Магия тыквенных огней

Сборник мистических рассказов об осени и Хеллоуине

Информация от издательства

Авторы:

Аксана Кобинец, Алёна Соловьёва, Анастасия Черткова, Алеся Лисовская, Анжелика Галецкая, Дария Каравацкая, Дарья Жук, Диана Лебедь, Елена Колендо, Ирина Инодина, Ия Поликарпова-Гилевич, Катерина Глинистая, Кристина Зданович, Ксения Лит, Лина Смит, Людмила Коптева, Мария Волконская, Ника Веймар, Светлана Вахеметс, Юлия Макаревич, Элен Миф

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Кобинец А., Соловьёва А., Черткова А., Лисовская А., Галецкая А., Каравацкая Д., Жук Д., Лебедь Д., Колендо Е., Инодина И., Поликарпова-Гилевич И., Глинистая К., Зданович К., Лит К., Смит Л., Коптева Л., Волконская М., Веймар Н., Вахеметс С., Макаревич Ю., Миф Э., 2026

© Составительство. Веймар Н., 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

Здравствуй, дорогой книголюб!

Знаешь ли ты, что у осени особый талант? Она искусно стирает границы между привычным миром и настоящим волшебством. Воздух пропитывается запахами спелых яблок и палой листвы, дымом костров – и легкой грустью. Стоит опуститься сумеркам, завести свою бесконечную песню ветру и забарабанить по стеклам дождю, как до дрожи хочется тепла: горячего какао, уютного пледа и, конечно, хороших историй.

Когда я задумывала эту книгу, мне хотелось собрать под одной обложкой рассказы для идеального осеннего вечера. И случилось чудо – на мой зов откликнулись потрясающие, невероятно талантливые белорусские авторы. Двадцать один проводник в фантастические миры – и каждый принес свое уникальное видение этого времени года. Вместе мы сотворили магическое лоскутное одеяло из самых разных историй.

Книга получилась удивительно живой и контрастной – как сама осень. Одни рассказы пронзительно-светлые, согревающие: они исцелят душу и подарят надежду. Другие заставят затаить дыхание и вспомнить, каково это – верить в сказки, даже в самые мрачные.

Это признание в любви самому таинственному времени года. И мое личное приглашение познакомиться с магическими мирами. Устраивайся поудобнее и смело перелистывай страницу. Слышишь шорох бумаги? Твое книжное путешествие начинается.

Спасибо, что разделяешь этот путь с нами.

Приятного чтения. И пусть твоя осень будет волшебной!

Ника Веймар. Осенний Предел

Я родилась на изломе осени, в самую последнюю ночь октября. Старая повитуха Агафья рассказывала, что на дворе бушевала непогода, настойчиво стучала по крыше частым дождем, швыряла в окна охапки листьев. Ветер то выл раненым зверем, то всхлипывал, точно обиженное дитя, заглушая и стоны роженицы, и мои первые крики. В наших краях говорили, что рожденные в Самайн отмечены вниманием трех Лордов Осени – золотого Сентября, хмурого Октября и туманного Ноября. Моя мать поначалу не верила в эти сказки, ведь каждый год где-то рождаются такие девочки, верно? Вот только не каждая из них седьмая дочь. И на моем плече наутро проступило родимое пятнышко в форме кленового листа. Метка осени.

А еще ко мне с раннего детства тянулись кошки. И ласковые деревенские мурлыки, и дикие лесные охотники. Последние не приближались, но я часто замечала то мелькнувший в кустах серый хвост, то сверкнувшие болотными огоньками глаза в наступивших сумерках. И не раз они выводили меня к деревне, если я, увлеченная сбором ягод, слишком далеко отходила от взрослых.

– Ведьма растет, – веско заявила как-то Агафья. – Кошачья мать, лесная дочь.

– Скажешь тоже! – отмахнулась мать. – Обычная девка!

– Обычных осень не метит, – гнула свою линию старуха. – Твоя Заринка – дитя грани. Да и кошки чуют колдовок. Попомни мое слово: заберут ее Лорды, как придет срок.

– А и пусть забирают! – рассердилась мать. – Одним ртом меньше станет! – И, заметив, что я, поглаживая разомлевшую на солнце кошку Пеструшку, прислушиваюсь к разговору, цыкнула: – Ну-ка брысь отсюда вместе со своими котами! Травы лучше козам нарви! Тоже мне, избранная Осенью!

«Дитя грани», «отмеченная Осенью». Все детство я слышала эти слова. Одни говорили это с затаенным страхом, другие с надеждой. Осень в наших краях была короткой и дождливой, а зима – долгой и суровой. Урожаи скудели с каждым годом, и во многих домах, несмотря на горящие очаги, поселился холод отчаяния.

Моя семья не голодала. Пока. Но и про изобилие говорить не приходилось. Отец и старшие братья уходили рано и возвращались поздно вечером. Я, последняя, нежданная дочь, росла, как трава при дороге. Выполняла мелкие поручения, помогала матери и сестре. Меня почти не замечали, как не замечают свечу в длинной веренице: горит – и ладно. И все чаще я сбегала на чердак, к котам. Они единственные не жалели для меня тепла. Я развешивала на нитях собранные грибы, чтобы зимой добавлять их в супы и каши, сушила ягоды и душистые травы, а когда вечера становились холодными, зажигала свечу в самодельном подсвечнике из обычной банки и грелась у печной трубы, слушая тихое мурлыканье у ног и шум ветра. Осенние ночи густо пахли опавшими яблоками и горьким дымом, и иногда казалось, что из темноты, клубящейся за маленьким оконцем на другом конце чердака, кто-то наблюдал за мной. Мир словно замирал на вдохе, а по коже прокатывался холодок. Кошки тоже настораживались. Поднимали головы и всматривались в темноту, точно вели неслышную беседу с тем, что обитало там, за чертой света, за границами дома. Но одна из осеней стала особенной и изменила все в моей жизни.

Мне было тринадцать. В тот год осень никак не хотела уходить. Дни тянулись серыми дождливыми лентами, путались в пожухлой траве мокрой листвой. Редкое солнце неохотно делилось теплом. Бросало неяркие лучи, словно подачку. Тяжелый воздух густо пах дымом, мокрой землей, отсыревшим деревом и прелой листвой.

Кошки сопровождали меня повсюду. Стоило выйти за порог – и я тут же натыкалась на очередного деревенского мышелова. Они сидели на заборах и крышах, не сводя с меня взглядов. Вились у моих ног, тревожно мяукали. И чего-то ждали.

В один из дней я ушла к реке. Хотела успеть до сумерек накопать корней рогоза. В печеном виде они напоминали сладковатый картофель, но мне редко удавалось полакомиться этим блюдом. Чаще я сушила добычу на чердаке, а зимой мать добавляла молотые корневища в хлеб. Не мука, конечно, но для сытости годилось. Вот только вблизи деревни весь рогоз давно уже был выдран моими сверстниками, и пришлось идти вниз по течению. Солнце, окрасив небо алым, зашло, и над водой тут же заклубился туман. Поначалу несмелый, полупрозрачный, он быстро набирал силу, расползался, облизывая берег мутно-молочными языками. Я вздохнула и повернула обратно. Туман стелился так густо, что, казалось, если сделать лишний шаг, можно было утонуть в самом воздухе. Он оседал на коже влагой, заглушал звуки, отчего негромкий плеск волн превратился в едва различимый шепот.

«Ведьма...»

На миг показалось, что родимое пятно в виде листа обожгло жаром. Вспомнились сказки старой Агафьи: дескать, каждый век Осень выбирает себе ведьму, чтобы говорить с миром ее голосом... Вздрогнув, я пошла быстрее. И причудится же всякое! Но помимо воли прислушалась к шороху волн, и из тумана вновь донеслось тихое: «Ведьма».

– Ничего не ведьма, – буркнула я. – Нет во мне дара!

Сама не знала, зачем произнесла это вслух. Наверное, чтобы увериться: мне просто показалось. В самом деле, не будет же вода со мной разговаривать! Но она отозвалась.

«Есть. Просто ты еще не знаешь».

– И ничего не умею, – зачем-то предупредила я.

В шелесте волн послышался легкий смех, а следом тихое: «Научишься». И, словно в подтверждение этих слов, туман потерся об мои ноги, точно гигантский кот. Испуганно вскрикнув, я бросилась прочь от реки. Добежала до дома, получила нагоняй от матери за то, что духи носят меня невесть где в такую погоду, ведь братья и сестра давно уже вернулись. А ночью у меня пошла первая кровь. И мир изменился.

Теперь я слышала и чувствовала его иначе, будто у каждой травинки, каждого дерева, каждого ручья был свой голос. Им было ведомо многое, и они щедро делились со мной знаниями. Что поможет при лихорадке или кашле, что успокоит боль, что придаст сил. Росла я – и росла моя сила. Я научилась заговаривать раны, вначале моим верным кошкам, а уж потом людям. Деревенские принимали мою помощь, приходили за отварами и мазями, а за спиной называли колдовкой. И сторонились. Я не обижалась на них. То, что непонятно и неизвестно, всегда страшит. Лишь кошки не избегали меня, и порой мне казалось, что я живу в их мире, а не в людском.

Был лишь один человек, который не боялся моего взгляда. Огнеяр. Деревенский кузнец. Он пришел в деревню, когда мне было шестнадцать. Поначалу жил в небольшой кузнице, потом построил дом на окраине. С самого утра в звуки деревенской жизни вплетался размеренный стук молота. Мастеру работа всегда найдется.

Однажды я пришла к нему с просьбой выковать серп, и с тех пор нет-нет да и заглядывала в кузницу. Я любила наблюдать за тем, как раскаленный металл, покоряясь его воле, обретает форму, как из грубого бруска рождается лезвие охотничьего ножа, топор, зубья бороны или лемех плуга. Настоящее колдовство! Не чета моим травкам и простым заговорам. И кошкам Огнеяр тоже нравился. Он отшучивался, что они тянутся не к нему, а к теплу горна, но я знала: зверьки чувствуют в нем то же, что и во мне. Магию. Ведь каждый кузнец – немного колдун.

А вот деревенские девки его не любили. Боялись страшного ожога, навек изуродовавшего левую щеку парня. Огнеяр не рассказывал, откуда он взялся. Казалось, его вовсе не заботит бугристый след злого поцелуя стихии. Когда я предложила попытаться свести ожог, Огнеяр лишь пожал широкими плечами и равнодушно позволил:

– Возись, коль охота. Выйдет толк – хорошо, а нет – не беда.

Увы, старая рана не поддавалась ни заговорам, ни мазям. Я огорчилась, испробовав все и не получив желаемого результата, а кузнец лишь махнул рукой, заявив, что мужчине не обязательно быть пригожим.

– Так девки от тебя шарахаются! – возразила я и тут же осеклась. – Ой...

Огнеяр лишь негромко рассмеялся, ничуть не обидевшись, и произнес:

– Не все. Есть одна девица, которую не страшит мой прекрасный лик.

– Я ведьма, – напомнила я. – Мне ли бояться внешности. Говорят, те из колдовок, что до старости доживают, все как одна ужасней болотных коряг! Носы крючковаты, руки узловаты.

– Осень жизни никого не красит внешне, – спокойно отозвался кузнец. – Главное, что здесь, – он положил руку себе на грудь, – будет внутренний огонь гореть ярко, и люди будут тянуться, чтобы согреться у него. Не будет – и сгниет человек, как та коряга в болоте. Даром что еще живым по земле ходить будет.

– Кому какой путь предначертан, – кивнула я.

– Я не верю в предначертанное, Зарина, – бросил Огнеяр и наклонился, чтобы погладить трущегося у ног кота. Белого, одного из тех трех, что прибились ко мне с год назад. – Живой огонь в горне сильней любого колдовства. А судьба – это не то, что тебе уготовили боги. Мы выковываем ее сами, закаляем дух в невзгодах и не даем пламени внутри угаснуть. Ты сама выбираешь путь, которым пойдешь.

– На мне метка Осени, – напомнила я. – И я ее не выбирала, как не выбирала быть ведьмой. Дар однажды просто проснулся.

– И ты выбрала принять его, а не отвергнуть, – хитро прищурился кузнец.

Белый кот на его руках согласно мурлыкнул, а от порога хрипло, в один голос, мяукнули еще двое – черный и бело-дымчатый. Пушистые предатели! Я вскинулась, готовая возразить, что не могла отказаться... И так и не произнесла ни слова. Могла. Не захотела. Надеялась, что стану полезной, незаменимой, и тогда перестану быть изгоем в семье. Не вышло. Зато хотя бы ведьмой и колдовкой меня теперь называли за дело. Кажется, Огнеяр знал меня лучше, чем я сама.

– Выбрала, – сухо подтвердила я. – Раз уж Осень решила одарить меня, к чему отказываться?

– Есть дары, которые лучше не принимать, – тихо произнес Огнеяр.

Он потянулся к изуродованной ожогом щеке, но, спохватившись, отдернул ладонь, так и не коснувшись кожи. Опустил наземь кота и направился к горну. Разговор был окончен. И к теме выбора мы больше не возвращались. Вот только она сама меня настигла, и уже не в дружеской беседе, а в жизни.

Моя восемнадцатая осень выдалась теплой и по-летнему ласковой. Разукрасила золотом и багрянцем лес, разбросала по болоту клюквенные бусы, развесила в садах наливные яблоки. И листья в тот год не спешили опадать, держась за ветки крепко, точно слова, которые не решаются сорваться с губ. Мои верные коты днем охотились на мышей и птиц, а вечерами усаживались на пороге и смотрели в сторону кузницы, будто знали, куда стремится мое сердце.

Я все чаще наведывалась туда. То заточить ножи, то обменять пирог с тыквой и яблоками на пригоршню гвоздей, чтобы братья укрепили крыльцо, то еще за какой-нибудь мелочью. Находила десятки причин пройти мимо, вернуться именно той дорогой, что шла мимо кузницы. Но сердце знало: тянет меня туда не дело, а взгляд Огнеяра. Горячий, как пламя в горне. Когда кузнец смотрел на меня, дыхание сбивалось. Я ловила себя на том, что слежу, как он двигается, как напрягаются мышцы под рубахой, как отблески алых углей золотят кожу, как скользит по виску капля пота. И душа замирала так сладко и жарко, словно кто-то невидимый открыл в груди дверцу, за которой жил огонь. Казалось, между нами натянулась невидимая нить, с каждым днем все крепче стягивающая мое сердце невидимыми стежками, пришивающая его к Огнеяру, и не было сил оборвать ее.

– Тили-тили-тесто, ведьма – кузнецова невеста, – дразнилась деревенская малышня, кидая мне вслед яркие листья.

Коты, сопровождавшие меня, точно верные стражи, посматривали на детей снисходительно, даже немного насмешливо. А я гнала прочь опасные мысли. То, что кузнец относился ко мне как к равной, ничего не значило. Он умеет приручать огонь, ему ли бояться деревенской колдовки? Да и кто по доброй воле захочет ведьму в жены? Еще и отмеченную самой Осенью. Ожог затронул лицо Огнеяра, а не разум!

А в канун Самайна я впервые повстречалась лицом к лицу с теми, о ком до того слышала лишь в старых сказках. С тремя Лордами Осени. Они пришли забрать свое, как и предрекала бабка Агафья. Они пришли за мной.

Я возвращалась из лесу с полным лукошком рябины. Знакомая тропка легко ложилась под ноги, а вокруг царила та особая, хрустально-звонкая тишина, которая бывает лишь на изломе осени. Внезапный порыв ветра качнул верхушку березы, и та осыпала меня золотыми монетами листьев. Ветер обрадованно подхватил их и закружил в сияющем вихре. Я зажмурилась, пережидая внезапный листопад, а когда вновь открыла глаза, вздрогнула, увидев троицу мужчин в богатой одежде и с костяными венцами в волосах. Невозможно красивых. Слишком прекрасных для живых. Первый с кудрями цвета меда, волосы второго были чернее свежевспаханной земли, а у третьего – белее первого снега.

Лорд Сентябрь. Прощальная ласка лета, золотистые лучи на нитях летящей паутины, сладкая тяжесть спелых груш и яблок, прозрачность воздуха и высота синего неба.

Лорд Октябрь. Буйство красок и шепот теней, огненный клен и серая пелена дождей, отблески костров, запах прелой листвы, хрустящий под ногами первый кружевной лед на лужах, пьянящий сидр и тревожность Самайна.

Лорд Ноябрь. Дыхание холода и тишины, голые черные ветви на фоне свинцового неба, первый колючий снежок, заиндевевшая земля и туман, стирающий границы.

Говорили, когда-то их звали иначе, но это было так давно, что они сами позабыли собственные имена. Коты сидели у моих ног и не выказывали страха. Мне показалось, они, в отличие от меня, ждали этой встречи. Кленовый лист на моем плече обжег жаром.

– Здравствуй, юная ведьма, – с мягкой улыбкой произнес Сентябрь. – Мы отметили тебя при рождении, наблюдали за тобой все эти годы и сейчас пришли, чтобы дать то, чего заслуживает избранная Осенью.

– Стань нашей жрицей, рожденная на грани, – продолжил Октябрь. – Стань нашим голосом, проводником нашей воли.

– И мы щедро вознаградим тебя, – закончил Ноябрь.

Они говорили, а я чувствовала, как воздух вокруг дрожит от магии. Мне и не снилась такая сила!

Сентябрь протянул ладонь, на которой блеснули золотые монеты.

– Я дарую тебе изобилие, что не иссякнет веками.

На ладони Октября лежал рубиновый кулон на тонкой цепочке.

– Я дарую тебе власть над сердцами и тайные знания.

Ноябрь протянул хрустальную статуэтку изящной девушки с кошкой на руках.

– Я дарую тебе вечную молодость и бессмертие.

Они стояли передо мной – трое Владык, и я чувствовала, как их чары скользят по моей коже, оплетают незримой сетью. Щедрые дары. Те, от которых не отказываются, и от тех, кому отказывать не принято. И разве не к этому меня готовила судьба, разве не о том свидетельствовал знак на моем плече?

Мир подрагивал. Сердце колотилось, точно безумное. Но где-то внутри – на самом краю сознания – раздалось тихое: «Не бывает предначертанных судеб, Зарина. Бывает только выбор».

– А... – В горле неожиданно пересохло, и я откашлялась, прежде чем продолжить. – А я могу подумать?

Лорды переглянулись.

– До рассвета, – произнес Ноябрь, и Сентябрь с Октябрем согласно кивнули. – Мы будем ждать твоего ответа на этом же месте. Не разочаруй нас, юная ведьма.

Вновь взметнулись листья, закружились, а когда опали, Лордов уже не было. Со мной остались лишь коты, молчаливые свидетели этого разговора. Подобрав лукошко с рябиновыми гроздьями, я поспешила в деревню. И не узнала собственный дом, когда подошла к знакомым воротам. Дерево сияло свежей краской, крыша, еще утром поросшая густым мхом, радовала глаз красной черепицей. Из трубы вился сизый дымок, а порывы ветра приносили с собой аромат мясного пирога. И внутри тоже все было иначе. Мать с сестрой любовно перебирали отрезы дорогих тканей, отец, устроившись на новом ярком ковре, пересчитывал монеты, черпая золото пригоршнями из огромного сундука, богато украшенного драгоценными камнями. Братья сидели на лавке и жадно следили за каждым новым столбиком. А стол ломился от разносолов. Я увидела блюдо с запеченным поросенком, лосиные губы в клюквенном соку, вазу с крупной икрой, какую-то диковинную рыбу с красным мясом – в наших реках и озерах такие не водились. Пироги большие и малые, яблоки в карамели... Глаза разбегались!

– Доченька! – Мать метнулась ко мне и обняла так крепко, что у меня сбилось дыхание. – Кормилица!

– А я всегда знал, что Лорды не позволят той, что отметили при рождении, прозябать в нищете, – довольно прогудел отец. – Вот теперь заживем! Лошадь и возок справим, Елисея на городской женим. Может, на купеческой дочке, а то и на боярышне какой.

– Можем себе позволить, – поддакнул Елисей, мой старший брат.

– Так вы же с Аксиньей сговорились, – пробормотала я.

– А, – брат махнул рукой, – Ксенька не нашего поля ягода! Мы-то вон чего нынче, а она? За ней захудалую козу дают да десяток кур.

Не все были с ним согласны, я заметила, как трое младших братьев поморщились.

– Так не по-людски это, – попыталась возразить я.

– Богатство преумножать надобно, – наставительно произнес отец. – Да ты садись за стол, доченька, чего у порога мнешься, как неродная. Праздновать будем! Только тебя и ждали.

Братья согласно загомонили, наперебой уверяя, что и они никогда не сомневались, что я принесу в семью счастье. Под умильными взглядами семьи, неожиданно проникшейся ко мне теплыми чувствами, кусок в горло не лез. Уж лучше бы они продолжали меня не замечать! Фальшивая любовь горчила, как испорченный мед, и была такой же неприятно липкой. Я едва досидела до конца ужина, а после, когда семья вернулась к пересчету свалившегося на них богатства, тихо направилась к двери. Эти дары были мне не по нраву. И я не хотела их принимать.

...Кажется, я все-таки разочарую Лордов Осени...

Я прокралась на чердак, забросила в узелок нужные травы да пару катаных свечей. Моих умений было слишком мало, чтобы выстоять против гнева трех Владык, но я знала, кто может помочь.

В кузнице горел огонь, разбрасывая теплые отблески по стенам. Коты, прокравшиеся следом за мной, запрыгнули на полки и довольно прищурились на пламя в горне. Огнеяр оторвался от работы и вопросительно взглянул на меня.

– Мне нужно ведьмино очелье, – выдохнула я. – И три фибулы. Кленовый лист, тыква со свечой и снежинка. К рассвету.

Кузнец молчал, не сводя с меня пристального взора. Я позволила себе несколько мгновений полюбоваться им, затем высыпала на наковальню все нехитрые сбережения. Немного серебра да горстка меди.

– Забери, – мотнул головой Огнеяр. – Я знаю, зачем тебе это. И помогу.

Пока он раскладывал инструменты и выбирал сталь для фибул и очелья, я решилась и напомнила:

– Огнеяр, однажды мы с тобой говорили о выборе и предназначении. Ты же неспроста сказал, что не все дары следует принимать.

– У меня тоже есть метка на память об отказе, – хмыкнул кузнец и провел ладонью по обожженной щеке. – Я родился в йольскую ночь. С малых лет тянулся к огню и металлу. Быстро дорос от подмастерья до мастера. Мои ножи резали волос на лету, стрелы с моими наконечниками всегда попадали в цель, гвозди входили в дерево ровно. Но девятнадцатая зима принесла с собой Дикую Охоту. Им всегда нужны кузнецы. Чинить доспехи, создавать оружие, подковывать лошадей, чтобы те могли сбивать копытами звезды и дробить лунный свет. Сулили богатые дары. Обещали, что я смогу голыми руками плавить металл и придавать ему любую форму, какую только пожелаю, обещали молот, что вколотит в мои изделия магию. Но я выбрал путь созидания и защиты, а не разрушения и хаоса. И тогда предводитель, не сходя с коня, развернул огненное копье плашмя, ударил меня по щеке и сказал, что я никогда больше не сумею выковать магическую вещь. Дескать, отныне мой удел – ремесленничество.

– Но ведь это не так! – вскинулась я. – Я... я чувствую в тебе дар.

– Верно. – Огнеяр улыбнулся светло и открыто. – Потому что живой огонь сильнее самого темного колдовства. И живое сердце сильнее смерти. А ожог... Невелика плата за свободу.

Он взял клещи, достал из углей раскаленную полосу железа и ударил по ней молотом. По кузнице разлетелась россыпь искр, отражаясь звездопадом в бездонных глазах котов. Огнеяр ковал долго. А я жгла травы и свечи, вплетая в металл и свое колдовство, и старалась не думать о том, какую цену придется заплатить за свободу мне.

Но когда кузнец закончил работу, рядом с фибулами и очельем лег еще и широкий браслет, украшенный изящной чеканкой в виде трав, среди которых заблудились кошачьи силуэты.

– Выйдешь за меня замуж, Зарина? – тихо спросил Огнеяр.

– Ты хочешь жениться на ведьме? – не поверила я. – И не убоишься гнева Лордов Осени?

– Я хочу жениться на тебе, – мягко поправил кузнец. – И страшит меня лишь твой отказ.

– Я не знаю, чем мне придется заплатить за свой выбор, – прошептала я.

И качнулась вперед, в крепкие, горячие объятия, позволив себе быть слабой и испуганной рядом с сильным мужчиной. На миг колыхнулся страх: вдруг и чувства Огнеяра – лишь отголосок темного дара Октября? Но тут же развеялся. Я чувствовала всем существом: кузнец не лгал. И он сам сказал, что на него не действует колдовство.

– Я приму тебя любую.

Короткая веская фраза, произнесенная без тени сомнения. И гулко стучащее под моей ладонью сердце. Слова были излишни, и я молча протянула руку, позволяя надеть на мое запястье помолвочный браслет. В открытую дверь было видно, что край неба уже розовеет. У меня оставалось совсем немного времени, чтобы дойти до назначенного Лордами места.

Очелье легло на голову изящной короной, и непривычная поначалу тяжесть вмиг выдавила из мыслей страхи и сомнения. Теперь я точно знала, что ответить Владыкам Осени.

Они уже ждали меня. Три фигуры бесшумно соткались из зыбкого утреннего тумана, стоило мне приблизиться к березе. Коты, как и прежде, расселись за моей спиной полукругом, то ли поддерживая, то ли не позволяя отступить.

– Что ж, юная ведьма, – тепло улыбнулся мне Сентябрь, – пришло время дать ответ. Мир у твоих ног. Прими его и наши дары. Богатство, власть над сердцами, бессмертие – все это может стать твоим.

Я сделала шаг. Очелье холодило лоб, возвращая ясность ума, а в груди горело пламя.

– Нет, – твердо проговорила я, и голос мой не дрогнул. – Я не приму ваших ядовитых даров. Ваше золото, лорд Сентябрь, – это сухая листва. Оно не насытит душу. Его блеск разожжет зависть и жадность, ослепит моих родных и приведет их к гибели. Ваша власть над сердцами, лорд Октябрь, не дарит крылья, а стягивает их липкой паутиной обмана. Она сожжет дотла, оставив лишь пустую оболочку. А ваш дар, лорд Ноябрь, самый страшный из всех. Вечная молодость и бессмертие – это проклятие видеть, как угасают все, кто был дорог. Край бесконечной зимы, где сердце рано или поздно обратится холодным камнем, не в силах вынести боли потерь и неизбежного одиночества.

Я перевела дыхание. Лорды молчали, внимательно слушая меня, и по их бесстрастным лицам было невозможно понять, о чем они думают.

– Но у меня есть ответные дары для вас, – продолжила я негромко, но уверенно и протянула Сентябрю фибулу в виде кленового листа. – Владыка урожая и изобилия, пусть этот лист напоминает вам о том золоте, что осень щедро дарит миру, не требуя ничего взамен. Ведь истинное богатство не хранится в сундуках. – Повернулась к Октябрю. – Владыка тайн, пусть эта тыква со свечой напомнят о свете надежды, который горит в сердце и способен развеять самую густую тьму. Ведь порой самого маленького огонька достаточно, чтобы не сбиться с пути. – И, наконец, шагнула к Ноябрю. – Владыка тишины и покоя, пусть эта снежинка напомнит о том, что ценность жизни – в ее мимолетности и хрупкости. Ведь ее узоры не повторяются. – Отступила на два шага, чтобы видеть всех троих, и закончила: – Я не стану вашей жрицей, Лорды Осени. Я выбираю себя. Жизнь. Любовь. И смерть в положенный срок.

Я ждала гнева, немедленной кары за неповиновение, но вместо этого услышала негромкий довольный смех.

– Наконец-то, – проговорил Октябрь, и тьма в его взгляде из колючей и опасной стала бархатной и мягкой, словно кошачья шерсть. – Три сотни лет мы ждали тебя, дитя грани! Прости нам это испытание. Мы должны были понять, видишь ли ты суть. Многие поддавались искушению. Ты – первая, кто проявил мудрость.

– В тебе достаточно проницательности, чтобы разглядеть истинную природу опасных даров, – продолжил Ноябрь. – Нет властолюбия. И довольно мужества, чтобы выбрать трудный путь смертной жизни со всеми ее горестями и радостями. Мы не ошиблись в тебе, юная ведьма. Так прими же настоящую награду.

Сентябрь протянул мне небольшой мешочек с зернами.

– Они взойдут на самой скудной почве, в самые неурожайные годы. Те, кто тебе дорог, не будут знать голода.

Октябрь держал ведьмину спицу из латуни.

– Распутает любые узлы в судьбах и отгонит зло, – сказал он.

В ладони Ноября возникло черное зеркальце в серебряной оправе. Казалось, это миниатюрное лесное озеро с заиндевевшими берегами.

– Зеркало, которое покажет суть вещей, – пояснил он. – И поможет развеять чужое колдовство.

– Я не понимаю... – растерянно произнесла я, не спеша принимать мешочек с зернами и зеркало. – Вы все-таки хотите сделать меня своей жрицей?

– Мы хотим, чтобы ты оберегала равновесие между нашим миром и миром живых, – поправил Октябрь. – Дитя грани, выбравшее нужную сторону. Храни осенний Предел и не позволяй миру соскользнуть в вечную зиму.

А Сентябрь озорно подмигнул мне и добавил:

– Люби своего кузнеца, ведьма. И пусть огонь в ваших сердцах горит ярко и жарко! А своих помощников мы, пожалуй, заберем. Теперь наблюдатели ни к чему.

Он поманил котов, и те, обтершись напоследок круглыми боками об мои ноги, радостно устремились к Лордам. Я тихонько вздохнула, провожая их взглядом. И моя грусть не ускользнула от внимания Октября. Еще один щелчок пальцев – и из тумана вышла черная кошка с янтарными глазами и прозрачно-белыми, точно выточенными из первого льда, коготками.

– А это помощница для тебя, – произнес он с улыбкой. – Пусть станет твоей тенью и верной спутницей.

Владыки Осени растаяли в тумане, и у березы остались лишь мы с кошкой. Я присела, провела ладонью по гладкой черной шерстке, и моя новая питомица тут же замурлыкала. Над лесом всходило солнце. Первый рассвет после Самайна, и первый день моей новой жизни. Повернувшись, я поспешила к деревне и еще издали увидела у околицы Огнеяра. Заметив меня, кузнец бросился навстречу, и с каждым шагом тревога на его лице таяла, уступая место радости и облегчению. Сойдясь, мы замерли на миг напротив друг друга. Я бережно коснулась обожженной щеки Огнеяра, провела ладонью, лаская и одновременно стирая печать чужого злого колдовства. А затем вложила свою руку в его. Горячую, сильную. В этот миг с ближайшего клена сорвался последний алый лист. Важно и плавно покружился в прозрачном воздухе и лег на наши сплетенные пальцы – как сургучная печать на договоре. Золотая осень благословляла нас.

А откуда-то издали донесся тихий, многоголосый смех, в котором сплелись и мягкий шелест спелых колосьев, и шепот опадающей листвы, и хрустальный перезвон первых льдинок на лужах. Лорды Осени ликовали, отыскав наконец ту, что не побоялась сделать собственный выбор.

Элен Миф. Бабушка

1

«И тогда Красная Шапочка говорит: „Бабушка, бабушка, почему у тебя такие большие глаза?“ А Волк ей и отвечает: „Чтобы лучше тебя видеть, дитя мое“. „Бабушка, а почему у тебя такие большие зубы?“ – снова спрашивает Красная Шапочка. „Чтобы съесть тебя!“ – зарычал Волк, откинул одеяло, бросился на Красную Шапочку и съел ее».

Баба Маша замолчала, глядя на нас с Ниной. В комнате стало тихо-тихо – так, что я мог слышать тиканье ходиков на стене. Нина забилась под одеяло – я видел только два больших синих глаза, в ужасе таращившихся на бабу Машу, а еще чувствовал, как сестренка мелко дрожит. Я ждал, что бабушка продолжит рассказывать сказку, но она молчала и задумчиво смотрела куда-то в окно.

– А почему Красная Шапочка сразу не поняла, что это волк? – спросил я нарочито громко, чтобы голос не дрожал.

– А? – Баба Маша вышла из своих мыслей и уставилась на меня выцветшими серыми глазами.

– Замолчи, – зашипела Нина мне в ухо и пнула под одеялом.

– Отстань! Баб Маш, я спросил, почему Красная Шапочка не поняла, что это волк? Я бы никогда не перепутал волка с тобой, даже если бы он надел твой халат. Волка же сразу видно.

Мне было уже десять, я был большим мальчиком, не боялся страшных сказок и всегда задавал умные вопросы, чтобы взрослые понимали, что ко мне надо относиться серьезно.

– Есть волки, а есть Волки, – загадочно сказала бабушка надтреснутым старческим голосом. – Таких от людей не отличить.

– Как можно не отличить волка? – настаивал я. – У него же шерсть и пасть. И говорить они не умеют.

– Это просто сказка, Андрей, – снова зашипела Нина и добавила громче голосом «хорошей девочки»: – Правда, бабушка? Это же просто сказка? В сказке все может быть.

– Это не просто сказка, не будь дурочкой. Сказки – это предупреждения маленьким мальчикам и девочкам, что с ними будет, если они не будут слушаться. А сейчас быстро к стенке повернулись и спать. А то волк придет за вами, – резко ответила баба Маша, встала, выключила лампу и вышла из комнаты.

В темноте тикали ходики, всхлипывала напуганная Нина, а по моей спине бегали приятные мурашки ужаса.

2

Поезд остановился, качнувшись, и я проснулся. За окном было темно, в желтом свете станционного фонаря было видно, что на улице идет мелкий осенний дождь. Октябрьская желтая хмарь билась мордой в стекло, а поезд выдыхал, как большой уставший зверь. Я дремал один в купе, чему был очень рад. Глянул на экран телефона – до Подсвилья оставалось ехать еще три часа.

Нина наотрез отказалась ехать со мной, она ненавидела бабу Машу. Я не понимал сестру. Да, баба Маша, которая на самом деле была нашей прабабушкой, была очень странной. Жила в вымирающей деревне под Подсвильем, переезжать не захотела, даже когда ей девяносто стукнуло и она уже не могла кормить кур и гусей, держать корову и полоть свои грядки. У нее в доме всегда странно пахло, не было телевизора и игрушек, а еще она постоянно рассказывала какие-то более страшные версии сказок. Особенно любила сказки про волков: «Красную Шапочку», «Трех поросят» или «Волк и семеро козлят» – эти сказки всегда доводили маленькую Нину до истерики.

Но в остальном баба Маша была хорошей, заботилась о нас как могла. Брала нас к себе на все лето, разрешала брать в хату желтеньких цыплят, беременных уличных кошек, тощих голодных псов. Не запрещала прыгать с тарзанки в озеро, угощала вкусными блинами из домашнего молока.

Теперь баба Маша умирала. Родители должны были приехать на выходных, я сорвался сразу, среди недели. А Нина фыркнула в трубку и заявила, что ноги ее не будет в доме «этой старой ведьмы».

Я снова погрузился в воспоминания. Мы ездили в деревню Кубочники каждое лето, пока мне не исполнилось двенадцать, а Нине девять. Я не мог вспомнить, почему мы перестали туда ездить. Возможно, из-за Нины: ей с каждым годом все меньше и меньше хотелось ездить к бабе Маше.

Справедливости ради, баба Маша тоже недолюбливала мою младшую сестру: старалась напугать ее, дать побольше работы, пригрозить запереть в чулане. А Нина шкодничала – мелко и злобно, как могут только маленькие дети. Однажды спрятала икону из красного угла – бабушка разозлилась ужасно, высекла Нину настоящими розгами. Но еще сильнее бабуля разозлилась, когда с верхней перекладины на двери пропал ее сухой букет. Она спрашивала нас, не мы ли его сняли и куда дели, но я понятия не имел, а Нина смотрела своими честными синими глазами, полными слез, и лепетала: «Это не я, бабушка, это правда не я». В тот же вечер за нами приехали родители, хотя был только конец июня, нас забрали, и уже в машине Нина повернулась ко мне с лукавой ухмылкой и сказала: «Я бросила в костер ее драгоценный веник».

Я так и не понял, почему баба Маша обозлилась настолько, что отдала нас родителям, – это был просто сушеный щавель да волчье лыко, но с тех пор она даже перестала поздравлять мою сестру с днем рождения и Новым годом. Открытки с зайчиками и белочками приходили только мне.

3

Поезд снова тронулся, стук колес усыплял, а я все думал, почему же Нина так не любила бабушку? «Это все ее страшилки, – пронеслось в голове. – Она ненавидела, когда баба Маша своим старушечьим низким голосом в полутьме начинала рассказывать мрачные истории».

Почему-то в исполнении бабы Маши обычные сказки казались страшнее, чем были на самом деле.

«„Козлятушки, ребятушки, отоприте, отворите, ваша мать пришла, молочка принесла“, – пропел Волк голосом мамы-козы. – Козлята и говорят: „Не откроем тебе, ты – Серый Волк. Просунь в щель свою лапу, тогда посмотрим“. Просунул Волк в щель под дверью лапу, мукой обсыпанную, поверили козлята, открыли дверь – Волк ворвался и задрал их всех».

Мне самому не по себе было от хрипловатого шепота бабушки, от ее немигающего взгляда куда-то в пустоту.

– А как же охотники? – тихо, тоненько пискнула Нина.

– А что охотники? – непонимающе воззрилась бабушка.

– Ну, пришли охотники, разрезали волку живот и выпустили козлят. – В голосе Нины звучала робкая надежда на счастливый конец.

– Чушь. Эту концовку придумали для глупых трусишек. Даже если вскрыть живот волку, живые козлята оттуда не выйдут, – жестко отрезала баба Маша.

– Но в сказке так было! Было так! – закричала сестренка, из глаз брызнули слезы.

– А в жизни не так! В жизни, если ты глупая, доверчивая и открываешь двери всем подряд, тебя сожрут и даже косточек не оставят – и никто тебя не спасет, понятно?

– В жизни волки мамами не прикидываются, – встал я на защиту сестры.

– Волк может прикинуться кем угодно, а ты не поймешь, пока не станет слишком поздно...

Поезд снова сильно качнулся, я вышел из полудремы. Баба Маша никому не доверяла, у нее была сильная паранойя – это я сейчас понимал, а тогда мы были детьми, так что совершенно естественно, что вспышки бабушкиной подозрительности пугали нас.

«Как с дядей Лешей», – пронеслось у меня в голове. Надо же, я и не думал, что вспомню дядю Лешу. Он был бабушкиным соседом, часто заходил к ней, они пили самогон, а после пели песни и вспоминали какие-то истории из прошлого. А потом бабушка перестала пускать его в дом.

4

– Мария, впусти, плохо мне. – Голос звучал глухо, хрипло, как у больного ангиной.

Я и Нина уже были в кровати, накрывшись простыней до самых макушек, чтобы комары не покусали. Стук в дверь разбудил нас – и теперь мы лежали, затаив дыхание, боясь пошевелиться.

– Пошел вон отседова. – Баба Маша кричала неожиданно сильным, глубоким голосом. – Нет тебе сюда входа, забудь дорогу к нам!

– Мария, это ж я, Леша. Плохо мне, Маш, помру того и гляди, помоги мне, – сипел дядя Леша не своим голосом.

– Не пущу тебя! Сгинь!

– Маша, пусти, пожалуйста, неужто ты меня бросишь умирать на пороге? – Голос стал совсем жалобным, отчаянным.

– Дяде Леше плохо, надо ему помочь, – прошептала Нина мне в ухо.

– Бабушка его не пускает, – сказал я очевидную вещь.

– Бабушка сошла с ума, – совсем тихо проговорила сестренка, широко раскрыв глаза.

– Может, он просто пьяный очень? – пожал я плечами.

Тут Нина выбралась из-под простыни, слезла с кровати и, шлепая по деревянному полу босыми ногами, вышла из комнаты. Я никак не ожидал от нее такой смелости, поэтому продолжал лежать под простыней, когда услышал:

– Баб Маш, впусти его, это же дядя Леша, ему плохо.

– А ну рот закрыла, малявка! Пошла вон, в кровать к себе! Ишь, удумала, впустить! – рявкнула баба Маша так, что я вздрогнул.

Потом раздался звонкий звук оплеухи, крик сестренки – и через мгновение баба Маша приволокла Ниночку за волосы в комнату, швырнула на кровать.

– Только двинься или скажи что-то, – злобно прошипела она, выставив в ее сторону узловатый палец. – Лежите оба, как мыши, понятно вам?

Мы не могли уснуть до самого рассвета, а баба Маша жгла что-то горькое, пела себе под нос да иногда ругалась с дядей Лешей, который то снова скребся в дверь, то уходил. На следующий день она строго-настрого запретила нам ходить к нему домой, сказала, что он плохой человек и ест детей. Родители, услышав эту историю в конце лета, переглянулись, покачали головами, потом долго что-то обсуждали с бабушкой полушепотом на кухне, прежде чем мы уехали. А через год дяди Леши в деревне уже не было. Его дом был заколочен, как и еще три соседних.

5

– Подсвилье! – Громкий голос проводницы вывел меня из воспоминаний.

– Спасибо, – поблагодарил я женщину, надел куртку, шарф, закинул рюкзак на плечо и вышел.

Воздух был влажным и холодным, что заставило меня поежиться. Густой туман мгновенно облепил меня, лицо сделалось мокрым, мелкие капли влаги заструились по щекам. Фонари в тумане казались далекими и призрачными. Я перешел через железнодорожные пути и двинулся вниз по Вокзальной улице. Вскоре из темноты выплыл костел «Сердце Иисуса», черные окна слепо смотрели вдаль. Справа заплескалась вода, в темноте и тумане я ничего не видел, но знал, что это Алоизберг – озеро, в котором мы с Ниной купались.

С каждым годом детей на озере становилось все меньше. Баба Маша говорила, что все уезжают из деревни. Так оно и было: сперва три заколоченных дома, потом еще пять – жители Кубочников бежали в города, бросая свои жилища. Сейчас я шел по темной улице, а далеко впереди маяком светило мне окно бабушкиного дома.

«Бабушка, бабушка, почему у тебя такие большие уши?» – вспомнилось мне. «Чтобы лучше слышать тебя, дитя мое», – подсказало сознание голосом бабы Маши. Волк не может прикинуться бабушкой, волк не может прикинуться мамой-козой, волк не может залезть в дом к поросенку через дымоход. Но оборотень может. Все эти сказки были об оборотнях, и заканчивались они плохо. Сказки были предупреждением для детей, чтобы те знали, чего опасаться, а хорошую концовку им придумали гораздо позже.

Где-то вдалеке тоскливо завыла собака, и меня пробрал озноб. Интересно, волчье лыко отгоняет волков?

– Успокойся, – сказал я себе вслух. – Оборотней не бывает, нечего себя накручивать. Ты трусишь, совсем как Нина.

Но что тогда произошло с дядей Лешей? Возможно, допился до «белочки» – с кем не бывает?

Ветхий дом показался мне гораздо меньше, чем в детстве. Я открыл дверь своим ключом, шагнул за порог. В кухне с большим деревянным столом горел свет, на столе стояли грязные тарелки, и стояли явно очень давно. В нос мне ударил запах плесени, гниения и пота. Бедная баба Маша, как тяжело ей одной справляться со всем, ведь ей уже почти сотня лет.

– Андрей? Андрюша, это ты? – донесся хриплый старческий голос из спальни, где раньше спали мы с Ниной.

– Да! – Мое «да» было сиплым и неуверенным.

– Иди ко мне, внучек.

Баба Маша лежала на кровати под одеялом. В свете прикроватной лампы ее лицо было болезненно-желтым, высохшим, черты заострились. Сухонькие руки, лежавшие поверх одеяла, были скрюченными от артрита и напоминали птичьи лапки. Баба Маша открыла глаза – они лихорадочно блестели, как от высокой температуры, и казались стеклянными. Желтый свет лампы отражался в них, делая весь ее вид еще более нездоровым.

– Подойди, – тихо сказала она, протянув ко мне руку.

Я приблизился, взял ее за руку, сел на кровать, вглядываясь в забытые черты. И почему-то выдал:

– Бабушка, бабушка, а почему у тебя такие большие зубы?

Желтые звериные глаза уставились мне в лицо, рот ощерился в хищной улыбке, когтистая рука в моей ладони покрылась густой серой шерстью. Острые желтые клыки клацнули перед самым моим лицом. Прежде чем они сомкнулись у меня на горле, я услышал хриплое: «Чтобы тебя съесть, Андрюша».

Дария Каравацкая. Осенний бал бесполезных душ

Утро так давно не начиналось с будильника. Куда раньше срабатывал сухой короткий щелчок в висках – приступ тревоги, заставлявший вскочить с кровати, рывком покидая вязкие бесформенные сны, наполненные нескончаемыми цифрами, отчетами и планами. Сознание понемногу возвращалось, пока осенний свет уныло просачивался в окна.

Варя лежала неподвижно, прислушиваясь к щемящему чувству под ребрами. Она вновь уснула недостаточно поздно, сводная таблица и месячный отчет не дописаны. Надо сделать, успеть до созвона. Надо... Эти мысли погружали ее в глубокую тоску. Не было сил ни злиться, ни сопротивляться. Только выжженная пустота в груди, где должна бы радостно плескаться душа.

Пальцы нащупали у подушки телефон. Яркий свет экрана резанул по глазам, заставив сощуриться. Шесть утра. Три новых письма. Одно от клиента с пометкой «СРОЧНО!» – знакомый липкий ком бессилия сжался в груди. Она отбросила смартфон дрожащей рукой, и тот глухо шлепнулся на стопку пыльных непрочитанных книг в углу комнаты.

Не вставая с кровати, она дотянулась до ноутбука, запустила рабочие приложения. Пока система обновлялась, Варя сонно побрела на кухню. Кофеварка шипела и булькала, наполняя крошечную комнатушку горьковатым, якобы бодрящим ароматом. На вкус кофе был как пепел. Что ж, первая чашка пошла, главное – не дойти до седьмой, как на той неделе, а то вновь не удастся поспать и часу за ночь. Ее взгляд скользил по строчкам, даже не пытаясь цепляться за смысл. Правки в креативах и воронках продаж, бесконечные согласования рекламных интеграций. Когда-то все это казалось хитрой игрой, творческим процессом, нацеленным влюбить пользователя в продукт талантливыми алгоритмами. Теперь от любви к маркетингу осталось лишь ощущение нескончаемой конвейерной ленты, бессмысленно высасывающей продажные души.

Вторая чашка, созвон с руководством. Варя кивала, поджимала под себя затекшие ноги и чувствовала, как по спине медленно ползут холодные мурашки. Через час доставка, через два планерка. Она уже не помнила, когда последний раз просто так могла пройтись по бульварчику у дома или взять в руки хороший роман. Вся жизнь сводилась к работе, прогулочные маршруты сводились к перемещениям между кроватью, кухней и офисным столом.

Когда голова уже гудела от перенапряжения, а перед глазами мерцали разноцветные пятна, на корпоративную почту пришло письмо. Без имени отправителя. Фон стилизован под старинную бумагу, виньетки из дубовых листьев, причудливый витиеватый шрифт. «Приглашение на Осенний бал в доме культуры г. Дубки. Сотрудникам компании будет предоставлен недельный оплачиваемый отпуск по случаю мероприятия».

Это такая шутка? Рука сама потянулась к кнопке с урной. Какой бал? Какие Дубки? Это вообще где? Но взгляд вновь и вновь цеплялся за единственно ценную деталь: «...недельный оплачиваемый отпуск...»

Неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов, когда можно без оправданий не открывать ноутбук. Не слышать назойливого звона в ушах, не реагировать на сроки, чаты, правки... Хотя бы неделю не испытывать этой гадкой тошноты, страха чего-то не успеть в этой жизни.

Мечтала ли Варя поехать в Дубки на бал? О нет! Можно было бы соврать руководству, взять отгул и остаться на недельку дома. Но предвкушение семи дней в этих стенах, наедине с давящей тишиной и зовущим монитором, вызывало приступ паники похлеще, чем любой бал в доме культуры. Варя судорожно перебирала в голове другие варианты. Может, съездить во время отпуска к морю? Тогда стоило решать раньше, билеты будут неподъемно дорогими. Или в гости к подруге в соседний город? Увы, у той всегда полно дел. За годы работы Варя не только нигде больше не была, но и не могла даже представить, как провести нормальный отпуск. Как читать книги, если буквы рассыпаются перед глазами, как планировать поездки, если одна лишь мысль об этом выматывала сильнее рабочего созвона? Не было выбора, остался лишь повод наконец-то сбежать из нескончаемой рутины под благовидным предлогом. Пусть даже в глушь, главное, что все будет спланировано вместо нее. Варя отправила запрос на отпуск, почти с отвращением к самой себе. Она знала, что по возвращении ее завалят отчетами, но сейчас это казалось посильной платой за право выдохнуть хоть раз. «Дубки» звучали печально, «бал» – чопорно и старомодно. Но это приглашение обладало особой магией: оно давало разрешение не работать. Снять ответственность, закрыть чаты и скрыться подальше от глаз.

