Стейси Макьюэн

Запретная алхимия

Данное издание является художественным произведением и не пропагандирует совершение противоправных и антиобщественных действий, курение, употребление алкольных напитков и наркотических веществ. Курение, употребление алкоголя и наркотических веществ вредит вашему здоровью. Описания и/или изображения противоправных и антиобщественных действий обусловлены жанром и/или сюжетом, художественным, образным и творческим замыслом и не являются призывом к действию.

© Copyright © 2025 by Stacey McEwan

© ООО «РОСМЭН», 2026

Пролог

Меня назвали в честь мертвой канарейки.

Так уж вышло, что я родилась в тот самый день, когда обрушилась соседняя шахта. Эта катастрофа стала одной из крупнейших за всю историю континента Белавер Тренч. Все сто четыре человека, работавшие тогда в туннелях, были погребены заживо.

Все, кроме одного. Моего отца. Он чудом выбрался из клубящегося облака пыли, сжимая в руке бездыханную птичку.

Отец любил рассказывать эту историю всякий раз, когда виски придавал ему смелости, а случалось это нередко.

– Слышу, эта тварь пернатая брякнулась с жердочки, зуб даю! Она ж, зараза, постоянно горланила, понимаешь? Ни на миг не умолкала. Я ее в честь той певички назвал, ну, знаешь? И вот как только она заткнулась, я сразу понял: что-то не так. А в следующий миг все вокруг к такой-то матери начало рушиться. Еле выбрался! – Тут Флетчер Хэрроу делал мне знак рукой. – Вернулся домой, а у меня девочка родилась! Судьба, понимаешь? Господь придушил ту канарейку, чтобы я своими глазами Нину увидел!

В этот момент он обычно улыбался, вспоминая меня, новорожденную, но тут же на ум ему приходили те сто три погибших шахтера, и лицо его мрачнело. Мрачность сменялась злобой. А злоба требовала еще виски.

– Проклятые шахты, – бормотал он. – Проклятые франты в своих расфуфыренных нарядах.

И, словно слова его были пропитаны горючим, другие ремесленники, кем бы они ни были по профессии, тут же подхватывали их, раздувая пламя ярости.

Они вцеплялись в свои кружки и вместе проклинали горькую судьбу. Сначала винили главу Дома, потом всех лордов, а за ними и всех искусников – за то, что тем в жизни повезло.

В мире было лишь два типа людей, и я это усвоила еще до того, как научилась говорить.

Были такие, как мой отец, – честные трудяги. Ремесленники, которым платили гроши за бесконечные дни в шахтах, на заводах и фермах.

А были искусники – везунчики. Высокомерные щеголи из высшего общества с их магией.

– Это кто еще решил, что они стоят больше нашего, а? – поддакивал какой-нибудь пьянчуга.

– Расселись в своих особняках, с дворецкими и прочим дерьмом.

– Шлюхи божьи, – вставлял кто-то еще. – Попадись мне сейчас Идия, я бы ей голыми руками шею свернул.

Но Святая Идия, должно быть, взирала на них свысока и лишь посмеивалась. Искусники жили за много миль отсюда, в Белавер-Сити. А этим бедолагам-ремесленникам свою судьбу было не изменить.

Их участь была решена еще в детстве, когда их сажали в поезд до этого дивного города, заставляли молиться Идии и глотать раствор, который и определял, есть ли в них хоть капля магии. Или же от них будет больше проку на другом конце континента, где им суждено в поте лица гнуть спину, стонать от непосильного труда, а порой и быть погребенными заживо.

Рано или поздно кто-нибудь начинал говорить слишком дерзкие вещи или швырял стакан о стену; тогда стражники выволакивали его наружу и бросали в каталажку на ночь-другую. Этим их бунтарство и ограничивалось. Драться здесь можно было только друг с другом.

Да и кто осмелился бы поднять руку на искусников, в чьих жилах текла магия? Уж точно не эта жалкая компашка.

Сидя на своем высоком табурете, я усмехалась, представляя, как эти напыщенные болваны, шатаясь, бредут на разборку с искусником в синей мантии с гербом Белавера. У них не было бы ни единого шанса.

– Нина, – сказал отец, только сейчас вспомнив о моем присутствии. – Ступай домой. Скажи матери, пусть разогреет ужин. Я скоро буду.

Мамы не было дома. Уже несколько лет как. Но виски – та еще магия. Мне оставалось только кивнуть.

Я бежала босиком по грязным улочкам, перепрыгивая через зловонные сточные канавы и россыпи угольной пыли. Не останавливалась, пока не оказалась за дверью нашей двухкомнатной каморки. Выдохнув смрад Скарри, я с дрожащими руками направилась к закутку писаря.

Обычно закуток писаря – это письменный стол, заваленный стопками пергамента. Искусники-писари были основой всей связи в Белавер Тренч. Земле искусников, пронизанной магией, не нужны были ни лодки, ни птицы для передачи вестей, когда писари могли одной лишь силой мысли выводить слова на пергаменте, что находился от них за многие мили.

С письмом от писаря был связан особый звук. Пергамент в ящике слегка сминался, издавая тихий шорох, от которого замирало сердце. Кто послал его? Какие новости несут чернила?

«Мама, – думала я. – На этот раз точно от мамы».

Но это была не она, никогда не она.

Наш закуток писаря был не столько рабочим местом, сколько щелью между котлом и верстаком. А вместо столешницы – старая разделочная колода, подпертая табуретом. Стопка пергамента, лежащая в ожидании, уже начала загибаться по углам.

Мне весь день не терпелось присесть у него, и вовсе не потому, что я ждала вестей от матери. Я повзрослела. С тех пор как я плакала по ней, прошло много времени. Нет, этой ночью я ждала куда более важного письма.

Я представляла, как каждый двенадцатилетний ребенок сейчас сидит так же, как и я, склонившись над пергаментом в ожидании, пока писарь за сотни миль отсюда выведет по порядку их имена и адреса.

Снова и снова я уверяла себя, что пергамент шевелится, что на нем проступает чернильное пятно, но шли часы, а лист упрямо оставался чистым.

В полночь пробили башенные часы, и в этот момент отец, спотыкаясь, ввалился в дверь и рухнул лицом вниз на свою койку.

Ни чернил. Ни строк.

Но я осталась сидеть у котла, закутавшись в одеяло и не смыкая глаз. И вот в предрассветной тишине я услышала тот самый шорох. Пергамент затрещал, словно пробуждаясь ото сна. Я вскочила. Слова рождались из ничего.

Глава 1

Нина

В конце сентября я села в поезд.

Труба локомотива оставляла за нами густые клубы дыма, пачкая окна вагона, и я подумала, не тянется ли этот дым за нами от самого дома. Я прижалась носом к стеклу и вгляделась в далекий силуэт Скарри, на прощание показала городу средний палец и отвернулась от него навсегда.

Вагон был до отказа набит детьми: всем, как и мне, по двенадцать лет, в заношенных чулках, с ресницами в саже и с кашей в голове, надо полагать. По проходу, борясь с инерцией, протискивались сопровождающие дамы в длинных шерстяных юбках и с лоснящимися от пота лицами. Одна из них, перегнувшись через сиденье, поправила кружевной воротничок на моей блузке, даже не взглянув мне в лицо.

Они безрезультатно кричали на тех, кто свешивался с сидений, на мальчишек, посмевших снять шапки, на девчонок, задравших платья выше колен. «Сядь ровно! Вытри нос! Опусти рукава!» Но их мольбы тонули в общем гвалте. Дети Скарри галдели и скандалили.

Нас переполняло предвкушение приключений. Мы неслись навстречу чему-то новому. Огромному, пугающему и головокружительно возможному.

Возможному.

Я уцепилась за это слово. Меня не захлестнул тот же дикий восторг, что и остальных. Я сидела тихо и не двигаясь, вцепившись в пачку кое-как скрепленных между собой пергаментных листов, испещренных набросками портретов и зарисовками растений.

Я смотрела прямо перед собой, но видела лишь то, что рисовало мне воображение: белые мраморные стены, чистый холст. Накрахмаленные белые блузы и перепачканные фартуки, пропитанные запахами краски, глины и угля. Перед моим мысленным взором раскинулся пейзаж с бесконечными крышами, где церковные шпили и колокольни устремлялись так высоко, что с них, казалось, можно было увидеть весь континент.

Вскоре картины сменились снами. Хаос в вагоне то нарастал, то стихал. Паровой котел кашлял. Пол дрожал под ногами. Нас уносило все дальше и дальше от всего, что мы знали.

За всю дорогу до столицы я ни разу не вспомнила о доме.

Были лишь сны о ярко-алой крови, что превращалась в иссиня-черную.

Глава 2

Патрик

Севернее от Скарри уже другой поезд с хрипящим свистом прибыл на станцию Кентон-Хилл. Мальчик по имени Патрик Колсон сел в свой вагон и вытер потные от волнения руки о сиденье. Он помахал брату и матери и мысленно пообещал, что завтра вернется домой.

Когда поезд с грохотом тронулся, Патрик вздохнул и вжался спиной в деревянную скамью. До боли впившись пальцами в бедра, он тихонько выругался.

Ему казалось, что ощущения от ускользающего все дальше дома были похожи на медленную ампутацию. Зародившийся еще за завтраком ужас тихонько зашевелился внутри.

Тем временем прощальный гудок поезда перебил стук колес. Он до странного походил на сигнал, извещающий о конце смены в шахтах. Его брат и отец всегда заступали во вторую смену, никогда в первую. Когда завтра Патрик вернется в Кентон-Хилл, он присоединится к своей семье.

В крови, унаследованной им от отца, а тем от отца его отца, поколениями оседала копоть. И вся эта поездка на поезде казалась Патрику абсолютно бессмысленной затеей. Искусники в столице не сказали бы ничего нового о его будущем. Что ему действительно было нужно, так это вернуться к матери. В их дом из черного кирпича с эркерными окнами, низкими потолками и, казалось, сжимающимися вокруг стенами. В холмы, заросшие желтой пожухшей травой. Вернуться к мельницам, каналам и вездесущим гигантским дырам в земле, день ото дня поглощавшим и отпускавшим после смены сотни шахтеров. Каждое утро Патрику приходилось дожидаться гудка с ночной вахты, только так он мог застать отца и брата и убедиться, что в очередной раз шахта их отпустила. Ему нужно быть дома в том случае, если – не дай Бог! – возвращаться будет уже некому.

Мысли Патрика беспокойно роились, а по всему континенту, в десятках самых разных шахтерских городков звучал гудок о конце смены. В направлении столицы по рельсам грохотали бесчисленные поезда.

Патрику, как и Нине из Скарри, не было дела до взбудораженных детей вокруг. Тем не менее уснуть ему так и не удалось. Он украдкой вытер текущие по щекам слезы и постарался подавить порожденную гневом тяжесть и тошноту. Вздернув подбородок, мальчик уставился прямо вперед. Патрик бросал вызов проклятым искусникам, пусть только попробуют забрать его в их гребаную Школу.

Им уже принадлежал весь мир.

Но его они не получат.

Глава 3

Нина

Проводники повели нас пешком к самому сердцу Белавер Тренч. И тут меня вдруг охватил ледяной страх: я почувствовала себя крошечной пылинкой на разворачивающейся передо мной бескрайней карте мира.

Мне всегда было тесно в Скарри. Даже в детстве, когда все вокруг кажется огромным, наш городок был для меня слишком мал. Ма всегда говорила, что моему воображению необходимо пространство. «Такие девочки, как мы, – повторяла она, – рождены для большего, понимаешь?»

О, я понимала. И даже то, о чем она молчала. Поняла, когда за ней хлопнула дверь. Поняла, когда отец плакал по ночам, а соседи судачили, куда же она сбежала.

Наверное, теперь она была в таком же месте – огромном, поражающем воображение. Ну или горела в аду. Впрочем, мне было все равно.

Белавер-Сити – магнит для мечтателей и изобретателей. Город творцов и художников. Город, где рождается само созидание, и вот я – в самом его сердце.

Я стащила у дяди «Антологию Белавера» и изучила все чертежи, схемы и фрески. Сколько себя помню, я донимала отца вопросами: «А котельную придумали искусники или ремесленники? А подъемники в шахте? А конвейеры? Неужели конвейеры – тоже их рук дело?» Мне казалось важным докопаться до самой сути. Городки на окраинах были лишь закупоренными артериями, ведущими к этому сердцу.

Никогда прежде я не видела таких высоких, тесно стоящих зданий. Дома – один к одному: красная черепица, ослепительно-белые фасады. Дверные проемы обрамляли арки и ниши, крутые ступени вели к выложенным плиткой площадкам. Девочка впереди ахнула, указывая на видневшийся вдали золоченый купол. На самом верху смутно угадывался силуэт человека, а перед ним золотая филигрань на куполе плавилась и менялась, сплетаясь в новые узоры. С окон и балконов каскадами свисали цветущие лианы. На водостоках чистили перья толстые голуби. Мимо сами по себе, без всякого погонщика, катились груженные углем вагонетки.

По улицам плыли женщины в пышных юбках, спешили мужчины в галстуках и пальто. Завидев нашу процессию, они оборачивались и понимающе улыбались. Малыши дергали матерей за подолы, хныча, что им еще так долго ждать своего двенадцатилетия.

Какой-то мужчина сжал кулак и дунул в щель между пальцами. Внутри вспыхнул огонек. Мужчина раскрыл ладонь, огонек выпорхнул, рассыпался на искры и взмыл вверх, словно стайка голубей. Искры взлетели и зажгли уличные фонари.

– Чародей огня, – прошептал кто-то рядом.

По всему городу бежала вдоль улиц по узким желобкам, не шире ведра, чистая вода. Жителям стоило выйти за порог, чтобы набрать ее. Интересно, сколько чародеев воды трудится, чтобы поддерживать эту систему?

Были здесь и ремесленники, которых легко было узнать: их повозки не двигались сами, их приходилось толкать. Одежда у работяг была попроще, на лбах блестел пот. Похоже, даже городу, процветающему благодаря гению искусников, не обойтись без черной работы. Тем более что ремесленники обладали тем, чего не было у искусников, – недюжинной силой и выносливостью.

Мы шли и шли, а я вертела головой, не в силах насмотреться. Все эти гравюры и чертежи из книг, все описания оживали у меня на глазах. Все вокруг сияло чистотой. Никаких покосившихся ставен, никаких луж в переулках. Только безупречные линии и строгая красота.

Впереди возвышался Национальный Дом Искусников. Его мраморные колонны напоминали античные руины – я читала, что именно ими и вдохновлялся архитектор.

Поток детей свернул с мощеных улочек в просторный задний двор. Он был не таким парадным, и я невольно нахмурилась. Каменные стены покрывал известковый налет, под ногами – утоптанная земля вместо брусчатки. Даже аккуратных живых изгородей, украшавших фасад, тут не было.

Я вдохнула полной грудью. В воздухе смешалась тысяча запахов, знакомых и незнакомых: кофе, керосин, свежая выпечка, табак, конский навоз. С улицы доносился городской гул: звон колоколов, грохот повозок, многоголосый гомон. И мое нетерпеливое предвкушение вернулось. Возможности. Вот чем был пропитан этот воздух, вот что таяло на языке.

Что бы там ни думал отец, у меня был шанс поступить в Школу Искусников. Учителя в Скарри не раз говорили, что у меня удивительные способности к искусствам. «Природный дар» – так они это называли. Если меня не примут в Школу Искусников, я все равно найду способ остаться здесь, среди этих тесно стоящих домов и извилистых улочек. Если я не смогу творить магию сама, то буду жить там, где она повсюду. Это всяко лучше, чем Скарри. На обратный поезд я не сяду.

Толпа все прибывала, дети напирали, и вот нас уже оттеснили к самому краю двора. Когда казалось, что сюда не втиснется и мышь, подоспела новая волна, подгоняемая криками проводников. Мы жались друг к другу, как скот на бойне, нервно переминаясь с ноги на ногу. Запах такого количества тел вскоре стал невыносимым.

Наконец из Национального Дома Искусников вышел человек в темно-синем костюме с лацканами и поднялся на ступени. В руке он держал блестящий медный микрофон. Тот взвизгнул, когда он нажал кнопку, и море двенадцатилеток затихло.

– Доброе утро, – начал мужчина.

У него были мелкие зубы, тонкие губы, нос картошкой, толстые щеки и редкие волосы, прилипшие ко лбу. Плакаты с его изображением висели во всех тавернах Скарри. Шахтеры первой смены по вечерам метали в них дротики.

– Добро пожаловать в Национальный Дом Искусников, дети, – сказал лорд Таннер, глава Дома. Раздались жиденькие, неловкие хлопки.

Еще одна картинка ожила в памяти. Сам лорд Таннер! Я просияла. Подумать только! И какое удивительное изобретение – так усиливать голос!

Я была не одинока в своем восторге. Девочка рядом невольно потянула меня за рукав и встала на цыпочки, чтобы лучше его разглядеть, а другая прижала ладони ко рту. Но были и те, кого это зрелище не тронуло. Какой-то злобный мальчишка за моим правым плечом смачно сплюнул себе под ноги.

Я-то знала о правителе Белавер Тренч побольше этого плеваки. Я изучала его творения. Лорд Таннер создал по всему городу мраморные статуи плачущих ангелов и умирающих святых. Он возвел огромный гранитный мост через реку Гайзер. Он сотворил все это силой своей мысли. Каменщик высшего ранга! От одного взгляда на него у меня по коже побежали мурашки.

– Видеть вас здесь – значит испытывать безмерную гордость за эту страну и ее народ. Люди из всех слоев общества собрались вместе, чтобы отпраздновать единство, процветание и...

Но что именно мы праздновали, расслышать было невозможно.

Сзади кто-то презрительно хмыкнул, а затем пробормотал:

– Шел бы ты на хрен.

Ну конечно, это был тот плевака. Парень с грязно-русыми волосами, в безупречно чистой рубашке стоял слишком близко. Улыбка на его лице выглядела вымученной, сам он застыл, словно готовый в любой миг сорваться с места, и смотрел на человека с микрофоном так, будто с радостью выбил бы ему все его мелкие зубки. Парень покачал головой, перенес вес на левую ногу и посмотрел мне прямо в глаза.

Меня поразил их цвет. Бледно-голубые. Кристально чистые. Они совершенно не вязались с его обкусанными ногтями, мятыми брюками и стоптанными ботинками, просившими каши. Загар резкой линией обрывался у ворота накрахмаленной рубашки, в которой он явно чувствовал себя не в своей тарелке. Он то и дело поправлял воротник и рукава, будто по ошибке напялил чужую одежду. Парень был слишком тощим для своего роста. Ремень на брюках был затянут так туго, что конец обернулся вокруг пряжки.

Я сморщила нос, беззвучно обозвала его «свиньей» и снова повернулась к лорду Таннеру. Слава Богу.

– «...И Всевышний послал нам Свое величайшее творение, Свою дочь, – вещал Таннер, – которая не была ни божеством, ни богиней, а человеком, ходившим по этой земле, как и все мы».

«Идия», – подумала я, не сводя широко раскрытых глаз с книги, которую лорд Таннер теперь держал в руках, – «Книги Белавера». Он читал ее тем особенным тоном, каким взрослые говорят о вещах чрезвычайной важности. Я расправила плечи, решив запомнить каждое слово.

– «Через Идию говорил Господь, и сказал Он нам, что земля эта – Святое место. Он повелел нам защищать ее, и когда пришли чужаки осквернить ее священную землю, Идия повела наши армии. Она истекала кровью вместе с нами... и кровь ее была подобна чернилам».

Тут Таннер высоко поднял знакомый камень. Он мог бы сойти за кусок угля, если бы не солнце, что сияло сквозь него, наполняя его светом и являя его истинный цвет. Синий, как морская глубина, как медленно сгущающиеся сумерки.

– Терраниум, – произнес Таннер. – Самая ценная руда, дарованная нашей землей. Ибо только в этом камне мы находим кристаллизованную кровь Идии, добытую из земли и возвращенную ее народу даже спустя тысячи лет после ее возвращения к Богу.

По толпе пронесся шепоток. Я беспокойно заерзала.

– Благодаря идиуму мы становимся лучше. Мы становимся теми, кем нас задумал Бог. Благодаря учению Идии мы знаем, что творение исходит из тела и разума. Ремесленник и творец. Оба равно важны для движения мира, ибо кто сдвинет Землю с оси, когда замысел уже рожден?

Затем Таннер поднял свободную руку.

Толпа замерла в благоговейном молчании. Все затаили дыхание. Кто мог отрицать чудо, разворачивающееся перед ними? Я завороженно смотрела на пустую ладонь лорда Таннера, на то, как сгибались и разгибались его пальцы. Над ладонью парил небольшой, но идеально гладкий шар из терраниума, вращаясь в воздухе по одной лишь воле Таннера.

Таннер, как и мы, дети, не сводил глаз с камня, и тот начал меняться. Кусочки откалывались, осыпаясь пылью к его ногам. Я слышала тихий треск – невидимая сила высекала из камня нечто новое. Он стал моделью церкви, затем молотом, затем часовой башней. Когда понадобилось, осколки у ног Таннера взмыли вверх, сливаясь с его творением, и вот камень снова сжался в гладкую, безупречную планету, вращающуюся вокруг своей оси.

Никогда в жизни я не видела ничего прекраснее.

Под всеобщие возгласы камень сменился флаконом с темной жидкостью. Идиум. Кровь Идии, как говорили, добытая из камня.

– Сегодня вам, дети, выпала великая честь узнать свое предназначение, уготованное Богом, – будь то труды разума или труд рук ваших. Приняв сегодня Идию в свою кровь, вы станете важной частью тела Белавера и начнете помогать ему выполнять его многочисленные функции. – Его мелкие зубы блеснули в улыбке. – Итак, еще раз приветствую вас всех. Сегодня вы стоите на пороге взрослой жизни и уйдете отсюда, зная свой путь.

Раздались короткие аплодисменты, и я захлопала громче всех. Но хлопки тонули в нервном предвкушении – скоро мы все изопьем эту драгоценную чернильную кровь из сияющего флакона.

Лорд Таннер, помахав рукой на прощание с профессиональной любезностью политика, отошел от микрофона и скрылся в здании. Толпа взорвалась возбужденным гулом.

Я не стала ни с кем разговаривать. Перед глазами стоял этот кусок гранита, снова и снова преображающийся силой мысли, и я невольно улыбнулась. Я подняла взгляд на самый верхний этаж Дома, где, наверное, находился кабинет Таннера. Готова поспорить, он был размером с весь наш дом в Скарри. Даже больше. Наверняка там полно картин, скульптур, бюстов и резной мебели из самых дорогих пород дерева. Как бы мне хотелось оказаться там, среди всего этого великолепия! Будет ли Школа Искусников такой же? Строгой, сияющей, величественной?

Двойные двери снова распахнулись, и темноволосая женщина с тонкими чертами лица, на высоких каблуках, подошла к микрофону и объявила:

– Жители Белавер-Сити и Бэймута – первыми на Церемонию. Пять очередей у входа, пожалуйста. Без драк.

Вот и все.

Пока вызванных двенадцатилеток подталкивали к дверям, мы, остальные, остались позади. Кто-то пошел искать друзей, кто-то присел на землю в ожидании. Я же была слишком потрясена увиденным, чтобы сидеть или болтать. Я просто стояла, сияя изнутри, до краев наполненная тем же светом, что пронизывал камень в руке лорда.

Я вдруг почувствовала уверенность, хотя и не могла объяснить почему, что сегодня меня назовут искусницей. Человеком, рожденным для деяний разума, – вот кем я была. За поясом юбки лежал припасенный пергамент, а в Скарри осталась целая кипа выброшенных листов – наброски, пейзажи, засушенные цветы, все мои мысли, воплощенные в рисунках. У меня всегда был природный дар. Я была создана для большего, чем Скарри, рождена жить среди творений, сотканных из нитей разума.

Я сдержала улыбку.

– У тебя булавка из задницы торчит, – раздался голос. Я обернулась. Тот самый плевака хмуро смотрел на мою талию, скрестив руки на груди. Заметив мое отвращение, он лишь пожал плечами. – Решил сказать, вдруг не знаешь.

Я поправила булавку сзади на поясе, надежно воткнув ее в складки юбки.

– Не твое дело, – огрызнулась я.

Он нахмурился:

– Если бы мне грозило сесть на булавку, я бы предпочел, чтобы меня предупредили.

– Не собиралась я на нее садиться, – пробормотала я, надеясь, что он отвяжется.

Но парень засунул руки в карманы и вскинул выгоревшие на солнце брови.

– Как тебя зовут?

Я не ответила. Не хотела, чтобы этот плевака знал мое имя. Но он не унимался:

– Меня – Патрик Колсон. Можешь звать Пэтти.

Я продолжала сверлить его взглядом.

– Я из Кентон-Хилла, – упорствовал он. – Скоро туда вернусь. А ты откуда?

– Скарри, – сорвалось у меня с губ, и я тут же захлопнула рот.

Патрик понимающе кивнул:

– У реки который.

Я помедлила и кивнула. Странно было осознавать, что кто-то за пределами Скарри вообще знает о его существовании. И что этот парень вообще что-то знает.

– Тогда буду звать тебя девчонкой из Скарри, – сказал он, и лицо его вдруг стало серьезным. – Так зачем тебе булавка в заднице, девчонка из Скарри?

Я сморщила нос:

– Не называй меня так.

– А как мне тебя называть? Имени-то я твоего не знаю.

– Нина, – раздраженно вздохнула я. – А булавка держит юбку, чтобы не свалилась.

– Вот был бы номер, да? – хмыкнул он.

Я закатила глаза и снова отвернулась, ища глазами, куда бы от него деться.

– А я бы не прочь посмотреть, как вся эта хренова Церемония полетит в бездну, – произнес он убийственно резким тоном.

Я невольно обернулась и снова посмотрела на него, заметив, какими жесткими стали его черты.

– Я так и поняла, – заявила я. – Плюешься, как шахтер.

– А. – Его глаза блеснули, словно я открыла ему что-то важное. – Значит, твой отец – шахтер?

– И такой же озлобленный.

– Чему радоваться, когда весь день торчишь в яме.

– Тогда тебе, наверное, приятно быть здесь? Может, тебе уготована другая судьба? – Сама не знаю, зачем я с ним спорила.

Женщина у микрофона вызвала детей из Бримшира и Бандерли. Толпа редела, дети уходили за двойные двери и не возвращались, а мы с Патриком Колсоном все стояли неподвижные посреди этого потока. Я могла лишь признать, что его лицо меня ужасно бесило, тон его был высокомерным, и мне отчаянно хотелось утереть ему нос. К тому же от него несло той же застарелой ненавистью, что и от мужиков в Скарри, и было гадко слышать ее отголоски здесь, в столице, так далеко от копоти и грязи.

– Нет, – небрежно бросил Патрик. – Это не про меня. Я сын ремесленника, как и мой отец, и дед. К ночи я сяду в поезд и уеду домой, вот увидишь. – Его улыбка слегка померкла, словно уверенность на миг его оставила. – А если идиум вдруг подействует, я просто откажусь пить его снова. Рано или поздно им придется отправить меня домой. – Эта мысль, похоже, его утешила. Я почти ему позавидовала.

Тут я вспомнила о великих свершениях, для которых была рождена.

– А ты? – продолжил он. – Наверное, молишься, чтобы попасть в эту их выпендрежную Школу?

Мне не понравилось, как он это сказал, будто речь шла о какой-то сказке для дурачков. Я вскинула подбородок:

– А почему бы и нет?

Он понимающе усмехнулся.

– Ты похожа на них. Бант в волосах. Булавка в заднице. Никакого интереса к честному труду. – Он говорил заученными фразами. Чужими словами. Обычная песня в наших краях.

Мой отец считал искусников ленивыми, изнеженными белоручками. Он вечно ворчал про их дома, обстановку, водопровод и печи без дров, про то, как они позволяют своим телам дряхлеть, пока их мозги делают всю работу. Слабаки. Целый класс неженок, что боятся запачкать руки. Все это он говорил, в очередной раз накачиваясь выпивкой.

Я подумала о словах Таннера про тело Белавера и его функции, особенно те, за которые отвечали искусники: архитектура, инженерия, изобретения, дизайн, красота. Разве все это могло бы существовать, не будь разума, способного их замыслить? Мир не сводится к одному лишь тупому физическому труду.

Я достаточно наслушалась этих жалоб на «честный труд», чтобы узнать ту же озлобленность, ту же ненависть в тоне, пусть даже и чужую. А значит, я уже слышала все, что мог сказать Патрик Колсон: что правительство искусников коррумпировано и не ценит ремесленников, что платят им гроши – это грабеж средь бела дня, что условия труда смертельно опасны, а все богатства и власть сосредоточены в одних руках. Не то чтобы я была не согласна. Просто мне страшно надоело это слушать и видеть, что ничего не меняется. Мне было трудно сочувствовать тем, кто, казалось, находил в собственных страданиях какое-то извращенное удовольствие. Мама говорила: одно дело – упасть духом, и совсем другое – самому себе рыть могилу.

– Я сама сшила эту юбку, – сказала я Патрику Колсону. – Она слишком большая. Знаешь почему?

Патрик тупо уставился на меня. Ждал.

Я дотянулась до булавки на пояснице и выдернула ее. Юбка соскользнула на бедра, открывая закатанные до колен брюки из плотной ткани. Затем я подобрала юбку, расстегнула ее сзади, накинула на плечи и просунула руки в карманы так, что вшитые рукава вывернулись наружу. Наконец я воткнула булавку себе в волосы. Вот так.

Патрик сглотнул, его щеки слегка порозовели. Готова поспорить на последний пенни, что у него нет сестер и он никогда в жизни не видел, чтобы девушка вот так скидывала юбку.

– Я не сяду в поезд домой, стану я искусницей или нет, – отрезала я. – У меня тоже хватает претензий к жизни на Грани. Только я не вижу смысла ныть. Я лучше буду придумывать и создавать. А если не выйдет стать искусницей, буду пробиваться своим умом. – Я выразительно посмотрела на него. – Домой я не вернусь.

Патрик пялился на меня не моргая. Смотрел, как я стаскиваю с рук свое импровизированное пальто и снова превращаю его в юбку. Господи, какая же она была тяжелая! Достаточно теплая для холодных ночей под открытым небом. Тяжелая от всего, что я умудрилась вшить в подол.

Он встряхнулся, словно очнувшись.

– Ну... – протянул он. – Вот это ты меня уела, а?

Патрик Колсон явно не желал следить за языком.

Глава 4

Патрик

– Зачем тебе быть кузнецом, а не каменщиком? Или чародеем?

– Одно, мать его, слово, Нина Хэрроу, – сказал Патрик, раскинув руки в стороны. – Золото.

Нина поджала губы, как это делают девчонки, когда считают тебя дураком.

– Думаю, ты скоро обнаружишь, что алмазы ценнее золота.

– Нет.

– Еще как.

– Да ну? – заметил он, кинув в нее камешком. Она едва вздрогнула. – Откуда тебе знать, девчонка из Скарри?

– Потому что я читаю, – просто сказала она, и на это ему нечего было возразить. Патрик едва мог разобрать что-то сложнее газетных заголовков. Школа нагоняла на него скуку.

Она была умна, это ясно. Не умнее Патрика, он был уверен, но ум у нее был другой. Жгучий.

– Кем же ты тогда хочешь быть, раз все знаешь?

– Кем-то значимым, – сказала она, подтянув колени к груди.

Он приподнял бровь:

– Ты про терраниум?

Ее бесстрастное лицо подсказало ему, что он прав. Она снова его удивила.

Да, многие их сверстники, вероятно, надеялись стать знаменитыми алхимиками терраниума. В конце концов, что может быть важнее для континента, чем бережное извлечение идиума, – работа, которую мог выполнить только тот, чьей стихией был терраниум. К тому же ходили слухи, что число алхимиков терраниума стремительно сокращается – мало кто знал, сколько их осталось.

Но все же Нина не казалась Патрику человеком, жаждущим славы или почестей. Она казалась той, кто от чего-то бежит.

– Хм, – пробормотал Патрик. – А я думал, ты скажешь – писарем.

Она бросила на него недоверчивый взгляд.

– Самый низший из искусников?

Он пожал плечами:

– Кажется, это интереснее, чем добывать кровь из камня. Писари повсюду путешествуют.

Это была правда. В каждом городе и приходе Траншеи был свой писарь, который отправлял и получал послания из столицы и брал плату со всех, кто мог позволить себе отправить весточку далекому любимому человеку.

Нина покачала головой:

– Если уж я стану искусницей, то не хочу целыми днями сидеть и отправлять записки силой мысли. Я хочу делать что-то более важное.

– И хочешь, чтобы твоей стихией был терраниум?

– Чтобы моей стихией было что угодно, кроме пера и бумаги.

– И все же у тебя за поясом брюк припрятан свиток пергамента, – усмехнулся он. – Я видел, когда ты юбку сбросила.

Ее щеки вспыхнули – маленькая победа. Он кивнул подбородком в сторону ее бедра.

– Можно посмотреть, что ты написала?

– Нет, – тут же отрезала она.

Патрик подумал о зверьках, попавших в капкан, и решил, что лучше на нее не давить. Он закатил глаза и больше не спрашивал.

Вокруг них одновременно велись похожие разговоры. Мальчики и девочки сидели или стояли, а толпа редела. Все они ждали, когда из трескучего микрофона назовут их родной город, а пока спорили об иерархии искусников.

Стихии, известные как низшие искусства, – живопись, рисунок, письмо, сочинение музыки – были развлечением для задавак. Большинство искусников преуспевали в одной или нескольких из них. Некоторые проявляли способности во всех. А были и более высокопоставленные классы...

Стихией писаря, проще говоря, были чернила. Они могли заставить их появиться на другом краю земли.

Огранщики специализировались на драгоценных камнях: алмазах, кварце, аметисте и тому подобном. Они были искусными декораторами, дизайнерами изысканных вещей. Огранщики могли придать самоцветам любую форму, какую пожелает богатая госпожа. Патрик считал их бесполезными.

Кузнецы работали с медью, железом, никелем, золотом и серебром. Патрик признавал, что тонкостью их работы можно было восхищаться.

Каменщики были высшим рангом искусников. Дерево и камень были жизненно важными ресурсами в мире, состоящем почти только из них.

Алхимия, конечно, была самой важной. Только алхимик мог расколоть кусок терраниума. Без них не было бы идиума. Не было бы Церемоний Отбора. Не было бы искусников. Был только один ранг, который мог сравниться с классом алхимика.

– А что, если ты станешь чародейкой? – спросил Патрик у нее, у этой девочки, которая не собиралась домой.

Ее ответ был мгновенным, как и все ее ответы, словно она уже обдумала каждый вопрос, который мог задать мир, и заготовила свое мнение.

– Земли.

– Почему не огня или воды? – Патрику нравилось ее расспрашивать. Нравилось слышать уверенность в ее голосе.

– Нетрудно догадаться почему.

– Полагаю, дело в славе? Ты была бы единственной чародейкой земли за сто с лишним лет.

Она нахмурилась, укоризненно посмотрев на него.

– Больше чародеев земли – меньше обвалов в шахтах, – объяснила она, словно учила жука считать. – Представь: если бы в каждой шахте был чародей, который бы удерживал туннели от обрушения.

Ему не хотелось это представлять. Это значило думать об отце и брате в Кентон-Хилле, готовящихся спуститься в шахту. Он не хотел думать о туннелях, которые складываются как карточные домики.

Вместо этого Патрик вглядывался в нее, пытаясь разгадать ее странности одну за другой. На ее горле были царапины. Ее пальцы то и дело возвращались туда, рассеянно теребя что-то несуществующее. Он никогда не видел, чтобы человек так сильно чего-то желал, что это проявлялось на его коже. Но Нина... Нина просто горела этим. Так, что аж чесалась.

Она указывала на шпили зданий за стенами двора и называла каждое из них, словно они были ей хорошо знакомы. Она скрещивала и распрямляла ноги, то вспоминая о приличиях, то снова превращаясь в ребенка из городка вроде Скарри, который сидит так, как ему удобно. У нее были светлые кудряшки, торчащие во все стороны, румяная кожа, тысяча веснушек и щербинка между верхними зубами. У нее были подвижные пальцы и темные брови, которые взлетали и опускались с каждым словом. Ее ореховые глаза, казалось, замечали все вокруг. Нина указала на часовую башню и сказала ему, что ее создал слепой искусник по имени Джеффри Уолтцер.

Это заставило его широко улыбнуться.

– Мой братишка Донни плохо видит. Уверен, ему бы понравилась эта история.

– Она бьет разным тоном каждый час, – продолжила Нина, – так что не нужно смотреть, чтобы узнать время. Его можно услышать.

– Слышать время, – усмехнулся Патрик. – Чушь в духе искусников.

Нина вздохнула. Ее плечи драматично опустились, и Патрик вдруг забеспокоился, что она устала от него.

– Хотя это умно, – поспешно добавил он.

– Лжец.

Он усмехнулся.

– Я просто этого не понимаю, вот и все.

– Чего не понимаешь?

Он замялся, подбирая ответ, который не прозвучал бы как оскорбление.

– Всю эту творческую ерунду... Слышать время, чувствовать цвета и все такое. Искусники говорят так, будто ветер дует только для них. Но ветер – это просто ветер, в нем нет никакого смысла.

– Ты неправ, – сказала она не сердито, а оживленно, ее сияющие глаза были большими, с планету. – Во всем есть смысл, если присмотреться. В этом есть и радость. Вот в чем беда ремесленников, – фыркнула она, подтянув колени к груди. – Они слишком измотаны, чтобы чувствовать что-либо, кроме злости. Знаешь, что мой отец ненавидит больше всего?

Патрик настороженно пожал плечами.

– Музыку, – сказала она. – И танцы тоже. Говорит, они превращают людей в клоунов. Представь, быть таким... таким...

– Зажатым?

Она неохотно улыбнулась:

– Несчастным. Все они одинаковые. Несчастные и уставшие. Слишком деревянные, чтобы танцевать. – Ее губы сжались, когда она говорила, горечь скривила их. – Все они одинаковые.

– Может, в Скарри, – нахмурился Патрик, – но не везде. Не в Кентон-Хилле.

Нина закатила глаза.

– Мы танцуем. – В нем проснулось странное желание произвести на нее впечатление. – Я вот отличный танцор. То, что мы не искусники, не значит, что мы скучные.

Она рассмеялась, затем отвернула голову, демонстрируя пренебрежение.

Господи, какая же она была надоедливая. Надменная. Нервная. Он подумал, что, вероятно, пришло время поставить ее на место, сбить с нее спесь. Для дочери шахтера у нее были уж слишком здешние замашки.

Патрик резко встал, возвышаясь над ней. Когда она озадаченно подняла на него глаза, он сделал серьезное, сосредоточенное лицо.

И Патрик затанцевал. Ничего особенного, просто джига. Его ноги взметали пыль, и группа девчонок неподалеку захихикала и отступила. Когда щеки Нины вспыхнули, он закружился на месте, поднял руки, подпрыгнул. Он слышал, как другие хлопают в такт, выкрикивая оскорбления.

Затем его дернули вниз, на землю, рука Нины вцепилась в его ремень.

– Проклятье, – выругалась та, отпустив Патрика, только когда его задница крепко приложилась о землю. Она с нарастающим смущением огляделась. – У тебя что, газ в голове?

Он хихикнул:

– Это музыка в ногах, Нина Хэрроу, или как там вы, искусники, такое называете.

Улыбка сорвалась с ее губ, затем она разразилась смехом. А потом он тоже рассмеялся. Они оба катались по земле, держась за животы.

Он хотел задать ей еще тысячу вопросов. Он остро ощущал, как уходит время, хотя совершенно забыл о поезде, на который так отчаянно хотел вернуться.

– Если ты не попадешь в Школу, – осторожно спросил он, – куда ты отправишься?

Она пожала плечами, словно это было неважно.

– Найду себе место.

– В городе? Собираешься работать на фабрике? Здесь все ремесленники только этим и занимаются. Мой отец говорит, это хуже тюрьмы.

– Какая разница, когда я стану искусницей, верно? – Она многозначительно посмотрела на него, вновь вызывая на спор, и он захотел возразить. Если бы не знание, что она может пырнуть его булавкой из юбки, Патрик обозвал бы ее дурой.

– Почему ты так уверена? – Он наклонился ближе, не желая пропустить ответ. На всякий случай он смотрел на ее губы.

Прошло мгновение. Она пожевала губами, словно ей нужно было сначала попробовать слова на вкус. Она посмотрела поверх головы Патрика на бесконечные ряды красных крыш, и ее руки заплясали на коленях. Наконец она снова посмотрела на него, усмехнулась и сказала:

– Просто чувствую. Вот здесь.

И она указала не на голову, где, по мнению искусников, жило творчество. Она указала на свою грудь, и Патрик знал, что если бы она могла показать ему, что находится прямо под кожей, сухожилиями и костями, то там билось бы ее сердце.

Ему отчаянно захотелось узнать, что же такого было в Скарри, что заставляло ее так стремиться на незнакомые улицы. Ему хотелось знать, что заставляло ее так гореть. Что бы ее ни гнало, оно проносилось в ее мыслях, пока они сидели там, в футе друг от друга, в более нарядной одежде, чем привыкли. Оно дико билось в ее крови, увлекая ее прочь.

На одно ужасающее мгновение ее глаза остекленели, и она как-то по-детски сглотнула. У Патрика возникло желание коснуться ее щеки. В итоге он этого не сделал.

– Если идиум не подействует, можешь поехать со мной в Кентон-Хилл, – услышал он себя. Не знал, зачем он это сказал, кроме того, что его грудь распирало, а Нина даже не моргнула.

Она не ответила. Она лишь утерла глаза рукавом и посмотрела на женщину у микрофона.

– Как думаешь, долго нам еще ждать?

– Еще долго, – сказал Патрик, испытав облегчение. – Еще не прошли Дорсер и Даннич.

Она сникла. У нее заурчало в животе, и у Патрика тоже.

Они оба не ели с вокзала, а в вагонах-ресторанах предлагали только хлеб с уксусом или печенье, которое рассыпалось в руках.

Патрик закусил губу и оглядел двор. Сбоку от Национального Дома Искусников слуги входили и выходили через боковую дверь с ящиками товаров. Лысый мужик орал на подводы, которые останавливались перед ним. Водители в кепках с потными лицами слезали со своих мест и выгружали товар.

Обычно Патрик не воровал. Его старший брат Ганнер чуть не лишился руки за мешочек засахаренных апельсинов весом в десять унций – одно из их самых глупых предприятий. Но когда Патрик посмотрел на Нину, увидел ослабший бант в ее волосах, царапины на горле, цепкие глаза, он почувствовал лихорадочное желание совершить что-то глупое.

И он схватил ее за руку:

– Пойдем, девчонка из Скарри.

Глава 5

Нина

Патрик потащил меня через двор, мимо групп детей, от скуки занявшихся школьными играми.

Я шла безропотно. Было жарко. Я устала, проголодалась, и мне смертельно надоело ждать. Меня распирало от нетерпения, которое я не могла скрыть. Движение стало облегчением.

Я слишком поздно поняла, куда он меня ведет. Его пальцы крепко вцепились в мою ладонь и потащили меня вдоль здания, где несколько детей искали тень, а слуги Национального Дома курили. Здесь не было ничего, кроме ограды из песчаника, плюща, карабкающегося по известковым стенам, пыли и грязи под ногами. Улица была заполнена лошадьми, повозками и разнокалиберными фургонами. Возчики орали друг на друга, пытаясь пробиться и объехать, чтобы доставить свой следующий груз. Все они были ремесленниками.

– Нам сюда нельзя, – прошипела я, пытаясь вырвать руку у Патрика.

Он обернулся, подмигнул одним из своих поразительных глаз и усмехнулся.

– Неужели ты боишься?

Я бросила на него самый презрительный взгляд, на какой была способна.

– Что мы делаем?

– Идем поесть. Я умираю с голоду.

«Я тоже».

– Если нас поймают, то выгонят!

Патрик остановился, когда слева от нас открылась дверь, и мы бросились на землю, скрытые от глаз шатко сложенными вдоль стены ящиками. Вышедший слуга не посмотрел в нашу сторону. Он свистнул возчику:

– Ты следующий!

Я вздохнула с облегчением:

– Господи, чуть не попались.

Но взгляд Патрика был прикован к этой открытой двери, к слуге, стоящему спиной, к пространству между ними. Его взгляд лихорадочно сиял.

Мои глаза расширились.

– Патрик. Даже не думай.

– Трусиха, – прошептал он с ухмылкой.

– Я не трусиха.

– Тогда соберись с мыслями, девчонка из Скарри. На счет три. Раз...

– Не смей.

– Два.

– Ты и вправду думаешь, что я за тобой пойду, да? Я что, похожа на дуру?

– Три.

Патрик отпустил мою руку, отдал мне честь, затем перепрыгнул через ящики и вбежал в открытую дверь, исчезнув внутри.

– Вот дерьмо, – выдохнула я.

Следовать за ним не было никакого смысла. Столько людей входило и выходило, Патрика обязательно поймают. Мальчишки – настоящие идиоты. Он, вероятно, врезался прямо в грудь полицейского, как только вошел. Его запястья, наверное, уже в кандалах. Его вот-вот отведут обратно к поезду.

Ему-то что. Патрик хотел вернуться на Грань. Какое ему дело, если Дом откажет ему в праве на Отбор? Возможно, он этого и добивался – способа избежать этого испытания.

Тут мне пришло в голову, что, возможно, Патрик боялся. Что, если он примет идиум и тот покажет, что он искусник? Он не говорил о доме со сжатыми челюстями, как я. Нет, он говорил о нем как о месте, которому он принадлежит. Что, если идиум покажет, что это не так?

Может, оставить его с этим плохо продуманным планом, с его поездом и несчастьем. Какое мне, в конце концов, дело?

Время шло, а он не появлялся. Дверь оставалась открытой, и вышедший из нее слуга, казалось, был занят жарким спором с возчиком. Ни один полицейский не вытащил Патрика обратно в пыль.

«Возвращайся во двор, – сказала я себе. – Пока кто-нибудь не увидел». Но я осталась и ждала. Мое сердце бешено колотилось.

Внезапно снова появилась его голова. Патрик выглянул из-за дверного косяка и заметил меня в углублении между ящиками. Этот самодовольный ублюдок приподнял бровь.

– Возвращайся! – беззвучно прошептала я, отчаянно жестикулируя.

Мой взгляд метнулся к слугам и возчикам, которые были так заняты, что никто не обратил внимания на детей, играющих в кошки-мышки у двери.

– Быстрее! – прошептала я.

Но Патрик Колсон не сдвинулся с места. Вместо этого он закатил глаза, словно никогда не встречал такой истерички, как я, а затем снова исчез.

Слуга и возчик продолжали перепалку, и, казалось, никто, кроме них, ни на что не обращал внимания. Я представила, как еще Патрик назовет меня, если я останусь в безопасности снаружи. Слабачка. Тряпка. Трусиха. Я уже видела ухмылку на его лице.

Была и другая мысль. Я жаждала увидеть, что внутри этого здания.

Внезапно раздался оглушительный грохот – два возчика столкнулись своими фургонами. Заржали лошади. Мужчины выругались. Шум стал громче. Внутри меня что-то щелкнуло.

Сквозь блеяние и ржание я выскочила из своего укрытия, перепрыгнула через кучу рассыпанной картошки и проскользнула внутрь Национального Дома Искусников.

Впереди простирался длинный коридор, а в его конце я увидела ряды дубовых столов в открытом зале. Пятеро мужчин со скучающими лицами сидели за ними, держа в руках флаконы, перед ними – очереди детей. Церемония Отбора.

Только она не была такой уж торжественной. Чиновники кричали: «Имя?» – когда к ним подходили новые дети. Они водили увеличительным стеклом по длинным-предлинным спискам. Они доставали крошечный флакон из беспорядочно сложенных по бокам ящиков и ставили его на стол перед собой.

– Пей! – велели они.

И дети пили. Я завороженно наблюдала, как они дрожащими руками откупоривали флакон и подносили его к губам. Они выпивали раствор и зажмуривались. Затем чиновники указывали на коробку с какими-то предметами, стоявшую на столе перед ними.

– Возьми каждый в руку.

Дети делали, как им было сказано, гадая, должны ли они что-то почувствовать. Они брали и клали обратно каждый предмет из коробки, словно выбирая спелые фрукты на рынке. Когда ничего не происходило, чиновники едва отрывали взгляд от своих списков.

– Ремесленник, – объявляли они. И глаза детей либо опускались, либо расширялись от облегчения.

Лишь один ребенок вызвал иную реакцию. Мальчик, хорошо одетый и ухоженный. Он стоял с прямой спиной и высоко поднятым подбородком. Он выглядел таким аристократичным, что я не могла не уставиться на него.

– Теодор Шоп, – сказал он женщине за столом.

Он выпил свой идиум, и, когда он протянул руку к коробке, стакан с водой угрожающе задрожал. И ребенок, и чиновник отпрянули, их глаза распахнулись.

– Спокойно, мальчик, – сказал ему чиновник. – Позволь ему прийти к тебе.

Теодор Шоп сосредоточенно нахмурился. Вместо того чтобы поднять руку, он просто смотрел на стакан. Вода в нем начала рябить все сильнее и сильнее, закручиваясь в яростные круги, пока наконец стакан не опрокинулся и вода не хлынула на столешницу и не потекла по ее краям. Быстро подошел слуга с тряпкой, чтобы вытереть лужу, прежде чем она намочила кипы списков.

– Искусник. Чародей! – объявил чиновник, хлопая в ладоши и улыбаясь – первая улыбка за все время. – Стихия: вода!

Теодор Шоп лишь смотрел на беспорядок, который он устроил своим разумом, и на его лице появились румянец и легкая ухмылка.

В следующий миг чья-то рука зажала мне рот и утащила в темную комнату. Дверь захлопнулась, поглотив весь свет. Меня резко прижали к стене, и какой-то инстинкт заставил меня укусить ладонь.

– Ай! – Дыхание Патрика обожгло мне лицо. Его пальцы исчезли. – Дерьмо!

В коридоре послышались шаги, и мы оба замерли. Но они не замедлились и не остановились, и никто не открыл дверь, чтобы проверить. Они прошли мимо, звук затих, и мы с Патриком обмякли, заглушая смех рукавами.

Я приложила руку к бешено колотящемуся сердцу.

– Срань господня.

– Да. – В его голосе слышалась ухмылка. – Срань господня.

Раздался щелчок. Вспышка. В руке Патрика затрепетало пламя, освещая его лицо. На мгновение я уставилась на него. Пламя исходило от крошечной серебряной коробочки.

– Что это? – Меня саму покоробило, как восторженно это прозвучало.

Патрик с любопытством посмотрел на меня:

– Зажигалка. У вас в Скарри таких нет?

– Если бы были, я бы стала спрашивать?

Патрик усмехнулся.

– Эта конкретная – изобретение моего отца. Вот. – И он поднес ее ко мне для рассмотрения. – Это колесико высекает искру из кремня. Масло в канистре поддерживает пламя.

Я с опаской посмотрела на нее:

– Твой отец, говоришь?

Патрик подмигнул мне. Пламя плясало в его зрачках.

– Не все гении – задаваки.

Мой взгляд упал на его губы. Он был значительно выше меня, но так близко, как никогда прежде, и мой живот ожил, сети трескучих вспышек взорвались из моего нутра и понеслись вверх, к груди. Я вдруг почувствовала смущение. Мои щеки загорелись.

– Нам нужно уходить, – прошептала я ему. – Сейчас.

Но Патрик был далек от паники. На самом деле его улыбка стала только шире.

– Ты пошла за мной, – констатировал он. – Не думал, что пойдешь.

– Что? – пробормотала я, очнувшись. – Ты не оставил мне выбора.

– Не-а. – Он покачал головой. – Выбор был. – Огонек зажигалки затрепетал, когда он поднял ее выше, словно чтобы лучше меня рассмотреть. – Ты сама решила пойти со мной.

В животе у меня снова все скрутило, и, кажется, он это заметил. Его глаза блеснули.

– Я тебе нравлюсь, да?

Лицо залило жаром.

– Что?! Фу! Ты отврати...

Тут Патрик что-то в меня бросил. Я едва успела это увидеть, прежде чем оно ударило меня в живот. Что-то круглое и тяжелое. В моих руках оказалась сдобная булочка.

– Ешь, – сказал Патрик. – А потом нам лучше уйти. Ты на меня плохо влияешь, Нина Хэрроу.

Я колебалась, но урчание в животе быстро заглушило все остальные мысли. Я ела молча, но обнаружила, что улыбаюсь, жуя куски сладкой булочки. Я задавалась вопросом, от страха или от бешеного восторга кровь стучала у меня в висках. Эти два чувства, казалось, были тесно переплетены.

Патрик ходил вдоль полок, выстроившихся у стен, освещая небольшие участки своей зажигалкой. Похоже, мы были в каком-то складском помещении. Пахло сыростью и гниющими овощами. В углах что-то шевелилось: свет Патрика загонял крыс обратно в стены. Башня за башней ящиков были расставлены по проходам. Все они были одинаковыми, за исключением клейм, выжженных на дереве, обозначающих их содержимое: «КОНСЕРВЫ БРАНДЛА», «ТИМПТОН И СЫНОВЬЯ», «ЛЬНЯНЫЕ ИЗДЕЛИЯ ЛИПШОРА».

Он чуть не провалился в какую-то дыру. Зажигалка осветила ее края прежде, чем он успел наступить.

– Стой! – прошипела я, протягивая руки и указывая вниз. Его нога зависла над пропастью.

Он посветил зажигалкой вглубь. Неглубокие ступени вели к люку в подвал. Открытому люку.

– Как думаешь, что они там хранят? – спросил он, и я снова увидела в его глазах то безумное безрассудство.

– Даже не думай.

Но Патрик уже начал спускаться по ступеням. Он осторожно опустился на лестницу.

– Мы зашли так далеко, – сказал он. – Можно и осмотреться.

Я мгновение колебалась, а затем последовала за ним.

В подвале было холодно, пол был из утрамбованной земли. Но что там хранилось, я не могла разглядеть. Патрик стоял с высоко поднятой зажигалкой, заслоняя все остальное. Мне пришлось оттолкнуть его, чтобы увидеть.

Полки и полки неглубоких ящиков, сложенных у одной стены. Те самые ящики, которые я видела брошенными у ног чиновников.

– Проклятье, – произнес Патрик.

Он поднес зажигалку к клейму, выжженному на дереве одного из ящиков.

«СОБСТВЕННОСТЬ БЕЛАВЕР ТРЕНЧ», – гласила надпись.

– Ты ведь не думаешь?..

– Конечно, я думаю, – прохрипела я внезапно пересохшим горлом. – Не трогай!

Патрик тут же поднял крышку одного из ящиков. Он вытащил маленький флакон, внутри которого плескалась темная вязкая жидкость.

– Срань господня, – сказал Патрик. Затем громче: – Срань господня!

Я тут же крепко зажала ему рот рукой:

– Заткнись, идиот!

Патрик вырвался из моей хватки.

– Это чернила.

– Мы в кладовке рядом с залом, где проходит Церемония Отбора, придурок. Что ты думал найти?

Грохот наверху возвестил о чьем-то приходе, и моя кровь застыла в жилах. Желтый свет хлынул в подвал через открытый люк.

– Сюда, – приказал бесплотный голос.

В промежутке между вдохами Патрик погасил зажигалку. Его пальцы вцепились в мою блузку спереди, и он потянул меня в сторону. Мы забились в дальний темный угол, где из переполненных ящиков свисали пахнущие сыростью простыни, скрывая нас по пояс. Я молилась, чтобы тени спрятали и наши ноги. Послышались звуки шагов и тяжелого дыхания, хотя я ничего не видела за потемневшей тканью. Грузчики, я полагала, несли припасы над головой и сбрасывали их, куда им указывали. Властный голос давал им указания:

– Не туда! Вон туда.

Непрекращающийся стук моего сердца. Шорох ног Патрика. Ощущение его дыхания на макушке. Мои дрожащие пальцы в его руке.

«Конечно, – подумала я. – Если они спустятся сюда, нас услышат. Нас найдут».

Патрик сжал мои пальцы: мол, тише.

– Идиум, сэр? – спросил грубый голос.

– В подвале, – последовал ответ.

Мое сердце замерло.

Я слышала кряхтение человека, спускающегося в темноту, глухой стук его ног, нашедших землю.

– Передавай, – позвал он.

Я не смела посмотреть. Я зажмурилась и молилась. Раздался стук дерева о дерево и музыка перекатывающегося стекла.

– На этих восковые печати. – Мужчина говорил с усилием, словно пробежал несколько миль. – Никогда не видел, чтобы они с воском возились. А ты?

– Уходи, – был единственный ответ.

Шаги послышались на лестнице и затем удалились, но желтый свет остался.

Комната наверху опустела? Уже можно выходить?

Внезапно к последнему голосу присоединился еще один, и я подпрыгнула. При этом наступила Патрику на ногу и почувствовала, как он вздрогнул. На этот раз голос был высоким и мелодичным. Он эхом отражался от стен. Стук высоких каблуков по плитке наверху сопровождал речь женщины.

– Томас, пусть кто-нибудь придет и уберет мусор в коридоре, ящики снова копятся, а мы еще не добрались до середины списка на Отбор. Где твой проклятый персонал?

– Принимают поставки, мэм.

– Тогда сделай это сам. И принеси еще флаконов, пожалуйста.

Мужчина, казалось, колебался. Я слышала, как он нервно переступил с ноги на ногу.

– Мэм... э-э... с восковыми печатями или...

– Нет, – сказала женщина. – Мы набрали почти всех нужных детей-искусников на этот год, чародей воды был одним из последних. Остались только города Грани.

Пауза, может быть, всего на полсекунды. Достаточно времени, однако, чтобы мое сердце сжалось в груди, чтобы рука Патрика обмякла, чтобы мы оба содрогнулись, потрясенные до глубины души.

– Принеси флаконы с пометкой для ремесленников. Если повезет, мы закончим пораньше, – сказала женщина.

Мужчина, казалось, хотел сказать что-то еще, но передумал.

– Во дворе есть девочка, – все же заговорил он. – Маленькая, с рыжими волосами. Худая, как тростинка. Кажется, она давно не ела.

Женщина глубоко, но беззлобно вздохнула.

– Ее кормили в поезде, – сказала она. – И ее снова покормят, прежде чем она вернется к своей семье.

– Просто кажется, что одного-двух из самых бедных можно было бы избавить от такой жизни, – продолжил мужчина. – Было бы достаточно легко подменить флакон...

– Думайте, что говорите, – прошипела женщина, ее голос понизился до шепота. – Такие мысли приведут вас на виселицу, сэр. Вы меня понимаете?

Шорох.

– Да, мэм.

– Лишь горстка людей допущена к этим знаниям, и вам хорошо платят за вашу работу, не так ли?

– Да, мэм. – На этот раз это прозвучало более подавленно.

Послышался легкий вздох, а затем:

– Всегда были те, кому повезло больше, Томас. Таков уж мир, каким бы жестоким он ни казался. Не всем можно доверять власть. Ее нужно распределять с осторожностью.

– Конечно, мэм. Я только подумал... – Его голос затих. И о чем бы ни думал Томас, это так и не было озвучено.

Мне бы хотелось увидеть лицо этой женщины. Я хотела понять, было ли оно сочувствующим, или злым, или безразличным. Я хотела знать, что мелькнуло в ее глазах, когда она сказала:

– Единственное, что мы можем сделать для этих детей, – это молиться за них.

Раздался звук передвигаемых ящиков, резкий стук каблуков женщины удалялся. Мужчина по имени Томас вздохнул где-то у люка. А затем его ноги снова спустились по лестнице.

Я выглянула из-за заплесневелых простыней, увидела, как он с тоской смотрит на ящик в своих руках, и поняла, что он намного старше, чем я успела представить. Он сжал стенки ящика, словно собирался его раздавить, но вместо этого поставил его рядом с остальными и отвернулся. Он поднялся по лестнице и закрыл люк. Желтый свет исчез.

Мы с Патриком снова остались одни. С онемевшими коленями и языками.

Прошло несколько мгновений, прежде чем Патрик поднял простыни и вышел. И еще больше времени прошло, прежде чем он вспомнил обо мне. Он выпутал меня из простыней в темноте, а у меня даже не было сил ему помочь.

Огонек зажигалки затрепетал в пространстве между его подбородком и моим, окрасив нас обоих в кроваво-оранжевый.

– Что она имела в виду? – спросила я его, как ребенок спрашивает старшего.

Его губы выглядели белыми даже в свете.

– Я не знаю.

– «С пометкой для ремесленников». – Я посмотрела на ящики с клеймом «СОБСТВЕННОСТЬ БЕЛАВЕР ТРЕНЧ». – Она сказала: «С пометкой для ремесленников».

Патрик поднял флакон, который взял ранее. На его пробке была красная восковая печать, едва покрывавшая горлышко. Я подумала о тех детях, которых видела в зале, откупоривавших свои флаконы идиума без восковых печатей. Каждого из них называли ремесленником.

«Мы набрали почти всех нужных детей-искусников на этот год».

– Что это значит? – спросила я снова, и мои слова сочились отчаянием. Желудок сжался. Зажигалка погасла. – Патрик... что это значит?

Где-то внутри меня все туже и туже закручивался некий винт.

Глава 6

Патрик

Нижняя губа Нины дрогнула.

«Надо валить, – подумал Патрик. – Пока они не вернулись».

Но ноги словно приросли к земле, он не мог сделать ни шагу. Мысли лихорадочно метались, цепляясь за ящики на полках, словно пытаясь выцарапать из дерева хоть какой-то ответ.

– Что это значит? – снова и снова шептала Нина, будто молитву.

Эти слова отдавались гулким эхом и в его голове.

«Я не знаю, что это значит».

Он не мог уйти. Не мог, пока не поймет, в чем тут дело.

Патрик опустил три ящика на пол, мысленно проклиная себя за поднятый шум. Он поддел крышки и поморщился от протестующего скрипа дерева. Чиркнув колесиком отцовской зажигалки, он высек искру, и пламя вспыхнуло на уровне его колен.

В двух ящиках оказалось по двадцать четыре флакона, все закупорены пробками, но без восковых печатей. В третьем, поменьше, флаконов было всего двенадцать, и горлышко каждого было небрежно залито тонким слоем красного воска – тот, кто их запечатывал, явно не слишком заботился об аккуратности.

Патрик вытащил один из флаконов и без труда сковырнул воск. Без этой печати флаконы ничем не отличались друг от друга.

Внутри каждого поблескивала чернильная жидкость.

– Они помечены, – выдохнула Нина. – Они помечены для искусников. Для тех... для тех, кого они уже выбрали.

Кровь забурлила в жилах, и Патрик понял, что не может вымолвить ни слова. В голове набатом гудели ядовитые слова, которые он слышал с самого детства, – бесконечная череда проклятий в адрес правительства искусников. Каждое бранное слово, брошенное по пьяни или на трезвую голову, – все они теперь слились в один оглушительный поток.

Его перекосило от ярости. Рука дрогнула, готовая раздавить флакон.

Но пока Патрик сгорал в пламени ярости, Нина, казалось, угасала.

– Значит, у меня никогда и не было шанса? – Ее голос был едва слышен. – Никогда не было шанса.

В глазах Нины заблестели слезы. Бант в ее волосах съехал еще ниже.

Сам того не осознавая, не успев даже подумать, он обнял ее за плечи и притянул к себе. И пусть она считала его глупым и безрассудным, но все же уткнулась лбом ему в грудь и вцепилась обеими руками в рубашку у него на спине.

Он почувствовал сквозь ткань ее теплое дыхание и вздрогнул. И поймал себя на том, что почему-то не хочет ее отпускать.

– Нам нужно уходить, Нина.

– Я знаю.

– Прямо сейчас.

– Знаю.

Но прежде чем они поднялись по лестнице, выбрались через люк в коридор, а оттуда на улицу, во двор, Патрик вытащил четыре флакона идиума и сунул их глубоко в карманы.

Два с восковыми печатями и два – без.

Глава 7

Нина

– Скарри, Соммерленд! – разнесся над двором усиленный микрофоном скучающий женский голос.

В карманах моей юбки затаились два разных флакона с кровью Идии. Я крепко сжимала их, пока толпа несла меня к широко распахнутым дверям.

Патрик ушел. Кентон-Хилл и Лавноншир вызвали, казалось, целую вечность назад.

– Что же нам делать? – взмолилась я тогда.

– Ничего, – ответил он, вытаскивая меня из нашего укрытия обратно к толпе детей. – Теперь уже ничего.

– Это все подстроено. Все решено за нас!

– Да. – Он смотрел так, будто я хлестала его этими словами по лицу.

Я топнула ногой:

– Неправда! Всегда можно что-то сделать. Всегда. Мы не можем просто сдаться!

На миг во взгляде Патрика вспыхнул огонь, он весь подобрался, готовый к борьбе. Но пламя тут же погасло, он тяжело выдохнул, и плечи его поникли. Он утер нос рукавом рубашки и отвернулся.

– Так или иначе, мне суждено было вернуться на этом поезде, – глухо произнес он. И добавил: – Проклятые ублюдки.

А потом с еще большей яростью:

– Я бы прикончил каждого из них.

На один жуткий миг я ему поверила.

– Я никогда... я никогда не стану искусницей, – прошептала я. Спрятанный под одеждой пергамент до боли впился в живот.

Он посмотрел на меня с такой бесконечной жалостью, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

Я думала, он снова позовет меня в Кентон-Хилл. И возможно, на этот раз я бы согласилась.

– Кентон-Хилл! Лавноншир! – прокричали у входа.

Патрик выругался. Он взял мои безвольно повисшие руки и вложил в каждую по прохладному флакону.

Его голубые глаза, теперь полные страха, все равно были поразительно красивы.

– У тебя своя голова на плечах, – напомнил он. – Не позволяй этим ублюдкам забрать ее.

Затем он наклонился, коротко коснулся губами моей щеки и шагнул в двойные двери, словно шел на эшафот. У самого порога он обернулся, чтобы еще раз взглянуть на меня, уголки его губ неловко приподнялись в подобии улыбки и тут же опали.

Казалось, он хотел сказать так много, но лишь стиснул зубы. Вся тяжесть и боль Белавер Тренч застыли на губах сына шахтера.

Так ушел Патрик Колсон, и я была уверена, что больше никогда его не увижу.

Дети из Скарри и Соммерленда вливались в двери Национального Дома Искусников, чтобы узнать, как им предстоит провести остаток своих дней. Мне стало всех их бесконечно жаль. Интересно, были ли среди них те, кто, как и я, надеялся вырваться из своей прежней жизни?

– В пять рядов! – крикнула искусница, и я узнала стук ее каблуков по плитке.

«На этот год мы набрали почти всех искусников».

Зал внутри был прекрасен и до неприличия пышен. Стены украшали огромные картины в тяжелых рамах, каждая – выше меня ростом. От вида сводчатого потолка, сплошь расписанного золотом, кружилась голова. Но это великолепие больше не ослепляло. Оно не поглотило меня, как я всегда мечтала. Не могло поглотить, ведь все вокруг было ложью.

Дети из Скарри выстраивались в очереди перед дубовыми столами в дальнем конце зала. Какой-то мальчишка толкнул меня в спину, когда я замешкалась. Голоса взлетали к высоким потолкам и гулким эхом разносились по огромному пространству, превращая сотню человек в тысячу.

Впереди мальчик вытягивал шею, пытаясь рассмотреть происходящее. Девочка рядом то и дело хватала подругу за руки, причитая, что ее вот-вот стошнит.

– Как думаешь: оно противное на вкус?

– А что, если я не смогу это выпить?

– Я слышала, в прошлом году один мальчик умер прямо на месте.

– А моя сестра говорила, будто молнию глотаешь.

– Следующий!

Они двигались вперед, одетые в свои лучшие, хоть и поношенные, воскресные наряды, с кое-как причесанными волосами и обветренными губами. Когда в последний раз ребенок из Скарри становился искусником? Я не могла припомнить ни одного.

«В последнее время это случается все реже и реже, – говорил мне отец. – Все дело в крови, понимаешь? В тебе нет того, что нужно, чтобы идиум подействовал. Ни единого шанса».

– Следующий!

Я держала руки в карманах, продвигаясь в очереди и поочередно перекатывая в пальцах флаконы, ощущая то гладкую пробку, то шероховатый воск.

Искусник или ремесленник. Выходит, это не судьба, а выбор. Выбор, который казался простым. И смертельно опасным.

– Следующий!

Как бы мне хотелось сейчас увидеть ободряющий кивок Патрика. Как бы мне хотелось, чтобы мама никогда не уезжала.

– Следующий!

Каждый ребенок называл свое имя, вынимал пробку, пил, ждал. Ничего. Их уводили строем по коридорам. Обратно к поезду, который увезет их на северо-восток, навстречу их скромному будущему.

– Следующий!

Я спрятала руки в карманах юбки и за секунду сковырнула воск с пробки.

– Следующий!

Я шагнула вперед.

За блестящей дубовой столешницей сидел мужчина, на вид не старше двадцати, и изучал длинный свиток. Он даже не поднял головы, когда я подошла.

– Имя?

– Хэрроу. Нина.

Он отметил что-то в списке пером. У меня мелькнула мысль: интересно, как он узнает, какие имена для искусников, а какие – для ремесленников?

– Это мой? – спросила я, протягивая ему флакон.

Мужчина на секунду прищурился.

– А... – протянул он. – Откуда он у тебя?

– На полу валялся, – безразлично ответила я. – Должно быть, из ящика выпал.

Он бросил взгляд на шаткую стопку пустых коробок в стороне.

– Идиум – вещь ценная. Слава Богу, не разбился, – добавила я, многозначительно посмотрев на женщину в туфлях на высоких каблуках. Она, словно ястреб, наблюдала за чиновниками.

– Я... мне нужно убедиться, что дозировка верна. – На лбу у мужчины выступили капельки пота.

– Они ведь все одинаковые, – сказала я. – Правда?

Во мне проснулось внезапное злое желание заставить его признаться. Услышать, как он опровергнет мои слова. Тогда бы я могла указать на него пальцем и закричать на весь зал, что все они лжецы. А потом я бы вернулась в Скарри, и ничего бы не изменилось.

Распорядитель кашлянул, украдкой покосившись на женщину.

– Да... Что ж... пейте, – с ноткой сожаления в голосе произнес он.

Я сглотнула желчь, подступившую к горлу. Было чувство, что я совершаю что-то ужасное, непоправимое. Но в моей душе бушевал шторм, вздымались волны цвета и звука, и я знала, что не остановлюсь. Я вытащила пробку.

Я не собиралась домой.

Я поднесла флакон к губам и выпила все до дна. И стала ждать.

Настойка была маслянистой, холодной, с металлическим привкусом. Она неохотно скользнула вниз по горлу.

Сначала – ничего. Легкое покалывание в груди, может быть. Спазм в желудке.

А потом все изменилось.

Я ощутила, как оседающие пылинки касаются моих щек. Лучи света распались на миллионы нитей, пронзая воздух, пронзая мою кожу. Я чувствовала каждый удар сердца, каждый вздох, каждую мышцу своего тела одновременно, в совершенной гармонии. И цвет. Мир взорвался цветом. Оттенки стали глубже, ярче, они засияли изнутри. Я могла различить каждую каплю синевы на холсте с изображением океана на дальней стене. Я слышала музыку в шуме города за окнами. Я чувствовала, как легко моим рукам будет творить – на пергаменте, на стенах, в камне, дереве и земле.

На одно мимолетное мгновение я ощутила себя всезнающей.

А потом это чувство исчезло.

Я вздрогнула. Моргнула.

– Возьмите каждый предмет в руку, – сказал распорядитель, подталкивая ко мне небольшую деревянную шкатулку. Он снова уткнулся в свой список, не обращая на меня внимания, не подозревая, что человек перед ним только что был необратимо изменен чем-то священным.

Дыхание сперло. Я больше ничего не слышала. Я протянула руку. Кожа горела в предвкушении.

Чиновник нетерпеливо вздохнул:

– Ну же.

Я сглотнула. Мои пальцы замерли над шкатулкой. Ничего не произошло. Дерево не затряслось. Предметы внутри не покатились ко мне, словно планеты, притягиваемые солнцем. Стакан с водой рядом не дрогнул.

Но внутри меня все дрожало. В кончиках пальцев ощущалась пульсация. Мой разум расширялся, цеплялся за все вокруг, искал.

– Поднимите их, мисс, – сказал чиновник, подталкивая шкатулку еще ближе. Она проскрипела по столу.

От этого движения в воздух поднялось облачко пыли – мельчайшие частицы камней и самоцветов. Я видела каждую крупинку, кружащуюся в неподвижном воздухе, и распорядитель тоже это видел. Он замер, и капля чернил сорвалась с его пера на пергамент.

Пыли становилось все больше. Она поднималась из щелей в плитке, с подошв обуви, из складок одежды. Она врывалась в двери, закручиваясь вихрем. Поднялся шквал, пыль закружилась со всех сторон. Дети закричали, зажмурившись. Чиновники повскакивали с мест, опрокидывая стулья. Голоса утонули в реве бури.

И я чувствовала себя великаном. Богиней. Вселенная пульсировала вокруг меня.

Что-то в груди лопнуло, как туго натянутая струна, и порыв внезапно утих.

Пыль осыпалась на пол. Нас окутала тишина.

На моей ладони, словно маленький муравейник, лежала небольшая горка пыли. Я улыбнулась ей, на мгновение забыв, где я и кто я. Я ощущала лишь ее невесомость и текстуру. Сколько раз я чувствовала пыль на кончиках пальцев, но никогда прежде это ощущение не взрывало мой разум калейдоскопом образов.

Вдруг послышались торопливые шаги. Стук каблуков – сначала далеко, а потом совсем близко.

Лишь через несколько мгновений я заметила взгляды, устремленные на меня со всех сторон.

И еще больше времени потребовалось, чтобы понять слова, которые они произносили.

Слова, которые я никогда, даже в самых смелых мечтах, не смела отнести к себе.

Чародейка земли.

Чародейка земли.

– Чародейка земли!

Глава 8

Нина

– Чародейка земли, – пробормотал мужчина за столом. Он уставился на флакон в моей руке, словно это была граната с выдернутой чекой. – Искусница, – неуверенно произнес он.

Слово разнеслось по комнате. Оно забилось внутри меня.

И я улыбнулась.

Мне было всего двенадцать.

Позже эти слова станут моим заклинанием. Колыбельной.

«Тебе было всего двенадцать. Ты не могла знать».

Чья-то рука схватила меня за плечо, и не слишком нежно. Рядом стояла искусница на высоких каблуках. Я попыталась вырваться, но ее пальцы были как тиски. Она натянуто улыбнулась.

– Как чудесно, – произнесла она достаточно громко, чтобы все услышали, а затем потащила меня за собой.

Я споткнулась о собственную юбку, роняя за собой крупицы пыли.

Она провела меня мимо столов, по длинному коридору, мимо ряда картин. Мы свернули, и только тогда она отпустила мою руку, оставив меня в пустом коридоре без выхода.

Мы были одни.

– Твое имя.

Она была строгой во всем: гладко зачесанные черные волосы, четко очерченные губы, острый подбородок, тонкий нос. Высокая и худая, с руками, оплетенными венами. Она смотрела на меня в ожидании ответа.

– Нина Хэрроу. – Никогда в жизни мне не было так страшно.

Женщина, казалось, решала в уме сложную задачу. Ее глаза изучали меня дюйм за дюймом, словно оценивая. Потрепанные носки, потертые туфли, блузка, застегнутая на все пуговицы. Я надеялась, что бант в волосах сидит ровно.

Я надеялась, что подхожу.

Конечно, я не подходила. Меня охватил ужас. Сейчас она скажет, что все это ошибка. Посадит меня на поезд до дома. Без новой дозы идиума все это не будет иметь значения, верно?

Но когда она заговорила, ее голос совсем не вязался с ее суровой внешностью.

– Да поможет тебе Бог, – сказала она, а затем потерла лоб кончиками пальцев.

Она отвернулась, уперла руки в бока и запрокинула голову. Некоторое время она что-то шептала себе под нос. До меня долетали лишь обрывки фраз, и все они начинались со слова «как». Я не смела ее прервать. Казалось, она все еще пыталась решить некое уравнение. Сумма из девочки из Скарри и чародейки земли.

Когда она наконец снова повернулась ко мне, ее лицо опять стало непроницаемым.

– Я Фрэнсис Лайзел, – сказала она. – А ты – Нина Кларк.

Я нахмурилась:

– Я...

– С этого момента, – Фрэнсис Лайзел подошла ближе, нависая надо мной, – ты Нина Кларк. Кларк. Нины Хэрроу больше не существует. Ты родилась в Соммерленде, а не в Скарри. Твоя мать была моей сестрой, искусницей, плотником. Ее звали Грета Лайзел. Твоего отца звали Фредерик Кларк, он был ремесленником из Соммерленда. Они оба мертвы.

Ее слова сыпались одно за другим. Говоря, она постоянно оглядывалась через плечо.

– Повтори, девочка.

– Но я...

– Слушай меня внимательно, – настояла она, наклонившись так, что ее нос почти коснулся моего. – Это очень важно, понимаешь? Ты должна делать, как я говорю.

Уже тогда я все поняла. Опасность, казалось, исходила от самой женщины, пропитывая воздух в коридоре.

– Произошла ошибка, – сказала она. – Ошибка, которую нельзя исправить.

Я почувствовала облегчение. Женщина-ястреб не считала, что ошибка была моей. Я не виновата.

– ...С тобой все будет в порядке. Но только если ты будешь делать, как я говорю. Только если ты никому и никогда не проболтаешься об этом разговоре.

– Да, – сказала я и покачнулась. Коридор поплыл перед глазами.

– Ты Нина Кларк. Скажи это.

– Я Нина Кларк. – Мой подбородок задрожал. Предчувствие беды вернулось.

– Ты родилась в Соммерленде.

– Я из Соммерленда.

– Твоя мать – Грета Лайзел.

– Моя мать была... была...

– Ты моя подопечная.

– Я ваша подопечная.

Фрэнсис Лайзел положила свою длиннопалую руку мне на плечо.

– Когда я буду обращаться к тебе, ты будешь называть меня тетя Фрэнсис. Крайне важно, чтобы ты это запомнила.

– Тетя Фрэнсис. – Я кивала как заведенная. – Да.

– Пообещай мне.

– Обещаю.

– Если ты забудешь, Нина Кларк, – предупредила тетя Фрэнсис, – нас обеих навсегда изгонят из этого города, а то и хуже. Ты этого хочешь?

Господи, нет, я не хотела.

Сначала меня отвели в соседнюю комнату для того, что Фрэнсис Лайзел назвала «регистрацией». В моем воображении этот момент представлялся более торжественным. В реальности же была лишь раскрасневшаяся женщина с бисеринками пота над верхней губой. Она держала железное клеймо в углях камина, а затем на четыре мучительные секунды прижала его к внутренней стороне моего запястья. Я закричала, вцепившись зубами в кожаный ремень. Тетя Фрэнсис держала меня.

На обожженной коже проступило пузырящееся изображение эмблемы искусников – профиль Идии с закрытыми глазами, ее волосы развевались, образуя почти замкнутый круг.

Вот и все.

Дети-искусники садились в кареты, ожидавшие у парадного входа, но все уже уехали, кроме одной. Здесь фасад здания сиял чистотой, без всякого известкового налета. Улица за подъездной дорогой была заполнена зеваками, которые махали руками и платками, когда меня вывели наружу. Они радостно приветствовали меня. Желали удачи. Да здравствует Белавер. Карета была черной, лошади – белоснежными. Кучер-ремесленник снял передо мной шляпу.

Это были единственные детали, которые я смогла вспомнить позже, сидя одна в общежитии Национальной Школы Искусников, сжимая перевязанную руку и едва веря, что я здесь, на этой узкой кровати, в незнакомой комнате.

Утром я надену ученическую форму, что уже ждет меня в шкафу. Слепо последую за другими такими же, как я, первокурсниками с еще свежими клеймами в столовую, а затем на общее собрание. Я буду сидеть в амфитеатре с высокими сводчатыми окнами и дубовыми партами. Профессор расскажет нам о школьных правилах, расписании, занятиях, а затем укажет на большой угольный рисунок на стене – сложную диаграмму терраниумной руды.

Профессор скажет:

– Мы начнем с самых азов.

Я буду сидеть среди своих сверстников, которые то и дело будут бросать на меня косые взгляды, и впервые в жизни мечтать о том, чтобы вернуться домой, в Скарри.

По вечерам я буду лежать без сна в этой маленькой безликой комнате, не в силах сомкнуть веки. Я буду призывать пыль с канделябра, с узкого подоконника, из-под кровати и смотреть, как она танцует у меня на ладони.

В кармане старой юбки, висящей в шкафу, будет лежать флакон, который лишь притворялся идиумом.

Тем временем в забытом шахтерском городке далеко на севере поползут слухи о подтасованных результатах Отбора.

Глава 9

Нина

Я сидела в последнем ряду на уроке минералогии. Там я меньше бросалась в глаза. Моей соседкой была девочка по имени Полли Прескотт. Писарь из Лавноншира, с красивыми теплыми глазами, темными волосами и кожей и безвольным, вечно дрожащим подбородком. Я старалась садиться рядом с ней, когда была возможность; мы были единственными детьми из Грани на нашем курсе.

Профессор, миссис Кромли, описывала свойства различных металлов, пока мы делали записи.

– Большинство считает терраниум ценнейшим из металлов, и он, безусловно, заслуживает самого пристального изучения. Лишь в залежах терраниума содержится искомый нами идиум. Но терраниум также содержит и блафф. Внешне оба вида руды почти неотличимы, но идиум можно опознать по голубоватому отливу, в то время как блафф черен, как смола, и не обладает магическими свойствами. Однако при осторожном разбавлении он ускоряет заживление, а в чистом виде действует как мощное успокоительное.

Это описание блаффа, по-моему, было слишком сухим. Хотя медицинский блафф и впрямь творил чудеса, в больших дозах он был смертельно ядовит. Состоятельные искусники могли позволить себе немедицинский блафф, чтобы на время отключиться от реальности. На Грани же чистый блафф был роскошью, недоступной простому ремесленнику. Там его смешивали с опийной настойкой и таволгой. Шахтеры в Скарри порой спускали недельную зарплату на одну дозу этой дряни. Их потом находили на улице – с почерневшими губами и стеклянными глазами.

– Что еще более любопытно, – продолжала миссис Кромли, – терраниумная руда – самая хрупкая из всех. При неумелом обращении она рассыпается в прах, а при контакте с жидким идиумом портится. Конечно, наша «Книга Белавера» гласит, что Богиня намеренно создала руду такой, дабы защитить идиум от нечестивцев. Извлекать идиум и блафф могут только алхимики.

Билли Холлоуэй с первой парты подал голос:

– Но ведь алхимиков почти не осталось. Что будет, если они все умрут до того, как появятся новые? У нас закончится идиум?

Остальные ученики выпрямились, их юные глаза расширились от тревоги и устремились на преподавателя. Миссис Кромли была доброй женщиной. Она мягко улыбнулась:

– Нам не стоит беспокоиться о том, что нам неподвластно. Бог пошлет нам то, в чем мы нуждаемся, когда придет время.

Класс успокоился, умиротворенный ее словами, и я позавидовала способности учеников верить.

Письмо, спрятанное между листами пергамента, жгло мне карман. Письмо, написанное рукой, которая, как я теперь считала, узурпировала волю самого Бога. Я слишком боялась оставить его в своей комнате – вдруг кто-нибудь найдет. Слишком боялась сжечь – вдруг меня застанут за этим занятием или обнаружат пепел. Оно всегда было при мне. Каждый раз, когда я садилась или наклонялась, пергамент шуршал, и я вспоминала лорда Таннера с его мелкими зубами и обвисшими брылями. Неужели всего несколько недель назад я с восторгом смотрела на него из толпы? Теперь меня мутило от одного его имени.

Рядом со мной хихикнул мальчик. Когда я повернулась, он и его приятель тут же отвели глаза, давясь смехом. Один из них показал мне ладонь. В центре, размазанное от пота, было выведено слово «червь».

Так они меня теперь называли. Никогда в лицо, но я все равно слышала шепотки в коридорах и уборных. Несколько раз я находила живых червей у себя в кровати, в ботинках, в тарелке с ужином. Каждый раз крик застревал у меня в горле. Я поклялась себе не плакать. Я избавлялась от этих тварей с каменным лицом.

Полли прозвали Кальмаром – не слишком оригинально для писаря. Ее наказанием за то, что она родилась в семье ремесленников, были вечно испачканные чернилами одежда, простыни и листы пергамента. Казалось, не проходило и одного урока, чтобы какой-нибудь маленький гаденыш «случайно» не опрокинул чернильницу ей на колени.

Будь мы в Скарри, я бы раскроила им черепа и потопталась по их костям. Но это была Национальная Школа Искусников, и дети здесь предпочитали мучить исподтишка, куда более изощренно. Так что я лишь представляла, как выбиваю им зубы, но не делала этого. Полли же просто сидела молча, тихо снося все унижения, и ее маленький подбородок вечно дрожал.

Я старалась не замечать насмешек. Вместо того чтобы размахивать кулаками, я считала в уме, пытаясь успокоиться.

В этот момент дверь в класс распахнулась, и в проеме появился не кто иной, как сам профессор Дамли. До этого дня я не видела директора Школы Искусников. Он не появился даже на общем собрании для первокурсников. Но вот он здесь, на моем уроке минералогии, и его взгляд тут же нашел меня.

Это был мужчина с двойным подбородком и пергаментной кожей, усыпанной старческими пятнами. Я бы дала ему лет семьдесят, но ему могло быть и все сто. Он мог быть ровесником самой Школы. И он определенно держался в этой комнате так, словно сами эти стены были возведены вокруг него и ради него.

Не то чтобы он выглядел угрожающе. Напротив, его глаза добродушно блеснули, когда он меня заметил и поманил пальцем, словно я намеренно от него пряталась.

– А вот и та юная леди, которую я надеялся застать, – сказал он.

Письмо у меня за поясом, казалось, вот-вот вспыхнет. Я чувствовала, как оно обжигает кожу. «Он ведь увидит, правда? Как оно прожигает дыру у меня в боку?»

Но Дамли лишь повернулся к миссис Кромли:

– Я также ищу Теодора Шопа.

– Здесь, сэр, – откликнулся мальчик. Он встал с первого ряда и вежливо кивнул.

Другой чародей. Тот самый мальчик, которого я видела на Церемонии Отбора. Я замечала его на уроках, в коридорах и общих залах. Чародея воды не презирали за уникальность. Напротив, он словно притягивал к себе людей, и нетрудно было понять почему. Темноволосый, кареглазый, светлокожий, он был подобен маяку даже в тени. Некоторые люди, я знала, просто рождаются с таким внутренним светом. Он просачивался наружу и манил к себе. Даже его улыбка – сдержанная и вежливая – источала обаяние, которое трудно было игнорировать. Другие ученики тоже были ухожены и держались с достоинством. Но в то время как их манеры казались напускными, Теодор Шоп нес свое высокое положение с легкой скромностью, как нечто само собой разумеющееся.

– Ах да! Что ж, миссис Кромли, прошу прощения за вторжение, но не позволите ли вы мне забрать этих двоих на оставшуюся часть урока?

Сомневаюсь, что хоть кто-то в комнате воспринял это как вопрос.

Дамли повел нас по сводчатым залам с картинами маслом, вверх по винтовой лестнице на этаж, где я еще не была. Мы прошли мимо эркеров с видом на сады и внутренний двор, мимо бюстов прежних директоров, к двойным дверям, так искусно вырезанным, что плотник, создавший их, должно быть, ослеп от напряжения. Это была Битва за Белавер, запечатленная в дереве. Сотня всадников, мечи и пламя – все устремлялось к центру траншеи.

– Боже мой, – вырвалось у меня, когда я разглядела гравировку на рукоятях мечей, изгиб бровей Идии, ярость в ее немом крике.

– Впечатляет, не так ли? – радостно сказал Дамли, протягивая руку к ручке. – Вырезано триста лет назад человеком по имени Валино Фердинанд. Он умер на следующий день после завершения работы, представляете? Какая потеря.

Он распахнул двери и жестом пригласил нас войти. Теодор ждал, заложив руки за спину. Он кивнул мне:

– После вас.

Я вошла, опасливо оглядываясь, ожидая, что он подбросит мне за шиворот дохлого червя.

– А почему он умер?

– Ну, – протянул Дамли, подходя к паре роскошных мягких диванов, – в его последней дневниковой записи говорилось, что он верил, что уже никогда не сможет превзойти самого себя, что он достиг вершины мастерства. Он написал: «Если лучшее из моих творений уже создано, то ради чего мне теперь жить?» И его сердце не выдержало.

Дамли опустился на один диван и жестом пригласил меня и Теодора занять другой. Между ними стоял столик на тонких ножках с ожидающим нас фарфоровым чайным сервизом.

– Безусловно, жизнь не сводится лишь к сумме наших творений, – легко сказал Теодор. Он сел на почтительном расстоянии от меня. Интересно, кто научил его так говорить? Четко и уверенно. Без протяжных гласных или заминок. Его осанка тоже была идеальной. Он не пялился на фарфор, портреты или фреску на потолке, как я. Я вдруг почувствовала себя ужасно ущербной.

– Ах, но разве не к этому мы все стремимся, юный Теодор? К вершинам своего мастерства?

«Да», – подумала я. Даже сейчас я чувствовала этот зуд, это стремление к чему-то большему, лучшему. Я почесала шею, пытаясь избавиться от этого наваждения.

– Даже если это может нас погубить, – продолжил Дамли, – разве мы не желали бы этого все равно?

Я никогда не думала о желании в таком ключе – что именно само стремление поглощает человека, а не его цель.

– Кажется, слишком высокая цена за пару красивых дверей, – ответил Теодор, но его глаза сияли, и это смягчило насмешку, – какими бы изысканными они ни были.

– Верно, сынок, верно. И все же любой поэт посоветовал бы вам найти страсть, столь же яркую и всепоглощающую, как у нашего друга Валино.

Он смотрел не на Тео. Он наблюдал за моими пальцами, царапающими шею.

– Знаете, – сказал он, – однажды я нарисовал фреску для девочки, в которую был по уши влюблен. Признаюсь, я не самый искусный художник, но я трудился над ней день и ночь и в итоге счел ее своим триумфом! Конечно, именно такие моменты и подводят нас к краю пропасти, не так ли? Я был так горд. И тем ужаснее было, когда я разломал ее на куски голыми руками.

Я была слишком ошеломлена, чтобы скрыть свое изумление.

– Что? Почему?

– Моей дорогой музе не понравилось. – Дамли рассеянно пожал плечами. – Она сказала, что работа безжизненная и лишена динамики.

Я посмотрела на Теодора, он – на меня, и мы обменялись недоуменными взглядами.

– В любом случае, – продолжил профессор, беря чайник с подноса, – на нашей первой встрече нам следует говорить о менее мрачных вещах.

– Первой, сэр? – спросил Теодор.

– Ах, конечно! Мне следует объясниться. – Чайник с грохотом опустился на место. Профессор развел руками, словно готовясь поведать великую тайну. – Я решил взять на себя ваше частное обучение! – Он хлопнул себя по коленям и широко улыбнулся.

Теодор кашлянул.

– Частное? – уточнил он. Мы снова обменялись недоуменными взглядами. – Это... это обычная практика?

– Вовсе нет, – усмехнулся Дамли. – И, признаюсь, я давно не вел занятий, но с двумя новыми чародеями в одном наборе я не удержался от соблазна лично приложить руку к вашему прогрессу.

Его улыбка все еще выглядела доброй. Ничто не указывало на то, что эта встреча была чем-то иным, кроме того, чем казалась. И все же...

«Я буду внимательно следить за Вашими успехами».

– Профессор? – осторожно спросила я, размышляя, не лучше ли промолчать, но, если я хотела спать этой ночью, да и любой другой, мне нужно было знать. Я попыталась подражать интонации Теодора. – Это как-то связано с... лордом Таннером?

Я почувствовала, как взгляд Теодора метнулся от Дамли ко мне, но я не отводила глаз от профессора. Я хотела уловить хоть тень реакции. Но улыбка Дамли лишь стала шире.

– Но как вы догадались, мисс Кларк? – Он снова усмехнулся. – Это была идея самого лорда Таннера! И вы оба должны быть польщены, что он уже проявил к вам такой живой интерес. У нас было много чародеев воды, мистер Шоп, но я никогда не видел, чтобы Палата Лордов была так взволнована!

По какой-то причине улыбка Теодора слегка померкла.

– Мой отец министр, профессор, – объяснил он. – Вероятно, лорд Таннер почувствовал некое родство.

Дамли отмахнулся от этого предположения:

– Лорд Таннер видит потенциал, мистер Шоп. Не стоит себя принижать. Чародей – ценная добыча. Уж я-то знаю.

С этими словами Дамли махнул рукой в сторону камина, и в нем вспыхнул огонь, без дров и растопки. Пламя просто парило в нескольких дюймах от чистой плитки. Директор весело рассмеялся, его подбородки затряслись.

– Конечно, мы не самые скромные создания, не так ли? А что до прекрасной юной леди, которая заставила нас всех замереть от восторга!

Он протянул руки, словно ожидая, что я брошусь к нему в объятия. Я не сдвинулась с места.

– Чародейка земли! Первая за более чем сто лет. Откуда же, о, откуда вы взялись, юная Нина?

– Из Соммерленда, – тут же выпалила я слишком громко. Лишь через несколько секунд я поняла, что вопрос был риторическим.

– Подумать только! – усмехнулся он. – Фермерский городок, если я не ошибаюсь?

– Овцы, – сказала я. Я позаботилась о том, чтобы изучить свой «родной» город, как только нашла обширную библиотеку Школы. – И скот. Шерсть, кожа и мясо.

Профессор Дамли вежливо кивнул, изображая интерес, словно я была младенцем, указывающим на что-то совершенно обыденное. Я смутно задалась вопросом, что бы он сказал о терраниумных шахтах Скарри.

Теодор и я сидели на диване, пили чай и слушали болтовню профессора Дамли об исследовательском обучении, которое нам предстояло. Он рассказывал нам истории о своих годах ученичества и о том, как стал директором. Его руки танцевали в такт речи, жесты становились все шире, и в комнате становилось все жарче и жарче, пока я не почувствовала, что задыхаюсь, отчаянно желая сбежать.

– А теперь нам действительно следует уделить внимание сегодняшнему уроку, – сказал он с легким укором, словно мы с Теодором сами его отвлекали. – Скажите, мистер Шоп, вы уже экспериментировали со своей стихией?

Тео покраснел. Это было довольно мило.

– Нам не разрешается использовать наши способности без присмотра на первом курсе, профессор.

– Охо-хо! – рассмеялся Дамли. – Но никто же не знает, что происходит за закрытыми дверями общежития, верно? Я тоже когда-то был учеником, не забывайте.

Тео усмехнулся, а затем сказал:

– Я могу поднимать небольшие объемы воды, но мне еще не удавалось придать им форму.

– Но левитация – это уже очень серьезно! – воскликнул Дамли. – Не покажете?

И он открыл крышку чайника, жестом приглашая Тео действовать.

Тео на мгновение замешкался, затем, бросив взгляд в мою сторону, подвинулся к краю дивана и вытер руки о брюки.

– Мне просто?..

– Не бойтесь навести беспорядок, – заверил его Дамли.

Тео кашлянул и, чуть помедлив, поднял ладони. Чайник деликатно задрожал, готовый опрокинуться, но тут из носика выплыла капля жидкости, а за ней еще одна – из-под крышки. Руки Тео тряслись. В воздухе медленно заплясал дрожащий, меняющий очертания шар из чая. Он провисел так одно мгновение, паря над сервизом под бурные аплодисменты профессора Дамли, а затем дрогнул и плюхнулся вниз, разлетевшись брызгами по ложкам и блюдцам.

Дамли восторженно рассмеялся и захлопал в ладоши. Через мгновение я тоже зааплодировала. Было бы невежливо не присоединиться. Тео, слегка запыхавшись, откинулся на спинку дивана с улыбкой до ушей.

– Поразительно, не правда ли? – спросил Дамли, не сводя с Тео восхищенного взгляда. – Это чувство?

Тео кивнул, его руки все еще дрожали.

– С этим ничто не сравнится.

Дамли подмигнул:

– Некоторые сказали бы, что за это и умереть не жалко. – Он еще раз хлопнул в ладоши, качая головой в изумлении. – Какой же в вас дремлет талант! – Затем он повернулся ко мне: – Но я не забыл и о вас, моя дорогая. – Он поманил меня пальцем, затем встал и подошел к пыльному комоду, взяв с него большой глиняный кувшин.

Он с грохотом опустил его на чайный столик, и мы с Теодором подпрыгнули.

– Вот! – сказал он, словно преподнес драгоценный дар. – Только что сам набрал в розарии.

Кувшин был наполовину полон темной влажной земли. Я чувствовала ее запах даже отсюда. Уже ощущала ее текстуру, словно у моего разума были собственные пальцы, под ногти которых забивалась земля.

– А вы, мисс Кларк? Уже пробовали?

Я сцепила пальцы.

– Немного.

– Что ж, не стесняйтесь юного Теодора. Все мы с чего-то начинаем. – Он посмотрел на меня добродушно, уже откинувшись на спинку дивана, полный сочувствия. – Знаете, многим ученикам требуется немало времени, чтобы просто заставить свою стихию левитировать. Когда я был мальчишкой...

Но договорить он не успел.

Земля поднялась из кувшина, и у Дамли отвисла челюсть.

За то недолгое время, что я «баловалась» со своим даром, я поняла главное: мой разум – это продолжение моих рук. Я почувствовала знакомое расширение, мой разум развернулся, утроившись в размерах. Я ощутила землю так, словно держала ее в ладонях. Я чувствовала, как она просеивается сквозь пальцы и крошится. Влажная, тяжелая. Податливая. Мои руки задрожали.

Сначала я сжала ее, превратив в парящую передо мной планету, сгладив ее края до почти идеального шара, а затем заставила вращаться. Мне еще не доводилось работать с такой податливой землей. Затем я превратила сферу в куб, потом в воронку, в маленький смерч, и, наконец, я подняла все эти частички земли выше, выше, пока они не повисли под сводчатым потолком, как тысячи грязных звезд.

Я знала, что Дамли и Тео, как и я, вскочили на ноги и теперь смотрят на созданную мной галактику. А потом мой разум дрогнул, давление стало невыносимым – резинка натянулась до предела. И лопнула.

Земля дождем посыпалась на пол, на диван, в чайные чашки. Она стучала по голове Дамли, цеплялась за его усы. Его глаза были прикованы ко мне.

– Ну, – только и мог вымолвить он. – Ну, ну, ну... – Казалось, он пришел к какому-то грандиозному выводу.

Он оглядел свою гостиную, свой испачканный ковер. Я вдруг почувствовала себя ужасно глупо.

– П-простите, – пролепетала я, неловко махнув рукой в сторону чайного столика. – За беспорядок.

На лице Дамли медленно расплылась ухмылка.

Я услышала, как Теодор пробормотал какое-то ругательство. Совершенно на него не похоже.

Затем Дамли подошел ко мне. Он взял мое лицо в свои сухие, как пергамент, ладони.

– Боже мой, – выдохнул он. И рассмеялся. – Идия благословила нас. – Мне показалось, я увидела слезы в его глазах, когда он взял мои руки и похлопал по ним. – Каким же вы будете для нас сокровищем! – Его грудь тяжело вздымалась. Он повернулся к Тео. – Каким же ценным приобретением вы оба станете.

Час спустя Теодор закрыл за нами эти искусно вырезанные двери, а нам в спину все еще неслись восторженные прощания Дамли.

– Ну, – произнес Теодор. Он вытащил из кармана два носовых платка. – Наш директор – тот еще чудак.

Может, это жара, расплывшаяся под кожей, или абсурдность всей этой встречи сделала свое дело, но из меня вырвался смешок, а за ним еще один.

– Вот, – сказал Теодор, протягивая мне платок.

Я с радостью взяла его и вытерла пот с шеи. Теодор сделал то же самое. Я снова хихикнула, то ли от облегчения, что меня не выгнали из Школы, то ли от какой-то лихорадочной эйфории.

– Думаешь, в классе заметят, что мы все мокрые?

Теодор ответил не сразу. Когда я снова посмотрела на него, его взгляд был прикован ко мне. Он с интересом прищурился.

– Откуда, говоришь, ты родом?

И тут я поняла, что расслабилась. Меня выдал акцент.

– Соммерленд, – сказала я, стараясь четче выговаривать согласные. Письмо у меня на бедре вновь обожгло кожу.

– Хм, – протянул он. – Это ведь недалеко от Грани?

– Достаточно близко. – Я надеялась, что мой голос снова звучит ровно и гладко.

– У тебя почти северный говор, – заявил он, легко улыбаясь.

«Восточный», – хотелось мне поправить.

– Я всегда хотел побывать на Грани, – продолжил он, и узлы в моем животе немного ослабли. – У тебя там много друзей?

– Нет.

Он нахмурился и жестом пригласил меня спуститься по лестнице первой.

– А здесь ты нашла новых? Мне показалось, сегодня за завтраком ты сидела одна.

Он бы заметил, как я покраснела, если бы мои щеки уже не пылали от жары.

– Немного.

У меня возникло странное желание рассказать ему про насмешки в коридорах и червей в моей кровати, но я распознала жалость в том, как он отвел глаза, и вдруг поняла, что он и так все знает.

– Садись со мной, – предложил он. – Когда захочешь.

Моя ответная улыбка вышла кривой.

– Не боишься найти червей в своей тарелке?

Он побагровел, и это было красноречивее любых слов.

– Спасибо, Теодор, – пробормотала я, – но я в порядке.

Коридоры заполнялись учениками, все как один в своей темно-синей форме искусников. Теодор не обращал на них никакого внимания.

– Я настаиваю. Только перестань называть меня Теодором. Просто Тео.

– Тео, я правда...

– Пойдем, – сказал он и просто взял меня за руку.

