Горацион Мэтьюз не являл собой исключения. На протяжении всего-то навсего ста двадцати секунд или около он ухитрился затронуть их все, заполнить галочками весь стандартный список от начала и до конца:

✓ всемирный сговор банкиров, пляшущих под дудку «нового мирового порядка»;

✓ грядущая межрасовая война;

✓ тайное предназначение рэпа, а именно – поощрение дочерей Америки к расовому смешению;

✓ тайное предназначение песен Мадонны, а именно – поощрение сыновей Америки к попыткам отсосать у кого-нибудь при случае;

✓ Винс Фостер^[128];

✓ Дженет Рино^[129];

✓ Хиллари Клинтон^[130];

✓ жиды, жиды и снова жиды.

Казалось, рядом с Элли сидит один из «плоскоземельщиков», уверенных, что мир – исполинская игральная доска, покоящаяся на пирамиде из трех слонов и гигантской черепахи. С точки зрения Горациона Мэтьюза, вся Америка представляла собой мир моральных банкротов, разграбленный еврейской кликой. Жиды, жиды, повсюду жиды... Каким образом можно исправить такого человека, чем пошатнуть его безмятежную, сводящую с ума веру, Элли себе даже не представляла.

– ...вновь и вновь обращали они против меня свои мирские силы – суды, сборщиков налогов, продажных адвокатов...

Сделав паузу, он накрыл ладонью запястье Элли, и Элли заставила себя поднять голову, взглянуть на него с истовым восхищением.

– ...и всякий раз я оставлял их в дураках. Врагам нашим осталось только одно: воззвать к силам потусторонним. Однако, решив, что этот Царь Скорби хоть сколько-нибудь поколеблет твердость моего духа, мою веру в могущество Господа, они просчитались. Совершенно не поняли, с кем имеют дело. Теперь моя вера крепка, как никогда. Сам дьявол двинул против меня одну из своих фигур, а значит, меж нами идет игра. А играть в шахматы только черными фигурами нельзя. Разумеется, черным должно противостоять воинство белых. И я ответил на его ход своим. Мои соратники уже действуют. Паркер и Бриджес... наши собственные драконы.

Элли наморщила лоб, гадая, кто это такие, но тут же махнула на них рукой. Вопрос не из срочных, потерпит до завтра... если, конечно, ей удастся дожить до завтрашнего дня.

– Вот только все это не объясняет, отчего ты считаешь, будто в полете тебе ничто не грозит, – заметила она.

Горацион поднял палец, призывая ее к терпению.

– Для начала тебе необходимо понять, отчего я им так ненавистен. Что, как не твердость моей веры, не сила моей религии, защищали меня вот уже тысячу раз и защитит сегодня? Перед тем как пуститься в путь, я помолился с нашим пастором, отцом Вейландом. А затем вместе с братьями поднял его на крест. Он и сейчас на кресте, молится о моем спасении.

– Привязанный к кресту?

Вопрос Мэтьюз встретил все тем же спокойным до равнодушия взглядом. Его спокойствие на некоторое время сбило Элли с толку, но стоило ей сообразить, в чем дело, желудок болезненно сжался от ужаса.

– Прибитый?! То есть вы с братьями прибили его к кресту?

– Страдания есть горнило для перековки сырой руды молитв в стальной клинок. Дух отца Вейланда оберегает нас от дракона и посейчас.

Элли недоверчиво рассмеялась.

– Сколько же ему лет?

– Точно не знаю. За восемьдесят.

– И ты оставил восьмидесятилетнего старика прибитым к кресту? Он точно до сих пор молится о твоем спасении? Я лично на его месте, в его священных ризах, молилась бы о скорой смерти... да он, скорее всего, уже мертв!

– Вряд ли. Отец Вейланд крепок и верой, и телом. Мои братья принесут ему воды. Мои жены оботрут кровь с запястий и пот со лба.

Очевидно, в удивлении поднимать бровь при упоминании жен во множественном числе не стоило. На фоне беседы с человеком, прибившим к кресту духовного наставника, споры об этичности многоженства выглядят сущими пустяками.

– Сойти с самолета нужно. Если Царь Скорбь вправду рядом... если он действительно намерен покончить с нами до наступления утра, надо заставить пилотов сесть.

– Как же мы это сделаем?

– Могу сказать, что у меня сердечный приступ.

Горацион прижал два пальца к ее запястью.

– Думаю, не поверят. У тебя даже пульс не особенно частый.

– А если пассажир умрет в воздухе? Зачем им такой риск?

– В полетах то и дело кто-нибудь умирает. Как везде. Накроют одеялом да сделают вид, будто покойный уснул, чтоб не пугать других пассажиров. Ты разве не знала?

Элли невольно вздрогнула.

– Тогда ты можешь... ну, я не знаю... заорать на меня. Ударить. Если между нами начнется ссора... то есть драка в буквальном...

– ...нас попросту скрутят, а в Лондоне, после посадки, сдадут под арест. Нет, так не годится. Мне нужно добраться до ключа Святой Елены и тебе тоже. В нем кроется наш шанс на спасение.

Откинувшись на спинку кресла, Горацион устремил взгляд вперед.

– Там мы отмоемся дочиста, а после отыщем змия в его же логове и снесем ему голову. Правду сказать, этот Царь Скорбь боится нас куда сильнее, чем мы его.

– Ого, – пробормотала Элли. – Не суди обо всех по себе, бро.

9:10, атлантический часовой пояс (АСВ)

2 часа и 50 минут до драконнадцати

Луэллин Рен всем сердцем любил книги-головоломки, изысканные детективы, написанные одной крохотной английской старушкой: в них каждое убийство являло собой загадку, приводящую в бешенство. Элли как-то попробовала прочесть одну из книжек о мисс Марпл, но бросила, не дочитав даже до середины: не смогла проникнуться к ней интересом. Похоже, Агату Кристи не интересовали тайны, интересовавшие Элли – к примеру, отчего бесстрашный и добрый Тео умер девственником, а она, пьющая как лошадь, обжимающаяся с кем попало, живет-поживает как ни в чем не бывало. Самой непостижимой тайной, которую она только могла вообразить, казалось собственное сердце: собственные порывы пугали, сбивали с толку...

Однако в этот момент она всем сердцем жалела, что пренебрегла творчеством дамы-командора^[131] Агаты. Сейчас ей самой предстояло разрешить загадку запертой комнаты, причем до полуночи, несшейся навстречу со скоростью более пятисот миль в час. То есть придумать, каким образом покончить с Горационом Мэтьюзом, человеком намного сильнее, здоровее нее, на месте – здесь, в бизнес-классе, да так, чтоб ее никто не заметил и не связал с его смертью.

Верить он мог во что угодно, но насчет помощи со стороны тщедушного, тешащегося несбыточными надеждами старика, приколоченного к кресту где-то в Центральной Айове, Элли весьма сомневалась. Пожалуй, Царь Скорбь, услышав Горациона, повеселился бы от души, да и вообще воспринял бы жуткую, медленную крестную смерть Джейкоба Вейланда как дополнительное развлечение. Конечно, Элли могла ошибаться. Хотела бы ошибиться. Уж если вера способна вытащить дракона из Долгой Тьмы, отчего бы вере не удержать его там, хотя бы на время?

Но нет, на ошибку со своей стороны надеяться было глупо. Царь Скорбь охотился на людей из составленного Колином Реестра Врагов с тысяча девятьсот девяностого – то есть вот уже шестой год, и все они молились о заступничестве, страдали, истекали кровью, терзались страхами, торговались с Иисусом, с Аллахом, со звездами... и неизменно сгорали в драконьем пламени. Разумеется, Элли не знала, трудно ли пробить чешую, покрывавшую тело Царя Скорби от головы до хвоста, но нисколько не сомневалась: самые истовые молитвы отскочат от нее, точно горох от стены.

Насчет ключа Святой Елены, в котором Горацион надеялся смыть пятно скверны, она подобной уверенности не испытывала, однако это ровным счетом ничего не значило. Смоют ли воды ключа Святой Елены скверну или не смоют, Горациону в любом случае не узнать. Откуда бы, если он не доберется даже до Хитроу? Жизнь его завершится здесь, на борту этого самолета. Вопрос только в том, удастся ли Элли прервать ее, опередив Царя Скорби, прежде чем тот спалит и его, и ее, и всех остальных прямо в небе.

Тяжелее Элли фунтов на восемьдесят, на целый фут выше ростом, Горацион следил за здоровьем и физической формой, будто морской пехотинец на действительной службе. Вполне возможно, покончить с ним не помог бы даже пистолет... чего доброго, выхватит да забьет ее до смерти рукоятью. Как ни крути, преимущество у нее ровно одно: похоже, Горацион видит в ней скорее союзницу, чем врага. Хотя нет, не одно преимущество, два: женщин он считает существами беспомощными, убогими, ставит их не намного выше детей, а значит, и ее, Элли, наверняка недооценивает.

Одна беда: как подступиться к делу, она себе даже не представляла. Добавить бы сейчас к выпитому еще вина, хоть бокальчик... вдохновение – оно начинается, как только уровень алкоголя в крови переваливает за 0,12, а пока что сама Элли чуточку походила на бутылку вина: все дельные мысли пробкой застряли в горлышке, отделяющем сознательное мышление от неосознанных возможностей.

«Штопор», – подумала она и вспомнила серебристого дракона, вычеканенного на его рукояти.

– Молоко пьешь, – заметила Элли вслух.

– Спиртное лишает нас силы.

– Спиртное нас опьяняет. Что в нынешних обстоятельствах, по-моему, куда лучше, чем оставаться трезвым. Послушай, а что, если ваш священник не сможет тебя уберечь? Что, если ровно в полночь Царь Скорбь разорвет наш самолет надвое? Такой вариант ты рассматривал?

Горацион, склонив голову, призадумался и наконец ответил:

– На все воля Господа. Господь мне и меч, и щит.

Снаружи, словно подчеркивая его мысль, ярко сверкнула молния. На миг Элли подумалось, что разряд угодил прямо в самолет: ослепительный свет превратил салон в подобие черно-белого негатива.

Кто-то из пассажиров пронзительно вскрикнул. Самолет вновь ухнул вниз, но, упав футов на десять, вновь пошел ровно, и Элли бросила взгляд наружу. За стеклом иллюминатора, в прорехе среди черных грозовых туч, озаренный отсветами угасающей вспышки, парил он, Царь Скорбь. Открывшееся зрелище поражало, будто сама молния, будто невиданной, ужасающей силы гром.

Самого Царя Элли не разглядела, но благодаря молнии, воспламенившей тучу изнутри, его тень отразилась на отдаленной завесе бледного, буйно клубящегося тумана – отчетливее некуда. Какой величины он сам, оставалось только гадать, однако его тень не уступала размерами «семьсот сорок седьмому». Казалось, яркая вспышка на миг пригвоздила тень змея к месту: огромные, перепончатые, будто у нетопыря, крылья воздеты над исполинским туловищем; пасть разинута, словно змей вопит во всю глотку, а может, хохочет; бич хвоста тянется сзади, исчезает во тьме, точно ему нет конца...

Тут черные тучи сомкнулись. Царь Скорбь скрылся из виду, и вокруг поднялся шум – странный шум наподобие скорбной песни без слов, долгой дрожащей ноты отчаяния, мешанины криков и стонов, не оставлявшей сомнений: другие пассажиры заметили тень тоже. Самолет неистово затрясся, закачался из стороны в сторону. Свет в салоне вновь заморгал, и Элли обнаружила, что, сама того не заметив, поднялась на ноги.

Спокойствие сохранял только Горацион. Тени Царя Скорби он, видимо, не заметил, да и, заметив, скорее всего, даже бровью бы не повел. Пассажиры во всем салоне посрывали наушники, подняли головы с подушек, встревоженно повернулись к иллюминаторам, но Горацион лишь безмятежно, со сдержанным любопытством покосился вбок.

– Стало быть, что, если эта тварь разорвет наш самолет пополам? – негромко заговорил он. – Тогда я погибну, только и всего. Погибну вместе с еще несколькими сотнями человек, слепцов, бездумно выплачивающих налоги правительству, неуклонно разоружающему их, выхолащивающему белую расу. Мои братья готовы отправить письмо, в котором примут ответственность за уничтожение лайнера на себя. Если его обломки вообще когда-либо отыщут, драконье пламя от мощного взрыва, уверен, не отличит никто. Однако, – подчеркнув сказанное недолгой паузой, добавил он, – до этого не дойдет. Нипочем не дойдет, если молитва правоверного хоть чего-нибудь стоит. Пойми: не будь моя вера опасной, кому бы потребовалось дракона на меня напускать?

На его губах вновь заиграла прежняя возмутительная полуулыбка.

«Еще немного, – подумалось Элли, – и жизни не пожалею, ни своей, ни чужих, только бы поглядеть, как Царь Скорбь, сунув лапу в иллюминатор, сорвет с его морды эту улыбочку!»

– Отойду на минутку, – сказала она вслух и, пошатнувшись, шагнула мимо него в проход.

Удерживать Элли Горацион даже не подумал, а ее ухода не заметил никто. Все прочие пассажиры замерли, увлеченно вглядываясь в постепенно сгущающийся мрак за стеклами иллюминаторов. Вполне возможно, ее появления тоже никто не заметил.

В коридорчике посередине салона оказалось темно, как в подвале, и разглядеть долговязого стюарда, Альберта Шука, с невысокой светловолосой стюардессой, стоявшей возле него, Элли сумела не сразу. Ее появления оба поначалу не заметили тоже. Мистер Шук, прижимая плечом к уху телефон, обеими руками подтолкнул коллегу назад, в сторону экономкласса.

– Успокой их, – велел он, – и присмотри, чтобы шторки все опустили. Объясни, что гроза людям спать мешает. Если что, через них дотянись, опусти эту хренову шторку сама, пока за понимание благодаришь. А если кто-нибудь скажет, будто видел...

Блондинка, бросив взгляд в сторону, увидела Элли и крепко стиснула плечо Шука.

– Мэм, – заговорил Шук, оглянувшись и заулыбавшись, точно скалящий клыки пес, – гулять по салону пассажирам в такой обстановке нельзя. Будьте добры, вернитесь на место!

– Я ее провожу, – заверил его Ван, раздвинув занавеску, отделявшую экономкласс от коридорчика. – Как раз шел поглядеть, как она. Ее тут укачивало уже битый час... ну, либо укачивало, либо от мыслей насчет нашей завтрашней свадьбы тошнит.

Одарив бортпроводников блеклой улыбкой, он ухватил Элли за локоть и подтолкнул к занавеске, в сторону экономкласса. Полосы светильников, тянувшихся вдоль прохода, над самым полом, озаряли неярким золотистым светом их ноги от силы по щиколотку. Вообще же в салоне царил полумрак. Пассажиры взирали вперед, прямо по курсу, будто их только что заставили выкопать яму, а теперь все они смотрят в ружейные дула. В ноздри ударило духом скисшего молока, вонью свежей блевотины.

Как только Ван, шагнувший за нею, подтолкнул ее вперед, к их местам, Элли придержала его на месте, в самом начале полутемного прохода между рядами.

– Он здесь, – едва шевеля губами, зашептала она. – Горацион Мэтьюз... здесь, наверху. Я его отыскала. Даже поговорила с ним.

Последнее обстоятельство удивляло ее все сильнее и сильнее. Сейчас оно казалось настолько поразительным, что Элли пришлось повторить:

– Даже поговорила с ним...

Лицо Вана побледнело, словно в нем не осталось ни кровинки.

– Какого хрена ты разговор с ним затеяла? Нам же вообще с ним связываться незачем! Наоборот, лучше держаться от него подальше!

– Нет, – возразила Элли, – нельзя нам подальше от него держаться. Нельзя. Ох, Ван... в беде мы с тобой, да в какой беде! Колин-то прав был.

Ван покачал головой:

– Вообще-то, этот крокодил защищать нас обязан. Таково одно из условий.

– А вот и нет. Он в уговоре такую дыру оставил – дракон легко пролетит. Царь Скорбь обязался защищать нас только от людей, если кто на нас покуситься вздумает. Но не от себя самого. И не от горящих самолетов.

– Но он же сказал: если ты окажешься на борту, никому, кроме Горациона Мэтьюза, нет нужды умирать.

– Ага. И это чистая правда. Никому, кроме Горациона, нет нужды умирать... если мы прикончим его сами. До полуночи.

«Нет, не до полуночи. До драконнадцати», – подумала она.

Похоже, новость ошеломила Вана до такой степени, что у него помутилось в глазах.

– Как? Чем?

– Отправляйся к пилотам. Скажи, пускай сажают самолет. Прямо сейчас. Я к ним пойти не могу: разит от меня, как из винной бочки.

– Куда ты им предлагаешь садиться? Мы же над Северной Атлантикой. По-моему, внизу у нас только айсберги да вода глубиной в милю.

Вот когда Элли пожалела, что не дозвонилась ни до Колина, ни до Артура! Колин, искусный стратег, вмиг разобрался бы, как помешать вылету рейса, не подвергая риску себя самого. Логические задачи не ставили его в тупик никогда. Казалось, способностью одним уверенным ударом прокладывать путь к самому верному, надежному решению он одарен с рождения. Артур – тот смекалкой подобного сорта похвастать не мог. Ему требовалось время, чтобы во всем разобраться, взвесить все обстоятельства, а запутавшись в хитрых силках их этичности, он обращался к книгам и только после, проштудировав два-три тома, принимал решение. То есть вечно спотыкался о собственные покаяния да сомнения, тогда как Колин в жизни не позволял собственной совести становиться помехой на пути разума. Однако при всем при этом Артур не только писал исследования об английских соборах. Один из них – собор из исторических фактов, из языка и искусства – он, зодчий мысли, выстроил сам, в голове, по камешку, по кирпичику. И сейчас прочел бы что-нибудь, а что-нибудь услышал бы на каком-нибудь семинаре, а еще перевел бы из коптских текстов века этак двенадцатого что-нибудь, освещающее путь из тупика, в котором оказались Элли с Ваном. Уж кто-кто, а древние копты наверняка знали, как защищать от драконов реактивные лайнеры, какие тут могут быть сомнения!

Однако сама Элли хорошо разбиралась только в статистике, да еще, как могла, старалась возместить родителям потерянное с утратой Тео. Что же до Вана, он знал наизусть тексты всех песен, когда-либо записанных «Роллингами», но в загадках ничего не смыслил вообще. Как-то Артур опробовал на Ване известную головоломку о гусе, лисе и мешке фасоли. Первым делом Ван пустился в расспросы о породе лисы: «Рыжая? Белая? Я вот блондинок предпочитаю». Решение он выдал такое: гуся утопить, фасоль съесть, а лисицу нежненько разложить у берега речки.

Пол салона заплясал под ногами, и Ван, пошатнувшись, ухватился за Элли.

– Идем-ка сядем, – сказал он. – Подумать надо. Господи боже, не вырвало бы... зря я вина столько выпил, ох зря!

Тут Элли вновь вспомнилась бутылка вина из сумочки Робина и, конечно же, серебристый штопор. Невероятное дело: как только охрана позволила пассажирке пронести на борт такую штуковину, инструмент, позволяющий выдернуть глаз из глазницы с той же легкостью, что и пробку из горлышка? Вот как сядет однажды в самолет кто-нибудь с чем-нибудь вроде штопора, и без пострадавших не обойдется!

Подумав так, Элли вдруг поняла: это «однажды» настанет уже сегодня.

9:41 пополудни (АСВ)

2 часа и 19 минут до драконнадцати

«Семьсот сорок седьмой» мерно дрожал, протяжно, басовито гудя, отчего возвращение на свои места превратилось во что-то вроде прогулки по подкидной доске. Увидев возвращающихся, Робин обмяк, с облегчением перевел дух. Когда Элли впервые устроилась с ним по соседству, он казался профессионально ухоженным, симпатичным и сорокалетним, а теперь выглядел, будто устал, поблек, состарился и нуждался в удобной постели и девяти, если не более, часах сна.

Как только Элли с Ваном, взявшись за руки, двинулись вдоль прохода, из-за занавески позади них появилась миниатюрная светловолосая стюардесса и двинулась следом за ними. На ходу она, приостанавливаясь возле каждого ряда, проверяла, у всех ли опущены шторки, а если нет, поспешно склонялась над креслами, опускала шторку сама, объясняла что-то, однако расслышать ее объяснений Элли не удавалось.

В двух-трех шагах от Робина кто-то ухватил Элли за запястье. Отпустив ладонь Вана, двинувшегося дальше без нее и, кажется, ничего не заметившего, Элли оглянулась назад и увидела Фрэнка Гека, перегнувшегося через сиденье справа, чтобы перехватить ее на ходу. Огромный лайнер качнулся, отклоняясь от курса, да так, что Элли с трудом устояла на ногах, а Гек еще раз потянул ее к себе, и ей, хочешь не хочешь, пришлось опуститься в соседнее кресло.

– Пристегнитесь, красавица. Посидите со старым знакомцем, с Фрэнком Геком, минутку-другую. В компании, понимаете, успокоиться легче... а то там, за бортом, вон страсть какая!

– Вы его видели? – удивилась Элли: ведь сидел-то он в центральном ряду, вдалеке от иллюминаторов.

Гек испытующе покосился на нее краешком глаза. Шляпчонку он снял, обнажив плешь, кое-как прикрытую жидким зачесом сбоку.

– Так я про шторм говорю. Все эти буги-вуги еще не закончились. Надеюсь, крылья у нас привинчены крепко.

– Мне к жениху идти нужно, – сказала Элли, но, стоило ей привстать, Гек опустил руку ей на плечо, не позволяя подняться.

Ван уже протиснулся мимо Робина Феллоуза к своему креслу, но оглянулся назад, не понимая, куда подевалась Элли. Отыскав ее взглядом, он в недоумении поднял брови, стараясь догадаться, отчего она подсела к кому-то другому, и снова полез в проход – видимо, намереваясь вернуться к ней. Однако стюардесса, остановившаяся двумя рядами впереди, заметив его поползновения, выпрямилась и повысила голос:

– Сэр, будьте любезны сесть!

– Моя невеста...

– Будьте добры сесть и пристегнуться, сэр. Мне очень не хотелось бы повторять просьбу снова.

Ван бросил на Элли вопросительный взгляд, и она похлопала ладонью по воздуху: сядь, дескать, сядь. Пожав плечами, он неуверенно опустился в кресло. Таким растерянным, беспомощным Элли не видела его еще никогда. Тем временем Фрэнк Гек, дотянувшись до ее ремня безопасности, пристегнул Элли к креслу, терпеливо, будто отец, заботящийся о совсем маленькой дочери. Казалось бы, тут следует возмутиться, однако у Элли, напротив, сделалось тепло на сердце: точно таким же образом ее тысячу раз пристегивал к креслу отец.

– Посидите со мной, Эллисон, – попросил Гек. – По крайней мере, пока мы снова не отыщем полоску штиля. Я тут надеялся потолковать с вами малость...

Стюардесса, остановившись возле них, повернулась к отцу с сыном, сидевшим перед Робином и Ваном, и перегнулась через обоих, чтоб опустить шторку. Отец смерил ее спокойным, оценивающим взглядом.

– Это зачем? – спросил он.

– Пассажирам поспать хочется.

– Под это вот?! – удивился сын.

Старик вновь поднял шторку.

– Не нужно. Хочу еще раз взглянуть на него.

– Не на что там смотреть, – возразила стюардесса.

Старик скептически, с хитрецой рассмеялся.

– Я, знаете ли, высаживался на «Омаха-Бич»^[132]. Под пулеметным огнем. Мой лучший друг, Чик Уизерс, получил пулю в зубы. Вот прямо рядом со мной. А я ни на секунду глаз не закрыл. И если там кто-то есть, если кто-то за нами гонится, черта с два закрою глаза сейчас.

Внезапно вскочив, Фрэнк Гек наклонился над Элли, едва не накрыл брюхом ее лицо.

– Ты ее недопонял, брат. Она ж не просит закрыть шторку – распоряжение отдает. Говоришь, ты на «Омаха-Бич» побывал? Здорово. Значит, солдатскую службу понимать должен и порядок подчинения тоже. Она здесь, на борту этого «семьсот сорок седьмого», ответственное лицо, можно сказать, офицер... а ты приказа не слушаешь.

Все это Элли выслушала, не сводя глаз с рукояти небольшого пистолета в плечевой кобуре под его дешевой спортивной курткой. В баре Фрэнк Гек вроде бы говорил, что летит в Англию по какому-то делу насчет новых фасонов пижам... но теперь в это верилось плохо.

Стюардесса, мельком взглянув на Гека, кивнула и двинулась дальше, опуская шторку за шторкой. Робин и Ван, когда до них дошла очередь, возражать не стали, а Гек уселся на место. Уселся и вновь смерил Элли холодным, оценивающим взглядом.

– А известно ли вам, Эллисон, что в аэропорту вы бросили машину на месте, отведенном для профессиональных водителей, шоферов?

Называла ли она ему свое имя? Вроде бы нет.

– Вы здесь, чтобы мне штраф выписать? – парировала она.

– И даже ключи оставили в замке зажигания. Об этом-то помните, нет?

Элли вопросительно приподняла брови.

– А знаете, кто, приехав в аэропорт, оставляет ключи в машине, Эллисон? Те, кто не собирается возвращаться. Послушайте, мне нужно кое о чем вас спросить, и я был бы очень, очень рад ответу начистоту. Куда вы ходили только что, покинув салон? Вас не было довольно долго.

Элли раскрыла было рот, но не сумела придумать, что на это сказать. Выручила ее включившаяся система оповещения:

– Ребята, говорит капитан Ванхонеккер из пилотской кабины! Сейчас мы проходим полосу крайне сильного шторма, поэтому я снова прошу вас оставаться на местах, пока мы ее не одолеем. Последние пару миль с нами тандемом идет «Локхид Ди-Эс десять» с гренландской авиабазы Туле, и, кажется, – тут капитан сердечно, мужественно хмыкнул, – кое-кто из вас, увидев его, чуточку испугался. Уверяю, тревожиться не о чем: они просто испытывают какие-то новые метеоракеты, а мы делим с ними воздушный коридор.

– Кому он, черт побери, мозги пудрит? – возмутился кто-то неподалеку.

Элли оглянулась на отца с сыном, сидевших впереди Вана и Робина. На этот раз голос подал сын – кудрявый, стильно, беспутно (как раз во вкусе Донны) взъерошенный.

– «Локхид», испытания... ага, конечно! – проворчал он, покачав головой.

Однако Ванхонеккер речи еще не закончил.

– Еще, – продолжал он, – я попрошу всех пассажиров опустить шторки, чтобы желающие смогли спокойно уснуть. Будьте уверены, впереди воздух куда как спокойнее, а идем мы очень даже неплохо. По-прежнему рассчитываем приземлиться в Хитроу с небольшим опережением расписания, около пяти пятидесяти по местному времени. Большое спасибо за...

Тут он осекся, похоже, не зная, за что бы поблагодарить пассажиров, и наконец подытожил:

– За то, что стойко перенесли пару встрясок.

На немудреную шутку вокруг откликнулись разрозненным смехом – резким, усталым, чуть истерическим. Голос пилота звучал так беззаботно, так контрастировал с животным ужасом последнего часа, что и не захочешь, а рассмеешься.

– Так что ж, – заговорил Гек, уже не удерживая Элли в кресле, а лишь легонько коснувшись ее плеча, – где же вы пропадали?

– У вас пистолет под курткой, – заметила Элли. – Выходит, вы...

10:54, среднеатлантический часовой пояс (САСВ)

1 час и 5 минут до драконнадцати

– ...из полиции?

– Вроде того.

– А юрисдикция ваша здесь действует? Мы ведь давно за границей.

«Во владениях Царя Скорби», – добавила она про себя.

– А отчего вы моей юрисдикцией интересуетесь? Беспокоитесь, как бы я не арестовал вас за машину, оставленную у аэропорта в неположенном месте?

Как ни силилась Элли избавиться от шипастых терновых ветвей в голове, прояснения не наступало. Царь Скорбь ее явно переигрывал, а полночь приближалась с каждой милей, оставшейся позади.

– Валить отсюда, с этого самолета, нужно, – сказала она.

– Отчего это, Элли?

– Погибнет он скоро.

Гек, откинувшись на спинку кресла, сощурился:

– По какой же причине?

– Что, если здесь, на борту, очень скверный человек? Шизик вроде Дэвида Кореша?^[133] Антиправительственный элемент. Возможно, спать не ложащийся без «Эм-шестнадцатой».

– Смотря по обстоятельствам. Он что, опасен для нас? Есть шансы, что попробует взорвать самолет?

– Скажем так: если самолет взорвется, то из-за него, – устало ответила Элли.

– А откуда этот тип вроде Дэвида Кореша известен вам, Элли?

– Всплыл в ходе кое-каких исследований с моим участием, – честно призналась Элли. – А еще этот вид сумасшествия мне неплохо знаком. Я же сама провела несколько месяцев в одном месте для людей с эмоциональными расстройствами... через год после смерти брата.

– Бедный Тео, – пробормотал Гек. – Однако, Элли, расскажите-ка об эмоциональных расстройствах подробнее. С параноидным мышлением у вас как? До сих пор не проходит?

Элли нахмурилась. Стоило признаться, что она знает, как выглядят сумасшедшие, потому что провела среди них кучу времени, он сразу же заподозрил в сумасшествии ее саму!

– Какая там паранойя? Обычная глупость. Я просто начала разговаривать вслух с Господом. Злилась на Него за то, что отнял у меня брата. А на тех, кто разговаривает с Господом вслух за стенами церкви, как правило, смотрят странно.

Все это было чистой правдой, но о проблемах, до полусмерти перепугавших мать, а Элли стоивших целого лета конверсионной терапии в дорогущем церковном санатории, она предпочла умолчать.

– Кстати, а к чему этот разговор обо мне? Не во мне ведь проблема! Я эту фазу пережила и теперь в полном порядке. В здравом уме и трезвой памяти вот уже сколько лет.

– Так, зайка, давайте-ка все по порядку. Вы сколько сегодня выпили?

– Ох, маловато, – буркнула Элли.

– И перед тем, как бросить машину возле аэропорта, оставив ключи в замке, пили?

– Разве что вот столько, – созналась Элли, чуть разведя большой и указательный пальцы.

– Жених ваш ко всему этому вечернему веселью какое имеет отношение?

– Никакого. Я даже не знала, что он, Ван, со мной полетит. Увидела – так удивилась... хотя он – вообще человек-сюрприз. Неделю назад я даже сомневалась: вместе ли мы еще или как.

– Может, это и есть одна из причин, заставивших вас вдруг, ни с того ни с сего, сорваться в Старую Добрую? Может, вы действовали в состоянии эмоционального расстройства? Вот и отправились в новые края, развеяться?

– Может, и так, – подтвердила Элли, подумав, что это окажется правдоподобнее правды. – А Ван любит расшвыриваться романтическими жестами, будто бомбами-вишенками^[134] – так просто, чтоб поглядеть, как оно бахнет.

– Ну вот, снова о бомбах речь, – фыркнув, заметил Гек. – Что ж, дорогая, допросу почти конец. Осталось всего-то пару вещей уточнить. Вы уж выручите старину Фрэнка, ответьте. Стало быть, у вас есть основания полагать, что у одного из пассажиров имеются и намерения, и средства для подрыва нашего самолета. В какой момент вы поняли, что самолету угрожает опасность? Поднявшись на борт? Или до этого? Не по этой ли причине вы примчались к аэропорту и забыли в машине ключи? Отвлекшись, задумавшись о другом, куда более важном?

Глуховатые «г», тягучий, напевный говорок прерий... и выражения вроде «имеются и намерения, и средства», напоминающие о статусе стража закона.

«Акцент – просто своего рода замена ковбойской шляпе, деталь костюма», – подумалось Элли.

– О средствах я не говорила ни слова, – возразила она и тут же пожалела об этом. Уж лучше бы Гек считал, что у Горациона Мэтьюза есть взрывчатка: так оно, по крайней мере, выглядит правдоподобнее.

– Элли, – будто бы по секрету заговорил Гек, прислонившись плечом к ее плечу, – а в курсе ли вы насчет ответственности за ложные обвинения, особенно высказанные официально, в присутствии госслужащего? Особенно если они послужат причиной кризисной ситуации – паники на борту и экстренной посадки пассажирского самолета? На серьезный срок потянуть может.

– Но вы-то не паникуете.

– За что мне и платят кучу денег, – подмигнув, пояснил Гек.

– А знали бы то же, что знаю я, тоже паниковали бы.

– Давайте проверим, – предложил Гек. – Что вы такое знаете?

– Лично я точно знаю одно, – подал голос Ван. – Если ты, Элли Шайнер, просидишь рядом с незнакомым человеком еще минуту, свадьба отменяется.

11:04, среднеатлантический часовой пояс (САСВ)

56 минут до драконнадцати

К тому времени стюардесса ушла чересчур далеко и помешать Вану не успела. Остановившись рядом, в проходе, Ван накрыл ладонью запястье Элли, но глядел только на Фрэнка Гека. Гек в свою очередь взял ее за другую руку, и в голове Элли мелькнула уморительная мысль: что, если они сейчас затеют с нею игру в перетягивание каната?

– Прекрасная идея, Эллисон, – сказал Гек. – Вернитесь к будущему мужу, посидите, подумайте. Только с моих глаз, уж будьте ласковы, не исчезайте. Чувствую, нам еще кое о чем поговорить нужно.

– Я ее никуда не отпущу, – заверил его Ван и вправду не отпускал руки Элли, пока она не плюхнулась в кресло между Ваном и Робином.

Сидевшие впереди обернулись, взглянули на нее сквозь проем между спинками кресел.

– С вами все в порядке, дорогая? – осведомился Робин.

Элли кивнула.

– Что бы все это значило? – проворчал Ван.

Элли покачала головой:

– В горле совсем пересохло.

– Ну, этой беде нетрудно помочь, – объявил старик, штурмовавший «Омаха-Бич», протягивая ей пластиковую чашку с чем-то вроде содовой и ломтиком лайма, втиснутым в щелку между кубиками льда.

Половину предложенного джина с тоником Элли выхлебала в два глотка. Холодный, резкий на вкус напиток пришелся как нельзя кстати.

– Вы его тоже видели? – спросил старик.

– Па-ап, – протянул его сын.

– А ты мне тут не «папкай»!

– Видела, – кивнув, подтвердила Элли: зачем бы ей врать?

Старик протянул ей руку:

– Раймон Пине. А это мальчишка мой, Грегг, с двумя «г». А вы – Эллисон, так? Расскажите, Эллисон, что вы такое видели?

– Он надеется, что вы спор наш рассудите, – объяснил Грегг с двумя «г».

Каштановые с проседью, его волосы торчали в стороны, будто он только что встал с постели. Донне, любившей нечесаных, обросших трехдневной щетиной парней в выбившихся из-за пояса рубашках, он бы понравился наверняка. Ее всю жизнь заводили такие – незадачливые, беспомощные, которыми можно вертеть как захочешь.

– Папка считает, что видел там, за окном, Смога. Ну, Смога, знаете? Хитроумного, коварного дракона, валяющегося на грудах золота и жиреющего, пожирая хоббитов. А я вроде как не по этой фигне. Таким вещам нужно искать рациональные объяснения.

Вот и это, «фигня» вместо чего покрепче, понравилось бы Донне тоже. Ей вообще нравились наивные простачки. Лишать их невинности нравилось.

– И каково же рациональное объяснение? – спросил Робин.

– НЛО это, что же еще, – объявил Грегг. – Они играют в пятнашки с нашими самолетами с тех самых пор, как мы начали покорять небо. А все наши новые технологии позаимствованы у них. Слизаны с той тарелки, разбившейся в Нью-Мексико под конец сороковых.

– Чушь собачья, – отрезал его отец и снова взглянул в глаза Элли. – Знаете, зачем мы с сыном летим в Англию? На соборы старинные хочу поглядеть. Люблю я их... а полюбил, пока мы базировались там, во время войны. И знаете, кого в этих старинных соборах полным-полно? Чудовищ. Драконов, орков, троллей, свисающих с каждого угла, а в дождь блюющих струями воды. Выходит, люди вырезали на водосточных трубах чудовищ с тех самых пор, как придумали водосточные трубы, – объявил старик и перевел взгляд на сына. – А если бы наш мир сотнями лет посещали инопланетные космические корабли, некоторые из них наверняка вырезали бы на церковных стенах. Но никаких летающих тарелок там нет. Зато змеи огнедышащие повсюду. А почему? Откуда нам вообще знать, как выглядит дракон, если драконов никто никогда не видел? В пользу Розуэлла^[135] с серыми человечками нет никаких, хоть самых завалящих доказательств, а драконы, малыш, – они всюду, всюду. Какую из земных культур ни возьми, в любой сказки о них имеются.

– Вам мой друг, Артур, по сердцу бы пришелся, – заметила Элли. – Он о драконах целую диссипацию написал.

«Диссипация»... не то ведь хотела сказать! Чтоб в голове прояснилось, пришлось проглотить остатки джина с тоником залпом.

– Пап, – вмешался в разговор седеющий Грегг, – а спутники как же? Земля исследована, картографирована до дюйма. По-моему, если б драконы где-то и прятались, мы обязательно бы их заметили.

– А кто сказал, что они наши, земные? – возразила Элли. – Может, они еще откуда-нибудь прилетают.

Ван бросил в ее сторону предостерегающий взгляд. Грегг и Раймон Пине этого не заметили, но Робин оказался куда как внимательнее. Обеспокоенно вздохнув, он скрестил руки на коленях, но тут же снова оперся ими о подлокотники.

– Этот ваш друг, Артур, – он, стало быть, ученый? Академическими исследованиями занимается? – полюбопытствовал Раймон.

– Угу, – кивнув, подтвердила Элли. – И кстати, об академическом... дракон там, в небе, или НЛО – вопрос для нас чисто академический. Тут о другом думать надо.

– Мм, – протянул Раймон Пине. – Да, конечно. Вы правы.

– О чем же нам следует думать? – спросил Робин.

Раймон Пине покосился в сторону Робина и вновь перевел взгляд на Элли.

– Ну, как я вижу, насущных вопросов у нас сейчас два. Во-первых, и в-главных: не собирается ли эта тварь смахнуть наш самолет в океан?

Робин испуганно вжался спиной в спинку кресла.

– Ого... Каков же второй вопрос?

Раймон Пине поднял бровь:

– Все ли у вас гладко с Иисусом? Если нет, самое время покаяться.

11:23, среднеатлантический часовой пояс (САСВ)

37 минут до драконнадцати

– Ну, почему не я-то? – зашептал Ван. – Это же я, я должен был...

Решив, что Ван шепчет ей, Элли склонила голову к его груди, но тут же сообразила: он попросту разговаривает с самим собой. Разговаривает, не сводя ясного, немигающего взгляда с проема, ведущего в коридорчик, делящий самолет пополам. Закрывавшую выход шторку отодвинули вбок, пристегнули, чтоб не мешала, а на откидном сиденье, пристегнутый, как все, лицом к корме, сидел тот самый долговязый стюард, Альберт Шук. Глядел он прямо на Элли с Ваном, неусыпно наблюдая за ними, сверля обоих предостерегающим и в то же время ненавидящим взглядом. К ночи легкая щетина на его лице здорово отросла, придав ему вид записного гуляки под конец трехдневного кутежа.

– Ну, почему обязательно ты? – шепнула Вану Элли. – «Мы» – тоже неплохо.

Ван нехотя оторвал взгляд от прохода и повернулся к ней. Глядел он... настолько любимой, желанной Элли не чувствовала себя еще никогда. Потому что Ван смотрел на нее виновато и вроде как с сожалением. Сожаление она понимала, а вот вины за Ваном не чувствовала никакой. Виниться перед Элли ему было не в чем. Не из-за него же она так испорчена, бестолкова, болезненно ненормальна! Не из-за него же она, напившись или взгрустнув, срывается, становится такой же, как до конверсионной терапии, до того как ей объяснили, что ее поведение – аутоагрессия, своего рода отрава для души. Ван – он изо всех сил старался быть в точности тем, кто ей нужен. Часто, подолгу лизал, а по утрам, кроме кофе, готовил Элли лучшую в мире «Кровавую Мэри». Старался превратить все это в игру, уговаривал вместе пройтись по злачным местам, но Элли лишь начинало казаться, будто она извалялась в грязи. Нет, покойного мистера Рена любила всем сердцем, но сама становиться такой не хотела – как не хотела бы, к примеру, ослепнуть или обезножеть и всю жизнь кататься в инвалидном кресле. Смерть Тео едва не довела до смерти их отца, а мать слетела с катушек, и после всех этих горестей Элли никак не могла причинить родителям новую боль.

Что ж, по крайней мере, Ван снова может смотреть на нее. Может смотреть ей в глаза с любовью и невольной грустью, тенью любви. Той ночью, загружаемый в «Скорую» после того, как едва не разбился насмерть, он даже взглянуть на нее не смог...

Дожидаясь Вана в спальне, она поплакала, кое-как успокоилась, поплакала снова, но Ван все не шел и не шел, и, наконец, Элли отправилась искать его в другой половине квартиры, снятой Ваном в Парк-Слоуп... но не нашла. Ни Вана, ни даже записки. Ночь она, дрожащая, разбитая, провела без сна. Надеясь, что он ушел трахаться с кем-то куда красивее ее. Надеясь, что часов около двух он вернется и начнет аккуратно складывать ее шмотки в мешок для мусора, между делом рассказывая, как с ней хреново, скучно в постели. В таком случае она могла бы взмолиться, упросить Вана сменить гнев на милость. Объяснить, что это – просто минутная слабость, что однажды она уже все одолела и одолеет снова... только Ван не вернулся домой ни около двух, ни около трех, ни вообще.

С утра Элли позвонила на работу, сказала, что приболела, но Ван все не возвращался, и наконец где-то в районе обеда она, приведя в порядок лицо, отправилась прогуляться, убить часа два-три и вообще проветриться. Однако к вечеру Ван домой так и не вернулся, и Элли начали одолевать головокружительные фантазии: вот он взбирается на перила Бруклинского моста, прыгает вниз, тонет, а после его раздувшийся труп пожирают рыбешки-гольяны...

По счастью, на следующий день, вернувшись с работы, Элли обнаружила его спящим на диване – вокруг одной из ноздрей коростой запеклась кровь, рубашка тоже перепачкана запекшейся кровью, в нагрудном кармане небольшой пакетик кокаина... Несло от него, будто он уснул в луже пива (а может, так оно на самом деле и вышло). Ну, а когда Ван проснулся, возможности поговорить о том, что он случайно подслушал, им не представилось. Какие тут разговоры, если Элли пришлось ухаживать за ним, отпаивать водой, кормить обезболивающими и легкой пищей! Сидя на полу, оба до часу ночи смотрели телевизор, и наконец Элли спросила, не раздумал ли Ван взять ее в жены, а он ответил:

– Папаша меня, ептыть, удавит, если мы все отменим. Он ведь уже двадцать пять тысяч за свадебный прием выложил. Решив жениться на тебе, я первый – первый! – раз в жизни не внушил отцу желания вышвырнуть меня за окно.

– Прости. Прости меня, ради бога. Я никогда больше... никогда больше не... не знаю даже, что на меня такое...

– Чш-ш-ш. Стоп. Послушай...

Блеснув слезящимися, сплошь в алых прожилках глазами, Ван улыбнулся, а стоило ему коснуться щеки Элли, она вздрогнула, будто ее щелкнуло искрой статического электричества.

– Я вроде как уже знал... какое-то время. Просто не хотел знать. И вот что хочу, очень хочу тебе сказать: все o’кей. Не надо тебе исправляться. И раньше не надо было. Замуж за меня выйти ты, думаю, согласилась зря...

– Нет, я очень хочу стать твоей женой. Я люблю тебя. Люблю так ужасно...

– ...но я понимаю, почему тебе кажется, что так надо. Знаю: твои родители хотят этого, а ты отчего-то, хрен знает отчего, твердо решила их не расстраивать. Так вот, я, чувак, расстраивающий родителей каждый день, сколько на свете живу, могу точно сказать: переживут они это. Переживут и забьют, как все. Но если тебе нужно быть для них, какой им хочется, я тебя прикрою. Стану тебе щитом, а ты делай что хочешь, так, чтоб родители ни о чем не узнали. Я ради тебя и на пути танка встал бы, а встать перед твоими родителями, делая вид, будто у нас нормальный брак, – вообще фигня полная. Не знаю, что за жизнь у нас с тобой выйдет, но жизни без тебя предпочитаю ее не глядя.

Элли расцеловала его, чтоб прекратил разговоры, покрыла поцелуями все его лицо, хотя и пах Ван, будто мусорный бак после летнего дождика, а потом изо всех сил постаралась устроить ему трах, достойный рок-звезды, чтоб сам убедился: она его любит. Во второй раз кончала – даже притворяться ничуточки не пришлось.

Какое-то время ей думалось, вправду думалось, что все это позади, однако в марте они отправились послушать «Свейд»^[136] – «Спин» заказал Вану статейку на две тысячи слов о влиянии американского кантри на брит-поп, – и Донна упала им на хвост. Захотела поглядеть выступление, думая, что это и есть те сексуальные английские парни, написавшие песню «Суперсоник»^[137], а Ван не посчитал нужным ее поправлять.

Нарядилась Донна в короткую, едва прикрывавшую пах джинсовую юбку и топик с воротником-хомутиком, украшенный «Юнион Джеком», выставлявший напоказ аккуратный пупок. Еще Донна чисто случайно остриглась под пажа, почти так же коротко, как Ван, и в ритмичном мигании дискотечных прожекторов оба они казались не братьями – сестрами-двойняшками.

Концерт слушали в самой толчее, у сцены, прямо перед металлическими ограждениями, и Донна на какое-то время оказалась за спиной Элли, перегнулась через ее плечо, вопя от восторга, и обе закачались в такт. Ван тоже сиял от радости, глядя на сцену; огни светомузыки мерцали, плясали в его глазах колдовскими сполохами, словно отражения северного сияния, «авроры бореалис», которую Элли когда-то, давным-давно, спутала с уроборосом. Накричались они до хрипоты, а Элли, державшая Вана за руку, порой разжимала пальцы и гладила его вдоль спины, снова и снова бездумно покачиваясь, подаваясь бедрами назад. Так замечательно она не чувствовала себя уже много недель; правду сказать, прежде такая свобода и легкость ассоциировались у нее только с церковью, с хором и в точности взятыми нотами, с собственным голосом, безукоризненно вторящим дюжине других голосов, с ощущением, что Господь любит ее, любит такую, как есть.

После концерта они с Донной отправились прошвырнуться по клубам, а Ван проскользнул за кулисы, чтоб побеседовать с Бреттом Андерсоном, ведущим вокалистом «Свейд». Элли пообещала Вану вернуться к нему, в Парк-Слоуп, к тому времени, как он приедет домой, но прогуляли они с Донной почти до двух ночи, выпивая, танцуя, то во весь голос подпевая Мадонне, то выкрикивая слова «I’ll Make Love To You», новой песни вокального квартета «Бойз ту Мен», поддерживая друг дружку, пьяно пошатываясь в танце, хохоча над ее слякотной сентиментальной чувственностью.

– Половина парней в этом зале разъедется по домам и дрочить будет, вспоминая нас, – шепнула ей Донна, и Элли хихикнула.

Наконец-то вернувшись в Парк-Слоуп, она обнаружила Вана неподвижно, молча лежащим в постели, притворяющимся, будто спит. В ушах бешено стучала кровь. Казалось, Элли все еще кружат в танце, а музыка бьется внутри, в голове, распирая виски. Она и не помнила, когда в последний раз так возбуждалась! Взобравшись на Вана, она спустила трусы, задрала юбку, но он повернулся на бок, пробормотав:

– Вымотался я совсем. Давай завтра.

Однако Элли не сдавалась. Рубашку его задрала вверх, приникла губами к паху, с силой раздвинула бедром бедра, точно в трансе, твердя его имя... но тут Ван уперся ей в плечи и отодвинул ее назад.

– Прекрати на хер. Прекрати. Тебе. Говорят.

Поднявшись, он натянул джинсы и вышел из спальни. Сердце Элли гулко стучало в груди, комната словно бы кружилась перед глазами в медленном танце – попробуй тут догадайся, что сделала не так! Хлопок входной двери слегка встревожил ее: вдруг Ван снова исчезнет, исчезнет на целую неделю?

Надев его футболку, Элли последовала за ним.

Ван стоял на лестничной клетке, босой, с пачкой сигарет в руках. Жили они на пятом этаже, и за спиной Вана, в обрамлении лестничных пролетов, зиял бетонный колодец, обнесенный стальными перилами высотой по пояс. Не глядя Элли в глаза, Ван встряхнул сигаретную пачку и вместо одной сигареты вытряхнул на пол почти все.

– Возвращайся в постель, – сказал он.

– Да что с тобой? – спросила она. – Что я такого сделала?

– Ничего. Мне просто покурить нужно. Иди ложись.

Голос Вана звучал безучастно, непривычно сухо.

– Пожалуйста, – взмолилась Элли, потянувшись к его свободной руке... вернее, к руке с зажигалкой. – Пожалуйста, объясни, что я могла натворить. Пожалуйста, Донни, я тебя так люблю! Ты только не молчи, ладно?

Тут Ван наконец-то взглянул на нее – взглянул с отчаянной, дикой тоской в глазах.

– Господи Иисусе, опять... вот лажа... вот лажа-то, а? Иди ложись.

– Не понимаю я, что такого сделала! – закричала Элли.

Ван вновь устремил на нее горький, тоскливый взгляд.

– Как меня звать, Элли? – спросил он.

Совершенно не понимая вопроса, Элли снова потянулась к его руке, но на этот раз Ван оттолкнул ее... только сам, потеряв равновесие, качнулся, навалился бедрами на перила, наклонился над бездной, и Элли, тут же представив, как он падает с высоты пяти этажей, как голова его разлетается вдребезги, точно оброненный на асфальт арбуз, вскрикнула, схватила Вана за руки, дернула на себя. Дернула с такой силой, что он не устоял на ногах, споткнулся, кубарем скатился вниз, миновав целый пролет, и здорово приложился головой о бетон площадкой ниже. Без сознания он пробыл почти десять минут и очнулся, только когда санитары начали пристегивать его к каталке, чтоб вынести из подъезда. Выяснив, что с ними поехать нельзя, Элли пообещала Вану приехать в больницу следом, на его машине. Но Ван сказал: не надо, не волнуйся, ложись спать. Тогда Элли предложила позвонить Донне, приехать в больницу с ней, а Ван с неприятным смешком ответил: зря ты мне через перила вниз не дала навернуться. Этого Элли понять не смогла – ни тогда, ни после.

В больнице Ван провел тридцать шесть часов, и к тому времени, как его выписали, Элли перебралась обратно в Нью-Рошелл, в давненько заброшенную съемную квартиру на две спальни, и спряталась там от всей собственной жизни. Кто из них первым сообщил друзьям насчет отмены свадьбы, она не помнила. Возможно, ни она, ни Ван никому ничего подобного не говорили вообще. Казалось, все узнали об этом, не обменявшись ни словом. И Донна, и Гвен, и Колин, и Артур все поняли, поскольку ни о какой свадьбе речи больше не заходило. Поскольку Элли съехала из Парк-Слоуп в Нью-Рошелл.

– Сам ведь знаешь, – сказала она теперь, в тридцати тысячах футов над Атлантическим океаном, – «мы с тобой» – это здорово. «Мы с тобой» – это одна из лучших вещей в моей жизни. «Мы с тобой» – самое грозное оружие на всем, мать его, белом свете, Ван.

И это было сущей правдой, истиной под стать эмпирическим законам статистики, истиной под стать каждому слову из «Великой Благодати»^[138]. Ван будет любить ее до конца дней, до конца дней не оставит без заботы, и это факт. Элли всю жизнь будет желать ему только самого лучшего, и это тоже факт. Конечно, кое-какие другие факты, о которых ей сейчас не хотелось и думать, беспокоили, тревожили до мурашек на затылке, но эта правда была замечательной, доброй, нежной и чистой, словно долгая нота церковного гимна.

– Эллисон Шайнер, – заулыбавшись, заговорил Ван, – что я слышу? Слово на букву «м»? Пора отыскать мыло и как следует вымыть тебе рот. – Взгляд Вана сделался чуть рассеянным. – Кстати, брусок мыла у меня в сумке есть. Можно в носок сунуть, и... однако бутылка лучше.

С внезапной решимостью выпрямившись, он перевел взгляд на Робина:

– Давайте допьем то, беленькое, а?

Робин, повернувшись к нему, кивнул, потянулся к сумочке и извлек бутылку, заткнутую пробкой, чтобы сберечь остатки. С горлышка бутылки по-прежнему свисал штопор на изумрудно-зеленой ленточке. Пластиковый стаканчик Ван, разнервничавшись, раздавил в кулаке, но осушенная посудинка Элли осталась цела. Выплеснув в стаканчик последний дюйм пенистого напитка, он подал вино Вану. Тот проглотил остаток вина единым духом, как что-нибудь крепкое, ахнул, шумно выдохнул, отдал Элли стаканчик и оценивающе оглядел забранную у нее бутылку.

– Ручаюсь, Артуру бы бутылка вот этого пришлась по душе, – сказал он. – Ручаюсь, вся наша компашка не отказалась бы. Может, на Рождество... если доживем до следующего. А пока проверю-ка я, нет ли у них мусорного контейнера для таких вещей.

С этими словами он отстегнулся от кресла.

– Ван, – предостерегающе пробормотала Элли.

– Давайте я ее просто в сумочку спрячу, – предложил Робин, – а вы, ради бога, сидите, не поднимайтесь, вон самолет как трясет. Шею свернуть хотите?

– Да ну, ничего страшного. К тому же мне все равно нужно отлить, – заверил его Ван, уже поднявшийся на ноги.

Тут самолет встряхнуло, и он впечатался в лицо Робина задницей.

– Прошу прощения, – сказала Элли. – Жених мой со своим задом...

– Пустяки, пустяки. Я ведь редактор, милая. С писателями работаю, а писатели вечно думают, что редакторы должны целыми днями в жопу их целовать. Мне опыта не занимать, знаете ли.

Ван двинулся вдоль прохода, покачиваясь из стороны в сторону. Бутылка в его опущенной правой руке тоже раскачивалась в такт шагам. Фрэнк Гек, повернув голову вбок, с изрядным интересом проводил его взглядом. Но стоило Вану приблизиться к коридорчику, Альберт Шук отстегнул привязной ремень, вскочил на ноги и преградил Вану путь. Что Ван сказал ему, Элли не расслышала, но в ответ старший стюард только ткнул пальцем в сторону кресла Вана. Ван, не сдвинувшись с места, указал свободной рукой вперед и шагнул к коридорчику мимо долговязого Шука. Однако Шук вновь преградил ему путь, ухватил Вана за предплечье и принялся мягко теснить назад, что-то втолковывая – спокойно, но непреклонно, с ледяным равнодушием на лице.

– Пойду-ка я лучше к ним, вмешаюсь, пока Вана не арестовали, – пробормотала Элли, отстегиваясь от кресла.

Однако, выбравшись мимо Робина в проход, она повернула совсем не туда, а быстрым шагом направилась к хвосту самолета и, только раз оглянувшись назад, обнаружила, что к Альберту Шуку присоединилась напарница, та самая миниатюрная блондинка, и вдвоем они закупорили проход со стороны правого борта, словно бутылочное горлышко.

В корме самолета имелся темный уголок, ниша с еще двумя уборными. Здесь Элли развернулась, шагнула в проход вдоль левого борта, но тут Робин Феллоуз ухватил ее за руку.

– Что вы затеяли? – спросил он.

– Думала, тут, сзади, еще стюардессу найти, – ответила Элли. – Чтоб помогла разрядить обстановку...

– И ради этого, чтобы наверняка разрядить обстановку, прихватили с собой мой штопор?

Обе окинули взглядами штопор в левой руке Элли, витую серебристую змейку, торчавшую наружу между средним и указательным пальцами. Разумеется, штопор она, прежде чем отдать бутылку Доновану, сняла и оставила при себе.

– Что за дьявольщина тут творится, Эллисон? – не унимался Робин. – Что вам с Ваном, черт побери, известно об этом рейсе? Что вы в секрете держите?

Элли открыла рот, собираясь ответить, но вместо ответа спросила:

– Как вам хватает смелости одеваться как женщина?

Похоже, Робин ожидал чего угодно, только не этого. Слегка запрокинув голову, он рассмеялся и ответил:

– Тем же самым вопросом я задаюсь по поводу любой из встреченных женщин. Каждый день. – Однако его улыбка тут же поблекла. – Итак, что у вас на уме? Будьте добры, объясните.

– Не могу... но, может, Вану когда-нибудь да удастся. Сядьте, Робин. Сядьте, а там... ну, не знаю... возможно, Ван обо всем этом книгу напишет. Ей-богу, для объяснения, что происходит, потребуется целая книга, не меньше. Ну а пока могу сказать только одно: я стараюсь мужественно держаться. Конечно, с вами мне храбростью не сравниться, но это и ни к чему. Мне бы только продержаться, пока мы не сядем, и хватит.

Высвободив запястье, Элли сделала пару шагов вдоль свободного, пустого прохода по левому борту, оглянулась назад и обнаружила, что Робин до сих пор стоит между рядами.

– Ступайте, ступайте. Кш-ш-ш! – прошипела Элли, гоня его на место взмахом руки, но в то же время заулыбавшись.

Как хорошо, что она познакомилась с Робином, пусть даже перед самой смертью! Вот это личность... даже завидно немножко. Завидно, что Робину хватает мужества быть тем, кто он есть. Сама Элли подобной храбростью похвастаться не могла.

Быстрым шагом миновав проход, Элли подошла к коридорчику в середине салона. По сторонам не глядела. Казалось, начав озираться, она тут же привлечет к себе любопытные взгляды, а если не смотреть ни на кого прямо, ее тоже никто не заметит, пусть в этом и имелось нечто сродни младенческим представлениям о постоянстве объектов.

Дойдя до передней части экономкласса, она услышала позади спор Вана со старшим стюардом:

– Слышь, чел, ну не гони ты меня на место, а? Мне отлить срочно нужно. Приперло так, что глаза в голове уже на плаву.

– У вас есть пустая бутылка, вот ею и воспользуйтесь, – возразил Альберт Шук.

Воспользовавшись случаем, Элли проскользнула в темноту коридорчика, миновала его, поднялась наверх и задержалась на верхней ступеньке трапа. Поначалу ей показалось, что старики, сидевшие через проход от Горациона, сжимают друг дружку в объятиях. Однако, сощурившись, Элли смогла разглядеть, что оба они, муж и жена, перебирают четки, хором шепча молитвы.

Горацион, пересевший к иллюминатору, приоткрыл шторку и глядел в ночь, наружу, но отражение усевшейся рядом Элли, судя по движению глаз, заметил. Вот он, нужный момент. Будь у нее хоть капля здравого смысла, она вонзила бы штопор ему в ухо сию же секунду. Раз – и готово. Четыре сотни жизней спасены, а что ждет ее после, это уж дело десятое.

Однако, когда Элли устроилась рядом с ним, помня о штопоре в своей руке, внутри нее все ослабло, похолодело. Тут Элли и поняла всю суть «Гамлета». Почувствовала, как нелегко ткнуть человека ножом. Трудно было представить, с какой силой нужно ударить, чтобы, пробив барабанную перепонку, вогнать острие штопора в мозг. Убивать издали легче легкого. Это их шайка проделывала каждый год. Пока происходящее остается за кадром, о нем можно вообще не задумываться...

Тем временем Горацион развернулся к ней, едва не коснувшись коленом ее колена, и удобный момент канул в прошлое.

– Я разглядел его в отсветах молнии, – сообщил он. – Только что разглядел.

– Да? Но я не слышала ни единого крика. А в прошлый раз завопили все до единого.

– Думаю, шторки опущены почти у всех. Подавляющее большинство радо подчиняться приказам. Ждет не дождется случая продемонстрировать послушание. А как насчет тебя, Эллисон? Нравится ли тебе получать золотые звездочки от учителей?

– Смотря кто учитель, – ответила Элли.

– Впервые Царь Скорбь заговорил со мной из кладовушки под лестницей, где я держу швабры да тряпки. Однако я понимал, что на самом деле его там нет. Что он не под лестницей, а у меня в голове. Что передо мной не настоящая адская тварь, а идея... образ Царя Скорби. Как же я рад видеть его воочию – видеть и знать, что он вправду рядом! Видеть во всем его необъятном величии!

– Думаешь, выйдет? – полюбопытствовала Элли.

– Что именно?

– Ну, с этим английским священным ключом. Думаешь, добравшись туда вовремя, сумеешь смыть... пятно?

– Время у меня еще есть. Все будет как надо.

– У меня есть друг, Артур. По-моему, он выслушал бы твои мысли насчет драконов с большим интересом. Он сам о драконах размышляет помногу. Даже читает о них курс лекций. Он – профессор, историю средневековой литературы преподает и разработал любопытную теорию по поводу беллетристики. На его взгляд, все лучшие произведения – тайные иносказательные инструкции, объясняющие, как победить дракона. Для этого, говорит, мы их и пишем.

Горацион сощурился, и Элли в тревоге задумалась, не разболтала ли лишнего, не выдадут ли ее Артуровы исследования драконов с головой.

– Спрашивала ли ты его о своих проблемах с драконами? – поинтересовался Горацион.

– О да.

– Что же он посоветовал?

– Посоветовал найти себе рыцаря, – ответила Элли. – Защитника. Отчего мы, по-твоему, оказались здесь вместе?

Горацион удостоил ее легкой улыбки, из-за которой его слова и застали Элли врасплох.

– Не верю я тебе. Ни единому слову. У меня есть дочери и куча опыта ловли их на лжи. У одной, как только начнет мне врать, розовеют уши. Другая, когда врет, злится, пряча за злостью страх перед разоблачением. А первая моя жена была отъявленной лгуньей, пока я не отучил ее от вранья. И тебя отучил бы, да времени нет.

– Эллисон, с кем это вы? Не познакомите? – заговорил Фрэнк Гек с верхней ступеньки трапа в трех футах от них.

Пистолет он держал в руках, но стволом вниз.

– Это еще что за хрен? – удивился Горацион.

– Не хрен, а Гек, – поправила его Элли.

11:51, среднеатлантический часовой пояс (САСВ)

9 минут до драконнадцати

– Ну а вы, должно быть, наш гипотетический Кореш, – заметил Гек. – Ну-ка, руки вверх, оба. Живо.

Горацион устремил взгляд на Гека поверх спинки кресла, и тут Элли ткнула его штопором в шею. Казалось, острие вонзилось в ствол дуба. Вздрогнув от неожиданности, Горацион ударил ее с правой, тыльной стороной ладони. Хлоп! На время у Элли потемнело в глазах, а когда тьма рассеялась, она обнаружила, что стоит в проходе на четвереньках, а Горацион, успевший подняться, огибает ее кругом.

– Видали? Видали, что она со мной сделала? – заговорил он, указывая на штопор, торчащий из его шеи.

Тон его голоса изменился, заметно повысился, утратил всю властность самоуверенного белого националиста. Такой голос скорее подошел бы какому-нибудь отцу семейства из тихого пригорода, скромному заведующему отделом продаж, перепуганному, как никогда в жизни.

– Эта сука с ума сошла! Штопором меня в шею... а я с ней даже не знаком!

Фрэнк Гек, по-прежнему держа оружие стволом книзу, шагнул к обоим. Похоже, он впервые за весь этот вечер утратил уверенность в самом себе. Элли хотела было сказать ему, что Горацион врет, прикидывается, что он опасен, но из ее горла вырвался лишь хриплый лай морского котика.

Пассажиры вокруг начали озираться, зашумели. Поднявшийся ропот показался Элли чем-то средним между криками и рыданиями.

– Может, и так, дружок, – ответил Гек, – но ты, я так смекаю, ложись-ка лучше на пол лицом вниз, а там мы во всем разберемся.

– Проклятие, это же я тут потерпевший! – воскликнул Горацион. – Это я пострадал! Господи, мне же доктор, наверное, нужен, пока я кровью не истек!

– Не... верьте... ему, – кое-как выговорила Элли.

Голос ее больше всего походил на сдавленный кашель.

– Ложись на пол, и мы все уладим, – велел Гек.

В этот момент самолет пьяно качнулся, рухнул вниз, будто поплавок, когда рыба хватает наживку, и Гека швырнуло вперед. Споткнувшись об Элли, он налетел на Горациона, а правоверный не замедлил воспользоваться случаем. Вцепившись в запястье Гека, Горацион заломил ему кисть, направляя оружие вниз и в сторону, а другой рукой стиснул горло противника изо всех сил. Гек жутко вытаращил глаза.

– Лечь на пол? – заговорил Горацион. – Чтобы какой-то тип из ФБР смог поставить ногу мне на затылок? Ну, нет уж, дудки.

С этим он, стиснув левой рукой горло Гека, начал неторопливо душить его. В салоне закричали, завопили, а Элли поползла прочь, проскользнув между ног Фрэнка Гека и устремившись к трапу.

– А ты, сучка, куда намылилась? – окликнул ее Горацион. – Бежать-то некуда, и героев в строю не осталось!

Гек судорожно взмахнул руками. Горацион, еще крепче стиснув его горло, свободной рукой заломил руку Гека, вывернув ее книзу и вбок, и выдернул пистолет из его взмокшей от пота ладони.

Тут Гек разинул рот, и в салоне с нарастающей громкостью зазвучал пронзительный, переливчатый неземной вопль. Захваченная врасплох, Элли не сразу сообразила, что доносится он снаружи. Еще секунда, и вопль, возвысившись, завершился раскатом грома. Казалось, мысли Элли тоже, вторя ему, сорвались на крик: «ОН, ЭТО ОН, ЦАРЬ!»

11:59, среднеатлантический часовой пояс (САСВ)

1 минута до драконнадцати

«Семьсот сорок седьмой» круто накренился влево. Горацион с Геком, не удержав равновесия, рухнули на соседние кресла, скатились в нишу между рядами, отчаянно засучили ногами. Правая рука Горациона с зажатым в ней пистолетом поднялась кверху, опустилась, заработала, будто поршень, молотя Гека рукоятью.

Элли тоже швырнуло из стороны в сторону, отбросило к люку аварийного выхода у верхней ступени трапа. Звучно приложившись лбом о захватанное окошко посреди люка, она уперлась руками в створку и выглянула наружу.

Сквозь тучу, виляя змейкой, пронесся реактивный истребитель («Эф-шестнадцатый», – подумала Элли). За ним-то и тянулся тот самый ужасный вопль: могучий турбореактивный двигатель ревел ничуть не хуже дракона. Накренившись набок, он продемонстрировал подвешенную под крылом скорострельную авиационную пушку «Вулкан», сверкнул ракетами «Сайндуиндер» и скрылся из виду в дыму.

«Семьсот сорок седьмой» выровнялся. С опаской отодвинувшись от аварийного люка, Элли бросила взгляд в проход. Горацион навалился на распростертого ничком Гека, прижал его к полу в своем ряду, а Гек из последних сил брыкался, сдавленно, сухо хрипел, стараясь вырваться из-под Горациона, упершегося коленом ему в поясницу. Пистолет наверняка валялся где-нибудь рядом, и в воображаемой, киношной жизни Элли наверняка бросилась бы в схватку, после отчаянной борьбы завладела оружием, ткнула Горациона стволом в подбородок...

Но вместо этого она пустилась бежать. Промчалась мимо светловолосой стюардессы, присевшей у верхней ступеньки трапа, будто солдат, выглядывающий из окопа через бруствер, и поскакала вниз, одолевая по три ступени зараз... однако в истерику не ударилась. Просто думала быстро, а быстрота мысли – вовсе не то же самое. Замышляла она поскорей добежать до кабины и сказать пилотам: нет, правда, хватит валять дурака, на посадку пора. Но стоило ей оказаться внизу, лайнер так круто накренился на левый борт, что Элли снова не устояла на ногах. Распростершись по полу, она на миг замерла, и этого мига хватило, чтоб убедиться: самолет идет вниз. Быстрота спуска чувствовалась корнями волос. Выходит, пилоты уже идут на посадку... а дверь в кабину, если у них имеется хоть капля здравого смысла, заперта на замок.

Как только ей удалось подняться, палуба под ногами вновь накренилась. Отдавшись на волю инерции, Элли отлетела к нижнему аварийному люку. Так, что там, снаружи? Выглянув в иллюминатор, она принялась отыскивать в буйном кипении черных туч «Эф-шестнадцатый».

В глубине грозового фронта замерцала молния, и среди прядей тумана мелькнул огромный, чудовищный силуэт Царя Скорби. При виде этой картины Элли едва не вскрикнула, но отчего – от ужаса ли, от восторга – так и не поняла. Дракон даже издали казался таким громадным, что у нее перехватило дух – в буквальном смысле слова, будто кто-то на грудь наступил, выдавив из легких весь воздух.

Один из «Эф-шестнадцатых» – тот же самый или другой, Элли знать не могла, – с режущим уши воем метнулся за ним и выпустил «Сайндуиндер». Угодив Царю Скорби в бок, ракета оглушительно, ослепительно взорвалась. Выхваченный из мрака вспышкой, силуэт дракона на миг предстал перед глазами Элли во всей своей ужасающей необъятности – крылья нетопыря, змеиный хвост длиной в сотню футов, гордо поднятая голова, увенчанная развернутым веером чешуйчатого гребня, будто императорской короной. Прибавив яркости, пламя взрыва моргнуло, угасло... но в угасающем дымчатом зареве Элли успела разглядеть, как Царь Скорбь падает, штопором идет к земле.

«Сбит», – подумалось ей.

Драконнадцать ровно

Раздвинув занавески и шагнув в экономкласс, Элли с ходу наткнулась на Альберта Шука и ощутимо боднула его в затылок. Старший стюард, вскрикнув, ухватил ее за плечи.

– Не будете ли вы так, мать вашу, любезны сесть?! – заорал он, на взгляд Элли, проявив отменную, с учетом сложившихся обстоятельств, сдержанность.

Держась за спинки кресел, чтоб не упасть снова, Элли протиснулась мимо него. Ван, отправленный на место, в кресло у иллюминатора, встретил ее суровым взглядом, поджав губы, а стоило Элли, перевалившись через Робина, рухнуть в кресло, привстал.

– Вы где болтаетесь? Куда вас, дурищу дубоголовую, унесло? Там, за бортом, третья, мать ее, мировая война! – воскликнул Робин, словно младенца, прижав к груди опустевшую винную бутылку, очевидно, отнятую у Вана Макбрайда.

– Будь оно все проклято, – заворчал Ван, подхватив Элли и помогая ей сесть, – тебе здесь полагалось остаться! Сейчас моя очередь какую-нибудь героическую глупость учудить!

– А я не сделала ничего героического. Только глупостей и натворила.

Динамики системы оповещения разразились треском, сменившимся голосом пилота, по-прежнему юношеским, слегка подрагивающим от волнения, однако теперь капитан говорил заметно серьезнее, встревоженно, но вместе с тем ободряюще, как человек, постаравшийся и сумевший взять себя в руки.

– Ребята, это опять я, капитан Ванхонеккер, из кабины экипажа. Скажу попросту, напрямик. Двадцать пять минут назад корабль ВМС США «Джон Стеннис», американский авианосец, поднял в воздух пару «Фальконов» с задачей выяснить, что за страшилище неизвестной природы держится в угрожающей близости к нашему воздушному судну. Что произошло дальше, некоторые из вас видели. В результате враждебный объект по левому борту атакован и уничтожен. Очищая для них пространство, нам пришлось предпринять несколько довольно резких маневров, за что мы и просим прощения. Надеюсь, все вы там, позади, целы и невредимы. Сейчас мы идем на вынужденную посадку в аэропорт Нарсарсуака, к северной оконечности Гренландии. В порядке любезности Девятое авианосное авиакрыло^[139] проводит нас туда, так что, увидев истребители, летящие рядом, не волнуйтесь. Это свои.

Динамики вновь зашипели, и наконец капитан добавил:

– Кого они там подбили, не знаю. Мы видели все то же самое, что и вы. Прошу ремней не расстегивать и ни по каким – ни по каким! – причинам не покидать кресел. Сажать нашу «птичку» предстоит в спешке.

– Что происходит? – спросил старый солдат, Раймон Пине, взглянув на Элли сквозь щель между спинками кресел.

– Так ведь мне известно не больше вашего, – ответила Элли.

– Да я не об объявлении говорю. Не о том говорю, что там, снаружи, творится. Куда вы все время уходите, дорогая? И куда подевался тот тип – малый с говорком певцу кантри под стать?

– Наверху, – сообщила Элли, – только его, возможно, уже нет в живых.

– О господи! – ахнул сын Раймона Пине, Грегг с двумя «г». – Кто же его?..

– Он, – только и сказала Элли, кивнув в сторону распахнувшейся занавески и вошедшего в салон Горациона.

Воротник его был залит кровью, на шее, под левым ухом, отвратительно поблескивала кроваво-алая зияющая дыра. Лицо Горациона пересекала длинная алая царапина, тянувшаяся, минуя глазницу, со лба к левой щеке. Окинув взглядом салон, он тут же заметил Элли, одарил ее кровожадной улыбкой и двинулся к ним с пистолетом в окровавленном кулаке.

Элли стиснула ладонь Вана изо всех сил. Ох, не расплакаться бы... только бы не расплакаться...

– Донован, ты заслуживаешь куда лучшего, чем это вот все... со мной. А мне бы, стань я твоей Элли Макбрайд, так повезло бы, так повезло...

– Лучшего нет и быть не может, – возразил он.

Подойдя ближе, Горацион взглянул на Робина, мерзко осклабился, приподняв верхнюю губу, и в изумлении оглядел Элли.

– Вот, видишь? Видишь, отчего человеку хочется выстроить мир без такого вот? Чтоб уберечь своих детей от извращений подобного сорта? – провозгласил он с одухотворенным блеском в глазах и вновь перевел взгляд на Робина. – Брысь, на хрен, с моего места.

Щеки Робина вспыхнули лихорадочным, нездоровым румянцем.

– У вас кровь, – заметил он, угловато, скованно поднимаясь с кресла.

– Ничего. Не смертельно, – заверил его Горацион.

– А жаль, – отрезал Робин и, забрав взятую на борт сумочку с бутылкой из-под вина, уселся напротив, прямо через проход.

Ван, пошатнувшись, поднялся на ноги. В лице его не осталось ни кровинки. Казалось, побледнеть хоть немного сильнее не в человеческих силах: Ван будто бы обернулся призраком, тенью себя самого.

– Пулю схлопотать хочешь? – процедил Горацион.

– Будь ты мужиком, руками бы меня забил насмерть, по-честному, – парировал Ван.

Горацион криво усмехнулся:

– Да у тебя яйца есть? Хочешь, сейчас их тебе скормлю? Проваливай.

– Еще чего! – хмыкнул Ван. – Нет уж, стреляй.

– Нет! Не надо! – воскликнула Элли.

Горацион щелкнул курком пистолета. Пассажиры в салоне закричали. Некоторые, отстегнувшись, уже спешили сбежать в бизнес-класс.

– Я, дружок, так смекаю, – заговорил Ван, – пуль-то у тебя в пистолетике всего шесть, а нас тут около трех сотен.

– Вот первую я твоей подружке в личико и всажу, – пообещал Горацион, вдавив ствол в висок Элли с такой силой, что ей пришлось, согнув шею, прижать правое ухо к плечу, но сталь все равно больно впилась в кожу.

– Не надо, – забормотал Ван. – Не надо, не надо, не надо...

Подняв руки ладонями наружу, он с отчаянием взглянул в глаза Элли, поспешно наклонился, поцеловал ее в правую бровь и, не опуская рук, выступил в проход.

Горацион отодвинулся, освобождая ему путь, и Ван занял кресло по ту сторону прохода, рядом с Робином; оба подобрались, напряглись в ожидании удобного случая. Тем временем проповедник превосходства белой расы опустился в освобожденное Робином кресло, плечом к плечу с Элли, но пристегнуться, разумеется, не потрудился.

Между делом некоторые успели сбежать, однако большинство пассажиров экономкласса осталось на местах. Все они, побледнев от страха, обернулись, выгнули шеи, наблюдая, что происходит. Элли, повернув голову, бросила взгляд за окно и не на шутку удивилась, увидев цепочку огней далеко внизу. Секунду спустя огоньки исчезли, заслоненные пенными волнами туч. «Что это там? – подумалось ей. – Наверное, автострада, дорога вдоль побережья Гренландии».

«Эф-шестнадцатый» по правому борту держался рядом. Очертаниями он, черный силуэт на фоне более светлого мрака ночи, напоминал хищную птицу, плавно заостряющуюся к ноcу стрелу со скошенными назад крыльями.

– И что же ты, Гори, собираешься делать, когда мы сядем? – полюбопытствовала Элли.

– А кто сказал, что я с борта сойду? Здесь останусь, и ты остаешься со мной. Дракон убит, в Англию мне лететь больше незачем. Потребуем, чтоб этот лайнер доставил нас в Афганистан. Читал я кое-что о тамошних талибах. Веры их, конечно, не разделяю, но их мораль достойна восхищения, – заметил Горацион, лукаво косясь в ее сторону. – А пока расскажи-ка мне про дракона.

– Про дракона ты знаешь не меньше, чем я.

– О нет, в этом я сильно сомневаюсь. Мы ведь с Царем Скорбью беседовали, и не раз. И когда я спросил его, отчего приговорен к смерти, он объяснил, что служит трем дочерям Лилит и троим сыновьям Каина – они-то и остановили выбор на мне. Даже имена назвать предложил, если я обыграю его в загадки... только предупредил, что, проиграв, я до конца жизни останусь слепым. Я решил не рисковать. Подумал: оставлю-ка лучше глаза при себе и буду поглядывать, не объявятся ли те, кто желает мне смерти. Не из них ли ты, Алиса Токлас? Не из тех ли трех дочерей Лилит?

– Боюсь, я просто одна из дочерей Эм-ти-ви, чувак.

Горацион, ухватив Элли за голову, ткнул ее лбом в стекло иллюминатора – бац!

– Ты хотела, чтоб я не добрался до Англии. До священного ключа. Боялась, как бы я, избавившись от дракона, не вернулся, не добрался до вас. Признавайся.

С этим он снова ткнул Элли лицом в стекло. Внизу, в темноте, ярко мерцала тоненькая паутина волшебных огней, но вдруг что-то огромное мелькнуло между нею и далеким городом, на миг заслонив огоньки.

– Не боялась я твоего ключа, – ответила Элли. – Потому что тебя, наверное, уже ничем не отмоешь.

Внезапно «Эф-шестнадцатый», заложив крутой вираж, вильнул вправо, устремился прочь, но уклониться не успел: Царь Скорбь оказался проворнее. Ударив истребитель снизу, дракон рассек его пополам. Из корпуса «Эф-шестнадцатого» хлестнуло ослепительным пламенем, и Царь Скорбь испустил торжествующий вопль. В сравнении с его пронзительным визгом, встряхнувшим огромный лайнер, рев двигателей палубных истребителей казался тоненьким писком.

Обломок «Эф-шестнадцатого» загремел, отскочив от обшивки «Боинга», и пассажирский лайнер резко свалился влево. Закричали ли пассажиры, Элли сказать не могла – знала, что сама не сдержала крика, однако звонкое эхо вопля Царя Скорби заглушило ее голос начисто.

Далее, в течение жалкой горстки секунд, растянувшихся, будто жвачка, вмещая в себя всю глубину, всю сложность целых минут, а то и часов, произошло около полудюжины событий разом. С багажных полок в салон посыпались сумки. Многих пассажиров вышвырнуло из кресел. Пистолет в левой руке Горациона дрогнул, на миг поднялся кверху, и старому солдату хватило этого мига с лихвой. Дотянувшись до запястья Горациона сквозь щель между креслами, Раймон Пине вывернул ему руку, направляя ствол пистолета вверх, к потолку.

Пистолет выстрелил. Элли отчего-то думалось, что выстрел окажется громче: сквозь звон в ушах он прозвучал совершенно не впечатляюще, будто мальчишка в соседней комнате «взорвал» туго надутый воздухом бумажный пакет. Пуля угодила в багажную полку над ее головой. Выстрелу вторил глухой хлопок, и с потолка в салон рухнули, закачались на шлангах кислородные маски. Поднявшиеся вокруг крики и стоны слились в единый, исполненный ужаса хор.

«Семьсот сорок седьмой» накренился в обратную сторону, выровнялся. По-прежнему прижатая лицом к стеклу (хотя Горацион вряд ли сознавал, что до сих пор держит ее в том же положении), развернутая лицом кверху, Элли смогла разглядеть в полумиле над «Боингом» еще один «Эф-шестнадцатый».

Спикировавший наперехват с высоты, Царь Скорбь поймал истребитель за хвост и швырнул через плечо. «Эф-шестнадцатый» завертелся, зажужжал, будто лопасти вентилятора. Как он взорвался, Элли не разглядела, это случилось вне поля зрения, однако слепящую вспышку, ясное дело, заметила и гулкое, эхом раскатившееся среди туч «БАБАХ!», с которым истребитель разлетелся на части, расслышала, да еще как.

Исхитрившись отвернуться от иллюминатора на пол-оборота, Элли сумела разглядеть, что творится в проходе, за спиной Горациона. Робин, поднявшись с кресла, взмахнул увесистой зеленой бутылкой из-под вина. В воображаемой, киношной жизни Элли Робин наверняка вырубил бы Горациона наглухо одним-единственным точным, стеклянно-звонким ударом. Увы, самолет снова качнулся, провалился вниз и столь же внезапно устремился вверх. Первый удар Робина, не зацепив Горациона даже вскользь, угодил точно в лоб Раймона Пине. Старик страдальчески крякнул, голова его мотнулась вбок, однако запястье Горациона он не выпустил. Вторая попытка – и на сей раз бутылка в руке Робина со смачным шлепком отскочила от левого плеча Горациона. Третий удар не задел вообще никого, и Робин, потеряв равновесие, рухнул на бок, в проход.

Ван с оглушительным боевым кличем вскочил, прыгнул через проход, но зацепился за что-то ногой, приложился подбородком о поручень и осел на пол. Тут самолет всколыхнулся, Ван с Робином взлетели в воздух, будто детишки на батуте, и, упав вниз, снова скрылись из виду.

Тем временем Раймон Пине, смаргивая кровь, текущую из рассеченной брови, боролся с Горационом. Ствол пистолета качнулся, нацеливаясь в лицо Элли, взглянул на нее черным зрачком дула, качнулся вбок и снова нацелился на нее. Бросив взгляд в сторону иллюминатора, Элли с удивлением увидела за стеклом, менее чем в тысяче футов внизу, коридор из янтарно-желтых огней – посадочную полосу.

В отчаянии Элли отдернула голову в сторону. Пистолет грохнул над самым ее ухом, и иллюминатор разлетелся вдребезги, чмокнул, потянул из салона воздух с такой силой, словно самому Господу вздумалось сделать вдох. Первым канул в бездну пистолет, вырванный из руки Горациона. Затем в окошко, будто сама собой, прыгнула, ударила Горациона в затылок и исчезла, всосанная мраком ночи, катавшаяся по полу бутылка из-под вина. Подхваченные воздушным потоком, в аэродинамической трубе салона закружились над креслами всевозможные сумки и чемоданы, попадавшие с полок.

Вернувшись на место, Элли не забыла пристегнуться к креслу. Горацион пристегнуться не удосужился. Разумеется, черная дыра иллюминатора, ведущая в какое-то ужасающее иное измерение, в царство тьмы и ко всему равнодушных звезд, с чудовищной силой потянула Горациона туда. Голова его исчезла в ночи, плечи уперлись в стенку салона, и Горацион заткнул собою иллюминатор, застрял в проеме, словно пробка. Ключица правоверного борца за превосходство белой расы звонко лопнула, кости плеча затрещали, ломаясь на части, а ночь тянула, тянула его к себе, выдавливая наружу сквозь крохотный проем иллюминатора, будто зубную пасту.

Все это время Горацион, не разжимая правой ладони, удерживал голову Элли, но тут его пальцы дали слабину, соскользнули. Судорожно взмахнув рукой, он потянулся назад, нащупал ворот ее блузки, рванул к себе так, что пуговицы брызнули в стороны. Снова хруст сломанной кости, и Горациона втянуло в иллюминатор еще на несколько дюймов.

Опустив взгляд, Элли увидела под разорванной блузкой черную с красным татуировку, змея, обвившегося вокруг ее тела, примостив голову в форме туза пик над левой грудью. До этой-то головы Элли и дотронулась двумя пальцами левой руки.

– Царь Скорбь! – заорала она, перекрикивая рев воздуха.

Татуировка дрогнула, изогнулась, будто живая змея прямо под кожей, змеиное тело сдавило ребра с такой силой, что не вздохнешь... однако в легких хватило воздуха на новый выкрик:

– Сожри его! Сожри мерзавца!

Что-то ударило в борт самолета. Страдальческому скрежету рвущегося металла вторил сухой хруст, будто кто-то переломил о колено пучок хвороста. Правая ладонь Горациона обернулась когтистой лапой, глубоко вонзилась в грудь Элли, но в следующий же миг его тело обмякло, грузно осело на нее сверху, вжимая в сиденье, навалившись животом на лицо, а плечи и добрая половина грудной клетки, превращенные в жуткое месиво, заполнили, закупорили проем иллюминатора. Еще мгновение, и шасси лайнера мягко, с негромким протяжным свистом коснулось посадочной полосы.

После: день первый

Распахнув люк в задней части салона экономкласса, старший стюард Альберт Шук пригласил пассажиров покинуть борт лайнера друг за другом, по одному, оставив на месте багаж и разувшись, прежде чем съезжать вниз с желтой резиновой горки. Процессию возглавила Элли, а следом за ней, едва ли не волоком таща за собою Вана, не способного остановить ошеломленный взгляд хоть на чем-нибудь, шел Робин. За ними последовали оба Пине: отца, обхватив его обеими руками, удерживал на ногах сын. Взгляд Раймона Пине затуманился, левую щеку до самого подбородка пересекали потеки крови из рассеченной брови. Откуда ему прилетело в лицо, он так толком и не понял: о Робине с бутылкой ему никто не сказал.

Сбросив туфли на пробковой подошве, Элли уселась в надувной желоб и понеслась вниз, будто девчонка на окружной ярмарке. Ночь хлестнула в лицо холодной солоноватой сыростью. Гренландия пахла соляркой и свежей сельдью. Пошатываясь, Элли отошла от надувного трапа, обернулась и окинула взглядом «семьсот сорок седьмой».

Вдоль правого борта зияли три рваных прорехи длиной около восемнадцати футов, рассекавшие нержавеющую сталь насквозь. Тянулись они от верхней части фюзеляжа к брюху, пересекая под углом выбитый иллюминатор.

Из иллюминатора торчало наружу что-то вроде бесформенного кома дочерна обгоревшей ваты. Обезглавленный труп Горациона Мэтьюза обрамляла россыпь брызг – вполне возможно, машинное масло...

Ван с Робином, подойдя к ней, тоже уставились на борт лайнера во все глаза.

– Во имя Господа! – ахнул Робин. – Что это все...

– Его к этому делу не приплетай, – оборвал его Раймон Пине, остановившийся вместе с Греггом в паре футов от них. – Его все, что случилось там, наверху, уж точно никак не касается.

Ван, заморгав, взглянул на Элли... и криво улыбнулся. Разбитая, вспухшая, его нижняя губа поблескивала свежей кровью.

– А знаешь, что все это значит? – спросил Ван.

– Что?

– Что теперь тебе придется выйти за меня замуж, – объяснил он и запечатлел кроваво-алый поцелуй на ее губах.

После: день второй

В отеле «Нарсарсуак» Элли с Ваном достался номер на двоих, оплаченный от щедрот «Бритиш Эйрвейз». Располагавшему всего ста десятью номерами, отелю пришлось изыскивать кровати для почти трех сотен пассажиров: еще сотню разместили в пансионате на другом берегу фьорда, с виду куда сильнее напоминавшем ангар для самолетов, чем отель сети «Холидэй Инн».

Уснуть Элли не удалось. Многие месяцы после она зачастую спала урывками, по два-три часа, вздрагивая и вдруг, ни с того ни с сего, просыпаясь с ощущением, будто горло сжимает чья-то рука.

Однако той, первой ночью она не чувствовала усталости, да и все мысли из головы точно выдуло ветром. Казалось, внутри, в животе, саднит. Пожалуй, если поплакать, ей бы и сделалось легче, но с плачем не получалось, и уснуть не получалось тоже, и ко всему этому примешивалось ощущение собственной нечистоты: все тело казалось липким от крови и пота и масляной вони авиационного керосина. Оставив Вана похрапывать в подушку, она отправилась в ванную и мылась под горячим душем, пока кожа не покраснела. С горячей водой в отеле «Нарсарсуак» дела обстояли великолепно, но ни душ, ни ароматный шампунь не помогли: вытираясь, Элли по-прежнему чувствовала себя испачканной уходящей ночью, и смертью пилотов, управлявших «Эф-шестнадцатыми», и беспощадным безумием Горациона Мэтьюза.

– Надеюсь, его ключ – не выдумка, – прошептала она. – Мне и самой в него окунуться не помешало бы...

– Какой ключ? – спросил Ван.

Элли даже не думала, что он не спит. Уходила в душ – храпел вовсю как ни в чем не бывало...

Разгоряченная душем, она улеглась рядом с Ваном, поверх одеял, в одном полотенце.

– Он – Горацион то есть – думал, что в Англии есть священный источник. Думал, что, стоит в него окунуться, сразу же смоешь с себя Царя Скорбь. Мне бы такой родничок пригодился очень. Чтоб тоже хоть чуточку отмыться от скверны зла. Мы же... глянь, глянь, что мы натворили...

– Что натворила ты, Элли, я тебе сейчас объясню. Ты спасла от смерти четыре сотни человек. И меня в том числе. Суть-то не в том, кто помер, а в том, кто остался жив. Негодяя Царь Скорбь прикончил, а «хорошие парни» живы, готовы к новым боям. Все. Конец делу.

– Да... наверное, все могло обернуться гораздо хуже, – вздохнув, согласилась Элли.

После: день третий

Гораздо худшее произошло тремя днями позже, когда Тимоти Маквей взорвал тринадцать бочонков аммиачной селитры, закруженных в грузовичок «Райдер», перед административным зданием имени Альфреда П. Марра в Оклахома-Сити. Взрыв грузовика, оставленного в зоне погрузки-разгрузки, прямо под детским садом на втором этаже, начисто снес весь фасад, превратив здание в нечто вроде макета делового центра, вскрытого кем-то, чтобы продемонстрировать желающим его внутреннее устройство. Таким образом, Маквей стал убийцей ста шестидесяти восьми человек, в том числе девятнадцати детей.

Прямой репортаж с места трагедии Эллисон, Ван и родители Эллисон смотрели вместе, усевшись рядком в изножье кровати, не в силах оторвать взгляд от телеэкрана. Родители Эллисон, прилетевшие в Гренландию следом за ними, бывшая танцовщица-чирлидерша и отставной конгрессмен, сидели по обе стороны от дочери, крепко стиснув ее плечами. И вообще не оставляли Эллисон ни на минуту – ну, разве что когда ей требовалось поспать или явиться на очередной допрос к сотрудникам ФБР. Отец – тот вообще ее практически всюду водил за ручку.

Улицу перед зданием имени Марра тоже уничтожило взрывом, перевернувшим или спалившим до стальных остовов припаркованные вокруг машины. Эллисон сразу же пришло в голову, что выглядит все это, как будто в здание имени Марра нанес визит Царь Скорбь. То есть Элли уже тогда если не поняла, то почувствовала, что взрыв этот тоже каким-то образом связан с ней и ее выбором, тоже на ее совести.

Обсудить все это с Ваном ей удалось только после того, как оба, наконец-то спровадив родителей, улеглись спать. Укрывшись одеялом, Ван обнял Элли, прижался грудью к ее спине, и тут она сказала:

– С Колином поговорить нужно. Он-то уж точно сообразит, что нам нужно сделать насчет Оклахомы.

– А какого, по-твоему, дьявола нам делать насчет Оклахомы? Не будем мы ничего делать... разве что телевизор глядеть да чувствовать себя поганее некуда, как и все прочие. И вообще, – добавил он, помолчав пару секунд, – лично мне накуриться надо.

– Но, Ван, – возразила Элли, – этот тип, устроивший взрыв, – точно такой же псих, отморозок, как и Горацион Мэтьюз. Тоже против АТО с ФБР. Тоже хотел полить дерево свободы кровью пары сотен госслужащих. Тебе не кажется, что одно с другим связано? Оклахома и Би-Эй двести тридцать восемь? Мэтьюз и Маквей?

По телевизору только что назвали Маквея по имени, сообщив, что он взят под стражу в качестве лица, представляющего оперативный интерес.

Стоило Элли умолкнуть, ей вспомнилось кое-что из сказанного Мэтьюзом: «Играть в шахматы только черными фигурами нельзя. Разумеется, черным должно противостоять воинство белых. И я ответил на его ход своим. Мои соратники уже действуют». И имена... имена он называл тоже. Правда, о Тимоти Маквее даже не заикнулся, и это чуточку успокаивало нервы, когда Элли не удавалось уснуть. Вот только выудить из памяти упомянутые Мэтьюзом имена она, как ни силилась, не могла. Вспомнила только не один месяц спустя, и то лишь потому, что наткнулась на них – на Бриджеса с Паркером – в газете. Обе фамилии оказались любимыми псевдонимами Маквея и его кампаньеро, Терри Николса.

– Меня-то ты о чем спрашиваешь, Элли? – со вздохом откликнулся Ван. – Дружили ли они меж собой? Так это тебе самой лучше знать, а по-моему... Бывает, чем меньше в раскладах смыслишь, тем крепче спишь.

Спустя недолгое время он уже похрапывал у нее над ухом – спокойно, мягко, негромко. Ладонь его покоилась на ее талии, и в эти минуты Элли любила его крепко, как никогда. Во сне Ван напоминал ей мягкую куклу с дворовой распродажи, возможно, тощего одноглазого кролика со штопкой на лапе и грязью в шерсти. Кому же тут не захочется покрепче обнять его, прижать к груди, починить как следует?

Какие помощь и поддержку предложил Маквею с Николсом Горацион – оружие, угнанную машину, поддельные водительские права, деньги, убежище или попросту благословение, – Элли так никогда и не узнала. Скорее всего, он предложил бы им содействие, даже не оказавшись в тени Царя Скорби. Однако дракон охотился на него. По ночам заслонял луну над его ранчо, поддразнивал Горациона из темноты. По-видимому, в глубине души Горацион гордился, упивался вниманием Царя Скорби, ответным ходом врага, придававшим его борьбе мифические масштабы. Еще бы: дракон!.. Нет, столь высокая оценка никак не могла не привести Горациона в восторг.

Поздней ночью, изрядно после драконнадцати, Элли наконец задремала, но тут за окном, пробившись сквозь щели в шторах, полыхнуло золотистое зарево. Холодная волна хлынувшего в кровь адреналина не оставила сна ни в одном глазу, и Элли замерла, пораженная мыслью: «Вернулся... дракон вернулся... сейчас всю эту деревню без остатка спалит!»

На пару минут страх сковал ее по рукам и ногам, но яркое зарево дрогнуло, зарябило, окрасилось фосфорической зеленью новогодних светящихся палочек и вновь – постепенно, переливаясь, – начало превращаться в золото. Отпихнув ладонь Вана, Элли выскользнула из-под одеяла, босиком подошла к окну, раздвинула шторы и устремила взгляд в уходящую ночь.

Звездная карта от горизонта до горизонта померкла под ударом ослепительно-изумрудного бича, хлестнувшего небо и тут же угасшего, однако спустя полсекунды над океаном поднялся золотистый пояс наподобие вереницы воздетых кверху бронзовых пик. Пики те, в свою очередь, пали, рухнули, будто здание имени Марра, и над берегом океана развернулись во всю ширину ярко-алые крылья, крылья дракона, громадного, как сама ночь. «Уроборос», – вспомнила Эллисон, никогда прежде не видевшая северной авроры, и затаила дух, любуясь открывшимся зрелищем.

От окна она отошла лишь после того, как ночь сгорела дотла, обернувшись серой золой рассвета.

После: день четвертый

Родители прилетели в Гренландию, чтоб приглядеть за Элли, однако Элли казалось, что дело обстоит в точности наоборот, что это ей нужно за ними приглядывать. Какими старыми, растерянными, беспомощными оба выглядели! И рослый, мускулистый отец с внешностью кинозвезды из пятидесятых, того самого типа, что появлялись на экране не иначе как с двумя «кольтами» в кобурах скрещенных на бедрах поясных ремней, и мать, некогда – самая настоящая чирлидерша «Даллас Ковбойз», выглядящая соответствующе даже в свои шестьдесят... Одни волосы чего стоят: глянцевитые, медвяно-светлые, пусть и покрашены прямо перед отлетом!

Увы, волосы волосами, однако мать прилетела в Гренландию со старушечьими очками на кончике носа и постоянной дрожью в руках. А Арчибальд Шайнер здорово исхудал и в разговорах неизменно кричал, поскольку забыл в Америке слуховой аппарат. Увидев Элли в холле отеля, родители обняли ее, расплакались, затряслись, а она принялась уверять их, что с ней все в порядке, в полном порядке – утешать, успокаивать их, вместо того чтоб они успокаивали ее.

Отец нипочем не желал отпускать ее к фэбээровцам для допросов одну. И мало того, настаивал на присутствии адвоката.

– Вы мне тут дурака не валяйте, амигос! – орал он на агентов ФБР, проводивших дознание. – Думаете, я не знаю, как ваша братия работает, а? Да я в Конгрессе десять лет оттрубил! Давайте попробуйте-ка на мне ваши штучки! До самой отставки потом в своей чаттанугской конторе просидите, фотокопии делая!

Начинавшая день с «Кровавой Мэри», а кофе неизменно сдабривавшая «Бейлисом», Элли так и не сумела запомнить фамилии допрашивавших ее агентов даже после полудюжины допросов. Может, Симмонс и Гарфункель? Забавно, но тут она могла ошибиться. Может, Саймон и Гарфингль? Или Леннон и Маккаферти? Или Пол и Оутс? Чаще всего ее, наклюкавшуюся вдрызг, этот вопрос просто не волновал.