Дубки встретили ее звенящей тишиной. Улицы городка были пустынны. Избы с покосившимися ставнями и резными наличниками, почерневшими от времени и непогоды, стояли по обеим сторонам разбитой дороги. Обшарпанные панельные двухэтажки казались заброшенными, хотя в окнах горел свет и зеленели фикусы.

Варя по привычке глянула в телефон. Связи не было. Казалось, время здесь ползет медленно, вязко, как густой засахаренный мед. Оно застыло в ржавчине опавшей листвы, в неподвижности черных ветвей, в мерном дыхании земли, готовящейся к томному зимнему сну. Варины ботинки громко чавкали по грязи. Она чувствовала себя неуместной, чужой, занесенной случайным ветром. Уж очень здесь было тихо, до неправильного спокойно.

Шаг за шагом, следуя указателям, она дошла до Дома культуры, который располагался в здании старинной усадьбы. Крепкий особняк из потемневшего от времени и дождей бурого камня, с высокими окнами и массивной кованой дверью стоял на границе с лесом. Через сад, засыпанный рыжей листвой дубов и кленов, до крыльца вела багровая аллея из яркого, пестрого сумаха. Воздух был наполнен сладковатыми ароматами прелой листвы и влажной земли с едва уловимым шлейфом величественной старины.

Из небольшого вестибюля с шершавым каменным полом в бальный зал вели распахнутые резные двери. Оттуда доносилась приглушенная музыка – томный меланхоличный вальс, больше похожий на запись с винтажной пластинки, чем на современную аранжировку.

Варвара нашла комнату со старинными шкафами, где, очевидно, гости принимали подобающий для бала вид. Она переоделась в изящное винтажное платье. Кружева на корсете кололи кожу, напоминая, что эта роскошь – временная, взятая напрокат.

Зал был невелик. Паркет под ногами – старый, протертый до матовости, с глубокими трещинами, в которых навсегда застряла пыль ускользающих эпох. Стены украшали гирлянды из медных дубовых листьев и багровых кистей рябины. Их запах, густой и плотный, смешивался с ароматом горящих в хрустальных подсвечниках свечей. Тусклое октябрьское солнце в окнах пыталось одолеть мерцающее желтое пламя канделябров и люстры, создавая зыбкий полумрак.

Людей было немного, и Варвара чувствовала себя среди них белой вороной. Она прижалась к стойке у стены, где были разложены тыквы – от желтых до бурых, самых причудливых форм, покрытых буграми и наростами, словно небрежно слепленных из глины рукой чудаковатого творца. Невольно она задумывалась, совершенно буднично и профессионально, какой же бюджет закладывали организаторы, во сколько обошлась почтовая рассылка и кто является спонсором мероприятия...

Варвара окинула зал взглядом в поисках знакомых лиц, но не увидела никого из коллег. Гости были разные: нарядные и не очень, старые, с высохшими, как пергамент, лицами, и молодые. От некоторых из них исходило странное завораживающее спокойствие. Они не суетились, говорили тихо, мягко, сдержанно улыбались, двигались так плавно и размеренно, словно всю жизнь провели на балах, и казались наполненными каким-то внутренним незримым светом, от которого на Варю накатывала волна острого стыда за собственную опустошенность и усталость. Другие ощущались комками суеты и напряжения, как и она сама.

Время от времени к ней подходили мужчины, учтиво кланялись, предлагая танец или бокал сидра. Она отказывалась односложно и сухо, чувствуя, как внутри все сжимается от неловкости и желания до конца бала оставаться в тени. Ей не хотелось ни танцевать, ни говорить. Как было бы чудесно просто раствориться в этом полумраке, стать частью узора потрескавшегося паркета...

После очередного отказа за спиной раздался голос. Негромкий, низкий, с бархатными, чуть насмешливыми нотками.

– Это был пятый, – произнес он. – Притаиться среди пестрых тыкв – интересная стратегия. Неприступно и выглядит эффектно.

Варвара обернулась. Перед ней стоял мужчина чуть старше ее, с приятно резкими чертами лица, русыми волосами, небрежно спадающими на лоб, и карими глазами, в которых мерцали золотые искорки. В его взгляде ощущались спокойствие и уверенность. Он был одет в строгий, идеально сидящий костюм, как раз в стиле старинной усадьбы. Качественная подготовка к осеннему балу, серьезный подход.

– Я здесь не для танцев, – кратко ответила она, отводя взгляд. – Мне нужен отдых.

– Отдых – это когда перестаешь бороться, – парировал он. – А вы стоите, будто готовы в любой момент ринуться в бой. Какие призраки стоят за вашей спиной, милая? Дом, работа? Что притаили?

Его слова задели за живое своей точностью. Она хотела огрызнуться, но не нашла слов в ответ. Дерзить ради дерзости не хотелось, а подобрать что-то столь же остроумное не вышло. Вместо слов она лишь смерила его, как ей показалось, своим самым напряженным взглядом. Он же, не смущаясь, нагло рассматривал ее. Взглянул в глаза, и на мгновение в его лице мелькнуло нечто похожее на растерянность, как будто он увидел в ней что-то знакомое и невозможное. Однако уже через секунду его взгляд вновь обрел былую уверенность.

– Ян, – представился он, слегка склонив голову.

– Варвара, – выдохнула она, гордо, чуть свысока глядя на собеседника.

– Варвара... – повторил он, и имя в его устах прозвучало как старинная забытая мелодия, слегка нараспев. – Хм, что же, Варвара, раз уж ваша тыквенная цитадель не защищает вас от поклонников, может, рискнете сделать вылазку? Всего один танец. И я сразу же верну вас обратно к страже.

К своему удивлению, она кивнула. Ян протянул руку, покрытую темной перчаткой из тончайшей мягкой кожи. И ее ладонь, растерянно дрогнув, осторожно легла сверху.

Он повел ее в центр зала. Мелодия вальса, та самая, меланхоличная и далекая, окутала их, становясь плотнее воздуха. Ян держал ее уверенно и нежно, его рука на талии ощущалась скорее мягкой поддержкой, чем цепкой хваткой. Варвара на первых шагах двигалась скованно, тело упрямо не слушалось, а ноги то и дело путались. Но он вел ее так легко и умело, что постепенно она начала расслабляться, попадая в классический ритм: раз-два-три.

– А вам известно, отчего в старых усадьбах такой особый запах? – тихо спросил он, почти шепотом, склонившись к ее уху. – Так пахнет время. Оно осело в книгах, в портьерах, в древесине полов. Оно тяжелое, как чугун. И никуда больше не торопится.

Она молчала, слушая столь непривычные ее уху размышления.

– А вы, Варя, пахнете городом, – продолжал он. – Но не грязью или топливом. Спешкой. Накаленным нервом. Горько, терпко и... интенсивно.

– А вы... пахнете дымом и вишней, – почти шепотом ответила она, пытаясь поддержать диалог.

– Правда? – с легкой усмешкой переспросил он. – Что-то новенькое. Обычно я пахну завышенными ожиданиями или, на худой конец, полынью. Вишня куда приятнее. Пусть будет так.

Они кружились, и Варвара чувствовала, как реальность начинает терять четкие границы. Пламя свечей расплывалось тягучими золотистыми полосами, лица других гостей превращались в бледные пятна. А в самом Яне ощущалось что-то гипнотическое, завораживающее. И все же где-то там, в глубине сознания, копилась тревога. Что-то было не так.

Свет неожиданно дрогнул и исчез на миг, словно порыв ветра из щели оконной рамы заставил пламя сотен свечей прилечь, погрузив зал в трепещущую тьму. Варвара случайно взглянула в большое, чуть треснувшее зеркало на стене. Отражения пар кружились в такт музыке. Вот ее лицо – раскрасневшееся, с расширенными от темноты и страха зрачками. Самые нарядные и спокойные из гостей выглядели в отражении как полупрозрачные тени. Бледные отблески реальных фигур плясали в зеркальном пространстве, очерченные сияющим плывущим контуром.

Страх пронзил ее десятком ледяных игл. Так не бывает! Она лихорадочно перевела взгляд на других гостей. Те, уставшие, серые, отражались, как всегда, в полумраке их практически не было видно. А вот ее партнер, Ян... нет! В зеркале вместо него было лишь блеклое пятно, кружащее рядом с ее реальностью.

Свет выровнялся. Ян смотрел на нее спокойно и чуть взволнованно.

– Что-то не так, Варвара? – Его бархатный голос пролился как убаюкивающий яд.

Она легонько мотнула головой, пытаясь убедить себя, что это лишь игра света, бессонница, переутомление. Но ее тело напряглось, пальцы непроизвольно впились в его крепкое плечо.

И тогда свет мигнул вновь. На этот раз – резче, тревожнее. Она сразу же повернулась к партнеру и вгляделась в его лицо. Его глаза... Вместо карего обода с золотистыми искорками вспыхнуло холодное серебристое сияние. Такое же исходило сейчас от особенно нарядных гостей.

«Они как хищники».

Ужас, острый, животный, вырвался из груди, комом подступил к горлу, лишая девушку дыхания. Она ждала, что Ян набросится, что его черты исказятся нечеловеческим образом. Но он лишь стоял, глядя на нее с бесконечной усталостью и любопытством. Это странное тоскливое выражение в его сияющих глазах было страшнее любой потусторонней гримасы. В парализующей мгле тихие шаги окружающих гостей пробивались сквозь разум, просачиваясь сквозь пелену ужаса. Сперва она замерла. Но затем с силой, о которой сама не подозревала, оттолкнула его и попятилась.

– Не трогай меня! – Ее голос сорвался на шепот, полный отвращения и страха.

Варвара не помнила, как очутилась в коридоре. Стук каблуков отдавался гулким насмешливым эхом в пустынной усадьбе. Она бежала, чувствуя, как холодный пот выступает на спине колкой ледяной пленкой, а ноги становятся непослушными, ватными, путаются в дурацких расшитых юбках. За спиной не было слышно погони – лишь нарастающая, давящая тишина и все тот же вальс, игравший в голове.

Варя не сдавалась, пока в груди не закололо от нехватки воздуха. Она рванула в первую попавшуюся дверь, с силой захлопнула ее и прислонилась спиной к шершавому дереву, пытаясь отдышаться. Сердце билось где-то в горле частыми болезненными ударами.

Комната оказалась не то кабинетом, не то камерной картинной галереей. Неподвижный спертый воздух густо пропах старым лаком, красками и пылью. Окна закрывали тяжелые бархатные портьеры. Тусклая люстра отбрасывала длинные корявые тени на стены, сплошь увешанные портретами в потемневших золоченых рамах с крошечными табличками.

Почувствовав себя в относительной безопасности, Варвара сделала несколько глубоких прерывистых вдохов. Дрожь в коленях понемногу утихала, сменяясь тревожным любопытством. Она прошла вдоль стен, вглядываясь в лица на полотнах. Мужчины в мундирах и сюртуках, дамы в пышных платьях, с пышными прическами. Лица давно ушедшей жизни смотрели на нее с холстов надменными застывшими взорами.

И тут ее кровь похолодела, сердце болезненно дрогнуло. Она узнала их! Томную красавицу в платье цвета желтой алычи – она кружилась в вальсе с усталым юношей в помятом пиджаке. Строгого мужчину с густыми усами – он первым пригласил ее на танец в начале вечера.

Она шагала дальше, и галерея превращалась в зловещий каталог гостей бала. И вдруг остановилась. Замерла. С писанного маслом портрета на нее смотрел он. Ян. Тот самый насмешливый взгляд, те же тонкие губы. «Арх-р Ян Вольский. 1820–1853». От страха скрутило живот, руки затряслись мелкой дрожью, и Варя судорожно вцепилась себе в локти, пытаясь ее унять. Что это? Он призрак? Фантом? Это несмешной розыгрыш?

– Смотрю, вы нашли мой скромный кабинет, – раздался за ее спиной бархатный, хорошо знакомый голос.

Варя резко обернулась, прижавшись к стене. Ян стоял в нескольких шагах. Он не входил через дверь, просто проступил из тени, словно сам состоял из частиц мрака. На лице его не было ни ярости, ни злобы, лишь легкая задумчивая усмешка.

– Кто... кто вы? – выдохнула она, и голос ее испуганно дрогнул.

– Что ж. Я – урок, который никто не учит, – произнес он медленно, делая еще шаг вперед. Его фигура на мгновение стала полупрозрачной, замерцала, сквозь нее проглянул шкаф с книгами. – Мы здесь ценим жизнь. А вот наши гости, увы, обменивают ее на долг. На карьеру. На чужое мнение. На бесконечную гонку за успехом. Каждый из нас заслужил свое бессмертие. А вы? Приглашение на Осенний бал получают лишь те, чья жизнь проходит совершенно впустую. Бесполезно.

Он приблизился еще немного. Варя не могла пошевелиться, охваченная страхом и странным парализующим смирением.

– Каждую осень во время бала мы выходим из этих портретов, чтобы напитаться жизнью тех, кто идет по нашему бессмысленному пути. – Его голос стал тише, но от этого лишь жестче. – Тех, кто, как и мы когда-то, добровольно совершает глупые ошибки. Надевает на себя оковы должностных инструкций и бесконечных обязанностей. Непрожитая, растерянная по мелочам жизнь для нас – сладкий мед. Благодаря нашим гостям мы проживем еще год.

Он был уже совсем близко. Холодное дыхание, пахнущее терпкой полынью, вишней и жженой древесиной, коснулось ее щеки.

– Но ты, Варя... – Он смотрел на нее, и в его сияющих глазах не было голода, только мучительная неподдельная тоска. – В тебе я слишком ясно вижу себя. Того юного дурака, что закопал свою жизнь под чертежами и схемами. Я сгорел дотла из лучших побуждений... То же пламя разгорается и в тебе. Я вижу твою душу. И ты еще не сдалась. Ты борешься, сама того не осознавая... Забрать то, что еще так нежно надеется жить, – все равно что убить последнюю частичку самого себя.

Его слова повисли в тишине, тяжелые и откровенные. Они коснулись самой сути ее боли, ее веры, в которой она боялась признаться даже себе. И леденящий страх внутри начал таять, сменяясь горьким пониманием и даже сочувствием.

– Вы... прошли через это? – тихо спросила она, не в силах отвести взгляд от его печальных карих глаз.

– Ха, да уж... Я был архитектором, – коротко кивнул он, легонько усмехнувшись. – Был одержим идеей построить вечное, безупречное и неповторимое. Проектировал мосты, здания, которые должны были пережить века. А сам погас в тридцать три, не оставив после себя ничего, кроме бесполезных чертежей. Я стал рабом своей идеи, как ты стала рабыней отчетов. Я забыл, что такое жить. Чувствовать, наслаждаться, мечтать. Влюбляться. А когда понял – было поздно.

Варя молчала, впитывая каждое слово его исповеди. Она смотрела на Яна и видела не призрака, а такого же заложника собственных ошибок, пренебрегающего безвозвратными днями и годами, как и она сама. Только вот его срок уже настал...

– Что же тебя держит там? – спросил он, и в его голосе прозвучала не насмешка, а искреннее любопытство. – Внимание руководителя, который забудет о тебе на следующий день после увольнения? Премия, что уйдет на уплату долга за клетку, в которой ты живешь? Ты оставила труды ради этого бала. Скажи, а правда ли оставила?

– Ну... пожалуй, не совсем, – прошептала она, и это было самым честным признанием в ее жизни. – Моя работа со мной. Всегда. И здесь тоже...

– Так дай же нам жизнь... – начал было он, но голос внезапно сорвался. Ян смотрел на нее, и его лицо искажала внутренняя борьба. Он сжал кулаки, будто превозмогая невыносимую боль. – Нет.

Он отступил на шаг, и его фигура вновь задрожала, теряя четкость.

– Исчезни, Варя, беги... – прошептал он, и это прозвучало не как приказ, а как мольба. – Пока тебя не нашел кто-то другой.

Но она не двинулась с места. Она смотрела на него, на этого мерцающего мужчину, который оказался честнее всех живых людей, которых она встречала за последние годы.

– Почему? – выдохнула она. – Почему вы... ты меня отпускаешь?

Он опустил голову, плечи сгорбились под невидимой тяжестью.

– Потому что ты мой шанс. – Его голос стал тихим и мягким, как шелест опавших листьев. – Шанс не повторить своих ошибок. Я не позволю еще одной душе похоронить себя заживо в четырех стенах из-за чужих ожиданий. Так долго я был вечным напоминанием, предостережением. А толку? С каждым годом вас все больше. Хотя бы один раз... Я хочу стать искуплением. Памятью.

Он поднял на нее взгляд, и в его сияющих глазах она все так же видела не голод, а глубокую тоску и... облегчение.

– Живи, – сказал он просто. – По-настоящему. Прошу.

Он медленно протянул ей руку в темной перчатке из тончайшей кожи, молча, слегка смущенно приглашая на танец. Варвара чуть робко шагнула вперед и взяла его за прохладную ладонь. Он привлек ее к себе, перекладывая руки на талию, трепетно склоняя голову ближе, и они закружились в плавном, почти невесомом танце. Не было музыки, лишь отголоски его шагов и бешеный стук ее сердца.

Он таял на глазах, становясь все более прозрачным, как утренний туман, рассеивающийся под лучами солнца.

– Еще увидимся, Варя. Доверься мне. В другом мире, в другом виде... – Его голос звучал тихо-тихо, только в ее голове. – А пока... живи!

Фигура Яна распалась на мириады серебристых пылинок, которые на мгновение повисли в воздухе, а затем медленно осели на его портрете. В руке Варвары осталась лишь перчатка, хранящая легкий холодный след его прикосновения и аромат жженого дерева и пряной вишни. Не трофей, а залог. Обещание. И, наконец, память.

Светлана Вахеметс. Вернуть имена

Автобус остановился, дверь открылась с тихим шипением, и Марта первой ступила на гравий старой остановки.

Вечер в Нарочанском крае пах печным дымом и влажной хвоей. Легкий туман тянулся от озера, будто кто-то пролил молоко на дальний лес.

Она подтянула лямки рюкзака и огляделась. За деревянным павильоном станции чернела сосновая полоса. Лампочка под навесом мерцала, и в этом мигании было что-то уютное и тревожное одновременно.

– Мартка! – позвал знакомый голос.

Тетка Аксинья шла навстречу в вязаном платке и резиновых сапогах, сияя так, будто не видела племянницу целую вечность.

– Ну наконец-то. – Обняла крепко, пахнущая дымом и яблоками. – Соскучилась, моя ты дорогая. Устала с дороги?

– Нормально. – Марта улыбнулась. – Главное, доехала.

Дорога и вправду вымотала, но сердце колотилось не от усталости. Она с детства любила эти края – озера, тропы, старые легенды, которыми Аксинья щедро делилась долгими вечерами. В Минске Марта вела небольшой блог о мистике и фольклоре, и каждая поездка сюда была как маленькая экспедиция.

По пути домой тетка рассказывала о местных новостях, про новый магазин и про праздник, что намечается завтра:

– «Вячоркі агнёў»^[1], не слыхала? – Глаза Аксиньи загорелись. – Наши в эту ночь тыквы со свечками по озеру пускают. Чтобы души предков дорогу нашли.

Марта кивнула, пряча улыбку. Такие обычаи она обожала.

– А почему я раньше про этот праздник не слышала? – спросила Марта, когда тетка поставила чайник на плиту.

Та лишь пожала плечами, стукнув крышкой.

– Ты ж до осени тут никогда не оставалась, вот и не попадала. Это больше для своих. Не ярмарка какая, тихий вечер. Сами для себя.

Аксинья разлила чай, и в кухне запахло сушеными яблоками и медом.

– Завтра увидишь, – добавила она, смягчив голос. – Только не забудь теплое надеть, на озере к ночи холодно.

Они посидели еще немного, слушая, как за стенами шелестит ветер.

– Кстати, – тетка вдруг хлопнула себя по лбу, – я ж обещала соседке торт принести, а магазин скоро закроется. Не сходишь? А то я тут с пирогом вожусь.

Марта улыбнулась:

– Конечно, схожу. Где он теперь, старый или новый?

– В новом, за школой. Там и выбор получше.

Она накинула куртку и вышла в уже потемневший двор. Луна подсвечивала туман над лугами, от озера тянуло прохладой и чем-то пряным, словно горелой травой

Марта расправила плечи и вдохнула полной грудью. Эти места были ей почти родными. И именно благодаря своей тетке она так полюбила поверья, мистические рассказы и местный фольклор.

Деревенская улица была почти пуста: редкие окна мягко светились желтым, где-то лаяла собака. У магазина горел фонарь, под ним парень в темной куртке листал что-то в телефоне. Марта почти прошла мимо, но остановилась: знакомый профиль, чуть взъерошенные волосы.

– Илья? – позвала она неуверенно.

Парень поднял голову, прищурился и расплылся в улыбке.

– Мартка! Сколько лет! Я почти не признал!

Воспоминание о летних играх на берегу мелькнуло так живо, что Марта засмеялась. Они быстро разговорились: про Минск, про деревню, про то, как странно снова встретиться. Илья тоже упомянул о «Ночи огней»: завтра вечером весь поселок соберется у озера запускать тыквы со свечами.

– Приходи, – сказал он, когда они вышли из магазина. – Самому мне скучно, а тебе понравится. Это как раз твоя тема – мистика, старые обычаи.

Марта кивнула, чувствуя легкое возбуждение, то самое, что всегда приходило, когда рядом мелькала мистика и загадки.

После ужина Аксинья принесла из кладовой две небольшие тыквы.

– Давай, помощница, – улыбнулась, ставя их на стол. – Надо светильники сделать, без них праздник не праздник.

Марта провела ладонью по шершавой кожуре.

– Это для завтрашней «Ночи огней»?

– Угу. У нас старый обычай: раз в год зажигаем огонь для тех, кто ушел, чтоб дорогу к живым нашли. – Тетка достала нож и начала вырезать крышечку. – Говорят, в эту ночь граница тонкая. Кто не успел попрощаться, может явиться, хоть на миг.

– А живые? – Марта наклонилась ближе, наблюдая, как ложка выскребает золотистую мякоть. – Могут сказать то, что не успели?

Аксинья подняла глаза, и в них отразилось пламя лампы.

– Могут. Если осмелятся. Но только раз в году и только тем, кто по-настоящему зовет.

Марта почувствовала, как под кожей пробежал холодок. Она вспомнила бабушку, ушедшую внезапно, и недосказанную фразу: «Я приеду летом». Не успела. Не доехала.

– А ты когда-нибудь... – начала она.

Но тетка перебила мягко:

– Каждый несет свое. Главное – не путать тоску и страх.

Они выреза́ли лица-фонарики, и Марта ловила себя на том, что нож двигается сам, словно знает, какой узор нужен. Тыквенные головы с зубастыми улыбками получились не злыми, а скорее задумчивыми.

Когда все было готово, Аксинья засыпала внутрь сухие травы.

– Чтоб огонь ровно горел. И чтоб слова, что в сердце держишь, дым донес туда, куда надо.

Марта молча кивнула, ощущая, как воздух в кухне густеет – то ли от пряного запаха, то ли от невысказанных ожиданий.

Когда огни в доме погасли, она долго не могла уснуть. В окне висела круглая луна, и казалось, что озеро шепчет прямо за соснами. С детства она любила истории о том, как тонкая грань растворяется, и сегодня каждая тень казалась живой.

Мысли упорно возвращались к бабушке. В последний их разговор Марта спешила, помнила только брошенное: «Я приеду летом, обещаю». И не успела.

Что, если можно сказать хотя бы одно слово?

К утру сон все-таки накрыл ее, и проснулась она от запаха свежего хлеба. Аксинья уже хлопотала на кухне, у окна дымились две готовых тыквы-фонарика. Она всегда зажигала их рано, чтобы дом напитался запахом трав, а к вечеру меняла свечу и засыпала новые травы.

– Сегодня вечером к озеру идем, – сказала тетка, поправляя платок. – Возьмешь свою, только не спеши за толпой. У нас у каждого своя тропка.

К сумеркам улицы деревни ожили. Дети смеялись, мужчины несли ведерки с углями, кто-то звонил в колокольчик.

У ворот в мягком свете фонаря ждал Илья. На плече у него висела старая фотокамера, а в руках он держал еще одну тыкву, вырезанную резкими ровными линиями.

– Для компании, – улыбнулся он, приподнимая тыкву. – Говорят, чем больше огней, тем ярче дорога.

Тетка Аксинья уже присоединилась к пожилым женщинам, что стояли у воды, а Марта и Илья пошли вдоль тропы, где сухая трава пахла медом и гарью. Над водой клубился туман, а темная вода блестела, отражая десятки крошечных огоньков. Люди спускали тыквы на воду, и те плавали, как рыжие звезды.

– Красиво, правда? – шепнул Илья, будто боялся спугнуть тишину.

Марта молча кивнула, чувствуя, как сердце гулко откликается. Она зажгла свечу в своей тыкве и аккуратно опустила ее в воду. Легкая волна подхватила огонек – и вдруг он не поплыл к середине, как остальные, а медленно двинулся вдоль берега, словно выбирая путь.

Илья заметил это первым.

– Странно. Тут течения нет.

Марта, не раздумывая, пошла следом. Лес за их спинами тихо сомкнулся, а тыква мерцала впереди, как живая, и вела их к темному силуэту старой мельницы.

– Туда нельзя. – Илья остановился. – Место... нехорошее.

Но Марта уже чувствовала то самое внутреннее притяжение, будто ее собственные недосказанные слова ждут за той дверью.

– Март, может, не надо? – снова попытался воззвать к ней Илья. – Сама же помнишь, какие байки про эту мельницу ходили!

Марта остановилась, бросила взгляд через плечо.

– Про призрака мельника? – В ее голосе слышалось скорее любопытство, чем страх.

– Не только. – Илья нахмурился. – Говорят, он молол не только зерно. В голодные годы дети пропадали. И теперь по ночам там слышен смех. Детский, но холодный.

Тыква-фонарик качнулась на воде, и свет отразился в мутных стеклах мельницы.

– А еще... – Илья понизил голос. – Если внутри назвать имя умершего, он ответит. Но приходят не только те, кого ждут. Иногда – совсем чужие.

Ветер донес с озера влажный запах гнили, и Марта ощутила, как тонкие мурашки пробежали по рукам. Но вместе со страхом все сильнее ощущалось странное притяжение, как будто за дверью кто-то ждал именно ее.

Марта осторожно ступила на покосившийся настил моста, что вел к двери мельницы. Доски стонали под ногами, и каждый шаг отдавался в груди тяжелым эхом. Илья остался на берегу, но взглядом не отпускал ее.

– Март, не дури... – донеслось из тумана, но она уже толкнула дверь.

Та открылась легко, будто давно ждала. Внутри пахло сыростью, пылью и старой мукой. Луна пробивалась сквозь дыры в крыше, ложась бледными пятнами на пол.

Скрипел какой-то механизм – то ли двигались остатки жерновов, то ли ветер крутил колеса. Но в этом скрипе слышался странный ритм, похожий на слова.

Она замерла, прислушиваясь.

Ма... рта...

Имя прозвучало тихо, будто из-под пола.

Воздух дрогнул, и по комнате прошел холод. Пыль поднялась вихрем, и в ней проявились фигуры – неясные, словно силуэты, нарисованные дымом. Их было несколько: высокие, низкие, сгорбленные. У всех вместо лиц – пустота.

Марта резко рванулась к двери, но та захлопнулась прямо перед носом. Дерево содрогнулось, замок щелкнул сам собой. Снаружи раздался вскрик Ильи и глухой стук: он бился в дверь, но без толку.

– Откройте! – закричала Марта и забарабанила кулаками.

В ответ раздался шепот.

Он приходил со всех сторон сразу, холодный, как земля в могиле. Слова складывались и рассыпались, будто сотни голосов шептали одновременно:

– Не... уйдешь...

– Останься...

– Тепло... нужно...

Тени сгущались, удлинялись, и их движения напоминали рывки хищников, что окружают жертву. Один силуэт качнулся ближе – от него пахнуло мокрой землей и гнилым зерном.

– Кто вы? – сорвалось у Марты, и голос ее прозвучал сдавленно, как чужой.

Шепот ответил смехом, глухим и детским. Где-то в углу щелкнула жердь, будто маленькая рука постучала по доске. В другом конце мельницы скрипнули жернова.

Голоса сливались, перебивали друг друга:

– Мы голодные...

– Мы забытые...

– Отдай... тепло...

Холод обволакивал ее плечи, дыхание перехватывало. Тени тянулись все ближе, и в какой-то миг Марта почувствовала: еще немного – и они сомкнутся над ней, утянут туда, где только мрак и шепот.

Холод коснулся ее плеча. Будто кто-то приложил ледяную ладонь к коже. Марта вскрикнула – и мир вокруг дернулся, растворился.

Она стояла на кладбище. Трава была по пояс, кресты завалились набок, и только одна могила выделялась особенно – крошечный холмик, заросший крапивой, с почерневшей дощечкой вместо плиты. Буквы почти стерлись, но Марта все же разобрала несколько: «...леник...»

Сердце болезненно сжалось.

И в тот же миг чужая боль хлынула в нее, как ледяная вода. Тоска, обида, отчаяние кого-то, кто забыт здесь, никем не оплакан и годами ждет единственного: чтобы его вспомнили.

Вокруг послышался гул голосов – сотни, тысячи, они шептали в унисон, накатываясь волной:

– Видь нас...

– Помни...

– Скажи...

Марта отпрянула, хватая ртом воздух, и снова оказалась в мельнице. Духи сгущались, но теперь она видела: у каждой тени нет лица лишь потому, что их имена стерлись из памяти живых.

Она медленно выдохнула, вдруг поняв:

– Вы хотите... чтобы я рассказала о вас?

Тени замерли. В тишине скрип жернова зазвучал громче, будто подтверждая ее догадку.

Илья с грохотом ворвался внутрь, с плеча выбив дверь. Холодный воздух рванул вон, и тени заструились, словно дым, растворяясь в ночи. Мельница стихла, будто ничего и не было. Только Марта стояла посреди зала, бледная, с расширенными зрачками.

– Ты в порядке? – Илья подбежал, схватил ее за руку.

Она кивнула, но голос вернулся не сразу.

– Они... они не злые. Просто забытые.

Позже, уже в доме у тетки, под одеялом и с чашкой горячего чая, Марта долго не могла уснуть. В ушах все еще звучал их шепот. Видения не отпускали: та могила, покосившиеся кресты, бесконечное «Помни нас».

И именно там, в ночи, родилась мысль.

Через неделю Марта уже сидела в районном архиве. Пожелтевшие бумаги шуршали под ее пальцами, и каждая фамилия, найденная среди забытых записей, отзывалась внутри тихим эхом. Она записывала их в блокнот и чувствовала спиной чей-то полный надежды взгляд.

Весной она вернулась в деревню с группой волонтеров. Вместе они вырубали крапиву, поправляли кресты, очищали надгробия от мха. Для блога Марты это стало целой рубрикой – «Вернуть имена».

Иногда вечером, когда ребята собирались у костра, Марта рассказывала истории тех, кого они нашли. И каждый раз в ее голосе звучала уверенность: теперь эти люди больше не забыты.

И все же временами, когда вечернее солнце клонилось к озеру, Марта ловила себя на том, что боится оглянуться. Будто за ее плечом кто-то стоит.

В один из таких вечеров она снова подошла к мельнице. Дверь теперь не сопротивлялась – наоборот, тихо скрипнула, приглашая внутрь. Внутри было пусто. Ни теней, ни шепота. Только ветер гулял по щелям.

Она уже собиралась выйти, как вдруг заметила у жернова кусок влажной бумаги. Осторожно развернула. Это был лист из старой книги метрических записей, где неизвестная рука вывела чернилами имя. Не из тех, что она находила в архивах. Не из тех, что слышала от стариков.

Имя было ее.

Марта замерла, чувствуя, как холод пробирается под кожу. А из угла мельницы донесся тихий знакомый шепот:

– Ты следующая, кто должен помнить...

Алёна Соловьёва. Две Дианы

Канун Дня Всех Святых – странный выбор даты похорон. Впрочем, была в этом некая доля иронии. Или злой насмешки?

Скупое солнце никак не могло пробиться сквозь свинцовый саван туч. Собирался дождь. Терпкая горечь гниющих листьев щекотала ноздри, а тяжелый запах сырой земли, казалось, проникал под кожу.

Я чуть не оступилась на краю свежевырытой ямы. Гроб из темного дерева был похож на большую шкатулку. Глупый и нелепый. Как и сама смерть.

Белые фрезии мягко ударились о крышку гроба. Найти их в конце октября почти невозможно, но у меня получилось. Диана любила эти цветы за хрупкость и жемчужный блеск лепестков, за тонкий аромат и обещание весны, которой они принадлежали.

Тридцать три. Ей было отмерено всего тридцать три весны. Ужасно мало, если подумать.

Я стояла совсем одна среди чужих зонтов и слышала, как шептались люди.

«Какая утрата. Она была так молода. Могла бы еще...»

Шелестели сожаления, сыпались под ноги, как сухие листья.

– Редкая болезнь. Генетика, – вздохнула поблизости женщина в уютном кашемировом пальто, ни к кому конкретно не обращаясь. Ее слова в холодном воздухе тут же превратились в белесое облачко лжи. Которое, впрочем, быстро растаяло.

Ну и пусть! Я знала правду, но спорить не собиралась. Слишком хорошо помнила зарешеченные окна и стерильную чистоту белых стен, кровать, ножки которой прикручены к полу, и звук запирающегося снаружи замка. Понадобились годы терапии и куча лекарств – нейролептики, транквилизаторы и черт его знает, что еще за дрянь, ставящая мозги на место, – чтобы вернуться к подобию прежней жизни.

Но даже сейчас, имея на руках медицинское заключение о собственной нормальности, я боялась лишний раз поднять глаза. Физически не могла заставить себя посмотреть кому-либо в лицо. Потому что была уверена: рано или поздно обнаружу знакомые черты Дианы. И это будет означать лишь одно: она пришла за мной.

* * *

Таксист отказался везти нас до нужного дома. Дорога, видите ли, отвратительная.

Любой другой посчитал бы это дурным знаком, но только не Диана. Наоборот, ее обрадовала возможность сэкономить:

– Смотри, нам еще и на тыквенный латте осталось!

Салонное зеркало заднего вида отразило хмурый взгляд водителя. Если он и собирался поругаться, то в последний момент передумал. Видимо, решил, что с двадцатилетних студенток много не возьмешь. Так оно, в сущности, и было. Ценнее пропусков в общежитие в наших сумочках ничего не завалялось.

– С каждой минутой мне все меньше нравится твоя затея, – сказала я подруге, перешагивая через ржавый остов детской коляски, брошенной прямо посреди тротуара. – Не район, а декорация к ужастику.

– Перестань! Ради бесплатного грима можно и потерпеть.

– Вот это меня и смущает. Обычно «профессиональный» и «бесплатно» в одном предложении не встречаются. В канун Хеллоуина любая криворучка за мейк деньги берет. А здесь даже расходники оплачивать не нужно.

– Так порадуйся выгодному предложению!

– Ты не думала, что это объявление мог дать маньяк?

– Именно поэтому я и взяла тебя с собой. Кто-то же должен держать гада, пока я буду бить.

В этом была вся Диана: если что-то втемяшит себе в голову – не остановишь. Вот и сейчас придумала совершенно идиотский план проверки Виктора на верность и самозабвенно скачет козочкой по щербатому асфальту, щурясь и высматривая номер дома, которого, может быть, и вовсе не существует.

Увы, место, что мы искали, оказалось реальным. Старое деревянное здание с фасадом, молящим о покраске. Угрюмые окна с плотно задернутыми шторами, заросший кустарником сад и крыльцо, готовое развалиться. Типичный «дом с привидениями», который следовало обойти десятой дорогой. Но наша вела именно к нему.

Дверной звонок закашлялся. Мы переглянулись. Механизм явно нуждался в починке.

– Ну все, пойдем! – не без облегчения выдохнула я через пару минут. – Нам не откроют. Очевидно же, это все – дурацкий розыгрыш.

– Трусиха! – шикнула Диана. – Слышишь шаги? Там точно кто-то есть!

Щелкнул замок, заскрипели петли.

На пороге, заслоняя тусклый свет изнутри, возникла темная фигура.

Хозяйка оказалась довольно пожилой женщиной с весьма специфическим чувством стиля. Приблизительно одного с нами роста, сутулая, в мешковатом черном платье и алом платке, закрученном вокруг головы на манер восточного тюрбана.

Смерив нас взглядом музейной смотрительницы, она предложила войти.

Внутри разруха была не такой явной. Толстые ковры, хоть местами и потертые, смотрелись вполне прилично. На стенах висели рамки с полинявшими фотографиями, а многочисленные полки были забиты книгами и фарфоровыми пастушками.

Густой неподвижный воздух пах пылью, нафталином и горькой травой. Я невольно осмотрелась, ожидая увидеть под потолком сухие пучки полыни или что-то вроде этого. Но оттуда свисало лишь кружево паутины.

Старуха провела нас с Дианой по короткому коридору в небольшую комнату, которая являлась гримерной. Здесь был и туалетный столик, и огромное зеркало, утыканное лампочками по периметру. Цветные баночки с надписями на иностранных языках мостились возле разложенных веером кистей. Флаконы, тюбики, тубы – глаза разбегались от такого многообразия.

– Есть пожелания? – сухо спросила хозяйка.

– Надо так, чтобы мать родная не узнала, – выдала Диана, устраиваясь на высоком табурете перед зеркалом. И на всякий случай уточнила: – Бесплатно же?

– Если образ мой – денег не возьму.

– Кто я такая, чтобы перечить профи?! Делайте, как считаете нужным.

Гримерша приступила к работе. Похоже, предоставленная творческая свобода привела старуху в хорошее расположение духа. Она скрупулезно выбирала нужный продукт, наносила тон легкими мазками. Несмотря на скрученные артритом пальцы и отекшие суставы, женщина оказалась настоящей мастерицей.

Кончик тонкой кисти плясал по коже, оставляя узор из морщин: гусиные лапки в уголках глаз, мелкая сетка у губ. На лице Дианы появились глубокие тени, щеки запали благодаря умелому наслаиванию пигментов. С каждым новым штрихом она становилась старше.

– А это у вас что? – поинтересовалась я, когда гримерша взялась за раритетный распылитель. Увесистая бутыль с гибкой трубкой и бархатной грушей явно принадлежала давно ушедшей эпохе.

– Отвар из могильного мха и жабьих костей.

Диана хихикнула и едва успела зажмуриться. Мне же было не до смеха. Мельчайшие брызги в свете лампочек искрились и таяли на плотном гриме подруги.

– Шучу, – снизошла до объяснений хозяйка. – Сегодня Хеллоуин, как тут без страшилок? Бу!

Теперь из зеркала на меня смотрели две одинаково старые женщины. Не будь я свидетелем магии преображения, подумала бы, сестры.

– А теперь волосы, – строго сказала гримерша.

– Не надо, – отмахнулась подруга, соскальзывая с табурета. – У меня есть шляпа.

– Тогда ты.

Кривой палец указал на меня, и я растерялась:

– О? Как-то неловко. Мы и без того отняли у вас много времени.

– Видишь здесь очередь из желающих?

– Просто попробуй, – вмешалась Диана. – Ты не смотри на меня. Это только выглядит страшно. А на коже даже не чувствуется.

– Но мне-то прятаться не нужно, – огрызнулась я. Ну почему она так плохо понимает намеки?!

– Тогда только волосы, – не унималась подруга.

– Я уже замешала состав.

Действительно, в руках старухи появилась керамическая миска со светлой жижей.

– Не бойся, эффект временный, – успокоила она.

Я колебалась. Ничего плохого в предложении не было. Гримерша, судя по всему, покинула театр или съемочную площадку много лет назад. Возможно, она страдала от собственного одиночества и скучала по ремеслу так сильно, что даже бесплатная работа с бедными студентками виделась ей отрадной возможностью вспомнить былое. В конце концов, все нуждаются в признании. Мне было крайне неуютно в этом доме, но Диана и мастерица настаивали, и я сдалась.

Прядь у лица посветлела мгновенно. Не знаю, что там намешано в миске, но это просто чудо какое-то. Пепельный цвет отливал серебром. Именно такими я и представляла свои волосы в глубокой старости. Благородная седина, символ мудрости прожитых лет, зрелости и полного принятия себя, о котором мечтает каждый. Одна беда – на контрасте с молодым лицом выглядело это все неряшливо.

– Как-то не очень, – остановила я женщину, которая уже отделяла новую прядь на макушке. – Цвет фантастический, но мне не идет.

– Это только на одну ночь, – попыталась убедить меня Диана.

– Но я себе такой не нравлюсь.

– Ладно, – безразлично согласилась гримерша.

– Я заплачу.

– Денег не надо. Тем более если недовольна. А подруге как?

– Восторг! – Диана рассматривала свое новое лицо. – Вы просто чудо. Зря на пенсию ушли.

– Может, еще и вернусь, – криво усмехнулась старуха. – С такими-то отзывами.

Выбраться из незнакомого района оказалось не проще, чем попасть туда. Хозяйка подробно объяснила, как выйти к стоянке такси у большого супермаркета, но в сгущающихся сумерках мы, конечно же, все перепутали и чуть-чуть заблудились. Пришлось нарезать несколько кругов вдоль одинаково обшарпанных домов, изучить парочку тупиковых переулков и продрогнуть до костей, прежде чем снова оказаться на оживленной улице и попросить помощи у прохожих. В результате на университетскую вечеринку мы собирались впопыхах.

Диана выбрала длинное черное платье до пола и дополнила образ остроконечной ведьмовской шляпой, купленной еще в прошлом году. Я же безуспешно пыталась обыграть пепельную прядь.

– Говори всем, что ты Шельма из «Людей Икс», – посоветовала подруга.

– Скорее уж невеста Франкенштейна.

– Только не начес! Мы и так опаздываем.

– Боишься, что Виктор перецелует всех девчонок до твоего прихода? – пошутила я.

– Хочу убедиться, что этого точно не будет.

Ее план с самого начала казался мне, скажем мягко, наивным. Они встречались всего пару месяцев, но Диане, видите ли, хотелось гарантий. Требовать напрямую она ничего не стала: слова нынче стоят мало. Поэтому выбрала проверку в духе дешевого реалити-шоу.

Подруга притворилась, что заболела, и под этим предлогом решила якобы пропустить вечеринку. Виктору же, наоборот, было велено не отказываться от веселья, не подводить друзей и вообще – оторваться за двоих. А как именно он собирается это делать, и главное, в чьей компании, Диана и понаблюдает. А хороший грим позволит ей остаться неузнанной.

Идея перестала казаться забавной ровно в тот момент, когда я поняла, что подруга действительно собирается ее реализовать. Но отговаривать не стала. Во-первых, переубеждать Диану – занятие бессмысленное, она все равно сделает по-своему. Во-вторых, кто я такая, чтобы читать морали, если мне и самой иногда хочется проверить мир на прочность.

Мы прибыли на место в разгар праздника. Гремела музыка, мигали гирлянды, а импровизированный танцпол захватила толпа нежити. Вампиры обнимались с зомби, монахини делали селфи и флиртовали с демонами. Диана тут же стала объектом всеобщего внимания. На фоне дешевых масок и костюмов из простыней она выглядела так, будто явилась прямиком со съемочной площадки. Через пару минут около нас уже крутился парень без рубашки. Вероятно, он изображал оборотня. На это намекала меховая шапка с одним острым ухом на макушке. Второе, похоже, где-то потерялось. Недоволк о чем-то спросил Диану, и та энергично закивала. Довольный ответом, он растворился в толпе, утопав в направлении сцены.

– Знакомый? – поинтересовалась я, перекрикивая шум.

– Не-а! Предложил поучаствовать в конкурсе на лучший образ!

– Точно победишь! Настолько вжилась, что даже деменцию заполучила. Ты же здесь инкогнито, забыла?

– Так конкурс в самом конце, – беззаботно ответила она. – Стоп! Кажется, это он!

Я обернулась, но среди ряженых не заметила никого, кто был бы хоть немного похож на Виктора – высокого, светловолосого, с глуповатой, но обаятельной улыбкой. Разве только тот чудак в костюме банана по росту подходил.

– Подберусь ближе. А ты оставайся здесь!

Спорить я не стала. Роль зрителя в этом спектакле меня устраивала, но в партер я не рвалась. Если Виктор окажется лжецом, то мне в этой драме еще пару недель вариться. Ну и да, вряд ли он будет вести себя распущенно, если заметит поблизости подружку своей девушки.

Вечеринка набирала обороты. Я встретила парочку знакомых, потанцевала с пиратом, потом с Максом, парнем из параллельной группы. Мы вышли на воздух поболтать, а когда вернулись, едва не потеряли друг друга в густом дыму. Машина, которой нагоняли туман для лазерного шоу, явно барахлила. Но студентам было все равно: они бесились и подпевали, прыгали и смеялись. Самые отчаянные добрались до декораций, гирлянды и искусственная паутина теперь украшали не только стены, но и некоторых гостей.

Остроконечная шляпа Дианы мелькала среди десятка таких же. Я сделала несколько неудачных попыток поймать подругу, но раз пять путала ее с другими ведьмочками. Пришлось бросить эту затею.

Диана бегала между группками танцующих, высматривала что-то у сцены, а в какой-то момент оказалась прямо на ней, споря о чем-то с диджеем. Она то исчезала в коридоре, то появлялась в противоположном конце зала. Не потерять ее из виду было невозможно. Другое дело – провести расследование и узнать, где ребята берут безалкогольный пунш в одноразовых стаканчиках. Этим я и занялась.

Во мне было литра полтора этого чудесного напитка, когда участников конкурса костюмов попросили собраться у сцены. Своего Виктора Диана вряд ли нашла, иначе бы я об этом уже знала. Может, ей не хватило времени, а может, парня и вовсе здесь не было – все это уже не имело никакого значения. Она наверняка окажется среди победителей, колонки прохрипят ее имя, и спектаклю придет конец. Хорошо, что не мне объясняться с возлюбленным. Но на сердце все равно было как-то неспокойно.

Свет внезапно погас, и зал утонул в полумраке. Тусклый луч прожектора выхватывал только сцену, куда потихоньку поднимались участники конкурса. Зрители подались вперед. Краем глаза я заметила подругу. Она стояла всего в паре шагов от меня. Без шляпы и грима.

– Где Виктор?

Диана устало моргнула.

– Зачем все смыла? Сейчас объявят победителей. Ты должна быть там. – Я махнула рукой в сторону диджея, который вручал приз ребятам в лучшем парном костюме.

Подруга вроде как согласилась и даже кивнула, но с места не сдвинулась.

– Ди! – Я подошла ближе. – Ты с кем-то поменялась? Зря! Парик – отстой.

Я не врала. Седое гнездо с черной прядью выглядело неряшливо, а сама Диана походила на Круэллу де Виль с похмелья – бледная и помятая.

В этот момент меня грубо толкнули в спину, и я чуть не выронила стакан. Повернулась, чтобы огрызнуться, но неуклюжий толстяк уже шагал прочь. Подруга тоже куда-то смылась.

– А в номинации «Лучший грим» побеждает Диана...

Я услышала знакомую фамилию и глянула на сцену. Меня прошиб холодный пот, когда ведьма в остроконечной шляпе подняла над головой большую бутылку шампанского, врученную ей в качестве награды. Вид у подруги был точно такой же, как и несколько часов назад, когда мы прибыли на вечеринку.

«На сегодня мне точно хватит», – пронеслось в голове. Стало немного стыдно за то, что я приставала к незнакомой девчонке. Надеюсь, ее не сильно обидела моя грубость.

– Не бери в голову! – успокаивала меня Диана по дороге в общежитие.

Ночь близилась к концу. Фонари горели через один, и их свет разливался мутными пятнами по асфальту. Голова гудела, поэтому я решила прогуляться пешком, подышать свежим воздухом.

– Лучше помоги мне придумать, как все объяснить. – Она перевела тему.

– Надо было следовать плану, а не лезть на сцену.

– Ну не пропадать же такой работе. – Диана почесала сморщенную щеку, а потом посмотрела на свой подарок. – Может, сказать ему, что мне полегчало, поэтому я решила устроить сюрприз?

Отмазка казалась отличной, только было одно но: главный подозреваемый пропустил все веселье.