И, словно по волшебству, частичка его света перешла ко мне. С этого момента так и повелось: Тео вел меня сквозь толпу учеников, а я купалась в лучах его славы.

Впереди меня ждали жаркие гостиные, безумные директора и обещание страстей, достаточно сильных, чтобы поглотить. Достаточно сильных, чтобы убить.

Глава 10

«Траншейная трибуна»

* * *

Слова «Кентон-Хилл», казалось, прямо-таки выпрыгнули со страницы. Они гулким эхом отдавались у меня в голове на протяжении всех уроков, где успехи мои были, прямо скажем, средними, за исключением частных занятий с директором Дамли.

Шел мой второй год в Школе Искусников. Теперь я говорила без своего скаррийского акцента, почти не задумываясь.

От отца я так и не получила ни одной весточки. Должно быть, он понял, что я стала искусницей, когда я не вернулась домой в тот день. Интересно, пытался ли он послать мне весточку через писаря? Должно быть, пытался, но тот, конечно, не смог найти никакую Нину Хэрроу.

Это Тео передал мне заметку за завтраком.

Я шла к дому тети Фрэнсис до комендантского часа, сжимая газету в руке. Она жила недалеко от Школы, сразу за Национальным Домом, где работала в казначействе, чеканя монеты из никеля вместе со множеством других кузнецов. В это время ночи улицы были тише, их наполняла музыка, что доносилась из окон и разносилась легким ветерком. Насекомые стрекотали в такт, вода журчала в своих желобах – Белавер-Сити всегда жил в полной гармонии. Всякий раз, когда я выбиралась на выходные, я вспоминала, почему так отчаянно стремилась сюда. За школьными стенами это было не так очевидно.

Тетя Фрэнсис сама открыла мне дверь. Ее положение кузнеца было недостаточно высоким, чтобы позволить себе слуг, но ее дом был прекрасен. Он был скромно обставлен изысканной мебелью, которую она называла семейными реликвиями. Будучи последней из рода Лайзел, тетя Фрэнсис превратила свое жилище в музей артефактов, на которых мне было не по себе сидеть или есть.

Она не была из тех женщин, что обнимают или даже слишком широко улыбаются. Казалось, она никогда не была особенно рада меня видеть, и все же доказательства обратного имелись. Когда я приходила, на столе всегда ждала тарелка с пирогом и дымился чайник. Она внимательно осматривала меня с головы до ног, прежде чем вспомнить, что нужно пригласить гостью войти, словно искала следы обид. Она всегда, всегда задавала тысячу вопросов о моих уроках, о моих отношениях с другими учениками, о любой корреспонденции, которую я могла получить от лорда Таннера.

Я никогда не рассказывала ей о письме.

Я прошла по ее аккуратным ковровым дорожкам на кухню.

– Ты больше не набрасываешься на пирог, – заметила она. – Слава небесам.

Я выдавила из себя слабую улыбку. Я не сказала ей, что это потому, что я больше не боюсь остаться голодной или что где-то между двенадцатью и тринадцатью годами я распрощалась с детством.

Мы сели. Она посмотрела на меня в упор, а я уставилась на свои пальцы.

– Как твои уроки? – начала она, а затем выпрямилась еще больше, хотя это казалось уже невозможным. – Ты хорошо продвигаешься с профессором Дамли?

– Да.

Чародейство земли, как я узнала, – это вопрос веса и масштаба. Чем больше нужно было сдвинуть, тем труднее становилось. Профессор Дамли говорил, что магия – это мышца, которая станет сильнее с практикой. И я делала успехи – думаю, даже бо́льшие, чем он мог себе представить. Но в целом я боялась, что я всего лишь диковинка. Если бы не тот факт, что я была единственным живым человеком, способным повелевать землей, я, вероятно, не имела бы никакого значения. Но я была чародейкой земли, и этот титул приносил мне больше похвал, чем я того заслуживала.

– Ты завела новых друзей? – спросила тетя Фрэнсис, и ее глаза сузились.

– Несколько, – солгала я.

– А... мистер Шоп?

– Он один из них.

Она слегка покачала головой и глубоко вздохнула.

– Я часто вижу его отца, знаешь. В газетах. Большинство считает, что он будет следующим в очереди, если лорд Таннер когда-нибудь оставит свой пост.

Я кивнула. Сглотнула. У меня возникло внезапное и смешное опасение, что она может запретить мне общаться с Теодором.

– Он ничего не знает, – сказала я ей. – Клянусь.

Тетя Фрэнсис побледнела. Обычно мы соблюдали негласное правило не упоминать об обмане даже друг с другом, словно сам лорд Таннер подслушивал под окнами.

– В любом случае, похоже, Палате Лордов чародейка земли нужнее, чем восстановление справедливости, – заметила она.

– Тогда неважно, кто мои друзья.

Щеки тети Фрэнсис вспыхнули. Она резко встала. На одно безумное мгновение я представила, как она бросается через стол и хватает меня за воротник, и вся сжалась. Но она этого не сделала.

– Послушай меня, Нина. – Ее голос был все еще низким, хоть и дрожал. – Теодор кажется хорошим мальчиком. Я знаю, что он был... добр к тебе. Но факт остается фактом: его отец – человек очень влиятельный, а такие люди не любят обманщиков. Особенно когда их находят в компании своих детей.

«Обманщица, – подумала я. – Неужели это я?» Слово больно кольнуло.

– Если я обманщица, то не все ли мы здесь такие? Я лишь воспользовалась тем же, чем и вы все.

Тишина. На этот раз тетя Фрэнсис отвела глаза. Мы зашли на опасную территорию. Но я рискнула.

– Нас учат, что все имеют право на идиум, но лишь немногие способны извлечь из него магию. Теперь я знаю, что это неправда. Но значит ли это, что все остальное – тоже ложь?

Грудь тети Фрэнсис начала тяжело вздыматься, ее глаза метались к окнам и дверям.

– Пожалуйста, – взмолилась я. – Я только хочу понять, и я больше никогда об этом не спрошу. – Я подвинулась так близко к краю стула, что он зашатался.

Тетя Френсис сжала кулаки, закрыла глаза и, наконец, села. Она казалась старше.

– Я не знаю ответов, Нина. И, по правде говоря, знать не хочу. Я знаю лишь то, что нам сказали, когда я заняла эту должность. – Она вздохнула. – Остальное я додумала сама. Думаю, когда-то, скорее всего, очень давно, все граждане имели возможность принимать идиум... и это закончилось очень плохо.

Я нахмурилась:

– Как?

Тетя Фрэнсис покачала головой.

– Ты очень молода. Возможно, слишком молода, чтобы представить, что происходит, когда оружие разрушения попадает не в те руки. Но я верю, что однажды это привело нашу нацию к войне.

Я нахмурилась.

– Битва за Белавер – единственная война в нашей истории, – возразила я. – И она велась против захватчиков. Других народов.

Тетя Фрэнсис пожала плечами:

– Мы знаем об истории лишь то, что записано. А летописи легко потерять или переписать. Я не могу знать наверняка. Но факт остается фактом: в какой-то момент наши лидеры решили, что будет лучше, если власть окажется в руках лишь тех, кому можно доверять.

Я задалась вопросом: как они решали, кому можно доверять? По каким критериям нас судили? Какой лорд когда-либо отправлялся на восток, в Скарри например, чтобы найти там образцы добродетели? А потом я подумала о том, что́ бы он там нашел, – орду озлобленных, брызжущих ядом шахтеров. Что бы такой человек сделал с властью, скажем, повелевать огнем?

Тетя Фрэнсис продолжила:

– Большинство детей искусников тоже становятся искусниками, как мы все знаем. Ложь в том, чтобы заставить население поверить, что дело в родословной. Например, у родителей с каштановыми волосами, скорее всего, родится такой же ребенок, но может родиться и блондин. Генеалогию трудно предсказать. Это обеспечивает удобную лазейку, понимаешь? Когда высокородные родители совершают преступление или как-то иначе позорят себя, их ребенок, как правило, становится ремесленником, несмотря на поколения искусников в роду. И наоборот, дети тех ремесленников, чьи семьи хорошо служат Палате Лордов, становятся искусниками, иногда даже первыми в своей семье. Если в один год рождается мало искусников, то в следующем мы увидим всплеск детей с Грани, чудесным образом получивших дар.

– Ты считаешь это правильным? – спросила я ее, чувствуя жжение в горле. – Что лишь немногие счастливчики, немногие «доверенные» должны жить такой жизнью?

Интересно, ступала ли она когда-нибудь на Грань? Представляла ли она себе хоть отдаленно, какие улицы и дома она найдет в Скарри?

Тетя Фрэнсис колебалась. Ответ, казалось, давил ей на грудь.

– Нет, – наконец сказала она тихо. – Я уверена, что это несправедливо. Но... – Она посмотрела на меня серьезно. – Палата Лордов обязана защищать нашу нацию от внешних врагов и от самой себя. И я невольно задумалась: а не важнее ли это того, что правильно и справедливо?

Я почувствовала, что мы стоим на противоположных краях пропасти; я балансировала на краю, желая ее пересечь, но не могла.

Я подняла газету, все еще туго свернутую, и развернула ее на столе.

– Тео дал мне это, – сказала я, указывая на статью на первой полосе.

Тетя Фрэнсис с отвращением уставилась на нее.

– Да, я читала.

– На моей Церемонии Отбора был мальчик. С севера.

Ее голова с любопытством наклонилась.

– Он... ну... он был со мной в тот день. Когда мы нашли флаконы. Только он...

– Он уехал домой, – догадалась тетя Фрэнсис. – На север, ты сказала?

Я уныло кивнула. Я думала о лице Патрика Колсона, о его нежных руках и измученных глазах. Редко выдавался день, когда я не думала о нем. Я начала одержимо рисовать его лицо, боясь его забыть. Я помнила, как он сунул эти флаконы мне в карман, поцеловал меня в щеку и шепнул на ухо, что у меня своя голова на плечах.

– Как ты думаешь... – заикаясь, начала я с бешено колотящимся сердцем, – возможно ли, что это он начал распространять эти слухи?

Тетя Фрэнсис закусила большой палец. Она бессознательно жевала его, глядя на свою кухню, погруженная в бурные мысли.

– Этот мальчик... – сказала она в конце концов. – Как его звали?

Было что-то в том, как она это сказала. В этой напускной небрежности. Это заставило меня запереть его имя глубоко внутри.

– Я не знаю.

Кажется, я была лучшей актрисой, чем тетя Фрэнсис. Я нахмурилась, изменив голос. Она выглядела слегка умиротворенной, словно я только что избавила ее от какой-то неприятной задачи.

– Ну, даже если это и был он, он всего лишь мальчик. Слухи утихают.

«Но эти слухи – правда, – подумала я. – А разве правда в конце концов не выходит наружу?»

– Что до профсоюза, – продолжила тетя Фрэнсис. Она произнесла слово «профсоюз» с таким видом, будто это было верхом нелепости. – Любая группа, не получившая одобрения Палаты Лордов, обречена на провал. Если такая и существует, я уверена, виновных быстро найдут.

Я ничего не сказала. Лицо Патрика Колсона плыло у меня перед глазами, отказываясь исчезать.

Глава 11

«Траншейная трибуна»

Газетные листы расползлись по столу в гостиной профессора Дамли. В камине ревел огонь. У меня за воротником собирался пот. Директор напевал себе под нос, разливая едва заваренный чай.

– Полагаю, Палата Лордов начинает нервничать, – сказала я вслух.

Когда Дамли вопросительно посмотрел на меня, я указала на газету.

Тео кашлянул рядом и бросил на меня предостерегающий взгляд. Я едва сдержалась, чтобы не показать ему язык.

Наш третий год учебы изменил его. Он стал намного выше, плечи – шире. На подбородке и над верхней губой пробился первый пушок. Я с удовольствием подтрунивала над ним по этому поводу, когда выпадала возможность, и повод находился часто. Благодаря неусыпному вниманию к нам профессора Дамли мы регулярно бывали вместе в этой гостиной или отправлялись на вылазки в город в поисках своих стихий.

Взгляд Дамли скользнул по газете.

– О, ничуть, – пробормотал он, собирая листы, а затем поджигая их прямо в руке. Огонь, казалось, никогда его не обжигал.

Я хмуро уставилась на обугленные остатки.

– Но они ведь должны теперь серьезно отнестись к Союзу Шахтеров?

Тео усмехнулся.

– Ты слишком много беспокоишься, Кларк. Отец говорит, Таннер в конце концов бросит им кость, и они уползут обратно в свои норы копать терраниум, – сказал он так, словно речь шла о крысах, роющихся в отбросах. – В любом случае какой толк в союзах, если они не найдут новых алхимиков? Скоро мы все станем кучкой ремесленников.

– Ну-ну, – вмешался профессор Дамли. – Это едва ли подходящий разговор для классной комнаты, не так ли?

Пусть весь антураж «классной комнаты» и состоял из чайного сервиза и картины с обнаженной женщиной в полный рост.

– У меня сегодня для вас сюрприз, – продолжил Дамли. – Видите ли, сегодня утром я получил записку от одной весьма уважаемой особы!

Раздался стук, и, прежде чем профессор Дамли успел подойти к дверям, они распахнулись, и вошел сам лорд Таннер. Его улыбка растянулась, брыли затряслись. Мой обед подскочил к горлу.

– Милорд, – произнес Тео, как и положено, склонив голову.

Мужчина был выше, чем я его помнила. Крепче. Не просто сосуд, вмещающий власть, а сама гора власти. Гостиная почему-то съежилась, стала не такой величественной.

– Дамли. Как поживаешь, старина? – бросил он, не глядя на профессора, и оскалил зубы в ухмылке, впиваясь в меня пронзительным взглядом, пока пожимал руку Тео.

«Он знает, кто ты», – подумала я, и мне отчаянно захотелось выбежать из комнаты.

– Прошу, извините мисс Кларк, – вмешался профессор Дамли, умоляюще глядя на меня. – Я совершенно не подготовил ее к вашему визиту, милорд. Она растерялась.

Только тогда я вспомнила, что должна встать, сделать реверанс и пробормотать приветствие.

– Прошу прощения, – пролепетала я, путаясь в юбке.

Я встала и неловко присела в реверансе – впервые в жизни.

– Вероятно, из-за жары, – сказал лорд Таннер, кивнув мне. – Боже правый, Дамли, ну и духота у тебя. Уверен, сам дьявол держит свою гостиную в большей прохладе.

Дамли щелкнул пальцами, и огонь в камине тут же погас.

– Я ее почти не чувствую, – весело отозвался он. – Боюсь, с возрастом я стал совсем холоднокровным. Чай, милорд?

– Молоко и сахар, будьте добры. – И он занял место Дамли, прямо напротив меня.

Казалось, лорд поглотил собой все пространство. Пока Дамли безмятежно напевал, заваривая чай, Таннер скрестил ноги и откинулся на спинку дивана со странной, хищной грацией, не сводя с меня глаз. Мне стало не по себе.

– Вы будете рады услышать, милорд, что мисс Кларк и мистер Шоп за последний месяц добились огромных успехов, – вставил Дамли, передавая Таннеру чашку и не обращая внимания на то, как расплескалось ее содержимое. – Мы славно веселимся, правда, дети? Да вот, мы с Ниной только вчера отправились на пшеничные поля за городом и за час вспахали целое поле!

Лорд Таннер произнес:

– Подумать только. – Но его интерес был явно наигранным.

– А способности мистера Шопа уже превосходят умения наших чародеев воды с шестого курса!

– Его отец будет в восторге, – сказал лорд Таннер. – Не проходит и дня, чтобы лорд Шоп не напомнил мне о своем блистательном сыне.

Тео слабо улыбнулся:

– Это очень любезно, сэр.

– Полагаю, вы хотели бы увидеть это сами! – воскликнул Дамли, вскакивая со своего места. – Мы могли бы...

Но лорд Таннер поднял руку:

– Позже, Дамли. Мой визит будет недолгим. Не хочу отвлекать этих двоих от учебы.

Он осушил свою абсурдно маленькую чашку и поставил ее, причмокнув губами. Мне казалось, будто его взгляд сдирает с меня кожу.

– Уверен, учитывая все разговоры в городе, вы оба наслышаны о создании профсоюза, возглавляемого разгневанными ремесленниками.

Я замерла. Я никогда не слышала, чтобы кто-то из профессоров или даже тетя Фрэнсис поднимали тему забастовок на Грани. Напротив, казалось, они были полны решимости игнорировать ее. Словно признание ее существования делало ее реальной.

Тео и я обменялись мимолетными взглядами. В последние месяцы мы только об этом и говорили. Склонив головы над газетами в его комнате после отбоя, мы размышляли о последствиях забастовок.

– Так... значит, это правда? – спросил Тео, снова оказавшись смелее меня.

Лорд Таннер принял задумчивый вид.

– В этом-то и вопрос, не так ли? Существует ли на самом деле профсоюз, если он прячется в тени? Боюсь, как бы эта кучка головорезов себя ни называла, она еще не предстала перед Палатой Лордов и не назвала своего лидера. И пока этого не произойдет, они будут лишь призраками, сеющими смуту среди хороших людей. Людей, которые пострадают от последствий их преступлений, если они действительно начнут бастовать.

Я сглотнула, надеясь, что мой голос не выдаст нервозности.

– Возможна ли... еще одна забастовка?

– В этом-то и заключается сложность моего положения, мисс Кларк, – сказал он. – Всегда нужно быть готовым к непредвиденным обстоятельствам, какими бы невероятными они ни казались. – Я с трудом понимала, к чему он клонит. – Палата Лордов абсолютно убеждена, что эта толпа скоро разбежится, но я был бы глупцом, если бы не держал порох сухим, не так ли? – Он развел руки в сторону Тео и меня, словно мы были драгоценными клинками в его коллекции.

Тео нахмурился:

– Мы порох, сэр?

– Все мы, мистер Шоп, – со смехом ответил Таннер. – Всем искусникам придется сплотиться, если до этого дойдет. А вы двое обладаете величайшими дарами Идии. Несомненно, она сочла вас достойными использовать их во благо нашего великого Белавера.

– Я не понимаю, – сказала я.

– Тогда позвольте мне выразиться прямо, мисс Кларк. – Мне показалось, что он сделал слишком сильный акцент на имени Кларк. – Иногда ремесленники, когда они недовольны, перестают работать и немного шумят. Немного шума легко подавить. Но иногда писк превращается в оглушительный рев, который заглушает голос разума. Часть моих обязанностей – обеспечивать мир и тишину, мисс Кларк. Теперь вы меня понимаете?

«Кивни», – приказала я себе и так и сделала.

– Я сделаю все возможное, чтобы подавить этот шум, если потребуется. И, как хороший лидер, я должен быть уверен, что у меня есть для этого средства. У искусников есть средства. У вас есть средства.

– У меня, сэр?

– Наша нация, народ Белавер Тренч, имеет то преимущество, что является... ну, траншеей. Нацией, окруженной горами. Богатой, плотной землей. Вы понимаете, о чем я, мисс Кларк?

– Я... да.

– Если обстоятельства сложатся неблагоприятно, – и тут его взгляд переместился на Тео, – столице потребуется ваша помощь.

Тео нахмурился, его челюсти напряглись.

– Конечно, милорд, – сказал он.

Таннер повернулся ко мне:

– Вы бы сделали все необходимое, чтобы защитить этот город, не так ли?

Я сглотнула и попыталась подражать тону Тео:

– Конечно.

Лорд Таннер улыбнулся:

– Замечательно. А теперь почему бы вам двоим не показать мне, на что вы способны?

После этого мы с Тео стали для Дамли и Таннера цирковыми артистами. Мы чародействовали, пока наши ладони не стали липкими, а веки – тяжелыми. Таннер не произнес ни слова, пока представление не закончилось.

– Весьма впечатляюще, – бросил он. – Как вы и говорили, Дамли.

Несмотря на скупую похвалу, Дамли, казалось, был в восторге.

Таннер встал, вытаскивая из нагрудного кармана два конверта. Он вручил по одному мне и Теодору.

– Это специальное разрешение, позволяющее каждому из вас получать ежеквартальную дозу идиума в аптеках.

Теодор и я с опаской переглянулись. Теодор кашлянул.

– Ежеквартально, милорд? По закону нам разрешено принимать идиум лишь раз в полгода.

– Если иное не предписано специальным разрешением, – произнес Таннер, тонко улыбаясь. – Я знаю закон, мистер Шоп. Лучше, чем большинство, я полагаю.

– Зачем? – вырвалось у меня прежде, чем я успела себя остановить, смягчить тон. Но я плотно сжала губы и стала ждать ответа.

Таннер надел пиджак.

– Чтобы порох всегда был сухим, мисс Кларк.

И он ушел.

Глава 12

Нина

На четвертом курсе Школы Искусников я сидела одна на темной галерке театра, тайно наблюдая за репетицией спектакля.

Я не могла спать. Уже три ночи сон ускользал от меня. Я устала лежать неподвижно и ждать, когда тело успокоится, но оно не успокаивалось. Голова тоже не утихала, сколько я ей ни приказывала. Она снова и снова прокручивала в памяти звяканье бокалов и тихие разговоры на ужине у лорда Шопа. В конце концов эхо этих монотонных голосов стало невыносимым. И вот я здесь, высоко на красных бархатных сиденьях, наблюдаю, как муштруют этих прекрасных исполнителей.

Завтра мне исполнится шестнадцать.

С каждым годом становилось все легче верить, что я родилась искусницей и что Скарри – это лишь угасающий сон. Меня беспокоило, что я уже не могла точно вспомнить цвета, которыми бы нарисовала свой родной город. Меня терзали бурные мысли. Они кружились, кружились и кружились...

– Кларк?

Я подпрыгнула. В конце прохода виднелся силуэт – еще один призрак в темноте.

– Тео?

Я знала его фигуру и голос лучше, чем чьи-либо еще.

Он подошел ко мне, согнувшись в три погибели, хотя на нас никто и не смотрел.

– Не спится? – прошептал он, садясь рядом. Свет сцены отражался в его темных глазах.

– Нет.

– Мне тоже. – Он пригладил волосы – новая привычка. Я замечала, как он, проходя мимо любого отражения, проверял, в порядке ли его прическа.

Мы сразу же погрузились в уютное молчание. С ним было легко. Я проводила с Тео больше времени, чем с кем-либо другим. Мы были искусниками. Люди поговаривали, что мы встречаемся, даже наши самые близкие друзья.

Он стал намного выше меня, и, если присмотреться, в нем уже проступали черты взрослого мужчины. Его скромная вежливость сменилась уверенностью в себе, иногда даже переходящей в шумную браваду. Он с удовольствием демонстрировал свое мастерство друзьям, под восторженные аплодисменты создавая в воздухе фигуры из воды в их стаканах.

Я же тем временем оставалась тихой, хотя и выросла по-своему. Мои губы стали полнее, а щербинка между передними зубами уже не казалась такой большой. Мои грудь и бедра округлились, талия стала тоньше, а ноги уже не походили на костлявые палки. Я стала совершенно другой.

Рука Тео иногда по-хозяйски ложилась на мое плечо в столовой, где мы сидели за одним столом с друзьями, и мне было стыдно за то, с каким трепетом я ждала этого прикосновения и как пусто становилось, когда он убирал ладонь.

Тео толкнул меня плечом:

– Что не дает тебе спать, Кларк? – Его тон был легким, но в нем слышалась и настоящая забота.

Я поморщилась.

– То же, что и всегда, – солгала я. – Вулканический осадок.

Он усмехнулся. На его левой щеке появилась глубокая ямочка. Трудно было не заметить, какой он красивый.

– А ты почему не спишь? – спросила я, скрестив руки на груди. Я надела шерстяной свитер, прежде чем покинуть общежитие, но вдруг остро осознала, что под ним на мне только ночная рубашка.

– Сегодня приезжал отец, – со вздохом сказал он. – Хотел обсудить предложение – «возможность», как он это назвал, – работать в его кабинете, а затем и в Палате Лордов по окончании нашего обучения.

Мои брови поползли вверх.

– Тео! Это же потрясающе.

– Да. Только вот чувствуется это не так потрясающе, как звучит.

– Почему? – мягко спросила я. – Твой отец – Лорд Палаты. Ты – чародей. Логично, что тебе предложили должность.

Он на мгновение замолчал, а затем выдал:

– Он сказал, что тебе предложили то же самое.

Я замерла. Я не была готова к этому разговору. Я еще не разобралась с этим.

– Предложили? – спросил он, терпеливо ожидая ответа.

Я сдалась и кивнула:

– На ужине. От лорда Таннера.

Ужины с лордами и леди Национального Дома стали чем-то регулярным в прошлом году. Ни Тео, ни я их особенно не любили.

– Первая женщина в истории, – с благоговением произнес он. – Это поразительно.

– Только это я и слышу, – проворчала я. – Какая я поразительная, выдающаяся, само совершенство.

Он усмехнулся.

– Большинство людей были бы счастливы такой похвале.

– Вот только все это не про меня, – поспешно сказала я. – Я неплохо рисую, хорошо танцую. Я могу нарисовать приличный портрет, построить отличный замок из песка...

Он фыркнул.

– Неважно, насколько я была бы хороша, даже в чародействе земли, – они бы хвалили меня точно так же.

Тео на мгновение замолчал, затем вздохнул.

– Ты примешь эту должность? – Казалось, он отчаянно ждал моего ответа, словно от него зависел и его собственный.

Я лишь нахмурилась:

– Мне не оставили выбора.

Он, казалось, удивился моей реакции, и в этом заключалась вся разница между Теодором Шопом и мной. Он заерзал на месте.

– Знаешь, быть лордом не так уж и плохо, если бы ты была леди. – Он посмотрел на мои губы. – Мы могли бы помочь. Мы могли бы что-то изменить. Белаверу нужно прогрессивное мышление, – сказал он, нежно и нерешительно коснувшись моей щеки кончиками пальцев.

Ток прошел от его кожи к моей.

– Министры, которые работают с ремесленниками. Министры, которым не сто лет.

Я фыркнула, позволяя своему лицу утонуть в его ладони.

– Мы могли бы это сделать, Нина, – сказал он. – Мы могли бы что-то изменить.

Мне нравилось, как он говорил «мы». Но Тео лишь сочувствовал простым ремесленникам; он не знал того, что знала я.

– Я не скажу «да», если ты не скажешь «да» вместе со мной.

Мое сердце забилось чаще. Я почти согласилась прямо там, на месте.

Вместо этого я смотрела в его прекрасные глаза и перестала дышать.

И он преодолел этот последний, ничтожный дюйм, что разделял нас.

Его губы оказались на моих, его пальцы – в моих волосах, и я думала, что он прав и прекрасен и он – все, на что могла надеяться такая, как я. И на мгновение я поверила ему. Вместе мы могли бы склонить великие весы Белавер Тренч.

Пробила полночь.

Мне исполнилось шестнадцать.

Глава 13

Нина

По всему Белавер-Сити, в каждом доме, вспыхнуло одно и то же послание:

Эти слова посеяли панику, которую Палате Лордов до сих пор с таким трудом удавалось сдерживать. Но Палата отрицала саму необходимость каких-либо действий. Прошло восемь дней, и город, казалось, стряхнул с себя оцепенение и вернулся к привычной жизни. «Очередная пустая угроза от Союза Шахтеров, – решили люди. – Презренные головорезы. Зараза, которую нужно выжечь каленым железом».

Я держала в руках «Траншейную Трибуну», и со страниц газеты на меня смотрела искусно нарисованная карикатура. На ней было лицо мужчины с широким, расплющенным носом, усыпанным бородавками. Глаза-бусинки, живот вываливается из-за пояса. Губы приоткрыты, обнажая гнилые пеньки зубов. Художник даже добавил капельки слюны, брызжущие изо рта мужчины. На лысой голове – залатанная рабочая кепка, съехавшая набок. В руке он держал отрубленную голову лорда Таннера, изо рта которой торчала зажженная динамитная шашка.

«Ремесленник наших дней», – гласила подпись.

Жестокий шарж, но, быть может, не такой уж далекий от истины. Эта карикатура могла бы быть портретом моего отца, или мельника из Скарри, или смотрителя шахты, или трактирщика. Если бы только живот не был таким огромным, а щеки – такими пухлыми. Намек на то, что ремесленник может позволить себе так обжираться, заставил меня усмехнуться. Но лоб моего отца морщился точно так же, когда он напивался. И угрожал он вещами похуже, чем обезглавливание правителя. В Скарри все так делали.

Приметы ремесленника были подмечены верно, но причину большинство искусников предпочитало игнорировать. Ремесленники рождались в нищете. Их родители часто умирали молодыми. Дети с малых лет работали за гроши, сталкиваясь с опасностями, о которых искусники и не слыхивали. Они лечились от травм, от увечий, от осознания того, что завтрашний день не принесет ничего лучшего, и, если им везло дожить до старости, они в конечном итоге растили своих собственных голодных детей. Так поколение за поколением из сломанных судеб и строилась Грань.

Я скомкала газету в шар и отшвырнула ее в сторону, хотя это не помогло унять дрожь. Заголовки все равно вспыхивали перед глазами, стоило мне моргнуть.

Но никаких имен или конкретных мест. Лишь туманные намеки на северо-восток, города Грани или шахтеров в целом.

Я с трудом сглотнула. Сжала кулаки.

Через несколько часов я окончу Национальную Школу Искусников, и, как и в тот роковой день Отбора, по спине пробежал мороз грядущей катастрофы. Я снова стала той двенадцатилетней девочкой, охваченной ужасом, когда тетя Фрэнсис схватила меня за руку.

Она будет сегодня в зале, когда я буду читать свою клятву верности и получать свиток – подтверждение моего статуса чародейки, моей стихии земли и моего высокого академического ранга. И тогда я официально стану искусницей. Кем-то, кто существует за пределами этих стен.

Быть может, в этом и был корень моего ужаса.

Я задавалась вопросом, и не в первый раз, вытащила бы я тот флакон из кармана тогда, шесть лет назад, если бы знала то, что знаю сейчас. Если бы знала, что слухи о подлоге разойдутся по рекам и каналам, достигнут городов, населенных ремесленниками; если бы знала, что страна окажется на пороге революции. Если бы я знала тогда, что уготованная мне роль в грядущей гражданской войне – быть ее главным орудием, возможно, я бы все-таки выбрала участь ремесленника.

Потому что тот тихий ропот, о котором когда-то говорил лорд Таннер, теперь превратился в рев, даже если он и притворялся, что не замечает его.

Я завязала на шее церемониальную накидку – она идеально сочеталась с синим цветом моей юбки, моих чулок, поддельного идиума на дне моего сундука. Она развевалась чуть ниже локтей, не скрывая клеймо искусника на моем предплечье – яркую, вздувшуюся красную Идию с ее развевающимися волосами.

Вся моя жизнь была упакована в раздутый чемодан рядом со мной. Скудное имущество: одежда, обувь, дневники, эскизы. Его погрузят в карету и отвезут в неизвестное место. Место, куда меня скоро отправят, как только я получу свое назначение.

«Убежище будет лишь временным, – сказал мне лорд Таннер в гостиной Дамли. – Чародейка земли – весьма ценный актив, мисс Кларк. Многие захотят заполучить его. Мы ведь не хотим, чтобы эти мятежники добрались до вас, не так ли? Лучше переждать, пока пыль уляжется».

Интересно, будет ли Домелиус Беккер, последний выживший алхимик континента, ждать меня в этом «убежище»? Ведь мы оба теперь – единственные в своем роде.

Сколько времени потребуется, чтобы «пыль улеглась»? Мне казалось, что пыль сгущается в надвигающуюся бурю. Город задыхался от последствий забастовок. Еда в столовой становилась все скуднее – фермеры бросали поля и не возвращались. Поставки прекратились. Уголь выдавали по карточкам. Даже блафф стало трудно достать, ведь остался лишь один алхимик, способный его извлекать. Ходили слухи, что следующую Церемонию Отбора отложат – запасов идиума почти не осталось.

Мне казалось, что даже облик города дал первые трещины перед неминуемым падением, и все же лорды занимались своими делами, словно земля не уходила у них из-под ног.

«Это лишь мера предосторожности. Темные времена скоро закончатся, – заверил меня вчера профессор Дамли. – И с вашей помощью в Палате Лордов – подумать только, чародейка земли! – Союз Шахтеров может с таким же успехом сразу сложить оружие».

Я думала о тех лордах, с их полированными столами и тонкими фарфоровыми чашками, и задавалась вопросом, действительно ли им нужна моя помощь. Я думала о тех шахтерах, так отчаянно стремящихся вырваться из жизни, которой я сама едва избежала. Я думала об этой Школе, которую полюбила, каждый уголок которой был произведением искусства. Я думала об обрушивающихся шахтах и детях, оставленных побираться на улицах. Я думала о мальчике из Кентон-Хилла с голубыми глазами, и мне было интересно, выжил ли он, или его постигла та же участь, что и большинство мужчин, рожденных на Грани.

Я думала об исчезновении. Я мечтала об этом почти каждую ночь.

Я размышляла, пока голоса, лица и заголовки раскачивались в голове, точно маятник, и череп, казалось, вот-вот расколется на части.

Затем я проколола шляпку булавкой и вышла из комнаты, до крови кусая внутреннюю сторону щеки.

* * *

Театр был переполнен, и мне стало грустно от мысли, что я покидаю его навсегда. Лепной потолок был украшен херувимами, розариями и райскими вратами. Я слышала, как лучшие оперные певцы изливали здесь свои голоса, видела, как балерины взлетали в воздух и приземлялись на кончики пальцев. Я слышала симфонии, стихи и крики мальчика в костюме, изображающего горе.

В бархатном зале за кулисами я слушала нарастающий гул голосов зрителей за занавесом. Шум поднимался над декорациями и светом и находил нас, ожидающих учеников, готовых стать выпускниками. У меня по коже пробежали мурашки.

Юношей и девушек разделили. Традиция, говорили они, чтобы джентльмены шли первыми. Я подозревала, что дело было не в традиции. Женщин здесь не всегда привечали.

– Нина?

Я подпрыгнула, сердце заколотилось о ребра. Тео возник рядом, его пальцы тут же сомкнулись на моих.

– Ш-ш-ш, – прошептал он, метнув взгляд на распорядителя, отмечающего имена в списке. – Пойдем со мной.

И, как последняя дура, я последовала за ним, а сердце замирало от надежды.

Мы дошли до угла, где коридор изгибался, уводя к гримерным. Он прислонился плечом к стене, не отпуская моей руки. Мои пальцы покалывало от его прикосновения.

– Я хотел... пожелать тебе удачи, – торопливо сказал он. – И попрощаться, наверное.

Надежда угасла. Тео, я была уверена, видел, как она утекает из меня. Его глаза проследили за тем, как опустились мои плечи. У меня не хватило сил скрыть свое разочарование. Все внутри заныло.

Прошли недели с тех пор, как он застал меня в саду и сказал, что все изменилось. Что он передумал. Что ему очень жаль.

Я не понимала, почему ему не больно. Прошли недели, а мне все еще было невыносимо.

– Что ж, – произнесла я. Голос был чужим. – Тогда прощай.

Он вздохнул и отвернулся, и наконец-то, наконец на его лице отразилась та же мука, что я чувствовала. Он крепче сжал мою руку, его глаза были закрыты.

– Так будет лучше, Кларк.

– Правда?

Он грустно улыбнулся:

– Боюсь, что да.

– Это тебе отец сказал? Или мать? – осмелилась спросить я. Слова притаились и готовились вырваться каждый раз, когда я проходила мимо Тео в коридорах.

Он нахмурился:

– Нам всего по восемнадцать. Если... через два года мы все еще будем чувствовать то же самое друг к другу...

– Чего ты хочешь, Тео? – прервала я его, потому что, несомненно, он хотел чего-то большего, чем просто пожелать удачи и попрощаться.

Его взгляд смягчился.

– Кларк, я... просто хотел убедиться, что ты в порядке.

– Я в порядке.

– И что нет никаких обид.

У меня вырвался безрадостный смешок.

– Нет никаких чувств. Ты это ясно дал понять.

Он застонал и потер лицо рукой.

– Ты играешь нечестно, Кларк. Я никогда такого не говорил. Ты мой лучший друг. Я... – Что бы он ни хотел сказать, слова застряли у него в горле. – Ты знаешь, чего от меня ждет отец. К чему я готовился. Я уезжаю в Торнтон на следующей неделе и не вернусь два года. Я не хочу, чтобы ты меня ждала.

Это было правдой. Сам лорд Таннер настоял на том, чтобы Тео провел время на южных каналах с самыми прославленными чародеями воды. Огромная честь. Хотя я подозревала, что лорд Шоп просто хотел убрать своего единственного сына из города, пока здесь неспокойно, и заключил с кем-то сделку.

Тео тихо застонал и подошел ближе. Каким-то образом за последние несколько недель он стал еще красивее. Каждая девушка в этом зале согласилась бы со мной.

– Ты знаешь, что я о тебе забочусь, Нина. – Его рука легла мне на щеку, а затем скользнула в мои волосы. – Что бы ты обо мне ни думала, – прошептал он мне на ухо, – знай, что я этого не хотел.

Я почувствовала, как моя броня медленно тает, но не до конца. Ходили слухи, что он уже нашел мне замену.

– Если ты хочешь, чтобы я пришел за тобой, когда вернусь, – мягко сказал он, поворачивая мое лицо к своему, – тогда скажи, и я приду.

Разве не этого я желала всем сердцем?

Он видел, как мечутся мои мысли, и, не дождавшись ответа, помрачнел. Его губы опустились на мои, так же мучительно сладко, как я и боялась. Мои руки нашли его грудь, затем лацканы пиджака. Его руки обняли меня за талию и притянули к себе.

– Нина! – Шипение раздалось у меня за спиной, и оно ужасно походило на голос тети Фрэнсис.

Я обернулась и увидела, как она с яростью смотрит на Тео, который теперь стоял, сцепив руки за спиной.

– Здравствуйте, мисс Лайзел, – сказал он с небрежной улыбкой.

– Вернитесь на свое место, мистер Шоп, – бросила она.

Она проводила Тео взглядом, его рука задержалась на моем плече на секунду дольше, чем нужно, прежде чем он ушел.

Тетя Фрэнсис сократила расстояние между нами, ее суровые черты казались еще более резкими в тусклом свете.

– Этот мальчишка, – сказала она, и ее пальцы поднялись, чтобы заправить выбившиеся пряди мне за ухо, – вцепился в тебя мертвой хваткой.

Я покачала головой:

– Больше нет.

– Хорошо, – сухо произнесла она. – Мальчишки любят играть с сердцами, как с игрушками. Особенно сыновья лордов. Я тебе говорила.

Это напоминание было не столько о титуле, сколько о нелегитимности моего собственного статуса. Фальшивые родители. Фальшивое имя.

– Я знаю.

– Вот и хорошо, – скороговоркой произнесла тетя Фрэнсис. – Вот и все. Мальчика отправят в Торнтон, а тебя будут ждать в Палате Лордов, пока они... готовятся.

Это после того, как она окутала меня лживыми уверениями.

«У этих так называемых ренегатов на Грани нет ни единого шанса, – говорила она мне. – Что они могут сделать против тех, кто обладает нашими способностями? Они были бы дураками, если бы попытались».

Я поморщилась. Я знала, что те, кто на Грани, – дураки и им было нечего терять.

Тетя Фрэнсис увидела мое выражение лица и вздохнула.

– Теперь пути назад нет, Нина. Это твоя сторона, – сказала она без улыбки. – У тебя исключительный талант – ты удивила даже меня. Нечего бояться.

Только тогда я заметила блеск пота на ее лбу, напряженные жилы, проступающие из-под кружевного воротника.

Внезапно в пространстве раздались слова профессора Дамли, говорящего о верности и служении своим соотечественникам.

– Пойдем, – сказала она, с трудом сглотнув. – Тебя сейчас вызовут.

Я кивнула, хотя ужас вернулся, медленно закручиваясь в моем животе во всепоглощающую спираль.

– Тетя Фрэнсис...

– У нас нет времени, – отрезала она и провела меня за угол.

Очередь медленно продвигалась к занавесу. С каждым сантиметром мне становилось все хуже.

– Нина Кларк. Чародейка, стихия – земля. Высший ранг, – прогремело у меня в ушах.

Раздались легкие аплодисменты, за которыми последовал гул любопытства. Я сделала глубокий вдох, раздвинула занавес и вышла на свет.

Сцена была широкой и овальной, спускающейся к жемчужным ступеням, уже заполненным выпускниками. Они ждали, повернув головы, чтобы посмотреть на меня. Прожекторы светили сверху, золотые и ослепляющие. Они согревали мою кожу и превращали зрительный зал в темную бездну. Аплодисменты стихли, когда я пересекла сцену, щурясь в попытке разглядеть за светом кафедру, где стоял профессор Дамли.

Он добродушно улыбнулся, его глаза блеснули гордостью. Он протянул руку, когда я подошла, и посмотрел на зрителей, словно представляя произведение искусства.

«Смотрите, – казалось, говорил он. – Смотрите, что я создал».

Я пожала его горячую руку и взяла свиток. Я склонила голову, как мне было велено, и почувствовала настоящую панику.

Зрители снова зааплодировали, не подозревая, что я – эпицентр надвигающейся бури.

И, словно мой внутренний трепет передался доскам, сцена под ногами задрожала. Сначала я подумала, что мне показалось. Но дрожь не прекращалась. Она усиливалась. Здание застонало. Быстрое приглушенное крещендо переросло в чудовищный рев. Зрители повскакивали с мест и закричали. Они давили друг друга, спускаясь по проходам.

Затем земля под нами содрогнулась.

Все рушилось, словно карточный домик. Земля, казалось, вздымалась, как живот великана, а затем проваливалась, звук становился до боли пронзительным. Я закричала, увидев, как выпускники на ступенях падают, и Тео посмотрел на меня, закрыв уши руками, его глаза вылезли из орбит от ужаса.

Занавес, прожекторы и декорации трещали и поочередно падали.

«Нападения на Белавер-Сити неминуемы».

Союз Шахтеров пришел.

Прожекторы лопнули и взорвались.

Тетя Фрэнсис была передо мной, барахтаясь в море таких же беспомощных людей. Словно обезумевшие насекомые в банке, люди карабкались друг по другу.

– Нина! – крикнула она, ее лицо было в крови. Она была на боку, или это я была на боку.

Она подползла ко мне на четвереньках и велела встать. Над ней облаком осыпалась пыль.

– Быстрее! – кричала она. – Быстрее!

Звучала сирена, далекая и протяжная. Она выла и выла на одной ноте, едва различимая за криками.

Я карабкалась по упавшим балкам с тетей Фрэнсис, спотыкаясь об обломки полированного дерева. Я упала на тело мужчины с пробитой головой. В воздухе висел густой дым. Он смешивался с пылью, и было невозможно видеть что-либо перед собой.

Искусница-плотник пыталась убрать упавшие кирпичи с выхода, но она уже задыхалась, а камень двигался медленно, вяло. Другие присоединились к ней, поднимая руки и кряхтя, пока камень не поддался. Они отскочили, расчищая путь. Поток искусников хлынул сквозь пролом. Земля продолжала дрожать. Удар за ударом сотрясали стены, потолки трескались. Огромные плиты штукатурки отрывались и падали сверху. Вестибюль был завален ими. Мраморные плитки поднимались и плясали на месте. Стены прогибались, весь каркас Школы зарычал в агонии, прежде чем рухнуть.

И я побежала.

Мне ни разу не пришло в голову попытаться остановить разрушение. Был только страх.

Я была молода.

Я не была тем оружием, которое они во мне видели.

Я схватила руку тети Фрэнсис. Я бросилась вперед по вестибюлю, к открытым дверям. Джентльмен стонал у стены, его голень была выгнута под неестественным углом, глаза расширены от шока. Я схватила его за локоть, но тетя Фрэнсис закричала мне в ухо и потащила меня дальше.

Я ничего не слышала за титаническим стоном, который нарастал и нарастал, пока стены рушились.

Я скатилась по парадным ступеням, тетя Фрэнсис толкала меня вперед.

Я почувствовала, как ее хватка ослабла, обернулась вовремя, чтобы увидеть, как раскинулись ее руки, как взметнулись черные волосы, когда на нее обрушились обломки, и я закричала.

А потом меня тоже поглотило, похоронило под мрамором и песчаником.

Глава 14

Нина

Под руинами Школы Искусников звуки умирали, не долетая до слуха. Пять веков истории обрушились на нас, превратив величественное здание в тюрьму, в душный склеп, выдавливающий воздух из легких.

Меня прижало намертво. Бревна, камень, штукатурка – неподъемная тяжесть сковала руку и ногу. Голова была вывернута, и единственное, что я видела, – это искореженные ступени лестницы, ведущей в никуда. Туда, где раньше был мой дом, а теперь дымилась лишь груда обломков.

Я оказалась в ловушке. В приступе слепого отчаяния я мысленно потянулась к земле подо мной, приказывая ей разойтись, прогнуться, выпустить меня. Но обломки лишь плотнее осели, увлекая меня глубже в свое каменное чрево.

Не знаю, сколько я пролежала там, в этой земляной чаше, погребенная заживо. Достаточно, чтобы поверить в скорую смерть. И достаточно, чтобы подумать о тех, кто меня убил.

Повстанцы. Ремесленники. Союз Шахтеров. Для меня они слились в единую безликую, ненавистную массу.

«Что они могут сделать против тех, кто обладает нашими способностями?» – когда-то эти слова тети Фрэнсис звучали как насмешка над слабыми. Теперь они обернулись эпитафией. Страшным прозрением.

Вот что они могли сделать. Вот какой урон нанести.

Уши заложило, поэтому скрежета камня я не услышала. Я лишь почувствовала, как невыносимый груз исчез и на смену давлению пришла ослепительная вспышка боли.

Я вскрикнула:

– Нина! – Голос был хриплым, сорванным, полным пыли и страха. – Слава Богу. Слава Богу.

Тео.

Его руки подхватили меня под плечи и колени. Он прижал меня к себе, и я закричала снова, инстинктивно прижимая искалеченную руку к груди.

Я с удивлением обнаружила, что небо все еще существует – серое, тяжелое, затянутое дымом, но все же небо. Воздух разрывали крики, становясь оглушительными, стоило мне оторвать ухо от плеча Тео.

– Ты ранена?

«Я уничтожена», – подумала я.

– Рука.

– Ты истекаешь кровью.

Я это чувствовала. Теплая вязкая струйка бежала от челюсти к ключице. Кровь из пореза на щеке смешивалась с пылью. Мне казалось, рука превратилась в крошево. Я снова спрятала лицо у него на груди, надеясь, что он просто заберет меня.

«Унеси меня, – молила я про себя. – Унеси куда угодно, только прочь отсюда».

Голова кружилась до тошноты. Я хотела домой. В Скарри. В безопасность, которой больше не существовало.

– Можешь стоять?

Он не стал ждать ответа. Осторожно опустил мои ноги на землю, и я тут же осела, рухнув на теплые, усыпанные крошкой булыжники.

– Тише, тише! – Тео поддержал меня, не давая упасть окончательно. – Просто посиди. Дыши.

Я яростно моргала, пытаясь согнать пелену с глаз, пока мозаика разрушения не сложилась в единую чудовищную картину.

Школа перестала существовать. Крыша рухнула внутрь, и теперь огонь жадно лизал остатки былого величия, перескакивая с балки на балку. Искусники были повсюду. Окровавленные, перепачканные сажей, плачущие. Они голыми руками разгребали завалы, пытаясь добраться до тех, кто остался внизу. Раненые каменщики из последних сил сдвигали плиты.

– Тетя Фрэнсис... – прохрипела я.

– Ты не можешь ей помочь. – Голос Тео надломился. Он наклонился, заслоняя мне обзор, словно пытаясь спрятать от меня смерть. – Мне жаль, Нина. Я пытался вытащить ее, но... – Слова застряли у него в горле. – Ее больше нет.

Я знала. Я хотела сказать: «Тетя Фрэнсис мертва», чтобы сделать это фактом, принять, но губы дрожали, а грудь ходила ходуном, не выпуская воздух.

– Нам нужно уходить. В безопасное место. Союз может ударить снова. – В голосе Тео зазвенела паника.

Меня пронзил ледяной, отрезвляющий ужас.

– Мы пойдем в Палату Лордов. – Тео сжал мой подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. Взгляд его был безумным и умоляющим. – Отец поможет нам. Поможет тебе, Нина. Ты слышишь меня? Нина!

Палата Лордов. Те самые люди, которые собирались спрятать меня, запереть, как дорогое оружие в арсенале, до тех пор, пока не придет время пустить его в ход. Те самые лорды, которые велели нам оставаться на месте, игнорировать угрозы, принеся нас в жертву своему высокомерию.

«Я был бы глупцом, если бы не держал порох сухим».

– Нужно спешить, – твердил Тео, затравленно озираясь по сторонам. – Уходим. Сейчас же.

В Палату Лордов. К лорду Таннеру. Чтобы стать тем оружием, которым они хотели нас видеть.

«Чародейка земли – весьма ценный актив. Вы бы сделали все необходимое, не так ли?»

«У тебя своя голова на плечах, – вспомнила я слова мальчика с пронзительно-голубыми глазами. – Не позволяй этим ублюдкам забрать ее».

– Давай. – Тео потянул меня вверх. – Я понесу тебя.

– Нет. Стой.

– Отец знает, что делать...

– Я не могу. – Я мотнула головой, и мир вокруг качнулся, угрожая перевернуться. – Я не пойду.

Пауза. Тишина посреди хаоса.

– Что?

– Я не пойду в Палату. Я...

Вокруг кричали люди, звали на помощь, оплакивали мертвых.

«Вот что значит хоронить людей заживо», – подумала я.

А потом пришла другая мысль, страшная в своей ясности: «Вот о чем они тебя попросят. Похоронить Союз в ответ. Похоронить ремесленников. Похоронить Грань».

Я не могла. Господи, я не могла стать их палачом.

– Нам надо бежать.

У Тео отвисла челюсть. Я смотрела на ссадину на его подбородке, на струйку крови на шее, и сердце разрывалось.

– Беги со мной, – сказала я, вкладывая в эти слова всю свою волю. Я вцепилась здоровой рукой в лацкан его пиджака. – Мы уедем из города. Мы можем поехать куда угодно.

Но на лице Тео отразилось лишь непонимание, смешанное с ужасом.

– О чем ты говоришь?

– Пожалуйста, – взмолилась я. Мне снова было двенадцать. И тринадцать, и пятнадцать. Я была просто девочкой, которая хотела рисовать, танцевать и узнать, есть ли в жизни что-то, кроме грязи и боли. – Пожалуйста. Пойдем со мной.

Его руки бессильно опустились. Непонимание сменилось тревогой.

– Ты не соображаешь, что говоришь, – сказал он. – Это шок. Союз Шахтеров... если они найдут тебя, они тебя убьют. Палата Лордов защитит нас.

«Но они не защитили! – хотелось крикнуть мне. – Посмотри вокруг!»

– Эти гребаные ремесленники получат по заслугам, – процедил он сквозь зубы, и я увидела в нем незнакомую жестокость. Его челюсть дрожала от сдерживаемой ярости. Он оглядел руины, и из груди вырвался сдавленный всхлип.

– Мы можем помочь, – кивнул он, убеждая самого себя. – Мы должны помочь, Нина. Мы можем дать отпор. Мы нужны Палате.

Тео обхватил мое лицо ладонями. Боль прострелила шею, но я не отстранилась.

– Ты самая сильная из искусников, Нина Кларк. Ты можешь похоронить этих ублюдков.

И в этот миг я ясно увидела, как мир раскололся надвое. Он стоял на одной стороне, готовый к войне. А я осталась посередине, потерянная, не желающая быть ни жертвой, ни убийцей.

– Тетя Фрэнсис, – сказала я. Ложь далась мне на удивление легко, хотя слова срывались с губ с трудом. – Мне нужно ее увидеть. Мне нужно убедиться.

– Они уже начали убирать тела...

– Пожалуйста, Тео! – крикнула я, и голос мой сорвался на визг. – Дай мне увидеть ее в последний раз. А потом мы... мы пойдем в Палату, – солгала я, глядя ему в глаза. – Мы найдем твоего отца.

Я видела, как его решимость пошатнулась. Он любил меня. И он уступил.

– Жди здесь, – велел он.

Он вытер кровь с моей щеки манжетой, бросил на меня последний, полный боли взгляд и исчез в пыльном вихре.

Я смотрела ему вслед, запоминая силуэт, походку, разворот плеч.

А затем собрала остатки сил, оторвала себя от земли, превозмогая боль и головокружение.

И исчезла.

Глава 15

Нина

Я скомкала газету в плотный шар и швырнула ее в кучу мусора, к остальным. Этому выпуску было уже два года, и ветер гонял пожелтевшие листы по всей улице.

Типография, мимо которой я брела, смотрела на мир пустыми глазницами заколоченных окон. Наверное, это был последний номер «Трибуны», прежде чем забастовки окончательно задушили производство. Но заголовок не отпускал, царапая память, пробирая холодком по спине.

Я поежилась, плотнее запахивая пальто. Подумала о тех тенях, с которыми безуспешно сражалась Армия Лордов, пытаясь нащупать сердце восстания, которого не могла найти.

Как по мне, оставаться невидимкой в расколотой стране было не так уж сложно. В конце концов, мне это удавалось семь лет.

Было легко сменить имя, когда вокруг столько смертей и люди так просто расстаются со своим прошлым. Довольно просто выжечь клеймо на руке каленым железом, превратив его в безобразный шрам, не вызывающий вопросов.

Существовала тысяча безымянных городков, в которых можно затеряться, перебраться в следующий, едва заслышав звуки стрельбы, – а начиналась она всегда. Прятаться, как я усвоила, довольно просто. Перестрелка – отличное отвлечение внимания. Бегство пешком никого не удивляло. Воровство стало нормой выживания. Отчаяние – привычным фоном. Одинокие женщины на дорогах – обыденностью.

Со стороны я уж точно не выглядела как единственная в мире чародейка земли. Я выглядела как тысячи других беженок, спасающихся от войны, в которой мы были лишь сопутствующим ущербом.

Сначала я побежала к дому тети Фрэнсис. Сбила ноги в кровь, пока добралась. Ждала недолго, теша себя безумной надеждой, что она сейчас войдет в дверь, скажет мне, что делать, выдумает новую личность, как тогда, в детстве, и отправит спать.

Но никто не пришел. Прежде чем за мной явились, я сунула сломанную руку в один из ее плащей, выскользнула через черный ход и растворилась в ночи.

Я не буду принадлежать Дому. Не могу принадлежать Союзу. Оставалось только одно – прятаться посередине, в серой зоне.

Я пыталась добраться до Соммерленда на поезде, но на полпути его пустили под откос динамитом. Второй взрыв за два дня. Тогда я поняла: мир в огне.

Вскоре я обнаружила, что есть вещи страшнее бомб и ружей. Соммерленд кишел полицейскими. Как и Бэймут, и Трент, и Лавноншир. Пехота Ремесленников, присягнувших на верность Дому Искусников за обещание наград и страх наказания, прочесывала каждый угол.

Они вглядывались в мое лицо, когда я проходила мимо, сканировали черты, гадая, не та ли я самая – пропавшая Нина Кларк. Я представляла, как того, кто притащит меня живой, осыплют золотом и повышениями.

Не прошло и месяца, как на витринах появились ориентировки: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ ПО ПРИКАЗУ НАЦИОНАЛЬНОГО ДОМА ИСКУСНИКОВ». Сходство было, к несчастью, пугающим. Интересно, какой писарь это нарисовал? Может, кто-то из тех, с кем я сидела за одной партой?

Впрочем, я была не единственной. Столбы пестрели портретами и других искусников – дезертиров, покинувших посты, отказавшихся выбирать сторону или сочувствующих мятежу. Террористы – так их назвал Дом.

Плакатов было так много, что люди перестали их замечать. Мое лицо затерялось в этом бумажном море.

Я работала как ремесленник где могла. Шила униформу на фабрике в Дорсере для командования искусников, сортировала посылки в Данниче до забастовки, расписывала дешевый фарфор в лавчонке в Хессоне. Когда поезда выплевывали очередную волну пехоты, я исчезала. К тому моменту, как чей-то палец указывал в мою сторону, след мой уже успевал простыть.

Я научилась наблюдать, слушать, ловить тот самый опасный блеск узнавания в чужих глазах. Я не задерживалась надолго, чтобы слухи не успели сплести сеть вокруг меня.

И все же они меня поймали.

Должно быть, дело шло к моему дню рождения. Именно это отвлекло меня, когда я брела по темной улице в Гилморе – не городе даже, а грязном промышленном придатке прямо за стенами Белавер-Сити, теперь полузаброшенном.

Я поморщилась, чувствуя, как липкая грязь хлюпает в ботинках с каждым шагом, и на миг представила, как убираю ее одним усилием воли. Но с последнего приема идиума прошли годы. Годы с тех пор, как я уничтожила клеймо – мой пропуск в аптеку.

Теперь я не могла сдвинуть и пылинки.

Перед выпуском я была сильной, талантливой. Я могла повернуть русло реки или вырыть траншею в милю длиной за пару ударов сердца. Теперь я просто счищала грязь с подошв палкой.

Я плотнее закуталась в пальто. Точной даты я не знала, но воздух пах сентябрем. В эти дни, или, может, уже в прошедшие, мне должно было исполниться двадцать пять.

Я чувствовала себя одновременно невероятно старой и совсем юной. Слишком молодой, чтобы видеть столько ужаса и величия: ветви деревьев, искусно сплетенные, чтобы укрыть двор; безлошадный экипаж, катящийся по переулку; горящие консервные заводы с запертыми внутри рабочими; стеклянного воробья в полете; человека, выдергивающего чеку из гранаты; женщин, что тащили кричащих детей на переполненные лодки; многовековую архитектуру и тысячи пустых запавших глаз в очередях на поезд.

И слишком старой, изможденной.

Я так устала, что остановилась посреди улицы под мигающим фонарем и поймала себя на мысли: «Господи, сделай так, чтобы я не дожила до двадцати шести».

И, словно в ответ на мою молитву, ночь погасла.

Грубый мешок накрыл голову. Чьи-то руки схватили меня поперек туловища, ноги оторвались от земли. Я инстинктивно забрыкалась, пытаясь вырваться.

Резкий удар, и тошнотворная жидкая боль разлилась по черепу.

«Милосердие», – успела подумать я, проваливаясь в темноту. Для такой трусихи, как я, умеющей только бежать, прятаться и молиться, это было милосердием.

Семь лет я ускользала от них всех. Теперь одна из сторон меня настигла.

Я очнулась от качки, тяжелого дыхания над ухом и отборной ругани. Тот, на чьей спине я висела кулем, держал мои запястья под болезненным углом. Я боялась, что кости рук вот-вот треснут.

– Господи всемогущий, ну и тяжелая же она!

– Она вдвое меньше тебя, Скотти.

– Ага, только она мокрая насквозь и висит как дохлая.

Стон боли, должно быть, вырвался сквозь стиснутые зубы, потому что качка прекратилась. Шаги затихли. Мешковину, закрывавшую лицо, слегка приподняли.

Яркий свет фонаря ударил по глазам, ослепляя.

– Утречко, фифа, – произнес незнакомый голос. Лица за светом я не видела.

Мешок снова опустили. Меня бесцеремонно сбросили, и я плюхнулась задом в ледяную воду.

– У меня спина отваливается, мать ее, – простонал Скотти. – А от тебя только нытье и слышно.

Парочка препиралась, но я почти не слушала. Тело кололо тысячами игл там, где вода пропитала брюки и блузку. Боль пульсировала за глазами так, словно они готовы были вылезти из орбит. Запястья горели огнем, натертые веревками.

Веревка. Ощущение знакомое. Как и запах – сырой, тяжелый дух земли. Воздух был густым, насыщенным им. И где-то рядом пела канарейка.

Пока мужчины спорили, я, морщась от боли, подняла связанные руки и стянула мешок с головы.

Слабый свет фонаря выхватывал из тьмы гниющие деревянные рамы. С низкого потолка мерно капала вода.

«Туннели», – поняла я, и к горлу подступила тошнота.

– Уже без четверти, Скотти. Он велел вернуться к полудню!

– Да я только говорю: давай передохнем минуту, прежде чем идти дальше. Может, пропустим по маленькой, а?

В тишине раздалось бульканье жидкости в бутылке.

– Сделаешь хоть глоток, и я запою, как эта гребаная птичка.

– Ладно, Отто. Ладно. Остынь.

Я попыталась сесть, и новый стон боли вырвался сам собой. Слепящий свет фонаря тут же метнулся ко мне.

– Эй! Надень ей мешок обратно!

Темная жижа брызнула в лицо, когда один из них тяжело подошел ближе. Я успела их разглядеть: один – гора мышц, другой – жилистый и юркий. Оба покрыты грязью так, что черты лица стерлись, видны были только белки глаз.

Призраки. Ремесленники. Шахтеры из моего детства.

Здоровяк Скотти наклонился ко мне:

– Ну как ты там, краля?

Я собрала слюну и плюнула на его ботинок.

Он хмыкнул и грубо натянул мешок мне на глаза, снова погружая мир во тьму.

– Не слишком-то вежливая, а? Вроде ж из благородных? – хохотнул Отто.

– Вставай, принцесса, – крякнул Скотти, рывком вздергивая меня на ноги за грудки.

Я услышала треск отрывающихся пуговиц пальто. Рука инстинктивно царапнула по чему-то твердому и влажному – стене туннеля.

– Иди давай. Смотри под ноги.

Я уперлась, отказываясь подчиняться. Меня била крупная дрожь, зубы выстукивали дробь.

– Шевелись, краля. – Голос Отто стал жестким, лишенным всякого сочувствия. – Выбора у тебя особо нет.

Сухой металлический щелчок взводимого курка прозвучал громче любого крика. К моему затылку прижалась холодная сталь дула.

– Никакой туннель не убьет таких, как ты, верно?

«Если бы», – подумала я.

– Подумать только, чародейка земли боится подземелья, – пробормотал Скотти с сомнением. – Слышь, Отто... может, мы взяли не ту?

– Не. Я долго за ней следил. Копия девки с тех плакатов. Смотри, она выжгла клеймо, видишь шрам?

– Не знаю... Вдруг все зря, если она не может...

– Заткнись, Скотти. Шагай.

Мы шли бесконечно долго. Я ссутулилась, вжав голову в плечи, ожидая удара о низкие балки. Холод пробирал до костей, просачиваясь сквозь мокрую одежду. Ледяная вода капала за шиворот, под ногами хлюпала вязкая жижа. Стены время от времени издавали глухие, утробные стоны – земляной монстр ворочался во сне, пока мы ползли по его венам.

Скотти и Отто болтали так, словно прогуливались по парку, а не находились под толщей земли, готовой нас раздавить в любой миг.

Я дышала через раз, считая шаги, чтобы не сойти с ума. Сердце билось где-то в горле, перекрывая кислород.

Что ждет меня в конце туннеля? Пытки? Смерть?

«Лучше уж Союз Шахтеров, чем Таннер, – твердила я себе как молитву, пытаясь унять дрожь. – Просто делай, что говорят».

Я игнорировала землю, что забивалась в ноздри, скрипела на зубах, залепляла глаза.

– Мне просто не понравилось, как она на него смотрела, – бубнил Отто. Северный говор, звонкий мальчишеский голос, в котором сквозила обида.

– Ну, вы же еще не поженились, верно? Девка может смотреть на кого хочет.

– Она меня поцеловала. Зачем ей пялиться на хренова Хэнка Шоули, если она целует меня?

– Может, ей надоело ждать, пока у тебя вырастут волосы на яйцах и ты постучишься в ее дверь?

– Я выбираю момент.

– Она тебя поцеловала, Отто! Месяц назад. Какой тебе еще нужен момент?

– У меня есть план.

– Да? Этот план включает Хэнка между ног твоей зазнобы?

– Заткнись.

– Поверь мне, пацан. Не спеши с этим. День, когда я женился, был моим последним спокойным днем.

– Ха, ты начинаешь говорить так же, как босс.

Я навострила уши, ловя каждое слово.

– Тебе не помешало бы стать немного более похожим на него.

– Да? Одиноким и злым?

В памяти всплыл образ моего отца – одутловатое лицо, налитые кровью глаза, вечная злоба на весь мир.

– Не, – хмыкнул Скотти. – Босс не одинок, ему просто баба не нужна. По крайней мере, дольше чем на ночь.

Отто хохотнул.

– Нельзя винить парня. Желающих-то полно.

К счастью, путь наконец пошел на подъем. Воды под ногами стало меньше. Я споткнулась о корень или камень, и рука Скотти грубо вернула меня в вертикальное положение:

– Полегче, принцесса.

Я вырвалась, дернув плечом:

– Убери лапы.

– О! Она разговаривает! Слышал, Отто?

– Хорошо. Через пару минут ей придется много говорить.

Пара минут. Всего пара минут отделяла меня от того, кто заказал это похищение.

Тяжелая рука надавила мне на макушку.

– Пригнись. Поднимаемся.

Я не успела вовремя последовать его совету, и голова чиркнула по деревянной балке. Я врезалась в спину Отто.

Заскрежетало железо, натужно зазвенели цепи. Пол под ногами дрогнул и пополз вверх. Дерево стонало, колеса скрипели где-то в вышине. Мы поднимались из преисподней.

Когда движение прекратилось, тычок в спину вытолкнул меня наружу.

– Выходи, – скомандовал Отто.

Под ногами была сухая, твердая земля. Свет, пробивавшийся сквозь плетение мешковины, стал ярче, резанул по глазам даже через ткань.

А потом голос окликнул нас спереди. Голос, от которого внутри все перевернулось и оборвалось.

– Утречко, парни, – произнес он. – Вы опоздали.

Сильный северный акцент. Глубокий, тягучий, как патока, и дымный, как торфяной пожар. Голос, который проникал под кожу.

– Ну так Скотти вырубил ее наглухо, пришлось тащить почти всю дорогу, – затараторил Отто, оправдываясь.

– Откуда мне было знать, что она такая хлипкая? – буркнул Скотти. – Искусница же. Они все нежные, мрут как мухи.

– Снимите повязку. Развяжите руки.

Тон был таким спокойным и властным, что спорить с приказом никто не стал. Веревка упала с запястий, мешок сдернули с головы.

Я жадно вдохнула воздух. Он все еще пах землей, но теперь в нем был кислород.

Я часто заморгала, привыкая к свету, лившемуся из проема в конце короткого земляного коридора.

Мы все еще были под землей, но выход был рядом. Грубые деревянные ступени вели на поверхность, и на нижних перекладинах сидел мужчина.

В тяжелых черных рабочих ботинках, в поношенном коричневом пальто, он выглядел мрачным изваянием. Он был моложе, чем я ожидала, и... красивее. Резкие скулы, волевой подбородок, темные волнистые волосы, касающиеся воротника. На груди поблескивала цепочка карманных часов.

Он неторопливо достал из внутреннего кармана жестяную зажигалку, чиркнул кремнем и прикурил сигарету, небрежно зажатую в углу рта.

– Здравствуйте, мисс Кларк, – произнес он, растягивая слова, словно каждое давалось ему с трудом, и посмотрел на меня.

Взгляд его прошелся по моим грязным ногам, талии, разорванной блузке, шее, и наконец я увидела его глаза.

Пронзительно-голубые, кристальные.

Меня словно током ударило. Память бритвой полоснула по сердцу, вскрывая старые шрамы.

– Я искал вас, – сказал он.

Повисла тишина. Тяжелая, звенящая, полная невысказанных слов.

– Она точно та самая, босс, – встрял Отто, нарушая молчание. – Мы долго пасли.

– Вы чародейка земли? – спросил мужчина.

Хотя вопрос был риторическим – он знал. Казалось, он видел меня насквозь.

Я стояла, приоткрыв рот, не в силах выдавить ни звука. Он ухмыльнулся – коротко, хищно. Я отвела глаза, чувствуя, как горят щеки, и откашлялась.

Лгать не было смысла. Я кивнула.

Кусочки головоломки складывались в голове со щелчком взводимого затвора.

– Нина Кларк, – произнес он, пробуя имя на вкус. Еще одна затяжка. Дым вился вокруг его лица, скрывая выражение глаз. – Вы знаете, кто я?

Я знала. Но видела перед собой не лидера повстанцев, а двенадцатилетнего мальчишку с грязными волосами и затянутым до отказа ремнем, который когда-то танцевал джигу, чтобы меня рассмешить.

«Только не он, – молила я про себя. – Пожалуйста, кто угодно, только не он».

– Я Патрик Колсон, – сказал он, и прошлое рухнуло, уступая место настоящему. Мужчина передо мной был чужаком, носящим знакомое имя.

Он встал. Высокий. Очень высокий, его макушка почти касались земляного потолка. Брови стали гуще, темнее, взгляд – жестче.

– Добро пожаловать в Кентон-Хилл.

Я огляделась, словно стены могли рухнуть и открыть вид на город, но был только он.

Темные ресницы обрамляли эти глаза, и они поразили меня так же, как и во дворе тринадцать лет назад. Я понимала, что он был красив мальчишкой, но мужчиной он стал просто ошеломляющим.

Впрочем, кое-чего теперь не хватало. Той легкости, блеска озорства. Их место заняла мрачная решимость, тень, залегшая в складках у рта.

Было неясно, узнал ли он меня. Он только смотрел. Задерживался ли он на чертах моего лица, вспоминая, как и я? Или видел лишь инструмент для своих целей?

Сердце екнуло и пропустило удар.

– Она не особо разговорчива, – предположил Скотти, вытирая лоб грязным рукавом.

– Хм, – мрачно промычал Патрик. – Возможно, вы выбили из нее дух.

При этих словах его глаза обратились на Скотти, холодные и полные укора.

– Я велел вам действовать аккуратно.

Скотти, гигант, казалось, способный свернуть гору, выглядел пристыженным, как нашкодивший школьник.

– Да, – буркнул он. – Нервы сдали. Прошу прощения, мисс. – Он легонько, но неуклюже похлопал меня по спине.

Я вскинула брови.

– Примите и мои извинения, – произнес Патрик. (Я снова почувствовала себя безоружной под тяжестью его взгляда.) – Это я отдал приказ доставить вас сюда. Меры предосторожности, – он кивнул на мешок и веревку в руках Скотти, – были необходимы. По крайней мере, пока мы не узнаем друг друга получше.

Смех – злой, истеричный – заклокотал в горле. Я стояла перед ними в грязи, в растерзанной блузке, едва прикрывающей тело. Ноги дрожали от напряжения, на затылке наливалась горячей болью шишка. И после всего этого они рассыпаются в извинениях?

Зубы выбивали дробь от холода.

– Я знаю достаточно.

Усталость притупила страх, уступив место безрассудству. Если Патрик Колсон не узнал меня, разумнее было бы молчать. Но слова уже жгли язык.

Он кивнул, бросил окурок под ноги и вдавил его в землю каблуком.

– И что же вам известно?

Его голос, казалось, резонировал где-то у меня в груди.

– Что вы – животные. Преступники, которые готовы взорвать все к хренам.

Это была привычная ложь, которой кормили нас газеты, – удобная «правда» о Союзе Шахтеров. Хотя для меня разницы не было: и искусники, и ремесленники, взявшие в руки оружие, были одинаковыми зверьми.

Я вздернула подбородок, стараясь выглядеть выше.

– Я знаю, что у тощего молоко на губах не обсохло. – Я чеканила слова с безупречным столичным выговором. – Знаю, что здоровяк не любит свою жену. И знаю, что вы, Патрик, одиноки и злы. Так говорят ваши люди.

Я выдержала паузу, давая ему время оценить удар. На губах Патрика мелькнула тень усмешки.

– И еще я знаю, что вы не идиот. Вы бы не стали похищать чародейку, не понимая, какой угрозе подвергаете свой город. Так, может, скажете прямо, мистер Колсон: чего вы хотите? И что вы готовы предложить мне взамен за то, что я не похороню нас здесь заживо прямо сейчас?

Тишина. Лишь уголок рта Патрика дрогнул в полуулыбке.

Скотти и Отто переминались с ноги на ногу, бросая тревожные взгляды на земляной свод. Кажется, до них только сейчас дошло, кого они притащили в свое логово.

– Да брось, Пэтти, она просто цену себе набивает, – неуверенно проворчал Скотти. – Видел бы ты, как она тряслась в туннеле. Едва на ногах держалась...

– Ты знаешь, чему учат детей в Школе Искусников, Скотти? – лениво спросил Патрик, доставая новую сигарету.

Здоровяк замялся.

– Ну... рисовать там. Стишки писать. Петь складно.

– А еще их учат играть. – Патрик зажал сигарету в зубах. – Притворяться.

Чиркнула зажигалка, выхватив из полумрака его лицо, и снова спрятала в тени. Он поигрывал крышкой, щелкая ею, но взгляд его был прикован ко мне.

– Она не боится туннелей, парни.

Скотти поперхнулся воздухом. Он уставился на меня с новым выражением – смесью страха и уважения.

– Но она же хныкала...

– Она играла, – отрезал Патрик. В его глазах читалось холодное любопытство. – Надеялась, что вы решите, будто она пустышка, а не чародейка.

Он смотрел так, словно ждал, что я стану отпираться. Я лишь пожала плечами. Он был прав лишь отчасти: я действительно надеялась их обмануть, но страх был настоящим. Если бы этот проклятый потолок рухнул, вся моя магия не стоила бы и ломаного гроша. Но Патрику об этом знать не обязательно.

– У нее с собой нет идиума, парни, – добавил Патрик, и в его голосе послышалось веселье. – Давно не принимала, готов поспорить.

Высокомерный, самодовольный ублюдок.

– С идиумом нынче туго, мистер Колсон. Болтают, что у Союза есть свой алхимик, прикованный к стене в каком-нибудь сыром подвале.

Скотти смачно сплюнул, изображая праведный гнев, а Отто так тряхнул клеткой, что бедная канарейка чуть не свалилась с жердочки.

– Брешут, – буркнул он. – Это вы, искусники, воры, все до единого.

Улыбка Патрика не дрогнула.

– Я никогда не верил слухам.

Я выдохнула, чувствуя, как силы покидают меня.

– И вы хотите, чтобы я поверила, будто вы – комитет по встрече?

Патрик выпустил струйку дыма. В тишине подземелья его присутствие заполняло все пространство, вытесняя воздух.

– Я искал вас, мисс Кларк, – протянул он. – Я и, кажется, половина континента.

Я расправила плечи, пытаясь унять дрожь в коленях.

– Что ж, вот она я.

– Вот она вы.

В его тоне прозвучало что-то странное. Удивление? Или разочарование?

– И как удачно, что первым вас нашел именно я. Представляю, на какой срок вы уже наработали. В наши дни дезертиров вешают рядом с повстанцами.

Я прищурилась.

– Это ваша сделка? – спросила я. – «Делай, как я говорю, или сдам тебя Палате Лордов»?

Он пропустил мой выпад мимо ушей.

– Я пришел к выводу, что вы так долго сохраняли нейтралитет лишь потому, что в вас осталось сочувствие. К ремесленникам. К Союзу Шахтеров.

– К террористам? – ядовито переспросила я. – Нет, сэр. Мое сочувствие – к обычным людям, которые не просили втягивать их в вашу войну.

– Хм. – Этот звук, низкий и вибрирующий, отозвался у меня в животе. – Значит, придется вас переубедить. Дать шанс искупить вину.

Мне захотелось рассмеяться ему в лицо. Как можно искупить море пролитой крови?

– Чего вы от меня хотите?

Он помедлил, подбирая слова, словно камни для мостовой.

– Партнерства.

– А если я откажусь?

– Через полчаса из Кентон-Хилла уходит поезд, – легко ответил он, стряхивая пепел. – Я лично провожу вас на станцию.

– И привяжешь к рельсам, надо полагать.

Мужчины за его спиной загоготали. Бровь Патрика удивленно поползла вверх.

– Вы принимаете нас за бандитов, мисс?

Я принимала. Это читалось в его расслабленной позе, в очертаниях пистолета под пальто, в жестоких ухмылках его подручных.

– Я принимаю вас за убийц, – холодно отчеканила я.

Он понимающе кивнул, затушил сигарету.

– Не всем повезло родиться дочерьми аристократов.

Затем его глаза снова встретились с моими, и в них мелькнул тот самый полузабытый огонек беды. Мы снова были детьми, замышляющими кражу булочек.

«Он не знает, кто ты», – напомнила я себе, пытаясь унять бешеный стук сердца.

– Если вам не по пути с таким партнером, как я, вы вольны идти своей дорогой, мисс. Можете вернуться в трущобы, лгать, воровать и ждать, когда ищейки Таннера возьмут след.

Я не стала спорить. Это была правда. Моя жизнь превратилась в бесконечный бег из одного голодного дня в другой.

– Или вы согласитесь. И через несколько месяцев, когда мы закончим, я обеспечу вам безопасный проход с этого континента.

Я замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой.

– А, вижу. – Его взгляд скользнул по моему лицу, замечая малейшую перемену. – Есть все-таки кое-что, чего вы хотите. Билет в один конец. На большом корабле, идущем куда угодно, только подальше отсюда. На острова, где нет идиума, нет войны и никто слыхом не слыхивал о великой Нине Кларк.

Я прищурилась, ища подвох.

– Как давно ваши люди следят за мной?

Отто самодовольно ухмыльнулся.

– Достаточно, чтобы знать вашу слабость к портам и гаваням. Видел я, как вы пытались подкупить капитана того сухогруза.

Меня передернуло. Мысль о том, что за мной следили, что я была под колпаком все это время, была невыносима. Я оказалась не так умна, как думала.

– Но корабли стоят на якоре, – вставил Отто. – Таннер перекрыл все выходы, так?

Я подумала, что нет на свете такой низости, на которую не пошла бы загнанная в угол женщина ради свободы.

– Старо как мир, – мрачно сказала я. – Мужчины вечно думают, что лучший способ выиграть войну – взять в заложники женщину.

Патрик покачал головой:

– Вы меня неправильно поняли. Вы не заложница. Станьте моим партнером, и в конце весны я посажу вас на корабль, уходящий из Хоаклина.

Все внутри меня сжалось в тугой узел надежды и недоверия. Корабль. Прочь отсюда. Свобода. Но это было невозможно. Как верно заметил Отто, я обошла каждый порт, умоляла каждого рыбака. Никто не мог уйти. Тем более тот, чье лицо красуется на каждом столбе.

Канарейка в клетке тревожно пискнула. Я вздрогнула. Где-то наверху гулко ударил колокол.

Семь лет я бежала от этого выбора. От участия в битве, которая, похоже, не закончится никогда. Я не верила Патрику Колсону. Из Белавера не было выхода.

А что до побега... Если я сейчас выйду в Кентон-Хилле одна, меня схватят раньше, чем я доберусь до окраины.

– Что вы хотите, чтобы я сделала? – Это было не согласие, но и не отказ. Торг.

– Чтобы вы говорили, – ответил Патрик. – Мне нужна информация. То, что вы знаете о Доме.

– И?

– И мне нужен ваш опыт. В прокладке туннелей.

– Шахтер просит искусника копать землю? – Я недоверчиво покачала головой. – Куда ведут эти туннели?

– Это зависит от того, – его голос стал вкрадчивым, обволакивающим, – сколько вы мне расскажете. Так что, по рукам?

Он ждал. Отто и Скотти замерли. Даже птица затихла.

Я колебалась.

– Мне нужны гарантии. Нет кораблей, идущих из Белавера. Как вы меня вытащите?

– Есть один корабль. Он не останавливается в портах.

– Откуда вы знаете?

– Потому что он не зайдет в порт, – пояснил Патрик. – Это судно везет груз, который я заказал в дальних странах. Оно бросит якорь всего на час, к востоку от Хоаклина, в конце июня. Вас доставят на борт лодкой.

Я прикусила язык и переступила с ноги на ногу. Хоаклин – рыбацкая деревушка. Там, несмотря на запреты, все еще выходили в море лодки. Если это правда... Если это мой шанс... Тогда все закончится. Конец войне. Конец бегству.

Я устала бежать.

– Я никого не убью.

– Я и не попрошу, – сказал он. В его голосе больше не было ни капли веселья.

– И я ничего не буду взрывать. – Перед глазами встало лицо тети Фрэнсис.

Он кивнул.

– Только туннели. Даю слово.

Я глубоко вздохнула, загоняя дрожь внутрь, и посмотрела в глаза Патрику Колсону.

– Тогда найди мне место для ночлега и что-нибудь из одежды, – сказала я, обхватив себя руками. – И, может быть, выпить.

Мне показалось, напряжение чуть отпустило его плечи.

– После вас. – Он указал на лестницу за спиной.

Я поднималась, чувствуя спиной его взгляд. Нога соскользнула с железной перекладины, и сердце ухнуло в пятки, когда его рука мгновенно рефлекторно перехватила мою лодыжку, не давая упасть.

«Он не знает, кто ты».

Я выбралась на поверхность, в тепло и свет. Патрик поднялся следом.

– Добро пожаловать в Кентон-Хилл, – повторил он, отряхивая колени.

Мы стояли на вершине холма. Заходящее солнце плавило облака, отбрасывая длинные тени на склоны и далекий силуэт города.

– Надеюсь, ваши шикарные ножки осилят короткую прогулку.

Я оглянулась на темный зев шахты. Отто и Скотти не было видно.

– Они догонят, – ответил Патрик на мой невысказанный вопрос. Он сунул руки в карманы и зашагал прочь. – Идем.

– А что, если я нападу на вас, пока мы одни? – крикнула я ему в спину. – Разве таким мужчинам, как вы, не положена охрана?

Он издал короткий сухой смешок. Достал сигарету, прикурил и выпустил клуб дыма в вечернее небо.

– Ты не причинишь мне вреда, Нина Хэрроу, – сказал он не оборачиваясь. – Мы ведь слишком много знаем друг о друге. Не так ли?

Глава 16

Патрик

В глазах Нины вспыхнул дикий огонек – инстинкт затравленного зверя, готового сорваться на бег. Она все еще была натянутой струной, тело звенело от напряжения. Годы скитаний оставили на ней свой неизгладимый след.

– Ты почти не изменилась, – солгал Патрик легко и привычно. – Разве что вымокла до нитки. Странно, что ты не обрезала волосы. Разве это не первое правило для тех, кто скрывается?

Огонь в ее глазах погас мгновенно, выражение лица стало бесстрастным, как в двенадцать лет, когда она считала его полным идиотом. Взгляд ее метнулся на запад.

– Я бы туда не ходил, – лениво протянул он. – Холмы нашпигованы сюрпризами. Минные поля. Ты когда-нибудь видела, что противопехотная мина делает с человеком? – Он надул щеки, изображая взрыв. – Зрелище не для слабонервных. Разлетается, как гнилой арбуз.

Нина посмотрела на него так, что стало ясно: она видела достаточно разорванных тел. Только война способна научить такому взгляду.

– Вы заминировали подступы к собственному городу? – В ее голосе сквозило отвращение.

– Война, дорогуша. Никогда не знаешь, какая тварь выползет из-за поворота.

Патрик указал туда, где железнодорожные пути, изгибаясь, ныряли в холмы и растворялись в сумерках.

С этой высоты Кентон-Хилл казался игрушечным, едва различимым пятном, тонущим в наступающей ночи. Маленький. Невзрачный. Уязвимый.

Именно таким, должно быть, он и казался ей, чужачке.

Патрик снова повернулся к Нине:

– Идем?

– Когда ты понял, что я чародейка земли?

Она стояла неподвижно, не отводя взгляда, как делали другие. Ее пристальный взор ввинчивался глубоко и цеплялся намертво, и Патрик был этому даже рад – это давало ему право смотреть в ответ.

И он смотрел. Столько, сколько хотел.

Россыпь веснушек, уцелевших под слоем грязи. Больше никакой желтизны в локонах. Волосы поникли от влаги, но все еще вились тугими кольцами цвета чистого золота. Сжатые кулаки. Ноги, что стали длинными и теперь сильно отвлекали. Она обрела формы, стала женщиной.

Но суть осталась прежней. Те же проницательные глаза с ореховыми крапинками в густой тени ресниц. Губы, ставшие полнее, по-прежнему упрямо сжимались в ниточку, когда она хмурилась. И говорила она все так же, словно выплевывала пули, даже если теперь заворачивала их в шелк столичного выговора.

Патрик решил сказать правду.

– Я знал еще в день нашего Распределения.

И это была чистая правда. Как только по поезду поползли слухи, что была отобрана чародейка земли, он понял, что это она.

– Никто ни о чем другом не говорил в поезде домой – девчонка-ремесленница стала искусницей. – Он присвистнул. – Как мы оба знаем, такое случается крайне редко. Причем чародейка земли, не меньше.

Она выдохнула и снова посмотрела на городок внизу.

– И что сказали люди, когда ты все им выложил? Спорю, ты пел как канарейка, да?

Спорить было бессмысленно. Если ей так проще – пусть думает о нем так. Патрик ей позволит.

Он сунул руки в карманы.

– Мало кто воспринимает бредни двенадцатилетнего пацана всерьез.

Нина фыркнула, широко раскрыв глаза.

– Знаешь, первые дни в той Школе я не могла ни есть, ни спать. Тряслась от ужаса, что меня вычислят. Что кто-то проболтается. Но я почему-то никогда не боялась, что это будешь ты.

Господи, эти ее ореховые глаза пробирали до костей.

– Я доверяла тебе безоговорочно. – Ее плечи чуть опустились. – Наивно с моей стороны, правда?

Вовсе нет, но Патрик все равно кивнул.

– Сменить имя было умным ходом.

– Это не моя заслуга, – отрезала она, хотя Патрик и сам догадался.

Двенадцатилетняя девочка не смогла бы провернуть такой обман в одиночку. Существовало бесконечное множество вещей, о которых Патрик и Нина не подумали в том дворе, и о многих из них он с тех пор узнал слишком много.

Он не стал расспрашивать дальше. Слишком уж явно дрожали ее ноги, слишком грязно было лицо.

– Выглядишь ты жутко, – бросил он небрежно, первым начав спускаться с холма, просто чтобы отвести глаза. – Идем. У меня есть место, где ты сможешь отмыться. И даже кровать.

– Без темницы?

– На ремонте, – ответил он, усмехаясь звуку ее шагов за спиной. – Цепи заржавели.

Трава шелестела под ее ногами. Дыхание сбивалось.

– А как же мины?

– Не бойся. – Патрик повернулся и пошел спиной вперед, глядя на нее. Постучал пальцем по виску: – Карта здесь. Ступай след в след и держись рядом.

Ее щеки побледнели, и она ускорила шаг.

День угасал, слабое солнце красило сухие стебли травы в цвет льна.

Патрик вел ее сложным, извилистым маршрутом через смертельный лабиринт без каких-либо меток. Мимо одинокой яблони, в обход сломанной телеги.

Он слышал ее тяжелое дыхание за спиной, и на миг ему почудилось его тепло на затылке. Комок встал в горле.

– Ты изменился сильнее, чем я думала, – сказала она вдруг, когда грунтовка была уже близко.

Патрик подумал, что это самое мягкое описание из возможных.

– Так и есть.

– Я читаю газеты, – сказала она. – Каждую неделю. Когда поползли слухи об идиуме, я гадала: не ты ли их распустил?

Патрик издал тихий мрачный смешок. Обернулся – на лице Нины застыло потрясение.

– Я? Нет, Нина. Это мы их распустили. Ты и я, в тот день, когда вломились в тот гребаный подвал.

Она побледнела.

– Эти слухи стали первой искрой войны.

– Именно.

– И все же я должна верить, что ты вывезешь меня из Белавера в целости и сохранности?

– Тебе вообще не стоит никому верить, Нина, – ответил он. – Ни единой душе.

Из грязного проулка между двумя кирпичными домами вылетела стремительная тень.

Пес несся к ним через поле, захлебываясь лаем. На миг он отвлекся на какой-то запах с запада, но короткий, резкий свист Патрика вернул его на курс.

Нина с опаской смотрела на пса, радостно скачущего вокруг них. Она нахмурилась, когда он начал нарезать круги у ног Патрика.

– Привет, Исайя, – сказал Патрик.

Животное тяжело дышало, глядя на него, а потом умчалось прочь, наслаждаясь свободой.

– Здесь нет никаких мин, – сказала Нина. – Верно?

– Есть. – Патрик ухмыльнулся. – Но не поблизости. Это было бы небезопасно, верно?

Он подобрал в траве палку и швырнул Исайе.

– И темниц тоже нет.

Она издала звук то ли раздражения, то ли возмущения.

– Никому не верь, – пробормотала она.

Господи, он надеялся, что она не вырастет красивой.

– Мы не злодеи, Нина, – сказал Патрик. – Просто обычные ремесленники.

– Обычные ремесленники, которые взрывают школы, – выплюнула она.

Он горько вздохнул:

– В свою защиту скажу: мы предупреждали, что идем.

Глава 17

Нина

Пес бежал впереди, указывая путь к городу. Его коричневый хвост мотался из стороны в сторону, нос неустанно рыскал по земле. Время от времени он оглядывался на хозяина, но Патрик не обращал на него ни малейшего внимания.

Он смотрел только под ноги, сшибая носками ботинок камни, засунув руки глубоко в карманы. Он не замедлил шаг ради меня ни на секунду.

После взрыва Школы Искусников я несколько дней провела в состоянии шока – казалось, мой собственный скелет грохотал внутри тела еще долго после того, как осела пыль. Голова все еще шла кругом, зрение то и дело теряло фокус.

И сейчас меня штормило точно так же. Мне хотелось бросить ему в спину что-нибудь ядовитое. Обвинить его в убийстве моих друзей, моей тети. Но правда была в том, что друзей у меня было немного, а тетя на самом деле не была мне родней.

Поэтому я выбрала другую мишень:

– Вы убили детей в той Школе. Вы же знаете это.

Он даже не обернулся.

– Разве? Или это наш Достопочтенный Лорд проигнорировал десятки предупреждений, которыми мы его засыпали, умоляя эвакуировать город?

– Но он этого не сделал, – возразила я, – а вы все равно нажали на кнопку.

Патрик резко развернулся на каблуках. Самодовольство сменилось пугающей, мрачной серьезностью.

– Ладно. Пусть мы злодеи, – бросил он, пронзая меня взглядом. – Мы сожгли твой драгоценный замок, если тебе так легче в это верить. Но если мы злодеи, то лорд Таннер – сам гребаный дьявол.

Я проигнорировала дрожь внутри. Осмотрела его с ног до головы.

– Патрик Колсон, – произнесла я с насмешкой, которую, как мне казалось, он заслужил. – Лидер Союза Шахтеров. Палате Лордов стоило бы принимать в расчет рассерженных мальчишек, которые однажды могут наткнуться на ящик с поддельным идиумом, сесть на поезд домой и все растрепать. Мальчишек, которые могут вырасти и возглавить армию революционеров.

Патрик цокнул языком.

– Не лидер, сын председателя.

Я вгляделась в него, снова уловив тот мальчишеский отблеск под маской сурового мужчины.

– Твой отец?

Желваки на его скулах дрогнули.

– Мой отец...

– ...Задержан. – Кусочки мозаики сложились. Я видела, как погас свет в его глазах, но продолжила давить: – Гниет в какой-нибудь камере в городе, полагаю?

Газетные заголовки были туманны. Они никогда не печатали имен – ни лидера, ни города, откуда он пришел. Возможно, писаки и сами не знали. С момента ареста прошло два года.

– Джон Колсон, – произнес Патрик. Тяжесть вернулась, придавив его плечи. Голос стал глухим, как эхо в заброшенной штольне. – Когда он вернется, он займет свое место. А я и мои братья будем делать то, что полагается делать сыновьям.

Я фыркнула.

– То, что велят отцы?

– То, чему их научили отцы, – поправил он. – Если им повезло и их учили.

Мы вышли на улицу, которая, должно быть, служила главной артерией города, и я замерла. Вся моя язвительность мгновенно испарилась.

Издалека Кентон-Хилл казался не таким уж чужим. Холмистый, поменьше Скарри, но в остальном такой же: лес труб, выкашливающих дым в небо, ритмичный перестук мельниц, почерневшая от сажи черепица на крышах кирпичных таунхаусов. Ряды домов закручивались к центру, как спираль улитки. Типичный шахтерский городок, очередной на Грани, неотличимый от соседних.

Но вблизи, в своей сердцевине, он оказался совершенно иным. Неузнаваемым.

Я вертела головой, пытаясь охватить взглядом все сразу – от мостовой до крыш, от двери до двери, – и рот мой приоткрылся от изумления.

В детстве, в классе школы Скарри, я нарисовала картинку – чистую фантазию, невозможную в реальности, и я знала это даже тогда, в шесть лет. Кривая улочка, фасады домов, увешанные диковинными инструментами, колокольчиками, рожками и птичьими клетками, свисающими с черепицы.

Возможно, это было не воображение. Возможно, я заглянула в будущее и увидела Кентон-Хилл.

Это была обычная главная улица, но она была... дополнена. Украшена. Пестрая и абсурдная. Стены были опутаны причудливой паутиной труб. Медь блестела в свете... фонарей?

Тысячи ламп свисали с проводов, протянутых между карнизами вдоль всей улицы, словно кто-то дотянулся до неба, сорвал звезды и развесил их поближе. При этом обычные фонарные столбы стояли темными, увенчанные странными стальными чашами. Я не могла понять их назначения. Как и назначения огромных резервуаров, балансирующих на краях крыш, решеток вдоль дороги и стальных рельсов, бегущих прямо по центру мостовой.

Уж точно не для поезда?

Вопрос разрешился сам собой: раздался пронзительный свист, и по рельсам покатилась машина, подобной которой я никогда не видела.

Это был гибрид, мутант: дымовая коробка паровоза, но без трубы, шесть колес, как у кареты, и черный вагон под стать. Но внутри он был полым. В нем ехали только стоячие пассажиры – человек десять, держась за ремни, свисающие с потолка, и высовываясь из открытых боков.

Локомотив двигался по стальным путям медленно, без привычного пыхтения пара и стука поршней. Водителя не было, слышалось лишь непрерывное низкое гудение, исходящее, как я поняла, от кабелей наверху.

Исайя бежал рядом с этим чудом техники, весело лая. Пассажиры спрыгивали с задней подножки на ходу, не дожидаясь остановки вагона.

– Это называется трамвай, – сказал вдруг Патрик, и я вздрогнула.

Он стоял поодаль от меня, глядя в том же направлении.

Я рассмеялась вопреки всему. Несколько пассажиров приподняли кепки, приветствуя меня или, возможно, Патрика.

– Куда он идет?

– Только из одного конца города в другой. Туда и обратно.

– Но... – Множество вопросов толкались в голове, не желая выстраиваться в логическую цепочку.

Патрик смотрел вокруг с деланым безразличием, словно мы не стояли посреди наспех сколоченного города чудес.

– Мы сделали кое-какие... модификации за последние годы.

– Как... – Слова снова ускользнули.

Я видела много городов за последние семь лет, ходила по их главным улицам. Большинство из них были завалены обломками конфликта: просевшие стены, сироты на грудах кирпичей, торговцы, латающие витрины. Бизнес, как обычно. Вонь уныния гуще дыма.

Те города были отражением Скарри, застывшего во времени. Ремесленники работали на износ, товары вывозились, времени на что-то иное не оставалось. Единственными местами в Белавере, заставлявшими меня удивляться, были горы, руины, побережье и, конечно, Белавер-Сити, где искусники были машинами, вращающими шестеренки мира.

Кентон-Хилл не вписывался ни в одну категорию.

– Как? – выдохнула я. – Как это возможно?

Патрик шагал впереди, полы его пальто развевались.

– Удивительно, сколько времени и ресурсов освобождается, когда перестаешь работать на Белавер-Сити.

Я поспешила следом, стараясь не отставать, чтобы слышать его. Прошло много времени с первых забастовок, но во многих местах труд возобновился под давлением командования искусников. Города, и без того нищие, не могли позволить себе долго обходиться без поддержки столицы.

– Вы продолжили забастовку?

– Продолжили, – легко признал он. – Прошло много времени с тех пор, как мы отдали Таннеру последний пенни. Мы полностью независимы.

Я перепрыгивала через лужи, бормоча:

– Но как? Как вы...

– Выжили? – подсказал Патрик. – Ты имеешь в виду, как Палата Лордов не разнесла нас на куски?

Я сжала губы. Именно это я и имела в виду.

Он понимающе хмыкнул.

– Ты не скажешь о них дурного слова, – заметил он, и в его голосе проскользнула тень насмешки. – Полагаю, я бы тоже помалкивал, если бы они кормили меня с серебра и одевали в шелка.

Я проигнорировала шпильку.

– Так как?

– О, просто немного удачи, – сказал он, доставая из жилетного кармана часы. Щелкнула крышка, он мельком глянул на циферблат и спрятал их обратно, давая понять, что тема закрыта.

На улицах еще оставались люди. Завидев Патрика, они кивали или молча уступали дорогу. Те, кто бросал взгляд на меня, тут же отводили глаза, словно боялись обжечься. Наверное, в этой грязной одежде я выглядела как нищенка, но мне было все равно. Я забыла о липкой блузке и сбитых ногах. Я жадно впитывала каждую деталь этого невозможного города.

Я вертела головой, пытаясь рассмотреть странные фасады.

– Что в трубах?

– Газ, – ответил он. – Вода.

Я покачала головой в изумлении:

– И это все – «простые ремесленники», как ты говоришь.

Он лишь коротко кивнул.

– А полиция? – спросила я. Ведь в каждом городе, подконтрольном Дому, был гарнизон. – Писари?

– Мы маленький город, мисс. У нас всегда был только один писарь. И горстка полицейских.

– И ты не боишься, что кто-то узнает меня? Что меня сдадут властям? За мою голову назначена награда, мистер Колсон. И немалая.

– Патрик, – поправил он. – И нет, я не боюсь.

– Нет. – Я скривилась. – Потому что ты управляешь этим городом.

С его губ сорвался смешок. Он цокнул языком, глядя на меня своими неестественно чистыми, кристально-голубыми глазами, в которых плясали бесенята.

– Никто нами не управляет. Ты не очень-то внимательно слушаешь, да?

Он перешел улицу, коротко свистнув Исайе, и решительно направился к высокому, слегка покосившемуся зданию, окна которого, в отличие от соседних домов, светились теплым, манящим светом.

Вывеска над дверью гласила: «КОЛСОН И СЫНОВЬЯ».

Посетители вываливались на улицу, покачиваясь и поддерживая друг друга. Какая-то кошка шмыгнула в приоткрытую дверь и исчезла внутри. Окна верхних этажей дрожали от шума сильнее, чем в других таунхаусах.

Я запыхалась, догоняя Патрика. Господи, как же раскалывалась голова.

– Ты ведь не трактирщик вдобавок к тому, что гангстер?

Он придержал тяжелую дверь, пропуская двух хохочущих женщин, которые цеплялись друг за друга, чтобы не упасть на брусчатку.

Он подождал, пока они пройдут, затем кивнул мне:

– Заходи.

Я нахмурилась, но заглянула ему за спину.

Высокая полированная стойка тянулась вдоль всей стены, плотно облепленная посетителями на табуретах. Мужчина в кепке с козырьком смачно плюнул в ведро у ног. Круглые столы заполняли зал так, что яблоку негде было упасть. Шум ударил в лицо плотной горячей волной: взрывы смеха, пьяные выкрики, дребезжание расстроенного пианино. Кто-то стоял на деревянном стуле, пытаясь отбивать чечетку, но внезапно потерял равновесие и с грохотом рухнул на бок, увлекая за собой посуду.

Исайя вдруг ткнулся мне в бедро мокрым носом, требуя внимания.

– Место, Исайя, – твердо скомандовал Патрик, и огромный пес послушно поплелся к груде одеял в углу. – Нина, заходи.

Я сморщила нос от запаха перегара и табака:

– Я не собака.

Но все же шагнула в эту суматоху, чувствуя себя чужой и уязвимой.

Мне показалось, я услышала, как Патрик резко втянул воздух, когда я проходила мимо него, едва не касаясь плечом.

Шум внутри стал неимоверно громче, давил на перепонки.

– О-хо! – раздался хриплый неприятный возглас.

Мужчина неловко сполз с табурета, расплескав половину пинты на пол. У него было рябое лицо и жидкая клочковатая бородка.

Он оказался передо мной в два больших неуверенных шага, преграждая путь.

– А это у нас кто?

От него несло застарелым потом и жиром. Чернота, въевшаяся в десны, безошибочно выдавала пристрастие к дешевому блаффу. Я помнила этот взгляд по Скарри – мутный, водянистый, лишенный рассудка. Взгляд человека, который ищет забвения.

Я отступила на шаг.

– Гляньте-ка, парни! Леди в штанах. – Он ухмыльнулся, и его рука метнулась вперед, хватая меня за петлю ремня на талии.

Я ударила его по руке.

– Вы промокли насквозь, мисс, – просипел он, ничуть не смутившись. Его масляный взгляд скользнул по моей груди, где мокрая ткань стала предательски прозрачной. – Дай-ка я тебя согрею.

Он потянулся ко мне. Страх льдом сковал внутренности, парализуя волю.

– Здравствуй, Берни, – раздался над ухом спокойный прокуренный голос Патрика.

Он встал у меня за спиной, возвышаясь над нами обоими, и по-хозяйски уверенно положил тяжелую ладонь мне на талию. Я почувствовала жар его пальцев сквозь влажную одежду.

И тут произошло странное. Реакция.

Изменился не только Берни, чьи глаза метнулись от моего лица к Патрику и мгновенно наполнились животным ужасом. Изменилось само пространство вокруг нас.

Музыка запнулась, сбилась с ритма и стихла. Ближайшие посетители немедленно замолкли, словно звери, почуявшие хищника. Предупреждение, безмолвное и мгновенное, разлетелось по залу быстрее пожара.

Разговоры умерли. Смех задохнулся.

Напряжение повисло в воздухе, густое, как дым. Каждый посетитель в пабе теперь смотрел через мое плечо туда, где стоял Патрик.

Я украдкой оглянулась на него и увидела незнакомца. Его глаза стали холодными, как ледники, и в них не осталось ничего от того мальчишки, с которым я спорила на холме.