– Мы знаем, кто вы такой, конгрессмен Шайнер, – заверил отца агент, которого Элли считала Саймоном, худощавый чернокожий живчик с проворными пальцами профессионального пианиста. Вспорхнувшая кверху, чтобы поправить галстук, его ладонь живо напомнила Элли колибри, макающих клювики в чашу цветка, добывая нектар. Вдобавок, на ее взгляд, «Саймон» поступил очень любезно, именуя отца конгрессменом, хотя в Конгресс отец не избирался с восемьдесят шестого. – Уверяю, с вашей дочерью разговаривают только как с очевидицей, какие-либо юридические риски тут исключены. Наша задача – в сотрудничестве с группой психологов реконструировать события, имевшие место на борту Би-Эй двести тридцать восемь во время полета, и нас предупредили, что присутствие родных и близких здорово помешает их работе. Вашей дочери, разумеется, не захочется вас волновать. Волнений вам и без того хватило. Если она почувствует себя скованно в вашем присутствии, это весьма неблагоприятно скажется на выяснении фактических обстоятельств, понимаете?

С этими словами он спокойно взглянул на Элли, давая понять, что рассчитывает на ее поддержку.

– Он прав, пап, – подтвердила Элли. – Пообещай к моему возвращению бутылку вина приготовить.

– Бутылку? Не три? – вмешалась мать.

– Но адвокат-то – дело другое, – заупрямился отец.

– Видите ли, мне больше всего на свете хотелось бы поскорее покончить с этим и отправить вас всех домой, – терпеливо продолжил «Саймон». – Конечно же, если вам не обойтись без присутствия адвоката, мы постараемся его обеспечить. Однако сейчас мы, находясь на территории Дании, с разгону влипли в международное расследование с участием шести агентств и четырех государств. Начав дознание сегодня, мы могли бы уже к утру пятницы отправить вас, куда пожелаете. Если же вам требуется адвокат, его присутствие придется согласовывать со всеми этими агентствами и государствами, и, должен предупредить, адвоката придется выбирать из датчан. Юриста с американской лицензией просто пошлют... далеко и глубоко.

– Па-ап, – с нажимом повторила Элли, и это оказалось единственным нужным аргументом, куда более веским, чем все речи «Саймона».

Допросы обычно вел «Саймон», а его напарник, «Гарфингль», вел протокол. Правда, с виду он на Арта Гарфункеля не походил ничуть: рябое округлое лицо, гримаса вечной скуки, стрижка ежиком, бесцветные, слишком близко посаженные глаза, откровенно враждебный взгляд... Смотрел он так, что Элли казалось, будто она ему отвратительна – ну и правильно. Нализавшаяся еще до обеда, она внушала нешуточное отвращение сама себе.

Порой в кабинете появлялся некто третий – коренастый, вислоусый, будто ковбой из эпохи Дикого Запада. Одетый в скверно пошитый спортивный пиджак и штаны-хаки прямиком из аутлета «Биг энд Толл», он вставал у задней стены и, скрестив руки на груди, равнодушно взирал на Элли. Бывало, задерживался всего-то минут на десять. Бывало, выслушивал весь допрос от начала и до конца.

Увидев его в третий раз, Эллисон подождала, пока он не выскользнет из кабинета, а после спросила «Саймона»:

– А этот лишний чувак, он кто?

– Какой еще «лишний чувак»?

– Ну, этот, толстый, с усами а-ля Берт Рейнольдс.

– Не понимаю, о ком вы.

– Да ведь он только что отсюда вышел. Буквально только что вышел за дверь.

«Саймон» бросил взгляд на напарника, «Гарфингля».

– Разве из кабинета сейчас кто-нибудь выходил?

– Не заметил, – проворчал Гарфингль, не поднимая глаз.

– Нет? Вот и я ничего подобного не заметил, – поддержал его «Саймон». – И вам, мисс Шайнер, от всего сердца советую тоже ничего лишнего не замечать. Есть на свете такое, чего лучше не видеть.

«Ну да, – подумала Эллисон, – в том-то и суть этих ежедневных допросов. Это уже после второго раза стало понятно».

На первом допросе она выложила фэбээровцам историю, сочиненную вместе с Ваном – правдивую если не целиком, то хотя бы отчасти. Бывшие однокашники, вместе учившиеся в колледже, они то сходились, то расходились, годами откладывая брак. Наконец дело уже дошло до аренды зала для празднества и заказа приглашений, но тут оба смалодушничали, а за этим последовала неловкая, досадная размолвка. Расстроенная видами на дальнейшую жизнь, на будущее, Элли, мчась в аэропорт и покупая билет до Лондона, действовала под влиянием паники, одолеваемая пугающими, депрессивными мыслями о том, как сама все испортила. В Англии ей очень хотелось увидеться с Артуром Оуксом, одним из лучших-прелучших своих друзей – и одним из лучших друзей Вана! – поскольку, когда бы она ни обнаруживала, что идет ко дну, именно Артуру всякий раз удавалось вытащить ее из глубин на берег. Вот только Ван, узнав о ее планах от сестры, застал ее врасплох на борту самолета, попросил немедля, без новых проволочек, стать его женой, и она ответила «да». То был один из лучших, самых радостных моментов во всей ее жизни (и тут Элли ничуть не кривила душой). Однако такого ужаса, который, растянувшись на многие часы, последовал далее, ей не доводилось испытывать еще никогда.

Перед взлетом они вместе с Робином подняли пару тостов за успешный побег и грядущую свадьбу и заметно захмелели, и тут Донован упомянул, что во время посадки заметил человека, как две капли воды похожего на скандально известного ультраправого сепаратиста Горациона Мэтьюза, тоже садившегося в самолет. Пишущий для «Роллинг Стоун» и «Спин», а потому много читающий, о Мэтьюзе Донован узнал из статьи насчет белого национализма, опубликованной в журнале «Атлантик» несколько месяцев тому назад. Сам он особого значения такому соседству не придал, но Элли забеспокоилась и наконец, не усидев на месте, отправилась наверх, расспросить этого типа, кто он и для чего здесь. Поначалу Горацион отпирался: я – не я и так далее, однако потрясения скрыть не сумел. Наконец Эллисон вернулась к Вану, и Ван с их новым другом наперебой принялись упрашивать ее оставить Горациона в покое. Однако оставить дело так Эллисон не смогла и снова призвала Горациона к ответу, и тогда он, не выдержав, перешел от разговора к рукоприкладству. Фрэнк Гек (как выяснилось, служащий Министерства юстиции, командированный в парижское отделение Интерпола) вступился за нее, в последовавшей схватке ультраправый боевик отнял у него пистолет и последовал за Эллисон вниз, в экономкласс. Там драка возобновилась, пистолет выстрелил, и Мэтьюза частично засосало в выбитый пулей иллюминатор.

Эту часть показаний дуэт «Саймона» с «Гарфинглем» (авторы таких хитов, как «Расскажите еще разок» и «Мы просто хотим разобраться, что там произошло») не просто принял на веру. Принял ее, можно сказать, «на ура» – с радостью и явным облегчением.

Неприятности у Эллисон начались только после того, как речь зашла о драконе.

– Случайный выстрел, выбивший стекло, – заговорил «Саймон», – повлек за собой взрывную разгерметизацию салона и кратковременные перебои в электроснабжении. В то время рядом находился эскорт из пары американских истребителей, «Эф-шестнадцатых», получивших задачу проводить ваш борт до приземления. Не возникло ли у вас тогда ощущения, что Би-Эй двести тридцать восемь потерял управление и мог случайно зацепить один из них или даже оба?

– И чтобы оба вот так – «ба-бах!» – и рванули? – возразила Элли. – Нет, я абсолютно уверена: сбил их дракон, здоровенный дракон. И именно это я насчет того вечера никак не пойму. Откуда он взялся? Как по-вашему, Горацион с ним, с драконом, подружиться не мог?

«Саймон» с «Гарфинглем», не поведя даже бровью, исполнили еще один из хитов собственного сочинения: «Ты слышал? Она что-то сказала? – Нет, я тоже не слышал ни слова».

– То есть, что произошло с истребителями эскорта, вам неизвестно, – предпринял еще одну попытку «Саймон».

– Известно, и еще как! Я ясно видела дракона размерами с наш самолет, рассекшего один из них, как... ох, жутко не хочется говорить «как нож масло», это же так банально. Мой друг Артур терпеть не может шаблонных выражений и за такое наверняка снизил бы мне оценку на целый балл.

– Нет, – предпринимая новую, третью, попытку, вздохнул «Саймон», – вы не поняли, это не вопрос. Это утверждение. Что произошло с эскортом, вы не видели.

– O’кей, – согласилась Элли. – Ага. Конечно.

– Что ж, дело к вечеру, – подытожил «Саймон» (еще хит, на радость публике), – все мы устали. Продолжим беседу завтра.

Однако назавтра разговор снова застрял на драконе.

– В какой момент вы заметили, что ваш лайнер сопровождают? – спросил «Саймон».

– Кто? Истребители или дракон?

Коренастый усач, как раз заглянувший к ним в кабинет, резко, лающе захохотал, впервые на памяти Элли подав голос.

– Знаком ли вам феномен, называемый огнями святого Эльма? – спросил «Саймон», с ловкостью пианиста поправив галстук, и тут же изящно взмахнул рукой, будто отгораживаясь от Элли невидимой линией.

– Это... наподобие болотного газа, верно?

– Нечто вроде. Суть в том, что электрические поля высокого напряжения, возникающие в атмосфере, способны окружать металлические предметы этакими оболочками высокотемпературной плазмы. Этот эффект нередко сравнивают с огненным дыханием дракона. В иллюминаторах вы – и некоторые другие пассажиры – видели не что иное, как пару «Эф-шестнадцатых», идущих один за другим, собирая электрические заряды грозы и искря, плюясь во все стороны молниями. Устрашающее, наверное, зрелище...

– Ну да, как же! – заспорила Элли. – Дракон появился за добрых полчаса до того, как кто-нибудь «Эф-шестнадцатые» заметил!

«Саймон» многозначительно взглянул на напарника и наклонился к ней:

– Мисс Шайнер... уполномочен вам сообщить, что «Эф-шестнадцатые» сопровождали ваш лайнер едва ли не с той самой минуты, как вы покинули Джей-Эф-Кей. Фрэнк Гек сообщил о Горационе Мэтьюзе среди пассажиров на землю, и у начальства возникли подозрения, не готовит ли Мэтьюз захват самолета. Именно такого поворота и опасались у нас, в ФБР. Активизацию переговоров между антиправительственными сепаратистскими группировками мы наблюдали уже около полугода. Все признаки указывали на подготовку к действиям. В данном случае мы – лично вы, мисс Шайнер, – им помешали, но в Оклахоме они, к несчастью, нас обошли.

На время умолкнув, чтоб Элли успела осмыслить услышанное, он придвинул к ней фотоснимок с изображением светлого пятна на фоне грозового неба. Причудливо изгибавшееся, пятно изрядно походило на зеленоватый, невероятно огромный коготь, высунувшийся из тучи, а в самой его середине чернело крохотное Т-образное пятнышко. Сощурившись, Элли сумела разглядеть в этом пятнышке самолет.

– Ну как? Нет ли сходства с тем, что вы видели?

Элли, улыбнувшись, откинулась на спинку стула.

– А, теперь понятно. То есть вам хочется услышать от меня, что я именно это и видела?

– Нет, нам ничего услышать не хочется. Нам требуются разъяснения, что конкретно вы наблюдали, – и для протокола, и для вашего же собственного благополучия. В полете вы подверглись нешуточным травматическим переживаниям. Едва не погибли. Кто удивится, если все это привело к некоторым расстройствам... тем более с учетом вашего прошлого?

Вот тут Элли разом сделалось не до смеха. Казалось, татуировка, невидимая для всех, кроме нее самой, ползет вокруг тела, щекочет, сжимает ребра тугими, холодными кольцами.

– А что с моим прошлым не так? – спросила она, хотя намек «Саймона» поняла сразу.

«Саймон» виновато улыбнулся.

– Трех пассажиров пришлось госпитализировать, причем ради их же доброго здравия. Надолго ли, пока неизвестно. Страшно все это... страшно и крайне грустно и для них, и для их родных.

Однако Эллисон его откровения ничуть не смутили. Подавшись к столу, поближе к агентам ФБР, она устремила взгляд в глаза «Саймона».

– Да, когда говоришь не то, что от тебя хотят слышать, и тебя запирают под замок, это действительно страшно и грустно. Очень напоминает, что довелось пережить Джону Маккейну в Северном Вьетнаме. Вы ведь его историю знаете, да? Мой отец с ним в доброй дружбе. Мы каждое лето ненадолго приезжаем к нему, гостим у них в Аризоне.

– Ваш отец – замечательный человек, – согласился «Саймон». – Как в свое время за Даллас играл! Сколько сезонов им сделал великолепных! Вспоминаю его – двадцати четырех лет, неудержимого в атаке... и чуточку больно глядеть на него сейчас. Сколько ему, за семьдесят? А выглядит еще старше. По-моему, смерть вашего брата многое у него отняла. Да еще эти инфаркты... Я слышал, последний он чуть ли не на чистом везении пережил. Ради него в форме держаться нужно, не так ли, Элли? Не доставлять ему новых переживаний. Родителям и тех эпизодов из вашей... юности хватило с избытком, ведь верно?

Внезапно Элли ужасно захотелось прилечь. В темной комнате, и глаза чтобы мокрым холодным полотенцем прикрыть.

– Думаю, все это лучше продолжить завтра, – сказала она.

– Давайте так и поступим, – согласился «Саймон», звучно захлопнув папку. – Подобные разговоры очень уж утомительны. Порой полезно на время прерваться, чтобы собраться с мыслями.

И тут здоровяк в отстойном спортивном пиджаке захохотал снова.

После: день пятый

– Подумала я, повспоминала, что видела, когда самолет заходил на посадку, – сообщила Элли «Саймону» с «Гарфинглем» на следующий день. – В салоне летало все, меня прижало к окошку, так что точно сказать не смогу. Но, по-моему, зацепить один из «Эф-шестнадцатых» наш самолет, качаясь из стороны в сторону, вполне мог.

Здоровяк с усами под Берта Рейнольдса легонько, едва заметно кивнул в знак одобрения.

«Саймон» тоже ободряюще закивал.

– Или же... как на ваш взгляд, могли «Эф-шестнадцатые» столкнуться друг с другом, уклоняясь от вашего самолета?

– Да. По правде говоря, я уверена: так оно и случилось.

– И вы готовы расписаться в протоколе соответствующего содержания?

– Давайте сюда, распишусь, – подтвердила Элли.

«Саймон» закивал вновь.

– Вчера вы рассказывали, что наблюдали в иллюминатор нечто... возможно, некое не слишком обычное атмосферное явление. Допустим, вас пригласят на «Гуд морнинг, Америка»^[140] и попросят поведать зрителям о пережитых мытарствах. Что вы скажете им?

– Для начала скажу Джоан Лунден, что у нее замечательные волосы. Потом скажу, что там было ужас как страшно. Молнии то и дело сверкают, тучи громадные, черные... а тут еще какой-то мальчишка крик поднял: там чудовище за окном! Мы все чуть с ума не сошли. Но, конечно, чудовищ там не было никаких, кроме одного, летевшего с нами. Монстра по имени Горацион Мэтьюз.

Коренастый усач в отвратительно сшитом пиджаке подмигнул ей, оттолкнулся плечом от стены и вышел из кабинета. Закрывшаяся за ним дверь щелкнула задвижкой, и после этого в кабинете воцарилось молчание. «Саймон» принялся просматривать какие-то бумаги, лежавшие перед ним на столе.

– Великолепно, – наконец сказал он. – Протоколом займемся сейчас же и подготовим его для подписи еще до вечера. Не стану скрывать, мисс Шайнер, на борту Би-Эй двести тридцать восемь вы проявили чудеса храбрости. Четыреста человек обязаны вам...

– Вы вправду считаете, что у вас это пройдет? – перебила его Элли.

«Саймон», задрав подбородок, смерил ее пустым взглядом:

– Пройдет? Что именно?

– Вы действительно надеетесь уговорить еще четыреста человек рассказать то же самое? После того, что мы все видели?

«Саймон» склонил голову на сторону, словно задумавшись над ее вопросом всерьез.

– А почему бы нет? – выдержав паузу, ответил он. – В конце концов, это правда. А люди, не способные отличить правду от вымыслов, мисс Шайнер, – люди серьезно больные. И как таковые очень скоро оказываются в специальных лечебницах, накачанные успокоительными по самые уши. Крайне печальное, доложу вам, зрелище, но, сами догадываетесь, все это – исключительно для их же блага. – Вздохнув, он выпрямил спину. – По счастью, большинство пассажиров прикрыли иллюминаторы шторками. Боялись смотреть.

Последнее прозвучало почти как признание, что снаружи, кроме «Эф-шестнадцатых», имелось нечто еще, но этим дело и ограничилось.

– Что ж, думаю, с этим у нас покончено, – подытожил «Саймон». – И, с вашего позволения... надеюсь, вас можно поздравить?

Элли наморщила лоб, совершенно не понимая, о чем он.

– С грядущим бракосочетанием, – пояснил «Саймон». – Пастор, насколько я понимаю, летит сюда из Вермонта? Мы все так рады, так рады за вас! По-моему, кто-то из нашего пресс-секретариата надеется встретиться с вами сегодня, ближе к вечеру. И из журнала «Пипл»^[141] хотели церемонию поснимать. Разумеется, счастливый конец – он ведь всем по душе!

После: день шестой

Венчание состоялось в живописных языческих развалинах среди холмов над фьордом, а началось с рассветом. Столь ранний час выбрали поневоле – Элли и Вану вместе с родителями Элли предстояло улететь в Штаты еще до обеда. «Би-Эй» предлагали им всем билеты первого класса, однако они отказались: Джордж Буш-старший прислал за ними «Гольфстрим». Состоявшие в давней дружбе, они с отцом Элли частенько играли в гольф, вместе молились, стреляли уток в компании Дика Чейни, беседовали о новых законопроектах и о футболе за бифштексами на косточке, и недавний президент США с радостью одолжил им на денек личный лайнер.

С ними должны были лететь Донна, и Колин, и Гвен с Артуром, и ее преподобие доктор Эрин Оукс. К тому времени все они собрались в Гренландии, слетевшись на свадьбу друзей, причем друзей, едва не погибших. Побывав на свадьбе у Вана и Элли, вся компания намеревалась воспользоваться личным лайнером Буша-старшего и перепрыгнуть через океан, к берегам Мэна. Там Элли с Ваном решили вместо медового месяца немного покататься вдвоем, провести ночь в Бар-Харборе, а еще одну – на острове Принца Эдуарда. Прожив неделю в Гренландии, Элли начала находить удовольствие в студеном солоноватом морском ветре, в суровых прибрежных утесах и перекличке морских птиц.

При виде серьезного человека, вышедшего из пелены весеннего дождя и переступившего порог гостиничного вестибюля накануне свадьбы, нахлынувшие чувства захватили Элли врасплох. Одет он был в длинное, гораздо ниже колен, пальто бежевой шерсти и старенькую серую кенгурушку с капюшоном, наполовину скрывавшим лицо. В тот миг, когда автоматические двери, гудя, разъехались перед ним, ладони он держал в плотно сомкнутых один с другим рукавах, и Элли пришла в голову дичайшая мысль: уж не монах ли это, забредший сюда прямиком из двенадцатого столетия? Быть может, этот служитель Господа возьмет ее за руку, исповедует, помолится с нею вместе, осушит ее слезы?

Но тут вошедший улыбнулся, вынул ладони из рукавов, сдернул с головы капюшон, сверкнул темно-карими глазами, и Элли увидела: да это же Артур!

Направившись к ней, Артур окинул ее мрачным взглядом. Выглядел он, точно доктор, вышедший из операционной со скверными новостями. Обняв Элли, он крепко прижал ее к груди, и ей показалось, что она вот-вот расплачется, не совладав с разгулявшимися эмоциями. Пахло от Артура просто прекрасно – конечно же, библиотекой, и обнял он Элли так горячо, и выглядел таким обеспокоенным...

– Прости, – прошептала она. – Знаю, глупая я совсем, глупостей натворила, да каких глупостей... о чем только думала, а? Но я старалась исправить все – старалась, Артур, клянусь! Не сердись на меня, хорошо?

– Как будто на тебя вообще возможно сердиться, – проворчал Артур. – Только поклянись, что не садилась в тот самолет, надеясь погибнуть на пару с Горационом, Элли. Оставь ты нас, меня бы это прикончило. Как есть прикончило бы.

Его слова поразили Элли до глубины души. Ошеломили настолько, что она не сумела ответить. Конечно же, умирать ей вовсе не хотелось. На самолет она помчалась... ну, потому что так было надо. И только после того, как Би-Эй 238 приземлился в Гренландии с разодранным фюзеляжем, ей с каждым днем становилось все труднее поверить, что она вообще поверила Царю Скорби, поддавшись его уговорам отправиться в полет.

Когда Элли взошла на борт в Нью-Йорке, ее логика казалась простой, безукоризненной, как арифметика. Можно сказать, непоколебимой. Теперь она не видела в своих поступках никакой логики вообще – только отчаяние, и страх, и даже печаль. Возможную гибель в полете она почуяла, едва услышав обманные посулы Царя Скорби. Отсюда следовало, что пассажиры Би-Эй 238 погибнут из-за нее, и при таких обстоятельствах Элли просто не представляла себе, как будет жить дальше. А если так, ей следовало лететь с ними, другого способа поправить дело для нее не существовало. Не существовало, и Артур догадался об этом, раскусил, на что она старательно закрывала глаза, в один миг. Ну, а отчего Ван полетел с ней? Да оттого, что не хотел отпускать ее в полет одну – неважно, приземлится ли лайнер в Хитроу или, охваченный пламенем, рухнет в воды Атлантики.

Еще одной причиной для венчания на рассвете оказалась церквушка, обнаруженная Элли с Ваном во время прогулки, среди холодных сырых холмов над фьордом, куча камней века этак пятнадцатого – сланцевая кровля давным-давно обвалилась, неровные, местами полуразрушенные стены обросли мхом. Пол церкви являл собой россыпи замшелых валунов пополам с древним сланцем, а грубый, зияющий проем двери глядел на восток, и восходящее над холмами солнце заливало старинный каменный зал ярким утренним светом. Вообразив себе эту картину, Элли едва не задохнулась от восторга. Ей тут же неудержимо захотелось устроить венчание именно там, с ног до головы окутанной зарей нового дня, поцеловав мужа в неустрашимом, невинном луче восхода, произнеся слова обета еще до того, как весь мир успеет пробудиться от сна. Казалось, так для них с Ваном и должна начаться новая жизнь. Ван бросит нюхать кокс, Элли оставит в прошлом все свои глупости, выпивать оба будут умеренно, а вскоре обзаведутся воспитанными, экологически мыслящими детьми...

Донна провела на ногах всю ночь, вместе с персоналом отеля таская в церквушку скамьи и расставляя вдоль прохода корзины луговых цветов. Она же ухитрилась раздобыть где-то свадебное платье – элегантное, современное белое платье наподобие шелковых ножен для клинка, без шлейфа, без рукавов, однако с весьма экстравагантной тюлевой вуалью, ниспадавшей до самого пола, струившейся по камням за спиной. Когда Элли перед самым рассветом об руку с отцом вошла в развалины церкви, дожидавшаяся их Донна осторожно возложила ей на голову, поверх прически, которую пришлось сооружать с трех утра, венок из белого снежноягодника и пушистых метелок зайцехвоста.

– Нежная, девственно-чистенькая какая, – заметила Донна.

– Опоздала, – бодро ответила Элли. – Опоздала лет этак на десять. Мик Долливер, предпоследний класс... Вот его-то объятия и закончились для меня «кровавыми губками».

– Иисусе Христе, – пробормотал ее отец. – Слава богу, я забыл слуховой аппарат в Штатах и ничего этого не слышу!

Мать Элли, шедшая следом за ними, выглядела измученной, отрешенной, будто вынужденная присутствовать на похоронах едва знакомой особы. Что ж, свадьба едва знакомой особы – можно сказать, почти то же самое...

– Чертовски рада, что тебе, Шайнер, новые перевыборы не предстоят, – сказала отставная чирлидерша. – Проклятие... женщина-пастор, сидевшая за убийство копа! Да, видимо, голоса «Черных пантер»^[142] остались бы за тобой, но кто еще согласится тебя поддержать, я себе даже не представляю. В церкви, которую посещаю я, Эллисон, женщины, склонив голову, внемлют слову пастора. Мужчины. Служителя Божьего.

– Да цыц ты, – велел ей отец, но тут же, встревоженно наморщив лоб, шепнул Элли: – Нет, правда, на фото нам тут попадать ни к чему.

– Хорошо, папочка, – согласилась Элли, целуя мать в щеку. – Вы здесь, рядом, и это для меня важнее всего на свете.

Действительно, в эту минуту она ничуть не погрешила против истины.

Ван ждал ее у дальней стены разрушенной церквушки и в ярко-розовом, словно прямиком из какой-нибудь серии «Полиции Майами»^[143], пиджаке выглядел просто великолепно. Рыжие, небрежно взъерошенные волосы делали его просто неотразимым. «Вылитая Молли Рингуолд^[144] в мужском костюме», – подумала Элли, снова в который уж раз поймав себя на странных мыслях. У его локтя стояли Артур и Колин, а ее преподобие доктор Эрин Оукс наблюдала за вошедшими из-за простенькой кафедры, доставленной из отеля. Открытая угасающим звездам и зеленоватым отсветам длинных, точно драконий хвост, волн северного сияния, церквушка благоухала напоенным росою мхом. Приглашенные обернулись, провожая взглядами невесту, идущую вдоль прохода в сопровождении лучшей подруги и отца.

– «Би-Эй» подарила нам сто пятьдесят авиационных бутылочек «Джонни Уокера» для гостей, – шепнула Донна. – Разложенных в сто пятьдесят бортовых гигиенических пакетов.

– Как мило, – откликнулась Элли. – Переберешь с первым, глядишь, и второе пригодится.

– Ага! И коллекционные серебряные ручки «Бритиш Эйрвейз». И шелковые галстуки с эмблемой «Конкорда» для мужчин, а для дам такие же аскоты^[145]. И эти вкусные песочные печенюшки, которые у них подают к чаю. Расщедрились, на удивление! Мы с Греггом полночи эти подарочные пакеты собирали.

– С Греггом?

Донна кивнула на Грегга (с двумя «г») Пине, сидевшего на краю одной из скамей, глядя на Донну с простодушной, слегка глуповатой радостью, с вниманием дрессированного пса, ждущего угощения.

– Конечно, для свадьбы это местечко – ничего так себе, миленько, – продолжила Донна, пуская пар изо рта, – но для языческого траха подходит просто-таки идеально. Я все колени травой перепачкала.

Слева от подиума ждали своего часа Робин Феллоуз с Гвен Плебс, подружкой невесты. Робин оказался самым нарядным из приглашенных. На свадьбу Элли он явился в кремовом костюме, расшитом масляно-желтыми розами, как будто наряд сотворили ни много ни мало чары окрестных зарослей. Прически Робина и Гвен тоже украсили венками из диких цветов.

Гвен заговорщически подмигнула Элли.

– Милота, а? – шепнула она, да таким тоном, будто только-только сошла на берег с одного из мэнских омароловов.

– Я уж совсем было собралась в джинсах выходить замуж, – откликнулась Элли. – Одному Господу ведомо, как Донна ухитрилась за пять дней раздобыть здесь, на краю света, такое платье.

– Единственное, что вам требуется сегодня надеть, дорогая, – это обручальное кольцо. Прочие детали гардероба не обязательны, – заверил ее Робин.

– Вот это, насчет «не обязательны», здорово сказано, – поддержал его Ван. – Я лично согласен полностью.

– Меня больше волнует, что она почувствует, когда от одежды избавишься ты, Ван, – заговорил Колин Рен, нарядившийся в элегантный черный костюм с узеньким черным галстуком. – С другой стороны, Элли пережила этот полет, так что к травматическому опыту ей, по всей видимости, не привыкать.

– Все ли здесь? Все ли готовы? – спросила ее преподобие, бросив взгляд на Вана с Элли и вновь с особой сердечной улыбкой обратившись к гостям.

– Почти, – ответил Ван, вскинув кверху два пальца и оглянувшись в сторону неровной каменной пасти, заменявшей церквушке вход. Сделав паузу, он взглянул на часы и вновь устремил взгляд наружу. – Еще одного гостя ждем.

За дверьми зеленели склоны холмов, укрытых белыми венчальными шелками росы. По густо-сливовому небу пронеслась стайка мелких птиц. Сидевшие на скамьях заерзали, оборачиваясь к входу.

В тот же миг над краем самого высокого из холмов вспыхнул язычок алого пламени наподобие вонзившегося в небо клинка, и белые одеяния росы обернулись искристым складчатым полотнищем ярчайшего золота. Луч солнца, копьем вонзившись в дверной проем, пал на обнаженные плечи и ничем не прикрытое лицо Элли.

– Ага, вот и он, – подытожил Ван. – Как раз вовремя невесту поцеловать успел... везунчик!

К свадебному приему «Би-Эй» приготовили им и торт в виде пассажирского авиалайнера, но когда шеф-кондитер выкатил его на тележке в обеденный зал, у лайнера отвалилось крыло. Собравшиеся дружно расхохотались.

1

За завтраком по кафетерию разнесся слушок, будто одна из «возродившихся», Дейрдре Фланнаган, сухозадая сучка, спавшая в обнимку с Библией и ревевшая во время молитв, среди ночи покончила с собой в собственной камере. Оставив записку: мол, лишить себя жизни – грех куда меньший, чем продолжать жить, как она жила до сих пор.

– Вот это точно, Дафна! – гаркнула Шанель Эмерсон с того края стола. – Вишь как: она взаправду предпочла смерть, только чтоб к тебе в камеру не возвращаться!

– Спорю на что угодно, она в тыщу раз вкуснее этой яишницы, – высказалась Джесс Блох, дамочка с вытатуированной возле левого глаза свастикой, спихивая с тарелки ошметки серого омлета из яичного порошка в лужу грязной воды на подносе.

– Хошь попробовать, придется те взять номерок и ждать очереди, – ответила Дафна Найсуондер, подмигнув ей, однако в животе у нее похолодело, желудок сжался, и, воротившись в камеру, она нисколько не удивилась, обнаружив, что ее дожидаются два надзирателя со старшей надзирательницей Хамберсом во главе.

Крепко сложенная, бедра – что бревна, глаза под вислыми веками тускло поблескивают серебром, Хамберсом уже держала наготове дубинку.

– Заключенная пятьдесят один-джи-девять-джи, встать к стене. В вашей камере производится обыск. Не желаете ли сообщить о хранении чего-либо запрещенного добровольно?

– Если чего и найдете, так это мне, мля, подсунули, – буркнула Дафна.

Один из охранников махнул тефлоновым фонарем-дубинкой, веля ей встать к стене.

– Руки на голову, – не удостоив Дафну взгляда, пробормотал он.

– Заключенная пятьдесят один-джи-девять-джи, – устало, привычно затянула Хамберсом, – нет ли в вашей камере предметов, которые могут случайно нанести мне вред?

– Вред? Ваще-то это я тут пострадавшая. Это у меня тут никаких гражданских прав нет. Это против меня тут сговариваются, улики подсовывают, и так всю жизнь, – проворчала Дафна. – Всю мою жизнь.

Один из надзирателей встал между Дафной и дверью в камеру. Другой, сопровождаемый Хамберсом, вошел внутрь, и оба направились прямиком к унитазу. То есть заранее знали, где нужно искать. Высокий тощий надзиратель с громадным кадыком (среди заключенных его прозвали Джагхедом из-за явного сходства с вечно голодным, отощавшим парнишкой, героем серии комиксов) натянул перчатку и сунул руку в стальную чашу. Нащупав в сифоне проволоку, он вытянул из унитаза фут нитки и еще фут, а затем на свет появился и полиэтиленовый пакетик с двенадцатью унциями черного. Охранник поднял находку повыше, держа руку на отлете: как-никак капало и с перчатки, и с пакетика здорово.

– Что это, заключенная пятьдесят один-джи-девять-джи? – протянула Хамберсом.

– Ну, а сама-то как думаешь? – откликнулась Дафна. – Дерьмо мое, с последнего раза. Забирайте хоть все. Будет вам сувенир на память.

– Да уж, сувенир на память о тебе нам определенно не помешает, – заметила Хамберсом. – Если там вправду то самое, чем оно с виду кажется, недолго тебе, Найсуондер, у нас в «Блэк Крикет» оттягиваться осталось. Считаные деньки.

– Добраться б до той баптистской сучки, что на меня стуканула, сама бы ее прикончила. Снова, – прорычала Дафна в ответ.

2

Приближение беды Гвен почуяла задолго до того, как неприятности наконец-то настигли их в Гогане, возле местного роллердрома. Не ожидала она одного – что примет на себя первый удар... и что Артур – пускай всего-то минуту, но какую же славную! – выстоит в одиночку против целого воинства.

К восьми вечера Донна здорово напилась и здорово расшумелась. В ее случае первое не приводило ко второму разве что изредка.

Гвен полагала, что Донна, вполне возможно, начала пить уже за поздним завтраком, с нескольких «Мимоз»^[146] в симпатичном баре для избранной публики при «Кэптен Лорд Мэншн»^[147]. Элли, наверное, тоже пила весь день напролет, хотя насчет нее судить было гораздо труднее. Эллисон принадлежала к тем редким представителям рода человеческого, что, напиваясь, ведут себя тише, спокойнее, укутываются коконом радости, впадают в этакий теплый, уютный ступор. «Жаль, – думалось Гвен, – что Элли почти наверняка страдает алкоголизмом в самой тяжелой форме: ведь с выпивохами мерзкими, неприятными у нее ни капли общего нет». Действительно, выпивка делала ее любящей всех вокруг, беззаботной, что ей, по сути, и требовалось. Если она, подвыпив, кому и вредила, то только самой себе.

Гвен тоже выпила за компанию с ними «Мимозу», но затем перешла на кофе. Уже тогда, в половине одиннадцатого утра, под ярким светом, струившимся внутрь сквозь панорамные французские окна, отражавшимся слепящими «зайчиками» от лазурных волн океана, она подумала, что ей надо бы поумерить пыл. Что кому-то из них предстоит, сохранив ясную голову, приглядеть за остальными, а эта роль неизменно, будто так и задумано самой природой, доставалась ей, Гвен.

После обеда они разделились: парни отправились на мальчишник, ну а девчонки, естественно, на девичник. Праздник для парней организовывал Колин, и Гвен заранее знала: их ждет дегустация виски, а после – захватывающее катание на возу с сеном по местам, кишащим призраками и прочей нечистью^[148].

– Ой, мамочки, надеюсь, там не слишком страшно, – сказал Грегг с двумя «г». – Меня, вот чистая правда, вырвало после того кино, ужастика, где у Джеффа Голдблюма отвалился... сами знаете что.

– Откуда же им знать? – возразила Донна. – Ты уж говори прямо, любовь моя. Выражайся яснее.

– Ну, его... понимаешь... мужская часть тела.

– «Часть те-ела»... скажи уж хотя бы «болт». В «Мухе» у Джеффа Голдблюма отвалился болт, да какой болт... здоровый! Болт. Даже звучит приятно. И губы, когда произносишь, сами так складываются, будто отсосать собираешься. В рот взять. Болт.

Все это время Донна поигрывала серебряной шейной цепочкой с болтавшимся на ней ключом.

– Болт, – послушно повторил Грегг.

– Вот так, вот и славно.

Забрав в щепоть тщательно уложенную бородку Грегга, Донна мягко качнула его головой из стороны в сторону.

Гвен здорово сомневалась, стоит ли пяти нормальным девчонкам ходить по барам, но Донна этого вопроса на голосование выносить не стала. Дело было на выходных, перед самым Хэллоуином, и у бара все собрались в маскарадных костюмах. Об общей теме договорились заранее, выбрав под это дело мультик «Подземелья драконов». Донна нарядилась Бобби-Варваром: рогатый шлем викинга, пара широких кожаных полос крест-накрест поперек груди и, наконец, трусы, обшитые густым мехом. Среди посетителей бара, мужчин в одежде мотоциклистов, все это выглядело вполне уместно. Элли тоже оделась в таком же стиле, нарядившись единорожкой Юни: пышный хвост, белое гимнастическое трико, рог на лбу и даже копыта, то есть затейливые резиновые перчатки в форме копыт, – шик-блеск, да и только.

Меховым бикини щеголяла не только Донна: наряженная акробаткой Дианой, Гвен надела такие же, только из скромности накинула на плечи плащ по щиколотку длиной.

Еще к их компании присоединились сестры Грегга Пине, однако они, будучи не в курсе насчет темы вечера, оделись монахинями. Звали сестер Лулу и Гиги.

– Кстати, давно хотела спросить, – обратилась к ним Донна, – что за хрень с именами в вашей семейке? Мамаша, случаем, не заикается? Л-лу-лу-лу... Г-ги-ги-ги... Грег-гы-гы... да, и предупреждаю: после нашей брачной ночи «г» у него останется только одно. Я его оттрахаю так, что второе отвалится.

Лулу Донна явно пришлась не по сердцу: простоватое, ничем не примечательное лицо сестры Грегга украшала едва заметная улыбка, однако взгляд ее оставался пренебрежительным на грани враждебности.

– А вот мне странным кажется, что ты – Донна, а твой брат – Донован, – парировала Лулу. – У вашей мамаши с фантазией худо?

Не предупрежденные о костюмах, сестры Грегга узнали о том, что идут в «кожаный» бар, только садясь в машину. Гвен ожидала, что обе заупрямятся на пороге, однако Лулу безмятежно, как ни в чем не бывало повела всех внутрь... вот разве что Гиги слегка вздрогнула при виде прошедшего мимо юноши в стрингах и кожаной собачьей маске. Постоянно напряженная, нервная, тощая, Гиги чаще тоненько хихикала, чем смеялась.

– Вот такого костюма на Хэллоуин я еще не видала! – воскликнула она (разговор ее вообще состоял из одних восклицаний). – Даже не знаю, кем он оделся, доберман-пинчером или жутким сексуальным маньяком!.. Но я в этих делах не знаток!

Грохотавшая из колонок «One Night in Bangkok» сменилась «I’m Too Sexy», разноцветные прожектора мигом угасли, и Гвен невольно засмотрелась на завсегдатаев. Некоторых из них она знала. Стоило ей войти в зал, одетый в кожу старик, сидевший у дальнего конца стойки, отсалютовал ей бокалом пива. Каждое воскресенье он навещал своего товарища в хосписе, где она волонтерствовала по воскресеньям. Сам он страдал точно тем же – успевшая изучить все симптомы, Гвен узнавала саркому Капоши с первого взгляда, – но в его случае до самого серьезного еще не дошло: случается, ее прогресс существенно замедляет азидотимидин, принимаемый при заболевании СПИДом.

Тем не менее все это – и обстановка, и музыка – «своим» Гвен не казалось. Не так давно Артур прислал ей виниловый диск Лорда Претендера^[149] в потертом картонном конверте. Письма приложить к нему не удосужился. Такое с ним порой случалось. Неторопливое, мечтательное пение духовых и язычковых барабанов навевало ощущение отпуска внутри черно-белого фотоснимка Тобаго, якорной стоянки в спокойной, ласковой гавани прошлого. Слушать музыку Гвен предпочитала в одиночестве, чтоб никто не мешал скучать по Артуру: калипсо Лорда Претендера казались рукой, тянущейся к ней, но не способной хоть когда-нибудь дотянуться до ее рук. Слишком широк разделивший их океан, а разделившая их печаль та и вовсе безбрежна...

– Врач, наверное, скажет Греггу, что жениться так скоро не стоит, – перекрикивая «Депеш Мод», заорала Лулу, – а по-моему, это великолепно! Ты ведь стала почвой под его ногами со времен Гренландии!

Упоминая о рейсе Би-Эй 238, они только так и выражались: Гренландия.

– Уж если кому под ногами и место, так это ему! – прокричала в ответ Донна. – Прямо вон там, под каблуком у меня! Ему нравится!

– Уж если кому под ногами и место, так это определенно мне... согласно фамилии, – пробормотала Гвен, однако ее никто не услышал.

На невзрачном личике Лулу мелькнула гримаса раздражения.

– Я имею в виду, ты для него – точка опоры, а твердость, устойчивость нужна ему, как никогда. Гренландия его здорово подкосила, понимаешь? Сначала я волновалась, что он сейчас не в том состоянии, чтоб связывать себя с кем-либо на всю жизнь. Даже сказала ему: Грегг, не стоит ли с этим повременить? Вправду ли ты полагаешь, что человеку в состоянии явного посттравматического стресса следует так торопиться с браком? Но он ответил... ну, понимаешь...

– Надеюсь, он ответил, что не твое это дело, и на хер тебя послал, – оборвала ее Донна. – Посоветовал собственной личной жизнью заняться, а ему жизнь не портить.

– С ней всегда так легко разговаривать? – полюбопытствовала Лулу, в отчаянном раздражении оглядываясь вокруг.

– Н-н-н-не-а, – протянула Элли, постукивая по краю стола резиновыми копытами. Сама она в таких перчатках поднести бокал «Мартини» к губам не могла, тут ей требовалась помощь Донны. – Бывает, она трезва – тогда от нее вообще ни словечка приличного не услышишь.

– Для чего этот ключ?! – прокричала сидевшая напротив Гиги.

Похоже, Гиги не знала, куда направить взгляд. Всего в паре футов от их столика, виляя бедрами, будто стриптизерша, подпевал «Vogue» полуголый толстяк с волосатым брюхом. Очевидно, поэтому Гиги не сводила глаз с лица Донны, а Донна тем временем покусывала кончик ключа, который носила на шее. Конечно, Гиги здорово нервничала, а может, даже побаивалась окружающих, однако внести свой вклад в общее веселье старалась изо всех сил.

– Может, это ключ к сердцу нашего брата?!

Донна разжала зубы, выронив ключ.

– Нет. Это ключ от клетки для его «петушка». Специально навесила, чтоб не смел стояки ловить без моего разрешения, а он и рад. Ему же...

– Хватит, Донна, – оборвала ее Гвен. – Уймись. Ты смущаешь нас всех – и меня, и сестер Грегга. Может, праздник сегодня и твой, но это не дает тебе права мешать людей с говном.

Щеки Донны вспыхнули таким румянцем, что Гвен призадумалась, не предстоит ли им сию же секунду драка не на жизнь, а на смерть, но Донна опустила глаза, отвела взгляд в сторону.

– Простите, – пробормотала она.

Дружба Донны и Гвен со стороны казалась практически невозможной, однако соучастие в убийствах сближает и куда более разных людей. Кроме того, Гвен знала, что за любого из них Донна кинется рвать голыми руками стаю диких собак, а тому, кто любит тебя так безоглядно, можно простить многое.

– Им тебя не слышно, – настойчиво, но мягко сказала Гвен.

Донна прикрыла глаза.

– Простите. Это ключ от коттеджа в Мартас-Винъярд. От летнего дома, купленного им для нас, хотя знать о нем мне пока не полагается. Я просто... просто знаю, что вы меня осуждаете, не одобряете нашего брака, и вот уж пять месяцев живу в страхе, как бы вы нас не разлучили. Все беспокоюсь, что он образумится и... Господи Иисусе, да когда ж мне еще выпить-то принесут?!

Лулу накрыла руку Донны ладонью.

– Я лично вовсе не осуждаю! – воскликнула Гиги. – Заперла его конец в клетку – ну и прекрасно. И замечательно! У нас девяностые на дворе! По-моему, клетки для пениса многим из мужиков не помешают! Кстати, название правильное для них есть?

– Конечно, – подтвердила Гвен. – Если для пениса, значит, «пенал».

Над этим расхохотались все – даже Донна, взиравшая на Гвен с нешуточной обидой. «Зачем ты заставила меня извиняться перед этими вот монашками? – словно бы спрашивала она без слов. – Зачем заставила извиняться перед бабенками, противящимися моему счастью?»

В ответ Гвен только пожала плечом. Всего два дня тому назад ей не удалось спасти человека, наполовину выпотрошенного разбитой бутылкой в пьяной драке с психически нездоровым родственником. Повидав такое хоть пару раз, начисто теряешь вкус к кровопролитиям... и в буквальном, и даже в метафорическом смысле.

3

Таким образом, с монашками Донна покончила, но завершать праздничный вечер вовсе не торопилась. Вся их компания – и девчонки, и парни – сговорилась собраться в половине двенадцатого на окраине Гогана, возле знаменитого «Экстра Лайф паба», бара, где две из четырех стен занимали шеренги автоматов для игры в пинбол и прочую аркадную классику. Однако проверить заранее, как там дела, никто не удосужился, и «Экстра Лайф» оказался закрыт – вход заколочен фанерой, а к фанере прибито гвоздиком написанное от руки объявление: «ЭКСТРА ЛАЙФ ОБНОВЛЯЕТ ДИЗАЙН, УВИДИМСЯ В МАЕ». Стоянка вокруг тарахтящего на холостых лимузина пустовала: парни еще не подъехали. Донна, взойдя на крыльцо, сорвала с фанерного листа объявление, уставилась на него, будто в надежде по ближайшем рассмотрении отыскать в написанном какой-то другой, новый, смысл.

– Вот пакость, а? – проворчала Донна. – А я-то в «Джауст»^[150] поиграть собиралась...

Подняв голову, она растерянно огляделась вокруг. Натриевые лампы на фонарных столбах высотой в двадцать футов освещали стоянку ярко, словно днем, хотя придавали всему, на что ни взгляни, легкий оранжево-желтый оттенок нездоровой мочи. Акры асфальта служили также стоянкой для посетителей «Дэйри Куин» (закрытой в столь поздний час) и круглосуточного магазина спиртных напитков под названием «Мартиз». Отшвырнув смятое объявление, Донна решительно направилась к дверям в алкогольный рай.

У входа в «Мартиз» стояло несколько автомобилей, и среди них – «Крайслер Ле-Барон» с четырьмя этак сотнями наклеек для бампера на корме. Среди всей этой мешанины ярко выделялась одна, темно-желтая наклейка с надписью: «ДАРОМ НЕ КАТАЮ – ДЕНЬГИ ДАВАЙ, ТРАВУ ДАВАЙ ИЛИ РАКОМ ВСТАВАЙ». По пути к дверям Донна бросила взгляд на «Ле-Барон», но если и заметила надпись, то никак на нее не отреагировала. Пока что.

Покупателей в «Мартиз» под конец пятницы, почти в полночь, хватало. Гвен, войдя внутрь, остановилась сразу же за порогом, а Донна отправилась за бутылкой розового шампанского. Похоже, ее праздничное настроение сошло на нет. Взмокшая, раздраженная, с бессмысленным тусклым блеском в глазах... Все это подсказывало Гвен: кажется, с выпивкой на сегодня пора завязывать, однако стыдить Донну снова, уговаривать ее вернуть бутылку на место, ей совсем не хотелось. Конечно, она желала Донне как следует развлечься по поводу собственного девичника, но веселиться Донна не умела сроду, а вот злиться умела прекрасно.

В дальнем углу магазина дурачилась компания ребятишек из колледжа: четверо жилистых, длинных, прыщавых парней в свитерах для лякросса^[151] под куртками. Один из них даже прихватил с собой клюшку. Лякросс представлял собой единственный вид спорта, в котором Рэкхем действительно лидировал. Однажды Гвен спросила отца, каким образом выигрывают в лякроссе.

– Если играешь в лякросс, считай, уже выиграл, – ответил отец. – У кого из игроков денег в доверительном фонде больше, чем у любого из тех, кто на поле, тот и победитель.

Донна вальяжно вышла на стоянку с бутылкой шампанского в буром бумажном пакете.

– Может, в отель с собой отвезем и уклюкаемся? – с чрезмерным, деланым энтузиазмом пропищала Гиги.

– Н-н-н-не-а! – суча копытами в воздухе, откликнулась Элли.

– Выпить и здесь можно, пока парней ждем, – решила Донна.

Откупоренная бутылка грохнула не хуже тридцать восьмого калибра. Пробка улетела в темноту, а пена из горлышка выплеснулась на ладонь Донны. Слизнув ее, Донна протянула бутылку Гвен.

Прожившая всю жизнь в Мэне, с обычаем выпивать на парковках Гвен познакомилась давным-давно. Отхлебнув из горлышка, она поднесла бутылку к губам Элли, чтобы та тоже смогла сделать глоток. Пока бутылку передавали по кругу, Донна подошла к корме «Крайслера Ле-Барон», внимательно оглядела наклейки, скривилась... и вдруг впилась в наклейку насчет «ДАРОМ НЕ КАТАЮ» ногтями, стараясь содрать ее с бампера.

– Вот пакость, – прорычала она. – Вот пакость, мать ее... это ж насильничья наклейка!

– Стоит ли, а? – подала голос Лулу.

– Н-н-н-не-а! – протянула Элли.

Тем временем Донна, отыскав на асфальте осколок стекла, принялась соскребать им наклейку и даже соскребла чуть-чуть – узкую полоску, прихватив заодно малость хромировки. Подстегиваемая безмолвной яростью, она начала украшать сталь бампера уродливыми царапинами, а остальные девчонки молча взирали на все это со стороны, не желая защищать от Донны объект ее гнева.

– Девчонка девяти лет из Гошена, штат Нью-Йорк, – сквозь зубы заговорила Донна, – попросила у мамки разрешения в гости к соседям сходить. Друг ее, через пару домов живший, скворечник новый соорудил. Вот только не дошла она туда. Не дошла. Нашли ее в мусорном баке, с проломленной головой. Мы две недели сюжеты об этой истории крутили в вечерних новостях, и я вам вот что скажу: это дядюшка ее постарался. Доказать, что это его рук дело, мы не можем, однако он – известный насильник, и наклейка у него на бампере «Бьюика» с надписью: «Не верь тем, кто истекает кровью по пять дней в месяц и продолжает жить»! Такие – они всегда сами во всем сознаются. Сами нутро гнилое показывают...

Отчаявшись отодрать наклейку, она отошла в сторону, вскоре вернулась с обломком кирпича и начала колотить им по бамперу.

– Брось, дорогая, – сказала Гвен. – Пойдем-ка, сядем в лимузин, шампанское твое прикончим...

Однако Донна даже бровью не повела. Кирпич с лязгом высек из бампера искру, а Донна подняла его повыше, ударила снова, и бампер, отвалившись от кормы авто целиком, загремел об асфальт.

– Ого! – воскликнула Гиги.

Донна, выпрямившись, отшвырнула обломок кирпича и отряхнула ладони от пыли о зад меховых трусов, а Гвен от души пожалела, что не решилась удержать Донну от продолжения пьянки.

Не успели они отойти от покалеченного «Ле-Барона», как на стоянку свернул «кадди» сорок девятого года с Колином за рулем. Укрытые брезентовым верхом, их парни опустили стекла до отказа и торчали наружу. Сидевший впереди, справа от Колина, Грегг высунулся в ночь, за окно, по пояс, а Колин, руля одной левой, держал Грегга правой рукой за ремень, чтоб не вывалился на ходу. Из заднего окна свисали рука и голова Вана.

– Гляньте на эту аппетитную мохнатую задницу! – заорал Грегг. – И это ж невеста моя!

«Кадди» на полном ходу описал круг, другой, третий.

– Элли! Элли, детка! – во всю глотку завопил Ван. – Ты хоть раз видела, как я на роликах рассекаю?!

– Н-Н-Н-НЕ-А-А! – крикнула в ответ Элли, рысцой устремившись за «кадди» и радостно размахивая резиновыми копытами над головой.

– О как! – взвыл Ван. – Айда, любимая! Вот погоди, сейчас и увидишь, как я там всех порву! Я ж, черт возьми, ангел роликов! Ангел роликов, черт возьми!

Гвен взглянула вдаль поверх «кадди», нарезавшего кружок за кружком, баранку за баранкой, так что из-под колес валил дым. Да, разумеется, поздним вечером пятницы в торговых рядах, по ту сторону автострады, работало еще одно заведение: крытый роллердром под названием «Пещера Мерлина». Неоновая вывеска над входом изображала бородатого человека в остроконечной чародейской шляпе, мчавшегося куда-то на роликах, придерживая складчатый подол чародейской мантии. В последний раз Гвен была там на праздновании дня рождения подруги, в двенадцать лет.

Машина остановилась. Как только дверцы «кадди» распахнулись, Донна рухнула на колени Грегга, оставив ноги снаружи, а Грегг шлепнул ее по задравшемуся кверху заду.

– Вот оно, ради чего мы сюда ехали! – заорал он, пьяный в той же степени, что и она. – Погнали, Рен-нес-санс!

(Ренессансом он прозвал Колина, переиначив его фамилию.)

Девчонки полезли в машину. Элли устроилась на коленях у Вана. Гвен втиснулась между Ваном и Артуром, затем Гиги плюхнулась на колени к ней, а Колин, выйдя наружу, впустил внутрь Лулу. Сколько трудов, чтобы проехать две сотни футов до той стороны шоссе...

– Надеюсь, никто не пострадал? – шепнул Артур на ухо Гвен, оценив состояние Донны.

– Разве что в смысле уязвленных чувств, – ответила Гвен, вспомнив, сколько гадостей Донна наговорила Лулу.

Как только все расселись, «кадди» покатил к выезду со стоянки, и Гвен выглянула наружу сквозь заднее окно.

Рэкхемские спортсмены как раз выходили из магазина. Двое из них тащили здоровенные пакеты из бурой оберточной бумаги – скорее всего, с ящиками пива внутри.

4

Каток роллердрома представлял собой пару акров блестящего, точно зеркало, бетона – старого, сплошь в трещинах да царапинах. Под черным потолком, окутывая разноцветным маревом водоворот катающихся, ритмично мерцали геометрические узоры из неоновых трубок. В столь поздний час здесь собрались вовсе не ребятишки – можно сказать, давно уж не ребятишки, и Гвен невольно задумалась: зачем они сюда пришли? Неужели не знают, что роллердром – для детей?

С этими мыслями она начала не спеша шнуровать взятые в прокате ролики. Тем же самым занялся присевший рядом Артур. Костюм его состоял из плотной серой водолазки, накрахмаленных джинсов и очков в роговой оправе. Голову он обрил подчистую, совсем как Колин, а бритое темя прикрыл непальской курительной шапочкой^[152] – феской. Таких шапочек Гвен не видела еще никогда, а снова увидела только на голове Альбуса Дамблдора в фильмах о Гарри Поттере.

Долгое время они, ни разу не остававшиеся наедине с самого начала свадебных выходных, молчали, уставившись в пол.

Донна напилась так, что уже не держалась на ногах и уселась в углу катка. Надевший ролики Грегг, семеня на месте, тянул Донну за руки кверху. Порой ему удавалось оторвать ее зад от бетона и, хохоча, выписать вдвоем с нею неуклюжий, недолгий пируэт, но затем Донна снова плюхалась на пол.

Ван со своей единорожкой катались на пару, скользили плавно, будто ни трение, ни сила земного притяжения их не касаются.

«Да, он и вправду на роликах – бог», – подумалось Гвен.

Действительно, Ван то бесстрашно подпрыгивал, воздевая над головой руки, словно балетный танцовщик, то приседал на корточки и несся вперед, как кегельный шар. Элли, виляя из стороны в сторону, катила за ним, а раз вскочила ему на плечи и проехалась на Ване верхом.

Сестры Грегга неуклюже ковыляли рядышком, рука об руку, с надеждой глядя на Колина всякий раз, как тот проезжал мимо. Колин катался один, заложив руки за спину и наклонившись вперед, будто носовая фигура старинного парусника. Описывая громадные круги вдоль внешней границы катка, вдали от всех остальных, он казался вполне довольным собой – уверенностью, непреклонностью собственного движения. Забавно: выходит, даже манера катания на роликах способна рассказать кое-что о сущности человека! Вдобавок и нарядился Колин Венджером, главным злодеем из мультика «Подземелье драконов»: алый капюшон, черный плащ, клыки, рог над левым ухом... На шее у него висел блестящий черный шар, будто выточенный из вулканического стекла. Когда Колин в третий раз проезжал мимо, Гвен сумела разглядеть, что на самом деле его амулет – веб-камера. Да, такое украшение подходило ему вполне. Саурон мировой паутины, таинственный чародей, творящий заклятия на языке HTML, – что, если не веб-камера, по праву должно служить символом его мистической власти?

Ван, выбравший для себя костюм Эрика-Паладина, щеголял в золотистом колете, подозрительно напоминавшем женское мини-платье, а на спину пристегнул ремнем золотистый пластмассовый диск щита. Артуру изначально предназначалась роль Хэнка-Стрелка, однако костюм, специально заказанный Колином, оказался ему маловат, и потому Артуру в последнюю минуту пришлось приобрести в «Спенсер гифтс»^[153] мантию Гэндальфа, на ощупь напоминавшую джутовую мешковину. Вот только мантия не придавала ему ни малейшего сходства с волшебником. Благодаря обритой голове, бородке и темным глазам он походил скорее на монаха, допоздна засидевшегося за переписыванием манускрипта.

– Замечательная у тебя борода, – нарушила молчание Гвен, но сразу же пожалела об этом.

Каким же глупым показалось ей сделанное замечание! «Я по тебе соскучилась, – вот что тут следовало сказать. – Только о том, что я люблю тебя... люблю и не разлюблю никогда... мне говорить не позволено», – вот что ей хотелось сказать Артуру больше всего на свете.

– Стараюсь, стараюсь оправдать ожидания окружающих. Стать профессором, которого все обожают за то, что на его лекции можно тайком вздремнуть.

– Не верю, старина, ой, не верю, – возразила Гвен. – Твоя мама говорит, у тебя на лекциях студенты в проходах стоят.

– Ты с матерью разговаривала?

– Да, она как раз этим летом приезжала на побережье, приглашенным пастором в кеннебанкпортскую церковь Святой Анны. Встретились мы за чаем, разговорились...

«Однако, почему мы расстались, хотя все вокруг были уверены, что нам суждено быть вместе, она из вежливости спрашивать не стала», – подумала Гвен.

– Рада буду снова с ней повидаться. Ей ведь скоро второго из Макбрайдов за два года венчать, – продолжила она вслух, кивнув на Донну с Греггом.

К этому времени Грегг распростерся навзничь на бетонном полу, а Донна оседлала его сверху, взгромоздившись к нему на грудь и широко раскинув ноги. Подняться Грегг если и старался, то не слишком усердно.

– Грегг – он замечательный. Милый такой, открытый, невинный, простой... из тех, кто никогда не забывает о годовщинах, а на Валентинов день усыпает кровать лепестками роз...

– Однако же мы не препятствуем ему шагать навстречу погибели, – заметил Артур.

Гвен рассмеялась. Артур тоже улыбнулся, но не слишком-то весело.

– Может быть, Донне это на пользу пойдет, – предположила Гвен. – Жизнь с тем, кто настолько надежен, кто верит в человеческую доброту и порядочность...

– По-моему, это ее в нем и привлекает, – заметил Артур, оглядывая каток. – Два дня назад она украдкой выскользнула из спальни Колина около пяти утра.

Гвен слегка затошнило.

«Ох, Донна-Донна», – подумала она, переводя дух, чтоб избавиться от неприятного ощущения в животе.

– Ну... может, это последний раз, в память о прошлом... подбить итог и выкинуть из головы навсегда... что-нибудь в этом роде?

Артур не ответил ни слова.

– Что ж, хотя бы Ван с Элли счастливы, – вздохнула Гвен.

– Из них вышла бы безупречная пара, не увлекайся он наркотой, – откликнулся Артур.

– Теперь понятно, отчего твои лекции так популярны, – пробормотала Гвен. – Кто ж устоит перед таким жизнерадостным взглядом на жизнь?

– Идем, – сказал Артур, протягивая ей руку. – Идем, покатаемся.

5

В первый раз они обогнули каток по внешнему кругу под Курта Кобейна, хрипло, перекрикивая гитарные запилы, запевшего о заточении в коробке в форме сердца. Громкая музыка заглушала голоса начисто, и Гвен с Артуром просто держались за руки. Почти минуту спустя Гвен вдруг почувствовала, что до краев переполнена незнакомыми ощущениями, необычайным теплом – довольством, тихой, спокойной негой. Казалось, Артур действует на нее лучше первой утренней чашки чая, лучше последнего бокала вина после сытного ужина.

Песня, слегка утихнув, плавно сменилась «Live Forever»: Лиам Галлахер^[154] из «Оазиса» принялся давать обещания, которых не сможет сдержать никто и ничто. Громкость музыки несколько поубавилась, и у Гвен с Артуром появилась возможность перекинуться парой слов.

– Чем же профессора медиевистики^[155] занимаются, покончив с проверкой работ? – полюбопытствовала Гвен. – Чисткой до блеска боевых топоров?

– В последнее время? Чаще всего читаю о троллях. Кое-что дельное нашлось среди Элдер Футарк...^[156]

– «Элдер Футарк»? Кажется, у меня их альбом есть, – вставила Гвен. – «We’re An American Band»^[157] не они написали?

– ...девятого века, – закончил Артур. – Фрагмент разбитой скрижали из одного аббатства, за последние две тысячи лет перестраивавшегося раз восемь, повествующий о конкретном тролле, обитавшем на юго-западе Англии. О Свангуре Лукавце.

Умолкнув, они описали еще целый круг, и только после этого Артур добавил:

– Я думаю, этот Свангур обретается там до сих пор. И очень хотел бы перекинуться с ним парой слов.

Гвен, вскинув голову, изумленно подняла брови:

– Ты серьезно? Тролль по имени... как там его?

– Свангур. Означает «голод». Возможно, реальный прототип Гренделя...^[158] тем более и имена не слишком-то различаются: Грендель, Свангур, Свангдель...

– Ты правда веришь в троллей?

– А ты, старушка, серьезно не веришь в них? – парировал Артур.

– Хм... ну, а разговаривать с троллем тебе зачем? Волшебный зоопарк собрался открыть или еще что-то вроде?

– Он стережет сокровища, – пояснил Артур. – Кучу оружия, накопившуюся за пару тысячелетий, большей частью трофеев, взятых со злосчастных паладинов, полагавших, что сумеют составить себе имя, одолев его в схватке. И есть в его кладе один клинок, Меч-на-Чудесной-Перевязи, сыгравший очень важную роль в поисках Святого Грааля. Вложен он в ножны из белого шелка, и обнажить его может лишь тот, кто готов пожертвовать собой ради высшего блага... человек, скромный духом и помыслами. Думаю, этот меч пробьет даже броню дракона. Хотелось бы мне его раздобыть... а хранится он в подземельях Свангура, вместе с другими сокровищами. К примеру, фиалом крови какой-то святой, исцеляющей раны и замедляющей процессы старения. Невообразимые богатства... Кстати, невообразимыми богатствами очень заинтересовался Колин. Даже взял с меня слово не ходить на охоту за троллями без него.

Гвен крепко стиснула его запястье.

– Лучше бы ты не рассказывал мне всего этого. Ящер-то нас, сам понимаешь, видит. Из Долгой Тьмы. Даже сейчас.

– Если у него открыты глаза, – мягко уточнил Артур. – Вдобавок, может, Царь Скорбь нас и видит, однако уж точно не слышит. Для этого ему нужно приблизиться... настолько, что мы тоже услышим его.

– И ты вправду считаешь, что... что где-то в Англии имеется тролль? Живой, настоящий тролль? И никто его не замечает?

– На людях он, надо думать, защищен какими-то чарами. Скорее всего, на первый взгляд кажется человеком. Хотя я сомневаюсь, что его чары выдержат хоть сколько-нибудь пристальный взгляд. Дети почти наверняка видят его как есть. Дети, и кошки, и...

У выхода поднялась суматоха. Посетители (некоторые – даже не удосужившись снять коньки) бегом устремились к дверям, поглядеть, что там стряслось. Разглядев ухмылки на раскрасневшихся лицах, услышав вопли, Гвен рассудила, что общее внимание привлекла драка, начавшаяся на стоянке. Драка... а ну их всех. У нее выходной. Если кому-то потребуется первая помощь, пускай вызывают «Скорую», как все. Однако Артур задумчиво сощурился, глядя в сторону выхода. Как бы вернуть его к разговору?

– Думаешь, тебе... думаешь, у тебя получится отыскать его?

– Нисколько не сомневаюсь. Число мостов на юго-западе Англии не бесконечно. Чтоб заглянуть под каждый, потребуется никак не больше десяти лет.

Решив, что он шутит, Гвен рассмеялась, однако Артур даже не взглянул в ее сторону. «Live Forever» закончилась, и между песнями возникла недолгая пауза.

– Слышишь? – спросил Артур, склонив голову набок.

– Что? – малость оглушенная «Оазисом», не говоря уж о «Нирване», уточнила Гвен.

– Там Донна, – пояснил Артур. – Визжит...

6

Не успев закрыть рта, он сорвался с места, оставил пределы катка и выехал на полированный деревянный паркет зоны отдыха. Гвен покатила за ним, однако у Артура оказалась изрядная фора. Подъехав к собравшимся у входа, он проскользнул сквозь толпу без труда, будто листок бумаги, подсунутый под дверь, а вот Гвен, отчего-то увязшей в общей сутолоке, пришлось пробиваться, проталкиваться наружу. Еще бы: уступавшую многим в росте, ее попросту не замечали, пока не протиснется мимо. Такова уж она, жизнь хоббита-невысоклика в мире людей – унижение за унижением!

Вишневый «кадди» сорок девятого года Колин оставил посреди стоянки, под громадной высоты фонарем. Вокруг него собрались ребятишки из рэкхемской лякроссной команды – некоторые даже прихватили с собою клюшки. Кто-то из них уже успел разодрать поникший клочьями книзу брезентовый верх и отломать зеркало заднего вида со стороны пассажира. Теперь один из лякроссистов, воткнув клюшку в щель между багажником и задним бампером наподобие рычага, раз за разом жал на нее, но бампер не поддавался. Не поддавался, и, видно, довольно давно: тощий веснушчатый парнишка взмок, раскраснелся, зло скалил зубы, кряхтя от натуги:

– Врешь, сука... врешь... не удержишь... ся...

Еще один лякроссист, плечистый субчик с далеко выпирающим вперед, бросая тень на глаза, лбом кроманьонца, стоял рядом, грозя столпившимся зевакам поднятой клюшкой на случай, если кому вздумается помешать. Остальные лякроссисты тоже выстроились вокруг с клюшками наперевес, вызывающе, но в то же время с опаской поглядывая по сторонам.

Колин с Греггом в четыре руки держали Донну, а та, рыча, брызжа слюной, брыкаясь, рвалась в бой. На лякроссистов, уродующих «кадди», Колин взирал безропотно, с усталым смирением.

– Да я эту клюшку щас возьму и в жопу тебе загоню!!! – во все горло орала Донна, глядя на олуха, целившего помянутой клюшкой ей в лицо. – Ишь, выискались, насильников из себя корчат! Я ваши рожи прыщавые в новостях покажу, и конец вам всем! Девчонке присунуть не можете, так в машину клюшками тычете! Я в порошок, в порошок вас сотру!

– Брось, Донна, – сказал ей Колин, – стоит ли из-за тачки так убиваться?

Пьяный, испуганный, растерянный Грегг, обхватив невесту за талию, в оцепенении взирал на парней-лякроссистов, разносящих машину Колина, и, кажется, не мог поверить собственным глазам.

– Бог ты мой, ребята, это же классика, – бормотал он. – Что ж вы творите-то, а?

Однако его не слушали, а может, просто не слышали.

Между тем высыпавших из роллердрома зевак набралось уже человек двадцать. Все они, хохоча и вопя, топтались поодаль, в нескольких ярдах от «кадди». Артур, Ван и Элли пристроились с краешку, соображая, что бы тут предпринять. Объехав их, Гвен направилась к Донне. Увести бы ее в лимузин, успокоить... к ней Донна обычно прислушивалась.

Вот только на роликах Гвен ездила – из рук вон, а потому до Донны с Греггом и Колином так и не добралась – промахнулась, и непослушные коньки понесли ее прямиком к олуху со лбом кроманьонца. Только и успела, что локтем клюшку его оттолкнуть.

«Кроманьонец» вздрогнул, в изумлении вытаращил глаза. «Что за сука бешеная, врежется же сейчас», – отразилось на его лице. С этой мыслью он развернулся и выкинул навстречу Гвен левую руку, сжатую в кулак.

Удара Гвен не почувствовала – просто вдруг оказалась на холодном асфальте с полным ртом крови.

– ГВЕН! – взвизгнула Элли.

Приглушенный единорожьей маской, ее крик показался Гвен сдавленным писком. Внезапно Элли, дернув вниз ворот костюма, принялась бить себя резиновым копытом в грудь под левой ключицей.

– Ах так?! Тогда подыхайте! – закричала она паренькам в лякроссной форме. – Все, все подыхайте!

Жесткий удар разом вышиб из головы все связные мысли, однако чувства Гвен не подвели, и при виде Элли, старающейся коснуться чего-то на груди, у нее в животе вмиг похолодело от ужаса.

Вот только все старания Элли пропали даром. Во-первых, чтоб до чего-то дотронуться, нужна рука, а не резиновое копыто. Во-вторых, добраться до обнаженной груди мешал костюм, застегнутый на молнию сзади. В третьих, Ван, подхватив и подняв Элли так, что ролики коньков оторвались от земли, крепко прижал ее руки к телу.

– Не надо, Элли, – сказал он. – Это ж просто мальцы... мальцы безголовые.

Царь Скорбь? Выходит, Элли готова призвать Царя Скорбь из Долгой Тьмы, чтобы поджарить горстку глупых мальчишек, крушащих машину?

«Н-н-н-не-а, – едва не расхохотавшись, подумала Гвен. – Н-н-н-не-а!»

«Кроманьонец», опустив к ногам клюшку, тупо уставился на нее.

– Сама ж напросилась, сука, – зло буркнул он. – Нечего было на людей кидаться.

Глядел он под ноги, на Гвен, и приближающегося Артура вовремя не заметил. Успевший взять изрядный разгон, Артур пригнулся и с ходу протаранил «кроманьонца» плечом в брюхо. «Кроманьонец», звучно ухнув, согнулся вдвое, а Артур, выхватив из его рук клюшку, проехал мимо, к веснушчатому парню, безуспешно старавшемуся оторвать от багажника «кадди» бампер, и хлестнул его клюшкой поперек горла.

– Ы-ык-к!

Веснушчатый, нелепо взмахнув руками, рухнул с ног.

Артур, описав крутой вираж, развернулся, затормозил так резко, что колеса роликов взвизгнули, заскрежетали, стачиваясь об асфальт. Веснушчатый с «кроманьонцем» даже не пробовали подняться: первый схватился за горло, второй глухо стонал, держась за живот.

Остальные лякроссисты двинулись к Артуру.

– Эй! Эй, ты чего это?! – крикнул один.

– Мочи его! – заорал другой.

– Ребята... эй... эй, ребята... стоп, хватит, – забормотал третий.

Подкатив к Гвен вплотную, остановившись над ней, Артур закружился на месте. Толкнулся ногой и начал вращаться, будто фигурка на крышке музыкальной шкатулки. Клюшка в его руке со свистом – вжух, вжух, вжух – рассекла воздух, и лякроссисты шарахнулись назад. Один из них отступил в такой спешке, что с маху сел на асфальт. Второй, попятившись, отлетел к Донне, и та не упустила случая отвесить ему пинка под зад. Третий, отскочив фута на три, пригнулся и швырнул в Артура нащупанным под ногами камнем, однако Артур, развернувшись, ловко отбил камень развилкой, соединяющей сетку с рукоятью клюшки. Отраженный его ударом, камень угодил парнишке в бедро возле паха, и паренек взвизгнул от боли.

У Гвен закружилась голова, в глазах помутилось, огни фонарей причудливо, судорожно замерцали в ночной темноте. Артур кружился, кружился на месте, вращая лякроссной клюшкой над головой, – ни дать ни взять друид с боевым посохом на поле битвы, в самой гуще врагов. Картина эта захватывала, воодушевляла: настолько радостным Гвен не видела Артура еще никогда.

Тем временем один из малолетних подонков вознамерился, обогнув «кадди», броситься на Артура, как только тот отвернется, однако, стоило ему выскочить из-за машины, в бой вступил Ван. Набрав скорость, он присел, как на катке, помчался вперед, рокоча, будто кегельный шар, а на ходу выхватил из-за спины пластмассовый щит и с разгону влепил им лякроссисту в морду. Парнишка, взбрыкнув ногами в воздухе, рухнул на спину, а Ван принялся описывать вокруг Артура круги вроде колец Сатурна, потрясая щитом и с истерическим хохотом маня к себе противников: давайте, мол, давайте сюда, ушлепки, кому еще вмазать?!

Оглядевшись, Гвен обнаружила, что Элли, прекратившая попытки добраться до спрятанной под костюмом татуировки, молотит перед собою копытами и нараспев, во весь голос скандирует:

– Ван, Ван – чем-пи-он, все на свете может он!

Ну а Артур неторопливо вращался в самом центре вселенной, хлеща вокруг взятой с бою лякроссной клюшкой – вылитый Брат Тук, преподающий Робину Гуду урок смирения. Ван скользил, кружил рядом, торжествующе вскинув к ночному небу пластмассовый щит, то выпрямляясь, то приседая, точно колибри над цветком.

Тут Гвен подхватили под локоть. Кто бы это... а-а, Колин. Оставил Донну с Греггом и подошел, чтоб помочь Гвен подняться. Ноги ослабли, коварные ролики разъезжались, скользили туда-сюда, но Колин удержал ее, спас от падения. На губах его играла улыбка, и Гвен только сейчас поняла, насколько Колин любит Артура с Ваном – возможно, даже преклоняется перед их героизмом. По-прежнему улыбаясь, Колин погладил амулет, то есть веб-камеру, на груди, и Гвен вдруг подумалось, что он каким-то образом ухитрился заснять происходящее, хотя это и невозможно: ведь веб-камеры не работают, если к компьютеру не подключены.

– О да, – заметив ее взгляд, подтвердил Колин. – Вся эта красота зафиксирована до минутки. Вот здесь, внутри – и навеки.

А Артур кружился, кружился на месте, постепенно замедляя движение, сбавляя обороты... и, повернувшись к Гвен с Колином, остановился. В глазах его мерцали веселые искорки, ночь за спиной полыхала, пульсировала цветными огнями. Поначалу Гвен рассудила, что сполохи в ночи ей просто мерещатся, и осознала ошибку лишь после того, как полицейский автомобиль квакнул сиреной, призывая зевак расступиться и дать ему дорогу. Веселье кончилось.

7

К семи утра за ними, выпущенными на волю, заехала Тана Найсуондер. Последние пару лет Тана работала водителем автобуса (третьеклашки, сказала, компания куда лучше пиццы с травой), и, выйдя из Брансуикского окружного изолятора временного содержания навстречу серому, пасмурному, холодному утру, друзья обнаружили ее автобус, тарахтящий на холостых под углом к ограждению у края стоянки. Пине, припарковавшиеся рядом, стояли возле белой «Шевроле Люмины», взятой напрокат. Раймон, старый солдат, штурмовавший «Омаха-Бич», опустив голову, грыз зубочистку и даже не взглянул на них. Его жена, Саша, в серой креповой блузе и серебристом шарфе, переминаясь с ноги на ногу, хрустела пальцами. Счастливо избежавшие ареста сестры сидели сзади, в салоне. Обмякшее, опухшее с недосыпа, лицо Гиги побледнело, точно у утопленницы. Лулу, прямая как шомпол, взирала на приближавшихся, улыбаясь одними уголками губ.

«Гнусная улыбочка, – едва взглянув ей в лицо, подумала Гвен. – Похоже, не идти Греггу Пине и Донне Макбрайд к алтарю с утра в воскресенье... или вообще хоть когда-нибудь».

Ну и печально же выглядел отряд искателей приключений, пристыженных, вспотевших, терзаемых похмельем, шагая к автобусу в одних носках! Перед тем как друзей погрузили в полицейские фургоны, коньки управляющий «Пещеры Мерлина» потребовал обратно, а вернуть им обувь никто не удосужился. Что ж, ладно... без обвинений обошлось – и то хорошо. Слава богу, на вызовах Гвен довелось познакомиться со всеми гоганскими копами: у тех, кто носит форму, принято по мере возможности заботиться друг о друге.

Особенно жалкий вид имела Элли, шагавшая с большой, закрывающей всю голову целиком маской единорога под мышкой. Девчонок красивее Элли Гвен до сих пор не встречалось, но сейчас, в беспощадном свете раннего утра, опухшая, всклокоченная, она выглядела вдвое старше, чем есть, да еще жутко измученной.

На ступеньках автобуса сидел, прижимая к груди игрушечную пожарную машину, семилетний сын Таны, Джетт. Увидев идущих, он в восторге вскочил на ноги: еще бы, не каждый же день увидишь компанию взрослых, вырядившихся как идиоты!

– За чо тя взяли-то, Гвен? – полюбопытствовал он.

– Надо думать, за преступления против моды, – проворчала Тана, оглядев меховые трусы Гвен. – Ты кем нарядилась, медведицей? И это вот – нижняя часть медвежьего костюма?

Донна шла вперед, устремив невидящий взгляд в никуда, покачивая бедрами, но сохраняя странную неподвижность тела, будто несла на голове поднос. Внезапно она пошатнулась, и Гвен пришлось поддержать ее, подхватив под локоть.

– Не протрезвела все еще? – полюбопытствовала Тана.

Грегг обхватил рукой голову.

– Кажется, меня сейчас стошнит.

– А меня сейчас точно стошнит, – простонала Элли, остановившись, согнувшись в поясе и опершись ладонями о колени.

– Знаете что, – даже не оглянувшись на жениха, заговорила Донна, – вот только в автобусе, ради всего святого, держите себя в руках. Оба. Если мне эту вонь нюхать придется, меня тоже вывернет. Проблюйтесь уж лучше тут, заранее, кто не дает-то?

Саша Пине, бросившись к ним, перехватила Грегга, прежде чем тот успел подняться в автобус следом за Донной.

– Не волнуйтесь, он едет с нами. Мы о нем позаботимся.

– Прекрасно, – не оборачиваясь, буркнула Донна. – И вообще оставьте его себе. Мою лучшую подругу в лицо бьют, а этот козел даже пальцем не шевельнул...

– Слышь, чувак, она это не всерьез, – заговорил Ван, последовав за Греггом и взглянув мимо него на Сашу. – Она это не всерьез, миссис Пине. Нам даже вздремнуть за ночь не удалось ни минуты. Там, в каталажке, какая-то злобная, пьяная вусмерть баба орала, ругалась всю ночь...

– Нисколько не сомневаюсь, – ответила Саша Пине. – Я как-никак с ней знакома.

Отчего Ван старается наладить дела сестры, когда его жене худо, Гвен понять так и не удалось. В силу привычки, наверное.

У Элли негромко – порой наподобие голубиного воркования, порой вроде сдавленного, натужного кашля – заклокотало в горле. Тана принялась успокаивающе гладить ее по спине, а когда Элли вырвало, убрала в сторону ее волосы, чтоб не испачкались брызгами.

– Давай, милая, вываливай все без остатка, – приговаривала она, – всю вчерашнюю ночь до капельки. Очистишь кишки, свезем тебя куда-нибудь, чайком напоим с горячими тостами...

– О нет, – простонала Элли. – Я тебе ботинки забрызгала!

– Я третьеклашек в школу вожу, – напомнила Тана. – Недели не проходит, чтоб кого-то из них, десятилеток, на них не вытошнило.

Один только Колин выглядел – лучше некуда. Ясноглазый, свеженький, смотрелся Колин, будто провел ночь в «Фор сизонс»^[159].

– И пусть никто больше не назовет Артура Оукса занудой! – провозгласил он, обнимая Артура за плечи. – В мордобойных науках он у нас доктор, не меньше!

С этими словами Колин оглянулся на Сашу, загружавшую сына в «Шевроле Люмину», к сестрам. Раймон Пине наконец-то поднял голову и выплюнул зубочистку.

– Хороший ты парень, Донован, – заговорил Раймон, – только дьявольски невезучий. И как-нибудь обязательно угодишь в новую авиакатастрофу, которая тебе так запросто уже не пройдет. Может, и не один, а с сестрой. Ты бы уж постарался осторожнее как-нибудь, а?

С этими словами он обошел «шеви» спереди, уселся за руль и повез семью прочь. Ван, глядя им вслед, задумчиво почесал в затылке.

– Ну, кажется, дело кончено, – негромко заметил Артур.

– Похоже на то, – согласилась Гвен. – Нехорошо получилось, ага?

– Разве? – усомнился Артур.

Гвен, поразмыслив, легонько покачала головой.

– Нам всем вообще как-то с поисками пути к «с тех пор жили долго и счастливо» не везет, верно? – заметила она.

Артур, улыбнувшись, толкнул ее плечом в плечо.

– По-моему, нет в жизни никаких «долго и счастливо». Случается разве что «пара счастливых деньков», старушенция...

– Эх, старина, – откликнулась Гвен, улыбнувшись ему в ответ, и наверняка поцеловала бы Артура, кабы это не означало его гибели.

Поднявшись в автобус, Артур с Гвен уселись рядом, на задних сиденьях. Нет, засыпать, пристроив голову на его плече, Гвен вовсе не собиралась. Просто так уж оно получилось, и даже прежде чем Тана успела вырулить со стоянки. В какой-то момент Гвен почувствовала, что Артур перекладывает ее поудобнее, головой к себе на бедро, накрывает рукой плечи...

Больше ей засыпать в его объятиях не довелось ни разу, но до конца поездки Гвен было так хорошо!

8

На юг ее повезли в «Кадиллаке Бруме» восемьдесят четвертого года цвета мочи. Сидевший за рулем судебный исполнитель неопределенного возраста здорово смахивал на Кингпина, суперзлодея из комиксов «Марвел»: громадная лысая голова, переходящая в толстенную шею, предплечья – что свиные голяшки, а уж бедра-то, бедра! Словом, выглядел он грозно, но разговаривал мягко, вежливо, а после трех часов в дороге свернул с федеральной трассы и купил всем пожрать в «Ки-Эф-Си». Дафна, перекусив на заднем сиденье, вытерла пальцы о страницы того, что читала. Напарница «Кингпина», дамочка лет сорока, похоже, росла где-то в прериях: округлое, довольно симпатичное лицо, равнодушие в голубых глазах, волосы зачесаны кверху. Звали их Уинклер и Фромм.

– Что вы читаете? – полюбопытствовала Фромм этак через полчаса после заезда в «Кентуккиз Фрайд».

Косточки Дафна, доев угощение, бросила на пол. Рассыпавшиеся вокруг, они, стоило ей сменить позу, похрустывали под подошвами.

– Про тот самолет, чуть не разбившийся пару лет назад. Чуть НЛО не сбитый прямо над Гренландией, – ответила Дафна.

– А-а, да, «Бритиш Эйрвейз», – вспомнил Уинклер. – НЛО, значит? Надо же, я и не знал. Думал, его чуть не взорвал в воздухе тот белый националист по имени Рэнди Мазерс. Должно быть, вы информированы гораздо лучше. Откуда же у вас этакая секретная информация? Не из «Нэшнл инкуайрер»?^[160]

Ясное дело, над ней потешались. Снисходительный тон Дафна почуяла сразу же, как всегда, однако возмущаться даже не подумала.

– Из первых рук, – невозмутимо ответила она. – Тем рейсом летели друзья моей дочери. Как бы я горевала, потеряв их! Уж очень хочется увидеться с ними, когда выйду на волю, от всей души поблагодарить их, позаботившихся о моей девочке, пока я отсиживала свое.

Фромм с Уинклером снова обменялись взглядами.

– После трюка, выкинутого в «Блэк Крикет», сидеть придется на три года дольше, – напомнила Дафне Фромм. – А я вам, леди, скажу: в Западной Виргинии деньки идут совсем не так, как в летнем лагере, который вы оставляете позади. Хотите добрый совет? В федеральной исправительной тюрьме «Хейзлтон» барыжить героином не стоит. Там это дело застолбили за собой эквадорки, а с этими суками бешеными шутки плохи.

– Ясно, мэм. Я куда не следует не полезу, мэм. Уж лучше займусь рукоделием... фотоальбомы на заказ делать буду, – ответила Дафна, перебирая тощую стопку газетных вырезок.

Вырезки она держала в украденной из библиотеки «Блэк Крикет» книжке. Сама книжка, «Король былого и грядущего»^[161], Дафну не заинтересовала, и прочитать ее Дафна не удосужилась. Зато среди книжных страниц хранились три статьи о рейсе Би-Эй 238, в том числе статейка из «Пипл» насчет бракосочетания двух пассажиров этак через недельку после катастрофы. И подборка статей одного журналиста, надерганных из «Спин» с «Роллинг Стоун». И краткий очерк карьеры одной шикарной репортерши с канала «ФОКС Нью-Йорк ньюс». И газетная заметка об одной фельдшерице со «Скорой» из штата Мэн, волонтерствующей в одном из подомаквассийских хосписов. И несколько научных статей одного профессора, историка средневековой литературы. И статья из «Уолл-стрит джорнал» об одном молодом управляющем комплексным фондом венчурного инвестирования, тоже подомаквассийце, по-крупному вложившемся в «и-Бэй», и еще кой-какие интернет-стартапы.

– Хочется же, понимаете, знать, как поживают, что поделывают оставленные мной ребятишки. Вот думаю о них, и такое чувство, будто у меня самой еще есть кое-что впереди.

И вправду, повторение про себя их имен успокаивало, ободряло лучше всякой молитвы. Настроение поднимало надежно, ни разу не подвело. Твердя эти имена, Дафна всякий раз чувствовала себя пулей, выпущенной в будущее... нет, не одной – сразу шестью пулями, летящими в новый век. Летящими прямо в них, шестерых.

Колин Рен...

Донна Макбрайд...

Донован Макбрайд...

Эллисон Шайнер...

Гвен Плебс...

Артур Оукс...

1

Стоя у любимого окна, Донован Макбрайд потягивал сладкий кофе и размышлял о том, что они с Элли в ужасной беде: если не притормозить с выпивкой, один из них наверняка умрет, откинет кони, как Джон Бонем^[162] или Бон Скотт...^[163] и тут за углом, на Гарфилд-плейс, рвануло, да как! Магистральный газопровод, не иначе. Из бреши меж зданиями выхлестнул столб пламени футов двадцати в высоту. Грохот взрыва Ван скорее не услышал – почувствовал, а еще разглядел прокатившуюся вдоль улицы взрывную волну, увидел, как воздух всколыхнулся, зарябил, будто знойное марево над асфальтом, и успел, отшвырнув кружку, рухнуть на пол за миг до того, как замечательное, огромное, округлое окно лопнуло, осыпая все вокруг сверкающим градом осколков.

– Черт! – заорал Ван. – Черт... черт!

Он давно понял, что, умирая, ничего красивого напоследок не скажет наверняка. Выкрикнет только: «чертчертчертЧЕ-О-ОРТ!» – и все. И конец.

Поднявшись на колени, Ван выглянул за окно, и тут его как громом ударило: Элли! Элли же там, внизу! В магазинчик на Гарфилд-стрит пошла, за «V-8»^[164], «Кровавую Мэри» к яичнице намешать! Он сам ее туда и отправил – не хотел на ее глазах начинать утро с пары «дорожек», да и передернуть в одиночестве тоже не помешало бы...

Из кирпичного каньона боковой улицы повалил грязно-черный дым. В воздухе среди искр почерневшими конфетти запорхал, закружился мусор. Стоило представить себе, что взрыв унес, стер с лица земли Элли, неописуемый ужас затуманил голову, затмил все связные мысли. Спустившись на полпролета вниз, Ван вдруг сообразил, что выскочил из квартиры босиком, а без обуви до Гарфилд-стрит не добежать: тротуары наверняка завалены тоннами битого стекла, не говоря уж о прочем дерьме.

Стремглав ворвавшись в квартиру, он обежал кухню в поисках туфель. Казалось, взрывная волна разметала все на своем пути, хотя их квартира выглядела примерно таким же образом и до взрыва: разбросанные на диване и по полу журналы с газетами, груды пустых коробок из китайского ресторана, привлекающих к кухонному островку тучи мух...

Один из его «Сперри»^[165] отыскался под журнальным столиком. В хозяйской спальне нашелся тапок. И то и другое – на правую ногу. Происходящее, все это ползанье по квартире в халате и пижамных штанах, отчаянные старания найти хоть какую-нибудь обувку для левой ноги, чтобы спуститься на улицу, за останками погибшей жены, казалось кошмарным сном.

Телефонный звонок застал Вана на четвереньках. Вскочил Ван в такой спешке, что врезался темечком в столешницу кухонного островка. Врезался здорово: аж в глазах полыхнуло белым. Встряхнув головой, он отчасти пришел в себя и схватил беспроводную трубку, уверенный, что звонит Донна. Когда бы его ни одолевали страх и растерянность, Донна неизменно чувствовала неладное, пусть даже их разделяли многие мили... и вот в этой малости их «телепатия двойняшек» была вовсе не пустой брехней, не трюками, чтобы разыгрывать простофиль.

Так-то оно так, только звонила не Донна, а Элли.

– Ван! – заполошно выдохнула она. – Линяй из квартиры!

– Так ты жива?!

От облегчения закружилась голова. Казалось, еще немного, и Ван брякнется в обморок.

– Уходить тебе надо, сейчас же, – продолжила Элли. – Тут люди...

– Эта хренова Гарфилд-стрит только что... я уж думал... бля... думал, ты...

– Выряженные под ремонтников. И с ними тот, жирный, из Гренландии. Как звать, не знаю. Я заметила его в фургоне, стоящем прямо напротив нашей квартиры, но не смогла вспомнить, где его видела раньше, пока не свернула на Гарфилд-стрит...

– Стоп, Элли, ничего не пойму. Бред какой-то. Не могла бы ты домой подняться?

– Нет, Ван. И тебе там оставаться нельзя. Хватай бумажник и ходу! Они за нами явились. Один меня иголкой хотел в зад кольнуть, и мне Царя Скорбь из Долгой Тьмы на помощь пришлось вызывать.

За выбитым окном кружили метелью горящие конфетти. Окно... любимое окно, самая шикарная фишка всей этой квартиры... Осколки стекол в раме образовали узор наподобие лепестков, напоминавший морского ежа из тех, что называются «песчаными долларами».

– Кто-то там хотел тебя... что?! Господи Иисусе! Уверена? Ты это, Элли... ты не того... словом, не выпила ли?

– Не выпила ли... ох. Ох, Ван... Ясное дело, выпила, но... то есть не столько, чтоб ошибаться насчет таких дел. Позже поговорим обо всем, а сейчас, прошу, беги оттуда скорее! Встретимся у Вашингтон-Сквер. Все, говорить больше не могу. Донне позвонить надо.

– Донне? Ей-то звонить зачем?

К растерянности и тревоге прибавилось малость досады. Ну да, конечно, справиться с кризисом, вопросом жизни и смерти спокойно, как другим семьям, им не дано: Элли ведь обязательно нужно приплести к делу Донну...

– Если они охотятся за тобой и за мной, то, может, и за остальными тоже. Давай, Ван, ходу!

– O’кей, – согласился Ван, – только я туфли никак не найду.

Однако Элли уже повесила трубку. Стоило Вану повернуться к выбитому окну с беспроводным телефоном в одной руке и «Сперри» в другой, в его шею плавно вонзилась игла. Тоненько, жалобно вскрикнув, Ван обернулся. Сзади стояли двое. Тот, что орудовал шприцем, оказался стройным, гибким, невысоким субъектом, розоволицым, с ямочками на щеках и всклокоченными, точно у херувима на какой-нибудь из картин эпохи Возрождения, светлыми волосами. Правый бицепс Вана стиснул в руках жгучий брюнет с волосами, зачесанными назад, как у Белы Лугоши^[166]. Его крепкая хватка пришлась очень кстати: колени Вана вдруг подогнулись, обмякли, и на ногах он сумел удержаться только благодаря брюнету, стоявшему за спиной.

– О втором ботинке можете не беспокоиться, – заверил его третий из незнакомцев, оставшийся за порогом входной двери. – Вот он.

Устремив мутнеющий взгляд в его сторону, Ван с удивлением обнаружил на лестничной площадке частного детектива Магнума^[167] со вторым «Сперри» в руках. Хотел было спасибо сказать, да только не сумел ни шевельнуть языком, ни издать хоть какой-нибудь звук, кроме невнятного жалобного стона. Двое, стоявшие за спиной, подхватили Вана под руки и повели вперед. Шаг, другой, а затем он, переступив незримую кромку, рухнул куда-то вниз. Может, с четвертого этажа – а может, и с сорокового, кто же тут разберет, – и звучно шлепнулся в поджидавшую внизу темноту.

2

Звонок изящной «Нокии» (Колин на Рождество опять новенькую подарил: обычаю этому насчитывалось уже немало лет) застал Донну идущей через бетонный двор к деловому центру, на работу. Отвечая на звонок, она остановилась: ведь это значило, что ей удастся спокойно докурить. Сигаретку после завтрака Донна предпочитала любой другой, даже сигаретке после хорошего траха. Правда, завтрак ее теперь состоял только из фруктового смузи, чтоб вес не превышал ста четырнадцати фунтов: перед камерами как-никак нужно иметь вид.

– Ты сейчас где? – без предисловий спросила Элли.

– На работу иду.

– Убирайся оттуда. Немедленно. На работу не ходи.

На фоне ее голоса слышался вой сирен.

– Что там творится, детка?

– На улице люди какие-то... один меня шприцем в зад ткнуть хотел. Пришлось Царя Скорбь на помощь из Долгой Тьмы звать. Он всех их изжарил. Пожалуйста, Донна, прошу тебя, уходи оттуда сейчас же.

Донна двинулась дальше, пересекла двор, прошла мимо входа в высотное здание и быстро, опустив голову, направилась вдоль Шестой. Сердце ее от удара к удару билось все резче, сильней. Стоило на миг смежить веки, перед глазами возникла вода, хлещущая из садовой брызгалки, искрящаяся в лучах солнца, точно прыгучие капельки ртути. Тут Донне и вспомнилось, как лип к телу холодный мокрый купальник, как ее пробирала конвульсивная дрожь... Жуткие воспоминания!

– Люди, значит, – заговорила она на ходу. – Сколько?

– Один в пикапе и двое на тротуаре. Как минимум двое. Этих Царь Скорбь изничтожил, но я уверена, их куда больше. Еще одна группа из трех человек караулила в фургоне напротив нашего дома. Одного я узнала. Не сразу узнала, но как только дошла до Гарфилд-стрит, вспомнила. Он в Гренландии был. Присутствовал, когда фэбээровцы меня допрашивали. Не всегда, время от времени, и, по-моему, сам он не из ФБР. По-моему...

– Что с Донованом?

– Порядок. Я ему позвонила сразу, перед тем как звонить тебе. Он уже скрылся.

– Зачем вы им могли понадобиться – что ты, что он? – спросила Донна.

– Похоже, они что-то знают о Царе Скорби. По-моему, все дело в этой треклятой Вановой книге. Она нас и выдала.

Книга. Ну да, разумеется, книга. Приспичило же Вану написать эту хренову книгу! Говорил ему Колин: не надо, но Вану так хотелось выбиться в люди, знаменитостью стать – тем более что Робин пообещал довести его книгу до списка бестселлеров... Называлась книга – ни много ни мало – «Сатанинские небеса: Невероятная, однако правдивая история Би-Эй 238», а чудики, помешанные на НЛО и верящие в астральные проекции, встречались там почти на каждой странице.

– Где ты сейчас? – спросила Донна.

– Из автомата тебе звоню. А с Донованом договорилась встретиться у арки Вашингтон-Сквер. Сможешь найти нас там?

– Мне на работу надо.

– Нельзя тебе на работу идти, говорю же!

– Если им нужны вы, это еще не значит, что они и за мной охотятся. Я же с вами тем рейсом не летела, так?

– Однако про тебя в книге есть, Донна. А еще ты – сестра Вана. Возможно, они уже у тебя на хвосте.

Тут Донне вновь показалось, будто по ее телу, облепленному мокрым холодным купальником, пробежала дрожь. Ощущение это Донна ненавидела сильнее всего на свете. Замедлив шаг, она влилась в группу пешеходов, дожидавшихся на углу сигнала «ИДИТЕ», и осторожно огляделась вокруг. Кто здесь, в этой толпе, может следить за ней? Вон та девушка с блестящими, чуть рыжеватыми волосами, вытряхивающая камешек из кроссовки... не она ли сегодня утром ехала с Донной в метро? А вон тот смазливый парнишка лет девятнадцати-двадцати точно глазеет на нее, стараясь, чтоб этого никто не заметил. Кто он – похититель, а может, озабоченный юнец, а может, просто видел ее в местных новостях и узнал? Нет, за всеми в таком столпотворении уж точно не уследишь. Рассудив так, Донна, вместо того чтоб перейти улицу, свернула направо – лишь бы идти, не торчать на одном месте.

– А что с остальными? С Колином? С Гвен?

– Ну, про них-то в книге не сказано, верно? Только про нас. Ван, конечно, хотел поблагодарить всю нашу шайку, но Колин ему запретил. «Неблагоразумно», – сказал. А я, Донна, даже не знаю, что делать. Я ведь только что убила трех человек. Как минимум трех. И машины... целый ряд машин на воздух взлетел, будто кто-то из ракетомета по ним пальнул, как в кино... Господи Иисусе, он же там полквартала разнес...

– Кончай болтать и – ноги в руки. Скоро увидимся, – оборвала ее Донна, решив, что услышанного достаточно, и захлопнула телефон-раскладушку.