Перед тем как покинуть вечеринку, мы случайно столкнулись нос к носу с приятелями Виктора. Так и узнали, что парень остался дома, посчитав неправильным тусоваться, пока его девушке плохо. Несмотря на карт-бланш от Дианы и уговоры друзей.

С одной стороны, это был отличный повод порадоваться: такой вариант Диана даже в самых смелых мечтах не рассматривала. С другой – из потенциальной жертвы она в одночасье превратилась в обманщицу.

– Ты и так дел натворила. – Я возилась с замком, который давно пора было сменить. – Скажи правду. И попытайся убедить его, что такая проверка льстит любому. Мол, Виктор, ты так горяч, что все девчонки только и жаждут повиснуть на твоей шее.

Диана хихикнула. Дверь поддалась, и мы, пожелав друг другу «хороших сновидений и лохматых привидений», разошлись по своим комнатам.

Сил хватило только на то, чтобы стянуть платье, бросить его на пол возле кровати и упасть лицом в подушку. Сон, тяжелый и липкий, мгновенно овладел мной. Даже разгулявшийся ветер, больше похожий на девичьи рыдания за стенкой, не помешал мне всю ночь блуждать по мрачным улицам, заканчивающимся одним и тем же тупиком. Неудивительно, что утром я встала со свинцовой головой. И чужим лицом. Из зеркала сквозь щелочки опухших век на меня смотрела моя паршивая копия. Даже контрастный душ не помог. А еще эта крашеная прядь! При дневном свете она больше не сияла платиной. Посерела, превратилась в грязно-седой клок. Временный состав гримерши смывался плохо. Интересно, как дела у Дианы?

Дверь никто не открыл, хотя я была настойчива. Сначала деликатно стучала костяшками пальцев, затем – менее деликатно и кулаком. Даже пару раз пнула косяк. На шум из своих комнат выглядывали соседи по общежитию, но не подруга.

Ни на что особо не надеясь, я дернула дверную ручку, и та поддалась.

– Диана?

Внутри царил полумрак и обычный студенческий бардак. Хотя нет, необычный. Зеркало над комодом было разбито, мелкие осколки грустно поблескивали на полу.

Неужели приходил Виктор, и они поссорились?!

– Ди?

Из приоткрытой двери ванной донесся всхлип. Там я ее и нашла.

Она сидела в позе эмбриона, уронив голову на колени и крепко обхватив себя руками. Ее била дрожь, а пальцы покрывали пятна засохшей крови.

– Тише-тише, сейчас помогу!

Я схватила полотенце и опустилась на пол рядом с подругой. Та только сильнее вжалась в стену. Она продолжала тихо плакать и даже не посмотрела на меня.

Осторожно отцепив одну руку, я не обнаружила никаких ран. То же самое и со второй. Значит, кровь не ее. Уже хорошо.

Я осмотрелась по сторонам. Не знаю, что я надеялась обнаружить в тесной комнатушке полтора на полтора. Наверное, тело Виктора. Хотя мы вдвоем здесь помещались кое-как.

– Что случилось? Диана, посмотри на меня!

Она завыла, громко и безутешно, а затем повиновалась и подняла голову.

Я не успела ничего сделать, когда ее ногти снова прочертили кровавые борозды на сморщенной коже. Такие же глубокие, как и старческие складки, которые покрывали некогда гладкое лицо Дианы. В ее запавших глазах плескался ужас и горькое сожаление. Она получила, что хотела: стала неузнаваемой. Как и старая гримерша, которая теперь носила лицо Дианы. И мою каштановую прядь.

Ксения Лит. Долг с процентами

1

Зоя открыла фотоальбом, и из него выпал желтый березовый листик.

То ли фантазия разыгралась, то ли лежавший между страницами долгие годы прощальный привет осеннего леса действительно впитал ароматы того давнего утра, но пропитанное флером кофе и корицы уютное кафе, где Зоя ждала друзей студенческих времен, тут же наполнилось запахом прелой листвы, грибов и сырой коры.

Зоя на секунду зажмурилась и представила себя на той поляне. Шторы с фрактальными узорами и разномастные стулья стали пестрыми стволами деревьев и кустами. Расслабляющая музыка – щебетом птиц. Под ногами на еще зеленой траве мягко зашуршало оброненное деревьями золото, солнечный луч защекотал глаза, вспыхнул в гроздьях рябины. Легкий ветерок качнул кроны, и воздух наполнился тихим шелестом.

Вот Зоя с фотоаппаратом опирается коленями на покрывало. Напротив огненно-рыжая Ира хохочет, запрокидывая голову. На краешке покрывала, подогнув колени, Кира робко наматывает на палец гладкую белую прядь и снизу вверх смотрит в объектив. Дэн, похожий на бразильского мачо, держит гитару, и аккорд еще дрожит в прохладном воздухе. Камера ловит прямой и открытый взгляд Макса: сдвинув на нос квадратные очки, он улыбается интеллигентной улыбкой будущего профессора.

Хлопнула дверь.

Снаружи раздался глухой стук. Кажется, несколько тыкв из декоративной горки у входа скатились на тротуар. Острый цокот каблуков вырвал Зою из воспоминаний о беззаботном осеннем утре.

Она подняла глаза и поймала взгляд вошедшей в помещение шикарной блондинки. Стройная, идеальная, вся словно состоящая из тонких линий, она пересекла кафе уверенным шагом и остановилась у столика Зои.

– Привет. – Сладко улыбнулась она.

Зоя округлила глаза, подскочила и обняла вошедшую.

– Кира! Ни за что бы тебя не узнала. Ты такая... Такая... Красивая и уверенная, – выдохнула она с восхищением.

Кира в наигранном смущении закатила глаза и махнула рукой.

– Скажешь тоже!

К столику уже спешила официантка в мешковатых брюках и большом фартуке. Зоя села на свое место, поправила каштановые волнистые пряди и стала ждать, пока Кира сделает заказ.

– Тосты с семгой и авокадо... И бокал «Жан Поль Шене» белого сухого. В меню этого нет? Ну и что? – Ледяной тон Киры резал уютный вайб кафе, как нож режет пирог. – Принесите мне мой заказ.

Официантка выпрямилась, деревянно развернулась и со стеклянным взглядом заковыляла на кухню.

– Ну так зачем ты меня позвала? – Кира откинулась на спинку стула и воткнула в Зою пронзительный взгляд.

– Сейчас остальные подойдут, и все расскажу, – пообещала та и сделала глоток кофе.

– А кого ты еще пригласила? – раздался справа от Зои мужской голос.

Зоя от неожиданности подавилась кофе и, еще кашляя, обернулась к говорившему. Сквозь застилающие глаза слезы рассмотрела усевшегося рядом сутулого худого мужчину в сером лонгсливе и с зализанными темными волосами. Он бесцеремонно листал фотоальбом.

– Ты что, хранила его все это время?

– Дэн? – ахнула Зоя. – Когда ты успел?.. Я же не видела, как ты...

Дверь хлопнула снова, впуская взъерошенного мужчину в бежевом пальто. У нового посетителя дрожали пальцы, вокруг глаз залегли глубокие тени. К нему тут же выбежала менеджер и затараторила:

– Поздравляем! Вы выиграли в нашей акции в честь Хеллоуина «Тринадцатый гость». Сегодня все для вас – за счет заведения!

По бледному лицу мужчины, в котором Зоя с трудом узнала Макса, расползлась довольная ухмылка. Он кивнул менеджеру:

– Киш с грибами и картошкой. – И направился к столику.

Плюхнулся было на свободный стул, но тут же вскочил, вынул из-под себя монетку и с довольной ухмылкой спрятал в карман. Затем снова сел.

Они не успели даже поздороваться: в кафе целеустремленно, как идущая по следу ищейка, влетела женщина с короткой стрижкой. Волосы отливали теплой медью в желтом свете ламп, и Зоя узнала Иру. Та остановилась на пороге, выпрямилась, поводила в воздухе носом, словно унюхавшая зайца гончая. Затем ухмыльнулась и направилась в туалет, ступая мягко, с лисьей осторожностью, будто бы боясь спугнуть добычу. Вскоре из туалета раздалось победное восклицание.

Женщина вышла из уборной, рассматривая на свету что-то блестящее. Когда она подошла, Зоя увидела в ее руках золотую сережку. Похожие были в ушах девушки, которая ушла из кафе за полчаса до встречи. Осмотревшись по сторонам и не заметив персонала, Ира спрятала сережку в сумку.

Ира обвела собравшихся взглядом и буквально упала на свободный стул.

– Вот теперь все в сборе, – Зоя сцепила руки на столе и продолжила: – Я собрала вас, чтобы лично пригласить на презентацию моей книги.

– О, поздравляю! – Макс наклонил голову и, приподняв бровь, посмотрел на Зою.

– И о чем книга? – спросила Кира.

– О народных ритуалах и старинных обычаях, которые я изучала в последнее время, – оживилась Зоя. – Типа вождения стрелы, похорон свечи и... Ну вы поняли. Того самого. – Она закусила губу, обвела всех взглядом, каждому заглядывая в глаза. – И знаете, я за эти годы много прочитала, услышала много историй от бабушек по деревням... Так вот. Мы должны вернуть то, что взяли.

Собравшиеся за столом напряглись, Макс нахмурился, Ира прищурилась. Зоя продолжала:

– Мы ведь брали ее на хранение. Всего на одну зиму! А прошло уже шесть лет! Они не любят, когда их обманывают. Они всегда забирают свое, да еще и с процентами. Мы должны вернуть ее добровольно! Как раз середина осени. Сегодня, по легендам, должен произойти змеиный исход в вырай. Это просто идеальное время! Хотите вы или нет, но сегодня я пойду на то место со своей частью. Если все пройдет правильно, то и ваши притянутся.

Она схватила кружку с остатками кофе и уставилась в пену на дне. Потому и не заметила, какими взглядами в этот момент обменялись ее друзья.

2

На город опустилась темнота. В окне ярко освещенной комнаты отражались соломенные геометрические подвесы, свисающие с потолка, плакат, на котором бородатый великан Зюзя, олицетворяющий зимнюю стужу, стоял босиком в снегу и сжимал в руках железную палицу, множество книг на полках.

В помещении витали ароматы засушенных луговых и лесных трав. Особенно сильно пахла полынь, которую Зоя развесила по углам для защиты от нечистиков.

Девушка мерила шагами комнату и нервно поглядывала в окно.

– Не мельтеши-у, – мяукнул Баксик, серый кот с узором под скумбрию, который лежал на батарее, свесив лапу.

– Я волнуюсь.

– Чего-у? Вы ж вроде нормя-ульно договор-рились... – Кот мягко стек с батареи и уселся внизу, сверкая зелеными глазищами. – Напомни-у, зачем вы идете сегодня ночью в лес?

– Вернуть корону Ужиного царя.

– Мр-р-р... А как она-у у вас оказалась? – Котяра улегся на полу и воззрился на хозяйку.

Зоя зажмурилась, и то утро снова предстало перед ней в красках, запахах и вкусах.

– Мы пошли фотографироваться в лес. Начало учебного года, мы встретились после лета. Смеялись, пили черный чай из термоса, ели Кирины пирожки. Я как раз сделала фото, и вдруг...

3

Тихий лес внезапно наполнился странным шорохом, словно рядом кто-то затряс одновременно сотней пластиковых банок с рисом.

А потом к этому звуку добавилось шипение. Оно затопило лес, отражаясь от стволов, веток и даже, кажется, от безоблачного неба.

Ребята переглянулись. Вскочили с покрывала и увидели это...

По мокрой листве между деревьев ползли тысячи змей. Земля вокруг превратилась в живую пеструю реку.

– Это что? – Глаза Киры округлились, в голосе звучал ужас.

Вот тогда Зоя и вспомнила народную легенду.

– Ничего себе! – завороженно выдохнула она. – Это ужи в змеиный вырай, то есть сказочную страну для зимовки, отправляются. Как птицы на юг. Скоро их царь приползет. Если перед ним расстелить скатерть и поклониться, он отдаст на хранение свою корону. Тот, кто владеет короной Ужиного царя, сможет находить клады, понимать язык животных, проходить через закрытые двери... А еще ему будет во всем везти, и все его будут слушаться.

– Так за чем дело стало? – засмеялся Дэн. – Расстилай!

Зоя метнулась к покрывалу для пикника и сдернула с него клеенку с рисунком под белую кружевную скатерть. Разложив ее на траве у змеиной трассы, она повернулась к друзьям, вручила Дэну фотоаппарат и застыла с широкой улыбкой и растопыренными латинской буквой V пальцами.

Но ребята стояли неподвижно, открыв рты в немом крике и распахнув глаза. Проследив направление их взглядов, Зоя повернулась и ощутила, как подгибаются ноги, а воздух застревает в легких. Вместо крика она издала тихий булькающий хрип.

Над ней возвышался гигантский змей. Широкий, толщиной с корову, и такой длинный, что хвост терялся в костлявых зарослях кустов. Слегка покачиваясь, он нависал над девушкой и сканировал ее желтыми глазами.

Зоя стояла под немигающим взглядом и чувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки, как от напряжения покалывает кончики пальцев и вообще – какая она маленькая и ничтожная.

А змей вдруг мотнул головой. Что-то блеснуло теплым светом, и на клеенку упала золотая корона.

Змей бесшумно заскользил прочь, влился в поток своих подданных и стал похож на пестрое цунами, внезапно возникшее в течении реки.

Зоя села прямо на землю и обхватила руками колени. Она отстраненно смотрела на лежащую корону. Красивая, золотая. Пять зубцов вокруг основы, словно рожки. Опомнилась девушка, лишь когда друзья окружили скатерть и заслонили собой артефакт.

Зоя вскочила и рванулась к короне, но было поздно: каждый держал в руках по острому золотому зубчику, похожему на изогнутый лист ивы. Один зубчик поблескивал теплой желтизной на белой ткани.

– Она сама, – протянул Дэн, завороженно глядя на кусок короны в руке. – Мы только дотронулись, и она распалась, словно пазл.

Зоя коснулась осколка – и легкий разряд прошел по пальцам. Девушка подняла зубчик короны, и в этот миг мир наполнился разговорами, словно в ухе возник микронаушник, транслирующий детский радиоспектакль.

«Глянь на них... Какие странные... Даже хвостов нет...» – шуршало тихонько в листве на земле.

«И что эти лентяи тут забыли? У меня еще шишек не запасено, а они ходят, топчут, отвлекают...» – озабоченно лопотал некто в ветвях над головой.

«Куда я спрятала желудь? А-а-а... Неважно... Этот засуну в пень!»

Мимо с деловым стрекотом пронеслась сойка.

С этого момента мир больше никогда не был тихим.

4

«Да куда-ф ты топаешь? Сейчас-ф провалишься же...» – фыркнул на Зою из темноты снизу еж.

Зоя резко затормозила и направила фонарик под ноги. В полуметре перед собой увидела черный провал приоткрытого колодца. Желудок сжался, стоило представить, что было бы, если бы не своевременное предупреждение.

– Спасибо... – пробормотала Зоя и замедлила шаг.

Ей досталась способность понимать язык животных. И Зоя вовсю использовала ее во время поисковых операций с отрядами волонтеров, когда искала заблудившихся в лесу грибников или детей... Так что с животными она была на короткой ноге, то есть лапе.

Для себя тоже пользовалась. Во-первых, общалась с Баксиком. Во-вторых, никогда не ела в заведениях, где с кухни отчетливо доносились тараканьи переговоры или мышиные склоки.

Теперь она двигалась осторожно, нащупывая дорогу лучом фонарика, словно палкой в болоте. Луну закрыли тучи, в темноте видны были лишь клочья тумана да смутно белели облачка пара изо рта.

Пахло сыростью, прелой листвой и мокрым деревом. Нос покалывало острое предчувствие инея.

Подлесок за шесть лет стал гуще, трава хватала за ноги. Тишина стояла колоссальная, плотная, липкая. Листья уже не шуршали под ногами, а липли мокрыми пластами к подошвам.

Осенний лес засыпа́л, и Зое неловко было шуметь. Она остановилась перевести дух и согреть озябшие руки.

– А вот и ты, – произнес знакомый голос прямо над ухом. Дэн.

Зоя обрадованно вздрогнула. Они все же пришли! С друзьями не так страшно...

Крепкие руки вцепились в ее плащ и грубо рванули. Ее резко развернуло и швырнуло на землю, выбив воздух из легких.

Толстое одеяло листвы приглушило удар, но тупая боль все равно разлилась по боку.

– Ты что? – испуганно пискнула Зоя, вставая на четвереньки.

В живот ей прилетело чем-то острым. Боль пронзила насквозь и засела под диафрагмой. Зоя захрипела и завалилась на бок, скрючившись в позе эмбриона.

– Корону вернуть вздумала? – не своим голосом прошипела Кира, снова занося ногу в остроносом сапожке.

Новый удар пришелся по ребрам. Прочертил жгучую полосу и раздавил последние надежды договориться. Зоя охнула, слезы опалили щеки. Она сжалась, плотнее подтянув колени к груди и пытаясь закрыть живот.

В спину впечаталась тяжелая рифленая подошва.

– Лишить нас всего захотела? – Совершенно чужой голос Иры.

Зоя подавилась стоном, собрала силы и откатилась в сторону. В этот момент луна вышла из-за туч и залила синим светом полянку, на которой шесть лет назад ребята устроили пикник.

Сквозь дрожащую пелену слез Зоя увидела четыре черных силуэта, которые решительно надвигались на нее. Их глаза горели нечеловеческим зеленым огнем.

Ужас сжал сердце холодной хваткой, сковал руки и ноги.

– Р-ребята... Вы чего? – выдавила Зоя.

– Видишь ли... – ледяным тоном начала Кира. – Мне нравится мой дар. Я наконец в люди выбилась. Директором стала. Я приказываю – остальные выполняют. Это, знаешь ли, очень удобно.

– Этот дар – мой хлеб, – подхватил Дэн, делая шаг к Зое. – Я могу пройти незамеченным куда угодно. Заплатите деньги – и я принесу вам желанные секреты на блюдечке. Могу и в квартиру проникнуть. Правда, в твою почему-то не смог... Иначе бы нам не пришлось сейчас тут мерзнуть!

Полынь! Сработала-таки...

– А я всегда выигрываю, – сверкнул белыми зубами в темноте Макс. – Мне нравится моя удача. В казино меня уже, правда, не пускают, но лотерейные билеты никто не запрещает покупать.

– Я нахожу клады, – отозвалась Ира. – Ты не представляешь, сколько стоят на черном рынке обычные ржавые мечи эпохи викингов! Хоть где-то мое историческое образование пригодилось.

– Как видишь, мы не хотим возвращать осколки... – резюмировала Кира. – Они для нас слишком много значат. Но ты так настаивала! Была так упряма в своем желании все испортить! – Кира сделала паузу и резанула воздух выводом: – Ты же понимаешь, что мы не можем позволить тебе разрушить наши жизни?

И до Зои наконец дошло: они не намерены отпускать ее живой. Ужас пополз по животу и шее, сжимая ее в ледяных тисках. Тело показалось тяжелым и неповоротливым.

Вдруг в ладонь впились сотни иголок.

«Беги, чего-ф сидишь?» – раздалось знакомое фырканье.

Боль разбила оцепенение. Зоя подскочила и помчалась во тьму. Легкие жгло, кололо в боку, саднило ребра, но самая жуткая, опустошающая боль кусала сердце.

– Стой! – завопила Кира.

На ноги Зое словно намоталась веревка и скрутила их тесной петлей, не давая сделать шаг. Зоя пошатнулась и полетела вперед, едва успев подставить руки. Быстро выпрямилась, собралась для рывка. И с ужасом осознала, что не в состоянии бежать дальше, пойманная в силки Кириного приказа.

Но меткое попадание шишки в щеку развеяло чары.

«Беги!» – заверещала белка.

И Зоя сорвалась с места.

– Держите ее! – послышался за спиной истеричный крик Киры.

– Я вижу ее сокровище! – закричала Ира. – Она там, под деревьями!

– О... Я думаю, мне сегодня повезет, – нараспев произнес Макс.

Сверху на Зою свалилась тяжелая ветка, больно стукнула по плечу и рухнула под ноги. Споткнувшись, Зоя покатилась на землю.

– Ловлю-ловлю, – раздался хохоток Дэна, и он выскочил сбоку из тумана.

И в испуге отшатнулся от бросившейся ему в лицо сороки. Зоя вывернулась и побежала в другую сторону.

Тело ныло от ударов и холода, исцарапанная кожа саднила. Телефон и берет остались где-то в темноте. Уши мерзли, а ноги то и дело цеплялись за корни.

– Не уйдешь, Зоя! – весело крикнула в спину Кира. – Мы все равно тебя поймаем!

Зоя добежала до чернеющего в наползающем тумане дуба и схватилась за него с отчаянием утопающего. Без сил свалилась на колени. Прижалась лицом к жесткой коре.

«Они близко!» – зашуршали в корнях мыши.

Зоя с трудом поднялась и снова побежала.

«Засада! Спр-р-рава!» – каркнула ворона.

– Спасибо... – выдохнула Зоя и рванула влево.

Справа послышался досадливый окрик Дэна.

«Ныряй в бурьян! Мы скроем твои следы...» – зашуршали пауки.

Зоя согнулась, влетела в густые заросли высокой травы и стала с тихим шелестом продираться через нее. Коварные колючки царапали лицо, хватали за одежду и выдирали волосы. Девушка выскочила из зарослей растрепанная, пульс колотился в ушах, разодранные щеки жгло.

– Она не могла тут пройти! – злилась во мраке за спиной Кира. – Тут паутина!

– Но я вижу, что сокровище уходит туда! – оправдывалась Ира.

Зоя не стала вслушиваться в их ругань и кинулась в темнеющий сплошной стеной лес. Она неслась как безумная. Треск веток под ногами, шорох хвойной подстилки и опавших листьев за спиной казались ей оглушительными. Надежда уйти таяла с каждым шагом.

Внезапно лес кончился. Деревья остались позади, а Зоя, не разбирая дороги в зыбком лунном свете, взлетела на холм.

– Остановись! – каркнула ворона.

Зоя затормозила и почувствовала, как носки ботинок повисли в воздухе. Под ногами разверзся черный овраг, на дне которого шумел ручей. Гравитация потащила Зою вниз. Девушка замахала руками, пытаясь ухватиться за воздух, но уже понимала: она падает.

Из мрака позади выскочил Дэн и поймал ее за полы пальто, но лишь затем, чтобы с разворота швырнуть под ноги остальным преследователям.

Зоя покатилась, царапая землю. Под ногти впивались хвоя и грязь, голова кружилась, лес перед глазами плясал. Наконец круговерть закончилась, и девушка остановилась.

– Мы же предупреждали... – с наигранным сожалением протянул Макс и шагнул к лежащей на земле Зое.

Она приподнялась на локтях и полными ужаса глазами смотрела, как ее окружают бывшие друзья.

– Мы должны отдать корону! Вы и так слишком много потеряли из-за нее! – Она все же попыталась достучаться до них. – Кира! Вспомни, ты пекла такие вкусные пирожки и мечтала стать психологом! Дэн, а ты пел... Ира... Я же помню, как ты шила платья, словно из романов про принцесс. Макс... Ты же ученый! Ты же должен понимать: это безумие – цепляться за дар, который вам не принадлежит!

– Прости, Зоя. – Макс наклонил голову, но в голосе его не было и тени сожаления.

– Мы получили все, о чем мечтали... Мы возвысились! – прошипел Дэн.

– Не то что ты, – хохотнула Кира. – Кто ты такая? Младший научный сотрудник на кафедре фольклористики?

– Так бестолково распорядиться полученным даром... – просипел Макс.

– Ты его недостойна, – протянула Ира.

Кира наклонилась, подняла с земли кривой сук с острым концом.

– Убейте ее! – холодно бросила она, протянув обломок Дэну, и тот послушно взял острую палку.

Ира подняла камень, Макс вытащил из кармана провод от зарядного устройства...

Четверка окружила девушку. Их пустые глаза светились зеленым.

Сердце Зои колотилось так, словно собиралось выломать ребра. В горле встал ком, не позволяющий ни вдохнуть, ни выдохнуть... Во рту пересохло. Отчаяние давило на плечи и тянуло к земле.

В это мгновение на грани слышимости она уловила шуршание и шелест... Будто некто перевернул тысячу песочных часов. Шелест и шипение складывались в слова.

«Мы близ-с-с-ско... Уж-ш-ше поч-ш-шти здес-с-сь», – разобрала Зоя.

Кожа покрылась мурашками, волосы на голове зашевелились.

Звук исходил из леса под холмом, и Зоя не могла отвести взгляда от плотной стены деревьев... Окружившая ее четверка вдруг показалась совсем не страшной по сравнению с тем, что двигалось к холму.

– Смотрите! – ахнула Ира, проследив за взглядом внезапно замершей Зои.

Туман просочился между деревьями и пополз вверх по склону холма прозрачными извивающимися щупальцами. Нападающие замерли.

Из тумана соткалась высокая худощавая фигура. Теперь к ним по склону невесомо скользил человек в пальто с принтом под змеиную чешую. В руке он сжимал трость, рукоять которой была вырезана в виде змеиной головы. А глаза его светились желтым пламенем.

Человек остановился в трех шагах от преследователей.

– Дядя, ты кто? – с угрозой процедил Дэн.

– Давай иди отсюда, – потребовала Кира.

Но появление незнакомца разрушило чары. Голос Киры больше не источал власть. Ира, Дэн и Макс остановились в нерешительности.

Мужчина уставил на Киру желтые глаза и усмехнулся. И из леса за его спиной вверх по склону хлынула поблескивающая в лунном свете река, шелестящая, словно листья на ветру.

Поток змей захлестывал холм, скрывая чахлую траву. Они быстро добрались до замерших на склоне людей. Вокруг Зои осталось свободное пространство, зато ноги ее преследователей обвили плотные живые оковы.

Все четверо застыли в неестественных позах, боясь пошевелиться.

Зоя же ощутила смертельную усталость и опустошение. Холод давно проник под тонкое пальто и сотрясал измотанное и избитое тело крупной дрожью. Хотелось положить голову на землю и закрыть глаза. Но цепкий взгляд незнакомца не отпускал.

Он медленно прошел мимо ее бывших друзей, застывших в нелепых позах, склонился над девушкой и протянул ей руку.

– Поднимайтес-сь, З-с-соя Витальевна, – тихо произнес он.

Зоя схватилась за сухую холодную ладонь, и незнакомец помог ей встать. Затем он весьма предупредительно накинул ей на плечи свое пальто, под которым поверх блестящей шелком сорочки искрился в лунном свете жилет, и повел вниз с холма. Ужи перед ними мгновенно расползались, уступая дорогу.

Зою постепенно отпускало. Боль испарялась. Девушка глянула на бледные ладони и с удивлением увидела, как царапины затягиваются и исчезают без следа.

Как только тело перестало дрожать и начало слушаться, Зоя запустила руку за пазуху и вынула осколок.

– Это ваше... Извините, что...

Но ведущий ее господин мягко прижал указательный палец к ее губам, останавливая поток извинений.

– Тс-с-с... – прошипел он. – Идите, З-с-соя Витальевна. Не с-стоит вам тут находитьс-ся. – Он кивнул, и из змеиной массы выполз большущий уж, приподнял длинное извивающееся тело над землей и слегка наклонил плоскую голову. Господин бросил ему: – Проводи до города.

Уж поймал изумленный взгляд Зои и высунул язычок, тихо шелестя: «З-с-са мно-о-ой...»

– А что будет с ними? – Зоя сглотнула и указала на четверку бледных изваяний на склоне холма.

Ужиный царь изогнул губы в холодной улыбке:

– Не бес-спокойтес-сь, З-с-соя Витальевна. Я их не трону... Вс-с-сего лиш-шь возь-с-сму с них долг. С-с-с проц-сентами...

И ноги сами понесли Зою к лесу вслед за змеем-провожатым.

5

– Ну ка-ук? – спросил Баксик, когда хозяйка с тихим стоном скинула мокрые от снега сапоги и прошла в комнату. – Нашли-у девочку?

– Да... – Зоя упала в объятия кресла и вытянула ноги к жарящей батарее. – Белки помогли. Девочка ушла искать Деда Мороза, чтобы попросить подарок для братика.

Баксик упер в хозяйку немигающий взгляд. А она сидела, откинувшись на спинку и закрыв глаза.

– Чую, ты что-то скрывау-ешь... Дава-у рассказыва-у, – мурлыкнул кот.

– Я видела их сегодня... – тихо произнесла Зоя. – Дэн с гитарой пытался устроиться перед входом в магазин, но его сгоняли охранники. Куда бы он ни встал, его тут же находили и прогоняли. А мимо шел Макс, и в него врезалась укатившаяся товарная тележка, на плечо упал сюрприз от вороны, а напоследок он еще и поскользнулся на замерзшей луже.

– И правда-у... С процента-уми... – фыркнул Баксик.

– Ага... – выдохнула его хозяйка. – А в магазине громко ссорились две сотрудницы на выкладке. Одна кричала, что вторая ее совсем не слушает, а другая растерянно шарила по карманам и причитала, что снова потеряла что-то, кажется ключ или пистолет с ценниками. Догадайся, как их звали...

Ия Поликарпова-Гилевич. Жилец

Оно опять шумело.

Сначала из недр винтажного комода начинало доноситься тихое шуршание, будто нахальная мышь приложилась к тетушкиному кашемировому свитеру. Затем обязательно раскатисто били напольные часы, и им было абсолютно фиолетово, что новый час еще не наступил. На последних ударах Виктор предпочитал запираться в своей спальне. Комнатка-пенал в конце коридора восстановленной из коммуналки барской квартиры уже шестую ночь превращалась в импровизированную крепость: ничего, кроме кровати, испуганного Виктора и старинного камина, изразцы которого то и дело вспыхивали кровавыми каплями, – но это было лучше, чем видеть во всех отражающих поверхностях алые разводы и то и дело ощущать ледяные прикосновения на своей шее.

Виктор смахнул со лба липкую от пота прядь черных волос и залез с ногами на кровать. Пушистое одеяло на миг вызвало отвращение: будто сотни волосатых гусениц прошлись по рукам своими щетинками.

Вдох-выдох, еще один глубокий вдох. Виктор закрыл глаза и попытался представить себя на море, в университете, да где угодно, лишь бы подальше от тетушкиной квартиры. Воспоминания кружились, мелькали мозаичным калейдоскопом, но упорно возвращали Виктора в то утро, когда он согласился пожить в этом дореволюционном доме.

В ушах пиликала мелодия домашнего телефона, та самая, про которую говорят: «О, я знаю ее, это же...» – и замолкают, выбирая между Моцартом и Бетховеном. Конечно, никто из этих композиторов отношения к телефонной трели не имеет.

– Витюша, как дела? Мне помощь твоя нужна, не откажешь Нелли Владимировне? – Тетушка всегда так. О себе в третьем лице и с нахрапом. А чего еще ожидать от директора одного из крупнейших государственных музеев?

– Доброе утро, тетя Неля. Да, конечно, слушаю вас. – В тот момент об отказе не было и мысли. Нелли Владимировна умела благодарить: в прошлый раз ерундовая просьба поволонтерить на мероприятии музея обернулась стажировкой в Берлине.

– У нас конференция в Москве. Ну конечно, надо ехать. Там на недельку всего, но я что-то переживаю, как мои жильцы без меня. Понимаешь, Витюша? – Витюша понимал. «Жильцами» именовались антикварные вещицы и этнографические редкости. Свою квартиру тетя давно превратила в своеобразный филиал музея. Стены были увешаны оригинальными полотнами художников прошлого, все горизонтальные поверхности уставлены самое малое фарфором династий а-ля Цинь, а то и масками племен, о которых вообще мало кто слышал.

– Не доходят никак у Нелли Владимировны руки сигнализацию поставить! Ох, Витюша, а пора бы. У Веронички, ну ты помнишь ее, мы с ней в Штаты на аукцион летали прошлым летом, так вот, у нее квартиру обнесли, а полотна, полотна из рам вырезали! – голос тетушки дрожал от негодования. – Это не просто вандализм, это варварство! Сто лет картина жила, а какие-то... Ты прости меня, на обсценную лексику тянет.

– Вы хотите, чтоб я неделю пожил у вас в Питере? – прервал Виктор ее причитания.

– Да! Именно так. Мне спокойнее, что хоть одна живая душа там будет. Я понимаю, понимаю, – заторопилась она, когда Виктор шумно вздохнул в трубку, – из Воронежа путь неблизкий. – Виктор снова вздохнул. – И не надо мне про учебу! Знаю я, как вы там на последнем курсе ходите. Никто тебя не отчислит за неделю.

Тетя была права. Виктор согласился.

Из воспоминаний его выдернули крики на улице. Виктор резко обернулся и подполз к окну. На тротуарах Литейного проспекта улюлюкали и приплясывали ряженые всех возрастов: призраки, ведьмы, вампиры и герои марвеловских фильмов.

«Сегодня же Хеллоуин!» – Виктор плашмя растянулся на кровати. Только этого и не хватало. Он прислушался. На удивление, из коридора не доносилось посторонних звуков, только тикали напольные часы. Тишина не принесла долгожданного облегчения. «Оно меня сегодня сожрет. – Губы Виктора скривились в угрюмой ухмылке. – Утром на двери был какой-то знак мелом. Чего я, дурак, не стер его? Шмыгнул, как мышь, в квартиру – и все. Господи, я всегда как мышь. Сижу под одеялом в этой комнатушке и трясусь. Что там за знак? Небось метка смерти какая-то. Как на домах зараженных во время чумы. Господи, до чего глупая ассоциация! Надо просто пойти и стереть. Пойти стереть...»

Шум вернулся внезапно, разрывая сладкое забытье сна и вплетаясь в сознание грубыми нотами. В темной гостиной негромко зашуршала бумага, словно невидимый библиотекарь нетерпеливо перелистывал пожелтевшие страницы огромного фолианта. Затем ритмично и настойчиво проскрипел паркет, и на кухне назойливо застучало, будто ночной гость решил приготовить отбивные, но боялся разбудить соседей.

За окном неясно шевелилась ночь, жидкий свет фонарей только усиливал жутковатый эффект от звуков пустой квартиры. Постукивание стихло, и грянул неприятный металлический звон, как будто горсть монет тяжело раскатилась по старым мраморным плитам. Дрожащими руками Виктор зажал уши, хотя и знал, что это не спасет его от звуков.

Нечто будто прошлось по его позвоночнику тонкими пальцами, приподнимая волоски, покалывая, словно под одеждой возились муравьи. Виктор судорожно сглотнул, осознавая полную беспомощность против невидимого.

Раздался протяжный треск, будто кто-то скреб когтями дверь его комнаты. Виктор чувствовал, как в воздухе сгущается напряжение, пропитываясь незримой угрозой. Он замер, прислушиваясь к каждому звуку, отчаянно надеясь, что страшный гость исчезнет.

Перед глазами всплыла картина из нашумевшего фильма Кубрика, где герой разрубал дверь в ванную топором. Виктор нервно хихикнул.

Атака на дверь прекратилась, но покоя это не принесло. Из коридора послышался многоголосый шепот. Картины! Виктор зажмурился. Их голоса сливались в неразборчивую смесь загадочных предложений, адресованных кому-то другому, не предназначенных для человеческих ушей.

Затем шаги, решительные и твердые, простучали от его двери в сторону гостиной. Зазвенели стеклянные бокалы, аккуратно расставленные в резных буфетах. Звон отозвался дребезжащим эхом в оконных стеклах комнаты-пенала.

Виктор сжал голову руками. Всем телом он чувствовал, что сейчас произойдет нечто необратимое, ставящее точку в долгой борьбе страха и рассудка.

«Все будет хорошо, надо дотянуть до рассвета, все будет...» Его мантру прервал какой-то новый звук. Виктор глубоко вздохнул и прислушался.

Клац, клац, клац. Кто-то пытался открыть замок входной двери. Еще раз клац. Знакомый щелчок ручки и торопливые шаги по коридору.

– Фонарик выключите, дебилы! Вас видно, как днем! – процедил недовольный бас.

– Думаешь, у нее камеры? Сигналки-то нету! – второй растягивал слова, будто непрерывно жевал жвачку.

– Вот на тебе и проверим, бестолочь. Живее, что вы как зомби, ей-богу!

Виктор осторожно встал с кровати и на цыпочках подкрался к двери.

Из коридора слышались возня и брань. Вжикнул замок-молния, щелкнуло что-то вроде перочинного ножа.

Именно в этот момент раздался рокочущий вой, исходящий сразу со всех сторон. Пространство словно уплотнилось, стало труднее дышать. Виктор ощутил дуновение холода, расходящегося волнами от его двери.

– Тише вы оба, что за чертовщина?! – раздраженно зашипел первый.

Первым завопил жующий, явно пораженный каким-то неприятным зрелищем. На пол с грохотом рухнуло что-то железное. Раздались топот и ругань, кто-то на кого-то налетел. Хрустнуло дерево, что-то посыпалось на пол – похоже, один из грабителей напоролся на ажурный столик.

Тяжелые, вполне материальные тела бились о входную дверь, которая никак не хотела поддаваться. Попытки вырваться переросли в драку, сопровождавшуюся болезненными криками, тяжелыми ударами и стонами. Потом дверь наконец-то лязгнула, и воцарилась тишина.

Виктор дрожащими пальцами повернул замок и выглянул в коридор. Пространство у входной двери напоминало поле битвы: все, что могли сломать, сломали, все, что могли опрокинуть, опрокинули. Только гигантская глиняная ваза с крышкой под зеркалом каким-то чудом оказалась невредимой.

Он осторожно подошел к ней и снял крышку. Внутри клокотала тьма, а с самого дна доносился тихий, но очень приятный звук, похожий на мурлыканье.

Вернув крышку на место, Виктор заметил на пальцах мел. Он снова поднял крышку и покрутил в руках.

«Сторож» – белела надпись внутри.

– Так ты... Ты охранял меня? Хотел предупредить? – Виктор, едва касаясь, провел пальцем по сосуду.

На кухне, которую от коридора отделяла огромная арка, распахнулось окно. Но не с грохотом от ураганного порыва, а мягко, почти застенчиво. Слишком теплый для конца октября ветер бросил на пол охапку медовых листьев. С каждым вдохом Виктор ощущал, как квартира наполняется осенними запахами: соленая карамель, корица, тихий сонный дождь, шерстяной плед.

– Сладость или гадость? – донесся детский хохот с улицы.

Кристина Зданович. Лица в огнях старого города

Гродно осенью похож на размытую дождем акварель. Тесные мощеные улочки, напоминающие застывшие декорации к старым фильмам, утопают в спектре желтых, рыжих, багровых тонов, наполняющих кроны деревьев. Во влажном и густом городском воздухе тонким шлейфом тянутся запах печеной картошки, дым из труб и сладковатые пары глинтвейна, который варят на хеллоуинском празднике у замка, а еще терпкий аромат духов с нотками акации.

На город медленно опускаются сумерки. Сквозь серую дымку тумана виднеются фасады древних камениц на Рыночной площади. Зажигаются теплые желтые глаза фонарей, из которых многие все еще сохранили форму своих керосиновых предшественников, отбрасывают на осенние аллеи длинные дрожащие тени. Хеллоуин в этом городе кажется странным путником, сбившимся с дороги: тыквы по соседству со славянскими венками, разодетые в костюмы киношных монстров дети носятся мимо суровых барочных костелов, чьи шпили теряются в низком, по-октябрьски тяжелом небе.

Аня и Максим приехали в Гродно на выходные из шумного и никогда не спящего Минска за уютом, «европейскостью», легендами и мистическими историями, которые оживают в представлениях батлейки, в свете огня на поях хрупких танцовщиц, в костюмах таинственных пришельцев и горожан.

Пара гуляла по пешеходке, лавируя в шумном потоке толпы и наслаждаясь атмосферой осеннего города. Солнце давно зашло. Свет фонарей отражался в лужицах, скопившихся после дождя на мокром асфальте.

В потоке людей Аня зацепила взглядом прилавок с масками. Там толпилась детвора, выпрашивая у родителей дополнения к нарядам, хохотали подростки, примеряя на себя мемные и совсем не страшные маски популярных героев из сети. Она оглянулась на Максима и потянула его в сторону прилавка, не желая пропустить возможное развлечение.

– Ты серьезно, Нют? – усмехаясь, лениво спросил он, когда разглядел, куда именно устремилась его девушка.

– Макс. – Она надула губы и сморщила нос, чем моментально заставила его капитулировать.

Ларек стоял в стороне от главного потока рыночных торговцев, в глубокой нише между двумя каменицами. Странные, неровно мерцающие гирлянды из паучков, внутри которых прятались разноцветные лампочки, приглашающе подмигивали.

Аня сразу почувствовала: это не обычный ларек. Он был как алтарь древнего святилища, где пахло не пластиком и краской, а плавящимся воском свечей и сухими травами. На прилавке вместо яркого ширпотреба были разложены изделия, за каждым из которых чувствовалась собственная история. Никаких уродливых резиновых гримас из фильмов и комиксов. Только лица, застывшие в гипсе, дереве, воске, папье-маше и стеарине, бездумно рассматривающие прохожих. Прорези глаз затягивали засмотревшихся в черные омуты, и руки сами тянулись к ним, таким разным. Вот маска из бересты с прорезями глаз, похожими на щели в старых ставнях. Справа лик из стеарина, бледный и оплывший, как лицо утопленника. Одна из масок таяла от жара свечи, стоявшей рядом, ее черты менялись, рот медленно раскрывался в истошном немом крике.

По краям прилавка были выставлены тыквы, бледно-желтые, выскобленные до просвечивающей тонкой кожицы. Внутри дрожал мягкий свет настоящих свечей, который снаружи казался пульсирующим сердцем плода.

В центре стенда на бархатной подушке, черной, как ночное небо, лежала маска из вороненого бархата, цветом напоминающего сливу и запекшуюся кровь. Вытянутые миндалевидные отверстия глаз окаймлял тисненный черненым серебром узор, рот был тронут едва уловимой загадочной улыбкой существа, повидавшего за свою долгую жизнь все тайны этого города, а может, и всего мироздания. Этой маске не нужен был антураж, она выделялась, словно объемная фигура на плоском рисунке. Она звала, шептала, предлагала разглядеть себя поближе и узнать, что скрывается под ней. Будто там, в холодной тихой глубине, могло прятаться не лицо, а главный секрет осенней ночи.

Вокруг царил чужой навязанный праздник, ветер, словно шаловливый мальчишка в маскарадном костюме, безобразничал, швыряя охапки сухих листьев в толпу. Повсюду слышались смех и вскрики – веселье разносилось по городу. Только здесь, у прилавка, у этого странного манящего алтаря тебя будто окутывало безмолвие. Хищная, выжидающая тишина заполоняла пространство, и звуки, еще минуту назад разрывающие воздух – смех, крики, капризные просьбы и строгие отказы, – исчезали, погружались в вакуум и повисали в ожидании. Казалось, застывшие лики, гримасы и маски терпеливо ждут свою добычу. Добычу, которую они схватят, добычу, чье лицо совпадет с их безликой голодной сущностью, чью тихую боль или тайное желание они поглотят без остатка.

Аня затаила дыхание. Зрелище заворожило ее. Кончиками пальцев она несмело прошлась по маскам, лицам, обрывкам личин, и только когда коснулась нежного бархата цвета старого вина, перевела взгляд на руки.

«Вот она!» – подсказало что-то внутри.

Казалось, маска сама выбрала ее. Она была изящна в своей простоте, как те самые маски венецианских маскарадов. Аня поднесла ее к лицу, и та села как вторая кожа. Продрогшие пальцы ловко перевязали черные атласные ленты на затылке. Она повернулась к Максиму, который выцепил себе среди личин вульгарного резинового зомби.

– Ну и народ, – усмехнулся Максим, глядя на толпу ряженых. – Деды наши в эту ночь мертвых поминали, а мы в костюмы дурацкие наряжаемся. Духовная деградация какая-то.

Аня лишь пожала плечами. Ей нравилась эта игра, в которой можно было не быть привычной Аней. Она давала чувство азарта, тайны, поиска, позволяла увидеть мир с изнанки, ускользнуть от сотен глаз, стать центром праздника или незаметно раствориться в толпе. Маска меняла ее, делала невидимой для скучной реальности, открывая ей новую сторону себя, города и прохожих. Она чувствовала себя марионеткой в старинном кукольном театре. Бархат оставлял на коже легкое чувство прохлады и странное, щекочущее нервы, пускающее разряды тока по всему телу ощущение, будто теперь она смотрит на мир не своими глазами.

Макс, увидев, что Аня задумчиво зависла напротив крохотного зеркальца, быстро рассчитался, подцепил ее холодную ладонь и уволок прочь от прилавка, туда, где праздник захватывал город.

Совсем скоро вечер выдохся в такую же сырую, прохладную ночь. Но гулянья на центральной площади не затихали – они преображалась, трансформировалась и набирали новые обороты.

Фонари, старинные, с матовыми шарами плафонов, горели все ярче, превращая мокрую брусчатку в темное зеркало, отражающее другой Гродно: перевернутый, искаженный, совершенно чужой. Город, в котором всюду скрывались тени. Тени деревьев, которые так неестественно шевелились, тени от бутафорских рогов, от искусственных крыльев, от вычурных причесок, тени примеряемых масок и накинутых личин. Все это складывалось в причудливые узоры и формы, расплывалось и собиралось, скользило по стенам старинных камениц. Окна с резными наличниками смотрели на чужой праздник, храня молчание ушедших эпох.

Город не спал. Гудела площадь. И в приглушенном, обволакивающем рое звуков Аня слышала не только голоса – вот где-то за спиной в толпе зашелестел бархат венецианки. Затаив дыхание, она прислушивается, вырванная из потока звуков. Она ищет шепоток маски. И почти находит, но в следующую секунду раздается гортанный вой оборотня, и шепот снова теряется в какофонии звуков. А вот скрежет, и она уже прислушивается, повернув голову в другую сторону, к металлическим голосам под стальными лицами роботов. Вокруг люди, маски, крики и шепот, все сливается в один звук и рассыпается на тысячи разных созвучий. Толпа больше не толпа, люди – не люди, каждый стал кем-то другим. Из этой вязкой мелодии то и дело вырываются обрывки смеха, вскрики, возгласы, приглушенные музыкой.

Гуляя и наслаждаясь атмосферой мистического Гродно, Макс и Аня неожиданно оказались в самом центре старого города. Тут все было иным: туристический гомон остался где-то позади, танцы сменились гулким эхом шагов по мокрой брусчатке, а разношерстная веселящаяся толпа – редкими парочками прохожих. Ветер срывал с кленов последние багровые листья и бросал их под ноги толпе, создавая хрупкий, обреченный на уничтожение ковер. Листья шуршали, подкидываемые носками прохожих, хрустели под массивными каблуками, чавкали под подошвами, и звуки эти были самым главным и настойчивым аккомпанементом вечера – тихим непрерывным шепотом увядания.

В узких проемах каменных стен глухо мерцали фонари, задрапированные сырой осязаемой дымкой октябрьского тумана.

Здесь отчетливо ощущался настоящий возраст города: столетия, застывшие в тускло освещенных переулках, время, спрятанное в старых домовых нишах, события уже случившиеся и еще не произошедшие, за которыми из века в век следили старые изваяния святых. Аня вдруг почувствовала, как липкое чувство страха забирается под одежду и пробирает до самых костей.

Она упустила момент, когда они появились – группа из трех человек в одинаковых, идеально сидящих черных фраках и в масках, странных, неправильных, покрытых керамической глазурью со сколами, от которых расходилась серо-белая сетка трещин. Эти маски были как лица. Угасшие, потерянные, без чувств и эмоций – лица из страшных снов, где они прячутся на самом виду. Троица притаилась в глубине переулка, замерла во времени, превратилась в ожидание, наблюдая за потоком людей.

Аня задержала дыхание, жадно следя за тройкой. Стоило попытаться отвести взгляд, сбросить липкое жуткое наваждение, как один из них медленно повернул голову в ее сторону. Девушка вздрогнула. Миндалевидные глазницы маски, где должны были обнаружиться глаза, оказались слепыми. Чернеющие водовороты сверлили Аню голодным изучающим взглядом. По спине неприятным ознобом растекалась дрожь, отдающаяся покалыванием в замерзших пальцах.

– Нют, ты только глянь, какие оригиналы, – ткнул Максим локтем девушку, указывая на группу «безликих».

Безотчетное чувство опасности накатывало. Сердце ускорило ритм и стучало где-то в горле. Подступала тошнота. Аня не сводила взгляда с «безликих», как жертва не сводит взгляда с хищника. Ей казалось: стоит отвернуться – и они набросятся на них с Максимом. Она все смотрела и не понимала: что не так в их позах? Они казались переломанными, неестественными, собранными из неподходящих друг другу кусочков. Будто кто-то собрал и слепил их на скорую руку. Что-то в этих созданиях напоминало ей сломанных марионеток.