– Пэтти, – забормотал человек по имени Берни, поспешно стягивая кепку с головы и комкая ее в руках. – Я... я не хотел ниче такого, Пэт. Изви-няюсь. – Из-за блаффа его язык заплетался, согласные смешивались в кашу.

Он попробовал снова, сглатывая слюну:

– Прошу прощения, мисс. Я думал, вы одна.

Тишина. Мгновение Патрик только смотрел на мужчину, ничего не говоря, но этот взгляд был страшнее любой угрозы.

Затем он обвел глазами притихшую комнату. Тонко улыбнулся.

– Никаких проблем, – сказал он громко, чтобы слышали все. Взгляд его снова вернулся к Берни. – Всего лишь недоразумение.

Плечи людей вокруг расслабились, все выдохнули. Пианист снова ударил по клавишам, подхватывая мелодию с середины. Шум возобновился, напряжение схлынуло.

Но Патрик шагнул ближе к Берни. Он дружелюбно, почти ласково похлопал мужчину по плечу, наклонился и прошептал ему на ухо – я едва расслышала:

– Ты не захочешь сделать это снова, Берни. Или мне придется вырезать из тебя кусок мяса. Ты меня знаешь.

Берни побелел.

– Пэт, я...

– Иди домой, к жене, – сказал Патрик, выпрямляясь и убирая руку, – но прежде промой свой поганый рот с мылом.

Я завороженно смотрела, как Берни закивал, словно китайский болванчик, натянул кепку до самых ушей и, ссутулившись, поспешил к выходу, буквально сбегая от нас. Иначе и не скажешь.

Вокруг нас снова гремело веселье, словно ничего не случилось.

Патрик поморщился, будто от зубной боли.

– Сюда. – Он сжал мое запястье, увлекая за собой. Пальцы впились в плоть, и звуки, запахи, ощущение его мозолистой ладони на моей коже – все это вызвало во мне бурю воспоминаний. Руки моего отца были такими же – грубыми, стертыми тяжелой работой.

Он поспешно провел нас через толпу к неприметной двери в боковой части зала.

Прежде чем он втащил меня в нее, я успела заметить женщину за стойкой. Мышиного цвета волосы, стянутые в тугой узел, суровое лицо и такие же пронзительно-голубые глаза, как у Патрика. Она стояла у большого бочонка, заткнув полотенце за передник, и смотрела на нас двоих мрачно и неодобрительно.

Затем дверь захлопнулась, отсекая шум. Мы оказались в полумраке возле узкой винтовой лестницы.

– Отпусти меня, – потребовала я немедленно, вырывая руку.

Патрик покачал головой и начал подниматься, перешагивая через две ступени за раз.

– Думал, в той Школе тебя могли научить манерам получше.

Я выругалась себе под нос, пытаясь не отставать от его широких шагов.

Он цокнул языком не оборачиваясь.

– Можно вывезти девушку из Скарри, но нельзя...

– Твою мать, Патрик, помедленнее!

Он тихо присвистнул, но ничуть не замедлился.

– Все еще с булавкой в заднице, я погляжу.

Я споткнулась, услышав эхо его тихого смеха, улетающее вверх по пролету.

Мы поднялись на самый верх, наконец прибыв на последнюю площадку. Узкий коридор, три двери с латунными цифрами, привинченными к дереву: 13, 14, 15.

Паренек лет восемнадцати сидел на табурете в конце коридора. Завидев нас, он мгновенно вскочил на ноги.

– Пэт, – поприветствовал он, переминаясь с ноги на ногу.

Патрик кивнул ему, достал из кармана ключ. Проигнорировал двери слева и справа и отпер последнюю, номер пятнадцать.

– Вольно, Сэм, – бросил он мальчишке.

Я оглянулась и увидела, как Сэм энергично кивнул, снова садясь на табурет с прямой спиной, но не удержался и бросил на меня быстрый любопытный взгляд.

Патрику пришлось пригнуть голову, чтобы войти в комнату. Я последовала за ним, и дверь закрылась со слабым щелчком.

Комната была убогой. Потолок прогибался посередине, словно готовый в любой момент обвалиться под тяжестью крыши. Четыре стены были оклеены выцветшими обоями с бледными вишнями; узор нарушала только трещина, бегущая вдоль одной стены, и окно с узкой скамьей.

Кровать была деревянной, матрас – комковатым, хотя белье выглядело чистым и опрятным. Это была комната, срисованная с сотни других комнат, которые я занимала в своей жизни. Скудная. Маленькая. Темная.

Но были детали, которые не вписывались в привычный образ. Трубы проходили сквозь штукатурку и нависали над большой раковиной, заканчиваясь вентилями по бокам. Желоб был втиснут под другую сторону подоконника, исчезая где-то снаружи. У кровати висел странный шнур, спускающийся с настенного бра, и я не могла постичь его назначения.

Большой выбеленный ковер покрывал половицы, в углу стоял приземистый гардероб.

– Там есть одежда и белье, – сказал Патрик, внимательно наблюдая за мной, словно ожидая истерики. – Если понадобится что-то еще, спроси миссис Колсон.

Я резко развернулась к нему:

– Твоя жена? – Ну конечно, у него должна быть жена. Ему уже не двенадцать.

– Моя мать, – поправил он спокойно, – и трактирщица.

Девушка из бара с голубыми глазами снова промелькнула в моем сознании. «Колсон и Сыновья». Я выдохнула и кивнула.

– Ты не показался мне трактирщиком.

Он тонко улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз.

– Будет проще, если я не покажусь тебе никем.

Мой пульс участился. Внезапно показалось совершенно неприличным, что мы стоим в этой тесной комнате наедине, я прижата спиной к двери, а воздух между нами густой от напряжения.

Я неуютно поерзала. Почему это должен быть именно он?

Он посмотрел на мои ноги, потом снова мне в глаза.

– Ты нервничаешь, – мягко выговорил он.

Мое лицо вспыхнуло.

– А не должна? Меня вырубили и притащили сюда с мешком на голове.

Он цокнул языком с досадой:

– Нервы Скотти иногда берут над ним верх. Его как следует отчитают, уверяю тебя.

– Те люди внизу... – начала я, подбирая слова. – Они... боятся тебя.

Он не спешил с ответом.

– Разве? – Он вскинул бровь, изображая легкое удивление.

– Ты только что угрожал пустить кровь человеку внизу, – напомнила я, чувствуя, как предательская дрожь бежит по пальцам. – И теперь я должна поверить, что меня ты и пальцем не тронешь?

Он замер, словно взвешивая мои слова. Руки его дернулись было к карманам – за сигаретами, должно быть, – но он тут же остановил себя. Я поймала себя на том, что не могу отвести взгляд, хотя инстинкт самосохранения кричал, что нужно отвернуться.

– В наши дни доверять кому-либо – непозволительная роскошь, Нина Хэрроу. Но, возможно, тебя утешит тот факт, что наши пути после этого вечера будут пересекаться нечасто. Так что побереги нервы.

Я скептически изогнула бровь, ожидая подвоха.

– Чародейство земли, – пояснил он будничным тоном. – Это все, что мне от тебя нужно. Когда придет время, ты спустишься в туннели и раздвинешь породу так, чтобы мы могли пройти незамеченными. Наши землекопы помогут тебе, где смогут. До тех пор тебя никто не побеспокоит.

– Значит, все это время вы прятались под землей? – догадалась я. – Передвигались по туннелям?

– Мы шахтеры. – На его губах мелькнула кривая усмешка. – В этом нет никакой великой тайны.

– А та информация, о которой ты говорил? – не унималась я, лихорадочно перебирая в уме, что такого я могу знать, что было бы ему полезно.

– Я пришлю за тобой, когда у нас появятся вопросы.

Я нахмурилась, зацепившись за местоимение:

– У нас?

– У «Колсона и Сыновей», – произнес он с той особой интонацией, в которой гордость мешалась с иронией. Он широким жестом обвел убогую комнату, словно представлял мне королевские покои. – А пока – отдыхай. Сэм подежурит за дверью, если тебе что-нибудь понадобится.

Я оглянулась на закрытую дверь:

– Он что, будет сидеть там всю ночь?

– Ему за это щедро платят.

– А если я захочу прогуляться? – вырвалось у меня. – Осмотреть Кентон-Хилл? Может быть, сходить к Каналу Идии?

Внутри зажглась искра нетерпения. Я вспомнила странности главной улицы и захотела увидеть их снова.

Патрик вздохнул и все-таки полез во внутренний карман пальто за сигаретой.

– Значит, ты знаешь про Канал Идии?

– Я много читаю.

– Помню, – отозвался он. Мгновение он молчал, ритмично постукивая незажженной сигаретой по бедру. – Здесь отличное окно. – Он кивнул на грязное стекло. – Вид на мили вокруг.

Я почувствовала, как тело напряглось, превращаясь в натянутую струну. Потребовалось усилие, чтобы разжать челюсти.

– А если мне наскучит вид?

– Тогда тебе придется выломать дверь и надеяться, что Сэм будет в достаточно благодушном настроении, чтобы тебя выпустить. Хотя на твоем месте я бы на это не ставил. Я заплатил ему за то, чтобы он затащил тебя обратно, если ты попытаешься сбежать.

Он посмотрел на меня, и взгляд его стал жестким.

– Не испытывай судьбу, мисс. Ради меня. Один удар по голове – это досадная случайность, но два – это уже дурной тон, который заставит меня усомниться в собственной чести.

Значит, все-таки пленница. Как я и подозревала. Губы скривились в горькой усмешке.

– Я думала, я вольна сесть на следующий поезд?

– А, это... – протянул он без тени раскаяния. – Боюсь, насчет поезда я тоже солгал. Мы давно перепрофилировали пути для других нужд.

Мой рот приоткрылся в немом возмущении.

Он даже не улыбался.

– Мы оба умеем играть роли, Нина. Просто мне не нужна была для этого элитная школа.

– Пошел ты.

Он задумчиво повертел сигарету в пальцах, глядя в окно, погруженный в свои мысли. Тишина затягивалась. Голова раскалывалась от боли, и единственным моим желанием было, чтобы он наконец ушел.

– Ты говоришь иначе, – произнес он вдруг, и его голос заполнил маленькое пространство комнаты. – Стоишь иначе.

В его тоне не было оценки – просто констатация факта. Я не могла понять: оскорбление это или комплимент.

– У тебя появилась эта осанка... высшего общества. Вздернутый нос. – Он позволил своему взгляду открыто скользнуть по моей фигуре. Его глаза задержались на внутренней стороне моего предплечья – там, где уродливый, бесформенный шрам скрывал клеймо. – Но ты ведь так и не стала одной из них, верно?

Я не знала, спрашивает он меня или говорит с самим собой.

Мы смотрели друг на друга бесконечно долго, пытаясь пробиться сквозь наслоения лет, сорвать маски и найти под ними что-то знакомое, узнаваемое. Пытаясь понять, как наши пути, разошедшиеся так далеко, могли снова пересечься в этой точке.

Внутри меня все кричало: беги, пока еще можешь.

Наконец он нарушил молчание:

– Мне нужно, чтобы ты оставалась в этой комнате. В этом здании. Жизненно важно, чтобы ты не уходила, мисс. Ты меня понимаешь?

– Я понимаю достаточно, – процедила я сквозь стиснутые зубы.

Но эффект от моих слов был смазан внезапным головокружением – мир покачнулся. Ноги, казалось, отказались держать меня после всех потрясений этого дня.

Патрик преодолел разделявшее нас расстояние в два быстрых шага. Его руки подхватили меня за плечи за мгновение до того, как я рухнула бы на пол.

– Осторожнее, – крякнул он и тихо выругался.

Я обнаружила, что сижу на краю кровати, а комната продолжает медленно вращаться.

– Тебе принесут поесть. – Его голос звучал откуда-то сверху, но я не могла сфокусироваться. – Отдыхай, Нина. Утром я пришлю к тебе врача.

– Не нужен мне врач, – пробормотала я заплетающимся языком.

– И все же он придет. А пока – выпей это. – Он вложил мне в руку небольшую янтарную бутылочку, заткнутую пробкой.

На стекле были выдавлены слова: «Чернильная настойка». Блафф.

Глаза закрылись сами собой. Дрожащими пальцами я вытащила пробку и поднесла горлышко к губам, благодарная за лекарство, которое притупит боль.

Но стоило жидкости коснуться языка, как я поняла: это не травяная горечь блаффа. Вкус был резким, металлическим, обжигающе ледяным.

Идиум.

Я распахнула глаза. Патрик внимательно, настороженно наблюдал за мной.

– Значит, у вас есть алхимик, – прошептала я, чувствуя, как немеют губы. – Слухи не врали.

Сил больше не было. Я откинулась на подушки, глядя, как провисший потолок опускается все ниже, грозя раздавить меня.

– Отдыхай. – Его голос стал глубоким, обволакивающим, почти гипнотическим. – Мне нужно, чтобы ты была готова к тому, что грядет. Ты здесь в безопасности, я обещаю.

«Нигде не безопасно», – хотела сказать я, но уже не смогла.

Послышался вздох, а затем прохладная рука убрала спутанные влажные волосы с моего лба. В тумане, окутавшем сознание, я не могла разобрать, была ли это моя рука или его.

Темнота нахлынула волной, заглушая чувства, и я с благодарностью свернулась в ее мягких объятиях.

Глава 18

Патрик

Патрик захлопнул за собой дверь, с хрустом провернул ключ в замке и, вытащив его, небрежно бросил связку Сэму. Тот, моментально вскочив на ноги, ловко поймал ее в воздухе.

Патрику до смерти хотелось выпить.

– Никого не впускать и не выпускать, Сэм, – бросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и отстраненно.

– Будет сделано, сэр.

– Добро.

Снизу по лестничному пролету тягучей волной поднимались звуки пианино и пьяный гул, заглушая ритмичные стоны с третьего этажа и чью-то ожесточенную перебранку со второго.

Патрик замер на последней ступеньке, с силой сжав переносицу. В голове, словно испуганные лошади, метались мысли, и он пытался хоть как-то их обуздать.

Тихо выругавшись, он поднял воротник повыше и толкнул дверь в зал.

Его тут же накрыло лавиной шума. Кларенс терзал клавиши расстроенного инструмента, пытаясь подыграть нестройному хору, горланившему «Старину землекопа». Небольшая толпа, обнявшись за плечи и зажмурив глаза, раскачивалась в такт этой скверной музыке.

В углу сидел багровый от натуги пастор: он боролся на руках с парнем, который годился ему в сыновья. Прямо под портретом бабушки Патрика, вжавшись в стену, сплелась в поцелуе парочка; их руки и бедра двигались в едином, только им понятном ритме.

В правом виске у Патрика настойчиво стучал молоточек.

– Пэт! – прозвенел голос Мари-Лор. Ее блузка была расстегнута ровно настолько, чтобы приковывать взгляды. – Иди к нам!

Она улыбнулась, обнажив окрашенные вином зубы. Выглядело это хищно, почти по-людоедски.

Мужчина, на коленях у которого она устроилась, обернулся и пьяно ухмыльнулся Патрику.

– Братец! – заорал Донни, едва не уронив девицу. – Уже вернулся? Значит, не так уж трудно было ее притащить, а?

Младший брат Патрика пошарил по липкому столу в поисках своего стакана, попутно едва не опрокинув несколько чужих.

– Господи, дай мне сил, – простонал Патрик. Он перехватил стакан с виски прямо из-под носа у Донни и залпом осушил остатки.

На мгновение он прикрыл глаза, чувствуя, как обжигающее тепло расходится по телу, затем повернулся к Мари-Лор.

– Прости, милая. Не сейчас.

Она надула губы, смерила его томным взглядом, но все же послушно встала. Проходя мимо, она не упустила случая нарочито медленно провести пальцем по пряжке его ремня.

Недвусмысленное приглашение.

Когда она растворилась в толпе, Патрик поднял с пола пальто Донни и швырнул его брату.

– Подъем, – скомандовал он. – Есть разговор.

Донни застонал и уронил голову на стол.

– Пэтти, умоляю. Только не сегодня.

– Вставай, – повторил Патрик и двинулся к выходу.

Не успел он сделать и трех шагов, как его остановили. На этот раз путь преградила другая женщина.

В фартуке, с пустыми кружками в руках, она выглядела грозно. На ее лице застыло выражение ярости, портившее миловидные черты. Она смотрела на Патрика снизу вверх теми же глазами, что достались и ему, только взгляд ее был жестче. Острее.

От уголков ее глаз разбегались глубокие лучи морщин.

– Ма, – кивнул Патрик, с трудом подавив желание устало провести ладонью по лицу. Скорее бы эта проклятая ночь закончилась.

Взгляд Тесс Колсон мог выпотрошить человека за секунду.

Если бы кто-то сейчас вскрыл Патрика или его братьев, то нашел бы лишь пустую оболочку.

– Откуда ты? – проницательно спросила она. Голос у нее был шершавый, как потрескавшаяся кожа, с тяжелым северным акцентом, въевшимся в саму ее суть.

– Дела решал, – уклончиво ответил Патрик, натягивая вежливую улыбку. – Ладно, спокойной ночи...

– Что это за девица, мокрая как курица, которую ты приволок? – Она покосилась на дверь, ведущую к лестнице. – Никогда ее раньше не видела.

– Просто гостья, – отрезал он. – Сэм за ней присмотрит.

Желваки на ее щеках дрогнули.

– Еще одна? – Она не купилась на его уловку. – Ты что, Патрик, решил набить здание искусниками под завязку?

– Если сочту нужным. – Он проглотил готовые сорваться с языка резкости. – Скажи повару, пусть отнесет ей чего-нибудь поесть, ладно?

Тесс Колсон покачала головой с укором, в котором сквозило смирение.

– Кто она?

Патрик молчал. Он часто замечал, что в разговорах с матерью слова были лишними. Тесс Колсон умела читать своих сыновей по вздохам, по малейшей тени на их лицах.

– Она? – выдохнула Тесс, раздраженно качая головой. – Это ведь она, да?

«Она». Это короткое слово вмещало в себя слишком много.

– Она.

Мать кивнула. В этом жесте не было и намека на поддержку.

– Ну-ну, – протянула она. – Ты все испортил, сынок. Окончательно. Ты навлечешь на нас всех беду.

Патрик смотрел в точку поверх ее головы, сдерживая гнев.

– Теперь она на нашей стороне, – твердо произнес он.

– Да неужели?

– Будет на нашей.

Тесс на мгновение прикрыла глаза, а когда распахнула их снова, Патрик физически ощутил ее безмерную усталость и тревогу – ту самую, материнскую, тяжелую, как могильная плита.

– Будь осторожен, сынок, – тихо попросила она. – Прошу тебя. Ради нас всех. Пообещай мне.

Не успел он кивнуть, как тяжелая рука опустилась ему на плечо.

Патрик не стал оборачиваться, но Тесс посмотрела ему за спину. Выражение ее лица мгновенно сменилось на осуждающее. Она перевела выжидательный взгляд на Патрика.

– Это еще что? Ты же не собираешься тащить брата с собой в таком виде?

Донни выбрал именно этот момент, чтобы уронить подбородок Патрику на плечо, едва удерживая равновесие.

– В каком еще таком виде? – Язык у него заплетался.

– Он пьян в стельку, – отрезала Тесс.

Донни тем временем сложил губы трубочкой, изображая, что затягивается невидимой сигаретой, и безуспешно пытался ее «прикурить» дрожащими пальцами.

– Веди его наверх. Живо.

– У нас есть небольшое дело, – возразил Патрик. – Это ненадолго.

Тесс вздохнула, глядя на сыновей так, словно Господь отмерил ей крошечный запас терпения, а они умудрились растратить его еще в колыбели.

– Чтобы утром я об этом ничего не слышала, – процедила она. – Ты меня понял?

– Доброй ночи, ма, – бросил Патрик, обходя ее.

Он оставил мать кипеть от бессильной злости и толкнул входную дверь. Исайя, дремавший у камина, с кряхтением поднялся и поплелся следом, стуча когтями по полу.

Оказавшись за порогом, Патрик замер. Он запрокинул голову, вдыхая прохладный ночной воздух полной грудью. «Господи, дай мне сил», – подумал он.

Донни вывалился следом, все еще цепляясь за плечо брата, но отпустил его, стоило им сойти с крыльца.

– Я вообще-то собирался уложить ту цыпочку в постель, Пэтти. Надеюсь, у тебя что-то важное, – пробормотал он, глядя мутным взглядом куда-то в темноту.

Зрачки у него были того же цвета, что и у Патрика, но они мелко дрожали, не в силах остановиться на чем-то – и виски тут был ни при чем.

– Какую цыпочку? – хмыкнул Патрик. – Ту шлюху?

Исайя ткнулся мокрым носом ему в ладонь, поторапливая.

– Она не шлюха. – Донни пошатнулся, едва устояв на ногах. – Сказала, что она путешественница из Дорсера.

– Ну да, конечно, – выдохнул Патрик, сворачивая на улицу. Он дернул Донни за рукав, заставляя поравняться с собой. – Если я не ошибаюсь, Мари-Лор выросла на свалке своего папаши на Раттинг-Уэй.

Донни ахнул, словно его ударили:

– Вот же хрень. Это была Мари-Лор?

– Она самая, – подтвердил Патрик. – Тебе пора завязывать с выпивкой, Донни.

Тот шмыгнул носом.

– Я и до того, как начал пить, ни хрена не видел. Слепее уже не стану, верно?

Патрик промолчал, признавая его правоту. Зрение подводило Донни с детства, и с годами тьма сгущалась, пока не поглотила мир окончательно. Он ослеп раньше, чем на его подбородке пробилась первая щетина.

Патрик вздохнул.

– Слепота тебе никогда особо не мешала.

– Если подумать, ее сиськи и вправду показались мне знакомыми, – задумчиво протянул Донни. – Эй, погоди-ка. А где мой бумажник?

– Уверен, давно уже тю-тю.

Донни вцепился в рукав пальто Патрика, нащупав ткань у локтя.

– Бабы, – философски изрек он. – Забирают твои деньги, спишь ты с ними или нет. Парень хотя бы остался со мной до утра.

Патрик чиркнул зажигалкой, вложил сигарету брату в пальцы, затем прикурил вторую для себя.

– Мари за день успевает больше, чем ты за неделю, братишка, – усмехнулся он, – и обходится мне, заметь, куда дешевле.

– Я свое отрабатываю, – обиделся Донни. – Вот иду с тобой, так ведь? Ты собираешься сказать мне, куда, мать твою, мы тащимся?

Челюсти Патрика напряглись; сдерживаемое раздражение снова дало о себе знать.

– Мы к старику Берни, – сказал он. – Надо перекинуться парой слов.

Донни на миг сбился с шага, но тут же поспешил догнать.

– К Берни? А он-то что натворил?

Патрик попытался подобрать слова помягче, но, как ни крути, звучало это глупо.

– Он оскорбил одного друга.

– Друга? – фыркнул Донни. – Кого? Отто? Тот, небось, заслужил.

– Не Отто.

– Тогда кого? Берни, конечно, болван, но он безобидный, Пэтти. Оставил бы его в покое. Люди начнут болтать...

– Мне нужно просто поговорить с человеком, – успокоил его Патрик, – и все.

Он чувствовал, как Донни хмурится у него за спиной.

– Без поножовщины?

– Без, – пообещал он. – Без поножовщины. Хотя мысль заманчивая.

– Этот твой друг, – не унимался Донни. – Кто он?

Патрик промолчал, и Донни лишь тяжело вздохнул. Младший из братьев Колсон на ходу привычным движением выудил из-за пазухи пистолет и на ощупь проверил барабан.

Он выпустил струю дыма через плечо и больше не задавал вопросов. Он вообще редко что-то спрашивал.

Парни Колсон делали то, что им велели. Точно так же, как когда-то делали это для своего отца.

– Просто припугни его немного, Донни, – сказал ему Патрик, – и уйдем.

Глава 19

Нина

Я проснулась в той же одежде, в которой меня сюда притащили. Ткань высохла, став жесткой, и помялась в самых неожиданных местах. Сапоги и носки кто-то снял.

Я растерянно уставилась на стены в выцветших обоях с цветущей вишней, на провисший потолок и на свет, пробивавшийся сквозь пыльное окно.

Кентон-Хилл.

Я застонала и села. К моему удивлению, тело совсем не ломило, хотя я готовилась к худшему. Шишка на затылке глухо пульсировала, но в остальном единственным ощущением было странное покалывание в кончиках пальцев.

Они словно вибрировали.

Я поднесла ладони к глазам, с любопытством их рассматривая, а затем вспомнила металлический привкус на языке.

Идиум.

Глаза распахнулись. Губы сами собой растянулись в улыбке.

На полу у двери стоял поднос с тремя тарелками. Еда была не тронута. Картофельное пюре заветрилось и посерело, соус подернулся жирной пленкой. Овсянка в миске превратилась в клейкую массу.

Интересно, как долго я проспала?

У моих ног белела неровно сложенная записка.

Подписи не было.

Я долго смотрела на буквы, водя пальцем по размашистым хвостикам «р» и «у». Смотрела на имя – мое имя – с какой-то странной отстраненностью, словно читала письмо, адресованное незнакомке.

Вода в трубах и вправду оказалась разной температуры. Я по очереди открыла оба вентиля, завороженно наблюдая, как от струи из левого крана поднимается пар. Наполнив большой медный таз до половины, я перекрыла воду.

И рассмеялась. Гениально. Как, мать их, они нагревают воду? Огнем, газом или каким-то неведомым мне устройством? Как она появляется, стоит лишь повернуть рычаг?

Я проследила взглядом за трубами, уходящими за окно, но так и не поняла, куда они ведут. Решила, что обязательно выясню это позже.

Сначала нужно было смыть с себя грязь.

Раздевшись, я нашла в шкафу полотенце, намочила его и со стоном облегчения провела горячей тканью по телу. Опустив взгляд, с удивлением обнаружила, что синяков почти нет. Тело ныло, но, если не считать пятен на левом запястье, кожа была чистой, только бледнее, чем я помнила.

Прямо под кожей, в венах, тихо гудел идиум.

За годы скитаний я похудела – прошли те времена, когда я наедалась досыта на банкетах искусников. Округлость бедер и груди сошла на нет. Я вздохнула, разглядывая себя. Похожа на птичку – хрупкие косточки, которые так легко переломить.

Я дала себе слово: буду есть все, что дают, пока гостиница Патрика не разорится.

В шкафу нашлась чистая одежда и обувь – зеленая юбка и блузка какого-то болезненно-желтого оттенка с широкими манжетами. Застегнув верхнюю пуговицу у самого горла, я с досадой заметила, что блузка мне велика и топорщится по бокам. Кожаные туфли оказались старыми, с потрескавшимися носами, но пришлись впору.

Кое-как расчесав кудри пальцами – расчески не было, да и толку от нее без масла для волос мало, – я заколола их на затылке найденными шпильками.

Покончив с туалетом, я съела все. Холодную картошку, лук-порей, сосиски. Даже остывшую овсянку, выскребая миску до дна. Осушила стакан воды одним глотком и почувствовала тяжелую, мучительную сытость.

Я легла на выцветший ковер, глядя в потолок, и прикрыла веки, раздумывая, не уснуть ли снова. Я умела развлекать себя в четырех стенах. Последние семь лет я только и делала, что училась быть наедине с собой. Умение прятаться означало умение скучать.

Вновь открыв глаза, я принялась за привычные глупые игры, которыми убивала время. Можно мысленно обводить узоры на обоях, считать трещины на штукатурке, придумывать названия каждому оттенку, на который падал взгляд, и гадать, какие краски нужно смешать, чтобы его получить.

Сколько мне здесь сидеть?

Солнце било в окно, подсвечивая танцующие пылинки, но углы комнаты тонули в тени. Я поискала глазами лампу или свечу, но в бра на стене ничего не было. Вместо этого там торчала какая-то проволочная спираль в стеклянной колбе.

Я смерила взглядом шнурок, свисавший снизу, и осторожно дернула.

Вспыхнул свет. Яркий, ровный огонек внутри стекла. Он зажегся с сухим щелчком, заставив меня отпрянуть. Я рассмеялась. Чистое волшебство.

Вспомнила улицу внизу, со всеми ее трубами, странными механизмами, собранными из чего попало, создающими вещи, которых я никогда прежде не видела.

Снова уставилась на обои, раздумывая, не пересчитать ли цветы.

Но мне до смерти надоело прятаться.

Я подошла к двери, решительно постучала и позвала по имени того, о ком говорил Патрик вчера вечером... или когда это было?

Послышались шаги, ключ повернулся в замке, и дверь приоткрылась. В проеме возник тощий смуглый паренек.

– Мисс?

Я одарила его самой любезной улыбкой.

– Я хотела бы прогуляться по городу, – сообщила я. – Будь добр, отойди.

Парень уставился на меня, разинув рот.

– Но... Пэт... – Он оглянулся, словно Патрик мог материализоваться у него за спиной. – Простите, мисс. Вам велено сидеть здесь. Приказ босса. – Он выпрямился, пытаясь напустить на себя важность. – Я вас не выпущу.

Он был непреклонен, несмотря на юность. Но теперь у меня был козырь, которого мне так не хватало последние семь лет.

– Ты знаешь, кто я, Сэм? Патрик назвал тебе мое имя?

Сэм выпятил подбородок.

– Он мне доверяет, – с гордостью заявил он. – Он верит, что я смогу вас защитить.

Я улыбнулась шире:

– Должно быть, он видит в тебе большой потенциал.

В его глазах зажегся огонек рвения.

– Он сказал, что вы – чародейка земли, – выпалил Сэм. – Сказал, что за вами нужен глаз да глаз. И никого не впускать и не выпускать. За вами многие охотятся, мисс. Многие бы заплатили, чтобы вас найти.

Я вздохнула:

– Значит, он заботится о моей безопасности? Какой порядочный человек.

– Да, – просиял Сэм.

– А что, по-твоему, он скажет, если я обрушу все это здание прямо нам на головы?

Улыбка сползла с лица Сэма, сменившись гримасой ужаса. Он отшатнулся, но рука его инстинктивно потянулась к дверной ручке, чтобы захлопнуть дверь.

– Вы... вы этого не сделаете, – пролепетал он. – Вы же и себя похороните.

Я небрежно пожала плечами:

– Рискованная ставка, Сэм. Я всего лишь хочу немного прогуляться. Вернусь через час.

Брови Сэма сошлись на переносице от мучительной работы мысли; глаза метнулись к лестнице.

Я нетерпеливо цокнула языком:

– Ты мог бы пойти со мной. Проводить. Убедиться, что со мной ничего не случится.

Он колебался, сжимая и разжимая кулаки.

– Я не могу вас выпустить, мисс. Пэтти будет в ярости.

Парня разрывало на части. Я видела, что дело не только в деньгах. Когда он говорил о Патрике, в голосе звучало не только восхищение, но и страх. Сэм сделает то, что велено, не ради платы.

Было ли в этом мире что-то сильнее жажды одобрения?

На ум приходило лишь одно – страх.

Я твердо уперлась ногами в пол и картинно закрыла глаза, изображая глубокую концентрацию. Я чувствовала, как Сэм наблюдает за мной в щель приоткрытой двери. Словно злая колдунья из сказки, я медленно подняла руки.

Я позвала каждую пылинку, каждую крупицу грязи в комнате, заставляя их подняться в воздух. Они закружились передо мной серым вихрем. Открыв глаза, я увидела, как Сэм с ужасом смотрит на эту миниатюрную бурю, словно песчинки были смертоносным роем.

– П-прекратите! – взвизгнул он.

Я заставила вихрь вращаться быстрее, пыль зашипела.

– Дерьмо! Я сказал, прекратите!

– Так ты пойдешь со мной, Сэм?

– Да! Да, хорошо! Только прекратите!

– Чудесно, – сказала я и опустила руки.

Пыль дождем осыпалась на пол, покрыв доски серым слоем.

– Кто-нибудь должен здесь прибраться.

Глава 20

Патрик

Гостиница никогда не была мечтой его матери – она была мечтой отца.

Здание принадлежало еще деду и почти столетие носило гордое имя «Колсон и Сыновья». Бо́льшую часть детства Патрика этот дом был источником постоянных ссор между родителями – той самой тонкой нитью, на которой держался их брак над бурлящим котлом взаимных упреков.

Патрик часто представлял, какую красивую картинку нарисовал Джон Колсон его матери, когда они только поженились. Процветающая гостиница – сердце города, восстановленная из руин, сияющая новизной. Вероятно, он кормил ее сказками о баснословных прибылях, о статусе, который они получат, став владельцами такого заведения в их захолустье.

Тесс Колсон говорила, что была молода и глупа, но Патрик думал, что она была просто влюблена.

Когда молодожены унаследовали гостиницу, она была унылой, гниющей развалюхой. Дед Патрика воображал себя великим игроком, и перед его смертью коллекторы вынесли все, что не успели сожрать моль и жуки. Стены кишели паразитами. Городской совет обклеил фасад уведомлениями: «ОПАСНО. НЕСТАБИЛЬНЫЙ ФУНДАМЕНТ».

Но Джон Колсон был мечтателем. Все, что он себе воображал, оживало в его руках. Он мог вырезать игральные фишки из коряги, починить все, что было сломано: от оконных рам до колесных осей. Идей у него было столько, что хватило бы на троих.

Вот только он был ремесленником из Кентон-Хилла, а значит, его удел был один – шахта.

В Кентон-Хилле добывали уголь. Всегда добывали. Эти низкие холмы скрывали крупнейший угольный пласт на континенте.

С тех пор как Патрик научился ходить, он видел одну и ту же картину: шахтеры в тавернах, черные от пыли, чокаются кружками, проклиная ту важную роль, которую их город играл в великом механизме Белавера.

– И что, эти гребаные франты соизволили нас поблагодарить? Поделиться хоть пенни из тех гор золота, что мы им добываем?

– Нет! – ревела толпа, и обида в воздухе сгущалась настолько, что ее можно было резать ножом. Эта обида, замешанная на дешевом пойле, часто выплескивалась насилием – дома, на жен и детей.

В этом все города ремесленников были похожи, как близнецы.

Джон Колсон решил пойти другим путем. Вся его шахтерская зарплата уходила на восстановление гостиницы. Ночи он проводил не за кружкой, а с молотком в руках. В конце концов «Колсон и Сыновья» открылась вновь. На плечи Тесс легла вся работа: счета, уборка, кухня, паб.

Со временем гостиница стала именно такой, какой ее видел в мечтах Джон, хотя сам он был в ней редким гостем. Он гнул спину в забое, зарабатывая деньги, чтобы удерживать их мечту на плаву, несмотря на протесты Тесс.

«Эта гостиница высасывает из нас все соки, Джон. Ремонт, отопление... Мы едва сводим концы с концами!»

«Столько лет прошло, Джон! А ты все еще каждый божий день спускаешься в эту проклятую яму».

«Все наладится, любовь моя, вот увидишь», – отвечал он.

Он твердил это годами.

К тому времени как Патрик вернулся со своего Отбора, вера отца казалась ему горькой насмешкой. Патрик узнал правду. Он и его братья будут жрать угольную пыль вместе с отцом, пока не свалятся замертво. Он знал, что мать будет бегать по этой проклятой лестнице, пока у нее не откажут ноги. И он знал, что обещанного богатства они никогда не увидят.

Даже с зарплатой Ганнера денег вечно не хватало. Всегда находилась дыра, которую нужно было заткнуть. А на следующий день – снова в смену, под унылый звон колокола.

И все же это было будущее, с которым Патрик смирился. У него не было ничего другого. Жизнь была соткана из угольного дыма, редких улыбок матери и тесной спальни, которую он делил с братьями.

И он любил этот дом. Больше всего на свете.

Так он сказал себе, когда вернулся из Белавер-Сити. Прошел по платформе к тому самому заднему входу, у которого стоял сейчас, вытирая ботинки о тот же старый коврик.

Дом прятался за пабом. Три комнаты на пятерых. Теперь – на четверых.

Портрет Джона в серебряной рамке все так же стоял на буфете. На кухне пахло выпечкой, жареным луком и топленым салом – запах детства.

Старший брат сидел за круглым шатким столом, развалившись на стуле, который когда-то занимал их отец. Патрика до сих пор передергивало, когда он видел там кого-то другого.

Ганнер устало повернул голову к Патрику, наблюдая, как тот снимает пальто.

Братья были похожи, оба одеты не по-здешнему богато: брюки тонкого сукна, жилеты с медными пуговицами, накрахмаленные рубашки. Туфли начищены до блеска, как у столичных лордов.

Но на этом сходство заканчивалось. Бороду Ганнера, спускавшуюся на грудь, прошила ранняя седина. Мутный взгляд и покрасневшее лицо. Он сутулился, волосы всклокочены, одна рука мелко дрожала на столешнице, другая безвольно сжимала горлышко бутылки, опущенной к полу.

– Босс явился, – мрачно буркнул Ганнер. Глаза его метнулись к стойке, где Тесс с ожесточением шлепала тесто о доску. – Прячь свой херес, ма, пока он его не конфисковал.

– Заткнись, Ганнер, – бросила Тесс, яростно орудуя скалкой.

– Пришел читать мне мораль, Пэтти? – Ганнер ткнул себя пальцем в грудь. – Пришел вправить мне мозги?

Тесс с грохотом опустила скалку.

– Я сказала, заткнись! – Она повернулась к сыну со свирепостью тюремного надзирателя. – Хочешь проспаться здесь, после того как вылакал мою бутылку, которую стащил с полки? Или мне отправить твою жалкую задницу домой к Эмили, а? Выбирай!

Услышав имя жены, Ганнер сдулся. Он откинулся на спинку стула и отвел глаза, как нашкодивший малец.

– Так я и думала, – фыркнула Тесс и повернулась к Патрику: – Завтракать будешь?

Он кивнул, не сводя тяжелого взгляда с брата. Сколько это будет продолжаться? Сколько еще Ганнер будет просиживать штаны на кухне Тесс, заливая глотку?

– Я был у Эмили, – сказал Патрик. – Стучал к ней.

Ганнер, этот огромный детина, сжался, превратился в комок нервов.

– И что... что она сказала?

– Сказала, что примет тебя обратно. Если виски и блафф останутся за порогом.

Патрик сверлил брата взглядом. Ганнер судорожно сглотнул, облизнул сухие губы. В его глазах – глазах их отца – вспыхнула робкая надежда.

– Она... она пустит меня домой? – Голос его дрогнул. Он подался вперед, бутылка выскользнула из ослабевших пальцев и покатилась по полу.

Патрик перехватил ее и вылил остатки пойла в раковину.

– Пришлось ее уговаривать, но да. Помоги ей Господь.

– Спасибо, братец, – тихо, почти жалко прошептал Ганнер. Он потер глаза тыльной стороной ладони. Сейчас он напоминал побитую собаку.

– Приведи себя в порядок, Ган. Она не даст тебе третьего шанса. Ты меня слышишь?

Тот закивал, вытирая потные ладони о брюки.

– Я исправлюсь. Клянусь, – бормотал он, больше убеждая себя, чем Патрика. – Передай ей, ладно? И скажи ей... скажи, что я ее люблю.

– Сам скажешь, – с отвращением бросил Патрик. – Она хорошая женщина.

– Я знаю.

– Другую такую дуру ты не найдешь.

– Я знаю.

– Правда? – повысил голос Патрик. Гнев поднимался в нем горячей волной.

Ганнер поджал губы. Патрик подошел вплотную и присел на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне.

– Тогда не смей больше лажать, – жестко приказал он. – В следующий раз, когда она вышвырнет тебя на улицу, я пальцем не пошевелю.

Исчез тот старший брат, который выбил бы Патрику зубы за такой тон. Тот Ганнер, который скорее умер бы, чем позволил смотреть на себя свысока. Ганнер Колсон стал пустой оболочкой, едва узнаваемой тенью самого себя.

Он шмыгнул носом и вытер его рукавом дорогой рубашки.

– Это в последний раз, Пэт. Клянусь.

Он не всегда был таким жалким. В детстве Ганнер был скалой. Непробиваемым. Героем. Он учил Патрика докуривать бычки, драться, показывал ему запрещенные картинки. Он мог пригрозить обидчику сбросить его в карьер за украденный обед Донни. Он был силой.

Пока шахты не высосали из него душу.

Он вернулся наверх таким же, как и все они, – опустошенным, напуганным, ищущим забвения на дне бутылки.

– Это просто стены, Пэт, – прошептал Ганнер едва слышно. Глаза его закатывались. – Стены... они все время падают на меня. Проклятье, они падают...

Патрик знал это чувство. Тяжесть тысяч тонн земли над головой, давление, от которого трещит череп, сводящая с ума темнота. Паника. Иногда Патрик просыпался в холодном поту оттого, что кровь ревела в ушах, как обвал.

– Ты наверху, Ган, – сказал Патрик, взяв голову брата в ладони. – Оглянись. Никакой грязи. Никаких подпорок.

– Никаких гребаных канареек, – пьяно улыбнулся Ганнер.

– Никаких канареек, – согласился Патрик. – Ты теперь уважаемый человек в хорошем костюме.

Он похлопал брата по плечу и выпрямился.

– Ты мне скоро понадобишься трезвым. Есть дело.

– Вечно у вас дела, – проворчала Тесс, помешивая что-то в кастрюле на плите. – Никакого покоя от этих ваших дел.

Она имела в виду не гостиницу. Сейчас у них был штат прислуги. Нет, не «Колсон и Сыновья» была причиной ее горечи. Союз Шахтеров. Еще одно бремя, которое оставил им отец.

Патрик вздохнул и направился к двери.

– Сегодня вечером общее собрание, – напомнил он.

– Как будто я не знаю, – буркнула она. – Так ты не останешься завтракать?

Он покачал головой. Оставаться здесь, глядя на пьяного брата, сидящего на месте исчезнувшего отца, было невыносимо.

– День будет долгим, – сказал он, накидывая пальто. Указал на Ганнера: – Больше не наливать ему крепкого, ма. Скажи барменам.

Она хотела было возразить, но, взглянув на старшего сына, лишь поджала губы и кивнула. Ганнер уже клевал носом.

– Если узнаю, что он снова валяется под столом, я сам с ним разберусь.

Глаза Тесс потемнели, но она промолчала. Оглядела Патрика с ног до головы, словно видела впервые.

– Ты говоришь как он, – заметила она.

Патрику не нужно было спрашивать, кого она имеет в виду. Он молча вышел.

Утро встретило его холодом. Осень вступала в свои права. Скоро холмы побуреют, покроются инеем, газ снова будет в дефиците, а водонагреватели начнут капризничать.

Но в Кентон-Хилле никто не замерзнет. Никто не будет голодать. Ни один кусок угля не уйдет в Белавер-Сити. С этим покончено.

Патрик свернул в переулок. Нужно встретиться с Отто и Скотти, узнать новости из туннелей, потом к Миллерам насчет продуктов. Проблемы, вечные гребаные проблемы. Управлять городом – значит раскидывать дерьмо лопатой, день за днем.

– Пэт!

Он едва успел выйти на Мейн-стрит. К нему несся Сэм, лицо мальчишки блестело от пота и было перекошено от ужаса.

– Пэт... Прости... – Он оглядывался, словно за ним гнались демоны. – Она ушла.

– Что? – Внутри у Патрика все оборвалось. – Как давно?

Он уже разворачивался на юг, к старым путям.

Сэм хватал ртом воздух:

– Она сказала... прогуляться... хотела осмотреться... а потом просто исчезла!

Патрик резко повернулся к парню, и тот отшатнулся. Патрик знал, что его взгляд может пугать. Возможно, дело было в фамилии.

– Прогуляться? – помертвевшим голосом переспросил он. Хватать мальчишку за шиворот не имело смысла. Ребенок. – Ты повел ее на гребаную прогулку, Сэм?

– Я говорил «нет»! – взвизгнул тот, комкая в руках кепку. – Но она пригрозила, что разнесет здание! А тебя не было! Она обещала, что просто пройдется по улице...

Патрик выругался сквозь зубы.

– Где ты ее потерял?

– У свечника. Обернулся – а ее нет.

Сэм развел руками, показывая, как она испарилась.

Патрик окинул взглядом Мейн-стрит. Толпа, торговцы, Ремесленники. Мимо прогрохотал трамвай с детьми. Нины нигде не было.

– Я думаю... она сбежала, Пэт.

– Нет, – сказал Патрик, срываясь с места. Тяжелые ботинки застучали по булыжникам. – Я ее найду.

Сэм побежал следом.

– Но... где? Я везде искал!

– Иди домой! – рявкнул Патрик не оборачиваясь.

Он бежал, игнорируя приветствия прохожих. В конце улицы свернул налево, туда, где мостовая переходила в тропы, уходящие в холмы, вдоль каналов.

«Ты все еще здесь, – думал он, ускоряя шаг. – А если нет, я тебя из-под земли достану».

Глава 21

Нина

В промышленной зоне каналы напоминали сточные канавы – мутные, зловонные. Но стоило им вырваться на простор холмов, как вода преображалась. Кирпичные берега уступали место дикому камню, муть оседала. Чем дальше я шла, тем чище становился поток, играя красками: мха, кобальта, ржавчины. Когда город остался позади и водяная жилка запетляла меж холмами, я заметила плеснувшую плавником рыбу.

Вдали от людей вода становилась просто водой.

Здешняя пустошь была суровой и прекрасной. Деревьев почти нет, лишь бесконечные волны холмов, поросшие травой всех оттенков золота. Никаких цветов, никакого лазурного неба – лишь бледная дымка и призрачно-зеленые горы на горизонте. И ленты воды, бегущие по желобам, высеченным в камне.

Работа искусников, без сомнения. Чародей земли проложил эти русла, укрепив берега от эрозии. Мили каналов – вены и артерии Белавера.

Но тот, вдоль которого я шла босиком, был особенным. Канал Идии. Самый первый, прочерченный пальцем дочери Бога.

Почему она выбрала Кентон-Хилл? Смотрит ли она сейчас вниз, жалея о своем даре?

К моему ужасу, канал был перекрыт. Наглухо. Тонны камня и грязи завалили проход, превратив его в тупик. Никаких лодок. Никаких путей. В Кентон-Хилл можно было попасть только на своих двоих, преодолев этот завал.

Неудивительно, что лорды не искали здесь. Сюда невозможно добраться. Если, конечно, не знать о крысиных норах под землей.

Я поднялась на вершину холма по узкой тропинке. Земля здесь гудела иначе. Легкая дрожь под ногами – предупреждение. Возможно, туннели проходят прямо здесь? Или это рукотворная вибрация каких-то машин в глубине?

В Школе учили, что земля везде разная. В городе она пела, магнетическая и живая. Здесь, на Грани, она казалась голодной. Ненасытной.

Я села на траву, но смотрела не на величественные просторы Белавера, а на город Кентон, раскинувшийся внизу. Качала головой, не в силах поверить в то, что видела. Что сказали бы мои профессора, увидев этот невозможный город?

Ветер, холодный и резкий, хлестнул меня по лицу, прочесал траву. Я закрыла глаза, откинув голову назад.

Тишина. Как же я ненавидела тишину. Семь лет одиночества, а я все еще не привыкла. Я жаждала шума, голосов, смеха, касания чужого локтя за обедом. Я хотела близости. Того, кто знал бы меня настоящую.

Я хотела, хотела, хотела... Но научилась запихивать эти желания поглубже.

Прятаться безопаснее.

Во мне боролись две сущности: одна – осторожная, битая жизнью беглянка, другая – та, что жаждала заявить о себе миру.

«Никому не верь. Беги».

«Слушай землю. Чувствуешь, как она дрожит?»

Тяжелое дыхание прервало мои мысли. Из-за гребня холма показалась огромная лохматая голова.

Я улыбнулась против воли:

– Привет, Исайя.

Пес подбежал, ткнулся мокрым носом мне в ладонь, оставив слюнявый след, и тут же отскочил обратно к хозяину.

Патрик стоял в десяти шагах. Кепка низко надвинута на глаза, лицо в тени.

Я не стала вставать. Лишь прищурилась, глядя на него снизу вверх.

– Патрик, – спокойно произнесла я.

Сердце предательски екнуло. Я хотела быть ледяной, безразличной. Но страх, липкий и холодный, никуда не делся.

Когда-то он был просто дерзким мальчишкой с нелепым ремнем.

Сейчас, даже хмурый и опасный, он был пугающе красив. Словно высечен из камня.

Высокий, внушительный – воплощение грубой мужской силы.

Он остановился, тяжело дыша, и вскинул брови, словно ожидая, что я заговорю первой. Солнце, пробившись сквозь тучи, коснулось его загорелой кожи так, словно встретило старого друга.

– Прогуляться, значит? – спросил он. Его голос звучал так же ровно, как и тогда, в туннеле, пробирая до самых костей. – Захотелось, выходит, проветриться?

– Захотелось. – Я одарила его самой милой из своих улыбок. Если это разозлит его еще больше – тем лучше. В конце концов, это он пытался запереть меня в четырех стенах.

– Комната пришлась не по вкусу? – поинтересовался он.

Исайя преданно заглядывал ему в лицо, сидя у ног.

– Очень милая комната, – возразила я. – Но я предпочитаю гулять.

– В одиночестве, как я погляжу.

– Ах да, – кивнула я. – Я хотела оставить с собой того паренька, но он такой пугливый. Все настаивал, чтобы мы вернулись.

Патрик с шумом выдохнул сквозь сжатые зубы, достал из кармана жилета фляжку и отвинтил крышку. Он выглядел раздраженным. И разгоряченным. Меня это забавляло, хотя я и не могла бы объяснить почему.

– Рановато для выпивки.

– Ни хрена не рано, – буркнул он и поднес горлышко к губам.

Сделав большой глоток, Патрик неторопливо убрал фляжку. Все это время он сверлил меня странным тяжелым взглядом.

Наконец он цокнул языком и произнес:

– Ну что, перекинуть тебя через плечо и оттащить обратно? Признаюсь, пока шел сюда, только об этом и мечтал.

Моя бравада испарилась. Я судорожно сглотнула.

– Покраснела, – равнодушно констатировал он, покачав головой. – Господи. В этой твоей Школе из тебя сделали монашку?

– Это от злости. – Я поспешно отвела глаза, пытаясь унять жар на щеках. – Я плохо переношу похищения.

Уверенности в том, что он не потащит меня обратно в ту комнату с проклятыми вишневыми обоями, не было никакой. Я вцепилась пальцами в траву.

Он шагнул ближе, нависая надо мной, заслоняя небо, и по спине пробежал холодок.

Но вместо того чтобы рывком поставить меня на ноги, он с обреченным вздохом опустился на траву рядом и положил руку на колено. Исайя тут же устроился в ногах, положив тяжелую голову Патрику на ботинок.

Патрик смотрел на крыши города.

– Можешь расслабиться. Было бы глупо поднимать руку на женщину, способную похоронить меня заживо, верно?

– Полагаю, я должна поблагодарить тебя за идиум, – медленно произнесла я.

Он промолчал.

Я облизнула пересохшие губы и добавила:

– Это был рискованный шаг. Кто знает, что я могла натворить?

Он откинулся назад, опираясь на руку.

– Считай это жестом доброй воли. Как я уже сказал, ты нужна мне в полной готовности.

Он на мгновение прикрыл глаза, подставляя лицо солнцу. Хмурая складка на лбу разгладилась. Я невольно засмотрелась на его шею, на темную щетину, очерчивающую челюсть, на тени усталости под глазами.

– Это то, чего ты ожидала? – спросил он, не открывая глаз.

Морщинки разбегались от уголков его рта к носу, еще больше их залегло меж бровями. В линиях его лица можно было заблудиться.

– Нет. Совсем не то.

Он кивнул и открыл глаза.

– Мы засыпали его, когда Таннер объявил войну.

Я моргнула:

– Что?

– Канал Идии. – Патрик кивнул в сторону склона, где вода упиралась в рукотворную плотину. – Ты ведь поэтому сбежала от Сэма, да? Потому мне и пришлось тащиться за тобой в такую даль.

Я неуютно поерзала, стараясь не встречаться с ним взглядом.

– Тебе не нужно было тащиться за мной. Я не собираюсь бежать.

– Нет, – сказал он, рассеянно поглаживая Исайю, но глядя при этом на меня, – не собираешься.

Казалось, он хотел добавить что-то еще, но передумал. Пауза затягивалась. Я не могла удержаться и снова скользнула по нему взглядом.

– Выглядишь паршиво, – солгала я. – Уставшим.

– Не спал. Нужно было кое-что уладить.

Прозвучало зловеще.

– И что же это за дела, которые требуют внимания посреди ночи?

Он помедлил с ответом.

– Здесь всегда есть проблемы, которые нужно решать.

– Например?

Я сразу поняла, что меня не посвятят в те «проблемы», с которыми он разбирался по ночам. Пока нет.

– Трубы протекли, – коротко бросил он.

Интересно, как много всего он контролирует? За скольких людей он несет ответственность в этом городе, который сам же и отрезал от остального мира?

Мешки под глазами у Патрика были лиловыми. Возможно, именно усталость удержала его от того, чтобы волоком тащить меня обратно в гостиницу. Сейчас он, казалось, был вполне доволен тем, что сидит на траве, опираясь на локти.

Повисло неловкое молчание.

Я теребила пальцы, пытаясь придумать тему для разговора.

– Как вода попадает в трубы?

Патрик вскинул брови.

– Собирается в резервуарах на крыше. Трубы подключены к ним.

– Но как она нагревается?

– Летом ее греет черепица. Зимой пускаем через котел.

Он снова умолк, не торопясь ни говорить, ни уходить. Просто наблюдал за мной, продолжая чесать Исайю за ухом.

– А что насчет света...

– Тебе не нравится тишина, да? – перебил он. Его голос, низкий и глубокий, поглотил мой вопрос. В тоне слышалась усмешка, хоть лицо и оставалось серьезным. – Ты болтаешь даже больше, чем я помню.

Я захлопнула рот и нахмурилась.

Усмешка все же пробилась наружу, как бы он ни пытался ее сдержать.

– А вот хмуришься ты точь-в-точь как раньше. Опасно, как, мать его, заряженный пистолет.

Эта скупая улыбка делала его пугающе новым, меняла оттенок его глаз. Я старалась не смотреть на его губы.

– Тебе не нравятся женщины, которые говорят?

– Терпеть их не могу, если честно, – отозвался он. – Они вечно пытаются заболтать тебя, чтобы ты не услышал, о чем они не хотят говорить.

Я ощетинилась, чувствуя, как краска вновь заливает лицо.

– Может, ты просто паршивый собеседник, – выплюнула я. – Или высокомерный ублюдок. Либо то, либо другое.

И тут он рассмеялся. По-настоящему, искренне.

– О, определенно и то и другое. Но я просто дразнил тебя. Я не против твоей болтовни. Просто хотел снова увидеть, как ты хмуришься.

Выходит, нам обоим нравилось выводить друг друга из себя.

– Зачем я здесь, Патрик? – чопорно спросила я. Мне не нравилось, как легко он выбивал меня из колеи. Словно в любой момент мог сорвать с меня маску. – Ты заманил меня лживыми обещаниями свободы, а потом запер. Мы когда-то были знакомы. Почему бы просто не попросить о том, что тебе нужно? Я могла бы и согласиться.

Он глубоко вдохнул носом, не спеша с ответом. Между его пальцами мелькнула монета – я даже не заметила, откуда он ее достал. Он перекатывал ее по костяшкам.

– Ты знаешь, сколько я тебя искал, Нина? – тихо спросил он. – Шесть месяцев. Шесть гребаных месяцев.

Ответ удивил меня – и не удивил одновременно. Удивила его настойчивость. А то, что искал долго... Я ведь была призраком.

– Я часто переезжаю.

– Это да, – согласился он. – И делаешь это с умом. Осторожно. Не используешь одно имя дважды. Меняешь одежду. Находишь новую работу, куда бы ни приехала. Сидишь в квартире, не высовываясь. Ни с кем не говоришь. – Он глянул на меня из-под ресниц. – Тебя было трудно найти, Нина.

Та же усталость, казалось, снова навалилась на него.

– К худу ли, к добру ли, но ты – единственная, у кого есть твои... особые навыки. Я не рассчитывал, что пара часов детской дружбы поможет провернуть дело. Ты мне нужна, Нина.

– Чтобы помочь тебе выиграть войну? – спросила я, закатив глаза.

Желваки на его щеках дрогнули.

– Ты не веришь, что мы сможем.

– Я думаю, что в этой войне победителей не будет.

– А я так не считаю, – возразил Патрик. – В конце концов победит тот, у кого будет больше идиума.

– Тогда зачем тебе я? – взмолилась я. Сердце бешено колотилось о ребра. – Я не алхимик. Скажи мне, зачем ты привел меня сюда, что я должна буду делать. И не говори загадками про «туннели и секреты».

Он поймал мой взгляд:

– Что ж, слушай. Мне нужен путь в столицу, чтобы нас не заметили. Мне нужна твоя помощь, чтобы вытащить моего отца, и мне нужно знать, где по ночам спит лорд Таннер, чтобы я мог всадить ему пулю между глаз прежде, чем кто-либо поймет, что я там.

Если бы все было так просто.

Я покачала головой, отводя взгляд. Я не была дурой. Было что-то еще, о чем он умалчивал.

– Ты хочешь, чтобы я помогла тебе прорыть туннель в город.

– Для начала, – кивнул он. – Ты хорошо знаешь Национальный Дом и его планировку. В этом мне тоже понадобится твоя помощь.

– А откуда мне знать, что ты не планируешь перестрелять там каждого искусника – мужчин, женщин и детей? Я не стану помогать, если тебе нужна только кровь.

– Значит, сочувствующие у тебя все же есть. Я так и думал.

Я нахмурилась.

– Искусники и ремесленники умирают одинаково, – сказала я. – Их кровь одного цвета. Я уже с трудом их различаю.

А видела я ее слишком много.

Я вырвала клок травы из земли, а затем одним усилием мысли затянула оставшуюся проплешину. Патрик наблюдал за этим не отрываясь. Он сглотнул, прежде чем заговорить.

– Никто не умрет без крайней нужды. Я не одержим местью.

– Да неужели? «Всадить пулю лорду Таннеру» звучит очень похоже на месть.

– Мои планы мести застряли костью в горле, Нина. Я никогда не произносил их вслух, но, уверяю тебя, они есть. И они не касаются невинных жителей Белавер-Сити.

– У вашего Союза не было таких терзаний, когда вы взорвали Школу, – напомнила я.

– Теперь все по-другому.

– Это почему же?

– Потому что теперь главный я. – Он произнес это так веско, что возражать было бессмысленно.

– А что насчет Домелиуса Беккера? – спросила я. – Что ты сделаешь с алхимиком?

Его поза изменилась. До этого момента казалось, что он подается ко мне, сокращая дистанцию. Теперь он моргнул и снова отвернулся к городу.

– Это не твоя забота.

– Сейчас это касается всех, – возразила я.

Патрик натянул осторожную улыбку, скрывая гнев в голосе, и я тут же вспомнила мальчишку, яростно плюющего на землю.

– Если тебя беспокоит идиум, я позабочусь, чтобы у тебя было все необходимое. В остальном я не буду обсуждать алхимию. – Он снова впился в меня взглядом. – И ты не будешь спрашивать.

Я инстинктивно отвела взгляд, но сдаваться не собиралась.

– Что я хочу знать, так это вот что: если у тебя есть алхимик, почему ты до сих пор не создал целую армию искусников?

Он погладил Исайю по голове.

– Ты знаешь, сколько терраниума нужно, чтобы сделать одну дозу идиума?

Я поняла, что не знаю. И ненавидела себя за это невежество.

– Три фунта, – сказал он в наступившей тишине. – В Армии Лордов сейчас пятьдесят тысяч человек, и пятая часть из них – искусники. – Он посмотрел на меня. – Нам бы понадобилось...

– Пятнадцать тонн терраниума, – тихо закончила я.

Брови Патрика поползли вверх – он был впечатлен.

– И это только чтобы сравняться с ними в магии. Не в численности.

Я вздохнула:

– Шахты не дали бы и половины этого.

– А то, что можно было добыть, сейчас усиленно охраняется Домом.

Эта фраза принесла мне облегчение, хотя я бы ни за что в этом не призналась. Я содрогалась, представляя, что могло бы натворить такое количество неконтролируемого идиума посреди войны.

– Значит, у тебя есть алхимик, а у Дома – терраниум. Ситуация патовая.

– Пока что, – отрезал Патрик, словно стальной обруч стянул его челюсть.

И в этом «пока что» крылись его истинные планы – те, что последуют после пули для Таннера.

– Если у тебя нет запасов терраниума, – осторожно начала я, чувствуя, что разговор подходит к опасной черте, – то откуда взялся идиум? Та доза, что ты мне дал, когда думал, что я слишком ошарашена, чтобы отказаться?

Брови Патрика взлетели вверх.

– А ты бы отказалась?

Я поджала губы. И неохотно покачала головой.

Он криво усмехнулся.

– Я не пытался тебя принудить. Я лишь хотел облегчить боль. Слышал, у идиума прекрасные целебные свойства...

– Как ты заполучил этот терраниум, Патрик? – спросила я снова.

На мгновение мне показалось, что он не ответит. Но он цокнул языком.

– Совершая ужасные вещи, – сказал он. – Но ты, я уверен, и так это знала.

Я закатила глаза и отвернулась. Представила, как он пробирается в шахты и тайком выносит куски руды в карманах. Это было лучше, чем та правда, на которую он намекал и которая, вероятно, пахла порохом и кровью.

Мы замолчали, но у меня на языке вертелась еще тысяча вопросов.

Исайя положил огромную голову Патрику на колени. Сам Патрик, казалось, почти задремал, снова откинув голову назад. Солнце золотило его кожу. Он был губительно красив.

Я была бы дурой, если бы отрицала это.

Наконец я озвучила то, что хотела сказать с самого начала:

– Нам всем было бы лучше без него.

Патрик медленно открыл глаза, но на меня не посмотрел.

– Будь моя воля, я бы собрала весь терраниум на континенте и взорвала бы его к такой-то матери.

Он коротко хохотнул, потом еще раз. Казалось, он ждал, что я рассмеюсь в ответ или возьму свои слова обратно. Когда я этого не сделала, он сказал:

– Ты же не серьезно.

Я пожала плечами.

– Из терраниума получают идиум, а он разделяет нас. Это гильотина. Те, кто у власти, всегда будут использовать его, чтобы давить остальных.

– А как же больные или раненые? Ты бы и им в блаффе отказала?

– Он губит тысячи семей по всей Впадине, – парировала я. – Есть и другие лекарства, не такие токсичные. Кроме того, – я бросила на него многозначительный взгляд, – разве ремесленники не самые сильные среди нас? Не самые выносливые?

Он печально улыбнулся:

– Этому нас учили, да? Когда мы были детьми. Искусники – мыслители, а ремесленники? – Он тихонько присвистнул. – Люди действия. Никто не приспособлен к тяжелому труду лучше ремесленника: только у нас есть кости и мышцы, чтобы вынести все это дерьмо.

Это было кредо Палаты Лордов. Мантра моих учителей в Скарри.

«Искусники чтят разум Идии, а мы? Мы чтим все остальное».

«Кто сдвинет Землю с оси, когда замысел уже рожден?»

«Уж лучше быть слабоумным, чем слабосильным, – фыркал мой отец. – Мыслями-то я из могилы не выберусь, верно?»

– Ты меня удивляешь, – сказал наконец Патрик. – Я думал, уж ты-то считаешь идиум полезным. Ты наверняка видела все лучшее, что он может дать, в той Школе, в том городе. Я помню твои глаза там, во дворе, когда мы были детьми. – Он старательно избегал смотреть в мою сторону. – Ты впитывала все это как губка.

– Было чему удивляться, – согласилась я. – До того, как все взлетело на воздух.

На мгновение в его лице мелькнуло что-то похожее на раскаяние. Я чувствовала, что у него есть что сказать – о пользе идиума, о том, как он изменит мир, ампула за ампулой, – но вместо этого он произнес:

– Ты, должно быть, была очень одинока все эти годы. Скиталась одна... Полагаю, поэтому ты и ненавидишь тишину.

Я внезапно почувствовала себя уязвимой и крепче скрестила руки на груди, словно защищаясь.

– Я находила чем себя занять.

– Не так-то просто такой леди, как ты, оставаться в тени. Не выбирать сторону. Удивительно, что ты так долго продержалась.

– И правда, удивительно. – Я не могла унять чувство, будто колючки впиваются в сердце.

– Заставляет задуматься, зачем ты вообще так старалась. – Его глаза следили за лениво ползущими облаками. – Зачем ты повернулась спиной к Палате Лордов, к Таннеру, ко всем искусникам, чтобы пуститься в бега? Могу себе представить, о чем они, должно быть, тебя попросили, раз ты так рванула прочь.

«Вы бы сделали все необходимое, чтобы защитить этот город, не так ли?»

Я вздрогнула. Всего на секунду, но он заметил.

Я вонзила ногти в ладони до боли.

– Я не дала им шанса попросить, Патрик. Я исчезла прежде, чем улеглась пыль.

Он посмотрел на меня с каким-то разочарованием, отвернулся и издал горловой звук, похожий на ворчание.

– Сыграем в игру, – предложил он. Монетка снова появилась в его руке, выплясывая на костяшках.

– В игру?

– Да, Нина, в игру. Ты, может, и выглядишь как богачка, и говоришь как леди, но у нас в Кентоне нет ни бриджа, ни крокета, так что придется довольствоваться игрой для босяков.

– Это ты-то прибедняешься? – хмыкнула я, поправляя лацкан его добротного пальто. Мне показалось, что его шея напряглась от моего прикосновения. – Разгуливаешь тут с карманными часами? Никогда не видела сына шахтера в таких начищенных ботинках.

Он вздохнул.

– Так ты будешь играть или нет, принцесса?

Сладкий вкус маленькой победы.

– Буду.

– Орел – отвечаешь на вопрос. На любой. – Его взгляд впился в мое лицо. – А решка – я отвечаю на твой.

Я кивнула, возможно, слишком поспешно.

Он подбросил монету, и она тяжело шлепнулась в траву между нами.

– Орел, – сказал он. На меня тускло смотрел профиль лорда Таннера.

Я напряглась.

– Каково было в той Школе?

Не тот вопрос, которого я боялась.

– Блестяще. Бросай еще.

Патрик подбросил монету.

– Орел. Чему вас там учили?

– Рисунку, живописи, лепке, сценическому искусству, чародейству земли, – перечислила я. – Это были мои любимые предметы.

Он снова подбросил монету.

– Орел.

Я с досадой уставилась на серебряный кружок. Патрик выглядел невозмутимым.

– Ты когда-нибудь думала о доме, пока была там? Жалела о своем выборе стать искусницей?

– Это два вопроса.

– Выбери один.

Я поежилась:

– Я старалась не думать о доме. Не о чем там было особо думать.

– Даже о семье?

Я натянула улыбку, словно маску.

– Бросай монету.

Он сделал это не глядя.

– Орел. Тебя не беспокоило, что ты среди мошенников?

Я сверлила взглядом предательскую монету и злилась. Лгать не было смысла.

– Иногда.

– Орел. А ты сама когда-нибудь чувствовала себя мошенницей?

– У этой проклятой монеты вообще есть другая сторона?

Он перевернул профиль лорда Таннера. Там блеснула канарейка.

– Отвечай на вопрос, – мягко потребовал Патрик.

Гнев закипел у меня в груди.

– Каждый день. И все дни после.

Он кивнул. Похоже, это был еще один тест. И этот я, кажется, прошла. Он подбросил монету.

Профиль лорда Таннера лежал в траве лицом вверх.

– Господи помилуй...

– Ты когда-нибудь думала о том, чтобы уйти? – спросил он.

Я выдохнула:

– Нет.

– А обо мне когда-нибудь думала?

Монета лежала забытая.

В воздухе между нами повисло предчувствие катастрофы – чего-то, чего не стоило касаться. Трава шелестела на ветру, в груди щемило, а глаза Патрика казались бездоннее неба.

Я прикусила нижнюю губу, и его взгляд проследил за моим движением.

Я подняла монету из травы и подбросила ее в воздух.

– Решка, – сказала я.

Наваждение рассеялось, хотя он и не отодвинулся.

– Ты действительно веришь, что твой отец еще жив?

Он заговорил, не моргая, едва шевеля губами:

– Он жив. Мне просто нужно знать, где его держат.

– И ты пророешь туннель?

– И мы пророем туннель. – Он кивнул на монету передо мной.

Я снова подбросила ее. Орел.

– О чем он тебя попросил, Нина?

Паника пронзила меня ледяной иглой. Не нужно было спрашивать, кто такой «он». Яда, которым сочилось это слово, было достаточно. Казалось, Патрик и не ждал ответа – по крайней мере, честного. Он уже отвернулся, вопрос повис в воздухе.

Хотела бы я, чтобы он выглядел таким же потерянным, как я. Я ненавидела эту свою неуверенность, в то время как он оставался невозмутимым, как скала. Неужели он не чувствовал, как земля уходит у нас из-под ног?

С усилием оторвав взгляд от горизонта, он достал сигарету и закурил. Запах напомнил мне Скарри, ту однокомнатную лачугу, где я родилась, – кирпичи и штукатурка, пропитанные угольной пылью и табаком.

Он повернулся, протягивая мне открытый портсигар, но я брезгливо качнула головой.

– Ты не куришь? – Брови его поползли вверх.

– Терпеть не могу эту вонь.

– Господи помилуй, – пробормотал он, бросая недокуренную сигарету в траву и вдавливая ее каблуком в землю.

Он встал, Исайя тут же вскочил следом, лизнув ему пальцы в ожидании прогулки.

– Пойдем, девчонка из Скарри, – сказал Патрик, уверенно протягивая мне руку.

Мы снова были двенадцатилетними детьми на том дворе, только на этот раз имя прозвучало с нежностью, рокот его голоса обволакивал слова.

– Это та часть, где ты тащишь меня обратно силой?

На мгновение показалось, что он всерьез обдумывает этот вариант.

– Соблазнительно, но у меня такое чувство, что ты просто взломаешь замки. Ты же сказала, что хочешь увидеть Кентон-Хилл?

Я уставилась на его ладонь, словно она могла укусить.

– И ты планируешь меня сопровождать?

Ему явно наскучила моя нерешительность. Наклонившись, он перехватил мою руку и рывком поднял меня на ноги.

Его ладонь задержалась на моей дольше, чем следовало, большой палец с нажимом прошелся по костяшкам. Каждый дюйм его кожи обжигал.

– Если ты планируешь шататься по городу, мне лучше пойти с тобой.

– А что, если кто-то узнает печально известную чародейку земли?

– Кого, Нину Кларк? – переспросил он, наконец выпуская мою руку. – Никогда о такой не слышал.

Глава 22

Нина

Мы неспешно брели обратно вдоль канала, соблюдая осторожную дистанцию. Рыбаки на берегу почти не обращали на нас внимания.

– Здесь что, нет реки? – спросила я.

Впереди вырастали высокие кирпичные стены, покрытые лишайником и копотью, медленно отрезая нас от неба.

Патрик покачал головой:

– Воды, кроме как в каналах, нет. Мы слишком далеко от гор и слишком высоко. Будь я верующим, сказал бы, что Идия выбрала это место для своих каналов, потому что мы нуждались в них больше всего.

Я смерила его взглядом.

– Ты не веришь в Бога?

Патрик усмехнулся – тихо и горько.

– О, я верю, что Бог есть. Но я бы плюнул ему в ладонь, прежде чем пожать ее.

Я почувствовала, что эту тему лучше не развивать, хотя мне отчаянно хотелось расспросить его. Я вспомнила все, что видела в тех разрушенных городах, и хотела сказать ему, что понимаю.

– Никогда не видела такого чистого канала, – перевела я тему. – Как вам это удалось?

– У нас есть специалисты.

– Специалисты по очистке воды?

– Вроде того.

– И если другой воды нет, зачем вы его перекрыли? – удивилась я. – Ваши фермы, должно быть, страдают.

– У нас нет ферм, Нина. Здешняя земля не годится для земледелия. Ни для чего, кроме угля, не годится.

Я недоверчиво посмотрела на него:

– Но как вы кормите всех этих людей, если перекрыли пути снабжения?

– А я разве говорил, что снабжения нет?

«Ах, ну да, – подумала я. – Туннели».

Он усмехнулся.

– Вечно тебе хочется узнать то, что не положено. – Он покачал головой. – Ты что, забыла обо всех тех членах Союза за пределами города? Мы не единственные, кто сражается. Желающих торговать предостаточно.

Мы свернули в узкий проход между каналом и кирпичной стеной; он жестом пропустил меня вперед. Его дыхание коснулось моей шеи, и по коже побежали мурашки.

– Значит, вы заключаете сделки и они передают вам товары?

– В обмен на уголь, – пояснил он, – и безопасный проход.

Слова, казалось, скользнули мне под воротник.

– Безопасный проход куда? – Я остановилась, обернувшись к нему.

Он смотрел поверх моей головы на оживленную улицу, где сновали люди: пешком, на лошадях и на каких-то невиданных устройствах. Один человек управлял одноколесным механизмом, работая ногами. Патрик насторожился, на лбу залегла складка.

– Туда, куда ведут туннели. В любой город на северо-западе, по правде говоря, пока он по эту сторону реки Гайзер.

– Так вот как вы всем управляете? Оружием, связью. Все под землей.

Он цокнул языком, и его челюсть напряглась, привлекая мое внимание. Взгляд сам собой скользнул к его губам.

– Я думал, ты уже догадалась.

Я представила мили и мили туннелей, опутывающих города, немыслимую сеть, проложенную прямо под носом у лорда Таннера.

– Туннели спасали людей, – сказал он, отступая на шаг и восстанавливая безопасную дистанцию. – Целые деревни. Когда приходит Армия Лордов, у городов мятежников есть выход. Они могут сбежать или переждать, пока стрельба не стихнет. Ты когда-нибудь видела, как стирают с лица земли целый город, Нина? Видела, что их полиция творит с людьми?

Я видела. Видела, как это происходит вокруг меня, едва уворачиваясь от снарядов и каменной крошки. Девушек, которых волокли за лодыжки; мальчиков, кричащих над телами отцов. Шеренги мятежников на коленях в грязи, дула ружей у затылков. Крики, от которых лопались барабанные перепонки.

Патрик кивнул:

– Значит, видела. И поэтому не смогла принять их сторону.

Мне не понравилось, как он это сказал. Словно он знал меня. Словно читал меня, как открытую книгу.

– Ты забыл упомянуть, почему я не могу принять твою сторону, – сказала я, намеренно пересекая черту. Я хотела, чтобы его нутро так же сжималось в моем присутствии, как мое – в его.

И я добилась своего. Его ноздри раздулись; в глубине глаз полыхнул огонь. Он вдруг стал похож на голодного зверя.

– Ты говоришь так, будто твой Союз не совершал ничего столь же чудовищного, – отрезала я.

Да, я видела города, стертые с лица земли Армией Лордов. Я видела кровь и смерть. Но было время до всего этого, когда я еще не знала, как выглядит смерть, и первым, кто мне ее показал, был Союз Шахтеров в день нападения на Школу.

– Если у тебя есть хоть малейшая иллюзия, что я тебе сочувствую, я должна ее развеять. Я видела обе стороны этой войны. Вы все одинаково истекаете кровью. Одинаково кричите. И те и другие оставляете вдов и сирот. Вы – две стороны одной медали.

Патрик посмотрел на мой палец, которым я тыкала ему в грудь, вдавливая пуговицу жилета. Когда он поднял глаза, взгляд его немного смягчился, огонь утих.

– Я тебе не верю, – сказал он.

Мне захотелось его ударить. Он примирительно поднял руки – видимо, прочитал ярость на моем лице.

– Я лишь хотел сказать, что не верю, будто в тебе нет сочувствия. Вероятно, его в тебе слишком много. Я вижу это по твоим кулакам. – Он посмотрел на мои сжатые пальцы. – По твоей шее.

Я невольно сглотнула, когда его взгляд коснулся горла. Я горела.

– Ты дочь шахтера. Никогда не встречал ни одного, кто не был бы пропитан той сажей, что их отцы приносили домой.

Я внезапно снова стала ребенком: отец сидит перед печью, отвисшая челюсть, влажные ресницы.

Патрик понимающе кивнул.

– Могу поспорить, ты помнишь, каково это, когда он возвращался домой – грязный, с разваливающимися от сырости ботинками. Ты слушала его кашель и гадала, выплюнет он легкие на этот раз или нет. А потом он начинал заливать в глотку все, что горит. Топил себя в выпивке и дрянном блаффе, и ты была рада, потому что это глушило хрипы в его груди, верно? Это помогало ему уснуть.

Двенадцать лет таких вечеров. Каждый – копия предыдущего. Мой отец становился все тоньше, все прозрачнее, все дальше от меня. Я сжала губы, чтобы унять дрожь.

– Ты прекрасно знаешь, почему мы начали эту борьбу, – сказал Патрик. – Ты просто слишком боишься к ней присоединиться.

Я замахнулась, вкладывая в удар всю накопившуюся ярость. Но вместо того чтобы услышать хруст его челюсти, я оказалась в ловушке.

Он прижал меня спиной к своей груди, его руки стальным обручем сковали мои запястья, губы оказались у самого уха. Я чувствовала каждую его мышцу своим телом.

Мы оба пылали, кожа горела сквозь слои одежды.

– Отпусти! – выдохнула я. – Ремесленное отребье!

– Ремесленное отребье, да? – хмыкнул он, хотя в голосе звенела злость.

Она кипела между нами, смешиваясь с сотней других чувств, слишком запутанных, чтобы дать им имя. Я дернулась, пытаясь вырваться.

– Тише, – сказал он, словно успокаивал норовистую кобылу. – Господи, женщина. Тебя отец не учил, как бить мужчин?

Мне хотелось выцарапать ему глаза.

– Отпусти меня, Патрик. Сейчас же.

– Я так и сделаю, девчонка из Скарри, и мы поговорим о чем-нибудь другом, если твоя нежная натура больше не выдерживает, но знай... – Он притянул меня еще ближе, так что я почувствовала жар его бедер и твердую стену груди. – Я поставил себе цель переубедить тебя насчет нас, ремесленного отребья, и насчет Союза. Потому что я знаю тебя, Нина Хэрроу. Лучше, чем ты думаешь. И я знаю, что ты выберешь ту сторону, за которую стоит сражаться.

Мои мышцы медленно расслабились.

Тогда он отпустил меня, осторожно разжав пальцы. Но его руки еще мгновение задержались на моей талии, и я почувствовала его пульс сквозь ткань.

На миг я представила, как его ладони скользят под блузку, вверх по ребрам...

Мой вздох прозвучал как всхлип.

– Я думала, что уже выбрала сторону. – Голос мой был чужим, ломким.

Мгновение он колебался, а затем резко опустил руки. Осторожная дистанция восстановилась.

– Возможно, по необходимости. – Голос звучал напряженно, глухо. – Но скоро ты встанешь в наши ряды. Я об этом позабочусь.

Как только мы ступили на булыжную мостовую, я почувствовала руку Патрика на своем локте. Не сбавляя шага, он уверенно вложил мою ладонь в сгиб своей руки.

– И не надейся, – тихо произнес он, глядя на прохожих, которые при виде него стягивали кепки. – Если ты и будешь ходить по этим улицам, то только под руку со мной.

Исайя трусил рядом, не сводя с хозяина глаз. Казалось, все смотрели только на Патрика.

– Почему?

Мне не нравилось, как кожу покалывало от его близости. Я представила, как утопаю в складках его пальто, растворяюсь в его тени. Это было одновременно и жутко, и... волнующе.

Нет, не волнующе. Просто жутко.

– Потому что ты довольно узнаваема, Нина. А здесь есть те, кто не жалует искусников.

Образ тех плакатов о розыске всплыл в памяти, и я содрогнулась.

– Сюда доходят бюллетени?

– Конечно. Наш писарь получает те же ориентировки, что и в любой другой провинции.

Я резко повернула голову:

– И ты не боишься, что он предупредит Палату о...

– Он здесь один, – перебил Патрик, – и он верен нам.

Я раздраженно выдохнула. Я начала коситься на столбы и витрины, ожидая увидеть свое лицо, смотрящее на меня с желтой бумаги.

– Я не позволяю развешивать пропаганду искусников на улицах, – заверил он, проследив за моим взглядом. – Можешь не беспокоиться.

– Но если...

– Просто держись меня, – сказал он, глядя вперед, – и все будет в порядке.

Мимо прошла женщина с корзиной белья; она кивнула Патрику и тут же опустила глаза.

– Они не придут с вилами и факелами?

Патрик похлопал по карманам в поисках сигарет, но, вспомнив, что мне не нравится дым, остановился.

– Пока они думают, что ты со мной, они на тебя даже косо не посмотрят.

Мы миновали свалку и свернули направо, в лабиринт улиц, забитых повозками, угольными бункерами и мужчинами в просаленных рубахах, которые перекрикивались на диалекте еще более густом, чем у Патрика. Они швыряли уголь, шуровали железными прутьями в печах, плавили металл и били по нему огромными молотами. Булыжники исчезли под слоем жирной копоти, грохот стоял невообразимый – симфония тяжелого труда.

Было ясно, что это та часть города, куда леди не заходят.

И все же я шла через самое пекло под руку с Патриком, и ни один мужчина не осмелился поднять на меня глаза. Никто не свистел, не отпускал двусмысленных шуточек.

Ремесленники просто продолжали работать. Казалось, Патрик был ледоколом, перед которым расступались воды. Никто не смел встать у него на пути.

Один завод возвышался над остальными, его огромные ворота были распахнуты настежь, открывая вид на рабочий муравейник внутри. Из длинной крыши торчал лес труб, извергая дым в небо. Здание казалось неуместным, слишком громадным для маленького городка, собранным из кусков и обломков, как лоскутное одеяло гиганта.

Патрик перехватил мой взгляд.

– Угольный завод, – буднично пояснил он. – Вообще-то, гордость Кентон-Хилла.

Я нахмурилась, разглядывая закопченные стены. Внутри вдоль стен выстроились гигантские медные барабаны, нависая над людьми. Их верхушки уходили в трубы под потолком. Даже с улицы я чувствовала их жар и запах пота.

Как и все здания в Кентоне, нутро завода было опутано сетью медных и стальных труб, но здесь они, словно щупальца, тянулись из брюха угольных барабанов и уходили под землю.

– Так вот как вы освещаете город, – пробормотала я.

Он кивнул:

– А также греем котлы и печи.

Я рассмеялась:

– Гениально.

– Пока в разработке, – скромно заметил Патрик. – Угольные газы токсичны. Мы пытаемся сделать процесс безопасным. Ты когда-нибудь видела взрыв газа?

Я покачала головой:

– Неприятное зрелище.

– Вы – изобретатели, – с уважением произнесла я.

– Я не могу приписать себе заслугу создания завода, – сказал он, хотя мое изумление ему явно льстило. – Это гений старшего из братьев Колсон.

Значит, семья новаторов. Дельцов. Неудивительно, что они захватили власть в Кентон-Хилле и собрали армию. Люди в городах на Грани душу бы продали за обещание тепла зимой.

– Пойдем. – Он сверился с часами. – День на исходе.

Мы долго петляли по улицам, пересекая каналы по ажурным мостикам. Я вертела головой, стараясь впитать каждую деталь, вдыхала полной грудью воздух, даже если он и состоял наполовину из пепла.

Жилые кварталы сменились торговыми рядами; витрины всех форм и размеров с кричащими вывесками выплескивались на тротуары. Модистка выставила на обозрение целую стаю шляпок. Аптекарь и химик соседствовали друг с другом, их витрины разительно отличались: в одной – клетка с живыми мышами и банки с сушеными травами, в другой – смелая картина с обнаженной Идией.

В соседней витрине висели плакаты, предупреждающие о симптомах дифтерии, и реклама снадобий от сухости во рту и помешательства. Рядом, судя по массивным металлическим скобам, красовался довольно суровый дыхательный аппарат.

Я замедлила шаг, почти остановившись, чтобы рассмотреть все получше, и заглянула внутрь лавки, где змеилась очередь. Мимо с грохотом пронесся трамвай; пассажиры в тяжелых рабочих ботинках на ходу спрыгивали с подножки. Уличный проповедник со стеклянным взглядом, привалившись к мусорному баку, вяло выкрикивал пророчества о конце света.

Здесь не было войны. Из всех странностей Кентона эта казалась самой поразительной. Люди занимались своими делами так, словно раздирающий страну конфликт был для них не более чем заметкой на последней странице газеты.

– Кажется несправедливым, что вы можете вот так жить, – произнесла я, остановившись у мастерской сапожника и наблюдая, как две женщины встретились на улице и расцеловали друг друга в щеки. – Ваш Союз развязал эту войну, и все же ваш родной город – единственное место, которому дарована амнистия?

Я обернулась и обнаружила, что Патрик смотрит на меня. Я и не заметила, как пристально он меня изучает. Щеки вспыхнули, но я не желала доставлять ему удовольствия и отводить взгляд.

– Ты по-прежнему так смотришь на вещи, – небрежно заметил он. – Зришь в самый корень.

Я задумалась, стоит ли отвечать.

– Это будет проблемой?

К моему удивлению, он лишь кивнул и увлек меня через дорогу, к складу с распахнутыми настежь воротами.

– Несомненно.

Склад больше походил на огромный амбар, каким-то чудом влезший в торговый район. Двери его были открыты, пропуская людской поток внутрь, к центру, где стояли столы, заваленные всем подряд: продуктами, мясом, мотками ниток, стальными инструментами, фарфором и живыми курами.

Люди выстраивались в короткие очереди к каждому столу, перебрасывались парой слов с продавцами и совершали обмен. Казалось, в расположении товаров не было ни темы, ни логики.

– Что это за место? – спросила я, едва замечая, как Патрик отводит меня в сторону, к облупившимся стенам, подальше от толкотни.

– Рынок.

Я смотрела, как покупатели забирают товары и уходят, не заплатив ни гроша, просто сваливая покупки в корзины. Они переходили из очереди в очередь, набирая кукурузу, затем капусту, лук-порей и картофель.

– Они не платят? Это благотворительность?

Он безрадостно усмехнулся, и этот смешок, казалось, упал мне на плечо и зазвенел в ухе.

– Не благотворительность. Просто справедливая доля. Никто из нас больше не нуждается.

Я наблюдала, как матери приходили и уходили с полными корзинами и никто не брал лишнего.

– Вы – коммунисты, – обвинила я.

Патрик склонил голову набок:

– И да и нет. Мы делимся не всем.

– Но вы делитесь едой, – догадалась я. – И углем, водой, газом. Никто не платит.

– Они платят за виски, – возразил он, – и за шляпы.

– И никто не голодает, – закончила я за него.

– Никто не голодает, – он кивнул, – и никто не мерзнет.

Я поймала себя на том, что не могу оторвать от него взгляд. Его тон, поначалу небрежный, наполнялся весом и значимостью.

– Каждый вносит свою лепту и получает свою долю. Бизнес по-прежнему независим, они торгуют как хотят. Но все накормлены, и у каждого есть шанс.

Он посмотрел на ряды продавцов – или, скорее, добровольцев.

– А что они делают со своей жизнью дальше – это уже их дело.

Я оглядела столы и пустеющие ящики под ними.

– Непохоже, что этой еды хватит на весь город.

– Не хватит, – согласился он, и в его голосе я уловила какую-то тяжесть. – Скотти и Отто вернутся сегодня вечером с новой партией из Даннича.

– Все это приходится привозить?

– Да. Хотя найти хороший урожай – это только полбеды. Армия Лордов натравливает на посевы своих чародеев: затапливает пастбища и поля, устраивает пожары, если города объявляют забастовку. Нам достаются лишь остатки после того, как искусники забирают то, что приглянулось им.

– Но ты сказал, что никто не голодает.

И действительно, люди в Кентон-Хилле не выглядели истощенными.

– Мы заключаем много сделок, Нина. В самых разных местах. – Он закурил, не в силах больше сдерживаться. – Мы находим еду, как бы далеко ни пришлось за ней идти.

– Полагаю, довольно трудно отказать лидеру Союза Шахтеров.

– Сыну председателя, – напомнил он мне, выпуская клуб дыма. – Проголодалась?

Я редко бывала сытой по-настоящему.

– Пойдем, – сказал он, снова беря меня под руку. – По соседству есть чайная.

Глава 23

Патрик

Чайная, к величайшему сожалению, была битком набита: жены, матроны и вдовы вышли на променад. Меньше всего на свете Патрику хотелось соваться в этот растревоженный улей. Не было вернее способа породить новую волну сплетен, чем переступить этот порог.

Но Нина выглядела изможденной. Она едва заметно прихрамывала – чужие туфли явно натерли ноги, – а в уголках глаз залегли лиловые тени. Патрик подозревал, что это память о встрече с дубинкой Скотти.

Он скрипнул зубами, сдерживая досаду.

– Жди, – бросил он Исайе, и пес с тяжелым вздохом опустился на брусчатку у фонарного столба.

Патрик прекрасно понимал: Нина вряд ли позволит отвести себя к врачу. Того, которого он отправил к ней утром, она, очевидно, проигнорировала. Но, по крайней мере, он мог предложить ей стул, чашку горячего чая и какой-нибудь гребаный кекс.

Мысленно вздохнув, он толкнул дверь.

Едва он переступил порог, как на него налетели.

Вдова миссис Хедли резко поднялась со своего плетеного стула, позабыв о чае и испуганном шепоте своей спутницы. В два решительных шага она преодолела расстояние между ними. Ее ладонь с размаху встретилась со щекой Патрика. Удар был горячим и звонким; он принял его с достоинством, лишь моргнув от выступивших слез.

– Здравствуйте, миссис Хедли, – ровно поприветствовал он.

В чайной повисла мертвая тишина. Разговоры оборвались на полуслове. Казалось, весь зал затаил дыхание, гадая, какая кара постигнет вдову. Колсон и сыновья славились тем, что не мешкали с расплатой. Но в их привычки все же не входило таскать женщин за шкирку по Мейн-стрит.

– Оставь моего сына в покое, слышишь? – задыхаясь, выпалила миссис Хедли, раздувая ноздри от гнева. Она привстала на цыпочки, пытаясь испепелить его взглядом. – Уволь его сейчас же. Я не позволю ему на тебя работать!

Из ее прически выбилась шпилька, придавая женщине вид безумный и отчаянный.

Нина подошла ближе, на лице ее читалось искреннее недоумение. Патрик гадал, насколько сильно она оскорбится, если он просто вытолкает ее за дверь, подальше от греха и чужих сцен. Решив не рисковать, он лишь устало выдохнул:

– Сэм – сам себе хозяин. Если он не хочет на меня работать, ему достаточно просто сказать об этом.

На губах женщины выступила слюна.

– Он же ребенок!

– Ему восемнадцать, Донна, – сказал Патрик тише, но тверже. Он вежливо кивнул и шагнул в сторону, пытаясь обойти ее. – Он больше не ребенок.

Миссис Хедли дернулась, рука ее взметнулась для новой пощечины.

– Ты сведешь его в могилу вслед за отцом! – взвизгнула она.

Но прежде чем удар достиг цели, подруга перехватила миссис Хедли поперек талии. В шуршащем клубке из юбок, сумочек и шляпок они, спотыкаясь, вывалились из чайной на улицу.

Уже снаружи миссис Хедли продолжала вопить, тыча распухшим пальцем в сторону витрины:

– Проклятые Колсоны забрали моего мужа! Сына я вам не отдам! Слышишь меня, Пэт?

Он слышал. Каждое гребаное слово.

И Нина тоже.

Она смотрела сквозь стекло вслед удаляющейся паре, и на лице ее застыло странное выражение.

– Что она имеет в виду? – спросила Нина не оборачиваясь. – Что случилось с ее мужем?

Патрик сдержал готовое сорваться проклятие. Эта вылазка в город должна была ее очаровать, а не ужаснуть.

– Нам лучше сесть, – сказал он, увлекая ее сквозь лабиринт столиков в дальний угол. Там, зажатый между стеной в розовых цветочках и полкой, забитой пыльными фарфоровыми пастушками, стоял свободный стол.

Нина села безропотно. Она даже дождалась, пока Патрик опустится на стул напротив, прежде чем потребовать ответов.

– Где ее муж? – отрывисто повторила она, глядя ему прямо в глаза.

– Мертв, – выдохнул он.

Посетители чайной понемногу возвращались к прерванным беседам, но Патрик спиной чувствовал их взгляды, сверлящие его затылок. Нина же не обращала на окружающих никакого внимания. Казалось, она пыталась просверлить дыру у него во лбу, чтобы заглянуть прямо в череп и прочесть мысли.

Пауза, а затем:

– Ты убил его? Этим и занимаются Колсоны? Убивают людей?

– Вряд ли это подходящее место для обсуждения убийств. Я привел тебя выпить чаю.

– Я бы предпочла знать человека, на которого соглашаюсь работать, – холодно парировала она. – Можешь оставить свой чай себе.

В тесном помещении было душно. От влажности ее локоны завились туже, выбились из строгой прически и упали на лицо. Так она выглядела более... настоящей, живой.

Патрик размял пальцы, глядя на свои руки.

– Хорошо, – медленно произнес он. – Убил ли я мужа миссис Хедли? Отца Сэма? И да и нет.

Она откинулась на спинку стула, словно заново оценивая его. Возможно, перекраивала образ того двенадцатилетнего мальчишки в своей памяти, освобождая место для кого-то более мрачного и сложного.

– Что с ним случилось?

Патрик пожал плечами, стараясь казаться равнодушным.

– Ушел в туннели, – сказал он, – и не вернулся.

– В туннели, в которые ты его послал, – не спросила, а констатировала она.

– Да. В туннели, в которые я его послал.

Она нахмурилась, пытаясь сложить пазл.

– И они обвалились? Она винит в этом тебя?

– Людям всегда нужно кого-то винить.

Она замолчала, закусив губу, погруженная в свои мысли. Он почти видел, как шестеренки вращаются в ее голове, распутывая клубок.

– Пэтти, – раздался голос над самым ухом. Миссис МакАллистер, хозяйка чайной, возникла словно из воздуха. – Давненько тебя здесь не было.

– На то были веские причины, – вздохнул он.

– Ты, конечно, умеешь навести шороху, а? – Она перевела взгляд на Нину, прищурилась, вглядываясь с нескрываемым любопытством. – Это...

– Моя хорошая подруга, – отрезал он, давая понять, что обсуждению это не подлежит.

Рот миссис МакАллистер захлопнулся. Она понятливо кивнула.

– Что будете заказывать?

– Чай, – сказал Патрик, – и кекс.

Миссис МакАллистер закатила глаза, всем видом показывая, что ждет уточнений.

– Какой именно?

Нина улыбнулась ей, мгновенно меняя маску прокурора на светскую леди.

– Я видела на витрине лавандовый кекс, – произнесла она мягким, чарующим тоном. – Выглядит изумительно.

Миссис МакАллистер тут же растаяла, расплывшись в улыбке.

– О, еще бы, милочка. Это рецепт моей покойной матушки.

Нина склонила голову набок с видом искреннего интереса:

– Как вам удается сделать его таким пышным и высоким? У меня он всегда опадает в печи.

– Все дело в дрожжах, дорогая. Светлый лагер подходит куда лучше, чем стаут.

Брови Нины удивленно поползли вверх.

– Правда? Никогда бы не подумала.

Женщины болтали еще минуту, с упоением обсуждая тонкости выпечки, и все это время Патрик наблюдал за Ниной. Он видел, как искренне она улыбается, как расправляются ее плечи, прежде напряженные. В ней была врожденная элегантность, которая совершенно не вязалась с Кентон-Хиллом. Слишком царственная для пабов и угольных шахт. Школа Искусников обточила ее, отшлифовала настолько, что ту чумазую девчонку из Скарри было почти не узнать.

Но она оставалась там, внутри. Патрик это видел.

Впрочем, он знал, что ищет. Возможно, всматривался слишком пристально. На носу и под глазами – россыпь бледных, едва заметных веснушек. Время от времени ее родной выговор прорывался сквозь столичный лоск, растягивая гласные на восточный манер. Она смотрела людям прямо в глаза, и подбородок ее был поднят гордо, но не заносчиво.

Все это напоминало Патрику ту девчонку во дворе. Ту, чью руку он держал в Белавер-Сити. Ту, кого он поцеловал в щеку. Ту, о которой он думал каждый божий день с тех самых пор.

– Пэт? – позвала миссис МакАллистер.

Она ждала ответа на вопрос, который он благополучно прослушал.

Нина смотрела на него с лукавой усмешкой, прекрасно понимая, что он отвлекся.

– Мне то же, что и леди, – буркнул Патрик.

Миссис МакАллистер удалилась с понимающим блеском в глазах, который ему совсем не понравился.

«Господи, – мысленно одернул себя Патрик. – Она просто женщина, Пэтти. Как и любая другая».

Но ему не следовало так откровенно пялиться, иначе она могла прочесть в его взгляде то, что ему стоило бы скрывать.

– Итак, – сказала Нина, возвращая его к реальности. – Ты начал революцию. Кормишь голодных. Защищаешь союзные города своими туннелями и поощряешь изобретательность в собственных стенах.

Бровь Патрика скептически поползла вверх.

– Звучит так, будто я какой-то герой из баллады.

– Ты бы хотел, чтобы я так считала, не так ли?

Проклятье, Патрику это нравилось. Этот вызов в ее голосе. Эта колючая агрессия, скрывающая интерес.

Он подался вперед через стол, так, чтобы только она могла слышать его ответ.

– Я сказал, что попытаюсь перетянуть тебя на нашу сторону, – произнес он низким голосом. – Но я не буду тебе врать. Я не герой.

– Тогда кто ты? Почему эти люди так тебя боятся?

– Потому что я убиваю их мужей и вытаскиваю их детей из постелей посреди ночи, – жестко ответил он.

– Правду, – потребовала она. Ее голос был острым, как лезвие гильотины, рассекающее воздух.

Патрик почти улыбнулся.

– Хорошо, – начал он. – Правда в том, что моя семья занимается... правосудием. Своего рода.

Она нахмурилась:

– Что это значит?

– Иногда это значит кормить людей, помогать им найти кров, защищать от произвола, а в других случаях это означает динамит, грязные сделки и людей с пулей во лбу.

Он сделал паузу, давая ей осознать сказанное. Заметил тень страха в ее глазах, когда она сглотнула, когда по ее шее пробежали мурашки.

– Часто, – продолжил он, – дело требует от меня и того и другого, и местные это знают. Они это видели. Многих это пугает. Но это также внушает уверенность. Деревне нужен кто-то большой и страшный, кто бродит по ночам и отпугивает других чудовищ. Им спокойнее, когда у них есть свой монстр, даже если они его боятся.

Патрик оглядел зал, где люди старательно делали вид, что не прислушиваются к их разговору.

– Как ты и сказала, война не коснулась этого города, и они знают, кого за это благодарить.

– Большой и страшный ночной зверь, – эхом повторила Нина.

Патрик кивнул.

– Вот и все. Я делаю грязную работу ради общего блага, и это все, что тебе нужно знать обо мне.

– А как насчет остального мира?

– Это уже не наша забота.

Принесли чай в щербатых чашках и на разномастных блюдцах, но от кекса исходил такой аромат, что внимание Нины переключилось мгновенно. Она осторожно положила руки на колени, словно сдерживаясь, чтобы не наброситься на еду.

Патрик нахмурился:

– Ждешь особого приглашения?

Ее глаза не отрывались от тарелки. Должно быть, она умирала с голоду.

– Хочешь...

– Просто ешь, Нина.

И она поела. На хрен этикет искусников – она едва не проглотила кусок целиком, забыв о манерах. Когда тарелка опустела, она удовлетворенно улыбнулась, и эта улыбка преобразила ее лицо.

– Господи, как вкусно.

– В твоем большом городе нет лавандовых кексов?

– Я не была в столице семь лет, – пояснила она, стряхивая крошки с пальцев. – Можем прекратить притворяться, будто я жила в роскоши?

Грохот двери, ударившейся о стену, прервал разговор. Порыв холодного ветра пронесся по залу, заставив пламя свечей затрепетать, и Патрик обернулся.

В дверях стоял Отто, тяжело дыша и сжимая кепку в руке.

– Пэтти, – выдохнул он, глядя поверх голов посетителей и ища глазами босса.

Он не обращал внимания на людей, которые в ужасе уставились на него, отодвигая стулья в ожидании беды. И кто бы мог их винить? Отто был ходячей неприятностью, и все это знали.

Именно это он заявил Патрику в тот день, когда тот поймал его на краже сигарет с рынка. Ему тогда было едва семнадцать – тощий, как жердь, с волчьим оскалом и отчаянием в глазах.

«Ты напрашиваешься на большие неприятности, воруя у Джона Колсона», – сказал ему тогда Патрик.

«Я создан для неприятностей», – сплюнул тот. Он отбивался, как бойцовый пес, всю дорогу до отеля и успокоился, только ощутив у виска холодное дуло пистолета Джона.

Отец Патрика окинул мальчишку долгим взглядом и сказал: «Неприятности – это как раз то, что нам сейчас нужно».

Патрик встал.

– На рынке барыги, – коротко бросил Отто, и все взгляды в чайной тут же обратились к Патрику.

Проблемы и их решения. Вечный цикл.

– Сиди здесь, – велел он Нине, залпом допивая остывший чай.

Но та уже была на ногах, даже не думая слушаться.

– Нет, – твердо сказала она.

– Господи, дай мне сил, – пробормотал он.

Патрик швырнул на стол горсть монет, протиснулся между столиками и вышел вслед за Отто на улицу.

– Барыги, Пэтти. Прямо в центре.

– Я слышал, – процедил он, шагая к рынку. Ярость уже закипала в крови, требуя выхода. – Не подпускай леди.

Патрик слышал, как за ним цокают каблучки Нины. Отто притормозил, чтобы перехватить ее.

– Тронь меня, и я разверзну землю у тебя под ногами, – обманчиво-ласковым голосом пообещала ему Нина.

Патрик простонал и поднял руку, останавливая Отто.

– Оставь ее! – прорычал он.

Если она так хочет увидеть, кто такие «Колсон и Сыновья», пусть смотрит. Пусть знает, с кем связалась.