Какой-то черный в нескольких магазинных витринах позади Донны поднял руку, подзывая такси. Таксист притормозил, сворачивая к нему, но Донна тоже вскинула руку кверху, и такси, рванув вперед, прокатило мимо черного к ней. Прыгнув внутрь, Донна велела кэбби трогаться. Ну, конечно... водитель откуда-то с Ближнего Востока, приемник бормочет какую-то идиотскую белиберду, салон провонял фалафелем – еще немного, и этот хренов Нью-Йорк вообще в Багдад превратится! Оглянувшись назад, Донна окинула взглядом оставшегося на обочине черного. Тот, сунув руку в карман серых слаксов, презрительно усмехался ей вслед. В ответ Донна картинно пожала плечами: чтоб, дескать, не обламываться с ловлей кэбов, надо родиться с такой задницей, как у меня.

Бросив кэб на Пятьдесят седьмой, она спустилась под землю, в метро, спустя две минуты поднялась наверх, на противоположную сторону улицы, и остановила первое попавшееся на глаза такси. Какой-либо слежки за собой она не заметила, но если за ней и следили, теперь-то потеряли след наверняка. Удержаться на хвосте у человека, проделавшего такой трюк? Ну-ну, удачи!

Такси повезло ее в центр, к парку Вашингтон-Сквер. Мысли Донны, словно подхлестнутые кофеином, мелькали в голове одна за другой. Сколько раз она представляла себе, как поступит, если кто-то попробует схватить ее, – не сосчитать, и полагала это делом вполне естественным. В отличие от Элли, она ни разу не трогала метку на груди, ни разу не призывала Царя Скорбь на помощь из Долгой Тьмы. Надобности не возникало. Однако возможность одним прикосновением пальцев к татуировке испепелить любого, кому вздумается кольнуть ее иглой, внушала уверенность, успокаивала.

Кроме того, Донне пришло в голову, что гибель людей в Бруклине – шикарный сюжет, самой бы неплохо воспользоваться, и тут она вспомнила: ведь через десять минут начнется ежедневная редакторская планерка, причем без нее. С этими мыслями Донна раскрыла телефон и набрала номер продюсера, Морриса Шенли, чтоб сообщить ему: так и так, неподалеку от дома, где живет брат, произошел мощный взрыв, и она беспокоится, не пострадал ли Донован... однако ее «Нокиа» сбросила вызов после третьего гудка. Ну да, с сотовой связью в этих мрачных ущельях из кирпича и стекла дела обстоят – из рук вон. Сколько бы Колин ни утверждал, что сотовые телефоны гораздо актуальнее компьютеров с ноутбуками, верилось в это с трудом: много ли проку в такой хреновине, если ею не воспользуешься где угодно?

Конечно, Колин знал все и о телефонах, и о будущем вообще, и разбирался в подобных вещах куда лучше ее. Кто-кто, а Колин жил в двадцать первом столетии, по крайней мере, с начала девяностых. Первая его компания торговала техническими средствами наблюдения, позволявшими, взламывая систему сотовых телефонов, читать чьи угодно текстовые сообщения и электронные письма, а еще отслеживать поисковые запросы в сети. Второй стартап Колина начал торговать системами безопасности, защищающими частные компании и правительственные учреждения от того самого взлома, на котором специализировалась первая его компания. Впаривая людям вирус, а после продавая им же лекарство, Колин Рен развлекался вовсю. Тем первым двум предприятиям он посвятил кучу времени, даже написал для них кое-что из первоначальных программ, хотя утверждал, что в программировании не силен. Теперь он сам работой практически не занимался. Учредил фонд венчурных инвестиций («Сокровища Смога» – все его компании назывались в честь какой-то тупой херни насчет подземелий и хоббитов) и делал деньги, вкладываясь в чужие стоящие идеи. Журнал «Форбс» писал, будто он стоит двести миллионов долларов, но когда Донна спросила, правда ли это, он только скривил губы в легкой усмешке и сказал:

– Если первые двадцать миллионов получаешь в наследство, остальное уже не так важно.

Катившее к парку Вашингтон-Сквер такси то ехало, то останавливалось. Под солнцем было довольно тепло, однако в прохладном полумраке кэба Донне снова сделалось зябко, будто в мокром купальнике. Ощущение это она ненавидела всей душой. Терпеть не могла собственной слабости и презирала слабость других женщин. Случалось, презирала даже слабости Элли... Элли! Представив себе, как Элли хватают, тащат куда-то, Донна невольно вздрогнула, и ей очень захотелось сделать кому-нибудь больно. Хотя Грегг Пине любил, когда Донна делала больно ему – ну, если не поначалу, то со временем выучился удовольствие от этого получать. А наутро после того катастрофического девичника он собрал чемоданы и оба «г» из своего имени и свалил навсегда. И в итоге женился на инвестбанкирше десятью годами старше его самого, дамочке с роскошными ногами, не выпускающей изо рта сигареты, заставившей его брачный контракт подписать. Может, у них даже дети уже растут... бр-р-р, жуть какая!

В конце Пятой авеню показалась арка, грязновато-белый мраморный монумент на фоне ослепительной синевы неба. Выбравшись из желтого кэба, Донна двинулась навстречу ясному морозному дню и отыскала себе скамейку под нагим деревом. Здесь связь была, но прежде чем ей представился случай кому-нибудь позвонить, телефон загудел, высветив на экране незнакомый номер. Поколебавшись пару секунд, она раскрыла «Нокию» и ответила на звонок.

– Донна, это я, – заговорил Колин. – По имени меня не называй. Весьма вероятно, те, кто охотится за тобой, уже слушают твой телефон. Мой-то от взлома защищен, но твой – нет, а значит, примем за данность, что нас сейчас слышат. Еще у тебя в телефоне есть маячок-транспондер – им могут воспользоваться, чтоб отыскать тебя. От него нужно избавиться сразу же, как только закончим разговор. Им известно об Элли – мы с ней только что говорили, известно о Доноване, и, думаю, я не ошибусь, предположив, что они знают также о тебе. Но это, вполне возможно, все, что им известно.

– То есть та дурацкая книжка...

– Да, именно так. Мне эта идея не понравилась сразу, но сделанного, увы, не воротишь. И если им больше ничего не известно, пускай оно так и останется впредь. Они свой ход сделали – ладно, в скором времени мы сделаем свой.

Донна сама не заметила, как поднялась на ноги. Сейчас она чувствовала себя вроде заряженного пистолета, готового выстрелить и прикончить любого, кто угодит под пулю. Умел, умел Колин внушать ей чувство, будто они обречены на победу...

– Шевелись, Донна, на месте не стой. Я знаю, где ты. Следует полагать, они это знают тоже. Элли уже извещена, что встречаться с тобой там нельзя. Соберемся все вместе под уличным фонарем, что выглядит как знак вопроса. В течение недели жду вас там каждый день ровно в шесть вечера. Мне не звони... и никому из нас не звони. В самом крайнем случае, если уж без этого совсем никак, звони из автомата.

Донна быстрым, широким шагом направилась прочь, звонко цокая о бетон каблуками.

– Что еще? – спросила она.

– У меня все. Вешай трубку, сим-карту вынь...

– Что такое...

– Карта памяти в выдвижном держателе, у твоего телефона он сбоку. Открывается шпилькой для волос. Вынь сим-карту и выброси. Телефон разломи пополам и выброси тоже. Увидимся под знаком вопроса. Осторожнее там. Люблю тебя.

– И я люблю тебя, – откликнулась Донна, причем нисколько не покривила душой. То же самое она с чистой совестью могла бы сказать любому из них – Артуру, Гвен, Элли и Вану. Ради любого из них она не пожалела бы жизни, хотя, конечно, куда охотнее покончила бы ради них с кем-то другим.

Сим-карту она спустила в дождеприемник. С телефоном пришлось повозиться, но в конце концов соединявший половинки шарнир спасовал. На ходу Донна зорко приглядывалась к гулявшим по парку, но если за ней кто-нибудь и следил, слежки не замечала. Поспешив к поперечной улице, она вышла на Шестую авеню, к станции метро «Вашингтон-Сквер». Спускаясь в ревущий, окутанный паром подземный мир, она уже бежала со всех ног, насколько позволяли четырехдюймовые каблуки.

3

В одной из забегаловок Пенн-стейшн^[168] она присела передохнуть, глядя на еле теплый ломтик пиццы, которую совершенно не хотела есть, и тут какой-то тоненький, будто тростинка, человек, тихонько подсев к ней, заговорил:

– Ого, Донна? Донна Макбрайд из «ФОКС НЬЮС», двадцать пятый канал?

Белая накрахмаленная рубашка и новенькие, с иголочки, джинсы сидели на нем просто великолепно, синева глаз навевала мысли о ледниках, светлые, без малого белые волосы казались короной из витого серебра – ни дать ни взять сказочный эльфийский принц.

Донна кивнула. Разумеется, узнавание ей польстило, вот только время сейчас не лучшее...

– Ух ты! Класс! – восхитился незнакомец и хлопнул ладонью по стойке. – А вот я вам кое-что покажу. Вы ведь журналистка...

С этими словами он заглянул в тонкий кожаный портфель наподобие мягкого кейса-«дипломата» и извлек изнутри желтоватую картонную папку.

– Взгляните-ка, оцените, заслуживает ли освещения в новостях.

Развернув папку, он показал Донне зернистый фотоснимок, фото ее брата, Вана, в трусах и парусиновой смирительной рубашке, уложенного боком на какую-то кушетку: голые, тощие, необычайно бледные ноги в пупырышках, глаза закрыты...

У Донны подвело живот, все тело будто бы вновь облепил холодный мокрый купальник. Вздрогнув, она оперлась ладонями о край стойки, словно из опасения упасть с табурета.

«Эльфийский принц» захлопнул папку.

– Как вы сумели меня разыскать? От телефона я избавилась и топтунов с хвоста сбросила наверняка.

– Добравшись до Пенн-стейшн, вы позвонили из автомата своему боссу... Как его? Моррису Шенли. Ну а мы, слушая и его линию, вычислили, откуда звонят. Как мне известно, – продолжил он, укладывая папку в портфель, – у вас на груди имеется невидимая отметина, прикосновение к которой призовет в наш мир некое существо, способное спалить меня на месте вместе с этим вот табуретом. Скажу откровенно, мне подобная перспектива совершенно не улыбается, однако должен вам сообщить: в таком случае мы...

– Убьете Вана.

– Вовсе нет! – с сердечной белозубой улыбкой возразил незнакомец. – На это мне полномочий не дано! Нет, он слишком ценен. Как и вы. Лоботомия – вот что мы с ним тогда сделаем. Наша команда уверена, что контакт с этим существом он не утратит даже с прижженной лобной долей. Лично я, как человек, читавший его книгу, сочту это крайне обидным. Такой живой, игривый взгляд на мир... словом, я буду очень, очень о сем сожалеть.

– Не будете. Потому что умрете раньше, – возразила Донна.

– И то верно. Видите ли, Донна, мы бы кольнуть вас попробовали, однако в общественном месте, тем более в помещении... любая оплошность, и... м-да. Тут дело может обернуться гораздо хуже, чем утром, на Гарфилд-стрит. Кроме того, мне хотелось бы с вами поладить, по возможности установить... э-э... продуктивные рабочие отношения. Идемте со мной. Выйдем отсюда, и я отвезу вас к брату.

– А после?..

– А после вы уделите мне две-три недельки, вот и все. С вашими работодателями мы свяжемся, сообщим, что ваш брат пострадал при взрыве на Гарфилд-стрит. Что при его травмах потребуется целая серия хирургических операций, а потом долгий реабилитационный курс и вам нужен отпуск для ухода за ним.

– Две-три недельки... Зачем?

– Поможете нам разобраться, что именно произошло над Гренландией пять лет тому назад. Два «Эф-шестнадцатых» рассечены пополам, и мы уверены, что вы сможете объяснить, кем и как это проделано. Возможно, нам также удастся побеседовать о Харуто Сагаве, погибшем на следующую Пасху, при взрыве, уничтожившем четырехэтажное здание и погубившем еще без малого три десятка членов «Аум Синрикё». Или о Хильберто Эррере, колумбийском наркобароне, сожженном заживо в горном лагере заодно с двумя дюжинами вооруженных до зубов головорезов на прошлую Пасху. По словам туземцев, расправился с ним Белый Кетцалькоатль – дракон, объект поклонения ацтеков, – с товарищеской усмешкой добавил он. – Поймите, Донна, мы просто хотим во всем разобраться, и вы можете нам с этим помочь. Ну как? Согласны?

– А потом вы что, просто отпустите нас подобру-поздорову?

– Да, разумеется. Возьмем с вас официальную подписку о неразглашении, и...

– Подписку? Ага, конечно!

– Прошу, не вынуждайте нас подвергать Донована лоботомии. Тем более что... Возможно, в таком случае нам придется проделать то же самое с Элли.

Донна похолодела. К горлу подступила тошнота.

– До Эллисон вы не дотянулись. Ушла она от вас.

– Пока не дотянулись. Пока. Однако дотянемся обязательно. Сейчас она, конечно, в бегах, но вы-то, думаю, все понимаете. Законченная алкоголичка без малейших способностей к сохранению собственной жизни...

– У кого точно нет способностей к сохранению собственной жизни, так это у клоунов, которых вы послали за ней. Вам еще не один день их обгорелые останки с тротуара соскребать предстоит.

Рука Донны будто сама собой поднялась к вороту блузы, большой палец коснулся стыка ключиц, кожу шелковисто защекотал татуированный змей, обвивший ее тело.

Незнакомец, конечно же, следил за ней в оба глаза.

– И сколькие, кроме меня, на ваш взгляд, погибнут, если вы призовете его сейчас, здесь? – заметил он, оглядев пиццерию, набитую людьми, словно вагон метро в час пик. – В Бруклине эта тварь уничтожила трех наших, но не только, не только! Женщину, мать четверых детей, швырнуло в стекло витрины. Она тоже мертва: ударом ей сломало шею. Еще дюжина человек сейчас в ожоговой хирургии. Это существо... Оружием высокоточным его не назовешь, а? Что он, по-вашему, натворит, спущенный с поводка здесь, посреди Пенн-стейшн? Сколько народу погибнет? Сто человек? Две сотни?

С этими словами он сложил перед собою ладони.

– Идемте. Поедемте с нами. Мне еще многое, многое нужно выяснить.

– По-моему, вам уже известно достаточно.

– Отнюдь! Вот, например: есть ли у него имя? Возможно ли побеседовать с ним, не опасаясь неминуемой гибели? С вашей помощью, а?

Вопрос Донна оставила без ответа. Живот ее скрутило судорогой.

Незнакомец соскользнул с табурета.

– Что ж, следуйте за мной или нет. Пойдете со мной сейчас – нам не придется увечить лобную долю вашего брата раскаленным бором. Или оставайтесь здесь. У вас взят билет до Бостона – возможно, мы сумеем настичь вас там. А может, позже. Так или иначе, со мной вы, Донна, поедете. Вопрос лишь в том, любите ли вы брата настолько, чтобы отправиться со мною сейчас.

Умолкнув, он смерил Донну выжидающим взглядом. Необычайно синие, его глаза казались ненастоящими. Однако Донна не сдвинулась с места, и он, неохотно кивнув, будто оба они согласились на несогласии, двинулся сквозь толпу к выходу в вестибюль. Прежде чем шагнуть на мраморный пол общего зала, он приостановился и оглянулся назад. На этот раз Донна поднялась и направилась следом, оставив пиццу нетронутой.

– Представьтесь, по крайней мере, – проворчала она.

– Валентин, – отвечал незнакомец. – Джо Валентин.

Донна недоверчиво сощурилась:

– Это не настоящее имя.

– Разумеется. Древние сказки, народный фольклор, то и дело предостерегают: назовешься кому-либо из эльфов и фей истинным именем – жди беды, им непременно воспользуются против тебя. Сдается мне, напустить на меня эту тварь вы можете, коснувшись отметины на груди или узнав мое имя, и никак иначе.

За ними, держась позади, двинулись еще двое. Один, здоровенный, с усами под Тома Селлека и ножищами толще телефонных столбов, отогнул лацкан скверно пошитого спортивного пиджака и забормотал что-то в спрятанный под ним микрофон. Другой – мускулистый, крепкий, будто олимпийский пловец, с черными, зализанными к затылку на манер Майкла Корлеоне из второго «Крестного отца» волосами – на ходу то и дело посматривал по сторонам, оглядывал вестибюль, не помешает ли кто, не возникнет ли затруднений.

– Откуда вы? – спросила Донна. – Из ЦРУ? Из АНБ?

– О нет! Мы – частный подрядчик, хотя исполняем немало работы для Дяди Сэма. В федеральном бюджете иногда числимся как техническое сопровождение. Вот мистер Франциск – да, служит в одной из этих «национальных» аббревиатур, но в какой, не известно даже мне самому, – сообщил Валентин, кивнув за спину, в сторону толстяка с усами под Тома Селлека.

Последнее Донну удивило: она-то посчитала его просто «мясом».

– Вы за какую команду играете? – спросила она мистера Франциска. – За демократов или за республиканцев?

– Ни за тех, ни за других, – скучливо ответил Франциск. – Я арахисом торгую. Демократы, республиканцы – все, видя меня, улыбаются. Пакетик горячего подсоленного арахиса по вкусу всякому.

– А вот и не всякому, – возразила Донна. – У меня, например, аллергия, так что от меня свой арахис держите подальше.

Мистер Франциск негромко, рокочуще рассмеялся.

– Учтем.

Тут они вышли на улицу, и Донне подумалось: «Вот счас... СЧАС», – однако Валентин взял ее за правую руку, а мистер Франциск подхватил под левую.

– О брате подумайте, Донна, – напомнил ей Джо Валентин. – Может, на гибель пары дюжин человек посреди Седьмой авеню вам плевать, однако, погубив меня, вы погубите и Вана.

В ресницах Донны застряла одинокая, жесткая даже на вид снежинка, кружа, спорхнувшая с фантастически синего неба. Оглядевшись вокруг, Донна так и не поняла, откуда она могла взяться – на небесах ведь ни облачка. Однако, стоило ей опустить взгляд, к обочине в паре ярдов впереди подрулил, остановился неприметный, обшарпанный зеленый фургон, и у Донны вмиг перехватило дух. В груди что-то сжалось, колени ослабли... да, это уже не мокрый холодный купальник, липнущий к телу, это гораздо хуже – вроде руки, безжалостно стиснувшей горло, перекрывая дыхание! Остановившись, Донна уперлась подошвами в бетон. Эльфийский принц с удивлением оглянулся, и Донна негромко, жалобно пискнула, не в силах произнести слова «нет».

«Фургон, – подумалось ей, – ФУРГОН, тот самый!» Когда-то она дала себе слово ни за что, ни за что в жизни не садиться по собственной воле в ФУРГОН, и держала его – безмолвное обещание, клятву выше, существеннее любых слов – почти двадцать лет. И сейчас не могла сделать ни шагу, ни полшага вперед.

– У вас есть чем меня отключить? – едва шевеля языком, спросила она.

Казалось, в брошенном на нее взгляде Франциска мелькнуло искреннее сочувствие.

– А нужно?

– Да... пожалуйста, – подтвердила Донна, будто бы слыша собственный голос со стороны, а между тем упираясь ногами в бетон изо всех сил.

Войти в ФУРГОН она не могла даже ради Вана.

Франциск вопросительно взглянул на Валентина. Эльфийский принц согласно кивнул.

– Сейчас в шею кольнет, – предупредил Валентин.

Холодная игла, вонзившаяся под кожу сбоку от горла, обожгла шею резкой студеной болью.

– Дышите, – посоветовал Франциск. – Просто дышите.

Руку Донны он отпустил, однако поднять ее Донне не удалось. Казалось, рука ампутирована и левый рукав пуст.

Валентин, выдернув из кармана «Блэкберри»^[169], принялся что-то печатать.

– Надо же. Новый мировой рекорд, – заметил Франциск, обращаясь к нему через голову Донны.

– Какой рекорд? – удивился Валентин.

– Так долго без этой ерундовины в руках я тебя еще не видел.

– Не зря же они «Крэкберри» прозваны. Подсаживаешься на них, как на крэк, – точно так же, словно Донны нет рядом, откликнулся Валентин. – Ты просто не знаешь, как это здорово, когда электронные письма приходят прямо в карман. Люблю я будущее, ох и люблю! А знаешь, что в нем самое лучшее? Впереди обязательно есть еще что-нибудь этакое. Новенькое. Ну, может, и не для нее, но для нас-то уж точно.

– Эй, док, потише. Она еще в сознании, – предостерег его Франциск.

– Не-а, – протянул Валентин. – Погляди на нее. Уже головы не держит.

Действительно, голова Донны неудержимо клонилась книзу, и чтоб поднять ее хоть немного, пришлось постараться.

Задние двери обшарпанного, неприметного зеленого фургона вели в жуткий мрак. Из этого мрака к Донне протягивал руки высокий плечистый парень двадцати с чем-то лет, в рубашке поло и папкиных джинсах^[170]. Донна подалась прочь, но обнаружила, что ее ноги волочатся по бетону, будто ватные.

Над бампером Донну подняли Франциск с Валентином.

– Полезай... Опа! – сказал Франциск, будто подсаживая маленькую девочку, возможно родную дочь, на качели.

С этим Донну и запихнули в ФУРГОН, прямо посреди Седьмой авеню, и никто из прохожих, сновавших туда-сюда совсем рядом, не обратил на это ни малейшего внимания. Парень двадцати с чем-то лет в рубашке поло подхватил ее под мышки, дверцы за спиной с лязгом захлопнулись, и вокруг Донны с тем же лязгом сомкнулась тьма.

4

Обеим им настоятельно требовалась брызгалка.

– На что вам эта брызгалка? Дождя ждать минут десять, не больше, – ответила им Летисия.

Однако Кэди Льюис заглянула к Донне в шортах с купальником, потому что Донна обещала ей брызгалку, а не какой-то там дождь. Обе запрыгали на диване, завопили, мешая Вану смотреть «Веселую олимпиаду Скуби-Ду».

– Господи Иисусе! – воскликнул Ван. – «Отпетые мошенники» опять жульничают, а я даже концовку серии спокойно посмотреть не могу!

– Ты, молодой человек, об Иисусе мне тут не толкуй, – откликнулась Летисия. – Захочу об Иисусе послушать, на мессу схожу.

Однако Летисия поняла, что разгромлена наголову. Отведя девчонок в дальнюю часть двора, подальше от бугенвиллей миссис Макбрайд, она протянула к ним садовый шланг длиной чуть не в целую милю. Дом их, трехэтажный мак-особняк^[171] по-флоридски, с фронтонами и балконами, с двух сторон окаймленный мощенным плиткой крыльцом, стоял посреди нескольких акров зеленого, профессионально обустроенного лугопарка. Красота... но все-таки с поместьем, куда они переехали следующей осенью, после того как отец Донны, унаследовав семейный бизнес от своего отца, возглавил работу пяти местных газет и двух местных телевизионных станций, конечно же, никакого сравнения.

Установив брызгалку на траву, Летисия развернула поблизости желтый «банан», резиновый коврик двадцати футов в длину. Здесь, у каменной оградки высотой по пояс, за которой тянулась вдаль симпатичная неширокая жилая улочка, девчонки могли шуметь, сколько душе угодно.

Денек с виду выдался грозовым, влажный и душный ветер яростно трепал верхушки пальм. Время от времени с неба брызгало дождевой влагой – так, по нескольку капелек, чтобы взбодрить пряный запах мокрого бетона. Струи брызгалки, шипя – «чш-ш-ш! чш-ш-ш! чш-ш-ш!» – мелькали над травой, и Донне, наклонив голову под верным углом, удавалось разглядеть в падающих каплях пляску всех семи цветов радуги.

Летисия вынесла на крыльцо корзину с бельем и начала складывать выстиранное, приглядывая за девчонками, поочередно прыгавшими сквозь колеблющуюся водяную завесу. Донна считала, что, прыгнув как можно скорей, а затем оглянувшись, успеет разглядеть среди брызг сквозную дыру, силуэт девочки вроде силуэтов Хитрого Койота^[172], остающихся в стенках, прошибаемых им на бегу. Так они прыгали и оглядывались, прыгали и оглядывались, и обе утверждали, что видели ее, эту сквозную дыру в форме девочки, но Донна врала, и Кэди, наверное, врала тоже.

– Я папке сказала, что бассейн плавательный на Рождество хочу, – сообщила Кэди.

– Так ведь до Рождества еще вон сколько месяцев!

Кэди пожала плечами:

– Ему просто надо было подкинуть идею. В прошлом году я сказала, что в октябре хочу получить в подарок ирландского сеттера – заранее, чтоб у него было время подыскать щенка, – и получила Мэйзи. Без этого никак: чтоб сделать уроки, заданные к Рождеству, родителям нужно время. Кроме того, чтобы закончить бассейн к октябрю, пора начинать копать. Но это ладно: хоть у меня и будет бассейн, кто нам мешает и дальше играть с твоей брызгалкой? В память о прошлом.

– Может, мы у себя тоже бассейн устроим, – объявила Донна.

Ну да, у их семьи имелся и теннисный корт, и фонтан с каменным малышом посередине (вода лилась струйкой прямо из его пиписьки – фу, неприлично-то как), а вот бассейна, конечно, не было. Зачем, если пляж в двух шагах, и когда им захочется поплавать, Летисия безотказно отведет их с Ваном на берег?

Кэди пожала плечами, показывая, насколько маловероятной считает такую возможность.

– А если и нет, – добавила Донна, – так у меня уже есть желтый банан. Ты ведь его, желтый банан, тоже любишь.

Кэди взглянула на нее с сожалением.

– А мы в конце бассейна горку пристроим.

На этом Донна окончательно сдулась, однако виду не подала.

– На этих маленьких горках как следует не разогнаться, – парировала она, – а тут... вот, гляди!

Разбежавшись, она плюхнулась на желтый банан животом и заскользила вперед. Заскользила так быстро, что слетела с коврика и ушибла колено о камень. Вскрикнув, Донна откатилась в сторону, держась за ногу.

– Летисия! – закричала Кэди.

Летисия, подойдя, осмотрела колено Донны.

– Все с ним o’кей.

Однако Донне, скрипя зубами, катавшейся с боку на бок, вовсе так не казалось. Колено украсилось здоровенной красной царапиной, а из царапины потекла кровь.

– Ничего, ничего, сейчас принесу медицинского спирта и бактерицидный пластырь.

Донна, поднявшись, запрыгала по скользкой от влаги траве. Ей тут же захотелось прокатиться по желтому банану еще разок, доказать, что нога не пострадала и медицинский спирт ни к чему. Медицинский спирт... щиплется же жутко! Однако Летисия ухватила ее за руку и повела к дому.

– С бананом можно и повременить, пока коленку тебе не промоем.

Тут из парадной двери выглянул Ван:

– Господи Иисусе! Летисия! Там мама! Мама звонит! И, как нарочно, в самом конце серии!

Летисия отпустила Донну и подтолкнула ее к ступенькам крыльца:

– Посиди пока туточки. А банана не трожь, к чему его кровью пачкать?

Донна послушно уселась на нижнюю ступеньку.

– Глянь, Донна! – крикнула Кэди с дальнего края двора. – Ты только глянь! Сейчас я точно дыру в мире пробью! Дыру в форме девочки!

С этим она прыгнула сквозь струю брызгалки, и там, где Кэди пробила стену пляшущих искристых капелек насквозь, вправду, пускай всего на долю секунды, возникла дыра в форме девочки.

– Я ее видела, Кэди! – завопила Донна. – Ей-богу, видела!

Пару секунд спустя кто-то тоже окликнул Кэди по имени. На дальнем краю дороги, по ту сторону невысокой, украшенной лепной штукатуркой ограды, стоял какой-то фургон. Давно ли он подъехал, Донна не знала. Был он вроде бы синим, хотя после, в воспоминаниях, порой казался зеленым, сплошь в дорожной пыли, а еще с блистерными окнами позади – наглухо затонированными, а может, вовсе без окон. То ли «Форд Эколайн», то ли какой-то из «шеви». Водитель, смуглый, как мексиканец, а может, просто загорелый, опустив стекло со своей стороны, свесил вниз руку. Вроде бы Донна смогла разглядеть его профиль – и крючковатый нос, и густые седые брови, а может, не разглядела вообще ничего. Возможно, ей всего-навсего так хотелось разглядеть этот профиль, что она его попросту выдумала.

– Кэди?! – крикнул сидевший за рулем.

Кэди шагнула к ограде.

– Да?

– Эй, девочка. Я с твоим папой работаю вместе. Кэди... с Мэйзи плохо. Мама твоя задом сдавала, а она и подвернулась под колесо. Твои родители ее в ветеринарную клинику отвезли.

– Что?! – вскрикнула Кэди.

Водитель фургона махнул ей рукой:

– Поехали! Подвезем тебя к ним!

Так и сказал: «подвезем». Наверное, поэтому Донна после решила, что в фургоне сидел кто-то второй.

Кэди оглянулась на Донну. По щекам ее покатились слезы, глаза переполнились ужасом.

– Мне ехать надо! Донна, поедешь со мной? – сдавленно прокричала она и повернулась к фургону: – Донне с нами поехать можно?

– Можно, – с испанским акцентом (а может, и нет) отозвался водитель. – Бери и Донну с собой.

Донна вскочила на ноги. От жалости у нее заныло в животе. Конечно, Мэйзи вечно тыкалась мокрым холодным носом людям в задницу, но собаченцией была веселой, неутомимой – могла целый час гоняться за теннисным мячиком, а после пристроить морду к тебе на колени и захрапеть, пуская слюну. Пожалуй, Донне следовало поехать с Кэди, однако, стоило только представить себе Мэйзи, всю в крови и грязи, у нее закружилась голова и ослабли ноги. Вдобавок, вставая, она почувствовала боль в коленке, а опустив взгляд, обнаружила, что по голени течет кровь пополам с водой. Определенно, прежде чем ехать куда-то, коленку следовало перевязать.

– Подожди минутку, я только спрошу у Летисии. Сейчас пойду, приведу ее.

– Поспешить бы нам, Кэди, – заметил водитель фургона. – Мэйзи-то долго может не протянуть. Кто едет – поехали, покатили живей!

С этими словами он хлопнул ладонью по дверце фургона, и позже Донна нередко гадала, не говорил ли он как черный, не слышалось ли в этом «покатили живей» говорка чернокожих. Мало того, порой ей действительно вспоминалось, что рука водителя принадлежала черному – ну, а кто еще может похвастать этакой кремово-коричневой кожей?

– O’кей! – крикнула в ответ Кэди и в отчаянии оглянулась на Донну: – Так ты едешь?

Тут Донна задумалась, не в буквальном ли смысле Мэйзи «подвернулась под колесо», не переехала ли машина ее тело, так что брюхо лопнуло, все кишки вывалились наружу... К горлу немедля подступил, раздулся в ширину пузырь тошноты.

– Я лучше подожду, пока Летисия коленку мне перевяжет, – решила Донна.

– Господи Иисусе, – буркнула Кэди, – ну, тогда сиди тут.

Через дорогу, к противоположному борту фургона, Кэди перебежала босиком, позабыв о кроссовках. Хлопнула дверца. Фургон, зачихав двигателем, в два судорожных скачка отвалил от обочины, и в салоне, внутри, что-то бухнуло. Позже Донна решила, что этот звук издала голова Кэди Льюис, размозженная ударом гаечного ключа. Отъехавший от тротуара фургон резко затормозил, вновь снялся с места, степенно покатил прочь и скрылся из виду.

Донна опустилась на нижнюю ступеньку крыльца. Брызгалка вращалась себе и вращалась, шипя свое: «Чш-ш-ш! Чш-ш-ш! Чш-ш-ш!»

Вдали загремел гром. Мокрый, холодный купальник Донны неприятно лип к телу. Всем сердцем жалея Мэйзи, Донна чувствовала себя гаже некуда (она же, можно сказать, бросила Кэди в беде) и вместе с тем радовалась, что никуда не поехала. Уж очень ей не хотелось видеть... нет, даже воображать себе страдания маленького беспомощного существа, непоправимо раздавленного, растоптанного безжалостным миром.

Из дома вышла Летисия с аптечкой в руках.

– А где же Кэди?

– Уехала, срочно. Ее мама сдавала задним и бедняжку Мэйзи нечаянно колесом придавила.

Летисия прижала ладонь к губам.

– О, Господи милосердный! – Присев на верхнюю ступеньку, она прижала голову Донны к груди. – Но Мэйзи поправится, да?

– Сейчас она в ветклинике, – ответила Донна.

– Вот и славно. Когда я была маленькой, у нас жил кот – трехлапый, но на кухонный стол все равно вспрыгивал без труда. За завтраком каждый день на кухонный стол прыгал. Мы ему свое место выделили – так он в компании с нами и ел.

Чувствовавшая себя препоганейше, Донна даже не заметила, как Летисия протерла расцарапанную коленку смоченной в спирте ваткой. Кроссовки Кэди оставила у крыльца, и в другом варианте собственной жизни Донна указала на них, спросила Летисию, нельзя ли сейчас же съездить в ветеринарную клинику, поглядеть, что там с Мэйзи. В том варианте Донниной жизни Летисия ответила: «Да, ладненько, сейчас же и поедем», – и пошла в дом, позвонить Льюисам, узнать, в какую клинику отвезли Мэйзи. В том, другом, варианте Донниной жизни Летисия услышала жизнерадостный лай Мэйзи, как только мать Кэди ответила на звонок. В том, другом, варианте Донниной жизни по федеральной трассе уже через пару минут помчались полицейские автомобили, район переполнили полицейские патрули, фургон в десяти кварталах прижали к обочине, пару мерзких, грязных мексиканцев выволокли наружу и швырнули мордами в борт. Одна из полицейских приложила к окровавленной голове Кэди холодный компресс. Мрачную тишину хмурого дня разорвал, растерзал вой сирены «Скорой». «Все будет в порядке, – успокоила полицейская Кэди. – Твои родители уже едут к нам». В том, другом, варианте Донниной жизни родители Кэди отправились с дочкой в больницу на задних сиденьях «Скорой», а к Рождеству, как она и хотела, подарили ей и бассейн, и горку.

Однако в подлинной, настоящей жизни Донны пропажи Кэди Льюис никто не замечал почти до семи вечера, пока ее мать не позвонила Макбрайдам, проверить, не собирается ли Кэди заночевать у Донны. В реальной жизни Донны с тех пор Кэди Льюис больше живой не видели.

5

Прежде чем заметить, что его окружает, Ван почувствовал жуткую головную боль. Казалось, голову проткнули насквозь железным прутом. Вдобавок руки его оказались сжатыми в кулаки, и разжать пальцы отчего-то не удалось.

Открыв глаза, он увидел перед собой номер мотеля, неярко освещенный солнечным светом, сочившимся внутрь сквозь дешевые нейлоновые занавески. Один из углов двуспальной кровати просел, опустился ниже других, отчего Вана начала одолевать морская болезнь. Возле кровати – грошовое радио-будильник, телефон цвета дижонской горчицы... Как его сюда занесло, вспомнить не удалось, однако комната больше всего походила на номер какой-то дерьмовой придорожной «Дэйз Инн»^[173], выстроенной в самой середке какой-то дикой глуши.

Опустив взгляд, Ван столкнулся с первым сюрпризом. Его ладонь обтягивала рукавичка. Черная кожаная рукавичка без пальцев, настолько тесная, что не разжать кулака. Завершалась она широким плоским стальным кольцом, туго охватывавшим запястье и запертым на замок. Точно такая же рукавичка обнаружилась и на другой руке.

«Твою ж мать... что за хрень фетишистская?»

Одетый только в футболку со свободными белыми трусами, он лежал под скомканными одеялами и простынями один – ни тебе мертвой девчонки, ни живого парня.

Терзаемый невыносимой жаждой, Ван поднялся и проследовал в крохотную (чего еще ждать от мотеля?) туалетную комнату. Там же он рассчитывал отыскать и наркотики, но полочка из пятнистой «Формики»^[174] оказалась чиста, будто горничная только минуту назад обрызгала все вокруг «Виндексом»^[175] и ушла. Странно... судя по жуткой мигрени, накануне без убойных наркотиков дело явно не обошлось. Голова гудела, пульсировала, точно под черепом за ночь выросло второе сердце. Ох, выпить бы сейчас... иначе его ждет целый день мучительной «декомпрессионной болезни»!

Нажав на рычаг крана, Ван принялся жадно хлебать теплую воду. Оставалось только надеяться, что девчонка, запершая на замки эти кожаные рукавички, вернется прежде, чем ему понадобится отлить (справиться с членом, нацелиться куда надо с этими бондажными прибамбасами на руках явно будет непросто), однако мочиться пока не хотелось совсем.

Тут Вану пришло в голову, что, оказавшись в мотеле ради бондажных забав с какой-то девчонкой, за последние сорок восемь часов он, семейный, любящий жену человек, натворил что-то не то. Свернул не туда. И хотелось бы ему, глядя в зеркало, сказать, что впервые... Ну, ладно. Та, с кем его сюда занесло, наверняка скоро вернется. Тогда он избавится от рукавичек, поцелует ее, дружески шлепнет по заднице, отправит своей дорогой, а потом позвонит Элли и что-нибудь соврет. Что именно, Ван пока не придумал, да оно и неважно. Элли все равно не желает знать, изменяет он ей или нет. А узнает, что – да, может, даже обрадуется. Конечно, ей нравились его объятья, а обнимать его нравилось еще сильнее, но всякий раз, когда Ван трахал ее, она закрывала глаза, едва заметно, загадочно улыбалась и поторапливала его к завершению с живостью медсестры, меняющей пациенту катетер. А после всякий раз угощалась чуточкой его кокса, будто печенюшкой за хорошее поведение. Вану тоже хотелось бы, чтоб она изменяла ему, но Элли, оставившая это в прошлом, ревностно хранила супружескую верность и скорее загасила бы об себя окурок, чем переспала с кем-то другим. В минуты просветлений Ван понимал, что Элли давно хотелось наказать себя – ненормальную... и выбранным ею для себя наказанием стала жизнь с ним. Понимал, но обычно не позволял себе сохранять трезвый ум столь долго, чтобы задумываться об этом.

Однако главный вопрос состоял не в том, чего ради он завис в каком-то мотеле с девчонкой (в каком мотеле? с какой девчонкой?), а в том, когда же она вернется. Скорее всего, девчонка отправилась за кофе для них обоих и для смеху решила малость почудить, оставив его в смирительных рукавичках. И он, Ван, здорово влипнет, если она вдруг попадет под машину. («Или погибнет при взрыве газовой магистрали», – подумалось Вану. Необычайная конкретность этой мысли настораживала, тревожила, а уж следующая мысль: «А Элли разве не пошла за V-8?» – оказалась настолько ужасной, что Ван поспешил прогнать ее прочь.)

Подойдя к панорамному окну возле двери номера, он сдвинул в сторону край занавески, чтобы взглянуть на стоянку снаружи... и, охваченный страхом пополам с изумлением, едва не плюхнулся на задницу.

Никакой стоянки снаружи не оказалось. За окном тянулся в обе стороны широкий, ярко освещенный, сияющий белизной коридор. Белый линолеум на полу, белый подвесной потолок, распахнутая дверь по ту сторону коридора... Оглядеть комнату напротив целиком не позволял угол зрения, но, судя по белой маркерной доске на стене, там находилось что-то вроде зала совещаний. Мимо шла женщина – чернокожая, довольно-таки пожилая, в симпатичном твидовом костюме. Одной рукой она жала на клавиши «Блэкберри», в другой рассеянно вертела библиотекарские очки^[176], свисавшие с ее шеи на серебристой цепочке.

– Да что это все за херня?! – заорал Ван, молотя кулаком, обтянутым кожей, в стекло.

Чернокожая прошла мимо, даже не взглянув в его сторону.

Задернутая до отказа, занавеска заскрежетала о карниз. Казалось, там, за окном, коридор какой-то опытно-исследовательской лаборатории – к примеру, «Три-Эм»^[177]. Снова взглянув на дверь, Ван не обнаружил ни цепочки, ни даже щеколды.

Повозившись с дверной ручкой, он обнаружил, что ручка вертится, но дверь отпереть не сумел. Мимо, толкая перед собой тележку вроде библиотечной, прошел здоровенный, сложенный будто штангист тип в облегающей розовой рубашке поло. Ван снова забарабанил кулаком в стекло. «Штангист» взглянул на него без особого интереса и двинулся дальше.

Едва волоча ослабшие ноги, Ван доплелся до кровати, сел, повозился с телефонной трубкой, кое-как прижал ее плечом к уху... и только тут сообразил, что на аппарате нет ни наборного диска, ни кнопок с цифрами.

– Обслуживание гостей, – приветливо откликнулась женщина на том конце линии. – Чем могу вам помочь?

– Что это все за херня?! – зарычал Ван. – «Помочь»!.. А можете вы мне помочь-то? Я в комнате... не знаю... вроде больничной палаты? И дверь открыть не могу!

– Совершенно верно, мистер Макбрайд. Завтрак и таблетки вам принесут в самом скором времени. Не нужна ли вам помощь с туалетом?

– Не нужна ли мне... что? Нет. Почему я... Кто вы?

– Гостевая служба.

– Я... я руками ничего сделать не могу!

Похоже, этим Ван ее здорово развеселил.

– А как же вы в таком случае управились с телефоном?

– То есть руки у меня в этих... как сказать... в мешочках таких, кожаных. И не снять их никак: они на замки заперты.

– Совершенно верно, мистер Макбрайд. Меры предосторожности.

– Предосторожности? И от чего же меня оберегают таким манером? Чтоб не вздрочнул с утра?

– Оберегают таким манером не вас, мистер Макбрайд. Мистер Валентин вам все объяснит. Сейчас он на совещании, но, я уверена, рад будет услышать, что вы проснулись и не страдаете от неблагоприятных воздействий.

– Неблагоприятных воздействий чего? – не понял Ван.

Однако его память уже начала пробуждаться. Сердце забилось в точности так же, как в тот момент, когда огненный шар разнес вдребезги его любимое окно, то самое, всякий раз напоминавшее ему «песчаный доллар», и он подумал, что Элли погибла при взрыве... «Магистральный газопровод, не иначе», – подумалось ему поначалу, только рванул вовсе не магистральный газопровод, а Элли осталась жива. Поскольку звонила ему сразу же после взрыва. Звонила, велела как можно скорее бежать, и он так и сделал бы, если б только успел отыскать мокасины.

– Вы не имеете права держать меня здесь ни за что ни про что.

– Постарайтесь успокоиться, мистер Макбрайд. После завтрака к вам зайдет мистер Валентин. Он сможет все объяснить.

Щелчок, и связь прервалась.

Ван шмякнул трубкой об аппарат так, что она, подпрыгнув, слетела с рычагов. По коридору расхаживали взад-вперед какие-то люди, а ему вовсе не хотелось, чтобы за ним подглядывали. Подбежав к окну, Ван зажал занавеску меж кулаков в кожаных рукавичках и дернул ее с такой силой, что ненароком оборвал карниз. Всхлипнув от досады, он попробовал вставить карниз в скобы, но с этой задачей в смирительных рукавичках управиться не сумел. Теперь все проходящие мимо могли любоваться его пупырчатыми ногами и задницей в белых трусах, пока не надоест. Мысль эта показалась Вану невыносимой. Доковыляв до кровати, он подхватил покрывало, завернулся в него, будто в халат и, внезапно лишившись сил, сел. Сейчас бы выпить... пожалуй, так сильно Ван не нуждался в чем-то подобном еще никогда.

Приуныв, он уставился на собственное отражение в темном экране «Зенита». Телевизор! Отыскав канал местных новостей, можно разобраться, куда его занесло и сколько сейчас времени. Снова поднявшись, Ван нажал кулаком кнопку «Вкл./Выкл.». Вспыхнувший в центре экрана огонек тут же разросся вширь, заполнил кадр до краев. Звук, правда, не включился, но...

На экране появилась Донна – растрепанная, в одних трусах и футболке, если не считать таких же, как у него, смирительных рукавичек, застегнутых на запястьях. Лежала она на боку, закрыв глаза, съежившись в комок поверх одеял. Спальня ее оказалась точно такой же, как у Вана, вплоть до дешевой акварельки с изображением приморской набережной под синим ливнем. Эта картина лишила Вана последних крох надежды и самой жизни. Как будто вилку из розетки выдернули.

Однако у телевизора имелся переключатель каналов. Конечно, в этих чертовых рукавичках с ним пришлось повозиться, но вот он, щелкнув, провернулся, и... На экране появилась та же комната, но под другим углом. Безучастно, тупо прощелкав пять каналов с разными видами на комнату Донны, Ван вернулся к первому и тут сообразил, что в его комнате тоже есть камеры, упрятанные в блестящие стеклянные шары под потолком. Несомненно, включив свой телевизор, Донна увидит на экране его.

Пять каналов, и на каждом одна только Донна Макбрайд, круглые сутки – как раз то самое, о чем сестра грезила с самого детства...

6

Появление Валентина в компании медсестры и здоровенного быка на подхвате так и застало Вана завернутым в одеяло.

Необычайная, потрясающая голубизна Валентиновых глаз наводила на мысли о киношных спецэффектах. Волосы его – всклокоченные, белые с золотистым отливом кудри – тоже казались чем-то сродни парику из хозяйства гримеров.

– Джо Валентин, – представился он с порога. – Подал бы руку, да мама с детства учила: дразнить людей дурно.

Медсестра, вкатившая в комнату тележку с завтраком Вана, отличалась дерзко вздернутым кверху курносым носом и жизнерадостной улыбчивостью молодой воспитательницы из детского сада.

– Держу пари, вам жутко хочется пить! – объявила она, прокалывая соломинкой фольгу, затягивавшую чашку с апельсиновым соком. – Давайте-ка смочим горлышко, мистер Макбрайд!

С этим медсестра сунула соломинку Вану под нос, и он, несмотря на обиду, глотнул сока – холодного, сладкого, просто прелесть.

– С сестрой моей осторожнее, – предупредил Ван медсестру. – Позволит соломинку вставить в рот, да вам же в глаз ею и плюнет.

– О нет! – бойко возразила медсестра. – Уверена, не станет она так шалить.

Занявший позицию у порога, бык с усами под Фредди Меркьюри перекрыл телом дверной проем почти целиком. Его усы отчего-то казались знакомыми, и, приглядевшись внимательнее, Ван вспомнил: точно, этот тип был среди явившихся за ним в бруклинскую квартиру – еще мокасин потерявшийся держал в руке, пока кто-то другой шприцем в шею колол...

– У нас есть овсяная кашка, а есть йогурт, – щебетала тем временем медсестра. – Вам что больше нравится?

– Лично мне больше нравится есть самому, – буркнул Ван. – А еще хорошо бы, чтоб вы эти хреновы рукавицы с меня наконец сняли. Выручите меня, леди, и когда дело дойдет до суда, я им скажу, что вы прислушались к голосу совести.

– Еще двенадцать часов, – продолжила медсестра, словно Ван не сказал ни слова, – нам придется пожить на жиденькой белой пище. После глубокого наркоза животик перетруждать не стоит...

– Я, – перебил ее Ван, – не операцию перенес, а пережил похищение. И одна из похитителей – вы. Вы, понимаете? Вы – соучастница преступления. И когда все это кончится, отправитесь за решетку, соображаете?

Медсестра нервно взглянула на Валентина. Улыбка на ее губах заметно поблекла.

– Давайте овсянки попробуем.

– Сами пробуйте. Угощайтесь. В жопу ее себе запихните.

Мистер Валентин, подойдя к столику с телевизором, развернул единственное в комнате, прилагавшееся к столику кресло и оседлал его задом наперед, облокотившись на спинку.

– Ну что ж, – сказал он, – не хочет есть, и не надо. Может, к обеду проголодается. Продолжайте по распорядку, сестра Довер.

Медсестра, отложив белую пластмассовую ложко-вилку, нагнулась и извлекла с нижней полки тележки манжету тонометра.

– Где я? – спросил Ван.

– На секретном объекте с изоляционным режимом, – ответил мистер Валентин.

– В каком штате? – уточнил Ван. – В Нью-Йорке?

Валентин отрицательно покачал головой.

– Значит, плюсуем к обвинению в незаконном лишении свободы насильственный увоз за границу штата, – подытожил Ван и снова взглянул на сестру Довер, накачивавшую воздухом манжету тонометра на его руке при помощи черной резиновой груши. – Сколько вам? Лет двадцать пять? Вот как раз к пенсии на свободу и выйдете.

Сестра Довер с треском расстегнула «липучку» и сдернула манжету с его руки.

– Не нравится мне ваше давление, – пробормотала она. – Высоковато для пациента, отходящего от наркоза.

– Это все кокаин, – успокоил ее бычара с усами как у Фредди Меркьюри.

Не ожидавший от «мяса» участия в разговоре, Ван удивленно приподнял брови. Усы быка до сих пор не давали ему покоя. Казалось, он должен узнать эти усы, но...

И тут ему вспомнился голос Элли в телефонной трубке, заполошное, торопливое: «С ними тот, жирный, из Гренландии. Как звать, не знаю».

Вот оно! Теперь-то Ван понял все.

– Вы были в этом... в Нарсарсуаке. На допросах присутствовали, – выпалил он.

– Удивлен! Как только вы меня вспомнили, – заметил усатый. – Я бы сотку не задумываясь поставил, что на беседы вы являлись удолбанным в хлам.

– Это ты точно в хламину удолбан, если считаешь, будто вам все это сойдет с рук, что бы тут ни затевалось! – огрызнулся Ван. – Вы на кого работаете?

Валентин небрежно взглянул на усатого бычару. Бык, отказываясь отвечать, скрестил руки на груди, и Валентин вновь повернулся к Вану:

– Надолго задерживать вас здесь нам не потребуется. Поможете во всем разобраться, и мы переправим вас обратно, в Нью-Йорк, уже через две недели.

Ван рассмеялся. Сестра Довер, воспользовавшись случаем, сунула ему в рот градусник, но Ван отвернулся в сторону.

– Две недели – это на тринадцать дней и двадцать три часа позже, чем следует, чувачок, – сказал он. – Но это еще ладно. Как вы, мать вашу, меня отпустить собираетесь? Я, черт возьми, в «Роллинг Стоун» пишу. И курил траву с Джесси Вентурой^[178] еще до того, как он губернатором Миннесоты стал. И написал книгу, изданную на восьми языках. Как это вы меня отпустите подобру-поздорову, если я посвящу весь остаток жизни тому, чтоб с вас, со всех до единого, спустили три шкуры в суде, не говоря уж об общественном мнении?

– Ну, это вряд ли, – ответил Джо Валентин. – Вряд ли. Мы с вас возьмем подписку о неразглашении, а вы рады будете, подписав обязательство, вернуться к прежней жизни. Рискну предсказать: к тому времени, как вы начнете собирать чемоданы, мы все станем друзьями.

– Вы хотели схватить, похитить прямо с улицы мою жену. Кольнуть ее шприцем и увезти. Мою жену, – процедил Ван.

Валентин, слегка подавшись назад, взглянул на Вана с печалью, как будто тот нанес ему какой-то особо подлый удар, однако в уголках его рта по-прежнему играла улыбка.

– Да, да... хотели. Оперативник второго года службы переволновался, сработал нечисто и в наказание за сию оплошность изжарился заживо вместе с напарниками. По-моему, тут мы квиты. Однако давайте-ка поговорим о произошедшем в Бруклине подробнее, Донни.

– Донован.

– Давайте поговорим о том, как пять человек погибли, сорок два человека получили ожоги и прочие травмы, а ваша жена ускользнула из наших рук. В скобках замечу, ненадолго, и вскоре также присоединится к нам... полагаю, за это я вполне могу поручиться. Благодаря происшедшему я случайно узнал об отметине у нее на груди. У вас есть такая же. Как и у вашей сестры. Нам их не разглядеть, однако мы еще поглядим, проверим, не проявляются ли они в световых волнах различной длины. Коснувшись отметины, она призвала на помощь интересующее нас существо. Вопросов у меня уйма, но давайте начнем с простого. Есть ли у этого существа имя?

– У него есть морда и пасть, – буркнул Ван. – Сами вскоре увидите, мистер.

Валентин хлопнул ладонью о жесткую спинку кресла.

– O’кей! Начало положено, но мне еще так много хотелось бы выяснить! Откуда оно является. Каким образом вы им командуете. Однако начнем отсюда. Помогите мне, Донни. Помогите помочь вам самому. Назовите имя, и я смогу продемонстрировать, насколько вам благодарен. К примеру, обеспечить что-нибудь от головной боли, и речь отнюдь не о «Тайленоле», нет! – воскликнул он, многозначительно постучав пальцем об одну из ноздрей. – А к ужину – двенадцатилетний «Макаллан», скотч двойной выдержки^[179] и добрый бифштекс на закуску, только дайте знать! Мистер Франциск, здесь у нас все в порядке.

Поднявшись с кресла, он кивнул усатому здоровяку. Мистер Франциск, повернувшись к двери, постучал о косяк костяшками пальцев. Негромкий лязг, шипение... На вид ничем не отличавшаяся от двери в номер мотеля, однако стальная и отпиравшаяся только снаружи, нажатием кнопки, дверь отошла в сторону. Сестра Довер, толкая перед собой тележку, направилась к выходу, и Ван с неприязнью взглянул ей вслед. В голове у него гудело по-прежнему, а по ее милости к головной боли прибавилось мерзкое металлическое послевкусие апельсинового сока во рту.

Валентин тоже шагнул за порог, но Ван окликнул его:

– Эй! Сестру мою оставьте в покое! Она такой херни вам ни за что не простит. Отпустите ее – вот тогда, может, и договоримся. Пока вы держите ее здесь, я помогать вам не буду.

Валентин, задержавшись в дверном проеме, оглянулся назад:

– Нет, Донни. Дела обстоят как раз наоборот. Пока она у меня в руках, я точно знаю: ты нам поможешь.

7

Присосавшись к соломинке, Донна набрала полный рот апельсинового сока и плюнула соком медсестре в морду.

Медсестра, пискнув, принялась промокать лицо рукавом форменного халата. Пока она приходила в себя, Донна изо всех сил лягнула тележку. Тележка с лязгом, с грохотом перевернулась, стеклянная миска с овсянкой вдребезги разбилась об пол.

– Ведите себя прилично, – подал голос Джо Валентин.

– А ты заставь меня, – откликнулась Донна, донельзя довольная собственной выходкой.

Джо Валентин, пожав плечами, включил телевизор. Стоило Донне увидеть Вана, ей сделалось не до веселья. Ван, повернувшись на бок, лежал на кровати, укутанный в дешевый плед, точно такой же, как у нее, – только тощие ноги торчали из кокона снизу.

– Ну и к чему это все?

Как следует выдержать пренебрежительный, неприступный тон Донне при всем желании не удалось.

– Донни отказался от завтрака, а из-за вас останется и без обеда. А если вы не возьмете себя в руки и после этого, мы закачаем в его комнату пентахлорфенат натрия.

– А я не в курсе, что это такое.

– Я, откровенно говоря, тоже. Испытывавшийся на пленных в Северном Вьетнаме, он вызывал боли в груди, затруднение дыхания и ощущение, будто по артериям вместо крови течет кислота. А в итоге – конвульсии, хотя без этого мне в первый день хотелось бы обойтись.

– Не посмеете. У нас, в конце концов, гражданские права есть. Права есть даже у военнопленных, так что не посмеете вы с ним... кровь его в огонь превращать.

– А как же Харуто Сагава и около тридцати его сподвижников, погибших заодно с ним? Как же Горацион Мэтьюз? Их смерти – в духе Женевской конвенции? По-моему, нет. Добавлю для ясности: лично мне на это плевать. Мое сочувствие к человеку, предоставившему помощь и поддержку устроителям взрыва в Оклахома-Сити, весьма и весьма ограничено. Я только хочу подчеркнуть: на различные правила для вас с друзьями и для нас не рассчитывайте. Если уж вам позволено жечь заживо тех, кто вам не по нраву, то и нам, и нам, Донна, тоже!

Донна бросила взгляд на экран телевизора. Брат не шевелился. Казалось, телевизор показывает не трансляцию с камеры, а фотоснимок.

– Чего вы хотите? – спросила она.

– Вот так-то лучше. Хорошая девочка. Начнем с малого. Как вы его называете? Как зовете ту тварь, уничтожившую трех из моих людей, нескольких сторонних свидетелей и полдюжины стоявших рядом автомашин?

Да, Донна вправду решила рассказать кое-что, но, стоило Валентину назвать ее хорошей девочкой, передумала. Как выяснилось, чтобы почувствовать, будто твоя кровь пылает огнем, дышать пентахлорфенатом натрия вовсе не обязательно.

– Нельзя рассказывать, – ответила она. – Таково одно из правил.

Высокий, благородный лоб Джо Валентина пересекла морщинка.

– У вас имеются правила?

Донна кивнула.

– Почему вам нельзя разглашать его имя?

– Имена, как вы сами говорили там, на Пенн-стейшн, штука непростая. В именах власть заложена. Зная его имя, им можно командовать, – ответила Донна.

Джо Валентин слегка округлил глаза. Донна указала взглядом на медсестру, а потом за его плечо, в сторону широченного, точно шкаф, типа с усами под Тома Селлека, скучавшего у дверей, и многозначительно кивнула в их направлении.

– Им нельзя слышать уж точно, – пояснила она. – Чем меньше народу знает, тем лучше. Вы их за дверь отослать сможете?

– Нет, но что, если вы шепнете мне на ухо?

Донна, поразмыслив, робко кивнула.

Джо Валентин пересел в изножье кровати и склонил к ней голову. Донна в свою очередь склонилась к самому уху Джо Валентина... и впилась в его ухо зубами что было сил.

Валентин завизжал, но Донна только крепче стиснула челюсти. Вонзила зубы в его ухо, как не вонзала их ни во что в жизни, принялась жевать хрящ, мотая из стороны в сторону головой. Рот переполнился горячей, сладковато-соленой кровью, а Валентин с визгом замолотил ее кулаками по голове, по плечам, но без толку: ударов Донна даже не почувствовала. «Шкаф» у дверей оживился, шагнул к Донне, принялся растаскивать их. На миг Донна разжала челюсти, но только затем, чтоб ухватиться понадежнее, и, забрав ухо в рот до половины, зарычала от восторга. Яростный рывок, резкий поворот головы – и она выплюнула Джо Валентину в морду его же собственное правое ухо, откушенное едва не под корень.

«Шкаф» с силой ткнул ее локтем в грудь, и Донна, отлетев прочь, рухнула на спутанные простыни с одеялами. Валентин, визжа без умолку, зажал рану ладонью и, свалившись с изножья кровати, упал на колени. Медсестра бросилась к нему. Распростершаяся на кровати Донна отчаянно заперхала, из уголков ее глаз покатились слезы.

Однако к тому времени, как «шкаф» с медсестрой дотащили Валентина до двери, ей удалось отдышаться, и ее кашель перешел в торжествующий смех.

8

Теперь кто-нибудь обязательно должен был вернуться за ухом.

В борьбе большую часть одеял с простынями сбросили на пол, и ухо безнадежно запуталось в них. Двое охранников, войдя, прижали Донну к стене, а медбрат в резиновых перчатках принялся за поиски. Высвободив ухо из скомканных, окровавленных простыней, он поднес находку к свету, словно филателист, рассматривающий редкую марку, и, покачав головой, сморщил нос.

– Передайте ему: спасибо за завтрак! – крикнула Донна. – Пускай и на обед заглядывает при случае, я только рада буду!

Шкафоподобный тип с усами как у Тома Селлека (его она посчитала одним из охранников, однако он остался стоять у порога, предоставив сдерживать Донну другим) рассмеялся, и Донна взяла это на заметку. Кого сумеешь развеселить, тот тебя уже не забудет, непременно начнет прикидывать, как ты еще сможешь его развлечь.

– Стало быть, газ в комнате вас пугает не слишком, – заметил усатый.

– Если уж вы собрались отравить нас, давайте, травите, – ответила Донна. – Повод для этого все равно рано или поздно придумаете. Только, прежде чем газ качать, о герметичности комнаты позаботьтесь. Под дверью в коридор вон щель какая большущая.

Шкафоподобный тип, расправив усы под Селлека, усмехнулся:

– Ну вы и штучка, а? Сорока восьми часов тут не провели, а я уже начинаю гадать, кто у кого в заложниках.

С этим он постучал в дверь, чтоб всех четверых выпустили.

Передачу о Доноване Макбрайде телевизор продолжал показывать по всем каналам до самого вечера. Больше смотреть было нечего. В какой-то момент Ван поднялся, начал беспорядочно, без особого рвения исследовать спальню и отыскал в выдвижном ящике кое-какую одежду. И потом минут двадцать, не меньше, силился натянуть пижамные штаны. Глядя на его старания, Донна не удержалась от смеха. Ну да, одеваться, если руки затянуты в тугие кожаные рукавички так, что не разжать кулака, дело нелегкое... Управившись со штанами, Ван вытащил из ящика футболку и пару носков, выложил из них на полу посреди комнаты сердечко и с надеждой, с тоской уставился в сторону телевизора. Донна подняла взгляд к камере над собственным телевизором, закатила глаза и сделала вид, будто ее тошнит. На лице Вана мелькнула легкая, едва заметная улыбка... Вторая победа за день! Определенно, пленницей Донна оказалась просто великолепной – и этому, может быть, вовсе не стоило удивляться. Еще бы, она ведь прожила большую часть жизни, раздумывая, что сделала, что предприняла бы, оказавшись в том самом фургоне вместо Кэди.

Одна из медсестер принесла ей обед. Другая принесла ужин. Обеденной медсестре Донна позволила спокойно накормить ее азбучным супом^[180] и стереть кровь Валентина с ее лица. А вот с ужином к ней явилась та самая девчонка, видевшая, как Донна отгрызла Валентину ухо.

– Я – сестра Довер, – объявила она. – Надеюсь, плеваться вы больше не станете.

Донна разинула рот и, как только сестра Довер поднесла к ее губам ложку нежно-кремовой пасты, резко качнулась вперед и гавкнула по-собачьи. Медсестра, взвизгнув, отпрянула, выронила ложку, а Донна довольно посмеивалась до самого конца ужина.

Без пары минут пять она увидела, что Ван сидит в изножье кровати, обхватив себя за плечи, и вроде бы неудержимо дрожит. Первым делом ей подумалось, что Валентин начал закачивать в комнату Вана тот самый пентаграм-как-его-там натрия и в следующую секунду Ван рухнет на бок, пуская изо рта пузыри.

Однако Ван всего-навсего сидел, сидел и дрожал – ни судорог, ни одышки. Как только он в очередной раз взглянул на экран телевизора, Донна точно так же обхватила себя за локти, сделала вид, будто тоже дрожит, и выразительно пожала плечами. В ответ Ван запрокинул голову, изображая, будто жадно пьет из горлышка невидимой бутылки. Кивнув, Донна почувствовала леденящую пустоту в низу живота. Когда Ван в последний раз держался так долго без выпивки? Как скверно подействует на него вынужденное воздержание? К сожалению, обо всем этом оставалось только гадать.

Похоже, кому-то, следившему за камерами наблюдения, их переговоры шарадами пришлись не по нраву: спустя пару минут видеотрансляция из комнаты Вана вырубилась. Экран заполнился метелью помех, динамики разразились оглушительным треском – бессмысленным, яростным взрывом шума. «Зенит» пришлось выключить, а скуку Донна с детства терпеть не могла: безжалостные допросы, угрозы пытками и то куда лучше. Однако заняться ей, кроме мыслей о том, как она голодна, было решительно нечем. Обняв подушку, Донна принялась посасывать уголок наволочки, чтобы хоть немного унять спазмы в желудке. Какое-то время спустя она придвинула кресло с прямой спинкой к панорамному окну, отдернула занавеску и устремила взгляд за окно. За окном тоже не оказалось ничего особенно интересного: коридор как коридор, разве что сплошь белый, да порой люди мимо проходят. Раз по ту сторону стекла остановилась худощавая чернокожая в твидовом костюме, с картонным стаканчиком кофе в руке, и окинула Донну взглядом, будто зверя в зоопарке. В ответ Донна свирепо сверкнула глазами, но чернокожая только заулыбалась: ах, дескать, как мило! Тогда Донна высунула язык. Чернокожая в твиде ответила тем же и двинулась дальше.

Донна думала, что с утра Вана снова покажут по телевизору, однако не тут-то было. На экране по-прежнему плясали помехи, динамики по-прежнему испускали идиотский треск. Завтрак ей принес медбрат – тот самый, приходивший за ухом, симпатичный на вид, стройный, с ямочкой на подбородке, как у героев из комиксов, вот только лицо его при всей своей миловидности совершенно не запоминалось, не откладывалось в памяти, лишенное каких-либо изъянов, придающих лицам индивидуальность.

– Валяйте, кусайтесь, если уж без этого никак, – сказал он. – Мне не впервой. Меня уже кусали и, вероятно, покусают еще не раз. Только, если вздумаете меня тяпнуть, завтракать будете собственными зубами. Что скажете? Хотите овсянки или предпочтете сегодня поголодать?

Донна открыла рот и принялась послушно глотать овсянку, а когда он наклонился к ней, чтоб утереть ей губы, коснулась коленкой его бедра изнутри. Все это время человек с усами под Тома Селлека стоял в проеме распахнутой двери, скрестив руки на широченной – с виду не меньше ярда шириной – груди и пристально наблюдая за ними. Вот и хорошо, пускай, пускай посмотрит, пускай о возможностях открывающихся подумает...

– Честно говоря, вы не в моем вкусе, – сказал ей медбрат.

– А долго меня здесь продержат? – спросила Донна.

– Понятия не имею.

– А где мы?

– И с этим тоже не ко мне. Здесь хватает тех, кому платят за разговоры с вами. Мне платят, чтоб я от разговоров воздерживался.

– Как вас зовут?

– Медбрат Лансинг.

Донна задумалась.

– Лансинг – это столица штата. А та вчерашняя медсестра назвалась Довер. Тоже столица штата. С чего бы это? Зачем вам липовые имена?

– Об этом спросите мистера Валентина.

– Господи Иисусе, это же не тюрьма! Это какой-то... спецвыпуск к празднику! Я кофе хочу. Отсосать за кофе готова.

– Все обсуждаемо, – ответил медбрат. – Чтоб получить желаемое, воспользуйтесь имеющимся. Понимаете, о чем я?

– А если вот как. Принесите мне кофе.

Медбрат хмыкнул:

– Вам хочется кофе? Могу принести лучшего, из колумбийских сортов. Однако нам нужна информация. Вы готовы с нами сотрудничать?

– Неужто Валентин после вчерашнего хочет повидаться со мной еще разок?

– Если вы готовы говорить, не сомневаюсь, он будет слушать в оба уха, – заверил ее медбрат.

– В оба? – хмыкнула Донна. – Так присылайте его. Попробуем помириться.

«Том Селлек» захохотал во весь голос.

– Что-то уж больно просто, – пробормотал он, прежде чем выскользнуть в коридор, затворив за собою дверь.

9

Как Донна отгрызала Валентину ухо, Вану показал «Зенит». Пару минут спустя Валентин проплелся мимо его окна, окруженный медсестрами в белом, поддерживаемый с двух сторон охранниками в штанах цвета хаки и рубашках поло. На ходу Валентин визжал, прижимая к уху ладонь, сквозь его пальцы сочилась кровь. При виде этого Вана захлестнула волна странных чувств, сродни ярости, но куда приятнее, сродни гордости, но куда мрачней. Так крепко он не любил сестру еще никогда.

Отсутствие окон и естественного дневного света создавало ощущение, будто Ван находится под землей. Стоило вдохнуть поглубже, ему казалось, что в воздухе пахнет пылью, затхлостью, свойственной любому подвалу. В таких местах человек словно исключен из реального времени. Часы у кровати утверждают, что сейчас час двадцать. Чего? Час двадцать дня или час двадцать ночи? Поразмыслив, Ван решил: пускай будет день. Незадолго до трех его бросило в пот. Скверный пот с химическим запахом тут же напомнил ему о биологической лаборатории – об уроках биологии в шестом классе, о мертвых лягушках, вскрытых от горла до паха, студенистые внутренности обнажены, выставлены напоказ...

Кишки свело судорогой – раз, другой, да с какой силой!

Ван бросился к телефону.

– Гостевая служба, – жизнерадостно прощебетал из наушника все тот же голос.

– Я обосрусь сейчас! – крикнул он.

– Вскоре к вам придут и помогут, мистер Макбрайд, – пропела дежурная.

– Живее!

Не прошло и минуты, как в комнату вошел медбрат, молодой человек с миловидным, но незапоминающимся лицом пластмассовой коллекционной фигурки. Сопровождал его один из мордоворотов-охранников, накачанный, с короткими, зализанными к затылку черными волосами, короткие рукава рубашки поло едва не трещат, распираемые мощными бицепсами, на предплечье татуировка вроде спартанского шлема. Вдвоем они, медбрат с мордоворотом, перетащили Вана в тесный, ничем не примечательный туалет.

– О господи! – стонал Ван.

Кишки бурлили, будто давление в них возрастает вдвое каждую пару секунд.

Его развернули кругом, спиной к унитазу, и медбрат едва успел вовремя сдернуть с него штаны. Стул, оказавшийся практически жидким, ударил в унитаз тугой горячей струей. Облегчившись, Ван негромко, жалобно застонал. Медбрат аккуратно, заботливо подтер его – раз, два, три, и все это время Ван жмурился от стыда.

К тому времени, как часы показали девять двадцать семь, он сообразил, что с ним происходит. Отходняк... причем не сулящий ничего хорошего. Растянувшись на кровати, он постарался уснуть, однако от продолжительной неподвижности непроизвольно подрагивали, дергались мышцы. Вдобавок приступы поноса накатывали один за другим, внезапно, с неожиданной силой, заставляя вскакивать и со всех ног бросаться к телефону. Управляться с трубкой в кожаных рукавичках было не так-то просто, и Ван нередко ронял ее, постанывая от досады и страха, отчаянно надеясь не навалить в штаны.

По счастью, «белочкой» его в течение пяти следующих дней не накрыло ни разу... однако он то терял сознание, то приходил в себя, часами спал без какого-либо определенного распорядка, а задремав, неизменно оказывался в лапах одного и того же, поджидавшего его сновидения, яркого, убедительного, точно галлюцинация. Во сне Ван карабкался наверх по бетонной лестнице, из темноты в темноту. Бежал кверху или, по крайней мере, старался бежать. От усталости ноги подгибались, будто резиновые, сердце то и дело сбивалось с ритма, билось неровно, палило короткими очередями. Дыхание со свистом вырывалось из горла, отдаваясь эхом от стенок холодной бетонной шахты. Снизу, звеня, доносились чьи-то голоса, одни знакомые, другие нет, однако Джейн Найсуондер он узнал точно.

– Ну, доберешься до самого верха, и что дальше-то делать будешь? – кричала Джейн снизу. – Дальше куда побежишь? Выхода-то отсюда нет! И выхода нет, и задарма тебя с обочины никто не подхватит! Трава, бензин, или готовь вазелин!

С этим она расхохоталась, а с нею расхохотались все остальные, и Ван, сообразив, что там, внизу, во тьме (в Долгой Тьме), собрались все, кого они погубили, обмер от ужаса.

Когда же он бодрствовал, время от времени ему жутко, просто невыносимо, хоть вой, хотелось выпить. Казалось, вожделение он чувствует кожей, а кожа так и норовит сползти с тела. В других случаях от его пота несло блевотиной, при одной мысли о спиртном становилось до дрожи тошно, пульс глухо, болезненно стучал в виски...

Медсестры с медбратьями приносили ему еду, слушали сердце, измеряли давление, помогали справлять нужду, мыли его в душе. Поначалу невозможность подтереть самому себе задницу казалась ужасно унизительной, но потом начала восприниматься как нечто само собой разумеющееся: иначе-то в туалет не сходить. Медсестер с медбратьями при них с Донной дежурило по меньшей мере полдюжины, но двое из них – лучезарная живая девица по фамилии Довер, державшаяся, точно молодая мать, руководящая празднованием дня рождения с кучей гостей-пятилеток, и безликая коллекционная фигурка по фамилии Лансинг – явно числились старшими. Как-то раз Довер с Лансингом явились к Вану на пару, чтоб вытянуть из него шесть ампул крови. Чувствовал Ван себя так погано, что не сумел сказать им ни слова: разгулявшаяся вовсю головная боль окружала лампочки ослепительными ореолами. Точно такие же ореолы, разноцветные искристые кольца, образуемые крохотными льдинками, изморозью, витающей высоко в небесах, окружали восходящее солнце в Гренландии... а Гренландию Ван вспоминал с неподдельным благоговением. Казалось, жгучая гренландская стужа очищала его от всех грехов, от всех пороков, от всех ошибок. Казалось, еще чуть-чуть, и он станет достойным Элли – как же такое забудешь?

В те, первые, дни он чувствовал себя настолько хреново, что не смог бы поддерживать разговор ни с кем вообще. Наверное, так худо ему не бывало никогда в жизни. Впрочем, и с допросами к нему не лезли. Ван чуял: дело не может сдвинуться с мертвой точки, пока не поправится Джо Валентин, а Валентин вновь показался ему на глаза, пройдя по коридору мимо панорамного окна, только спустя четверо суток. На голове Валентина белела повязка, правое ухо украшал огромный марлевый тампон. При виде этого Ван от души пожалел, что Валентину смогли пришить ухо. Эх, если бы Донне хватило ума его проглотить!..

На пятый день – а может быть, и на шестой: когда проходишь сквозь ломки, сквозь муки отходняка, мысли в голове малость путаются – сестра Довер явилась к Вану, по его рассуждению, ранним утром и начала обыденный медосмотр. Охранник с прической под Белу Лугоши встал у затворенной двери, скрестив на груди могучие ручищи.

– Кх... как тя звать? – полюбопытствовал Ван. Сиплый, скрипучий, собственный голос казался едва знакомым.

– Сэйлем, – ответил охранник.

– Два вопроса, – прохрипел Ван. – Во-первых: имя тебе позволили выбрать или попросту приказом присвоили?

– Надеюсь, второй вопрос лучше первого, – заметил Сэйлем.

– Во-вторых: Джо Валентин свободен? Выясни и доложи ему: я готов говорить. В обмен на кофе с парой бульков «Айриш Крим»^[181] расскажу все, что ему знать захочется.

Сэйлем кивнул и слегка, еле заметно улыбнулся таким манером, что Ван мигом возненавидел его, а заодно собственную мольбу.

– Передам по команде, – пообещал Сэйлем. – Если вы готовы к сотрудничеству, уверен, все ваши просьбы будут рассмотрены по справедливости. Хотя, возможно, вам придется взять себя в руки и потерпеть еще малость. С утра Валентин уехал и не ожидается обратно еще день или два. Как знать, может, вам уже недолго осталось скучать по супруге, – добавил он, выразительно подмигнув.

У Вана подвело живот, желудок тупо заныл, будто вспоминая недавние приступы поноса, сердце забилось неровно, беспорядочно – подобного в последнее время тоже хватало, горло перехватило так, что сделалось трудно дышать. Первым делом его (вот стыд-то!) охватила надежда на то, что Элли изловят: уж очень хотелось увидеть ее, оказаться с ней рядом. Припасть к ее груди головой хоть на минутку... да, это было бы лучше любой выпивки, но, оценив всю глубину мерзости подобных желаний, Ван тут же проникся неописуемым отвращением к самому себе. Если они схватят и Элли, как знать, что могут сделать с ней, чтобы разговорить его? От одной мысли об этом у Вана ослабли колени.

Однако схватить Элли им не удалось.

Ближе к вечеру по коридору, прижимая ладонь к губам, вся в слезах, бегущих ручьями из покрасневших глаз, промчалась сестра Довер. Следом за ней бежали медбрат Лансинг и чернокожая в твидовой юбке, в кои-то веки забывшая об улыбке. Поравнявшись с Довер, Лансинг обнял ее, успокаивающе забормотал что-то ей на ухо, но что именно, Ван даже не догадывался: стекло окна не пропускало ни звука. Секунда, другая, и чернокожая в твиде поспешила увести обоих из поля зрения. Мало того, плачущей Ван в тот день увидел не только сестру Довер. Самые разные люди в спешке расхаживали по коридору весь день, до самого вечера. Раз какой-то пухленький канцелярист, пыхтя, поспешавший куда-то вдоль коридора с картонной папкой в руках, врезался в охранника по имени Сэйлем, шагавшего ему навстречу с опущенной головой и бормотавшего что-то в портативную рацию. Отлетевший от Сэйлема, точно от фонарного столба, невысокий пухленький канцелярист выронил папку, рассыпав бумаги по полу. Сэйлем, смерив канцеляриста сердитым взглядом, слегка замахнулся на него рацией, точно дубинкой, но лишь досадливо покачал головой и двинулся дальше. Канцелярист, рухнув на четвереньки, принялся собирать растерянные бумаги, и Ван, стоявший у окна, глядя наружу, успел разглядеть среди них зернистую, явно полученную по факсу копию фотоснимка с изображением горящего дерева и врезавшейся в него машины.

Явившийся с ужином (кучкой раскисшей зеленой фасоли и ломтем резиновой индюшатины в теплой водичке) заметно позже обычного, Лансинг принялся кормить Вана необычайно ровно нарезанным мясом, сопровождая каждый кусочек глотком холодного обезжиренного молока.

– Сколько погибло на этот раз? – примерно наполовину покончив с ужином, полюбопытствовал Ван.

Лансинг взглянул на него одним глазом.

– Вопросы, малыш, здесь задаем мы. Никак не наоборот.

– Я и собирался отвечать на вопросы. Только сегодня с утра родную мать продал бы за чашку кофе по-ирландски. И ждал Валентина.

Однако то было восемь часов назад. Сейчас Вана мучила тупая, гнетущая головная боль и сухость во рту... однако он впервые с момента прибытия в этот адский мотель не чувствовал себя, будто при смерти, и вовсе не желал умирать.

– Мистера Валентина задерживают дела. Возможно, он вернется уже завтра. Возможно, послезавтра.

– То есть он жив остался... жаль, жаль.

Лансинг сверкнул глазами, пронзил Вана испепеляющим взглядом, но в ответ сказал только:

– Как насчет зеленой фасоли?

На следующее утро к Вану пришла сестра Довер. Лицо ее скверно, болезненно побледнело, уголки губ украсились скобочками морщин – а ведь прежде Ван их ни разу не замечал. Наклонившись, она принялась нарезать ему блинчик, и Ван, без слов наблюдая за ней, по достоинству оценил красноту ее глаз, не говоря уж об отсутствующем взгляде.

– Похоже, Элли прикончила кого-то из ваших знакомых? – осведомился он, стоило ей поднести вилку с кусочком блинчика к его губам.

Сестра Довер, пискнув, уронила вилку на пол.

– Ничего не... мне нечего вам сказать о...

Осекшись, она подняла вилку, утерла глаза рукавом, качнула головой и кое-как взяла себя в руки.

– Обычно несчастий с людьми знакомыми не ждешь, не думаешь о плохом, но... такова уж наша работа.

Ван, мягко, неторопливо, понимающе кивнув, с сочувствием взглянул ей в глаза.

– Да, понимаю, конечно. Кто бы мог подумать? Кто же мог ожидать, что попытка насильственного похищения выйдет кому-либо боком?

Горечь обиды в глазах, гневно надутые губы, сморщенный от отвращения нос... Все эти чувства, сменяя друг друга, отразились на лице сестры Довер в один-единственный миг. Убрав вилку на поднос, она без единого слова покатила тележку к дверям.

– Мне хоть кофе-то выпить можно? – спросил Ван.

Сестра Довер, не удостоив его ответом, выкатила тележку в коридор, и после за Ваном долгое время ухаживал только медбрат Лансинг. Джо Валентин тоже пропадал неизвестно где: похоже, ему, едва не лишившемуся уха, да еще снова отправившему на убой оперативную группу, выпала пара-тройка нелегких недель. Ван не знал, что и думать. Ни Валентина, ни сестры Довер, ни мистера Франциска он не видел до самой рождественской ночи. На Рождество работники странного заведения, устроившие себе праздник, расхаживали мимо его окна по двое, по трое, наряженные в гавайские рубашки с рождественскими узорами. Некоторые тащили куда-то кучи подарков в блестящих обертках, другие держали в руках красные пластмассовые кружки. Раз мимо прошел Франциск в гавайке, украшенной множеством трахающихся оленей. Все это показалось Вану, журналисту с без малого десятилетним стажем, давным-давно научившемуся вникать в смысл подобных деталей, весьма и весьма интересным. Гавайки вместо рождественских свитеров... стало быть, куда бы его ни увезли, в этих краях можно расхаживать в рубашках с короткими рукавами даже среди зимы.

Вскоре он увидел и Джо Валентина, бредущего по коридору, тыча пальцем в кнопки «Блэкберри». Шагавшая рядом чернокожая с библиотекарскими очками, помахивая на ходу мишурным боа, оживленно, бодро рассказывала ему что-то. На Вана, стоявшего за стеклом, словно нищий уличный постреленок, глазеющий на пирожные в витрине кондитерской, внимания не обращал никто. При виде сестры Довер, прошедшей мимо окна в коротеньком красном платьице рождественского эльфа, в полосатых, красных с зеленым чулках и с парой фетровых оленьих рогов на макушке, Вана охватила щемящая тоска по Элли. По Элли в единорожьем костюме, молотящей резиновыми копытами воздух, тянущейся к нему, чтобы он снова, еще, еще разок покружил ее по роллердрому. Никто другой во все это не врубался, а как Вану нравилась ее способность отдаваться любому дурачеству, любому притворству целиком, безоглядно, доводя игру до абсурда! Большую часть жизни он прожил на всевозможных интоксикантах, но только дурачества Элли не сопровождались похмельем. Плюс к этому она, тоже алкоголичка, никогда, ни за что в жизни не произнесла бы тех четырех ужасных слов: «Кажется, нам уже хватит!»

Стоя во мраке запертой комнаты, Ван провожал взглядом пары и тройки людей, разгуливавших вдоль коридора, потягивая джин с тоником, раскрасневшихся от радости товарищеского общения. Поздней ночью мимо окна проковыляла сестра Довер в зеленых туфлях на каблуках, болтая с парой быков из охраны. Сказанное одним из них рассмешило ее до упаду. Неудержимо хохоча, сестра Довер качнулась к стене, съехала по ней вниз и уселась на пол, раскинув ноги так широко, что Ван сумел разглядеть черный треугольник ее трусов. Напилась она до безобразия, и это зрелище нисколько не возбуждало – наоборот, внушало ему отвращение. Наверное, обмочись она – и то выглядела бы не так отвратительно.

«Надеюсь, выпивки я больше никогда в жизни в рот не возьму», – подумал Ван.

Радость сестры Довер разожгла в нем бешенство, и всякий из проходивших мимо, выпивая, болтая, веселясь, щеголяя цветастыми, развеселыми, мать их, гавайками, только сильнее распалял злость.

«Жаль, мало Царь Скорбь их пожег! Всех бы спалить подчистую!»

Чистая ненависть, не ослабленная, не выхолощенная воздействием спиртного, оказалась неожиданно приятной. Вдобавок после того, как все они разошлись, Вану пришла в голову еще кое-какая мысль. Если на этой неделе Рождество, значит, через неделю уже Новый год. Еще немного, и Колину предстоит назвать Царю Скорби имя-другое. В этом году его очередь.

10

– Донни! – радостно, точно встретив в аэропорту старого друга, воскликнула чернокожая в твидовой юбке-«карандаше», переступив порог тесного номера мотеля «Ад». – Мы еще не знакомы! Я – доктор Патрик. Как вы сегодня себя чувствуете?

Сопровождавший ее охранник оказался новеньким, не из прежних, веснушчатым парнем лет двадцати пяти, сложенным, будто штабель кирпичей, русоволосым, кудрявым, с широко посаженными голубыми глазами и взглядом, намекавшим на изрядно не дотягивающий до девяноста ай-кью и увлечение комиксами об Арчи^[182]. Развернув выдвинутое из-под стола кресло с прямой жесткой спинкой к Вану, сидевшему в изножье кровати, доктор Патрик устроилась как можно удобнее, хлопнула ладонями по бедрам, заулыбалась, будто Ван обещал ей сюрприз и она с нетерпением ждет обещанного.

– Ну что ж, доктор Патрик, – откашлявшись, заговорил Ван, – всякий раз, как мне приспичит просраться, приходится звонить дежурным, на помощь звать, поскольку самому мне зада собственного не подтереть. Каждые сутки меня минимум по шестнадцать часов держат в смирительных рукавицах, от которых ужасно болят руки. Перед сном рукавицы снимают, но только затем, чтоб пристегнуть мои запястья к специальному пластиковому ремню на поясе, из-за чего я не в состоянии ни почесаться, ни высморкаться. К примеру, вчера ночью я чихнул, и в итоге мне пришлось слизывать сопли с губы языком. Однако от алкоголя с наркотиками я отошел без ломки, уже минимум три недели трезв как стеклышко и, на удивление, этому рад. Медальку за тридцать дней^[183] мне, когда месяц пройдет, выдадут?

– Так вам нужна медалька за тридцать дней? – удивилась доктор Патрик. – Может, лучше холодного, самого сухого на свете мартини? В кухне хозчасти отменно его готовят. А если вы согласитесь помогать нам, мы, вероятно, сможем прибавить к вашему завтраку «Кровавую Мэри»... Вы ведь, насколько я знаю, любите?

«Кровавая Мэри» к завтраку... подлая замануха, ох и подлая – не меньше, чем любой из советов Царя Скорби! В ожидании отчаянной, унизительной, неодолимой тяги к выпивке Ван замер, да только ничего подобного не почувствовал. И только медленно выдохнув, понял, что в страхе затаил дух.

– Это скорее любимый напиток жены, – как можно небрежнее ответил он. – Я лично предпочитаю апельсиновый сок с парой дорожек кокаина.

– Кокаин? Тоже вполне обсуждаемо, Донни. Тоже вполне в моих силах. Фармацевтической чистоты.

Вот тут нервные окончания Вана дрогнули, затрепетали, но зуд предвкушения затмила простая, ясная мысль, причем высказанная не его собственным голосом, а голосом Артура: «Поддашься хоть раз, Ван, примешь от нее кокс – сам станешь их рабом навсегда и Донну отдашь на их милость».

Однако принять решение Вану помог вовсе не голос Артура. Решающими оказались воспоминания о сестре Довер, сидящей на полу, раскинув ноги, хохочущей так, что изо рта летят брызги, раскрасневшейся до гротескно свекольного румянца.

– Донован, – с твердостью, удивившей собеседницу и его самого, поправил он доктора Патрик. – Не Донни. Терпеть этого не могу. Донован или Ван. Заранее благодарен за понимание. И... нет. Я хочу снова видеть в телевизоре сестру. Хочу прогуляться на свежем воздухе. И не один. С Донной.

Доктор Патрик на минутку задумалась, выхватила из кармана твидового пиджака «Блэкберри» и принялась писать что-то, бешено тыча большими пальцами в кнопки.

– Что ж, Ван, резонно, резонно. Думаю...

– Стоп. Я еще не закончил, – оборвал ее Ван.

– Когда она говорит, ты слушаешь, бро, – подал голос парень с широко посаженными глазами.

Ван бросил взгляд в его сторону.

– А ты еще кто такой?

– Литл-Рок, – назвался охранник.

Ван, не сдержавшись, расхохотался в голос. Между бровями охранника пролегла морщинка, намекавшая на некую непростую, малоприятную мысль, с трудом умещающуюся в тесноте извилин его невеликого мозга.

– Сэйлем, – пояснил Ван, – Литл-Рок, Лансинг... Плебеи – столицы штатов, а высший эшелон – сплошь святые. Франциск, Валентин... А знаете, доктор Патрик, в чем со святыми подвох? Большинство святых сожрано львами. Лично я бы на вашем месте, наверное, волновался, как бы не столкнуться с кем-нибудь куда крупней вас. Особенно когда он аппетит нагуляет.

Но доктор Патрик вовсе не испугалась – наоборот, пришла в восхищение.

– Вот об этом «ком-то куда крупней» мне и хотелось бы побеседовать. Очень уж любопытно, как за этой громадой ухаживают, как и чем она кормится...

– По-моему, кое-что об особенностях ее питания вы уже знаете из первых, так сказать, рук. Интересно, много ли шума устроила Элли, когда вы решились на вторую попытку сцапать ее? Очевидно, дело обернулось гораздо хуже, чем в Бруклине, иначе Джо Валентину не пришлось бы отсутствовать целых две недели, устраняя последствия.

– Не слишком понимаю, на что вы намекаете, – ответила доктор Патрик, – однако нам очень хотелось бы побеседовать с вами об Эллисон. Мы крайне обеспокоены на ее счет.

– O’кей, – хмыкнул Ван, – тогда сегодняшний разговор закончен. Все свободны, всем спасибо, поиграем снова как-нибудь после. Об ответах на ваши вопросы я подумаю после того, как вы окажетесь в настроении ответить на пару моих.

Доктор Патрик смерила его изучающим взглядом – внимательным, зорким настолько, что Ван невольно задумался, не просто ли для виду она таскает на шейной цепочке очки.

– Двенадцать человек, – внезапно выпалила она, – и мы даже не поняли, каким образом она расправилась с нашими людьми. На этот раз к ней подошли всерьез, с осторожностью высочайшего уровня, но... Трое из них ехали в джипе «Гранд Чероки», а ваша девчонка смела машину с дороги – и прямо в дерево. Будто ракетой из ПЗРК. К приезду полиции перевернутый кверху дном джип горел, уткнувшись в ствол ивы. Весьма, весьма впечатляюще.

– Хотел бы сказать «очень жаль», но, если честно, жалею только о том, что жертв маловато. Ну, ничего, прежде чем все это кончится, Элли свое еще наверстает. А мне, – не заботясь о связности, добавил он, – нужен Си-Ди-плеер и кое-какая музыка. Пойдет любая из того, что записали «Роллинги» с шестьдесят восьмого по семьдесят четвертый. И что угодно с первых четырех сольных альбомов Рода Стюарта^[184] – с первых четырех, но не позже. Не позже. Мне здесь и так уже достаточно настрадаться пришлось.

Доктор Патрик, скрестив ноги, откинулась на спинку кресла и с удовлетворением взглянула на Вана.

– А что же получим мы?

– Н-ну... можно начать с того, как мы зовем существо, смахнувшее с дороги джип, угодивший в ствол ивы. То самое существо, недавно погубившее дюжину ваших людей и превратившее в головешки трех ваших агентов посреди Бруклина незадолго до конца ноября.

Доктор Патрик слегка распрямила спину, глаза ее предвкушающе заблестели.

– Царь Скорбь, – подытожил Ван. – Вот его имя. И помоги вам Господь, если он когда-либо узнает ваше... как там вас, доктор Патрик, на самом деле зовут.

11

Трое охранников, явившихся к Донне, силой уложили ее на каталку, прихваченную с собой. Брыкалась она отчаянно. В одного плюнула. Другого лягнула в бедро так, что он закряхтел. Нет, без толку. Все трое – здоровые, беспощадные, вдвое больше ее, в штанах цвета хаки с рубашками поло, как будто в гольф после обеда играть собрались. После того как Донну пристегнули к каталке, один из них – мистер Сэйлем, короткостриженый, черные волосы вечно блестят, будто он только-только из душа, – с такой силой прижал к ее лицу прозрачную пластмассовую маску, что расквасил ей нос. Донна забилась, завертела головой, мешая ему застегнуть маску, и Сэйлем ухватил ее за волосы у самой кожи, чтоб не вертелась. Как же хотелось укусить его, как хотелось завизжать... но дотянуться до него зубами Донна не смогла, а визга не позволила бы себе ни за что.

Пока ее везли широкими белыми коридорами под люминесцентными лампами, она изо всех сил боролась с лезшими в голову мыслями о групповом изнасиловании. Конечно, на уровне разума она понимала, что ее вряд ли станут насиловать в холодном свете люминесцентных ламп, да еще в здании, где женщин не меньше, чем мужчин, но разве разум дотянется, достучится до бешено бьющегося сердца?

Но нет, лапать Донну никто даже не подумал. Вскоре ее вкатили в белоснежную комнату с огромным люминесцентным кольцом на стене. Дыра по центру кольца вела в камеру, полную водянистого, зыбкого зеленого света. Не слишком-то обнадеживающая картина...

– Что это?

– МРТ, подружка, – пояснил мистер Валентин, вышедший из темного угла с папкой-планшетом в руке.

Сердце в груди Донны забилось неровной, изменчивой рысцой.

– Ты мне, мать твою, не дружок.

Джо Валентин машинально поднял правую руку, потянувшись к криво пришитому на место уху.

– Да уж, конечно. Скорее, закуска перед обедом, – расплывшись в прежней детской, невинной улыбке, парировал он.

– Зачем мне понадобился МРТ? По-твоему, у меня рак?

– По-моему, ты сама – рак ходячий, – ответил он. – Давайте загружайте ее.

Сэйлем потянулся к нижней части каталки. Однако Донне ничуть не хотелось оказаться внутри этой дырки в стене, так похожей на выдвижные ящики для хранения трупов в морге.

– Где мистер Франциск? – спросила она. – Мне нужно поговорить с мистером Франциском.

– В отъезде, и до вечера, боюсь, не вернется.

– Не нужно мне никакой МРТ, – запротестовала Донна, почувствовав, как Сэйлем толкает ее в глубину узкой стеклянной трубы. – Мне из-за этой маски воздуха не хватает!

– Чтобы ворчать на нас, очень даже хватает, – возразил Валентин. – По-моему, дышится тебе адекватно.

– Я тесных пространств не люблю! – закричала она.

– Ничего, это ненадолго, – заверил ее Валентин. – От силы минут на сорок пять.

Пристегнутую за запястья к твердым пластмассовым прутьям, обрамлявшим носилки по обе стороны, Донну впихнули в глубину стеклянного туннеля. Лампы погасли. Казалось, ее сунули в мешок для трупов. Все вокруг закружилось, залязгало, загудело, и Донне сразу почудилось, будто ей не хватает воздуха – не хватает, и все тут, как ни старайся поглубже вдохнуть. Чтоб успокоиться, она сосчитала в уме до шестидесяти. «Минута». С этой мыслью она начала счет заново, сосчитала до шестидесяти более сотни раз, а затем закричала. Не смогла удержаться. Казалось, ее погребли заживо, завалили целой тысячей фунтов земли. Кричала она до боли в горле, пока совсем не лишилась голоса. Гул и лязг продолжались, отдавались в голове еще долгое время после того, как аппарат выключился.

Внезапно вокруг вновь вспыхнул зеленоватый аквамариновый свет, и Донну потянули наружу.

Рядом с каталкой, нависая над Донной, стоял Джо Валентин. Кроме них, в тесном кабинетике не было ни души, однако по ту сторону оконного стекла, у пульта управления, дежурили сестра Довер с Сэйлемом.

– Помнится, я говорил максимум о сорока пяти минутах? Прошу прощения. Забылся, счет времени потерял. Прошло почти два часа, – заговорил Валентин. – Наверное, страдающим острой формой клаустрофобии там, внутри, страшновато? В твоем досье о них, о клаустрофобных страхах, сказано.

– Ты еще не знаешь, что такое страх. Ничего, скоро узнаешь, – процедила Донна, чувствуя слезы, подсыхающие в уголках глаз, и злясь из-за того, что Валентин видит их.

Джо Валентин шагнул к широкому плоскопанельному дисплею с томограммой ее грудной клетки. Надо же, вылитое произведение искусства спиритической фотографии^[185]: вот легкие, а вот позвоночник, вычеканенный светом на фоне глянцевой обсидиановой тьмы. Присмотревшись, Донна смогла разглядеть и змея, дважды обвившегося вокруг ее груди, примостив голову в форме пиковой масти над сердцем. Оттенком он отличался и от костей, и от внутренних органов. Контуры арочных полостей грудной клетки сияли, точно алмазы, а мутный расплывчатый цвет обвившего грудь змея наводил на мысли об отравляющих газах.

– Вот и он, – пояснил Валентин. – Выходит, что-то от рака в нем есть, не так ли?

– «Он»?

– Царь Скорбь.

Плечи Донны покрылись гусиной кожей.

– Ван назвал вам его имя.

– И не только, не только!

Охватившее Донну негодование – ну да, конечно же, этот трус мелкий разболтал все на свете! – оказалось недолговечным. Скорее всего, Ван не струсил. Скорее, он рассудил, что, согласившись на сотрудничество, сумеет каким-то образом защитить ее, удержать их от проделок вроде сегодняшней... И тут Донне вдруг вспомнилось, как вся их компания сидела в спальне Артура Оукса, избитая и униженная Ронни Вольпе и Джейн Найсуондер, а Колин посоветовал попросту откупиться от них. А Гвен возразила, предостерегла друзей: «С такими людьми торговаться – дело гиблое». И верно: договориться, сторговаться с подобными типами невозможно. О чем смогла бы договориться Кэди Льюис с похитившими и убившими ее подонками? Вот именно. Такие – они возьмут все, что захотят, а то, что отдашь им сам, просто станет добавкой, ложечкой соуса к гусю.

Валентин снова устремил взгляд в сторону змея, мерцая, пересекавшего ее ребра.

– Значит, тебе нужно всего-навсего дотронуться до него, и... что дальше?

– Рукавицы эти сними – покажу.

Джо Валентин повернулся к ней – а пока поворачивался, Донне удалось как следует рассмотреть его изувеченное ухо, жуткий белесый шрам, пересеченный стежками, – одарил ее ангельской улыбкой и шагнул к ней.

«Если до сиськи дотронется, опять заору, – подумала Донна, – и орать буду, пока совсем без голоса не останусь».

Однако о ласках Валентин даже не подумал. Вместо этого он жестко, с силой постучал пальцем по пластмассовой маске на ее лице. Каждый удар заставлял Донну невольно вздрагивать.

– Да будет тебе известно: я официально предлагал ампутировать вам кисти рук, – сообщил он. – В качестве простейшей меры предосторожности. Увы, большинства голосов предложение не набрало. Но знаешь, Донна, в чем главная прелесть демократии? Если что, проголосовать всегда можно заново.

12

Однако на следующий день положение дел кое в чем изменилось. Войдя в комнату, Валентин даже не взглянул на нее. Поглощенный какими-то мыслями, он пялился в экран «Блэкберри», хмурился, уныло жал большими пальцами кнопки.