Макс потянул ее дальше, и, пока «безликие» не исчезли из ее поля зрения, она продолжала смотреть. И когда на улице остались только они вдвоем, ощущение, что чьи-то плотоядные глаза сопровождают их повсюду, не покидало Аню. Но, поглядывая на Макса, увлеченного поисками паба, ради которого и затевался сегодняшний хеллоуинский выход, она успокаивалась. Парень никакой тревоги не проявлял. Однако белые безликие маски по-прежнему мелькали в теперь далекой толпе – то справа, то сзади, всегда на одной и той же дистанции.

Праздник на площади был в разгаре. Гремела музыка, люди смеялись, фотографировались, танцевали, плавно перетекая из одного заведения в другое. Тут и там вспыхивали шоу уличных музыкантов и фокусников, но Аня уже не могла расслабиться, ее глаза продолжали цепляться за «безликих», преследующих их.

В какой-то момент она почувствовала легкое головокружение, а бархатная маска, еще недавно такая легкая, начала давить на переносицу. От ткани пахнуло не привычными духами, а пылью и сухими травами.

– Макс, я немного отойду, голова кружится, – сказала она и, не дожидаясь ответа, отступила под арку.

Там было тихо и пусто. И холодно. Аня прислонилась к сырому камню, стараясь отдышаться.

Она увидела их периферическим зрением. Те же трое – безобразные, сломанные, искаженные, неправильные – они стояли в конце арки, блокируя выход на площадь. Аня боялась поднять глаза и посмотреть прямо. Они были ближе, чем в переулке. Тусклый треугольный отблеск фонаря позволял разглядеть то, что девушка не могла увидеть ранее: каждую трещинку на масках, каждый скол, темные засохшие пятна в районе рта, похожие на запекшуюся грязь или кровь.

Один из них поднял руку и медленно поманил ее к себе указательным пальцем. Сердце снова зашлось в странной барабанной дроби. Она медленно покачала головой и вжалась в шершавую холодную стену, цепляясь за выступающие из стены камни, пытаясь унять дрожь в ногах. Шумно задышала, хватая ртом воздух. «Безликие» не отреагировали, и она уже почти убедила себя, что это просто чья-то хеллоуинская шутка... И в этот самый момент рука, манившая ее к себе, безвольно рухнула. Фарфоровые лица одновременно склонились, и три фигуры сделали шаг в ее сторону. Это было завораживающе и жутко одновременно: правая нога стоящего первым согнулась в колене под невозможным углом, вывернулась внутрь и с сухим костяным щелчком стукнула о брусчатку. Корпус качнулся вперед, будто его толкнули в спину, а левая рука, висевшая плетью, резко взметнулась вверх. Кисть хрустнула, когтистые пальцы застыли в угрожающем жесте.

Откуда-то сверху донесся тихий протяжный скрип. Аня подняла голову, а «безликие» уже делали следующий «шаг». Левая нога оторвалась от земли, выбросилась вперед, тела двигались зигзагами, неспособные держать позу. Как марионетки на шарнирах, они накренялись, изгибались и шатались из стороны в сторону с совершенно невероятной амплитудой. Их конечности изламывались в суставах с отвратительным пощелкиванием. Головы вытягивались на тонких шеях, как на шлангах, болталась, скребли о стены краями масок. Они не отрывали глаз от ее лица.

Аня застыла, не в силах перестать смотреть. Ее разум отказывался верить в то, что это происходит. От движений этих жутких созданий бросало в дрожь, каждое поскрипывание пугающей механики заставляло крик оседать где-то в горле. Все это было неестественно, нереально, и от этого жутко.

Собрав остатки смелости, Аня рванулась в противоположную сторону, к старому полузаброшенному монастырю. Шагов за спиной она не слышала, только треск, скрип и далекий гул толпы, но знала – они идут. Не бегут, но преследуют ее с неумолимой механической точностью.

Она споткнулась о булыжник и упала, больно ударившись коленом. Маска съехала набок. Когда она подняла голову, то увидела, что белые фигуры стоят вокруг нее, образуя треугольник. Тишина стала оглушительной. Музыка с площади доносилась как будто из другого измерения.

Фигура прямо перед ней медленно и дергано наклонилась. Аня зажмурилась, вцепившись руками в камни брусчатки. Но ничего не произошло. Только тихий шепот, похожий на скрип несмазанных петель:

– Не твое... Отдай...

Внезапно ее озарило: маска. Ее бархатная маска, которая так приглянулась своим изяществом и простотой. Не открывая глаз, дрожащими руками Аня сорвала ее с лица и отшвырнула на мостовую. Маска упала с глухим стуком и покатилась по мокрым камням брусчатки.

Аня осмелилась открыть глаза, только когда услышала Максима: «Ты где пропала? Я везде тебя искал!»

Она осмотрелась. В переулке никого не было, кроме нее, кошки, перебегающей дорогу, и идущего к ней Максима.

– Нют? Что случилось? Ты упала? Поранилась? – спросил он, присаживаясь на корточки и протягивая к ней руки. Аня мягко отстранилась и отрицательно покачала головой.

Маска лежала в луже. В свете луны казалось, что пустые прорези для глаз смотрят прямо на нее.

Нет, не так. Они будто увидели ее, изучили, скопировали и теперь знают о самых дальних уголках ее души, где она бережно хранит свои тайны. И чем дольше она смотрит на маску, тем сильнее ей кажется, что в ней мелькает нечто... узнающее ее. Нечто, что попробовало на вкус ее душу.

Максим тронул ее за плечо, и на этот раз она приняла его руку. Поднялась, так и не рискнув вновь прикоснуться к мокрому бархату карнавальной маски. Страх, поселившийся в душе, не отпускал, и с ним явилось неясное чувство потери: будто «безликие» забрали у нее что-то намного большее, чем просто право носить в эту ночь кусок бархата с ярмарки. Чувство это не проходило, оседая липким комом в горле. Теплые руки Макса приводили в порядок ее одежду и волосы, но теперь они казались такими же нереальными, как далекий шум толпы и мягкий желтый свет фонарей. Что-то случилось в эту ночь. Грань между игрой и реальностью истончилась и сместилась.

Они вернулись в мощный поток ряженых.

– Слушай, какие же психоделические типы тут ходят! – с восторгом воскликнул парень. – Вон те, в белых масках... Реализм зашкаливает, я сначала думал, это статуи!

Аня непроизвольно дернулась, когда встретилась взглядом с мертвыми глазницами потрескавшейся керамической оболочки, за которой скрывалось нечто. «Безликий» поднял кулак в белой костюмной перчатке и резко его разжал. Из кулака выскользнула и закачалась цепочка с кулоном-капелькой, точно таким, как тот, что перед отъездом подарила Ане мама. «Безликий» наклонил голову, и девушка могла бы поклясться, что запачканный багровыми пятнами керамический рот вытянулся в чуть кривую плотоядную улыбку-ухмылку, отчего на маске образовались новые трещины.

– П-пойдем. – Аня потянула Макса в самую гущу толпы, надеясь, что людской поток спрячет ее от пугающих преследователей.

Они продолжили прогулку: Аня с лицом, искаженным гримасой ужаса, с резко заострившимися чертами и запавшими глазами, и Максим в дешевой резиновой маске зомби. Только теперь, куда бы они ни направились, девушка ловила себя на мысли, что в толпе стало чуть больше неподвижных фигур в черных фраках с каменными лицами.

И все они смотрели в ее сторону.

Смотрели так, будто ждали, когда она присоединится к ним в огнях старого города.

Аксана Кобинец. Из тумана

Профессор Александр Мирт заинтересовался туманом, внезапно накрывшим Академию Изящных Магических Искусств. Возможно, это проделки старшекурсников, но если нет, то хорошо бы знать причину происходящего.

Выходить за ворота академии не воспрещалось правилами, однако лучше было делать это днем и не в одиночку. По ночам из-за магического щита, закрывавшего территорию защитными чарами, раздавались жуткие звуки, похожие на шепот и хохот сотен голосов. Все, кто ушел за магический щит, бесследно исчезли. Даже сейчас, в полдень, в густом тумане не было видно ничего дальше вытянутой руки. Белая мгла поглотила лес, который казался таким красивым на уроках фотоискусства. Буквально вчера Мирт и его ученики ходили на эту поляну в поисках осенних пейзажей, но сегодня все вокруг будто стерли магическим ластиком, оставив лишь тени и силуэты.

В воздухе стоял странный запах – потушенного водой костра с примесью мха и дождевых червей. Под ногами что-то хрустнуло: очевидно, делая очередной шаг, Мирт наступил на что-то под покрывалом клубившегося у земли тумана. Он замер, не решаясь сдвинуться с места. По телу прокатилась волна холода, но еще ярче было ощущение, словно кто-то притаился в тумане и наблюдает.

Тишину прервал странный клекот. Он раздавался то сзади, то сбоку, то будто над головой, с верхушек деревьев. Звук профессору изящных искусств был незнаком. Это не было похоже на птицу или насекомое. На своих уроках Александр учил юных волшебников влиять на людей с помощью магической фотографии, живописи и музыки. Эти знания можно было применить как для благих дел, так и во вред, а потому к занятиям допускались лишь сильнейшие маги, прошедшие специальный отбор на моральные качества. Влияние звуков и музыки на сознание изучалось ими так же тщательно, как и влияние цвета, но этот клекот выходил за рамки всего изученного, и профессор не мог определить, что за тварь притаилась в тумане. Звук шел ниоткуда и отовсюду одновременно, меняя локацию со скоростью, на какую ни одно из описанных в книгах и знакомых волшебникам магических существ было неспособно.

– Кто здесь? Покажись... – прошептал Мирт, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь в молочном мареве.

К клекоту добавился пронзительный свист.

– Кто здесь? Выходи! – громче повторил профессор.

Странные звуки усиливались и приближались сразу со всех сторон. Александр держал руки наготове для боевого плетения. С приближением неизвестной твари становилось холоднее. Мурашки покрывали кожу, и волосы на теле поднимались дыбом. Мелкая дрожь вновь прокатилась волной. Слева, у самой его головы, раздался треск. Профессор застыл на месте, не решаясь повернуться. Свист и клекот достигли предела. Звук был такой, будто кто-то пытался настроить телевизор или поймать радиоволну, но слишком громко! Мирт заткнул уши руками. Не помогло. Клик-клик-клик-клик-клик...

И все стихло. В одно мгновение из мира исчезли все звуки. Полная тишина сгущающегося тумана была невыносимо жуткой. Ни щебета птиц, ни скрипа деревьев. Ничего. Полная звуковая пустота.

В тумане сгущались тени. Из марева медленно выплыли несколько огромных фигур. Серые плащи были словно сотканы из пелены дождя, капюшоны закрывали лица. Существа излучали силу, уверенность и спокойствие. Мирт ждал нападения, но ничего не происходило. Они застыли в нескольких метрах, как миражи, неподвижно наблюдая за профессором.

Одно из существ протянуло руку. Его длинные изящные пальцы напомнили Александру руки пианистов музыкального факультета Академии. Существо так и стояло с протянутой ладонью, не издавая ни единого звука.

– Что я должен сделать? Протянуть руку? – Профессор оглядел их. Ответом ему была тишина. Мирт медленно вытянул руку ладонью вперед. Существо издало стрекот, и из его ладони появилась светящаяся золотом нить. Она медленно поползла по воздуху к руке профессора. Александр стоял неподвижно. Легкое касание – и стрекот существа превратился в речь.

– Мы Хранители тумана. Ваши студенты сегодня выпустили его в лес, воспользовавшись древней книгой, а с ним и несколько магических существ.

– Я узнаю, кто это сделал, и обязательно приму меры, – пообещал профессор.

– Мы поймали беглецов, но хотим предупредить: в другой раз, если мы не успеем явиться вовремя, последствия могут быть иными.

Прочие существа одобрительно кивнули.

– Предлагаем вам помощь в контроле студентов.

– Я готов выслушать ваше предложение. – Мирт внимательно наблюдал за происходящим, переводя взгляд с одной высокой тени на другую.

То существо, что говорило с ним, сжало кулак, а затем раскрыло ладонь. Теперь на ней блестела брошь в форме глаза, окруженного десятками бусин.

– Это Молчаливый Наблюдатель. Такие броши могут украшать форму студентов и следить за их действиями. Если они будут использовать запретные книги или формулы, броши сообщат вам об этом.

Другие Хранители вновь закивали.

– Я согласен на сотрудничество. – Профессор принял дар.

Молчаливые Наблюдатели стали неотъемлемой частью формы студентов и еще не раз помогали руководству.

Заметка из дневника профессора Александра Мирта, основателя Академии Изящных Магических Искусств.

1 ноября года Змеи

Елена Колендо. Листок

Алина уже выключала аппаратуру, когда колокольчик над дверью призывно звякнул. Алина даже не обернулась на звук:

– Время работы – до шести!

– Да, а по часам у вас еще пять минут.

Алина подняла взгляд на часы над кассой и вздохнула:

– Эти часы отстают.

Обернувшись, Алина увидела только торчащую из-за стойки макушку. Посетительнице было не больше десяти лет, она пришла одна, и Алине ничего не стоило бы выпроводить ее.

– Что у тебя?

– Мне нужно отсканировать, – девочка достала из кармана поношенного пальтишка блокнот для рисования и, привстав на цыпочки, протянула его через стойку.

Страницы были заполнены карандашными зарисовками и портретами, довольно неплохими для ребенка.

– Тебе все сканировать?

– Да, вот флешка. Сколько будет стоить?

– Тридцать копеечек за лист, – Алина ткнула пальцем в информационный стенд с расценками.

Посетительница начала рыться в карманах, выкладывая на стойку монеты и старательно пересчитывая их. Бубня и кусая губы, девочка пришла к выводу, что ей не хватает средств, чтобы оплатить заказ. Она виновато опустила взгляд, и Алина вздохнула:

– Ничего, сегодня у нас скидка.

– Спасибо большое. – Девочка улыбнулась и серьезно добавила: – Очень важно сохранить их, чтобы они отразились в цифровом глазе.

– Да? Ну ладно...

Когда заказ был выполнен, на стойке появилось несколько ярких кленовых листочков.

– Это листья из ботанического сада, – объяснила девочка, – вам за вдохновение.

Они попрощались, но Алина не спешила уходить. Сначала она смотрела на покачивающиеся колокольчики над входной дверью (повесила мама). Затем на отстающие часы и старый календарь 2017 года. Встряхнувшись, Алина выключила всю технику (сканер был еще теплый), пересчитала деньги, закинула недостающую мелочь от себя и закрыла кассу. Наконец взгляд ее упал на листья, которые оставила последняя посетительница. Алина внимательно рассмотрела пятиконечные листочки с зазубринами по краям и яркими прожилками. «Из ботанического сада». Он был буквально через дорогу. Из окна ее квартиры в летний день можно было услышать крики с аттракционов в парке Челюскинцев. Но когда она в последний раз там была?

На улице хозяйка печатного центра оценила внешний вид своей вывески. Маленький бизнес достался ей от родителей и назывался «ЛистОК», что сейчас выглядело забавно, но в двухтысячных, когда они открывались, такие каламбуры были в моде. Родители были профессионалами: папа – наладчик печатных станков, мама – корректор и бизнесвумен. Алина могла бы продать их дело, но вместо этого стала работать сама. Большого дохода не получала, но и в минус не уходила. «Хотя, если буду вот так делать скидки...»

До дома, до улицы Кедышко, она прошлась пешком. Поднявшись на свой пятый этаж, решила сразу вывести собаку. Жуля радостно взвизгнула при слове «гулять». Возле дома они встретили знакомого пса Арчи и его хозяина. Пока питомцы обнюхивались, собачники кивнули друг другу в знак приветствия. Этого было, в общем-то, достаточно. Если твоей собаке нравится чужая, то сомнений быть не может: хозяин у нее тоже хороший.

Засыпая с собакой под боком и слушая проезжающий под окном троллейбус, Алина решила: завтра она пойдет в ботанический сад!

На следующий день она постаралась закончить работу пораньше. Пройдя под белыми колоннами, вышла на аллею, ведущую к центральному входу в сад, и вдруг заметила на скамейке девочку, старательно чертившую в блокноте. Алина сразу узнала вчерашнюю посетительницу.

– Привет, – поздоровалась девочка, не отрывая взгляд от блокнота и качая ногами в воздухе.

– Привет, – нерешительно улыбнулась Алина. – Снова рисуешь?

– Я почти всегда тут рисую.

– Здорово. Ты, наверное, в художественную школу ходишь?

Девочка промолчала, продолжая работать. Алина огляделась в поисках ее родителей, но никого не обнаружила.

– Меня зовут Алина, а тебя?

Девочка наконец остановилась и подняла взгляд на новую знакомую.

– Я Лира.

– Ого, какое необычное имя!

– Оно греческое.

– Ну надо же. – Алина покачала головой. – Я вот хочу пойти в сад прогуляться, пока он еще не закрылся.

– Можно с тобой?

– Почему бы и нет!

Лира соскочила со скамейки, и от ее движения в воздух взлетело несколько опавших листочков. Подхватив блокнот, девочка резво побежала к воротам сада. Алина догнала ее, встретившись взглядом с женщиной в окошечке кассы.

– Мы вдвоем, – сказала Алина и потянулась за кошельком.

– У нас акция: до конца сентября школьникам вход бесплатно, – обрадовала кассир, и Лира расплылась в улыбке.

– Повезло, – пробормотала Алина.

В саду закатное небо шепталось с желтыми, бурыми и пурпурными кронами, георгины и хризантемы вместе с поздними розами говорили между собой.

– Давай присядем, – предложила Лира. – Я хочу тебя нарисовать.

Во время прогулки новоиспеченные приятельницы были погружены в созерцание, и голос Лиры теперь зазвучал для Алины как незнакомый.

– Эм, давай, – кивнула Алина и уточнила: – А тебе не будет темно?

В самом деле, уже опускались сумерки, а под кронами деревьев было еще темнее.

– Нет, ничего, с проспекта светит.

Сев на скамейку поближе к ярко освещенному проспекту, они устроились: Алина лицом к свету, художница – больше в тени.

– Я хорошо сижу? – уточнила Алина, которой еще не приходилось быть моделью.

– Нормально, – кивнула Лира и сосредоточенно ушла в работу.

Прошло не так много времени, и Лира протянула Алине блокнот.

– Ого, – Алина с интересом смотрела на портрет. Сходство было выразительное, хоть детская рука еще не могла передать все нюансы.

– Очень здорово, вот только... – Алина хмыкнула и поджала губы.

– Что?

– У меня уже нет такой родинки.

Алина провела по щеке, где раньше было родимое пятно. Год назад оно начало увеличиваться в размерах, и врач посоветовал его удалить. Теперь о родинке напоминал едва видимый след: неужели и он не ускользнул от глаза художницы? На портрете пятнышко на щеке было выведено очень четко.

Лира в ответ лишь пожала плечами. Алина вздохнула:

– Ладно, меня дома собака заждалась. Тебе, наверное, тоже пора домой к родителям?

«Господи, надеюсь, она не сирота».

– Приходи завтра тоже, – попросила Лира.

– А ты приходи ко мне сканировать рисунки, – предложила в свою очередь Алина и подмигнула девочке.

Они попрощались, и всю дорогу домой Алина думала про портрет. Поднявшись в квартиру, девушка включила свет и внимательно глянула на свое отражение, чтобы проверить родинку на щеке, но ее, как и ожидалось, не было. Жуля залаяла: была недовольна, что хозяйка задержалась.

– Знаю, не сердись, – уговаривала ее Алина, надевая собаке ошейник. – Пойдем с тобой хорошо погуляем, да?

Жуля досталась ей по наследству от бабушки: она была потомком династии дачных собак, но, когда бабушка переехала в город поближе к детям, а дачу продали, собачка стала минчанкой.

– Поздновато сегодня, а?

Это был хозяин Арчи. Они уже возвращались с прогулки, когда Алина с Жулей завернули за угол.

– Да, задержалась, – призналась Алина.

Арчи радостно тявкнул, увидев старых знакомых, и Жуля ответила взаимностью.

– Собаки приучают к дисциплине, правда? – улыбнулся мужчина.

Протянув Алине руку, он впервые представился:

– Александр Петрович. Можно дядя Саша.

– Алина, очень приятно, – она пожала протянутую ладонь, несмотря на догадку, что этими руками мужчина недавно убирал за Арчи.

– Знал вашу бабушку, – кивнув куда-то вверх, заметил дядя Саша. – И родителей ваших помню, когда они только сюда заехали.

– И все гуляли с одной и той же собакой, – пробормотала Алина.

– Кстати, да, – кивнул мужчина, – всех пережила.

– Эй, я еще живая!

Вдвоем с дядей Сашей они рассмеялись.

– Да-да, извините, – смутился мужчина. – Я вообще-то рад, что вы тут остались. Мои-то дети далеко, за границей. А хочется иногда и с молодежью пообщаться.

– Да пожалуйста, – улыбнулась Алина.

Вернувшись в квартиру и протерев Жуле лапки, Алина выдохнула: насыщенный день, полный новых знакомств! В приятном возбуждении она зашла в свою бывшую детскую, где в последние годы жила ее бабушка, первая хозяйка Жули. Алина редко заходила сюда. Спала она в зале, как и родители в свое время, а работала за столом на кухне. Поэтому в старой детской многое было по-прежнему, как когда Алина играла тут, делала уроки или готовилась к экзаменам. Она стала осматриваться в поисках того, что могло бы подойти Лире: может, понравится мягкий мишка? А вдруг найдутся детские шапка или шарф?

Лира производила впечатление самостоятельного ребенка, может, подарки покажутся ей неуместными? Что-то было в девочке от взрослого, особенно когда она рисовала: в детских глазах проступала прозорливость художника, который видит глубже и чувствует тоньше.

На следующий день Алина закрылась пораньше и поспешила в ботанический сад, но не с пустыми руками: она принесла Лире ленточки и бантики для волос, а также взяла с собой термос с теплым чаем. Художница сидела на своем любимом месте, на скамейке под красными кленами.

– Привет! Ну, как дела?

Девочка отвлеклась от рисования и придирчиво оглядела подарки. Она выбрала себе ленты в волосы, и Алина предложила заплестись. Прическа Лиры была явно собрана самостоятельно, так что получилось не очень аккуратно. Алина расчесала девочку и заплела ей две косы, пока та потягивала чай из крышки термоса. Волосы у Лиры оказались шикарные: слегка волнистые, блестящие, только очень уж спутанные, и в них то и дело попадались мелкие веточки и листочки. Приведя юную подругу в порядок, Алина пригласила ее прогуляться.

С тех пор они несколько раз ходили в ботанический сад. Алина много фотографировала, а Лира зарисовывала. Девочка использовала только простой карандаш, так что вместо оттенков сосредотачивалась на текстурах: вензеля и розетки цветов, прожилки листьев и рельеф коры. Конечно, Лира рисовала и людей, а Алина сканировала все новые произведения. Однажды на рисунке попалась знакомая фигура: пожилой мужчина с собачкой на поводке.

– Ой, это так похоже на Арчи и дядю Сашу!

Лира в ответ улыбнулась. В небе над карандашным дядей Сашей плыли облачка, в которых виднелся самолетик.

Когда сад закрылся на зимовку, подруги стали гулять в парке Челюскинцев. Лиственные деревья горели ярко-желтым, отчего хвойные казались еще более мрачными, а небо оттеняло пейзаж сизым фоном. Под ногами шуршали листья, и Алине казалось, что она слышит визги с аттракционов, хоть в это время года они не работали. Старшая подруга все пыталась навязать Лире шапку или шарф, но девочка гордо отказывалась и согревалась исключительно чаем. Единственное, что Лира приняла из одежды, – перчатки без пальцев. Ведь художнику важно беречь руки! Лира была не очень разговорчивой. На многие вопросы она лишь улыбалась или хмурилась, так что Алина часто разбавляла молчание своим монологом.

– Папа был романтик, понимаешь, хоть и технарь, – делилась Алина. – Он говорил: бумага и чернила могут оживить что угодно. Можно написать любовную записку, можно напечатать важные новости. О чем бы человек ни думал, его мысль может лечь на бумагу.

– Как только чернила оставляют отпечаток, их уже невозможно смыть.

Алина хмыкнула:

– Как говорят, что написано пером – не вырубишь топором», так?

– Ну примерно так, – согласилась девочка.

На работе у Алины дела тоже шли относительно хорошо. Она печатала визитки и бейджи, рекламные плакаты, студенты приходили оформлять свои проекты. Алина усердно работала в течение дня, чтобы не задерживаться вечером.

– Что-то ты все раньше и раньше убегаешь, – заметила как-то тетя Тома.

Тетя Тома была уборщицей на полставки и приходила убирать офисные помещения, находившиеся над Алининой студией.

– Небось на свидания спешишь? – сощурившись, предположила женщина.

– А вдруг и так?

– Крепко ты влюбилась небось, – покачала головой тетя Тома.

– Тамара Ильинична, не смущайте!

Возвращаясь домой после выгула собаки, Алина остро чувствовала, что в квартире они одни. Она смотрела на диван, где хватило бы места на двоих, и задумывалась над словами тети Томы. А если бы тут спал кто-то еще?

Утром Алина успела заскочить в магазин и купить порционные сливки. В уголке за аппаратурой для печати был столик с ящиками и чайник. В ящичках хранились чай, кофе, сахар и ее любимая прозрачная чашка. Девушка заварила крепкий кофе и добавила колпачок сливок – идеально для начала дня. Колокольчик над дверью звякнул, и Алина поспешила встретить клиента.

– О, дядя Саша, это вы!

Мужчина дружелюбно улыбнулся, закрывая зонтик.

– Мне нужно сделать копии паспорта и еще фото на визу.

– Без проблем. Какая у вас виза?

Мужчина замешкался:

– Какая виза? Хм, надо уточнить... Мне в Африку надо. Я позвоню спрошу?

– Конечно, а пока давайте я сделаю копии.

Алине было любопытно, но спрашивать она не стала. Поставив чашку с кофе на стойку, она занялась паспортом. Закончив говорить по телефону, дядя Саша подошел поближе и ткнул пальцем в Алинин напиток:

– У меня внук! Вот такого цвета!

Алина уставилась на кружку. Ситуация с Африкой начинала проясняться.

– Поздравляю!

– Фото делаем на белом фоне, – уточнил дядя Саша и откашлялся.

– Конечно. Проходите туда, где зеркало, я сейчас включу фотоаппарат.

Мужчина пригладил седые волосы перед зеркалом. Алина усадила его напротив камеры и сделала несколько снимков.

– Будет готово через десять минут.

– Я тут посижу, не хочу под дождем торчать.

– Так вы в путешествие собираетесь, – уточнила Алина, работая за компьютером.

– Да-да, – закивал мужчина. – Слушайте, у меня к вам еще будет дело. Понимаете, я Арчи не могу взять с собой, мальчик не молодой...

– Вот как...

– Да, я подумал: может, вы бы могли его взять на время? С вашей они вроде дружат... Только если вас не затруднит! Все необходимое я дам.

Алина была польщена доверием, но новость, конечно, была неожиданная.

– Хм, я, наверное, не против.

– Вот спасибо, выручили!

Получив свой заказ и расплатившись, мужчина признался:

– Я и сам боюсь. Путь неблизкий, мало ли что может случиться.

– Удачи вам, – улыбнулась Алина.

Дальше пошел посетитель за посетителем, и Алина едва успела допить кофе. К вечеру она понимала, что не сможет закрыться раньше. На улице хлестал дождь: ну кто пойдет гулять в такую погоду? Девушка сидела на работе допоздна. Наконец пришла пора считать кассу, и Алина, открыв ее, обомлела.

Вместо купюр в ящичке лежали кленовые листья. Они так и посыпались наружу, раскрасив пол желтыми и красными пятнами.

– Что ты тут так поздно?

Это была тетя Тома, которая пришла сложить инвентарь и посмотреть, у кого еще горит свет.

– Боже! Да на тебе лица нет!

– Моя выручка, – пробормотала в ответ Алина, – она пропала!

Тетя Тома ахнула и подбежала к девушке.

– Что ж ты стоишь! Я звоню в милицию!

Потом начался сущий кошмар. Прибывшие сотрудники милиции очень хотели знать, не шутка ли это: все деньги в конце дня превратились в листья! Заподозрили, что Алина сама и спрятала выручку, чтобы получить компенсацию, но за девушку вступилась тетя Тома. Завели дело о краже, но Алине что-то подсказывало, что искать виноватого бесполезно.

Обессиленная, она вернулась домой и, если бы не Жуля, тут же свалилась бы в кровать. А так пришлось выходить под дождь. Жуля тоже была не в восторге от погоды и после быстрой вылазки попросилась домой. Однако перед входом в подъезд собака развернулась и зарычала.

– Ого, Жуль, – удивилась Алина. Она не могла вспомнить случая, чтобы ее собака всерьез рычала. Однако в этот раз Жуля угрожала кому-то за пеленой дождя, будто охраняя вход в подъезд, и Алина могла только гадать: может, увидела кошку? Не разглядев ничего подозрительного, она поторопила:

– Давай, идем!

Дома Жуля дала себя вытереть и улеглась на диван рядом с хозяйкой, но ненадолго. Уши собаки стояли торчком, и, когда на лестничной клетке послышались шаги, собака залаяла и побежала к двери.

– Да что с тобой, это соседи! – Алина нехотя пошла успокаивать Жулю.

Собака нервно расхаживала у двери и нюхала воздух возле порога. Снова кто-то затопал совсем рядом с их квартирой, будто собирался позвонить в дверь, и Жуля рыкнула. Алина мягко оттолкнула собаку и посмотрела в дверной глазок, но на лестничной площадке оказалось пусто. Единственное, что она увидела, – кучку листьев на полу, которую, наверное, соседи нанесли ботинками с улицы.

На следующий день, хоть и моросил дождь, Алина пришла к ботаническому саду. Лиры не было. Алина прошлась по местам их прогулок, но так и не нашла девочку. Закрыв глаза, она сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, и вдруг почувствовала, что кто-то невысокий обнимает ее сзади за талию. Алина обернулась и, увидев рядом с собой знакомую голову с растрепанными косичками, с готовностью раскрыла объятья. Но поймала только охапку листьев, брошенную ей в лицо порывом ветра. Холодное дуновение обдало лицо и коснулось щеки, где когда-то была большая родинка. Алина поднесла руку к шраму и тревожно оглянулась, но только деревья видели эту сцену. Она поспешила домой.

С того дня она часто приходила к ботаническому саду и сидела на той скамейке, где они встречались с Лирой. Но вот листья опали и превратились в перегной, затем ударили морозы, а Лира так и не появилась.

Снегопад был в тот год обильный. Сидя на скамейке, Алина нашла голую веточку и начала чертить узоры на покрытой слоем снега тропинке. Сначала получались снежинки и звездочки, затем Алина увлеклась и начертила на снегу портрет: голову девушки с длинной косой и в меховом капюшоне. «Наверное, Снегурочка», – подумала Алина и улыбнулась.

Оставив свои каракули, она поплелась домой. Свернув на свою улицу, обнаружила, что фонари не горят, скрывшись под шапками снега. Гадая, не стала ли низкая температура причиной поломки, Алина забыла смотреть под ноги.

– Ой!

В полумраке она влетела в спину идущего впереди прохожего. Вместе они проехали немного по скользкой дорожке, рефлекторно цепляясь друг за друга, и наконец замерли в нелепой позе, крепко держа друг друга за куртки.

– Извините, прошу прощения, – затараторила Алина.

Расцепившись, они глянули друг на друга. Девушка, в которую Алина врезалась, убрала с лица растрепавшуюся косу и хихикнула:

– Ха-ха, бывает! Хорошо, что не упали!

Алина с облегчением выдохнула. Незнакомка натянула на голову капюшон с меховой оторочкой и собиралась уже идти, как вдруг позади них что-то ухнуло. Обернувшись, они обе смотрели, как с крыши сошел пласт снега и рухнула череда сосулек, с треском разбившись об асфальт в паре шагов от них.

– Ого, – проговорила незнакомка, – еще бы чуть-чуть, и это нам бы на головы...

– Что ж, повезло, – у Алины дрогнул голос.

– Повезло.

Когда снег сошел и показалась влажная земля, в один из мартовских вечеров Алина возвращалась с выгула Жули и Арчи и проверила почтовый ящик. Оттуда выпало два конверта. Один был подписан, второй – абсолютно чист.

Поднявшись в квартиру, в первом конверте девушка нашла открытку с живописным видом и фото. На фотографии красовались четверо: загорелый дядя Саша, мужчина с мелкими косичками на голове, розовощекая улыбающаяся женщина и коренастый малыш у нее на руках. На обороте открытки было написано:

«С приветом из солнечного Найроби!

Полюбуйся на моих дочку и зятя. Внук растет богатырем.

Как на родине? Обязательно напиши! Передавай привет Арчи.

Твой друг

Александр Петрович».

Алине стало радостно и немного завидно. Вот бы и ей поехать в путешествие! Но оставался второй конверт, о происхождении которого не было догадок. Может, перепутали почтовые ящики?

Во втором конверте был сложенный листок, вырванный из блокнота для рисования. Развернув его, девушка увидела свой портрет. В файлах на ноутбуке она без труда нашла скан портрета с родинкой, который рисовала с нее Лира. Работы были определенно одного авторства. Алина внимательно разглядывала рисунок: в этот раз родинки на щеке не было. На обратной стороне рисунка была выведена неровная надпись: «Теперь ты водишь». Алина вернулась к конверту и пошарила внутри пальцами. На стол выпало несколько ярких кленовых листочков.

Диана Лебедь. Ночь у костра

Чем ближе было назначенное время, тем сильнее Анне хотелось придумать отговорку, лишь бы никуда не ехать. Но Катя все испортила своим радостным голосом.

– Мы заедем в магазин по дороге, так что можешь не заморачиваться, – сказала она, шурша пакетами у телефона. – Только возьми свечи.

– Ага, – откликнулась Анна и, спохватившись, добавила: – А тыквы хоть есть?

– Конечно! Заеду за тобой через двадцать минут. До скорого!

Звонок оборвался.

Похоже, поездки не избежать. Анна посмотрела на рюкзак. Слишком тяжелый для двухдневной вылазки, он уже трещал по швам, а туда еще нужно было засунуть свечи.

Может, не брать записную книжку? Все равно она уже и не помнила, когда в последний раз читала свои заметки и тем более что-то записывала.

Анна открыла рюкзак, вытащила книжку и уложила набор чайных свечей, которые как раз и покупала к празднику. Их можно легко вставить в подсвечники в виде домиков и в тыквы. Окинула взглядом комнату, проверила, взяла ли зарядное устройство для телефона. Если он сядет и тетя не сможет дозвониться – выговор и лишние хлопоты обеспечены. Одевшись и постояв немного у зеркала, тяжело вздохнула и вернулась за книжкой. Вдруг все же понадобится.

* * *

Лена стояла у зеркала, затягивая пояс куртки, когда ее взгляд скользнул вниз, к плинтусу. Она замерла, рука с ремешком застыла в воздухе.

– Леш, – позвала она приглушенным голосом. – Помоги, пожалуйста.

Из щели между стеной и полом медленно, как капля черной смолы, выполз паук. Он был не просто большим: крупное тело выделялось на фоне светлых квадратов паркета, ломаные линии слишком длинных лап выползали из укрытия, вынося туловище на середину коридора.

Леша, копавшийся в ящике тумбы, резко обернулся. Взгляд его скользнул по бледному лицу Лены, потом по пауку. Он молча подошел и раздавил его ногой. Лена отвернулась к стене, сглотнув ком в горле, и так и стояла там, закрыв глаза, пока Леша не убрал останки непрошеного гостя с пола.

– Не могу найти часы, – пробормотал он раздраженно, возвращаясь к тумбе. – Я же точно оставил их здесь.

Он в который раз ушел в спальню в надежде, что часы все же появились где-то на видном месте. Без часов на руке он чувствовал себя неловко, словно голый. Леша распахнул дверцу шкафа, откинул пару свитеров – и застыл.

На полке в глубине шкафа лежала бархатная коробочка цвета запекшейся крови. Часы его отца. Леша медленно протянул руку и открыл коробочку. Металл был обжигающе холодным.

Лена прошла за Лешей в спальню и молча наблюдала, не двигаясь, будто приклеенная к полу.

– Если хочешь, можем продать их, – тихо предложила она. – Или сдать в ломбард.

Леша, не отвечая, смотрел на циферблат, на стрелки, застывшие в немом укоре. Взявшись за браслет, он с глухим щелчком застегнул часы на запястье и покрутил маленькое колесико справа. Часы ожили. Стрелки начали свой путь по кругу.

– Это просто часы, – выдохнул он и натянуто улыбнулся. – Поехали. Катя с Аней, наверное, уже ждут.

* * *

– Ты что-то путаешь, – сказал Леша, выходя из машины. – Деды же весной, тогда и поминают усопших.

– Раньше было иначе, – ответила Анна, забирая рюкзак с переднего сидения. – И логичнее. Покровительство духов тебе понадобится в темное время года, а не весной.

Спор начался, как только они выехали за город, и продолжался всю дорогу.

– Мне и весной не по себе от мыслей о мертвецах. Может, уже сменим тему? – буркнула Лена, кутаясь в куртку.

– Сменим тему? – усмехнулся Леша, хлопнув багажником. – А вечером у нас вообще-то страшилки у костра.

– Завтра вечером, – уточнила Лена, смерив его злым взглядом.

– Ну, добро пожаловать, – восторженно сказала Катя, с гордостью указывая на двухэтажный деревянный дом.

Леша и Лена одновременно улыбнулись, довольные живописным видом.

Анна стояла у машины, набросив рюкзак на плечо, глядя на деревья у забора, что тянулся в сторону поля и дальше – к лесу. Этот ряд деревьев был словно рука леса, которая вот-вот дотянется до дома и заберет себе отвоеванный у природы участок земли.

– Ты не говорила, что живешь так близко к лесу, – наконец сказала она.

– Ну если не считать поле, то да, – отмахнулась Катя.

Анна снова посмотрела на лес. Верхушки сосен и елей четко просматривались на фоне темного неба. Выстроились плотной стеной, скрывая чье-то молчаливое присутствие.

Когда она повернулась, ребята уже перетаскивали сумки из машины в дом. Катя давала указания, что куда поставить и что сделать. Анна надеялась, что первым делом они растопят камин. В доме было прохладно.

Пока складывали вещи в гостиной, Анна смотрела на рога, висящие над дверью. Большие и ветвистые, они отбрасывали длинную тень на потолок. В гостиной было много картин с оленями, над камином висели два мушкета. Дача Катиных родителей больше напоминала охотничий домик, поэтому широкий телевизор в углу гостиной казался совершенно не к месту.

Когда по указанию Кати все продукты были занесены на кухню, ребята начали расставлять заготовленные атрибуты праздника. Тыквы, свечи, ночники в виде луны и призрака, фальшивая паутина и резиновые пауки, которые нравились Анне меньше всего.

Какой в них смысл? Как будто в частном доме мало настоящих.

Лена разделяла ее чувства.

– Ты их все-таки притащил? – мрачно спросила она Лешу.

– Конечно, – усмехнулся он и кинул одного ей в руки.

– Еще раз так сделаешь – закопаю тебя вместе с ними, – прорычала Лена, кидая паука обратно.

Леша с Леной заняли гостиную, Катя – свою спальню наверху. Анне досталась комната с мансардными окнами рядом с Катей. Взяв рюкзак, она поднялась по деревянной лестнице, и скрип каждой ступеньки отдавался в тишине дома как предупреждение.

Едва она открыла дверь, в нос ударил запах лаванды. Осмотревшись, Анна действительно увидела охапку цветов на столе. Комната была просторнее, чем в ее квартире. Она кинула рюкзак на кровать и подошла к окнам.

Сверху открывался мирный вид на убранное поле и темный лес. Издалека доносился собачий лай. Глядя на лес, она вдруг явственно ощутила ноющее, пульсирующее одиночество.

Взрыв смеха с первого этажа вернул Анну в реальность. Она достала вещи из рюкзака, переоделась в старые джинсы и черную байку и спустилась к ребятам.

Леша помог Кате принести дрова, и после продолжительной дискуссии о том, как правильно растапливать камин, все принялись за ужин и обсуждение планов на завтра.

Анна весь вечер просидела, погрузившись в свои мысли. Ощущение одиночества не уходило, и она просто наблюдала за остальными, будто просматривала старые видеозаписи. Она ждала наступления ночи, чтобы наконец закрыться в комнате и заснуть.

* * *

Рассвет процарапывался в окна, заливая комнату алым светом. Анна лежала в кровати и прислушивалась, пытаясь вспомнить сон. Он был таким явным и ярким, что даже после пробуждения она как будто все еще слышала цокот копыт за окном.

Она проверила телефон. Было семь утра. Тетя не звонила, но сообщение о приезде прочитала.

Анна поднялась с теплой постели, потянулась и начала одеваться. Судя по тишине внизу, все еще спали. Значит, она может спокойно исследовать новое место.

Стараясь не будить скрипучие ступеньки, Анна спустилась, осторожно достала свою куртку из шкафа. Из гостиной слышался храп.

От прохладного воздуха щеки покраснели, а глаза заслезились. Анна спрятала руки в карманы и вышла на задний двор.

Калитка была закрыта на ржавый засов, и пришлось повозиться, чтобы сдвинуть ее с места. С громким металлическим скрежетом, эхом пронесшимся по двору, она наконец поддалась. Анна вышла и прикрыла калитку за собой.

Сразу за забором она увидела небольшую поляну со скошенной травой. На ней кругом были сложены толстые бревна, а в центре чернело обложенное камнями кострище. Справа от поляны тянулся длинный ряд деревьев и открывался вид на рыжее холмистое поле, изрытое бороздами. Утренний туман отступал, но все еще висел в воздухе прозрачной завесой, лаская землю. Из-за холмов поле казалось небольшим, но Анна, вглядываясь вдаль, убедилась, что это иллюзия.

Она прислушалась к окружающим звукам и повернулась к лесу. Такой же темный и густой, как вечером, он выглядел и ощущался живым. Казалось, будто между деревьями вот-вот появится какое-то дикое животное. Под ногами Анна заметила отпечатки, похожие на следы копыт. Может, косули? Тогда скрежет калитки должен был их отпугнуть.

Слева раздался резкий звук. Анна повернулась и услышала громкое пронзительное карканье. Оно сопровождалось каким-то лязгом. Анна закрыла глаза и выдохнула.

Нет.

Она не будет считать, сколько раз каркнула ворона. Этих предрассудков и так слишком много в ее жизни. Пусть тетя занимается чтением знаков. Анны это не касается.

Карканье раздалось снова, в этот раз сдавленное и жалобное. Послышался шелест крыльев.

Анна открыла глаза, выругала себя за слабоволие и пошла на звук.

У соседей слева забор был сделан из сетки, но, похоже, не достроен, потому что часть сетки кучей валялась на земле. Внутри кучи билось что-то черное. Подойдя ближе, Анна увидела, что это ворон. Под сеткой был навален мусор, среди которого виднелись рыбьи потроха. Похоже, ворон запутался, пытаясь их достать.

– А я думала, вороны умные птицы, – усмехнулась Анна.

Ворон недовольно каркнул. Бездонно-черные глаза птицы пристально смотрели на девушку. Анна приподняла сетку. Осторожно потянула, стараясь не задеть птицу, расцепила верхний и нижний слой. Ворон вылетел из ловушки, сетка загремела и оцарапала Анне руку. Птица не спешила улетать прочь. Сев рядом на сухой пень, она расправляла перья клювом. Анна наблюдала, как в утреннем свете крылья отливают синим перламутровым блеском.

– Не благодари, – пробормотала она, разворачиваясь к дому.

Ворон следил за ней, переминаясь на когтистых лапах. Подойдя к калитке, она услышала шелест крыльев: птица удалялась в сторону леса. Анна проводила ее взглядом. Одиночество почему-то снова вспыхнуло в груди.

Она повернулась к калитке и вздрогнула от неожиданности. В нескольких шагах от нее стояла сгорбленная фигура в черной одежде. Лицо было скрыто большим капюшоном.

Когда страх отступил, Анна поняла, что черная одежда была дождевиком. Фигура повернулась к ней и отбросила капюшон. Под ним оказалось сморщенное старческое лицо. Дед помахал рукой и шаткой походкой направился к ней.

– Здравствуйте, – сказала Анна, делая шаг навстречу.

– Доброе утро, – кивнул дед. – А я смотрю, машина незнакомая стоит и ходит кто-то. Никак дом приехали смотреть?

Дед кивнул вперед. Дом, обнесенный забором-сеткой, действительно выглядел пустым.

– Нет. – Она кивнула на калитку. – В гости к подруге.

– А-а-а, – протянул старик. – Значит, к Левчукам. Отдохнуть на природе выбрались?

– Вроде того, – смущенно улыбнулась Анна и спохватилась, – я Анна.

– Глеб Петрович, – ответил старик, протягивая морщинистую руку.

Анна пожала ее и почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

– Вы где-то рядом... живете?

– Да, вон там, – старик указал на домик на холме позади. – Тот желтый домик.

– Очень милый, – сказала Анна, продолжая смотреть на старика с некоторой настороженностью.

– Спасибо, – старик улыбнулся. Он посмотрел на небо, и взгляд его стал отрешенным.

– С погодой вам не повезло, – обреченно покачал он головой. – Но, может, дождя и не будет.

Анна тоже взглянула на небо, сплошь затянутое тучами.

– Ладно, – сказал старик. – Пойду обратно, чтобы женушку не разбудить. Что-то она в последнее время пугливая стала.

Анна не знала, что ответить на это. Неловкая пауза затянулась.

– Приятно было познакомиться.

Старик молча кивнул и той же шаткой походкой побрел по узкой тропинке к своему дому, накинув капюшон.

Анна проводила его взглядом и выдохнула от облегчения. Старик выглядел доброжелательным, но это холодное острое чувство опасности никогда не возникало на пустом месте. Она посмотрела на черные угли кострища, достала из кармана маленькую склянку и высыпала содержимое у бревен.

Так надежнее.

* * *

В доме пахло блинами. Лена колдовала у плиты, Леша сосредоточенно ковырял тыкву.

– Леш, это просто фонарь, – хихикнула Катя.

– Эта тыква со мной не согласна, – буркнул он.

– Фонарь? – спросила Анна.

Она повесила куртку на вешалку и вошла в гостиную. К счастью, все были слишком поглощены своими занятиями, чтобы спрашивать, где она была.

– Jack the lantern или как-то так, – пояснила Катя.

Она снова повернулась к камину, поправила поленья и закрыла стеклянную дверцу. Огонь горел ярко, потрескивая и облизывая поленья длинными языками пламени..

– А ты разве не вырезал по дереву? – Анна вспомнила маленькие резные фигурки в доме Лешиной мамы, где они праздновали Рождество.

– Нет, это делал отец, – ответил Леша, всаживая нож в тыкву. – И меня не учил.

– Почему? – Анна тут же пожалела о вопросе, увидев раздражение на его лице.

– Наверное, был слишком занят, отравляя мне детство.

– Все готово, – Лена вышла из кухни с двумя тарелками и бросила на Анну многозначительный взгляд. – Давайте перекусим и начнем украшать дом.

Из нескольких испорченных тыкв Лена вызвалась сделать суп. Дом украсили гирляндами из ярких желтых листьев, искусственной паутиной и свечами. На стол поставили ночник в виде милого призрака, и Анна подумала, что он не будет таким уж милым, когда огонь погаснет, и останется только это белое свечение посреди гостиной.

С грилем Леша управился куда лучше, чем с тыквами, и обед удался. Сидя за столом, Анна то и дело поглядывала в окно. Ей казалось, что за стеклом мелькает черная тень.

– А радио работает? – Леша, прожевав свой кусок стейка, указал на ретроаппарат в углу.

– Да, мама любит его слушать. Можешь включить. Розетка внизу.

Радиоприемник отозвался на включение резким треском. Анна заметила, что на руке у Леши не те часы, которые он носил обычно. Он то и дело вытягивал руку вперед и поправлял браслет так, будто они были слишком тяжелыми.

– Покрути настройки, – предложила Катя.

Но треск только усилился.

– Странно. Здесь всегда ловило.

Из радио доносился шум и разрозненные слова. Разобрать их было сложно, но Анне показалось, что одно слово она расслышала верно.

«Всадник».

Или это послышалось из окна? Анна осторожно отодвинула занавеску. В окне на ветке дерева сидел ворон. Она мотнула головой, отгоняя наваждение. Нет. Слово точно раздалось из динамиков радио.

Должно быть, радиоспектакль.