Торговцы дурью становились настоящей костью в горле Кентон-Хилла. В последнее время они, казалось, таились в каждой подворотне, как крысы, но никогда еще не наглели настолько, чтобы торговать в открытую на рынке. Они потеряли страх. Нужно было напомнить им, кто здесь хозяин.

Барыги толкали блафф – или то, что они так называли. Когда-то его выдавали шахтерам перед сменой, чтобы притупить страх и боль, и жен это устраивало. Меньше пьянства, меньше азартных игр, меньше кулаков, меньше мокрых простыней. Это казалось честной сделкой, пока мужчины не перестали просыпаться. Жены находили мужей с остекленевшими глазами и черными от чернил губами.

Искусники давно перекрыли официальные поставки блаффа на Грань, но он все равно просачивался. Находил дорогу по каналам, как яд, в вены тех, кто жаждал тишины в голове. Таких, как Ганнер, которому все еще чудился грохот падающих стен.

Поскольку терраниум теперь был так же редок, как и идиум, блафф уличных дилеров стал еще более разбавленным, токсичным, смешанным с опиумом, мышьяком и любой дрянью, что попадалась под руку.

Патрик ворвался в амбар рынка и тут же их заметил.

Двое в длинных пальто терлись у бочек с маслом. На ботинках – следы мела. Одна меловая полоса – сигнал для своих, знак того, что товар в наличии.

Одним из них был Феррис Мэнли. В прошлый раз он лишился зуба за торговлю. Видимо, урок не пошел впрок, раз он снова здесь, пачкает мелом ботинки средь бела дня.

Другой заметил Патрика и дал деру. Исчез в толпе прежде, чем Отто успел дернуться.

– Оставь его! – рявкнул Патрик. – С ним позже разберемся.

Ему нужно было, чтобы Отто приглядывал за Ниной.

Феррис выглядел так, словно проглотил шершня. Рот открылся, демонстрируя прореху в зубах – память о прошлой встрече.

– Боже правый, – сказал Патрик, останавливаясь в шаге от него. – От тебя несет, как от свиньи.

Феррис съежился, сжал кулаки, затравленно озираясь по сторонам. Помощи ждать было неоткуда.

– Пэт, – выдавил он. – Я только с конюшни.

– Да неужели? – усмехнулся Патрик, но в глазах его не было веселья. – Дерьмо разгребал? Ты меня еще не поблагодарил за то, что я нашел тебе эту работу.

Феррис сглотнул.

– Спасибо.

В его водянистых глазах страх боролся с тупой злобой и отчаянием.

– Ну, Феррис, – предупредил Патрик, чувствуя, как мир начинает окрашиваться в багровые тона гнева. – В прошлый раз я был щедр. Обменял твой дрянной блафф на лошадиное дерьмо и дал тебе честный заработок.

Феррис побагровел.

– Он мне зуб вырвал, – прошипел он, тыча дрожащим пальцем в сторону Отто. – Плоскогубцами.

– Только один, – холодно согласился Патрик. – Справедливая плата за то дерьмо, что ты разносил по улицам. А теперь я вижу, что ты притащил его и на рынок?

Страх победил. Феррис поднял руки в защитном жесте.

– Пожалуйста, Пэт. Я должен денег...

– Кому? – спросил Патрик, хотя и так знал ответ. Разбодяженный блафф всегда шел от продажных легавых.

Губы Ферриса сжались в нитку.

– Та работа... там платят гроши.

– И все же это единственная работа, которой ты достоин в этом городе.

Злость пересилила страх. Она поднялась по шее Ферриса багровой волной, заставив его забыть об осторожности.

– Гребаные Колсоны, – выплюнул он. – Думаете, вы лучше, чем любой из нас...

Договорить он не успел.

Кулак Патрика врезался ему в рот. Феррис пошатнулся и рухнул навзничь, с грохотом опрокидывая бочки.

Патрик смутно слышал испуганные вздохи толпы, хруст чужой челюсти, но видел перед собой только красную пелену. Жар, адреналин, боль в сбитых костяшках. Мокрая каша плоти под ударами. Он бил снова и снова.

Пока чья-то рука не дернула его назад.

– Патрик! – испуганный крик пробился сквозь шум в ушах. – Патрик. Хватит!

И тут земля содрогнулась.

Вопль ужаса разорвал воздух. Земля под ногами вздулась и опала с чудовищным, нутряным стоном. Столы опрокинулись, товары покатились по полу, с балок посыпалась пыль, застилая глаза.

Это длилось всего миг. Секунда хаоса. Мир встряхнуло, как бутылку с микстурой.

– Патрик! – снова крикнула Нина, нависая над ним. Ее пальцы вцепились в его воротник, пытаясь оттащить. – Довольно.

Она выглядела напуганной до смерти.

«Я пытался тебя предупредить», – подумал он с горечью.

Феррис отползал назад, размазывая кровь по лицу. Но смотрел он не на Патрика, который его избивал. Он в ужасе таращился на Нину, пуская багровые пузыри.

– Это... – прохрипел он, тыча в нее пальцем. – Она...

Патрик встал, заслоняя Нину собой от его взгляда.

– Разгребай дерьмо в конюшнях, Феррис. – Он рывком вздернул мужчину за воротник. – В следующий раз будет пуля, а не кулак.

Кровь ручьем текла по подбородку дилера, капая на грязный пол.

Патрик распахнул пальто Ферриса и выгреб свертки с блаффом из карманов. Тот дрожал, едва удерживаясь в сознании, пытаясь что-то сказать непослушным, распухшим языком.

– Эт-т-то... Это Нина...

– Нет, – отрезал Патрик ледяным тоном. – Не смей произносить ее имя.

Его кулак опустился в последний раз, и Феррис обмяк, потеряв сознание.

Рынок опустел. Осталась лишь пара продавцов, поспешно собирающих товар и старательно отводящих глаза, чтобы не стать свидетелями чего-то лишнего.

– Босс? – спросил Отто, невозмутимо перекатывая зубочистку во рту. – Оттащить его?

Патрик покачал головой, вытирая окровавленные руки платком.

– Оставь. – Пусть все видят мел на его ботинках и последствия его глупости. – А это выброси в канал.

Он бросил Отто бумажные свертки с блаффом. Тот кивнул и растворился в тенях.

Патрик выдохнул, чувствуя, как напряжение скапливается в плечах тяжелым грузом. Наконец он повернулся к ней, гадая, что увидит в ее глазах. Осуждение? Страх?

Он увидел отвращение. И страх.

Проклятье.

Прежде чем он успел сказать хоть слово в свое оправдание, она прошла мимо него на улицу, гордо вскинув голову.

«Лучше уж пусть понимает, кто я такой на самом деле», – подумал он, хотя горечь уже поднималась к горлу, разъедая нутро.

Глава 24

Нина

Тусклый дневной свет едва просачивался на улицы Кентон-Хилла, пока мы возвращались к отелю. Исайя трусил впереди, а я смотрела прямо перед собой, стараясь не замечать разбитые в кровь костяшки Патрика.

«Он опасный человек». Это не должно было стать сюрпризом. Революционер, главарь банды, шахтер. У таких людей мускулов всегда больше, чем совести.

«Он больше не мальчик, – напомнила я себе. – Он пытался предупредить».

Судья и палач в одном лице. Интересно, как часто он проламывает людям черепа, словно заключает обычную деловую сделку?

Кентон-Хилл был театром одного актера. Понимал ли он, насколько это ненадежно – держать все нити в одном кулаке?

Я скрестила руки на груди, натянутая как струна. Он забил бы того человека до смерти? Похоже на то. И из-за чего? Из-за пакетиков с дрянью?

Я вспомнила мужчину в пабе, мать Сэма, голову барыги, с тошнотворным звуком ударяющуюся о землю. Это и было «спокойствие» по версии Колсонов?

Кентон-Хилл перестал казаться мне чудесным. Медные трубы потускнели в сумерках. Даже в полутьме город не сбавлял темпа, но в гуле голосов появилась новая, тревожная нота.

– Джек, ты на собрание?

– Собрание в восемь, болван!

– Опять собрание? Не то чтобы я жаловался, выпивка там льется рекой.

Я нахмурилась.

– Какое собрание? – спросила я, не глядя на Патрика.

– Городское, – бросил он, на ходу прикуривая сигарету. – В отеле.

– Ты проводишь?

Он выпустил струю дыма, веки его отяжелели от усталости.

– Вместо председателя.

– И о чем речь?

Он едва заметно покачал головой, словно я его утомила своими расспросами.

– Как обычно. Зима, еда. Люди приходят жаловаться, мы чиним то, что сломалось.

Он говорил об этом как о тяжком бремени, которое ему приходится нести.

– Я бы хотела пойти.

– Еще бы. – Он затянулся, больше ничего не добавив.

Я стиснула зубы.

– Мне тоже есть на что пожаловаться.

– О, в этом я не сомневаюсь. – Он смотрел в небо.

Над головой сами собой загорались парящие огни. На мгновение я отвлеклась, пораженная этим зрелищем, забыв о гневе.

– Красиво, – признала я неохотно.

Патрик смотрел на меня как на загадку, которую не может разгадать. Хотела бы я, чтобы он перестал. Сохранять хладнокровие рядом с ним было непросто.

Дело было не только в исходящей от него опасности. Неужели я превратилась в одну из тех скучающих дамочек, которых возбуждает риск? Как жалко. И все же...

Его красота – резкая, порочная, разрушительная – била наотмашь. К концу дня я буду вся в синяках от одного его присутствия. Или, может, дело в той ниточке, что тянулась из детства? В том тощем мальчишке, проблески которого я видела в этом жестком мужчине.

– Жалобы можешь изложить в письменном виде, – сказал Патрик, прерывая мои мысли.

Я остановилась как вкопанная. Он прошел еще пару шагов и обернулся с нескрываемым раздражением.

– Почему я не могу пойти? – Я понимала, что звучу капризно, но не могла остановиться.

– Потому что ты здесь не живешь, – он затушил сигарету каблуком, – и твое лицо будет отвлекать всех от повестки дня.

– Я сяду в темном углу. Никто меня не увидит.

– Ты будешь сидеть в своей комнате. И ждать врача.

– Мне не нужен врач.

– И все же он придет. – Он снова зашагал вперед. – Ты получила свою прогулку.

Я хмыкнула:

– Ты правда думал, что меня можно утихомирить прогулкой?

– И какой прекрасной прогулкой, – торжественно произнес он не оборачиваясь. – Чай, кекс...

– И избиение человека до полусмерти.

Он резко развернулся и в один шаг оказался вплотную ко мне.

– Ты будешь ждать в своей комнате.

Другая женщина, возможно, отступила бы. Но я не могла.

– Что, потащишь меня наверх? Перекинешь через плечо, как мешок с картошкой?

Его глаза полыхнули опасным огнем.

– Ты так говоришь, будто мне бы этого не хотелось.

Я сглотнула, сердце забилось быстрее.

– Лестница длинная, Патрик. Ты не справишься.

– Осторожнее. – Он наклонился так низко, что его губы оказались в волоске от моих. – Звучит как вызов.

Меня окатило жаром.

– Не посмеешь.

– А вот и посмею, Нина, – выдохнул он. – Я просто выжидаю. Не давай мне повода.

Инстинктивное желание сократить то ничтожное расстояние, что разделяло нас, вспыхнуло внезапно. Я с трудом подавила его.

– Ты так уверен, что сможешь уложить меня в койку вот так просто?

На мгновение он задержал взгляд на моих губах, и я поняла: еще один удар сердца – и я позволю ему поцеловать меня, на хрен всю мою браваду.

Мои бедра сжались, низ живота скрутило сладкой судорогой от нового приступа возбуждения.

Он собирался поцеловать меня. Прямо здесь, на улице.

Но взгляд Патрика внезапно стал острым, он отпрянул, и на его губах заиграла усмешка.

– Я ведь ничего не говорил о постели, верно?

Он оставил меня стоять с пылающим лицом, пока узел в груди медленно развязывался, оставляя чувство пустоты.

Глава 25

Нина

«Колсон и Сыновья» трещала по швам. Люди вываливались из дверей, заполняя тротуар. Исайя ловко просочился внутрь, виляя между ногами, а Патрик выругался.

– Тебе лучше взять меня на руки, Патрик, – пробормотала я с вызовом. – Ты потеряешь меня в этой толпе.

Он одарил меня испепеляющим взглядом.

– Каковы шансы подкупить тебя, чтобы ты осталась наверху?

– Мне не нужны деньги.

– Как и мозги, очевидно.

Некоторые из стоявших на улице узнали его. Патрик перехватил мое запястье своей жесткой, мозолистой ладонью и властно завел мою руку себе под локоть.

– Держись рядом, – шепнул он мне на ухо. – Здесь полно людей, которые меня ненавидят, Нина. Ты понимаешь?

– Нет, – отрезала я. – Чем больше я вижу Кентон-Хилл, тем меньше понимаю.

Он устало потер лицо.

– Просто сделай одну вещь, ладно? Держись рядом.

Толпа расступилась перед ним, как море перед Моисеем.

– Все в порядке, Пэтти? – крикнул кто-то из темноты.

Теперь они открыто пялились на меня. Я решила думать, что это просто любопытство, а не узнавание.

Шум внутри стоял оглушительный. Стены давили, низкий потолок нависал над морем голов. Та же женщина за стойкой орала, перекрывая гам:

– Только пиво! На собраниях – только пиво, болваны! Никакого виски! Ведите себя прилично!

Пинты летали над головами, передаваемые из рук в руки. Патрик прорезал толпу, как ледокол, волоча меня за собой так, что рука онемела.

Мужчины смотрели с интересом. Женщины – с нескрываемым презрением.

– Он привел с собой пташку. – Шепот был громким и отчетливым.

– Выглядит знакомо...

– Это та чародейка. Устроила землетрясение на рынке.

– Свистишь. Это правда она?

Страх ледяной рукой сжал горло.

– Они знают, кто я, – прошептала я, голос предательски дрогнул.

Патрик свирепо глянул на меня:

– Теперь ты испугалась? Куда делся твой острый язычок?

Я вспыхнула от обиды:

– Полагаю, мне не о чем беспокоиться. Ты просто изобьешь их до полусмерти, если они подойдут слишком близко.

– А, – сказал он, отпуская мою руку. – Так ты все-таки понимаешь. – Он кивнул на лестницу, ведущую наверх: – Если не хочешь, чтобы я защищал твою честь, можешь отправляться в ту койку, которую мы, по твоим словам, должны были делить.

Воротник вдруг стал тесным.

– Подозреваю, моя честь тебя никогда не заботила.

– О, еще как, – мрачно произнес он, наклоняясь к моему уху. Его горячее дыхание обожгло кожу. – Одно слово, дорогуша, и я отнесу тебя наверх по этой лестнице.

Жилка на его шее билась в бешеном ритме. Его запах – табак, уголь и что-то еще, чисто мужское, – кружил голову.

– Ты невыносимый, гребаный ублюдок, знаешь об этом? – пробормотала я, намеренно растягивая гласные на манер Скарри.

– Знаю, – признал он, отстраняясь ровно настолько, чтобы поймать мой взгляд. – А может, мне просто нравится будить в тебе твой говор. Он прорывается, когда ты злишься.

Я сделала быстрый выпад ему в живот, но он до обидного легко перехватил мою руку.

– Господи, – выдохнул он, сжимая мое запястье. – Надо научить тебя драться, дорогуша. В Скарри руки должны быть побыстрее.

Едва заметная улыбка, которую он не смог сдержать, коснулась его губ.

– Пойдем. – Он развернулся к столу.

Там сидел Скотти, который тут же вскочил, завидев Патрика, и уступил ему место.

– Яблоку негде упасть, Пэт, – сказал он, подтягивая необъятные штаны. – Ждем неприятностей?

Патрик усадил меня.

– Всегда жди неприятностей, Скотти.

За круглым столом сидели еще трое. Двое молодых и один постарше. Тот, что постарше, впился в меня тяжелым взглядом, стоило мне сесть. Крупный, внушительный, он сидел закинув ногу на ногу, с трубкой в потрескавшихся губах. Блеснул медный зуб.

Это был Колсон, без сомнения. Не из-за глаз – они были карими, а не голубыми, – а из-за выражения лица. Тяжелого, бесстрашного, давящего. Я чувствовала себя букашкой под микроскопом.

– Нина Хэрроу, это мой старший брат, Ганнер, – представил его Патрик.

Братья обменялись долгим многозначительным взглядом.

– Разве ей не место под замком? – Голос Ганнера был еще более хриплой версией голоса Патрика. Он казался измученным, раздраженным и злым.

Патрик кивнул, взяв со стола чей-то стакан и осушив его одним глотком.

– Определенно там, братец. И все же она здесь.

Ганнер вздохнул, погладил бороду и нехотя отсалютовал мне.

– Рад, раз этак, познакомиться. – Он встал. – Я буду у бара.

Я сглотнула, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Похоже, пойти наверх было бы самым разумным решением за весь этот бесконечный день.

Следующим был мужчина с копной взлохмаченных волос и мальчишеским подбородком, на котором не росла щетина. Его глаза подергивались, не фокусируясь, и были того же пронзительного голубого цвета, что и у Патрика, – несомненно, еще один Колсон.

– Мой младший братишка, Донни, – представил Патрик, занимая освободившееся место Ганнера рядом с ним.

Донни смотрел мимо меня, когда заговорил, обращаясь к пустоте.

– Миледи, – сказал он и протянул руку в воздух, очевидно ища мою.

Я внезапно вспомнила, как юный Патрик упоминал брата, который плохо видит. Незрячий.

Я вложила свою ладонь в его, и он галантно поцеловал мои пальцы.

– Рада познакомиться, Донни.

– Охренеть, – выдохнул он, резко отпуская мою руку. – Она что, настоящая леди, братец? Звучит как искусница или вроде того.

– Настоящее некуда, Дон, – пробормотал Патрик. – И звучит она как искусница, потому что она и есть искусница.

Донни резко повернул голову в мою сторону, словно пытаясь разглядеть меня сквозь тьму.

– Значит, это тебя Скотти притащил по туннелю?

Я нахмурилась, переводя взгляд на здоровяка.

– Вроде того.

Скотти сделал большой глоток пива и поморщился, с трудом сглотнув.

– Прости, что огрел тебя по башке, цыпочка, – буркнул он, косясь на Патрика в ожидании одобрения.

Челюсть Патрика напряглась. Здоровяк поспешно поставил свой стакан на стол и уставился себе на колени.

– Я – Бриггс, – представился последним из сидящих за столом высокий мужчина с огненно-рыжими волосами и открытым, дружелюбным лицом. Он встал, чтобы пожать мне руку, и искренне улыбнулся.

Я кивнула ему в ответ.

– Итак, – сказала я, обводя взглядом всю компанию. – Значит, вы – головорезы Патрика?

Все они замерли: кто с кружкой у рта, кто откинувшись на спинку стула. Уставились на меня, потеряв дар речи.

Затем Донни не выдержал и фыркнул прямо в свой стакан. За ним хохотнул Скотти, потом Бриггс, и, наконец, уголки губ Патрика дрогнули.

– Что ты ей наплел? – спросил Донни у брата. – Ты разве не должен был очаровывать ее и переманивать на нашу сторону?

Глаза Патрика встретились с моими. Надеюсь, он не заметил, как я инстинктивно сглотнула под его тяжелым взглядом.

– Она перейдет, – просто и уверенно сказал он.

– Так кто же ты, Нина Хэрроу? – продолжал допытываться Донни.

В нем было то же дьявольское обаяние, что и у Патрика, та же уверенность, но он казался по-мальчишески расслабленным, не обремененным грузом ответственности, давившей на старшего брата.

Я украдкой огляделась на ближайших посетителей, понизила голос и сказала:

– Чародейка.

Я не стала уточнять, какой именно стихии. Пусть гадают.

– Твою-то мать. Еще одна, Пэт?

Патрик лишь глубоко затянулся сигаретой, выпуская струйку дыма, а я в замешательстве переводила взгляд с одного на другого.

– Еще одна?

– Прошу прощения, – перебил Донни, игнорируя мой вопрос. – Но мне плевать на твое положение. Я имел в виду, кто ты? Ты красивая? Замужем? Кто-нибудь, скажите мне, стоит ли за ней приударить...

– Только если хочешь провести ночь в канале, Донни, – ровным голосом предупредил Патрик.

– Ха! – рявкнул Скотти. – Да он и рыбу не обаяет, будь он хоть дождевым червем.

Донни нахмурился, его незрячие глаза сузились.

– Чтобы ты знала, – сказал он мне, на ощупь находя мою руку на столе, – у меня там куда больше, чем червяк. Скорее, размером с...

– Заткнись, Донни, мать твою, – простонал Патрик, с силой туша сигарету в пепельнице и резко вставая. – Давайте уже закончим этот балаган.

– Но еще нет и полседьмого, Пэтти, – возразил Бриггс, откидываясь назад, чтобы посмотреть на старые, с треснувшим стеклом напольные часы у стены.

Патрик окинул взглядом забитый людьми паб. Я проследила за его взглядом: какая-то женщина, хохоча, начинала взбираться на стол, а двое мужчин сцепились в углу, хотя из-за тесноты они могли лишь вяло тянуть друг друга за уши. Пианино смолкло – его отодвинули к стене, чтобы освободить хоть немного места.

– Сойдет, – решил он.

Затем направился к бару.

Я смотрела, как он коротко переговорил с женщиной за стойкой, разливавшей пиво из бочонка. Я видела, как ее плечи поднялись и опустились в тяжелом вздохе, а затем она извлекла из-под прилавка большой медный колокол.

Как только тот начал звонить, пронзительно и настойчиво, шум стих. Дерущиеся мужчины замерли, не разжимая рук. Женщина на столе неловко присела, не зная, куда деваться.

Патрик отхлебнул спиртного прямо из бутылки, на мгновение прикрыл глаза, собираясь с духом там, где его мало кто мог видеть, а затем легко вскочил на стойку.

Никто не хлопал. Никто его не приветствовал. Было слышно лишь тихое звяканье стаканов и напряженное, выжидающее дыхание толпы.

– Пара объявлений, – громко произнес Патрик, не тратя времени на предисловия. – Первое: сегодня днем прибыла партия товаров и продуктов. Завтра наши рыночные столы будут полны.

Зал взорвался возгласами одобрения. В воздух взметнулись кулаки.

– Но! – крикнул Патрик, и толпа мгновенно стихла, как нашкодившие дети перед строгим учителем. – Если мы увидим тот же хаос, что и в прошлом месяце, некоторые останутся ни с чем. Ты меня слышишь, Рэндерсон?

Патрик устремил взгляд на мужчину, который медленно сползал со стула, пытаясь слиться с полом.

– Если начнешь лезть без очереди, Скотти вышвырнет тебя вон. Жди своей очереди, ты усек?

Мужчина уткнулся носом в свой стакан.

– Да. Прости, Пэт, – пробормотал он.

– Второе. Сегодня на рынке перехватили барыгу. Его товар выбросили в канал. Любой, у кого есть информация о происхождении... блаффа, который у него был, будет щедро вознагражден. И если понадобится... – Патрик сделал многозначительную паузу. – Мы проведем еще один обыск, по домам. Чтобы найти всех, у кого он есть, и тех, кто его варит.

По толпе пронесся нервный смешок. Несколько женщин переглянулись, многозначительно подняв брови.

Патрик проигнорировал реакцию зала.

– Времена отчаянные, – сказал он, меряя шагами стойку. – Наши шахтеры – многие из ваших близких – все еще каждый день спускаются под землю, в места, куда нам не добраться, и делают то, что необходимо для Союза. Но, несмотря на давление, мы не сломаемся под этим гнетом!

Он поднял свою пинту, и жест поддержали все в пабе.

– Они нас еще не сломали, верно? – крикнул Патрик, и жилы у него на шее вздулись от напряжения.

– НЕТ! – взревела толпа хором, и я подпрыгнула на стуле, который кто-то толкнул сзади.

– Мы ведем войну со временем, но мы стойкие. Мы веками задерживали дыхание под землей – сможем ли мы продержаться еще немного ради нашей свободы?

– ДА!

Поднялся оглушительный рев. Женщина на столе выпрямилась во весь рост в экстазе и с глухим звуком стукнулась головой о медный светильник.

Когда последние восторженные крики стихли, Патрик вытер пот со лба, шмыгнул носом и сказал с немалой долей обреченности в голосе:

– Ладно. Жалобы?

Толпа хлынула к стойке, вся разом, как прорвавшая плотину река. Я видела, как напряглись челюсти Патрика.

Это продолжалось дольше, чем я могла вынести.

– Стоки на Блиндер-стрит снова нужно чистить! И не надо посылать старика Фрэнка – у него колени не гнутся, работа стоит!

– Восточная шахта оседает, Пэт, скоро весь гребаный холм сползет прямо в город!

– Эти Уэмбли совсем от рук отбились, носятся по улице день и ночь. Опять кошачьим дерьмом мне порог измазали! Если их не приструнят, я...

– Я требую справедливой компенсации от этого паршивого сборщика пыли. Он сломал колесо и рассыпал сажу по всем моим гортензиям!

Такие мелочные, пустяковые жалобы. Ни одна из них не казалась достойной упоминания во время войны, и я начала раздражаться. Но Патрик слушал, кивая на каждую претензию, пока женщина, которую я считала его матерью, споро заносила их в блокнот. Стопка исписанных листов перед ней росла с пугающей скоростью.

Какие же они все-таки неблагодарные. Слепые, не замечающие пожара, бушующего за стенами их уютной крепости.

Судя по лицам Донни, Скотти и Бриггса, они разделяли мое мнение. Их физиономии становились все кислее с каждой минутой.

Я внимательно наблюдала за Патриком, видела, как он принимает на себя этот поток людского недовольства без единого слова протеста. Я гадала, из скольких частей он состоит на самом деле, помимо его окровавленных кулаков и фляжки с виски. Помимо преданной собаки, ждущей у окна, и старой оловянной зажигалки, которую он хранил с детства...

Неужели тот мальчик, которого я встретила много лет назад, был задушен где-то между двенадцатью и двадцатью пятью? Мне отчаянно хотелось спросить.

А еще мне хотелось совсем ничего к нему не чувствовать.

«Ты не знаешь этого человека», – кричала я в своей голове, колотя кулаками по воображаемым стенам.

Но это ничуть не заглушило внезапную волну желания защитить его, зародившуюся во мне, пока эти люди излагали свои бесконечные требования.

«Но ты его знаешь, – прожурчал другой, коварный голос. – Все началось с него».

Наконец жалобы свелись к качеству почвы и «странному запаху» за свалкой, и я почувствовала, что собрание выдыхается.

Мать Патрика со стуком опустила карандаш на стойку, сунула два пальца в рот и оглушительно свистнула.

– Мы закончили! – крикнула она, сверкая глазами. Зал мгновенно затих. – Виски больше не наливаем. Можете выпить еще по пинте темного, прежде чем потащитесь домой, но если начнется драка, то Ганнер и Скотти вышвырнут вас лично.

По залу пронесся недовольный гул, но никто не посмел возразить.

Я думала, что большинство уйдет, – в пабе стало невыносимо жарко и душно. Вместо этого кто-то снова ударил по клавишам пианино, музыка грянула с новой силой, и веселье продолжилось. Люди, явно почувствовавшие облегчение после того, как высказали свои мелкие обиды, с удвоенной энергией принялись за выпивку.

– Кучка ноющих придурков, – пробормотал Бриггс, прикуривая сигару от спички. – Завтра будет напряженный денек, парни.

Донни кивнул, глядя в пространство.

– Я займусь сборщиком угля. Он опять на блаффе, рассыпает пыль повсюду, вместо того чтобы работать.

– Вы с братом должны выяснить, откуда эта гребаная дрянь берется, Донни, – веско заметил Скотти. – Нет смысла отбирать у них дозы, если они могут наварить еще.

Донни устало потер лицо:

– Это означает еще один рейд.

– Хреново, – пробормотал Бриггс, выпуская клуб дыма. – Я бы предпочел гребаные туннели...

– Заткнись, Бриггс. Мы не одни, – резко оборвал его Донни.

Бриггс с подозрением покосился на меня и послушно замолчал.

Я ощетинилась:

– Патрик рассказал мне о туннелях.

– Да неужели? – Донни казался невозмутимым, хотя в голосе проскользнула настороженность. – Он угрожал оставить тебя в одном из них?

Моя челюсть дрогнула от возмущения.

– Нет, – сказала я. – Хотя, если бы и оставил, от меня там было бы мало толку.

Скотти улыбался мне во весь рот, ситуация его явно забавляла.

– Нет? – переспросил Донни, кладя предплечья на стол, такой самодовольный в своем щегольском жилете с золотыми пуговицами. – Он, значит, к тебе неровно дышит? Что ж, тем лучше для тебя – женщина сделает все что угодно, лишь бы оставаться на поверхности.

Мне захотелось сотрясти фундамент под нами, ровно настолько, чтобы сбить спесь с этого наглеца.

– Полагаю, ты здесь, чтобы помочь нам избавиться и от водяных крыс тоже, – продолжил Донни, лениво потягивая напиток.

– Она здесь не из-за крыс, братец, – раздался низкий голос Патрика у меня за спиной.

Я слегка повернулась и увидела, что он стоит, небрежно засунув руки в карманы.

– А, Пэтти. – Донни покачал головой, хихикая. – Только не говори, что ты притащил ее на эту Грань только для того, чтобы нагнуть?

Мои руки зачесались так сильно, что я сжала кулаки, чтобы не врезать ему.

Скотти прикрыл рот кулаком, давясь смехом.

Я подняла глаза и увидела, что Патрик ухмыляется, и эта ухмылка взбесила меня не меньше смеха Скотти.

Он положил ладони на липкий стол и наклонился к брату.

– Я притащил ее сюда, чтобы она гнула землю, Донни, – сказал он веско.

Лицо его брата тут же вытянулось, веселье исчезло.

– Так что не рой себе могилу. Уверяю тебя, Нина справится с этим быстрее.

Скотти не выдержал и громко расхохотался, запрокинув голову и сотрясаясь всем телом. Бриггс уставился на меня широко раскрытыми глазами, полными благоговейного ужаса.

– Ни хрена себе! – только и выдохнул Донни. – Ты нашел ее? Ту самую?

– Единственную, Дон, – подтвердил Патрик. – А ты тут сидишь и оскорбляешь ее. – Патрик снова опустился на стул. – Тебе следует извиниться.

Он сказал это небрежно, но в голосе прозвучала сталь, которая давала понять: это не просьба, а приказ.

– Да. Простите, миледи, – поспешно сказал Донни, снова нащупывая мою руку. Во второй раз за вечер он поцеловал мне костяшки. – Это было до хрена грубо с моей стороны.

– У тебя язык так глубоко в заднице, Дон, что удивительно, как ты еще не задохнулся, – пробормотал Бриггс.

– Если бы, – парировала я, и за столом раздался дружный хохот.

Донни смеялся громче всех.

– Чтоб меня! Она красавица, да? Я чувствую это кожей. Полагаю, я уже упустил свой шанс.

Патрик кивнул, опрокидывая в рот еще один стакан янтарной жидкости.

– Да, – хрипло сказал он, избегая смотреть в мою сторону. – Боюсь, что так.

В этот момент у дверей началась потасовка. Люди, толпившиеся у входа, возмущенно закричали, когда их грубо оттеснили.

Я успела заметить три черные остроконечные каски с гербом Белавера, прежде чем твердая, сухая рука вцепилась мне в плечо, сдергивая со стула.

– Шевелись, девчонка, – прошипел женский голос, прокуренный и жесткий.

– Уходи, – коротко бросил мне Патрик, даже не обернувшись.

Он и трое других мужчин уже встали, направляясь навстречу незваным гостям.

Женщина, которую я считала матерью Патрика, потащила меня к двери на лестницу, втолкнула внутрь и юркнула следом. Замок щелкнул, отрезая нас от зала.

Тесс Колсон прижалась ухом к деревянной панели.

– Заткнись, – шепнула она, и я поняла, что мое дыхание стало слишком громким и частым.

Пришла полиция.

– Зачем они здесь? – выдохнула я, чувствуя, как кровь стучит в висках.

Тесс не обернулась.

– Они здесь живут, дорогуша, – бросила она через плечо. – И, насколько известно Белавер-Сити, прекрасно справляются с охраной порядка. А мы им щедро платим за то, чтобы они делали ровно обратное.

– Я имела в виду, что они здесь делают сейчас?

– Если бы я могла хоть что-то, мать твою, расслышать, я бы тебе сказала! – огрызнулась Тесс, затем чуть приоткрыла дверь, так что полоска света из зала разрезала полумрак лестничной клетки.

Я осторожно подобралась к ней и выглянула поверх ее плеча.

В зале снова воцарилась тишина. Но на этот раз она была другой – звенящей, тяжелой, угрожающей. Казалось, малейшая искра – и воздух взорвется насилием.

Пальцы до белизны сжимали ручки пивных кружек. Все тела были развернуты к черным каскам и выцветшей форме. Полицейские стояли, поигрывая длинными дубинками, перед толпой, готовой разорвать их на части.

– Здравствуйте, парни, – спокойно произнес Патрик. – Решили проветрить мундиры? По какому случаю банкет?

– Колсон, – отозвался офицер, стоявший впереди. У него были тяжелые мешки под глазами и сломанный нос, а кривые передние зубы придавали ему вид полного идиота. – Твоя мать дома?

– Она занята, – ровно, пугающе спокойно ответил Патрик. – Чем могу помочь, Киркби?

– Ко мне сегодня человечек заходил, Пэтти. Выглядел так, словно его лошадь копытом в лицо поцеловала. Сказал, что зовут его Феррис Мэнли.

– А, Феррис. – Донни покачал головой с притворным сочувствием. – У него вечно проблемы с лошадьми. Скользкие руки, поводья не держат.

Киркби хмыкнул.

– Но он дал мне наводку, этот Феррис. Сказал, что у него была очень занятная встреча с женщиной. И, по его мнению, это была не кто иная, как чародейка земли. Нина Кларк!

Повисла мертвая тишина, которую нарушил лишь сухой щелчок зажигалки – Патрик прикуривал очередную сигарету.

Казалось, само время замерло.

– Да неужели? – наконец произнес Патрик с абсолютным безразличием.

Я же почувствовала, как внутри все обледенело.

– Феррис много чего болтает, Киркби. Он же барыга, мозги давно пропил. Я бы не стал принимать его бредни всерьез.

– Сказал, что я могу найти эту Нину Кларк здесь, в твоей компании, – продолжил Киркби, делая шаг вперед. – За голову этой птички назначена огромная награда, Пэтти. Куда больше той подачки, что вы платите нам за... слепоту.

Мужчины начали подниматься со своих мест. Скрежет отодвигаемых стульев прозвучал как сигнал к бою. Хрупкое равновесие готово было рухнуть.

Киркби, казалось, не замечал опасности.

– Ты сегодня привел на рынок женщину, – гнул он свое, – и по городу ее водил. Многие видели. – Он обвел рукой зал, и несколько человек поспешно отвели глаза. – Ходят слухи, новенькая. Странный акцент. Как ее зовут, Пэт?

Патрик ответил, не моргнув глазом:

– Хэрроу. Из Скарри.

– Смутно напоминает твою бывшую женушку, Киркби, – громко вставил Ганнер, становясь плечом к плечу с братом. – Только эта не сбежала с ассенизатором.

Киркби с силой опустил дубинку на ближайший стол. Пустой стакан подпрыгнул и разлетелся вдребезги. Сидевшие рядом отпрянули.

Патрик даже бровью не повел.

Передо мной Тесс Колсон скрипнула зубами так, что я услышала.

– Можешь свериться с записями в своей конторе, если хочешь, – лениво предложил Патрик. – Найдешь это имя. Дочь шахтера.

– Долбаный Феррис, – усмехнулся Ганнер, сверкнув медным зубом. – Та лошадь, видать, вышибла из него последние мозги.

– И все же, – не унимался Киркби. – Феррис клялся, что сегодня на рынке земля ходуном ходила. Говорит, свидетелей полно.

Патрик с деланым удивлением оглядел зал.

– Да неужели? Что ж, если кто-то здесь хочет пообщаться с уважаемыми офицерами нашего великого Белавера... – Он широко раскинул руки, приглашая. – Прошу, не стесняйтесь.

В ответ – ни звука. Лишь тяжелое дыхание и скрип половиц под ногами десятков людей.

Ганнер неторопливо достал из-за пазухи пистолет, демонстративно проверил барабан и так же медленно убрал оружие обратно. Он шмыгнул носом и оперся локтями о стойку.

– Свидетелей ты здесь не найдешь, Киркби. – Его голос звучал глухо, словно доносился из глубокой могилы. У меня по спине пробежали мурашки. – Так что иди-ка ты домой. В свою холодную постель.

Киркби побагровел; казалось, он сейчас плюнет в Патрика. Рука до побелевших костяшек сжала дубинку.

Сквозь дверную щель я видела искаженные гневом лица мужчин и женщин. Казалось, воздух в таверне наэлектризован жаждой мордобоя.

– Зря ты пришел сюда сегодня, – тихо и угрожающе произнес Патрик. – Мы договаривались: все вопросы решать лично со мной. Чтобы избежать... – он выразительно обвел рукой разъяренную толпу, – неприятностей.

До Киркби, кажется, начало доходить. Сквозь пелену ярости он осознал, что находится в меньшинстве. Двое его напарников уже пятились к выходу, разинув рты от страха. Его взгляд метался от осколков на полу к Патрику, Ганнеру, Донни и остальным – никто из них даже не потрудился достать оружие, настолько они были уверены в своем превосходстве.

Киркби пошатнулся, теряя спесь.

– Мы поговорим о повышении платы, – бросил он, тыча пальцем в сторону Патрика. – Палата Лордов дает сотню, так что я хочу сотню – за молчание.

Ганнер сделал шаг вперед, но Патрик удержал его, положив руку на грудь.

– Довольно, – твердо сказал он. – Я зайду к тебе завтра, офицер. – Он пренебрежительно махнул рукой. – А теперь проваливай. Паб закрыт.

– Ты мошенник, Колсон, – выплюнул Киркби. – Ты и твои шавки.

Донни гавкнул в ответ. Бриггс загоготал. Ганнер лишь оскалился. Легавые поспешно ретировались.

Тесс захлопнула дверь, отсекая нас от шума, который снова начал нарастать в зале.

– Господь всемогущий, – выдохнула она.

Она смерила меня ледяным взглядом с головы до ног.

– Ну и шуму ты наделала.

Я сглотнула. Моя выходка на рынке была глупостью, и теперь я это понимала.

– Мой сын месяцами пел мне песни о том, как ты нам пригодишься, – сказала Тесс, сверля меня глазами. – Я говорила ему, что овчинка выделки не стоит.

Несмотря на хрупкое сложение, от этой женщины исходила такая сила, что мне захотелось стать невидимкой.

– И все же, – прохрипела я, – я здесь.

– Вот именно, – отрезала Тесс. – Ты хоть понимаешь, во что вляпалась, милочка?

Я кивнула, хотя подозревала, что не знаю и половины правды.

– Хорошо, – сказала она. – На наших плечах целый город. Мы его кормим, мы его защищаем. Мы делаем то, что должно быть сделано, какой бы грязной ни была работа. И если ради безопасности нам придется прикончить одну смазливую искусницу, чтобы сохранить тайну, я лично тебя пристрелю.

Кровь отхлынула от моего лица.

– Я не желаю зла вашим людям, – пролепетала я. – Что бы вы ни делали, я уверена, это ради их блага.

Впервые с момента прибытия в Кентон-Хилл я пыталась заискивать. Подбирала слова, чтобы не разозлить. Стыд обжигал горло.

Тесс Колсон фыркнула.

– Блага? – переспросила она с горечью. – Думаешь, нам нужна только безопасность? Нет. – Тесс брезгливо стряхнула пылинку с моего рукава. – Если бы нам нужна была только она, мы бы не затевали революцию. Мы хотим шанса. Гребаного шанса на жизнь.

У меня не хватило духу отвести взгляд.

– Ты правда думаешь, что можешь нам в этом помочь, мисс Хэрроу?

Я сжала губы, пытаясь унять дрожь. «Беги, – пульсировало в висках. – Беги отсюда».

– Я могу прорыть туннели, о которых просил Патрик, – выдавила я. – А поможет ли это вашему делу – не моя забота.

– Ах да, – понимающе кивнула Тесс и брезгливо скривилась. – Трусливый нейтралитет. Твой план – прокопать пару нор и свалить в закат, верно?

– Да, – твердо ответила я, вновь обретая голос. – У нас с Патриком сделка.

– Это обещание?

– Да.

– И ты держишь слово?

– В данном случае меня пристрелят, если я его нарушу, – напомнила я.

Она усмехнулась, и эта усмешка на мгновение смягчила ее суровые черты.

– Смотри, не разбей по дороге чье-нибудь сердце, мисс. Держи свои хорошенькие глазки там, где им положено, – на горизонте.

Во рту пересохло, но я кивнула, принимая предостережение.

Шум в пабе поутих. Дверь распахнулась, и вошел Патрик. Он мгновенно напрягся, увидев нас так близко друг к другу.

– Они расходятся, – бросил он матери. – На сегодня хватит.

Тесс кивнула.

– А Киркби? – Она продолжала сверлить меня взглядом, изучая каждую деталь: выбившиеся локоны, застегнутый наглухо воротник.

– Мы платим этому идиоту достаточно.

– Что ж, если не хочешь, чтобы я его прикончила, придется платить больше.

Тесс перевела тяжелый взгляд на сына. Либо у Патрика кожа была дубленой, либо он просто привык к материнскому нраву. Я же под этим взглядом готова была провалиться сквозь землю.

– Деньги затыкают им глотки лишь на время, – отрезала она. – Отец учил тебя этому.

– Легавые не работали ни дня уже семь лет, ма, – устало парировал он. – Они шлют свои липовые отчеты в город, мол, в Кентоне тишь да гладь, и это дает нам еще один день. Они нужны нам здесь. Живые и слепые.

Тесс посмотрела на него с упреком.

– Запри ее обратно, сынок. – Имени называть не потребовалось. – Хватит на сегодня неприятностей.

Она прошла мимо Патрика, толкнула распашную дверь и исчезла в зале, даже не оглянувшись.

Я наконец смогла разжать челюсти.

– На случай, если ты еще не поняла, – сказал Патрик, прикрывая глаза и приваливаясь к стене. Казалось, он вот-вот уснет прямо стоя. – Вот почему тебе стоило сидеть в своей комнате.

Спорить с ним, когда он выглядел настолько измотанным, казалось неправильным. Я промолчала.

– В этом городе полно людей, которые спят и видят, как бы мне насолить, Нина. И если бы у них хватило мозгов, они бы использовали тебя, чтобы разрушить все, что я строил.

Я вспомнила людей в пабе. Тех, кто сначала ныл и жаловался, а потом встал стеной за его спиной перед лицом угрозы. Мне хотелось сказать Патрику, что он ошибается, что многие верят в него. Восхищаются им.

– Никому нельзя доверять, – пробормотал он себе под нос, отталкиваясь от стены. – Иди. – Он махнул в сторону лестницы. – Я распоряжусь, чтобы тебе принесли ужин.

Я подняла брови:

– Я не могу поесть в столовой?

– Ее здесь нет.

– Тогда, может, в пабе?

Он скептически посмотрел на меня:

– Хочешь добавки общения с моей матушкой?

Я поежилась:

– Кажется, она обещала меня пристрелить.

Он хмыкнул.

– Не бери в голову. Она это обещает каждому второму.

Успокоил, тоже мне.

– Тогда спокойной ночи. – Я повернулась к лестнице.

– Сэм скоро заступит на дежурство, – сказал он мне в спину. (Я постаралась не воспринимать это как угрозу.) – Окажи мне любезность, не грозись похоронить парня заживо, ладно?

Уголки моих губ дрогнули.

– Завтра встретишься с Маргаритой, – добавил он. – В семь утра. Я скажу Сэму, чтобы разбудил и проводил.

Я замерла, уже поставив ногу на первую ступеньку. Обернулась.

– Кто такая Маргарита?

Он ответил не сразу. Наши взгляды встретились, и повисла тишина, полная невысказанных слов. Лед в его глазах на мгновение растаял, уступив место чему-то теплому, почти болезненному. Желваки на его щеках дрогнули.

– Увидишь, – коротко бросил он.

«Держи свои хорошенькие глазки там, где им положено, – на горизонте».

– Спокойной ночи, Патрик.

– Ночи, девчонка из Скарри.

Двенадцать бесконечных пролетов вверх. На самом верху меня ждал пустой стул Сэма.

Я думала о его матери, пылающей праведным гневом. О его отце, сгинувшем в туннеле. Вина кольнула сердце, и я дала себе слово быть с парнем помягче в следующий раз.

Но сейчас я хотела только одного – спать. Видеть выцветшие вишни на обоях и провисший потолок. Тишины. Долгой, исцеляющей тишины. Один день в людском водовороте выжал меня досуха.

Я миновала тринадцатую дверь. Пятнадцатая манила, обещая покой.

Но когда я проходила мимо четырнадцатой, ржавые петли скрипнули, и дверь отворилась.

На пороге возник высокий человек с расширенными от удивления глазами.

Он замер, увидев меня.

– Нина? – выдохнул он.

– Тео? – одними губами прошептала я, не веря своим глазам.

Или мне это только показалось?

Глава 26

Патрик

Донни и Ганнер ждали в пабе. Они ушли сразу же, больше не притронувшись к выпивке.

– Идемте, парни, – буркнул Патрик, шагая к выходу. – Денек выдался долгий.

Они миновали ярко освещенную Мейн-стрит, свернули к первому каналу и пошли вдоль берега, пока городские крыши не остались позади, уступив место темным полям.

Феррис Мэнли спал, уткнувшись лицом в солому, рядом с лошадьми, чья родословная была куда благороднее его собственной. От него разило перегаром и навозом. Полупустая бутылка валялась рядом, содержимое впиталось в подстилку. Лицо представляло собой сплошной синяк.

– Полюбуйтесь на этого красавца, – сплюнул Ганнер, затягиваясь сигаретой. – Я ящик односолодового отдал, чтобы выбить для него это место.

Патрик разделял его досаду. В такие моменты он думал, что проще было бы избавить мир от таких, как Феррис, чем пытаться спасти их никчемные души.

– Что ж, – пробормотал Донни, туша окурок о столб. – Упокой, Господи, и все такое.

Лошади в стойлах лишь тихо фыркали. Даже они, казалось, смирились с неизбежным.

– Эй! – рявкнул Патрик и пнул Ферриса по ботинку. – Подъем!

Тот замычал, с трудом разлепляя заплывшие глаза. Увидев нависшего над ним Ганнера, он дернулся.

– Здравствуй, Феррис, – ласково произнес Ганнер.

Даже в детстве Ганнер умел нагнать жути одним своим видом. Патрик был уверен: в Кентон-Хилле не было человека, который бы его не боялся.

Феррис съежился, напоминая загнанную в угол крысу.

– Я... я не... – заскулил он.

– Что «не», Феррис? – холодно спросил Патрик.

Барыга начал задыхаться, издавая нечленораздельные звуки, хотя его еще и пальцем не тронули.

Донни неторопливо извлек пистолет и направил его в сторону кучи соломы. Феррис затрясся мелкой дрожью. В воздухе отчетливо запахло мочой.

Ганнер, не шелохнувшись, посмотрел на Патрика с недоумением.

– Убийство из милосердия? Я думал, мы пришли повеселиться.

– Так и есть, – успокоил его Патрик. – Убери пушку, Донни.

Донни с разочарованным видом опустил ствол.

– Скотти и Бриггс сейчас приведут твоих дружков, Феррис, – сообщил Патрик. – Устроим вечеринку.

Словно по команде, снаружи послышался топот. В дверях конюшни показалась рыжая голова Бриггса.

– Доставили, Пэтти.

Патрик кивнул.

– Поднимай его, Ганнер. Посмотрим, как быстро бегает эта свинья.

Ганнер рывком вздернул Ферриса на ноги, не обращая внимания на его мольбы.

– Ганнер, – хныкал тот. – Пожалуйста... Мы же были друзьями.

Старший из братьев Колсон лишь хмыкнул и, схватив Ферриса за шкирку, выволок его на улицу.

Там, под присмотром Скотти и Бриггса, жались друг к другу еще пятеро – бывшие мелкие дилеры, ныне пристроенные на честную работу. Колсоны давали вторые шансы, но предательства не прощали.

– Добрый вечер, джентльмены, – обратился к ним Патрик, перекрикивая скулеж Ферриса. – Прошу прощения за беспокойство. Мы пригласили вас, чтобы вы помогли решить судьбу вашего коллеги.

Парни переминались с ноги на ногу, старательно избегая смотреть на Ферриса и на братьев Колсон. Все, кроме одного, который глядел на Патрика с вызовом.

– Вы все, – продолжил Патрик, – получили новую работу. Шанс начать сначала.

– Грести дерьмо, – огрызнулся смельчак, Леон, – или гонять крыс по канализации.

– Но работу, – парировал Патрик. – Феррис же решил наплевать на свой шанс. Ты, я погляжу, любишь риск, Леон?

Патрик достал монету, показав ее всем.

– Орел – я стреляю в Ферриса, когда он побежит.

Глаза Леона округлились. Феррис завыл в голос.

– Решка – и я позволю тебе выбрать стрелка.

Леон бросил взгляд на скулящего Ферриса, и в его глазах мелькнуло что-то недоброе.

– Я хочу сам бросить, – заявил он.

Патрик, подумав секунду, кинул ему монету.

– Смотри не потеряй. Времена нынче тяжелые.

Бриггс и Скотти загоготали.

Пальцы Леона дрожали. Он встал в позу, словно собирался метнуть гранату, кивнул Феррису – мол, ничего личного – и подбросил монету в воздух.

Серебро сверкнуло в лунном свете и шлепнулось обратно в ладонь.

Леон расплылся в улыбке и торжествующе посмотрел на Патрика.

– Решка.

– Отлично. Кого выбираешь?

Ответ последовал мгновенно:

– Донни. Я выбираю Донни.

Патрик кивнул.

Донни цокнул языком и подмигнул своим незрячим глазом.

– Почему всегда я?

Патрик усмехнулся.

– Ганнер, по команде отпускай. Чтобы все было честно, у Донни будет только один выстрел. Идет, Леон?

Тот важно кивнул. Феррис перестал выть и затаил дыхание.

Донни лениво потянулся за пистолетом.

– Ну, Феррис, покажи класс, – напутствовал Ганнер. – Беги по ветру, чтоб Донни тебя учуял.

Зрители подались вперед, охваченные азартом.

– Готов? – крикнул Ганнер. – На старт... Внимание... Марш!

Феррис рванул с места с неожиданной прытью, хоть и споткнулся на первом шаге. Он отбежал уже футов на двадцать, прежде чем Донни вообще поднял руку.

Топот ног Ферриса удалялся, он несся к спасительным теням переулка. Его бывшие коллеги свистели и улюлюкали. Леон хохотал громче всех.

Донни взвел курок, направив ствол в сторону беглеца, хотя и брал немного правее.

– Ровно держу, Пэтти?

Патрик неторопливо закурил.

– Сойдет.

Феррис уже почти достиг угла, чувствуя вкус свободы. Туман был готов укрыть его.

Грохнул выстрел.

Пуля прочертила невидимую линию в сыром воздухе.

Вдали фигура Ферриса споткнулась и рухнула мешком.

Эхо выстрела отразилось от кирпичных стен и затихло. Тишина снова накрыла Кентон.

– Ну как? – деловито поинтересовался Донни.

– В затылок, – констатировал Ганнер.

Донни выругался:

– А целился в задницу.

Улыбка сползла с лица Леона. Спесь улетучилась вместе с жизнью Ферриса, уступив место липкому страху. Остальные в ужасе переводили взгляд с трупа на слепого стрелка.

– Спасибо за компанию, парни. И чтобы не было недопонимания: подобные развлечения на рынке не приветствуются. – Патрик шагнул к Леону, закрывая ему обзор. – Что до вашей работы... Могло быть и хуже, чем навоз и крысы.

В памяти Патрика всплыли образы: тусклый свет фонарей, скрип крепей, запах сырой земли.

– Будьте благодарны, что я не отправил вас обратно в шахту.

Леон съежился, по его лбу катился пот. Одной мысли о забое хватило, чтобы заткнуть его.

Было поздно. Патрик смертельно устал. Он сомневался, что сможет сегодня уснуть.

– Не опаздывайте завтра на работу, – бросил он через плечо, уходя. – Как видите, от этого зависит ваша жизнь.

Глава 27

Нина

ВОСЕМЬЮ ГОДАМИ РАНЕЕ

В спальных корпусах Национальной Школы Искусников существовало незыблемое правило: после девяти вечера вход в чужие комнаты строго воспрещен.

Разумеется, именно поэтому уже в четверть десятого коридоры наполнялись снующими тенями.

Около полуночи, когда я уже давно клевала носом над конспектами за столом, дверь в мою комнату приоткрылась. Я вздрогнула, вырываясь из дремоты, вспугнутая внезапным звуком. Щека с трудом отлипла от шершавой страницы книги.

– Опять задремала? – пробормотал Тео, бесшумно прикрыв за собой дверь. Он вошел с самым непринужденным видом, словно это была его собственная спальня.

Эти полуночные визиты давно вошли у нас в привычку, хотя сегодня мы ни о чем не договаривались.

Я потерла лицо, стряхивая липкие остатки сна. Воск со свечи оплыл на подсвечник и блюдце, пламя едва теплилось, готовое вот-вот угаснуть.

Тео, казалось, эта картина позабавила.

– Мне уйти?

– Нет, – пробормотала я поспешно. – Нет. Все в порядке.

Он подошел к моему стулу и, взяв меня за подбородок, повернул мое лицо к свету.

– У тебя на щеке отпечаталась «Интерпретация современной эстетики» Фолинджера.

– Не слишком-то она и поучительная, раз я уснула.

– Я заметил, – усмехнулся Тео.

Всякий раз, когда его губы изгибались в этой фирменной ухмылке, по моему телу пробегал электрический разряд, взрываясь внутри мириадами крошечных искр.

«Влюбленность, – сухо констатировала тетя Фрэнсис. – Не путать с любовью».

Тео взял меня за руку и потянул к кровати. Не говоря ни слова, мы легли рядом, и моя голова привычно устроилась у него на плече. Мы смотрели в темный потолок. Я почувствовала, как его губы невесомо коснулись моих волос.

Я читала стихи, в которых любовь описывалась как падение в бездну безумия. Как предвестник неизбежной боли.

С Тео все было иначе. Быть с Тео – значило парить.

Рядом с ним я становилась невесомой, хотя обычно чувствовала себя придавленной к земле грузом ответственности и лжи. Иногда мне стоило титанических усилий просто заставить себя встать с постели.

Иногда я думала о нем как о воде, его стихии. С ним я держалась на плаву, беззащитная перед течением, но в безопасности. Я плыла туда, куда он меня вел, и мне даже нравилось это пьянящее отсутствие контроля.

Тео достал из кармана маленькую коробочку и поднял ее над нами, так что она оказалась в круге света от угасающей свечи. Изумрудно-зеленая, обтянутая кожей, она умещалась у него на ладони.

– Попросил одного кузнеца с четвертого курса сделать, – сказал он, откидывая крышку. – И огранщика.

Он извлек из бархатной глубины зеленый камень на тонкой, как паутинка, серебряной цепочке.

Осторожно, словно величайшую драгоценность, он опустил кулон мне на переносицу, а затем поцеловал меня за ухом.

Я улыбнулась, зажав камень между большим и указательным пальцами, и внимательно его рассмотрела. Маленький, с идеальной огранкой, цвета густого леса или опасного яда.

В горле встал ком. У меня никогда не было ничего столь изысканного и прекрасного.

– Это в честь чего?

– Для тебя, – просто ответил он. – Прошел год, как мы начали встречаться.

Вообще-то, год и два дня.

– У... у меня нет для тебя подарка, – прошептала я, чувствуя себя неловко.

Как часто рядом с ним я ощущала себя нищей замарашкой, которой и была на самом деле.

Тео повернул мое лицо к себе, чтобы увидеть выражение, которое я пыталась скрыть. Проклятая проницательность.

– Не переживай, Кларк. Мне не нужны подарки.

Я сдалась, и по моему лицу скользнула робкая улыбка.

– Спасибо, – сказала я. – У меня никогда не было украшений.

– Никогда? – нахмурился он. – Родители тебе ничего не дарили? Даже какой-нибудь фамильной безделушки?

Желудок болезненно сжался. Мы подошли опасно близко к границе лжи. И к правде.

– Все осталось там, когда они умерли, – солгала я. Учителя словесности всегда хвалили мое воображение. – Я была совсем маленькой. Недостаточно взрослой для ожерелий.

Я видела, как он впитывает эти крупицы информации, добавляя их в какой-то невидимый список в своей голове.

Интересно, как бы выглядела эта коллекция фактов, разложи он ее перед собой: мать-искусница и отец-ремесленник, оба мертвы; рождена в Соммерленде – вот объяснение моему странному плавающему акценту. Отчего умерли? От гриппа, обычное дело на Грани. Кто воспитал? Тетя Фрэнсис, суровая старая дева. Теперь я здесь. Конец истории.

В какой-то момент нашего знакомства Тео перестало хватать скудных обрывков моей легенды. Теперь он задавал вопросы все чаще. Подозреваю, именно поэтому тетя Фрэнсис с самого начала невзлюбила его. Слишком любопытный.

– Ты скучаешь по ним? – спросил Тео, проводя большим пальцем по моей нижней губе.

И вот я снова парю, забывая обо всем.

– Иногда, – ответила я честно, хотя думала о своих настоящих родителях. О матери, сбежавшей в никуда, и об отце, утопившем себя в виски.

Я закрыла глаза, на мгновение опьянев от его нежных прикосновений. Мое тело отзывалось на ласку с жадностью голодного зверя. Полагаю, я и была голодна – по теплу, по близости.

– Какими они были?

– Мой отец был измотан, – сказала я, вспоминая черную угольную пыль в морщинах. – А мама – печальна.

Голос Тео понизился до интимного шепота. Свеча на столе наконец-то догорела и погасла, погрузив комнату в уютный мрак.

– Они были добры к тебе? – осторожно спросил он, и нежность в его голосе смягчила вторжение в запретную зону.

– Иногда, – пробормотала я. – Но чаще они были слишком поглощены своими бедами, чтобы вообще вспоминать о моем существовании.

Он замолчал так надолго, что я открыла глаза, соскучившись по звуку его голоса. В темноте я не могла разглядеть его лицо, лишь знакомый силуэт и блеск глаз.

– Но ты была маленькой, совсем крохой, когда они умерли.

Я напряглась, стараясь не выдать себя.

– Да. Я была маленькой.

– Должно быть, у них была тяжелая жизнь. Немногие одобрили бы брак между искусницей и ремесленником.

Я промолчала. Мне не хотелось увеличивать пропасть между нами. Между мной и всем этим миром, которому я не принадлежала.

– Соммерленд, кстати, объявил о намерении провести первую забастовку, – продолжил Тео, меняя тему. Его рука замерла на моем плече. – Овцеводы и шерстопрядильщики собираются бастовать. Через два дня, по гудку. Проклятый Союз Шахтеров мутит воду.

Я чувствовала, как он качает головой в темноте. Мои губы сжались в тонкую линию.

– Ты считаешь их глупцами.

– Мой отец говорит, что нельзя силой заставить правящий Дом поднять зарплату, просто бросив работу. В конце концов, у нас есть портные! У нас есть кузнецы и каменщики. Если ремесленники не возьмутся за свои инструменты, искусники воспользуются своими стихиями. Прядильщики и фермеры Соммерленда скоро поймут, насколько они заменимы.

– Заменимы, – повторила я. Слово было горьким на вкус. – Ты считаешь ремесленников заменимыми?

– Конечно нет, – рассмеялся он, не замечая моего тона. – И мой отец тоже, и Палата Лордов, кстати. Я лишь хотел сказать, как легко будет их переубедить, просто создав иллюзию, что без них можно обойтись.

– На каждого искусника приходится десять ремесленников, – напомнила я ему холодно. – Уверена, их не так-то легко будет одурачить.

– Я думаю, Таннер знает, каким убедительным аргументом становится голод, когда перестают платить жалованье. В Соммерленде много детей, которые останутся без ужина, пока длится забастовка.

– А Палата Лордов будет сидеть в своих дворцах, и повара будут подавать им ужин из пяти блюд, рассуждая о голоде.

В воздухе повисло напряжение, как всегда, когда речь заходила об отце Тео. Лорд Шоп был полон решимости сделать из сына своего политического преемника, и все же мне часто казалось, что Тео сопротивляется этому давлению. Он никогда не говорил этого вслух, но его губы сжимались, а взгляд твердел при упоминании отца.

– Кстати, об ужине, – сказал он, пытаясь разрядить обстановку. – Отец спрашивал, не присоединишься ли ты к нам в эти выходные?

Я поморщилась. Я уже отклонила два последних приглашения под благовидными предлогами. С недавних пор лорд Шоп начал проявлять ко мне пугающе живой интерес. Я гадала, и не в первый раз, что бы он сделал, узнай он, откуда я на самом деле.

– Если тебе интересно, я бы хотел, чтобы ты была там. С тобой все это будет не так невыносимо.

Я посмотрела на него, пытаясь разглядеть выражение лица в темноте.

Он притянул меня к себе, и я снова воспарила, легче воздуха. Его руки скользнули по изгибу моей спины, прогоняя тревожные мысли.

– Иди ко мне, – шепнул он и прижался губами к моим.

Мы лежали так некоторое время, его поцелуи покрывали мои щеки и шею, заставляя забыть о политике, забастовках и лжи. Вскоре ночная рубашка задралась до бедер, лента на груди развязалась, и я распалась на миллион пылинок, парящих в воздухе, невесомая и свободная.

Глава 28

Нина

В первый год волнений я заложила изумрудное ожерелье Тео лодочнику в Бэймуте. Оно купило мне место на переполненной барже и шанс на спасение. Иногда, глядя на мутную воду каналов, я гадала, где оно теперь, на чьей шее висит этот маленький осколок моей прошлой жизни.

На верхнем этаже гостиницы «Колсон и Сыновья» Тео вошел за мной в комнату номер пятнадцать и плотно прикрыл дверь, отрезая нас от остального мира.

Мы стояли в шаге друг от друга. В стене жалобно стонала труба, цветы вишни на обоях расплывались перед глазами, а в окно вливался слабый, болезненно-оранжевый закат.

– Кларк, – произнес он. Имя, как и прежде, звучало в его устах по-особенному, словно щелчок замка.

Он раздался в плечах, стал выше. Челюсть потемнела от недельной щетины. Его черты утратили юношескую мягкость, а идеально сшитые мантии сменились простой рабочей одеждой. Я вдруг поняла, что почти никогда не видела его без формы искусника.

Его волосы уже не лежали безупречными волнами – они отросли и спутались. На нем были подтяжки и простая нижняя рубашка, заправленная в выцветшие брюки. Под левым глазом краснел свежий порез, запястье было перебинтовано грязной тряпкой.

Если бы не знакомые черты, я бы приняла его за обычного ремесленника.

– Тео, – выдохнула я, сцепив руки за спиной, чтобы скрыть дрожь.

Что можно сказать человеку, которого ты когда-то любила и которого бросила без объяснений?

– Ты здесь.

– Как и ты. – Его рука дернулась, словно он хотел коснуться меня, но тут же упала вдоль тела. – Ты... ты в порядке?

Я криво усмехнулась.

– Насколько это вообще возможно в наши дни. А ты?..

Мой взгляд зацепился за повязку на его руке.

Он проследил за моим взглядом.

– Просто растяжение. В туннелях опасно, сама знаешь.

– Туннели? – переспросила я, ошеломленная. – Ты работаешь в шахте?

Я не могла представить себе человека, менее подходящего для этой каторжной работы. Он был стройным, жилистым, но в нем не было той кряжистой силы, что у ремесленников, от которых, казалось, пули отскакивали. Тео выглядел... хрупким. Или он всегда был таким, а я просто не замечала за блеском его магии?

Он мрачно усмехнулся.

– Трудно представить, знаю. И все же мы здесь, Кларк. Два чародея, переквалифицировавшиеся в шахтеров. Пэтти сказал мне, что ищет чародейку земли. Я и поверить не мог, что ему удастся найти именно тебя.

Он оглядел меня с ног до головы, внимательно и цепко.

– Ты потрясающе выглядишь для той, кто семь лет провела в бегах.

Я побледнела. В его голосе, несмотря на комплимент, звенело обвинение.

– Так уж вышло, – медленно произнесла я, – что я научилась выживать.

– И тебе никогда не приходило в голову, что я, возможно, сходил с ума, не зная, жива ли ты?

Вот она. Пропасть между нами, которую не заполнить никакими словами.

– Разве это что-то изменило бы?

– Да, – отрезал он. Его взгляд стал тяжелым, как камень. – Да, чтоб меня.

– Я не могла рисковать, Тео.

«Неужели он не понимает?»

– За тобой все охотились, Кларк. А твоя тетя... Я искал ее в завалах всю ночь. Разбирал камни голыми руками.

Стыд обжег меня каленым железом. Перед глазами снова встала картина: пыль, оседающая на руины, плитка, идущая волнами, крики...

Тео выдохнул, раздувая ноздри.

– Ты исчезла в дыму. Я думал, ты погибла. Или тебя схватили.

Он никогда не говорил со мной с такой злостью. Да и вообще со злостью. Я это заслужила. Каждое слово.

– Я должна была уйти, – слабо попыталась оправдаться я, – чтобы ни одна из сторон не смогла использовать меня как оружие.

Эти слова попали в цель. Его глаза – все того же теплого карего цвета – стали жесткими. Война вытравливает из людей мягкость, оставляя лишь рубцы.

– Я искал тебя, – сказал он тихо. – Долго искал, Кларк.

«И что бы ты сделал, если бы нашел?»

– Прости, – сказала я. И я действительно имела в виду именно это.

Сколько раз за эти годы рука тянулась к перу, чтобы написать ему весточку? Но страх всегда побеждал.

– Ты был предан Дому, – напомнила я ему, – готов был сражаться за них. А я... я не хотела в этом участвовать.

– Ты выбрала свою сторону в ту секунду, когда сбежала из Белавер-Сити, Кларк.

– Моя фамилия Хэрроу, – сказала я, чувствуя, как возвращается былая злость, – и я ни на чьей стороне.

Тео иронично поднял бровь, обвел взглядом убогую комнату, затем снова посмотрел на меня.

– Нет, Нина. Теперь ты на моей стороне. Роешь туннели вместе с нами.

Если бы профессор Дамли мог видеть сейчас своих любимых учеников...

– Как давно ты здесь, Тео? А как же твое лордство? Отец?

– Ты не слышала? – Он скептически хмыкнул. – Меня изгнали из Палаты. С позором.

Я ахнула.

– Удивлен, что ты не читала об этом. Газеты захлебывались от восторга. Это был тот еще скандал.

– Что такого мог натворить золотой мальчик, сын лорда Шопа, чтобы Палата пришла в ярость?

– Он посылал тайные депеши в города Грани. Предупреждал их о готовящихся рейдах.

Я опешила.

– Ты? Посылал предупреждения? Под носом у Таннера?

– Признаю, было глупо доверяться писарю из Палаты. – Он неловко откашлялся. – Но у нас с ней... была определенная связь.

Я поняла: он спал с ней. Он не сказал этого прямо, но отвел глаза.

– Это было два года назад. «Чародей воды обвиняется в государственной измене». Я бежал на Грань. Союзу Шахтеров понадобилось всего несколько дней, чтобы выследить меня.

– Два года назад?

Он кивнул.

– С тех пор я здесь. Прячусь в крысиных норах.

Я покачала головой, не в силах поверить.

– Я так и знала, что эти каналы слишком чистые для шахтерского городка.

– Они были в ужасном состоянии, когда я приехал. – В его голосе промелькнула гордость того самого Тео, которого я помнила. – Туннели тоже постоянно затапливало.

Я прикусила губу.

– Значит, ты вот так просто присоединился к ним?

Он развел руками:

– Я – доброволец поневоле.

– И город принял тебя с распростертыми объятиями?

– Едва ли. – Он закатил глаза. – Один тип подстрелил меня в первую же неделю.

В это верилось легко.

– Но Колсоны любят устраивать показательные порки для тех, кто идет против них. Мы заключили сделку: они дают мне крышу и защиту, а я получаю идиум дважды в год и сомнительную радость осушения их туннелей.

– Значит, Патрик не держит тебя взаперти?

Что-то в моем голосе, когда я произнесла имя Патрика, заставило его насторожиться. Тео склонил голову набок.

– Ты уже встречалась с Пэтом?

Я лишь кивнула. Сама не знала, почему не хочу рассказывать подробности. Если кому я и могла открыться, так это Теодору Шопу. Но слова застряли в горле.

– Я рада тебя видеть, – сказала я вместо этого, и искренняя улыбка коснулась губ.

Он улыбнулся в ответ. Его рука поднялась и нежно коснулась моей щеки.

– Ты совсем не изменилась.

Искра проскочила между нами. Старая, знакомая искра.

Я шагнула к нему.

Его руки сомкнулись вокруг меня, заключая в объятия, которые я помнила всем своим существом. Он пах иначе – потом, землей и табаком, – но обнимал так же крепко и надежно. Я уткнулась ему в плечо, вдыхая этот новый, чужой запах. С удивлением обнаружила, что теперь достаю ему почти до подбородка – я выросла.

Я отчаянно нуждалась в утешении, но не была уверена, что найду его здесь.

– Хочешь, чтобы я остался? – тихо спросил он.

Я покачала головой.

– Моя дверь не заперта, Кларк. – Его губы коснулись моих волос. – Я совсем рядом. Номер четырнадцать. Понимаешь?

Я понимала. Но все же мягко высвободилась из его объятий.

Я не задержусь в этом городе. Я уйду, как только сделаю то, что должна. И я уйду одна. И Нина Кларк, и Нина Хэрроу исчезнут навсегда.

– Утром встреча с Маргаритой, – сказал он, отступая к двери. – Увидимся там.

Я кивнула, не спрашивая, откуда он знает. Грудь сдавило так, что я не могла вздохнуть.

– Я скучал, – сказал он, глядя мне в глаза.

Дверь закрылась.

И я осталась одна, с провисшим потолком, стонущими трубами и зияющей дырой в сердце, которая стала только больше.

Глава 29

Нина

Собрание, вопреки моим ожиданиям, назначили не в пабе, а на городской площади.

Сэм разбудил меня стуком в дверь еще до рассвета. На лестничной площадке меня ждал Тео и, к моему полнейшему изумлению, Полли Прескотт.

Моя школьная подруга почти не изменилась. Все те же тугие черные кудряшки, едва касающиеся плеч, смуглая кожа и теплый взгляд. Только теперь переносицу пересекал шрам, а руки были испещрены тысячей крошечных порезов – метка писаря.

Увидев меня, она застенчиво улыбнулась:

– Полагаю, в наши дни в клуб принимают кого попало?

У меня вырвался изумленный вздох. Я вопросительно посмотрела на Тео, но тот лишь пожал плечами.

– Ты – писарь Кентона?

– Боюсь, что так.

– И ты... ты...

– В деле? – подсказала она. – Да.

– Мы могли бы собрать музыкальную группу, – мрачно пошутил Тео. – У Полли всегда был неплохой альт.

Я помнила Полли как добрую, тихую девочку. «Кальмар» – так ее дразнили. Она оставалась в общежитии на каждые каникулы, избегая возвращения домой.

– Как, как ты здесь оказалась? – не выдержала я.

– Приехала в Кентон-Хилл три года назад, – просто ответила она. – Патрик предложил мне выбор: работать на него или против него. Выбор, прямо скажем, невелик. – В ее голосе не было обиды. – Здесь безопаснее, чем где бы то ни было.

Сэм нетерпеливо переминался с ноги на ногу у лестницы.

– Мы опоздаем.

Мы вышли на Мейн-стрит. Солнце только начинало припекать затылки. Город просыпался, протирая сонные глаза, и улицы встретили нас пугающей тишиной.

– Что именно будет на этом собрании? – спросила я, ни к кому не обращаясь.

Тео и Полли шли уверенно, им не нужен был проводник, чтобы ориентироваться в лабиринте переулков.

– Думаю, Пэт собирается дать тебе работу, – ответил Тео, по-свойски беря меня под руку и переплетая наши пальцы, словно последних семи лет и не было и мы просто вышли на прогулку.

Я высвободила руку, делая вид, что поправляю заколку.

– Работу?

– Подозреваю, он наконец-то раскроет свой новый великий план, – задумчиво произнесла Полли, пряча руки в карманы пальто. – Он держал нас в неведении несколько месяцев.

– Ты имеешь в виду план добраться до столицы? – брякнула я не подумав.

Полли, Тео и Сэм замедлили шаг. Три пары глаз уставились на меня с нескрываемым удивлением.

– Так вот что он задумал? – переспросил Тео. – Он сам тебе сказал?

Я осеклась и сглотнула.

– Ну, я не в курсе подробностей, но...

– Полагаю, скоро мы все узнаем, – вмешалась Полли, бросив взгляд на Сэма, который слушал, разинув рот от любопытства. – Лучше не болтать об этом на улице.

Сэм повел нас к центру города, петляя между домами, пока мы не вышли к кирпичной арке. За ней открылась большая площадь, окруженная почерневшими от времени складами и лавками. Уличные торговцы и музыканты только начинали расставлять свои столы по углам.

Здания выглядели заброшенными. Вывеска указывала на казначейство, хотя половина букв отвалилась. Рядом притулился полицейский участок с заколоченными окнами; его крыша провалилась и почернела от давнего пожара. Большая доска объявлений на арке пустовала – ни одного указа Палаты Лордов.

– Что здесь произошло? – спросила я, оглядываясь.

Сэм пожал плечами:

– Чиновники Белавера здесь больше не нужны. Кроме Полли. Вон там была продуктовая лавка, а в углу – торговый пост. Полицейский участок сожгли много лет назад.

Лишь одна сторона площади сохранила признаки жизни. Среди ветхих витрин выделялась одна, с кричащей, хоть и облупившейся вывеской: «ДАМСКИЕ ПЛАТЬЯ МАРГАРИТЫ, ВЫДАЮЩЕЙСЯ ПОРТНИХИ».

Ее витрины были так плотно заставлены жуткими манекенами, что мне стало не по себе. Мое недоумение только возросло, когда Сэм направился прямиком к узкой бордовой двери, краска на которой потрескалась от старости. Он постучал, и на землю посыпались красные хлопья.

Я искоса глянула на Тео и Полли – они выглядели совершенно спокойными.

– Кто эта женщина, с которой мы встречаемся?

Магазин явно был давно закрыт. Судя по витринам, теперь он служил мавзолеем для деревянных трупов.

Прежде чем мне успели ответить, дверь с жалобным скрипом отворилась. На пороге возник Скотти в своей неизменной рабочей одежде.

– Утро, Сэм, Полли, – поприветствовал он, посторонившись, чтобы пропустить нас. – Тедди.

Тео закатил глаза, мгновенно помрачнев. Он держался поближе ко мне.

Полли же, переступая порог, беззаботно улыбнулась.

– Кажется, вы мне должны, мистер Брукс, – сказала она, хлопнув здоровяка по плечу.

– Да уж, – хмыкнул Скотти. – Хотя милосердная женщина дала бы человеку шанс отыграться, а?

– Я выиграла пять раз подряд, Скотти. Карты сегодня меня любят.

Она покачала головой, чувствуя себя в его обществе абсолютно свободно.

– Мисс Нина, – кивнул мне Скотти, запирая дверь на три тяжелых засова.

Воздух внутри был густым и спертым, он лип к коже. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь слой пыли на стеклах. Пахло сырой штукатуркой.

Безголовые манекены были расставлены повсюду, их голые конечности были вывернуты под неестественными углами. Стеллажи вдоль стен пустовали, если не считать пары ржавых ножниц и рассыпанных иголок. Старая швейная машинка с ножным приводом зарастала паутиной в углу; я невольно представила, как призраки по ночам крутят ее колесо.

Прислонившись к столу машинки, Отто и Бриггс курили одну сигарету на двоих.

Братья Колсон – старший и младший – стояли у корзины с пожелтевшей тканью. Такие похожие и такие разные. Ганнер уже прикладывался к фляжке. В руке у Донни была кованая клетка, в которой, как ни странно, сидела живая канарейка.

Тесс Колсон притулилась у пустых полок и даже не удостоила нас взглядом.

И, наконец, Патрик с Исайей у ног. Выглядел он так, словно снова не спал всю ночь, – темные круги под глазами говорили сами за себя.

– Спасибо, Сэм, – резко бросил Ганнер. Его громкий голос прозвучал почти оскорбительно в тесном помещении. – А теперь проваливай.

Ничуть не смутившись, Сэм вышел, насвистывая и пиная по пути наперсток. В наступившей тишине никто не проронил ни слова.

Но взгляды говорили громче слов. Тесс сверлила Ганнера глазами, пока тот не спрятал фляжку. Полли и Отто обменялись нервными улыбками. Патрик впился взглядом в руку Тео, которая на мгновение коснулась моей спины, когда я входила в этот странный круг заговорщиков.

Было невыносимо неуютно. Тихо. Тесно.

– Итак, – нарушил молчание Донни, – малой ушел?

– Заканчивай с этим, сынок, – поторопила Тесс Патрика. – Мне нужно заниматься гостиницей.

Патрик поднял голову. Усталость исходила от него волнами.

– Сначала – официальное знакомство...

– Идия, спаси нас, – простонал Ганнер. – Мы знаем, кто есть кто, Пэт.

Патрик на мгновение прикрыл глаза, набираясь терпения, но продолжил, игнорируя реплику брата:

– Вас всех ввели в этот круг, потому что вы ценны. Вы выполняете необходимую функцию в Союзе Шахтеров. Также вы здесь потому, что по той или иной причине мы сочли вас заслуживающими доверия.

Взгляд Патрика скользнул по Полли, Тео и, наконец, остановился на мне.

– Либо по своей природе, либо потому, что была заключена сделка.

Я гадала, какую сделку он заключил с моими бывшими одноклассниками. Уж точно он не стал бы доверять искусникам по их «природе».

– Некоторые из нас знают друг друга всю жизнь. Мы вместе пролили достаточно крови, чтобы доверие давалось легко. Другие присоединились к нашей компании... совсем недавно. Для них доверие условно.

Я нахмурилась:

– Что это значит?

– Это значит, что если ты нас предашь, то мы отправим тебя на тот корабль по кускам, – пояснила Тесс. Взгляд ее холодных глаз не оставлял сомнений: она лично возьмется за нож.

Я поспешно отвернулась и решила промолчать.

– Назревает план куда более сложный, чем все, за что мы брались раньше. Каждому придется применить свой опыт. Для большинства это означает привычную шахтерскую работу. Скотти и Отто знают ходы в туннелях лучше, чем кто-либо. Они – навигаторы.

Отто кивнул.

– В темноте провожу больше времени, чем на свету, – весело подтвердил он.

Патрик продолжил:

– Бриггс – «глинокоп», хотя его особые таланты нам больше не понадобятся. – Взгляд Патрика метнулся ко мне. – Он займется крепью. Мы с Ганнером – черновая сила, будем таскать землю наверх. Донни – наш слухач. Миссис Колсон присматривает за делами наверху, пока мы внизу. И, наконец, Нина Хэрроу, – произнес он так, словно сам не верил своим словам. – Наша личная чародейка земли. Лучшей команды землекопов и не придумаешь.

Патрик перевел дух, обменявшись быстрым взглядом с матерью.

– Мы пророем туннель прямо до Белавер-Сити, дамы и господа. И так быстро, как только сможем.

Повисла тишина, нарушаемая лишь эхом его слов.

– Это двести миль или больше, Пэт, – выдохнул Отто, и в его голосе звучал страх. – Под рекой Гайзер. Прямо на вражескую территорию. Ты же знаешь, искусники слушают землю. Зарывают мины в колодцах, чтобы мы на них напоролись.

Патрик кивнул:

– «Шахтерский посох». Мы услышим их раньше, чем наткнемся.

– Мы никогда не копали дальше Фенуэя, – возразил Бриггс. – И тот туннель теперь завален.

Тесс вздохнула:

– А зачем, по-вашему, мы притащили сюда гребаную чародейку земли?

Бриггс удивленно вскинул брови, глядя на меня. Я почувствовала неприятный укол.

– Что касается реки, – вмешался Патрик, – Теодор, конечно, пойдет с нами. Он уже усовершенствовал существующие туннели на юге и западе. Он отведет воду, если это станет проблемой.

– О, это точно станет охренеть какой проблемой, Пэт. Это же гребаная река Гайзер, – не унимался Ганнер.

Река Гайзер была самой мощной артерией континента. Она неслась через Белавер с невероятной скоростью, разделяя Грань на востоке и города искусников на западе, включая Белавер-Сити.

– Ты можешь укрепить этот туннель хоть всем лесом мира и напичкать его чародеями. Они все равно утонут. Это невозможно.

– Тогда, ради бога, братец, можешь остаться. – Голос Патрика прозвучал как вызов.

Ганнер свирепо посмотрел на него, верхняя губа дернулась, обнажая медный зуб. Но он промолчал.

Воспользовавшись паузой, Патрик продолжил:

– Это касается всех, кто не хочет участвовать. Будет опасно. Я не обещаю легкой прогулки. И даже если мы доберемся, нет никаких гарантий, что удастся вернуться.

– Полагаю, ты не скажешь нам, что собираешься делать в Белавер-Сити, если мы все-таки доберемся? – спросил Тео. Он не побоялся повысить голос и смотрел Патрику прямо в глаза.

Но тот оставался непроницаем.

– Два года назад миссия в городе пошла наперекосяк, и несколько наших людей были взяты в плен в Национальном Доме Искусников. Я намерен вернуть их.

При упоминании пленников Тесс отвернулась, бормоча что-то неразборчивое.

Тео этот ответ не удовлетворил.

– Уверен, это не все. Я достаточно раз доказывал тебе свою преданность, Пэт, – настаивал он. – Я заслуживаю знать все.

Патрик удивленно поднял брови:

– Твоя работа – провести нас через эти туннели сухими. Что еще тебе нужно знать, чародей?

– Я должен знать, не собираются ли люди, которых я веду в столицу, перестрелять каждого искусника в пределах досягаемости.

Ганнер хмыкнул.

– Гребаные франты, – пробормотал он, давая понять, что не видит в этой идее ничего дурного.

Полли деликатно откашлялась.

– Я бы тоже хотела это знать. – Ее тон был дипломатичнее, чем у Тео, но не менее твердым. – Я на вашей стороне, – она перевела взгляд с Патрика на Отто, – но невинные люди не должны умирать.

– Согласен, – кивнул Патрик. – Никто из невинных не должен пострадать.

Тео нахмурился, все еще не убежденный.

– И ты намерен выскочить посреди города без единого выстрела?

– О, мы и не собираемся выскакивать, – сказал Патрик, и Донни тихо хихикнул. – Это было бы самоубийством.

Тео нахмурился еще сильнее:

– Тогда...

– Тринадцать лет назад мы с Ниной нашли в Национальном Доме Искусников подвал. – Глаза Патрика на мгновение встретились с моими. – Если сможем прорыть туннель до него, мы получим доступ в Дом.

Я вспомнила пыльные простыни, вкус сдобной булочки и руку Патрика, сжимавшую мою ладонь, призывая к тишине. Один взгляд на его лицо сказал мне, что он вспоминает то же самое.

Челюсть Тео напряглась. Я догадывалась почему: его отец, лорд Шоп, все еще заседал в Палате.

– Ты планируешь разнести Палату на куски? – спросил он. – Как вы сделали со Школой?

Патрик склонил голову набок. Казалось, он всерьез взвешивает этот вариант.

– Это был бы верный способ выиграть войну, не так ли? – спросил он. – Взорвать всех этих лордов на хрен.

Мое сердце заколотилось. Я посмотрела на деревянные манекены, и в моем воображении они превратились в искалеченные тела. Я зажмурилась, прогоняя видение.

Патрик проверил свои карманные часы.

– Не бойся, Тедди. Если бы я взорвал твоего папашу, то почти наверняка взорвал бы заодно и своего. Я не собираюсь делать ничего подобного.

– Похоже на упущенную возможность, Пэт, – заметил Скотти. – Ты уверен, что пленники содержатся в Палате?

– Нет, он не уверен, – вмешалась Тесс. В ее голосе звенело такое напряжение, что казалось, она вот-вот сорвется на крик. – Он даже не уверен, что они еще живы.

Патрик посмотрел на мать с едва сдерживаемым раздражением. Я не могла понять, что чувствует Тесс Колсон при мысли о возможной смерти мужа. В ней не было ни смирения, ни отчаяния. Только едкая, воспаленная злоба, которую я ощущала почти физически.

– Палата Лордов всегда боролась с нами, имея преимущество, – продолжил Патрик. – Но они не знают, где мы и кто мы. Мы можем ударить в любой момент. У них может быть превосходное оружие – чародеи, каменщики и кузнецы, – но на нашей стороне элемент неожиданности. Мы уже однажды продемонстрировали, как можем обрушить их здания.

Глаза Патрика потемнели, налившись свинцовой тяжестью.

– Что помешает нам захватить их Национальный Дом?

– Заложники, – глухо отозвался Отто, разглядывая носки своих ботинок. – Они, мать их, берут заложников.

Патрик кивнул.

– Несколько месяцев назад Полли получила депешу из Белавер-Сити. Уведомление, разосланное во все провинции. Полли?

Все взгляды, включая мой, обратились к писарю. Она слегка покраснела под перекрестным огнем глаз, но кивнула и зачитала ровным, бесстрастным голосом:

– «Беглецы из Союза остаются под стражей. Палата призывает мятежников сложить оружие и освободить заложников. Капитуляция несет спасение. Да здравствует Белавер».

– Вот откуда я знаю, что они еще живы, – резко сказал Патрик. – Таннер их не убьет. Он использует их как живой щит.

– Бесхребетный ублюдок, – пробормотал Ганнер, и в его голосе прорезалась холодная ярость.

– Наша цель – найти наших людей и вернуть их живыми и невредимыми, – твердо заявил Патрик. – Любыми средствами. Если несколько лордов погибнут, – он посмотрел прямо на Теодора, – то лишь для того, чтобы спасти нас самих. Мы будем в меньшинстве. Нас легко смять. Наше оружие – ничто по сравнению с их стихиями.

Он сделал паузу, убеждаясь, что каждое слово дошло до адресатов.

– Это не миссия во имя славы. Сначала мы убираем щит. За сердцем мы вернемся, когда придет время.

– Что они имеют в виду под «заложниками»? – внезапно спросила я.

Я смотрела прямо на Патрика, ловя каждое его движение.

– Что? – хмыкнул Ганнер. – Он же тебе сказал...

– В уведомлении содержался призыв к Союзу освободить своих заложников, – продолжила я, игнорируя Ганнера. – О ком речь?

В комнате повисла тишина.

Патрик натянул на лицо вежливую, насквозь фальшивую улыбку.

– Возможно, они имеют в виду вас троих.

Уловка была настолько очевидной, что я поняла: он не был готов к этому вопросу. Я знала, что он умеет лгать куда искуснее.

– Я думаю, они говорят о Домелиусе Беккере. Последнем алхимике.

Тео рядом со мной напрягся, но я продолжила:

– Если бы вы отдали им Беккера, они могли бы обменять его на своих заложников.

Глаза Патрика стали непроницаемыми.

– Это не обсуждается, – отрезал он.

Полли умоляюще сжала мою руку:

– Нина...

Я отмахнулась от нее:

– Ты бы не пошел на эту жертву? Даже ради спасения своих людей? Своего собственного отца...

– Довольно, – произнес Патрик с таким ледяным спокойствием, что комната, казалось, сжалась, и все невольно отступили на шаг.

Когда он заговорил снова, слова падали тяжело, как камни, – твердые, тихие и убийственно окончательные. Его взгляд впился в мои глаза

– Все, что тебе нужно знать, Нина, – это то, что у моих решений есть причины. И кто-то должен их принимать. Я не осужу никого, кто отступит сейчас. Если, взвесив опасность и мои намерения, вы решите, что игра не стоит свеч, – уходите.

Он глубоко вздохнул.

– Но решать вы будете здесь и сейчас. В этой комнате.

Повисло тягостное молчание, которое тут же нарушили Скотти, Отто и Бриггс. Они синхронно шагнули к Патрику, поправляя кепки и ремни. Колсоны и их люди были единым целым, пусть и неблагополучным. Они ждали нашего решения.

Следующей выступила Полли. Она выпрямилась и элегантно сложила руки перед собой.

Тео последовал ее примеру, бросив на меня быстрый многозначительный взгляд.

– Я в деле, – сказал он, – пока ты держишь свое слово.

– Я всегда его держу, – ответил Патрик.

И вот я осталась одна вне этого круга. Мою челюсть свело от напряжения.

– Ты лжец, – тихо сказала я. Слова предназначались только Патрику, но, казалось, услышали их все.

Тео выглядел откровенно встревоженным.

– Ты говоришь, что не осудишь нас, если мы уйдем, но ты не можешь позволить нам уйти сейчас, зная то, что мы знаем.

Я видела, что он понял мой незаданный вопрос: что случится со мной, если я сейчас повернусь спиной? Что он сделает с такой обузой, знающей слишком много?

Патрик даже глазом не моргнул:

– Тогда тебе придется тщательно взвесить риски, не так ли?

Пылинки в луче света отплясывали свой хаотичный танец. Мое сердце колотилось где-то в горле.

Все это было проверкой. И я знала, так же как и он, что судьба его плана зависит от меня.

Я набрала полную грудь воздуха, стиснула зубы и шагнула вперед. Собравшиеся, казалось, выдохнули с облегчением. Тео – громче всех.

– Мы начинаем сегодня, – объявил Патрик, снимая пальто.

– Сегодня? – ахнула я, но тут же заметила, что все мужчины, даже Тео, уже к чему-то готовятся. – Я думала, мы должны встретиться с Маргаритой.

Раздались смешки.

– Ты сейчас с ней познакомишься, – усмехнулся Патрик, извлекая из внутреннего кармана несколько свернутых листов пергамента. – Полли, отправь это для меня.

Полли взяла письма.

– Что ж, тогда я вас оставлю, – сказала она, повернулась на каблуках и направилась к выходу.

– Куда это она? – шепотом спросила я Тео.

– В старый почтовый дом. Там у писаря оборудован свой угол.

Я нахмурилась:

– Он выглядел заброшенным.

– Так и есть, – подтвердил Патрик. – Если не считать Пол.

В этот момент Отто и Бриггс ухватились за края большого круглого ковра и начали его скатывать.

– Прошу прощения, – сказал мне Бриггс, и я поспешно отступила.

Под ковром обнаружился грубый дощатый пол и массивный деревянный люк. Скотти взялся за железное кольцо и с натугой поднял крышку. Внизу разверзлась черная пропасть.

Патрик подошел к краю и заглянул в темноту.

– Нина, – позвал он. – Познакомься с Маргаритой.

Я нахмурилась, подошла и тоже заглянула внутрь. В лицо пахнуло сыростью и свежей землей. Падение казалось бесконечным.

– Вы, должно быть, шутите.

Но один за другим мужчины в рабочей одежде полезли вниз по шаткой лестнице. Бриггс сначала порылся в шкафу, извлек оттуда охапку лопат, кирок и молотков, взвалил их на плечо и тоже исчез под землей.

Я вопросительно посмотрела на Патрика.

– Лучше держать некоторые вещи подальше от любопытных глаз, – сказал он, натягивая грубые рабочие перчатки. – Я не хочу, чтобы кто-нибудь случайно наткнулся на этот ход.

Тео тяжело вздохнул и тоже полез в люк, оставив меня наедине с Патриком и Тесс. Женщина направилась к выходу из магазина, а не в дыру в полу.

– Присматривай за девчонкой, сынок, – бросила она через плечо и вышла на площадь.

Патрик пошел запереть за ней дверь.

– Кажется, я ей нравлюсь, – пробормотала я.

Несмотря на напряжение момента, Патрик рассмеялся. Когда он подошел ближе, я заметила, что белки его глаз прочерчены красными прожилками.

– Ты не спал?

Он казался удивленным.

– Что?

– Ты выглядишь уставшим. Не спал прошлой ночью?

Он мгновение смотрел на меня, затем покачал головой.

– Можно было подумать, она спросит о гигантской дыре в полу, – сказал он Исайе, который улегся у края люка, положив морду на лапы. – Или о присутствии своих бывших коллег-искусников. Но нет, она спрашивает, выспался ли я.

Я промолчала. Просто ждала. Если бы меня спросили, я бы поставила на то, что он и глаз не сомкнул.

– Нет, Нина. Ночью особо не поспишь.

– Ты ужасно выглядишь. – Это была ложь. Даже уставший, он выглядел пугающе притягательным.

Он проигнорировал шпильку.

– Дыра неглубокая. Всего футов двадцать, но будет казаться, что намного глубже. Там есть фонари, так что ты все увидишь. Просто дыши. Если почувствуешь дурноту, скажи, и мы тебя поднимем.

Я вскинула бровь. Всего несколько дней назад он безжалостно тащил меня через туннели.

– К чему такая забота?

Он поднял палец и легонько коснулся тыльной стороны моей ладони.

– Потому что ты боишься. Ты сжимаешь кулаки, когда тебе страшно.

Я тут же разжала пальцы:

– Вовсе нет.

– Еще как, – просто заявил он. – Но, держу пари, ты боишься не подземелья.

Я прикусила язык и мотнула головой, чувствуя себя капризным ребенком.

– Значит, ты боишься нас. – Он кивнул, подтверждая то, в чем я никогда бы не призналась вслух.

– Я не боюсь. Мне просто не по себе находиться под землей с мужчинами, которых я едва знаю.

– Что ж, – развел руками Патрик, – боюсь, таковы условия нашего соглашения, Нина. – Он жестом пригласил меня к люку: – Дамы – вперед.

Я уперла руки в бока:

– Ты первый.

Он вздохнул, и тон его смягчился.

– Тебя никто не тронет, Нина. Они не посмеют, даю слово.

– И чего, скажи на милость, стоит твое слово?

Он пронзил меня взглядом:

– Вот в чем вопрос, не так ли, девчонка из Скарри? Насколько мы вообще можем доверять друг другу?

Глава 30

Нина

Влажная гниль, острый запах кореньев, удушливые пары керосина и десять тел, втиснутые в крошечное пространство.

Все это лезло в ноздри, оседало на коже липкой пленкой. Канарейка в клетке щебетала тревожно и отчаянно. Я гадала, дрожат ли шахтеры так же, как я, когда зарываются в земную кору? Слышат ли они тот же гул погребальной песни, предупреждающей добычу, что она сама лезет в пасть хищника? Или это просто идиум в моей крови заставлял меня слышать каждый скрип, каждый стон породы?

Как они раз за разом спускаются вниз, зная, что могут не вернуться?

Мое тело инстинктивно сжалось, хотя места было достаточно, чтобы стоять прямо. Даже великан Скотти стоял спокойно, не задевая головой балки.

Мы сгрудились в узком предбаннике перед шахтой. Шахтой, которая уводила человека глубже, чем ему положено быть. Три тусклых фонаря весело мигали, игнорируя спертый воздух.

Все смотрели на Патрика, когда он вошел, словно это было в порядке вещей. Он был одет как простой ремесленник: грязная хлопковая рубашка с закатанными рукавами, подтяжки, грубые штаны, тяжелые ботинки. В памяти вспыхнул образ моего отца в точно такой же одежде, устало бредущего домой.

Клеть вмещала троих, и это было уже тесно. Я оказалась зажата между Патриком и Ганнером. Мои плечи были так плотно прижаты к их груди, что они могли чувствовать каждый мой вдох.

Клеть с бесконечным грохотом поползла вниз, в почти кромешную темноту, разгоняемую светом лишь одного тусклого фонаря. Воздух стал горячим и тяжелым.

Я дрожала не от страха перед глубиной, а от давления. Быть окруженной тем, с чем мой разум был так тесно связан, – от этого по всему телу вдоль позвоночника пробегали электрические разряды. Профессор Дамли однажды сказал мне, что, когда искусники сдерживают свою магию в присутствии своей стихии, это сродни голоду.

Вот что я сейчас и чувствовала. Нестерпимый голод.

Как давно я в последний раз «пировала»?

Ганнер управлял лебедкой. С каждым его усилием сладковатые пары виски, пропитавшие его насквозь, наполняли тесную клеть. Мы спускались со скоростью, которая казалась мне самоубийственной. Я оступилась.

Патрик поймал меня за локоть, не дав упасть. Я внезапно ощутила твердую стену его мышц, тепло его тела.

– Просто дыши. – Его голос прозвучал у самого моего уха, мягче, чем я привыкла слышать.

Его рука соскользнула с локтя на талию, поддерживая, пока я не обрела равновесие.

– Ганнер нас не уронит.

– А мог бы, – прохрипел тот из темноты. – Если эта твоя чародейка вздумает нас предать.

К горлу подступила желчь. Моя рука невольно потянулась к Патрику, ища защиты.

– Без угроз, братец, – предупредил Патрик. – У нас с леди соглашение.

Ганнер не стал спорить. Он лишь выругался, когда веревка впилась ему в ладонь. Наконец клеть с лязгом ударилась о твердую землю. В лицо ударил поток прохладного воздуха.

Тео, Бриггс и Донни уже ждали нас внизу с зажженными фонарями. Клетка с канарейкой стояла перед черным зевом туннеля, уходящего в недра земли.

Здесь потолок нависал совсем низко. Я пригнулась, выходя из клети, и Тео тут же оказался рядом.

– Ты в порядке? – спросил он.

Я и забыла, как часто он задавал этот вопрос прежде. Привычка вернулась.

Он взял меня за руку и потянул за собой.

Патрик уставился на наши сцепленные руки. Желваки на его щеках дрогнули.

– Вы знакомы, – бросил он Тео, а не мне. Это была констатация факта, не вопрос.

Тео просто кивнул. Его пальцы сжали мои крепче. Сигнал.

Кристально-голубые глаза Патрика метнулись ко мне, и я почувствовала иррациональное желание вырвать руку, вернуть ее себе. Но хватка Тео была слишком сильной.

– За работу, парни, – пробасил Ганнер, нарушая напряженное молчание. Он начал выгружать из клети ведра и брус. – Дамы – вперед. И, Тедди, сделай что-нибудь с этими лужами, а? Хочу выйти отсюда в сухих ботинках.

– В последний раз повторяю, – процедил тот сквозь зубы, – меня зовут Тео.

– Не дуйся, Тедди. Давай, осуши это болото, пока мы тут все не утонули.

– Ты со мной, Нина, – скомандовал Патрик. Он прошел мимо, исчезая в чернильной тьме, куда не доставал свет фонарей.

Я бросила на Тео обреченный взгляд, и он ответил мне тем же. Это напомнило мне школьные годы, когда нас разводили по разным классам.

– Удачи, – шепнул он, ободряюще улыбнувшись.

Я медленно пошла вдоль шершавой стены, касаясь ее пальцами, сердце колотилось о ребра пойманной птицей. Впереди загорались газовые лампы, выхватывая из мрака куски туннеля. Моя юбка волочилась по грязи, становясь все тяжелее.

Я врезалась в Патрика – его фигура возникла передо мной внезапно, словно выросла из-под земли. Я охнула, едва не потеряв равновесие.

– Ты стала более неуклюжей, чем я помню, – заметил он. В тусклом свете его лицо было едва различимо, но я видела глубокую морщину, прорезавшую лоб.

Он опустился на колени, переворачивая квадратную тачку на четырех колесах, и принялся привязывать к ней веревку.

– Мог бы и предупредить, что придется лезть в нору, – проворчала я. – Я бы оделась соответственно.

Юбка, напитавшись влагой, тянула к земле. Спина ныла. Белая блузка была безнадежно испорчена.

– Что ж, однажды ты уже скинула юбку прямо передо мной, Нина Хэрроу. Ради бога, можешь повторить.

Я шлепнула его по затылку.

– Ты меня разочаровываешь, – весело отозвался он, не прерывая работы. – Это заслуживало удара кулаком как минимум. Однажды я научу тебя бить как следует.

– Продолжай в том же духе, и я научусь быстрее, чем ты думаешь.

– А, вот и твой скаррийский язычок. – Он затянул узел. – Шипишь, как дикая кошка, загнанная в угол.

Я сглотнула, чувствуя привкус железа во рту, и глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.

– Ты, должно быть, самый невыносимый человек из всех, кого я когда-либо встречала.

Он выпрямился, насколько позволял низкий свод.

– Почту за честь. А что насчет Тедди, этого лорденыша? Он-то кто для тебя?

Жажда крови все еще бурлила во мне.

– Твоя полная противоположность.

– До этого я и сам додумался. В первый раз, когда он сюда спустился, он грохнулся в обморок и начал бормотать во сне гимны.

– Он добрый. Умный. Образованный.

– Я не об этом спрашивал, – перебил Патрик. – Я хочу знать, почему он смотрит на тебя, как судья на призовую свинью на ярмарке?

– На свинью?

– На стейк, если тебе так больше нравится. Или на сладкий пирог.

– Я бы предпочла, чтобы меня не сравнивали с едой.

– И все же, – не отступал Патрик, оглядываясь на темные силуэты в туннеле, – могу поспорить, этот мальчик не прочь откусить кусочек.

Я покачала головой. Он делал поспешные выводы.

– Мы были близки, когда учились, но с тех пор не виделись.

Патрик ждал продолжения.

Я вздохнула, сдаваясь:

– Он порвал со мной перед самым выпуском.

Глаза Патрика скользнули к моим губам. Внезапно в тесном туннеле стало нечем дышать. Он оказался слишком близко.

– И ты его любила?

– Да. – Я поежилась от прямоты вопроса.

– А он тебя?

– Я верила, что да.

– И ты все еще его любишь? – спросил он так тихо, что слова почти растворились в темноте.

Его лицо превратилось в маску из теней и света, фонарь очерчивал лишь острые углы. Дыхание сперло, ноги, казалось, вросли в липкую грязь. Почему в темноте все чувства обостряются, а слова становятся тяжелее?