Сопровождали его тем утром мистер Сэйлем, медбрат Лансинг и мистер Франциск, вернувшийся из вчерашней отлучки. Сила нахлынувшего при виде его облегчения смутила Донну, совершенно не желавшую радоваться его появлению, твердо решившую воспротивиться даже намекам на всякую шизу типа стокгольмского синдрома, донельзя. Мало-помалу ей сделалось ясно, что Валентин здесь – педаль газа, а Франциск – тормоз, и Валентин вовсе не зря, не случайно дождался отъезда Франциска на целых полдня, чтоб запихнуть ее в магнитно-резонансный томограф и «забыть» там на два часа.

Пока медбрат Лансинг занимался ежедневным медосмотром, мерил Донне давление, температуру, выслушивал сердце, подсчитывал пульс, никто из вошедших не проронил ни слова. Считать пульс ему не составляло никакого труда: смирительные рукавицы с нее в тот день сняли. Вместо этого руки Донны пристегнули к нейлоновой ленте на талии – до груди не дотянешься, но хотя бы спустить пижамные штаны, чтоб отлить, можно.

Валентин печатал что-то на наладоннике. Франциск с Сэйлемом подпирали дверь в коридор. Наконец, едва Лансинг закончил осмотр и принялся складывать инструменты на тележку, Валентин дописал очередную фразу, нажал на кнопку, и наладонник негромко присвистнул, отправляя письмо.

Взглянув на Донну, Валентин заморгал, как будто не сразу сумел узнать ее. Даже ее имя – Донна – произнес, будто напоминая себе самому, с кем говорит.

– Ну? Что стряслось? Нет, погоди, не рассказывай. Сама угадать попробую. Никак, проблема двухтысячного?^[186]

– Хм?

– Ну, новый год ведь, так? Проблема двухтысячного началась? Весь свет в Нью-Йорк Сити погас или как?

– Нет, Донна. Нет. Цивилизация, пускай и со скрипом, катит своей дорогой, а твой брат исправно отвечает на наши вопросы. Теперь мы начнем спрашивать о том же самом тебя. Ответишь иначе, пострадает он. Если только мы не предпочтем устроить что-либо этакое с тобой, под камерами. С другой стороны, если ты сможешь вести себя хорошо, что ж... Мы обещали Вану – при условии добросовестного сотрудничества со стороны вас обоих – в конце недели устроить вам совместную прогулку на свежем воздухе. Как тебе нравится такая пер...

Между тем медбрат Лансинг выкатил тележку в коридор, а Сэйлем прикрыл за ним дверь. Затворенная дверь глухо лязгнула, и Валентин, вскрикнув от неожиданности, вскочил с кресла, да так поспешно, что уронил на пол «Блэкберри». Кресло чуть не опрокинулось тоже, но его Валентин успел подхватить вовремя.

– Так что ж тебя гложет – можно сказать, ест поедом... кроме меня? – картинно облизнув губы, полюбопытствовала Донна.

Валентин, даже не подумав улыбнуться, воззрился на нее с сухим, неприязненным изумлением.

– Не выспался за ночь, – опускаясь в кресло, проворчал он.

Донна легким пинком отправила в его сторону откатившийся к ней под ноги «Блэкберри», и Валентин, наклонившись, подобрал наладонник.

– Кому известно об этом месте? Кому вы подчиняетесь? Главе ЦРУ? Сенаторам? Президенту? Я вот все думаю: куда ты шлешь электронные письма? И, кто б это ни был, надеюсь, что там с ними осторожны. Надеюсь, никто случайно не нажмет «Переслать», не поделится твоими откровениями с Бритом Хьюмом?^[187]

– Еще раз напоминаю: мы – частный подрядчик. Кто может – или не может – санкционировать нашу весьма полезную работу с тобой и Донованом, оставлю без комментариев. Скажу лишь, что не слишком-то беспокоюсь насчет попадания моих писем к Бриту Хьюму. Сообщения в этой системе пересылать невозможно, – качнув наладонником, пояснил Валентин. – И распечатывать тоже. Их можно только читать на ограниченном количестве этих устройств. Межабонентское шифрование надежно бережет нас и от «ФОКС ньюс», и от Си-эн-эн, и от «Гуд морнинг, Америка»... не говоря уж о Моссаде, ФСБ и китайцах. Вот, кстати, забавное совпадение: разработчики этой системы назвали ее «Драгонвэр».

Донна сдавленно всхлипнула, не разжимая губ.

– Ну что ж, – усевшись в кресло, продолжал Валентин, – начнем с начала. С ранних времен. С учебы в колледже. Твой брат сообщил мне, что вы нередко забавляли друзей, делая вид, будто, как близнецы, способны обмениваться мыслями, и ваш...

Донна, вновь издав сдавленный звук, топнула ногой, склонила голову, сжала челюсти.

– Что с тобой? – осведомился Валентин.

Донна, судорожно вдохнув, сморгнула с глаз слезы и снова издала тот же звук, даже с ее собственной точки зрения вправду похожий на всхлип.

– Мне просто очень одиноко, – с хрипотцой в голосе объяснила она.

Плечи ее вздрогнули, из глаз выкатилась пара-другая слезинок. Валентин на время умолк.

– Если ты согласишься сотрудничать, – негромко, по крайней мере стараясь изобразить сочувствие, заговорил он, – то непременно получишь возможность снова увидеться с братом. Это я тебе, Донна, обещаю лично.

Донна кивнула и, взяв себя в руки, постаралась сесть прямо. При этом она искоса взглянула на мистера Франциска, стоявшего у дверей, но на его неподвижном, равнодушном лице не отражалось ничего, кроме скуки. Если он и понял, что Донна едва-едва не покатилась со смеху, то никак этого не проявил.

13

Понимая, что его вранье не совпадет с враньем Донны наверняка, Ван старался не выбалтывать лишнего и рассказывать, по возможности, правду – всю правду, какую мог выложить, ничем не рискуя.

– Девица по имени Джейн Найсуондер, – заговорил Донован. – И отморозок этот, сожитель ее, Ронни Вольпе. Их мы прикончили первыми. Погибли они в Южной Калифорнии, весной тысяча девятьсот девяностого, посреди заброшенного кинотеатра под открытым небом. В бега подались, понимаете? А бежать бесполезно. От Царя не уйдешь.

– Из-за чего же им выпало умереть? – спросила его доктор Патрик.

Шла вторая, а может, и третья – за точность в датах Ван поручиться не мог – неделя января, а доктор Патрик по-прежнему оставалась энергичной и бодрой духом. Если уж на то пошло, энергия в ней бурлила, как никогда, будто по ее жилам только-только растекся первый коктейль и она готова отправиться на танцпол. Не в силах усидеть на месте, доктор Патрик то начинала возиться с «Блэкберри», то вновь поднимала взгляд на Вана. Наверное, ему бы следовало заподозрить подвох куда раньше, но...

– Я им денег за наркоту задолжал, – ответил Ван, уверенный, что ни об Артуре, ни о Гвен, ни о Колине ей не известно, и собиравшийся держать ее в неизвестности на сей счет как можно дольше. – Расплатиться не мог, боялся их жутко. На самом деле это не я – Донна придумала. Чтоб меня выручить. У Донны вообще пунктик насчет защиты людей от разных подонков.

* * *

– Отчего же вы выбрали именно ее? Эту самую Найсуондер? – спросил Донну мистер Валентин.

– У нее сестренка была. Младшая сестренка, Тана. В то время – девчонка всего-то лет восемнадцати-девятнадцати. А Джейн торговала ею. Задолжала по-крупному наркодилерам и подкладывала сестру под кого угодно, если хоть цент сможет выгадать. Даже Вану ее как-то раз предлагала. Мразью она, эта Джейн Найсуондер, была конченой. Из тех, кого ничем уже не исправишь. Вроде таких плотоядных бактерий. Которых огнем выжигать нужно, пока зараза не разошлась широко.

Валентин, отстучав на кнопках «Блэкберри» пару фраз, поднял взгляд и одарил Донну лучезарной улыбкой.

* * *

– И поэтому вам захотелось убить Джейн Найсуондер, – продолжила доктор Патрик. – Ради самозащиты. Хорошо, но отчего не машиной сбить как-нибудь вечером? Или не купить пистолет?

Отсутствию надобности сочинять какую-нибудь ерунду Ван был только рад. Легкое ли дело в его состоянии с ходу состряпать убедительную, последовательную липу и не проколоться? Конечно, первые дни отходняка, ледяной пот и сны-галлюцинации остались в прошлом, однако его все еще терзали мучительные головные боли, а сердце то и дело трепетало в груди, заходилось так, что дух перехватывало, и страшно становилось всерьез. «Предсердные экстрасистолы, ничего особенного», – пояснил медбрат Лансинг, но как же тут не бояться?

– Нет, убивать ее я не хотел. Я ей смерти желал. Разницу чувствуете?

– Вам не хотелось проделывать это самому?

Ван кивнул ноющей головой.

– К тому же, не забывайте, в те времена я плотно сидел на грибах и Вилли Нельсоне. Стремился соприкоснуться с какими-нибудь космическими силами. Распахнуть настежь некие двери восприятия, как Джим Моррисон – возможно, пережить эротическое приключение с инопланетянкой или, к примеру, с ангелом... ну, знаете: вся эта паранормальная дребедень, о которой рассказывают в «Неразгаданных тайнах»? Неужели вам никогда не хотелось увидеть НЛО? Или поверить в лох-несское чудовище? Взглянуть своими глазами на громадного монстра?

Доктор Патрик чуточку визгливо расхохоталась.

– Да, – согласилась она, – очевидно.

Ткань ее шелковой блузки заметно взмокла под мышками.

* * *

– Расскажи о драконе, – велел мистер Валентин.

Порой его правая нога начинала приплясывать и дергалась вверх-вниз, пока он, спохватившись, не брал себя в руки. Привычка эта у него появилась недавно – от силы пару дней как.

– А я что делаю? – буркнула Донна. – Уже не первую неделю. А с братом когда увижусь? Ты обещал нам прогулку вдвоем. На свежем воздухе. Если мы согласимся сотрудничать. Утверждал, что тебе верить можно...

– Расскажи, как он охотится. Как преследует жертвы, – пояснил Валентин, придерживая рукой колено, чтоб прекратить идиотское дрыганье ногой. – Что с ними делает.

– Сам знаешь что.

– Я знаю, чем все заканчивается, – уточнил он. – Но, по твоим словам, Джейн Найсуондер и Ронни Вольпе пустились в бега. Почему? От чего спасались?

– Он им на глаза начал показываться. Поедут куда-нибудь вечером, глянут в небо и видят его, летящего над ними, затмевая звезды. Или проснется Джейн среди ночи от какого-то шума, а он лапу из-под кровати к ней тянет.

– Каким образом он, настолько громадный, чтоб затмевать звезды, умещался у нее под кроватью?

– Потому что... потому что на самом деле он вовсе не сворачивался кольцами у нее под кроватью. Не сворачивался, а прятался в сознании Джейн. И по небу не летал – проникал прямо в ее воображение. По-моему, ему проще покидать Долгую Тьму, проскальзывая в воображение жертвы, чем принимая физический облик... Граница, разделяющая человеческие мысли и Долгую Тьму, – она... мягче. Проходимее. Так рыхла, пориста, что он может нашептывать что-нибудь из-за нее.

– Еще впечатления? Не чувствовали ли они, например, фантомных запахов?

– Ага. Пахнет он, будто обугленное дерево под дождем.

Правое колено Валентина задергалось снова.

– Поговорим теперь о том, как вы выбираете жертвы. Вы ведь не первыми призвали Царя Скорбь в наш мир. Как нам известно, он появлялся в небе над Дрезденом под конец Второй мировой. И Вольф Мессинг писал о нем в дневниках. Называя его «Imperator Slez», что можно перевести как «Император Слез». Изучение дневников Мессинга и прочих исторических документов указывает: чтобы обречь человека на смерть, необходимо знать его настоящее имя. Тем, чьи подлинные имена Царю Скорби – то есть вам – неизвестны, опасаться вас незачем.

– Верно. Если только мы не призываем его для самозащиты, в случае непосредственной опасности.

Мистер Валентин, вскинув подбородок, уставился в белый, без единого пятнышка потолок.

– Известно ли тебе, Донна, мое имя?

Донна заулыбалась.

– А как же! Джо Валентин.

– Прекрасное имя. Так называют меня в этой комнате. Но не оплошал ли кто-нибудь – возможно, мистер Франциск – не назвал ли тебе другое? Чисто случайно?

С этими словами он хлопнул по правому колену не одной, обеими ладонями, чтоб не задергалось снова.

– А с чего тебя это вдруг заинтересовало? – спросила Донна, хотя полагала, что ответ знает заранее. – Как тебе спится в последние дни, Джо?

Мистер Валентин глубоко вдохнул и медленно, неторопливо выпустил из груди воздух – по всему судя, сознательно стараясь сохранить внешнюю невозмутимость.

– Если ты знаешь мое имя... мое другое... внешнее имя, ответь честно, Донна, – заговорил он. – Ты должна, непременно должна ответить... и ответишь – не сейчас, так со временем. Но я буду весьма тебе благодарен, если мне не придется предпринять уйму хлопот только ради того, чтоб вытянуть из тебя честный ответ.

– Так тебя беспокоит, известно ли твое имя мне? – уточнила Донна. – Или ты опасаешься, что его знает кто-то другой? Кое-кто, пахнущий, будто обугленные головни под дождем?

Облизнув губы кончиком белесого языка, Валентин внезапно вскочил, да так поспешно, что чуть не опрокинул кресло – и наверняка опрокинул бы, если б не подхватил вовремя. Тут-то Донна и убедилась в своей правоте окончательно... настолько, что ей стало смешно.

Должно быть, Валентин заметил отразившееся на лице Донны веселье. Кивнув, он рассеянно устремил взгляд куда-то поверх ее головы.

– Что ж, ладно. Возможность сознаться у тебя была. Оставим пока что этот вопрос. Вернемся к нему позднее. При следующем разговоре.

Донна подумала, что следующий разговор состоится назавтра с утра, как обычно. Однако же состоялся он раньше. Гораздо раньше.

14

Свет выключили минут сорок назад, но Донна еще не уснула, и вдруг ее телевизор включился сам по себе.

Экран замерцал, озарил потолок водянистым голубоватым светом. Казалось, у изножья кровати встал вошедший в комнату призрак. Приподнявшись на локтях (руки ей перед сном приковали к поясу на бедрах), Донна сощурилась, устремила взгляд на экран.

В кадре появился небольшой гараж – пол чист, свободен, если не считать наполненного водой со льдом стального бочонка, водруженного на дощатый ящик. Впрочем, сбоку виднелся еще складной столик с какими-то мониторами, жесткими дисками и клавиатурами, а рядом с ним притулилась пара мототележек для гольфа. Возле стального бочонка стоял Джо Валентин. Чтобы взглянуть в объектив камеры, подвешенной к потолку, ему пришлось высоко задрать голову.

– Доброго вечера, Донна, – заговорил Валентин.

К дамочкам, визжащим по любому поводу, Донна не относилась сроду и все-таки чуть не взвизгнула. На ее памяти «Зенит» еще ни разу не издал ни звука, кроме шипения да треска помех, неизменно появлявшихся на экране с тех пор, как ее отключили от камер в комнате Вана.

– Знаю, знаю, ты не спишь, – продолжил Валентин, кивнув в сторону одного из мониторов на складном столике в доказательство того, что прекрасно видит ее. – Вот и славно. Нам нужно поговорить. Вы с нами не откровенны. Оба. И ты, и твой брат. Не верится мне, что вы додумались, как призывать Царя Скорби из Долгой Тьмы, втроем с Донованом и Элли. Нет. У вас есть пособники. Союзники. Агенты, работающие против нас.

– Нет, – отрезала Донна, – это все мы.

– Неправда, и терпение у меня на исходе.

В глубине гаража гулко лязгнула захлопнувшаяся дверь. Пара охранников – мистер Сэйлем и тот, что представился Литл-Роком, веснушчатый, мускулистый, гибкий, точно боксер-средневес, парень с отрешенным взглядом человека, чересчур часто, помногу получавшего по башке, – втащили в кадр абсолютно голого Вана. Цыплячьи бедра брата дрожали, но упирался он изо всех сил, так что Сэйлему с Литл-Роком приходилось тянуть его волоком, ухватив за руки чуть выше локтя с обеих сторон.

– Не надо, – лепетал Ван. – Не надо, пожалуйста.

Джо Валентин кивнул. Сэйлем и Литл-Рок подтащили Вана к стальному бочонку, согнули и сунули головой в воду. Ван забрыкался, брызжа водой во все стороны, рубашки поло обоих украсились мокрыми пятнами.

– Я же сказала: это все мы. Сами, – как можно тверже сказала Донна.

– А нам известно, что это ложь, – возразил Валентин. – И держать под водой его будут, пока ты не назовешь нам хоть одного имени.

– Он же захлебнется насмерть!

– К счастью, вас у нас двое. Таким образом, кем-то одним вполне можно пожертвовать.

– Хочешь, чтоб я выдумала тебе имя?! – заорала Донна. – Нет у нас никаких пособников! Нет!

– Мистер Сэйлем. Мистер Литл-Рок, – проговорил Валентин.

Охранники вытащили Донована из воды. Ван, конвульсивно дрожа, закашлялся, заперхал, сплюнул, и Джо Валентин повернулся к нему.

– Донни, – заговорил он, – прошло всего полторы минуты. В следующий раз отправишься под воду на три. Сейчас я задам вопрос, а от тебя требуется ответить на него правду.

С этими словами он потянулся к складному столику, ткнул пальцем в одну из клавиатур, и звук в тот же миг отключился.

Конечно, Донна видела, как Валентин говорит, а Донован отвечает, однако читать по губам (если б даже она и умела читать по губам) качество изображения не позволяло. Выслушав ответ, Валентин неторопливо, задумчиво склонил голову и кивнул в сторону бочонка. Охранники снова сунули Вана головой в воду. Ван засучил ногами, скользя на мокром полу. Тощие ягодицы его судорожно сжались.

Джо Валентин, небрежно стукнув пальцем по клавише, включил звук.

– Итак, Донни запираться не стал, – подытожил он. – Надеюсь, и ты будешь с нами вполне откровенна. Он назвал мне два имени. Назовешь те же, на этом все и закончится. Ну а нет – продержим его под водой полных три минуты. Затем – четыре с половиной. Как думаешь, на шесть минут он дыхание задержать сможет? По-моему, вряд ли.

Обладать даром «близнецовской телепатии» Донне хотелось всю жизнь, но сейчас захотелось много сильней, чем когда-либо. Казалось, ей самой стало нечем дышать.

– Элвуд Хондо! – выкрикнула она. – И Филипп Эйлсфорд! Вытаскивай его, погань! Я всех вас... всех вас прикончу!

– Интересно, – протянул Валентин. – А Ван назвал Стивена Эрла и Джеффри Твиди. По-моему, хоть одного человека по имени Джеффри Твиди не сыщешь во всей Америке... то есть обман шит белыми нитками. Хотя фамилия Хондо еще нелепее. И ты, Донна, мне ответишь. Кто с вами заодно? У кого еще есть возможность связаться с Царем Скорбью?

– А он ведь все ближе, так? – с внезапным, отчаянным бешенством процедила Донна. – Он знает твое поганое имя и скоро придет за тобой. За всеми вами придет. Так что мне вас кончать не придется. Все сделает он.

– Нет, ты, сука, ответишь! – завизжал Валентин.

– Джо, – оглянувшись, окликнул его Сэйлем. Вода над головой Вана бурлила, как крутой кипяток. – Три минуты прошло. По-моему, лучше не...

– Держите! – рявкнул Валентин и ткнул пальцем в сторону камеры, в Донну. – А ты гляди, сука, гляди, как тонет твой братец! Гляди и знай: погибнет он из-за тебя, а потом мы сделаем то же самое с...

Где-то за кадром снова гулко лязгнула дверь. Бетонный пол, вытянувшись, пересекла тень – громадная, длинная.

«Ага, скотина, – подумалось Донне, – вот он, Царь Скорбь! Сейчас он с тебя шкурку снимет, разделает, как оленя!»

Однако не тут-то было. В кадр быстрым шагом вошел мистер Франциск, а с ним еще двое. Литл-Рок с Сэйлемом оглянулись... но Вана не отпустили. Сэйлем потупился, будто мальчишка, украшавший стену школы нецензурными надписями и только сейчас заметивший учителя, все это время стоявшего позади. Литл-Рок попросту отрешенно уставился на вошедших, слегка приоткрыв рот.

– Отпустите его, – прошипела Донна. – Отпустите сейчас же!

Валентин снова ткнул в ту же клавишу пальцем, и звук отключился. Поправив очки, он что-то сказал Франциску, Франциск что-то ответил... а Ван над бочонком обмяк, прекратил брыкаться.

Наконец Валентин с великой неохотой махнул в сторону бочонка рукой, и Литл-Рок выдернул Донована из воды. Голова Вана безвольно поникла книзу; опущенный на пол, он даже не шевельнулся. Франциск сказал что-то еще, и Валентин небрежно коснулся кнопки компьютера. Изображение исчезло, сменившись метелью помех, динамики телевизора разразились треском статики – песнью безумия, гибели.

15

На следующий день к Донне не пришел никто. Включив телевизор, она увидела на экране только все те же помехи, услышала только сводящий с ума, мертвый треск статики. Казалось, Донна бурлит изнутри, словно шампанское, кипит яростью, дурными предчувствиями, безумными идеями. Готовая взорваться эмоциями, хлещущими через край, она принялась мерить шагами комнату – восемь шагов от стены к стене, восемь шагов обратно. Едва за окном показался идущий мимо Сэйлем, она забарабанила скованным кожаной рукавичкой кулаком о стекло, вопя во весь голос:

– Что с моим братом?! Что с Ваном?! – Однако Сэйлем даже не взглянул в ее сторону.

В два часа пополудни она, ежась от отвращения к этакой демонстрации личной слабости, подошла к телефону, чтоб побеседовать хоть с оператором.

– Слушаю, мисс Макбрайд. Чем могу вам помочь? – бодро, приветливо спросила женщина на том конце линии.

– Я, мать твою, хочу знать, жив ли мой брат.

– Мистер Макбрайд отдыхает. Со всеми удобствами.

– Я увидеть его хочу, сволота ты безмозглая. Сама хочу убедиться, что с ним все в порядке.

– Могу ли я еще чем-либо вам помочь? – спросила дежурная.

– Он твое имя знает?! – заорала Донна в микрофон. – Ну, если не знает, еще узнает! Узнает наверняка!

В трубке негромко шипело секунд этак десять, а затем женщина на том конце линии негромко, с леденящей кровь ненавистью процедила:

– Ты, сучка породистая, мне не грози. Не грози, а то братец твой еще раз в ледяной воде искупается, поняла? – В следующую же секунду ее голос обрел прежнюю бодрость: – Еще что-нибудь? У нас тут эспрессо горяченький!

Донна, грохнув трубкой о рычаги, рухнула на край кровати и зарыдала – тихонько, без слез. Охватившие ее ощущения походили скорее на сухую рвоту после долгой пробежки по жаре, чем на печаль. Стояла б сейчас над операторшей со звонким, маниакально приветливым голосом – задушила бы тварь телефонным проводом. Буквально так бы и сделала. Смогла бы, да еще как. Душила бы, пока морда не почернеет, пока толстый, вспухший язык не вывалится изо рта...

На следующий день к Донне опять не явился никто. Ни Джо Валентин, ни его заместительница, инфернально улыбчивая доктор Патрик, ни мистер Франциск. Оставалось только гадать, не продержали ли брата под водой до необратимых повреждений мозга.

Посреди утра третьего дня к ней в комнату вошли медбрат Лансинг с Сэйлемом. Донна встретила их, сидя на краю кровати.

– Идти готова, милочка? – спросил Лансинг, ухватив ее за плечо.

Другое плечо досталось Сэйлему.

– Я хочу видеть брата, – заупрямилась Донна.

– О том и речь, – откликнулся Лансинг.

Держась по бокам, оба вывели ее в широкий, залитый ярким светом коридор и подвели к лифту. Лифта Донна не помнила, но рассудила, что побывала в нем хотя бы раз, когда ее спускали вниз. Четыре этажа обозначались на кнопках как –2, –1, 1 и 2. Для спуска на этажи –2 и –1 требовался специальный ключ: Лансинг носил такой на шнурке. Бронзовая табличка на стенке гласила:

– Что еще за У-Бэ-Зэ? – полюбопытствовала Донна.

– Уровень биологической защиты, – объяснил Лансинг.

– На минус втором мы держим все в самом деле опасное, – добавил Сэйлем. – Эболу там, оспу и вас.

– Не знаешь ты нас, дебил, – буркнула Донна. – Настанет день, и все вы еще пожалеете, что не утопили нас обоих, пока возможность была.

Сэйлем расхохотался.

Лифт поднял их к широкому коридору с глянцевитым мраморным полом цвета пшеничного печенья из непросеянной муки. Вестибюль слева завершался стеной сплошь из окон, в два этажа высотой. Отвыкшая от дневного света, Донна невольно съежилась: солнце за окнами сияло так, что стало больно глазам.

Сэйлем с Лансингом развернули ее спиной к вестибюлю, провели сквозь здание и вывели на задний двор. Наружу. Впервые за несколько месяцев.

Снаружи вопили чайки. Соленый, холодный, свежий воздух обжег щеки, наполнил грудь студеной болью, и Донна подумала, что ароматов приятнее, наверное, не сыщешь больше нигде.

Окружала ее просторная автостоянка, окаймленная полукруглыми ангарами из гофрированного железа. Старый, поблекший от времени асфальт пестрел заплатами. За ангарами виднелись голые деревья, высокие желтые стебли колосняка... но где же океан? Наверное, где-то рядом, только пока не виден.

Постройки казались заброшенными, посреди пустовавшей стоянки одиноко тарахтели на холостых два джипа с водителями в рыбачьих свитерах, охотничьих куртках и вязаных шапочках за рулем. Возможно, им полагалось выглядеть как можно обыкновеннее, но из этого мало что получилось: все впечатление портили рации и резиновые дубинки на поясах. В одном из джипов сидел Джо Валентин, а за его спиной, глядя ему в затылок, притулился Донован.

– Ван! – окликнула его Донна.

Однако брат даже не оглянулся, даже ухом не повел. Кроме того, Донне крайне не понравилось выражение его лица, застывшее, безучастное, как будто Валентин исполнил ту изначальную угрозу лоботомией. Может, у Вана действительно мозг поврежден?

Возле второго джипа, пряча руки в карманы стеганой зимней куртки по колено длиной, застегнутой под самое горло, ждала доктор Патрик. На лице ее, как всегда, сияла широкая восторженная улыбка, но Донне подумалось, что сегодня этот оскал придает ей какой-то шизанутый вид – ни дать ни взять одна из жертв Джокера^[188].

– Ну, как вам морской воздух, а? Кому таким утром необходим кофе! Сегодняшний бриз и без кофе взбодрит, разбудит вмиг!

Шагнув к Донне, доктор Патрик накинула ей на шею петлю из провода, заканчивавшегося микрофоном, принялась возиться с нею, поправляя, поглаживая, укладывая провод поверх свитера Донны как можно ровней.

– Я вот уж которую неделю настаивала, чтоб вас выпустили на воздух, – призналась она. – Два месяца проторчать в подвале безвылазно... это ж свихнуться можно! И вообще, я сколько раз говорила нашим: разговор необходимо перевести в другое русло. Не столь негативное. Нужно дать вам понять: мы вовсе не враги. Мы хотим помочь. Хотим понять эту... тварь, с которой вам выпало жить многие годы. Разобраться, как все это устроено. Как вы призываете ее в наш мир, каким образом отправляете обратно...

Оставив в покое провод, она начала как-то странно, крайне чудно поглаживать Донну по плечу.

– Вообразить не могу, каково это – носить в себе подобную тайну. Должно быть, такое психологическое бремя ужасающе, ужасающе тяжело.

– Ну, не настолько все плохо, – заверила ее Донна. – Однако... доктор Патрик... если вы вправду желаете помочь мне, скажите, будьте уж так добры: какое сегодня число?

Патрик взглянула Донне в глаза и отвела взгляд. Ее тоже, как и всех остальных, мучил страх.

– Третье марта.

– Ух ты! – кивнув, восхитилась Донна. – Значит, еще полтора месяца, и вы умрете. Все до единого. Ага. К слову о жизни с психологическим бременем... вот это и вправду бремя так бремя!

Патрик отступила от Донны на шаг. Улыбка исчезла с ее лица, как не бывало.

– Зачем же кому-либо умирать?

– Все мы умрем, – напомнила Донна. – Все мы умрем. Вопрос только, когда. И насколько мерзко.

– Помогите ей сесть в джип, – велела Патрик Сэйлему с Лансингом и, отвернувшись от Донны, забралась в кабину сама.

* * *

Как только джип набрал скорость, ветер взревел, обжег щеки холодом сильней прежнего, но Донна только обрадовалась его суровости – вон, вон, как волосы треплет! По пути через асфальтовые просторы она обнаружила, что комплекс вовсе не так уж необитаем. За вереницей ангаров обнаружилась взлетная площадка с двумя вертолетами, штурмовыми «Апачами», а в одном из ангаров, за распахнутыми воротами, мелькнул «Хамви» с огромным пулеметом на кормовой турели.

Место Донне досталось сзади, между Сэйлемом с Лансингом, а доктор Патрик ехала впереди, рядом с водителем. Глаза Лансинга пестрели кровавыми прожилками. Покачиваясь в такт джипу, он глядел вперед и, кажется, даже ни разу не моргнул. На лице его застыла легкая улыбка, однако со временем Донне подумалось, что улыбается он автоматически, по привычке. Заметив серый, блестящий от гноя пузырек герпеса в уголке его рта, Донна окончательно убедилась: Царь Скорбь не дает покоя и Лансингу. От страха люди начинают гнить еще до того, как умрут.

Вот Сэйлем, если дракон взял и его след, нисколько об этом не волновался. Сидел он прямо, высоко подняв подбородок, не пряча лица от ветра – наоборот, наслаждаясь хлещущим по щекам воздухом, будто огромный пес. Не будь он ее похитителем, любовником мог бы стать замечательным. Чуточку грубоватым, чуточку эгоистичным – эгоистичным настолько, чтобы порой причинять ей приятную боль и в свою очередь терпеть боль: делать партнеру больно Донне нравилось еще сильнее.

– Что это за места? – спросила она у Сэйлема.

– Какая, на хер, разница?

– Точно. Мне же отсюда уже не уйти.

Слегка улыбнувшись, Сэйлем искоса взглянул в ее сторону.

– Остров Чероки, – ответил он.

– А где это?

– В Северной Каролине. На самом деле он даже не остров. Соединен с материком небольшой песчаной перемычкой. Тут птичий заповедник недалеко... но птичникам, чтоб в северную, болотистую часть острова попасть, специальное разрешение нужно. Кажется, там живут цапли, не гнездящиеся больше нигде, и ученым-птичникам страх как интересно на них поглядеть. Ну а здесь, на этой стороне острова, у нас Федеральный научный центр вирусологии и противодействия инфекционным угрозам. Только вирусы здесь уже сколько лет как не изучают. Вот наши и выкупили его, считай, задарма.

– Вместе с вертолетами? Или за них отдельно в казну заплатить пришлось?

– Вертолеты наши. От правительства нам танк в придачу достался.

– Не хватит, – кивнув, подытожила Донна.

Сэйлем вновь рассмеялся.

* * *

Из джипов их выпустили у самого верха тянувшейся к воде тропинки между песчаными дюнами. Джо Валентин, спрыгнув с подножки джипа, сцепил перед собой руки и с каменным лицом повернулся к ним. На шаг позади него замер «вольно по-парадному» светловолосый ушлепок по имени Литл-Рок.

– Рукавиц с вас снимать не будем, – заговорил Валентин. – Следом за вами на почтительном расстоянии пойдут мистер Литл-Рок с мистером Сэйлемом. На вас микрофоны, и все, сказанное вами, мы услышим. Если один из вас пустится бежать, в другого будут стрелять.

– Думаешь, я поверю, что вы вправду застрелите одного из нас? – усомнилась Донна. – Без нас вам никак. Разве не это выяснилось всего-то два дня назад, когда мистер Франциск не позволил вам утопить брата?

– Им не обязательно бить насмерть, Донна, – объяснил Валентин. За последние дни он здорово похудел, глаза его блестели в глубине темных впадин глазниц. – А если нам придется покалечить одного из вас, обещаю, медбрат Лансинг с сестрой Довер позаботятся о вашем здравии как нельзя лучше. Предупреждаю: течения здесь сильны, а руки у вас скованы. Побежишь в океан, вряд ли кто-нибудь успеет тебя вытащить, прежде чем захлебнешься.

– Я бы, честно говоря, не советовал, – поддержал его Сэйлем. – Вода холодная – трындец просто.

Донне подумалось, что Ван сейчас отпустит какую-нибудь остроумную грубую шуточку, но брат не издал ни звука. Так и стоял, опустив голову, пряча под медно-рыжей челкой глаза.

Больше никто не сказал ни слова. Не дожидаясь особого разрешения, Донна пихнула Вана плечом в плечо и двинулась вниз вдоль широкой полоски грязноватого песка. Миновав дюны, она заметила, что брат не сдвинулся с места. Пришлось окликнуть его – лишь после этого Ван повернулся и, пошатываясь, с опущенной головой, покачивая руками, скованными впереди, потащился за ней.

Загребая песок старенькими «Сперри», Ван жутко дрожал. Над берегом, истошно вопя, кружили стаями чайки. Оглянувшись, Донна обнаружила позади, футах в двадцати от них с Ваном, Литл-Рока и Сэйлема в одинаковых охотничьих жилетках на теплой подкладке, шагающих следом бок о бок.

Казалось, за эти два месяца они с Ваном разучились говорить друг с дружкой. Донна не знала, с чего бы начать, а Вану будто бы не хотелось разговаривать вообще.

– Как оно? – наконец-то спросила она.

К нежностям Донна не привыкла, не умела управляться с такими штуками вообще. Вот Элли – та о людях заботиться умела прекрасно, а у бодрой, смышленой, добродушной Гвен это получалось еще лучше.

– Оно? Как всегда. До колен свисает, – с тенью улыбки на губах ответил Ван и устремил взгляд в сторону океана. – Смешно, да? Валентин счел необходимым предупредить нас: не вздумайте, дескать, вплавь убегать, а я... я ни за что, никогда больше не войду в воду. Я ж им кричал: хватит... так под водой и кричал. И они слышали. Точно слышали.

У Донны в груди что-то затвердело, будто какой-то из органов вдруг превратился в камень. Да, она где-то читала, что раковые опухоли способны приобретать твердость сланца, но ярость в груди оказалась еще тверже.

– Сдохнут они, – процедила она. – Все до единого сдохнут. У Царя Скорби имеются их имена, и им об этом известно.

– Что да, то да, – кивнув, согласился Ван. – Но мы-то этого не увидим. Не доживем. Они собираются утопить одного из нас на глазах у другого. А оставшегося потом пристрелить. Тут все от паники в двух шагах. И вскоре растеряют последние крохи стеснения. Сейчас еще держатся каких-то правил, установленных тем, кто над ними главный. Следуют определенному протоколу. Соблюдение которого обеспечивает мистер Франциск. Однако еще немного, и все протоколы отправятся за окно. И с нами сделают что угодно, лишь бы собственные шкуры спасти... ну, а не выйдет, так хоть отомстить.

– О чем ты им рассказал?

– Как мы вызвали Царя Скорбь из Долгой Тьмы, чтобы покончить с Джейн Найсуондер и Ронни Вольпе. Из-за денег, которые я им задолжал. Что мы это не всерьез... не ожидали, что из этого выйдет какой-то толк. Не думали, что договор – на всю жизнь и нам придется выбирать кого-то в жертву Царю Скорби каждый год. Кое-что из этого они знали сами... к примеру, минимум половину из тех, кого мы выбрали на убой, знали еще до того, как я начал называть имена. Кстати, тебе говорили, что в Гренландии им удалось раздобыть чешуйку, громадную, как блюдо, и черную, как метеорит? Температура плавления выше, чем у вольфрамовой стали. Должно быть, «Сайдвиндер», всаженный над Гренландией в бок Царя Скорби, показался ему еле теплой ванной. И все это они разузнали сами.

– И еще кое-что разузнают. Сами. Из первых рук.

К берегу, пенясь, бежали волны прибоя. Холодное бледно-голубое небо казалось невыносимо прекрасным.

– Глянь, птицы какие. Как на картине эпохи Рен... нессанса.

Ван поднял голову, сощурился, приглядываясь к стайке мелких черных птичек, вихрем круживших над дюнами.

– Я этих Рен...нессансов не отличу, даже если мне в морду картиной ляпнут.

Вот так. Значит, о Колине Ван им не разболтал. Возможно, только это и имело хоть какое-нибудь значение. Конечно, прикидываясь, будто у них имеется собственный, тайный «близнецовский» язык, они всего-навсего пользовались полузабытым креольским, подхваченным от старой няни, Летисии Дельвы. Однако им действительно удавалось обмениваться информацией незаметно для посторонних, порой вообще без слов. Одним неприметным, брошенным искоса взглядом Ван мог сообщить Донне куда как больше, чем многие мужики за полчаса езды по ушам.

– Ладно, – вздохнул Ван, – я, похоже, уже находился.

Присев, он качнулся, плюхнулся на задницу и, раскинув пошире ноги, уселся посреди пляжа, лицом к океану.

Донна повернулась к воде. Ветер тут же растрепал, отбросил ее волосы со лба на затылок. Садиться ей не хотелось: вот еще – промокнешь, в песке извозишься, но Вана это, похоже, нисколько не волновало.

– Рано или поздно я расскажу им все, что только могу, – признался он. – Все, что им ни захочется узнать о нас с тобой и об Элли.

Таким образом он сообщал, что Гвен с Артуром тоже ничего не грозит.

– Да на хрена? На хрена им вообще хоть что-то рассказывать, если нас по-любому прикончат?

– Ради пары минут пощады. Я ж не такой стойкий, как ты. С самого детства куда слабей был... – Сделав паузу, Ван поднял голову, взглянул ей в глаза. – А знаешь, меня же выбрать попросили. Сказали: одного из нас топить будут на глазах у другого. Я и ответил: топите меня. И если опять спросят, отвечу так же. Ничего, справлюсь. Это ж единственное, чем я гордиться могу.

Донна осклабилась:

– Спасибо, Ван. Хочешь верь, хочешь нет, а я тоже готова пожертвовать тобой ради себя.

Оба устремили взгляд в волны. В двадцати футах позади стояли, переминаясь с ноги на ногу, наблюдая за ними, Сэйлем и Литл-Рок.

Вдруг Ван с внезапным усердием принялся рыхлить, раскапывать рукавичками песок между ног. Спустя недолгое время он торжествующе поднял кверху, продемонстрировал Донне подцепленный обеими руками «песчаный доллар», сложил губы трубочкой, сдул с находки песчинки. «Песчаный доллар»... обычный костяной диск, украшенный посередке узором наподобие цветка с пятью лепестками, однако Ван обрадовался находке сильней, чем мальчишка лет четырех.

– Глянь, красота какая, – похвастался Ван. – Смешно, а? Даже в таком месте нет-нет да увидишь что-то настолько прекрасное, разящее наповал... с ног сшибающее.

– Так ты и не на ногах, – заметила Донна. – А кроме того, что с ним делать-то? Эти мешки на руках даже в карман его не дадут засунуть.

– А мне и не нужно оставлять его себе, чтоб разглядеть, как он красив. Кроме того, его даже лучше себе не оставлять, – с невеселым смехом ответил Ван. – Ох, жаль, я чересчур поздно это понял...

– Мне лично эти ракушки по херу, – отрезала Донна.

Ван кивнул.

– Ну, это же не тебя чуть не утопили на днях... Впрочем, любить что-либо ты себе не позволяла вообще, еще до того, как мы оказались здесь. Ведь если что-нибудь любишь, кто-нибудь может просто забросить его в фургон и увезти навсегда. Постоянно злиться да гневаться куда проще. Драконом то есть быть куда проще, чем любить.

– Жаль, рукавицы эти мешают, – буркнула Донна, – а то б обязательно записала хоть что-нибудь из жемчужин твоей мудрости.

– Из-за жемчужин моей мудрости, записанных на бумаге, мы в эту лажу и угодили. До сих пор удивляюсь, что ты не воспользовалась нынешней возможностью сказать: не надо, дескать, было писать эту дурацкую книгу.

– Говорила уже. Раз пятьдесят это самое и говорила, пока ты ее писал.

Донне рассказывали, как Грегг Пине с отцом спорили, что там такое в иллюминаторе, НЛО или дракон. А Донован схитрил, воспользовался интерпретацией Грегга и написал в своей книге, что за самолетом охотились пришельцы из иных миров. То есть думал схитрить, но...

Сочиняя книгу, он превратил дракона в биологический звездолет, инопланетный космический корабль из зеленой чешуйчатой живой плоти. От поднятых по тревоге истребителей-перехватчиков корабль отбивался лучами смерти. Вдобавок Ван, беря интервью у нескольких пассажиров (официально заявлять что-либо согласились считаные единицы), тщательно подводил их к нужным ему, «верным» ответам. Кое-кто, несмотря на все его ухищрения, продолжал настаивать на том, что видел дракона, но их рассказов Ван в книгу попросту не включил. Ну а Горацион Мэтьюз в его версии развития событий стал чокнутым на религиозной почве шизиком, слетевшим с катушек при виде НЛО, принятого им за «Колесницу Диавола», явившуюся, чтоб утащить их всех в Преисподнюю. Окончательно тронувшись, Мэтьюз решил, что, прикончив Робина Феллоуза, любителя женской одежды и явного грешника, сумеет спасти остальных. А Робин Феллоуз опубликовал книгу, зная, что в ней нет ни единого слова правды. Написанная Ваном в лучших традициях Хантера Томпсона^[189], книга его изобиловала характерными для гонзо ЗАГЛАВНЫМИ БУКВАМИ И КУРСИВОМ, длиннющими, не слишком связными фразами и кричаще-яркими карикатурными образами. Не зря же, в конце концов, ее подзаголовок гласил: «Повесть о звездолетах и превосходстве белой расы на высоте 30 000 футов; невероятная, но подлинная история рейса Би-Эй 238, рассказанная журналистом, видевшим все собственными глазами, хотя, что уж тут скрывать, под градусом». Стоит ли удивляться, что с этаким подзаголовком книга Вана вошла в список бестселлеров, а сниматься в кино по ней пригласили аж самого Джонни Деппа?

– Выходит, и я тоже в каком-то смысле... фургон, – проговорил брат, не сводя глаз с бьющихся в берег волн прибоя. – Кэди увез навстречу ужасной гибели один фургон, а Эллисон Шайнер – другой. Не надо мне было в мужья к ней лезть. Не надо было удерживать ее при себе. Я же ей нужен был, чтобы... чтобы сказать, что она прекрасна такая, как есть, а не такая, какой мне ее видеть хотелось бы, понимаешь?

– Ты ее не насиловал и не убивал.

– Да, но надеялся убить в ней кое-что. Ей, чтоб со мной трахаться, напиваться всякий раз приходилось, и удовольствия от всего этого она не получала никогда. Не изнасилование, конечно, но... все равно не годилось так. Не годилось.

– Прекрати. «Плохиш» в этой истории не ты, а они. Вон те двое, стоящие сзади, и те, кто им платит.

Ван перекатился на колени и, закряхтев от натуги, выпрямился во весь рост. Устремив взгляд вдаль, к горизонту, он вдруг развернулся всем телом и швырнул «песчаный доллар» в море.

– Пускай этот «песчаный доллар» остается прекрасным без меня, – щурясь на зимнее солнце, пояснил он. – Возможно, если я не выйду отсюда живым, это не станет для Элли Шайнер худшим событием в жизни.

– Прекрати, тебе сказано. Я серьезно. Элли тебя любит, и я тоже, – буркнула Донна. Казалось, ее грудь распирает изнутри с такой силой, что трудно дышать. – Не будь тебя рядом, я уже к восемнадцати в тюрьму угодила бы или в психушку. И в колледж не пошла бы, если б ты не пошел туда вместе со мной. Так боялась отправиться хоть куда-нибудь без тебя. Всю жизнь гадости жуткие всем вокруг говорила, а ты всю жизнь за меня извинялся. Хороший ты человек, Донован... Взгляды твои – полный отстой, такой девчонки, как Элли, ты в жены не заслужил, и парня ленивей тебя я в жизни еще не видала, и выкурил ты пол-Мексики, а вынюхал пол-Колумбии... однако заботишься о людях, дерьма не стоящих. Вроде меня. И стараешься сделать как надо. По совести. Иногда я жалею, что ты не сожрал меня еще в утробе. Но не сожрал, и вот я здесь. И говорю тебе: сдаваться даже не думай. Уйдем мы отсюда. Вместе. Поверь. Слава Царю!

Ван покосился на нее краешком глаза. Лицо его побледнело, плечи поникли, да и замерз он жутко, однако небо и море великолепно подчеркивали синеву его глаз, а улыбка на губах оказалась искренней.

– Слава Царю! – согласился он.

16

Спустя две недели после того, как Кэди Льюис забралась в тот фургон и больше ее никто не видел, третьеклашка по имени Джерри Лин подкрался к Донне сзади на переменке, схватил ее за руку и заорал:

– Похищение!

От неожиданности Донна вздрогнула, и вдруг на ее «Рэнглерах» спереди растеклась, поползла книзу, к левой коленке, громадная темная клякса. Вокруг воцарилась мертвая, пугающая тишина. Оказавшиеся рядом детишки замерли, вытаращив глаза. Какая-то из девчонок помладше разразилась истерическим смехом. Позже Донна утверждала, будто смеялись над нею все, но нет, ничего подобного: Ван-то все видел. Большинство ребятишек выглядели так, точно готовы сомлеть, или расплакаться, или броситься к Донне, обнять ее, уберечь от новых конфузов.

Так ли, иначе, в груди Донны зародился вопль. Очень похожий на крики орла из документалки о животных, вопль нарастал, набирал громкость. Не прекращая орать, Донна развернулась кругом, и в следующий миг Джерри Лин рухнул на пол, а Донна впилась зубами в его лицо, чуть ниже левого глаза. Спустя еще секунду она выплюнула на пол изрядный шмат откушенной напрочь щеки.

Кинувшийся к Донне первым, Донован кое-как оторвал ее от разрыдавшегося Джерри Лина, пока тому не досталось еще сильнее, а потом к ним со всех сторон бросились учителя, а ребятишки, визжа от ужаса, помчались во все стороны, забегали, будто муравьи вокруг разворошенного чьим-то быстрым пинком муравейника. Над лицом Джерри Лина пластический хирург трудился шесть с лишним часов, но таким, как раньше, оно так и не сделалось.

* * *

На истории Джерри Лин сидел с Донованом по соседству. Голова Джерри, с детства крупного для своих лет, казалась чересчур большой, тяжелой для тонкой шеи, а глаза он таращил на все вокруг, будто безмозглый пудель. Еще до того как Донна оттяпала ему часть щеки, на истории он большую часть урока, вместо того чтобы слушать, с тоской глядел за окно, на игровую площадку. Поразмыслив, Донован начал выполнять классные работы вместо него. Раскрасил на карте Америки земли, приобретенные Штатами благодаря «Луизианской покупке»^[190], а потом регулярно украдкой сдергивал со стола Джерри листки с письменными заданиями и заполнял их, как только заполнит свои. Джерри этого будто не замечал, а миссис Гамильтон раз или два застукала Вана за возвращением листков на стол Джерри, но не сказала ни слова.

После рождественских каникул в школу Джерри не вернулся. Во время судебного процесса его родители решили заново начать жизнь в Майами.

* * *

На Летисии похищение и убийство Кэди Льюис не сказалось никак. По-прежнему работавшую у Макбрайдов, ее никто, даже Льюисы, ни в чем не винил. Однако после пропажи Кэди она изменилась, сделалась молчаливей, серьезнее. И играть во дворе перед домом Вану с Донной больше не позволяла, чему оба были только рады. Первые пару месяцев после несчастья с Кэди Донна вообще не выходила бы из дому, если б не заставляли, и то ей требовалось, чтоб за руку взрослый держал, ну а Ван с малолетства предпочитал сидеть перед телевизором.

Няня и домоправительница, Летисия любую работу выполняла тихо и аккуратно. Даже посудомойку загружала с величайшей осторожностью, словно боясь разбудить звоном тарелок спящего младенца. Еще у нее появилась привычка нервно расчесывать волосы Донны, пока они с Ваном смотрят мультики, – чесала, чесала до глянца, придавая им блеск новенькой медной проволоки.

Однажды, в Пасхальное воскресенье (тогда Донна с Ваном учились в четвертом), Летисия пригласила их к себе, в Мемэр, на поздний завтрак в семейном кругу: креветки с яйцами, кукурузные лепешки с халапеньо и сангрия – в одиннадцать утра. На праздник родня Летисии съехалась со всего «сковородника», и с островов, и из Нового Орлеана, а двое – чернее любого черного на памяти Вана, Эммануэль с Симоном – прибыли даже из Восточного Техаса. Теплые лучи весеннего солнца пронзали дымок, курившийся над барбекю у крыльца громадного, старинного, выстроенного в девятнадцатом веке мемэрского особняка, наполовину укрытого дубами сплошь в бородах испанского мха. Так замечательно пахшего морем, лангустами, острыми томатными соусами утра Ван не видывал еще никогда. Эммануэль с Симоном приехали на фургоне в точности как у Би-Эй Баракуса из «Команды А»^[191] и по очереди подбрасывали то ступней, то коленом захваченный с собой футбольный мяч, соревнуясь, кто дольше не уронит его на землю, под Джимми Клиффа^[192] из магнитолы фургона. Вану удалось подбросить мяч ногой целых пять раз подряд, и Эммануэль с Симоном торжествующе взревели, радуясь его успеху. Симон курил толстенные самокрутки – как Ван узнал позже, с травой. Тем временем Донна стояла посреди газона в двадцати футах от них, глядела на всех троих, но не сказала ни слова.

Вернувшись домой, она сообщила отцу, что снова видела тот самый фургон, а в Симоне опознала человека, правившего им в день похищения Кэди. Фургон Донна узнала с первого взгляда, и синий якорь, вытатуированный на предплечье Симона, тоже, хотя о якоре в прежних показаниях даже не заикнулась. Казалось, мать Вана с маху ударили в живот. Худенькая, жилистая, Джун Макбрайд со дня похищения страдала мигренями и часто с обеда до вечера лежала у себя в спальне, во мраке, за задернутыми шторами. В тот день Джун с Ленни, отцом Вана, засиделись до поздней ночи, негромко, встревоженно о чем-то беседуя, а рано утром Ленни, позвонив Летисии, попросил ее не приезжать на работу. А потом позвонил в полицию. Очевидно, за ночь Джун с Ленни успели убедить друг друга, что Летисия тоже участвовала в похищении дочки Льюисов. Будто бы это она, дождавшись подходящего момента, подала знак родственничкам, а те, как говорится, и обстряпали дельце.

В ходе начавшегося расследования выяснилось, что ни Эммануэль, ни Симон похитить Кэди Льюис никак не могли, поскольку нелегально прибыли в страну всего за четыре месяца до того самого пасхального завтрака. Оба отделались принудительной высылкой домой, на Гаити. Зато муж Летисии, Мартин, угодил под арест за хранение марихуаны с целью перепродажи. Сам он настаивал, будто наркотиками не торгует, а заначку берег к мальчишнику одного из друзей, но в итоге отсидел пять лет. До того как с Летисии сняли все обвинения, кто-то из соседей разбил камнем лобовое стекло ее машины, а местный пастор попросил Летисию впредь воздержаться от посещения приходской церкви.

Однако Донна ни в чем не раскаивалась. Во-первых, расследование доказало, что Летисия с Мартином торговали наркотиками. Вдобавок, на ее взгляд, во время похищения Кэди Летисия обкурилась по самое не могу. Если б не это, Кэди вполне могла бы остаться цела и невредима. А родственнички Летисии – ладно, пускай в похищении и не замешаны, но прибыли к нам нелегально, и как знать, что еще успели натворить, живя среди настоящих американцев?

Спустя полгода после того, как Летисии дали отставку, Донован увидел ее возле кафе-мороженого у берега океана и, подбежав к ней, обнял ее за талию. Летисия, наклонившись, поцеловала его в лоб, расплакалась и плакала, пока мать, настигнув Донована, не оттащила его, ухватив за запястье.

– Даже близко к нам больше не подходи, – прорычала Джун. – Не лезь к моим детям.

* * *

В восемьдесят пятом Донне снова привиделся тот самый фургон. Какие-то мексиканцы-садовники в фланелевых рубахах и рабочих штанах выгружали инструмент из багажного отделения черного «Эконолайна». Позвонив в полицию, Донна не стала утверждать, что фургон – тот самый, увезший навсегда Кэди Льюис. Сказала, что видела у садовников траву.

Грин-карты^[193] у мексиканцев оказались в порядке, травы в фургоне не обнаружилось, но одного из садовников все равно арестовали, так как его имя – Хосе Гарсия – совпало с именем человека, участвовавшего в групповых изнасилованиях в Джорджии, неподалеку от границы штатов. После пяти дней отсидки в тюрьме Флориды его повезли в Мейкон... где ему, наконец, удалось доказать, что он – не тот, совсем другой Хосе Гарсия.

Случилось это в апреле. Мексиканцы-садовники заключили контракты с хозяевами нескольких домов в огромном, обнесенном оградой жилом районе, куда Макбрайды переехали после того, как Ленни взял на себя управление семейными газетами и телевизионными станциями. Как-то после обеда, под конец мая, Донован заметил их фургон перед одним из соседних домов, там, где дорога начинала сворачивать к югу. Вернувшись домой, он спустился в подвал, прихватил там две упаковки холодной «Короны» и отнес их к фургону. Багажный отсек фургона оказался не запертым. Уложившего пиво в фургон, осторожно затворившего дверцу и удалившегося как ни в чем не бывало Вана не заметил никто. Конечно, пяти дней в тюрьме Флориды этим не возместишь, но что еще можно придумать, когда тебе всего четырнадцать?

Отец решил, что его «Короной» угостились Ван с друзьями. За это родители лишили его поездки в Пуэрто-Рико, организованной школой в рамках программы культурного обмена. Услышав, что Ван никуда не поедет, Донна отказалась от путешествия тоже.

– Надеюсь, ты рад тому, что лишил сестру отдыха, – сказал Вану их отец.

– Я все равно туда не поехала бы ни за что, – возразила Донна. – Пуэрто-Рико – мировая столица СПИДа. Нет уж, на хер, на хер.

– Так вправду лучше будет, – объяснил отцу Ван. – И для нас с Донной, и для Пуэрто-Рико.

* * *

Порой Донну мучили кошмарные сны, и она просыпалась, неудержимо дрожа, трясясь всем телом, будто в конвульсиях. А взяв наконец себя в руки, нетвердым шагом шла в комнату Вана и спрашивала, нельзя ли поспать у него, на полу.

Ван всякий раз уступал ей кровать, а на пол ложился сам, забравшись в спальный мешок.

Улегшись, они держались за руки. Донна свешивала с кровати руку, Ван стискивал ее в ладони, а после оба лежали без сна, слушали кантри по радио, убавив громкость до минимума.

– Слушай, почему ты меня не возненавидел? – спросила Донна в тот день. – Я же жуть что за личность. Вот почему, например, про Пуэрто-Рико такое сказала?

– Наверное, потому, что ты, типа, расистка, – ответил Ван.

Донна, захихикав, будто он отпустил неприличную шутку, стиснула его пальцы.

– И вовсе нет. Я, если хочешь знать, на цвет не смотрю вообще. Просто... просто не могу я без тебя ехать в Пуэрто-Рико, – слегка осекшись, прошептала она. – Не могу. Уснуть там не сумею. И чувствовать себя буду погано все время. Понимаешь, Ван, во мне болячка какая-то. Эти люди, увезшие Кэди... они и из меня что-то такое с собой увезли. Боюсь теперь всего на свете. Знаю, с виду не скажешь, но ты девчонок трусливее меня в жизни не видел. И не увидишь, наверное.

– Тебе как-нибудь травы бы покурить. От нервов.

Донна расхохоталась, а после фыркнула от отвращения.

– Вон Эмми Дэвис вроде как постоянно траву курит, и погляди на нее. От нее же паленой кошачьей шерстью несет, не замечал?

Однако, чем пахнет от Эм Дэвис, Ван знал точно, и на паленую кошачью шерсть этот запах не походил вообще. Дреды Эм, модной белой девчонки, приятно пахли кофе, сигаретным дымом и полевыми цветами, согретыми жарким солнцем. Выяснил Ван это не далее как в прошлую субботу, пообжимавшись с ней возле роллердрома. Ролики Ван любил, на катке блистал не хуже Джона, мать его, Траволты^[194], но собственный язык во рту Эм Дэвис понравился ему еще сильнее.

Ван взглянул на сестру, но Донна за руку Вана, задремав в его постели, держалась уже одним пальцем. А Вану, наоборот, спать не хотелось совсем. В одном из колледжей Джорджии имелась замечательная радиостанция, лучше всего ловившаяся как раз в такое время, посреди ночи. Передавали они музыку под названием «коупанк»^[195], и деревенские самородки, наяривавшие на банджо и скрипках, очень нравились Вану. Осторожно высвободив руку из руки Донны, он вытащил из-под матраса зиплок-пакетик. Внутри лежали два тощих косяка – все, что он смог позволить себе приобрести у Эм, двумя годами старше него.

Вновь сунув руку под матрас, Ван вытянул из-под него номер журнала «Хай таймс»^[196]. Журнал ему одолжила на время все та же Эм, сказав, что в этом номере есть крутая статья насчет злодейств правительства США с пестицидами.

– Йо, чувачок, – заговорщически шепнула Эм, – федералы-то, слышь, хотят вообще все, что растет, этой дрянью загадить, не только траву. Тут же страсть что пишут: от этого параквата^[197] пинус съежится навсегда. Держи, просвещайся. Дело полезное.

Закурив, Ван развернул журнал на той самой статье и начал читать при свете табло радио с будильником. Вот Донна переусердствовала, живя в собственном воображении, и поглядите, к чему это привело: вечно на нервах, вечно испугана, вечно злая! Нет уж, один из них должен жить в реальном мире. В теме держаться должен.

Осторожно, глубоко затянувшись дымом травы, он принялся «въезжать в тему».

17

Спустя пять дней за Ваном явились втроем – Лансинг, Сэйлем и Литл-Рок. При виде входящих в комнату почки Вана превратились в холодный студень.

«Вернулись... вернулись закончить начатое на той неделе, – подумал он. – Что ж, чувачелло, готовься к еще одному, последнему, купанию».

Вошедших он встретил, сидя на краю кровати в одних пижамных штанах. Включенный «Зенит» не показывал ничего, кроме цифровой метели, не издавал ни звука, кроме бессмысленного треска помех. С утра Ван спокойно смотрел Ди-Ти-Ви, личный телеканал Донны Макбрайд, но около часа назад во всем комплексе, заморгав, вырубился свет. Коридор за панорамным окном озарился тусклым, желтушным светом вереницы аварийных ламп; заполнившаяся коричневатым, оттенка сепии, мраком спальня превратилась в целый ящик бесцветных теней. Пару минут спустя вдали что-то мощно зажужжало, загудело на низкой ноте, и свет, моргнув, зажегся снова. Телевизор включился тоже, но к тому времени Донна исчезла из виду, уступив место бесконечному черно-белому снегопаду, однако Ван не отводил от экрана глаз. Разрушение... буйная пустота... казалось, все это выглядит в точности как его будущее.

– Па-адъем! Вых-ходи строиться! – во весь голос скомандовал Сэйлем.

Похоже, Сэйлема не могло выбить из колеи ничто.

Литл-Рок дернул Вана вверх, ухватив за плечо. Массивный парнишка, медлительный... и наверняка до сих пор за завтраком смотрит мультики.

– Эй, Литл-Рок^[198], – заговорил Ван, увлекаемый парнем к двери, – как по-твоему, отчего из полусотни столиц штатов для тебя выбрали именно эту?

Литл-Рок смерил его мутным враждебным взглядом.

– С чего ты взял, что ее выбрали за меня?

– А просто подумал, отчего бы. Из-за сложения или в честь штуковин, гремящих в твоей черепушке, – объяснил Ван.

Подтащив Вана к порогу, Литл-Рок едва ли не швырнул его в дверной проем.

– Поумничать захотел?

Ван, выпрямившись, позволил обоим вывести себя в коридор.

– Не-е, чувачок, что ты! Так просто, чтоб ты не обижался. Чтоб тебе не казалось, будто тебя игнорируют.

Вана повели дальше: Сэйлем слева, Литл-Рок справа, а медбрат Лансинг шел позади, не сводя глаз с бумаг на планшетке. Таким порядком они миновали распахнутую дверь в комнату отдыха. Круглый складной стол за дверью оказался завален бумагами вперемешку с пустыми чашками. На одном из литых пластмассовых кресел высилась покосившаяся стопка папок. Несколько штук соскользнули, рассыпались по линолеуму. Казалось, в комнате не прибирались уже которую неделю. Сидевший на полу под пробковой доской объявлений, обхватив руками поджатые к груди колени, человек проводил Вана взглядом, полным ненависти. Глаза его обильно слезились.

– Боевой дух, стало быть, на высоте, а? – заметил Ван.

Вскоре они миновали панорамное окно. Комната за стеклом напоминала смотровой кабинет стоматолога. Внутри, на наклонном кресле рыжевато-коричневой кожи, лежала Донна – браслеты рукавичек пристегнуты к подлокотникам, прямо над головой покачивается свисающий со стальной шарнирной стойки черный микрофон. Рядом стояла колесная стойка с капельницей. Над Донной, протирая сгиб ее локтя смоченным в спирте тампоном, возвышался Джо Валентин.

Конвоиры втолкнули Вана в смотровую. За столом в углу, развернув кресло на колесиках так, чтоб видеть всю комнату, расположился Франциск. Доктор Патрик, тоже присутствовавшая в смотровой, опустив руку на спинку еще одного наклонного медицинского кресла, скалила зубы в яростной улыбке, показавшейся Вану не столько проявлением энтузиазма, сколько явным признаком сумасшествия.

– Доброе утро, доброе у-у-у-утро! – слегка покачиваясь, пропела она, словно жизнерадостная воспитательница из детского сада, обращающаяся к полному залу мутноглазых, заспанных малышей.

Взглянув в ее сторону, Ван невольно задержал на ней взгляд. Лишившаяся одной из пуговиц, шелковая блузка доктора Патрик распахнулась, обнажив перемычку меж розовых чашек лифчика, пуговицы над прорехой застегнуты криво... Да, паника, она – что открытая рана: текущая кровь видна каждому.

– Что у вас тут? – полюбопытствовал Ван.

– Травить нас собираются, – ответила Донна.

– Полноте, разве мы стали бы? – по-прежнему нараспев протянула доктор Патрик. – Присаживайтесь, присаживайтесь!

Как будто у Вана имелся выбор!

Конвоиры уложили его в свободное кресло, пристегнули руки к подлокотникам стальными кольцами, а кольца заперли на бронзовые замки. Над креслом Вана покачивался такой же микрофон, как и у Донны. Внезапно Вану пришло в голову, что прозекторские оборудованы почти таким же манером, вплоть до подвешенных над трупами микрофонов, позволяющих судмедэксперту описывать обнаруженное прямо по ходу дела, пластая тело вдоль и поперек.

Кресло Донны стояло так, что Ван мог видеть ее в профиль. Как она ни вертелась, как ни сопротивлялась, Джо Валентин вонзил в обнаженную вену иглу и принялся закреплять ее белым пластырем. Еще пару недель назад Валентин попросту поручил бы все это кому-нибудь из медсестер. Очевидно, со вспомогательным персоналом возникли трудности...

Сам Валентин выглядел не слишком-то хорошо. Откушенное правое ухо, согнувшееся не под тем углом, нелепо торчало в сторону. Давно не глаженная, его рубашка совсем измялась, распущенный галстук перекосился на сторону, а серебристо-белые волосы торчали над головой, будто он встал с кровати и отправился на работу, не удосужившись расчесаться.

– Вот так и поступим, – затягивая пластырь, приговаривал он, – так и поступим. Одна часть раствора хлорида натрия, три части отбеливателя... и поглядим, долго ли ты проживешь.

– А я точно знаю, долго ли, если что, проживешь ты, Валентин, – сказал ему сидевший за столом Франциск. – Ровно столько, сколько мне понадобится, чтоб пистолет из кобуры вынуть. В этой комнате сейчас находится бесценное имущество военного назначения, и это вовсе не ты.

– Что это вы ей колете? – забеспокоился Ван.

– Тиопентал натрия. Или, согласно названию марки, натрия пентотал. Конечно, в ведущих мировых державах сыворотки правды из моды вышли. Врачи, понимаешь ли, брезгуют по уши накачивать заключенных барбитуратами. Но в остальных частях света они по-прежнему остаются надежным, проверенным методом получения информации от несговорчивых пациентов.

– Медбрат, давайте-ка подготовим и Донни, – велел Валентин.

Повернувшись к креслу Вана, он засучил Вану рукав и протер сгиб локтя спиртом. Тем временем медбрат Лансинг, распахнув хенли^[199] пошире, приложил к груди Донована холодный кругляш стетоскопа. Сердце Вана вновь билось неровно, то замедляя стук, то срываясь в галоп. Случалось подобное так часто, что он уже не обращал на это внимания, но Лансинг, послушав, нахмурился и смерил Вана укоризненным взглядом.

– Знаю, знаю, – со вздохом откликнулся Ван. – Оно нынче целый день так.

– Что «оно»? Как «так»? – насторожился Валентин, поднесший к локтевому сгибу Вана иглу шприца, остановившись и смерив Лансинга холодным взглядом.

– Аритмия у него. Серьезная, – пояснил медбрат Лансинг.

Тонкие губы Валентина побелели.

– И вы сообщаете мне об этом только сейчас? Почему в его комнате осмотр не провели?

– А почему вы не велели этим олухам не вытаскивать его из комнаты сразу же, как войдут? – возразил Лансинг. – Мне что, проводить осмотр на ходу, пока его волокут по коридору, вопящего и брыкающегося? У меня, сами знаете, помощников нет.

– Стоп, стоп. По-моему, меня тут представляют в ложном до неприличия свете. Я вовсе не брыкался и не вопил. Так, разве что малость попискивал, – вмешался Ван, а еще раз прокрутив в памяти слова Лансинга, добавил: – А что значит «помощников нет»? Куда же подевалась сестра Довер?

– Слиняла, сука драная, – процедил Лансинг. – Шкуру свою, сука...

– Спокойно, Лансинг, – оборвал его сидящий в углу Франциск.

Лансинг, умолкнув на полуслове, закусил губу.

Валентин отвернулся от Донована с медбратом Лансингом. Двигался он дергано, неуклюже, и Донован невольно задумался, каково ему нынче спалось.

– А-а, мать вашу, ну, сока апельсинового ему, что ли, дайте! – прорычал Валентин. – Минут через десять посмотрим, не уймется ли его аритмия.

– Я мигом! – воскликнула доктор Патрик, словно Валентин объявил, что пора подавать на стол именинный пирог.

Вскочив на ноги, она плавной, скользящей походкой, приплясывая на ходу под музыку, слышную только ей, проследовала к мини-холодильнику в дальнем углу, вернулась с запечатанным фольгой стаканчиком апельсинового сока и поднесла к губам Вана соломинку, воткнутую в фольгу.

Глоток холодной, кисло-сладкой жидкости пришелся так кстати, что Ван, поддавшись приливу благодарности, пробормотал:

– Ваша блузка...

Доктор Патрик, опустив взгляд, затрепетала, затряслась в нервном смехе.

– Ох, извиняюсь! Я вовсе не хотела устраивать для всех бесплатное представление!

– Прошу прощения, – продолжил Ван. – Я понимаю, как вам страшно. Жаль, что этого не предотвратить. По-моему, хватило бы и того, что он вот-вот явится по вашу душу. Даже не представляю, зачем ему для начала запугивать вас. Даже не представляю.

Доктор Патрик моргнула, глаза ее вмиг заблестели от навернувшихся слез. Выдернув изо рта Вана соломинку, она вымученно осклабилась, но все ее старания улыбнуться пропали зря.

– Не притворяйтесь, не корчите из себя славного малого, – с дрожью в голосе забормотала она. – Даже не думайте мною манипулировать. У меня докторская степень по психологии, я все эти фокусы назубок знаю.

– Ну, если вы считаете сочувствие фокусами, мне жаль вас еще сильнее, – ответил Ван.

– Доктор Патрик, допрос веду я, – напомнил Валентин, не удостоив ее даже взгляда.

Свет снова заморгал – часто, прерывисто, будто в такт пульсу Донована. Однако внимания на это не обратил никто, кроме мистера Франциска, поднявшего голову и смерившего задумчивым взглядом лампы под потолком.

– Сестра Довер, бригада техобслуживания, – заметил Ван. – Похоже, все, у кого нашлась хоть капля здравого смысла, сделали ноги. Похоже, они боятся Царя Скорби сильней, чем вас, мистер Франциск.

– Вот только я кое в чем отличаюсь от вашего дракона. Мне не нужно ждать Пасхи, чтобы разделаться с теми, кто создает проблемы, – смерив Вана равнодушным взглядом, процедил Франциск.

– Донна, слушай меня, – заговорил Джо Валентин, подкатив табурет к ложу Донны. – Дыши глубже, ровнее, как будто наполняешь легкие воздухом, перед тем как нырнуть под воду.

– Иди на хер, – откликнулась Донна, однако в ее голосе зазвучали сонные нотки.

– Только после тебя, и то вряд ли, – проворчал Валентин, и Доновану показалось, что к нему вернулась прежняя беззаботная бодрость. – А сейчас дыши глубже, медленнее, спокойнее. Мы с тобой вот-вот нырнем в глубину. В глубину памяти. Бояться нечего: я буду рядом. Спрошу тебя кое о чем, и каждый откровенный ответ принесет тебе радость. На душе у тебя станет легче, светлее, спокойнее. Тайны хранить больше незачем. Сбросишь их с плеч – и вся жизнь пойдет по-другому. Проще, спокойней, свободнее. Готова ли ты, Донна, рассказать мне всю правду?

– Ладно, – вздохнула Донна, – чего там. Ну, расскажу – разница-то какая? Ты все равно скоро сдохнешь.

На неестественно бледных щеках Джо Валентина вспыхнули алые пятна – единственное свидетельство того, что последняя фраза задела его за живое. Уложив на колено папку-планшет, Валентин приготовил ручку, чтоб делать записи, хотя зачем бы – на что же тогда микрофон?

Доктор Патрик вновь поднесла к губам Вана соломинку, и он, сделав еще глоток, уставился на Донну, словно завороженный.

– Все это легко и просто, проще простого, Донна, – продолжал Джо Валентин. – Как тебя зовут?

– Донна Мехитавеель Макбрайд, – ответила Донна. – Элли говорит, вот это, второе, – мое тайное имя, имя шлюшки и старой девы из восемнадцатого века.

Ван, поперхнувшись, закашлялся, да так, что апельсиновый сок брызнул из носу, но медбрат Лансинг, подойдя с полотенцем, утер ему лицо.

– Ну а где же ты родилась? – спросил Валентин.

В тот же миг свет заморгал снова... и электричество вырубилось. Вереница аварийных ламп вдоль стены вспыхнула неярким золотистым светом, озарившим руки и лица, однако большая часть комнаты погрузилась в гнетущий, удушливый мрак. Мерный гул генератора где-то вдали – не столько звук, сколько что-то вроде постоянной вибрации, – вмиг унялся, стих.

– Да будь оно все проклято! – взорвался Джо Валентин. – Ну почему, почему все наперекосяк?! У меня уже никакой власти нет?!

– Твоя ошибка, Норман Беркли, – с добродушной насмешкой заговорил, зарокотал устами Донны Царь Скорбь, – заключена в убежденности, будто у тебя вообще когда-либо имелась хоть какая-то власть. Итак, тебе интересно, где я рожден? Я вылупился из яйца в кратере вулкана Гекла^[200], за пять тысячелетий до рождения Христа. В миг моего рождения вулкан пробудился, окутал мир мглой, укрыл тучами пепла, да такими густыми, что ваши предки, скопище жалких, прозябавших в убожестве и кровосмешении обезьян, решили, будто для них настал судный час... и были абсолютно правы, дружище! Минувшее с тех пор время и есть ваш судный час... ну а суд вершу я.

18

Тут Донна сделала глубокий, неторопливый, как ее и просили, вдох, а на выдохе из ее ноздрей заструился серый дымок. Доктор Патрик жалобно заскулила во мраке. Литл-Рок метнулся к дверям, дернул дверную ручку, но ручка не поддалась.

– Куда это вы? – осведомился мистер Франциск.

– За подмогой!

– Будьте любезны, вернитесь на место, – велел мистер Франциск. – Пока нам не включат ток, отсюда никто никуда не выйдет. Замки-то здесь электрические.

Джо Валентин, прижав к груди планшетку, изумленно, во все глаза таращился поверх нее на Донну. Только на самом деле его, конечно же, звали не Джо Валентином. В действительности Джо Валентина звали Норманом Беркли, и Колин, каким-то образом разузнавший об этом, шепнул его имя на ухо Царю Скорби. Наряду с именами еще сорока двух человек.

– Ваша светлость... ваше величество, – выдохнул Норман Беркли. – Для меня великая честь... польщен...

– «Польщен»? Вот как ты это называешь? Я бы сказал, ты попросту обмочился, – посредством Донны поправил его Царь Скорбь.

– Матерь Божья, – пискнул Литл-Рок, – мне выйти отсюда надо!

– Заткни ему пасть, – велел Франциск Сэйлему.

Сэйлем, выхватив из петли на поясе тефлоновый фонарь-дубинку, шагнул к веснушчатому пареньку и ткнул его дубинкой в живот. Литл-Рок, ухнув, согнулся вдвое и опустился на колени.

Но Валентин, не обращая на все это никакого внимания, глядел только на Донну. За Донной самым пристальным образом наблюдали все. Глаза она прикрыла, из ее рта и ноздрей сочился струйками дым.

– Вы обязались с наступлением пасхального утра убить сорок три человека из нашего персонала. Разве так справедливо? Одни избраны, а другие?.. Чем они заслужили пощаду?

– Пощады не будет ни для кого. Тем, кто увидит меня и уцелеет, я буду сниться всю жизнь, до последнего дня. Мы часто будем встречаться вновь, в Долгой Тьме, а там им всякий раз предстоит вопить, пресмыкаться передо мною, рыдать, прежде чем я растерзаю их снова. Видишь ли, тем, кого я истреблю в неярком свете действительности, придется умереть всего однажды... и один из счастливчиков – ты. Ты, Норм.

Литл-Рок, не поднимаясь с колен, открыл рот, вдохнул полной грудью, будто собравшись высказаться, но лишь изрыгнул на пол струю густой бурой слизи.

– Господи Иисусе, – прошептал Лансинг, крепко стиснув предплечье Вана.

Здорово удивившийся, Ван не сразу сообразил, что таким образом Лансинг обращается к нему за помощью и поддержкой.

– Наша страна много богаче, много могущественнее всех стран, какие только знал мир, – заговорил Беркли. – Что бы вы ни получали, служа Шайнер с Макбрайдами, мы можем дать вам гораздо большее. Чего бы вы ни пожелали в обмен на наши жизни – мы сможем вас удовлетворить. Я уполномочен вести переговоры от лица нескольких транснациональных корпораций, компаний с миллиардными активами, и правительства Соединенных Штатов. Все они выразили готовность оценить вашу службу по достоинству. Все, что угодно... в пределах разумного. В рамках здравого смысла.

– Как насчет Небраски? – полюбопытствовал Царь Скорбь.

Кажется, в таком ужасе Ван Валентина не видел еще ни разу. Три месяца назад Валентин был молод, смышлен, подвижен и жизнерадостен. Сейчас, в полумраке аварийного освещения, Ван увидел, каким он станет, состарившись, но тут же вспомнил: старость этому чуваку уже не грозит.

– Отдайте мне Небраску. Пусть ваша армия обнесет ее глухим забором. Кто попытается выйти наружу – расстреливать всякого без исключений. От электрических сетей я ее прикажу отключить. На поля нашлю ржу и гниль, породив повальный голод. И разожгу повсюду костры, дабы небеса почернели от сажи, затмевающей само солнце. Потребую ежегодную жертву из девяноста девяти девственниц, и чтобы их умерщвление непременно транслировалось по общенациональному телевидению в лучшее эфирное время. Как у вас говорится, «в прайм-тайм». Кроме того, мы заведем собственную бейсбольную команду высшей лиги, но играть она будет только на своем поле, а по завершении каждого матча питчер проигравшей команды подлежит обезглавливанию на горке^[201]. Воды Небраски я отравлю собственными слезами, разрешив к употреблению лишь два напитка: диетический «Доктор Пеппер» и «Шлиц»...^[202] да, и еще объявлю вне закона все топпинги для пиццы, кроме анчоусов, – чуть поразмыслив, добавил дракон.

– По-моему, Небраску мы вам отдать не сможем, – бросив вопросительный взгляд на Франциска, пролепетал Валентин.

Франциск едва заметно покачал головой.

– Нет, Небраска – это исключено.

– Ну вот, а ты говоришь, все, что угодно... хоть поцелуй тогда, что ли, дразни́ла!

С этими словами Донна причмокнула сложенными в трубочку губами.

– Не может ли наша страна... услужить вам как-то еще? – нерешительно осведомился Валентин.

– Ваша страна и так служит мне не первый год. Вы служили мне в Ми Лае^[203], где американские солдаты расстреливали старух и насиловали девочек. Служили мне возле северокорейской деревни Ногылли^[204], истребляя мирных корейцев, бежавших на юг. Служили мне всякий раз, снабжая деньгами и разведданными Аугусто Пиночета, пока тот избавлялся от противников, по его приказаниям «исчезавших» бесследно: втайне схваченных, их увозили в местечки наподобие этого, выбивали из них показания, а затем ликвидировали... Одним словом, ты предлагаешь мне верноподданность, но ведь она у меня уже есть.

– Пощадите меня, – взмолился Валентин. – Пожалуйста. Позвольте, я, если нужно, взамен себя еще кого-нибудь предложу. Хоть целую кучу. Я не готов к смерти! Я важное дело делаю!

– Хоть целую кучу? Скольких же? Пятерых?

Валентин закивал.

– Что ж, пусть будет пятеро, – согласился устами Донны Царь Скорбь. – Однако их имена должны остаться между нами. Мне вовсе не хочется, чтобы их услышал вон тот ваш мистер Франциск. Или же микрофон. Подойди ближе, я шепну тебе на ухо...

Валентин, будто в трансе, чуть покачнувшись, поднялся на ноги. «Стой ты, осел безмозглый, не делай этого», – подумалось Вану, вот только голос ему вдруг отказал, а Валентин, шагнув к медицинскому креслу Донны, начал клониться вперед.

– Какого хрена? Не вздумай! – рявкнул Франциск, поднимаясь с кресла. – Эй, там! Хватайте его! Держите!

Сэйлем рванулся вперед, но по пути ему пришлось обогнуть кресло, а к тому времени склонившийся над Донной Валентин успел поднести к ее губам уцелевшее ухо.

Вмиг распахнувшиеся во всю ширину, глаза Донны оказались желтыми, изборожденными ломаными ядовито-красными линиями, зрачки превратились в узкие щелки, как у змеи, челюсть страшно, словно вывихнутая из суставов, отвисла книзу, едва не дотянувшись до груди. Метнувшаяся наружу из открытого рта, громадная зеленая лапа отхватила когтем уцелевшее левое ухо Валентина заодно с изрядным куском щеки. Один взмах – и Валентин, лишившийся половины лица, взвыл от боли и ужаса, колени его подогнулись, оброненная папка-планшет звякнула об пол... а ухо, насаженное на коготь, исчезло во рту Донны вместе с драконьей лапой. Челюсти Донны звучно сомкнулись... но лишь на долю секунды.

– Джонни, – проворковала она голосом Царя Скорби. – Джон Леонард Бун. Если тебе хочется жить, поднимись с колен и прикончи Валентина. Забей его насмерть вон той дубинкой, что носишь на поясе. Покончи с ним немедля, и я пощажу твою жалкую, бесцельную жизнь. Убей его и останешься жив. И снова увидишь невесту.

Бун – тот самый плечистый парень, все это время известный Вану под именем Литл-Рок, – вскинул голову и уставился в сторону Валентина.

– Не слушай его, – предостерег парня Франциск, – врет он. Врет.

Валентин осел на пол. Доктор Патрик, припав рядом с ним на колено, подсунула ладонь ему под голову.

– Господи Иисусе, – ахнула она, – да он истекает кровью, будто корова на бойне! Перевязать чем-то нужно... Лансинг? Лансинг!

Лансинг напрягся всем телом, оцепенел, тоненько застонал сквозь сжатые губы и только глубже впился в предплечье Вана ногтями.

Тем временем Бун таращился на Валентина, словно завороженный. Лицо парня странно, безвольно обмякло.

– Не делай этого, Бун. Не делай, во имя Христа, – тверже прежнего сказал мистер Франциск.

Бун выхватил из чехла фонарь-дубинку. Казалось, его широко раскрытые глаза остекленели, ослепли. Грузно поднявшись на ноги, он вперевалку, огибая кресло Вана, заковылял к Валентину.

– Стреляй! – заорал мистер Франциск.

Прежде чем дежуривший в дальнем углу комнаты Сэйлем открыл огонь, Бун успел сделать три шага. В замкнутом пространстве смотровой грохот выстрелов хлестнул по ушам так, что Ван на время оглох. Первые пули, даже не зацепив Литл-Рока, разнесли вдребезги панорамное окно, выходившее в коридор. Стекло, хрустнув, подернулось мириадами трещин, развалилось на тысячи мелких синеватых осколков и с грохотом осыпалось на пол. Медбрат Лансинг, поспешив залечь, рухнул на Вана – прямо поперек живота.

– В меня не стреляйте! В меня не стреляйте, обмудки! Я – ценный актив, государственное имущество! – закричал Ван, едва расслышав сквозь звон в ушах собственный голос.

Одна из пуль угодила парнишке по имени Джон Бун в шею, пробила горло, но он продолжал идти. Следующая пуля, пришедшаяся в плечо, развернула его на пол-оборота, однако он, сделав еще шаг-другой, занес над головой Валентина фонарь-дубинку, и тут Валентин, резко выбросив вперед ногу, удачно подсек его ступню. Бун упал на колено, и еще одна пуля ударила его в самую середину лба. Голова парня дернулась, запрокинулась назад, точно на шарнире, но Сэйлем шагал и шагал вперед, опустив пистолет и паля в распростертое на полу тело. Вспышка, еще вспышка, еще...

– А-а-т-ставить! Прекратить огонь! – прикрикнул на него мистер Франциск. – Отставить, сказано! Стоп! Стоп! Стоп!!!

Сэйлем остановился над телом Литл-Рока, смерил труп бесстрастным, изучающим взглядом. В помутневшем от дыма воздухе резко пахло пороховой гарью пополам с медным запахом крови. Медбрат Лансинг, отчего-то не торопившийся подниматься, так и лежал поперек кресла, навалившись на Вана всей тяжестью.

– Спасибо тебе, чувак, – заговорил Ван. – Спасибо. Давай-ка вставай уже.

Медбрат Лансинг даже не шелохнулся.

«Плачет, что ли?» – подумалось Вану.

Валентин с истерическим визгом засучил ногами, покатился по полу, зажимая ладонью ухо – вполне целое, невредимое ухо. Ну конечно, куда же оно могло деться – ведь Пасха еще не настала! Да, все вокруг видели, как Царь Скорбь оторвал Валентину ухо, но то была лишь своего рода общая галлюцинация, наведенный Царем Скорбью морок... демонстрационный образчик грядущих увеселений.

– Эй, – немного повысив голос, продолжил Ван. – Эй, медбрат Лансинг, с Валентином все o’кей. На месте у него уши... более-менее.

Медбрат Лансинг вновь не ответил ни слова. Чувствуя, как рубашку на животе пропитывает нечто теплое, а еще что-то вязкое течет вдоль левой руки, Ван заподозрил неладное.

Тут Донна повернула голову вбок, взглянула в их сторону. Глаза ее по-прежнему оставались змеиными, а голос – голосом Царя Скорби.

– М-да... незадача, – пробормотал дракон.

Где-то вдали ожил, загудел генератор, под потолком, судорожно заморгав, зажглись люминесцентные лампы. В их ослепительном свете Ван без труда разглядел на затылке Лансинга влажно блестящий алый колтун. Едва со стороны порога донесся лязг электрических замков, дверь с грохотом распахнулась настежь, внутрь повалили толпой охранники в рубашках поло.

Донован, не желая смотреть, как с него снимают тело медбрата Лансинга, устремил взгляд к потолку.

– Салфетки ни у кого не найдется? – спросил он. – У меня тут, кажется, мозги по плечу текут...

19

Той ночью Вану не спалось. От нечего делать он, устроившись в развернутом к панорамному окну кресле с прямой спинкой, глядел в коридор, и потому возвращение сестры Довер, можно сказать, случайно застало его бодрствующим.

Свет в коридоре переключили на ночной режим. Из каждых трех люминесцентных ламп горела только одна, отчего коридор, разделенный их светом на длинные темные отрезки, слегка напоминал документ, безжалостно отцензурированный какой-то из государственных служб: не текст – сплошные черные полосы, покрывающие все, кроме словечка «там» да словечка «сям».

Но вот в глубине коридора показалась, двинулась к его окну сквозь разрозненные кубики яркого света целая процессия. Проходя мимо, охранники в рубашках поло толкали перед собою каталки. В сторону Вана никто не глядел, и от этого у него создалось впечатление, будто его не просто не замечают – будто его нет у окна вообще. Будто он мирно спит в кровати, а в коридор смотрит его астральная проекция.

Под простынями на каталках лежали трупы – один, другой, третий, четвертый. Техники... вспомогательный персонал. Последнее тело даже не позаботились прикрыть как следует: из-под простыни торчала раздувшаяся, размокшая, посиневшая от холода ступня с вишнево-алыми ноготками на пальцах. С другого, заднего, края каталки свисали спутанные, сочащиеся морской водой прядки светлых волос. Вдоль одной из них неторопливо полз крохотный, вряд ли крупнее монетки в полдоллара, полупрозрачный краб.

Возле самого окна краб вдруг свалился на пол. Когда колонна охранников с погибшими скрылась вдали, Ван принялся наблюдать за ним. Долгое время краб оставался неподвижен, как и сам Ван, затем с опаской, бочком, уполз в темноту и скрылся из виду.

20

Еще сколько-то дней спустя в комнату Донны, втолкнув внутрь сервировочный столик, вошел мистер Франциск. Один, без провожатых. Хотя в одиночку к Донне, насколько ей помнилось, никто не являлся вот уж который месяц, с тех самых пор, как она отгрызла Джо Валентину – нет, стоп, Норману Беркли ухо.

– Я уже ужинала, – заметила она. – Что это? Никак, десерт?

– Он самый, – подтвердил мистер Франциск.

На столике возвышалась бутылка скотча и пара бокалов.

– С каких это пор вы напитки подавать начали? – полюбопытствовала Донна.

– С тех самых, как почти весь младший медперсонал ухитрился перемереть в одночасье, – пояснил Франциск. – Надеюсь, вам лед к виски не требуется? Морозилка сломалась, а ремонтники разбежались давным-давно.

– Я уже вон сколько месяцев скотча не видела и не намерена портить его кучей льда.

– Хорошая девочка, – с одобрением пробормотал Франциск.

– А вот так больше не говорите. Я вам не «хорошая девочка».

– Учту.

Наполнив бокал на дюйм, он взглянул на Донну и добавил еще с полдюйма. Донна, зажав бокал меж рукавичками, поднесла его к носу, вдохнула... Скотч пах Рождеством, Терновниками.

– Выходит, у вас повсюду людей не хватает? – полюбопытствовала она.

– Во всех подразделениях, кроме охраны, – подтвердил Франциск. – Сейчас у нас около полуроты солдат, и каждый день прибывают новые. «Фермопилы» стягивают ресурсы со всего света – из Югославии, с Восточного Тимора, из Чечни. Отовсюду, где б ни велись убогие войнушки из-за нефти или изумрудов. С тайными тюрьмами ведь как: хочешь обойтись без лишних бумаг, доверь дело профессионалам со стороны.

– Не оставляя военные преступления на откуп любителям, – добавила Донна.

Франциск отсалютовал ей бокалом.

– «Фермопилы», – повторила Донна, как будто пробуя слово на вкус.

– «Фермопилы Секьюрити Уорлдуайд», – кивнул Франциск. – Среди частных военных подрядчиков уступают только «Блэкуотер».

Донна презрительно скривила губы:

– Частный военный подрядчик? Замечательный эвфемизм для наемников. Работающих на кого угодно. Даже на этих.

– Вас все равно взяли бы, даже без участия тех, кого представляю здесь я, – пояснил Франциск. – Уж лучше держать их на поводке.

– А вы, значит, и есть тот самый, в чьих руках поводок?

– Нет, Донна, – ответил Франциск. – Нет, я и есть поводок.

Донна попробовала скотч. Виски обжег нёбо дымчатым язычком пламени.

– Напоить меня вы, конечно, можете, – негромко, с наслаждением выдохнув и снова взглянув в глаза Франциску, объявила она. – Но где найти Эллисон, я все равно не скажу.

– А я и не думал спрашивать. Какой смысл спрашивать о том, чего вы не знаете?

– Зато я вот что знаю точно. Еще девять дней, и мой ручной ящер покончит со всей вашей шайкой, но я в этом не виновата. Мишени на ваших спинах рисовала не я.

Франциск смерил ее задумчивым взглядом.

– Однако имена сорока трех членов группы Царю Скорби откуда-то известны. Невымышленные, настоящие имена. Как это, по-вашему, могло произойти?

– У Элли свои источники.

– Чушь собачья, – без малейшей враждебности возразил Франциск. – Весь круг знакомств и связей Эллисон Шайнер ограничивается разве что продавцами из ближайшего ликеро-водочного.

– Зато ее папаша – отставной конгрессмен. У него друзья всюду – и в федеральном правительстве, и среди военных, и в Центральном разведывательном.

Франциск согласно кивнул крупной, безобразной, точно у английского мастифа, головой.

– Определенно, Валентин так и думает... считает, что Эллисон каким-то образом удалось получить конфиденциальные данные через папашу. Я лично просто не вижу как. Нам известно, что она звонила ему однажды, спустя сорок восемь часов после Парк-Слоуп. И сообщила старику, что им с Донованом пора протрезвляться и с этой целью они оба ложатся в специальную клинику. И что связаться с ними будет нельзя, но волноваться не о чем. Телефон старика мы, разумеется, слушали. Взяли его под контроль с тех самых пор, как Эллисон удалось ускользнуть. С тех пор она ему не звонила и не встречалась с ним... просто исчезла с концами. Вам – как, не кажется интересным, что она предпочла объяснить долговременное отсутствие выдумками? Что даже не попробовала рассказать отцу правду? «Папа, какие-то люди пытались кольнуть меня шприцем и увезти. По-моему, у них в руках Донован. Помоги нам, пожалуйста!»

– По-моему, она просто сделала как всегда. Как обычно, – ответила Донна. – Сочинила для них историю, с которой они смогут жить без забот, чтоб правдой не перепугать насмерть.

– Правдой... Воображаю. Выйти замуж за парня, только чтобы порадовать родителей. – Сделав паузу, Франциск глотнул скотча, блаженно прикрыл глаза. – Нет, не она это. Не она. Кого убивать, Царю Скорби указал кто-то из остальных.

– Каких еще «остальных»? – насторожилась Донна.

Казалось, внезапная тревога промчалась к нервным окончаниям, к самым кончикам пальцев, будто колкий разряд электричества.

– Кто-то из остальных ваших друзей, помогавших вам с призывом Царя Скорби из Долгой Тьмы к нам. Например, Артур Оукс. Ну, каковы шансы на то, что крупнейший в мире специалист по драконам в средневековой литературе, да еще учившийся со всеми вами в колледже, знать ничего не знает про Царя Скорбь? Однако с ним возникает проблема: он – гражданин Соединенного Королевства, и добиться его экстрадиции было бы нелегко, даже если б мы знали, где он сейчас. Что нам, увы, неизвестно. Должно быть, Эллисон позвонила ему сразу же после того, как звонила вам. Руководству Оксфордского университета он сообщил, что отправляется в Индонезию, изучать образ дракона в местной традиционной храмовой архитектуре, но Соединенного Королевства не покидал. Нам удалось раздобыть запись с камеры видеонаблюдения, поймавшей его идущим через стоянку возле «Теско»^[205] в валлийской деревушке под названием Пенми... Пенмайнпуль... понятия не имею, как это правильно произносится... с громадным, неподъемным на вид рюкзаком за спиной. Оставил машину у магазина, сам ушел в лес, и с тех пор его никто не видел. Лесов там уйма. И гор тоже.

– Не знает он ничего насчет... насчет Царя Скорби, – запротестовала Донна, однако несвойственная ей запинка выдала ее с головой.

Мистер Франциск расхохотался.

– Нам вовсе не обязательно беседовать об Артуре или еще о ком-то из остальных, кто с вами заодно, – сказал он. – Времени – почти девять вечера, я пью скотч в обществе симпатичной женщины... Зачем же в такой час говорить о работе, а?

– О чем же нам тогда говорить?

– Как насчет Кэди Льюис?

Казалось, Франциск все-таки бросил в бокал Донны льда, и ледяной кубик застрял в горле, где-то позади грудной кости. Нормана Беркли Донна считала мучителем, палачом, а мистера Франциска – возможным союзником, но ошибалась. Конечно же, палачами они были оба и оба, каждый на свой лад, старались вытянуть из нее то, о чем ей не хотелось рассказывать. А она, как последняя дура, купилась – купилась на примитивную игру в злого и доброго копа. Из чистого тщеславия убедила себя, будто Франциск, пускай самую малость, запал на нее... однако с реальностью ее фантазии не имели ничего общего.

– Вы и о Кэди уже в курсе? Небось всю архивную подборку о ней прочли?

– О чем известно вам, я не знаю. Знаю только, что прочел в вырезках из газет.

– Кэди была моей подругой, севшей в фургон к незнакомым людям, а те ее убили. Восьмилетнюю. Что тут еще сказать можно?

– И когда это случилось, вы были рядом, не так ли? В фургон она села на ваших глазах. Вы часто обо всем этом думаете?

– Нет, даже в голову не приходит. Вообще.

Франциск негромко хмыкнул, будто хотел было рассмеяться, да передумал, и снова глотнул виски.

– Не думалось ли вам хоть раз, что вышло бы, сядь вы в фургон вместе с ней? Или вместо нее?

– Если б на ее месте оказалась я, никто бы и не погиб. Я бы этому сукину сыну тыкалку откусила по самые яйца.

– Нет. Вам проломили бы голову точно так же, как ей. Точно так же изнасиловали бы вас и убили.

Взвесив зажатый меж кулаков в рукавичках бокал, Донна прикинула, не сможет ли шарахнуть им Франциска в лоб. Франциск улыбнулся, будто сумев разглядеть ход ее мысли.

– Все равно им бы это так запросто с рук не сошло. Я бы заорала во всю глотку и...

– Так, может, им это с рук и не сошло, – заметил Франциск, покрутив бокал в громадных, широких ладонях.

К чему он клонит, чего хочет добиться, Донна понять не смогла, и эта загадка изрядно задела ее за живое.

– В смысле?

– Подобные типы – они не проделывают таких вещей только раз, и выходки их не ограничиваются воровством маленьких девочек. Вполне возможно, один из них сию минуту отбывает пожизненное в Восточном Техасе за то, что задушил подружку в домашней ссоре. А его подельнику во время тридцатидневной отсидки в окружной тюрьме за то, что обнажался рядом со школой, ткнули ножом в почку. И теперь он на диализе. Навсегда. До конца дней.

– А это – что, правда? – с легкой хрипотцой, не совладав с нахлынувшими эмоциями, спросила Донна.

– Не знаю. Я все это выдумал с ходу, – признался Франциск. – Суть в следующем: с этим все кончено.

Напряжение тут же как рукой сняло.

– Этого вы тоже знать не можете, – возразила Донна. – Откуда вам знать, скольких еще детишек они заманили в фургон? Да эти твари, может, до сих пор на восьмилеток охотятся!

– Вряд ли.

Уверенность Франциска взбесила Донну – словами не передать. По какому такому праву он Кэди вот так вот, запросто, сбрасывает со счетов?

– Понимаете, – продолжал он, – кусок дерьма, лишивший ее жизни... ему это уже аукнулось, а если нет, аукнется непременно. Какой-нибудь коп остановит его на дороге для выборочной проверки и обнаружит в машине детское порно. Либо другой подонок, куда хуже его, вышибет ему мозги лопатой. Либо он сдохнет сам, с иглой в вене. Подобные типы не умирают тихо да мирно, на девятом десятке, окруженные родными и близкими, можете мне поверить.

– Вы что это, успокаиваете меня? Так знайте: утешения от вас не больше, чем от чесотки.

– Я вот как думаю. Если они еще не поплатились за Кэди, возможно, однажды им отомстит за нее Царь Скорбь, – ответил Франциск. – При условии, что вам удастся выяснить их имена. Ну а пока что... на свете так много других людей вроде них. И множество других Кэди.

– Что ж, спасибо за сеанс любительского психоанализа. Десяти минут не прошло, а все мои личные проблемы уже решены и я полностью раскрыта как личность. Почем за прием берете?

– Я попросту объясняю, каким образом вы могли бы смириться со случившимся. При этакой-то возможности расправляться с мерзавцами и подонками. Ведь теперь фургоном смерти, можно сказать, правите вы.

Все это разбередило душу куда сильнее, чем Донна могла себе позволить.

– Хрен там! Царь Скорбь – утилизатор отходов. Последние десять лет он только и делал, что жег мусор. Не смейте переворачивать все с ног на голову. Не смейте хоть в чем-то уподоблять меня людям, убившим Кэди!

– А как, например, насчет Токио? Насчет жилого здания, полного членов «Аум Синрикё», сгоревшего подчистую? Это ведь тоже вы. Шайка, конечно, скверная, спору нет. Но только вот в чем загвоздка: одна из сектанток оказалась там с малышкой девяти месяцев от роду.

У Донны затряслись бедра.

– Мы же не знали, что там будут дети, да и выбирала в тот раз не я, а К...

Конечно, спохватилась она, не успев произнести его имя... однако, еще не успев умолкнуть, увидела, что Франциск будто бы невзначай покачивает поднесенным к губам пальцем. Будто бы предупреждая, говоря «чш-ш-ш», на случай если Донна не опомнится вовремя. Это сбивало с толку: зачем бы ему затыкать ей рот, как раз когда она едва не проговорилась?

Глаза Франциска слегка потемнели.

– Я только хочу сказать, – продолжил он, – что метили вы в одного из них, в кого-то определенного – скорее всего, в Харуто Сагаву, властителя, так сказать, дум. Остается лишь пожалеть, что у вас не было на подхвате группы поддержки. Выманили бы его из здания в пасхальный день – глядишь, и жертв оказалось бы не так много.

Покончив с виски, Франциск тяжко вздохнул.

– В чем штука с сектами вроде «Аум Синрикё» или той же Церкви Писания Царства Небесного из Айовы? Люди съезжаются в их прибежища, на их ранчо, ждать смерти. Дожидаться конца света. И я бы на вашем месте не особенно о них сожалел: чего хотели, то и получили. По крайней мере, не ушли из жизни разочарованными.

С этими словами он обвел задумчивым взглядом камеры, подвешенные к потолку.

– Вот и это место чем-то сродни сектантскому прибежищу. Хотели местные ребята как можно больше узнать о Царе Скорби – ну, так скоро узнают.

– И вы, дружище, тоже, – заметила Донна.

Франциск поднялся на ноги.

– Лично мне вполне хватало того, что я о нем уже знал. Раз в году Царь Скорбь приходит из Долгой Тьмы, очищает землю от скверных людей и скверных мест. И меньше чем через две недели придет снова. Сделает то же самое. То же, что и всегда. Изничтожит частную корпорацию, заправляющую пыточными застенками, и без нее мир станет немного лучше. Бутылку вам оставить?

Не дожидаясь ответа, он постучал в дверь и выскользнул в коридор, как только охранник с той стороны отпер замок.

21

Подкрепления прибывали день ото дня.

Разглядывая проходивших мимо окна, Ван видел многих и многих. Начавшие собираться за неделю до Пасхи, они шли вдоль коридора группами, по трое, по четверо – молодые, крепкие, загорелые ребята с короткими стрижками и усталыми взглядами. За плечом у каждого имелся укороченный автомат (разглядев рожки, Ван с уверенностью опознал в них «Эм-четвертые»), а на бедре – пистолет.

Все это пушечное мясо разгуливало по коридорам три дня кряду, а затем Ван внезапно проснулся посреди ночи, почувствовав, что рядом, в комнате, кто-то есть. Как только глаза привыкли к темноте, он разглядел у порога мистера Франциска, прислонившегося к двери изнутри. Самой яркой точкой во мраке и тесноте номера дьявольского мотеля оказался алый огонек на кончике его сигары.

Какое-то время оба молчали. Ван даже успел разглядеть, что Франциск одет в ветровку на молнии.

– С детства люблю фейерверки, – нарушив молчание, заговорил Франциск, задумчиво изучая тлеющий кончик сигары. – Алые вспышки ракет, этот запах... Так или иначе, на Пасху нас ждет небывалое шоу. У них, знаешь ли, есть ручные противотанковые гранатометы. И два штурмовых вертолета. И танк.

– Дерьма это все не стоит, – отрезал Ван. – Из них хоть кто-нибудь представляет, на кого они хвост подняли?

– Рядовые понятия не имеют. Думают, вы с сестрой – сербские граждане, верные соратники Милорада Луковича^[206]. Слыхал о таком? Нет? Ладно, не суть. Югослав и мерзавец отъявленный. Их предупредили, что Лукович хочет либо освободить вас, либо прикончить, ради чего расконсервировал здесь, в Штатах, «спящую ячейку», парамилитаристскую группу с доступом к вооружению армейского уровня. Правду знают немногие, с допусками уровнем выше. Этим показали кадры с Царем Скорбью над Гренландией. У них никаких иллюзий по поводу предстоящего нет.

– Ага, «никаких», как же! Если б они действительно понимали, что их тут ждет, так не торчали бы здесь. А ты с чего вдруг явился за мной во сне наблюдать? Надеюсь, в привычку у тебя это не войдет? Если уж без навязчивой слежки не обойтись, пускай моей поклонницей станет девица. Малость больше похожая на Гленн Клоуз^[207], чем ты.

– Я вот что пришел сказать. Чего бы ни потребовал от тебя Беркли на днях, не упрямься, – посоветовал Франциск. – Расскажи все, чего ни пожелает. Теперь-то молчать уже смысла нет. Все, считай, кончено. Тебе осталось только прожить эти несколько дней. Но учти: я тебя защитить не смогу. Меня отзывают. И если дело снова дойдет до ведра с ледяной водой, на этот раз тебя точно утопят.

– Защитить?! Меня?! – взорвался Ван, здорово разозлившись на этого козла с отстойными усами и вонючей сигарой. – Мою сестру пытали! И меня тоже! Не говоря уж о четырех месяцах в тайной тюрьме на американской земле!

– А еще вы с сестрой уже десять лет кряду убиваете снова и снова. В ваших руках оружие, мигом сметающее с поля боя все, чем располагает наша страна. Так что щенячью морду насчет обращения с вами мне тут не строй. Услышав, что какая-то ребятня раздобыла где-то «грязную» бомбу, я сделаю все, чтоб бомба оказалась в моих руках, а насчет Билля о правах париться начну после. Кроме того, Билль о правах касается только американских граждан.

– Я и есть американский гражданин.

– Да ну? А по-моему, ты, Ван, принадлежишь Долгой Тьме. По-моему, ты присягнул на верность Царю, а не конституции. Однако... – Хмыкнув, Франциск снова взглянул на кончик сигары. – Однако наша страна уже заключала сделки с царями и королями. К чему приведут методы Беркли, я предупреждал, а после воскресенья... После воскресенья им волей-неволей придется обратиться к моим. Постарайся дожить до тех пор, ладно?

С этим он постучал в дверь и ушел.

22

Пришли за Ваном вскоре после того, как электричество отрубилось снова.

Их появление застало Вана в одних трусах, но что за важность? Насчет приличий он не волновался вообще. И раньше не слишком о них заботился, а уж теперь-то – тем более.

Что его пришли убивать, Ван понял сразу. Понял, как только они переступили порог. Первым в комнату вошел Валентин, за Валентином – Сэйлем и, наконец, одна из новоприбывших, приземистая, могучего сложения бабища с черными, остриженными ежиком волосами. Одетая так же, как парни, в черную тенниску «Лакост» с крокодильчиком над левой грудью, шла она вперевалку, по-медвежьи, опустив голову, ссутулившись, будто под тяжестью обнаженных, невероятно мускулистых, хотя и довольно дряблых с виду рук. Пожалуй, такими ручищами и телефонную книгу Нью-Йорк Сити надвое разорвать несложно...

Ток отключался уже в пятый раз за день. Светилась только вереница аварийных ламп под потолком коридора. Напоминавшее оттенком Хэллоуин, огонек вставленной в тыкву свечки, аварийное освещение превратило вошедших в оранжевомордых упырей, и Вану немедленно вспомнились Джейн с Ронни, явившиеся на крыльцо к Артуру в масках троллей. Да, тролли – они такие... сколько ни перебьешь, в Мордоре всякий раз отыщутся новые.

Ван, сидя на краю кровати, доедал остывший тост, намазанный джемом, принесенный ему на завтрак. Завтрак оказался – одно название, такой же жалкий, как и все кормежки последних дней, однако Ван закрыл глаза и заставил себя смаковать тост, без дураков смаковать сладость клубничного джема, и солоноватый сливочный вкус масла под ним, и ноздреватый, вязкий, слегка подгоревший хлеб. Да, жизнь он тоже прожил, прямо сказать, не лучшую, зато в ней имелся утренний кофе с Элли, и утренний аромат ее волос, и лучи утреннего солнца на ее лице...

– Вы, ребята, не против, если я надену хоть...

Женщина из новеньких, не дослушав, ухватила его за плечо и рывком подняла на ноги.

– Нельзя, да? Ладно. Ладно. O’кей.

Сэйлем крепко стиснул в ладонях его другую руку, и оба быка сцепили смирительные рукавички за спиной, в районе поясницы. Ну, не смешно ли? Спасение совсем близко, как раз в этих вот рукавичках: ведь он, Ван, запросто спалил бы всех в комнате дотла, если бы только смог дотронуться двумя пальцами до груди! Конечно, у них на поясах «глоки», зато у него имеется чешуйчатая ядерная бомба, разговаривающая на манер лондонских кэбби, и чтобы взорвать ее, требуется всего-то навсего избавиться от этих дьявольских рукавиц!

Валентин запустил пятерню в светлую шевелюру, отбросил челку назад, и с его пальцев спорхнула, невесомо поплыла в сторону большущая прядь волос. Провожая ее взглядом, Ван чудом не рассмеялся.

Сэйлем с быкоподобной бабищей потянули его к дверям.

– А у этой-то имя есть? – полюбопытствовал Ван.

– Джуно, – ответил Сэйлем.

– Сроду там не бывал, – признался Ван. – И почему-то думаю, что уже не побываю.

Казалось, искоса брошенный на него Сэйлемом взгляд – и легкая улыбка, и изгиб приподнятой брови – исполнен неподдельного, искреннего сочувствия.

– Появление Царя Скорби еще можно предотвратить, – заговорил Валентин. – Нутром чую: один из вас вправе заменить нас собой. Умереть вместо нас. Во всей литературе так говорится. Мы еще можем спастись. И вот что сделаем дальше. Ты, Ван, вызовешься умереть вместо меня. Иначе мы забьем твою сестру до смерти. Медленно. У тебя на глазах. Классическая «дилемма заключенного»^[208].

Кое-как совладав с ослабшими (отчего его и тащили волоком) коленями, Ван зашагал тверже. Едва конвоиры довели его до распахнутой двери в комнату отдыха, над головой, зажужжав, вспыхнули люминесцентные лампы, и Ван разглядел на стене бурую кляксу в окружении брызг. Поначалу ему подумалось, что это кофе, однако, обнаружив на панельном потолке ошметки мяса пополам с клочьями волос, он понял, в чем дело, и невольно задумался, кто предпочел застрелиться. Пока его волокли мимо отворенной двери одного из кабинетов, ему удалось взглянуть на цифровые часы, стоявшие возле края стола. 10:47 утра... всего-то? В отчаянии Ван поник головой. Позднее, ближе к концу дня, у него, наверное, был бы шанс. Будь сейчас почти одиннадцать вечера, а не утра, он, пожалуй, смог бы – зажмурившись, наглухо затворив разум, не слушая собственных воплей – продержаться до появления Царя Скорби, но тринадцать с лишним часов... поди тут дождись пересадки!

Еще одно панорамное окно позволило заглянуть в зал совещаний, битком набитый солдатами «Фермопил» в хаки. Все они сгрудились вокруг карты комплекса, разостланной на столе, а по углам придавленной фонарями на батарейках. Резкий, иссиня-белый свет фонарей придавал собравшимся у стола сходство с киношными зомби: те же фиолетовые губы, те же мертвые, пустые глаза... У многих бойцов висели на плечах «Эм-четвертые». По крайней мере, один щеголял чем-то типа мачете, пристегнутого к бедру. При виде этой штуковины Вана едва не разобрал смех. Мачете. Мачете, мать его, а?! Что он с ним делать-то собирается? Наверное, в крайнем случае бросится грудью на острие, прежде чем Царь Скорбь разорвет его пополам. Поразительно, как быстро – в геометрической, можно сказать, прогрессии – усиливается самонадеянность среди людей, собирающихся группами! Усиливается, мутит разум не хуже выпивки...

Подумав об этом, Ван искренне порадовался собственной трезвости. Ясное дело, будь он пьян или обдубашен, оставленное ему время миновало бы легче, проще. В таком случае и вонь изо рта, и дрожь в коленях – все сделалось бы нипочем. Однако Вану очень уж не хотелось упустить последние минуты жизни, не хотелось, чтоб они канули в туман. Вернуться бы сейчас назад, еще разок куснуть тост, прочувствовать его вкус, изучить напоследок, как изучил бы ученый...

Рывком распахнув дверь, Сэйлем втолкнул Вана в бетонный колодец пяти этажей в высоту и по привычке щелкнул выключателем, но шахта лестницы осталась темна. Свет – серые отблески апрельского утра на Атлантическом побережье – проникал внутрь только сквозь пару узких щелей, окошек в пяти этажах над головой.

На ледяном шершавом бетоне ступеней босые ноги замерзли вмиг. Лестница оказалась настолько узкой, что идти пришлось парами. Сэйлем, заняв место у стенки колодца, пихнул Вана вправо, к перилам. Джуно встала сзади, а Валентин, протолкавшись вперед, возглавил их жалкое шествие. Резкое, шумное дыхание Джуно отдавалось от бетонных стен гулким эхом. Отменно сильная, она не отличалась проворством, и подниматься по лестницам наверняка не любила.

– Ну что ж, как ни крути, кое-какую пользу пребывание здесь принесло, – заговорил Ван. – Здесь я и пить бросил, и все остальное. Да, клиника, прямо скажем, не высший класс, но результат налицо. Думаю, я и пил-то только затем, чтоб совесть так сильно не мучила насчет того, что Элли заставил за меня выйти. Видишь, Валентин, кое в чем мы с тобой похожи: оба – и ты, и я – заправляем тайными тюрьмами. Ты меня под замок посадил, я – ее... но теперь она на свободе. Сам удивляюсь, насколько этому рад. И еще тому, сколько твоих парней Элли поджарила, будто яичницу.

– Ничего, и до нее доберемся, – процедил Валентин.

– Руки коротки, – возразил Ван и на сей раз, не сдержавшись, рассмеялся от всей души. – Она целую шайку ваших уже изжарила, и барбекю еще не конец. Теперь на очереди ты.

За разговорами они добрались до первой из бетонных площадок. Здесь Ван, перегнувшись через перила, бросил взгляд вниз, выпрямился и двинулся дальше.

– Расскажи лучше насчет «дилеммы заключенного» поподробнее, – попросил он. – В чем там суть?

– Ты с теорией игр хоть немного знаком? В математике разбираешься?

– А-а, нет. На что оно мне? Самокрутку я и без математики прекрасно сверну.

Вспомнив, как курил траву с Колином Реном – и синеватый дым, и запах, – Ван невольно заулыбался. Вокруг тишь и покой, все подарки развернуты, только и ждут, чтоб с ними наконец поиграли... Потом трава радости больше не приносила. Нет, не просто потому, что в Нью-Йорке такого качественного ганджубаса не раздобыть. Ощущения со временем не улучшились. Наоборот. Чаще всего наркота не дарила, а отнимала что-нибудь, мешала как следует разглядеть собственную жизнь, собственную жену... Сейчас, на трезвую голову, Ван то и дело представлял себе Эллисон в ярких чистых лучах солнца – живительного, беззаботного, невинного солнышка первых дней мая.

– В самом простом варианте есть у нас два арестованных бандита. Оба совершили убийство, но доказать это можно, только вытянув из обоих показания друг на друга, – заговорил Валентин. – Вещественных доказательств нет. Железно на них можно повесить только совместный угон машины: по счастью, арестовали их прямо в ней. Однако угон – это всего по году тюрьмы на брата. Что делать? Отделяем этих кровожадных подонков – назовем их, скажем, Донна и Донни – друг от дружки и предлагаем каждому сделку. Если Донни расскажет всю правду об участии Донны в убийстве, с него обвинения снимут, а Донна отправится за решетку отсиживать пожизненное. Если Донни откажется нам подыграть, а правду расскажет Донна, пожизненный срок светит ему, а она отправится гулять на свободе. Если дать показания друг на друга согласятся оба, окружной прокурор попросит судью назначить обоим всего по двадцать лет заключения.

– Не вижу, как применить это к нам, – заметил Ван.

Валентин оглянулся на него с нескрываемым отвращением.

– Да как тут не... гляди, олух, мозги насквозь прокуривший! Всякому очевидно: настучат друг на друга оба. Чем рисковать пожизненным, любой предпочтет отсидеть двадцатку, а то и вовсе выйти сухим из воды. Шкурные интересы всегда сильнее дружеских приверженностей.

Между тем все четверо шли, шли дальше. Лестничная шахта отзывалась на шарканье ног гулким эхом. Еще пролет, еще площадка – и они окажутся на первом этаже. На том, что вровень с землей. А там покинут колодец лестницы, выйдут наружу, направятся к гаражу... В прошлый раз там едва не утопили самого Вана, а сегодня настанет очередь Донны, и теперь они не остановятся на полпути.

Шагая со ступеньки на ступеньку, Ван снова бросил взгляд вниз.

– Разумеется, – пыхтел впереди Валентин, – с тобой и с твоей сестрой ситуация несколько не такова. Однако ваша сделка с Царем Скорбью... он собирается покончить со всеми нами, если один из вас не предложит взамен себя. И ты попросишь Царя Скорбь забрать тебя вместо нас, чтоб мы прекратили... чтобы оставили в покое... да, разумеется, тебя самого, но главное, ее. Ее.

На площадке первого этажа имелось оконце, а еще этажом выше – другое. Ободренный перламутровым, милосердным светом, Ван зашагал тверже, прищелкнул языком, слегка покачал головой:

– Не-е, чувачок, не получится. Не прохиляет тут твоя логика, точно тебе говорю.

– Откуда ты знаешь?

– Так ведь Донна!.. Мы когда в «Монополию», например, играли, она, как увидит, что вот-вот обанкротится, раз – и сбрасывает со стола доску, стерва такая, чтобы никто выиграть не смог. В этом-то и загвоздка с твоей теорией игр.

– В том, что твоя сестра – жалкая неудачница, да еще и достойно проигрывать не умеет? – уточнил Валентин.

– Нет. В том, что мы оба – жалкие неудачники, – поправил его Ван, – а дилемма твоя без нас обоих не стоит выеденного яйца.

Остановившись как вкопанный, он резко запрокинул голову. Расчет оказался точен: нос едва не врезавшейся в него сзади Джуно сухо хрустнул, размозженный ударом затылка. Джуно, завопив, пошатнулась, а Сэйлем развернулся, чтоб подхватить ее, пока она не скатилась с лестницы, и Ван, не тратя времени даром, рванулся вперед. С разгона оттолкнув к черным перилам Валентина, он с наслаждением отметил, как тот в ужасе вытаращил глаза. Казалось, Валентин вот-вот свалится вниз, однако он, вовремя ухватившись за перила, удержал равновесие, а Ван, ни на миг не задерживаясь, промчался мимо.

Достигнув третьей площадки, он развернулся волчком и побежал к пятому по счету, последнему из этажей. Вслед ему орали, вопили на три голоса, и Ван рассмеялся – звонко, будто мальчишка лет трех-четырех, бегущий от матери через двор. Голова кружилась, лестничная шахта впереди вращалась перед глазами, точно стеклышки в калейдоскопе, и Вану вспомнилось, как скрежетал асфальт под роликами его коньков, как он описывал виток за витком вокруг Артура Оукса той самой осенней ночью, когда они вдвоем дали бой разбушевавшимся соплякам, встав на защиту товарищей. Казалось, вся взрослая жизнь Вана прошла, пролетела в нарезании вот таких вот безумных, бесцельных кругов, пока Артур твердо стоял на месте, оставаясь единственной в мире надежной опорой, к которой можно протянуть руку, когда голова закружится так, что не устоять на ногах. Как он любил этого рослого, спокойного парня – его степенное, непоказное достоинство! Как он хотел бы сам стать таким же!

Мчась кверху, Донован перемахивал по три ступеньки зараз, будто спеша навстречу любимой, навстречу жене после долгой, неописуемо долгой разлуки. Рывок, последний пролет, и – здравствуй, утренний свет! В потолке лестничной площадки обнаружился пожарный люк, ведущий на крышу, но Ван даже не повернулся к нему – мало ли, вдруг заперт. Вместо этого он оглянулся назад. Пыхтящему, грузно поднимаясь следом, Сэйлему предстояло одолеть еще шесть ступеней. Джуно, отстававшая от Сэйлема на целый пролет, по-рыбьи хватала ртом воздух.

Таким образом, Вану хватило времени взглянуть сквозь узкую щель окошка наружу. Приникнув лицом к амбразуре, он разглядел вдали, в четверти мили, за крышами ангаров, океан, окаймленный полосой выбеленной солнцем прибрежной травы. Трава поблескивала, колыхалась, рябь на воде океана отливала желтизной. В небе клубились серые, холодные с виду грозовые тучи, однако местами в них зияли прорехи, и лучи солнца играли, словно приплясывали на волнах. Неожиданно для себя самого Ван улыбнулся от уха до уха. Какое счастье, что напоследок ему выпало, пусть ненадолго, увидеть океан!

Сэйлему оставалось одолеть всего две ступени, но тут Ван навалился бедрами на черный металлический брус перил, качнулся вперед и рухнул вниз с высоты пяти этажей. Навстречу ему ринулся из мрака бетонный пол. Казалось, Ван падает прямиком в кровать, прямиком в объятия Элли.

Как же здорово падать, лететь, зная, что там, внизу, тебя подхватит любовь...

23

Гостей Донна ждала с утра, но к ней никто не пришел. Что их могло задержать? Этого она не могла себе даже представить. У них ведь почти не осталось времени ломать ее – сегодня или никогда. Завтрашний день для большинства собравшихся здесь уже не наступит.

Электричество то врубалось, то вырубалось снова. Ближе к концу утра вырубилось в очередной раз, и какое-то время спустя все здание содрогнулось от увесистого удара, как будто кто-то сбросил с большой высоты туго набитый мукой мешок. Из коридора донеслись крики, грохот распахиваемых дверей, и вскоре мимо окна Донны, толкая перед собою каталку, промчалась одна из оставшихся медсестер. Похоже, еще кто-то решил покончить с собой...

Еще чуть позже свет загорелся снова. Тишина и скука здорово угнетали: мириться что с тем, что с другим у Донны не получалось с детства. Одиночество неизменно нагоняло на нее страху. Заставляло снова почувствовать себя маленькой – девчушкой, запертой в полном призраков доме собственного сознания, а гулять по этому дому одной вскоре становилось просто невыносимо. Ей непременно требовалось кого-то поддразнивать, высмеивать, с кем-то спорить, трахаться или драться. С этими мыслями Донна прикрыла глаза. Отдохнуть малость, что ли? Чем бодрствовать в одиночестве, уж лучше спать, а во сне ей всякий раз снилось что-нибудь интересное. Во сне она встречалась со знаменитостями, попадала в абсурдные, но занятные ситуации сексуального толка, а порой даже стреляла в грабителей.

Услышав шум отворившейся двери, Донна открыла глаза. Свет еще не включился. В комнату, переступив порог, вошел Валентин, а за ним – Сэйлем, но этот встал возле двери, прислонившись плечом к стене. Сколько ей помнилось, Сэйлем впервые чувствовал себя не в своей тарелке. Не знал даже, куда девать руки: то на груди скрестит, то опустит, то сунет большие пальцы в карманы штанов...

Выглядевший усталым настолько, что ноги не поднять, Валентин рухнул в кресло с жесткой прямой спинкой.

– Я проголодалась. Мне обедать пора, – заявила Донна, считавшая, что любую дискуссию лучше всего начинать с выдвижения требований.

– Странно, что у тебя вообще аппетит есть, – заметил Валентин с невеселым смешком. – Хотя, Господь свидетель: однажды ты даже мной закусить пробовала... – Его рука, словно сама собой, потянулась к пострадавшему уху, но тут же упала на колени. – Твой брат мертв.

– Я на пустой желудок всех этих психологических фокусов не воспринимаю. Попробуй после того, как мне принесут сандвич с яичным салатом... да гляди у меня, чтоб свежий сделали! Тот, что вчера приносили, минимум полдня в пленку завернутым пролежал.

– В пищеблоке работать некому. Все разбежались. Обеда не жди. А на судьбу брата тебе, выходит, плевать? Я же сказал: он мертв. Покончил с собой.

– Вранье. Не верю.

– Хочешь, чтоб я его труп мимо твоего окна провез? Хорошо, вот тебе все как есть. Глядеть на него тебе, думаю, не захочется. Он вырвался от нас на лестнице и нырнул через перила вниз головой. Череп лопнул, как дыня. В жизни не видел ничего ужаснее. Не смог даже сдержать тошноты. До сих пор во рту привкус мерзкий...

– Опять вранье. Если он и упал в лестничный колодец, то только потому, что столкнул его кто-то из вас. И не мертв он вовсе. Ты просто мозги мне пудришь.

В глазах Валентина отразилось отчаяние.

– Да на что он мне мертвым, брат твой? Я собирался топить тебя у него на глазах. Держать тебя под водой, пока Ван не вызовется умереть вместо нас. Пока Ван сам не предложит отправиться на съедение Царю Скорби. Я знаю, таков у вас уговор. Знаю: один из вас может заменить нас собой. Добровольно. Но как он сможет умереть вместо нас, если уже мертв? Я и игру подготовил, и фигуры расставил... а он взял да перевернул разом всю доску!

Тут Донне почудилось, будто она сама падает с высоты. Будто ее столкнули в глубокую пропасть – настолько глубокую, что в жизни до дна можешь не долететь.

– Нет, – возразила она. – Нет. Если бы он погиб, я бы узнала. Почувствовала. У нас, знаешь ли, талант такой. Близнецовская телепатия. Если он вдруг порежется, я чувствую. Если я уснуть не могу, то и он тоже. Врешь ты все. Врешь.

– Вовсе нет, – вздохнул Валентин. – Нет Вана больше. Ван мертв.

Ван... наконец-то Ван, а ведь сколько месяцев дразнил его, Донни называл! Это и убедило Донну: нет, он не врет.

– Бросил он тебя, – с изрядной долей злорадства в голосе продолжал Валентин. – Бросил. Ушел из жизни, а тебя здесь оставил... но ненадолго. Вскоре я и тебя, Донна, отправлю следом за ним.

В голове Донны не осталось ни единой связной мысли. Думать не хотелось вообще. Думай не думай, ничего хорошего тут не надумаешь. Донован был одной из главных, основных реалий всей ее жизни, необходимых не меньше воздуха в легких. На миг Донна усомнилась, что без него сохранит способность дышать.

– Ну что, что тебе помешало попросту выложить все необходимое? Мы согласились бы на любую награду! – выпалил Валентин. Глаза его слегка заблестели в неожиданном приступе вдохновения. – А знаешь, ведь еще не поздно. Предложи Царю Скорби вместо меня... вместо нас свою подругу, Эллисон Шайнер. Самолет собственный, «Гольфстрим», хочешь? Считай, он твой. Двадцать пять миллионов долларов в год пожизненной пенсии? Пожалуйста! В моей власти исполнить любое желание, какое только придет тебе в голову!

– Любое? Брата верни. Сможешь?

Огонек в глазах Валентина угас, рука скользнула в карман.

– Нет. Разумеется, просто помочь ты не можешь. Разумеется, ожидать от тебя порядочности глупо. Тьфу ты, смотреть противно... Проклятие, у меня степень магистерская! Я так много могу предложить людям! Я за год, наверное, прочитываю больше книг, чем вы с братцем прочли за всю жизнь – на двоих, вместе взятые. А ты? Что ты способна предложить миру, кроме возможности полюбоваться твоими сиськами в вечерних новостях?

С этими словами он выхватил из кармана пистолет.

Сэйлем возле дверей насторожился, напрягся, оттолкнулся плечом от стены.

– Мистер Валентин, – заговорил он, – я полагаю...

– Плевать, что ты там полагаешь. Заткнись, – прорычал Валентин и направил пистолет в сторону Донны, но будто бы не всерьез, будто грозя ей стволом. – Ты понимаешь, что я не сплю уже пятые сутки? Потому что чую, как от простыней пахнет им. Этим вонючим змеем. А вчера утром он из бардачка со мной заговорил. У меня от усталости в голове муть сплошная, а хуже всего мысли о том, что завтра я, вполне возможно, умру, а ты, вполне возможно, останешься жива. Ну нет уж, хрен там! Так не пойдет!

Внезапно лампы под потолком замерцали и нехотя, будто бы заикаясь, зажглись, а прямо за спиной Валентина раздался оглушительный, безумный, исполненный ненависти рев. Валентин оглянулся, раскрыв рот в немом крике, однако ревел вовсе не Царь Скорбь, а лишь помехи из динамиков телевизора. Оборачиваясь, Валентин качнулся назад вместе с вставшим на задние ножки креслом, и прыгнувшая к нему Донна без труда, одним толчком отшвырнула его от кровати, да как – прямо в «Зенит» затылком! Разбитая головой Валентина, трубка кинескопа звонко лопнула, брызнув осколками стекла. Грохнул выстрел. В следующий миг кресло, не выдержав этакого обращения, развалилось, и Валентин, проехавшись напоследок затылком по краю расколотого экрана, с визгом обрушился на пол.

Если Донну и зацепило, она этого не заметила. Рухнув поверх Валентина с обломками кресла, она почувствовала твердость стиснутого их телами пистолета. Пальцы Валентина ослабли, а потому обезоружить его, зажав пистолет меж рукавичек, труда не составило – тем более он и не сопротивлялся и, кажется, даже не понимал, что происходит.

Услышав выстрел, Сэйлем пригнулся, замер на месте. Донна направила ствол на него. Просунуть кончик пальца под спусковую скобу ей, несмотря на кожаные рукавички, кое-как удалось. Правда, удастся ли выстрелить, еще вопрос, но Сэйлему о ее сомнениях знать незачем.

Люминесцентные лампы то вспыхивали, то тускнели, то вспыхивали, то тускнели... а может, у Донны просто то темнело, то прояснялось в глазах.

– Меня пулей задело? – вырвалось у нее, хотя сказать она собиралась что-нибудь угрожающее.

Сэйлем осмотрел ее с расстояния шага этак в четыре.

– По-моему, нет.

Валентин завизжал опять. Пятка его левой ноги забарабанила по полу, впиваясь в ковер, рвавшийся наружу сквозь крепко стиснутые зубы визг, перейдя грань боли, обрел новые, истерические нотки. В комнате явственно пахло кровью. Опустив взгляд, Донна заметила у себя на бедре смазанную алую кляксу, но никакой боли по-прежнему не чувствовала.

– Проваливай на хер, – распорядилась она.

Сэйлем с силой стукнул в дверь локтем, и створка двери слегка, самую чуточку приоткрылась. Сквозь щель внутрь заглянула здоровенная бабища в рубашке поло. Луковку ее носа украшал налепленный поперек кусок белого пластыря, вокруг глаз чернели жуткие синяки.

– Какого хре...

Однако Сэйлем, не дослушав, оттеснил ее в коридор, выскользнул из комнаты сам и захлопнул за собой дверь.

Донна, сжимая рукоять пистолета меж кулаков в рукавичках, уползла за кровать. Казалось, ее ударили в грудь, да так, что над перетруженным сердцем наливается синью кровоподтек. Валентин все визжал, прерываясь только затем, чтоб сделать очередной вдох и разразиться пронзительным визгом снова. На лбу его вздулась кривая жила, ладони он что было сил прижал к паху, но тем не менее разглядеть разорванную, намокшую от крови мотню его брюк это вовсе не помешало. Что ж, дело яснее ясного. Разбив башкой телевизор, Валентин случайно нажал на спуск и прострелил себе яйца.

Приподняв голову над кроватью, Донна бросила взгляд в сторону панорамного окна. Поначалу коридор показался ей безлюдным, но пару секунд спустя в самом углу окна – нижнем, возле двери, – мелькнуло лицо осторожно заглянувшего в комнату Сэйлема.

Ползком выбравшись из-за кровати, Донна просунула руку под голову Валентина.

– Нет!!! – закричал Валентин (то есть в действительности – Норман Беркли). – Нет!!! Не трогай меня! Ради ХРИСТА!.. Мне врач нужен! Врач!

Сунув пистолет под мышку, Донна стиснула борцовским захватом шею Валентина и потащила его к уборной. По пути пистолет выпал, но на сей раз не выстрелил, только лязгнул об пол. Перетащив пленника через порог, она вернулась за пистолетом, шмыгнула в уборную сама и, без сил опустившись на пол, прислонилась спиной к стене.

– Умираю! – визжал Валентин (то есть Беркли). – О Боже! О Иисусе Христе! Я же умираю!

– Заткни пасть, – велела Донна.

Как он, скорчившись на боку, ни зажимал ладонями простреленную промежность, меж крепко, до белизны стиснутых пальцев, заливая грязновато-белую кафельную плитку, обильно сочилась кровь. Лицо его побагровело, налилось отвратительным туберкулезным румянцем с мертвенно-бледными пятнами на скулах, вытаращенные глаза остекленели.

– Я умираю, ЗНАЮ, я умираю! Врача, ради Господа Бога, врача!..

– Заткнись!

Истошные вопли сбивали с мысли, и Донна пнула его в лицо – раз, другой. Ну вот, замолчал. Может, сознание потерял... трудно сказать: глаза-то открыты.

Какое-то время из комнаты не доносилось ни звука, но тишина продержалась недолго. Услышав негромкий щелчок дверного замка, Донна осторожно, одним глазком выглянула из уборной. Внутрь Сэйлем входить не стал, остался в коридоре, за слегка приоткрытой дверью.

– Донна, – заговорил он, – не вынуждай нас входить. Бросай оружие и иди сюда.

– А у меня есть идея получше! – во весь голос откликнулась Донна. – Идите сюда, возьмите меня! Первая пуля достанется Валентину, а вторая тебе, Сэйлем!

– Тебе же самой в нас стрелять неохота.

– Да ну? Еще как охота. И я-то тебя пристрелить могу, а вот ты меня можешь? Я как-никак военное имущество ценой в миллионы долларов, а тебе, Сэйлем, цена какова?

Сэйлем надолго задумался.

– Донна, милая. Дорогая. Впусти к себе хоть врача для мистера Валентина.

– Помогите! – заорал Валентин. Вопил он уже не так громко, как прежде, и вдобавок тянул слова нараспев, будто ребенок. – Помогите! Помоги-и-и-те!

– Заткнись на хер, а то снова ногой по морде получишь, – пригрозила Донна.

– Дорогая, в руках у тебя один из наших табельных девятимиллиметровых, – предупредил Сэйлем. – Если мы придем за тобой в брониках полной защиты, пули от них поотскакивают, и все дела. Но, честно признаться, жилеты эти тяжелые, и жарко в них очень – неохота возиться. Ну, если надо будет, придется, конечно, но... Сделай уж одолжение, выйди сама, а?

– Войдет хоть кто-нибудь в комнату, Валентину конец, – отрезала Донна. – Что еще непонятно?

С ответом Сэйлем снова замешкался и наконец с нешуточной опаской ответил:

– Проклятие, девочка, он так и так скорее всего умрет. Позволь нам врача привести, перевязать ему рану. Хочешь, держи его на прицеле, пока работает.

– Не тратьте зря бинты с лекарствами. Для себя сберегите. Еще немного, и пригодятся. Который час?

– Семь вечера.

– Тик-так, тик-так... до полуночи всего четыре часа. Тебе вправду хочется потратить их, препираясь со мною по мелочам?

Сэйлем умолк. Донна замерла у выхода из уборной, не сводя глаз с приотворенной двери в коридор. Щель между дверью и косяком оставалась прежней, не шире дюйма.

– Эй, Сэйлем!

– Чего?

– Мой брат вправду мертв?

– Ага, – замявшись, с явной неохотой подтвердил Сэйлем.

Плач Донна терпеть не могла сильнее всего на свете, сильнее даже, чем одиночество. Смаргивая горячие слезы, она ненавидела их, набухающие, текущие по щекам, ненавидела их жжение и каждый сдавленный, словно выворачивающий наизнанку кишки, всхлип всей душой.

– Сочувствую, – выдержав паузу, пробормотал Сэйлем.

Донна утерла глаза. От слез во рту сделалось солоно.

– Сэйлем, – со вздохом сказала она.

– Чего?

– Бежать тебе отсюда надо.

– Мы с ребятами, что там собрались, не бегаем ни от кого. Обычно от нас бегают.

– Слушай меня, Сэйлем. Царю Скорби назвали имена... скольких? Сорока трех человек? Сколько из них осталось здесь, на базе, ждать его?

– Восемнадцать. Считая Валентина. Еще кое-кто в бегах.

– Восемнадцать. Тебя среди них нет, но будешь путаться у него под ногами, наверняка присоединишься к ним. А даже если и нет, если тебе вдруг повезет и дракон пройдет мимо... На будущий год кто-нибудь назовет Царю Скорби тебя. Припомнив, что вы тут вытворяли со мной. И с братом. И ведь Царь Скорбь не только твое имя узнает. Он и за женой твоей придет. И за родителями. Вот что тебе и ребятам твоим понять нужно. Не хочешь бежать ради себя, беги ради близких. Бросайте оружие, уходите сейчас же, и наши дела с вами кончены. Охоты на вас не будет, обещаю. Ну а останешься здесь, свяжешься с нашим ручным ящером, я тебя уберечь от последствий уже не смогу. Спроси, спроси себя самого – и остальные пусть тоже у себя спросят, – что вправду нужно сделать ради защиты тех, кого любишь больше всего на свете.

На это Сэйлем не ответил ни слова, и вскоре дверь в коридор, щелкнув замком, затворилась.

24

Полюбовавшись, как Валентин истекает кровью, Донна отыскала несколько полотенец для рук и швырнула ему. Валентин, свернув полотенца, прижал их к промежности. Довольно скоро ткань пропиталась кровью насквозь, а остановить кровотечение, кажется, нисколько не помогла.

– Я пить хочу, – захныкал Валентин.

– Привыкай. Я слышала, тем, кто угодил в пекло, постоянно хочется воды со льдом, но правда это или нет, ты, думаю, скоро узнаешь сам.

Люминесцентные лампы ни с того ни с сего отключились, и обоих окутала тьма. Донна сменила позицию, уселась на пороге двери в уборную. Дверь в коридор оставалась накрепко запертой. Коридор за панорамным окном (занавеску никто не задергивал) освещала только вереница тусклых аварийных ламп. Похоже, за Донной никто не следил: если уж электричества не хватает для освещения, то и камеры под потолком не работают тоже. Прижав «глок» локтем к левому боку, Донна стремглав бросилась в комнату. Рамка телеэкрана скалилась стеклянными клыками, изогнутыми к дыре в самом центре, будто зубастая пасть кишечного червя. Высвободив из рамки осколок побольше, Донна поспешила вернуться в уборную.

Усевшись под раковиной, она отпустила пистолет, с лязгом упавший на кафель возле бедра, она принялась колоть, пилить стеклянным клинком одну из кожаных рукавичек.

– Не можешь же ты спокойно смотреть, как я умираю, – прошептал Валентин.

– К счастью, свет снова погас, так что мне и смотреть не придется, – ответила Донна.

– Чудовище... ну и чудовище ты, – выдохнул Валентин.

– Ну, вот те нате, – заговорил Царь Скорбь откуда-то из глубин темной уборной. – Какая несправедливость к чудовищам! Да будь моя воля, я сию минуту раскусил бы тебя пополам, избавив от лишних страданий. Нет, нет: хочешь настоящей жестокости, ищи человека, дружок. Ищи человека!

Донна думала, что Валентин выкричался до отказа, но в этот миг он испустил самый ужасный на ее памяти визг, судорожно засучил ногами, пополз к ней, не разбирая дороги, – лишь бы убраться подальше от голоса из темноты.

– Нет!!! Еще не время! Прочь, прочь! – визжал Валентин. – У меня есть... до полуночи! Прочь!

За полупрозрачной душевой занавеской раскрылся глаз – огромный, величиной не меньше автомобильной фары, с кошачьим зрачком на фоне темно-желтой радужки сплошь в кровавых прожилках. С насмешкой оглядев Валентина, жуткий глаз закрылся и исчез.

Дрожащий всем телом, Валентин ткнулся лбом в бедро Донны, но даже не взглянул на нее.

– Еще не время, – лихорадочно шептал он. – Еще не время...

Донна колола, пилила, резала. Порой уколы, пробивая кожу насквозь, отзывались мимолетными, деликатными искорками боли в кончиках пальцев. Вскоре ладонь намокла от сочащейся из ранок крови.

– Ты... ты хоть о чем-нибудь сожалеешь? – прохрипел Валентин.

– Нет. Те, кому довелось встретиться с Царем Скорбью, напросились на знакомство с ним сами. Собственноручно написали ему приглашения. Всю жизнь, можно сказать, писали. Все до единого. И ты тоже.

Снова почувствовав подступающие к глазам слезы, Донна с силой вонзила осколок стекла в правую рукавичку. Порезанные пальцы в который уж раз отозвались желанной, проясняющей мысли болью.

– Люди вроде тебя думают, вам позволено забирать других людей в никуда. Тайком. Затаскивать в фургон, увозить куда заблагорассудится, и всем плевать, и никто с вас за это не спросит. Но фургон-то ваш едет сюда. Вот к чему. Вот чем всегда заканчивается его поездка.

За душевой занавеской снова открылся, уставился на Джо Валентина голодным взглядом желтый драконий глаз.

– Нет! Еще не время! У меня есть еще время! – закричал Валентин в его сторону. – Ты не имеешь права!..

– Верно, он не имеет, – подтвердила Донна. – Первая очередь за мной.

К этому времени она успела взрезать верх рукавички, спустила ее на запястье, с трудом протиснув наружу ладонь сквозь четырехдюймовый разрез, и перехватила осколок освободившейся правой рукой.

Вспарывать человеку горло она не умела, а потому оседлала Валентина – уселась верхом на его окровавленную, разнесенную пулей промежность, будто с гротескной жестокостью пародируя половой акт, коленями прижала его руки к бокам – и начала вонзать стеклянный клинок в его шею. Валентин забрыкался, заверещал.

Прежде ей нередко доводилось вести репортажи о жертвах убийств с дюжинами колотых ран на теле, и всякий раз она думала, что нападавшего, должно быть, подхлестывала слепая ярость, неодолимая, помрачающая рассудок потребность резать, колоть, кромсать. Как выяснилось, заколоть кого-нибудь насмерть действительно трудно. Осколок в шею Валентина пришлось вонзить по меньшей мере раз двадцать – казалось, его горло изгрыз какой-то хищный зверь, – только тогда этот подлец наконец-то заткнулся и перестал брыкаться. К тому времени правая рука Донны сделалась скользкой, алой от крови – и его крови, и собственной. Отерши ладонь о грудь, Донна сунула руку под рубашку.

Вокруг все ждали полуночи, но ведь с полуночью вот в чем штука: кому как, а Донне полночь всю жизнь казалась чем-то вроде «счастливого часа»^[209]. «Счастливого часа», шагающего вокруг света, наступающего не там, так сям.

И вот в восемь сорок семь вечера правая ладонь Донны Макбрайд нащупала татуировку, свернувшегося кольцами змея, украшавшего ее грудь. В тот же миг Донна почувствовала, как змей обвивает ребра, словно холодный кожаный пояс, а стоило ей дотронуться двумя пальцами до его головы в форме туза пик, пояс затянулся натуго, выжимая из легких воздух. Казалось, змей под кожей ползет, извивается, меняет позу. От неожиданности Донна моргнула, и глаза ее на мгновение затянулись пленкой, мигательной мембраной рептилии, отчего все вокруг сделалось мутным, призрачным, словно сгустки тумана пополам с копотью. Однако, как только Донна моргнула снова, в глазах прояснилось, вот только похолодевшие руки окоченели так, что она перестала их чувствовать.

Взглянув в зеркало над раковиной, она увидела драконий глаз, наблюдающий за ней из-за душевой занавески.

– Спали эту поганую тюрьму, чтоб и следа не осталось, – велела Донна.

– Дорогая, – отозвался Царь Скорбь, – я ждал только твоего слова!

Глаз дракона, закрывшись, исчез.

Вскоре где-то неподалеку началась стрельба – и, конечно же, поднялся крик.

25

Треск первой из автоматных очередей застиг Донну за обыском карманов Валентина. Частый, сухой стальной лязг, напоминавший о той самой заводной игрушке в виде пары клацающих челюстей, прозвучал не слишком-то впечатляюще. Отыскав ключ от смирительных рукавичек, она расстегнула браслеты на запястьях и зашвырнула их под раковину. Голова кружилась от усталости пополам с чрезмерной настороженностью, любой пустяк заставлял дергаться, будто перебрав кофе, – ощущение, памятное по ночным бдениям над учебниками в колледже.

Собравшись с духом, Донна высунула голову за дверь уборной.

– Эй, Сэйлем! – крикнула она. – Ну, не скоты ли те, кто в гости является раньше времени?

Ответа из коридора не последовало. В отдалении закричали, крикам вторил новый стальной, механический стрекот пулеметной очереди... и вдруг где-то совсем рядом что-то грохнуло, да так, что вздрогнули стены.

Разумеется, Донне сразу же вспомнился утренний грохот – тот самый, завершивший падение ее брата в лестничную шахту пятиэтажной высоты. Однако сейчас звук не слишком-то походил на удар тела о бетон: скорее, так рухнул бы с большой высоты грузовик. Стекло панорамного окна задребезжало о раму. В нетерпеливом ожидании Донна замерла, затаила дух. Вновь грохот – бум! – и здание снова вздрогнуло, и эта дрожь отдалась во всем теле, вплоть до зубов.

Крик Царя Скорби донесся откуда-то издали, но словно бы прокатился прерывистой, мощной волной звука сквозь все здание.

Мгновением позже крику дракона вторил свист реактивной гранаты, еще один, еще, а после – быстрая, дробная череда взрывов.

«Похоже, из гранатометов палят», – подумалось Донне.

Люминесцентные лампы заморгали, вспыхнули и снова угасли – на этот раз навсегда.

Пошарив по кафельным плиткам, Донна нащупала пистолет. Несколькими этажами выше прерывисто заскрежетало, захрустело что-то железное: казалось, торнадо, подхватив один из ангаров, кружит, рвет постройку на части.

Сразу же после этого до ушей Донны донесся сдавленный, хриплый крик, и за окном в коридоре показалась пара ковыляющих мимо солдат в рубашках поло. Один поддерживал другого за талию, помогая ему идти, да только не удержал, и его товарищ с криком упал вбок, на пол, перечеркнув оконное стекло охряно-красным мазком. Первый солдат двинулся дальше, сделал еще пару шагов, приостановился, оглянулся на раненого.

– Я за тобой вернусь, бро! – крикнул он и со всех ног побежал вперед.

Ясное дело, возвращаться он даже не думал.

С белого панельного потолка струйками сыпалась пыль, как будто над головой Донны бешено скачут человек шесть, устроивших этажом выше гулянку. Покинув уборную, Донна подошла к панорамному окну и выглянула в коридор – открыто, ни от кого не прячась и не таясь. Солдат в рубашке поло лежал на полу, озаренный неярким тыквенно-оранжевым светом аварийных ламп. Левая нога его оказалась оторвана до середины бедра. По счастью, саму рану скрывали клочья черного, насквозь пропитавшегося кровью хаки. Больше в коридоре не было ни души.

Ободренная этим открытием, Донна подергала дверь, но обнаружила, что замок заперт. Тогда она отступила подальше и навела пистолет на стекло. Девятимиллиметровый подпрыгнул в руках, глухой грохот выстрела на миг оглушил Донну. Под ударом пули стекло подернулось фрактальной паутиной из множества серебристых трещин. Выстрелив еще раз и еще, уложив пули как можно ближе к первой, Донна оглядела ломаные линии, разбежавшиеся по стеклу, бросила пистолет на кровать, и швырнула в окно сломанным креслом.

Стекло разлетелось вдребезги, и в комнату волной хлынул шум. Где-то визжали, вопили, а вопли заглушал идиотский захлебывающийся треск пулеметных очередей. Вновь раздирающий уши свист и – БАБАХ! – грохот взрыва. В ноздри ударило тошнотворной химической гарью: несло снаружи, будто от громадного костра из старых покрышек. И еще жженым волосом, словно кто-то бросил в этот костер кошку.

Подобрав пистолет, Донна выбралась сквозь выбитое окно в коридор и с осторожностью обошла человека, умиравшего на полу. Казалось, он без сознания, но стоило ей отойти от него на шаг, солдат потянулся к ней, вцепился в ее щиколотку.

– Помогите! – заговорил он. – Помогите мне, леди! Не хочу я умирать здесь, в темноте!

Донна молча выдернула ногу из его пальцев и двинулась дальше.

Коридор заволокло густым дымом. Что там горит, Донна не знала и задерживаться для выяснения вовсе не собиралась. В какой стороне лифт с лестничной шахтой, она себе представляла, а на остальное плевать.

В темноте и в дыму она разглядела бегущих навстречу, только столкнувшись с ними едва ли не нос к носу. Первым бежал кто-то вроде механика в измазанном маслом комбинезоне, с блестящим от пота лицом. За ним по пятам мчались во весь дух двое солдат в рубашках поло. Механик с разбегу врезался в Донну, так что она, развернувшись кругом, рухнула на пол. Еще кто-то наступил ей на запястье. Еще один пробежал прямо по спине.

– Ребята! – тоненько, по-мальчишески вскрикнул один из них. – Ребята, не оставляйте меня! Ногу судорогой свело!

Донна отползла на пару футов вперед. В ушах звенело, лоб щекотала теплая струйка крови. Наверное, падая, въехала себе пистолетом по голове... Пистолет! Пистолет она, сбитая с ног, обронила, но заметила это только в конце коридора и возвращаться обратно не стала: удастся ли найти его там, на полу, – еще вопрос.

Свернув за угол, она разглядела впереди, за пеленой едкого дыма, лифт. Тут дракон закричал вновь, на этот раз гораздо ближе прежнего, да так пронзительно, что Донна инстинктивно присела, пригнулась пониже и на миг замерла. Выпрямившись, она двинулась дальше, оттолкнулась от стены и направилась вбок, к двери на лестницу.

Вот только в темноте и в дыму свернула она не туда: отворенная дверь привела ее в кладовую вроде глубокого стенного шкафа. Шагнув вперед, Донна врезалась в доктора Патрик. Доктор Патрик, качнувшись назад, качнулась вперед, будто заключая Донну в объятия. Руки ее оказались холодными, точно лед, тело висело на электрическом проводе, привязанном к обнаженной трубе под потолком – очевидно, части спринклерной противопожарной системы. Впившийся в ее жилистую шею провод почти скрылся из виду под складкой побагровевшей плоти, из разинутого рта сарделькой свисал язык, по шелковому переду блузки стекала к поясу белая пена. Мимолетное прикосновение мертвой руки к груди заставило Донну вскрикнуть. На коротеньком твидовом пиджачке доктора Патрик белела приколотая булавкой записка:

– Он, может, и простит, а я – ни за что, – буркнула Донна.

Попятившись прочь, она покинула кладовую и затворила дверь. Лестница обнаружилась по другую сторону коридора. На лестничной клетке оказалось темно. Войдя, Донна первым делом устремила взгляд вправо, к подножью ступеней, невольно ища какой-нибудь след, оставленный рухнувшим на бетонный пол телом брата, но если след и остался, разглядеть его в потемках не удалось. Несколькими этажами выше, порой буйными шквалами, порой затихая, трещали выстрелы, что-то орали друг другу солдаты, и вдруг все это перекрыл грандиозный БАБАХ – как будто разом обвалилась крыша одного из ангаров. Ухватившись за перила, Донна двинулась наверх, на шум боя.

26

Потянув на себя дверь, ведущую к выходам во двор, Донна вышла навстречу последним минутам стрельбы и бросила взгляд вправо – не в вестибюль, в сторону задней части здания. У выхода на служебную стоянку собрались четверо солдат в рубашках поло. За их спинами лежал навзничь пятый, погибший. Казалось, он угодил под удар когтистой лапы величиной с ковш экскаватора. Один из когтей рассек наискось его грудь от правого плеча до левого бока. Второй располосовал живот. Мокрые петли кишок, выскользнувших наружу, улеглись меж его ног, будто спущенные подтяжки. Остекленевшие глаза мертвого таращились вдоль коридора, в сторону Донны, широко разинутый рот беззвучно взывал о помощи.

Остальные полорубашечники, живые-здоровые, присели, укрывшись за стенами по обе стороны плексигласовых дверей. Стрижки под ежик, «Эм-четвертые», разгрузки, штаны цвета хаки... и паника на лицах. Картина, открывавшаяся позади них, за дверью, позволяла в полной мере оценить, что сотворил Царь Скорбь с их товарищами.

Во-первых, полугусеничный вездеход – вернее, то, что от него осталось. Горел он, будто подбитый реактивной гранатой. Всю верхнюю часть вездехода разнесло напрочь. Паре человек удалось выбраться из машины, но только затем, чтобы пасть в двух-трех ярдах от нее – трупы их пылали огнем до сих пор. Во-вторых, досталось и веренице ангаров: один полыхал снизу доверху, другой оказался сплющен в лепешку, а третий просто исчез, словно сметенный с доски рукой самого Господа.

Внезапно снаружи донесся крик, и Донна увидела человека, летящего вниз прямо с ночного неба. Рухнувший с высоты футов, наверное, в двести, он расшибся оземь, будто гнилая дыня: сплющившееся под собственной тяжестью человеческое тело растеклось по асфальту студнем.

Втянув голову в плечи, Донна отступила на пару шагов. Один из бойцов в рубашках поло оглянулся, и Донна узнала в нем ту самую бабищу с мясистыми бицепсами и белой нашлепкой из пластыря поперек недавно сломанной переносицы. В полутьме, да сквозь завесу летучего пепла Донну она узнала не сразу... но все же узнала.

– Сука, – зло сдвинув брови, прошипела она. – Это же ты, сука... это все ты! Это из-за тебя мы...

И тут слова ее заглушил нарастающий шум, механический стрекот пополам со свистом – ХУП-хуп, ХУП-хуп, ХУП-хуп, – будто кто-то раскручивает на веревке огромную железную гирю. Донна попятилась к вестибюлю, а здоровенная бабища поднялась на ноги, вскинула «Эм-четвертый», прижала приклад к плечу...

ХУП-хуп, ХУП-хуп, ХУП-хуп...

Споткнувшись, Донна едва не упала, но вовремя оперлась о стену, а жуткий посвист приближался, нарастал, нарастал, набирал скорость. Здоровенная бабища сощурила глаз, прицелилась, и...

ХУП-хуп, ХУП-хуп, ХУП-хуп...

В последний миг Донна развернулась, бросилась бежать, сделала три шага к вестибюлю, ожидая, что пули вот-вот прошьют спину. Вертолета, на полной скорости врезавшегося в стену здания позади, она не увидела, однако ударная волна подняла ее в воздух. Какой-то миг она всего лишь без толку перебирала ногами – бежала по воздуху, будто мультяшный герой, будто Хитрый Койот, впопыхах убежавший за край обрыва, – а потом рухнула вниз, и сзади грохнул раскатистый взрыв. Вдоль коридора сверкающими, бритвенно-острыми конфетти полетели осколки стекла с обломками стали, а за ними хлынуло пламя. По счастью, до Донны огонь не достал, однако в спину ощутимо дохнуло жаром. Скачок давления, резкий хлопок воздуха по барабанным перепонкам – и Донна перестала слышать что-либо, кроме пронзительного, тоненького писка.

Перевернуться ей удалось не сразу. Битое стекло покрывало ее с головы до ног. Да, Донна прекрасно видела, как оно сыплется на пол, но звона осколков не слышала совершенно. Оглянувшись назад, туда, где засели солдаты в рубашках поло, она увидела хвост штурмового «Апача», вонзившийся в дверной проем позади. Свалившийся в штопор вертолет врезался в здание, оставив от укрывавшейся возле выхода четверки только кровавые кляксы. Рулевой винт грозной машины еще вращался, смятый нос «Апача» жарко горел, искривленные, сложившиеся лопасти несущего винта безжизненно торчали вверх, а хвост, пробивший несколько стен, пронзил насквозь всю заднюю половину здания, сокрушил гипсокартон, рассек потолок, обнажив пучки кабелей и полихлорвиниловые трубы в полостях меж перекрытиями. Продолжавший вращаться хвостовой винт гнал вдоль коридора мощный, упругий поток горячего воздуха и искр.

Донна поднялась на ноги. Одна из брючин пижамных штанов оказалась располосована от щиколотки до бедра, из кровоточащей ранки в левом колене торчал осколок стекла. По щеке тоже текла струйка крови. Может, из уха? Кто его разберет... Идти по прямой при всех стараниях не получалось: чувство равновесия отказало напрочь. Оттолкнувшись от преградившей дорогу стены, Донна двинулась дальше.

Извилистый путь вывел ее в просторный, двухэтажной высоты вестибюль с блестящей хромом стойкой дежурного. С роскошной люстры свисал труп солдата в рубашке поло, огромные, во всю стену, окна вышибло взрывом, пол от стены до стены устилало битое стекло. Снаружи виднелась тройка горящих джипов. Один из них словно бы подняли и бросили передком вниз: задранный задний бампер указывал в ночное небо. Оглядеть, уяснить себе все происшедшее оказалось делом нелегким. Одни детали, привлекая внимание, застревали в памяти, на других (к примеру, на черном солдатском ботинке с ногой внутри и торчащим наружу обломком кости, или на дымящемся канцелярском кресле, каким-то необъяснимым образом оказавшемся посреди стоянки, или на пылающей пальме) взгляд не задерживался, не фиксировал их вообще.

По ту сторону автостоянки возвышалось, зияя темными проемами выбитых окон, двухэтажное здание какой-то неприметной конторы, сложенное из рыжевато-коричневого кирпича. Изнутри, сквозь одно из лишившихся стекол окон второго этажа кто-то стрелял. Треск выстрелов – поп-поп-поп – слышался, будто откуда-то издали, будто уши плотно закрыты наушниками с шумоподавлением. Белые, точно сварка, дульные вспышки Донна видела, но в кого бьет стрелок – нет. Палил он куда-то вверх, в воздух.

Внезапно на стоянку выехал, покатил слева направо, бешено лязгая гусеницами, танк, «Шеридан Т-80», модифицированный для пустынь. Едва он одолел около половины поля зрения Донны, поток огня, хлынувший откуда-то с высоты, накрыл его, окутал, заклубился вокруг. Таких струй пламени, ослепительных огненных столбов толщиной футов в двадцать, Донна не видела никогда в жизни. От жара воздух задрожал, зарябил, превратив мир снаружи в подобие пустынного миража. Струя огня поливала танк до счета «три», а после вдруг прервалась, и Царь Скорбь вновь закричал – закричал так, что его голос проник в поврежденные уши Донны, заставив слегка заныть нервные окончания.

Легкий танк прополз еще футов тридцать, но сбился с курса, да и скорость терял на глазах, а главное, пылал, пылал вовсю, точно громадный праздничный костер на стальных гусеницах. Внутри, под броней, начали с треском, будто связки петард на День независимости, рваться пулеметные патроны. Наконец танк, окончательно потеряв ход, замер на месте, и пару секунд спустя в нем что-то рвануло, подбросив машину в воздух. Сорванная с петель крышка люка, отлетев футов на пятьдесят, с лязгом вонзилась в асфальт как минимум на целый фут.

Стрелок из здания напротив снова открыл огонь. У Донны возникло смутное впечатление, что он – последний из отбивающихся. Других выстрелов она не слышала.

– Давай, давай, тварь подлая, иди сюда! – закричал укрывшийся в конторском здании Сэйлем. – Иди сюда, на, жри!

С этими словами он выпустил вверх еще одну автоматную очередь, и тут...

В выбитое окно второго этажа, брошенный из темноты, словно копье, словно громадный, тридцати футов длиной, хромированный дротик, влетел столб уличного фонаря. Столб с оглушительным лязгом прошил здание насквозь, и стрельба вмиг прекратилась.

Мертвая тишина ошеломила Донну глубиной, напряженностью: наверное, еще один взрыв и тот не подействовал бы настолько ошеломляюще.

Царь Скорбь издал скрежещущий, отвратительный, исполненный торжества вопль. В воздухе на фоне ночного неба закружились летучие искры. К тому времени, как Донна успела добраться до дальней стены вестибюля и выглянула наружу, дракона и след простыл.

Выбравшись сквозь выбитое окно на асфальт, она наступила на мертвое тело, споткнулась, едва не упала, но устояла на ногах и, не оглядываясь назад, зашагала дальше.

Ночная тьма воняла керосиновой гарью и жженым металлом. Жаркий ветер растрепал Донне волосы. Позади главной лаборатории – тайной тюрьмы, где ее продержали четыре с лишним месяца, – Донна увидела полукруглую баррикаду из мешков с песком примерно по грудь высотой. Местами баррикада горела, местами оказалась разрушенной. Поверх нее, а то и попросту кучами, на земле, лежали погибшие. Из пролома в боковой стене другого конторского здания, тоже из рыжего кирпича, торчал, поблескивая в темноте, хвост еще одного штурмового «Апача».

Снаружи, за полукруглой баррикадой из мешков с песком, тянулась в стороны стальная сетчатая ограда без малого двадцати футов высотой, увенчанная спиралями колючей проволоки. Многие из ее секций лежали на земле, включая калитку и тридцатифутовой ширины рельсовые ворота, открывавшиеся из будки караульного. Саму будку сровняла с землей моторная лодка, сброшенная на нее с высоты.

За вышибленными воротами начиналась широкая, в две полосы, насыпная грунтовка, ведущая к материку, и, приближаясь к ней, Донна впервые за долгое время вдохнула свежего воздуха – холодного, солоноватого, принесенного легким ветром с просторов Атлантики.

«Поселюсь там, откуда виден океан, – подумала она. – Всю оставшуюся жизнь проживу там, где можно дышать таким воздухом».

Направившись в сторону ворот, она увидела впереди приближающиеся огни фар. Появление чьей-то машины застигло ее под открытым небом, на полпути от мешочной баррикады к ограде – ни тебе спрятаться, ни скрыться, да и сил на прятки уже не осталось. Едва державшаяся на ногах Донна приготовилась в случае чего дотянуться до головы Царя Скорби. Одолеваемая головокружением, она пошатнулась, но Ван подхватил, поддержал ее. Прильнув головой к плечу брата, Донна на миг прикрыла глаза, но тут же вспомнила, что Вана нет в живых, и вскинула голову, стряхивая дремоту.

Приближавшиеся фары сияли все ярче, и вскоре Донна, несмотря на пострадавшие барабанные перепонки, расслышала музыку, пару гитаристов, изо всех сил старающихся перещеголять друг дружку, и драконий визг Гедди Ли^[210], перекрывающий залихватский бит семидесятых. По крайней мере, ей показалось, будто играют «Раш», хотя это вполне могли оказаться и «Бостон»^[211]. На ее взгляд, все эти группы не отличались одна от другой ничем. Вот Ван – тот разбирался в них досконально...

Обмякнув, расслабившись, словно из тела вынули все кости, Донна захромала дальше, к воротам. Приближавшаяся машина промчалась под уличным фонарем, и тут она наконец поняла, кто сидит за рулем. Как часто она ездила в этой машине сама, пристегнутая к кожаному пассажирскому креслу вишневого «кадди»-кабриолета, некогда принадлежавшего Луэллину!

Проехав поверх жалобно задребезжавших ворот, «кадди» подкатил к ней, и прежде чем ноги Донны окончательно отказали, выскочивший из-за руля Колин подхватил ее под локоть. Свет фар отразился от его начисто, до глянца обритого темени. Едва Колин обнял ее, Донна уронила голову ему на грудь, повисла на нем, точно плащ.

– Все в порядке, – заверил ее Колин. – Теперь-то все хорошо. Ты как, домой ехать готова?

– Ван, – сдавленно всхлипнула Донна.

– Знаю. Я читал их электронную почту и знаю об этом деле все. А сейчас едем домой. В Терновники. Там тебя пальцем никто тронуть не сможет. Тебя никто, никто больше не тронет, любовь моя.

Длина перешейка разве что самую малость превышала милю, но к тому времени, как они добрались до Большой земли, Донна почти уснула... однако, едва Колин замедлил ход, остановил «кадди» и опустил стекло, вскинулась, подняла голову.

У обочины стоял черный «Порше 911», очевидно, направлявшийся к комплексу. За «порше» возвышалась табличка:

Из-за руля «девятьсот одиннадцатого» поднялся, встал у распахнутой водительской дверцы мистер Франциск в куртке-бомбере. Взглянув в сторону Колина, он разглядел и Донну на пассажирском сиденье.

– Идет тебе эта машина, Донна, – заговорил Франциск. – Ну и свобода тоже. Что там с Валентином-то нашим стряслось?

– Я, – буркнула в ответ Донна.

Франциск, кивнув, устремил взгляд к алому облаку искр и дымному зареву над руинами лаборатории.

– Пол, – окликнул его Колин. – Пол Фоллет.

Мистер Франциск, медленно повернув к нему голову, окинул его бесстрастным взглядом.

– То есть вы выяснили и мое имя?

– Да, уже несколько месяцев как. Я – Колин Рен, так что теперь вы знаете и мое. Если не знали до сих пор. Позвоните мне как-нибудь, при случае? – предложил Колин и приставил к щеке растопыренный большой палец с мизинцем, изображая телефонную трубку. – Нам с вами о многом нужно поговорить. Как все эти дела пойдут дальше. Кто кому будет подчинен. Чем надлежит искупить вот это... идиотское, деструктивное разбазаривание моего времени, не говоря уж о напрасной гибели моего друга.

Мистер Франциск кивнул, словно счел услышанное абсолютно резонным.

– И еще одно, – продолжал Колин. – Тело верните. Тело Донована. Чтоб мы надлежащим образом предали его земле. Доставки гроба жду в международном аэропорту Портленда, штат Мэн, к вечеру понедельника. Похороним нашего парня как полагается... иначе вам в итоге придется хоронить еще целую кучу своих.

В этот миг улыбка с его лица исчезла бесследно.

27

Пока они катили на север, прочь от побоища, Донна какое-то время дремала, примостив голову на плечо брата, прижимавшего ее к себе. В последующие месяцы она обнаружила, что он нередко возвращается, появляется рядом, стоит ей клюнуть носом. Что Ван ждет ее у самой кромки сна, стоя на пустынном берегу, отделяющем явь от грез, – джинсы засучены, босые ноги лижет прибой океана, рядом с которым сама Атлантика выглядит детской купальней... Порой он даже потирал большим и указательным пальцами «песчаный доллар».

А раз, пробудившись, Донна взглянула в зеркало заднего вида и увидела Вана, смотрящего на нее из зеркала, с легкой насмешкой сощурившись, приподняв тонкие брови. Зеркала оказались еще одним местом, где удавалось отыскать его спустя многие месяцы после похорон, после того как Эрин Оукс произнесла надгробную речь у края его могилы. Стоило Донне взглянуть в зеркало, сосредоточившись только на слегка, самую чуточку сощуренных глазах, или, войдя в темную ванную комнату, увидев в зеркале собственный силуэт, всего-навсего контур фигуры, встать нужным образом, склонить набок голову под верным углом, и...

Точно так же Донован глядел на нее из глубин треснувшего зеркальца той ночью, когда они призывали из Долгой Тьмы Царя Скорби. Треснувшее зеркальце (хотя Элли утверждала, что это была огромная раковина-конх, как в «Повелителе мух», а Артур, кажется, полагал, будто Царя Скорби призывали с помощью русской солдатской каски времен Второй мировой, наполненной водой из-под крана) передавали по кругу, из рук в руки. Дверь в коридор то распахивалась, то захлопывалась, грохая о косяк, так что грохот всякий раз заставлял вздрагивать от испуга. Как Донне хотелось убедиться, что все это розыгрыш – дурацкий, жестокий розыгрыш, устроенный Колином, что дверь управляется нажатием кнопки под карточным столом! Однако она точно знала: Колин тут ни при чем, и не только потому, что руки он все время неуклонно держал на виду. Решающим оказалось другое: оглянувшись на распахнутую дверь, Донна увидела за ней вместо коридора небо, а в небе – хоровод из множества незнакомых, странных созвездий.

В какой-то момент Элли встала и отправилась бренчать на пианоле. Вскоре после этого Артур вышел через французские окна наружу, в заснеженный двор. Зеркальце оказалось у Донны, и Ван, придвинувшись слева, заглянул в него вместе с ней. От центра стекла тянулась вниз трещина, делившая его пополам, и Донна, взглянув в свою половинку, увидела Вана, а Ван, глядя в свою, увидел ее, Донну. Тот, зазеркальный, Ван улыбнулся (хотя Ван, сидевший рядом, не улыбался вообще) и показал Донне карту, дракона червей, а зазеркальная Донна показала Вану дракона пик. Тут она и сообразила, что от них требуется. Обоим все стало ясно без разговоров.

Ван, отыскав две колоды карт, смешал их в одну. Усевшись на пол, друг против друга, они начали играть в «Войну». В древнейшую, первую свою карточную игру, которую так и не переросли, поскольку воевали друг с другом с рождения. Элли снова и снова выколачивала из пианолы мелодию «Puff the Magic Dragon». Колин, отсев от стола, перебрался к французским окнам и пускал изо рта колечки дыма. Ван перекрыл и забрал ее десятку червей червонной дамой. Донна побила его короля треф пиковым тузом.

– Если на свете взаправду бывают драконы, что же еще может оказаться не сказкой? – пробормотал Ван.

– Типа? Хочешь сказать, может, и Санта взаправду на свете есть?

– Или там великаны, и все такое. Эх, нам бы не дракона, а великаншу вызвать! Меня лично рослые женщины заводят здорово...

– И как ты себе это представляешь? Секс с великаншей... ну-ну! Нет, ползать в ее щели на манер спелеолога ты, надо думать, можешь сколько угодно, но какой же это секс, чувачок? – поддразнила его Донна.

С этим она выложила перед собой тройку треф, а у Вана вскрылась двойка бубен, и взятка осталась за Донной. Затем Ван вскрыл короля треф, но Донна побила его трефовым тузом, и взятка снова осталась за ней.

– Твою ж мать, – проворчал Ван.

– Инцесту в доме не место, – не осталась в долгу Донна.

Снаружи неторопливо, будто в замедленной съемке, гонялся за кем-то по снегу Артур Оукс. На глазах Донны оба, преследователь и преследуемый, разделенные сотней футов, пробежали мимо раза минимум два. Незнакомец удирал целиной, по сугробам, Артур следовал за ним. Выпущенное Колином кольцо дыма, раздавшись вширь, сравнялось в величине с канализационным люком.

– У вас с Колином что, по-серьезному? – спросил Ван.

– Нет, – ответила Донна. – Просто трахаемся.

Следующая сыгранная Донованом карта оказалась звездой из колоды Зенера. Побив ее тремя извилистыми черточками, Донна открыла знак «плюс», и Ван побил его кругом. О старшинстве карт не спорили: какая старше, попросту разумелось само собой. Правду сказать, они не спорили, да и не разговаривали ни о чем вообще. Мало-помалу до Донны дошло, что за все время игры в «Войну» ни она, ни Ван ни разу не раскрыли рта. Вся их беседа шла исключительно в уме.

– Ох, ё, – выдохнула она, не раскрывая рта. – Ох, ё...

– А ты только-только заметила? – точно так же, не раскрывая рта, полюбопытствовал Ван и улыбнулся ей особой улыбкой, той самой, что превращала брата в одного из симпатичнейших парней на свете. – Близнецовская телепатия, детка. Близнецовская телепатия – настоящая, без дураков.

Тут Донна открыла дракона пик, а Ван ответил драконом червей. Оба вскинули карты, показывая их друг другу, засияли, усталые, но счастливые. Так и держали драконов поднятыми, даже после того, как карты занялись пламенем. Карта Донны загорелась от середины к краям: алое кружево пламени ширилось, росло на глазах. Дракон Вана, наоборот, задымился, вспыхнул в левом углу, а потом огонь пополз книзу.

– И кто же выиграл? – спросила Донна у брата, однако спрашивать, хочешь не хочешь, пришлось вслух: мысленная связь прервалась.

– Игра прекращена по причине драконов, – объяснил Донован.

1

В разгар утра их экипажу пришлось везти в больницу Подомаквасси двадцатилетнюю студентку из Рэкхема. Попытка лихо проскользнуть гриндом^[212] вдоль перил велосипедной дорожки – а в результате падение и проломленная голова. Пожалуй, на следующий курс колледжа Рэкхема Аманде Френч уже не перейти. При некотором везении Аманда, возможно, когда-нибудь перейдет разве что с жидкой пищи на твердую – если, конечно, сумеет снова освоить обращение с ножом и вилкой, но Гвен бы за это не поручилась.

Сидя в заднем отсеке, пока «Скорая», разгоняя с дороги сиреной всех встречных и поперечных, проскакивала перекрестки на красный да огибала рытвины, Гвен держала Аманду за руку. Лицо умиравшей девушки прикрывала маска, насыщавшая кровь кислородом и снижавшая риск гипоксии. Толстенный ворот бандажа, охватывавшего ее шею, буквально воплощал в жизнь присловье насчет «головы на месте», ну а помянутую голову украшали бинты, однако роскошные темно-русые кудри Аманды выбивались из-под повязки, и все бы ничего, да только ее волосы слиплись от кроваво-алой пены, хлопьями падавшей на пол.

В какой-то момент Аманда отыскала взглядом глаза Гвен. Один из ее зрачков сузился до размера булавочного острия, другой казался громадным туннелем, ведущим во мрак... и как бы не в Долгую Тьму.

– Держи... держи... держи... держи, – вновь и вновь бормотала она, не в силах продолжить фразу еще одним словом.

– Слышу, дорогая, слышу, – успокоила ее Гвен. – Я здесь, рядом. Ну что ж, ушибла ты малость головку, но ничего, мы о тебе позаботимся.

О том, что эта часть фельдшерской работы удастся ей как нельзя лучше, она знала с детства, и вовсе не ошибалась. Глядя в глаза изувеченным и умирающим, ей всегда удавалось отыскать для них улыбку, не говоря уж о добром слове. С пациентами она разговаривала, словно школьная медсестра, заклеивающая пластырем ссадину, всеми средствами – и задушевностью в голосе, и добродушием во взгляде – давая понять, что все будет хорошо, что уже завтра пострадавший опять сможет лазать по рукоходу в свое удовольствие.

– Дер-ржи... д-дыра... н-нора...

Умолкнув, Аманда вдруг замерла, напряглась всем телом, и Гвен бросила взгляд на кардиомонитор, проверяя, не потеряют ли они пострадавшую сию же минуту.

Снова взглянув Аманде в лицо, она обнаружила, что девушка смотрит на нее с пугающей безмятежностью.

– Нет, не нора. Это ловушка. Один из них обратно не выйдет. Не вижу, который: в норе темно, так темно... Человеческий остов есть ножны, а всякая душа есть меч. Тот меч, что тебе нужен... уже с тобой.

Тут ее челюсть безвольно отвисла, и девушка затряслась в конвульсиях, молотя пятками по скользкому пластику тоненького матраса каталки.

Однако к тому времени «Скорая» уже домчалась до больницы. Как можно скорее выкатив пострадавшую из машины, Гвен с напарником передали ее с рук на руки паре санитаров, вышедших им навстречу. Руку Аманды Гвен выпустила неохотно. Казалось, держа ее за руку, она удерживает Аманду в живых. Прокричав санитарам всю информацию по пунктам, Гвен велела вколоть пострадавшей адреналина и сообщила, что они потеряют ее, если не снизить давление в сосудах мозга в течение пары минут... одним словом, изложила все, что санитары прекрасно знали и без нее. Тут Аманда и исчезла, увезенная прочь, в глубины реанимационного отделения.

На этом их работа закончилась, а Гвен здорово устала. Все остальные тоже – и Бен Хаммермилл, дежуривший с ней позади, и сидевший за баранкой Джулиус Рот. Старания поддерживать жизнь в умирающем человеке отнимают немало сил. Все трое отправились в комнату отдыха. Бену, по запястья испачкавшему руки в крови, требовалось умыться. Джулиус распахнул дверь на стоянку, сел на порог и сунул в рот сигарету. Самой Гвен хотелось выпить чайку и хоть немножко посидеть в одиночестве. Может, если им повезет задержаться здесь, они услышат, удалось ли Аманде выкарабкаться.

С этими мыслями Гвен рухнула на край дивана, обитого растрескавшимся кожзаменителем, во многих местах заклеенным полосками изоленты. Сидевшая на другом краю медсестричка, разувшись, красила ноготки на ногах. От терпкой химической вони лака у Гвен закружилась голова.

– Ну ладно, не вешай носа, – заговорил Джулиус с порога распахнутой двери, качнув так и не закуренной сигаретой, прилипшей к нижней губе. – Вспомни, к примеру, о том, что худшая часть дня для нас уже позади.

Гвен устало кивнула.

Новости Си-эн-эн переключились на Нью-Йорк Сити – на пассажирский самолет, врезавшийся в одну из Башен-Близнецов Всемирного торгового центра.

2

– Это на моей совести, ребята, – объявил Колин, хлопнув себя по груди. – Мой грех, признаю.

За французскими окнами с неба тяжелыми пушистыми хлопьями валил снег. Казалось, снегопад несет на землю безмолвие, укрывающее весь мир.

До этого дня они не собирались вместе с тех самых пор, как, держась за руки, стояли вокруг могилы Вана, а вот теперь, спустя всего четырнадцать часов после Нового года, собрались в библиотеке Терновников: Колин с Артуром, Донна с Элли и сама Гвен.

Одетый в тужурку с непальской курительной шапочкой-феской, Артур выглядел так, будто не смеялся ни разу в жизни. Убыль волос на голове он компенсировал ухоженной, разросшейся еще гуще прежнего бородой, на носу его поблескивали очки в золотой оправе. Верхнюю одежду надели все, кроме Колина. Колин только-только вернулся с Западного побережья, прилетев вчера, ближе к вечеру, на личном «Гольфстриме», и прогреться дом еще не успел. Тем не менее Колин, словно не замечая холода, щеголял в серых джинсах и белой хенли вафельной вязки. Судя по посвященной ему статье в «Фаст компани»^[213], недавно попавшейся Гвен на глаза, у него имелся целый гардероб, битком набитый белыми хенли вафельной вязки и узкими джинсами оттенка айсбергов. Ничего другого он теперь не носил. Объяснял, что таким образом избавился от необходимости принимать решение насчет одежды, а избегать бремени принятия решений чрезвычайно важно для жизни. Этого Гвен понять не смогла. Неужто выбор свитера так утомителен? Неужто он пойдет в этих хенли вафельной вязки на пляж или, скажем, на свадьбу? А что, если спагетти ешь? Отстирывать белый кашемир от пятен красного соуса – то еще развлеченьице!

– О чем ты? – не понял Артур.

– Об одиннадцатом сентября, – пояснил Колин. – Бен Ладен числился в списке наших врагов многие годы, но вершины так и не достиг. Я его просто не принимал всерьез. Несколько лет назад он пробовал устроить подрыв Башен-Близнецов, подогнав к ним грузовик с бомбой, и я, честно говоря, посчитал это смехотворным. Как и мы все. Все равно что подпалить Белый дом зажигалкой. Ну а охоту, устроенную на него Клинтоном в девяносто восьмом, принял за старания отвлечь людей от всего этого скандала с Моникой Левински...

– Козлина, – процедила Донна. – Козел озабоченный. Нет, эта-то, Моника, наверняка сама того хотела. Только и ждала случая встать на колени да болт его заглотить... Ладно, он ее хоть замочить втихаря не распорядился. Как некоторых других.

Все ненадолго умолкли. Вскоре Гвен сообразила, что друзья дожидаются, когда же в разговор вставит словечко Ван – лучше Вана отвечать на ругань и ярость Донны не умел никто. Однако теперь деньки пикировок Вана с сестрой остались в прошлом, а Донна привыкла делиться самыми гневными из собственных мыслей с весьма восприимчивой аудиторией. Теперь она трижды в неделю записывала собственную радиопередачу и вещала по АМ-радио из Портленда на всю страну. Многие станции запускали ее сразу же после Раша Лимбо, и порой она обгоняла его по числу слушателей. Мало того, недавно Гвен стороной узнала, что Донна каким-то образом вещает даже со спутников! Люди слушали ее при помощи так называемого цифрового, спутникового радио, транслировавшего передачи на весь мир. Подумать только, ненависть Донны Макбрайд бьет по Земле из космоса, будто фантастические лучи смерти... Тревожная мысль. Пусть не особенно, но тревожная.

– В одиннадцатом сентября не виноват никто, кроме тех типов с канцелярскими ножиками на борту самолета, – возразила Элли.

Колин покачал головой, однако подавленным он вовсе не казался. О своей оплошности он говорил так, будто отправился в супермаркет за яйцами и отчего-то вернулся домой без них.

– Конечно, теперь-то мы, покончив с ним, назад уже никого не вернем. Однако уберечь страну от увязания в Афганистане таким образом можем, и еще как. А когда с ним разделаемся, на Ираке сосредоточиться нужно. Пускай одиннадцатое сентября предотвращать поздно, но давайте попробуем предотвратить новые происшествия в том же роде, пока шанс есть. Тем более Саддам всеми силами добывает обогащенный уран из Нигерии... возможно, уже на семь бомб его накопил. Разведданные на этот счет непоколебимы. Так что давайте в этом году прикончим Усаму – опоздали мы с ним, конечно, однако подчистить этот хвост нужно, а в следующем году отправим нашего ящера к членам Хусейнова...

– Нет, – отрезала Донна.

Все снова умолкли. Колин, повернувшись к ней, непонимающе улыбнулся.

– Донна, отчего бы нам не решить вопрос с Бен Ладеном раз и навсегда? – мягко, нерешительно, совсем не в своей манере спросил он. – После того, что он уже натворил? Спасаясь от настигающего огня, ни в чем не повинные люди прыгали в окна Башен. За руки брались, чтоб спрыгнуть вниз вместе.

– Вот не знаю, насколько они там «ни в чем не повинны», – возразила Донна. – А кто этого сексуального хищника в президенты выбрал? С каким счетом Клинтон победил в Нью-Йорке? Они все, все за него голосовали!

Этого Гвен молча стерпеть не смогла:

– Слушай, дорогая, я тебя люблю, и еще как, но такой ерунды в жизни еще не слыхала. Этот ползучий гад, Бен Ладен, спалил заживо пару тысяч человек. Теперь его очередь. Вот уж на его счет, насчет отправки Царя Скорби по его душу, меня совесть не мучает совершенно. Поджарим его задницу, и дело с концом... причем дело-то доброе сделаем, согласись.

Однако Донна даже не взглянула в ее сторону.

– Голосования не будет. Сейчас моя очередь выбирать. Помнится, ты, Гвен, решив умертвить дедушку Колина, тоже вопроса на голосование не выносила.

Желудок Гвен сжался, будто она проглотила весь свой виски одним махом. Удар ниже пояса, как и любой удар ниже пояса, оказался болезненным.

– По-моему, у Донны свои чувства, как и у всех, – заметила Элли, гладя ладонь Донны, будто это Донна только что приняла нешуточный удар.

– Артур? Ты слово сказать не хочешь? Есть мысли?

Артур поднял руку, качнул бокалом так, что тусклый свет предвечернего солнца, пойманный виски, заиграл, заплясал в янтарном напитке.

– Ага. По-моему, мне очень не хватает Вана.

Донна наморщила подбородок, борясь с внезапным, конвульсивным наплывом чувств. Глаза ее заблестели, однако не протекли. Артур, не глядя на нее, продолжал изучать бокал с виски.

– Да, – согласился Колин, и Гвен показалось, что в его голосе слышится раздражение. Видела ли она прежде, чтоб Колина раздражало хоть что-нибудь? – Мне тоже. Каждый день. Однако я говорю о стоящем перед нами вопросе. Нам нужно выбрать, кто умрет следующим. И мое мнение таково: мы должны действовать заодно, немедля, и избавить мир еще от одного чудовищного зла.

– Ну, слава богу, – вздохнул Артур. – Давно пора. Итак, каким образом ты думаешь избавиться от Царя Скорби? Я весь внимание.

Колин сокрушенно покачал головой:

– Неужто кто-то затеял сеанс семейной психотерапии, а меня предупредить забыл?

Одним глотком допив виски, он широко улыбнулся, сунул языком за щеку кубик льда, и Гвен вдруг сообразила: да он же злится! Прежде она никогда не видела Колина разозленным, а в этот момент он просто-таки кипел от ярости.

Однако Артур сохранял спокойствие.

– Лично я полагаю борьбу со злом посредством другого зла недопустимой. До сих пор корю себя за то, что когда-то поддался соблазну... но в собственное оправдание могу сказать: я был напуган, в отчаянии, и не вполне понимал, каковы ставки в игре. Сейчас я считаю, что прежде всего нам нужно разобраться с собственными грехами, а уж потом тревожиться о чужих. Мир полон опасных людей, творящих ужасные вещи. И мы в их числе. Хочешь уменьшить общемировое количество страданий и кровопролития? Так можно начать с нашего дракона.

– А тебе хоть раз приходило в голову, что, вычеркивая имена из Списка врагов, мы уже, вполне возможно, предотвратили полдюжины других одиннадцатых сентября? То есть контрфактуальное доказать, конечно же, невозможно, однако почти все уничтоженные нами имели в точности тот же потенциал к совершению массовых зверств, что и Бен Ладен.

– Потенциал... еще одно название для несбывшегося. В большинстве цивилизованных государств не казнят людей за то, что они могут сделать. И кстати, тебе не случалось рассматривать ситуацию в обратном ключе? Насколько мы повышали потенциал к совершению массовых зверств, доводя жертв до грани безумия, прежде чем нанести последний удар? Допустим, Горациона Мэтьюза в живых больше нет, но церковь, к которой он принадлежал, теперь популярна, как никогда прежде. Три недели назад один из адептов их упоротой версии христианства пришел в храм сикхов – видимо, разницы между сикхами и мусульманами не понимал – с автоматом и покрошил бы там всех до единого, если б у него затвор не заклинило.

– Ну что касается Усамы Бен Ладена, сомнений по поводу его потенциала у нас уже не осталось, – возразил Колин. – Его потенциал реализован по полной. Однако ты, если не ошибаюсь, предлагаешь оставить его в покое?

– Ну если этот вопрос обсуждается, тогда, конечно, пусть будет он, – согласился Артур. – Уж лучше он, чем кто-то другой. Хотя нам это еще как-нибудь да аукнется. Аукнется обязательно. Кто сеет зубы дракона, ничего, кроме новых драконов, не вырастит.

– Я же сказала: не обсуждается этот вопрос, – отрезала Донна. – Сейчас моя очередь, и предложения не принимаются. Вообще-то, очередь в этом году за Ваном, но в живых его нет, а значит, решать мне. Тем более Царь Скорбь ко мне уже приходил, и я уже назвала ему имя счастливицы этого года. Дело кончено.

– Счаст...ливицы? – всерьез подумав, будто ослышалась, переспросила Гвен.

– Об Усаме ты, Колин, не беспокойся, – продолжила Донна. – С ним разберется новый мировой порядок, как только он перестанет быть им полезен. А у меня как раз имеется другая... рыбка, достойная жарки.

При слове «рыбка» уголки ее рта отчего-то дрогнули, складываясь в едва заметную омерзительную улыбку.

3

В среду вечером им пришлось разбираться с тремя сердечниками (один из троих не выжил), с пьяницей, разбившим кулаком стекло витрины и едва не истекшим кровью, с женщиной, наглотавшейся снотворного пополам с выпивкой практически до остановки дыхания, и с пятилетним мальчишкой, наевшимся начинки из светящейся палочки, услышав от старшего брата, что после этого начнет прикольно светиться в темноте. Инсульт, дорожная авария, рабочий, споткнувшийся на льду и простреливший из гвоздемета собственную ступню... Еще одна ежедневная череда людей, от усталости, с тоски, по глупости, спьяну или со зла калечащих себя и других. Еще один ежедневный счет, предъявленный к оплате американской обыденностью.

Откатавшись в машине «неотложки» без малого девять часов, Гвен работала, как всегда, умело, без промахов, но все это время – вот странность – была сама не своя. Мысли раз за разом возвращались к той самодовольной, мерзкой улыбочке на губах Донны. Это ее «у меня как раз имеется другая... рыбка, достойная жарки», с ударением на слове «рыбка», пришлось Гвен сильно не по душе. Внезапно вспомнив, как Колин, сидя за карточным столом, оглядывал всех по очереди – невозмутимо, и даже с улыбкой, Гвен сообразила, что такого огня в его глазах не видела еще никогда. Не привык он к обломам, и случившееся очень, очень ему не понравилось.

Да, кому в этот раз умереть, все они решали по очереди, но теперь, поразмыслив, Гвен поняла, что жертвы чаще всего выбирались из списка, из меню, скрупулезно составленного Колином в одиночку... и, таким образом, выбор каждого зависел исключительно от него. Исключений насчитывалось всего два: тот случай, когда Гвен решила избавить от мук Луэллина, и вчерашний сюрприз, преподнесенный Колину Донной. И мало этого: стоило приглядеться внимательнее, даже идея выбора из предложенного меню оказывалась малость иллюзорной. Каждый год Колин втихаря подводил дело к тому или другому имени. Против его спокойной рассудительности, подкрепленной тщательным подбором фактов, не мог устоять никто. Наверное, выполняя за всех друзей домашнюю работу, он делал доброе, даже благородное дело... вот только отчего оно не казалось таким уж добрым?

Однако больше всего Гвен размышляла об Артуре. Когда-то она умела понимать его без слов. Точно знала, каким образом припасть к его плечу головой. Теперь он оставался далеким, точно сама Англия, даже сидя рядом с Гвен за карточным столом. Слышавшей, что монахи порой принимают обет молчания, ей то и дело казалось, будто такой же обет принял на себя Артур. Пусть даже разговаривающий сколько заблагорассудится, пусть даже без утайки делящийся мнениями, если кто спросит, он словно бы заперся от всех в своего рода внутреннем безмолвии, спокойный, однако внимательный, строгий, точно священник, уединившийся в келье с молитвенником.

Гораздо больше от самого Артура имелось в его работах. За ними Гвен следила и прочитала немало написанных им статей. Писавшиеся для ученых-медиевистов вроде его самого, особенно увлекательными они не казались и совершенно не походили на то, что Гвен читала для развлечения (для развлечения она читала в основном что-нибудь из книжек, рекомендованных Опрой^[214], или Патрисию Корнуэлл^[215], а иногда, в минуты тоски и одиночества, какую-нибудь романтическую похабель со знойными мужиками в килтах). Однако ей очень нравилось, как Артур составлял фразы: «Разумеется, драконы выводятся не из яиц, но из фантазий, из отвратительных грез, из ночных страхов». Вот эта ей запомнилась лучше всего. А еще: «О драконах мечтаем мы все: ах, если бы все для нас ненавистное воплотилось в виде чешуйчатой твари, чье сердце можно пронзить серебряным мечом!» И еще: «Мужество можно искать и найти в скромнейших из мелочей: в чашке чая, в сердечном женском смехе, в домашнем сандвиче с куриным салатом на свежем хлебе из непросеянной муки». Казалось, ведя речь о чае, смехе и домашних сандвичах, он вспомнил о ней, и от любви к нему, вскипевшей в груди, защемило сердце. Конечно, в его статьях говорилось и об уйме других вещей – большей частью о Юнге, о ранних католических богословах, о саксах и тому подобном, но Гвен больше всего нравилось читать о мужестве с домашними сандвичами.

Об Артуре она думала всю смену и даже после работы, по пути в Гоган. К тому времени (всего-навсего в шестом часу вечера) вокруг стемнело, на небе не брезжило ни звездочки. Вечером ей предстояло встретиться с Артуром в Брансуике, чтоб всей компанией выпить в тамошнем баре под названием «Пастухи и овца»: Колин сказал, что там самая обширная карта вин на всем побережье... впрочем, этот факт хоть что-нибудь значил только для него одного. Но прежде ей требовалось завернуть домой, отмыться от запахов «Скорой». Еще там ждало своего часа черное платье с золотистыми цветами, купленное в октябре, да так ни разу и не надетое, сберегавшееся для Артура, хотя осознанно Гвен об этом даже не помышляла.

Отвлекшись на мысли о платье, сберегавшемся ради Артура, она едва не проехала мимо Артура Оукса, не заметив его вообще. Дорога домой вывела ее к старой фабрике, где когда-то, в шестидесятых и семидесятых, делали каноэ... ну а с высокого холма позади фабричных построек гоганцы, наверное, катались на санках со времен основания Гогана.

Стоило ей свернуть на Норд-Хилл-роуд, свет фар скользнул по неухоженной щебенке автостоянки за заброшенными фабричными корпусами из побуревшего кирпича. Там-то и обнаружился Артур, стоявший позади арендованного на неделю «Форда Эксплорера», вытаскивая что-то из распахнутого багажника.

«Запаска, – подумала Гвен. – Пробитое колесо менять собирается».

Сдав задом, она свернула на стоянку. Арендованный «Эксплорер» Артура тарахтел на холостом ходу, окутывая его, озаренного алым сиянием задних габаритов, клубами выхлопа. Перед собой Артур держал широченную, не меньше пяти футов в диаметре, автомобильную камеру. Должно быть, втиснуть ее в багажник «Эксплорера» оказалось не так-то легко.

Подъехав вплотную, Гвен остановила машину и подошла к нему. Мороз обжег обнаженные щеки.

– Ты что здесь делаешь, профессор? – полюбопытствовала она. – Изучаешь способы заработать перелом коленной чашечки?

Артур поправил цветастую непальскую феску.

– И как же часто здесь происходит нечто подобное? Часто ли к вам поступают вызовы на этот холм?

– Прошлой зимой парнишка по имени Тимми Рейнольдс налетел на полузасыпанный снегом кусок ограды из стальной сетки и насквозь проткнул о проволоку правую щеку. Пришлось кусачки искать, чтоб его отцепить.

– Тогда мое счастье, что у меня под рукой оказался профессиональный медик, – заметил Артур, окинув оценивающим взглядом холм. – Если тебе вправду хочется убедиться, что я съеду вниз целым и невредимым, можно поехать вместе. Тебя посадим вперед, как живой щит. Что скажешь, старушка?

Гвен, забрав у него камеру, ударила ею оземь разок-другой.

– Где ты эту штуковину откопал?

– Ехал к себе, в отель, и... Бухточку ту, примерно в миле от Терновников, помнишь? Там еще старая ветряная мельница, будто с голландских полотен? Там эта камера и лежала, на льду, у самого берега, а вокруг – ни души. Понятия не имею, кто и зачем мог ее там оставить, вот и подумал: может, это знак свыше?

– И много ли времени ты убиваешь на поиски этаких знаков? – спросила Гвен.

Спросила, конечно, в шутку, но Артур всего-навсего согласно кивнул, словно даже не подозревая, что его поддразнивают.

Гвен покачала головой, будто говоря: некоторых, мол, не исправишь ничем, развернулась и, хрустя снегом, потащила камеру к краю склона. Кроме них, на холме не было ни души: вечер для катаний на санках выдался слишком холодным – в такой мороз дышать и то больно. Артур придержал камеру, пока Гвен усаживалась впереди, а после толкнул ее, и как только камера под собственной тяжестью заскользила вниз, прыгнул на нее сзади, так что тело Гвен оказалось у него промеж ног, а голова на груди. Так они и обрушились, понеслись прочь с лица земли, в набегающую спереди студеную тьму, все быстрей и быстрей. Обжегшие глаза Гвен слезы хлестнули по щекам, замерзли на коже. В какой-то момент оба вскинули руки над головой, завопили хором, приветствуя волшебство скорости.

Внизу камера с негромким скрипом развернулась на пол-оборота и остановилась, упершись в заросли обледенелых кустов. Согретой приливом адреналина, Гвен сделалось легко, спокойно – ее голова на груди Артура, его руки на талии... Так они и сидели в темноте, окутанные дымкой собственного дыхания.

– Девчонка тебе нужна. Которая будет не только кататься с тобой на санках. Ты такой еще не подыскал? – спросила Гвен, мысленно заверяя саму себя, что ответ окажется ей безразличен.

– Что? – рассмеялся Артур. – Чтоб втянуть ее в собственные ужастики? Или, еще того хлеще, Царя в секрете держать? Она же окажется в положении той женщины, вышедшей замуж за Теда Банди! И – рано ли, поздно – наверняка узнает, что я убиваю людей.

Поправлять его (как ни крути, людей убивал все же не он, а Царь Скорбь) Гвен не стала. Спорить о понятиях и определениях ей не хотелось ничуть. Хотелось только узнать, не досталось ли кое-что желанное, однако недостижимое, кому-то еще.

– Но хоть кто-нибудь у тебя был? – спросила она.

– Ну, влюбляюсь-то я, по крайней мере, раз в год. Посмотреть мне нравится, понимаешь? Полюбоваться. Смех девичий послушать. Вызовы нравятся, споры – к примеру, споры о сути сюжета с какой-нибудь доброжелательной ассистенткой из магистратуры, мило краснеющей в пылу сражения все сильней и сильней. Очень нравятся девушки в очках: так и воображаю себе, как снял бы их! Однако тащить этих девушек в постель мне не нужно. Да, я люблю наблюдать со стороны, как девушки, охотясь на мужчин, завлекают добычу в силки. Подбадриваю их, поощряю. Люблю охоту, но самому мне роль добычи или охотника не нужна. С меня довольно и роли зрителя.

– Хм-м, – хмыкнула Гвен.

– Неужели ты только что произнесла слово «хм-м», будто персонаж из комикса?

– Хм-м. Мило краснеющие ассистентки из магистратуры... Подозрительно звучит, ой подозрительно! Ты же для них – непререкаемый авторитет, идеальный образ отца, извращенец этакий! Где уважение, черт побери? А я-то тебя еще феминистом считала!

Артур склонил голову на сторону.

– Уверяю тебя, где б ни блуждало мое воображение, рукам я воли не даю, – сказал он. – И вообще предавался распутству только раз, замутив с одной старшеклассницей восемнадцати лет, чересчур наивной, чтоб раскусить мои грешные замыслы.

Гвен невольно расхохоталась.

– Вот-вот, – кивнув, вздохнул Артур. – Ну а ты? У тебя-то наверняка кто-нибудь да завелся.

Гвен едва не ответила: «Времени нет», – и это, в общем, оказалось бы правдой, но, если вдуматься, она нарочно устроила так, чтоб ей не хватало времени на этакие отношения, сама построила собственную жизнь вокруг пятидесятичасовой рабочей недели. А скудные остатки свободного времени посвятила помощи Джетту Найсуондеру с домашними заданиями и с тренировками его команды Малой лиги^[216] во время каникул. А еще волонтерила в хосписе и заботилась о родителях. А еще, хотя твердо решила не становиться четвертым поколением Плебсов, заботящихся о Ренах, порой принимала чеки за расчистку снега в Терновниках зимой и кое-какие садовые работы летом. Таким образом, для чего-либо личного тщательно составленный план ее жизни места не оставлял.

Поднявшись, оба отправились в долгий, нелегкий путь к вершине холма. Раз Гвен, споткнувшись, протянула руку во мрак, оперлась о плечо Артура и устояла на ногах. Как же хорошо, как здорово отыскать его в темноте, да так близко – протяни только руку!

– А Элли, значит, теперь с Донной? – спросил Артур.

Гвен рассмеялась.

– Элли... Нет! Даже представить такое не могу.

Артур приподнял бровь:

– Серьезно?

– Еще как. Он ведь погиб, выручая Донну. А Элли постоянно терзалась насчет того, что ее проблемы Вана обламывают.

– Похоже, счастливого конца в этой сказке не видать никому, – заметил Артур. – Ни Элли, ни Донне, ни, ясен хрен, Вану... ни нам с тобой, – чуть поразмыслив, добавил он.

– Может, хоть для Колина в ней счастливый конец припасен, – задумчиво пробормотала Гвен.

– А может, и нет. Заметила, как он выглядел, услышав от Донны, что она не собирается распорядиться Царем Скорбью по его указке?

– Ага-а, – протянула Гвен, – значит, и ты заметил?

– Колину без его систем и таблиц – жизнь не в жизнь. По-другому он жить не умеет. Он в том же тупике, в той же ловушке, что и все мы, но умеет, анализируя данные, держать Царя Скорбь поодаль. Ощущение контроля над ситуацией себе внушать. А мы, следуя тщательно разработанной им программе, позволяем ему спокойно делать вид, будто весь этот тошнотворный кошмар – нечто вроде фантазийного бейсбола^[217].

Гвен согласно кивнула... но согласилась с Артуром не во всем. Колин в ловушки не попадал. Наоборот, расставлял их.

– Спросила бы, как уживаешься со всем этим ты, но уже знаю, – сказала она. – Читала твои статьи.

– И?

– Ну, правду сказать, не Джон Гришэм^[218], однако понятно, отчего все считают тебя этаким умником.

– Если уж начистоту, еще я чертовски великолепен в твиде. Ты, конечно, здорово удивишься, но львиная доля моей репутации, славы одного из виднейших литературоведов, основана на гардеробе.

– Не верю.

Достигнув самой крутой части склона, оба остановились перевести дух.

– Лучше вот что скажи, – продолжила Гвен. – Ты уже разобрался, как с ним покончить?

Артур задумчиво взглянул в беззвездное небо. Похоже, еще немного, и снег повалит...

– В Уэльсе, после того как Вана и Донну похитили, а нам всем пришлось попрятаться по углам, – неторопливо ответил он, – я встретился с великаном. Искал его почти два месяца и наконец нашел, как он ни притворялся каменистым холмом... даже щель в заднице мхом заросла.

Гвен рассмеялась... но, поразмыслив, сообразила: нет, он не шутит.

– Настоящего великана?

– Да. Решил, понимаешь, пока прячусь, провести время с пользой. В одной из легенд этот самый великан погубил целый выводок новорожденных драконов, усевшись на них, а их мать, выразившую негодование, придушил насмерть. Вот я и рассудил, что он вполне может что-нибудь знать. Только разговаривать с ним оказалось делом нелегким: валлийский-то мой – отстой полный. Да, языки мне всю жизнь давались легко, но валлийский – это ж сплошной облом. Такое чувство, будто щебенку глотаешь... а Триг по-английски ни в зуб ногой, он же...

– Триг? Это его так зовут?

– Ну, прежнее, истинное его имя на древневаллийском звучит вроде кашля собаки, подавившейся костью, а переводится примерно как «Большой Каменный Хер». Однако в тысяча восемьсот девяносто втором Королевское Географическое общество установило на его левом плече геодезическую табличку, тригонометрический пункт, и он решил, что наречен новым именем, «Триг», по повелению самой королевы Виктории.

Гвен рассмеялась вновь.

– Как бы там ни было, разговор у нас вышел крайне неторопливым. До этого Триг не разговаривал ни с кем лет шестьдесят, а переход к любой новой мысли у великанов, как правило, занимает около часа. Спросил я, что делать с Царем Скорби, а он мне: повремени, говорит, потерпи. Лет через сорок – ну, самое большее, через пятьдесят – умрешь и можешь о нем больше не беспокоиться. Человеческие страхи и сожаления приводят его в замешательство. Естественно: если живешь по геохронологической шкале, все, о чем мы тревожимся, кажется пустяком. Он прямо так и признался: да, говорит, ты парень довольно симпатичный, но, по-моему, эпоха человека закончится еще не скоро, а жаль. Особенно ему не по нраву вышки мобильной связи. Боится, как бы ему, когда он снова задремлет, одну из них прямо в зад не воткнули.

– Слушай, Артур, ты мне мозги пудришь, да? Или все это, весь разговор наш, мне снится? Ты отыскал великана и спросил у него совета?.. Но если по Уэльсу запросто разгуливают великаны, почему люди не замечали их до сих пор?

– Еще как замечали. Сказаний о них полно.

– Древних сказаний, да. Ну, а сейчас? Отчего в наши дни их никто не видал?

Артур, вынув из кармана руку, подбросил на ладони гладкий прозрачный стеклянный диск.

– Возможно, все попросту смотрят не туда и не так.

– Что это?

– Монокль Сюрреалиста, – ответил Артур. – Какое-то время принадлежал Сальвадору Дали, но до того, как попасть к нему в руки, существовал уже по крайней мере четыреста лет. А я нашел его на домашнем аукционе и приобрел за шесть фунтов. Примерно то же самое, что наткнуться на Святой Грааль в благотворительном магазинчике или найти среди кучи ночных сорочек на дворовой распродаже рубище мученика.

– Рубище мученика?..

Артур пожал плечами:

– Сакральное одеяние. Действующее, как все священные одежды. Защищает владельца от пламени Ада, прячет от глаз нечестивцев, – пояснил он, разглядывая стеклышко на ладони. – Словом, от злого взгляда рубище мученика укроет, но от этой штуковины – нет. Монокль Сюрреалиста показывает тайную, истинную суть вещей, видит ее сквозь любые чары. Покажет как есть и привидения, и великанов... и троллей. На юго-западе Англии обитает тролль, который мог бы принести нам куда больше пользы, чем Триг. Если только мне удастся найти его. Свангур Лукавец. Я тебе о нем как-то уже рассказывал. Подобно большинству троллей, он стережет клад, сокровища, копившиеся на протяжении сотен лет. По-моему, у него и хранится Меч-на-Чудесной-Перевязи.

– А, вот оно как! А я-то думаю, куда же он мог подеваться?

Артур улыбнулся:

– Это меч, способный пробить насквозь броню дракона. Клинок, выкованный не из стали – из человеческой души. Вложен он, Меч-на-Чудесной-Перевязи, в ножны из светлейшего на свете шелка, а обнажить его может лишь тот, кто отринул все дурные намерения... то есть, очевидно, никак не я, м-м-милая, – протянул он, смерив Гвен с головы до ног раздевающим взглядом и поиграв бровями на манер Граучо Маркса^[219].

Гвен снова, в который уж раз, рассмеялась и отвела взгляд. Щеки ее приятно обдало жаром.

– Как бы там ни было, если мне посчастливится пересечься со Свангуром, узнаю я его без проблем. Взглянув на него сквозь это стеклышко, – подытожил Артур, снова подбросив и ловко поймав в ладонь Монокль Сюрреалиста.

– Тролли, великаны, волшебные одежды, мечи, выкованные из душ... сказки, сказки – просто голова кругом!

– В волшебных сказках немало разумного... чего не скажешь про обыденную жизнь. Они-то и держат меня на плаву. Все время думаю: быть может, изучая волшебные сказки, я когда-нибудь, пусть не скоро, смогу завершить обычным «долго и счастливо» ту, в которой увязли мы, – сощурившись, объяснил Артур. – Как со всем этим справляешься ты, не спрашиваю. Сколько жизней уже на твоем счету? Не следишь?

– Не-а, – хмыкнула Гвен.

– Возможно, ты уже целую тысячу жизней спасла?

– Да ладно. Не я, так другой кто-нибудь в «неотложке» бы к ним приезжал.

– Но приезжала-то к ним ты.

Гвен сморщила нос.

– Кстати, о Теде Банди... ты знаешь, что Банди несколько месяцев проработал на горячей линии для суицидников? Допустим, за это время он отговорил совать голову в петлю сто человек. Сколько убийств это искупает?

На вершине холма они, отделенные друг от друга камерой, остановились, и Артур взглянул вниз.

– Прокатимся еще разок?

– Нет, хватит. Мы уже не детишки. Чем чаще испытываешь удачу, тем вернее она подведет. Вот интересно, на кого Донна ополчиться могла? У тебя мыслей нет?

– Никаких. Может быть, Элли что-нибудь знает, – ответил Артур и вдруг стиснул зубы. – А ты знаешь, что Донна теперь воду пьет только из бутылок? Опасается, как бы власти не подмешали в воду из-под крана снотворного, чтоб снова забрать ее, как только отключится.

– Ну как ее тут не понять? Пришли же за ней один раз, значит, могут и снова прийти. И не только за ней. За любым из нас.

– Нет, с этим покончено. Колин вопрос решил. Не знаю как, но нас от них избавил.

Гвен сощурилась, глядя на Артура сквозь темноту.

– Ага. Надо думать. Вот только ты никогда не задумывался как?

Артур пожал плечами.

– Он же заведует информационной безопасностью полудюжины госучреждений и полудюжины сенаторов. Все они пользуются его программами. Все на него полагаются. А человека надежнее Колина я даже представить себе не могу. Вот у меня до появления дракона имелся он. Он, Колин, спас мою задницу от Джейн Найсуондер. Всех нас спас.

– Спас, Артур? – переспросила Гвен. – Ой ли? По-твоему, мы спасены?

4

Остановившись между их машинами, Артур склонился к Гвен, коснулся губами ее щеки, но Гвен отскочила назад, будто он бросился на нее с ножом. Сердце в ее груди застучало, как бешеное.

– Не надо, – пробормотала она.

Артур с болью в глазах отступил от нее на шаг, но Гвен тут же вспомнились слова Царя Скорби.

«“Твой поцелуй, Гвендолен, обречет твоего возлюбленного на смерть”, – мелькнуло в ее голове. – О Господи, Господи Боже, поздно: я только что погубила своего лучшего во всем мире друга, и к этому все шло с самого начала!»

Но затем она, вспомнив еще кое-что, с облегчением перевела дух. «Твой поцелуй, Гвендолен»... «Твой». За точностью в выражениях Царь Скорбь следил скрупулезно – уж это-то они теперь знали точно, а значит, Артуру Оуксу ничто не грозило. Пока.

Гвен ожидала злости, обиды, однако Артур всего лишь спокойно отвел взгляд в сторону.

– Хочешь верь, хочешь нет, но сам я себя тоже никак не прощу. Ни за Тану, ни за то, что втравил тебя во все это, – сказал он, крепко стиснув ее плечо. – Ну что ж, увидимся за выпивкой? В общей компании?

– Увидимся, – подтвердила Гвен.

Сердце ее все еще билось чересчур быстро, щека чувствовала прикосновение его губ.

С холма она уехала первой. А перед тем как вырулить на дорогу, взглянула в зеркало заднего вида, на Артура, освещенного задними габаритами. Камеру он спустил с холма и замер, глядя, как она скачет вниз, в темноту.

5

Через пару дней после отлета Артура обратно в Англию Гвен отправила Элли эсэмэску: «Надо поговорить насчет ящера – интересно, где он собрался праздновать Пасху. Как у Донны дела? Беспокоюсь о ней».

Спустя еще пару минут ее телефон разразился звонком. Высветившийся на экране номер принадлежал Элли, однако, ответив, Гвен услышала голос Донны:

– Если тебе, Гвен, интересно, как у меня дела, отчего ты не позвонила мне? – спросила она.

Гвен в это время сидела в больничном дворе, на парапете погрузочной эстакады, с полистироловым стаканчиком слабого кофе.

– Не хотела тебя беспокоить, Донна.

– То есть решила разузнать, как там мои дела, втихаря, у меня за спиной?

– Ну, это, по-моему, уже паранойя в чистом виде. И вообще, я же Элли писала – с чего теперь вдруг ты на меня орешь?

– С того, что она телефон сразу мне принесла. Потому что не предательница какая-нибудь, ясно? А слежки я не потерплю. Ни от правительства США, ни от других правительств, ни от Совета Безопасности ООН, ни от «Большой семерки», ни от миллиардеров, каждый год собирающихся в Давосе мир на ломти делить, ни от тебя. Хочешь узнать, что Царь Скорбь собирается делать дальше? Газету утром на Пасху купи и читай.

С этим Донна дала отбой, даже не попрощавшись.

6

Но Элли все-таки кое-что рассказала. Вечером накануне пасхального утра Гвен получила эсэмэску, три слова:

«Франсин Траут. Признание».

7

Едва успевшая переодеться в старенький синий махровый халат отца да собрать волосы в хвост на затылке, Гвен сразу же врубила «Делл» – еще один рождественский презент от Колина, постоянно снабжавшего друзей свежайшими техническими новинками, – и прикрыла глаза, вслушиваясь в скрипучие визги модема. Дождавшись соединения, она запустила поисковик «Яху» и набрала в строке поиска: «франсин траут признание».

Об этой истории писали и «Бостон глоуб», и «Майами геральд», и участники форума под названием «За-Мной-Висяк». Статьи из «Глоуб» и «Геральд» прочесть полностью не удалось – полная версия предоставлялась только по платной подписке, а датировались они августом две тысячи первого. Та, что из «Геральд», называлась «Новый след в деле о похищении двадцатилетней давности», а заголовок в «Глоуб» гласил: «Признание, внушающее сомнения и любопытство».

Однако читать статьи целиком, чтобы добраться до сути, Гвен не потребовалось: все разложили по полочкам посетители «За-Мной-Висяк», настоящего криминального форума с ветками, посвященными сотням нераскрытых уголовных дел... включая дело о похищении, вероятном изнасиловании и убийстве малышки Кэди Льюис, украденной со двора перед домом подруги. Подруги, впоследствии выросшей в безбашенную радиосмутьянку Донну Макбрайд.

За чтением о Кэди Льюис Гвен одолела печаль... печаль, принесшая с собой кое-какую ясность. Теперь-то она – впервые в жизни! – действительно понимала ярость подруги, Донны. Да, Кэди Льюис, так скверно расставшуюся с не успевшей начаться жизнью, ей было жаль. Однако горести Кэди так или иначе закончились. Куда сильнее Гвен жалела Донну. Донну, которой до конца дней не поквитаться с миром, снова и снова отнимающим у нее хороших людей, губящим их у нее на глазах. Ярилась Донна вовсе не из-за ненависти – из-за любви.

Гостившую у Донны Кэди похитили в начале лета тысяча девятьсот семьдесят седьмого года. Какой-то человек сказал Кэди Льюис, что ее собака попала под машину, а его попросили съездить за Кэди. Единственная живая свидетельница, сама Донна, уверяла, что рядом с ним, на пассажирском месте, сидел еще кто-то, хотя разглядеть пассажира под таким углом зрения никак не могла. Мало этого, ее описание человека, сидевшего за рулем, с годами петляло из стороны в сторону, что навлекло на Донну немало насмешек со стороны писавших в ветке о Кэди Льюис форумчан. Девчонкой Донна говорила, что видела левую руку водителя, свисавшую наружу из открытого окна машины, и отметила густой темный загар. Позднее, пересмотрев показания, она предположила, что водитель мог оказаться черным, а еще позже объявила его латиноамериканцем.

«Господом Богом клянусь, эта сука наблюдала за похищением Кэди Льюис сквозь какой-то расистский калейдоскоп», – высказалась в ветке одна из посетительниц.

Серьезно разложившееся тело Кэди обнаружили не один месяц спустя, в дренажной канаве, буйно заросшей сорной травой. Сексуального насилия после столь долгого гниения наверняка подтвердить не удалось, но расколотый в двух местах таз наводил на мысли о травме половых органов вследствие удара неким тупым орудием.

Детективы-любители с «За-Мной-Висяк» указывали на дюжину с лишним возможных подозреваемых, не приходя ни к какому единодушному мнению. Усугубляло положение то, что единственная свидетельница, всего восьми лет от роду, не могла даже с уверенностью назвать цвет фургона. Каким он был? Черным? Или темно-зеленым? Или цвета морской волны? А может, вообще не фургоном, а, скажем, тентованным грузовиком? Подозреваемых арестовывали, допрашивали, рассматривали жизнь каждого под микроскопом и отпускали за отсутствием доказательств. На сегодняшний день личность настоящего убийцы Кэди Льюис оставалась такой же загадкой, как и в день ее похищения. Форумчане с «За-Мной-Висяк» вели между собой непрекращающуюся окопную войну, защищая свои любимые версии и в то же время предпринимая безжалостные штурмы гипотез, предпочитаемых другими. Последняя череда сражений разгорелась вокруг заявления некоей Франсин Траут, якобы присутствовавшей при гибели Кэди.

Траут отбывала пожизненное в одной из теннессийских тюрем, на особо строгом режиме. За семь лет они с мужем, Эзекиелом Траутом, взяли под опеку семерых ребятишек, предлагая им чистую, просторную ферму, добросердечное, но строгое христианское воспитание и интенсивное домашнее обучение. За заботу о детях они получали почти тысячу долларов в год и даже отметились на страницах местной газеты, в хвалебной статье под названием: «Школа Траутов: Наши любящие соседи дарят приемным детям веру, дружбу и будущее!»

Затем обоих арестовали за убийство одного из мальчишек (тело супруги закопали в подвале, чтобы и дальше благополучно обналичивать получаемые от властей штата чеки). После их ареста уцелевшие дети в красках описали свое житье – непрерывную череду ужаса и измывательств. Сексуальным надругательствам со стороны Зика и девчонки, и мальчишки подвергались чуть ли не каждый день. Наказывал он детишек, держа провинившихся на цепи в неотапливаемом подвале, порой по нескольку дней подряд, оставляя их спать в лужах собственной мочи. Пожизненного заключения Зик избежал, повесившись в ожидании суда. Его жене и сообщнице не светило предстать перед комиссией по условно-досрочному, пока ей не исполнится семьдесят один.

В причастности к убийству Кэди Льюис Франсин призналась в начале две тысячи первого. Похищение Кэди произошло не за один год до того, как они с Зиком затеяли игру в приемных родителей. На момент похищения Кэди Трауты жили в Пенсаколе, в неполном десятке миль от дома Макбрайдов. Зик тогда работал телемастером, ездил по вызовам на дом в черном фургоне, а Франсин нередко сопровождала его. Как-то Зик, отправляясь на вызов, неверно записал адрес, и их занесло за несколько миль от места назначения. Пришлось остановиться, свериться с картой, а во время остановки Зик углядел двух девочек, резвившихся в струях брызгалки посреди двора перед домом, и обманом заманил одну из них к фургону. Как только девчонка подошла к пассажирской дверце, Франсин, знавшая свое дело туго, треснула ее о распахнутую дверцу лбом, оглушила и затащила внутрь. Потом Эзекиел, отыскав в конце грунтовой дороги пустовавший участок, посыпанный щебнем, изнасиловал Кэди Льюис в салоне фургона, а Франсин придержала девочку, помогая мужу ее задушить.

Историю эту (и не только эту) Франсин обменяла на перевод в вермонтскую исправительно-трудовую колонию «Блэк Крикет». В Вермонте жила ее младшая (намного младше) сестра, которой стало бы куда проще приезжать к Франсин на свидания. Вдобавок по сравнению с особо строгим режимом для Франсин заметно улучшались условия содержания. В «Блэк Крикет» заключенные могли работать с лошадьми, заслужить право на участие в экскурсиях, а еще там имелся хоровой кружок, кружок вязания и клуб любителей кроссвордов! Просьбу о переводе одобрили, поскольку истинность некоторых откровений Франсин подтвердилась вполне. Однако другие ее откровения оказались... ну, если не ложью, то, возможно, фантазиями. К примеру, Франсин заявила, что именно Зик, будучи в Аспене, штат Колорадо, совершил нашумевшее изнасилование и убийство пары студенток колледжа в тысяча девятьсот семьдесят пятом. Вот только этого Эзекиел Траут сделать никак не мог, поскольку весь семьдесят пятый год провел в южных водах Тихого океана, нанявшись матросом на судно-контейнеровоз. Ну а в год похищения Кэди Льюис Зик с Франсин действительно проживали в Пенсаколе, однако, согласно архивам Бюро регистрации автотранспорта, черный фургон Эзекиел приобрел только год спустя и разъезжать на небольшом туристическом «Пинто» начал в семьдесят восьмом.

Как верно заметил кто-то из форумчан «За-Мной-Висяк»: «Знаете, сколько народу на сегодняшний день призналось в убийстве Кэди Льюис? ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ЧЕЛОВЕК. Четырнадцать известных ПРИЗНАНИЙ. Как они все в фургон этот долбаный поместились? Ё-о... вы только представьте: что, если НИКТО из них не соврал? Тут им для кражи не фургон какой-то – ШКОЛЬНЫЙ АВТОБУС потребовался бы».

Печальная, выворачивающая наизнанку желудок история Франсин и Эзекиела Траутов поглотила Гвен целиком. Остановиться, прекратить прокрутку ветки оказалось делом нелегким. Интернет – вообще штука затягивающая, хотя Гвен только-только почувствовала это на себе. Переписка форумчан притягивала взгляд не хуже гипнотизерских часов – глаз в сторону не отвести. Колин считал это «фичей», но Гвен ни секунды не сомневалась: не «фича» это, а самый настоящий «баг». Моргнув воспаленными, усталыми глазами, она с легким ужасом обнаружила, что времени – второй час ночи. Что Пасха уже час с лишним как началась. Что час дракона наступил и миновал... а с его исходом осталась в прошлом и жизнь Франсин Траут.

Однако дела, как выяснилось, обстояли гораздо хуже.

8

Включив телевизор, не выспавшаяся, засыпающая на ходу, Гвен поначалу подумала, что на экране кадры из хроники одиннадцатого сентября. Какое-то громадное здание, разрушенное до основания... опаленные остатки стены из желтого камня... обвалившееся строение за стеной... не меньше акра едкого дыма и закопченных развалин, усеянных тысячами осколков стекла...

Но, разумеется, в новостях показывали никакой не Нью-Йорк и никакой не сентябрь. Показывали пасхальное утро в исправительно-трудовой колонии «Блэк Крикет». Вдоль нижней части экрана бежали титры: «ВЗРЫВ ГАЗА В ЖЕНСКОЙ ТЮРЬМЕ – ПО ОПАСЕНИЯМ СПЕЦИАЛИСТОВ, СЧЕТ ПОГИБШИМ ПОЙДЕТ НА СОТНИ».

Прежде чем Гвен успела прибавить громкость, на столе зазвонил телефон.

– Ты это видишь? – спросила Тана Найсуондер.

– Твоя мать? – пробормотала Гвен.

– Насчет матери новости хуже некуда: мать жива, – сообщила Тана. – Перевели ее из «Блэк Крикет» еще вон когда. Так плохо себя вела, что ее отослали в тюрьму для особо опасных, куда-то на юг. Я так смекаю, она даже для смерти чересчур зла. Хотя, если подумать... Не была б она такой лютой сукой, осталась бы там да сгорела вместе со всеми. Кончила бы в точности как Джейн!

– В точности как Джейн, – отрешенно повторила за нею Гвен.

– Господи Иисусе, ты только глянь, – пробормотала Тана, словно сидя рядом, в гостиной Гвен, и смотря новости вместе с ней. – Соображала б похуже, наверняка бы подумала, что нашу страну опять с неба что-то этакое бомбануло.

На этом они распрощались, но, стоило Гвен повесить трубку, телефон почти в тот же момент зазвонил снова. Звонил Джулиус Рот, водила из их бригады.

– Ты – как, все еще жалеешь, что в Нью-Йорк не попала? – полюбопытствовал Джулиус.

После падения башен Гвен очень хотелось отправиться в Нью-Йорк Сити. Всей их бригаде хотелось. Однако начальство из Камберлендского окружного управления неотложной помощи, стараясь выяснить, чем они могут помочь, потратило на переговоры со всевозможными чиновниками не один день... а под конец оказалось, что в интересах дела им лучше, полезнее всего остаться дома. К четырнадцатому сентября «Граунд Зиро»^[220] кишела спасательными командами. Бригады спасателей прибывали отовсюду – с Аляски, из Италии, из Японии... Одним словом, там настоятельно требовалась питьевая вода, а лишних рук, наоборот, не требовалось. Тем более что инсультов и дорожных аварий в Мэне хватало по-прежнему.

– А я жалела?

– Я-то – уж точно, – признался Джулиус. – Когда-то был с одним мальчишкой в летнем лагере, так ему тоже в одной из этих хреновых башен оказаться не повезло. Словом, ты упущенное наверстать не желаешь? Я говорил с конторскими, они добро уже дали, а Вермонт просит опытных людей для спасательных работ. Что скажешь?

– Согласна, конечно, – ответила Гвен, однако секунду спустя добавила: – Только скажи, Джулиус, ты серьезно считаешь, что там еще есть кого спасать?

Увы, ответа на этот вопрос у Джулиуса не нашлось.

9

К «Блэк Крикет» Джулиус привез Гвен с Беном на машине «Скорой» сразу же после заката. Отсветы уходившего дня поразили Гвен странным дымчато-оранжевым оттенком – ни дать ни взять зарево громадного, раскаленного, обросшего копотью кузнечного горна. Мощные прожектора, установленные спасательными бригадами на пятидесятифутовых штангах, заливали серебристым светом акры дымящихся развалин. Уцелела только массивная дымовая труба пяти этажей в высоту, округлая башня из рыжего кирпича. Фасад одного из крыльев снесло подчистую, превратив крыло в кукольный домик чудовищной величины. Обнаженные клетушки камер выгорели дотла. Бетон межэтажных перекрытий ощетинился гнутыми арматуринами, из полудюжины разорванных труб, образуя внизу, среди руин, целые озера, хлестала вода.

Стоянка – вернее, то, что от нее осталось, – изобиловала пожарными грузовиками, полицейскими автомобилями, фургонами «Скорой», армейскими джипами, подъемными кранами и погрузчиками. Среди них Вермонтская национальная гвардия разбила просторные палатки, протянув от одной к другой провода, унизанные лампочками без колпаков. Одна, штабная, кишмя кишела народом. Безжалостный свет лампочек озарял столы с разостланными на них копиями плана «Блэк Крикет». Напротив пары белых досок, исчерченных какими-то каракулями, рядами стояли складные кресла. В другом павильоне организовали круглосуточный кафетерий и спальные места для тех, кто вымотался так, что не в силах проехать трех миль до «Дэйз Инн».

Для возведения въезда на скоростное шоссе строительного оборудования еще хватило, однако бо́льшую часть работ выполняли вручную. Среди завалов трудились бригады спасателей в строительных касках, разбирая груды кирпичей пополам с закопченным камнем. Обломки по цепочке, из рук в руки, передавали к границе развалин и складывали в кучи. Порой то один, то другой подбирал с земли что-нибудь – детский рисунок цветными карандашами, опаленную пару женских пижамных штанов – и бережно прятал находку в чистый полиэтиленовый мешок. Такие мешки передавали вдоль отдельной цепочки волонтеров, а их содержимое разбирали на выставленных в ее конце рядком складных столах.

Джулиус припарковал «Скорую» поодаль от места катастрофы, и все трое двинулись вперед, сквозь ряды жилых автофургонов с пикапами. У внешней границы развалин они задержались, чтоб охватить взглядом всю картину целиком, прежде чем докладывать о прибытии дежурным в штабной палатке. «Н-девяносто пятые»^[221] они еще не надели, и в носу у Гвен защипало от дыма, резко пахшего каменной пылью пополам с горелой пластмассой. Неподалеку кто-то орудовал ручной электропилой: едва покинув машину, Гвен услыхала жужжание и визг вгрызавшегося в камень диска. К визгу примешивалось шипение гидравлики автовышки: поднятый к одной из вскрытых камер человек в люльке светил мощным ручным фонариком внутрь. Однако вокруг все молчали, переговаривались только по необходимости и как можно короче. Взрывной треск раций, то и дело раздававшийся вокруг, так же резко, внезапно умолкал.

Молчание оказалось таким суровым, таким всеобъемлющим, что уши Гвен вскоре прекратили улавливать какие-либо звуки, кроме единственного монотонного голоса. Сощурившись, она разглядела в сгущающихся сумерках кружок людей, преклонив колени, молившихся хором. Вместе с ними на коленях стояла и проповедница в священническом облачении. Слов проповедницы Гвен разобрать не смогла, однако ее голос звучал сердечно, твердо, успокаивающе, словно голос матери, читающей храбрым, усталым сыновьям сказку перед сном. Еще секунда, и из темноты донеслось несколько фраз:

– Помоги нам понять, когда дело для нас непосильно, когда нам нужно принять, а не предлагать помощь... Помните: каждый, кого вы отыщете, означает спасенного человека. Пусть даже найденный мертв, знайте: отыскав его тело, вы спасаете кого-либо от мук неизвестности, от тягостного неведения, что произошло с любимым, близким ему человеком.

Голос ее Гвен узнала сразу, хотя не слышала Эрин Оукс с тех самых пор, как она возглавляла поминальную службу по Вану в рэкхемской церкви полгода тому назад. Остановившись неподалеку, она подождала, пока молящиеся хором не скажут «Аминь» и не поднимутся на ноги. Ее преподобие тоже встала с колен и, кажется, поднимаясь, заметила Гвен.

Сойдясь с Гвен в ярких отблесках мигалок всевозможных спецмашин, Эрин заключила ее в материнские объятия.

– Живыми нашли хоть кого-нибудь? – без предисловий спросила Гвен.

– В течение первого часа – одиннадцать. И с тех пор еще трех. Ну а с двух пополудни – больше никого.

С этими словами Эрин слегка отстранилась, однако плечи Гвен из рук не выпустила.

– Тел до сих пор найдено сорок. Судьба еще трехсот семидесяти пока неизвестна, – подытожила она, указав взглядом вбок, в темноту.

Тут-то Гвен и увидела их, мешки с трупами, аккуратно уложенные в кузов грузовика-самосвала, припаркованного вдали от прожекторов, в дальнем углу стоянки.

– Ты номер в гостинице уже сняла? – спросила Эрин. – В моем кровать только одна, но я-то невелика, а кровать там двуспальная. Места хватит и на тебя. Вот погоди, расскажу Артуру, с кем побывала в постели, – то-то небось возревнует!

Гвен невольно рассмеялась. От смеха на сердце сделалось легче, хотя едкий химический дым горящей пластмассы и щипал в горле.

– Не забывай: ты же духовное лицо, слуга Господа, – ответила она. – И надеюсь, оставишь между нами достаточно места для Иисуса.

Эрин приникла головой к плечу Гвен, обе расхохотались, а утирая глаза, Гвен удалось сделать вид, будто во всем виноват только едкий химический дым.

10

В течение еще двух суток живых под развалинами не нашлось, однако на третьи Гвен услышала стук по трубе.

Трудиться ей выпало в Четвертой зоне, хотя Четвертой зоной этот участок не называл никто. На раскопках его обычно называли Болотом. Находилось оно под восточным крылом, той частью тюрьмы, что выстояла, хотя и лишилась сорванного фасада, обернулась этаким кукольным домиком в разрезе. Среди обломков зияли ямы, залитые ледяной водой, подернутой радужной масляной пленкой. В воздухе над Болотом веяло надоедливой химической вонью.

Передававшая наверх камни из очередной рытвины, Гвен вдруг остановилась, склонила голову набок, прислушалась. Откуда бы мог взяться этот шум, этот далекий лязг стали, бьющей о сталь? Первым делом ей пришло в голову, что кто-то из рабочих неподалеку орудует молотком. С этой мыслью она подняла взгляд на Джулиуса, присевшего у края ямы – лицо в грязи, линзы очков запорошены пеплом...

– Слышишь? – спросила Гвен.

– Что именно? – не понял Джулиус.

Лязг стих. Какое-то время, без малого минуту, вокруг не слышалось ничего подозрительного, но затем лязг зазвучал снова. Как на беду, кто-то из строителей в паре сотен ярдов от них врубил отбойный молоток, и его дробный грохот, не уступавший очередям крупнокалиберного пулемета, заглушил все прочее.

– Эй! – заорала Гвен Джулиусу. – Скажи этому барану: пусть вырубит! Живее!!!

Джулиус вздрогнул от неожиданности, однако вскочил и, спотыкаясь, поспешил в направлении оглушительного грохота.

Тем временем Гвен, распростершись на россыпи камней пополам с пыльной арматурой, припала ухом к одному темному провалу, к другому. Отбойный молоток резко стих, и грохот уступил место звонкой тишине.

Гвен напрягла слух.

«Да. Вон оттуда», – решила она и переместилась еще к одной из темных трещин, совсем узкой – два пальца с трудом войдут.

Беспорядочное, отчаянное «блям-блям» зазвучало громче.

– Стук снизу! – крикнула Гвен.

В лихорадочной спешке обернувшись, она обнаружила Бена Хаммермилла, глазеющего на нее, будто на сумасшедшую, склонившись над краем ямы.

– Внизу кто-то есть! – пояснила она. – Собаку сюда! Живую собаку, скорее!

Среди собак, работавших на месте катастрофы, имелись «живые» и «мертвые». В действительности те и другие были вполне живехоньки, однако «мертвые» собаки реагировали исключительно на трупы, ну а «живые» предпочитали искать тех, кто все еще дышит, втягивает в легкие кислород. Тощий, долгорукий, долгоногий, чернявый, неясной этнической принадлежности, Бен выпрямился и вприпрыжку помчался прочь.

– Я тебя слышу!!! – завопила Гвен, припав губами к трещине, из которой лязг слышался лучше всего. – Мы тебя слышим!!! Мы сейчас!!! Сейчас тебя вытащим!!!

Однако усталое, редкое блямканье продолжалось своим чередом, заставив Гвен усомниться, что ее слышали. Три удара, пауза, еще три...

Оглядевшись вокруг, Гвен отыскала обломок камня и принялась колотить им по пыльному пруту арматуры. Ударила трижды, выдержала паузу, снова ударила трижды...

Секунды две снизу не доносилось ни звука. Затем где-то вдали вновь – дважды – лязгнула сталь о сталь. Гвен поспешила откликнуться в том же духе – двумя ударами камнем по арматурине. Еще секунду спустя откуда-то снизу донесся целый град ударов сталью о сталь (Гвен отчего-то представилась стальная ножка стула, молотящая по стальной раме кровати футах в двадцати-тридцати от поверхности). Тут Гвен неудержимо захотелось расхохотаться. Расхохотаться, запрыгать на месте, заскакать, будто девчонка, объевшаяся сладкого и решившая задать жару пружинам матраса. Оглянувшись, она увидела возвращающихся к яме Бена и Джулиуса с доброй дюжиной человек в кильватере. Одним из них оказался парнишка-француз, оливково-смуглый, миловидный, точно греческая статуя, с поджарой, мускулистой, бесцветной, как пепел, – ни дать ни взять призрак немецкой овчарки – собакой на поводке. Спрыгнув мимо Гвен в яму, собака сунула мокрый нос в ту самую трещину, откуда слышался лязг, на миг замерла... и залилась звонким лаем.

11

Конечно же, Гвен продолжила разбирать завал вместе со всеми, и незадолго до полуночи они впервые услышали голос выжившей.

Работали при свете прожекторов, причем вручную. Трактор-погрузчик, даже самый маленький, оказался бы слишком тяжел для неверных осыпей и вполне мог раздавить ту, что там, внизу. Мало этого, трудиться пришлось под грозной, жутковатой громадой выпотрошенного с фасада левого крыла. Конечно, его стены укрепили стальными рамами, однако время от времени откуда-нибудь что-нибудь да падало. Раз поблизости с грохотом рухнул вниз шлакоблок, и спасатели в двадцати с лишним футах от места падения сорвались с мест, спеша укрыться. Стоило заглядеться на огромный прямоугольник развалин, зловеще нависавший над головой, Гвен одолело нешуточное головокружение. Казалось, остатки здания в любой момент могут рухнуть, раздавив их всех в тонкий блин.

– Алло! – внезапно воскликнул парнишка-француз.

Сам он, встав на колени посреди ямы, склонился вперед, задрал кверху костлявую задницу, повернувшись ухом к груде обломков. Его собака, исполнив долг, разгуливала по камням, но сам он задержался, остался помогать с разбором завала. Надо же, аж из Парижа, где работал в спасательной службе, прилетел на помощь пострадавшим в «Блэк Крикет»... и не он один: европейских ребят с собаками на раскопках хватало.

– Алло?! Я слышу твой голос! Ты слышишь мой голос?

– Я здесь! Здесь, внизу!

– И мы здесь, милая! Идем! Как тебя звать?

– Замерзла жутко!

– Понимаю, милая, понимаю. Торопимся, как только можем.

– Я в воде! Холодно!

– Как тебя звать, милая?

– Артур! – донеслось снизу.

От ужаса у Гвен похолодело в груди. «Артур в норе, под землей, – подумалось ей. – Артур в норе, под землей, и мне не вытащить его оттуда ни за что в жизни!»

– Венди Артур! – вновь закричала девушка. – Венди Артур, камера Си-тринадцать!

– Венди, – выдохнула Гвен, с трудом вернувшись мыслями к «здесь и сейчас». – А я – Гвен Плебс. Скоро мы тебя вытащим. Что о положении дел сказать можешь?

– Отстой полный!

Гвен рассмеялась. Смех ее подхватил и парнишка-француз.

– Да уж, милая, знаю, но что ты еще можешь мне рассказать?

– Я в воде. Холодная!

– Насколько вода высоко?

Накричалась Гвен до хрипоты, но от поданного кем-то мегафона лишь отмахнулась. В мегафон сквозь завал кричать без толку: слова сольются в бессмысленный рев, и все дела.

– Мне... э-э... до пупка. Воняет жутко. Голова кружится. То очнусь, то вырублюсь...

– Венди, не вздумай там утонуть. Держи голову как можно выше. Если понадобится отдых, подстраховаться сможешь, чтоб под воду во сне не уйти?

– Да. Рама койки на боку, рука сквозь нее продета. Если и отключусь, ниже не соскользну.

– Прекрасно. Что еще можешь мне рассказать?

– Я тут... э-э... под стеной, Гвен. Ногу стеной придавило. Похоже, с ногой дело реально плохо.

– Насчет ноги не волнуйся. Главное, ты жива, а уж мы тебя вытащим. Венди? Эй, Венди?

Ответила Венди не сразу. Наверное, ей, прежде чем продолжить, требовалось поплакать. Наверное, ногу ей действительно повредило серьезно.

Однако отчаяние как бы не опаснее холодной воды и химического угара. Мысли Венди требовалось направить в сторону света завтрашнего дня, отвлечь от темноты, вони горелой пластмассы и перспектив ампутации.

– Венди! Венди, малышка! Родные у тебя есть?

– А...га. Мамка.

– O’кей, замечательно. Как ее звать, милая? Мы ее можем доставить сюда.

– Нет! – чуточку истерично воскликнула Венди. – Ненавижу эту сучару! Не надо, пожалуйста!

Гвен рассмеялась снова.

– O’кей, забыли. Вычеркиваем. А кроме нее?..

– Сын, маленький. Всего три годика.

Гвен поудобнее примостила голову на обломок камня.

– Только его сюда тоже не надо везти, – добавила Венди Артур.

– Разумеется, милая. Ясное дело, – ответила Гвен.

– Он меня все равно не знает. Да и не надо, чтоб знал. Живет с моим бывшим и его подружкой. И она для него куда лучше – мне не сравниться.

– Вот это ты зря, Венди, точно зря говоришь. Еще немного, и мы тебя вытащим, и с сыном ты увидишься обязательно, слышишь? А скажи, Венди, ты верующая? – чуть поразмыслив, спросила Гвен.

– Стараюсь верить...

– Хочешь, с тобой помолится кто-нибудь?

– Да, если можно.

– O’кей, – ответила Гвен, – и я уже знаю кто.

Оглянувшись в поисках парнишки-француза, она обнаружила, что тот уже помчался рысцой на поиски Эрин Оукс.

12

Еще восемью футами глубже спасатели наткнулись на огромную бетонную плиту. Начали копать в стороны, однако краев отыскать не смогли. По плите откуда-то тек ручеек грязной вонючей воды. Откуда вода? Поди разбери... Вскоре после пяти утра Марк Раффнер, фельдмаршал поисково-спасательной службы Грин-Маунтин, возглавлявший работы, объявил, что плиту придется резать.

Невысокий, жилистый, черноусый, кареглазый человек с решительным взглядом, Раффнер и нравился Гвен, и даже внушал доверие. Разговаривал он нарочито негромко, вынуждая окружающих слушать как можно внимательнее. Лучшего начальника – из тех, кто не давит авторитетом, проявляет внимание к подчиненным, служащим не за страх, а за совесть, – наверное, не сыскать. К примеру, присутствовавшей на месте работ группе из канцелярии губернатора захотелось устроить пресс-конференцию по поводу обнаружения выжившей, но Раффнер их обломал.

– Работа, проделанная вашими ребятами в последние несколько дней, экстраординарна, а выжившая – это же замечательный оптимистический сюжет для прессы, – возразила пресс-секретарь из губернаторской канцелярии. – Не понимаю, Марк, что вам мешает позволить себе этакий легкий хлопок по собственному плечу.

– Мне хлопать себя по плечу некогда, – отрезал Раффнер, – у меня обе руки заняты разбором завалов. Но за идею спасибо. Вот будет у нас повод для праздника, первым праздничный колпак натяну, но пока выжившая еще там, внизу.

Эрин Оукс предупредила Венди, что разговаривать им некоторое время не дадут, и велела ей подождать. Ясное дело, какие уж тут разговоры под визг камнерезки! Вдобавок Эрин и так провела в яме, за беседами с Венди, всю ночь, порой молясь с ней, но куда чаще шутя, а в основном слушая. Как выяснилось, в девятнадцать лет Венди, сев пьяной за руль, сбила человека. Пострадавший не выжил. Во время наезда на заднем сиденье машины находился ее десятимесячный мальчуган. Мальчишка остался жив-здоров – разве что осколками выбитого стекла вскользь зацепило. Впоследствии, еще до того как Венди приговорили к девяти годам отсидки, вмешавшиеся в дело социальные службы передали ребенка на попечение отца, ее бывшего любовника, проживавшего отдельно. Напоследок Венди призналась Эрин, что с утратой малыша ей несказанно повезло: уж теперь-то она никак не сможет поломать ему жизнь.

Но Эрин сказала, что это неправда. Она сказала, что Венди еще непременно обнимет своего малыша. Эрин сказала, что ее сын еще узнает, насколько сильной однажды оказалась его мать, постаравшаяся сделать в жизни нечто хорошее, пусть даже после ужасной, идиотской ошибки. Эрин призналась Венди, что когда-то сама отсиживала тюремный срок, причем прямо здесь, в «Блэк Крикет», и тоже за убийство. И что точно так же, как Венди, считала себя не достойной любви сына, однако после узнала: любви достойны все без исключения. Либо так, либо ее не достоин никто вообще, но ведь любить и быть любимым необходимо каждому.

Тут за ней пришла Гвен, и Эрин выбралась из ямы, вся в пыли, слегка покачиваясь от усталости, однако ее глаза сохраняли ясность, а ладонь с силой стиснула руку Гвен.

– Стойкая девочка, – сказала Эрин. – Молодцом держится. Но об объятиях сына пускай ненадолго забудет. Сын ее подождет: я в очереди первая.

Громадный, не меньше трехсот фунтов весом, поляк с лицом цвета ветчины запустил камнерезку и склонился над бетонной плитой. Из-под зубьев диска брызнули искры.

– Эй, эй! – закричала Гвен, оттолкнув Эрин в сторону. – Ты что творишь, слоняра? Выруби сейчас же! Выруби! Сейчас! Же!

Из-за резкого визга вращающегося диска поляк не услышал ни слова, и Гвен пришлось привлечь его внимание, отчаянно замахав руками. Тут к краю ямы подошел и Марк Раффнер, заметивший ее беспокойство. Поляк поднял пилу (такую огромную, что ему приходилось удерживать ее обеими руками), выключил двигатель и озадаченно уставился на Гвен сквозь защитные очки.

– Что тут у вас, Гвен? – спросил Марк.

– Пила без водяного охлаждения, – пояснила Гвен. – Девчонка там, внизу, по грудь черт знает в чем, а тут искр вон сколько сыплется.

– У девчонки там, внизу, время на исходе, а лучшей пилы у нас под рукой сейчас нет. Единственную с подачей воды сломали вчера в Первой зоне.

– Добудьте другую.

– Добываем, а как же. Может, завтра к вечеру и добудем. Хочешь до завтрашнего вечера подождать?

Не дождавшись ответа Гвен, Раффнер махнул поляку рукой: продолжай, дескать. Пила взвыла мотором, вгрызлась в бетон, и в воздух вновь брызнул сноп искр, а Марк Раффнер, склонившись к Гвен, закричал ей в ухо:

– У нее нога изувечена! Кругом вода тухлая, девчонка сознание то и дело теряет... и, учти, Гвен, вода поднимается!

– Что?! Какого дьявола она поднимается? Мы ее разве не перекрыли?

– Перекрыли везде, где смогли. Но девчонка, которую мы пытаемся вытащить, – она же сейчас в подвале. Прямо под лопнувшими кипятильными баками, – объяснил Раффнер и хлопнул Гвен по плечу. – До сих пор ей везло. Не теряй веры!

Веры Гвен не теряла, но верила вовсе не в чье-то везение. Во что она верила твердо – так это в Царя Скорбь... и в длинный, на многие мили длиннее его хвоста, шлейф горестей, тянущийся за ним следом.

13

Примерно часом позже поляку потребовался перерыв, и Эрин с Гвен снова спустились в яму. Улегшись на бетон (под палящим солнцем он сделался едва ли не горячим, а пересохший ручеек воды обернулся жирной маслянистой слизью), Эрин окликнула Венди:

– Что тебе хотелось бы съесть, когда мы тебя вытащим?

– У-у... аппетита у меня нет вообще.

Теперь голос Венди звучал гораздо ближе, отчетливее, будто чей-то крик из соседней комнаты.

– Воняет здесь, внизу, так, что голова кружится. Вот водички со льдом бы выпила, это да!

Сердце Гвен екнуло.

«Тем, кто угодил в пекло, постоянно хочется воды со льдом», – подумалось ей.

– Ну, а как насчет воды со льдом и ломтиком лимона? – полюбопытствовала Эрин.

– Как насчет воды со льдом, ломтиком лимона и стопочкой джина, а вода – ну ее совсем? – откликнулась Венди и рассмеялась. – Шутка. Я сто двадцать четыре дня подряд прожила трезвой. Хотя напиться, вы не поверите, даже в тюрьме проще простого.

– Ну, отчего ж не поверю? Одна моя соседка по камере смешивала раздавленный виноград с раскрошенным «Чудо-Хлебом»^[222] в полиэтиленовой шапочке для душа, выдерживала пару недель, и у нее получалось что-то вроде бражки. Совсем как пунш, который когда-то подавали в Джонстауне^[223].

– Как у вас там, наверху, дела?

– Мы совсем рядом, девочка! – крикнула Гвен. – Как стемнеет, уже тебя вытащим!

Венди негромко, неуверенно рассмеялась.

– Это мне мало о чем говорит. Здесь, под землей, круглые сутки темно. Стоп... Гвен, ты скрип слышишь? Вроде как металл наверху скрипит?

– Нет. А что слышишь ты?

– Не знаю. Скрипит что-то время от времени. Наверное, эта развалина до сих пор оседает. И в голову мысли бредовые лезут, будто здесь теснее становится. Не становится же, да?

– Нет, Венди, – подтвердила Эрин. – Уверена, не становится.

Возможно, Эрин и не кривила душой, но Гвен ее уверенности вовсе не разделяла.

– Венди, где сейчас вода? – спросила она.

Венди умолкла – надолго, Гвен даже начала сомневаться, расслышала ли она вопрос, но повторить его не успела.

– Вот дерьмо-то! – пискнула Венди.

– Венди, мы совсем рядом. Еще немного, и откопаем тебя. Вытащим.

– Вот дерьмо... Гвен, вода мне почти по сиськи! А раньше только до пупка доставала. Здесь правда теснее становится, да? Вроде как, если бумажный стаканчик с водой сжать в кулаке, вода через край потечет!

Если у Гвен еще оставались сомнения насчет раскаленного диска пилы-камнерезки, теперь все они развеялись подчистую. Откапывать Венди придется средствами, имеющимися под рукой, иначе ее не спасти вообще.

– Слушай меня, зайка. Утонуть мы тебе не позволим. Как поняла, прием?

– Обещаешь?

– Обещаю, – старательно не глядя в глаза Эрин, подтвердила Гвен.

– Я понимаю, что могу отсюда не выбраться... Везение – оно же, знаешь, как деньги. И я что думаю: большую часть своего я истратила в тот вечер, когда человека сбила, а мой малыш остался живой. А остальное – когда здание рухнуло и меня не расплющило в кашу. И на этом все. Все, Гвен. По нулям на счету!

– Везение тебе ни к чему. У тебя есть я.

– Венди! – подала голос Эрин. – Он сейчас снова пилить начнет!

– А. O’кей. Ты не поверишь, какой от этой пилы здесь, внизу, шум – ревет жутко. В прошлый раз, когда он пилить взялся, я было вырубилась, а от рева очухалась вмиг с перепугу. Думала, опять эта тварь здесь...

Меж лопаток Гвен вниз, вдоль хребта, пробежал зябкий, щекочущий холодок.

– Какая тварь? – удивилась Эрин.

– Та самая, что тюрьму разнесла. Налетела на нас с визгом... я думала, это снаряд, вроде пушечного, по нам угодил, только она после первого-то удара еще завизжала, еще... и не снаружи – внутри. Наверное, вам, ребята, про нее тоже знать нужно. Я сама слышала, как охрана по ней стреляла. А испанка одна, сука шизанутая... прошу прощения, ваше преподобие... как завопит: «Эль дьябло эста акуи!» Знаете, что это значит?

За годы езды на откидном сиденье «Скорой» Гвен успела немножко нахвататься испанского, но сейчас знакомства с испанским практически не потребовалось. «Дьявол здесь»...

– Какой же кошмар тебе выпало пережить, – заметила Эрин, озадаченно покосившись на Гвен.

– Хоть кто-нибудь знает, что с нами случилось?

– Взрыв магистрального газопровода, – ответила Эрин. – А если ты слышала выстрелы, так это, наверное, патроны от жара рвались.

Однако ее объяснение прозвучало не слишком уверенно.

– Нет. Вот уж нет. От нее отстреливались почти пятнадцать минут. И орали, подмоги просили, это я тоже слышала. И визжали еще перед смертью. А вам, значит, сказали, газопровод рванул? Врут они, Эрин. Кто-то вам врет. Не знаю уж, кто на тюрьму напал, но, по-моему, та испанская леди к правде куда как ближе, чем вы. «Эль инфьерно но тьенего бернанте аора порке эль дьябло эста акуи...» Вы не поверите, – со смехом добавила Венди, – но у меня, у такой бестолочи, по испанскому были сплошные «Эй»^[224]. Мне вообще языки давались легко. Учитель наш говорил: «У тебя, Артур, талант. Трудись как следует и будущее себе обеспечишь». Ну что ж... прав он был. Прав. Будущее есть у каждого. Мое – вот. Смерть в этой норе.

– Да не умрешь ты там, – возразила Гвен, но без прежнего огонька. Уж очень ей не понравилось, что Венди называет себя «Артур». И еще сильней не понравилась новость, что у Венди Артур имеется талант к языкам, как и у ее давнего друга.

– Венди, не хочешь ли еще разок со мной помолиться? – предложила Эрин. – Только у нас осталась всего минутка.

– Да, хорошо бы. О сыне моем помолиться можно? Хочу попросить Господа: пусть он узнает, что такое любовь... пусть ему с теми, кто о нем заботится, живется лучше, чем со мной.

– Хорошо, и о сыне твоем помолимся, и о том дне, когда ты снова обнимешь его, – ответила Эрин.

Обе начали молитву, а Гвен поднялась и двинулась – нет, спотыкаясь, поплелась прочь. Колени ее дрожали, каска под солнцем нагрелась так, что голова закружилась. Немилосердная жара оглушала, вгоняла в ступор. Марка Раффнера она застала за разговором с одним из инженеров-строителей, спецов по расчетам конструкций – узколицым, остроносым человеком в прямоугольных очках.

– Марк, – начала она.

Раффнер вскинул руку ладонью наружу – подожди, дескать, минутку, – а инженеру сказал:

– Продолжим пилить.

Инженер ткнул пальцем в сторону истерзанного кукольного домика, нависшего над головой.

– И окончательно расшатаете остатки левого крыла. Настоятельно рекомендую: оставьте это дело. Можно же другой путь найти. Начнем копать в Третьей зоне. Сорок футов вниз, а там пробуримся к...

– «Пробуримся»? В какие сроки? Через две недели? Венди Артур не протянет и двое суток. Пилим, и точка.

Инженер подбоченился:

– И, вполне возможно, потеряем не одного, а шесть человек?

– Я наобум, без понимания риска, работать в яме никого не пошлю, – отрезал Раффнер. – Сам за пилу возьмусь, если уж на то пошло. И вызволим мы нашу девочку сегодня к ночи. Верно, Гвен?

Гвен согласно кивнула:

– Точно так, босс.

Однако оба ошиблись.

14

Произошло все на удивление быстро.

Вырезанный в бетонной плите треугольник три на три на три фута подцепили ломами, подняли и сдвинули в сторону. Под бетоном обнаружилась погнутая продольная балка, а под ней новый завал, однако до девушки оставалось всего ничего – судя по голосу, не больше фута. Все тот же поляк склонился над балкой, и диск пилы страдальчески завизжал, вгрызшись в сталь. Брызнувшие вверх бронзово-желтые искры закружились в воздухе Колесом святой Екатерины^[225].

Не прошло и минуты, как Гвен заметила первую струйку дыма. Покатая бетонная плита раскололась: от одного из углов треугольного проема потянулась в сторону ломаная трещина. Прежде чем взяться за дело, поляк расставил ноги пошире, и трещина пролегла как раз между его ботинками. Чем глубже пила врезалась в сталь, тем сильнее ее вой напоминал истерический визг. Гвен пригляделась, сощурилась... да, сомнений быть не могло: шелковистая змейка дыма струилась из трещины. Маслянистая слизь на бетоне задымилась тоже.

– Эй! Эй, у нас дым! – закричала Гвен с края ямы.

Крик ее подхватила Эрин, разглядевшая дым одновременно с ней. Придвинувшись к самой кромке провала, обе отчаянно замахали руками.

Громадный поляк не расслышал, не смог расслышать их воплей, но Раффнер, стоявший с ним рядом, на дне, крик услышал. Услышал, оглянулся, увидел курящийся за спиной дым и ухватил поляка за локоть. Пила отключилась... но сдавленный, полный ужаса бессловесный визг оборвался не сразу, дым из завала под балкой повалил клубами, а там, внизу, в самом сердце происходящего, колотила ножкой стула о раму койки Венди.

– О нет, – выдохнула Эрин. – О господи, что случилось?

– Похоже, от искр что-то внизу загорелось. Матрас, изоляция какая-нибудь поганая, – заговорила Гвен. – Не знаю. Я...

Однако Эрин, не дослушав ее, спрыгнула в яму, растолкала спасателей, припала на колено:

– Венди, мы тебя слышим! Держись! Держись, милая!

Неподалеку страдальчески заскрежетала сталь. Рухнувший между Гвен с Эрин обломок камня поднял в воздух целое облако пыли. Запрокинув голову, Гвен оглядела восточное крыло, и ей показалось, что расшатанная постройка слегка, еле заметно качнулась.

– Наверх! – во весь голос крикнула Гвен.

Спрыгнув вниз, она принялась толкать к краю ямы собравшихся вокруг пилы. Поляка толкнула так, что тот пошатнулся, метнулась к Марку Раффнеру, к Бену с Джулиусом, разбиравшим завал вручную.

– Наверх! – крикнула она снова. – Наверх!

Работавшие в яме, взглянув вверх, на обнаженный остов восточного крыла, бросились прочь. Гвен развернулась лицом к матери Артура. Эрин, даже не думая бежать, улеглась животом на бетон, окунула голову в поднимавшийся из треугольного отверстия дым. Измазанное пеплом, ее лицо взмокло от пота, однако ее преподобие, с трудом одолевая кашель, что-то кричала девчонке, застрявшей внизу.

– Венди! – кричала Эрин Оукс. – Я здесь! Здесь, рядом!

– Бежать надо! – завопила Гвен и, ухватив мать Артура за руку, рывком подняла ее на колени, а после на ноги.

Справа, в двух футах от них, рухнул наземь и раскололся на части бетонный блок. Следом за ним, выскользнув из какой-то камеры наверху, устремилась ракетой, с грохотом обрушилась на груду камней стальная рама от койки. Грохоту вторил натужный скрежет, треск, еще треск. Одна из стальных конструкций, подпиравших стены, внезапно, с протяжным скрипом, прогнулась посередине. Тем временем Гвен, оттащив Эрин Оукс назад, к краю углубления, развернула ее, словно девчонку, подтолкнула под зад, толчками погнала прочь из ямы, решительно пресекая любые попытки повернуть обратно. На краю воронки Эрин снова уперлась, остановилась, но Гвен обхватила ее за талию, оторвала от земли, с трудом оттащила еще шага на три, и тут восточное крыло за их спинами обрушилось целиком.

Не столько опрокинулось вбок, сколько рассыпалось. Последняя волна дрожи – и составные части постройки вдруг с грохотом дымящейся лавиной гранита, гипсокартона, бетона и арматуры осели наземь, похоронив под собой и дыру, и все вокруг дыры. Минуты не прошло, а некогда прочное, основательное четырехэтажное здание развалилось на части, словно сползший с берега в море ледник. Шальной кирпич, угодивший Гвен в поясницу, сбил ее с ног.

Спустя секунду и Эрин, и Гвен накрыло облако белого мела, праха погибшего здания. Меловые клубы оказались такими густыми, что Гвен на время ослепла, рот наполнился горьким, затхлым привкусом каменной пыли и штукатурки. Разглядеть Эрин она не смогла, однако нащупала ее бедро и услышала всхлипывания. Жива, значит... жива и здорова.

Гвен повернулась на бок. Поясница отозвалась болью – раз, другой, третий.

«Похоже, ушиб почки», – подумала она и оказалась права: кровило потом неделю, будто во время месячных.

Вздохнув с облегчением, Гвен сощурилась, вглядываясь в мрачную пепельно-серую пелену. Над грудой обломков взмывали вверх, кружились, вспыхивали и гасли круговертью пылающих бабочек тысячи искр. Белесое, потускневшее солнце казалось далеким, холодным, как лед. В воздухе смерчем кружил мелкий мусор, и на мгновение Гвен почудилось, будто вместе с обломками к небу, распрямляя свернутую кольцами шею, разворачивая крылья, поднимается черная тень. Возможно, причиной тому был только обман зрения да звон в голове, однако все выглядело в точности так, словно с развалин взмыл в небеса дракон, разевающий пасть... нет, не в победном крике – скорее уж, восторженно хохоча.

«Еще чуть-чуть, и подловил бы я тебя, Гвен, – будто бы намекал призрак Царя Скорби. – Еще чуть-чуть, и подловил бы я вас обеих...»

15

Лежа в одной кровати, Гвен с матерью Артура никак не могли уснуть. Наконец Эрин заговорила:

– Артур тебе не рассказывал, отчего я угодила в тюрьму?

– Кто-то рассказывал, но кто, не припомню.

Кто именно, Гвен помнила точно: об этом прозаически, будто о пустяках, трепались Ван, Донна и Колин, торчавшие в кухне, пока сама она мыла за ними тарелки.

Электронные часы на прикроватном столике показывали 2:43 после полуночи. Получалось, что обе пролежали без сна, думая о Венди Артур, не один час.

– Было нас шестеро, – начала Эрин. – Проход за электрифицированное ограждение нам обеспечил Гарольд Митчелл, университетский преподаватель философии, а по совместительству – электрик-самоучка. Пошустрил с кабелями, перемкнул там что-то и обесточил часть ограды, не потревожив сигнализацию. Так и пошли мы на дело, вооруженные молотками, садовыми ножницами, баллончиками краски и трафаретами. А пробирались мы на военно-морскую верфь в Портсмуте, штат Нью-Гэмпшир. Туда привели «Генри Джексона», подводную лодку ВМФ США, чтобы вооружить ее новыми ракетами «Трайдент-один», по восемь боеголовок в каждой, взрывная сила каждой боеголовки – свыше миллиона тонн в тротиловом эквиваленте. Одна-единственная ракета в двадцать пять раз мощнее бомбы, сровнявшей с землей Хиросиму! Власти объявили, что одной такой хватит на все население Москвы – мужчин, женщин, детишек, причем объявили так, будто тут есть чем гордиться. Будто оружие, нацеленное разом на каждого ребенка в Москве, – повод для торжества. Вот ты сама, видя, как кто-то взял на прицел хоть одного малыша, не говоря уж о десятерых, разве не сделаешь все возможное, только бы отвести ствол в сторону? Потому мы и взяли с собой трафареты, чтобы набрызгать на этой подводной лодке символы мира. И молотки, чтоб искорежить хвостовые рули ракет. Так мы хотели предотвратить Третью мировую войну... при помощи красной краски и инструмента из «Эйс Хардуэар». Одним словом, в доки-то мы попали, но до подводной лодки так и не добрались. Подошли совсем близко, разглядели как следует, но тут пара флотских ребят нас заметила. Заметили, погнались... бегут, хохочут, животики надрывают со смеху. Слышала бы ты их! Будто мальчишки, играющие в догонялки на школьном дворе. Впрочем, пока не дошло до гибели человека, все это и вправду было забавно. Даже мы хохотали, убегая от них. Помню, я еще воображала, как расскажу обо всем этом, о взаправдашнем, не придуманном ночном приключении Артуру... Стало быть, спрятались мы с Гарольдом от флотских парнишек и двинули обратно: я ведь твердо решила хоть чем-нибудь там навредить. Запыхалась совсем от хохота и беготни, но настроена была крайне серьезно. Хотела дать всем им понять, что я – мать. И что как мать думаю об угрозах превратить детей в пепел. Вернулись мы с Гарри окольным путем к тому же бетонному причалу – и вот она, лодка, прямо у стенки стоит. Оставалась до нее всего пара сотен футов, а выбрались мы на этакую стоянку сбоку, растянулись на животах, укрывшись под каким-то грузовичком-пикапом. Тут на нас и наткнулся этот отставной полицейский. Джейсон Эйнауди. Шестьдесят один год. Трое детей. Два внука. Эмблема «Патриотов», вытатуированная на плече. Схватил он Гарольда за ногу, потянул из-под грузовика, а как только Гарри попробовал встать, этот Джейсон Эйнауди с маху на него рухнул, прижал коленом к бетону так, что Гарольд аж вскрикнул. Эйнауди-то весил без малого двести пятьдесят фунтов, а Гарольд был сложен, точно тощий мальчишка лет десяти-одиннадцати. А пока я выбиралась из-под грузовика, Гарри голову поднял, и Эйнауди его лицом о бетон приложил. Зубами скрипел и вообще выглядел, будто бы не в своем уме. Ну, думаю, сейчас задавит товарища насмерть у меня на глазах... и брызнула из баллончика красной краской ему в лицо. Не толкнула его. Не ударила. Просто хотела отвлечь. Краска его даже ослепить не могла: Эйнауди такие громадные очки носил, что глаза бы не пострадали. Однако испугался он жутко. Завизжал, шарахнулся от меня, рухнул спиной на соседнюю машину. Наверное, принял краску за «Мэйс» или перцовый аэрозоль. А может, подумал, что я в него кровью брызнула. Схватился за пистолет, хоть ничего и не видит, а мы – бежать. Пяти шагов пробежать не успели – выстрел. Не знаю даже, собирался он стрелять или нет. Гарольд споткнулся, я решила, что его подстрелили, закричала, остановилась, но Гарри подобрался и побежал дальше. А я, если б не остановилась, не оглянулась бы назад. И не увидела бы за спиной Джейсона Эйнауди с распоротой сбоку шеей. Пуля от борта стоявшего по соседству вилочного погрузчика отрикошетила, отскочила назад и распорола Эйнауди шею чуть ниже уха. Бывает же... три сотни раз из этого пистолета выстрели – все равно такого же результата добиться не сможешь. Помчалась я обратно. Думала, Гарри тоже вернется. Думала, он за мной следом бежит: мы ведь с ним пацифисты, а пацифист ни за что не бросит умирающего в беде. Сняла рубашку, скомкала, чтоб остановить кровь, на помощь звать начала. Но к тому времени сирены вокруг завыли, и никто меня не услышал. И не заметил нас никто за машинами. А умер Джейсон Эйнауди не от потери крови. Инфаркт его доконал, причем не первый – второй. Из-за первого ему несколько лет назад пришлось в отставку уйти. Прежде чем на нас внимание обратили, он давным-давно отошел в мир иной. И Гарольд исчез. Благополучно вернулся к остальным, перелез за ограду и преподает философию по сей день. А я вышла из-за машин вся в крови, все глаза выплакавши, и даже не заметила, как на меня наручники нацепили. После меня признали виновной в убийстве на территории федерального учреждения: ведь из-за моего преступного проникновения в запретную зону человек погиб, а это по закону не просто убийство – за такое смертный приговор светит. В мою пользу сыграла медицинская помощь, оказанная пострадавшему, и духовный сан. Я и тюрьмы могла избежать, если бы назвала тех, с кем проникла на военно-морскую базу, но называть сообщников отказалась, и приговорили меня к двенадцати годам заключения с правом претендовать на условно-досрочное не раньше чем через три года. После оглашения приговора окликнул меня кто-то по имени. Обернулась, а это дочь Джейсона Эйнауди, Хэзер. Перегнулась через перила, плюнула мне в лицо, но, знаешь, я на нее не в обиде. Даже на сына родного бы не обиделась, если б он в меня тоже плюнул.

Вздохнув, Эрин на время умолкла. По шоссе за окном с ревом промчался автотягач с прицепом.

– По-моему, – продолжила она, – я забыла, чью жизнь мы сегодня старались спасти. Затеяли мы с тобой, Гвен, спасать Венди, но, кажется, под конец спасали уже не ее, а меня. По-моему, я... собиралась вернуть ей сына ради шанса вернуть себе своего.

– Но вы-то Артура не теряли, – заметила Гвен.

Эрин блеснула улыбкой во мраке спальни.

– Только не говори, будто ты не заметила, что после моего условно-досрочного он сбежал в Англию секунды так через три.

На это у Гвен ответа не нашлось.

– Как, по-твоему, можно ли, спасши множество жизней, снять с себя вину хотя бы в одном убийстве? – спросила Эрин.

«Нет, ваше преподобие, не выйдет, – мысленно ответила Гвен. – Вы уж поверьте, я пробовала».

Однако вслух она ответила вовсе не то:

– По-моему, Эйнауди, полицейский он там или кто, не следовало хвататься за ствол. По-моему, суд, признавший вас виновной, не суд, а какой-то цирк. А что вы считаете приговор справедливым – вообще ни в какие ворота.

Эрин нащупала в темноте руку Гвен.

– Благослови тебя Господь, Гвен Плебс, но, кажется, ты просто не понимаешь, каково это – считать, будто спасаешь жизнь, однако в итоге лишить кого-нибудь жизни.

Под натиском нахлынувшей волны чувств у Гвен до боли перехватило горло, однако она не издала ни звука, а не сдержавшись, не совладав с эмоциями... может, расплакалась бы, а может, расхохоталась – на этот счет ей разобраться в себе так и не удалось.

16

Около пяти утра ее преподобие вышла прогуляться через улицу, в круглосуточный магазинчик при бензоколонке, за кофе и дешевыми булочками им обеим на завтрак. Не спавшая всю ночь, Гвен не могла уснуть до сих пор и, усевшись на краю кровати, позвонила Донне.

– Рановато, однако, Гвен, – недовольно проворчала разбуженная Донна.

– Нет, дорогая, – возразила Гвен, – вовсе не рановато. Наоборот, поздно. Нам есть о чем потолковать, а потолковать обо всем этом следовало давным-давно. Тут четыре сотни женщин погибли, и только потому, что тебе захотелось прикончить одну из них, причем она наверняка не сделала того, что, по-твоему, сделала.

– Сделала, не сделала – без разницы. Закапывать тело убитого приемного ребенка помогала, это уж точно.

– Она была такой же жертвой, как и любой из тех ребятишек.

– Однако знала, что закапывать ребенка в подвале не по-людски. Девятилетнего мальч...

– Ой, я тебя умоляю! Звоню я не ради споров насчет Франсин Траут и играть с тобой в нравственный вариант «камня-ножниц-бумаги» не собираюсь. Вместе с заключенными в «Блэк Крикет» сгорели сорок восемь надзирателей, шесть медсестер из ночной смены и еще полдюжины служащих. Хочешь сказать, у тебя есть право судить хоть кого-то из женщин, сидевших в этой тюрьме, хотя ты сама только недавно погубила четыреста человек? Вчера Эрин Оукс на коленях молилась вместе с заваленной обломками женщиной, и тут на нас стена рухнула. Ее в лепешку чуть не расплющило, и меня тоже. Эрин Оукс ты, надеюсь, помнишь? Священницу, венчавшую твоего брата? И провожавшую его в последний путь? Мать Артура? Хоть смутно припоминаешь, как мы все продали Царю Скорби души, чтоб уберечь ее от беды? До тебя, мать твою, еще не дошло? Мы пожертвовали кое-чем драгоценным – пожертвовали счастьем, покоем, чтоб защитить любимых, родных и близких... только все равно потеряем их! Царь Скорбь заберет и то, что мы отдадим ему, и все, что нам хочется сберечь. Да уже забирает! Погляди, что с Ваном стряслось!

– У тебя истерика, Гвен, – спокойно, едва ли не деловито ответила Донна. – Унимать истерики я до первой утренней чашки кофе не в состоянии. Разница между нами вот в чем: тебе хочется жить в мире, где все мы оплачиваем пригляд за убийцами и насильниками, а я считаю, без них этот долбаный мир станет сущим Эдемом. Ты разъезжаешь на этой своей «Скорой», откачивая наркош, чтоб они снова получили шанс удолбаться в хламину и, возможно, переехать кого-нибудь, усевшись под дурью за руль. Ну, а Царь Скорбь выжигает эту погань с лица земли до того, как они успеют нагадить кому-то еще. Хочешь спросить, от кого, на мой взгляд, больше пользы? Так я отвечу: слава Царю!

После того как Донна повесила трубку, Гвен еще долгое время сидела на краю кровати с телефоном в руке, глядя, как тесный номер отеля мало-помалу озаряют мутно-серые проблески утра.

17

В сентябре того же года во Флориде арестовали с поличным Эймоса Финча. Учитель физкультуры на пенсии, белый, пятидесяти пяти лет, он завел в одном чате противозаконное общение с (как он думал) девочкой, договорился встретиться в Сарасоте, однако на месте его поджидал наряд полиции из отдела нравов^[226]. Выпущенный под залог, Эймос Финч следующим же вечером покончил с собой, застрелившись из незарегистрированного пистолета.

При тщательном обыске его дома в стене за стиральной машиной обнаружилась ниша, а в нише – пачка фотоснимков, нижнее белье, около полудюжины снятых тайком видеозаписей... и браслет-фенечка, опознанный как принадлежавший покойной Кэди Льюис. Когда-то Финч вправду, пусть ненадолго, побывал среди подозреваемых в похищении Льюис, поскольку тренировал ее школьную плавательную команду и владел черным фургоном, но в тот же день был оправдан благодаря показаниям бывшей (на данный момент) супруги, засвидетельствовавшей, что во время исчезновения Кэди он тихо-мирно дремал у себя дома. Отправившись к бывшей миссис Финч, чтоб расспросить ее о тех показаниях, полицейские обнаружили, что она, едва услышав о самоубийстве Финча, поспешила покинуть страну.

Не прошло и месяца, как один из адвокатов, некогда по назначению суда представлявших интересы Франсин Траут, напечатал в «Майами геральд» статью-мнение, где заявлял, что Франсин, особа, легче легкого поддающаяся внушению, охотно призналась бы в чем угодно, если признание сулило лучшую тюрьму, лучшую камеру и шанс поработать при лошадях. Статью эту он использовал для призыва к пересмотру способов получения признательных показаний. И заявил, что Франсин всю жизнь провела в роли жертвы, а оставаться слепым к сему обстоятельству способно лишь общество, обуреваемое жаждой мщения.

Однако Донна Макбрайд в своей передаче отнеслась к его доводам без малейшего сочувствия и напомнила зрителям, что Франсин Траут – соучастница убийства взятого под опеку ребенка.

– Того мальчишку похоронили в подвале, а Франсин похоронена под кучей обломков, – сказала она. – Кто после этого рискнет утверждать, что Господу чужды понятия о честной игре?

Гвен, к тому времени давным-давно вернувшейся в Мэн, ужасно захотелось позвонить Артуру и, может, хоть выплакаться перед тем, кому не все равно. Однако в последний момент она вспомнила, что в Оксфорде уже часа два ночи, и попросту уселась у распахнутого окна, устремив взгляд к густо усыпанному звездами вечернему небу. Тьму то и дело бороздили огромные, словно драконы, пассажирские лайнеры, поднимавшиеся в небеса из Портлендского международного аэропорта, помаргивая маячками на законцовках крыльев. Вот оказаться бы сейчас на одном из них, лететь куда-нибудь, а не торчать здесь, в Гогане...

В какой-то момент она извлекла из шкафа небольшой пузырек с остатками недопитых Луэллином Реном драконьих слез, покачала, покрутила бутылочку, любуясь их плеском, и невольно задумалась, вправду ли они так сладки, так приятны на вкус, как утверждал Луэллин.

18

Суки-соседки рыдали всем блоком, от конца до конца коридора. После того как погасили свет, по блоку разнесся слушок, переданный одним из охранников: в Вермонте начисто уничтожена мощным взрывом газовой магистрали та самая исправиловка, «Блэк Крикет». Погибших будто бы уже насчитали то ли три, то ли аж четыре сотни – кто раздавлен, кто обгорел до костей, катастрофа неслыханного масштаба и все такое... а если вдуматься, смех, да и только. Лично ей, Дафне Найсуондер, оставалось только посмеяться, это уж точно.

Ей ведь тоже следовало сидеть там. И там же сгинуть вместе со всеми. Только та сухозадая наркоша из «возродившихся» покончила с собой, а в предсмертной записке разболтала насчет Дафны и ее нычки с героином. И власти предержащие распорядились отправить Дафну сюда, на строгач, в Западную Виргинию. Думали наказать за плохое поведение, а вместо того, ни много ни мало, жизнь ей спасли. Как будто Господь особо приглядывает за некоторыми, причем не за худышками из «возрожденных», сидящими на черном герыче, а после кончающими с собой, не выдержав угрызений совести.

– Ну а какой нынче день, сама знаешь, – заметила сидевшая в ногах Дафниной койки женщина, время от времени делившая с Дафной камеру.

– Еще бы, милая, – прошептала Дафна, – ведь в этот день у меня тебя отняли.

Тюремная докторша говорила, что у Дафны повреждено белое вещество мозга – скорее всего, из-за злоупотребления метамфетаминами в молодости. Предупредила, что у Дафны могут возникать трудности с удержанием равновесия и с усвоением новой информации. Даже галлюцинации, сказала, возможны. Однако про то, что Джейн то приходит к ней, то уходит вот уже больше года, Дафна выкладывать докторше остереглась. Пропишет еще таблетки, чтобы ее прогнать, а Дафне этого совсем не хотелось. Джейн она всегда видеть рада, а тоскливыми ночами вроде нынешней, когда во всех камерах блока кто плачет, кто шепчется, и конца этому не видать, на душе куда легче, если рядом есть еще кто-нибудь.

Джейн, растянувшись позади, на койке, прижалась к материнской спине, обняла Дафну обугленной, иссохшей рукой поперек живота. Конечно, ее появлению Дафна была рада всегда, только глядеть ей в лицо (полопавшаяся, слезшая кожа, обгоревшие мускулы, закопченный череп) привыкнуть никак не могла.

– Пасха, – поправила Джейн.

– День воскресения, – шепнула Дафна мертвой девчонке, обнимающей ее со спины.

– День возвращения, – заверила ее Джейн. – Твое возвращение близится, мама. Камень воротится к тому, кто его толкнул^[227], а ты выйдешь из этой тюряги, в которой мир старался похоронить тебя навсегда, и станешь судьей над живыми и мертвыми.

– Ну да, я-то выживу, – ответила Дафна, – а вот еще кое-кто точно помрет, это как пить дать.

– Эй, там, заткни пасть! – рявкнула одна из надзирательниц, грохнув дубинкой по решетке оконца в двери ее камеры.

Дафна стиснула зубы, сдерживая вновь разбиравший ее смех, и крепче прижалась спиной к груди обнимавшей ее дочери.

1

«Гольфстрим» коснулся посадочной полосы Хитроу плавно, без подскока, без визга колес, и Колин Рен снял гарнитуру, довольный безукоризненно выполненной посадкой, взволнованный, разгоряченный шестичасовым перелетом через Атлантику в одиночку, если не брать в расчет второго пилота, миленькую миниатюрную двадцатидевятилетнюю Рон со жвачечно-розовой помадой на губах и шапкой непокорных темно-русых кудряшек. Ронни, горячо обсуждавшую с парой подруг, раскрутится ли он, Колин, «на Т» или как. А Колин узнал об этом с утра, прочитав ее СМС-переписку за последние полтора месяца. Он вообще не ездил и не летал никуда и ни с кем, не ознакомившись предварительно с электронными письмами, СМС и историей звонков спутника, пусть даже знал его многие годы.

«Можно притвориться, будто уронила что-то на пол в кабине, а после отсосать ему на 30 000 футов, как думаешь, д/д?»^[228] – гласила одна из эсэмэсок.

«Д! Я все еще думаю, что он пидорок, но может же закрыть глаза и вообразить, что ты парень, – ответила ее подруга. – Наверное, ему нравится, что у тебя имя мальчишеское и сисек нет».

Прочитав это, Колин не сдержал смеха. Подруги Ронни не уступали в бойкости ей самой. Ну а что до выяснения, с этим Ронни пусть подождет дня два-три, пока он не покончит с кое-какими делами на юго-западе Англии.

На взлетной полосе их ожидал «мерседес» с наглухо затонированными окнами. В машине Колин преодолел шестьсот футов, отделявшие «Гольфстрим» от ВИП-входа. «Мерседес» этот только и делал, что возил людей вроде него, прибывающих личными самолетами, к особому, личному входу в аэропорт. Эти мысли навевали легкую грусть: с иголочки новенький «Бенц», черные кожаные сиденья, мощный двенадцатицилиндровый движок под капотом – и вот такое роскошное «легкое купе» ценой в сотню тысяч долларов обречено до конца дней служить паромом, перевозя толстозадых богачей на расстояние, которое любой без труда прошел бы пешком...

В зале, где, не торча в очереди, пересекали границу люди вроде него, молодой человек поднес сканер к его паспорту, и на этом пограничные формальности завершились.

– Рон, что ты собираешься три дня делать в Лондоне? – спросил Колин, пока они катили багаж вдоль стерильно-белого коридора, ведущего к главному вестибюлю Терминала 5.

Спросил чисто из вежливости: все планы Ронни он знал заранее. Пятичасовый чай в «Фортнам энд Мейсон»^[229] с подругой, вечерний поход за покупками в «Харродс»^[230], а также поход в «Ажан Провокатёр»^[231] за изящным дамским неглиже, которое Рон, пусть без особой уверенности, надеялась обновить еще до завершения выходных.

– Я сняла номер в «Савое», с видом на Биг-Бен, – ответила Ронни. – Зачем мне вообще что-то делать, если можно просто валяться в постели, а мужики с сексуальным английским акцентом пускай подают «Мимозы»?

«Позаботилась известить меня, где остановилась», – отметил Колин. Впрочем, об этом он тоже уже знал, причем безо всяких шпионских программ на ее телефоне... ведь за номер заплачено служебной кредиткой.

– Будет возможность, заглядывай, – продолжила Ронни. – Бар у них изумительный. Бармена привезли из самой Скандинавии, чтоб подавал особые скандинавские коктейли, каких нигде больше не найти.

– И что же там, в этих особых скандинавских коктейлях? Молотые перебродившие гномы?

– А вот загляни и узнаешь... п-пупсик. – Запнувшись, Ронни отчаянно покраснела. – Проклятие, поверить не могу, что пупсиком тебя попробовала назвать. Вообще-то я сроду такого не умею. Обычно это ко мне парни подкатывают. А заикание слышал? Я в детстве заикалась жутко... до шестого класса считалась безнадежным случаем.

С этими словами она (а щеки-то, щеки огнем горят) одарила Колина нежным смущенным взглядом, а Колин, улыбнувшись, дотронулся до ее локтя.

– Ты, вообще-то, разговариваешь с человеком, страдающим аллергией на собственные волосы, – сказал он. – Извинения ни к чему. Посмотрим, как дела сложатся по возвращении в Лондон.

Когда оба миновали двери в зал прибытия по ту сторону таможни, Ронни вовсю размахивала дорожной сумочкой с самым необходимым, а выглядела так, будто ей страсть как хочется засвистеть.

Артур ждал Колина в «Каффе Неро»^[232], за столиком на двоих, – бородатый, вылитый профессор, в разноцветном шерстяном кардигане «Фэр-Айл»^[233] и потертых вельветовых брюках, а его голову, тоже начисто выбритую, прикрывала цветастая непальская шапочка-феска. Поднявшись, он заключил Колина в объятия: друг друга они воспринимали словно родные братья.

Однако, разомкнув руки, Артур встревоженно наморщил лоб.

– Ты точно к такой затее готов? Едем мы... одним словом, там опасно. Я принял все мыслимые меры предосторожности, однако дело может пойти наперекосяк – глазом моргнуть не успеешь.

В ответ Колин хлопнул Артура по животу.

– Ну, всех мер предосторожности ты точно не принял, иначе не экономил бы на абонементах в спортзал. Вот это что такое, Паддингтон?^[234] От пончиков в преподавательской отказаться не в силах?

Артур, отступив на шаг, окинул взглядом собственное брюхо и горделиво поднял голову.

– Некоторая полнота тела для человека мудрого, ученого, вполне естественна, – объявил он. – История человечества буквально завалена толстяками, внесшими неоценимый вклад в мировое хранилище знаний. Вспомни о Честертоне, об Орсоне Уэллсе, о Джоне Белуши, можно сказать, докторе пивных наук... Если что, могу и продолжить.

– А знаешь, почему история завалена ими? Потому что все они попа́дали на жирные задницы да и померли.

Оба направились к выходу.

– Кроме того, – продолжил Колин, катя за собой дорожный чемодан из углеродистой стали, – насколько я помню, возможности оставить меня за бортом ты отыскать не сумел. Не хочу хвастать, но мне на решение задачи, над которой ты бился почти десять лет, потребовалось всего-то полтора месяца. Сам знаешь, чего это тебе будет стоить.

– А как же. Меня беспокоит другое: чего это может стоить тебе.

С этим Артур вывел Колина наружу, в забетонированный двор, под моросящий дождик, накинул на голову капюшон аляски, сцепил ладони, спрятав их в рукава.

Колину подумалось, что в этот миг он, как никогда, похож на сурового, нелюдимого монаха-затворника. Вообразить его мечущим в рот попкорн, хохочущим в кино с девушкой, даже с Гвен, не сумел бы никто на свете, а вот зажигающим свечи перед вечерней службой, готовясь к последующему истязанию плоти в холодной келье, – вполне.

– Если хочешь, поспи, пока едем, – посоветовал Артур. – Лично я думаю, что ехать на юг нынче же ночью – безумие чистой воды.

– Я не устал. Наоборот, бодрее некуда. Я же никогда в жизни не видел троллей. Сотни раз имел с ними дело в Сети, но чтоб познакомиться лично – такого еще не бывало.

– Тролли в Сети, – пробормотал Артур. – Кто бы мог подумать...

– А ты не в курсе, что тролли переживают новую, вторую эпоху расцвета? Так знай: они пробудились от десятитысячелетнего сна в Лихолесье, чтоб постить в интернете дикпики.

– Тебе бы все веселиться, однако некоторые из них с большой вероятностью – действительно тролли... и это вовсе не эвфемизм. У меня есть надежные сведения, что троллей разводят украинцы. Выращивают троллей, будто свинок.

Тут они подошли к машине – к дрянному, грошовому «Остину Мини Метро» горчично-желтого цвета, крохотному кубику на до смешного маленьких колесах. Пересадка с «Гольфстрима» в Артуров «Мини» казалась чем-то сродни... ну все равно что, выйдя из сверхскоростного пассажирского поезда, поехать дальше на нартах.

– Артур, ты меня разыграть решил? Если да, розыгрыш совсем не в твоем духе.

Артур едва заметно улыбнулся, чуть приподняв уголки губ, но лишь распахнул водительскую дверцу и велел Колину забросить багаж назад.

2

С неба упорно, не переставая, моросил нудный холодный дождь, а оторвавшаяся от одного из «дворников» резиновая накладка только без толку хлестала из стороны в сторону. Завеса дождя неярко поблескивала в тускло-желтом свете фар. Вырулив на Грейт-Уэст-роуд, они покинули Лондон и покатили дальше, мимо мокрых футбольных площадок, закопченных каменных оград высотой по пояс и однообразных кирпичных многоквартирных домов. Колени Колина то и дело стукались о приборную панель, а крышка бардачка, щелкнув, распахивалась всякий раз, как под колеса подворачивалась выбоина.

– Замечательная у тебя машина, – заметил Колин. – В точности ты сам.

– То есть тесная, битая и проржавевшая? Хм... а сам ты сейчас чем рулишь?

– Смотря где нахожусь. В Малибу у меня прототип «Тесла Родстер». Илон подогнал в подарок, как первоначальному инвестору. Пока что таких выпущено всего около десяти штук. Ты ничего подобного не водил никогда, а я... Знаешь, по ощущениям ближе всего истребитель с икс-образным крылом.

– Что за Илон?

– Ходячий изумрудный рудник из Южной Африки, мутящий с аппетитными моделями и по любому поводу имеющий кучу мнений. А что это мы слушаем? Кассетник?! Настоящий?! Очаровательно! Я и не думал, что их еще ставят в машины!

– Я только-только начал покупать компакт-диски, – признался Артур.

– Ну так завязывай с ними. Подожди два года и сможешь скачивать любые песни, какие захочешь.

– Куда скачивать?

– На телефон. А-а, черт, я и забыл. Я же подарил тебе сотовый, а ты ни разу им не воспользовался.

– У меня проводной есть. На него песни скачивать можно будет? Хотя – ну его. Не хочу, даже если возможность появится. Сидеть с трубкой у уха, будто твой звонок на удержании...

Салон наполнился мелодией калипсо. Напеву духовых вторил беззаботный голос с вест-индским акцентом. «Старая запись», – подумалось Колину: приглушенное шипение на фоне музыки неизменно ассоциировалось у него с минувшей, предшествовавшей эре сжатого цифрового звука эпохой.

– Эту музыку сотворил мой народ, – сообщил Артур. – Если и не совсем мой, так народ отца, поколение Уиндраш^[235]. Прибывшие в Лондон после войны. Днем приводившие в порядок прежний силуэт города на фоне неба, ну а ночами – либидо англичан.

– Интересно... мелодии и тексты вроде бы светлые, мажорные, однако в целом навевают тоску. Действительно зовут домой, под солнце, к пальмам, пляжам, рому, девицам в минимуме одежды... но вместо этого ты здесь, в Англии.

– Напрасно ты, Колин, смеешься над Англией. Зря. Этому государству ты обязан всем. Кто придумал компьютеры? Тьюринг. Если б не он, ты до сих пор дрочил бы на журналы. И Артур Кларк, и Энтони Берджесс, и Герберт Уэллс, и Джордж Оруэлл... Каждый из них – англичанин, единолично придумавший будущее.

– Ну это как раз понятно. Все что угодно, только бы хоть на время забыть о собственном настоящем.

– Ладно, чего это я? Ты же на порно ни разу в жизни не дрочил. Скажи откровенно, Колин: доводилось ли тебе словить стояка, глядя на штрихкод?

– Люблю я тебя, Артур! Так жалел о твоем отъезде... И до сих пор жалею. И никогда в этом тебя не пойму. Вот ты живешь здесь – питаешься местными помоями, дрожишь в плохо отапливаемых квартирах – уже пятнадцать лет, причем добровольно. Бросив меня, что само по себе уже скверно, и, мало этого, бросив Гвен. Ее-то ты как мог бросить?

– Я, – поразмыслив, ответил Артур, – подвел ее здорово, и ей хватило здравого смысла призвать меня к ответу, не ища мне оправданий. Ну а я, поняв, что нам не быть вместе, не нашел причин возвращаться. Тем более здесь мне гораздо легче работать. Если речь о драконах, английский массив научного знания уступает только китайскому, а мандаринского наречия я, к несчастью, освоить не смог. Пробовал, да кишка оказалась тонка.

– А-а, ерунда это все. Еще пятнадцать лет, и сможешь переводить с любого языка в реальном времени, на ходу – вероятнее всего, при помощи сотового. Если, конечно, купишь себе таковой. И учить языки больше никому не потребуется.

– Надеюсь, ты ошибаешься.

Колин расхохотался.

– Еще бы тебе не надеяться! Ты ведь вообще ничего не желаешь делать попросту.

– Когда переводишь сам – ну, скажем, читаешь на старофранцузском, – не просто берешь одно слово и в уме перелагаешь его на английский. Старофранцузский открывает путь к мыслям и чувствам, не существующим в современном американском. К мыслям и чувствам, доступным только французскому йомену. К его мыслям и чувствам по поводу собственного места в мироздании, управляемом волей Господа, воюющего со Зверем... со зверем в душе человеческой.

Колин на время умолк, переваривая услышанное.

– Прекрасная нить рассуждений, – наконец сказал он. – Это из твоих лекций?

– Из введения в историю средневековой французской поэзии. Самое начало первого курса. Как зашло?

– На отлично! Пробрало аж до дрожи.

– Вот потому мне и платят кучу денег...

Колесо «Мини» угодило в выбоину. Крышка бардачка, щелкнув, откинулась книзу.

– ...образно говоря, – уточнил Артур.

– Замолвил бы я за тебя словечко перед Илоном, да ведь откажешься, – вздохнул Колин. – А зря.

3

– Нет, серьезно, как это? Как это «не можешь уснуть»?

В промозглой тьме за окном мелькали, проносясь мимо, угольно-черные деревья. Машина приближалась к городку под названием Бейзингсток – неплохое, кстати сказать, имя для бесстрашного охотника на вампиров.

– Со мной так всю жизнь, – ответил Колин. – Мне лучше всего работается после того, как все остальные уснут. Могу проверить фондовый индекс Никкеи^[236], составить самые важные из электронных писем, а после – на беговую дорожку. Сплю я, как правило, примерно с часу до пяти ночи – вырубаюсь, точно лампочка. Донна говорит, не шевелюсь, не храплю, как будто окаменел.

Артур кивнул в темноте.

– Верно. Я где-то читал, что социопаты вдобавок страдают бессонницей.

– Ну, я еще принимаю аддералл, смешанный с ИМАО, а изредка, микродозами, ДМТ. Чтобы взбодриться.

– Что ж, с полдюжины слов из этой сентенции я даже понял. А вы с Донной, стало быть, теперь вместе?

– В каком-либо старомодном смысле – в том самом, который ты, вероятно, имеешь в виду, хотя вроде бы знаешь, что я полиаморен, – нет. Тебе вообще известно, что гомо сапиенс – буквально единственная из крупных обезьян, проявляющая склонность к моногамии? Лично мне институт брака кажется чем-то вроде... да, чем-то наподобие старофранцузского. Не просто же так он в прошлое отошел.

– Жаловаться, что жениться можно только раз, все равно что жаловаться, что родиться можно лишь однажды, – назидательно ответил Артур.

Колин наморщил лоб.

– Тут ты кого-то цитируешь.

– Ну да. Честертона.

– А-а, – протянул Колин, – а я-то думал, это из Джона Белуши. Лучше скажи: ты хоть конец-то смачиваешь иногда? Женатым быть – это, конечно, прекрасно, но ты же не женат... ну, разве что в собственном воображении.

– Кому-кому, а тебе, Колин, следовало бы знать: не стоит недооценивать воображение. Что такое Царь Скорбь, если не воплощенный в оружие акт воображения? Не дурной сон с острыми зубами? Я около трех лет гадал, сумеем мы когда-нибудь от него пробудиться или как.

Колин приподнял бровь:

– То есть ты полагаешь, от него есть способ избавиться?

– Я полагаю так: хорошо, что мы начали это дело спустя неделю после Пасхи. Царь Скорбь, конечно, не признается ни за что – признаваться в собственных слабостях ему не свойственно, однако тащиться в наш мир ему тяжело. Утомляет. После пасхальной трапезы он уползает обратно, в Долгую Тьму, и два-три месяца спит. Если затевать что-либо против него, лучшего времени не придумаешь. Сейчас он за нами не смотрит. А способ – да, способ я, кажется, нашел. Кстати, как в этом году прошла Пасха? Я ни в газетах, ни в теленовостях ничего этакого не вижу.

– Неудивительно. Мы спалили пару дюжин солдат АКИ в трущобах Эр-Рамади. Ни пресса, ни телевидение об этом не распространялись. Министерство обороны краник прикрутило. Ну, а про АКИ ты знаешь? Про Аль-Каиду в Ираке?

– О-о, Аль-Каида теперь в Ираке? Это и вправду новость. На момент нашего вторжения их там, помнится, не было.

Колин снисходительно улыбнулся. Здесь они вплотную подобрались к краешкам старой, но не зажившей раны. «Шок и трепет»^[237] в апреле две тысячи третьего, стертый с лица земли Багдад, потоки огня с небес, обрушившиеся храмы, сметенные с дорог машины и погребенные под завалами мирные жители – все это, по большей части, устроил Царь Скорбь. В том году очередь выбирать перешла к Артуру, а Артур обратился к Колину, почитал его изыскания и внял его предостережениям насчет того, что Саддам, пережив весну, к осени с большой вероятностью сможет обзавестись ядерным оружием. Предоставленные Колином разведданные это вполне подтверждали... вот только впоследствии оказались попросту нагромождением лжи. За неделю, согласно некоторым источникам, погибло около шести тысяч человек, и хотя лично Царь Скорбь нести ответственность более чем за двадцать процентов погибших никак не мог, Артур взвалил на плечи всю вину целиком.

По завершении последнего дня Хилари^[238] в Оксфорде (так у них назывался весенний триместр: нельзя же в столь древнем оплоте учености и эрудиции называть его попросту третьим, как во всех нормальных колледжах) Артур заглянул домой, сложил в прочный альпинистский рюкзак кое-какие пожитки, уехал поездом в Шотландию и исчез. В самом деле исчез, скрылся даже от Колина – при его-то всесилии в области слежки и поисков. Потеряв его след, Колин всерьез испугался, не решил ли Артур отправиться за Донованом, в Долгую Тьму, но в конце концов он объявился, вернулся из небытия, обросший бородой гуще прежнего. Тринити^[239] пропустил, однако к началу Майклмаса успел вовремя.

– И где же ты пропадал? – спросил Колин.

– Нашел развалины аббатства, – ответил Артур, – и остался там помолиться. Вскоре ко мне присоединились и некоторые из монахов.

– Из монахов... так прямо и живущих в развалинах?

– Живущими этих монахов не назовешь, – поправил его Артур, но больше ничего не добавил.

В том, что Артур провел не одну неделю за молитвой с призраками, которых видел только он сам, Колин не усомнился ни на секунду. Сам Колин тоже с некоторых пор обрел способность очень и очень сродни телепатии: получив возможность читать чьи угодно СМС и электронные письма, просматривать историю поисковых запросов и так далее, можно узнать о человеке абсолютно все значимое. Однако у Артура имелся собственный поисковый движок – голова, полная волшебных сказок, и Монокль Сюрреалиста, показывающий ему тайную, истинную суть вещей. Казалось, Артур живет в особой, вышней реальности, среди юнгианских символов и метафор, воплотившихся в жизнь... одна мысль об этом завораживала, интриговала, как ничто в жизни!

– Ну а с Усамой как же? – в свою очередь поинтересовался Артур. – Дракон у нас есть. Отчего мы им не воспользовались? По-моему, он – единственный человек на весь мир, действительно заслуживающий встречи с Царем Скорби.

– А мне куда интереснее остановить вовремя следующего Усаму, чем карать сошедшего с ума старика, живущего в постоянном ужасе, постоянно боящегося, что сегодня – тот самый день, когда кто-нибудь из Шестого отряда «Морских котиков» отправит его к Аллаху. Сейчас он сам заперт в башне небоскреба, а сзади его настигает огонь. Выхода нет, надеяться не на что. Хочешь – прыгай, если храбрости хватит, но это не его случай. Хочешь – жди, пока огонь не подступит вплотную. А он подступит.

– Так прикончил ли ты следующего Усаму на этой неделе, в Ираке? Или, наоборот, породил еще одного, спалив заживо его родных?

Сомнения и неудобные вопросы Артура нисколько не огорчали Колина, но и не слишком интересовали. Разговоры об этом, об одном и том же, тянулись вот уже пятнадцать лет, тогда как Колин считал, что все было высказано в первые пятнадцать минут. Он не особо расстраивался даже из-за того, что в итоге Саддам оказался слишком некомпетентен, слишком тяжел на подъем для создания программы вооружений, способной угрожать западному миру всерьез. Хватало и того, что он мог ее создать – и вот разбит наголову, его страна в развалинах, а все, кто держал его сторону, истреблены либо унижены. Теория игр подсказывала, что всему миру полезно напомнить: Соединенные Штаты могут в любой момент перегнуть палку, уничтожив целое государство, поскольку им это по силам, и все тут. Пускай другие страны боятся минутных капризов Америки. Пусть знают: дракона не стоит дергать за хвост.

– Не знаю, породит ли Ирак еще одного Усаму в ближайшие двадцать лет. Знаю одно: часть их солдат мертва, а значит, часть наших солдат останется жива. Такова простейшая арифметика войн, и я лично рад, что результат уравнения – в нашу пользу. В течение месяца Первая бронетанковая отправится на Эр-Рамади – учти, этого ты от меня не слышал, а Царь Скорбь попросту позаботился, чтобы там не полег кое-кто из наших парней.

– Я смотрю, ты знаешь о происходящем все, от и до. Выходит, к нашим разведчикам близок, так?

– Мне больше нравится считать, что это они ко мне близки.

После Северной Каролины они пришли к соглашению. Отвезя Донну в Терновники, Колин выждал неделю и связался с Полом Фоллетом... тем самым, которого Донна по сию пору называла исключительно мистером Франциском. Под конец мая Пол с Колином встретились в Бостон-Коммон^[240] и на прогулке договорились о следующем. Аппарат национальной безопасности держит дистанцию и присматривает, чтоб остальные заинтересованные стороны, как общественные, так и частные, тоже держались поодаль. Если что, у Колина собран архив электронных писем, пауэрпойнтовских презентаций, рапортов, отчетов и снимков, по сравнению с которым Абу-Грейб^[241] покажется Диснейлендом. Обладая исчерпывающими сведениями о похищениях-пытках-убийствах, совершенных «Фермопилами» в рамках правительственных подрядов, Колин заверил Фоллета, что, в случае чего, все это автоматом отправится куда следует. То есть будет предано самой широкой огласке, если Колин исчезнет хотя бы на тридцать шесть часов.

Однако Фоллет тоже не ушел ни с чем. С тех пор Колину ежемесячно предоставлялись разведсводки, прогнозы и рекомендации, которые он мог доводить до сведения остальных Мстителей, а еще Пол договорился с Пентагоном, чтоб Колин каждую осень получал «Список покупок», поименный перечень тех, кого военным сильнее всего хотелось бы отправить в рефрижераторы морга. Продуманный шаг... хотя большинством правительственных веб-служб давным-давно управляла фирма Колина, и его информированность намного превосходила и широтой охвата, и глубиной все, что Пол мог ему предоставить.

В итоге Фоллет даже предложил Колину и компании «гонорар за консультационные услуги». От гонораров Колин, конечно же, отказался: ответив «да», он всерьез рисковал как-нибудь поутру, проснувшись с ноющей болью в мокром паху, увидеть над собой Донну с его мошонкой в одной руке и садовыми ножницами в другой.

– Они ведь погубили ее брата, – удивился Артур, услышав обо всем этом. – Не понимаю, отчего Донна вообще согласилась на какие-либо договоры с ними.

– Из причастных к убийству ее брата не осталось в живых никого, и все они работали на частное военно-охранное предприятие, ныне несуществующее. С острова Чероки ушел невредимым только Пол Фоллет, служащий АНБ, и Донна, кажется, думает, что вышла оттуда живой наполовину благодаря ему. Вдобавок нам удалось добиться кое-каких уступок: ключевые назначения, ключевые увольнения и прочее в том же роде. Я даже описать не смогу, как она рада рулить такими делами, знать, что боятся ее, а ей их бояться незачем... Вот, например, в две тысячи восьмом Джон Маккейн собирается выставить свою кандидатуру на пост президента, однако, скажу по секрету: я наверняка сумею договориться, чтоб вице-президента для него выбрала Донна. Как тебе такой подарочек ко дню рождения, а?

– Если мы изничтожим Царя Скорбь, с подарочком выйдет облом. На обмен-то у нас ничего не останется.

– Не страшно, – заверил его Колин, – зато освободимся от него навсегда.

4

Вместо гостиницы Артур забронировал для обоих комнаты над харчевней, где подавали пиво с тех самых пор, как от Британской империи отпали американские колонии, – в просторном доме из толстых брусьев, с островерхими фронтонами и аспидной кровлей. По бокам от парадной двери возвышались консольные камни, украшенные жуткими резными мордами: шишковатый нос, вытаращенные глаза под далеко выдающимися вперед надбровьями и, разумеется, пара чудовищных кривых клыков – едва ли не бивней, торчащих кверху из-под нижней губы. Внимательно оглядев их, Колин многозначительно взглянул на Артура, и тот едва заметно кивнул.

– Да, он и есть, – подтвердил Артур. – Орудует в здешних краях как минимум восемь, а то и девять столетий.

– А как резчику удалось его портрет вырезать? Я думал, людям он в истинном виде не показывается.

Артур, задумавшись, склонил голову на сторону.

– Объясню завтра, – наконец сказал он. – А пока идем-ка спрячемся от дождя и прикорнем хоть ненадолго.

Номер Колина оказался лучшим из всех имевшихся: даже не комната – две, спальня и кабинет. Неровный пол, низкие – входишь, изволь пригнуть голову – двери, мешанина из мебели восемнадцатого и девятнадцатого веков... одним словом, совсем не во вкусе Колина, предпочитавшего модерн тихоокеанского побережья: ровные линии, широкие окна, минималистский декор. Вдобавок внутри оказалось ничуть не теплей, чем снаружи, хотя пристроенный в углу обогреватель и жарил на всю катушку. Проспав три часа, Колин поднялся и отправился на ежеутреннюю пробежку. Пересек городишко вдоль Касл-Роуд, миновав вереницу пекарен пополам с сувенирными лавочками и древнее здание почты под прогнувшейся, заросшей мхом крышей, а как только солнце, озарив верхушки деревьев, залило пламенем весь мир за спиной, узкая дорога круто повела вниз. Одолев проулок, Колин резко свернул влево и побежал в горку. Утоптанная тропка, петлявшая вдоль берега среди засохшей травы высотой по колено, вывела его на вершину монументального утеса. Порыв студеного солоноватого ветра, дунувшего в лицо, обжег щеки. У подножия обрыва бушевали, бились о камень синие волны Атлантики, а в кручах прибрежных скал чернели оспинами зевы просторных пещер. Да, Артур рассказывал, что в этих местах все побережье издырявлено ими, будто швейцарский сыр...

По ту сторону головокружительной пропасти высился каменной башней столь же громадный утес. Вершину утеса венчали развалины Тинтагеля^[242]. Выглядело все это словно шахматная доска для великанов с титаническими, грубо отесанными каменными глыбами вместо фигур. Удобного пути туда не существовало: чтоб перебраться к этим варварским руинам, следовало вначале спуститься вниз, на берег, а потом карабкаться кверху по извилистой, узенькой лестнице, вытесанной в гранитном склоне. Для пущей живописности на каменных ступенях не хватало только шайки жалких дрожащих хоббитов, гуськом бредущих к вершине.

Подумать только! Некогда толпы сервов надрывали спины, возводя Тинтагель для какого-то немытого блохастого лорда, а теперь он – всего лишь внушительная куча камня, годящаяся лишь на то, чтобы показывать ее детишкам перед покупкой деревянных мечей в сувенирной лавке. Ну, не смешно ли: столько трудов, в итоге пропавших зря... Вот римляне – те тратили силы куда продуктивнее, создали современную систему денежного обращения, понимая, что в деле покорения народов финансы гораздо эффективнее меча. Ну а когда речь заходит о самозащите, в сравнении с деньгами замок, конечно же, ничто.

Вернувшись в харчевню, он успел допить почти до конца вторую чашку кофе и прочесть вчерашнюю «Уолл-стрит джорнал», и тут вниз спустился Артур. В плотном рыбацком свитере и мешковатых штанах-хаки он выглядел стопроцентным англичанином: пятнадцать лет Оксфорда соскребли с него все американское дочиста. Усевшись напротив, за угловой столик, он заказал себе завтрак, наводивший на мысли о пороке сердца. Сам Колин разработал для себя диету, ориентированную на максимум производительности, по большей части состоявшую из коктейлей с таблетками, и искренне радовался, когда день удавалось прожить, ни разу не прикоснувшись к вилке.

– Помнится, ты о тролле рассказать собирался, – напомнил он Артуру.

Казалось, Артур, отвлеченный какими-то мыслями, услышал его не сразу. За завтраком он то и дело поглядывал в сторону крохотного вестибюля.

– Ну кое-что ты уже знаешь, – пробормотал Артур.

– Ты говорил, взрослые увидеть Свангура таким, какой он есть, не способны, однако его морда вырезана на столбах по обе стороны от парадных дверей этой самой харчевни. Подозреваю, камень резали вовсе не малые дети.

Артур еще раз обвел долгим взглядом вестибюль за спиной и наконец повернулся к Колину:

– Да, умышленно его не увидеть, если он сам не захочет, но наше бессознательное фиксирует множество мелочей, которых мы в ходе обыденной жизни вроде бы не замечаем вообще. Немножко похоже на... ну, скажем, жена заводит интрижку на стороне, муж долгое время ни о чем не подозревает, и вот в один прекрасный день все выплывает наружу, однако потом мужу начинает казаться, будто он в глубине души знал обо всем с самого начала.

– Как говорит Рамми, – ответил Колин, – всякий знает, что знает то-то и то-то, знает, что не знает того-то и того-то, и не знает, что не знает о том-то и о том-то... такие вот неизвестные неизвестности.

– Рамми?..

– Рамсфелд. Дональд.

С Рамми Колин по нескольку раз в году перезванивался, а порой, навещая Вашингтон, и ужинал с ним на пару.

Артур слегка поежился, будто разминая онемевшую спину.

– Ну что ж, а это относится к еще одной, четвертой, категории, которую твой... э-э... «Рамми» упустил из виду. К тому, что всякий знает, сам об этом не зная. К неизвестным, так сказать, известностям. Особенно это, наверное, касается художников. Порой мне думается, что всякий акт творчества, создание живописного полотна или стихотворения, есть попытка проникнуть в эти хранилища... в хранилища неосознанных знаний. Разумеется, дети всегда видят тролля таким, как он есть. От них ничего не скроешь. А вот взрослые в большинстве своем безнадежны. Чересчур погружены в окружающий мир, отчего и не замечают, что за ним кроется.

– Но мы-то сумеем увидеть его как есть? Этого Свангура... тролля?

– Да.

Сунув руку в карман штанов, Артур выложил на стол монокль, тоненькую исцарапанную линзу в оправе из потускневшего серебра.

– Монокль Сюрреалиста, – догадался Колин. – Можно?..

– Можно. Только прошу об одном: на меня сквозь него не смотри.

Колин в удивлении склонил голову набок:

– Вот как? Почему бы?

– Не хочу я, чтоб меня сквозь него видели, и сам ни на кого из друзей его не наведу. Даже на себя смотреть в него никогда больше не стану. Хватит. Разок посмотрел – чуть не вывернуло.

Эта идея заинтересовала Колина всерьез.

– Что ж ты такое увидел?

– Собственное истинное лицо. И этого не следует видеть никому.

Колин поднес исцарапанное стеклышко к глазу и оглядел зал. Вроде бы зал как зал, ничего нового, только стекло мутновато. Вот бармен, повернувшись ко всем спиной, с ленцой протирает полотенцем бокал и смотрит ключевые моменты футбольных матчей на экране беззвучно работающего телевизора. Вон там, под столом, кот спит...

Совсем было собравшись опустить монокль, Колин внезапно разглядел посреди притолоки задней двери темный глаз. Казалось, он вырезан в деревянном брусе... но тут глаз моргнул, заставив Колина вскрикнуть.

Поспешив опустить Монокль Сюрреалиста на стол, он придвинул стеклышко к Артуру.

– Там глаз над дверью.

– Дриада, – кивнув, пояснил Артур. – Дух дерева. Их в старых постройках полно, искромсанных, да так и застрявших в брусьях да балках.

– Прелесть какая, – восхитился Колин.

– Полюбуешься как-нибудь разинутым в крике ртом – по-другому заговоришь, – пообещал Артур. – Дриада, разрубленная на части, может умирать не одну сотню лет.

«Нет, все равно замечательно», – подумалось Колину.

– Напомни-ка, сколько мостов тебе пришлось снизу облазать в поисках этого тролля? – спросил он.

– То ли триста, то ли четыреста. А без твоего хитроумного... как ты сказал? Алгоритма? Да. Без него, возможно, пришлось бы проверить еще три или даже четыре сотни.

– Гляди. Ты мне сказал, что троллю нужно питаться. Сказал, что он любит ягнятину и пухлых детишек. Сказал, что у него есть тайное логово, сеть пещер, где он держит скопленные богатства и отсиживается в случае чего – пожаров там или потопов... хотя потопы ему не страшны, поскольку тролли кое в чем сродни земноводным. И еще сказал, что в тех местах когда-то пролилась кровь... что твоему троллю, Свангуру, должен нравиться ее запах. Стоило тебе задать параметры поиска, оставалось только ввести данные, а там пускай софт сводит концы с концами. В Соединенном Королевстве имеется с полдюжины внушительных организаций, занимающихся поиском пропавших детей, и почти все они пользуются нашим софтом. Некоторые из них уже выложили в Сеть сногсшибательное количество данных о потерявшихся детях. Известно также, что детишек Свангур предпочитает сдобных да пухлых – это и послужило ключом к решению. Пятеро самых жирных, бесследно пропавших в Англии за последние полторы сотни лет, исчезли в окрестностях моста под названием «Слотер-бридж». То есть Моста Бойни. Кровопролития. Честно говоря, само название – уже своего рода красный флажок, согласись?

– В общем, да. Только в древнеанглийском «слотер» означает «болото», не кровопролитие.

– А еще, если уж углубляться в занимательную лингвистику, «slaughter» не напишешь без «laughter»^[243].

– Всего пятеро ребятишек, – пробормотал Артур. – Мне почему-то думалось, что он погубил куда больше. Но, разумеется, я меряю время человеческой меркой. А ему, отобедав чьей-нибудь пухленькой дочкой, наверное, нужно поспать. И вдобавок он может удовольствоваться козой, овцой... рыбой, в конце концов. Детишки – они для удовольствия, не по нужде. А в некоторых текстах подразумевается, что тролли могут выбираться на свет божий циклически, наподобие нашествий саранчи, каждые девять лет или около. Вылезать из берлоги, пожирать какую-нибудь живность и вновь отправляться на боковую. А девчонкой или мальчишкой брюхо тешить в особых случаях – через раз, скажем, или через два на третий.

– Меня, однако же, здорово озадачило отсутствие каких-либо свидетельств об историческом кровопролитии у Слотер-бриджа. Во время Второй мировой – ничего. Во время Первой – опять ничего. Масштабные, кровопролитные волнения в рабочей среде? И здесь по нулям. Я углубился в прошлое на сотни лет – все попусту.

– На сотни лет? Маловато будет! Гальфрид Монмутский^[244] называет Слотер-бридж местом последней битвы короля Артура, в которой Артур сразил собственного сына, Мордреда, и был смертельно ранен сам. Возможно, это и есть наше искомое кровопролитие.

– Повторюсь: я лично удивлен, что ты не проверил Слотер-бридж одним из первых.

– В этой стране полным-полно рек, и путь каждой из них в то или иное время преграждали горы трупов, и это отнюдь не мифы, а достоверные факты. Каждый мост в этой стране повидал какую-нибудь трагедию – сражение, самоубийство, обвал, неожиданный паводок. А Корнуолл, например, по края – по самые края! – набит сувенирными лавками, торгующими футболками с королем Артуром, только потому, что в одной древней книге сказано: там, дескать, Ланселот однажды отлохматил трактирщицу за ближайшим стогом.

– Постой, Артур, я вот о чем давно хотел спросить. Тролли, которых я помню по сказкам, как правило, сварливы и неприветливы. Объясни еще раз, отчего ты считаешь, что этот согласится помочь нам? То есть он точно не оторвет мне без разговоров руку и не изобьет тебя ею до смерти? Ты уверен?

– Я в этом совсем не уверен. Как я уже говорил, у меня есть... ну, скажем так, оберег... который может нас защитить, но защитит ли, я, не проверив его на деле, точно сказать не могу.

Не успев завершить фразу, он поднялся с кресла и вскинул вверх руку:

– Робин!

Так Колин Рен столкнулся с первым сюрпризом этого дня. Войдя в вестибюль, к бару важной походкой двинулся тот, кого Колин издалека сначала принял за женщину в джинсах, вязаном в рубчик свитере оттенка мха и с пышными светлыми локонами, падавшими на плечи из-под шерстяной шапочки.

С Робином Феллоузом Колин познакомился на свадьбе Вана и Элли, а в последний раз видел его на Вановых похоронах. В промежутке, разделявшем эти события, он опубликовал ту самую книгу, что привела Вана к гибели на дне бетонной лестничной шахты. Книга... писать ее – граничило с идиотизмом само по себе, а Робин Феллоуз содействовал Доновану в совершении преступной глупости. Похоже, помощь Команде Мстителей с совершением преступных глупостей вошла у него в привычку... иначе как объяснить его появление здесь нынче утром?

– И как это называется? – негромко, уголком рта, спросил Колин, изобразив на лице лишенную всякой искренности улыбку.

– Я бы сказал, страховка, – ответил Артур.

5

Всего Робин Феллоуз об их затее, конечно, не знал. Не знал даже большей части подробностей.

Для начала им предстояло как-то убить время до вечера – ведь днем Свангура, не переносящего солнечного света, не найдешь, – и потому они, погрузившись в «лендровер» Робина, отправились смотреть обитель и водопад Святого Нектана. К тому и другому пришлось, оставив машину, идти прохладным зеленым ущельем навстречу шуму бегущей воды. Проверив разок-другой, Колин обнаружил, что сотовый в этих местах не ловит сигнала вообще, и постарался не поддаться нахлынувшему раздражению. Британцы так любят собственное прошлое, что, видимо, рады любому случаю отстать от будущего. Некоторых не исправит ничто.

Робин горел желанием поглядеть на каких-то птиц, называющихся оляпками и, очевидно, любящими нырять, мчась под водой, будто крохотные черные торпеды. Идя за ним сзади, вдоль узкой тропки, Колин пялился на покачивающийся из стороны в сторону зад. Секс он всю жизнь расценивал как своего рода спорт, в каждой новой партнерше видел волнующий вызов, от всей души наслаждался достойным соперничеством. Прочие стороны отношений казались ему откровенно скучными. Хорошо, что Донна после доброго траха не нуждается в долгих «беседах под одеялом», а чаще всего тут же и отрубается, похрапывает, заснув с приоткрытым ртом...

Однако сильнее всего его заводило выведывание секретов. Разузнать о человеке то, что человеку хотелось бы скрыть, – вот она, лучшая в мире разновидность проникновения!

– А этот тип, с которым вы встречаетесь позже... Стюарт Пальчик, если не ошибаюсь... Он что же, бездомный? – спросил Робин.

– Есть ли у него постоянное жилье, мне неизвестно, – ответил Артур. – Однако он прекрасно знаком со здешними пещерами. Водит туристов в Кэмелфордские Подземелья, к Лестнице Артура... а там имеется кельтская надпись, на которую мне очень хотелось бы посмотреть, только я сильно сомневаюсь, что отыщу ее сам. А тебя вызвонил вот зачем: раз уж нам с Колином и Пальчиком предстоит под землю, в нору ползти, хорошо бы оставить кого-нибудь наверху, чтоб вызвал спасателей, если мы оттуда не выйдем.

– Но вы же не собираетесь туда на ночь глядя, правда? Сегодня вы только встретитесь с ним и обо всем договоритесь?

– Под землей всегда полночь. Сегодняшний вечер ничем не хуже завтрашнего дня.

Робин оглянулся на Колина:

– И ты прилетел сюда через полмира, чтоб прыгнуть в бездонную могилу с ним вместе? С чего бы? Кризис среднего возраста?

– Просто у нас с Артуром давние, прочно устоявшиеся отношения, – объяснил Колин. – Он падает в яму, а затем туда же, стараясь его вытащить, падаю я. Что-либо менять поздно.

– А как вы вообще узнали об этом Стюарте Пальчике? – спросил Робин, первым ступив на узкий, два на четыре фута, изрядно скользкий мостик через ручей.

– О-о, – предельно серьезно протянул Артур, – Стюарт Пальчик – можно сказать, легенда.

6

Да, водопад Святого Нектана стоил дальней прогулки, это пришлось признать даже Колину. Заплатив за вход возле крохотной обители, они двинулись вниз сквозь извилистый коридор зелени. К укромному водопаду их привела череда дорожек из скользких плоских камней, служивших переправами через мелкие озерца, а уж сам водопад!.. Стиснутый колоссальными замшелыми стенами гранитных утесов, поток ледяной воды с грохотом рушился к подножью скал, в воздухе восхитительно веяло свежеоткованной сталью, а телефон Колина – «Эриксон K800i», новейший в модельном ряду, – запечатлел с полдюжины поистине великолепных кадров.

Артур стоял рядом, на невысоком скальном карнизе у самого дня ущелья, а перед ними ревел, грохотал водопад. Колин, склонившись над экраном телефона, принялся листать фотки, любуясь пенистыми водяными каскадами в мутной дымке мельчайших брызг. Любой из снимков мог стать превосходными обоями для настольного компа.

– Я тебе по электронной почте все перекину, как только сотовый Сеть найдет, – пообещал он Артуру.

– Незачем, – ответил Артур. – Я же здесь был. Был и все видел.

Колин кивнул. На обратном пути ему вдруг пришло в голову, что он-то как раз позабыл оценить красоту водопада собственными глазами, полюбовался ею только на экране телефона. Но, впрочем, если чуть поразмыслить, на экране оно куда интереснее. Цвета «Эриксона» выглядели гораздо ярче, резче естественных, сотовый делал реальность живее, насыщеннее, раскрывал ее суть, словно тот же Монокль Сюрреалиста. Вдобавок для Артура все уже прошло, а он, Колин, завладел этими моментами навсегда. Поймал, будто одну из дедовых бабочек, мумифицировал во всем великолепии, пришпилил серебряной булавкой к бархату... ну а что сохранить бабочку таким образом можно не иначе как мертвой – это уже пустяки. Законсервированные, выставленные на всеобщее обозрение за стеклом, они в каком-то смысле становятся вправду вечными, а жизнь... жизнь – штука не из надежных. Жизнь чересчур коротка.

7

Дорога к Слотер-бриджу оказалась полоской асфальта, огибавшей склон крутого холма между каменными стенами обрывов высотой в десять футов и гущами живой изгороди, нависшими над обочиной. Посередине дорогу делил надвое белый пунктир, хотя ее ширины едва хватало для одной машины. Двадцатью пятью ярдами выше каменных опор моста Робин замедлил ход, и «лендровер», с лязгом преодолев решетку над ямой при въезде на огражденное пастбище, покатил по корнуэльскому лугу, вымокшему под предвечерним дождем. Колин рассеянно подумал, что его абсолютная уверенность за обтянутым кожей рулем массивного внедорожника свидетельствует: рос Робин вовсе не среди кукольных домиков и книжек про пони. Впрочем, это его волновало не слишком – одной из прекраснейших черт любой женщины, даже такой, как Донна, он считал умение довольствоваться судьбой, продиктованной полом. Мужчины обычно рулят, особенно если речь о тяжелом грузовике или джипе, женщины пишут записочки с благодарностями, рисуя сердечки вместо точек над «i», однако Робин Феллоуз мог мастерски украсить веки парой фальшивых ресниц, а после с лету, не хуже бывшего корнербека^[245], протаранить плечом убегающего карманника. В общении Колин всю жизнь предпочитал людей, живущих в собственных рамках, знающих, что они могут, а чего – нет, и прислушивающихся к велениям характера. Вроде Артура – вот уж кто точно живет в полной власти естественных недостатков.

«Лендровер» остановился, и все трое выбрались на луг. В угасающих отсветах дня зелень мокрых луговых трав казалась едва ли не фантасмагорической.

Артур продел руки в лямки старенького походного рюкзака на стальной раме, а после проверил карманный фонарик, большущий светодиодный «Кри Хай-тровер»^[246]. Точно такие же он раздал Колину с Робином, велев в случае какой-либо угрозы врубать их на максимальную яркость, но для чего, не объяснил. Наверное, чтоб ослепить нападающего или предупредить об опасности остальных.

– Ты ведь с ним даже не знаком, – заметил Робин. – Думаешь, этот Пальчик захочет вести вас в подземелья прямо сейчас, на ночь глядя?

– Я думаю, если мы сумеем его отыскать, подземелья он нам покажет сегодня же либо не покажет вообще. Мне говорили: ты ему либо понравишься, либо нет.

– И вы ему, по-твоему, понравитесь? – усомнился Робин.

– А ты можешь представить себе особу, которой я не понравлюсь?

– Да, – отрезал Робин, однако все трое направились вдоль дороги, поодиночке, готовые отскочить с пути проезжающих машин, в сторону звонкого пения реки Кэмел.

– Итак, – продолжил Робин, нарушив затянувшееся молчание, – рассказать мне, что вы на самом деле затеяли, ты не собираешься?

Артур задумчиво склонил голову.

– Все, что я уже рассказал, чистая правда, – поразмыслив, ответил он. – Мы действительно собираемся встретиться с тем, кто может отвести нас в имеющее величайшее историческое значение подземелье, которое мне очень хочется увидеть. Ну а любой поход по пещерам связан с определенным риском – поэтому нам и необходим друг, знающий наши планы, знающий, куда мы идем и когда вернемся.

– Однако, куда вы идете, я не знаю. По сути, не знаю. Вдобавок ты просишь меня побыть возле моста, пока вы с Колином ведете переговоры... и это наводит на мысли, что твои тревоги связаны совсем не с пещерами. Не с пещерами, а, скорее, с проводником.

К долгому ожиданию Робин приготовился, прихватив складное кресло (кресло он нес за спиной, на манер рюкзака), запасшись термосом чая и обувшись в непромокаемые сапоги.

– С чем бы риск ни был связан, рискуем-то мы, а не ты, – напомнил ему Артур.

Робин неторопливо кивнул. Тем временем впереди показался и мост – серая каменная арка с древними опорными стенами, покоящаяся на грубо отесанных гранитных быках. Широкая, мелководная, черная река под мостом неслась вперед поверх галечных россыпей, цепляя и заросли прибрежных кустов.

– Скажи хотя бы вот что, Артур: не связано ли все это как-нибудь с Ваном? – спросил Робин. – С Ваном или с... с тварью, которую мы видели в небе той ночью, прежде чем приземлиться в Гренландии?

Артур сошел с дороги, сощурился, разглядывая берег под мостом. Секунда, другая, и он обернулся, засиял, будто человек, вошедший в паб и обнаруживший там разом всех своих близких друзей, сгрудившихся у стойки.

– Там, – пояснил он, сердечно стиснув ладонями руку Робина. – Там, как я и надеялся. Здесь мы с тобой расстанемся. Запомни, Робин: в одиночку через мост не ходи, а если мы не воротимся к часу ночи, вызывай помощь.

Робин побледнел как полотно, сжал губы темной дугой, а его карие глаза омрачила тревога, и Артур вновь стиснул его ладонь.

– Прости, – сказал он, – ничего больше я рассказать не могу и взять тебя с нами не могу тоже. Если с тобой что-то случится, Элли и Ван в жизни мне этого не простят. И неважно, что Вана в живых нет. Позаботиться, чтобы с тобой ничего не случилось, я обязан хотя бы в память о нем.

– Думаешь, мне Элли и Ван простят, если что-то случится с вами?

– Разумеется, – подмигнув ему, подтвердил Колин. – Они же нас, психов безбашенных, как облупленных знают!

8

Тут Колин тоже разглядел его, тощего, долговязого оборванца, растянувшегося в грязи, наполовину под мостом, среди своего хлама, выставив одну ногу наружу, во мрак. Одет он был – разномастнее некуда: рваная, оливкового цвета куртка нараспашку, под нею изъеденный молью кардиган, а под кардиганом невероятно грязная, сплошь в пятнах футболка. Футболку украшал черный рыцарь в шлеме-ведерке, с хлещущей из культяпки отрубленной руки струей крови. Подпись готическим шрифтом гласила: «ВСЕГО ЛИШЬ ЦАРАПИНА!»^[247] Прочие пожитки бродяги, валявшегося под мостом, лежали кучей в заржавленной тележке из супермаркета. Имелся у него даже телевизор, причем работавший – величиной с рацию, с такой же, как у раций, антенной. На черно-белом экране куда-то шла вдоль берега моря юная девушка в стрингах.

– Это он? Точно он? – прошептал Колин.

– Совершенно точно. Видишь, «Остров любви»^[248] смотрит, – ответил Артур, как будто последнее устраняло любые сомнения окончательно.

Оба двинулись вниз, по склону земляной насыпи, но стоило им свернуть в сторону темноты под мостом, земля посыпалась из-под ног, и Колин столкнулся еще с одним сюрпризом этого дня. На беговой дорожке он накручивал минимум по двадцать шесть миль в неделю, а еще занимался пилатесом под руководством личного инструктора. Страстно стремился к ловкости, к быстроте, к силе. Однако сейчас поскользнулся в грязи, засучил ногами, словно комик, отбивающий чечетку, но устоять не смог – рухнул, подвернув левое колено и чувствительно приложившись бедром обо что-то твердое. Если б не Артур, вовремя ухвативший его за руку, вообще скатился бы в реку.

Быть неуклюжим Колин не привык. Тут же вскочил, но страдальчески сморщился от резкой боли в колене. Вдобавок его трекинговые кроссовки из углеродного волокна, на подошве с глубоким шипастым протектором, с мембраной из гортекса, скользили по мокрой земле, как по льду, хотя поношенные «Тимберленды» Артура ушли в землю глубоко, прочно, будто пара бетонных свай.

– Ты как, o’кей? – спросил Артур.

– Как огурчик, босс, – ответил Колин... однако соврал. Колено давало о себе знать на каждом шагу. Еще немного, и он захромает. Скверно старт взят. Скверно.

Жидкие светлые волосы Свангур отрастил до плеч, а челку кое-как зачесал на розовую лысину. Лицо его обрамляла неопрятная желтоватая борода, губы растрескались, уголок рта украшала гнойная болячка – ни дать ни взять сифилис в человеческом облике. Блеснув водянисто-голубыми глазами, он оглядел обоих и снова устремил взгляд на экран телевизора.

– Один черный, точно старое собачье дерьмо, другой холеный да ушлый, что твой процентщик, – сообщил он телевизору, хмыкнув себе под нос. – У холеного денежки водятся, несет от него богачеством, прям-таки в нос шибает. Сквозь шелка пердит, не иначе. Чуток отсосешь – вот те и грош, сам за тот грош пинту возьмешь, так-то глотатель за глотателя платит, и все, понимаешь, сыты-довольны... хе-хе.

«Хе-хе» оказалось вовсе не смехом – скорее, парой отдельных слов.

– Пальчик, так? – уточнил Артур.

– Ишь ты, пальчиком ткнул, и с первого раза в яблочко.

– Говорят, – продолжил Артур, – ты путь к одной дыре, ведущей под землю, знаешь.

Свангур прикусил черный от грязи ноготь.

– Дыра в земле поджидает каждого. И отыскать ее проще простого.

– Эта дыра ведет к подземелью. К склепу.

– Хочешь склеп – конечно, кто ж тебе запретит?

– А под склепом – естественное... образование, некогда называвшееся Лестницей Артура. Мы с другом хотели бы на него поглядеть. Покажи дорогу, и я тебе заплачу.

– Пускай лучше платят за погляд на Лестницу Артура, чем на Пальчиков Зад, хотя там точно так же темно и тесно, – пробормотал Свангур, снова уставившись в телевизор. – Хотя смотря сколько, а? От холеного-то фунтовыми бумажками прям несет. А его человек только на слова и богат, а стало быть, беден почти как бедняга Стю Пальчик. Может, у кого башка и набита словами, звонкими, что твои серебряные доллары, но в банке, к примеру, ни пенни за них не получишь... хе-хе.

– Десять фунтов немедля, – предложил Артур, – и еще десять, когда назад выберемся.

– Ого, и концовку «Острова любви» пропустить? Любимой моей передачи? – Обнажив в жутковатом оскале почерневшие зубы, он отвернулся и снова пробормотал в сторону: – А негрила-то у богача в лакеях, зуб даю. Голосом денежек служит, хотя денежки сами за себя, когда надо, слово сказать умеют – поди не услышь!

Если Артур и обиделся на «негрилу», то никак этого не проявил.

– Ладно, – уступил он, – сорок. Двадцать вперед, двадцать после. Или мы с другом отправимся обратно в харчевню и потратим деньги на пивко, а тебе его нынче вечером не достанется.

– Хе-хе, натянет он тебя, Пальчик, если денег его не возьмешь, не шибко-то выгодная для нас сделка, нет, сэр... Как начнет он заказывать пинту за пинтой, да еще небось в каждой, глазом не моргнув, оставлять половину, а ты сиди тут, зубами с досады скрипи! Пиво на ветер – экая злая задумка! – Неловко поднявшись на ноги, он отряхнул зад треников. – Весенняя прогулка как раз из тех самых затей, что разжигают жажду. Вижу, вы к нелегкому карабканью готовы. Ну, вот и славно, хе-хе. Стало быть, не отстанете. Вы ж явно из тех, кто рожден для терновников.

Уголок его рта дрогнул, приподнявшись кверху. Усмешка Пальчика показалась Колину настораживающе гнусной, но Артур кивнул, и Колин извлек из кармана банкноту достоинством в двадцать фунтов.

Выхватив у него двадцатку, Пальчик поднял ее повыше и пристально осмотрел королеву.

– Ее велич-ство! – вскричал он. – Ее блистательное велич-ство! Славься ее заросшая паутиной щелка!

Смачно поцеловав портрет, он запихнул скомканную купюру в нагрудный карман армейской куртки, выключил телевизор, сунул его в тележку, под кучу других вещей, и без единого слова побрел прочь, в теплые летние сумерки.

– Пошли, – поторопил Колина Артур. – Он и двадцаткой этой удовольствоваться может. Для него это не только деньги, но вдобавок и порнография. Вдруг ускользнет, чтоб наедине с ней побыть. Особенно если отстанем.

Оба двинулись следом за Пальчиком.

9

Шли они вверх по течению, держась чуть левее реки. Вначале под ногами, вдоль берега, среди ощетинившихся низко скошенной травой кочек, вилась твердая, прекрасно утоптанная тропка. Но вскоре им пришлось подняться чуть выше, и там ни дорог, ни тропок не оказалось. Путь преграждали заросли древних, причудливо искривленных деревьев – ни дать ни взять зачарованный лес. В сгущавшейся темноте густо запахло гниющей палой листвой и сырой землей. Пробравшись сквозь заросли, они вышли на прогалину вроде лестничной площадки посреди склона холма. В центре прогалины из земли торчал острый гранитный зуб сплошь в пятнах мхов и лишайников. Подойдя ближе, Колин сквозь полумрак разглядел пиктские письмена, вырезанные кем-то в граните тысячу лет назад, крохотные вихри, водовороты и линии, пересеченные поперек множеством черточек.

– Огамические надписи, – пояснил Артур. – Письменность кельтских священнослужителей.

– Давайте за Пальчиком, – заговорил Стю Пальчик. – Вокруг камня и снова вокруг. Обычай древний и никому еще не повредил. Заодно всяких призраков, увязавшихся следом, с хвоста стряхнете.

Коснувшись пальцем покосившегося камня, их провожатый двинулся вокруг него, хитро, понимающе оглянулся, сверкнул глазами, повел костлявым носом.

– Так вот, – продолжил он, – если услышите там, куда мы идем, вроде как голоса, хе-хе, это краснозобые гагары южнее, в стороне водохранилища Крауди. Оттуда их крики и доносятся. Забавная штука, да. Очень забавная! Внимания не обращайте. А когда в нору спустимся, может, увидите там, в темноте, фигуры такие, вроде человеческих теней, но если они вас встревожат, отводите взгляд и забудьте про них совсем. А вот зарослей впереди вы, джентльмены, поберегитесь. Терновники там такие... зазеваешься – схватят, а отпускать, что схватили, они не любят.

Следуя примеру Артура, Колин коснулся камня кончиком пальца и двинулся в обход гранитного зуба. Всякий раз, как он переносил вес на правую ногу, ушибленное колено отзывалось болью, а стоило обойти камень по второму разу, Колина вдруг накрыло волной головокружения. Казалось, окружающий мир вспух, вздулся, словно наполняемый дыханием ребенка мыльный пузырь на палочке с колечком. Внезапная дурнота едва не заставила сесть. Третий круг... и Колин, опустив руку, увидел перед собою ворота. Дальше путь преграждала древняя, покосившаяся деревянная рама с притолокой из белого камня, а давным-давно сгнившую без остатка створку заменяла синяя, насквозь проржавевшая автомобильная дверца, примотанная к косяку медной проволокой вместо петель. Однако этих ворот Колин, обходя камень, не видел ни в первый, ни во второй раз – не было там ничего подобного, и все тут... но Пальчик, не оглядываясь, шагнул под притолоку как ни в чем не бывало.

Артур приостановился и, прежде чем Колин успел пройти в распахнутые ворота следом за Пальчиком, схватил его за плечо.

– Теперь гляди, – скомандовал он, протягивая Колину Монокль Сюрреалиста.

Колин поднес стеклышко к глазу, и...

Увиденное поразило его настолько, что он едва не вскрикнул.

Монокль Сюрреалиста превратил обветшавшие деревянные ворота с автомобильной дверцей вместо створки в двенадцатифутовой высоты арку из алебастрового камня, украшенную резными огамическими письменами. Со стороны арка выглядела такой же новенькой, как и в тот день, когда ее вкопали в землю тысячелетие тому назад. Туннель из терновых кустов по ту ее сторону казался темным шипастым коридором не хуже тех самых пещер, куда Пальчик пообещал проводить их.

Однако сильнее всего Колина напугал сам Стю Пальчик. Сквозь стеклышко он выглядел громадиной без малого семи футов ростом, правое плечо куда выше левого, все черты уродливы, карикатурно искажены. Вдоль совершенно безволосой головы, от лба к затылку, тянулся шишковатый выпуклый гребень. Армейская куртка превратилась в холщовую рубаху, а треники – в цветастые, сплошь из заплат штаны придворного шута. Рот ему заменяла широченная зияющая щель, из нижней челюсти торчала кверху пара кривых желтоватых клыков по полфута длиной. Огромные, точно колпаки автомобильных колес, мозолистые ладони, костистые пальцы, завершавшиеся роговыми когтями, с виду изрядно острыми, вполне позволявшими вспороть человеку живот... но все же страшней, отвратительнее всего оказалась кожа – пурпурно-сизая, наводившая на мысли о многоножках и прочих тварях, обитающих под камнями.

Тут Пальчик оглянулся через задранное кверху плечо, проверяя, идут ли Артур с Колином за ним, и Колин опустил стеклышко. И шумно перевел дух. И сглотнул. И неуверенно улыбнулся Артуру, возвращая ему монокль. И внезапно почувствовал, как пересохло во рту. И уже не впервые задался вопросом, что там у Артура за талисман, якобы обеспечивающий им обоим власть над Пальчиком. Может, кольцо, позволяющее призывать молнию с неба, или спрятанный на груди, под рубашкой, шнурок со щепкой от Креста Иисусова? Ну почему, почему он не уговорил Артура рассказать, что у него там при себе для самозащиты? Неизвестность пугала почти в той же степени, как и только что показанное Моноклем Сюрреалиста.

– Он в курсе, что мы его раскусили? – негромко спросил Колин.

Артур едва заметно качнул головой и прошел в изветшавшие ворота, и Колин, поспешая за ним, нырнул в узкий проем среди колючих кустов.

Свод коридора, ведущего сквозь терновые заросли, казался низким, настолько низким, что Колин снова и снова невольно пригибал голову, хотя умом понимал: проход гораздо выше, чем кажется, ведь Пальчик шел вперед, ни о чем не волнуясь, а ведь какой оказался громадиной, стоило только взглянуть на него сквозь монокль! Сознавая, чувствуя, что с каждым шагом они все сильней углубляются в мир волшебных сказок, Колин старался держаться как можно ближе к Артуру. В сказках отставать от товарищей по дороге через темную чащу леса весьма, весьма неразумно, а значит...

Тут кто-то закричал, и Колин замер на месте. Вскоре крик – протяжный, пронзительный вопль – оборвался, зазвучал вновь, вновь оборвался, а после вдруг перешел в мерзкое хихиканье. Птица, наверное. Ну да, скорее всего, те самые краснозобые гагары у водохранилища Крауди... вот только крики их в точности походили на радостные завывания слабоумного ребенка.

Но вот туннель сквозь терновники сделался шире, заросли поредели, а вскоре и вовсе сошли на нет. За ними простиралась ровная земля, усеянная валунами, будто поляна для великанского пикника. Один из валунов, куда крупнее других, возвышался над остальными, точно окаменевшее дочерна драконье яйцо. Земля под его округлым подножием осела, осыпалась с одной стороны, обнажив зловеще темный провал, ведущий куда-то вглубь. Пальчик, улегшись на спину, ужом ввинтился в проем. С виду узкая черная улыбка Чеширского Кота, увенчанная валуном, казалась никак не шире фута.

– Нам – что... туда теперь? – выдохнул Колин.

– Если ты клаустрофоб, момент для этакой новости крайне неподходящий, – ответил Артур, сбрасывая с плеч рюкзак.

Снаряжение в такую щель предстояло протаскивать волоком. Поразмыслив, Колин сунул фонарик в рюкзак, хотя Артур по-прежнему крепко сжимал свой в правой ладони. С фонариком в руке он опустился на колени, ногами вперед скользнул в проем и, таща рюкзак за собой, пополз вниз. Голову ему, чтобы пролезть под камень, пришлось запрокинуть назад... и Колину тут же пришел на ум образ человека, подставляющего горло под нож. Еще секунда, и Артур скрылся из виду, а следом за ним в нору с хлопком, шелестя нейлоном, канул рюкзак.

Колин проделал все то же самое, что и Артур с Пальчиком. Протиснувшись под камень до пояса, он втянул живот и вдруг задумался: а сколько весит этот валун? Две тонны, три? Куда тяжелее пикапа! Воображение услужливо подсунуло новую картину: гнетущий скрежет перемалываемой земли, и камень вдруг оседает, падает на него, выжимая кишки изо рта и задницы, точно зубную пасту...

От возбуждения у Колина перехватило дух, а в следующий миг он соскользнул в нору. По счастью, падать с большой высоты не пришлось. Подошвы со скрипом скользнули по гладкому отсыревшему камню, и Колин повис на одной руке, уцепившись за застрявший в щели рюкзак. Левая рука его до отказа вытянулась над головой, носки кроссовок едва-едва доставали до пола.

Тут Артур щелкнул выключателем фонарика. Вдоль земляной стенки скользнул кверху круг яркого света, озарив толстые, червями торчащие наружу корни... и кусочек старинной фрески, поблекший средневековый лик, взирающий на внезапных пришельцев из земли. Артура Колин разглядел сразу, но Пальчика нигде не обнаружил. «Куда подевался наш проводник?» Однако, стоило только подумать о Пальчике, за спиной заскрипела земля, раздался сиплый смешок, и Колина огрели сзади, прямо по почкам, чем-то увесистым. От удара он закачался в воздухе, точно пиньята^[249], застрявший в щели рюкзак разом высвободился, и Колин, упав, здорово приложился о дно ямы поврежденным коленом. Бедро пронзила такая боль, что он вскрикнул... Позорная слабость!

Разворачиваясь, Артур защелкал кнопкой в рукояти фонарика, переключая лампочку на максимальную мощность. Луч чистого солнечного света, вонзившись в лицо Колина, на мгновение ослепил его, но тут же скользнул мимо, и Пальчик отчаянно заверещал:

– Ах, паршивец! Вот же паршивец вреднючий! Гадкий светильник с собой приволок! Кто только сделал такой гадкий светильник? Как он попал в нору Стю Пальчика, слепящий, безжалостный, жгучий? Кто только смастерил это мерзкое лучезарное копье, бедняжке Стю Пальчику на погибель?

– Кто и с помощью какого волшебства его смастерил, сказать не смогу. Я его в «Рэйдио Шэк»^[250] купил, – ответил Артур, светя фонарем Пальчику под ноги. – Это «Кри Хай-тровер», газоразрядная лампа высокой яркости. Ты ведь солнца не любишь, так, Пальчик?

– Вот лживый негрила! – забормотал Пальчик себе под нос. – Ни один электрический фонарь в мире такого света не даст! Ишь, какую черную ложь изрыгает его черная пасть!

Потрогав спину, Колин нащупал кровь. Пальчик, вжимавшийся в дальнюю стенку ямы, держал в руке шилейлу^[251], кривую дубину больше бейсбольной биты, ощетинившуюся гвоздями пополам с битым стеклом, посаженным на суперклей. Должно быть, ею-то Пальчик и перетянул Колина по спине, а потом, видимо, шагнул вперед, направляя второй удар в голову, но Артур вовремя отогнал его лучом света.

– Какого хрена?! – рявкнул Колин на тролля.

– А ложь ли? – спокойно возразил Артур. – Давай проверим.

Качнув фонарем, он повел луч к лицу Пальчика.

Пальчик с воем отпрянул назад, инстинктивно шарахнувшись прочь от света, а Колин взглянул ему за спину, на стену пещеры, и обмер, затаив дух. Тень Пальчика оказалась не человеческой – тенью тролля. Очертания массивной шишковатой башки, кривых клыков и огромных толстопалых ладоней, отпечатанные тьмой на камне, Колин разглядел явственно, отчетливее некуда. Между тем Пальчик, отбрасывавший тень, по-прежнему оставался тщедушным человеком с редкими белесыми волосами до плеч... хотя теперь его костлявое перепачканное лицо вдруг показалось Колину куда менее убедительным. Не столько человечьим лицом, сколько маской человека, искусно сработанной из резины, однако начинающей отставать от кожи, обвисающей вокруг рта и глаз.

Должно быть, старого тролля одолел приступ извращенного любопытства. Инстинктивно увернувшийся от луча «Хай-тровера», тролль с опаской поднял руку, потянулся к слепящему свету. Вот кончики пальцев Пальчика погрузились в луч... и на глазах у Колина внезапно сменили цвет, из розовых, человеческих, превратившись в пурпурные вроде раковой опухоли, а после сделавшись серыми. Кожа на них пошла трещинами, из трещин, заклубившись в воздухе, посыпалось что-то вроде мельчайшего пепла, а Пальчик, взвизгнув от боли и страха, поспешно отдернул руку, прижал к груди.

– Камень! – завопил он. – Он в камень нас превратить задумал! Заманил сюда, вниз, чтоб эта яма стала нашей могилой, а Стю Пальчик собственным надгробием стал!

– Тих-ха! – гаркнул Артур.

Подобной резкости Колин от него не ожидал. Даже представить себе не смог бы. Этот голос принадлежал вовсе не перепуганному, растерявшему все надежды мальчишке, угодившему в лапы Джейн Найсуондер, но старому педагогу, насмотревшемуся всевозможных глупостей на всю оставшуюся жизнь, и Колину вдруг подумалось, что такого Артура он не знает вообще.

– Хотел бы я превратить тебя в камень, давно уже превратил бы, – продолжал Артур. – Но превратить эту яму в могилу замышлял только ты, Свангур Лукавец. Поджарить бы этим лучом твои руки прямо сейчас, за то, что поднял дубину на Колина, но мало ли, вдруг они тебе еще пригодятся, чтоб отвести нас к своим сокровищам. Там есть кое-какие нужные мне вещицы. Отдай их – и доживешь до утра.

– Так это и есть твой талисман? – догадался Колин. Его поясница пульсировала болью, распухшее колено не слушалось... казалось бы, дело – сквернее некуда, однако трепещущий в сердце, леденящий кровь страх перевешивал любые муки, поскольку к страху Колин совсем не привык. – Обычный фонарик? А я-то думал, у тебя с собой... ну, не знаю... плащ-невидимка или еще что-то вроде.

– Плащ-невидимка у меня тоже есть, – возразил Артур. – Только называется он академической мантией.

– Ах вот оно как?! Ему добро наше нужно! – горестно, будто вот-вот расплачется от возмущения, застонал Пальчик. – Все наше любимое, все драгоценное заберет, а нас оставит ни с чем! Нашу любимую берцовую кость. И нашу лучшую веревку. И видео с Дженной Джеймсон^[252]. И ему все это даже не нужно, он просто не хочет, чтоб они были у нас! Заберет, а нас все равно, все равно превратит в огромный безмозглый камень!

– Нет, я поступлю с тобой честно. Хотя ты, Пальчик, этого и не заслуживаешь. Ты убивал детишек, на горе их матерям. А все, чем владеешь, добыл грабежом. Грабежами и душегубством.

– Мистер Пальчик не убивал никого уже долгое, вправду долгое время! – вскричал Стю Пальчик, брызжа слюной.

– «Долгое» – это сколько? – полюбопытствовал Колин.

Тролль поднял кверху семь пальцев.

– Девять лет! Девять долгих, жирнющих годков!

Артур невесело рассмеялся.

Стю Пальчик сунул серые, растрескавшиеся кончики пальцев в рот. Колину показалось, что они уже начали обретать прежний цвет, вновь превращаясь в живую плоть.

– Что же ему нужно? Кровь святой, чтоб исцелить больное черное сердце? Или та колючая монашья власяница, в которой можно ходить сквозь огонь?

Эти слова явно зацепили Артура, заставив на время задуматься. Похоже, Пальчик признался в обладании кое-какими вещами, которых Артур совершенно не ожидал здесь найти.

– Мне нужен меч. Тот меч, что разрубит шкуру дракона, а выкован не из обычной стали. Когда-то он был известен как Меч-на-Чудесной-Перевязи.

Пальчик в изумлении вытаращил глаза:

– Чтобы забрать и убить им Стю Пальчика?

– Чтобы убить тебя, меч мне ни к чему. Моя дичь гораздо крупнее тебе подобных.

– Ну, если тебе нужен клинок, что разрубит шкуру страшенного змея, твои проблемы уж точно куда крупнее бедняги Свангура, хе-хе. Если тебя угораздило с древним змеем связаться, ты лучше возьми этот меч да упади на него. Все меньше мучиться. Змеюку эту громадную все равно им не достанешь.

– А вот это уже не твоя забота. Ну, уговор или как?

Пальчик, прикусив желтый, острый, будто заточка, ноготь, забормотал что-то себе под нос.

– Ты бы фонарик свой притушил, а? Не ровен час, зацепит случайно беднягу Стю Пальчика, и станет его конец твердым, как никогда в жизни, хе-хе. Идемте, джентльмены. Не мешкайте. Не отставайте. Держитесь ко мне поближе, и Пальчик покажет вам, в какие глубины тянется эта древняя нора.

10

Колин поднял рюкзак, вытащил из него фонарик, подождал, пока Пальчик, волоча ноги, не проследует мимо, и лишь после этого сунул руки в лямки. Шилейлу Пальчик по-прежнему держал в руке, но Артур указал лучом фонаря в сторону стенки:

– Это оставь здесь.

– Как пожелаете, как пожелаете, – с радостной угодливостью забормотал Пальчик. – Дубинку Пальчик оставит туточки, но прихватит другую, побольше – ради общей, так сказать, безопасности!

С этим он, ухватив себя за мотню, осклабился, со стуком прислонил к стенке шилейлу, враскачку проследовал мимо Артура, и лишь после этого Артур переключил фонарь на обычный, желтый свет.

Колин тоже включил фонарик – в обычном режиме, не на полный спектр, – и осветил им шилейлу: интересно же, чем таким ему едва не размозжили голову. Позади дубинки обнаружилась та самая выцветшая фреска, образ Богоматери в синих с белым одеждах, благословляющей воздетой дланью целую груду саванов.

– Черная смерть, – пояснил Артур. – Эта пещера послужила общей могилой для зачумленных.

– Как тут воняло, – с явным удовлетворением подтвердил Пальчик. – Взрослые – те мерли тихо, однако ж младенцы... Голосили, голосили, блеяли, как козлята. Когда мор впервые коснулся этих берегов, здесь умерло около тысячи человек – мужчин, женщин, младенцев. Спустили их сюда, а вход завалили тем валуном: мухи-то сразу же внутрь миллионами полетели. Многих спустили еще живьем, но верещали только детишки. Взрослые, наоборот, мраку радовались. Радовались, что не увидят, как их пожрет тьма, кромешная тьма куда чернее тебя, юный джентльмен, хе-хе.

Поначалу пещера оказалась совсем не такой, как ожидал Колин – не мерзкой грязной, сырой норой, но и не сухим голым туннелем с песком под ногами, а вереницей аккуратно вырубленных в камне комнат, соединенных чередой невысоких арочных дверей. Арки над дверными проемами украшала резьба – обрамленные крыльями готские черепа четырнадцатого столетия, кельтские кресты, руны, а в стенах были высечены длинные, вроде церковных, каменные лавки.

– Прежде чем стать общей могилой, эти кельи служили приютом монахам-отшельникам, – пояснил Артур. – Когда-то здесь в посте и молитве внимали гласу Господню...

– Ага, как же, – перебил его Пальчик. – Бога в дырах вроде этой нет.

– Ничего, Свангур, свет может отыскать путь в темнейшие из подземелий, – заверил его Артур. – В чем ты только что, к собственному удивлению, убедился сам. Веди, веди, не стой.

И тень тролля повела их дальше, от подземелья к подземелью.

– Бог, Бог, – проворчал Колин. Колено давало о себе знать на каждом шагу. – Знаешь, Артур, я сколько лет помногу думал о Боге. И появилась у меня идея насчет Его.

– Вот уж не знал, что ты у нас верующий. А что за идея?

– Бог – эгрегор. Еще один Филипп. Возможно, величайший из всех Филиппов. И это разом объясняет все. Ты ведь знаешь, что у тех, кто молится, здоровье идет на поправку?

– Знаю.

– И если за них кто-то молится, пусть даже они об этих молитвах ни сном ни духом, здоровье улучшается все равно. Что несколько ослабляет убедительность аргумента насчет эффекта плацебо. Массовая вера в учение Христа вполне может от случая к случаю придавать реальности некоторые... колебания, как полагаешь?

– Думаю, ты, Колин, пока что на полпути. Бог – вовсе не наш эгрегор. Это мы – Его эгрегор. Не Он существует, поскольку мы в Него верим, а мы существуем, поскольку Он верит в нас.

Колин заулыбался.

– Нет, тебе точно по стезе матери следовало пойти! У тебя талант к этому делу... дар придавать обычным вроде бы фразам этакую духоподъемность. Неужели ты вправду считаешь, что любящий, независимый Бог допустил бы гибель четырех сотен женщин под развалинами исправительно-трудовой колонии «Блэк Крикет»?

– А Бог ли допустил это, Колин? Бог или мы? По-моему, все-таки мы. Припомни как следует, сам увидишь.

Пальчик, пригнувшись, нырнул в округлый коридор, начинавшийся за последней из келий. Громадный человек заполнил собою проем почти без остатка... хотя человек ли? Стоило приглядеться, и Колин отметил, что правое плечо их провожатого задралось кверху, а грудь явно сделалась шире, чем в тот момент, когда Пальчик протискивался под валун, в щель, ведущую к пещерам.

Войдя в узкий проход, Колин обнаружил, что его стены сплошь расписаны фресками. Что какой-то безвестный художник двенадцатого, а может, тринадцатого столетия разрисовал их черными пауками, сидящими в гнездах среди со вкусом выполненных, геометрически правильных паучьих тенет. Меж паутин белели свечи, изображенные в натуральную величину, окруженные широкими, ровными ореолами золотистого света. Все это выцвело настолько, что казалось скорее воспоминаниями о росписях, чем собственно росписями. Пальчик шагал впереди, в десятке примерно футов. На ходу громадный тролль раскинул в стороны руки, провел кончиками пальцев вдоль стен.

– Скажи честно, Артур: неужели проблема страданий нисколько не поколебала твоей веры? – Лично Колин в эту минуту только и думал, что о проблеме страданий: дыхание его сделалось частым, прерывистым, почки болезненно ныли. – Вспомни, к примеру, о детях, умерших здесь, под землей. О людях, глядевших, как тот валун накрывает выход, оставляя их наедине с жаром, ознобом и тьмой. Стоит ли прощать Богу эти страдания? Ты б ни за что себя не простил, если бы сам обрек людей на подобные муки.

– Ты понимаешь под скорбью в точности то же самое, что и наш ручной ящер, а я его взглядов не разделяю. Скорбь и любовь – две стороны одной и той же монеты, монеты, которой мы платим за причастность к людскому роду. Отними ее – станем нищими из нищих. И не надо считать, будто страдания в конце жизни обесценивают нашу жизнь, Колин. Если атеисты способны в чем-либо согласиться с верующими, так это в том, что, умирая, все страдания оставляешь в прошлом.

Кое-как превозмогающий боль в спине и колене, Колин чувствовал себя совершенно разбитым. В голове мутилось, в ушах... ну не то чтоб звенело, но как-то шуршало, а может, негромко журчало. Обычно нечто подобное слышишь, приложив к уху морскую раковину – к примеру, ацтекский конх, но сейчас Колину казалось, будто в уши со всех сторон шепчет сам коридор. Тревожащее впечатление...

– Ну вот, а я что говорю? – раздраженно (негромкий фетровый шорох в ушах здорово действовал на нервы) продолжил он. – Проповедуя в интернете, ты мог бы зарабатывать куда больше денег. Я тебе для трансляции проповедей веб-сайт по индивидуальному проекту забацаю, станешь первым виднейшим телепроповедником новой... ай!

Что-то защекотало ладонь. Испуганный, Колин рефлекторно встряхнул рукой, и на пол упал паук. Жирный такой паучара, черный, мерзкий.

Вот только упав, он приземлился среди других пауков. Повертев головой вправо-влево, Колин огляделся вокруг, и его сердце обдало потоком похолодевшей крови. До этого момента он даже не подозревал за собою арахнофобии, но тут... Как тут не испугаться пауков, если нарисованные пауки у тебя на глазах отделяются от стен и семенят к тебе? Да еще в таком множестве, что их слышно... вот, вот откуда взялся этот негромкий сухой шорох в ушах!

Один из пауков упал с полупрозрачной линии прямо Колину на голову. Едва Колин раскрыл рот, чтоб закричать, в рот шмыгнул другой паук. Колин бросился было бежать, но упал на колено. Щиколотки захлестнула петлей паутина, всего-то несколько нитей, однако – прочные, упругие, будто нейлон, – лопаться они даже не думали. Тогда Колин попробовал сорвать их, и рука прилипла к паутине намертво. Тем временем Стю Пальчик, успевший дойти до конца туннеля, оглянулся на них с Артуром и закудахтал со смеху.

– В эти пещеры вечно надоедалы всякие лезут, – заметил он, – ну да ладно – хоть паучки сыты, и то хорошо.

Пока Колин изо всех сил старался оторвать правую руку от клейкой паутины, опутавшей щиколотки, очередной паук вскарабкался на тыльную сторону ладони, обогнул запястье, немного помедлил и впился клыками в кожу. Еще один укусил Колина за ухо, да как – казалось, мочку уха прижгли сигаретой. Лапы пауков, забравшихся под рубашку, щекотали живот, бока, грудь, и эта щекотка повергла Колина в ужас на грани паники. Подобного испуга ему не доводилось испытывать еще никогда: казалось, страх сковывает даже мысли.

Артур, тоже поверженный, сидел на полу. Петли серых, клейких паучьих нитей стягивали его щиколотки, и колени, и даже бедра. Пауки копошились в его бороде, ползали по щекам, правую руку тоже успели примотать к груди паутиной – над этим, проворно семеня вокруг его туловища, целеустремленно трудилось разом с полдюжины пауков. Еще немного, и оба они превратятся в коконы...

Однако Артур, воспользовавшись тем, что его левая рука оставалась свободной, поднес к глазу Монокль Сюрреалиста и, будто бы в поисках чего-то определенного, принялся оглядывать стены. На глазах Колина жирный мохнатый паук впился в шею Артура под самым ухом так, точно вознамерился прогрызть ее насквозь.

– Свечи! – выдохнул Артур.

С этим он рванулся к стене и рухнул на бок, растянувшись поперек узкого округлого коридора и стряхнув с себя нескольких пауков. Дотянувшись свободной рукой до стенки, он нащупал одну из нарисованных свечей, поблекшую едва ли не до полной утраты цвета, прикрыл глаза, зашевелил губами.

«Молится, не иначе», – подумалось Колину.

– Ты что делаешь? – закричал он вслух.

Из-за набитого битком рта крик вышел глухим, сдавленным, и Колин поспешил выплюнуть мокрого, горького, изжеванного паука.

– В свечи стараюсь поверить! – откликнулся Артур и, не открывая глаз, сдернул свечу со стены.

Отделенная от камня, нарисованная свеча каким-то образом сделалась настоящей, четырехдюймовым столбиком гладкого изжелта-белого воска на крохотном золотом блюдце; нарисованный огонек ожил, встрепенулся, пустился в пляс.

Стоило Артуру поднести свечу к шее, вгрызавшийся в нее паук запищал от боли – негромко, тоненько, на грани слышимости – и в тот же миг шлепнулся на пол. Тогда Артур опустил свечу к паутине, притягивавшей его правый локоть к груди, но тут один из пауков ужалил его в тыльную сторону ладони. Вскрикнув, Артур уронил свечу, свеча откатилась в сторону, а как только он потянулся за ней, троица пауков слаженно, ловко перехлестнула его предплечье нитями паутины, намертво притянувшей руку к камню, а огонек свечи... Огонек свечи – вот обида! – мерцал в какой-то паре дюймов от тянущихся к ней пальцев Артура.

У Колина в рюкзаке имелся складной нож, первоклассный, из углеродистой стали, с тефлоновой рукоятью, но вынуть его Колин не успевал: еще немного, и он задохнется насмерть, подавившись закупорившим горло комком пауков. Пауки облепили его со всех сторон, щекотали лапами щеки, и шею, и грудь. В отчаянии Колин хлопнул ладонью по стенке над головой, коснулся одной из нарисованных свечек.

«Но там же нет ничего, – подумал он. – Ничего... ничего... только камень да краска...»

Сдерживать бурно нахлынувшую панику... наверное, с тем же успехом можно подпирать плечом затворенную дверь, когда кто-то гораздо больше и тяжелее давит на нее с той стороны.

Хотя идея, образ – это ведь вовсе не «ничего»! Когда-то Царь Скорбь тоже был всего лишь идеей, однако же, развернувшись, выползши из Долгой Тьмы бессознательного, явился в человеческий мир жечь, грызть, терзать. И образ свечи в уме Колина тоже вполне настоящий. И отчаяние отнюдь не притворное.

«Свеча... как воздух нужна свеча...»

Эта мысль воспламенила пару нейронов в мозгу, и воображаемая свеча вспыхнула сама собой. Как утверждают нейробиологи, мысль тоже материальна, реальна. Вспомнив об этом, Колин представил, будто тянется к горящей свече, а открыв глаза, обнаружил, что свеча у него в руке, озаряет все вокруг чистым, бесцеремонно ярким золотистым светом.

Спалив паука, вонзившего клыки в его запястье, он получил в награду еще один жалобный писк. Паук, завоняв паленой шерстью, шлепнулся на пол. Тогда Колин поднес огонек к паутине, все гуще и гуще оплетавшей щиколотки и лодыжки, и паутина, вспыхнув не хуже соломы, засияла, точно раскаленная медь, увяла, съежилась, опала с ног. Немедля воспользовавшись случаем, Колин легким пинком подтолкнул оброненную Артуром свечу поближе к ладони друга, а Артур перевернул ее так, чтоб пламя лизнуло паучьи нити, стягивавшие его руки, и вмиг освободился от пут. Как и сам Колин.

Взявшись за руки, оба помогли друг другу подняться, встали спиной к спине и сами начали жалить, колоть вездесущих пауков огоньками свечей, точно ножами. Пауки пищали, дымились, падали под ноги, съеживаясь в комочки, а Артур с Колином неторопливо кружились на месте, теснили пауков прочь. Пауки отступили на стены... и разбежались по местам, вновь сделались плоскими, прилипли к камню, спасаясь от жгучего пламени. Как это произошло, Колин в точности не разглядел, но вот на стене черный жирный паук, мерцающий огонек тянется к нему, а как только пламя качнется назад, живая тварь превращается в нарисованную. Друзья продолжали кружиться, прижавшись плечом к плечу, пока Колин вдруг не сообразил, что коридор пуст и в руках у них уже не свечи, а прихваченные с собою фонарики. Как свечи вернулись на стены, ему не запомнилось тоже.

Видя все это, Стюарт Пальчик вмиг растерял весь восторг. В потемках, стоя у выхода из туннеля, он сделался еще сильнее похожим на тролля. Длинные, точно у орангутанга, его руки свисали ниже коленей, большая часть жидких желтоватых волос исчезла как не бывало, но особенно Колину не понравился вид его рта. Губы Пальчика растягивались в стороны, словно резиновые, отчего рот приобретал все большее и большее сходство с разинутой пастью какой-то бесчувственной рыбины – возможно, щуки. Злорадный блеск в его глазах потускнел, веки обвисли, словно под тяжестью обманутых надежд.

Колину до сих пор казалось, что кожу под одеждой щекочут паучьи лапы. Не в силах успокоиться, он то и дело оглядывал себя со всех сторон, проверяя, не осталось ли на нем пауков – жирных, мохнатых... бр-р-р, мерзость! Волос он терпеть не мог сроду. Вот бы весь мир стал таким же, как его телефон или компьютер – глянцевым, безукоризненно ровным... Но в то же время у него захватывало дух от восторга. Близость невероятного, реальность, на глазах тающая, расплывающаяся, словно свечной воск, всегда восхищала его до самозабвения. Даже если порой и кусалась.

– Знаешь, Артур, надо бы в камень его превратить, и немедленно, – проворчал Колин и с трудом узнал собственный голос. Дышал он учащенно, прерывисто. – Насколько он нам вообще нужен, а?

Артур предостерегающе стиснул его бицепс.

– Он должен был попробовать, такова уж его натура. Я ожидал чего-то подобного... ну, не такого, конечно, но чего-нибудь затейливее дубинки.

– Ну да, конечно, мы ж им нужны позарез, – пробормотал Пальчик себе под нос. – Сокровища-то они, может, и сами найдут, а вот дорогу обратно – дудки! Хлебные крошки за собой по пути разбрасывать без толку: и поздно уже, и крысы их все равно сожрут вмиг. Стало быть, или выйдут они отсюда с нами, или не выйдут вообще.

Тут Колину пришло в голову, что пути обратно он действительно не запомнил... и что в каждой из комнат, которыми они шли, вне всяких сомнений, имелось по несколько выходов, которых он не заметил из-за темноты. И что в любой из них могут оказаться такие же пауки... или еще более мерзкие твари.

– Твою ж мать, – процедил он. – Как же мы раньше об этом не подумали?

Артур приподнял бровь:

– В смысле, ты не подумал? Нет, Колин, если сейчас превратить его в камень, он станет не только собственным надгробием, но и нашим.

11

Стоило им начать спуск по ступеням наподобие природной лестницы из белого камня, стены вспыхнули, засверкали в луче «Хай-тровера», словно усеянные самоцветами, а может, вкраплениями серебра. Свод потолка ощетинился кристаллами розового кварца – искристым, мерцающим рубиновым частоколом.

– Вполне возможно, это и есть Лестница Артура из местной легенды, – пояснил Артур. – Гласящей, что, сразив в битве родного сына Мордреда, Артур отнес его сюда. Причем кровь Мордреда текла не книзу, а кверху, и, запятнав потолок, сделала этот кварц ярко-розовым.

– Как он рыдал: «У-у! У-у!» – протянул Пальчик. – Величайший из королей плакал по этому мелкому душегубу так, что отголоски его рыданий порой слышны здесь до сей поры. Хотя ему бы о себе плакать следовало: он же сам умирал от полученных ран. О, сколько страданий они ему принесли! Почернели, воняли так, что даже его бабенка подойти близко, не сблевав, не могла.

Укушенное ухо Колина горело огнем. Запястье болезненно ныло, распухшее колено не гнулось, спина вообще казалась размочаленной в хлам. Невзгоды последнего часа здорово портили настроение, угрожая превратить затеянную со старым другом проказу черт знает во что. Артура пауки тоже искусали серьезно, но его это, кажется, нисколько не огорчило: еще пара секунд, и он продолжил прерванный разговор как ни в чем не бывало.

– Видишь, как Свангур играет на человеческих слабостях? Как мастерски злит людей? – заметил Артур. – Это, можно сказать, его главный козырь. Логика такова: опасности, страдания, страхи неопровержимо доказывают, что вся наша жизнь есть грязная, убогая борьба, причем бесцельная, поскольку всегда заканчивается проигрышем. Свангур считает – и ты, Колин, говоришь то же самое, – будто это доказывает, что если Бог существует, то Он – садист, военный преступник, равнодушный наблюдатель, стоящий в сторонке, пока дети тонут в реке. Вот только доказывает все это нечто совсем другое. А именно, что акты любви и самопожертвования имеют реальную ценность. Что они – единственная чего-либо стоящая монета на свете.

Возможно, причина тому заключалась в паучьих укусах, а может, и в чем другом, однако пикироваться с Артуром насчет теологии Колину вдруг расхотелось.

– Любовь, Артур, это просто такой выверт эволюции. Гарантия того, чтоб мы заботились о носителях собственных ДНК. Не более. Тебе бы Ричарда Докинза^[253] почитать. Весьма, знаешь ли, познавательно. На многое раскрывает глаза.

– Читал я его. Читал и знаю таких. Евангелических атеистов. Их одержимость Богом, которого не существует, бесконечные возвращения к Его многочисленным оплошностям, сама по себе не что иное, как своего рода вера. Наподобие человека, постоянно твердящего о женщине, которую якобы презирает до глубины души... в определенный момент слушающий начинает подозревать, что дела обстоят как раз наоборот.

– Словесные игры, – проворчал Колин. – Отчего я играю с тобой словами – здесь, в этой норе? Хотя ты же вечно кругами выплясываешь...

– А ты и рад, – поддел его Артур. – Это же просто музыка для твоих ушей.

– Музыка для наших ушей! Ха-ха! – вклинился в разговор Пальчик. – Шагайте резвей, а то скоро прелестную музыку нам тут устроите. В следующем подземелье эхо просто потрясающее – соскользнет кто с приступочки, расшибется насмерть, но вопль его нам еще долго слушать придется. Дальше глядите со всем вниманием, куда ногу ставите.

Внизу, у подножия «лестницы», ведущий вперед коридор сделался выше, шире... и перед ними разверзся глубокий темный провал. Этакий, вроде колодца под громадной незажженной люстрой из розового кварца. Провал десяти футов в длину, десяти в ширину и примерно десяти тысяч миль в глубину окаймляли по обе стороны каменные выступы, вот только ширина каждого не превышала двух футов, а чаще всего изрядно не дотягивала и до двух. Орошенный струйками стекавшей со стен воды, белый скругленный камень казался скользким даже на вид, но Пальчика это ничуть не обеспокоило. Свернув к правому выступу, он как ни в чем не бывало двинулся вперед – вприпрыжку, напевая себе под нос и вроде бы даже не обращая никакого внимания, куда опускает подошвы башмаков.

– «В темноте – шарк-шарк», – пел Пальчик, и эхо его голоса зазвенело, понеслось обратно из глубин провала. Его «шарк-шарк» колодец повторил по меньшей мере дюжину раз. – «Через старый парк-парк...»

Колин, склонившись над краем провала, направил вниз луч фонаря, а подняв взгляд на Артура, обнаружил, что тот, прикрывши глаза, потирает середину лба двумя пальцами.

– Ты чего это?

– У меня от высоты голова кружится. Ну да, разумеется, до дна тут лететь и лететь... Тебе не понять: ты же на самолетах привык... а я, даже когда по лесенке сточную канаву чистить спускаюсь... и то в глазах все плывет. С какой стороны пойдешь?

– Плевать, с какой, – ответил Колин, – но ты иди по другой. Не то, пошатнувшись, схватишься за меня, и привет. А оступившись там, с другой стороны, естественно, к стенке прижмешься либо опустишься на колено. И уж точно не утащишь в яму нас обоих.

– Еще советы?

– Не падать.

Колин провел лучом фонаря вдоль одного выступа, вдоль другого. Над каждым, вровень с глазами, тянулись лентами новые росписи, вереницы примитивных скелетов вперемешку с человеческими фигурами в саванах: все они, держась за руки, отплясывали какой-то варварский танец.

«Макабр. Пляска смерти», – подумал Колин, ставя ногу на правый из выступов.

Артур направился к левому.

Повернувшись лицом к стене, а колодец оставив за спиной, Колин раскинул руки в стороны, прижался к камню и, не отрывая ступней от выступа, двинулся вперед. Сделав два-три шага, он почувствовал, что пятки торчат за край, и оглянулся. Артур шел по карнизу с пятки на носок (ужаснее способа не придумаешь), да вдобавок (еще того хуже) зажмурил глаза. Колину захотелось окликнуть его, подсказать, что да как, однако подсказки только сильнее сбили бы Артура с толку, а эха в гулкой пещере хватало и без того.

Тем временем Пальчик, почти одолевший выступ, подошел к широкому ходу, поджидавшему путников на той стороне – длиннющему коридору, наклонно уходящему вниз. Казалось, где-то в его глубине мерцают неяркие, водянистые отсветы.

– «Но раздался вдруг звук шагов и стук, огляделся я в испуге, вижу: кладбище вокруг!» – напевал тролль.

Каким-то образом усиливаемый бездной, его голос возвращался наверх с новыми нотками, с новым звуковым блеском, с перезвоном и перестуком, едва ли не наводившим на мысли об ударных. Может, все дело в кристаллах кварца над головой, откликающихся на его голос?

«Э нет, – прислушавшись, поправился Колин, – это и вправду маримбы... да, точно, они».

Внезапно маримбам вторил донесшийся из дальней дали, с глубины в тысячу миль, рев трубы.

– «Мертвяки! Аж сердце в пятки, – негромко, с дрожью в голосе запел Артур по ту сторону провала. – Дал я деру без оглядки...»

Мелодия... джазовая калипсо, язычковые барабаны и контрабас, играла где-то там, так далеко внизу, что Колин едва-едва мог расслышать ее за отзвуками их с Артуром дыхания. Хмыкнув, он двинулся было дальше, но тут же, охваченный головокружительным ужасом, обнаружил, что все его тело начинает покачиваться, подергиваться в такт музыке. Едва не расхохотавшись, Колин внезапно развернулся кругом посреди узенького карниза, вскинул руки кверху, завилял бедрами. Все эти антраша оказались неуправляемыми, неодолимыми, словно судорога. Поврежденное колено чудом не подломилось под тяжестью тела; удержаться на ногах удалось только отчаянным усилием воли. Пошатнувшись так, что сердце зашлось, Колин раскрыл рот...

Однако не вскрикнул, как собирался, а неожиданно для себя самого запел:

– «Я – бежать, но в темноте вдруг на корень налетел»... Артур, что за херня с нами?!

Этой песни Колин не слышал никогда в жизни, даже мелодии, эхом звучавшей со дна колодца, не узнавал, но слова – вот они, сами собой рвутся из горла, требуют, чтоб их пропели...

– Пляска святого Витта, – выдохнул Артур. – Неодолимое влечение к... Нет, вниз я не упаду... не упаду – спрыгну навстречу смерти. Песня вот-вот заставит.

– Нет. Ничего подобного.

– Заставит, заставит. Я...

Голос Артура дрогнул, осекся от страха. Умолкнув, Артур подпрыгнул, развернулся в воздухе, приземлился на ноги и отчаянно замахал руками.

– Не могу смирно стоять! – выкрикнул он.

– Если придется падать, вались в мою сторону, o’кей?! – крикнул в ответ Колин.

– Но ты ж вроде бы говорил...

– Забудь, что я говорил! – зарычал Колин.

На ум ему пришла мысль, дикая, иррациональная, однако воодушевляющая: пляска смерти («Данс Макабр»?) – танец, но танцевать без партнера нельзя. Если он не станцует с Артуром, его ждет вальс со смертью, разудалый пируэт в объятиях хохочущего скелета и полет в яму с долгим, протяжным воплем.

Артур кивнул, но снова запел... а его пению, подхватив слова, вторили явственные отзвуки призрачного оркестра, жизнерадостный рев труб.

– «Вдруг раздался голос: “Слышь-ка, мистер, вы хватили лишку. Кем же надо быть, чтоб с милкой целоваться над могилкой?”»

С этими словами Артур вновь подпрыгнул, взмахнул руками и качнулся вперед, падая прямиком в сторону ямы. В тот же миг Колин, стоявший точно напротив, качнулся навстречу Артуру, вскинул руки, и ладони Артура звонко хлопнули о его ладони, как будто друзьям взбрело в голову поиграть над провалом в ладушки. Толчок – и оба, отлетев назад, к стенкам, выпрямились, встали на выступах во весь рост, целые и невредимые.

Но тут Колин подпрыгнул, подскочил на месте, сделал пару нелепых шажков назад, теснимый танцевальной фигурой обратно, к началу пути... и почувствовал, что вот-вот против собственной воли оттолкнется от стенки плечом.

– Артур! – заорал он.

Падая боком в яму, Колин как можно дальше вытянул в сторону руку. Артур в тот же миг качнулся к нему. Ладони их снова встретились, смачно шлепнув одна о другую, пальцы на миг переплелись. Артур кивнул, и оба, оттолкнувшись ладонями, вновь встали прямо. Ушибленная поясница Колина отозвалась резкой болью.

– Пальчик! – взревел Колин. – Пальчик, скотина, сделай же что-нибудь!

Вскипевшая в его сердце ярость перемешалась с восторгом. Порой грань, отделяющая негодование от восхищения, очень, очень тонка.

Пальчик, стоя у дальнего края провала, увлеченно прихлопывал (к этому времени его ладони сделались куда больше, шире человеческих) в такт музыке, прихлопывал и хохотал, широко разевая мокрую уродливую пасть. Из его нижней челюсти вправду торчала, далеко выступая за границы верхней губы, пара острых костяных бивней.

– Мы делаем, делаем! Мы ритм задаем!

Артур присел на корточки, резко выпрямился, подпрыгнул, приземлился на камень. Через карниз в этом месте текла вода, и башмаки Артура, влажно хлюпнув, подняли в воздух целую тучу брызг – ни дать ни взять Джин Келли в «Поющих под дождем». Одна из его ног соскользнула с выступа, и Артур, беспомощно замахав руками, рухнул вниз. Колин, не раздумывая ни секунды, потянулся к нему, ухватил его, развернул и швырнул к дальнему краю провала, отделенному от обоих всего парой ярдов. К счастью, до кромки ямы Артур долетел – долетел, но упал на нее животом. Ноги его повисли над бездной, цветастая непальская феска, слетев с головы, исчезла из виду внизу, в темноте.

Сам Колин пошатнулся, потерял равновесие и в отчаянии прыгнул через колодец. Поврежденное колено подломилось, и на этот раз он не сумел удержаться на ногах – рухнул прямо на Артура. Падая с края провала, он вскинул руку и ухватился за пояс Артуровых штанов-карго. Под его тяжестью пуговица ширинки с треском отлетела в сторону, штаны сползли с Артура до лодыжек, а Колин повис на скомканных, скрутившихся в жгут штанах, вцепившись в них обеими руками. Казалось, внутренности неторопливо, с ленцой поворачиваются в животе; голова сделалась восхитительно легкой.

– Артур! – тоненько, едва узнавая собственный голос, закричал он.

Пляска смерти, преследовавшая их от края до края провала, здесь, у дальней его стороны, завершилась так же внезапно, как и началась. Позади звонко, претенциозно взревела напоследок одна из труб, и музыка смолкла, сменившись взрывом аплодисментов пополам с мерзким хохотом. Возможно, разжав пальцы, он, Колин, упадет прямиком в какой-нибудь ночной клуб у внешней границы ада, ну а там, дело ясное, насчет музыки все зашибись. Курт Кобейн с Майклом Хатченсом весь вечер на сцене...

Возвышавшийся над ними Стю Пальчик шагнул вперед. О смехе тролль и думать забыл. Увидев его тень, накрывшую их с Артуром, Колин понял: еще секунда, и Пальчик пинком в лицо сбросит Артура вниз... сбросит вниз их обоих.

Однако с запястья Артура свисал на шнурке «Кри Хай-тровер». Взмахнув рукой, Артур перехватил взлетевший кверху фонарик за рукоять, нажал на кнопку и направил луч света троллю в лицо. Да, от Пальчика не осталось даже воспоминаний – теперь он превратился в Свангура целиком. Темное, гладкое, едва ли не глянцевитое темя цвета набухшего кровью синяка, нос картошкой, громадная уродливая пещера пасти, ощетинившейся большущими разнокалиберными зубами вроде первобытных кремневых наконечников для стрел.

– Сейчас ты, Стю, вытащишь нас обоих, – объявил Артур, поразив Колина твердостью голоса (надо же, ни малейшей дрожи... обнадеживающе, обнадеживающе). – Иначе торчать тебе над этой ямой каменным истуканом десять тысяч лет. Все, что мне нужно сделать, это еще раз щелкнуть кнопкой да переключить фонарь на максимум. На дневной свет. Считай, что спасаешь не нас. Считай, свою шкуру спасаешь.

Колин, собрав в кулак волю, кое-как справился с накатывающей волной дурноты. Если он сейчас вырубится хоть на полсекунды, ему конец... однако смех его разбирал просто-таки истерический. Того, что он почувствовал сейчас, не испытывал еще никогда.

Свангур, крякнув, нагнулся, ухватил Артура за левую руку, сделал три шага назад и втащил обоих наверх с той же легкостью, с какой рыбак вытаскивает из пруда черного окуня, попавшегося на крючок. Извлеченный из ямы, Колин без сил рухнул поверх обнаженных темно-коричневых ног Артура, уткнувшись носом во внутреннюю часть бедра давнего друга.

– Артур, – отдуваясь, заговорил он, – бывало, я, критикуя твою логику, говорил: у тебя, дескать, голова на собственную же задницу уложена. Пользуясь случаем, хочу извиниться перед тобою по полной. Если уж кто и подошел к укладыванию головы на твою задницу ближе всех, так это я. Что с превеликой радостью и признаю.

– Ну а у меня, – откликнулся Артур, – есть повод для радости за нас обоих. Хорошо, что я белье чистое с утра надел...

12

Пока Колин с Артуром переводили дух, Свангур ждал их, держась поодаль, сгорбившись в темноте, – целых семи с половиной футов ростом, ручищи с телеграфные столбы толщиной, локти торчат в стороны, шишковатая голова глубоко втянута в плечи.

– Как так выходит? – полюбопытствовал Колин. – Почему ты больше не выглядишь человеком?

– Как... Да как со всем остальным. Просто вы пригляделись уже, – объяснил Свангур.

– Его чары, конечно, действенны, однако – совсем как отражение в оконном стекле. Стоит немного сосредоточиться, и сразу увидишь, что там, за ними, – добавил Артур, наконец-то поднявшись и затянув пояс. Пуговицу с ширинки штанов он потерял, начисто выбритое темно-коричневое темя влажно, неярко поблескивало во мраке подземелья. – Должно быть, мы почти на месте.

Свангур насупился:

– Ну вот, Пальчик, видишь теперь? Заберут все, что пожелают, а не отдашь – сталакамит тупой из тебя сделают. И старые выпуски «Скоур»^[254] все себе заберут, и все наши номера «Пентхауса» тоже. А диск «Величайшие хиты “Слэйд”»^[255] сломают тебе назло. Обещали-то – да, все по-честному, но вот скоро увидишь, чего стоят обещания этого ушлого и лакея его черномазого...

– Ты нам тут жалобных песен не пой, – оборвал его Артур. – Музыки с нас сегодня хватит.

Свангур повел их широким, будто проезжая дорога, коридором с наклонным сводом. Внизу имелись какие-то источники света, мерцающего, зеленоватого, словно лучи солнца, пронизывающие неглубокую воду где-нибудь в тропиках. Спускаясь к новому подземелью, Колин явственно чувствовал, как учащается его пульс, как трепещут вены на запястьях и в горле.

Стоило им подойти к самому входу, у Колина закружилась голова. На миг ему показалось, будто проем ведет прямиком в ночь, будто там, впереди, – необъятное бархатно-черное небо, усеянное множеством фантасмагорических голубоватых звезд, слагающихся в незнакомые созвездия. Однако еще миг спустя в глазах у него прояснилось, и он понял, что «звездное небо» – всего-навсего камень, обрызганный каким-то фосфоресцирующим веществом.

– Что это? – спросил он.

– По-моему, светляки, хотя о светляках, обитающих в Англии, я, признаться, не слышал.

С потолка величавого, словно собор, сводчатого подземелья с плеском падали капли воды; пол, как в зверином логове, устилали россыпи изгрызенных, грязных костей. Луч фонаря в руке Колина выхватил из темноты лошадиный череп, грудную клетку, берцовые кости, ключицы, зубы. Кости, кости, кости, груды костей высотой по колено... однако среди них белел старенький – наверняка еще из сороковых годов прошлого века – холодильник, распахнутый настежь и битком набитый журналами. Большая часть оказалась порнографическими, но на одной из полок Колин разглядел также стопку оружейных журналов, лежавших особняком. Еще в подземелье имелось несколько сломанных телевизоров, канцелярское кресло, заляпанный спекшейся кровью матрас и надувная секс-кукла – сдувшаяся от усердного пользования, покрытая коркой чего-то белого вроде морской пены. А еще трусы – великое множество женских трусов, разбросанных там и сям, свисающих с костей, трусов всевозможных фасонов, от узеньких лиловых творений «Викториаз Сикрет»^[256] до пышных, пожелтевших от времени бабушкиных панталон двухвековой давности. Похоже, большую их часть хозяин подземелья изжевал до дыр в области паха.

– Да это же хлам! Дрянь сплошная! – воскликнул Колин. – А я-то думал, тут... ну, скажем, золотые монеты грудами...

– У каждого свои сокровища, – пожав плечами, ответил Артур и бросил суровый взгляд в сторону Пальчика. – Меч. Давай сюда меч.

– Даже не знаю, куда мы могли его деть, – пробормотал Пальчик.

Артур переключил «Кри Хай-тровер» на максимальную яркость, и Пальчик заверещал, хотя луч фонаря светил совсем в другую сторону.

– Там! – взвизгнул он. – Там, в нашей кунссск-камммер-ре!

Направленный в глубину подземелья луч Артурова фонаря озарил что-то вроде приподнятого над полом ящика из белого камня. Усеянную призрачными огоньками светляков крышку ящика украшал резной кельтский крест.

«Гробница», – сообразил Колин.

Все трое побрели к белокаменному саркофагу по колено в костях.

– Неужели это он всех их поубивал? – спросил Колин.

– Нет. Это жертвы чумы. Ну а гробница, по всей вероятности, принадлежит тому, кто мог позволить себе стильное погребение. Рыцарю или жене какого-то лорда. А костей Свангур, наверное, натащил сюда для пущего уюта. Для красоты.

К гробнице вели несколько скользких каменных ступеней. Колин и Артур взошли на возвышение, а тролль задержался сзади, на полпути.

Артур направил луч фонаря ему под ноги.

– Стой там, Пальчик. До сих пор ты вел себя хорошо – гляди, не испорти все в последний момент. Колин?..

Колин взялся за край каменной крышки. Артур, подхватив крышку с другой стороны, взглянул на него поверх саркофага.

– Что, если это новая западня? – усомнился Колин. – Что, если внутри полно... ну, не знаю... каких-нибудь сколопендр, пожирающих душу?

Артур обвел пальцем резной кельтский крест и отрицательно покачал головой:

– Нет, такой штуки им не вынести. Никак не вынести, если этот крест хоть что-нибудь значит. Давай. Раз, два, взяли!

Оба напрягли мускулы. Камень заскрежетал о камень. Как только крышка приподнялась, из гробницы повеяло... на удивление нежной, травянистой свежестью, будто Колин с Артуром отворили дверцу к цветущему лугу прохладным весенним утром.

Меч в свободных шелковых ножнах, настолько белых, чистых, что Колину показалось, будто они светятся сами собой, завораживал, притягивал взгляд. Лежал он на дне гранитного саркофага, поверх аккуратно сложенной коричневой с серым рясы, сплетенной из человеческих волос. На каменном выступе в головах гробницы стояла простенькая склянка, заткнутая пробкой и запечатанная воском цвета ванильной глазури.

Однако Колин никак не мог отвести глаз от меча. Рукоять его представляла собой еще один крест, крест матового золота, а при виде безукоризненной чистоты, великолепия шелка Колин невольно устыдился собственных грязных рук.

– Вот сейчас все и выясним, – сказал он. – Сейчас и проверим, вправду ли этот меч сможет вынуть из ножен только достойный, добродетельный человек.

– Или, другими словами, сейчас мы проверим, вправду ли я – человек достойный, – поправил его Артур.

– О-о, Артур! У меня лично в этом нет и никогда не было ни малейших сомнений. Если уж кто и старается жить достойно, так это ты.

Артур с внезапной улыбкой нежно стиснул его плечо.

– Хотелось бы мне соответствовать мнению друзей хоть наполовину, – пробормотал он и снова заглянул в гроб. – Ладно. Сам-то я точно знаю, для чего он мне, и, может быть, этого хватит. Понимаешь, он судит не по прошлым делам – по намерениям. По замыслам на будущее. Будем надеяться, мои намерения его удовлетворят. Ну а если нет... если нет, значит, мы проделали долгий путь, рисковали жизнью, как говорится, без гроша за душой.

Нагнувшись, Артур потянулся к рукояти меча. Если на свободных шелковых ножнах и имелись какие-то чары, Колин ничего странного не заметил. Блестящий как зеркало клинок выскользнул из футляра с негромким звоном, словно кто-то легонько провел пальцем по трубке китайского колокольчика. Во мраке подземелья, среди множества загадочных огоньков, меч вспыхнул потусторонним водянисто-зеленым светом, и Артур, шумно переведя дух, слегка обмяк, опустил плечи.

– Ох, Колин, – выдохнул он, – я думал, он воспротивится. Но стоило только прикоснуться к нему... такое чувство, будто весь мир сказал «да». Как первый поцелуй...

Глаза Артура сияли не хуже Меча-на-Чудесной-Перевязи в его руках.

– Можно взглянуть? – попросил Колин.

– Конечно, – ответил Артур и протянул ему меч рукоятью вперед.

Стоило Колину взяться за рукоять, суставы и даже зубы отозвались мерзкой болезненной дрожью – примерно то же самое чувствуешь, жуя лист фольги или лизнув батарейку. Отторжение сродни электрической встряске...

– Ну, чувствуешь? – негромко спросил Артур. – Чувствуешь, как приятно держать его в руках? Словно женский смех летним вечером... словно тебя зовут в дом, ужинать?

– Еще как, – кивнув, подтвердил Колин. – И этот меч разрубит, пронзит все, что хочешь? Даже шкуру дракона?

Артур кивнул и вновь заглянул в каменный саркофаг.

– Да. А власяница, рубище мученика, защитит всякого, кто ее ни наденет, от драконьего пламени. А фиала крови святой, вполне возможно, хватит, чтоб исцелить кого-нибудь одного, если нас вдруг сразят в бою. По-моему, нам пригодится и то, и другое, и третье. Дальше сделаем так: соберем остальных в Терновниках, на совет, и...

Осекшись, он сдвинул брови, будто встревоженный пришедшей в голову мыслью, опустил глаза, взглянул вниз, на меч, вогнанный Колином в его живот, а Колин, не ослабляя нажима, вонзил клинок в тело Артура почти по самую рукоять. Труда это не составило: отточен меч был превосходно, а еще в нем наверняка имелось какое-то волшебство – без магии он ни за что не вошел бы в туловище человека, как в воду.

Артур глядел, глядел на меч, сжимая край каменного саркофага. Спустя еще секунду он мягко, словно собравшись помолиться, осел на подогнувшиеся колени, отрывисто булькнул горлом и, наконец, в растерянности взглянул на Колина.

– Я бы не смог вынуть его из ножен, – пояснил Колин. – Не смог бы и знал это наверняка.

– Зачем? – еле слышно выдохнул Артур. – Зачем, Колин? Мы ведь могли бы покончить с ним. Могли бы покончить с Царем Скорбью навеки.

– А чего ради, Артур? Чего ради? От него столько пользы! Нет уж, покончить нужно не с ним, а с тобой.

С этими словами Колин отпустил рукоять. Артур потянулся к ней, но как следует ухватить меч не смог. При виде выражения на его лице – будто мальчишка в жаркий день обронил под ноги мороженое и смотрит, как оно растекается по тротуару, – Колин слегка смутился.

– Черт побери, Артур, – со вздохом продолжил он, – знал бы ты, как мне жаль. Серьезно, жаль. Но неужели ты вправду считал героем этой сказки себя?

Подхватив Артура под мышки, он осторожно уложил друга на бок. Крови под него натекло – даже не лужа, целое озеро. Уткнувшись лбом в висок Артура, Колин приблизил губы к самому его уху.

– Нет, герой в этой сказке не ты, – прошептал он. – Герой в этой сказке – я.

13

Вложив меч в сияющие белизной ножны, Колин для пробы вновь потянул рукоять на себя. Меч даже не шелохнулся, будто бетоном залитый. Колин расхохотался. Да, фокус великолепный!

Оглянувшись на Стю Пальчика, он обнаружил, что тролль подошел ближе и успел вооружиться треснувшей бедренной костью.

– Не угодно ли мистеру Рену, чтоб старина Пальчик по башке его разок-другой приложил? – спросил тролль. – Чтоб он уж точно не поднимал больше шума.

– Благодарю, Стю, не нужно. И кстати: куча пауков, облепивших меня с головы до ног, это уже перебор.

– Пальчик повел вас самым легким путем.

– Пальчик надеялся, что мы оба свалимся в ту яму и ему не придется исполнять уговор со своей стороны.

– Не-не, что вы, ни в жисть! Пальчик – он знал, что малость попрыгать да потанцевать двум таким храбрым джентльменам, как вы, труда не составит. Ну а негрила этот...

– Еще раз так его назовешь – познакомишься с моей темной, малоприятной стороной. Но любоваться ею будешь недолго, потому что вскоре станешь кучей камней.

– О да, да, конечно, виноват, виноват, ай как виноват, мои глубочайшие извинения! – забормотал Стю Пальчик, и его бесформенная зияющая пасть искривилась в подобии улыбки. – Свангур все забывает, как близко вы с ним дружили... да что там дружили – прямо как братья были друг другу! Что твои Каин с Авелем...

Колин нахмурил брови. Издевки со стороны твари, живущей под камнем? Одна мысль о подобном раздражала до глубины души.

– Пальчик, – продолжал тролль, – только хотел сказать: он же малый-то был сообразительный, так ведь? Вот. Потому и не могли мы тебя, мистер Рен, от шалостей наших избавить. Если б ему пришлось нелегко, а тебе – хоть бы хны, он мигом бы нас раскусил.

Артур лежал на боку. Открытые глаза его взирали куда-то вдаль, в одну точку. Кажется, на грани смерти он шептал молитву: отрывок из двадцать второго псалма Колин расслышал отчетливо и, вспомнив об этом, затосковал. Нет, не видать Артуру ни злачных пажитей, ни тихих вод, ни дома Господня. Сколько ни строил он планов, сколько предосторожностей ни предпринял, а так и останется в этой норе под землей... хотя ничего лучшего не обещано никому из людей. Похоронные обряды не нравились Колину с детства... Да, кстати, чуть не забыл! Запустив руку в саркофаг, Колин извлек из него запечатанную воском склянку. Внутри плескалось несколько глотков жидкости, с виду напоминавшей мерло.

– Надо же... тысяча с лишним лет миновала, а выглядит, будто только что пролита, – пробормотал Колин себе под нос.

– Это кровь женщины, увидевшей, как перед ней отворяются врата рая, кровь женщины, простившей своего погубителя, проворачивавшего нож в ране. Плеснешь малость на этого нег... на своего лучшего, любимого друга – может, еще успеешь вернуть его к жизни. Может, даже сейчас еще не поздно. Исцеляет все раны, любые, кроме ран душевных – эти исцеляются лишь покаянием, праведной жизнью, а для ребят вроде нас такое не подойдет.

– И один-единственный глоток сделает человека моложе?

– Малая капелька ее крови отведет стрелки часов на десять лет назад, а болт сделает тверже, чем у самого озабоченного из юнцов.

– Прекрасно. Может, тем, кто с нетерпением ждет следующей жизни, смерть и в радость, но лично моим потребностям эта жизнь соответствует вполне.

– Пальчику обещана мена баш на баш, око за око и зуб за зуб, – напомнил тролль, вывалив наружу влажный черный язык и в предвкушении облизнув брыластые губы.

– Верно, – с усмешкой (вот и настала его очередь пошутить) подтвердил Колин. – Вон, у Артура в кармане Монокль Сюрреалиста. Хочешь – забирай. Артур возражать не станет.

Тролль уныло поник головой.

– И на что мне в этот монокль любоваться? Живу я один, под землей. Ты обещал Пальчику... клялся-божился одарить его такой властью...

– Ладно, ладно, не хнычь. Ты и так не красавец, а распустив сопли, становишься еще безобразнее.

С этими словами Колин, опустившись на колено, вынул из рюкзака матово-черный новенький ноутбук «Сони Вайо», заранее оснащенный сотовым модемом для доступа к интернету, однако светодиод модема моргал красным огоньком, показывая, что связи здесь, в подземельях, нет.

– Вот, получай. Новейший, как и обещано.

– А в «Дум» мы на нем играть сможем? – оживился Стю Пальчик, с вожделением уставившись на ноутбук и забарабанив пальцами по груди.

– Э-э, «Дум» – это что! На нем можно видео в интернете смотреть, и без лагов, – ответил Колин. – Вот подожди, Пальчик, откроешь для себя веб-моделей, и... словом, твоя жизнь, малыш, скоро изменится самым радикальным образом.

Свангур, в восторге ахнув, обеими руками прижал ноутбук к груди.

14

Артур убил на поиски тролля без малого шесть лет. Разъезжал по пыльным провинциальным приходам, расспрашивал настоятелей о таинственных исчезновениях, о былых трагедиях, о местных страшилках. Обшаривал крохотные провинциальные библиотеки, разыскивая свидетельства о нераскрытых убийствах да сказки о зверски растерзанных козах и овцах. Бог знает, сколько времени копался в подвалах исторических обществ, сметая паутину с отсыревших картонных коробок, битком набитых чьими-то дневниками и сборниками региональных преданий. Заглядывал под бессчетное множество древних мостов, мерз, мочил ноги и по крайней мере один раз схлопотал воспаление легких. Шесть лет... а тролль так и не отыскался.

Индивидуальный поисковый движок Колина с задачей справился всего-навсего за шесть недель. И не остановился на 87,3 % в пользу того, что тролль орудует неподалеку от Кэмелфорда, чуть ниже по реке. Прошерстив электронную почту и текстовые сообщения, изучив посты, размещенные в социальных сетях с местных IP-адресов, поисковик вскоре отыскал следы тролля в интернете. У Свангура имелись любимые поисковые запросы: «козлиная задница», «доказательства фальсификации холокоста», «вкусные жирные детишки», «превращают ли вакцины людей в педиков». Еще он, освоив зачатки HTML, любил портить форумы синагог, подменяя снимки с радостными прихожанами фотографиями необрезанных членов, а на множестве других форумов утверждал, что расовая интеграция – ошибка, что массовые убийства в школе «Колумбайн» – провокация спецслужб с целью лишения граждан прав на оружие и самозащиту, что Джордж Сорос – глава клики еврейских банкиров, стремящейся к созданию всемирного государства... все, что угодно, только б добиться реакции, задев кого-нибудь за живое. Изучив его творчество, Колин невольно отметил нечто общее между стараниями Пальчика сеять страх и смятение и кое-какими, причем вполне искренними, убеждениями Донны Макбрайд. Кто-кто, а Донна любые гадости насчет Джорджа Сороса готова была принять за чистую правду.

Мало того, Свангур оказался отнюдь не первым из троллей, попавшихся Колину на глаза. Услышав от Артура, что украинцы растят троллей, Колин здорово удивился... поскольку на самом деле уже знал: да, так оно и есть. Урожай составлял по меньшей мере по несколько сотен в год. А может, и по несколько тысяч, если на Украине разобрались, как выращивать их на фермах. Всех их обучали стрелять из ПЗРК – ПЗРК и гранатометы тролли любят всем сердцем, – а также кодить.

Все это Артур знал, но впрок ему знания не пошли. В октябре Колин связался со Стю Пальчиком по электронной почте. К концу ноября они обо всем договорились. На зачарованные мечи и склянки с кровью святой Пальчик плевать хотел, а вот медленная загрузка веб-страниц надоела ему до смерти.

Вынув из саркофага грубое коричневое рубище – колкое, неприятное даже на ощупь, однако чего от него еще ждать, если оно сплетено из человечьих волос? – Колин завернул в него склянку и спрятал сверток в рюкзак. Меч оставил на месте. Представить себе положение, в котором ему может потребоваться одеяние, укрывающее и от взгляда дракона, и от драконьего пламени, он мог, и еще как, но волшебный меч ему не требовался. Зачем, когда у него есть дракон?

Кроме того, мечу он пришелся не по нраву. Это Колин понял, едва к нему прикоснувшись.

Охлопав карманы Артура, он отыскал Монокль. Ему очень хотелось считать, что Артур обиделся бы, если б такая диковина осталась у тролля, предпочел бы, чтобы ее унаследовал он. Затем Колин подхватил Артура за руки, а Свангур за лодыжки, и вместе они уложили его в каменный саркофаг. Заботливо поправив тело, Колин накинул на голову старого друга капюшон аляски, и Артур вновь стал похож на ученого монаха-отшельника. Еще раз пройдясь по карманам Артура, он нисколько не удивился, обнаружив среди мелких разменных монет валлийский фунт с вычеканенным на нем «идущим»^[257] драконом. Аверс еще одного украшал кельтский крест, почти такой же, как вырезанный на крышке саркофага. Накрыв монетами глаза Артура, Колин вздрогнул от неожиданности. Картина вышла совсем не умиротворяющей: казалось, теперь Артур взирает на него незрячими серебряными глазами ангела, и этот ангельски бесстрастный взгляд проникает в самую душу.

В одиночку подняв известняковую крышку, хоть та и весила без малого три сотни фунтов, Свангур с глухим стуком накрыл ею саркофаг.

– Не желаешь ли сказать пару слов над могилой дорогого усопшего? – предложил он.

– Благослови Господь моего друга Артура Оукса, – поразмыслив, сказал Колин. – Им двигали благие намерения.

– Ну а уж мы-то знаем, куда они ведут, – подхватил Свангур, хитро сощурившись и вывалив наружу язык.

Из его пасти повеяло жуткой вонью.

15

Взяв ноутбук под мышку, Пальчик повел Колина к выходу. Обратный путь обошелся без музыки из провала, паучьи фрески даже не подумали покидать стены, и вскоре Пальчик без труда выпихнул Колина наверх сквозь щель под громадным валуном вроде драконьего яйца. Оказаться разорванным надвое Колин не опасался: ведь «Кри Хай-тровер» остался при нем.

Сам Пальчик наверх за ним не полез, но выглянул на прощание из-под камня. Обернувшись, Колин обнаружил, что тролль вновь превратился в бездомного оборванца с жидкими белесыми волосами и клочковатой бородой.

– Если тебе, Колин Рен, будет угодно, Пальчик может открыть кое-какой секретик.

– Ну и какой же?

– Не нужна тебе была та склянка. Совсем не нужна. Надо было собрать кровь, лившуюся из раны любимого друга, лежавшего при смерти. Кровь праведника... уж мы-то чуем ее без ошибки. А знаешь, о чем он заплакал под самый конец? Нет, нет, не о себе, и даже не о любимой, оставшейся на дальнем-дальнем берегу.

Этого Колин и ждал.

– Плакал он о тебе, – со смехом закончил Пальчик. – О тебе, Колин Рен.

Колин изрядно замерз и устал. Мокрая от крови поясница ныла сильней и сильней, колено будто бы распухло вдвое против прежней величины, и ему совсем не хотелось затягивать разговор.

– Счастливо оставаться, Пальчик.

– До скорого! Еще немного, и ты увидишь в Сети кучу таких же, как Стю Пальчик, – заверил его тролль. – Мир, который ты строишь, мир мысли, существующий на экранах компьютеров, – мир этот принадлежит нам. Троллям. И мы благодарны тебе, Колин Рен! Спасибо тебе огромное!

Под несмолкающий хохот Пальчика Колин пересек прогалину и нырнул в заросли терновника, в царство кривых, колючих ветвей.

16

В дорогу Колин захватил флакончик визина^[258] и, как только впереди показался мост, капнул им в глаза, пустил струйками по щекам, а флакон зашвырнул в подлесок.

– Колин! – окликнул его Робин.

Услышав его шаги, он успел до половины спуститься с насыпи и заглянул под мост.

Колин, пошатываясь, вышел из темноты под лунный свет и двинулся ему навстречу – моргающий, с множеством кровоточащих царапин на лице (не зря же последнюю сотню ярдов сквозь заросли одолел бегом). Намеренно поскользнувшись в грязи, он упал прямо на поврежденное колено и вскрикнул от боли, причем притворяться ему не пришлось.

– Колин! – громче прежнего воскликнул Робин. – Что случилось? Где Пальчик? Где Артур?

Ухватив Колина за руки, он помог ему встать.

– Робин! – закричал в ответ Колин. – Спасателей вызывать нужно! Спасателей-спелеологов! Беда у нас! Беда, а я, как ни старался... как ни старался, а выручить его не смог. Во всем виноват только я, Робин... если его нет в живых – все это из-за меня...

Осекшись, он уткнулся носом в его плечо.

– Ох, Колин, – со слезой в голосе вздохнул Робин, еще крепче прижав его к себе, – не надо, не надо... Что бы там ни случилось, ты-то уж точно ни в чем не виноват.

17

Что он увидит, заглянув в каску Вольфа Мессинга, наполненную до краев холодной водой, Колин знал точно. Знал, что увидит в воде вовсе не собственное отражение, и оказался прав.

Узкое, длинное лицо человека, уставившегося на него из воды, слегка напоминало лошадиную морду, всклокоченные волосы отливали соломенной желтизной, глаза перечеркивало множество мерцающих, подрагивающих черных штрихов. Этого лица, лица деревенского мужика, Колин не видел никогда в жизни, но тут же понял: принадлежит оно капралу Элвуду Хондо. Сердце Колина затрепетало, от восторга перехватило дух, а Хондо, осклабившись, поднес к губам сигарету, глубоко затянулся (огонек в воде вспыхнул ярким оранжевым глазом) и выпустил изо рта одно за другим три дымных колечка.

Со стороны пианолы гремела музыка. Услышав грохот захлопнувшихся створок французского окна, выходящего во внутренний двор, Колин обернулся и едва успел разглядеть бредущего навстречу метели Артура. Тем временем близнецы устроились на полу, лицом друг к дружке, и Донован принялся сдавать карты для игры в «Войну».

Вновь повернувшись к карточному столу, Колин обнаружил, что каска исчезла, как не бывало, а он держит в руке серебристое зеркальце, когда-то принадлежавшее злодейски убитой русской царевне. Стекло рассекала, делила натрое сверкавшая серебром Y-образная трещина, и в каждой трети овала отражалось нечто свое. Слева Донован Макбрайд бежал по бетонным ступеням к верхней площадке какой-то лестницы. Добежал, взглянул напоследок в крохотное оконце... а потом развернулся, перегнулся через перила и рухнул вниз, в темноту. Справа от трещины вздрогнул, пошатнулся Артур, насквозь пронзенный чьим-то – чьим, Колин не разглядел, злоумышленника скрывал от него край зеркала – клинком добрых трех футов длиной.

Поежившись, Колин поспешил отвести взгляд в сторону. Увиденное потрясло его, словно внезапное падение в холодное море. Когда же он, собравшись с духом, снова взглянул в зеркало, обе его половинки показывали совсем другое кино о будущем. Слева, в куче камней и книг, обмякнув, точно сломанная кукла, лежала Донна, до противоестественной бледности припорошенная бетонной пылью. Чуть позади нее пряталась под обгорелым деревянным столом Эллисон, но еще миг спустя стол на глазах Колина завалило грудой громадных каменных блоков. По другую сторону ломаной серебристой трещины кашляла кровью Гвен, распростертая в кровавой луже не меньше дюйма глубиной. Щеку ее, деликатно пробуя кровь на вкус, лизнул огромный, длиной в человеческую руку, раздвоенный язык, а из-за противоположного края стекла показался, нежно погладил плечо Гвен кончик зеленого хвоста.

– Нет, – прошептал Колин, глядя, как змеиный язык слизывает кровь со щеки умирающей Гвен Плебс.

Зажмурившись, он сосчитал до трех и лишь после этого снова открыл глаза.

Теперь с одной стороны Y-образной трещины отразилось его собственное лицо на обложке журнала «Форбс» – схваченное крупным планом, эффектно освещенное сбоку так, что половина лица осталась в темноте. Заголовок под фото гласил: «Невзгоды и жертвы: как Колин Рен отыскал в го́ре силы и построил будущее». В правой половинке разбитого зеркала Колин увидел себя самого на сцене какого-то театра девятнадцатого столетия. Облаченный в черную мантию, он смиренно склонил голову, а некая пожилая женщина надевала ему на шею медаль, украшенную безмятежным, обрамленным бородкой профилем Альфреда Нобеля.

Накрытый волной дурноты, Колин поневоле отложил зеркальце и ухватился за край карточного стола. Тем временем Элли в пятнадцатый раз принялась выколачивать из пианолы мотив «Puff the Magic Dragon», а Гвен, взобравшись на кресло, снимала со стены остекленные футляры с коллекционными бабочками Луэллина, а Донна обыгрывала Вана в «Войну». Озаренный месяцем, снег за французскими окнами превратился в лунный пейзаж. По истоптанным сугробам бежал темный человек, а Артур все гнался, гнался за ним по пятам.

Где-то рядом загудел зуммером телефон. Опустив взгляд, Колин обнаружил, что его пальцы по-прежнему сжимают край стола, а никакого зеркальца на столе больше нет. Зеркальце русской царевны обернулось выцветшим ацтекским конхом из собрания деда, тем самым, что, как известно, играл немалую роль в церемониях человеческих жертвоприношений, а сейчас разразился звонком... зовом из Долгой Тьмы.

Конх загудел вновь, и Колин неторопливо, с опаской поднес раковину к уху.

– На долгие разговоры нет времени, – заговорил Элвуд Хондо.

– Я не хочу, чтоб мои друзья гибли, – пробормотал Колин.

– Каждый когда-нибудь да умрет, парень, – возразил Хондо. – Но некоторым выпадает шанс умереть за что-то прекрасное, и ты у них такой шанс отнимать не смей.

– А еще я не видел, как умру сам, – вспомнил Колин.

– Когда этот распремрачный день наконец-то настанет, а ждать его еще долго, кое-кто будет рядом и с любовью обнимет тебя, испускающего последний вздох. Это, считай, обещание.

– Но что же настолько прекрасно, чтоб стоить их гибели?

– Распрощавшись с жизнью – а хоронить их ты, Колин, дружище, кстати, не торопись, им жить да жить еще, – они умрут за тебя. За тебя и еще многие тысячи человек. Правя заодно с Царем Скорбью, ты можешь быть уверен, что тебе никто больше не причинит боли, как твоя мамочка, давшая слабину, как твой папаша, погубивший ее и себя, как твой дедуля, подхвативший дурную, злую заразу. Ты сможешь остановить подлых, жестоких и недостойных, прежде чем им удастся причинить зло хоть кому-нибудь. Представь, сколько ты спасешь жизней, скольким окажешь помощь! Представь, что сумеешь построить, когда больше никто не сможет подставить тебе ножку, остановить тебя, сказать тебе «нет»! Конечно, решать тебе, парень, но я лично думаю так: по-моему, твои друзья с радостью отдадут жизнь ради того, чего ты достигнешь, – а достигнешь ты многого, уж мы-то с тобой знаем точно.

В глазах у Колина помутнело, поле зрения сузилось, голова закружилась так сильно, что ему пришлось ухватиться свободной рукой за край карточного стола, иначе он, пожалуй, не смог бы удержаться на стуле. Подвох, и притом не один, он почувствовал в предложении Элвуда Хондо сразу. Да, вовремя остановить жестоких и подлых – это прекрасно, но что значит «остановить недостойных»? Недостойных чего? Да, пожертвовать жизнью друзей ради спасения многих тысяч человеческих жизней – поступок, наверное, благородный (достойный Нобелевки?), но жертвовать друзьями ради того, чтоб никто не сумел сказать Колину Рену «нет», дело уж точно совсем другое! Однако голова Колина отказывалась соображать. Травы он скурил уйму и здорово принял на грудь, да еще всякий раз, закрывая глаза, снова видел клинок, пронзающий тело Артура, да так отчетливо (чего стоило одно только мокрое, алое зеркальное лезвие, извлекаемое из его живота), будто сам проткнул друга насквозь.

– Где гарантия, что ты мне дым в глаза не пускаешь? – заплетающимся языком пробормотал Колин.

– Пускать дым – не моя забота, – откликнулся конх голосом покойного деревенского пентюха, в пятидесятые годы прошлого века погубившего больше дюжины человек. – Пускать дым – дело твое, сынок. От тебя требуется послать несколько дымовых сигналов, показать Царю Скорби, где ты находишься. Давай, не мешкай. Возьми еще этой своей травы и пыхни. Проложи в небе путь, Колин, и он придет к тебе этим путем. Придет, слово его доверенного посланника. Преклони перед ним колени, и весь мир преклонит колени перед тобой. Может, он и Царь, но корону-то, по сути дела, будешь носить ты.

Щелчок, гудки... Колин опустил конх. Элли начала «Puff the Magic Dragon» снова, колотя по клавишам так, что слоновая кость окрасилась кровью. Гвен, сидя на полу, выдергивала из мертвых бабочек серебряные булавки. Снаружи в который уж раз шагал через двор Артур, ни на шаг не приблизившийся к темному силуэту преследуемого. Донна с Ваном продолжали игру, причем Ван, кажется, не выиграл ни одной взятки, но отчего-то до сих пор не остался без карт для игры.

Обойдя диван, Колин отыскал стеклянный бульбулятор, распахнул французские окна и, скрестив ноги, уселся прямо на каменный пол, лицом к ночному небу. Пока он набивал чашу свежей порцией синей ганджи, студеный воздух слегка проветрил голову. Снаружи, в глубокой бархатистой тьме, мерцали крохотными осколками разбитого зеркала звезды. Щелкнув зажигалкой, Колин поднес огонь к чаше, сунул в рот стеклянный мундштук, потянул. Как только легкие наполнились дымом, его охватило ощущение, будто он горит изнутри. Наверное, почти то же самое чувствуют и драконы...

Выдох – и первые кольца дыма поднялись к небу, потянулись в сторону Долгой Тьмы, навстречу будущему, поджидавшему Колина там, у самой ее границы.

18

Восемь дней спелеологи Британского Совета по спасению из пещер обшаривали подземелья в окрестностях Кэмелфорда, сосредоточившись на пути, ведущем к так называемой Лестнице Артура. Несколько раз присоединившись к ним, Колин убедился, что эта лестница, длинная череда каменных уступов, спускающаяся в сухую, просторную подземную полость, совершенно не похожа на ту, которой их вел Свангур. Что и неудивительно, так как ни щели под валуном, ни даже тропы сквозь терновник спасатели БССП отыскать не смогли.

Гвен примчалась в Соединенное Королевство первым же самолетом. Сказала, что с детства мечтала поглядеть Англию, затем ударилась в слезы, приникла к груди Колина головой, а Колин привлек ее к себе. Наконец Гвен перестало трясти, и тогда Колин поцеловал ее в лоб, чуть крепче прижал к груди, наслаждаясь теплом ее тела.

Павильон штаб-квартиры спасатели установили в меловых холмах, над рекой Кэмел и лесом, густой зеленой лентой тянувшимся по дну долины. Оставив его позади, Колин с Гвен отправились прогуляться вдоль горного гребня, под ярким весенним небом, навстречу ветру, мило игравшему волосами Гвен. Колин взял Гвен за руку, и ее пальцы мягко, с безмолвной благодарностью стиснули его ладонь.

– Ну, рассказывай. Что произошло там, внизу, на самом деле? Он не оскальзывался, не падал в расселину... Есть ли вообще надежда отыскать его живым?

И Колин рассказал ей о сползших со стен пауках. Рассказал, как их обоих в мгновение ока оплели паутиной с головы до ног. Рассказал, как Пальчик уволок от него Артура за ноги... а после из глубины подземелья донеслись сдавленные крики. Рассказал, как, потеряв все надежды, зажмурился и ждал возвращения тролля, но вдруг разглядел сквозь сомкнутые веки свет и понял, что нарисованные на стенах свечи горят неярким бронзово-желтым пламенем. Рассказал, как сумел снять с фрески одну из свечей, пережег паутину и освободился от пут. Рассказал, как не один час искал Артура, но в результате нашел только путь к выходу и побежал, побежал, с криком, зовя на помощь, пока не охрип.

– Значит, его больше нет, – ровно подытожила Гвен.

– Ну, это еще неизвестно. И он бы на нашем месте не опустил рук. Дадим этим ребятам, спасателям, побольше времени. Дело свое они знают – пускай работают. Ищут.

– Кого? Троллей? – Резко рассмеявшись, Гвен поднялась на ноги, устремила взгляд вниз, в долину, сморгнула слезы, кое-как совладала с нахлынувшими эмоциями. – Не успел ли он сказать что-нибудь, прежде чем тролль уволок его? Хоть слово сказать не успел?

Поначалу Колин думал ответить: «Он звал тебя, Гвен, и твое имя было последним, что я от него слышал». Правду думал сказать, но в последний момент решил, что подобная правда слишком больно ударит по ее чувствам, и вместо этого ответил:

– Нет. Прости, он не сказал ничего. Времени не было.

Гвен кивнула, зажмурилась, и Колин обнял ее, прижал к себе – в точности так, как ей требовалось. В точности так, как хотелось бы Артуру.

19

Да, он сказал Гвен, что Артур на их месте не опустил бы рук. Вот только точное определение «опускания рук» – штука хитрая... Задержавшись еще на три дня, Колин предложил Гвен отвезти ее назад, в Штаты, на собственном «Гольфстриме», но Гвен ответила, что на время задержится в Англии. Сам Колин затягивать пребывание в Соединенном Королевстве дальше уже не мог. На следующей неделе «Драгонвэр» предстояло предложить Министерству национальной безопасности целый пакет услуг, а Колину – рассмотреть с полдюжины предложений насчет венчурных инвестиций. Водитель в черном «мерседесе» той же модели, какую в Хитроу держали для особо важных персон, забрал его из Тинтагеля и помчал в Лондон, в отель «Савой».

Пилот Колина, Ронни, все это время ждавшая возвращения нанимателя, встретила его в вестибюле при полном параде. Жвачечно-розовая мини-юбка, такие же розовые туфельки на шпильках немыслимой высоты... Какая прелесть! Какая восхитительная, отчаянная дешевка!

Ронни, не дожидаясь позволения, обняла его.

– Представить себе не могу, что тебе пришлось пережить, – заговорила она. – Позволь, я позабочусь о тебе ночью? И никаких споров!

Колин послушно кивнул. По пути в Лондон он прочитал ее СМС-переписку с подругами. «В беде ни один из мужиков от утешительного траха не откажется», – писала она лучшей подруге, и с этим Колин не мог не согласиться.

– Встретимся в баре, – ответил он и отправился к себе в номер, принять душ и переодеться.

Голый, в огромной, ярко освещенной ванной, он подобрал с пола тренировочные штаны, отыскал в кармане Монокль Сюрреалиста, из любопытства поднес его к глазу и взглянул в зеркало...

И не увидел там никакого Колина вообще. На месте его лица кружился вихрем кромешный мрак. Ничто. Выходит, он – пустота, тьма, сочащаяся в реальный мир?

«Долгая Тьма!» – с кружащим голову трепетом в сердце подумал он.

Значит, Долгая Тьма – вовсе не пространство где-нибудь за пределами их Вселенной, но некая зона, находящаяся в них самих... по крайней мере, в нем, в Колине? Некая область без конца и края, места, которых еще ни разу не касался луч света?

Отложив Монокль, Колин босиком, голый вышел из ванной в прохладный полумрак номера, вынул из рюкзака склянку, сковырнул воск, выдернул пробку, собрался с духом и сделал глоток. Кровь святой оказалась соленой, горькой, словно морская вода – словно вода огромного океана, которого Колин никогда в жизни не видел и не собирался побывать на его берегах, океана, вобравшего в себя все горести мира. Стоило Колину, закупорив склянку, вернуться в ванную, боль в пояснице унялась, черный кровоподтек на спине почти рассосался, колено больше не беспокоило, все тело сделалось стройным, упругим – таким Колин не помнил себя с двадцати пяти лет. Почувствовав прилив жара в отяжелевшей мошонке, он вспомнил, как Пальчик уверял, что глоток из склянки сделает его болт тверже, чем у самого озабоченного из юнцов. Правда ли это? Пока неизвестно. Вот пускай Ронни и выяснит.

1

Затянувшись электронной сигаретой, Робин Феллоуз наполнил легкие ароматным, кружащим голову паром, на его вкус, слегка отдававшим шоколадками «Виспа».

– Совсем из ума выжил, – пробормотал он, выбираясь из машины под дождь.

Косой, студеный ноябрьский ливень пронзал лучи фар множеством серебристых иголок, срывал листву с горных ильмов и тисов. Задержавшись посреди пустынного пастбища, рядом со своим в высшей степени древним «лендровером», Робин вынул телефон и проверил уровень сигнала. Две «палочки»... вполне достаточно, чтоб при желании запустить «Твиттер». Пару месяцев тому назад он вдруг отметил, что больше не читает газет. Незачем стало. Любая новость к моменту публикации устаревала не на один час, и эти часы теперь казались неделями: с самыми свежими сенсациями, и с вызванным ими недовольством, и с недовольством мнениями недовольных он знакомился немедля, по горячим следам, в соцсетях.

Именно в «Твиттере» ему и посчастливилось наткнуться на это самое видео с человеком, пожирающим козла. Пару лет назад у «Твиттера» появилась новая приблуда – дурацкая, правду сказать, новинка – под названием «Вайн», позволяющая пользователям делиться с подписчиками закольцованными шестисекундными видеороликами. Всевозможные, в основном невообразимо тупые клипы «Вайн» изливал бесконечным потоком: вот какой-то тип плещется в ванне, напялив гидрокостюм и маску с трубкой; а вот еще один тип, заглатывающий сигарету и тут же выхаркивающий ее, горящую, изо рта; а вот чирлидерша лет шестнадцати, жонглирующая вместо помпона сырой индейкой... Порой Робину думалось, что эти видео созданы на погибель человеческому вниманию, что благодаря им вскоре никто не захочет думать о чем-либо, требующем сосредоточиться более чем на шесть секунд. Он ненавидел их всей душой. Ненавидел и просматривал, наверное, штук по сорок в день.

Этот клип, появившийся в Сети несколько дней назад, мигом набрал пару сотен тысяч просмотров. Сняла его какая-то девчонка из Кэмелфорда, укрывшаяся под юзернеймом @onepurrfection^[259], а в био «Твиттера» написавшая: «Берегу себя для мужа или Гарри Стайлза^[260], НЕ СУЙСЯ К МОЕМУ ПАРНЮ, Тейлор». По крайней мере, именно так значилось в ее профиле до сегодняшнего утра – до тех самых пор, пока она не удалила свой аккаунт.

Незадолго до заката @onepurrfection спустилась сквозь камыши к реке, чтобы тайком от всех покурить. Вот только на том берегу реки Кэмел обнаружился человек в черном спортивном костюме и белой панамке (как описала его @onepurrfection, «чудило типа Лиама Галлахера»), поглаживающий козла, потягивая из банки «Ньюкасл». Увидев, что на него смотрят, он помахал ей рукой, крикнул «привет-привет», а на вопрос, как звать его козла, ответил: «Второй Завтрак», а потом предложил показать @onepurrfection замечательный фокус, если она взамен согласится показать ему сиськи. Девчонка, держа телефон пониже, чтоб снимать сквозь камыши, ответила: валяй, дескать, сначала фокус свой покажи.

В шестисекундном ролике оборванец вышел слегка расплывчатым: над рекой плыл легкий туман, оседавший мельчайшими капельками на объектив камеры @onepurrfection. Солнце к тому времени скрылось за горизонтом, однако небо еще не утратило огненного багрянца (тут Робину, отнюдь не чуждому изящной словесности, пришла в голову фраза «окрашенный кровью отлив»). Долговязый тип с жидкими черными волосами, щеки изъедены шрамами старых прыщей, грязные кроссовки-хайтопы расшнурованы донизу... Ни малейшего сходства с тем человеком, которого Робин видел издали под мостом Слотер-бридж почти десять лет тому назад. Тот был блондином, и главное, сейчас ему уже за пятьдесят, а этому – от силы лет тридцать.

Субъект в панамке почесал козла за ухом... а затем, наклонившись вперед, раскрыл рот – широко, еще, еще шире, до жутковато-карикатурной, невероятной ширины, и заглотил голову козла целиком. Козел уперся, забрыкался, рванулся назад, расшвыривая из-под копыт влажную землю, но оборванец ухватил его за шкирку и разом запихал в рот, широкий, словно зев желоба для грязного белья, половину козлиной туши. При этом его собственные щеки, шея и грудь чудовищно вздулись, превратившись в подобие грибной шляпки, точно отраженные в зеркале из комнаты смеха. Голову он запрокинул назад, устремив взгляд к небу, разинул рот шире прежнего, задние ноги козла, взбрыкнув напоследок, исчезли в его нечеловеческой пасти... и на этом ролик, закончившись, начался заново.

Реакцию пост @onepurrfection вызвал неоднозначную, но, в общем и целом, отклики разделялись на три основных категории:

Спустя еще шесть часов ее аккаунт исчез, однако видео продолжило жить, отзеркаленное на других аккаунтах, зачастую отредактированное, а порой и спародированное. В одной из самых популярных версий изображалась Хилари Клинтон, раздувающаяся, пухнущая, пожирая корпоративные деньги. В другой второстепенный претендент на президентское кресло, телеведущий по имени Дональд Трамп, разинув рот, пожирал саму Хилари – заглатывал, звучно отрыгивался и утирал губы шелковой салфеткой. Как же троллям жить без забав? Тем более что их число в Сети словно бы увеличивалось с каждым днем.

Изначальный вайн Робин просмотрел, наверное, раз шестьдесят. И чаще всего наблюдал вовсе не за злоключениями козла. Внимание ее привлекла футболка оборванца, мелькнувшая в кадре, когда незастегнутая куртка его спортивного костюма распахнулась на вздувшемся животе. На футболке был изображен черный рыцарь, стоящий на одной ноге, вторая нога и обе руки кучкой лежали рядом, а подпись готическим шрифтом гласила: «ВСЕГО ЛИШЬ ЦАРАПИНА!» В последний раз Робин видел очень похожую футболку на Стюарте Пальчике еще при жизни Артура Оукса.

Укрыв голову под капюшоном дождевика, он направился к мосту. Под подошвами резиновых сапог плескалась, хлюпала вода. Резиновые сапоги с дождевиком всякий раз внушали ощущение, будто он, вновь шестнадцатилетний, идет домой из орпингтонской школы. Впрочем, его понятия о счастье до сих пор оставались все теми же: ненастный день, книга Урсулы Ле Гуин, чашка крепкого черного чая, а после – прилечь да вздремнуть. Сладко, без сновидений вздремнуть под стук дождевых капель о черепицу.

Вот только возможностью сладко, без сновидений вздремнуть жизнь его не баловала уже многие годы, после того как Би-Эй 238 совершил вынужденную посадку в нарсарсуакском аэропорту. Долгое время Робин, едва закрыв глаза, снова оказывался на борту того самолета, трясущегося, дребезжащего под натиском турбулентных потоков, в салоне, озаренном бешено моргающими лампами под потолком. Сон всякий раз разыгрывался по одному и тому же сценарию – ну разве что с мельчайшими, едва уловимыми вариациями. 747-й падал, над креслами кружили в воздухе газеты, пассажиры вопили от страха, а некоторые гнули шеи, тянулись к иллюминаторам, выглядывая наружу. Сам Робин тоже перегнулся через Вана, стараясь разглядеть, что там, за стеклом. За стеклом лил дождь, бурно клубились черные тучи. Внезапно Ван схватил его за руки, его узкое веснушчатое лицо побледнело, словно в нем не осталось ни кровинки.

– Элли, – прошептал он. – Зачем же я позволил Элли уйти с места? Здесь же опасно. Ей с нами держаться надо...

– Я найду ее, – пообещал Робин. – Найду и не допущу, чтоб с ней хоть что-нибудь стряслось.

Расстегнув привязной ремень, он поднялся на ноги. 747-й встряхнуло. Отброшенный в проход, Робин ухватился за спинку кресла, чтоб не упасть, и Фрэнк Гек, сидящий в следующем ряду, обернулся к нему. На месте его правого глаза зиял черный кратер пулевой раны.

– Что именно в распоряжении «не покидайте мест» тебе непонятно, детка? – спросил он.

Робин нетвердым шагом двинулся вдоль прохода. Казалось, его сердце колотится у самого горла. Одна мысль о том, что Элли – милая, глупенькая, добрая малышка Элли – может пострадать, повергала в ужас, начисто заглушавший любые другие мысли. К счастью, девушка была где-то здесь, рядом, это Робин знал точно. Догнать, отыскать ее – и, возможно, она спасена. А Элли там, сразу же за занавеской, делящей самолет надвое, об этом Робин точно знал тоже. Вот только, отдернув занавеску, Робин увидел, что никакой носовой части у самолета нет. Что 747-й рассечен точно посередине. За занавеской не оказалось ничего, кроме грохочущей ночной тьмы, хлещущего с небес ливня да пронзительного воя ветра. Весь нос лайнера, по самые крылья, исчез как не бывало.

Робин раскрыл рот, собираясь закричать, однако дракон опередил его. Вырвавшись из-за туч, разинув огромные золотистые челюсти, он испустил оглушительный, леденящий все нервы вопль, ужасно похожий на скрежет стали о сталь. Этот чудовищный, отвратительный крик всякий раз заставлял Робина, вздрогнув, пробудиться от сна, а затем превращался в протяжный визг стальных колес о сталь рельсов. Его дом, от силы в сорока футах от окон квартиры, огибали железнодорожные пути, тянущиеся от лондонской Ватерлоо-Ист, и в те дни шум последнего поезда нередко нарушал его сон, пугая до невольного крика.

Впрочем, пробуждение в час ночи после подобного кошмара не казалось такой уж большой бедой. По крайней мере, Элли у себя, на Восточном побережье, еще не спала, ведь там в это время всего восемь вечера. В полночных снах Робин спешил к Элли на помощь, но стоило ему проснуться, Эллисон становилась для него парашютом, помогающим мягко спуститься из ужаса в спокойствие.

Обычно Робин писал ей что-нибудь вроде: «НУ ЧТО Ж, НАШ САМОЛЕТ ОПЯТЬ НАВЕРНУЛСЯ С НЕБА. НАЧИСЛЯЛИ БЫ МНЕ АВИАМИЛИ^[263] ЗА ВСЕ ВРЕМЯ, НАЛЕТАННОЕ НА ЭТОМ РЕЙСЕ ВО СНЕ, Я Б БЕЗ ТРУДА УСТРОИЛ НАМ С ТОБОЙ, КУКОЛКА, ТУРНЕ НА ТАИТИ».

А Элли минуту-другую спустя отвечала: «ОХ, РОБИН, ТЫ КАК ТАМ, O’КЕЙ?»

А Робин писал: «ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, МНЕ ПОСЧАСТЛИВИЛОСЬ ЕЩЕ РАЗ УВИДЕТЬ ВАНА. НА ЭТОТ СЧЕТ СО СНОМ ВСЕ В ПОРЯДКЕ».

А Элли в ответ присылала два-три сердечка. А как-то раз написала: «ИНОГДА МНЕ КАЖЕТСЯ, СНЫ НАМ СНЯТСЯ НА 50 % ИМЕННО ДЛЯ ЭТОГО. ЧТОБ ПОВИДАТЬ ТЕХ, КОГО МЫ ТЕРЯЕМ. ЗНАЕШЬ, Я ЕГО ВИЖУ ВО СНЕ КАЖДЫЕ ПАРУ НОЧЕЙ. И УЛЫБКА У НЕГО ПО-ПРЕЖНЕМУ ЛУЧШАЯ В МИРЕ. Я ЕЕ ПОТОМ ВЕСЬ ДЕНЬ ДО ВЕЧЕРА КАК БЫ С СОБОЙ НОШУ».

«ЕСЛИ МЫ ВИДИМ СНЫ НА 50 % РАДИ УТОЛЕНИЯ ПЕЧАЛИ, КАКАЯ ПРИЧИНА СОСТАВЛЯЕТ ОСТАЛЬНЫЕ 50 %?» – заинтересовался Робин.

«ЧТОБ КАЖДЫЙ ХОТЬ ИНОГДА СО ЗНАМЕНИТОСТЯМИ МОГ ПОТРАХАТЬСЯ, ОЧЕВИДНО ЖЕ».

Освещая фонариком телефона мокрый черный асфальт, Робин отыскал путь к старому каменному мосту под названием Слотер-бридж, арке из древнего камня, покоящейся на колоссальных опорах. Всю дорогу на запад он разговаривал сам с собой и покачивал головой. Дважды при виде съезда врубал поворотник, собираясь развернуться и отправиться назад, в Лондон... и дважды проскакивал съезд, гнал дальше. С чего он взял, что найдет оборванца из того ролика здесь, в Кэмелфорде (тем более что и видео-то снималось, по крайней мере, на милю ниже по течению, и никакого моста там не было)? А если даже найдет, это ведь вовсе не Стю Пальчик: сходства же – ни малейшего, однако...

Однако ему не давало покоя, гнало вперед кое-что, случайно подслушанное давным-давно и накрепко засевшее в памяти. Когда он в прошлый раз навещал Тинтагель, Артур назначил ему встречу в «Королевском зверинце», харчевне семнадцатого столетия, где снял комнаты и себе, и своему другу Колину Рену. Приехавший довольно рано, Робин вошел в симпатичный, обшитый орехом пустой вестибюль с множеством старинных, порядком истертых бронзовых вещиц, и тут из паба в задней части харчевни донесся то набирающий силу, то затихающий голос Артура. Подойдя к двери в паб, Робин совсем уже собрался заглянуть внутрь, помахать рукой, сказать «привет»... но приостановился, опустил голову и навострил уши.

«А ему, отобедав чьей-нибудь пухленькой дочкой, наверное, нужно поспать, – говорил Артур. – И вдобавок он может удовольствоваться козой, овцой... рыбой, в конце концов. Детишки – они для удовольствия, не по нужде. А в некоторых текстах подразумевается, что тролли могут выбираться на свет божий циклически, наподобие нашествий саранчи, каждые девять лет или около. Вылезать из берлоги, пожирать какую-нибудь живность и вновь отправляться на боковую. А девчонкой или мальчишкой брюхо тешить в особых случаях – через раз, скажем, или через два на третий».

Смутное беспокойство заставило Робина отступить, тихонько вернуться к парадному входу и войти снова, на сей раз куда более шумно, чтоб Артур наверняка расслышал его шаги. Как же он жалел, что услышал это все! Слова Артура напоминали о том самом рейсе, о секретах Элли и Вана, а главное, о бесновавшейся за стеклом, среди туч, твари, растерзавшей в клочья два «Эф-шестнадцатых», словно бумажные самолетики. О чудовищном звере, драконе, которого все видели, но в разговорах даже не заикались о нем. Довольно скоро Робин полюбил Вана с Элли всем сердцем, да и друзья их оказались ребятами в высшей степени симпатичными. Но еще ему сделалось ясно, что Элли с Ваном и остальные из их компании хранят некую тайну, что всем им известно о твари, едва не уничтожившей Би-Эй 238, очень многое, только они не осмеливаются в этом признаться. Что тварь, гонявшаяся в небесах за Би-Эй 238, преследует их не первый год. Порой все шестеро смеялись на особый манер, напоминая солдат, угодивших в плен и хохочущих над последней скабрезной остротой, прежде чем повернуться лицом к расстрельной команде. Живущие странной, двойственной жизнью, близкие друг другу, точно возлюбленные, и явно отстраненные от остального мира, они даже общались, можно сказать, на собственном языке из множества непонятных для непосвященного отсылок. Обмениваясь фразочками вроде «свалять Найсуондер», «Филиппа в гости накликать» или «одолжить зажигалку у Шелдона», они вмиг понимали друг друга, но объяснять что-либо не спешили. Впрочем, об объяснениях Робин и не просил. Просто слушал. Слушал и запоминал.

Как там говорил Артур Колину, прежде чем узнал о его появлении? «В некоторых текстах подразумевается, что тролли могут выбираться на свет божий циклически, наподобие нашествий саранчи, каждые девять лет или около. Вылезать из берлоги, пожирать какую-нибудь живность и вновь отправляться на боковую».

Девять лет... С тех пор как Артур Оукс, скрывшись под мостом, навеки ушел из жизни Робина Феллоуза, прошло как раз девять лет с небольшим. Да, человек из видеоролика ни в чем не походил на Стюарта Пальчика, однако топтался на его поляне, носил его футболку и пожирал «какую-нибудь живность» за вторым завтраком. Возможно, рациональных причин искать гротескного оборванца из вайна @onepurrfection именно под Слотер-бриджем и не имелось... зато некая фантастическая логика, логика сновидений – а только ей и подчинены невероятные существа – в этой идее определенно чувствовалась. И верно: осторожно, бочком спускаясь со скользкой насыпи, Робин услышал чей-то свист. Отдававшаяся эхом от каменной арки моста, мелодия перекрывала и шум дождя, и звонкое журчание реки. Мотив – тему из «Острова любви» – Робин узнал сразу.

Одолев крутой склон насыпи примерно наполовину, он остановился и заглянул во мрак. Под мостом, в окружении пакетов из «Теско», набитых всяким хламом, сидел бродяга с изрядно потертым черным ноутбуком «Сони» на коленях. Слушая речь Найджела Фараджа^[264], он то посвистывал, то с хрустом жевал пухлые оранжевые кукурузные палочки с сыром.

– Хелло? – окликнул его Робин, не без опаски смещаясь вбок. Раскисшая земля под ногами скользила – не скатиться бы сдуру в реку на собственной заднице...

Бродяга не отвел взгляд от экрана даже на миг.

– Верно, дружище, верно, – пробормотал он, – Англия – для англичан, не для каких-то там хреновых паки. А то понаехало тут черномазых... скоро всю страну нам в Исламабад превратят.

Ни на Стю Пальчика, ни на оборванца из вайна бродяга не походил ничуть. Этот оказался совсем стариком: несколько темных прядей в длинных пепельно-седых волосах, да еще очки – с толстенными линзами, в прямоугольной оправе, перемотанной изолентой над переносицей. Пожалуй, тут бы Робину и вздохнуть с облегчением. Отыскать здесь оборванца из вайна ему хотелось не слишком, а Пальчика не хотелось бы видеть вообще. Тем не менее его кровь забурлила, по спине пробежала зябкая дрожь: ведь и Пальчик точно таким же образом сидел под этим самым мостом девять с небольшим лет назад.

– Хелло! – снова окликнул он бродягу.

Бродяга, оглянувшись, оглядел Робина без малейшего интереса.

– Кто еще там? – проворчал он.

– Я – Робин Феллоуз, – ответил Робин, остановившись под дождем, футах в десяти от него.

Бродяга громогласно заржал, брызжа слюной пополам с крошками кукурузных палочек.

– Робин, стало быть? Не из того кино, про мужиков в колготках?^[265]

Робин снисходительно улыбнулся. Эту шутку он слышал далеко не впервые.

– Так и че тебе надо? – спросил бродяга. – Ежели шпили-вили захотелось, так знай: Глен Шредингер не педрила какой-нибудь. Глен Шредингер ни на какую гомосятину не согласится.

– Спасибо, не надо! Я по другому делу, – откликнулся Робин. – Что скажешь о двадцати фунтах за недолгую беседу? Я кое-кого ищу...

С этими словами он сунул руку в расшитую бисером сумку и нащупал кое-что, прихваченное в дорогу для Глена Шредингера. Конечно, ему очень хотелось бы нырнуть под мост, спрятаться от дождя, но в таком случае бродяга окажется совсем рядом – один прыжок, и ухватит за запястье, а при одной мысли об этом к горлу подкатывала тошнота.

Бродяга опустил ноутбук, однако экран по-прежнему освещал его лицо снизу, придавая коже мучнисто-зеленый трупный оттенок.

– Кого бы это? – заинтересовался бродяга, заерзав, скользнув на заднице в сторону Робина, но вылезать из-под моста не стал.

Пока он разворачивался лицом к Робину, его пальто распахнулось, а под пальто оказалась грязная, сплошь в застарелых кляксах, футболка «Монти Пайтон» – та самая, «ВСЕГО ЛИШЬ ЦАРАПИНА»!

– Глен Шредингер знает всех, кто хоть что-то значит в этих краях... но еще лучше знает всех, кто в этих краях никто. Вот их-то – тех, кто никто, – отыскать труднее всего.

Робин хотел было сказать: «Я ищу Стю Пальчика», – однако во рту у него вдруг пересохло.

– Когда-то, – сдавленно, кое-как совладав с голосом, прохрипел он, – у меня был друг по имени Артур Оукс. Сейчас его уже нет в живых. Наверное, вы скажете, что теперь он «никто», однако для меня Артур до сих пор значит и будет значить очень и очень многое. Не слышали ли о нем вы, Глен Шредингер?

Бродяга постучал грязным пальцем по далеко выпяченной вперед нижней губе.

– Артур, Артур... было дело, порезали в этих краях одного Артура. Жутко порезали. И помер он от ран тут, совсем рядышком. Только вот фамилия ему, помнится, была не Оукс. Не Оукс, а Пендрагон. Он себя еще королем здешним звал. Не о нем ли ты, дорогуша, речи ведешь?

– Нет, – ответил Робин. – Наш Артур был черным. Профессором истории средневековой литературы. Здесь он разыскивал человека по имени Стю Пальчик.

– Стюарт Пальчик?! О-о, этого имени Глен Шредингер не слыхал вот уже сколько лет, хотя когда-то, в давние-давние времена, мы знали его прекрасно, будто себя самих, хе-хе.

Ненадолго умолкнув, он подался вперед. Ливень хлестнул его в лицо, капли дождя хлынули по щекам, но эта картина пришлась Робину не по душе: казалось, лицо бродяги размягчается, оплывает, как воск.

– И что ж Артур Оукс? Нашел его, этого Стю Пальчика? Может, они сбежали вдвоем, а потом жили долго и счастливо?

– Не знаю. Это у вас спросить надо.

– Не так уж много сказок заканчивается этим самым «долго и счастливо». А благородная смерть вообще выпадает считаным единицам. Тот, первый, Артур родного сына проткнул насквозь, в самое брюхо копье всадил и любовался, как сын умирает, визжа, что твой поросенок. А потом сам побрел умирать, зная, что все, за что он бился всю жизнь, пошло псу под хвост. Надо думать, то же самое случилось и с твоим Артуром. Оба отыскали единственное королевство, гарантированное всем и каждому – яму в земле... ложись да правь там целую вечность. Чего он хотел от Стю Пальчика?

– Артур? Артур искал один меч...

– И, не сомневаюсь, нашел.

– ...а на поиски с ним отправился друг, – продолжил Робин.

– Нет, – возразил Глен Шредингер. – Нет, точно тебе говорю.

– Как «нет»? С ним был человек по имени Колин Рен.

– Никакой друг с Артуром Оуксом под землю не ходил, – пояснил бродяга. – Может, он и ушел туда с Колином Реном да этим Стю Пальчиком, но друзей рядом с ним не было ни единого. А у тебя, любовь моя, там, под юбкой, дружок есть, а?

– Не твое дело.

Лицо бродяги повергло Робина в ужас. Теперь оно вправду обвисло, будто не по размеру свободная резиновая маска, особенно вокруг серых глаз – потускневших, исполнившихся древней-древней усталости.

– Не мое, это точно, – согласился он. – Не Шредингера это дело вообще, никакого касательства, так? Но разве не любопытно, сколько по этому миру гуляет ряженых? Ты вот, к примеру, рядишься в женское платье. Однако спроси себя: кто еще ходит рядом в чужом платье? Кем рядится? Может, нами самими! Может, кем-то еще. Есть вот на свете кот, названный нашим именем, – знаменитый кот, всякий про него слышал. Вроде как живой, но в то же время – поди ж ты – мертвый. Сколько диковинного в нашем мире! Живые, но в то же время мертвые коты; в Сети куча народу – люди как люди, но в то же время тролли; видеоролики, заразные, словно чума; бабы, щебечущие – твит-твит-твит – больше птичек; убийцы, прикидывающиеся друзьями; змеи, корчащие из себя царей... и ты – стоишь тут, держишь в кулаке нашу двадцатку, как будто эта двадцатка до сих пор твоя.

Плотоядно причмокнув, бродяга облизнулся, а пока он втягивал язык, Робину удалось мельком разглядеть его зубы. Зубы, уже плоховато помещавшиеся во рту: пара глазных, увеличившихся, изогнувшихся кверху, торчала едва ли не над верхней губой. Кабаньи клыки, да и только!

– Что бы ты ни задумал, прошу, не делай этого, – пробормотал Робин.

Невзирая на все старания, его голос предательски дрогнул. Понимая, что пора уходить, Робин шагнул влево, но поскользнулся на мокрой земле, покачнулся, рухнул на колено. Казалось, его рука застряла в сумке намертво.

Фальшивое лицо бродяги – и кожа, и плоть – омерзительно поползло книзу, обнажая то, что скрывалось под ним.

– Глен Шредингер не думает, – прошипел он. – Глен Шредингер делает. В этом смысле мы со Стю Пальчиком – как две капли воды: уж он-то повел Артура Оукса глубоко под землю, чтоб поглядеть, как этот ушлый тип, приехавший с ним, прирежет дружка, не задумавшись ни на минуту. Оукс-то ножик хотел отыскать – вот и нашел. Нашел, а помог ему друг, мистер Колин, проткнув этим ножичком его черные потроха!

– Не подходи! – крикнул Робин.

Однако бродяга уже выбрался из-под моста, двинулся к Робину через скользкую грязь, на четвереньках, по-обезьяньи упираясь сжатыми кулаками в раскисшую землю. Кожа его (вернее, не кожа – маска) обвисла настолько, что Робин увидел истинную – тупую, отталкивающую физиономию Шредингера во всей красе.

– Эй, мужик, не подходи, тебе сказано!

– По-моему, обоим нам уже ясно, что на самом-то никакой я не мужик, – возразил Шредингер.

С этими словами он рванулся к Робину, широко – арбуз целиком проглотить смог бы – разевая рот. Да, теперь-то Робин понял, увидел в его взгляде: это он, та самая тварь из видео, и вдобавок Стю Пальчик. Выпрыгнув из-под моста, скачками помчавшись поперек насыпи, он становился крупней и крупней, раздавался вширь, ввысь, швы его пальто затрещали под натиском плеч. Робин принялся лихорадочно шарить в сумке: надежно ухватить рукоять «Кри Хай-тровера» удалось не сразу. На миг линза фонаря зацепилась за край сумки так, что не вытащишь, и Робин обмер от ужаса, но, к счастью, еще долю секунды спустя длинный, увесистый фонарик из нержавейки высвободился. Поначалу Робин думал врезать им с маху поперек карикатурной, оплывающей на глазах морды Глена Шредингера, однако его большой палец будто бы сам по себе нажал на кнопку включения раз, еще раз, врубая светодиод на полную мощность. В конце концов, именно так велел сделать Артур, если Робин окажется в опасности здесь, возле моста. Казалось, сейчас он стоит за спиной Робина и, накрыв его руку своей, жмет большим пальцем на его большой палец, включает «Кри» за него.

В одном прыжке от Робина Шредингер напоролся на луч фонаря. Разинув пасть, он испустил безумный вопль, исполненный алчности пополам с восторгом, и тут его морда превратилась в серую маску. Еще мгновение, и грубо вытесанный из камня бюст покрылся паутиной тоненьких трещин, жидкие пряди волос Шредингера затвердели, словно волоконца бетона, а из пасти тролля, каменеющего в ярком, как солнце, луче «Кри Хай-тровера», вырвался последний звук вроде негромкого свиста газов, хлынувших наружу из-под поднятой кем-то крышки древнего саркофага.

Увлекаемый вперед инерцией, Шредингер оторвался от земли, взмыл в воздух, но к этому моменту его уже заметно кренило влево. Пальцы, торчавшие из рукавов пальто, оставались прежними – старческими, скрюченными артритом, однако Робин качнул фонариком, удерживая падающего тролля в луче, и свет настиг их тоже. К тому моменту, как Глен Шредингер – или тот, кто таился под личиной Глена Шредингера, – с плеском рухнул в воды реки Кэмел, его пальцы обернулись кривыми каменными когтями. Кувырком скатившийся в ревущий пенный поток и увлеченный течением прочь, он окончательно превратился в подобие присевшей на корточки, оскалившей пасть гранитной горгульи, словно отвалившейся от боковой стены готического собора.

2

Вскоре после семи вечера ноутбук Гвен разразился трелями «ФейсТайма». Увидев, кто звонит, она ненадолго замешкалась и принялась за подсчеты. По среднему Гринвичскому вроде бы без малого час ночи... так поздно Робин Феллоуз не звонил ей еще никогда, ни разу за все годы знакомства. Усевшись за компьютер, Гвен кликнула по зеленой иконке и приняла звонок.

На экране появился Робин в какой-то комнатке, освещенной только настольной лампой. В стекла окна за его спиной хлестал ливень. Откатавшей на «Скорой» вот уже два десятка лет, Гвен довелось оказать медпомощь примерно семи тысячам женщин, пострадавшим от насилия, и первым делом – на первый, так сказать, взгляд – ей показалось, будто Робин звонит сообщить о чем-то подобном. Обычно Робин выглядел очень аккуратным, но сейчас всклокоченные волосы слиплись от влаги, а еще он зябко кутался в одеяло, сдернутое с кровати за спиной. По «ФейсТайму» Гвен связывалась с ним не так уж часто, а потому обстановку его квартиры представляла себе плоховато, но сразу же поняла, что Робин звонит не из дома. Да, верно: он ведь живет в просторном кирпичном складе викторианских времен, распроданном под кондоминиумы свободной планировки, а на экране – явно мансарда какого-то большого старинного дома...

– Что стряслось? – спросила Гвен.

– Гвен...

Неудержимо трясущийся Робин умолк, опустил голову, стиснул зубы, не в силах продолжить. Дрожь его била – дай бог.

– Тебе в больницу нужно, да поскорей.

– Не могу. Не могу я никуда ехать.

– На тебя напали?

– Сам, можно сказать, напросился. Сам виноват, – ответил Робин.

– Чушь несешь. Никто ни на что такое сам не напрашивается. Кончай разговор и вызывай полицию. Сейчас же.

– Но это действительно моя вина... Я не в Лондоне. Я сейчас в Тинтагеле, в той самой харчевне. И полицейским ни о чем рассказать не могу.

Тинтагель... Ни от одной непристойности во всем родном языке Гвен не воротило с души так, как от этого слова.

– Зачем тебя понесло в Тинтагель, Робин?

– Искать Стюарта Пальчика. И ведь получилось. Казалось бы, со Стю Пальчиком, которого мы видели девять лет назад, ничего общего, но это был он, тот же самый человек, я знаю точно. И, Гвен, он до меня не дотронулся даже пальцем. Это я... я его, кажется, убил... Но прежде он кое-что рассказал мне. Рассказал, как ходил с Артуром и Колином в подземелья. Все как было мне рассказал.

Тут Гвен почудилось, будто она сама стоит на краю бездонной ямы и земля под ногами предательски подается.

– Что... что же там произошло? – пролепетала она и замерла в ожидании ответа.

По ту сторону экрана, за тысячи миль от нее, пронзительно свистел ветер, в окно барабанил ледяной дождь.

3

– Это Колин, – сказал Робин.

Колин нажал «пробел», приостанавливая прокрутку видеозаписи, сдернул наушники, обошел спальню кругом, прислушался к собственным чувствам. По всем правилам ему следовало бы встревожиться – ведь он же разоблачен, ведь теперь Гвен известно, кто он есть и что натворил.

Однако способность чувствовать, что полагается, его – в который уж раз! – подвела. Вместо тревоги его одолевало бурное веселье, разбирал смех. С трудом сдержавшись, Колин шагнул к окну и чуть сдвинул в сторону плотную штору. Погожее, ясное утро за окном радовало глаз. На полдюйма припорошенные свежим снежком, деревья сверкали белизной в лучах солнца. Ледяное сияние заднего двора Терновников соответствовало буйному восторгу, охватившему Колина как нельзя лучше. Раньше он даже не подозревал, что разоблачение действует так, до дрожи волнующе, будто прыжок в постель к новой любовнице!

В темноте за спиной застонала, заворочалась под простынями Донна.

Видео, до глубины души взволновавшее Колина, было записано три дня назад. На нем Гвен с Робином сидели, шептались, точно девчонки, рассказывающие друг дружке страшилки на сон грядущий, а Колин будто бы подслушивал их, оставаясь невидимым. Все их беседы по видеосвязи велись при помощи компьютера Гвен – того самого, подаренного ей Колином, исправно регистрировавшего каждое нажатие клавиш, каждый поисковый запрос, каждое отправленное ею письмо.

Таким образом Колин приглядывал за всем их общением – за Гвен, Элли и Донной. Уже который год. Ему с детства хотелось выучиться чтению мыслей, проникать в чужие головы, в чужие тайны. Теперь он этому научился и пользовался новой возможностью вовсю. Знал, что Элли после одного-двух бокалов вина начинает искать в Сети эротику, а наутро принимается усердно шерстить христианские сайты с советами из разряда «помоги себе сам». Знал, что Донна каждый день ищет что-нибудь вроде «Донна Макбрайд секси» или «Донна Макбрайд потрясающая», проверяя, что люди пишут о ней в Сети. И в любой момент мог точно узнать, где сейчас носит Гвен Плебс, определив местонахождение подаренного ей телефона (благо точность геолокации повышается день ото дня).

Снова придвинув к столу в дальнем углу спальни кресло и сев, он взял себя в руки, хотя усидеть на месте оказалось не так-то просто. Разоблачение завело его не на шутку, однако Колин надел наушники и снял ролик с паузы, но всего минуту спустя опять был вынужден нажать «пробел». Энергия кипела внутри, брызгала через край, будто после проглоченного одним духом двойного эспрессо.

– Мне надо подумать, – сказала Гвен, выслушав Робина и бессознательно потянувшись к горлу, к собственной ключице, поглаживая кожу в считаных дюймах от той самой метки, которую все они носили долгие годы. – Сразу такого... не осмыслить. А еще, Робин, вдруг это неправда? Да и скорее всего неправда. Ведь эта тварь... тот, кого ты там отыскал... ему же правда неинтересна. Ему главное – больно кому-нибудь сделать.

– Порой правда больнее любого обмана, – заметил Робин.

Гвен, рассеянно кивнув, принялась рисовать кончиком пальца кружки над ключицей.

– Но если это правда, то...

– Что?

– То к ответу Колина не привлечь. Не докажем мы его вины ни за что. Но разобраться с ним можно и по-другому. Способы сделать так, чтоб он уж точно никому не причинил зла, есть. Конечно, во что это обойдется, страшно даже подумать... но если иначе никак... если я буду на сто процентов уверена...

На этом ее мысль и оборвалась.

– Гвен, – встревожился Робин, – ты только глупостей не натвори. Ну, нападешь на него, под арест угодишь... не надо, ладно?

– Ладно, – кивнув, согласилась Гвен. – Нападать на него я не стану, ты уж поверь.

И палец у самой метки... «Я не стану». Ну да, ясное дело, не станет. Зачем ей?

Вновь обойдя спальню, Колин остановился у огромных, от пола до потолка, окон, еще раз выглянул наружу, и... да. Вот она, здесь, собственной персоной. Как он и ожидал. В старом папашином пикапе, чистит от снега подъездную дорожку. После того как старый мистер Плебс умер на месте от обширного инсульта, уход за участком взяла на себя Гвен. Со скрежетом проехавшись вдоль дорожки, снеговой плуг взметнул в воздух волну искристо-белого снега, описал полукруг и остановился. Заметила, значит. Заметила его за окном.

Опустив стекло с водительской стороны, Гвен помахала рукой. На губах легкая улыбка, взгляд намеренно равнодушен... Помахав ей в ответ, Колин отвернулся и беззвучно захохотал. Три дня прошло с тех пор, как ей обо всем известно, и вот поди ж ты – дорожку ему расчищает!

Отсмеявшись, он вернулся к ноутбуку и сел.

Донна вновь застонала, зажмурилась изо всех сил, намотала на палец тусклую цепочку со старинным ключом, обвивавшую ее горло. Эту цепочку, надетую ей на шею Колином, она носила с тех самых пор, не снимая.

– Гвен что, обязательно снег у нас под окнами чистить ни свет ни заря?

– Времени уже десять, – заметил Колин.

Донна накрыла голову подушкой, а Колин снова надел наушники и продолжил смотреть видеозапись. Перед разговором с Донной следовало еще разок проверить, послушать, что именно известно Гвен с Робином. За просмотром он уже начал прикидывать, что ей сказать, как построить повествование, чтоб высказанное Донной мнение устроило его самого. Управлять реакцией Донны на всевозможные вещи он умел превосходно: как-никак вон сколько лет управляет.

Впрочем, ее мнение все равно мало что значило. В конечном счете Донна, как обычно, ответит: решай, дескать, сам, а он уже все решил.

4

Заметив Колина, наблюдающего за ней с верхнего этажа, Гвен остановила грузовичок, опустила стекло, по плечо высунула руку наружу и помахала ему – тому, с кем дружила вот уже двадцать пять лет, давнему другу, хладнокровно заколовшему Артура в мерзкой, кишащей червями подземной норе. Проткнувшему его мечом, смотревшему, как он истекает кровью, а после навравшему о случившемся с три короба. Улыбка на губах стоила Гвен немалых трудов.

– Но, может быть, он ни в чем не виноват, – заметил Артур, склонившись к ней и выглянув в окно с водительской стороны.

– Он много в чем виноват. Как и мы все.

– Но ты ведь не знаешь наверняка, вправду ли он заколол меня со спины.

– А он заколол или нет? Отчего бы тебе попросту не объяснить, как и что? – спросила Гвен, но только мысленно, не разжимая губ.

Конечно, Артур не ответил ни слова – ведь на самом деле его, умершего многие годы тому назад, рядом с ней быть не могло. Однако он часто навещал Гвен, стоило ей куда-нибудь поехать, и разговаривали они не меньше, чем в прежние времена. Нет, даже больше. И всякий раз Гвен, оставшейся наедине с ним, знавшей, что ему можно рассказать о чем угодно, становилось намного легче. Вот уж чего у покойных действительно не отнять – слушатели из них, по понятным причинам, прекрасные.

Нет, галлюцинациями Гвен не страдала и никакими иллюзиями себя не тешила, прекрасно понимая, что Артур навещает ее только в воображении. Однако, зная, что призраки не менее реальны, чем звуковые волны, не менее, чем лед на Луне, объявлять Артура плодом собственного воображения казалось чем-то вроде предательства. В давние-давние времена Донна с Ваном делали вид, будто владеют тайным «близнецовским» языком, известным лишь им двоим. А потом, под конец, оказалось, что так оно и есть. Что тайный «близнецовский» язык – любовь. Любовь – вот личный шифр мужа с женой. Вот телеграфный код лучших друзей. Есть она, и единственный взгляд передаст больше, чем десять минут болтовни. Когда вправду любишь кого-то, о нем не просто помнишь. Какая-то его частица запечатлевается в тебе на всю жизнь, и потому, уходя, он никуда не уходит. И ей вовсе не требуется его вещественного, физического появления рядом, чтоб слышать его голос, и принимать от него советы, и улыбаться его шуткам. Артур в ее голове – точно такой же призрак, как и любой Филипп. И, подобно Филиппу, не может знать чего-либо, неизвестного ей самой. Однако порой удивлять Гвен он мог, и еще как. Нет, он не выдумка, не воображаемый друг. Скорее, сейчас он – все равно что корни дерева, уцелевшие глубоко под землей, после того как ствол спилен. Их, эти корни, накрепко вросшие в почву ее существа, обыденного мировосприятия, Гвен и чувствовала в такие минуты.

Подъездную дорожку она расчищала еще минут двадцать и все это время провела в одиночестве. Но стоило ей выйти из машины и взяться за снегоуборщик, Артур присоединился к ней снова, снова заговорил, перекрикивая стук и треск:

– Что нам известно о Стю Пальчике? Он – тролль! А что делают тролли?

– Ясное дело, троллят всех, кто под руку подвернется, – ответила Гвен.

– Вот именно! – громко захлопав варежкой о варежку, вскричал Артур. – Кой дьявол занес чернокожего человека так далеко на север? Когда девяноста восьми процентам черного населения нашей планеты хватает ума жить там, где не бывает этаких холодов?!

– Тебе-то на что жаловаться? Ты ведь мертв.

– Ага. Ну, значит, девяноста восьми процентам призраков чернокожих хватает ума не являться людям там, где такой колотун.

– С чего тебя вдруг на статистику потянуло? Прямо как Элли! Не становись Элли. Ты мне нужен как ты.

К тому времени, как Гвен под рев снегоуборщика обогнула дом и свернула во внутренний дворик, Артур снова исчез. Вот так всегда. Не стоит напоминать духам умерших, что они мертвы. Напомнишь – спугнешь.

Хотя – ладно, ничего страшного. Высказался Артур ясней ясного. Мало ли, что наболтал этот Пальчик? Пальчик вполне мог и соврать. И чем упорней настаивал на своем, тем вернее соврал. А значит, прежде чем сделать следующий шаг, нужно все выяснить точно. Правда, что это за следующий шаг, пока неизвестно, но все же.

Толкая перед собой снегоуборщик, Гвен размышляла, вертела проблему Колина в голове так и сяк. Вскоре ее осенило: возможно, проблема не только в Колине, но и в Донне. Могла ли Донна согласиться с убийством Артура, а то и вдохновить Колина на эту затею? Думать так не хотелось, но исключать такой поворот тоже пока не стоило. В конце концов, Артур собирался избавиться от Царя Скорби – то есть лишить их компанию возможности карать злодеев, а как там сказала Донна после «Блэк Крикет»? «Хочешь спросить, от кого, на мой взгляд, больше пользы? Так я отвечу: слава Царю!»

Одним словом, отношения с драконом Донну не волновали, а Колина – так и вовсе радовали. С каким удовольствием он составлял ежегодное меню, список врагов, и выбирал, кого из них скормить их ручному ящеру на сей раз! Все это нравилось Колину с самого начала, как бы он ни изображал сожаление да неохоту, поскольку сожаление с неохотой придавали ему более приемлемый вид в глазах друзей. Возможно, он убеждал себя, что их затея необходима и даже нравственна: ведь убивали они только тех, кто заслуживал казни...

А вправду ли?

У Гвен тревожно защекотало внутри, словно живот битком набит живыми муравьями. Из всех вопросов, заданных ею самой себе за последние трое суток, с этим хотелось разбираться меньше всего. Говоря откровенно, ее давно перестало интересовать, кого Колин скармливает Царю Скорби. Это утратило для нее всякую важность после того, как Артур спустился под землю со Стю Пальчиком и не вернулся назад. Дождавшись своей очереди, Гвен делала выбор, и этого было довольно. По воскресеньям после обеда она волонтерствовала в хосписе Святого Даниила, а находился он совсем неподалеку от рэкхемского кампуса, в виду часовни и библиотеки, и дважды за последние десять лет облегчала кому-нибудь уход из жизни, как облегчила в свое время смерть Луэллина. В две тысячи девятом – Роуз Элрой, когда-то преподававшей в Рэкхеме английскую литературу, специализируясь на поэзии эпохи романтизма. Страдавшей стремительно прогрессирующей болезнью Альцгеймера, ей очень хотелось умереть, прежде чем она забудет Шелли. Сжимая в руке руку Гвен, она отхлебнула слезы из кубка и слегка улыбнулась.

– От боли сердце замереть готово и разум – на пороге забытья, – с немалым удовлетворением проговорила она, выдохнув облачко искр. – Как будто пью настой болиголова. Как будто в Лету погружаюсь я^[266].

В две тысячи тринадцатом Гвен предложила кубок широкоплечему, длинноволосому американскому индейцу по имени Эдди Постучи-по-Дереву, умиравшему от эмфиземы и диабета и очень хотевшему уйти из жизни, пока ему не ампутировали ноги. В тысяча девятьсот восемьдесят девятом он занял двадцать третье место в Бостонском марафоне^[267], а уже в девяностых, ни много ни мало, выиграл скандинавский Лидингёлоппет^[268]. Теперь он мечтал об одном: убежать в загробную жизнь на собственных ногах и с разбегу обнять жену, умершую тридцать лет тому назад. Овдовевший, во второй раз Эдди так и не женился.

Как только Эдди, отхлебнув слез, выдохнул облако дыма, Гвен спросила, что он чувствует, и Эдди, совсем как Луэллин, ответил:

– По-моему, у меня душа горит!

– Что же в этом хорошего? – встревожилась Гвен.

Эдди качнул головой, лукаво, уверенно улыбнулся, приподнял кустистые брови.

– Приятное ощущение, – сказал он. – Будто она будет гореть хоть сто тысяч лет, но даже не подумает выгореть. А может, солнце и есть просто душа? Одна-единственная душа, горящая и горящая, да так ярко, что освещает планеты...

После того как оба, каждый в свое время – Роуз в две тысячи девятом, Эдвард в две тысячи тринадцатом, – ушли из жизни, Гвен сберегла остаток слез, сама не зная зачем. Сберегла и держала дома – полный стальной термос, герметически закупоренный, чтобы не испарялись.

Ну, а как же другие, забранные Царем Скорбью? Колин, когда до него доходила очередь, выбирал жертву сам... но и в очередь Артура выбор оставался за ним. Всем остальным это казалось вполне приемлемым. Новый Реестр Врагов Артур всякий раз изучал кропотливо, со всем вниманием. Манкируя домашним заданием, он изменил бы самому себе... но в итоге неизменно соглашался с рекомендациями Колина.

Ну а когда очередь доходила до Вана... да-да, за Вана принимал решение тот же Колин. По-хорошему, очередь брата должна была перейти к Донне, но Донна с некоторых пор потеряла ко всему этому интерес. Утратила былой пыл после «Блэк Крикет» и самоубийства человека, похитившего Кэди Льюис. Нередко становилась рассеянной, устремляла взгляд вдаль, будто прислушиваясь к чему-то, слышному ей одной. Злости не растеряла, но теперь чаще всего берегла гнев для подкаста. Гвен где-то читала, что по количеству скачиваний ее подкаст входит в мировую десятку. Ярилась Донна по-прежнему, однако ее ярость обрела новые цели. Да, о своих обычных страшилках – о глобалистах и мировых элитах – она не забыла... но, кроме того, кипела ненавистью по поводу пестицидов на полях и генномодифицированных продуктов, и ругательски ругала Джорджа У. Буша за программу внутреннего наблюдения^[269].

Что же до Элли, она выбирать жертвы не любила вообще и с радостью отдавала выбор на откуп другим – то есть за нее принимал решение все тот же Колин. Подобно всем остальным, в итоге Эллисон тоже вернулась в Подомаквасси, стала профессором рэкхемской кафедры естественных наук, преподавала теорию вероятности и статистический анализ. Как только студенты вспомнили, что она лично пережила известную авиакатастрофу, ее лекционный курс «Крушения самолетов, нападения акул и падающие с пальм кокосы: шансы на интересную гибель» сделался самым популярным в колледже. Популярности вовсе не повредила и ее красота: большинство студентов-парней втрескались в Элли по уши. Еще она снова вступила в хор колледжа, а каждое воскресенье пела в часовне, не пропуская ни одной службы... ну, если, конечно, не слишком маялась с похмелья.

Стоило поразмыслить обо всем этом, и Гвен сделалось ясно, что Колин выбирает за всех, кроме нее самой. Чья очередь в этом году, она не помнила, но велика ли разница? Раз не ее, значит, Колина.

– Но это ведь сплошь негодяи, не так ли? – спросила она и, осознав, что говорит вслух, порадовалась реву снегоуборщика. – Те люди, принесенные нами в жертву Царю Скорби, – сплошь люди скверные?

– Возьми да выясни, – дыша в варежки, посоветовал вернувшийся к ней Артур. – Это намного проще, чем выяснять, он ли меня заколол.

От одной мысли о возвращении к мертвым, о новом просмотре списка погубленных, о том, что может при этом выясниться, внутренности Гвен словно бы превратились в ледяной студень.

– Как же мне выяснить, что сделал Колин, уйдя с тобой туда, в подземелья?

– Ищи доказательства.

– Какие еще доказательства? Думаешь, он дневники ведет? Думаешь, станет хранить улики против себя самого?

Артур неторопливо, картинно пожал плечами:

– Если не станешь искать, так ничего и не узнаешь.

Возле французских окон Гвен притормозила с уборкой снега, гадая, где Колин может хранить то, чем сильнее всего дорожит, повернула голову, взглянула за стекло, сквозь собственное отражение, в сторону шкафа Кунсткамеры позади старого стола Луэллина...

И впервые заметила на дверцах новый замок.

5

Приехав в кампус, Гвен оставила машину на студенческой стоянке, примыкавшей к Арундель-холлу. Привыкнуть к этому она не могла до сих пор. В прежние времена, в те годы, когда она подрабатывала на летних каникулах в Рэкхеме, заменяя отца, ее машина всякий раз оставалась на стоянках для сторожей, работников кафетерия и садовников из хозяйственного управления, и теперь Гвен в глубине души постоянно ждала вопроса, не заблудилась ли она. Чтобы, закинув на плечо сумку, оставить пикап где стоит, снова потребовалось сознательное усилие воли. В конце концов, чем она хуже всех остальных студентов?

Да, дожив до сорока двух, она наконец поступила в колледж Рэкхема. Вернулась, так как этого хотел Артур, причем настолько, что сам оплатил ей учебу.

Погибшим его признали два года назад. Спустя семь лет после поездки в Тинтагель. Особыми богатствами он похвастать не мог, однако оставил Гвен все, что имел: двенадцать тысяч долларов в сбережениях, пятьдесят тысяч за страховку и три архивных ящика, битком набитых блокнотами. Последние стояли у Гвен под кроватью. Она старалась прочесть все это, вправду старалась. В блокнотах обнаружились семь завершенных глав и куча разрозненных черновых заметок для книги под названием «Инструментарий сведущего драконоборца». Вначале Гвен подумала, что это попытка представить кое-какие собственные мысли насчет легенд о короле Артуре и кельтских народных сказаний широкому кругу читателей... однако множество примечаний на полях было адресовано непосредственно ей. Первая из попавшихся Гвен на глаза гласила: «Г., здесь у меня не чересчур академично?» Вторая: «Г., скажи честно, вот тут я на пафосного педанта не слишком похож?» А третья: «Г., надеюсь, ты подскажешь, если что скучным покажется, уж ты-то щадить мои чувства не станешь наверняка». Этих трех примечаний оказалось довольно. Читать дальше Гвен не смогла: в глазах помутилось, к горлу подступили горькие слезы, а подобных комментариев в блокнотах Артура насчитывались тысячи, и каждый из них заставлял переживать утрату вновь, вновь и вновь.

Оформив клиринг чека, Гвен в тот же день позвонила в приемную комиссию Рэкхема, сообщила, что была принята на первый курс в тысяча девятьсот девяностом, и поинтересовалась, в силе ли еще зачисление. Спустя три недели ей ответили по электронной почте, что все члены приемной комиссии без исключения считают: да, поскольку предложение о приеме не отозвано, изначальное зачисление действует до сих пор. Конечно, двадцать два года – отсрочка необычайно долгая, но это не повод для отказа. Наверное, тут сыграли свою роль кое-какие закулисные хлопоты Элли, да и Колина тоже. К мнению Колина в колледже Рэкхема прислушивались со всем вниманием: один из крупнейших жертвователей, он за свой счет строил для колледжа компьютерный центр.

В сказках А. А. Милна о Винни-Пухе заглавный герой, плюшевый медвежонок, столкнувшись с необходимостью всерьез поразмыслить, имел обыкновение уединяться в так называемом «Задумчивом Месте». У Гвен такое имелось тоже: ей Задумчивым Местом служила библиотека Брукса – высокие каменные залы и витражные окна, тишина и покой, запах книг... Всякий раз, переступая ее порог, Гвен от всего сердца радовалась сиянию настольных ламп под стеклянными абажурами и потертым, исцарапанным ореховым столам. Библиотека неизменно напоминала ей об Артуре: живое воплощение тишины и покоя, он словно бы не знал счастья превыше книги восемнадцатого столетия с расслоившимися, побуревшими краями обрезанных вручную страниц, раскрытой перед ним на столе. От одной мысли о том, что его заставляли обворовывать любимое место, Гвен становилось больно. Такой близости к Артуру, как в библиотеке, она не чувствовала больше нигде и беседовать с ним здесь могла, не боясь укоризненного шиканья: ведь все разговоры велись лишь в ее голове.

Первые снежинки кружили в воздухе, точно белые лепестки роз, осыпающие новобрачных. Путь Гвен лежал мимо почти достроенной стеклянной коробки нового компьютерного центра. За стеклом, на стеклянных, словно парящих над полом столах, ждали своего часа ряды мониторов – ни дать ни взять фаланга слепых обсидиановых зеркал! Еще месяц-другой, и его торжественно откроют для студентов с преподавателями, и Колин собственноручно перережет красную ленточку... а Гвен все еще не сказала ему, как ненавидит эту постройку вроде магазина «Эппл», будто случайно затесавшуюся среди зданий восемнадцатого столетия с узкими бойницами окон. Старинные здания казались созданными для размышлений, для чтения и учебы, а стеклянная гробница компьютерного центра, отгроханного Колином, неизменно напоминала Гвен банку с букашками да паучками в руках какого-нибудь смекалистого мальчишки.

Оставив будущее позади, в сгущавшихся сумерках, она вошла в библиотеку Брукса. Здесь прошлое обступало ее со всех сторон, теснилось рядом, ближе ближайшего книжного стеллажа. Усевшись за длинный стол в западном зале, она раскрыла ноутбук и подумала, что кажется остальным не столько студенткой, сколько профессором, явившимся поработать над личными исследованиями. Ну да, чего стоит один широкий мазок седины в ее пепельно-каштановых волосах – словно годы с маху прошлись кистью вдоль челки, от макушки до лба...

Вздохнув, Гвен начала перебирать одно за другим имена из Реестра Врагов, вычеркнутые их компанией за минувшие годы. Полковник из «Боко харам»^[270], отправлявший детей, закованных в пояса смертника, к армейским блок-постам и на людные рынки... Индийский судья, наксалит-маоист^[271], похищавший чиновников с семьями и приговаривавший их к медленной смерти на острых кольях... Все эти люди внушали неописуемое отвращение. Казалось, даже читая о них, пачкаешься в чем-то мерзком – оттого Гвен и не хотелось слишком внимательно изучать выбранные Колином кандидатуры.

Почувствовав, что больше не выдержит, она устроила перерыв, чтоб еще разок повидаться с Артуром. Нет, не с тем Артуром, которого носила в голове, – с другим, хранившимся на жестком диске ноутбука. Надев наушники, Гвен запустила то самое видео, присланное Колином вместо подарка на Рождество в год гибели Артура. Два клика, и вот на экране он, Артур, а за его спиной – давний, невообразимо теплый октябрьский вечер.

Кружась и кружась на роликах, Артур размахивал клюшкой для лякросса, отражал натиск варварских орд. Лицо его лучилось покоем, умиротворенностью и даже легким весельем.

– Вся эта красота зафиксирована до минутки. Вот здесь, внутри, – и навеки, – раздался голос Колина за кадром.

Да, так оно и было. Артур кружился, кружился на месте, постепенно замедляя движение, сбавляя обороты... и, на последних секундах видео повернувшись к камере, остановился, взглянул в объектив, протянул вперед клюшку, будто священный дар, расплылся в спокойной, уверенной улыбке. Губы его шевельнулись, но слов Гвен, как ни силилась, разобрать не смогла. «Лежи»? «Дрожи»? «Убежим»? Что-то вроде того.

– Что ж ты такое, дьявол тебя забери, сказал? – пробормотала Гвен.

– Мертвые не болтают, – ответил Артур из ее головы. – Хотя на роликах, как видишь, гонять могут. Во всем имеются свои плюсы и свои минусы.

Вернувшись к результатам поиска в «Гугле», Гвен продолжила изучение тех, кого их компания вычеркнула из Реестра Врагов. Калифорнийский маньяк-насильник... отравитель с Ближнего Востока... и наконец, еще сорок пять минут спустя, ей посчастливилось наткнуться на нечто, заставившее невольно вскинуться, подпрыгнуть на стуле.

В две тысячи десятом они отправили Царя Скорбь по душу одного адвоката из Конго, связавшегося с террористической группировкой под названием «Ньятурское ополчение»^[272]. Тот адвокат оказывал предводителям ополчения юридическую помощь, а также помогал в бизнесе, обеспечивая группировку деньгами на вооружение и обучение малолетних боевиков. И этого Донне хватило с лихвой – куда там историям о сожженных деревнях, куда там всем хуту, заживо похороненным в братских могилах! Изучив основные тезисы Колина, и развернутую таблицу, и биографическую сводку, включая перехваченные электронные письма и фото этого адвоката за одним столом с военными преступниками, Гвен довольно легко согласилась с его кандидатурой сама.

Однако, просматривая третью страницу с результатами, выданными «Гуглом», она обнаружила, что кое-где этот адвокат упоминается в совершенно ином ключе. Оказывается, он также представлял международную благотворительную организацию, занимавшуюся выявлением и искоренением детского труда. Как раз в то самое время взявшуюся за полдюжины кобальтовых рудников в западной части Конго, где под землей по десять часов в сутки работало немало ребятишек, начиная от восьми лет. Несколько таковых погибли, погребенные под завалами, поскольку хозяева рудников пренебрегали элементарными мерами безопасности. Но пуще всего Гвен насторожил перечень технологических компаний, закупавших конголезский кобальт для выпускаемых девайсов: «Эппл», «Тесла»... и «Драгонтуз», филиал «Драгонвэра», детища Колина Рена.

– С чего бы этому адвокату хлопотать о детишках, работающих на кобальтовых рудниках? – спросила Гвен Артура. – Раз уж он защищает людей, вербующих детей в боевики для этнических чисток?

– Согласно перехваченным Колином разведданным, – уточнил Артур.

Намек, чувствовавшийся в вальяжной бесстрастности Артура, пришелся Гвен не по нраву. Что-то он очень уж необщителен, чопорен для покойника...

– У Колина есть доступ к разведданным, собираемым Госдепартаментом, ЦРУ – всеми этими типами, – напомнила ему Гвен. – Они сводками с Колином делятся... а еще он видит то, чего нет в их сводках. Они ведь пользуются его софтом. А он читает их электронные письма. И СМС. И снимки со спутников смотрит, и профили в соцсетях... все видит.

– Верно, он видит. А ты – нет.

– И что это должно означать?

– Гляди. Вот Колин показывает тебе электронное письмо и говорит, что оно написано полевым агентом ЦРУ в Конго. Источники агента божатся, что этот адвокат берет гонорары детишками. Но откуда – откуда нам наверняка знать, что Колин не написал это письмо сам? Как ты его проверишь? Если все сведения «из источников Колина» получаешь от самого Колина?

– Не станет он так делать, – прошептала Гвен... причем прошептала вслух, посреди библиотеки.

– Эй, девушка, с вами все o’кей? – раздался над головой голос Эллисон Шайнер.

Гвен, вздрогнув от неожиданности, моргнула, подняла взгляд. Давняя – вот уже двадцать пять лет как – подруга стояла по ту сторону стола, прижимая к груди стопку книг. Кампус как-то незаметно окутали сумерки, и самым ярким источником света вокруг стала лампа под абажуром изумрудного стекла на столе, разделявшем обеих.

– А? Да-да, – необычайно слабым голосом ответила Гвен. – Что ты тут делаешь?

– Занималась со старшекурсниками. А вид у тебя, надо заметить, неважный, – заметила Элли. – Как будто тебе только что призрак явился.

– Ничего-то от нее не утаишь, – вздохнул Артур Оукс, покачав головой.

6

На второй день нового года Гвен остановила старенький отцовский пикап у края подъездной дорожки перед парадным крыльцом Терновников. Дверь распахнулась прежде, чем Гвен успела к ней подойти. За порогом стоял Колин – как всегда, в белой хенли вафельной вязки и узких бетонно-серых джинсах. Улыбался он, будто Гвен приехала на праздничную вечеринку: прекрасный скотч, крохотные колбаски на зубочистках и «Счастливый случай». Однако гостей он собрал вовсе не ради веселья. Настало время выбрать новую жертву, а значит, им предстоял не праздник, а нечто сродни поминкам, хотя прекрасного скотча это и не отменяло.

Элли с Донной были уже на месте, за старым карточным столом. Гвен устроилась с ними рядом, а Колин занял место напротив, приготовившись символически раздать карты. Казалось, пустые табуреты, когда-то – места Вана с Артуром, занимают куда больше места, чем занятые.

«Странно сидим, – подумалось Гвен. – Три девчонки жмутся друг к дружке, чтоб не стеснять умерших близких».

От роду худенькая, Элли в последнее время отощала вконец – кожа да кости, свитер висит на плечах мешком. Точно такой же хрупкий, истощенный вид обеспечил Кейт Мосс славу одной из известнейших фотомоделей мира, а Элли нисколько не уступала ей красотой. Однако последним настолько же тощим человеком, попавшимся Гвен на глаза, был оксикодоновый наркоман, словивший передоз и не дотянувший до больницы. Не зря, ох не зря этот образ зовут «героиновым шиком»...

Выпивка дело только усугубляла, а в компании Донны Элли напивалась всегда. Донна настаивала, а Элли не могла отказать. Вот и сейчас: утро, а скотча в бокале Элли – на донышке.

Донна, в отличие от сухопарой Элли, с годами заметно огрубела, раздалась в ширину. Фигура у нее по-прежнему оставалась потрясной, и одевалась она замечательно: изумрудная шелковая блузка, съехав с плеча, обнажала изящную линию ключицы, однако лицо ее обрюзгло, налилось кровью, сделалось туповатым. Глядя на нее, Гвен представила себе человека у барной стойки, уставшего дожидаться, когда же бармен снова нальет ему, и готовящегося устроить мерзкий скандал.

Однажды Гвен прочла где-то – может, у Оруэлла? – что к пятидесяти годам лицо каждого становится таким, какого он заслуживает. Вот и они, потихоньку подбираясь к полтиннику, утратили возможность скрывать, кто они есть... или, скорее, что из себя сотворили.

«Хотя нет, не в возрасте тут дело, – подумала Гвен. – Это все убийства. К ним привыкаешь, как Донна, черствеешь, и черствость сердца отражается жесткостью, бесчувственностью на лице – лице человека, не глядя перешагивающего через нищего. Или всю жизнь стараешься отыскать избавление, вырваться из порочного круга, и вот пожалуйста: глаза блестят, будто у перепуганного торчка, руки трясутся с похмелья... А как, кстати, ты сама, Гвен? Во что превратилась за эти без малого тридцать лет?»

Не изменился с виду один только Колин. Ни единой морщинки, ни малейшей сутулости, будто ему до сих пор двадцать. Подтянутый, розовощекий, здоровьем пышет... прямо-таки университетский атлет – к примеру, капитан команды пловцов.

Взглянув на него, Гвен невольно задумалась, улыбался ли Колин, вгоняя нож Артуру в почки, и поневоле отвела взгляд. Нельзя, чтоб он заметил ее страх перед ним. Нельзя, чтоб догадался, что у нее на уме.

«Но Колин же любил Артура, – вспомнилось ей. – Неужто ты вправду считаешь, что он мог с ним так обойтись?»

Хотя чего там – конечно же, мог. По части убийств любому из их компании опыта не занимать.

Тем временем Колин раздал каждой из них по папке. Открыть свою Гвен побоялась и будто бы невзначай оглядела комнату, стараясь не задерживать взгляд на запертом шкафу.

– Удачи в новом триместре, студентка! – отсалютовав ей бокалом, провозгласила Донна. – Гляди, постарайся хоть что-нибудь выучить между ночными рейвами!

– На рейв я заглядывала месяца два назад, – сообщила Гвен.

Донна моргнула:

– В натуре?

– Ага. Со «Скорой» приехала. Там парнишка один экстази пополам с фентанилом передознулся до судорожного припадка.

Элли покончила со скотчем, и Донна потянулась к бутылке, собираясь налить ей еще.

– Не надо больше, пожалуйста, – воспротивилась Элли, отрицательно покачав головой.

– Пей, – велела Донна и налила в ее бокал виски еще на палец. – Знаешь же, что на трезвую голову с этим делом не справишься.

– Тебе вовсе не обязательно пить, Элли, – вмешалась Гвен.

– Обязательно. И она выпьет.

– Все в порядке, Гвен. Мне вправду хочется еще бокальчик.

Гвен напоказ отвернулась от них обеих.

– Знаю, у вас с Артуром не срослось, – заговорил Колин, – однако уверен: он очень обрадовался бы, узнав, что ты поступила в Рэкхем и учишься просто блестяще. Как он и ожидал.

– Она каждый триместр в списке декана^[273] заканчивает. Ни разу еще не пропускала, – вдруг подала голос Элли.

– Забавно, – пробормотала Донна и, шмыгнув носом, покосилась в сторону одного из пустых табуретов. – Вот Ван каждый триместр с испытательным сроком^[274] заканчивал. Я ему из-за этого на мозги вечно капала, но он знал, знал, что делает. Зачем убиваться из-за сплошных «Эй», если через десять лет всяко умрешь? Известно вам, что мухи-поденки рождаются без рта? Нет им смысла питаться. Очень уж быстро мрут.

С этими словами она опрокинула в рот остатки собственного скотча.

– Писал он хорошо. Увлекательно писал, – добавила Элли. – Неудивительно, что его книжка переиздавалась целых сорок раз. Робин мне предлагал... спрашивал, не смогу ли я написать послесловие к двадцать пятому переизданию...

– А ты давно с Робином в последний раз разговаривала? – будто бы между прочим, полюбопытствовала Гвен.

Элли собралась было ответить, однако первой ответила Донна:

– Элли пришлось попросить Робина больше не доставать ее. Ну, я ей сказала, что пора ставить точку, а если она не сможет, я сделаю это сама. А то как-то ненормально выходит: Робин ее вечно расспрашивает о личной жизни, о выпивке, во все нос сует, да еще говорит, дружба у нас с ней нездоровая.

– Уверена, Робин не имел в виду ничего подобного, – возразила Гвен, хотя на самом деле нисколько не сомневалась, что Робин хотел сказать Элли именно это.

А вот отчего Робин не рассказал Элли про тролля? Да по той же причине, что и сама Гвен. Элли ведь не способна хоть что-нибудь скрыть от Донны, а все, что известно Донне, тут же станет известно и Колину. А если Артура убил Колин, козырь у Гвен имеется ровно один – его уверенность, что ему все сойдет с рук. Как только он выяснит, что Гвен обо всем известно, ей конец. И Робину, скорее всего, тоже.

– А ты с Робином связь поддерживаешь? – поинтересовался Колин, не сводя с Гвен ясного, веселого взгляда. Казалось, у него в запасе имеется какая-то крайне остроумная шутка.

– Перезваниваемся от случая к случаю, – ответила Гвен. – Разговариваем.

– О чем?

– Артура вспоминаем.

– Да, да, – закивал Колин, – когда его наконец-то признали погибшим, у него сердце едва не разорвалось... но сколько ж тянуть можно было? Нам всем вперед идти нужно.

– Тебе именно это и требовалось, чтобы идти вперед? – не удержавшись, спросила Гвен. – Смерть его требовалась?

– Что, извини?

– Легче тебе стало, когда... когда его признали погибшим?

– Знаешь, я сам удивился, насколько на сердце стало легче. А прежде даже не представлял себе, что в глубине души так за него цепляюсь. Ну и за тебя порадовался. Что ты, наконец, колледж оплатить смогла. Если честно, я с самого начала считал, что вы вдвоем навсегда. Ты и он.

– Так и есть, мы вдвоем навсегда, – подтвердил Артур, усевшийся на тот самый, свой, табурет. – Даже когда ты найдешь кого-то другого, я тебя только поддержу. Только порадуюсь за тебя.

«Не будет у меня никого другого», – мысленно пообещала Гвен.

– Надеюсь, этого обещания ты, Гвен, не сдержишь, – откликнулся Артур.

Однако Гвен тут же выбросила эту мысль из головы, не желая хранить в ней такой приятный, обнадеживающий фальшивый призрак Артура – призрачного Артура, говорящего только то, что ей хочется слышать, заслуживает она таких слов или нет.

– Давай выкладывай, не тяни, – поторопила Колина Донна. – Говори, кого мы казнить собираемся.

– В этом году у нас имеется пять замечательных вариантов, – начал Колин.

– К херам все это. Просто скажи, кого выбрал. Год твой, очередь за тобой, да и какая разница – ты же всегда на своем настоишь.

Колин заулыбался от уха до уха. Гвен знала, что день принятия решений он любит всем сердцем, сильнее всякого Рождества – ждет, готовится к нему целый год, а любые намеки на сокращение процедуры встречает в штыки.

– Не желает ли кто-нибудь еще глоток перед началом? – осведомился Колин, подняв и встряхнув бутылку скотча. – Нет? Что ж, начнем.

7

С пяти до одиннадцати Гвен отрабатывала смену на «Скорой»: передоз, инсульт, падение с лестницы и, наконец, женщина, избитая мужем, но заявившая, будто споткнулась и приложилась о кухонный стол.

– Вам бы новый стол приобрести, – посоветовала ей Гвен. – Который не станет вас, на полу лежащую, под ребра пинать.

К тому времени, как она вернулась к себе, в Гоган, в тот самый домишко, где прожила всю жизнь, начался снегопад, а ей еще оставалось проштудировать пятьдесят страниц «Священного и мирского» Мирчи Элиаде^[275], задание из углубленного курса «История и философия религии». Читала она за столом в собственной спальне под стрехой: слева книга, справа стенографический блокнот для заметок. Старые трубы побрякивали, чугунная батарея курилась паром. Подумав, что свежий воздух поможет взбодриться, Гвен повернулась к окну над кроватью. Старое дерево изрядно разбухло, коричневая краска на раме с годами растрескалась, и поднять створку без опоры, перегнувшись через кровать, оказалось делом нелегким. Створка сдвинулась на четверть дюйма, еще на четверть, петли жалобно заскрипели, стекло задребезжало.

– Давай же, мат-ть твою, – прорычала Гвен.

– Позволь, помогу, любовь моя, – предложил ей Царь Скорбь.

Лапа дракона, появившаяся из темноты, подцепила раму, с пронзительным скрежетом подняла ее разом на полфута. Желтые когти, чиркнув поперек рамы, оставили в дереве глубокие царапины.

Качнувшись назад, Гвен промахнулась мимо кресла и с маху уселась на пол.

Драконья лапа выскользнула из щели под рамой и вновь скрылась в темноте.

– Что тебе нужно? – выдохнула Гвен.

– Я, понимаешь ли, по поводу выбора на этот год, – пояснил Царь Скорбь.

– А я тут при чем? Отправляйся к Колину. Выбирает он.

– В том-то и штука, – хмыкнул Царь Скорбь. – С Колином я уже говорил, и его выбор пал на тебя.

8

Под резкий механический скрежет зуммера дверь распахнулась, и через порог, крохотными скользящими шажками, будто в ножных кандалах, переступила старуха. Глядела она в пол, голову опустила, и дежурной надзирательнице Августе Племонс невольно сделалось ее жаль. После таких долгих сроков, отсидев за решеткой по тридцать с хвостиком лет, многие, вроде этой старухи, боятся того, что ждет их снаружи. Еще бы: тридцать лет всей твоей жизнью распоряжаются, подсказывают, что и когда нужно делать, тридцать лет каждый день по часам кормят горячей пищей. Тридцать лет бесплатного медобслуживания, тридцать лет никаких волнений насчет оплаты счетов, а тут...

– Ну что ж, одежда по мерке, сидит замечательно, – сказала Племонс бедняге. Та – невысокая, сухопарая, с взлохмаченными сединами оттенка проволочной мочалки – порой шевелила губами, будто перечисляя что-то в уме. – Нравится вам?

– Мм, – кивнув, промычала старуха.

По случаю освобождения ее переодели в пару новеньких «Рэнглеров», чистые белые «Кедс» и светлую, горчичного цвета блузу – все от щедрот Дядюшки Сэма, чаще всего закупающего одежду для отсидевших свое заключенных в «Уолмарте».

Восседавшая за конторкой из белой «Формики», Племонс придвинула к себе бумаги сухощавой старой уголовницы и пакет с «выходным пособием» и показала старухе, где расписаться, подставив ей планшетку с зажимом и подождав, пока она не нацарапает свою фамилию в нужных местах.

– Ну а теперь вот вам, дорогая, две сотни долларов, – объявила Племонс, выложив на столешницу и придвинув к старухе конверт с «посошком». – А вот чек: остаток с вашего счета в ларьке плюс заработанное за время заключения на производстве. Целых четыре тысячи шестьсот долларов!

– Мм, – промычала старуха, снова кивнув головой.

– Снаружи будет ждать «Убер», платить за него...

Старуха вскинула голову, с тревогой, точно ожидая подвоха, взглянула на Племонс.

– Это вроде такси. Поездки оплачиваются через специальное приложение. У вас в телефоне. Этот отвезет вас в моргантаунскую «Куолити Инн». Родные у вас имеются? Приедет ли кто-то за вами, чтоб отвезти вас обратно на север?

– Мм, – опять промычала старуха.

Это «мм», заметно отличавшееся от прежних, явно означало отрицание, и Племонс невольно задумалась, не настиг ли старуху за решеткой инсульт.

– Но вы же с севера, так? На север-то вы поедете?

Старуха снова подняла глаза... и на сей раз Августа Племонс слегка вздрогнула от неожиданности. Оттрубившей в пенитенциарной системе большую часть нового века, ей не раз приходилось иметь дело с закоренелыми уголовницами – бесстыжими, наглыми суками, сквернословящими на каждом шагу, сплошь в шрамах да мерзких татухах, но таким мертвым, совершенно пустым взглядом ее не мерили еще никогда.

– Можешь не сомневаться, – подтвердила старуха.

Племонс, сглотнув, поспешила уткнуться носом в бумаги.

– Ну а как собираетесь провести первый вечер на воле? Развеяться думаете? От гостиницы, где для вас забронирован номер, пара шагов до местного «Сиззлера»^[276]. Обязательно оцените их комбо, стейк с креветками. Всего двенадцать долларов, а вы, наверное, с самого начала срока не пробовали ничего лучшего.