* * *

К вечеру ветер стих. Природа замерла, птицы замолкли. Они вышли из дома и смотрели, как заходит солнце.

– Эй, слышите? – насторожилась Лена. – Как будто кто-то идет...

– Может, ежик, – предположил Леша.

Анна промолчала. Она видела, что ворон сидит на ветке прямо над ними, и старалась не обращать на него внимания.

Когда стемнело, они вынесли на улицу термосы, воду в бутылках, оранжевые пластиковые стаканчики, сладости в контейнерах и пледы. Разложили все это на бревнах и разожгли огонь. Он ярко вспыхнул, а тени вокруг стали длиннее и заострились, извиваясь, как живые.

– Ну что, начнем? – спросила Катя, обнимая термос.

Лена первой рассказала страшилку про женщину без лица. Похоже, она пересмотрела много ужастиков, но без звуковых эффектов или видеоряда история никого не напугала. Настала очередь Леши – он выдал что-то про привидение в лифте и смеялся громче всех.

– Аня, теперь ты, – сказал он, переводя дыхание.

– Уверен? – Она усмехнулась, поправив длинной веткой полено в костре. – После моей истории ты не заснешь.

– Ну-ну, – хмыкнул он. – Это же твоя тема, да? Всякие ужасы и мистика.

– Лучше не дразни меня. – Анна уже перебирала в уме, что бы такое рассказать.

– Это угроза?

– Предупреждение, – холодно ответила она. – Будь осторожен, если услышишь ворона.

Из темноты донеслось карканье. Громкое, хриплое. Леша замер, а девушки расхохотались.

– Совпадение, – буркнул Леша.

– Ага, успокаивай себя, – усмехнулась Анна.

Она откашлялась и начала историю про старого охотника. Но внезапно порыв холодного ветра принес какой-то едкий сладковатый запах. Мурашки пробежали по спине. Анна оглянулась на лес.

В поле было темно. Тени шевелились, сливались, образуя неясные силуэты. Где-то далеко за полем раздавался цокот копыт.

Что ж, не самый странный звук для деревни. А если это не просто лошадь... Анна посмотрела вниз, на белые гранулы, рассыпанные в траве около бревен.

Ветер усиливался, трепал пламя костра. Лена закуталась в плед. То ли он кололся, то ли спина затекла, но ей постоянно казалось, будто кто-то по ней ползет. Она то и дело осматривала свои руки и плед, пытаясь понять, нет ли на них какого-нибудь насекомого. Была очередь Кати рассказывать историю, но Лена не слушала ее, продолжая ерзать на месте. В темноте ей почудилось движение.

Лена присмотрелась. На краю поля, освещенного заревом костра, что-то шевелилось в высокой траве. Она качалась из стороны в сторону, но не от ветра. Гнулись тонкие стебли. Что-то двигалось в них. Лена вгляделась, и кровь застыла в жилах, а сердце пропустило удар.

По траве, по молодым маленьким деревцам и веткам кустов ползли десятки крупных пауков. Они двигались синхронно, сливаясь в пульсирующую черную массу, которая медленно, но неотвратимо приближалась к ним.

– Ребята... – сдавленно прошептала Лена, но никто не услышал.

Она снова пригляделась к деревьям – там ничего не было.

Истории кончились, и некоторое время все просто сидели, слушая треск огня, пока Леша сквозь общий гул и треск поленьев не услышал еще кое-что. Тихий, хриплый шепот, который резанул по памяти как нож: «Леша-а-а».

Он вздрогнул и резко обернулся в темноту.

Никого.

В следующую секунду в нос ударил знакомый ненавистный запах – терпкий дешевый одеколон, которым пользовался его отец. Запах был настолько осязаемым и густым, что сперло дыхание. Леша машинально схватился за запястье, стиснутое тяжелым часовым браслетом.

– Чем это пахнет? – Лена повернулась к нему. – У тебя новый парфюм?

– Нет, – раздраженно буркнул он.

– Но твоя куртка вся этим пропахла. Резковатый, но если тебе...

– Я же сказал уже! – Леша не выдержал и повысил голос. – Отвали со своими духами!

Лена отпрянула, ее глаза расширились от испуга. В воздухе повисла тяжелая тишина. Леша сидел согнувшись, тяжело дыша, его пальцы судорожно сжимали край куртки, а лицо в неровных отсветах костра казалось чужим, застывшим в маске злобы.

Анна, до этого молча наблюдавшая за тенью, сгущающейся у него за спиной, негромко произнесла:

– Леш, тебе часы не жмут? У тебя рука совсем покраснела. Даже пальцы припухли.

Этот будничный заботливый вопрос прозвучал как щелчок пальцами перед лицом лунатика. Леша вздрогнул. Наваждение, заставлявшее его цепенеть от чужой злости, лопнуло.

Он опустил взгляд на левое запястье. Кожа вокруг тяжелого стального браслета действительно налилась нездоровой багровой краснотой, словно металл впивался в плоть, пытаясь срастись с костью. Леша замер, глядя на руку так, будто видел ее впервые.

– Я... не заметил даже. – Он запнулся, голос его снова стал прежним, молодым и растерянным. – Прости, Лен. Я не знаю, что на меня нашло. Просто этот запах... не знаю, откуда он взялся. Раздражает.

Он начал лихорадочно расстегивать замок браслета. Пальцы не слушались, а металл казался ледяным. Когда часы наконец упали ему на колени, на коже остался глубокий, четкий след от звеньев, похожий на клеймо.

Ворон на ветке коротко каркнул, и Анне показалось, что в этом звуке было разочарование. Тень за спиной Леши втянулась обратно в лесную чащу, а багровые огни на опушке погасли.

– Наверное, слишком тяжелые для тебя, – тихо сказала она, не сводя глаз с покрасневшей кожи.

И снова повернулась к лесу, стараясь не замечать резкую смену настроения на лицах друзей. Лицо Леши побледнело, он задумался о чем-то, продолжая теребить браслет часов. Лена с опаской поглядывала на поле, словно ждала, что кто-то вот-вот выпрыгнет из кустов.

Анна перевела взгляд на Катю. Та поправляла воротник, и из-под него выскользнул кожаный шнурок с небольшим мешочком – оберег. Значит, Катя в безопасности, ей ничего не грозит.

Ни с кем из них ничего не случится. Анна снова опустила глаза на рассыпанные по земле белые гранулы.

Лесные тени обретали форму. Высокие и темные, они были теперь похожи на людей верхом на лошадях. Рядом с ними стелились по земле тени поменьше, похожие на собак. Они молча скользили между стволами, выстраиваясь в линию, будто готовясь к атаке. Анна осознала, что это не игра воображения, когда глаза теней загорелись алым.

Костер вспыхнул и тут же резко потух, словно захлебнулся, оставив их в почти полной темноте, в клубах едкого дыма.

– Странно, – Леша закашлялся, перемешивая тлеющие угли.

– Может, дрова сырые? – предположила Анна.

– Они бы уже просохли в огне.

– Может, пойдем в дом? – дрожащим голосом сказала Лена. – Я уже замерз...

Ее перебил громкий собачий лай. Не ленивый лай цепного пса – яростный захлебывающийся рык множества глоток, стремительно приближающийся со стороны леса.

– Блин, чьи-то собаки сорвались? – Леша резко вскочил, инстинктивно выставляя вперед руку с длинной кривой палкой, которой размешивал угли.

Лена вскрикнула и прижалась к его спине. Для них это были просто агрессивные бродячие собаки в темноте, но Анна видела другое.

Из черной стены леса выплеснулась волна холода, и по траве пошел иней. Тени собак теперь неслись прямо на них, их лапы не касались земли – они плыли по воздуху, оставляя за собой дорожки серого тумана. Одна из теней, самая крупная, с горящими углями вместо глаз, прыгнула, целясь Лене в горло.

Анна среагировала прежде, чем задумалась о своих действиях. Она резко шагнула вперед, следя за тем, чтобы оставаться в пределах круга из белых гранул, который рассыпала утром.

– Стоять! – выдохнула она.

В ту же секунду невидимый барьер вспыхнул холодным светом. Тень пса с размаху врезалась в него, рассыпавшись на черные клочья, и тут же собралась снова в метре от соляного круга. Воздух задрожал от низкого, утробного гула.

– Аня, назад! – крикнул Леша, всматриваясь в темноту. – Они близко!

Всадники за спинами призрачных псов остановились. Их высокие силуэты теперь отчетливо выделялись на фоне неба. Один из них медленно поднял руку, указывая на Анну.

Ворон над головой девушки издал громкий и властный крик, и лай мгновенно стих. В лесу что-то ухнуло, и собаки, скуля и поджимая хвосты, начали пятиться в тень.

– Ушли? Кажется, убежали, – прошептала Лена, всхлипывая. – Я их даже не видела, только этот жуткий лай...

– Просто деревенские псы, – голос Леши дрожал, но он пытался звучать уверенно. – Испугались крика птицы или Ани. Идемте в дом.

Анна стояла неподвижно, глядя, как иней на траве за границей круга начинает таять. Всадник все еще смотрел на нее, и в этом взгляде не было угрозы – только ожидание.

– Да, – тихо сказала Анна, чувствуя, как мелко дрожат ее собственные пальцы. – Пойдемте. Здесь нам больше делать нечего.

Они вошли в гостиную и расставили остатки сладостей на столе. Лена еще дрожала, обнимая себя за плечи. Леша выглядел отстраненным. Только Катя казалась в полном порядке. Может, они просто устали из-за всех этих приготовлений днем? Не было сил даже посмотреть фильм. Анна предложила попить чаю и пойти отдыхать. Катя хотела включить музыку, но динамики никак не могли найти телефон. Она включила радио, но из динамика все так же слышался лишь яростный треск. Лена встревоженно смотрела на радиоприемник. Сквозь шум прорвался обрывок фразы: «...охотятся... в ночи...» И снова шипение. Леша выдернул вилку из розетки.

Анна подошла к окну и застыла. В темном стекле за ее спиной стояла высокая тень. Она обернулась и не увидела в комнате никого, кроме своих друзей у стола. За окном послышался шорох, что-то резко царапнуло по стеклу. Ворон. Он сделал круг над двором и сел на куст перед окнами.

– Вы как хотите, но я бы уже пошла спать, – сказала Анна, плотно задергивая шторы.

Все согласились.

Пожелав друг другу спокойной ночи, они разошлись. В спальне Анна села на кровать. Возможно, они просто устали и переслушали страшилок, и воображение дорисовало тревожные картинки в их мыслях. Тогда это легко исправить хорошим и крепким сном.

Но что, если это не просто воображение? Что тогда? Ожившие страхи? Но почему только у Леши и Лены?

Анна посмотрела на свой рюкзак.

Она не притрагивалась к записной книжке лет семь. Нужно убедиться, что странные тени за окном не помешают им спать.

Она перечитывала сбивчивые и бессистемные записи раз за разом. Спустя час, когда ее саму начало клонить в сон, стало понятно – выход только один.

Вернуть то, что принадлежит всадникам.

* * *

Леша долго не мог заснуть. Он убрал всех пластиковых пауков, пока Лена была в душе. Выключил ночник в виде призрака. Но даже без него казалось, что в комнате что-то мерцало белым. Должно быть, свет полной луны пробивался сквозь шторы.

Он закрыл глаза, и тут же в тишине раздались шаги. Может, кто-то из девочек спустился попить воды на кухне? Шаги медленно приближались. Леша тихо лежал, ожидая услышать звук открывающегося крана и шум воды.

Но этого не произошло. Шаги стихли.

Леша выдохнул и устроился удобнее. Уже находясь на пороге сновидения, он услышал шепот.

«Леша...»

Он резко вскочил. Осмотрелся. Никого. Снова лег, и в нос тут же ударил знакомый противный запах одеколона.

Заснуть так и не получилось.

* * *

На рассвете Анна тихонько выскользнула из комнаты. Хорошо, что она не выложила записную книжку, теперь осталось только правильно воспользоваться информацией. Тихо спустившись по лестнице, она осторожно выглянула на кухню и увидела за столом Лешу.

– Доброе утро, – шепотом сказала она.

Он что-то буркнул в ответ. Пахло кофе. Леша сидел один, должно быть, Лена еще спала. Он смотрел в пустоту перед собой и поглаживал браслет часов.

– Эти часы... они принадлежали твоему отцу? – тихо спросила она.

Леша слегка кивнул.

– Да. – Он медленно поднес чашку к губам и сделал глоток. – Просто свои не мог найти.

Больше он не сказал ни слова, но по тому, как он избегал ее взгляда и теребил браслет, было ясно: эти часы были якорем, который тянул его в прошлое. По лицу, по усталым глазам было видно, что ночью его что-то беспокоило. Возможно, кошмары. Решив, что лучше оставить его наедине со своими мыслями, Анна сказала, что хочет прогуляться, и вышла из дома.

Воздух был чист и прохладен, но ночная тревога никуда не делась. Идя через двор, она думала про фобию Лены и кошмары Леши. Нечто усилило их. Сделало ярче. Реальнее. Но единственный способ усмирить их – вернуть то, что оно искало в ночи. То, что ускользнуло.

Анна вышла к кострищу. За спиной зашумели крылья. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы понять: это ворон сел на калитку. Анна стояла в тишине, пока не увидела знакомую фигуру в черном дождевике.

Глеб Петрович стоял неподвижно, глядя на свой дом.

– Доброе утро, – сказала она.

Старик медленно повернулся. Его глаза были мутными, словно затянутыми дымкой.

– Доброе утро. Аня, да? – Он слабо улыбнулся. – Прохладно сегодня. Жена говорит, надо теплее одеваться.

– Пожалуй, она права. Вы давно тут? – спросила Анна, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– Нет, – покачал головой старик. – Так, прогуливаюсь. Дом-то пустой стоит. А тут машины незнакомые, люди ходят... Надо быть начеку. – Он помолчал, глядя на забор. – А ты что так рано? Не спалось?

– Вроде того, – честно призналась Анна. – В доме было... неспокойно.

– Бывает, – вздохнул Глеб Петрович. – Места тут старые. Много чего помнят. – Он снова посмотрел на свой дом. – Мне пора, знаешь ли. Надо вернуться к жене.

Он запнулся, и его лицо исказила гримаса боли и растерянности.

Анна собралась с духом. Все происходящее ночью действительно имело объяснение. Не самое простое. Но мозаика сложилась.

– Глеб Петрович, – выдохнула она, глядя ему в глаза, в мутную, потерянную глубину. – Скажите мне, когда вы умерли?

Старик не удивился, не испугался. Он лишь вздохнул, словно с него сняли тяжелую ношу.

– Месяц назад, дитятко. Прямо там, во дворе, – сказал он, указав на свой дом. – Сердце. Просто упал у забора – и все. А она в доме пила чай...

Его голос дрогнул.

– Я не могу ее одну оставить, понимаешь? Как же она без меня?

Анна понимала: это говорит не призрак, а заботливый муж, которого даже смерть не смогла остановить.

– Она беспокоится не потому, что одна, – мягко, но твердо сказала она. – Она чувствует, что вы еще здесь. Может, даже видит или слышит. Ей кажется, что она сходит с ума. Может, вы не заметили, но она явно не стала выглядеть лучше, так ведь? Она хотела бы, чтобы вы... двигались дальше.

Старик вздохнул. На его лице в свете солнца теперь уже явно проявилась мертвенная бледность.

– Понимаете, – продолжила Анна, – вам нельзя здесь оставаться. Они уже приходили и придут снова. Чем дольше вы здесь, тем ужаснее цена, которую заплатят живые. Вы же не хотите, чтобы кто-то пострадал?

Глеб Петрович с удивлением и страхом посмотрел на Анну. Подлетел ворон, сел на забор и стал внимательно разглядывать старика. Глеб Петрович оглянулся на свой дом, и в его глазах что-то дрогнуло.

Пелена спала. Он видел не просто дом, а место, где его любимая томилась в одиночестве, чувствуя его незримое присутствие, но не имея возможности его обнять.

* * *

После завтрака все начали собираться. Впереди была долгая дорога домой и новая рабочая неделя.

Анна забрала из спальни рюкзак и подошла к машине. На опушке леса, в исчезающих тенях ночи, неподвижно стояли высокие темные всадники и их псы. Один из всадников встретился с Анной взглядом и кивнул. Затем, как по команде, они развернулись и беззвучно растворились среди деревьев.

– Я часы забыл, – сказал Леша, шаря по карманам.

– Может, они в доме? Давай схожу? – отозвалась Лена.

Леша махнул рукой:

– Не стоит, все равно они ужасно натирали. Невелика потеря.

Анна не смогла сдержать улыбки.

– О, кто-то вчера соль рассыпал, – Катя закрыла калитку и подошла к ним, минуя костровую поляну.

Анна неловко пожала плечами.

Все выглядели усталыми, но настроение в компании улучшилось. Леша и Лена обнимались. С калитки за ними наблюдал ворон.

– Полетишь за нами? – тихо спросила Анна.

Ворон внимательно посмотрел на нее и каркнул. Пока она думала, как бы его назвать, в кармане завибрировал телефон.

«Как поездка?»

Тетя наконец решила написать. Анна подумала и ответила:

«Я избавилась от призрака и завела ворона».

Минуту спустя пришел ответ:

«Ну наконец-то! Ворон просто так не приходит. Теперь ты одна из нас. Приедешь, поговорим».

Анастасия Черткова. Невеста Дикой Охоты

Каждый в Хэйвуде знал: если Дикая Охота не найдет жертву – быть беде. Но если всадники уйдут с добычей, год у деревни будет благой, урожай щедрый, а хвори не потревожат.

Да только что Эларе до того урожая, если в кожу впилась веревка.

Староста вяжет узлы крепко, каждый год этим занимается. Он же и выбрал пятерых несчастных, кому в ночь на Самайн суждено бежать что есть сил через лес от дикого гона, молясь, чтоб рассветные лучи настигли их раньше адских всадников.

Элара мельком глянула на двух парней и двух девушек, что были привязаны к соседним деревьям, – бледные, глаза напуганные, руки цепляются за сучья.

Разве ж Ведьмины деревья помогут? Десятилетиями они безучастно наблюдают за кровавым обрядом. Охота могла забрать одного, а могла всех. Горе, если никого. Потому и выбирали самых слабых, но обязательно молодых. Вот и Элара оказалась среди невезучих – кожа да кости; такая долго не продержится, а значит, дикий гон точно получит свою жертву.

Да только не собирается она так быстро сдаваться.

Голоса удалялись, ритуальная песнь звучала все тише, заглушаемая шелестом листвы и всхлипами Агнессы, что стояла по правую руку.

Поднимался ветер – предвестник надвигающегося кошмара.

Элара знала: времени у нее немного. Староста завязал веревки так, чтоб пленники могли освободиться и попробовать убежать. Но не для них старался – для охотников. Тем нужна погоня. Девушка зашипела от злости, когда очередная попытка не удалась.

Самайновский костер ярко горел посреди поляны, где оставили жертв, и ветер разносил запах тлеющего ночного полынника, что выманивал лесных духов. Элара должна избавиться от пут до того, как эти адовы прихвостни вылезут из своих убежищ и начнут подсказывать всадникам, где прячутся беглецы.

Но веревка не поддавалась. Элара судорожно выкручивала руки и осматривалась. Обступивший поляну лес затаился – плохо, шаги разнесутся по всей округе. Ветер разогнал тучи, но ночь была рогатая – тоже плохо, бледный месяц едва осветит путь.

«Хоть бы развязаться быстрее остальных», – подумала Элара и тут же услышала счастливый возглас Раймара. Конюху первым удалось освободиться, и вот он уже скрылся в чаще.

Сердце Элары забилось быстрее, движения стали более резкими. Веревка начинала поддаваться.

Шипение сквозь зубы – и вторая пленница, Милана, вытерла стесанные в кровь ладони о светлую ткань платья и нырнула во тьму.

Чертовы дети!

«Ну же!» – про себя закричала Элара. Ее раздирали гнев и бессилие.

Воздух словно загустел, и трое пленников замерли. Тишину прорезал далекий утробный вой.

Желудок подскочил к горлу. Дикая Охота спешит! Быстрее!

Веревка обожгла кожу, когда рука наконец выскользнула на свободу.

Элара подхватила полы белого подвенечного платья и нырнула за сгорбленные спины деревьев. Страх гнал вперед – не замечала она ни холода сырой земли, ни камней да иголок, что кололи босые ступни.

Издалека раздался девичий вопль и тут же заглох. Милану настигли.

Они близко!

«Бам! Бам! Бам!» – стучало в висках, дыхание жгло грудную клетку.

За спиной громко хрустнуло, и Элара невольно обернулась. За ней по пятам неслась Агнесса. Вот же дурочка! Разбредаться по лесу нужно, а не гуськом бежать. Элара вильнула меж искореженных стволов и взяла чуть правее.

Костлявая ветка хлестнула по лицу, и из горла вырвался вскрик. Щеку опалило жаром. Худо, ох как худо. Если кровь осталась на дереве, то гончие быстрее возьмут след. Не замедляясь, Элара провела внутренней стороной ладони по коже – на пальцах алели следы.

Ветки трещали, дыхание хрипами вырывалось из легких, да только из-за бури, что бушевала в ушах, Элара едва могла их различить.

Ноги сами несли ее через коряги, мышцы горели. Не было уже дела ни до жалящих сучьев, ни до крови, что могла остаться на них, – всадники нагоняли. Приближалось неизбежное.

Элара ругала себя на чем свет стоит: и за медлительность, и за слабость. На одной злости далеко не убежишь.

– Йи-и-и-и-и-ихи-и-и-и!

Барабанные перепонки чуть не лопнули от безумного клича. Ее преследовал сам Ловчий, второй всадник Охоты. Быстрый и беспощадный, он загонял своих жертв до изнеможения. От него нельзя было убежать, а вот спрятаться – можно.

С бешено колотящимся сердцем Элара нырнула влево, обогнула огромный валун и присела, затаилась, прислонившись к влажной поверхности. В ногах что-то копошилось. Все знали, что у Ловчего олений череп вместо головы, и запахов он не чует, так что, если укрыться от красных огоньков его глазниц, можно спастись. Да только проверять это на деле оказалось куда страшнее.

Земля задрожала, когда второй Всадник пронесся мимо.

Элара всхлипнула. Злость ее как рукой сняло. Хотелось одного – срастись с валуном, с землей, с деревом, чтобы ее никто никогда не нашел. Но она не позволила себе медлить. Ловчий ушел, но были другие.

Едва ноги понесли ее дальше, за спиной истошно закричали:

– Здесь! Х-х-х-ха-а-а-а! Невеста Охоты здесь!

Элара лишь краем глаза успела заметить молочно-белые силуэты с растрепанными волосами. Войницы, прихвостни Дикой Охоты, зазывали всадников. Вот же угораздило спрятаться в убежище этих тварей!

За спиной снова завыли гончие, да так громко, что можно было не оборачиваться – адские псы уже приближались. Это конец.

Элара молилась на бегу.

Но боги неблагосклонны, когда Дикая Охота в самом разгаре. Коряга возникла словно из ниоткуда, и Элара споткнулась, услышала треск рвущейся ткани и едва успела вытянуть перед собой руки, чтобы не удариться лицом. Колени и ладони обожгло болью.

Элара тихонько заскулила, дернула застрявшее меж корней платье. Ну же!

Хрустнули ветки. И все у Элары обмерло внутри – перед ней верхом на вороном коне восседал самайновский всадник. Высокий, в черном, словно сотканный из самой ночи, он возвышался над ней. Белесые, как зимний лед, глаза светились на лице, скрытом полосами мрака.

Тень – замыкающий, тринадцатый всадник Дикой Охоты.

Он беззвучно спрыгнул с коня. Черный туман растекся под сапогами, затопив землю зыбкой дымкой. Элара едва дышала, когда Тень присел на корточки, и в голове у нее прозвучал голос, мягкий, как атласная лента: «Спасти тебя от них?»

Сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Привиделось ей это или, может, она уже мертва? Всадник Дикой Охоты предлагает... спасти ее?

Топот лап раздавался все ближе. Из-за дерева вынырнула гончая. Огромная, костлявая, с выгнутой спиной и длинными лапами, что в бешенстве погони взрывали землю при каждом прыжке. Из пасти пар, глаза – угли самайновских костров.

«Быстрей!» – снова шепот в голове.

Элара обернулась. Пес зарычал, оскалился, блеснув длинными, что ножи, клыками. И как только гончая прыгнула, Элара выдохнула:

– Да.

В тот же миг всадник взмахнул плащом, и на обоих обрушилась ночь. Не та, что окутывала лес, а настоящая тьма. И ничего не было видно за этим покрывалом.

Элара слышала, как клацнули челюсти, как пес с глухим стуком приземлился, перепрыгнув через них, яростно фыркнул. Нос его с шумом втягивал воздух в поисках добычи.

«Фш-шх! Хр-р-рх! Хр-р-рх!» – от звуков этих у Элары мороз пробежал по коже.

Морда гончей замерла прямо над ней, так близко, что она чуяла запах гнили из огромной пасти.

Крик рвался из нее наружу.

«Тш-ш-ш-ш-ш», – Тень прижал холодную как лед ладонь к ее губам.

Элара словила испуганный возглас до того, как тот успел вырваться, застрял на кончике языка, и она сглотнула, зажмурившись.

Десять вздохов спустя гончая снова фыркнула, тяжело потопталась на месте и... ушла?

Элара распахнула глаза и уставилась на два серебристых огонька напротив, не в силах поверить в происходящее.

– Ты спас меня...

Всадник кивнул, откинул свой черный плащ и помог ей выпутать платье из корней, отодрав кусок ткани. Тени копошились у ног, черными языками облизывали испачканный землей подол Элариного платья.

Не успела она поблагодарить спасителя, как прямо в воздухе появилась полупрозрачная рука и чуть не схватила Элару за горло, но Тень снова взмахнул плащом, и длинные щупальца тьмы обвили их, защищая от Туманного, четвертого всадника Дикой Охоты. Полностью проявилась его фигура, сотканная из серой дымки, издала придыхательное «Х-х-х-х-х...», когда призрачные пальцы встретились с тенями, и тут же растворилась в воздухе.

Отовсюду доносился шум – вой, топот, смех. Из-за спины Тени выступил вороной конь. Грива его развевалась на ветру, а глаза светились тем же серебром, что и у его всадника.

«Сюда».

Сильные руки подхватили Элару и закинули на спину вороного. Она вскрикнула. Тринадцатый всадник скользнул за ее спину быстрым, едва уловимым движением. Тени сомкнулись вокруг талии, удерживая Элару от падения.

«Теперь ты со мной».

Вороной рванул с места, мир вокруг взорвался треском ветвей и шумом ветра. Элара пригнулась, чувствуя, как к спине прижались кожаные доспехи. За спинами взвыли псы. Дикая Охота продолжалась, только теперь Элара стала ее частью.

Тень что-то шепнул, и конь заржал, взмахнул гривой и оттолкнулся от земли. Чернота клубилась под его копытами, и по ней, как по лестнице, вороной поднимался все выше, огибая стволы деревьев. И вот они взмыли над кронами, оставив внизу стонущий от ветра лес.

Полы платья Элары развевались – светлый блик на расплывчатом черном пятне. Холодный воздух хлестал по лицу, заставлял жмуриться, пока глаза не привыкли.

– Вперед!

Элара вздрогнула от раскатистого клича. Их обогнал огромный – чуть ли не вдвое больше Тени – всадник с витыми рогами. Сам Повелитель Охоты на гнедой лошади возглавлял кавалькаду, подгоняя остальных. Следом за ним промчался Ледяной, покрытый инеем, а за его спиной рассыпался ворох снежинок, и Элару обдало морозом.

Она не верила своим глазам – мчится по небу на спине вороного коня в самом сердце Дикой Охоты! В груди жгло то ли от ужаса, то ли от восторга.

Внизу мелькали деревья, небольшими островками среди них прятались селения.

Вдруг впереди полыхнуло. Пятая всадница гона, Пылающая, спустилась на одну из деревень. Ее конь, покрытый углями, бил копытами, разбрасывая искры, и вскоре загорелся первый дом. Затем второй, третий. Безумный хохот всадницы смешивался с треском пожаров. Крыши одна за другой превращались в алые факелы.

«Не дали жертву. Дома сожгут, людей не тронут», – отрывисто прошептал в голове голос, словно разверзшийся внизу ад был не карой, а милосердием.

Элара вздрогнула и отвернулась.

Холод пробежал по спине. Раздался скрежет, и Элара вскрикнула, когда лед сковал лодыжку – рука в массивной, потемневшей от ржавчины перчатке впилась в кожу. Всадник держал крепко, из-под забрала его шлема горели два золотых огня.

Лютый – шестой из Охоты, сеющий хаос – тянул Элару вниз, намереваясь сорвать с коня.

– МОЯ! – Голос Тени пронесся рокотом над лесами. Он выбросил вперед щупальце тьмы, хлестнул по доспехам Лютого так, что раздался звон, и тот разжал пальцы, нырнул куда-то вниз и скрылся.

Всадники гона выстроились один за другим. Первым мчался Повелитель Охоты, за ним пятеро призрачных, трое проклятых, трое умерших и, наконец, Тень, замыкающий эту процессию. Их окружали десятки костлявых гончих. Псы неслись по воздуху так же легко, как по земле, издавая то вой, то рычание, то леденящее сердце клацанье, с которым мощные челюсти смыкались, разбрасывая ядовитую слюну.

Бег Дикой Охоты был слаженным. Топот копыт, хриплый лай, скрежет металла и вой ветра – все смешалось в необузданную, первобытную музыку. Всадники затянули песнь на неизвестном Эларе языке. Даже Тень пел, присоединившись к остальным. Его голос проникал в голову, накатывая волнами, отдавался гулом в позвоночнике. И мелодия этой дикой песни прогоняла страх, на смену которому приходил пьянящий восторг.

Сердце стучало в такт ритму гона. Слова песни то хлестали плетьми, то журчали ручьями, горели кострами и трещали льдом. Каждый звук доносился отовсюду, проникал глубоко в тело.

Их окружали ароматы Самайна: прелая листва, дым костров, сухие травы, которыми приманивали духов. Примешивался и резкий запах железа.

Элара глянула под ноги. Безграничный мир простирался внизу, менялся перед глазами: вот лес, густой и черный; а вот уже горы в тумане; а затем снова леса, поля, деревни, покатые холмы. Все плыло, кружилось, ускользало, и Элара чувствовала, что растворяется в погоне, а ночь не имеет конца.

Мелодия замедлялась, начинала убаюкивать. Элара, казалось, просто моргнула, а когда посмотрела под ноги, увидела уже другой пейзаж. Снова закрыла, а затем с усилием разлепила веки. И опять. Мерное покачивание и теплое покрывало теней погрузили Элару в дрему, и она уступила – отдала себя этой темноте и погрузилась в глубокий сон.

Первым делом, очнувшись, она почувствовала запах прелых листьев, а когда открыла глаза, то увидела над головой кроны деревьев, залитые золотистым светом.

День! Она пережила Дикую Охоту!

Захотелось вскочить и плясать от радости, но едва Элара потянулась, мышцы заныли – бег босиком сквозь чащу и долгий гон дали о себе знать тянущей болью во всем теле. Элара лежала все в том же белом платье на ковре из огненных листьев, а сверху ее укрывали живые тени. Они переплетались между собой, стелились по земле, исчезали в жухлой траве.

Где ее спаситель? Увидит ли она его снова, чтобы отблагодарить?

Элара села, огляделась. Лес был таким, какой она любила больше всего: тихий и безопасный. Деревья тонули в багрянце, пели птицы, повсюду стоял пряный запах осени. Вдалеке мелькнул рыжий беличий хвост. Ни следов охотничьего гона, ни воя адских псов.

Благодать.

Деревья росли редко, а значит, где-то рядом должна быть деревня. Там, если повезет, дадут кров на пару дней, а потом Элара отправится в Хэйвуд.

Мысль о том, что придется встретиться с теми, кто связал ее и отправил на смерть, разожгла в ней гнев. Пусть теперь посмотрят в глаза той, что выстояла! Пережившие гон больше не избирались жертвами на Самайн.

Элара умылась в ручье, почувствовала свежесть и решимость. Но стоило пойти вперед, как что-то ее смутило. Она замедлилась и снова огляделась: ведь она уже проходила и дерево это изогнутое, и ручеек.

Может, показалось?

Чтобы развеять сомнения, Элара направилась в другую сторону. Но вокруг высились все те же деревья. И куда бы она ни шла, лес не менялся – он словно насмехался над ее попытками выбраться.

Ноги стали ватными.

Элара вернулась к тому месту, где проснулась.

– Тень?.. – робко позвала Элара.

Черная дымка, что по-прежнему клубилась над землей, дрогнула, стала медленно подниматься, словно плотный туман. И стоило Эларе моргнуть, как там, в глубине, куда не проникали солнечные лучи, выросли тяжелые витые ворота.

Элара оглянулась. Больше некуда было идти.

Пальцы задрожали, когда она потянула решетку на себя, вошла внутрь и замерла. Всего пару мгновений назад ее грело полуденное солнце, а сейчас обступала тьма. Впереди, окруженный голыми костлявыми деревьями, каменным исполином возвышался замок. Башни его острыми шпилями упирались в темные небеса. Молочный свет луны облизывал стены, а по ним, словно живые, тянулись плети неведомого Эларе растения с нежными сиреневыми цветками.

Посреди двора стоял Тринадцатый всадник. Маски на нем не было, и Элара могла видеть резкие черты лица, черные волосы и глаза цвета стали – таких не было ни у одного смертного.

– Где я? – спросила Элара, чувствуя себя неуютно под пристальным взглядом. Голос ее прозвучал слабее, чем она ожидала.

– В моих владениях, – спокойно ответил Тень.

В груди у Элары все сжалось. Она сделала шаг назад.

– Я хочу домой.

– Нельзя. Сама знаешь пословицу: лучше отдать одну деву в ночь, чем десять мужей в зиму.

Плакать перед всадником Дикой Охоты не хотелось, но чувство только что обретенной свободы покидало Элару так же неотвратимо, как осенние листья, которые ветер срывает с ветвей. Слезы жгли глаза.

– Ты же обещал спасти меня...

– Я обещал спасти тебя от них.

Тени вокруг его ног шевельнулись, щупальцами потянулись к Эларе, зацепились за подол платья и поползли вверх, окутывая силуэт тьмой. Холод просачивался сквозь тонкую ткань. Ледяные пальцы скользили по коже, и Элара боялась дышать. Казалось, стоит только открыть рот, как черный дым заползет в легкие и задушит.

Поэтому она не закричала – не дождется! – просто замерла, и мир застыл вместе с ней.

Медленно, в такт сердцебиению, тьма стала впитываться в тело. И вот, спустя пару мгновений, Элара уже стояла перед Тринадцатым всадником не в белом платье, а в дымчатом доспехе, сидящем на ней словно вторая кожа.

Тень посмотрел Эларе в глаза.

– Ты славно боролась, и Тьма признала тебя. Теперь ты часть Охоты. Я буду звать тебя Ночь.

Алеся Лисовская. Они придут за тобой

Старый Вердас давно окутала тьма. Казалось, ночь пришла раньше срока, накрыв собой город, проникнув во все подворотни и закоулки, в щели, колодцы и погреба. Дома стояли погруженные в тревожную тишину, а колючий осенний ветер пытался задуть разом десяток свечей, выставленных рядами на ступенях и перилах крылец. Пламя отчаянно трепыхалось и все чаще погибало в неравной борьбе. То тут, то там над погашенными фитилями взвивались пугливые серые дымки – словно души умерших стремились ввысь, к едва различимым за пятнами сизых туч звездам.

Сегодня праздник. Ведьмор. Праздник, который принято отмечать в кругу семьи у камина, наслаждаясь мягким теплом огня, улыбками родных, объятиями и горячим пирогом с яблоками и корицей. Считалось, что, если украсить свой дом и двор тыквами, вырезав на них страшные рожи, да расставить повсюду свечи, ни одна тварь не сможет околдовать тебя и твою семью, ни одно проклятье не падет на вас.

А днем в огромных котлах прямо на улицах люди варили кашу из пшена и тыквы, чтобы накормить беспризорных детей и бродяг. Горожане верили, что если не сделают этого, то ночью плач обездоленного, брошенного на произвол судьбы бедолаги призовет из недр земли само Зло. И оно явится, чтобы, вселившись в новое тело, бродить по улицам Вердаса, убивать, карать, мстить всем и каждому, выстилая свой путь кровью и останками до того изувеченными, что и опознать в них людей будет нельзя. А душа? Душа, что лишилась тела, придет к тому, кто утаил краюху хлеба да плошку каши или супа из тыквенной мякоти. Она будет мучить того, кто был жаден, пока не лишит его разума, пока не отберет жизнь.

Но все то бред, пустые фантазии глупых людей. Ловец шел по улице, и в тишине, зловещей и настороженной, раздавался мерный стук его шагов. Кому, как не ему, знать все о зле и тварях, о проклятиях и проклятых. О том, чего стоят человеческая жизнь и то тепло у камина, которого у него нет. Да и будет ли? Еще один Ведьмор, а он снова в пути, снова ищет. Цейлит – эта гадина – где-то здесь. Он очень близок к тому, чтобы поймать ее, а она... уже присмотрела себе новую цель?

Шейли сидела у барной стойки и ловила восхищенные взгляды. Она никогда не была красавицей, но умела себя показать: выбрать платье – такое, что даже недостатки превращались в достоинства, убрать волосы в прическу – не всякая служанка смогла бы за ней повторить, надеть побрякушки – неброские, недорогие, но ложащиеся на груди так, что любой, уронивший в ложбинку взгляд, уже не мог его оторвать. А еще она носила шляпку, маленькую, точно кукольную, с темной вуалью.

Да, Шейли была обворожительна и таинственна. Она давно поняла, что именно эти качества так притягивают мужчин. Отнюдь не красота сводит их с ума. Характер. Загадочность. Обещание неземного блаженства, если он окажется в ее спальне. Она умела соблазнять. Взгляды, позы, показное безразличие и – будто вспышка – яркая, бурная страсть в глазах. Грация и манеры. Она умела притвориться слабой, встать на пути, когда глупец проходил мимо, и будто случайно уронить бокал, умела замирать, глядя в глаза так, словно узнала в нем божество. Она была умна. Она была хищницей.

Жаль только, Шейли не могла говорить. Жертва, да и любой другой, следящий за ней вожделеющим взглядом, непременно бы заметил раздвоенный язык. Потому она предпочитала молчать. В жару можно было прикрываться веером, но не теперь. Теперь она все чаще общалась мысленно, выбрав себе жертву и установив с ней связь, подчиняя своей воле того, кто крепко попал на крючок.

– Мадам, вам подлить? – К ней подошел подавальщик – милый юноша, совсем еще дитя – с идеальной выправкой, заискивающей улыбкой и кувшином красного вина.

Она милостиво кивнула, осчастливив его ответной улыбкой, и он тут же наполнил бокал, который она так нежно ласкала пальчиком. Снова поймав его очарованный взгляд, велела: «Оставь меня. Не так уж я хороша». Юноша переменился в лице и, потеряв к обольстительнице всякий интерес, направился к столикам.

Не все праздновали Ведьмор дома. Одинокие люди, гуляки и прожигатели жизни приходили в трактиры, бары и таверны в поисках развлечений и утех. Зал был полон мужчин при деньгах. Шейли всегда выбирала самого мерзкого. И пусть на вкус такие тоже были весьма отвратительны, совесть никогда не мучила ее после трапезы.

Поймать цейлит – задача непростая. Женщина-змея почти не оставляет следов. Она действует незаметно, заманивая жертву в ловушку, уединяется с ней, усыпляет и ест. Заглатывает целиком, иногда даже не потрудившись раздеть, если голод совсем одолел. Таких, как она, ловить очень сложно, можно охотиться месяцами, искать иголку в стоге сена, путешествуя по городам, собирая слухи, сплетни, прислушиваясь к себе, к интуиции.

Интуиция говорила, что сегодня ему повезло. Ловец надеялся, что напал на след. А если нет – тень легла на лицо, сделав его еще более мрачным, – этот поиск будет долгим. Как назло, лето давно прошло, осень в самом разгаре, а впереди зима. И под проливным дождем, и в буран он будет искать ее. Ее и таких, как она. Эта гонка может быть вечной. Но таков его долг. Ловцам велено уничтожить всех.

И какими бы ни были погода и время суток, будь то праздник или будний день, в голове звучит одна и та же мысль: «Делай что должен, даже если ты безумно устал. Даже если не знаешь, на чьей стороне свет».

Шейли почувствовала его, едва открылась дверь. Так хищник чувствует другого хищника, ворвавшегося на его территорию во время охоты. Ей показалось, что ее коснулся холодный северный ветер, а это был его взгляд. Ледяной, прожигающий. В зале скопилось столько народа, но он смотрел на нее. И в черной бездне его глаз она узрела свою смерть!

Цейлит запаниковала. От ужаса, разлившегося внутри, у нее на мгновение перехватило дыхание, словно ее толкнули в воду и не позволили всплыть. Она хотела было выхватить кинжал из ножен, искусно спрятанных в складках платья, и приставить его к горлу спутника – крепкого мужика, которого уже успела обаять. Тот, в сладком предвкушении ласк, вел ее на второй этаж, церемонно держа под руку... но передумала. Этот здоровяк еще пригодится.

– Быстрее! – велела она, совершенно не заботясь, увидит ли он ее язык. – Быстрее!

– А ты горячая штучка. – Он ничего не заметил, лишь завелся еще больше от ее неистового нетерпения и уже проворачивал ключ в замке выделенной им комнаты. – Потерпи, сейчас я успокою тебя, сейчас я усмирю твой пыл.

Комнату он снял на неделю, даже не догадываясь, что так велела она, ворвавшись в его мысли, подчиняя волю. Шейли со всей силы толкнула здоровяка, и он ввалился в открытую дверь, едва удержавшись на ногах и совершенно не понимая, что происходит.

– Какого?..

Красотка метнулась к окну, по пути швырнув вперед себя стул, попавшийся под руку. На пол посыпалось стекло, а чьи-то шаги приближались. Ловец все ближе. Уже на лестнице.

– Какого?.. – Лицо мужика вытягивалось от изумления, идиллия, нарисованная воображением, рассыпалась на куски. – Ты куда? – взвыл он.

Шейли уже готовилась спрыгнуть, высматривая, как бы сделать это поудачнее. Она обернулась на его слова и быстрым движением подняла вуаль. Ее большие желтые глаза зачаровали его, он расплылся в счастливой и глупой улыбке.

– Любимый, задержи его! – велела она, указывая на дверь, отправила ему воздушный поцелуй и прыгнула в кучу листьев.

Внушение было сильным, потому, когда на пороге показался ловец, здоровяк был готов. Он схватил незваного гостя за грудки и втопил в стену.

Проклятье! Придурка нужно вырубить быстро, времени совсем нет. Цейлит уходит!

– Ты кто такой?! – взвыл мужлан, от которого резко несло алкоголем и табаком, да и выглядел он как типичный разбойник.

– Муж! – с готовностью ответил ловец, и эти слова произвели отрезвляющий эффект.

Здоровяк, никак не ожидавший такого поворота, на мгновение замер, затем протянул:

– Вот су-у-у-у-у-ука!

И пропустил оба удара. Первый пришелся в живот, второй в горло, и он же был решающим. Мужик рухнул, а ловец проскользнул к окну и сиганул вниз.

Цейлит убегала. Ее желтое, как осенние листья, платье развевалось на ветру. Она пыталась поднять юбку выше, чтобы не запутаться в складках, и нервно оглядывалась, теряя драгоценные секунды. В ее глазах горел страх.

Он шел за ней. Даже не бежал. Шел. Она слышала его шаги, и каждый шаг делал ее ближе к смерти. Она почувствовала – судный час близко. Это свершится сегодня. Ее казнь. В Ведьморскую ночь. Шейли упала – споткнулась, зацепившись за тыквенную голову, притаившуюся в темноте. Должно быть, ветер задул в ней свечи. Сильная боль пронзила ногу, цейлит подвернула лодыжку. Слезы брызнули из глаз. «Проклятье!»

Он подходил.

«Посмотри на меня! Посмотри», – мысленно молила она.

Он слышал, но не смотрел. Знал, что нельзя. Медленно положил руку на рукоять меча, а она ползла, пятилась, пока спина не уперлась в забор. «Неужели это все? Неужели пора?»

– Посмотри на меня, – попросила она.

Ее удивительные глаза – желтые, как осенние листья клена, с кровавым ободком вокруг радужки с красными прожилками – были полны слез. Прекрасные глаза. Таких у людей не бывает.

– Посмотри на меня, – попросила она вновь, но ловец лишь молча обнажил меч.

Пламя свечи дрожало, отчаянно сражаясь за право жить, а она могла лишь молить.

– Пожалуйста, посмотри на меня, – в ее словах звучала боль.

Ветер выл. Позвякивали, ударяясь о столбы, масляные лампы. Она стояла перед ним на коленях. Ловец высился черной статуей, плащ то развевался позади, то бил по ногам, опадая.

– Почему ты не убивала детей? – спросил он. – Было бы куда проще убивать их. Бездомных и беззащитных. Никто не стал бы их искать, и не нужно столько времени, чтобы переварить жертву.

Эта загадка мучила его давно. Он шел по следу. Но на этом пути не было детских смертей, цейлит интересовали только мужчины. Худшие из них. Бандиты, убийцы, главари банд, всякие мрази. Выбирала себе под стать? Тварям нравятся твари.

– Почему не детей? – вновь спросил он, зная, что цейлит очень коварна.

Он дарил ей пару лишних минут и хотел бы услышать ответ. Этот вопрос действительно мучил его. Столько месяцев он искал ее, столько городов сменил. Цейлит владеет гипнозом, пусть и слабым, работающим, только пока есть контакт, а потом рассеивающимся, особенно быстро, если внушенное слишком разительно отличается от истинных помыслов и желаний человека. Заманить жертву в ловушку для нее легко. Куда сложнее было не вызывать подозрений, когда она лежала в виде раздутой огромной змеи на ложе и переваривала человека. А подозрения появлялись, ведь двое, уединившиеся для плотских утех, не выходили днями, не просили еды, не меняли горшок. И так могло длиться неделю.

Она должна была сбежать до того, как вышибут дверь. Уйти незаметно. Она рисковала. Зачем? Зачем, если можно было есть бездомных? Все дело в деньгах? Обчищая карманы горе-любовников, она потом снимала жилье и путешествовала несколько месяцев. Но все же? Безумно сложно обернуться вновь в человека, когда внутри тебя целая туша, и бежать. Она выглядела как женщина на сносях. Не в меру толстая, растерявшая всю красоту.

Месяца три-четыре, а то и пять она худела и могла не есть вовсе. Ее тело приходило в норму и вновь становилось соблазнительным для мужчин, а она... Она опять чувствовала голод. Голод, сводивший с ума, голод, который нельзя обмануть той стряпней, что готовят в трактирах. С каждым разом он становился сильнее.

Ловец смотрел на ее подбородок, опасаясь столкнуться со взглядом, но видел, как сияли слезы на ее щеках. «Дети... дети», – услышал он ее мысли, в них было много грусти.

– Да что ты знаешь?! – вскричала она, вспомнив свое дитя.

Однажды она зачала. Давно. Она была так юна. Она так хотела этого. И ребенок родился. Только мертвый. У цейлит и человека не может быть потомства. Не может. Он так и не открыл глаза, а она так и не узнала, были ли они такие, как у нее, желтые с красным ободком, или простые зеленые, как у человека, мужчины, что ее бросил.

– Да что ты знаешь?! – вскричала она и впилась пальцами в землю, а во рту вдруг прорезались большие змеиные клыки, искажая ее черты.

– Дети – это чудо, – сказала она. – Это дар богов, данный не всем. Тебе не понять!

Какое-то время она тяжело дышала, но смогла взять себя в руки, клыки втянулись, и она вновь стала милой.

– А теперь я задам вопрос. И хочу, чтобы ты помнил его всегда. – Она встала и посмотрела на него смело, с болью и горечью, как на равного, принимая свою судьбу. – Однажды, когда ты убьешь нас всех... Что будет? Ты думал? – Она замолчала, потому что ветер дунул в лицо, сбил дыхание. – Ты ведь знаешь? Когда не останется никого... ОНИ ПРИДУТ... ЗА ТОБОЙ.

Едва последнее слово сорвалось с ее губ, взметнулся меч. Он рассек воздух и плоть, и голова с прекрасными желтыми, как последние листья, глазами взлетела ввысь, чтобы упасть рядом с бесчувственной тыквенной рожей. Рыжая морда смотрела и улыбалась. Ей было смешно.

– Я знаю, – тихо ответил он. – Знаю.