– Не твое дело, кого я люблю, – бросила я в землю, избегая встречаться с пронзительной синевой его глаз.

Кровь закипела.

Тишина. Звуки тонули в горячем влажном воздухе. Патрик ждал целую вечность. Наконец игнорировать его стало невозможно. Я подняла глаза.

– Если тебе все равно, – произнес он тихо, чеканя каждое слово, – я склонен считать это своим делом.

Я снова почувствовала себя двенадцатилетней девочкой во дворе, которой мальчишка-вор сует в карман украденные флаконы.

«У тебя своя голова на плечах, – сказал тот мальчик. – Не позволяй этим ублюдкам забрать ее».

А потом он исчез, растворился в темноте туннеля, оставив меня наедине с эхом своих слов.

Работа была простой и тяжелой. Я должна была пробивать проход вглубь породы. Патрик и Отто – грузить рыхлую землю в тачку и откатывать ее по рельсам к Ганнеру, а затем к Бриггсу, который поднимал груз наверх. Еще один туннель шел под Кентоном, выходя на пустырь, где землю, по словам Бриггса, вываливали с помощью лебедки.

Тео контролировал воду, которая сочилась из скрытых жил, жадно заполняя любую пустоту. Стены плакали, с потолка капало. Я промокла до нитки еще до того, как успела приступить к делу.

Донни устроился рядом со мной, у самого забоя. На шее у него болтался ржавый стетоскоп с перекрученным проводом, похожий на врачебный инструмент. Он сидел на корточках, напевая какую-то рабочую песенку, мотив которой я, казалось, слышала в прошлой жизни, но давно похоронила в памяти.

– Как я узнаю, в какую сторону копать? – спросила я. Пальцы зудели от желания прикоснуться к земле.

Донни перестал петь. Он повернул лицо примерно в мою сторону и протер мембрану стетоскопа краем рубашки.

– Я капитан этого корабля, дорогуша, – сказал он. Удивительно, как у него не затекали ноги в такой позе. – Просто копай туда, куда я укажу, ладно?

Я отнеслась к этому скептически.

– И... как ты узнаешь курс?

Донни с мальчишеской ухмылкой постучал себя по виску.

– Встроенный компас. С потерей зрения мне было даровано второе...

– Он слушает воду и держит нас подальше от нее, – пояснил Патрик, возникая рядом. – А компас у меня.

Он показал прибор: корпус покрыт ржавчиной, стекло мутное.

– Хватит заливать ей, Донни, а то мы сейчас уйдем и оставим тебя здесь одного.

Донни невозмутимо кивнул:

– Ясно. Вперед, миледи.

Я почувствовала, как все мужчины за моей спиной замерли в ожидании. Кто-то поднял фонарь повыше. Моя тень заплясала на стене забоя.

Я подняла руки. Позволила разуму расшириться, как учил профессор Дамли, охватить пространство. Мое чувство земли развернулось, усилилось десятикратно. Команды понеслись по нервам быстрее молнии.

Я ощутила толщу породы так, словно держала ее в ладонях. И разорвала ее.

Грязь подчинилась приказу. Огромные куски откалывались, стены туннеля раздвигались, удлиняя проход, потолок поднимался, освобождая пространство. Стена отступала все дальше, невидимое давление крошило породу с оглушительным ревом, словно триллионы невидимых челюстей вгрызались в камень.

Меня захлестнул экстаз силы.

– Стой! – Крик прорвался сквозь шум в голове. – Мать твою, ОСТАНОВИ ЕЕ!

Чья-то рука легла мне на плечо. Не та, которую я подсознательно ждала. Рука Тео – теплая, уверенная, успокаивающая.

– Полегче, – сказал он. – Ты пугаешь наших друзей.

Я опустила руки. Земля замерла. Но тишина не наступила – все вокруг наполнилось чудовищным нутряным стоном, словно корабль трещал по швам в штормовом море.

Я обернулась. Мужчины стояли ярдах в двадцати позади. Проход между нами был завален горами вывороченной земли, некоторые доставали почти до потолка.

Сквозь просвет в завале Патрик поднял фонарь, освещая хаос. Он смотрел на меня как на стихийное бедствие, как на воплощение катастрофы.

Глава 31

Патрик

Он распластался на животе на склоне черного кургана, считая секунды, пока стены оседали с пугающим звуком. Они стонали дольше, чем следовало, но держались.

Пять... шесть... семь... восемь.

Этому стону вторил вой сирены в его голове – призрачный звук, предупреждающий об обвале. «Беги, скорее, там внизу люди». Ему пришлось тряхнуть головой, чтобы прогнать наваждение.

Стены устояли. Потолок перестал сыпаться. Впереди Нина оглянулась на него. Ее лицо было перепачкано грязью, глаза лихорадочно горели. Будь у него талант художника, он бы запечатлел ее именно такой – дикой, пугающей и прекрасной. Теодор снова держал ее за запястье, словно удерживая на поводке.

– Чтоб меня. – Ганнер тяжело дышал рядом. – Вот же дерьмо. – В его голосе звенел страх. Он ударил кулаком по земле.

– Все в порядке, – сказал Патрик, хлопая брата по спине, чувствуя, как его рубашка промокла от пота. – Она держится. Стены стоят.

Ганнер все еще дрожал. Бриггс сидел рядом, бледный под слоем грязи. Три рыбы в бочке, ожидающие взрыва. Канарейка билась в клетке, истошно вереща.

– Бриггс? – позвал Патрик, не сводя глаз с женщины, обладающей силой гневного божества. – Полагаю, нам понадобится подкрепление.

– Ты, мать твою, так думаешь, Пэт? – нервно хохотнул Бриггс. – Еще бы.

– Поднимайся наверх. Скажи миссис Колсон, чтобы нашла людей покрепче и поглуше, чтобы разгрести этот завал. И крепильщики. Нам нужны крепильщики.

– Троих хватит?

Патрик на секунду задумался, оценивая масштаб разрушений.

– Лучше четверых.

– Ладно. Дай минуту отдышаться, у меня аж яйца к горлу подкатили.

– И пока ты там, – добавил Патрик, – передай матери... что сроки изменились.

Секундная пауза.

– Насколько, Пэт?

Он прикинул в уме. Двадцать ярдов за двадцать секунд. Двадцать гребаных секунд. Адреналин в крови смешался с безумной надеждой. Патрик усмехнулся.

– Скажи ей, что мы будем там через четыре недели.

Четыре недели.

– Давай, Ган! – скомандовал он, поднимаясь. – Нам нужно укрепить эти стены, пока нас не погребло заживо.

Брат все еще тяжело дышал, упершись руками в колени, но кивнул, вытирая нос рукавом.

Патрик по-пластунски прополз в узкий лаз между потолком и горой земли. Его фонарь был единственным источником света в этом каменном мешке. С потолка сочилась вода, превращая пыль в липкую жижу.

– Тедди! – крикнул Патрик. – Самое время пустить в ход твое чародейское дерьмо, не думаешь?

Теодор посмотрел на него сверху вниз с раздражающим спокойствием. Казалось, он никуда не торопится. У Патрика мелькнула мысль, что искуснику доставляет удовольствие видеть его ползающим в грязи.

Но, по крайней мере, Нина высвободилась из его хватки. Челюсти Патрика слегка разжались.

Теодор поднял руки ладонями вниз. Вода послушно впиталась обратно в землю, исчезая без следа. С потолка перестало капать.

Патрик наконец смог выпрямиться в той каверне, которую пробила Нина, и поставил фонарь на землю.

– Донни, ты жив? – крикнул он.

– Кажется, я теперь еще и оглох, – донеслось в ответ. – Уши не кровоточат?

– Только одно.

Нина смотрела на Патрика с нечитаемым выражением лица. Кратер, выгрызенный ею в породе, зиял чернотой, как разверстая пасть.

– Мне продолжать? – спросила она.

– Нет, – выдохнул Патрик, и в его голосе прозвучала нервная усмешка. – Определенно нет.

Она нахмурилась, переводя взгляд с окровавленного уха Донни на завалы за спиной Патрика, словно только сейчас осознала масштаб содеянного.

– Ты сказал: «Так быстро, как только можем», – напомнила она.

Патрик сглотнул.

– Да, говорил. Но «быстро» не значит «самоубийственно». Мы можем двигаться лишь с той скоростью, которая позволяет нам не обрушить все к такой-то матери. А этот стон, который ты слышала?..

Глаза Нины метнулись к потолку.

– ...Это земля предупреждает, что ей больно. Мы должны избегать слабых мест. Донни, – Патрик ткнул пальцем в сторону брата, – у него лучшие уши на континенте. Он услышит опасность за милю. Слушай его. Если он говорит «стоп» – ты останавливаешься.

Нина вытерла руки о грязную юбку, оставляя на ткани темные разводы.

– Ох, – тихо произнесла она. – Простите. Я... я увлеклась.

Теодор тут же оказался рядом и обнял ее за плечи.

– Тебе не нужно извиняться, – сказал он мягко.

Губы Нины сжались. Она промолчала.

И тут Патрик увидел это: тугую пружину внутри Теодора, готовую разжаться в любой момент, чтобы контролировать Нину. Удержать ее. Привязать к себе.

Патрик гадал, сколько времени пройдет, прежде чем она оттолкнет его.

– Мы расчистим туннель, – сказал Патрик, оценивая фронт работ. – Нам понадобится несколько часов...

– Я могу помочь, – предложила Нина с энтузиазмом. – Я могла бы переместить землю наверх.

Но Патрик уже качал головой.

– Клеть поднимает груз по чайной ложке, и лебедка там ручная. Если она сломается, мы застрянем здесь надолго.

Она выглядела расстроенной.

– Здесь, внизу, спешка смерти подобна, – сказал Патрик, и улыбка снова прокралась в его голос. – В этих стенах спит чудовище. Лучше его не будить пинками.

Казалось, она хотела возразить, но сдержалась, сцепив руки в замок.

– Ты не можешь делать всю работу одна, Нина, – сказал Теодор, поглаживая ее по руке.

Она кивнула, затем мягко, но решительно высвободилась из объятий Теодора и подняла руку. Комья грязи взмыли в воздух и с глухим стуком приземлились в тачку.

– Тогда сделаю хотя бы это. Поберегите спины.

Патрик коротко кивнул, скрывая изумление. Никогда прежде он не видел такой мощи. Такой легкости, с которой она управляла стихией.

– Донни, слушай стену.

– Не беспокойся, Пэт. Я все держу под контролем, – отозвался брат, подмигивая в темноту.

– Ой, да заткнись ты.

Глава 32

Нина

Солнце все еще стояло высоко, заливая мир ослепительным золотом, когда мы наконец покинули душные залы ателье мадам Маргариты «Дамская мода» и вышли на волю.

Я жадно вдыхала прохладный колючий воздух, стараясь вытеснить из легких запах застоялой пыли и сырой земли. Шесть часов беспрерывной работы под присмотром Патрика выжали меня досуха. Пять миль туннелей, проложенных в безмолвной толще породы, шаг за шагом уводящих нас на юг... Теперь я почти не чувствовала собственных рук. Пальцы онемели, а мысли в голове напоминали спутанный клубок, из которого в разные стороны торчали обрывки нитей.

Донни, не теряя времени, подхватил Ганнера за рукав и потащил в сторону каменной арки. Те лишь пробурчали что-то невнятное про заслуженную пинту эля и растворились в толпе. На мгновение мне показалось, что я попала во временну́ю петлю: те же грязные, пропахшие сажей и куревом мужчины, те же угрюмые взгляды и дешевые забегаловки. Но сейчас, в этом странном состоянии заторможенности, я не чувствовала ни привычной злости, ни раздражения. Весь мир вокруг казался декорацией к чужому спектаклю.

– Пойдем. – Теодор решительно шагнул ко мне и протянул руку. Его жест был полон такой уверенности, что я едва не вложила свои пальцы в его ладонь. – Я провожу тебя до комнаты. Тебе нужно отдохнуть и хотя бы немного подкрепиться.

Еда? Одна мысль о ней вызывала легкую тошноту.

Его рука все еще ждала. Казалось бы, чего проще – позволить ему переплести наши пальцы, довериться, позволить ему решать за меня, что делать дальше. Но небо... оно было таким глубоким, воздух – таким живым, а шум крови в ушах – таким настойчивым. Стены гостиничного номера сейчас казались мне клеткой.

– Думаю, я еще немного пройдусь.

Теодор разочарованно опустил руку.

– Тогда я составлю тебе компанию.

– В этом нет необходимости, – отрезала я, возможно, чуть жестче, чем следовало. – Со мной все будет в порядке.

Он окинул меня коротким оценивающим взглядом и обеспокоенно нахмурился.

– Ты вся в грязи, Нина. Я думал, ты первым делом захочешь переодеться.

Я невольно скрестила руки на груди, вспомнив, что моя перепачканная блузка при ярком свете стала предательски прозрачной.

– Колсоны не одобрят, если ты будешь бродить по городу в одиночку, – добавил он, не дождавшись ответа.

– Как я уже сказала, я не собираюсь уходить далеко.

Теодор выглядел сбитым с толку, почти задетым.

– Сегодня вечером на рынке будет митинг. – Он все еще не сдавался. – Они проходят каждый месяц. Если хочешь, я могу зайти за тобой. На самом деле... я готов сопровождать тебя везде, куда бы ты ни пожелала пойти.

Мне до боли в горле хотелось напомнить ему, что последние семь лет я прекрасно справлялась без нянек, но я понимала: он не отступит, пока не получит хоть какое-то обещание.

– Хорошо. – Я коротко кивнула, чувствуя, как внутри шевелится склизкое чувство вины за то, что его присутствие стало мне в тягость.

Тео посмотрел на заходящее солнце.

– Сбор в сумерках. Я буду у твоей двери задолго до начала.

Он отрывисто кивнул, сунул руки в карманы и зашагал прочь, но я спиной чувствовала его взгляд – он оборачивался еще дважды, прежде чем скрыться за поворотом.

– Ого, похоже, ты только что разбила этому бедняге сердце, – раздался низкий, с хрипотцой голос Патрика.

Исайя тут же возник рядом, возбужденно обнюхивая мои ботинки. Я обернулась и увидела Патрика: он стоял у ступеней заведения Маргариты, лениво поглаживая пса по голове.

– Хороший мальчик, – пробормотал он, а затем перевел взгляд на меня.

Я поморщилась:

– Полагаю, уединение в этом городе – роскошь недоступная.

– Мы провели под землей шесть часов, а ты требуешь прогулки? – В его голосе слышалась неприкрытая ирония.

– Именно так, – ответила я с вызовом. Внезапно я почувствовала странный прилив энергии, будто сама земля поделилась со мной силой.

– Боги, женщина... Ну, раз уж тебе так приспичило – идем, прогуляемся.

– Ты всегда можешь избавить себя от моего общества.

– Нет уж, этот вариант мы даже не рассматриваем. – Он усмехнулся.

Патрик повернулся, чтобы запереть дверь ателье, на миг скрыв тяжелые замки за своей широкой спиной. Я с любопытством наблюдала за его движениями.

– Сколько всего входов в туннели в Кентон-Хилле?

Он повернулся ко мне, вытирая руки платком с какой-то подчеркнутой тщательностью.

– Несколько.

– Мне покажут остальные? – Я нахмурилась, чувствуя, что от меня снова что-то скрывают.

– А в этом есть нужда?

Мы вместе вышли на площадь. Я не сдержалась и закатила глаза.

– Патрик, ты параноик. Я не собираюсь бежать.

Он хмыкнул, едва заметно качнув головой.

– Дай-то Бог. Боюсь, бедняга Тедди просто не переживет твоего исчезновения.

– Очень сомневаюсь. К тому же Теодор уже не ребенок.

– О, Нина, – в его глазах блеснули озорные искорки, – когда дело касается девчонок, мы все превращаемся в нескладных мальчишек.

Он неловко похлопал по карманам в поисках портсигара.

– Будешь против, если я закурю?

– Очень даже буду.

– Помоги мне Господь! – Он рассмеялся, но сигарету так и не достал. – Ты точно станешь причиной моей безвременной кончины.

Мы медленно шли по улице, а Исайя весело носился впереди, упоенно изучая городские запахи. К своему удивлению, я заметила, что мы с Патриком очень быстро подстроились под шаг друг друга. Он предложил мне руку, и я, поколебавшись секунду, приняла ее. Под тонкой тканью его рукава перекатывались тугие мышцы.

От Патрика веяло жаром. Заходящее солнце окрашивало его кожу в теплые, золотистые тона, делая черты менее резкими.

– Четыре недели, – сказал он, обращаясь скорее к собаке, чем ко мне. – Четыре гребаные недели, Исайя.

Пес, увлеченный погоней за каким-то невидимым зверем, даже ухом не повел. Мне не нужно было спрашивать, о чем речь. Я знала, что нас ждет через месяц. Я со вздохом сковырнула с блузки подсохший комок глины.

– То, что ты сделала сегодня в шахте... – Он прищурился, пытаясь разглядеть выражение моего лица против света. – Это было нечто. Я никогда не видел ничего подобного. Как ты себя чувствуешь?

Вопрос застал меня врасплох. Я попыталась прислушаться к собственным ощущениям.

– Как будто внутри меня натянулись и разом лопнули тысячи невидимых струн, – призналась я и, вопреки всему, улыбнулась.

Впервые за долгие годы я думала о своей силе без тени страха или стыда. Патрик знал, кто я на самом деле. Знал мою кровь, мое прошлое. Ему не нужно было лгать.

– Просто с тех пор, как я действовала с таким размахом, прошло много времени. Мне явно не хватает практики.

Патрик низко восхищенно присвистнул и покачал головой.

– Что ж, раз так, да храни нас Господь.

От его слов по телу разлилось странное тепло.

– Ну, а что насчет этого собрания? У меня еще есть шанс переманить тебя на нашу сторону? – спросил он, чуть сбавив шаг.

– Я полагала, выбора у меня нет.

– Посмотри мне в глаза и скажи, что не дашь деру при первой же возможности.

В ответ я лишь вызывающе ухмыльнулась. Он зеркально повторил мою ухмылку и цокнул языком.

– Оставить тебя в гостинице, когда весь город будет на площади, – затея паршивая. Ты станешь слишком заметной мишенью для любого, кто захочет выслужиться.

Я снова закатила глаза.

– Неужели в этом городе кто-то осмелится чихнуть без твоего ведома?

– Лишняя осторожность еще никому не вредила, – проворчал он. – Так что тебе лучше быть там. Пусть Тедди тебя приведет.

– Тео.

– Да какая разница.

У меня возникло нехорошее предчувствие.

– И с чего вдруг такая щедрость? Почему ты позволяешь мне прийти на собрание? Надеешься, что я проникнусь вашими идеями?

Патрик пожал плечами.

– Боюсь, чтобы убедить тебя в чем-то, потребуется нечто посерьезнее, чем пара пафосных речей на митинге.

– Митинг? – Я скептически вскинула бровь. – Все митинги, что я видела, были лишь сборищем оголтелой, жаждущей крови толпы. И что же, ты предлагаешь мне послушать разглагольствования о политике?

Он тяжело вздохнул.

– Это не займет много времени. В конце концов, люди приходят туда, чтобы выпить и потанцевать. Если Кентон в чем-то и хорош, так это в умении совмещать политические лозунги с весельем.

Я наклонила голову, глядя на него с любопытством.

– А ты танцуешь, Патрик?

В памяти всплыли чопорные уроки хореографии в Школе Искусников: зеркальный зал, скрипка и кавалеры с прямой спиной, которые боялись лишний раз вздохнуть.

– Нет, – сухо отрезал он. – Я только пью.

Мы добрались до гостиницы «Колсон и Сыновья» гораздо быстрее, чем я ожидала, несмотря на неспешный шаг. У самых дверей он отпустил мою руку, но удержал пальцы. Его ладонь была горячей, почти обжигающей. На мгновение его большой палец медленно скользнул по моим костяшкам.

Я замерла, невольно отсчитывая эти украденные секунды. Три, четыре, пять, шесть...

Он резко моргнул, будто очнувшись, и отстранился.

– Ты не зайдешь? – спросила я, чувствуя странную пустоту там, где мгновение назад было его тепло.

Патрик покачал головой и привычно спрятал руки в карманы.

– Увидимся на площади.

– У меня нет ничего подходящего для танцев, – сказала я, чувствуя, как кончики пальцев снова начало покалывать – и на этот раз не от магии.

– Я пришлю тебе платье, – пообещал он. – А миссис Колсон скоро принесет ужин.

– Пожалуйста, поблагодари ее от моего имени.

– Нет. – Он вдруг ухмыльнулся какой-то своей мысли, которую я не смогла разгадать. – Лучше не буду.

Затем он коротко кивнул, и его взгляд на миг задержался на моем лице так, что у меня перехватило дыхание. Патрик развернулся и зашагал прочь, его запыленное пальто развевалось на ходу.

Я простояла на пороге целую минуту, ожидая, пока сердце успокоится, а кровь перестанет так неистово стучать в висках. Лишь когда его силуэт скрылся за углом, я повернулась и вошла внутрь.

Глава 33

Нина

СЕМЬ ЛЕТ НАЗАД

Бал Братства Искусников был ежегодным событием, на которое приглашали будущих выпускников. В ту ночь им полагалось пировать и танцевать в великолепии Национального Дома Искусников, где ради такого случая очищали от пыли парадный зал, буквально утопающий в позолоте.

Стоя на краю танцпола, я почувствовала, как пальцы Тео выскользнули из моей ладони. Он протянул руку девушке в пышном, эксцентричном головном уборе и оставил меня одну в углу. Я наблюдала, как он кружит ее в море других пар, и в груди у меня разрасталась необъяснимая пустота.

– Неужели это Теодор танцует с Джейн Уинтер? – раздался голос рядом.

Полли выглядела ослепительно в белом шелке, ее темные волосы были уложены в высокую прическу.

– Не хочешь танцевать? – спросила она.

Я покачала головой.

– Я тоже. Никогда еще не чувствовала себя настолько не в своей тарелке.

Я легонько коснулась ее плеча своим.

– Мы ведь работали так же усердно, как и они, верно?

Полли поморщилась:

– Даже больше.

Но я чувствовала то же, что и она, – неотступное ощущение того, что мы здесь самозванки. Червь и кальмар. Какое-то время мы просто молча наблюдали за праздником. Мне все это напоминало театр: костюмы, сверкающие зубы и фальшивые улыбки. Вокруг министров роились выпускники всех мастей – резчики, писари, каменщики и кузнецы. Все они соперничали за то, чтобы их имена запомнили, пытаясь гарантировать себе, что после выпуска их не отправят в какое-нибудь непотребное место.

Что до меня, я грезила о предгорье, скрытом в колоссальной тени заснеженной горы. Представляла себе мольберт с чистым холстом, палитру с краской и кого-то любящего рядом. На самом деле это было все, чего я хотела.

Тео тем временем пригласил на танец еще одну нашу одноклассницу.

– Какие у тебя планы после выпуска? – спросила я Полли.

Она снова поморщилась:

– Меня распределили в Хессон.

Пограничный город. Казалось, всех новых писарей отправляли на самые окраины. Полли отхлебнула шампанского и произнесла:

– Это ведь глупо, правда? Отправлять искусников так далеко от столицы, когда мы стоим на пороге войны?

Это было сказано с такой прямотой, что у меня перехватило дыхание. Вечеринка продолжала бушевать перед нами, словно в насмешку. Нам не полагалось говорить о таких вещах – чтобы не сеять панику.

– Членов Союза распускают, – тихо возразила я. – Об этом писали в газетах.

– Газеты лгут. Буквально на прошлой неделе на пути к городу в щепки разнесло вагон поезда.

Я сглотнула, стараясь не выглядеть слишком удивленной, чтобы никто вокруг не заметил. После долгого молчания Полли спросила:

– Ты когда-нибудь задумывалась, что, возможно, идиум во всем ошибся?

Несколько стоявших неподалеку скромниц уставились на нас, навострив уши. В нескольких шагах от нас отец Теодора, лорд Шоп, поймал мой взгляд. Он указал тростью в нашу сторону.

– Тс-с, – прошипела я, хватая Полли за руку и увлекая ее в сторону. – На улицу. Пойдем.

Мы пробрались сквозь толпу и выскользнули через открытые двери, пригибая головы и отворачивая лица. Перед нами раскинулись сады с аккуратно подстриженными изгородями, залитые золотистым светом сотен факелов, воткнутых в клумбы. Музыка праздника доносилась сюда лишь нежными волнами. Мы с Полли остались одни, если не считать нескольких пар, укравших мгновения уединения за кустами пионов.

Я затащила Полли в темный угол, подальше от выхода.

– Они лгут нам, – продолжала она, словно плотина внутри нее рухнула и она не могла сдержать поток. – Я не думаю, что они хоть что-то контролируют.

– Уверена, все это...

– Война близко, Нина. Они знают это, но никому не говорят. – Полли дрожала. Ее ногти впились в мои ладони. – Мой отец говорит, что половина полицейских уже бросили свои посты. Половина! Все они – ремесленники. Как нам выиграть войну, если наша собственная армия состоит из врагов?

Слово «враг» больно резануло слух. Ее родители были ремесленниками. Когда-то она сама была частью Грани.

– Они и глазом не моргнут, убивая таких, как мы, Нина. Ни за что. Они сильнее нас и более жестоки.

Я замолчала. В моей школе в Скарри был мальчик, который регулярно прижимал меня к кирпичной стене во дворе и заставлял глотать черных жуков. Я до сих пор помнила их вкус. Я хотела поспорить с Полли, но не смогла. Вместо этого я обняла ее.

– Даже если то, во что ты веришь, случится, – сказала я, – у нас все равно останутся величайшие умы, которые будут трудиться над нашей безопасностью.

И произнося это, я поняла, что это правда. Что значат пули и динамит против многотысячной армии тех, кто может обратить против врага саму землю, разверзнуть твердь под их ногами и похоронить заживо?

– Они лгут нам, Нина, – прошептала она мне в шею.

– Нина? Полли?

Я почувствовала, как она мгновенно отстранилась. Вытерла глаза и улыбнулась вошедшему.

– Тео.

– Простите, что прерываю, – сказал он, переводя взгляд с одной на другую.

Я быстро взяла его под руку и увела прочь от Полли, прежде чем она успела сказать что-то, о чем пожалеет.

– Ей нездоровится? – спросил он, оглядываясь на нее.

– Просто расчувствовалась. Слишком много шампанского. – Я прислонилась головой к его плечу, чтобы скрыть лицо.

– О чем вы говорили? – В его голосе сквозило явное подозрение.

Я подумала, не разнесся ли голос Полли слишком далеко по залу. Хотела солгать, но паника подступила к горлу, а не было никого, кому бы я доверяла больше, чем ему. Поэтому вместо лжи я задала вопрос, который вертелся у каждого из нас на языке, но который мы не сговариваясь поклялись не произносить.

– Тео, что ты будешь делать, если начнется война?

Он закатил глаза. В последнее время он часто так делал, когда я начинала говорить.

– Не будь драматичной. Нечего бояться.

– У нас с тобой как раз есть все причины для страха. Ты правда веришь, что нас не отправят на передовую?

Он сдавил переносицу.

– Нина, хватит. Прекрати это.

– Прекратить что? – Мой голос звучал совсем тихо.

– Эту... наивность! Мы больше не дети.

Я глубоко вздохнула. Один раз. Второй.

– И что это должно значить?

– Боже мой, Нина. Это значит, что у нас есть обязанности. Ты действительно думала, что мы сможем вечно держаться за руки и игнорировать то, кем мы являемся?

Словно нож вонзился в грудь и провернулся прямо в сердце.

– Значит, ты готов выполнить любой приказ? Каким бы он ни был?

Тео в изнеможении покачал головой.

– Нина, – взмолился он. – А какой еще у нас есть выбор?

В темноте маячил другой выбор.

– Мы могли бы отказаться, – сказала я. – Ты и я. Мы могли бы отказаться быть их оружием.

Я увидела, как в его глазах опустился невидимый занавес. Нож вошел глубже.

– Что?

– Мы могли бы это сделать, Тео. – Я схватила его за запястья. – У нас есть свои головы на плечах. Почему мы должны позволять им верховодить?

– Тс-с! – прошипел он, оглядываясь через плечо и высвобождая руки так, словно отбивался от животного. – Тише. Мы окружены всеми лордами нации.

– Тео. – Теперь я уже умоляла его. – Пожалуйста. Подумай об этом.

Под воротником моего платья висел изумруд, который он подарил мне год назад, когда будущее казалось бесконечно далеким. Я привычно сжала его через ткань.

– Единственное, чего я хочу... это ты. – Я болезненно осознавала, насколько жалко сейчас выгляжу.

Его голова опустилась с тяжелым вздохом. Он покачал ею, а когда снова поднял взгляд, в нем читалась усталость. И печаль.

– Нина, – произнес он. – Сразу после выпуска я уезжаю в Торнтон. Я... я приму там свое посвящение.

Лезвие вошло в мое пульсирующее сердце на всю длину. Я пыталась узнать в стоявшем передо мной человеке прежнего Тео и не могла. Он казался чужаком.

– Что?

У меня вырвался судорожный вздох; казалось, легкие вот-вот откажут. Тео отвел взгляд.

– Когда? – выдавила я.

– Через день после Церемонии.

– И ты уже все решил?

– Да, – твердо ответил он. Его подбородок подрагивал, но глаза были словно из стали. – Я должен, Нина. Должен ехать.

– На... надолго?

– На два года.

Это казалось вечностью, которую невозможно преодолеть.

– Это... твой отец настоял?

– Отец предложил это, да, – ответил он. – Если вспыхнет революция, он считает, что там понадобятся силы для охраны доков. Это мой долг, Нина.

Я пошатнулась.

– А как же мы? Как же я?

Тео встретился со мной взглядом, и на секунду его фасад треснул.

– Таннер хочет, чтобы ты осталась здесь.

– Я не об этом.

Его грудь вздымалась. Я гадала, как долго он держал этот последний снаряд заряженным и нацеленным в меня.

– Нина, нам всего восемнадцать. Думаю, нам лучше расстаться.

Потом было еще много слов. О природе перемен, о том, как они незаметно подкрадываются к человеку. Он извинялся и извинялся, пока я окончательно не захлебнулась в его оправданиях. Я смотрела на землю под его ногами и гадала, почему я могу так легко сдвинуть ее, но не могу сдвинуть его.

Глава 34

Нина

Когда Тео зашел за мной в сумерках, как и обещал, он не протянул мне руки. Его глаза расширились при виде моего платья. Я боялась, что его тайком стащили из гардероба чьей-нибудь несчастной жены. Оно романтично облегало талию красной материей, а вдоль спины тянулся ряд пуговиц. При первом взгляде в зеркало я подумала, что выгляжу эффектно. При втором – ужаснулась тому, как непристойно выглядела моя грудь в этом декольте. Пришлось накинуть шаль.

Теодор откашлялся, старательно глядя прямо перед собой. Мы прошли мимо Сэма по ветхой лестнице, через паб, навстречу россыпи звезд, до которых, казалось, можно дотянуться рукой. В тусклом свете городские фонари казались магическими. Мимо прогрохотал троллейбус, забитый пассажирами, – железный скелет поезда, катящийся по Главной улице и плавно скрывающийся из виду.

Над мостовой поднимался пар, в небе кружили скворцы, а мимо нас спешили прохожие – все в одном направлении. Теодор достал сигарету и закурил. Я удивленно подняла бровь.

Он лишь пожал плечами в ответ:

– Сначала я их терпеть не мог. Теперь не могу остановиться.

Я едва сдержала смешок.

– Интересно, что бы сказала твоя мать?

– Думаю, ничего. Она мертва.

У меня внутри все екнуло. Я остановилась посреди улицы.

– Тео, я... я не знала. Мне очень жаль.

– Все в порядке, Кларк, – сказал он, стряхивая пепел на мостовую. – Все кого-то теряли, верно?

Да, все кого-то теряли.

– Как она?..

– Грипп, – коротко ответил он и взял меня за руку, увлекая за собой. – Сразу после того, как на юге разграбили лаборатории. В отчетах говорилось, что ремесленники забрали весь терраниум, предназначенный для производства блаффа. Мы не смогли найти ни капли в радиусе двадцати миль. Лихорадка забрала ее через неделю.

Я тут же вспомнила свой разговор с Патриком.

«Как ты добыл этот терраниум?» – «Совершая плохие поступки».

– Мне жаль, Тео, – повторила я. И не отнимала руки, пока мы не дошли до рыночной площади.

У входа толпились люди, а дети, бросив родителей на вечер, носились кругами.

– Если захочешь уйти, – сказал Тео, – только скажи, и мы вернемся.

– Почему я должна захотеть уйти?

Он поморщился:

– Тут бывает... шумно.

Должно быть, в его глазах я все еще была той восемнадцатилетней дебютанткой. Не девчонкой из Скарри и не женщиной, семь лет прожившей в тени.

– Ты помнишь ночь Бала Братства? – спросила я его, когда он завел меня в огромный амбар, очищенный от прилавков и товаров.

Толпа собиралась перед невысоким деревянным помостом в дальнем углу, и мы последовали за ней. Тео кивнул, его шея покрылась красными пятнами.

– И что с того? – настороженно спросил он.

– Ты половину ночи протанцевал со всеми знакомыми девушками. – На сцене Скотти устанавливал трибуну, и я смотрела на него, а не на Тео. – Со столькими, со сколькими смог. А я весь вечер простояла у стены.

Тео вздохнул, на мгновение прикрыв глаза.

– Да. Я думал, так будет лучше... постепенно отдаляться, понимаешь? Наверное, я пытался смягчить удар. Глупо с моей стороны.

Его раскаяние звучало искренне. Я кивнула:

– Это задевало меня очень долго.

Теодор нервно переступил с ноги на ногу, и я снова представила, как он проходит мимо меня в коридорах, делая вид, что между нами ничего не было. Притворяясь, что не видит, как я ломаюсь. Рассыпаюсь в прах.

– Ты ведь тоже меня бросила, – пробормотал он. На сцену поднялся Патрик. – Оставила меня в пыли.

– Ты бросил меня задолго до этого, – парировала я, и с души точно камень упал.

Патрик стоял в тени, но я видела, что он переоделся, умылся и, кажется, даже побрился. Его волосы остались такими же волнистыми, какими были в детстве. Он был в сотнях голов от меня, но я все равно замечала эти мелкие детали.

Почти весь город хором повторял кредо Союза Шахтеров: «От каждого – что может дать, каждому – что нужно. К сумеркам работа окончена – на рассвете мы вступаем в бой!»

Скотти вынес на сцену маленький граммофон, длинный моток провода и нечто похожее на переделанную трубу. Куски хлама, которые не должны были работать вместе, но, когда Патрик поднес горн к губам, граммофон затрещал, и его голос зазвучал громче, чем это казалось возможным. Я невольно рассмеялась от неожиданности.

– Славные люди Кентон-Хилла! – произнес он, и толпа взорвалась приветствиями.

Все затихли, устремив взгляды на сцену и человека, стоявшего на ней.

– Вчера наши братья по оружию успешно захватили доки Дорсера и отобрали два контейнера с артиллерией у Армии Лордов!

Последовала бурная реакция. Женщины аплодировали, мужчины подбрасывали шляпы в воздух.

– С контролем над доками Дорсера, Морланда и Бэймута мы возьмем под контроль импорт и экспорт. То, что наше собственное правительство удерживает от нас, мы найдем за океаном!

Крики стали еще громче. Мне пришло в голову, что у Патрика талант к этому – задор настоящего политика, признает он это или нет. Он был на редкость убедителен.

– Каждый успех, каждый отвоеванный дюйм добыт кровью и потом простых ремесленников!

– А мы тогда кто? – тихо спросил Теодор сквозь аплодисменты. – Просто массовка для шоу?

– Мы вернем себе землю, на которой работали поколениями! И да поможет Бог тем несчастным, кто решит встать у нас на пути!

Вокруг меня люди впали в неистовство: они ликовали, свистели, выкрикивали ругательства и клятвы верности одновременно. Патрик вернул странный микрофон Скотти, засучил рукава до локтей и сошел со сцены. Он растворился в море похлопываний по спине и исчез.

Заиграла музыка – человек со скрипкой у дальней стены затянул быструю мелодию. К нему присоединился другой, с гармоникой, третий – с виолончелью. Из-под пыльного чехла вынырнуло маленькое пианино с двумя деревянными и двумя стальными ножками, и женщина заняла место за ним.

Песня была такой живой, что амбар вскоре заходил ходуном. Пары начали неловко и весело танцевать народный танец, который я не видела с самого детства. На моих губах заиграла легкая улыбка. Я хлопала вместе со всеми.

Тео на мгновение отошел и вернулся с жестяной кружкой вина.

– Горчит, – предупредил он, – но привыкаешь быстро.

Я осушила всю кружку до того, как закончилась первая песня. Над головой сияли те самые бесконечные искусственные огни. Собственная галактика Кентон-Хилла. Робкий юноша пригласил на танец девушку. Маленькие девочки прыгали в кругу подбадривающих взрослых. У дверей суетились люди, подавая жареную свинину и картофель, а скрипач выводил ноты с такой головокружительной скоростью, что я едва поспевала следить за его пальцами.

Мне вдруг вспомнился класс по композиции, где десятки студентов толпились вокруг профессора, пытаясь разгадать магию его быстрой игры. Я почувствовала – и не в первый раз с момента приезда, – что нахожусь в чьем-то причудливом сне.

Без лишних вступлений Тео повернулся ко мне. Он помедлил, прежде чем заговорить.

– Я был идиотом тогда, – произнес он, откашлявшись. – Мне следовало танцевать с тобой всю ночь.

Он, вероятно, не помнил, что я сама умоляла его о передышке. Я никогда не хотела танцевать в том зале под сотнями оценивающих взглядов.

– Позволь мне загладить вину. – Он протянул руку. – Пожалуйста, Кларк.

Момент казался слишком радостным, чтобы отказывать, и я подумала, что было бы приятно снова потанцевать с ним – с человеком, которого я любила в юности. Он вывел меня в самую гущу толпы.

Следующим был народный танец. Тео развернул меня спиной к своей груди, широко разведя мои руки в стартовой позиции. Неужели прошли годы с тех пор, как мы репетировали эти шаги в танцевальном зале искусников, смеясь и наступая друг другу на ноги?

Мы следовали за потоком танцоров по кругу. Тео вел мастерски. Каблуки ударяли по фанере, и эта вибрация отдавалась в костях. Мое заимствованное красное платье взлетало при поворотах, и я не пыталась сдержать веселье, это чувство свободы. Шаль соскользнула с плеч и повисла на локтях. Пряди волос, как всегда, выбились и обрамляли лицо. Когда я наконец оглянулась на Тео, он улыбался мне – и, казалось, не просто из-за танца. И мне стало грустно оттого, что я больше не вижу его прежними глазами.

Песня закончилась внезапно: Тео обхватил меня за талию так, что наш старый инструктор отругал бы его за непристойное поведение. Толпа вежливо зааплодировала. Грудь Тео тяжело вздымалась под моей рукой. Его темные глаза подернулись поволокой. Он наклонился ко мне.

– Нет...

– Прости, Тедди, – раздался спасительный голос, и я поспешила высвободиться из объятий Тео.

Рядом стоял Патрик со странным выражением лица: челюсти сжаты, глаза полыхают. Улыбка сползла с лица Тео. Он перевел взгляд с меня на Патрика, и в воздухе между ними повисло нечто пугающее. Но Патрик заговорил достаточно дружелюбно:

– Мне придется украсть ее на этот танец.

И он протянул мне руку. Будь мы все еще в Школе Искусников, где статус Тео что-то значил, он мог бы рассмеяться Патрику в лицо и увести меня прочь. Впрочем, там бы ему никто и не бросил вызов. Но это был Кентон-Хилл. Лицо Тео потемнело.

– Если Нина того желает.

Я сглотнула. Взгляд Патрика заметно смягчился, когда он посмотрел на меня, но рука оставалась протянутой. Кажется, он едва заметно улыбнулся, когда я вложила свои пальцы в его ладонь. Он кивнул Тео.

– Приятного вечера, – бросил он и отвернулся.

Патрик увлек меня в самую гущу танцующих, переплетая свои пальцы с моими. Я хотела было обернуться к Тео и что-то сказать, но началась новая песня, и Патрик притянул меня к себе, словно это было самым естественным делом на свете. Я мгновенно утонула в его тепле и густой смеси тонкого одеколона, свежего белья и чистой кожи. Я не понимала, бьется ли его пульс так же неистово, как мой. Пьянил ли он так всех женщин, к которым прикасался?

Музыка была легкой и быстрой, пары кружились вокруг, но Патрик, казалось, совсем не спешил вести меня в общий поток. Мы медленно покачивались против течения. Смотреть на него стало невыносимо трудно.

– Я думала, ты не танцуешь?

– Не танцую, – подтвердил он. – Но ты, очевидно, да.

Я попыталась нахмуриться, но очутилась в рабстве у собственной закипающей крови.

– Мне что, запрещено танцевать с кем-то еще?

Он посмотрел поверх моей головы, оглядывая толпу.

– Если хочешь, можешь танцевать хоть со всеми. Видит бог, каждый мужчина здесь об этом мечтает.

Я фыркнула:

– Ты не можешь знать мысли каждого...

– Их взгляды преследуют тебя с того момента, как ты вошла. Из-за тебя у них будут проблемы с женами.

Я густо покраснела:

– Вовсе нет.

– Еще как.

Я уставилась ему в грудь. В животе затянулся узел.

– Не пойму, ты мне комплимент делаешь? – призналась я. – Это он?

– Просто говорю как есть, – ответил Патрик таким тоном, будто описывал погоду. – Ты из тех женщин, которым нужны комплименты? – Он перестал оглядываться и посмотрел на меня.

Я пожалела, что его глаза не другого цвета.

– Любой женщине нужны комплименты. Особенно от мужчин, которые вклиниваются, чтобы пригласить их на танец.

– Тогда... у тебя очень милые веснушки.

– Ты ревнуешь, – выпалила я, сама в шоке от своей дерзости. – С чего бы тебе ревновать?

– Не могу сказать, Нина. Но факт остается фактом.

– Не можешь сказать?

– Нет, – отрезал он. – Не могу. А ты можешь сказать, почему твое сердце так колотится, что готово выскочить из груди?

Меня захлестнуло смущение. Глубоко внутри что-то дрогнуло, подтверждая его слова. Патрик кивнул – без тени высокомерия, лишь с глубоким, непостижимым знанием.

– Значит, у нас обоих есть вещи, о которых мы не можем говорить.

Мы покачивались из стороны в сторону; его рука плотно прилегала к центру моей спины, не смея опуститься ни на дюйм ниже. Весь остальной мир перестал существовать.

– Мы все превращаемся в мальчишек, когда дело касается девчонок, – повторил он то ли мне, то ли самому себе. – Может, стоит оставить все как есть.

«Стоит оставить все как есть», – подумала я. И ничего больше.

– Ты собираешься вмешиваться каждый раз, когда другой мужчина посмотрит в мою сторону?

Он ухмыльнулся, будто не смог сдержаться.

– Я собираюсь посрамить всех этих парней и сделать так, чтобы после меня тебе никто другой не был нужен.

У меня перехватило дыхание. Почему у меня вечно перехватывает дыхание?

– Говорит человек, который не умеет танцевать.

Его ухмылка стала дьявольской.

– Я сказал, что не танцую, а не что не умею. – Его грудь приподнялась. – Держись, девчонка из Скарри.

Его ладонь на моей спине напряглась и прижала меня к нему так плотно, что моя грудь вжалась в его. Я почувствовала, как мои соски затвердели под шифоном. Мускулы его живота прикоснулись к моим, и он резко крутанул нас в сторону. Мы ворвались в круг танцующих пар; я рассмеялась от неожиданности, и музыка и этот гомон снова нахлынули на нас.

Я почти не знала шагов, но это было неважно. Патрик, напротив, был искусен во всем. Он лукаво улыбался, смеялся, то отпуская меня, то снова ловя в свои объятия, подхватывая под локти. Его шея была горячей там, где я касалась ее рукой. Когда в конце особенно быстрой песни я в шутку сделала реверанс, его глаза вспыхнули, и он провел рукой по лицу, будто ему было физически больно.

Музыка замедлилась, стала плавной и нежной. Я подумала, что сейчас он вернется к своим многочисленным делам, а я – в свой угол. Но вместо этого он осторожно обхватил мою талию одной рукой, сжал мою ладонь другой, и мы начали вращаться в бесконечном круге. Наступила тишина, и мы смотрели друг на друга до тех пор, пока я не почувствовала, что больше не выдержу этого взгляда.

Я сдалась первой. Опустила ресницы.

– Ты умеешь танцевать, – обвинила я его. – Где шахтер научился так двигаться?

Он картинно обиделся:

– У тебя плохая память. Разве я не демонстрировал свои таланты в том дворике?

И тут я вспомнила: Патрик кружится в пыли, дети хихикают, прикрыв рты ладошками.

– Ты выглядел как сумасшедший.

– Насколько я помню, ты утверждала, что ремесленники не любят музыку и танцы. – Он многозначительно обвел взглядом зал. – Можешь взять свои слова назад, если хочешь.

Я закатила глаза и улыбнулась. Какое-то время мы просто кружились в своем маленьком теплом пространстве, пока моя голова не отяжелела, а музыка не стала неясным фоном. В какой-то момент я поймала себя на том, что прислонилась головой к его плечу, хотя и не помнила, как это произошло. Мне было спокойно, я чувствовала себя приятно опьяненной – непонятно чем.

– Ты слишком красивая, чтобы быть настоящей, – вдруг тихо произнес он.

Прижавшись ухом к его груди, я чувствовала, как эти слова рождаются внутри него.

– Вот он, твой комплимент.

Его пальцы осторожно провели линию вверх по моему позвоночнику и обратно, оставляя за собой огненный след. И в тот миг я подумала о том, как рисовала его снова и снова, выводя каждую линию, и все равно не могла передать его образ в точности.

– Я рисовала тебя, – сказала я, доверяя ему этот крошечный кусочек себя. – В Школе.

Он ничего не ответил. Просто кружил меня в медленном ритме. Я сглотнула.

– Я боялась тебя забыть.

Стук его сердца напоминал мне о пещерах глубоко под толщей океана.

– У меня не было ни единого шанса забыть тебя, девчонка из Скарри.

Я гадала, что же сделало меня такой незабываемой. Секрет, который мы разгадали вместе, или тайные механизмы судьбы? Как остановить прилив, как сдержать надвигающийся шторм? Знай я это тогда, в том амбаре, могла бы списать все на вино и музыку. Я могла бы не поднимать лица и не видеть воочию ту уверенность, что зрела в его синих глазах.

Он покачал головой:

– Я надеялся, что ты стала дурнушкой.

Я улыбнулась:

– А я надеялась, что ты перестал быть засранцем.

– Что ж, – пробормотал он, глядя на мои губы, – мы не всегда получаем то, что хотим.

И тогда он поцеловал меня. Или, возможно, я первая прижалась своими губами к его. В конце концов, я стояла на цыпочках, тянулась к нему, и когда наши рты соприкоснулись, это было нежно, как шепот, и головокружительно. Неизбежно. Внутри меня все вспыхнуло.

Песня сменилась, стала быстрой и пульсирующей, и магия момента испарилась. Чары рассеялись. Я опустилась на пятки, убирая руки от его шеи, но его рука все еще обнимала меня за спину. «Дура», – подумала я про себя.

– Я... – Он запнулся, выругавшись под нос. Было странно видеть его в замешательстве. – Прости, – выдавил он. Я поняла, что извиняться он не привык.

Я постаралась, чтобы мой голос не звучал слишком прерывисто:

– Тебе стыдно?

– Ни капли, – отрезал он. – И все же это было... невежливо.

– А разве все, что ты делал до этого, было безупречно?

– Надеюсь, нет. – Он поморщился. – Это было бы скучно.

Я пыталась не улыбаться. Честно.

– Пройдись со мной, – сказал он, и в его глазах все еще плясали искорки. – Ты и так меня достаточно помучила.

Но он вовсе не выглядел как мученик. Он смеялся точь-в-точь как тот двенадцатилетний мальчишка из моих воспоминаний. Он взял меня за руку и повел сквозь людские потоки. У бочек вдоль стены я заметила Тесс Колсон, со странным выражением лица наблюдающую за сыном. Она провожала его взглядом с улыбкой гораздо более нежной, чем та, на которую я считала ее способной. Были и другие, кто смотрел нам вслед, – многие на самом деле, – но я не обращала на них внимания.

Свежий воздух на улице был спасением. Дети бегали с криками – так полагалось по законам детства. Я проводила множество ночей так же: носилась по улице в какой-нибудь игре, пока взрослые пили в тепле паба. Но была разница между моим детством и тем, что бурлило сейчас в Кентон-Хилле. Эти мальчишки и девчонки не были босыми. На них были вязаные джемперы. Некоторые сжимали в руках куски жареной свинины, и жир стекал по их пальцам.

Я остановилась, и Патрик вместе со мной. Он проследил за моим взглядом, а потом вопросительно посмотрел на меня.

– Думаешь, не украсть ли одного?

– Не думаю, что я когда-то была настолько свободной, – призналась я. Слова будто вырвались из хранилища, которое я забыла запереть. Я сама удивилась, услышав их.

Патрик нахмурился:

– Ты никогда не играла в «легавых и бандитов»?

– Играла. Но я не думаю, что выглядела так, как они. – Я не могла объяснить лучше. Я просто знала, что мои щеки никогда не были так румяны. Я никогда не вопила с таким упоением. Всегда, всегда я знала, что игре придет конец, задолго до того, как Флетчер Хэрроу выползет из какой-нибудь дыры, где он напивался. И если он все же появлялся, это была лотерея – сможет ли он вообще дойти до дома.

– Нет, – сказал Патрик. – Полагаю, я тоже.

В Скарри говорили, что гнев родителей оставляет следы в крови. Младенцы наследуют глаза матери и жажду крови отца. Горечь матери, тяжелый кулак деда. Мы все рождаемся с наследственной гнилью в утробе. Казалось, этих детей она пощадила. Но мы с Патриком точно были ее носителями.

– Они никогда не слышали свистков, Нина. Вот в чем дело.

Я подумала, что он прав. Иногда я слышала их в своих кошмарах. Свистки, канарейки и рокот обвала.

Мы продолжали путь по улице неспешным шагом. В ореоле фонарей пары попивали вино и смеялись. Полли Прескотт сидела на ступеньках чайной лавки, прижавшись плечом к Отто. Я гадала, чувствует ли она свободу оттого, что сидит, не скрестив лодыжки, без платка под задом и без железных косточек в корсете. Она откинула голову назад и рассмеялась над чем-то, что сказал Отто. Интересно, вспоминает ли она Белавер-Сити?

– А ты? – Я просунула руку под локоть Патрика; лихорадка этой ночи сделала меня смелой. – Ты когда-нибудь играл в «легавых и бандитов»?

– Дорогая, я играю в них каждый день.

Я фыркнула от смеха:

– Полагаю, так и есть.

– И пока не проигрывал, – добавил он, отпинывая камень с дороги.

Но со временем эта игра стала самой жизнью. Он как-то превратился в человека, ответственного за целый город, за революцию. Я гадала, когда игра потеряла налет фантазии.

– Ты бы объяснил мне все, если бы я попросила?

– Я пока не умею читать твои мысли, Нина, как бы мне того ни хотелось. Объяснить что?

– Как образовался Союз, – сказала я. – Как все началось.

Он замешкался, но лишь на миг. Мгновение – и сомнение исчезло.

– Все началось с меня.

Это я и так знала. Он подал сигнал.

– Ты рассказал отцу об идиуме, который мы нашли.

– Рассказал. Но еще до этого мой отец каждую неделю устраивал собрания в пабе, говорил о переменах. Говорил о полиции. Сейчас у нас осталось всего трое полицейских, но раньше тут был целый отряд. Таких громил я в жизни не видел. Они убили шахтера прямо на улице, когда я был ребенком, за то, что он плюнул на ботинок офицера. Били дубинками до тех пор, пока череп не треснул, прямо перед пабом. Люди были в ярости, конечно, но никто так, как мой отец. Он хотел, чтобы каждый из них сдох.

Патрик уставился на эти нанизанные на нити искусственные звезды. К нему вернулась привычная усталость.

– Он будто уже решил, что произойдет. Все распланировал, ему просто нужен был повод. Что-то достаточно масштабное, чтобы заставить даже самого мирного человека взяться за ружье.

Я смотрела на него широко открытыми глазами.

– И тут ты сошел с поезда.

Он медленно кивнул:

– И тут я сошел с этого гребаного поезда. К концу недели отец собрал шахтеров Кентона у тюрьмы, и они ее сожгли. Моя мать почти не разговаривала с отцом после этого, потому что он взял нас с Ганнером с собой и мы все видели.

Я почти физически ощущала запах гари в воздухе, слышала удары кулаков в стекло, пока двое мальчишек на улице наблюдали, как монстры принимают человеческое обличье.

Патрик оглянулся:

– Все, что живо и здорово в тех детях там, позади, – думаю, в нас с Ганнером это погасло той самой ночью.

Мы вышли за пределы уличного освещения на середину дороги. Нас некому было остановить. У меня возникло странное желание раскинуть руки и попробовать удержать равновесие на булыжниках. Вместо этого я спросила:

– А что было потом?

– Оставшихся полицейских запугали так, что они не донесли о случившемся. Взамен они получали жалованье, которое правительство продолжало присылать на имена убитых. Мой отец и остальные прорыли туннель к ближайшему порту и начали проворачивать свои дела, копить оружие. Он начал путешествовать под вымышленными именами, выступать в других пабах, рассказывать об идиуме. Говорил, что это распространяется как зараза. Сотни людей быстро примкнули к Союзу Шахтеров, а это значило больше туннелей, больше оружия. Они общались зашифрованными телеграммами, передавая сообщения под землей, – мы не могли доверять писарю, который у нас тогда был. Забастовки работали, и отец говорил, что скоро правительство прогнется. В конце концов он заговорил о том, чтобы взорвать Школу.

Тут Патрик замолчал, и его голос истончился, словно нить.

– И я умолял его выбрать любую другую цель.

Я судорожно сглотнула; призрачный запах серы и дыма защекотал ноздри.

– Почему он это сделал? – выдавила я.

Он ушел немного вперед, и моя рука соскользнула с его локтя. Я заподозрила, что он нарочно увеличил дистанцию. Но у него хватило смелости посмотреть мне в глаза, когда он сказал:

– Потому что эта Школа была эпицентром мира искусников, а нам нужно было отправить послание.

Это и была война, верно? «Смотрите, какие здания мы можем превратить в руины. Смотрите, скольких мы можем убить». Я слабо кивнула, слеза скатилась по щеке.

– Он был прав, – пробормотала я. – Она была центром всего.

Он сделал шаг ко мне, но передумал. Спрятал руки в карманы.

– Мой отец был... и есть хороший человек. Может, я рисую не самую красивую картину, но он не злодей. Он посылал предупреждения. Мы думали, город эвакуируют.

– Палата Лордов тогда не воспринимала восстание всерьез, – сказала я, вытирая глаза.

Голос Патрика наполнился горечью:

– Или, может быть, они знали, что мы нападем, и хотели, чтобы вся нация увидела, какие мы варвары.

И разве это не звучало как правда? Все те карикатуры в газетах на измазанных кровью ремесленников – людей, готовых похоронить целое поколение искусников под обломками. Я очень хотела перестать плакать.

– Как он это сделал? Как он пробрался в Школу?

Но Патрик покачал головой. На мгновение мне показалось, что он покачнулся, а может, это была я.

– Нет, Нина, – произнес он. – Не он. Я.

Конечно.

– Мы прорыли туннель от окраины города до самого центра. Все мы. Скотти, Бриггс, Ганнер, Донни, Отто. Две мили длиной, прямо под здание. Но взрывчатку и провода устанавливал я. И детонировал тоже я. Мой отец в это время был за много миль оттуда, праздновал в «Колсоне».

Я вспомнила то ощущение, когда пол уходит из-под ног, стены и потолок трескаются, а свет гаснет во взрывах. Все те прекрасные вещи, покрытые штукатурной пылью. Я представила Патрика там, под землей, соединяющего коробки, которые превратят все это в кратер.

– Клянусь тебе, Нина, – сказал он, и его взгляд был жестким. – Мы не знали, что вы все там, наверху. Если бы я знал...

Я выдохнула и закончила фразу за него:

– Если бы ты знал, ты бы все равно нажал на рычаг, потому что верил, что это правильно.

Его челюсть напряглась.

– Я хочу верить, что не нажал бы. Мне нужно в это верить.

Мне было не до того, чтобы разбираться, лжет он или нет. Я снова бежала по разваливающимся коридорам, а тетя Фрэнсис тянула меня за руку. А потом, снова в Кентон-Хилле, руки Патрика обняли меня, и я утонула в теплой темноте. Я уткнулась в него лицом и ждала, пока дрожь утихнет.

– Просто дыши, – сказал он мне. – Это пройдет.

Медленно, мучительно медленно дрожь ушла. Он прижался щекой к моей, словно пытаясь собрать слезы с моей кожи.

– Прости, девчонка из Скарри, – произнес он, и в этих словах чувствовался груз прожитых лет. Его лицо, когда он отстранился, было таким же влажным, как мое, а взгляд – полным призраков.

Остаток пути мы прошли, не обменявшись ни словом. Просто моя рука в его руке – всю Главную улицу, через паб и вверх по лестнице. До самого пятнадцатого номера. Он пожелал мне спокойной ночи раньше, чем я ожидала, и уже собрался уходить, но я его остановила. Я схватила его за руку, когда он попытался ее забрать, и безмолвно спросила, не поцелует ли он меня снова.

Он покачал головой, медленно и мучительно.

– Ночь стала слишком печальной для этого, Нина.

Но ведь была и радость, правда? Был смех, пылающие щеки и бьющиеся сердца. И он хотел этого. Это было написано у него на лице.

– Мужчины превращаются в мальчишек, когда дело касается девчонок, – напомнила я ему, хотя не имела на это права. – Может, позволим этому просто быть.

Он посмотрел на меня, обессиленный, словно карточный домик, который вот-вот рухнет. И я не могла сказать, почему я подталкивала его или почему внезапно почувствовала такую жажду. По правде говоря, я совсем не думала. Я только чувствовала, и что бы это ни было, я была уверена – он чувствует то же самое.

Поэтому, когда он прижал меня к двери, я уже ждала этого. Почти не двигалась, почти не дышала. Его руки скользнули по моей талии и за спину, а голос прошелестел у самых губ:

– Я проснусь завтра и буду уверен, что ты мне просто приснилась.

И тогда его губы накрыли мои. Коротко, мягко и так невыносимо нежно. А потом они отстранились, и я почувствовала себя опустошенной.

– Спи крепко, – сказал он, убирая руки. – Я пришлю Сэма.

Он спустился по лестнице задолго до того, как я смогла выдавить хоть какой-то вразумительный ответ. Я коснулась пальцами губ. Смутно отметила, что они дрожат. А потом я улыбнулась так широко, что казалось, лицо вот-вот треснет. Прошло немало времени, прежде чем я сдвинулась с места, прежде чем сердце успокоилось, а мышцы расслабились. Я повернулась к пятнадцатому номеру и, войдя внутрь, прислушалась к щелчку дверного косяка. И все равно перед глазами стояло только его лицо.

Я прижалась лбом к дереву.

– Приятный был вечер? – раздался голос, и я подпрыгнула от неожиданности.

В тенях зашевелилась фигура. Кто-то сидел на краю моей кровати. Фигура поднесла что-то ко рту; я услышала бульканье жидкости и последующий выдох.

– Тео? – спросила я, и желудок сжался. – Что ты делаешь в моей комнате?

– Жду.

Он встал, и свет, проникающий с улицы, очертил его силуэт. Он отсалютовал мне янтарной бутылкой.

– Пью, – добавил он тягуче и невнятно.

Предупреждение кольнуло кожу.

– Я устала, – сказала я осторожно. – Может, поговорим утром?

– Что ты делаешь, Кларк? Прости, это ведь не твое имя, да? Больше нет.

Я покосилась на дверную ручку.

– Тео, тебе не стоит...

– Он опасный человек. – Он шагнул вперед, высокий и грозный в этой темноте. – Ты пробыла здесь недостаточно долго, чтобы это понять, а я – да.

– Тео, я не понимаю, о чем ты...

– Я видел тебя, – сказал он, подходя ближе и оказываясь в другом луче света из окна. – Видел, как ты с ним танцевала. – Его лицо изменилось. Выпивка проявила круги под глазами, искривила губы, сделав его облик жестоким. – Видел, как ты его целовала.

Страх скользнул в горло и опустился в живот, гася огонь и оставляя только лед. Я сглотнула.

– Все совсем не так, как ты думаешь.

– А что я думаю?

– Я знала Патрика раньше, Тео. До всего этого. Когда мы были маленькими.

Он понимающе кивнул потолку.

– А. Значит, роман возродился.

– Нет...

– И что станет с этим... романом, когда он узнает, зачем ты здесь на самом деле, Нина? – спросил он. – Когда Патрик узнает, кто тебя прислал?

Мои пальцы сжались.

– Тео, пожалуйста... Кто-нибудь может услышать...

– Или еще хуже, – продолжал Тео, – что будет с тобой, когда Таннер узнает, что тебя соблазнил человек, которого тебя послали уничтожить?

Глава 35

Нина

МЕСЯЦ НАЗАД

Им потребовалось семь лет, чтобы поймать меня.

В сырых переулках Делфилда целый отряд пехотинцев в темно-синей форме гнал меня до самых укреплений. Солдат, опередивший остальных, ударил меня дубинкой так сильно, что я не приходила в сознание целый день.

Когда я снова открыла глаза, я была в Национальном Доме Искусников, хотя и не в той его части, которую знала. У двери дежурила медсестра, и, как только я зашевелилась, она исчезла, словно напуганная кошка. В комнате был открытый шкаф с медикаментами, пористый матрас подо мной, высокое грязное окно и неотступная пульсирующая боль в голове. Казалось, голова стала в два раза больше и слишком тяжела для шеи.

Повернувшись, я увидела свое отражение в жестяной кружке на прикроватном столике. На меня смотрела девушка с синяками под глазами и головой, обмотанной белым бинтом. «Вставай, – подумала я. – Уходи. Убирайся отсюда».

Мне хватило сил только на то, чтобы свесить ноги с кровати и сесть, прежде чем дверь с грохотом распахнулась. Вошел Таннер, и только тогда меня накрыла тошнота – огромными накатывающими волнами. Я перегнулась через край постели, и меня вырвало.

– Я сейчас пришлю медсестру, чтобы она это убрала, – произнес лорд. Значки на его лацканах сияли, пуговицы были отполированы. Мне показалось, что он похудел и постарел. – Ну здравствуй, Нина Кларк.

Я ничего не ответила. Всегда было лучше молчать. Он наклонил голову, осматривая меня с ног до головы.

– Боже правый. Ты выглядишь отвратительно, не так ли? Что ж, с кем поведешься, от того и наберешься... Нам тебя очень не хватало, дорогая.

Я сплюнула остатки желчи на шахматный пол прямо перед ним.

– Ну же. Твоя вылазка наверняка научила тебя манерам получше этих. Я помню тебя совсем юной леди. Должен признаться, когда я впервые тебя увидел, я был удивлен.

– Удивлен, что я не вошла на четырех лапах? – прохрипела я.

– Ха! В точку, – рассмеялся он. – Я и понятия не имел, что в Скарри детей учат не блеять, а говорить. Но ты превзошла все мои ожидания, Нина. И снова в учебе, когда продолжала поражать своих профессоров! Поначалу меня это даже задевало. Я ожидал, что ты провалишься, а я не люблю ошибаться.

Он замолчал, и в этой тишине я закрыла глаза, содрогаясь всем телом.

– Но в твоем случае я был приятно поражен. Девчонка с Грани, преуспевшая как чародейка? И первая чародейка земли, которой нас благословили за последние сто лет!

Он опустился на стул медсестры рядом с кроватью, убирая выбившиеся волосы с моих глаз. Мне хотелось откусить ему пальцы и выплюнуть кости.

– Мы ведь славно проводили время, правда? Пили чай с печеньем, и ты была таким восторженным маленьким созданием.

– Я была ребенком, – прохрипела я. В глазах заплясали яркие искры, сужая обзор.

– Была. Затем последовал затянувшийся период подросткового бунта. – Его рука сомкнулась на моей челюсти, задирая голову вверх. – А теперь ты дома и готова отработать весь тот идиум, который украла.

Мои глаза снова были закрыты. Так лучше – говорить с темнотой.

– Я не буду... я не буду хоронить людей.

Он вздохнул.

– Я знаю, что ты сочувствуешь им, Нина. Трудно игнорировать свои корни. Но ты, именно ты должна найти в этом возможность. Шанс исправить то, что было неправильно. Шанс отомстить за все зло, причиненное тебе.

Я задрожала.

– Заткнись.

– Твой отец, пусть его душа гниет, – он не заслуживает твоего сочувствия.

– Заткнись.

– Он был слишком далеко, чтобы замечать тебя. Не так ли? Вечно накачанный блаффом или алкоголем, неспособный защитить тебя так, как должен отец.

Внутри снова поднялась тошнота. Из меня вылилась целая река рвоты, хотя ни капли не попало на ботинки лорда.

– А твоя мать – она и вовсе исчезла. – Таннер печально покачал головой. – Бог говорит, что месть – праведное дело обиженных, Нина. И я верю, что право на месть принадлежит тебе.

Я мотнула головой, чувствуя, как мозг буквально плещется внутри черепа. Если бы я была способна, я бы прямо сейчас прорыла дыру в земле и сбросила нас обоих в черную бездну. Я привалилась к окну.

– Я не буду воевать в вашей проклятой войне, – пробормотала я. – Лучше заприте меня в железной клетке и надейтесь, что я не найду выход.

Он усмехнулся:

– И какой мне от тебя прок в клетке? Нет. Я не буду твоим тюремщиком, мисс Кларк. Но я могу стать твоим палачом.

Боль пронзила голову. Я поняла, что его большой палец впивается мне в висок, туда, где кожа была особенно нежной. Он буквально продавливал кость, и я вскрикнула.

– Я обрушу десятитонный камень на твою голову, и мир потеряет очень одаренную чародейку. Давай проясним одну вещь: если ты бесполезна для меня, я сделаю тебя бесполезной и для них.

Страх сковал меня. Он затмил и мать, и отца, и Скарри, и железные клетки. Рот Таннера оказался у самого моего уха.

– Итак, ты встанешь на нашу сторону. Сторону, на которую ты так дерзко пробралась, и будешь полезной. Поняла?

Я сглотнула и кивнула. О чем это говорило, если я так быстро сдалась?

– Хорошо. – Он отпустил меня. – Это правильно.

Он позволил мне сидеть, задыхаясь и дрожа, как побитая собака, которую приучили к покорности. Он похлопал меня по ноге.

– Не волнуйся. Я не пошлю тебя обрушивать горы на каждый бедный шахтерский городок. В конце концов, они нам еще понадобятся, когда война будет выиграна.

Я плакала или это кровь текла по лицу?

– Боюсь, нации не выжить без этих шахт. Факт, который ремесленники никак не могут принять. Есть только один город, который я хочу похоронить, Нина, но это не так-то просто. Союз Шахтеров так сильно хочет тебя заполучить, что, если я выставлю тебя напоказ, они сами заберут тебя к себе.

Какой город? Любой город – слишком высокая цена.

– И когда я окажусь там? – спросила я. – Что потом?

– Ну, нам нужно убедиться, что ты не сбежишь, верно? – Он повернулся к двери и позвал: – Медсестра! Введите нашу гостью.

Из коридора послышался тихий всхлип и шарканье ног по плитке. В дверях снова появилась медсестра, волоча за руку кого-то упирающегося. Кого-то, кто, несмотря на слабость, сопротивлялся.

У вошедшей был вид человека, чей разум покинул тело. Она безучастно смотрела на стены и потолок, но только не на меня. Ее светлые волосы были коротко острижены, но все равно спутались в колтуны. Резкие морщины перерезали лоб и паутиной расходились от углов рта. Она была босой, и ее пальцы нервно поджимались, будто хотели зарыться под пол.

Мне потребовалось немало времени, чтобы узнать ее. В конце концов, когда я видела ее в последний раз, она была молодой женщиной, а я – восьмилетней девчонкой.

– Ма? – прошептала я. Боль в голове удвоилась.

Казалось, она не может отвести глаз от стены, но ее нижняя губа задрожала.

– Ма, – повторила я громче. – Мама! Это я, Нина.

От нее веяло смертью, будто та могла забрать ее в любой миг. В розовых уголках ее глаз задрожали слезы. Но она все равно не смотрела на меня. Я попыталась приблизиться к ней, и она вздрогнула.

– Жива и здорова, – сказал Таннер. – Люблю сцены воссоединения.

Но она была далеко не здорова. Далеко не та женщина, созданная для «чего-то большего». Теперь казалось, что это большее проглотило ее целиком и выплюнуло обратно. Она была одновременно чужаком и моей первой любовью. Я повернулась к Таннеру и плюнула ему в лицо. Так, как полагается дочери шахтера.

– Что ты с ней сделал?

Он вытер нос и рот платком, едва скрывая ярость.

– Я открыл для нее свои двери. Она с нами уже довольно давно, не так ли, миссис Хэрроу?

И все же Роуз Хэрроу ничего не сказала, ничего не сделала. Казалось, она что-то напевала себе под нос – так поет ребенок, чтобы успокоить себя. Песню, которую я смутно помнила.

– Мама...

– Тихая малышка. Даже скрытная. Я долго и упорно искал твоих родителей, когда ты была ребенком, Нина. Как только твое имя попало ко мне на стол и я раскусил тот глупый план Фрэнсис Лайзел. С твоим отцом все было просто – рабочий терраниумной шахты в Скарри. Но твоя мать? Ее было почти невозможно найти. Ты никогда не поверишь, где я ее обнаружил.

Снова дрожь, всхлип. Роуз Хэрроу запела громче.

– Она работала прислугой прямо здесь, в Национальном Доме Искусников!

Таннер захлопал в ладоши, будто все это было шуткой.

– Существовало некое соглашение, понимаешь ли, между ремесленниками, которые служили нам и хранили важную информацию в тайне. Держи язык за зубами, исполняй свой долг перед Домом, и мы, возможно, вознаградим членов твоей семьи возможностями, которые дети ремесленников получают редко.

– Идиум, – прошептала я.

– Верно, – кивнул Таннер. – Оказалось, твоя мать находилась под нашим присмотром довольно долго – ради тебя, естественно. Самоотверженная женщина, ничего не скажешь.

Он посмотрел на Роуз Хэрроу без тени той нежности, которую предполагали его слова.

– Хотя ее служба вовсе не означала, что у нас были планы на тебя, Нина, – похоже, ты сама их построила. Когда я нашел ее, она, разумеется, была немедленно освобождена от должности. Пока ты училась в Школе, я подумал, что такая близость послужит слишком сильным искушением для нее. Тогда она вела себя гораздо громче. Женские истерики всегда меня озадачивали. Можно подумать, она была бы рада услышать, кем стала ее дочь, но увы – она дралась с полицейскими, которые сопровождали ее до поезда и всю дорогу из города. Я нашел ее именно там, где оставил, – в трущобах Трента, но уже не такую шумную и с остатками рассудка. Похоже, Грань была к ней не слишком добра.

Меня снова накрыла тошнота. Я видела маму, пришивающую пуговицы на вязаный свитер, пинающую камни в русло реки. «Мы созданы для большего, слышишь меня?»

– Мы с твоей матерью стали добрыми приятелями, – продолжал Таннер. – И я намерен поддерживать это приятельство, пока ты выполняешь свой долг перед Домом.

Свежие слезы покатились по моим щекам, пока я смотрела на эту тень своей матери. Я почувствовала, как на меня обрушивается тяжесть всех стен мира.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала?

– Ну, в этом-то и сложность, Нина. Видишь ли, нам нужно, чтобы ты нашла их штаб-квартиру, разумеется, чтобы ее похоронить. Но ты не должна делать этого сразу! Тебе нужно выждать время. Заслужить их доверие.

– Для чего? Зачем заслуживать его только для того, чтобы предать?

Таннер сжал ткань брюк на коленях.

– У них есть кое-что, что принадлежит нам.

Глава 36

Патрик

За пустой барной стойкой стояла бутылка рома, к которой никто не прикасался много лет. Его перегнал еще Джон Колсон; пили этот ром редко и только в самые отчаянные ночи. На этикетке значилось: «Для отдохновения ума и сердца».

Господи, как же Патрику сейчас требовалось это отдохновение. Он выудил бутылку из тени и поставил на стойку, долго глядя на нее затуманенным взором. Но пить не стал. Он не прикоснется к ней, пока ее не откупорит сам отец. Будь Джон Колсон здесь, он бы поставил два стакана, наполнил их до краев и сказал Патрику, что в жизни не может приключиться ничего страшнее женщины.

Патрик уселся на табурет – так, чтобы видеть дверь на лестницу, – и вытащил монету из обшлага рукава.

– Ну и дурак же ты, Пэт, – пробормотал он в пустоту.

Он подбросил монету в воздух. Решка. Значит, он останется здесь. Наверх, к ней, он не пойдет. За этим решением последовала странная смесь облегчения и тоски. Он вернул ром в темный угол и вытер рот рукавом рубашки, стараясь не представлять себе то, что происходило сейчас наверху.

Наверняка в эту минуту она снимает шаль, вынимает шпильки из волос, расстегивает это тесное платье. Закрывает глаза и пытается выбросить из головы события ночи, чтобы хоть как-то уснуть. У нее не получится. И у него не получится. Они оба проснутся со жгучим ощущением на коже там, где касались друг друга.

– Проклятье, – прорычал он и зашагал к двери за баром.

Через кухню он вышел во внутренний двор, мимо кур и спящего Исайи, который тут же вскочил и поприветствовал хозяина. Патрик остановился, погладил пса по вихрастой голове и свистом велел следовать за ним к дверям коттеджа. Окна светились оранжевым – дурной знак. Он надеялся, что Тесс и братья все еще на площади.

На кухне было натоплено; за круглым столом сидели Ганнер и Донни. Исайя бесформенной кучей повалился в ногах у младшего брата, припав к полу. Пес тяжело дышал, совершенно не замечая напряжения, возникшего в комнате, стоило Патрику закрыть за собой дверь. Он ждал, пока кто-то заговорит, а когда тишина затянулась, снял пальто, повесил его на крючок и нехотя бросил:

– Ну, выкладывайте.

Челюсти Ганнера были плотно сжаты. Он посмотрел Патрику прямо в глаза:

– У нас был уговор. Никаких шашней с этими чистоплюями.

Донни промолчал. Он словно вжался в стул, готовясь к долгой перепалке. Патрик лишь слегка наклонил голову, изучая брата сквозь прищур.

– Это правило мы придумали для Донни и остальных ребят.

– Значит, для Пэтти правила другие? – Ганнер вцепился в кружку так, будто хотел раздавить ее. – Очень удобно, а?

Из уголка его рта вытекла капля чернильно-черной жидкости. Патрик уставился на нее, мрачно усмехнулся и шагнул вперед, приблизив свое лицо к лицу Ганнера. Он большим пальцем стер след блаффа с губы брата и поднял его к глазам, пристально рассматривая. Ганнер сжался, отвел взгляд.

– Да, брат, – прошептал Патрик в нескольких дюймах от его лица. – Для меня правила другие.

Он стоял так близко, что Ганнеру достаточно было просто покачнуться вперед, чтобы ударить его лбом. Но тот не шелохнулся. Патрик покачал головой и принялся мерить комнату шагами, потирая лицо.

– Пэт? – робко спросил Донни. – А каково это – трахнуть чародейку?

– Следи за языком, – отрезал Патрик, чувствуя, как последние капли терпения испаряются. – И никто никого не трахает.

– Да я просто спросил, есть ли в этом что-то особенное, вот и все.

– Заткнись, Дон, – раздался голос их матери. Тесс появилась в дверном проеме. – Иди спать.

– Нет, – возразил Патрик. – Донни, отведи Ганнера домой. Проследи, чтобы он не свалился в какой-нибудь гребаный канал по дороге. Жена его заждалась.

Ганнер поднял голову:

– Пэт...

– Я бы свернул тебе шею, Ган. Но, похоже, ты и сам с этим неплохо справляешься. Проваливай.

На мгновение брат замер, сжимая кулаки, и Патрик почти захотел, чтобы тот ударил его. Но Ганнер не решился. Он лишь жалко шмыгнул носом.

– Ладно, я уйду, – пробормотал он, поднимаясь и пошатываясь. Он был на целую голову выше Патрика, шире в плечах, но при этом казался вдвое меньше его. – Но ты помни, что мы говорили, а, брат? Всем этим искусникам, которых ты собираешь, веры нет. Ты сам велел нам держаться от них подальше.

– И пока я заправляю туннелями, сделками, собраниями, митингами и этими проклятыми легавыми, я буду говорить тебе то, что считаю нужным, Ганнер. Или ты хочешь занять мое место?

Воцарилась тишина. Каждый из них понимал, что этому не бывать. Блафф крепко держал Ганнера в когтях, и потому Ганнер ни за что не отвечал.

– А ты что, Дон? – спросил Патрик. – Метишь на повышение?

– Это что, подколка была? – Донни нахмурился и повернулся к матери. – Это определенно была подколка...

– Уходите, – ответила Тесс, поджав губы. – Живо. Забирай брата.

– И кто кого вести должен?

– Просто держись левой стороны и, если услышишь трамвай, свали на хрен с дороги.

Донни что-то проворчал себе под нос, забирая оба пальто, свое и брата.

– Мне не нужна гребаная нянька. Я в норме, – бросил Ганнер, но, встретив взгляд Патрика, не стал больше спорить.

Когда они скрылись за дверью, Патрик откинул голову назад и закрыл глаза. Тесс ждала, прислонившись бедром к косяку и скрестив руки на груди.

– Ну? – наконец спросила она, когда стало ясно, что сын не намерен начинать разговор.

Патрик сделал глубокий вдох, усмиряя нрав.

– Вылазка в Дорсер провалилась, – глухо сказал он, опускаясь на стул. – Контейнеры были пусты. Скорее всего, приманка. Они знали, что мы придем.

Тесс кивнула:

– Скотти сказал мне. Это уже третья проваленная миссия из последних. – Она пристально посмотрела на сына, сцепив зубы, чтобы не выплеснуть то, что накопилось. – Ты не можешь им рассказать, Пэт. Никому.

Патрик не стал спорить. Паника в Кентон-Хилле распространялась мгновенно. Все они были словно сухой трут в ящике, готовый вспыхнуть от малейшей искры.

– Людям велено помалкивать.

– У Отто язык без костей, когда дело касается той девчонки-писаря. Кажется, он в нее влюблен.

– Он будет молчать.

– Десять к одному, сынок. Десять к одному, что информацию сливает кто-то из этих неженок.

Снова тишина. Над ними загудел котел, поднимая температуру. Газ потек по медным трубам. Под цистерной вспыхнул огонь. Зима была на пороге.

Патрик покачал головой:

– За ними следят день и ночь. Они знают только то, что мы сами им говорим. Это не они.

– Тогда найди крысу, – просто сказала Тесс, – и спусти ее в шахту.

Патрик кивнул. Он закурил, глядя, как первые струйки дыма лениво кружат под потолком.

– Выкладывай, мам, – наконец сказал он, зажмурившись и готовясь к худшему.

Но потянулись секунды, минуты. Тишина заставила его открыть глаза. Мать смотрела куда-то вдаль.

– Давно я не видела тебя таким, Пэт. Очень давно.

Они с матерью давно научились понимать друг друга с полуслова. Она имела в виду его танцы на митинге. Всю эту нелепость. Но ведь он когда-то был ребенком, верно? Мальчишкой, играющим в «легавых и бандитов» на пыльной улице.

– Ты раньше часто так делал.

Он нахмурился:

– Танцевал?

– Смеялся, – уточнила она. – Веселился. Ты когда-то был сущим солнцем.

Но не теперь – потому что кто-то должен был взять ответственность на себя. Кто-то должен был обуздывать шторма. Тесс прицокнула языком:

– Она уедет отсюда, сынок. Ты же знаешь, что она уедет.

– Или останется, – возразил он, хотя прозвучало неубедительно. – Если получится перетянуть ее на нашу сторону.

Тесс тяжело вздохнула, как человек, измотанный годами испытаний.

– Тебе стоит подготовиться к тому, что этого не случится. Выбери другую. В Кентон-Хилле полно девушек.

Разве? Для него все их лица сливались в одно, а очертания были размыты. Ему казалось, они могут пройти сквозь него, не задев. Он начал думать, что все эти годы ждал только ее одну. И что еще тревожнее – что он привез ее сюда именно поэтому.

– Мне просто нужно время. Она одна из нас, мам. Я это чувствую.

Патрик не хотел видеть жалость в глазах матери и то, как поникли ее плечи. Но он услышал это в ее тихом голосе:

– Не трать время на надежду, что люди меняются, сынок. Они никогда не меняются.

Патрик встал. Он не хотел повторять те бесконечные ссоры, что разрывали эту кухню по швам, когда отец был еще здесь, а Тесс верила, что его можно отговорить. Патрик с братьями слышали их из своей спальни наверху, прижавшись одним ухом к матрасу и зажимая другое подушкой, пока внизу бушевали бури.

– Четыре недели, – прошептала Тесс. – Этого мало, чтобы изменить человека. Видит бог, десяти лет не хватило, чтобы твой отец одумался, и теперь он...

– В плену, – перебил ее Патрик.

– Мертв, – отрезала Тесс, до побелевших костяшек вцепившись в спинку стула. – Нет никакой надежды, что он жив, Пэт. Перестань притворяться...

– Тебе так легко от него отказаться. – Кулаки Патрика дрожали от желания врезаться в стену. Но он закончил ровным тоном: – Но не мне.

Нет, только не Патрику. Он чувствовал, как отец настойчиво стучится в его мысли. Другие склонны были забывать то, что Патрик не мог забыть, когда дело касалось Джона Колсона: игрушечные поезда из старого хлама, легкие шутки и ладонь, способную накрыть сразу две его ладошки. По утрам отец окунал голову в ведро с водой, чтобы смыть угольную пыль с глаз, и те становились красными. Он садился за стол и рисовал что-то необычное: фонарь, фильтр, чайник, трамвай. Тесс удивленно качала головой и спрашивала, откуда он берет такие идеи, а Джон усаживал Донни на колени и отвечал, что собирается перестроить весь этот мир. Мир, созданный руками, из пара и копоти, и все это – до того, как прозвучит свисток на вторую смену.

«Ни один мой сын, – говорил он. – Ни один мой сын не сгниет в шахте». И он нашел способ. Понадобилась всего лишь война. Он был слишком упрям, чтобы умереть, Патрик это знал.

Тесс снова покачала головой, и Патрику показалось, что она постарела на глазах.

– Твоя идея победы – это безумие. Мы уже победили так, как только могли. У нас есть безопасный дом, честный заработок, меньше людей гибнет под землей. – Ее глаза наполнились слезами. – Каждый получает то, что ему нужно, Пат. Бог карает тех, кто пытается заграбастать больше.

Внезапно она зашлась в кашле, согнувшись пополам, и Патрик бросился к ней, поддерживая за плечи, пока приступ не утих. Он вздохнул:

– Твой Бог давно отвернулся от этого места, мам. Здесь мы сами себе боги.

Она села, тяжело опираясь на руки и закрыв глаза.

– Ты так на него похож, Пат. Это и есть самое трудное, – прошептала она едва слышно. – В тебе – часть его и часть меня, и мы не можем выбирать, какие куски себя отдавать детям. Ты – гремучая смесь из нас обоих: его голова и мое сердце. И то и другое тебя погубит.

– Я должен довести дело до конца, мам. Я обещал ему.

– Да, – ответила она. – И не проходит ни дня, чтобы я не ненавидела его за это.

Патрик ушел. Не было времени на сон, не было времени на причитания. Только стук в мозгу, покалывание на губах и неумолимые часы, отсчитывающие последние секунды.

– Не жди ее, Патрик! – крикнула мать ему вслед, когда он вышел в ночную прохладу.

Глава 37

Нина

«Что будет с тобой, когда Таннер узнает, что тебя соблазнил человек, которого тебя послали уничтожить?»

Тео подошел ближе. От него разило виски. Виски делает добрых людей злыми, а злых – жестокими. Я спрятала дрожащие руки и подняла взгляд:

– Ты уверен, что соблазнили именно меня?

Это заставило его на миг запнуться.

– Ты совсем во мне не уверен, Тео?

Он переминался с носков на пятки, опасно покачивая бутылкой в руке.

– Так ты это спланировала? – Судя по тону, он немного успокоился.

Я пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушной.

– Разве соблазнение – не кратчайший путь к краху мужчины?

Он моргнул пару раз, затем медленно поднес бутылку к губам и сделал глоток, раздумывая.

– Ты смотрела на него очень долго, Кларк. Так же, как когда-то смотрела на меня.

Пожалуй, ревность была кратчайшим путем к краху самого Тео.

Я едва узнавала его в этих тенях – пугающего и дерзкого. Хмель придавал его голосу резкость, заставляя меня внутренне сжиматься, но я не подавала виду.

– Нас прислали сюда найти алхимика, Тео, и ты не справился с задачей за целых два года. Патрик осторожен. Потребуется нечто большее, чем просто доверие, чтобы он выдал, где они его прячут. Потребуется...

– ...Любовь, – закончил Тео. – Это и есть твой план, Кларк? Ты заставишь его влюбиться в себя?

Мне захотелось вырвать собственное сердце из груди.

– Да.

– Непростая задача для нескольких недель, – пробормотал он, и лицо его не стало менее суровым. Казалось, он в любую секунду может сорваться. – Ты хоть понимаешь, что они планируют сровнять Национальный Дом с землей? Через четыре короткие недели.

– Мне нужно больше времени, – прошептала я, и это, по крайней мере, было правдой.

– Тогда копай помедленнее. – Эти слова хлестнули меня по коже. – Ты не хуже меня знаешь: если они доберутся до столицы, игра окончена.

Мне отчаянно хотелось сесть. Подумать.

– Давай будем честны друг с другом, – сказал он, подойдя так близко, что я почувствовала его тяжелое дыхание. – Расскажи, какие приказы отдал тебе Таннер.

«Ты на этой стороне, – напомнила я себе. – Это твоя сторона».

– Найти Домелиуса Беккера, а потом похоронить здесь все.

Он смотрел на меня пристально, и под его взглядом я чувствовала себя беззащитной.

– И ты готова это исполнить? – спросил он с явным сомнением.

Я дала себе слово не думать об этом, не представлять, как Кентон-Хилл уходит под землю.

– У меня нет выбора.

Но Тео, казалось, что-то взвешивал, пытаясь понять, на кого сделать ставку.

– Чем Таннер угрожал тебе, чтобы заставить пойти на это? – спросил он, и за виски и ревностью промелькнуло приглушенное беспокойство. Он смягчился.

– Казнью, – ответила я дрожащим голосом. – Для меня и для моей матери.

Глаза Тео округлились. Он отвернулся, запустив руку в и без того спутанные волосы.

– Я... я не знал, – выдавил он.

– Откуда бы? – Я нахмурилась. – Ты был здесь.

Он кивнул теням.

– А тебе чем угрожали?

– Угрожали? – переспросил он. – После того как ремесленники разграбили лаборатории, похитили последнего алхимика и бросили мою мать умирать? – Он покачал головой. – Мне не угрожали, Нина. Я был посвященным лордом Дома, и когда наш достопочтенный глава отдал приказ, я просто подчинился, как и обещал.

– Значит, скандал с твоим изгнанием был...

– ...Ложью, – кивнул он. – Тщательно спланированной ложью. Как иначе Союз Шахтеров мог мне поверить? Им нужно было думать, что я уже предал Дом.

Я не имела права упрекать его, но все же сделала это. Я оказалась здесь по принуждению, а он – по доброй воле, хотя результат, скорее всего, будет один. Мои руки будут такими же грязными, как и его.

– Я сам вызвался, Нина, если можешь поверить, что я такой дурак. – Он с отвращением обвел комнату взглядом. – А взамен Таннер дал мне обещание.

Я замерла:

– Какое?

– Тебя.

Тео повернулся ко мне спиной, глядя в окно на город.

– Он пообещал, что найдет тебя. Наконец-то, после многих лет моих просьб и прошений. После того как я выполнял каждое гребаное поручение, он согласился. – Когда он повернулся, на его лице играла презрительная усмешка. – Знаешь, поначалу они тебя искали. Я донимал отца, донимал любого, кто готов был слушать, чтобы искали усерднее. Но со временем они сдались. Решили, что ты мертва. Перестали искать. Все, кроме меня. Я продолжал. Я нашел твой адрес в Соммерленде и узнал, что там никогда не было девочки по имени Нина Кларк. Я заглянул в реестры того года, когда нас отбирали, и там тебя тоже не было. Зато была Нина Хэрроу. Девчонка с Грани. Ее имя было замазано чернилами так густо, что разобрать буквы было почти невозможно.

Он протяжно выдохнул, его плечи поникли.

– Я понял, что ты мне лгала. Все это время.

Я молчала, пока он покачивался. Чувство вины мертвой хваткой сжало мои внутренности.

– Я начал гадать, как девчонка из такой дыры, как Скарри, смогла стать чародейкой земли. Это ведь невероятно. Почти Божий промысел. – Он усмехнулся. – Чем глубже я копал, тем дальше это заходило. Идиум – это не пророчество. На самом деле пророчеств нет, есть только алхимия. – Он покачал головой. – Я гадал, расскажешь ли ты мне, Нина. Годами гадал... Это была случайность? Или ты все поняла еще там, будучи Ниной Хэрроу, и решила сама вылепить из себя нечто великое?

«Мне было всего двенадцать, – хотела я сказать. – Мне было двенадцать, и мне нельзя было возвращаться домой».

– Я нашла флаконы в подвале, – сказала я вслух, – и подслушала разговор о них. Я украла флакон, предназначенный для искусников, и выпила его.

Он коротко кивнул:

– Умно. Впрочем, ты всегда была такой. Умной, но скрытной. За это я тебя и любил.

На миг он показался потерянным. На щеке заиграл желвак.

– Я не могла никому сказать, – тихо произнесла я. Даже для меня это звучало как слабое оправдание. – Что сделано, то сделано.

– И ты не могла мне доверять, потому что я – сын лорда, – заключил он с горечью. – Я хотел пойти к Таннеру. Почти ворвался в его кабинет, чтобы швырнуть все бумаги ему на стол, но в тот день у Национального Дома поймали группу шахтеров с динамитом. Я видел, как они застрелили четверых полицейских. Один из них выхватил нож и вырезал глаза мертвому копу, а потом поднял их, как гребаные трофеи.

Даже сейчас это воспоминание вызывало у Тео тошноту.

– При всех его недостатках, Таннер прав. Союз Шахтеров – это варвары. Животные. – Он сделал еще глоток. Его веки начали тяжело опускаться. – Тогда я и решил, на чьей стороне хочу быть.

Я гадала, не Джон Колсон ли это был с тем ножом. Его ведь арестовали той ночью.

– Ты решил отомстить за мать?

– Я выбрал искусников, – последовал ответ. – Я выбрал Белавер Тренч таким, каким он был до войны. Таннер придумал, как выманить Союз из тени: позволить им забрать одного из нас к себе. А взамен он согласился найти тебя. Он обещал, что ты будешь в безопасности.

Тео подошел ближе, хотя ноги его подкашивались. Его руки неловко легли на мою шею, он обхватил мое лицо, глядя на меня так, будто я только что возникла из воздуха.

– Два года я торчу здесь, работаю на Колсонов. Пытаюсь найти этого долбаного алхимика. Но всегда надеялся встретить тебя.

Я замерла. Когда пьяные смотрят на тебя, они видят не одно лицо, а три. Шанс один к трем, что он промахнется.

– И моя награда – видеть, как ты танцуешь с другим? – Его глаза сузились. – Ха! Почти смешно. Справедливое наказание, как думаешь? За то, что бросила меня?

Его пальцы не сжались, а, наоборот, расслабились. Виски, к счастью, направил его гнев в русло меланхолии. Тео отстранился, его руки безжизненно повисли вдоль тела.

– Я не наказываю тебя, Тео, – мягко сказала я. – Я делаю то, что должна.

Он вытер нос.

– Они плохие люди, Нина. Патрик Колсон убьет тебя, если узнает.

– Мне понадобится твоя помощь, – произнесла я, чувствуя, как петля затягивается. – Пожалуйста, Тео. Я умоляю тебя – ничего не говори. Не вмешивайся.

– Ты обо мне такого мнения? Думаешь, я тебя выдам? – Он выглядел скорее обиженным, чем разгневанным. – Ладно. Продолжай свою игру с Патриком Колсоном.

Он направился к двери.

– Тео! – окликнула я его в порыве паники. – Тео, что ты собираешься делать?

– Я буду наблюдать, Нина, – буркнул он. – Буду просто стоять в стороне и наблюдать.

– Я только делаю то, что должна, – повторила я. Мне было противно от того, как жалко звучал мой голос.

– Как и я, – пробормотал он. – Я отправлю записку Таннеру.

– Записку? Но... как?

– Полли.

Я осеклась, окончательно запутавшись:

– Таннер прислал и ее?

– Конечно, – бросил он. – Мы же искусники, Нина. Она на правильной стороне.

Бросив на меня последний пустой взгляд, он ушел. Дверь ударилась о косяк, и я бросилась ее запирать. Я зажала рот руками, подавляя рыдания. Проклятье. Проклятье.

Каким-то образом я добралась до кровати. Залезла под одеяло и свернулась калачиком, даже не потрудившись раздеться, снять обувь или вытащить шпильки из волос. Меня била сильная дрожь. У меня уже бывали такие ночи – когда молишься, чтобы матрас поглотил тебя целиком, а грудь сдавливает так, будто ее обмотали канатом. Слишком много таких ночей, но эта была самой жалкой.

Перед глазами, как в бесконечном кино, мелькали Таннер, Тео, мой отец, моя мать и то, какой хрупкой она стала. И мили, бесконечные мили туннелей. И Патрик. Я уткнулась лицом в выцветшее одеяло и сорвала голос в безмолвном крике, умоляя Бога объяснить мне – хотя бы раз, – почему это должен быть он и почему это должна быть я. Цена всего этого казалась неподъемной. Все эти мужчины, женщины, дети... И все это ради идиума.

Я лежала и боролась с собой, пока дрожь не утихла, а затем, совершенно обессиленная, сказала себе, что сделаю то, что должна.

Глава 38

Патрик

В тридцати футах под ателье Маргариты бригада туннельщиков стояла по щиколотку в воде.

– Какой от тебя прок, Тедди? – сплюнул Ганнер. Похоже, его мучило похмелье после блаффа. – За ночь туннель превратился в озеро.

– Ага, – добавил Бриггс. – Подпорки уже поплыли, Пэт. Земля под ними вымывается.

Теодор смотрел вглубь туннеля – не на Патрика, не на Нину и не на остальных.

– Мне нужен день, чтобы убрать воду, – произнес он тусклым голосом. – Может, два.

Ганнер яростно потер лицо. Донни вздохнул. Бриггс хлопнул в ладоши:

– Я останусь здесь с Тедди. Посмотрю, нельзя ли подлатать крепеж по ходу дела.

Патрик протянул Бриггсу клетку с канарейкой, даже не глядя на него. Его взгляд был прикован к затылку Теодора.

– Так тебе нужен один день или два?

– Два, – ответил Тео. – Чтобы все как следует просушить. И найти, где протекает.

– Ну зашибись, Пэт, – буркнул Ганнер. – Началось.

Но такова была работа в шахте. Две неудачи на одну победу. Отвоевал дюйм – потерял другой. Патрик подумал, что им еще повезло – не придется вычерпывать воду вручную.

– Радуйся, брат, – сказал он, похлопав Ганнера по спине. – Считай, день свободный. Можешь проспаться и унять гул в башке.

Ганнер направился к шахте, бормоча под нос, что он не самоубийца, чтобы возвращаться домой, к жене. Патрик хотел было взять Донни за руку, но Нина уже была там. Она подхватила Донни под локоть.

– Если свалишь меня, – предупредила она его, – я тебе подножку нарочно подставлю.

Донни широко заулыбался:

– Ого. Она прям как ты, – сказал он Патрику, который только хмуро посмотрел в ответ.

– Если свалишь ее, я буду ставить тебе подножки каждый день до конца твоей жалкой жизни.

– Мама тебя прихлопнет, – заявил Донни, задрав подбородок. – Я бы не прочь послушать чудный стук палки о твою задницу, совсем как в детстве...

– Он всегда такой болтливый? – спросила Нина, уводя Донни вперед.

– Боюсь, что так, – ответил Донни, опередив брата. – Хочешь историю послушать? У меня есть одна про то, как юный Патрик висел на трусах в окне девчонки.

Глаза Нины загорелись.

– Заткнись, Донни, – бросил Патрик. – Помни: ты мой кулак не увидишь, пока он в лицо не прилетит.

Они забрались в подъемник, и Ганнер вытащил их на поверхность. Но прежде чем свет фонаря скрылся, Патрик увидел Теодора, стоявшего в воде и смотревшего им вслед со странным опустошенным выражением.

Патрик закрыл шахту люком и отряхнул руки. Донни и Ганнер уже выходили из магазина, спеша воспользоваться редким выходным. Патрику следовало бы заняться насущными делами Кентона, начать хотя бы с восточной шахты и отчетов о нестабильном грунте. Но Нина медлила рядом, делая вид, что рассматривает манекены. Она не уходила, но и не заговаривала.

С самого утра, как пришла в лавку, она не проронила ни слова и не смотрела ему в глаза. Она казалась серой от усталости.

– Не спала? – спросил он; от его дыхания пыль закружилась в воздухе.

Ее щека дрогнула, но она так и не подняла взгляда.

– Не особо.

Он вздохнул; на сердце было тяжело. Лучше сразу покончить с неловкостью.

– Хочешь притвориться, что прошлой ночи не было, Нина? Так будет проще?

Он бы позволил ей это, если бы она захотела. Она молчала слишком долго. Он почти физически чувствовал, как в ее голове крутятся шестеренки. Наконец она произнесла:

– Нет. Не думаю, что смогу.

Господи, как бы ему хотелось заглянуть ей в голову.

– Значит, уже жалеешь? Признаюсь, обычно это занимает чуть больше времени.

Она улыбнулась, глядя в пол, и эта улыбка преобразила ее лицо, обезоружив его.

– Времени, достаточного, чтобы вывесить тебя из окна?

Он провел рукой по лицу:

– Донни, какого хрена?

Ее улыбка стала шире:

– Видимо, ночка была бурная.

Патрик почувствовал, как кровь прилила к лицу. Свет играл на ее кудряшках, на кончике носа, на шее. Она прикусила губу, чтобы не рассмеяться, и, хотя в последнее время ему было не до шуток, ему нравилось, как она его дразнит. Он начал жаждать звука ее голоса.

Ему вдруг представилось, как он снова прижимает ее к стене. Захотелось снова почувствовать мягкость ее тела, обхватить каждый соблазнительный изгиб. Должно быть, это отразилось у него на лице, потому что щеки Нины порозовели. К этому он тоже начал привыкать.

Губы Патрика едва заметно дрогнули:

– Если уж я заставляю о чем-то жалеть, то делаю это основательно.

Она откашлялась:

– И насколько же длинна очередь из сожалеющих о тебе женщин?

– Ты что, список хочешь, девчонка из Скарри?

– Боже упаси. – Она выставила руку, словно защищаясь. – Забудь, что я спросила.

– Уверена? Я бы мог познакомить...

– Давай договоримся, – перебила она его, сделав шаг ближе. – Я выслушаю твой список, если ты выслушаешь мой.

Ухмылка Патрика мгновенно исчезла. Внутри что-то злобно кольнуло. Он представил безликих мужчин, которых никогда не встречал, и в мыслях будто щелкнул спусковой крючок. Чтобы не выдать себя, он плотно сжал губы. Она же сияла, празднуя победу. Проклятье. Он готов был проигрывать каждый спор, если наградой будет такой ее вид.

– Пойдем, – сказал он. – Есть одно место, куда я хочу тебя отвести.

Это был отличный повод взять ее за руку и переплести ее пальцы со своими. Она не задавала вопросов, пока он вел ее через площадь, под аркой и вдоль каналов, через промышленный район и дальше – вон из города, к холмам. К ней возвращался румянец. Она шла на цыпочках, подставляя лицо солнцу. Пыхтела и жаловалась, пока они карабкались на холм, заросший каштанами, но улыбка так и не сходила с ее лица.

Когда они наконец добрались до вершины, Патрик развел руками:

– Добро пожаловать в цитадель братьев Колсон.

«Цитадель» представляла собой пять мешков с песком, подгнившие колья и пару перевернутых ящиков. Большинство досок сгнили или были сломаны. Но Нина все равно оживилась:

– Солидная крепость.

– Она повидала немало битв, – сказал Патрик. – Дункан Мак-Каллум как-то пытался взять ее штурмом с метлой наперевес.

– И как, удалось?

– Конечно нет. У Донни глаз наметан. Забросал его каштанами.

Она рассмеялась, любуясь видом, и глубоко вздохнула. Патрик проследил за ее взглядом на расстилающийся внизу Кентон-Хилл.

– Напоминает дом? – спросил он наконец.

– Ни капли.

– Никогда не был в Скарри, – заметил он как бы между прочим. И увидел, как напряглись ее плечи. – И пусть так и остается.

Ему отчаянно хотелось узнать, что это значит – так ли там все плохо, как он подозревал, или еще хуже. Вместо расспросов он сказал:

– Я отведу тебя назад. Можешь отдыхать весь день.

– А ты что будешь делать? – спросила она, не двигаясь с места. – Чем ты занимаешься, когда не копаешь?

«Ничем хорошим».

– Навещу друга. Давно собирался с ним поговорить.

Она прищурилась:

– Друга?

– Да. Друга.

– Не знала, что они у тебя есть.

– Знаешь, – сказал он, беря ее за руку, – ты слишком много напридумывала.