Ведьмор. Время сидеть у камина в кругу семьи, есть пирог, принимать подарки, загадывать желания и надеяться, что беда никогда не придет в твой дом. А ловец идет прочь по темной мрачной улице Вердаса. Ночь. Небо хмурится, обещая разразиться дождем. Он сделал свою работу. Позади раздаются хлопки порталов. Группа зачистки убирает труп.

Безглазые тыквенные головы пялятся на него отовсюду. Их много. Они улыбаются, но за улыбкой сокрыто зло. Они так похожи на людей.

Он идет, и цейлит не покидает его мыслей. Кажется, он запомнит ее навсегда. «Когда не останется никого, они придут за тобой».

«Я знаю, – шепчет ветер. – Я знаю».

Дарья Жук. Разбитое сердце

Валентина свернула в кусты и шагнула на дорожку, ведущую к двери кафе. Она махнула рукой, и ключ сам повернулся в замочной скважине.

Оказавшись внутри, женщина деловито оглядела маленькое пространство, хозяйкой которого она была уже много десятилетий. Сегодня был ежегодный особенный день – тот самый, в который она заканчивала работу пораньше. Ей надо успеть все сделать до вечера.

Значит, нужны помощники.

Валентина прошла за барную стойку и легко коснулась ладонью прислоненной к стене швабры с короткой щетиной и удобной длинной ручкой.

Швабра вдруг изогнулась, словно живая, громко чихнула и превратилась в девушку с прической «ежик». Она подняла руки вверх и потянулась всем телом, как будто после долгого сна в неудобной позе.

Потом Валентина тронула рукой потрепанный временем веник, волнистые прутья которого вылезли и торчали во все стороны. Веник тут же стал светловолосым парнем невысокого роста.

– Хм, – сказал он вместо приветствия.

– Хм? – повторила за ним Валентина. – Надо будет тебя подлатать к следующему году. А то так скоро совсем разговаривать перестанешь. Все извилины закончатся.

Хозяйка кафе оценивающе оглядела своих сотрудников. Каждый год справляются – и сегодня справятся.

– Веник, – обратилась она к парню. – Мне нужны свежие мозги для нашего постоянного гостя. Котов не трогай, только собаки. Воробьи тоже подойдут. А лучше вороны. Они опять мне на крыльцо нагадили. И возьми с запасом, чтобы не получилось как пару лет назад, когда он на моих сестер из ковена накинулся и хотел черепушки надкусить, до сладенького внутри добраться.

– Хм, – кивнул Веник, принимая задание.

– А тебе надо заготовить женские пальчики для стаи оборотней. – Валентина повернулась к девушке. – Они, вероятно, тоже сегодня зайдут. Бери молоденькие, со свежим маникюром. А не как в прошлом году, старушечьи. Они же не жуются! Одни сухожилия!

Девушка тоже кивнула.

– И еще с пятой больницы нужно кровь забрать для вампиров, – продолжила Валентина. – Только мой поставщик оказался ненадежным, он умер три дня назад. Надо бы как-то незаметно и без лишних жертв там справиться. Но ты опытная, разберешься.

Валентина мысленно повторила список оставшихся дел.

– А мне пока круассаны на кухне надо раскатать, – пробормотала она. – Все-таки ковен тоже чем-то нужно кормить.

Когда приготовления были окончены, Валентина повернула табличку «открыто» на входной двери, и кафе постепенно стало наполняться гостями. Первыми пришли ее сестры из ковена и, разложив перед собой книги со старинными рецептами зелий, начали их обсуждать. Оборотни, как она и ожидала, заказали хрустящие пальчики с красивым красным маникюром. Голодный вампир ворвался в кафе и, не снимая пальто, сразу же потребовал бокал второй отрицательной. От него так умопомрачительно несло неестественной сладостью, что у Валентины закружилась голова. Мертвец чересчур старательно маскировал свой трупный запах.

Дышать стало совсем нечем, и Валентина, покинув зал, вошла на кухню.

Здесь, без суеты и разговоров с гостями, волнение стало еще больше. Она машинально поправила заколку, которая туго держала копну ее густых волос. Совсем скоро наступит тот самый момент.

Стоило ли это того, чтобы каждый раз столько ждать? Определенно да. И еще тысячу раз да...

* * *

...Почему? Почему я? Почему он так со мной?!

Лера неслась вперед, не разбирая дороги. Дыхание сбилось от быстрого бега, в глазах стояли слезы. Расстегнутая куртка не защищала от холодного осеннего ветра, его порывы били в грудь, прямо туда, где заходилось в истерике ее разбитое сердце. Внутри было так больно, словно оно действительно треснуло и осколки впились в легкие, селезенку и желудок. А может, даже и в душу.

У нее был жених, а пару минут назад его не стало.

«Знаешь, я, кажется, больше тебя не люблю. Нам надо расстаться», – слова Кости прозвучали как выстрел в голову. Лучше бы он и правда выстрелил.

Девушке хотелось одновременно и тихо скулить, и оглушительно орать, и бежать на край света, и упасть замертво на месте. Только бы не было этой адской боли.

Стянутое от шока горло заперло все звуки, умереть в ту же секунду не получилось. Оставалось только бежать. И Лера бежала.

Мимо мелькали дворы, люди, дома и машины, голые деревья и кусты. А потом, кажется, она свернула не туда, и район вокруг стал незнакомым. Небо посерело, начался редкий дождь. Пешеходы вокруг исчезли. Стекла ее очков покрылись мелкими каплями, и реальность перед глазами расплылась.

Она замедлила шаг, сняла на ходу очки и раздраженно вытерла их о край свитера. Дождь усилился. Вскоре ей пришлось снова протереть стекла. А потом еще раз. И еще.

Лера мельком оглядела безлюдную улицу в поисках укрытия. С ее стороны тянулись лишь фасады одинаковых домов. Входы в подъезды, вероятно, располагались со стороны двора, поэтому тут не было ни одного спасительного козырька. Через дорогу горел фиолетово-розовый знак пункта выдачи заказов, рядом с ним – желто-красная табличка с надписью «Есения. Парикмахерская», дальше на углу была синяя вывеска магазина «Пятница». Там точно больше возможностей переждать дождь.

Вдруг ее обогнал высокий мужчина в длинном черном пальто и с таким же черным раскрытым зонтом над головой. Он не обратил на Леру никакого внимания и торопливо ушел вперед. Она рефлекторно проводила мужчину взглядом, и тот, к ее удивлению, уверенно повернул прямо в растущие вдоль асфальта кусты. И через мгновение исчез из вида.

Куда он делся? Подъезды же во дворе. Или там все-таки что-то есть?

Очередной порыв ветра поднял с земли и швырнул Лере в лицо опавшие листья, а затем бесцеремонно залез под свитер и нагло ощупал ледяными пальцами ее разгоряченную спину. На стеклах очков вновь образовались раздражающие капли.

Не раздумывая, она устремилась к тем самым кустам, в которых скрылся мужчина, и увидела вымощенную крупным камнем дорожку. Она вела от асфальта к дому. Вернее, к старой деревянной двери со стеклом в верхней части. За стеклом выделялась табличка, на которой было написано «открыто».

Здесь тоже есть магазин?

Лера преодолела расстояние до двери и, взявшись за гладкую холодную ручку, вошла.

Перед ней открылось небольшое неярко освещенное квадратное помещение с высоким потолком. Сверху серыми гирляндами свисала огромная пыльная паутина. Вдоль дальней стены расположилась барная стойка и витрина с десертами. За ней виднелась кофемашина и ряды разного размера запыленных банок и склянок. Справа и слева от барной стойки стояло несколько круглых деревянных столиков со стульями. На каждом столе стояли причудливые черные канделябры с горящими свечами.

Какое интересное кафе... Точно! Сегодня же тридцать первое октября. Хеллоуин.

Дверь с тихим щелчком закрылась за Лерой, и ей показалось, что все посетители кафе как по команде среагировали на звук и с интересом посмотрели в ее сторону. Очки в тепле мгновенно запотели, и ей пришлось снова снять их и протереть краем свитера. Когда она надела их назад, все уже опять вернулись к своим разговорам.

Свободных мест за столиками не было, и девушка двинулась к барной стойке.

Она прошла мимо трех женщин, одетых в длинные темные плащи свободного кроя. Перед каждой из них лежала раскрытая книга, они то и дело опускали в нее глаза, а затем как будто обсуждали прочитанное. Возможно, это собрание литературного клуба. Да еще, кажется, и костюмированное. Может, их книги тоже про Хеллоуин?

В углу сидела компания длинноволосых бородатых мужчин в коротких кожаных куртках. Один из них так громко смеялся, что смех напоминал заливистый лай. Вот уж точно не ожидаешь увидеть байкеров в кафе с чашечкой какао со сливками.

Садясь на высокий стул, Лера заметила за другим столом того самого мужчину, который ее обогнал. В кафе было тепло, но пальто он почему-то не снял и жадно пил, кажется, какое-то густое красное вино из высокого бокала. Наверное, в этом кафе и глинтвейн делают.

Лера вдохнула приятный запах корицы, имбиря и незнакомых пряностей. Сняла куртку и огляделась в поисках меню.

Возле кофемашины о чем-то тихо переговаривались два бариста – высокая худая девушка с черным колючим «ежиком» на голове и низкорослый парень с торчащими во все стороны светлыми волосами. Никто из них не спешил обслужить нового гостя.

– Извините, – неуверенно начала Лера. – Вы мне поможете...

– Веник. – Девушка кивком указала парню на Леру. – Прими заказ.

Парень нехотя подошел ближе.

– Мне, пожалуйста, капучино, – объявила Лера и отклонилась назад, чтобы рассмотреть витрину. – И вот это пирожное.

Она указала на угощение, похожее на миниатюрные мозги с запекшейся сверху кровью. Наверное, что-то муссовое с вишневым или клубничным джемом.

– Хм. – В глазах Вениамина мелькнуло замешательство, и он обернулся к девушке за кофемашиной.

– Оно забронировано другим клиентом. – Она хихикнула. – Он у нас постоянный гость.

– Тогда дайте одну трубочку. – Лера кивнула на вафли с вареной сгущенкой, выполненные в виде тонких дамских пальчиков с накрашенным красным длинным ногтем.

Кажется, такие же лежали на столе у байкеров. Да и кто не любит вафельные трубочки?

– Она... – Девушка запнулась, как будто подыскивая слова, и через пару секунд продолжила, понизив голос: – ...не очень свежая. Хотите круассан?

Лера перевела взгляд на линию обыкновенных румяных круассанов. Наверное, на них фантазия кондитера закончилась.

– Только капучино, – выдавила она.

Ей вдруг снова стало грустно. Даже с десертом сегодня не складывается.

Она наклонилась к сумке в поисках кошелька и долго копалась внутри, чтобы скрыть подступающие слезы. Еще не хватало реветь на людях!

– П-п-п... – Внезапно ее кто-то сильно толкнул, налетев сзади. – П-п-п-простите.

Лера резко обернулась. Перед ней предстало серое перекошенное лицо с выцветшими голубыми глазами. Одна половина лица опустилась вниз и застыла, словно маска. Приоткрытый рот оголял неровные желтоватые зубы. Мужчина выглядел настолько жутко, что она непроизвольно дернулась, а потом виновато отвела глаза.

И что она так реагирует? Скорее всего, он перенес инсульт и теперь не может контролировать мимические мышцы.

– П-п-п-простите, – заикаясь, повторил мужчина. Кажется, ему даже говорить сложно.

– Все хорошо. – Лера смутилась и вскользь на него глянула. Он продолжал сверлить ее глазами.

– Ваш заказ. – Девушка с «ежиком» протянула мужчине тарелку с пирожным в виде окровавленных мозгов.

Значит, он и есть тот самый постоянный гость.

Мужчина медленно, словно нехотя, отвел взгляд от Леры и уставился на пирожное. Затем так же неторопливо выставил руку и, насколько это было возможно сделать непослушными пальцами, бережно взял тарелку. А потом, шаркая, отошел от барной стойки. Вероятнее всего, у него где-то здесь и свой постоянный столик есть.

– Хм. – Вениамин поставил перед Лерой чашку с капучино.

– Спасибо. – Лера вытащила кошелек и достала нужную купюру. – Можно без сдачи.

Он кивнул и забрал деньги.

Почему он все время говорит «хм»? Он насколько стеснительный? Или просто немногословный?

Лера опустила глаза на чашку и не смогла сдержать улыбку. Вместо привычного цветочка или сердечка на пенке капучино был нарисован веник. Веник от Вениамина.

– Наверное, это прозвучит шаблонно, но у вас очень красивая улыбка, – неожиданно раздалось сбоку.

Лера удивленно повернула голову и провалилась в бездонные карие глаза.

Взявшийся словно из ниоткуда мужчина определенно был очень хорош собой. У него были правильные черты лица, тонкий нос и острые скулы. Строгий пиджак подчеркивал его широкие плечи. Темные волосы, чуть влажные после дождя, выглядели аккуратно.

Пахло от него необычно: чем-то сладким и пряным. Лере показалось, что этот запах окутал ее с головы до ног. Он был насыщеннее, чем аромат свежезаваренного кофе в ее чашке.

Мужчина, не таясь, заинтересованно смотрел на Леру. В нем чувствовалась уверенность в себе и осознание своей привлекательности.

Она робко улыбнулась и отвела взгляд.

– Меня зовут Данила, – представился мужчина. – А вас?

С таким глубоким и мягким голосом ему надо работать на радио. Или в другой сфере с платными услугами по телефону.

Он правда хочет познакомиться?

– Валерия, – неожиданно для себя ответила Лера.

А что она теряет? Может, лучше забыться на сегодняшний вечер, и пусть все будет так, как будет?

Она распрямила спину и непроизвольно поправила волосы. Костя же не единственный мужчина на земле! Если она не нравится ему, это не значит, что не понравится кому-то другому.

– Рад знакомству. – Губы Данилы тронула легкая улыбка. – Можно вас угостить?

– Кажется, все вкусное уже съели до нас, – смущенно заметила Лера.

Ей стало жарко, во рту пересохло, в голове застучало. Когда она в последний раз так волновалась от внимания мужчины? Он же явно хочет за ней поухаживать. Именно за ней!

– Тогда давай пойдем в другое кафе? – шутливо предложил Данила. – Ты любишь булочки с корицей? Здесь недалеко есть пекарня.

Он так естественно перешел на «ты» и так спокойно предложил прогуляться, что Лере захотелось сразу же согласиться.

Но пойти куда-то с незнакомцем?

Она быстро окинула его взглядом. Не похож на маньяка. С другой стороны, как должен выглядеть маньяк? Он же как-то заманивает своих жертв... или нет?

Но этот ухоженный мужчина с аккуратной стрижкой, строгими наручными часами, в классических брюках... Видеть его в таком кафе было так же странно, как и компанию байкеров за соседним столом. Хотя здесь сегодня все странно выглядят. Кажется, она здесь самая нормальная. А может, это просто судьба предназначила им встретиться здесь?

Лера решилась и кивнула, а затем, неловко вскочив со стула, задела стоящую перед ней чашку с кофе. Горячий напиток разлился по столешнице и закапал на пол.

– Ой. – Лера нервно схватила салфетки и принялась вытирать стол.

Данила поспешил помочь ей. Их пальцы встретились, и Лера поразилась, какая холодная и твердая у него кожа.

– Немного замерз, – пояснил он, хотя Лера ничего и не спрашивала, и невозмутимо убрал руку. – Надо будет завтра все-таки пальто надеть. Все же не лето уже.

Нехорошее предчувствие лениво шевельнулось внутри, но Лера отмахнулась от него, как от назойливой мухи. У нее самой руки частенько бывают холодными.

Она поставила чашку, сложила в нее промокшие салфетки. Данила подал ей куртку и, пропустив вперед, двинулся следом за ней к выходу.

Лера вновь прошла мимо заседания тематического книжного клуба. Женщины за столиком скользнули взглядами сначала по ней, потом по Даниле, который шел за ее спиной. Но, кажется, они их совершенно не привлекли. Подумаешь, парень и девушка познакомились в кафе и идут гулять вместе.

Через окошко в двери Лера видела, что небо окончательно потемнело. Наступил уютный осенний вечер.

– Данила, ты забыл свой напиток, – вдруг раздалось за спиной.

Она обернулась и увидела немолодую полную женщину с собранными вверху длинной шпилькой волосами. Она стояла у барной стойки, и за ее широкой фигурой терялись Вениамин и девушка с прической «ежик».

В руках она держала чашку Леры с торчащими из нее салфетками.

– Хм, – кашлянул Вениамин, ставя на барную стойку бокал с красным глинтвейном. Кажется, таким же, какой Лера уже видела у мужчины за другим столиком.

– За счет заведения, – сказала дама.

Лера вопросительно посмотрела на Данилу. Кто эта женщина? Она директор кафе? Они знают друг друга?

– Оставайся. – Женщина указала глазами на высокий стул, на котором недавно сидел Данила. – Поговорим, расскажешь мне новости. – Она сделала паузу. – А девушка пусть идет.

Что? Почему она предлагает Даниле задержаться? И почему она должна идти одна?

Данила буравил женщину глазами. Его губы плотно сжались, лицо напряглось. Кажется, скулы еще больше заострились, и под глазами пролегли глубокие тени. Он вдруг оскалил зубы, и Лера поразилась его нестандартно длинным клыкам.

Директора кафе эта перемена внешности, кажется, не удивила. Она продолжала спокойно удерживать его взгляд.

– Иди, – наконец бросил он, не глядя на Леру. В его голосе больше не было мягкости. – Пока не передумал.

Ноги Леры словно приросли к полу. Она что, одна видит эти клыки? Почему никто из посетителей кафе не вмешивается? Это часть Хеллоуина? Или она сходит с ума?

– Иди! – приказал Данила.

Его грубый тон вывел Леру из оцепенения. Из глаз потекли слезы, и она, рванув с места, выбежала на улицу. Выскочив из кустов, она без оглядки ринулась вперед. К счастью, дождь уже закончился и вдалеке светилась большая буква М на входе в метро...

* * *

...Валентина поставила чашку девушки назад на столешницу. Ее руки по-прежнему ощущали внутренние раны беглянки, которые остались на поверхности фарфора. Бедняжка, ее сейчас жжет как огнем. И какая же это знакомая боль.

– И зачем ты отпустила девчонку? – В голосе Данилы звучал укор, но агрессии уже не было. – Такая тающая во рту у нее была бы кровь! Ох, я уже почти чувствовал на языке эту легкую приправу из наивной влюбленности!

Он сел на высокий стул и отхлебнул из бокала с красной жидкостью, который Веник налил для него.

– Не твои эти пугливые коктейльчики пить! – Он сглотнул и поморщился. – Вроде бы желудок заполняешь, а удовольствия – капля. Когда доноры сдают кровь, они никогда этим не наслаждаются. Только страх и волнение. Ну, пожалуй, еще щепотка гордости за себя.

– Это мое кафе и мои правила. И больше не показывай мне свои зубы, – осекла его Валентина. – Как обиженный ребенок, у которого забрали конфетку. Ты бы еще надулся.

Данила снова сделал глоток.

– У нее болит сердце, – не зная почему, вдруг решила оправдаться Валентина.

Действительно, и с чего она решила защитить эту незнакомку? Она что, первая, кого очаровывает вампир и уводит с собой в темноту, чтобы ею перекусить? Да людей вокруг словно мелких назойливых мошек, что летят на свет ее кафе.

– Ей сейчас намного хуже, чем если бы ты просто залпом выпил ее. – Валентина и сама не знала, почему врет. – Пусть еще помучается.

У нее никогда не было сострадания к людям, но собственное разбитое сердце неожиданно ответно кольнуло в груди, почувствовав схожесть с этой девчонкой.

– Валентина, – вдруг за спиной послышался знакомый голос. – Валечка...

Волнение, целый день томящееся внутри, обжигающей волной вырвалось наружу и охватило Валентину. Оборачиваясь, она уже знала, кого увидит. Женщина распустила волосы, и пряди рассыпались по ее плечам.

– Иннокентий, – прошептала она.

Перед ней стоял ее Иннокентий. Кеша. Те же любимые глаза, нос, губы. Она хотела бы броситься и обнять его. Спрятаться в его нежных крепких объятьях. Вновь стать молодой девушкой, какой была когда-то. Прожить рядом всю жизнь и состариться вместе.

Но Кеша разбил ее сердце 31 год назад. Он умер.

И сейчас через его бестелесную сущность как ни в чем не бывало просвечивала стена кафе.

Лишь одну ночь в году они могут провести вместе. Когда стена, отделяющая мир живых от мира мертвых, стирается.

Это ли не повод чуть раньше закончить работу... а еще спасти жизнь той, чье сердце тоже разбито?

Людмила Коптева. Тыквенный латте для леди

Запах. Свежий, манящий, приправленный щепоткой древней, темной, кровавой магии. Хотя какая там щепотка? Будем честными: количества энергии, которая выделилась при использовании магии, хватило бы, чтоб построить портал для всего земного шара и пропихнуть его в другую реальность. Вот тогда и останется та самая щепотка. Запах будоражит, опьяняет и зовет утолить голод – и нет никакого смысла ждать обеда.

Первый снег тонко похрустывал под замшевыми модельными туфлями статного мужчины, уверенной походкой идущего сквозь ночь. Несмотря на холод, он был одет лишь в черную шелковую рубашку и черный же костюм. Легкие снежинки таяли, не долетая до черных как ночь волос, – такой жар исходил от него.

Малочисленные прохожие шарахались от него: аура высшего демона давила страхом и безысходностью издалека. Украшенные фонарями из тыкв дорожки, лестницы и окна вызывали в нем умиление и желание поскорее вернуться в свой особняк, чтобы проведать своих дорогих дам. Они томились в темнице и лишь раз в год, на Хеллоуин, могли выйти на прогулку. А с наступлением рассвета вновь должны были вернуться в заточение. Магия не позволит нарушить правила.

Двери особняка лорда Северных земель сами распахнулись перед ним. Войдя, он тут же повел головой в направлении отвратительного запаха. В предвкушении добычи из его глазниц вырвались сполохи красного пламени, которые, впрочем, совершенно не причинили вреда лицу.

Запах шел из правого крыла здания: смесь гнили, потрохов и магии. Магии древней, кровавой и необузданной. Запах вел широкой ковровой дорожкой – ошибиться было невозможно. На втором этаже демон остановился, опустил голову, беря под контроль эмоции, – и пламя в глазах потухло, а лицо вновь стало нечитаемым.

В молодости у него были принципы: виновен – значит, сразу следует наказание. Выпить магию и забрать душу – что может быть вкуснее? Но с возрастом предвкушение сладкого, игра с жертвой стали слаще самого десерта. Интересно, кто источает этот мерзкий запах?

Безошибочно толкнув нужную дверь, он вошел в кабинет. В помещении никого не было. Никого? Забавно, демоны никогда не ошибаются. Усевшись в уютное кресло, он замер, разглядывая книги в занимающем всю стену шкафу. Спустя несколько минут ожидания оправдались. Секция шкафа почти бесшумно отъехала в сторону, и из проема за ней появился лорд Северных земель Сейнирил Ветарсон, для друга – просто Рил.

– Лем, дружище, рад тебя видеть! – Сейнерил явно не ждал его, но быстро взял себя в руки.

Демон приподнял уголки рта в подобии улыбки:

– Еще бы ты был не рад!

– Ты никогда не приходишь просто так. Что произошло?

– Спасаю твою шкуру, о великий лорд Северных земель.

– Случилось что-то?

– Думаю, да. Стали пропадать девушки-драконицы.

Рил поморщился:

– Сейчас ты скажешь, что у них был большой запас магии, их не могут найти и это может быть кусочками одного пазла...

– Именно так, Рил. Ты же знаешь, если правильным образом принести в жертву кого-то, обладающего достаточным уровнем магии, от тебя мокрого места не останется.

– Как и от тебя, – фыркнул друг. – И что же, ты предлагаешь остановить это исчадие ада?

– Оно может и дальше убивать дракониц, а может убить тебя.

– Или тебя.

– Ты сегодня прямо магистр юмора, друг. – Демон полыхнул огнем из глаз и произнес еле слышно: – Ты же знаешь, что я бессмертен?

– Я ведь правильно понимаю, что ты даже не знаешь, от кого меня нужно спасать? – Дождавшись кивка, Рил продолжил: – Согласен выслушать твой бред, если принесешь приличного вина. Где погреб, ты знаешь.

Сказав это, Рил сел и демонстративно занялся бумагами, лежащими перед ним на столе. Лорд Северных земель был скуп на эмоции. В голосе – лед и сталь, в действиях – расчет и точность. Лемуар хмыкнул. Зная этого зануду, он был уверен: друг кого-то прячет в спальне и попросту пытается его выпроводить. Что ж, поиграем!

– Рил, пойми: заполучив силу, убийца с легкостью предаст и тебя!

Ответа не последовало.

Театрально вздохнув, Лем направился в подвал. Он мог бы щелкнуть пальцами, и в руке появилась бы коллекционная бутылка. Но игра началась, и он сделал ход. Кто-то явно слышал их разговор из-за стены кабинета. Посмотрим, что он предпримет.

Каменные ступени, стертые временем и бесчисленным множеством ступавших по ним подошв, привели его к стеллажам, уставленным лучшими винами Северных земель. Света Лем не зажигал: он прекрасно видел в темноте и к тому же хотел понять, на что способен противник. А противник был рядом: запах усиливался. Неужели просто наблюдает? Лем походя удивился размерам тыкв, украшающих полки и бочки в винном погребе.

Взяв нужную бутылку, он отошел от стеллажа, расхлябанной походкой начал подниматься по ступеням к выходу из погреба – и еле сдержал торжествующую улыбку, когда дверь наверху резко захлопнулась, Скорость плетения магической сети заставляла уважать противника. И использовалось заклинание умно: на лестнице жертве деться было бы некуда. Вот только он – охотник, а не жертва.

Он прыгнул в сторону: совсем рядом возникла воронка портала, быстро увеличивающаяся в размерах. Кто-то активно вливал в нее силу. Но что это за скорость? Тренироваться еще и тренироваться. Заклинание оригинальное, портал-то не простой, а блуждающий, будет гоняться за добычей, пока не получит ее. Рассчитано на панику.

Ни секунды не задерживаясь на одном месте, Лем немного поиграл с порталом, а потом схватил с полки массивную тыкву и запустил прямиком в черную воронку магического перехода, который тут же схлопнулся. Эх, такой экземпляр пропал! Уж он-то знал толк в хороших тыквах. Именно в них он запирал падшие души девушек для своей коллекции.

Целое мгновение ничего не происходило, и Лем заскучал. Когда в него наконец полетело двойное заклинание «Призрачный меч», он решил поддаться и, легко увернувшись от первого магического меча, подставился под второй. Прозрачное лезвие рассекло грудную клетку, и из раскрывшейся раны, заливая идеальный костюм, полился синий свет. Выронив бутылку, он рухнул на пол, прямо в лужу вина. Нет, все-таки умер в нем великий актер.

Лем не мог поверить самому себе: мерзкий запах гнили исчез. А попытаться отобрать у него магию, а добить? Но тут приоткрылась дверь, и ввалилась прислуга. Спугнули! Жаль, такую игру испортили. Он поднялся, щелчком пальцев привел в порядок костюм и пол, спустился за новой бутылкой и как ни в чем не бывало двинулся наверх под ошарашенными взглядами спасителей.

Сейнерила в кабинете уже не было. В библиотеке тоже. Проходя мимо зала совещаний, Лемуар услышал голоса, и среди них знакомый.

– Кого ты от меня скрываешь? – пинком распахнув дверь, громогласно и угрожающе вопросил он.

Присутствующие вздрогнули. Разговор оборвался, к нему повернулось несколько голов.

– Эм, простите, руки были заняты, – улыбнулся Лем, усаживаясь на краешек стола. – Кому вина?

Теперь присутствующие, около десяти человек, синхронно повернулись к хозяину дома.

– Я занят, сейчас идут пе-ре-го-во-ры, – прорычал Сейнерил. – Тебя не было полчаса, теперь жди, пока я закончу.

– Я рад, что это не ты пытался убить меня в винном погребе, – «пострадавший» откупорил бутылку, отсалютовал ею собравшимся и сделал большой глоток.

– Что за чушь ты несешь? – Рил встал.

Выслушав подробный рассказ друга, он настолько вышел из себя, что начал превращаться в дракона: когти, чешуя, дым... Не самое уместное действие на переговорах. Глядя, как представители разных гильдий бочком покидают зал, Лем укоризненно покачал головой:

– Ну и где твоя хваленая выдержка? Ладно, не переживай. Придут еще раз.

– Вот ты теперь и разговаривай с ними, – прорычал Сейнерил, возвращая себе образ человека.

Он развернулся и шагнул в открывшийся портал, из которого потянуло все тем же ненавистным запахом разложения. Глаза Лемуара полыхнули адским пламенем. Игра затянулась. Пора найти и наказать заблудившуюся душу.

Охотник шел по анфиладам комнат мягким шагом. Последняя дверь, отделявшая его от источника запаха, разлетелась в щепки, и тут же уши заложило от женского визга и драконьего рыка. Хм, вот оно что. Девушка.

– Ну знаешь, Лем, это переходит все границы! Вон из моего дома! – зарычал Сейнерил, запуская в него каскадом молний.

Запах звал Лемуара вперед, но не калечить же друга. Значит, время еще не пришло. Он щелкнул пальцами, развеивая заклинание, и шагнул в портал, ведущий в его зимнюю резиденцию.

– Привет, девочки, – бросил он тыквам, встречающим его на лестнице особняка.

Правильно было бы сказать – падшим душам, запертым в тыквах. Но он так давно не видел их лиц, что ассоциировал каждую с той тыквой, в которой она обитала. Ведь рожицы он самолично вырезал разные. У тыквы Виолы было злобное выражение, а у Мэри – безудержно веселое. Рядом с каждой тыквой стояла табличка с именем и цветок в горшке. Все девушки любят цветы, даже падшие, даже души. Один из горшков был опрокинут.

– Что, такие не нравятся? Ничего, найду твои любимые, обещаю.

Поднявшись в кабинет, он лег на диван прямо в одежде и задремал. Разбудила его магическая весточка, упавшая прямо на лицо. Рил приглашал к себе.

Лорд Северных земель был в кабинете не один. На его столе сидела миниатюрная, богато одетая леди с волосами белыми с сизым отливом, словно иней, припорошенный пеплом. Она была идеальна и определенно опытна в деле соблазнения. Лем по опыту знал, что иногда соблазнение необходимо для достижения цели. Цель же этой девицы ему только предстояло выяснить, потому что именно от нее шел тот нестерпимый запах, который раздражал его весь день.

Лемуар поклонился и, отметив заторможенный вид друга, сосредоточился на девушке. Нельзя терять время: можно пропустить едва видный магический след.

– Леди, вы так прекрасны, – Лем провел рукой по ее волосам, – разрешите поцеловать вашу хрупкую ручку.

А вот и колечко – артефакт, который вытягивает магию. След, тянущийся от Сейнерила к колечку, состоял всего из нескольких остаточных крупинок, но этого было достаточно. Цепкий взгляд выхватил детали: бокал вина в руках Рила, царапина с запекшейся каплей крови на его щеке и растерянный взгляд девушки. Девушки, от которой разит трупами, кровавыми жертвоприношениями и древней магией.

Лем белозубо улыбнулся, выпуская ее руку из своей с секундной задержкой.

Еще бы этой пройдохе не растеряться! Ведь она ждала, что, коснувшись артефакта, он станет ее новой марионеткой.

– Оливия, это мой друг Лем, – очнулся наконец Рил.

– Мы как раз обсуждали нашу помолвку, – девушка нервно улыбнулась и поправила пиджачок.

– Оливия, не при гостях же, – тут же скривился Сейнерил.

Лем щелкнул пальцами, и в руках у него появились два дымящихся стакана.

– Разговоры о помолвке так выматывают. Леди, разрешите угостить вас тыквенным латте, чтобы восстановить силы. Рил, а это тебе.

– Что это ты такой заботливый?

– Потому что хочу выпить твое вино. – Он взял бокал из руки друга и залпом опрокинул отравленную жидкость в рот.

– Какие интересные у тебя друзья. – Взгляд Оливии вдруг стал хищным. – Тыквенный латте делают слишком далеко отсюда, чтобы так легко его достать. Получается, у твоего друга магии в разы больше!

Лем, не скрываясь, ухмыльнулся. Сравнивать магию мальчиков – дурной тон. Сейнерил сразу весь заледенел, обиделся! А Лем еле сдерживался, чтобы не расхохотаться. Смотрите-ка, девочка нашла более перспективного жениха.

– Оливия, выйди, – не терпящим возражения голосом велел Сейнерил.

Дождавшись, когда за ней закроется дверь, Рил установил магический полог тишины и уставился на друга:

– Я люблю ее! Или нет?..

– Купи себе защитный амулет. Сам ты явно не справляешься.

– Думаешь, Оливия очаровала меня магией?

– Пойдем прогуляемся, проветришь своего ревнивого дракона. А заодно узнаешь, как сильно она тебя любит, с учетом новых вводных, что у меня в разы больше магии, чем у тебя.

Выйдя из портала, друзья какое-то время молча стояли на краю высокого утеса и смотрели на пролетающие рядом облака. Наконец Рил вздохнул и обреченно произнес:

– Никто не убивает. Наверное, надо жениться.

Лемуар расхохотался:

– А как же любовь? Страсть?

– В моем возрасте? Только расчет, выгода и смазливое личико, – хмыкнул друг.

– Может, это Хеллоуин так на тебя действует? Осталась пара часов!

– Все может быть, но проветриться все равно надо, – проворчал Рил и спрыгнул с утеса в бездну.

Лем захохотал и закричал ему вслед:

– Ты еще узнаешь, что значит страсть!

Спустя несколько мгновений воздух перед ним вспороло тело величественного белого дракона. Сейнерил то нырял в пропасть, то взмывал ввысь, разрезая облака. Он наслаждался свободой. Лем в ожидании присел на край обрыва.

Небо с треском расколола молния, потом другая, потом сразу несколько. Они попали точно в белого дракона – и подбили его! Лемуар не верил своим глазам: обычные магические молнии могли разве что слегка пощекотать Сейнерила, но подбить?! Сердце тревожно забилось. Его друг падал в пропасть! Мозг Лема стремительно просчитывал, через сколько секунд дракон разобьется о землю.

На поиск стрелка уйдет время. Молнии били прямо в цель. Вскочив на ноги, Лемуар не мешкая открыл портал в небе. Белый дракон упал в него... и выпал на несколько метров ниже и левее, прямо в новый портал. Теперь стрелок не мог предугадать, где в следующий момент окажется жертва. Лем только успевал ловить Сейнерила из одного портала в другой. Строить порталы в небе, без привязки к опоре тяжело – сил на это уходила уйма. Лем взмок и осунулся, под глазами появились черные круги. Выдохнул он, только отправив друга в последний портал, который вел прямиком в зимнюю резиденцию Лемуара, в тот самый особняк, где он останавливался каждый Хеллоуин.

Разбежавшись, он едва успел прыгнуть с обрыва в этот же портал вслед за другом. Но в самый последний момент обессилевшего мага пронзила меткая молния, и в портал он ушел, уже теряя сознание. И успел! Успел уйти в портал целиком, прежде чем тот схлопнулся. Где-то в скалах крепко ругнулись.

Дом был полностью пропитан магией, и в спальню, в которую прямо на кровать вывалился огромный бездыханный дракон, а сверху, как украшение на торте, – бесчувственный демон, тут же сбежалась вся прислуга с лекарем во главе.

– Ну наконец-то интересный случай! – бурчал он себе под нос.

– Опять подрались, – ворчал старый дворецкий.

– Кровать не воскресишь, – причитала экономка, искоса поглядывая на дыру в стене, через которую на улицу свисала лапа дракона.

Последней вошла девица с завитыми кудрями и ярко раскрашенным лицом. Присев на постель рядом с хозяином, она обхватила его лицо ладонями и начала целовать. Вскоре вливаемая магическая сила дала о себе знать, тело демона дрогнуло, и он страстно ответил на поцелуй. Потом разорвал контакт, щелкнул девушку по носу и заявил:

– Спасибо, красотка! Я справился бы и сам, но с тобой веселее!

Девица фыркнула и тут же вышла.

– Шутит, шутит, – загомонили горничные и кухарки.

– А на кого же я вас оставлю? – удивился хозяин и подмигнул им.

– Лорд Сейнерил скоро очнется, – отчитался взмокший лекарь.

– Как вообще могло случиться, что его поразили магические молнии?

– Заклинание было сделано на его крови. Такое заклинание пробьет любую защиту. Видно, нападающий рассчитывал, что он разобьется.

В столовой Лемуара накрывали на стол.

– Мы кого-то ждем? – растерянно спросил Сейнерил, оглядывая приборы.

– Твою невесту, – усмехнулся Лем. – К твоему порезу на лице в день моего приезда имела доступ только она. Или ты раздаешь кровь налево и направо?

– Ты пощадишь ее, если я попрошу?

– Конечно нет! – фыркнул Лем. – Она начала убивать девушек-дракониц, совершать кровавые жертвоприношения. Она хочет провести ритуал обретения божественной силы. Нельзя ей это позволить. А если бы ей удалось забрать твою магию? Это приблизило бы катастрофу! Береги магию смолоду, друг мой, иначе выкачают – и не заметишь!

Лем засмеялся и взял в руки недоделанную тыкву.

– Опять тыква? У тебя их столько, что шагу ступить негде.

Лем белозубо улыбнулся. У всех свои тайны.

– И кстати, огонь в твоих тыквах беснуется, – нахмурился друг.

– Сквозняк, – легкомысленно улыбнулся Лем и, щелкнув пальцами, заставил огонь замереть.

– Я чую магию!

– Конечно, я ведь ею воспользовался, чтобы стабилизировать пламя и убрать сквозняк.

Сейнерил расслабился, а Лемуар бросил укоризненный взгляд на тыквы. Запертые души чуют приближение ночи свободы, Хеллоуина, вот и шумят.

Оливия влетела в залу, когда друзья уже приступили к трапезе. Она была не в силах открыть портал прямо к дому, пришлось ей прогуляться по снегу и промочить изящные туфельки.

– Дайте мне с ним проститься! – властно заявила она, врываясь в столовую.

– С кем? – уточнил Лемуар.

Оливия, казалось, потеряла дар речи. Она открывала и закрывала рот, хлопая огромными ресницами.

– Но...

– Понимаешь, в чем дело? Ты себя сдала!

– Я хотела проститься! – вскричала она.

– А почему ты решила, что со мной что-то случилось? – еще более любезно уточнил Лем.

– Но как же? Вы оба упали замертво в портал! Я же видела!

– Правильно, видела! Тебе бы еще поучиться, милая. Пообщаться с магами поумнее. Ведь у мертвого мага можно только забрать силу... А откуда ты знала, что у меня есть что забирать? Потому что я тебе показал. Еще стаканчик тыквенного латте для леди?

Демон протянул ей горячий оранжевый напиток и самодовольно улыбнулся.

– Тыквенный латте, чтобы его... – шокированно пробормотала Оливия.

А Лем положил ей ладонь на солнечное сплетение и зашептал заклинание на древнем мертвом языке. Пламя взвилось столбом, хрупкое тело выгнулось дугой, души в тыквах заволновались, заскулили. Протяжно, надрывно.

Лем повернул голову и слегка улыбнулся:

– Дамочки, не ревнуйте, еще рано. Я только знакомлю ее душу с новым домом.

Уже готовая новая тыква лежала рядом с Мэри и Виолой. Призрачный огонь в этих двух тыквах волновался, пытался вырваться, но магия надежно держала души падших. На табличке перед пустой тыквой, покорно ожидавшей свою пленницу, было каллиграфически выведено кровью «Оливия».

Девушка с расширенными от ужаса глазами каким-то чудом извернулась, открыла портал и толкнула в него своего мучителя.

– Ты не заберешь мою душу! Гори в аду!

Лем театрально взмахнул руками и, хохоча, упал в портал.

– Дура, – зашептали голоса душ, – он там живет. Наш хозяин – демон!

Все двери и окна резко захлопнулись, погас свет, и из тыкв зеленоватым дымком поднялись едва светящиеся души тринадцати девушек. По дому разнесся вопль, полный ужаса, и тут же смолк. Души обступили Оливию, оскалились, показывая мелкие острые зубы, и заскрипели, завизжали:

– Веселого Хеллоуина!

Ирина Инодина. Спасти нельзя оставить

К концу октября осень не только вступила в свои права, но и грамотно ими воспользовалась, отчего цифры на электронном табло смотрелись особенно грустно. Пятнадцать минут до ближайшего автобуса в объятьях безжалостного октябрьского ветра – удовольствие весьма сомнительное. Вздохнув, Маша направила усталые стопы в сторону дома. Две автобусные остановки – это не так уж и далеко, а ночная темнота пугала меньше отмороженных пальцев.

Идти от метро предстояло вдоль пустынной по ночному времени улицы. Слева от Маши тянулась изъеденная временем и ветрами подпорная стенка, справа горели редкие уличные фонари. Кожу ощутимо щипал осенний мороз, заставлявший прятать нос поглубже в вязаный шарф, а руки – в карманы видавшего виды пальто.

На асфальте блестели покрывшиеся наледью лужи. Маша специально прошлась по одной из них, наблюдая за тем, как прозрачная корка превращается в белую крошку. Хруст льда под ногами – музыка детства.

Спокойная прогулка закончилась, стоило девушке свернуть во дворы. Тут же вспомнились любимые тру-крайм-подкасты про маньяков и серийных убийц, которые очень приятно слушать дома под теплым пледом, но страшновато вспоминать, стоя под неработающим фонарем в безлюдном переулке. Сжав покрепче подаренный папой перцовый баллончик, Маша выдохнула и бодрым шагом двинула домой. В этот момент в кустах у дороги что-то зашуршало.

– Ля... – пробормотала девушка, неожиданно вспомнив школьные уроки музыки. – Эй! Кто там?!

Кусты молчали. Тут же вспомнилась парочка хорроров «мейд ин юэсэй». Подходить и тыкать в куст палочкой Маше не хотелось категорически. Она у родителей одна, лучше не рисковать.

– Есть тут кто вообще?

В переплетении голых ветвей загорелись два желтых глаза.

– Твою мать...

Выползшее на свет создание напоминало кота, с которым поиграла младшая группа детского сада, после чего его постирали в машинке на максимальных оборотах. Несчастный зверь едва мог стоять: одна из лап была поджата, еще три с трудом держали худое измученное тело. Шерсть, некогда длинная и пушистая, сейчас лезла клочьями. И только глаза были ясными и чистыми.

Маша вновь вспомнила шестую ноту первой октавы. Тащить больного кота в арендованную квартиру – сумасшествие, но и бросить его здесь на верную гибель девушка не могла. Убрав перцовый баллончик, она подошла поближе к найденному несчастью.

– Слушай, чудовище, давай договоримся по-хорошему: я заверну тебя в кофту и заберу домой. Там тепло и вкусно кормят.

Последнее было знатным преувеличением: при работе два через два на нормальное питание времени и сил практически не оставалось. Но даже сырая куриная ножка в тепле квартиры казалась более приятным вариантом, чем ничего в холодных кустах под подъездом.

Неизвестно, рассуждал ли кот подобным образом, но, когда Маша выпуталась из рукавов байки, сидел он на том же месте. И даже когда одежка погребла его под собой, лишь возмущенно мяукнул.

– Ну прости. – Маша шмыгнула носом, пытаясь взять в руки рюкзак и при этом не выпустить кота. – Другого транспорта у меня для тебя нет. Нам тут немного пройти осталось. Считай, уже почти дома.

Бережно прижимая к себе случайную ношу, девушка еще немного попетляла между одинаковых, как сестры-близнецы, высоток и вышла наконец к своему подъезду. Введя на домофоне волшебную комбинацию цифр, тенью просочилась внутрь. Почуяв тепло, кот попробовал было выскрестись на волю, но Маша сурово прижала его рукой:

– Потерпи. Мы живем на пятом этаже.

Кнопку вызова лифта девушка нажала локтем, этажа – носом. Впереди ее ждало несколько волнующих часов в попытках как-то обиходить нового квартиранта, но тепло подъезда взбодрило не только кота. Завтра у нее в любом случае будет выходной, а значит, она успеет свозить этого подобранца к ветеринару.

Открыть дверь в квартиру удалось не сразу. Удерживать одной рукой осмелевшего кота и рюкзак, открывая второй непослушный замок, было непросто, но Маша справилась и с этой задачей. Съемная однушка встретила их тусклым светом лампы накаливания без абажура, потертым линолеумом и толпой кроссовок у входа. Кот заворочался активнее.

– Ш-ш-ш, потерпи. Я сейчас придумаю, куда тебя определить.

Придумка оказалась донельзя банальной и немного унизительной: кота пришлось оставить в ванной, которую проще мыть и можно запереть, чтобы гость не бродил по дому, разнося микроспорию и прочие прелести бродячей жизни.

– Фух, – сказала Маша, осторожно сажая квартиранта на вспененный коврик. – Побудь тут. Я руки помою и вернусь с едой.

Она заперла дверь, чтобы кот точно не сумел выбраться на волю, и отправилась переодеваться. Но стоило ей скрыться в своей комнате, как на кухне задребезжала посуда.

«Что за?..»

Дома только двое: Маша и кот. Кот заперт в ванной. Пожалев о том, что перцовый баллончик остался в кармане пальто, девушка вооружилась попавшим под руку томиком Достоевского и направилась на разведку.

Осторожно открыв кухонную дверь и выставив книгу перед собой вместо щита, обнаружила распахнутые кухонные шкафчики и стоящее напротив плиты пустое блюдце.

– Кот, если ты сумел выбраться...

Дверь в ванную была заперта. Кота за ней не было.

* * *

Он наблюдал за ней из-под раковины тихо, боясь ненароком спугнуть. Эта девушка стала первой, кто увидел его после долгих лет забвения. Мало того, сама принесла его в дом. Жаль, что не догадалась выпустить сразу у печки, но он не гордый, он место себе найдет.

И печки у них нынче странные. Не из приличного кирпича, а из холодного металла. Крашеного к тому же. Но с этим можно смириться. Главное, что есть дом. И хозяйка.

Сейчас хозяйке было страшно. Наверное, за кота приняла. Ничего, обвыкнется. Надо подумать, как ей рассказать. Вот, блюдечко он оставил, но она может не знать, чем его надо наполнить. Надо что-то придумать.

* * *

Найти кота не удалось ни в ванной, ни на кухне, ни даже в спальне. После часа безуспешных поисков голод и усталость взяли свое, и решение проблемы было отложено до утра. Оставив в раковине немытую посуду, Маша отправилась спать.

Ночь прошла с томиком Достоевского в обнимку. Маша не очень верила в возможность побороть нечистую силу грустной историей Сонечки Мармеладовой, но с чем-то увесистым под рукой спалось спокойнее.

Утро встретило ее дождем, барабанящим по подоконнику, и непривычным порядком в волосах. Волосы у Маши были длинные, пушистые и непослушные. Обычно по утрам они превращались в спутанное нечто, с которым приходилось бороться при помощи суровой щетки с пластиковыми зубцами. Сегодня рука нащупала длинную и толстую косу, украшенную кокетливым бантиком из бечевки.

Это было настолько странно и нелепо, что сил на страх просто не осталось. Посмотрев в зеркало и решив, что поездку в дурдом она перенесет хотя бы на после завтрака, девушка отправилась на кухню.

На кухне было чисто. Навесные шкафчики, рожденные в СССР, были старательно вымыты, в раковине не лежало ни одной грязной вилки, а на столе обнаружились старинная глиняная тарелка, расписанная вишнями, и кувшин из того же набора. А еще лежала книга, страницы которой неизвестный заложил большой деревянной ложкой. Терять было нечего, встреча с дядями в белых халатах маячила все ближе, и Маша книгу раскрыла.

Мифологический словарь, раскрытый на сто девяносто пятой странице, явил статью:

«Домовой, в восточнославянской мифологии дух дома... Тесно связан с представлениями о благодетельных предках... При переезде в новый дом надлежало совершить особый ритуал... По поверьям, домовой мог превратиться в кошку, собаку, корову...»

Разрозненные кусочки пазла начали складываться в единую картину. Маше когда-то приходилось слышать о том, что домовым специально наливают молоко. Зачем – непонятно, но что, если блюдце вчера появилось не просто так?

Достав из холодильника чудом не успевшее прокиснуть молоко, Маша призывно поболтала им у себя перед носом:

– Домовой, надеюсь, ты меня сейчас слышишь. Предлагаю договориться: я тебе – молоко, а ты не будешь мне вредить. Хорошо?

Со стола тут же скатилось лежавшее на нем яблоко.

– Буду считать это за согласие.

Достав из глубины шкафчика давнишнее блюдце, Маша его старательно ополоснула, натерла полотенцем, наполнила и торжественно поставила у плиты.

Старая однушка обрела хозяина, а потерявшийся домовой – хозяйку.

Лина Смит. Последний акт

– Ну что, все выучили роли? – спросил преподаватель.

Началась репетиция первокурсников для спектакля «Ромео и Джульетта». На факультете актерского мастерства уже более тридцати лет была традиция: каждый год первокурсники выбирают по своему желанию роль и учат текст. Потом идет прослушивание, и преподаватели отсеивают тех, кто не подходит.

Именно так я и мой друг Максим оказались в финале. Мы решили сразу же замахнуться на главные роли. Почему бы и нет? Макс прирожденный актер, второстепенные роли не для него. Я же очень хотела получить зачет автоматом, вот и выбрала самое трудное. Ведь не каждый сможет адекватно сыграть трагических влюбленных, к тому же все взгляды будут направлены только на главных героев.

У меня хорошо получалось играть роли, только вот сцены я боялась. Именно Макс заставил меня идти к мечте. И вот я учусь в университете, где преподают актерское мастерство, и пробуюсь на роль Джульетты.

Кто бы знал, что роли Ромео и Джульетты будут распределять с помощью вытаскивания бумажек из старинной шляпы.

– Это не простая шляпа! – громко сказал Виктор Николаевич, поднимая над собой головной убор. – Как вы знаете, актеры суеверны. И это правильно. Если все делать как надо, то и пройдет все гладко. Так вот! – Преподаватель остановился и посмотрел на каждого, кто пришел пробовать себя в спектакле. – Главные роли достаются не всем – это раз. Во-вторых, главных героев шляпа подбирает так, чтобы они идеально подходили друг другу. Ведь гармония, открытость, настоящие чувства – это не совсем игра, это жизнь. Это нужно проживать, а не играть. И в-третьих, каждая пара, подобранная этой волшебной шляпой, обязательно в дальнейшем будет вместе. Поэтому те, кто решил попробовать себя в роли Ромео или Джульетты, – готовьтесь. Сейчас вы узнаете, кто ваша вторая половинка...

Кто бы мог подумать, что шляпа выберет нас? И вот теперь я готовлюсь к своему выходу, а мой друг стоит с другой стороны сцены и показывает жестами: «Мы справимся».

Когда произнесли наши имена, мы с Максом удивленно посмотрели друг на друга, а потом громко засмеялись. И, поднимаясь на сцену, в шутку называли друг друга «муж» и «жена».

Это будет не первый наш опыт игры на публику, но первый раз, когда нам придется поцеловаться во время представления. Мне придется поцеловать друга в губы. Надеюсь, этого все-таки можно избежать.

Сперва все пары показали свои способности в первой реплике, и преподаватели некоторых отсеяли.

Второй этап мы с Максимом тоже прошли. Остался финал.

Всего пять пар, среди которых я и мой друг.

Не понимаю, как нам это удалось.

Когда мы остались в числе последних, мне стало страшно. Я поняла, что не хочу выходить на сцену.

– Эй, Мия, ты чего? Думай про автомат по актерскому мастерству! – Максим подбадривал как мог.

Почему-то только сейчас я заметила, что он уже не тот мальчик, который сидел со мной за партой и бегал на переменках по школе. А ведь даже когда он начал встречаться с девочкой из параллели в старших классах, я не видела в Максе ничего особенного. Обычный. Как все парни в школе.

– Сделай глубокий вдох и выдох! Хорошо. Ты помнишь слова или...

– Помню! – тихо сказала я.

– Даже если не получим главные роли, есть еще много других!

– Например, дерево?

– А что плохого? Я вижу в этом огромный плюс: слова учить не надо, а автомат все равно получишь.

– И почему мы сразу не пошли пробоваться на роли деревьев?

– Потому что мы достойны лучшего! Мир потеряет таких талантливых ребят, если мы не покажем, на что способны.

Макс всегда умел подобрать нужные слова.

И опять эта его улыбка.

– Последней паре приготовиться! – выкрикнул кто-то из зала, и этот голос вывел меня из транса.

– Ну все! Это наш шанс! Надо выложиться на все пятьсот процентов!

– На все пятьсот четыре! – поправила я его.

И вот мы уже играем последнюю сцену влюбленных.

Ромео мчится к своей возлюбленной. Он не получил от нее письма, а слухи разошлись слишком быстро о смерти Джульетты. И вот муж видит свою жену, точнее ее бездыханное тело. Ромео много раз произносит имя любимой в надежде, что она услышит его. Слезы. (Максим сыграл этот момент на отлично.)

И вот тот самый ответственный момент: он пьет яд, дыхание его прерывается, пытается ухватить воздух, но нет... этому не бывать. Тело падает. Ромео умер.

Моя героиня просыпается и оглядывается по сторонам, замечает Ромео (как же он прекрасен, мой Ромео). Делаю вид испуга от увиденного, потом плачу и склоняюсь к нему. Произношу душераздирающие фразы про любовь и мужа, с которым нас никто не сможет разделить.

«Если мертв он – мертва и я!»

Это было не по тексту, но мне вдруг захотелось сказать такие слова. Их будто не хватало в пьесе.

Целую его и наслаждаюсь нашей игрой. А после ложусь рядом с Максимом.

Занавес.

Нам громко аплодировали.

Неужели справились?

– Браво, ребята! Это определенно ваши роли. Такой любви я давно не видел у новичков. Восхищаюсь, правда, исходя из того, что это ваш первый выход на сцену, – донеслось из зала.

– Благодарим! – одновременно ответили мы с Максимом.

Уходя за кулисы, мы прыгали, визжали и обнимались.

Перед тем как объявить выбор жюри, всех участников попросили освободить зал.

– Ну вы, ребята, даете! – Соня подбежала ко мне сразу же, как только я оказалась в коридоре. – Мне кажется, вы двое что-то от меня скрываете! Вы точно не встречаетесь? – прямолинейно спросила подруга.

– Ты же знаешь, что нет.

– Ну да. Ну-ну. Так я и поверила!

– Не веришь, что кто-то на первом курсе может показать на сцене настоящую любовь? – Конечно, Максим появился как раз вовремя и обнял меня, отчего мои щеки загорелись.

Соня странно покосилась на меня, но ничего не сказала.

Спустя долгих двадцать минут первокурсников пригласили для объявления результатов.

Мы с Максом переглянулись, улыбаясь, уверенные, что победа за нами. Но преподаватель, посетовав на то, как тяжело оказалось выбрать главных героев, произнес совсем другие имена.

Арсений и Ксения.

Кто бы мог подумать!

Максим взял мою руку и сжал ее. Я смотрела не на него, а на пару, которая нас обошла. Ксения пищала как сумасшедшая, повиснув на парне.

С самого начала семестра ходили слухи, что у этой девчонки есть связи в универе. Нетрудно догадаться, почему ее выбрали!

После прослушивания мы с друзьями отправились в парк – заесть разочарование пломбиром «Лакомка». Мороженое возвращало в детство и поднимало настроение.

– Да уж, а я не верил в эти слухи! – произнес Слава.

– Так, может, это не слухи! И вообще: они тоже хорошо сыграли! – Соня всегда любила поспорить с ним.

– Да ты вообще видела, как она играла? Меня чуть не вырвало! Бедный Шекспир!

– Ладно вам. Преподам виднее! – попытался их остановить Макс.

– И что теперь, какую роль выберете? – уточнил Слава.

– Мне как-то перехотелось играть, – ответила я.

– А я вот хочу роль дерева сыграть, тут особый талант нужен, не то что у главных героев! – громко и убедительно произнес друг.

– Это точно! – подтвердила я.

Мы еще немного прогулялись по парку и разошлись в разные стороны: Соня и Слава направились к метро, а мы с Максимом решили пройтись пешком до общаги.

Я все думала, сказать ли другу о моих чувствах. Сделаю я хуже или нет? Закончится ли наша дружба из-за моей слабости?

– Макс, мне надо тебе кое-что сказать!

– Что такое? Ноги заболели или голова закружилась?

– Нет! Тут другое!

Я запнулась, не зная, как начать и стоит ли вообще говорить.

– Мы с тобой дружим со школы, а теперь учимся вместе в универе. Ты всегда меня защищал и не давал в обиду...

– Как и ты! Ведь именно ты заступилась, когда меня травили, – перебил меня друг.

Да, этого пухляша в начальной школе многие гоняли. Но когда это начали делать старшие, девятилетняя девочка не смогла пройти мимо.

– Макс... после этой репетиции... там... в...

Я все никак не могла выговорить то, что металось в мыслях.

– Короче, ты мне нравишься! Не как друг, а как парень. И может... если у тебя тоже есть чувства, то попробуем стать парой?

Все. Я это сделала. Теперь могу выдохнуть.

Макс улыбнулся было, но выражение его лица изменилось, когда я не засмеялась вместе с ним, а стояла и ждала ответа.

– Ты... ты это серьезно?

– М-м, да! Думаю, это не просто совпадение. Шляпа выбрала нас, и если бы не связи Ксении, то мы точно играли бы главные роли.

– И ты в это веришь. Именно из-за этого ты решилась на этот шаг?! Не могу поверить в это.

– Нет! – сказала я громко и грубо.

За кого он меня вообще принимает?!

– Знаешь... я как бы... собирался тебе кое-что рассказать, – запинаясь, начал Макс, почесывая затылок.

– Максим! – послышалось издалека.

Мы обернулись на звук.

Так я впервые увидела девушку Макса.

* * *

Совсем скоро девушка Настя начала тусоваться с нами. Соня отреагировала на такую новость не слишком радостно, а Слава удивился, что Макс ее от нас скрывал.

Мы сидели в кафе. Настя и Макс держались за руки, а я старалась на них не смотреть, но взгляд то и дело возвращался к этой парочке. Соня тем временем рассказывала последние новости:

– Уже третья репетиция, и снова кто-то пострадал на сцене!

– Плохо закрепили свет, и он упал с высоты прямо на головы, – подтвердил Слава.

– Какой ужас! – со страхом сказала Настя. – А если это проклятье? Вы ведь говорили, что шляпа волшебная. Думаю, тут есть связь!

– И ты веришь в эту чепуху? – удивленно спросил Макс.

– Если ты забыл, то я как бы учусь на факультете журналистики, и мы как раз сейчас проходим оккультизм, религиоведение, философию религии. И заметь, там есть очень много интересного, от чего волосы становятся дыбом. Сколько таких историй было на сцене – не сосчитать. Много раз писали про магические вещи, которые находились на сцене и приносили неудачу, кто-то делал заговор или же сама сцена не принимала актеров. Поэтому не человек выбирает роль, а сцена.

Наш учитель был прав: актеры суеверны. Мы замерли, ловя каждое Настино слово.

– А еще, вы помните, что скоро тридцать первое октября?

– Хеллоуин? – затаив дыхание, спросила Соня.

– Да, только у нас этот праздник раньше назывался Велесова ночь! В это время случаются невероятные вещи. Волшебные существа ходят среди людей, вещи и здания обретают собственный характер. Вот спросите старшекурсников, они вам расскажут, как сцена отвергает неугодных!

– Чушь! – Максим стоял на своем.

– А я думаю, в этом есть какая-то правда! – Соня смотрела мимо нас завороженным взглядом.

– А ведь премьера-то назначена как раз на 31 октября, – с осторожностью сказал Слава.

– Точно мистика! – добавила я, больше шутки ради.

– Похоже, я один тут адекватный! – с громким и тяжелым вздохом проговорил Максим.

– А вот посмотришь! Если несчастные случаи продолжатся, значит, сцена правда не принимает этих актеров. Все связано! И шляпа, и дата премьеры!

– Дурашка ты моя! Вот так легко во все веришь! – Максим прижал девушку к себе и поцеловал в щеку.

– Ну-ну! Подумай о том, что ваша шляпа используется только для первокурсников. И у других курсов репетиции проходят гладко.

* * *

Несчастные случаи продолжались.

Никто не находил объяснения этому.

Опасаясь за жизни студентов, премьеру впервые за долгое время отменили.

– Вот это, конечно, расстроилась наша принцесса.

– И не говори.

Вечером тридцать первого октября я и Соня сидели со Славой у него дома и обсуждали отмену спектакля и то, как психовала Ксения, когда об этом объявили официально. Мы купили пиццу, чипсы, напитки и решили вместо премьеры устроить просмотр ужастиков.

– А мне хотелось посмотреть, как они сыграют, – сказала я.

Звонок в дверь.

– Я открою! – Слава направился в прихожую.

Пришел Максим. Один. Странно.

– А Настю где потерял? Или она оказалась впечатлительнее, чем я ожидала? – спросила Соня.

– Она скоро придет! С другом!

– С другом? – удивилась я.

– Ага. Мы ведь вроде как все по парам, вот она и решила позвать Матвея для ровного счета.

– Что за Матвей? – удивился Славик. – И ты не переживаешь, что он может у тебя ее увести?

Друг ничего не ответил, а только улыбнулся.

– Как мило с ее стороны! – тихо и с сарказмом заметила я.

Мои отношения с Максимом изменились. И не в лучшую сторону. Может, из-за моего признания, а может, из-за того, что у него появилась девушка и заняла большую часть его времени, не считая учебы.

Через десять минут пришли и Настя с Матвеем. Он оказался очень приятным парнем и быстро нашел со всеми общий язык.

Комната уже была готова для просмотра фильмов: заставлена кружками с лимонадом, тарелками с пиццей и сладостями. Негромко играла музыка. Новый знакомый, войдя, сразу подошел к стеллажу с книгами. Он достал одну, в черной обложке, и присел рядом со мной. Я заметила, что книга очень старая. Название на обложке было вытиснено полустершимися золотыми буквами, от страниц пахло сыростью. Остальные почему-то не спешили к нам присоединиться, и я чувствовала себя неловко.

Матвей все листал книгу. Вдруг он остановился и уставился на страницу, водя по ней пальцем, а потом певуче произнес:

Свечи, стоявшие на подоконнике, вдруг загорелись сами собой.

Окно хлопнуло, в комнату ворвался порыв ветра.

– Эй, – окликнул Слава. – Кто окно открыл?

Я почувствовала, как по спине пробежал холод. Взглянула на Матвея. Его глаза на миг блеснули странным золотисто-янтарным светом. Как ни в чем не бывало он закрыл книгу и произнес:

– Последний акт.

Когда все пришли, Матвей уже сидел со спокойным видом, словно ничего необычного и не случилось. Я же никак не могла отойти от того, что произошло. Может, мне привиделось? Нет, ведь Слава тоже видел открытое окно.

– Слова имеют силу, если их правильно произнести, – тихо сказал Матвей, и уголок его губ чуть дернулся в усмешке.

Он смотрел прямо на меня. Во взгляде было что-то настойчивое, слишком пристальное, будто он не лицо рассматривал, а заглядывал под кожу. Я почувствовала, что хочу отвернуться, но не смогла. Его золотистые глаза на миг снова сверкнули, и мне показалось, что воздух вокруг стал гуще, тяжелее.

Все уже устроились вокруг с пиццей и чипсами. Слава щелкнул пультом, экран мигнул, и на нем возник черно-белый театральный зал.

– Это что за фигня? – недовольно буркнула Соня.

Толпа зрителей в старинной одежде сидела, затаив дыхание. Камера дрожала, словно снимали тайком. На сцену вышел юноша. Высокий, красивый, с горящими глазами.

– Что за... – начал Слава.

Юноша заговорил о вечной любви и смерти, держа в руках блестящий кинжал. Девушка-актриса плакала рядом, ее руки дрожали. В зале кто-то ахнул.

И вдруг юноша вонзил клинок себе в грудь. Камера упала на бок, картинка замерцала, но звук остался – громкие аплодисменты, крики восторга.

А потом на экране снова возникло лицо актера – он лежал на сцене, кровь текла по костюму, а глаза светились странным светом.

Голос за кадром, низкий и чужой, произнес:

«Так родился Вальтарион – Последний актер. Его роль не окончена. Каждое тридцать первое октября он требует спектакля о любви и смерти. Пока занавес опущен, он дремлет. Но если представления нет – он выходит к живым, чтобы забрать одного из зала для последнего акта».

Изображение мигнуло и исчезло. На экране возникла заставка фильма.

Мы сидели в тишине. Даже Соня, которая всегда смеялась над страшилками, выглядела бледной.

– Вы это тоже видели? – спросил Слава.

– Что это было? – Максим был удивлен не меньше остальных.

Я украдкой посмотрела на Матвея.

Он спокойно жевал кусочек пиццы, будто не произошло ничего странного. Но когда наши взгляды встретились, он слегка улыбнулся.

Мы сидели в тишине, пытаясь осознать увиденное. Соня сжимала край подушки, а Слава нервно постукивал пальцами по столу.

– Подождите... – пробормотала Настя. – Зал... это случайно не ваш универ?

Картинка на экране снова сменилась на черно-белую.

Камера скользнула по сцене, показывая знакомые декорации.

Все выглядело так, будто кто-то записал прошлогоднюю репетицию... только в далеком прошлом.

– Это точно наш театр, – послышался голос Сони.

На экране вновь появился юноша. Его глаза светились янтарем, а голос звучал за кадром, почти шепотом, но в точности повторял слова, что мы слышали раньше:

«Каждое тридцать первое октября он требует спектакля...»

– Подождите, – тихо сказала Соня. – Наша премьера...

Я почувствовала, как по спине побежали мурашки.

– Вы понимаете? – Настя встала. – Это про ваш универ, про спектакль, который так и не состоялся. Я все же была права.

Я снова посмотрела на Матвея. Он сидел спокойно, но в глазах его мелькнул тот самый странный янтарный свет. И я поняла: телевизор показал нам не вымысел. Он показал его прошлое.

– Значит, он пришел за кем-то, – выдохнула я почти шепотом.

Слава подошел к телевизору и выключил его. Но экран не погас. На нем застыла сцена нашего театра, и юноша на ней медленно поднял руку, словно приглашая кого-то выйти к нему.

Мы сидели парализованные. Стало ясно: перед нами не просто история из прошлого. Вальтарион здесь. Он следит за нами. Он выбирает себе актеров.

– Кто должен был играть Ромео и Джульетту? – дрожа, спросила Настя.

– Арсений и Ксюша, – не задумываясь, ответил Слава.

– Нет! Кто из вас?

Я пыталась выдавить из себя слова, но не получалось. Страх окутал меня. Я даже не заметила, как вцепилась в руку Матвея.

– Я и Мия! – спокойно ответил Макс.

Взгляд Насти метался между мной и ее парнем. Видимо, она не ожидала этого.

– И почему... почему вы не...

– Так решило жюри. Только вот мы думаем, что Ксению выбрали нечестно. На последней репетиции, когда Мия и Максим были на сцене и отрабатывали последнюю сцену... последний акт, все были в восторге от их игры, – быстро сказала Соня. – И никто не помнит, чтобы Ксюша или Арсений вытаскивали бумажки из шляпы.

– Я поняла. Значит... значит, сцена выбрала вас! Нам срочно нужно в универ. Вы должны сыграть. Иначе кто-то пострадает, а может, даже все!

Ребята затаили дыхание, видимо, начиная осознавать происходящее.

Но тут резко поднялся Матвей, захлопал в ладоши, будто аплодируя, и засмеялся:

– Браво, браво, браво!

Он поднял голову, и его улыбка стала еще более странной, почти нечеловеческой.

– Вы все поняли слишком поздно.

– Вальтарион? – тихо произнесла я, но он услышал и снова улыбнулся.

– Почему? – громко спросила я. – Мы можем исправить все, сыграть...

Он покачал головой.

– Не поможет. Вам не сыграть истинную любовь. – Его взгляд уперся прямо в Максима. – Вот, – указал он на Настю, – твоя настоящая любовь. И теперь я знаю: тебе не нужна Мия.

Максим вскочил с места, как будто хотел что-то добавить, но слова застряли у него в горле.

– Значит... – сказала я с трудом.

– Эй, чувак, ты бредишь? – Слава встал с дивана. – Или это прикол какой-то? Ребята, это вы так решили разыграть меня? Вы сговорились, что ли? Если это так, то давайте заканчивать. У вас отлично получилось. Теперь хватит, давайте смотреть фильм, пицца уже холодная.

Вальтарион медленно повернул голову в мою сторону.

– Да! – Его голос был мягким, но не оставлял сомнений. – Ты станешь частью моего спектакля. Последний акт начинается!

Он как будто прочитал мои мысли.

Плечи дрожали, сердце бешено билось. Я не могла поверить в происходящее.

Что со мной будет?

Я взглянула на Макса, и слезы сами полились из глаз.

Вальтарион шагнул ко мне, и воздух вокруг будто сгустился.

– Ты теперь моя!

В комнате раздался зловещий смех. Свет свечей задрожал, как будто сама тьма подыгрывала ему.

Я не могла пошевелиться, сердце колотилось, а взгляд Вальтариона словно прожигал меня насквозь.

– Мы не позволим тебе забрать ее! – крикнул Максим.

Вальтарион лишь усмехнулся, и его янтарные глаза сверкнули в темноте.

– Бесполезно, – тихо сказал он. – Только истинная любовь могла остановить меня.

– У него должна быть слабость! Его точно можно как-то убить или избавиться! – Настя прошептала это Славе на ухо, но я услышала.

Юноша, который умер на сцене, желая вечного спектакля о любви и смерти, стал Вальтарионом, духом, одержимым театром, который не может завершить последний акт, пока не получит свое.

Сцена должна получить эту боль, его боль, игру, любовь.

Пока Максим играл в спасателя, а Матвей в злого духа, я осторожно подошла к остальным и тихо произнесла:

– Там был кадр с клинком. Он умер после этого на сцене. Мы можем попробовать.

Настя бросила на меня взгляд, полный решимости, а Слава и Соня замерли.

– Но как? Где мы возьмем кинжал?

– Нож, – предложила я.

– На подоконнике! – резко, но тихо произнес Слава.

Мы аккуратно повернулись.

Нож. Видимо, Слава забыл его забрать, когда закрывал окно.

Осталась сущая ерунда: вонзить его в сердце злого духа.

Максим и Вальтарион все еще стояли и смотрели на друг друга, не замечая никого вокруг.

У меня был шанс.

Без резких движений подойдя к подоконнику, я взяла нож и спрятала его за спиной, а потом кинулась к Вальтариону и всадила клинок туда, где по моим расчетам находилось сердце.

По комнате разнесся ужасный крик.

Максим схватил меня и попытался оттащить, но я сопротивлялась как могла.

– Ты не мой возлюбленный, и мое сердце не сломано. Без тебя я смогу дышать, мир не будет пустым для меня. И никуда я не пойду за тобой, мы больше не увидимся. Прощай!

Я цитировала слова из последнего акта, но наоборот. Нужно было сделать все возможное, чтобы он не забрал меня с собой.

– Не-е-е-ет! – вскрикнул Вальтарион нечеловеческим голосом. – Ты должна была уйти со мной! Я твой возлюбленный! Мы должны были умереть вместе!

Янтарный свет его глаз вспыхнул ярче. Полыхнули свечи, окно открылось, и оттуда повеяло холодным ветром.

Вальтарион дернул нож, но лезвие будто вросло в него, пробивая не только тело, но и нечто большее – связь, которая удерживала его в этом мире.

Максим схватил меня за плечи, и я чувствовала, как он сам дрожит – не от ужаса, а от понимания, что все происходит по-настоящему.

– Ты... – прохрипел Вальтарион, глядя прямо в меня.

– Да! Слова имеют силу, если их правильно произнести!

Его темный силуэт начал таять, как дым, а вокруг раздался звон. Свечи вспыхнули в последний раз и погасли.

– Без... меня... ты... – пытался он улыбнуться, но лицо искажалось, распадалось на осколки, как разбитая театральная маска. – Последний... акт... завершен...

Его голос оборвался, а воздух в комнате стал легким и прозрачным. Янтарный свет окончательно погас.

Я выдохнула. Силы меня оставили, и я чуть не упала, но Максим подхватил меня и крепко обнял, словно не веря, что все закончилось.

Настя, Слава и Соня стояли, прижавшись к стене, их лица были бледны.

Телевизор тихо щелкнул и выключился. Экран стал черным, отражая наши лица, – живые, но потрясенные.

– Мы... сделали это? – шепотом спросила Соня.

Я посмотрела на пустое место, где еще секунду назад лежал Вальтарион.

– Да, – ответила я устало. – Последний акт сыгран.

* * *

Утро понедельника было непривычно тихим.

Я, Соня, Слава и Макс вошли в аудиторию и сели за парты, не говоря ни слова. Я смотрела на закрытую дверь и ждала.

Когда ручка опустилась, ребята инстинктивно подняли головы.

– Это что? – выдохнула я, не веря своим глазам.

Вошедший преподаватель обернулся и с улыбкой произнес:

– Позвольте представить нового студента. Матвей. С этого дня он будет с вами в группе. Прошу поприветствовать.

– Этого не может быть! – медленно произнес Слава.

– Нет! – выдохнул Макс.

Вальтарион сделал несколько шагов. Его движения были плавными и грациозными. Он нашел нас глазами, широко улыбнулся и помахал, а потом спокойно направился к свободному месту, не отводя взгляда от нас. Его янтарные глаза встретились с моими, и он вновь улыбнулся.

Максим сжал кулаки, Соня схватила мою руку, а Слава оглядывался по сторонам, словно пытаясь убедиться, что это не очередная иллюзия.

– Последний акт не закончен, он только начинается! – шепнула я, глядя на Вальтариона, и его глаза вспыхнули золотым светом.

Юлия Макаревич. Тени октября

Октябрь, как правило, приносил с собой неурядицы. В прошлом году ко Дню университета приехала проверка, в позапрошлом пропал прототип любовного зелья, а в нынешнем пятикурсник сломал ногу, и традиционная постановка Шекспира отменилась. Практически невозможно сыграть «Гамлета» без Гамлета. То ли слякоть и мелкий дождь так влияли на мироустройство, то ли проблема была в другом и пряталась так глубоко, что повлиять на нее не представлялось возможным. По крайней мере, так сказал декан Петр Александрович на собрании, где поручил Кате и Кириллу провести «Трапезу мертвых» – которая в итоге и стала венцом октябрьских проблем.

Катя вбежала в аудиторию ровно в семь вечера. Петр Александрович уже ждал ее. Он широко улыбнулся и указал в угол, где под бледным светом настольной лампы стоял маленький, накрытый белой скатертью стол. Сквозь полумрак тянулся густой сладковатый запах кутьи.

Тишину вдруг разорвал страшный грохот. На улице разыгралась настоящая буря. Катя с Петром Александровичем наблюдали за происходящим из окна: высокие многовековые деревья у университета тревожно шумели ветвями, по окнам грохотал ливень, а вспышки молний с периодичностью в пять минут озаряли полуусопшую комнату мертвенным синим светом.

Кирилл Листопадов пришел с большим опозданием: когда Петр Александрович уже в третий раз шагал от стола к двери.

– Меня на работе задержали.

Он тяжело дышал. Темные влажные волосы прилипли ко лбу, тонкое черное пальто насквозь промокло. Он был строен и высок и, на взгляд Кати, куда более походил на печального и мрачного Гамлета, чем полноватый блондин Максим. Но Кирилл Листопадов предпочитал избегать главных ролей.

– Ну что ж. – Петр Александрович подхватил со спинки стула свое пальто. – После трапезы вам надлежит затушить свечу и запомнить, куда пойдет дым. Если дым останется внутри – нас ждет успех. Если продвинется к двери – кто-то умрет. Между прочим, отлично работающее предсказание, в прошлом году к двери пошел дым, и ректор умер, – декан произнес это нарочито быстро, хватаясь одной рукой за ручку двери.

– Вы с нами не останетесь? – спохватилась Катя. – Там ведь дождь.

Петр Александрович замер. На добродушном, еще молодом лице появились морщинки.

– Я живу в доме, где курил... напротив университета. Понимаете, надо еще отчет подготовить... Вы, когда закончите, можете на пары не оставаться, заместитель вам подпишет освобождения. – Петр Александрович распахнул дверь и обернулся. – Хотя знаете, фотоотчет не будет лишним. Пофотографируйтесь и отправьте мне, передам информационному отделу утром.

Декан выскочил за дверь. Кирилл вздохнул и опустился на стул. Промокшее пальто он снял и остался в кашемировом свитере и черных брюках, что только подчеркивало его высокий угловатый силуэт.

– Сейчас минут десять подождем и тоже пойдем.

– Ты что, с ума сошел? Это такая честь! – Катя ощутила, как кровь приливает к лицу. Дзяды традиционно были домашним праздником. Не живые шли на кладбище к мертвым, а мертвые приходили в гости к живым. Каждый год университет устраивал ужин для своих почивших преподавателей и выпускников. Призраки, конечно, не являлись, их ждали семьи и друзья, однако традиция оставалась традицией. Кате и Кириллу следовало просидеть до утра.

– Я сегодня еще не спал. И трапеза мертвых мне совсем не интересна. – Кирилл скрестил руки на груди, и на его указательном пальце блеснуло серебряное кольцо.

– Это традиция. Ты должен знать, ты же отличник. Неужели ты дома с родителями не готовишь ужин на Дзяды?

Кирилл улыбнулся и закинул ногу на ногу.

– Как там тебя зовут? Ты ведь в этой неудавшейся постановке Офелию должна была играть?

Кате показалось, что в комнате закончился воздух. С Листопадовым она была на одном потоке, в одной семинарской группе, дружила с его лучшей подругой. Он не мог не знать ее имени.

– Это традиция, – пробормотала она.

Он откинулся на спинку стула, и Катя заметила, что в его ухе сверкнула длинная серебряная серьга.

– А я не верю в старые суеверия. Вот этот весь стол. – Он указал на уставленную блюдами парту. – Просто пустая трата денег и времени. И отвечая на твой вопрос – нет, моя мама никогда не устраивала этих глупых трапез. Может, ей не хотелось видеть призрак моего отца?

Катя отвернулась. Искренности в его голосе не было, только ленивые ироничные интонации.

– Ты, как мужчина, должен начать обряд.

– И не подумаю. Меня не интересует сексистская байка.

Катя прошла к тонкой желтой свече. Еще раз оглянулась на Кирилла. Он подмигнул ей, и Катя невольно отметила, что, несмотря на тени под глазами, его узкое лицо было необычайно гармоничным. Она дрожащей рукой подожгла свечу.

– Святыя дзяды, завём вас, хадзіце да нас, ляціце да нас... – Катя медленно обошла стол, ощущая, как холодный сквозняк дотрагивается до ее руки.

Гроза за окном не смолкала, и Катя вздрогнула от нового удара грома. Капля воска упала на пол.

Кирилл резко встал и бесцеремонно выхватил свечу из ее руки. Пальцы у него были ледяными, как у покойника.

– І тыя, каму не к каму ісці, і тыя, хто ў гэтых мясцінах жываў, хлеба-солі ядаў, да свайго стала, да свайго прыпечка хлеба-солі засылайце, каб было чым душу поўніць... – Голос у него был низкий и глубокий, и Катя почувствовала, как по спине пробегает холодок.

– Год ад году, век ад веку, – договорила Катя.

– Закончила? Могу идти домой? Мне, между прочим, с пересадками ехать. – Он сделал несколько быстрых шагов к двери и дернул за ручку. Катя не видела, что происходило за дверью, но Кирилл отступил и быстро захлопнул дверь. Его лицо побелело. Кожа показалась восковой и натянутой, а серые глаза, что только что насмехались над Катей, расширились.

– Не то чтобы я верил в эти суеверия, – пробормотал он, глядя в пустоту, – но... где ключ от этого кабинета?

– Ты меня разыгрываешь?

– Хотелось бы, черт возьми. Прости. Я плохо переношу вид изувеченных тел. Ты дашь мне ключ или нет?

Дверь дрогнула, словно с той стороны ее ударили. Кирилл схватился за ручку и потянул на себя всем весом.

– Ключ!

Катя ожила и вложила ему в руку ключ. Кирилл с трудом повернул его в замочной скважине и откинул волосы со лба.

– Что это?

– Надеюсь, чья-то тупая шутка.

Стоило ему это произнести, как он стал еще бледнее. Внутри кабинета, несмотря на запертую дверь, резко похолодало.

– Что там? – Катя стояла спиной к окну, и выражение лица Кирилла не внушало оптимизма.

– Просто не оборачивайся.

Его голос был полон такого первобытного ужаса, что повиноваться ему не хотелось, и Катя, вопреки всякой логике, резко повернулась к окну.

По вымощенной старым камнем аллее к главному корпусу шли мертвецы. Некоторые шаркали босыми синеватыми ступнями по мокрому камню, другие волокли за собой обрывки одежды. Их головы неуклюже болтались на шеях, как у марионеток в театре кукол. Катя почувствовала, как крик застрял в горле. Запах сырой земли и плесени заполнил кабинет, просачиваясь сквозь запертое окно. Скрежет в замке двери, которую все еще удерживал Кирилл, прекратился. Наступила короткая неестественная тишина.

– И кто из нас оказался не прав? Видимо, мы оскорбили их. – Катя глубоко вздохнула.

– Это заложные мертвецы. Их нельзя оскорбить, ты что, не была на лекциях Артема Сергеевича? Мы их пригласили к нашему столу.

– Позвоним Петру Александровичу, – предложила Катя.

Кирилл закатил глаза.

– Попробуй. Еще в милицию набери.

– Наберу. – Катя нашарила в кармане телефон и разочарованно ойкнула. Он был выключен и не реагировал ни на какие ее манипуляции.

– Электронные приборы не работают в зонах аномальных действий, – беспечно проговорил Кирилл. – Как думаешь, шествие мертвецов достаточно аномально?

– Надо было нормально провести ритуал.

– Надо было не проводить ритуал! Все сваливают сразу же после декана, и только ты решила, что нужно все сделать как положено.

За дверью послышался грохот.

– Какие сейчас предложения?

Кирилл вздохнул.

– Пригласим поужинать?

– Нами? Это упыри, Кирилл! – Катя ощутила, как ее начинает трясти.

Упыри – одни из немногих мифологических существ, которые до сих пор не вымерли. Не обладающие разумом, они стихийно нападают на жертву и высасывают кровь до последней капли.

– Я в курсе, Катя. Но мы же хозяева. Мы пригласили их. І тых, каму не да кага ісці, помнишь? – Кирилл провел рукой по волосам. – Не будут же они есть тех, кто их позвал. Это невежливо.

Из груди Кати вырвался смешок.

– Ты пригласил!

Кирилл облокотился на косяк двери.

– Это традиционный заговор, ты это прекрасно знаешь. Он призывает души умерших родных, а не полуразложившиеся тела неупокоенных. Я не понимаю, что пошло не так, но они здесь. Как будто зов был сильнее, чем обычно, и дошел даже до тех, кого никто никогда не ждет. До замурованных в стенах университета, до замученных и мучивших, до опозоренных и опозоривших.

– Ты сам испугался!

– Прости. – Кирилл поднял руки, признавая свою ошибку. – Истины ради, там парень с собственной головой в руках, а я тот еще трус.

– Открываем дверь? – Катя шагнула ко входу.

– Я открываю, – уточнил Кирилл, и его серые глаза заглянули в ее. – Ты стань где-нибудь, чтобы спрятаться. Это моя ошибка, и я ее решу.

Катя медленно отошла, не в силах оторвать взгляд от правильного профиля Кирилла. Он убрал ключ, что-то бормоча под нос, словно пытаясь вспомнить еще один заговор. Резким движением он повернул дверную ручку и распахнул дверь на ширину ладони.

Катя, прижавшись к стене, увидела только край темно-серого плаща и босую синеватую стопу, шагнувшую внутрь. Ступня остановилась в дюйме от порога.

– Вот. – Голос Кирилла был напряжен до предела. Он протянул дрожащую руку и поставил на пол перед проемом блюдо с куском хлеба и солью с обильно накрытого стола. – Мы приглашали. Хлеб-соль.

Упырь прошел мимо Кирилла. И Катя запоздало заметила, что гроза за окном успокоилась. Следующей вошла синекожая девушка в окровавленном платье. Она хихикнула, встретившись взглядом с Катей. Дверь распахнулась в полную ширину.

– Занимайте место за столом, мы всем рады, – тихо проговорил Кирилл.

Теперь мертвецы входили не по одному, а сразу толпой. Был среди них и человек, державший в руках собственную голову, и Катя моментально поняла, что испугало Кирилла.

– Так странно видеть почтение от такого, как ты, – осенней листвой прошелестела еще одна мертвая девица.

Мертвецы, которых Катя не рискнула подсчитывать, расселись по стульям. Небо за окном было мертвенно-тихим.

– Противно тебе с нами ужинать, господин?

Катя задержала дыхание. Голос исходил из отрубленной головы с опухшим, гниющим языком во рту.

– Вовсе нет. – Кирилл торопливо отодвинул стул и сел за общий стол. На его лице играл отблеск свечи, и Кате подумалось, что именно так выглядел Гамлет после смерти Офелии перед смертельной дуэлью с Лаэртом.

Трапеза началась, и Катя не видела в своей жизни зрелища страшнее. Мертвецы не жевали. Блюдо с кутьей возле Кирилла мгновенно покрылось серой вековой плесенью. Мертвая девица в окровавленном платье, с ухмылкой, полной почерневших, крошащихся зубов, прикоснулась костлявым пальцем к тарелке с блинами, и они мгновенно сгнили.

Катя с ужасом смотрела, как одна из дам взяла хлеб. Ее синюшные распухшие пальцы с трудом обхватили край каравая, и там, где кожа прикоснулась к корке, хлеб мгновенно почернел, будто обуглившись от невидимого огня. Тонкие лоскуты кожи на ее руке отслаивались, и Катя видела, как под ними желтеет кость.

Мертвец гниющей, полной опарышей рукой с трудом схватил серебряную ложку, и она потускнела, мгновенно покрывшись патиной. Он протянул ее Кириллу.

– Докажи свое почтение. Ешь с нами.

Кирилл вздрогнул. Он смотрел на ложку, на хлеб перед собой, который, в отличие от всего остального, пока оставался свежим. Катя знала, что он не должен есть, но Кирилл медлил с отказом. Катя искренне надеялась, что у него есть какой-то план.

Свеча, тонкая и желтая, горела тусклым, но упрямым пламенем, единственным источником живого тепла в кабинете. И один из мертвецов протянул к ее огню свою разлагающуюся руку.

– Кирилл! – Голос Кати прозвучал резко. – Свеча! Свеча должна гореть! Если она погаснет здесь, мы останемся с ними!

Мертвецы повернули головы к ней, и Катя скорее догадалась, чем услышала, как Листопадов называет ее дурой. Он бы точно что-то придумал, а она только разрушила воцарившийся мир. В тот же миг запах сырой земли и плесени усилился многократно, обжигая легкие. Мертвец с гниющей рукой вдруг резко дернулся, но не к свече, а к Кате.

– Ты приготовил для нас подарок. Свежую кровь.

Он шагнул через стол, и Катя увидела, что его одежда влажная и грязная, с прилипшими комьями земли. За ним последовали и другие. Они подходили все ближе и ближе, и Катя впервые была согласна с Листопадовым. Она дура. Свеча дрогнула.

– НЕТ! – Кирилл бросился вперед.

Мертвецы остановились и оглянулись на него.

– Вам больше не рады. Уходите.

Катя чувствовала, как ужасно громко колотится ее сердце. Мертвецы заскрежетали, недовольно забормотали и медленно двинулись к выходу.

– Мы пригласили вас, а вы отвергли наше гостеприимство. Уходите. – Катя слышала, как голос Кирилла дрогнул. Он прикусил губу и взглянул на Катю.

Катя смотрела на него, и ей ничуть не становилось лучше. Она стояла посреди аудитории, не в силах пошевелиться. В помещении было мертвенно-тихо, но запах сырой земли и плесени все еще стоял в воздухе. Она посмотрела на стол: блюдо с кутьей было полностью серым, а серебряная ложка, которую держал мертвец, лежала на парте, покрытая толстым слоем черно-зеленой патины. Как только последний мертвец вышел за дверь, Катю затрясло, и она, шатаясь, подошла к стулу, чтобы не упасть.

Кирилл тут же кинулся к ней и крепко обнял. От него пахло черным чаем и мятой. Катя почувствовала, как паника отпускает ее. Сквозь ткань водолазки она слышала, как стучит его сердце. По щекам потекли слезы.

– Я понятия не имею, почему они послушались, – шепотом проговорил Кирилл. – Истины ради, я думал, что они съедят меня за мою же наглость. Прости меня за мое отвратительное поведение.

– Прощаю. – Катя подняла голову и, заглянув в его глаза, заметила, что за окном посветлело. Первые лучи появились в еще темном небе. – Думаю, нам помог рассвет.

– Может быть... – Кирилл выпустил ее из объятий. – Мы забыли затушить свечу.

В аудитории было уже совсем светло, и все выглядело пугающе обычно. Такие же синие стулья и парты, как и вечером до ритуала. Только свеча медленно капала воском на белый подсвечник. Кирилл осторожно поднял ее и быстро задул. Катя запоздало схватила телефон, чтобы снять, в какую сторону пойдет дым.

– К двери, – прошептал Кирилл и испуганно взглянул на Катю.

– Может, это ничего не значит? Ритуал ведь неверно сработал.

Кирилл неопределенно пожал плечами.

– Не хочу об этом думать. Мне кажется, после нашего приключения я просто обязан пригласить тебя на кофе. – Кирилл впервые искренне улыбнулся.

– У Офелии и Гамлета был грустный финал.

Кирилл глубоко и тепло рассмеялся.

– Девочки любят мрачных и трагичных героев. Я не Гамлет. Я – герцог Орсино, принц Фердинанд, Ромео, в конце концов.

– Тогда почему не сейчас?

– Мне нужно убедиться, что я еще жив, Катя. А для этого мне нужно поспать хотя бы двенадцать часов.

Катя рассмеялась, глядя в его уставшие, но совершенно ясные глаза. Солнце светило ярко-ярко, заливая комнату, и в ближайшую неделю не обещали осадков.

Катерина Глинистая. Ночь всех ночей

Моросил косой осенний дождь. Агнесса стояла на пороге, укутавшись в шаль, и смотрела, как капли, срываясь с покатой крыши крыльца, разбиваются о бетонную дорожку. Кап-кап-кап.

Слышно было, как ветер шумит в кронах елей за опустевшими огородами. Как стучит по деревянному вороту провисшая колодезная цепь. Как кто-то из соседей колет дрова. Тук-тук-тук.

Глупости. Деревня который год стоит пустая. Какие соседи?

Агнесса тихо отступила в дом. Пока стучат вдалеке – не страшно. Не голодные. Но время поджимает.

Она плотно закрыла просевшую от сырости дверь, зажгла свечу в красном углу и достала из шкафа коробку с лентами. Выбрала алые и села плести косицы.

Хлопнула калитка. Агнесса отложила ленты, подошла к окну и осторожно отодвинула занавеску. Во дворе пусто. Она проверила второе окно – тоже никого. Вряд ли они так осмелели, рано еще. Разве что... И тут она увидела, как по бетонной дорожке со стороны улицы к дому шагает Матвей.

Всплеснув руками – да ведь слишком рано! – Агнесса кинулась в сенцы. Едва успела снять наговор с черной нитки, как клямка дернулась, открывая дверь, и нить лопнула, задетая грязным резиновым сапогом.

– Добрый день в хату! – Матвей, местный почтальон, ввалился в сенцы, стряхивая капли с брезентового плаща прямо на вязаный половик. – Ты что тут, уснула? Я как дурень стучу по забору. Хоть бы собаку завела себе!

– Не убудет от тебя до крыльца пройтись. Чего приехал? – Агнесса успела взять себя в руки и, нахмурившись, стала напротив, загораживая выход из сенцев в дом.

Матвей выглядел ровно таким, каким она запомнила его во время последней встречи. Растрепанные русые волосы, легкая щетина на впалых щеках. Худое, обветренное лицо. Поношенный дождевик поверх старой почтальонской формы.

– Так вот же, уведомление тебе. – Он достал из водонепроницаемой сумки небольшой листок. – На заборе не оставить – дождь.

Женщина покосилась на бумажку.

– На тумбу положи, – кивнула на стоявшую у двери потертую тумбочку. А сама все приглядывалась. Матвей или нет? Вроде он. Но рано, слишком рано. В таких делах не стоит торопиться. Почтальон был чересчур таким же, каким она его помнила. Она заправила за ухо выпавшую прядь. – Еще чего надо? Или все?

Матвей потоптался, помял в руках давно потерявшую свой изначальный цвет шапку.

– Нелюдимая ты, Агнешка. В дом бы позвала. На чаек, погреться. Дождь вон какой на улице.

– А как же письма? – она дернула подбородком в сторону его сумки. – Письма кто будет разносить?

– Не убудет от писем, если подольше в сумке полежат.

«Конечно, в заброшенной-то деревне кому письма нести? – подумала Агнесса и утвердилась в догадке: – Морочат». Она улыбнулась и медленно спрятала руку в карман юбки.

– Слышь, Матвей?

– Ну?

– Какое число сегодня?

– А?

– Ну, ты ж почтальон. Какое число?

– Двадцать седьмое.

Агнесса резко достала руку из кармана и бросила полную пригоршню соли прямо в лицо лжепочтальону. Тот зашипел, задергался и через пару секунд исчез, оставив после себя на полу лохмотья.

Ведьма ткнула ногой в тряпки. Из-под изношенных вещей с писком вырвалась мышь и, метнувшись туда-сюда по сенцам, нырнула в подпол.

Морочат. Ишь ты! Она хмыкнула и поправила на стене бумажный календарь с заведомо неправильной датой. Двадцать седьмое, как же.

Времени оставалось все меньше.

Перетянуть черную нить было делом быстрым, и скоро Агнесса вернулась к лентам. Три косицы, пять, десять... Наконец, тринадцать. Дождь бросил в стекло пригоршню капель. Тикали на стене старые часы.

Она вздохнула и посмотрела на разложенные на столе алые шнурки. Двенадцать дворов, двенадцать замков. Надо успеть до полуночи. Успеть повесить на каждый двор, разбуженный колдовской силой, заговоренную алую ленту. Замкнуть лихо. Двенадцать косиц и одна про запас... Как так сталось, что некому следить за порядком в заброшенной колдовской деревне? У нее не было ответа.

Повезло, что был хотя бы один помощник – Матвей. Тот, который настоящий, не морок. Еще когда деревня была полна людей, Агнесса завела дружбу с веселым, шумным, настырным сельским почтальоном. Тот разносил письма и уведомления по нескольким деревням, но никогда не упускал случая поболтать у ее забора. А когда дела пошли наперекосяк, он взялся замыкать две окрестные опустевшие деревни, из тех, что остались без ведьм, и вдобавок всегда старался прийти ей на подмогу, покончив со своими делами. Дворы помнили его, подпускали к себе легче, чем Агнессу.

В любом случае до того, как придет настоящий Матвей, надо многое успеть.

Она собрала косицы в холстяной мешок и привязала к поясу. Наполнила карманы солью. Повесила на шею карманный фонарь на веревке. В сенцах переобулась в валенки с калошами, закуталась в теплую телогрейку. Взяла старый, заостренный с одного конца осиновый посох, что стоял в углу, рядом с кочергой. Смахнула с тумбочки на пол песок, в который превратилась почтовая квитанция, намотала на голову шаль, перекрестилась и ступила за дверь.

Деревня, сырая и молчаливая, обступила со всех сторон, стоило Агнессе выйти на улицу. К вечеру ветер усилился и быстро гнал по небу хмурые серые тучи. Она глянула на запад. Где-то там садилось солнце. Горизонт на пару секунд блеснул теплым розовым светом, но и тот через пару секунд сожрала голодная серая хмарь. Агнесса поежилась, поплотнее запахнула телогрейку и ступила на деревенскую дорогу.

Все двенадцать дворов стояли на одной улице. На деле, конечно, дворов в деревне было больше, но каждую осень просыпались двенадцать. Предсказать, на какие заброшенные дома и огороды в этот раз падет выбор страшных сил, было сложно. Нет никакой очередности из года в год, как ни старалась Агнесса найти закономерность в происходящем. Со временем поняла, что проще искать по факту, чем пытаться предсказать. Она внимательно оглядела уходящую вдаль, к лесу, улицу. Со стороны все выглядело тихо-мирно. Но, справедливости ради, и солнце еще не село.

У Агнессы было совсем немного времени – пока светило опускается за горизонт, – чтобы поймать хотя бы часть дворов в тот момент, когда колдовская марь уже проявится, но не успеет войти в полную мощь. А Матвей, как обычно, вряд ли придет раньше заката. Чем быстрее она будет действовать, тем лучше. Ведьма достала руки из теплых карманов, хлопнула в ладоши и трижды топнула ногой.