Они начали спускаться. Она не отнимала руки, и на сердце у него стало легче. Он гадал, как сильно она возмутится, если он снова ее поцелует.

– Могу я познакомиться с этим другом? – спросила она. – Ну, хотя бы ради доказательства, что он существует.

– В другой раз, – скривился он. – До него далеко.

– Не в Кентоне?

– Нет, в Дорсере.

Она замерла посреди высокой травы. На лбу пролегла складка.

– В Дорсере? Но это же...

– Три часа пути под землей, – закончил он. – Четыре, если плестись.

Она прищурилась и скрестила руки на груди. Патрик подумал: она хочет казаться грозной или просто понимает, как она красива?

– Я хочу пойти с тобой.

– Нет. – Патрик усмехнулся и зашагал вперед. – И не мечтай.

Она догнала его:

– Ты собираешься встретиться с женщиной?

Патрик сдержал улыбку.

– Осторожнее. Ты звучишь так, будто ревнуешь.

– Тогда почему мне нельзя? Все еще боишься, что я сбегу?

Он серьезно обдумал вопрос.

– Нет, – сказал он. – К тому же ты не кажешься быстрой. Я бы тебя поймал.

В ее глазах промелькнуло раздражение:

– Напомню, что тебе понадобилось полгода, чтобы меня поймать.

– Полгода ушло на то, чтобы тебя найти. Поймать было проще простого.

Она остановилась на склоне, уперла руки в бока, чем только привлекла его внимание к изгибу своих бедер... Он представил, как обхватывает их руками, сжимает плоть, приподнимает ее...

– Тогда давай договоримся, Патрик Колсон. Поймаешь меня – и катись в свой Дорсер. Но если я добегу до забора у подножия холма первой, ты возьмешь меня с собой.

В нем проснулся азарт. В воздухе пахло пыльцой и дымом, совсем как в детстве, а Нина в золотистом свете казалась видением. Казалось, моргни, и иллюзия исчезнет.

– Ну, беги, девчонка из Скарри, – согласился он. – Даю тебе фору в три секунды.

Ее глаза расширились – она явно не ожидала, что он примет вызов.

– Раз...

Она сорвалась с места, несясь вниз в резиновых сапогах, размахивая руками и заливаясь смехом. Он едва сдержал хохот.

– Два! – крикнул он вслед. Она бежала все ниже, и Патрик сорвал кепку с головы. – Три!

Для бега по кочкам и траве нужна особая сноровка, и у Нины ее не было. Она уже почти достигла забора, но Патрик быстро нагонял ее, сорвавшись в спринт. Его ноги легко преодолевали все препятствия. Он уже почти мог до нее дотянуться.

Он слышал ее смех – звук, способный остановить войну. Ворота были в паре шагов; он потянулся к ней – легко, уверенно, словно это было самое естественное движение. Но земля под его ногами внезапно вздрогнула, вздыбилась и треснула именно там, куда он собирался наступить. Он попытался удержать равновесие, но споткнулся.

– Дерьмо!

Нина влетела в ворота, затормозив о них ладонями. Она обернулась – щеки пылают, глаза искрятся, улыбка шире горизонта.

Патрик посмотрел на нее, стоя на четвереньках: одна штанина в траве, ладони ободраны.

– Ах ты, маленькая мошенница.

Она закружилась, упиваясь победой:

– У ремесленников природное преимущество. Я просто уравняла шансы.

– Ты поле перепахала, трусишка.

Она рассмеялась, глядя, как он поднимается и отряхивает руки.

– Уговор есть уговор, – заявила она, крайне довольная собой. – Я еду с тобой в Дорсер.

Он покачал головой, втайне восхищаясь.

– Друг, с которым я встречаюсь... Там может быть опасно.

– Я так и поняла, – ответила она, одергивая блузку. – Но, как я только что доказала, я могу за себя постоять. Может, мне еще и тебя защищать придется.

Он выругался вполголоса.

– Переобуйся, – бросил он. – Встретишься с Донни, Отто и Полли в пабе. Я буду там через час.

– Полли? – удивилась Нина. – Зачем там Полли?

Патрик подошел ближе. Она затаила дыхание, видимо, ожидая, что он коснется ее, и ему стоило огромных усилий удержаться и проигнорировать этот ее взгляд. Вместо этого он просто толкнул калитку за ее спиной:

– Сама увидишь.

Глава 39

Нина

В детстве, когда мне было страшно, я умела придумывать покой там, где его не было. Я могла превратить свою жесткую койку в пуховую постель, кухню – в обеденный зал, представить отца во главе стола и мать, которая все еще рядом. Увидеть весь Скарри обновленным.

Я сделала это и сейчас, пряча тревожные мысли в дальний ящик. Рядом с Патриком это было пугающе легко – его жар затмевал любые другие чувства. С ним могла представить, что не стою на краю пропасти.

Мы впятером – Патрик, Донни, Отто, Полли и я – спустились в новую шахту, которую Отто называл «юго-восточной линией».

Ее вход не был замаскирован, как туннель Маргариты. Его просто вырыли у подножия холма на окраине Кентона. Потолок здесь был достаточно высоким, чтобы стоять в полный рост, а стены – широкими, так что мои плечи не задевали их. Казалось, это проторенный путь. Местами мы даже могли идти вдвоем. У нас ничего не было с собой, даже клетки с птицей, так что я решила – мы идем не на обмен товаром.

Мужчины шли впереди быстрым шагом, не проронив ни слова. Я следовала за Полли. Она что-то мурлыкала себе под нос, видимо, привыкшая к подобным вылазкам. Все еще было странно видеть ее среди этой грязи.

– С кем мы встречаемся? – тихо спросила я.

Она пожала плечами, будто это не имело значения:

– С начальником верфи, наверное, или с другим членом Союза.

Я попыталась подобрать другой безопасный вопрос:

– А тебя зачем взяли?

– Мне никогда толком не говорят, – ответила она легко.

Патрик, Донни и Отто почти скрылись из виду. Мы с Полли отстали. Самое время поговорить откровенно. Я перешла на шепот:

– Тео сказал, что тебя прислал сюда тот же человек, что и меня.

Она чуть замедлила шаг, не сводя глаз с мужчин впереди.

– Тш-ш, – предупредила она, хотя тише говорить было невозможно – в туннеле раздавалось лишь эхо их шагов. – Да.

– С той же целью, что и Тео? – Она кивнула; ей явно было не по себе. – И ты ничего не нашла?

Она помедлила с ответом.

– Я нашла много такого, чего не ожидала. – Голос ее звучал надтреснуто. Я вспомнила Отто и то, как близко они сидели на той ступеньке. – А насчет Домелиуса Беккера – почти ничего.

Я почувствовала, хотя и не была уверена, что она загнана в тот же угол, что и я.

– Чем он тебе угрожал? Или ты здесь ради чести?

Она издала горький, надрывный смешок.

– Никакой чести. Просто обещание пули от каждой из сторон.

– Полли, мы...

– Здесь нельзя говорить, – прошептала она так, что я едва разобрала слова. – Приходи в паб сегодня вечером. Там слишком шумно, чтобы нас кто-то услышал.

Больше мы не проронили ни слова. Мы шли три часа, пока мои ноги, спина и желудок не начали протестовать. Наконец уклон пошел вверх, а стены сузились. Перед нами возник подъемник.

– Дамы – вперед, – сказал Отто, подавая руку Полли. Он задержал ее ладонь в своей на секунду дольше необходимого, и я увидела, как Полли улыбнулась, потупившись.

Когда зашла я, Патрик взял меня за руку и оттеснил назад, встав впереди.

– Ни слова, – предупредил он. – И пожалуйста, Нина, без этих твоих штучек искусников, ладно?

– Я не идиотка.

– Обещай мне.

– Обещаю.

Кажется, я услышала, как он пробормотал что-то про дураков. Патрик и Отто привели в действие ворот, закрепили подъемник наверху, и мы вышли. Свет бил не сверху, а спереди. Туннель заканчивался, под ногами начался бетон. Стены были усыпаны улитками. Сквозь слепящий желтый свет я разглядела каменистый берег, деревянные пирсы и сотни пришвартованных парусников. Похоже, мы были в сточном коллекторе, выходящем прямо к морю.

Не успели мы сделать и пяти шагов, как Патрик скомандовал: «Ждите здесь». Донни и Отто встали перед нами с Полли, закрывая нас своими спинами.

– Воняет тухлой рыбой, – буркнул Донни. Отто шикнул на него.

Вскоре солнечный свет заслонили три фигуры. Мужчины. Вооруженные.

– Привет, парни, – бросил Патрик таким тоном, будто мы не в сточной трубе прятались. Над ним закружились кольца дыма – в руке у него была зажженная сигарета. Он встал так, чтобы полностью закрыть меня собой.

Я изо всех сил старалась разглядеть пришедших. Один из них был выше остальных и шел впереди. Он скинул с плеча мешок, и тот с грохотом упал на землю. Человек не произнес ни слова. Двое других чуть заметно – нервно – приподняли пистолеты. Опасность, казалось, сочилась из каждой щели.

– И это все? – холодно спросил Патрик. Если у него и было оружие, он его не доставал. Я понадеялась, что достанет, и невольно придвинулась к нему.

– Две винтовки, три ящика гранат, пистолет и два ящика пороха. – Голос говорившего был хриплым и безэмоциональным. Последовал сухой кашель. – Это все, что удалось вывезти, Пэтти. Бери или уходи.

Патрик снова выдохнул дым, носком сапога задел мешок и обернулся к нам.

– Говорит: бери или уходи. Что скажешь, Донни?

– Скажу, пусть поцелуют меня в зад.

– Ладно, – сказал Патрик, отбросив сигарету. – Лайонел, целуй Донни в зад, и будем квиты.

Дула пистолетов приподнялись выше.

– Нас засекли, Пэт. Легавые обыскали каждую пристань. Каждую лодку.

– Значит, хреново вы спрятали мои пушки. – Голос Патрика оставался обманчиво спокойным. Будто они погоду обсуждали. – Там было сорок ящиков винтовок. Двести коробок гранат...

– В контейнерах, Патрик! Где я, мать твою, спрячу целые контейнеры?

– В тех самых туннелях, что мы для вас вырыли, Лайонел. В тех самых, через которые вы не раз драпали, спасаясь от арестов.

Патрик ждал, но человек по имени Лайонел молчал. Патрик взглянул на карманные часы. Прищелкнул языком:

– Ты меня сдал, Лайонел?

Тот напрягся.

– Я не гребаный предатель. – Он сплюнул.

Патрик проигнорировал жест.

– Я заплатил немалые деньги за то, чтобы эти контейнеры стояли на твоем участке в определенный день. А мои люди нашли там пустоту. И теперь ты подсовываешь мне пару стволов и несколько петард и говоришь – это все?

– Это все, что я смог вытащить, Пэтти. Легавые пришли раньше. Мы не ожидали.

– И все же у тебя хватило времени вскрыть контейнер, набить мешок и припрятать его.

Слова эхом разнеслись по коллектору. Море билось о сваи. Мое сердце колотилось о ребра.

– Ну так что, Лайонел? Ты их навел? Или решил прикарманить часть товара еще до того, как явилась полиция?

Даже в полумраке было видно, что Лайонел загнан в угол. Патрик вздохнул:

– Да ладно тебе, выкладывай. Кто ты – предатель или просто вор?

Пистолеты в руках сообщников Лайонела дрогнули. Я сделала еще шаг вперед, но Отто преградил мне путь рукой.

– Знаешь что, – сказал Патрик, – у меня идея получше. Пол?

Полли вышла вперед. Она была напряжена до предела.

– Полли, напиши-ка весточку. Анонимно. Отправь в Белавер-Сити. Напиши, что человек по имени Лайонел Биллингс ворует грузы на верфях Дорсера. И добавь, что у него на складе припрятано несколько ящиков контрабандного блаффа.

Чем дольше Патрик говорил, тем бледнее становился Лайонел.

– Погоди. ПОГОДИ! – заорал он, увидев, как Полли прикрыла глаза. – Ладно! Я стащил несколько стволов. Все! Я признаюсь. Они в мешке.

Он воровато оглянулся на Патрика и Полли. Патрик лениво поднял руку:

– Отбой, Пол. Забудь, что я сказал.

Та открыла глаза и снова отступила за спину Отто. Лайонел вытер лоб:

– Прости, Пат. Ладно? Всего три винтовки. Три из нескольких сотен.

– Три винтовки Союза, – отчеканил Патрик. – Те винтовки, за хранение которых я тебе щедро заплатил.

– Ага, блаффом! – вскипел Лайонел. – Ты хоть знаешь, как трудно его тут сбыть? Копы на каждом углу.

– Довольно, Лайонел. Завтра Скотти и Отто зайдут к тебе. Они заберут все до последнего.

– Они не тронут мой блафф...

– Тогда они заберут твои руки.

Лайонел задохнулся от ярости:

– Я не намерен терпеть угрозы...

– Это не угроза, Лайонел. Это обещание.

Даже на расстоянии его голос заставил мою кожу покрыться мурашками. Температура в туннеле будто упала.

– Тебе стоит уяснить: я не привык отдавать блафф людям с гнильцой. А уж тем более цепным псам с верфи, которые втридорога перепродают его беднякам. Я пошел тебе на уступку. Пообещал себе, что буду иметь с тобой дело, пока это выгодно Союзу. Ты перестал быть выгоден Союзу, Лайонел!

Тот дернулся:

– Я гордый член Союза! С самого первого налета!

– Вот и славно, – отрезал Патрик, встретившись взглядом с Отто. – Хватай пушки. Нам пора.

Лайонел шагнул вперед, протянув руку:

– А как же оплата?

Патрик медленно обернулся. Его голос хлестнул по воздуху:

– Какая еще оплата?

– Мы договаривались на флакон настоящих чернил искусников.

Патрик холодно рассмеялся:

– Да, а еще мы договаривались, что ты не дашь моим пушкам попасть в лапы Дома, не так ли, Лайонел? Оставишь себе тот блафф, что мы уже тебе дали. И считай, что тебе крупно повезло – я не забираю у тебя вообще все, к чему ты когда-либо прикасался.

Тот начал багроветь. Пистолеты в руках его людей блеснули.

– Я крал эти контейнеры и прятал их у себя на участке, как ты просил! Эти легавые могли меня упечь!

– Союз Шахтеров благодарит тебя, – равнодушно произнес Патрик. – Мы свяжемся с тобой, когда нам снова понадобится, чтобы кто-то вконец все запорол.

Отто подхватил мешок, не обращая внимания на дрожащие пистолеты.

– Ты думаешь, я тебя боюсь, Пэтти? – Лайонел сплюнул; его голос дрожал от злобы. – Ты притащил с собой пацана, слепца и парочку шлюх...

Патрик замер на месте. Донни шагнул вперед.

– Зря ты так, Лайонел, – сказал он, и от его былого веселья не осталось и следа.

Впервые Донни меня напугал. В этот момент он был точь-в-точь как его братья – холодным, беспощадным, опасным. Патрик заговорил не сразу. Он медленно повернулся к Лайонелу. Я почувствовала, что Полли, точно так же как и я, приподнялась на цыпочках. Ни Патрик, ни Отто, ни Донни не достали оружия.

– Повтори-ка еще раз. – Голос Патрика точно состоял из дыма и насилия. От этого звука волосы на моей голове зашевелились. Мне вдруг безумно захотелось броситься к нему.

– Патрик, – предостерегла я. Он не обернулся.

– Хочешь обделить честного человека, Пэт? – продолжал Лайонел, ослепленный яростью или собственным эго. – Пришли-ка одну из этих красоток сюда, и мы разойдемся миром. Все долги будут погашены.

Глупец. Неужели он не чует запаха крови в воздухе?

– Господи боже, Лайонел, – пробормотал Отто, почесывая затылок. – Не говори потом, что мы не предупреждали.

– Эх, Лайонел. Все-таки ты решил все испортить, – сказал Патрик и наконец запустил руку под жилет.

Взвелись курки. Стволы нацелились на Патрика. Как странно... Почему в этот миг я испугалась за жизнь Лайонела, а не Патрика, на которого смотрели два пистолета?

– Донни? – Патрик отдал короткий приказ. – Отто?

Отто среагировал мгновенно: схватил нас с Полли за плечи и прижал к стене туннеля.

Но я все видела. Все детали этого механизма. Те люди и их тени нажали на спусковые крючки. Пули с грохотом вылетели из стволов. Девять или десять выстрелов – оглушительный грохот. Но пули почему-то застучали где-то в отдалении; неясно было, попала ли хоть одна в цель. А когда все стихло, Патрик наконец выхватил свой пистолет и выстрелил один-единственный раз. Лайонел рухнул навзничь, его череп с глухим стуком ударился о бетонный пол.

В ушах звенело; я чувствовала горячее дыхание Полли на своей щеке. Горло саднило, будто я кричала. Возможно, я звала его по имени. Звуки доходили с задержкой. Но он был цел. На его спине не расплывались красные пятна. Он не упал.

Патрик стоял прямо и целился в двух оставшихся людей. Их пистолеты были опущены, пустые, дымящиеся. Они подняли руки и начали пятиться. Я чувствовала их страх, их полное непонимание.

– Забирайте тело Лайонела, – бросил им Патрик. – И когда я позову вас в следующий раз, не смейте входить в этот долбаный туннель с оружием.

Мужчины помедлили, затем синхронно кивнули. Один из них выдавил: «Слушаюсь» – почти мальчишеским голосом. Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Они ушли, волоча Лайонела, и Патрик не отвернулся, пока они не скрылись в круге желтого света.

Патрик обернулся. Он на мгновение закрыл глаза, затем подхватил мешок с оружием и вскинул его на плечо. Отто поспешил увести Полли к подъемнику, Донни шел рядом.

Вскоре они исчезли в темноте.

Я осознала, что дышу слишком часто, а тело напряжено так, что вот-вот раскрошатся кости. Патрик заметил это. Когда стена за моей спиной начала осыпаться под моими дрожащими руками, он поднял обе ладони.

– Тс-с, – прошептал он, мгновенно оказавшись рядом. Он провел ладонью по моему лицу: один раз, потом другой. – Тише. – Стены треснули. – Нина, успокойся. Все хорошо.

Но моя голова сама собой затряслась, и какой-то звук сорвался с губ. И мне показалось, что он все понял, хоть я и не знала как.

– Со мной тоже все в порядке. Посмотри на меня, Нина. Ни одной царапины. Я в норме.

Я судорожно выдохнула, и моя голова упала ему на плечо. В этот момент я не думала ни о чем, кроме тепла его кожи и рук, обнимающих меня.

– Мы в безопасности, – прошептал он. Это прозвучало так мягко.

Достаточно мягко, чтобы остановить войну. Достаточно мягко, чтобы меня сломать.

Глава 40

Нина

Поездка в Дорсер как минимум подтвердила две вещи. Первое – алхимик у Патрика, и он жив. В этом больше не было сомнений. Второе же требовало серьезного разговора.

Странно, но сумку с оружием, которую мы привезли из Дорсера, они спрятали под решеткой прямо на Главной улице. Отто поднял тяжелую чугунную крышку средь бела дня, совершенно не обращая внимания на прохожих, а Патрик спрыгнул внутрь – в то, что оказалось не просто стоком, а полноценным оборудованным бункером.

Я ошеломленно посмотрела на них.

– Они вырыли их по всему городу, – пояснила мне Полли.

– Разве ты не говорила, что в Кентон никто не может пробраться?

– Осторожность лишней не бывает, – проворчал Донни, поправляя подтяжки.

К вечеру в «Колсоне и Сыновьях» вовсю кипела жизнь; стены едва удерживали напор толпы. На улице холодало, поэтому окна оставались закрытыми. Прохожих на улице не было – казалось, весь Кентон втиснулся в цокольный этаж этого покосившегося узкого здания.

Приняв ванну и переодевшись, я нашла Полли в углу зала: она в одиночестве потягивала темный эль, спрятавшись между мужчиной в латаном котелке и пыльными напольными часами. Каким-то образом ей удалось занять табурет и маленький столик, заваленный пустыми кружками.

Полли безучастно оглядывала толпу. Когда наши глаза встретились, она вздохнула, сделала большой глоток и неохотно кивнула. Я начала пробираться к ней, по пути задевая плечи и локти. С тех пор как я спустилась из своей комнаты, я не видела ни Патрика, ни кого-либо еще из знакомых, но знала, что они скоро придут. Патрик сказал мне об этом, когда провожал до двери. Он настоял, чтобы Сэм шел домой на вечер – мол, его помощь не понадобится.

Я тогда лишь иронично вскинула брови:

– Мне стоит расценивать это как знак того, что теперь ты мне доверяешь?

Он серьезно обдумал вопрос, убрал выбившуюся прядь мне за ухо, заставив кожу гореть от прикосновения.

– Спроси что-нибудь попроще.

Я затаила дыхание.

– А ты хочешь мне доверять?

– Больше, чем чего-либо еще.

Он оставил поцелуй на моей щеке и повернулся, чтобы уйти. Я невольно потянулась ему вслед.

– Мы увидимся позже внизу?

– Я тебя найду, – был его ответ. – Если не хочешь, чтобы тебя выследили, лучше оставайся здесь.

Это было и обещанием, и предупреждением.

Теперь Полли наблюдала за моим приближением. Ей пришлось повысить голос, чтобы я ее услышала.

– Без выпивки? – спросила она.

Я покачала головой. В последнее время я будто балансировала на натянутом канате, и спиртное могло столкнуть меня в бездну. Я встала как можно ближе к Полли, опершись руками о липкий стол, и стала ждать.

Полли вздохнула, уставившись себе на колени и бормоча что-то невнятное. Наконец она подняла лицо с выражением какой-то решимости.

– После нападения на Школу родители хотели, чтобы я вернулась домой, на юг, пока бои не утихнут. Помнишь, как они все тогда думали? Что это ненадолго.

Я не ответила. Глаза ее подернулись дымкой воспоминаний, а я сосредоточилась на ее губах, чтобы разобрать слова в общем шуме.

– Но я не могла уехать. У меня уже был контракт, понимаешь? У всех писарей они были. Мы получили их еще до выпуска, и моим назначением был Хессон. Знаешь такое место?

– Нефтяные прииски, – кивнула я. Я жила там пару месяцев, работая прачкой. Это была гноящаяся рана, а не город.

– Перед отъездом всех девяносто человек вызвали в Национальный Дом Искусников, и лорд Таннер сам спустился к нам в атриум. Он лично вручил каждому контракт. Помню, я думала, что это великая честь. – Она горько усмехнулась. – А потом он произнес речь. Сказал, что все мы отправляемся в разные стороны света. Что никто не знает, с какими опасностями мы столкнемся в условиях конфликта, какие лишения перенесем. Выполняя контракт, мы становимся бойцами передовой, и Дом понимает всю тяжесть этой задачи. Именно поэтому любая записка, которую мы пришлем и которая может помочь общему делу, будет щедро вознаграждена. Ни один шепот, переданный нам, не будет забыт.

Глаза Полли впились в мои.

– Обычное дело – отправлять новичков в города на Грани. Требуются годы, чтобы выслужить перевод обратно. Но Таннер обещал быстрое продвижение тем, кто окажется... информативным.

Полли стиснула зубы.

– А ты не хотела в Хессон.

– Я вообще не хотела никуда восточнее реки Гайзер. Звучит слишком заносчиво? – Она слабо усмехнулась. – Тогда я была гораздо пугливее. И вдруг меня бросают в самую грязную дыру Впадины. Я была в ужасе. Я готова была на все, лишь бы вернуться домой.

Я почувствовала укол жалости к ней. Возможно, считать себя выше какого-то места – это высокомерие, но я видела большинство городов по эту сторону континента, и мало от каких меня воротило так же, как от Хессона.

– И что ты сделала? – мягко спросила я.

– Я слушала, – ответила она, и взгляд ее снова стал отсутствующим. – Я навострила уши, ловя любую крупицу информации, которую могла бы передать Дому. Поначалу ничего не получалось. Долгие месяцы пустоты, и я была глубоко несчастна.

Она сглотнула, в глазах блеснули слезы.

– Тамошние люди ненавидели искусников. Во мне сразу узнали «тамошнюю», хотя я и прятала клеймо. Когда меня видели на улице, выкрикивали оскорбления, даже кидались чем ни попадя. Я выучила все закоулки, чтобы добираться до дома незамеченной. Укрывала голову платком. В конце концов, когда бои ожесточились, мне в окно прилетел кирпич. Я начала спать, придвигая матрас к двери, чтобы знать, если кто-то попытается войти.

Я взяла ее за руку.

– Но ты нашла выход?

Она кивнула.

– Я заболела. Грипп косил всех подряд, и я оказалась совершенно беспомощна. Ужасная лихорадка, такой кашель, что казалось, ребра треснут. Думала, что умру, и чувствовала облегчение. – Одна слеза все-таки сорвалась с ее ресниц, но она быстро смахнула ее. – Я доползла до хосписа, но там яблоку негде было упасть. Днями спала на куче одеял на полу вместе с сотней других и просто ждала смерти. У меня не было сил даже черкнуть родителям прощальную весточку. Но тут привезли блафф. Целые ящики.

Я удивленно подняла брови:

– Союз Шахтеров?

Она кивнула:

– Они совершили налет на склады и похитили горы припасов. Об этом все газеты трубили за неделю до того. И вдруг он оказывается в Хессоне. Весь город полнился слухами. Все были уверены, что блафф привезли со склада в Бэймуте.

– И ты передала эту информацию Дому.

– Как только ко мне вернулись силы, чтобы написать разборчивое предложение. Через неделю я получила новое назначение – в Бэймут.

Я нахмурилась. Бэймут определенно был получше Хессона, но к столице он не приблизил ее ни на шаг.

– Не бог весть какое повышение.

– Как и следующее, после того как я сдала Дому группу, проводившую собрания Союза. Потом меня отправили в Трент, а когда я узнала, что там получают оружие из восточных портов, меня перекинули в Дорсер. – Она покачала головой. – Где-то было лучше, где-то хуже. Но в основном все одно и то же. Люди, знавшие, кто я, презирали меня. Нигде не было безопасно. Дом присылал записки с обещаниями, и я стала их верным шпионом, выискивая слухи по всему континенту, как крыса.

– И в итоге ты оказалась здесь, – подытожила я. – Как?

– По чистой случайности. Колсоны часто бывают в Дорсере, ты сама сегодня видела. Там они проворачивают бо́льшую часть своих сделок. В портах им тайно доставляют припасы, и в разговорах постоянно всплывало одно имя. Без фамилии. Просто Пэт. Я передавала Дому сведения о приходящих и уходящих судах, и некоторые из них никак не могла отследить. Но все они были связаны с именем Пэт.

Она сделала паузу.

– И я не могла отделаться от мысли, что, кто бы ни был этот Пэт – если он вообще существует, – он ключевой игрок. И если я найду его, то смогу вернуться домой. Поэтому я проводила уйму времени в доках. Глупо, конечно, – думала, смогу просто подойти к нему или проследить. Идиотизм, который чуть не стоил мне жизни.

Я нахмурилась:

– Кто чуть не убил тебя? Патрик?

Она рассмеялась:

– Нет. Он спас мне жизнь.

Я взяла ее стакан и сделала добрый глоток.

– Похоже, мне нужно что-нибудь покрепче. Ты же вроде не пила? Так как Патрик тебя спас?

Она слабо улыбнулась:

– Порт – плохое место для одинокой женщины, тем более ночью. Ко мне пристали двое матросов, только сошедших с корабля. Бог знает, сколько они были в плавании. Судя по тому, как яростно они пытались сорвать с меня одежду, – довольно долго.

Меня передернуло.

– Патрик говорит, что услышал мои крики. Он пустил обоим по пуле в голову прямо там, на месте. Потом помог мне подняться, отдал свое пальто и спросил, как меня зовут. – Она криво усмехнулась. – Помню, как сверкнули его глаза, когда он услышал мой акцент. «Из какой же ты породы неженок, Полли Прескотт?» – спросил он. Я призналась, что я писарь.

История была печальной, совсем не для улыбок, но я почувствовала, как губы невольно дрогнули. Я подавила это чувство.

– После я отключилась, – продолжала она, – а когда очнулась, была уже в Кентон-Хилле.

– Патрик сам тебя привез?

– Через туннели, полагаю, хотя я этого не помню. Я просто проснулась и увидела у своей кровати Джона Колсона. Он прямо сказал мне, что я в самом центре Союза Шахтеров и что, если я буду им помогать, они позаботятся, чтобы больше никто не коснулся меня без моего разрешения.

– И ты им не поверила.

– Конечно нет, – грустно ответила Полли. – Я верила в то, что наконец-то нашла свой билет на волю. Я написала записку в Дом. Сообщила, что место, которое они искали все эти годы, – это Кентон-Хилл. Я думала, на следующий же день меня заберут домой. – Она снова покачала головой, полная раскаяния. – Это было почти три года назад.

У меня внутри все похолодело. Думаю, я лучше других понимала, что лорд Таннер прекрасно знает, как лучше нас использовать – как свои самые эффективные инструменты против врага.

– Знаешь, – усмехнулась она, – я ехала сюда, ожидая... Ну, не знаю, чего я ждала. Но только не этого места. И не этих людей.

– Бандитов? – иронично спросила я. – Барыг? Шлюх?

– Общины, – серьезно ответила она. – Детей. Соседей... друзей.

Я пристально наблюдала за ней, и какая-то мысль заставила ее улыбнуться.

– Ты здесь недавно, Нина, но ты тоже это увидишь. Постарайся не видеть.

Ее взгляд замер на чем-то – или на ком-то. Проследив за ним, я увидела Отто, который снимал пальто у двери; лоб его блестел от пота. Группа людей поблизости радостно закричала, завидев его. На лице Полли отразилась внутренняя борьба. Она сглотнула.

– Несмотря на красивые огоньки и шутки, помни: они убьют нас в тот же миг, когда раскусят. Они на все пойдут, чтобы сохранить это место в тайне, Нина. На все. Ты понимаешь?

Я кивнула, и внутри меня что-то шевельнулось. Был ли это ужас или вызов?

– Теперь в нас целятся с двух сторон, – сказала она. – Вот и все.

Но, конечно, было и нечто большее. Был Отто, от которого она едва могла отвести взгляд, и весь Кентон-Хилл. Все это расплывалось у меня перед глазами. И не в этом ли заключалось истинное зло войны? Что у нее не хватало совести лишить человечности тех, кого мы убиваем?

– Я догадываюсь, зачем ты здесь, Нина, – произнесла она. – Можешь не рассказывать. Но обещай мне: прежде чем ты это сделаешь, ты предупредишь меня, чтобы я успела отвернуться. Я... я не хочу этого видеть. – Она закрыла глаза, будто сцена уже разворачивалась перед ней. Все эти мужчины, женщины и дети, погребенные под огромной массой земли. – Либо похорони меня вместе с ними. Бог свидетель, мне не будет покоя после такого.

Она допила остатки эля и крепко обхватила себя руками. Мне внезапно стало дурно, но, прежде чем она ушла, я спросила:

– А ты бы сделала это на моем месте? – Это вырвалось поспешно, отчаянно. В конце концов, я бежала от этих мыслей семь лет. Я отказывалась смотреть им в лицо. – Ты бы смогла это сделать?

Она бросила на меня взгляд, который ясно говорил: вопрос бессмысленный. Как воронка, из которой не выбраться.

– А ты?

Я плотно сжала губы. Как она и сказала, в меня целились с двух сторон, и ответ на этот вопрос мог нажать на спуск любого из стволов. Безопаснее было промолчать. Не то чтобы я не верила Полли – она казалась такой же сомневающейся, как и я, человеком без истинной преданности Таннеру. Кем-то, кто, как и я, не хотел стирать этот город с лица земли.

Но в глубине сознания всплыл голос Патрика: «Никому не доверяй».

Она посмотрела на меня мгновение, затем встала и помахала Отто. В этот самый момент пианино загремело новую мелодию, и завсегдатаи паба радостно заголосили. Я подумала о Полли, которая кочевала из города в город, оставляя за собой лишь огонь и пепел.

Патрик вошел в паб, когда шумный вечер был в самом разгаре. Я не столько увидела его, сколько почувствовала. Показалось, что толпа расступилась, воздух наэлектризовался, а музыка на долю секунды замедлилась. А может, это все было лишь плодом моего воображения – первые признаки давления, которое с каждым днем становилось все невыносимее.

Увидев меня, он ухмыльнулся. Ухмылка была мимолетной; он тут же отвел взгляд, чтобы скрыть ее. Снял пальто, перебросился парой слов с посетителями, которые хлопали его по плечу или поднимали бокалы. Он медленно пробирался сквозь столпотворение, быстро кивая и отделываясь от желающих поговорить, пока наконец не оказался совсем рядом.

Он приклонил голову к моему уху.

– Пойдем, – сказал он, и его голос заглушил все остальные звуки. – Самое время купить тебе выпивку.

Я прищурилась, стараясь не показывать, как на меня действует близость его лица.

– Ты же здесь владеешь всем спиртным, – напомнила я.

– Значит, куплю его дважды.

Он потянул меня к стойке, затем исчез за ней и налил два стакана виски. Под кассу он положил купюры. Тесс Колсон нигде не было видно. За баром распоряжались дюжий мужчина в низко повязанном фартуке и прыщавый подросток.

– Где твоя мать? – спросила я. – Она здорова?

Патрик передал мне стакан.

– Каждому иногда нужен выходной, – ответил он. Он поднял свой стакан. – За поверхность.

Старый шахтерский тост.

Он чокнулся со мной и осушил стакан одним глотком. Я наблюдала за этим широко открытыми глазами.

– Боже. К концу часа ты уже будешь танцевать на стойке.

– Имей хоть каплю веры в меня, Нина. – Он потянулся за бутылкой. – Я продержусь еще как минимум два часа.

Я рассмеялась. Он окинул меня взглядом исподлобья.

– Мне следовало спросить, все ли у тебя в порядке, – сказал он. – После событий сегодняшнего дня.

Я вспомнила те вспышки света, запах пороха и Лайонела, рухнувшего замертво с дырой во лбу. Я подавила дрожь.

– Глупо было ожидать чего-то другого от бандита.

– Революционера, – поправил он. – В любом случае это совсем не то, что я хотел тебе показывать, – добавил он с сожалением.

Моя ответная улыбка вышла слабой.

– Не обращай внимания, Патрик. Я сама настояла на том, чтобы пойти. И я уже видела, как убивают людей.

– Но я обращаю внимание на тебя, – просто сказал он, и его взгляд был слишком жарким, чтобы выдержать его долго. Я отвела глаза, чувствуя, как тепло ползет вверх по шее.

– Пойдем, – сказал он. – Присядем с нами.

Мы подошли к столу, за которым Донни и Ганнер состязались в армрестлинге. Окружающие делали ставки, громко подбадривая то одного, то другого в нарастающем исступлении. Как только мы с Патриком сели, Ганнер с силой припечатал руку Донни к столешнице; та треснула прямо посередине. Одна половина зрителей ликовала, другая – разочарованно стонала. Деньги быстро перекочевали к победителям.

– Я поддался, – заявил Донни, поворачиваясь в нашу сторону. – А это кто у нас?

Патрик закатил глаза.

– А ты как думаешь?

– Да уж не ты, угрюмый ты засранец.

Я сдержала смешок.

– Это Нина.

Донни подозрительно ухмыльнулся и с излишней торжественностью отодвинул стул. Ганнер же уставился на меня так, что сразу стало ясно: за этим столом мне не рады. Впрочем, это не было новостью – его презрение трудно было не заметить. Я села на предложенное Донни место и прямо посмотрела на старшего из братьев Колсон. Когда молчание затянулось, я собралась с духом и спросила:

– Тебе есть что мне сказать?

Боковым зрением я увидела, как Патрик откинулся на спинку стула с ухмылкой.

– Удачи, брат, – бросил он.

Ганнер отмахнулся от меня; на его шее пульсировала вена.

– Шла бы ты к себе в комнату. Не в настроении я сегодня слушать искусническое дерьмо.

Я фыркнула.

– Какая жалость. А я как раз написала стишок специально для тебя.

Донни ухмыльнулся и подвинулся на край стула:

– Да ну?

Ганнер мрачно хохотнул.

– Вот и расскажешь его своей подушке, дорогуша.

– А я хочу послушать! – тут же встрял Донни, и Ганнер пнул его под столом. – Ай! Мать твою!

Я демонстративно откашлялась.

– В Кентоне Ганнер живет, удалец,

Машет палкой своей... Ну, боец!

Дамы стонут в тоске:

Все засохло в мешке,

А прибор – лишь обрубок. Конец.

Повисла ошеломленная тишина, которую первым нарушил Патрик: он рассмеялся, прикрывшись стаканом, и внимательно посмотрел на брата. Затем Донни хлопнул по столу и загоготал, напугав соседей. Ганнер, надо отдать ему должное, изо всех сил старался сохранить невозмутимый вид. Но секунды шли, а я и не думала отводить взгляд. Донни едва не свалился со стула от хохота, и в конце концов губы Ганнера дрогнули вопреки его воле. Глаза старшего брата Колсон потеплели.

– А у нее есть яйца, Пэт, это я признаю, – сказал он наконец, перестав сверлить меня взглядом. Затем покачал головой и закурил.

Я повернулась и увидела, что Патрик тихо посмеивается, глядя на меня.

– Держу пари, в твоей модной Школе такому не учили, – продолжал Ганнер. Он чуть развернулся ко мне, принимая в общую компанию. Такими были люди с Грани – грубыми и черствыми, но их легко было расположить к себе, если продемонстрировать твердость характера.

– Не совсем, – согласилась я.

– Значит, набралась этого у какого-то грязного ремесленника, – прицокнул он. – Что бы сказали твои папаша с мамашей?

– Мой отец был шахтером, – ответила я, и глаза Ганнера округлились. – Он научил меня сочинять такое, когда мне было четыре.

– Нина из Скарри, – пояснил Патрик.

– Из Скарри? – переспросил Ганнер, явно заинтересовавшись. – И что там копают?

– Терраниум.

– Тьфу, – проворчал Ганнер. – Паскудная работа. Сплошной камень и динамит.

Я пожала плечами:

– Сажа ненамного лучше.

– Это да, но я бы в любой день выбрал ее вместо проклятого терраниума. – Он салютовал мне кружкой: – За твоего отца! – и сделал глоток.

Я сохранила невозмутимый вид и тоже пригубила свой стакан, сделав крошечный глоток.

К столу подсели Отто и Полли; они плюхнулись на стулья, раскрасневшиеся и сияющие. Тень, омрачившая взгляд Полли, исчезла. Отто что-то заговорщицки шепнул ей, и она рассмеялась.

– Над чем ржете? – спросил Донни. – Я слышал, ты назвал мое имя, Отто.

– Я рассказывал Полли, как мы воровали лошадей из сарая старого Паркера, а ты по ошибке оседлал осла. – Отто хмыкнул. – Это было еще в детстве, когда Донни хоть что-то видел. Недостаточно, правда, чтобы отличить коня от осла.

За столом снова расхохотались.

– Ты забыл концовку истории, Отто, – проворчал Донни. – Ту часть, где ты вылетел из седла, зацепившись штанами за стремя. Тебе пришлось возвращаться в город в одних подштанниках.

Отто помрачнел, а остальные зашлись в еще более яром гоготе; даже Патрик потрепал Отто по волосам.

– Удивительно, как вы двое не загремели в каталажку, – гоготал Ганнер.

– А, Пэтти стащил две бутылки виски из бара и отнес старому Паркеру. Заставил меня и осла вернуть, – сказал Донни. – Тот пообещал не заявлять легавым.

Казалось, мои губы сейчас треснут от улыбки. Я поняла, что за последние семь лет улыбалась слишком редко. Что-то внутри меня оттаивало, отпускало. Я наблюдала, как они подначивают и подкалывают друг друга, слушала истории из их детства. Время от времени мы с Полли встречались взглядами, и я вспоминала ее слова о том, что нужно стараться не замечать этой лоскутной привязанности между ними всеми. Я поймала себя на том, что завидую им.

В одну из пауз в разговоре Патрик потянулся и взял мой стул за сиденье. Одним плавным движением он придвинул его ближе к своему, так что наши руки соприкоснулись. Со стороны это выглядело пустяком – паб был битком набит, и людям приходилось тесниться, – но по моей коже пробежал электрический разряд. Я не могла удержаться и то и дело бросала на него взгляды, каждый раз поражаясь тому, как он невероятно хорош собой. Испытывала ли я когда-нибудь столь сокрушительное влечение? Нет. И это осознание снесло меня, как товарный поезд.

Я поняла тогда, что не смогу этого сделать. Я смотрела на крепкую дружбу этих людей прямо передо мной, в этом пабе. На рынке, на холмах – везде были семьи, соседи, приветствующие друг друга. Свобода и танцы. Столько хорошего среди плохого. А потом был Патрик. Я не смогу. Не сделаю этого. Но что тогда? «Целятся с двух сторон», – сказала Полли.

В разгар песни «Спи, свисток, спи» пришел Тео. В пабе звучал нестройный хор голосов. Посетители с закрытыми глазами, обняв друг друга за плечи, раскачивались в такт мелодии пианино. Полли сидела на коленях у Отто, а я – прижавшись рукой к руке Патрика.

Тео был с ног до головы в грязи. Она засохла на его лице и трескалась, когда он хмурился. Глаза его покраснели, он выглядел смертельно усталым. Он безучастно окинул взглядом Полли, меня и стаканы в наших руках. Я осторожно отодвинулась от Патрика на дюйм. Патрик это заметил. Я почувствовала, как его тяжелый взгляд замер на мне, а затем переместился на Тео. Шум вокруг будто стих.

– Теодор, – небрежно бросил Патрик, хотя наверняка заметил, как осунулось его лицо. – Садись, выпей с нами.

Но взгляд Тео застыл на руке Патрика, которая покоилась на спинке моего стула почти у самого плеча. Она не касалась меня, но посылала недвусмысленный сигнал. Тео ответил только мне:

– Приятный вечер? – Его голос был лишен эмоций. Затем он обратился к Полли: – А твой?

Полли сглотнула. Она встала с колен Отто и расправила платье.

– Мне пора спать.

– Сядь, – бросил Тео резче, чем следовало в окружении стольких шахтеров.

Все трое братьев Колсон и Отто встали со своих мест. Более угрожающего зрелища я в жизни не видела. В пабе стало тихо.

– У тебя был долгий день, Тедди, – произнес Патрик своим низким, рокочущим голосом. – Может, тебе лучше пойти прилечь, а?

Но гнев Тео мгновенно испарился. Возможно, вид этих могучих мужчин, которые были выше и шире его, охладил его кровь. Он любезно улыбнулся.

– Я ведь только пришел, – сказал он, с трудом игнорируя Ганнера у своего плеча, и сел. – Останься еще ненадолго, Полли, – добавил он с напускной вежливостью. – Давайте выпьем.

Медленно Колсоны и Отто сели на места, хотя Патрик и Ганнер обменялись настороженными взглядами.

– Отто, принеси всем пива, – сказал Патрик. – Ты нам задолжал штук сто.

– Я принесу, – сказала я, мгновенно вскакивая. Мне позарез нужна была передышка.

Я ушла прежде, чем кто-либо успел меня остановить. У стойки бармен не спросил денег. Он просто поставил поднос с кружками на стойку, кротко пробормотав: «Вот, пожалуйста, мисс», и поспешил к следующему клиенту. Я залпом осушила целую кружку и вытерла рот рукавом.

Повернувшись, я едва не опрокинула весь поднос на грудь Тео. Я замерла. Те же напряженные складки у рта, тот же взгляд. Он стоял совсем рядом.

– Продуктивный выдался день? – спросил он.

Я покосилась на ближайших посетителей, затем глянула через его плечо.

– Да, он наблюдает за тобой, – ледяным тоном сказал Тео. – Так что улыбайся. Предложи мне выпить.

Он был прав. Я улыбнулась Тео и приподняла поднос, чтобы он взял пиво.

– Есть подвижки? – спросил он. – Или вы с Полли весь день просто просидели у них на коленях?

– Не смей, – прошептала я, и моя улыбка чуть дрогнула. – Ты не имеешь права так со мной разговаривать.

– Прости. Я весь день проторчал в дыре. Терпение на исходе.

Он ждал ответа, и на мгновение я заколебалась. Рассказать ему все или не рассказывать ничего – и то и другое казалось предательством.

– В Дорсере они встретились с человеком, который дал им оружие, – тихо произнесла я. – Вот и все.

– И это все? – переспросил Тео. – А как же тот, за кем нас послали?

– Я не могу просто подойти и спросить его, где он прячет алхимика, Тео. – Я рассмеялась, будто мы обменивались шутками. Я надеялась, что с такого расстояния Патрик не заметит моего напряжения.

– А я не могу постоянно устраивать «протечки» и делать вид, что не знаю, как их чинить, – прошипел Тео. – Я выгадал тебе эти лишние дни, Нина. Используй их. Чем скорее мы уберемся из этой дыры, тем лучше.

– Ты хотел сказать – чем скорее я ее уничтожу.

Я сказала это шепотом, но он услышал. Как это получалось, что гул голосов вокруг нас не имел для него значения? Неужели мысленно он уже похоронил всех этих людей?

– Я понимаю масштаб задачи, Нина. – Его голос смягчился. Он вздохнул, плечи его поникли. – Возможно, я смогу...

Но Патрик уже встал со своего места, и его намерения были ясны.

– Сейчас не время это обсуждать, – прервала я Тео.

– А когда время?

Патрик подходил все ближе.

– Не знаю... завтра вечером?

– Я не могу тянуть вечно, Нина.

Мне просто нужно было найти выход из этой заварухи. Увести обоих в сторону.

– Мне нужно больше времени.

Тео наклонился ближе к моему уху:

– Тогда используй его с умом, Кларк. И будь осторожна.

Я кивнула и, прежде чем Патрик подошел, а Тео растворился в толпе, осушила еще одну кружку. Патрик с подозрением наблюдал, как исчезает эль. Его взгляд был прикован к удаляющейся спине Тео. Я украдкой вытерла подбородок и попыталась изобразить улыбку.

– Все в порядке? – спросил он, не глядя на меня.

– Вполне, – ответила я. – Тео просто извинялся. Он становится несносным, когда устает.

– Да неужели? – Патрик посмотрел на меня сверху вниз. – За два года он ни разу даже голоса не повысил.

Я пожала плечами:

– Использовать магию утомительно. Наверное, сегодня это взяло над ним верх.

Но внимание Патрика было приковано к двери, за которой скрылся Тео. Он слегка наклонил голову набок.

– Когда мы нагнали его в Даннитче, он сказал, что ищет девушку. Он имел в виду тебя, – произнес он тоном, не терпящим возражений.

Я неловко заерзала.

– Возможно.

– Он все еще любит тебя, – продолжал Патрик задумчиво. – Это я понял. Но у меня проблема с вероятностью. – И на этот раз в его голосе прозвучало черное подозрение. У меня все сжалось внутри.

– С вероятностью?

– С тем, что вы оба оказались именно здесь. В городе, о котором забыла вся страна. Насколько это маловероятно, что он нашел тебя спустя столько лет?

Поднос в моих руках дрогнул, и он это заметил. Я постаралась изобразить возмущение.

– Это ты меня сюда привез, – напомнила я.

Он кивнул, забирая у меня поднос и ставя его обратно на стойку.

– Я и говорю – вопрос вероятности. Может быть, вам суждено было найти друг друга.

Я рассмеялась, чувствуя первый прилив хмельной бесшабашности.

– Боже, надеюсь, судьба приготовила для меня что-то получше, чем парень, которого я любила в восемнадцать.

Патрик просто смотрел на меня, на мои губы, следя за тем, как я вливаю в себя очередную порцию. С меня градом катился пот. В комнате стало жарко, как в печи. Шум бился о стены и лез в уши, ткань блузки вдруг стала невыносимо колючей. Патрик увидит мои раскрасневшиеся щеки и решит, что я пьяна. Он не подозревал, не знал, он никогда не приставит пистолет к моему виску и не нажмет на курок. Бум.

Я сделала еще глоток.

– Полегче, – предостерег Патрик, хмуря брови. – Захлебнешься.

И действительно, я начала чувствовать себя так, будто нахожусь под водой, где все звуки приглушены и искажены. И это было очень заманчиво.

– Если он тот, кто тебе нужен, – произнес Патрик; его синие глаза то расширялись, то сужались перед моим взором, – я отойду в сторону. Но лучше скажи мне сейчас, Нина.

Я покачала головой.

«Нет», – кажется, сказала я. Трудно было разобрать. Я взяла его за руку, сама того не осознавая; я пошатнулась, и он подхватил меня за плечо.

– Осторожнее.

Боковым зрением я видела, что Полли и Отто снова танцуют, и ее руки обвивают его шею. Пианист подвинулся на скамье, давая место Скотти, который нещадно молотил по клавишам. Я нашла на столе недопитый стакан виски. Патрик буркнул: «Ты пожалеешь об этом» – и попытался забрать его, но я вцепилась в него крепко. Я отыскала его лицо в этом месиве лиц и выпила все до капли под его настороженным взглядом.

– Ты очень красивый, – сказала я ему. – Даже когда хмуришься.

Кажется, я снова заговорила о его портретах в развалинах Школы. Кажется, я несла и другое: о том, как мне всегда было страшно в тех залах и как страшно мне до сих пор. Смертельно страшно каждую секунду. Понятия не имею, складывались ли мои мысли в осмысленные фразы. Под водой это трудно понять. В какой-то момент – не знаю, сколько времени прошло, – его руки обняли меня. Мы снова танцевали?

Лица кружились на карусели. Земля ушла из-под ног. Я закрыла глаза и прижалась головой к его груди, пораженная ровным стуком его сердца.

«Как мы здесь оказались?» – подумала я.

– Одному Богу известно, девчонка из Скарри, но мы здесь, – ответил он.

И я гадала, не нашел ли он ключ к моему сердцу, не вытягивает ли из него все то доброе и ужасное, что я когда-либо совершила.

Глава 41

Нина

Мне снились странные сны. Дула пистолетов, выплевывающие дым, который руки Тео превращали в портреты – мое собственное лицо с двумя разными личинами. Были трамваи, туннели и Исайя, который терся о мои ноги и убегал прочь. Патрик, Полли, Тео и я – мы все сидели в поезде, несущемся в неизвестность, неуправляемом и стремительном. Один за другим они на ходу прыгали из вагона, маня меня за собой, а я обрывала лепестки одуванчика, надеясь, что он подскажет мне, когда пора.

Я проснулась от резкого света, пробивавшегося сквозь шторы и делившего мое лицо пополам. В луче плясали пылинки, воздух казался тяжелым, одеяло – слишком давящим, и я сбросила его с каким-то внезапным яростным отчаянием. Я тихо застонала и прижала ладони к глазам. В голове медленно прокручивались обрывки вчерашнего вечера, пугающе искаженные. Давно алкоголь не брал надо мной верх.

Мои налитые свинцом руки упали вдоль тела, и одна из них наткнулась на жесткую клочковатую шерсть. Она мерно вздымалась под моими пальцами. Я резко открыла глаза. Исайя замер в нескольких дюймах от моего лица; он был ростом с кровать и положил голову на матрас, стараясь дотянуться до меня.

– Привет, – хрипло и неуверенно выдавила я, и он лизнул меня.

За Исайей я услышала другой звук – мягкое, ровное дыхание. Я резко села. В кресле у камина спал Патрик, уронив подбородок на грудь. Пульс, бившийся в висках, замедлился при виде него – припухшие веки, скрещенные на груди руки, расслабленные ноги, слишком длинные для этого кресла. Во сне он казался мягче, его острые углы сгладились.

В памяти всплыл шепот на ухо: «Ложись, спи». Должно быть, он принес меня на руках сюда, преодолев все эти лестничные пролеты. На мне была вчерашняя одежда, только без обуви. На прикроватном столике стоял кувшин с водой и стакан. Рядом лежали карманные часы с выгравированными на крышке инициалами. Был почти полдень.

– Господи, – пробормотала я.

Я проспала половину дня. Патрик вздохнул во сне и слегка шевельнулся. Исайя подошел к нему и устроился в ногах. Огонь за его спиной слабо потрескивал.

В Школе Искусников через наши классы проходило множество натурщиков и натурщиц, чтобы мы учились рисовать, лепить и ваять человеческое тело. Но чаще всего тела были просто телами. Мне редко удавалось разглядеть в них величие. Но этот человек... Я подумала, что его следовало бы высечь из камня. Пальцы зачесались от желания воссоздать его образ. Я гадала: дело в том, что он действительно особенный, или в той невидимой нити, что нас связала? Может, она искажает мое восприятие.

Я посмотрела на свои руки, сжимающие одеяло. Как невыносимо было думать о том, что придется его предать, когда он так близко.

– Ты разговариваешь сама с собой, когда хмуришься, – раздался его голос. Я вздрогнула и от испуга прижала руку к груди.

Патрик наблюдал за мной из-под тяжелых век.

– Постоянно что-то шепчешь под нос. Будто споришь с собой.

Я шумно выдохнула, перед глазами заплясали искры.

– Иногда так и есть.

– Хм. Сомневаюсь, что кто-то побеждает.

Тембр его голоса творил с моим нутром что-то непозволительное. Кровь забурлила. Его взгляд скользнул по мне, и там, где он задерживался, разливалось тепло.

– Как ты себя чувствуешь?

Будто по мне проскакал табун лошадей. И будто я хочу почувствовать его губы на своих.

– Нормально.

– Выпей воды, – сказал он, кивнув на столик. – От головы поможет.

В голове и правда будто кто-то долбил киркой.

– Спасибо. – Я жадно выпила воду. Затем смущенно спросила: – Ты пробыл здесь всю ночь?

– У Сэма был выходной, – пояснил он.

Я нахмурилась:

– И ты думаешь, что я исчезну, если за мной не приглядывать?

– Дело не в том, чтобы запереть тебя внутри, – вздохнул он, – а в том, чтобы... не впускать остальных. Но в данном случае ты сама настояла, чтобы я остался.

– Я?

Он кивнул, его взгляд скользнул к моей талии.

– И не один раз.

Меня захлестнуло чувство жгучего стыда. Он слабо улыбнулся.

– Я уйду, если хочешь.

– Нет, – выпалила я слишком быстро. Я и так потеряла полдня. Тео не сможет вечно затапливать туннели. – Если только... тебе не нужно куда-то идти?

– Обычно нужно, – признал он, – но не сегодня. Ганнер дежурит в восточных шахтах. Донни я оставил присматривать за рынком. На рассвете пришел Бриггс – в туннеле новая протечка. Чародею понадобится еще день, чтобы все исправить.

– Тео.

– Да, ему.

Вина и благодарность смешались, гася тепло в груди, но не до конца. Я отогнала эти мысли. Используй эти дни с умом.

– А еще ты говоришь во сне, – добавил Патрик. – Начинаю думать, что ты вообще никогда не замолкаешь.

Я закатила глаза:

– И что же я говорила?

– Что-то про пушки, – сказал он, меняя позу. – Что целятся с двух сторон.

У меня во рту пересохло от страха.

– А дальше не знаю. Я уснул. Не просыпался, пока Бриггс не постучал в дверь.

Я постаралась скрыть облегчение, дышать ровнее. Патрик не казался подозрительным. Напротив, он выглядел удовлетворенным.

– Ты как будто удивлен тому, что тебе удалось поспать, – заметила я.

– Я плохо сплю, – напомнил он мне, и я подумала, не имел ли он в виду, что не спит вообще. Что у него в душе никогда не достаточно мира для сна.

Он шумно выдохнул и посмотрел на меня, заставив потупиться. Я не могла объяснить этот страх, что поселился внутри, – это не был страх за свою жизнь. Это было смятение от пребывания наедине с человеком, от которого кровь бежит быстрее.

– Кажется, вчера я выставила себя на посмешище, – выдавила я.

Но он покачал головой:

– Тяжелый был день. Тебе просто нужно было выпустить пар.

Может, и так, но разве я не зареклась пить давным-давно? Разве вокруг и так мало опасности, чтобы еще и развязывать себе язык алкоголем? Мне повезло, что я не сболтнула лишнего и не очнулась – или не очнулась вовсе – на дне канала.

– Я хочу спросить тебя кое о чем, – сказал Патрик, и я снова подняла на него взгляд. Мне казалось, он всегда готов поглотить меня целиком.

– У меня тоже есть вопросы, – ответила я.

И вот он, этот необратимый момент. Он вытащил ту проклятую монету из кармана.

– Бросим монетку – кто первый?

– Смотря как, – сказала я без тени юмора. – Будет честный бросок? Или ты снова применишь магию, чтобы подтасовать результат?

Тишина. Казалось, я слышу стук его сердца. Он медленно повел челюстью, прежде чем заговорить. Один вдох. Два.

– Как ты догадалась?

– Помимо наглого жульничества? И пуль, которые ни в кого не попали?

Он склонил голову. Я вздохнула.

– Ты уехал домой с бутылочкой магии в кармане, Патрик. Какой двенадцатилетний мальчишка устоит перед таким искушением?

Он кивнул и даже улыбнулся обвинению.

– Я часто представляла тебя в том поезде, – сказала я. – Гадала, выбросил ли ты чернила в окно или отдал кому-то. Глупо, правда?

– Нет. Наверное, это единственный разумный выбор, который у нас был.

– Но тебе было всего двенадцать.

– Да, – согласился он. – И я был охренеть как зол.

Я кивнула.

– Ты кузнец?

– Самоучка, – пожал он плечами.

– Свинца, полагаю. Или стали. Почему ты скрывал это от меня?

Он посмотрел на огонь, словно подбирая слова.

– Ты вчера спросила, доверяю ли я тебе, – произнес он. – Признаюсь, доверие дается мне нелегко.

– Твои люди знают?

– Знают.

– Тео и Полли?

– Они догадываются, но я не все им рассказываю.

Я замолчала.

Дала этой мысли улечься и посмотрела на него новыми глазами.

– Значит, мы оба – дети с Грани, оказавшиеся искусниками.

Уголок его рта дернулся.

– Ты улыбаешься, – заметил он. – Почему?

– Приятно знать, что я не одна такая. – Я помолчала. – Можно последний вопрос?

Он настороженно кивнул.

– Последний алхимик жив.

Он не ответил, лишь несколько раз провернул монету между пальцами.

– Звучит так, будто ты утверждаешь, а не спрашиваешь.

– Это значит «да»?

– Ты должна дать мне ответ, чтобы получить мой.

Я приготовилась. На мгновение мне показалось, что он сейчас задаст вопрос, на который нельзя отвечать правду. И я не была уверена, что смогу солгать. Он тщательно взвешивал слова.

– Я обещал тебе билет отсюда в безопасное место. Подальше от Белавера.

Я ждала. Его вопрос повис в тишине.

– Я гадал... если бы я смог доказать тебе, что могу защитить тебя... ты бы когда-нибудь смогла считать это место – здесь, со мной – безопасным?

Он не встал с кресла. Не шелохнулся. И все же мне показалось, что он схватил меня за ребра и сжал.

– Ты хочешь, чтобы я осталась в Кентон-Хилле?

Он медленно кивнул, и в следующие секунды я почувствовала себя совершенно прозрачной. Казалось, любое движение – даже если я просто сглотну или моргну – выдаст меня с головой. Но он отбросил свою маску. За этими простыми словами крылось глубокое желание, и я видела его ясно. Оно зеркально отражало мое собственное.

– Как мы здесь оказались? – спросила я вслух. Это был искренний вопрос. Я больше не видела пройденных троп.

Он усмехнулся, хотя глаза его оставались серьезными.

– Ты начинаешь привыкать спрашивать меня об этом. – По его тону было ясно, что ему не важно, как мы сюда пришли. Он терпеливо ждал ответа.

Я знала, что должна сказать «да». Сказать, что я подумаю об этом, подумаю о нем. Это был самый очевидный ответ. Тео и Полли хотели бы этого. Стань к нему ближе, заставь его доверять. Найди алхимика. Я видела, как быстро он в меня влюбится. Казалось, он уже предрасположен к этому, уже принял это решение.

Чего я не могла понять, так это как мне самой не влюбиться в него. Я уже проигрывала эту битву. Я уже падала в эту бездну. Где-то в Белавер-Сити лорд Таннер расхаживает по правительственным залам, моя мать сидит в холодной камере, а я здесь, не в силах сделать то, что должна.

И я ничего не сделала. Я осталась сидеть, обрывая одуванчики и надеясь, что правильный путь откроется сам собой. Я заманила Патрика в ловушку, даже не осознавая этого. Я тонула, и скоро пути назад не останется. Но он должен быть. Должен же быть какой-то выход? Патрик ждал в нескольких шагах, и он по-прежнему оставался силой, с которой нельзя не считаться, – он брал меня за руку и вел сквозь толпу. Шептал слова поддержки и вкладывал в мой карман флакон обещаний. Если и был выход, то только вместе с ним.

Глава 42

Патрик

Он чувствовал, как каждая секунда ложится на плечи тяжким грузом, словно камни в ведро. Держать его становилось все труднее. Но она еще не сказала «нет» – только в ее глазах бушевал шторм. Раскрасневшиеся щеки. Дикие золотистые волосы, рассыпанные по лицу. Полные губы, замершие в нерешительности.

Никогда прежде он не видел, чтобы она хранила молчание так долго. Она была для него воплощенным противоречием. Ремесленница и искусница. Нежная и сильная. Ранимая, но совершенно непостижимая. Дьявольски умная и до боли красивая. Головная боль для любого мужчины, пытающегося разгадать, из каких секретов она соткана.

Он знал, что он эгоист. Мало ему было попыток перетянуть ее на свою сторону в этой войне? Неужели ему действительно нужно удержать ее, когда все, чего она хочет, – это побег? Нет, не побег. Свобода. Она слишком долго пробыла в тени. В Кентон-Хилле она наконец начала раскрываться, он видел это. Она ожила здесь. Если она ищет свободы, он может дать ей ее. Может быть, этого будет достаточно, чтобы она осталась.

Он не собирался спрашивать ее об этом так скоро. У него был план. Он хотел приручать ее дольше. Возможно, сейчас он все испортил. Но он так не думал. Какой бы сложной она ни была, он не ошибался, видя, как она любуется холмами, как смеется над его братьями и восхищается механизмами Кентона. Она больше не была похожа на сжатую пружину. Она затихала, когда смотрела на него, и именно так он понимал правду.

По правде говоря, он никогда не помышлял о жене. Никто никогда не вызывал в нем даже мысли об этом. Вся его преданность принадлежала семье, городу, народу. Он думал, что так и проживет свою жизнь, отдавая себя без остатка. Война будет длиться вечно. Сделки, туннели, проблемы – и в конце концов он умрет где-нибудь среди этого шума, не оставив после себя никакой великой любви. Только паб, заводские трубы, мельницы и шахты. Кентон и весь мир будут крутиться дальше и без него. В этой жизни не было места для жены.

Но если он найдет отца и закончит войну, возможно, все сложится иначе. Больше не будет крови и бесконечных проблем. Не нужно будет бояться, что кто-то любимый окажется втянут в этот кошмар. В последнее время ему действительно казалось, что это возможно. Он хранил больше надежды, чем готов был признать перед Ниной, которая до сих пор так и не ответила на проклятый вопрос.

Каждую ночь он представлял ее в своей постели, как она лежит, положив голову ему на грудь, и ее кудри рассыпаются по его коже. А потом он представлял ее в чьей-то чужой постели – и чувствовал, как каждая мышца в теле каменеет. Во рту появился привкус крови. Да. Придется найти место для жены. Он найдет способ.

Внезапно глаза Нины заблестели от слез, и Патрик встал.

– Погоди, – сказала она, выставив руку и останавливая его. – Я... прежде я должна тебе кое-что сказать.

Она спустила ноги с кровати и встала, начав мерить комнату шагами. Она оттянула ворот блузки и бросила: «Тут слишком жарко», несмотря на иней на окне и угасающий огонь в камине. Ее щеки пошли пятнами. Патрик закрыл заслонку камина, чтобы погасить угли, и открыл окно. Она тяжело дышала. Исайя наблюдал за ней с ковра, склонив голову набок.

– Просто скажи мне, – произнес Патрик. Он был на грани. Боже, находиться рядом с ней – это путь к безумию.

– Моя мать сбежала из Скарри, когда я была маленькой, – начала она, нервно потирая ладони о бедра.

Патрику стало не по себе.

– Мне жаль.

– Но она была хорошей матерью. – В ее глазах отразилось желание защищать. – До того... до того, как ушла.

Нина, казалось, балансировала на грани чего-то важного. Патрик ждал, не зная, как поступить.

– Она была прекрасной художницей, научила меня рисовать. Она воровала монеты из карманов отца, пока он спал, чтобы покупать краски. Она твердила, что я создана для чего-то большего, и я знала, что она имеет в виду Школу Искусников. Она наполнила мою голову мечтами о том, как я поеду туда, когда вырасту. А потом она ушла, и я никогда не понимала почему.

Она замолчала. Казалось, она не в силах продолжать. Сглотнула и закрыла глаза.

– Дом взял ее в плен, – произнесла она наконец. – Думаю, чтобы наказать меня.

Патрик выдохнул; грудная клетка казалась слишком тесной для бьющегося сердца. Он снова почувствовал прилив той старой ненависти – к Дому, к Таннеру и ко всей этой знати.

– Таннер – чудовище, – сказал он, и его ярость была почти осязаема.

Он гадал, почему она никогда раньше не упоминала мать. Или она только сегодня решила, что достаточно ему доверяет? Нина теребила ногти; ее взгляд метался по потолку, будто в поисках решения.

– Я говорю это тебе, потому что у тебя есть то, что может освободить ее. И твоего отца тоже.

Патрик нахмурился:

– Конечно, я...

– Я не про туннели, – перебила она его, теперь уже с нетерпением. – Патрик, я про алхимика. Домелиуса Беккера.

Патрик застыл. Он понял, куда она клонит, еще до того, как она договорила.

– Нина...

– Его можно обменять, Патрик. Для Палаты Лордов нет ничего важнее идиума. Отдай им алхимика, и Таннер вернет всех пленных, включая наших родителей.

Но Патрик уже качал головой. Она не понимала правил войны. Не знала, как вести дела с политиками.

– Я не могу этого сделать, девчонка из Скарри.

Она заметно поникла после этих слов.

– Пожалуйста, – прошептала она в отчаянии. – Ты можешь. Ты просто не хочешь.

– Есть другой способ их вытащить.

Она издала разочарованный звук.

– Идиум для тебя важнее их жизней, Патрик?

– Нина...

– Ответь на вопрос! – потребовала она. Она не кричала, но ее голос дрожал и вибрировал. – Идиум важнее твоего отца? Моей матери?

Он хотел бы сказать что-то другое.

– Идиум... это все, – ответил он. – Это ключ к победе, Нина. К прогрессу. Поверь, я и сам хотел бы, чтобы было иначе.

Глаза ее наполнились слезами; она кивнула и отвернулась. Наверняка она понимала. В конце концов, она ведь хотела того же, что и он, – истинной свободы. Она ведь знала то же, что и он, верно? Не было другого пути, кроме как использовать оружие искусников против них самих.

Патрик шагнул к ней, глядя на изящный изгиб ее шеи и плеч.

– Я вытащу их обоих, Нина. Клянусь. – А он не привык давать обещаний, которые не мог сдержать.

– Ты уверен, что сможешь? – прошептала она, и, когда она повернулась к нему, слезы катились по ее щекам. – И что вернешься?

Он должен был вернуться. Другого выбора не было. Ради «Колсона и Сыновей», ради Союза и ради Нины. Жизнь продолжится и после того, как смолкнут выстрелы. Тогда найдется место для чего-то большего.

– Если твоя мать жива и захочет, – сказал он, – я привезу ее сюда.

Руки ее задрожали. Она смахнула слезы, затем кивнула и расправила плечи, стряхивая с себя оцепенение.

– Тогда я останусь здесь.

– Со мной, – добавил Патрик, подходя вплотную. – Чтобы быть точным.

Она подняла на него взгляд, и он был в шаге от того, чтобы забыть о чести.

– Скажи это.

– Я останусь с тобой.

– Потому что я не смогу оставить тебя в покое, если ты будешь рядом, – сказал он, наконец коснувшись ее, проводя пальцем по линии челюсти.

Она вздрогнула. Жар прилил к ее шее.

– Когда все закончится, Нина, я приду и постучу в твою дверь. Понимаешь?

Она сглотнула. Кивнула. Он гадал, замечает ли она сама, как тянется к нему, приподнимаясь на цыпочках.

– Я защищу всех. И когда все будет кончено, ты будешь со мной.

Его губы были в волоске от ее губ; он видел, как закрылись ее глаза и участилось дыхание. Ему нужно было знать наверняка, что она чувствует то же самое. Эту нужду. Это проклятое неотступное желание. Казалось, он сейчас сам сойдет с ума, видя ее такой жаждущей.

– Этого ты хочешь?

– Да, – выдохнула она, и ее руки скользнули к его воротнику.

Это было все, что ему требовалось. Он преодолел этот последний дюйм, и его рот наконец – блаженно – снова накрыл ее рот. Это не было похоже на их прежние поцелуи, робкие и мягкие. Этот был необузданным, сокрушительным. Он прижался языком к ее губам, и они разомкнулись на вздохе. Перед его глазами расцвело золото. Она была на вкус как победа. Как итог всего, чего он когда-либо жаждал. Сколько раз он представлял ее в своих руках? Сотню? Тысячу? Чувствовала ли она, как все его существо тянется к ней, стремясь увлечь ее за собой?

«Что я буду делать, – подумал он, – если она решит уйти?»

Глава 43

Нина

Он оставил меня в комнате, чтобы я могла умыться и переодеться.

– Жду тебя внизу, – сказал он. – Хочу кое-куда тебя отвести.

Патрик медленно убрал руку от моего лица, будто это причиняло ему физическую боль, и, задумчиво покачав головой, вывел Исайю за дверь. Я осталась одна, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. Я осторожно коснулась губ, проверяя, наяву ли все это. Казалось, стоит зажмуриться, и я проснусь, а этот жестокий, но такой яркий сон растает, оставив после себя лишь фантомные следы.

Я улыбнулась и, закрыв лицо ладонями, смаковала остатки адреналина, пока он медленно не угас. «Ты останешься, – твердила я себе. – Ты выбрала сторону. И ты не отступишь».

Я пророю туннель до самого Белавер-Сити и освобожу мать. Лишу Таннера рычага давления и тогда смогу делать все, что захочу.

Я не знала, наступит ли когда-нибудь конец этой войне. Но даже если нет – здесь, в Кентон-Хилле, я буду в безопасности. Здесь меня знают как Нину Хэрроу, а угроза убить последнего алхимика не позволит Национальному Дому сровнять этот город с землей.

Это был путь к спасению. Но что делать с Тео? А с Полли?

Полли, скорее всего, хотела предать Колсонов не больше моего. С Теодором же все было иначе. Он привык к привилегированной жизни искусника, и было очевидно, что суровое обаяние Кентона не произвело на него никакого впечатления. К тому же на Патрика он порой смотрел так, будто мечтал собственноручно закопать его поглубже.

Поэтому Теодору я ничего не могла рассказать. Возможно, я ему достаточно дорога, чтобы он не бросил меня к ногам Таннера, но он точно не позволит Патрику осуществить свой план. Значит, ключом к успеху была Полли. Она оставалась единственным каналом связи между нами и Домом. Если удастся водить Таннера за нос, у Патрика и его людей появится шанс. Я ведь видела, как он отклонял пули. Он кузнец, а я чародейка. У нас алхимик. У нас есть план.

Мне просто нужно было показать Полли, что есть способ убрать хотя бы одно из двух дул, приставленных к ее голове. Но братья Колсон никогда не должны узнать, зачем мы сюда приехали. Если они хоть на миг заподозрят предательство, нашей безопасности придет конец. И никакие чувства Патрика ко мне, какими бы сильными они ни были, нас не спасут.

Я решила, что разыщу Полли и поговорю с ней. Мы составим новый план. А Тео? У меня не было надежды, что он отвернется от Дома. Он был озлоблен и мечтал убраться отсюда. Я рассудила, что его нужно держать в неведении. А когда придет время, ему придется принять тот факт, что мы по разные стороны баррикад. Но я постараюсь устроить все так, чтобы он мог уйти невредимым и не помешал Патрику. Ему просто нужно побыть в неведении еще немного.

В груди вспыхнула надежда.

Я торопливо помылась теплой водой, которая с гулом бежала по латунным трубам. Вылила воду из таза с помощью рычага и насоса – гениальное изобретение. Переоделась в бледно-голубое платье, слишком тонкое для холодной погоды, но очень красивое. Тщательно уложила кудри, заколола их, как обычно. Зеркало в шкафу подсказало, что для человека, чья печень вчера едва не превратилась в маринад, я выгляжу вполне сносно.

Сэм ждал меня на своем посту за дверью.

– Добрый день, мисс, – зевнул он, перебрасывая из руки в руку отполированный шар.

– Привет, – замялась я. Шар взлетал и падал, снова и снова. – Ты, должно быть, устал сидеть здесь.

Он пожал плечами:

– Все лучше, чем в шахте.

Я поморщилась.

– Патрик действительно так боится, что на нас нападут?

– Да нет, – ответил Сэм. – Таких дураков здесь нет.

– Значит, он нам не доверяет? – произнесла я вслух.

– Конечно нет. Вы же искусники. Но, думаю, дело не совсем в этом.

– А в чем тогда? Раз ты здесь не для того, чтобы нас запереть или кого-то не впустить?

– Думаю, он просто не хочет, чтобы я болтался на улице, мисс. Моего отца завалило в туннелях. Патрик иногда выдумывает работу просто для того, чтобы платить людям деньги.

Я задумалась о том, какую ношу он взвалил на себя, стараясь обеспечить каждого всем необходимым.

– Иногда я не могу понять, хороший он человек или плохой.

Не знаю, зачем я призналась в этом мальчишке. Но Сэм отнесся к ответу серьезно. На минуту он задумался.

– Он плохой для тех, кто плох сам. Не знаю, делает ли это его хорошим.

Наверное, ни я, ни Сэм не были вправе судить об этом. Но я подумала, что отец Сэма был бы благодарен Патрику за то, что тот уберег его сына от туннелей и улиц.

– До свидания, Сэм.

Он кивнул и закурил.

Я сбежала по лестнице с искренней улыбкой на губах, чувствуя необычайную легкость во всем теле. Мне вдруг захотелось прыгать через ступеньки, скользить по перилам. Я жаждала снова увидеть его. Слишком жаждала. Я все еще чувствовала вкус его губ. В моих мечтах я врывалась в паб, а Патрик уже ждал меня там, чтобы подхватить на руки и поцеловать снова.

Я толкнула дверь в зал и увидела его: он стоял, прислонившись спиной к стойке и засунув руки в карманы. Услышав мои шаги, он обернулся. На долю секунды мир замер, и во всей вселенной остались только мы двое. Он улыбнулся и протянул мне руку. Я густо покраснела и потянулась к нему.

И в этот миг иллюзия разлетелась вдребезги. Где-то на крыше завыла знакомая сирена. Звук нарастал, проносясь по переулкам, врезаясь в стены домов и в саму плоть. Он вибрировал в воздухе, становясь все пронзительнее. На мгновение я снова стала маленькой девочкой, забившейся под кухонный стол и прижавшейся спиной к холодному кирпичу.

Патрик мгновенно побледнел. На улице закричали: «Обвал! Обвал!»

– Обвал, – прошептал Патрик. И сорвался с места к двери.

Глава 44

Патрик

Когда Патрик был ребенком и звучала сирена, он представлял, как из бездны океана поднимаются чудовища и проглатывают корабли, как с неба льется огонь, а разгневанные боги швыряют молнии в муравейники людских городов. Став взрослым, он чувствовал то же самое. Этот звук сдирал мясо с костей. Он выжимал из сердца последнюю каплю крови.

Стекло в двери жалобно звякнуло, когда Патрик выскочил на мостовую. Кто-то крикнул ему на ходу:

– Восточная шахта, Пат! Восточная!

Как будто он и сам не видел обезумевшую толпу, которая неслась в ту сторону. Люди сворачивали в переулки, сжимая в руках лопаты, и кричали в открытые окна:

– Восточная! Скорее! Скорее!

Сколько человек они потеряют в этот раз? Десять? Двадцать? Окажется ли Ганнер среди них? «Нет», – твердил Патрик про себя, снова и снова.

Он промчался через один переулок, вылетел на Цитадельную улицу, затем на Покаянную. Сирена выла не переставая, двери домов распахивались, и оттуда выбегали люди с ведрами, заступами – всем, чем можно было копать землю. Все они бежали к окраине города, к подножию желтого холма. Те, кто уже добрался, карабкались вверх, к самому входу в шахту. У тех, кто остался внизу, в песочных часах жизни оставались минуты, секунды. Там не было воздуха. Только призрачная надежда, что кто-то прокопает достаточно глубоко.

Даже издалека Патрик видел, что вход в шахту обвалился, а земля под ним просела. И вдруг желтый холм ожил. Он словно проснулся от векового сна: пласты травы начали сползать вниз. Весь склон деформировался прямо на глазах у Патрика. Лавина черной грязи понеслась на них с вершины, все ниже и ниже.

– ОПОЛЗЕНЬ! – закричал Патрик в унисон с десятками других голосов.

Он схватил за куртку пробегавшего мимо человека, силой оттаскивая его назад. На холме и так было слишком много людей; они падали, потому что земля под ними превратилась в зыбучий поток. Скоро они сами окажутся в ловушке, затянутые в грязь по щиколотку.

– БЕГИТЕ! – надрывался Патрик.

Поток не собирался останавливаться у забора. Он ворвется в переулки, в окна и двери домов. Он обрушит стены и похоронит всех заживо.

Патрик увидел Скотти: тот замер как вкопанный, в ужасе раскрыв рот.

– Боже всемогущий, твою мать, – выдохнул он, когда Патрик схватил его за руку.

– УХОДИ! – взмолился тот, толкая и оттесняя людей назад, насколько хватало размаха рук. Он гнал их до тех пор, пока ужас в их головах не заставил ноги двигаться. Отчаянные крики разрывали барабанные перепонки.

За забор! Упасть. Вскочить. Бежать. Позади ревел разъяренный зверь, настигая свою добычу.

И тут появилась Нина. Она бежала, обливаясь потом, тяжело дыша. Сжимая подол в кулаке, она неслась прямо навстречу оползню, а не прочь от него.

– Нина! – закричал Патрик. Он бросился к ней сквозь поток мечущихся людей. – НИНА! СТОЙ!

Но Нина уже вырвалась из толпы. Она перемахнула через забор, ее платье с треском порвалось. Она вкопалась ногами в траву и гордо подняла подбородок, словно эта стена грязи, готовая поглотить ее в любую секунду, была старым другом, которого она вышла поприветствовать.

Земля содрогнулась.

Глава 45

Нина

Стена земли рушилась вниз, вырывая с корнем деревья, становясь все ближе. Я знала, что такой мощи хватит, чтобы сносить здания. Позади меня, на самой окраине города, находился огороженный двор школы; перепуганные дети забивались вглубь классных комнат, прячась под партами. Ничто, кроме кирпича и цемента, не могло их спасти.

Я перелезла через невысокий забор, с силой выдернув край юбки, когда она зацепилась за колышек. Я пробиралась сквозь толпу, бегущую в противоположную сторону и побросавшую свои лопаты и кирки. Я слышала, как Патрик выкрикивает мое имя, снова и снова. Но лавина была уже совсем рядом – достаточно близко, чтобы поглотить нас всех. Комья грязи летели мне в лицо, жаля, как ножи. Оставались считаные секунды.

Адреналин заполнил грудь, осел на языке. Идиум закипел в моей крови. Спроси меня кто в тот миг – и я смогла бы описать текстуру этой массы земли, почувствовать ее вкус: медь, песок, сырость и горечь. Я знала ее запах, цвет и точный вес. Каждая деталь отпечаталась в моем сознании. Я чувствовала все ее выступы, впадины и каждую точку инерции.

Я вскинула руки, ощущая всю эту громаду кончиками пальцев. А потом – я подчинила ее своей воле.

Я заставила ее сжаться, приказала миллиардам движущихся частиц мгновенно замереть. Они были невероятно тяжелыми. Тяжелее всего, чем мне когда-либо приходилось управлять. У меня перехватило дыхание от этого непомерного груза. Земля вздыбилась передо мной гигантской волной, и я содрогнулась, удерживая ее. Медленно, ощущая, как дрожит все вокруг, я заставила поток отступить. Назад. Еще назад. И замерла.

Я держала ее до тех пор, пока гул не стих, а мне не показалось, что голова вот-вот лопнет. Ошметки грязи и камней падали к моим ногам. Лавина застыла огромными валами всего в футе от забора, растянувшись по склону холма. Она не вошла в город. Наступила тишина. Земля больше не дрожала и не ревела. Только из центра Кентона по-прежнему доносился надрывный вой сирены.

– Нина! – окликнул меня Патрик.

Мне безумно хотелось броситься к нему, но вместо этого я начала карабкаться вверх. Я лезла и лезла, утопая в грязи, перебираясь через земляные насыпи. Позади я слышала, как за мной следуют остальные, пробираясь через завалы и перекрикиваясь: «К шахте! Копайте!»

Святая Идия, молю, дай им еще хотя бы несколько минут.

На середине склона я увидела пальцы: человек пытался выбраться, хватая воздух. Я заставила землю расступиться, пока он не освободился по пояс. Он рухнул вперед, но я не остановилась, чтобы помочь ему откашляться или подать руку. Там было еще очень много людей. Со всех сторон доносилось: «Сюда! Сюда!» – и звук лопат, вгрызающихся в почву. Все, кого накрыл оползень, пытались выбраться на поверхность.

Я упорно шла вперед, ноги ныли от усталости. Вверх, только вверх. Пока не добралась до вершины, где почва просела воронкой, накрыв собой лабиринт штреков. Я опустилась на землю, прижала ладони к почве. Закрыла глаза.

– Лошадей сюда! Тачки! – командовал Патрик. Он бежал к полуразрушенному входу в шахту. Обвязал вокруг талии веревку и туго затянул узел. Следом за ним спешил Скотти; он надевал странный шлем с горящей лампой на лбу. Второй такой же он протянул Патрику.

– Стой, – сказала я. Или прокричала? – СТОЙ!

Патрик обернулся, лицо его было суровым.

– Оставайся здесь.

– Я могу помочь. – Я едва не споткнулась о собственный подол. – Я иду с тобой.

– Нет, – выдохнул он, поправляя фонарь на шлеме. В его глазах читался ужас. – Ты останешься здесь, твою мать! Ты слышишь меня?

– Ты с ума сошел, Пэт? Она же чародейка земли! – вмешался Скотти, его голос перекрывал общий шум.

– Твой брат там, под землей, – твердо сказала я. – Я вытащу его.

– У нас минуты остались, Пэт! – орал Скотти, его лицо покраснело, брызгала слюна. – Считаные минуты!

Патрик смотрел на меня еще секунду. Затем стиснул зубы. На его лицо словно опустилось забрало.

– Держись позади меня, – прохрипел он. – Если я скажу «назад» – ты возвращаешься.

– Идем, – отрезала я. – Мы теряем время.

– СКОРЕЕ! – взмолился Скотти, дергая Патрика за плечо. – Сейчас, босс! Лошади вытянут вас обратно.

Патрик зажмурился и мотнул головой. Пока он обматывал такую же, как у него, веревку вокруг моей талии и завязывал узел, он быстро объяснял:

– Там два ствола; иногда они выдерживают обвал. Если повезет, кто-то из парней успел добраться до ближайшего. Нам нужно проползти к лебедкам, найти тросы и выкинуть их наружу. Лошади вытянут клеть.

– Сколько их там?

– Двадцать пять, плюс-минус, – ответил он, и в его голосе послышался хруст, будто крошилось сердце. Он бросил на меня последний, полный муки взгляд. – Береги себя. Пожалуйста.

Я кивнула. Скотти начал травить веревку, пока мы пробирались под расщепленными балками перекрытий. Патрик спешил впереди, низко пригибая голову. Пол круто уходил вниз. Потолок обвалился, места для маневра почти не осталось. Через несколько футов Патрику пришлось опуститься на карачки.

– Пахнет газом.

– Если почувствуешь, что кружится голова, говори мне. – Патрик тяжело дышал. – Я тебя выведу.

Он ощупывал стены, потолок, пол. Свет его фонаря то гас, то вспыхивал снова.

– Дальше только ползком.

– Я могу расширить проход, – сказала я.

– Под нами пласт. Может быть опасно.

– Ты только что видел, как я остановила сто тысяч тонн земли, чтобы твой город не раздавило, Патрик. Я знаю, что делаю.

– Одно неосторожное движение, и нас завалит! – прошипел он. – Ты не сумеешь наколдовать нам выход, если не сможешь дышать.

– У нас нет времени ползать, Патрик! – Мое дыхание тоже стало тяжелым, газ уже давал о себе знать. – Отойди.

– Если мы ошибемся – они погибнут. Ты погибнешь.

– Доверься мне, Патрик, – взмолилась я.

Он посмотрел на меня с диким отчаянием и выругался.

– Ладно, – выдохнул он. Он прижался к стене и схватил меня за запястье. – Ладно.

Он помог мне пробраться вперед, пока я не прижалась плечом к его груди, оказавшись у самого провала. Я почувствовала, что его трясет, – он был в ужасе. Казалось, он шепотом молится. Времени на утешения не было.

Где-то под нами, на глубине в девяносто саженей, в недрах земли ждали люди. Я начала раздвигать стены, осторожно приподнимая потолок. Я прислушивалась к стонам земли, ловя каждый подозрительный звук. Но все подчинилось моей воле, и вскоре проход стал достаточно широким, чтобы идти в полуприседе. Патрик позволил мне вести его вглубь, придерживая веревку у меня на пояснице. Мы спешили вперед, как мыши в лабиринте. Скользя, задыхаясь, и с каждым футом голова кружилась все сильнее.

Наконец фонарь Патрика выхватил блеск стали – шахтный ствол, почти полностью забитый глиной. Моя воля потянула завалы, но силы таяли, земля поддавалась неохотно. Патрик бросился вперед, разгребая комья руками с маниакальным упорством, пока не показалась пустота: рама ствола устояла. Из глубины, мне показалось, донесся слабый стон.

– Помогите, – прошелестело и тут же стихло.

Патрик нащупал тросы, свисающие с лебедок. Он начал отцеплять их от креплений, пальцы его дрожали.

– Тащи их наружу, к Скотти, – хрипел он. – Живее!

– А ты?

– При обвале ворота клинит. Я должен быть здесь, чтобы выпустить их.

– Здесь должна остаться я. – Я хватала ртом воздух. Кислорода катастрофически не хватало. – Если потолок начнет падать, я его удержу.

Он мотнул головой, пот катился по лицу.

– Ты думаешь, я оставлю тебя здесь?..

– Патрик! – Я вцепилась в его рубашку. – Я справлюсь. Обещаю, я вернусь.

Наверное, он увидел пламя в моих глазах, почувствовал, как во мне пульсирует идиум.

– Времени нет. Беги.

И хотя это, казалось, разрывало его на части, он сглотнул и кивнул. Передал мне тросы. Обхватил другой рукой мою шею. Его губы прижались к моим в коротком неистовом поцелуе. И тут же он отстранился. Сорвал с головы шлем с фонарем и надел на меня.

– Кажется, я в тебя влюбился, – хрипло бросил он. – Так что попробуй только не выйти отсюда, Нина. Обещай мне. Сейчас же.

Я опешила.

– Я... обещаю.

И он исчез в темноте.

Я скорчилась во тьме и ждала, а сердце металось в клетке ребер. Передышки почти не было. Вскоре тросы натянулись до предела. Я прижалась к стене и ждала бесконечно долго, пока они не тронутся. Спустя целую вечность заскрипели шкивы, трос со стоном пополз по колесам. Он двигался медленно, с ужасающим скрежетом стали по дереву. Но клеть поднималась. Колеса вращались. Трос побежал быстрее, лязг становился все ближе. И вот я почувствовала это под ногами: нечто тяжелое поднималось из чрева мира.

Клеть с грохотом остановилась, упершись в перекрытие. Едва не теряя сознание, я бросилась к дверям. Дернула стальной рычаг засова. Внутри слышались стоны и крики. Я навалилась на рычаг всем телом, и дюйм за дюймом он начал поддаваться. В щели показались пальцы – двадцать, тридцать рук вцепились в решетку, помогая раздвинуть створки.

Первым вывалился Ганнер. Он упал на колени, содрогаясь в жутком кашле. Из рассеченной брови текла кровь, струйками запутываясь в бороде, черной от угольной пыли. Следом за ним в слабом свете моего фонаря показались еще два десятка человек. Кого-то несли на руках, кто-то обессиленно сползал по стенке. Все они жадно глотали воздух, вымазанные грязью; в темноте блестели только их глаза.

– Он прислал чародейку? – выдавил Ганнер; его голос напоминал скрежет. Он взглянул на меня и сплюнул черную мокроту. – Ну еще бы.

Я пошатнулась, в глазах двоилось.

– Эта чародейка сейчас вас выведет, – сказала я. – Или вы предпочитаете остаться здесь?

Он выдохнул что-то похожее на смешок. Оперся на мою руку и встал на дрожащие ноги. Я заглянула ему через плечо.

– Они могут идти?

– Поползут, если надо будет, – прохрипел он. – Веди.

Я поднималась, придерживаясь руками за стены, и постоянно оглядывалась на цепочку шахтеров за спиной. Раненых несли на плечах, остальные волочили ноги, хрипло втягивая воздух. Я вспомнила слова отца о том, как меняется температура воздуха, как газ туманит рассудок и ноги наливаются свинцом. «Вот что делают туннели, – говорил он мне когда-то. – Ты не можешь бежать, не можешь видеть. А когда понимаешь это – уже слишком поздно». Я ускорила шаг, чувствуя, как мозг словно плещется в черепе. Мне не хватало кислорода.

– Спокойно, – прозвучал голос Ганнера за спиной. – Ногу за ногой, девочка. Это просто газ.

Я кивнула, но от этого движения перед глазами все поплыло, рассыпаясь узором калейдоскопа. Я упала, не почувствовав боли, но чьи-то руки тут же рывком подняли меня. Слышались стоны мужчин. Стены будто затянули погребальную песнь. Туннель казался бесконечным, он словно растягивался прямо под ногами.

– Почти пришли, – выдохнула я.

И вдруг в клетке, которую нес один из шахтеров, канарейка издала последний слабый звук и затихла.

– Стой! – Ганнер схватил меня за плечо.

Свет фонаря упал на его искаженное лицо, на раскрытый рот. Он стал похож на призрака. А затем из глубин земли донесся катастрофический гул. Он прокатился по кончикам моих пальцев, по подошвам ног. В моем сознании миллиарды искр вспыхнули и погасли разом.

– ГАЗ! – крикнул кто-то. – ВЗРЫВ!

– БЕГИ! – рявкнул Ганнер, толкая меня вперед изо всех сил.

Я полетела в темноту, а стены вокруг начали рушиться. Пласты земли падали с потолка, заваливая путь. Я отбрасывала каждую преграду своей волей, снова и снова. Стены держались, пока я касалась их силой, и рушились сразу за нашими спинами. Пару раз я слышала вскрики тех, кого задело камнями. И вопли остальных:

– Не останавливаться! Вперед!

Слишком тяжело. Это было невыносимо тяжело. Если все обрушится разом, мне не хватит сил это удержать. И вдруг впереди забрезжил свет. Он пробивался сквозь пыль и летящие камни. Ганнер толкнул меня в спину: «БЕГИ!» – стены вокруг окончательно посыпались. Но я прижалась к стене, уперлась ладонями в потолок и пропустила его мимо себя.

Я считала мужчин, пробегавших мимо, и держала этот холм над нами, не позволяя ему нас раздавить. Еще несколько человек, твердила я себе. Девять. Десять. Одиннадцать... Держись, Нина.

Но человеческие силы не безграничны. Я сбилась со счета, ощущая только удары тел, проносившихся мимо. В глаза забилась пыль, я перестала видеть. С каждым дюймом моя воля слабела. Ноша была непосильной.

И тогда я отпустила все и рванулась к этому сужающемуся пятну света. Камни били меня по спине, по ногам, раздирая кожу, но я бежала, оставляя за собой руины. Я заставляла свои запорошенные грязью глаза не закрываться и умоляла ноги вынести меня на свежий воздух.

Глава 46

Нина

Я помню это так: рваные облака, несущиеся по небу, странный приглушенный звон в ушах. Грязь под ногтями. Рука на моем сердце, затем на шее. Лицо Патрика. Лицо Ганнера. Время словно застыло. Я слышала голоса, но они не совпадали с движениями губ, чувствовала прикосновения спустя долгое время после того, как пальцы исчезали. Я моргала, но тьма не уходила.

– Нина!

– Она наглоталась газа. Дай ей минуту.

– Она весь холм на себе держала, Ган. Весь, мать его, холм.

– Я знаю, Пэт.

– Нина, ты меня слышишь? Нет, не вставай. Полежи минутку. Дыши.

Мне казалось, я могла бы лежать так целую вечность. Смотреть на облака, пока я сплю, сплю и сплю. Ноги и руки стали чужими, налились свинцом. Но постепенно сознание возвращалось. Я почувствовала запах газа в воздухе. Посмотрела на искаженное мукой лицо Патрика.

– Сколько? – попыталась спросить я, и он, кажется, понял.

Он выдохнул, и лицо его расслабилось. Ганнер хлопнул его по плечу и улыбнулся:

– Видишь? Она в порядке.

– Сколько? – повторила я.

Патрик был так близко, что я видела каждую крапинку в его глазах, каждую ресничку.

– Все, Нина. Ты вывела их всех.

А потом он прижался своими губами к моим, не обращая внимания на брата рядом, и я почувствовала, как его тепло перетекает в меня.

Когда он отстранился, в его взгляде появилось что-то новое. Луч света в этой беспросветной тьме. Я гадала, смогу ли когда-нибудь нарисовать такую картину. Облака, небо, кожа в грязи и человек, который в этот самый миг, возможно, окончательно влюбился.

– Отведи ее домой, Ганнер. Пожалуйста.

Ганнер кивнул без лишних слов. Подхватил меня под колени.

– Я могу идти, – возразила я, но стоило мне попытаться сесть, как мир накренился, словно соскальзывая с блюдца.

– Это газ, – бросил Патрик. – Ганнер тебя донесет.

– Нет, не донесет, – упрямилась я.

– Донесет. И ты позволишь ему это сделать.

Я застонала.

– А ты не пойдешь?

– Мне нужно остаться, – ответил он. – Под оползнем еще люди. Многие не вернулись.

– Они уже мертвы.

– Да, – ответил Ганнер. – Но без тебя, Хэрроу, тут полегла бы половина города, и я вместе с ними. Знай это.

Горло сжал спазм, я снова вспомнила дрожащую землю, крики и бегущих людей. Бедные люди... Слезы подступили к глазам. Патрик взял меня за подбородок; песок и грязь на подушечках его больших пальцев чуть царапали мою кожу.

– Дыши, – приказал он. – Я найду тебя позже.

После того как выкопает тела. После того как передаст их семьям... Я всхлипнула. Он был для меня сейчас только этими синими глазами и крепкой хваткой.

– Не вздумай расклеиться, пока я не вернусь. Поняла?

– Д-да, – ответила я, хотя мысли все еще путались.

– Иди отдыхай. Жди меня.

«Да, – подумала я, глядя, как он исчезает в тенях. – Конечно, я буду ждать».

Я пришла в себя в гостинице. Слышались многочисленные голоса, я ощущала неровный шаг Ганнера и колючие пуговицы его рубашки у своей щеки.

– Ганнер! Ты жив!

– Сколько вышло, Ган? Донни говорит – все спаслись. Но неужели правда?

– А это кто? Чародейка?

– Нина? – Этот последний голос был единственным знакомым. Тео. – Боже мой. Нина!

Меня внезапно качнуло. Ганнер проворчал:

– Осторожнее, Тедди! Хочешь, чтоб я ее уронил?

– Что с ней случилось?

– Ничего. Просто газ в голову ударил. Оклемается через пару часов. Не трогай ее.

Я застонала, пытаясь разлепить веки. Увидела бороду Ганнера, а за ней – Тео.

– Пусти... я пойду сама.

Лицо Тео покраснело. Зрачки расширились.

– Что с ней произошло? – повторил он.

– Она спасла кучу людей, вот что, – буркнул Ганнер.

Тео впился в меня взглядом.

– Ты пошла в рушащуюся шахту? – спросил он так, будто я была неразумным ребенком.

– Она весь этот гребаный холм на плечах держала, ты, кусок дерьма, – сплюнул Ганнер. – Дорогу дай.

– Я сказал – я ее заберу. – Тео попытался выхватить меня из рук Ганнера.

– Пустите меня.

– Тебе зубы лишние, Тедди?

– Да ради всего святого! – раздался еще один голос, резкий и властный. Появилась Тесс Колсон; жилы на ее шее напряглись. – Поставь девчонку. Она тебе не граната.

Ганнер тяжело вздохнул, что-то проворчал и наконец опустил мои ноги на пол. Я стояла, пошатываясь.

– Спасибо.

– Брысь с глаз моих, парни, – отрезала Тесс, не сводя с меня глаз. – И ты, Ганнер, оставь чародея в покое. Приказ Пата, сам знаешь.

– Она на ногах едва стоит, мам...

– Я ее держу. – Ее тон был таким ледяным, что спорить было бесполезно.

Ганнер закатил глаза, огрызнулся на Теодора и разжал руки.

– Я должен поблагодарить тебя, Нина, – сказал он, склонив голову. – Я уж думал, там и останусь.

И хотя он обращался ко мне, я видела, как задрожал подбородок Тесс, как заблестели ее глаза. Но стоило Ганнеру повернуться к матери, как все исчезло. Она лишь похлопала сына по плечу, отводя взгляд, а он быстро поцеловал ее в волосы.

– Все в норме, мам. Не надо слез.

– Иди домой, – велела она. – Живо.

– Нина, – позвал Тео. – Давай я помогу тебе подня...

– Свободен, чародей, – перебила его Тесс, задев плечом его руку, когда проходила мимо. – Уверена, ты найдешь способ принести пользу в другом месте.

Тесс подхватила меня под локоть, и, прежде чем я успела снова взглянуть на Тео, она уже вела меня через дверь. Ее рука обняла мою талию, пока мы поднимались по лестнице; я даже не пыталась скрыть своего удивления.

– Опирайся на меня, милая, – сказала она, позволяя навалиться на нее всем весом.

На третьем пролете она откашлялась, удобнее перехватывая мою руку.

– Это правда? – спросила она. – Ты остановила тот оползень?

Я старалась не вспоминать невыносимую тяжесть холма на своих плечах.

– Пришлось, – ответила я. – У меня не было выбора.

– Хм, – отозвалась она и больше не проронила ни слова.

В пятнадцатом номере Тесс осторожно усадила меня на кровать, после чего повернула медные краны над ванной: сначала хлынул пар, затем она разбавила горячую воду холодной. Она помогла мне снять испачканное платье. Поддерживала за руки, пока я опускалась в воду. Хмурое выражение, которое, казалось, было ее вечным спутником, никуда не исчезло.

– Откинь голову, – велела она и полила на мои волосы из кувшина.

Я не сдержала стона облегчения. Чувствовать, как грязь покидает кожу... это было блаженство. В глубине моей памяти всплыл образ матери – она делала так же, как Тесс Колсон. Пропускала пальцы сквозь спутанные волосы. Добавляла в воду ароматное масло. Я закрыла глаза, застряв где-то между Скарри и Кентоном.

– Газ долго не держит, – произнесла Тесс, пожалуй, настолько мягко, насколько была способна. – Скоро комната перестанет кружиться.

– Это не газ. Я просто выложилась без остатка.

Тесс промолчала, и я едва не уснула прямо в воде. Она вымыла грязь из моих волос. В ушах мерно пульсировала кровь.

– Я всегда завидовала искусникам, – внезапно призналась она.

Я даже открыла глаза от неожиданности.

– Вы?

– Ты удивлена? – Тесс усмехнулась. – Разве искусники не уверены, что мы, ремесленники, все им завидуем?

Я помедлила с ответом. Здесь важно было не ошибиться.

– Искусники высокомерны по своей природе, – сказала я. – Они уверены, что им завидует даже небо.

– А ты себя к ним не причисляешь?

– Нет, – отрезала я и, подумав, добавила: – Я знаю, что ваш сын прячет алхимика. И что Союз похитил запасы терраниума на юге.

Тесс вскинула бровь:

– И в чем тут вопрос?

– Вы никогда не хотели взять идиум себе? Уверена, Патрик бы...

– Я бы никогда не позволила ему тратить чернила на такую старуху, как я, – легко ответила она. – Запасы невелики, они почти на исходе. А Пэт мало кому доверяет.

Я задумалась над ее словами. Тесс снова полила мне голову теплой водой.

– Мой сын сказал, что вы были рядом во время Отбора. Что вы вместе нашли идиум.

Я не могла понять выражения ее глаз.

– Да.

– Только ты выбрала чернила искусников, да? И осталась в городе.

Я нахмурилась и кивнула, ожидая оскорблений. Как посмела девчонка с Грани предать свою кровь? Но Тесс лишь вздохнула.

– На твоем месте я сделала бы то же самое. Было время, когда я проглотила бы что угодно, лишь бы убраться отсюда. – Она поморщилась и поставила кувшин на пол. – Сейчас ты смотришь на Кентон и не узнаешь его. Но когда-то здесь была только сажа и безнадега. Я до смерти завидовала искусникам в их сияющих домах. Завидовала роскоши. Платьям, экипажам, пирам. Их магии. Все это казалось сказкой. Уверена, ты мечтала о том же.

Я кивнула, не в силах говорить.

– Я никогда не была в Белавер-Сити, – продолжала она. – Вообще никогда не уезжала из Кентона. В мое время девочкам не давали идиум, только мальчикам. Я остригла волосы и пыталась пробраться в экипаж в одежде брата. Не вышло, конечно. Меня вышвырнули за шкирку, я и сесть не успела.

Я невольно рассмеялась, и Тесс ухмыльнулась.

– Попробовать стоило. Моим лучшим шансом было найти хорошего мужа. Который не лез бы в драку почем зря и не просадил бы все на блафф. Но даже если бы мне повезло, шахта все равно бы его отобрала, как моего отца.

– И тогда вы встретили Джона Колсона? – догадалась я.

– Сына трактирщика. – Она кивнула, протягивая мне мочалку и мыло. – Он много чего мне обещал. Он был ремесленником до мозга костей. Но воображение у него было как у настоящего искусника. Вечно что-то мастерил из ничего. Обещал мне легкую жизнь. Жизнь без шахт. Сказал, что восстановит семейное дело, а в свободное время будет продавать свои изобретения. Обещал, что наши дети никогда не спустятся под землю.

Тесс покачала головой.

– Вот дура, я верила ему. Я всегда мечтала о дочерях, но когда родился Ганнер, потом Патрик и Донни, я только и думала о том, как уберечь их от этой ямы.

Я замерла, уже зная, чем кончится эта история.

– Но здесь, на Грани, ты не можешь быть выше шахт. – Тесс смотрела в окно отсутствующим взглядом. – Все играет против нас. Денег вечно не хватает. К тому времени, как Ганнер подрос, мы не стали ни на грош богаче, чем в день свадьбы. Гостиница еле держалась, и Ганнеру ничего не оставалось, кроме как идти в этот проклятый забой вместе с отцом.

Тут губа Тесс задрожала – точно так же, как внизу, когда Ганнер отвернулся от нее.

– В его самый первый день случился обвал. Патрик говорил тебе?

Я покачала головой; сердце билось так сильно, что по воде пошли круги.

– Вот почему он такой, какой есть. – Тесс закрыла глаза. – Ганнер застрял в воздушном мешке и чуть не задохнулся. Отец сам пробил стену и вытащил его. И знаешь, что в этом самое страшное, Нина? Самое ужасное...

– Что на следующий день им пришлось вернуться в забой, – закончила я, – и снова играть в прятки со смертью.

Она кивнула, ее челюсти были плотно сжаты.

– Большинство мужчин здесь никогда не признаются, но они всю жизнь живут в страхе. Боятся темноты, боятся замкнутого пространства. Их удел – жить и работать в ужасе. А мы, женщины Грани, всю жизнь прислушиваемся – не завоет ли свисток, не загудит ли сирена. Мы заранее планируем, как будем жить после смерти отцов и мужей.

Тесс покачала головой, в уголках ее глаз блеснула влага. Она смахнула слезы.

– Я больше не завидую платьям и балам искусников. Но я завидую их сыновьям и дочерям, которые никогда не увидят шахты. Завидую тому, что их мужчины могут мыслить ясно. Завидую их спокойному сну.

Она вздохнула.

– Сегодня я буду спать спокойно благодаря тебе, Нина. Ты спасла моего сына.

Она произнесла это, не глядя на меня.

– Не стоит благодарности, – ответила я. Гнилое чувство вины зашевелилось внутри, напоминая о том, что я когда-то планировала сделать с Кентон-Хиллом.

Тесс еще раз вытерла глаза, высушила руки о передник и встала.

– Пэтти... думаю, он в тебя влюблен. Он уже говорил тебе?

Я поджала губы и промолчала, разглядывая блики света на воде.

– Скажет, – уверенно произнесла Тесс. – Начинай готовить ответ уже сейчас. Если этот мальчик на что-то нацелился, его и горы не остановят.

– Он просил меня остаться, – призналась я, погружаясь в воду поглубже.

Тесс хмыкнула. Я не решилась взглянуть на нее.

– Тогда прошу тебя: разбей ему сердце пораньше, если уж собираешься это сделать.

Я вскинула на нее взгляд:

– Я не собираюсь.

– Хорошо. – Она едва заметно улыбнулась. – Сомневаюсь, что он вообще тебя теперь отпустит. Никогда не видела его таким помешанным.

– Мне кажется, я его только бешу.

– Поверь мне, милая, он всегда на тебя смотрит, даже когда ты об этом не подозреваешь.

Я снова посмотрела на воду, сдерживая улыбку. Все еще казалось невероятным, что именно я смогла увлечь такого мужчину, как Патрик.

Тесс вздохнула.

– Ты должна понимать: он намерен довести эту войну до конца, чего бы это ни стоило. Умная женщина учла бы это. Его не заставишь остаться в стороне, особенно после всего, через что он прошел.

Я кивнула.

– Он твердо намерен спасти вашего мужа.

– Моего мужа больше нет, – сказала она. В ее голосе не было ни горечи, ни надрыва. Только констатация факта. В ее глазах все еще кружили призраки. – Он погиб в тот самый миг, когда основал Союз Шахтеров, Нина. В том городе моего сына не ждет ничего, кроме новой крови. И он не остановится, пока не победит или не погибнет.

Эта история была обречена на печальный финал. Она читала его по буквам, словно он был выжжен у нее на сердце, – будущее, которого не избежать.

– Нам не суждено жить легко, Нина. Такие мужчины, как Патрик, умирают молодыми, а те, кто их любит, живут дальше в одиночестве.

Она достала из шкафа чистую одежду и положила на кровать. Посмотрела на меня в последний раз.

– Не усни в воде. Вылезай поскорее.

Она ушла, забрав своих призраков с собой.

«Она ошибается насчет таких мужчин, как Патрик, – подумала я. – И насчет таких женщин, как я».

Вода в ванне застыла, словно зеркальная гладь озера, под поверхностью которого прячутся монстры.

Глава 47

Патрик

Всех, кого накрыл оползень, нашли. Четверо были мертвы. Их тела уже вернули семьям; в домах на кухнях и в спальнях оплакивали покойных, шепча молитвы у холодных тел. Но всего четверо. Всего четверо этой ночью, хотя должна была быть сотня, а может, и две. Бригада шахтеров, школа и целый ряд жилых домов на пути этой лавины...

Была полночь, когда Патрик наконец заставил свое измотанное тело подняться по лестнице. У него хватило сил умыться и переодеться, прежде чем идти к ней. Он чувствовал, что больше не вынесет запаха мокрой земли. Он тер кожу до тех пор, пока не смыл каждую пылинку с тела, волос и ногтей, но ощущение колючей грязи все равно не уходило.

Сэм спал в своем кресле. Патрик прошел мимо него тенью, с трудом переставляя ноги; сердце его бешено колотилось. Дверь была не заперта. Он осторожно толкнул ее.

Нина спала, свернувшись калачиком. Лунный свет падал из окна, оставляя на одеяле яркие квадраты. Она дышала ровно и тихо. Ее приоткрытые губы были так мучительно совершенны, что у Патрика все сжалось внутри. Он бесшумно прикрыл дверь; она не пошевелилась. Патрик лег рядом, повторяя изгибы ее тела. Ему казалось, он мог бы часами просто смотреть на нее. Так близко он мог разглядеть линию ее скулы, коснуться крошечного шрама на подбородке, восхищаясь каждой деталью.

Она приоткрыла глаза, выплывая из сна, и он был благодарен за то, что снова видит эти ореховые глаза. Утонуть в них было истинным облегчением.

– Спроси меня еще раз, доверяю ли я тебе, – прошептал он, запуская пальцы в легкие кудри за ее ухом.

Он услышал, как она сглотнула.

– Ты мне доверяешь?

– Нет никого, кому бы я доверял больше, – ответил он.

И когда она наконец прижалась к его груди, он обнял ее – и это было самым естественным делом в мире. Даже когда она дрожала, вспоминая события этого дня. Даже когда она наконец не выдержала и разрыдалась под грузом всех тех спасенных жизней и окружающей их тьмы.

– Спасибо, – повторял Патрик снова и снова, пока его глаза не закрылись, а ее дрожь не утихла. – Тс-с... Я тебя защищу.

И тогда он уснул. Уснул как человек, никогда не видевший извилистых туннелей, никогда не чувствовавший тьму, что сжимается вокруг тисками, готовыми стереть кости в пыль.

Глава 48

Нина

Я проснулась в объятиях Патрика. Его дыхание на моей шее, моя спина прижата к его груди, его рука на моем животе, а ночная сорочка неприлично задралась вверх. Я чувствовала каждую твердую мышцу его тела, прижатого ко мне, и никогда еще мне не было так спокойно. Как мало нужно было, чтобы просто закрыть глаза и проспать еще один день.

Однако мой желудок было невозможно игнорировать. Он настойчиво заурчал.

Я встала с намерением найти еду для нас обоих. Наверняка Патрик будет голоден, когда проснется. Одному Богу известно, когда он ел в последний раз. Его брошенные карманные часы на прикроватной тумбочке показывали без малого шесть. Над крышами занимался рассвет; скорее всего, я не встречу никого, кроме Сэма, ни на лестнице, ни в пабе, ни на кухне. Я накинула пальто, не потрудившись одеться как следует.

Сэм храпел, уронив голову на грудь. Ступени скрипели, пока я спускалась, но комнаты на каждом этаже были тихи. Звуки с улицы почти не проникали внутрь.

Я была почти внизу, когда услышала грохот сверху. Тяжелые шаги сотрясали ступени, усиливаясь по мере приближения. Я нахмурилась, глядя на путь, который только что проделала, и наблюдая, как дрожит оконная рама.

Появился Патрик, буквально влетев в поворот у перил. Его волосы торчали во все стороны. Он был по-прежнему без рубашки, как и спал, расстегнутые брюки висели на бедрах. То, как тяжело он дышал, заставляло мышцы его груди и живота вздыматься самым отвлекающим образом. Поистине я никогда не видела мужчины более великолепного.

Я сглотнула, быстро заморгала. Затем спросила:

– За тобой кто-то гонится?

Он уперся руками в стену и опустил голову, выругавшись.

– Господь всемогущий, Нина. Едва рассвело. Я думал... Я думал...

– Что? Что я ушла?

Его желваки дернулись.

– Нет, я...

– Я просто ищу завтрак, – сказала я ему, стараясь не пялиться на его тело. Стараясь игнорировать тепло, разливающееся внизу живота при виде него. – Я скоро вернусь.

Но Патрик покачал головой, спускаясь по последним ступеням.

– Прикажу принести еду наверх, – сказал он. – Я за это поварам и плачу.

– Я вполне способна добыть пару тостов, – возразила я. – И я голодна.

– Ты даже не одета, – парировал он, – и у тебя ноги посинели от холода.

– У тебя тоже.

– Возвращайся со мной наверх. – Он подошел ближе, и я перестала дышать. Как и все его приказы, этот было трудно игнорировать. Он был достаточно близко, чтобы я почувствовала жар, исходящий от его тела. Его пальцы потянулись и медленно переплелись с моими, маня меня обратно к нему. Но я, вообще-то, была очень голодна.

– Я всего на минутку.

– Я могу придумать способы получше, чтобы заполнить эти минутки, – произнес он проникновенным голосом.

Его вторая рука нежно обвила мою поясницу. Я резко вдохнула, мои бедра сжались, когда он сократил расстояние между нами, и его запах накрыл меня с головой. Это походило на принуждение – очень эффективное принуждение.

– Я понимаю, что все остальные здесь делают все, что ты им велишь, Патрик, но если ты думаешь, что я согласилась остаться здесь только ради того, чтобы ходить по струнке и подчиняться приказам, то...

Он вздохнул, глядя в потолок, и тихо выругался.

– То ты будешь разочарован, узнав, что я не такая женщина. И...

Он поцеловал меня. Обхватил за талию обеими руками и прижал спиной к стене. Его губы накрыли мои, ошеломив меня, а затем и вовсе лишив воли. Мои губы разомкнулись на вдохе, и он этим воспользовался. Его язык украл мое дыхание долгими, тягучими движениями, вырвав стон из моей груди.

Затем он прижался ко мне бедрами, и горячее жидкое желание заполнило мое нутро, распыляя в прах любые другие мысли.

Каким-то образом мои ноги нашли его талию и обвили. Руки сами зарылись в его волосы. Пальто, которое я накинула, сползло до локтей, и, когда его губы оторвались от моих, из меня вырвался тоскливый звук.

– Рано, – пробормотал он. И его голос был густым от жажды, тяжелым от нее. Его возбуждение вдавливалось в мою плоть. – Пойдем со мной наверх.

Я кивнула, мне было уже почти все равно, если бы он взял меня прямо здесь, на лестничной клетке.

На верхней площадке Патрик рявкнул Сэму, чтобы тот шел домой, и мальчишка, вытаращив глаза, убежал, возможно приняв решимость на лице Патрика за что-то другое.

Патрик втащил меня обратно в комнату, из которой я только что сбежала, и казалось, что мы оба охвачены чем-то неконтролируемым. Пружина напряжения, сжатая до предела, выпрямилась, поддалась. Он оторвал меня от пола и прижал к своей груди так, что мой рот оказался на уровне его, чтобы наши губы могли снова соединиться. Мы были пьяны друг другом. Отчаянно. Я позволила пальто упасть на пол, затем обвила руками его шею, настойчиво прижимаясь к нему всем телом.

Он выругался мне в губы. Я обнаружила, что лежу на кровати, а широкая грудь Патрика нависает надо мной. Он уперся руками по обе стороны от моей головы, и мои пальцы нашли ложбинки между мышцами его груди, затем скользнули на живот. Я почувствовала, как он вздрогнул.

– Последний шанс передумать, Нина, – сказал он, топя меня в неземной синеве своих глаз. Пока он говорил, его палец скользнул по моей шее, провел линию вниз по груди к лентам моей ночной сорочки и распутал их.

Я смотрела, как эти глаза становятся дикими, голодными.

– У тебя есть одна последняя секунда, чтобы сказать мне уйти.

В ответ я поцеловала его. Среди всего шума, бесконечных интриг этого мира я мало что знала лучше, чем то, что я хотела Патрика Колсона. Что я была готова сделать все что угодно, чтобы остаться здесь, вот так. Я объездила каждую деревню и приход на континенте, но мысль о том, что любой другой мужчина мог бы привлечь мое внимание, теперь казалась мне невозможной. Никто и близко не стоял. Были только Патрик, его тайны и эти стены. Как это случилось? Как он так быстро затмил собой все?

Он потянул ленты вниз, пока лиф не последовал за ними, хлопковые рукава соскользнули с моих плеч, кружевная кромка медленно поползла по выпуклости моей груди, пока не зацепилась за пики сосков. Глаза Патрика полыхнули огнем.

Тысяча ярких вспышек света взорвалась во мне, когда он посмотрел на меня так – словно я была создана именно для него. Словно я была единственной женщиной, которая когда-либо существовала.

Я прошептала:

– Что ты со мной сделал?

Он качнул головой, играя желваками.

– Нет, – простонал он. – Что ты со мной сделала?

Он опустил голову к моему плечу и нежно прижался губами к изгибам, прокладывая благоговейный путь к моему горлу, и что-то внутри меня всколыхнулось, рванулось к поверхности.

– Раздень меня, – взмолилась я. – Пожалуйста.

Звук глубокого облегчения сорвался с его губ, и он сел на кровати, потянув меня за собой. С нарочитой медлительностью он потянул подол моей сорочки вверх, его руки сминали ткань на моих бедрах, скользя по ребрам, пока он поднимал ее выше, и все это время его глаза следили за этим путем. Вожделение затапливало его по мере того, как обнажалась каждая новая часть меня; его руки напряглись, челюсти сжались.

Я гадала, чувствует ли он, какой тяжелой стала моя грудь под его взглядом, как ускорился бег крови под моей кожей. Вскоре ночная сорочка упала, и Патрик приложил руку к моей щеке.

– Я никогда не видел ничего столь совершенного, – сказал он мне.

И, возможно, миллион мужчин говорили то же самое миллиону любовниц, но никогда так, как Патрик, – поднимая мое запястье и прижимаясь губами к неровному шраму, где когда-то было клеймо, заставляя каждое нервное окончание трепетать.

Он оставил меня одну посередине кровати и встал рядом, пальцы быстро расправились с пуговицами на брюках, и они упали. Казалось, каждый дюйм его тела был тщательно прорисован, точно высечен из камня, и я с трудом могла оторвать от него взгляд, но мне нужно было нечто большее.

Я встретила его взгляд.

– Коснись меня, – сказала я недрогнувшим голосом и увидела, как его глаза вспыхнули голодом.

И я была уверена, что он видит то же самое во мне – как я дышу слишком быстро, пока он стоит там, слишком далеко, такой убийственно мужественный.

– Где, девочка из Скарри? – промурлыкал он, и эти слова отозвались громом в моей груди. Его пальцы скользнули по впадинке моего живота, и даже это простое прикосновение заставило меня задрожать. – Здесь? – спросил он и внимательно наблюдал за мной, пока его огрубевшая рука спускалась ниже, ниже, к моему лону, дразня пальцами.

Он смотрел, как выгибается моя спина, как открывается мой рот, и это, казалось, высвободило что-то дикое в нем самом. Его рот опустился к моей ключице, затем к груди, губы сомкнулись на вершине. Я простонала его имя.

Я сжала его голову руками и удерживала его там, его пальцы продолжали умело массировать, изучая меня.

– Пожалуйста, – сказала я и выгнулась навстречу давлению его ладони, ища большего, большего, отчаянно нуждаясь в нем.

– Ах, как я надеялся, что ты будешь умолять, именно так, – сказал он прямо в мою кожу, и его ладонь надавила сильнее.

– Патрик!

– И надеялся, что ты будешь так скулить.

Меня била дрожь, ноги тряслись, бедра двигались инстинктивно, требуя еще. Его бархатный голос был для меня наркотиком.

– Знаешь, сколько раз я представлял, как трахаю тебя?

Я забыла, как дышать, как думать. Было только это, только он.

Он направил член внутрь меня, и моя голова откинулась назад, рот открылся.

– Боже правый, – произнес он. Только смотрел он на меня, словно я была каким-то божеством.

На целую вечность я потерялась в этих сокрушительных ощущениях. Дрожь его груди, настойчивая пульсация моих бедер, умоляющих его утолить этот жар. Каждый раз, когда я думала, что это предел, интенсивность возрастала. Каждое движение толкало меня дальше в безумие, заставляя мои ногти впиваться в его плечи. Мое тело двигалось хаотично, голодное, ненасытное.

– Вот так я хочу тебя каждый раз, – сказал он мне, его язык играл с чувствительным местом за моим ухом. – Именно так. Развязной. Дикой.

Мои внутренние стенки сжимались, и я видела, как его лицо исказилось в гримасе агонии, острейшего наслаждения. Он захватил мой рот и прорычал мое имя. И я обратилась в лучи света, в потоки музыки, в дрожь падающих звезд.

Глава 49

Патрик

Патрик никогда не понимал собственнических наклонностей влюбленных мужчин. Обладать можно золотом, землей, идиумом. Но что-то первобытное, пробирающее до мозга костей, билось о его грудную клетку, когда Нина смотрела на него, и он думал – хоть и знал, что это грубо, – что хочет заявить на нее права.

Он принимал все меры, чтобы отсрочить тот момент, когда им придется покинуть эту комнату. Он приказал принести им еду – фрукты, тосты и выпечку – и наблюдал, как каждая крошка исчезает у нее во рту. Как только ему показалось, что она закончила, он отодвинул поднос и поднял ее к себе на колени, пока она смеялась над его нетерпением.

Он забирал себе столько ее, сколько мог, пока мог, в этом их королевстве размером шесть на девять футов. В конце концов, внешний мир все же хлынет внутрь. Этот момент не застынет навечно. У него был город, о котором нужно заботиться. Это казалось непосильной задачей.

Как быстро он пристрастился слышать, как она выдыхает его имя, звуки ее кульминации, уколы ее ногтей, впивающихся в его спину. Он брал ее снова и снова, восхищаясь множеством изгибов и впадинок ее тела. Он задавался вопросом, почувствует ли он когда-нибудь полное насыщение, или теперь всегда будет ходить с этой тоской, этим знанием всего ее тела и того, как оно ощущается. И если так, то возможно ли теперь вообще чего-то достичь, или она погубила его.

Планы на остаток дня пошли прахом. Дважды Донни стучал в комнату, спрашивая Патрика, и дважды Патрик и Нина игнорировали его.

– Братец, если тебе нужно, чтобы я выломал эту дверь и спас тебя, просто скажи стоп-слово. Чародейка тебя одолела?

– Отвали, Донни, – крикнул Патрик, и Донни захихикал по ту сторону двери.

Нина лежала обнаженная, прижавшись к нему, одна нога переплелась с его, живот прижат к его бедру. Глаза ее были закрыты, но она не спала. Она улыбнулась, когда шаги Донни удалились.

Палец Нины выводил узоры на груди Патрика. Завитки. Лабиринты, возможно. Он никогда не чувствовал себя так умиротворенно.

– Хотела бы я нарисовать тебя, – сонно пробормотала она. – В этот раз у меня бы получилось правильно.

Он нахмурился.

– Ты, должно быть, скучаешь по этому. По искусству, я имею в виду.

Пауза.

– Немного.

– Я найду тебе принадлежности, – тут же сказал он. – Сможешь писать и рисовать, пока пальцы не отвалятся.

– Ужасно щедро с твоей стороны.

– Я намерен удержать тебя здесь любыми средствами, – промурлыкал он, проводя пальцами под ее грудью. Она вздрогнула. – Включая подкуп.

Он почувствовал, как ее тело слегка подалось навстречу его прикосновению. Он быстро учился всем способам заставить его отзываться. Это была самая захватывающая головоломка, с которой он когда-либо сталкивался. Поцелуй под челюстью заставлял ее запрокидывать голову, бедра боялись щекотки, внутренняя их часть была особенно чувствительна – она ахала каждый раз.

Он подозревал, что она метит его так же быстро. Казалось, каждое место, где проходили ее пальцы, обожжено. Ничем не сдерживаемый, он опустил рот к одному дерзкому соску, восхитительно розовому. В паху болезненно и сладко сжалось от ее стона.

Поистине, будь его воля, он мог бы держать ее в заложницах в этой постели вечно, чтобы в любой момент вызывать у нее эти песни.

Ее грудь разрумянилась, живот опускался и поднимался от желания. Она попыталась притянуть его лицо к своему, но он спустился ниже, скользя по всему ее телу, пока ее ноги не поднялись по обе стороны от его головы, и его язык не раздвинул ее.

– Патрик, – хныкала она снова и снова, веки трепетали. Это его любимая картина, решил он. Губы влажные и блестящие, горло открыто, голова откинута назад, щеки порозовели. Взгляд этих ореховых глаз становится необузданным.

Он подвел ее к самому краю, где падение в блаженное небытие казалось неизбежным, а затем смотрел, как она рванулась к нему, заставляя его выпрямиться. Она обхватила ногами его талию и опустилась на его твердую плоть, тут же подхватив ритм, который уже стал интуитивным для них обоих. Он наслаждался тем, как ее тело скользило вверх и вниз по его, как ее прерывистые стоны собирались у него во рту. Он обхватил ее за поясницу и подался вперед, притягивая ее так крепко, как мог, так близко, как мог, и смотрел, как на нее обрушивается восторг.

Он последовал за ней вскоре после этого, простонав ее имя в ямку на шее, запутавшись пальцами в ее волосах. Если и были удовольствия больше этого, он о них не слышал.

Патрик вернулся в себя с томной неохотой и обнаружил, что она все еще здесь, обвитая вокруг него. Они упали на бок, так и не расплетя объятий. Здесь было достаточно тихо, так что он подумал, что, возможно, сможет уснуть. Он закрыл глаза.

– Расскажи мне историю, – прошептал он ей на ухо.

Она сонно пошевелилась.

– Какую историю?

– Историю о тебе. До того, как мы встретились. В Скарри.

Ее глаза открылись, между бровями пролегла складка.

– Разве ты не предпочел бы историю повеселее?

Он медленно покачал головой, оставил нежный поцелуй на ее горле.

– Я хочу настоящую.

– Если ты настаиваешь на том, чтобы так меня трогать, не стоит ожидать, что я смогу говорить.

Он заметил ее нерешительность и не удивился. В городках Грани детство было сплошным комом неприятностей. Водянистые ужины, долгие зимы и стертые до крови ладони. Полицейские с дубинками наперевес. Матери, которые плакали. Отцы, которые кричали и разбивали кулаки о стены. Из того немногого, что понял Патрик, детство Нины ничем не отличалось от этой картины.

Поначалу она медлила, и Патрик подумал, не разрушил ли он случайно чары, которые они вместе наложили. Но она не отстранилась, не отвернулась. Лишь закрыла глаза, и сквозь соприкосновение их тел он почувствовал, как забилось ее сердце.

– За нашим домом была река, – сказала она. – Мама водила меня туда плавать. Учила собирать мяту, растущую по берегам, и заваривать из нее чай. Мы смотрели на узкие лодки, и она пыталась научить меня рисовать их. Она говорила мне, что лодки направляются в Белавер-Сити. Она обещала, что однажды мы поедем туда вместе.

Патрик лежал очень тихо. Он чувствовал боль, вплетенную в слова. Боль, которая терзала ее даже сейчас.

– Однажды я проснулась на рассвете, а ее не было в постели. На кухне ее тоже не было. И почему-то я знала, что она на одной из этих лодок, направляющихся в город. Я побежала к реке как раз в тот момент, когда она проплывала мимо. Я бежала за ней, наверное, с милю, крича ей, и все остальные пассажиры пялились на меня. Все, кроме нее. У нее не хватило духу даже посмотреть на меня в последний раз. Она спрятала лицо под шляпой и отвернулась.

Пальцы Патрика сжались, как тиски. Он сглотнул ком в горле.

– Я до сих пор иногда гадаю, как она могла так поступить. Как кто-то может оставить своего ребенка без единого слова? Без единого взгляда? Теперь я знаю, что она хотела дать мне шанс. Другую жизнь. Но она не оглянулась. Я стояла на том берегу до заката. Потом выходила снова на следующее утро, и на следующее. Долгое время я была уверена, что она вернется. В этом самая жестокая часть детства, я думаю. Ты не знаешь, как перестать надеяться.

В теле Нины не было напряжения, пока она говорила, никакой суровости в тоне. Только принятие. Она говорила так, словно эта история принадлежала кому-то другому.

Патрик подумал о той малышке на берегу реки в Скарри, ожидающей возвращения матери, и пришел в ярость. Беды, через которые он прошел в детстве, меркли по сравнению с этим. Патрик посмотрел на Нину, на ее светлые кудри и зацелованные губы, и представил ее девочкой, чье сердце разбивалось постепенно. Он подумал: если бы можно было вернуться в прошлое и взять ее за руку, изменило бы это хоть что-нибудь?

Патрик притянул Нину ближе, пока она не прижалась к нему, кожа к коже. Он поцеловал ее плечо, подбородок, переносицу. Он пробормотал: «Она была дурой», и «Мне жаль», и «Спасибо».

– За что? – спросила она, ее губы были в волоске от его.

– За то, что отдала мне эту часть себя, – сказал он. – Клянусь тебе, я буду беречь ее.

А потом он целовал ее бесконечно. Пока не показалось, что она забыла реку и ее берег. Пока она не забыла все, кроме этого маленького мира. Патрик Колсон и Нина Хэрроу, уступающие тому, что бурлило и кипело между ними, как растущая приливная волна.

Глава 50

Нина

В сумерках Донни пришел снова и забарабанил в дверь. Он пригрозил выломать ее и вытащить Патрика силой.

– Если ты забыл, Пэт, позавчера обрушилась целая гребаная шахта. Весь город ждет тебя внизу!

Ванна, которую мы с Патриком делили, уже остыла, но никто из нас не сделал и попытки встать.

– Я сейчас спущусь, – отозвался Патрик, вздыхая с огромной неохотой. – Задержи их немного, ладно?

– Они пришли послушать тебя, Пэтти. Что я должен делать?

– Сыграй им песню, – предложил Патрик, играя локоном моих волос. – Раздай выпивку за счет заведения.

– Там уже яблоку негде упасть, Пэт. Поторапливайся! – Он ударил кулаком в дверь в последний раз, затем потопал прочь, громко проклиная нас обоих.

– Итак, это конец, – пробормотал Патрик себе под нос.

Он держал мои пальцы в своих под водой, но теперь поднял их, чтобы прижаться губами к подушечкам. Затем он поднялся из воды, струйки стекали по всем этим прекрасным мышцам. Он вышел из ванны и взял полотенце, чтобы вытереться.

– Если бы я попросил тебя подождать здесь, пока я не вернусь, ты бы сделала это?

Я ухмыльнулась ему, положив подбородок на край ванны:

– Ни единого шанса.

Он простонал.

– Каждый мужчина, женщина и ребенок там захотят купить тебе выпивку, – сказал он, одеваясь отвлекающе привычными движениями. – Пробьет полночь, прежде чем я смогу тебя увести.

Я рассмеялась.

– Значит, ты ревнивый тип. – Я встала из ванны и вышла.

Патрик внезапно оказался передо мной, руки скользнули по моей мокрой талии.

– Это не ревность. Это жадность. – Хрипотца в его голосе дернула за струны моей решимости.

– Разве ты не слышал о рисках, когда хорошего слишком много?

– Не в этом случае, – сказал он, затем одурманил меня скольжением пальцев по моей шее.

Я судорожно выдохнула.

– Ты меня не отвлечешь. Я иду с тобой.

Он вздохнул, затем отпустил меня.

– Не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Гул паба поднимался по лестничному пролету, заставляя вибрировать окна в рамах на каждом этаже. Даже в этот ранний час кто-то лупил по клавишам пианино, множество голосов орали, а грохот каблуков танцующих сотрясал половицы, когда мы спускались.

Я подняла брови, глядя на Патрика. Я заметила, что он уже спрятал тот свет в глазах. Умиротворение исчезло с его лица. Вернулась осторожная маска, этот острый, как нож, взгляд. Но его рука оставалась на моей пояснице, нежная и уверенная.

– Они... празднуют? – спросила я недоверчиво. Это казалось дурным тоном.

– Не суди их слишком строго. Они привыкли ожидать катастрофических потерь, когда обрушивается шахта. Вчерашний день кажется чудом по сравнению с этим. Это и есть чудо, – сказал он, сверля меня взглядом. Его пальцы коснулись моей щеки. – Я извинюсь заранее за то, что по ту сторону этой двери.

Затем он толкнул ее. Нас накрыл рев толпы.

Кто-то провизжал: «Чародейка! Вот она!» – и казалось, все море лиц повернулось одновременно. Воздух разорвал нестройный приветственный крик. Стаканы звякнули над головами. Мужчины махали кепками, а женщины прикрывали рты ладонями. Некоторые плакали. Несколько детей, все мне по пояс, облепили мои ноги и вцепились в платье. Они обнимали меня, совали мне в ладони увядшие одуванчики, тянули вперед, в толпу.

Я оглянулась через плечо, безмолвно моля о помощи, и обнаружила Патрика прислонившимся к стене у двери, руки в карманах, на лице легкая ухмылка. Через мгновение эта орда поглотила меня, и Патрик исчез из виду.

Я чувствовала себя так, словно мою руку сжимала и трясла сотня разных людей, все их лица всплывали перед глазами и резко исчезали, сменяясь новыми.

– Спасибо, мисс Хэрроу. Да благословит вас Бог.

– Вы дар Божий, точно.

– Мой брат был в той шахте. Мы обязаны вам его жизнью.

– Я всегда доверял Пэтти Колсону. Всегда! И теперь он привел к нам вас.

– Считайте себя теперь местной. Если вам что-то понадобится...

Это продолжалось и продолжалось. Где-то в этой мешанине я мельком увидела Тео и Полли. Они сидели вместе в эркере. Я смотрела достаточно долго, чтобы разглядеть поджатые губы Полли и кулаки Тео, прежде чем их заслонила очередная волна пьяной благодарности.

В конце концов Ганнер выцарапал меня из свалки. Его крупная фигура возникла рядом, и одного его присутствия было достаточно, чтобы те, кто стоял ближе всех, отступили.

– Ладно, олухи. Хватит на сегодня. Дайте девчонке дышать, вы, куски дерьма. Она еще ни глотка не выпила. – Он подмигнул мне, хитро ухмыляясь в растрепанную бороду, затем схватил меня за предплечье и потащил прочь.

Ганнер привел меня к бару, нашел табурет, чтобы я села, и зыркнул на всех, кто пытался приблизиться. Желающие быстро сворачивали, и, хотя паб трещал по швам, вокруг меня оставался фут свободного пространства. Рядом появилась Тесс с пинтой. Она ничего не сказала, но похлопала меня по руке, прежде чем удалиться.

– Чтоб меня разорвало, – хмыкнул Ганнер, вытаращившись вслед матери. – Только не говори мне, что ты расколола Тесс Колсон.

Я пожала плечами.

– Оказывается, она все-таки предпочитает видеть тебя живым.

Ганнер рассмеялся так, как я вряд ли считала его способным. Теперь он казался другим человеком.

– Только иногда, уверяю тебя.

Вокруг нас творилось то же самое. Толпа танцоров выколачивала пыль из досок, скача вокруг своих партнеров. Когда самые пьяные проливали напитки на других, это встречалось не гневом, а смехом. Эркерные окна запотели, и Тесс сняла со стены большой латунный колокол и позвонила в него. Его звон был встречен новыми криками.

– Раунд за счет Колсонов! – крикнула она, и пианино возликовало.

Я наблюдала за всем этим с растущим теплом. Трепет в комнате – я никогда не видела ничего подобного ни в пабах Скарри, ни в бальных залах Белавер-Сити. Там не было ничего, что могло бы повторить эту атмосферу. Они были, каждый из них, отдельной частью большей радости. Счастье захлестнуло меня, и я позволила себе побыть счастливой.

Я повернулась к Ганнеру.

– Спасибо за спасение, – сказала я. Но он покачал головой:

– Ты крадешь все мои реплики. – И он чокнулся своей пинтой с моей.

В этот момент Тесс Колсон забралась на стул за стойкой, и ее голос прозвенел со сверхъестественной громкостью.

– ТИХО! – крикнула она, враз заставив замолчать по крайней мере половину толпы. – Скотти! Я тебе башку проломлю, если не прекратишь.

Скотти, который снова завладел пианино, отсалютовал ей с шальной ухмылкой, а затем свалился со скамьи.

– Так. Собрание Союза вот-вот начнется, и по крайней мере половина из вас не официальные члены, – сказала Тесс. Комментарий был встречен громким несогласием. – Но у меня нет ни малейшей надежды выгнать вас из моего паба. Так что, если вы остаетесь, потрудитесь заткнуться!

Среди толпы нашлось несколько смельчаков или идиотов, которые в ответ засвистели и заулюлюкали. Но под взглядом Тесс они вскоре затихли.

Патрик появился за стойкой и помог матери спуститься со стула. Казалось, она пошатнулась, хотя Патрик скрыл это от чужих глаз.

– Давай, Пэтти! – пьяно крикнул Ганнер, и толпа засмеялась. Они выжидающе смотрели на Патрика, когда он встал на стул, а затем и на барную стойку.

И я тоже. Я восхищалась мальчиком в том дворе, который стал этим мужчиной – приковывающим внимание и непоколебимым. Я видела именно то, что Кентон-Хилл, должно быть, видел в нем. Кого-то несгибаемого. Мне казалось, я осознала цену, которую платят за то, чтобы сохранить такое место, как Кентон-Хилл, в безопасности. Чтобы держать его над землей. Чего бы не сделал человек, чтобы сохранить нечто столь бесценное?

– Я объявляю открытым это внеочередное собрание Союза Шахтеров Кентон-Хилла. Сегодня мы опустим формальности.

Зрители взревели. Глаза Патрика скользнули ко мне, задержались.

И я знала, что он сделает в следующее мгновение. Я покачала головой и подумала о Тео, наблюдающем за нами из дальнего угла. Патрик опустился на одно колено и протянул мне ладонь.

– Окажи мне честь, девочка из Скарри.

Моя рука дрожала. Какую бы похвалу я ни получила дальше, она будет незаслуженной. И прочтут ли они это по моему лицу, когда я встану перед ними всеми? Узнают ли они, что мои намерения здесь не всегда были чисты?

Но пальцы Патрика обхватили мои, а руки Ганнера подсадили меня сзади. И вот уже я стою рядом с Патриком, а люди Кентон-Хилла скандируют мое имя. Мое настоящее имя.

– Вчера Кентон-Хилл потерял четырех человек. Но нам также было даровано безопасное возвращение многих других. Такого мы, ремесленники, никогда не видели. Вчера вечером они вернулись к своим семьям, спали в своих кроватях, проснулись сегодня утром. И за это мы должны поблагодарить ровно одного человека.

Патрик говорил с ними, но смотрел на меня. Он поднял стакан виски в воздух.

– Сперва мы пьем за павших, пусть Идия примет их души. – Стаканы взметнулись к потолку. Люди замерли, выжидая. – Далее мы пьем за наш старый Кентон, чьи холмы мы поклялись защищать. – Властный голос Патрика звенел так, словно он стоял на вершине. Это вызывало благоговение. – И, наконец, мы пьем за Нину Хэрроу, которая сняла с наших плеч целый холм.

Меня оглушили крики, все слилось в пронзительный звон. Патрик выпил свой виски, и его взгляд лишил меня дыхания. Он улыбнулся. Я тоже улыбнулась, шире, чем когда-либо. И он подхватил меня в поцелуе на глазах у всех, поддаваясь тому, что поработило нас, прямо там, на стойке бара.

Звук ударил новой волной, полной радости. Барьеры между мной и Патриком, между мной и Кентон-Хиллом казались в тот момент преодолимыми. Мы ворвемся в Белавер-Сити и освободим наших близких. Мы свергнем лорда Таннера, и мне никогда больше не придется жить в страхе. Все проблемы можно решить.

Тот вечер был окрашен в золото. Оно сверкало в каждом углу, в каждом глазу. Патрик отвел меня к столу со своими братьями, Скотти, Бриггсом и Отто, и я краснела, пока Донни допытывался, чем мы с Патриком занимались наверху весь день.

– В шашки играли, да? – спрашивал он, пока остальные хихикали. – В карты? Можешь сказать мне, если мой брат не знает, как развлечь женщину, Нина. Я сохраню это в тайне.

Наконец Патрик пнул ножку стула Донни в сторону. Его брат растянулся на полу, и остальные разразились хохотом.

– Твою мать, Пэт! Я только спросил.

– Спроси ее еще раз, – предложил он. – Рискни.

И Донни благоразумно заткнулся.

Толпа наконец начала редеть, посетители приподнимали кепки или махали мне, уходя. Стояла уже поздняя ночь, когда я снова увидела Тео и Полли, все еще сидящих у того эркера: напитки не тронуты, лица окаменели. Тео сверлил меня взглядом и наверняка заметил руку Патрика на моем колене.

– Мне нужно помочь матери на кухне, – сказал Патрик мне на ухо, и я подавила желание тут же затащить его наверх.

– Я могу пойти с тобой, – ответила я, поворачиваясь к нему.

Донни и Ганнер уже вставали, прощаясь с остальными. Патрик покачал головой.

– Нет нужды, – сказал он. – Но я буду у твоей двери позже. – Он прижался поцелуем к моей щеке. Это мог быть джентльменский жест, если бы не то, как он задержался, если бы не слова, скользнувшие по моей коже. – И тебе лучше впустить меня. Я могу свернуть шею, влезая через это окно.

Я рассмеялась и позволила ему уйти без споров. Я смотрела, как он застегивает жилет и следует за братьями за барную стойку, и все это время две пары глаз пронзали меня издалека. Видимо, мне предстоял разговор, который не мог ждать до утра.

Глава 51

Нина

Я извинилась, пробормотав что-то о свежем воздухе, хотя оправдываться было не обязательно – Скотти и Отто ушли, а Бриггс к тому часу уже обмяк на столе. Стоило мне встать, встали Полли и Тео. Я предупредила их взглядом держаться подальше. Как бы это выглядело, если бы мы втроем вышли одновременно, без сопровождения?

Они позволили мне выскользнуть в двери первой. Несколько курильщиков и онемевших от ликера зевак на крыльце произнесли мое имя, и я вежливо улыбнулась в ответ. Они не обратили на меня внимания, когда я скрестила руки на груди, двинулась по Мэйн-стрит, а затем резко свернула в переулок, граничащий с «Колсоном и Сыновьями».

Здесь не было парящих огней. Ничего, кроме крыс и злого холода. Я не додумалась взять пальто. Я услышала их шаги до того, как они появились в поле зрения. Полли и Тео держались ближе к стенам, пряча озябшие руки, как и я. Лицо Полли казалось пораженным. В лице Тео бурлило что-то, чего я старалась не замечать.

– Нам стоит быть краткими, – предложила я тихо и настороженно.

Тео закатил глаза.

– Мы здесь дольше тебя, Нина, – резко проговорил он. – Поверь мне, в этот час никто не способен устоять на двух ногах, не говоря уже о том, чтобы заметить наше отсутствие.

Я вздохнула.

– Что бы ты ни хотел сказать, Тео, говори.

Глаза Тео вспыхнули, и я тут же пожалела о своем тоне.

– Поздравляю, – сказал он, будто пощечину отвесил. – Ты быстро с этим справилась.

Я нахмурилась.

– Быстро справилась с чем?..

– С тем, чтобы влюбить в себя Колсона. Даже если для этого потребовался оползень.

Я моргнула раз, другой.

– Ты думаешь, я вызвала этот оползень?

Полли заволновалась:

– Перестань, Теодор.

– Я был на уроках Дамли с тобой, Кларк. Я знаю лучше, чем кто-либо, на что ты способна. Это было эффективно, признаю, – заставить его смотреть, как ты спасаешь его людей вот так. Но это в то же время глупо. Если бы ты потеряла контроль, то могла бы похоронить алхимика, почем тебе знать.

– Хэрроу, – сказала я, – не Кларк. И я не вызывала этот оползень.

– Тогда ты впустую потратила силы, останавливая его, – по сути, ты саботировала половину своей миссии, не дав случиться тому, что сделала сама природа.

Судя по тону, он совсем мне не поверил, считая меня способной на такое.

– Хватит, – взмолилась Полли шепотом. – Я не желаю, чтоб меня застрелили в этом переулке за сговор.

Тео разочарованно покачал головой, потер лицо.

– Ладно. Где алхимик, Нина? – Он едва контролировал громкость голоса. – Столько времени проводишь с ним, наверняка ты выяснила это?

У меня внутри все перевернулось.

– Я не знаю, – сказала я, стараясь сохранить голос ровным.

Я была слишком растеряна, чтобы придумать, как бы потянуть время. Я все еще понятия не имела, что сказать Тео, чтобы защитить его и убедить одновременно.

Тео покачал головой, недоверчиво рассмеялся.

– И почему же, собственно?

– Он не глуп, Тео. Он бы что-то заподозрил, если бы я давила слишком сильно. Это подвергло бы нас опасности.

– Я провожу в этой проклятой дыре каждый день, Нина. Не рассказывай мне об опасности.

– А мне Дом грозит казнью, если я не дам им то, чего они хотят, – выплюнула я, мой темперамент взял верх. – Ты пришел сюда добровольно, Тео, и ты вернешься к своей уважаемой должности, когда все это закончится.

Тео побледнел, явно прилагая усилия, чтобы сдержаться, и, когда он заговорил снова, это был тот же тон, что и в юности, когда он пытался успокоить меня, мучимую глупыми тревогами:

– Нина, послушай меня. Я знаю, давление должно быть чудовищным. Но если мы отдадим Таннеру алхимика, то вернемся в Белавер-Сити. Они простят все, что было до этого, Нина. Все. Ты будешь в безопасности. Ты наконец сможешь начать все сначала.

Я подумала, имеет ли он в виду, что мы с ним могли бы начать все сначала, что мы могли бы вернуться к тому, как было раньше.

– И все, что мне нужно сделать, – это убить целый город, – сказала я. – Ты ведь ждешь, чтобы я сделала это ради тебя?

Он отшатнулся, словно я его ударила.

– Это не ради меня, – сказал он. – Нина, это ради всех искусников Белавера. Мы можем остановить войну.

– Похоронив другую сторону.

– Дело не в ремесленниках, да? – сказал он, повысив голос. – Дело в Колсоне.

Мое лицо вспыхнуло.

– Ты слышал хоть что-то из того, что я только что сказала?

– Ты погубишь нас всех. Ты это понимаешь?

– Отойди, Тео, – сказала Полли внезапно, положив руку ему на грудь, потому что расстояние между ним и мной сократилось и его руки все еще дрожали, а мое горло казалось израненным и покрытым волдырями. – Довольно. У нас нет времени, Нина. Есть новости из Палаты Лордов.

Я перевела взгляд на нее, мой гнев перерос в ужас.

– Новости?

Она кивнула. Я услышала, как Тео горько рассмеялся, увидела, как он повернулся ко мне спиной и отошел.

– Ты бы узнала раньше, но ты развлекала лидера повстанцев из Союза Шахтеров.

– Хватит, Тео, – процедила Полли. Она схватила меня за плечо и развернула к себе, чтобы я смотрела только на нее. – Таннер прислал весточку.

Страх ледяными пальцами вцепился в мой позвоночник.

– Что там сказано?

– Наше время вышло. – Глаза Полли блестели тревогой, зрачки подрагивали. Она протянула руку, в ладони был спрятан кусок пергамента.

Я с опаской взяла его, развернула.

Я прочитала это раз, два, буквы плыли и менялись местами. Полли пришлось сжать мою руку, чтобы привести меня в чувство.

– Они идут, Нина, – сказала она. – Армия Лордов. Они вторгнутся в город. Разнесут все на части.

Я покачала головой.

– Алхимик. – Я покосилась на Тео в поисках подтверждения. – Они не рискнули бы атаковать, не заполучив сначала алхимика.

– Очевидно, – мрачно сказал Тео, – они готовы рискнуть.

Мой разум помутился. Я перечитывала послание снова и снова, отчаянно ища способ переиграть Таннера.

– Нет. Нет, он бы не стал. Для Таннера нет ничего важнее идиума. Домелиус Беккер слишком ценен.

– Именно поэтому он и готовит атаку, Нина! – почти прокричал Тео. – Два года они без алхимика. Сколько, по-твоему, Таннер стал бы ждать? Он отчаялся. Ты была его последней ставкой на то, чтобы найти Беккера, но даже блудная чародейка земли не смогла добыть ни единой зацепки. У него нет выбора, кроме как вторгнуться. Не сделать этого означало бы признать поражение перед ремесленниками. – Шея Тео пошла красными пятнами; он тяжело дышал, втягивая воздух сквозь зубы. – А как мы знаем, он никогда не признает поражения.

Я покачала головой, отрицая услышанное вопреки здравому смыслу.

– Нет.

– Нина...

– Я могу найти алхимика, – пообещала я – им или себе, я не была уверена.

– Мы пытались выяснить его местонахождение два года, – слабо возразила Полли, напряжение было отчетливо написано на ее лице. – Патрик никогда его не выдаст.

– Мы получили новые приказы, – сказал Тео.

– Нет! – На этот раз мой голос опасно отразился от кирпичей. Он прогремел по трубам, что змеились по зданию к крышам. Он вскрыл мне грудь и выплеснул всю надежду, которую я с трудом накопила.

Я не могла видеть этот город разрушенным. Я не могла бросить Роуз Хэрроу и Джона Колсона. И я не могла потерять Патрика, с чьей судьбой я сплела свою. Не после того, как выбрала его. Выбрала это место.

– Нина, – мягко сказала Полли. – Мы...

– Я найду алхимика, – настаивала я.

– Мы не можем. – Полли покачала головой. – Времени больше нет.

– Нам следует вернуться в город, Нина, – снова успокаивающе сказал Тео. – Мой отец поможет тебе, я знаю, поможет. Он задействует связи ради помилования.

– Они не придут, если не будет безопасного прохода, – выпалила я, хватаясь за последнюю соломинку. – Они не придут, если ты не дашь им маршрут, Полли. Ты можешь их задержать.

– Я не могу, – сказала она.

– Недолго.

– Они не придут, если не смогут найти путь внутрь, – снова сказала я, на этот раз мой голос был тверже, увереннее. – Нет ни путей, ни дорог, ни каналов. Окружающие холмы нашпигованы минами.

– Путь есть, Нина, – тихо сказала она. – Прямо в центр. Ты сама его создала.

В ее тоне не было злобы или угрозы. Только печаль. Смирение.

Я зажмурилась. Покачала головой. В мыслях пронеслось: «Они придут сюда и перестреляют всех, сожгут все». Но вслух смогла произнести:

– Если я не смогу передать им алхимика, Таннер прикажет убить мою мать.

– Я не допущу этого, – сказал Тео, глаза его горели. – Ты построила туннель для Армии Лордов, и это их единственный путь внутрь. Таннер сочтет это достаточной услугой...

– Я найду алхимика! – бушевала я. – Если я найду его, им не нужно будет приходить и тысячам невинных людей не придется умирать.

– Послушай себя, – прорычал Тео, дергая себя за волосы. – Это те же самые люди, которые застрелили бы тебя, если бы знали, кто ты. Ты не можешь этого сделать.

– Могу, – сказала я, мой голос дрожал от нерастраченной ярости. – Я найду его, причем без твоей помощи, Тео. Я только прошу, чтобы ты не стоял у меня на пути. Если у тебя осталась ко мне хоть какая-то привязанность, позволь мне сделать это. Пожалуйста.

Возможно, было жестоко давить на наше прошлое, использовать его против Тео. Но я была в отчаянии.

Он долго смотрел на меня, мучимый, казалось, тем, что во мне видел.

– Неделя, – сказал он, сжимая переносицу, словно не мог поверить, что говорит это. – Мы можем сдерживать их неделю – и не дольше.

Облегчение пронзило меня.

– Спасибо, – выдохнула я.

Тео медленно покачал головой, глядя на мои дрожащие пальцы. Я сцепила их за спиной.

– Ты очень убедительна с ним, – сказал он внезапно, и его взгляд остекленел.

Что-то ужасное треснуло в моей груди.

– Я должна быть. Я...

– Ты сделаешь то, что должна, – закончил он за меня кивком, уже пятясь. – И я тоже.

Он повернулся спиной, направился к выходу из переулка и всем тем приземленным звездам на улице.

– Тео? – окликнула Полли его спину.

– Одна неделя, – сказал Тео брусчатке, и в тишине слова нашли путь обратно к нам.

Я подождала еще мгновение после того, как он свернул за угол, исчезая в завитках тумана. Затем я повернулась к Полли, взяла ее руки в свои.

– Мне нужно спросить тебя кое о чем. – Я знала, насколько это опасно. Ее темные глаза увлажнились. Она тяжело сглотнула, ожидая продолжения. – Ты и Отто... Это по-настоящему, не так ли?

Она отвернулась и пробормотала удрученно:

– Я знаю, что это бессмысленно.

– Это не так, – сказала я. – Я знаю, ты не хочешь, чтобы он пострадал. Если Армия Лордов найдет путь в этот город, люди здесь будут стоять и сражаться, Полли. Они не побегут. Они все умрут.

Слезы выступили в уголках ее глаз. Она сморгнула их.

– Знаю.

– Им не обязательно умирать, Полли, – сказала я, беря ее за плечи. – Ты можешь сделать так, чтобы они жили.

Она крепко зажмурилась.

– Проклятье, – сказала она. – Времени очень мало. Ты понимаешь это?

– Да. Ты можешь их удержать?

– Я задержу их, – сказала она. – Они знают о минах, а потому не будут спешить взрывать себя. – Она взяла мою руку и сжала ее. – Но я тоже не собираюсь умирать, Нина. Это должно сработать.

– Сработает, – поклялась я, но слова прилипли к внутренностям.

– Тогда я помогу.

А затем она исчезла так же быстро, как и Тео, обогнув угол и растворившись, оставив меня с туманом моего дыхания и давящей горой ужаса.

Я вся дрожала. Послание в моей ладони было смято до неузнаваемости. Я разодрала его на кусочки, пока пальцы больше не могли разделять волокна. Я ступала по ним, возвращаясь через переулок обратно на Мэйн-стрит с ее трамваем и фонарями.

Я дрожала, вдыхая глоток за глотком морозный воздух и прислушиваясь к звукам позднего часа. Доносящийся смех и стук сапог, пробирающихся к своим постелям. Все обитатели Кентона сегодня отдыхают. Никакого страха, колотящегося в груди. Никакого свистка вдалеке. Никаких батальонов на холмах. Никаких детей в переулках. Изолированный приговоренный мирок. Будет ли это на моей совести, если он разобьется?

Я прижала тыльную сторону ладони ко рту и подавила рыдания, рвущиеся из груди. Скоро Патрик поднимется по лестнице и постучит в дверь номера пятнадцать. Если я попрошу его, он предложит себя в качестве передышки. И я предложу то же самое. Навечно, если бы могла. Он мог забрать все, что от меня осталось.

В обмен будет одно предательство. Неизбежное. Необходимое.

Где-то под облаками прокричала белая цапля, словно предупреждая о чем-то. Предчувствие следовало за мной по пятам – через порог «Колсона и Сыновей», вверх по винтовым лестницам и в дверной проем номера пятнадцать.

Я создала новое хранилище в своем разуме и заперла там всю эту вину и позор. Их время придет.

Раздалось три стука.

Глава 52

Патрик

Зима захватила Кентон за одну ночь.

На рассвете она примерзла к окнам, забралась за воротник Патрика, пока он одевался. Нина поежилась во сне. Сегодня вечером он проследит, чтобы в очаге разожгли огонь.

Патрику казалось, что спит она неспокойно. Ее тело свернулось в клубок. Веки подрагивали. Какие бы сны ни проносились под ними, они прорезали морщинки на ее лбу.

Патрик же, напротив, редко спал так спокойно. Это смутно напомнило ему время, когда он подростком хлебнул флакон дрянного блаффа и почувствовал себя так, словно его прогнали сквозь невидимый строй. Тот случай вырубил его до следующего дня, он спал без сновидений, но пробуждение было совершенно иным. Тогда он чувствовал себя избитым, ободранным. Сегодня же он проснулся, едва узнавая себя.

Он склонился над кроватью и приложил подушечку большого пальца к ее переносице, разглаживая складку. Когда она проснулась, он прижался ртом к ее губам, чувствуя, как ее пальцы зарываются в его волосы – свойственный ей жест.

– Мы украли достаточно часов, – пробормотал он ей в шею. – Хватит лентяйничать, девочка из Скарри.

Они первыми пришли в ателье «Дамская мода»; когда они вошли внутрь, изо рта вырывались облачка пара. Скотти и Отто последовали за ними быстро, Отто балансировал с сигаретой в зубах и газетой в руках. Он прочитал что-то, что заставило Скотти рассмеяться. Они поприветствовали Патрика и Нину – с лоснящимися щеками и в приподнятом настроении.

– Слишком рано для такого хорошего настроения, – сказал им Патрик, хотя сам он чувствовал себя на пятьдесят фунтов легче, чем когда-либо на своей памяти.

Скотти рассмеялся, его мощные плечи затряслись.

– Отто нашел газету искусников, валявшуюся в Данниче прошлой ночью, – сказал он. – Там интересный заголовок.

– Даннич? – переспросила Нина. – Вы были в Данниче прошлой ночью?

– У нас была запланирована сделка, – ответил Патрик, протягивая руку за газетой Отто. – Ночью безопаснее всего.

– Какая сделка? – настаивала она.

Отто не замялся ни на секунду.

– Немного того, немного сего. Сахар, соль, мясо. Ты уловила суть.

– И кто занимается этими сделками в Данниче?

– Просто товарищи по Союзу, – сказал Скотти.

Патрик развернул газету и быстро нашел заголовок:

«Союз Шахтеров ведет переговоры о безопасном возвращении Домелиуса Беккера».

Патрик покачал головой, издав смешок.

– Что там? – спросила Нина.

– Просто Палата Лордов суетится, – сказал он и протянул ей газету.

Под заголовком было изображение Таннера, выступающего с речью за кафедрой. Без сомнения, уверяющего толпу, что все под контролем, что заключение мира неизбежно. Что скоро заблудшие ремесленники выдадут своего алхимика и идиум вернется в раздаточные пункты.

Отто от души хохотнул, окутанный клубами дыма.

– Кучка старых психов.

– Я так понимаю, никаких переговоров не ведется? – спросила Нина, быстро пробегая глазами строки.

Скотти запрокинул голову и загоготал.

– Разве что когда каналы замерзнут, – сказал Отто. – Эти лорды говорят своим газетным писарям что в голову придет. Сплошная гребаная ложь.

Нина казалась задумчивой. Она слабо улыбнулась.

– Должно быть, они в отчаянии.

Патрик кивнул.

– Ситуация меняется. Они это чувствуют.

– Почти пора штурмовать замок, – сказал Отто, потирая руки. – Нам нужен только этот проход, мисс.

Улыбка Нины померкла, и Патрик подумал, не осуждает ли она этих мужчин за их черствость, за то, как небрежно они говорят о будущей атаке на Палату Лордов. Он бы не винил ее, если бы это было так. Они не жили в замке, как она.

В приливе внезапного беспокойства он подумал, как это влияет на нее. Сможет ли она жить со всем этим, когда все закончится, зная, какую роль сыграла? Сможет ли она жить с ним, зная, что это он попросил ее об этом?

Но Нина отряхнула руки, затем посмотрела на Патрика.

– Время уходит, – сказала она легко. – Идем?

Они дождались прибытия Ганнера, Бриггса и Тео. Казалось, все трое страдали от последствий вчерашней гулянки. Ганнер и Бриггс ругались и хлебали черный кофе из жестяных кружек. Глаза Тео были обведены темными кругами и сощурены. Он ни на кого не смотрел.

– Давайте покончим с этим, – прорычал Ганнер, широко зевая, и они все спустились вниз.

Туннель наконец был очищен от воды. Что бы ни сделал Тео, чтобы остановить просачивание, это продержалось всю ночь. Пол был податливым, но не мокрым, а стены – сухими на ощупь. Патрик оставался с Ниной у забоя, лопатой загружая отходы в вагонетки, пока она прокладывала путь.

Он старался не отвлекать ее, но это было испытанием. Обычно отвлекаться необходимо здесь, внизу, когда стены и потолок казались слишком близкими, а воздух – сернистым и сгустившимся. Скотти напевал себе под нос у желоба для отходов, который создала Нина. Ганнер и Бриггс забавлялись, говоря с иностранным акцентом, пока укрепляли стены. Теодор появлялся и исчезал с каждой вагонеткой, которую Патрик наполнял и толкал по рельсам. С каждым проходом его лицо все мрачнело.

Патрик прикидывал, сколько времени потребуется, чтобы этот человек сорвался. Вряд ли он мог винить Теодора за ревность. Если бы он упустил такую женщину, как Нина Хэрроу, он, вероятно, тоже ходил бы со стиснутыми зубами.

Патрик гадал, насколько глубока эта горечь. Из-за ревности начинались и заканчивались войны. Целые города лежали в руинах отвергнутых сердец.

А ревнивые мужчины становились непредсказуемыми союзниками. За Теодором Шопом стоило присматривать.

В этот момент Нина тяжело выдохнула, прижала испачканные грязью пальцы ко лбу.

Патрик тут же подошел к ней.

– Отдохни немного. Мы здесь уже несколько часов.

– Все в порядке, – ответила она, натянуто улыбнувшись ему.

Но он видел, как она опустила голову, разминая шею, и его беспокойство усилилось.

– Я не хочу, чтобы ты перенапрягалась, если тебе больно.

– Это хорошая боль, – возразила она, – как от растяжки мышц.

– Мы прошли тринадцать миль, – сказал ей Патрик. – Я бы сказал, мы где-то между Данничем и Трентом. На сегодня достаточно.

Она вздохнула, уступая.

– Мы пойдем назад пешком?

– Разве что ты хочешь поскакать вприпрыжку.

Она легонько ударила его в грудь.

Возвращение заняло четыре часа. Завтра он даст Нине отдохнуть. Путешествие по туннелю придется совершать на вагонетке, так как он становился все длиннее.

Пока они шли, Нина засыпала его вопросами. Она бросала их через плечо каждые несколько минут, и он отвечал на них – о Союзе Шахтеров, о туннелях, о захвате алхимика.

– Последний вопрос, девочка из Скарри, – сказал Патрик, положив руку ей на талию, когда она пошатнулась. – Потом прояви ко мне милосердие. Я умоляю.

– Мне просто любопытно. Если я собираюсь стать членом Союза Шахтеров, я должна знать факты.

– Союза Шахтеров, да? – ухмыльнулся Патрик. – Значит, планируешь присоединиться к битве?

– Выберу я сражаться или нет, это не должно мешать мне быть членом Союза.

Патрик улыбнулся той легкости, с которой она это произнесла, хотя мысль о Нине посреди огня взрывов вызывала у него тошноту.

– Я тебе не откажу, но давай проясним сразу: ты и близко не подойдешь к пулям и штыкам, милая.

Она резко повернулась, позволив остальным идти дальше – они уже ушли далеко вперед.

– Ты меня недооцениваешь. Думаю, я бы хорошо проявила себя в бою.

Патрик закатил глаза, уперся руками в стены и посмотрел на нее сверху вниз.

– Ты когда-нибудь стреляла из пистолета?

– Он мне не нужен, – был ее ответ, и вокруг поднялась пыль, начиная закручиваться в воронку. Крошечная песчаная буря.

– Выпендрежница, – пробормотал он, и она ухмыльнулась, затем позволила пыли осесть. – Пойдем уже, – мягко сказал он ей, разворачивая ее за плечи.

– Сколько еще?

Часы.

– Недолго.

Она уже волочила ноги, накатывало истощение.

– Надеюсь, ты понимаешь: если мои колени подкосятся, тебе придется меня нести.

– Задавай свой последний вопрос, – подсказал он. Отвлечение было ключевым моментом. Оно заполняло все пустоты.

Она помолчала секунду, затем спросила:

– Почему я никогда не слышала о Домелиусе Беккере в Кентон-Хилле?

Патрик ответил не сразу. Ему показалось, что ее дыхание сбилось.

– Если бы он был в Кентоне, ты бы уже наткнулась на него, Нина. Здесь не так много мест, где можно спрятать человека. Нет подземелий.

– Я помню. Как ты можешь быть уверен, что он в безопасности, если он не там, где ты можешь его видеть?

Он насторожился.

– Это уже два вопроса.

Но Нина лишь издала раздраженный смешок.

– Ты не очень хороший спутник для прогулок.

– Выбери другую тему, – предложил он, – и можешь болтать дальше.

Она посмотрела на него через плечо.

– Я не хотела совать нос не в свое дело.

– Тогда верь, что то, чего ты не знаешь, тебе не навредит.

– Но удерживать такого человека, как Домелиус Беккер, должно быть, опасно, – заметила она. – Наверняка он принес бы больше пользы в качестве обмена.

Предупреждающий импульс прошел сквозь его тело.

– Мы это уже обсуждали.

– Обсуждали, – сказала она, и, хотя выражение ее лица было нейтральным, Патрик не мог не уловить нотку паники в ее голосе. Настойчивости. – Но я не могу отделаться от мысли, что это более верный способ спасти заложников.

Ах. Ну конечно, она должна беспокоиться о матери. Патрик вздохнул.

– Я обещал, что вытащу ее, не так ли?

– Но если алхимик...

– Хватит, – отрезал он.

Она выглядела пристыженной, снова повернувшись лицом вперед. На какое-то время повисла беспокойная тишина.

– Так теперь будет всегда? – спросила она едва слышным шепотом. Ее плечи поникли, словно ей стоило огромных усилий вообще это произнести. – Секреты? Вещи, которые мне нельзя знать?

Патрик вздохнул.

– Так работает война, Нина. Мы имеем дело с тайнами. Люди, отвечающие за их хранение, становятся мишенями. – Он подумал об отце, запертом в камере и держащем язык за зубами, пока искусники придумывали все новые жестокие способы его развязать. – Я не сделаю тебя мишенью.

Она горько усмехнулась.

– Я была мишенью с детства, Патрик, так что вряд ли замечу разницу.

Вспышка ярости пробежала по его позвоночнику. Он представил Нину в руках лорда Таннера. Он представил, что сделает Дом, чтобы заполучить Нину, какое оружие он может из нее сотворить.

И так ли это отличалось от того, что сделал сам Патрик?

– Нина, – начал он и положил руку ей на плечо, чтобы развернуть ее, ставя фонарь на пол туннеля. Затем он наклонился, чтобы заглянуть ей в лицо, убедиться, что их глаза на одном уровне и она видит искренность, с которой он говорит.

Он провел пальцем по веснушкам на ее правой щеке. Бывали моменты, когда он ловил себя на том, что смотрит на них, соединяя их в созвездия.

Ее руки сжали его рубашку на груди. Губы призывно приоткрылись.

– Спроси меня, сколько их было до тебя.

Она казалась ошарашенной.

– Сколько кого? Женщин?

Он кивнул, наслаждаясь ее шоком.

Она подозрительно сузила глаза.

– Сколько?

Он приблизил губы на дюйм к ее губам.

– Ни одной.

Она моргнула раз, другой.

– Ты скверный лжец, Патрик Колсон.

Он поймал ее за талию, когда она попыталась отвернуться.

– Я не говорю о женщинах, которых я затащил в постель. Я говорю о женщинах, которых я...

– Похитил? – вмешалась Нина, обвивая руками его шею. – Связал и проволок через туннель?

– У тебя на редкость острый язычок. – Но тут она прижала этот неугомонный рот к его губам, и он мгновенно потерял ход мыслей.

– Так почему же эти другие женщины не задержались? – продолжила Нина, внимательно наблюдая за ним. – Дело в курении? В виски? Ты их отпугнул?

Он впился пальцами в ее талию так, что она заерзала.

– Я никогда не хотел, чтобы кто-то из них остался. Частично потому, что мне никто не был настолько дорог, чтобы пытаться. Но в основном я знал, на что я их обреку. Все эти тайны. Все эти враги. Это не та жизнь, которой хочет хоть какая-то женщина, Нина. Ты должна это знать.

Она смотрела на него с осторожностью, замешательство исказило ее черты.

– Но... ты попросил меня остаться.

Патрик кивнул.

– Попросил. И я эгоистичный ублюдок, раз сделал это.

– Тогда почему...

– Потому что ты застряла у меня в голове на тринадцать долгих лет. И теперь, когда ты здесь, я не могу заставить себя смотреть, как ты уходишь.

Он поднял ее, оторвав от пола, и ее звонкий смех разнесся по туннелю, когда он прижался лбом к ее лбу.

– Боюсь, я люблю тебя.

Когда Патрик был мальчишкой, они с братьями воровали сигнальные ракеты и зажигали их все сразу. Порох взрывался миллионом стрел горячего света. Он увидел все это снова в глазах Нины Хэрроу, когда сказал ей, что любит ее.

– Могут быть вещи, которые я не смогу тебе рассказать, – сказал он. – Могут быть тайны. Но я никогда не буду лгать тебе, Нина. И я обещаю, что буду любить тебя так сильно, как только смогу.

Она долго молчала и размышляла, а потом погрустнела. Ее губы сжались.

– Я... Я хочу, чтобы у нас получилось.

Его несчастное сердце воспарило.

– Так и будет. Но я предупреждаю тебя: меня будет нелегко любить.

– Ах, – сказала она, обнимая его за шею, ее рот завис опасно близко к его. – Но именно в этом и проблема. В тебя слишком легко влюбиться.

Если он когда-нибудь забудет ее лицо и то, как она смотрела на него в этот момент, он возненавидит себя, поэтому он не поцеловал ее сразу. Он медлил.

– Ты доверяешь мне, Нина?

Она кивнула.

– Доверяю.

– Тогда между нами будет и доверие тоже. Так же как и любовь.

Она выдохнула и закрыла глаза.

– Я надеюсь на это.

– Этого достаточно, – сказал он и поцеловал ее так благоговейно, как ни один мужчина никогда не целовал женщину, совершенно не замечая темноты.

Не замечая Теодора, который ждал в двадцати шагах, сливаясь с тенями и кипя от ярости.

Глава 53

Нина

Я собиралась вернуться в постель, когда мы наконец добрели обратно до Кентон-Хилла. Фонари над головой начинали моргать, пробуждаясь к жизни. Вокруг нас легко падали снежинки.

– Значит, мы идем на Первый Мороз? – спросил Скотти.

Мне стало любопытно.

– Что такое Первый Мороз?

Ганнер ухмыльнулся. Он закинул тяжелую руку мне на плечо, а затем и Патрику.

– Это праздник, дорогуша. В честь первого дня зимы!

– Но зима наступит только через несколько недель.

– Ага, по календарю, возможно, но есть еще зима Идии.

– Зима Идии?

– Когда она впервые позволяет инею лечь на землю, – пояснил Патрик.

Мы приближались к «Колсону и Сыновьям», и даже на расстоянии здание казалось безлюдным. Я нахмурилась.

– А где все?

– На рынке, – раздался голос Тео. Он прошел мимо нас к этому темному покосившемуся зданию с его разномастной черепицей, не оглядываясь.

Каждая мышца болела. Мои ноги жаждали отдыха, а желудок – пищи.

Я почувствовала на себе взгляд Патрика.

– Я отведу тебя домой, – сказал он. – Пойдем.

– Даже не думай об этом, брат, – сказал Ганнер, и его лицо помрачнело. – Тебе не увильнуть. Не сегодня.

Патрик стащил кепку Ганнера и зашвырнул ее в ближайший угольный ящик.

– Сегодня вечером я не в настроении нянчиться с кучей пьяниц.

Я видела, как противоречивые эмоции пробегают по лицу Патрика. Его глаза скользнули ко мне и задержались.

– Дело не в этом. Это традиция отца, Пэт, – сказал ему Ганнер, выудив кепку из сажи. – Он никогда не простит тебе, если ты пропустишь. Если мне придется тащить тебя...

Патрик проигнорировал его.

– Нина, я могу сначала проводить тебя домой, если хочешь. Ты устала...

– Без Сэма, чтобы охранять ее дверь? – фыркнул Ганнер. – У всех сегодня выходной, Пэт. Без исключений. Извини, милая, – сказал Ганнер мне. Он не выглядел ни капли виноватым. – Но ты тоже пойдешь с нами.

Я одарила его уничтожающим взглядом.

– Мне не нужна нянька.

– О, еще как нужна, – ответил Ганнер. «Колсон и Сыновья» была всего в нескольких футах, и моя комната манила меня. – Осторожность не повредит, Нина. Не все здесь друзья.

Я раздраженно фыркнула.

– Ты же позволил Тео подняться к себе в постель, разве нет?

– А у него хватит ума не оставаться там, – рассмеялся Ганнер. Бриггс и Скотти присоединились к нему. – Его вытаскивали из комнаты достаточно раз. Он придет. Этот мальчишка терпеть не может грязь под ногтями. Без сомнения, он моется и причесывается, пока мы тут говорим.

Скотти хихикнул. Бриггс скрыл ухмылку. Я сузила глаза, глядя на троицу.

– Хватит, – сказал Патрик с тяжелым вздохом. – Идите, парни. Мы сейчас придем.

Ганнер угрожающе потряс пальцем в дюйме от лица Патрика.

– Не отлынивать.

– Не отлынивать. – Патрик закатил глаза, затем толкнул Ганнера в плечо в направлении нижней части Мэйн-стрит. – А теперь отвалите.

Они удалились в полумрак, руки в карманах, толкая друг друга плечами. Их густой смех доносился до меня и Патрика.

Патрик тяжело выдохнул. Одна рука поползла к карману, вслепую ища сигареты, но ничего не нашла. Я попыталась вспомнить, когда в последний раз видела, как он курит, и не смогла.

– Тебе не понравится то, что я сейчас скажу, Нина, – произнес он, провожая взглядом фигуры в тяжелых пальто на улицах, – но не хочешь ли ты пойти со мной на вечеринку?

Я подумала о мягкой постели надо мной, но если на этой вечеринке будет виски, он может развязать языки, а Патрик наверняка не единственный хранитель секретов в этом городе.

– Веди, – сказала я, кивнув в сторону улицы. Улыбка вышла натянутой. – Но должна предупредить: если там не будет чего-нибудь поесть, я откушу кусок прямо от тебя.

Он цокнул языком.

– Ах, не давай мне таких обещаний, если не можешь их выполнить.

Он обнял меня за плечи, чтобы защитить от холода.

– А что насчет Тео? – спросила я, глядя на одиноко горящее оранжевым окно высоко наверху.

– Мы увидим его на рынке, – сказал Патрик, и я задумалась, не почудился ли мне мрачный оттенок в его голосе. – В этом я не сомневаюсь.

Рынок гудел вдалеке, свет лился из его входа. Слабые снежные вихри гонялись за детьми порывами ветра. Там жарилась свинья на вертеле над горячими углями, музыка сотрясала воздух. Мы с Патриком медленно приближались ко всему этому, перепачканные грязью с головы до ног. Но никто из прохожих не взглянул на нас дважды.

Я чуть не рассмеялась, подумав о контрастах в жизни. От Национального Дома Искусников до сарая в Кентон-Хилле. От бальных платьев до настила из древесно-стружечных плит. Сравнение не вызывало неприязни. Мне было тепло и уютно. Я была в объятиях любящего меня мужчины, а моя кровь бежала так быстро, что я уже подозревала, что люблю его в ответ.

И если бы не песочные часы внутри меня, в которых песок неумолимо тек вниз, я могла бы быть счастлива.

Я улучила момент, чтобы посмотреть на его челюсть снизу, на щетину, покрывающую щеки, на изящный наклон носа и выступающий подбородок.

– Смотри куда-нибудь еще, Нина. Я не железный.

Я покраснела.

Патрик набрал тарелки с едой у двери. Хлеб, кукуруза и жирная свинина, которая плавала в собственном соку.

– Скажи мне, почему Первый Мороз так важен?

Патрик ухмыльнулся.

– В основном традиция. Зима раньше была чем-то, чего эти люди боялись. В те времена, когда уголь и дерево отправляли поездами в город, то, что оставалось, стоило непомерно дорого. Мой отец впервые устроил праздник в тот год, когда Кентон устроил свою первую забастовку, и он пообещал, что у нас никогда больше не будет мертвой зимы. Пока что обещание выполняется.

Мертвая зима. Прошло много времени с тех пор, как я слышала эту фразу. Люди в Скарри бормотали ее себе под нос на улицах, когда ночи становились холоднее. Учителя заставляли нас молиться за партами о мягкой зиме. Мертвая зима означала обморожения, разбавленные супы и холод в груди, похожий на длиннопалую руку, хватающую тебя в ночи.

Не все просыпались на следующее утро.

Никто не говорил о мертвых зимах в Белавер-Сити. Я гадала, знают ли они, что означает этот термин.

Нас приняли тепло. Какая-то женщина обняла меня в благодарность за спасение ее сына. Стайка девчушек тянула меня за грязные руки, пока я не присоединилась к их хороводу. Они держали меня в заложницах две песни, прежде чем Ганнер пришел, чтобы прогнать их.

– Оставьте ее в покое, мелкие поганки, – прорычал он, и они разбежались, смеясь и визжа.

Он подвел меня к старому карточному столу, где заседал ближний круг Колсонов. И под заседанием я имею в виду, что Скотти стаскивал Донни со стола, пока тот его не сломал, Бриггс громко спорил с грудастой женщиной о невыплаченной ставке, а Сэм отважно пытался победить Отто в армрестлинге, пока Полли смеялась.

Когда Полли увидела, что я приближаюсь, она перехватила меня у Патрика и Ганнера одновременно.

– Мы, дамы, выпьем, – сказала она им, затем переплела свою руку с моей, ведя меня к бочкам с виски у дальней стены.

– Ты узнала что-нибудь новое сегодня? – спросила Полли вполголоса. Она взяла чистый стакан и наполнила его из крана.

Вопрос выдернул меня обратно в реальность.

– Только то, что Беккера нет в Кентон-Хилле, – сказала я, понизив голос до шепота, пока наливала себе выпивку.

– Тогда где он? – В голосе Полли звучало отчаяние, хотя выражение лица было сдержанным. – Тебе нужно спросить его напрямую, Нина.

На миг я закрыла глаза.

– Я пытаюсь.

Но казалось, с какой бы стороны я ни заходила, все равно терпела неудачу, и моя паника возвращалась с новой силой.

Полли вздохнула.

– Этим утром Отто и Скотти привезли ящики из Даннича. Обычно грузы прибывают прямо сюда, на рынок, а некоторые оставляют в туннелях для сохранности, но не эти. Эти отправились прямиком на задний двор «Колсона и Сыновей».

Я нахмурилась, глядя на нее.

– Думаешь, это идиум?

– Я не знаю, но в Данниче находятся ближайшие шахты терраниума. Было бы логично держать алхимика там.

– И ты уверена, что они привезли ящики к гостинице?

– Я наблюдала из своего окна, – сказала она с ноткой стыда в голосе. – Отто пришел в мою комнату сразу после этого. Он сказал мне, откуда приехал.

Я глубоко выдохнула.

– Проверю кухню, когда будет безопасно.

Рука Полли настойчиво сжала мое предплечье.

– Пожалуйста, Нина. Не жди. Каждый день увеличивает риск.

Я сжалась.

– Я пытаюсь, Полли.

– Этого недостаточно. На кону слишком многое. – Ее взгляд метнулся назад, туда, где, я была уверена, ожидал ее Отто. – Пожалуйста, постарайся лучше.

Полли, петляя сквозь толпу, вернулась к карточному столу без меня, оставив меня плестись позади. К тому времени как она добралась до Отто, Полли снова ярко улыбалась.

Я попыталась сделать то же самое.

Патрик тихо разговаривал со своей матерью, когда я вернулась. Он поцеловал ее в щеку, и она ушла, устало улыбнувшись мне перед этим.

– Твоя мама в порядке? – спросила я его, подходя к нему.

Он поставил свой напиток на стол и кивнул.

– Просто устала. Посиди со мной.

Я собралась выдвинуть стул рядом с ним, но его рука сомкнулась на моем запястье, и он мягко потянул меня к себе на колени, обнимая.

– Я имел в виду не это, – сказал он мне на ухо.

Я почувствовала, как жар поднимается по шее.

– Я кошмарно выгляжу, – напомнила я ему. – И от меня, должно быть, ужасно пахнет.

– Как будто мне не плевать, – пробормотал он, одна рука едва заметно ласкала изгиб моей ягодицы, и я почувствовала, как внутри вспыхнуло желание.

– Тедди! – внезапно крикнул Ганнер, и я вздрогнула при виде Тео, стоящего у края стола.

Он переоделся, волосы действительно было аккуратно причесаны. На лице у него было выражение человека, жующего лимон. Его глаза скользнули по мне на коленях Патрика, затем по Полли, укрывшейся под рукой Отто.

Он кивнул, словно самому себе, и дернул челюстью.

– Ты выглядишь отлично, малыш Тедди! – протянул Ганнер, от души хлопнув его по спине. – Выпей.

Но, похоже, Тео уже выпил. Он поднял стакан, на дне которого перекатывалось несколько капель.

– Я взял на себя смелость, – объяснил он и опрокинул в себя остатки.

Ганнер ухмыльнулся:

– Знаешь, что тебе нужно, Тедди? Женщина. Снять это напряжение.

– Ганнер, – с упреком сказала я, напрягаясь.

Но Патрик сжал мое колено.

– Оставь, – сказал он очень тихо.

И было ли это плодом моего воображения, или Патрик едва заметно кивнул в сторону Ганнера?

– Что скажешь, Тедди? Мы можем арендовать тебе теплое тело на ночь. Я угощаю.

Остальные мужчины рассмеялись. Полли окаменела. Патрик незаметно пересадил меня на стул рядом с собой.

– Шлюхи и блафф, – кивнул Тео, уставившись в глубину своего стакана. – Твои любимые лекарства, Ганнер, не так ли?

Все удивленно притихли. Я поняла, что для Тео было нехарактерно отвечать вообще.

– Скажи мне, ты сначала берешь шлюху или блафф? Не могу представить, что ты можешь хотя бы удержаться на ногах, если сначала примешь блафф, не говоря уже о чем-то другом.

Скотти, Бриггс и Донни улюлюкали, но щеки Ганнера начали багроветь. Его глаза метнулись к Патрику и обратно.

– Я слышал, твоя жена только что ушла от тебя, – продолжил Теодор. Я подумала, не отупел ли он от алкоголя. – Мои соболезнования. Это было из-за шлюх? Или от блаффа у тебя все повисло?

Теодор повернулся лицом к Ганнеру, словно приветствуя первый удар. Приглашение дать сдачи. Он ждал; стол задержал дыхание. Патрик поднялся со своего места.

Но Ганнер лишь улыбнулся. Сначала улыбка была еле заметной, но потом стала шире. Вскоре он уже хохотал от души, запрокинув голову. Остальные неуверенно присоединились, и Ганнер взял Теодора в захват, взъерошив его аккуратно причесанные волосы.

– Все мы шлюхи, Тедди, – рявкнул он, его веселость вызвала новую волну истерического смеха, прокатившуюся по столу. – Это должно стать твоим первым уроком. Послушай моего совета, даже не думай о женитьбе.

Ганнер толкнул Тео на стул и передал ему еще одну кружку, хотя его пальцы глубоко впились в плечо Тео и он бросил многозначительный взгляд на Патрика, оценивая его реакцию.

Мне показалось, я видела, как Патрик покачал головой.

Прошло еще немного времени, прежде чем я поняла, что все это время не дышала.

Какое-то время вечер проходил натянуто. Мужчины продолжали шутить и выпили до ужаса много эля, но никто так много, как Тео, который наполнял свою пинту в два раза чаще. Он не участвовал в общей беседе, но открыто пялился на меня, или на Полли, или на Патрика.

И хотя компания, должно быть, казалась дружной любому со стороны, у меня было ощущение, что идет тихая война.

Ганнер отпускал все более враждебные шутки и хлопал Тео по спине крепче, чем было необходимо. Патрик ждал с бесконечным терпением, но не без напряжения, а мы с Полли молчали, как дети перед наказанием. Мы переглядывались, сидя на тикающей бомбе.

Пинты продолжали прибывать на стол. Время от времени я выпивала одну, чтобы притупить ощущение враждебности в воздухе. Я теперь полностью отодвинулась от Патрика. Казалось, Теодор следил за каждым моим движением.

Донни был единственным спасением. Он болтал без умолку, травя байку за байкой, истории становились все грандиознее с каждым глотком.

– ...И тогда я сказал тому мужику: «Вызываю тебя на поединок в дартс. Если ты выиграешь, я оплачу твой счет. Но если выиграю я, я заберу твою мать наверх к себе». Ну, я, конечно, никогда не видел его мать...

– К счастью для него, ты и «яблочко» никогда не видел, – зевнул Отто.

– Я могу бросать дротики не хуже любого, – пробормотал Донни. – Просто разверните меня в сторону доски.

Отто покачал головой.

– Ни за что. Я с тобой сегодня не спорю.

– Да ладно тебе. А что насчет Ганнера?

Ганнер мрачно усмехнулся.

– Без шансов.

Донни надулся.

– Тедди покидает со мной дротики, правда, Тедди?

Глаза Теодора были налиты кровью, голова качалась на шее, когда он повернулся на звук своего имени.

– На что играем?

– Как насчет этого, – сказал Донни, оживляясь. – Если я выиграю, ты пойдешь и сотрешь эту гребаную гримасу со своего лица, избавишь нас от нее. Я даже не вижу, но знаю, что она там.

Отто и Ганнер фыркнули в свои напитки.

– Хорошо, – сказал Тео. – А если выиграю я, я заберу твою мать наверх, в свою комнату. Идет, Донни?

Внезапно повисла натянутая тишина, и я подумала, что пинта в руке Ганнера может треснуть. Его костяшки побелели на ручке. Другие мужчины обменялись мрачными взглядами, их глаза бегали между братьями Колсон.

Взгляд Патрика, однако, стал твердым.

Донни, напротив, был вне себя от радости. Он подпрыгивал от возбуждения.

– А, у него есть дух, Пэт! Видишь, я же говорил тебе, что он не такой уж зануда.

Челюсть Тео дернулась.

– Давай тогда, – уговаривал Донни, стоя на месте. – Кто-нибудь, поверните меня в правильную сторону.

Мгновение спустя Донни стоял лицом к пробковой доске, прибитой к стене сарая, сжимая в кулаке дротики. Посетители расступились, и те, кто стоял ближе всего, казались странно беззаботными, несмотря на пьяного слепого, держащего острые снаряды, которые он намеревался метнуть.

Первые три, к удивлению, попали в доску, хотя и с посредственным счетом.

– Давай, Тедди, – подначил Донни, и Теодор шагнул вперед, едва держась на ногах.

Я сбилась со счета, сколько он выпил. Он не смотрел на Донни, готовясь перед мишенью. Он смотрел на меня, стоявшую у балки, чтобы лучше видеть, и на Патрика, который даже не потрудился встать.

– С нетерпением жду возможности узнать миссис Колсон получше, – сказал он, и весь сарай затаил дыхание, ожидая отпора.

Я вмешалась.

– Тео, прекрати.

Но он поднял палец, призывая меня к молчанию.

– Просто дружеский матч между мужчинами, Нина.

Патрик ничего не сказал. Он взял свой напиток, жестом велел Тео продолжать.

– Бросайте дротики, Тедди.

Глаза Теодора вспыхнули. Он бросил с яростью. Два дротика попали в двадцатку. Один не попал в доску.

– Как он сыграл? – спросил Донни. – Кто-нибудь, скажите мне счет.

– Сорок против двадцати одного, – крикнул грубый голос. – Пижон ведет.

Игра продолжалась, Тео бросал со средними результатами, но Донни бросал еще хуже. Дважды он вообще не попал в доску, а один раз угодил в стену в дюйме от чьей-то головы.

– Простите, простите! – проорал Донни в ответ на женский визг. – Тедди! Покажи, на что способен.

Теодор забрал дротики из доски, но вместо того чтобы сделать свой бросок, он лениво подошел туда, где наблюдала я, волоча ноги.

– Подуй на них для меня, а, Нина? – попросил он. Слова были пропитаны ядом. – На удачу.

Будучи, как многие женщины, хорошо знакомой с мужчинами и алкоголем, я знала, что лучше не провоцировать. Некоторые из мужчин превращались в быков, ищущих красную тряпку. Лучше было не двигаться слишком быстро, не говорить слишком много. Тео быстро терял контроль. Я плотно сжала губы, безмолвно умоляя его остановиться.

– Давай, – настаивал он. – Дуй.

И я почувствовала, как Патрик встал со своего места, стул проскрежетал по пыли.

Я быстро подула на дротики в ладони Теодора, простое действие, ставшее почему-то унизительным. И Теодор одарил Патрика удовлетворенной улыбкой. Он выдержал его взгляд. Видишь, казалось, говорил он. Больно смотреть, не так ли? Он бросил дротики один за другим. Утроение одиннадцати и «яблочко».

Зрители захлопали и завыли.

– Она настоящий талисман удачи, не так ли? – сказал Тео, поворачиваясь обратно к Патрику. Он взял еще одну пинту с ближайшего стола. – И к тому же сговорчивая. Всегда была такой. – Он подмигнул мне, но его взгляд быстро вернулся к Патрику, который оставался стоять – руки в карманах, лицо нечитаемое.

За исключением глаз, которые стали ледяными.

– Она уже подула тебе на что-нибудь, Колсон? – продолжил Тео, игнорируя запах крови в воздухе. – Тебе нужно только попросить ее.

Холодная, тошнотворная боль наполнила меня. Тысяча нежных прикосновений и мягких слов из прошлых лет разбились вдребезги.

За бредом Тео последовала тишина, нарушаемая только звуком, с которым пистолет Ганнера тяжело опустился на столешницу. Он смотрел на Теодора с жадностью.

– Скажи только слово, Пэт.

Но голова Патрика была наклонена ко мне. Его глаза скользнули к моим рукам – сжатым в кулаки и ноющим.

– Твой ход, брат, – ровно сказал он Донни. Он не удостоил Тео взглядом. – Сто восемьдесят для победы.

Тео ухмыльнулся своей пьяной ухмылкой, но под ней кипел гнев. Он едва обратил внимание на улыбочку Донни, на то, как тот споткнулся по пути к мишени, на ленивый взмах его руки.

Раз, два, три – дротики полетели, приземляясь точно в центр. Идеальные утроения двадцатки, раскалывающие пробку. Чудесная победа.

Зрители закричали, хлопая Донни по спине. Патрик взял пинту.

Он небрежно направился к Тео, который попятился на несколько шагов, открыв рот. Патрик толкнул стакан в грудь Тео. От меня не ускользнула ни сила, с которой это было сделано, ни то, как половина спиртного выплеснулась на чистую рубашку Тео.

– Выпей еще, – сказал он Тео. – Это снимет боль.

– Пошел ты, – выплюнул Теодор, настолько переполненный нерастраченной яростью, что я боялась, он взорвется. Его кулаки тряслись. Он тяжело дышал сквозь зубы.

– Да, – медленно сказал Патрик. – Было бы приятно, не так ли? Устроить драку. Но смелости никогда не хватает, верно, Тедди?

Патрик поставил стакан на стол и наклонился, чтобы сказать Тео на ухо:

– Скажу тебе вот что. Я даю тебе один бесплатный удар, прямо здесь, перед ней. Покажи ей, что ты настоящий мужик. Выпусти пар. Но я не обещаю контролировать то, что произойдет после.

Момент повис в воздухе, доступный для любого исхода, но, казалось, Тео наконец угомонился. С последним яростным взглядом он ушел, прикусив язык, с красными ушами и паром, идущим из ноздрей.

Он протолкался сквозь толпу. Я едва могла разглядеть его темноволосую голову, быстро удаляющуюся в ночь.

И я последовала за ним.

Мне пришлось бежать, чтобы догнать его. Он держал бешеный темп по переулку.

– Тео! – позвала я.

И если он слышал меня, то не подал виду. Он прошел мимо чайной и свернул за угол.

– Тео, подожди.

Я схватила его за плечо, и он развернулся так резко, что я отшатнулась.

– Что? – спросил он, покачиваясь на месте. – Что тебе от меня нужно, Кларк?

– Хэрроу, – сказала я в отчаянии, дыхание вырывалось короткими, резкими толчками.

– Ах да, девочка из Скарри. – Его глаза пробежались по моей испачканной одежде и чумазому лицу. Он покачал головой и сказал: – Я едва узнаю тебя.

– А я тебя.

Мы долго смотрели друг на друга, оба пытаясь собрать воедино версию другого, которая существовала только до того, как мир сделал нас злыми и полными недостатков.

– Ты бросил меня, – сказала я ему. Мой голос был тяжелым от старой боли. – Ты сломал нас. И, возможно, ты пришел к тому, чтобы сожалеть об этом, но я не обязана сочувствовать тебе, какую бы боль ты ни чувствовал сейчас. – Я не плакала по нему. Я вычеркнула его из своего сердца много лет назад. – Если ты хочешь причинить мне боль, тогда...

– Ты любишь его? – спросил Тео дрогнувшим голосом. – Я слышал тебя в туннеле. Ты правда влюбилась в него?

– У... У меня есть работа, которую нужно сделать, – сказала я. – Вот и все.

Но то, что Тео увидел на моем лице, сказало ему об обратном. Он кивнул, сухо рассмеялся, задрожал.

– Он убьет тебя, Нина. И когда дуло его пистолета будет прижато к твоему лбу, ты пожалеешь, что не послушала меня. Ты пожалеешь, что отбросила то, что у нас было.

Я вспомнила те последние недели в Школе Искусников, когда я отчаянно цеплялась за его тающие обещания, пока он делал все возможное, чтобы игнорировать меня.

– Мы были всего лишь детьми, Тео. Я едва помню, что у нас было. – Кровь стучала у меня в ушах. – Но держу пари, ты потратишь остаток своей жизни, пытаясь забыть.

Я видела, как глаза Тео выпучились, как нежный багровый цвет пополз по его шее и пошел пятнами по лицу. Он пнул мусорный бак, проходя мимо, и ушел в темноту.

Я смотрела на него, пока он не стал тусклым и далеким. Я резко выдохнула и обхватила себя руками.

– Не думаю, что мужчина может оправиться от такого, – произнес знакомый голос, и я повернулась, обнаружив Патрика в пальто. Он прислонился к кирпичной кладке, скрестив руки на груди. – С таким же успехом ты могла пронзить его клинком.

Это было сказано небрежно, но его глаза смотрели оценивающе. Я чувствовала, как они снимают с меня слои.

У меня внутри все сжалось.

– Ты слушал?

– Только финал, – медленно сказал он. – Обещаю. – Он медленно подошел ко мне, пряча руки в карманах. – Ты в порядке, девочка из Скарри?

Я кивнула, несколько слабо, и закрыла глаза.

– Ты отведешь меня обратно в «Колсон и Сыновья»?

Слезы душили мое горло.

– Все, что захочешь, милая, – сказал он. Он поднял мою руку и поцеловал костяшки пальцев. – Всегда.

Глава 54

Нина

Я выпуталась из объятий Патрика задолго до рассвета.

День казался бесконечным и смутным, и хотя я провела бо́льшую его часть в объятиях Патрика, я не могла игнорировать ощущение, что я прикована к железнодорожным путям, а паровоз гремит все ближе и ближе.

«Найди алхимика, – говорила я себе. – Найди его, и все закончится».

Поэтому я не спала. Пока «Колсон и Сыновья» сворачивалась в клубок сна, я встала в ледяной ночи.

Я проскользнула через неохраняемую дверь и спустилась по лестнице. Я преодолела каждый пролет почти без скрипа.

Паб был темен и пуст. Было довольно просто прокрасться вокруг бара на другую сторону, скользнуть за прилавок и обхватить пальцами дверную ручку.

Она не поворачивалась. Я безуспешно попыталась еще раз, прежде чем отступить. Где-то должен быть ключ. Может быть, в кармане у Патрика?

В этот момент дверная ручка дернулась сама по себе. Дверь подалась внутрь. Свет залил мои ноги.

Я отпрянула в сторону, прежде чем она открылась полностью, оседая на пол под столешницей как раз вовремя, чтобы Тесс Колсон меня не увидела.

Она вошла в свой бар медленно, потирая глаза. На талии у нее уже был фартук. Она гулко кашлянула в кулак, затем вытерла рот платком. Мгновение она просто стояла и переводила дух, закрыв глаза. Затем собрала поднос с посудой на прилавке и развернулась на каблуках, унося его обратно тем же путем, которым пришла.

Я прислушивалась, но замок так и не щелкнул.

Когда мое сердце отлипло от горла, я выползла из своего укрытия. Я осторожно прижалась ухом к двери и прислушалась.

Но по ту сторону двери было тихо. Ни звона посуды, ни рыгающих бойлеров, ни шагов по плитке. Казалось, там вообще никого нет. Либо Тесс вошла в кухню и замерла, либо она вышла через заднюю дверь.

Я решила поставить на последнее.

Я толкнула дверь, входя в освещенную кухню. Там действительно был бойлер, плита, промышленная глиняная печь, но еще ничего не было зажжено. Комната была большой и уставленной прилавками. Половину одной стены занимал ледник, а вдоль другой тянулись деревянные полки, до самого потолка заставленные закупоренными янтарными бутылками, запечатанными флаконами, банками и в некоторых случаях банками без маркировки.

Только это была не одна стена, а все.

И не только стены, но и пол. Ящик на ящике с надписью «ПТИЦА ИЗ ДАННИЧА», сложенные в аккуратные стопки, подпирающие половину столешниц.

И вещество внутри каждого контейнера было чернильного цвета. Оно угрожающе поблескивало из каждого угла.

Идиум.

Стопка запечатанных ящиков ждала у задней двери, с выжженным клеймом снаружи.

Дверь рядом с ней внезапно снова открылась, и вошла Тесс. На этот раз она была нагружена не посудой, а чугунным котлом в половину ее роста. Она застыла при виде меня.

– Нина, – пробормотала она ошеломленно. Затем медленнее: – Какого хрена ты тут делаешь?

Я попыталась придать своему лицу выражение вежливого удивления. Я все еще была одета в ночную сорочку, с босыми ногами. Надеюсь, я выглядела такой же потерянной, какой себя почувствовала.

– Простите... Я не могла уснуть. Надеялась найти немного чая. Я не хотела никого беспокоить. – Я сложила руки в жесте раскаяния.

Она вздохнула. Медленно поставила котел на столешницу, затем вытерла руки о фартук.

– Оставила проклятую дверь незапертой на одну минуту, – пробормотала она, возводя глаза к небесам.

– Прошу прощения, – сказала я. – Я не знала, что кухня – запретная зона.

– А мой остолоп-сын не догадался упомянуть об этом?

Я заколебалась. Я вспомнила моменты, когда Патрик уводил меня отсюда.

– Не прямо.

– Хм, – вздохнула она, потирая лоб. – Ну. Сюда никто не заходит, кроме избранных. Уверена, ты догадалась почему.

Я снова посмотрела на все эти разномастные бутылки и канистры. С благоговением. Готовый раздаточный пункт.

– Это идиум?

Тесс Колсон усмехнулась.

– Если бы. Может, тогда мои сыновья были бы довольны. – Она покачала головой. – Всего лишь блафф. Неразбавленный.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что она права.

– Так много, – сказала я очевидное.

– Грань нуждается в лекарствах в огромных количествах, – объяснила она. – Мы экспортируем его в другие города.

– В обмен на еду? – догадалась я.

– Среди прочего. Важно, чтобы ты держала рот на замке, Нина. Полагаю, это будет проверка, если хочешь. Никто не должен знать, где хранятся запасы. Такая информация небезопасна.

– Да, – раздался другой голос. Я резко обернулась и увидела Патрика, стоящего в дверном проеме. Лицо его было осунувшимся и бесцветным, рубашка частично расстегнута, не заправлена. – Определенно небезопасна.

Он закрыл за собой дверь.

– Ты должен был сказать ей, чтобы она не входила сюда, сынок, – упрекнула Тесс.

Патрик лишь коротко взглянул на нее.

– Оставь нас на минуту, ма.

Тесс бросила на него предупреждающий взгляд, пробормотала что-то себе под нос и вышла.

Глаза Патрика метнулись ко мне, они были настороженными, но не злыми.

– Как ты вошла?

– Твоя мать оставила дверь незапертой, – ответила я. Я с удивлением обнаружила, что мой голос опустился до шепота. Вся моя бравада улетучилась. – Я искала чай.

Он выдержал мой взгляд, и я старалась не опускать свой, хотя мне этого хотелось.

Он сунул руки в карманы, все еще сохраняя нечитаемое выражение лица.

– Можешь уже задать мне свои вопросы, Нина, – сказал он. – Я вижу, как они сжигают тебя изнутри.

Я скользнула взглядом по полкам.

– Здесь его так много.

– Это не вопрос.

Я сглотнула.

– Почему он здесь?

– Потому что я не доверяю никому другому присматривать за ним.

Я прикусила губу, глядя на ящики, сложенные у двери, те самые, что Скотти и Отто привезли из Даннича. И я почти решилась спросить его. Почти.

Патрик устало потер глаза и без всяких предисловий сказал:

– Ты знаешь, почему я плохо сплю?

Я покачала головой.

– Это началось, когда мне было двенадцать, после того как я вернулся с нашей Церемонии Отбора. В первый день, когда я спустился под землю, я вернулся наверх и не сомкнул глаз. Все думал о тех стенах туннеля и звуках, что они издавали. Казалось, я не могу дышать.

Я сделала шаг к нему, не осознавая этого.

– Когда я стал старше, в моей голове были не только туннели, но и другие вещи. Пожары, взрывы, свистки. Все это хлынуло в мою постель по ночам. Я научился жить с этим. Научился ходить, работать и спать посреди всего этого шума. Но в последнее время, – сказал он, остановив взгляд на мне, – сон стал легким. Тихим. Весь этот шум в моей голове... я его едва слышу.

Я ждала, затаив дыхание.

– Это из-за тебя. Ты понимаешь?

Я кивнула. Сглотнула.

– Но я проснулся только что, а тебя не было, Нина. И я вбил себе в голову, что кто-то тебя забрал. Даже когда я бежал вниз по лестнице, я представлял, что ты связана в какой-нибудь яме и человек держит нож у твоего горла, угрожая причинить тебе боль, если ты не раскроешь каждую из моих тайн. И это... это мысль, которая не даст мне спать всю ночь.

Его взгляд плавил мою кожу.

– Не думай, что это недоверие мешает мне рассказать тебе все, Нина. Есть люди, которые сделали бы ужасные вещи с теми, кого я люблю, просто чтобы узнать обо мне больше. Не проси у меня ответов, которые я не могу дать, пожалуйста. Позволь мне спать.

Внезапно он показался смертельно уставшим.

Я бросила последний взгляд на стены, забитые блаффом от потолка до пола.

«Этого пока достаточно», – подумала я, и поезд в моей груди замедлил ход. Я сказала себе, что столкновение еще далеко.

Поэтому я подошла к нему и положила руки ему на грудь.

– Пойдем, – сказала я. – Еще осталось немного ночи.

Глава 55

Нина

Патрик ушел еще до того, как я снова проснулась. На тумбочке лежала записка, гласившая, что я заслужила день отдыха.

«Оставайся в постели, – говорилось в ней. – Я вернусь до заката».

Заманчивое предложение, но, несмотря на боль в мышцах и тяжесть век, мне нужно было найти Полли и Тео.

Полли открыла на первый стук и поспешно затащила меня в свою комнату. Идентичную по большей части моей, только с обоями в узоре из листьев остролиста и чертополоха.

У нее был безумный вид. Я подозревала, что ей тоже толком не удалось поспать этой ночью.

– Что ты нашла? – спросила она приглушенным шепотом. Ее ногти впились мне в руки.

– Нам стоит сначала найти Тео, – сказала я, оглядываясь на дверь.

– Он уже ушел. Я стучала к нему не больше минуты назад, и он не ответил. Скажи мне, что ты нашла?

– Блафф, – тихо сказала я. Мои глаза метнулись к стенам, словно они были сделаны из бумаги и могли рухнуть в любой момент, разоблачив нас. – Целые склады. Должно быть, они привозят его из Даннича.

Полли шумно выдохнула, отпуская мои руки. Она светилась от облегчения.

– Слава Богу, – выдохнула она, вытирая пот со лба. – Я только что получила это.

Из кармана она достала свежесложенный лист пергамента и протянула мне. На нем аккуратная строчка чернил гласила: «Атака неизбежна. Предоставьте безопасный маршрут срочно, по приказу Дома».

– Они теряют терпение, – выдохнула Полли. – Нина, я должна ответить. Если я этого не сделаю, они решат, что я мертва или предала их. Такова сделка. Я всегда отвечаю.

– Скажи им, что у нас есть зацепка по Домелиусу Беккеру. – Мои руки дрожали, чернила смазывались под пальцами. – Они подождут.

Полли покачала головой.

– Мы выиграем так день или два. И это неправда, так ведь? Как ты планируешь его разыскать?

Я стиснула руки.

– В какие тайники писарей ты пишешь в Даннич? Есть там кто-то, с кем Патрик переписывается регулярно? Думай.

Полли крепко зажмурилась, вдавив кулаки в глаза.

– Их там несколько, – простонала она. – Ты не сможешь проверить каждый адрес.

– Что еще ты предлагаешь? – спросила я, повысив голос.

Губа Полли задрожала.

– Я... Я могу подделать весточку. – Ей, казалось, было дурно от одной мысли об этом. – Я отправлю сообщение Патрику, сказав, что с алхимиком случилась какая-то беда и что он должен прийти. Тогда мы сможем проследить за ним.

Я покачала головой.

– Я не могу просто следовать за ним. Он заметит.

– Я не вижу другого варианта, – сказала она. – Признаю, это может не сработать.

– А если он покинет Кентон-Хилл, не сказав мне? Или пошлет кого-то другого?

Полли вздохнула.

– Он попросит меня отправить весточку заранее, назвав время прибытия и того, кто должен прибыть. Я не буду знать, кому отправляю, очевидно, но если он намерен послать кого-то другого, я узнаю.

– А если нет?

– Тогда нам с тобой не повезло, – тихо сказала Полли. – И всем, кто с нами в одной лодке.

Мы стояли и смотрели друг на друга, затем на лист пергамента в ее руке.

– Это наш последний шанс, Нина.

В моей груди поднималась паника.

– Полли, все будет хорошо.

Она покачала головой.

– Есть миллион вариантов, как все может пойти не так, – пробормотала она; страх дробил слова. – Это самоубийство.

Я поймала ее руку, чтобы прекратить ее хождение.

– Дом хочет идиум, Полли, вот и все. Нам нужно только сказать им, где Беккер, и мы спасем весь город.

– И что именно мы будем делать, если Колсоны нас вычислят? – Слезы катились по щекам Полли, затекая на губу. – Даже если мы сбежим, на нас будут охотиться.

Я обняла ее за плечи и почувствовала, как она повисла на мне. На мгновение мы снова стояли так же, как до начала войны.

– Выход есть, – сказала я за нас обеих. За нас, оказавшихся игрушками в военной игре мужчин. – Я обещаю тебе.

– А если нет?

И в этом заключалось самое суровое испытание.

– Тогда тебе нужно будет выбрать свой курс дальше, – сказала я ей. – Но я думаю, с меня хватит беготни.

Она кивнула, затем подошла к маленькому шаткому столу. Она взяла кусок пергамента и сунула его в карман моей юбки.

– Спрячь это, – сказала она, – и жди моей весточки.

– Когда ты напишешь Патрику?

Полли поморщилась.

– У него есть тайник писаря на кухне матери, но он не проверит его до конца дня. Я подожду до тех пор.

Я кивнула.

– А что насчет Тео? – спросила тогда Полли, заламывая руки. – Он в любой момент может ворваться в мою дверь и потребовать, чтобы я дала Таннеру маршрут в город.

Я повернулась к двери, о которой шла речь.

– Я с ним разберусь.

В пабе Бриггс и Скотти поглощали кофе с пугающей скоростью, а Тео нигде не было видно. Их шахтерские комбинезоны говорили мне, куда они направляются.

– Тео едет к Маргарите с нами сегодня? – спросила я их.

– Я охренеть как на это надеюсь, – ответил Бриггс, надевая кепку. – Мы скоро прорвемся под реку Гайзер, а мне неохота утонуть в дыре.

– Его нет в комнате, – нахмурилась я. – Я думала, что могу найти его здесь.

Скотти тоже сдвинул брови.

– Ну, значит, он, должно быть, ждет у Маргариты.

Но Теодора не было ни на площади, ни внутри магазина, ни в шахте.

– Если Ганнер найдет этого парня за отлыниванием, он свернет бедному ублюдку шею, – прохрипел Бриггс, когда двери лифта с лязгом открылись.

– Может, он не слышал, как ты стучала в его дверь, Нина, – задумчиво произнес Скотти. – Должно быть, у него адски болит голова после вчерашнего.

– В этом мы похожи, – проворчал Бриггс.

Я хмуро смотрела в зияющую темноту туннеля. Я представляла Тео таким, каким он был прошлой ночью, спотыкаясь уходящим в ночь.

– Нет особого смысла держать тебя здесь сегодня, Нина, – сказал Скотти. – Мы не можем идти дальше, не задев край Гайзера. И мы не можем копать под реку без Тедди, который контролирует воду.

– Иди отдыхай, как просил Пэтти, – предложил Бриггс, загружая вагонетку бревнами. – И если увидишь Тео, дай ему подзатыльник.

Я поспешила одна обратно к гостинице, маршрут теперь был заучен, медленно нарастающий ужас бурлил в груди. Я намеревалась снова постучать в дверь номера тринадцать, возможно, выбить ее. Но выражение лица Тео прошлой ночью маячило перед глазами, и я была уверена, что не найду его там. Я внезапно подумала, что не найду его вообще нигде.

Всего в нескольких футах от крыльца «Колсона и Сыновей» я замерла на брусчатке. В полумраке ближайшего переулка шевельнулась тень. Мужчина затушил сигарету сапогом, затем чуть сдвинулся на дневной свет.

– Тео? – Я бросила панический взгляд через плечо, но Кентон жил своей обычной жизнью. Прогрохотала вагонетка, и среди шума я поспешила в нишу между зданиями, где он стоял.

– Где ты был? – прошипела я.

Он выглядел несчастным. Его лицо вытянулось, осунулось за ночь. Он был небрит, глаза налиты кровью.

– Ты в порядке?

Он слабо усмехнулся.

– Просто великолепно.

Я снова оглянулась через плечо. Сейчас ночь нас не укрывала.

– Кто-то может нас увидеть.

– Тогда я не буду тебя задерживать. Только чтобы попрощаться.

Ужас достиг пика.

– Тео...

– По правде говоря, я должен был уйти прошлой ночью, – продолжил он, – но я задержался. Полагаю, я хотел увидеть тебя в последний раз.

Слабая струйка застарелой вины закрутилась у меня в животе.

– Я не вынесу здесь больше ни дня, Нина. – Он на мгновение закрыл глаза. – И они идут.

– Тео, мне жаль, – пролепетала я, хватая его за рукав, когда он попытался отвернуться. – Мне жаль, что я не смогла выбрать...

– Не надо, – прервал он; его голос прозвучал как удар молотка. И я увидела его яркую, жгучую боль. – Я действительно хочу сказать тебе, что сожалею о том, что сделал прошлой ночью. О том, что я говорил о тебе.

Я попыталась взять его за руку, но он вырвал ее.

– Тео, ты не можешь уйти сейчас. Мы нашли алхимика. Он в Данниче.

Он замер, и мне показалось, я увидела искру, шестеренки за его глазами снова завращались.

– Ты уверена?

– Да. – Ложь, но она выиграет мне время. – Полли и я узнаем его точное местонахождение в течение нескольких часов.

– И что тогда? – спросил Тео. – Ты столкнешься с Таннером? Обменяешь алхимика на свою мать?

– Да, – сказала я резко. – Патрик согласится на обмен. Нет ничего, что его волновало бы больше, чем идиум.

Тео скептически кивнул.

– Возможно, ты права.

– Я права.

– И тогда Таннер пошлет своих солдат в Даннич, и, как только они найдут Домелиуса Беккера, чародеи огня превратят город в пепелище.

Тео внимательно следил за моим выражением лица, видел, как от него отхлынула кровь.

– Но это ведь лучше, не так ли? – спросил он. – Что-то, с чем тебе будет проще смириться. Лучше Даннич, чем Кентон-Хилл.

Желчь подступила к горлу. Он был прав. Я надеялась, что существует другой ответ. Теперь казалось, что не было ни одного, который не обернулся бы кровопролитием.

– Теряешь хватку, Нина. – Тео покачал головой. – Ты должна была предвидеть это.

– Эти люди не заслуживают смерти, Тео, – сказала я слабо. – Таннера нужно остановить.

– Почему это не может быть Союз Шахтеров? – парировал Тео. – Или ты отмыла руки Патрика от всей этой крови?

– А сколько погибло в шахтах? – сказала я; мой темперамент вспыхнул. – Ты знал кого-нибудь, кто потерял конечность на заводе, Тео? Или закончил голодающим на улице? Ты никогда не видел это до того, как начались забастовки.

Мой голос становился громче, огонь в груди разрастался.

– Ты был в городе, всегда в безопасности и сытости. И я присоединилась к тебе там, в этой башне из слоновой кости, в этой гребаной Школе.

Но Тео, казалось, отмахнулся от меня.

– Значит, Патрику действительно это удалось, – пробормотал он, – и в рекордно короткие сроки.

– Удалось что? – прошипела я.

– Сделать из тебя мятежницу. Интересно, было бы все иначе, могли бы мы быть другими, если бы я лучше о тебе заботился?

– Мы бы закончили точно так же, – отрезала я. Потому что он был сыном своего отца, а я была выкована в Скарри задолго до того, как он узнал меня.

Он не ответил. Вместо этого он сунул руки в карманы и посмотрел на Мэйн-стрит.

– Сделаешь мне одно последнее одолжение? И прежде чем ты скажешь «нет», просто вспомни, что я провел последние два года в этом месте, все ради обещания увидеть тебя снова.

Я прикусила язык.

– Какое одолжение?

– Убеди Колсонов не искать меня. Ты довольно убедительна, когда дело доходит до них.

– Как ты выберешься? Это опасно, Тео.

– Есть туннель, который идет на северо-восток, – пояснил он. – Он короткий, и Колсоны редко им пользуются. Он уведет меня достаточно далеко, чтобы я мог найти лодку.

– Ты... ты не станешь?..

– Сообщать Дому, что ты оставила свой долг? Нет, Нина. Я не стану причиной смерти твоей матери. Я не чудовище.

Слезы собрались в уголках моих глаз, когда я кивнула.

– Течение в этой войне меняется, – предупредила я. – Таннер не сможет удерживать Дом намного дольше.

– Еще одна веская причина исчезнуть, – сухо отозвался Тео. – Можешь угадать, кто займет место Таннера, если он умрет?

Лед пробежал по моему позвоночнику, и он кивнул, подтверждая.

– Лорд Шоп, – произнес он с холодным, мертвенным смирением. – Так что мне лучше вернуться.

– Тео...

– Ты думаешь, что знаешь, что делаешь, – сказал он, уже отступая по переулку, – но придет время, Нина, когда ты окажешься загнанной в угол.

Он оглянулся на меня через плечо в последний раз.

– И я буду единственным человеком, кто сможет тебя освободить.

Глава 56

Патрик

У Патрика ушел целый день, чтобы решить дела, которые ждали своей очереди.

Ремонт восточной шахты начался, хотя ему нужно было проконсультироваться с Тео относительно целостности почвы и уровня грунтовых вод. Именно чародея воды он искал теперь, когда ночь опускалась на Кентон.

Первые снежинки падали и испарялись, не успев коснуться земли. Дым вился над угольными ящиками и стекал с крыш. Переулки были пусты в этот час, все расходились раньше, чтобы укрыться от холода.

Патрик насвистывал на ходу. Он обнаружил, что не так уж возражает против кусачего мороза. Кентон в этот момент казался неторопливой, напевающей себе под нос красавицей. Ребенком он думал так же, даже когда здесь было больше грязи и дерьма, чем брусчатки.

Он представлял, что Теодор будет в своей комнате, зализывать раны. Он гадал, избавился ли мальчишка от всех этих злых пчел в голове или остался таким же взвинченным, каким был накануне. Патрик надеялся, что удар по эго вправил ему мозги.

Паб к этому времени должен был затихнуть, лишь одинокие посетители все еще слонялись у стойки. Нина, надеялся он, уже будет в постели. Он гадал, спит ли она.

Мысли о ней несли его остаток пути, за повороты и на Мэйн-стрит, в пределы видимости гостиницы. Он почувствовал, как на душе стало значительно легче при виде ее янтарных окон. День наконец подходил к концу.

– Пэтти! – раздался голос, за которым последовали быстрые шаги.

Патрик обернулся и увидел Сэма, спешащего через трамвайные пути. Одна его рука была поднята. В пальцах был зажат запечатанный кусок пергамента.

– Ждал тебя! – поприветствовал его Сэм и сунул конверт в руку Патрика. – Чародей воды просил передать тебе это.

– Теодор?

– Сказал, важно, чтобы ты получил это сегодня вечером, – кивнул Сэм. – Отдал мне возле свалки.

Подозрение вспыхнуло.

– Возле свалки, говоришь?

– Ага. Скотти говорит, его не было сегодня в туннелях. Никто его не видел. Ганнер и Донни ищут его.

У Патрика засосало под ложечкой.

– Думаешь, он сбежал? – спросил Сэм, слегка покачиваясь с пятки на носок.

Патрик посмотрел на неровно заклеенный конверт в своей руке.

– Спасибо, Сэм, – сказал он. – Уходи с холода.

Сэм кивнул.

– Доброй ночи, Пэт. – Он сунул руки глубоко в карманы и зашагал прочь.

Патрик несколько мгновений хмуро смотрел на письмо, прежде чем открыть его. Фонари над головой давали достаточно света.

Он узнал листовку немедленно. Он видел ее сотню раз в городах по всему Белавер Тренч. Изображение Нины, ее псевдонимы, написанные сверху, награда за поимку внизу.

Она была старой и выцветшей. Линии сгиба были глубокими, словно бумагу разворачивали и складывали много раз. Возможно, носили в кармане, отчаянно разыскивая изображенного человека.

Вдоль полей шла лихорадочная чернильная надпись.

Патрик прочитал сообщение раз, второй, третий, его сердце сжималось в груди с каждым повтором.

Его костяшки побелели.

Но к четвертому прочтению он был уверен, что слова были криком отчаяния, истерикой. Грандиозный финал человека, вывернутого наизнанку ревностью. Конечно, он бросит последний камень перед уходом.

Чародей воды сбегал. Боль в сердце может разрушить верность, и Патрик должен был это предвидеть. Он выругался.

К этому времени Теодор мог выбрать туннель, ведущий в одном из трех направлений. Он пошлет Скотти или Отто. Они были самыми быстрыми под землей. Они вернут его, так или иначе.

А если Тео уже добрался до какого-нибудь дальнего поезда или узкой лодки? Ну что ж, у Патрика было достаточно контактов по всей Грани. Достаточно людей, которые были должны ему услугу.

Мальчишка знал об их планах. И им нужен был Теодор, если они собирались прорваться через Гайзер. Даже если Патрику придется тащить его волоком, Теодор Шоп вернется.

Патрик достал из кармана зажигалку и подумал о том, чтобы сжечь последние слова Теодора. Человек был насквозь пропитан ревностью. Он сказал бы что угодно, чтобы встать между ними.

Он позволил пламени повисеть под уголком листовки мгновение. Два мгновения.

Но не сжег ее.

Он закрыл глаза и увидел образ Нины, с любопытством наблюдающей за ним. Он подумал о ее матери, запертой в Белавер-Сити. Он подумал о придушенном голосе Нины, когда она умоляла его просто отдать Домелиуса Беккера, уступить алхимика в обмен на их близких.

Сочла ли она его черствым, раз он так категорично отверг эту идею?

Нина доверяла ему. Она выбрала его.

– Она доверяет мне, – повторил он, пытаясь избавиться от гнилого чувства в животе, которое заставляло его видеть мир только холодным, которое заставляло его видеть худшее в людях.

Он смял листовку и сунул ее в нагрудный карман жилета, к своему колотящемуся сердцу.

«Ей нужен не ты. Ей нужен алхимик».

Это была неправда. Он отказывался верить в худшее в Нине Хэрроу. Он знал ее.

Он выбросил эту мысль из головы и зашагал в «Колсон и Сыновья». Он не взглянул ни на кого, обогнув бар, миновал кухню и вышел через заднюю дверь, устремив взгляд на маленький коричневый домик во дворе.

Патрик вошел в кухню матери, сбросил пальто прямо на пол. Осторожно он достал почерневшую монету из кармана и перевернул ее в руке. Голова лорда Таннера на одной стороне, канарейка на другой.

Долгое время он просто смотрел на нее, затем подбросил и позволил упасть на ладонь. Канарейка сверкнула в ответ.

Он глубоко вздохнул, снова качая головой.

– Я доверяю ей, – пробормотал он себе под нос, затем вернул монету в нагрудный карман.

Он подошел к тайнику писаря как раз в тот момент, когда кусок пергамента с верха стопки захрустел и чернила появились там, где их не было. Другие весточки за день ждали, но его глаза приклеились к курсиву, теперь медленно вьющемуся по этой последней, почерком, который он не узнавал.

Написание было медленным. Нарочитым. Буквам требовалась вечность, чтобы сложиться в слова.

Но вот они явили себя прямо перед ним, карающими жирными чернилами.

И каждый росчерк обдавал его холодом.

Патрик упал на стул. Никакого имени под весточкой.

«Ей нужен не ты. Ей нужен алхимик». Он чувствовал, как слова жгут его карман.

И в его сознании, вырываясь из какого-то угла, куда он загнал это, зазвучал голос Нины. Ты бы не принес жертву? Даже чтобы спасти своих людей? Своего собственного отца?

Медленно, словно он лежал в спячке и ждал, голос разума поднял голову. Он ругал его за вопиющую глупость.

Он взял весточку и сунул ее рядом с сообщением Теодора, затем покинул кухню матери и понес свое сопротивляющееся тело обратно в гостиницу, не сводя глаз с окон высоко наверху.

У бара тихо разговаривали Отто и Скотти. Оба подняли головы при виде идущего к ним Патрика.

– Ты в порядке, Пэт? – спросил Отто. Мягкие черты мужчины медленно исказились тревогой.

Патрик заговорил голосом, который ему не принадлежал:

– Вы нужны мне сегодня, парни. Срочное дело.

Минуты спустя Патрик оказался перед номером пятнадцать, не помня, как он туда попал. Он не вошел сразу. Вместо этого медленно подавил закипающую ярость, подползающую к горлу и наполняющую рот. Зрение затуманилось. Дверь точно распухла. За ней была Нина.

«Она любит меня», – говорил себе Патрик снова и снова. Он знал это, разве нет? Разве это не горело в ее глазах, когда она смотрела на него?

Он открыл дверь в темную теплую комнату. С кровати доносилось глубокое, ритмичное дыхание, волосы разметались по подушке, обнаженные участки кожи безупречны.

Нина перевернулась, когда он опустился рядом с ней. Ее веки дрогнули, открываясь, и она с улыбкой прижалась к его боку.

Он позволил пальцам блуждать по изгибу ее талии. Он чувствовал, как ее дыхание становится глубже, как ее сердце успокаивающе бьется рядом с ним.

И он уже чувствовал зов сна. Его тело расслабилось мгновенно, в ожидании.

Как легко она могла заворожить его до оцепенения.

В альтернативном мире, далеком от этого, он мог представить, как она могла бы использовать это. Как она могла бы выскользнуть в ночь, словно призрак, зная, что его убаюкали.

Но сейчас, в этой комнате, это было немыслимо.

– Тяжелый день? – промурлыкала Нина, и звук ее голоса стиснул ему сердце.

Он вздохнул. Закрыл глаза.

– Случилась неприятность, – сказал он. – Мне пришлось сделать кое-какие приготовления в последнюю минуту.

Она слегка напряглась в его объятиях.

– Приготовления?

– М-гм, – подтвердил он. И стал ждать.

И на мгновение показалось, что она больше ничего не скажет, и узлы в его груди начали ослабевать.

– Какие приготовления? – спросила она. – Какая неприятность?

– Просто кое-какие вещи, о которых парни могут позаботиться. Я попросил Отто и Скотти заняться этим. – Он открыл глаза и обнаружил, что выражение ее лица в темноте ничего не означает, взгляд нечитаем. – Не о чем беспокоиться.

Она помолчала мгновение, а затем поцеловала его, тепло разлилось от ее губ в его, и его мгновенно наполнило желание прижать ее к матрасу.

Вместо этого он позволил ей отстраниться. Он слушал, как ее дыхание становилось все глубже, все медленнее.

Ему снилось, как вокруг него смыкаются стены.

Глава 57

Нина

Вскоре после полуночи пергамент, который я сложила и спрятала в носок, тихо хрустнул, и я проснулась.

Губы Патрика были приоткрыты во сне. Я медленно выпуталась из его объятий, все время наблюдая за его лицом, чтобы убедиться, что оно спокойно.

Я вытащила сложенный пергамент дюйм за дюймом и развернула его, словно это была растяжка с миной.

Появился бисерный почерк Полли.

Я мелко вздрогнула.

Восточный туннель вел в Дорсер, к морским путям, не в Даннич.

«Есть миллион вариантов, как это может пойти не так», – зазвенел голос Полли в моей голове.

Я сглотнула, посмотрела на Патрика в последний раз, затем заставила себя встать. Одеться.

Карманные часы Патрика отсчитывали час.

Когда я наконец выскользнула из пятнадцатого номера, мой живот скрутило от тошноты.

«Вернись», – молил внутренний голос. Несколько долгих мгновений я стояла, замерев, борясь сама с собой. Я даже повернулась назад и прислонилась лбом к крашеной двери. Я обвела пальцем латунные цифры один и пять.

Я думала о каждой причине не идти.

Но там был тот поезд, несущийся ко мне по рельсам, и эхо голоса Полли шептало: «Они идут».

«Ты могла бы рассказать ему все, – подумала я. – Рассказать ему, что Таннер не нападет на Кентон-Хилл, если у него будет его алхимик. Патрик согласится на обмен, чтобы спасти этот город. Он послушает. Он любит тебя».

Но сказать ему правду означало бы признаться, что я шпионка.

И выдержала бы его любовь, если бы он знал, зачем я пришла в Кентон-Хилл?

Если нет, забрал бы он мою жизнь так же обыденно, как жизнь любого другого предателя?

И на этом все. Весь песок скопился на дне песочных часов.

Я застегнула пальто до горла, удостоила пустующее место Сэма мимолетным взглядом и начала спускаться вниз. С каждым скрипом ступеньки я была уверена, что меня обнаружат, что какая-нибудь дверь распахнется и меня поймают. Я несла ботинки в руках, и все же казалось, что каждая доска решительно выдавала меня.

Тихий паб был посеребрен лунным светом. Я лавировала между балками, как вор, словно тени могли сделать меня невидимой.

Исайя едва поднял голову при моем появлении. Он снова опустил ее на пол, прежде чем я добралась до двери.

Воздух снаружи выбил из меня дух. Он резал горло, заставил меня уткнуться носом в воротник пальто, но я не остановилась. Я натянула ботинки, завязала шнурки и помчалась по переулкам Мэйн-стрит так быстро, как только смела, не встретив ни одной души, кроме бродячих кошек и грызунов. Карманные часы Патрика плотно вжимались в мою ладонь. Время показывало без четверти час, который назначила Полли.

Это был недолгий путь до восточного туннеля, и я была рада, что бывала там раньше. Налево у шорной мастерской, затем мимо ряда домов, ряд за рядом; все они были темноокими и безмолвными. Я старалась не думать о том, что кто-то может отодвинуть занавеску и увидеть женщину, идущую в одиночестве в час, предназначенный только для темных дел.

Я прошла мимо одинаковых кирпичных фасадов, стряхивая грязь с подошв, перескакивая через сточные канавы, и наконец, наконец холмы раскинулись передо мной, и я смогла увидеть углубление на склоне, которое уходило в его недра, затем на сажени вниз, вплоть до места, где держали алхимика.

Отто или Скотти не было видно, хотя я щурилась в темноту в поисках любых признаков движения. Возможно, они уже были на полпути в туннель, оставив меня следовать тихо позади на расстоянии.

Желтые стебли травы казались серыми в ночи. Холм остался позади, и мне подумалось, что это путешествие может быть не таким уж трудным. Что я могу просто ускользнуть и вернуться до того, как взойдет солнце. Утром у меня будет точное местонахождение Домелиуса Беккера.

Вход в шахту был маленьким, со сводом из толстых распорок. Внутри будет кромешная тьма, и я этого не учла. Мне придется идти, прижав одну руку к стене, и пробираться на ощупь. Я вздрогнула и шагнула во мрак.

Я ступала в темноте, напрягая слух, ловя эхо далеких шагов. Но не было ничего. Только непроглядная чернота, грязь под моими руками и часы Патрика, тикающие мне в упрек.

Я споткнулась и чуть не упала, рука взлетела ко рту, чтобы заглушить судорожный вздох.

А затем раздался звук.

Шуршание по земле. Не далекие шаги, которые я ожидала услышать. Это было близко. Слишком близко. Я слепо повернулась во все стороны и почувствовала, как что-то коснулось моей икры. Я еле подавила крик.

Нечто кружило у моих лодыжек, нюхало подол моей юбки. Тяжело дышало.

И весь воздух в моих легких вышел разом. Я рассмеялась с облегчением.

– Исайя, – прошептала я, осторожно наклоняясь, чтобы нащупать его загривок. Пес лизнул мне руку. – Что ты здесь делаешь?

– Забавно, – раздался гневный голос. Следом за ним щелчок, и вспыхнул огонь.

Я резко отшатнулась к стене, ударившись головой о распорки.

Патрик стоял передо мной в ореоле пламени своей зажигалки.

– Я собирался спросить тебя о том же.

Глава 58

Нина

С таким же успехом это могла быть пуля.

Патрик стоял там, всего в шести футах от меня, его очертания проступали в темноте. И выражение его лица было мне знакомо – то же самое, что и в тот день, когда меня только привезли в Кентон-Хилл, когда жесткие слои еще не сошли с него. И он смотрел на меня так, словно не узнавал вовсе.

Его руки были пусты. При нем не было пистолета.

Внутри поднялось что-то первобытное, низменное. Жажда выжить, возможно. Ноги сами понесли меня к нему.

– Патрик. Подожди.

Он наблюдал за тем, как дрожат и спотыкаются мои ноги, с острой проницательностью, словно это подтверждало какую-то его догадку. Его глаза встретились с моими из-под ресниц, и они пронзали не хуже любого клинка. Он не отреагировал, когда я упала на него, когда мои ладони легли ему на грудь, а затем вцепились в лацканы его пальто. Он стал лишь еще более жестким, глядя на мои руки так, словно больше не знал их.

– Куда ты идешь, Нина?

В тот момент я придумала еще тысячу лживых отговорок. Но ни одна из них не сорвалась с моих губ.

– Да, – сказал он. Его дыхание облачком повисло между нами. – Я вижу, как все эти версии проносятся в твоих глазах. Какую из них ты выберешь? – И под этой острой, как нож, суровостью крылась боль; лишь на мгновение он позволил мне увидеть, как глубоко она сидит. – У тебя есть этот последний шанс, чтобы дать мне одну правдивую.

Я молчала, и его глаза вспыхнули. Зажигалка щелкнула, погаснув, темнота сомкнулась, и его рука крепко обхватила мое запястье, потащила меня сквозь мрак, прочь, прочь, прочь, быстрее, чем могли двигаться мои ноги. Я спотыкалась и падала, пока ледяной ночной воздух хлестал меня по щекам, а звезды обвиняюще сверкали сверху.

Меня швырнуло спиной на опоры у входа в шахту, его лицо оказалось в дюйме от моего.

– Если ты заставишь меня спросить еще раз, я додумаю ответы сам, – сказал он голосом, который едва контролировал.

Я вдохнула один раз и сказала единственное, что можно было сказать в тот момент, пока мое сердце ломало стены своей клетки.

– Я следила за Отто и Скотти, – сказала я, зажмурившись.

Я не хотела видеть след предательства на его лице.

– Рассказывай все, – мрачно произнес он. Его рука сжала мою челюсть, поворачивая мое лицо к своему. – Открой глаза.

Я сделала, как было велено, только чтобы утонуть в океанской синеве его глаз. Слезы покатились по моим щекам, по его пальцам.

– Что ты ищешь? – спросил Патрик, хотя я была уверена, что он знает ответ. – Говори.

– Домелиуса Беккера, – сдалась я. – Алхимика.

Он резко отпустил мой подбородок и хрипло выдохнул. Патрик повернулся ко мне спиной. Сделал несколько шагов в лунный свет и достал ту монету из кармана пальто.

– Ты найдешь Скотти и Отто в Хоклине, они отслеживают местонахождение твоего товарища чародея. Вопреки тому, что Отто сказал Полли, а Полли сказала тебе.

Желчь подступила к горлу.

– Ты... ты знал? Но как...

– Нет, – оборвал он. – Сейчас не твоя очередь задавать вопросы, Нина.

Он повернулся, чтобы посмотреть на меня; монета появлялась и исчезала, перекатываясь по костяшкам его пальцев.

– Какие у тебя были планы на алхимика?

Он знал, я слышала это в его голосе. Но, похоже, ему нужно было, чтобы я признала это вслух, и я поняла, что, хотя он выглядел разъяренным и уязвленным, возможно, он не догадывался обо всей глубине моей измены. Возможно, он искал способ оправдать этот проступок, способ спасти нас.

– Я собиралась обменять его местонахождение у Палаты Лордов... – Слезы скользнули по губам.

– На твою мать, – закончил Патрик.

– Да. И на твоего отца.

Он разочарованно прошелся из стороны в сторону, потер лицо обеими руками.

– Я говорил тебе, что это не сработает. И ты все равно начала действовать у меня за спиной.

– Я пыталась спросить тебя, – сказала я срывающимся голосом. – Пыталась достучаться до тебя.

– А я просил твоего доверия, – отрезал Патрик и пригвоздил меня стальным взглядом. – Я обещал освободить твою мать другим способом.

– С помощью туннеля и кучки вооруженных людей? – выдохнула я. – И риска еще бо́льших смертей, включая твою собственную? Использование алхимика как рычага отменило бы все это, Патрик!

Он закрыл глаза.

– Этого нельзя делать, Нина. Я говорил тебе, что нельзя.

– Как ты можешь так говорить? – Мой голос стал умоляющим. – Мы могли бы вернуть наши семьи! И наконец вступить в честный бой с Домом. Неужели потребность контролировать идиум действительно перевешивает это?

Патрик сверлил меня взглядом.

– Нина, идиум – это все, – сказал он. – Это ключ к этой войне. Дом бесполезен без него.

– И ты бы пожертвовал теми, кого любишь, ради этого?

– Домелиуса Беккера нельзя ни на кого обменять, Нина.

– Почему? – потребовала я.

– Потому что он мертв.

Я замерла. В небе над нами звезды, казалось, мигнули и погасли.

А Патрик смотрел на меня с нескрываемой мукой.

– Ты думаешь, я бы не совершил этот гребаный обмен сам, если бы он был у нас? Я бы сделал это тысячу, миллион раз, если бы это могло спасти моего отца. Твою мать.

Я пошатнулась назад.

– Ты опоздала на два года, Нина. – Он посмотрел на небо. – Я пустил пулю в Домелиуса Беккера в ту же секунду, как он ступил на землю Грани, и с тех пор я жалею об этом каждый божий день.

Глава 59

Патрик

Пряди волос Нины выбились из прически. Она забыла перчатки. Шарф. Один ботинок остался незашнурованным. Ее щеки пошли пятнами на холоде, костяшки пальцев покраснели и потрескались.

Она выглядела такой же измотанной, как и звучала, и Патрик мысленно ругал себя за то, что не увидел этого раньше – ее бесконечную любовь к матери, ее отчаянное желание спасти ее.

Патрик гадал, чувствует ли Нина тихую дрожь земли. Замечает ли она пыль, парящую в дюймах над землей у ее ног. Или она потерялась в этом подвешенном состоянии неверия?

Она обмякла, опустилась на колени в грязь.

– Он не может быть мертв, – настаивала она. – Это невозможно.

Он хотел бы сказать ей раньше, даже если бы это погасило последние искры ее бесплотных надежд. Не доверял ли он ей или делал это, чтобы защитить ее, как твердил себе?

– Бойцы Союза схватили его в Белавер-Сити, – начал Патрик, садясь на корточки, чтобы видеть ее лицо, чтобы убедиться, что она его слышит. – Он прятался в подвале одного лорда. Наши люди притащили его сюда, и я убил его, точно так, как приказал мне мой отец. – Патрик стиснул зубы и сжал кулаки при воспоминании об этом. – Мы закопали тело в холмах. И только после этого я получил весть, что мой отец схвачен.

Он с горечью сглотнул.

– Поверь мне, Нина. Здесь нет никого, кто желал бы, чтобы все сложилось иначе, больше, чем я.

– Нет, – снова пробормотала она, сотрясаемая рыданиями без слез.

Патрик опустился на колени перед ней.

– Нина. Я обещал тебе, что спасу их, не так ли? Эй, посмотри на меня.

Он взял ее за плечи. Ждал, пока ее стеклянные глаза поднимутся на него.

– Клянусь тебе, Нина. Я вытащу ее. Но мне нужно знать, что ты больше не сделаешь ничего подобного. Ты должна пообещать мне, – твердо сказал он. – Алхимик мертв.

– Нет.

Ему хотелось встряхнуть ее.

– Да.

– Он не мертв... Блафф. – Ее глаза сфокусировались на том, что она так отчаянно искала. – Запасы блаффа, которые я видела. И идиум, который я приняла... Кем он был синтезирован, если не Домелиусом Беккером? Он был последним алхимиком.

И именно так, знал Патрик, всегда распутывались тайны. Тщательно сплетенная ложь разматывалась слой за слоем.

– Нет, – произнес он. – Не последним.

Ее глаза сначала сузились, потом расширились, когда она поняла.

– Этот титул теперь принадлежит мне.

Патрик достал свою монету из кармана. Она была тяжелее обычного фартинга, темнее, чем должна была быть. Черная, как терраниум. Он пристроил ее на ребре большого пальца и подбросил привычным движением.

Только на этот раз монета не приземлилась. Вместо этого она зависла в воздухе, медленно вращаясь, пока лунный свет преломлялся на ее чернильной поверхности.

Нина прошептала в изумлении:

– Ты – алхимик.

Глава 60

Нина

Патрик встал и протянул руку.

– Пройдись со мной.

Я была слишком потрясена, чтобы сделать что-то, кроме как принять ее. В ушах звенело. Кровь стучала за глазами. Я едва ощущала землю под ногами или Исайю, трущегося о мою икру.

Я смотрела на мужчину рядом со мной, часть которого теперь стала незнакомой. Он ждал, пока я заговорю.

– Я не понимаю, – пробулькала я глухо, словно тонула.

– Понимаешь... – последовал его ответ. Каким-то образом мы вернулись к переулкам и городским домам. Уличные фонари отражались в его радужках. – Ты слишком умна, чтобы не понять.

И как только он это сказал – вот оно, кусочки сложились передо мной.

Я увидела Патрика таким, каким он был тринадцать лет назад в том пыльном дворе. Два флакона в одной руке и два в другой.

«Я буду на том поезде домой, так или иначе». Я услышала эти слова снова.

Звук отразился от кирпичных стен домов и побежал по медной трубе.

Мы не заговаривали, пока не вошли обратно в «Колсон и Сыновья».

Исайя немедленно удалился на свою подстилку. Патрик провел меня через полумрак за барную стойку. Его руки на двери кухни оказалось достаточно, чтобы отпереть ее. Я услышала, как щелкнул механизм, хотя ключа не было видно.

Все лампы внутри были погашены. Патрик обошел каждую, дергая за странные шнуры, и постепенно кухня отеля озарилась светом.

Бутылки и бутылочки блаффа подмигивали со своих полок.

Я кивнула сама себе или, возможно, сотням флаконов.

Я почти улыбнулась. Почти.

– Алхимик, – сказала я.

– И чародейка земли, – подхватил он.

Тогда я действительно улыбнулась, слабо и неискренне, и Патрик ответил тем же; его плечи опустились так тяжело, что я подумала, что он может сложиться пополам.

– Поначалу я думал, что идиум вообще не сработал. Я проглотил его, и он наполнил меня всем этим светом. Но потом ничего не случилось. Казалось, я совсем не изменился. Так было до тех пор, пока несколько месяцев спустя отец не взял меня в Даннич на встречу с членами Союза. У них там были образцы руды терраниума, с уже выкачанными жилами идиума, и я почувствовал... э-э-э...

– Частоту, – закончила я за него. – Гул.

Он кивнул.

– Я стянул один из кусков с полки. Почти ушел с ним.

– Но тебя поймали?

– Мой отец, – кивнул он. – Он понял, кто я, задолго до того, как я сам догадался.

Я оглядела все эти полки.

– Это ты создал все это. – Если бы я не была так выжата, я могла бы восхититься. – Как ты научился?

– Метод проб и ошибок, – ответил Патрик.

– И ты создаешь идиум для себя?

Он кивнул.

– Терраниума осталось очень мало. Блафф сейчас важнее. Грань всегда страдала от его нехватки.

– И твой отец прокрался в Белавер-Сити не в поисках лорда Таннера, а в поисках Домелиуса Беккера.

– С намерением убить его, – добавил Патрик.

Я закрыла глаза.

– Сделав своего сына единственным человеком во Впадине, кто может создавать и идиум, и блафф.

– Да, – признал Патрик, и я почувствовала каждую унцию тяжести в этом коротком слове. Масштаб этой ответственности.

Я задалась вопросом, как мог отец возложить все это на плечи своего сына.

– Надо было выбросить тот флакон в окно поезда, да?

Мне было хорошо знакомо это чувство.

– Похоже, эта война выиграна уже давно. Только Таннер еще не знает об этом.

– И никогда не примет этого.

– Ты не можешь быть уверен в этом, Патрик, – сказала я, шагая к нему. – Сохранение носителей искусства много значит для этих людей. Прежде всего они захотят обеспечить продолжение традиции, искусства, независимо от того, кто возглавляет Дом.

– Мы тоже так думали, – сказал Патрик. Он помолчал мгновение, его взгляд был далеким и измученным. – Ты видела, что писари напечатали в газетах в дни после предполагаемой неудачной атаки моего отца?

Я кивнула.

– Там говорилось, что они штурмовали Дом с динамитом в карманах. Что их схватили до того, как они достигли двора.

– Но мой отец покидал Кентон-Хилл без динамита. Они не собирались ничего взрывать. Они должны были тихо пробраться внутрь и так же выйти, с алхимиком на буксире. Мы планировали убить Домелиуса Беккера, отправить его клейменую руку обратно в качестве подарка Дому вместе с сообщением, что я теперь последний оставшийся алхимик, и списком требований.

– Но твой отец не вернулся.

Он покачал головой.

– Что-то пошло не так. А потом появились газеты, и я понял, что мы все просрали. Домелиус Беккер был мертв, у них в заложниках оказался наш председатель, и мы думали, что это лишь вопрос времени, когда Армия Лордов перевалит через эти холмы. Человек может продержаться под кнутом лишь определенное время. Но они не пришли. И имя Джона Колсона так и не назвали в газетах. Как и мое.

Это звучало как мысли, которые прокручивались в его голове много раз.

– Итак, мы знаем, что мой отец так и не выдал ни свое имя, ни мои способности, ни Кентон-Хилл. – Он провел рукой по лицу, потирая усталые глаза. – Они верят, что Домелиус Беккер жив, и это единственный рычаг давления, который у нас остался в этой битве, потому что если они найдут меня, то у них будет все. Союз, идиум, Кентон-Хилл – все это будет принадлежать им. – Он на мгновение опустил веки. – По крайней мере, Кентон-Хилл пока в безопасности.

Не в такой безопасности, как ты думаешь.

– Так что я загнан в угол, девочка из Скарри, – сказал он. – Пока блафф гуляет по Грани, Таннер знает, что алхимик жив, и думает, что это Домелиус Беккер. Секунда, когда он начнет думать иначе, – это секунда, когда я потеряю свое единственное преимущество.

– Но если бы он знал, кто ты...

– Если бы он знал, не было бы ничего, что бы он не уничтожил, чтобы добраться до меня, – уверенно сказал Патрик. – Каждую неделю разоряют еще один город. Ты видела это.

Я видела. Чародеи огня, выкуривающие жильцов из зданий. Отравленные реки и ручьи, загрязненные в извращенной форме чар воды. Мужчины, женщины и дети, выстроенные на улицах для допроса.

– Ты одна из семи человек, знающих правду, – сказал Патрик, отходя от прилавка, на который опирался. – С остальными шестью я провел всю жизнь. Я понимаю их лучше, чем самого себя. Я бы поставил все жизни Кентона на то, что они никогда не предадут меня, никогда не проронят ни слова против. И теперь я говорю тебе.

Я покачала головой.

– Почему?

– Потому что я верю, что ты говорила правду, когда сказала, что хочешь быть на этой стороне, – сказал Патрик. – Я ошибаюсь?

Мои ноги снова начали дрожать.

– Нет.

– Но ты любишь свою мать. Достаточно, чтобы ускользнуть, пока я спал. Достаточно, чтобы лгать мне.

Я вдохнула. Раз. Второй. Кивнула.

Он подошел ко мне, обхватил мое лицо ладонями и пронзил взглядом.

– Ты никогда больше так не сделаешь. Ты понимаешь меня?

И на мгновение я подумала о том, чтобы раскрыть все – день, когда меня схватили в Делфилде и притащили обратно в Белавер-Сити. Ультиматум, который поставил Таннер, причину, по которой я пришла сюда. Я хотела выплеснуть все это и покончить с этим.

– Не сделаю, – сказала я.

Если не осталось ничего, чем я была готова оплатить мир, Армия Лордов придет. И Кентон-Хилл превратится в пепелище.

Я расскажу ему все и буду надеяться, что он любит меня достаточно, чтобы не убить.

Меня останавливало только одно. Я была не единственным искусником в Кентон-Хилле.

Я предупрежу Полли. Дам ей шанс бежать, если она выберет это. Это может спасти ей жизнь.

– Мне жаль, – прошептала я.

Его хватка ослабла. Он провел подушечкой большого пальца по моей нижней губе, словно мог стереть ее дрожь.

– Мы найдем способ закончить туннель, – сказал он. – Я вытащу твою мать, клянусь.

Я закрыла глаза и почувствовала, как его пальцы скользнули мне в волосы.

– И когда я вернусь домой, то собираюсь жениться на тебе. Пообещай мне, что будешь ждать.

У меня вырвался сдавленный смешок.

– А что, если я не приму твое предложение? – спросила я. Но голос мой был пустым, прошитым страхом.

– Примешь. – Он казался совершенно непоколебимым. – Оно будет куда грандиознее, чем это.

Он казался таким преисполненным уверенности в будущем, все еще искаженном, в своем городе, своих планах. Как бы я хотела, чтобы он оставался слепым к нацеленным в нас снарядам.

Он убрал волосы с моего лица, прижался ртом к моему. Он поцеловал меня так сладко, что стало трудно дышать.

Я позволила себе утонуть в этом моменте, зная, что он может быть последним в своем роде.

Я представила желтые холмы, и тысячелистник в черных пятнышках, и Патрика, предлагающего жизнь с ним, и притворилась, что не существует ничего другого. Ни идиума, ни лордов, ни искусников или ремесленников. Я представила, что сказала ему «да» еще девчонкой и села рядом с ним на тот поезд домой, и годы между «тогда» и «сейчас» стали простыми и добрыми.

Глава 61

Патрик

Ночью Патрик смотрел, как она спит, и думал о выражении ее лица, когда она видела детей на улице, когда он гнался за ней под гору, когда она танцевала. Он хотел подарить ей целую жизнь, полную таких моментов.

Он провел пальцем по шрамам от ожогов на внутренней стороне ее запястья. Под ними он едва мог различить клеймо искусника, лицо Идии, отказывающееся стираться. Было ли больно, когда Нина выжигала эту версию себя?

Она совершила ошибку. Разве он сам не совершил их множество? Он мог простить ей эту единственную ошибку, этот обман. В каком-то смысле он был ответственен за это; он тоже лгал ей.

Нина Хэрроу скрывалась бо́льшую часть своей жизни, прошла через большее число испытаний, чем кто-либо заслуживал. И, возможно, он был эгоистом, решив, что она будет его – того, кто никогда не сможет подарить ей покой.

К рассвету его лицо было умыто и гладко выбрито. Он был одет, за исключением сапог и карманных часов. Он посмотрел на кровать, на Нину, все еще спящую. Она была мучительно красива.

Снаружи звал долг, но он решил, что долг может подождать еще немного.

Вместо этого он прижался губами к ее обнаженному плечу, дыша на ее кожу с медленным спокойствием, пока она не начала шевелиться.

Она проснулась, выдыхая его имя, перекатываясь к нему.

– Ложись обратно, – сказал он ей.

И его одежда была сброшена снова, и проблемы дня показались крошечными, едва ли стоящими его времени вообще.

Глава 62

Нина

Полли была на почте в ранний час, сидя на своем месте. Листы пергамента беспорядочно валялись вокруг нее, аккуратные строчки чернил появлялись на них то тут, то там.

Но все листы замерли, когда она увидела меня, дерзко переступающую порог в одиночестве.

– Нина. – Она тут же встала навстречу и обогнула стол. Затем оглянулась через плечо, словно полицейские, которые когда-то охраняли эту площадь, могли вырваться из стен. – У тебя есть новости?

– Я должна поговорить с тобой.

Она посмотрела на окна, выходящие на улицу.

– Что с алхимиком? – спросила она шепотом. – Пожалуйста, скажи мне, что ты нашла его.

Ее глаза были воспалены, а зубы оставили красное пятно на губе.

Я поморщилась. Я знала, что могу дать ей только полуправду и что это может сломать ее. Но, по крайней мере, после этого я покончу с этим обманом. Я уже чувствовала себя все менее и менее скованной.

– Нет, – сказала я ей. – Домелиус Беккер мертв.

Ее лицо вытянулось, глаза превратились в две бездонные ямы, в глубине которых медленно просыпался ужас.

– Полли, послушай...

– Значит, все кончено, – выдохнула она. – Нам конец.

Я медленно кивнула, затем собралась с духом для следующих слов.

– Я должна сказать ему, Пол, – прошептала я. Я оглянулась через плечо, как и она; площадь за окнами была пуста. – Прости. Я сделаю это сегодня.

– Ты не можешь, – прошептала она, ее голос сорвался. Лицо Полли исказила гримаса. Она яростно сжала мои руки. – Ты умрешь, Нина. Я умру.

– Я не верю в это, – сказала я, качая головой, но слезы свободно катились по моему носу. – Патрик любит меня.

– Разлюбит, когда узнает, Нина. Верность – это все для этих людей. Ты не знаешь их так хорошо, как я.

– Я была воспитана этими людьми, – последовал мой ответ, более резкий, чем я намеревалась. – Я выросла в городе, полном ремесленников, помнишь?

Полли выглядела так, словно я выбила из нее дух. Она в смятении покачала головой.

– Ты правда веришь в это, да?

Я одарила ее взглядом, самым сочувственным, какой могла изобразить.

– Верю. И я верю, что Отто тоже любит тебя.

Она напряглась. Выпустила мои руки.

– Ты тоже его любишь, Полли? Сможешь ли ты вынести вид его дома, сжигаемого дотла чародеями огня?

Она начала плакать, слезы лились по яблочкам ее щек.

– Нет, – выдавила она. – Я не хочу этого.

– Тогда другого выбора нет, – мягко сказала я. – Армия Лордов идет сюда. Патрик должен знать. Я уверена, они способны дать отпор.

– Но они не могут победить, – сказала Полли бесцветно. Она покачала головой, глядя на плитку. Я видела, как тяжесть прошлых лет наконец обрушилась на нее. – Какая польза от ружей против чародеев огня?

Я взяла ее за плечи.

– Я похороню их под горами земли, если до этого дойдет, – пообещала я. – Я скажу ему, Пол. Я пришла, чтобы дать тебе знать, потому что... потому что я не осужу тебя, если ты решишь бежать.

– Бежать? – эхом отозвалась она. – Обратно в Палату Лордов?

– Да. Но если ты выберешь это, то тебе следует уйти сегодня же. Патрик едет в Бэймут, но он скоро вернется, и тогда я скажу ему, что они идут, Пол. И мне не нужно будет говорить, кто информировал Таннера. Он сам все поймет.

Полли покачала головой, подавляя рыдания.

– Я не знаю, что делать.

– Я надеюсь, ты останешься, – попросила я ее. – Патрик проявит к нам милосердие. Я знаю, что проявит.

Полли посмотрела на меня еще раз, с сомнением покачала головой.

– Надеюсь.

Я обняла ее крепко, коротко, затем оставила ее с ее записками.

Я вышла на площадь. «Дамская мода» возвышалась справа, ее окна все еще охраняли те безликие часовые. Я вышла с площади через кирпичную арку и зашагала по присыпанным солью улицам. Холмы вздымались вдалеке, заминированные до отказа всеми видами взрывчатки.

«Они не подойдут близко», – услышала я слова Патрика. Слышала их всю дорогу обратно до «Колсона и Сыновей».

С уходом Тео команде Маргариты было нечего делать. Скотти и Отто, похоже, не преуспели в его поисках. Они слонялись у бара, беспокойно кружили по пабу, беся Тесс Колсон с каждой набегающей минутой.

– Неужели, – процедила она, – здесь есть что-то, что требует вашего внимания?

Бриггс затянулся сигаретой и продолжил расхаживать сужающимися кругами.

– Полагаю, мы могли бы спуститься на рынок, последить за очередями немного.

– Я пойду, – предложил Отто, слезая с табурета. – Лучше, чем протирать штаны.

Скотти потянулся, зевая, откидываясь на стуле.

– Мог бы остаться, миссис Колсон, если вы не...

– Иди домой, Скотти, – перебила она. – Навести жену и детей, ради всего святого.

Скотти казался более чем пристыженным. Но он встал и подтянул обвисшие брюки. Он вежливо кивнул миссис Колсон, а затем и мне, проходя мимо к двери.

– Утро доброе, мисс, – проворчал он.

С уходом Бриггса и Отто остались только Ганнер, Донни и Тесс. Все трое у бара. Все трое внезапно сосредоточили свое внимание на мне, стоящей у двери.

Я замерла на полушаге, стряхивая слякоть с подола.

– Что? – спросила я.

Никто из них не моргнул и не отвел взгляда. Я сузила глаза, чувствуя внутри зарождающееся подозрение.

– В чем дело?

Тесс Колсон сдалась первой. Она пробормотала что-то себе под нос, что прозвучало как «понеслось говно по трубам», затем налила абсурдно большую порцию виски в ожидающий стакан.

– Иди сюда, девочка, – велела она. – Ганнер, подвинься.

Ганнер закатил глаза.

– Уже потеснила нас, Донни. Ты слышал это?

– Я слепой, а не глухой.

– Заткнитесь, вы двое, – рявкнула Тесс. А потом мне: – Ну, поторапливайся. У нас не весь день впереди.

Возможно, дело было просто в раннем часе, но она казалась более утомленной, постаревшей. Словно последние две недели подточили ее. Она сделала щедрый глоток виски, затем придвинула остальное мне.

Я посмотрела на стакан, подходя, и робко села между Ганнером и Донни.

Ганнер наклонился, его глаза были двумя щелками сверкающего веселья.

– Пэтти сказал, что выпустил кота из мешка. – Было трудно сказать наверняка, но я подумала, что он может ухмыляться за зарослями своей бороды.

Я неуютно заерзала на сиденье, прекрасно осознавая, что Патрика нигде нет.

– Похоже, мой сын, – сказала Тесс, словно пробуя это слово, – счел нужным рассказать тебе все семейные секреты. Не обсудив эту идею с остальными, заметь. – Она сделала еще один усталый глоток и вздохнула. – Далеко ему до того, чтобы искать чьего-то одобрения.

Я тяжело сглотнула. Казалось, безопаснее помалкивать. По крайней мере, пока я не смогу оценить их реакцию на эту новость. Знали ли они, что Патрик настиг меня в восточном туннеле? Сколько он им рассказал?

– Довольно шокирующе, да? – легко спросил Донни. – Лишило тебя дара речи, судя по всему.

Тесс поставила оба локтя на барную стойку и наклонилась, чтобы заглянуть мне в лицо.

– Ты должна знать, спроси Пэт моего мнения, я бы сказала ему не говорить ни одного хренова слова, – заявила она. – Я бы сказала ему, что, с учетом твоего прошлого, ты, скорее всего, однажды найдешь себе корабль, и он никогда тебя больше не увидит. Я бы сказала ему, что большинство романов между молодыми мужчинами и красивыми девушками сходят на нет и что ему лучше подождать. Проверить твою верность, прежде чем вручать все свое доверие. Но, – и здесь она отстранилась, разрушая свои чары надо мной, – вот мы здесь. А сделанного не воротишь, верно?

Я быстро заморгала, веревка вины затянулась внутри. Во рту пересохло.

– Если вы хотите спросить меня, можно ли мне доверять, – сказала я осторожно, – то ответ – да.

– В том-то и дело, – тихо сказал Ганнер. – Слова не имеют значения. Важно лишь то, что ты делаешь. Возьмешь ли ты информацию и сбежишь с ней.

– Я остаюсь, – заявила я куда смелее, чем чувствовала себя. – Я не собираюсь ни на какой корабль.

– И правильно, – серьезно сказала Тесс Колсон. – Потому что, если бы ты когда-нибудь попыталась, милая, мы бы вернули тебя обратно, живой или мертвой. – Она допила остатки своего виски. – Вот такая штука с этим знанием. Это опасно.

Угроза заставила гнев уколоть мой язык.

– Я бы сказала, угрожать чародейке земли довольно опасно, не так ли?

Движение слева от меня. Донни встал со стула. Из жилета он достал серебряный револьвер, и я неуклюже соскочила со своего табурета.

Донни направил дуло в сторону, прямо в стену, и раздался оглушительный выстрел.

Я подпрыгнула, закрыла уши, сердце заколотилось в горле, и с изумлением наблюдала, как пуля зависла в дюйме от стены. Затем она развернулась в воздухе и проследовала к нам через всю комнату. Пуля обогнула пианино, эркеры, пронеслась над головой дрыхнущего Исайи. Она миновала дверь на лестничную клетку, напольные часы и набрала скорость. Она летела прямо в меня.

Я закрыла глаза, прежде чем она вонзится мне в лоб, расколет мой череп посередине.

Но столкновения не последовало. Никакой боли. Я снова открыла глаза и увидела пулю, висящую в дюйме от моего носа.

– Как и угрожать кузнецу серебра, – сказал Донни. – Даже слепому.

Я резко выдохнула. Пуля со звоном упала на пол.

– Господи всемогущий, Донни, – простонал Ганнер. – Пэтти на хрен убьет тебя за это.

Я медленно повернулась, чтобы уставиться на младшего Колсона, который снова занял свое место. Он пожал плечами.

– Важно, чтобы мы все знали, с кем имеем дело, я думаю.

– Извинись перед ней, Дон, – серьезно сказала Тесс. – Это перешло все границы.

– Я на самом деле не собирался стрелять в нее, – возразил он, хмурясь. – Она мне нравится.

– Донни.

– Ладно. Извиняюсь, мисс. Это было очень грубо с моей стороны. Я бы никогда не выстрелил в вас. Если только, конечно, вы не начнете повсюду трепать языком о моем брате. Что и есть именно та причина, по которой я подумал, что это хорошая идея – продемонстрировать...

– Я понимаю, – отозвалась я тонким голосом. – Если я предам ваше доверие, вы убьете меня.

– Не надо быть с ней такими суровыми, – сказал Ганнер, показывая головой на свою мать. – Мы обязаны ей множеством жизней.

– Обязаны, – согласилась Тесс Колсон, пристально глядя на меня. – И это наводит меня на мысль, что, возможно, во всем этом есть надежда. – Она наклонилась через барную стойку и взяла мои руки в свои. – Он верит, что любит тебя. Настолько сильно, что это меня беспокоит. Не дает мне спать по ночам. Потому что любовь делает мужчин слепыми...

– Эй! – вклинился Донни.

– ...И многие женщины сочли бы это возможностью водить их за нос. Я молюсь каждую ночь, чтобы ты не была одной из них, Нина Хэрроу. Ты слышишь меня?

Я медленно кивнула. Я видела себя словно бы со стороны, чувствуя, как внутри переплетаются нити вины и ужаса.

– Я люблю его, – сказала я.

Должно было быть приятно это говорить, но не было.

Тесс растянула момент, проницательная, расчетливая, и я ждала, затаив дыхание.

Затем она улыбнулась.

– В таком случае добро пожаловать в семью.

Ганнер поднял свою пинту в мою честь и осушил ее до дна.

– Ну и жалкая же мы компашка, – пошутил он. – Постарайся не ставить нам это в вину. – Он встал и направился наружу.

Я вдохнула, как мне показалось, впервые с тех пор, как зашла с холода. Затем развернулась.

– Подожди! – крикнула я Ганнеру, как только его рука коснулась дверной ручки. Он оглянулся на меня. – Если Патрик дал одному брату идиум, наверняка он дал немного и другому?

Ухмылка и подмигивание в ответ.

– Какая твоя стихия?

– Медь, – сказал он, постукивая по своему единственному сверкающему зубу. – Как ты думаешь, как мы сделали те гребаные трубы и барабаны в угольных разработках?

И затем он исчез за дверью, насвистывая шахтерскую песню.

Я провела остаток дня в своей комнате, заламывая руки, наблюдая за трамваем, фургонами и телегами из окна, провожая взглядом кепку каждого проходящего мужчины на случай, если это Патрик, чувствуя себя так, словно чека гранаты уже выдернута и время мчится к неминуемому взрыву.

К наступлению темноты мои ногти были обкусаны до мяса, и я вновь слышала нарастающий грохот товарняка.

Глава 63

Патрик

Бэймут задержал его дольше, чем ожидалось, и Патрик возвращался через туннели со своей канарейкой в одиночестве, встревоженный, погруженный в мысли, лоб ломило от напряжения.

Посредник, с которым он должен был встретиться, так и не появился. Патрик прождал больше часа, прежде чем окончательно решил, что тот, должно быть, мертв, когда вместо него пришла женщина.

Она была совершенно растрепанная, ее домашний халат был перепачкан кровью. Пряди волос прилипли к губам.

– Твоего человека застрелили, – сказала она, оскалив зубы в мучительной гримасе.

Патрик понял, что она имеет в виду, мгновенно.

– Рейд?

– Кровавая баня, – поправила женщина. – Вчера. Чародеи огня и все такое. Мы едва успели увести детей в туннель.

Его кровь вскипела.

– Сколько погибших?

– Тысяча по меньшей мере. К утру будет больше.

Патрик сжал кулаки.

– Завтра я буду ждать здесь в этот же час. Я принесу столько блаффа для раненых, сколько сможем унести.

– Слышала, как несколько людей лордов говорили, что они направляются на север, – сказала вдруг женщина. – Они могут прийти к вам. Если они появятся, скажи своим, чтобы бежали, – добавила она, и голос ее сорвался. – Их не победить.

Патрик мгновение смотрел на нее, на пепел и кровь, размазанные по ее правому уху, на слезы, дрожащие на ресницах.

– Они не подойдут и на милю, – заверил он ее. – Я буду здесь завтра. Убедись, что меня кто-то встретит.

– А если тебя здесь не будет? – крикнула она ему вслед; отчаяние надломило ее голос.

– Значит, я мертв. – Его слова отразились от стен туннеля.

Теперь он возвращался по пути в Кентон. Бэймут был в основном без охраны, за исключением артиллерии, которой их снабдил Кентон-Хилл. Они были ограждены морем с одной стороны и зажаты между скалами с другой. Легкая мишень.

На них и раньше совершали набеги, и они восстанавливались. Эта последняя отчаянная попытка Палаты Лордов не была прелюдией. А если и была, то они недосчитаются конечностей на холмах.

Кентон был в безопасности. Туда был только один путь.

И все же кровь стучала у Патрика в висках. Газовые лампы начали расплываться, когда он проходил мимо. Он несся, как мальчишка, убегающий от собственной тени.

Но как бы быстро он ни двигался по этому туннелю, Кентон, казалось, не становился ближе. И он был уверен, хоть и не понимал, как такое возможно, что сквозь стены слышит марш сапог и лязг артиллерии.

Глава 64

Нина

Окно содрогнулось, ударившись о мой лоб.

Я нахмурилась, прижала к нему пальцы, когда оно дрогнуло снова. Едва заметно. Мельчайшее колебание. Это не разбудило бы никого, кто спал в своей постели, да и вообще никого, кто в этот момент не прижимался лицом к стеклу.

Фонари над Мэйн-стрит затряслись на своих проводах.

Я открыла окно, не чувствуя ледяного ветра, высунула голову так далеко, как только осмелилась, посмотрела в одну сторону, затем в другую.

За годы, проведенные в бегах, я усвоила, что у этой войны есть свой запах. Я почувствовала его и сейчас. Ощутила вкус меди на языке еще до того, как пролилась кровь. Птицы покинули свои насесты на водостоках, скрываясь в ночи.

«Слишком поздно, – подумала я. – Слишком, мать его, поздно».

Мое сердце споткнулось. Патрик... где он?

Я напрягла зрение, глядя на холмы, словно могла найти там его и его людей, готовящих оборону, пока армия марширует прямо на них.

Но горизонт был окутан тьмой. Никакого огня или искр. Холмы не дрожали.

Но дрожал сам Кентон. Фонари теперь раскачивались угрожающе, хотя ветер стих.

Затем раздался взрыв.

Не с холмов.

Не из-за пределов Кентона, а изнутри.

Между крышами развернулось изысканное облако огня, точно расцветающее солнце.

Я почувствовала его жар даже с такого расстояния, услышала, как первые крики поглотили воздух.

Мой желудок скрутило.

– Нет.

А потом я побежала. Я слетела вниз по лестничным пролетам, двери распахивались, обитатели выливались наружу, как и я, каскадом спускаясь по площадкам, через вращающуюся дверь и сквозь паб.

Я выскочила на Мэйн-стрит, как и сотня других горожан. Мужчины были полуодеты и вооружены длинноствольными ружьями, женщины в ночных сорочках с детьми на руках. Глаза, полные замешательства, устремились к рассеивающемуся облаку в небе.

Наконец взвыла сирена.

Тяжелая рука стиснула мое плечо.

Ганнер тяжело дышал рядом со мной, одной рукой натягивая рубашку через голову, в другой держа дробовик.

– Взрыв газа, – сказал он. – Возвращайся внутрь.

Он крикнул то же самое тем, кто стоял разинув рты на улице.

– Нет, – сказала я, ухватив его за запястье. – Послушай.

И тогда он услышал то же, что и я. Шум нарастал с пугающей скоростью. Звон бьющегося стекла, череда коротких взрывов, женские крики, рев огня.

Лицо Ганнера превратилось в маску.

– Господи всемогущий, – выдохнул он. Ноги понесли его вперед, словно сами по себе, навстречу всему этому пылающему красному.

Он набрал скорость, и я помчалась за ним.

– Армия Лордов! – крикнула я ему.

И он остановился, словно его подстрелили.

– В туннели! В бункеры! – проревел он, его голос отразился от кирпичных фасадов и сотряс окна. – Все способные держать оружие – за мной!

Он колотил прикладом своего ружья в каждую дверь, мимо которой пробегал, едва замедляя бег. Он направил ствол в небо и выстрелил дважды.

Окна вокруг распахивались, жители с криками выбегали на улицу.

– В туннели! – орал он. – Нас атакуют!

Следующие моменты остались в моей памяти мутными картинками. Лишь вспышки шума и обезумевшие мужчины и женщины со своими плачущими детьми.

Ремесленники исчезали в решетках в земле и выбрасывали на брусчатку всевозможное оружие. Пули катились в сточные канавы. Краснолицые мужчины в трусах и полурасстегнутых рубашках бежали на помощь. Женщины выныривали из толпы с ружьями наперевес.

И я двигалась вместе с этим потоком, наблюдая, как небо наливается кроваво-красным.

Они не останавливались, пока не достигли небольшого переулка, ведущего к площади, тени защищали их.

Ганнер держался в авангарде.

– Стоять, – скомандовал он остальным, и приказ передали по цепочке.

Крыши на площади горели. Окна полопались от силы пламени, вырывающегося наружу. Стекло хрустело под ногами.

Лишь горстка заведений осталась нетронутой, и одним из них было ателье «Дамская мода».

Потоки солдат армии выливались из его дверей, рвались к арке, растекались по всему городу.

Только трое стояли неподвижно на площади, одетые в длинные темно-синие мантии. Женщина и двое мужчин, огонь срывался с их ладоней.

Неподалеку на спине лежал мужчина, его кожа почернела, пистолет валялся на брусчатке. Над ним выла женщина. Она была в халате. Волосы все еще были заколоты. Она стояла на коленях рядом с ним и рыдала.

Проходящий мимо солдат в синей форме искусника вышел из строя. Он поднял ружье и выстрелил в женщину.

Ганнер повернулся. Он нашел меня, прижатую спиной к кирпичной кладке, и растолкал людей, чтобы подойти.

А затем его рука сомкнулась на моем горле, и мои ноги оторвались от земли.

Его дыхание обдало теплом мое лицо, глаза были безумными.

Я не могла дышать. Его пальцы впивались все сильнее.

– Это ты сделала? – прошипел он.

Я попыталась покачать головой. Мои ноги дико брыкались.

– Нет.

– Где мой брат? – выдавил он дрожащим голосом. Он ослабил хватку ровно настолько, чтобы позволить мне упасть, позволить воздуху снова наполнить мои легкие.

– Он не вернулся...

Внезапный залп. Грохот осыпающихся кирпичей и звон труб.

Мужчина среди моря пехотинцев на площади направил винтовку вниз, в нас. Он кричал своим товарищам, дико жестикулируя, глаза сверкали при виде людей, зажатых между зданиями.

– Дерьмо, – рыкнул Ганнер и бросил на меня последний убийственный взгляд. – ВПЕРЕД! ОТКРЫТЬ ОГОНЬ!

И ремесленники из теней хлынули наружу, бросая гранаты и направляя винтовки в это море чернил.

И Ганнер повернулся ко мне. Он взвел курок своего пистолета.

– Ганнер, нет. – Мои руки дрожали, когда я подняла их, сдаваясь. – Позволь мне помочь. Я могу остановить это.

– Не мне это решать, – прохрипел он. В его глазах отразилась скорбь, и приклад пистолета врезался мне в висок.

Я слышала скрежет сдвигаемой крышки люка, кряхтение Ганнера, когда он опускал меня в бункер внизу.

Почувствовала, как тьма окружила меня.

А потом не стало ничего.

Глава 65

Патрик

К тому времени как Патрик выбрался из своей ямы высоко на холме, Кентон-Хилл кричал.

Люди карабкались снизу, бежали к туннелям.

Он бросился вниз по склону с тошнотворным отчаянием, мимо рыдающих детей и людей с младенцами в перевязях или на спинах.

Всю дорогу его сердце отрицало происходящее. Оно выстукивало: «Нет. Это невозможно».

Огонь не мог прийти изнутри. Был только один путь внутрь. Это невозможно.

Если только...

«Теодор, – заключил его разум. – Кто же еще, как не он? Богатый мальчишка-искусник, влюбленный в девушку, которая променяла его на шахтера».

Патрик перелез через штакетник и петлял по знакомым переулкам. Он прыгнул в первую же решетку, которую увидел, и вытащил винтовку и коробку с патронами. Он ободрал колени о край стока, выбираясь наружу, затем помчался сквозь толпы, бегущие в обратном направлении, чтобы покинуть пределы города.

Ему потребовались считаные минуты, чтобы добраться до эпицентра хаоса. Чем ближе он подходил к сердцу Кентона, тем громче становились звуки разрушения, тем гуще был дым.

Он застрелил троих в форме искусников, прежде чем они успели повернуться и увидеть, как он проносится мимо. Он всем весом врезался в солдата, оседлавшего женщину на тротуаре, ткнул пистолет ему в живот и выстрелил.

Городская площадь была где-то впереди, и отсюда казалось, что она полностью охвачена огнем.

Еще один поворот перед схваткой, и Патрик разнесет их всех. Он заставит их сожрать собственный огонь.

В полумраке узкого переулка Патрик прижался спиной к кирпичной стене и зарядил винтовку.

На площади люди лежали ничком. Их тела, в темно-синем или в гражданском, были разбросаны повсюду.

Круг вооруженных пехотинцев стоял в центре. Они охраняли три фигуры в длинных плащах, с огнем в ладонях.

Чародеи посылали потоки огня в город за их спинами. Рубашки вспыхивали, и люди бежали, крича, только чтобы упасть на штыки поджидающих солдат.

Гранаты детонировали и швыряли в ночь огонь, конечности и головы.

Ремесленники Кентон-Хилла удерживали пехоту Лордов на площади, не давая чародеям огня распространить пламя на остальную часть города, но они были уже на пределе. Больше солдат выливалось из дверей ателье Маргариты, казалось, бесконечный резерв, и ремесленников оттесняли, позволяя чародеям огня и их кольцу охраны расширяться.

Через мгновение они прорвались, и струи пламени взмыли в воздух, поджигая черепицу и водостоки каждой крыши, которой касались.

Скоро весь Кентон будет в огне.

Где была Нина?

Была ли она в безопасности?

Что с его матерью? С Донни и Ганнером?

Топот раздался позади Патрика, он развернулся и вскинул винтовку – курок взведен, палец наготове.

– Стой! – сказал голос, и лицо появилось из тени.

Теодор Шоп смотрел на Патрика, глаза шире, чем когда-либо, рот открыт в шоке. У него не было оружия, только та же грязная одежда, что он носил в туннелях, кожа в саже.

– Я не с ними, – сказал он, поднимая руки в знак капитуляции. – Пэт...

Патрик упер ему в лоб ствол винтовки, а секунду спустя схватил Теодора за горло и прижал к стене.

– ПАТРИК! Подожди! Я вернулся только за Ниной, клянусь. Я волновался, что ты мог... что ты мог причинить ей боль. Послать тебе ту записку было глупо. Я был зол...

Патрик едва видел его сквозь красную пелену, застилающую зрение.

– Подумай, Патрик! Пожалуйста! Зачем еще мне возвращаться? Зачем мне рисковать?

Где-то в красном тумане Патрик уловил смысл его слов.

– Это не я впустил их, Патрик! Это не мог быть я. Если только у меня не было писаря.

Или если он сам не был писарем.

Кем Теодор не являлся.

Но Полли была.

– Они умирают, Пэт!

Он знал. Он знал.

– Чародеи огня... если они доберутся до угольных складов, все это место взлетит на воздух. Ты слышишь меня? Кентон исчезнет.

У Патрика все оборвалось внутри. Его рука на горле Теодора ослабла.

– Я могу помочь, – сказал Теодор. – Я могу помочь тебе уложить их.

Глаза Патрика метнулись к рукам Теодора, затем к огню на периферии.

– Они окружили чародеев солдатами, Патрик. Ты не сможешь взять их без меня.

Времени на раздумья было мало, и Патрик хорошо это знал. С мучительным рыком он отпустил Теодора, только чтобы схватить того за шкирку.

– Погаси их, – приказал он Теодору; он бы встал на колени и умолял его. – Погаси чародеев, и я не пристрелю тебя на месте.

Теодор энергично кивнул.

– Ты можешь использовать каналы, – сказал ему Патрик. – Тяни воду откуда только сможешь.

– Просто направь свою пушку на кого-нибудь в синем, – сказал ему Теодор. – Я знаю, что делать.

Еще одна фигура вошла в переулок. Патрик вскинул ружье.

– Пэтти? – раздался голос Донни. – Я могу помочь.

Патрик выругался.

– Нет, Дон. Не в этот раз.

– Я стреляю гораздо лучше, – сказал Донни. – Поторапливайся. У нас нет времени на болтовню.

Патрик посмотрел на площадь, на всех своих людей и с глубокой болью повернулся к ним спиной.

– Мы отрежем чародеев огня на перевале, – сказал он Теодору. – Держись рядом. Некоторые пехотинцы нашли выход с площади.

Патрик повел их прочь, обратно в лабиринт таунхаусов. Он срезал через канал, потом еще через один. Под мостом и через пыльный двор его старого школьного учителя.

Так он когда-то передвигался по Кентон-Хиллу – на заплетающихся ногах, с огнем в груди, срезая углы и перепрыгивая изгороди быстрее, чем могли его ноги.

Донни почти не замедлял их. Патрик выкрикивал ему предупреждения, но слух у брата был лучше, чем у охотничьей собаки, и он бегал по этим улицам так же часто, как и Патрик.

Они встретили только двоих солдат. Те грабили узкие лодки, пришвартованные в каналах.

– Подожди! – прошептал Теодор, и Патрик почуял страх в его дыхании. Но времени ждать не было. Времени заглушать их приближение тоже. Патрик продолжал бежать.

Первый, кто повернулся его в сторону, получил пулю промеж глаз.

– Прямо по курсу! – крикнул Патрик, и следующий получил две в грудь от Донни. Оба солдата повалились в воду.

Патрик игнорировал страх, что в него выстрелят в любой момент, что он так же упадет.

– Поторапливайся! – крикнул он Теодору, чье дыхание стало прерывистым. Патрику показалось, он слышал, как мужчина молится между вдохами.

Угольные склады были впереди. Вдалеке огонь танцевал по черепице и исчезал в дымоходах, подбираясь все ближе. Патрик ускорился. Мимо пивоварни, куч металлолома. Через последний переход через канал.

Вскоре и там, в конце переулка, затанцевал огонь.

Он перепрыгивал с крыши на крышу. Очертания фигур в плащах и вооруженных солдат стали четче.

Но огонь прыгал впереди них, влекомый чем-то более быстрым, чем его собственная природа.

Патрик представил те огромные медные барабаны, ожидающие внутри угольных складов. Весь этот газ в утробах сотни бойлеров. Каким будет радиус взрыва, если все это воспламенится?

Патрика охватило нечто гораздо большее, чем храбрость или чувство ответственности. Он был переполнен страхом. Мыслью о полной потере дома. Каждый клочок его будет стерт с лица земли.

– СТОЙТЕ! – закричал он безумно, глупо. Их было всего трое на дороге против группы из двадцати или тридцати, и Патрик забылся. Он поднял ружье.

Патрик услышал лязг множества вскинутых винтовок. Услышал выстрел до того, как почувствовал пулю.

Боль раздробила его левое плечо, когда его отбросило назад. Затылок ударился о булыжники, ружье загрохотало по камням. Донни внезапно оказался над ним, глядя вперед. Его пистолет был поднят, чтобы защитить их обоих.

Но Теодор вышел вперед.

– Подождите! – крикнул он. – Не стреляйте! Я не из Союза!

Патрик моргнул, глядя на него снизу вверх, пытаясь видеть и слышать сквозь вспышки агонии, пульсирующие вдоль ключицы. Он видел лицо Тео снизу, видел ужас в его глазах.

– Я искусник! – выкрикивал Теодор. Его руки были подняты в знак капитуляции, рукав задрался, обнажая клеймо Идии. – Я искусник!

– Теодор? – раздался далекий женский голос. – Теодор Шоп?

Патрик перекатился на бок, шипение вырвалось у него при движении плеча, но он прищурился, чтобы увидеть бригаду чародеев огня и приближающихся к ним солдат. Теперь всего в двадцати футах. Во главе была женщина с рыжевато-каштановыми волосами.

– Это ты?

– Скажи, когда стрелять, Пэт, – пробормотал Донни.

Другой чародей фыркнул. Этот был молод, тощ. Он задрал подбородок с важным видом.

– Мальчишка лорда Шопа? – сказал он. – Опальный сын? Пф, я вас умоляю.

– Нет, это он, я совершенно уверена, – возразила женщина. – Чародей воды.

Глаза Теодора метались между ними, между всеми этими ружьями.

– Я могу доказать это.

– И что чародей воды делает в такой глуши? – спросил третий чародей огня, мужчина постарше. – Перешли на другую сторону?

– Нет, – сказала женщина. – Таннер прислал его.

Что-то в Патрике надломилось.

– Информатор? – уточнил молодой чародей огня.

– Один из них, – подтвердила женщина, и дыра в Патрике стала глубже.

– Где чародейка земли, мистер Шоп? Мне было приказано найти ее. Было сказано, что она будет здесь вместе с вами на этом задании.

Патрик повернул голову вовремя, чтобы увидеть лицо Теодора. Он ждал хмурого взгляда, какого-то проявления замешательства.

Но Теодор кивнул. Его глаза метнулись к Патрику лишь на мгновение.

– Да, – сказал он. – Хотя чародейка земли давно ушла. Здесь вы ее не найдете.

Патрик не понимал этого. Отказывался понимать.

И все же внутри него разверзлась бездна, грозящая поглотить его целиком.

Женщина поморщилась.

– Неважно. У нас солдаты в каждой окрестной провинции. Мы ее поймаем.

– Что вы от нее хотите? – спросил Теодор; его глаза метались от лица к лицу.

Кусочки Патрика откалывались от целого. Он начал вспоминать обрывки вопросов Нины, ее любопытство, туннель...

Женщина нахмурилась.

– Лорд Таннер захочет вознаградить вас обоих за успех.

Теодор заколебался.

– Успех?

Женщина нахмурилась, зарождалось подозрение.

– Мы получили весточку от Полли Прескотт, что Домелиус Беккер мертв, – сказала она осторожно. – Нам приказано найти человека по имени Патрик Колсон и доставить его в Белавер-Сити.

Патрик перестал дышать. Перестал двигаться вообще.

Огни слились между собой.

– Почему? – спросил Теодор, в полном замешательстве глядя на Патрика, распростертого на земле. – Почему Патрик?

Глаза женщины проследили за взглядом Теодора. Она посмотрела на землю, где лежал Патрик, истекающий кровью, охваченный смятением, которого она не могла видеть. Она посмотрела снова на Теодора с растущей настороженностью.

– Если вы знаете, где Колсон, вам следует сообщить нам прямо сейчас, мистер Шоп. Или вы будете пособником последнего алхимика в Белавере.

Глаза Теодора расширились. Он сглотнул.

Затем с ужасной неотвратимостью он указал пальцем на землю, где лежал Патрик.

Глаза женщины загорелись.

– Взять их всех, – распорядилась она.

И кольцо огня вмиг окружило Теодора, Донни и Патрика, его пламя было таким высоким, что Патрик едва мог видеть сквозь него. Он бросился на четвереньки, схватил свой пистолет. Жар заставлял его дышать прерывисто и часто, заставлял глаза слезиться.

Донни помог ему встать, и Патрик попытался разглядеть что-то сквозь пламя.

– Проклятье, – выругался Донни. Его пистолет дико раскачивался. – Я ни хрена не слышу из-за этого огня, Пэт. В какую сторону?

Но Патрик едва мог дышать, едва мог видеть.

Внезапно раздался грохот. Быстро нарастающий рев. Патрик оглянулся через плечо вовремя, чтобы увидеть стену воды, поднимающуюся из канала позади.

Она взметнулась вверх, невероятно высокая. Он услышал всасывающий звук, когда она вытягивалась из каждого угла, собираясь в гигантскую мутную волну над силами искусников. Ее белый гребень предупреждающе кипел.

Патрик услышал крики, топот ног.

Теодор хмыкнул.

– Приготовьтесь.

И у Патрика было ровно столько времени, чтобы закрыть голову руками, прежде чем вода устремилась вниз.

Она перекатилась через крыши и загремела вниз по стенам. Она обрушилась на улицу с силой, достаточной, чтобы ломать кости, раскалывать черепа о мостовую. Она снизошла на землю как кара божья, сокрушая все под своей ладонью.

Но не над Теодором, Донни или Патриком, которые существовали в своем собственном куполе, отгороженном со всех сторон ливнем.

Когда вода закончила свой колоссальный поход против дверей и зданий и стекла с водостоков, она устремилась обратно в каналы, унося с собой исковерканных людей и погнутые винтовки.

Она оставила крыши провисшими, угольные склады парящими, а зубы Теодора стучащими, как в лихорадке.

Теодор смотрел, как эти изломанные тела валяются на булыжниках или их засасывает в каналы, и глаза его вылезли из орбит. Он посмотрел на свои руки, и Патрик подумал, не мерещится ли ему, что они покрыты кровью.

– Нам нужно спешить, – сказал Теодор кротко, словно ему не хватало воздуха. – Если они ищут Нину, нам нужно разыскать ее первыми.

Но Патрик поднял свою рабочую руку. Он направил пистолет прямо в рот Теодору и наблюдал, как вся краска сходит с его лица.

– Патрик, я только что спас тебе жизнь.

– Скажи мне, правда ли это, – сказал он просто. Слова царапали горло и выходили рваными. – Пожалуйста, скажи мне. Таннер послал ее ко мне?

Глаза Теодора опустились на дуло, а затем поднялись обратно на Патрика. Казалось, он ослаб, так же как Нина после того, как спасла Кентон-Хилл от оползня. Его силы были на исходе.

– Таннер – причина, по которой она попала сюда, – сказал он искренне, – но она хотела остаться ради тебя.

Но на континенте было лишь несколько людей, знавших, кто он и на что способен.

Нина продала его Таннеру.

Нина принесла ад в Кентон-Хилл.

Он был дураком, в конце концов.

Патрик нажал на курок, пуля из терраниума вылетела из ствола, пронзая воздушные барьеры на пути к зубам Тео.

Она остановилась в воздухе.

Тео отшатнулся, крепко зажмурив глаза. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы посмотреть сквозь щели глаз, чтобы увидеть черную пулю, левитирующую перед ним.

– Почему ты вернулся? – спросил Патрик. – Правду на этот раз.

Тео едва заметно вздрогнул.

– Я был зол, когда оставил тебе то письмо, – сказал он, – но к тому времени, как я добрался до следующего города, я пожалел об этом. Я волновался, что ты можешь причинить ей вред, и я... я должен был вернуться. Просто чтобы убедиться...

– Что я не пристрелил ее? – выплюнул Патрик.

Тео посмотрел на пулю и кивнул.

– Ты любишь ее, – предположил Патрик.

И Тео снова кивнул.

– Это единственная причина, по которой ты сейчас не мертв. Ты слышишь меня?

Пуля коснулась переносицы Тео.

– Ты потушишь остальные пожары, – скомандовал Патрик. – Это даст мне время подумать, не стоит ли мне все-таки пристрелить тебя.

Тео сглотнул. Еще один кивок.

– Нам нужно спешить.

Действительно. Кентон все еще горел. На севере, ближе к площади, пожары распространялись сами по себе, больше не движимые ничем, кроме собственного аппетита.

Патрик забрал свою пулю, вернул ее в барабан и поморщился от боли в плече. Он подобрал винтовку с земли.

– Пошли, – сказал он, бегом направляясь с Донни и Теодором на буксире обратно к звукам яростной артиллерии.

Он узнал ядовитую правду и похоронил ее глубоко.

В конце концов, было вероятно, что к концу ночи и он, и Теодор будут лежать без дыхания.

Он избавится от этого ножа в животе.

«Она солгала тебе, – пел голосок в голове, – перехитрила тебя. Ты был слишком глуп, чтобы заметить».

Патрик бежал все быстрее. Он кометой проносился мимо каждого знакомого здания.

«И ты даже не можешь убить ее за это, не так ли?» – дразнил голос.

Глава 66

Нина

Грохот и взрывы вырвали меня из небытия.

Моя шея была изогнута под неудобным углом. Раскалывающая боль пульсировала за правым глазом. Моя спина покоилась на чем-то твердом и неумолимом. Границы бункера начали проступать из темноты.

Я снова находилась под землей. Под решеткой, скорее всего.

Я заставила свои непослушные руки шарить по песчаному полу, заставила колени переступать, пока не наткнулась на стену. Мои руки обыскивали каждую трещину в растворе, пока не нашли фонарь. Я дернула за шнур и заморгала от внезапного облегчения, когда пространство осветилось.

Я была одна. И в ловушке. Крышка бункера наверху была плотно закрыта. Когда я попыталась оттолкнуть ее, она не поддалась.

А за ней бушевала битва. Она сотрясала кирпичную кладку и фонарь на стене. И при каждом выстреле я представляла Отто, Скотти, Бриггса, Донни. Я представляла Ганнера. Патрика. Все они могли быть мертвы. Как долго я была без сознания?

С отчаянным рычанием я ударила по брусу, укреплявшему потолок, и удивилась, когда он содрогнулся в ответ. Крышка бункера повернулась на дюйм, и брус содрогнулся еще немного.

Я отступила вовремя, чтобы крышка поднялась полностью, и лица двух незнакомцев нависли сверху, их глаза были безумными.

У одного изо рта текла кровь. Оба носили военные знаки отличия искусников на лацканах.

– Это чародейка земли! – сказал один. У него был западный акцент, отрывистый и точный.

– Слава Идии, – сказал другой. Он даже улыбнулся.

И хотя я презирала себя, я закрыла уши от шума и сказала:

– Помогите мне, пожалуйста. Меня зовут Нина Кларк.

Городская площадь превратилась в дымящееся месиво. Я слепо моргала, пытаясь уловить движение вокруг. Казалось, весь мир бурлил. Тысячи тел сталкивались, сливались и разделялись вновь.

– Продолжайте двигаться, – скомандовал солдат мне в ухо. – Мы доставим вас в безопасности в туннель, мисс Кларк. Не поднимайте голову.

Смерть была повсюду. Каждую секунду еще одно тело падало на мостовую. Штыки прорастали сквозь спины, шеи и животы. Очередь пуль прошивала темно-синюю форму.

Это действо разворачивалось с ужасающей медлительностью. Сквозь дым я видела, как рушились крыши.

Ремесленники проигрывали.

– Скорее, мисс!

Какая польза от пуль, пистолетов и тикающих мин против тысяч солдат?

Кентон-Хилл не мог победить. Это было ясно видно. Где-то в хаосе я увидела, как дико отбивается Ганнер, сжимая клинок. Его глаза остекленели, зубы были стиснуты. Я поняла, что он, должно быть, осознал, что все безнадежно.

Но они все продолжат сражаться. Союз Шахтеров истечет кровью на площади, чтобы удержать там Армию Лордов так долго, как только сможет. Они встанут на пути этих солдат ради своих семей, своих соседей и дадут им время бежать.

Многие доберутся до туннелей, до безопасности.

Это было все, на что они могли надеяться.

Я увидела, как голова Ганнера опустилась ниже, и не смогла сдержать рыдание. Я молилась, чтобы Патрик все еще был в Бэймуте, далеко отсюда.

Двери ателье материализовались сквозь дым, окна были разбиты, деревянные манекены изрешечены.

– Внутрь, мисс, – скомандовал солдат у меня за спиной; его дыхание было пропитано страхом.

Шальная пуля ударила в последнее оставшееся окно рядом с нами.

Но нарастал и другой звук. Что-то, что заглушило грохот и взрывы на площади. Этого было достаточно, чтобы заткнуть визг артиллерии.

Я резко повернулась, как и каждая пара глаз, все они остановились на сверкающей стене стекла.

Нет, не стекла. Воды.

Она росла и трансформировалась в чудовищную массу наверху. Поглощая крыши на юге. Гася пламя. Приближаясь с огромной скоростью.

И люди побежали. Они неслись к периметру площади и сворачивались калачиком, как улитки, или бились о преграды, которые удержали бы их под этой волной.

Она обогнула южные крыши.

И я закрыла глаза, прежде чем вода обрушилась вниз.

Несколько безумных мгновений единственным звуком был яростный вой воды.

Она сорвала руку солдата с моего плеча и принялась швырять людей во все стороны. Меня несло, крутило, вращало кубарем. Я чувствовала, как мои кости скрипят от сотни столкновений. И у меня хватило ума только задержать дыхание. Зажмуриться.

Меня выбросило на булыжники. Обмякшую, в синяках, задыхающуюся. Вода рассеивалась сверхъестественно быстро, так же как и прибыла.

Я кашляла среди какофонии тысячи кашлей, пыталась найти смысл в том, что его потеряло. У меня кружилась голова, и мир раскачивался. Поперек моего живота лежал мужчина, который, как я боялась, был мертв. Он не шелохнулся, когда я выползла из-под него.

Вокруг солдаты и ремесленники поднимали головы, отлеплялись от витрин магазинов и битого стекла.

Через кирпичную арку на площадь вышли три фигуры.

Я могла бы различить их и в условиях похуже. Даже ночью, в тумане пара, я узнала этих мужчин.

Патрик. Теодор. Донни.

Теодор шел вперед нехотя, он казался измученным, но я смотрела только на Патрика.

Он прошел на середину площади, его плечо цвело красным. И он стоял один.

Затем, к моему ужасу, он приставил пистолет к собственной голове.

Слева от меня возникло внезапное движение, встал мужчина. Ганнер.

– Пэтти, – позвал он надломленным голосом.

Ганнер держался за живот, откуда обильно текла кровь. Он споткнулся.

– Пэтти, что ты...

Патрик глянул на Ганнера, и его лицо сморщилось, но он быстро отвернулся.

Громовым голосом он проревел:

– Я Патрик Колсон, последний оставшийся алхимик. – И он вытащил из кармана черный камень, не больше его ладони.

Площадь постепенно приходила в движение. Многие в темно-синей форме неуверенно встали и подняли оружие.

Но терраниум в руке мятежника был мгновенно узнаваем. Такой желанный в последние месяцы. Это остановило их.

Патрик позволил камню подняться с кончиков пальцев, позволил ему поплыть высоко над ними всеми и распылил его. Он превратился в порошок и осыпался к ногам Патрика.

Армия Лордов, казалось, замерла в один миг. Концы стволов дрогнули. Солдаты настороженно переглянулись.

Патрик не опустил пистолет от головы.

– Если вы покинете этот город сейчас, без дальнейшего боя, я пойду с вами добровольно. – Его рука на пистолете сжалась. – Но если хоть еще одна пуля будет выпущена в любого мужчину или женщину Кентон-Хилла, я нажму на этот курок, и чародей воды позади меня затопит всю эту площадь.

– Нет, – пробормотала я, с усилием втягивая воздух.

Я попыталась встать на ноги, но на бедре оказался длинный порез. Он неистово жег, и я споткнулась.

– НЕТ! – закричала я.

И он услышал. Он нашел меня в этом месиве из тел, падшую и избитую. Его глаза наполнились слезами. Его челюсти сжались.

И он снова отвел взгляд.

– Уходите сейчас, – заговорил он снова, – и мои солдаты сложат оружие...

– Нет, Пэт! – крикнул Ганнер, кровь просачивалась сквозь его пальцы.

– ...И они покинут эту площадь.

– ПАТРИК! – закричала я.

– Они не будут пытаться помешать вам забрать меня. – Его рука дрожала. Грудь ходила ходуном. – Но услышьте это! Я с радостью застрелюсь сейчас, если еще хоть один из моих будет сражен. Не думайте, что я не воспользуюсь этой секундой, чтобы сделать это. Опустить оружие.

Солдаты и ремесленники стояли в замешательстве.

– ОПУСТИТЬ ОРУЖИЕ! – заорал Патрик и взвел курок.

Генерал с соответствующими нашивками на форме медленно вышел вперед. Он держал штык в одной руке, стволом в небо. Другая рука была поднята в примиряющем жесте. Его глаза были прикованы к Патрику.

– Спокойно, – сказал он, а затем бросил через плечо: – Прекратить огонь.

Казалось, в этом уже не было необходимости. Бойцы выдохлись. Половина тех, кто все еще стоял, потеряли свое оружие или явно сомневались, стоит ли направлять его на человека с пистолетом у собственного виска.

Отто поднялся из груды тел. Он похромал к Ганнеру и попытался оттащить его назад.

– Прикажи своим людям отступить, – сказал генерал Патрику, – и я сделаю то же самое.

Я не могла отвести глаз от пистолета у виска Патрика. Внезапно я почувствовала жуткую уверенность, что он имеет в виду именно то, что говорит. Что он скорее застрелится здесь, чем увидит, как остальная часть Кентон-Хилла сгорит.

Он скорее сдастся искусникам.

– Нет, – прошептала я, вставая и вновь падая.

– Все шахтеры, – крикнул Патрик, и голос его дрогнул. Он закрыл глаза, но продолжал держать пистолет наготове. – В холмы. К своим семьям. Сейчас же.

Это происходило болезненно медленно. Выжившие бойцы Кентон-Хилла поднимались. Одни взваливали раненых товарищей на плечи. Другие бежали, не оглядываясь.

– УХОДИТЕ! – проревел Патрик самым упрямым. – СЕЙЧАС!

И возможно, они увидели отчаяние на его лице. Возможно, они разглядели тогда этот последний дар, который вручил им Патрик. Нить победы, малейшее утешение. Патрик держал пистолет непоколебимо.

– Вели своим людям убраться обратно в ту гребаную дыру, из которой они вылезли, – процедил Патрик, – или будешь рассказывать Таннеру, что все это было зря.

Генерал жестом подал знак своим солдатам. Медленно они поплелись обратно через двери ателье, их сапоги хрустели по стеклу.

Они отступали настороженно, шахтеры и солдаты, с красными глазами и кровью на руках. Они забрали с собой раненых, и площадь опустела. Армия Лордов сократилась до небольшого легиона.

И я видела, как Теодор ускользнул обратно в тени переулка, откуда пришел, опустив глаза в землю, словно не мог вынести ничьего взгляда.

Но Ганнер отказался двигаться. Отто остался рядом с ним, и к нему присоединились Скотти с рассеченной бровью, и Бриггс, чье ухо висело кровавым лоскутом, и Донни, который прижался лбом ко лбу Ганнера.

Скотти первым сложил оружие. Затем остальные. Они насилу вырвали винтовку из пальцев Ганнера, и мужчина издал душераздирающий вопль.

Я поднялась с земли, затем побежала по булыжникам, теряя равновесие, тяжело наступая на раненую ногу, мимо генерала и прямо к Патрику, который не отреагировал, когда я прижалась к нему, сомкнув руки вокруг его талии. Я цеплялась за него, как утопающий за плот. Я тряслась, и дрожала, и впивалась пальцами. Я рыдала и думала, что им понадобится нож, чтобы отрезать меня от него.

Я думала, по крайней мере, они заберут нас обоих.

Но когда я заглянула в лицо Патрика, он не посмотрел в ответ. Он смотрел поверх меня, в сторону от меня. Пистолет оставался у его виска, и, когда он заговорил, голос его был ледяным.

– Беги, – сказал он, а затем, более надломленно: – Сейчас же.

И сначала я не поняла этого. Не распознала боли, ненависти.

Пока его пальцы не накрыли мои и не оторвали их от его пальто. Он грубо оттолкнул меня.

– Уходи, – сказал он еще раз. – Тео найдет тебя.

В его лице была решимость, та, которую носит осужденный, когда затягивается петля.

Но я покачала головой:

– Нет.

Он выругался, когда я повернулась спиной. Затем позвал меня, когда я сделала шаг к генералу.

– Меня зовут Нина Кларк, – сказала я громко и отметила, как узнавание проступило на его лице, когда он осмотрел меня. – Чародейка земли.

– Предательница! – прогремел Ганнер, его глаза слезились. Скотти и Отто удерживали его с обеих сторон.

Но генерал кивнул. Два солдата подошли ко мне. Они схватили меня за предплечья.

– Опусти пистолет, парень, – крикнул генерал Патрику. – Брось его на землю.

Я оглянулась через плечо вовремя, чтобы увидеть, как Патрик убрал пистолет от виска, только чтобы направить его прямо на генерала.

Несколько вещей произошли одновременно.

Оставшиеся солдаты подняли оружие.

В руке Ганнера сверкнул клинок.

И Патрик сказал очень четко:

– Вы возьмете меня одного и отпустите чародейку земли.

Генерал перевел взгляд с Патрика на меня; его руки все еще были подняты.

– У нас приказ доставить ее обратно в Палату Лордов, – сказал он. – Живой.

– Тогда вы нарушите этот приказ, – отрезал Патрик. – А теперь скажи своим людям отпустить ее.

Генерал, казалось, размышлял бесконечно долго. Затем он вздохнул и сказал:

– По крайней мере, я благодарен тебе за то, что убрал пистолет от своей головы.

И пистолет вырвало из руки Патрика, словно что-то невидимое потянуло его. Он выстрелил один раз, пока Патрик пытался удержать палец на спусковом крючке, но пуля лишь разбила далекое окно.

Пистолет влетел в руку генерала. Он улыбнулся:

– Мы заберем вас обоих.

– Нет! – проревел Ганнер и бросился вперед, но клинок в его руке сам собой развернулся и вонзился ему в живот.

– Ганнер! – закричал Патрик.

– Скажи своим людям не быть глупцами, – отчеканил генерал. – Бой окончен.

Глава 67

Нина

Солдаты связали нам руки и провели нас через ателье Маргариты, через деревянные обломки, в складское помещение, где ждал открытый люк.

Я двигалась, понукаемая солдатами, словно в кошмаре. Мои ноги мне не принадлежали, с площади доносились душераздирающие крики Ганнера. Они быстро стихали, и я представила, как пинты крови вытекают на брусчатку, вытягивая из него жизнь.

Прежде чем меня опустили в яму, крики прекратились.

Патрик и я стояли перед шахтой и ее шкивами к туннелю, который мы построили вместе.

Нас не спустили сразу. Прежде чем солдаты успели начать управлять шкивами, послышались приближающиеся шаги.

В поле зрения появились трое мужчин.

Двое солдат вели Тео. Он был без сознания, сильно избит, и голова безвольно моталась от плеча к плечу.

– Нашли чародея воды, – отрапортовал один из солдат. Остальные синие мундиры загомонили, хлопая товарищей по спинам, когда Тео сбросили в шахту.

– Посмотрим, что скажет его отец об этой выходке, а?

Лифт шахты полз все ниже, его сочленения лязгали, металл визжал.

И когда опустилась тьма, я уже не могла видеть Патрика. Но я ощущала его рядом, его плечо, прижатое к моему. Я позволила этому чувству успокоить меня.

«Мы найдем выход, – подумала я. – Я найду нам выход».

– Патрик, – сказала я, не заботясь о том, кто меня услышит. Но ответа не последовало.

Он внезапно сдвинулся и всей тяжестью тела вдавил меня в стену шахты. Его предплечье уперлось мне в горло.

Пространство наполнилось криками. Я слышала, как солдаты карабкаются в темноте, пытаясь сориентироваться, слепо хватаясь за спину Патрика.

На глаза навернулись слезы, и я слышала, как моя собственная кровь стучит в ушах.

И его губы были у моего уха. Его голос звучал сдавленно, но я слышала его отчетливо.

– Если хоть малая часть тебя когда-то любила меня, – сказал он, – ты обрушишь этот туннель. Похоронишь нас всех.

А потом солдаты оттащили его прочь. Кислород вновь хлынул в мои легкие.

– Кто-нибудь, свяжите его!

Лифт с бесконечным лязганьем опускался вниз.

Раздался резкий звук удара, когда солдат приложил Патрика дубинкой.

А где-то под нами, кружа вверх по шахте, пела канарейка.

Благодарности

Пока я пишу эти строки, до выхода моей любимой первой книги из цикла «Запретная алхимия» остается еще полгода, а поддержка уже ошеломляет. Я в неоплатном долгу перед читателями, которые следовали за мной от одной книги к другой.

Иронично, но эта книга родилась из неудачи. Я написала другую историю до этой, но она не смогла продвинуться дальше этапа питчинга, и мне посоветовали сменить курс.

«Попробуй что-нибудь другое. Вернись к этому позже».

В то время мне очень хотелось упереться и настоять на своем. Но, как это часто бывает с идеями, меня сбил с ног подземный лабиринт туннелей и женщина, способная вызывать землетрясения. Нина Хэрроу решила, что мы действительно сменим курс, и я не могла думать ни о чем другом, пока эта история не была написана.

Спасибо стоит сказать «Острым козырькам», «Шестерке воронов» и моему странному увлечению историей войн. «Запретная алхимия» – это причудливая смесь фантазий, вдохновленных этими произведениями.

Эми А. Коллинз из Talcott Notch Literary, самый красивый агент, которого я когда-либо встречала. Если бы ты была искусницей, твоей стихией была бы земля. Спасибо, что сворачиваешь ради меня горы (фу, ненавижу это выражение).

Команде Saga Press – что тут скажешь, кроме спасибо за то, что дали этой книге такой теплый дом. Спасибо за любовь к этой истории и за ваши неустанные усилия вдохнуть в нее жизнь.

Амара Хошиджо, розы для тебя навечно. Спасибо, что отстаивала Нину и Патрика.

Моей обретенной семье – Ханне, Кейвену, Эмбер, Саманте и Мэгги, тем, к кому я бегу в первую очередь с любой новостью, будь она печальной или радостной. Спасибо вам за то, что держали меня за руку, что бы ни случилось.

Маккаллумы: мама, папа, Алисия и Тиган, моя цель – всегда заставлять вас гордиться. Спасибо за то, что вы такие странные, смешные и любящие (папа, не читай эту книгу, на этот раз я серьезно).

Пятнадцать лет назад я встретила своего мужа в университетской аудитории, и с тех пор я вывожу его из себя. Майкл, мой лучший друг, спасибо тебе за то, что с тобой легко делать то, что я люблю. Спасибо, что любил меня на этом пути. Лучшие черты характера Патрика вдохновлены твоим темпераментом и тем, как ты заботишься об окружающих: тихо и без ожидания награды. Позволю тебе забрать лавры за него в этот раз. Я люблю тебя.

Детям, упомянутым в посвящении, Зои и Дину. Я надеюсь, мы с папой сможем подарить вам светлую, хорошую жизнь. Надеюсь, вы будете нестись по ней сломя голову, зная, что мы всегда вас поймаем. Надеюсь, вы вырастете и поймете, как безмерно мы вас любим.

И наконец, тебе, читатель. Надеюсь, ты нашел утешение в Кентон-Хилле, прежде чем я сожгла его дотла. Прости меня за это. Обещаю, я все исправлю.