Не сразу, но дорога ответила. Старая, деревенская: асфальт давно потрескался, кое-где раскрошился. В выбоинах стояли лужи. Немного с опозданием, будто отвечая не на топот Агнессы, а на другой, более сильный толчок, зеркальная поверхность воды в ближайшей луже задрожала. Потом в следующей, потом еще дальше. Агнесса пошла вслед за рябью.

Наконец у одной из покосившихся ржавых калиток поверхность воды затихла. Агнесса остановилась, вопросительно приподняла бровь.

Лужа помедлила, а потом взорвалась фонтаном брызг.

Первый двор.

Агнесса не стала заходить через калитку. Не первый год, не лыком шиты. Сначала она обошла вдоль забора. Потом через другой, спокойный, двор прошла к огородам и осмотрелась там. Свет в доме не горел. В сарае тоже. Пугала не было. Да что там пугало, даже тыкв на заброшенном огороде было не видать. Колдовство совсем слабое. Она смело зашла через калитку, проверила засовы на дверях и ставнях, замок на сарае. Со спокойным сердцем вышла на дорогу, повязала на ворота первую алую косицу.

Притопнула еще раз и, дождавшись, пока рябь всколыхнет мелкие лужи, пошла к следующему двору.

Таких, безобидных, в этот раз оказалось больше обычного. Агнессе везло, за время заката она успела обойти восемь дворов – и даже соль из кармана не пришлось доставать. Оставалось четыре. Неужели получится успеть, пока ночь не вступила в свои права?

Было бы неплохо. Ведь когда то, что просыпается в ночи, набирает силу, все усложняется в разы.

Думая об этом, Агнесса завернула к девятому двору. Прошлась по старой, засыпанной листвой дорожке. Вроде бы та же история: темные окна, запертые двери. Но что-то изменилось. Она застыла на месте, пытаясь сориентироваться. Звук? Нет. Редкое постукивание все еще не выходило за пределы леса. Запах? Точно, запах. Дым.

Она посмотрела в сторону поля. В ненадежных сумерках удалось разглядеть белые столбы, то тут, то там поднимавшиеся к небу. Стога занялись. Старые стога всегда отзывались первыми, когда в деревне просыпалось колдовство. Тот самый дым без огня, который бывает только в ночь всех ночей. Сизый, удушливый, холодный дым.

А она стоит посреди живого двора.

Агнесса сглотнула и прислушалась к своим ощущениям. Чувство опасности нарастало, как звук приближающегося автомобиля. И в тот момент, когда воображаемому водителю пора было бы или бить по тормозам, или резко свернуть с дороги, чтобы не снести застывшую как истукан ведьму, Агнесса быстро сыпанула щедрую горсть соли за левое плечо. Нечто, пытавшееся подступиться из тени, зашипело и яростно защелкало зубами прямо у нее над ухом. Ведьма бросилась бежать.

Оставив на заборе обрывок юбки, она захлопнула калитку прямо перед ощерившейся, полной игольчатых зубов пастью неведомой голодной твари. Накинула на петличный столб калитки косицу. Отступила на три шага.

Угрюмая, обиженная тень накрыла двор. Из темноты не доносилось ни звука. Слышно было только ее собственное прерывистое дыхание. Испугалась, как девчонка. Позорище. Хорошо, что никто не видел.

Она нервно усмехнулась своим мыслям: да кто тут может увидеть?

Чтобы успокоиться, Агнесса перевязала шаль. Подняла посох, легкомысленно оставленный у забора и упавший в пожухлую траву, когда она захлопнула калитку.

Осталось три двора. Солнце село. Ну что ж.

Она осторожно двинулась дальше по улице.

Древняя сила наполняла деревню неспешно и неумолимо, как река в половодье укрывает заливной луг. Сначала к шепоту ветра добавилось странное эхо. Потом на самой грани слуха появилось тихое хихиканье. К этому всему добавилось пронзительное ощущение чужого взгляда в спину. Агнесса подавила горячее желание обернуться. Нельзя оборачиваться.

Теперь и лужи ей были не помощники. На зеркальной поверхности воды мелькали странные лица. Бледные, с широкими ртами, с огромными темными глазами. Агнесса старалась не смотреть в воду, обходила ее стороной. Зацепишься с такой тварью взглядом – вытащишь в явь, а как будто без того хлопот мало.

В одном из домов дальше по улице горел свет. Вот он, десятый двор. Ведьма вздохнула и перехватила посох поудобнее. Старый добрый осиновый посох. Хорошая вещь для обхода деревни холодным осенним вечером. Где ж носит Матвея-то.

Ко двору она приближалась не спеша, издали стараясь разглядеть, что к чему. И только подойдя почти вплотную, заметила, что колдовской мертвенный свет пробивается и через ставни следующего дома. И, чуть подальше, еще одного.

Вот же проклятье. Три двора сразу. Не обойти по одному, не присмотреться. Придется разбираться с тремя за раз. Успели они срастись? Нет? Как проверить? Как лучше быть?

Агнесса в раздумье закусила губу и впилась ногтями в дерево посоха.

И в этот момент услышала стук.

Бум-бум-бум.

Деревом по дереву.

Звук шел не со стороны дворов. Со стороны дороги. С того ее конца, что, как Агнесса знала, проходил через оставшуюся деревню и терялся где-то под сенью густого хвойного леса.

Она повернулась лицом к звуку.

Бум-бум-бум.

Совсем близко. Ведьма сжала зубы и попыталась дышать потише, чтобы не мешать себе вслушиваться. Любое движение могло стать решающим.

Но тут ветер разогнал тучи. Холодная октябрьская луна бросила пригоршню света на мокрую улицу. В разлившемся небесном серебре Агнесса наконец увидела Матвея.

Правда, в этот раз он выглядел незнакомо. Строгий костюм-двойка, туфли, галстук. Но русая шевелюра все так же растрепана, все так же с диковатым прищуром смотрят темные веселые глаза. Она знала – карие. А еще знала – в этот раз не морок.

– Здорово, Агнешка! – сказал он и подошел ближе. Длинная палка, которой он вел по трухлявому забору, сделала «бум!».

– Прибью, – сказала Агнесса.

– Что у нас тут? – проигнорировал ее фразу бывший почтальон, вглядываясь в дома поблизости. – Это что, тройня? Ого!

– Где тебя носило? – Агнесса испугалась, это было неприятно, так что, чтобы немного успокоиться, она решила поворчать на Матвея.

– Дела, – не посчитал нужным объясниться Матвей и воткнул палку в землю рядом с собой. Потом стал деловито закатывать рукава пиджака, стремительно теряя в официальности.

Агнесса молча наблюдала за его ловкими движениями, не зная, ругаться или радоваться.

– Мне твой морок присылали.

– Знаю. Почувствовал.

– И как оно?

– Противно.

– Как противно?

– Как когда в коровью лепешку наступишь, – хмыкнул он. – Агнесса, что за вопросы. Хочешь, сделаю с тебя морок, попробуешь?

– А ты можешь?

– Не знаю.

Она молча смотрела, как он развязал галстук, скрутил его в улитку и спрятал в карман.

– Ты чего разоделся-то?

– А?

– Говорю, чего в нарядном? И без куртки? Холодно же.

– Мне не холодно, Агнешка.

Матвей снял кожаные ботинки, поставил у забора. Прокомментировал: чтоб, мол, не замазать. Закатал брюки до колена. Взял в руки свою палку.

– Ну, идем. Тройня – не шутки, надо поскорей разобраться. Скоро полночь.

– Матвей? – Агнесса задумчиво смотрела на старого приятеля.

– Чего?

– Что не так?

– Да нормально все! Вот эти бабы, вечно надумают. – Он сплюнул в серую траву. – Идем, говорю! Время теряем.

Подкрепляя слово действием, Матвей развернулся и уверенно пошел к первому двору.

Агнесса постояла немного, задумавшись. Бывший почтальон всегда был тем еще петухом, но в этот раз все было слишком уж странно. Она посмотрела на ботинки. Совсем новые.

«Мне не холодно, Агнешка».

Она наклонилась и подняла ботинок. Посмотрела на подошву. Так и есть. Неношеные.

Костюм, галстук. Неношеные ботинки.

Она тяжело вздохнула. Но сразу взяла себя в руки. Не время раскисать.

– Агнешка!

Ведьма досчитала до трех и пошла следом за Матвеем.

Они начали с крайнего двора.

Почтальон небрежным жестом откинул петлю, что держала калитку. Привычно, ничего не боясь, прошел мимо палисадника. Стукнул палкой по закрытой ставне, из-под которой лился зеленоватый свет. Ставня слегка приоткрылась и хищно лязгнула. Но на этом все.

– Эй, хозяева! – Матвей пошел дальше, босиком по холодной земле двора, помахивая палкой и то и дело постукивая ей то по колодцу, то по стволу подвернувшегося фруктового дерева. – Есть тут кто живой? Или неживой? Вам письмо-повестка-журнал «Мурзилка»!

Агнесса вздохнула и постаралась не отстать.

– Повестка? Серьезно?

– А что?

– Никто не выйдет.

– А ты бы и рада была, да?

– Нет.

– Нет? Да ладно, тебе ж страшно, Агнешка. Страшно? Ну скажи, страшно ведь, да?

Ведьма покачала головой.

– А-а-а, врешь! Слышь, подруга, ну что ты упрямишься! Меньше тебя не станет, если скажешь правду! Боишься? Ты ведь боишься! Боишься до дрожи, до мурашек, до козявок, до чего там еще девчонки боятся. Признавайся!

– Не шуми, Матвей. – Агнессе показалось, что она услышала посторонний звук. Они понемногу обходили сарай, скоро будут огороды.

– Чего?

– Тихо!

– Ты мне рот не... Ох, чтоб меня!

Они как раз завернули за угол, чтобы увидеть, что три двора все-таки срослись. Причем в самом худшем варианте – огородами.

Черная сырая почва словно разворочена гигантским плугом. Робкий свет полнолуния не дотягивался до дна глубоких рвов, которые, как следы гигантских когтей, расчерчивали землю. По всему участку тут и там в беспорядке валялись тыквы, большие и маленькие, разных форм и размеров. А посреди всего этого возвышалось огромное пугало. Оно было размером с дерево, даже немного поднималось над кривыми яблонями, что окружали огороды. Ветер шевелил повисшие на перекладине лохмотья. Вместо головы на основание была надета... Агнесса прищурилась – да, все так, большая тыква.

Матвей замер на краю перекопанной земли. Ведьма остановилась рядом.

– Слышь, Агнешка, глаза у него есть?

Она старательно вглядывалась в неровную поверхность насаженного на кол овоща. Потом покачала головой.

– Плохо видно. Но вроде еще нет.

– Снять бы, пока не появились. Идем.

Он хотел было шагнуть вперед, но вдруг остановился. Помедлил.

– Ты чего? – Агнесса, уже успевшая ступить на влажную почву и завязшая по самую щиколотку, обернулась. Матвей задумчиво разглядывал чернозем.

Ему неприятна сырая земля, подумалось Агнессе. Оно-то и понятно, но не хотелось бы, чтобы он разобрался, почему так странно себя чувствует, до того, как они покончат с пугалом и замкнут эту клятую троицу.

– Идем, Матвей! Чего стал? – поторопила она.

Почтальон сощурился, поджал губы и ступил на вскопанную землю, как в воду нырнул. Убедившись, что ничего не случилось, перехватил палку покрепче и уверенно зашагал к пугалу.

– Я буду голову сбивать, а ты прикроешь, – бросил он ей, проходя мимо.

– Ишь, раскомандовался!

– Не шуми, Агнешка. Ты ж не допрыгнешь.

Агнесса покосилась на высокое пугало. Что верно, то верно.

Идти по вспаханной сырой земле было тяжело. Ведьма засунула посох под руку, подоткнула за пояс юбку и, стараясь не потерять равновесие, поспешила за Матвеем.

Луна на время спряталась за тучи, и потому она не сразу поняла, откуда донесся звук. То ли стук, то ли треск. Где-то впереди выругался Матвей. Звук повторился, и только тогда до Агнессы дошло: тыквы. Это трескались и раскалывались на части тыквы. Похоже, пугало учуяло гостей и позвало подмогу. Агнесса услышала злобное шипение.

– Агнесса, беги!

Под звуки лопающихся плодов они добежали до возвышения, на котором стояло пугало. Матвей сразу бросился на шест, ловко, по-обезьяньи вскарабкался на перекладину, перекинул ногу, зацепился и попробовал сдвинуть голову-тыкву.

– Крепко сидит! Мне нужно время! Агнешка!

Агнесса стала спиной к шесту, бросила посох под ноги и набрала полные горсти соли в карманах. А потом жестом широким, как будто жито сеяла, сыпанула соль в наступающую, полную хищных звуков и шорохов темноту.

Луна вышла из-за туч. Ведьма вздрогнула: лучше бы не выходила. Серебряный свет упал на море извивающихся, влажных темных тел, которые укрыли землю вокруг. Между безобразными щупальцами, хвостами и слюнявыми пастями истекали соком лопнувшие, развороченные внутренностями наружу тыквы. От соли кожа существ пузырилась, исходила черным дымом. Они шипели, но отступали, в ярости размахивая длинными когтями.

В отвращении Агнесса сделала шаг ближе к пугалу. И почувствовала, как плеча коснулось полотнище, что висело на перекладине. Будто потревоженное ветром.

«Но ветра нет...» – подумала ведьма и медленно обернулась.

Чтобы встретиться взглядом с двумя сияющими колдовским огнем глазами тыквы.

– Матвей!!! – что было сил крикнула она.

Почтальон сообразил без лишних слов и уже перекинул ногу, чтобы спрыгнуть на землю, но не успел. Одна из рук-перекладин вдруг извернулась и, как змея, метнулась в его сторону.

Агнесса схватила посох, размахнулась, но поняла, что не успевает. Занося длинный осиновый кол, она увидела, как расщепившаяся на два острых длинных когтя рука пугала пронзает Матвея насквозь.

Она закричала и воткнула осиновый кол прямо в пылающий глаз тыквы.

Пару секунд ничего не происходило. Ведьма слышала, как глухо ударилось о землю тело почтальона, но не могла отвести взгляд от огромных пылающих глаз, исходящих липким тыквенным соком.

А потом голова пугала взорвалась.

Сила взрыва была такой, что Агнессу отшвырнуло до самой улицы. Падая, она снесла спиной гнилой забор, ударилась об асфальт и потеряла сознание.

Когда ведьма открыла глаза, вокруг было тихо. Шумел ветер, шуршал по пожухлой траве дождь. Агнесса почувствовала, что замерзла и промокла насквозь. С трудом, постанывая, она поднялась и заметила, что небо на востоке понемногу светлеет. В зыбких предрассветных сумерках были видны последствия взрыва: все три двора сровняло с землей.

Прихрамывая, Агнесса подошла к границе участка. Земля была завалена досками, стеклом, кирпичом и обрывками ткани. Она подобрала длинную палку и, опираясь на нее, как на трость, подошла к тому месту, где незадолго до полуночи стояло пугало. Пусто. Потом она обошла огороды, сад, все три участка. Осмотрела улицу. Никого.

Сначала она ходила тихо, потом осмелела и попробовала звать, но Матвея нигде не было. Наконец Агнесса сдалась. Решила вернуться днем, взять с собой вилы и топор, чтобы раскидать доски и, что уж там, найти тело. Похоронить по-человечески.

Серый свет понемногу заливал уставшую от колдовской ночи деревню. Ветер понемногу стих, как это обычно бывает перед самым рассветом. В наступившей глухой тишине звучали только шаги Агнессы и стук редких капель, падающих с неподвижных деревьев на шершавый асфальт. Поднимался туман.

Агнесса подошла в своей калитке, с облегчением откинула петлицу, прошла по знакомой дорожке. Поставила у входа подобранную на огородах палку, взялась за клямку, чтобы открыть входную дверь, и тут поняла, что палку эту уже видела. Это Матвеева. Та самая, которой он стучал по забору, когда пришел на помощь среди ночи. В носу защипало, Агнесса сердито хмыкнула и вдруг почувствовала, что за спиной кто-то есть.

Резко повернулась.

На дорожке стоял Матвей.

Он выглядел ужасно. Взрывом разворотило половину лица, содранная со щеки кожа висела лохмотьями. Правая глазница была пуста. В груди – дыра.

И ни капли крови.

Агнесса отвела руку за спину и положила руку на клямку.

– Здорово, Агнешка. – Мертвец довольно ухмылялся. – Пригласишь в дом?

– У тебя ноги грязные, – по привычке огрызнулась Агнесса, обмирая от страха и пытаясь тихо открыть дверь. Как назло, клямка все никак не поддевала засов, соскальзывала.

– Что, даже солью меня не посыпешь? – Матвей облизнул губы, и ведьма заметила, что язык его начал деформироваться в жало.

Это было ожидаемо. Неправильно похороненный мертвец почти всегда превращается в упыря. Удивительно было то, что ему удалось сохранить разум в течение ночи. Агнесса даже понадеялась, что ей удастся найти тело и упокоить старого друга до того, как злые силы возьмут его в оборот. Но, видимо, взрыв ускорил процесс.

– А толку тебя солить? – Нельзя показывать страх. Она знала, что нужно делать. Для начала – открыть дверь.

Ведьма все давила и давила на клямку в надежде услышать стук крючка, поддевшего щеколду.

– Знаешь, Агнешка, ты всегда была такой недотрогой. – Он опять облизнулся.

– Зря ты это делаешь, Матвей.

– Ты бы знала, как я мечтал о тебе.

– Я знала.

– Ты думаешь, я не слышу, что ты пытаешься открыть дверь? – Зубы его заострились, зрачок в оставшемся глазу стал овальным. – Тебе не убежать в этот раз, красавица.

– А я и не бегу, – ответила Агнесса и наконец услышала заветный щелчок. Дернула дверь на себя и, вывернувшись, заскочила в сенцы. Попыталась закрыться, но Матвей неожиданно быстро оказался рядом и просунул руку в щель между дверью и косяком.

Агнесса отступила на несколько шагов. Почтальон стоял в дверном проеме.

– Иди ко мне. Поздно убегать.

– Я не бегу, – повторила Агнесса и сдернула с себя телогрейку. Размотала шаль: растрепанные каштановые волосы упали на плечи. – Входи в мой дом, Матвей.

Он захрипел от предвкушения и, шатаясь, сделал шаг вперед.

Черная заговоренная нить лопнула. Острый осиновый кол, прикрепленный к натянутой лучине, высвободился, выстрелил и с хрустом вошел Матвею в грудину.

– Прости, – прошептала Агнесса, глядя, как старый друг, скорчившись, оседает на порог.

На деревню медленно опускался туман. Он укутывал старые дома и деревья плотным саваном. Не шумел ветер, не стучал дождь. Большое белое одеяло укрыло сном колдовские дворы.

Чуть позже Агнесса уберет мертвое тело с порога. Обмоет и положит в сенцах на лавку. Постирает костюм, заберет забытые у клятой троицы ботинки. Причешет его и положит в последнюю постель.

А пока она сидела у двери и нежно гладила Матвея по волосам, глядя в молочное полотно тумана. По лицу, оставляя на грязных щеках похожие на шрамы полосы, текли слезы.

Вдалеке запели петухи. Наступил ноябрь.

Анжелика Галецкая. Кривая дорожка

Витя остановился. Ноги несли бы и дальше, но тело подводило: он уже два дня ничего не пил. Руки бессильно дрожали, а разум казался кристально чистым – до отвращения. Свитер, надетый на голое тело под пальто, заскорузлый от грязи и пота, прилипал к спине, натирал кожу. Витек осмотрелся в поисках какой-никакой лавочки – не на земле же сидеть: ноябрь таких вольностей не прощает. Через дорогу, призывно маня теплом и мягкими диванами, расположилась кофейня, но ему туда был путь заказан: «чистенькие» сморщат свои высокомерные носы и выставят вон. Оттуда приторно воняло ванилью и корицей – и его снова затошнило. Есть не хотелось. Хотелось только пить.

Наконец взгляд Вити остановился на храме. Каком-то нелепом: наполовину сложенном то ли из камня, то ли из кирпича, наполовину – из древесины. Увенчанный куцым, не по размеру, куполом, он стоял в отдалении, на невысоком холме, нависшем над Неманом. Сквозные дыры в стенах, как и сами стены, беспорядочно измазанные в штукатурке или цементе, словно побитые серыми пятнами лишая, вызывали недоумение. Однако люди – кто поодиночке, кто семьями – тонкими ручейками стекались к воротам, не обращая внимания на явные изъяны.

То, что нужно. Витек, обливаясь холодным потом, взобрался по ступеням наверх и, отдышавшись, устроился у входа, с неприязнью поглядывая на конкурентов: молодую женщину с картонкой в руках, собиравшую на операцию сыну, и тщедушную бабку на раскладном стульчике, то ли уснувшую, то ли помершую невзначай. Что ж, может, копеечку-другую на пузырек и насобирает. И Витя стал ждать, пока ноги его отплясывали нервную чечетку: казалось, не было им покоя никогда – ни в дождь, ни в снег, ни в самый крепкий сон.

* * *

– Вить, ты серьезно?

Вопрос повис в воздухе без ответа.

– Знаешь, сколько мне налогов придется заплатить за этот отчетный период? – Евгений Палыч положил ногу на ногу, откинувшись на спинку дорогого кресла – ортопедического, с эффектом памяти, – и забарабанил пальцами по столу.

– Так я же прибыль поднял почти вдвое за год, – неуверенно промямлил Витя.

Сомневался он не в своих успехах, а в том, стоило ли приходить к начальству и унижаться, выпрашивая прибавку к зарплате или хотя бы премию. Потом вспомнил о Лене и тяжело вздохнул: жена уже плешь проела на эту тему, и если он сейчас ничего не выбьет, то очередного скандала не миновать.

– Поднял, – не стал возражать Палыч, – ну так и я здесь не штаны просиживаю.

– Но у меня за два года оклад не менялся ни разу. – Внутри Витю уже начало потряхивать от злости и обиды.

– Слушай, не нравится – вон дверь. – Терпение у начальника хватило ненадолго. – У меня из таких, как ты, очередь стоит.

Так и не найдя, что ответить на это, Витя молча покинул кабинет. Ему хотелось выть от бессилия и отчаяния, от несправедливости, которая щедро изливалась на него со всех сторон. Он пашет как проклятый, а его только и знают все, что пинать, – ни капли уважения! Даже собственный сын-студент вечно посмеивается над ним.

Домой Витя плелся, полный мрачных мыслей, а настроение, совсем не новогоднее, было гаже некуда. Он едва не попал под колеса машины: яркого, но уродливого гибрида хаммера и лимузина. Опять реклама казино.

– Понатыкали уже везде, – с раздражением заворчал он, чувствуя, как сердце, напуганное близкой смертью, колотится в груди.

Витя прошел еще несколько шагов, а потом его осенило: точно, казино! Это знак! Окрыленный надеждой, прибавил шагу и уже вскоре сидел на кухне, уплетая макароны по-флотски и регистрируясь на сайте. Лене он ничего решил пока не говорить. Вновь и вновь прокручивал в голове, как достает из кожаной дорожной сумки – пакет в фантазиях выглядел как-то несолидно – пачки купюр, туго перевязанные резинкой. И осыпает жену, хохочущую от счастья, такую родную и любимую, денежным дождем.

* * *

Дверь захлопнулась с грохотом, беспощадно пронзившим болью голову страдающего от похмелья Вити.

Лена ушла. Сложила в большой чемодан, пару коробок и ту самую дорожную сумку все, что он еще не успел продать, пытаясь отыграться или обменять на очередную бутылку, и оставила его одного.

А через неделю ушел и сам Витя. Его неудержимо потянуло вон из дома: хоть куда-нибудь, лишь бы идти и идти, лишь бы не видеть, во что он превратил свою жизнь.

Сначала он скитался по родному городу, однако то тут, то там натыкался на знакомых, бывших друзей или коллег. Тогда он покинул и столицу: пошел куда глаза глядят. Останавливался с протянутой рукой у магазинов, чтобы добыть себе пропитание. Выпивал, конечно, – как без этого? Спал урывками и шел дальше.

А потом случилась осень, с самого сентября затянувшая небо дождями. Витя слег с пневмонией – так сказали врачи в неотложке. Едва выкарабкался. А отлежавшись в больнице, вернулся на улицу. И если бы не сердобольная женщина Ирина, подобравшая его, скукожившегося от холода в ворохе коробок на Гомельском рынке, то, может, его путь закончился бы первой же зимой.

Она поселила его в летнем домике, который он помог достроить как раз к морозам. Спал Витек там под двумя одеялами, но все ж не на улице – и то ладно. Как же он измучился за ту зиму! Его ломало и корежило: хотелось бросить все и уйти – дать наконец ногам волю. И как только снег сошел, земля немного прогрелась, Витя одним утром просто взял и сбежал от гостеприимной хозяйки, не попрощавшись даже.

Скучал ли Витя по близким? Нет. Воспоминания о них были смутными, подернутыми пеленой забвения. Словно та, прошлая, жизнь принадлежала и не ему вовсе, а какому-то незнакомцу.

Было ли одиноко в дороге? Было, чего уж греха таить. Порой Витек задумывался: а не взять ли с собой какого кота? Благо уличных во всех городах – хоть отбавляй. Собаку не хотел – себя бы прокормить. Но что те, что другие боялись его и обходили стороной, хотя он и мухи никогда не обидел бы.

Так Витя и продолжал шагать по Беларуси один. Километр за километром, город за городом, пока ноги не привели его в Гродно.

* * *

Здесь, на холме, ветер – стылый, с реки – дул так, что уже спустя четверть часа Витек пожалел, что поднялся. Может, кто-то из кофейни сжалился бы и дал на чекушку – хотя бы чтоб глаза не мозолил. Когда поток людей иссяк, он, пересчитав монеты в грязной потрескавшейся ладони, приуныл. Не хватало даже на «фанфурик» – аптечную настойку боярышника. Витя через плечо оглянулся на Борисоглебскую церковь – он уже успел от ничегонеделания разглядеть на табличке рядом со входом название. Зайти, что ли, погреться пока? Может, хоть после храма люди подобреют и будут давать больше?

Витек постоял еще немного в нерешительности – внезапно нашлась тысяча и одна причина, чтобы уйти – и... потопал ко входу. Пить хотелось очень, так, что скулы сводило. И если он в ближайшее время не раздобудет денег на выпивку, то точно околеет. Или снова заболеет пневмонией.

Витя вошел внутрь и, неловко перекрестившись левой рукой, едва не запутавшись, в каком порядке и куда нужно ставить пальцы, робко встал у какого-то стола с горящими свечами, воткнутыми в песок. Было тихо. На мгновение ему почудилось, что все вокруг смотрят на него. А потом хор запел.

Последний раз Витек плакал тогда, когда ушла Лена: горько, навзрыд, до икоты. Мужикам не пристало нюни разводить. А тут вдруг слезы потекли сами собой – крупные, горячие, заволокли глаза мутью, оставив только неясные блики свечных огоньков.

* * *

Отец Владимир зябко переступил с ноги на ногу – пол в Каложе был ледяной и зимой и летом. Потому за службу ступни даже в теплых ботинках успевали замерзнуть. Ну ничего... Может, успеет пару глотков горячего чаю хлебнуть после литургии.

Священник дочитал отрывок из Евангелия, с благоговением закрыл книгу, повернулся к прихожанам и тут увидел ее. Здесь, в храме.

Она сидела на спине мужчины: грязного, бородатого, не старого еще, но изможденного скитаниями и беспробудным пьянством. Вцепилась в него руками и ногами с серой, потрескавшейся, словно старая штукатурка, кожей. Наготу ее едва прикрывала драная тряпка. Лицо, пучеглазое, с коротким мясистым носом и толстыми отвисшими губами, искривила злоба. Волосы, сбитые в один огромный колтун, были такими же серыми, тусклыми, как и сама Бадюля.

Этот вид нечисти отец Владимир встречал не первый раз, но чтобы вот так, прямо под крышей его храма... На мгновение он растерялся: нужно было продолжать богослужение, но оставить человека с такой бедой никак нельзя – кто знает, может, через минуту он уйдет отсюда? И будет ходить по свету, пока Бадюля его совсем не замучает. Тогда батюшка вернулся в алтарь, взял кадило и уже без раздумий, прервав ход литургии, двинулся в сторону несчастного скитальца. Ароматный дымок ладана – хорошего, с самого Афона привезенного – окутал плачущего мужчину белым облаком, и тот закашлялся, испуганно попятился к выходу, а потом и вовсе закричал. Однако орудие достигло своей цели: Бадюля, зашипев, выскользнула сквозь дверную щель.

Священник с досадой проводил ее взглядом – рано или поздно нечисть залижет раны и примется за старое: словит жертву у дороги, истратит все его деньги на выпивку или азартные игры – и по миру пустит. Вот и «бадзяецца» потом... Мыкается и бродяжничает. Но перед этим он, к сожалению, оказался бессилен.

* * *

Как долго Витя стоял так, слушая молитвы на непонятном языке, глотая всхлипы, шмыгая сопливым носом? Внезапно запахло чем-то странным – сладким и терпким одновременно. Витя стал задыхаться – ребра внизу будто сжало кольцом, как тогда, при пневмонии. Он утер жестким рукавом лицо, мокрое от слез и, увидев прямо перед собой священника, окуривающего его каким-то дымом, в панике начал пятиться к дверям. И лишь когда до спасительного выхода оставалось всего ничего, каких-то пару шагов, Витек в ужасе замер. А потом с воплями закрутился волчком, пытаясь сбросить со своей спины чудовище, вцепившееся в него мертвой хваткой, сжимающее его ребра голыми ногами до боли, едва ли не до хруста костей.

Люди расступились, прижались испуганно к стенам. Священник же все продолжал наступать на него, размахивая кадилом и читая нараспев какие-то молитвы. А спустя одно кошмарное мгновение, показавшееся Вите вечностью, монстр позади с шипением ощерился на человека в рясе и, внезапно ослабив хватку, с визгом выскочил из церкви вон. Легкие снова наполнились воздухом, а тяжесть, которую Витек не замечал все эти долгие месяцы скитаний, словно в одночасье свалилась с плеч.

* * *

– Отец Владимир! Отец Владимир! – раздались крики снаружи.

Священник тяжело вздохнул и высунулся через раму с пока отсутствующим окном. Внизу суетилась Мария – с весны она начала прислуживать в свечной лавке строящегося храма.

– Тут я.

– Ой, а я вас и не заметила! – рассмеялась она весело. – Непривычно без рясы видеть.

Отец Владимир оправил на себе мирскую одежду – спортивный костюм, заляпанный цементом:

– Что ж, бывает.

– А я вам вот, работника привела. – Сияя, что натертое маслом кандило, махнула Мария рукой в сторону забора, пока еще косого и кривого, огораживающего стройку. – Каменщика.

Отсюда священнику не было видно, куда она указывает, и он нехотя – потом опять придется карабкаться на леса – спустился и направился к выходу.

И каково же было его удивление, когда он нос к носу столкнулся с человеком, о котором уже и позабыть успел. Да и опознать в нем – гладко выбритом, подстриженном, в чистой рабочей одежде – того бродягу, которого оседлала Бадюля, оказалось не так-то просто. А вот сам каменщик, судя по выражению лица, узнал отца Владимира сразу.

– Вижу, у вас все наладилось, – улыбнулся священник.

– Только благодаря вам. Вот, пришел вернуть должок. Плитку класть я стал недавно, но обещаю, буду очень стараться.

– Было бы желание, а остальное приложится, – добродушно усмехнулся отец Владимир и повел показывать еще одной спасенной душе фронт работ.

Мария Волконская. Замыкайте, дети, круг

Кампус гудел в предвкушении праздника. Из разных корпусов доносились обрывки музыки, перемешиваясь в воздухе с пением и смехом студентов. На балконах развесили гирлянды из вырезанных наспех бумажных черепов, кое-где оставались оборванные куски скотча. На стене висел скелет, склеенный из палочек для мороженого. Окна в некоторых комнатах затянули искусственной паутиной, в ней запутались пластиковые насекомые.

По асфальтовым дорожкам носились студенты: ведьмы, вампиры, скелеты и парочка оборотней. Один парень накинул простыню и, изображая привидение, бегал за девчонками, размахивая руками. Хохот прерывался визгами.

Листья мокрыми клочьями прилипали к подошвам, в воздухе тянуло сырой землей и мякотью тыквы.

Виктор вернулся с барахолки. На ногах у него красовались винтажные «мартинсы» – темно-коричневые, с толстой подошвой и желтой строчкой по краю. Продавец уверял, что это старая серия, годов шестидесятых.

Виктору было плевать, врал продавец или нет: ботинки выглядели новыми, а на ноге сидели так, будто разнашивал их именно он.

На крыльце общежития ждал Том. Он плечом подпирал стену и царапал перила ключом, оставляя на деревянной поверхности белесые полоски и заусенцы.

– Ну наконец-то, – вздохнул парень. – Я здесь уже минут пятнадцать торчу, и ради чего?

Виктор поставил на ступень ногу, ворочая носком ботинка.

– Ого, где достал? – присвистнул Том.

– Урвал на барахолке за полтос. Даже не пришлось у родителей денег просить, – гордо заявил Виктор.

Том завистливо покачал головой:

– Везучий паршивец. Ладно, пошли. – Он открыл дверь корпуса и с шутовским поклоном пропустил лучшего друга вперед.

Из холла пахнуло теплом и чем-то кислым. Из колонки гремел готический рок, над дверью висел кривой плакат с надписью: «Сладость или гадость. Страшного вам Хеллоуина». По углам расставили фонари-тыквы с хищными ухмылками, но внутри вместо свечей мигали маленькие электрические лампочки – пожарную безопасность никто не отменял.

К стенам, прикрывая пятна на штукатурке, прикололи стаю летучих мышей. Бумажные рукокрылые появлялись здесь каждый год и теперь выглядели немного помятыми. На журнальном столике стояла миска с конфетами и записка: «Угощение за улыбку. Только для девушек». Первокурсники толкались вокруг, хватали сладости, кто-то уже успел расплескать колу на пол.

Из кухни вышла Анжела с противнем. На нем возвышалась горка печенья в виде черепов, смазанных белой глазурью.

Виктор уловил знакомый ягодный аромат и перепрыгнул липкую лужу:

– У-у-у, с малиной?

Девушка приподняла бровь и отодвинула противень подальше:

– Я тебя ждала позавчера, Виктор, – отчеканила она. – Поезд уехал.

– Я готовился к зачету! – возмутился юноша. – История античности, сама понимаешь... – Он успел выхватить одну черепушку.

Анжела усмехнулась:

– Понимаю, что ты брехло и сладенького тебе сегодня не видать. – Она показала язык и скрылась в комнате.

– Идем, Ромео, – крикнул Том, взбегая по лестнице, – нас уже все ждут.

Комната Клары располагалась на втором этаже. Там уже собралась их неизменная компашка: сама хозяйка, ее парень Марк, Том, Лидия и Оливия. Абажур, обклеенный черной бумагой с вырезанными силуэтами кошек и сов, отбрасывал на стены причудливые тени.

На тумбе стояла большая фотография с прошлого Хеллоуина: шестеро студентов в маскарадных костюмах, очень довольные собой. Рядом кто-то прикрепил картонную маску вампира, чуть надорванную у края. На полке теснились книги вперемешку с пустыми банками от энергетиков. Виктор поморщился от резкого запаха ацетона и лака для ногтей, пропитавшего воздух.

На полу Клара уже расставляла свечи:

– Разувайтесь. – Она нахмурилась. – Я только что вымыла пол.

– Я как знал, что надо чистые носки надеть, – отозвался парень.

Он аккуратно поставил ботинки на коврик и бросил на них последний взгляд. Кожа блестела, как новая.

– Может, сыграем в бутылочку? – спросила Лидия, как бы случайно присаживаясь рядом с Томом.

Все в компании знали, что веснушчатая, с вечно красными глазами девушка влюблена в Тома. Только он один, казалось, не замечал направленных в его сторону мечтательных взглядов.

– Нет, Лидия. – Виктор едва сдерживался, чтобы не добавить к ее имени какую-нибудь рифму. – Сегодня Клара обещала нам что-то особенное.

– Верно. – Хозяйка комнаты отбросила с плеч длинные русые волосы и обратилась к одному из парней: – Подай мне эту папку.

Он выразительно глянул на нее, тараща глаза и подняв брови. Марк и Клара встречались уже четыре года, и все прекрасно понимали, кто в их паре играет ведущую партию.

– Пожалуйста, – добавила девушка, тщетно спасая авторитет возлюбленного. – Я порылась в студенческих архивах и нашла кое-что крайне занимательное.

– Меня сейчас занимает мысль о том, когда мы будем ужинать, – вставил Виктор.

– Как вы знаете, почти пятьдесят лет назад в этом корпусе общежития произошел пожар, который унес жизни шести студентов, – продолжила она, не обращая внимания на друга.

– И до сих пор некоторые видят свет в окне той комнаты, хотя она давно превращена в подсобку, – устало вздохнул Том.

– И разумеется, только на Хеллоуин, – хмыкнул Марк.

– По кампусу ночью шляются призраки, а доносы комендант пишет на нас, – загоготал Том. – Кстати, зачем им бродить, чего в комнате не сидится?

– Как зачем? – притворно возмутился Виктор. – Как и любой уважающий себя студент, они требуют новых... – Он выждал театральную паузу. – Сплетен!

– Вы можете помолчать хоть минуту и дать Кларе закончить? – прошипела молчавшая до этого Оливия.

Высокая и темноволосая, в профиль похожая на греческую богиню, Оливия вызывала у Виктора странное чувство трепета и уважения. Рядом с ней поначалу было неловко шутить и даже хотелось держать спину прямее. С пышнотелой хохотушкой Анжелой общение ладилось куда проще... и продвигалось быстрее.

– Так вот, я нашла одну запись в отделе фольклористики, – продолжила Клара, торжественно открывая папку. – Здесь описан ритуал, который предположительно может вызывать духов умерших! – радостно закончила она.

– Ты, видимо, ожидаешь оваций? – поинтересовался Виктор.

– Да бросьте! Это же так романтично, – взвизгнула Лидия.

– У вас, дамы, странные представления о романтике. – Марк с тоской глянул на дверь, из-за которой слышались смех и хоровое пение.

– А мне нравится, – отчеканила Оливия. – Что надо делать?

– Смотрите. – Клара воодушевленно вскочила и схватила с полки коробок спичек. – Все просто: зажигаем шесть свечей, по количеству усопших. – И она действительно принялась за дело. Огоньки дрожали, в воздух поднимался темный дым дешевого искусственного воска. – Согласитесь, очень удобно, что нас тоже шестеро? – Никто не ответил, но девушку это явно не особо волновало. – Нужно прочесть заклинание и задуть свечи строго по часовой стрелке, с севера на юг.

– Будем читать стишки? – зевнул Виктор. – На стульчик нужно становиться? А угощение потом дадут?

– Предположим, мы выполним все правильно, хотя с вами, балбесами, я в этом сомневаюсь, – буркнула Оливия, – что потом? Мы ощутим присутствие духов? Призраки появятся прямо в комнате? Вселятся в кого-то из нас? Мне нужны четкие инструкции.

– А для этого... – Клара поднялась и прошла в угол комнаты.

Виктор не сразу сообразил, что изменилось, пока она не сдернула простыню с высокого зеркала на ножках:

– Тоже обчистила барахолку?

– Позаимствовала у старосты этажа. – Девушка пожала плечами. – По идее, мы должны увидеть его в зеркале.

– Старосту?

– Призрака! – рявкнула Клара. Она выключила свет и опустилась на пол.

Спорить было бессмысленно, все расселись на полу, пододвинув поближе свечки. Виктор ощущал себя идиотом.

– Что там за речевка? – спросила Оливия.

В полумраке комнаты, подсвеченная резким светом снизу, она казалась еще красивее. Виктор невольно залюбовался ее отражением в старом зеркале.

– Замыкайте, дети, круг,

Слышен мертвых тихий стук.

Свет огня во тьме погас —

Призраки глядят на нас.

Зеркало откроет путь,

Чтоб ушедших нам вернуть, – полушепотом зачитала Клара.

Виктор прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы не засмеяться в голос. Он покосился на Тома – тот тоже едва сдерживал улыбку.

– Что теперь? – благоговейно спросила Лидия.

– Задуваем. – Клара кивнула. – Помните: строго по часовой стрелке. Я начинаю.

– Почему ты решила, что север там? – нахмурился Том.

– Заткнись и дуй. – Оливия стукнула его кулаком по ребрам.

За Кларой свечу погасил Марк, потом Оливия. Настала очередь Виктора. После него только Лидия, Том, и эта чепуха закончится.

Он наклонился пониже, сбросил со лба челку, чтобы не подпалить, и набрал полную грудь воздуха. Он уже начал сдувать щеки, как вдруг резко повернул голову влево и дунул так, что вроде бы даже немного разбрызгал слюну.

Свеча Лидии потухла, его – осталась гореть, подкапчивая воздух.

– Ну ты и дубина! – всплеснула руками Клара.

Том захохотал, Марк хихикнул, но тут же прикрыл рот кулаком под гневным взглядом девушки, которая снова зажигала свечи. Теперь исключительно для атмосферы.

– Так и знала, что ты все испортишь, – буркнула Лидия.

– Ты должна радоваться – быстрее сыграешь в свою дурацкую бутылочку, – елейно ответил Виктор.

– Ладно. – Клара встала и направилась к холодильнику. – Я приготовила тыквенный пирог. Давайте хотя бы поедим нормально, пока проклятье не начало действовать.

– Что за оно? – поинтересовался Марк.

– Без понятия. – Девушка покачала головой.

– Давайте сначала сфоткаемся, – решил разрядить обстановку Виктор. – Все-таки это наш последний студенческий Хеллоуин.

– Согласен, традиции нарушать нельзя, – поддержал Том.

Виктор вытащил из сумки старый полароид.

– Сторговал за десятку.

– Ты просто блошиный король, – поддел Том, – но фотик зачетный.

Все сгрудились в кучу, обнимаясь. Марк затребовал:

– Скажите «Хеллоуин»!

Все повторили.

Виктор тряс белым квадратиком, просушивая снимок. Несмотря на старость аппарата, картинка получилась довольно четкая. Только на месте лица Виктора белело засвеченное пятно.

– Нужно переделать. Качество хромает.

– Может, у тебя руки не из того места растут? – Том попытался отвесить ему щелбан.

Второй снимок получился еще хуже, лицо Виктора снова оказалось размыто, как если бы на него в последний момент лег чужой палец.

Затею решили бросить, принявшись ужинать.

– Клара, пирог – просто песня. Женись, Марк! – проговорил Том с набитым ртом, довольно размахивая вилкой в воздухе.

– Если сто́ит жениться за пироги, то я бы позвал замуж твою бабушку, – парировал Марк. – Вы знаете, как празднуют день мертвых мексиканцы? – Он лениво ковырял ложкой тыквенную начинку. – На Día de los Muertos^[2] на столах раскладывают еду и сладости для умерших. Мол, дедушка любил мандарины – поставь ему тарелку, а то обидится. Если не положить, мертвый явится во сне – требовать свою порцию.

Лидия прыснула:

– Моя бабушка точно приходила бы за творожными ватрушками.

Взгляд Виктора зацепился за фотографию на тумбе. Вот там он получился хорошо.

– Помните, как мы в том году разыграли Лидию? Вот визгу было.

– Мы? – нахмурилась девушка. – Я помню только Тома. – Она улыбнулась смущенно.

– Да, вроде только Том был, – подтвердила Оливия.

– Издеваетесь? – возмутился Виктор. – Это я все придумал! Костюмы эти дурацкие нашел. Знал же, что клоунов боишься. Ты еще чуть не расплакалась.

Лидия несколько секунд молчала, а потом просто пожала плечами.

– Чай будете? Китайский улун, – пробормотала Клара, рассматривая упаковку. – Соседка подарила.

Она поочередно подала пять чашек и большой заварочный чайник.

– Я, конечно, понимаю, что сорвал вам магический ритуал, но это уже слишком. – Виктор возмущенно протянул руку, требуя напиток и себе.

– Да, точно. – Клара улыбнулась, извиняясь, и тут же продолжила. – А вы знаете, что фонари сначала делали не из тыквы. Брали репу, вырезали дырку, вставляли тлеющий уголек. Это был оберег, чтобы душа грешника Джека не пробралась в дом. Беднягу и в рай не пускали, и в ад не брали, так и скитался по земле.

– Я думал, у него тыква вместо башки была, – нахмурился Том.

– Это у тебя вместо башки – тыква, – ответил Марк. – А слышали эту городскую легенду про девушку, чей призрак голосует на обочине возле реки? Говорят, несчастную убили в канун Дня Всех Святых.

– Это не легенда, – прошептала Лидия. – Год назад действительно пропала девушка. Я знаю, потому что она училась на моем факультете философии, только на курс старше. Ее тело так и не нашли...

– Жуть какая. – Оливия передернула плечами. – Я только слышала легенду про отель на перекрестке. Туда попадают те, кому суждено умереть на дороге. Если туда попал – уже не вернешься.

– Кто ж тогда рассказал эту историю? – не удержался Виктор.

Все дружно немного испуганно уставились на него. Виктор неловко поерзал, поудобнее опираясь спиной о кресло:

– Я свой чай дождусь?

– Извини. – Клара встала, задумчиво потирая лоб.

– Чьи это ботинки? – спросил Марк.

– Я думала, твои. – Клара непонимающе уставилась на парня.

– Я не ношу такое, ты же знаешь. К тебе кто-то приходил?

– Да, я засунула любовника в шкаф, – язвительно прошипела Клара, – только вот обувь забыла припрятать.

Виктор посмотрел на дверь. «Мартинсы» стояли ровно, носками в сторону комнаты. Ему вдруг захотелось подойти и провести пальцем по желтой прошитой строчке.

– Знаете, это уже не смешно! – Он встал. Понятно, что друзья наказывают его за выходку со свечкой, но это уже перебор. И когда только успели сговориться? – Вы прекрасно знаете, что это мои ботинки! – Ребята смотрели на него как-то странно, словно прислушиваясь. – Ладно, развлекайтесь, а я побуду у Анжелы, пока вы не перестанете вести себя как идиоты.

От Тома он такого не ожидал. Шесть лет дружбы псу под хвост. Предатель. Пускай остается сидеть со своей Лидией-мидией.

Проходя мимо зеркала, Виктор заметил что-то странное.

Сначала показалось, что стекло затянуло дымкой, как будто на нем осел пар. Он наклонился ближе, выдохнул и понял, что дело не в дыхании. В глубине отражения мерцали огоньки, будто по ту сторону зажгли свечи.

– Ребята, вы это видите? – крикнул он через плечо.

Ответа не последовало. Виктор повернулся и едва не ударился лбом о холодное стекло. Комната, друзья, смех – все осталось там, за гладкой зеркальной поверхностью. Голова кружилась, воздуха не хватало. Виктора словно затягивало в густой туман.

Теперь он стоял в другой комнате. Та же планировка, но стены обуглены, потолок чернел копотью, пол был в трещинах. В воздухе пахло гарью, как будто пожар случился вчера, а не десятки лет назад. Шестеро студентов сидели полукругом. Перед каждым стояла зажженная свеча.

Одежда их была необычной: длинные свитера, широкие брюки, рубашки с воротниками. Девушки с высокими прическами, парни с короткими стрижками, как на пожелтевших фотографиях из библиотечных альбомов.

Они улыбались и смотрели прямо на Виктора.

– Эй! – выкрикнул он. – Ребята, вы что, прикалываетесь?

Ему показалось, что Клара, Том и все остальные должны быть рядом. Он резко обернулся, но увидел за спиной только зеркало. По ту сторону были его друзья. Они сидели в целой, светлой комнате, смеялись над чем-то. Клара наливала чай. Никто не замечал, что Виктора больше нет рядом.

Он ударил ладонью в зеркало. Стекло было холодным, а звук непривычно глухим. Он постучал сильнее, закричал:

– Эй! Я здесь! Вы слышите?! – И принялся колотить по зеркалу.

Клара протянула Лидии чашку и что-то сказала. Том откинулся на спинку кресла, засмеялся. Они его не слышали.

Взгляд Виктора упал на фотографию в деревянной раме, стоящую на комоде. Веселые студенты в костюмах, с подведенными черным карандашом глазами.

Виктора на ней не было.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Ольга Мигутина

Литературный редактор Наталия Колмакова

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директора Вера Голосова, Дарья Игнатова

Иллюстрация на обложке и авантитуле Ксения Рыжова Ferafel

Оформление блока Patrisiya

Леттеринг Вера Голосова

Корректоры Елена Сухова, Наталья Воробьева, Татьяна Суслова

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru