Мэн Сиши

Тысячи осеней

Том 2

Глава 28

Усадьба Се

Провинция Вэйчжоу^[1], основанная в эпоху Северной Вэй, получила имя в честь протекавшей через ее земли реки Вэйшуй, и столицу провинции, Сяну, все испокон веку называли по имени реки – то есть попросту городом Вэйчжоу.

До крепостей Чанъаня укреплениям Вэйчжоу было далеко, и все же в западных землях город играл важную роль: если между Северной Чжоу и Тогоном вспыхнет война, Вэйчжоу окажется прямо на передовой. Сейчас, впрочем, городу не грозила никакая напасть. Весна еще не вступила в свои права, тепла все не было, и странствующие торговцы не торопились стекаться в город. В Вэйчжоу, как и прежде, царили мир и покой.

Рано утром А-Цин с метлой в руках подошел к воротам. Ночью прошел сильный снегопад: у ворот лежал глубокий снег, а с кровли то и дело падали снежные комья. Двор нужно было начисто вымести, и поскорее – а не то дядюшка У наверняка поскользнется, когда отправится за покупками. Нескладно напевая одному ему известную песенку, мальчик думал о том, чтобы быстрее закончить с уборкой снега и проведать рыжую кошку, забежавшую на задний двор несколько дней назад и укрывшуюся от стужи в дровянике. Если она все еще там, надо бы принести ей поесть.

А-Цин не замечал холода – от работы он вспотел и слегка запыхался. Он успел подмести весь двор, когда, наконец остановившись передохнуть, поднял голову и увидел, что кто-то направляется в его сторону с дальнего конца улицы.

Это был мужчина в сине-зеленом одеянии. Издалека А-Цин не мог различить черт его лица, однако весь облик незнакомца производил необыкновенное впечатление. А-Цин чувствовал, что едва ли сумел бы найти подходящие слова, чтобы его описать. На ум пришло лишь холодное рисовое кушанье^[2], которое он часто ел летом, – белоснежное, полупрозрачное и освежающее, оно радовало уже одним своим видом.

Когда А-Цин наконец разглядел лицо незнакомца, то решил, что сравнение с рисовым кушаньем было вполне подходящим. Он никогда не встречал столь красивого человека и на мгновение застыл в изумлении. Лишь увидев, что пришлый идет прямо к нему, он наконец опомнился.

«Рисовое кушанье»... то есть мужчина с длинным свертком на спине подошел к нему и, сложив руки перед собой, поприветствовал А-Цина.

– Позвольте узнать, это усадьба Се?

Прежде А-Цин сказал бы что-то в духе: «Ты слепой или неграмотный?! Не видишь, что ли, надпись огромными иероглифами – „Усадьба Се“? Прямо над головой у тебя висит!». Но на сей раз у него язык не повернулся ответить грубостью – он зарделся, а присущие ему находчивость и острословие вмиг улетучились. Мальчик ни с того ни с сего начал запинаться:

– Н-но ведь мы с вами н-не... не знакомы?

– Вы служите в этой усадьбе, верно? – с любезной улыбкой продолжал собеседник.

А-Цину казалось, что еще немного, – и у него ноги подкосятся.

Но тут позади незнакомца раздался чей-то тихий смешок:

– А-Цяо, если ты и дальше так неторопливо будешь вести расспросы, мы тут до вечера простоим. Просто вели позвать старика У, скажи, что прибыл господин.

Только теперь А-Цин заметил, что вместе с мужчиной в сине-зеленом одеянии к нему подошла и женщина в желтом платье, высокая даже по меркам приграничных земель, где женщины, хоть и отличаются немалым ростом, все же ниже мужчин. Лицо ее скрывала вуаль, не позволявшая различить черты. Что до голоса, неприятным его назвать было нельзя, но в нем не звучало и тени нежности, свойственной женскому голоску.

А-Цин на миг смешался.

– Вы, верно, ошиблись, нашего господина тут нет. Хозяин усадьбы Се отправился странствовать несколько лет назад и до сих пор еще не возвратился!

Шэнь Цяо хотел еще о чем-то спросить парнишку, но Янь Уши кинул тому какой-то предмет. А-Цин непроизвольно поймал его и опустил взгляд: в руке у него оказался топаз примерно с половину ладони, покрытый чрезвычайно изящной резьбой, изображавшей коричное дерево на луне и окутанные дымкой горы Куньлунь.

– Отдай это У Ми, пусть выйдет встретить меня, – велела «женщина», все менее казавшаяся таковой.

А-Цин вздрогнул: ему вдруг вспомнились наставления дядюшки У. Осознав наконец, с кем разговаривает, он круто развернулся и побежал внутрь, заперев за собой ворота. Парнишка проявил должную осмотрительность, жаль только, что он не прошел через закаливание и усердные упражнения, а потому в его поступках еще сквозило ребячество.

Шэнь Цяо и Янь Уши пришлось долго простоять на улице, но вот ворота снова отворились: из дома вышел старик лет шестидесяти, а за ним маячил прежний парнишка.

Взгляд старика скользнул по Шэнь Цяо и остановился на скрытом под вуалью Янь Уши.

– Хозяин? – неуверенно проговорил старик.

Янь Уши хмыкнул в знак согласия.

Один лишь этот звук развеял все сомнения старика – он узнал господина. Вне себя от радости он было подался вперед, желая поприветствовать того по всем правилам, но, сделав пару шагов, как будто спохватился и, сдержав свой порыв, поспешно пригласил путников внутрь.

– Проходите, проходите, прошу! Пожалуйте в дом, разговоры потом!

А-Цин держался позади дядюшки У, с любопытством разглядывая двух пришлых.

Он не принадлежал к школе Чистой Луны – дядюшка У приютил его в детстве, после того как А-Цин остался сиротой. С тех пор мальчик жил вместе с ним в этой небольшой усадьбе, помогая старику с уборкой. Дядюшка У мало что рассказывал ему – только то, что служит хозяину усадьбы, но где он – неизвестно, когда вернется – неизвестно, быть может, через несколько лет, а быть может, и никогда. А-Цин думал, что «отправившийся странствовать», по словам дядюшки У, господин, должно быть, погиб где-то в чужих краях. Он никак не ожидал, что в один прекрасный день тот вдруг появится прямо перед ним, да еще и в женском платье!

– А-Цин, – подозвал его дядюшка У, – ступай на кухню, свари каши и приготовь немного закусок. Господину нужно поесть и согреться – дорога наверняка выдалась долгая и трудная.

– Ага, уже иду! – откликнулся А-Цин и торопливо ушел.

Янь Уши посмотрел ему вслед и снял вуаль.

– Врожденные задатки у него неплохие, – заметил он, – но парень глуповат. Ум и сообразительность обязательны для адептов Чистой Луны, для школы он бесполезен.

– Сей недостойный приютил ребенка лишь ради того, чтобы развеять скуку, – поспешил оправдаться дядюшка У, – у него и в мыслях не было предложить мальчишку господину в ученики!

Усадьба эта служила школе Чистой Луны одним из основных убежищ и куплена была на имя Бянь Яньмэя. А поскольку в миру все адепты Чистой Луны представлялись фамилией Се, то и все убежища школы назывались усадьбами Се. Дядюшка У, присматривавший за усадьбой в Вэйчжоу, прожил с А-Цином несколько лет и привязался к подопечному, на самом деле лелея надежду помочь парнишке стать адептом Чистой Луны. Однако он ни за что бы не посмел подступиться с такой просьбой к Янь Уши и изначально собирался просить Бянь Яньмэя или Юй Шэнъяня, случись им проезжать через те края. Но нежданно-негаданно вышло так, что никто из старших учеников так и не объявился, зато вернулся собственнолично глава Чистой Луны. Само собой, ему дядюшка У и не заикнулся бы о своих чаяниях.

Но тут вдруг заговорил Шэнь Цяо:

– Глупости нередко сопутствует стойкость перед мирскими соблазнами, недостаток ума едва ли помешает всем сердцем отдаться боевым искусствам. А-Цин – славный парнишка, пусть и простодушный. Если он желает учиться, но дорога в Чистую Луну для него закрыта, я могу поручиться за него перед другой школой.

Он думал о школе Лазоревых Облаков: недавние потрясения обескровили ее, лишив почти всех учеников, а найти новые дарования не так-то просто. Горделивые и заносчивые наставники вроде Янь Уши, пожалуй, отвергли бы такого ученика, но школа Лазоревых Облаков с радостью приняла бы под свое крыло.

Янь Уши фыркнул со смеху.

– А-Цяо, мы с тобой давно странствуем вместе, но я ни разу не видел, чтобы ты был к кому-то столь благосклонен. У того малыша, что встретился нам когда-то в начале пути, природные задатки много лучше – но, может статься, и не в них дело? Ты ведь не мог не заметить, что парнишка разглядывает тебя как завороженный – прямо-таки глаз не может отвести, уж не льстит ли тебе его восторженность?

– Глава Янь сам внимателен к чужой красе, – ответствовал Шэнь Цяо, – но не все в Поднебесной такие, как он.

Обычно он старался не обращать внимания на шуточки Янь Уши. Вступив с ним в спор, Шэнь Цяо чаще проигрывал, чем побеждал, а потому, с тех пор как к Янь Уши вернулся его изначальный нрав, Шэнь Цяо старался как можно меньше с ним разговаривать. Всю дорогу он сдерживался, но кто бы мог подумать, что в конце концов все его старания пойдут прахом.

Как и следовало ожидать, Янь Уши, смеясь, ответил:

– Любование красотой естественно для людей. Мне и вправду приятен твой облик, но еще больше мне нравится твоя равнодушная холодность ко мне. Не отпирайся: мне ты и пары словечек не скажешь – зато как любезничал с Се Лином и А-Янем! А ведь если обратиться к сути, и тот, и другой – лишь отдельные грани меня, Янь Уши. А если Се Лин и А-Янь укроются под лицом старика У Ми, взглянешь ты на них по-другому, станешь относиться иначе?

Янь Уши даже дядюшку У приплел! Ни в чем не повинный старик как ни старался, все не мог уразуметь, что связывает Шэнь Цяо и Янь Уши. Не посмев ничего сказать, он лишь натянуто рассмеялся.

– Меня раздражает само ваше присутствие, – проворчал Шэнь Цяо. – Чем препираться с вами, я бы и правда лучше побеседовал с Се Лином.

Янь Уши продолжал улыбаться, но улыбка его сделалась угрожающей.

Дядюшка У давно служил Янь Уши и знал, что такая улыбка не предвещает ничего хорошего. Бедному старику и уйти было нельзя, и господский разговор слушать было неловко. Вот бы стать невидимкой!

Но, к удивлению дядюшки У, вслед за тем Янь Уши ласково произнес:

– Ладно-ладно, я позволил себе неподобающие речи. Чжанцзяо Шэнь, вы столь великодушны, неужели рассердитесь на меня за неудавшуюся шутку? Всю дорогу я повиновался вам, притворяясь женщиной и не говоря ни слова. Разве я не заслужил вашей приветливости?

Где это было видано, чтобы высокомерный глава школы Чистой Луны умерил гордыню и принес кому-то извинения? Не только дядюшка У перепугался, но и Шэнь Цяо удивился до глубины души.

Слова Янь Уши он оставил без ответа, однако тон его смягчился:

– Вам с дядюшкой У наверняка многое нужно обсудить, потому я не стану вам докучать. Ежели в усадьбе имеется комната для гостей, я хотел бы передохнуть.

Видя, что господин не возражает, дядюшка У поспешил ответить:

– Не только имеется, но и готова принять посетителей во всякое время. Я тотчас же вас устрою.

Он проводил Шэнь Цяо, помог тому расположиться и поспешил обратно к Янь Уши.

– Хозяин жив и здоров, о счастье! До вашего слуги доходили слухи, будто бы... будто бы вы... Но как можно в такое поверить! И вот, в самом деле, оказалось, что то были лживые россказни!

– Вовсе нет, – усмехнулся Янь Уши. – Я действительно был ранен и до сих пор еще не оправился полностью.

– А-а-а... – протянул дядюшка У. – А тот господин...

– Господин Шэнь, – уточнил Янь Уши. – Пока он здесь, оказывайте ему то же почтение, что и мне.

Дядюшка У тут же заверил, что все понял, и больше не осмелился задавать никаких вопросов.

– Что произошло в недавнее время? – поинтересовался Янь Уши.

– Весть о вашей смерти разошлась по всей вольнице-цзянху, – принялся рассказывать дядюшка У. – Ваш слуга не хотел верить этому и отправил письмо в Чанъань, однако ответ от старшего молодого господина до сих пор не пришел. Поговаривают, будто люди Обоюдной Радости воспользовались сумятицей и доставили школе Чистой Луны немало хлопот. Но ваш слуга ни на миг не забывал ваших указаний и вел себя скрытно и осторожно, так что эта усадьба по-прежнему неизвестна недругам.

– Где сейчас Юйвэнь Юн? – спросил Янь Уши.

– Государь Чжоу лично возглавил военный поход, – ответил дядюшка У. – Империя Ци пала, и теперь он осиян славой, точно полуденное солнце. Ни тюрки, ни Южная Чэнь не смеют посягнуть на его владения. Получив известия о случившемся с вами, чжоуский государь отправил своих людей, дабы найти и покарать негодяев, посмевших устроить на вас покушение. Однако лишь глава Союза Вездесущих открыто похваляется своей силой, где скрываются остальные заговорщики, никому не известно. Школы, к которым они принадлежат, находятся за пределами империи Чжоу, а сам чжоуский государь все-таки не из цзянху. Императорский двор не настолько могущественен, и в конце концов он лишь закрыл все ячейки Союза Вездесущих на чжоуских землях.

– Как давно ты написал в Чанъань? – осведомился Янь Уши.

– Накануне празднования Нового года, – сообщил дядюшка У, – двадцать пятого числа первого месяца.

На дорогу до Чанъаня и обратно нужно немало времени, ответа едва ли стоило ждать так скоро, но могло статься и так, что с Бянь Яньмэем случилась какая-то беда.

– Я останусь здесь на несколько дней, – сказал Янь Уши. – Заодно подожду ответ из Чанъаня. Ступай подготовь все и проследи, чтобы посторонние не болтали лишнего.

– Слушаюсь, господин! – с готовностью отвечал дядюшка У. – Не тревожьтесь! Хоть А-Цин и не ведает, кто мы, но умеет держать язык за зубами. Я его с малолетства знаю, он ни за что не доставит нам неприятностей.

Лично проводив Янь Уши в комнаты, дабы тот отдохнул, дядюшка У вышел со внутреннего двора и увидел идущего навстречу А-Цина: мальчик нес в руках только что приготовленные кушанья.

– Дядюшка, еда готова. Отнести ее господам?

Дядюшка У кивнул.

– И не задавай хозяину лишних вопросов! Со мной ты обычно тараторишь без умолку, но при нем так себя вести нельзя. Господин не любит болтунов и пустословов.

Пообещав, что не забудет наставлений, А-Цин не удержался от любопытства и спросил:

– Дядюшка, а хозяин все-таки мужчина или женщина?

Дядюшка У рассердился.

– Разумеется, мужчина. Ты что, даже мужчину от женщины отличить не можешь?!

– Кто его знает, – пробормотал А-Цин себе под нос, – больно странно он одевается. По мне, так господин, который пришел с ним, куда лучше.

Он говорил очень тихо, но дядюшка У все-таки расслышал его слова и тут же отвесил подзатыльник.

– Что ты там бубнишь? Лучше еду отнеси поскорее! Не забывай – держи рот на замке, длинный язык до добра не доведет! Молчание – золото, пора бы уже знать!

– Ой-ой!

А-Цин был еще совсем юн. Он все детство провел в Вэйчжоу, ни о чем не мечтал и был вполне доволен своей нынешней жизнью. Мальчик знать не знал ни про большой мир, ни про вольницу-цзянху, и, когда в усадьбе вдруг появились двое чужаков, стоило ли удивляться, что он втайне начал сгорать от любопытства.

Хоть дядюшка У неустанно твердил ему, что нельзя тревожить господ без веской причины, парнишка каждый день, когда относил им еду, пользовался случаем, чтобы обменяться с Шэнь Цяо хотя бы парой слов.

Разумеется, с Янь Уши А-Цин ни за что бы не посмел завести разговор – будь он даже и в десять раз храбрее. Внутреннее чутье у него было как у дикого зверька: он прекрасно понимал, с кем можно заговорить, а от кого лучше держаться подальше.

В тот день он как обычно принес кушанья и постучал в дверь комнаты Шэнь Цяо.

Никто не ответил, но А-Цин к такому привык: Шэнь Цяо просыпался рано, с самого утра выходил во двор упражняться с мечом, и днем его зачастую было не застать. Потому А-Цин, не мешкая, толкнул дверь, вошел, поставил корзину на стол и принялся выставлять принесенные закуски и рисовую кашу.

Вдруг позади парнишки послышались шаги. А-Цин заулыбался и обернулся.

– Господин Шэнь, вы вернулись как раз...

Он осекся на полуслове, чуть не поперхнулся слюной и аж подскочил от страха. Улыбка в мгновение ока превратилась из радостной в сдержанную и натянутую.

– Здравствуйте, хозяин.

– Ты как будто не рад меня видеть, – приподнял брови Янь Уши, невозмутимо входя в комнату. Губы его кривились в улыбке.

На нем уже не было женского платья, в котором он предстал перед А-Цином, появившись у ворот усадьбы. Темная краска смылась с волос, и виски вновь побелели. Теперь Янь Уши облачался в темное одеяние и держался в высшей степени изящно.

А-Цина охватил неописуемый ужас – он не смел даже взглянуть на хозяина усадьбы. Непринужденности как не бывало, он застыл как вкопанный и беспомощно опустил руки.

– А-Цин бы не посмел, – покорно пробормотал он. – Дядюшка У велел А-Цину глубоко почитать господина и ничем не вызывать неудовольствия.

Тонкие губы Янь Уши еще больше изогнулись. Он, ничуть не церемонясь, вольготно расположился за столом и заметил:

– При мне ты так напряжен, а с Шэнь Цяо держишься раскованно. Видно, он тебе очень нравится?

– Господин Шэнь... Он очень хороший! – запинаясь, выговорил А-Цин.

В глазах А-Цина Шэнь Цяо воплощал в себе лучшие качества, к которым следовало стремиться. Он отличался мягким нравом и красивой наружностью, в общении с другими был неизменно учтив и доброжелателен, к тому же превосходно владел боевыми искусствами. Такой человек, пожалуй, вызвал бы обожание у любого из ровесников А-Цина, не говоря уж о нем самом. У мальчика не было товарищей его возраста, за все годы жизни в усадьбе А-Цин ежедневно общался лишь с дядюшкой У, и вдруг в доме появился Шэнь Цяо. Неудивительно, что у А-Цина сама собой зародилась привязанность к гостю и он всегда радовался, когда удавалось перемолвиться с Шэнь Цяо словечком-другим.

Янь Уши хмыкнул.

– Он действительно ко всем хорошо относится. И виду не покажет, если чужое внимание помешает ему или доставит хлопот.

В словах Янь Уши прозвучал недвусмысленный намек, и, услышав их, А-Цин оторопел и огорчился. Неужели когда он каждый день прибегал к Шэнь Цяо поболтать, то лишь мешал и надоедал ему?

Парнишка понурил голову, как побитый щенок.

Но в сердце Янь Уши не было ни капли жалости – он лишь подлил масла в огонь, заключив:

– Ты должен знать свое место.

– Слушаюсь, хозяин, – выговорил А-Цин тихим голосом, столь грустным, что казалось, парнишка вот-вот расплачется.

Именно в этот миг в комнату вошел Шэнь Цяо с мечом в руке. Лоб его покрывала легкая испарина, но от этого лицо казалось еще белее, словно излучало тусклое сияние.

– Что здесь произошло? – удивился он, глядя на взрослого и ребенка, оказавшихся в комнате: первый сидел за столом, второй стоял напротив. – Что вы здесь делаете?

Второй вопрос предназначался Янь Уши.

– Я учуял аромат риса, вот и пришел угоститься, – со смехом отвечал Янь Уши.

Шэнь Цяо недоуменно нахмурился.

– Разве А-Цин не принес еду и вам?

– Чужой обед куда вкуснее собственного, – беззаботно объяснил Янь Уши. – Когда видишь, с каким наслаждением ест гость, то и у самого просыпается охота к пище.

Шэнь Цяо не поверил ни единому его слову, он чувствовал – что-то не так. Похоже, какая-то неприятность случилась перед тем, как ему вернуться.

– А-Цин? – Шэнь Цяо заметил низко опущенную голову парнишки и ласково спросил: – Что с тобой?

– Н-ничего! Хозяин, господин Шэнь, соблаговолите насладиться едой! Потом, когда закончите, я вернусь за посудой! – С этими словами А-Цин круто развернулся и поспешно выбежал из комнаты.

Боковым зрением Шэнь Цяо заметил, что глаза у парнишки как будто покраснели, и лишь утвердился в своем подозрении. Проводив взглядом А-Цина, он обернулся к Янь Уши.

– Что вы только что сказали ему?

– Эх, А-Цяо, ты точь-в-точь курица-наседка, оберегающая своих птенчиков! – посмеиваясь, заметил Янь Уши. – Не забывай, А-Цин – мой слуга, и для меня естественно относиться к нему как душе угодно. Но если ты так внимателен к чужакам, стоит им хоть немного сблизиться с тобой, почему же не переменился ко мне после столь долгого пути?

Лицо Шэнь Цяо, на котором только что было вполне обычное выражение, вдруг застыло, не выражая ни тени какого-либо чувства.

– Будьте честны, глава Янь: вас ни капли не заботит мое отношение к вам.

Когда изъян в Демоническом сердце проявился, Янь Уши чувствовал все происходящее с его душой и телом, как если бы у него появилась еще одна пара глаз, которыми он смотрел на себя со стороны, но ему оставалось лишь наблюдать – тело отказывалось ему подчиняться. Он «видел», как Шэнь Цяо обходился с другими его «личностями». Каким бы ласковым ни был А-Янь, Шэнь Цяо все равно держался с ним настороже. Но с Се Лином, пробудившимся в Жоцяне «вне очереди» и приложившим все силы, дабы подчинить себе тело и вернуться за Шэнь Цяо, все было иначе. Пребывавший словно в глубоком сне Янь Уши отстраненно наблюдал, как Шэнь Цяо улыбается «Се Лину», и почувствовал, что его поступок не оставил Шэнь Цяо равнодушным.

Даос от природы был добросердечен, за любую, самую незначительную милость он платил сторицей. Встреть кто другой на своем жизненном пути Чэнь Гуна или Юй Ая, вся душа этого несчастного преисполнилась бы злобой, а сердце ожесточилось и похолодело, как зола в давно погасшем очаге. Но с Шэнь Цяо все оказывалось наоборот: тем ценнее был для него любой добрый жест, пусть даже в чужих глазах он ничего не стоил. Поэтому Се Лина он привечал особо: отделял его от Янь Уши и относился как к другому человеку. Насколько холоден он был с Янь Уши, настолько же приветлив с Се Лином. И чем дальше, тем любопытнее становилось главе Яню.

Прежде, насмехаясь над Шэнь Цяо, он преследовал две цели. Самого даоса он считал жалким, а его поступки – смехотворными: раз за разом его предавали, а он так ничему и не научился. Янь Уши придерживался убеждения, что у всех людей сердца тронуты злом, разве что у одних оно глубоко сокрыто, у других же лежит на поверхности, и считал, что Шэнь Цяо ничем от них не отличается. Поэтому-то он всеми правдами и неправдами стремился пробудить дурные намерения, дремлющие, как он верил, на дне души праведника. К тому же ему было интересно, получится ли внедрить в тело даоса Демоническое сердце и сплавить его с сердцем Дао. Шэнь Цяо был для него всего лишь подопытным.

Кто бы мог подумать, что Шэнь Цяо сумеет обмануть его ожидания: не ступит на уготованную ему стезю, а пойдет совершенно иным путем. На его долю выпало множество тягот и мучений, ему встречались злые и коварные люди, однако нрав его ничуть не изменился. Даже к Се Лину, проявлению Янь Уши, он готов был проявить благосклонность и по-доброму с ним обходился. Упрямцем или глупцом следует назвать этого человека?

Но, как бы то ни было, Янь Уши считал, что в жизни Шэнь Цяо он должен играть особую роль, будь он Се Лином или самим собой, источником добра или зла, страданий или благодати, и никаким встречным-поперечным он эту роль не уступит.

Услышав ответ Шэнь Цяо, Янь Уши рассмеялся:

– Отчего же не заботит, заботит, и очень сильно. Удели мне хоть десятую часть того внимания, каким пользовался Се Лин, я и то буду вне себя от счастья.

Даос пропустил его слова мимо ушей. Склонив голову, он сосредоточился на каше.

Теперь, в отсутствие Се Лина, из десяти фраз, сказанных Янь Уши, Шэнь Цяо прислушивался лишь к одной-двум, да и в тех тщательно взвешивал и обдумывал каждое слово, дабы не повторить прежних своих ошибок. Тот, кто дважды падает в одну и ту же реку, достоин зваться посмешищем, а Шэнь Цяо, хоть и не считал себя умным, дураком все же не был.

Янь Уши, увидев, что ответа ему не дождаться, улыбнулся, не стал больше ничего говорить, взял в руки плошку с кашей и тоже принялся за еду.

Последние несколько дней для них обоих стали самыми мирными и спокойными за долгое время. Сначала одна за другой их преследовали жуткие встречи и опасности в заброшенном Жоцяне, а после, когда они покинули Тогон, Шэнь Цяо приходилось разрываться надвое, справляясь с непрерывно меняющимися «личностями» главы Яня и внимательно следя за всем, что происходит вокруг. Изъян в Демоническом сердце Янь Уши не был устранен, его враги могли поджидать их на каждом шагу, и даос не мог позволить себе расслабиться ни на мгновение. Лишь добравшись сюда, в усадьбу Се, он наконец немного выдохнул и смог посвятить себя совершенствованию и взращиванию истинной ци с опорой на положения «Сочинения о Киноварном Ян».

Что до Янь Уши, то, хоть Шэнь Цяо и не расспрашивал его, по поведению Демонического Владыки он видел, что его нрав постепенно выравнивается и после утреннего пробуждения «личности» его все реже сменяют друг друга. Не иначе как содержание шелкового свитка натолкнуло Янь Уши на какую-то мысль, и теперь с его способностями устранение изъяна в Демоническом сердце стало лишь вопросом времени. В таком случае в «Основном Каноне Феникса и Цилиня» появится еще одна ступень, и Янь Уши, и без того не знающий себе равных во всей Поднебесной, сделается почти непобедимым. И тогда даже если пять великих мастеров снова объединятся, они едва ли смогут одолеть Демонического Владыку.

Жаль только, что Се Лин... В глубине души Шэнь Цяо почувствовал мимолетную грусть и вздохнул про себя.

– Почему ты так благоволишь к А-Цину? – вдруг спросил Янь Уши. – Не сходством ли с Се Лином он заслужил твое расположение?

В присутствии главы Яня Шэнь Цяо становился до странности молчаливым и, если мог промолчать, не говорил ничего вовсе. Янь Уши, впрочем, как будто угадал его настрой и усмехнулся:

– Тебе он нравится, мне же, наоборот, он не по душе. Если не пожелаешь высказать свои доводы, я велю дядюшке У прогнать его после твоего ухода.

Но Шэнь Цяо не попался на удочку.

– Мой ответ ни на что не повлияет. Глава Янь всегда поступает лишь так, как ему заблагорассудится. Он волен делать что пожелает.

Янь Уши рассмеялся.

– Что ж, хорошо! Я не стану его прогонять, но прошу тебя, ответь мне, ладно?

Известно, что благородный муж, сообразуясь с обстоятельствами, может униженно склониться, а может горделиво выпрямиться. Так и Янь Уши во имя достижения собственных целей не брезговал ничем. Он давно уже понял, что Шэнь Цяо поддается на ласку, а не на принуждение, и счел, что, если он слегка умаслит даоса, от него не убудет. Кто другой на его месте, может, и усовестился бы, но для Янь Уши так называемые «нравственные устои» всегда были не более чем пустым звуком, и, когда с губ великого мастера боевых искусств сорвались слова «прошу тебя», он сам не придал им значения, но его собеседник не смог сдержаться.

Как и ожидал глава Янь, Шэнь Цяо, пусть и с недовольным видом, но все же заговорил:

– А-Цин немного напоминает мне собственного ученика.

– Отчего же ты не говорил, что взял ученика? – с улыбкой осведомился Янь Уши.

– Вам он знаком, – ровно ответил Шэнь Цяо. – Это Ши У из обители Белого дракона.

Заговорив об этом, он невольно вспомнил о Чжу Лэнцюане и Чу И и о том, как они погибли.

Охваченному угрызениями совести даосу было не до учтивости. Ну что, глава Янь, вы довольны? Надо же было вам из всех чайников взять именно тот, что не кипит, и насыпать соли на рану.

Янь Уши был человеком большого ума, уже оправился от болезни и не мог не понимать, чего добьется своими расспросами. Однако он как будто не заметил написанного на лице Шэнь Цяо нежелания продолжать разговор и с неизменной улыбкой ответил:

– Я помню Ши У, его задатки действительно хороши. Ежели ему повстречается мудрый учитель, в будущем он сможет достичь больших высот.

Шэнь Цяо уже смирился с тем, что у Янь Уши нет ни стыда ни совести. Он собрался было указать незваному гостю на дверь, как вдруг снаружи смутно донесся стук в ворота усадьбы.

Обычно в усадьбе Се царили тишина и покой, гости редко в ней появлялись. За покупками дядюшка У ходил обычно через заднюю дверь, так что главные ворота почти никогда не открывались.

Комнату Шэнь Цяо от них отделяли два перехода и двор, однако у мастеров боевых искусств острый слух, а потому и Шэнь Цяо, и Янь Уши услышали возглас А-Цина «Иду!», а затем топот – он побежал открывать ворота. В тот же миг сердца Шэнь Цяо и Янь Уши тронуло странное чувство, не поддающееся описанию, – между ними словно установилась непостижимая духовная связь. Такое случалось между мастерами боевых искусств, достигшими достаточно высокой ступени. Меч Скорбь гор и рек лежал рядом с Шэнь Цяо, и, пока А-Цин спешил к воротам, рука даоса уже коснулась ножен.

– Кто там? – раздался издалека голос мальчика.

– Мир тебе, добрый юноша! Скажи мне, верно ли, что это усадьба Се?

Едва заслышав голос, Шэнь Цяо изменился в лице. Хоть ему и довелось встретиться с его обладателем всего несколько раз, не узнать его он не мог!

Но ведь всю дорогу они соблюдали крайнюю осторожность. Пусть небезупречную, однако и явных следов не оставляли. Так отчего же наставник Сюэтин нагрянул так скоро? Неужели Чэнь Гун?..

Шэнь Цяо и Янь Уши переглянулись. Демонический Владыка сохранял невозмутимость – на его лице не было ни тени тревоги.

– Уходите и спрячьтесь пока, – тихо сказал Шэнь Цяо. – Я встречу его.

С их нынешними силами они оба не смогли бы противостоять наставнику Сюэтину, однако Шэнь Цяо знал, что Сюэтин явился не за ним, а потому понимал, что, если и не одолеет его, тот не станет его преследовать.

Янь Уши лишь чуть приподнял брови.

– Боюсь, уже поздно.

Не успел он договорить, как со двора донесся голос наставника Сюэтина:

– Глава Янь – человек поистине удивительный, сей недостойный монах глубоко восхищен вами.

В мгновение ока незваный гость перенесся от главных ворот во дворик напротив комнаты Шэнь Цяо. А-Цин закричал и, тяжело дыша, ринулся вдогонку, но не смог ухватить и краешка одежд незнакомца – куда там, он не поспевал даже за тенью наставника Сюэтина! Во всей вольнице-цзянху не нашлось бы и нескольких человек, кто двигался бы столь же стремительно, что подошвы не успевают коснуться мирской пыли, а огромные расстояния преодолеваются как один чи.

Уходя, А-Цин не закрыл за собой дверь, и теперь сидевшие за столом Янь Уши и Шэнь Цяо отчетливо видели во дворе буддийского монаха в черном одеянии.

– Плешивый старый осел, все никак не можешь успокоиться! – усмехнулся Янь Уши. – Я еще не взыскал с тебя долг за то, что ты с какими-то ничтожествами замыслил убить меня, а тебе еще хватило наглости самому заявиться ко мне!

Наставник Сюэтин сложил ладони и поклонился. Поприветствовав хозяина как подобает, он наконец ответил:

– Сей недостойный монах и предположить не мог, что глава Янь так искусен. Пятеро сильнейших мастеров разом напали на него, он же все равно, как говорится, скрытно пересек широкое море^[3], оставшись жив и здоров.

Затем наставник Сюэтин поздоровался с Шэнь Цяо:

– Вижу, монах Шэнь тоже здесь. Какое совпадение.

Голос наставника Сюэтина звучал ровно, в нем не было ни следа суетности или поспешности. Таилась ли насмешка в его словах, кроме него самого никто не смог бы сказать.

Янь Уши рассмеялся.

– Кроме тебя, плешивого старого осла, все были посредственностями. Напали впятером на одного – и все равно не убили сего почтеннейшего! Кучка отбросов – как только язык поворачивается величать себя мастерами! А ты, Сюэтин, еще и позоришься, якшаясь с ними, – видно, чем дольше ты живешь на свете, тем ниже падаешь!

Наставник Сюэтин нисколько не рассердился. Сохраняя бесстрастие, он посмотрел на Янь Уши, и во взгляде его не было ни намека на вражду.

– Никто не вечен. Сей недостойный монах уже в преклонных летах, рано или поздно и ему придется кому-то уступить. Со временем и мирянин Дуань, и глава Доу, и многие другие едва ли окажутся хуже него. Глава Янь как ни в чем не бывало вернулся с того света, и, говоря прямо, это достойно восхищения. Кому как не главе Яню знать: чем выше мастерство, тем труднее найти достойного противника. Будь у сего монаха выбор, он бы предпочел выпить с главой Янем чаю, сыграть партию в вэйци, а потом обменяться опытом в дружеском поединке. Однако чрезвычайные обстоятельства заставляют идти на чрезвычайные меры. Пока глава Янь жив, Юйвэнь Юну нечего опасаться – он свободен в своих действиях, и учение Будды по-прежнему будет притесняться. Вовсе не из личной обиды, а во имя процветания буддизма сей ничтожный монах и решился на столь отчаянный шаг. Прошу главу Яня простить меня.

Смысл сказанного им был очевиден: наставник Сюэтин явился в усадьбу Се, чтобы довести дело до конца. Возвращаться ни с чем он не намерен.

– Позвольте спросить, мастер, как вы узнали, где находится глава Янь? – заговорил Шэнь Цяо.

– Удалившиеся от мира не лгут, – ответил наставник Сюэтин, – и вот вам чистая правда: в Чанъане сей ничтожный монах повстречал Чэнь Гуна. Надобно упомянуть, что адепт школы Обоюдной Радости по имени Янь Шоу обидел ученика сего монаха, а Чэнь Гун близок к этой школе. Потому-то сей ничтожный монах и хотел выведать у Чэнь Гуна, где сейчас Янь Шоу. Чэнь Гун же твердил, что не знает этого, а чтобы освободиться, поведал, что глава Янь выжил и даже завладел одной из цзюаней «Сочинения о Киноварном Ян».

Перед тем как разойтись в разные стороны, Чэнь Гун пообещал Шэнь Цяо, что никому не расскажет, что Янь Уши выжил, но Шэнь Цяо с самого начала не слишком-то надеялся на его обещание. Выслушав наставника Сюэтина, он почувствовал, что все так и есть – чего-то подобного он и ожидал.

– Но между Чанъанем и Тогоном немало земель и городов, – заметил Шэнь Цяо. – Чэнь Гун никак не мог знать, куда мы направимся и где остановимся.

– Истинно так, – согласился наставник Сюэтин. – Сей ничтожный монах в поисках проделал долгий путь и остановился в Вэйчжоу перевести дух. Он собирался завтра же покинуть город и отправиться дальше, но случайно услышал разговор двух людей на улице. Один из них, зеленщик, рассказывал, что каждый день разносит по дворам и усадьбам овощи и зелень, и с недавних пор один дом, к его пущей радости, ни с того ни с сего стал брать товара в два раза больше, чем прежде.

Шэнь Цяо вздохнул.

– Наставник Сюэтин весьма проницателен – ни одна мелочь не укроется от его взора. Направить бы его способности на поимку воров и разбойников да на судебные разбирательства – и ни один невиновный во всей Поднебесной не был бы осужден за то, чего не совершал.

– Премного благодарен за похвалу, монах Шэнь, – любезно ответствовал наставник Сюэтин. – Сей ничтожный монах сегодня дерзнул явиться в чужой дом лишь из-за главы Яня – вы, монах Шэнь, к нашим делам непричастны, и потому прошу вас не вмешиваться, дабы ненароком не пострадать в пылу поединка.

– Какое совпадение, – отвечал Шэнь Цяо. – Наставник Сюэтин желает убить главу Яня, я же, напротив, хочу его защитить.

В лице наставника Сюэтина мелькнуло удивление.

– Насколько мне, ничтожному монаху, известно, между неправедным учением и даосскими школами никогда не бывало приязни, а Янь Уши постоянно платил монаху Шэню черной неблагодарностью и воздавал злом за добро. Отчего же он все равно намерен защитить главу Яня?

– Как изволил заметить наставник Сюэтин, пока глава Янь жив, Юйвэнь Юну нечего опасаться, он в полной безопасности, – пояснил Шэнь Цяо. – Если обратим взор на все государства Поднебесной, то увидим, что империя Ци пала, и лишь Чжоу и Чэнь можно назвать могущественными и процветающими. Однако на юге сильно влияние конфуцианцев, там нет места для учения Будды. Уж не для того ли мастер так стремится убить Янь Уши, чтобы проложить тюркам дорогу на Центральную равнину и сделать их господами Поднебесной?

Наставник Сюэтин воззвал к Будде:

– Амитофо! Стало быть, монах Шэнь тоже на стороне чжоуского государя?

– Верно, – подтвердил Шэнь Цяо.

Наставник Сюэтин тихонько вздохнул.

– Видно, сегодня сему ничтожному монаху придется сперва пройти мимо монаха Шэня.

Конец фразы еще висел в воздухе, а посох червонного золота уже стукнул по голубовато-серым плиткам двора – гулкий звон его на миг оглушил Шэнь Цяо. В тот же миг зазвенел Скорбь гор и рек, покидая ножны. Даос взмыл вверх. Меч и посох встретились в воздухе, оружие так и мелькало, создавая причудливую игру света и тени, волны ци противников расходились кругами. Напор этой силы для А-Цина, у которого еще не было основания, необходимого в боевых искусствах, оказался невыносимым – от грохота у него заболели уши, он вскрикнул и попятился. Только когда он укрылся за стеной, ему немного полегчало.

Шэнь Цяо рассуждал так: глава Янь умеет оценивать обстановку, к тому же не отягощен бременем честного имени, которое обязало бы его остаться, а потому можно не тратить время на объяснения – когда Янь Уши увидит, что он сошелся в поединке с наставником Сюэтином, то наверняка тут же развернется и уйдет. Но случилось неожиданное: обменявшись с наставником Сюэтином несколькими ударами, Шэнь Цяо краем глаза заметил, что глава Янь неподвижно стоит на том же месте и даже не думает спасаться.

– Почему вы еще здесь?! Уходите! – выкрикнул Шэнь Цяо в гневе.

– А-Цяо, успокойся. Я бы и хотел уйти, но спроси у этого плешивого осла сам – отпустит ли он меня.

Уголки губ Янь Уши немного приподнялись, но глаза его не улыбались.

Словно в ответ на его слова на черепичной крыше с двух противоположных сторон одновременно появились два молодых бритоголовых монаха в черных одеяниях.

– Сей недостойный – Лянь Шэн, Лотос Созидания.

– Сей недостойный – Лянь Ме, Лотос Разрушения.

И в один голос они возгласили:

– Приветствуем главу Яня!

Наставник Сюэтин входил в тройку лучших мастеров боевых искусств во всей Поднебесной уж явно не потому, что осторожничал и предпочитал действовать наверняка, – он действительно был могуч.

Шэнь Цяо в его силе никогда не сомневался – с самого появления наставника Сюэтина он понял, что сегодня его ждет жестокая битва. Тот был лишь немногим моложе Ци Фэнгэ, но, когда мастер боевых искусств достигает определенной ступени в своем совершенствовании, время перестает оставлять следы на его облике, и стареет он гораздо медленнее обычных людей. Когда Ци Фэнгэ покинул сей бренный мир, он выглядел не старше мужчины лет тридцати-сорока, глядя на него, никто и не подумал бы, что на самом деле ему почти сто лет.

Если бы не полностью обритая голова, наставник Сюэтин походил бы на молодого господина из богатой и знатной семьи: настолько прекрасным и утонченным выглядел он со стороны. Но вместе с тем он производил впечатление человека спокойного и безмятежного: мирская суета не оставила на нем и следа, точно он был не смертным, а чудесной статуей Будды.

Сам Шэнь Цяо тоже хранил душевную простоту, подобную простоте небожителя, но оставался мягкосердечен. Встретив слабых, он помогал им, и порой казалось, что он чувствителен даже более, чем обычные люди. Если сравнивать его и наставника Сюэтина, даоса и буддиста, то второй больше походил на храмового Будду – безошибочного в суждениях, решительного в поступках, не ведающего пощады. Первый же был словно мирная заводь: стоит лишь диким гусям проскользнуть над лазурной гладью воды – и рябью подернется пруд.

Суть первого слоя Печати Ачалы такова: все иллюзорно на этом свете. Видимостей мириады и мириады, но все они – лишь декорации. Миряне не могут их распознать и легко погрязают в обмане, не в силах вырваться. Лишь тот, чье сердце прозрачно и чисто, как стекло, способен отличить истину ото лжи, отринуть наваждение и последовать своему подлинному намерению.

Окруженные сотнями сотен отпечатков ладоней, со всех сторон на Шэнь Цяо летели Печати Будды. В мгновение ока белоснежная правая длань наставника Сюэтина будто увеличилась в тысячу крат, уподобившись своей силой Алмазной печати Будды или беспощадной Ваджра-мудре^[4], укрощающей демонов. Однако Шэнь Цяо стоял на месте, заведя левую руку за спину, встречая натиск наставника Сюэтина, непоколебимый, как скала. Повинуясь едва заметному движению его запястья, меч Скорбь гор и рек пришел в движение. Клинок то величаво плыл, точно песня, то робел, словно беззвучно пролитые слезы, то напирал, торжествуя, как гимн древних дней, то летел невесомо едва слышным вздохом. Он порхал в воздухе легко и привольно – и разрушил все ряды Печатей Будды. Среди тысяч и тысяч иллюзий Шэнь Цяо с первого взгляда распознал истину, из сотен и сотен кажущихся отпечатков ладоней он безошибочно нацелил свой меч на правую руку наставника Сюэтина!

Буддист повел ладонью и легко взмахнул ею: кончики его пальцев двигались плавно, напоминая ивовые листочки, колеблемые ветром, – зрелище столь прекрасное и трепетное, что глаз не отвести! Прежняя его атака сметала все на своем пути, перед глазами сама собой вставала скованная льдом река средь белоснежных равнин, где свирепствует пронизывающий зимний ветер, но в один миг все переменилось: над весенними полями широко раскинулось небо с легкими облачками, прилетели гуси и иволги, над водой распустились цветы персика. Картина настолько прелестная – слов не найти!

Но странное дело – Шэнь Цяо, вместо того чтобы одержать победу, тотчас же опустил меч и отступил. И причина не заставила себя ждать: там, где ветерок, поднятый ладонью наставника Сюэтина, коснулся пола, голубоватые плитки дворика начали трескаться и дробиться, истинная ци буддиста разлилась во все стороны, и даже А-Цин, притаившийся недалеко от противников, ощутил резкую боль, словно его лицо царапали и кололи острые ножи.

Воспользовавшись умением «Радужная тень посреди неба», Шэнь Цяо легко, как пылинка, отлетел на несколько чи и вдруг, подпрыгнув, завис в воздухе вниз головой – «ци меча» струилась вниз, подобно проливному дождю: казалось, мириады снежных львов бесновались и неудержимо рвались вперед в сверкании молний и грохоте грозовых раскатов. Какая могучая, неудержимая сила! Талант его сметал все на своем пути!

Столько перемен – а все свершилось в мгновение ока. Лик наставника Сюэтина все это время оставался безмятежным, как водная гладь, но теперь тень изумления скользнула по его челу: «ци меча» Шэнь Цяо вихрем закручивалась вокруг буддиста, окутывая его сверху донизу.

В тот миг наставник Сюэтин как будто мог выбрать один из нескольких способов, как поступить дальше, но ни один не помог бы ему вырваться из западни. Ци чужого меча подступила совсем близко к нему, он воздел левую руку – и посох червонного золота встретился с нею. Раздался грохот. Все замерло. Ни наставник Сюэтин, ни Шэнь Цяо не могли продвинуться вперед – сила столкновения была такова, что они отступили на несколько шагов друг от друга.

– За несколько месяцев нашей разлуки мастерство монаха Шэня поднялось выше еще на ступень – примите поздравления со столь отрадным событием! – серьезно и торжественно провозгласил наставник Сюэтин. Теперь он перестал отвлекаться на Лянь Шэна и Лянь Ме и всецело сосредоточился на Шэнь Цяо.

Вот только даоса подобное развитие событий отнюдь не радовало. Его мастерство, несомненно, росло, но и другие наверняка не стояли на месте. Пусть таким великим мастерам, как наставник Сюэтин, при всем желании было бы сложно взойти на ступень еще выше, однако и они неустанно продолжали упражняться, дабы лучше постичь собственный дух: чем совершеннее душевный настрой, тем мощнее будет и боевое искусство.

Шэнь Цяо полагал, что прежде, до падения со скалы, мог бы на равных сражаться с Гуан Линсанем, Дуань Вэньяном и им подобными, однако наставнику Сюэтину он, пожалуй, немного уступал. Сейчас же он тем более был не чета ему. Благодаря мощи, заключенной в «Сочинении о Киноварном Ян», его мышцы и кости претерпели многие преобразования и окрепли, но то было лишь начало пути. По сути, объединение лучших качеств трех разных школ – конфуцианства, буддизма и даосизма – требовало времени и напоминало строительство дома: хоть с таким фундаментом он и будет гораздо прочнее всех остальных, но постройка быстрее не завершится. Шэнь Цяо уже достиг предела «сердца меча», ему оставалось рукой подать до «духа меча», однако его силы сейчас не составляли и семи десятых прежней мощи – он попросту не мог в полной мере воспользоваться своими новыми умениями. Против такого мастера, как наставник Сюэтин, у него не было ни малейшего шанса.

Но Шэнь Цяо не мог позволить противнику распознать истинное положение дел и понять, что никто здесь не в силах его остановить.

Шэнь Цяо опустил меч и, остановившись на прежнем месте, не спеша заговорил:

– В сущности, между буддистами и школой Чистой Луны нет взаимных обид. Наставник Сюэтин, вы уже однажды победили главу Яня, так зачем же снова преследовать его? Даже если глава Янь погибнет, даже если не станет школы Чистой Луны, пока Юйвэнь Юн остается императором, найдутся и другие силы, готовые поддержать его. С вашей мудростью и дальновидностью вы не можете не понимать сию простую истину.

Янь Уши тем временем сражался один против двоих, но все равно улучил миг и заметил:

– Как же ты стал красноречив, А-Цяо, а все трудами сего почтеннейшего! Ты и впрямь добился немалых успехов! Этот плешивый осел от твоей речи аж язык проглотил – наверняка попытается прикрыть свое смущение гневом и начнет досаждать тебе пуще прежнего!

Прежде не то что Лянь Шэн и Лянь Ме – десять Лянь Шэнов и десять Лянь Ме были бы Янь Уши нипочем, но теперь все переменилось. Наставник Сюэтин предвидел это, потому и взял с собой учеников. Быть может, одолеть Янь Уши они и не могли, но задержать его и не дать уйти было им по плечу.

Наставник Сюэтин понял умысел Шэнь Цяо и покачал головой.

– Монах Шэнь, вы должны понимать: речь идет ни много ни мало о том, сможет ли выжить учение Будды. Ваши увещевания напрасны. Сегодня я, ничтожный монах, явился лишь за главой Янем и буду весьма признателен, если вы соизволите устраниться от поединка и отойти в сторону.

Поистине необыкновенный человек! Он явно одерживал верх, но, несмотря на преимущество, все равно оставался любезен с Шэнь Цяо. Наставник Сюэтин словно не ведал ни обиды, ни гнева, был спокоен и свеж, точно легкий ветерок. Вот облик настоящего мастера! Если бы цели даоса и буддиста в корне не различались, Шэнь Цяо с превеликой охотой побеседовал бы с ним и решил дело миром, вместо того чтобы стоять, как сейчас, напротив, готовясь в любой миг снова броситься в бой.

Янь Уши как будто не выносил, когда Шэнь Цяо с почтением относился к кому-то другому. Улучив момент, он привлек его внимание к себе:

– А-Цяо, ну и глуп же ты! Как будто этот плешивый старый осел сам не знает, что стоит убить Юйвэнь Юна – и все его заботы разрешатся одним махом! Но он без устали гоняется за мной – а все ради того, чтобы буддисты по-прежнему выглядели благородными да непогрешимыми! Ни в коем случае нельзя, чтобы убийство государя запятнало доброе имя последователей Будды – если правителя нужно устранить, пусть это грязное дело сделает кто-то другой, а они останутся чистенькими! Что, плешивый старый осел, верно я говорю?

Наставник Сюэтин не захотел пререкаться с ним и лишь тихо воззвал к Будде Амитабхе. Обратившись к Шэнь Цяо, он ровно произнес:

– Ежели монах Шэнь не желает отойти в сторону и все-таки настаивает на том, чтобы защитить Янь Уши, то сему ничтожному монаху ничего другого не остается, как нанести вам обиду.

С этими словами наставник Сюэтин шагнул вперед – и в мгновение ока очутился совсем рядом с Шэнь Цяо. Под мелодичный звон нефритового колокольчика посох червонного золота легко приблизился к даосу и коснулся его груди.

Движения наставника Сюэтина казались медленными – такими медленными, что можно было разглядеть каждый жест, но никто не успел бы и рукой пошевелить в попытке спастись от атаки – столь быстро он на самом деле перемещался.

Шэнь Цяо вдруг с ужасом осознал, что его силы все-таки слишком уступают силам наставника Сюэтина. Пусть он и мог догадаться, куда метит рука противника, но тело его не успевало своевременно отразить нападение или увернуться. Стоило ему воздеть меч, как он ощутил тупой удар в середину груди, и следом по всей грудной клетке разлилась боль, а к горлу подступила кровь. Даос полностью утратил власть над собственным телом и отлетел назад, с размаху ударившись спиной о столб галереи!

Но Шэнь Цяо не остановился ни на миг. Он высвободил всю свою силу, и меч его засиял серебром, точно лунное отражение в речных волнах, накатывающих одна на другую. Все озарилось ярким светом, мерцающим, словно переливы драгоценных камней, и энергия ци бурливым потоком хлынула на буддиста. Даже наставник Сюэтин с его высочайшим уровнем совершенствования поначалу не смог различить, где человек, а где его меч.

Тем временем Лянь Шэн и Лянь Ме вместе сражались с Янь Уши, да так слаженно, словно понимали друг друга без слов, разделяя все мысли и чувства. Боевое искусство Янь Уши было уже далеко не то, что прежде, он еще не успел до конца устранить изъян в Демоническом сердце, а потому неизбежно оставлял прорехи в защите, чем и пользовались двое его противников. Лянь Ме нападал, Лянь Шэн его прикрывал. Они вплотную подступили к Янь Уши и окружили его, но убить не пытались – он просто оказался в западне, столь же прочной и совершенной, как Великий Предел, уравновешивающий два начала. Очевидно, наставник Сюэтин заблаговременно дал ученикам указания. Те, в свою очередь, знали границы своих возможностей и понимали: пусть Янь Уши значительно ослабел, убить его им по-прежнему не под силу. Поэтому они стремились лишь задержать противника до тех пор, пока учитель не одолеет Шэнь Цяо и не придет к ним на помощь.

Увы, ожидание затянулось. Шэнь Цяо по-прежнему отвлекал наставника Сюэтина, и тот не мог подсобить ученикам. Тем временем они обменялись с Янь Уши уже сотней ударов, и лбы их покрылись испариной. Лянь Шэна обуяла тревога, и пока его шиди Лянь Ме атаковал Янь Уши, он не удержался и бросил взгляд на учителя. Лишь на миг он отвлекся – но и этого оказалось достаточно, чтобы Янь Уши преломил ход сражения в свою пользу!

Все время оборонявшийся, он вдруг перешел в нападение. Сведенными в подобие острия меча пальцами он указал в середину ладони Лянь Ме. Видя нынешнее мастерство Янь Уши, надо сказать, весьма посредственное, тот невольно начал смотреть на противника свысока. Но стоило ему увериться, что глава школы Чистой Луны ничего особенного собой не представляет, как острая боль пронзила его руку, словно ладонь пробил раскаленный докрасна железный пестик.

Не сдержав крика, он отпрянул и уставился на кисть – в середине ее зияла кровавая дыра, сквозь которую виднелись мышцы и кости, а из сосудов рекой хлестала кровь.

Заслышав крик, Лянь Шэн тут же оглянулся и ужаснулся увиденному. И тут же его ослепила яркая вспышка – он даже предпринять ничего не успел.

– Идем! – резко выкрикнул Шэнь Цяо.

С этими словами он закинул Янь Уши к себе на спину и бросился прочь.

Шэнь Цяо знал, что наставника Сюэтина не следует недооценивать, и потому все силы вложил в «Радужную тень посреди неба». Взгляни на них с Янь Уши кто-нибудь со стороны – увидел бы лишь два смутных силуэта, но сам даос чувствовал, что все равно недостаточно быстр. Он смертельно боялся, что наставник Сюэтин настигнет их, и мчался не останавливаясь. Вот уже деревья по обе стороны от него превратились в размытые пятна, но он и помыслить не смел о том, чтобы чуть-чуть сбавить шаг.

Даже не оборачиваясь, он явственно чувствовал за спиной опасность, идущую за ним по пятам, – одновременно и далекую, и близкую, словно устремившаяся к нему стрела. То, несомненно, был наставник Сюэтин – он явно не желал отступать от своих намерений. Пускай пока Шэнь Цяо опережал его, он едва ли сумел бы сбежать от буддиста. Еще немного – и тот нагонит его.

Вместе с Янь Уши Шэнь Цяо выбежал за городские стены и ринулся прямиком к высокой горе недалеко от Вэйчжоу, очертаниями напоминающей меч.

У ее подножия раскинулся густой лес, в нем можно было попытаться укрыться, однако Янь Уши бросил:

– Поднимайся в гору.

Шэнь Цяо подчинился без раздумий и, не мешкая ни мгновения, начал подъем.

Путь среди отвесных скал перегораживали сплетенные ветви и корни деревьев, узенькие горные тропки – такие, что и ступить-то некуда – вели круто вверх. Стояла ранняя весна, лед с рек уже сошел, на лугах распускались цветы, в горах журчали ручьи и щебетали птицы. Все кругом полнилось жизнью, дышало миром и спокойствием – под ногами же то и дело разверзались пропасти, где клубился густой туман, и гора казалась еще неприступнее.

Как раз на полпути к вершине Шэнь Цяо и приметил пещеру, скрытую в лесной чаще. Внутрь вел темный извилистый лаз, там же, в пещере, журчал стремительный горный ручей. Сама она была гораздо глубже, чем казалось на первый взгляд. Шэнь Цяо и Янь Уши прошли лишь несколько чжанов, и в глаза им ударил яркий свет: перед ними открылось широкое пространство, словно они очутились в главном зале богатого дома, только вместо стен высились гладкие отвесные камни. Подняв головы, они не увидели свода пещеры – лишь переплетение ветвей, сквозь которые пробивались солнечные лучи и падали на опавшие листья у них под ногами.

– Здесь мы и остановимся, – сказал Янь Уши. – Если Сюэтин и станет нас искать, то в лесу у подножия, в гору он не полезет.

До сих пор Шэнь Цяо не позволял себе ни на миг ослабить бдительность. Теперь же он наконец смог чуть успокоиться, но передышка не принесла желанного отдохновения. Рот его был полон крови, он согнулся и выплюнул ее. Все потому, что в поединке с наставником Сюэтином он не уберегся от внутренних повреждений. Все время, что Шэнь Цяо мчался, унося с собой Янь Уши, грудь его раздирала невыносимая боль. Опасаясь, что лишится чувств, даже если просто откроет рот, он молчал всю дорогу.

Не каждый смог бы выдержать удар одного из трех лучших мастеров боевых искусств во всей Поднебесной. Силы еще не до конца вернулись к Шэнь Цяо – то, что он сумел так долго продержаться против наставника Сюэтина, да еще и сбежать от него с Янь Уши на закорках, было целиком заслугой «сердца меча», пусть сам Шэнь Цяо еще не до конца постиг его возможности. Но пределы владения искусством меча ничто по сравнению с неисчерпаемой внутренней ци. Поэтому-то Шэнь Цяо и не думал о том, чтобы насмерть сражаться с буддистом, – бой еще не начался, а он уже готовился отступить при первой возможности. Улизнуть из-под носа наставника Сюэтина само по себе было задачей не из легких, а тут еще и ношу пришлось прихватить. Но Шэнь Цяо справился.

Он не обсуждал с Янь Уши заранее действия в случае нападения, но, очевидно, мыслили они схожим образом и потому не нуждались в словах, чтобы понимать намерения друг друга.

У Шэнь Цяо страшно шумело в ушах, он едва держался на ногах. Все его силы ушли на сопротивление наставнику Сюэтину и последующий побег, к тому же его по-прежнему тревожили последствия внутренних повреждений. В глазах у Шэнь Цяо потемнело, голова закружилась, и он повалился навзничь.

Янь Уши подхватил его и рассмеялся:

– А-Цяо, я и так знаю, что ты мной восхищаешься, – ни к чему падать мне в ноги!

Голос его звучал тихо: очевидно, и сам глава Янь не ушел невредимым, но, несмотря на раны, он все равно по-прежнему беззастенчиво поддразнивал Шэнь Цяо.

Стоило ему умолкнуть, как даос снова выплюнул кровь и перегнулся через руку Янь Уши, почти повиснув на ней. Он был бледен как полотно, казалось, пробил его последний час.

Янь Уши поцокал языком:

– Неужто ты так разозлился, что аж кровью принялся харкать?

Разумеется, кровью кашлял даос отнюдь не от гнева, но сил препираться с Янь Уши у него не было.

– Что теперь будет с дядюшкой У и А-Цином? – только и спросил он слабым голосом.

– Сюэтин не Сан Цзинсин, – успокоил его Янь Уши. – Он еще печется о доброй славе учения Будды и к тому же знает: если он и схватит этих двоих, надавить на меня все равно не выйдет. Потому он не станет тратить время на лишнюю возню.

Шэнь Цяо кивнул. Алая кровь запеклась на его побелевших губах, окрасив их в багровый и еще больше подчеркнув бледность даоса.

Янь Уши протянул руку и большим пальцем вытер следы крови с его лица.

Давящая боль в груди Шэнь Цяо была невыносимой, он едва дышал. У него не осталось никаких сил следить за тем, что происходит вокруг, все его чувства притупились, и Янь Уши застиг его врасплох, вдруг сунув ему в рот что-то маленькое и крепко зажав ладонью, не давая выплюнуть. Глаза Шэнь Цяо широко распахнулись от неожиданности, но не успел он осмыслить произошедшее, как тело распорядилось само, и он проглотил неизвестный кусочек.

Горло даоса пересохло и саднило, чуть не подавившись, он закашлялся, разбередив внутренние раны. От боли на глаза его навернулись слезы.

– Нефритовая... цистанхе? – пробормотал он.

– С чего ты взял? – назло ему возразил Янь Уши. – Ясно же, что я решил от тебя избавиться и отравил.

Пусть внутренние повреждения даоса и были столь тяжелы, что без боли он слова сказать не мог, понять, что ему дали лекарство, а не яд, он был в состоянии.

– Нефритовая цистанхе врачует лишь внешние раны, мне не будет от нее большой пользы... – ответил он.

В бою наставник Сюэтин сломал даосу грудину, и теперь каждый вдох и выдох Шэнь Цяо сопровождала постоянная колющая боль. Однако мастерам боевых искусств к подобным невзгодам не привыкать. После поединка с Кунье раны Шэнь Цяо получал одну за другой, а уж сломанным костям и вовсе было несть числа. Внутренние повреждения тревожили его куда больше, чем переломы.

– Тогда выплюнь, и дело с концом, – лениво откликнулся Янь Уши.

Но Шэнь Цяо уже проглотил цистанхе, как он мог ее выплюнуть?

Даос уже по опыту знал – пререкаться с Янь Уши бесполезно, а потому счел за лучшее промолчать и вскоре погрузился в сон. Впрочем, проспал он недолго, да и то не спал, а, скорее, дремал, ведь какая-то часть Шэнь Цяо всегда держалась настороже. Когда он пробудился, солнце только-только миновало зенит. Оглядевшись по сторонам, Шэнь Цяо обнаружил, что Янь Уши бесследно исчез.

«Глава Янь все-таки ушел своей дорогой?» – подумалось Шэнь Цяо.

Он через силу сел, стараясь не бередить раны, и прислонился спиной к каменной стене. Прямо над его головой висели мокрые лианы, капля воды соскользнула со стебля и прокатилась по его щеке, обжигая кожу, как лед.

Колющая боль в груди превратилась в тупую – значит, нефритовая цистанхе оказывала свое действие. Шэнь Цяо принял позу лотоса и сосредоточил внимание на токе ци, дабы ускорить выздоровление. Совершив полный круг по меридианам, ци разлилась по всему телу, согревая и окутывая истомой. Понемногу проходили и внутренние повреждения.

Он наконец открыл глаза, и тут из узкого прохода, ведущего в лес, послышалась тихая поступь.

Шэнь Цяо не стал подниматься – по звуку шагов он сразу узнал идущего. С тех пор как зрение его ухудшилось, он нарочно развивал остроту слуха, вплоть до того что обращал особое внимание на малейшие различия в шагах людей. Со временем слух его сделался в два раза лучше, чем у обычного мастера боевых искусств.

Из прохода и в самом деле показался Янь Уши. В руках он нес связку воробьев.

– Вы ходили на охоту? – спросил Шэнь Цяо.

Янь Уши хмыкнул в знак согласия.

– Одолжи-ка мне Скорбь гор и рек, – попросил он.

У Шэнь Цяо, разумеется, и мысли не было, что Янь Уши просит меч, чтобы убить его. Он протянул ему клинок, с которым никогда не расставался, и задал следующий вопрос:

– Вы не повстречали там наставника Сюэтина?

Но едва он успел договорить, как увидел, зачем Янь Уши понадобился меч: глава Янь... срезал им перья!

– Что вы делаете?! – возмутился Шэнь Цяо.

– Ты предпочитаешь есть воробьев с перьями? – удивился Янь Уши.

Шэнь Цяо так разозлился, что чуть не задохнулся от негодования.

– Скорбь гор и рек мне оставил учитель!

– А-Цяо, ни к чему так сердиться, – невозмутимо ответствовал Янь Уши. – А то, чего доброго, опять начнешь харкать кровью. Пусть для тебя Ци Фэнгэ – все равно что небожитель, но и он ел ту же пищу, что и все простые смертные. Откуда тебе знать, может, пока ты не видел, он этим мечом себе усы брил?

За разговором Янь Уши успел соскоблить перья со всех воробьев. Казалось бы, делать это длинным мечом несподручно, однако он управлялся с ним не хуже, чем с кинжалом.

Закончив, Янь Уши опустил меч в ручей. Смыв приставшие к лезвию перья, он убрал клинок в ножны, вернул Шэнь Цяо и потрепал ледяной рукой по голове.

– Полно тебе. Ци Фэнгэ уже давно умер. Даже если ты и вправду будешь бриться его мечом, он не выпрыгнет у тебя из-за спины, браня на чем свет стоит. Истинный меч – у тебя в сердце, а не в руке. Лишь ты один так дорожишь внешним – взгляни хоть на своего соученика Юй Ая. Я сломал его клинок Муж-благородный-не-утварь, и что же? Он без лишних слов заменил его новым мечом. Что-то я не видел, чтобы он с рыданиями бежал к могиле Ци Фэнгэ.

Шэнь Цяо рассвирепел так, что больше не желал говорить с Янь Уши. Хорошо хоть он успел восстановить ток ци до его прихода, а иначе его бы и правда снова вырвало кровью.

Янь Уши же как будто пребывал в прекрасном расположении духа. Выбрав подходящее место, он собрал кучу сухих листьев и веток, достал запал, разжег огонь и, нанизав воробьев на ветку, принялся жарить.

Вскоре повсюду распространился запах жареного мяса.

Янь Уши обернулся и поглядел на Шэнь Цяо. Тот сидел с сомкнутыми веками, всецело сосредоточившись на управлении потоками ци. Сине-зеленый ворот даосских одежд охватывал изящную шею, лик его казался высеченным из белого нефрита и как будто светился мягким светом в лучах солнца, а сквозь холодную сдержанность проглядывала почти незаметная на первый взгляд теплота.

За свою жизнь Янь Уши повидал немало красивых людей, но никто из них и сравниться не мог с сидевшим перед ним даосом. Красота их была холодна, как у цветов высоко в горах, Шэнь Цяо же не просто ликом напоминал божество или Будду: доброты в его взгляде, казалось, хватило бы на целый мир.

Стоило Янь Уши подумать так, как Шэнь Цяо разомкнул веки.

– Когда стемнеет, я вернусь и проверю, как там дядюшка У и А-Цин, – сообщил он.

Янь Уши снимал воробьев с ветки и, заслышав слова Шэнь Цяо, и бровью не повел.

– Я уже говорил тебе – наставник Сюэтин бережет добрую славу своей школы, так что ни за что не станет средь бела дня убивать их, – заметил он. – К тому же, раз он объявился в усадьбе, это убежище больше не безопасно, и о его существовании известно теперь и всем остальным моим недоброжелателям. Впрочем, У Ми знает, что с этим делать.

Янь Уши от природы был черствым и равнодушным, жизнь и смерть других людей его волновали одинаково мало. Он считал, что раз У Ми принадлежит к школе Чистой Луны, то умереть за нее – его долг. Что до какого-то А-Цина, то Янь Уши не испытывал к нему ни капли жалости или сочувствия. Однако притом он хорошо понимал, что за человек Шэнь Цяо, и не стал говорить, что думает, опасаясь, как бы тот не бросился проверять, как дела у У Ми с А-Цином, прямо сейчас.

Прежде Янь Уши лишь отстраненно наблюдал бы за своим спутником, однако сейчас он отчего-то решил развеять сомнения Шэнь Цяо и успокоить его.

– Знаешь, почему я принес именно шесть воробьев? – внезапно спросил Янь Уши.

Шэнь Цяо опешил – меньше всего он ожидал от главы Яня такого вопроса. Предположив, что в его словах есть иносказание, он чуть склонил голову набок и всерьез принялся размышлять.

Янь Уши тем временем достал откуда-то кусок коры и аккуратно разложил на нем жареных птиц: пятеро пташек тесным кольцом окружили шестую, лежащую в середине. Лицо Шэнь Цяо чуть не перекосилось от этого зрелища.

– Это блюдо называется «Воробьиный цвет сливы», – провозгласил Янь Уши.

Шэнь Цяо потерял дар речи. «Это же надо было до такого додуматься!» – мелькнула у него мысль.

– Сперва нужно съесть воробья из середины, – продолжал глава Янь, – и только потом остальных.

– Почему же?.. – наконец выговорил Шэнь Цяо.

– Потому что так будет красивее, – пояснил Янь Уши. – Если ты начнешь с воробья, лежащего с краю, то оторвешь «цветку сливы» лепесток.

Шэнь Цяо на это даже сказать было нечего. Он забеспокоился, не вернулся ли к главе Яню прежний недуг, не удержался и пристально поглядел на него.

Но Янь Уши все было нипочем – он непринужденно улыбнулся даосу в ответ и мягко упрекнул его:

– А-Цяо, неужто ты и впрямь вот так отвергнешь мой добрый порыв?

Шэнь Цяо и не надеялся, что глава Янь захочет поблагодарить его за спасение... тем более таким странным образом. Но, вспомнив его обычную манеру себя вести, даос счел, что если в следующий раз глава Янь преподнесет ему «Воробьиный цвет груши» или «Воробьиный цвет персика», то, пожалуй, не стоит этому удивляться. В конце концов, от человека, который за обедом со скуки выкладывает на тарелке горох ровными рядами, и не такого можно ожидать.

Поколебавшись мгновение, он наконец взял воробья из середины и откусил на пробу.

Соли не хватало, но в остальном вкус оказался неплох.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Шэнь Цяо.

Янь Уши слегка улыбнулся:

– Пока не пощупаешь пульс – не узнаешь.

С этими словами он, к изумлению Шэнь Цяо, беззаботно протянул ему руку.

Точка на запястье недаром испокон веков считалась одной из точек Врат жизни. Ни один из знатоков боевых искусств, сколь бы силен он ни был, не посмел бы действовать опрометчиво, когда противник держит его за запястье. Будь на месте Янь Уши Се Лин, Шэнь Цяо не удивил бы подобный порыв, но сейчас перед ним был отнюдь не Се Лин.

Отмахнувшись от странности происходящего, он взял руку Янь Уши и после недолгого молчания заговорил:

– Есть некоторые внутренние повреждения, но не слишком тяжелые. Пара дней отдыха – и все должно пройти. В горах холодно и сыро, лучше не оставаться здесь дольше, чем на день-другой. Что вы собираетесь делать дальше?

– Сперва пойду в Ханьчжун^[5], оттуда – в Чанъань, – ответил Янь Уши.

Ответ удивил Шэнь Цяо еще больше – получалось, что Янь Уши собирается сделать крюк.

– Я думал, вы направитесь прямиком в Чанъань, – заметил он. – Когда вы окажетесь в столице, где сильна школа Чистой Луны, да еще и под покровительством чжоуского государя, наставник Сюэтин не посмеет ничего предпринять.

– Раз Сюэтин уже знает, что я выжил, то в скором времени непременно узнают и другие, – объяснил Янь Уши. – И если тебе пришло в голову, что я захочу вернуться в Чанъань, то и другие наверняка подумают то же самое. Отсюда до Чанъаня лишь одна дорога, и на ней нас наверняка будут подстерегать бесчисленные засады.

Шэнь Цяо согласно хмыкнул – он тоже подумал об этом.

Янь Уши же с усмешкой продолжал:

– Почему, по-твоему, наставник Сюэтин и его подельники стремятся убить меня?

– Должно быть, они хотят навредить чжоускому государю, – ответил Шэнь Цяо.

– Так и есть, – подтвердил Янь Уши. – Я уже говорил, что буддисты стремятся расширить свое влияние, а для этого им нужна поддержка власть предержащих. Запятнай они себя убийством императора – и могут забыть о возвышении своего учения, кто бы ни унаследовал престол после смерти Юйвэнь Юна. Что касается тюрок, Союза Вездесущих и школы Зеркала Дхармы – если они убьют чжоуского государя, то не только ничего не добьются, а еще и навлекут на себя множество невзгод. Пусть уж лучше Юйвэнь Юна уберут его же присные.

Слова Янь Уши, подобно молнии, озарили коварный замысел, о котором даос прежде не задумывался.

– Императрица Ашина – из тюрок! – воскликнул он.

– Ты быстро учишься, – шутливо заметил Янь Уши и продолжил: – Юйвэнь Юн уже давно отстранился от рода Ашина, он остерегается его, и потому Ашина с превеликой охотой помогут Дуань Вэньяну подлить масла в огонь. Еще есть наследный принц. Он любит легкую жизнь и ненавидит всякий труд. Дни он проводит в развлечениях, никаких других устремлений у него нет. Император давно уже недоволен им, а сам принц, в свою очередь, понимает: он до сих пор наследник престола потому только, что отец еще не решился лишить его титула. Если он не воспользуется случаем, промешкает и ничего не предпримет, то ему недолго оставаться наследником.

Объяснения Янь Уши потрясли Шэнь Цяо до глубины души. Он долго молчал, прежде чем заговорить снова:

– Наследный принц – его родной сын, не может быть, чтобы...

Но он осекся на полуслове, вдруг вспомнив Юй Ая и ту дружбу, что некогда царила между ними. Разве взаимная приязнь братьев по учению была меньше приязни между императором и его сыном? Однако же Юй Ай не колеблясь подмешал ему яд «Радость от встречи». А правящие дома тем более исстари славились безжалостностью, так что наследный принц вполне способен пойти на отцеубийство.

– А-Цяо, ты вовсе не глуп, – вздохнул Янь Уши, – но твое мягкосердечие слишком уж мешает тебе. И в людях, и в их поступках ты всегда склонен видеть только хорошее, вместо того чтобы подумать и о темной стороне. Что бы ты делал без меня?

«Жил бы спокойно!» – чуть не брякнул Шэнь Цяо.

Разумеется, будучи человеком учтивым и благородным, он не мог сказать такого вслух, однако замечание главы Яня заставило даоса задуматься над вопросом, с которого и началась эта беседа.

Разыгрываемая партия не могла не вызвать восхищения – в ней не было ни одного случайного хода. Стоит Янь Уши покинуть сей бренный мир, как школа Чистой Луны останется без руководства, а значит, две другие неправедные школы не преминут напасть на нее. Бянь Яньмэй, уйдя с головой в хлопоты по спасению Чистой Луны, где-то да допустит оплошность в охране Юйвэнь Юна. Как бы ни был Бянь Яньмэй хитер и предусмотрителен, он не может в любое время оказаться рядом с императором – чего не скажешь о его жене и сыне. Если императрица или наследный принц хотят избавиться от государя, использовать их куда удобнее, чем подсылать убийцу со стороны.

Шэнь Цяо дважды кашлянул.

– А почему Ханьчжун?

– Там сейчас расположился с войсками циский князь, Юйвэнь Сянь, – ответил Янь Уши. – Сперва разведаем обстановку, а уже потом отправимся в Чанъань.

Шэнь Цяо понял ход его мысли.

Янь Уши опасался, что Юйвэнь Юну несдобровать, и потому хотел заранее подготовить пути к отступлению. Наследный принц привечал последователей буддизма и не питал добрых чувств к школе Чистой Луны. Янь Уши, в свою очередь, тоже недолюбливал Юйвэнь Юня, потому-то и решил сделать ставку на владыку Ци Юйвэнь Сяня. Вероятно, в прошлом школа Чистой Луны оказала Юйвэнь Сяню немало благодеяний.

Наставник Сюэтин решит, что они направятся в Чанъань, прочие наверняка будут того же мнения. Пожалуй, никому и в голову не придет, что они, напротив, пойдут в Ханьчжун.

Хитрый заяц три норки имеет – так и Янь Уши не было равных в искусстве найти лазейку и ускользнуть.

В горах темнеет рано – солнце еще только клонилось к закату, а густая листва над пещерой уже поглотила последний лучик света. Внутри потрескивал костер, худо-бедно разгоняя холод весенней ночи.

Но Шэнь Цяо не совершенствовался. Он спал.

Последний поединок с наставником Сюэтином дорого обошелся ему: он получил немало повреждений. И хотя его хранила истинная ци, взлелеянная «Сочинением о Киноварном Ян», он все равно оставался смертным из плоти и крови. Слишком уж велика была разница между мастерством его и наставника Сюэтина, так что его ранам не суждено было зажить за пару дней. К тому же ночью даоса начинала терзать горячка, лоб раскалялся докрасна, и Шэнь Цяо проваливался в кошмары.

Видения были странными, беспорядочными, самые разные люди чередой сменяли друг друга, и Шэнь Цяо никак не мог вырваться из плена жуткого сна.

Вот учитель, которым Шэнь Цяо всегда восхищался и которого так любил, держит в руке Скорбь гор и рек с приставшими к лезвию перьями и вопрошает Шэнь Цяо, зачем он обдирал птицу мечом. Уязвленный несправедливой обидой Шэнь Цяо ответил: «Учитель, это сделал Янь Уши».

Ци Фэнгэ схватил Шэнь Цяо за подбородок, заставляя поднять голову, и поднес меч прямо к его лицу.

«Что еще ты видишь на лезвии? Говори!» – сурово потребовал он ответа.

Опешив, Шэнь Цяо взглянул на клинок и увидел, что к металлу пристали черные волоски. Тут же с языка само собой сорвалось: «Учитель, так вы и в самом деле брились „Скорбью гор и рек“?»

«Наглец! Бесстыдник! – в гневе закричал Ци Фэнгэ. – Никаких сомнений, что это ты непочтительно отнесся к мечу учителя, а еще пытаешься возводить напраслину на других! Только вчера я наставлял тебя в честности, а сегодня ты уже злостно лжешь! Видно, без наказания не обойтись!»

«Ученик признает вину!» – невольно выкрикнул Шэнь Цяо, вздрогнув от испуга.

Но Ци Фэнгэ как будто не услышал его покаяния. Он велел ему лечь, а сам взял огромный валун и поставил на ученика, прижимая того к земле. «Раз виноват, то должен понести наказание, – произнес Ци Фэнгэ. – Оставайся здесь и не смей вставать без разрешения учителя».

Шэнь Цяо даже предположить не мог, как учитель додумался до столь диковинного наказания. Он чувствовал боль в груди, сдавленной камнем, ему не хватало воздуха, он едва дышал. Не выдержав, он поспешно взмолился: «Учитель, снимите камень!»

Но Ци Фэнгэ пропустил его мольбу мимо ушей. Он развернулся и пошел прочь, уходя все дальше и дальше, пока и вовсе не скрылся из виду.

«Ученик признает вину... Учитель, не уходите...»

Шэнь Цяо опустил веки, губы вытянулись в нитку.

«Как же больно...» – простонал он.

Его бормотание услышал Янь Уши. Он открыл глаза, приподнялся и склонился над спящим, вглядываясь в его лицо. В неверном свете костра виднелись слезы, притаившиеся в уголках глаз даоса: тот плакал во сне.

Янь Уши протянул руку и коснулся его щеки – пальцы его увлажнились. Казалось бы, слезы еще не должны были остыть, но они были холодны как лед. Не иначе в детстве Шэнь Цяо купался в любви и заботе – как еще объяснить, что он вырос таким мягкосердечным и отзывчивым?

Так думал Янь Уши, глядя на него. Шэнь Цяо тем временем что-то по-прежнему снилось, и вдруг Янь Уши услышал, как тот бормочет:

– Се Лин...

Янь Уши застыл. На миг лицо его исказила бесчеловечная гримаса – словно треснула маска, скрывавшая его истинный облик. Следом на нем замелькали самые разные выражения: жестокое, отчужденное, ласковое – словно тысячи обликов наперегонки спешили проявить себя, безраздельно завладеть телом. То было жуткое зрелище.

Внутренняя ци Янь Уши забурлила, ток ее нарушился, и она беспорядочно хлынула по меридианам – точь-в-точь как перед теми приступами безумия, что накрывали Янь Уши после поединка с пятью мастерами, – верный признак искажения ци. Янь Уши закрыл глаза.

Немного погодя он вновь открыл их и склонился над спящим, вслушиваясь в весь тот бессвязный сонный лепет, что рвался из уст Шэнь Цяо.

Даос же лежал в полузабытьи – в голове его словно натянулась до предела какая-то струна, он кричал в попытке проснуться, но веки как будто прочно склеились, и, как он ни старался, у него не получалось распахнуть глаза.

Вдруг Шэнь Цяо почувствовал, что задыхается, но давление приходилось не на прижатую камнем грудную клетку, а на рот и нос. От этого Шэнь Цяо наконец проснулся.

– Выдающийся мастер боевых искусств, грозный настоятель горы Сюаньду – не может ни вдохнуть, ни выдохнуть! Видел бы тебя кто из цзянху – животики надорвал бы со смеху! – прозвучал насмешливый голос. Он раздавался не то вдалеке, не то совсем близко, но на самом деле Янь Уши говорил ему прямо в ухо.

Поначалу растерянный, еще затуманенный сном взгляд Шэнь Цяо обрел осмысленность, и даос тут же нанес удар.

– Ай-яй! – Янь Уши отпустил Шэнь Цяо и отстранился. – А-Цяо, это я, Се Лин!

Шэнь Цяо замер и, сердито нахмурившись, впился в него взглядом.

Янь Уши же мягко повторил:

– Я Се Лин. Ты не узнаешь меня?

Не проронив ни слова, Шэнь Цяо вновь занес руку.

Янь Уши ловко перехватил удар и с изумлением в голосе продолжил:

– Ты, видно, не до конца проснулся, раз готов избить даже Се Лина?

Шэнь Цяо рассердился пуще прежнего.

– Се Лин никогда не звал меня А-Цяо!

Янь Уши фыркнул со смеху:

– И то верно, я совсем позабыл, он же звал тебя красивым братцем. Вот только у меня язык не поворачивается так тебя величать. Когда ты услышал, что тебя зовет Се Лин, то, верно, обрадовался в глубине души, хоть и не подал виду?

– Что за вздор! – Шэнь Цяо отвернулся.

Янь Уши потрепал его по щеке и, сочтя, что нужно уметь вовремя остановиться, пока даос не дал сдачи, в мгновение ока переместился на целых три чи.

Шэнь Цяо хотел было встать, но его порыв растревожил внутренние раны, и он зашелся долгим кашлем, прижимая руку к груди. Лишь спустя какое-то время боль понемногу отступила, и он гневно проговорил:

– Уже столько времени прошло, а вы... опять за свое!

Янь Уши не сдержался и покатился со смеху:

– А-Цяо, ну что ты за прелесть! Даже браниться не умеешь!

Даос рассвирепел, закашлялся, лицо его побагровело от гнева, слезы брызнули из глаз.

Осознав, что Янь Уши разозлил его нарочно, себе на потеху, Шэнь Цяо постепенно успокоился.

– Если вы снова меня прогневаете, то мои раны будут заживать медленнее, – предупредил он. – И если в пути мы столкнемся с убийцами, то я едва ли смогу вас защитить.

– Невелика беда! – рассмеялся Янь Уши. – Я знаю, как нам этого избежать.

– И как же? – спросил Шэнь Цяо в недоумении.

– Ты ведь в прошлый раз нарядил меня женщиной, – ответил Янь Уши. – Хитрый и весьма надежный способ скрыться от недругов! Так почему бы нам с тобой и на сей раз не поступить таким образом? Возьмем повозку и прикинемся, что направляемся в Ханьчжун погостить у родных. Так мы наверняка всех проведем.

Едва заслышав это, Шэнь Цяо понял, что после того случая Янь Уши наверняка затаил на него обиду. Хотя тогда Демонический Владыка еще не оправился и в женскую одежду наряжался «Се Лин», все «личности» ютились в одном теле, и Янь Уши не мог не знать о происходящем.

Шэнь Цяо сморгнул и попытался перевести беседу в иное русло.

– Как сейчас вы себя чувствуете?

– Ты хочешь узнать, как дела у Се Лина? – ответил Янь Уши вопросом на вопрос.

– Мгм, – немного погодя откликнулся Шэнь Цяо.

Ему внезапно вспомнился только что увиденный кошмар. Сначала ему снился учитель. Вероятно, из-за поврежденной грудной клетки Шэнь Цяо пригрезилось, будто Ци Фэнгэ кладет на него валун. То был странный и нелепый сон, но причина его могла крыться в том, что в глубине души Шэнь Цяо слишком тосковал по учителю. На горе Сюаньду и в самом деле приходилось упражняться до изнеможения, но покровительство учителя было подобно дереву высотой до самого неба, что защищало учеников от любого зла внешнего мира. Пройдя сквозь бессчетные опасности, пережив множество невзгод, Шэнь Цяо вспоминал прежние годы и все больше тосковал по временам, когда учитель был жив, а братья по учению казались ближе родных, ибо всех их связывала крепкая дружба. То были поистине беззаботные дни, когда он не знал ни тревог, ни печалей, а все его помыслы были направлены лишь на неустанное совершенствование в боевых искусствах.

После учителя ему снились всевозможные отрывки из последующей жизни, чередой сменяли друг друга люди, которых он некогда повстречал, но после пробуждения из них всех ему вспомнился лишь один – Се Лин.

И тут Янь Уши спросил:

– А-Цяо, лелеешь ли ты надежду, что Се Лин еще существует?

Шэнь Цяо не нашелся с ответом. Если Се Лин, одна из «личностей», отколовшихся от Янь Уши, когда тот впал в безумие из-за искажения ци, еще существовал, это само по себе означало, что Янь Уши до конца не исцелился.

Видя его замешательство, Янь Уши слегка улыбнулся:

– Если да, то вынужден тебя разочаровать. Хоть я пока и не устранил изъян в Демоническом сердце до конца, но сумел подавить причины перемены моего нрава и искажения ци. Ты больше никогда не увидишь Се Лина.

Шэнь Цяо замер и ничего не ответил, лишь глаза его медленно наполнились печалью.

Он закутался в верхнее одеяние и так и застыл, сидя на земле. Очаровательный и притом несчастный, он напоминал осиротевшее дитя, у которого никого не осталось на всем белом свете.

Однако Янь Уши хорошо знал, что хрупкая оболочка скрывает крепкую сердцевину, которая выдержит тяжелейшие испытания. Прежде он из злонравия пытался содрать многослойный панцирь этого человека, дабы посмотреть, останется ли сокрытое под ним естество неизменным после стольких мучений. Но теперь в душе его зашевелилось странное чувство. Неужели несмотря на то, что он задушил в себе Се Лина, тот все равно оставил на его душе отпечаток?

Но даже если так, – холодно усмехнулся про себя Янь Уши, – что с того? Знай, Се Лин: Шэнь Цяо, который тебе так дорог, рано или поздно забудет о твоем существовании, а ты никогда больше не сможешь прорваться к нему.

Шэнь Цяо не знал, какие мысли роятся в голове Демонического Владыки. Довольно долго он сидел, не произнося ни слова, но наконец тихонько вздохнул и сказал:

– Я устал. Посплю еще немного.

Вид у него был болезненный. Он лег обратно на землю и свернулся калачиком, пытаясь согреться – ему и впрямь нездоровилось, к тому же верхнее одеяние было слишком тонким. Он лежал к спутнику спиной, и тот не видел его лица.

Янь Уши подошел к нему, но Шэнь Цяо не шелохнулся.

Тогда тот потянулся к его лицу, и, хотя Шэнь Цяо оттолкнул руку, кончиком пальца Янь Уши успел задеть его, неожиданно ощутив влагу.

– Ты плачешь? – удивился Янь Уши. – О чем тут плакать? Се Лин – лишь осколок души, тень, его и человеком-то не назовешь.

– Пусть для вас он тень, – печально ответил Шэнь Цяо, – но для меня он человек, когда-то живший на свете.

Янь Уши усмехнулся.

– Верно, потому что он вернулся за тобой тогда, в подземельях?

Шэнь Цяо не удостоил его ответа.

Янь Уши считал, что из всех его «личностей» слабый и наивный Се Лин меньше всего походил на него самого. Но оказалось, что именно этот осколок больше всего пришелся Шэнь Цяо по душе.

Подумав об этом, он скривил лицо в гримасе неудовольствия и с едва слышной насмешкой в голосе заговорил:

– Ты такой мягкосердечный, а еще собираешься когда-нибудь стать моим соперником и выйти против меня на поединок! Боюсь, с таким настроем тебе никогда не достичь вершин мастерства в боевых искусствах!

Повисло долгое молчание. Наконец Шэнь Цяо спросил:

– Что же, по мнению главы Яня, вершина мастерства в боевых искусствах? Кто ее достиг? Мой учитель Ци Фэнгэ, Цуй Юван или, быть может, Тао Хунцзин?

С Се Лином даос разговаривал мягко и ласково, но, обращаясь к человеку, стоявшему сейчас напротив, выбрал холодное «глава Янь».

Подавив недовольство, Янь Уши холодно сказал:

– Их мастерство было велико, но, пожалуй, и они не достигли вершины.

Рассуди так кто иной, и его бы сочли самонадеянным, но до искажения ци боевое искусство Янь Уши лишь немногим уступало мастерству всех троих. Он по праву мог так говорить.

– Верно, – согласился Шэнь Цяо. – Путь постижения боевых искусств не имеет конца, и потому разве можно говорить о вершине? Как бы ни был бездарен сей ничтожный даос, но и он знает, что мягкосердечие и успехи в боевых искусствах никак не связаны между собой. У главы Яня свой путь, у меня – свой. Сказано: «Чего не желаешь себе, не делай и другим»^[6]. Я оплакиваю старого друга и печалюсь по нему всей душой – но какое до того дело главе Яню? Я прошу вас вести себя достойно, только и всего.

Янь Уши про себя удивился пуще прежнего. Шэнь Цяо знал Се Лина считаные дни, виделся с ним и того реже и даже не ведал, отчего он носит такое имя. О какой старой дружбе может идти речь?

В глубине души он лишь криво усмехнулся, но отбросил показную суровость и примирительным тоном заговорил:

– Полно тебе. Нам с тобой сейчас друг без друга не обойтись, а я лишь хотел завязать праздную беседу. Почему ты так рассердился?

Вместо ответа Шэнь Цяо поплотнее закутался в верхнее одеяние и натянул его на голову, тем самым недвусмысленно давая понять, что разговор окончен. Янь Уши был обескуражен.

За всю ночь они больше не перемолвились ни словом.

Наутро Шэнь Цяо проснулся рано, но, когда он открыл глаза, Янь Уши уже умывался в ручье, протекавшем через пещеру. Почувствовав на себе взгляд даоса, Демонический Владыка со смехом попросил:

– А-Цяо, одолжи-ка мне Скорбь гор и рек.

Он казался приветливым и пребывал в хорошем расположении духа, вчерашнего неудовольствия словно и не бывало.

Шэнь Цяо насторожился.

– Вчера вы не убрали перья до конца, – осторожно ответил он. – У меня от них до сих пор живот болит.

– О-о, – протянул Янь Уши. – Просто я не знал, что перья лучше выщипывать руками. Я больше не буду делать это мечом.

Но Шэнь Цяо это не успокоило.

– Если вы собрались поохотиться, лучше схожу я, – сказал он. Но стоило ему подняться на ноги, как снова вернулась тупая боль за грудиной.

Заметив, что Шэнь Цяо нахмурился, пересиливая недомогание, Янь Уши мягко продолжил:

– Ты пострадал из-за меня, так что мне и идти. Как бы то ни было, меч мне нужен не для того, чтобы брить птицу.

Шэнь Цяо не верил, что всего за одну ночь в сердце главы Яня может зародиться хоть крупица благодарности. Однако он помнил, что теперь силы Янь Уши далеко не те, что прежде, и, если тот столкнется с опасностью, то ему, по крайней мере, будет чем отбиться. Рассудив так, он передал ему клинок.

Забрав меч с собой, Янь Уши удалился, но, прежде чем уйти, заботливо принес Шэнь Цяо в скрученных листьях воду для умывания.

Стояла ранняя весна. Когда ледяная вода коснулась щек даоса, разум его прояснился. Нефритовая цистанхе и вправду оказывала необыкновенное действие – пусть грудина еще не срослась до конца, после сна ему стало гораздо лучше, а боль при дыхании значительно уменьшилась.

Он сел в позу лотоса и снова сосредоточился на токе ци, дабы ускорить выздоровление. Так он провел половину дня, пока не вернулся Янь Уши.

– Вы спускались с горы? – удивился Шэнь Цяо.

– Нет, я просто тщательно осмотрел окрестности, – пояснил Янь Уши. – Если не случится ничего непредвиденного, то сегодня вечером и спустимся.

Шэнь Цяо кивнул. Увидев в руках у Янь Уши две рыбины, насаженные на ветки, он спросил:

– Почему рыба такая большая?

– Потому что весной идут дожди, все растет – и рыба не исключение, – ответил он.

Вдруг Шэнь Цяо заподозрил неладное.

– Как вы избавились от чешуи и потрохов?

– С помощью твоего меча, для того и просил, – откликнулся Янь Уши, даже не повернув головы.

– Скорбь гор и рек не для того, чтобы соскабливать чешую! – рассердился Шэнь Цяо.

– А-Цяо, – со вздохом начал Янь Уши, – какой же ты непоследовательный. Ты запретил обдирать этим мечом перья, и я повиновался, но ты не запрещал соскабливать им чешую. Кроме того, разве не окажется в конце концов половина этой рыбины у тебя в животе? Неужто из-за того, что клинок пропах рыбой, ты не сможешь в бою войти в пределы «сердца меча»?

Весь его вид явственно говорил: «Ты опять нарочно затеваешь ссору, но, к счастью, я человек терпеливый и великодушный». Шэнь Цяо рассвирепел так, что чуть не схватился за ближайший камень, чтобы швырнуть его прямо в Янь Уши.

Глава 29

Погоня

Лучшие ткани во всем уезде Тунгу^[7] продавались в лавке госпожи Фан. По крайней мере, так считали все в округе, и сама госпожа Фан придерживалась того же мнения.

Она была молода – ей еще не исполнилось и тридцати, – однако уже десять с лишним лет как овдовела. Выйдя замуж совсем юной, она и двух лет не прожила с супругом, как тот внезапно заболел и скончался. Госпожа Фан тогда как раз носила под сердцем дитя, родившееся уже после смерти мужа. Свекор и свекровь, чувствуя за собой вину перед молодой женщиной, дали ей денег на открытие лавки. Потом старики друг за другом умерли, наследство перешло к деверю, но тот оказался человеком бездарным, дела вести не умел и за несколько лет растратил все состояние подчистую. В лавке госпожи Фан прибыль же, наоборот, с каждым годом только росла, и теперь она вела торговлю не только в уезде Тунгу, но и открыла лавку в крупном городе Фэнчжоу^[8], что находился в уезде Лянцюань.

Госпожа Фан горячо любила родные места – даже обзаведясь собственностью в Лянцюане, она по-прежнему жила в Тунгу. В тот день она встала рано и направилась в одну из лавок проверить, как идет торговля. Услышав, что пришла хозяйка, приказчик поспешил выйти и поприветствовать ее.

Но тут в дверях появился еще один человек.

– Просим нас извинить, дорогой гость, – с улыбкой шагнул ему навстречу приказчик, – но к нам пожаловала хозяйка проверить счета, и пока мы не...

Но на середине фразы он запнулся и замолчал, не в силах вымолвить больше ни слова, – настолько пугающим был весь вид гостя.

Янь Уши приподнял брови.

– ...не работаете? – закончил он за приказчика.

Госпожа Фан отодвинула работника в сторону и, очаровательно улыбаясь, обратилась к посетителю:

– Лавка открыта, отчего же нам не работать? Приношу глубочайшие извинения за неучтивость моего подчиненного. Чем могу вам услужить? Можем предложить готовые платья, можем сшить на заказ – любого покроя по желанию господина. Ежели изволите выбрать ткань, управимся не больше чем за два дня.

Она занималась торговлей больше десяти лет и считала, что кругозор у нее куда шире, чем у обыкновенной замужней женщины, что целыми днями сидит на своей половине. Однако при виде посетителя госпожа Фан вдруг осознала, сколь мало она повидала в жизни – точно человек, что смотрит на небо со дна колодца. Облик и манеры этого господина недвусмысленно говорили, что перед ней человек незаурядный. Пожалуй, не то что начальник уезда, даже начальник округа ему в подметки не годился!

Какой торговец станет запирать двери перед покупателем, тем более таким представительным? И какое женское сердечко не растаяло, не затрепетало бы, как испуганный олененок, при виде такого мужчины?

Госпожа Фан была сама любезность – даже улыбалась искреннее обычного.

Изначально Янь Уши собирался зайти и купить две перемены платья, но, выслушав хозяйку, передумал.

Надобно сказать, что за полмесяца до того Янь Уши и Шэнь Цяо покинули пещеру, спустились с гор и направились на юг. В уезд Тунгу округа Фэнчжоу, что находился недалеко от Ханьчжуна, они добрались только вчера и решили остановиться передохнуть.

Шэнь Цяо по природе своей любил покой. Если на постоялом дворе у него выдавалось свободное время, то он посвящал себя упражнениям и совершенствованию и ничуть не сетовал на скуку. Янь Уши же в одиночку выходил на прогулки.

Безопасности ради им следовало бы до прибытия в Чанъань держаться подальше от людных мест и не попадаться никому на глаза, однако, в сущности, это было невозможно. Приходилось останавливаться на постоялых дворах, чтобы поесть и переночевать, да и не в обычае Янь Уши было трусить перед лицом возможной опасности.

– Значит, и готовые женские наряды у вас тоже есть? – спросил он.

– Есть, разумеется, есть! – заверила его госпожа Фан – улыбка не сходила с ее лица, однако в глубине души она немного разочаровалась.

Едва ли сей дерзкий и своевольный красавец дал бы собой помыкать кроткой деве. Так для какой такой барышни он самолично покупает наряд?

– Господин желает приобрести наряд для дражайшей половины или для сестры? Или же для старших родственниц? – продолжила расспросы госпожа Фан.

– Какая разница? – удивился Янь Уши.

Госпожа Фан засмеялась:

– Видно, господин, вы никогда не покупали женщинам наряды, а ведь это целая наука! Если выбираете платье для старшей родственницы, нельзя, чтобы цвет был ярким, лучше брать что-то сдержанное, и чтобы вышивки было поменьше. Если хотите сделать подарок для младшей сестры, то можно взять розовую ткань или светло-зеленую, цвета молодой ивы. Такой наряд украшают вышивкой в виде бабочек, роз и тому подобного, а вот на одежде женщин в возрасте подобные рисунки будут выглядеть легкомысленно.

– А если я хочу взять наряд для дражайшей половины? – поинтересовался Янь Уши.

Госпожа Фан умело скрыла еще большее разочарование, постигшее ее при словах покупателя, и ответила:

– Для дражайшей половины следует выбирать расцветку и крой, что ей нравятся. Не подскажете, господин, какой цвет она предпочитает?

Янь Уши ненадолго задумался.

– Небесно-голубой?

– Небесно-голубой не всем к лицу, – заметила госпожа Фан. – Разве что у вашей половины белоснежная кожа.

Янь Уши улыбнулся.

– Кожа и впрямь очень светлая.

– В таком случае желает ли господин приобрести готовое платье или взять отрез и заказать наряд? – продолжила госпожа Фан. – Если изволите выбирать из готового, то есть наряды разных размеров. Какого роста госпожа?

Янь Уши хотел только поквитаться с Шэнь Цяо – пускай даос на себе испытает, каково ходить в женском платье. Но беседа с госпожой Фан раззадорила его.

– На полголовы ниже меня, телосложение более худощавое.

– Всего лишь на полголовы ниже вас? – изумилась госпожа Фан. – Для женщины она весьма высокая. Пошлю слуг поискать, но даже не знаю, найдется ли у нас подходящий размер. Желаете ли выбрать крой и украшения на платье?

Янь Уши приподнял брови и оценивающе осмотрел женщину с ног до головы.

– Что до кроя и украшений, мне нравится то платье, что сейчас на тебе, – проронил он.

Под его взглядом сердце госпожи Фан так и заколотилось, глаза заблестели. Прикусив губу, она рассмеялась:

– Господин, я вам правда нравлюсь?

Она стояла так близко к Янь Уши, что их тела почти соприкасались.

Лукавые заигрывания хозяйки с гостями явно были не в диковинку приказчику с продавцом – они к тому времени уже давным-давно скрылись из виду, плотно притворив за собой двери лавки.

Усмехнувшись, Янь Уши приподнял голову женщины за подбородок, а сам, не сводя с нее глаз, наклонился к ней, словно желая поцеловать.

Госпоже Фан казалось, будто вот-вот что-то случится. Щеки ее заалели, дыхание сделалось жарким, тело обмякло, колени подогнулись...

– Жаль только, что, хоть платье и красивое, сама ты страшненькая. Только ткань зря перевела.

Лицо госпожи Фан застыло, она как будто оцепенела от услышанного. Лишь когда Янь Уши отошел от нее на несколько шагов, она словно очнулась ото сна. Побелев от злости, она скрипнула зубами.

– Сегодня мы не работаем. Господин, прошу вас удалиться!

Что может быть обиднее для женщины, чем услышать, что она уродлива? Больше всего ей хотелось сказать гостю, чтобы он катился куда подальше, но торговому люду как никакому другому известно, что дружелюбие – верный путь к богатству, а госпожа Фан не желала лишних неприятностей, у нее и без того хватало хлопот. Женщина кипела от гнева, но понять это можно было лишь по тому, как едва заметно вздымалась и опускалась ее грудь под расшитой тканью платья.

Янь Уши скривил губы в усмешке.

– Не получилось соблазнить меня, так гневом прикрываешь смущение?

Он достал откуда-то увесистый кошель и положил на стол.

– У того, кто столь легко выходит из себя, торговля едва ли хорошо пойдет, – заметил он. – А будешь долго хмуриться – быстрее состаришься.

– Какой же у вас ядовитый язык, господин! – сердито ответила госпожа Фан. – Видно, вашу дражайшую половину всю жизнь преследует невезение, раз ее угораздило стать вашей возлюбленной!

С этими словами она схватила кошель, чтобы швырнуть его обратно гостю, но стоило госпоже Фан поднять его со стола, как она резко изменилась в лице.

На столе остался отпечаток кошеля.

Даже тяжелый камень не смог бы оставить вмятину на столешнице из красного дерева, что уж говорить о каком-то кошеле с монетами. Тут-то госпожа Фан и поняла, что столкнулась с человеком поистине необычайным, выдающимся мастером боевых искусств. На мгновение настоящая буря чувств отразилась на ее лице, но в конце концов победила любезная улыбка.

– Вельможный господин, вы, несомненно, великодушны и не станете держать зла на невежественную женщину. Вы желаете приобрести небесно-голубое платье, верно? Я немедленно велю отыскать для вас подходящий наряд!

Впрочем, что бы госпожа Фан ни говорила, про себя она уже возненавидела Янь Уши лютой ненавистью и проклинала его на чем свет стоит, желая, чтобы его возлюбленная оказалась ему неверна и поскорей его бросила.

Но Янь Уши не мог прочесть ее мысли, а если и догадывался, о чем она думает, то его ничуть это не волновало. Расплатившись за платье и велев отнести покупку на постоялый двор, он налегке вышел из лавки, оставив госпожу Фан в бессилии скрежетать зубами.

На улицах уездного городка было куда спокойнее, чем в окружных столицах, но и здесь нескончаемым потоком спешили по своим делам прохожие. Пройдя несколько десятков шагов, Янь Уши вдруг остановился и насмешливо вопросил:

– Кто это, как трусливая домашняя крыса, таится в норке и носа не смеет высунуть?

Он говорил тихо и медленно, однако слова его громом отдались в ушах всех людей вокруг. Не зная, что происходит и чего еще ожидать, оправившись от испуга и наудивлявшись вдоволь, народ поспешил разойтись, дабы ненароком не попасть в беду.

Янь Уши непринужденно заложил руку за спину, запрокинул голову и проводил взглядом птиц, летящих по небу. Вид у него был самый безмятежный.

– Мой учитель так горевал, получив вести о гибели главы Яня от рук пяти великих мастеров! Но оказалось, что глава Янь – поистине выдающийся человек, даже после такого нападения он остался в живых. Им и вправду нельзя не восхищаться!

Зазвенел нежный смех – не понять было, откуда он доносился: то переливался где-то вдалеке, то раздавался над ухом. Лишь на последнем слове на крыше справа от Янь Уши вдруг показалось красное платье. Но тот даже не взглянул в сторону девушки и продолжил ровным тоном:

– Что ж, явиться вы явились, а все равно ходите вокруг да около. Сразу видно – выкормыши Обоюдной Радости! Неудивительно, что вы служили империи Ци. А теперь империя Ци пала, и вы скитаетесь по Поднебесной, как бесприютные псы. К кому теперь пойдете на поклон?

– Рассуждения главы Яня попросту смешны – как будто школа Чистой Луны праведна да благородна! Если на то пошло, разве Чистая Луна не служит Юйвэнь Юну? Как жаль, что ему осталось недолго, а без твоего покровительства ученики и слуги позавидуют и бесприютным псам!

Разразившись в завершение речи ледяным хохотом, прямо перед Янь Уши появился еще один человек. Окажись сейчас рядом Шэнь Цяо, он бы сразу его узнал – то был Сяо Сэ, от которого даос защищал Юйвэнь Цина.

– Если они настолько бездарны, что не смогут и дня прожить без моего покровительства, так пусть подыхают, да побыстрее – меньше хлопот будет! – Янь Уши поглядел на Сяо Сэ и покачал головой. – Значит, это ты. Сему почтеннейшему поистине жаль бедняжку Юань Сюсю – взрастить такого неблагодарного ученика, который только и знает, что целыми днями якшается с людьми Сан Цзинсина! Но и он тоже хорош – у его бывшего ученика Хо Сицзина хоть и не хватало мозгов сообразить, как себя следует вести, но зато боевыми искусствами он владел вполне терпимо. А у тебя не только ума нет, так еще и в боевых искусствах ты бездарь! Как я посмотрю, в школе Обоюдной Радости каждое поколение только хуже предыдущего.

Сяо Сэ зло рассмеялся:

– Глава Янь остер на язык, вот только как бы не пришлось ему в скором времени пасть на колени и молить о пощаде!

Среди мастеров вольницы-цзянху Сяо Сэ и Бай Жун по праву считались одними из лучших. Если они объединят усилия, то Янь Уши, не до конца оправившемуся после перенесенных ран, будет нелегко им противостоять. Однако Янь Уши сосредоточился не на них, а на том, кто медленно приближался к нему сзади.

– И сколько же вы тут поджидали сего почтеннейшего? – поинтересовался он.

– До нас дошли слухи, будто наставник Сюэтин навестил главу Яня в Вэйчжоу, – сладким голоском заговорила Бай Жун. – Вот только затем потерял его след. Тогда старейшина Янь сказал, что Демонический Владыка наверняка направится в Чанъань, но не пойдет короткой дорогой, желая скрыться от недругов. Поэтому-то мы нарочно отправились окольным путем и принялись ждать в Фэнчжоу. И все оказалось так, как и предполагал старейшина Янь!

– Но не досадуйте на себя, глава Янь. Даже пойди вы иной дорогой, вас бы это не спасло. В Ханьчжуне вас ждут последователи Союза Вездесущих, а в Янчжоу – тюрки. Вы окружены – силки на небе и сети на земле, деваться вам некуда. Слишком уж много врагов вы нажили себе, и теперь само Небо жаждет вашей погибели. Явись сейчас на вашу защиту какой-нибудь бессмертный небожитель – и он не смог бы ничем вам помочь.

Эти слова принадлежали старейшине школы Обоюдной Радости Янь Шоу. Шаг за шагом он медленно подходил к Янь Уши со спины, ступая уверенно, но неторопливо. Он не сводил взгляда с противника, точно гепард, в любой миг готовый броситься на добычу и растерзать ее в клочья.

– Бессмертный небожитель? – расхохотался Янь Уши. – Сей почтеннейший никогда в них не верил!

Надо сказать, что имя Янь Уши по-прежнему наводило ужас на его врагов, однако им было известно, что он пережил нападение пяти величайших мастеров Поднебесной и сильно пострадал: пусть и не лишился всех своих умений, но его боевое искусство уже никогда не будет прежним. Потому троице с избытком должно было хватить сил, чтобы одолеть Янь Уши, даже без участия еще не подоспевшего Сан Цзинсина. Умом адепты Чистой Луны понимали все это, но по-прежнему не шевелились.

Когда-то Янь Шоу уже потерпел поражение от руки Янь Уши и сейчас чувствовал себя неуверенно. Да и сюда он явился вовсе не для того, чтобы стереть с лица земли злейшего врага родной школы, а ради цзюани «Сочинения о Киноварном Ян», что, по слухам, попала к Демоническому Владыке. Прошлая безоговорочная победа Янь Уши произвела на Янь Шоу неизгладимое впечатление, и потому теперь, при виде невозмутимого и непринужденно державшегося главы Яня, его охватила смутная тревога.

Что до Сяо Сэ, он хоть и был личным учеником Юань Сюсю, но замыслил присвоить себе общую заслугу и преподнести голову Янь Уши Сан Цзинсину. Однако, увидев, что никто не шелохнулся, он тоже не решился взять на себя первый удар.

Вот так все четверо застыли в безмолвном противостоянии, не способные поступиться личными интересами ради общей пользы. Не могло быть и тени сомнения, что перевес сил – на стороне адептов Обоюдной Радости, и все же они не спешили нападать.

Янь Шоу прищурился – он пристально следил за малейшим движением Янь Уши, выжидая, когда же противник допустит оплошность.

И вот наконец Янь Уши перешел к действию!

Едва умолкнув, Демонический Владыка взмыл вверх – но не нацелился на стоящих перед ним Сяо Сэ и Бай Жун, не развернулся, чтобы сойтись в поединке с Янь Шоу, а взмахнул рукавами и одним прыжком устремился прямо в небо, точно белый журавль!

Сяо Сэ изменился в лице.

– Плохо дело! – воскликнул он.

Кто бы мог подумать, что могучий и грозный глава школы Чистой Луны прибегнет к столь низкой выходке, дабы сбить противников с толку?

Даже Сяо Сэ, утонченный молодой господин, всегда похвалявшийся изяществом своих манер, не выдержал и разразился бранью:

– Если в тебе есть хоть капля отваги, не смей убегать!

Откуда-то сверху донесся смех.

– Как пожелаешь!

Как будто прямо из воздуха соткался человеческий силуэт, и в мгновение ока Янь Уши предстал прямо перед Сяо Сэ. Тот не успел даже заметить начало атаки противника, а глава Янь уже метил ему прямо в грудь!

Сяо Сэ перепугался. Уклониться он не успевал – оставалось только скрепя сердце принять удар и сойтись с Янь Уши в рукопашной схватке. Истинная ци противника устремилась на Сяо Сэ вздымающимися волнами бурливой реки и захлестнула, поглотив поток его собственной. Ци Янь Уши бушевала и бесчинствовала, под стать сумасбродному нраву своего хозяина, и Сяо Сэ переменился в лице от ужаса.

До него доходили слухи, что во время поединка с пятью мастерами Янь Уши удалось тяжело ранить лишь потому, что Гуан Линсань сумел отыскать изъян в его Демоническом сердце. Неужто, заполучив драгоценную цзюань, Янь Уши сумел за столь короткое время не только устранить изъян, но и вывести свое мастерство на новую ступень?!

Все эти соображения промелькнули в голове Сяо Сэ быстрее молнии, он содрогнулся – и тут руку пронзила острая боль, а сам он от удара отлетел назад. Не сдержавшись, он вскрикнул: противник раздробил ему кости руки и сильно повредил грудину – казалось, на него обрушилась тяжеленная кувалда. Сяо Сэ упал на землю – рот его не переставая наполняла темно-красная кровь, которую приходилось сплевывать снова и снова.

– Шисюн Сяо, ты цел?! – испуганно пискнула Бай Жун и порхнула к нему на помощь.

Все адепты неправедных школ думают только о себе, к тому же Бай Жун и Сяо Сэ с давних пор питали друг к другу неприязнь. Бросаться на помощь было отнюдь не в ее духе, и в других обстоятельствах при виде попавшего в беду Сяо Сэ Бай Жун бы только позлорадствовала. Однако сейчас все ее мысли были заняты тем, как избежать боя лицом к лицу с Янь Уши, а потому она сочла, что сцена сестринской любви будет нелишней.

Янь Шоу, увидев поражение Сяо Сэ, тоже решил повременить с нападением, однако все равно настиг Янь Уши и преградил ему путь.

– Глава Янь, куда вы так спешите? Неужели у вас не найдется времени побеседовать о былом со старым другом?

– Мне бы тоже хотелось побеседовать со старейшиной Янем о былом. Не соблаговолит ли старейшина Янь уделить мне толику своего драгоценного внимания? – ответил вместо Янь Уши кто-то позади Янь Шоу.

Но тот даже не оглянулся. Одним прыжком взлетев на ближайшую крышу, он с высоты взглянул на говорившего.

– Надо же, еще одна бесприютная псина, – презрительно процедил он.

С другого конца улицы с мечом за спиной к ним неспешно приближался Шэнь Цяо. Черноволосый, высокий и стройный, облаченный в сине-зеленое одеяние, он напоминал небожителя, спустившегося в смертный мир.

– В обители Белого дракона старейшина Янь задолжал сему ничтожному даосу две жизни. Уж не знаю, помните ли вы еще тот день? – произнес Шэнь Цяо.

– Я наслышан о настоятеле школы горы Сюаньду, – ответствовал Янь Шоу. – Он унаследовал рясу и патру Ци Фэнгэ и в боевых искусствах не знал себе равных во всей цзянху, но увы – одного удара Кунье оказалось достаточно, чтобы повергнуть его с горной вершины в пропасть, слава его обратилась в прах, и ему ничего не осталось, кроме как всецело положиться на покровительство Янь Уши. И, как я ныне погляжу, слухи эти вполне правдивы.

– Разве до старейшины Яня не дошли вести о том, что Кунье, собиравшийся учинить беззаконие в школе Лазоревых Облаков, что на горе Тайшань, в том не преуспел и пал от моего меча? – спокойно осведомился Шэнь Цяо.

В лице Янь Шоу мелькнула едва заметная тень удивления.

Пусть Кунье погиб, но междоусобица подкосила школу Лазоревых Облаков, и все ее силы были брошены на то, чтобы восстановиться после пережитых невзгод. Тюрки же, разумеется, не стали во всеуслышание объявлять о гибели Кунье и о том, как он нашел свою кончину. Поэтому все думали, что Кунье просто вернулся в родные земли, не подозревая, что тюрок принял смерть от руки Шэнь Цяо.

– За несколько месяцев нашей разлуки мастерство Шэнь-лана вновь возросло! Поистине радостная весть! – с нежной улыбкой на устах заговорила Бай Жун. – Вот только наша глава повелела нам во что бы то ни стало завладеть цзюанью «Сочинения о Киноварном Ян», что ныне находится в руках Янь Уши. Старейшина Сан и старейшина Баоюнь уже в пути и скоро прибудут сюда. Каким бы могучим ты ни стал, Шэнь-лан, боюсь, ты пока еще не в силах противостоять всей школе Обоюдной Радости. И кроме того, это дело никак тебя не касается, так почему бы тебе не посторониться?

– Пусть остается, раз уж явился, – холодно фыркнул Янь Шоу. – К чему теперь уходить?

Янь Шоу не просто так носил прозвище Будда-Кровавые-Руки: при всей кажущейся мягкости и изяществе его манера ведения боя была свирепой и жестокой. Когда, согнув пальцы правой руки в подобие когтей, он устремился к Шэнь Цяо, тому показалось, будто вокруг завыли демоны и повеяло замогильным ветром, он словно оказался в Беспросветном аду^[9], где не прекращаются мучения и резня, высятся горы трупов и разливаются моря крови, а души охвачены отчаянием и страхом.

Шэнь Цяо легким прыжком переместился назад, одновременно обнажая Скорбь гор и рек. Меч, наполненный ци, засиял, точно радуга, белый свет озарил округу, в мгновение ока подавив большую часть высвобожденной ци Янь Шоу.

Тот, в свою очередь, неотступно следовал за противником. Сложив ладони вместе, он отбил атаку Шэнь Цяо, а потом стремительно нанес еще несколько ударов. Быстрее молнии двигался он – и глазом не уследить!

С каждым ударом его ци обрушивалась на Шэнь Цяо с силой высокой морской волны, низвергающейся на берег. Волны эти шли одна за другой, каждая сильнее предыдущей, не оставляя противнику ни малейшей возможности уклониться!

То, что Янь Шоу не входил в десятку сильнейших мастеров Поднебесной, вовсе не означало, что он какой-то заурядный боец. За те десять лет, что Янь Уши провел в затворе, школа Чистой Луны сосредоточила свое внимание на императорском дворе Северной Чжоу, школа Зеркала Дхармы удалилась далеко в Тогон, и на Центральной равнине из неправедных школ осталась лишь одна школа Обоюдной Радости, и особенно быстро росло ее влияние в империи Ци. Янь Шоу же стоял особняком даже среди лучших ее дарований, вплоть до того, что вел себя с Сан Цзинсином как с ровней. Столь высокое положение он обрел отнюдь не за красивые глаза.

Шэнь Цяо рубанул мечом воздух, клинок ослепительно засиял, и в мгновение ока все вокруг успокоилось – казалось, бушующее море обернулось зеркальной гладью, повсюду раскинулись грозные и величественные ледники, завыл ледяной ветер, и следом на противника обрушилась морозная ци!

Пока Янь Шоу сражался с Шэнь Цяо, остальные тоже не теряли времени зря. Сяо Сэ и Бай Жун теперь бились плечом к плечу – один нападал на Янь Уши спереди, другая теснила его сзади. Их слаженные действия отрезали Демоническому Владыке все пути к отступлению. Заметив это, Шэнь Цяо, хоть и был поглощен поединком с Янь Шоу, невольно нахмурился.

Сяо Сэ и Бай Жун принадлежали к молодому поколению адептов Обоюдной Радости и после старейшин были лучшими мастерами боевых искусств своей школы. Оба они обладали одинаково прекрасными задатками и способностями, и мастерство их с каждым поединком, казалось, возрастало сразу на несколько ступеней. В особенности сказанное относилось к Бай Жун. Когда Шэнь Цяо впервые встретил ее, она едва-едва могла считаться сильным бойцом, но девушка неустанно стремилась к безупречности и в конце концов отточила «Печать голубого лотоса» до совершенства. Несмотря на прелестный облик, Бай Жун была смертельно опасным противником, от которого едва ли можно было скрыться.

Уже несколько раз девушка проявляла к Шэнь Цяо милосердие – даже сейчас она осторожно предупредила его о скором появлении Сан Цзинсина и посоветовала не лезть не в свое дело. Но даос прекрасно понимал: сочувствовать она готова только ему, для Янь Уши у нее не припасено ни капли снисхождения. Сейчас Бай Жун и Сяо Сэ вместе атаковали Демонического Владыку, каждый их свирепый удар грозил отнять у противника жизнь. Они как будто понимали друг друга без слов, неустанно сплетая вокруг Янь Уши сеть, из которой не вырваться.

Из-за внезапного могучего удара, что Янь Уши нанес Сяо Сэ, они остерегались пока сражаться в полную мощь. Один лишь Шэнь Цяо знал, что силы Янь Уши ограниченны и не составляют и половины его могущества в пору расцвета. Янь Уши сумел тяжело ранить Сяо Сэ, но на деле то был его предел, и он едва-едва держался против Бай Жун, чье мастерство заметно возросло. Если так пойдет и дальше, то скоро Бай Жун и Сяо Сэ обо всем догадаются, отбросят всякую осторожность и сделают все возможное, дабы одолеть противника. Шэнь Цяо осознавал, что не сможет уследить сразу за всем, и потому ему во что бы то ни стало нужно было победить Янь Шоу.

Рассудив так, Шэнь Цяо не мешкая высвободил всю свою мощь. Прогнав все посторонние мысли, он вступил в пределы «сердца меча».

В следующий миг клинок его ярко разгорелся, озаряя белым все вокруг до самого неба, как будто разом засверкали сотни молний. Казалось, в мече Шэнь Цяо сосредоточился весь свет этого мира.

Человек был вовне меча, но сердце его – внутри, а пред «сердцем меча» все сущее – ничто!

Побледнев от ужаса, Янь Шоу поспешно опустил занесенную руку и отступил, не осмелившись встретиться с разящим лезвием лицом к лицу. Вот только если меч воссиял – обратного пути уже нет. Изливающаяся из клинка ослепительно-белая ци следовала за Янь Шоу по пятам, не желая отставать. Мощь ее была такова, что казалось, будто все небо сотрясают громовые раскаты или десять тысяч бурливых потоков стремительно несутся с гор по камням. Пусть Шэнь Цяо впервые воплотил «сердце меча», пусть ему еще недоставало умения, но в клинке его уже крылась сила, способная перевернуть всю Поднебесную.

Шэнь Цяо взмахнул мечом, однако же не шагнул вперед, а, наоборот, отступил и развернулся, направляясь к Бай Жун.

Бай Жун с Сяо Сэ и Янь Уши стояли насмерть: противники и уступить не желали, и одолеть друг друга не могли. Будь Янь Уши так же силен, как и прежде, когда мог в одиночку победить хоть десять мастеров, он бы ни за что не очутился в таком безвыходном положении. Еще немного, и Бай Жун с Сяо Сэ неизбежно заподозрили бы неладное... Но тут мимо них порхнула сине-зеленая тень и унесла Янь Уши с собой.

Увидев, что добыча вот-вот ускользнет, все трое адептов Обоюдной Радости бросились в погоню. Из-за болезненной раны Сяо Сэ скоро отстал, а вот Янь Шоу наступал беглецам на пятки – он не собирался так просто дать им уйти.

– Спасайтесь! Ступайте в тот лес, что мы миновали на входе в город, а я задержу их! – стремительно проговорил Шэнь Цяо и, не дожидаясь ответа, подтолкнул Янь Уши в нужную сторону. Затем, с мечом наготове, он пошел навстречу троим преследователям.

Янь Уши обернулся и посмотрел на него глубоким взглядом, а потом, не говоря ни слова, зашагал прочь.

Видя, что Янь Уши с вожделенной цзюанью удаляется все дальше и дальше, Янь Шоу рассвирепел не на шутку. Казалось, руки его окутала кровавая тень, град ударов обрушился на вставшего у него на пути дерзкого даоса.

Однако его яростный натиск отнюдь не смутил Шэнь Цяо – напротив, теперь он сражался еще спокойнее. Ему уже не приходилось беспокоиться о Янь Уши, и потому он мог целиком сосредоточиться на поединке. Скорбь гор и рек так и гудел на ветру, а сам даос в развевающемся сине-зеленом одеянии напоминал бессмертного небожителя. Искусство «Меча Лазурной волны», улучшенное Шэнь Цяо, по-настоящему завораживало. Ци привольно разливалась во все стороны, и казалось, будто одновременно распускаются тысячи цветов, а струящийся свет омывает землю и небо. На краткий миг сияющая «ци меча» преградила дорогу всем троим противникам, не давая им продвинуться ни на шаг.

Янь Шоу глухо охнул. Казалось, тело его начало меняться прямо на глазах – трудно было понять, в самом ли деле его длинные тонкие пальцы превратились в смертоносные лезвия, или то была лишь иллюзия. И вдруг, безоружный, он прорвался сквозь сотканную из «ци меча» преграду и схватил Шэнь Цяо за руку!

# # #

Всю дорогу Шэнь Цяо почти летел. Сторонний наблюдатель увидел бы лишь сине-зеленую тень, что, подобно стрекозе над водой, скользила, едва опускаясь на поверхность и тотчас взмывая вверх. Мыски его почти не касались земли – он довел до совершенства цингун школы Сюаньду «Радужная тень посреди неба». Увидь его в тот миг сам Ци Фэнгэ, и он бы, пожалуй, не удержался от похвалы.

Он мчался так стремительно, что деревья, будто убегавшие назад, казались ему расплывчатыми пятнами, и даже враги, гнавшиеся за ним по пятам, пока что пропали из виду. Рукава его одежд развевались по ветру, поднятая им пыль не успевала осесть на ткани. Изяществом и легкостью движений он был подобен красивой птице... нет, он был еще прекраснее!

Но Шэнь Цяо ни на миг не ослаблял бдительности, не позволяя себе даже вздохнуть лишний раз. Он спешил, но сперва, дабы ввести врагов в заблуждение, направился в горы неподалеку от города и лишь потом спустился и повернул к убежищу, нырнув в лесок у их подножия.

Пусть лес был небольшой, но из-за близости гор зелень росла там густо и пышно, лозы тесно сплетались друг с другом, и казалось, что он отрезан от всего остального мира. Окажись там простой человек, ступи на неровную почву, испещренную петляющими обрывистыми тропками, как лес тут же поглотит его: несчастный заблудится и вовек не найдет пути обратно.

Отталкиваясь ногами от стволов, Шэнь Цяо углубился в чащу. Хоть он и замедлил шаг, а все равно не оставлял никаких следов. Даже если враги доберутся сюда, они не поймут, вошли Шэнь Цяо с Янь Уши в лес или нет.

За то время, что даос шел по лесу, успела бы догореть палочка благовоний. Он был уже в самом сердце чащи и знал, что вот-вот доберется до деревьев у подножия. Выбившись из сил, он присел немного передохнуть.

Вдруг прямо рядом с ним возникла чья-то рука и потянулась к его запястью.

Шэнь Цяо успел ощутить чужое присутствие, отдернул руку и хотел было отступить в сторону, но, увидев, кто перед ним, остановился и с облегчением перевел дух.

– Это я, – произнес Янь Уши. Одной рукой он крепко сжал локоть Шэнь Цяо, а другой поддержал его за пояс, помогая пройти дальше в чащу. – Почему ты так долго не мог отделаться от них?

Шэнь Цяо был так измучен, что покорно принял помощь Янь Уши и оперся на предложенную руку.

– Будь их только трое, мне не о чем было бы беспокоиться, – ответил он. – Я даже намеревался убить Янь Шоу, дабы отомстить за смерть Чжу Лэнцюаня и Чу И. Но вдруг сзади на меня напал еще один мастер, даже моложе Бай Жун, одетый как буддийский монах. Боевым искусством он не уступал Янь Шоу, и я понимал, что, ежели бой затянется, поражение мое неизбежно. Потому мне осталось лишь бежать при первой же возможности.

Шэнь Цяо не знал имени четвертого мастера, но Янь Уши по его описанию сразу догадался, о ком идет речь.

– Должно быть, ты говоришь о Баоюне, – пояснил он. – Он один из старейшин школы Обоюдной Радости. Любит одеваться буддийским монахом и разгуливать по белу свету с проповедями, соблазняя верующих женщин. Буддисты ненавидят его лютой ненавистью за то, что он порочит доброе имя Будды, и в последние годы они не раз пытались его убить. Поэтому-то теперь он редко показывается за стенами школы, хоть и равен по мастерству Янь Шоу.

Услышав об омерзительных деяниях сего человека, Шэнь Цяо нахмурился, на лице его явственно читалось отвращение.

– Бай Жун упомянула, что Сан Цзинсин и Баоюнь направлялись сюда. Баоюнь явился, а значит, и Сан Цзинсин где-то недалеко, – задумался Шэнь Цяо. – Нам нужно скорее уходить. Их много, сомневаюсь, что они не сумеют нас отыскать.

– Ты сможешь идти дальше? – спросил Янь Уши.

Шэнь Цяо, горько усмехнувшись, покачал головой.

– Я знаю выход, – проговорил Янь Уши.

– Хм? – откликнулся Шэнь Цяо.

Янь Уши погладил его по голове. Шэнь Цяо попытался увернуться от чужого прикосновения, но Янь Уши не отступал, и тогда даос пристально посмотрел на него. Янь Уши едва заметно улыбнулся и изложил свой замысел:

– Из-за тебя Сан Цзинсин сильно пострадал – ты нанес ему тяжкую рану, и потому он ненавидит тебя до смерти. Однако прочие адепты Обоюдной Радости не питают к тебе столь глубокой неприязни, наоборот, сами страшатся тебя. Уходи прямо сейчас, и один. Оставь меня. Так ты ускользнешь из их силков, к тому же тебя не будет больше обременять обуза в моем лице.

Шэнь Цяо в ответ тяжело вздохнул:

– Я-то думал, вы предложите что-то дельное. Хватит пустой болтовни, сперва поднимемся на гору.

– И чем же плохо мое предложение? – удивился Янь Уши.

– Если бы я хотел вас бросить, зачем бы выжидал до сих пор? – ответил Шэнь Цяо вопросом на вопрос. – Раз решил спасти, так спасу. Недаром говорят: взялся провожать Будду, так провожай до самых западных небес. И поскольку я начал вам помогать, то теперь уж сделаю все, что смогу.

Вместе они двинулись вперед. Вот только Шэнь Цяо, который только что мчался так быстро, как никогда в жизни, совсем изнемог. Каждый шаг давался ему с неимоверным трудом. Наконец он не выдержал и сказал:

– Я и правда не в силах идти дальше. Ступайте в гору, я останусь здесь и прикрою вас.

Янь Уши рассмеялся.

– А-Цяо, ну до чего ты заботливый, просто прелесть! Ты с ног валишься от усталости. Если останешься меня прикрывать, боюсь, Сан Цзинсин тебя живьем проглотит и не заметит!

Не успел Шэнь Цяо ему ответить, как вдруг земля ушла у него из-под ног. Это Янь Уши взвалил его к себе на спину.

Такого Шэнь Цяо от него никак не ожидал и потому в первый миг обмер от неожиданности.

Янь Уши ступал быстро и легко – в скором времени они выбрались из леса и очутились у подножия горы. Но он не стал останавливаться и продолжил подъем, выбрав тропку, что вилась вокруг горы и уходила на другую ее сторону.

Молчавший всю дорогу Шэнь Цяо наконец спросил:

– Куда мы идем?

– С обратной стороны горы есть заброшенный храм, – пояснил Янь Уши. – Он скрыт от чужих глаз и пустует уже много лет.

Шэнь Цяо удивился:

– Откуда вы так хорошо знаете окрестности?

– В свое время после сражения с Цуй Юваном именно на этой горе я ушел в затвор, дабы посвятить себя совершенствованию, – пояснил Янь Уши.

Шэнь Цяо растерялся и не стал больше ни о чем спрашивать. К тому же он очень утомился. Совсем недавно ему пришлось сражаться сразу против четырех противников, и пускай Сяо Сэ, тяжело раненного Янь Уши, можно не считать, но вот Бай Жун, Янь Шоу и Баоюнь все как один были могучими бойцами. Не постигни Шэнь Цяо «сердце меча», с его нынешними силами он бы никак не сумел сбежать от них целым и невредимым.

Янь Уши шел быстро, но ровно, и уставший от тревог и забот Шэнь Цяо, сам того не заметив, задремал. Когда он вновь открыл глаза, то был уже не в лесной чаще, а в храме.

Храм и в самом деле был очень старый. В нем давным-давно никто не возжигал благовоний, курильницы и вовсе куда-то делись, а статуя Будды была сильно повреждена. Повсюду – грязь, пыль и паутина. Однако там, где пробудился Шэнь Цяо, было чисто. Он лежал на занавесях, что некогда висели меж колонн с двух сторон. Ветхая ткань местами прохудилась, но, по крайней мере, он спал не на холодном каменном полу.

Шэнь Цяо немного посидел, прислонившись спиной к стене. Хотя в последнем поединке ему удалось избежать сколько-нибудь серьезных ран, последствия сражения с наставником Сюэтином еще давали о себе знать, и потому он не мог драться в полную силу. По этой причине он не сумел убить Янь Шоу, а потом, когда в поединок вступил Баоюнь, с мыслями о мести и вовсе пришлось попрощаться.

Шэнь Цяо схватился за голову и тихо вздохнул.

Касание чьей-то холодной руки застало его врасплох, он невольно вздрогнул.

– Что вздыхаешь? – Рядом с ним сидел Янь Уши, сжимая шелковый свиток. Прищурившись, Шэнь Цяо вгляделся в иероглифы и убедился, что Янь Уши читал отнятую у Чэнь Гуна цзюань «Сочинения о Киноварном Ян».

Не успел он ничего сказать, как у него на глазах Янь Уши легким движением кисти отправил шелковый свиток прямиком в костер. В мгновение ока драгоценную цзюань пожрало пламя.

Шэнь Цяо потерял дар речи. Янь Уши обернулся, заметил выражение лица даоса и, не дожидаясь расспросов, пояснил:

– Я уже запомнил содержание свитка, так к чему он мне?

– Если дела пойдут хуже некуда и нас нагонит школа Обоюдной Радости, вы хотя бы могли откупиться от них этим свитком, – заметил Шэнь Цяо. – Неужто вам так нравится сжигать за собой мосты?

– Даже отдай я им свиток, думаешь, они поверят, что он настоящий? – возразил Янь Уши.

Шэнь Цяо нахмурился, но промолчал.

Янь Уши усмехнулся:

– Некогда в школе Солнца и Луны бытовало одно тайное умение, о котором тебе, скорее всего, слышать не доводилось. Если объяснять простыми словами, это доведенная до совершенства «Демоническая песнь». С ее помощью можно подчинить себе мысли и действия человека, так что несчастный даже против своей воли расскажет все, что от него захотят услышать. Будь я на месте адептов Обоюдной Радости, я бы предпочел именно так вызнать желаемое, а не довериться письменам на каком-то куске шелка.

– Значит, они решили воспользоваться вашей слабостью и пленить вас, – понял Шэнь Цяо. – Дабы, когда вы окажетесь в их руках, вытащить из вас содержимое цзюани.

– Все так, – подтвердил Янь Уши. – Мой труп им не нужен. Я прочел «Сочинение о Киноварном Ян» и возглавляю школу Чистой Луны, окажись я у них в руках – и они смогут распоряжаться Чистой Луной как им вздумается.

Насколько Шэнь Цяо было известно, Янь Уши прочел три из пяти цзюаней «Сочинения о Киноварном Ян», но особенно заинтересовался цзюанью, добытой в Жоцяне, содержащей дополнения к «Основному Канону Феникса и Цилиня». И Сан Цзинсин, и Юань Сюсю опирались в своем совершенствовании на этот канон и не могли не знать, к чему может привести изъян Демонического сердца. Если его не устранить, не удастся в полной мере воплотить все положения «Основного Канона Феникса и Цилиня» и достичь вершин мастерства, а потому они больше, чем кто-либо, жаждали заполучить эту цзюань.

Будь Янь Уши столь же силен, как прежде, из страха перед Демоническим Владыкой никому не хватило бы безрассудства напасть на него – все знали, что в боевых искусствах ему нет равных. Однако теперь, пережив нападение пяти сильнейших мастеров Поднебесной и чудом вернувшись с того света, Янь Уши утратил былое могущество. И враги его осознавали: если они не разделаются с ним сейчас, то не разделаются никогда.

Шэнь Цяо хорошо понимал, какая судьба ждет Янь Уши в руках Обоюдной Радости. После того как даос убил Хо Сицзина, ученика Сан Цзинсина, старейшина Обоюдной Радости возненавидел его лютой ненавистью. Он хотел уничтожить основание Шэнь Цяо, дабы тот навсегда утратил боевое искусство, отрубить ему руки и ноги и сперва самому поглумиться над даосом, а затем швырнуть его на потеху адептам неправедной школы. Чистая Луна многие годы во всем противостояла Обоюдной Радости, к тому же Янь Уши всегда был смел на язык и дерзок в поступках. Адепты Обоюдной Радости едва ли будут обращаться с ним лучше, чем с Шэнь Цяо.

Подумав об этом, даос нахмурился пуще прежнего.

– Что ж, – сказал он, – тогда следует поскорее отправляться в путь, пока нас не нагнали.

– Ты так заботишься обо мне, – улыбнулся Янь Уши. – Неужто надеешься, что я растрогаюсь до слез и буду кланяться тебе в ноги?

Шэнь Цяо пропустил его насмешку мимо ушей и серьезным тоном продолжил:

– Мне ведомо, что глава Янь всегда и на всех глядел свысока. Однако сейчас решается вопрос жизни и смерти. Изъян в Демоническом сердце еще не устранен до конца, ваши силы не те, что прежде. Одно дело, если бы за нами гнался лишь Янь Шоу с парой помощников, но ежели явится Сан Цзинсин, мне не выстоять против него. Осторожность нам не повредит.

Янь Уши без тени тревоги выслушал его, безмятежно подкинул в огонь пару веток, отчего пламя разгорелось еще ярче, и вдруг ни с того ни с сего спросил:

– Если бы можно было все обратить вспять, ты бы хотел, чтобы я спас тебя у подножия пика Полушага?

Шэнь Цяо растерялся от неожиданности и покачал головой:

– Боюсь, у меня все равно не было бы выбора.

– Значит, даже знай ты, что потом спутаешься со мной, а я собственноручно передам тебя Сан Цзинсину, ты бы все равно нисколько не сожалел? – продолжил допытываться Янь Уши.

– К чему сожаления? – ответствовал Шэнь Цяо. – Прошлого не воротить. Чем упорствовать в обиде и погрязать в путах мирской суеты, не лучше ли поблагодарить вас за то, что научили меня смотреть и видеть мир вокруг, научили по-настоящему заботиться о людях.

Отблески костра падали на его лицо, и казалось, что за внешней суровостью таится необыкновенная мягкость.

Янь Уши вдруг рассмеялся.

– Глупенький А-Цяо, – промурлыкал он, – я хоть раз поступал с тобой благородно?

Он потянулся к Шэнь Цяо, словно бы желая погладить того по голове. Даос отшатнулся, уклоняясь от прикосновения, и заслонился от предполагаемого удара. Но Янь Уши не ударил, а лишь взмахнул рукавом прямо перед носом Шэнь Цяо. Даос тут же учуял странный аромат и задержал дыхание, но немного вдохнуть все равно успел. Тело его, без того обессилевшее, совсем обмякло. Янь Уши, не теряя времени, тут же надавил ему на несколько жизненных точек.

– Когда же ты наконец избавишься от своей прискорбной доверчивости? – Янь Уши неодобрительно покачал головой. – Или ты возомнил, будто наконец можешь мне доверять?

Шэнь Цяо сверлил его гневным взором, но Янь Уши и бровью не повел. Склонившись над даосом, он поднял его на руки и пошел с ним за статую Будды.

Только тогда Шэнь Цяо обнаружил, что в спине статуи имелось углубление – не слишком большое, но и не крошечное. Там вполне мог разместиться взрослый человек в позе лотоса.

– Изготовить статую Будды стоит немалых средств, – беззаботно принялся объяснять Янь Уши. – Потому-то многие храмы и монастыри либо делают со спины углубление, либо отливают статую полой – все ради того, чтобы уменьшить расходы. Я уже бывал в этом храме, здесь статуя вообще сработана кое-как. Сделать ее полой мастера поленились и вместо этого изготовили одну лишь переднюю ее часть. Впрочем, тебе это только на руку.

– Что вы собираетесь сделать?! – не выдержал Шэнь Цяо.

– Во внутренних покоях при дворе чжоуского императора хранится еще одна цзюань «Сочинения о Киноварном Ян», – спокойно продолжал Янь Уши. – Мне довелось прочесть ее, но сейчас время поджимает, и я не успею передать знание тебе. Ежели пожелаешь ознакомиться с ней, отправляйся в Чанъань к Юйвэнь Юну. Вы уже встречались, и он оценил тебя по достоинству, а потому наверняка соизволит допустить к драгоценной цзюани. И еще, передай Бянь Яньмэю: пусть не беспокоится обо мне. Нужно воспользоваться тем, что Чжоу присоединила к себе циские земли, и распространить в них влияние Чистой Луны, а там видно будет.

Шэнь Цяо поменялся в лице.

– Эти речи должно вести лично вам. Я не адепт Чистой Луны, какое отношение я имею к делам школы?

Янь Уши ничего на это не ответил, лишь улыбнулся.

– Ты очень хорош собой, – произнес Янь Уши. – Неудивительно, что тебе удалось растопить сердце той девчонки, Бай Жун. Хорошо, что она тоже здесь. Если другие адепты Обоюдной Радости и заметят здесь что-то подозрительное, она наверняка поможет тебе и сделает все, чтобы ты не оказался в руках Янь Шоу и его подручных.

Тут уже только дурак не догадался бы, что замыслил Янь Уши, а Шэнь Цяо дураком не был.

– Глава Янь! Всю дорогу я из кожи вон лез, чтобы помочь вам сбежать, а вы собираетесь сами сунуть голову в петлю!

Янь Уши расхохотался.

– Я всегда поступал так, как мне вздумается, и никогда ни о чем не сожалел. Однажды я своими руками передал тебя Сан Цзинсину и с тех пор ни разу не раскаивался в содеянном. Сегодня тебе выпал случай полюбоваться моим несчастьем – тебе бы радоваться моей беде, ликовать всей душой, так отчего же ты заливаешься слезами, будто родную мать потерял? Эх А-Цяо, А-Цяо, ты меня сильно разочаровываешь! Только не думай, что я поступаю так в порыве искупить вину или из-за такой нелепицы, как угрызения совести. Не считай, что ты в долгу передо мной, и уж тем более не воображай, что я к тебе привязался, – от подобных иллюзий меня просто воротит.

Он большим пальцем стер хрустальные бисеринки пота со лба Шэнь Цяо и тихо усмехнулся:

– Сей почтеннейший надеется, что однажды ты исполнишь свое обещание и станешь достойным противником. Возможно, тогда сей почтеннейший задержит свой взгляд на тебе подольше.

Тем временем Шэнь Цяо изо всех сил пытался открыть свои жизненные точки, но увы – Янь Уши запечатал их каким-то хитрым способом, и сколько Шэнь Цяо ни пытался, терпел неудачу за неудачей. Даос тяжело дышал, лицо раскраснелось, но со стороны могло показаться, что он смущен и рассержен словами Янь Уши.

Наконец тот отвернулся. Увидев, что он собирается уходить, Шэнь Цяо пришел в такое волнение, что даже голос его изменился:

– Стойте!

Янь Уши и в самом деле остановился – но лишь для того, чтобы запечатать еще одну жизненную точку – точку немоты.

Грудь Шэнь Цяо часто вздымалась и опускалась, а из блестящих глаз, подернутых прозрачной пеленой влаги, чуть ли не бежали слезы. Янь Уши посмотрел на него в изумлении, фыркнул со смеху, наклонился и шепнул на ухо:

– Не стоит глядеть на людей такими глазами. Тут не то что Сан Цзинсин – даже я могу не сдержаться.

Выпрямившись, он одним ударом придвинул статую Будды вплотную к стене, скрыв убежище Шэнь Цяо от чужих глаз. Обнаружить его теперь было бы не так-то просто. Затем он затушил костер и взмахнул рукавом – на то место, где только что сидел Шэнь Цяо, сверху обрушились обломки и всякий мусор, не оставляя и следа его пребывания.

Как только Янь Уши покончил со всеми предосторожностями, его вдруг охватило предчувствие, присущее каждому, кто достиг определенных высот в боевых искусствах: какая-то смертельная опасность мчалась прямо к нему. Едва заметно усмехнувшись, он широким шагом вышел из храма и стрелой метнулся вперед, в мгновение ока растворившись в ночи.

Сквозь разрушенные стены и прохудившуюся крышу в храм струился лунный свет, проникая и к человеку, спрятанному в статуе Будды.

Влага наконец переполнила глаза Шэнь Цяо, и слезы покатились у него по щекам.

Спустя какое-то время снаружи до него донеслись голоса.

– Как могло случиться, что старейшина Сан с его мастерством не сумел нагнать такое ничтожество, как Янь Уши?

– Это Янь Уши-то ничтожество? – ответила Бай Жун. В ее голоске слышалась ледяная насмешка. – Братец Сяо, а хватит у тебя смелости повторить это Янь Уши в лицо?

– Замолчите! – рявкнул Янь Шоу, не выдержав их препирательств, и нахмурился. – Янь Уши ушел один, Шэнь Цяо с ним не было. Кто знает, быть может, даос все еще скрывается где-то в окрестностях. Он совсем недавно выдержал бой с нами, силы его иссякли, далеко убежать он не мог. Обыщите все вокруг!

Глава 30

Озарение

После ухода Янь Уши Шэнь Цяо не оставлял попыток открыть жизненные точки: даос тревожился за главу Яня, зная, что с нынешними силами тот не сможет дать Обоюдной Радости достойный отпор. Если же Янь Уши попадет в руки Сан Цзинсина, то кто знает, какие мучения придется пережить Демоническому Владыке!

Вдруг истинная ци в меридианах Шэнь Цяо потекла так быстро и бурно, точно вознамерилась вырваться из тела. Грудь обожгло изнутри, словно сердце вспыхнуло пламенем, а затем остудило, будто он нырнул в ледяную полынью. Голова шла кругом, все смешалось, он перестал ощущать течение времени, словно очутился во сне наяву.

Даоса попеременно кидало то в жар, то в холод, его сознание блуждало где-то вовне. Казалось, оно изо всех сил стремится освободиться от бренного тела, но нерушимые путы крепко удерживают его в темнице плоти. Оттого-то истинная ци и носилась по меридианам стремительно и беспорядочно. Из-за нарушенного тока ци грудь больно сдавило, к горлу подступила кровь, руки и ноги онемели.

Прежде Шэнь Цяо жизнью жил спокойной и тихой. Гора Сюаньду служила ему надежным заслоном от всех опасностей и невзгод внешнего мира. Что он сам, что другие обитатели Сюаньду и даже честолюбивый Юй Ай – все они жили вдали от мирской суеты, оттого суждения их отличались некоторой наивностью, но они полагали, что так и должно быть. Ци Фэнгэ укрывал их на горе Сюаньду ото всех бед, и никто из них не знал, каков же внешний мир на самом деле.

Поединок на пике Полушага навсегда изменил жизнь Шэнь Цяо. Ему довелось испытать многое. Он побывал в таких переделках, когда казалось, что лучше умереть, чем жить, изведал и милость людскую, и злобу, познал и добродетели, и пороки этого мира. Однако, несмотря на все пережитое, в сердце его не зародилось ни капли ненависти. В его памяти пронеслись события прошлого: вот погибают Чжу Лэнцюань и Чу И, вот он принимает в ученики Ши У, сражается плечом к плечу с адептами школы Лазурных Облаков, вот Янь Уши прощается с ним, дабы отвлечь на себя Сан Цзинсина... Все миновало, рассеялось, как дым, не оставив и следа.

Это чувство ледяной водой медленно омыло его душу.

И тогда сознание его наконец вырвалось из пут тела, из статуи Будды, из заброшенного храма и очутилось на широком просторе, имени которого Шэнь Цяо не знал и который не смог бы описать словами. Боль постепенно утихла. Глаза его были закрыты, но вдруг он прозрел каким-то иным зрением, словно одновременно взошли солнце и луна, и перед ним раскинулись все горы и моря, что есть на свете, и рыбки выпрыгивали, играя, из накатывающих на берег волн, и в каплях дождя отражались сверкающие звезды.

Замороженные чужим прикосновением жизненные точки постепенно оттаяли, по меридианам теплым потоком заструилась ци, возвращая силы онемевшему, измученному болью телу.

Шэнь Цяо казалось, будто он превратился в маленькую рыбку, что, махнув хвостом, прыгнула прямо в небо, в сонм бесчисленных звезд и мириад миров. Над головой его раздался плеск капающей воды – это листочек не выдержал веса скопившейся росы, стебель надломился, и влага соскользнула прямо в глубокий пруд, нарушив тишину.

Шэнь Цяо запрокинул голову – сквозь прозрачные воды пруда он глядел на мир снаружи, и его охватило то таинственное, непостижимое чувство, которое можно лишь испытать и постигнуть мыслью, но не выразить словами. Верно сказано: «Путь можно воспринять, но нельзя передать»^[10]!

Капля росы, упавшая в пруд, как будто упала прямиком в его сердце. И следом изменился и весь мир.

В один миг морозная зима сменилась теплой весной, и проточная вода в пруду тоже согрелась. Вокруг него весело сновали бесчисленные рыбки, такие же, как и он сам. В воде отражались звезды и луна, свет их дробился в легкой ряби на крошечные осколки и, преломляясь, проникал глубоко в толщу пруда, отчего казалось, что вокруг все тоже сверкает и переливается.

Шэнь Цяо закрыл глаза. Ему казалось, что рыбка-он умерла и переродилась в безбрежный глубокий пруд. День за днем дожди наполняли его, по берегам распускались и изливали ему свои тревоги цветы, вслед за тем увядая, а он хоронил их лепестки в своих глубинах. Рассеивались облака, знаменуя начало весны, шли дожди, предвещая наступление осени. Издалека до него доносился чистый звон колокола, вокруг высились персиковые деревья в цвету.

И вдруг ему вспомнились слова «Сочинения о Киноварном Ян».

«Кроме тебя самого нет ничего сущего».

Шэнь Цяо до сих пор помнилось, что впервые он увидел эту фразу в той цзюани «Сочинения о Киноварном Ян», что передал ему учитель. Потом, очутившись в безвыходном положении, он сумел благодаря положениям драгоценной цзюани и взращенной ими истинной ци восстановить основание и вернуть себе силы, однако все это еще не означало, что он полностью уяснил ее смысл.

Перед этой фразой была еще одна: «Ежели проникнешь в чужое сердце, то последуешь велениям собственного». И это положение он более-менее понял. Говоря простыми словами, оно означало следующее: если изучаешь боевые искусства с мечом-цзянь, нужно постичь сердце меча-цзянь, если же упражняешься с мечом-дао, то должен постичь сердце меча-дао. Если же сражаешься с противником, то, когда постигнешь собственное сердце и сердце врага, будешь непобедим и невредимым выйдешь из сотни битв. В таком случае «свое» и «чужое» сливаются воедино, так зачем же их разделять и притом говорить, что «кроме тебя самого нет ничего сущего»?

В свое время Шэнь Цяо счел сие положение случайностью, ошибкой Тао Хунцзина, так и оставшейся незамеченной им, но сейчас вдруг осознал смысл, скрытый в загадочном утверждении. Он узрел, что прежде по косности своей блуждал окольными путями.

Человек находится между Небом и Землей, и свое для него всегда следует прежде чужого. По себе он мерит других людей и все, существующее на свете. Если он несчастлив, то ни на Небе, ни на Земле он не найдет счастья. Если не знает скорби, то не найдет скорби нигде в мире. Если на сердце его радость, то и самые простые слова отзовутся ему весенним теплом. Если душа его скорбит, то самые горы и реки для него поблекнут.

И когда Шэнь Цяо посетило озарение и он постиг сию истину, не только сознание его расширилось, вмещая в себя прежде недоступное, но и тело как будто сделалось безграничным, принимая в себя неистощимую истинную ци. Широкая душа подобна океану, вбирающему сотни рек, и ци вольно потекла по раскрывшимся меридианам, не зная преград.

Будто почуяв успехи хозяина и его настрой, Скорбь гор и рек слегка задрожал – клинку словно не лежалось спокойно в ножнах, когда рядом были враги.

А тем временем в заброшенный храм вошли четверо и остановились у статуи Будды.

– Осмотрите здесь все как следует, – холодно распорядился Янь Шоу.

Из-за полученной раны Сяо Сэ ступал медленно, но Бай Жун, хоть и обошлась без единой царапины, все равно не старалась его опередить – она явно не стремилась опять ввязываться в драку.

Вдвоем они обошли весь храм, и Сяо Сэ, вернувшись на прежнее место, сказал:

– Старейшина Янь, мы не смогли отыскать и следа Шэнь Цяо. Быть может, увидев, что нас больше, он бросил Янь Уши и сбежал?

– Едва ли, – заметил Янь Шоу. – Когда он сражался с нами, силы его уже были на исходе. За столь короткое время он наверняка не успел бы восстановиться. Даже пожелай он сбежать, все равно не ушел бы далеко. Если он и не захотел отправиться вместе с Янь Уши, то наверняка подыскал укрытие, а этот храм – место весьма подходящее, чтобы схорониться. Вы все тщательно проверили?

– Все, – откликнулся Сяо Сэ. – Храм крошечный, в дальней части – лишь одна комнатушка, прятаться негде. Можно было бы укрыться в колодце, но колодец заполнен водой, там не пересидеть. Никаких скрытых помещений или тайных ходов мы тоже не нашли. Между прочим, сестренка Бай, – он покосился на Бай Жун, – будто склонна щадить Шэнь Цяо. Где-то мешкает как нарочно, где-то слишком торопится. Вот бы знать, что у нее на уме?

– Братец Сяо, ты все время на меня ябедничаешь, – чарующим голоском посетовала Бай Жун. – Неужели думаешь, что, если избавишься от меня, учитель обратит на тебя внимание? Забыл, что ты вообще-то ученик главы Юань? А ежели желаешь переметнуться к другому наставнику, надо бы как следует постараться. Пока что ты только задираешь беззащитную девушку – все ломаю голову, чего ты хочешь этим добиться?

– Еще не отыскали мерзавца, а уже снова грызетесь? – вдруг заговорил Баоюнь, стоявший подле Янь Шоу. – Ученикам главы Юань и старейшины Сана не пристало так себя вести.

Зловещий тон его голоса разительно расходился с образом благочестивого, исполненного достоинства буддийского монаха. Но желаемого он достиг: Бай Жун и Сяо Сэ мигом закрыли рты и не проронили больше ни слова.

Янь Шоу огляделся по сторонам. Наконец взор его остановился на большой статуе Будды, и, немного помешкав, адепт направился к ней. Остальные тоже присмотрелись к статуе, и Баоюнь даже охнул от удивления:

– А ведь Будда и правда гигантский! Если статуя полая, внутри вполне может уместиться человек.

Тщательно осмотрев статую сверху донизу, от макушки до каменного постамента, Янь Шоу внезапно сорвал прикрывавший его полог и увидел оставшиеся на камнях следы. Губы его скривились в холодной усмешке, и вдруг он ударил прямо по статуе!

От места, куда пришелся удар, побежали трещины, и металлическая статуя развалилась на четыре части.

Теперь все видели – их жертва и впрямь все это время была внутри! Не давая врагу ударить первым, Янь Шоу расхохотался и бросился на даоса, точно сокол, камнем падающий на добычу.

Длань Янь Шоу еще не коснулась несчастного, а высвобожденная ци уже захлестнула все вокруг. Казалось, налетела свирепая буря, небо окрасилось кровью, тьма заволокла округу и воцарился беспощадный, пронизывающий до костей холод. Всякий бы содрогнулся от ужаса, пал в пучину отчаяния при виде окутанной мглой кровавой руки, от которой не сбежать и не спрятаться. К тому же Шэнь Цяо недавно сражался один против четверых и совсем выбился из сил. Но даже будь он по-прежнему свеж и бодр, все равно едва ли успел бы отразить удар Янь Шоу, заслонивший самые небо и землю.

В предыдущей стычке внезапное мастерство даоса напугало Янь Шоу, но он успел прощупать противника и обнаружить, что тому не хватает сил для удержания пределов «сердца меча». Другими словами, даос стремительно входил в состояние «сердца меча», не успевая восполнять запасы внутренней ци. За короткое время сей роковой недостаток никак не устранить. Потому-то Янь Шоу верил, что одним ударом если не покалечит Шэнь Цяо, то, по крайней мере, задержит на одном месте и обеспечит себе преимущество.

Мысль эта молнией мелькнула в его голове, ветер, поднятый его ладонью, налетел на Шэнь Цяо, до противника оставалось всего ничего – но тот отразил удар, даже не успев развернуться!

Перед глазами Янь Шоу вдруг сверкнул белый свет, в лицо ударила суровая морозная ци, пронизанная стремлением умертвить врага. Созданный им ветер рассеялся, а ци чужого меча прорезала кровавую мглу и подобралась к Янь Шоу вплотную!

– Осторожно, старейшина Янь! – крикнул Сяо Сэ.

Но он мог и не надрываться: Янь Шоу и сам уже поспешно отступал.

Остальные адепты Обоюдной Радости не стояли сложа руки. Баоюнь высоко подпрыгнул, собираясь ударить Шэнь Цяо в спину. Даос взмахнул мечом – исходящая из клинка ци широкой рекой хлынула вперед, ее сияние дождем пролилось на развевающиеся сине-зеленые одежды. Взгляни на него в тот миг случайный прохожий – и у него зарябило бы в глазах от переливающихся огней.

Янь Шоу скривился. Шаг за шагом он все отступал и отступал, пока не уперся в стену.

Остановившись, он увидел, что даос неумолимо надвигается на него, не обращая внимания на Баоюня и остальных: «ци меча» пологом окутала двух противников, заслонив ото всех нерушимой преградой, – волны атак разбивались о щит, не причиняя Шэнь Цяо ни малейшего вреда. Было ясно, что даос твердо вознамерился уничтожить Янь Шоу.

Но ведь совсем недавно он полностью выбился из сил! Как за столь короткое время он сумел восстановиться?!

Но у Янь Шоу не было времени на раздумья. Он взмыл к самой кровле старого храма, пробив черепицу. Шэнь Цяо последовал за ним.

На крыше их силуэты мелькали словно бесплотные духи. Сверкали мечи, с каждым ударом поднимался порыв ураганного ветра. И вдруг ударил мороз: травы увяли, листья пожухли, все живое затихло и затаилось – это Янь Шоу воздел знаменитую «Кровавую руку». Вокруг него, казалось, самый ветер пах растерзанной плотью, кровавый дождь лился с неба. Мрак и холод накрыли бойцов, зловещая, смертоносная ци устремилась к Шэнь Цяо. Но тут с новой силой воссиял меч – будто розовые облака на рассвете или пестрые цветы, усыпающие горные склоны вблизи каменистых ручьев. Сей чудесный свет проник во все уголки храма, заполнил собой всю округу. Даже яркая луна как будто померкла и стыдливо скрылась за пеленой облаков, и меж небом и землей не осталось более ничего, кроме ослепительного сияния меча. Скорбь гор и рек, пение бронзы и камня... Поистине необычайное зрелище!

Сяо Сэ понял, что старейшине ничем не помочь, и перестал рваться в бой. Он замер в сторонке, наблюдая за поединком, но тут краем глаза заметил, что Бай Жун тоже стоит неподвижно, и не удержался от презрительной насмешки:

– Видно, любовь сестренки Бай к Шэнь Цяо так и не прошла! Сердечко ее не выдержит, если придется собственноручно убить его!

Бай Жун звонко рассмеялась:

– Если уж старейшины Янь и Баоюнь вместе не могут его сразить, то я буду только под ногами мешаться! Братец Сяо, ежели вы так искусны, что готовы показать пример, ваша младшая сестрица с удовольствием вам подсобит!

Бай Жун нисколько не преувеличивала. Шэнь Цяо в одиночку сражался против двоих старейшин Обоюдной Радости, но те до сих пор не сумели одолеть его. Не только Баоюнь оказался бессилен против даоса – даже Янь Шоу начал понемногу ему уступать! Отчего же он вдруг сделался так могуч?!

Сяо Сэ в изумлении не знал, что и думать. У него даже мелькнула мысль, не позаимствовал ли Янь Уши у их школы искусство парного совершенствования. Но с последней их стычки у леса времени прошло всего ничего – парным совершенствованием никто не успел бы заняться.

Он высокомерно фыркнул. Ему не хотелось сейчас препираться с Бай Жун, и он устремил все внимание на поединок на крыше. Пока они с Бай Жун обменивались насмешками, стало ясно, чья сторона одерживает верх, а чья проигрывает.

В школе Обоюдной Радости единства не было и в помине, что и проявилось во всей красе во время поединка Шэнь Цяо и Янь Шоу. Пусть даосу и удалось открыть жизненные точки, всего за одну ночь он никак не смог бы вернуть себе прежнюю мощь, не говоря уж о том, чтобы покорить новые вершины мастерства. В лучшем случае – немного расширить меридианы, что лишь чуть-чуть прибавило бы ему сил. Но даже с прежними способностями он, хоть и был ровней Янь Шоу, едва ли выстоял бы против Будды-Кровавые-Руки, присоединись к нему Баоюнь. Однако тот, заметив, что Шэнь Цяо, кроме Будды-Кровавые-Руки, никого из противников в упор не видит, мало-помалу устранился и позволил Шэнь Цяо теснить старейшину Яня.

Янь Шоу возненавидел его за то лютой ненавистью и решил показать, чего стоит. Вот только даос был уже не тот, что прежде. Скорбь гор и рек не позволял Янь Шоу даже близко подобраться к своему хозяину. Старейшина Обоюдной Радости несколько раз порывался перейти в наступление и не решался, страшась сияющего заслона из ци. Волей-неволей ему снова и снова приходилось обращать нападение в защиту, дабы спастись от неотступно накатывающих волн чужой ци. Некогда самоуверенный Будда-Кровавые-Руки очутился в безвыходном положении. Брови на его суровом лице нахмурились, лоб покрылся испариной.

Загнанный в угол, Янь Шоу в конце концов допустил ошибку и пропустил чужую атаку. Сияющий меч Шэнь Цяо устремился прямиком ему в межбровье.

Разумеется, Баоюнь не мог и дальше оставаться безучастным – как бы он оправдался перед школой за то, что допустил гибель старейшины Яня?

– Что застыли? Помогайте! – рявкнул он Сяо Сэ с Бай Жун и атаковал Шэнь Цяо.

Сяо Сэ с Бай Жун не мешкая вступили в бой, взяв даоса в кольцо. Удары посыпались на Шэнь Цяо со всех сторон.

Когда сражаются настоящие мастера, исход борьбы непредсказуем. Не успели адепты Обоюдной Радости вместе атаковать даоса, как заслышали пронзительный вопль своего старейшины. За пеленой, сотканной сияющей ци Скорби гор и рек, вспыхнул багровый отсвет, сияние меча померкло, и что-то окровавленное упало на крышу и скатилось вниз: то была отрубленная по локоть рука Янь Шоу.

Старейшина Янь пятился, зажимая жизненную точку на плече в попытке остановить кровотечение. Лицо его исказилось от дикой боли, он чуть не свалился с крыши следом за отсеченной рукой. С такой раной не могло быть и мысли о том, чтобы продолжать поединок.

Тем временем на Шэнь Цяо наседал Баоюнь: обменявшись с ним несколькими ударами, он с раздражением обнаружил, что драка с Янь Шоу вовсе не вымотала дерзкого даоса – ци, наполнявшая его меч, словно была неисчерпаема. Тщательно все взвесив, Баоюнь пришел к мысли, что, если он в конце концов и одержит победу, достанется она ему нелегко, он и сам тяжело пострадает. Лютой ненависти к Шэнь Цяо Баоюнь не питал, особой выгоды смерть даоса ему не сулила, так что он задействовал лишь чуть больше половины своей мощи, только чтобы задержать Шэнь Цяо и не дать ему добить Янь Шоу.

Тут Баоюня окликнул Сяо Сэ:

– Старейшина Баоюнь, старейшине Яню совсем худо!

Янь Шоу на глазах истекал кровью. Зажатые жизненные точки и попытки изменить ток ци не спасали от внешних ран и внутренних повреждений. Но хуже всего было то, что он остался калекой – Шэнь Цяо лишил его правой руки, благодаря которой он и получил свое прозвание. Теперь, даже если Янь Шоу выживет, сил у него изрядно поубавится, а для мастера боевых искусств подобный исход ничем не лучше смерти. В глубине души он ненавидел и Шэнь Цяо, и Баоюня с младшими адептами за то, что те не поспешили ему помочь, а просто стояли и смотрели. От гнева и бессилия Янь Шоу лишился чувств. Баоюнь же, заслышав слова Сяо Сэ, решил воспользоваться ими как предлогом для выхода из сражения.

– Шэнь Цяо, – воскликнул он напоследок, – сегодня ты покалечил одного из старейшин школы Обоюдной Радости. Однажды ты поплатишься за это!

– Не стоит откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, – спокойно заметил Шэнь Цяо. – Лучше уж сразу расплатиться по всем счетам!

С этими словами он, по-прежнему с мечом наперевес, воспарил над землей и одним прыжком перенесся к Янь Шоу, намереваясь покончить с ним, пока тот не мог дать отпор.

Баоюнь на миг опешил – он не ожидал от Шэнь Цяо такого упорства, – но тут же бросился вдогонку и ударил даоса в спину.

Тут подоспела Бай Жун. Она порхнула к сражающимся, и ее нежные руки замелькали, порождая все новые и новые цветки голубого лотоса. Движения ее были столь грациозны, исполнены такого изящества, что глаз не оторвать!

Но одно движение меча Шэнь Цяо – и сотканный из ци полог разлетелся несколькими щитами, не только заслонив хозяина от атак Баоюня и Бай Жун, но и перенаправив ее удар на старейшину.

– Бай Жун! – рявкнул Баоюнь.

– Ой-ой! – вскрикнула Бай Жун и премиленьким голоском поспешила извиниться: – Прошу меня простить, старейшина Баоюнь! Это все наш враг, гнусный негодяй, виноват!

Ее плавная поступь стала еще легче, из рукавов одеяния не переставая сыпались цветы лотоса – снова и снова в воздухе распускались их полупрозрачные бутоны, осыпая Шэнь Цяо лепестками с головы до ног. Со стороны то было нежное и красивое зрелище, однако знаток боевых искусств с первого взгляда бы понял: перед ним не цветы, а сгустки истинной ци. Так проявляла себя мощь «Печати голубого лотоса». Если использующий ее мастер был достаточно силен, он мог вложить в каждый цветок обилие ци невероятной силы, и тогда атаки сыпались на противника одна за другой, непрестанно усиливаясь, и каждая следующая была гибельнее предыдущей.

Сейчас Бай Жун со всей свирепостью обрушивала на даоса цветок за цветком, однако Шэнь Цяо, отражая ее атаки, чувствовал, что на самом деле девушка не вкладывала в них и половины той силы, какую показала при их первой встрече.

Баоюнь, однако, не собирался затягивать поединок. Воспользовавшись тем, что даоса отвлекли на себя Бай Жун с Сяо Сэ, он поднял лежащего без чувств Янь Шоу и помчался прочь. Лишь возглас его донесся издалека:

– Школа Обоюдной Радости еще вернется к вам за наставлениями!

Раненому Сяо Сэ тоже не было нужды продолжать бой. Завидев, что Баоюнь удалился, он, недолго думая, решил последовать за ним. Вот только Шэнь Цяо следил за каждым его шагом, и стоило Сяо Сэ развернуться, как Скорбь гор и рек устремился за ним по пятам, оставив на его спине глубокую рану – одежды Сяо Сэ мигом потемнели от хлынувшей из нее алой крови. Он вскрикнул от боли, перешел на цингун и бросился бежать без оглядки. В мгновение ока он скрылся из виду, затерявшись во мраке ночи.

Шэнь Цяо и рад бы был броситься за ним в погоню, но никак не мог отделаться от Бай Жун. Мировоззрение ее школы в корне противоречило его собственному, на ее совести было немало жизней, однако она отчего-то раз за разом щадила Шэнь Цяо, и особенно он благодарен был ей за обитель Белого дракона – не задержи она тогда Сяо Сэ, они с Ши У едва ли успели бы сбежать. А потому, хоть Шэнь Цяо и не мог ничем ответить на то благорасположение, что выказывала ему Бай Жун, в бою он старался не быть с ней слишком жесток. Сейчас девушка мешала ему погнаться за Баоюнем и Сяо Сэ, но он чувствовал, что не в силах обрушить на нее всю свою мощь, и у него сделалось тяжело на душе.

Бай Жун же, глядя на него, прыснула со смеху и прекратила атаку. Увидев, что она перестала нападать, Шэнь Цяо тоже вернул меч в ножны.

– С тех пор как мы с тобой простились у подножия горы, на которой стоит школа Лазурных Облаков, я ночами не спала, все ворочалась с боку на бок – так тревожилась за тебя! А теперь, Шэнь-лан, я вижу, что твои силы возросли, ты никому не дашь помыкать тобой, и мое сердечко успокоилось. Но какой же ты бесчувственный! Я в тебе души не чаю, все щажу тебя, помогаю втайне всякий раз, а ты только меня увидел – и сразу в драку!

На губах ее играла легкая улыбка – ни тени горечи, ни следа удивления. Даже и не поймешь, правду она говорит или лжет.

– Сделанное вами добро я крепко помню и ни за что не забуду, – чистосердечно ответил Шэнь Цяо.

Бай Жун рассмеялась, прикрыв рот ладошкой:

– Да я же не всерьез, а ты и поверил! Но какой же ты все-таки красавчик, сил нет, как хочется тебя приласкать!

Напустив на себя грозный вид, она двинулась в его сторону. Шэнь Цяо так перепугался, что отпрянул аж на три шага. Бай Жун немедленно застыла на месте и захихикала.

Даос не мог не сравнить ее с Янь Уши – у него был такой же взбалмошный и непредсказуемый нрав. Видно, недаром она была ученицей неправедной школы – у всех последователей этого учения было между собой нечто общее.

– Вы знаете, куда Янь Уши заманил Сан Цзинсина? – спросил у нее Шэнь Цяо.

Бай Жун закивала:

– Знаю, а как же! Они направлялись вниз, под гору. Сдается мне, что Янь Уши замыслил укрыться от Сан Цзинсина за городскими стенами!

Шэнь Цяо так спешил их нагнать, что чуть не сорвался с места, стоило ей договорить. Однако Бай Жун не собиралась его отпускать.

– Мы с тобой так долго не виделись! И так-то ты относишься к своей благодетельнице? – возмутилась девушка.

– Премного благодарен вам за то, что рассказали мне, – произнес Шэнь Цяо, – а обо всем остальном побеседуем как-нибудь в другой раз!

– Шэнь Цяо!

Заслышав из уст Бай Жун свое полное имя, Шэнь Цяо остановился и обернулся к ней.

Улыбка стерлась с лица девушки, взгляд ее ясных глаз, подобных лепесткам персика^[11], был устремлен прямо на него. В них читалась настоящая буря чувств.

– Я еще не поблагодарила тебя. Из всех адептов Обоюдной Радости Янь Шоу недолюбливал меня больше остальных. Ты покалечил его, и теперь в стенах школы у меня на одного могучего врага меньше. Но помни, Шэнь-лан, я и сама из Обоюдной Радости. Если при нашей следующей встрече ты вновь выступишь против моей школы, я уже не смогу тебя пощадить.

Немного помолчав, Шэнь Цяо наконец спросил:

– Вы хотите возглавить школу Обоюдной Радости?

Бай Жун не смогла скрыть изумление, но тут же обворожительно улыбнулась.

– Я-то уж думала, Шэнь-лану до меня и вовсе дела нет, а он, оказывается, читает у меня в сердце!

Шэнь Цяо с тяжелым вздохом подумал о бесконечных распрях в школе Обоюдной радости, где все и каждый были коварны и жестокосердны. Многое ему хотелось сказать, многое посоветовать, но в конце концов он не вымолвил из всего этого ни слова. Почтительно поклонившись, он попрощался с девушкой:

– Желаю вам удачи, и паче всего остального – берегите себя. Надеюсь, мы еще свидимся.

Развернувшись, он пошел прочь. Провожая его взглядом, Бай Жун вдруг показала язык и воскликнула:

– Дурак ты, Шэнь-лан!

Шэнь Цяо мчался как ветер – цингун его был столь хорош, что он, можно сказать, не бежал, а летел. Но близилось утро, а он так и не нашел ни следа Янь Уши с Сан Цзинсином.

Могущество Янь Уши еще не вернулось к нему во всей полноте, а значит, Сан Цзинсин непременно должен был настигнуть его. Сражаясь, они бы не ушли далеко, и Шэнь Цяо с его скоростью уже бы догнал их. Поразмыслив, он понял, что Бай Жун обманула его и наверняка нарочно указала прямо противоположное направление, чтобы он только впустую потратил силы.

Шэнь Цяо остановился, переводя дух. Он опустил взгляд на Скорбь гор и рек, а затем вскинул голову и посмотрел вдаль.

Ночь была на исходе. Возвращаться в заброшенный храм было незачем – обманщицы давно уже след простыл. Куда на самом деле отправились Янь Уши и Сан Цзинсин, он не знал, так что надежда отыскать Демонического Владыку была весьма призрачной.

Даос припомнил слова, что сказал ему Янь Уши напоследок, закрыл глаза и усилием воли подавил все бушующие в груди чувства.

Верный меч тихо лязгнул в ножнах, как будто почувствовав беспокойство хозяина и смятение, воцарившееся в его душе.

Близилось утро. Кромка бескрайнего неба у горизонта заалела – казалось, солнце спешит вырваться из пучины и залить светом весь мир.

Из глубины сердца Шэнь Цяо тихо всплыло одно-единственное слово.

Чанъань.

# # #

До Чанъаня на севере было рукой подать, но даже мастера боевых искусств нуждаются в отдыхе и не могут идти без остановки день и ночь, а потому, как Шэнь Цяо ни подгонял лошадь, путь все равно растянулся на несколько дней.

Еще на подходе к Чанъаню даос почуял неладное.

Он следовал по ведущему в столицу казенному тракту, и ему то и дело попадались вереницы ссыльных – домочадцев осужденных сановников. Навстречу им под началом правительственных чиновников шли согнанные на общественные работы крестьяне и преступники. Шэнь Цяо и прежде доводилось видеть тех и других, но лишь изредка, а уж вместе – и вовсе никогда.

Даос в очередной раз остановился перевести дух в чайном домике и из окна приметил семью, которую гнали куда-то конные солдаты. Запястья и щиколотки несчастных сковывали кандалы, люди шатались и едва волочили ноги, на лицах застыло уныние.

Сопровождавшие их солдаты решили отдохнуть и расселись внутри чайного домика, однако осужденное семейство не могло и мечтать о сколько-нибудь хорошем обращении. Их оставили сидеть на улице и даже глотка воды не дали.

Шэнь Цяо подозвал слугу, шепнул ему на ухо пару слов, а затем подошел к столу, где сидели два солдата.

– Все встречи предопределены, – обратился он к ним. – Ежели господа соблаговолят, то сей ничтожный монах хотел бы угостить их чаем.

Надо сказать, что к тому времени Шэнь Цяо успел вновь облачиться в просторные даосские одеяния. Еще не сказав ни слова, он уже производил впечатление человека высоконравственного, постигшего Дао, а когда начинал разговор, то своим приятным ласковым голосом сразу же располагал к себе других.

Хоть Юйвэнь Юн и запретил буддизм и даосизм, настроить против буддистов и даосов народ ему не удалось. К тому же достаточно было одного взгляда, чтобы понять: Шэнь Цяо – не какой-то заурядный монашек. Так что солдаты, в свой черед, отнеслись к нему с уважением и не посмели вести себя высокомерно – наоборот, поднялись с мест и ответили:

– Да разве можем мы допустить, чтобы почтенный монах угощал нас! Уж лучше вы пожалуйте за наш стол, и побеседуем!

Шэнь Цяо того и добивался.

– Сей ничтожный монах некогда дал обет небожителю, – продолжал он, – и поклялся в течение трех лет свершить девяносто девять благодеяний. Ныне осталось лишь одно – не помогут ли господа с исполнением обета? Сей ничтожный монах желал бы угостить чаем тех несчастных, что сидят на улице у сего чайного домика, дабы хоть немного облегчить их голод и жажду.

– У вас поистине доброе сердце, почтенный монах! – с улыбкой ответили солдаты. – Поступайте по своему усмотрению.

Шэнь Цяо велел слуге поднести бедолагам чаю, отчего домочадцы осужденного сановника растрогались до слез. Затем даос не преминул поинтересоваться:

– По дороге в столицу сей ничтожный монах встретил немало ссыльных семейств провинившихся сановников – неужто в Чанъане что-то произошло? Видно, эти сановники чем-то вызвали неудовольствие его величества?

– Ну, они и правда прогневали государя, – подтвердили солдаты. – Его величество изъявил желание обновить дворец, а бывшие чиновники, отцы, старшие братья, мужья теперешних ссыльных, один за другим представили доклады с возражениями. Сим проступком они и навлекли на себя такое несчастье.

– Обновить дворец? – удивился Шэнь Цяо. – Сему ничтожному монаху доводилось слышать, будто его величество – человек трудолюбивый и рачительный, к себе строгий, в быту непритязательный, непохожий на того, кто стремится к удовольствиям и наслаждениям.

Солдаты напряглись.

– Почтенный монах, советую вам оставить подобные речи, как только вы войдете в столицу! – предостерег один из них. – Предыдущий государь и вправду радел о народе, был непритязателен и жил скромно, однако нынешний не таков. Не прошло и месяца после кончины государя^[12], а император уже приказал жителям Поднебесной завершить траур. Об участи тех, кто посмел советовать и возражать ему, вам лучше не знать!

Услышав эти слова, Шэнь Цяо резко изменился в лице, сердце его заколотилось.

Так Юйвэнь Юн умер?!

Видя, что известие потрясло собеседника, солдат попытался его утешить:

– Прежний государь не привечал буддистов и даосов, зато нынешний император, едва взойдя на престол, тут же снял ограничения, прежде наложенные на даосизм, а буддизм и вовсе вновь сделался государственным учением. Так что, почтенный монах, вы теперь можете спокойно гулять по Чанъаню, не опасаясь, что вас остановит стража и учинит допрос.

Шэнь Цяо горько усмехнулся – это и есть то добро, без которого нет худа?

– Отчего же его величество не пожелал блюсти траур по отцу? – поинтересовался он.

Вопрос встревожил обоих солдат, прежде чем ответить, те огляделись по сторонам и, лишь убедившись, что никто их не подслушивает, зашептали:

– Откуда нам знать! О таком, почтенный монах, не стоит спрашивать!

– Тогда, быть может, вам известно, где сейчас циский князь Юйвэнь Сянь? – попытался хоть что-то выведать Шэнь Цяо.

Оба солдата лишь покачали головами – этого они тоже не знали.

В конце концов, они и правда были всего лишь простыми солдатами, в воинской иерархии стояли ниже всех, так что местонахождение циского князя их и впрямь не касалось.

Шэнь Цяо не о чем больше было спрашивать. Он поблагодарил солдат, допил чай и вышел на улицу проводить их и попрощаться. Вместе с домочадцами осужденного сановника те тронулись в путь, а Шэнь Цяо отвязал поводья от изгороди, вскочил на лошадь и направился в Чанъань.

Войдя в столицу, Шэнь Цяо не заметил сколько-нибудь явных перемен. То был по-прежнему шумный многолюдный город, где жизнь кипела ключом, куда более оживленный и пышный, чем уездные города, которые Шэнь Цяо довелось повидать. Впрочем, одно отличие все же бросилось ему в глаза: теперь на улицах, особенно прилегающих к окрестностям императорского дворца, гораздо чаще попадались правительственные чиновники. Кто-то обходил город, кто-то сопровождал осужденных, среди которых, как заметил Шэнь Цяо еще на подходе к Чанъаню, были и мужчины, и женщины, и старики, и дети. Вид у всех был подавленный, и они резко выбивались из нарядной крикливой толпы прохожих.

Шэнь Цяо замедлил шаг, наблюдая за вереницами осужденных. Где-то меж них зарыдал ребенок. У Шэнь Цяо сердце разрывалось от детского плача, но он понимал: даже если люди эти пострадали несправедливо, спаси он их, ему все равно негде будет устроить несчастных, и может так статься, что своим вмешательством он причинит им только еще больше зла.

Но главное, что в будущем подобная судьба, скорее всего, постигнет еще больше людей. Можно спасти одну-единственную семью, но как спасти народ?

Вздохнув про себя, Шэнь Цяо отвел взгляд, развернулся и пошел прочь.

Первым делом он направился к резиденции младшего наставника, где Янь Уши останавливался в свой прошлый приезд в столицу, но не стал сразу стучать в ворота, а сперва поглядел на нее издали. Даос не особенно удивился, увидев, что усадьба опечатана, ворота заперты на замок, а вокруг – запустение. В столице повсюду яблоку негде было упасть, но мимо резиденции даже повозки не проезжали – люди как будто опасались, что их могут уличить в какой бы то ни было связи с владельцем усадьбы, и потому держались от нее подальше. Только несколько зеленщиков и расположились рядом с резиденцией младшего наставника; то и дело к ним подходили покупатели, но не нужно было долго приглядываться, чтобы понять: с этими людьми что-то нечисто. Судя по всему, никакие то были не торговцы, а наблюдатели, нарочно приставленные следить за усадьбой и всеми, кто ей интересуется.

Прежде Шэнь Цяо наверняка ничего не заметил бы и подошел к зеленщикам с расспросами, но, путешествуя с Янь Уши, он незаметно для себя перенял его манеру обращать внимание на всевозможные мелочи. Заподозрив, что зеленщики – не те, за кого себя выдают, он решил обойти их стороной.

У Бянь Яньмэя в столице было два дома: особняк чиновника, который Юйвэнь Юн пожаловал ему так же, как Янь Уши – резиденцию младшего наставника, и его собственная усадьба – в секрете он ее не держал, но знали о ней немногие. Когда Шэнь Цяо в прошлый раз очутился в Чанъане, Бянь Яньмэй превратно истолковал суть его отношений с наставником и пригласил в гости. Молодой человек так тепло принял даоса, что тому было неловко.

Чиновничий особняк, как и резиденция младшего наставника, оказался опечатан, а у ворот точно так же стояли переодетые наблюдатели. Оставалось попытать счастья в усадьбе.

Усадьба Бянь Яньмэя располагалась в западной части города, в глубине переулка. Соседи его по большей части были люди ученые и небогатые, а потому в переулке не было оживления и суеты, обычных для домов высоких сановников и жилищ торгового люда. Другими словами, место для укрытия было превосходное.

Ворота были закрыты, но замка Шэнь Цяо на них не увидел. Стучать он не стал, а просто перелез через стену усадьбы, будучи мастером боевых искусств, проделав это совершенно бесшумно.

Сад выглядел ухоженным, в доме – полный порядок, нигде ни пылинки, однако повсюду царила тишина и не видно было ни души. Шэнь Цяо обошел всю усадьбу, заглянул почти во все комнаты, но покамест никого и ничего не обнаружил.

Куда же делся Бянь Яньмэй?

В последние годы могущественная Чистая Луна и власти Северной Чжоу в лице императора и его сановников работали сообща. Юйвэнь Юн высоко вознес школу Чистой Луны, без нее он был бы как без рук. Именно в Чанъане находилось, если можно так выразиться, сердце Чистой Луны, их главная резиденция. Однако Чистая Луна отличалась от других неправедных школ: у ее главы было только два личных ученика, Бянь Яньмэй и Юй Шэнъян, остальные же адепты были разбросаны по всей Поднебесной, отчего казалось, что школа Чистой Луны весьма малочисленна. Теперь же Чистая Луна покинула столицу, усадьбы ее опустели, и искать ее сторонников – все равно что пытаться найти иголку в стоге сена.

Так размышлял Шэнь Цяо, когда вдруг услышал какой-то стук. То был тихий, еле слышный звук, словно кто-то случайно наткнулся на стол. И раздался он из последней комнаты в восточном крыле, куда Шэнь Цяо еще не заходил.

Там явно прятался человек. Неизвестный старался почти не дышать, но чуткое ухо Шэнь Цяо все равно явственно улавливало вдохи и выдохи.

Отворив двери, Шэнь Цяо шаг за шагом приблизился к ширме.

Сдавленное дыхание становилось все тяжелее. Шэнь Цяо остановился перед кроватью, наклонился к самому полу и только протянул руку, как кто-то вскрикнул, выскользнул из-под кровати и бросился к дверям.

Но далеко убежать фигурка не успела. Она – это была девочка – сделала несколько шагов, а потом застыла как вкопанная: теперь она ни словечка вымолвить не могла, ведь кто-то прожал ее точку немоты. Лицо ее перекосилось от страха.

– Не бойтесь, – услышала она позади чей-то голос. – Я заглянул к вам, желая навестить старинного друга, и никак не ожидал, что он со всем семейством куда-то уехал. Позвольте взглянуть на вас. Кто вы?

Из-за ее спины вышел красивый даосский монах: настоящий небожитель, и голос у него был добрый и ласковый. Монах определенно не походил на злодея, и прежде бешено колотившееся сердце девочки постепенно успокоилось.

Шэнь Цяо открыл ее точку немоты.

Девчушка оказалась совсем маленькой, личико у нее было перепачкано, но даже грязь не могла скрыть нежную белую кожу. Волосы были убраны в два круглых пучка – по одному с каждой стороны, как обычно заплетали детей ее возраста. Судя по одежде, родилась она в богатой и знатной семье, где в ней с самого рождения души не чаяли. Шэнь Цяо даже предположить не мог, как она тут очутилась.

– А вы кто? – набравшись храбрости, задала встречный вопрос девочка.

– Меня зовут Шэнь Цяо, я даос с горы Сюаньду, – с улыбкой ответил он.

– Шэнь Цяо? – задумчиво повторила девочка. – «Шэнь» как «сок»^[13] в сочетании «сок вяза», что упоминается в «Книге обрядов»? А «Цяо» как «вершина» в имени Круглой горы, иначе Юаньцяо, что упоминается в главе «Вопросы Тана» из «Ле-цзы»?

– И то, и другое совершенно правильно, – ахнул Шэнь Цяо. Его весьма удивило, что девочка в столь нежном возрасте обладала такими глубокими познаниями. – Из какого вы семейства? И отчего здесь прячетесь?

Как уже упоминалось, девочка была еще совсем крохой и потому не смогла долго сохранять степенный и сдержанный вид. Услышав ответ, она вздохнула с явным облегчением.

– Мой дядя по матушке как-то упоминал монаха Шэня. Надеюсь, монаху Шэню не повелели меня разыскать?

Ее уклончивые речи поначалу запутали Шэнь Цяо.

– Кто же ваш дядя? И кто мог повелеть мне разыскать вас?

– Я – А-Янь из семейства Доу, моя матушка – старшая принцесса Сянъян^[14].

Наконец Шэнь Цяо понял.

– Ваш дядя, должно быть, покойный император?

Доу Янь^[15] кивнула.

– За нашей усадьбой следят, – продолжила она. – Меня хотят заставить прийти во дворец и встретиться с его величеством, поэтому мне пришлось потихоньку убежать. Я хотела просить о помощи дядюшку Бяня, вот и пришла сюда, но в доме никого не оказалось, а потом я услышала, как на улице кто-то ищет меня, и уже не осмелилась уйти...

– Но как же так вышло? – нахмурился Шэнь Цяо. – Ваша матушка была покойному императору старшей сестрой, нынешнему государю она приходится родной теткой. Кто осмелится причинить зло вашей семье?

Едва договорив, он все понял сам: никто, кроме самого императора. А значит, Юйвэнь Юнь и осмелился.

Доу Янь закусила нижнюю губу, как будто в знак того, что не хочет отвечать на столь щекотливый вопрос, но Шэнь Цяо уже и не нуждался в ответе. Он ласково сказал девочке:

– Боюсь, все, кто здесь жил, давным-давно покинули усадьбу, ждать их бессмысленно. Не лучше ли вам вернуться домой? В присутствии вашей матушки его величество не станет...

– Нет-нет! Мне никак нельзя возвращаться! – помотала головой Доу Янь. – Тогда его величество непременно прикажет мне явиться во дворец, и отец с матушкой никак не смогут ему помешать. А тогда мне придется распрощаться с жизнью!

Видя ее серьезность, Шэнь Цяо немного растерялся, не зная, как быть дальше. Он хотел было спросить ее, как она в таком случае намерена поступить, как вдруг с улицы донеслись крики, раздался топот целой толпы, а следом – грохот от выломанных ворот усадьбы.

– На этот дом можно особо не рассчитывать, к тому же обитатели, кажется, давным-давно съехали. Всем заходить незачем, я сам схожу проверю, – послышался чей-то голос.

Он показался Шэнь Цяо смутно знакомым, даос напряг память и наконец вспомнил: говорил Пулюжу Цзянь.

Доу Янь тем временем в страхе спряталась за спиной Шэнь Цяо и тянула его за рукав:

– Бежим, бежим отсюда!

Но монах не двигался с места. Девочка с досады топнула ногой и бросилась обратно в комнату – несомненно, чтобы снова схорониться под кроватью.

Она только-только забежала внутрь, как во внутренний дворик широким шагом вошел Пулюжу Цзянь и столкнулся с Шэнь Цяо лицом к лицу.

Даос остался совершенно невозмутим, тогда как Пулюжу Цзянь удивился до глубины души.

– Вы... – начал было он, но тут же закрыл рот, бросил взгляд в сторону ворот и жестом дал Шэнь Цяо понять, чтобы тот молчал.

Шэнь Цяо кивнул, ожидая, пока Пулюжу Цзянь не заговорит сам. Тот нахмурился, на лице его явственно читалась озабоченность – он как будто колебался, пытаясь правильно подобрать слова.

Из замешательства их вывела Доу Янь: девочка притаилась в комнате, но, не слыша никакого шума, не удержалась и захотела узнать, что происходит. Она на цыпочках подошла вдоль стены к дверям и выглянула наружу. Доу Янь думала, что со двора ее не углядеть, но Пулюжу Цзянь заметил барышню. Он страшно изумился, сделал несколько шагов в ее сторону, но Доу Янь поняла, что ее обнаружили, и так перепугалась, что убежала обратно в глубь комнаты.

– Монах Шэнь, вы знаете, где сановник Бянь? – быстро прошептал Пулюжу Цзянь. Голос его был едва слышен, но Шэнь Цяо понял вопрос. Увы, он не знал и отрицательно покачал головой.

– У меня поручение, которое сам я сейчас никак не могу исполнить, – так же тихо и быстро продолжил Пулюжу Цзянь. – Ничего не остается, кроме как затруднить этой просьбой вас. Монах Шэнь, сделайте одолжение, помогите: нужно доставить барышню Доу к семейству Су, пусть спрячется у них, там она будет в безопасности.

К семейству Су? Шэнь Цяо недоуменно поглядел на Пулюжу Цзяня.

– В усадьбу уездного гуна Мэйяна! – пояснил он.

Тут с улицы донесся чей-то громкий голос:

– Гогун Суй, позвольте узнать, не обнаружили ли вы что-нибудь? Не нужна ли помощь?

– Ничего не нужно! – крикнул в ответ Пулюжу Цзянь. – Я уже возвращаюсь!

Он не успевал сказать ничего более, потому лишь сложил руки у груди, поклонился Шэнь Цяо и поспешно удалился.

Снаружи донесся неразборчивый гул голосов, но вскоре люди прикрыли за собой ворота, наложили снаружи запор и начали расходиться один за другим.

Доу Янь снова высунулась из комнаты – она все еще была испугана.

– Все ушли, – сказал ей Шэнь Цяо. – Гогун Суй попросил меня доставить вас в усадьбу уездного гуна Мэйяна, дабы вы спрятались у них. Что вы на это скажете?

– Это можно, – немного подумав, одобрила девочка. – Уездный гун Мэйяна с давних пор приятельствует с батюшкой, должно быть, это батюшка и решил препоручить меня его заботам. Тогда, монах Шэнь, мне придется побеспокоить вас просьбой сопроводить меня к нему. Не слишком ли это затруднит вас и не навлечет ли на вас беду?

– Никоим образом, – улыбнулся Шэнь Цяо. – Для меня это проще простого.

Он взял Доу Янь на руки, легко перепрыгнул через стену, а затем, следуя указаниям девочки, окольными улочками направился к усадьбе семейства Су. Доу Янь никогда прежде не видела столь совершенного цингуна – всю дорогу она восхищенно улыбалась от уха до уха. Когда спутники добрались до черного хода усадьбы Су, девочка смотрела на Шэнь Цяо с благоговейным трепетом. Не удержавшись, даос погладил ее по головке, а затем перемахнул через стену усадьбы Су.

Доу Янь шепотом подсказывала ему, куда идти:

– Нужно пересечь этот дворик, второе здание впереди – это кабинет, днем уездный гун Мэйяна всегда там, мы с батюшкой как-то раз заходили к нему...

Мастерство Шэнь Цяо достигло таких высот, что прокрасться незаметно в усадьбу Су было для него сущим пустяком. Су Вэй преспокойно сидел себе в кабинете и читал книгу, как вдруг двери отворились и к нему вошли двое: мужчина и ребенок. Он чуть не завопил от неожиданности, но, к счастью, тут же признал Шэнь Цяо и Доу Янь, сдержал крик, едва не сорвавшийся с губ, и уже обыкновенным голосом воскликнул:

– Монах Шэнь? Вторая барышня Доу?

Доу Янь слезла с рук Шэнь Цяо и звонко заговорила:

– Не тревожьтесь, дядюшка, А-Янь пришла без злого умысла!

Су Вэй поднялся, подошел к дверям, выглянул наружу и осмотрелся. Убедившись, что подглядывать и подслушивать некому, он затворил двери и повернулся к нежданным гостям:

– Почему вы пришли сюда? – спросил он. – А-Янь, я слышал, что усадьбу семейства Доу оцепили люди его величества – разыскивают вас.

– Все так, – удрученно подтвердила девочка. – Это из-за меня у батюшки с матушкой неприятности. Его величество боится, как бы родители не спрятали меня, и теперь пристально наблюдает за нашей семьей. Я пока не могу вернуться домой, потому и пришла молить дядюшку приютить меня.

– В усадьбе сановника Бяня мы повстречали гогуна Суй, – добавил Шэнь Цяо. – Это он велел нам обратиться к уездному гуну Су.

Су Вэй вздохнул:

– Ладно. Идите за мной.

Он не стал выспрашивать подробности – похоже, в общих чертах уже знал, что происходит. А вот Шэнь Цяо, напротив, с момента, как ступил за ворота Чанъаня, чувствовал, что все идет совсем не так, как он себе представлял. Оставалось только надеяться, что по ходу дела он во всем разберется.

Су Вэй тем временем подошел к книжному шкафу и толкнул его в сторону. За ним оказался потайной ход. По нему он и увел нежданных гостей в какое-то другое здание.

Они очутились в комнате, за окнами которой буйствовала густая зелень. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь листья, и оттого в помещении было темновато, но в жаркие летние дни здесь наверняка царили прохлада и свежесть. К тому же растительность хорошо скрывала домик от посторонних глаз – чужаки, пожалуй, и вовсе не смогли бы его отыскать.

У одного из окон, заложив руки за спину, стоял и смотрел вдаль мужчина. Услышав, что потайной ход отворился с другой стороны, он обернулся навстречу Су Вэю, увидел Доу Янь и невольно воскликнул:

– Вторая барышня?! – В голосе его прозвучало неприкрытое удивление.

Доу Янь всю дорогу вела себя точь-в-точь как взрослая, но при виде этого человека в конце концов не выдержала и расплакалась:

– Пятый дядюшка! Дядю-императора погубил мой двоюродный братец!

При этих словах трое взрослых побелели от ужаса.

– Вторая барышня, вы понимаете, что говорите? – воскликнул Юйвэнь Сянь, не веря своим ушам.

Доу Янь зашмыгала носом.

– Я была рядом и все видела. Его величество тяжело больной лежал в постели, к нему пришел двоюродный братец и сказал... сказал...

Неожиданно встретив родного человека, она так разволновалась, что никак не могла успокоиться и договорить до конца.

Юйвэнь Сянь сжал руку девочки и усадил ее.

– Не торопитесь, рассказывайте по порядку.

Су Вэй налил воды и подал Доу Янь.

Стиснув в руках чашку с теплой водой, она мало-помалу собралась с силами и продолжила:

– Братец пришел навестить его величество и сказал ему такие слова: «Да когда ж ты наконец помрешь?! Чем быстрее это случится, тем быстрее я взойду на престол. Пока ты жив, мне не будет покоя! Сколько труда, чтобы ты оказался прикован к постели, а ты все никак не подохнешь! Тебе лишь бы помучить меня!»

Доу Янь всегда была умна не по годам, в своем нежном возрасте знала наизусть все классические книги, а потому ей не составило труда запомнить и воспроизвести слово в слово все сказанное двоюродным братом. Никто бы и помыслить не мог, что именно эта девочка, которой не исполнилось и десяти, убедила Юйвэнь Юна ради блага страны перетерпеть унижение и не выказывать холодности императрице из рода Ашина. Юйвэнь Юн, в свою очередь, души не чаял в племяннице и порой жалел, что Доу Янь не родилась мальчиком. Он с самого детства держал ее при себе: когда Доу Янь была совсем малышкой, она и вовсе прожила во дворце несколько лет и, даже когда вернулась домой, по-прежнему могла свободно посещать дядю-императора – стража, охранявшая все входы и выходы, ее не останавливала.

Вся императорская родня знала Доу Янь как на редкость смышленую девочку, и потому Юйвэнь Сянь ни на миг не усомнился в правдивости ее слов. Он был вне себя от ужаса и гнева:

– Он действительно так сказал?!

Доу Янь кивнула:

– Стоило его величеству заболеть, и братец начал все чаще проявлять дурной нрав. Мне не хотелось с ним видеться, и в тот день, как только я узнала, что он идет в императорскую опочивальню, отыскала укромное место и спряталась. Оттуда я и слышала все, что братец говорил его величеству... Его величество страшно рассердился, назвал его ослушником и строптивцем, непочтительным сыном, хотел кликнуть кого-нибудь, чтобы ему помогли написать указ о лишении Юйвэнь Юня титула наследного принца, но братец сказал его величеству, чтобы тот не утруждал себя понапрасну, и... и...

Бледная как полотно, она крепко стискивала чашку в ладонях. На лице отражался страх, будто она снова очутилась в императорской опочивальне и, прячась за тяжелым пологом, смотрела, как стоявший у ложа дракона Юйвэнь Юнь вдруг наклонился, накинул на голову отца одеяло, а потом...

– Он задушил его величество! Я своими глазами видела, что Юйвэнь Юнь задушил его величество! – не в силах сдержаться, Доу Янь разрыдалась в голос.

Какое-то время никто не говорил ни слова. В комнате слышалось лишь тяжелое дыхание да тихое всхлипывание девочки.

Юйвэнь Сянь не знал, что и думать: от потрясения он лишился дара речи и застыл в растерянности – лишь щека дергалась. Су Вэй был ошарашен не меньше. Он всегда старался держаться подальше от придворных дел, на службе не состоял и, сколько бы Юйвэнь Юн ни приглашал его занять должность, неизменно отвечал отказом. Он пошел на риск и приютил Юйвэнь Сяня из дружбы с ним и Пулюжу Цзянем и никак не ожидал услышать страшную правду о заговоре против императора.

В борьбе за власть отцы и дети испокон веков шли друг против друга, в этом не было ничего удивительного. Но Юйвэнь Юнь носил титул наследного принца уже давно, трон рано или поздно все равно перешел бы к нему. И раз он оказался столь нетерпелив, что не остановился даже перед убийством родного отца, значит, вырос по-настоящему бесчестным злодеем.

– Юйвэнь Юнь знает, что вы все видели и слышали, потому и хочет схватить вас? – уточнил Шэнь Цяо у Доу Янь.

Глаза девочки покраснели от слез, но она кивнула и ответила:

– Я страшно боялась, что братец меня увидит, так что не смела даже пошевелиться, пока он находился в опочивальне. Потом он вышел и объявил, что его величество скончались, поднялась суматоха, и тогда я выбежала из комнаты. Но Юйвэнь Юнь заметил меня близ покоев его величества и заподозрил, что я видела, как он убивал государя. Он послал за мной и велел прийти во дворец, дабы «вместе с двоюродной сестрицей предаться воспоминаниям».

– Известно ли сие вашему отцу и старшей принцессе Сянъян? – спросил Су Вэй.

– Братец очень мнительный, – покачала головой Доу Янь. – Я не посмела ничего рассказывать батюшке с матушкой из опасений, что они ненароком выдадут себя в его присутствии, ежели узнают правду. Они думают, что я просто глубоко опечалена кончиной дядюшки. Едва объявили о завершении траура, как братец тут же послал за мной, а я, побоявшись, что батюшка с матушкой не смогут ему помешать, в одиночку сбежала из дома и отправилась к господину Бяню. Увы, его усадьба уже опустела.

Тут в дверь постучали. Су Вэй вышел и вскоре вернулся с миской горячей лапши.

– Вы наверняка проголодались, А-Янь. Поешьте, потом продолжим разговор.

Девочка давно не ела, и при виде лапши у нее слюнки потекли. Низко склонившись над миской, Доу Янь жадно принялась за еду. Она была так голодна, что от всей ее сдержанности и утонченного воспитания не осталось следа – в конце концов, несмотря на всю спокойность и рассудительность, она была лишь ребенком.

У Юйвэнь Сяня сердце разрывалось при виде исстрадавшейся девочки.

– Не спешите, – вырвалось у него. – А то можете поперхнуться.

– Неужто прежний государь не ведал, каков собой Юйвэнь Юнь? – проговорил Шэнь Цяо. Однажды ему довелось встречаться с Юйвэнь Юном, и тот не показался ему глупцом.

Су Вэй спохватился, что не представил Шэнь Цяо, и поспешил исправить оплошность:

– Ваше высочество, сей господин – монах Шэнь с горы Сюаньду.

Юйвэнь Сянь вздохнул:

– Монах Шэнь, вы, должно быть, не знаете, что покойный государь держал наследного принца в строгости. Зная, что тот пристрастился к выпивке, он велел, чтобы в Восточном дворце не было и капли вина. Наследный принц давно таил недовольство, но, пока государь здравствовал, ему приходилось молча сносить такое обращение.

Никаких иных пояснений Шэнь Цяо не требовалось. Ему тут же все стало ясно.

Юйвэнь Юня слишком долго ограничивали в его прихотях, и нрав его испортился: он сделался жестоким и кровожадным. Видя, что отец пребывает в расцвете сил, и не зная, сколько еще придется ждать трона, наследный принц потерял всякое терпение и решился действовать. Неизвестно, были у него сообщники или он действовал сам по себе. В любом случае, врагов у Юйвэнь Юна, запретившего буддизм и даосизм, покончившего с Северной Ци и готовившегося к войне с тюрками, хватало во всей Поднебесной, и желающих пособить Юйвэнь Юню даже и в императорском дворце нашлось бы предостаточно. Взять хотя бы императрицу Ашина: как терем над рекой, что первым встречает луну, она ближе всех была к государю, а потому ей было проще, чем кому-либо, навредить ему.

Шэнь Цяо вдруг вспомнились слова Янь Уши о наследном принце и рассуждения о судьбе Северной Чжоу. Все его предсказания сбывались одно за другим прямо на глазах.

Вспомнил он и о том, что произошло в заброшенном храме. Сердце даоса сжалось, он тяжело вздохнул и лишь усилием воли взял себя в руки.

– В дороге я слышал, будто бы Юйвэнь Юнь пожелал обновить дворец и развернул большое строительство, – заговорил он. – Слышал и о том, что он будто бы выслал немало сановников, посмевших ему прекословить. Правда ли сие?

Монах не был подданным Северной Чжоу, к тому же и сам Юйвэнь Юнь не пользовался народной любовью, а потому никто не счел упоминание нынешнего государя по имени неподобающим.

– В двух словах и не расскажешь, – начал Су Вэй. – Согласно обычаю, траур по почившему государю надобно держать больше месяца, однако минуло лишь десять дней, и его величество велели всем прекратить скорбеть. Тогда многие придворные сановники принялись возражать и взывали к сыновней почтительности нового государя, но тот ответил лишь, что предки его были сяньбийцами, потому ему незачем следовать ханьским обычаям, а сановникам нечего нести всякий вздор и лезть в дела правящей семьи. Он заявил, что впредь любой, кто посмеет во всеуслышание поучать государя, будет объявлен смутьяном, наказан палками, а потом со всей семьей выслан из столицы.

– Государь досадовал, что нынешний дворец слишком мал и недостаточно пышен для хозяина Поднебесной, – продолжил Юйвэнь Сянь, – а потому распорядился обновить его, а у дворцовых стен разбить большой сад, дабы императорская семья могла там отдыхать и охотиться. Война предыдущего государя с империей Ци потребовала много людей и денег, но император не хотел поднимать налоги для простого народа и велел все богатства Северной Ци передать в государственную казну. Никто не ожидал, что новый государь, едва взойдя на трон, одним росчерком кисти вернет эти богатства в дворцовую сокровищницу... – Он горько улыбнулся. – Многие сановники подавали прошения с возражениями и поплатились за это.

– Отец был подобен отважному тигру, а сын оказался хуже шелудивого пса! – сердито нахмурившись, заметил Шэнь Цяо. – Поистине достойно сожаления!

Солнце Северной Чжоу до сих пор поднималось все выше и выше – неужто по вине какого-то взбалмошного юнца ему суждено закатиться?

Юйвэнь Сянь покачал головой:

– Монах Шэнь, вы посвятили себя боевым искусствам и оттого не особенно сведущи в дворцовых интригах. На первый взгляд кажется, будто император просто захотел присвоить богатства и потратить их на личные нужды, но на самом деле то лишь предлог, дабы выявить несогласных, устранить недовольных и посмотреть, кто по-настоящему ему предан. Те, кто всецело поддерживал предыдущего государя, ему не нужны, как и те, кто не захочет слепо следовать за новым, вот он и хочет нанести удар первым, дабы избавить себя от лишних хлопот в будущем. Его величество, как-никак, много лет пробыл наследным принцем и в совершенстве овладел всеми уловками, свойственными правителю.

– Это уж точно, – мрачно согласился Су Вэй. – В управлении государством он ничего не смыслит, сколько его ни учили, но, чтобы расправляться с неугодными, ему наставник не нужен – эту премудрость он и сам освоил. Так хорошо освоил, что вы, циский князь, аж ко мне примчались в поисках убежища!

Юйвэнь Сянь лишь печально усмехнулся.

Некогда Янь Уши говорил, что хочет поддержать циского князя, и, памятуя о его словах, Шэнь Цяо заговорил:

– Простите сего ничтожного даоса за прямоту, но с давних времен говорят: «Больше содействия получает тот, кто обретает путь к истине, а кто теряет этот путь, тому меньше оказывают помощи»^[16]. Юйвэнь Юнь готов попрать здравый смысл, лишь бы поступить наперекор покойному отцу. Если так пойдет и дальше, боюсь, все достижения прошлого государя пропадут втуне – их все равно что водой смоет. От нынешнего благополучия империи Чжоу не останется и камня на камне: земли Ци к ней присоединили совсем недавно, обстановка в стране неспокойная, к тому же у границы тиграми ходят тюрки, бросая на нас алчные взоры и поджидая лишь удачного случая. Ваше высочество, вы всегда пользовались большим уважением и обладали огромным влиянием...

Юйвэнь Сянь жестом остановил его. Вид у него был удрученный, в лице отразился испуг:

– Монах Шэнь, я понимаю, к чему вы клоните. Предыдущий государь всегда привечал меня, и потому едва новый император взошел на престол, он тут же отнял у меня всякую военную власть и велел своим людям денно и нощно наблюдать за моим домом. Вся моя семья от мала до велика сидит под стражей в стенах собственной усадьбы. Но у меня никогда и мысли не было пойти против императорской власти, к тому же если я и впрямь подниму восстание, то поступлю именно так, как хочется новому государю: дам ему повод заклеймить меня предателем и мятежником.

– Монах Шэнь, вы, верно, не знаете, что после кончины отца новый император один за другим отменил все его запреты, – добавил Су Вэй. – Монах Сюэтин вновь сделался наставником государя, а сам государь особливо покровительствует Юань-гуйфэй^[17], которая приходится монаху Сюэтину ученицей в миру.

Наставник Сюэтин был могучим бойцом, и с его присутствием при дворе тайное убийство Юйвэнь Юня становилось невозможным. А что до открытого выступления против нового императора, то Юйвэнь Сянь сейчас не имел сколько-нибудь значимого преимущества и оттого не хотел развязывать войну.

Доу Янь к тому времени уже давно доела лапшу, щеки ее порозовели, и теперь она внимательно слушала разговор взрослых. Посмотрев на приободрившуюся девочку, Юйвэнь Сянь улыбнулся:

– Почтенный монах, это ведь вы привели к нам А-Янь, а я даже не поблагодарил вас.

– Не нужно благодарности, ваше высочество, – ответил Шэнь Цяо. – Меня сие нисколько не затруднило.

– Вы, верно, прибыли в Чанъань по какому-то важному делу? – продолжил циский князь.

– Один старый друг попросил меня приехать в столицу, дабы проведать предыдущего государя, но увы, я опоздал.

– А друг, ваш, должно быть, младший наставник Янь? – уточнил Юйвэнь Сянь.

– Верно, – сказал Шэнь Цяо. – Еще когда на главу Янь ополчился весь белый свет, он предвидел, что в столице могут случиться внезапные перемены, и просил меня отыскать циского князя, ежели Юйвэнь Юна постигнет беда.

Юйвэнь Сянь горько усмехнулся:

– Я понимаю, что имел в виду глава Янь, но он переоценил меня. Ныне я потерял почти всю власть, войска мне не подчинены, а если и удастся поднять восстание, оно закончится ничем: прольются реки крови, пострадают безвинные, и все зря.

– Но, ваше высочество, нельзя же просто сидеть сложа руки и покорно ждать смерти, – возразил Су Вэй. – Вы много лет командовали войсками, солдаты вас любят и уважают. Пусть Юйвэнь Юнь лишил вас полномочий, стоит вам обратиться к армии, и многие откликнутся на ваш призыв. Еще есть возможность все изменить.

– А что мне делать, если Юйвэнь Юнь возьмет в заложники мою семью? – рассердился Юйвэнь Сянь. – Неужто я должен пожертвовать родными ради трона? И чем тогда я буду отличаться от Юйвэнь Юня? Недаром сказано: «Если имена неправильны, то слова не имеют под собой оснований»^[18]. Юйвэнь Юнь унаследовал престол от отца, даже если он и вправду убил предыдущего государя, многие ли про то знают? Пусть я ворвусь во главе войска в императорский дворец, что помешает Юйвэнь Юню сбежать на пару с наставником Сюэтином? Тогда он объявит себя императором в изгнании, и империя Чжоу погрязнет в междоусобице. Мы с братьями столько лет не щадя живота своего трудились, дабы объединить северные земли под нашим началом, и что же, все наши труды пойдут прахом? Как я буду смотреть людям в глаза, если стану тем негодяем, что ввергнет родную страну в пучину беспорядков?

Су Вэй промолчал.

На глазах Доу Янь заблестели горючие слезы – несмотря на свой юный возраст, девочка как будто все поняла.

Шэнь Цяо вздохнул про себя. Есть те, кто от рождения великодушен и мягкосердечен, пусть даже им довелось воевать и сразить многих врагов. В смутные времена таким людям ни за что не возвыситься, и Юйвэнь Сянь принадлежал к их числу. Он, может, и знал, как должен поступить, но не мог.

– Увэй, ты всегда старался держаться подальше от власть предержащих, ибо тебе претило их пренебрежение к человеческой жизни. – Юйвэнь Сянь повернулся к Су Вэю. – Со мной ты сдружился именно потому, что я не таков, как они, а теперь сам подталкиваешь меня ступить на тот же путь?

Су Вэй почтительно сложил руки у груди и поклонился:

– Я допустил неподобающие речи, прошу циского князя меня простить.

Юйвэнь Сянь придержал его за локоть:

– Ты знаешь меня лучше всех. Я родился в богатой и знатной семье, скакал верхом по полю боя, разил врагов без счета, но, будь моя воля, я бы никогда не стал воином. Я бы предпочел поселиться с семьей в каком-нибудь уединенном месте, где горы чисты и прекрасна вода, разбил бы сад и выращивал цветы. Вот настоящее счастье!

Увы, человек – лишь игрушка в руках случая. Некогда могущественный циский князь, что вселял страх во врагов по всей земле, теперь прятался у друзей, страшась гибели и оттягивая неизбежное.

Видя общую подавленность, Юйвэнь Сянь обратился к Шэнь Цяо:

– Что вы намерены делать теперь, почтенный монах?

Немного подумав, Шэнь Цяо спросил:

– Цискому князю ведомо, где сейчас Бянь Яньмэй?

Юйвэнь Сянь лишь покачал головой:

– Предыдущий государь почил, а на следующее утро Бянь Яньмэй исчез и дом его опустел. Никто не знает, куда он направился. Похоже, брат Бянь давно предвидел нынешние невзгоды и потому заблаговременно поспешил скрыться. Надо сказать, он оказался куда дальновиднее меня.

– Монах Шэнь, ежели не погнушаетесь, можете остановиться у нас в усадьбе Су, – предложил Су Вэй. – Вы оказали нашей семье немалую услугу, матушка часто о вас вспоминает, а мой брат восхищается вашим мастерством в боевых искусствах. Они будут рады вас повидать, пусть и в таких обстоятельствах.

Юйвэнь Юн скончался, Бянь Яньмэй бесследно пропал. Шэнь Цяо понимал, что ему нужно как можно скорее найти Янь Уши, но где его искать, он тоже не знал. Оставалось лишь одно: постепенно выведать, чем сейчас занимаются школы Чистой Луны и Обоюдной Радости. Чанъань же как раз стоял на перекрестке многих дорог, сюда стекались все новости, и о происходящем в Поднебесной он узнал бы здесь быстрее, чем где бы то ни было. Другими словами, покамест остаться в столице представлялось наиболее разумным решением.

Все обдумав, Шэнь Цяо ответил:

– Тогда придется мне вас побеспокоить, уездный гун Мэйяна.

– Не нужно церемоний, почтенный монах, – улыбнулся Су Вэй. – Можете звать меня просто Увэй.

Пока они беседовали, в дверь снова постучали. Су Вэй отворил – на пороге стояла доверенная служанка.

– Господин, у задних ворот мужчина с ребенком, назвался Янь Ин, говорит, что он из подчиненных циского князя, а ребенок с ним – это маленький господин из усадьбы его высочества. Он просит дозволения встретиться с князем.

Су Вэй нахмурился:

– Откуда он знает, что циский князь у меня?

Но Юйвэнь Сянь переспросил:

– Янь Ин? Он и вправду был моей правой рукой в бытность командующим. Быть может, это принцесса сказала ему, где я, и велела привести сюда седьмого молодого господина, чтобы спрятать. Пусть войдут, я встречусь с ними.

Су Вэй провел своих гостей по потайному ходу назад в кабинет, а оттуда – в павильон для приема посетителей. Служанка тем временем удалилась, дабы передать распоряжение господина, и вскоре привела юношу с ребенком на руках.

– Янь Ин! – в радостном удивлении вскричал Юйвэнь Сянь. – Ты привел седьмого молодого господина?

Юноша рухнул на колени, на глазах его выступили слезы:

– Ваше высочество! Янь Ин так тревожился за вас!

– Вставай, вставай! – громко говорил Юйвэнь Сянь. – Мужчине не пристало плакать! Да что же ты, вставай!

Он принял ребенка из рук Янь Ина. Малыш схватил Юйвэнь Сяня за щеки, с сосредоточенным видом долго в него вглядывался, а потом выпалил:

– Батюшка, ты похудел.

Юйвэнь Сянь крепко обнял сына и долго не хотел его отпускать. Наконец, разжав объятия, он спросил:

– Как вы нашли меня?

– Ваше высочество, – заговорил Янь Ин, – после вашего исчезновения по столице поползли слухи, будто вас убил Юйвэнь Юнь...

Под пристальным взглядом Юйвэнь Сяня он осекся, замялся и неохотно проговорил:

– Император поместил вашу семью под стражу в вашем собственном доме, несколько дней усадьба циского князя была оцеплена, и все мы места себе не находили, но без вашего распоряжения не смели ничего предпринять. И тогда Вэй Сюй сказал, что на всякий случай – мало ли что произойдет в усадьбе – я должен пойти к принцессе, узнать, где вы, поочередно вывести из усадьбы молодых господ и переправить их в безопасное место, дабы император в гневе не совершил непоправимого!

– И тогда принцесса попросила тебя вывести первым седьмого молодого господина? – уточнил Юйвэнь Сянь.

– Да, – кивнул Янь Ин. – Принцесса сказала, что седьмой молодой господин самый младший, его даже еще не записали в родословную, что случись – его будет непросто разыскать. И она велела сему подчиненному отвести седьмого молодого господина к вам.

Юйвэнь Сянь покрепче прижал к себе малыша. Новости весьма опечалили его: оказывается, даже принцесса готовилась к худшему.

Су Вэй был серьезен и мрачен.

– Говоришь, тебя просил так поступить Вэй Сюй? – переспросил он. – Пока ты шел сюда с седьмым господином, ты не заметил за собой слежки?

Янь Ин задумался.

– Да нет, вроде, ничего такого, я был крайне осторожен...

Не успел он договорить, как Шэнь Цяо изменился в лице и вскочил. Все взоры обратились на него:

– Монах Шэнь?

– Сюда спешат люди, конные и пешие! – проговорил он. – Должно быть, солдаты.

Все разом побледнели.

– Живо назад, в потайной ход! – крикнул Су Вэй.

Но Юйвэнь Сянь не шелохнулся.

– Слишком поздно, – сказал он. – Наверняка они явились по следам Янь Ина и уже окружили усадьбу Су, дабы схватить всех заговорщиков одним махом. Если семейство Су меня не выдаст, император так просто этого не оставит.

Янь Инь с досадой хлопнул себя по бедру:

– Вэй Сюй, мерзавец, неужто и впрямь нарочно послал меня к принцессе?! Принцесса мне доверилась, сказала, где вы, а он отправил за мной по пятам соглядатаев!

Тем временем большой отряд уже подошел к стенам усадьбы Су. Снаружи послышались угрожающие крики, ворота загрохотали от ударов. Поднялся такой шум, что его слышали даже гости усадьбы.

В павильон вбежал управляющий:

– Господин, беда! У ворот целая толпа, говорят, пришли за циским князем по приказу его императорского величества. Если не откроем сами – выломают ворота и ворвутся силой! Что нам делать?!

Юйвэнь Сянь тяжело вздохнул.

– Как говорится, коль счастье – так не горе, а коль горе – так что поделать? Похоже, от судьбы не уйдешь, чему быть – того не миновать. Отворяйте ворота, я уйду с ними. Нельзя допустить, чтобы семейство Су пострадало!

– Куда вы собрались?! – топнул ногой Су Вэй. – Уйдете вы или нет – нас все равно обвинят в укрывательстве преступника! Так за чем дело стало, прячьтесь, а я сам с ними разберусь! Не думаю, что они посмеют разнести всю усадьбу Су!

– Кажется, уездный гун Мэйяна совсем не почитает государя! Даже готов спрятать у себя изменника и навлечь беду на собственную семью! – донесся издалека чей-то холодный смех. Несмотря на расстояние, речь слышалась весьма отчетливо. Су Вэй содрогнулся – он никогда не занимался боевыми искусствами, а потому каждое слово отдавалось у него в ушах барабанным боем.

Первым в павильон вошел Юйвэнь Цин, которого Шэнь Цяо знал по совместному путешествию в Южную Чэнь, но смеялся не он, а тот, кто держался поодаль.

И этот человек тоже не был для Шэнь Цяо незнакомцем. При виде даоса тот в первый миг удивился, но тут же овладел собой и осклабился:

– Монах Шэнь! Вот уж точно, мир тесен!

– Мужун Цинь, – обратился к нему Шэнь Цяо и спокойно осведомился: – Как поживает Чэнь Гун?

Мужун Цинь расплылся в улыбке:

– Как нельзя лучше. Вы будете рады узнать, монах Шэнь, что государь пожаловал моему господину титул гогуна Чжао за то, что тот преподнес ему меч Тайэ.

Глава 31

Юйвэнь

Что ж, значит, Чэнь Гун не бросил сломанный им меч, из рукояти которого извлек одну из цзюаней «Сочинения о Киноварном Ян», а забрал с собой и перековал. Меч сей прославился во времена Сражающихся царств, а благодаря Цинь Шихуанди за ним закрепилось поверье, будто владеющий им будет владеть всей Поднебесной. Самому Чэнь Гуну меч Тайэ был без надобности, и он, желая угодить новому чжоускому государю, преподнес клинок Юйвэнь Юню. Если уж при Гао Вэе Чэнь Гун чувствовал себя как рыба в воде, то и с Юйвэнь Юнем, который от Гао Вэя мало чем отличался, найти общий язык ему было проще простого.

Появление большого отряда стражников, конных и пеших, которые ворвались в усадьбу Су и оцепили ее со всех сторон, переполошило ее обитателей. Кто-то боялся, кто-то гневался, и лишь некоторые сохраняли спокойствие.

Госпожа Цинь, мать Су Вэя, не могла сидеть на месте. Она вышла к непрошеным гостям в сопровождении второго сына, Су Цяо. Тот уже давно посвятил себя боевым искусствам, принадлежал к вольнице-цзянху и потому мог позволить себе не держать язык за зубами. Завидев чужаков, он холодно осведомился:

– Юйвэнь Цин, что ты себе позволяешь? Семейство Су ничего не нарушило и никого не обидело, так зачем ты явился сюда со сворой шелудивых псов?

Лицо Мужун Цина, к которому относилось это оскорбление, перекосило от гнева, но он сумел сдержаться.

Юйвэнь Цина, судя по всему, отправили выполнять грязную работу совершенно внезапно, сам он меньше всего искал ссоры с семейством Су. Выслушав Су Цяо, он с улыбкой ответил:

– Рад встрече, второй господин Су. Пару дней назад я слышал, будто бы вы отбыли на гору Цинчэн. Не думал, что вы могли так быстро вернуться.

Затем он повернулся к Юйвэнь Сяню, Су Вэю и госпоже Цинь, поприветствовал всех и обратился к Шэнь Цяо как к старому знакомому:

– После нашего расставания, монах Шэнь, я часто вас вспоминал. Похоже, теперь вы пребываете в добром здравии?

Шэнь Цяо кивнул:

– Весьма тронут, ныне мне гораздо лучше.

– Вот и славно, славно.

Непринужденное обхождение Юйвэнь Цина несколько разрядило обстановку.

Поклонившись Юйвэнь Сяню, Юйвэнь Цин наконец заговорил о деле:

– Почтенный князь, некто донес, будто именно вы причастны к тяжкой болезни и скоропостижной кончине предыдущего государя. Его величество страшно разгневался и велел мне привести вас во дворец, дабы вы могли объясниться. Ежели обвинение несправедливо, его величество поступит с вами по совести.

– Какая чушь! – не сдержавшись, выкрикнул Янь Ин. – Его высочество циский князь служил покойному государю верой и правдой, как мог он его погубить?! Все это гнусная клевета!

Шэнь Цяо, не удержавшись, оглянулся на Доу Янь: девочка пряталась за спиной Юйвэнь Сяня, она была потрясена и напугана.

Шэнь Цяо не разбирался в хитросплетениях дворцовых интриг и обыкновенно видел в людях только хорошее, но после всего пережитого он понемногу научился рассуждать как Янь Уши.

Юйвэнь Юнь знал: Доу Янь видела, как он убил отца, к тому же он ни на миг не забывал, что его дядя обладал немалым влиянием, совершил множество подвигов на поле брани и пользовался уважением и любовью среди солдат. Он опасался, как бы Юйвэнь Сянь не стал для него угрозой, и решил ударить первым, обвинив того в убийстве государя. Его не волновало, поверят в то или нет. Другое имело значение: никто теперь не поверит Доу Янь. Даже если девочка расскажет правду, она станет лишь очередным слухом.

Как-никак, Юйвэнь Юнь был родным сыном Юйвэнь Юна. Может, он и не блистал умом, но решительности и хитрости, необходимых для государя, ему было не занимать. Юйвэнь Сянь, в свою очередь, промешкал слишком долго. И сегодняшний день, пожалуй, ничем хорошим для него не закончится.

Если уж Шэнь Цяо все понял, то сам Юйвэнь Сянь тем более не мог не понять. Мысли обо всем, что предшествовало нынешним обвинениям, вихрем пронеслись в его голове.

На самом деле Янь Уши приходил к нему еще при жизни Юйвэнь Юна и недвусмысленно дал понять: если тот жаждет великих свершений и готов сместить наследного принца Юйвэнь Юня, то школа Чистой Луны окажет ему всяческую поддержку. Но тогда Юйвэнь Сянь не дал согласия. А потом Юйвэнь Юн вдруг занемог, да так тяжело, что слег. Тогда Бянь Яньмэй снова намекнул Юйвэнь Сяню, что надобно заранее готовиться к тому, что последует за смертью государя, но Юйвэнь Сянь и в этот раз не решился действовать и отказался идти против воли Неба.

Бянь Яньмэй не стал его уговаривать. На следующее утро после кончины императора в его усадьбе не осталось ни души, и никто не знал, куда делись ее обитатели. А сам Юйвэнь Сянь, отказавшись от помощи, допустил роковую оплошность и оказался в западне. Все случилось ровно так, как и предвидел Янь Уши.

Когда-то глава школы Чистой Луны сказал ему: «Не пройдет и месяца после кончины Юйвэнь Юна, как Юйвэнь Юнь выступит против собственного дяди».

Его слова сбылись.

Юйвэнь Сянь вздохнул – он и сам не знал, что теперь чувствует.

– Всю свою жизнь я верно служил государю, – ответил он Юйвэнь Цину. – Солнце и луна свидетели, что я не лгу. Это знал прошлый император, знает нынешний, знают все придворные сановники. В день смерти императора я и вправду приходил во дворец навестить его, но государь утомился и задремал, потому я пробыл у него не больше четверти часа, а затем сразу же удалился. Лишь потом я узнал о том, что его величество почил. Как же я могу быть причастен к его кончине?

Юйвэнь Цин смутился:

– Почтенный циский князь, сии речи вам лучше приберечь до встречи с его величеством. Я лишь исполняю высочайшее повеление, решать что-либо – не в моей власти.

– Если циский князь войдет во дворец, то выйдет ли оттуда живым и здоровым? – холодно вопросил Су Вэй.

Юйвэнь Цин промолчал. По правде говоря, ответ и не требовался – все и так его знали.

– Сановник Юйвэнь, – вдруг подал голос Мужун Цинь, – когда мы отправлялись, государь велел не затягивать с сим делом, чем быстрее, тем лучше!

В лице Юйвэнь Цина читалось недовольство его словами, однако он не осадил Мужун Циня, а обратился к Юйвэнь Сяню:

– Почтенный князь, вы сами все слышали. Прошу, следуйте за мной.

– Ваше высочество, вам нельзя с ними идти! – выпалил взволнованный Янь Ин. – Если пойдете – назад уже не вернетесь! Всяк в Поднебесной знает, что вас обвиняют несправедливо, но император ни за что вас не отпустит. Только прикажите – и я жизнь отдам, но помогу вам уйти!

Мужун Цинь криво усмехнулся:

– Государь подготовился загодя, как говорится, силки на небе и сети на земле. На всем пути от усадьбы Су до выезда из столицы расставлены засады, где караулят опытные мастера боевых искусств. Даже если вы и вырветесь отсюда, из Чанъаня вам не сбежать! Да и кроме того, вся ваша семья по-прежнему остается в усадьбе: неужели вы так жестоки, что обречете их на смерть?

– Какой же ты подлец, Мужун Цинь! – обрушился на него Янь Ин. – Слуга трех господ! Да как ты смеешь рот открывать!

– Су – древний и знатный род, – внезапно заговорила госпожа Цинь. – Он всегда славился благородством и честностью, в нем не было ни одного подлеца или труса. Циский князь проливал кровь на поле брани во имя Чжоу, совершил немало ратных подвигов, доблесть его всем известна, народ уважает и преклоняется перед ним. Разве можно бросить его в темницу, поверив злому навету? Если его величество сомневается, я готова от имени рода Су поручиться за невиновность циского князя!

– Верно, – поддержал мать Су Вэй. – Род Су готов свидетельствовать в пользу циского князя.

– Воля ваша, – равнодушно ответил Мужун Цинь. – Ступайте к его величеству и перед ним говорите все что пожелаете, а нам не мешайте исполнять приказ. Мы пришли за Юйвэнь Сянем, и ничьи слова нас не остановят.

Су Цяо смерил Мужун Циня гневным взглядом:

– А если мы его не отдадим?

– Тогда не взыщите, – Мужун Цинь медленно обнажил меч.

– Господин Мужун! Сей юноша – второй господин Су, но притом он личный ученик монаха И Бичэня из храма Чистого Ян с горы Цинчэн! – Юйвэнь Цин предостерег Мужун Циня и вновь повернулся к Юйвэнь Сяню: – В сущности, господин Мужун прав: даже если вы сбежите, ваши домочадцы сбежать не смогут. Прошу вас, хорошо подумайте.

– Даже если я пойду с вами, разве государь уберет стражу от стен усадьбы циского князя? – вымученно улыбнулся Юйвэнь Сянь, спустил с рук Юйвэнь Суна – седьмого господина, – обернулся к госпоже Цинь и вдруг опустился на колени в глубоком поклоне: – За эти несколько дней Юйвэнь Сянь причинил вашему достопочтенному семейству немало хлопот, прошу, госпожа, не держите обиды. Благодарю, что попытались меня защитить, но каждый отвечает сам за себя. Я пойду к государю: не хочу, чтобы вы пострадали по моей вине.

– Князь... – вымолвила госпожа Цинь.

Юйвэнь Сянь шагнул вперед и протянул руки, позволяя себя связать.

Юйвэнь Цин дал отмашку: солдаты тут же скрутили князя.

– Ваше высочество! – вырвалось у Янь Ина.

– Янь Ин, прошу тебя, позаботься о седьмом господине: увези его из столицы к дяде по матери... – начал Юйвэнь Сянь.

Но Мужун Цинь его оборвал:

– Циский князь изволит попусту тревожиться. Никто из ваших домочадцев, будь то сыновья, дочери, да хоть распоследняя служанка, не смеет покинуть столицу без высочайшего дозволения.

На Юйвэнь Сяня страшно было взглянуть:

– Я и так уже сдался без боя, чего же еще хочет государь? Неужто истребить всю мою семью?

Мужун Цинь не удостоил его ответа.

– Схватить седьмого господина Юйвэня! – приказал он.

Янь Ин самоотверженно заслонил собой Юйвэнь Суна – он скорее бы умер, чем отдал ребенка. Но разве мог он противостоять Мужун Циню? Тот оттолкнул солдат, легко взмахнул клинком – и всего через три удара несчастный Янь Ин скорчился на земле. Мужун Цинь с нескрываемым презрением глянул на него и потянулся к Юйвэнь Суну.

Вдруг путь ему преградил меч в ножнах. Стройную белую руку, державшую клинок, словно высекли из прекрасного, безупречного нефрита. Мужун Цинь, впрочем, не обратил на эту руку никакого внимания. Безо всяких раздумий он потянулся к собственному мечу, пальцы его уже почти сомкнулись на рукояти, как вдруг он вспомнил и клинок, и его владельца. Перед его мысленным взором появились руины Жоцяна и Шэнь Цяо, в одиночку сражавшийся против стаи свирепых обезьян.

Мужун Цинь на миг замешкался... а затем выпустил меч и отступил на шаг, дабы уклониться от порыва чужой ци, грозившего ударить ему прямо в лицо. Однако, приглядевшись, он увидел, что Шэнь Цяо даже не обнажил свой клинок. Одежды его развевались по ветру, весь облик дышал чем-то неземным, возвышенным, словно у бессмертного небожителя, удалившегося от мирской суеты. Он казался самым безобидным из всех собравшихся во дворе.

Но Мужун Цинь знал: то была лишь видимость. Если когда-то он и смотрел на Шэнь Цяо свысока, то после Жоцяна уже не смел недооценивать стоящего перед ним монаха – тот был по-настоящему могучим бойцом.

Успокоившись, он ледяным тоном процедил:

– Видно, вы, монах Шэнь, родились в год собаки: сколько вас ни встречаю, вы вечно суете нос куда не просят.

– Вина циского князя еще не доказана, приговор не вынесен, а вы хотите покарать даже ребенка? – ответил ему Шэнь Цяо.

Мужун Цинь усмехнулся:

– У злодея, посмевшего убить императора, карают всю семью.

При этих словах Доу Янь не смогла больше сдерживаться и звонко выкрикнула:

– Циский князь не убивал императора, императора сгубил Юйвэнь Юнь!

Только уже знавшие об этом остались спокойны. Остальные разом побледнели.

– Что?! – вырвался возглас у Юйвэнь Цина.

– Лукавые речи ведут к смущению в народе, – громко провозгласил Мужун Цинь. – Схватите и ее тоже! Никто не должен избежать наказания!

И, повинуясь его приказу, во двор ворвались Тоба Лянчжэ и Мужун Сюнь: один устремился к Доу Янь, другой бросился к Юйвэнь Суну.

Дети ничем не могли дать отпор – нападавшие двигались так быстро, что глазом нельзя было уследить. Им оставалось лишь покорно ждать своей участи. Но ни Тоба Лянчжэ, ни Мужун Сюнь так и не добрались до них.

Скорбь гор и рек в руке Шэнь Цяо засиял, внутренняя ци хлынула бурлящей рекой, и казалось, то было лишь предвестие по-настоящему сурового натиска – как в горах в преддверии бури терем весь продувается ветром. Бойцам пришлось отступить на несколько шагов.

– Кто посмеет их тронуть, пока я здесь? – вопросил Шэнь Цяо.

Говорил он спокойно, без тени угрозы, однако противникам казалось, будто каждый звук обрушивается на них весом в тысячу цзюней.

Мужун Цинь свирепо ухмыльнулся:

– Мы еще поглядим, Шэнь Цяо, как ты один их защитишь!

С мечом наперевес он ринулся на даоса.

– Кто вам сказал, что он один? – воскликнул Су Цяо, заступая путь Мужун Циню. Оглянувшись на Шэнь Цяо, он крикнул: – Забирайте детей и уходите!

– Неужели семейство Су решило взбунтоваться? – гневно рявкнул Мужун Цинь.

– Не взбунтоваться, а восстановить справедливость! – госпожа Цинь с силой стукнула сандаловым посохом по земле, тот распался на две части, и показался клинок, светлый, словно прозрачные осенние воды. Смертоносная ци так и окутывала его. С одного взгляда всякому становилось ясно: перед ним оружие, прославленное в веках. Су Вэй глазам своим не верил: он и не подозревал, что посох матушки, с которым та не расставалась уже многие годы, хранил в себе такую тайну.

Противники схлестнулись в поединке, и усадьба Су превратилась в поле брани. Янь Ин хотел отбить Юйвэнь Сяня, но тот гаркнул:

– Если сбегу – признаю свою вину! Хватай седьмого господина и уходи с монахом Шэнем! Уходи как можно дальше и не возвращайся!

– Ваше высочество! – Янь Ин смотрел на него, не в силах смириться с неминуемым.

– Отец, ты хочешь ценой собственной жизни доказать государю, что верен ему, дабы государь опомнился? И тогда сия смута прекратится сама собой? – вопросил Юйвэнь Сун.

– Все так! Бегите же! – Радостно и печально было у Юйвэнь Сяня на душе. Радостно оттого, что его младший сын уже в столь юном возрасте умен и проницателен – в будущем он наверняка станет выдающимся человеком, грустно же оттого, что ему самому уже не суждено этого увидеть. – Со мной вам не выбраться из столицы, к тому же я не могу бросить тех, кого удерживают в заложниках!

Юйвэнь Сун порывисто опустился на колени и трижды глубоко поклонился отцу. Слезы заструились по щекам Юйвэнь Сяня, и он отвернулся.

Глаза Янь Ина покраснели, но он, стиснув зубы, подбежал к Юйвэнь Суну, взял его на руки и помчался к Шэнь Цяо, подхватившему Доу Янь. Под прикрытием Су Цяо и госпожи Цинь они быстро выбрались из усадьбы и поспешили в сторону городских ворот.

Позади раздался истошный вопль, а следом – ледяной голос Мужун Циня:

– Таково было веление государя: ежели Юйвэнь Сянь станет противиться, в назидание другим убить его на месте.

Пока Мужун Сюнь и Тоба Лянчжэ сдерживали госпожу Цинь с сыном, он просто-напросто прикончил Юйвэнь Сяня, притом нарочно не стал лишать его голоса, дабы Шэнь Цяо все услышал.

– Мерзавец! – от гнева Янь Ин застыл как вкопанный, Юйвэнь Сун, сидевший у него на руках, заплакал горючими слезами.

– Останавливаться нельзя, нужно уходить! – окликнул его Шэнь Цяо.

А тем временем Мужун Цинь уже нагнал их. Удерживая одной рукой Доу Янь, Шэнь Цяо развернулся и другой, с мечом, нанес удар. Но Мужун Цинь не просто так считался в свое время лучшим мастером боевых искусств на службе у государя Северной Ци, затем сделавшись правой рукой Чэнь Гуна. Разумеется, один-единственный выпад не сразил бы его. Воин двигался быстрее ветра, а его искусство меча отличалось коварством и непредсказуемостью. Он прекрасно находил уязвимости противника и пользовался ими. Однако Мужун Цинь осознавал, что нынешнему Шэнь Цяо он не ровня, убить его он не сможет, и потому держался к нему вплотную, атакуя одну лишь Доу Янь. Он рассчитывал, что, переключившись на девочку, Шэнь Цяо ослабит бдительность и оставит брешь в защите, к тому же замедлит шаг.

Мечи так и сверкали, Доу Янь дрожала от страха, крепко обнимая Шэнь Цяо за шею, но не проронила ни звука, лишь бы ненароком не отвлечь его.

– Шэнь Цяо, – сурово обратился к нему Мужун Цинь, – по дороге до городских ворот тебя ждет еще немало бойцов куда сильнее меня, а двое из твоих спутников – маленькие дети. Думаешь, тебе удастся далеко с ними уйти?

– Я следую Дао, и если, обратившись к самому себе^[19], найду, что я прав, то пойду против всех, хотя бы их было тысяча и даже десять тысяч человек, – спокойно ответствовал Шэнь Цяо.

«Ци меча», подобно приливной волне, хлынула на Мужун Циня, он не успел дать отпор и получил мощный удар в грудь. Изо рта его потекла кровь. Но воин не только не поспешил прервать поединок, а, напротив, расхохотался:

– Дао? – голос его сочился ядом. – Что твое Дао? В смутные времена уважают лишь силу. Если от твоего Дао есть хоть какой-то прок, то почему тебя преследуют неудачи? Почему ты уже не настоятель горы Сюаньду? Почему просвещенный государь, на которого ты так уповаешь, до сих пор не появился?

Шэнь Цяо ничего не сказал ему – лишь улыбнулся. Но это и был ответ. Тому, кто его понимал, не нужны были объяснения, а тому, кто не понимал, они и не помогли бы, так к чему тратить слова попусту? У Мужун Циня свой путь, а у даоса свой, и вместе им не сойтись.

Доу Янь, сидевшая на руках у даоса, не могла отвести от него глаз. Улыбка его была как ветерок, что тревожит родниковые воды, поднимая легкую рябь. Казалось, приди в ярость горы и реки – она умиротворила бы даже их. Девочка вмиг позабыла, что напугана, что вокруг враги, желающие ей смерти... Улыбку эту она запомнила на всю жизнь.

Вдруг откуда-то послышался шелест опадающих листьев, завыл пронизывающий ветер: удары Шэнь Цяо вдруг изменились, яростную мощь сменила суровая холодность. То было новое искусство меча, которое Шэнь Цяо создал, наблюдая за уличным танцором. После второго поединка с Кунье в школе Лазоревых Облаков он многое постиг и сумел выразить обретенную истину на языке боя. Каждое движение казалось простым и бесхитростным, и Мужун Цинь подумал было, что теперь одолеет противника, но стоило ему попытаться встретить удар и перейти в наступление, как меч его словно сам собой уходил в сторону. Монах водил его за нос!

Мужун Цинь не мог более сопротивляться. Одной рукой Шэнь Цяо держал Доу Янь и не мог сражаться в полную силу, но все равно загнал его в угол! Мужун Цинь врезался спиной в стену. Он только и успел, что сплюнуть переполнившую рот алую кровь: острие клинка даоса дрогнуло, «ци меча», будто палец, прожала жизненные точки на плечах противника, и тот понял, что не может пошевелиться.

Шэнь Цяо не хотел сражаться. Легко оттолкнувшись от земли, он бросился за Янь Ином.

Тем временем Янь Ин с Юйвэнь Суном почти добежал до ворот. Янь Ин всю жизнь провел в армии: он был умелым бойцом, но цингуном владел не очень хорошо. И сейчас он бежал изо всех сил, отчаянно пытаясь как можно скорее покинуть город, унести Юйвэнь Суна подальше от опасностей и исполнить последнюю волю циского князя.

И вдруг что-то просвистело у него над ухом!

Янь Ин вовремя повернул голову – пущенная с городских ворот стрела пролетела совсем рядом.

Как и сказал Мужун Цинь, на выходе из столицы беглецов ждала засада. Все воины держали луки наизготовку, готовые одновременно спустить тетиву и осыпать Янь Ина и Юйвэнь Суна тучей стрел.

Но Янь Ин не остановился, а помчался еще быстрее. Склонившись к ребенку на руках, он сказал:

– Седьмой господин, послушайте меня. Когда у лучников кончатся стрелы, бегите со всех ног вдоль городской стены. Там есть небольшая дверца – она всегда открыта. Меня не ждите, бегите вперед, монах Шэнь наверняка скоро вас нагонит. Уходите вместе с ним, ни о чем не тревожьтесь и назад не оглядывайтесь. Вам все ясно?

Юйвэнь Сун с малолетства был любимцем Юйвэнь Сяня – тот считал его самым одаренным ребенком из всех. Не по годам умный малыш не мог не понять, что кроется за словами Янь Ина, и сжал кулаки.

– Дядюшка Янь!

Видя, что малыш все уразумел, Янь Ин через силу улыбнулся, уворачиваясь от града стрел. Даже когда несколько стрел вонзились ему в спину, он не остановился ни на миг и лишь крепче сжал Юйвэнь Суна в объятиях.

Вместе с ребенком он добрался до боковой дверцы – она и впрямь была не заперта. Солдаты с копьями бросились им наперерез, но Янь Ин расшвырял их одного за другим.

– Бегите! Бегите, не останавливайтесь! – крикнул он, опуская Юйвэнь Суна на землю.

– Не стреляйте, стойте! – кто-то метнулся к городским воротам, останавливая лучников, уже готовых обрушить на беглецов вторую тучу стрел.

Командир городской стражи узнал этого человека и не посмел ослушаться, но некто рядом с ним тут же распорядился:

– Продолжайте! Без моего приказа стрельбу не прекращать!

– Всем стоять! – снова крикнул Пулюжу Цзянь. – Великий военачальник, что вы делаете? Его величество не приказывал уничтожать всю семью циского князя!

Лю Фан^[20] рассмеялся:

– Гогун Суй, неужто вы забыли, как Юйвэнь Сянь в свое время предостерегал против вас покойного государя? А вы, выходит, не только не возненавидели его, но и заступаетесь за его семью. Отчего же?

– Циский князь следовал своему долгу и желал блага стране, – ответил Пулюжу Цзянь. – Я не настолько бесчестен, чтобы у меня не нашлось капли великодушия простить ему этот поступок. К тому же это дитя ни в чем не виновато. Великий военачальник, отпустите его, добро вам зачтется!

Лю Фан задумался. Юйвэнь Сянь пользовался уважением и любовью как при дворе, так и в народе, и никто не ожидал, что нынешний император вдруг ополчится против него. Циский князь слишком быстро попал в опалу, но, когда буря уляжется, наверняка многие начнут просить за его семью. Так зачем ему, Лю Фану, искать себе неприятностей?

– Хорошо, гогун Суй, – решился он. – Я сохраню вам лицо. Но должен вас предупредить: от моего снисхождения проку все равно не будет. Его величество загодя устроил за городом засаду из могучих бойцов. Ребенок, может, и покинет Чанъань, но впереди его все равно ждет только смерть.

Сердце Пулюжу Цзяня сжалось. Он невольно глянул вниз.

Со стены он хорошо видел, как Юйвэнь Сун, спотыкаясь, выбегает из ворот – а к нему уже направляются трое: один плешивый, другой безрукий, а третий... Третий был прекрасно сложен и держался горделиво.

Плешивого и безрукого Пулюжу Цзянь не признал, а вот статный господин слева от них был ему известен. Отправлять его против ребенка – все равно что резать цыпленка ножом для забоя быка.

– Чэнь Гун? Его величеству столь важен Юйвэнь Сун, что он послал самого Чэнь Гуна?

Все знали, что император с недавних пор особенно благоволит гогуну Чжао, Чэнь Гуну. Именно Чэнь Гун преподнес государю меч Тайэ и познакомил его со школой Обоюдной Радости, тем самым ослабив влияние буддистов. Так что теперь школа Обоюдной Радости заняла при дворе место школы Чистой Луны. Юйвэнь Юнь стремился, чтобы ни одна из сил не получила преимущества во дворце, и потому неудивительно, что Чэнь Гун легко сделался его любимцем.

– Убирая траву, вырывают ее с корнем, – откликнулся Лю Фан. – Все в один голос твердят, что седьмой господин Юйвэнь необыкновенно одарен. Государь опасается, что в его лице отпустит в горы тигра, что потом вернется отомстить.

Тем временем Юйвэнь Сун остановился и уставился на троих незнакомцев, не зная, как быть.

Баоюнь улыбнулся мальчику:

– Седьмой господин Юйвэнь, не советую вам убегать. Мы повинуемся приказу его величества: схватить вас, живым или мертвым. Если вы проявите послушание и вернетесь с нами, то избежите страданий.

Глядя с городской стены на эту сцену, Пулюжу Цзянь тихо вздохнул: неужели даже последний сын Юйвэнь Сяня обречен умереть?

Но едва эта грустная мысль промелькнула у него в голове, как он заметил чью-то стремительно приближающуюся тень. Увидев, что городские ворота заперты, человек подпрыгнул и взмыл вверх, легко, словно пух, подхваченный ветром. Стражники наверху и ахнуть не успели, а он уже перелетел через стену и мягко опустился за воротами.

Ногами он едва касался земли, точно ступал по облакам, одежды сияли чистотой, незапятнанной мирской пылью, – казалось, засиял просвет между тучами или подул свежий ветерок.

То был цингун, доведенный до немыслимого совершенства. Даже Лю Фан с Пулюжу Цзянем, опытные воины, застыли, чуть ли не разинув рты, а о простых солдатах и говорить нечего.

– Господа, вы меня знаете – все вы в свое время потерпели от меня поражение. Простите, что сей ничтожный даос заставил себя ждать.

Неожиданно – точно с неба свалился – перед тремя мастерами предстал Шэнь Цяо с Доу Янь на руках.

Глава 32

Бегство

И в самом деле, по воле случая под стенами Чанъаня собрались старые знакомцы, и потому в лишних любезностях не было нужды – все и так помнили, кто есть кто. Янь Шоу стараниями Шэнь Цяо лишился руки, и при виде даоса лютая ненависть вновь разгорелась в его душе, он готов был поквитаться с ним прямо на месте. А вот Чэнь Гун, напротив, растянул губы в улыбке:

– Давно не виделись, монах Шэнь, с самого Жоцяна. Надеюсь, вы в добром здравии?

Но Шэнь Цяо, похоже, не собирался с ним беседовать: он не удостоил Чэнь Гуна даже ничего не значащего ответа.

Прежний Чэнь Гун отличался крайне болезненным самолюбием: стоило ему почувствовать пренебрежение, как он чуть не лопался от злости и, не размениваясь на слова, тут же лез в драку. Но времена изменились, а вместе с ними переменился и Чэнь Гун: сделался знатным вельможей, стал лучше разбираться в людях, и под стать новому положению изменился и его образ мысли. Теперь холодность Шэнь Цяо ничуть его не задела. С доброжелательным видом Чэнь Гун принялся мягко уговаривать даоса:

– Монах Шэнь, много лет буддизм и даосизм были под запретом в Северной Чжоу. Но, взойдя на престол, новый государь снял этот запрет. Понимаете ли вы, что сие означает?

Шэнь Цяо помнил Чэнь Гуна безграмотным пареньком, который жил в заброшенном храме и почитал лепешку с ослятиной за величайшую драгоценность, – а теперь он рассуждал о запрете буддизма и даосизма и политике императора. Пожалуй, мачеха, выставившая его из дому, и подумать не могла, что ее пасынок взлетит так высоко. Сравнивая себя и Чэнь Гуна, Шэнь Цяо не мог не дивиться случайностям, что определяют судьбу. Как непредсказуема жизнь, особенно в смутные времена! Любой, кто, подобно Чэнь Гуну, наделен отвагой и хитростью и готов отринуть всякую добродетель, может вознестись и стать образцом для подражания.

– И что же? – ровно поинтересовался Шэнь Цяо.

– То, что нынешний государь не питает предубеждений ни против буддистов, ни против даосов и ко всем относится одинаково, – с улыбкой пояснил Чэнь Гун. – Неважно, исповедует человек буддизм или даосизм, главное – чтобы он повиновался императору. Монах Шэнь, на горе Сюаньду вы по праву занимали пост настоятеля, но вас предали и сместили. Ежели пожелаете, государь окажет вам всяческое содействие в том, чтобы вернуть утраченный пост и снова возглавить школу Сюаньду. Слава сей даосской обители ныне меркнет, ее медленно, но верно затмевает школа горы Цинчэн. Но при поддержке государя можно по щелчку пальцев вернуть школе Сюаньду имя лучшей среди школ Поднебесной. Что скажете, монах Шэнь?

Доу Янь была умной девочкой: хоть она и не понимала большей части того, что толковал Чэнь Гун о делах цзянху, она чувствовала, что он хочет чем-то соблазнить Шэнь Цяо и переманить его на свою сторону. И хотя Шэнь Цяо пришел один, а врагов было целых трое, те будто настолько боялись даоса, что решили сперва попытать счастья и прибегнуть к уговорам в надежде избежать схватки. Не соблазнится ли он этими посулами?.. Доу Янь встревожилась и крепче вцепилась в кромку его одежд. Она покосилась на Юйвэнь Суна, которого Шэнь Цяо уже успел взять за руку и притянуть к себе: мальчик старался держать лицо, но в глазах плескалось беспокойство – он опасался того же, что и она.

– Верно сказано, – поддержал Чэнь Гуна Баоюнь. – Монах Шэнь, как известно, ни закадычных друзей, ни заклятых врагов не бывает на свете – ни дружба, ни вражда не вечны. Спору нет, школа Обоюдной Радости нанесла вам немало обид, но лишь оттого, что мы сражались по разные стороны. Сан Цзинсин однажды сказал мне: он напал на вас лишь потому, что Янь Уши заморочил ему голову лживыми речами. В конечном счете Янь Уши и есть наш с вами общий враг. Его величество собирает вокруг себя одаренных людей со всей Поднебесной: наша школа никогда не ладила с последователями Будды, однако теперь мы вместе усердно трудимся на службе у государя. Ежели и даосы к нам присоединятся, вместе мы свершим поистине великие дела. Как поднимается корабль на волнах прилива, так возрастет и влияние даосизма, когда государь объединит под своей властью всю Поднебесную. Он придает большое значение даосам и готов не только вернуть вам Пурпурный дворец, но и сделать вас своим наставником.

Баоюнь не просто так увещевал Шэнь Цяо. В тот день, когда ему довелось воочию увидеть истинную силу даоса и тот прямо у него на глазах отрубил руку Янь Шоу, Баоюнь счел, что, окажись он сам на месте Будды-Кровавые-Руки, исход едва ли был бы иным. И хоть покалеченному Янь Шоу и хотелось поквитаться с врагом, ненависть не застлала ему разум, и он осознавал: ему не справиться со столь могучим противником в одиночку. Приходилось ждать, пока союзники закончат свои речи.

Окажись здесь и сейчас Бай Жун, она ахнула бы от удивления. Когда она впервые повстречала Шэнь Цяо, тот был утратившим навыки бесприютным слепцом, беспомощным, точно рыба на разделочной доске, на которую вот-вот опустится нож кухарки. Он потерял все, остался совсем один, всяк помыкал им и унижал его. Но прошло всего несколько лет – и даже старейшины школы Обоюдной Радости держали с ним ухо востро, не смея опрометчиво бросаться в бой.

– Когда предыдущий император был жив, мне довелось побывать во дворце и говорить с ним, – сказал Шэнь Цяо. – Он также протягивал мне руку помощи и обещал сделать Пурпурный дворец горы Сюаньду столпом даосизма. Я отказался. Так что желай я и вправду чего-то подобного, мне не было бы нужды столь долго ждать. А ведь в могуществе и верности своему слову предыдущий государь далеко превосходил нынешнего.

Он и не думал скрывать презрение к новому правителю.

– Что ж, похоже, монах Шэнь твердо вознамерился сложить голову ради каких-то детей, которых он видит впервые в жизни, – вздохнул Чэнь Гун. – Но ради былой дружбы позволю себе напомнить: поступив так, вы сделаетесь заклятым врагом императору. Отныне вам не будет пощады ни от буддистов, ни от школы Обоюдной Радости, ни от слуг его величества. А когда Чжоу объединит горы и реки Поднебесной под своей властью, вы станете врагом всему свету. Вы хорошо подумали?

На лице Шэнь Цяо отразилось слабое удивление:

– Ради былой дружбы? Разве нас с тобой связывала хоть какая-то дружба? Или дружбой ты называешь то, как предал меня и хотел отдать на растерзание Му Типо, лишь бы самому избежать незавидной участи его любимца?

Благородный муж, всегда любезный и мягкий в обращении, он в конце концов не удержался от язвительной насмешки. Впрочем, Шэнь Цяо ни за что не позволил бы себе такие слова, не считай он противников людьми без чести.

При упоминании прошлого лицо Чэнь Гуна перекосило так, словно с него заживо содрали кожу: на нем читался и непрошеный стыд, и вина, и гнев.

– Шэнь Цяо, ты всегда был не от мира сего, – усмехнулся он. – Коли так, не взыщи.

Янь Шоу давно уже точил зуб на Шэнь Цяо. Все эти речи ему казались пустой тратой времени, ведь в цзянху все решается кулаками: кто бьет сильнее, за тем и последнее слово. Для Янь Шоу не имело значения, согласится или нет Шэнь Цяо на посулы Чэнь Гуна, – даос опозорил его, лишив руки, и такого оскорбления Янь Шоу вовек бы ему не простил. Как только Чэнь Гун умолк, Янь Шоу одним прыжком взмыл вверх – и ринулся на Юйвэнь Суна. Расчет его был прост: он нападет на мальчишку, и Шэнь Цяо отвлечется, неминуемо ослабив бдительность и оставив бреши в защите.

Янь Шоу двигался быстрее ветра: замысел едва пришел ему в голову, а рука уже нависла над Юйвэнь Суном, еще чуть-чуть – и вцепится прямо в волосы. Шэнь Цяо и впрямь схватился за меч, заслоняя мальчишку, но этого и добивался Янь Шоу. Круто развернувшись, он замахнулся на Доу Янь! Если удар достигнет цели, девочку ждет верная смерть!

Баоюнь и Чэнь Гун тем временем тоже не бездельничали. Они бросились в бой следом за Янь Шоу и напали на Шэнь Цяо сразу с двух сторон.

После путешествия в Жоцян мастерство Чэнь Гуна как будто возросло еще больше. Меч его, окутанный истинной ци, стремительный, точно молния, обрушивался на противника, подобно приливным волнам. Свирепая дерзость и непредсказуемая ловкость слились воедино, и вот уже «ци меча» закружилась снежной метелью, чьи вездесущие невесомые пушинки стеной окружили противника, не давая ни малейшей возможности ускользнуть или перейти в наступление. Про себя Шэнь Цяо отметил, что искусство меча Чэнь Гуна весьма разнородно и объединяет умения нескольких разных школ: приемы он как будто перенял у Мужун Циня, но чувствовалось и влияние школы Чжуннань.

Свое восхождение Чэнь Гун начал, сделавшись фаворитом императора Северной Ци. С боевыми искусствами он познакомился, встретив Шэнь Цяо, но по-настоящему обучать его стал лишь Му Типо. Впрочем, сам Му Типо считался бойцом средней руки, и вскоре Чэнь Гун обнаружил, что умения его наставника ограничены и тот уже передал ему все, что знал сам. Чэнь Гун обладал незаурядными способностями и удивительной памятью, а потому устремился к новым высотам. Будучи приближенным Гао Вэя, Чэнь Гун, само собой разумеется, познакомился и с остальными выдающимися бойцами Северной Ци, в том числе с Мужун Цинем и адептами школы Обоюдной Радости. Набравшись опыта в боевых искусствах, Чэнь Гун объединил изученное с положениями цзюани «Сочинения о Киноварном Ян», которую по воле случая услышал в Заоблачном монастыре. Вот так, постепенно и незаметно, он шаг за шагом поднимался на вершину мастерства.

Человек столь выдающихся дарований, настоящий нефрит среди бойцов, он ничуть уже не уступал ни Шэнь Цяо, ни Янь Уши. Пожалуй, даже сам Тао Хунцзин удостоил бы его похвалы и назвал талантом, ниспосланным Небом. Смутные времена рождают героев и благоволят честолюбивым удальцам. Используя все возможности, данные ему миром, чтобы проявить себя, Чэнь Гун выковал себе незаурядную судьбу.

Янь Шоу атаковал яростно, кипя от злобы, Баоюнь ждал подходящего случая, чтобы ударить исподтишка, а Чэнь Гун неуклонно усиливал натиск. Все трое были могучими бойцами – отнюдь не из тех, кого легко одолеть, но Шэнь Цяо принял бой – и притом сражался одной рукой, другой удерживая Доу Янь. А ведь ему еще нужно было защищать Юйвэнь Суна!

Враги были со всех сторон – вот уж точно силки на небе и сети на земле, бежать некуда. Но Шэнь Цяо и не пытался бежать. Он даже не сдвинулся ни на шаг.

Даос обнажил меч, и Скорбь гор и рек обрушился на противников, нападающих с трех сторон. То был один-единственный взмах, совершенно обычное, даже заурядное движение, лишенное всякой изощренности.

Пулюжу Цзянь, похолодев от ужаса, глядел на окруженного врагами Шэнь Цяо. Он и Лю Фан наблюдали за поединком издалека, с высоты городской стены, однако даже до них донесся смутный гул – словно рокот огромного, до самого неба, водяного вала, что медленно надвигается из глубины морской.

Шэнь Цяо взмахнул мечом – и Пулюжу Цзянь собственными глазами увидел, как клинок обернулся белыми гребнями волн, что одна за другой покатились на противников.

Долгая, долгая пыль в пустоте^[21], быстро-внезапная пена на море... Мелко ль, глубоко ли, копятся; тают ли: в сборе – мильоны, в распаде – одно!.. Когда истинная сила заполняет собой весь мир, все сущее встает на свои места. Как великое остроумие похоже на глупость, так и великая мудрость кроется в простоте бамбуковых дощечек.

Белые гребни волн поглотили и Чэнь Гуна, и Янь Шоу, и Баоюня, виднелся лишь Шэнь Цяо, но казалось, будто он разделился на множество воплощений. Его противники чувствовали натиск огромной силы, все их удары не просто не достигли цели – отразившись, они обратились против самих бойцов, и те сполна испили собственное горькое снадобье.

– Неужто Шэнь Цяо и не человек вовсе, а нечисть? – воскликнул Лю Фан, плохо знакомый с боевыми искусствами. – Разве можно быть в нескольких местах одновременно?

– То иллюзии, порожденные доведенным до совершенства искусством меча, – объяснил Пулюжу Цзянь. – Следуя пути меча, Шэнь Цяо, по-видимому, достиг самой вершины. Пожалуй, он стал сильнее, чем Ци Фэнгэ в свое время – ученик поистине превзошел учителя!

О Ци Фэнгэ слышал даже Лю Фан. Воинов столь искусных в мире было всего ничего – по пальцам можно пересчитать, однако каждый из них запросто мог отыскать и сразить врага хоть посреди вооруженного до зубов многотысячного войска, а потом уйти как ни в чем не бывало. Именно поэтому правители всеми силами старались привлекать прославленных мастеров на свою сторону. Даже властный Юйвэнь Юн весьма дорожил Янь Уши и в его обществе никогда не позволял себе присущего государям высокомерия.

Сейчас Шэнь Цяо, быть может, и не мог считаться непревзойденным мастером, но всякий видел: не пройдет и десяти лет, как искусство его ни у кого не вызовет сомнений. Выслушав Пулюжу Цзяня, Лю Фан устрашился и поспешил оправдаться:

– Гогун Суй, прошу заметить: я не приказывал стрелять в Шэнь Цяо. У нас с вами высочайшее повеление, мы люди подневольные, и, ежели Шэнь... ох, то есть почтеннейший Шэнь окажется чем-то обижен, надеюсь, вы поможете устранить недопонимание!

– Великий военачальник, вы всего лишь выполняли долг службы, никто не сможет в этом вас упрекнуть, разумеется, я все понимаю, – немедля откликнулся Пулюжу Цзянь.

Лю Фан про себя вздохнул с облегчением и снова устремил все внимание на сражение у городских стен.

– Как вы думаете, Чэнь Гун со своими сторонниками сумеет сегодня одержать верх?

Не только они вдвоем пристально следили за событиями у ворот. Стражники и солдаты тоже во все глаза смотрели на захватывающий поединок, не в силах сдержать восхищения: мечи так и сверкали, на каждом шагу Шэнь Цяо подстерегала смертельная опасность, но даос, еще и обремененный двумя детьми, держался спокойно и непринужденно, ловко уклоняясь ото всех ударов.

В те времена в народе ценили героев. И хотя солдат связывал приказ государя, повелевающий покончить с Юйвэнь Суном, Юйвэнь Сяня они всегда любили. Шэнь Цяо же не имел к его детям никакого отношения, однако ради них готов был пожертвовать собой. Разве могла такая самоотверженность не тронуть простых людей? На мужей столь добродетельных всегда смотрели с благоговением.

В день гибели Кунье только адептам школы Лазоревых Облаков повезло оказаться очевидцами его последнего поединка. Каким бы поразительным он ни был, мало кто слышал о нем. Теперь же Шэнь Цяо сражался на виду у всех, один против троих выдающихся мастеров, и все равно одерживал верх. Сей битве суждено было прогреметь на всю Поднебесную!

Заслоняя собой Юйвэнь Суна, с Доу Янь на руках Шэнь Цяо возвел из «ци меча» плотную завесу, отгородившую его от Чэнь Гуна и Баоюня. Острие клинка чуть качнулось, ярко воссияло, словно полная луна выглянула из-за туч, и устремилось прямо на Янь Шоу, обещая тому неминуемую погибель.

Янь Шоу нанес три удара подряд, но все они обратились против него самого, отраженные ци чужого меча. Волей-неволей Будда-Кровавые-Руки попятился. Он рассчитывал, что Чэнь Гун и Баоюнь отвлекут Шэнь Цяо, и даос ослабит бдительность, пытаясь дать отпор всем противникам сразу, но тот попросту пренебрег ими. «Ци меча» разливалась во все стороны, бурлящая река обернулась бушующим морем, и стремительный поток хлынул к Янь Шоу.

Он воздел ладонь, дабы принять атаку, но в тот же миг руку его пронзила невыносимая боль, а свет меча засиял прямо перед ним. Ладонь его охватило безграничное белое сияние, боль же была такая, как в тот день, когда он лишился руки. Страх обуял Янь Шоу, и впервые в жизни ему захотелось бежать прочь сломя голову.

От былого желания поквитаться с обидчиком не осталось следа, все его кровожадные устремления рассеялись перед лицом смертельной угрозы. Янь Шоу думал лишь об одном – как бы спастись, но позабыл простую истину: если задумываешься о бегстве, значит, ты уже проиграл.

Кругом, сколько хватало глаз, разливался беспредельный свет, исходящий от единственного меча, и меч этот вонзился в спину Янь Шоу прямо напротив сердца.

Янь Шоу склонил голову и увидел торчащее острие Скорби гор и рек, обагренное кровью.

То была его собственная кровь.

Меч все еще гудел – совсем тихо, но Янь Шоу понял, что слышит это гудение, и притом весьма отчетливо. Но удивиться этому он уже не успел. Шэнь Цяо выдернул меч, Янь Шоу, пошатываясь, невольно сделал еще пару шагов и рухнул на колени.

Поединок за его спиной еще продолжался, но закончиться должен был уже без его участия.

– Герой! Настоящий герой! – вырвалось у восхищенного Пулюжу Цзяня. Прочие хоть и молчали, но по лицам читалось, что они разделяют его чувства.

Столь выдающихся людей народ превозносит всегда и везде.

Смерть Янь Шоу потрясла Баоюня и Чэнь Гуна, но они не отступили, а, напротив, усилили натиск, обрушившись на даоса со свирепостью вихря и неистовством ливня. Не сговариваясь, они оба избрали одну и ту же тактику: избегать прямой стычки с Шэнь Цяо, а все атаки направить на Доу Янь и Юйвэнь Суна. Раз у Шэнь Цяо появилась уязвимость в лице этих детей, грех было ей не воспользоваться. Когда речь идет о жизни и смерти, средства выбирать не приходится, лишь одно имеет значение: исход поединка, победа или поражение. Если с Шэнь Цяо не покончить здесь и сейчас, то в будущем он станет серьезной угрозой!

Чэнь Гун и Баоюнь были едины в понимании этой истины.

Выпады Чэнь Гуна были стремительны, удары Баоюня – коварны. Один слева, другой справа, они сообща ринулись на Юйвэнь Суна, памятуя о том, что, как бы ни была могуча «ци меча» даоса, она не безгранична, рано или поздно противник истощится.

Шэнь Цяо тоже бросился к мальчику – но вовсе не для того, чтобы закрыть собой. Он передал ему Доу Янь, которую до сих пор держал в объятиях. Юйвэнь Сун не нуждался в объяснениях, чтобы понять его замысел. Протянув руки, он подхватил девочку – малышка оказалась ниже его на голову.

Шэнь Цяо тем временем засучил рукава, оттолкнул детей на несколько чжанов – подальше от места сражения, – развернулся и ринулся в бой. Внутренняя сила переполняла его, бурля, подобно ревущим волнам, и выплескиваясь, тело, казалось, осиял разноцветный отблеск, что бывает в солнечный день над грохочущим водопадом, рокот прибоя разносился по окрестностям. В его напоре смутно угадывалась мощь, способная подчинить себе всю Поднебесную, ни следа мягкости или спокойствия, присущих его искусству меча до сих пор.

Чэнь Гун устоял против этого натиска, меч его разрезал защищавшую противника пелену ци, но не успел он возрадоваться, как с изумлением обнаружил, что целью врага успел стать Баоюнь.

Опасность позади!

Тревога обуяла Чэнь Гуна, он резко обернулся, и мимо него прошла разящая «ци меча».

Баоюнь, похоже, поддался той же иллюзии, что и Чэнь Гун, но не остановился вовремя – его удар грозил вот-вот обрушиться на союзника. Чэнь Гуну, уже занесшему было клинок для новой атаки, пришлось на полпути прервать выпад, уклоняясь от Баоюня, на которого, слившись с мечом воедино, неумолимо надвигался Шэнь Цяо.

В схватке двух тигров один всяко да пострадает.

Баоюнь вложил в удар всю свою мощь. Обнаружив перед собой Чэнь Гуна, он был вынужден отозвать половину внутренней силы, но поменять направление удара уже не мог, как не мог и отступить. Ци, исходящая от сверкающего меча Шэнь Цяо, хлынула на Баоюня бушующим морем и, обрушившись тяжестью водяного вала, ударила его прямо в лицо!

Алая кровь брызнула во все стороны – в горле Баоюня зияла дыра.

Так, один за другим, от руки Шэнь Цяо пали двое старейшин школы Обоюдной Радости.

Чэнь Гун понял: дело плохо. Едва клинок Шэнь Цяо пронзил Баоюня, как он развернулся и помчался к Юйвэнь Суну. Он был их настоящей целью, а не Шэнь Цяо – это Янь Шоу по собственному почину хотел с ним расправиться. Потому, если Чэнь Гуну удастся забрать мальчишку, он выполнит поручение в полной мере.

Однако он не ожидал, что его старый знакомец настолько далеко продвинулся по пути меча: покончив с Баоюнем, Шэнь Цяо тут же погнался за Чэнь Гуном. Цингуном Шэнь Цяо владел превосходно – казалось, он и вовсе не касается земли. Даос оказался слишком быстр! Чэнь Гун осознал: даже если он и успеет схватить Юйвэнь Суна, поединка с Шэнь Цяо ему не избежать.

С одной стороны, убирая траву, надобно вырывать ее с корнем – никто из семейства Юйвэнь Сяня не должен был ускользнуть. С другой – его собственная жизнь окажется в опасности. Разумеется, Чэнь Гун предпочел спасти ее. Мгновенно приняв решение, он оставил Юйвэнь Суна и, развернувшись прямо в полете, направился к городу. Вложив все силы в цингун, он поднялся прямо по городской стене, опираясь на едва выступающие кирпичи, и в мгновение ока оказался над воротами.

Шэнь Цяо не собирался преследовать его. Вложив меч в ножны и подхватив детей, он скрылся в противоположной от ворот стороне.

С двумя малышами на руках Шэнь Цяо на одном дыхании пробежал пару-тройку ли и остановился, только когда городские стены пропали из виду.

Опустив детей на землю, он пошатнулся и сплюнул переполнившую рот кровь.

– Монах Шэнь! – воскликнула Доу Янь и бросилась поддержать его.

Юйвэнь Сун не сказал ничего, он просто схватил Шэнь Цяо за вторую руку, силясь перенести на себя большую часть веса их спасителя.

– Все в порядке... – через силу выговорил Шэнь Цяо, успокаивая малышей, и схватился за грудь. На языке его по-прежнему чувствовался солоноватый привкус.

Ни Янь Шоу, ни Баоюнь не были какими-то посредственными недоучками. Может, они и не входили в десятку сильнейших мастеров Поднебесной, но для того, чтобы стать старейшиной школы Обоюдной Радости, требовалось обладать незаурядным талантом, и в цзянху они считались могучими противниками. Шэнь Цяо же только что одним махом сразил обоих. Одно это известие поразило бы любого, но победа далась даосу нелегко – в бою на него самого обрушилось несколько тяжких ударов. Не испугайся Чэнь Гун напора противника, приглядись повнимательнее к иллюзии, призванной показать дерзкую и неукротимую силу, он бы сразу заметил, что Шэнь Цяо уже выдыхается – точно стрела на излете.

В глазах Доу Янь стояли слезы, но она что есть мочи старалась не разрыдаться.

– Не надо плакать! – сказал ей Юйвэнь Сун. – Дальше есть беседка, давайте немного посидим там – я провожу.

Шэнь Цяо сообразил, что, пока он сражался с Чэнь Гуном и старейшинами Обоюдной Радости, никто из солдат не присоединился к поединку, чтобы схватить детей. Наверняка немало людей втайне сочувствуют Юйвэнь Сяню и готовы помочь его семье, а значит, пока что опасность им не грозит. Поэтому он не стал прибегать к истинной ци, дабы поскорее унести детей еще дальше.

Доу Янь торопливо кивнула, и, поддерживая Шэнь Цяо, дети двинулись дальше. Шли они недолго – беседка обнаружилась сразу за поворотом. В ней уже отдыхали двое путников, а снаружи стояла на привязи лошадь.

– Это же батюшка! – Шэнь Цяо еще ничего не успел сказать, а зоркий взгляд Доу Янь уже разглядел человека внутри. Но девочка не бросила даоса, а довела его, поддерживая за руку, до самой беседки. Лишь тогда она кинулась навстречу отцу.

– Батюшка!

– А-Янь!

Доу И крепко обнял дочь, тревога вмиг сошла с его лица, сменившись радостным удивлением. Их встреча напомнила Юйвэнь Суну о жестокой участи, постигшей его отца. Он долго сдерживался, но теперь слезы градом покатились по щекам.

Чья-то рука легла ему на голову и мягко погладила по волосам. В этом простом движении чувствовалась искренняя забота и ласка. То была рука Шэнь Цяо.

Юйвэнь Сун не проронил ни словечка, не разрыдался в голос, только шагнул поближе к даосу и доверчиво прильнул к нему. За короткое время они уже сблизились настолько, что не нуждались в словах, – так бывает, когда люди вместе проходят через смертельную опасность.

Почтительно сложив руки у груди, Доу И поклонился Шэнь Цяо:

– Премного благодарен, почтеннейший Шэнь, за спасение моей дочери! Вовек не забуду вашей доброты!

Он говорил от чистого сердца, а потому из всех обращений к последователям даосизма выбрал самое уважительное. Ци Фэнгэ, учителя Шэнь Цяо, тоже некогда величали почтеннейшим Ци.

– Не нужно церемоний, господин Доу, – ответил Шэнь Цяо. Голос его прозвучал слабо и глухо.

– Сей недостойный – Чжансунь Шэн из школы Чжуннань, – заговорил спутник Доу И. – Однажды мы с вами, почтеннейший Шэнь, встречались на празднестве в усадьбе Су, быть может, вы еще помните меня. – Он достал из-за пазухи фарфоровый бутылек и протянул даосу. – Это пилюли Осенней Росы^[22], в школе Чжуннань их принимают при скрытых повреждениях. Они изготовлены совсем недавно. Прошу, примите их, почтеннейший Шэнь.

Даос не стал отвечать отказом на чужую учтивость и с благодарностью принял снадобье.

– Всей Поднебесной ведомо, что циский князь пострадал без вины, – продолжал Чжансунь Шэн. – Прискорбно, когда заслуги подданного превосходят заслуги государя! Нынешний император сотворил великое зло, погубив честного и преданного сановника. Многие втайне ропщут, но не смеют высказаться открыто – таков и я: памятуя о жене и малых детях, что нуждаются в моей заботе, я не осмелился ничего сделать. Ныне же, глядя на вас, я стыжусь своей трусости. Примите мой глубочайший поклон!

Шэнь Цяо поднял его с колен:

– В мире есть три тысячи путей, и каждый идет своим. Я одинок, ничем не связан и потому свободен как ветер. Здесь нечего стыдиться и нечего осуждать – если бы не ваша тайная помощь, разве смог бы я так легко бежать из города? Но что будет с семейством Су? Они вместе со мной дали отпор посланцам Юйвэнь Юня, однако же все, от мала до велика, остаются в Чанъане. Не постигнет ли их несчастье?

– Не тревожьтесь, – ответил Чжансунь Шэн. – Я из школы Чжуннань, а у семейства Чжансунь в столице есть кое-какие связи. Мы сможем тайно вывезти семейство Су из города и спрятать на горе Чжуннань. Быть может, вы с седьмым господином Юйвэнем тоже остановитесь там? Пусть школа Чжуннань не особенно знаменита или многочисленна, но у нас хватит храбрости дать отпор приспешникам правителя Чжоу.

Но Шэнь Цяо покачал головой:

– Никак нельзя. Гора Чжуннань слишком близко к Чанъаню. Если Юйвэнь Юнь захочет довести дело до конца, надолго нам там все равно не задержаться. Я хочу увести ребенка как можно дальше, чтобы наверняка избегнуть опасности, а потом будет видно.

Чжансунь Шэн и Доу И переглянулись.

– Хорошо, – вздохнул Чжансунь Шэн. – Этот конь, конечно, тысячу ли в день не пробежит, но все равно это добрый скакун, какого трудно сыскать. Вам, почтеннейший, сейчас нездоровится – забирайте его, так вам наверняка будет куда проще скрыться!

Глава 33

Воссоединение

Чжансунь Шэн сказал чистую правду: пилюли Осенней Росы оказывали поистине чудесное действие. Шэнь Цяо проглотил две, и вскоре, благодаря как снадобью, так и истинной ци, взлелеянной по заветам «Сочинения о Киноварном Ян», меридианы очистились, кровь и ци потекли свободно, а давящая боль в груди мало-помалу прошла. Говорить стало легче.

Попрощавшись с Чжансунь Шэном и Доу И, Шэнь Цяо вскочил в седло, прихватив с собой Юйвэнь Суна, и, чтобы ребенок попривык, пустил коня шагом. На прощание он оглянулся. В отдалении высился все такой же величественный Чанъань: ни войны, ни пожарища не поколебали его могущества. Но проходят века, сменяются династии, и всего через несколько лет, пожалуй, никто и не вспомнит о несправедливо убитом Юйвэнь Сяне.

Доу Янь, вцепившись в руку отца, во все глаза смотрела на удаляющихся путников.

– Берегите себя, почтеннейший Шэнь! – крикнула она. – И вы, седьмой господин Юйвэнь!

Шэнь Цяо улыбнулся девочке и тут заметил, что Юйвэнь Сун сидит перед ним как воды в рот набрав.

– Ты не хочешь напоследок взглянуть на Чанъань? – спросил он ребенка. – Неизвестно, когда ты снова его увидишь.

Помолчав, Юйвэнь Сун ответил:

– Там было много горя, если взгляну – только больше опечалюсь. Мне жаль, что я не могу ничего сделать, и остается только бессильно смотреть, как из-за клеветы страдают мои родные.

Юйвэнь Сун был даже младше Ши У, но рассуждал зрело не по годам. Когда погиб учитель Ши У, тот безудержно лил по нему слезы. Юйвэнь Сун же плакал только в усадьбе Су, а теперь голос его хоть и звучал глухо, говорил он внятно и складно. Другими словами, малыш держался куда лучше Ши У. Возможно, таково воспитание в знатных семьях. Та же Доу Янь, сидя на руках у Шэнь Цяо, сохраняла редкое спокойствие, несмотря на явную опасность – не вырывалась, не пыталась убежать и тем самым немало помогла Шэнь Цяо в бою.

Даос погладил мальчика по голове:

– Не думай так. Твой отец мог сбежать, но предпочел остаться. Он не хотел оставлять твою матушку и старших братьев на произвол судьбы, а кроме того, засвидетельствовал таким образом свою искреннюю преданность государю и всей Поднебесной. Иные осудили бы его за такой выбор, но ты его сын, ты ведь наверняка его понимаешь?

Юйвэнь Сун тихонько хмыкнул в знак согласия и замолчал. Спустя довольно долгое время он шепотом сказал:

– На самом деле батюшка заблаговременно подготовился. Он хотел, чтобы матушка вместе с нами покинула город при первой возможности, но матушка отказалась бросить отца. Братья тоже воспротивились и настояли на том, чтобы остаться. Дядюшка Янь унес меня силой, как самого младшего...

– Каждый человек сам решает, как ему жить, – кивнул Шэнь Цяо. – Кто-то готов поступиться честью, лишь бы спасти собственную шкуру, а кто-то предпочтет расстаться с жизнью, но не пойти против совести. И тех, и других можно понять. В трудные времена становится ясно, кто чего стоит. Циского князя многие поддерживали, кто тайно, а кто открыто: семейство Су не побоялось выступить даже против самого государя. Всем известно, каков из себя циский князь, и потому никто не верит клевете его врагов, как те ни стараются. Раз мне доверили тебя, я непременно доставлю тебя в безопасное место. Быть может, у тебя есть родичи, у кого ты хотел бы укрыться?

Изначально он хотел отвезти Юйвэнь Суна на гору Тайшань, в школу Лазоревых Облаков, однако, побеседовав с ребенком, убедился, что, несмотря на юный возраст, у того уже есть собственное мнение. Потому даос передумал принимать решение за своего подопечного и счел нужным спросить его самого.

Но Юйвэнь Сун покачал головой:

– Все наши родственники – члены семьи государя, и, если меня будут искать, к ним придут в первую очередь. Кроме моего отца, Юйвэнь Юнь казнил одного за другим еще трех именитых сановников^[23]: он не побоится новых убийств, дабы укрепить свою власть. Монах Шэнь, я отправлюсь туда, куда вы скажете.

– Хорошо. Тогда наш путь лежит в школу Лазоревых Облаков.

– А где она? – полюбопытствовал Юйвэнь Сун.

– На горе Тайшань.

– Той самой Тайшань, одной из пяти знаменитых гор? – Юйвэнь Сун по-настоящему заинтересовался.

– Верно, – улыбнулся Шэнь Цяо. – Нет горы величественнее, чем Тайшань, подобной ей не сыскать во всей Поднебесной. А как удивительны там восходы, когда лучи ясного солнца окрашивают облака розовым. Ты ни за что не пожалеешь, что оказался там, когда увидишь все собственными глазами.

Несмотря на всю рассудительность, Юйвэнь Сун оставался маленьким ребенком, и внимание его легко было отвлечь. Хоть он и горевал по родным, рассказ Шэнь Цяо поразил мальчика, и теперь ему не терпелось самому посмотреть на знаменитую гору.

Юйвэнь Юнь боялся влияния Юйвэнь Сяня и опасался, что, если не нанесет удар первым, дядя рано или поздно выступит против него. Потому он велел своим людям оцепить усадьбу циского князя, чем вынудил Юйвэнь Сяня искать убежища у семейства Су. Никто не ожидал, что Юйвэнь Юнь пойдет до конца и велит Мужун Циню убить дядю. Обитатели княжеской усадьбы не вынесли позора и покончили с собой прямо перед императорским посланцем. От этих новостей содрогнулся весь Чанъань, многие скорбели по Юйвэнь Сяню, и чиновники один за другим понесли императору жалобы на Чэнь Гуна и прочих государевых приспешников, обвиняя тех в превышении полномочий, на деле же косвенно упрекая самого Юйвэнь Юня. А еще кто-то втайне устроил так, что у императора не нашлось времени отправить погоню за беглецами. Потому прошло уже несколько дней с тех пор, как Шэнь Цяо с Юйвэнь Суном оставили Чанъань, а преследователи до сих пор не объявились.

Что до школы Обоюдной Радости, за убийство двоих старейшин она должна была возненавидеть Шэнь Цяо лютой ненавистью, но даоса с ней и без того связывала давняя вражда: по вине Сан Цзинсина ему пришлось уничтожить свое основание, лишиться всех прежних умений и начать осваивать боевые искусства с чистого листа, а сам Сан Цзинсин получил в том бою тяжкие раны. Шэнь Цяо понимал: временная передышка не продлится вечно, рано или поздно враги дадут о себе знать.

Даос хоть и пострадал в поединке у городских ворот, но нынешний Шэнь Цяо отличался от прежнего: если за Юйвэнь Суном не явится лично Сан Цзинсин или сама Юань Сюсю, он будет в силах его защитить. Поэтому, добравшись до Хэчжоу^[24], они перестали спешить и, вместо того чтобы кратчайшей дорогой пойти в школу Лазоревых Облаков, направились на юг: Шэнь Цяо хотел за время пути восстановиться, а заодно развлечь Юйвэнь Суна.

Они провели в странствиях больше трех месяцев, в городах искали даосские храмы и в них останавливались на ночлег. Шэнь Цяо поднимался с Юйвэнь Суном на возвышенности, откуда они любовались прекрасными видами, и водил его по городским улицам, дабы мальчик повидал жизнь во всем ее многообразии.

Есть смысл у всего происходящего с человеком, и даже в мирских делах сокрыта истина. К постижению Дао ведут три тысячи путей, и при всех изменениях сущность остается постоянной. Чем больше Шэнь Цяо смотрел вокруг, тем больше он постигал и тем совершеннее становилось его искусство меча. Он уже не был тем несчастным настоятелем школы Сюаньду, которого предали собственные соученики и который скитается по белу свету, не зная, где преклонить голову. Но жизнь в миру не придала Шэнь Цяо ничего обывательского – напротив, казалось, что он отдалился от мирской суеты еще больше. Черные волосы, выразительное светлое лицо, напоминающее ясную луну, зеленые одеяния и за спиной – длинный меч. Он напоминал небожителя, сошедшего к людям, и одно его присутствие дарило им чувство чего-то возвышенного и чистого, отчего те сдерживали низменные порывы и не смели кощунствовать ни словом, ни делом.

Новые впечатления помогли развеять тоску Юйвэнь Суна. Шэнь Цяо знал: если ребенок долгие годы проведет в горестях и сожалениях, то умрет во цвете лет. Он же хотел мальчику добра и повсюду водил с собой и показывал мир, сам же говорил очень мало, рассудив, что ребенку пойдут на пользу собственные размышления об увиденном – чем больше тот узнает и осмыслит, тем легче станет у него на душе, тем гибче будет разум и шире кругозор.

Придя в Жунань, Шэнь Цяо с Юйвэнь Суном решил остановиться на постоялом дворе, и приказчик, увидев, что гости явились издалека, тут же сообщил им здешние новости.

– Надобно вам знать, почтенный монах, что вы пришли как нельзя вовремя: сегодня господин Хуан празднует свое шестидесятилетие. Ученые мужи, что носят широкий пояс^[25], пожалуют со всей округи поздравить его. Коли желаете подняться на гору, обождите до завтра – а то горько пожалеете, что пропустили такое торжество!

– Господин Хуан? – повторил Шэнь Цяо. Это имя ему ничего не говорило.

– Да-да. Господина Хуана зовут Сидао, он видный человек в городе и пользуется большим уважением как в ученых кругах, так и в цзянху. К сожалению, большего ваш покорный слуга не знает, но господин Хуан и правда настоящая знаменитость – слава его гремит по всем окрестностям. К тому же он очень гостеприимен: можно прийти даже без приглашения и пропустить чарочку-другую, а сегодня, говорят, чествовать его прибудет сам господин Ду – мастер игры на юэцине^[26]. Потому многие сегодня торопятся к господину Хуану: внутрь не попадут, так хоть снаружи послушают...

Приказчик еще разливался соловьем, а Шэнь Цяо наконец вспомнил, где же слышал имя Хуан Сидао – как-то раз о нем упоминал Янь Уши. Он и впрямь был родом из уезда Жунань, превосходно разбирался в музыке и весьма преуспел в боевых искусствах, вот только из-за своего происхождения не мог принадлежать к цзянху по-настоящему.

Янь Уши ничуть не интересовали бойцы, хоть немного уступавшие ему самому. О Хуан Сидао он заговорил лишь потому, что тот умел как повергать своей музыкой в глубины отчаяния, так и играть столь живо и весело, что, как говорили, даже птицы слетались его послушать. Его искусство происходило из того же истока, что навыки Гуан Линсаня, главы Зеркала Дхармы, и хотя Хуан Сидао как боец, несомненно, уступал ему, как музыкант – превосходил. Поэтому-то, говоря о Гуан Линсане, Янь Уши мимоходом упомянул и Хуан Сидао.

Глаза Юйвэнь Суна загорелись, он подергал Шэнь Цяо за рукав и, когда тот нагнулся, тихонько сказал:

– Я слышал об этом господине Ду. Его зовут Ду Юнь, он как-то раз играл в императорском дворце на юэцине: мелодия была столь прекрасна, что, как говорится, висела в воздухе еще три дня кряду.

– Хочешь сходить послушать? – спросил Шэнь Цяо.

– А можно? – с надеждой спросил Юйвэнь Сун.

– Конечно, можно, – улыбнулся Шэнь Цяо. – Раз уж господин Хуан славится гостеприимством, думаю, он будет не в обиде, если на празднике окажется на двух нежданных посетителей больше.

Дом господина Хуана располагался недалеко от постоялого двора. Управляющий стоял в дверях и лично приветствовал гостей. При виде Шэнь Цяо и Юйвэнь Суна он, по обыкновению, спросил их имена. Дабы избежать ненужных хлопот, Шэнь Цяо не стал называть себя:

– Сей ничтожный – странствующий даос Шань Цяоцзы. Прослышав, что господин Хуан празднует день рождения, мы пришли поздравить его.

Было бы неучтиво явиться с пустыми руками, и потому по пути Шэнь Цяо купил подарок, который Юйвэнь Сун почтительно подал управляющему. Тот, впрочем, не придал этому особого значения: сегодня в дом господина Хуана стекалось немало желающих поесть и попить задарма. Впрочем, хозяин жил богато и против нахлебников ничего не имел, лишь велел рассаживать гостей в соответствии с их положением и родом занятий: мастеров боевых искусств – к прочим вольным людям, людей степенных и образованных – к знатным господам и ученым.

Управляющий повидал немало самого разного народу, глаз у него был наметанный: внимание его привлек холщовый мешок за спиной Шэнь Цяо, очертаниями напоминающий меч.

– Почтенный монах, позвольте спросить: вы, верно, принадлежите цзянху? – осторожно осведомился он.

Однако Шэнь Цяо покачал головой:

– Настоящим бойцом цзянху меня не назвать: знаю пару приемов, могу при случае постоять за себя, но и только.

Оценив облик посетителя и его манеру держаться, управляющий не решился причислить его к заурядностям, а глянув на Юйвэнь Суна, хоть и совсем юного, но такого же серьезного и учтивого, велел проводить их к столам именитых гостей и ученых.

Шэнь Цяо никого не знал на торжестве, но его приветливость и добродушие сделали свое дело. Другие же, видя на нем монашеское одеяние, не могли удержаться от расспросов про даосизм, и мало-помалу Шэнь Цяо перезнакомился со всеми вокруг. Оказалось, что его собеседники – люди, весьма известные в городе, к тому же имеющие вес в ученых и литературных кругах. Сегодня они пришли послушать искусную игру господина Ду на юэцине и между собой высоко о нем отзывались.

Гости еще не все собрались, хозяин то и дело отходил поприветствовать тех, кто только что прибыл, и в зале стоял гул: люди знакомились, общались – обстановка была теплая, но немного шумная. Юйвэнь Сун внимательно прислушивался к разговорам вокруг: обсуждали музыку и искусство. Шэнь Цяо же, рассеянно оглянувшись, вдруг заметил краем глаза хорошо знакомый силуэт.

Из уст его вырвался удивленный возглас. Он смотрел на главу Зеркала Дхармы Гуан Линсаня.

Когда школа Солнца и Луны распалась на три ветви, те, кто присоединился к Зеркалу Дхармы, уехали в далекий Тогон. Но теперь в Поднебесной все перевернулось с ног на голову, и Гуан Линсань не раз уже вмешивался в дела цзянху на Центральной Равнине, даже поучаствовал в нападении на Янь Уши – все ради того, чтобы в будущем получить и свою чашку отвара при дележке общего котла. Едва вести о гибели Демонического Владыки разлетелись по свету, влияние Зеркала Дхармы тут же распространилось на восток: школа Гуан Линсаня укрепила свое положение в граничивших с Тогоном чжоуских землях, стремительно вытеснив из них Чистую Луну.

По правде говоря, Шэнь Цяо никогда не водил близкого знакомства с Гуан Линсанем, однако тот был в цзянху не последним человеком, а как глава школы и вовсе неизбежно был у всех на слуху. Просто на людях появлялся он редко, оттого в лицо его почти никто не знал. Гуан Линсань прошел по галерее, длинные рукава его реяли на ветру – со стороны он ничем не отличался от прочих гуляющих по саду гостей.

Шэнь Цяо наказал Юйвэнь Суну никуда не уходить, а сам направился следом за Гуан Линсанем.

Со стороны казалось, будто Шэнь Цяо беззаботно прогуливается по двору, на самом же деле он двигался стремительно и притом легко, точно небожитель, парящий в облаках вдали от мирской суеты и не оставляющий даже отпечатков ног на грешной земле. Проходившая мимо служанка лишь почувствовала чье-то присутствие, но, когда обернулась, Шэнь Цяо уже давно скрылся из виду. Столь изумительный цингун мог быть только у мастера с горы Сюаньду.

Впрочем, и Гуан Линсань, как будто праздно бродивший вокруг, на самом деле шел очень быстро. Повернув за угол, Шэнь Цяо с удивлением обнаружил перед собой загораживавшие обзор садовые горки, от которых расходились три пути: галерея, ведущая к среднему двору усадьбы, усыпанная щебнем дорожка и тропинка к пруду на заднем дворике. Усадьба господина Хуана оказалась весьма обширной, а Гуан Линсаня тем временем и след простыл – и не понять, куда он направился.

Ненадолго задумавшись, Шэнь Цяо отверг среднюю дорожку, которая, казалось бы, вероятнее привела его к главе Зеркала Дхармы, и избрал тропинку к пруду.

Господин Хуан был чрезвычайно богат, и сад вокруг дома он разбил как раз для развлечения гостей. Хоть посетителям и не возбранялось разгуливать по усадьбе, обычному человеку, окажись он в таком прекрасном саду, и в голову не пришло бы идти куда-то еще. Вот только Гуан Линсаня обычным человеком никак не назвать. Потому-то Шэнь Цяо и пошел к пруду. Ступал он легко, затаив дыхание, но тут где-то впереди раздались голоса, и сердце его сжалось, а дыхание сбилось. Всего на миг – заурядный боец и вовсе бы ничего не заметил, однако мастера, достигшие в боевых искусствах определенных высот, улавливали даже столь малые перемены: они ощущали все потоки ци вокруг и даже подстраивали под них собственное внутреннее дыхание, а потому ничто не могло ускользнуть от их внимания.

Чья-то рука внезапно послала в сторону Шэнь Цяо зеленый лист – тот летел стремительно, но совершенно беззвучно. Человек, не столь опытный в боевых искусствах, не успел бы даже пошевелиться. По счастью, неизвестный не собирался убивать никого из усадьбы господина Хуана, намереваясь лишь отпугнуть незваного гостя, – лист пролетел мимо виска Шэнь Цяо.

Будь на месте даоса боец послабее или вовсе кто-то из прислуги – он бы наверняка невольно вскрикнул, а потом либо отпрянул в сторону, либо поспешно сбежал, осознав, что значительно уступает неизвестному противнику, – другими словами, так или иначе выдал бы себя шумом. Гуан Линсань полагал, что обычное торжество по случаю дня рождения господина Хуна не привлечет внимания выдающихся мастеров, и в усадьбе соберутся одни лишь посредственности, однако посланный им лист как в воду канул – не последовало ни шороха, и тишина его удивила.

Гуан Линсань против воли вздрогнул: неужто и здесь водятся крадущиеся тигры да затаившиеся драконы? Неужто явился какой-то не известный ему могучий мастер?

– Не знаю, что за достопочтенный удостоил нас своим посещением, – громко заговорил он, медленно выходя из-за каменной горки, – но разве он позабыл: на то, что не соответствует ритуалу, нельзя смотреть^[27]; то, что не соответствует ритуалу, нельзя слушать?

И тут он увидел непрошеного гостя. На лице Гуан Линсаня отразилось неподдельное изумление, и, хотя длилось оно не дольше мгновения, Шэнь Цяо успел его заметить.

– Ах, это вы, монах Шэнь. – В последний раз они расстались отнюдь не в добрых чувствах, однако сейчас Гуан Линсань улыбался Шэнь Цяо как ни в чем не бывало. Но внимание даоса было приковано не к главе Зеркала Дхармы, а к тому, кто стоял рядом с ним.

К Янь Уши.

Тот стоял у пруда, заложив руку за спину, на висках все так же серебрились седые пряди, лицо сияло подобно белому нефриту, а в уголках губ притаилась дерзкая и надменная усмешка, прямо как в день их с Шэнь Цяо первой встречи. Даосу никогда не доводилось видеть Янь Уши подавленным – даже в дни болезни и скитаний. Видно, ничто не могло поколебать самоуверенности этого человека.

Прошло уже больше четырех месяцев с той поры, когда Янь Уши увел за собой Сан Цзинсина, оставив Шэнь Цяо в заброшенном храме, – срок немалый, но и не большой. Для мастера боевых искусств порой и дня хватит, чтобы достичь просветления, а порой и десятки лет не помогут.

Янь Уши обладал исключительным дарованием, к тому же прочел три цзюани «Сочинения о Киноварном Ян», включая ту, что касалась неправедных школ. Как-то раз он сказал Шэнь Цяо, что понял, как устранить изъян в Демоническом сердце, а потому не было ничего удивительного в его появлении по прошествии четырех месяцев – за это время он и вправду мог восстановиться и теперь расхаживать где ему заблагорассудится. Но в ту ночь он еще не вернул прежние силы – так как же он спасся от Сан Цзинсина?

Да и Гуан Линсань мало того, что поучаствовал в нападении на Янь Уши, так еще и сыграл в нем решающую роль, разбередив изъян его Демонического сердца. Именно он стал главным виновником поражения Янь Уши, так почему же сейчас глава Янь стоит рядом с ним как ни в чем не бывало? Выглядели эти двое весьма миролюбиво и, судя по всему, только что беседовали и смеялись – не похоже, что при первом же разногласии они схватятся за мечи.

Шэнь Цяо не знал, что и думать. Справиться о здоровье Янь Уши или напасть на Гуан Линсаня?

Видя замешательство даоса, глава Зеркала Дхармы улыбнулся:

– Похоже, монах Шэнь весьма озадачен моим присутствием здесь?

Шэнь Цяо взял себя в руки: прислушавшись к себе, он обнаружил, что внезапная встреча с главой Янем обескуражила его, приведя в чрезмерное волнение. Вопрос Гуан Линсаня пришелся как нельзя кстати, успокоившись, Шэнь Цяо ответил:

– Раз господин Хуан приглашает к себе на торжество всех желающих, то и вы, глава Гуан, вправе навестить его. Я простой гость, а не хозяин этого дома, и мне не подобает вести расспросы, однако я не могу не подивиться тому, что вижу тут главу Яня.

Гуан Линсань посмотрел на Янь Уши и с улыбкой обратился к нему:

– Глава Янь, следует ли объяснить все монаху Шэню?

Янь Уши усмехнулся:

– Кто это? – неожиданно поинтересовался он. – Неужто сей почтеннейший должен его знать?

Шэнь Цяо словно ледяной водой окатили. Присмотревшись к Янь Уши, он увидел, что тот не просто держался отчужденно, но во взгляде его не мелькнуло ни тени узнавания, не говоря уж о радости при виде старого друга. А тем временем сказанные в заброшенном храме слова «глупенький А-Цяо», казалось, еще звучали в ушах даоса и человек тот по-прежнему стоял у него перед глазами.

С самого пика Полушага судьбы их, казалось, переплела незримая нить. Сперва Янь Уши спас Шэнь Цяо, а потом даос, рискуя собственной жизнью, не раз выручал его, чуть ли не вытаскивая главу Чистой Луны с того света. Янь Уши же не испытывал к Шэнь Цяо никакой признательности, желая лишь использовать даоса в собственных интересах, а потом и вовсе собственноручно вверг того в пучину страданий, отдав Сан Цзинсину, который едва его не погубил. Строго говоря, Янь Уши порядком ему задолжал, однако отношения меж людьми сложнее, чем торговые дела, где можно все подсчитать и учесть до последней монетки. Вместе им довелось многое пережить, и от былой вражды в конце концов не осталось и следа: в заброшенном храме Янь Уши, спрятав Шэнь Цяо в полой статуе Будды, отвлек Сан Цзинсина на себя.

Но теперь, похоже, все снова переменилось. Тот, кого он искал и не мог найти, вдруг очутился прямо перед ним – в обществе своего врага. Что должно было произойти, чтобы такое случилось?..

Так не должно быть. Не должно.

Эта мысль эхом отозвалась в душе Шэнь Цяо. Ему вдруг вспомнилось безумие Янь Уши, только-только очнувшегося после тяжких ран, и даос подумал, что, похоже, нашел разгадку: видно, старые раны не прошли для главы Яня бесследно, нрав его вновь переменился, и он позабыл былое. Гуан Линсань же не упустил возможность втереться в доверие к Демоническому Владыке. И что же теперь сказать, какие слова выбрать, чтобы Янь Уши поверил ему?

Нынешний Шэнь Цяо не терялся, столкнувшись с нежданной бедой. Быстро овладел собой он и в этот раз.

– Плохая же у вас память, глава Янь, раз вы позабыли даже собственного спасителя, – сказал он.

– Вот как? – в тоне Янь Уши звучала неприкрытая насмешка. – Тогда хочу посмотреть, на что способен мой спаситель!

С этими словами он взмыл вверх – и молниеносно обрушил удар на Шэнь Цяо.

Каждое движение, каждое слово мастера боевых искусств говорит противнику, сколь тот могуч или слаб. Янь Уши верно оценил силу Шэнь Цяо: он вложил в удар больше половины собственной мощи. Даже будь враг равен ему по силам, тому волей-неволей пришлось бы обнажить меч.

Но Шэнь Цяо не хотелось сражаться с Янь Уши на виду у Гуан Линсаня, да еще и в чужом доме. Даос стремительно отступил на пару чи и легко выпорхнул из-за каменной горки, двигаясь легко и изящно, точно подхваченная ветром пушинка. Казалось, он вовсе не оставлял следов. Его цингун был столь хорош, что на лице Янь Уши мелькнула тень удивления, а Гуан Линсань и вовсе не удержался от восклицания:

– Недаром цингун школы Сюаньду так прославился! Монах Шэнь, пожалуй, в этом умении вам не найдется равных во всей Поднебесной!

– Вы мне льстите, глава Гуан, – спокойно откликнулся Шэнь Цяо. – Сей ничтожный даос лишь гость в усадьбе господина Хуана и не хотел бы портить ему торжество. Ежели глава Янь желает сразиться, пусть назначит место и время – в урочный час я буду всецело к его услугам.

Гуан Линсань заулыбался:

– Верное замечание! В эту часть усадьбы редко кто захаживает, но некрасиво выйдет, если мы ненароком потревожим хозяев. Уши, монах Шэнь желает вместе с тобой вспомнить былое: не назначишь ли ему время?

От панибратского тона главы Гуаня у Шэнь Цяо задергался глаз.

Янь Уши в ответ усмехнулся:

– Сей почтеннейший не знает никакого монаха Шэня – какое былое нам вспоминать? Или я должен уважить каждого встречного, который заявится ко мне с просьбой о поединке? Его цингун выглядит недурно, однако в остальном ему нечем похвастаться: его искусства меча не хватит, чтобы обменяться со мной и сотней ударов. Противник, чью подноготную видно с первого взгляда, заслуживает ли второго?

Янь Уши ему это уже говорил, только другими словами: «Я не нуждаюсь в „друзьях“. Лишь к тому, кто станет мне достойным противником, я буду относиться как к равному».

Но Шэнь Цяо обнаружил, что с того времени научился смеяться над собой, как бы тяжело ни было, и потому не замедлил с ответом:

– Неужто сей даос настолько уступает вам, что вы не рискуете со мной сражаться? – обратился он к Янь Уши.

Даос нарочно подначивал главу Яня, чтобы вступить с ним в бой, остаться один на один и сказать, что Гуан Линсань враг ему, а не друг.

Увы, Янь Уши и в самом деле не стал задерживать на нем взгляд и повернулся к Гуан Линсаню:

– Мне с самого начала хотелось поскорее уйти отсюда, это ты настоял остаться, чтобы послушать музыку.

Гуан Линсань рассмеялся и не стал спорить:

– Верно, моя вина.

– Тогда слушай себе, – продолжил Янь Уши, – потом отыщешь меня. Ты знаешь, где искать.

– Договорились, – кивнул Гуан Линсань, – тогда ступай. Не провожаю.

Эти двое, меж которыми прежде царила вражда, теперь вели себя как старинные друзья. Стоя рядом с ними, даос чувствовал себя лишним.

Ду Юнь действительно был выдающимся музыкантом: когда пение юэциня разнеслось по всей усадьбе господина Хуана, казалось, даже птицы замерли на ветках, желая послушать его. Оживленный гул в зале разом стих, в воздухе повисли лишь чарующие звуки струн.

Юйвэнь Сун рос в богатой и знатной семье, что называется, ел из треножников под звон колоколов. Будучи сам по себе весьма одаренным ребенком и получив к тому же превосходное воспитание, мальчик понимал музыку гораздо глубже сверстников. Вот и сейчас он всецело отдался во власть мелодии и опомнился, лишь когда песня подошла к концу и рядом уселся Шэнь Цяо.

– Вы вернулись? – Тут Юйвэнь Сун заметил, что даос не в духе, и у него вырвалось: – Что с вами? Что-то случилось?

Шэнь Цяо едва заметно нахмурился:

– Повстречал старого знакомца, но он не признал меня.

– Вы сразились с ним?

– Нет.

– Он ваш друг? – спросил Юйвэнь Сун.

Шэнь Цяо улыбнулся:

– Не то чтобы друг, больше смахивает на врага. Человек он сумасбродный и своевольный, во всем поступает, как ему заблагорассудится: и добро, и зло он творит, повинуясь мимолетной прихоти. Однажды он спас меня, а потом отдал в руки злодею.

Юйвэнь Сун ахнул:

– И вы все равно не стали с ним сражаться? Разве вы не хотите ему отомстить?

Шэнь Цяо покачал головой и продолжил:

– После того по воле случая наши пути пересеклись еще несколько раз. Однажды нас преследовал общий враг, люто ненавидевший нас обоих. Запечатав мне жизненные точки, мой товарищ спрятал меня в надежном укрытии, а сам, рискуя жизнью, увел недруга подальше от меня.

– Значит, не такой уж он негодяй! – с недоумением проговорил мальчик. – Тогда почему он сделал вид, будто не знаком с вами?

Юйвэнь Сун хоть и изъяснялся как взрослый, еще многого не успел повидать в жизни, оттого рассуждения его звучали наивно.

Шэнь Цяо улыбнулся и погладил мальчика по голове:

– Я и сам не знаю. Должно быть, у него на то были причины.

От этого короткого разговора у даоса полегчало на душе.

– Мы пойдем, монах Шэнь? – решился Юйвэнь Сун.

Видя, как роскошно обставлена усадьба господина Хуана, Шэнь Цяо думал, что Юйвэнь Суну, выросшему в княжеской семье, захочется предаться воспоминаниям, но оказалось, что ребенка и вправду интересовала только музыка.

– Не хочешь сперва поесть? Пир скоро начнется, – заговорил даос, – подарок мы уже вручили, так что можешь не стесняться. Быть может, здешние угощения не чета княжеским, но они наверняка гораздо лучше, чем еда на постоялом дворе.

Юйвэнь Сун помотал головой:

– Здесь слишком много гостей, кто-нибудь может меня узнать. Решившись прийти сюда послушать музыку, я и так подверг вас опасности. Не смею злоупотреблять вашей добротой.

В этих словах уже не было прежней наивности. Гибель всех родных стала для мальчика тяжелейшим ударом. С того дня, как Юйвэнь Сун покинул столицу, он держался настороже, с чужаками старался не разговаривать и тщательно следил за словами и поступками. Попросившись прийти в усадьбу господина Хуана послушать музыку, он и в самом деле по своим меркам позволил себе слишком много.

Не стоило забывать и о недавней встрече в саду. Гуан Линсань входил в список десяти сильнейших мастеров Поднебесной лишь потому, что возглавлял школу Зеркала Дхармы, да и значился в нем далеко не на первом месте. Но Шэнь Цяо накрепко усвоил: никого из адептов, а наипаче глав неправильных школ, нельзя недооценивать. Сии школы потому и зовутся неправедными, что у них полным-полно коварных уловок и они славятся непредсказуемостью. Каким бы хорошим бойцом ты ни был, стоит хоть на миг ослабить бдительность – и неминуемо попадешься в ловушку. Гуан Линсань явился в усадьбу не за даосом, но теперь знал, что тот тоже здесь. Стоит ему вдруг заинтересоваться Шэнь Цяо, как он обнаружит и Юйвэнь Суна. Мальчик не представлял для Гуан Линсаня никакой ценности, но кто знает, что взбредет в голову главе Зеркала Дхармы. А ведь еще был Янь Уши...

Шэнь Цяо кивнул:

– Хорошо, тогда пойдем. Время еще не позднее, успеем поесть на постоялом дворе.

Монах и ребенок пришли на празднование дня рождения, а сами даже на пир не остались: послушали музыку – и были таковы. Другие, несомненно, сочли бы такое поведение странным, вот и приказчик на постоялом дворе удивился, почему постояльцы так быстро вернулись. Но Шэнь Цяо не стал вдаваться в объяснения и заказал ужин в комнату. По сравнению с пищей, которую ел Юйвэнь Сун в княжеском доме, суп и прочие кушанья и впрямь были простоваты – повара в усадьбе циского князя готовили гораздо вкуснее, и все же мальчик ни разу ни на что не пожаловался. Видя его стойкость, Шэнь Цяо остался весьма доволен и начал подумывать о том, чтобы взять Юйвэнь Суна в ученики, но спешить с этим не хотел: даос понимал, что жизнь мальчика совсем недавно круто переменилась, к тому же он все еще горевал по умершим близким, и Шэнь Цяо решил повременить до тех пор, пока Юйвэнь Сун не оправится полностью.

– Монах Шэнь, вас что-то тревожит? – вдруг спросил Юйвэнь Сун.

Шэнь Цяо не стал признаваться, что размышлял о том, чтобы обучить мальчика, и, недолго думая, сказал первое, что в голову пришло:

– Вовсе нет. Я думал о старом знакомом, которого повстречал в усадьбе господина Хуана.

– Вам его не хватает? – не отставал Юйвэнь Сун.

– Почему ты спрашиваешь?

– Раз он не выходит у вас из головы, значит, вам его не хватает, – объяснил мальчик.

Шэнь Цяо кашлянул:

– Уж кого, а этого господина мне на всю жизнь хватило.

Юйвэнь Сун ничего не сказал, но его мордашка явственно выражала сомнение.

Шэнь Цяо вдруг почувствовал, что зря вообще завел этот разговор – не спорить же ему с ребенком, в самом деле. Даос хотел было просто сменить тему, но Юйвэнь Сун, желая утешить своего провожатого, вдруг сказал:

– Мне кажется, что вашему знакомому на самом деле тоже вас не хватает.

Шэнь Цяо сам не знал, плакать ему или смеяться: его так и подмывало отделаться чем-нибудь вроде «Давай больше не будем об этом», но Юйвэнь Сун редко когда заговаривал с ним столь серьезно, и потому не стоило отмахиваться от мальчика, чтобы он снова не замкнулся в себе. Поэтому Шэнь Цяо ничего не оставалось, кроме как продолжить беседу:

– С чего ты так думаешь?

– Мы с шестым братцем были почти ровесники, – принялся объяснять Юйвэнь Сун. – Вместе учились, вместе ели, вместе спали. Но шестой братец все равно надо мной часто подшучивал, потому что был немного старше, и как-то раз сказал, будто у нас на дереве феникс свил гнездо и отложил яйца. Так он обманом заставил меня залезть наверх. Спуститься я не мог, а он стоял внизу и покатывался со смеху.

– Сколько тогда тебе было лет? – полюбопытствовал Шэнь Цяо. – Ты же умный малый, не думал, что тебя можно обмануть.

Бледное личико Юйвэнь Суна зарделось: то ли от негодования, то ли от смущения:

– Будь все так просто, он бы ни за что меня не одурачил, но он подготовился: попросил, чтобы ему сделали разноцветного феникса, устроил все так, чтобы этот феникс несколько раз среди ночи пролетел мимо нашего дома и опустился на дерево, а потом рассказал мне про гнездо. И ладно бы я видел феникса раз или два, но это повторялось снова и снова – как я мог в конце концов не поверить? Не то что я, пожалуй, даже вы, монах Шэнь, не удержались бы и решили проверить все сами.

Сдерживая смех, Шэнь Цяо кивнул:

– И то верно!

– Потом я пошел жаловаться отцу, – продолжил Юйвэнь Сун, – но отец сказал, что шестой братец просто очень привязан ко мне – вот и выдумывает всякое, а на тех, кто ему не по душе, он даже не посмотрит. Не таков ли и ваш знакомец тоже?

Шэнь Цяо горько усмехнулся: все внезапные перемены в сердцах человеческих и хитросплетения дел мирских Юйвэнь Суну казались лишь детской игрой.

– К тому же вы ведь сами сказали, что он рискнул собой ради вас? Значит, вы ему точно дороги: шестой братец был таким же, вечно обижал меня, но в тот день сказал матушке, что раз я самый младший, то должен уйти первым, чтобы род Юйвэнь не прервался.

Будь на его месте Ши У, тот наверняка бы уже расплакался, но Юйвэнь Сун не проронил ни слезинки – только голос его стал глуше да на лице застыло строгое и почтительное выражение.

– Я хотел бы вернуться в прошлое, даже если бы он задирал меня каждый день, – тихо проговорил он. – Иногда я думаю, как хорошо было бы, если бы все случившееся оказалось лишь сном, а я проснулся и увидел, что мои родные по-прежнему живы.

Шэнь Цяо не сразу нашел подходящие слова – он понимал, что Юйвэнь Сун развит не по годам и обычные утешения ничем ему не помогут.

– Ты знаешь, что такое три начала^[28]? – наконец произнес он.

– Небо, земля, человек, – перечислил Юйвэнь Сун.

– Путь Неба зиждется^[29] на инь и ян, путь земной зиждется на мягкости и твердости. Помнишь ли, на чем зиждется путь человеческий? – спросил Шэнь Цяо.

Юйвэнь Сун кивнул:

– На сострадании и справедливости.

– Верно. Мне не хотелось ворошить прошлое и бередить твои раны, но, коли речь зашла о былом, я должен сказать тебе кое-что. Даосская школа хоть и учит покою, но не оставляет без внимания причины и следствия, что роднит нас с буддистами. Юйвэнь Юнь поступил не по совести, пошел против законов Неба и земли, несправедливо обвинил твоих родных и погубил их. Если ты желаешь отомстить, я не стану тебя отговаривать и даже сам обучу боевым искусствам, но мне не хочется, чтобы все твои помыслы занимала одна лишь месть. Человек на то и человек, что у него есть разум, отличающий его от животных. Даже самые благодушные львы и тигры, проголодавшись, выйдут на охоту и начнут убивать, но человек не просто способен перетерпеть голод – ему ведомы разные способы добыть себе кров и пропитание. Вот поэтому человека и включают в число трех начал. Тебе все понятно?

Юйвэнь Сун и вправду был чрезвычайно сообразителен. Ненадолго погрузившись в раздумья, он кивнул:

– Я понял. Монах Шэнь, вы надеетесь, что я сумею отбросить груз прошлого и стать по-настоящему великим человеком, благородным и справедливым. Пусть я ненавижу Юйвэнь Юня, я не хочу ему уподобляться.

Шэнь Цяо остался доволен его ответом:

– Все так, ты действительно достойный сын Юйвэнь Сяня!

– Тогда... – Юйвэнь Сун застеснялся, что с ним бывало нечасто, – я могу все равно учиться у вас боевым искусствам?

– Конечно, можешь, – улыбнулся Шэнь Цяо. – Принимая учеников, я в первую очередь смотрю на их намерения, и лишь потом – на врожденные задатки. Не страшно, если задатки посредственные, главное – чтобы намерения были честные. Что до тебя, то задатками ты превосходишь многих и наделен всеми необходимыми качествами для постижения боевых искусств.

Обрадовавшись, Юйвэнь Сун вскочил и хотел тут же признать Шэнь Цяо своим учителем, но тот его остановил:

– Не спеши, давай сперва доберемся до школы Лазоревых Облаков, чтобы провести там обряд как полагается – так будет торжественнее.

Разумеется, Юйвэнь Сун не возражал. Обещание Шэнь Цяо развеяло многие его тревоги, и этой ночью мальчик уснул, едва коснувшись подушки. Давно ему не спалось так хорошо.

А вот у Шэнь Цяо его слова не шли из головы. Обуреваемый смутным беспокойством, даос погрузился в созерцание, но, просидев в позе лотоса до глубокой ночи, так и не смог добраться до тех пределов, где стирается грань между внутренним и внешним.

Дневной шум и суета давно стихли, лишь стучала за окном колотушка ночного сторожа. Раз уж не выходило ни полностью отдаться созерцанию, ни уснуть, Шэнь Цяо просто отдыхал, смежив веки. Все пять его чувств обострились, он чутко ощущал всю обстановку в комнате и за ее пределами, словно с каждым вдохом вбирал в себя окружающее пространство.

Вдруг глаза его распахнулись. Он вскочил и совершенно бесшумно, быстрее молнии выпорхнул в приоткрытое наполовину окно. Обычный человек с трудом протиснулся бы сквозь узкую щелку, но Шэнь Цяо двигался легче бесплотного духа. Юйвэнь Сун по-прежнему спал, но даже проснись он сейчас – он бы, пожалуй, даже не заметил, как сидевший рядом даос исчез.

Очутившись снаружи, Шэнь Цяо оттолкнулся от стены постоялого двора и взмыл на крышу.

Как он и ожидал, на крыше соседнего дома, прямо напротив их комнаты, кто-то стоял.

Неизвестный с ног до головы был облачен в черное, лицо его скрывала вуаль.

– Ежели, господин, вы просто проходили мимо, то ступайте себе дальше, а нас не тревожьте.

Силуэт неизвестного показался Шэнь Цяо знакомым, но черт было не разглядеть, а потому он никак не мог подтвердить свою догадку и убедиться, что перед ним действительно тот, о ком он подумал.

На крышах постоялых дворов по ночам часто таились лихие люди, караулившие запоздалых путников. По неписаным правилам цзянху, о которых поведал даосу как-то раз Янь Уши, при встрече с ними следует назвать школу, к которой принадлежишь, или же проявить свои умения: ежели противник поймет, что за путником стоит могущественное объединение, или же что тот сам сильный боец, превосходящий его в мастерстве, то не посмеет нападать.

Шэнь Цяо нарочно показал свой цингун: теперь любой, у кого есть глаза, понял бы, что перед ним могучий мастер боевых искусств, и не посмел с ним связываться. Но неизвестный ничего не ответил. Шэнь Цяо не успел даже договорить, как тот нанес внезапный удар.

То было мягкое, бережное движение, каким срывают цветок или ивовый листочек, – отнюдь не «Перст весенних вод», который Шэнь Цяо ожидал увидеть. Сначала чужая ладонь подняла лишь легкий ветерок, но на полпути он вдруг переменился: на Шэнь Цяо налетел холод, пронизывающий до самых костей!

Закатав рукава, Шэнь Цяо легко развеял чужую атаку, но противник не отступил. В мгновение ока он очутился совсем рядом с даосом: правая рука тянулась к «вратам жизни» на запястье, а левая грозила вот-вот сдавить ему горло.

Шэнь Цяо не дрогнул. Рукава его взметнулись на ветру, точно волны, плещущие о берег, и потоки ци морским прибоем обрушились на противника. Выскользнув из захвата, Шэнь Цяо сам попытался схватить неизвестного.

– Глава Янь? – спросил он. Руки показались ему знакомыми, но манера сражаться как будто была совершенно иной.

Человек в черном и на этот раз оставил его без ответа. Храня молчание, он нападал снова и снова, но как будто не пытался убить даоса: то была не смертельная схватка, а скорее дружеский поединок, дабы отточить умения и обменяться опытом.

Но и в дружеском поединке нет случайных движений. Нынешний Шэнь Цяо обладал широким кругозором – за время скитаний он многое узнал о боевых искусствах самых разных школ и объединений. Увидев однажды чей-то прием, искусный воин не забудет его вовек, однако мастерство неизвестного в черном, казалось, не имело ничего общего ни с одной школой, известной Шэнь Цяо. Первый удар напоминал о храме Чистого Ян с горы Цинчэн, но уже в следующем чувствовалось наследие неправедных школ, что не могло не озадачить.

Не все мастера боевых искусств задиристые и воинственные, зато каждый страстно предан своему делу и стремится достичь новых высот. Шэнь Цяо был человек спокойный и скромный, никогда не старался показать свое превосходство, но и он воодушевился, встретив достойного противника, притом использующего незнакомые приемы, и потому с радостью продолжил поединок.

В скитаниях он набрался опыта и если прежде быстро терял бдительность, то теперь постоянно держался настороже. Достигнув определенной ступени в постижении боевых искусств, мастер способен по одному лишь дыханию понять, где находится человек и что с ним происходит. Вот и Шэнь Цяо, сражаясь на крыше с незнакомцем в черном, не переставал приглядывать за Юйвэнь Суном и знал, что мальчик крепко спит, даже не подозревая о драке прямо над его головой.

Вскоре Шэнь Цяо заметил, что его непредсказуемый противник, постоянно меняющий приемы, при этом отнюдь не сражается в полную силу. Улучив удачный случай, даос сумел застать его врасплох и сорвал вуаль, наконец увидев лицо ночного посетителя.

То и вправду был Янь Уши!

– Что привело сюда главу Яня? – нахмурился даос.

– А-Цяо, какой же ты черствый! Я жизнью ради тебя рисковал, чуть не помер от руки Сан Цзинсина, и что же я слышу? Холодное «глава Янь», будто нас с тобой ничего не связывает! – шутливо упрекнул его Янь Уши. Теперь он держался с Шэнь Цяо по-прежнему, не осталось ни намека на то отчужденное равнодушие, с каким он встретил даоса днем.

– Вы все помните? – Такая перемена обескуражила Шэнь Цяо – он-то уже мысленно свыкся с тем, что Янь Уши полностью потерял память. А теперь оказалось, что он ошибся: сейчас Янь Уши изъяснялся и вел себя точно так же, как прежде. От удивления даос замешкался, и ладонь противника вмиг коснулась его плеча, прожимая жизненную точку. Шэнь Цяо мягко осел прямо на подставленную руку Янь Уши.

– Т-с-с! – Глава Янь, посмеиваясь, прижал палец к губам. – Не волнуйся. Хочу кое-куда тебя отвести.

Не дав Шэнь Цяо и слова вымолвить, Янь Уши прожал ему точку немоты. «Перст весенних вод» был по-прежнему бесподобен – не осталось и намека на былую слабость главы Яня. И куда только все подевалось?

Как ни старался Шэнь Цяо не терять бдительность, его все равно застали врасплох. Не успел он даже подосадовать на собственную небрежность, как Янь Уши уже схватил его в охапку и перелетел на соседнюю крышу. Сливаясь в своем черном одеянии с ночной тьмой, он грациозной тенью взмывал над кровлями, двигаясь ловко и быстро, и даже ноша его была ему нипочем.

А на постоялом дворе остался Юйвэнь Сун...

Шэнь Цяо не мог издать ни звука, но Янь Уши как будто прочел его мысли:

– После смерти Юйвэнь Сяня его родне ничего не угрожает. Седьмой господин Юйвэнь никому не интересен, в столице за ним гнались лишь потому, что Юйвэнь Юнь приказал истребить всю семью циского князя. Все понимают: даже если притащить его самому императору, большой выгоды это не принесет.

Выслушав Янь Уши, Шэнь Цяо понял, что тот не только не лишился памяти, но и нрав его на самом деле ничуть не переменился. Оттого даос еще больше терялся в догадках: что произошло за то время, что они не виделись, и почему днем Янь Уши как ни в чем не бывало беседовал и шутил с Гуан Линсанем. Сам Янь Уши и не думал ничего объяснять – по крайней мере, сейчас. С Шэнь Цяо в охапке он перепрыгивал с крыши на крышу, и вскоре они очутились далеко от постоялого двора.

Даос хоть и не мог пошевелиться, но прекрасно видел все вокруг и быстро понял, что Янь Уши направляется в усадьбу господина Хуана.

– Нас ждет знатное зрелище. Только веди себя смирно, а то больше не возьму с собой. – Янь Уши точно капризного ребенка увещевал. Шэнь Цяо, уж на что добродушный и отходчивый, не смог удержаться от того, чтобы не закатить раздраженно глаза.

Дом у господина Хуана был богатый, и он позаботился о его защите: у ворот стояла охрана, сторожа обходили усадьбу дозором. Но никому из них не хватило умений, чтобы хотя бы обнаружить главу Чистой Луны. На всем пути Янь Уши с Шэнь Цяо не встретили никаких преград – Демонический Владыка все равно что по собственной усадьбе прогуливался.

Янь Уши не стал задерживаться на крыше и спустился на землю. Шэнь Цяо понял, что они оказались в отдаленной части того сада, где днем он за каменной горкой повстречал Гуан Линсаня. Янь Уши спрятался в кустах возле пруда. То был глухой уголок, где тень, отброшенная галереей, и густые заросли надежно скрывали непрошеных гостей. Оба незаурядные бойцы, они знали, как затаить дыхание так, чтобы никто не почуял их присутствия.

Несмотря на поздний час, в прилегающих к саду покоях кому-то не спалось: в окне мерцало пламя свечи, доносились обрывки разговора.

Шэнь Цяо не знал, зачем Янь Уши решил подслушать чужую беседу, да еще и его с собой притащил. Прождав некоторое время, даос понял, что тот ни давать объяснения, ни освобождать его не собирается, так что пришлось ему самому обратиться в слух.

Голоса людей в доме раздавались очень тихо, но с помощью внутренней силы ему удалось разобрать все до последнего шороха. Один человек тяжело дышал, бормоча время от времени какие-то ласковые глупости. Другой, вернее, другая тихо вздыхала, голосок ее звучал нежно и мелодично.

Шэнь Цяо ни разу не был близок с женщиной, но, даже не видя происходящего в комнате, обо всем догадался.

Даосы строго блюдут нравственную чистоту, хотя их учение допускает парное совершенствование – в этом у них строгих запретов нет, в отличие от тех же буддистов, проповедующих пост и воздержание. Но одно дело – допускать, а другое – собственными ушами слышать игру в тучку и дождик. Может, кому и по душе наблюдать за тем, чем другие занимаются в постели, но Шэнь Цяо, муж благородный и скромный, к их числу не относился. Ему сделалось не по себе, он силился открыть прожатые жизненные точки, дабы развернуться и уйти прочь.

Словно угадав чувства Шэнь Цяо, Янь Уши у него на спине прожал еще две точки. Теперь монах Шэнь и помыслить о побеге не мог – только и оставалось, что возмущенно коситься на своего похитителя.

– Лишь развратник видит разврат, монах Шэнь. Человека с чистой душой таким не запятнать! – заметил Янь Уши, с помощью ци направив голос прямо в уши даоса, чтобы никто другой не смог их услышать. Шэнь Цяо, даже если б и мог возразить, не нашелся бы с ответом.

Тем временем развлечения внутри были в самом разгаре. Прекрасная женщина, совершенно нагая, раскинулась на кровати, ее стройные ноги обвивали талию мужчины, а тот, все ускоряясь, крепко сжимал в руках ее мягкое тело, не в силах оторваться.

– Юнь-нян, Юнь-нян... – раз за разом повторял он ласкательное имя женщины. Обливаясь потом от усердия и задыхаясь, он все же нашел в себе силы хрипло рассмеяться: – Вот уж не думал, что без одежды ты такая красотка, хоть и старше меня. Знал бы раньше...

Из-за прожатых точек Шэнь Цяо даже шелохнуться не мог – приходилось скрепя сердце слушать дальше.

– Знал бы раньше – и что? – голос женщины звучал глуховато, но легкая сиплость лишь добавляла игривости ее тону.

– Раньше бы уложил тебя в постель! – самодовольно рассмеялся мужчина. – Не правда ли, любовник из меня куда лучше, чем из твоего главы Доу?

Услышав это имя, Шэнь Цяо насторожился.

– Не говори ерунды! У меня с ним ничего не было. Не приглянись ты мне в первую встречу, легла бы я с тобой? За кого ты меня принимаешь? – негодовала женщина. – Меня, Юнь Фуи? За какую-то дешевку?!

Юнь Фуи... Заместительница главы Союза Вездесущих!

Голос женщины с самого начала показался Шэнь Цяо знакомым, но он никак не мог вспомнить, где его слышал. И лишь когда она ненароком назвала свое имя, его осенило.

Неужто та самая Юнь Фуи, которую он повстречал в Заоблачном монастыре?!

Уловив гневные нотки в ее голосе, мужчина тут же пошел на попятную и принялся заискивать:

– Прости, я сказал не подумавши, не сердись! Ты мне тоже очень нравишься!

Они снова предались весенним усладам, но теперь Шэнь Цяо было не до смущения. В голове он снова и снова прокручивал эти несколько фраз.

Мужчина, судя по всему, был молод – это никак не мог быть хозяин нынешнего торжества господин Хуан, скорее, сын или даже внук. Род Хуан в округе считался весьма влиятельным, в деньгах члены семейства нужды не испытывали, но боевыми искусствами владели весьма посредственно. Что же здесь было нужно заместительнице главы Союза Вездесущих? Что ее связывает с родом Хуан? Не для того же, в самом деле, глава Янь притащил его под чужое окно, чтобы они просто подсмотрели за любовными утехами.

Но Янь Уши не дал ему времени на размышления, снова схватил в охапку и отправился извилистыми тропками прочь от окна. Миновав каменную горку, они очутились возле садовой кухни.

С наступлением ночи жизнь в усадьбе замерла. Не тянуло дымом из очага, не манили запахами готовящиеся блюда. Кроме них с Янь Уши да мужчины, уединившегося с Юнь Фуи, в саду не было ни души: большинство домочадцев и слуг господина Хуана жили в главном доме, там же готовили себе еду, а хозяин с женой и наложницами пользовались отдельной небольшой кухонькой. Кушанья для пира заказывали в одном из городских заведений, так что садовая кухня нужна была, по сути, для красоты.

Янь Уши поставил Шэнь Цяо на ноги и открыл его жизненные точки. Получив желанную свободу, даос, однако, не закричал и не обратился в бегство – он уже понял, что глава Янь привел его сюда не просто так, а потому последовал за Демоническим Владыкой. Толкнув дверь кухни, они вошли внутрь.

– Что ты заметил? – внезапно спросил Янь Уши, не поворачивая головы.

На миг задумавшись, Шэнь Цяо ответил:

– Здесь слишком чисто – кухней редко пользуются.

Янь Уши покачал головой:

– Пользуются редко, окна и двери плотно заперты, а внутри – ни пылинки. Тебе не кажется это странным?

Шэнь Цяо тут же понял, к чему тот клонит.

– И правда. Получается, сюда постоянно кто-то заходит?

– Верно, – кивнул Янь Уши.

Спустившись в нижнюю часть кухни, он легко, как пушинку, поднял огромный котел, но под ним оказались вовсе не дрова, а темный провал.

Держась за печь, Янь Уши повернулся боком и спрыгнул во мрак. Шэнь Цяо отправился следом, ухватившись за каменную кромку. Он думал, что внизу его ждет глубокий потайной ход, но сразу же приземлился на пол. Похоже, под кухней находилась еще одна комната, что-то вроде подвала, только без лестницы.

Загорелся огонек – то был запал в руках Янь Уши. Шэнь Цяо осмотрелся – и не смог сдержать изумления.

Помещение оказалось не таким уж просторным – не больше главного зала в доме, но вдоль стен, кроме той, вдоль которой они спустились, ровными рядами стояло оружие: копья, мечи, луки со стрелами, притом превосходной работы – опытный человек мог понять это с первого взгляда.

Шэнь Цяо прикинул его количество: оружия в комнате хватило бы, чтобы снарядить одну, а то и две тысячи воинов. Как бы ни было богато семейство Хуан, сколько бы стражников ни держало – этот схрон намного превосходил их нужды. С таким запасом можно спокойно захватить весь город!

– Семейство Хуан замыслило восстание? – не удержался от вопроса Шэнь Цяо.

Янь Уши ответил как будто совсем невпопад:

– Мужчину, бывшего с Юнь Фуи, зовут Хуан Гэфэй, он второй сын Хуан Сидао. Старший слишком слаб здоровьем, чтобы наследовать семейное состояние, так что в будущем оно перейдет младшему.

Они вернулись прежним путем и поставили котел на место – не осталось никаких следов, словно никто и не заглядывал ни на кухню, ни в потайную комнату.

Выбравшись из усадьбы господина Хуана, Янь Уши с Шэнь Цяо направились обратно на постоялый двор. В уезде Жунань ночные передвижения были запрещены, но этим двоим все было нипочем – они знали тысячи способов избежать встречи с дозорными.

– А-Цяо, ты от вопросов чуть не лопаешься – скоро из ушей полезут, – усмехнулся по дороге Янь Уши.

У Шэнь Цяо и вправду накопилось много вопросов, но все они запутались в такой узел, что и не знаешь, с чего начинать. Потому он задал самый простой из них, и к тому же тот, на который больше всего хотел получить ответ:

– Как вы спаслись от Сан Цзинсина?

– Мне не пришлось от него спасаться.

«Неужели тогда он снова меня обманул?» – подумал Шэнь Цяо.

Янь Уши угадал его невысказанную обиду и пояснил:

– Я не обманывал тебя. Просто до того, как привести тебя в заброшенный храм, я послал весточку Гуань Линсаню и предложил ему сделку.

Он нарочно умолк, предоставляя Шэнь Цяо об остальном додуматься самому. Даос был человеком бесхитростным, интриги и козни были выше его разумения. Однако сейчас, следуя за ходом мысли Янь Уши, он сумел воссоздать случившееся:

– Вы пообещали ему цзюань «Сочинения о Киноварном Ян»?

В общем-то, большого ума тут не требовалось. Совершенствование по заветам «Основного Канона Феникса и Цилиня» неминуемо приводило к изъяну в Демоническом сердце, потому-то Янь Уши так стремился заполучить драгоценную цзюань, а последователи школы Обоюдной Радости жаждали ее перехватить. Перед таким предложением глава Зеркала Дхармы не мог устоять. Хоть он и участвовал в нападении на Демонического Владыку, а значит, должен был ненавидеть его до глубины души, на самом деле все было далеко не так просто. Три неправедные школы сдерживали друг друга, и вполне разумно, что Янь Уши и Гуан Линсань решили временно объединиться перед общей угрозой в лице Сан Цзинсина.

– Все так, – в голосе Янь Уши слышалось одобрение. – Я сказал, что передам ему полное содержание цзюани, если он соизволит выручить меня.

Но Янь Уши не знал наверняка, явится ли Гуан Линсань вовремя, да и явится ли вообще, потому и решился пойти один, оставив Шэнь Цяо в заброшенном храме.

Пусть даос и не получил прямого ответа на свой вопрос, услышанного оказалось достаточно, чтобы развеять терзавшие его сомнения. У него словно камень с души свалился.

– Выходит, ты мне тогда не поверил и решил, что я просто бросил тебя и сбежал? – шутливо поинтересовался Янь Уши.

Шэнь Цяо ни за что бы не признался, что даже прослезился в тот день.

– Глава Янь часто так поступал, – сухо откликнулся он. – Сей ничтожный даос теперь держит ухо востро.

Янь Уши хмыкнул и ничего на это не сказал.

Немного поразмыслив, Шэнь Цяо задал еще один вопрос:

– Последователи неправедного учения всегда были мнительны. Как вам удалось убедить Гуан Линсаня в том, что вы передадите ему настоящее содержание цзюани, ничего не прибавив и не убавив и не нарушив последовательность?

– Ты ведь сам видел ту цзюань и, должно быть, помнишь – в ней только рассуждения о боевых искусствах школы Солнца и Луны, – принялся объяснять Янь Уши. – Тао Хунцзин изложил собственное понимание имеющихся изъянов, но никакого нового пути совершенствования не предложил, лишь высказал предположения, как устранить эти изъяны. Поэтому любой, кто знаком с боевыми искусствами Солнца и Луны, сразу поймет, если цзюань не полная или неподлинная – подделать ее крайне сложно.

Иными словами, пятая цзюань не содержала описания приемов или наставлений в совершенствовании. Каждый должен был исправлять изъян в меру своего разумения, и лишь от самого мастера зависело, преуспеет он в том или нет. Поскольку изъян Демонического сердца был смертельно опасен, адепты неправедных школ всеми силами стремились устранить его и готовы были ухватиться за любую, даже призрачную надежду. Разумеется, Гуан Линсань тоже захотел попытать счастья – в конце концов, никому не захочется во веки вечные пребывать на одной ступени владения боевыми искусствами, не осмеливаясь продвинуться дальше.

Шэнь Цяо кивнул:

– Вот почему в усадьбе господина Хуана Гуан Линсань появился вместе с вами?

– Я изложил ему содержание цзюани, но он все же решил удостовериться и отправился с расспросами к Чэнь Гуну, – ответствовал Янь Уши. – Я тем временем подыскал укромное место и ушел в затвор, всецело сосредоточившись на собственном совершенствовании. Но я никак не ожидал, что, выйдя из затвора, услышу весть о кончине Юйвэнь Юна.

Шэнь Цяо вздохнул:

– Это еще не все. Едва взойдя на престол, нынешний чжоуский государь тут же без всякой вины истребил все семейство Юйвэнь Сяня, в живых остался только Юйвэнь Сун.

Янь Уши, впрочем, ничуть не удивился и продолжил:

– Убедившись, что цзюань подлинная, Гуан Линсань пришел встретиться со мной, а заодно принес новости: семейство Хуан в уезде Жунань собирает наемников и тайно сговаривается с тюрками.

Время было смутное, сегодня на троне сидел один человек, завтра – другой, и к такому положению дел все привыкли. Лишь в последние лет десять Поднебесная немного успокоилась. Так что ничего странного, если кто-то, жадный до власти, замыслил восстание. Вот только...

– Юйвэнь Юнь хоть и творит злодеяния, истребляя преданных сановников, но Юйвэнь Юн заложил прочные основы императорской власти в Северной Чжоу, – заговорил Шэнь Цяо. – Сейчас, поглотив Северную Ци, Чжоу переживает расцвет. Судя по тому схрону с оружием, семейство Хуан сможет вооружить не больше пары тысяч наемников. Даже если они и захватят Жунань – что с того? Это ни на что не повлияет.

Янь Уши покачал головой:

– Ты ошибаешься. Семейство Хуан не собирается поднимать восстание – да у них и кишка тонка. Это всего лишь тюркские псы, которые удовольствуются и объедками со стола хозяев.

Шэнь Цяо опешил. Сбитый с толку такой отповедью, он проговорил:

– Сей ничтожный даос непонятлив, прошу простить.

– Со смертью Юйвэнь Юна у тюрок не осталось могучих врагов, – с воодушевлением начал Янь Уши. – Они спят и видят, как бы вновь расколоть север. Юйвэнь Юнь – бездарность, он не сумеет удержать в руках земли, захваченные отцом. Что до Жунань – здесь на страже благополучия Чжоу всегда стояли отборные войска. Семейству Хуан достаточно захватить один этот уезд, чтобы государь потерял власть над страной, а он к тому же избавился от Юйвэнь Сяня и других талантливых полководцев. При таком раскладе Северная Чжоу никак не сможет помешать возрождению Ци, и уничтоженное государство восстанет из пепла.

«Северная Чжоу в беде, чему тут радоваться?» – подумал Шэнь Цяо, а вслух спросил: – Вы ведь прежде поддерживали Юйвэнь Сяня. Теперь он умер, а от былого могущества Чистой Луны не осталось и следа. Что вы будете делать?

– А-Цяо, друг мой, – заморгал Янь Уши, – неужто ты так тревожишься за сего почтеннейшего?

Хоть по внешности Янь Уши сложно было угадать его возраст, он наверняка уже освободился от сомнений^[30]. И все равно напустил на себя нарочито невинный вид! Какое... какое бесстыдство.

Шэнь Цяо не умел лгать и потому замешкался с ответом, не зная, согласиться ему или все отрицать. Наконец он покачал головой, но его промедление не ускользнуло от Янь Уши, и тот понял правду.

– Монах Шэнь, сего почтеннейшего терзает один вопрос, не могли бы вы меня просветить? – обратился он к даосу.

– Спрашивайте. – Шэнь Цяо ни разу не слышал, чтобы Янь Уши говорил с ним столь серьезно и торжественно, потому и попался на крючок.

– Буддийским монахам запрещается лгать, есть ли подобное правило у даосов?

Шэнь Цяо еще не понял, что у того на уме, и по-настоящему задумался:

– Мы не столь строги, как те, кто следует учению Будды, но всякому добродетельному человеку пристало стремиться к правдивости, будь он конфуцианец, буддист, даос или просто мирянин.

– Тогда почему же ты солгал, что не тревожишься за сего почтеннейшего? – изумился Янь Уши. – Разве сие не противоречит твоим собственным убеждениям? Монах Шэнь, вы давно уже обретаетесь в миру, все лучше и лучше постигаете коварство людское. Если так пойдет и дальше, как бы вам и вовсе не сделаться закоренелым обманщиком!

Поддев Шэнь Цяо и увидев, что тот молчит, Янь Уши понял, что тот и вправду разозлился – кому понравится, когда его гладят против шерсти? Добившись своего, Демонический Владыка пришел в хорошее расположение духа и наконец заговорил о деле:

– Юйвэнь Сянь был единственным достойным преемником Юйвэнь Юна. Стань он государем – и Северную Чжоу ждали бы еще двадцать лет процветания. Как жаль, что с Юйвэнь Юном все произошло по пословице: один листок заслонил глаза – и гору Тайшань не увидел. Ослепленный отцовскими чувствами, он не послушал советов, завещал трон сыну, и вот что из этого вышло.

– Трон переходит от отца к сыну, от сына – к внуку. Любой, у кого есть дети, обречен стать одним из звеньев этой цепи, – заметил Шэнь Цяо. – Если мы обратимся к летописям, то увидим: сколь бы одарены ни были братья правителей, их не принимали в расчет – власть всегда передавалась сыну.

– Я думал, Юйвэнь Юн станет исключением, – усмехнулся Янь Уши, – но теперь вижу, что переоценил его. Он не захотел передать трон Юйвэнь Сяню, а Юйвэнь Сянь не пожелал его захватить, и произошло то, что должно было произойти – этого следовало ожидать. Но случившееся предвещает конец владычеству рода Юйвэнь: после Юйвэнь Юня Северная Чжоу неминуемо придет в упадок.

Шэнь Цяо кивнул в знак того, что понял его рассуждения:

– Значит, вы предвидели нынешние события и готовились к ним. Тогда неудивительно, что в усадьбе Бянь Яньмэя я не застал ни души.

Он не обиделся на главу Яня за то, что тот втайне от него принял все необходимые меры, а наоборот порадовался, что хотя бы части смертей удалось избежать.

– Бянь Яньмэй выполнил мой приказ и вовремя скрылся, – подтвердил Янь Уши. – Так что Юйвэнь Юню с Сюэтином досталось лишь опустевшее имение, о котором и упоминать-то не стоит. Да и вы благополучно покинули Чанъань и проделали столь долгий путь безо всяких происшествий именно благодаря Бянь Яньмэю: он связался со старыми приятелями при дворе, и те втайне помогли вам.

Юйвэнь Сун в последний момент рыбкой выскользнул из сетей Юйвэнь Юня. Как бы тот ни хотел истребить всю семью циского князя, но даже он понимал: чем дальше беглецы от столицы, тем сложнее их отыскать – они давным-давно затерялись на просторах Поднебесной, и назад их уже не вернуть. Так что сейчас мальчику и даосу, можно сказать, ничего не грозило.

Шэнь Цяо не был глуп и быстро догадался, к чему клонит Янь Уши:

– О роде Юйвэнь вы невысокого мнения. Вероятно, вы уже присмотрели нового государя?

Янь Уши рассмеялся:

– Откуда тебе знать, может, сей почтеннейший сам хочет сесть на трон?

Шэнь Цяо покачал головой:

– Не хотите.

Его слова прозвучали так уверенно, что Янь Уши не удержался от вопроса:

– Отчего же не хочу?

«Беспечный, самоуверенный сумасброд, – подумал Шэнь Цяо. – Возжелай ты и вправду стать императором, то уже давно бы объединил под своим началом три неправедные школы, усилил влияние в Северной Чжоу и захватил власть, а не творил все что в голову взбредет, дожидаясь, пока наставник Сюэтин объединится с твоими врагами и сокрушит тебя. Всякому ясно: ты повинуешься лишь собственным прихотям, а до трона тебе и дела нет».

Но скажи он это – и подставит себя под град насмешек.

– Угадайте, – небрежно произнес Шэнь Цяо.

Янь Уши лишился дара речи. Неслыханное дело – Демонического Владыку сразили его же оружием! Шэнь Цяо беззаботно улыбнулся и больше ничего не сказал. Глава Янь же, глядя на него, посерьезнел.

Даос и впрямь был слишком мягкосердечен, хранил в памяти только добро, а зла не помнил. «Интересно, – вдруг подумалось Янь Уши, – остался бы он таким, найди его в тот день у подножия пика Полушага не сей почтеннейший, а Сан Цзинсин или Дуань Вэньян?»

Янь Уши не верил, что человек от природы добр. Когда-то от нечего делать ему вздумалось позабавиться и раскрыть темную сторону Шэнь Цяо, но что бы глава Янь ни делал, каким бы испытаниям того ни подвергал – все безуспешно. Даос скитался по свету, полностью утратил навыки боевых искусств, оказывался в шаге от гибели – но в итоге ничуть не изменился.

Впрочем, нет. Кое в чем он и впрямь стал другим.

Даос стал мудрее: знал, когда следует напасть, а когда отступить, и гораздо лучше понимал и людские сердца, и мирскую жизнь. Другими словами, все невзгоды лишь огранили нрав Шэнь Цяо, подобно резцу, что, удалив всю грубую породу, извлек из руды прекрасный чистый самоцвет, чье сияние разгоралось все ярче. Этим самоцветом было сердце Дао. Пройдя сквозь огонь и воду, оно осталось неизменным.

Задумавшись, Янь Уши невольно замедлил шаг, взгляд его остановился на спутнике.

– Что случилось? – удивился Шэнь Цяо.

– Ничего, – ответил глава Янь. – Просто вдруг кое-что понял.

– Хм?

Но Янь Уши лишь улыбнулся и промолчал.

Прежде он ненавидел Се Лина и брезговал им, считая, что тот мешает его намерениям. Он не раз усилием воли подавлял внезапно возникавшие странные, незнакомые ему чувства и полагал, что с исправлением изъяна в Демоническом сердце те пройдут сами собой. Однако стоило Шэнь Цяо улыбнуться, и эти чувства ожили вновь.

Прежде во всей Поднебесной не было человека, который бы вызывал уважение Демонического Владыки, но сейчас, хоть ему и не хотелось этого признавать, один монах все-таки привлек его внимание.

Люди неблагодарны и жестокосердны: в погоне за богатством и почестями ни перед чем не остановятся, даже женой и детьми пожертвуют. Янь Уши многое повидал, но ничто не трогало его сердце, ведь и сам он был равнодушным себялюбцем. В мире для него не было ни доброго, ни дурного: лишь то, что ему нравилось или, наоборот, было ему не по нраву. О правильности своих поступков он и не задумывался. Но волей-неволей Янь Уши пришлось смириться с существованием Шэнь Цяо, которого он так и не смог изменить. Как ни велика Поднебесная, от даоса никуда было не деться.

– Мне вспомнилось кое-что любопытное. Хочешь послушать? – сказал он.

– Нет, – отрезал даос.

Янь Уши пропустил его ответ мимо ушей и начал:

– Жил-был один человек, и как-то раз в сокровищнице, полной золота, серебра и самоцветов, он наткнулся на простой камень.

Шэнь Цяо криво усмехнулся – сказал же: не хочу ничего слушать!

– Ему не верилось, что перед ним обычный булыжник, – продолжал Янь Уши. – Человек решил: раз камень лежит в сокровищнице, он наверняка ценный, – и забрал находку с собой. Человек обошел многих золотых дел мастеров с просьбой определить стоимость камня и огранить его, но все как один говорили ему, что он принес обыкновенный булыжник, в котором нет ничего особенного. Знаешь, чем все закончилось?

– Чем же? – озадаченно откликнулся Шэнь Цяо, не зная, что и думать.

– В конце концов человек уверился, что его камень и вправду не представляет никакой ценности, но к тому времени он стал ему дороже злата, серебра и самоцветов. Пусть он заполучил простой булыжник, но теперь чувствовал, что для него этот булыжник особенный и другого такого не сыскать.

Шэнь Цяо ответил не сразу. Странная история, но и рассказчик был ей под стать.

– Подлинную ценность ни за какие деньги не купишь, – не смог не заметить он. – Некоторые не скупятся на золото ради того, что другому покажется вовсе бесполезным. Мне думается, герою истории с самого начала простой камень приглянулся больше всех сокровищ, но, пребывая в плену предубеждений, он не хотел признать этого – только и всего.

– Ты все верно сказал, – улыбнулся Янь Уши, – любимую вещь действительно ни за какие деньги не купишь.

Казалось, в последнюю фразу он вложил какой-то особый смысл.

– Так к чему же вы поведали эту историю, глава Янь? – полюбопытствовал Шэнь Цяо. – Какое отношение она имеет к роду Юйвэнь?

– Никакого, – пожал плечами Янь Уши. – Мне просто вздумалось подшутить над тобой.

Шэнь Цяо промолчал. Он уже и сам пожалел, что поддержал беседу – проявлять вежливость с главой Янем было себе дороже.

За разговором они не заметили, как вернулись к постоялому двору. Ворота, разумеется, были заперты: стояла глубокая ночь, и потому Шэнь Цяо вернулся в комнату тем же путем, через окно. Убедившись, что с Юйвэнь Суном все в порядке и он по-прежнему сладко спит, даос вздохнул с облегчением.

Янь Уши последовал за ним. При виде мальчика у Демонического Владыки вырвался заинтересованный возглас:

– Я прежде не встречал этого ребенка. С первого взгляда ясно, что у него превосходные задатки для совершенствования и постижения боевых искусств.

Как всякий выдающийся мастер, Янь Уши обладал определенной проницательностью, когда речь шла о способностях учеников. Слова «превосходные задатки» из его уст звучали как редкая похвала.

Шэнь Цяо улыбнулся:

– Верно, ребенок многообещающий. Если посвятит себя боевым искусствам, наверняка добьется больших успехов.

Янь Уши прожал жизненные точки Юйвэнь Суна, погружая того в глубокий сон, дабы мальчик не проснулся от их разговора, и заметил, возвращаясь к делу:

– Тебе достаточно знать лишь то, что Юнь Фуи водит дружбу с семейством Хуан, большего и не надобно.

Шэнь Цяо нахмурился:

– Раз семейство Хуан якшается с тюрками, значит, и Союз Вездесущих заодно с ними. Взять хотя бы то нападение на вас: Доу Яньшань и Дуань Вэньян сражались плечом к плечу – наверняка они давно уже ведут общие дела.

– Ты ошибаешься, – покачал головой Янь Уши. – В Союз Вездесущих стекаются вести со всех концов Поднебесной, они перевозят грузы по рекам, а на юге водных путей немало – поэтому-то Союз сблизился с Южной Чэнь. С тюрками же Доу Яньшань соизволил объединиться ради того только, чтобы одолеть общего врага – меня, в остальном он с ними сотрудничать не желает.

Шэнь Цяо понял, к чему тот клонит:

– Хотите сказать, что Юнь Фуи не в ладах с Доу Яньшанем?

Янь Уши согласно хмыкнул:

– С тех пор как Юнь Фуи в Заоблачном монастыре моими стараниями утратила цзюань «Сочинения о Киноварном Ян», Доу Яньшань стал весьма ею недоволен. Почуяв неладное, Юнь Фуи не захотела и дальше оставаться на вторых ролях. В Союзе Вездесущих развернулось тайное противостояние, но Юнь Фуи – всего лишь заместительница главы, немногие пошли бы за ней, и потому ей требовалась поддержка.

– И тогда она нашла семейство Хуан, – понял ход его мысли Шэнь Цяо, – дабы те помогли ей захватить власть в Союзе. Наверняка через семью Хуан она пообещала тюркам содействие, определенные уступки и все в таком духе.

– Именно так. Мы с Доу Яньшанем враги, так что я лучше, что называется, посижу на горе, пока тигры сражаются. Пускай Юнь Фуи добьется своего и возглавит Союз. Даже с тайной поддержкой тюрок ей все равно придется устранить верных Доу Яньшаню, и когда она подчинит себе Союз, то обнаружит, что он ослаб и лишился многих умелых бойцов. Тогда-то я и нанесу удар: думаю, найдется немало желающих поделить между собой владения Союза Вездесущих, и тогда он рассыплется, как гнилая черепица. Я одержу победу без боя – это ли не прекрасно?

– Но ведь может статься и так, что, когда все закончится, тюрки избавятся от Юнь Фуи, дабы присвоить себе все накопленные за долгие годы богатства Союза Вездесущих, – заметил Шэнь Цяо.

– Может статься и так, – согласился Янь Уши. – Время покажет, как все обернется.

Наконец Шэнь Цяо решился задать вопрос, все это время вызывавший у него недоумение:

– Зачем же вы разыграли представление перед Гуан Линсанем, если ему известно, что вы не потеряли память?

– Во-первых, – не спеша начал Янь Уши, – сей почтеннейший полагает, что Гуан Линсаню лучше не знать, что мы дружны, ради твоей же безопасности. Собственно говоря, тебе следовало бы меня поблагодарить.

«Да о какой дружбе между нами может идти речь?» – подумал Шэнь Цяо, но вслух любезно произнес: – Сердечно признателен за заботу, глава Янь. Но что же во-вторых?

– А во-вторых, чтобы посмотреть, как у тебя глаза на лоб полезут от изумления. Разве не забавно?

Шэнь Цяо счел за лучшее промолчать.

Глава 34

Лебедь, чем-то встревоженный^[31]

Проснувшись, Юйвэнь Сун никак не ожидал увидеть в комнате еще одного человека. Мальчик подумал даже, что видит очередной сон, – моргнув пару раз, он потер глаза кулаками и только потом неуверенно вопросил:

– Глава Янь?..

Улыбнувшись про себя его внезапной ребячливости, Шэнь Цяо ласково заговорил:

– Как видно, ты уже встречал этого господина. Перед тобой Янь Уши, глава школы Чистой Луны, поприветствуй его.

Мальчик вскочил и, почтительно сложив руки у груди, поклонился:

– Юйвэнь Сун приветствует главу Яня!

Янь Уши лишь хмыкнул, что по его меркам уже было значительным проявлением вежливости.

– Не надо церемоний. В последний раз я видел тебя два года назад, и то – мельком. Теперь ты вырос, и видно, что у тебя хорошие задатки для освоения боевых искусств.

– Благодарю главу Яня за добрые слова! – ответил Юйвэнь Сун.

– Ты хотел бы, чтобы твоим учителем стал сей почтеннейший? – вдруг спросил Янь Уши.

Шэнь Цяо лишился дара речи.

– Что?.. – растерялся Юйвэнь Сун.

– Глава Янь, вы поступаете непорядочно! – возмутился Шэнь Цяо, придя в себя. – С каких это пор вы переманиваете чужих учеников?

– Только погляди на него, – невозмутимо отозвался Янь Уши, – он не отказался сразу от моего предложения, а задумался. Значит, в глубине души он колеблется, и ему больше хочется учиться у меня, чем у тебя!

Юйвэнь Сун тут же поспешил засвидетельствовать верность даосу:

– Юйвэнь Сун благодарит главу Яня за оказанную честь, но он уже пообещал монаху Шэню поклониться ему как учителю и ступить на путь постижения Дао. Я не изменю своим намерениям – слово благородного мужа и на четверке коней назад не воротишь. Прошу главу Яня понять меня!

– Да что хорошего в ученичестве у него? – поднял брови Янь Уши. – То нельзя, это неправильно... Иное дело у меня! Поступишь ко мне в ученики – обзаведешься двумя старшими братьями по учению, и, как знать, может, в будущем я передам тебе место главы. Школа Чистой Луны богата – не придется круглый год ходить в одном и том же платье. Ну, что скажешь: разве с нами тебе не будет лучше?

– Значит, глава Янь, вы вернулись сюда со мной, только чтобы отбить у меня ученика? – рассердился Шэнь Цяо.

– Будь он никому не нужен, это означало бы, что его задатки никуда не годятся, – заметил Янь Уши. – А раз мы с тобой за него чуть ли не деремся, выходит, что у тебя хорошее чутье – ты разглядел настоящее дарование, и я это признал. Лучше бы поблагодарил меня.

Шэнь Цяо наконец уяснил: если Янь Уши захочет, то хоть все законы Поднебесной вывернет в свою пользу.

Юйвэнь Сун закрыл лицо рукой, не в силах глядеть на разгневанного учителя, и поспешил тому на помощь, попытавшись отвлечь главу Яня на себя:

– Мы с монахом Шэнем направляемся в школу Лазоревых Облаков. А куда держит путь глава Янь?

– Я согласен, – просто ответил Янь Уши.

– А? – растерялся Юйвэнь Сун.

– Разве ты не пригласил только что сего почтеннейшего в школу Лазоревых Облаков? – спокойно произнес Янь Уши. – Я дал согласие.

Юйвэнь Сун остолбенел. Постойте, нет! Он же вовсе не это имел в виду! Чуть не плача про себя, он умоляюще посмотрел на Шэнь Цяо.

Тот вовремя вмешался:

– Глава Янь, школа Лазоревых Облаков ныне пребывает в упадке, ее положение среди прочих школ невысоко. Боюсь, вы разочаруетесь, потратив на нее свое время.

– О, ничего страшного, – отмахнулся Янь Уши. – Сей почтеннейший ею не погнушается.

Шэнь Цяо криво усмехнулся:

– Но надобно помнить: я не адепт школы Лазоревых Облаков, а странник, что ищет приют под чужой крышей. Пожалуй, не подобает распорядителю заменять повара^[32] – каждый должен знать свое место.

– Не беда, – стоял на своем Янь Уши. – Мне они не посмеют отказать в гостеприимстве. Я и на вершину подняться не успею, как для меня уже приготовят комнату.

Шэнь Цяо не сразу нашелся с ответом, но в конце концов не сдержался:

– Сей ничтожный монах никак не уразумеет: школу Лазоревых Облаков испокон веку ничто не связывало с Чистой Луной, ныне она переживает не лучшие времена и никакой пользы принести вам не сможет. Почему же вы, глава Янь, так стремитесь ее посетить?

– Так я о тебе пекусь! А иначе, и в самом деле, зачем сему почтеннейшему снисходить до какой-то крохотной школы?

Что за невозможный человек! Все делает наперекор!

Шэнь Цяо разозлился не на шутку – разве только кровью не плевался. Он видел: глава Янь прекрасно все понимает, но нарочно прикидывается дурачком. Даос одного только не мог взять в толк: отчего поведение Янь Уши за время их разлуки так переменилось.

И чем дальше, тем больше волосы дыбом вставали от этих перемен.

Помолчав, Шэнь Цяо только и смог сказать:

– А если я не хочу, чтобы вы, глава Янь, отправлялись с нами?

– Ты ведь только что сам сказал, что ничего не уразумеешь, – удивился Янь Уши. – А тогда какая разница, чего ты хочешь?.. Монах Шэнь, да что на вас нашло? Отчего вы столь грубы и несговорчивы?

Шэнь Цяо опешил от такой наглости.

Юйвэнь Сун сочувственно смотрел на будущего учителя. Вдруг Янь Уши снова обратился к нему:

– Точно не желаешь пойти ко мне в ученики?

Застигнутый врасплох Юйвэнь Сун замотал головой, как погремушкой-барабанчиком.

Янь Уши ничего на это не сказал, лишь улыбнулся теплой, как солнечный луч, улыбкой. Но от этой улыбки у Юйвэнь Суна мороз пошел по коже.

Вот так двое путников стали тремя. Янь Уши был прав: Шэнь Цяо действительно ничего не мог поделать – глава Чистой Луны отказов не понимал, брань пропускал мимо ушей, а в драке неизменно одерживал верх. Оставалось лишь смириться и не обращать на него внимания.

Только Янь Уши был как раз из тех, кто внимание к себе всячески привлекал. Его выразительные, чуть ли не демонические черты сразу бросались в глаза. Стоило им зайти в какую-нибудь харчевню, как прислуга сразу же принимала Янь Уши за главного и подходила к нему за деньгами и распоряжениями. Шэнь Цяо много раз пытался с этим что-нибудь сделать, но безуспешно. Нечего и говорить, что дорога с таким товарищем его страшно вымотала.

Вот и сейчас, когда путники подошли к подножию горы Тайшань, произошло все то же самое. Вечерело, так что они решили оставить восхождение до утра и заночевать в гостинице.

В это время года многие стремились подняться на Тайшань, дабы насладиться видами, и потому окрестные гостиницы были переполнены. В столь поздний час хозяин уже не ждал гостей, так что, завидев Шэнь Цяо и его спутников, лично вышел их поприветствовать, велел слугам подать горячие кушанья и, когда стол накрыли, с заискивающей улыбкой заговорил:

– Господа, мне очень жаль, но сейчас все рвутся в горы, чтобы полюбоваться красотами, и у нас осталась лишь одна комната. Вас такое устроит?

Янь Уши покосился на Шэнь Цяо, но тот уже устал всех поправлять и сообщать, что они не товарищи. На сей раз он промолчал – пусть глава Янь сам обо всем договаривается.

В глазах Демонического Владыки мелькнула тень улыбки, и он степенно ответил:

– Устроит. Насколько велика комната?

– Невелика, но делится на две половины: внешнюю и внутреннюю, и обставлена весьма изысканно, – обрадовался хозяин сговорчивости гостей. – Пойдемте, взглянете сами – ручаюсь, вы останетесь довольны. На десять ли вокруг не сыщете ничего лучше!

Янь Уши кивнул:

– Тогда будьте добры, принесите еще набор вэйци.

В горы стремились в основном люди образованные, и здешние постоялые дворы, учитывая предпочтения постояльцев, заблаговременно готовились к подобным запросам.

– Будет сделано, разумеется, – закивал хозяин. Заодно он не упустил возможности польстить гостям: – Смотрю, господа, вы хоть и принадлежите к вольнице-цзянху, но вкусы у вас утонченные, сразу видно: мастера не только меча, но и кисти!

Шэнь Цяо сколько ни ломал голову, никак не мог понять, чем же школа Лазоревых Облаков могла так заинтересовать Янь Уши. Казалось, то и впрямь была лишь мимолетная прихоть Демонического Владыки. Но даос никак не ожидал, что тому хватит воодушевления пройти с ними весь путь и даже не заикнуться об уходе. Шэнь Цяо понимал, что они уже вот-вот переступят порог школы, и теперь у него страшно болела голова: он боялся, как бы его злонамеренный спутник не принес беду на гору Тайшань. По дороге он не раз пытался от него отделаться, но все без толку – глава Янь лишь поддразнивал Шэнь Цяо, приводя того в уныние.

Услышав, что в гостиницах на десять ли вокруг нет мест, он едва заметно нахмурился и вновь задумался, не подняться ли сразу на гору. Школа Лазоревых Облаков находилась на полпути к вершине, и Шэнь Цяо добрался бы до нее без особого труда, если бы не Юйвэнь Сун – ребенку силенок не хватило бы.

Янь Уши словно прочел его мысли:

– Кровать уступим Юйвэнь Суну, а сами расположимся во внешней половине комнаты и поиграем в вэйци. Что скажешь?

Шэнь Цяо криво усмехнулся:

– Глава Янь, что же вам все-таки понадобилось в школе Лазоревых Облаков? Мы почти пришли, а вы так и не признаетесь?

– Сей почтеннейший уже говорил тебе, что пошел сюда ради тебя, – кто ж виноват, что ты мне не веришь?

Шэнь Цяо покачал головой – он и правда не верил ни единому слову:

– Я постепенно восстанавливаю мастерство и уже вернул себе большую часть прежней силы, но знаю, что по-прежнему вам не ровня и в поединке едва ли одержу верх. Покамест я не могу быть для вас достойным противником.

Янь Уши вскинул брови:

– Монах Шэнь, вы ведь даос, ваше учение проповедует покой и недеяние, а вы целыми днями только и думаете, что о драках и поединках. Как же вы свирепы! Если продолжите в таком духе, то как же вы постигнете Дао?

Увидев, что Шэнь Цяо и Юйвэнь Сун молча уставились на него с совершенно одинаковым выражением, Янь Уши как ни в чем не бывало заявил:

– Мне доводилось слышать, будто бы в школе Лазоревых Облаков есть кое-кто редкой красоты – некто Юэ Куньчи.

Он ляпнул первое имя, что пришло ему в голову.

Шэнь Цяо ужаснулся:

– Это же старший брат главы по учению! Мужчина! Вы в своем уме?!

– Но хоть глава-то у них женщина? – уточнил Янь Уши.

– Да... – начал Шэнь Цяо.

– Тогда начнем сначала, – оборвал его Янь Уши. – Мне доводилось слышать, будто бы глава школы Лазоревых Облаков – редкая красавица, что ничуть не уступает Юань Сюсю, а то и превосходит ее. Сей почтеннейший давно уже втайне восхищается ею и хочет свести с ней знакомство.

Шэнь Цяо промолчал. «Врет и не краснеет», – подумал он.

Так или иначе, избавиться от Янь Уши не удалось – тот твердо вознамерился последовать за Шэнь Цяо и Юйвэнь Суном, и даос ровным счетом ничего не мог с этим поделать. Пока он не выяснил истинные цели Демонического Владыки, он не осмеливался оставить его за стенами школы, ведь тем самым легко мог нажить школе Лазоревых Облаков опасного врага.

После ужина слуга провел их в комнату. Хозяин нисколько не преувеличил – убранство оказалось и впрямь довольно изысканным. Даже личико Юйвэнь Суна озарила радостная улыбка, что уж говорить о неприхотливом Шэнь Цяо. Ради ученика даос наконец решился остаться в гостинице на ночь.

Он велел мальчику лечь спать пораньше, и когда тот засопел, Янь Уши отвел Шэнь Цяо в сторону:

– Давай-ка сыграем партию.

– Сей ничтожный даос не больно-то искусен в вэйци, – вежливо отговорился тот.

– Потеряв зрение, ты играл сам с собой, – спокойно заметил Янь Уши. – Значит, ты не так уж плох.

Шэнь Цяо не ожидал, что даже такая мелочь останется в памяти Янь Уши. Он немного смутился, но второй раз отказываться было неловко. Пришлось садиться за стол.

В первой партии победу с небольшим перевесом одержал Шэнь Цяо.

– Мы с тобой примерно равны, – произнес Янь Уши. – Я бы победил, если бы не одна досадная оплошность. Будет справедливо, если ты дашь мне отыграться.

Шэнь Цяо собирался погрузиться в созерцание и посвятить ночь совершенствованию, но, услышав такие речи, не стерпел:

– Хорошо. Сыграем еще партию.

На сей раз Шэнь Цяо уступил Янь Уши. Борьба шла ожесточеннее: разница между противниками составила лишь один камень.

– Просто я успел нанести упреждающий удар, – приободрил даоса глава Янь. – Теперь начни игру ты.

Нахмурившись, Шэнь Цяо поглядел на доску: он чувствовал какую-то странность в расположении камней, но не мог понять, в чем дело. Впрочем, он никогда не стремился доказать свое превосходство и победить любой ценой, а потому отклонил предложение Янь Уши:

– Не нужно. Победы и поражения – обычное дело для бойца. Каждый успел и победить, и проиграть, можно сказать, это ничья.

– Вэйци подобна пути меча, – сказал Янь Уши. – Скажи, ты понял что-нибудь для себя?

Его слова привели даоса в растерянность. Снова посмотрев на доску, он покачал головой:

– Прошу меня простить. Я непонятлив и не разумею, о чем вы.

– Сыграем еще раз, – вместо разъяснений предложил Янь Уши. – Прочувствуй каждый свой ход. Продвижение что назад, что вперед подобно взмахам клинка в поединке. Постигнув это, постигнешь и все остальное.

Шэнь Цяо всегда восхищался тем, сколь глубоко Янь Уши понимает боевые искусства, а потому тут же согласился на третью партию. В этот раз он и впрямь отнесся к игре куда серьезнее.

Янь Уши уже про себя подумал, как легко одурачить этого даоса: говоришь что в голову взбредет – а тот и уши развесил.

Третью партию они наконец свели вничью. К тому времени ночное небо начало светлеть и на горизонте показалась золотистая полоска зари.

Шэнь Цяо долго разглядывал доску и наконец не удержался от вопроса:

– Говорят, что игра в вэйци подобна сражению, а доска – полю битвы. В ней есть место и страстям, и хитроумным замыслам. Но я все равно не могу понять, какое отношение она имеет к искусству меча. Быть может, вы нарочно морочите мне голову?

– Вовсе нет, – глазом не моргнув, соврал Янь Уши. – Это ты не понял сути.

Он бы ни за что не признался, что ему просто понравилось смотреть, как даос сосредоточивается на игре, подолгу обдумывая каждый ход.

– В таком случае, глава Янь, не могли бы вы хоть немного рассказать, что же вам открылось, дабы и сей ничтожный монах постиг истину?

Янь Уши поднялся из-за стола:

– Светает. Пойду разбужу Юйвэнь Суна, ибо, как известно, не отполировав яшму, драгоценности не получишь. Пусть упражняется с мечом.

Шэнь Цяо про себя возмутился, но промолчал.

# # #

Шэнь Цяо с Юйвэнь Суном поднимались на гору. Янь Уши следовал поодаль, с беззаботным видом оглядываясь по сторонам.

После невзгод, обрушившихся на школу Лазоревых Облаков, адептов у нее осталось всего ничего, рук не хватало, поэтому ожидаемого дозора у подножия горы не оказалось. Шэнь Цяо со спутниками беспрепятственно поднялся наверх и лишь на подступах к воротам увидел направлявшегося к гостям человека с мечом в руке.

– Что за уважаемые господа почтили своим посещением школу Лазоревых Облаков? – с холодной учтивостью обратился он к Шэнь Цяо, но тут наконец разглядел, кто перед ним. Лицо его озарила радостная улыбка, тон стал гораздо приветливее: – Монах Шэнь, это же вы!

– Юаньбай! Ваше мастерство выросло с нашей последней встречи! – заулыбался и Шэнь Цяо. – Поистине отрадно это видеть!

Фань Юаньбай был учеником Юэ Куньчи, то есть принадлежал к младшему поколению, а потому Шэнь Цяо не нарушил приличий, обратившись к нему по имени. За поединком даоса с Кунье наблюдала вся школа Лазоревых Облаков, и похвала воина столь могучего и искусного весьма воодушевила Фань Юаньбая.

– Благодарю за добрые слова, монах Шэнь! И учитель, и дядюшка-наставник часто о вас вспоминали. От вас так долго не было вестей, что они даже посылали учеников поспрашивать, слышно ли о вас что-нибудь! Говорят, в Чанъане вы сразились с двумя старейшинами школы Обоюдной Радости, и оба пали от вашей руки – все так восхитились, услышав об этом! Вы воистину великий мастер!

С чужаками юноша обыкновенно был сдержан и молчалив, но, сведя знакомство поближе, начинал болтать без умолку. Шэнь Цяо слушал его с улыбкой и не перебивал – пусть говорит вволю.

После памятных печальных событий учеников в школе Лазоревых Облаков значительно поубавилось. По дороге до ворот из всех обитателей горы кроме Фань Юаньбая путники встретили лишь нескольких совсем юных учеников, но и те искренне обрадовались при виде Шэнь Цяо, ведь даос в свое время оказал их школе огромную услугу – ни много ни мало спас ее от верной гибели. Янь Уши и Юйвэнь Сун шли следом – мальчик держался в тени, а вот броская наружность главы Яня привлекала немало любопытных взоров. Как бы то ни было, из уважения к Шэнь Цяо с расспросами к ним не приставали.

Чжао Чиин как раз обсуждала с Юэ Куньчи насущные дела. Услышав, что вернулся Шэнь Цяо, она поспешила лично его поприветствовать.

Времени с их расставания прошло немало, но глава Чжао оставалась все так же стройна и изящна. Пусть ее нельзя было назвать непревзойденной красавицей, она была госпожой миловидной и утонченной. Занимая положение главы школы, Чжао Чиин держалась с большим достоинством, обыкновенно не свойственным женщинам. Шэнь Цяо подумал, что даже Юань Сюсю, глава Обоюдной Радости, не обладает такой статью.

Сложив руки у груди, Чжао Чиин с улыбкой поклонилась гостю:

– Монах Шэнь, наконец-то вы вернулись. Гора Тайшань находится близ Восточного моря, за тысячи ли от Чанъаня, новости сюда доходят медленно. Лишь недавно мы прослышали про ваш поединок с тремя сильнейшими мастерами у городских ворот и едва успели восхититься вашим искусством, как вы сами пожаловали к нам!

– Меня и в самом деле долго не было, – ответил на ее учтивые слова Шэнь Цяо. – Глава Чжао, мне, право, неловко, что я добавил вам хлопот, оставив на ваше попечение Ши У.

– Не нужно извинений, монах Шэнь, – произнесла Чжао Чиин. – Ши У – хороший ребенок. Он с малолетства приучен к дисциплине. Еще до рассвета он выходит упражняться с учениками школы Лазоревых Облаков – его и заставлять не нужно. За все это время он не пропустил ни дня и занимался весьма прилежно.

Усердие Ши У порадовало Шэнь Цяо. Когда он обменялся любезностями с Юэ Куньчи, Чжао Чиин, давно уже приметившая его спутников, не переставая улыбаться, осведомилась:

– Позвольте узнать, кто ваши товарищи?

Шэнь Цяо, кашлянув, заговорил:

– Сей господин – глава Янь из школы Чистой Луны, мальчика же зовут Юйвэнь Сун, я привел его из Чанъаня.

Имя человека – что тень, отбрасываемая деревом, и прозвучавшее первым никого не оставило равнодушным. После рассказов о том, как Шэнь Цяо бился со старейшинами Обоюдной Радости и сразил их ради спасения сироты из семейства Юйвэнь, нетрудно было догадаться, что за мальчика он привел. Но глава Чистой Луны... Если прежде в устремленных на Янь Уши взорах читалось лишь любопытство, то теперь на него смотрели с благоговением и опаской, с трепетом и недоверием. Большинство адептов Лазоревых Облаков никогда в жизни не видели Демонического Владыку, но все слышали бесчисленные истории, что ходили о нем в цзянху. Для младшего поколения Ци Фэнгэ и Цуй Юван были сродни сказочным героям, а Янь Уши, почти равный по силе этим двоим, считался живой легендой.

Главу Яня все эти взоры ничуть не смущали. Он спокойно стоял, заложив руку за спину, – ему было не привыкать к такому вниманию.

Чжао Чиин знала, что Шэнь Цяо спустился с горы Тайшань и вернулся в мир, дабы спасти одного человека. До нее доходили смутные слухи об испытаниях, встреченных им на пути, и она не думала, что он преуспеет. Еще меньше она ожидала, что этого человека даос приведет с собой в ее школу. Но, оправившись после первого потрясения, Чжао Чиин все равно сложила руки у груди и поклонилась:

– Я наслышана о могучем главе Яне. Чжао Чиин из школы Лазоревых Облаков к вашим услугам. Рада приветствовать вас, достопочтенный глава Янь, но должна сказать: школа наша небогата, и, ежели не сможем оказать вам должного гостеприимства, прошу, не взыщите!

Глава Чжао оказала Янь Уши настолько торжественный и учтивый прием, насколько могла – в конце концов, глава Янь славился непредсказуемым нравом, и Чжао Чиин не хотелось вызвать его недовольство случайной бестактностью.

– И я наслышан о справедливой главе Чжао, что стойко блюдет традиции своей школы, – ответствовал Янь Уши. – А-Цяо тоже всю дорогу сюда весьма хорошо о вас отзывался. Сегодня я воочию убедился: слава ваша заслуженна. Надеюсь, глава Чжао, мое внезапное появление не обременило вас.

Ничего себе! Янь Уши – и вежливо ответил на приветствие!

Удивилась не только знавшая о взбалмошности Демонического Владыки Чжао Чиин, но и Шэнь Цяо.

На губах Янь Уши играла улыбка, голос его звучал тепло и любезно, всем своим видом он словно показывал, сколь он сговорчив – ни следа заносчивости и сумасбродства, присущих адептам неправедных школ. Разве что «А-Цяо» прозвучало немного неуместно: даос хоть и не раз слышал это обращение из уст Янь Уши, все равно опешил от такой непосредственности, да и остальные сочли его странным – если только главу Яня и монаха Шэня не связывают особо тесные дружеские узы.

Как бы то ни было, не только знакомство, но и весь разговор прошел как по маслу. Закончив с приветствиями, все наконец расселись по местам, и тут последовало еще одно трогательное зрелище: узнав, что Шэнь Цяо вернулся, Ши У прибежал встречать учителя, в котором души не чаял, и, никого не стесняясь, бросился его обнимать. Даос тоже был рад его видеть и с удовлетворением отметил, что мальчик подрос.

Юйвэнь Сун, стоя в сторонке, тем временем изучал будущего старшего брата по учению: ему было любопытно, каков он из себя, но вскоре он почувствовал небольшое разочарование – тот явно был старше, но вел себя как малое дитя. Если он настолько привязан к учителю – как научится самостоятельности?

Мальчик уже забыл, как сам после бегства из Чанъаня был столь напуган, что по ночам не мог уснуть без присутствия учителя.

Но взрослым покамест было не до детских переживаний.

– Монах Шэнь, – обратилась к даосу Чжао Чиин, – вы пришли вовремя. Школа Лазоревых Облаков ныне пребывает в упадке: нам надобно как можно скорее набрать новых адептов, и мы с братом по учению весьма озабочены сим делом. Не могли бы вы, монах Шэнь, помочь нам советом?

– Глава, – мягко заметил Юэ Куньчи, – монах Шэнь только с дороги, он наверняка утомился в пути. Быть может, дать ему сперва отдохнуть, а потом отягощать нашими невзгодами?

Чжао Чиин немного смутилась от его увещевания:

– Шисюн, ты прав, я тревожусь – вот и забыла о гостеприимстве. Юаньбай, проводи гостей в комнаты. Монах Шэнь, вы остановитесь там же, где и в прошлый раз?

– Было бы прекрасно, – кивнул Шэнь Цяо. – Затрудню вас, глава Чжао, еще одной просьбой: нельзя ли поселить Седьмого господина по соседству с Ши У? Так они быстрее подружатся.

– Хорошо, – согласилась Чжао Чиин. – С восточной стороны у нас стоит бамбуковый дом, предназначенный для особо уважаемых гостей. Если вы, глава Янь, не погнушаетесь столь скромным ночлегом, то мы готовы устроить вас в нем.

Для школы Лазоревых Облаков Шэнь Цяо стал своим, поэтому в прошлый раз его разместили в покоях, где жили старейшины, но селить в них чужака, к тому же из неправедной школы, было недопустимо.

– Не беспокойтесь обо мне, – вдруг сказал Янь Уши. – Я могу жить с А-Цяо.

– Да? – в замешательстве переспросила Чжао Чиин. – Но разве это не обременительно?

– Что же тут обременительного? – приподнял брови Янь Уши. – На чужбине мы часто делили приют – сей почтеннейший уже и не припомнит, сколько раз мы ночевали под одной крышей.

Опасаясь, что того могут превратно понять, Шэнь Цяо поспешил вмешаться:

– Вдали от дома отовсюду грозят опасности, потому и приходится пренебрегать и удобством, и приличиями. Сейчас же, глава Янь, вас хотят разместить со всем возможным уютом. Не стоит отказываться от доброты главы Чжао.

– Ничего страшного, – ответил Янь Уши. – Нас с А-Цяо связывает давняя дружба, и раз уж его так привечают в школе Лазоревых Облаков, то и я для вас не посторонний. Не нужно слишком уж усердствовать. Наверняка по соседству с А-Цяо найдется свободная комната?

Он не переставал улыбаться, но Чжао Чиин явственно ощутила пугающий напор в речах главы Яня, словно тяжкий груз давил на нее извне, а от взгляда гостя ее оторопь брала. Она даже обдумать ничего не успела, как с языка сорвалось:

– Конечно, найдется...

– Вот и славно, – усмехнулся Янь Уши. Улыбка его неуловимо изменилась, и Чжао Чиин тут же почувствовала, что давление прекратилось.

Вздохнув про себя с облегчением, она подозвала Фань Юаньбая и велела проводить гостей.

Все разошлись, в главном зале остались лишь брат и сестра по учению. Юэ Куньчи приободрился – у него точно гора с плеч свалилась:

– Раз глава Янь захотел поселиться рядом с монахом Шэнем, пусть поступает как знает. Монах Шэнь, как мы видели, не возражал, а это все равно что дать молчаливое согласие. Я собирался было посоветовать тебе не перечить главе Яню, но отчего-то не мог вымолвить ни слова.

Он не знал, что Шэнь Цяо не возражал лишь по одной причине: даос уже успел убедиться, что от возражений толку не будет.

Чжао Чиин горько хмыкнула:

– Можешь смеяться надо мной сколько угодно, шисюн, я ничуть не лучше тебя. У школы Лазоревых Облаков никогда не было с Чистой Луной общих дел: как бы не оказалось, что наш храм слишком мал для такого большого Будды. Мне неведомо, зачем глава Янь явился сюда – не принесет ли он беду нашей школе?

Но Юэ Куньчи был настроен далеко не так мрачно:

– В присутствии монаха Шэня наверняка ничего не случится. Глава Янь, конечно, себе на уме и нрава, говорят, переменчивого. Что ж, сами будем осторожнее и другим адептам накажем, чтобы соблюдали осмотрительность и в словах, и в поступках, дабы ненароком не оскорбить гостя.

– И то верно, – кивнула Чжао Чиин.

Фань Юаньбай тем временем отвел Шэнь Цяо и его спутников в выделенные им комнаты. Полы везде были начисто выметены, а в очаровательном внутреннем дворике рос бамбук и цвели орхидеи.

Фань Юаньбай собирался еще немного побеседовать с Шэнь Цяо, но Янь Уши так и стоял рядом с даосом, а в его присутствии у юноши отнимался язык.

– Глава Янь, монах Шэнь, ежели вам что-нибудь понадобится, не стесняйтесь. Мы всегда к вашим услугам, – сухо выдавил юноша, торопливо попрощался и поспешил исчезнуть.

Совсем еще юного Ши У, напротив, ничто не могло смутить. Он насилу дождался, когда Шэнь Цяо закончит беседовать с Чжао Чиин, – так ему не терпелось поскорей поговорить с учителем. Ни грозный глава Янь, ни новичок Юйвэнь Сун не помешали мальчику отвести Шэнь Цяо в сторону и пожаловаться:

– Вас так долго не было, учитель! Ваш ученик ужасно соскучился!

Шэнь Цяо погладил его по голове:

– Учитель и в странствиях не забывал о тебе. Мне сказали, тебе хорошо здесь жилось. Ты даже подрос, как я погляжу.

Застеснявшись, Ши У кивнул:

– Братья по учению из школы Лазоревых Облаков заботятся обо мне. После вашего ухода, учитель, я каждый день упражнялся с мечом, чтобы не подвести вас и оправдать ваши ожидания. Я уже освоил все удары «Меча Лазурной волны»!

Голос его звучал заискивающе, точно у маленького ребенка, что напрашивается на похвалу. Не стерпев, Юйвэнь Сун про себя скривился и подумал: «Он ведь старше меня! Неужели мне придется его еще и шисюном называть?!»

– Правда? – тем временем улыбнулся Шэнь Цяо. – Тогда дай-ка мне поглядеть.

– А это не помешает вам отдыхать, учитель? – засомневался Ши У.

– Мы переночевали у подножия горы, а время еще раннее – даже полудня нет, – объяснил Шэнь Цяо. – Учитель не устал.

Обрадованный Ши У побежал за мечом.

Он занимался боевыми искусствами меньше года, можно сказать, только-только приступил к обучению, потому пользовался не настоящим клинком, а деревянным.

Под внимательными взглядами учителя и гостей он поклонился, принял начальную стойку и начал выполнять всю последовательность ударов. Меч вздымался и опускался, выверенные движения спокойно, без всякой спешки следовали одно за другим. Мальчик неплохо затвердил урок, но ничего выдающегося в нем не было. В отличие от Юйвэнь Суна Ши У не мог похвастаться хорошими задатками, и, осознавая это, он прикладывал удвоенные усилия, стремясь освоить искусство меча.

– Прошу ваших наставлений, учитель, – проговорил Ши У, опуская меч.

Шэнь Цяо не хотел с ходу распекать ученика и потому начал с достоинств:

– Движения в целом хорошо освоены, видно, что ты времени даром не терял и упорно занимался. Однако, – продолжил он, – некоторые удары использованы неверно, что в будущем скажется на твоей силе. Ты видел «Меч Лазурной волны» лишь однажды, нельзя было ожидать, что ты сразу запомнишь все без ошибок. Сейчас я повторю всю последовательность ударов, а ты смотри внимательно и сравнивай с тем, что показал мне.

– Слушаюсь, – серьезно кивнул Ши У.

Шэнь Цяо не стал обнажать Скорбь гор и рек. Он забрал деревянный меч у ученика и улыбнулся:

– «Меч Лазурной волны», как следует из названия, воплотил в себе безбрежную морскую лазурь, бурлящие волны, скалистые отроги гор, что высятся среди плещущих вод, то скрываясь под высокими валами, то вновь появляясь на поверхности, игру солнца в мириадах брызг и могучий прибой. Представь себе это величественное зрелище. Тот, кто желает освоить «Меч Лазурной волны», должен обладать широкой душой, сердцем размером с океан, что вбирает в себя сотни рек. Лишь тогда он постигнет суть этого искусства меча. Тебе следует почаще подниматься на вершину Тайшань и глядеть на море – со временем ты поймешь, что я имею в виду.

С этими словами, не дожидаясь ответа Ши У, он взмахнул деревянным мечом.

Как по-разному выглядел один и тот же меч в руках ученика и учителя! По Ши У всякому было понятно: мальчик только-только приступил к изучению боевых искусств, все удары в его исполнении казались заурядными и безыскусными – Юйвэнь Сун и вовсе заскучал, глядя на него, но стоило деревянному мечу оказаться в руках Шэнь Цяо, как глаза мальчика широко распахнулись: ему даже не верилось, что монах Шэнь показывал те же удары, что его ученик.

Меч так и мелькал, со свистом рассекая воздух, поднялся ветер, и, хотя даос не вливал в деревяшку истинную ци, казалось, клинок засиял сам по себе. Следя за каждым движением Шэнь Цяо, Юйвэнь Сун как наяву видел высокие лазурные волны, бьющиеся о побережье, что рассыпаются брызгами, а затем становятся облаками, видел радугу после дождя, что растет прямо из моря, видел кругом, сколько хватало глаз, седые валы высотой до самого неба и в самом сердце их – одинокого человека. А потом только этот человек и стоял перед ним, словно меж Небом и Землей больше никого не осталось.

Шэнь Цяо уже закончил всю последовательность и застыл на месте, а видение все не отпускало Юйвэнь Суна.

– А-Цяо, ты и вправду поднялся к самым вершинам искусства меча, – с улыбкой заметил Янь Уши. – Теперь ты по праву можешь называться настоящим мастером.

– Благодарю за добрые слова, глава Янь, – отозвался Шэнь Цяо. Разумеется, он старался не ради похвалы Янь Уши, лишь хотел показать всю красоту искусства меча Ши У и Юйвэнь Суну. – Что вы вынесли из увиденного?

– П-простите, сей ученик косноязычен, – запинаясь, начал Ши У. – У меня душа так и трепещет, в груди – целая буря чувств, которые рвутся наружу, но описать их... мне не хватает слов.

– Не переживай, – мягко успокоил его Шэнь Цяо. – Никто не достигает совершенства с первой попытки, постепенно ты все усвоишь. Если что-то будет непонятно, спрашивай.

Ши У с глубочайшим уважением заверил учителя, что будет стараться пуще прежнего.

Затем Шэнь Цяо обратился к Юйвэнь Суну:

– Ты еще не начал обучение: покамест ты совершенствовался, лишь ненадолго погружаясь в созерцание, дабы укрепить дух. Ничего страшного, если пока ты не можешь выразить свои мысли.

– В моем сердце бушуют мириады чувств, но передать их можно всего парой строк, – покачал головой Юйвэнь Сун.

Он всегда выражался как маленький старичок, чем немало забавлял Шэнь Цяо.

– И какие же это строки? – спросил он.

– «Угадывать смутно могу лишь ее^[33], как месяц прикрытый лишь легкою тучкой; мелькнет на воздухе, словно несется куда-то – что кружится снег в струящемся ветре. Смотреть на нее в отдаленьи: она бела, сверкающе бела, как Яр великий, что восходит над небом утренней зари. Когда ж я подойду и рассмотрю ее вблизи; ярко и мило сверкнет мне она, как тот неньюфар, что растет из зеленой волны», – по памяти прочел Юйвэнь Сун. То были строки Цао Чжи, воспевающие красоту феи реки Ло.

Шэнь Цяо был поражен до глубины души. Несмотря на удивление, ему пришлось признать: Юйвэнь Сун ухватил самую сущность «Меча Лазурной волны», а именно «В душе – все многообразие мира, в движениях клинка – легкость и изящество».

В таком свете Юйвэнь Сун и вправду оказался куда одареннее Ши У.

Но Янь Уши лишь скривил губы в ледяной усмешке:

– Он же боевыми искусствами ни дня не занимался! Своей «Феей реки Ло» он только пытается пыль в глаза пустить – будет обидно, если все свое дарование он растратит на цветистые фразы! Что ж, сей почтеннейший поучит его уму-разуму!

С этими словами он схватил Юйвэнь Суна за плечо с такой силой, что тот вскрикнул, а колени его подогнулись. Следом Янь Уши молниеносно прожал мальчику жизненные точки в верхней части тела!

– Глава Янь? – Юйвэнь Сун опешил. Он застыл в одной из начальных боевых стоек – в стойке всадника^[34] – и теперь не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Но самое ужасное – он понятия не имел, чем провинился!

Заметив, что Шэнь Цяо уже рот открыл, чтобы заступиться за ученика, Янь Уши рассмеялся:

– Столь легкомысленные речи в присутствии учителя вменяются в вину даже адептам Чистой Луны, которую вы почитаете неправедной школой. А-Цяо, ты слишком мягок со своими учениками, эдак они и вовсе от рук отобьются. Приходится мне тебе помогать!

– Вижу, глава Янь наконец-то отказался от затеи переманить моего ученика? – с каменным лицом заметил Шэнь Цяо.

– Исключительно ради его же блага, – процедил Янь Уши. – А иначе, боюсь, я прибью его насмерть в первый же день ученичества.

# # #

Кроме Ши У и Шэнь Цяо никто не видел, как Янь Уши обошелся с Юйвэнь Суном. Все обитатели школы Лазоревых Облаков сочли, что глава Янь – человек весьма любезный и совсем не таков, как о нем рассказывают. Но уже на следующий день они обнаружили, сколь глубоко заблуждались.

После утренних занятий ученики высыпали на площадку посреди школы, дабы поупражняться в боевых искусствах и обменяться опытом в дружеских поединках. Янь Уши стоял неподалеку, заложив руку за спину, и отыскивал недостатки у всех без исключения, не пощадив даже Юэ Куньчи с Чжао Чиин, когда те вышли лично показать удары. Да еще и замечания он отпускал небрежно-снисходительным тоном!

Учеников Лазоревых Облаков это задело, Янь Уши принялись вызывать на поединки, но тот, как и следовало ожидать, сбил с ног всех адептов одного за другим. Под конец против него выступил Юэ Куньчи, а затем и Чжао Чиин, но и они потерпели поражение. Когда к полудню Шэнь Цяо вышел из затвора, где пребывал в созерцании, до него мигом донеслись слухи, что Янь Уши уже успел сразиться со всеми обитателями Лазоревых Облаков и никто не смог его одолеть.

Конечно, главе Яню с его-то мастерством не составило бы труда и вовсе истребить Лазоревые Облака подчистую, но ведь он был одним из сильнейших бойцов своего времени – вот и нашел бы себе равного противника, чтобы научиться чему-нибудь новому! Так нет, зачем-то явился в крохотную школу и давай издеваться над ее адептами! Не могло же его самолюбие тешиться столь легкими победами? Если бы глава Янь не был другом монаха Шэня, школа Лазоревых Облаков и вовсе бы сочла, что незваный гость явился попросту поиздеваться над ними.

Глядя на разбитые войска и побежденных полководцев, Шэнь Цяо оставалось лишь с горькой улыбкой принести главе Чжао свои извинения.

Великодушная глава Чжао лишь отмахнулась с улыбкой:

– Глава Янь увидел, что наше владение боевыми искусствами оставляет желать лучшего, и дал ряд указаний, только и всего. Мы рады, что нам выпала возможность поучиться у такого мастера.

Услышав мнение главы, остальные адепты вдруг осознали, что так и есть.

Многим из них за всю жизнь не достичь сколько-нибудь значимых высот в боевых искусствах, а о том, чтобы потягаться с Янь Уши, и говорить нечего. Но сила притягательна, и сама возможность сразиться с таким могучим противником была честью, ради которой стоило перетерпеть и суровое обхождение, и тяжкие раны. Теперь ученики взирали на главу Яня с благоговейным трепетом – и куда только делись страх и недовольство?

Юэ Куньчи, придерживая поврежденную руку, вздохнул про себя: у шимэй и вправду достоинство настоящего бойца и главы школы. Но тут до него донесся чей-то тихий голос:

– Сей почтеннейший втайне восхищался ею почти двадцать лет, но до сих пор так и не посмел ей в этом признаться. Я не очень-то сведущ в подобных делах, прошу, не откажите в совете.

Этот вопрос поразил Юэ Куньчи подобно стреле, пущенной в самое сердце. У него волосы встали дыбом, он взглянул на Янь Уши и, изменившись в лице, отпрянул, словно увидел призрака.

Пока Юэ Куньчи не опомнился, Шэнь Цяо отвел главу Яня подальше. Тот не противился и покорно отошел в сторону. Впрочем, на губах его по-прежнему играла лукавая усмешка. Шэнь Цяо закрыл лицо рукой.

– Глава Янь, неужели вам совсем нечем заняться?

– Отчего же нечем? – удивился Янь Уши. – Я очень занят: дни напролет подшучиваю над тобой, а теперь еще и показываю этому скопищу неудачников, чего они стоят.

Шэнь Цяо скривил рот. Он долго не мог найтись с ответом, но в конце концов собрался с мыслями и заговорил:

– Вам следовало бы быть в Чанъане и помогать новому государю. Вместо этого вы увязались за мной и отправились за тысячи ли от столицы в школу Лазоревых Облаков. Боюсь, сие путешествие вы предприняли отнюдь не ради красот природы и уж точно не ради того, чтобы всласть посмеяться надо мной, – подобные пустяки вас с места не сдвинут. Глава Янь, вы так и не скажете мне, зачем явились сюда?

– Давай поступим так: ты начнешь звать меня иначе, а я, так и быть, подумаю, не выложить ли тебе все начистоту, – предложил Янь Уши.

– Как – иначе? – не понял Шэнь Цяо.

– Например, Янь-ланом.

Подумав, что глава Янь попросту смеется над ним, Шэнь Цяо не стал отвечать, развернулся и пошел прочь.

– В цзянху грядут великие перемены, – окликнул его Янь Уши. – Если хочешь идти на гору Сюаньду – не спеши, лучше оказаться там позже, чем раньше.

Шэнь Цяо остановился как вкопанный.

– Откуда вы знаете, что я собираюсь на гору Сюаньду? – обернулся он.

– А-Цяо, – усмехнулся Янь Уши, – у тебя все твои заботы на лице написаны. Мы ведь так давно знакомы, неужели я бы не догадался?

Шэнь Цяо не понял, что глава Янь снова подшучивает над ним. Он счел, что тот и вправду весьма проницателен, раз с первого взгляда понял, что его тревожит. Этому у главы Яня стоило поучиться, каким бы дурным человеком в словах и поступках тот ни был. Приготовившись усердно внимать, Шэнь Цяо без задней мысли заговорил:

– У меня язык не повернется называть вас этим именем. А даже если и начну к вам так обращаться, вы лишь посмеетесь, так какой в этом прок? Что до понимания сути людей и явлений, в этом мне до вас далеко, а потому умоляю вас, глава Янь, расскажите все как есть, я же вам в свой черед отплачу чем-нибудь иным.

– Хорошо, – хмыкнул Янь Уши. – Запомни: ты будешь у меня в долгу.

Поразмыслив, Шэнь Цяо кивнул:

– Я согласен. Только когда придете стребовать плату, не вынуждайте меня преступать законы небесные и людские или пренебрегать человеколюбием и справедливостью.

– Мне кажется, небесным законам убийство никак не противоречит, – заметил Янь Уши. – Чем меньше людей, тем меньше вредителей, что понапрасну расходуют жизненные силы природы. Почему ты отказываешься убивать?

Шэнь Цяо нахмурился:

– Если желаете играть словами, уж лучше сделаем вид, что я вовсе ничего не спрашивал.

Он снова двинулся прочь, но Янь Уши заступил ему дорогу.

– Ладно-ладно, – заговорил он с улыбкой, – это же просто шутка. Сей почтеннейший не станет вынуждать тебя преступать законы небесные и людские, как ты их понимаешь. Такой уговор тебя устроит?

Отношения меж ними установились странные: врагами не назовешь, но и на настоящих друзей они не походили. По крайней мере, ни Чжао Чиин, ни Юэ Куньчи не стали бы говорить с Шэнь Цяо в таком тоне. Но Шэнь Цяо и в голову бы не пришло описывать этот тон как игривое поддразнивание. Он просто счел, что Янь Уши ведет себя как обычно: взбалмошно и своенравно, повинуясь мимолетным прихотям. С таким обращением Шэнь Цяо уже давно смирился.

– Тогда по-прежнему прошу ваших наставлений, глава Янь, – сказал он.

Видя, что большего от даоса не добиться, Янь Уши не стал перегибать палку и перешел к делу:

– Ты слышал о Хань Фэне?

– Один из «трех циских вельмож» наряду с Му Типо? Тот самый шичжун Хань Фэн? Помнится, его дочь – внешняя ученица школы Лазоревых Облаков. Однажды я повстречался с ней в Ечэне, но в то время мои глаза еще не видели, и потому я не знаю, какова она собой.

– Ах да, – улыбнулся Янь Уши, – я и сам почти позабыл. Наш А-Цяо столь хорош собой – неудивительно, что девушка поддалась твоим чарам. Наверняка еще и сама завела с тобой беседу?

– Отчего вы вдруг заговорили о ней? – удивился Шэнь Цяо, по-прежнему не понимая, куда клонит глава Янь. – Неужели потому, что она связана со школой Лазоревых Облаков? Выходит, сюда вы пришли из-за нее?

– Верно, да не совсем, – ответил Янь Уши. – У меня были три причины на то, чтобы посетить школу Лазоревых Облаков, и Хань Эин – хоть и одна из них, но далеко не самая главная. Хань Фэн сдался Северной Чжоу вслед за Гао Вэем, вот только оказалось, что дочь предана Северной Ци куда больше отца. Она твердо верит, что государем должен стать Гао Шаои, и готова оказать ему всяческую поддержку в возрождении страны. Поскольку девушка принадлежит школе Лазоревых Облаков, она вполне может явиться сюда и попросить помощи наставников. И тогда те окажутся в стане желающих восстановить Ци.

– Школа Лазоревых Облаков еще не оправилась от постигших ее несчастий, – возразил Шэнь Цяо, – они все равно ничем не смогут помочь. К тому же глава Чжао решительно настроена держать школу как можно дальше от мирских дел. Даже если Хань Эин и прибудет сюда с такой просьбой, глава Чжао едва ли откликнется на нее.

– Со стороны легко рассуждать, а поймет ли все это глава Чжао? – не согласился с ним Янь Уши. – Лучше бы тебе при случае растолковать ей, что к чему. Те, кто грезит о возрождении Ци, ничего не смогут сделать без тюрок и наверняка обратятся к ним за подмогой. И если крошечная школа Лазоревых Облаков переоценит силы и спутается с ними, ничем хорошим это для нее не кончится.

– Глава Чжао не кажется мне столь неблагоразумной, – удивился Шэнь Цяо. – Глава Янь, по-моему, вы к ней слишком предвзяты, неужто она когда-то чем вас обидела?

Янь Уши ничего на это ответил и завел разговор о другом:

– Юйвэнь Юнь опять возвысил плешивого старого осла Сюэтина, да еще и приблизил к себе школу Обоюдной Радости, которая прежде была вовсе не при делах. Ничего удивительного в этом нет: любой правитель стремится одну могучую силу уравновесить другой. Юйвэнь Юнь верит, что так ему будет проще справляться с нынешними союзниками, но дураков среди них нет: всяк понимает его замысел. И наставник Сюэтин, и школа Обоюдной Радости воспользуются этой возможностью, чтобы упрочить собственные позиции.

Ненадолго задумавшись, Шэнь Цяо произнес:

– Вот почему вы сказали, что в цзянху грядут великие перемены? Школа Чистой Луны, что когда-то была у всех на виду, теперь держится в тени. Конечно, нет ничего плохого в том, чтобы дождаться своего часа, не привлекая лишнего внимания, но если сейчас школа Обоюдной Радости стремительно окрепнет, то неизбежно встанет на вашем пути. Вы не боитесь, что Чистая Луна из-за этого понесет большие потери?

Янь Уши беззаботно улыбнулся:

– Глупенький А-Цяо! Ныне с поддержкой Юйвэнь Юня и те, и другие – на пике могущества. Если я вдруг появлюсь, они, чего доброго, сплотятся против общего врага, так зачем мне вмешиваться? Пускай сцепятся и порвут друг друга в клочья. По мере того, как их влияние возрастет, они непременно обратят взор на гору Сюаньду – попросту не смогут упустить столь лакомый кусочек. Однако твой шиди Юй весьма честолюбив и унижения так просто не проглотит – начнется противостояние. Поэтому-то я и посоветовал тебе не спешить на гору Сюаньду.

Немного помолчав, он продолжил:

– Ради того, чтобы избавиться от меня, Дуань Вэньян объединил самые разные силы. При дворе тоже много кто постарался, чтобы разжечь вражду между отцом и сыном. Ты же понимаешь, какова подоплека всего этого?

Шэнь Цяо кивнул:

– Тюркам не нужен могучий единый север, поэтому Юйвэнь Юн должен был умереть, а значит, должен был умереть и тот, кто его поддерживал, – то есть вы.

– Смотрю, за время странствий в миру ты не терял времени зря, – рассмеялся Янь Уши. – Но ты нравился мне куда больше, когда только-только очнулся, ничего не помня о себе. Искренний и чистый, как свежевыпавший снег или прозрачное стекло, ты верил всему, что тебе говорят.

– Верно, все дело в том, что главе Яню в те далекие дни было куда проще морочить мне голову? – мрачно осведомился Шэнь Цяо.

– А-Цяо, как ты хорошо меня понимаешь! – подтвердил довольный Янь Уши. У него действительно не было ни стыда ни совести.

Шэнь Цяо страшно хотелось развернуться и уйти, но он не мог: вдруг Янь Уши захочет еще что-то ему поведать? На самом деле даос и сам многое подмечал, но после беседы с главой Янем как будто все разрозненные фигуры заняли места на доске, луна вышла из-за туч, пролив свет на то, что до поры оставалось сокрытым, а вода спала, обнажив камни, таившиеся на дне. Другими словами, теперь обстановка прояснилась.

– Вы имеете в виду, что самый страшный враг – не наставник Сюэтин и не школа Обоюдной Радости, а тюрки? – уточнил он.

– Дуань Вэньян все подготовил еще тогда, когда навестил императрицу Ашина, а то и раньше, – подтвердил Янь Уши. – Да и перстень с золотым лотосом, который он вытребовал у матери Су Вэя, вовсе не просто перстень.

– Все так. И госпожа Цинь, и Дуань Вэньян называли этот перстень реликвией, – вспомнил Шэнь Цяо.

– Я отправил своих людей выяснить, что это за реликвия, – продолжил Янь Уши, – но ответ пришел лишь несколько дней назад. Перстень – не просто драгоценная безделушка, а знак того, что Хулугу в свое время победил всех до единого тюркских мастеров боевых искусств, и зримое свидетельство его высокого положения. Заполучив перстень, можно созвать под свое начало бойцов всех двадцати с лишним тюркских племен со всех концов Тюркского каганата. Даже Таспар-каган едва ли сумеет собрать вместе мастеров боевых искусств, разбросанных по его обширным владениям, что простираются на восток и на запад, но владелец перстня преуспеет с легкостью.

– Насколько я знаю, Дуань Вэньян хоть и могучий боец, но полукровка, притом наполовину ханец, а потому среди тюрков не пользуется уважением, – начал Шэнь Цяо. – Полагаю, одного лишь перстня окажется недостаточно, чтобы тюрки откликнулись...

Вдруг он осекся и вздрогнул:

– Разве что Хулугу все еще жив?

Если он жив, то с полным правом сможет воспользоваться перстнем, дабы созвать воинов со всех племен.

Но если так, все становилось еще сложнее.

Двадцать лет назад Ци Фэнгэ сразился с Хулугу, с большим трудом одержал победу и взял с того клятву на протяжении двадцати лет не появляться на Центральной равнине. Оговоренный срок миновал, учитель Шэнь Цяо скончался, и если Хулугу еще жив, то наверняка он продвинулся еще дальше в боевых искусствах и его мощь только возросла. Памятуя о воинственности тюрок, можно было не сомневаться: если Хулугу и вернется на Центральную равнину, то явно не для того, чтобы вспомнить прошлое или обменяться опытом с местными мастерами. И кто тогда сумеет его остановить?

– Вполне возможно, – ответил Янь Уши. – Но доказательств тому у нас пока нет, а значит, покамест не стоит и беспокоиться.

Подавив в себе тревогу, Шэнь Цяо продолжил расспросы:

– Вы сказали, у вас три причины посетить школу Лазоревых Облаков. Одну вы изложили только что, какие же остальные две?

Янь Уши едва заметно усмехнулся:

– Вторая причина – это ты.

– А третья?..

– Тоже ты.

Шэнь Цяо криво улыбнулся:

– Хотелось бы знать, за какие такие заслуги и добродетели сей ничтожный даос удостоился такой чести от главы Яня.

– Заслуг у тебя хватает, добродетелей – тоже порядочно, – рассмеялся Янь Уши. – Так почему удивляешься, что заслужил мое уважение? А кроме того, твое обаяние трудно переоценить, что вместе с остальным делает тебя поистине безупречным человеком.

Шэнь Цяо ничего не успел на это ответить – к ним подошел Фань Юаньбай и почтительно поклонился:

– Глава Янь, монах Шэнь, наша глава сочла, что мы не оказали достойного приема дорогим гостям по прибытии, а потому сегодня мы устраиваем пир и просим почтить нас присутствием.

Шэнь Цяо и рта не успел раскрыть, а Янь Уши уже подхватил его под руку:

– Весьма любезно со стороны главы Чжао. Мы не посмеем отказаться.

Шэнь Цяо попытался вырваться, но безуспешно:

– Глава Янь, в чем дело? Я и так пойду.

– А-Цяо, разве ты ни разу не слышал, что о закадычных друзьях говорят, будто бы они рука об руку идут навстречу всем превратностям судьбы?

– Но только о закадычных друзьях! – возразил Шэнь Цяо.

– А мы разве не закадычные друзья?

– Сему ничтожному даосу так не кажется, – немного помолчав, ответил Шэнь Цяо.

– Сей почтеннейший спас тебе жизнь у подножия пика Полушага, это ли не великое благодеяние?

– Благодеяние, – вынужденно согласился даос.

– А в пригороде Вэйчжоу я без колебаний рискнул собой, дабы увести от тебя Сан Цзинсина, – продолжил Янь Уши. – Неужели в тебе ни капли благодарности нет?

– Все так, но не забывайте: я и сам спасал вас не единожды.

– Верно. На свете не так уж много людей, у кого дружба столь же крепка, как у нас, – гнул свое Янь Уши. – Разве ты не гордишься оказанной тебе честью: твой друг – сам глава Янь, дерзкий и необузданный, могучий и непревзойденный?

– А я могу сказать «нет»?

– Не можешь.

Шэнь Цяо на это промолчал.

Фань Юаньбай же глядел на них, чуть ли не рот раскрыв от удивления. «Вот, оказывается, насколько дружны монах Шэнь и глава Янь! – думал он. – Поэтому-то они и прибыли на гору вместе. И глава Янь только из-за монаха Шэня и согласился поделиться мудростью. Наставники и соученики затаили обиду, решили, будто он нарочно придирается и ищет ссоры, а на деле все не так! Я должен поскорее им все объяснить».

Зная, что Шэнь Цяо – хороший человек, Фань Юаньбай то же подумал и о Янь Уши, решив, что тот явился с добрыми намерениями. Если бы он знал, сколь глубоко заблуждается! Узнай о его рассуждениях Шэнь Цяо, наверняка бы сказал, что глава Янь именно что нарочно придирается и ищет ссоры.

Втроем они пришли в главный зал. Для пира все было готово: Чжао Чиин попросила купить припасы и приготовить кушанья повара с постоялого двора у подножия горы, оттого угощение обещало быть куда вкуснее того, что обыкновенно готовили ученики.

Адептов в обители осталось немного, и все уместились за одним столом. Глава Чжао встала и произнесла заздравную речь, приветствуя Янь Уши в стенах школы Лазоревых Облаков, выражая надежду, что он не погнушается скромным приемом, и все в том же духе.

Янь Уши в долгу не остался и поднял чашу в ответ:

– Не нужно церемоний, глава Чжао. А-Цяо – человек простой и добрый, и я не смею пренебрегать теми, кто ему дорог.

«Я-то тут при чем, что ты ко мне прицепился?» – подумал Шэнь Цяо.

Что до Чжао Чиин, ей слова гостя хоть и показались странноватыми, но она не придала им особого значения и с улыбкой поставила чарку на стол:

– Все яства на пиру приготовлены приглашенным поваром, но вкусы в Лу^[35] и в Чанъане различаются, так что не знаю, привычен ли глава Янь к нашим кушаньям. Прошу, испробуйте.

Обмен любезностями завершился, и все принялись за еду. Шэнь Цяо вспомнил то, что поведал ему Янь Уши про Хань Эин, и, воспользовавшись тем, что сидел рядом с Чжао Чиин, решил поспрашивать об этом главу.

Та и впрямь удивилась:

– Хань Эин обучил шисюн Юэ, когда уезжал в далекие края, она занесена в списки внешних учеников, но я ни разу не видела ее, да и она никогда не появлялась у нас в школе. Благодарю вас, монах Шэнь, за предупреждение, после пира я поговорю с шисюном Юэ и накажу ему быть осторожнее. Однако сейчас мы переживаем упадок – если Хань Эин и захочет искать помощи, вряд ли ее взор упадет на нас.

Под конец в тоне ее зазвучала грусть.

– Быть может, стоит спуститься с горы и поискать в миру детей с хорошими задатками? – предложил Шэнь Цяо, желая ее поддержать.

– Любезный брат по Дао, простите мне мою смелость, но вы ведь раньше возглавляли школу горы Сюаньду, – осторожно начала Чжао Чиин. – Расскажите, как вы набирали новых учеников?

– У подножия горы Сюаньду есть городок с тем же названием, весьма процветающий, – принялся рассказывать Шэнь Цяо. – Каждый год кто-то из нашей школы спускается туда и принимает желающих поступить в учение. Прийти к нам может любой, кто хочет уйти от мира и посвятить себя совершенствованию, и, ежели его задатки и нрав нам подходят, мы его принимаем.

Чжао Чиин тяжело вздохнула:

– И вправду, вопрос мой был неуместен. Гора Сюаньду издавна славится как лучшая из даосских школ Поднебесной, разумеется, у вас отбою нет от желающих стать учениками! Положа руку на сердце, любезный брат по Дао, вы и сами знаете, в каком положении наша обитель: в крестьянских семьях близ горы Тайшань находятся те, кто изъявляет желание приступить к совершенствованию, но все они – уже не малые дети. Родители видят, что у них не хватает силенок трудиться, вот и отправляют к нам, но сие означает, что и задатки у таких учеников весьма посредственные, и лучший возраст для начала занятий боевыми искусствами уже пропущен. Те же, у кого задатки хоть сколько-нибудь получше, не поедут к нам за тысячи ли и присоединятся к любой другой школе поближе к дому. Со временем все будет только хуже и хуже.

Как главе ей приходилось думать об отдаленном будущем школы Лазоревых Облаков, но она знала: чтобы это будущее наступило, школе нужны одаренные ученики, без них полный упадок и окончательное забвение – лишь дело времени. А именно отсутствие одаренных учеников и было сейчас главной бедой Лазоревых Облаков. Ученики Чжао Чиин и Юэ Куньчи вроде Фань Юаньбая и Чжоу Есюэ не представляли собой ничего выдающегося, их потолок – стать мастерами средней руки, в число сильнейших им едва ли суждено было войти. Но если так пойдет и дальше, рано или поздно именно Фань Юаньбай или кто-то вроде него окажется во главе школы.

Так что Шэнь Цяо вполне понимал озабоченность Чжао Чиин.

– Мне кажется, глава Чжао, вам нет нужды чрезмерно тревожиться: вы еще молоды, кто знает, быть может, через пару лет у вас появится многообещающий ученик.

– Только на это и остается уповать, – горько усмехнулась Чжао Чиин.

Шэнь Цяо хотел сказать ей еще что-то, но тут с другой стороны к его рту подлетела ложка с супом и прозвучало ласковое:

– Открой-ка рот.

Поймав на себе возмущенный взгляд Шэнь Цяо, Янь Уши слегка улыбнулся и как ни в чем не бывало заявил:

– Не забывай, ты мой должник. Съев эту ложку супа, разве ты нарушишь законы небесные и людские? Или пренебрежешь человеколюбием и справедливостью?

Разумеется, ничего преступного в ложке супа не было, но съесть ее вот так означало прилюдно поставить себя в неловкое положение. Любой человек в здравом уме только плотнее сжал бы зубы.

По правде говоря, Шэнь Цяо преследовало смутное ощущение, что с тех пор, как они с Янь Уши повстречались вновь в усадьбе господина Хуана, тот стал относиться к нему иначе. Если прежде глава Янь строил даосу всяческие козни, постоянно подвергая того смертельной опасности, то теперь ему доставляло удовольствие позорить Шэнь Цяо и выставлять на смех. Но чем вызвана такая перемена, даос не знал. Он лишь подумал про себя, что, кажется, глава Янь нашел себе новую забаву.

– А-Цяо, мне помнится, ты любил рыбу? Рыбные шарики в супе очень нежные, попробуй, тебе понравится.

Словно в подтверждение мыслей Шэнь Цяо, Янь Уши широко улыбался, всем своим видом выражая воодушевление. Шэнь Цяо счел эту улыбку омерзительной.

Они застыли, сверля друг друга взглядами. Даже окружающие почуяли неладное.

Наконец Шэнь Цяо размеренно заговорил:

– Премного благодарен вам, глава Янь, за проявленную заботу, однако у сего ничтожного даоса есть руки и ноги, он вполне в состоянии поесть и сам. Не хотелось бы, чтобы вы понапрасну растратили обещание, доставшееся вам с таким трудом.

Янь Уши приподнял брови:

– А-Цяо, я-то думал, ты человек слова. Неужели ты нарушишь обещание из-за такой мелочи?

– Вы первый отступились от своих слов, глава Янь, – нашелся с ответом Шэнь Цяо.

– Отступился? – удивился Янь Уши.

– Плохая же у вас память, глава Янь, – продолжал даос. – Однажды вы мне прямо сказали, что не нуждаетесь в друзьях, а только лишь в достойных противниках. Как же сталось так, что сей ничтожный даос вдруг сделался вашим закадычным другом?

– Разве это называется «отступиться от слов»? – улыбнулся Янь Уши. – Просто времена изменились. Тогда я действительно так считал, но человеку свойственно менять образ мыслей. А-Цяо, посуди сам: в три года тебя было за уши не оттащить от лотка с леденцовыми человечками, но разве сейчас ты бросишь все ради какой-то сладости?

– Знавал я одного господина, которого и вправду было за уши не оттащить от леденцов, – фыркнул Шэнь Цяо. Он имел в виду Се Лина.

Но Янь Уши изобразил искреннее изумление и нарочно вывернул все в свою пользу:

– Неужели? Выходит, и в самом деле есть люди, столь постоянные в своих пристрастиях? Тогда разве можно найти друга лучше, чем подобный господин?

Несносный бессовестный человек! Что ни скажешь, все переврет и выставит себя правым!

Шэнь Цяо знал, что главу Яня ему не переспорить. Почувствовав, что все собравшиеся смотрят только на них, он невольно залился краской, смутился как ребенок и, поспешно понизив голос, сказал:

– Глава Янь, прошу вас, ведите себя достойно при людях! Все пререкания давайте оставим на потом!

– Я всего лишь предложил тебе съесть ложку супа с рыбными шариками, – с прежней улыбкой откликнулся Янь Уши. – Что же тут недостойного?

С этими словами он настойчиво поднес ложку ко рту Шэнь Цяо, но тот уклонился и вскинул руку, намереваясь оттолкнуть его. Никто не успел и глазом моргнуть, а ложка оказалась уже в другой руке Янь Уши и по-прежнему приближалась к губам даоса – видно, глава Янь вознамерился добиться своего.

Ни тот, ни другой не поднялись с мест: оба по-прежнему сидели за столом, но рукава так и мелькали в воздухе. В один миг они успели обменяться уже несколькими ударами.

Остальные же никак не могли взять в толк, что происходит. Чжао Чиин медлила в сомнениях, не стоит ли вмешаться и примирить гостей, а многие из адептов школы Лазоревых Облаков и вовсе сочли потасовку прославленных бойцов редкой возможностью научиться чему-нибудь новому, а потому уставились на противников во все глаза, опасаясь упустить хоть одно движение.

Ши У хотел было обратиться к знакомцу учителя, дабы урезонить того, но ему помешал, дернув за рукав, Юйвэнь Сун:

– Шисюн, приглядись: это не настоящая драка, учитель и глава Янь затеяли всего лишь дружескую схватку. Захоти они взаправду сойтись друг с другом в поединке, тут бы уже давно все перевернулось вверх дном, а они недвижимы как скалы – даже из-за стола не встали.

– Но ведь только что все было в порядке, – с толикой беспокойства заметил Ши У. – Почему они внезапно накинулись друг на друга?

Пристально вглядываясь в каждый жест противников, Юйвэнь Сун рассеянно ответил:

– Быть может, глава Янь не поладил с учителем, вот и принялся нарочно искать ссоры?

– Но отчего они вдруг не поладили? – опешил Ши У.

Юйвэнь Сун хоть и был смышлен не по годам, еще не до конца разумел, что к чему, и лишь покачал головой:

– Может статься, главе Яню показалось, что учитель с ним слишком холоден, вот он и вышел из себя.

Взвесив слова младшего брата по учению, Ши У подумал, что у происходящего все же должно быть какое-то другое объяснение.

А потасовка тем временем продолжалась. Зрелище было захватывающее – никто глаз не смел отвести. Все уже успели позабыть о том, из-за чего все началось, – но не Янь Уши. По-прежнему сжимая в одной руке ложку с супом и заслоняясь ею же от атаки Шэнь Цяо, он улучил удобный миг и другой рукой схватил лущеный арахис со стола, посылая его прямо в Ши У.

Завидев это, Шэнь Цяо, само собой, бросился защищать ученика. Широкие рукава его взметнулись – он двигался плавно, исполненный покоя и безмятежности, как и подобает последователю даосского учения. Зрители не могли не проникнуться подобной красотой – даже Чжао Чиин с Юэ Куньчи с восторгом следили за монахом Шэнем, не говоря уж о простых учениках.

Но в этот же миг Янь Уши завел свободную руку за спину Шэнь Цяо и потянулся к жизненной точке. Даос согнулся, уклоняясь от нападения, и тут его застали врасплох – ложка с супом скользнула ему прямо в рот!

Одним махом осуществив задуманное, Янь Уши не стал дожидаться, пока Шэнь Цяо даст сдачи, и тут же отпрянул, лучась улыбкой от своей безнаказанности:

– Какой же вы лицемер, монах Шэнь! Если хотите есть, так зачем артачиться и причинять другим хлопоты? Не проще ли было сразу открыть рот?

Да это уже ни в какие ворота не лезет!..

Шэнь Цяо через силу проглотил рыбный шарик. Ему хотелось не то встать и в гневе покинуть пир, не то как следует избить наглеца здесь и сейчас. Первое было бы невежливо по отношению к хозяевам, второе выставляло его самого в неприглядном свете.

Но как же это все... возмутительно и бессовестно! Как такое вообще можно стерпеть? Неужто для Янь Уши он все равно что игрушка, с которой тот может творить все что вздумается?!

Шэнь Цяо помрачнел – на сей раз он разозлился по-настоящему.

Однако он решил до поры сдержать гнев, дабы не ставить Чжао Чиин в неловкое положение. Вежливо кивнув главе Яню, он ровно ответил:

– Глава Янь, вы действительно превосходите меня в мастерстве – мне до вас далеко. Премного благодарен за науку.

Следом Шэнь Цяо поднял чашку и обратился к Чжао Чиин:

– Примите мою глубочайшую благодарность, глава Чжао, за то, что позаботились о Ши У в мое отсутствие. В питии вина я не очень-то хорош, а потому с вашего разрешения подниму за вас чашку чаю.

Чжао Чиин бросила быстрый взгляд в сторону Янь Уши: тот все так же улыбался – и не угадаешь, что на уме у него на самом деле.

– Не нужно церемоний, любезный брат Шэнь, – приветливо заговорила она. – Вы оказали школе Лазоревых Облаков большую услугу, и с тех пор нас с вами связывает крепкая дружба. Такая мелочь даже упоминания не стоит: оставь вы на наше попечение не одного Ши У, а десять, наша обитель позаботилась бы обо всех. Что до пропитания, то Ши У ест даже меньше Есюэ!

Ши У покраснел:

– Разве можно нас сравнивать, ведь сестрица Чжоу старше!

При виде смущенного Ши У никто не смог удержаться от смеха, и краткая потасовка между гостями мигом забылась.

После пира, попрощавшись с Чжао Чиин и остальными обитателями школы, Шэнь Цяо проводил Ши У и Юйвэнь Суна обратно в их комнаты. Оставив детей отдыхать, он пошел к себе и тут увидел, что у него под дверью кто-то стоит. Ярко светила луна, по углам загнутых вверх карнизов горели фонари, и оттого даос прекрасно разглядел, кто именно перед ним.

Шэнь Цяо по-прежнему гневался – ему совершенно не хотелось разговаривать с этим человеком. «Раз уж оскорбить его может быть опасно для остальных, уж лучше вовсе его избегать», – подумал он и, не сказав ни слова, развернулся, собираясь уйти прочь.

Но ночной гость оказался быстрее: Шэнь Цяо только шаг ступил, а его уже схватили за руку.

Даос вырвался и с каменным лицом обратился к нападавшему:

– Глава Янь, ведите себя достойно.

– Все еще сердишься? – со смешком поинтересовался Янь Уши.

Шэнь Цяо не ответил.

– Я ведь просто подшутил над тобой, безо всякой задней мысли, – проговорил Янь Уши. – Если своей шуткой я рассердил тебя, то прошу прощения.

– Я не смею требовать от вас извинений, глава Янь, – глухо заговорил Шэнь Цяо. – Однажды вы сказали, что не нуждаетесь в друзьях, сказали, что сей ничтожный даос недостоин быть вашим другом, и я принял это. Потом я спас вас – но лишь потому, что вы были крепко связаны с Юйвэнь Юном, а благополучие Северной Чжоу – это благополучие всех северных земель. Потому я руководствовался отнюдь не личными побуждениями и уж тем паче не ждал от вас ни благодарности, ни награды. Ныне вы оправились от ран и пребываете в добром здравии, так не пора ли нам разойтись в разные стороны? Как говорится, кто шел к мосту – пойдет по мосту, кто шел к дороге – пойдет по дороге. Ступайте своим широким путем, глава Янь, а сей ничтожный даос удовольствуется узенькой тропкой. У меня за душой нет ровным счетом ничего, я из тех, у кого в рукавах гуляет лишь свежий ветер, и мне неведомо, чем я заслужил от вас такое внимание, что вы снова и снова чините мне всяческие препоны? Глава Янь, будьте так любезны, объясните мне – и я приложу все силы, чтобы исправиться!

Шэнь Цяо с детства был участливым и великодушным, к тому же в свое время на него повлиял Ци Фэнгэ. К другим он всегда относился с пониманием и заботой и на злобу и ненависть отвечал добротой и лаской. Даже узнав о предательстве Юй Ая, Шэнь Цяо расстроился, возмутился, однако ни разу даже не подумал о мести, не говоря уж о том, чтобы дни напролет скрежетать зубами да строить планы, как бы поквитаться с шиди.

Судьбы Шэнь Цяо и Янь Уши тесно переплелись с того самого дня, как даос упал с пика Полушага, – пожалуй, даже слишком переплелись. В этом клубке благорасположения и неприязни никто бы не смог разобраться и сказать наверняка, кто кому больше задолжал. Но недаром говорят, что один раз змея укусит – десять лет колодезной веревки бояться будешь: Шэнь Цяо и рад был бы держаться от Янь Уши подальше, дабы вовсе позабыть о его существовании, а не тут-то было. И даос до сих пор ломал голову, отчего так: ежели Демонический Владыка так ценит чужое обаяние, на свете есть тысячи людей интереснее Шэнь Цяо; а ежели ему нравится издеваться над слабыми – есть тысячи тех, кто не может за себя постоять. Так почему же Янь Уши прицепился именно к нему?

Накопившиеся после стольких невзгод обиды разом захлестнули Шэнь Цяо. Он погрустнел, но слова не шли ему на язык. На него навалилась всепоглощающая усталость.

Янь Уши счел подавленный вид приятеля весьма занятным. Уголки губ Демонического Владыки невольно сгладились, и лукавая ухмылка превратилась в неуловимо мягкую улыбку. Впрочем, Шэнь Цяо ее не заметил.

– Сей почтеннейший вовсе не пытался тебя смутить – иначе я прибег бы к более крутым мерам и не стал размениваться на невинную шутку.

– Невинную шутку? – Шэнь Цяо начал закипать. – Средь бела дня, на глазах у всех вы... вы...

Он так разозлился, что лишился дара речи.

Янь Уши прыснул со смеху:

– Полно тебе, не гневайся. Я прошу у тебя прощения. Или хочешь, вместо извинений сей почтеннейший собственноручно сварит тебе суп?

– Не нужно! – Шэнь Цяо отвернулся.

– Даже если сказанное мной задело тебя – ничего уже не поделаешь, – Янь Уши снова развернул даоса к себе. – Слово молвить – что воду пролить, обратно уже не вернешь. Сей почтеннейший – не малое дитя, чтобы предаваться бессмысленному раскаянию. Да и ты – выдающийся мастер, преданный постижению Дао. Разве ты такой же, как простые миряне, что злопамятны и не могут отпустить прошлое? Все вокруг твердят, как великодушен монах Шэнь, как незлобив, – так почему же ко мне ты относишься иначе? Или это судьба?

– Если судьба, то злосчастная судьба! – горько рассмеялся Шэнь Цяо.

– Какая разница, злосчастная или счастливая, судьба остается судьбой, – легко откликнулся Янь Уши. – Вы, даосы, любите рассуждать о судьбе, но, как только дело касается вас, сразу теряетесь и не знаете, как ее принять.

– Мне кажется, вы должны зваться вовсе не Янь Уши, – заметил Шэнь Цяо.

– А как же я должен зваться?

Шэнь Цяо криво улыбнулся:

– Самое подходящее для вас имя Цзун Юли, «Всегда прав», потому что, как ни крути, вы всегда умудряетесь выставить себя правым.

Янь Уши расхохотался во все горло.

Шэнь Цяо силой затащили на кухню. Не далее как днем повар готовил там кушанья для пира, и еще остались свежие припасы.

– Подожди четверть часа, – распорядился Янь Уши.

– Я сыт, – нахмурился Шэнь Цяо.

Глава Янь даже не обернулся:

– Сыт по горло моими шуточками? Я заметил.

Шэнь Цяо аж поперхнулся.

Работал Янь Уши и впрямь споро: задействовав собственную внутреннюю ци, он растопил печь, и вода быстро закипела. Мякоть рыбы он перемешал с крахмалом, слепил шарики, сварил их, а затем посолил и посыпал зеленым луком. Вскоре на столе стояли две дымящиеся плошки супа с рыбными шариками.

Даже великим мастерам боевых искусств нужно есть и спать. И сколь бы высокое положение ни занимал Янь Уши, отправляясь в дальние края, он не брал с собой слуг, а значит, ему приходилось самому себе стряпать. За время их общих скитаний, когда они бежали от врагов, Шэнь Цяо уже успел оценить, сколь хорошо готовит глава Янь, а потому и сейчас не особенно удивился.

Выловив ложкой один шарик, Шэнь Цяо отправил его в рот – оказалось и вправду вкусно. Он все еще сердился на главу Яня, но не мог покривить душой и сказать, что ему не нравится. Молча склонившись над плошкой, он принялся за еду.

И тут Янь Уши протянул ему еще одну ложку.

– Зачем? – удивился Шэнь Цяо.

– Разве я не сказал, что хочу извиниться перед тобой?

Даос удивился еще больше:

– Но причем тут вторая ложка?

Янь Уши расплылся в улыбке:

– На пиру я разозлил тебя тем, что покормил с ложечки. Теперь ты покорми меня – и будем квиты. Так будет справедливо, согласись?

Шэнь Цяо потерял дар речи.

Больше всего в этот миг ему хотелось надеть плошку с супом главе Яню прямо на голову.

# # #

В школе Лазоревых Облаков жилось легко и свободно, и дни текли своим чередом.

В присутствии Чжао Чиин и прочих свидетелей Шэнь Цяо по всем правилам принял Юйвэнь Суна в ученики. Занимаясь с детьми, он не пренебрегал и собственным совершенствованием: его внутренняя ци медленно, но верно возрастала. Постепенно он почти достиг прежнего мастерства и даже стал надеяться на прорыв к совершенно новым высотам.

Чжао Чиин хоть и тревожилась о будущем школы, но понимала: сейчас важно как следует подготовить уже имеющихся учеников вроде Фань Юаньбая и Чжоу Есюэ. Нельзя забрасывать еще неокрепшие молодые саженцы в поисках будущих дарований, даже будь те подобны драгоценным яшмам. В присутствии таких непревзойденных бойцов, как Янь Уши и Шэнь Цяо, ее требования к ученикам сами собой стали выше. Ученики же без конца сетовали на свою тяжкую долю и бегали за заступничеством к Юэ Куньчи. Добряк Юэ Куньчи, оказавшись между шимэй и ее воспитанниками как между двух огней, даже и не знал, что ему делать.

Что до Янь Уши, тот как будто прижился в школе Лазоревых Облаков. Сам он об уходе не заговаривал, а глава Чжао не взяла бы на себя смелость его прогонять. К тому же глава Янь время от времени давал адептам ценные указания в том, что касалось боевых искусств, и пусть они сопровождались язвительными насмешками и ранили самолюбие не хуже острых ножей, адепты с радостью им внимали.

На горе ход времени не чувствовался, но в миру происходили великие перемены.

Взойдя на трон, Юйвэнь Юнь вновь возвысил Сюэтина и вернул ему должность наставника государя. Он оказывал всяческое покровительство буддистам и принялся возводить буддийские храмы и обители, дабы монахи возносили молитвы за его матушку. Во время правления Юйвэнь Юна учение Будды пережило тяжкий удар, но теперь мало-помалу вновь набирало силу.

Вместе с тем Юйвэнь Юнь приблизил к себе и школу Обоюдной Радости, используя ее так же, как его отец использовал школу Чистой Луны, и поручил своим новым союзникам следить за чиновниками и за всем, что происходит при дворе. Кроме того, он дозволил Обоюдной Радости и буддистам расширить влияние в цзянху и взрастить свою мощь, и вскоре их власть от Чанъаня распространилась по всему северу. Многие мелкие и средние школы, устрашившись угроз и не выдержав давления, либо перешли в буддизм, либо присоединились к Обоюдной Радости.

Храм Прибежища Души, обитель Предопределения и многие другие буддийские школы, которые не пользовались в цзянху широкой известностью, тихо перешли в ведение императорского двора и теперь управлялись непосредственно наставником государя.

Что до всяких мелких сект и школ вроде деревни Персикового Цвета или зала Ровной Вершины, то их одну за другой подмяла под себя школа Обоюдной Радости. Даже школа Чжуннань, считавшаяся далеко не последней среди даосских обителей, после кончины главы распалась и волей-неволей ей покорилась.

Что буддисты, что Обоюдная Радость возвысились в мгновение ока и стремительно распространились по всему северу, сокрушая все на своем пути, подобно громадным чудовищам.

Не прошло и года, как предсказание Янь Уши сбылось.

Глава 35

Проба меча

На рассвете у подножия Тайшань показался незваный гость.

Легко ступая, с мечом в руке, он принялся подниматься в гору, притом шел так быстро, будто не взбирался ввысь, а гулял по ровной земле. Вскоре он уже преодолел половину пути к вершине и остановился у ворот школы Лазоревых Облаков.

Чжао Чиин как раз занималась с учениками, когда Фань Юаньбай – в тот день он нес дозор на подступах к школе – доложил, что прибыл некий господин из храма Чистого Ян, что на горе Цинчэн.

Некогда отношения меж храмом Чистого Ян и школой Лазоревых Облаков могли считаться хорошими: две обители поддерживали связь и обменивались опытом – но теперь многое изменилось. Школа Лазоревых Облаков пришла в упадок, храм Чистого Ян возвысился, и мало-помалу былая дружба сошла на нет. Да и находились они далеко друг от друга, так что храм, хоть и не презирал школу, ничем не смог бы помочь ей в постигших ее несчастьях, ибо далекой воде близкий пожар не потушить. Не явись внезапно Шэнь Цяо, и к тому времени, когда в храме получили бы вести о случившейся беде и послали подмогу, лилейники давным-давно бы остыли^[36].

Все новые и новые рассказы о происходящем в миру доходили даже до обитателей горы Тайшань. Хоть Чжао Чиин и не обладала кругозором Янь Уши, но и она прослышала про стремительно растущее могущество буддистов и Обоюдной Радости. Школа Лазоревых Облаков располагалась далеко от столицы, высоко в горах, и потому могла еще заниматься совершенствованием, уповая на то, что их руки до нее не скоро дотянутся, однако посланец из храма Чистого Ян явно прибыл не просто так. Наверняка дело серьезное.

Пока глава Чжао размышляла, что могло случиться, Фань Юаньбай вернулся с незнакомцем. Лицо его было сурово, держался он с достоинством, ступал твердо. Рука крепко стискивала меч, и всякому было ясно: в решающий миг он не дрогнет.

«Похоже, в храме Чистого Ян растет достойная смена», – с легкой завистью подумала Чжао Чиин и тихонько вздохнула про себя.

– Ученик храма Чистого Ян Ли Цинъюй приветствует главу Чжао.

– Вы, должно быть, лучший ученик настоятеля И? – ответила Чжао Чиин. – Учителю с вами посчастливилось: вы по праву достойны звания одного из двух парных нефритов!

– Глава Чжао, вы слишком любезны, – отозвался Ли Цинъюй.

– Я долго пробыла в затворе, – продолжила Чжао Чиин, – и с тех пор еще не встречалась с настоятелем И. Надобно полагать, его мастерство только возросло?

Ли Цинъюй был явно не мастак вести светскую беседу. Ничего не ответив, он перешел прямо к сути:

– По правде говоря, ваш покорный слуга прибыл к вам, чтобы от имени Стеклянного дворца пригласить вас на Пробу меча.

Проба меча?

Чжао Чиин и Юэ Куньчи обменялись взглядами.

– Если мне не изменяет память, Проба меча проводится раз в десять лет, – заметила Чжао Чиин, – а нынешний год лишь девятый.

– Все так, однако несколько дней назад посланник Стеклянного дворца прибыл в храм Чистого Ян и сообщил, что Проба меча будет проведена раньше срока – в этом году, – объяснил Ли Цинъюй. – Посланник также испросил дозволения провести ее в храме Чистого Ян, учитель дал согласие и отправил меня сюда, дабы пригласить главу Чжао.

Гора Фанчжан находилась на далеком заморском острове, куда простому человеку вовек не добраться. На этом острове располагалась одна-единственная школа боевых искусств, известная под именем Стеклянного дворца. Адепты этой уединенной и самодостаточной школы редко участвовали в поединках на Центральной равнине, однако с удовольствием вели летопись всего происходящего в мире боевых искусств. Именно Стеклянный дворец составлял тот самый список десяти величайших мастеров Поднебесной, что был у всех на слуху. Он же раз в десять лет устраивал Пробу меча.

Сами воспитанники Стеклянного дворца, может статься, были не особенно искусны в бою и не слишком уж знамениты, однако бойцы цзянху при встрече неизменно выказывали им уважение. В конце концов, интересы Стеклянного дворца никак не пересекались с интересами школ Центральной равнины, делить им было нечего. А ежели кому-то не нравится место в списке, всегда можно отправиться за наставлениями к тому, кто оказался выше. Как в литературе нет первых, так в боевых искусствах нет вторых. В поединке хитрость не поможет: всякому будет ясно, кто из соперников лучший. И даже если в бою встретятся равные, победить сможет только один, и порядок имен в списке изменится. Ни к чему лишний раз беспокоить Стеклянный дворец.

Проба меча имела к этому списку непосредственное отношение. То было собрание, на которое раз в десять лет созывались мастера со всех уголков Поднебесной. Поучаствовать и обменяться опытом с другими бойцами мог каждый. Но поскольку сам Стеклянный дворец находился далеко, Проба меча устраивалась в одной из школ боевых искусств Центральной равнины. Разумеется, выбранная школа оставалась весьма довольна таким положением дел, ведь, принимая Пробу меча, она и сама могла прославиться.

Составитель списка не обязан быть сам могучим бойцом, но должен обладать редкой проницательностью. Список Стеклянного дворца так ценился благодаря своей безошибочности. Взять хотя бы Ци Фэнгэ: десять лет назад старик еще здравствовал и, хоть и не явился на Пробу меча, по-прежнему остался первым. Все знали – он занимает это место по праву, и никто не роптал.

За минувшие годы наряду с прославленным списком Стеклянного дворца появилось и немало других перечней выдающихся мастеров. Ци Фэнгэ и Цуй Юван почили, а Проба меча еще не проводилась, и потому люди стали составлять собственные перечни десяти сильнейших, не дожидаясь решения Стеклянного дворца. Шэнь Цяо, никогда не появлявшийся в цзянху, вошел в такой перечень лишь потому, что возглавил школу Сюаньду, но когда уступил Кунье и рухнул с пика Полушага, досужие проныры тут же вычеркнули его и заменили на Кунье и Юй Ая.

Но решающее слово оставалось за Стеклянным дворцом. Когда вести о проведении Пробы меча разлетятся по цзянху, то бойцы со всего света с волнением и трепетом поспешат на собрание, горя желанием показать себя, потому что кроме списка десяти величайших мастеров Поднебесной Стеклянный дворец объявляет и прочие списки, такие как перечень мастеров меча-цзянь и перечень мастеров меча-дао. Цзянь, как говорится, князь ста видов оружия, в Поднебесной очень многие сражаются именно им, а потому и перечень таких бойцов, несомненно, привлечет внимание.

По-настоящему великие мастера, будь то Ци Фэнгэ, И Бичэнь или наставник Сюэтин, не нуждались в признании Стеклянного дворца – они и без того пользовались заслуженной славой. Если они не попадут в заветный список, от их могущества нисколько не убудет, а если попадут, перечень этот лишь добавит новые узоры на и без того богатую парчу. Что до Шэнь Цяо, тот и вовсе не придавал значения всей этой суете. Оставайся он настоятелем школы Сюаньду и получи известие о Пробе меча, он бы все равно никого не стал туда посылать. Но многим Проба меча, устраиваемая Стеклянным дворцом, нужна, чтобы заявить о себе. Самому же дворцу она необходима, чтобы напомнить миру о своем существовании. Таким образом, в конце концов все остаются в выигрыше.

Слава и выгода не прельщали Чжао Чиин, но она помнила, что ради будущего родной школы должна привлечь как можно больше новых воспитанников. Если она или Юэ Куньчи хорошо покажут себя на Пробе меча, то люди, привлеченные их именем, поедут учиться именно в школу Лазоревых Облаков.

– Мы премного благодарны настоятелю И за то, что отправил вас к нам с такими вестями, – заговорила глава Чжао. – Школа Лазоревых Облаков находится в глуши, если бы мы полагались на одни лишь слухи, то узнали бы о Пробе меча слишком поздно и не поспели на собрание.

– Ежели вы, глава Чжао, готовы тронуться в путь, то я могу проводить вас до храма Чистого Ян и позаботиться о вас в дороге, – сказал Ли Цинъюй.

– Разве вам, друг мой, не нужно спешить в другие обители, чтобы передать им приглашения? – немного удивилась Чжао Чиин.

– Уведомить все школы боевых искусств Поднебесной о Пробе меча – обязанность Стеклянного дворца, – объяснил Ли Цинъюй. – Учитель велел мне прибыть к вам лишь потому, что наш храм издавна поддерживал со школой Лазоревых Облаков тесные связи. До нас дошли вести, что не так давно вас постигла большая беда. Из-за того, что мы слишком далеко друг от друга, наш храм не пришел вам на помощь вовремя. Прошу, глава Чжао, не держите на нас обиды.

Ли Цинъюй был личным учеником И Бичэня, а потому занимал особое положение. Поговаривали, что именно он в будущем унаследует рясу и патру учителя и станет настоятелем храма. Что до мастерства в боевых искусствах, Чжао Чиин, возможно, даже немного ему уступала. Большой честью было уже одно то, что он лично пришел на гору Тайшань, чтобы передать приглашение. Прекрасно понимая все это, Чжао Чиин держалась с Ли Цинъюем чрезвычайно любезно, ничем не показывая, что она стоит во главе целой школы.

– Нам и самим ведомо, что далекой воде близкий пожар не потушить, – произнесла она, – а потому мы не смеем тревожить настоятеля И. Я весьма признательна ему за то, что он помнит про нас. Сегодня я сообщу о приглашении ученикам, и завтра мы тронемся в путь. Друг Ли, если вы не против, переночуйте у нас.

– Как вам будет угодно, глава Чжао, – кивнул Ли Цинъюй. Вдруг он что-то вспомнил: – Осмелюсь спросить, глава Чжао, монах Шэнь – Шэнь Цяо – сейчас, случайно, не в школе Лазоревых Облаков?

# # #

На рассвете Шэнь Цяо хотел показать своим ученикам приемы с мечом, но Янь Уши уговорил его подняться вместе с ним на вершину горы, дабы помериться силами и обменяться опытом, объяснив свою просьбу тем, что сам давно уже не держал меча в руках. Для дружеского поединка глава Янь одолжил клинок у Юэ Куньчи, чем напомнил Шэнь Цяо один давний случай.

– Где же ваш меч Тайхуа, который вы выменяли у Сан Цзинсина? – полюбопытствовал даос.

Проиграв в свое время Цуй Ювану, Янь Уши уступил победителю меч, который затем достался его ученику Сан Цзинсину. Будучи человеком в высшей мере тщеславным и сумасбродным, Янь Уши считал, что меч – это всего лишь вещь, мирская безделушка. Однако если меч достается врагу, то, во-первых, это все равно что собственноручно вооружить его против себя, а во-вторых, это попросту позорно. Поэтому-то он решился вовсе отказаться от меча и создал непревзойденное искусство «Перста весенних вод».

Так что той ночью, когда Янь Уши пошел обменивать Шэнь Цяо на Тайхуа, он вовсе не стремился вернуть свой клинок, а лишь хотел унизить даоса, дать тому понять, что давно потерянное оружие ценнее его дружбы, и тем самым ввергнуть в пучину отчаяния. Тогда глава Янь даже подумать не мог, что придет день, когда он сам свалится в яму, старательно вырытую другому... Что до самого меча, заполучив Тайхуа назад, Янь Уши, даже не посмотрев на клинок, тут же отдал его Юй Шэнъяню и выбросил из головы. Но каким бы самонадеянным наглецом ни был Янь Уши, даже он понимал: если хочется сохранить доброе отношение Шэнь Цяо, рассказывать ему это не стоит.

К счастью, Шэнь Цяо не настаивал на ответе и, задав вопрос, продолжил путь.

Достигнув вершины, они сошлись в поединке. К тому времени, как они обменялись доброй сотней ударов, взошло солнце, озаряя землю золотым сиянием. Шэнь Цяо, несмотря на отточенные движения, почти потерпел поражение – его внутренняя ци еще не восстановилась до конца. Янь Уши, в свою очередь, благодаря цзюани «Сочинения о Киноварном Ян» всего за три месяца полностью устранил изъян в Демоническом сердце и поднялся на новую ступень владения боевым искусством. Он был воистину одаренным бойцом.

Люди выдающиеся бывают честолюбивы, и порой им трудно смириться с тем, что кто-то их превосходит. Но Шэнь Цяо не страдал этим пороком: будучи человеком мягким и снисходительным, он прежде во всем винил себя, а не других. Убрав меч, он сложил руки у груди и почтительно поклонился:

– При жизни учитель говорил, что через несколько лет глава Янь сравняется с ним в мастерстве. Так и случилось. Премного благодарен за науку – сей ничтожный даос извлек немало пользы из нашего поединка.

Он не льстил – его похвала шла от чистого сердца, ведь он явственно видел, насколько Янь Уши превосходит его. Благодарил главу Яня он тоже искренне – поражение не пробуждало в нем зависть, не разжигало злобу. Для Шэнь Цяо все было просто: победа есть победа, проигрыш есть проигрыш, он не поддавался мимолетным чувствам, будь то гнев или ликование.

Янь Уши посмотрел в серьезные глаза даоса: когда-то Демоническому Владыке хотелось полюбоваться, как Шэнь Цяо падет во тьму и научится ненавидеть всех и каждого, но теперь он радовался, что на свете есть столь чистая и нежная душа.

Запечатлев в памяти его образ, Янь Уши улыбнулся:

– А-Цяо, раз мы такие добрые друзья, то можно обойтись и без излишних любезностей.

Это они-то добрые друзья? Шэнь Цяо скривил губы: он едва терпел подобные пустые речи, а выслушивать их ему приходилось постоянно. Но он помнил: если не выдержит и примется возражать, то собеседник обрушит на него тысячи вздорных доводов и все равно переспорит.

«Вот уж точно – Цзун Юли, „всегда прав“!» – посетовал даос про себя, а вслух сказал:

– Время уже позднее, пора возвращаться: мне нужно учить Ши У и Юйвэнь Суна.

Они спустились с горы: один шел впереди и ступал стремительно, другой – позади и двигался размеренно, но расстояние меж ними всегда оставалось неизменным – ровно пять шагов. Пожалуй, и их так называемая «близость» была такой же, как этот неизменный промежуток.

Один – насквозь порочен, другой – возвышен и чист, они держались порознь, но невидимые нити протянулись меж ними и неразрывно связали. И каждый рад был бы заговорить и высказать, что у него на душе, но предпочитал хранить молчание.

Вернувшись во внутренний двор школы Лазоревых Облаков, Шэнь Цяо заметил, что у двери в его комнату кто-то стоит. Неведомый гость, похоже, приметил Шэнь Цяо еще издали, и его суровое юное лицо озарила улыбка, ни разу не показавшаяся во время беседы с Чжао Чиин.

– Любезный брат Шэнь, как давно мы не виделись!

Шэнь Цяо в первый миг замер, но потом узнал гостя и тоже невольно заулыбался:

– Молодой господин Ли! Рад вас видеть. Как поживаете?

– Спасибо, хорошо. – Ли Цинъюй почти никогда не давал волю чувствам, и его улыбку мало кому доводилось видеть. Впрочем, она быстро сошла с лица, и оно приняло обычное, совершенно бесстрастное выражение. Однако даос все равно видел – юноша вне себя от радости.

На самого Шэнь Цяо воспитанник И Бичэня произвел хорошее впечатление: несмотря на первоначальное пренебрежение, в конце концов Ли Цинъюй великодушно одолжил даосу собственный меч, чем помог одолеть Дуань Вэньяна. Иначе говоря, юноша был самоотверженным и честным, хоть и не умел красиво говорить, а под его безразличной холодностью скрывалось горячее сердце.

– В Чанъане мне удалось вырваться из кольца врагов и спасти седьмого господина лишь благодаря помощи вашего шиди Су Цяо и его родных. Надеюсь, у них все благополучно?

– С ними все в порядке, – подтвердил Ли Цинъюй. – Обоюдная Радость разгромила школу Чжуннань, но родные Су вместе со многими воспитанниками пострадавшей школы прибыли на гору Цинчэн и сейчас в безопасности.

– Вот и славно, – с облегчением вздохнул Шэнь Цяо. – Но в Чанъане, наверное, для них еще опасно? Видимо, какое-то время они не смогут вернуться?

Линь Цинъюй кивнул и спросил:

– Любезный брат по Дао, вернулись ли к вам прежние силы? Ежели у вас найдется время, прошу вас, не откажите в наставлениях, покажите мне пару-другую приемов.

Юноша был одержим искусством меча. Шэнь Цяо для него был все равно что драгоценный острый клинок, до поры скрытый в ножнах и потому полный тайн и загадок. Движимый преданностью избранному пути, стремлением как можно глубже постичь боевые искусства, Ли Цинъюй хотел досконально изучить каждый жест, каждое движение монаха Шэня.

Глядя в горящие глаза юноши, Шэнь Цяо сам не знал, смеяться ему или плакать.

– Я... – начал было он, но закончить не успел. Вмешался Янь Уши:

– А-Цяо сейчас пойдет заниматься с собственными учениками, боюсь, на тебя у него времени нет. Хочешь наставлений – так и быть, сей почтеннейший готов показать тебе кое-какие приемы.

– Кто вы? – уставился на него Ли Цинъюй.

Янь Уши криво ухмыльнулся:

– Назовусь, если одолеешь меня.

Взгляд Ли Цинъюя скользнул вниз и остановился на деревянном мече в руке Янь Уши. Вдруг юноша покачал головой:

– Вы редко пользуетесь цзянем, а мастерство ваше происходит из многих истоков и оттого труднопостижимо. Во владении клинком вы уступаете Шэнь Цяо, а если говорить о внутренней ци, то я уступаю вам. Нам незачем сражаться.

Янь Уши ласково улыбнулся, тон его звучал доброжелательно:

– Сей почтеннейший еще ни разу не встречал человека, который столь хорошо осознает, чего он стоит. Ты первый.

Ли Цинъюй вдруг пристально посмотрел на него, их взгляды встретились. Спустя мгновение юноша кивнул:

– Вы Янь Уши, глава школы Чистой Луны.

– Так ты наконец признал сего почтеннейшего? – приподнял брови Янь Уши.

– Мгм, – откликнулся Ли Цинъюй. – Говорят, будто бы глава Янь столь высокомерен, что в надменности с ним не сравнится никто во всей Поднебесной. Сегодня я убедился, что так все и есть.

Едва встретившись, эти двое готовы были наброситься друг на друга – такого Шэнь Цяо никак не ожидал.

– Глава Янь, – вмешался он, – молодой господин Ли – уважаемый гость школы Лазоревых Облаков...

Янь Уши, не дав ему договорить, рассмеялся:

– Тогда позвольте сему почтеннейшему испытать умения этого уважаемого гостя!

Он молниеносно выставил вперед указательный палец – то был знаменитый «Перст весенних вод»!

Шэнь Цяо вздрогнул, хотел было остановить его – но не успел.

Раздался лязг – Ли Цинъюй поднял меч, заслоняясь от пальца Янь Уши, но обнажил Осенние воды лишь наполовину. На миг противники соприкоснулись, а потом юноша отступил назад на три шага. Клинок вернулся в ножны.

Янь Уши опустил руку и замер. Он не стал атаковать.

И без того было ясно, кто сильнее.

Впрочем, такого исхода следовало ожидать. Ли Цинъюй хоть и был одним из лучших мастеров молодого поколения, не шел ни в какое сравнение с Янь Уши. Он и сам только что сказал, что уступает главе Яню во внутренней ци, однако тот, словно издеваясь, все равно вынудил юношу вступить в поединок.

Ли Цинъюю кровь едва не ударила в голову, но он сумел сдержаться и, сжимая меч в руке, поклонился:

– Внутренняя ци главы Яня велика и ошеломляюща, – медленно проговорил он. – Мне и впрямь далеко до вас.

Подчеркивая слова «внутренняя ци», он давал понять: Янь Уши победит не благодаря несокрушимой мощи «Перста весенних вод», а лишь потому, что у него запас истинной ци больше.

Страсти, не успев остыть, опять накалились: еще чуть-чуть, и поединок разгорится по новой.

Янь Уши тихонько хмыкнул.

Не хватало еще, чтобы глава Янь задирал Ли Цинъюя, пока тот гостит в школе Лазоревых Облаков. Сойдись они в поединке, кто бы ни пострадал, бремя вины ляжет на школу. Не дожидаясь, пока он сделает следующий шаг, Шэнь Цяо встал между противниками:

– Молодой господин Ли, должно быть, кончина главы школы Чжуннань и ее разгром Обоюдной Радостью наделали немало шума в цзянху. Мне хотелось бы знать, что на самом деле стоит за этими событиями. Найдется ли у вас время подробнее поведать мне обо всем случившемся?

Ли Цинъюй покосился на Янь Уши и кивнул:

– Конечно, найдется.

– Тогда прошу, – Шэнь Цяо протянул руку, приглашая юношу войти в комнату, и повернулся к Янь Уши: – Глава Янь, вы желаете присоединиться к нам или же вас зовут другие дела?

Янь Уши вдруг улыбнулся: от недавней холодности не осталось и следа – словно теплым весенним ветерком повеяло:

– Вы беседуйте, а я проголодался – схожу на кухню, поищу что-нибудь поесть.

Уму непостижимо! Как же переменчив нрав главы Яня: то ходит мрачнее тучи, то сияет, что ясное солнышко! Видя, что тот и впрямь пошел прочь, даос неодобрительно покачал головой и следом за Ли Цинъюем зашел в комнату, дабы обсудить последние вести.

Нашествие Обоюдной Радости не оставило от школы Чжуннань камня на камне. Молодые господа из знатных семей вроде Чжансунь Шэна еще могли справиться с несчастьем – им хотя бы было куда вернуться после смерти учителя. Но простые адепты, для кого школа была всем, пребывали в отчаянии. Им приходилось выбирать: либо покориться Обоюдной Радости и сделаться их внешними учениками, либо взбунтоваться и бежать в другие школы вроде храма Чистого Ян на горе Цинчэн. Именно там должна была состояться Проба меча, туда и стекались теперь все недовольные нынешним положением дел.

Храм Чистого Ян стал третьей могучей силой в цзянху наряду с буддистами и школой Обоюдной Радости. Не желая покоряться ни тем, ни другим, многие школы севера одна за другой искали в храме убежища. Юг оставался свободен от этой вражды: под защитой Янцзы там властвовала академия Великой Реки.

Всего за какие-то полгода в Поднебесной произошли грандиозные перемены, и земля полнилась вздохами и стенаниями. Проведение Пробы меча в храме Чистого Ян отражало всеобщие чаяния. Случайно посаженные ивы дали густую тень: едва ли И Бичэнь мог предвидеть подобный успех. Но храм всегда стремился к участию в мирских делах, и настоятель принял случившееся как должное.

– На Пробу меча соберутся отважные мужи со всех концов света – прекрасная возможность обменяться опытом и научиться чему-то новому, – говорил Ли Цинъюй. – Учитель надеется, что вы, любезный брат, тоже присоединитесь к нам, чем укрепите дружбу между даосскими обителями.

– Вместе с седьмым господином у меня теперь два ученика, – ответил Шэнь Цяо. – Они только-только приступили к освоению боевых искусств, и сейчас надобно заложить прочные основы. Если я буду отсутствовать, боюсь, никто не сможет дать им ценные указания и они легко собьются с пути.

Ли Цинъюй не воспринял слова Шэнь Цяо всерьез.

– Когда я сам постигал боевые искусства, учитель показывал все лишь единожды, предоставив нам самим все усваивать. Врожденное дарование – неотъемлемая часть мастерства. Без нужных задатков все занятия – пустая трата времени, уж лучше до конца жизни рубить дрова или ловить рыбу.

То был хоть и не лишенный здравого смысла, но суровый подход, и Шэнь Цяо ни за что бы так не сказал. Он улыбнулся:

– Мне нужно хорошенько все обдумать. Я поговорю с учениками и приму решение.

Ли Цинъюй кивнул.

Тут Шэнь Цяо вспомнил еще кое-что:

– Скажите, молодой господин Ли, слышно ли что-нибудь о школе Сюаньду?

– Ничего, – ответил Ли Цинъюй.

Последнее, что Шэнь Цяо знал об Юй Ае, было то, что он участвовал в нападении на Янь Уши – после случайной встречи на постоялом дворе в Фусычэне их пути больше не пересекались.

Юй Ай всем сердцем стремился вернуть школе Сюаньду былое величие и даже объединился с тюрками, надеясь возвыситься с их помощью, однако с самого начала все пошло наперекосяк: лучшей даосской школой стал считаться храм Чистого Ян, а его мечтам о могуществе едва ли суждено было сбыться, ведь рассчитывать на тюрок – все равно что носить воду в бамбуковой корзине, только время зря тратить.

Когда-то предательство Юй Ая потрясло и опечалило Шэнь Цяо, теперь же, оправившись от удара, даос вспоминал о горе Сюаньду как о прекрасном сне, оставшемся где-то далеко, за туманами и пеленой дождя, и не имевшим ничего общего с действительностью.

– Если вы хотите вернуться на гору Сюаньду, я поговорю с учителем – он поможет вам, – предложил Ли Цинъюй.

Шэнь Цяо улыбнулся и покачал головой:

– Премного благодарен, но того, что добыто чужими руками, в своих не удержишь.

Ли Цинъюй понял, что у Шэнь Цяо другие намерения, и потому просто кивнул, приняв отказ.

Они проговорили почти до полудня, когда в дверь постучали. То была Чжоу Есюэ, одна из учениц школы Лазоревых Облаков.

– Шисюн Ли, глава обсуждает важные дела с нашим наставником и потому не может лично принять уважаемого гостя, но она послала сию ученицу просить вас и монаха Шэня пожаловать на обед в главный зал.

Возможность участия в Пробе меча имела большое значение для всей школы. Неудивительно, что Чжао Чиин решила посоветоваться с Юэ Куньчи, и ей было недосуг самой привечать Ли Цинъюя.

Чжоу Есюэ лишь недавно исполнилось дважды по девять – возраст, когда любая девушка подобна свежему, только что распустившемуся цветку. Она была почти ровесницей Ли Цинъюя, к тому же, как и он, занималась боевыми искусствами, так что прекрасно подходила ему как по происхождению, так и по положению. Какая красивая история могла бы получиться, проникнись они чувствами друг к другу!

Сам И Бичэнь так и не женился, и ничто не мешало Ли Цинъюю тоже прожить всю жизнь одному, всецело посвятив себя боевым искусствам. С другой стороны, настоятель не обязывал учеников следовать по его стопам. В храме Чистого Ян учениц почти не было, и пожелай Ли Цинъюй жениться и завести детей, то лучшего выбора, чем красавицы воспитанницы Лазоревых Облаков, ему не найти. Наверняка и Чжао Чиин неспроста отправила к нему именно Чжоу Есюэ.

Но Ли Цинъюй, похоже, ни о каких отношениях и не помышлял.

– Благодарю, что уведомили нас, – сказал он. – Раз глава Чжао не сможет присутствовать, то и я не пойду. Можно ли принести кушанья сюда? Мне хотелось бы побеседовать с любезным братом Шэнем об искусстве владения мечом, и мы бы продолжили разговор за едой.

Чжоу Есюэ никогда прежде не встречала человека, столь чуждого всякой любви. Посмотрев на него долгим взглядом, девушка медленно выговорила подобающие учтивые фразы, давая понять, что его просьбу удовлетворят, и вышла вон без оглядки.

Вскоре кушанья и впрямь принесли, но на сей раз вместо Чжоу Есюэ явился Фань Юаньбай.

От глаз Шэнь Цяо не укрылось, что девушке приглянулся Ли Цинъюй, но вот его самого она нисколько не заинтересовала. Не желая вселять в нее пустых надежд, Ли Цинъюй и сделал вид, будто ничего не понял.

Сегодня снова готовили сами адепты, а не приглашенный повар, потому блюда подали весьма безыскусные. Шэнь Цяо зачерпнул половину варева из плошки и, лишь когда почти доел, сообразил, что то был рыбный суп. Или, скорее, суп из рыбьих голов. Он глянул на Ли Цинъюя: тот тоже склонился над плошкой.

Отчего-то Шэнь Цяо вдруг разобрал смех, уголки губ сами собой поползли вверх, но даос вовремя спохватился, сообразив, что сие не очень-то любезно, и сдержался.

– Суп довольно вкусный, – вежливо заметил Ли Цинъюй.

Шэнь Цяо издал деланный смешок и, не зная, что тут сказать, произнес лишь:

– Овощи тоже очень свежие.

Едва слова вырвались из его уст, как перед глазами у него встало лицо Янь Уши. Но Шэнь Цяо тут же отмахнулся от этой мысли. Разве станет могущественный глава школы Чистой Луны копаться в рыбьих потрохах?

Чжао Чиин раздумывала недолго. Она решила отправиться в храм Чистого Ян и поучаствовать в Пробе меча с Чжоу Есюэ и Фань Юаньбаем, поручив школу заботам Юэ Куньчи. Шэнь Цяо поначалу собирался отказаться от приглашения, но Чжао Чиин выразила надежду, что даос будет сопровождать ее в пути. Она ценила его дружбу, ведь он уже не раз приходил на выручку Лазоревым Облакам и делил со школой все беды и трудности. Сейчас родная обитель ослабла, и Чжао Чиин знала, что своими силами будет трудно придать ей вес в глазах окружающих, вот и попросила Шэнь Цяо о помощи.

Даос ответил согласием. Для Ши У и Юйвэнь Суна он оставил задание, велев детям старательно заниматься под присмотром Юэ Куньчи. Юйвэнь Сун все детство провел в отцовской усадьбе, оттого на горе Тайшань для него все было в новинку: любопытному ребенку так и хотелось заглянуть в каждый уголок, и жизнь в школе Лазоревых Облаков ему пришлась по душе. Ши У же, хоть и приходился ему шисюном, отличался кротким нравом и позволял младшему брату по учению делать все что заблагорассудится – лишь в исключительных случаях он настаивал на своем. Мальчики хорошо поладили друг с другом, и Шэнь Цяо не волновался, оставляя их одних.

После недолгих сборов они двинулись в путь.

Дорога от горы Тайшань до храма Чистого Ян была долгая: требовалось пересечь добрую половину земель Северной Чжоу, и, чтобы добраться до горы Цинчэн за полмесяца, нужно было поторопиться. К счастью, даже такой юной девушке, как Чжоу Есюэ, уже случалось уезжать далеко от обители и путешествовать ночи напролет. Почти не останавливаясь, за десять дней они миновали Чанъань и добрались до Ханьчжуна. Оставалось еще пять дней, и они наконец поехали медленнее.

Путники воспряли духом, особенно молодые бойцы Фань Юаньбай и Чжоу Есюэ – у них в глазах читалось нескрываемое воодушевление. Ли Цинъюй, всего на два года их старше, выглядел куда сдержаннее: всю дорогу он сохранял невозмутимый и строгий вид. Даже лошади, и те были рады передышке: все это время их гнали так, что они чуть не падали от усталости.

Вести о Пробе меча разлетелись по всей Поднебесной: по дороге путникам повстречалось немало бродячего люда из цзянху, кто шел с цзянем, кто – с дао. В Ханьчжуне таких скитальцев стало еще больше, и оружие они несли с собой самое разное.

Храбрым воинам закон не писан, а там, где много бойцов, и драки случаются чаще. Многие мастера боевых искусств вели себя заносчиво, обращались со всеми развязно и нагло, всячески давая понять, что простой люд им не чета. За время пути Шэнь Цяо и его товарищам не раз доводилось видеть подобные стычки.

На сей раз они вошли в город ни свет не заря: солнце только-только взошло, в гостинице как раз освободилось немало комнат, да и общий зал на первом этаже еще пустовал. Заплатив за постой, путники покамест остались внизу.

Янь Уши занимал в цзянху особое положение, и потому остальные старались держаться на почтительном расстоянии от него. Чжао Чиин сторонилась главы школы Чистой Луны: он не был ей ни врагом, ни другом, и, боясь ненароком его оскорбить, она вместе с тем не хотела слишком с ним сближаться. Адепты Лазоревых Облаков страшились его еще больше и ни за что не посмели бы с ним связываться. Вот так и вышло, что Чжао Чиин с учениками расположилась за одним столом, к ним подсел Ли Цинъюй, и все четыре места оказались заняты. Янь Уши же остался один как перст, что со стороны выглядело неловко.

Шэнь Цяо подошел к нему и сел напротив.

Янь Уши улыбнулся:

– А-Цяо, тебе невыносимо, что я один-одинешенек? Поэтому-то ты ко мне присоединился?

– Вовсе нет, просто подумал, что гости будут все прибывать и прибывать, и, если им мест не хватит, они пойдут завтракать в другое заведение. А мне не хочется причинять убыток хозяину.

Янь Уши понял, что тот лукавит, но не придал значения и поставил перед даосом чарку подогретого вина:

– Посчастливилось же хозяину с гостем в твоем лице – видно, он копил добродетели и удачу не меньше, чем на протяжении трех жизней.

На миг Шэнь Цяо подумалось, что в словах Янь Уши кроется двойное дно, но он тут же счел, что ему это лишь показалось.

– Я поем и уйду, – продолжил Янь Уши. – Дальше нам не по пути.

– Я-то думал, вы идете вместе с нами в храм Чистого Ян, дабы встретиться с И Бичэнем, – удивился Шэнь Цяо.

Возможно, И Бичэня нельзя было назвать сильнейшим из всех мастеров Поднебесной, но в тройку лучших он наверняка входил. Услышав о храме Чистого Ян, Янь Уши должен был бы загореться желанием помериться силами с настоятелем, и странно, что он отказался от затеи добраться до горы Цинчэн и вызвать И Бичэня на поединок.

Янь Уши покачал головой:

– И Бичэня можно навестить в любое время, а вот полюбоваться чужим несчастьем удается далеко не каждый день.

Он сказал это с таким злорадством, что Шэнь Цяо тут же догадался, о ком речь:

– Вы говорите о Доу Яньшане?

– Приманка стоит уже давно, пора вынимать сети, – кивнул Янь Уши. – Разве сей почтеннейший может пропустить такую потеху?

– Как-то раз вы поведали мне, что Доу Яньшань и Юнь Фуи водят дружбу только на людях, – припомнил Шэнь Цяо. – Рано или поздно они выступят друг против друга, вот только Юнь Фуи недостает поддержки в Союзе Вездесущих, а потому ей пришлось положиться на тайную помощь семейства Хуан и стоящих за ним тюрок.

– Все так, – подтвердил Янь Уши.

– Раз вам известен каждый их шаг, наверняка вы и подлили масла в огонь? – полюбопытствовал Шэнь Цяо.

– Наш А-Цяо – просто умница, – посмеиваясь, заметил Янь Уши. – Доу Яньшань хитер и подозрителен до крайности. Приближает к себе только самых преданных людей, дабы никто случайный не выведал его тайны. Именно благодаря его осмотрительности Союз Вездесущих мало-помалу возвысился и безраздельно завладел всеми перевозками грузов по воде к югу и к северу от Великой Реки. А теперь угадай, как мне удалось преодолеть все преграды и разместить свою пешку прямо у него под боком?

Шэнь Цяо в задумчивости нахмурился. Немного погодя он сказал:

– Ума не приложу.

– На самом деле все очень просто, – ухмыльнулся Янь Уши. – Сам Доу Яньшань и впрямь очень осторожен, но того не скажешь о его приближенных. При нем есть доверенный помощник, который служит ему уже восемь лет, весьма способный, но без памяти любящий одну женщину. Родные этой женщины очень алчные, они постоянно требовали от нее денег, она же не хотела затруднять возлюбленного и пребывала в полной растерянности. Я велел Бянь Яньмэю снарядить человека, чтобы тот помог ей, а заодно и кое-что устроил.

– Устроил, чтобы вы через эту женщину подчинили помощника Доу Яньшаня? – догадался Шэнь Цяо.

– А-Цяо, как же ты наивен, – фыркнул Янь Уши, качая головой. – Уж доверенный-то помощник Доу Яньшаня наверняка смекалист и проницателен, разве попадется он в столь грубую ловушку? Бянь Яньмэй велел своему человеку помочь женщине, дабы завоевать ее расположение, и тот представился ее дальним родственником, старшим двоюродным братом по отцу, с которым семья потеряла связь много лет назад.

– Весьма окольный путь, – заметил Шэнь Цяо.

– Не стоит недооценивать кровные узы, – объяснил Янь Уши. – Кто поверит в бескорыстные намерения какого-то чужака, ни с того ни с сего предложившего помощь? С родней же все иначе – к двоюродному брату отнесутся с меньшей опаской, а спустя какое-то время и вовсе проникнутся полным доверием. Так и вышло: в итоге женщина познакомила его с помощником Доу Яньшаня.

Осознав всю цепочку, где одно звено влекло за собой другое, Шэнь Цяо про себя вздохнул. Для Янь Уши что придворные интриги, что распри в цзянху были всего лишь игрой. Высокомерный и самоуверенный, глава Янь нажил врагов без счета, и, хотя его выдающиеся достижения в боевых искусствах были бесспорны, он в конце концов едва не погиб, угодив в засаду, устроенную пятью могучими мастерами.

– Вы упомянули, что этот помощник весьма способный, смекалистый и проницательный. Как же так называемому двоюродному брату удалось войти к нему в доверие? – поинтересовался Шэнь Цяо.

Янь Уши лениво улыбнулся:

– Выгода. На свете лишь общая выгода объединяет людей узами крепче братских или супружеских. Бедняга восемь лет работал на Доу Яньшаня, каждый день видел роскошную жизнь, полную излишеств, но сам по-прежнему оставался всего лишь помощником. Как думаешь, разве смекалистый человек удовольствуется подобной участью? А если двоюродный брат возлюбленной даст ему способ заработать самому, возглавив собственное дело, разве не станет такой человек считать этого брата своим лучшим другом?

– Значит, вы нарочно выбрали не простачка, а, наоборот, человека умного и предприимчивого, понимая, что такой не удовлетворится своим нынешним положением? – осознал Шэнь Цяо.

– Хотя и у простачков есть пороки, – заметил Янь Уши. – Беспорочных людей нет на свете.

– И то верно, – кивнул Шэнь Цяо. – Не будь вы столь заносчивы, не пали бы в тот день жертвой Гуан Линсаня, Доу Яньшаня и трех других заговорщиков.

Даос явно подшучивал над главой Янем, но позабыл, что тот отродясь не знал, что такое стыд. Янь Уши улыбнулся и невозмутимо ответил:

– Ты ошибаешься. Этот мой порок остался в прошлом, ныне же я от него избавился.

Шэнь Цяо в свою очередь прыснул со смеху:

– Видно, теперь ваш порок, почтеннейший, – это скромность, столь малая, что мельче самой крошечной песчинки на горе Тайшань?

Даос часто улыбался – можно сказать, мягкая улыбка и вовсе не сходила с его уст, – но редко смеялся в голос. Вот и сейчас он не расхохотался – зато уголки губ неудержимо поползли вверх, а глаза засияли, точно блестящие на солнце камешки, мокрые после дождя.

– Это же достоинство, а не порок, – возразил Янь Уши. Тут в голову ему пришла очередная каверза, и он тут же положил руку на плечо Шэнь Цяо. – Теперь единственный порок сего почтеннейшего – дружба с тобой.

Шэнь Цяо покачал головой, губы его скривились еще больше, словно он услышал уморительную шутку, еще смешнее прежней. Он попытался сбросить руку главы Яня, но не тут-то было: Янь Уши стиснул плечо что есть силы.

– Глава Янь, шутка не становится смешнее, если повторить ее несколько раз, – упрекнул его Шэнь Цяо. – Так зачем же вы снова и снова шутите об одном и том же? Даже глупец не клюнет дважды на ту же наживку.

В словах даоса притаилась насмешка над собой, которую он сам, впрочем, даже не заметил.

– Помнишь историю, что я тебе рассказывал? – с прежней улыбкой спросил Янь Уши, неотрывно вглядываясь в Шэнь Цяо и по-прежнему сжимая его плечо.

Прежде Шэнь Цяо никогда не допускал даже мысли о дружбе с главой Янем. Один раз змея укусит – десять лет колодезной веревки бояться будешь: поддавшись обаянию Демонического Владыки и угодив в беду, даос в полной мере осознал, сколь безжалостен и равнодушен Янь Уши, и понял, что у того камень вместо сердца. Относясь к нему со всей искренностью, Шэнь Цяо понимал, что тешит себя пустыми надеждами и едва ли стоит ждать ответного расположения. В глубине души он больше не смел довериться главе Яню – слишком уж хорошо он помнил, чем обернулось его доверие, и не хотел повторять ту же ошибку.

Но сейчас, под пылающим взором собеседника, Шэнь Цяо чувствовал себя диким зверьком, которого заприметил упрямый хищник, что не остановится, пока не добьется своего.

– Хозяин, там же есть два свободных места, почему вы говорите, что все занято?! – вдруг прогремел чей-то голос неподалеку.

Воспользовавшись тем, что Янь Уши отвлекся, Шэнь Цяо сбросил наконец его руку и огляделся по сторонам. За время их беседы все столы в общем зале оказались заняты, остались лишь места рядом с ними.

Народ не очень-то любил подсаживаться к незнакомцам – обычно никто не требовал, чтобы его разместили за одним столом с чужаками, но нашелся удалец, который ничего не имел против такого соседства. К тому же, будучи знаком с боевыми искусствами, этот человек мнил, что и его невольные сотрапезники, страшась попасть в заварушку, не посмеют отказаться.

Хозяину явно не хотелось видеть драку под собственной крышей: с заискивающей улыбкой он поспешно принялся уговаривать удальца немного обождать, мол, гости поедят и тут же уйдут, и стол полностью освободится.

Громкоголосый удалец, в свою очередь, не желал ничего слушать, да и его товарищи производили впечатление головорезов, с какими шутки плохи. На стол Шэнь Цяо они положили глаз оттого, что один из посетителей, облаченный в даосское одеяние, выглядел добряком, который и постоять-то за себя не мог, а у второго и вовсе при себе не было никакого оружия. Свирепых разбойников они поостереглись бы задирать, но эти двое показались им слабаками не крепче перезрелой хурмы – чуть сожми, сразу сок брызнет.

– А этих господ я видал, – послышались перешептывания в зале. – Они из деревни Персикового Цвета. С тех пор как их школа примкнула к Обоюдной Радости, они возгордились, вечно важничают, а на остальных смотрят как на грязь. Прикрываясь громким именем Обоюдной Радости, творят что им вздумается, а отпор им давать боятся – как бы ненароком не вызвать неудовольствия приближенных чжоуского государя.

– Ничего удивительного – за могучей спиной всякая шавка громче лает.

– Т-с-с! Тише! Следи за языком! Бойцы-то они хорошие – этот горлопан даже тяньшаньского Юйцзянь Цзы одолел!

– Пф! – фыркнул еще кто-то. – Тяньшаньский Юйцзянь Цзы – в лучшем случае мастер средней руки!

– Да неужели? Тогда почему они ведут себя столь дерзко? А горлопан этот – младший брат главы Персикового Цвета по кличке Дуанлю Дао – Клинок, Рассекающий Реку...

– О, а я о нем слышал! Клинок, Рассекающий Реку – это же Эр Дэмин! Вот он, оказывается, каков из себя!

Люди вокруг переговаривались очень тихо, но и Шэнь Цяо, и Янь Уши все слышали.

А горлопан тем временем уже отпихнул хозяина и широким шагом направился в их сторону.

Молодые и порывистые Фань Юаньбай и Чжоу Есюэ привстали, собираясь заступить путь наглецу. Разумеется, они хотели защитить не Янь Уши – того с ними ничто не связывало, а вот всегда приветливый и дружелюбный Шэнь Цяо в свое время немало помог Лазоревым Облакам. К тому же он провел на горе Тайшань последние полгода, и все его полюбили. В отличие от взбалмошного Янь Уши, который повсюду лез с непрошеными указаниями, Шэнь Цяо ждал, пока его спросят, но на все вопросы отвечал спокойно и обстоятельно. Обучая своих учеников, он разрешал адептам Лазоревых Облаков наблюдать за занятиями, и те извлекли для себя из его наставлений немало пользы. Фань Юаньбай и все остальные почитали Шэнь Цяо как учителя и старшего брата и потому не могли стерпеть грубости в его сторону.

Но Чжао Чиин, будучи много старше и опытнее, проявила спокойствие и рассудительность. Она не шелохнулась, лишь громко сказала:

– Хозяин, я просила принести на шестой стол томленую баранину, вы не могли бы поторопиться? Глава Янь из школы Чистой Луны и монах Шэнь уже заждались!

Прозвучали два имени, от которых – особенно от первого – у посетителей мороз пошел по коже – словно пронизывающий зимний ветер пронесся по общему залу. Все замерли.

Горлопан застыл как вкопанный, не смея даже опустить занесенную в шаге ногу.

Любой мастер из той пятерки, что напала на главу Яня, в одиночку разгромил бы всех присутствующих, а Демонический Владыка, несмотря на слухи о его гибели, оказался жив-здоров. Едва появившись на людях, Янь Уши вмиг стал кем-то вроде легендарного чудовища.

Хозяин, не будь дураком, сразу все понял, увидев, как подействовали слова Чжао Чиин.

– Простите, запамятовал, – поклонился он с любезной улыбкой. – Немедленно прикажу подать, будьте добры, подождите еще чуть-чуть!

Пальцы Янь Уши скользнули по чашке, задумчиво поглаживая кромку, но Шэнь Цяо тут же положил свою ладонь сверху, прижимая чашку к столу. С первого взгляда разгадав замысел главы Яня, даос хотел его остановить.

Горлопан хоть и собирался прогнать их из-за столика, как такового вреда никому еще не причинил. Если же Янь Уши начнет драку, то либо покалечит несчастного, либо и вовсе убьет, и тогда спутники Эр Дэмина наверняка захотят отомстить. Шэнь Цяо и его товарищам предстояла дорога до храма Чистого Ян, так к чему искать себе неприятностей?

Угадав по взгляду Шэнь Цяо ход его мысли, Янь Уши лениво хохотнул:

– Ради тебя на сей раз прощу его.

Горлопан бесцеремонно прервал главу Яня на полуслове, и к чашке Демонический Владыка потянулся и впрямь с намерением убить наглеца, но благодаря Шэнь Цяо в последний миг передумал. Легкое движение пальцев – и чашка взмыла вверх. Осколки ее вонзились в пол прямо у ног Эр Дэмина, едва тот сделал шаг.

Заслышав упоминание Янь Уши, Эр Дэмин обмер, а теперь и вовсе побледнел как полотно. Его спутник, державшийся чуть позади, с ходу уловил намек и поспешил выступить вперед. Почтительно сложив руки у груди, он заговорил:

– Глава Янь, мой младший брат молод и глуп. Лишь по невежеству он столь грубо попрал правила приличия – прошу, простите ему его вину.

Янь Уши даже бровью не повел, и одно это красноречиво свидетельствовало о том, что за столом действительно сидит глава Янь из школы Чистой Луны. Да и в самом деле: пожелай кто иной выдать себя за Янь Уши, ему понадобилась бы немалая отвага – не каждый может позволить себе оскорбить все самые могущественные школы боевых искусств и притом остаться невредимым.

При словах «молод и глуп» по залу прокатились сдавленные смешки – все видели усы и бороду Эр Дэмина.

– Молод и глуп? – многозначительно повторил Янь Уши. – А сей почтеннейший видит перед собой здорового детину: неужели он скорбен головою – ростом вымахал, а ума не прибавилось?

Вот так оплеуха! Кто-то не выдержал и рассмеялся в голос.

– Как ты смеешь... – начал взбешенный Эр Дэмин, но брат поспешно прожал ему жизненные точки, схватил за плечо, не давая даже дернуться, и обратился к Янь Уши с подобострастной улыбкой:

– Вы правы, мой брат и вправду глуповат. Глава Янь, вы прославленный боец и великодушный господин, он недостоин вашего внимания – прошу, не унижайте себя ссорой с ним!

Говоривший был ни кем иным, как главой Персикового Цвета – школы, покорившейся Обоюдной Радости. С недавних пор он стал известен в цзянху, но, несмотря на это, по-прежнему хорошо понимал, кем можно пренебречь, а с кем лучше не связываться. Сейчас все указывало на то, что Чистая Луна уступила Обоюдной Радости, и ее влияние среди неправедных школ значительно ослабло, но недаром говорят, что даже исхудавший верблюд по-прежнему больше лошади: если Янь Уши прогневается, то братья распрощаются с жизнью здесь и сейчас – никакая поддержка Обоюдной Радости их не спасет.

Янь Уши видел все мысли главы Персикового Цвета насквозь. Он слабо усмехнулся, и от этой усмешки у главы все поджилки затряслись.

– Если он скорбен головою, его надо держать дома. Нечего ему бегать по улицам и стращать всех направо и налево. Должно быть, для вас сие очень утомительно.

Губы главы Персикового Цвета задрожали, но волей-неволей ему пришлось согласиться:

– Совершенно верно, глава Янь. По возвращении я преподам ему хороший урок – пусть подумает над своим поведением! – и прослежу, чтобы он больше не сбегал.

Эр Дэмин смотрел на старшего брата так, словно хотел испепелить его на месте, но тот торопливо потащил его за собой прочь из гостиницы, пока Янь Уши не передумал. Спутники главы, не вполне поняв, что произошло, поспешили было ему на подмогу, но в следующий миг и сами обратились в бегство. Их позорное исчезновение оказалось столь непохожим на дерзкое появление в зале, что остальные гости в недоумении переглянулись.

Шэнь Цяо покачал головой: никто не заметил, что один из осколков чашки, что разлетелась вдребезги у ног Эр Дэмина, ударил того прямо в жизненную точку, да так хитро, что вряд ли Эр Дэмин с братом сумеют сами восстановить ток ци. Может статься, им еще придется вернуться к Янь Уши на поклон.

– Вам же лишние хлопоты, если они попросят убрать преграду с жизненной точки, – заметил Шэнь Цяо.

Янь Уши улыбнулся:

– Ко мне они не пойдут – побегут плакаться в школу Обоюдной Радости. А значит, Обоюдную Радость мне не придется разыскивать, их люди сами ко мне явятся. Никаких лишних хлопот.

С этими словами он поднялся из-за стола. Никто и опомниться не успел, как Янь Уши стремительно покинул зал – можно было подумать, что он отправился в погоню за Персиковым Цветом. Многие очевидцы случившегося про себя сочувствовали Эр Дэмину с братом: из всех гостей в зале те умудрились оскорбить того самого, кто был чуть ли не демоном во плоти! Впрочем, некоторые, наоборот, злорадствовали: слишком уж заносчиво и дерзко вел себя Эр Дэмин.

Фань Юаньбаю и Чжоу Есюэ не сиделось на месте. Покончив с едой, они сообщили Чжао Чиин, что хотят прогуляться, и Чжоу Есюэ пригласила Ли Цинъюя присоединиться к ним. Но, к ее удивлению, Ли Цинъюй ответил холодным отказом, заявив, что останется у себя в комнате и посвятит это время совершенствованию. Посмотрев на него долгим взглядом, девушка ушла с обидой.

Чжао Чиин еще не знала о намерениях Янь Уши и потому удивилась, когда он не вернулся:

– Куда запропал глава Янь?

– У него другие дела, – пояснил Шэнь Цяо. – Дальше ему с нами не по пути.

Чжао Чиин кивнула и больше ничего не сказала. Ее снедало беспокойство, и оттого ей было не до расспросов.

Ныне на вершине могущества находились школа Обоюдной Радости и буддисты, но многие секты и объединения Поднебесной не желали зависеть ни от тех, ни от других. Школа Обоюдной Радости издавна пользовалась дурной славой, а буддисты во главе с наставником Сюэтином, хоть за ними и стояла Северная Чжоу, оставались буддистами: даосские школы, в особенности такие крупные, как храм Чистого Ян, никак не могли на них полагаться. Потому весть о Пробе меча пришлась как нельзя кстати: бойцы поспешили туда со всех концов Поднебесной, и если одаренная молодежь думала о том, как бы показать себя да прославиться, то умудренные опытом главы школ рассчитывали заключить с храмом Чистого Ян союз, дабы не повторить судьбу истребленной в одночасье школы Чжуннань.

Недавнее бедствие сильно подкосило школу Лазоревых Облаков: она лишилась многих искусных бойцов. Чжао Чиин не стремилась к власти и не хотела сделать родную обитель той силой, с которой всем придется считаться, однако ее не на шутку тревожила нехватка одаренных воспитанников. Как у любой старинной школы, боевые искусства школы Лазоревых Облаков были всеобъемлющи и глубоки – не хватало лишь тех, кто смог бы постичь всю их сложность. Она надеялась на Пробе меча поразить всех своим мастерством, прославить школу и привлечь новых учеников, что позволило бы возродить обитель. Но как претворить в жизнь ее чаяния? Сей вопрос требовал немалых размышлений.

Фань Юаньбай и Чжоу Есюэ как бойцы не представляли собой ничего особенного, что в присутствии Ли Цинъюя еще больше бросалось в глаза. Несмотря на свой юный возраст, тот уже считался одним из лучших, а со временем наверняка станет поистине выдающимся мастером. Чжао Чиин не могла не завидовать И Бичэню белой завистью – тому по-настоящему посчастливилось.

Чжао Чиин весь день провела в тревоге, а на следующее утро, умывшись и позавтракав, маленький отряд продолжил путь к храму Чистого Ян. Больше они нигде не останавливались и за один переход добрались до городка у подножия горы Цинчэн. Из-за грядущей Пробы меча его заполонили мастера боевых искусств, и храм Чистого Ян послал своих воспитанников следить за порядком и привечать гостей. У каждого бойца узнавали, кто он, к какой школе или объединению принадлежит, все тщательно записывали, а потом вместе с другими провожали на гору. Но желающих явилось слишком много: всюду царило радостное оживление, а перед воротами обители собралась целая толпа ожидающих своей очереди.

Ли Цинъюй провел своих спутников к воротам и постучал ножнами меча по столу перед привратником, низко склонившимся над бумагами.

Тот поднял голову, радостно ахнул и вскочил на ноги:

– Шиди Ли! Ты вернулся!

Услышав о возвращении соученика, его подошли поприветствовать и другие адепты храма Чистого Ян, встречавшие гостей.

Ли Цинъюй поклонился:

– Шисюн Чжао, шисюн Цун, скажите: учитель на горе?

– Да, – ответил шисюн Чжао. – Настоятель сейчас принимает гостей из академии Великой Реки и семейство Ван из Куайцзи^[37].

Ли Цинъюй кивнул и, ничего не сказав, двинулся за ворота, сделав знак остальным идти следом.

– Шиди Ли, – поспешно окликнул его шисюн Чжао, – будь так любезен, скажи, кто твои спутники? Мне нужно записать, как их зовут, откуда они и к какой школе принадлежат: не взыщи, таковы уж мои обязанности.

Благодаря выдающимся достижениям в боевых искусствах Ли Цинъюй негласно считался главой молодого поколения воспитанников храма Чистого Ян: даже старшие братья по учению обращались с ним весьма учтиво. Но каким бы превосходным бойцом он ни был, в некоторых житейских делах Ли Цинъюй оставался совершенным невеждой. Услышав вопрос, он слегка нахмурился:

– Этих гостей велел пригласить наставник.

Он явно давал понять: «Не ваше дело».

Шэнь Цяо, опасаясь, что их провожатый ненароком обидит своих братьев, решил вмешаться:

– Сия госпожа – глава Чжао из школы Лазоревых Облаков, с нею прибыли двое учеников. Сей же ничтожный даос носит имя Шэнь Цяо и вольно бродит по свету.

Школа Лазоревых Облаков не произвела на шисюна Чжао никакого впечатления, а вот услышав имя Шэнь Цяо, он переменился в лице и недоверчиво спросил:

– Позвольте узнать, вы ведь тот самый монах Шэнь с горы Сюаньду?

– Верно, – кивнул Шэнь Цяо.

Шисюн Чжао просиял и тут же поклонился:

– Вы и есть монах Шэнь! Простите, что не признал вас сразу! Монах Шэнь, господа, добро пожаловать! Я немедленно пошлю кого-нибудь доложить наставнику!

– Шисюн Чжао, я сам провожу наверх монаха Шэня и его спутников, – сказал Ли Цинъюй.

Шисюн Чжао улыбнулся:

– Шиди Ли, ты же не знаешь: учитель повелел, чтобы ему сразу доложили о прибытии монаха Шэня и главы Чжао – он хочет лично их поприветствовать. Проводи гостей по основной дороге: не торопитесь, полюбуйтесь видами, а я, дабы уведомить учителя, отправлю кого-нибудь коротким путем, по тропинке.

Хоть он и упомянул главу Чжао, любой сколько-нибудь проницательный человек сразу бы понял, что столь любезный прием предназначается одному Шэнь Цяо. Впрочем, Чжао Чиин была в хорошем расположении духа и не обиделась.

Узнав о распоряжении учителя, Ли Цинъюй, само собой, не стал возражать.

Столпившиеся в ожидании бойцы увидели лишь, как кто-то подошел к привратникам, перекинулся с ними парой слов и тут же в обход всех собрался идти на гору. Поднялся ропот:

– Мы что, хуже всех? Столько времени тут стоим, а первыми все равно пускают по знакомству! Какую такую Пробу меча проводит храм Чистого Ян, если даже не знает, что очередность надобно соблюдать!

– Вы заблуждаетесь, достопочтенный, – с достоинством ответил шисюн Чжао. – Пробу меча устраивает Стеклянный дворец, а храм Чистого Ян лишь предоставляет на то свои владения и следит за порядком. Господа, раз вы прибыли на гору Цинчэн, то будьте добры, соблюдайте наши правила. Что же до тех, кто, как вы считаете, прошел без очереди, то один из них – наш соученик Ли Цинъюй, другой – монах Шэнь с горы Сюаньду, а третья – глава Чжао из школы Лазоревых Облаков. Ли Цинъюй провел на гору сих дорогих гостей по велению наставника. Ежели вы чем-то недовольны, подождите встречи с нашим настоятелем, и тогда вы сможете лично высказать ему все, что посчитаете нужным.

Имя Ли Цинъюя, восходящего светила в мире боевых искусств, было у всех на слуху: его прославил поединок с нынешним чжанцзяо горы Сюаньду Юй Аем, в котором Ли Цинъюй лишь немногим тому уступил. После в своих странствиях по цзянху Ли Цинъюй сражался со многими сильными мастерами, в том числе и с Дуань Вэньяном. Пусть он не всегда одерживал верх, людей впечатляло уже одно то, что юноша его возраста на равных противостоит опытным бойцам, и ныне Ли Цинъюя вспоминали едва ли не так же часто, как десятку сильнейших. Немало молодых девушек из сколько-нибудь известных родов цзянху поглядывали на Ли Цинъюя с мыслью о том, каким же он станет прекрасным мужем, а их отцы тем временем прикидывали, как бы заполучить в зятья этого воспитанника храма Чистого Ян, подающего такие большие надежды.

Если при упоминании Ли Цинъюя многие закивали головами, словно им все тут же стало ясно, то имя Шэнь Цяо прозвучало подобно громовому раскату. Все застыли в изумлении, не веря собственным ушам, а потом у многих загорелись глаза – точно так же, как у шисюна Чжао. Теперь никто не возмущался, что прибывшие прошли без очереди.

За последние полгода слухи о подвигах Шэнь Цяо мало-помалу разлетелись по всей Поднебесной. Рассказывали о том, как он убил Хо Сицзина, известного своим пристрастием к изготовлению масок из человеческой кожи, как на горе Тайшань он сразил Кунье, как Юйвэнь Сянь перед смертью доверил ему младшего сына Юйвэнь Суна, с которым монах Шэнь вырвался из окружения, умертвил двух старейшин Обоюдной Радости и покинул Чанъань как ни в чем не бывало. Иными словами, Шэнь Цяо теперь был известен не меньше Ли Цинъюя и, пожалуй, даже больше, чем в бытность свою настоятелем школы Сюаньду.

Конечно, оставались и те, кто по-прежнему сомневался в его мастерстве и полагал, что рассказы о нем сильно преувеличены, но, как ни крути, что сражение под стенами Чанъаня, что поединок с Юй Аем в тогонской столице произошли у всех на виду.

Ныне школа Обоюдной Радости приобрела огромное влияние и всячески угнетала как меньшие школы, так и одиноких мастеров, странствующих по свету. Потому Шэнь Цяо восхищались не только как могучим бойцом, но и как человеком, осмелившимся бросить вызов Обоюдной Радости.

Сам Шэнь Цяо и не подозревал, что за это время слава его многократно возросла, а о былом позоре никто и не вспоминал. Стеклянный дворец еще не составил новый список, но в цзянху уже поговаривали, что Шэнь Цяо полностью восстановил прежнюю мощь и наверняка войдет в число десяти сильнейших. Янь Уши, бдительно следивший за всем, что происходит в мире, наверняка прекрасно знал обо всем этом, а вот Шэнь Цяо, придя в школу Лазоревых Облаков, всецело посвятил себя наставничеству и совершенствованию и потому ничего не подозревал.

Проводник из Ли Цинъюя оказался так себе: он старательно вел за собой гостей и даже пытался развлекать их рассказами об открывавшихся видах, но красноречие не было его сильной стороной, и пояснения эти звучали сухо и скучно. Иные бы и вовсе поторопились заткнуть уши: даже просто любоваться окрестностями казалось куда интереснее, чем выслушивать Ли Цинъюя. Впрочем, Шэнь Цяо и Чжао Чиин и виду не подавали, что беседа их тяготит. Они хорошо владели собой и не допускали ни малейшей неучтивости, а вот Чжоу Есюэ и Фань Юаньбай не выдержали: всю дорогу они кривились и, лишь добравшись наконец до храма Чистого Ян, вздохнули с облегчением.

Прием гостям и впрямь оказали торжественный. На храмовой площади перед курильницей стоял черноволосый бородатый мужчина средних лет в даосском одеянии и с метелкой в руках. То был не кто иной, как сам настоятель храма Чистого Ян И Бичэнь. За ним выстроились несколько учеников. Окинув взглядом людей на площади, Шэнь Цяо вдруг узнал среди них старого знакомца, Чжань Цзыцяня из академии Великой Реки. Тот, в свою очередь, при виде монаха Шэня заулыбался и в знак приветствия поднес руки к груди. Шэнь Цяо кивнул, улыбнувшись в ответ.

Ли Цинъюй тем временем вышел вперед и опустился на колени:

– Учитель, ваш ученик вернулся!

– Не нужно церемоний, Минчэнь. Ты хорошо потрудился, – тепло обратился к нему И Бичэнь, назвав по второму имени, помог любимому ученику подняться на ноги и подошел к гостям. Поклонившись Шэнь Цяо и Чжао Чиин, он с улыбкой заговорил:

– Монах Шэнь, глава Чжао, вы оказали нам большую честь, прибыв издалека, – поистине, наше скромное жилище озарилось светом, когда вы переступили порог. Добро пожаловать! Сей ничтожный даос счастлив приветствовать вас и будет рад беседе.

Выйдя навстречу Шэнь Цяо и Чжао Чиин, И Бичэнь выказал им огромное уважение. Если прежде глава Чжао опасалась холодного приема, переживая не за себя, а за доброе имя родной школы, то теперь про себя восхитилась настоятелем. Его учтивое обхождение в корне отличалось от суровой отчужденности Ли Цинъюя.

Покончив с приветствиями, И Бичэнь представил Чжань Цзыцяня. Тот был не последним человеком в академии Великой Реки, однако Се Сяна, самого известного и многообещающего воспитанника, Жуянь Кэхуэй на сей раз посылать не стал, что само по себе многое говорило о его отношении.

Наконец И Бичэнь пригласил всех внутрь, где оказалось еще несколько человек.

– Это второй и третий молодые господа из семейства Ван из Куайцзи, – пояснил И Бичэнь.

Сидевшие впереди юноши даже не поднялись, лишь немного приподняли руки в знак приветствия.

Они явились рано и как раз беседовали с И Бичэнем, когда доложили о прибытии Шэнь Цяо и главы Чжао. Однако навстречу гостям вместе с настоятелем вышел только Чжань Цзыцянь – юноши из семейства Ван явно посчитали ниже своего достоинства заводить дружбу с Шэнь Цяо и главой школы Лазоревых Облаков и даже не потрудились скрыть презрение.

Нынешнему роду Ван было далеко до самого себя времен династии Цзинь^[38], когда о нем говорили: «Ван и Се – что ветер и поток»^[39]. Династии сменяли друг друга, а с каждым новым правителем знатные дома то приходили в упадок, то вновь возвышались. И все же сейчас род Ван обладал в цзянху немалым весом, считаясь одной из самых могущественных и именитых семей. Семейство Ван из Куайцзи связывало с ним лишь отдаленное кровное родство, ведь оно происходило из боковой ветви. Ветвь эта всегда занималась боевыми искусствами, вела кое-какую торговлю, а к придворным делам не имела никакого отношения, но из-за своего, пусть и отдаленного, родства с именитыми сановниками боковая ветвь рода Ван держалась как настоящая знать, и потому юноши не посчитали нужным проявить уважение к какой-то безвестной школе Лазоревых Облаков. Они сами были в гостях и оттого имели полное право остаться на прежнем месте, пока И Бичэнь выходил встречать Шэнь Цяо и Чжао Чиин – настоятель не смог бы принудить их при всем желании.

Перекинувшись парой вежливых слов, все расселись. И Бичэнь первым делом поблагодарил Шэнь Цяо за помощь семейству Су в Чанъане, а затем обратился к Чжао Чиин:

– В школе Лазоревых Облаков случилась беда, а сей ничтожный даос, будучи далеко от вашей обители, не смог вовремя прийти вам на выручку. Даже сейчас скорблю, вспоминая об этом. Глава Чжао, прошу вас, не держите на меня обиды. – И Бичэнь пригладил бороду и продолжил: – Не печальтесь. По моему мнению, сии два ученика, что сопровождают вас, со временем вполне могут стать выдающимися бойцами, если будут усердно совершенствоваться.

Возможно, настоятель сказал это из одной лишь любезности, но даже такая похвала из уст самого И Бичэня весьма ободрила и воодушевила Чжоу Есюэ и Фань Юаньбая.

Третий господин Ван, видя, что обмен любезностями затянулся, не выдержал. Легонько кашлянув, он вмешался:

– Позвольте спросить, настоятель И, какие еще школы примут участие в Пробе меча?

– На Пробу меча соберутся представители многих школ, – ответил И Бичэнь. – Третий господин Ван желает подыскать кого-то в ученики или в наставники?

Третий господин Ван натянуто рассмеялся:

– Настоятель, вы, верно, шутите. У нас в семействе Ван боевых искусств передается без счета, я и сам-то не все освоил, куда мне еще наставника со стороны искать? Но ежели на Пробу меча прибудут и другие главы школ, то я хотел бы попросить вас, настоятель И, ежели вас не затруднит, представить нас с братом паре человек.

Чжань Цзыцянь, хоть и был весьма известен, никаких важных постов в академии Великой Реки не занимал и прибыл сюда лишь для того, чтобы передать послание от наставника. Школа Лазоревых Облаков ныне переживала не лучшие времена и потому, с точки зрения молодых господ Ван, не заслуживала внимания. Что до Шэнь Цяо, то братья Ван уже видели его в день того самого поединка на пике Полушага. Падение чжанцзяо в пропасть произвело на них глубокое впечатление: если прежде они ожидали от главы школы Сюаньду чего-то выдающегося, то теперь от этих ожиданий не осталось и следа. Пусть с тех пор мастерство Шэнь Цяо возросло, теперь они глядели на него без былого восхищения, почитали посредственностью и вовсе не горели желанием завязать знакомство.

Таким образом, братья Ван уже успели вычеркнуть из списка возможных друзей всех присутствующих.

Все люди стремятся к славе и почестям, бойцы цзянху – не исключение. На Пробу меча стекались не только ради списка сильнейших, составляемого Стеклянным дворцом, но и ради возможного союза с храмом Чистого Ян против буддистов и школы Обоюдной Радости. Семейство Ван жило на землях Южной Чэнь, но охотно и много торговало на севере, а потому братьев Ван не могло не беспокоить растущее влияние Обоюдной Радости. К тому же в них говорила гордость: разве может столь древний и знатный род сотрудничать с какой-то неправедной школой? Вот братья Ван и приехали на Пробу меча, желая прощупать почву в храме Чистого Ян. Если соберутся крупнейшие школы боевых искусств, значит, храм и вправду могуч, и тогда братья могут примкнуть к нему. Если же нет – то с тем же успехом они объединятся с академией Великой Реки, ведь от добра добра не ищут.

Своим вопросом третий господин Ван недвусмысленно дал понять: всех остальных сегодняшних гостей он ни во что не ставит. Чжао Чиин с Шэнь Цяо, впрочем, и виду не подали, будто что-то не так, а вот Фань Юаньбай и Чжоу Есюэ не совладали с собой: в их лицах явно читалось возмущение.

И Бичэнь едва заметно улыбнулся и ответил так, словно и вовсе пропустил мимо ушей намек третьего господина Вана:

– Гости из прочих школ тоже прибудут: кто-то уже разместился в отведенных им комнатах, кто-то еще у подножия горы. Ежели вы, третий господин Ван, желаете кого-то навестить, то сим ничуть нас не затрудните. Только попрошу вас немного подождать – сей ничтожный даос кликнет ученика и велит проводить вас. Всех гостей мы селим недалеко друг от друга и не делаем меж ними различий: и богач, и бедняк, и знатный господин, и простолюдин устроены на ночлег одинаково.

Второй господин Ван остался разочарован: настоятель явно подразумевал, что встречи с прославленными мастерами боевых искусств, на которую братья Ван так рассчитывали, ждать не приходится.

Третий же господин Ван не собирался так просто отступаться и продолжил допытываться:

– Я слышал, что десять лет назад на Пробу меча собрались лучшие из лучших, настоящие герои и могучие воины. Из десятки сильнейших мастеров Поднебесной в тот год явились пять или шесть. Неужели за какие-то девять лет слава Пробы меча так померкла?

Чжоу Есюэ не удержалась от усмешки: этот господин, похоже, мастеров боевых искусств с капустой перепутал, вынь ему их да положь, будто они в огороде растут!

Чем сильнее боец, тем он высокомернее. Вон, глава школы Чистой Луны и вовсе посчитал ниже своего достоинства посетить Пробу меча и на полпути отправился по своим делам. Монах Шэнь лишь по доброте душевной согласился поприсутствовать на всеобщем собрании, но вышло так, что кое-кто не разглядел горы Тайшань у себя под носом, приняв драгоценную жемчужину за подделку-«рыбий глаз»! Смех, да и только!

Заметив кривящиеся в улыбке губы девушки, третий господин Ван нахмурился:

– Кажется, вам, молодая госпожа, смешно. Но скажите, разве я не прав?!

– Что вы, что вы, – невозмутимо откликнулась Чжоу Есюэ. – Просто вдруг вспомнила про обезьяну, которая с малолетства росла в горах, целыми днями только и делала, что глядела в небо да мнила, будто гора – это и есть весь мир.

Третий господин Ван не мог не понять, что она намекает на его ограниченность: мол, глаза дальше собственного носа не видят. Он холодно ухмыльнулся:

– А вы, молодая госпожа, остры на язык! Надеюсь только, что клинок ваш столь же остер и держать его в руках вы умеете – а не то, неровен час, оскорбите кого не следует и заплатите жизнью за свои насмешки!

Он взмахнул рукавом – и чайная чашка полетела со стола прямо к ногам Чжоу Есюэ... но притом на пол не пролилось ни капли!

Восхитился даже И Бичэнь. Третий господин Ван мог позволить себе свысока поглядывать на школу Лазоревых Облаков: он был весьма искусным бойцом, а среди молодого поколения и вовсе считался выдающимся дарованием.

Чжоу Есюэ перепугалась: чашка еще не остановилась, а она уже отпрянула на полшага. Глава Чжао неодобрительно покачала головой про себя и хотела было вмешаться, но Шэнь Цяо крепко сжал руку главы, останавливая ее.

Однако сам он тоже не двинулся с места. Даос поднял чашку с чаем, осушил ее одним глотком, а потом швырнул вперед, прямо к чашке третьего господина Вана!

Чашки столкнулись, фарфор зазвенел, но не разбился, лишь чай третьего господина целиком выплеснулся наружу – прямо в чашку Шэнь Цяо. Но и это было не все! После столкновения чашки разлетелись в разные стороны – прямо в руки к своим хозяевам.

Все произошло в мгновение ока. Третий господин Ван ошалело уставился на чашку у себя в ладонях, не веря собственным глазам.

Шэнь Цяо же понюхал чай и заметил:

– Настоятель И – человек беспристрастный, третьему господину Вану заварен точно такой же чай, как и нам. Так почему же третий господин Ван так пылко предлагал нам его отведать?

Он показал себя гораздо искуснее третьего господина Вана. Движения его казались легкими и небрежными, но подобное мастерство требовало многолетней внутренней работы с ци и непрерывного совершенствования. Третий господин Ван, бросая чашку в Чжоу Есюэ, хотел похвалиться собственной мощью, а оказалось, что он ничем не лучше самонадеянного Чжоу Цана, что во времена Троецарствия вздумал хвастаться воинским искусством перед самим Гуань-гуном^[40].

Осознав это, братья Ван больше не смели вести себя высокомерно.

Спав с лица, третий господин Ван в знак извинений поднес руки к груди и слегка поклонился, не проронив ни слова.

Сколь бы ни был боец хорош, всегда найдется кто-то еще лучше. Братья Ван считали, что Шэнь Цяо недостоин считаться одним из десяти сильнейших мастеров Поднебесной, но оказалось, что для них он – недосягаемая высота.

И Бичэнь внимательно наблюдал со стороны. Увидев, что пыл гостей из семейства Ван поиссяк, он не стал больше пускаться в долгие разговоры, а лишь тихонько усмехнулся:

– День сегодня выдался хлопотный, вы наверняка очень устали, господа. Быть может, сей ничтожный даос попросит кого-нибудь проводить вас в ваши покои?

Братья Ван, разумеется, не возражали. Чжань Цзыцянь тоже кивнул:

– Будьте так добры, настоятель И.

На выходе из главного зала Ли Цинъюй обратился к Шэнь Цяо:

– Ежели я понадоблюсь вам, монах Шэнь, меня можно найти в башенке с восточной стороны – на двери написано «Ли».

Шэнь Цяо поблагодарил его и вместе с Чжао Чиин отправился следом за другим учеником храма Чистого Ян, который провожал гостей в отведенные им комнаты. Чжао Чиин нарочно замешкалась и отстала на несколько шагов, пропустив вперед Фань Юаньбая и Чжоу Есюэ. Только тогда она притянула Шэнь Цяо к себе и, понизив голос, заговорила:

– Мне же не показалось, что настоятель И собирался повести речь о чем-то важном, когда его перебили братья Ван?

– Похоже, что так, – кивнул Шэнь Цяо.

В конце концов, он и сам был когда-то чжанцзяо и стоял во главе школы. Выйдя лично встречать гостей, И Бичэнь, с одной стороны, дал понять, сколь высоко их ценит, а с другой, что готовит почву для серьезного разговора.

Чжао Чиин задумалась:

– Возможно, он хотел предложить нам союз, как вы думаете?

– А если так, то какой ответ дали бы вы, глава Чжао? – задал Шэнь Цяо встречный вопрос.

Чжао Чиин вздохнула:

– Ныне что буддисты, что школа Обоюдной Радости очень сильны. Если они захотят уничтожить школу Лазоревых Облаков так же, как в прошлый раз тюрки, то нам останется только смиренно ждать смерти – мы слишком слабы. Полагаю, союз и в самом деле был бы нам полезен?

– По моему мнению, настоятель И честолюбив и великодушен, он способен на великие дела, – сказал Шэнь Цяо. – У буддистов есть наставник Сюэтин, что не покладая рук ведет их к новым вершинам, у конфуцианцев – академия Великой Реки. Одни лишь даосы разобщены, словно песок, рассыпанный на блюде. Если настоятель И сумеет объединить даосские школы, возможно, сие даже пойдет им на пользу.

Чжао Чиин умолкла. Немного погодя она заговорила снова:

– При нынешнем раскладе, боюсь, настоятелю И нелегко будет осуществить сей замысел. Проба меча всегда была знаменательным событием в мире боевых искусств, но сейчас даже академия Великой Реки прислала одного-единственного ученика, что выглядит не слишком обнадеживающе.

Еще немного помолчав, она добавила:

– На самом деле если говорить о боевом мастерстве и благородстве нрава, то вы, монах Шэнь, ничуть не уступаете настоятелю И. Одно ваше слово – и я со всеми учениками тут же перейду под ваше начало.

Шэнь Цяо рассмеялся и покачал головой:

– Я ведь совершенно один, за мной не стоит никакая сила. Говорите, что хотите перейти под мое начало, – а мне даже приютить вас негде!

Он подумал, что Чжао Чиин шутит, но та была совершенно серьезна:

– Разве много в Поднебесной найдется тех, кто верен данному слову так, как вы, монах Шэнь? Если вы пообещаете прийти, то проделаете тысячи ли, но сдержите обещание. Не только наша школа Лазоревых Облаков многим обязана вашей доброте – я уверена, никто из тех, с кем вас сводила судьба, не посмеет заявить, будто бы вы ими пренебрегли. Даже глава Янь, известный неразборчивостью в средствах и во всех поступках руководствующийся лишь мимолетной прихотью, – даже он относится к вам иначе, чем к прочим, так ведь?

– Как бы это «иначе» не означало, что он видит во мне лишь посмешище, – горько хмыкнул Шэнь Цяо.

– Мне так не кажется, – улыбнулась Чжао Чиин.

За беседой они незаметно подошли к отведенным им покоям: их поселили по соседству, чтобы гостям было удобнее общаться друг с другом. Глава Чжао и Шэнь Цяо удалились каждый к себе, чтобы отдохнуть и привести себя в порядок после дороги.

Шэнь Цяо только успел умыться, как в дверь постучали. Подумав, что это, должно быть, Чжао Чиин захотела обсудить что-то еще, он отворил, но на пороге увидел не главу Чжао, а Чжань Цзыцяня.

– Как поживаете, монах Шэнь? – поклонился юноша.

– Прошу, проходите, господин Чжань, – Шэнь Цяо посторонился, пропуская посетителя внутрь.

– Совестно признаться, но я страшно обрадовался, увидев вас, – сказал Чжань Цзыцянь. – Мне бы очень хотелось вдоволь с вами побеседовать и изобразить вас, но увы, приказ учителя таков, что мне надобно спешить обратно, вот я и пришел попрощаться.

– Так скоро? – удивился Шэнь Цяо. – Ведь Проба меча начнется только завтра?

– Именно поэтому мне и надобно спешить, – горько усмехнулся Чжань Цзыцянь. – Как бы состязание не обернулось кровопролитием! Тут уже о союзе и речи быть не может – храму Чистого Ян самому бы выстоять! Знающий веления природы не становится под высоченной стеной, готовой упасть^[41], и я не могу задерживаться. Но мне не хотелось бы, чтобы и вас, монах Шэнь, втянули в грядущие раздоры. Быть может, вы соизволите отправиться вместе со мной в академию Великой Реки? Несомненно, учитель с радостью вас примет.

Шэнь Цяо никак не мог взять в толк, в чем же дело, но видел: юноша и вправду обеспокоен. Он нахмурился:

– Так что, в конце концов, происходит?

Глава 36

Борьба за первенство

На севере правила Чжоу, на юге властвовала Чэнь – то были два могучих государства, не имевших друг с другом ничего общего, но вольница-цзянху не признавала деления на север и юг, ибо мир един. Поэтому-то стремительное возвышение буддистов и Обоюдной Радости встревожило не только северян – обеспокоилась даже академия Великой Реки.

Проба меча была отличной возможностью наладить связи между разными школами и объединениями. Академия Великой Реки хотела заключить союз, и Чжань Цзыцяня отправили в храм Чистого Ян, чтобы прощупать почву. Если бы И Бичэнь согласился признать главенство Жуянь Кэхуэя, то союз стал бы делом решенным. Объединенные силы даосов и конфуцианцев смогли бы сдержать распространение влияния буддистов и Обоюдной Радости.

Но поездка Чжань Цзыцяня оказалась безуспешной: И Бичэнь недвусмысленно дал понять, что не желает ни перед кем склонять голову, и потому посланцу академии пришлось возвращаться ни с чем.

Без участия конфуцианцев Проба меча, несомненно, многое потеряет.

Выслушав рассказ Чжань Цзыцяня и уяснив, что к чему, Шэнь Цяо неодобрительно покачал головой:

– Когда цель у всех одна, какая разница, кто главный, а кто подчиненный?

Чжань Цзыцянь только усмехнулся и с горечью заметил:

– Увы, не все столь равнодушны к мирским почестям, как вы, монах Шэнь. Ныне гора Сюаньду примкнула к тюркам, и храм Чистого Ян видит себя опорой и защитой прочих даосских школ. Мой учитель руководит академией Великой Реки, и он конфуцианец, а конфуцианцы и даосы издавна не в ладах друг с другом, точно дракон и феникс, не схожие меж собой. Ни та, ни другая сторона не согласится стать зелеными листьями, оттеняющими красоту ярких цветов.

Шэнь Цяо молчал, в задумчивости сдвинув брови.

Как верно указал Чжань Цзыцянь, Жуянь Кэхуэй с И Бичэнем были признанными мастерами боевых искусств. Вести за собой союз – дело нешуточное, звание главы само по себе обладает огромным весом, а потому кому бы оно ни досталось, другой волей-неволей почувствует себя уязвленным. К тому же оба представляли свое учение: один – конфуцианство, другой – даосизм. Никто не захочет добровольно поставить собственные убеждения ниже прочих, для даоса покориться конфуцианцам – это вопрос не столько личной чести или устремлений, сколько значимости даосизма как такового.

– И Бичэнь ни за что не согласится, – наконец произнес Шэнь Цяо.

– Вы правы, – подтвердил Чжань Цзыцянь. – Настоятель И внимательно выслушал меня, но предложение заключить союз вежливо отклонил. Надо полагать, учитель предвидел такой исход, потому и не стал посылать ни моего шиди, ни кого-то из других учеников – лишь одного меня. Вот только ни для кого не тайна, что настоятель И хочет объединить прочие школы, дабы противостоять Обоюдной Радости и буддистам. Его враги неизбежно рано или поздно прознают об этом, а прознав – примут меры. Как бы не случилось чего на завтрашней Пробе меча! Монах Шэнь, пускай вы и даос, но с храмом Чистого Ян вас ничто не связывает. Почему бы вам не отправиться вместе со мной в академию Великой Реки? Погостите у нас. Мы с вами распрощались в доме семейства Су, и с тех пор мой шиди не раз восхищался вами – увидев вас, он будет вне себя от радости.

– Благодарю за доброту, брат Чжань, – с улыбкой ответил Шэнь Цяо, – однако сей ничтожный даос все же останется.

– Но почему? – удивился Чжань Цзыцянь.

– Даосы делят друг с другом все радости и печали, – объяснил Шэнь Цяо. – Если случится беда и Обоюдная Радость нанесет удар, то несчастье обрушится не только на сию обитель. Падет храм Чистого Ян – и следом падут все остальные даосские школы. Кроме того, я пообещал школе Лазоревых Облаков пособить им во время Пробы меча.

Отказ даоса огорчил Чжань Цзыцяня.

– Боюсь, это все равно ни к чему не приведет, и чаяния настоятеля И объединить школы боевых искусств перед лицом общей угрозы окажутся напрасными, – вздохнул он.

– Ныне храм Чистого Ян процветает, – возразил Шэнь Цяо, – своим могуществом он не уступает горе Сюаньду. Разумно полагать, что немало людей предпочтет встать на его сторону.

– Все так, но человек человеку рознь, – сказал Чжань Цзыцянь. – Не будем говорить обо мне, монах Шэнь, – вспомните братьев Ван. Настоятель И лично пригласил их в главный зал, надеясь заручиться их поддержкой, но те твердили, что прибыли только ради Пробы меча из желания показать себя, а о возможном союзе ни словом не обмолвились. Оно и понятно: братья Ван видят, что храм Чистого Ян сам по себе, а, как известно, одной рукой в ладоши не похлопаешь, а один против всех не выстоишь. Вот они и решили понаблюдать со стороны, ни во что не вмешиваясь. Говорить про союз легко, но как его осуществить?

Чжань Цзыцянь отличался добрым нравом. Он хоть и был конфуцианцем, но в крайности не впадал и даже переживал за храм Чистого Ян, опасаясь, что завтрашняя Проба меча пройдет беспокойно, а закончится плачевно. Посокрушавшись, заговорили о другом. Чжань Цзыцянь вновь упомянул живопись и пригласил Шэнь Цяо все же как-нибудь навестить академию Великой Реки. Даос пообещал исполнить его просьбу.

Только ушел Чжань Цзыцянь, как пришли навестить Шэнь Цяо братья Су, чтобы поблагодарить его за помощь, оказанную в Чанъане. Ныне семейство Су нашло приют на горе Цинчэн, однако их связи и владения в столице никуда не делись, и братья намеревались вернуться туда, как только представится подходящий случай.

Следом Шэнь Цяо начал получать именные карточки от адептов других школ, желавших свести знакомство. Он с раздражением обнаружил, что, сам того не заметив, стал пользоваться в цзянху широкой известностью. Прежний, ставший посмешищем чжанцзяо школы Сюаньду, что бесприютным скитался по белу свету, остался в прошлом. Теперь имя Шэнь Цяо в первую очередь связывали с поединком у стен Чанъаня. Кроме того, все страшились набиравшей силу Обоюдной Радости, а Шэнь Цяо сразил двух ее старейшин и заслужил этим всеобщее восхищение.

Даос никак не ожидал такого поворота событий и поначалу не знал, плакать ему или смеяться. Сославшись на поздний час, он вежливо отклонил все просьбы принять гостей и, проводив Су Вэя и Су Цяо, в ожидании завтрашнего дня погрузился в созерцание.

Едва рассвело, принесли горячую воду для умывания и завтрак. Приведя себя в порядок, Шэнь Цяо уже собрался выходить из комнаты, как в дверь постучали. На пороге стояла Чжао Чиин, и они вместе отправились в главный зал.

– А где же Юаньбай и Есюэ? – полюбопытствовал Шэнь Цяо.

– Они уже ушли получать номерки, – объяснила Чжао Чиин. – Если ничего непредвиденного не случится, то, надо полагать, они будут состязаться в числе первых.

Шэнь Цяо не был хорошо знаком с правилами Пробы меча, так что теперь воспользовался возможностью расспросить главу Чжао.

– Вчера ученики храма Чистого Ян записывали имена и школы участников, – принялась объяснять Чжао Чиин. – Сегодня они упорядочат списки по времени прибытия каждого бойца и передадут их посланникам Стеклянного дворца. Те, в свою очередь, примут во внимание мастерство каждого участника и распределят их так, чтобы в каждом состязании встречались бойцы, примерно равные по силе. Если же кто не пожелает выходить на поединок, то ему надобно уведомить распорядителей, и тогда его имя вычеркнут и заменят следующим. Однако все эти правила распространяются лишь на рядовых адептов, нас с вами в списки не включат, если только мы сами не изъявим желания участвовать.

– Иногда человеку и самому-то трудно понять, сколь он хорош или плох в боевых искусствах, а Стеклянный дворец живет уединенно – откуда его посланникам знать, кто кому равен по силе? – подивился Шэнь Цяо.

Чжао Чиин улыбнулась:

– Я сама задаюсь тем же вопросом. Думаю, пока они распределяют бойцов лишь приблизительно, основываясь на сведениях и слухах, что ходят в цзянху, чтобы проверить их и затем составить точный список сильнейших. Говорят, что у Стеклянного дворца глаз наметан – его посланники с первого взгляда на бойца понимают, чего он стоит, потому-то и пользуются всеобщим восхищением. Десять лет назад я не могла воочию в этом убедиться, но сейчас наконец-то увижу все сама.

За разговором они пересекли внутренний двор храма Чистого Ян и подошли к главному залу.

Народу уже собралось немало. Все просторное помещение заполонили мягкими сиденьями, а створчатые двери отворили нараспашку, так что из зала открывался прекрасный обзор на все, что происходило снаружи. Теперь можно было с удобством наблюдать за поединками, не страшась ни дождя, ни палящего солнца.

Чжань Цзыцянь откланялся и покинул храм еще вчера, а братья Ван были убеждены, что нынешняя Проба меча – лишь бледная тень предыдущих, и Шэнь Цяо с Чжао Чиин думали, что большого числа гостей ждать не приходится. Но теперь они обнаружили, что в забитом до отказа зале уже собралось под тысячу человек из самых разных школ. Были здесь и мелкие секты вроде Летающих Бессмертных и мастеров из малолюдной горной усадьбы Цинъян, и более именитые объединения, такие как школа Девяти Цветов или Меч Алой Зари. Хотя ни конфуцианские школы, ни прославленные буддийские обители в лице академии Великой Реки и секты Тяньтай не явились, все оказалось не так плохо, как поначалу думалось Шэнь Цяо.

Даос и глава Чжао разместились рядом друг с другом.

– Ли Цинъюй сегодня наверняка выйдет победителем, и тогда, если настоятель И вновь заговорит о союзе, ему будет гораздо легче привлечь людей на свою сторону, – заметила Чжао Чиин.

Шэнь Цяо кивнул: он был того же мнения.

Появился И Бичэнь в окружении учеников. Поприветствовав всех собравшихся, он заговорил:

– Благодарю вас, господа, что нашли время посетить нас. Проба меча проводится каждое десятилетие, и на сей раз местом для нее Стеклянный дворец выбрал храм Чистого Ян, оказав нам большую честь. Пусть поединки укрепят нашу взаимную дружбу. Но помните: не переусердствуйте, пусть сегодня никто не получит тяжкие раны, а меж нами царят лишь мир и согласие!

Звучный теплый голос настоятеля И, не громкий, но и не слишком тихий, разносился по всему залу благодаря вложенной в него внутренней ци – отчетливо слышалось каждое слово.

И Бичэнь отступил на полшага назад и представил стоявшую рядом с ним девушку в пурпурном одеянии:

– Перед вами госпожа Юань Цзысяо из Стеклянного дворца.

Из присутствующих многие слышали о Стеклянном дворце, но мало кто воочию видел его обитателей. И тут вдруг оказалось, что прославленный дворец отправил судить Пробу меча какую-то женщину! В первый миг все онемели, потрясенные, а потом разом принялись возмущаться.

– Настоятель И, не обессудьте – мы вас, конечно же, глубоко уважаем, но судите сами: Проба меча проводится раз в десять лет, дабы выявить сильнейших мастеров в цзянху. Каждый боец с нетерпением ждет результатов. А теперь ее не только решили провести на год раньше, да еще и прислали какую-то девицу! Стеклянный дворец и нас ни во что не ставит, и вам пренебрежение выказывает!

– Вот именно! Неужели Стеклянный дворец так страшится буддистов и школы Обоюдной Радости, что отправил лишь хрупкую девчонку?! Они нас за дураков держат?

– Верно! Какой тогда смысл в Пробе меча? Лучше уж вернуться пораньше домой да выспаться как следует!

Один начал, другие подхватили – в мгновение ока со всех сторон раздался ропот. Обстановка накалилась. Ученики храма Чистого Ян заметно встревожились и вопросительно посмотрели на настоятеля.

– Тебя зовут Вэй Гаофэй, ты из Летающих Бессмертных и прекрасно владеешь клинком-дао, а именно искусством Опустошенного Неба, принятым в твоей секте, – вдруг заговорила девушка в пурпуре, по-прежнему стоявшая подле И Бичэня. Ее звонкий голос нефритовым колокольчиком разнесся по залу. Но несмотря на всю его мелодичность, звучал он холодно – ни тени чувств, ни намека на гнев или возмущение. Казалось, сомнения гостей, прибывших в храм Чистого Ян, ничуть не задели девушку.

Юноша, первым усомнившийся в судье из Стеклянного дворца, поначалу опешил, но быстро откликнулся:

– Вы правы, но что с того?..

– Однако в твоем искусстве существует роковой изъян, – невозмутимо продолжила Юань Цзысяо, – преграда, которую тебе вовек не одолеть. Поэтому сути Опустошенного Неба тебе ни за что не постичь и совершенства не добиться. Именно из-за этого изъяна ты не так давно уступил Ци Вэю из школы Драконовых Врат.

Вэй Гаофэй переменился в лице:

– Откуда... как вы узнали?!

Юань Цзысяо пропустила его вопрос мимо ушей и все так же бесстрастно продолжила:

– Искусство Опустошенного Неба предполагает быстрые и точные движения, однако твоему запястью недостает гибкости, а потому ты не выдерживаешь нужной скорости. Пусть все приемы ты отточил до безупречности, тебе никогда достичь единства с клинком.

Теперь Вэй Гаофэй уже не допытывался, откуда девушке известно о его недостатках.

– Позвольте узнать, есть ли выход? – поспешно спросил он.

– Выход есть, – откликнулась Юань Цзысяо. – Раз тело тебя ограничивает и тебе не суждено освоить Опустошенное Небо в совершенстве, то зачем упорствовать? Лучше отточить другое умение твоей секты – искусство Звездного Света, оно требует твердой руки и размеренности. С ним любая тяжесть покажется легче перышка. И тогда с твоими способностями и задатками тебе не составит труда стать по-настоящему великим бойцом.

– Тяжесть легче перышка, тяжесть легче перышка... – в задумчивости забормотал Вэй Гаофэй, то хмурясь, то покусывая губы. Вдруг он ахнул и поклонился Юань Цзысяо: – Спасибо вам за наставления! Безмерно вам признателен, в будущем непременно отблагодарю вас!

С этими словами он встал и, ни на кого не глядя, быстрым шагом вышел из зала. Как ни окликали его соученики, он даже не обернулся. Судя по всему, речь Юань Цзысяо что-то прояснила для него. С мастерами боевых искусств порой случается, что даже случайно сказанная кем-то фраза подталкивает их к озарению, и тогда они понимают, как преодолеть то или иное препятствие на пути совершенствования. Поэтому-то никто не осудил Вэй Гаофэя за уход – напротив, ему завидовали белой завистью.

Следом Юань Цзысяо назвала еще нескольких смутьянов, обозначила, какое боевое искусство они изучают, и перечислила их слабости и недостатки. Только что они роптали и возмущались, но теперь лица их исказил ужас – раз за разом девушка попадала в точку и вскрывала самую суть.

Теперь ни у кого не осталось сомнений во всеведении Стеклянного Дворца. Никто не смел и пикнуть: каждый боялся, что следующим прозвучит его собственное имя и Юань Цзысяо огласит его уязвимости – а значит, противник узнает о них еще до поединка.

– Поистине незаурядная, опасная женщина! – прошептала Чжао Чиин. – Слава Стеклянного дворца более чем заслуженна. Наверняка ей известны недостатки и школы Лазоревых Облаков.

В голосе ее звучал страх.

– Все сущее на свете имеет две стороны, – с улыбкой ответил Шэнь Цяо. – Где есть инь, найдется и ян, где есть добро, отыщется зло... То же самое верно и для боевого искусства: каким бы прекрасным оно ни было, у него непременно имеется изъян. Она проницательна, раз смогла увидеть чужие слабости, но знание уязвимостей не всегда приводит к победе. Чем искуснее боец, тем меньше изъянов в его мастерстве, а значит, лучше сосредоточиться на собственном совершенствовании, чем высматривать ошибки противника. Если воин достиг полной гармонии и слился с клинком воедино, враг, пусть и зная о его недостатках, все равно ничего не сможет поделать.

Чжао Чиин кивнула:

– Вот слова настоящего мастера и учителя! Мне до вас далеко.

И Бичэнь, видя, что Юань Цзысяо вполне владеет обстановкой, не стал вмешиваться. Лишь когда все присмирели, он произнес:

– Раз у вас, господа, нет возражений, будем следовать установленным правилам.

Ученики храма Чистого Ян ударили в нефритовые пластины, и нежный звук разнесся по всему храму, знаменуя начало Пробы меча.

В первом поединке встречались третий господин Ван и Чжоу Есюэ.

Юноша и девушка сразу невзлюбили друг друга, накануне они уже успели схлестнуться, а теперь еще и сошлись на поле боя. К тому же Чжоу Есюэ явно уступала третьему господину. В сущности, исход поединка был предопределен заранее.

Как Чжао Чиин ни досадовала, она все равно не могла ничем помочь ученице. Глава Чжао понимала: если ей хочется возродить школу Лазоревых Облаков, то остается рассчитывать только на себя. Она решилась сегодня сама выйти на площадку, но когда именно – будет зависеть от противника. Если тот окажется слабаком, то, одолев его, она только потеряет лицо.

Чжоу Есюэ была упорной девушкой: она и сама прекрасно осознавала, чем все закончится, но сдаваться без боя не собиралась. С мечом в руке она так и вилась вокруг третьего господина, а кругом сверкали обнаженные лезвия и слышался лязг клинков: дабы не тратить время попусту, на просторной площадке сражались сразу три пары противников. В их числе был и Су Цяо. Против него вышел личный ученик главы школы Девяти Цветов – его ровесник, которого тоже называли восходящей звездой. Их поединок оказался куда зрелищнее сражения Чжоу Есюэ с третьим господином Ваном, и потому все внимание зрителей было приковано именно к ним. Не отводя глаз, те следили за каждым движением бойцов да вздыхали про себя, что время стариков прошло и молодое поколение уже заступает на их место.

Тем временем с горы спустился ученик храма Чистого Ян, ведя за собой еще одну гостью. Шэнь Цяо еще издали различил черты лица девушки и вздрогнул от неожиданности – он никак не думал ее здесь встретить.

Сидевшая рядом Чжао Чиин заметила его волнение:

– Что случилось?

Девушка держалась с исключительным изяществом. Она была одета в однотонное платье, а черные волосы, собранные в высокую прическу, украшали связки нефритовых бусин. Не только Шэнь Цяо обратил внимание на гостью – внезапно явившаяся незнакомка привлекла взоры почти всех присутствующих.

За спиной она несла длинный меч-цзянь, ступала твердо, не по-девичьи, не забывая меж тем спокойно осматриваться вокруг. Чужие взгляды ее не смущали. Войдя в зал следом за провожатым, она оглядела всех собравшихся, вдруг заметила Шэнь Цяо и не смогла сдержать удивления – а затем просияла от радости и, не дожидаясь, пока ее представят настоятелю, легко порхнула прямо к монаху, плавно оттолкнувшись носком от земли.

Шэнь Цяо встал и посмотрел девушке прямо в глаза. Та ласточкой кинулась ему на шею и крепко обняла. Остальные при виде этой сцены не знали, что и думать.

– Чжанцзяо! Шисюн! – Девушке и дела не было, что о ней скажут, – она так и застыла, прильнув к Шэнь Цяо. Лишь когда тот ласково похлопал ее по спине, она выпустила его из объятий.

Услышав из уст девушки такое обращение, Чжао Чиин догадалась, что перед ней, по-видимому, ученица школы Сюаньду, младшая сестра Шэнь Цяо по учению.

И действительно, взяв девушку за руку, Шэнь Цяо представил их друг другу:

– Моя пятая шимэй, Гу Хэнбо. Глава Чжао из школы Лазоревых Облаков.

Чжао Чиин доводилось слышать, что у Ци Фэнгэ обучалось всего пять учеников: Тань Юаньчунь, Шэнь Цяо, Юй Ай, Юань Ин и Гу Хэнбо, притом среди них была лишь одна девушка. Так что сомнений быть не могло: незнакомка и вправду соученица монаха Шэня.

Гу Хэнбо оказалась настоящей красавицей, о каких еще говорят: «Кость, что белоснежная яшма, кожа, что прозрачный хрусталь», точь-в-точь бессмертная фея, исполненная очарования.

Девушка, взглянув на Чжао Чиин, улыбнулась:

– Я давно наслышана о прославленной главе Чжао, но никак не ожидала увидеть ее сегодня своими глазами! Сия пятая барышня вне себя от счастья!

Стало ясно, что Гу Хэнбо прекрасно знакома с правилами приличия – просто девушка так обрадовалась, увидев Шэнь Цяо, что позабыла обо всем на свете.

Покончив с приветствиями, Шэнь Цяо спросил:

– Пятая барышня, как ты здесь оказалась? Неужели и Юй Ай с тобой?

Гу Хэнбо покачала головой:

– Нет. Мы с ним крупно поссорились, я уже давно не была в обители и пока не собираюсь возвращаться.

– Что произошло? – нахмурился Шэнь Цяо. – Он тебя чем-то обидел?

Гу Хэнбо поджала губы, но следом улыбнулась, словно речь зашла о каких-то пустяках:

– Это долгая история, как-нибудь потом расскажу. Я прослышала о Пробе меча, вот и решила взглянуть – никак не ожидала встретить здесь шисюна-чжанцзяо.

Она по-прежнему звала соученика «чжанцзяо», и, заслышав старое обращение, он вздохнул про себя.

– Хорошо. Тогда сперва я представлю тебя настоятелю И.

Гу Хэнбо, разумеется, не возражала. Она поступила в учение последней и была гораздо младше остальных учеников Ци Фэнгэ. Старик возглавлял школу, многие заботы требовали его непосредственного внимания, а потому он не мог ежедневно сам наставлять ученицу. Боевым искусствам Гу Хэнбо обучали по большей части Тань Юаньчунь и Шэнь Цяо, который и проводил с ней больше всего времени. Поэтому Гу Хэнбо обожала своего шисюна как родного брата и уважала как отца. Другими словами, ее приязнь была гораздо глубже обычного дружеского расположения между соучениками.

На ослепительную красу Гу Хэнбо заглядывалось немало молодых адептов, и многие, увидев, сколь близка девушка с Шэнь Цяо, тут же превратно все истолковали. Даже И Бичэнь не стал исключением – лишь когда Шэнь Цяо представил ему незнакомку, настоятель все понял:

– Чжанцзяо Ци был поистине исключительным мастером, и ученики его ему под стать: каждый – выдающееся дарование. Сегодня мне посчастливилось узреть сразу двоих, и живо вспомнилось непревзойденное изящество чжанцзяо Ци, да так, что сердце защемило от восхищения!

Неизменно учтивый настоятель И в совершенстве умел ладить с людьми: он видел, что Гу Хэнбо явилась одна-одинешенька, но ни словом про то не обмолвился, не задал ни единого вопроса. Покончив с любезностями, он распорядился, чтобы Гу Хэнбо усадили рядом с Шэнь Цяо: раз брат и сестра по учению наконец встретились после долгой разлуки, им наверняка есть о чем поговорить.

Шэнь Цяо с Гу Хэнбо вернулись на места, но даос вскоре заметил, что девушка рассеянна и мысли ее витают где-то далеко от поединков.

– Пятая барышня, что с тобой? – удивился он.

– Ничего, – помотала головой Гу Хэнбо, возвращаясь к действительности. – Как же ты настрадался, братец! В своих странствиях я часто о тебе слышала, все винила себя, что могла так оплошать и не разглядела вовремя истинного лица Юй Ая, не поняла, какая он сволочь! Сколько мук пришлось вынести тебе из-за моей небрежности!

– В то время я и сам о многом не подозревал, – ответил Шэнь Цяо, – что уж говорить о тебе. Как бы то ни было, все это уже в прошлом, незачем терзаться понапрасну. Но как ты рассорилась с Юй Аем?

– Когда ты рухнул с пика Полушага, управлять горой Сюаньду стало некому, – начала Гу Хэнбо. – Казалось бы, должен был подняться переполох, но все успокоилось очень быстро – полномочия настоятеля взял на себя Юй Ай. Он действовал последовательно и четко, а некоторые старейшины заговорили, что, мол, неизвестно, жив ты или умер, а школе Сюаньду без чжанцзяо нельзя – пусть Юй Ай и станет главой вместо тебя.

– Хорошо, что беспорядка на горе Сюаньду нет, – заметил Шэнь Цяо. Он впервые увидел случившееся глазами кого-то помимо Юй Ая. До сих пор даос так и не уяснил до конца, что именно происходило в его родной школе, но повесть Гу Хэнбо мало-помалу пролила свет на те весьма туманные события.

– В тот день мне было приказано оставаться в школе, и я не видела поединок собственными глазами, – продолжала Гу Хэнбо. – Весть о твоем падении в пропасть прогремела как гром среди ясного неба, первые дни я провела, охваченная смятением, и не знала, что теперь делать. Но затем я принялась все обдумывать и вспомнила поговорку: «Случайности не случайны, а странности не к добру». С чжанцзяо, с нашим шисюном случилась беда, мы все – как и большинство обитателей горы Сюаньду – страшно горевали, один лишь Юй Ай, хоть напустил на себя скорбный вид, на деле вел себя до странности решительно и твердо. Потом ты снова объявился на горе Сюаньду. Юй Ай не смог тебя удержать – нам он сказал, что ты сговорился с последователями неправедной школы. Меня там не было, но зато был наш старший брат по учению, и я заметила, что с тех пор он места себе не находит, вечно чем-то обеспокоен, словно его что-то тяготит. Я пыталась допытаться у него, что же случилось, но он лишь мямлил да отнекивался – так ничего и не рассказал.

Такое поведение Тань Юаньчуня Шэнь Цяо не удивило. Тот всегда был нерешительным – среди адептов школы Сюаньду он слыл добряком, что и мухи не обидит. Сожалея о случившемся с Шэнь Цяо, он все равно не смел выступить против Юй Ая.

– Как-то раз я услышала его разговор со старейшиной Чаем, – рассказывала Гу Хэнбо. – У меня сложилось впечатление, что он заранее знал исход твоего поединка с Кунье, и тогда я еще больше укрепилась в своих подозрениях: Юй Ай наверняка темнит и что-то от нас скрывает. А потом, когда стало известно, что наша школа теперь ведет дела с Тюркским каганатом, я уже не стерпела и спросила Юй Ая прямо: давно ли он якшается с тюрками и не потому ли ты рухнул в пропасть и получил столь тяжкие раны?

– Разве он признался бы?.. – покачал головой Шэнь Цяо.

– Конечно же, он не признался, – горько усмехнулась Гу Хэнбо. – Больше того, он еще и пустился меня успокаивать при всех – зато ночью пробрался ко мне в комнату и попытался напасть. К счастью, я вовремя его обнаружила, дала отпор, а потом бежала с горы.

После краткого молчания Шэнь Цяо произнес:

– Ты недурно владеешь боевыми искусствами, но Юй Аю ты не соперница. Он подмял под себя всю школу Сюаньду и, если бы захотел, вполне смог бы тебя задержать. Однако он все равно позволил тебе уйти – быть может, он предпочел закрыть на твое бегство глаза оттого, что еще не до конца позабыл нашу былую дружбу.

– Даже если и так, все равно он отравил тебя, подстроил твое падение в пропасть, из-за него ты чуть не стал калекой, не способным к боевым искусствам, – возразила Гу Хэнбо. – По-моему, столь мелкое благодеяние – все равно что кошкины слезки по мышке. Наш старший брат позабыл разницу между истиной и ложью, он добровольно решил помочь тигру в его злодеяниях, потому я не хочу больше иметь с ним ничего общего.

– А Юань Ин? – спросил Шэнь Цяо. – Что с ним?

Гу Хэнбо покачала головой:

– Перед побегом я успела написать четвертому брату письмо, где все ему рассказала, но не знаю, прочел ли он его. С тех пор как я оставила школу, я о нем ничего не слышала.

Пока они беседовали, на площадке уже прошло немало поединков. Несмотря на свою гордыню, третий господин Ван и впрямь оказался восходящей звездой молодого поколения: одолев Чжоу Есюэ, он одержал подряд еще несколько побед, и даже Су Цяо уступил ему, пусть и на один-единственный шаг. Вскорости стало ясно, что из всех сражающихся он пока что сильнейший.

Гу Хэнбо то и дело поглядывала на площадку и вдруг сказала:

– Когда в горах нет тигра, и обезьяна мнит себя властительницей. Пойду-ка сражусь с ним!

Сказано – сделано, не успел Шэнь Цяо остановить ее, как девушка уже была на площадке.

Неожиданное появление ослепительной красавицы привлекло всеобщее внимание, и даже всегда надменный третий господин Ван как будто смутился в присутствии Гу Хэнбо и повел себя с учтивостью, подобающей отпрыску благородной семьи:

– Мечи слепы, боюсь, как бы ненароком не ранить сию фею. Быть может, лучше нам протянуть друг другу руки да разойтись с миром?

– Выходит, господин, вы явились сюда не ради того, чтобы отточить мастерство, а лишь затем, чтобы польстить одним и приосаниться перед другими? – невозмутимо поинтересовалась Гу Хэнбо.

Третий господин Ван никак не ожидал от прелестной девушки таких колкостей. Самолюбие его было задето.

– Вовсе нет! – возмутился он.

– Тогда прошу! – Гу Хэнбо обнажила меч.

Увидев, как они сражаются, Чжао Чиин сперва ахнула в восхищении, но потом сообразила, что другого и не следовало ожидать:

– Ваша шимэй – боец поистине редкого дарования! Верно говорят, что у хорошего учителя и ученики под стать – она достойная воспитанница Ци Фэнгэ! Вы с ней, монах Шэнь, принадлежите к одной линии преемственности и своим мастерством замечательно дополняете друг друга!

– Вы перехваливаете нас, глава Чжао, – скромно откликнулся Шэнь Цяо, а про себя подумал: пятая барышня никогда не была столь порывистой. Ее выходка показалась ему странной.

Третий господин Ван не шел ни в какое сравнение с Гу Хэнбо: девушка легко выбила клинок из его рук, меч взлетел высоко в воздух, а потом до половины вонзился в землю.

– Гу Хэнбо с горы Сюаньду победила Ван Чжо из Куайцзи! – объявили ученики храма Чистого Ян.

Теперь наконец все узнали, что за незнакомка перед ними. Третий господин Ван побелел, не в силах оправиться от потрясения, – его раздосадовал не столько сам проигрыш, сколько то, кому он уступил – девушке!

Гу Хэнбо убрала меч, но довольной не выглядела. После краткого замешательства она направилась не к Шэнь Цяо, а в прямо противоположную сторону – туда, где, низко склонившись над столом, что-то безостановочно писала посланница Стеклянного дворца.

– Во время поединка вы постоянно поглядывали на третьего господина Вана, а меня за победу даже взгляда не удостоите?

Юань Цзысяо так и не подняла головы, кисть ее по-прежнему выводила хитросплетения знаков:

– Разве твоя победа не в порядке вещей?

Гу Хэнбо криво усмехнулась:

– Обитатели Стеклянного дворца с острова Фанчжан и впрямь высокомерны! Уйти не попрощавшись, – еще куда ни шло, но не годится при встрече делать вид, будто меня не знаете! Или вам совестно водить знакомство с какой-то Гу Хэнбо?

Рядом с Юань Цзысяо никого не было – настоятель И загодя распорядился удалить всех от нее, дабы никто не мешал ей вести записи, а Гу Хэнбо говорила тихо. Потому никто не разобрал, о чем шла речь, догадывались лишь, что девушки – старые знакомые, которые отчего-то не рады друг другу.

Тем временем на площадке определились еще два победителя, ими стали второй господин Ван и Чао Юй из Меча Алой Зари, которые затем сошлись в бою друг с другом.

В последние годы считай что все, изучая искусство меча, выбирали цзянь, и эти двое не стали исключением. Меч Алой Зари не был крупной или сколько-нибудь известной школой, но раз Чао Юй сумел выделиться среди стольких бойцов, он наверняка что-то да умел. Он успешно дал отпор решительному натиску второго господина Вана и, несмотря на то что тот показал себя весьма искусным мечником, спустя пару сотен ударов одолел его.

Второй господин Ван не желал признавать поражение, но под конец принял на себя мощный удар внутренней ци противника, невольно попятился и чуть не осел наземь. Чао Юй же показал превосходные манеры: тут же одним прыжком перенесся к сопернику и помог тому удержаться на ногах, тем самым спасая от позора. Второй господин Ван, хоть и с неохотою, был вынужден признать: всегда найдется кто-то сильнее. Он помрачнел и, поклонившись победителю, покинул площадку.

Братья Ван явились на Пробу меча с гордо поднятой головой, а ушли поджав хвост – и не сказать, что это те же люди, что накануне с таким превосходством взирали на всех в главном зале.

Видно было: в мире боевых искусств, где уважают только силу, они лишь новички, впервые вышедшие из тростниковой хижины, не привычные к нравам цзянху. Пусть за ними стояло все семейство Ван, их слово получит вес, только когда они докажут свою мощь в бою. Если же окажется, что воины они никчемные, заступись за них сам Небесный император, они и пикнуть не посмеют – все равно никто не послушает.

Второй господин Ван посмотрел на бледного как полотно брата, а потом перевел взгляд на спокойно сидевшего вдалеке Шэнь Цяо, безмятежного, словно скала. На какой-то миг ему вдруг захотелось подойти к даосу и спросить, как же тот снес весь позор и унижение, обрушившиеся на него после проигранного у всех на глазах поединка с Кунье.

Но о братьях Ван тут же позабыли: присутствующих куда больше интересовал Чао Юй. Тот даже не взглянул на Гу Хэнбо, а повернулся в сторону учеников храма Чистого Ян, поклонился и громко заговорил:

– Чао Юй из Меча Алой Зари просит наставлений у доблестного господина Ли!

Он открыто вызвал на бой Ли Цинъюя!

Услышав такие речи, зрители встрепенулись: один за другим они принялись оглядываться на Ли Цинъюя.

Всякому было ясно, чего добивается Чао Юй. Строго говоря, Гу Хэнбо хоть и была совсем юной, но как личная ученица Ци Фэнгэ принадлежала к тому же поколению, что и Шэнь Цяо с И Бичэнем. К тому же девушка редко появлялась в цзянху, ее почти не знали, и, даже одержи он над ней победу, никто бы не восхитился. Но Ли Цинъюй – дело другое.

В мире боевых искусств он был известен как самый выдающийся представитель молодого поколения. Всяк слышал, что на горе Сюаньду юноша лишь на один шаг уступил Юй Аю, а затем в доме семейства Су сразился с тюркским мастером Дуань Вэньяном, которого причисляли к десятке сильнейших мастеров Поднебесной, учеником самого Хулугу. И пускай он проиграл, одно то, что поединок состоялся, говорило: не за горами то время, когда и сам Ли Цинъюй войдет в сей почетный список.

Ли Цинъюй не боялся схватки – получив вызов, он не спеша встал, взял в руку меч и вышел из толпы.

– Спору нет, ты искусный мечник, – обратился он к Чао Юю. – Но и сто ударов против меня не выстоишь.

Несмотря на всю свою сдержанность, подобного замечания Чао Юй не снес – в лице его явно читалась обида:

– Доблестный господин Ли, я преклоняюсь перед вашим искусством, но не слишком ли вы самонадеянны?

– Он совершенно прав: ты ему и впрямь не соперник, – вдруг раздался женский смешок. – Чтобы понять, кто сильнее, порой в поединке вовсе нет нужды – и так все ясно. Настоятель И не захотел тебя позорить, вот и промолчал, но тебе-то следовало бы и самому знать свой предел.

Голосок неизвестной лился чарующей, с игривыми нотками, песней, однако многие обмерли, едва заслышав его.

Обернувшись на звук, гости увидели женщину, неторопливо поднимавшуюся в гору по каменным ступеням. Держалась она строго и чинно, точно незапятнанный мирской пылью лотос, но насмешливо-легкомысленные речи никак не вязались с возвышенным обликом бессмертной феи. Люди опешили, не зная, что и думать.

– Это... – неуверенно начала Чжао Чиин: она редко выходила в мир, потому и не узнала прибывшую.

– Юань Сюсю, глава школы Обоюдной Радости, – глухо ответил Шэнь Цяо.

Чжао Чиин едва заметно содрогнулась – очевидно, даже она была наслышана о женщине, носившей сие имя.

Тем временем поднялся с места и сам И Бичэнь:

– Милости просим, глава Юань, простите сего ничтожного даоса за то, что не встретил вас.

Стоило настоятелю И провозгласить имя гостьи – и многие переменились в лице.

Все неправедные школы пользовались дурной славой, но даже появление Чистой Луны или Зеркала Дхармы не настолько потрясло бы собравшихся. Школа Обоюдной Радости была печально известна искусством парного совершенствования, адепты ее, что называется, собирали инь и восполняли ян^[42], отчего погибло немало безвинных страдальцев. Впрочем, Обоюдная Радость ныне обрела огромное могущество, никто не смел бросить ей вызов, и люди трепетали в ужасе от одного ее упоминания. Школу Обоюдной Радости боялись все, она же не боялась никого и ничего.

Юань Сюсю обворожительно улыбнулась:

– В этом нет вашей вины: вы не знали, что я приду. Вы ведь примете нас, настоятель И? В Пробе меча позволено участвовать любому бойцу Поднебесной.

Юань Сюсю была из тех гостей, кто просто так ни за что не явится, но уж если явится – то точно не с добром. К тому же за ней следовали несколько учеников: все – весьма известные в цзянху бойцы, и многие из присутствующих их узнали.

– Гостям мы всегда рады, – размеренно проговорил И Бичэнь.

– Вот и славно, – рассмеялась Юань Сюсю. – Смотрю, сегодня здесь собрались все старые друзья – как удачно, что нам посчастливилось встретиться! Но меня тревожит вот что: поговаривают, будто бы наша школа Обоюдной Радости слишком уж зарвалась, и пошли слухи, будто бы другие школы боевых искусств задумали сплотиться против нас. Настоятель И, как вы думаете, правдивы ли они?

Стоит И Бичэню подтвердить истинность ее слов – и у главы Юань тут же появится повод напасть. Но если он станет отнекиваться, то покажет себя трусом, а остальные усомнятся как в его мастерстве, так и в способности возглавить будущий союз. Глава Юань и в самом деле явилась внести смуту.

Гости чуть не лопались от гнева, но не смели и рта раскрыть – так страшились Обоюдной Радости.

И вдруг кто-то заговорил:

– Незачем докучать настоятелю И, сей ничтожный даос вполне может ответить за него. Глава Юань, не оттого ли вас терзает сей вопрос, что ваша собственная совесть нечиста? Верно, вы и сами чувствуете, что школа Обоюдной Радости ведет себя неподобающе, и боитесь людского гнева, ибо знаете: единожды вспыхнув, он разгорится, что степной пожар, и испепелит вас дотла. Верно, потому-то, едва заслышав сии слухи, вы и поспешили сюда, желая затушить пламя сразу?

Голос этого человека звучал спокойно, даже мягко, но твердо и уверенно, и притом безо всякого намека на злобу.

И Бичэнь не мог позволить себе необдуманного ответа: как-никак, он был настоятелем храма Чистого Ян и принимал Пробу меча. Шэнь Цяо же вмешался не из тщеславия и стремления покрасоваться, а из добрых побуждений, желая вывести настоятеля из затруднения, и тот бросил на него взгляд, полный признательности.

Юань Сюсю холодно усмехнулась:

– Каким же храбрецом вы заделались, монах Шэнь! Убили двух моих старейшин, и коль я не явилась сводить счеты, вы посмели сами нагрянуть?

– Странно. Отчего же нельзя убивать ваших старейшин? – внезапно встрял еще кто-то. – Ах, как жаль, что в тот день меня не оказалось рядом с монахом Шэнем – я бы горячо его поддержал! Милостивые господа, если вы и впрямь собрались заключать союз против Обоюдной Радости, не забудьте и нас – школу Чистой Луны! И позвольте заметить: по моему скромному мнению, почтенный монах Шэнь, что пользуется всеобщим уважением, как никто другой подходит, чтобы возглавить этот союз!

На каменных ступенях показался юноша, он небрежно обмахивался веером.

Это еще кто такой? У зрителей уже глаза разбегались: столько нежданных посетителей явилось разом!

А у Шэнь Цяо вдруг разболелась голова.

Храм Чистого Ян принял все меры, дабы никто не помешал Пробе меча и не учинил беспорядков: у подножия горы несли стражу ученики, к тому же на случай непредвиденных обстоятельств И Бичэнь отправил им в подмогу нескольких старейшин. Однако сейчас на гору друг за другом поднимались все новые и новые лица – так, словно внизу и вовсе никого не было. Всякому становилось ясно: этих незваных гостей никакими преградами не остановить.

Появление юноши еще больше взбаламутило и без того встревоженный народ, к тому же он упомянул Шэнь Цяо, и теперь все не знали, что и думать.

– Позвольте узнать, господин, кто вы из воспитанников школы Чистой Луны? – осведомился И Бичэнь.

– Юй Шэнъянь к вашим услугам, – представился юноша. – Личный ученик главы Яня. До меня дошли вести, что сегодня на горе Цинчэн разыграется настоящая потеха, вот я и пришел посмотреть. Настоятель И, вы ведь не прогоните?

– Любой пришедший сегодня – наш дорогой гость, сей ничтожный даос никого не оставит ждать на пороге, – произнес И Бичэнь. – Принесите сиденья, – обернулся он к ученикам.

– Не затрудняйте себя, настоятель И, – проворковала Юань Сюсю. – Все равно нам скоро мериться силами: только усядемся – и сразу вставать, лишние хлопоты!

Но Юй Шэнъянь лишь рассмеялся:

– Желаете стоять – дело ваше, а я присяду с монахом Шэнем, повспоминаю былое. Мы так долго не виделись, и теперь я вне себя от счастья, что нам вновь довелось встретиться.

С этими словами он подошел прямо к Шэнь Цяо и уселся на место Гу Хэнбо.

– Надеюсь, ты в добром здравии, шиди! – с улыбкой обратился он к даосу.

Слово «шиди» из его уст прозвучало столь непринужденно, что сидевшая с другой стороны Чжао Чиин весьма подивилась про себя: пусть Шэнь Цяо и Янь Уши весьма дружны, но не настолько же, чтобы Шэнь Цяо отрекся от прежнего наставника и назвал учителем другого человека?

Шэнь Цяо же не знал, то ли плакать, то ли смеяться:

– Какими вы здесь судьбами, молодой господин Юй? Где глава Янь?

– Ох, какой холодный прием, шиди! – продолжал подшучивать Юй Шэнъянь. – А помнишь, как я тебя целую половину большого часа нес на спине от самого подножия пика Полушага? Ты был такой забавный, когда, потеряв память, звал меня шисюном Юем, неужто снова все позабыл? Какая жалость! Не передать, как я огорчен!

Но появление Обоюдной Радости слишком обеспокоило собравшихся: Юй Шэнъянь пришел один-одинешенек, и его попросту не принимали в расчет, так что его шуточки никак не разрядили обстановку.

– Ежели вы, глава Юань, прибыли к нам с добром, мы вам рады, – холодно заговорил Ли Цинъюй. – Но ежели вы явились, затаив в душе коварство и злобу, то не взыщите: такие гости нам не нужны.

– Как вы вспыльчивы, молодой господин Ли! – рассмеялась Юань Сюсю. – Неужели и просто полюбопытствовать нельзя? В Пробе меча может участвовать любой желающий, чем школа Обоюдной Радости хуже других?

Взгляд ее прекрасных глаз окинул собравшихся и остановился на Юань Цзысяо:

– Должно быть, передо мной молодая госпожа Стеклянного дворца. Я давно наслышана о высоких устремлениях и блестящих дарованиях ваших адептов: говорят, они знают как свои пять пальцев всех бойцов Поднебесной – кто могуч, а кто немощен. Позвольте же узнать, молодая госпожа Юань, в ваших списках сильнейших найдется ли место для школы Обоюдной Радости?

До этого все думали, что Юань Цзысяо – одна из воспитанниц Стеклянного дворца, никто и не подозревал, что перед ними сама молодая госпожа. Раз Юань Сюсю так походя раскрыла личность девушки, значит, подготовилась заранее. Даже вздумай та сие отрицать – никто бы ей не поверил.

Юань Цзысяо спокойно сидела на месте. Услышав вопрос, она поправила рукава и глазом не моргнув, на одном дыхании выдала целый ряд сведений:

– Юань Сюсю, глава школы Обоюдной Радости, среди всех бойцов цзянху занимает девятое место. Ее ученик Сяо Сэ вместо клинка использует веер, в число побежденных им противников помимо прочих входят Го Сюнь, глава школы Чжуннань, Шангуань Синчэнь, один из предводителей Союза Вездесущих, и Чжань Цзыцянь, ученик академии Великой Реки. Его пока нельзя отнести к выдающимся мастерам боевых искусств, однако уже сейчас его умения впечатляют. Сан Цзинсин из школы Обоюдной Радости занимает шестое место. Его ученица Бай Жун сильна в рукопашном бою и благодаря тайным способам совершенствования, принятым в Обоюдной Радости, стремительно делает большие успехи. Кроме нее в учениках у Сан Цзинсина есть Ся Ханьцю, Цзи Шуанэр, Чжоу Цуйюэ и ряд других. Как бойцы они уступают Бай Жун, однако все – восходящие светила мира боевых искусств, и их нельзя недооценивать.

Изумились не только зрители – подивилась даже сама Юань Сюсю:

– Стеклянный дворец и впрямь достоин своей славы! Я сама не знала, что Сяо Сэ победил ученика Великой Реки, а молодой госпоже Юань о том известно! Все-то вам ведомо!

– Узнать о том несложно, – просто, без тени заносчивости, сказала Юань Цзысяо. – Это ни для кого не тайна, стоит лишь посетить пару-другую мест да порасспрашивать людей.

– Госпожа Юань, – подал голос кто-то из мастеров, – сказанное вами относится к тому списку сильнейших, что был составлен десять лет назад, или же к нынешнему?

– Разумеется, к нынешнему, – ответила Юань Цзысяо.

– Но ведь Проба меча еще не завершилась! – возмутился мужчина. – Многие мастера сегодня и вовсе не явились. Как же вы тогда определяете десятку сильнейших?

– Разве может Проба меча собрать всех мастеров Поднебесной? – заметила Юань Цзысяо. – Сегодняшнее собрание – лишь возможность для одаренных бойцов помериться силой да обменяться опытом. Впрочем, если вдруг объявится доныне никому не ведомый мастер исключительного могущества, список тут же будет исправлен. Если же нет – он останется неизменным.

– Тогда позвольте узнать, молодая госпожа Юань, кто ныне входит в десятку сильнейших, – не отступал говоривший. – Прошу, просветите нас, ваши речи – услада для ушей.

– Десятое место поначалу было спорным, – начала Юань Цзысяо. – Сперва его занимал Шэнь Цяо, прежний чжанцзяо школы Сюаньду, но затем на пике Полушага он потерпел поражение, и его заменил Кунье. Чуть позже на Центральной равнине объявился его шисюн Дуань Вэньян и занял место Кунье. Сравнительно недавно в Чанъане, в доме семейства Су, Шэнь Цяо сразился с Дуань Вэньяном, поединок закончился ничьей, но перед тем Дуань Вэньян успел сойтись в бою с адептом храма Чистого Ян Ли Цинъюем, а потому можно полагать, что Шэнь Цяо помогло стечение обстоятельств. Оттого на сегодняшний день десятое место по-прежнему остается за Дуань Вэньяном.

Гу Хэнбо нахмурилась:

– Вы слишком пристрастны. Шисюн Шэнь – боец редкого дарования, ниспосланного самим Небом, он учился у самого Ци Фэнгэ, а на пике Полушага пал жертвой чужих козней. Его умения сильно пострадали, из-за чего он раз за разом терпел неудачи, но если говорить о его первоначальных умениях, то он гораздо сильнее и Кунье, и Дуань Вэньяна. Как он мог не попасть в десятку лучших?

Юань Цзысяо взглянула на нее:

– Никто не может вечно топтаться на месте: одни устремляются вперед, другие так или иначе откатываются назад. Ты еще не дослушала меня, а уже перебиваешь: так кто же из нас двоих предвзят?

Упрек был справедлив, и Гу Хэнбо промолчала, однако в ее глазах, устремленных на молодую госпожу Стеклянного дворца, по-прежнему плясали огоньки. Юань Цзысяо же больше не обращала на нее внимания и невозмутимо продолжила:

– Девятое место, как я сказала ранее, занимает глава школы Обоюдной Радости, Юань Сюсю. Восьмое принадлежит мудрецу Цзюй Шэ из Тогона.

О мудреце Цзюй Шэ многие слышали, но, кроме имени, ничего о нем не знали – встречать его никому не доводилось.

– Мудрец Цзюй Шэ никогда не бывал на землях Центральной равнины, так как же он попал в список, да еще и на такое место? – тут же не преминул спросить кто-то.

– Из трех неправедных школ лишь Зеркало Дхармы проникло столь далеко на запад, – издалека начала Юань Цзысяо. – Они уже много лет ведут дела в Тогоне, и однажды глава Зеркала Дхармы Гуан Линсань сразился с мудрецом Цзюй Шэ. Мудрец Цзюй Шэ проиграл, уступив противнику совсем немногим, и с тех пор пребывает в затворе. Сам же Гуан Линсань, говоря о мастерстве тогонского мудреца, счел, что они с ним равны по силе, а ему победа досталась лишь по счастливой случайности.

Юань Сюсю, узнав, что занимает девятое место, опережая только Дуань Вэньяна, не разгневалась, а, напротив, воодушевилась:

– Из ваших слов, молодая госпожа, следует, что на седьмом месте глава Зеркала Дхармы Гуан Линсань?

– Верно, – кивнула Юань Цзысяо.

Теперь уже не осталось сомнений в точности списка Стеклянного дворца: стало ясно, что составлен он не абы как, а и вправду имеет под собой основания. Чем больше говорила Юань Цзысяо, подбираясь к началу списка, тем сильнее разгорался интерес слушателей. Люди жадны если не до наживы, то до славы, и с этим ничего не поделаешь. Каждому присущи тщеславие и любопытство, кому-то в меньшей мере, кому-то – в большей, главное, чтобы сии качества не оказались чрезмерными. Даже И Бичэнь, прославленный мастер боевых искусств, достигший в совершенствовании немалых высот, увлекся рассказом Юань Цзысяо, но он-то еще мог сохранять спокойствие – а вот остальным не терпелось узнать, что же дальше.

– А кто следующий? – раздался вопрос.

– Следующие шесть бойцов – по-настоящему великие мастера, – продолжила Юань Цзысяо. – Какими бы ни были их нравственные качества, какие бы поступки они ни совершали, их достижения в боевых искусствах и образ мысли таковы, что каждый из них вполне может основать собственную школу и собственное учение.

Чуть раньше она упомянула, что Сан Цзинсин стоит на шестом месте, а значит, и он принадлежал к числу таких мастеров.

Юань Сюсю натянуто улыбнулась:

– Похоже, молодая госпожа весьма высокого мнения о старейшине Сане!

– Глава Юань, вы и сами не можете сего отрицать, – ровно откликнулась Юань Цзысяо. – Всякому известно, что школа Обоюдной Радости претерпевает раскол: будь вы способны одолеть Сан Цзинсина, разве стали бы мириться с его влиянием?

Упоминание внутренних распрей Обоюдной Радости уязвило Юань Сюсю: она по-прежнему улыбалась, но глаза ее гневно сверкнули.

– Храм Чистого Ян – ныне одна из сильнейших даосских школ Поднебесной, наверняка настоятель И входит в первую пятерку списка Стеклянного дворца? – спросил один из гостей – видимо, желая польстить храму Чистого Ян.

– Все так, – подтвердила Юань Цзысяо. – Пятое место мог бы занять нынешний наставник чжоуского государя монах Сюэтин, но Шэнь Цяо, бывший чжанцзяо школы Сюаньду, добился немалых успехов, значительно увеличил собственную мощь и теперь вполне может с ним потягаться. Что до четвертого и третьего бойцов в списке, то один из них – глава академии Великой Реки Жуянь Кэхуэй, а другой – настоятель храма Чистого Ян И Бичэнь, однако я никогда не видела их в деле, а потому не могу сказать наверняка, кто из них сильнее.

– А кто на первом и втором местах? – допытывались нетерпеливые слушатели.

– За второе место может побороться глава школы Чистой Луны Янь Уши. Что до сильнейшего мастера боевых искусств во всей Поднебесной...

Она не была из тех, кто по малодушию не посмеет озвучить то, что не понравится другим, но все равно отчего-то умолкла и покачала головой.

Поначалу всех потрясло столь высокое положение Янь Уши в списке – никто такого не ожидал, но, немного поразмыслив, собравшиеся поняли, что ничего удивительного в том нет. Кто еще смог бы остаться жив-здоров после нападения пяти могучих мастеров боевых искусств, трое из которых к тому же сами входили в десятку сильнейших? Янь Уши и впрямь был могучим бойцом, и второе место в списке ему досталось заслуженно.

– Десять лет назад сильнейшим во всей Поднебесной признали Ци Фэнгэ, но он почил, и место освободилось. Неужели за десять лет во всем белом свете не нашлось никого, кто смог бы его превзойти? – задался кто-то вопросом.

Но сколько ни расспрашивали Юань Цзысяо, та больше не проронила ни слова.

– Может, список Стеклянного дворца не так уж точен? – попытались ее поддеть. – Если они даже сильнейшего не могут определить, то что говорить об остальных?

– Ежели не веришь, брось вызов тем, кого я перечислила, – невозмутимо предложила Юань Цзысяо. – Одолеешь всех, одного за другим, и сам займешь в списке первое место.

– По-моему, проверить истинность сего списка легко, – посмеиваясь, заметила Юань Сюсю. – Он основан на силе бойцов, и, хотя сегодня многих недостает, тем не менее здесь монах Шэнь, настоятель И, а также я, то есть трое из десяти. Полагаю, потешить себя поединком ни для кого из нас не составит труда?

– Вы недостойны сражаться с учителем, – холодно заявил Ли Цинъюй. – Сперва одолейте меня, а там видно будет.

С этими словами он обнажил меч, и клинок Осенние воды в его руке, казалось, заструился прозрачным ручьем, оправдывая свое имя.

Но сколь бы ни был искусен Ли Цинъюй, он не занимал даже последнее место в десятке сильнейших, а потому Юань Сюсю ничуть его не боялась. Не успела она ответить, как позади нее звонко рассмеялся Сяо Сэ:

– Ни к чему утруждать главу, я сам с тобой сражусь!

Легко оттолкнувшись от земли, противники одним прыжком ринулись друг на друга и сошлись в поединке.

Юань Цзысяо только что поместила Юань Сюсю на предпоследнее место, но та не придала списку большого значения – для нее то был лишь повод начать собственную игру.

– Настоятель И, – с улыбкой произнесла она, – раз уж наши ученики решили помериться силами, то нам как учителям должно подать им пример, не так ли?

Теперь цель ее прихода стала совершенно ясна: ловишь заговорщиков – начинай с главаря. Стоит ей одолеть И Бичэня, и Проба меча закончится ничем, а все помыслы о возможном союзе школ боевых искусств рассеются как дым. Поражение И Бичэня станет для других грозным предупреждением: все равно что убить курицу на глазах у обезьян, и тогда все, кто помышлял выступить против Обоюдной Радости, в страхе притихнут. Никто не посмеет больше противиться и чинить препоны.

Видя, что сражение неминуемо, И Бичэнь отложил метелку, принял из рук учеников меч и кивнул:

– В таком случае сей ничтожный даос просит ваших наставлений, глава Юань.

Внимательно наблюдая за разворачивающимися событиями, Юй Шэнъянь наклонился к Шэнь Цяо и шепнул:

– Пока не высовывайся, шиди. Подожди немного, пусть И Бичэнь проиграет, тогда и вмешаешься. Так тебе будет гораздо легче возглавить союз.

– Но я не собирался ничего возглавлять! – с недоумением отозвался Шэнь Цяо.

– Учитель велел мне прийти сюда и помочь тебе. Если ты не собираешься возглавить союз, то почему он так приказал? – в свою очередь удивился Юй Шэнъянь.

«Твой учитель творит все, что ему в голову взбредет, – подумал Шэнь Цяо. – Его мысли и поступки здравому смыслу не подчиняются и никакому объяснению не поддаются – откуда мне знать, что у него на уме?»

О том, что происходило между учителем и Шэнь Цяо, Юй Шэнъянь знал мало, а уж о том, как изменилось к нему отношение Янь Уши, ученик и вовсе не подозревал. Полагая, что главе Яню бывший чжанцзяо просто еще не успел наскучить, вот тот и вынашивает на его счет какие-то новые замыслы, Юй Шэнъянь не стал задавать учителю никаких вопросов, но теперь обнаружил, что заблуждался, и решил обращаться с даосом по-старому.

Тем временем поединок между Сяо Сэ и Ли Цинъюем был в разгаре. Удары с обеих сторон сыпались градом, а двигались противники так стремительно, что наблюдателю и вовсе казались бесплотными тенями. Те, чье владение боевыми искусствами оставляло желать лучшего, даже не успевали разглядеть, кто нападает, а кто защищается и какие приемы идут в ход.

Начав сражаться, бойцы быстро обнаружили, что на площадке им тесновато, и вскорости перенеслись на ближайшие скалы, где, казалось, зависли прямо в воздухе. Обменявшись там парой ударов, они порхнули в бамбуковую рощу. Цингуном и тот, и другой владели в совершенстве: легко отталкиваясь от земли одним носком, они воспаряли на несколько чжанов. Острые лезвия веера Сяо Сэ и меч Ли Цинъюя так и сверкали, с беспрерывным звоном встречая друг друга. Зрители следили за поединком с замиранием сердца.

Шэнь Цяо считал Ли Цинъюя лучшим из учеников храма Чистого Ян и полагал, что со временем тот войдет в десятку сильнейших мастеров Поднебесной. Сяо Сэ, хоть и был могучим бойцом, все равно стоял на ступень ниже воспитанника И Бичэня, одолеть юношу ему будет не так-то просто. Предположим, Юань Сюсю поможет ученику, но что она будет делать, когда И Бичэнь начнет биться в полную силу?

Если Обоюдная Радость намеревалась сокрушить храм Чистого Ян, полагаясь на одну лишь Юань Сюсю, то это были пустые надежды.

Подумав обо всем этом, Шэнь Цяо не мог не спросить Юй Шэнъяня:

– Молодой господин Юй, как вы полагаете, раз школа Обоюдной Радости пришла сюда, наверняка они хорошо подготовились? Каких уловок от них можно ожидать?

– Что ж ты меня все молодым господином Юем кличешь, – улыбнулся Юй Шэнъянь, – мне аж неловко как-то! Зови меня просто шисюном!

Шэнь Цяо улыбнулся в ответ и промолчал. Когда-то у них с Юй Шэнъянем случилась размолвка из-за спасения семьи Янь, но то было лишь несовпадение во взглядах, закоренелой вражды меж ними не водилось. К тому же именно Юй Шэнъянь после падения Шэнь Цяо с пика Полушага всю дорогу до усадьбы Янь Уши нес его на спине, а даос никогда не забывал добра. Если с Янь Уши он всегда держал ухо востро, то к юноше относился со снисходительностью старшего брата.

Юй Шэнъянь, как и все молодые люди, отличался порывистостью и не смог устоять перед соблазном блеснуть своей проницательностью:

– Тут все как в той истории про Сян Чжуна^[43], что делал вид, будто танцует с мечом, а сам хотел зарубить Пэй-гуна. Угрозы Юань Сюсю, высказанные храму Чистого Ян, на деле предназначены всем школам, посмевшим проявить недовольство Обоюдной Радостью. Нынешний чжоуский государь благоволит буддистам и желает возвысить учение Будды, дабы его последователи противостояли Обоюдной Радости, однако до даосов ему дела нет, потому-то он и позволяет Обоюдной Радости творить все, что ей вздумается.

Чжао Чиин тоже внимательно слушала юношу. Она не очень хорошо разбиралась в мирских делах и мало знала о том, что ныне происходит в Поднебесной, но Юй Шэнъянь, несмотря на молодость, рассуждал обо всем свободно и уверенно, и речи его звучали разумно. Чжао Чиин вспомнился Янь Уши, она подумала, что ученик и впрямь под стать учителю, и вновь сокрушенно вздохнула про себя: как жаль, что у нее нет достойных преемников!

– Если на сей раз И Бичэнь потерпит поражение, то Обоюдной Радости не о чем будет беспокоиться: прочие их враги – полные ничтожества. К тому же, похвалившись сейчас своей силой на Пробе меча, они запугают все присутствующие школы и одним махом подчинят их себе. Плешивый старый осел Сюэтин весь изведется от зависти – вот только ему по-прежнему надо печься о собственном добром имени, потому-то он и не может позволить себе ничего, что даст почву для пересудов и опорочит учение Будды. Школе Обоюдной Радости же ни о чем подобном тревожиться не приходится. Раз они сегодня явились сюда, то, несомненно, доведут начатое до конца – на полпути они не остановятся. У Юань Сюсю, пожалуй, силенок не хватит, чтобы в одиночку справиться с И Бичэнем, так что, вполне возможно, Сан Цзинсин уже в пути.

Юань Цзысяо только что объявила, что Сан Цзинсин занимает шестое место среди всех мастеров боевых искусств Поднебесной, а И Бичэнь – третий или четвертый, но на самом деле эти места лишь приблизительно отражали силу тех, кто вошел в список, ведь искусство бойцов постоянно растет, а значит, и порядок мастеров во всякий момент может измениться. То, что Сан Цзинсина назвали шестым, отнюдь не означало, что он непременно проиграет И Бичэню. Во время битвы может статься так, что за один миг произойдут десять тысяч изменений, и любая помеха, любой случайный промах способны перевернуть все с ног на голову. Когда сражаются искусные бойцы, смертельная опасность порой обращается надеждой на спасение, и вот уже слабый одолевает сильного.

Однако поединок Сяо Сэ и Ли Цинъюя разворачивался слишком уж предсказуемо: о торжестве слабого и речи быть не могло. Ли Цинъюй постепенно упрочил свое положение, и спустя сотню ударов его клинок показал себя во всей красе, порхая легко и изящно, точно лепестки, падающие из рук небесной девы, пока сияющая «ци меча» разливалась вокруг широкой рекой. Сяо Сэ оказался бессилен против такого напора: как бы ни был свиреп заостренный веер в его руках, он допускал один промах за другим. Его ошибки были очевидны для любого одаренного мастера вроде И Бичэня, Шэнь Цяо или Чжао Чиин, не мог их не заметить и Ли Цинъюй. Удары проливным дождем обрушились на Сяо Сэ, окружили его сплошной стеной. Обнаружив, что деваться некуда, он понял, что остается только бежать. Отпрянув на несколько шагов, Сяо Сэ остановился и признал поражение:

– Все в один голос превозносят искусство меча храма Чистого Ян, говорят даже, что оно превосходит искусство школы Сюаньду. Сегодня я сам убедился в правдивости сих слов!

Сяо Сэ хвалил храм Чистого Ян, а не самого Ли Цинъюя, намекая, что противник обязан успехом не собственному умению, а искусству учителя, – еще и школу Сюаньду приплел, пытаясь рассорить Шэнь Цяо с И Бичэнем. Увы, он просчитался. Ни один мускул не дрогнул в лице Ли Цинъюя: он взирал на противника столь же равнодушно, сколь на росшие вокруг деревья, казалось, чужие слова его ничуть не задели. Голос юноши тоже звучал ровно:

– У тебя выдающиеся способности, но вот жалость: ты склонен размениваться на мелочи, вместо того чтобы всецело посвятить себя одним лишь боевым искусствам. Боюсь, тебе тяжело покорятся новые высоты.

– Покорю ли я новые высоты – не ваша забота, уважаемый! – рассмеялся взбешенный Сяо Сэ.

Ли Цинъюй перевел взгляд на Юань Сюсю. Дальше слов дело у главы Юань и настоятеля И покамест не пошло – быть может, они ожидали исхода боя учеников.

– Глава Юань, позволите ли сему Ли Цинъюю вызвать вас на поединок?

Юань Сюсю сдержанно улыбнулась:

– Ты мне не ровня.

– Так или нет – узнаю, лишь проверив, – откликнулся Ли Цинъюй.

Юань Сюсю вновь улыбнулась, ничего не сказала и вдруг широко раскинула руки – разделившись на два потока, бурлящая ци яростно обрушилась юноше прямо на голову. Застигнутому врасплох Ли Цинъюю ничего не оставалось, кроме как отступить, но Юань Сюсю бросилась за ним, преследуя по пятам.

Цингун храма Чистого Ян был превосходен, но цингун Юань Сюсю оказался еще лучше: струящиеся одежды женщины развевались по ветру, широкие рукава так и реяли в полете – казалось, то вновь явилась в мир фея реки Ло. И куда только делась печально известная демоница школы Обоюдной Радости?

Будучи еще учеником, Ли Цинъюй полагал, что мастерство главы Юань если и превосходит умения Сяо Сэ, то ненамного. Кроме того, ходили слухи, будто бы школа Обоюдной Радости прибегает к весьма позорным способам совершенствования и, дабы как можно быстрее увеличить внутреннюю ци, собирает инь и восполняет ян. Но сейчас, увидев главу Юань в действии, изумился не только Ли Цинъюй – ее искусство потрясло до глубины души и остальных зрителей. Теперь уже никто не посмел бы пренебрегать ею.

– Юань Сюсю – воистину могучий боец, она по праву возглавляет школу! – вырвалось у Чжао Чиин.

Когда Юань Цзысяо озвучила список сильнейших мастеров Поднебесной, Юань Сюсю оказалась лишь на девятом месте, а имя Чжао Чиин и вовсе не прозвучало. Глава Чжао ничего не сказала, но про себя наверняка осталась недовольна тем, что ее обошли. Однако теперь она воочию убедилась, что список Юань Цзысяо себя оправдывает: выйди она сама против главы Юань, показала бы себя ничуть не лучше Ли Цинъюя.

А Юань Сюсю тем временем воспользовалась преимуществом, которое заполучила, ударив первой, и оттеснила Ли Цинъюя к самому краю обрыва. Когда тот наконец собрался дать ей отпор, она резко отпрянула, пушинкой порхнув на несколько десятков шагов, и приземлилась на полотнище знамени – в честь Пробы меча храм Чистого Ян расставил вокруг площади жерди с тонкой, трепещущей в воздухе тканью. Но Юань Сюсю стояла на ней, словно совсем ничего не весила, – а значит, ее внутренняя ци была весьма велика! Ошеломленные зрители смотрели на нее во все глаза: теперь и те, кто презирал ее, считая, что женщине не стать искусным бойцом, и те, кто не верил, что она достойна входить в десятку сильнейших во всей Поднебесной, поняли, сколь глубоко заблуждались.

– Я ведь сказала тебе: сей почтеннейшей ты не ровня, – мягко, но властно проговорила Юань Сюсю.

– Цинъюю и впрямь далеко до главы Юань – боюсь, мой ученик лишь насмешил вас, – раздался голос И Бичэня. – Не откажите сему ничтожному даосу в наставлениях!

Не случись стычки Ли Цинъюя с Юань Сюсю, никто бы не ожидал многого от поединка главы Юань и настоятеля И, но теперь, убедившись в мощи противницы, все ждали предстоящее зрелище с нетерпением.

Однако произошло неожиданное – едва И Бичэнь договорил, как на горе показались новые лица: мужчина в сопровождении нескольких девушек, среди которых Шэнь Цяо увидел хорошо знакомую ему Бай Жун. Да и человек, шедший во главе небольшого отряда, даосу уже встречался: однажды он сразился с ним в пригороде Чанъаня, и поединок тот закончился тем, что один получил тяжкие раны, а другой, казалось, утратил всякую возможность заниматься боевыми искусствами.

Сан Цзинсин наверняка тоже признал даоса: несмотря на большое расстояние, глаза их встретились, и он смерил Шэнь Цяо с головы до ног липким, откровенно оценивающим взглядом, в котором, помимо прочего, читались жестокость и лютая злоба.

Вне всяких сомнений, Шэнь Цяо обладал весьма приятной наружностью, при первом знакомстве он казался мягким, точно весенний ветерок, и лишь те, кому удавалось сойтись с ним поближе, обнаруживали в нем человека непреклонной воли, которого ничем не сломить и который ни за что не поступится своей гордостью. Сан Цзинсин знал это как никто другой: он посчитал, что перед ним безобидный слабак, но вышло так, что «слабак» обернулся крепким орешком, о который Сан Цзинсин чуть зубы не переломал.

Неудача лишь раздразнила Сан Цзинсина: ему пуще прежнего хотелось заполучить непокорного врага в свои руки и всласть поизмываться над ним. Но он не стал очертя голову бросаться на поиски Шэнь Цяо: во-первых, даос бродил по свету, никто не знал наверняка, где тот находится, а расспрашивать было не с руки; во-вторых, пошли слухи, будто бы боевое мастерство бывшего чжанцзяо значительно возросло, а потом и вовсе стало известно, что от его руки пали старейшины Обоюдной Радости. Как бы ни был Сан Цзинсин охоч до хороших собой жертв, рисковать головой он не собирался.

Он давным-давно не видел даоса, но сейчас узнал его в толпе с первого взгляда. Шэнь Цяо с тех пор стал еще величественнее: точь-в-точь бессмертный небожитель, исполненный холодной, отрешенной красы, навевающей мысли о прозрачности льда и чистоте снега. Шэнь Цяо казался бесконечно далеким от всего мирского, и Сан Цзинсин лишь сокрушался про себя, что не может тут же, при всех, вдоволь поиздеваться с ним, полюбоваться, как тот бледнеет, меняется в лице и сдавленным голосом молит о пощаде, заливаясь слезами.

А ведь какое бы вышло отрадное зрелище! При этой мысли в груди Сан Цзинсина разгорелось неописуемо жгучее пламя.

Прикованный к Шэнь Цяо горящий взор Сан Цзинсина заметили все до единого, лишь сам даос остался спокоен: наполовину прикрыв глаза, он сидел, точно старый монах, погруженный в созерцание, и смотрел на Сан Цзинсина так, словно видел перед собой пустое место.

Юй Шэнъянь поднялся и, заслонив собой Шэнь Цяо, насмешливо заговорил:

– Какой позор! Прославленный старейшина Обоюдной Радости – а слюни пускает как голодная псина при виде мясной косточки!

На самом деле Юй Шэнъянь не столько хотел заступиться за Шэнь Цяо, сколько уязвить Сан Цзинсина. Две неправедные школы враждовали уже давно, и теперь, воспользовавшись тем, что Янь Уши, покинув столицу, пал жертвой сговора пяти мастеров, Обоюдная Радость бежала из империи Ци и бросилась прямиком в объятия Юйвэнь Юня, дабы с опорой на государя взять верх над Чистой Луной и перехватить у них власть. Юй Шэнъянь издавна терпеть не мог школу Обоюдной Радости, и было бы странно, если б сейчас он смолчал.

Сан Цзинсин криво усмехнулся:

– Даже твой учитель Янь Уши не смеет разговаривать со мной таким тоном!

Внутренняя сила в его словах была такова, что могла бы потягаться с буддистским Рыком Алмазного льва, а то и превзошла бы его. Все до единого в главном зале явственно услышали каждый звук, уши у них заболели, а особенно худо сделалось Юй Шэнъяню. Принявшись подначивать Сан Цзинсина, юноша приготовился к внезапному удару старейшины Обоюдной Радости, но не думал, что все равно недооценил противника. Сан Цзинсин обращался к нему, и для Юй Шэнъяня голос его прозвучал в несколько раз громче, чем для других. Юноша переменился в лице, сердце сжалось, его чуть не вырвало кровью.

К счастью, чья-то рука придержала Юй Шэнъяня за локоть, не давая упасть, а заодно влила в него живительный ручеек истинной ци, отчего юноше тут же стало гораздо легче.

– Старейшина Сан, видно, решил потешить свое самолюбие, похваляясь силой перед младшим поколением? – ровно осведомился Шэнь Цяо. Он тоже вложил в голос истинную ци, однако, в отличие от необузданного Сан Цзинсина, направил звук в сторону одного лишь старейшины Обоюдной Радости.

Сан Цзинсин легким взмахом руки развеял большую часть устремленной в него чужой ци, поглотив остаток благодаря собственной мощи.

Вот так в мгновение ока противники успели обменяться ударами, со стороны и виду не подав, что схлестнулись в противостоянии. Но этого было слишком мало, чтобы понять, кто из них сильнее.

Сан Цзинсин ощущал, что мастерство Шэнь Цяо значительно возросло, Шэнь Цяо же видел, что Сан Цзинсин по праву причислен Юань Цзысяо к великим мастерам. Враги посмотрели друг на друга, и Сан Цзинсин вдруг улыбнулся:

– Монах Шэнь, с тех пор как ваши глаза исцелились, их ясный взор стал еще более чарующим. Верно говорят, что глаза – зеркало души. Даже красавица по-настоящему хороша собой лишь тогда, когда прекрасны ее глаза.

С того самого мига, как Сан Цзинсин ступил на гору, внимание его притягивал к себе один Шэнь Цяо. Юань Сюсю, опасаясь, как бы старейшина Сан не испортил все, неодобрительно нахмурилась про себя и поспешила вмешаться.

– Молодая госпожа Стеклянного дворца говорит, что старейшина Сан стоит на шестом месте среди всех бойцов Поднебесной, а я – лишь на девятом, – со смешком начала она. – В таком случае просить настоятеля И сразиться со мной – значит нанести ему оскорбление.

Сан Цзинсин наконец перевел взгляд с Шэнь Цяо на И Бичэня:

– Коль я шестой в списке, то хотелось бы знать, на каком месте настоятель И?

Вопрос предназначался Юань Сюсю.

– Молодая госпожа Юань только что объявила, что настоятель И занимает третье или четвертое место, точнее сказать пока нельзя, – ответила глава Юань.

– Значит, если я одолею настоятеля И, то стану третьим? – хмыкнул Сан Цзинсин.

– Идет Проба меча, школе Обоюдной Радости надлежит соблюдать законы цзянху, потому надобно сражаться один на один, – улыбнулась Юань Сюсю. – А иначе, чего доброго, пойдут пересуды, будто мы одержали победу числом и сорвали все состязание. Настоятель И, старейшина Сан из нашей школы желает испросить ваших наставлений в боевом искусстве. Не откажете?

И Бичэнь уже давным-давно понял: школа Обоюдной Радости явилась во всеоружии и не захочет мира. Для него не было разницы, с кем придется иметь дело: с Юань Сюсю или с Сан Цзинсином, так или иначе он обязан вынудить непрошеных гостей отступить. Если ему не удастся сейчас вызвать у них страх, то нечего и думать о том, чтобы завоевать людские сердца и собрать под своим началом союз, противостоящий сей неправедной школе. Если он потерпит поражение, прочие объединения разочаруются в храме Чистого Ян.

Сан Цзинсина все знали как развратника и злодея каких свет не видел, однако сие никак не умаляло его мастерства. Он был поистине могучим бойцом, и тот, кто посмел бы презирать его лишь из-за водящейся за ним дурной славы, жестоко поплатился бы за свою ошибку.

Воздев меч, И Бичэнь слабо улыбнулся:

– Как уже было сказано, идет Проба меча, в коей всяк имеет право испытать себя. Наши двери открыты для всех – в том числе и для школы Обоюдной Радости. Я давно наслышан о «Следах резного дракона», и сегодня сей ничтожный даос надеется поучиться у вас мастерству.

Каким бы самоуверенным наглецом ни был Сан Цзинсин, даже он опасался настоятеля храма Чистого Ян и не смел тому грубить:

– Как вам будет угодно, настоятель И. Прошу!

До оглашения нынешнего списка сильнейших бойцов И Бичэню отводили третье место, и, хотя Юань Цзысяо указала, что он может оказаться четвертым, в глазах присутствующих положение настоятеля ничуть не пошатнулось, и на него взирали с прежним уважением. Конечно, если он откажется от поединка – пиши пропало, но ежели согласится – то великое сражение потрясет равно небо и землю.

«Следы резного дракона», прославившие Сан Цзинсина, были приемом рукопашного боя, но это отнюдь не означало, что он не владеет мечом. Старейшина требовательно протянул руку назад, и Бай Жун почтительно преподнесла ему клинок-цзянь, выполненный в духе старинной простоты, без излишеств. Оставив ножны в ладонях ученицы, Сан Цзинсин одним рывком обнажил меч: отполированный металл засиял, подобно утренней заре, подернутой дымкой розоватых облаков. С первого взгляда всем стало ясно: то добрый клинок.

Сан Цзинсин резко опустил меч – истинная ци хлынула по лезвию, уходя в землю, а в следующий миг поднялись тучи пыли, будто бы из ниоткуда взлетели вверх булыжники и, увлекаемые нарастающим валом ци, обрушились прямо на И Бичэня! Сан Цзинсин не отставал – воспарив в воздух, он устремился вперед, и очертания его слились с ослепительно сияющей «ци меча». Невероятное, завораживающее зрелище!

Те, кто поначалу полагал, что И Бичэнь непременно победит, теперь лишились прежней уверенности. Толпа во все глаза наблюдала за боем, страшась упустить малейшую подробность впечатляющего сражения.

Шэнь Цяо тоже пристально следил за ходом поединка, но вдруг к нему с улыбкой подошла Юань Сюсю:

– Много воды утекло с тех пор, как мы с вами померились силами, монах Шэнь. Я слышала, что ваше мастерство лишь возросло, надеюсь, вы удостоите меня наставлений?

Согласно неписаным законам цзянху, если один боец являлся к другому и вызывал его на поединок, отказать было нельзя, ибо то выглядело как трусость и влекло за собой презрение и насмешки. К тому же Юань Цзысяо только что огласила список сильнейших, в котором Шэнь Цяо стоял выше Юань Сюсю: откажи он главе Юань в поединке, и поползли бы слухи, что слава его – пустой звук, а потому как он мог не ответить согласием?

Но Юй Шэнъянь опередил Шэнь Цяо и, поднявшись, заговорил:

– К чему тревожить монаха Шэня? Я готов сразиться с главой Юань.

При иных обстоятельствах он бы лишь устроился поудобнее, дабы полюбоваться увлекательным представлением: адепты неправедных школ добросердечием никогда не отличались. Пусть некогда Шэнь Цяо и Юй Шэнъянь водили какую-никакую дружбу, Юй Шэнъянь все равно ни за что не стал бы подставляться из-за него. Но на сей раз все было иначе: Янь Уши дал ему весьма четкие распоряжения, наказав «помогать Шэнь Цяо при любых затруднениях». Юй Шэнъянь не понимал, что у учителя на уме, но делать нечего, приходилось строго следовать приказу.

Юань Сюсю, впрочем, едва удостоила его взгляда:

– Я удалилась бы отсюда, лишь если бы твой наставник явился лично.

Что значило: «А ты, мальчик, ступай-ка охладись в сторонке, нечего тебе путаться под ногами».

Юй Шэнъянь и сам понимал, что он главе Юань не соперник. Ему нужно было лишь уговорить ее отказаться от поединка, и он решил прикрыться именем Янь Уши:

– Наставник скоро будет: он недалеко отсюда.

Юань Сюсю ласково улыбнулась:

– Монах Шэнь, неужто вы продались Янь Уши с потрохами и вам теперь даже на поединок нужно его дозволение? Без него вы и пальцем шевельнуть не смеете?

Шэнь Цяо слегка склонил голову в знак согласия на бой:

– Сей ничтожный даос к вашим услугам, глава Юань.

Но принял он вызов вовсе не оттого, что поддался на подначивания Юань Сюсю. На стороне школы Обоюдной Радости был численный перевес, однако далеко не все их адепты были могучими бойцами. В сущности, по-настоящему опасны были только Юань Сюсю с Сан Цзинсином. Сан Цзинсин сейчас сражался с И Бичэнем, и сильнейший меж них пока не определился. Что до Юань Сюсю, она, несомненно, превосходила Ли Цинъюя, а значит, из всех присутствующих ее мог одолеть, по-видимому, лишь один человек – Шэнь Цяо. Он понимал: если останется в стороне, то станет молчаливым пособником Обоюдной Радости в срыве Пробы меча. Случись что с настоятелем И – больше никто в цзянху не посмеет выступить против зарвавшейся неправедной школы.

– Вы столь любезны, монах Шэнь! – расцвела Юань Сюсю, но нежность в ее голосе была обманчивой. Женщина вдруг воспарила высоко над землей, а из ее рукавов вырвались две черные полосы, что быстрее урагана устремились к даосу. Все произошло в мгновение ока!

Самые зоркие успели разглядеть, что черные полосы – на самом деле черные клинки, те же, кто видел похуже, не заметили и того – поняли только, что глава Юань воспользовалась каким-то скрытым, но могучим оружием.

В один миг клинки уже очутились прямо перед Шэнь Цяо и целились ему прямо в глаза! Вот это скорость!

У Фань Юаньбая и Чжоу Есюэ вырвались удивленные возгласы. Похоже, с Ли Цинъюем Юань Сюсю сражалась отнюдь не в полную силу, но теперь она показала себя во всей красе. Если даже они, наблюдавшие издалека, не успели бы вовремя ничего предпринять, то каково приходилось Шэнь Цяо? Они и представить себе не могли, как даос успеет дать отпор.

Шэнь Цяо не стал обнажать меч. Он взмахнул рукавами: истинная ци разделилась на два бурливых потока и хлынула навстречу черным клинкам. Клинки, грозившие вот-вот обрушиться на даоса, встретились с мощной преградой из истинной ци и зависли в воздухе, не в силах продвинуться дальше.

И тогда Шэнь Цяо достал из-за спины меч и нанес удар.

Сияние расходилось от Скорби гор и рек подобно лепесткам прекрасных цветов, распускающихся один за другим, как на картине. Но каждый цветок был что острие разящего лезвия, столь яростного, что даже взглянуть страшно, не говоря уж о том, чтобы встретить его лицом к лицу.

«Ци меча» Шэнь Цяо отбросила черные клинки назад, и те полетели прямо в Юань Сюсю. Та рассмеялась, поймала их и бросилась на даоса.

Юань Сюсю и Шэнь Цяо бились иначе, чем Сан Цзинсин с И Бичэнем. Если те сражались не только оружием, но и задействовали собственную ци, дабы подавить противника натиском внутренней силы, то Юань Сюсю с Шэнь Цяо были в первую очередь мечниками. Они тоже мерились внутренней силой, но ставили во главу угла мастерство владения мечом с вложенной в него ци, оттого их поединок ничуть не уступал в зрелищности схватке старейшины Сана с настоятелем И, а то и превосходил ее. Потому-то и внимание зрителей, поначалу даже не знавших, на кого из бойцов смотреть, по большей части оказалось приковано именно к ним.

Но бой – не танец, ему тесно на какой-то скромной площадке. К тому же настоящая битва – вовсе не дружеский поединок для обмена опытом, и хотя никто из четверки мастеров не рисковал сейчас жизнью, они использовали всю свою мощь и все известные им приемы. Шэнь Цяо постиг «сердце меча», и во всей Поднебесной потягаться с ним могли лишь считаные единицы, что уж говорить о Юань Сюсю. Впрочем, глава Юань была искусной противницей: дралась она во всю силу, и Шэнь Цяо не приходилось рассчитывать на скорую и легкую победу. Да и в самом деле, если бы ее можно было одолеть за два-три удара, это означало бы, что либо Юань Сюсю нарочно сдалась, не желая сражаться, либо слава ее пуста.

От входа в храм Чистого Ян в пылу боя они переместились на крышу, с крыши – на горный уступ. И Шэнь Цяо, и Юань Сюсю с легкостью скользили вдоль отвесной скалы – столь превосходно оба владели цингуном. Издалека только и виднелось сверкание мечей, а противники напоминали бумажных человечков, приклеенных к склону горы.

Молодое поколение следило за поединком разинув рты, и даже Юй Шэнъянь не мог поверить собственным глазам: он помнил, что, когда только-только подобрал Шэнь Цяо, тот казался израненным, немощным слепцом, потерявшим всякие способности к боевым искусствам. Времени с тех пор минуло всего ничего, а даос уже достиг невообразимого мастерства – если он и впрямь сделался столь могуч, то ему хватит умений дать отпор не то что Юань Сюсю – самому учителю Юй Шэнъяня. А ведь юноша опрометчиво назвал даоса своим шиди – как ему повезло, что Шэнь Цяо человек добродушный и не захотел свести счеты за оскорбление!

Чжао Чиин тихонько вздохнула про себя:

– Похоже, тогда, в обители, в дружеских поединках монах Шэнь щадил меня!

Сам Шэнь Цяо был неизменно доброжелателен и ласков с другими, но, удивительное дело, ци его меча оказалась невероятно могучей и напористой. Скорбь гор и рек гудел в его руках, сияние, разливавшееся от клинка, несло в себе мощь, способную перевернуть небо и землю – словно бушующая река вливалась в океан, и весь мир откликался ей. Юань Сюсю владела сразу двумя мечами, перевес должен был быть на ее стороне, однако чем дольше длилось сражение, тем яростнее нападал ее противник. Она чувствовала: ей все сложнее противостоять ему, а дерзостный, всесокрушающий свет чужого меча навис прямо у нее над головой, со страшной силой вдавливая в землю.

Шаг за шагом они спустились к подножию горы – зрители, разумеется, не могли следовать за ними и остались наверху. Увидев, что вокруг ни души, Юань Сюсю не выдержала:

– Монах Шэнь, погодите! Дайте кое-что сказать!

Попросив его остановиться, она и сама не могла продолжать битву. Вымолвив эти слова, женщина стремительно отступила и, убедившись, что Шэнь Цяо не стал ее преследовать, с облегчением перевела дух – ощущение чудовищного давления пропало.

Глава Юань с улыбкой заговорила:

– Услышав, что монах Шэнь убил двух моих старейшин, я сперва ушам не поверила. Ныне же вижу: хоть и зрячая, а не разглядела перед собой горы Тайшань.

Несмотря на беззаботный вид, про себя Юань Сюсю прекрасно понимала: если поединок продолжится, ей не выстоять. Шэнь Цяо она не соперница.

Бой не вскружил даосу голову, он сохранил ясный рассудок и потому заметил:

– Глава Юань, вы нарочно выманили меня с горы – и наверняка не для того, чтобы похвалить мое мастерство.

– Вы весьма проницательны, монах Шэнь, – по-прежнему улыбаясь, ответила Юань Сюсю. – Я и вправду хочу предложить вам выгодную сделку. Желаете ли узнать, какую?

– Говорите.

– Мне ведомо, что вы с Сан Цзинсином – заклятые враги. Он изувер и кровопийца, к тому же закоренелый развратник. Еще есть Чэнь Гун, что отплатил вам за добро злом и с тех пор постоянно чинит вам препоны. Ныне они с Сан Цзинсином в сговоре: Чэнь Гун даже меча Тайэ не пожалел, лишь бы подольститься к императору и получить знатный титул. Он настоящий мерзавец – терпеть его не могу. Монах Шэнь, если вы сегодня соблаговолите уйти отсюда и ни во что не вмешиваться, предоставив храм Чистого Ян его судьбе, то я передам вам Чэнь Гуна и помогу убить Сан Цзинсина. Что скажете?

Шэнь Цяо медленно покачал головой.

Юань Сюсю вскинула брови:

– В чем дело? Разве сие не в ваших интересах?

– В моих, – не стал отрицать Шэнь Цяо.

– Тогда почему вы отказываетесь, монах Шэнь?

– Глава Юань, вы издавна враждуете с Сан Цзинсином, столь же давно вы лелеете замысел избавиться от него – зачем же прикрываться сим ничтожным даосом? Что касается Чэнь Гуна, то пусть он и вправду мерзавец, я не питаю к нему глубокой ненависти, а если и захочу поквитаться с ним, то отыщу его сам, не затрудняя главу Юань.

– Вы столь дружны с Янь Уши, а со мной объединиться вам не с руки! – криво усмехнулась Юань Сюсю. – Похоже, монах Шэнь, ваше благородство – одна видимость, женщин вы презираете!

Шэнь Цяо тяжело вздохнул:

– Глава Юань, не принимайте мой отказ близко к сердцу. У моей дружбы с главой Янем есть свои причины, о коих в двух словах не поведать, а потому не стану утомлять вас долгим рассказом. Но смею заверить: я никогда не презирал и не презираю вас. На свете заведено так, что мужчин почитают, а женщинами пренебрегают, и пусть в цзянху условностей меньше, но и среди мастеров боевых искусств женщинам приходится во сто крат труднее, чем мужчинам. Потому весь белый свет и ополчился на Обоюдную Радость, однако вы, глава Юань, сумели защитить свою школу. Ее нынешнее процветание – целиком и полностью ваша заслуга. В отличие от вас, сей ничтожный даос, хоть и стоял в свое время во главе обители, справился куда хуже.

Юань Сюсю подивилась: она никак не ожидала, что Шэнь Цяо сумеет оценить ее по достоинству. С самого первого дня на просторах цзянху она слышала о себе одну лишь брань: ее в глаза называли демоницей и ведьмой, потом же, когда она стала сильнее, ее перестали оскорблять в лицо, но за спиной шепотки и сплетни продолжались по-прежнему. Да, школа Обоюдной Радости не гнушалась убийствами и не ведала жалости, но, скажите на милость, разве во всей цзянху найдется хоть один человек, который ни разу никого не убил? Из трех неправедных школ свирепой и скорой на расправу показала себя не одна лишь Обоюдная Радость. Дурная слава Обоюдной Радости проистекала в первую очередь от принятого в школе парного совершенствования, когда адепты, что называется, собирали инь и восполняли ян, в чем окружающие видели только грязь да разврат.

Выражение лица Юань Сюсю смягчилось, прекрасные глаза засияли:

– Ваши слова глубоко тронули меня, монах Шэнь, – нечасто мне доводится слышать речи в защиту Обоюдной Радости. Когда Бай Жун раз за разом проявляла к вам снисхождение, я думала, что девушка слишком юна и оттого легковерна, но теперь вижу: у нее острый взгляд, она в вас не ошиблась!

Шэнь Цяо улыбнулся:

– Я говорю не для того, чтобы вас расхваливать, глава Юань: я лишь сказал все как есть. Если начистоту, то я и сам недолюбливаю вашу школу: Сан Цзинсин и Хо Сицзин не заслуживают и капли жалости, эти злодеи даже смертью не искупят собственных преступлений. Мы слишком несхожи друг с другом, наши воззрения и цели не совпадают, нам никогда не найти общий язык, и потому мне с Обоюдной Радостью не по пути. Сегодня вы вознамерились сорвать Пробу меча, мне же этого не хочется. А поскольку мы с вами так и останемся по разные стороны, неудивительно, если придется нам снова скрестить клинки.

По Юань Сюсю было непонятно, сколько ей лет на самом деле – выглядела она как двадцатилетняя девушка. Выслушав Шэнь Цяо, она рассмеялась и как будто стала еще красивее:

– Вы такой понимающий, монах Шэнь, – даже я не в силах устоять перед вашим обаянием. Не хотите ли сделаться моим наперсником? Вы недолюбливаете школу Обоюдной Радости – хорошо, я устрою все так, что вам не придется видеться с моими учениками. За пределами школы у меня есть несколько домов, и, если вам будет угодно, монах Шэнь... то о нашей связи не узнает ни одна живая душа.

Шэнь Цяо не мог взять в толк, что происходит: как от драки они перешли к речам, какие пристало вести лишь влюбленным? Однако, в отличие от язвительного Янь Уши, который любому сумел бы дать суровую отповедь, Шэнь Цяо был человеком добродушным и ограничился поклоном:

– Премного благодарен за заботу, глава Юань.

Он развернулся, собираясь уйти восвояси, но Юань Сюсю со слабой усмешкой заступила ему дорогу:

– Монах Шэнь, куда же вы так спешите? Мы ведь еще не договорили! Как я погляжу, не настолько вы и близки с Янь Уши: не мог же такой человек заручиться вашим расположением? Да и ему вы вряд ли по душе. Быть может, вы предпочтете Бай Жун? По-моему, вы весьма полюбились этой девчонке. Могу вас свести, если пожелаете.

Шэнь Цяо чуял: Юань Сюсю ведет себя странно. И вдруг понял.

– Вы нарочно тянете время, чтобы задержать меня здесь? – вырвалось у него.

– Монах Шэнь, мы с вами так хорошо поладили, вот и заговорились, – как ни в чем не бывало ответила Юань Сюсю. – С чего вы взяли, что это намеренно?

Шэнь Цяо не пожелал с ней пререкаться и обошел ее, продолжая путь обратно на гору. Но Юань Сюсю вновь метнулась наперерез.

– Монах Шэнь, неужто я вам так противна? И парой слов со мной не перемолвились, а уже бросились бежать! Не хотите стать мне наперсником, так будьте мне просто другом!

Юань Сюсю застенчиво улыбнулась, словно расцвели на лугу мириады пурпурных и алых цветов. При виде этой улыбки, чарующей, точно нежная весна, у любого бы дрогнуло сердце, любой бы остановился. Любой, но не Шэнь Цяо. Даос так и шел вперед, не замешкавшись ни на миг, – чужая краса ничуть не смутила его. Человек подобной решимости по праву мог считаться наполовину небожителем – Юань Сюсю ни разу не видела такой стойкости перед лицом искушения, если не считать выродка Янь Уши.

Заметив, что глава Юань вот-вот нападет, Шэнь Цяо спокойно заговорил:

– Как посвятивший себя совершенствованию даос, я стараюсь не убивать без нужды, но сие отнюдь не означает, что я не могу убить вовсе. Однажды главе Юань довелось собственными глазами узреть, как адепт ее школы Хо Сицзин пал от моей руки. Ежели вы вознамерились помешать мне, глава Юань, то подумайте хорошенько: какую цену вы готовы за то заплатить?

– Не гневайтесь так, Шэнь-лан, – засмеялась Юань Сюсю. – Я не хочу враждовать с вами, а задержать вас здесь захотела лишь из предосторожности, дабы вы ненароком не помешали в одном важном деле. А теперь, даже если вы вернетесь на гору, то, боюсь, ничего уже не измените. И раз уж мы с вами считай что сдружились, позвольте по доброте душевной дать вам совет. Вы не из храма Чистого Ян, а ежели хотите сейчас добиться славы и почестей, то И Бичэнь все равно вас опередит. Шэнь-лан, зачем вам соваться в эти мутные воды?

Она говорила намеками, ласково и нежно, но разве станет прославленная глава Юань откровенничать с кем-то лишь потому, что человек этот ей пришелся по нраву? Шэнь Цяо отнюдь не был доверчивым дурачком, он просто всегда стремился делать людям добро и не хотел причинять никому неприятностей. Пропустив увещевания Юань Сюсю мимо ушей, он устремился в гору.

Глава Юань попыталась было снова остановить его, но Шэнь Цяо перешел на цингун горы Сюаньду, изо всех сил поспешая к храму Чистого Ян. Юань Сюсю не успела и шагу сделать вдогонку, а Шэнь Цяо обернулся зеленоватой тенью – и только его и видели.

Обычный человек карабкался бы на гору добрую половину дня, но мастеру боевых искусств хватило бы и половины большого часа. Шэнь Цяо же, благодаря превосходному цингуну, оказался на вершине за время сгорания палочки благовоний. Учеников, охранявших ворота храма Чистого Ян, смела школа Обоюдной Радости, и потому на всем пути Шэнь Цяо никто не останавливал.

Но Юань Сюсю неспроста сказала: «Даже если вы вернетесь на гору, то, боюсь, ничего уже не измените». Эти слова могли означать только одно: произошло что-то по-настоящему страшное. И чем дальше, тем сильнее терзала его тревога. Добравшись до вершины, он увидел площадку перед главным залом храма, а на площадке у всех на глазах И Бичэнь бился с каким-то незнакомцем. Вот он нанес удар – но его противник остался недвижим как скала, а сам настоятель отступил на три шага.

Шэнь Цяо глянул на зрителей: те замерли, потрясенные.

Он перевел взгляд на противника И Бичэня. Высокая переносица, глубоко посаженные глаза. Несмотря на красивые черты лица и скользившую в каждом движении удаль, видно было, что незнакомец, облаченный в иноземное платье, уже в летах. Он застыл, лицо его хранило бесстрастное выражение – он явно был скуп на слова. Воцарилась тишина: никто и пикнуть не смел. Само его присутствие, казалось, давило на окружающих: столь беспощадная, свирепая сила исходила от него. Многие из зрителей еще не сообразили, кто сей могучий иноземец, те же, у кого зародились смутные подозрения, не верили своим глазам...

Сердце Шэнь Цяо сжалось. Не нужно было гадать, что за таинственный незнакомец точно призрак средь бела дня явился на Пробу меча.

Сильнейший среди всех тюркских мастеров, Хулугу!

Но как?.. Значит, он не умер?

Самоуверенный наглец Сан Цзинсин, который испокон веку на всех смотрел сверху вниз, теперь почтительно держался позади чужеземца. Увидев, как тот одним ударом отбросил И Бичэня, старейшина Сан шагнул вперед и заулыбался:

– И Бичэнь, настоятель храма Чистого Ян, славится как один из лучших мастеров боевых искусств во всей Поднебесной и весьма почитаем среди даосов, но оказалось, что и он – вам не соперник. Видно, пресловутый список десяти сильнейших – вздор, не заслуживающий никакого доверия. Почтеннейший, ваше мастерство достигло столь невообразимых высот, что другим мастерам и не снилось, вы по праву достойны звания сильнейшего бойца во всей Поднебесной!

Но Хулугу чужая лесть нисколько не тронула.

– Я бросил вызов И Бичэню по собственной воле и из собственной прихоти, – ровно откликнулся он. По лицу и не понять было, о чем он думает. – Школы Обоюдной Радости наш поединок никак не касается. Нет нужды, чтобы вы лезли вперед меня.

Сан Цзинсин и бровью не повел и с прежней улыбкой продолжил:

– Полноте вам, почтеннейший. Мы пришли сюда лишь потому, что прослышали о Пробе меча, и никак не ожидали, что вы прибудете следом.

Шэнь Цяо, чего доброго, и впрямь бы поверил, что Обоюдная Радость и Хулугу по чистой случайности явились в храм Чистого Ян в один и тот же день сорвать Пробу меча, однако до речей Сан Цзинсина он уже успел переговорить с Юань Сюсю у подножия горы и помнил ее двусмысленные намеки. Так что теперь он понимал: школа Обоюдной Радости наверняка знала заранее о приходе Хулугу, потому и поспешила явиться прежде него. Во-первых, они хотели измотать И Бичэня, дабы Хулугу наверняка победил, а во-вторых, собирались извлечь выгоду из поражения настоятеля.

Нетрудно догадаться, почему школа Обоюдной Радости решила помочь Хулугу: императрица Ашина, супруга покойного Юйвэнь Юна, скорее всего, немало поспособствовала восшествию Юйвэнь Юня на трон. Хоть она и не приходилась ему родной матерью, Юйвэнь Юнь всегда был близок с ней, как и с тюрками вообще. Он во всем поступал наперекор отцу, а тот, хоть и выказывал тюркам знаки уважения, на деле держался от них подальше. Потому неудивительно, что Обоюдная Радость, заручившаяся поддержкой нового государя, теперь с ними сговорилась.

Надо сказать, что Хулугу был далеко не обычным мастером боевых искусств. Двадцать лет назад он сразился с Ци Фэнгэ, и теперь, спустя долгие годы, все считали его почившим. Даже Дуань Вэньян, явившись на земли Центральной равнины, во всеуслышание объявил о кончине учителя. Никто и подумать не мог, что в один миг все изменится, и легендарный боец воскреснет из мертвых. Разве мог хоть кто-то сохранить спокойствие?

И Бичэнь, что примечательно, хоть и отступил, но всего на три шага, да и держался спокойно. Но Шэнь Цяо внимательно смотрел на него и заметил, что в первый миг кровь прилила к лицу настоятеля И, а значит, тот хоть и делал вид, будто ему все нипочем, наверняка получил внутренние повреждения.

А если это заметил Шэнь Цяо, то и от глаз Хулугу сия мелочь точно не укрылась.

Глядя на И Бичэня, Хулугу холодно произнес:

– Я слышал, будто бы храм Чистого Ян ныне возглавляет все даосские школы Поднебесной, но ты далеко не так хорош, как Ци Фэнгэ в свое время.

Даже при таких обстоятельствах, перед лицом ужасающего мастера, подавлявшего противников одним своим присутствием, И Бичэнь сумел сохранить и приветливую улыбку, и превосходные манеры:

– Храм Чистого Ян никогда не претендовал на главенство, а сей ничтожный даос никогда не мнил себя ровней Ци Фэнгэ. Вы достигли непревзойденного мастерства в боевых искусствах, и сей ничтожный преклоняется перед вами, однако хотелось бы знать: сегодня вы прибыли к нам, дабы поучаствовать в Пробе меча, или дабы навестить храм Чистого Ян?

Первое означало бы, что Хулугу явился показать себя и обменяться опытом, второе – что он пришел искать ссоры и сорвать состязание.

– Проба меча – всего лишь способ прославиться, – равнодушно ответил Хулугу. – Тому, кто по-настоящему силен, нет нужды гнаться за славой, а потому и участвовать ни к чему. Я думал, раз храм Чистого Ян и его настоятель так громко заявили о себе, найду здесь исключительного бойца. А нашел посредственность.

Он пришел в чужой дом и оскорбил хозяев: И Бичэнь, по доброте нрава, быть может, и стерпел бы унижение, но стоявшие позади настоятеля ученики храма Чистого Ян не выдержали:

– Вы столь искусны, однако же Ци Фэнгэ разбил вас наголову, и вы больше двадцати лет, как черепаха в панцире, прятались по ту сторону Великой стены. А как узнали, что почтеннейший Ци почил, тут же помчались на Центральную равнину бесчинствовать. Вот уж точно настоящий геро...

Тюрок одарил смельчака ледяным взглядом, и тот в страхе мигом прикусил язык и залился краской, не смея больше вымолвить ни слова.

Хулугу оставил выпад без ответа. Вместо него заговорил Дуань Вэньян, державшийся учителя:

– А вы, бойцы Центральной равнины, за эти двадцать лет так и не сумели отыскать никого, кто мог бы потягаться с моим учителем! И у вас еще хватает наглости вести столь чванливые речи! Я бы на вашем месте от стыда под землю провалился! Только «почтеннейший Ци», будь он жив, и мог бы стать учителю достойным противником – один из всех мастеров Центральной равнины! Учитель полагал, что на Центральной равнине собираются самые одаренные, самые искусные бойцы, а потому, услышав о Пробе меча, весьма воодушевился и поспешил на состязание. Увы, надежды его не оправдались! Болтали одно, а на деле все оказалось совсем иначе!

Адепты храма Чистого Ян не знали, куда деться от смущения, – так задела их его отповедь, а гости, среди которых было немало именитых мастеров, и вовсе лишились дара речи. Они уже успели воочию убедиться в выдающейся силе И Бичэня: только что он сразился с Сан Цзинсином, и то был поистине блестящий поединок. Ни у кого не возникло ни малейших сомнений в том, что настоятель И на голову выше любого бойца из Обоюдной Радости, но не успели зрители обрадоваться, как явился Хулугу.

Тюрок стоял на высоте столь недосягаемой, что она была не под силу ни Сан Цзинсину, ни И Бичэню. Обычные бойцы и мечтать не смели о том, чтобы когда-нибудь сравняться в мастерстве с этими двумя, Хулугу же был что луна в небе – как ни старайся, все равно не дотянешься, так что нечего и надеяться его одолеть.

Иные же возвращались мыслями к поединку, случившемуся двадцать лет назад, и вздыхали про себя, сокрушаясь, что тогда были слишком юны и не увидели бой своими глазами. Как же могуч и искусен был Ци Фэнгэ, раз сумел победить самого Хулугу!

Но не все из гостей пали духом, были и те, кто не позабыл о собственном достоинстве. Какому-то юноше не пришлись по нраву речи Дуань Вэньяна – выйдя из толпы, он во все горло крикнул:

– Вы еще даже в храм Чистого Ян не вошли, а уже бахвалитесь и заявляете, будто бы на всей Центральной равнине некому потягаться с вами! А ведь мастеров боевых искусств у нас полным-полно: буддисты на севере, конфуцианцы на юге, неужто вы со всеми успели помериться силами? Стеклянный дворец только что огласил список сильнейших бойцов Поднебесной, и что-то я не припомню в нем имени Хулугу! Вы складно поете, господа, что ученик, что учитель, но как бы вам самим потом не стать посмешищем!

В лице Хулугу не дрогнул ни один мускул, а вот Дуань Вэньян прищурился:

– Как тебя звать и из какой ты школы?

У юноши душа ушла в пятки, но разве мог он показать страх при всем честном народе? Он громко объявил:

– Ван Чжо из семейства Ван из Куайцзи!

В конце концов, подумал он, успокаивая себя, семейство Ван никогда не полагалось ни на школу Обоюдной Радости, ни на тюрок, так чего ему страшиться? Эта мысль приободрила третьего господина Вана.

Дуань Вэньян приподнял брови.

– О-о? – протянул он, чуть возвысив голос. – Семейство Ван из Куайцзи?

С этими словами он молниеносно вскинул руку, и кнут тенью рухнул вниз – прямо на третьего господина Вана! Юноша явственно видел нападение, но не успевал даже меч обнажить – оставалось только отступить, но куда ему до стремительности противника! Не успел он и шагу сделать, а кнут уже обвился вокруг его запястья и стиснул его, чуть не дробя кость!

– А-а! – от невыносимой боли взревел третий господин Ван, не в силах сдержаться, и выронил оружие из рук.

– Третий господин! – Глаза второго господина Вана налились кровью, и он ринулся на помощь брату.

Но кто-то его опередил – выхватив меч, новый боец взмахнул клинком в воздухе, посылая вперед бурлящие волны ци, и те в мгновение ока хлынули на Дуань Вэньяна сразу со всех сторон. Тюрок издал возглас удивления – по-видимому, он не ожидал такой мощи ни от кого из присутствующих. Волей-неволей он призвал кнут обратно, освободив третьего господина Вана, и всецело сосредоточился на новом противнике, или, вернее, противнице – только теперь он заметил, что вызов ему бросила прекрасная девушка.

В мире боевых искусств все решает скорость. Кнут Дуань Вэньяна раз за разом обрушивался на противницу, не давая ей и дух перевести, но девушка с легкостью противостояла его суровому натиску и не собиралась проигрывать. Видно было, что она происходит из какой-то именитой школы, наставник ее был незаурядным бойцом и со временем она наверняка станет прославленной воительницей.

Впрочем, Дуань Вэньян не просто так входил в десятку сильнейших во всей Поднебесной – пусть он и занимал в списке последнее место, но оно принадлежало ему по праву. Девушка прекрасно владела искусством меча, но зрелости и опыта ей пока недоставало. Обменявшись с ней парой-тройкой ударов, Дуань Вэньян нащупал брешь в ее защите и, улучив удачный миг, хлестнул кнутом прямо в уязвимое место.

Девушка не стала продолжать бой – она и ввязалась-то в него, только чтобы выручить третьего господина Вана. Цели своей она добилась и теперь предпочла отступить, грациозно упорхнув прочь, вместо того чтобы схлестнуться с Дуань Вэньяном лицом к лицу.

– Премного вам благодарен за спасение, барышня Гу! – слегка разволновавшись, выпалил третий господин Ван. Красавица полюбилась ему с первого взгляда, вот только держалась сурово и холодно. Он никак не ожидал, что в час смертельной опасности именно она придет ему на помощь.

– Не стоит благодарности, – сухо откликнулась Гу Хэнбо.

Третий господин Ван повел себя безрассудно, спору нет, но поступок совершил правильный. Все сидели перед Хулугу, точно цикады зимой, – в гробовой тишине, один лишь третий господин Ван решился высказать то, что у многих вертелось на языке, тем самым проявив мужество. Девушка понимала: останься она в стороне, когда могла помочь, – подала бы дурной пример, и в следующий раз таких смельчаков бы уже не нашлось.

Гу Хэнбо и впрямь выросла достойной ученицей Шэнь Цяо, вполне разделяя образ мысли своего брата по учению и чжанцзяо в одном лице.

Благодаря ее своевременному вмешательству третий господин Ван остался цел и невредим, но все равно поник. Удостоверившись, сколь невообразимо сильны тюрки, он понял: ему вовек с ними не сравняться, если он даже ученика не сумел одолеть – что уж говорить об учителе.

Мечты храма Чистого Ян о союзе против Обоюдной Радости и буддистов рассыпа́лись на глазах.

Ладонь Ли Цинъюя легла на рукоять меча, но чья-то рука крепко сжала его предплечье, не давая обнажить клинок. То была рука И Бичэня.

Хулугу перевел взгляд на Гу Хэнбо и вдруг спросил:

– Кем приходится тебе Ци Фэнгэ?

Гу Хэнбо давно уже заметила вернувшегося Шэнь Цяо, что стоял на краю скалы, и теперь, невольно посмотрев на него, ответила:

– Это мой учитель.

Лишь теперь, при упоминании Ци Фэнгэ, тень какого-то чувства мелькнула в лице Хулугу. И на И Бичэня он даже не смотрел, хоть и стоял прямо напротив настоятеля, но, услышав, что учитель девушки – Ци Фэнгэ, окинул Гу Хэнбо пристальным взглядом, прежде чем вновь принять непроницаемо-равнодушный вид.

Никто не понимает учителя так, как ученик. Дуань Вэньян улыбнулся:

– Не печальтесь, учитель. Если не ошибаюсь, сию барышню зовут Гу Хэнбо, должно быть, она – та самая единственная воспитанница Ци Фэнгэ. Пускай она недостаточно сильна, но у нее есть несколько старших братьев по учению, один из которых унаследовал место чжанцзяо школы Сюаньду, а потом сразил шиди Кунье. Кстати говоря, сегодня он тоже здесь.

С этими словами он повернулся в сторону Шэнь Цяо и посмотрел на него:

– Давно не виделись, монах Шэнь! Как поживаете?

Всеобщее внимание тут же переместилось на даоса, который до сей поры замер поодаль незримой тенью. Но больше он не мог оставаться в стороне. С мечом в руке Шэнь Цяо неторопливо двинулся вперед и остановился почти вплотную к тюрку.

– Я в добром здравии, благодарю за заботу, – спокойно произнес он, не обнаружив ни малейшего волнения из-за Хулугу.

– Ты – Шэнь Цяо. – Взор Хулугу скользнул по лицу даоса и упал на Скорбь гор и рек в его руке. В глазах тюркского мастера мелькнула тень тоски о былом.

– Верно. Сей ничтожный даос и вправду Шэнь Цяо. Большое счастье сегодня воочию увидеть вас, почтеннейший. Как жаль, что учитель почил: он был бы рад вас поприветствовать.

Дуань Вэньян на миг заподозрил, что даос насмехается над его учителем: мол, прикинулся мертвым, на двадцать с лишним лет затаился, поджав хвост, на тюркских землях и лишь после смерти Ци Фэнгэ осмелился высунуть нос наружу. Но мягкий, миролюбивый тон даоса и благородство облика как будто сами собой опровергали подобные домыслы.

– Ты весьма одарен, но мне пока не соперник. Лет через пять тебе, быть может, и удалось бы сразиться со мной на равных, но раз ты убил Кунье, сегодня, коль уж мы повстречались, я не могу позволить тебе уйти отсюда живым, – ровно проговорил Хулугу, недвусмысленно намекая, что жизнь Шэнь Цяо – целиком в его власти.

Шэнь Цяо улыбнулся и в ответ произнес всего одно слово:

– Неужели?

Он понимал: любые препирательства бессмысленны. Внешне даос держался невозмутимо, но сердце его сжалось. Пусть сторонние зрители ничего не чувствовали и лишь предвкушали захватывающий поединок, сам он, стоя прямо перед Хулугу, явственно ощущал мучительно гнетущую мощь чужой ци. И Бичэнь только что сразился с Хулугу – наверняка настоятель тоже испытал нечто подобное.

В своем совершенствовании тюрок достиг невыразимых никакими словами пределов, он был неописуемо силен.

Одним лишь Небесам ведомо все сущее в мире, для прочих же мироздание – тайна тайн, которую можно постичь мыслью, но не выразить словами.

Сможет ли он, Шэнь Цяо, победить?

Даос глядел на противника затаив дыхание – даже грудь его почти не вздымалась.

Ему предстояла самая тяжелая битва за все время, что он провел в цзянху. И не менее опасная, чем тот поединок с Сан Цзинсином.

Но Шэнь Цяо был учеником самого Ци Фэнгэ. Бой этот был предначертан ему с того самого дня, как он принял рясу и патру учителя.

Глава 37

Заклятый враг

Несмотря на то, что Дуань Вэньян в бою использовал кнут, его учитель сражался иначе.

Двадцать лет назад Ци Фэнгэ и Хулугу бились на мечах, но теперь многое переменилось. То ли Хулугу за это время создал новое боевое искусство, то ли ему попросту разонравилось оружие, но теперь тюрок дрался врукопашную.

Шэнь Цяо обнажил меч и ринулся на противника, воспарив в воздухе. Полы его одеяния реяли по ветру, бившему прямо в лицо, лезвие, напоенное ци, воссияло радугой, пронзающей черные тучи. Будто журавль из-под облаков, даос обрушил на Хулугу яростный удар. Раздался грохот, точно конница в десять тысяч лошадей пронеслась мимо зрителей, или же те вдруг перенеслись к бурливым волнам, бьющим о скалистый берег бескрайнего моря. Многие побледнели, а у бойцов послабее и вовсе заболели уши. Некоторые, не в силах стерпеть натиск ци сражающихся, прибегли к собственной внутренней ци, дабы защититься.

На Пробе меча Шэнь Цяо оставался наблюдателем. Все знали, что он незаурядный боец, но видели перед собой лишь благообразного и учтивого даосского монаха, в котором не чувствовалось ни ярости, ни мощи. Лишь когда он вступил в схватку с Юань Сюсю, другие гости по-настоящему осознали, что значит «не судить о человеке по наружности». Но самое глубокое потрясение ожидало их впереди – в той битве, что разворачивалась у них на глазах.

Клинок Шэнь Цяо разил неистово и стремительно – даос ударил первым, стремясь сразу переломить ход боя в свою пользу. Ци так и бурлила – меч оправдал свое имя: поистине от такого зрелища скорбь охватит и горы, и реки.

Но пока зрители со страхом и трепетом взирали на бойцов, сам Шэнь Цяо отчетливо осознавал: Хулугу ему не по силам. Сейчас он вложил в атаку девять десятых всей своей мощи – этого, пожалуй, хватило бы, чтобы потягаться с И Бичэнем, но не с тюрком.

Когда сражаются настоящие мастера, со стороны неочевидно, кто одерживает верх, но сами бойцы после первого же удара понимают, что к чему.

По ци, окутывающей человека, можно сразу, хоть и примерно, оценить, сколь велики ее запасы. Шэнь Цяо же, совершенствуясь, взращивал ее по заветам «Сочинения о Киноварном Ян». Он возвел основание заново, и пусть его успехи нельзя было назвать стремительными, он по крайней мере уже превзошел себя прежнего и поднялся на следующую ступень своего искусства. Со временем, может статься, он и вправду сравняется с Хулугу.

Однако сейчас тюрок обладал преимуществом в виде десятилетий совершенствования, во время которых он непрерывно копил внутреннюю ци. В свое время он показал себя достойным противником Ци Фэнгэ – кто знает, сколько возможностей расширить границы мастерства и добраться до новых высот ему выпало за истекшие годы. И теперь Хулугу явился вновь – во всеоружии, полный решимости повергнуть сильнейших бойцов Поднебесной. На мастеров Центральной равнины он взирал с пренебрежением, не находя среди них себе соперника, – даже И Бичэнь потерпел поражение от его руки. Как ни стремился Шэнь Цяо к победе, он едва ли мог преуспеть.

Но «едва ли» не значило, что даос готов сдаться без боя.

Во время любой битвы за один миг могут произойти десять тысяч изменений: всегда остается проблеск надежды, и порой малейшая удача спасает от верной гибели и обращает поражение в победу. Шэнь Цяо осознавал разрыв в силе меж собой и Хулугу, но даже этот разрыв не заставил бы его сидеть сложа руки, покорно ожидая своей участи.

«Ци меча» могучей, величественной волной устремилась на Хулугу – в мгновение ока она уже грозила ударить тюрка прямо в лицо. Даже Дуань Вэньян не выдержал чужого натиска и отступил на несколько шагов. Больше он не шевелился, но если прежде он смотрел на даоса с безразличием, то теперь мало-помалу взгляд его посерьезнел.

Хулугу резко воздел руки и с силой ударил сверху вниз, подавляя бурлящую, неукротимую «ци меча». А затем внезапно воспарил в воздух и полетел к Шэнь Цяо, нанося правой рукой очередной могучий удар – самый обычный, совершенно бесхитростный, но Шэнь Цяо почудилось, что поток ци его меча вдруг наткнулся на несокрушимую скалу: он не просто не мог разрушить преграду, но, будто отразившись от нее, устремился обратно на хозяина с утроенной силой.

Однако Шэнь Цяо предвидел нечто подобное: ни тени страха не мелькнуло в его глазах. Он не стал встречать атаку лицом к лицу, а предпочел уклониться: воспользовавшись истинной ци противника, он взмыл вверх на несколько чи, а затем устремился на Хулугу, словно слившись с клинком в одно целое.

Со стороны и не разглядеть было, где меч, а где человек, – с такой скоростью двигался Шэнь Цяо, напоминая даже не стрелу, а ожившую бурю, но ловкостью и быстротой он походил скорее на невесомый сизый дымок или струйку белого пара, с легкостью преодолевая все тяжелые преграды. Какое наглядное воплощение слов: «Сильный звук нельзя услышать^[44]; великий образ не имеет формы»!

Дуань Вэньян, наблюдавший со стороны, не мог не удивиться: он видел, что со дня их последней встречи сила Шэнь Цяо возросла многократно, внушая теперь настоящий ужас. Уже один этот прием был куда мощнее его собственных.

На самом деле Шэнь Цяо еще немного уступал самому себе времен горы Сюаньду. Благодаря «Сочинению о Киноварном Ян» его нынешние достижения изумляли, но Дуань Вэньян не поражался бы так, если бы видел Шэнь Цяо в бою до отравления.

Однако Хулугу оставался Хулугу: уловка Шэнь Цяо оказалась ему нипочем. Тюрок мягко коснулся ногой земли – и зеленоватые кирпичи кругом тут же растрескались, взмыли вверх и, увлекаемые его истинной ци, ураганом обрушились на Шэнь Цяо!

Вихрь острых обломков столкнулся с «ци меча», и кирпичи обратились в мелкую крошку, разлетевшуюся во все стороны. Два мощных потока ци встретились и вырвались за пределы поля боя, сметая все на своем пути. Многие зрители не успели увернуться, как и задействовать собственную ци, дабы вовремя защититься, кому-то же и вовсе не хватило на это мастерства. Воцарилось смятение, послышались крики ужаса: многим кирпичная крошка посекла лица и шеи, хлынула алая кровь.

Дуань Вэньян и настоятель И, впрочем, не пострадали – на них не было ни царапины, все крошево упало на землю в половине чи от них, однако и тот, и другой нахмурились. Дуань Вэньян – оттого, что ожидал быстрой победы учителя: как-никак, даже в списке, озвученном Юань Цзысяо, Шэнь Цяо стоял ниже И Бичэня. Ученик никак не думал, что, обменявшись с даосом всего несколькими ударами, учитель помрачнеет и начнет драться в полную силу. И Бичэнь тоже заметил, как переменился настрой Хулугу, и меж бровями настоятеля залегла глубокая складка. Он сам только что сразился с тюркским мастером и знал, что Шэнь Цяо сейчас приходится непросто – хуже того, вероятность победы даоса была ничтожно мала.

Шэнь Цяо, очутившийся в самом сердце атаки, чувствовал огромное давление: словно сама гора Тайшань обрушилась ему на плечи. Постигая боевое искусство, он достиг пределов «сердца меча» – одного этого было бы достаточно, чтобы свысока взирать на все сущее, однако его подвела внутренняя ци – ее запасы оказались недостаточны, несоизмеримы с мощью старого чудовища Хулугу.

Меч сверкнул молнией, острие смотрело прямо на тюрка, устремляясь на него сверху, дабы поразить его одним резким ударом, но в неодолимом потоке чужой ци, столь могучей, что она, казалось, могла бы смести горы и взбаламутить моря, Шэнь Цяо словно пытался плыть против течения – каждый шаг давался со все большим трудом, и сколько бы он ни тщился, все равно не мог продвинуться вперед ни на цунь. От Хулугу же веяло неиссякаемой, всесокрушающей ци. Одеяние его так и развевалось, истинная ци водоворотом бурлила вокруг. Он подпрыгнул и нанес удар в сторону даоса: поднятый рукой ветер свирепым зверем устремился вперед, пожирая все на своем пути, поглощая дочиста сияющую «ци меча» Шэнь Цяо. Казалось, ясные звезды заволокло тучами, светлые божества скрылись за дождевой пеленой – все беспрестанно менялось, и не предугадать, что случится дальше!

Шэнь Цяо прикрыл веки, задействуя всю свою внутреннюю ци, отметая все посторонние мысли. Лишь одно желание осталось в его сердце: победить Хулугу!

Он сражался не только за себя, но и за учителя. Он не мог допустить, чтобы потом говорили, будто бы почтеннейший Ци Фэнгэ оказался слеп и принял в ученики того, кто не только не оправдал его надежд, но еще и проиграл бойцу, которого сам Ци Фэнгэ однажды одолел.

Шэнь Цяо не гнался за собственной славой, но опозорить имя покойного учителя он не мог.

«Сердце меча» дарует проницательность, и даос постиг главную истину: не следует слепо стремиться к победе, но когда бой закончится, обязательно будут победитель и побежденный, а в мире нет ни одной живой души, что предпочла бы победе поражение. Если же кто-то заявляет, будто согласен на проигрыш, то сие – ложь: такой человек заносчив без меры и просто мнит, что ему нет достойного противника.

Шэнь Цяо распахнул глаза. Его клинок несся стремительно – так стремительно, что обратился неуловимой тенью. Но взгляд его был прикован не к мечу, а к человеку перед ним.

Ху-лу-гу.

Тюрок воздел руку, готовясь встретить противника. Все тело его окутывала истинная ци – словно буря разыгралась над океаном, когда взъярились небо и земля, и гнев их породил бушующие волны, что грозят истребить все живое, поглотить и унести в темные глубины. Когда на узкой тропке встречаются заклятые враги, победитель получит все!

Шэнь Цяо ощущал лишь, что на него надвигается огромный поток страшной мощи, что вот-вот поглотит его целиком. Кровь вскипела в жилах, ци металась по меридианам, словно тщась вырваться из оков плоти. Две силы встретились, и даоса охватила невыносимая боль, пронзающая каждую кость, каждый меридиан, словно все его тело сжали тиски из тончайшего шелка.

Шэнь Цяо был очень стойким: он мужественно вынес и страдания от ран, полученных при падении с пика Полушага, и муку от восстановления меридианов. Вот и сейчас он молча терпел невыносимую боль от удара Хулугу. Лишь когда «ци меча» поразила противника, он опустил клинок.

Не в силах больше сдерживаться, даос сплюнул кровь, забрызгав землю и край одежд. Хулугу же, ничуть не изменившись в лице, отступил на пару шагов – и только.

Шэнь Цяо вложил в последний удар всю свою силу и надеялся, что все же сумел ранить Хулугу – пусть противник пострадал и не так тяжело, как он сам, но все равно пострадал.

Дождавшись наконец, когда соперники прекратят поединок, Чжао Чиин, Гу Хэнбо и еще несколько человек бросились к даосу, дабы помочь тому устоять на ногах.

Когда Шэнь Цяо и Хулугу начали сражение, Юй Шэнъянь хотел было выполнить наказ учителя, но мигом понял, что с его владением боевыми искусствами соваться к Хулугу – верная смерть. Снедаемый тревогой, он наблюдал за противниками и сейчас, воспользовавшись передышкой, поспешил вмешаться:

– Я давно был наслышан о тюркском мастере Хулугу. Сегодня он сразился с двумя могучими мастерами подряд – теперь всякому видно, что слава его заслуженна.

Хулугу даже головы не повернул в его сторону – лишь бегло скользнул взглядом. Дуань Вэньян, как почтительный ученик, тут же шагнул вперед, чтобы представить говорившего учителю. Выслушав разъяснение, Хулугу проронил:

– Говорят, что Янь Уши на Центральной равнине считается сильнейшим бойцом, что ненамного уступает Ци Фэнгэ в расцвете сил.

– Ненамного – не то слово! – со смешком заметил Сан Цзинсин, подливая масла в огонь. – Стеклянный дворец в своем списке поставил его на второе место.

– Кто же первый? – немного помолчав, спросил Хулугу.

Сан Цзинсин с улыбкой посмотрел на Юань Цзысяо:

– О том следует узнавать у молодой госпожи Юань из Стеклянного дворца.

Юань Цзысяо вновь привлекла всеобщее внимание, однако девушка осталась совершенно невозмутима и, обращаясь к Хулугу, не выказала и тени тревоги:

– Изначально первым в списке был не ты.

– Изначально? – повторил Хулугу.

– Даже сейчас ты, как видно, все еще на голову уступаешь Ци Фэнгэ, – пояснила Юань Цзысяо.

Хулугу прикрыл глаза: за эти двадцать лет три слога «Ци Фэнгэ», начертанные в его памяти, не только не поблекли, но, напротив, врезались в нее еще глубже, легли на сердце тяжелым камнем, который вовек не сдвинуть. Ах, как жаль, что Ци Фэнгэ умер! Даже пожелай он сразиться со стариком еще раз, этому уже не сбыться.

Дуань Вэньян криво усмехнулся:

– Ци Фэнгэ мертв. Неужто даже мертвец может оставаться сильнейшим во всей Поднебесной? В таком случае Тао Хунцзин с Цуй Юваном тоже должны быть в списке.

Юань Цзысяо кивнула и спокойно продолжила:

– Поэтому-то я и сказала: «Изначально». Теперь, когда Ци Фэнгэ умер, первое место стало твоим.

Тон ее звучал ровно, однако мог кого угодно довести до белого каления.

Впрочем, Хулугу не опустился до пререканий с какой-то девчонкой. Дуань Вэньян переменился в лице и хотел было что-то сказать, но учитель его лишь мельком посмотрел на Юань Цзысяо и перевел взор обратно на Шэнь Цяо.

– Ты весьма хорош, – сказал он.

– Благодарю за добрые слова, – откликнулся Шэнь Цяо, – но мне просто повезло. Перед тем вы уже сразились с настоятелем И, и потому у сего ничтожного даоса было преимущество.

На губах Хулугу показалась слабая улыбка. Его суровое, точно острый клинок, лицо обыкновенно хранило отстраненное выражение, которое любого бы заставило держаться подальше, но улыбка неуловимо смягчила его черты.

Речи же его, напротив, зазвучали холоднее прежнего:

– Будь то обычный поединок, я не стал бы тебя преследовать и остановился бы сейчас. Но ты убил Кунье, и, если пощажу тебя, моему ученику на том свете будет слишком одиноко. Так иди же к нему!

С этими словами он неспешно направился к Шэнь Цяо, ступая даже медленнее, чем на ленивой прогулке в досужий день, но с каждым шагом от него веяло незримой, леденящей кровь стужей.

Чжао Чиин и Гу Хэнбо знали, что Хулугу им не победить, но сочли, что все же смогут продержаться против тюрка достаточно, чтобы дать Шэнь Цяо время спастись.

– Беги! – обернувшись, прошептали они и обнажили мечи.

Воспитаннику неправедной школы Юй Шэнъяню обычно и в голову не приходило геройствовать и рисковать собой ради другого, но наказ Янь Уши все еще звучал в его ушах, и, скрипнув зубами, юноша закрыл собой Шэнь Цяо.

Ли Цинъюй, Су Цяо, Фань Юаньбай и Чжоу Есюэ поспешили на помощь к даосу и встали подле Юй Шэнъюаня.

Все благие деяния Шэнь Цяо теперь принесли свои плоды.

И Бичэнь, хоть и был тяжело ранен, тоже не мог оставаться в стороне: если тюрок убьет Шэнь Цяо здесь и сейчас, то храм Чистого Ян лишится доброго имени. Обнажив меч, он кинулся вперед с суровым окриком:

– Стойте! Во время Пробы меча обмениваются опытом, а не сводят счеты!

Но Хулугу и ухом не повел. Да и не нужно было ему ничего делать – Дуань Вэньян и Сан Цзинсин уже преградили дорогу настоятелю. Ученики храма Чистого Ян, в свою очередь, бросились на подмогу И Бичэню, адепты Обоюдной Радости не отставали, и в мгновение ока воцарилась сумятица.

Некоторые гости не захотели сидеть сложа руки и бросились в бой против неправедной школы, другие же лишь беспомощно переглядывались в полной растерянности, не зная, как быть.

Третий господин Ван влюбился в Гу Хэнбо с первого взгляда, к тому же он был весьма тронут тем, что девушка защитила его, и теперь, засучив рукава, он поспешил присоединиться к ней. Его старший брат, хоть и негодовал про себя – разве что ногами не топал, – волей-неволей последовал за ним.

Хулугу же по-прежнему шел на Шэнь Цяо. Лицо его хранило бесстрастное выражение, в глазах – ни тени чувства. Люди для него были что иссохшие букашки, пыль под ногами, не заслуживающая даже упоминания.

– Благодарю за заступничество, друзья, – тихо произнес Шэнь Цяо, – но это дело мы должны решить между собой. Не вмешивайтесь.

Он взмахнул рукавом, и поднятый ладонью ветер мягко оттолкнул всех в сторону.

– Брат! – вырвалось у встревоженной Гу Хэнбо.

А Хулугу уже медленно воздел разящую длань.

Шэнь Цяо крепче сжал рукоять меча.

И вдруг прямо в ушах всех собравшихся раздался холодный смех:

– Кем ты себя возомнил, что собрался убить друга сего почтеннейшего по собственной прихоти?

– Учитель! – воскликнул Юй Шэнъянь в изумлении.

Едва это слово сорвалось с его уст, как ни у кого не осталось никаких сомнений, кто же прибыл в храм Чистого Ян.

Казалось, бессмертный небожитель спустился с небес легкой тенью, не скованный никакими условностями, вольный и неукротимый. Легко и непринужденно он порхнул к площадке – все думали, что он хочет сразиться с Хулугу, но ошиблись! Нежданный гость подхватил Шэнь Цяо за пояс – и был таков. Он скрылся столь быстро, что тюрок даже не успел помешать ему.

Толпа так и застыла, разинув рты.

Никто не ожидал, что Янь Уши внезапно явится, бросит пару грозных слов и, вопреки всеобщим ожиданиям, не ринется в смертный бой с Хулугу, а утащит у него из-под носа Шэнь Цяо и сбежит, бросив на произвол судьбы собственного ученика.

Гора Сюаньду славилась своим непревзойденным цингуном. Цингун школы Чистой Луны не пользовался такой известностью, однако Янь Уши, не успев показаться, в мгновение ока снова исчез. Даже Хулугу понял, что ему за ним не угнаться, – только и остается, что смотреть на поднятую беглецом пыль, а о других и говорить нечего. Или же, быть может, тюрок не помчался в погоню лишь потому, что опешил от неожиданности, – кто бы мог подумать, что могучий боец и прославленный мастер окажется бесстыдником, ничуть не заботящимся о собственном добром имени?

Даже Шэнь Цяо не ожидал ничего подобного.

Его мучили раны, кровь стучала в ушах, ци бурлила в меридианах – он едва мог пошевелиться. Янь Уши пронес его десять с лишним ли, притом твердо и ровно, словно всю дорогу ступал по плоской равнине – даос не почуял ни единого ухаба. Держался глава Янь непринужденно, на губах играла легкая улыбка – видно было, что ноша ему не в тягость.

Более-менее оправившись, Шэнь Цяо попытался заговорить, но кровь подступила к горлу. Кое-как сглотнув, он откашлялся и выдавил:

– Отпустите меня...

– К чему такая спешка? – как ни в чем не бывало отозвался Янь Уши. – Мы только-только спустились с горы. Если нас нагонит Хулугу, не окажется ли все путешествие напрасным?

Причина столь мягкого обхождения заключалась вовсе не в том, что глава Янь попал под влияние даоса и всецело переменился, сделавшись настоящим благородным мужем, а в том, что он хорошо уразумел нрав Шэнь Цяо. Сей даос не поддавался на принуждение, откликаясь только на доброту. Вздумай Янь Уши принудить его к своему обществу – и за всю жизнь не сблизился бы с ним, но и заискивающая лесть осталась бы бесплодной: сей праведник давно уже очистил сердце и умерил желания; бесстрастный ко всему мирскому, точно легкие облака и вольный ветерок, он отринул суету простых смертных. Сия гибкая прибрежная трава одновременно была твердой и крепкой скалой.

Но Янь Уши полагал, что и сам ничуть не уступает каким-то презренным скалам: если захочется, он и звезду с неба достанет.

Шэнь Цяо не сразу нашелся с ответом:

– Мне показалось, вы собирались сразиться с Хулугу.

Янь Уши улыбнулся:

– Боюсь, пока что я немного уступаю ему – зачем тратить силы понапрасну? Если вступать в поединок – то только тогда, когда уверен в победе. А носить воду в бамбуковой корзине и в конце концов остаться ни с чем – не для меня.

Он никогда не стеснялся говорить все как есть, но даже в моменты искренности умудрялся оставаться дерзким и самоуверенным.

Шэнь Цяо на это ничего не ответил. Поединок полностью обессилил его, к тому же он получил внутренние повреждения. Страшно утомившись, даос прикрыл глаза и тут же провалился в глубокий сон.

Янь Уши склонил голову, глядя на спящего, уголки его губ чуть приподнялись в улыбке. С даосом на руках он прошел еще несколько десятков ли, оставил позади Цинчэн и направился на северо-восток.

Шэнь Цяо давно уже не спал сном обычного человека. Это отнюдь не означало, что он не нуждался во сне: просто те, кто постигает боевые искусства, упражняются даже во сне, да и сон для них – сам по себе упражнение. Направляя истинную ци так, чтобы она сделала круг по всему телу, мастера одновременно и совершенствовались, и отдыхали. Победы и поражения, слава и бесчестье – все эти вещи не слишком-то волновали Шэнь Цяо, однако он твердо усвоил одну истину: если ты могуч, то никогда не окажешься во власти других. Восстановив основание, он теперь каждый день усердно занимался, а ночью, в часы отдыха, погружался в созерцание, дабы не прерывать совершенствования.

Бой с Хулугу истощил всю внутреннюю ци Шэнь Цяо, изнурил и тело, и дух, опустошил даньтянь. Обычно во сне даос частью сознания бодрствовал, отслеживая малейшие изменения вокруг, но сейчас он и на это не был способен. Смежив веки, Шэнь Цяо тут же лишился всех чувств и нырнул в царство причудливых грез и странных сновидений.

Проснувшись, он обнаружил, что лежит на кровати, и повернул голову, осматриваясь. За окном стемнело, комнату освещало лишь неверное пламя тусклой свечи, стоявшей на низком столике рядом с постелью.

Не успел Шэнь Цяо в задумчивости нахмуриться, отгоняя воспоминания о сне, как раздался чей-то смешок:

– Видно, хороший сон увидел, а? Раз никак не можешь распрощаться с ним.

Только теперь Шэнь Цяо почуял неладное: он опирался спиной вовсе не на подушку, а на... колени главы Яня.

Каким бы сдержанным ни был Шэнь Цяо, такое открытие не пришлось ему по душе. Опершись на локоть, он попытался подняться, но Янь Уши крепко надавил ему на плечи, укладывая обратно:

– Не дергайся. Внутренние повреждения еще не прошли до конца.

Шэнь Цяо и в самом деле ощущал давящую боль в груди, а истинная ци застоялась, и все же он не настолько ослабел, чтобы лежать пластом. Приподнявшись, он перекатился к краю кровати.

Ощутив под спиной жесткую поверхность, он едва заметно вздохнул с облегчением – опираться на твердые доски казалось куда надежнее.

Янь Уши пристально вглядывался в лицо Шэнь Цяо, а потом с живейшим интересом спросил:

– Так что же тебе приснилось? Щеки, я погляжу, что персиковый цвет, глаза увлажнились...

Шэнь Цяо потерял дар речи. По такому описанию, чего доброго, можно было заподозрить, что приснился ему не иначе как...

– Весенний сон. И кто же тебе пригрезился, позволь узнать?

Шэнь Цяо скривился:

– Вынужден разочаровать вас, глава Янь: то был вовсе не весенний сон. Мне привиделась битва.

Он ни за что бы не рассказал, что Янь Уши был среди той толпы, – кто знает, какой вздор пришлось бы выслушать в ответ на такое признание.

И все равно он недооценил бесстыдство главы Чистой Луны. Даже так глава Янь нашел, за что зацепиться:

– Битва? И где же? Не на атласных ли простынях?

– Глава Янь, – рассердился Шэнь Цяо, – еще один двусмысленный намек – и я вовсе перестану с вами разговаривать!

Вид разгневанного даоса, который из-за охватившей его слабости все равно ничего не мог поделать, не напугал, а только развеселил Янь Уши. От души насмеявшись, глава Янь наконец ответил:

– Ладно-ладно, молчу! Тогда спрашивай ты.

Шэнь Цяо подавил раздражение и поинтересовался:

– Сколько я проспал?

– Хороший вопрос, – кивнул Янь Уши. – Весь день и всю ночь.

Шэнь Цяо слегка удивился: он никак не ожидал, что сон окажется таким долгим. Полностью он не исцелился, однако по пробуждении обнаружил, что боль поутихла. Похоже, пока он спал, Янь Уши позаботился о нем, передав часть своей ци.

– Благодарю вас, глава Янь, – он почтительно сложил руки. – Ежели в будущем вам что-то понадобится, то сей даос непременно приложит все силы, дабы помочь вам, – если, конечно, для того не понадобится преступать законы небесные и людские или пренебрегать человеколюбием и справедливостью.

Тут Шэнь Цяо вспомнилось, что глава Янь – человек вздорный и непредсказуемый: в школе Лазоревых Облаков он показал себя во всей красе, постоянно повергая окружающих в глубокое изумление. На миг задумавшись, Шэнь Цяо счел за лучшее уточнить:

– И ежели сие не будет нелепостью, идущей вразрез с правилами приличия.

Пусть Шэнь Цяо и не занимал больше пост чжанцзяо школы Сюаньду, но зато входил в десятку сильнейших бойцов Поднебесной. Он славился как человек прямодушный и верный слову, так что подобное обещание из его уст дорогого стоило.

Янь Уши заулыбался, однако от слов Шэнь Цяо отмахнулся:

– Хорошо сказано, но свою награду я уже получил, так что не нужно любезностей. Да и к чему эта чопорность? Мы же друзья.

«Если мы друзья, то почему я об этом ничего не знаю?» – опешил Шэнь Цяо, подумав, что, кажется, все эти годы глава Янь не только оттачивал боевое искусство и укреплял положение своей школы, но и упражнялся в бесстыдстве.

Янь Уши, посмеиваясь, смотрел на него:

– Хочешь пить, А-Цяо?

– Спасибо, глава Янь, но не хочу, – вырвалось у Шэнь Цяо, прежде чем он успел задуматься над вопросом.

– Так я и думал, – заметил Янь Уши. – Пока ты спал, я уже напоил тебя медовой водой.

– И как же? – Шэнь Цяо сделалось не по себе.

– Поднес ко рту чашку и напоил, – удивился Янь Уши. – А как еще прикажешь?

Не дожидаясь ответа Шэнь Цяо, он вдруг принял потрясенный вид:

– Да ты никак о «живой чаше» подумал?! А-Цяо, А-Цяо, ты же всегда был таким благовоспитанным... И где только понабрался этой грязи?

Шэнь Цяо онемел от негодования: как бы он ни держался приличий, сейчас его так и подмывало закатить глаза.

А Янь Уши еще и принялся его успокаивать:

– Но не твоя вина, что ты подумал о дурном. Я давно тебе говорю: адепты Обоюдной Радости все как один порочны, якшаться с ними не следует. Увидишь демоницу вроде Юань Сюсю или Бай Жун – держись от нее подальше. Наш А-Цяо такой утонченный да возвышенный – нельзя позволить им осквернять такую чистоту.

«Как я погляжу, ваша школа Чистой Луны ничуть не лучше Обоюдной Радости, – возмутился про себя Шэнь Цяо. – И вообще, что значит: „наш А-Цяо“? Чей еще „наш“?»

В мыслях даос метал громы и молнии, но вслух ничего не сказал – слишком уж хорошо знал, что в красноречии и изворотливости ему далеко до главы Яня: ты ему слово – он тебе десять.

Придя в себя, Шэнь Цяо первым делом подумал о тех, кто остался на горе Цинчэн. Пока, изнуренный тяжкими ранами, даос лежал в забытьи, он все равно ничего не мог предпринять, но теперь судьба друзей его весьма обеспокоила.

– Хотелось бы знать, как дела у главы Чжао и всех остальных? Завтра мне надобно будет вернуться туда и выяснить.

– Хулугу нацелился на тебя, – фыркнул Янь Уши. – Ты исчез, а до прочих ему дела нет. Если они сами не пойдут смерти искать, бросив ему вызов, то он их не тронет: тюрок слишком горд, чтобы убивать тех, кого презирает.

Хулугу пекся о чести могучего мастера боевых искусств и потому не стал бы устраивать резню, считая сие ниже собственного достоинства. Но Дуань Вэньян, как и школа Обоюдной Радости, явившаяся половить рыбку в мутной воде, не были столь щепетильны. С другой стороны, тюрки с Обоюдной Радостью вторглись не куда-то, а в прославленный храм Чистого Ян, да и гости Пробы меча – хоть та же Чжао Чиин – кое-чего стоили, уж всяко их не назвать хилыми детьми, которые и курицу-то не скрутят. Если они не сумеют постоять за себя, то лишатся всякого уважения в цзянху.

– Юй Шэнъянь тоже остался на горе Цинчэн, – напомнил Шэнь Цяо главе Яню.

Тут Янь Уши отозвался еще резче:

– А он, если с такими пустяками не справится, то и вовсе не заслуживает зваться учеником сего почтеннейшего!

Янь Уши считал, что слабые не достойны его высочайшего внимания, – Шэнь Цяо стал первым и единственным исключением за долгие годы. О других он обычно не думал – в том числе о собственных учениках. Он обучил их боевым искусствам, но как бы они странствовали по цзянху, если бы во всем полагались на его защиту? Таким неучам лучше сразу сгинуть.

Шэнь Цяо подобные воззрения не разделял. Он, конечно, осознавал, что рассуждения Янь Уши обоснованны, однако понимал и другое: если Чжао Чиин или Ли Цинъюй и смогут постоять за себя, то Фань Юаньбай и Чжоу Есюэ – вряд ли. Как бойцы они были куда слабее и в суматохе едва ли успели вовремя очутиться под защитой наставницы, а значит, наверняка пострадали.

Заметив рассеянный взгляд Шэнь Цяо и догадавшись, что тот погрузился в собственные мысли, Янь Уши легонько встряхнул даоса:

– И когда ты уже избавишься от пагубной привычки тревожиться за всех жителей Поднебесной? Ты ранен, если уйдешь – других не спасешь, а станешь им только обузой. К тому же прошел целый день и даже ночь миновала – побоище если и было, то давным-давно закончилось, а потому какой смысл возвращаться?

Его жест застиг Шэнь Цяо врасплох – тот отпрянул, запрокидывая голову, дабы вывернуться из-под чужой руки:

– Глава Янь, ведите себя достойно – не позволяйте себе лишнего!

– Эх, А-Цяо, тебе лишь бы перечить! – посмеиваясь, заметил Янь Уши. – Я тебя холил и лелеял, кормил и поил – а теперь ты чураешься меня как прокаженного.

Шэнь Цяо тем временем размышлял о делах насущных и, мигом распознав, что Янь Уши опять мелет чушь, пропустил все его рассуждения мимо ушей. Нахмурившись, он заговорил:

– Глава Янь, некогда вы предположили, что Хулугу жив, и не ошиблись. Я не поверил вам, но ныне ваши догадки оправдались: Хулугу вернулся, но со смертью учителя во всей Поднебесной не осталось никого, кто смог бы его остановить. Каганат близок с Юйвэнь Юнем, а тот, в свою очередь, поддерживает буддистов и Обоюдную Радость. Проба меча закончилась, не успев начаться, – как говорится, сломанные алебарды утонули в песках^[45]. Храм Чистого Ян постигла нежданная беда. Боюсь, в цзянху настали тяжелые дни.

Откинувшись на кровать, Янь Уши лениво откликнулся:

– Что ты все о других беспокоишься? Если храм Чистого Ян падет, школе Сюаньду предоставится отличная возможность возвыситься снова. С твоим мастерством ты мог бы уже давно разгромить Юй Ая, да и прорваться с боем на гору Сюаньду и вернуть себе место чжанцзяо для тебя не составит труда. Ума не приложу, зачем расшивать золотом наряды для других, когда можно красоваться в них самому. Если захочешь покарать предателя и вновь возглавить школу, я помогу тебе.

Шэнь Цяо покосился на него. Он долго терпел, но наконец не выдержал и с безысходностью в голосе пробормотал:

– Говорите все что в голову взбредет, только уберите руку с моей ноги. Сие весьма неучтиво.

Не будь он ранен и не окажись на дальней стороне кровати вплотную к стене, он бы уже давным-давно встал и ушел.

Янь Уши рассмеялся и похлопал его по плечу:

– Ах, это, оказывается, твоя нога? Я-то думал, подушка.

Он запустил руку под одеяло, извлек подушку-валик и облокотился на нее.

«Ни стыда ни совести», – подумал Шэнь Цяо.

Глава 38

В чужом обличье

На гору Цинчэн Шэнь Цяо так и не вернулся, признав правоту Янь Уши: с начала Пробы меча прошли день и ночь, все, что должно было свершиться, уже свершилось, и спешить назад было незачем. Многие школы уже успели покинуть гору. Из расспросов Шэнь Цяо узнал, что Хулугу удалился, как только даоса умыкнул Янь Уши, однако Дуань Вэньян остался, дабы помочь Обоюдной Радости в противостоянии с храмом Чистого Ян.

Но обитатели храма были не из тех, кого легко взять голыми руками. Пусть И Бичэня ранили, но оставался Ли Цинъюй; Гу Хэнбо, Чжао Чиин, да и другие гости хоть и не входили в десятку сильнейших, в бою немногим уступали Дуань Вэньяну. К тому же гости Пробы меча не хотели показать себя трусами и, увидев, что главная угроза миновала, без долгих раздумий встали на защиту храма. В мгновение ока все смешалось, началось побоище.

Оттого что Юань Сюсю была не в ладах с Сан Цзинсином, люди ее сражались спустя рукава и в суматохе даже не раз помешали старейшине Сану, путаясь у того под ногами. В итоге храм Чистого Ян потерял нескольких человек, но и Обоюдная Радость своего не добилась: обе стороны оказались в проигрыше.

В пылу сражения жертвы неизбежны: в цзянху жизнь стоит дешево, а слова, что вольный люд ежечасно ходит по лезвию ножа, – отнюдь не преувеличение. Слабый гибнет от руки сильного, и нет в том ничьей вины. Если же родня погибшего достигнет больших высот в боевых искусствах, явится мстить и убьет обидчика, то никто им и слова не скажет – таковы законы цзянху.

Разумеется, ближе всех гостей Пробы меча Шэнь Цяо была его шимэй Гу Хэнбо, но девушка выросла у него на глазах, боевыми искусствами владела лучше многих и к тому же была весьма неглупа: если она понимала, что противник ей не по силам, то умела вовремя сбежать, так что за нее Шэнь Цяо не беспокоился. Что до школы Лазоревых Облаков, то наибольшей опасности подвергались Фань Юаньбай и Чжоу Есюэ, но от спустившихся с горы бойцов Шэнь Цяо с большим облегчением узнал, что воспитанников Чжао Чиин среди погибших не оказалось.

Но нашлась и еще одна причина, по которой даос не стал возвращаться в храм Чистого Ян: Янь Уши получил из Чанъаня письмо.

То была просьба о помощи, и отправил ее старший ученик главы Яня, Бянь Яньмэй.

После кончины Юйвэнь Юна и воцарения Юйвэнь Юня положение Чистой Луны в Чанъане сделалось весьма шатким: что называется, даже в шуме ветра и криках журавлей слышались возгласы идущих по следу врагов. Чистую Луну теснили со всех сторон, и Бянь Яньмэй, видя, как развиваются события, и памятуя сделанные загодя распоряжения Янь Уши, уступил всю видимую власть буддистам и Обоюдной Радости: пусть грызутся друг с другом – сам же тем временем залег на дно. Когда Шэнь Цяо прорвал окружение вооруженных до зубов солдат и вместе с Доу Янь и Юйвэнь Суном покинул Чанъань, именно стараниями Бянь Яньмэя за беглецами не послали погоню.

Однако просьба о помощи исходила вовсе не от него, а от Пулюжу Цзяня.

Надо сказать, что старшая дочь Пулюжу Цзяня была замужем за Юйвэнь Юнем. Когда Юйвэнь Юнь занял трон, Пулюжу Цзянь оказался ни много ни мало тестем самого императора. Казалось бы, с таким свойственником он должен был жить припеваючи, но на деле все обернулось совсем иначе.

В Чанъане Шэнь Цяо уже наслушался рассказов о сумасбродствах Юйвэнь Юня, но все равно удивился, узнав, кто именно молит о подмоге:

– Неужто Юйвэнь Юнь и собственного тестя не пощадит?

Янь Уши только усмехнулся:

– Юйвэнь Юнь родного отца не пожалел, что ему тесть?

Шэнь Цяо нахмурился:

– Юйвэнь Юнь пошел на отцеубийство оттого, что ему не терпелось взойти на престол, а Пулюжу Цзянь чем перед ним провинился?

– Если император желает кого-то убить, значит, ему так хочется, – принялся растолковывать Янь Уши. – А все так называемые причины да основания – всего лишь предлог, пустая отговорка. Пулюжу Цзянь происходит из знатной и влиятельной семьи. Отец его всячески поддерживал Юйвэнь Тая, основателя Северной Чжоу, и преданно служил династии. Солдаты в нем души не чаяли. Пулюжу Цзянь смог не только унаследовать, но и приумножить это влияние и теперь пользуется уважением как в войсках, так и при дворе. Пусть он пока что не бросил вызов императору в открытую, какой владыка станет сидеть сложа руки, зная о возможной угрозе? Особенно скорбный головою, безумный государь.

Глава Янь никогда не испытывал ни тени благоговения перед императором: он и Юйвэнь Юна позволял себе звать по имени, а теперь, когда трон занял Юйвэнь Юнь, вовсе не стеснялся в выражениях.

Покончив с объяснениями, Янь Уши вздохнул:

– Эх, А-Цяо, как же тебе повезло, что ты не родился среди вельмож! С твоим нравом, боюсь, придворные интриганы тебя бы давным-давно сожрали и косточек не оставили!

То был очередной намек на скудоумие Шэнь Цяо, но даос ничуть не рассердился, а даже рассмеялся:

– Куда мне лезть в придворные интриги! Даже в цзянху, будучи чжанцзяо, я попал впросак – как видно, одурачить меня и впрямь проще простого!

– Ты к себе слишком суров, – улыбаясь, возразил Янь Уши. – Хоть ты по своей природе и не способен плести заговоры, есть у тебя и сильные стороны. Ты более не чжанцзяо школы Сюаньду, но многие все равно ищут твоей дружбы: их привлекает твоя личность, а не высокое положение. Да и что с того, что ты легковерен? У тебя ведь есть я. Можешь не беспокоиться: сей почтеннейший присмотрит за тобой и не допустит, чтобы тебя еще хоть раз обвели вокруг пальца!

Воистину, Янь Уши и дня не мог прожить без бахвальства. Даос, впрочем, оставил его слова без ответа: от посулов главы Яня у него волосы встали дыбом, и он поспешил перевести разговор:

– Так о чем же просит Пулюжу Цзянь?

– Юйвэнь Юнь не доверяет его дочери, и та живет во дворце заложницей, – безразличным тоном начал Янь Уши. – Соглядатаи императора денно и нощно следят за всеми входами и выходами в усадьбе гогуна Суй. Судьба семейства Цзянь висит на волоске: император в любой миг может истребить весь род. Пулюжу Цзянь же и сам знает, что совесть его нечиста, – как ему не бояться?

Юйвэнь Юнь только и делал, что предавался развлечениям, а обо всех бесчинствах и жестоких выходках, что он позволил себе, взойдя на трон, и говорить нечего. Сперва он убил Юйвэнь Сяня и всех его домочадцев, дабы избавиться от угрожавшей его власти родни. Истребив всех, в ком видел угрозу, он решил сбросить бремя ответственности и вернуться к прежней разгульной жизни. Дабы развязать себе руки, Юйвэнь Юнь передал престол малолетнему сыну Юйвэнь Чаню, но от власти не отказался и, стоя за спиной ребенка, по-прежнему пользовался всеми благами, какие дает высокое положение императора. Юйвэнь Юнь был весьма доволен собой, считая, что разом убил двух зайцев, избавившись как от всех обязательств, так и от надоедливых увещеваний сановников. Но страхи его множились: разделавшись с родственниками, Юйвэнь Юнь начал опасаться, что среди придворных вельмож зреет бунт.

Пулюжу Цзянь, как императорский тесть и Опора государства, принял на себя первый удар. Окруженный всесторонней «заботой» Юйвэнь Юня, Пулюжу Цзянь не мог ни есть, ни спать, понимая, что над головой его занесен меч, готовый обрушиться в любой миг. Тревога снедала его.

Шэнь Цяо дважды довелось встретиться с Пулюжу Цзянем, и прямодушие гогуна Суй произвело на даоса приятное впечатление. К тому же впоследствии он узнал, что его побег из Чанъаня вместе с Юйвэнь Суном удался не в последнюю очередь благодаря стараниям Пулюжу Цзяня: если бы не его хлопоты, едва ли бы все прошло столь гладко. Буддисты уделяют особое внимание взаимосвязи всего в мире, но и даосы о ней не забывают: если кому-то задолжал, надобно расплатиться при первой возможности, а иначе обязательства смутят разум и встревожат сердце, а значит, помешают дальнейшему совершенствованию.

Но обязательства обязательствами, а Шэнь Цяо еще многое хотелось прояснить.

Он был не настолько простодушен, чтобы не понимать, какую цель преследует Янь Уши, однако не желал даже ненароком навредить кому-то.

– Пулюжу Цзянь написал письмо с просьбой о помощи, а Бянь Яньмэй переслал его вам. Выходит, школа Чистой Луны весьма дружна с Пулюжу Цзянем, – заговорил даос. – Когда-то вы обмолвились, что Юйвэнь Сянь вполне может стать просвещенным государем, но потом циский князь погиб, и, насколько я могу судить, вас ничуть это не расстроило. Похоже, к тому времени вы уже отыскали ему замену. Уж не гогун Суй ли это?

Разговор происходил в Суйчжоу^[46]: Янь Уши снял в местной гостинице боковой дворик, где Шэнь Цяо постепенно залечивал раны. Будучи человеком тихим и склонным к размышлениям, за время восстановления он почти не выходил на улицу. Стояла хорошая погода, и в основном он коротал дни за чтением, устроившись под виноградными лозами. Солнце пробивалось сквозь их сплетения, свет и тень от волнующихся на ветру листьев играли на лице Шэнь Цяо, будто окутанном мягким свечением. Даже в безмолвии даос напоминал ожившую картину, а стоило ему заговорить, так и вовсе глаз было бы не отвести.

Взгляд главы Яня лишь на краткий миг задержался на лице Шэнь Цяо, прежде чем он ответил с ленивой улыбкой:

– Ты прав насчет связи Пулюжу Цзяня со школой Чистой Луны, но ошибаешься, полагая, что мне без него совсем уж не обойтись. Чистая Луна выстоит и без него, а вот ему без Чистой Луны нелегко придется. Поэтому-то не столько Пулюжу Цзянь нужен Чистой Луне, сколько Чистая Луна нужна Пулюжу Цзяню.

Шэнь Цяо доверял суждениям Янь Уши во всем, что касалось государственных дел, однако сие не означало, что он во всем с ним соглашался. Прежде даос сочувствовал устремлениям Юйвэнь Юна, считая его способным положить конец междоусобицам и объединить Поднебесную. В этом его убедило личное знакомство с Юйвэнь Юном, которого глава Янь знал как мудрого правителя с высокими устремлениями. И хотя с подданными тот порой бывал слишком суров, но зато проявил себя многознающим и благоразумным государем, сведущим как в управлении страной, так и в ведении войны. Бесконечные распри на севере его трудами прекратились, и народ смог наконец спокойно вздохнуть и набраться сил. Объединив под своей властью северные земли, Юйвэнь Юн не собирался останавливаться на достигнутом и надеялся постепенно покончить со смутой, терзавшей Поднебесную последние несколько столетий.

Увы, никому не дано знать, когда над головой сгустятся тучи. Просвещенному Юйвэнь Юну не повезло с сыном – тот вырос беспутным ничтожеством. Янь Уши же держал нос по ветру и быстрее прочих понял, к чему все идет. В мгновение ока он бросил Юйвэнь Сяня, на которого когда-то возлагал надежды, и спелся с Пулюжу Цзянем. Но мог ли он быть уверен, что Пулюжу Цзянь – и вправду будущий просвещенный государь? Неужели Янь Уши не допускал мысли, что гогун Суй может оказаться честолюбцем, жадным лишь до власти и славы, от которого в конце концов окажется больше вреда, чем пользы?

На лице Шэнь Цяо отразилось недоумение: он не вполне понимал ход мысли Янь Уши.

Уловив его сомнения, Янь Уши неторопливо заговорил:

– А-Цяо, у тебя на все есть свое мнение. Как бы я ни распинался, мне тебя не убедить, ведь ты с ним почти не знаком. Скажу лишь, что Пулюжу Цзянь обладает теми же достоинствами, что Юйвэнь Сянь, но лишен его недостатков: человек он смелый и волевой, а в сердце его живут великие устремления, которых Юйвэнь Сяню так не хватало. Циский князь в свое время не решился созвать войска и поднять восстание – и весь его род погиб. Пулюжу Цзянь же не из тех, кто станет покорно ждать смерти. Сейчас ему грозит беда, и если я протяну ему руку помощи, то в будущем Чистая Луна немало приобретет. А еще важнее...

Он выразительно умолк.

Шэнь Цяо подумал, что глава Янь собирается назвать какую-то весьма весомую причину, о которой прежде не упоминал, и отложил книгу, обратившись в слух.

– ...то, что он раздражает меня куда меньше всех остальных! – размеренно изрек Янь Уши.

Не выдержав, Шэнь Цяо пристально поглядел на него.

Глава Янь улыбнулся:

– Мне кажется, тебе не следует так сверлить людей взглядом – а если уж так хочется, так и быть, смотри на меня одного: а то другие, чего доброго, могут неправильно тебя понять.

И с каких пор Янь Уши взял за правило поддразнивать его без остановки? Шэнь Цяо задумался, припоминая. Когда он был слеп и страдал от тяжких ран, Янь Уши нарочно повсюду таскал его с собой, а речи вел слишком уж любезные и панибратские – все ради того, чтобы у посторонних сложилось превратное впечатление: дескать, бывший чжанцзяо школы Сюаньду сделался игрушкой главы Чистой Луны. Однако теперь Янь Уши на людях держался строго в рамках приличий, а вот наедине позволял себе и куда более легкомысленные шуточки, и задушевные разговоры. Поначалу даос не придавал значения сей едва уловимой перемене, но все меньше и меньше мог закрывать на нее глаза.

Шэнь Цяо потер переносицу: в голове у него царила полная неразбериха.

Янь Уши словно прочел самые потаенные его мысли:

– Разве вы, даосы, не твердите, что надобно следовать велению судьбы? Наш союз поистине благословен, так чем же ты недоволен, А-Цяо?

– Это буддисты говорят, что надобно следовать велению судьбы, – поправил его Шэнь Цяо. – Мы, даосы, стремимся следовать лишь естественному порядку вещей. Да и ничего благословенного в нашем союзе нет – скорее уж нас свел вместе злой рок. Так что, прошу вас, глава Янь, выбирайте слова!

Янь Уши широко заулыбался:

– Союз есть союз вне зависимости от того, что дало ему начало – благословение или злой рок. Ты столько лет посвятил совершенствованию, а сути вещей все равно не видишь. Раз уж Ци Фэнгэ почил, придется мне просветить тебя вместо твоего учителя. Пулюжу Цзянь на сей раз попал в большую беду. Получится ли из него просвещенный государь и готов ли ты его поддержать его – все это можно обсудить позднее. А сейчас я приглашаю тебя присоединиться ко мне – тебе это будет только на пользу.

– Глава Янь, пожалуйста, говорите яснее.

Янь Уши подмигнул ему:

– Пока не стану раскрывать всю подноготную. Ты ведь все равно хотел отблагодарить Пулюжу Цзяня за услугу? Так что мешает вместе со мной отправиться в Чанъань, заодно и увидишь все своими глазами?

О Небо, глава Янь еще и пытается показаться обходительным!

Шэнь Цяо схватился за сердце и отвернулся, не в силах больше вынести этого зрелища. Он не желал мириться с нахальством и дерзостью собеседника, но поделать ничего не мог и оттого злился.

– Я готов пойти с вами, глава Янь, но с одним условием: ведите себя достойно. Если же сие вам не под силу, я предпочту пуститься в путь в одиночку.

«И как же ты от меня отделаешься, если мне вздумается за тобой увязаться?» – с усмешкой подумал Янь Уши, а вслух великодушно пообещал:

– Будет исполнено.

Разумеется, Шэнь Цяо не мог не замечать ежечасных перемен в настроении Янь Уши, но, по правде говоря, в глубине души даос не считал себя каким-то особенным. Не зная, что у того на уме, он воспринимал дружелюбие главы Яня как очередной каприз – как-никак, даос уже успел в нем разочароваться и держался настороже: вдруг Янь Уши снова предаст его? Шэнь Цяо знал: по части коварных замыслов он главе Яню не соперник, а потому вел себя с ним крайне осмотрительно, во всем сомневался и никогда не верил на слово. И Янь Уши сам был в том виноват.

Когда-то Шэнь Цяо, человек с душой, чистой что прозрачный лед, и нравом, благородным что драгоценный нефрит, видел в нем друга – Небо и Земля могли засвидетельствовать его искренность. Однако Янь Уши лишь посмеялся над ним и отбросил его в сторону, как рваный башмак. В глаза глава Янь улыбался ему и вел любезные беседы, а за спиной сговаривался с Сан Цзинсином, и в конце концов не успел Шэнь Цяо и глазом моргнуть, как «друг» самолично преподнес его врагу, растоптав в пыль теплые чувства даоса. Теперь же Янь Уши пытался обратить прошлое вспять и загладить вину, но разбитую чашку не склеишь, пролитую воду в кувшин не вернешь. Главе Яню бы радоваться уже тому, что судьба свела его именно с Шэнь Цяо: кто иной после такого предательства не просто озлобился бы, но денно и нощно лелеял бы планы мести обидчику. А о том, чтобы сохранить к Янь Уши хоть каплю доверия или доброжелательности, и говорить нечего. Шэнь Цяо же оказался исключением из общего правила, не помня зла и за всякое добро воздавая сторицей.

В Тогоне Янь Уши был тяжело ранен, из-за чего личность Демонического владыки расщепилась. По милости Чэнь Гуна они с Шэнь Цяо спустились в древние руины Жоцяна, где не раз оказывались на краю гибели. В дальнейшем, прознав, что глава Янь выжил, школа Обоюдной Радости явилась, чтобы довершить начатое, но тот без колебаний рискнул жизнью, уведя за собой самого страшного из преследователей, Сан Цзинсина, дабы Шэнь Цяо смог собраться с силами и спастись бегством. И хотя Шэнь Цяо прекрасно понимал, что глава Янь с его-то хитроумием наверняка заблаговременно подготовился даже к такому повороту, самоотверженность спутника не могла оставить его равнодушным.

Сам Янь Уши впоследствии тоже вспоминал сей шаг с большой гордостью, считая его весьма удачным. Заинтересовавшись даосом, он досконально изучил его нрав, образ мыслей и действий.

Любой другой на месте даоса, не стерпев насмешек и двусмысленных намеков Янь Уши, если и не вспылил бы, то наверняка задумался, как сбежать от него куда подальше, порвав все связи раз и навсегда. Но Шэнь Цяо был не таков.

Во-первых, он испытывал глубокую признательность за спасение на горе Цинчэн и чувствовал, что обязан отблагодарить Демонического Владыку. Во-вторых, на его решение остаться с Янь Уши повлияло письмо Пулюжу Цзяня с мольбой о помощи. Одно дело, если бы даос ничего не знал об этом письме, однако теперь он и без Янь Уши отправился бы в Чанъань, так что по всему выходило, что пока их вела одна дорога, и Шэнь Цяо решил пренебречь собственными чувствами и заняться по-настоящему важными делами.

Подобную серьезность и добросовестность многие сочли бы в лучшем случае устаревшими, а в худшем – притворными, однако для Шэнь Цяо они были чем-то самим собой разумеющимся.

Пока Шэнь Цяо был чжанцзяо школы Сюаньду, в цзянху о нем почти ничего не знали и если и вспоминали, то самое большее как «лучшего ученика Ци Фэнгэ». Теперь же имя даоса было у всех на устах, а до его положения никому и дела не было.

Янь Уши всегда полагал, что человек от природы зол, и доброту почитал за слабость – если вообще верил в ее существование. Шэнь Цяо стал для него неожиданностью: никогда никому ни в чем не уступавший Демонический Владыка ради даоса то и дело соглашался идти на попятную. Прожив жизнь, ни на кого не оглядываясь и повинуясь лишь собственным прихотям, глава Янь никак не ожидал, что однажды подпадет под чье-то обаяние.

Часто бывало, что в Поднебесной все как один кем-то восхищались, а Янь Уши этого человека и взгляда не удостаивал, не видя в нем ничего особенного. Если же он находил кого-то полезным, то стремился силой или хитростью заполучить в свое распоряжение, не стараясь заручиться его доверием.

Как бы то ни было, сейчас Янь Уши был доволен тем, как развивалась их дружба. «За долгие годы сей почтеннейший исходил цзянху вдоль и поперек, – думал он. – Даже не зная о моем мастерстве и высоком положении, мужчины постоянно искали моей дружбы, а женщины – любви. Теперь же я сам впервые в жизни обратил на кого-то внимание – как тут не попытаться привлечь его на свою сторону?»

Поэтому, когда Шэнь Цяо предложил уговор, состоящий из трех условий: «В поступках блюсти приличия, не смотреть на чуждое ритуалу, в словах не допускать двусмысленности», Янь Уши, разумеется, не стал прекословить.

Столь быстрое согласие насторожило даоса, но коль Янь Уши принял его условия, донимать его вопросами было бы неуместно.

На следующий день они отправились в путь. Для бродячего люда цзянху обычное дело ночевать в глуши, что называется, есть ветер и пить росу, но при случае никто не откажется отдохнуть в тепле и уюте постоялого двора, и даже прославленные мастера боевых искусств – отнюдь не исключение. Не были им и Шэнь Цяо с Янь Уши. Всю дорогу они мчались во весь дух и уже через два дня были в городке Синин близ Чанъаня.

Когда до городских стен оставалось всего ничего, путники замедлили ход.

– Пулюжу Цзяню хоть и грозит опасность, но один день погоды не сделает, – пояснил Янь Уши. – Время позднее, поищем где переночевать.

Шэнь Цяо знал, что Янь Уши весьма щепетильно относится к своему внешнему виду. Появляясь на людях, он неизменно выглядел грозно и величественно и наверняка на досуге, вдали от чужих глаз, тратил немало времени на то, чтобы ухаживать за собой. Достопочтенный глава Чистой Луны ни за что бы не позволил себе появиться в столице с ног до головы в пыли, изнуренным тяготами путешествия, а потому возражать было бессмысленно.

Присмотрев постоялый двор побольше, они направились внутрь. Шэнь Цяо страшно боялся, что глава Янь запросит одну комнату на двоих, поэтому едва хозяин спросил, устроят ли их две комнаты на верхнем этаже, как даос тут же ответил согласием, не дав спутнику рта раскрыть.

Янь Уши спорить не стал, а лишь широко улыбнулся, позволив даосу поступать по своему усмотрению.

Заметив это, хозяин тоже невольно заулыбался:

– Вы так хорошо ладите, господа. Наверное, вы братья?

– Нет, не братья, – отозвался Янь Уши.

– А-а, – протянул хозяин и неуверенно предположил: – Тогда отец и сын?

Янь Уши ничего не ответил, лишь многозначительно ухмыльнулся, покосился на Шэнь Цяо и снова обратил взор к хозяину.

Тот, многое повидав на своем веку, вдруг ахнул, словно о чем-то догадался.

– Ничего не могу поделать, – добавил Янь Уши, – последние пару дней он на меня дуется.

Хозяин в совершенстве владел искусством подстраиваться под самых разных посетителей, что называется, с человеком говорил по-человечески, со зверем – по-звериному. Вот и сейчас он тут же нашелся:

– Недаром говорят: десять праведных лет в прошлой жизни – и судьба посадит в одну лодку с другом, с большим же и век добродетели не поможет. Сразу видно: вы выдающиеся господа, дракон и феникс среди людей, и дружба ваша наверняка особенная! Раз уж вас свело предопределение, надобно быть уступчивыми друг к другу, ведь дружелюбие, и только дружелюбие, ведет к счастью!

Шэнь Цяо промолчал, но про себя подумал: «И какое такое „большее“ ты имеешь в виду?»

Но хозяин изъяснялся недомолвками, прямо в тон Янь Уши, а Шэнь Цяо ничего не оставалось, кроме как молча слушать. Ведь вздумай он поправить хозяина – и вышло бы еще хуже, в точности как у того человека, что зарыл триста лянов серебра, а сверху записку прикрепил, мол, здесь денег нет.

Хозяин тем временем показал им комнаты, а затем Янь Уши пожелал откушать и попить вина.

В одной половине зала стояли в ряд четыре столика, другая была пуста: предполагалось, что там могут разместиться певички, музыкантши и танцовщицы, развлекавшие гостей во время еды. Но сейчас танцевать было некому, и зал казался пустынным.

Шэнь Цяо разместился ближе ко входу, но глава Янь не стал садиться рядом, а выбрал место в самом дальнем углу, так что с даосом их разделяли два пустых стола.

– Почему вы так поступили, глава Янь? – удивился Шэнь Цяо.

– Как на тебя посмотрю – сразу хочется поддразнить, но, раз уж пообещал блюсти приличия и не допускать вольностей, лучше буду держаться от тебя подальше, а не то, чего доброго, подумаешь, будто слово сего почтеннейшего ничего не стоит.

Объяснение Янь Уши прозвучало не только вполне безобидно, но еще и выставляло его в весьма выгодном свете. Со стороны даже могло показаться, что это Шэнь Цяо вел себя неподобающе со своим попутчиком.

Даос умолк, не зная, что на это сказать, но тут же кое-что припомнил:

– Тогда, выходит, и в вашей беседе с хозяином не было никаких вольностей? Вы ведь нарочно постарались сбить его с толку и создать превратное впечатление.

– Да где ж я его сбивал с толку? – возмутился Янь Уши, невинно уставившись на Шэнь Цяо. – Я и сказал-то всего две фразы – ты сам все прекрасно слышал. Что мы не братья – чистая правда, или, А-Цяо, ты хочешь побрататься со мной? Что ты на меня дуешься – тоже правда, а если хозяин напридумывал себе невесть что в силу своего испорченного нрава, так я-то тут при чем?

Шэнь Цяо хорошо знал, сколь искусно Янь Уши умеет жонглировать словами, и, наученный горьким опытом, ничего не ответил – все равно без толку.

Янь Уши улыбнулся:

– Я ведь сделал все, как ты и просил. Чем же ты недоволен?

Немного помолчав, он мягко продолжил:

– А-Цяо, за всю мою жизнь мало найдется тех, кого сей почтеннейший уважал, а тех, кому шел на уступки, – и того меньше. Ты, пожалуй, единственный.

За добрыми словами стояла неумолимая жестокость, потому речи Янь Уши обескуражили даоса. Шэнь Цяо нахмурился:

– Я бы предпочел обойтись без особого отношения.

«А это уже не тебе решать», – подумал Янь Уши, но промолчал, только улыбнулся еще раз.

Шэнь Цяо ненадолго задумался, а потом с серьезным видом заговорил:

– Глава Янь, ваши помыслы для меня загадка, сколько ни ломаю голову, не могу уразуметь: как я, ничем не примечательный, заурядный монах, сумел заслужить уважение самого главы Чистой Луны? Коль уж вы завели такой откровенный разговор, то прошу вас, глава Янь, поведайте мне все начистоту.

– А-Цяо, у тебя так много достоинств, что я могу их перечислять без умолку три дня и три ночи, – хотел было отшутиться Янь Уши, но наткнулся на угрюмое молчание Шэнь Цяо и рассмеялся: – Взять хотя бы одну только мягкосердечность – пожалуй, в ней тебе во всем свете нет равных.

– И с каких это пор мягкосердечность стала достоинством? – мрачно поинтересовался Шэнь Цяо. – Помнится, вы, глава Янь, всегда презирали мягкосердечных людей.

Янь Уши лишь хмыкнул:

– Жизнь непредсказуема.

Вот как. Сколько с главой Янем ни спорь, а все равно останешься в дураках. Шэнь Цяо в который раз убедился, что прямых ответов от Янь Уши не дождешься, а значит, перед Шэнь Цяо было два пути: терпеть до тех пор, пока Янь Уши не утратит к нему всякий интерес, а затем больше с ним не связываться и наконец обрести покой, или же терпеть до тех пор, пока он сам не превзойдет главу Яня в мастерстве, а затем задаст ему такую трепку, что Демонический Владыка сам не посмеет с ним больше связываться.

Тут подали вино и кушанья, Шэнь Цяо с Янь Уши приступили к еде, и разговор оборвался сам собой.

Съев половину поданных блюд, Янь Уши отпил вина и усмехнулся:

– Неужто обязательно должна быть причина, чтобы испытывать к кому-то благосклонность? Никого ведь не удивляет отвращение, которое, бывает, испытываешь к человеку ни с того ни с сего, когда самый вид его тебе омерзителен. А ведь здесь, по сути, то же самое. Неужели ты мнишь, что моя чистосердечная приязнь наигранна, только оттого, что мне нравится над тобой подшучивать? И как мне пережить такую несправедливость?

На первый взгляд, его слова звучали убедительно, но стоило лишь немного подумать, и становилось ясно, что это очередной вздор. «И почему этот человек не может хоть раз побыть серьезным и искренним?» – вздохнул про себя Шэнь Цяо.

Ответ уже вертелся у него на языке, как вдруг за дальним столиком раздался тихий шорох. Обернувшись на звук, даос увидел, что Янь Уши низко склонил голову, а на губах его алеет кровь.

Шэнь Цяо стало не до споров: он изменился в лице и бросился придержать Янь Уши, чтобы тот не рухнул на пол:

– Что с вами? Неужели вино отравлено?!

Сам даос к кувшину с вином не притронулся, вот первым делом и подумал, что причина – в напитке. Памятуя, как его самого в свое время отравили «Радостью от встречи», он побледнел даже больше Янь Уши.

И тут вдруг глава Янь расплылся в улыбке:

– Тревога и впрямь туманит разум! А-Цяо, выходит, говоришь ты одно, а на душе у тебя другое – с виду ты холоден, а на деле беспокоишься за сего почтеннейшего!

– Вы... вы не отравлены? – Шэнь Цяо уставился на него во все глаза.

Янь Уши вытер кровь со рта:

– Пока жевал, случайно прикусил губу – видно, слишком увлекся.

Так увлекся, что кровь на губах выступила?

Вот же плут!

Обнаружив обман главы Яня, Шэнь Цяо умолк и решил, что ни словом не перемолвится с этим лжецом, пока они не войдут в Чанъань и не доберутся до усадьбы суйского гогуна.

Язык Янь Уши жалил пуще разворошенного осиного гнезда, а его имя стало для даоса накрепко связано со словами «коварство» и «изворотливость». Шэнь Цяо осознавал, что, как бы он ни старался, Демонического Владыку ему все равно не переспорить, и счел за лучшее вовсе ничего ему не отвечать. Что бы ни говорил Янь Уши, даос откликался лишь односложными «Мгм» и «О-о», надеясь, что так не даст своему спутнику никаких поводов для новых насмешек.

Сам Янь Уши тоже чуял, что хватил лишку: пусть он и вынудил даоса проявить участие, но доброе имя и собственное достоинство ни для кого не пустой звук. Каким бы добродушным ни был Шэнь Цяо, выходка главы Яня рассердила даже его, ведь он не мог стерпеть столь грубого попрания приличий. Да и кто бы не разгневался на его месте?

Чанъань нисколько не изменился: могучие стены и величественные усадьбы все так же возвышались над головой. То был город, куда стекались люди со всех концов Поднебесной, соединяющий в себе все многообразие нравов и обычаев и поистине достойный стать столицей империи. Такой грозной мощи, не подавляющей, а внушающей благоговейный трепет, Шэнь Цяо не чувствовал даже в пышном Цзянькане Южной Чэнь.

Цзянькан издавна был столицей на юге: заложил его Сунь У^[47] еще во времена Троецарствия между озером Хоуху на севере и рекой Циньхуай на юге. Шэнь Цяо побывал в Цзянькане, когда Юйвэнь Юн поручил Янь Уши сопроводить посольство Северной Чжоу, и нашел южный город, в котором дворцы вырастали один за другим, гораздо богаче и великолепнее Чанъаня, но счел, что ему недоставало северной стойкости и суровости. Говорят, что столицу надобно строить там, где присутствует благодатная ци совершенного государя. Еще говорят, что такие места – драконья колыбель^[48], где рождаются выдающиеся правители. И то, и другое часто можно услышать из уст мошенников и проходимцев, но на самом деле толика истины в сих словах есть. Даосы хоть и не занимаются тайными искусствами, однако кое в чем все равно сведущи. Сам Шэнь Цяо немного умел гадать по наружности: в свое время, взглянув на Юйвэнь Юна, даос понял, что чжоуский государь стоит на пороге смерти. Ну а сейчас, сравнивая Цзянькан с Чанъанем, он чувствовал, что южной столице как раз недостает благодатной ци совершенного государя, и пусть различие казалось незначительным, даже оно могло сыграть свою роль в судьбе правящей династии.

Впрочем, все эти россказни о таинственных силах и предзнаменованиях всего лишь пища для размышлений, не более. Даже если бы правители и впрямь верили в нечто подобное, ни один император не стал бы переносить столицу лишь из-за какой-то ци, прекрасно зная, что процветание династии зависит от времени, местности и человеческого единения^[49], и ничто из этого триединства нельзя сбрасывать со счетов. Северная Чжоу лишилась Юйвэнь Юна: время и местность остались прежними, утратилось единство народа и правителя. И проку теперь от времени и местности было не больше, чем от увядших хризантем наутро после Праздника двойной девятки!

– А-Цяо, ты такой серьезный, о чем задумался? – раздался сбоку голос Янь Уши, мигом испортив даосу настроение.

Не желая уделять спутнику внимания, Шэнь Цяо сделал вид, что не расслышал.

Напоровшись в очередной раз на холодный прием, Янь Уши ничуть не расстроился и, по-прежнему довольно щурясь, как ни в чем не бывало последовал за Шэнь Цяо в город.

Спасение монахом Шэнем Юйвэнь Суна и их бегство из Чанъаня произвело на жителей сильнейшее впечатление. И сейчас даос выглядел точно так же, как в тот день. В тех же зеленоватых одеяниях, с мечом в руке, он сразу выделялся из толпы: даже караульные мгновенно его узнали – и спокойно смотрели, как он, ничуть не таясь, входит в ворота. Ни у кого не хватило бы смелости задержать его и допросить.

Многие склонны преклоняться перед выдающимися дарованиями, а Шэнь Цяо в свое время поразил воображение всех, кому довелось увидеть схватку у городских стен. Даже простые солдаты, несмотря на приказ схватить Шэнь Цяо и Юйвэнь Суна, между собой восхищались даосом, который вывел из столицы осиротевшего мальчика, в одиночку отразив атаки вооруженных до зубов солдат и бесчисленных мастеров боевых искусств. Рассказывали, что император пришел в бешенство, узнав, что ему не удалось истребить всю семью дяди и что его младший двоюродный братец рыбкой выскользнул из заброшенных сетей, однако за высочайшей спиной все как один одобряли поступок Шэнь Цяо. Повесть о зрелищном поединке у ворот Чанъаня передавалась в народе из уст в уста. Быть может, простолюдины и слыхом не слыхивали ни о каком Ци Фэнгэ, лучшем среди всех бойцов Поднебесной, зато все как один знали бесстрашного и справедливого монаха Шэня, прославленного воителя.

Впрочем, Чанъань был не каким-то захудалым городишкой, а столицей – едва двое путников ступили за городские ворота, как каждое их движение начали подмечать бесчисленные глаза и уши. Янь Уши, однако, не имел ничего против – он даже не счел нужным уведомить о слежке Шэнь Цяо. Он привел даоса прямо к резиденции младшего наставника.

Пусть школа Чистой Луны и лишилась былого влияния, государственным преступником главу Яня никто не объявлял. Что до Шэнь Цяо, то хоть он и помог бежать Юйвэнь Суну, поостыв, Юйвэнь Юнь счел, что семилетний мальчишка все равно не сможет взбаламутить страну. К тому же император дни напролет предавался веселью, ему было недосуг ломать голову над государственными делами и совершенно не хотелось тратить силы на розыски младшего братца. Поэтому, хоть прибытие путников и привлекло всеобщее внимание, никто даже не попытался их схватить: во-первых, на то не было законной причины, а во-вторых, даже и захоти кто бросить их в темницу, ни у кого бы просто силенок не хватило.

Резиденцию младшего наставника опечатали в тот же день, когда новый император взошел на престол. Но Янь Уши лишь легонько толкнул ворота двумя руками – и не только ярлыки с печатями разорвались, но и железный запор с грохотом переломился надвое. Глава Янь распахнул створки и вошел внутрь. При виде столь откровенного пренебрежения императорским указом Шэнь Цяо невольно поджал губы. Неужели глава Янь твердо вознамерился поддержать Пулюжу Цзяня и теперь даже средь бела дня не видит нужды скрываться?

Шэнь Цяо уже раскрыл рот, чтобы его спросить, но в последний миг сдержался.

Янь Уши шел, не оборачиваясь, но казалось, у этого человека даже на спине были глаза – он заговорил сам:

– Во время Пробы меча школа Обоюдной Радости явилась искать ссоры с храмом Чистого Ян. Сан Цзинсину и Юань Сюсю наверняка крепко досталось в той заварушке – они никак не смогут столь быстро оправиться от ран и вернуться в Чанъань. Те их приспешники, что остались в столице, – просто пешки, о которых и говорить-то не стоит. Из тех, кого я счел бы достойным противником, сейчас в Чанъане лишь один Сюэтин. Плешивый старый осел возомнил себя хранителем истинного духа буддизма, он слишком печется о собственном добром имени и потому не станет рассылать соглядатаев и нападать исподтишка. Что касается Юйвэнь Юня, то, пока он не занял трон, я был его наставником, и он хорошо понимает, что не может себе позволить меня оскорбить. Пусть он всегда был легкомыслен и не интересовался ничем, кроме кутежей, он никогда не совершал опрометчивых поступков, не уверившись, что наверняка добьется желаемого. Если ему на нас и донесут, он скорее предпочтет закрыть на все глаза.

Шэнь Цяо нахмурился. Юйвэнь Юнь не казался ему таким уж никчемным: едва взойдя на престол, юноша первым делом избавился от дядьев, вырезав их семьи подчистую, – от одного этого поступка мороз шел по коже.

Как будто снова прочитав его мысли, Янь Уши продолжил:

– Юйвэнь Юнь возвысил буддистов и приблизил к себе школу Обоюдной Радости. Очевидно, он не хочет, чтобы буддисты стали единственной могучей силой при дворе, а значит, кое-что смыслит в том, как управлять подданными, держать в узде могущественные клики и распределять влияние. А иначе как бы он столько лет морочил голову Юйвэнь Юну и сохранял титул наследного принца? Окажись он полным ничтожеством, его бы давным-давно сместили. Однако весьма прискорбно, что этим его способности и ограничиваются. Если бы Юйвэнь Юн послушал моего совета и сделал наследником Юйвэнь Сяня, Северную Чжоу ждали бы мир и спокойствие на протяжении по меньшей мере трех поколений.

Для Шэнь Цяо известие, что Янь Уши когда-то дал Юйвэнь Юну такой совет, оказалось полной неожиданностью. Стало понятно, отчего Юйвэнь Юнь, взойдя на трон, поспешил привлечь на свою сторону школу Обоюдной Радости – должно быть, он смертельно ненавидел Янь Уши. Как жаль, что довольно неглупый император употребил свой ум не на правое дело и служение государству, а на грязную придворную возню и пустые забавы.

Сейчас Чжоу с севера грозили тюрки, а с юга – Чэнь. Угрозу, исходящую от соседей, удалось устранить, но то была целиком заслуга покойного государя, присоединившего циские земли. Ни один здравомыслящий правитель, пусть даже начисто лишенный честолюбия и стремления объединить Поднебесную, не стал бы отрекаться от престола в пользу малолетнего сына, дабы сделаться отцом императора. Еще в Синине до Шэнь Цяо дошли слухи, что новый государь затеял большое строительство, пожелав разбить роскошные императорские сады, и что он средь бела дня, никого не стесняясь, предается разврату с наложницами и дворцовыми служанками. Если б Юйвэнь Юн на том свете прознал, что его сын вот-вот пустит на ветер все, чего он добился десятилетиями упорного труда, то от ярости вернулся бы из мертвых.

– Юйвэнь Сянь при всей своей бесхребетности был хорошим полководцем и знал, как заручиться поддержкой воинов, – объяснял Янь Уши. – Может, он и не сумел бы продолжить дело Юйвэнь Юна, но, по крайней мере, не расточил бы его наследие. Как жаль, что Юйвэнь Юн так и не сбросил оковы мирских условностей и настоял на том, чтобы оставить трон сыну! Какая недальновидность! Всю жизнь провести в трудах и пасть от руки родного сына, который того и гляди обратит в прах все, что ему досталось! Что ж, Юйвэнь Юн сам навлек на себя сию беду!

В его словах не звучало ни намека на почтительность к покойному государю: Янь Уши открыто говорил все, что думает, как хорошее, так и плохое. Любой другой на месте Шэнь Цяо уже бы перепугался до смерти, но даос лишь мысленно закатил глаза и подумал: «Разве ты сам не угодил в ловушку в столице Тогона, когда на тебя напали сразу несколько величайших мастеров и раскроили тебе череп? Чуть ноги не протянул, а еще сетуешь на недальновидность Юйвэнь Юна! Вот уж образец невиданной мудрости и осмотрительности!»

Янь Уши все так же, не поворачивая головы, пошутил:

– Никак не ожидал, что столь благородный муж как ты, А-Цяо, научится лицемерить: в глаза ничего не говоришь, а за спиной перебираешь чужие недостатки! Нехорошо!

Шэнь Цяо догадался, что Янь Уши пытается его разговорить, и только сильнее сжал губы – крепче створок устрицы.

Тем временем, пока Янь Уши излагал свои мысли, они пересекли средний двор усадьбы и вошли в ее дальнюю часть. Шэнь Цяо не знал, зачем Янь Уши привел его сюда, но заметил, что сад выглядел ухоженным, а в комнатах было чисто – хотя, казалось бы, в отсутствие хозяина все давным-давно должно было зарасти и покрыться пылью. Похоже, кто-то изо дня в день наводил в усадьбе порядок – однако до появления Янь Уши на воротах висел запор, а створки скрепляли ярлыки печатей. Было над чем задуматься.

Наконец Янь Уши распахнул какую-то дверь. Шэнь Цяо ожидал увидеть пустую комнату, но внутри уже сидели три человека.

При виде прибывших люди в комнате один за другим встали, приветствуя главу Яня и Шэнь Цяо, а сидевший посередине вышел вперед и поклонился:

– До меня доходили слухи, что в последнее время на долю главы Яня выпало немало несчастий. Увы, я не принадлежу к числу вольных людей цзянху и оттого не смог вам ничем помочь, но я рад видеть вас живым и здоровым, и теперь у меня на душе спокойно.

Затем он повернулся к Шэнь Цяо:

– Почтеннейший Шэнь, ваш возвышенный облик до сих пор не померк в моей памяти, а жители Чанъаня с восторгом передают из уст в уста рассказы о ваших свершениях. Однако со дня нашей разлуки вы стали еще величественнее!

Встреча со старым знакомцем не стала для Шэнь Цяо неожиданностью, к тому же ради него они с Янь Уши и прибыли в Чанъань. Он поклонился в ответ и с улыбкой заговорил:

– Вы слишком любезны, гогун Суй. Говорят, что именно благодаря вашей незримой поддержке в тот день мне вместе с седьмым господином удалось благополучно покинуть столицу. Сей ничтожный даос еще не отблагодарил вас за помощь.

Пулюжу Цзянь лучезарно заулыбался в ответ:

– Такие пустяки не стоят благодарности!

Он представил Шэнь Цяо одного из находившихся в комнате мужчин:

– Это великий сановник, императорский секретарь Чжэн И.

Другой господин в представлении не нуждался – то был еще один старый знакомец Шэнь Цяо, Бянь Яньмэй, старший ученик Янь Уши. Завидев учителя, он тоже шагнул вперед с поклоном, а заметив устремленный на него взгляд даоса, улыбнулся ему и поднес руки к груди в знак почтения.

Янь Уши отбросил обычную надменность и приветливо обратился к Пулюжу Цзяню:

– Я получил письмо от старшего ученика: вы столкнулись с трудностями?

Обменявшись приветствиями, все расселись. Пулюжу Цзянь горько усмехнулся:

– Все так. Трудности – еще мягко сказано. Я сколько ни ломал голову – так ничего и не придумал. Вот и пришлось набраться дерзости и побеспокоить вас, глава Янь.

В деле управления государством Юйвэнь Юнь оказался весьма плох, однако искусство стравливать людей между собой и устранять неугодных освоил в совершенстве. Расправившись с дядями, он нацелился на сановников и первым делом обратил взор на своего тестя, суйского гогуна Пулюжу Цзяня.

Пулюжу Цзянь был не таков, как Юйвэнь Сянь: он не захотел сидеть сложа руки и покорно ждать смерти. Весьма вероятно, что он давно уже замыслил мятеж, не желая склонять голову перед таким ничтожеством, как Юйвэнь Юнь. С виду он по-прежнему относился к государю со всем почтением, однако втайне начал готовиться к бунту. Первым делом он связался с военачальниками, дабы привлечь на свою сторону силы, прежде подчинявшиеся Юйвэнь Сяню: после смерти циского князя все преданные ему люди оказались у императора под подозрением, жили в вечном страхе и, едва завидев протянутую руку Пулюжу Цзяня, тут же поспешили за нее ухватиться. А затем гогуну Суй удалось привлечь на свою сторону и многих придворных – в том числе Чжэн И.

Но Юйвэнь Юнь не был совсем слеп. Пусть он не мог найти доказательств вины самого Пулюжу Цзяня, зато мог срывать гнев на его дочери – императрице. С каждым днем он обращался с ней все хуже и хуже, непрерывно оскорблял и бранил, а потом и вовсе начал грозить ей смертью. Она спаслась лишь благодаря матери: жена Пулюжу Цзяня, Дугу-ши, явилась ко двору и вымолила дочери пощаду.

Пулюжу Цзянь тяжело вздохнул:

– Несколько дней назад императрица праздновала день рождения. Его величество не захотел устраивать пышное торжество, лишь пожаловал ей кое-какие вещи да дозволил моей супруге войти во дворец и навестить дочь. Нам передали, что императрица хочет повидать братьев, и супруга взяла с собой двух старших сыновей, дабы те тоже поздравили сестру. Однако вышло так, что после встречи с императрицей ее мать под пустячным предлогом вывели из покоев, а затем сообщили, что императрица будто бы слишком соскучилась по братьям и оставляет их разделить с ней трапезу. Супруга просила о встрече с дочерью – ей отказали, она слезно взмолилась перед его величеством – но ее попросту прогнали из дворца. С того самого дня я больше не видел ни императрицу, ни старших сыновей. Сейчас я даже не знаю, что с ними.

Иными словами, дочь и двое из пяти сыновей гогуна Суй – старшему из них только-только исполнилось девять – оказались у Юйвэнь Юня в заложниках.

Рассказывая о недавних событиях, Пулюжу Цзянь с трудом сохранял самообладание – он страшно переживал за детей, а в голосе звучала искренняя любовь:

– Я перепробовал все, но даже слезные мольбы не тронули императора – он не желает отпускать сыновей и упрямо стоит на том, что они сами захотели остаться с императрицей. Дворец же охраняет наставник Сюэтин, да и других мастеров боевых искусств там видимо-невидимо. Боюсь, они могут навредить детям, если попытаться прорваться силой. Я никак не ожидал, что Юйвэнь Юнь зайдет так далеко, и мне ничего не оставалось, кроме как обратиться за помощью к вам, глава Янь!

В комнате воцарилась мертвая тишина – упади игла, и ту бы услышали. Янь Уши едва заметно усмехнулся и неторопливо заговорил:

– Быть может, мои слова придутся вам не по нраву, гогун Суй, но сказать их я должен. У вас все готово, не хватает лишь, как говорится, восточного ветра. Потеряете двух сыновей – у вас останутся еще трое, сия утрата ни на что не повлияет. Будьте тверды – и Юйвэнь Юнь больше ничем не сможет вам угрожать.

Янь Уши судил обо всем с присущими ему хладнокровием и безжалостностью. Вот и сейчас он клонил к тому, что испокон веку тот, кто желает сотворить великие дела, должен отринуть и отца, и мать, и друзей, и родных, а уж тем паче детей. К тому же у Пулюжу Цзяня были и другие сыновья, а сам он находился в расцвете сил, и ничто не мешало ему завести новых детей. Иначе говоря, он мог смело бросить вызов Юйвэнь Юню, не оглядываясь на заложников.

Шэнь Цяо хоть и не одобрял подобный подход, предложение Янь Уши его нисколько не удивило – иного от Демонического Владыки он и не ждал. Если и было чему изумляться, так это тому, как изменилось его отношение к даосу в последнее время.

Кроме Шэнь Цяо при разговоре присутствовали еще Чжэн И^[50] с Бянь Яньмэем. Бянь Яньмэй, как ученик Янь Уши и воспитанник неправедной школы, не видел в речах наставника ничего предосудительного – он и сам зачастую проявлял не меньшую жестокость. Чжэн И, которого Пулюжу Цзянь считал закадычным другом, наверняка тоже не был образцом добродетели – он промолчал, но и возражать не стал, про себя наверняка соглашаясь с главой Янем.

Пулюжу Цзянь горько усмехнулся:

– Говорят, великий человек не остановится ни перед чем, но как я могу бросить в беде родную кровь? Когда Сян Юй пригрозил Гао-цзу^[51], что сварит его отца живьем, тот лишь попросил оставить и ему плошку супа, но я не таков. Да и сами вы, глава Янь, разве не прониклись бы ко мне презрением, если бы я даже родных детей не погнушался предать?

То был весьма мудрый ответ. Пулюжу Цзянь просил Янь Уши спасти его сыновей, но в то же время выказывал себя человеком, способным на любовь и верность. Чрезмерное мягкосердечие, как у Юйвэнь Сяня, в деле правления только вредит, но страшно видеть на троне и правителя вроде Гоуцзяня^[52], который, затравив зайца, приказывает сварить похлебку из ненужной теперь собаки. Пулюжу Цзянь же таким образом успокоил своих сторонников, намекнув, что не позабудет об оказанной ими услуге.

Шэнь Цяо начал понимать, почему именно на нем остановил выбор глава Янь.

Янь Уши хмыкнул и, не раздумывая более над вопросом, спасать детей или не спасать, спросил прямо:

– Вы уверены, что они еще живы?

Пулюжу Цзянь понял, что Янь Уши согласился, и встрепенулся:

– Уверен. Императрица с риском для жизни передала нам весточку: его величество посадил их вместе с ней под замок. Они уже больше десяти дней в заточении. Похоже, государь уверен: пока заложники в его руках, я не посмею ничего предпринять.

Поднять мятеж – не чаю попить. Несмотря на все приготовления, Пулюжу Цзянь до сих пор не решался устроить бунт, но этот ход Юйвэнь Юня придал ему решимости. Ради спасения детей гогун Суй не остановился бы ни перед чем.

– Если хотите выручить сыновей, будьте готовы выступить против Юйвэнь Юня, – заговорил Янь Уши. – Дворец охраняют как приверженцы буддизма, так и люди Обоюдной Радости. Я им не по зубам, но как бы они не решили расколотить уже треснутый горшок, раз терять нечего: отчаявшись, они могут убить заложников.

Пулюжу Цзянь тяжело вздохнул:

– Ваша правда. Я и сам страшусь такого исхода. Быть может, у вас есть какие-то соображения, глава Янь?

Янь Уши ненадолго задумался:

– Юйвэнь Юнь пленил ваших сыновей, но вас покамест трогать не стал. Можно послать им подарки или необходимые вещи, чтобы под этим предлогом проникнуть во дворец, а там уже улучить подходящий момент и вырвать их из рук Юйвэнь Юня. Думаю, это единственный способ их спасти.

– Учитель, ваш ученик готов взять сей труд на себя, – тут же вмешался Бянь Яньмэй. – Я сменю облик, войду во дворец и выкраду заложников.

Но Янь Уши наотрез отказался:

– Ты пока недостаточно силен. Повстречаешься с Сюэтином – тебя ждет верная смерть.

Бянь Яньмэй смущенно потер нос и умолк.

– Мой рост слишком бросается в глаза, – тем временем продолжил Янь Уши, – а искусством сжатия костей^[53] я не владею. Иные, может, и не узнают меня в чужом обличье, но плешивого старого осла Сюэтина я обмануть не смогу – он сразу догадается, кто перед ним, а это нам ни к чему. Потребуется помощь человека не только искусного в бою, но и находчивого. В нужное время я присоединюсь к нему у дворца.

Пулюжу Цзяню казалось, что Бянь Яньмэй более чем умелый боец, но, по словам Янь Уши, для такого дела даже он не годится. Значит, нужен кто-то еще сильнее – другими словами, чтобы выступить против наставника Сюэтина, им понадобится по-настоящему могучий воин. Но мастер боевых искусств – это вам не капуста, его с любой грядки не выдернешь. К тому же Пулюжу Цзянь – всего-навсего придворный сановник, а такие мастера даже от императора ожидали особого почтения. И где сейчас искать подходящего человека?

Почувствовав, что все взгляды обращены на него, Шэнь Цяо вздохнул про себя и тихо заговорил:

– Сей ничтожный даос никакими особыми дарованиями не наделен, однако спасение чужой жизни – великое благодеяние, и я готов попытаться. Вот только с устройством дворца я не знаком и, зайдя внутрь, окажусь в полной растерянности. Как бы мне не заблудиться еще до того, как я отыщу заложников.

Пулюжу Цзянь и сам подумал про Шэнь Цяо, но если с Янь Уши их связывал уговор, то с даосом крепкой дружбы он не водил, и потому, если бы монах Шэнь промолчал, он не осмелился бы просить его о помощи. Но Шэнь Цяо предложил ее сам, и Пулюжу Цзянь просиял:

– Если во дворец отправитесь вы, монах Шэнь, то лучшего и желать не приходится! Однако попасть туда нынче трудно, и путь этот сопряжен со многими опасностями. Как бы я ни тосковал по родным, я все равно не смею из прихоти навлекать на вас беду. В восьмой день четвертого месяца празднуется день рождения Будды, и Сюэтин непременно отправится в храм Прохлады и Свежести, дабы вознести положенные молитвы. В его отсутствие будет проще справиться с остальными. К тому же я пошлю с вами моих людей, монах Шэнь. Они укажут дорогу, а в случае нужды помогут в бою.

– Качество важнее количества, – заметил Бянь Яньмэй. – Я знаю все входы и выходы и могу сопроводить монаха Шэня во дворец. Возьмем с собой еще двух служанок – и хватит. Юйвэнь Юнь не дурак, если явится слишком много народу, он заподозрит неладное.

Шэнь Цяо кивнул – на том и порешили.

Затем заговорщики условились, что сперва Пулюжу Цзянь подаст прошение о дозволении навестить дочь и сыновей. Если же Юйвэнь Юнь откажет, то мать императрицы, Дугу-ши, пошлет во дворец служанок, дабы те передали кое-какие необходимые вещи. Шэнь Цяо вновь встретится с остальными накануне, седьмого числа, в усадьбе гогуна Суй, там сменит обличье и отправится во дворец вместе с прочей прислугой, что понесет вещи императрице. Добравшись до ее покоев, он подгадает удобный случай и освободит пленников.

По городу уже разлетелись вести о том, что Янь Уши с Шэнь Цяо вернулись в резиденцию младшего наставника и вломились внутрь, несмотря на императорский запрет и печати на воротах. Поэтому дольше задерживаться заговорщики не могли и, обсудив неотложные дела, разошлись в разные стороны. Покинув резиденцию через потайной ход, Пулюжу Цзянь направился в свою усадьбу, а Бянь Яньмэй увел Янь Уши с Шэнь Цяо с собой, в городское имение.

То был другой дом, не тот, в котором он жил прежде, и здесь Шэнь Цяо бывать не доводилось. Что ж, выходцы из неправедных школ, в особенности воспитанники Чистой Луны, часто следуют поговорке «У хитрого зайца три норы». Шэнь Цяо подозревал, что Бянь Яньмэй давным-давно на всякий случай скупил добрый десяток домов: если одно укрытие обнаруживали, он его бросал и перебирался в другое. При покойном Юйвэнь Юне школа в деньгах не нуждалась и скопила немалые средства, да и сейчас держала немало торговых лавок. Быть может, Чистая Луна не столь широко распространила свое влияние, как Союз Вездесущих, но богатством нисколько ему не уступала.

– Это имение записано на некое семейство Ли, – пояснил Бянь Яньмэй, – горожане убеждены, что принадлежит оно какому-то купцу. Школе Обоюдной Радости в два счета его не найти, так что можете спокойно располагаться, учитель, и вы, монах Шэнь.

Он не знал, что именно сейчас связывает его учителя с даосом: на закадычных друзей они не походили. К тому же, учитывая заносчивый нрав Янь Уши, тот, пожалуй, отверг бы дружбу даже сильнейшего бойца во всей Поднебесной, сочтя сие ниже собственного достоинства, не говоря уж о приятельстве с каким-то монахом. Бянь Яньмэй помнил, что изначально учитель оставил при себе Шэнь Цяо лишь из прихоти, желая посмеяться над ним, ни о какой приязни речи не шло. Однако Бянь Яньмэй был куда наблюдательнее своего шиди Юй Шэнъяня, и от его глаз не укрылось, что теперь учитель относится к даосу иначе – совсем не так, как раньше. Но что именно изменилось – он не мог понять и, сколько бы ни ломал голову, так и не сумел даже предположить, что у наставника на уме. Да, Шэнь Цяо держался величественно и обладал прекрасными манерами, но, как ни крути, для дружбы этого недостаточно. Если же Янь Уши приблизил его к себе с дурными намерениями, то стоило ли искать вражды с бойцом, что, согласно свежему списку Стеклянного дворца, входил в десятку сильнейших мастеров Поднебесной? Пусть это и было бы в духе Янь Уши, все же Бянь Яньмэй не ждал от учителя подобного безрассудства.

Как бы то ни было, раз Янь Уши будто бы оказывал Шэнь Цяо особое расположение, то и Бянь Яньмэй, который все схватывал на лету, не мог позволить себе проявить к нему непочтительность. К тому же хоть он и перенял беспринципность наставника и так же, как Янь Уши, верил, что цель оправдывает средства, в глубине души все равно немного восхищался добродетельностью Шэнь Цяо. На свете немало ничтожеств, злодеев и лицемеров, а еще больше тех, кто лишь прикидывается благородным мужем, образцом добродетели, а на деле не может устоять перед малейшим соблазном. Бянь Яньмэй вырос в цзянху, а затем много лет провел при дворе Северной Чжоу, так что в людях разбирался и видел, что Шэнь Цяо воплощает в себе настоящее единство слова и дела, знаний и поступков.

Поскольку Пулюжу Цзянь заключил союз с Чистой Луной, он, разумеется, знал о тайном убежище Бянь Яньмэя, иначе не мог бы обмениваться с ним вестями, и пока все трое сидели за беседой, прибыл посланник из усадьбы гогуна Суй, дабы кое-что передать – и не кому-нибудь, а лично монаху Шэню.

Недоумевающий Шэнь Цяо снял крышку с бамбуковой трубки, извлек какой-то свиток, развернул его и не удержался от тихого восклицания.

Янь Уши бегло взглянул на шелк в его руках и улыбнулся:

– Пулюжу Цзянь – поистине достойный человек, он знает, как должно поступать.

То была одна из пяти цзюаней «Сочинения о Киноварном Ян», та самая, что некогда хранилась при дворе Северной Чжоу. Янь Уши когда-то ознакомился с ней, но к тому времени он уже понял, что наставления трактата во многом противоречат пути совершенствования, изложенному в «Основном Каноне Феникса и Цилиня», и потому не озаботился тем, чтобы затвердить цзюань наизусть. Позже, когда Янь Уши проникся расположением к даосу, он изложил ему в общих чертах все, что вспомнил, но услышать пересказ – вовсе не то же самое, что прочесть самому. Таким образом, теперь Шэнь Цяо видел все цзюани «Сочинения о Киноварном Ян», за исключением той, что хранилась в секте Тяньтай.

«Сочинение о Киноварном Ян» почиталось как величайшая драгоценность, но Юйвэнь Юнь был равнодушен к боевым искусствам. После кончины предыдущего государя двор охватила смута, и у наследника не нашлось ни времени, ни желания позаботиться о каком-то свитке. Пулюжу Цзянь, в свою очередь, воспользовался своим положением и попросил дочь забрать цзюань и передать ему – среди всеобщей сумятицы сие не составило для нее труда. С тех пор цзюань хранилась у него, и теперь он преподнес ее Шэнь Цяо.

Даос с глубочайшей признательностью принял столь щедрый дар. Пулюжу Цзянь и впрямь знал, как обращаться с людьми: он не стал ждать освобождения заложников, чтобы послать подарок, а отправил цзюань загодя, тем самым давая понять: он доверяет Шэнь Цяо и считает того благородным мужем, что верен данному слову и от обещанного не отступится.

Впрочем, сколь бы опасной ни была затея проникнуть во дворец, Шэнь Цяо и без того чувствовал, что обязан пойти, и то было не принуждение, а его собственный выбор.

Поэтому-то Янь Уши и сказал однажды, что Пулюжу Цзянь любезен, учтив и к каждому найдет подход.

Шэнь Цяо вдруг осенило:

– Так вот что вы имели в виду, когда говорили, что для меня будет полезно присоединиться к вам и отправиться на помощь Пулюжу Цзяню? Вы уже тогда предвидели, что он отдаст мне цзюань «Сочинения о Киноварном Ян»?

Янь Уши расплылся в улыбке:

– Да как я мог такое предвидеть? Я ведь не предсказатель. Но я и вправду знал, что цзюань у суйского гогуна, а если он хочет, чтобы ты ему помог, то должен будет достойно за это отблагодарить. Есть все основания ожидать, что ты скоро вернешь себе прежнюю мощь, но все цзюани «Сочинения о Киноварном Ян» неразрывно связаны друг с другом, и нехорошо, если чего-то будет недоставать – кто знает, какие препятствия в совершенствовании возникнут потом из-за упущений? Поэтому я бы в любом случае попросил для тебя цзюань.

Шэнь Цяо невольно взглянул на него.

И когда только глава Янь преисполнился такой доброты, что готов все сокровища Поднебесной перед ним разложить да сказать «Бери, не стесняйся, ничего мне для тебя не жалко»?

Янь Уши усмехнулся, перехватив взгляд даоса:

– А-Цяо, ты слишком растрогался – я ведь все равно уже пересказывал тебе сию цзюань в общих чертах. Подарок Пулюжу Цзяня, самое большее, добавил новые узоры на и без того прекрасную парчу. В будущем я одарю тебя еще лучше – будет из-за чего расчувствоваться!

Нахальство Янь Уши всякий раз поражало Шэнь Цяо до глубины души, и он поспешно отвел глаза, пока глава Янь не ляпнул еще что похуже.

В седьмой день четвертого месяца Янь Уши, Шэнь Цяо и Бянь Яньмэй, как и было уговорено, прибыли в усадьбу гогуна Суй.

Перед тем Пулюжу Цзянь уже подал его величеству прошение о дозволении для Дугу-ши навестить дочь, и Юйвэнь Юнь, как и предвидели заговорщики, ответил отказом. Тогда Пулюжу Цзянь подал государю другое прошение, где говорилось, что, хотя Дугу-ши и не может прийти во дворец и повидать императрицу, она, будучи всем сердцем привязана к детям, надеется, что ей разрешат передать им из дома весточку да кое-какие кушанья, дабы хоть как-то утолить тоску матери по сыновьям и дочери и выразить им свою любовь.

Сие император дозволил – быть может, не желая предавать гласности ссору с гогуном Суй.

Пулюжу Цзянь также выбрал двух умных и находчивых служанок, которые должны были сопроводить Шэнь Цяо и Бянь Яньмэя ко двору.

При виде своего будущего наряда даос помрачнел и повернулся к Янь Уши:

– Почему вы не предупредили, что мне придется притвориться служанкой?

– Разве монаха с мечом так легко пропустят в императорский дворец, да еще и во внутренние покои? – удивился его вопросу Янь Уши. – Я думал, тут и объяснять нечего!

Шэнь Цяо ничего больше не сказал. На столь веский довод он не мог ничего возразить, но про себя подумал, что злопамятный глава Янь, похоже, все еще обижается на него за тот случай, когда даос сам прятал его от врагов под женской вуалью.

Бянь Яньмэй же тем временем попытался утешить Шэнь Цяо:

– Ничего страшного, мне тоже придется переодеться.

Делать нечего, раз уж Шэнь Цяо пообещал помочь, отказаться он уже не мог – оставалось только смириться со своей участью и отдаться в руки служанок, взявшихся его белить и румянить. Впрочем, то были не простые девицы, а воспитанницы Чистой Луны, принятые на обучение Бянь Яньмэем, весьма искусные в перемене обличий.

Прежде Шэнь Цяо думал, что перемена обличий – это в первую очередь искусство смены лиц, то есть изготовление масок из человеческой кожи, вроде тех, что носил Хо Сицзин. Однако Бянь Яньмэй разъяснил ему, как все обстоит на самом деле:

– Искусство смены лиц Хо Сицзина требует множества снадобий, которыми обрабатывается снятая кожа, а потом маска еще долго доводится до готовности с помощью различных тайных умений. Обычно на все про все уходит не меньше полугода, а то и больше. У нас, во-первых, нет столько времени в запасе, во-вторых, я с этими тайными умениями не знаком, а в-третьих, маска должна хорошо подходить тому, кто собирается ее надеть, – тонкостей тут чрезвычайно много, и малейшее несовпадение черт лица выдаст нас с головой – любой заметит, что перед ним что-то пугающее и не похожее на обычного человека. Поэтому придется обойтись средством попроще.

Одна из трудившихся над лицом Шэнь Цяо воспитанниц рассмеялась:

– До чего приятной наружностью наградила природа монаха Шэня: стоит лишь чуть-чуть выделить черты – и не отличить от писаной красавицы, чей облик покоряет страны и разрушает города!

– Но у женщин нет кадыка. Одеждой его не скроешь, а внимательный взор мигом зацепится, – хмуро заметил Шэнь Цяо. – И как быть?

– Положитесь на нас, монах Шэнь, – захихикали ученицы.

– Слишком красивым монаха Шэня не делайте, – распорядился собиравшийся рядом Бянь Яньмэй. – А то его потом из дворца не выпустят.

Шэнь Цяо лишился дара речи.

Обе девушки прыснули:

– Тут уж ничего не поделаешь, благородную осанку и плавные движения не скрыть, как ни старайся! Самое большее, что мы можем, – чуть подправить его лицо, чтобы оно казалось зауряднее!

Закончив работу над лицом и шеей даоса, ученицы принесли платья прислуги из усадьбы гогуна Суй.

Наконец все было готово. Шэнь Цяо готов был со стыда сгореть, а вот Бянь Яньмэй, напротив, держался спокойно и уверенно – он даже шутливо передразнил обычную манеру служанок: сложил пальцы в жест орхидеи^[54], поднес ладонь ко рту и улыбнулся:

– Что скажете, сестрицы? Не правда ли, хороша?

Шэнь Цяо только скривился.

Янь Уши за свою жизнь повидал немало прелестных дев, но облик служанки гогуна Суй, в которой он не сразу разглядел знакомые черты, впечатлил его до глубины души.

Первой его мыслью было: «Какая красота».

А второй: «Да быть того не может!..»

Смена облика – дело весьма непростое, со множеством всяких тонкостей. Невозможно в мгновение ока измениться до неузнаваемости – если только под рукой нет маски из человеческой кожи, – а потому даже в наряде прислуги Шэнь Цяо все еще походил на себя самого. Но воспитанницы Чистой Луны и впрямь знали свое дело: поправили кое-какие мелочи, смягчили некоторые черты – и теперь, пожалуй, даже близкие друзья даоса не сразу бы поняли, кто перед ними, увидев ослепительную красавицу, что притягивала взоры даже несмотря на скромное платье служанки и простой головной убор без драгоценных каменьев, золота и серебра.

Янь Уши сие даже показалось слишком опасным для их затеи:

– Сделайте кожу желтее, – приказал он.

Вскоре лицо и шея Шэнь Цяо стали темнее и приобрели желтушный оттенок, так что теперь его внешность бросалась в глаза гораздо меньше. Ученицы отнеслись к поручению весьма ответственно и выжелтили ему даже руки, чтобы никто из посторонних не смог ничего заподозрить.

Ни Бянь Яньмэй, ни Шэнь Цяо искусством сжатия костей не владели, роста же, как и большинство мужчин, были немалого и потому в наряде прислуги казались слишком уж долговязыми, что тоже могло привлечь ненужное внимание. Но Пулюжу Цзянь все продумал и нарочно прислал из усадьбы двух дюжих служанок. В северных землях женщины всегда были выше, чем на юге, и потому найти подходящих девушек ему не составило труда. Сами по себе они на полголовы уступали Бянь Яньмэю с Шэнь Цяо, но толстые подметки сгладили разницу, и она не бросалась в глаза. Теперь во дворце, самое большее, отметили бы, что девицы в услужении у гогуна Суй рослые как на подбор.

Покончив с приготовлениями, четыре служанки в назначенный час вошли во дворец^[55], неся дары для императрицы.

За себя Шэнь Цяо не беспокоился: с его мастерством он бы в одиночку сумел одолеть дворцовую стражу и вырваться из любого окружения, главное – не столкнуться лицом к лицу с Сюэтином. Но ему предстояло вывести двух малолетних сыновей Пулюжу Цзяня и императрицу – поистине непростая задача: случись что с заложниками, и от доброго имени Шэнь Цяо не останется и следа. Даже если Пулюжу Цзянь не станет его винить, сам он себя ни за что не простит, и ему до конца дней будет совестно показаться на просторах цзянху.

В голове у даоса роились самые разные мысли: он хоть и не подавал виду, но, едва переступил порог дворца, тут же начал прикидывать, как проще всего бежать из внутренних покоев и какой выход использовать.

– Можете не ломать голову, – словно угадав намерения даоса, украдкой шепнул ему Бянь Яньмэй, едва размыкая губы и направляя звук прямо в ухо собеседнику. – У Юйвэнь Юня пять императриц^[56], и хотя Великой императрице, которую нам надо спасти, обыкновенно отводятся срединные покои, сейчас она в опале и потому размещена в северо-западных покоях. Отсюда еще далеко.

– Разве у дворца не четверо ворот, по одним с каждой стороны? – так же неслышно спросил Шэнь Цяо. – Быть может, мы выйдем через северные?

– Северные ворота всегда закрыты, – отозвался Бянь Яньмэй. – Дворцовые стены слишком высокие – мы сами, может, и сумеем перемахнуть через них, но с обузой в виде трех человек нам деваться будет некуда, мы окажемся связаны по рукам и ногам. Мастера на службе у Юйвэнь Юня – отнюдь не слабаки: если при побеге нас окружат, а лучники на стене откроют стрельбу, то даже будь у нас крылья, нам не упорхнуть.

Шэнь Цяо едва заметно нахмурился.

Еще задолго до того, как отправиться во дворец, они продумали план: Шэнь Цяо и Бянь Яньмэй добираются до покоев императрицы, затем заманивают внутрь охраняющих ворота стражников, оглушают, а потом уходят вместе с императрицей и ее братьями. Если на всем пути они сумеют избежать встречи с мастерами боевых искусств или стражниками, то у ворот их встретят, и заложники окажутся в безопасности, а Пулюжу Цзянь сможет смело совершить переворот. Сюэтин отбыл в храм Прохлады и Свежести, а Янь Уши присматривал за ним, дабы при необходимости задержать и не дать вмешаться. Сан Цзинсин и Юань Сюсю до сих пор не вернулись, а без них школа Обоюдной Радости – все равно что стая драконов без вожака, ничего предпринять не сможет. Другими словами, то была дарованная самим Небом возможность все изменить к лучшему. Пулюжу Цзянь уже послал втайне весть столичным войскам: если он сумеет одержать победу одним ударом, то горы и реки Северной Чжоу перейдут под его власть, и солнце с луною взойдут на обновленных небесах^[57].

Но действительность бывает беспощадной даже к самым хитрым замыслам. К тому же сколь бы тщательно ни составлялся план, все повороты судьбы предугадать невозможно. Многое заговорщики попросту не успели продумать, и сейчас одному Небу было ведомо, спасутся ли заложники и добьется ли Пулюжу Цзянь успеха. Впрочем, даже если вдруг все пойдет наперекосяк и Шэнь Цяо с Бянь Яньмэем не успеют вывести императрицу и ее братьев, то вторжение во дворец всполошит Юйвэнь Юня, и тогда Пулюжу Цзяню все равно придется начинать переворот – только раньше намеченного. А значит, вся затея с проникновением во внутренние покои и спасением заложников окажется бессмысленной.

Однако раз уж начали действовать, нужно постараться довести дело до конца – сомневаться было уже поздно. Шэнь Цяо и Бянь Яньмэй следовали за служанками, минуя один двор за другим, и наконец добрались до Дворца Спокойствия, где и жила Пулюжу-ши.

Старик евнух провел их ко входу в ее покои и с ничего не выражающей улыбкой объявил:

– Ее величество императрица ожидают вас. Входите, но прежде соблаговолите открыть короба – стража обязана проверить содержимое.

На самом деле стража проверила короба еще у ворот – иначе их бы попросту не пропустили во дворец. Но император невзлюбил супругу, и многие обитатели дворца, следуя его примеру, не могли удержаться, чтобы не бросить камень в упавшую на дно колодца Пулюжу-ши. Сие, увы, не редкость: везде найдутся подлецы, что заискивают перед сильными и притесняют слабых.

Служанки уже бывали во дворце вместе с Дугу-ши. Одна из них шагнула вперед и сунула евнуху в руки увесистый расшитый мешочек:

– Сие вам в знак нашей признательности, господин, не погнушайтесь скромностью подарка, попейте чаю.

Евнух нащупал сквозь шелковую ткань даже не серебро, а куда большую ценность – нефритовую подвеску. Теперь улыбка старика стала куда приветливее – он не стал подзывать стражу, а просто сказал:

– Должно быть, императрица уже заждалась вас – ступайте быстрее. Как поговорите – не задерживайтесь, сразу же возвращайтесь.

Служанки заверили евнуха, что все поняли, поблагодарили его и вместе с Шэнь Цяо и Бянь Яньмэем вошли во внутренние покои.

Узнав, что император дозволил ее домашним передать ей весточку, императрица еще с раннего утра вышла с братьями в главный зал и принялась ждать.

По-хорошему, императрица, властвующая над шестью дворцами – то есть над всей женской половиной, – не должна была уведомлять императора, если ее навещала родня. Но после падения династии Цзинь, что называется, и ритуалы, и музыка пришли в упадок^[58], а законы и установления нарушались направо и налево. Юйвэнь Юнь же пошел еще дальше и даровал титул императрицы сразу пяти женщинам. И хотя среди них Пулюжу-ши по-прежнему имела наивысший ранг, она хоть и не подавала виду, но как дочь знатного рода была весьма уязвлена: испокон веку не бывало подобного, Юйвэнь Юн превзошел даже Лю Цуна^[59] с его четырьмя императрицами.

После стольких дней взаперти вид служанок из отчего дома растрогал Пулюжу-ши, глаза ее покраснели.

Девушки поклонились, и одна из них заговорила:

– Господин и госпожа истосковались по императрице и молодым господам, а потому велели сим служанкам доставить во дворец кое-какие кушанья и одежду.

Вместе с тем служанка сделала знак рукой, и Пулюжу-ши, сразу все поняв, поманила девушек за собой в одну из боковых комнат.

– Во дворце повсюду глаза и уши, но здесь мы можем спокойно поговорить. Батюшка и матушка, должно быть, хотят что-то сообщить через вас?

Служанка ничего не ответила, лишь шагнула в сторону, уступая дорогу стоявшим позади.

Поначалу императрица не заметила в служанках ничего особенного: все в одинаковой одежде, с низко склоненными головами – но теперь вдруг кое-что в них показалось Пулюжу-ши странным: эти девушки были на голову выше дворцовой прислуги. Разве у ее родителей работали такие рослые девицы?

– Кто вы?..

Бянь Яньмэй коротко представил себя и Шэнь Цяо и бегло обрисовал императрице план ее вызволения.

Пулюжу-ши колебалась:

– Это слишком опасно. Вы, возможно, не знаете, но наставник Сюэтин, хоть и покинул дворец, оставил учеников, дабы те занимались с императором. К тому же здесь по-прежнему бойцы Обоюдной Радости, а до выхода идти далеко. Боюсь, господа, вам двоим будет не под силу защитить нас. Малейшая ошибка, любая неожиданность – и все пойдет прахом.

Она почти ничего не знала о мире боевых искусств, к тому же, выйдя замуж, много лет провела во дворце. Даже если она и слышала о школе Чистой Луны и горе Сюаньду, она не представляла себе, сколь могуч Шэнь Цяо.

Бянь Яньмэй не мог позволить себе тратить время на уговоры.

– Мы исполняем приказ суйского гогуна, – сказал он. – Он доверил сие дело нам, и мы бы не стали рисковать, не будь у нас уверенности в успехе.

Пулюжу-ши все никак не могла решиться:

– А как же служанки? Они столько лет делили со мной все невзгоды. Если мы сбежим, император наверняка выместит гнев на них...

– Я слышал, что ваше величество дружны с императрицей Чжу, – ответил Бянь Яньмэй. – Пусть ваши доверенные служанки укроются у нее, едва мы уйдем. А затем мы отвлечем внимание императора, и ему будет недосуг разбираться с какой-то прислугой.

Братья императрицы узнали Бянь Яньмэя и уже подошли к нему. Старший ученик главы Яня взял на руки одного ребенка, Шэнь Цяо – другого. Императрица, видя, к чему все идет, не стала больше ничего говорить. Она уже приготовилась следовать за ними, как в тот же миг в комнату ворвалась одна из доверенных служанок, до сих пор караулившая за дверью, с криком:

– Ваше величество, беда! Сюда идет император со всей свитой!

Император почти никогда не удостаивал Пулюжу-ши посещений – она остолбенела от неожиданности.

Заговорщики переглянулись: план приходилось менять на ходу. С Юйвэнь Юнем непременно явятся либо адепты Обоюдной Радости, либо буддисты, а значит, без боя им из дворца все же не уйти.

Императрица только и успела наказать братьям, чтобы те вели себя как обычно и не подавали виду, что испуганы, как Юйвэнь Юнь прибыл к ее покоям.

Государь славился непредсказуемостью. Скорее всего, причина крылась в том, что суровый Юйвэнь Юн был строг с сыном и всю жизнь держал его в узде, а после его смерти, вкусив долгожданной свободы, Юйвэнь Юнь принялся бросаться из крайности в крайность. Ничем иным такое взбалмошное поведение было не объяснить. Пулюжу-ши, в свою очередь, была доброй и справедливой госпожой. Она всячески помогала наложницам, которых Юйвэнь Юнь нещадно истязал, и во дворце ее любили. Императрица молча сносила брань супруга и сохраняла невозмутимость, как бы он ни глумился над ней. Но даже она в конце концов не выдержала его издевательств, что само по себе показывало, насколько дурным человеком был император. Оттого Пулюжу Цзянь, наученный горьким опытом Юйвэнь Сяня и некоторых других сановников, хоть поначалу и чтил правителя, со временем не мог не задуматься о восстании.

Юйвэнь Юнь, отрекшийся от престола, дабы избавить себя от надоедливых сановников и прожигать жизнь в свое удовольствие, передал трон малолетнему сыну, Юйвэнь Чаню, однако не стал принимать титул тайшанхуана – отца императора, – а провозгласил себя императором Тяньюанем – императором Небесного Начала. Чжоуские вельможи впервые столкнулись со столь странным решением и, хотя возражать не смели, про себя считали то совершенным безумием.

Юйвэнь Юнь редко навещал супругу, а если и приходил к ней, то только чтобы выплеснуть гнев и унизить. Но, удивительное дело, сегодня он, казалось, явился в прекрасном расположении духа: выглядел император радостным, на лице его сияла улыбка.

Пулюжу-ши вышла на крыльцо поприветствовать государя, но Юйвэнь Юнь, взяв ее за руку, завел обратно в зал и обратился к ее младшим братьям:

– Любезные шурины, как вам живется во дворце?

Старший из детей растерялся и не знал, что сказать, зато младший быстро сообразил, как себя вести, и, дернув брата за рукав, поклонился:

– Благодарим ваше величество за заботу, у нас все хорошо.

Добродушно хохотнув, Юйвэнь Юнь продолжил:

– Что занятного прислал вам сегодня гогун Суй?

С этими словами он пристально поглядел на Шэнь Цяо и Бянь Яньмэя.

– Ничего особенного, пустяки, недостойные вашего внимания, – ответила императрица. – Всего лишь кое-какие кушанья да наряды.

– Разве найдется у вашего отца что-то, чего не сыщется в императорском дворце? – заметил Юйвэнь Юнь. – Стоило ради такого присылать служанок? Слишком уж он ради вас хлопочет. Неужто думает, что Мы плохо с вами обращаемся?

– Ничего подобного, ваше величество! – торопливо ответила императрица. – Просто сейчас во дворце вместе с сей ничтожной живут ее братья: по малолетству они прежде никогда не покидали надолго родной дом, а родители в них души не чают, вот и балуют. Прошу вас, не гневайтесь, государь!

– Почему вы так встревожились? Мы ведь не запрещали приносить вам подарки. Пожелай Мы этого – прислуга бы попросту во дворец не вошла! – хмыкнул Юйвэнь Юнь и повернулся к Шэнь Цяо. – Ты! Ну-ка, подними голову.

Шэнь Цяо пришлось повиноваться – он не мог притвориться, будто не услышал.

– Нам кажется, ты весьма недурна собой, – бросил Юйвэнь Юнь. – Кожа только темновата, но будешь за ней ухаживать – наверняка станешь еще краше!

Вот же Бянь Яньмэй накаркал! Император и впрямь положил глаз на «миловидную служанку», а ведь Шэнь Цяо никак такого не ожидал, восприняв предупреждение как неуместную шутку.

Он счел за лучшее ничего не отвечать и разыграл смятение, попятившись и снова низко опустив голову.

Императрица поспешила ему на выручку – шагнув вперед, она нежно улыбнулась императору:

– Государь, вы так давно не приходили! Сия ничтожная ждала вас денно и нощно, истосковалась по вам и вот наконец увидела ваш царственный лик! Я так счастлива! Ваше величество, не останетесь ли со мной откушать?

Только что Юйвэнь Юнь был сама любезность и лучезарно улыбался – и вдруг в мгновение ока помрачнел, сделавшись чернее тучи:

– Ты вообще кто такая? И еще набралась наглости просить, чтобы Мы с тобой ели? Да Нас тошнит от одного твоего вида! Да и кто тебя знает, еще, чего доброго, отравишь Нас!

Вспыльчивость императора была у всех на устах, и сегодня Шэнь Цяо воочию убедился: то были не пустые слухи. Даже Янь Уши, каким бы он ни был сумасбродом, никогда не позволял себе подобных вспышек гнева. Однако главу Яня знали как непревзойденного мастера боевых искусств, хоть и заносчивого без меры. Юйвэнь Юнь же пользовался столь дурной славой, что, не будь он императором, его бы уже давным-давно зарубили.

Услышав столь резкий ответ, Пулюжу-ши вздрогнула, побледнела от страха и пала на колени, моля о прощении.

В то же мгновение Бянь Яньмэй сорвался с места.

Он молниеносно бросился прямо к Юйвэнь Юню!

Того, разумеется, окружали мастера боевых искусств, среди которых были как монахи, олицетворяющие могущество учения Будды, так и адепты школы Обоюдной Радости. Юйвэнь Юнь, похоже, осознавал, сколь сильно его ненавидят, и потому не отпускал от себя охрану ни на шаг. Наставник Сюэтин смог покинуть дворец лишь потому, что пожелал вознести молитвы за благополучие правящей династии – ни по какому другому делу император не отпустил бы его от себя ни на миг.

Бянь Яньмэй все просчитал: пусть Юйвэнь Юня и сопровождало множество мастеров, сколько-нибудь выдающихся среди них не было, не говоря уж о по-настоящему могучих и прославленных воителях. Сюэтин, Сан Цзинсин и Юань Сюсю и вовсе отсутствовали в столице. А как известно, если ловишь разбойников – начинай с главаря: стоит захватить Юйвэнь Юня – и можно будет в открытую вывести императрицу с ее братьями из дворца и отправить в безопасное место. И сейчас они с Шэнь Цяо поняли друг друга без слов: Бянь Яньмэй берет в заложники Юйвэнь Юня, а Шэнь Цяо выводит из строя его свиту.

А дальше все произошло слишком быстро: Бянь Яньмэй взмыл в прыжке, но навстречу ему столь же стремительно ринулся кто-то из свиты – мелькнула тень, заслонила собой Юйвэнь Юня и воздела руку, посылая вперед поток ци: поначалу слабый, он все набирал и набирал силу и, казалось, был вовсе неисчерпаемым. Ничего подобного Бянь Яньмэй не ожидал.

Лицо их внезапного противника почти полностью скрывала густая борода, но когда тот вступил в бой, парик слетел, и Шэнь Цяо сразу узнал того, кто им противостоял.

Наставник Сюэтин!

Ни в какой храм Прохлады и Свежести он не отбыл, а все это время провел подле Юйвэнь Юня!

Похоже, он тоже думал наперед и предвидел, что Пулюжу Цзянь захочет воспользоваться его отсутствием в восьмой день четвертого месяца и пойти на крайние меры, а потому составил собственный план, как выманить змею из норы и сорвать замыслы врагов императора.

Тем временем все остальные мастера из свиты разом кинулись на Шэнь Цяо.

Хоть Юйвэнь Юнь, отправляясь во внутренние покои, ожидал подобного развития событий, он все равно перепугался, попятился и, отступив на несколько шагов, громко кликнул стражу, стоявшую в дверях:

– Убейте, убейте их всех! Государь приказывает вам!

Кроме Сюэтина именитых бойцов в охране Юйвэнь Юня не оказалось. Шэнь Цяо велел императрице с братьями укрыться в комнатах, а сам заступил дорогу преследователям: это был тот самый случай, когда и один человек может выстоять против десяти тысяч, – даосу не составляло труда давать отпор нападавшим.

Вот только Бянь Яньмэй слишком уступал Сюэтину – если он проиграет, Шэнь Цяо придется самому вступить в бой с буддистом, и тогда дети Пулюжу Цзяня останутся беззащитными.

Сюэтин тоже все это понимал.

Но, едва нанеся удар, он вдруг слегка изменился в лице, осознав, сколь глубоко заблуждался!

Глава 39

Дворцовый переворот

Сюэтин не был дураком. Он и вправду догадался, что Пулюжу Цзянь захочет воспользоваться его отсутствием в день рождения Будды и захватить власть, поэтому велел одному из монахов прикинуться им и отправиться вместо него в храм Прохлады и Свежести, а сам, сменив облик, остался подле Юйвэнь Юня.

Его расчет оказался верен. Теперь не имело значения, чего на самом деле желал Пулюжу Цзянь: совершить дворцовый переворот или просто спасти детей – он бы все равно не преуспел. Пока Сюэтин охранял Юйвэнь Юня, тот все равно что сидел в крепости за глубокими рвами да медными стенами – простые люди не сумели бы шага ступить в сторону императора. Пока жил Юйвэнь Юнь, существовала и Чжоу, а все остальное не имело значения. Так рассуждал Сюэтин.

Он столь стремительно отразил атаку Бянь Яньмэя, потому как сразу приметил эту так называемую служанку – слишком уж рослой она была. Когда враг бросился к Юйвэнь Юню, он тут же ринулся на защиту императора, но едва занес руку для удара, как осознал: кое-кого он упустил из виду. Кое-кого совсем рядом.

И то был не Шэнь Цяо.

Четверо вошли во дворец: переодетые Бянь Яньмэй и Шэнь Цяо и две – служанки, выбранные Пулюжу Цзянем, одна – бойкая и находчивая, такая не растеряется в трудную минуту, – а вот другая...

С лицом совершенно не примечательным, молчаливая – за все время во дворце она не произнесла ни слова, покорно неся короба, – она вела себя скромно и незаметно, держась в тени, пока Бянь Яньмэй беседовал с императрицей. Даже императорские соглядатаи, что денно и нощно наблюдали за усадьбой суйского гогуна, не обратили на нее внимания.

Но именно «она» внезапно напала на Сюэтина!

Они давно враждовали и, встретившись в поединке, сразу узнали друг друга. Сюэтин тут же оттолкнул Бянь Яньмэя в сторону и стремительно кинулся на невзрачную служанку с криком:

– Янь Уши!

Он не подумал, сколь сильное впечатление произведет на всех одно лишь имя прославленного главы Чистой Луны – лица бойцов вокруг исказил ужас, многие от страха застыли как вкопанные.

«Служанка» расхохоталась:

– Плешивый старый осел, гляжу, у тебя новый наряд? Ты все шею тянул да оглядывался, верно, меня ожидал? Что ж, не могу отказать столь настойчивому просителю!

То и в самом деле был голос Янь Уши. Следом раздался оглушительный треск: едва «служанка» сошлась в бою с Сюэтином, руки ее вдруг удлинились, а платье стало тесновато.

Выходит, когда Янь Уши заявил, будто не владеет искусством сжатия костей, он попросту морочил всем голову! Владеет – и в совершенстве. Слишком уж тщеславен и самолюбив был глава Янь, чтобы отказаться от постижения любого, а тем более такого редкого умения.

Что до лица, то Янь Уши не стал прибегать к простым, поверхностным способам изменить внешность, как Бянь Яньмэй и Шэнь Цяо. Тех причесали, напудрили, нарумянили, да и только, а Янь Уши надел самую настоящую маску из человеческой кожи, прежде принадлежавшую Сицзину. Когда маска попала ему в руки, глава Янь счел, что только дурак оставит пропадать зря такую редкость. Он предлагал маску Шэнь Цяо, но даос наотрез отказался, вот и пришлось обиженному главе Яню нацепить ее на себя. Затем посредством сжатия костей он уменьшил рост и превратился в совершенно другого человека – теперь ни одна живая душа бы его не узнала.

Пока Янь Уши сдерживал Сюэтина, Бянь Яньмэй устремился к Юйвэнь Юню. Но прочие бойцы из охраны императора тоже не стояли на месте – двое учеников Сюэтина, Лянь Шэн и Лянь Ме, с двух сторон бросились на Бянь Яньмэя. Иные же сообразили, что переодетые «служанки» проникли во дворец, чтобы спасти императрицу и ее братьев, поэтому усилили натиск на Шэнь Цяо, дабы прорваться дальше, схватить Пулюжу-ши и заставить непрошеных гостей сдаться.

Мастера поначалу приняли Шэнь Цяо за мягкую хурму, слабака, которого одолеть проще простого, но Шэнь Цяо быстро научил их уму-разуму – даже то, что он не взял с собой Скорбь гор и рек, ему не помешало. Сейчас он сражался один против пятерых: его стараниями во внутренние комнаты и капля воды не просочилась бы без его ведома, не то что люди.

Но все пятеро оказались могучими бойцами, с которыми нелегко было совладать. Кто-то принадлежал к школе Обоюдной Радости, кто-то подчинялся Сюэтину, но они уже давно находились при императоре, знали немало подлых приемов и не гнушались ни ядов, ни скрытых клинков, хоть подобное и считалось в цзянху позорным. Конечно, подобные уловки против Шэнь Цяо были бесполезны, но весьма осложняли дело: сразить всех пятерых в мгновение ока он не мог, а значит, не мог и подоспеть на помощь союзникам.

Сюэтин славился как один из сильнейших бойцов своего времени не просто так: хоть Юань Цзысяо поместила его в списке ниже Янь Уши, сие никак не умаляло его мощи. В конце концов, и тот, и другой достигли уже той ступени совершенствования, когда каждое движение, каждый прием был отточен до безупречности, а ци текла свободно и плавно. Захоти Янь Уши сразить противника одним махом, он бы все равно не преуспел – так что обоим оставалось лишь терпеливо прощупывать оборону противника в ожидании, что тот совершит ошибку.

Шэнь Цяо видел, что Бянь Яньмэй пытался схватить Юйвэнь Юня, но ему мешали Лянь Шэн с Лянь Ме. Как ученики именитых мастеров они были примерно равны по силам, но Лянь Шэн и Лянь Ме сражались сообща, вдвоем против одного, к тому же прекрасно согласовывая друг с другом все атаки, и Бянь Яньмэй вряд ли сумел бы одержать верх. Тем временем на шум прибежала и дворцовая охрана, что поначалу ожидала во дворе. Они вломились внутрь с алебардами наперевес, но мощный порыв ветра, поднятого одним ударом Бянь Яньмэя, сбил их с ног и выбросил вон. Оценив обстановку и все взвесив, даос принял решение.

Он бросил охранять дверь во внутренние комнаты, развернулся и кинулся к Юйвэнь Юню, который уже собрался было потихоньку улизнуть.

Сколь безрассуден ни был Юйвэнь Юнь, он весьма дорожил собственной жизнью. Увидев, что покои императрицы превратились в поле боя и даже наставник Сюэтин сейчас не в силах позаботиться о воспитаннике, Юйвэнь Юнь, спотыкаясь и падая, побежал к выходу. Он никак не ожидал, что Шэнь Цяо бросится за ним вдогонку. Даос же одним прыжком взмыл над императором: он был столь искусен, что Юйвэнь Юнь успел увидеть лишь черную тень над головой да пискнуть – а следом очутился прямо в руках нападавшего.

– Ваше величество, – ровно обратился Шэнь Цяо к Юйвэнь Юню, – прикажите им отступить.

– Назад! Все назад! – заорал Юйвэнь Юнь во все горло.

Завидев, что Шэнь Цяо внезапно бросил охранять дверь и кинулся к императору, пятеро его прежних противников тут же разделились: двое поспешили внутрь, дабы схватить императрицу и ее братьев, а трое устремились вслед за даосом.

Их цингун был скор, но еще быстрее оказался цингун школы Сюаньду. Император очутился в заложниках прямо у них на глазах, а они так ничего и не успели предпринять.

Меж тем схватка Бянь Яньмэя с Лянь Шэном и Лянь Ме завершилась, зато поединок Янь Уши и Сюэтина был в разгаре: двум могучим бойцам стало тесно внутри, в пылу боя они пробили крышу и теперь сражались снаружи. Разумеется, ни тот, ни другой ни за что не уступили бы просто так. Сюэтин, дабы убить Янь Уши, объединился с четырьмя мастерами и вместе с ними напал на Демонического Владыку близ столицы Тогона. А Янь Уши, получив в той битве тяжкие раны, и в самом деле едва не погиб. И наивно было бы ждать, что обидчикам мстительного главы Чистой Луны сие сойдет с рук.

С Доу Яньшанем он уже расправился: воспользовавшись ссорой между Доу Яньшанем и Юнь Фуи, он втайне подлил масла в огонь внутренних распрей Союза Вездесущих, и в конце концов Доу Яньшань скончался от яда. Юнь Фуи возглавила Союз, но продержалась лишь половину месяца: несколько предводителей на местах одновременно получили доказательства ее тайных связей с тюрками, сговорились и сместили новоиспеченную главу. Союз Вездесущих развалился на несколько объединений, чьи предводители поделили его былое влияние. Распад Союза Вездесущих стал следующим громким событием в цзянху после Пробы меча.

Предводители бывшего Союза охотно сотрудничали с Чистой Луной, желая с ее помощью усилить присутствие среди купцов на севере, в то время как Чистая Луна нуждалась в услугах по перевозке и охране грузов, дабы расширить торговлю на юге. Они быстро нашли общий язык, и хотя никто не упоминал, что именно Чистая Луна стояла за распадом Союза Вездесущих, сам Янь Уши знал, сколь много приобрела его школа от этой затеи.

Из пяти мастеров, напавших в тот день на Янь Уши, лишь Гуан Линсань сумел вовремя сообразить, куда ветер дует, и переметнулся на сторону главы Яня, пожертвовав многими преимуществами и оказав тому немалую услугу. Памятуя об этом, Янь Уши решил покамест оставить его в покое. Дуань Вэньян и вовсе хлопот не заслуживал, к тому же ему посчастливилось находиться при могучем учителе, и Янь Уши не собирался в ближайшее время его тревожить. Что до Юй Ая, глава Янь решил оставить его судьбу на усмотрение Шэнь Цяо и лишь поэтому не стал ему мстить. Таким образом, по возвращении в цзянху Янь Уши задумал свести счеты только с двумя из пятерых: с Доу Яньшанем и Сюэтином. С первым он уже поквитался, а со вторым сражался прямо сейчас. Верно говорят, что для врагов всякая дорога узка – может, и хотели бы разминуться, да непременно встретятся.

Что Дуань Вэньян, что Юй Ай прекрасно владели боевыми искусствами, но и у того, и у другого слишком много забот было на душе, а когда человек постоянно погружен в собственные мысли, он рано или поздно отвлечется и неминуемо проиграет. Однако Сюэтин – дело другое. Высокопоставленный буддийский монах, покинув секту Тяньтай, он сумел основать собственную школу, не полагаясь на влияние прежних учителей, а ныне его почитали как наставника государя. Другими словами, он был серьезным противником. Занятый схваткой с Янь Уши, он при всем желании не мог поспешить на выручку императору. Увидев, что Юйвэнь Юнь оказался в руках Шэнь Цяо, он лишь тяжело вздохнул про себя и тут же забыл о нем, всецелом сосредоточившись на поединке. Подобная решительность восхитила даже самого главу Яня.

– Плешивый старый осел, Юйвэнь Юнь не годится в правители. Сей почтеннейший ни за что не поверит, что ты настолько слеп, чтобы не видеть этого! И зачем ты так упрямо его поддерживаешь? Сие ведь против воли Неба! Разве вы, буддисты, не твердите про карму да воздаяние за грехи? Помогая Чжоу творить преступления, ты не боишься неминуемой расплаты? – Янь Уши даже в пылу боя не забывал язвить и всячески дразнить противника.

Сюэтин, впрочем, не обращал внимания на подначивания. Враги не переставая обменивались ударами, их одежды так и реяли по ветру, истинная ци бурлила вокруг. Мало кому доводилось видеть столь захватывающее зрелище. Даже императорская охрана, хоть и видела, что их государя схватили, не могла не поглядывать то и дело в их сторону.

Теперь, когда император очутился в руках Шэнь Цяо, никто не решался действовать опрометчиво – и дворцовые стражники, которые только что рвались в бой, мигом притихли.

Отступая вместе с императором из Дворца Спокойствия, даос велел служанке вывести императрицу с братьями. Если ему удастся вызволить их из дворца целыми и невредимыми, цель будет достигнута.

Вскоре императрица вышла из внутренних комнат, ведя за собой ребенка – но только одного.

Сердце Шэнь Цяо сжалось.

Но не успел он ничего спросить, как императрица поспешно заговорила сама:

– Только что кто-то ворвался внутрь через окно и похитил второго молодого господина!

Если неизвестный хотел взять мальчика в заложники и вынудить Шэнь Цяо отпустить императора, он бы не скрылся с ним в неизвестном направлении. Выходит, у него иные намерения, и спасение императора в них не входит.

Но времени на размышления у даоса не было – он не стал задавать вопросов и подозвал императрицу с братом к себе.

Хоть Юйвэнь Юню и пришлось волей-неволей покориться Шэнь Цяо, дабы сохранить себе жизнь, но завидев Пулюжу-ши, он уставился на нее, чуть ли не испепеляя супругу взглядом:

– Мерзавка! Тварь последняя! Знал бы, что сговоришься с врагами, – лишил бы тебя титула и швырнул на потеху солдатам!..

Из уст императора хлынул поток самых грязных ругательств. Шэнь Цяо скривился от отвращения и крепче стиснул горло Юйвэнь Юня:

– Ваше величество, самая ваша жизнь в опасности, а вы еще умудряетесь кого-то бранить? Угомонитесь!

Даос так придушил императора, что тот побагровел:

– Ты... Ты такой могучий боец... зачем помогаешь смутьяну Пулюжу Цзяню? Перейди к Нам на службу... и мы назначим тебя наставником государя... Что скажешь?

Шэнь Цяо выслушал его с полным равнодушием и ничего не ответил. Тогда Юйвэнь Юнь продолжил посулы:

– Еще пожалуем тебя княжеским титулом... и тебе не будет равных в богатстве и почете!

– Ваше величество, желаете, чтобы я сдавил вам горло еще сильнее? – осведомился Шэнь Цяо.

Чужая хватка так сомкнулась на шее государя, что у того закатились глаза, и он больше не издал ни звука.

Поскольку в руках даоса был сам император, никто не посмел ему препятствовать, и весь путь до ворот прошел гладко. За стенами дворца императрицу и ее брата уже ждали люди Пулюжу Цзяня. Увидев родных, оба не смогли сдержаться и дали волю чувствам – особенно Пулюжу-ши. Глаза императрицы наполнились горючими слезами, и она с рыданиями бросилась на шею отцу.

Юйвэнь Юн выбрал ее Юйвэнь Юню в жены, поскольку та происходила из знатной семьи и была кроткой, нежной и добродетельной. Покойный государь счел, что девушка сумеет справиться с возложенной на нее великой ответственностью, и Пулюжу-ши не обманула его надежд. Став супругой наследного принца, она трудилась не покладая рук, управляя внутренними покоями. Но, видно, в прошлой жизни она не накопила достаточно заслуг, раз ей так не повезло с мужем. Будучи наследным принцем, Юйвэнь Юнь старался казаться честным и прямодушным, но, заняв трон, проявил себя во всей красе. Правителем он был неразумным и безнравственным, государственные дела при нем пришли в беспорядок, а во внутренних покоях, где появились сразу пять императриц, и вовсе воцарилась неразбериха. Время от времени Юйвэнь Юнь бранил Пулюжу-ши на чем свет стоит, всячески оскорблял и унижал ее, так что никто бы на ее месте не выдержал подобного обращения.

Армия под командованием Пулюжу Цзяня окружила дворец, начались бои с дворцовой охраной, но с появлением Юйвэнь Юня все прекратилось – теперь исход мятежа стал очевиден.

Шэнь Цяо, впрочем, не выглядел радостным.

– Я допустил оплошность, – обратился он к Пулюжу Цзяню, – по моей вине вашего сына похитили, и мне надлежит немедля разыскать его и вернуть вам, гогун Суй.

– И жизнь, и смерть предопределены, – утешил его Пулюжу Цзянь, – вы сделали все что могли, монах Шэнь. Если моего сына и постигло несчастье, значит, такова его судьба, я не стану никого винить. Мои дети спаслись лишь благодаря вам, монах Шэнь, главе Яню и сановнику Бяню. Кабы не ваша помощь, я не увидел бы их сегодня.

А Янь Уши и наставник Сюэтин все так же ожесточенно сражались. Всецело поглощенные поединком, они не замечали ничего вокруг. Глазурованная черепица Дворца Спокойствия то и дело с грохотом разлеталась вдребезги: то били по крыше потоки истинной ци противников, а осколки подхватывал невидимый вихрь, закручивающийся вокруг бойцов. Хотя при дворе состояло немало мастеров боевых искусств, даже они не решались приблизиться к месту противоборства и наблюдали за сражением двух могучих соперников лишь издали.

На стороне Пулюжу Цзяня были войска, а теперь и император очутился в его руках, так что от имени государя он отдал соответствующие приказы прочим сановникам и военачальникам, и вскоре при дворе все успокоилось. Тогда Шэнь Цяо и Бянь Яньмэй снова отправились во дворец на поиски второго сына Пулюжу Цзяня.

Произошедший мятеж весь дворец перевернул с ног на голову – как же теперь отыскать того, кто решил воспользоваться случаем и половить рыбку в мутной воде? Шэнь Цяо с Бянь Яньмэем обыскали все помещения сверху донизу, но так ничего и не обнаружили. Это было странно.

Бянь Яньмэй нахмурился:

– Чего же добивается похититель?

Правителем Пулюжу Цзянь еще не стал, а его сын и вовсе не имел никакого веса: лучше уж похитить тогда самого императора. К тому же неизвестный сумел тайно проникнуть во Дворец Спокойствия, а значит, он, во-первых, обладает определенным мастерством, во-вторых, прекрасно знает все входы и выходы – и к тому же наверняка занимает достаточно высокое положение, раз может приходить и уходить когда вздумается. А в-третьих, наверняка собирается что-то потребовать от Пулюжу Цзяня.

Как-никак, Шэнь Цяо уже не был прежним невеждой из У^[60] – он давно странствовал по свету и многому научился. Избавившись от слепой наивности и простодушия, он гораздо яснее понимал все происходящее, и его вдруг осенило. Он сказал Бянь Яньмэю:

– Нам незачем искать ребенка. Похититель явится сам.

Бянь Яньмэй, очевидно, пришел к тем же выводам. Он кивнул, и они отправились к Пулюжу Цзяню поделиться своими соображениями.

Похититель дал знать о себе даже раньше, чем они думали.

Бой Янь Уши с Сюэтином еще не завершился, а ко двору уже прибыл Мужун Цинь. Он пришел передать, что второй сын Пулюжу Цзяня находится у Чэнь Гуна, который ждет выкуп за мальчика. Но отдать заложника он соглашался только двоим: Шэнь Цяо или самому Пулюжу Цзяню.

Только что совершив переворот, Пулюжу Цзянь должен был окончательно подчинить себе двор, да и преданные ему войска нуждались в присутствии командующего, который, подобно волшебной игле, повелевающей морем^[61], мог сплотить их и придать уверенности. Он никак не мог покинуть свой пост и, как ни переживал за сына, решил остаться во дворце.

– Что бы он ни попросил, какие бы сокровища ни потребовал, я на все согласен, – сказал Пулюжу Цзянь даосу. – Я отдам все что угодно, если есть возможность спасти моего сына.

Шэнь Цяо, разумеется, пообещал, что спасет ребенка. Бянь Яньмэй хотел пойти вместе с даосом, но Мужун Цинь холодно осадил его:

– Если боишься, что монах Шэнь с его силой и мастерством не сумеет остаться цел и невредим, то тебе и подавно не на что надеяться. Не вынуждай нас попросту убить заложника, а то останетесь ни с чем: как говорится, и птичка упорхнет, и яйца разобьются. От этого никому лучше не станет.

– Как скажете, – криво усмехнулся Бянь Яньмэй. Но украдкой подмигнул Шэнь Цяо.

Мужун Цинь вывел Шэнь Цяо из дворца и долго водил кругами по столице, пока наконец они не добрались до неприметного дома.

Чэнь Гун с невозмутимым видом вольготно расположился в главном зале, усадив мальчика рядом. Завидев Шэнь Цяо, Чэнь Гун слегка улыбнулся:

– Давно не виделись.

Шэнь Цяо с Чэнь Гуном свели знакомство в те дни, когда оба скитались по белу свету, едва сводя концы с концами. Один был слепец, утративший все умения, другой – парнишка из бедной семьи, живший впроголодь. Они вместе отправились в путь и бок о бок пережили немало невзгод, однако ничто не вечно, и их пути разошлись – чтобы снова сойтись здесь и сейчас.

Быть может, то было предопределение.

Во всяком случае, после прошлого расставания Шэнь Цяо чувствовал, что это еще не конец.

Глава 40

Воздаяние

Чэнь Гун держал в руке клинок – Шэнь Цяо с первого взгляда узнал меч Тайэ, тот самый, в рукояти которого была спрятана одна из цзюаней «Сочинения о Киноварном Ян» и который Чэнь Гун впоследствии преподнес в дар Юйвэнь Юню.

Клинок покоился на плече второго сына Пулюжу Цзяня. То был старинный меч, выкованный легендарными оружейниками Оу Ецзы и Гань Цзянем^[62]. Он славился непревзойденной остротой: едва коснувшись шеи ребенка, лезвие оставило на нежной белой коже кровоточащий порез.

– А-Ин, сиди спокойно, – предостерег Шэнь Цяо мальчика – имя он как-то раз слышал от Пулюжу Цзяня.

Чэнь Гун усмехнулся:

– Не волнуйся, я не собираюсь причинять вред яньмэньскому цзюньгуну^[63]. Как только я получу желаемое, я тут же покину столицу и уеду как можно дальше, дабы никому не мозолить глаза.

– И чего же ты хочешь? – спросил Шэнь Цяо.

– Прошу, присаживайся, – повел рукой Чэнь Гун, словно им обоим совершенно не о чем было беспокоиться и некуда торопиться.

– Шэнь Цяо, когда мы с тобой встретились, оба были простыми босяками. Мы многое пережили вместе, а, как известно, друг в беде – настоящий друг. Положа руку на сердце, я от всей души тебе благодарен. И я никак не ожидал, что в следующий раз мы свидимся при таких обстоятельствах, – заговорил Чэнь Гун, отбросив формальности: прежде он величал Шэнь Цяо монахом Шэнем, теперь же обращался к нему просто по имени.

– Сей ничтожный даос не достоин благодарности гогуна Чжао, – отозвался Шэнь Цяо.

Чэнь Гун улыбнулся:

– Помню, в заброшенном храме ты помог мне прогнать других бродяг, а потом дал лепешку с ослятиной. Я тогда еще подумал: «Откуда только взялся такой болван? Прекрасно дерется, а все равно уступил мне лепешку». Тогда я был всего лишь оголодавшим нищим мальчишкой, читать-писать не умел, а о цзянху и вовсе слыхом не слыхивал. Лишь гораздо позже я узнал, что когда-то ты занимал высокое положение среди мастеров боевых искусств и славился как могучий боец, но один-единственный поединок лишил тебя всего: ты тяжело занемог и, едва волоча ноги, волей-неволей отправился скитаться по белу свету. Мы с тобой проделали долгий и трудный путь, насилу добрались до Хуайчжоу, и я был вне себя от счастья, ведь мне оставалось всего-ничего, чтобы присоединиться к Союзу Вездесущих... но именно тогда ты вдруг предложил нам разойтись в разные стороны.

Он умолк, и Шэнь Цяо, хоть поначалу и не собирался ничего говорить, заметил:

– Я предложил разойтись не оттого, что считал тебя обузой, а потому, что боялся навлечь на тебя беду.

По большому счету, Шэнь Цяо не видел смысла в этих запоздалых объяснениях. Он пережил не одно предательство, изведал людскую злобу сполна и пуще прежнего уверился, что честному человеку незачем оправдываться. Если они с Чэнь Гуном враги, то что бы даос ни говорил, какой в том прок?

Чэнь Гун улыбнулся снова:

– В те далекие времена я судил о сердце благородного мужа, исходя из собственной низкой природы. Я думал, ты тяготишься мной и хочешь бросить на произвол судьбы, потому и обозлился на тебя.

– Даже не разойдись мы, ты все равно предал бы меня без раздумий, повстречав Му Типо, а потому что толку вспоминать былое и гадать, как все могло обернуться? – спокойно возразил Шэнь Цяо.

Чэнь Гун не ведал мук совести, но ответ даоса задел его: на лице мелькнула тень смущения, а в следующий миг он заулыбался по-прежнему:

– Как бы то ни было, я уже говорил – я от всей души благодарен тебе. Если бы не ты, я бы до сих пор прозябал в том крохотном городишке, вкалывал с утра до ночи без продыху, жил впроголодь, да еще, чего доброго, терпел бы издевательства мачехи.

– Чэнь Гун, хоть ты и был неграмотен, но у тебя замечательная память: раз услышав, ты запоминаешь навсегда. Да и в мирских делах ты куда изворотливее и опытнее меня, – сказал Шэнь Цяо. – К тому же у тебя незаурядные способности к боевым искусствам. Такое сочетание – редкость в цзянху, ты сумел бы возвыситься и без моей помощи. И сегодня ты очутился в столь плачевном положении не потому, что ты не так одарен, как другие, а из-за того, что выбрал неправильный путь.

– Нет, – покачал головой Чэнь Гун, – ты ошибаешься. Я всегда оказываюсь на шаг позади не оттого, что мой путь неверен. Мне попросту не везет. Шэнь Цяо, посуди сам: ты упал с пика Полушага – не проходи мимо Янь Уши, разве ты бы спасся? А ведь если бы вместо него тебя нашел Юй Ай или Кунье, ты бы тут же лишился жизни. Я слышал, что в раннем детстве ты потерял и отца, и мать. Оставшись круглым сиротой, ты поступил в учение к Ци Фэнгэ, однако на свете немало одаренных детей – так почему же именно на тебя упал его взор? Когда мы с тобой познакомились, ты был слеп, от былой силы ничего не осталось, ты казался совершенным калекой. Если бы не «Сочинение о Киноварном Ян», разве настала бы весна для иссохшего дерева, разве смог бы ты вновь стать одним из сильнейших бойцов Поднебесной? В конечном счете все сводится к тому, что тебе повезло больше, чем прочим. Я бы свершил поистине великие дела, будь я хотя бы вполовину удачлив, как ты.

– Людям с разными убеждениями не по пути, – немного помолчав, ответил Шэнь Цяо. – Раз ты так считаешь, я ничем не могу помочь.

– Вижу, ты со мной не согласен, – рассмеялся Чэнь Гун. – Знаю, ты человек чести, а благородные мужи всегда неодобрительно смотрят на тех, кто, как я, всячески пытается выбиться в люди и не гнушается неправедных средств, лишь бы встать с ними наравне. Видишь ли, если бы ты не помог сегодня Пулюжу Цзяню совершить переворот, я бы по-прежнему оставался гогуном Чжао и мы бы с тобой даже не встретились – как колодезная вода речной не помеха, так и мы бы не касались дел друг друга. Но теперь деваться некуда, я прекрасно понимаю: если Юйвэнь Юня не станет, то во всей Чжоу мне не найдется приюта. Пулюжу Цзянь похож на Юйвэнь Юна, а такие люди терпеть не могут подобных Гао Вэю и Юйвэнь Юню. Разумеется, он не оставит мне прежний пост и нового назначения тоже не даст. Может статься и так, что, желая показать, каковы будут порядки при новой династии, он решит и вовсе казнить парочку-другую придворных лизоблюдов вроде меня. Вот поэтому-то нам с тобой и приходится сейчас сидеть здесь и вести переговоры. Мне известно, – продолжал он, – что в императорском дворце хранилась одна из цзюаней «Сочинения о Киноварном Ян». После кончины Юйвэнь Юна я получил дозволение Юйвэнь Юня прочесть ее, однако сколько ни искал, так и не смог найти – полагаю, кто-то вынес цзюань из дворца, воспользовавшись суматохой после смерти предыдущего государя. Для обычных людей, далеких от боевых искусств, цзюань бесполезна, а значит, ею завладел кто-то из цзянху. Вероятнее всего, за ее исчезновением стоит школа Чистой Луны. Ты дружен с Янь Уши, наверняка он давал тебе ее прочесть?

– Цзюань и вправду у меня, – спокойно подтвердил Шэнь Цяо. – Вот только передал ее мне не Янь Уши, а Пулюжу Цзянь.

– И в самом деле. Как говорится, прибрежная башня первой встречает луну: раз дочь Пулюжу Цзяня – императрица, неудивительно, что она раньше всех добралась до цзюани, – догадался Чэнь Гун.

– Ты хочешь обменять яньмэньского цзюньгуна на «Сочинение о Киноварном Ян»? – прямо спросил Шэнь Цяо.

– Верно, – улыбнулся Чэнь Гун. – Но мне нужна не только цзюань из императорского дворца, но и та, что хранилась у вас на горе Сюаньду.

– Цзюань Пулюжу Цзяня сейчас при мне, и я могу тебе ее отдать, – ответил Шэнь Цяо. – А вот цзюань школы Сюаньду учитель уже давным-давно уничтожил. Я могу прочесть ее тебе по памяти, но, боюсь, без самого свитка ты заподозришь меня в обмане.

– Любого другого я бы заподозрил, – согласился Чэнь Гун, – но не тебя. Я уверен в твоей честности.

– Благодарю за доверие, – ровно отозвался Шэнь Цяо. Он достал цзюань и кинул ее Чэнь Гуну.

Изначально для удобства хранения все цзюани «Сочинения о Киноварном Ян» записали на тончайшем шелке, а к туши примешали особые травы, дабы знаки не выцвели со временем. То была весьма тонкая и искусная работа. Поймав свиток, Чэнь Гун обнаружил, что он легче перышка, и сразу понял: раз свиток такой же, как тот, что скрывался в рукояти Тайэ, значит, он подлинный.

Спрятав цзюань за пазуху, Чэнь Гун сказал:

– Теперь не сочти за труд, прочти мне наизусть ту цзюань, что хранилась на горе Сюаньду, дабы я запечатлел ее в памяти, и тогда я отпущу яньмэньского цзюньгуна.

Чэнь Гун знал: пока заложник у него в руках, никто не посмеет ничего предпринять, и потому чувствовал себя уверенно.

Шэнь Цяо взглянул на ребенка и, убедившись, что тот в порядке, принялся зачитывать по памяти цзюань «Сочинения о Киноварном Ян».

Чэнь Гун внимательно выслушал его и кивнул:

– Я запомнил. Кое-какие фразы мне пока не понятны до конца, но времени на разъяснения уже нет. Надо думать, во дворце уже все успокоилось, и Янь Уши скоро явится сюда. А тогда я окажусь в меньшинстве, один против двоих, и, вполне возможно, не смогу одержать над вами верх. Потому, как ни прискорбно, мне недосуг спрашивать твоего совета.

– Янь Уши сражается с Сюэтином, так быстро он не прибудет, – заметил Шэнь Цяо. – Я свое обещание выполнил, прошу и тебя сдержать слово. Освободи заложника, и я позабочусь, чтобы ты беспрепятственно покинул столицу.

– Ну нет, – усмехнулся Чэнь Гун. – Ты, может, и не станешь на меня нападать, но не все такие, как ты. Мне известно, что у Янь Уши в Чанъане есть ученик, весьма неплохой боец. Возможно, сейчас я не уступаю ему по силе, но рисковать не хочу, а потому придется мне затруднить яньмэньского цзюньгуна просьбой немного меня проводить. За городскими воротами я его отпущу.

Шэнь Цяо знал, что с такими, как Чэнь Гун, бесполезно надеяться на уговор, да и гнев делу не поможет. Ничуть не изменившись в лице, он внимательно посмотрел на Чэнь Гуна и кивнул:

– Хорошо. Но если ты нарушишь слово, то я найду тебя хоть на краю света и убью.

– Не волнуйся, – расхохотался Чэнь Гун, – зачем мне такая обуза? Сыновей у Пулюжу Цзяня много, угрожать ему я не смогу – только и вышло, что обменять заложника на «Сочинение о Киноварном Ян»!

Взяв ребенка под мышку, он вышел из дома. У ворот его уже ждала повозка, на месте возчика сидел Мужун Цинь.

Чэнь Гун хоть и держался невозмутимо, но все его тело пребывало в напряжении – он опасался, что Шэнь Цяо все же нападет на него.

Только он собрался сесть с ребенком в повозку, как сзади послышался тихий шорох, а потом вдруг раздался свист рассекаемого воздуха, все ближе и ближе – внезапный удар метил прямо ему в затылок!

Мужун Цинь одним прыжком бросился куда-то за спину Чэнь Гуну. Но тот хоть и знал, что Мужун Цинь кинется ему на помощь, все равно невольно оглянулся. И в это мгновение Шэнь Цяо сделал свой ход.

Он двигался быстрее тени – Чэнь Гун не успел даже разглядеть, что произошло позади, как запястье его пронзила боль, Тайэ выпал из пальцев, а ноша куда-то пропала. Шэнь Цяо одной рукой выхватил Пулюжу Ина, а другой ударил Чэнь Гуна прямо в грудь. То был могучий удар – Шэнь Цяо вложил в него около восьми десятых всей своей мощи.

У Чэнь Гуна перехватило дыхание, он отлетел спиной вперед, точно бумажный змей, оторвавшийся от нити, врезался в столб галереи и тяжело рухнул наземь. Рот его наполнился кровью, он не успел даже пошевелиться, как Шэнь Цяо уже запечатал все его жизненные точки. Сверкнул Тайэ – и Чэнь Гун не выдержал. Не в силах поверить в поражение, он выпучил глаза и истошно завопил в ужасе – от былой самоуверенности не осталось и следа.

– Ты!.. Мое основание!.. Шэнь Цяо, ты уничтожил его! Уничтожил мое боевое искусство! – Белки Чэнь Гуна налились кровью. Чем выше он взбирался, тем изысканнее становились его манеры, тем утонченнее речи, но теперь все это рассеялось как дым – казалось, он вновь стал тем нищим парнишкой, что нашел приют в заброшенном храме. – Как ты посмел искалечить меня?! Как ты посмел?!

Шэнь Цяо отшвырнул Тайэ:

– Твой удел переменился в тот день, когда ты встретил меня. Раз так, то мне и должно положить всему конец. Ты порочен и властолюбив, боевые искусства для тебя – лишь способ возвыситься над другими, и тебя не волнует, скольких людей ты погубишь на этом пути.

Он покачал головой:

– Чэнь Гун, ты недостоин заниматься боевыми искусствами.

– Не тебе решать, чего я достоин! – в бешенстве скрипнул зубами Чэнь Гун, чуть ли не испепеляя Шэнь Цяо взглядом. – Сам-то каков?! Все вилял хвостом перед Янь Уши, как собачонка, только бы разжалобить его да выманить «Сочинение о Киноварном Ян»! И чем ты лучше меня?!

Он разразился площадной бранью. Шэнь Цяо хотел было прожать ему точку немоты, но тут прямо у него на глазах Пулюжу Ин поднял с земли меч Тайэ и, обеими руками стиснув рукоять, вонзил клинок прямо в сердце Чэнь Гуна.

Алая кровь хлынула ручьем, глаза Чэнь Гуна так и застыли, широко распахнувшись в неверии, даже после смерти веки его не опустились.

– Вы... – начал удивленный Шэнь Цяо.

Пулюжу Ин злобно посмотрел на тело Чэнь Гуна и выплюнул:

– Подлец и ничтожество! Как ты посмел брать сего цзюньвана в заложники!

Пожалуй, Чэнь Гун и подумать не мог, что встретит смерть от руки ребенка. Бянь Яньмэй же тем временем тяжело ранил Мужун Циня и наконец одолел его.

Когда Янь Уши наконец вернулся, он застал Бянь Яньмэя и Шэнь Цяо безмятежно играющими в вэйци. Очевидно, те уже покончили со всеми делами.

При виде учителя Бянь Яньмэй просиял, поспешно отложил камень в сторону и вскочил на ноги:

– Приветствую учителя! – кланяясь, произнес он. – С возвращением! Плешивый старый осел Сюэтин сражен – буддисты не скоро оправятся от такого удара!

Янь Уши, по-прежнему в одежде прислуги, сорвал с себя маску из человеческой кожи, обнажая настоящее лицо. Вид у него был потешный, но держался глава Янь столь грозно, что, даже выгляди он как последний оборванец, никто не посмел бы над ним смеяться.

– Плешивый старый осел жив, – ответил он Бянь Яньмэю.

Тот опешил.

– Он занимает слишком высокое положение, жаль будет, если помрет просто так, – усмехнулся Янь Уши. – Уж лучше пусть послужит к нашей выгоде. Хоть он и буддист, но всем сердцем привязан к мирской суете. Ежели он соизволит проявить рассудительность, то почему бы не пощадить его никчемную жизнь?

Бянь Яньмэй не знал, что именно задумал учитель, но привык, что глава Янь не бросает слова на ветер и ничего не делает без причины, а потому почтительно согласился с замечанием наставника.

– Пулюжу Ина спасли? – спросил Янь Уши.

– Да, – отчитался Бянь Яньмэй. – Ваш ученик доставил Плюжу Ина обратно в усадьбу гогуна Суй. Чэнь Гун мертв, Мужун Цинь тяжело ранен. Я отдал его под стражу, дабы впоследствии допросить.

Янь Уши довольно хмыкнул и тут же тихо кашлянул, прикрыв рот рукой. Наставник Сюэтин был могучим противником: хоть глава Янь и сумел одержать над ним верх, целым и невредимым из боя не вышел. Бянь Яньмэй собрался было сходить за лекарством, как вдруг заметил алую жидкость, сочащуюся сквозь пальцы учителя.

Неужели полученные им раны столь серьезны?! Ошарашенный Бянь Яньмэй тут же засуетился:

– Учитель, как вы? У нас где-то были пилюли Очищения Сердца^[64]...

Янь Уши только отмахнулся и уселся на его место.

Шэнь Цяо подозревал, что глава Янь опять прикидывается, и все же не выдержал:

– Сколь тяжелы ваши повреждения, глава Янь? Сему ничтожному даосу взглянуть?

Не успел он договорить, а Янь Уши уже с готовностью положил руку прямо на доску:

– Будьте так любезны, монах Шэнь.

Длинные белые пальцы Янь Уши напоминали превосходный нефрит, отполированный сотнями прикосновений. Лишь едва заметные мозоли в «пасти тигра» – промежутке между большим и указательным пальцами – указывали на то, что хозяин ладони много лет посвятил искусству меча.

«Слишком уж быстро ты руку протянул, словно так и ждал моего вопроса!» – подумал про себя Шэнь Цяо, а сам мягко прижал три пальца к запястью Янь Уши.

– Внутреннее дыхание немного сбилось, однако ничего опасного: если несколько дней уделить восстановлению, то все пройдет, – сказал он, не преминув мысленно отметить, что из-за столь пустячных повреждений кровь горлом не идет, а значит, глава Янь и впрямь притворялся.

Янь Уши крепко пожал руку Шэнь Цяо, но не успел даос убрать ее, как глава Янь его опередил, словно устыдившись, что дал волю чувствам:

– Благодарю вас, монах Шэнь, – улыбнулся Янь Уши. – Прежде сей почтеннейший не раз досаждал вам, однако вы – удивительное дело! – сумели позабыть прежние обиды и в миг опасности объединиться со мной. Такое благородство тронет даже каменное сердце.

Услышь Шэнь Цяо те же слова из других уст, он бы, пожалуй, ответил учтиво. Но любезности Янь Уши он давно научился пропускать мимо ушей, к тому же ему становилось не по себе от одного вида главы Яня в одежде прислуги – разве что волосы дыбом не встали.

Тесный наряд не только смущал окружающих, но и самому главе Яню причинял неудобства. Распорядившись согреть воду и приготовить сменную одежду, Бянь Яньмэй вернулся и пригласил учителя помыться и переодеться.

Впрочем, хоть вид грозного Янь Уши в подобной одежде резал глаз любому, кто его видел, сам глава Янь держался весьма вольготно. Неторопливо поднявшись, он даже не забыл бросить взгляд на чашку Шэнь Цяо и тут же поинтересовался у Бянь Яньмэя:

– Что в чашке?

– Медовая вода, – ответил Бянь Яньмэй, недоумевая, почему такая мелочь вдруг привлекла внимание учителя.

– Замени на сливовый отвар. А-Цяо не любит медовую воду, она для него слишком сладкая.

Шэнь Цяо вскинул брови и посмотрел на него, словно спрашивая: «Откуда тебе известно, что я не люблю медовую воду?». Однако в последний миг даос решил промолчать и, опустив голову, уставился на доску.

Бянь Яньмэй тоже слегка удивился, но как ни в чем не бывало ответил:

– Хорошо, будет сделано.

Янь Уши отправился приводить себя в порядок, Бянь Яньмэй последовал за наставником и, едва они вышли из комнаты, смиренно спросил:

– Учитель, позвольте узнать: сей ученик должен относиться к монаху Шэню так же, как и прежде?

– Относись к нему так же, как относишься ко мне, – откликнулся Янь Уши, одобрительно посмотрев на юношу. Очевидно, глава Янь счел, что не зря обучал Бянь Яньмэя и что из него выйдет толк. Бянь Яньмэй воспрял духом и посчитал, что не ошибся в предположениях.

Надо сказать, адептам неправедных школ не свойственно постоянство. Прежде Бянь Яньмэю не раз доводилось видеть, как его учитель привечает то одного человека, то другого, однако ни один из них не задерживался надолго: они появлялись и пропадали, словно мимолетные цветы, распускающиеся с закатом солнца и увядающие перед рассветом. Ему думалось, что его учитель, выбирая себе знакомства, ни с кем не сводит настоящей дружбы, как говорится, «по цветущему лугу прошел, ни один лепесток не задев»^[65], но неожиданно один из цветов приглянулся Янь Уши – и то был поистине редкий цветок, что вырос высоко в заснеженных горах, вдали от мирской суеты и грязи.

Бянь Яньмэй более-менее понимал, что за человек Шэнь Цяо, и не верил, что учителю удастся расположить его к себе. Шэнь Цяо хоть и выглядел мягким да сговорчивым, но цену себе знал. Однако и учитель привык добиваться всего чего пожелает.

Бянь Яньмэй даже не знал, кому сочувствовать при таком раскладе.

Он легонько кашлянул:

– Простите, что ваш ученик лезет не в свое дело, но мне кажется, что монах Шэнь не ищет вашей дружбы.

А про себя подумал: «Как ни посмотри, а никакого взаимопонимания меж вами двумя просто быть не может!»

Янь Уши покосился на него:

– И что предложишь?

Бянь Яньмэй натянуто улыбнулся:

– Сей ученик знает бесчисленные способы завоевать расположение женщин, но Шэнь Цяо не женщина. Более того, он и мужчина-то весьма незаурядный, а значит, обычными путями его благосклонностью не заручиться. Впрочем, старая поговорка гласит, что добродетель страшится настойчивости – полагаю, в сих словах есть доля истины независимо от их изначального смысла. Вот только...

– Что? – поторопил его Янь Уши.

– Учитель, вы превосходите прочих и обликом, и манерами. Всякий человек с радостью согласился бы даже просто свести с вами знакомство, но Шэнь Цяо – не всякий. Если однажды его общество вам прискучит, боюсь, он так просто не смирится.

Подразумевалось следующее: «Если сей почтеннейший хочет просто развеять скуку, на свете найдется немало людей, которым только в радость будет вас развлечь. А вот Шэнь Цяо из тех, чьей дружбы трудно добиться, но еще труднее будет от него отделаться. Как говорят в народе, призвать злого духа легко – попробуй его изгнать. Шэнь Цяо, как-никак, могучий мастер боевых искусств, так что, учитель, не искали бы вы беды на свою голову!»

Янь Уши усмехнулся:

– С чего ты решил, что его общество мне прискучит?

«Да с каких это пор вам вечная дружба нужна?» – удивился про себя Бянь Яньмэй, но дальше расспрашивать учителя не посмел и кратко ответил: – Сей ученик понял.

По правде говоря, понял он не до конца. Шэнь Цяо и впрямь отличался приятными манерами, но обходительных людей и без него много на свете, а красноречием или остроумием даос не блистал. Быть может, учитель так проникся им потому, что Шэнь Цяо – могучий боец?

Когда Янь Уши вернулся, посвежев после омовения и переодевшись, Шэнь Цяо уже занял камнями большую часть доски.

– Ты повидал двух старших сыновей Пулюжу Цзяня. Что о них думаешь? – как бы мимоходом спросил Янь Уши, усаживаясь напротив.

Шэнь Цяо ожидал подобных расспросов и, немного подумав, ответил:

– Старший господин благонравен и честен, он медлителен, но не глуп. Второй господин весьма смышлен и уже в таком юном возрасте проявляет хорошие способности.

– Не в бровь, а в глаз, – кивнул Янь Уши. – Слова «медлителен, но не глуп» выражают самую суть!

– Прошу простить за прямоту, – сказал Шэнь Цяо, – но я не могу промолчать. Пулюжу Цзянь, конечно, человек исключительной воли и решимости, он умеет не давать волю чувствам и, заняв трон, по праву будет называться просвещенным государем. Однако жаль, что его сыновей нельзя поменять местами – так было бы лучше. Если второй сын по уму и способностям так и будет обгонять старшего, то, боюсь, и династию, и страну не ждет ничего хорошего.

Янь Уши рассмеялся:

– А-Цяо, ты заглядываешь слишком далеко вперед. Ни одна династия не правит вечно. Как Ин Чжэн ни грезил о тысячелетнем господстве^[66], его династия прервалась уже на втором государе. Кто знает, что случится в будущем? Быть может, сыновья Пулюжу Цзяня безвременно умрут, не дожив до совершеннолетия, или он сам не просидит на троне и десяти лет, а на смену ему придет кто-то еще могущественнее. Сейчас мне важно лишь одно – чтобы мой нынешний союзник сохранял трезвую голову и не наделал глупостей, большего я не прошу. Что до его наследства и преемников, я ему не отец, чтобы о них тревожиться.

– Раз глава Янь сам все знает, то мне нет нужды продолжать, – произнес Шэнь Цяо.

– Пулюжу Цзянь подыскивал старшим сыновьям наставника, – пояснил Янь Уши свой вопрос. – Но раз ты так говоришь, вижу, что ни тот, ни другой не пришлись тебе по душе. Тогда чуть позже я помогу тебе отказаться от его предложения.

– В боевых искусствах вы превосходите меня, глава Янь. Почему бы вам не согласиться? – поинтересовался Шэнь Цяо.

– Коль тебе оно не по нраву, то мне подавно, – посмеиваясь, заметил Янь Уши. – Памятуя о нашей дружбе, нас поймут неправильно, если мы не будем заодно.

«Да какая такая дружба? – подумал Шэнь Цяо, ошарашенный способностью Янь Уши извращать истину прямо на ходу. – Если так говорить, другие невесть что подумают!»

Вслух, впрочем, он сказал:

– Вы слишком щепетильны, глава Янь. Сего ничтожного даоса со школой Чистой Луны ничто не связывает. Даже если мы не будем заодно, никто нас не осудит.

# # #

Дворцовый переворот наглядно показал правдивость слов «В бою главное – стремительность»^[67].

С помощью Янь Уши, Шэнь Цяо и других заговорщиков Пулюжу Цзянь в мгновение ока подчинил себе Юйвэнь Юня, а через него – и весь двор. Будучи опытным сановником, он сумел не допустить кровопролития как в столице, так и за ее стенами – никто не успел и глазом моргнуть, а во дворце все уже успокоилось.

Передав престол своему сыну Юйвэнь Чаню и провозгласив себя императором Тяньюанем, Юйвэнь Юнь сам вырыл себе яму: государем по-прежнему оставался восьмилетний Юйвэнь Чань. Пулюжу Цзянь не спешил занять трон – власть и так оказалась у него в руках. Оставаясь левым чэнсяном, он правил в качестве регента при малолетнем императоре. Чуть позже он объявил народу, что Юйвэнь Юнь почил из-за болезни, прекратил строительство императорских садов и вернул в столицу сановников, прежде сосланных Юйвэнь Юнем за неугодные советы, восстановив их в должностях.

Уже этих поступков оказалось достаточно, чтобы завоевать народную любовь.

Новый правитель всегда приводит с собой новых людей, и возвышение Пулюжу Цзяня означало, что славные дни как буддистов, так и школы Обоюдной Радости остались в прошлом. Обоюдную Радость теперь можно было смело списать со счетов. Во время дворцового переворота ни Сан Цзинсина, ни Юань Сюсю в столице не оказалось, а прочим адептам куда тягаться с Янь Уши и Бянь Яньмэем? При Юйвэнь Юне последователи Чистой Луны скрывались под чужими именами, ныне же все их невзгоды миновали, и Бянь Яньмэй мог более не прятаться. Он тут же перешел в наступление и одним махом покончил с влиянием Обоюдной Радости как при дворе, так и в столице.

Что до наставника Сюэтина, то Янь Уши нанес ему сокрушительное поражение, уничтожив его боевое искусство, а затем буддиста бросили в темницу по обвинению в том, что он околдовал предыдущего государя и препятствовал добродетельному правлению. С падением Сюэтина последователи учения Будды лишились высочайшего покровительства, а, как известно, стоит упасть дереву – и обезьяны разбредутся кто куда. Власти закрывали буддийские монастыри один за другим, а монахи либо бросались в бега, либо сдавались с повинной.

Янь Уши, впрочем, не собирался искоренять буддизм. Он знал: никому не под силу уничтожить ни одно из трех учений. Конфуцианство, буддизм и даосизм давно уже прижились на землях Центральной равнины, глубоко укоренились в сердцах людей и обзавелись преданными последователями. Стереть их с лица земли было попросту невозможно – лишь на время ослабить. Юйвэнь Юн в свое время яро боролся с буддизмом: сколько монахов погибло, сколько монастырей было разрушено, сколько писаний сгорело – но после его смерти буддизм возродился, точно зазеленевшее по весне сухое дерево. Поэтому школа Чистой Луны хотела лишь покровительства властей предержащих да права голоса, а вовсе не уничтожения трех учений. Лучше избрать иной путь: поддерживать равновесие между конфуцианцами, буддистами и даосами, дабы никто не был значимо сильнее или слабее прочих. Таким образом ни одна из сторон не сможет возвыситься, и на долгое время установится мир.

Так полагал Янь Уши, и его образ мыслей целиком и полностью совпадал с воззрениями Пулюжу Цзяня, отчего они прекрасно поладили.

Благодарный за всю оказанную Янь Уши и Шэнь Цяо помощь, Пулюжу Цзянь не только приказал построить в столице обитель Сюаньду и пожаловал Шэнь Цяо титул Совершенномудрого, постигшего тайны Дао, но и был настолько щедр, что поручил Чистой Луне вести торговые дела императорского двора. Даже после учреждения системы трех министерств и шести ведомств он отдал самую лакомую должность шаншу общественных работ^[68] человеку Чистой Луны. Учредив династию Суй, император сохранял добрые отношения со школой Чистой Луны, и так длилось до тех пор, пока неблагодарный Ян Гуан не позабыл о прежней дружбе и не разрушил былое согласие. Но это уже совсем другая история.

На второй месяц, вскоре после Праздника фонарей, чжоуский государь Юйвэнь Чань во всеуслышание объявил, что Пулюжу Цзянь как человек выдающихся добродетелей, пользующийся всеобщим уважением, являет собой истинного просвещенного государя, он же сам молод годами и несведущ, потому передает трон достойнейшему – то есть Пулюжу Цзяню. Пулюжу Цзянь трижды отказывался, но наконец дал согласие и взошел на престол в зале Линьгуан – зале Приближающегося Света. Сделавшись императором, он учредил династию Суй и сменил девиз правления, провозгласив начало эры Кайхуан – «Первый во всем». Из почтения к предкам он вернул себе прежнюю ханьскую фамилию Ян, а затем объявил всеобщее помилование.

С воцарением нового государя и появлением на севере новой династии сотни лет смуты, начавшейся еще со времен падения династии Цзинь и вторжения на Центральную равнину пяти варварских племен, наконец подошли к концу. Началась новая страница истории.

Простой народ был далек от распрей вельмож и дворцовых переворотов – люди хотели лишь сытно есть да тепло одеваться, иными словами, жить в достатке и спокойствии. Однако и им новая династия принесла некоторые перемены: император мало того что объявил всеобщее помилование, так еще и освободил от уплаты налогов в этом году, что стало немалым облегчением.

А когда денег в руках больше, то и улыбки на лицах шире.

По крайней мере, такие мысли посещали Шэнь Цяо, пока он шел по улице.

– До сих пор я ни разу не пожалел о решении, принятом в тот день.

Вокруг толпился народ: была храмовая ярмарка, и многие скупали все необходимое для Праздника драконьих лодок. По всему городу на прилавках сверкали пестрые шелковые мешочки – аж глаза разбегались.

– Оказывается, А-Цяо, у тебя на сердце неспокойно, – усмехнулся Янь Уши.

Шэнь Цяо кивнул.

– В последнее время я тревожусь, как бы своим вмешательством я ненароком не привел к власти невежественного и несправедливого правителя, отчего простому люду жить станет еще трудней, – откровенно ответил он.

Они шли как раз мимо торговых рядов. Лавочник во все горло зазывал покупателей, и Янь Уши, бегло глянув на товар, тут же купил матерчатого тигра^[69] – сверху к яркой, по-детски наивной и очаровательной игрушке крепился шнурок, снизу ее украшали шелковые ленточки.

Янь Уши сунул тигра Шэнь Цяо.

– Это мне? – удивился даос.

Он повертел мягкую игрушку в руках и невольно улыбнулся:

– Какая прелесть.

Янь Уши лишь хмыкнул, но про себя подумал: «Точь-в-точь как ты. Что большие коты, что маленькие – все равно кот остается котом. Выходит, сей почтеннейший целыми днями водится с котами».

Они еще немного погуляли по ярмарке и направились обратно в резиденцию младшего наставника. Все печати с ворот к тому времени уже давным-давно сняли, но теперь она носила новое имя: Ян Цзянь пожаловал Янь Уши титул, и прежняя усадьба теперь звалась особняком гогуна У. Там жил Янь Уши, и там же временно гостил Шэнь Цяо, пока обитель Сюаньду еще строилась.

Завидев хозяина, управляющий поспешил доложить о возвращении второго молодого господина, который к тому же привел с собой некоего человека – будто бы младшего брата по учению монаха Шэня.

Даос был озадачен такой новостью, а завидев того, кто вышел вслед за Юй Шэнъянем, удивился еще больше:

– Четвертый шиди?

Гостем оказался не кто иной, как Юань Ин.

После падения Шэнь Цяо с пика Полушага как ни старался Юй Ай успокоить обитателей горы Сюаньду, их охватило смятение. Юань Ин был четвертым из учеников Ци Фэнгэ и не отличался ни выдающимся боевым мастерством, ни иными дарованиями, поэтому ему никто не придавал значения. Заняв Пурпурный дворец горы Сюаньду, Юй Ай счел, что из всех его соучеников четвертый шиди – самый робкий и вряд ли доставит ему хлопот, а потому не обращал на него особого внимания.

Заключив союз с тюрками, Юй Ай удостоился звания Совершенного человека и Священного учителя Мира и Процветания горы Юйян – сие ни для кого не было тайной. В те дни тюрки были великой силой – даже северным землям, что Чжоу, что Ци, приходилось склонять перед ними голову. Видя честолюбивые устремления тюрок, Юй Ай понадеялся с их поддержкой вернуть школе Сюаньду былое влияние, потому и сговорился с ними. Он даже принял участие в нападении пяти мастеров на Янь Уши близ столицы Тогона – пусть сие дело не сулило никакой выгоды для школы Сюаньду и никоим образом ее не касалось, Юй Ай все равно согласился помочь Дуань Вэньяну.

Однако планы тюрок на гору Сюаньду простирались гораздо дальше. Школа Сюаньду хранила богатое наследие и пользовалась огромным уважением как среди прочих даосских школ, так и во всей цзянху. Если бы ее чжанцзяо стал куклой в руках тюрок, в их распоряжении оказались бы не только бесценные свитки и трактаты о боевых искусствах, накопленные школой Сюаньду на протяжении многих столетий, но и немалая мощь даосских школ Поднебесной.

Тюрки видели, что отгородившаяся от мира школа Сюаньду после смерти Ци Фэнгэ постепенно пришла в упадок. Второй Ци Фэнгэ так и не появился, а значит, им ничто не мешало воспользоваться начавшейся без Шэнь Цяо смутой.

Дуань Вэньян был учеником Хулугу, однако из-за происхождения стоял ниже шиди Кунье. Дабы возвыситься, он отчаянно стремился проявить себя и весьма удачно сошелся со своевольным правителем Восточно-тюркского каганата Эрфу-ханом, мгновенно найдя с тем общий язык. Увы, события развивались отнюдь не так, как надеялись тюрки. Юй Ай хоть и принял титул, но не согласился на вмешательство тюрок в дела школы и отказал Эрфу-хану, желавшему разместить на горе Сюаньду своих людей. Союз оказался одной лишь видимостью и большой выгоды тюркам не предвещал. Тюрки, разумеется, остались не очень-то довольны – еще бы, прямо из рук ушел столь лакомый кусочек!

Обо всех этих перипетиях Юань Ин знал мало и многое понял, лишь когда покинул Сюаньду: его просветил возвращавшийся с Пробы меча Юй Шэнъянь, с которым Юань Ин повстречался на полпути к горе Цинчэн.

Юань Ин давно чувствовал неладное: день ото дня обстановка на горе Сюаньду становилась все тягостнее. Несколько раз он подходил к третьему шисюну Юй Аю с предложением отыскать второго шисюна Шэнь Цяо, дабы тот вернулся в родную школу и возродил ее. Юй Ай выслушивал его с неизменным участием, к тому же поручил Юань Ину воспитание юных учеников. Тронутый таким доверием, Юань Ин на время решил оставить все как есть. Но вдруг шимэй Гу Хэнбо самовольно покинула гору, даже ни с кем не попрощавшись. Уход ее был как гром среди ясного неба: Юй Ай пришел в бешенство, а Юань Ина до глубины души потрясло оставленное ему письмо соученицы. Теперь он опасался Юй Ая, держался с ним настороже и выжидал удобного случая, дабы самому разобраться в происходящем.

Тем временем один из старейшин украдкой подошел к Юань Ину и намекнул, что поддержит его, если тот решит сместить Юй Ая. Чем больше Юань Ин размышлял о происходящем, тем меньше оно ему нравилось, и в конце концов, памятуя о письме Гу Хэнбо, он дождался подходящего времени и втайне оставил школу.

С самого детства Юань Ин редко выходил из дома. Жизнь в горах скучна, но однообразие его не тяготило. Целыми днями он или упражнялся в боевых искусствах, или читал, не проявляя ни капли юношеской бойкости и непоседливости. Даже Гу Хэнбо, его ровесница, порой находила Юань Ина невыносимым и оттого сблизилась с Шэнь Цяо.

Юань Ин происходил из зажиточной семьи, но братьев и сестер у него было много, а сам он в детстве страдал заиканием, и потому родители его не любили. Слуги же всегда знают, что на уме у хозяев, и к младшему молодому господину они относились с небрежением: по их нерадивости Юань Ин как-то раз потерялся, когда его вывели на прогулку. Ребенок случайно наткнулся на Ци Фэнгэ, и тот вернул его семейству Юань, но родители, видя, что Ци Фэнгэ – даос, сведущий в боевых искусствах, ухватились за возможность избавиться от постылого сына и попросили Ци Фэнгэ принять Юань Ина в ученики. Ци Фэнгэ, увидев, что у мальчика есть способности, согласился.

За все время обучения Юань Ин лишь однажды навестил родных, а по миру и вовсе не странствовал ни разу. Пожалуй, из-за своего хмурого нрава он был одним из самых незаметных обитателей Сюаньду, и отсутствие Юань Ина обнаружилось лишь спустя несколько дней после его тихого ухода.

Юань Ин был совершенно неопытен в мирских делах, денег с собой взял всего ничего, и поесть ему удавалось от случая к случаю. Спустившись с горы, он оказался в растерянности, недоумевая, как себя повести и куда направиться. Первоначально он хотел встретиться с Шэнь Цяо, но не знал, где его искать. Прослышав о Пробе меча на горе Цинчэн, он предположил, что шисюн может появиться там, и, спросив дорогу, пошел на Пробу меча.

Но Юань Ин все равно опоздал. У подножия горы Цинчэн он повстречал возвращающихся с Пробы меча мастеров и из разговоров узнал, что на вершине произошли невероятные события, а затем Шэнь Цяо унес с собой Янь Уши. Юань Ин забеспокоился, но тут столкнулся с Юй Шэнъянем.

Юань Ин обладал заурядной наружностью, одет был как простой путник, и большинство не обращало на него никакого внимания. Однако Юй Шэнъянь заметил, что незнакомый юноша вскидывает голову и внимательно прислушивается к чужим словам всякий раз, когда речь заходит про Шэнь Цяо, потому и решил остановиться и расспросить его. Оказалось, то был младший соученик Шэнь Цяо.

Выслушав рассказ Юань Ина, Шэнь Цяо глубоко задумался, а потом спросил:

– Как звали того старейшину, что намекнул, будто поддержит тебя в борьбе с Юй Аем?

– Старейшина Чжан, Чжан Бэньчу, – ответил Юань Ин.

Наследие горы Сюаньду насчитывало несколько веков и до сих пор не прерывалось. И хотя школа уже давно закрылась от мира, внутри нее по-прежнему существовало немало отдельных ветвей и течений. Ци Фэнгэ, например, принадлежал к прямой ветви преемственности, восходящей к прежним чжанцзяо, а потому по праву возглавлял школу. Прочие же старейшины могли проследить историю своего искусства вплоть до соучеников второго чжанцзяо. И хотя все принадлежали к Пурпурному дворцу горы Сюаньду, но каждый владел парой-другой исключительных умений, недоступных прочим и не передаваемых никому, кроме непосредственных учеников. Таким образом, большинство старейшин школы Сюаньду принадлежали либо к тому же поколению, что Шэнь Цяо и его соученики, либо к предыдущему, приходясь Шэнь Цяо дядюшками-наставниками, одним из которых и был Чжан Бэньчу.

– И, по всей видимости, Чжан Бэньчу был в числе семи старейшин, поддержавших притязания Юй Ая? – уточнил Шэнь Цяо.

– Все так, – кивнул Юань Ин.

– А как же наш старший брат по учению? Ты четвертый из нас, раз он обратился к тебе, наверняка он должен был переговорить и со старшим братом?

Юань Ин растерялся:

– Об этом... об этом я не ведаю... Я ведь целыми днями только и делал, что сидел у себя и читал... или занимался боевыми искусствами... или обучал учеников...

Он залился краской стыда:

– П-прости, второй шисюн...

Юань Ин чувствовал вину не столько за то, что не смог ответить на вопрос Шэнь Цяо, сколько за то, что ничем не сумел помочь шисюну, когда тот упал со скалы.

Но Шэнь Цяо ничуть не сердился. Он похлопал Юань Ина по плечу – точно так же, как делал раньше – и сказал:

– Тебе не за что просить прощения. Ты по природе не любитель споров, к тому же тебе редко случалось путешествовать далеко. Хорошо уже, что ты вовремя заметил неладное и спустился с горы разыскать меня. Выходит, после встречи с Чжан Бэньчу ты не пошел к Юй Аю, чтобы с ним объясниться?

Юань Ин снова слегка покраснел:

– Нет. Нет, не пошел. Пятая шимэй написала мне, что он... он причастен к твоему падению, и я... я стал остерегаться его.

Шэнь Цяо тихонько вздохнул, но больше ничего не сказал.

Взгляд Янь Уши ненадолго задержался на руке даоса, по-прежнему лежавшей на плече Юань Ина.

– Раз уж ты здесь, шиди Юань, – лениво процедил он, – то оставайся. Только посмотри на себя – кожа да кости! Кухня тебе в помощь!

Шэнь Цяо покосился на него, подумав про себя: «Какой он тебе шиди?» Слова уже вертелись у него на языке, но, благодаря присущему ему мягкосердечию, так и остались невысказанными.

Юй Шэнъянь же опешил. Его поразила даже не внезапная перемена в учителе – обыкновенно равнодушный ко всем, тот вдруг неожиданно приветливо обратился к гостю, – а осознание того, что Юань Ин на поколение старше его самого.

«Да что о себе возомнил этот заика? – думал он. – Учитель величает его шиди, а он и бровью не ведет: ни страха, ни благодарности!»

Юань Ин и вправду ни капли не боялся – он попросту понятия не имел, кто такой Янь Уши, и когда незнакомый господин пригласил его остановиться в своем доме, то юноша тут же повернулся к Шэнь Цяо, вопросительно глядя на старшего брата по учению. Всякому было видно: Юань Ин – ученик послушный и почтительный.

Поймав его взор, Шэнь Цяо улыбнулся:

– Раз уж глава Янь от всего сердца приглашает тебя, не отказывайся.

Юань Ин видел, как Юй Шэнъянь приветствует незнакомого господина, и по-хорошему должен был бы сразу догадаться, кто перед ним, но сообразил только сейчас и поспешно поклонился:

– Премного благодарен, глава Янь! П-простите за беспокойство!

В былые времена Янь Уши не удостоил бы взглядом даже десяток Юань Инов, но в последние несколько лет многое переменилось, и уже одно то, что Юань Ин приходился Шэнь Цяо младшим соучеником, придавало ему в глазах Янь Уши определенный вес, к тому же сие показывало необычный подход Ци Фэнгэ к выбору учеников: все пятеро его воспитанников нравом были совершенно различны. Да и нечасто встретишь человека столь замкнутого и немногословного, как Юань Ин.

После того, как посмурневший Юй Шэнъянь ушел вместе с Юань Ином, провожая гостя в отведенные ему покои, Шэнь Цяо глубоко задумался, уставившись на доску для вэйци.

Янь Уши сразу понял, что его тяготит:

– Ты хочешь вернуться на гору Сюаньду?

– Да, – вынырнув из своих мыслей, откликнулся Шэнь Цяо. – Хочу вернуться и посмотреть.

У него давно появилось это желание, но прежде он был слишком слаб и не хотел рисковать понапрасну. Теперь же все стало иначе: он почти вернул себе прежние силы и смог бы выстоять даже против самого могучего противника вроде наставника Сюэтина.

Как-никак, гора Сюаньду оставалась его родным домом, местом, где он вырос. Пусть Шэнь Цяо и не гнался за постом чжанцзяо, он не мог позволить никакому злодею в одночасье разрушить ту Чистую Землю, что жила в его душе.

Раз Чжан Бэньчу пришел к Юань Ину, значит, Юй Ай не оправдал его надежд. Должно быть, меж ними возникли разногласия, притом достаточно значительные – настолько, что Чжан Бэньчу захотел сместить Юй Ая с поста настоятеля. А учитывая рассказанное Юань Ином, Шэнь Цяо ни за что бы не поверил, что здесь обошлось без внешнего вмешательства.

– Что ж, самое время, – ответил Янь Уши. – Твоего нынешнего мастерства, может, и не хватит, чтобы изрубить Юй Ая на восемь частей, но чтобы пронзить ему мечом сердце – вполне достаточно.

Шэнь Цяо на миг потерял дар речи:

– Я вовсе не собираюсь устраивать бойню!

Неужели обязательно любой разговор сводить к кровопролитию?!

Янь Уши многозначительно ухмыльнулся:

– Боюсь, сие от тебя не зависит. Гора Сюаньду – все равно что корзина с мясом. Ныне прутья поистрепались, а хищные звери и птицы давно уже зарятся на лакомство. Неужто они оставят себя без угощения?

Хоть такое сравнение и не пришлось Шэнь Цяо по душе, он понимал: его собеседник прав. Обстоятельства складывались именно так. Даже могучий боец, каким был Юй Ай, может пасть жертвой интриг – кому знать об этом, как не Шэнь Цяо.

– Вообще-то я получил одну весть, – продолжил Янь Уши. – Утратив почти всякое влияние в Чанъане, школа Обоюдной Радости сблизилась с тюрками.

Шэнь Цяо нахмурился:

– Хотите сказать, к горе Сюаньду есть свой интерес и у Обоюдной Радости?

– Сие мне неведомо, – ответил Янь Уши. – Коль уж ты собираешься отправиться один-одинешенек, может, мне послать с тобой кого-то из моих учеников? Бянь Яньмэя или Юй Шэнъяня – который тебе больше по нраву?

– Ни к чему их беспокоить, – покачал головой Шэнь Цяо. – То внутренние дела школы Сюаньду.

– Быть может, ты хочешь, чтобы с тобой пошел сей почтеннейший лично? – нарочито не отступался Янь Уши.

Ничего подобного Шэнь Цяо не имел в виду, и чистосердечного даоса такое предположение ошарашило.

Не дожидаясь ответа, Янь Уши рассмеялся:

– Увы, на сей раз не смогу тебе подсобить – я еще не оправился от ран, полученных в поединке с Сюэтином, так что, если и присоединюсь к тебе, толку от меня все равно не будет.

Шэнь Цяо не так давно проверял его сердцебиение и знал, каковы повреждения Янь Уши, но сейчас слова Демонического Владыки встревожили даоса.

– Уже немало времени прошло – почему вы не восстановились? – удивился он и потянулся к руке Янь Уши. Тот полулежал, откинувшись на мягкие подушки, и, не шелохнувшись, покорно позволил Шэнь Цяо коснуться запястья.

Даос сосредоточенно прощупал пульс и тут же едва заметно переменился в лице:

– Как так? – пробормотал он.

Изначально Шэнь Цяо счел раны Янь Уши не слишком тяжелыми – они уже должны были почти зажить, если не исцелиться полностью. Однако сейчас пульс явственно указывал на замедленный ток крови, а также определялись признаки застоя ци – казалось, состояние Янь Уши, наоборот, стало только хуже.

Неужели наставник Сюэтин дошел до той ступени, когда мастерство «кажется ряской на поверхности пруда, на деле же проникает в самые глубины»? Но если он и впрямь достиг таких вершин, разве проиграл бы он Янь Уши, разве лишился бы всякой возможности сражаться впредь?

Прикрыв рот, Янь Уши пару раз кашлянул, а потом соизволил пролить свет на загадку:

– В последнее время я занимался делами Чистой Луны: шаг за шагом восстанавливал утраченное влияние, и лечиться мне было недосуг. Не ожидал, что выздоровление так затянется.

Шэнь Цяо нахмурился:

– Речь идет о вашем здоровье, разве можно так легкомысленно к нему относиться?

Янь Уши лишь улыбнулся – очевидно, сам он не придавал ранам большого значения:

– Неважно: смертельного ничего нет, дней через пять все пройдет.

Шэнь Цяо ненадолго задумался, а потом достал из-за пазухи фарфоровый бутылек и поставил на стол:

– Наши пути совершенствования и основания несовместимы, а потому я сам не могу вам помочь, однако школа Сюаньду из поколения в поколение передает немало рецептов снадобий и пилюль, что помогают при ранах. Недавно я заходил в лекарственную лавку, дабы приготовить пилюли по одному из таких рецептов. Если доверяете мне – принимайте по три пилюли в день, и постепенно вам станет легче.

Янь Уши взял бутылек и медленно, словно бы в задумчивости, провел большим пальцем по гладкой стенке.

Даос подумал, что Янь Уши просто мнителен, не верит ему и собирается только для виду взять подарок, чтобы потом втайне от него избавиться. Такое расточительство ему претило: пилюли, в составе которых было немало редких и дорогих средств, могли бы облегчить страдания многих людей.

– Если же не собираетесь их принимать – верните мне, – добавил он. – Так или иначе, ваши раны и вправду не слишком опасны.

– Отчего же не собираюсь? – Видя нетерпеливый взгляд даоса, устремленный на бутылек, Янь Уши счел это забавным и решил нарочно все сделать по-своему. Выдернув пробку, он высыпал три шарика на ладонь, отправил в рот и запил сливовым отваром, что стоял перед Шэнь Цяо.

– Стеснения в груди как не бывало, – тут же сообщил Янь Уши, потирая грудную клетку. – Облегчение мгновенное.

– Но это ведь вовсе не какие-нибудь пилюли бессмертия, – усомнился Шэнь Цяо.

Янь Уши покатился со смеху:

– А я и не про пилюли говорю, а про сливовый отвар! Мне доводилось слышать, будто тот, кто разделит чашу с бессмертным небожителем, разом исцелится. А ты ведь успел из нее пригубить?

Что мог ответить Шэнь Цяо на столь возмутительные речи? Хоть в обществе Янь Уши ему целыми днями приходилось выслушивать всякие дерзости да двусмысленности, он все равно смутился, и его белая кожа слегка порозовела.

Даос молча оперся на стол, собираясь встать и уйти, но Янь Уши с улыбкой схватил его за руку:

– Ладно-ладно, полно тебе. Признаю, то действие пилюль, а ты никакой не бессмертный небожитель. Но когда ты успел их изготовить? Почему я ничего не знал?

– Разве сей ничтожный даос обязан по каждому пустяку отчитываться перед главой Янем? – сухо отозвался Шэнь Цяо.

– Нет, конечно. Я просто беспокоюсь за тебя: как бы ты не поиздержался или не стал жертвой обманщиков.

– Выходит, глава Янь считает сего ничтожного даоса глупцом, – заметил Шэнь Цяо.

«Еще бы, – подумал Янь Уши. – Не будь ты глупцом, разве позволил бы мне продать тебя Сан Цзинсину? Только круглый дурак ничего бы не заподозрил!»

Однако вслух он с той же улыбкой сказал:

– Вовсе нет. С тех пор как ты спустился с горы, ты с каждым днем растешь над собой. Я вижу, что теперь ты гораздо разумнее, чем прежде.

Шэнь Цяо все это время старательно сдерживался, но наконец его терпение лопнуло:

– Глава Янь поправляется прямо на глазах. Оказывается, ему всего-то и нужно, что болтать без умолку.

– Ну нет, – усмехнулся Янь Уши. – Без сильнодействующего снадобья монаха Шэня выздоровление мое застопорится. Я слышал, Ян Цзянь выделил тебе деньги?

– Верно. На строительство обители Сюаньду.

– Выходит, ты и вправду собираешься осесть в Чанъане?

– Пока трудно сказать. Я хочу сперва навестить гору Сюаньду: если удастся все разрешить и школа пожелает открыться миру, то, по крайней мере, в Чанъане у нее будет опора. В Ян Цзяне я вижу человека выдающихся дарований и высоких устремлений – он не станет слушать только одну сторону. Государь весьма благосклонен к даосам, кто знает, быть может, при нем даосское учение вновь воспрянет.

– Он поступает так лишь из стремления завоевать народную любовь, – напомнил ему Янь Уши.

– Я понимаю, – улыбнулся Шэнь Цяо. – Но в этом нет ничего плохого. Пусть я и сам даос, я не посмею утверждать, будто все последователи сего учения сплошь праведники и среди них нет подлецов. Пусть соперничают сто школ – сие пойдет лишь на благо Поднебесной, ведь тогда правитель не станет в ущерб простым людям транжирить народные богатства ради возвышения единственного учения. Ян Цзянь хоть и убежденный последователь буддизма, но к конфуцианцам и даосам он относится справедливо. По моему разумению, именно так и надлежит вести себя государю. И самое важное: если школа Сюаньду пожелает вновь обратиться к мирским делам, сейчас для того наилучшее время.

Янь Уши вскинул брови:

– Ты ведь во всем превозносил Ци Фэнгэ? Отчего же сейчас готов пойти ему наперекор?

– Времена изменились, – ответил Шэнь Цяо. – При жизни учителя все обстояло иначе. Будь он сейчас с нами, он бы одобрил мое решение.

– А-а, – протянул Янь Уши, – ну раз ты так говоришь, то сему почтеннейшему все ясно.

– Что вам ясно?

– Когда тебе чего-то хочется, ты говоришь, что Ци Фэнгэ это бы одобрил, а когда не хочется – заявляешь, что повинуешься его предсмертной воле. Как ни крути, он ведь все равно уже умер, а значит, с возражениями не вылезет.

Янь Уши нарочно так сказал, желая позлить Шэнь Цяо, однако даос не смутился и не рассердился – ненадолго задумавшись, он вместо этого слегка улыбнулся:

– И правда.

Глаза его ярко засияли – их свет, казалось, озарил всю комнату, и даже Янь Уши, завороженный улыбкой собеседника, невольно задержал на нем взгляд.

– Учитель был очень проницательным и понимающим, он наверняка разделял бы мои соображения, – сказал Шэнь Цяо.

Янь Уши приподнял брови, но промолчал: постоянные восхваления Ци Фэнгэ ему успели набить оскомину, однако Демоническому Владыке нравилось считать себя сдержанным и великодушным, а потому он не стал препираться из-за покойного. К тому же подобные рассуждения Шэнь Цяо как нельзя лучше показывали, что, несмотря на всю свою добродетельность, даос был не из тех, кто слепо следует правилам и кого догмы сковывают по рукам и ногам. Потому-то из пяти учеников Ци Фэнгэ именно Шэнь Цяо и выбрал в преемники.

– Хоть ты и собираешься отправиться в путешествие по собственной воле, а не по приказу государя, но, раз ты принял пожалованный им титул, теперь все равно принадлежишь к императорскому двору, – заговорил Янь Уши. – А значит, события в школе Сюаньду нельзя назвать твоим частным делом. Даже не предложи я тебе помощь сам, то, памятуя о связи меж Чистой Луной и Ян Цзянем, узнай император о твоих намерениях, все равно попросил бы меня оказать тебе поддержку. Я отправлю с тобой Бянь Яньмэя: он учтив, умеет ладить с людьми, дела ведет осмотрительно – весьма возможно, он тебе пригодится.

Выслушав доводы Янь Уши, Шэнь Цяо не стал больше отнекиваться и кивнул:

– В таком случае премного благодарен.

Немного помедлив, он добавил:

– Вы были ранены. В ближайшее время отдохните как следует.

Другими словами, нечего повсюду скакать как ни в чем не бывало.

Янь Уши расплылся в улыбке:

– А-Цяо, ты тревожишься за меня?

– Ни капли.

– Врешь.

Шэнь Цяо промолчал. «И зачем тогда меня спрашивать?» – подумал он.

Янь Уши вздохнул:

– Весьма признателен за заботу, но вынужден тебя разочаровать. Не забывай, плешивый старый осел по-прежнему ждет моего внимания – как-никак, когда-то он был почтенным наставником чжоуского государя и стоял во главе всех последователей учения Будды. Разве могу я так долго им пренебрегать?

«Как я погляжу, у тебя ни стыда ни совести», – подумал Шэнь Цяо, но, уловив суть речи Янь Уши, спросил:

– Вы собираетесь убить его?

– Сей почтеннейший собирается обменять его на кое-что в высшей степени полезное, – лениво отозвался Янь Уши.

Но на что именно – Янь Уши не сказал, а Шэнь Цяо, понимая, что больше ни слова из него не вытянет, не стал спрашивать.

Несколько дней спустя, узнав, что старший брат по учению собирается на гору Сюаньду, обрадованный Юань Ин примчался к Шэнь Цяо с расспросами, когда же они отправятся в путь. Однако Шэнь Цяо не собирался брать его с собой: обитель Сюаньду еще строилась, кто-то должен был за ней приглядывать, а человека более подходящего, чем вдумчивый Юань Ин, и представить было нельзя.

Выслушав план Шэнь Цяо, Юань Ин мигом приуныл: от былой радости не осталось и следа, он казался таким разочарованным, что от взгляда на него сердце разрывалось.

Шэнь Цяо удивился:

– Четвертый шиди, тебе так хотелось обратно на Сюаньду?

– Н-нет, – выдавил Юань Ин, чуть не плача. Все эти дни Юй Шэнъянь постоянно его поддразнивал, а сам Юань Ин не мог ему ничем ответить. Боевыми искусствами он владел лучше обидчика, вот только Юй Шэнъянь сам в драку не лез, а Юань Ин был юношей робким и тихим и ни за что не напал бы первым. К тому же он помнил, что живет вместе с шисюном под чужой крышей, и не хотел ставить того в затруднительное положение, а потому покорно все сносил. Про себя он считал Юй Шэнъяня самым надоедливым из всех, кого знал, и, едва завидев недруга, старался поскорее скрыться.

Шэнь Цяо ободрительно похлопал его по плечу:

– Я знаю, что ты всем сердцем предан совершенствованию и никогда ни на что не отвлекаешься, однако надобно присмотреть за возведением обители Сюаньду, и, кроме тебя, я не знаю никого более подходящего. Потому мне и приходится беспокоить тебя этой просьбой, а сам я постараюсь вернуться как можно быстрее.

– К-конечно, в-второй ш-шисюн, ступай, – поспешно ответил Юань Ин. – Я е-ежедневно стану н-навещать стройку и смотреть за всем. Н-не беспокойся.

– Спасибо, А-Ин, – сказал Шэнь Цяо.

– Не нужно б-благодарности, второй шисюн, – помотал головой Юань Ин. – Мы все учились у одного учителя, н-но я был самым никчемным, никогда никому ни в чем не мог помочь, отчего м-мне было тяжело на душе. И вот н-наконец ты дал мне поручение, и я счастлив исполнить его!

Шэнь Цяо с удовлетворением отметил, что за время разлуки его четвертый шиди, что прежде стремился спрятаться за чужими спинами, повзрослел и стал гораздо рассудительнее.

Покончив со всеми делами, Янь Уши первым покинул Чанъань, а следом за ним в путь к горе Сюаньду отправились и Шэнь Цяо с Бянь Яньмэем.

Бянь Яньмэй был весьма приятным господином: и слова его, и поступки зачастую удивляли окружающих, однако он во всем знал меру и понимал, когда надобно идти вперед, а когда следует отступить – в отличие от Янь Уши, который от нечего делать доводил Шэнь Цяо до белого каления. Путешествовать с таким человеком – истинное наслаждение. Да и сам даос был отличным товарищем: он обладал легким нравом и не любил красоваться, хорошо находил с другими общий язык и внимательно слушал все, что ему говорили, а в час опасности неизменно показывал себя надежным союзником. Любой был бы счастлив иметь такого знакомца.

Бянь Яньмэй не слишком хорошо знал Шэнь Цяо, но, проведя немало времени при дворе, научился разбираться в людях. Видя, что даос из тех, кто никогда не предаст друга, он захотел сойтись с ним поближе – ведь, как говорят, у кого много друзей, для того все двери открыты. Пускай Бянь Яньмэй был воспитанником Янь Уши и по сути своей не больно-то отличался от учителя, он вырос учтивым и обходительным. К тому же юноша знал о расположении учителя к даосу, а потому в пути нарочно стремился выказать дружелюбие, так что они с Шэнь Цяо прекрасно поладили.

И тот, и другой владели цингуном, да и лошадей взяли с собой прекрасных, так что пожелай они ехать день и ночь без остановок – добрались бы до места за три, самое большее – пять дней, а если бы останавливались только на ночлег – то за десять. Будь Шэнь Цяо один, он обошелся бы без отдыха, но даос не хотел утомлять Бянь Яньмэя, заставляя следовать собственному примеру.

Через десять дней путники только-только добрались до городка Сюаньду у подножия горы и остановились в чайной перевести дух.

При виде оживленных улочек Бянь Яньмэй невольно улыбнулся:

– Всего ничего времени прошло, а какой теперь процветающий городок! Мне довелось побывать здесь два года назад, и, помнится, народу было гораздо меньше.

Шэнь Цяо тоже давно не навещал родную школу и, оглядевшись по сторонам, произнес:

– Да, горы зеленые лишь неизменны, прежних друзей, увы, не осталось!

Он с самого детства рос на горе Сюаньду, хорошо знал и сей городок, оттого случившиеся перемены тронули его куда сильнее, чем Бянь Яньмэя.

Слуга неподалеку услышал их разговор и вставил:

– Боюсь только, процветание это подходит к концу!

– Почему же? – спросил Шэнь Цяо.

– Эх, господа, вам ведь наверняка известно, что все земли и пахотные поля вокруг горы Сюаньду принадлежат живущим на ней монахам-даосам, – пустился в объяснения слуга. – Прежние чжанцзяо сочувствовали нашим тяготам и взимали довольно скромную плату за пользование землей, за что мы им до глубины души благодарны. Если б не их милость – разве хорошел бы наш городок день ото дня? А вот о чем думает новый чжанцзяо – я ума не приложу: несколько дней назад вдруг объявил, что с этого года поднимает плату – и теперь она заоблачная! Где ж столько денег взять? А ведь платить должен каждый, кто держит постоялый двор, закусочную и даже такую чайную, как наша. Если так пойдет и дальше, кто захочет здесь оставаться? Наш хозяин уже сказал, что этот месяц доработаем, а потом собираем вещички и возвращаемся в родные края!

– Новый чжанцзяо? – переспросил Шэнь Цяо. – Юй Ай?

Слуга помотал головой:

– Нет, вроде не Юй. Говорят, он стал чжанцзяо всего месяц назад, а вообще это старший ученик совершенномудрого Ци...

– Тань? – понял Шэнь Цяо.

– Да-да-да, – закивал слуга. – И в самом деле он!

Шэнь Цяо и Бянь Яньмэй переглянулись.

– Но я слышал, что во главе школы Сюаньду раньше стоял чжанцзяо Юй, почему же теперь его сменил Тань? – проговорил Шэнь Цяо, взяв себя в руки после первого потрясения.

Слуга поскреб в затылке:

– Откуда сему простолюдину такое знать!

Тут в чайную вошли посетители, и он поспешил к новым гостям.

Шэнь Цяо медленно нахмурился:

– Как дашисюн стал чжанцзяо? И где Юй Ай?

– Мы отправились в дорогу под конец прошлого месяца, за время пути вполне могли упустить какие-то новости, – заметил Бянь Яньмэй. – Отдохнем и поспрашиваем, что к чему. Время терпит, монах Шэнь. Сперва разузнаем, как обстоят дела, а подняться на гору всегда успеем.

– Хорошо, – согласился Шэнь Цяо.

Раз товарищи решили повременить с восхождением и прежде выяснить, что происходит, нужно было где-то остановиться. Испокон веку нет более подходящих мест, чтобы узнать последние вести, чем гостиницы и торговые дома, и Бянь Яньмэй, опытный в подобных делах, привел Шэнь Цяо на постоялый двор средней руки, не самый большой, но и не маленький.

– Что у торговцев, что у людей цзянху есть одна общая черта, – объяснял Бянь Яньмэй своему спутнику, – ни те, ни другие не пойдут в лучшие места, если только сами не из знатных семей, а предпочтут среднее заведение, не роскошное, но и не совсем уж убогое, и новости лучше всего узнавать именно там.

Шэнь Цяо, само собой, не возражал и согласно кивнул.

Пурпурный дворец горы Сюаньду был сердцем одной из крупнейших даосских школ, и когда Юй Ай вновь открыл двери школы для мира, туда вереницей потянулись желающие поступить в учение. Одни приходили из принадлежавших цзянху семей, чье искусство со временем пришло в упадок, другие же наслушались преданий о благородных героях прошлого и теперь грезили о яростных битвах. Среди них было немало юношей весьма одаренных, с хорошими задатками, однако ни один не происходил из сколько-нибудь зажиточной семьи, да и неудивительно: отпрыскам богатых и знатных родов не пришлось бы ехать за тысячи ли в поисках учителя, для них был уготован совсем иной путь. Впрочем, как и предсказывал Бянь Яньмэй, все они собрались как раз на постоялом дворе средней руки.

В зале на первом этаже яблоку негде было упасть, всюду слышался гул голосов, но Шэнь Цяо и Бянь Яньмэй смогли отыскать себе пару свободных мест. По удачному совпадению неподалеку как раз расположились молодые люди, препоясанные мечами, – их даже расспрашивать не пришлось, они сами заговорили о последних событиях в цзянху.

– Вы слышали? Глава Чистой Луны отправил вызов Хулугу!

Шэнь Цяо как раз потянулся за чашкой, но так и застыл. Сердце его сжалось.

Глава 41

Вызов

Как только прозвучала эта новость, вокруг все забурлило – словно капля воды упала в сковороду с раскаленным маслом. Впрочем, не все оценили ее по достоинству: те, кому не довелось воочию убедиться в мощи Хулугу, посчитали, что раз уж Янь Уши после нападения пяти прославленных мастеров остался жив-здоров, то ему и с тюрком потягаться по силам. Другие же заахали, и на сообщившего обрушился град вопросов:

– И когда это произошло?

– Да пару дней тому назад. Говорят, когда Хулугу за обедом распечатал послание от главы Яня, то так рассвирепел, что вскочил на ноги и чуть не подавился!

– Рассказываешь так, словно своими глазами видел! А кто такой этот Хулугу?

– Ты что, совсем ничего не слышал про Хулугу? А имя Ци Фэнгэ тебе о чем-нибудь говорит?

– Спрашиваешь! Если б не говорило, разве я явился бы на гору Сюаньду проситься в ученики?

– Тогда как же ты не слышал про Хулугу? Больше двадцати лет назад Ци Фэнгэ сразился с этим прославленным тюркским мастером, одолел его и взял клятву, что в последующие двадцать лет ноги его не будет на Центральной равнине. А недавно Хулугу объявился на Пробе меча на горе Цинчэн и одним ударом сбил с ног Шэнь Цяо. Хоть Стеклянный дворец и не назвал сильнейшего среди всех мастеров Поднебесной, многие поговаривают, что первое место в списке по праву принадлежит именно Хулугу. Янь Уши, похоже, ревнует к его славе, вот и бросил ему вызов!

– Так вот оно что. Я и сам хотел отправиться на Пробу меча, да матушка не пустила, мол, слишком опасно. А чтобы сюда пойти проситься в ученики, мне пришлось с отцом сговориться – пока он матушку отвлекал, я и сбежал...

Постепенно все разговоры вновь слились в неясный гул, но мысли Шэнь Цяо по-прежнему вращались вокруг внезапного известия. Лишь когда Бянь Яньмэй вложил чашку ему прямо в руку, даос опомнился и осознал, что все это время просидел не шелохнувшись.

– Спасибо. – Шэнь Цяо поднес к губам бамбуковый сок. – Глава Янь не упоминал ни о чем подобном перед тем, как уехать?

Едва он договорил, как тут же почувствовал, что вопрос, в сущности, лишен смысла. Тяжело было бы найти человека более непредсказуемого, чем Янь Уши. Пожалуй, даже его отец с матерью, будь они живы, не смогли бы сказать, что у него на уме, что уж говорить об ученике.

Но ответ Бянь Яньмэя его удивил:

– Брошенный Хулугу вызов – правда.

– Но ведь глава Янь еще не оправился от ран? – Шэнь Цяо не поверил собственным ушам.

Помешкав пару мгновений, Бянь Яньмэй принялся объяснять:

– Мне кое-что известно о причинах сего поступка. Учитель вовсе не сумасброд, и, пусть со стороны кажется, будто он пошел на поводу у мимолетной прихоти, на деле у него есть причины.

– Расскажите, – попросил Шэнь Цяо.

– Говорят, на горе Цинчэн вы сразились с Хулугу, – начал издалека Бянь Яньмэй.

– Все так, – кивнул Шэнь Цяо. – После двадцати лет, проведенных в затворе, Хулугу вернулся сильнее прежнего. С моим нынешним мастерством, пожалуй, даже свести поединок вничью будет весьма непросто.

Он всегда был честен: победа – значит, победа, поражение – значит, поражение. Даос не стыдился признавать неудачи и, сколь бы ни был могуч противник, всегда отзывался о нем правдиво, не стремясь похвалиться и преувеличить собственные заслуги.

– Тогда как вы полагаете, монах Шэнь, какова вероятность победы над ним учителя? – спросил Бянь Яньмэй.

Шэнь Цяо нахмурился и, немного подумав, сказал:

– Не будь он ранен – пятьдесят на пятьдесят.

Другими словами, при условии, что Янь Уши полностью здоров, его не беспокоят никакие повреждения, а внутренняя сила накоплена в избытке.

Ответ даоса заметно обеспокоил Бянь Яньмэя. Он довольно долго молчал, прежде чем снова заговорить:

– Тюрки непременно приложат руку к происходящему на горе Сюаньду. Вы убили Кунье: Хулугу так просто этого не оставил бы и, вполне возможно, несмотря на свое высокое положение, захотел бы вмешаться лично. Но теперь, когда он получил вызов от учителя, ему недосуг отвлекаться на что-то еще, и, таким образом, преград на вашем пути, монах Шэнь, поубавится.

Шэнь Цяо оцепенел.

У него в голове крутилось множество объяснений поступку Янь Уши, но наиболее правдоподобным ему казалось, что Янь Уши попросту стремится доказать свое превосходство и удостоиться звания сильнейшего мастера боевых искусств. Шэнь Цяо ни за что бы не подумал, что истинная причина выглядит вот так.

Глядя на потрясенного даоса, Бянь Яньмэй виновато улыбнулся:

– Не верите, монах Шэнь? И неудивительно, неправедные школы испокон веку известны своекорыстием, мы всегда думали только о себе. Чтобы кто-то из неправедной школы хлопотал ради другого... Неслыханное дело!

– Сейчас у меня и в мыслях такого не было, – тихо вздохнул Шэнь Цяо, – поймите меня правильно.

Однако он не мог сказать, что никогда так не думал о последователях неправедных школ.

– По правде говоря, это еще не все, – продолжил разговор Бянь Яньмэй. – Учитель пощадил Сюэтина, дабы отвезти его в секту Тяньтай и обменять на последнюю цзюань «Сочинения о Киноварном Ян».

Его слова вновь застали Шэнь Цяо врасплох, но он быстро сообразил, что к чему.

«Сочинение о Киноварном Ян» состояло из пяти цзюаней, но лишь одна из них касалась боевых искусств неправедных школ. Ее Янь Уши уже прочел и благодаря ей устранил изъян в Демоническом сердце. От остальных же ему не было не то что особой пользы, а и вовсе никакого проку. Поэтому нетрудно догадаться, зачем ему понадобилась цзюань, хранившаяся в секте Тяньтай.

– Я слышал, что устремления наставника Сюэтина с самой его молодости шли наперекор положениям секты Тяньтай. Потому он покинул родную обитель сразу после кончины учителя и основал собственную школу. Так зачем секте Тяньтай отдавать за него драгоценную цзюань?

– В секте Тяньтай считают Сюэтина предателем, – пояснил Бянь Яньмэй. – Учитель оставил его в живых лишь для того, чтобы с ним поквиталась его прежняя школа. Таким образом секта Тяньтай окажется перед учителем в долгу. Разумеется, подлинник цзюани они не отдадут, но переписать ее позволят.

– Глава Янь все предусмотрел, – снова вздохнул Шэнь Цяо. По правде говоря, поступок Янь Уши по-настоящему поразил его.

Бянь Яньмэй понимал: даже если собеседник ошеломлен, виду не подаст и вслух ничего больше не скажет, а потому не стал затягивать молчание:

– Не волнуйтесь, монах Шэнь, раны учителя не смертельны, а поединок с Хулугу состоится через полмесяца. К тому времени учитель полностью поправится.

Тот, кто двадцать лет провел в уединении за Великой стеной, не интересуясь мирскими делами, равнодушен и к мирским почестям. Таков был Хулугу. И пусть в силу высокого положения он не мог держаться в стороне от замыслов соплеменников, сам он прежде всего оставался бойцом. Оттого вызов, брошенный Янь Уши, был для Хулугу куда важнее разбирательств со школой Сюаньду. Половина месяца – срок не слишком короткий, но и не чересчур длинный: если тюрок решит отправиться на поединок, ему будет не до Сюаньду.

Немного поразмыслив, Шэнь Цяо все понял.

Если б Янь Уши изложил ему свой план лицом к лицу, даос, пожалуй, растрогался бы, а то и учтиво отказался, но в любом случае его потрясение оказалось бы не столь глубоким.

Конечно, Янь Уши все равно пришлось бы рано или поздно встретиться с Хулугу в бою, но сие могло и подождать. Решение главы Яня именно сейчас отправить вызов тюрку, несомненно, по большей части проистекало из желания помочь Шэнь Цяо. Бесчувственный, черствый человек, всю жизнь думавший только о себе, оказался способен на столь благородный поступок – как тут не удивляться?

Бянь Яньмэй украдкой наблюдал за даосом и, видя его молчание, подумал, что спутник так растрогался – слов найти не может.

– Монах Шэнь?

Бянь Яньмэй ожидал, что даос прослезится от избытка чувств, однако когда тот после долгой тишины заговорил, то выглядел совершенно спокойным:

– Как бы то ни было, мы уже здесь. Ваш учитель в своем великодушии приложил столько сил, дабы мне помочь, – если я сейчас не покончу со всеми невзгодами школы Сюаньду, то как смогу показаться ему на глаза?

Бянь Яньмэй кивнул:

– Тогда завтра поднимемся на гору.

– Хорошо, – согласился Шэнь Цяо.

И тот, и другой выделялись из толпы – особенно облаченный в даосские одеяния Шэнь Цяо с мечом на спине – и быстро привлекли к себе внимание, в том числе и тех самых юношей неподалеку, что громко обсуждали последние сплетни. Один их них набрался смелости и завязал разговор:

– Почтенный монах, позвольте спросить: вы не из Пурпурного дворца горы Сюаньду?

Изначально Шэнь Цяо собирался отыскать какого-нибудь ученика, спустившегося в город, но при виде юношей у него появилась иная мысль:

– Вовсе нет. Имя сего ничтожного даоса – Шань Цяоцзы, и я пришел навестить на горе друга. Позвольте же узнать ваши имена, мои юные друзья.

Услышав, что даос не имеет отношения к школе Сюаньду, юноша заметно разочаровался, однако раз уж он сам начал беседу, то теперь не мог просто отмахнуться от собеседника:

– Мы втроем прибыли проситься в ученики. Ваш покорный слуга зовется Дуань Ин, а сии два господина – мои друзья, Чжан Чао и Чжун Боцзин.

Все трое учтиво поклонились Шэнь Цяо и Бянь Яньмэю, Шэнь Цяо же ограничился кивком да слегка приподнял руки.

Дуань Ин и бровью не повел, а вот на лицах его спутников явно читалось недовольство: новый знакомец поприветствовал их слишком небрежно, даже с места не встал!

Знали бы они, кто перед ними: Шэнь Цяо теперь занимал столь высокое положение, что мог и вовсе сидеть неподвижно – никто бы ему и слова не сказал.

– Раз вы пришли навестить на горе друга, уважаемый монах Шань Цяоцзы, то, надо полагать, вы знакомы с совершенномудрыми школы Сюаньду? – спросил Дуань Ин. – Мы давно преклоняемся перед величием Пурпурного дворца и хотели бы поступить в школу Сюаньду в учение. Однако говорят, что на горе Сюаньду учеников набирают лишь два раза в год: весной и осенью, в дни равноденствия, тогда мы, выходит, явились в неподходящее время. Уважаемый монах Шань Цяоцзы, вы не могли бы замолвить за нас словечко?

Его приятели во все глаза уставились на Шэнь Цяо с надеждой.

Тот рассмеялся:

– По правде говоря, друг мой не чжанцзяо и даже не кто-то из старейшин, а всего лишь монах-истопник. Так что ничем не могу помочь.

При виде разочарования на лицах юношей Шэнь Цяо продолжил:

– Однако мне известно, что каждые пять дней монахи спускаются с горы за покупками. Рядом с этим постоялым двором есть пекарня, куда монахи школы Сюаньду весьма любят захаживать за разными лакомствами. Так что будьте внимательны: быть может, скоро вам представится случай с ними встретиться.

Услышав это, Дуань Ин с приятелями переглянулись.

– Если так, то премного благодарны за совет, почтенный монах.

Шэнь Цяо только отмахнулся:

– Не нужно церемоний, станете учениками школы Сюаньду – и у меня там появятся еще три друга.

Дуань Ин сразу понял, что его новый знакомец отличается добрым нравом и дружелюбно настроен, и тут же проникся к нему расположением. Вновь рассыпавшись в благодарностях, Дуань Ин затем принялся обсуждать с ним разнообразные даосские трактаты. Лишь когда Чжун Боцзин напомнил своему другу, что им пора идти, тот наконец распрощался с Шэнь Цяо.

Бянь Яньмэй все это время молча наблюдал и, лишь когда юноши ушли, заметил:

– У этого Чжан Чао хорошие задатки, а остальные двое – посредственности.

Шэнь Цяо улыбнулся и ничего не ответил.

На него самого наилучшее впечатление произвел Дуань Ин, и не потому, что тот говорил больше прочих, а потому, что вел себя учтиво даже с незнакомцами и казался гораздо спокойнее и мягче своих товарищей. Задатки, безусловно, важны для бойца, но еще важнее честь и достоинство. Если бы выбор зависел от Шэнь Цяо, более одаренному Чжан Чао он бы предпочел посредственного Дуань Ина.

Тем вечером Шэнь Цяо с Бянь Яньмэем заночевали на постоялом дворе. По воле случая трое юношей занимали соседнюю комнату.

Послушав совета нового знакомца, на следующий день они спозаранок отправились караулить у пекарни. Долго ждать не пришлось: вскоре в пекарню пришли два молодых монаха, вне всякого сомнения, спустившихся с горы Сюаньду.

Дуань Ин с приятелями страшно обрадовался удаче и поспешил подойти к монахам. Представившись, он объяснил, что все трое хотят поступить в учение, и попросил даосов провести их на гору.

Но, к их разочарованию, юношей ждал отказ:

– Вы явились не вовремя: школа Сюаньду принимает учеников лишь два раза в год: весной и осенью, в дни равноденствия. Ждите до следующего раза.

– Почтенные монахи, – взмолился Дуань Ин, – мы давно уже всем сердцем восхищаемся школой Сюаньду и готовы снести любые тяготы, лишь бы нам дозволили учиться! Даже учениками-мирянами^[70] быть согласны! Почтенные монахи, посодействуйте!

Монах чуть постарше оказался сговорчивее и объяснил:

– В последнее время на горе Сюаньду неспокойно, все совершенномудрые очень заняты, им недосуг принимать учеников. Вы и вправду пришли не вовремя, пытайте-ка лучше удачи на горе Цинчэн.

Но от Сюаньду до Цинчэн – путь неблизкий, пешком туда так скоро не добраться. Юноши чуть не заплакали, получив такой ответ. Они принялись снова упрашивать монахов, но те оставались непреклонны, и в конце концов Дуань Ину с товарищами пришлось уйти в отчаянии.

– Ох, шиди Юнь Чан, почему ты так суров? Может, стоило доложить о них? Вдруг учитель бы их все-таки принял? – посетовал монах постарше.

– На горе творится невесть что, а учитель ясно дал понять, что не хочет в это вмешиваться – и новых учеников брать тоже не станет!

– Тогда, может, отправить их к временному чжанцзяо? Жаль мне их.

– У временного чжанцзяо тем более забот хватает. Говорят, адепты Обоюдной Радости явятся со дня на день – сможет ли он тогда вообще удержаться на своем посту?

– Ты говоришь слишком уж резко, шиди...

– А чего бояться? Нас все равно никто не слышит. Как по мне, при чжанцзяо Шэне было лучше: все жили друг с другом в мире, не то что теперь. Один подозревает другого, другой не доверяет третьему – ни дружбы, ни согласия! – Молодой монах по имени Юнь Чан скривился.

А в следующий миг изменился в лице.

– Чжанцзяо Ш-шэнь? – обычно красноречивый Юнь Чан аж начал заикаться от неожиданности.

Монахи так и застыли, не в силах вымолвить ни слова, только таращились на Шэнь Цяо так, словно средь бела дня увидели призрака. Шэнь Цяо, впрочем, отнюдь не злорадствовал:

– Давно не виделись, юный Юнь Чан, ты сильно подрос. – Взгляд даоса, по-прежнему теплый, переместился на второго монаха. – А Лэ Ань добился немалых успехов в боевых искусствах: я еще не показался, а ты уже почувствовал мое присутствие.

Лэ Ань и Юнь Чан переглянулись и после краткого замешательства поспешно поклонились:

– Приветствуем, дядюшка-наставник Шэнь! Мир вам!

– Как поживает ваш учитель?

– Спасибо за заботу, дядюшка, у учителя все хорошо, – ответил Лэ Ань. – С тех пор как вы покинули школу, он часто вспоминает вас и будет счастлив узнать, что вы в добром здравии.

Их учитель хоть и принадлежал к поколению Шэнь Цяо, но был гораздо старше. Всецело посвятив себя совершенствованию, он почти не вмешивался в повседневные дела школы и лишь на склоне лет взял этих двух учеников.

– Я тоже скучал по шисюну Куну, затем и пришел, чтобы проведать его, – сказал Шэнь Цяо.

Его слова молодые монахи восприняли совершенно по-разному. Юань Чан просиял от радости, а вот Лэ Ань как будто обеспокоился.

Видя это, Шэнь Цяо нарочно спросил:

– В чем дело? Вы не хотите возвращаться на гору со мной?

Прямодушный Юнь Чан, не дожидаясь ответа Лэ Аня, выпалил:

– Мы будем вам только рады, дядюшка Шэнь!

– Ты-то рад, а вот твой шисюн Лэ Ань, как я погляжу, не очень, – с улыбкой заметил Шэнь Цяо.

Лэ Ань на это тут же поклонился:

– Вовсе нет, дядюшка Шэнь. Просто дело в том, что чжанцзяо Юй пропал без вести, на горе царит неразбериха, и мы, дабы ненароком ни во что не впутаться, решили спуститься вниз и переждать.

«Кто ж знал, что мы наткнемся на вас», – добавил он про себя.

После того поединка с Кунье, закончившегося падением Шэнь Цяо со скалы, в цзянху долгое время распространялись всевозможные слухи и кривотолки. Кое-что дошло и до горы Сюаньду, бросив тень на доброе имя Шэнь Цяо. Может, вслух никто ничего и не говорил, но про себя многие сетовали, что поражение Шэнь Цяо навредило школе, разом пошатнув ее положение в мире боевых искусств, и опозорило ее. Поэтому-то почти никто и не возражал, когда Юй Ай сделался новым главой: все верили, что ему хватит сил и способностей, чтобы вернуть школе Сюаньду былую славу.

Однако учитель Юнь Чана и Лэ Аня не разделял всеобщих надежд и строго-настрого наказал воспитанникам не лезть во внутренние дела школы, так что все трое оказались вне поля зрения большинства адептов, а присутствие их на горе почти не чувствовалось. Юнь Чан с Лэ Анем, в силу юности горевшие жаждой свершений, про себя были недовольны таким решением, но перечить не стали. Впрочем, дальнейшее развитие событий их удивило и вполне показало правоту наставника. Союз Юй Ая с тюрками не принес никакой пользы, а обстановка на Центральной равнине тем временем разительно переменилась: с установлением в северных землях новой династии Суй влияние тюрков в Поднебесной постепенно ослабевало, и положение горы Сюаньду становилось все более уязвимым.

И вдруг Юй Ай бесследно исчез. Обитатели горы Сюаньду остались без руководства, временным чжанцзяо сделался Тань Юаньчунь, старший ученик Ци Фэнгэ, но он, хоть и был прежде старейшиной, обладал мягким нравом и не умел держать людей в узде. Поэтому в школе тут же нашлись несогласные, среди которых самый громкий голос принадлежал старейшине Лю Юэ. Началась тайная борьба за власть, в которой каждая из сторон стремилась привлечь к себе как можно больше союзников.

Учитель Юнь Чана и Лэ Аня никого не принимал, отговорившись тем, что совершенствуется в затворе, однако к его воспитанникам приходили не раз. Наконец юношам все это надоело, они ухитрились поменяться обязанностями с другими учениками и взяли на себя доставку припасов – все ради того, чтобы сбежать от интриг и побыть в тишине и покое.

Выслушав рассказ учеников, Шэнь Цяо помолчал и наконец спросил:

– Юй Ай ведь чжанцзяо, он незаурядный боец, к тому же находился на горе Сюаньду – как он мог в одночасье пропасть? Что говорит молва? Быть может, вы что-то слышали?

Те покачали головами:

– Учитель сказал, что мы слишком молоды, и запретил вмешиваться в дела школы. Однако за несколько дней до исчезновения дядюшки-наставника Юя на гору поднялся тюркский гонец. Говорят, тюрки хотели от нас какой-то услуги, но дядюшка Юй им отказал и рассорился с ними. Расстались они с гонцом весьма недружелюбно, и поговаривают, будто именно тюрки замешаны в пропаже дядюшки Юя!

Рассказанное юношами совпадало с тем, что поведал Шэнь Цяо Юань Ин.

– А кто был тот тюркский гонец? – продолжил расспросы Шэнь Цяо. – Вы его знаете?

Ни Юнь Чан, ни Лэ Ань его не знали. Очевидно, юные ученики больше ничего не могли рассказать, допытываться дальше не имело смысла.

– Я собираюсь подняться на гору, – сказал им Шэнь Цяо. – Вы пойдете со мной или покамест останетесь здесь, в городке?

Те в растерянности обменялись взглядами.

– Мы пойдем с вами, дядюшка Шэнь, дабы с вами ничего не случилось, – решился Юнь Чан.

Лэ Ань не успел вовремя заткнуть рот товарищу, а потому промолчал, тем самым соглашаясь с решением шиди.

Шэнь Цяо улыбнулся. Юнь Чан хоть и был резковат и несдержан в словах, зато показал себя человеком прямодушным и искренним. Лэ Ань же, несмотря на некоторую нерешительность, тоже неплохо себя проявил, поддержав предложение товарища.

– Не стоит. Вы насилу выкроили время спуститься вниз и развеяться, так что лучше оставайтесь у подножия и развлекайтесь вволю. Ничего страшного не случится, если вы побудете здесь пару дней.

Лэ Ань с самого начала решил, что появление Шэнь Цяо – не к добру: может статься, тот замыслил силой вернуть себе пост чжанцзяо, а в таком случае без поддержки старейшин ему не обойтись. Юноша почти не сомневался, что Шэнь Цяо потащит их с собой на гору, чтобы через них попытаться склонить на свою сторону их учителя. Но Шэнь Цяо и словом ни о чем таком не обмолвился, а значит, это он сам по низости своей плохо подумал о благородном муже.

Шэнь Цяо повел себя приветливо и открыто, и Лэ Аню стало неловко. Он поспешил объясниться и дать понять, что думает на самом деле:

– Пока не определится чжанцзяо, не будет мира на горе Сюаньду, а вас, дядюшка Шэнь, поставил во главе школы сам совершенномудрый Ци.

Лэ Ань подразумевал, что хоть они и не должны вмешиваться в происходящее, но если им непременно придется выбирать сторону, то они поддержат Шэнь Цяо. Лукавить было ни к чему, но Шэнь Цяо по своему великодушию не стал придираться к неловким речам малоопытного юноши.

– Спасибо, – он похлопал Лэ Аня по плечу. – Будьте осторожны, слишком не балуйтесь и возвращайтесь вовремя.

Слова его прозвучали небрежно, как дружеское напутствие. Со стороны могло показаться, что Шэнь Цяо собирается на прогулку – так беззаботно он держался.

Молодые монахи долго смотрели вслед Шэнь Цяо с Бянь Яньмэем. Вдруг Юнь Чан сказал:

– Шисюн, по-хорошему нам следовало бы пойти вместе с дядюшкой Шэнем! Учитель все это время сожалел, что в тот день не выступил в его защиту, и корил себя. Он не обрадуется, если узнает, что и мы струсили и остались в стороне.

– Старейшина Лю страшно хочет возглавить школу. Боюсь, дядюшке Шэню он так просто не уступит, – проговорил Лэ Ань. – Почем тебе знать, чем все закончится для дядюшки Шэня? Если мы пойдем следом, все решат, что мы заодно. И себе навредим, и учителя впутаем в неприятности.

Юнь Чан приуныл.

– Эх... И все-таки мне кажется, мы поступаем неправильно.

Поглядев на разочарованного Юнь Чана, Лэ Ань в конце концов не выдержал:

– Тогда, может, пойдем за ним скрытно?

– Хорошо! – воспрял духом Юнь Чан.

Тем временем Шэнь Цяо с Бянь Яньмэем поднимались в гору. Завидев его, охранявшие подъем ученики вели себя точно так же, как Лэ Ань: менялись в лице от ужаса и застывали, лишившись дара речи. Большинство просто глядели, как Шэнь Цяо со своим спутником идут наверх, не смея им препятствовать, но нашлась пара смельчаков, решившихся заступить дорогу непрошеным гостям.

– Изгнанник, как смеешь ты самовольно возвращаться на гору?! – грубо обратился к Шэнь Цяо один из смельчаков.

Шэнь Цяо узнал его – то был один из учеников, записанных к старейшине Лю Юэ.

– Столько лет прошло, Лоу Лян, а ты все охраняешь подъем? – Он обратился к нему весьма приветливо, казалось, то всего лишь праздный вопрос после долгой разлуки, но эти слова задели Лоу Ляна за живое – тот побагровел, не то от гнева, не то от стыда.

– Ты... Ты... Шэнь Цяо – ты бесцеремонный наглец! Тебе не место на Сюаньду!

Шэнь Цяо едва заметно улыбнулся:

– Кое в чем ты прав. С моей стороны и впрямь неучтиво являться, никого о том не уведомив. Выходит, мне понадобится провожатый, и, по-моему, ты прекрасно подойдешь.

Он положил Лоу Ляну руку на плечо.

Двигался незваный гость не слишком стремительно, никаких редких и сложных приемов не использовал, однако не успел Лоу Лян глазом моргнуть, как очутился в плену: плечо пронзила резкая боль, а вырваться, как он ни старался, не получалось. Лоу Лян побледнел от страха.

С тех пор как школа Сюаньду вновь открылась для мира, новости туда стали приходить не с таким опозданием, как прежде, а потому до учеников время от времени доносились рассказы о подвигах Шэнь Цяо. Однако недаром говорят, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать: все истории о грозной силе Шэнь Цяо померкли перед тем, что ученики увидели воочию.

Не будучи дураком, Лоу Лян тут же понял, что пока не проводит Шэнь Цяо до самых дверей зала Трех Чистых, тот его не отпустит. Мигом присмирев, он взмолился:

– Пощадите, дядюшка Шэнь! Сей ученик просто выполнял приказ: охранять подъем, никого не пропускать! У меня и в мыслях не было оскорбить вас!

Брови Шэнь Цяо сомкнулись.

– Никого не пропускать? На горе что-то случилось?

Лоу Лян не посмел ничего утаивать и рассказал все что знал:

– Да. Старейшины созвали совет, дабы выбрать следующего чжанцзяо.

– Все ли старейшины в сборе? – спросил Шэнь Цяо.

– Все, кроме старейшины Куна, – он в затворе и оттого не явился.

Каков учитель – таковы и ученики, неудивительно, что у столь нерешительного наставника и воспитанники оказались робкими. Бянь Яньмэй не говорил ни слова, только наблюдал, но сердце его полнилось презрением.

Шэнь Цяо же тем временем думал: «Несколько поколений назад школа Сюаньду отгородилась от мира – и теперь последствия очевидны. Вместе с воротами на замок закрылись и сердца людей. Теперь одни, подобно Юй Аю, алчут власти и славы, другие, подобно старейшине Куну, за годы затвора позабыли о былом мужестве, ни во что не вмешиваются и следуют правилу „мудрый себя оберегает“»^[71].

– Вот и прекрасно, – сказал он вслух. – Значит, мне нужно подняться на гору и поприсутствовать.

– Я провожу вас, дядюшка-наставник! – поспешно вызвался Лоу Лян.

Впрочем, деваться ему все равно было некуда – тонкая белая рука клещами стискивала его плечо. Лоу Лян мучился от боли, но не смел и виду подать – лишь ускорил шаг, на ходу любезно разъясняя Шэнь Цяо нынешнее положение дел в школе.

Видя незавидное положение Лоу Ляна, остальные не осмелились мешать Шэнь Цяо и расступились перед ним. Шэнь Цяо с Лоу Ляном и Бянь Яньмэем беспрепятственно продолжили путь.

По правде говоря, бывшего чжанцзяо не стали останавливать не только из трепета перед его невероятным искусством, но и потому, что в бытность свою главой школы Шэнь Цяо хорошо относился к ученикам, был ко всем справедлив: награждал по заслугам, наказывал по проступкам, к тому же никогда не стремился показать свое превосходство. Потому и ученики восхищались им и уважали. После событий на пике Полушага, когда Юй Ай при поддержке старейшин захватил власть, большинство обитателей Сюаньду оказались застигнуты врасплох. Многие воспитанники школы хоть и не посмели выступить против старших, про себя не на шутку задумались. Теперь же, когда Шэнь Цяо вернулся, в глазах многих учеников читалась радость.

Лоу Лян тоже видел, как его товарищи относятся к Шэнь Цяо. Все обдумав, он тихо обратился к нему:

– Дядюшка Шэнь, сей ученик понимает, что вы вернулись, дабы восстановить справедливость. Мой учитель всегда был верен школе, лишь одно его печалило: то, что старейшина Тань, обладая посредственными способностями, сделался чжанцзяо. Потому учитель и выступил против. Сей ученик дерзнет обратиться к вам с просьбой: вы благородный человек, а значит, и великодушный. Проявите снисхождение к учителю, не взыщите с него, хорошо?

Несмотря на всю грубость и опрометчивость, совесть у Лоу Ляна все же осталась. Шэнь Цяо усмехнулся:

– А если все же захочу взыскать?

Лоу Лян осекся. Он пребывал в школе уже много лет, но до сих пор ходил лишь в записанных учениках^[72]. Во-первых, он не отличался особыми дарованиями, а во-вторых, учитель его, Лю Юэ, принадлежал к тем, кто судит о других по внешности, и не приближал к себе тех, чей облик его не впечатлял. Лоу Лян наружностью обладал заурядной, и потому ему не очень-то везло. Но поскольку Лю Юэ записал его к себе в ученики, перейти в учение к другому старейшине юноша уже не мог, что его весьма печалило. Про себя он подумал, что высказаться он высказался, сделал для учителя все возможное, а на замыслы дядюшки-наставника Шэня ему все равно никак не повлиять.

В сопровождении Лоу Ляна Шэнь Цяо с Бянь Яньмэем спокойно добрались до вершины. Некоторые ученики, принятые уже после поединка на пике Полушага, Шэнь Цяо не знали и, поприветствовав Лоу Ляна, поинтересовались:

– Шисюн Лоу, как же приказ не пускать на гору никого постороннего?

– С чего вы взяли, что перед вами посторонний? – с важным видом отвечал Лоу Лян. – Это дядюшка-наставник Шэнь, он вернулся, дабы присутствовать на совете!

Он немного покривил душой, но ложь его озадачила учеников, и те, растерявшись, перестали приставать с расспросами, пропустив гостей за ворота школы, так что Шэнь Цяо не пришлось утруждаться. Лоу Лян и впрямь оказался полезен.

Провожая взглядом Лоу Ляна, ученик, заступивший им дорогу в воротах, в замешательстве спросил у товарища:

– Я как будто не припоминаю в нашей школе дядюшки-наставника по фамилии Шэнь?

Его товарищ задумался.

– Шэнь... Неужто... Шэнь Цяо?! – осенило его.

Им вдруг все стало ясно, и юноши побледнели от ужаса. Однако непрошеный гость к тому времени уже ушел, да и задержать его они не смогли бы при всем желании.

Шэнь Цяо в сопровождении Лоу Ляна как раз подходил к дверям зала Трех Чистых^[73], когда изнутри донесся резкий окрик:

– Тань Юаньчунь! Тебя поставили во главе лишь временно: чжанцзяо Юй бесследно пропал, а кому-то нужно было заботиться о повседневных нуждах школы! Тогда у нас не было возражений, однако временный чжанцзяо и постоянный – это совершенно разные вещи! В боевых искусствах ты далеко не лучший даже на горе Сюаньду, а в цзянху тебя и вовсе не знают! С какой стати ты должен оставаться на этом посту?!

Лоу Лян заметно смутился: голос принадлежал его учителю Лю Юэ.

На сегодняшнем совете обсуждались дела чрезвычайной важности, к тому же все собравшиеся были старейшинами, а значит, бойцами незаурядными, поэтому зал никто не охранял.

Тут заговорил другой человек. Его голос, напротив, звучал совершенно спокойно, без тени гнева или обиды, словно нападки Лю Юэ его ничуть не задели:

– Что ж, старейшина Лю, мы для того и собрались на совет, чтобы высказаться начистоту. Я не столь одарен, как вы, почтенные старейшины, и на моем счету меньше поединков, чем у всех вас, – я и сам это понимаю. Однако и вы выбрали меня не за боевые заслуги, а потому, что я много лет заботился обо всех повседневных нуждах школы и сведущ в том как никто другой. В конце концов, главное для чжанцзяо – трудиться на благо Пурпурного дворца горы Сюаньду, согласитесь?

Лю Юэ насмешливо фыркнул:

– По-твоему выходит, что боевое мастерство чжанцзяо не так уж нужно – лишь бы хватало умений справляться с повседневными нуждами? Ну тогда мой записанный ученик Лоу Лян ничуть не хуже – он целыми днями в заботах!

Лоу Лян не знал, куда деться от стыда, а Шэнь Цяо слегка нахмурился.

– Шиди Тань, – продолжал Лю Юэ, – настоящий мудрец хорошо знает как собственные достоинства, так и недостатки. Ты был старшим учеником совершенномудрого Ци, так почему же преемником он сделал не тебя, а чжанцзяо Шэня? Уж не оттого ли, что ты оказался посредственностью в боевых искусствах? Чем оставлять тебя во главе школы, уж лучше упросить шиди Шэня вернуться! Говорят, в мастерстве он продвинулся далеко вперед и теперь далеко не тот, что прежде. Когда-то он уже стоял во главе школы, так что, пожалуй, подойдет куда больше тебя – как ты считаешь?

Услышав это, Шэнь Цяо не стал больше отмалчиваться и переступил порог:

– Благодарю за добрые слова, старейшина Лю.

Шэнь Цяо подошел к дверям совершенно бесшумно и так же бесшумно появился перед всеми, оттого голос его прозвучал как гром среди ясного неба. В зале повисла мертвая тишина.

После первого замешательства Тань Юаньчунь встал, с радостным удивлением приветствуя гостя:

– Второй шиди! Когда ты вернулся?

– Я только-только поднялся на гору, – ответил Шэнь Цяо. – Прослышав, что все собрались на совет, дабы выбрать чжанцзяо, я поспешил сюда. Надеюсь, господа, я не помешал?

Вопрос поставил всех собравшихся в неловкое положение. Кто-то потупился больше, кто-то меньше, но все чувствовали себя неуютно.

После поражения Шэнь Цяо в поединке с Кунье и его падения со скалы место чжанцзяо занял Юй Ай, и пусть то шло вразрез с правилами, старейшины поддержали его. Он захватил власть в школе, и никто не посмел ему возражать, хотя про себя люди думали всякое. Однако, в сущности говоря, Шэнь Цяо по-прежнему оставался адептом Пурпурного дворца горы Сюаньду, не говоря о том, что меч Ци Фэнгэ, Скорбь гор и рек, по-прежнему висел у него за спиной, и теперь, когда Юй Ай исчез, никто не посмел бы оспаривать его законное главенство.

Первым опомнился Лю Юэ:

– Хорошо, что ты вернулся, шиди Шэнь. Без Юй Ая Сюаньду осталась все равно что стая драконов без вожака и отчаянно нуждалась в том, кто возглавит школу и возьмет на себя бремя ответственности. Теперь же нам есть на кого опереться!

– Верно, – заулыбался Тань Юаньчунь. – Как хорошо, что ты вернулся, А-Цяо! Быть может, ты хочешь сперва отдохнуть?

Во взгляде Тань Юаньчуня читалась неподдельная забота, но Шэнь Цяо вежливо отказался:

– Спасибо, дашисюн, но мы уже отдохнули в городке у подножия. Говорят, с Юй Аем случилось несчастье?

– Да, – подтвердил Тань Юаньчунь. – Несколько дней назад шиди Юй бесследно пропал. Вечером все было в порядке, а наутро он исчез. Мы обыскали всю гору, но так его и не нашли.

Тут он осекся и поглядел на стоявшего позади Шэнь Цяо Бянь Яньмэя.

– А сей господин?.. – в замешательстве начал он.

Шэнь Цяо не собирался ничего утаивать:

– Сей господин – последователь школы Чистой Луны, личный ученик главы Яня, мой друг Бянь Яньмэй.

Все присутствующие тут же во все глаза уставились на Бянь Яньмэя, но тот не выказал ни тени смущения – наоборот, держался как ни в чем не бывало.

Ответ удивил и огорчил Тань Юаньчуня.

– Тогда, на горе, тебя схватил глава Янь, я же, никчемный, не успел ему помешать. Я никак не ожидал, что ты и вправду якшаешься с неправедной школой!

Шэнь Цяо же остался невозмутим:

– Шисюн, твои речи слишком суровы. Я не стал бы разбрасываться такими словами. Той ночью, шисюн, ты видел все своими глазами: Юй Ай чуть не пленил меня, но, к счастью, глава Янь пришел мне на помощь. Но потом ты ни разу не попытался отыскать меня.

Тань Юаньчунь тихо вздохнул:

– А-Цяо, не гневайся на своего шисюна. В то время школа Сюаньду целиком и полностью подчинялась Юй Аю – без его дозволения разве я мог отправить кого-то на твои поиски?

– Даже Юань Ин, не говоря уж о Хэнбо, покинул гору, спустился в мир и нашел меня, – ровно откликнулся Шэнь Цяо. – Видно, я и вправду переоценил тебя, дашисюн.

– А-Цяо, понимаю, в глубине души ты сердишься... – начал Тань Юаньчунь.

– Дашисюн, – оборвал его Шэнь Цяо, – мы знали тебя как мягкого и кроткого человека, добряка, что и мухи не обидит, потому любили тебя и уважали. Но мягкость – не то же самое, что мягкотелость, а кротость не означает бесхребетность. Юй Ай обманул тебя, сразу после моего поражения у тебя не было иного выбора, как подчиниться ему, – за это я тебя не виню. Но той ночью я в твоем присутствии ясно сказал, что Юй Ай меня отравил. Быть может, ты усомнился – но почему не захотел разобраться до конца? Ни Юань Ина, ни Гу Хэнбо при том не было, они ничего не слышали и все равно поверили мне. Теперь же, когда мы с тобой повстречались после долгой разлуки, ты не только не желаешь расспросить меня, чтобы узнать правду, а еще и пытаешься через школу Чистой Луны запятнать мое доброе имя! Я разочарован!

Тань Юаньчунь переменился в лице:

– О чем ты говоришь?

И тут в зал сломя голову влетели ученики, что охраняли подъем на гору, – с ног до головы в крови:

– Беда! Почтенные старейшины... на нас напали! Школа Обоюдной Радости, и с ними... с ними тюрки!

Старейшины разом пришли в волнение. Один из них, Лянь Шань, заговорил:

– Недавно тюрки уже побывали на Сюаньду, говорили, что надеются назвать нас друзьями и союзниками, но чжа... – старейшина осекся, взглянул на Шэнь Цяо и поправился, – шиди Юй наотрез отказался. Видно, они остались весьма недовольны, вот и объединились с Обоюдной Радостью, чтобы напасть, пока мы заняты выборами главы!

– Тюрки не смогли проникнуть вглубь Центральной Равнины и покорить Поднебесную, – сказал Шэнь Цяо. – Меж их исконными землями и горой Сюаньду лежала Северная Чжоу. Подчинить школу Сюаньду напрямую у них не вышло, вот они и заручились поддержкой Обоюдной Радости.

– И как нам следует поступить, шиди Шэнь? – спросил Лю Юэ, не дав Тань Юаньчуню и рта раскрыть.

– Придет паводок – его остановит дамба, придут враги – их остановят воины, – безмятежно ответил Шэнь Цяо. Однако остальные не разделяли его спокойствия.

– Они уже с боем прорвались наверх, – подал голос Тань Юаньчунь. – Всякому ясно, что явились они не с добром. Если мы укроемся здесь, подобно черепахе, что прячется в собственном панцире, то пострадают оставшиеся снаружи ученики. Значит, нам надлежит взять оборону на себя и встретить захватчиков лицом к лицу.

Никто не возражал – перед лицом общего врага следовало объединиться и дать отпор.

Шэнь Цяо не стал с ним препираться – в конце концов, было не время оспаривать главенство – и следом за остальными вышел наружу.

Тем временем на вершину поднялась целая толпа, наткнувшись прямо на старейшин перед залом Трех Чистых.

Предводитель незваных гостей, Сяо Сэ, в голос рассмеялся:

– Смотрите-ка, все старейшины школы Сюаньду вышли нас поприветствовать! Право же, вы слишком любезны!

Лю Юэ мрачно усмехнулся:

– Вы ворвались силой, избили наших учеников, и у вас еще хватает наглости на дерзкие речи?!

Старик кипел от гнева. Он выхватил меч и замахнулся.

Сяо Сэ отступил на полшага и заслонился веером от удара:

– Ты посредственный боец и моему учителю не соперник – так зачем спешишь опозориться? До меня дошли слухи, будто бы чжанцзяо Юй загадочным образом пропал бесследно и вашей уважаемой школой некому руководить. Теперь я вижу: все так и есть, а иначе как объяснить царящий здесь беспорядок?

Тань Юаньчунь нахмурился:

– Внутренние дела нашей школы не требуют вашего вмешательства, господа. Сегодня школа Сюаньду не принимает посетителей, вы же вломились без приглашения – как неучтиво!

– А вы, господин, мне незнакомы, – посмеиваясь, заметил Сяо Сэ. – Как вас зовут?

– Тань Юаньчунь.

Сяо Сэ вскинул брови:

– Ах да, у совершенномудрого Ци был старший ученик, но хоть он и поступил в учение раньше прочих, ничем себя так и не проявил. Поэтому-то, когда незадолго до кончины Ци Фэнгэ речь зашла о преемнике, тот пропустил старшего ученика и выбрал второго по счету – Шэнь Цяо. Так ведь?

Он явно видел Шэнь Цяо и нарочно старался посеять раздор. Но Шэнь Цяо не обращал внимания на Сяо Сэ, он смотрел на Сан Цзинсина и Дуань Вэньяна.

На гору Сюаньду явилось немало людей, однако адептов Обоюдной Радости все равно было меньше, чем на Пробе меча. Шэнь Цяо заметил, что Юань Сюсю отсутствовала, не нашел он и пары-тройки знакомых лиц учеников. Пусть он и не знал их имена, но успел составить о них определенное мнение.

Бай Жун, скользнув взглядом по Шэнь Цяо, подмигнула даосу и улыбнулась.

Шэнь Цяо неловко отвел глаза.

Бянь Яньмэй наклонился к нему и тихо предупредил:

– В Обоюдной Радости что мужчины, что женщины одинаково кровожадны – живьем сожрут и даже косточек не оставят, и особенно их привлекают такие как вы, монах Шэнь: обладатели могучего изначального ян. Будьте осторожны, держите себя в руках!

Шэнь Цяо задохнулся от неожиданности:

– Да у меня и в мыслях...

Но Бянь Яньмэй не знал всей подоплеки и к тому же искренне опасался, что даос попадется в ловушку, а потому предостерег его еще раз:

– Монах Шэнь, не смотрите на ее невинный облик, на самом деле и счету нет тем, с кем она предавалась парному совершенствованию. Говорят, даже ее учитель Сан Цзинсин гостил у нее за пологом.

Шэнь Цяо и это давно знал, но после напоминания не сдержался и тяжело вздохнул:

– Да разве найдется на свете хоть один человек, кто предавался бы бесчинствам по своей воле? Иногда иного выбора не остается, только и всего. И сколь бы ни ожесточилось чужое сердце, если в нем найдется хоть капля доброты, я вовек того не забуду.

Он помнил: стоило ему оказаться в безвыходном положении, и Бай Жун как могла щадила его. Пусть девушка не была из тех, кто, как говорится, во время снегопада пошлет уголь, но и не бросала камни в оказавшегося на дне колодца. Даже когда ей выпал случай выслужиться перед родной школой, она все равно не стала преследовать Шэнь Цяо, и тот чувствовал, что уже одним этим ей обязан.

Бянь Яньмэй давно знал о великодушии даоса, но не ожидал, что Бай Жун удостоится особого отношения. Про себя он подумал: «С таким мягкосердечием неудивительно, что учитель вертит вами как хочет».

Пока они тихо переговаривались, обитатели горы Сюаньду и адепты Обоюдной Радости дошли до белого каления – и те, и другие приготовились к бою, что называется, клинки обнажены, тетивы натянуты. Однако обитатели Сюаньду были растеряны: они остались без руководства, а среди непрошеных гостей был и Дуань Вэньян в сопровождении незнакомых тюрок. Потому старейшины мешкали с нападением – боялись, что не сумеют одолеть незваных гостей.

Враги, разумеется, догадались, что к чему. Дуань Вэньян криво усмехнулся:

– Я слышал, сегодня ваша уважаемая школа собиралась избрать нового чжанцзяо? Мы как раз поднялись к вам полюбоваться зрелищем, но, похоже, меж вами господствуют разногласия, так что избрать кого-то одного будет сложновато. Может, нам подсобить вам с решением?

– Нечего чужакам лезть в наши внутренние дела! – резко ответил Тань Юаньчунь. – Прошу вас поскорей удалиться, а если откажетесь – не обессудьте!

– По дороге сюда они уже перебили наших учеников без счета, – тут же обрушился на него Лю Юэ. – Разве мы можем теперь их так просто отпустить?!

– Отпускать не хотите – а что вы нам сделаете? – расхохотался Дуань Вэньян.

– Заставим поплатиться жизнью! – Мрачный глухой голос не принадлежал никому из присутствующих, и хотя говоривший, казалось, вложил все свои силы в эти несколько слов, прозвучали они так тихо, что, не будь собравшиеся мастерами боевых искусств, они бы и вовсе ничего не услышали.

Все обернулись на звук – и ужаснулись.

Из зала Трех Чистых, пошатываясь, вышел мужчина в окровавленных одеяниях – он едва держался на израненных ногах, ступал тяжело, хромая, – похоже, он получил серьезные внутренние повреждения. Истерзанное лицо, покрытое запекшейся кровью, было искажено страданием, но на горе Сюаньду не было никого, кто не узнал бы его.

– Юй Ай?!

То был и вправду Юй Ай. Опираясь на бамбуковую палку вместо трости, он шаг за шагом подковылял к собравшимся.

Дуань Вэньян выглядел удивленным:

– А мне сказали, будто чжанцзяо Юй на днях пропал бесследно! Похоже, слухи врут!

Юй Ай смерил его ледяным взглядом:

– Похоже, вы весьма разочарованы, что я не умер?

– Я-то что? – фыркнул Дуань Вэньян. – Да едва адепты Сюаньду сочли, что ты мертв, как тут же начали грызться за место главы. Чжанцзяо Юй, с собратьями по учению держите ухо востро!

– Шиди Юй, – участливо обратился к нему Тань Юаньчунь, – ты ранен. Ступай наложи повязки и иди отдыхать!

Юй Ай поглядел на него и ни с того ни с сего сказал:

– Я ошибался.

Все опешили, не зная, что и думать.

– В чем ты ошибался? – переспросил Тань Юаньчунь.

– Я всецело отдался грезе укрепить школу Сюаньду, заложить основы, благодаря которым она простоит тысячи лет, – ровно заговорил Юй Ай. – Мне казалось, что наши предшественники слишком цеплялись за прошлое и оттого не желали даже взглянуть на мир вокруг. А потому я положил все силы, дабы осуществить свою мечту. Мне стоило многих трудов свергнуть шисюна Шэня, я сговорился с тюрками... и всерьез мнил, будто под моим руководством гора Сюаньду вернет себе славу лучшей даосской школы Поднебесной. Но оказалось, я ошибался с самого начала. Искать союза с тюрками – все равно что уговаривать тигра отдать собственную шкуру. Я отказался добровольно отдать в их власть гору Сюаньду – и они решили нанести мне удар в спину, избавиться от непослушного чжанцзяо и поддержать другого человека, того, кто покорится им во всем. И тогда многовековое наследие школы Сюаньду окажется в их распоряжении.

– Выходит, за твоим исчезновением стояли тюрки? – выговорил потрясенный Тань Юаньчунь.

– Той ночью я пребывал в уединении, – холодно продолжил Юй Ай. – Кто-то послал мне почтового голубя с запиской: почерк был как у шисюна Шэня. Он писал, что ждет меня в саду на заднем склоне горы, но едва я пришел, как на меня тут же напали трое неизвестных в черном, с закрытыми лицами. Они оказались превосходными бойцами – я не смог их одолеть, получил тяжкие раны и рухнул в пропасть. Лишь по счастливой случайности я не погиб – падение мое смягчили ветви деревьев. Видно, Небо смилостивилось надо мной, дозволив вернуться и обличить злодеев.

Лю Юэ нахмурился:

– Иными словами, кто-то выдал себя за шиди Шэня и написал тебе от его имени?

– Кто же были те трое? – проговорил ошеломленный Тань Юаньчунь.

Юй Ай покачал головой:

– Я не знаю, лиц их я так и не увидел. Но я уверен в одном: второго шисюна среди них не было.

– Кто-то написал тебе, подделав мой почерк, и ты тут же поверил, – бесстрастно произнес Шэнь Цяо. – Выходит, совесть мучает тебя.

– Ты прав, второй шисюн, – горько усмехнулся Юй Ай. – До сих пор все, что я делал, не принесло никаких плодов, а принесло... принесло тебе... – Он так разволновался, что на миг умолк, но вскоре, совладав с собой, закончил: – ...принесло тебе лишь боль и страдания. Я виноват перед тобой. Прости меня.

Но если считать, что обычных извинений достаточно, то и предавший родных огню и мечу может уйти безнаказанным. Слово «прости» ничуть не тронуло Шэнь Цяо.

– Ваше превосходительство, вы преувеличиваете, – ответил он.

Выходит, Шэнь Цяо даже не захотел назвать его «шиди»? Юй Ай помрачнел пуще прежнего и горько усмехнулся:

– Что ж, это тоже моя расплата.

– Шиди Юй, – обратился к нему Тань Юаньчунь, – могучий враг у нас на пороге. Быть может, лучше отложить все разговоры на потом?

– Нет! Ибо нападение на меня устроили тюрки! – Юй Ай глубоко вдохнул и повернулся к Дуань Вэньяну: – Несколько дней тому назад я отверг ваше предложение, отказался стать послушной куклой в ваших руках, и следом на меня тут же напали исподтишка. Только глупец поверит, что вы здесь ни при чем!

Дуань Вэньян улыбнулся:

– Не возводите на нас напраслину, чжанцзяо Юй. Я ведь не с горы Сюаньду – разве мог я пробраться сюда, да так, чтобы, как говорится, ни духи не узнали, ни демоны не почуяли? Мне бы пришлось сперва сразиться с вашими учениками!

– Однако если на горе Сюаньду есть предатель, то вам не составило бы труда втайне проникнуть на вершину, – вдруг заметил Шэнь Цяо.

Старейшины, в том числе и Лю Юэ с Тань Юаньчунем, оторопели:

– О чем ты, шиди Шэнь?

– Юань Ин рассказал мне, что, когда тюрки ни угрозами, ни посулами не смогли склонить Юй Ая на свою сторону, они сразу принялись подыскивать иного ставленника, – ровно начал Шэнь Цяо. – Они приходили и к нему, обещали помочь ему стать новым чжанцзяо, если тот согласится во всем слушаться их. Юань Ин отказался, но наверняка они продолжили поиски. Мне думается, кто-то в конце концов не устоял перед соблазном и согласился.

Юй Ай зашелся в кашле и схватился за грудь. Прокашлявшись, он выговорил:

– Все так. Сперва на меня напали, а потом, едва место главы освободилось, как вы тут же поднялись на гору. Откуда бы вам знать? Может, вас кто-то уведомил? Всякому видно – сегодняшние события не случайны!

Дуань Вэньян, как и прочие явившиеся с ним бойцы, пришли сюда явно не языками чесать. Появление Юй Ая застало всех врасплох, но тот все равно уже ни на что бы не повлиял. А вот Шэнь Цяо мог и впрямь нарушить их замыслы.

Приняв решение, Дуань Вэньян переглянулся с Сан Цзинсином и засмеялся:

– Ну раз уж так считает сам чжанцзяо Юй, я не могу не оправдать его ожидания! Делать нечего, придется сыграть роль злодея!

Он легонько взмахнул рукавом и, повинуясь его приказу, тюрки обнажили мечи и ринулись на старейшин, тут же взяв их в плотное кольцо.

Старейшины отличались по мастерству: одни были сильнее, другие – слабее, но даже те, кто, вроде Тань Юаньчуня, считался посредственностью, слыли таковыми только в сравнении с прочими учениками Ци Фэнгэ. На самом деле они не уступали по мощи многим мастерам боевых искусств и не позволили бы одолеть себя первому встречному. Впрочем, и тюрки под предводительством Дуань Вэньяна сразу показали себя достойными противниками. Враги схлестнулись в жаркой битве, мечи так и сверкали.

Сам Дуань Вэньян наблюдал за боем со стороны, заведя руку за спину. С улыбкой на устах он пояснил:

– Всех этих воинов мой наставник обучал лично, среди тюрок они славятся как самые могучие бойцы. Они давно уже наслышаны о превосходных боевых искусствах школы Сюаньду и сегодня желают испросить наставлений. Почтенные монахи, прошу, не сдерживайтесь, сражайтесь в полную силу!

Но разве могли старейшины ему ответить? Все их внимание занимало сражение.

Почувствовав на себе мимолетный взгляд Дуань Вэньяна, Лоу Лян похолодел и, страшась, как бы тот не решил начать с сего ничтожного ученика, невольно укрылся за спиной Шэнь Цяо.

Взмахом меча Лю Юэ заставил тюрок отступить на несколько шагов и крикнул:

– Шиди Шэнь, в прошлом школа Сюаньду причинила тебе немало обид, но, когда Юй Ай объявил тебя изгнанником, я заступился за тебя! Ради памяти совершенномудрого Ци прошу: защити школу Сюаньду! Пусть эти подлецы поплатятся за дерзость!

– Монах Шэнь, – хмыкнул Дуань Вэньян, – вам можно только посочувствовать! Пока вы скитались по белу свету, ради вас и пальцем не пошевелили, но стоило вашим собратьям очутиться в беде, как они только и ждут, что вы на причиненное зло ответите добром. Даже если вы сами не в обиде, то я в обиде за вас! По-моему, вам лучше бы не вмешиваться – сие дело вас никак не касается, ну а как все они перемрут, место чжанцзяо само упадет вам в руки. Что думаете?

– Ничего, – безразлично откликнулся Шэнь Цяо. – Пусть Юй Ай захватил власть на горе Сюаньду – я по-прежнему остаюсь учеником Ци Фэнгэ.

Он обнажил клинок, до сих пор висевший за спиной. Скорбь гор и рек так и засиял под ослепительным полуденным солнцем – словно солнечные лучи заиграли в прозрачной воде. Всем почудилось, что где-то вдали прокатился раскат грома, донесся неясный гул ветра.

– Пока я здесь, пусть никто не смеет и думать о том, чтобы покорить Сюаньду, – Шэнь Цяо говорил спокойно, без тени той устрашающей мощи, от какой содрогаются горы и сама земля, но тон его был таков, что никто не посмел бы пренебречь его словами.

– Шиди Шэнь! Дозволь помочь тебе! – вдруг воскликнул кто-то. От ворот к залу Трех Чистых бежали трое: впереди – старейшина Кун Цзэн, а за ним – двое его учеников, Лэ Ань и Юнь Чан, которых Шэнь Цяо повстречал у подножия.

Юноши следовали за Шэнь Цяо, держась в отдалении, и хотели сперва просто посмотреть, что к чему, но, к своему удивлению, наткнулись на тюрок и адептов Обоюдной Радости, что явились бесчинствовать к ним на гору. Вмешиваться во внутренние распри школы юноши бы не посмели, но вторжение внешнего врага – дело другое. Они мигом бросились к своему учителю, старейшине Куну, и вместе с ним поспешили на подмогу.

Подойдя к Шэнь Цяо, Кун Цзэн поклонился:

– Кун Цзэн опоздал. Прошу чжанцзяо определить наказание.

Шэнь Цяо кивнул ему в знак приветствия:

– Вы пребывали в затворе, старейшина Кун, то – важная ступень в совершенствовании, однако в час опасности вы все равно поспели вовремя – это ли не счастье? За что вас наказывать?

Поправлять старика Шэнь Цяо не стал – то ли не заметил обращение «чжанцзяо», то ли счел его уместным.

Кун Цзэн залился краской от стыда: на самом деле затвор был всего лишь отговоркой, чтобы устраниться от выборов нового чжанцзяо. Не зная, раскусил ли его Шэнь Цяо, старейшина Кун уклончиво ответил:

– Сильный враг стоит перед нами, как можно в такое время думать лишь о совершенствовании? Чжанцзяо, вам незачем утруждаться самому, дозвольте мне разделаться с этими разбойниками!

Дуань Вэньян даже не шелохнулся – так и стоял, по-прежнему заложив руку за спину. К старейшине Куну он не отнесся всерьез:

– Боюсь, вы мне не соперник.

Кун Цзэн криво улыбнулся:

– Говорить легко, а вот покажи-ка себя в деле!

Обнажив меч, он бросился на Дуань Вэньяна.

Теперь, когда сражение разгорелось с новой силой, Обоюдная Радость тоже не осталась в стороне: все, кроме Сан Цзинсина, ринулись на старейшин. Повсюду зазвенели клинки.

Лэ Ань и Юнь Чан, само собой, помогали учителю. Увы, они были слишком молоды и еще не успели в совершенстве овладеть боевыми искусствами, а потому противостояние с Сяо Сэ и Бай Жун оказалось им не по силам. Вскоре юноши очутились в заведомо проигрышном положении – куда ни повернись, враг уже был наготове.

Углядев брешь в защите Юнь Чана, Сяо Сэ голой рукой пронзил стену из «ци меча» противника и стремительным движением схватил юношу прямо за горло – тот и глазом не успел моргнуть. Стоит Сяо Сэ чуть стиснуть пальцы – и Юнь Чан распрощается с жизнью!

Все случилось так быстро, что Лэ Ань не успевал прийти к нему на помощь, а сам Юнь Чан никак не мог дать отпор. Он думал, его ждет верная смерть, но тут рядом раздался чей-то насмешливый голос:

– Сяо Сэ, ты ведь прославленный боец, зачем тебе размениваться на какую-то мягкую хурму? Или что потверже не по зубам?

Хватка на шее Юнь Чана тут же пропала, и его захлестнул запоздалый испуг – юноша понимал, что побывал на волосок от гибели.

Бянь Яньмэй нанес удар, и Сяо Сэ пришлось волей-неволей оставить Юнь Чана и вступить в новую схватку. Заслонившись веером от чужой атаки, он наполнил излюбленное оружие внутренней ци и ударил в ответ. Рукава противников взметнулись, и в один миг они обменялись добрым десятком ударов.

– Я-то думал, старший ученик Янь Уши – поистине выдающийся мастер, а оказалось, ничего особенного! – ухмыльнулся Сяо Сэ. – Как я погляжу, от Юй Шэнъяня ты недалеко ушел!

Перед залом Трех Чистых развернулось неистовое и кровопролитное сражение, однако Шэнь Цяо посреди всеобщей сумятицы замер – потому что был еще один человек, до сих пор стоящий на месте. Сан Цзинсин.

На Пробе меча Шэнь Цяо не довелось с ним сразиться: сперва помешала Юань Сюсю, а затем и вовсе явился Хулугу.

Зато Сан Цзинсин успел оценить, насколько Шэнь Цяо переменился. Теперь он видел совершенно другого человека, который ничуть не походил на беспомощного слепца, всецело зависящего от милости других. Казалось, даос стал еще величественнее, однако сей удивительный цветок отрастил колючки – его уже так просто не сорвать.

Сан Цзинсин горько сожалел, что в тот день так и не смог захватить даоса и, хуже того, сам тяжело пострадал. Их вражда длилась слишком долго, и Сан Цзинсин поклялся, что в этот раз не даст Шэнь Цяо уйти. К тому же он понимал: он вынудил даоса разрушить собственное основание, средоточие боевых искусств, а значит, и Шэнь Цяо никогда не согласится на мир.

– Гляжу на тебя, Шэнь Цяо, и мне так жаль! – вдруг с улыбкой заговорил он.

Шэнь Цяо молча посмотрел на него. Он не стал ничего спрашивать, но Сан Цзинсин продолжил:

– Так жаль, что не я нашел тебя у подножия пика Полушага.

А как бы иначе Янь Уши настолько преуспел?

Столь одаренный воин, да с таким запасом ци – даос как будто родился для пользы Обоюдной Радости, ему следовало бы провести всю жизнь в роли сосуда для чужого совершенствования.

Шэнь Цяо не удивился словам Сан Цзинсина и не разгневался. Вместо того он внезапно задал совершенно не относящийся к делу вопрос:

– Где глава Юань? С нашей последней встречи прошло немало времени, сей ничтожный даос совсем истосковался.

Сан Цзинсин усмехнулся:

– Ах да, я совсем забыл тебе сказать: у школы Обоюдной Радости новый глава. Если когда-нибудь захочешь у нас погостить, я свожу тебя к пруду, где покоятся ее останки^[74].

Шэнь Цяо приподнял брови:

– Ты убил ее?

– Неужто ты удивлен?

Шэнь Цяо медленно покачал головой:

– Я давно наслышан о вашей вражде, но глава Юань не стала бы сидеть сложа руки и покорно ждать смерти.

– Она и впрямь была хитра и не скупилась на мелкие уловки, потому мне и пришлось так долго выжидать, чтобы ее убить.

– Жаль, – отозвался Шэнь Цяо.

– Тебе она нравилась?

– Глава Юань хоть и была женщиной, но, в отличие от тебя, обладала достоинством, подобающим главе школы, – сказал Шэнь Цяо. – Если ты стал новым главой, боюсь, завтра Обоюдной Радости придется искать нового господина.

– На что ты намекаешь? – оскалился взбешенный Сан Цзинсин.

– На то, что сегодня я тебя убью.

И с этими словами Шэнь Цяо ринулся в бой.

Легкое движение запястья – и, казалось, даос обернулся бесплотной тенью, растворившейся во всепоглощающем свете меча.

Тело во всем повинуется воле, меч же во всем повинуется сердцу. Горы и реки охвачены скорбью, небо с землею бледнеют от страха!

Глава 42

Пожиная плоды

Свет меча Шэнь Цяо застлал небо и землю, но Сан Цзинсин тоже зря времени не терял. И пусть со стороны казалось, что полог, сотканный из «ци меча» даоса, ни за что не прорвать, глава Обоюдной Радости не отступил.

Как-никак, он и сам был могучим бойцом.

Стремительный, словно падающая звезда, Сан Цзинсин точно сам обратился вихрем: рукава его так и развевались, вот он взмыл в небо, завис в воздухе – и нанес удар.

Свет меча даоса и порыв ветра, поднятого ударом Сан Цзинсина, встретились – точно разлетелось вдребезги отражение сверкающих звезд в водной глади: на миг замерло, а потом затрепетало и рассыпалось на мелкие осколки. Сан Цзинсин все же пробил брешь в защите врага!

Но на землю глава Обоюдной Радости так и не опустился: под ногами его не было никакой опоры, однако он поднимался все выше и выше – словно ступал по незримым камням.

И без того всегда статный и горделивый, он теперь парил чуть ли не под облаками, и полы его одеяний хлопали на ветру. «Следами резного дракона» он овладел в совершенстве, и теперь сам напоминал дракона, летящего в небесах, чей свирепый рык приказывает всему живому склониться перед повелителем. Каждое его движение дышало такой мощью, что думалось: еще немного – и расколется небосвод.

Внизу тем временем разворачивалось настоящее побоище. Однако некоторые ученики школы Сюаньду еще плохо владели боевыми искусствами, а потому они, хоть и обнажили мечи, остались в стороне, наблюдая за сражением и подбадривая товарищей.

При виде грозной силы Сан Цзинсина у многих сердце сжалось, а меж тем его истинная ци сгустилась, и в небе появился громадный дракон. Повинуясь воле хозяина, он с пронзительным свистом устремился прямо на Шэнь Цяо. Каким тот казался слабым и хрупким!

Лоу Лян задрал голову, присмотрелся и застыл с разинутым ртом. Его охватил стыд и мучительное ощущение собственного ничтожества – слишком уж велика была разница между ним и могучим воином в вышине. Сколько времени ему придется потратить на совершенствование, чтобы достичь подобного мастерства? Ему бы и одной десятой такой силы хватило. Но если противник столь страшен... то справится ли дядюшка Шэнь?

Бянь Яньмэй вел ожесточенный бой с Сяо Сэ, а Лэ Ань сражался с Бай Жун. Юнь Чан не был могучим бойцом, потому не стал вмешиваться, чтобы ненароком не помешать шисюну, и лишь внимательно наблюдал за противостоянием, готовый в любой миг прийти на помощь. По правде говоря, Бай Жун в силе многократно превосходила Лэ Аня, да юноша и сам видел, что красавица-демоница даже не начала драться в полную силу, а лишь дразнит его, играючи уходя из-под стремительных ударов меча. Лэ Ань кипел от гнева – но деваться было некуда, приходилось держать себя в руках и продолжать поединок.

– Что за колдовство?! Как Сан Цзинсин ходит прямо по воздуху? – вырвалось у кого-то из учеников.

Юнь Чан разъяснил:

– Летать он не умеет – он все-таки не бессмертный небожитель. Вглядитесь: в каждый шаг он вкладывает собственную силу – наступает на ногу, затем отталкивается и так шаг за шагом поднимается выше и выше, просто делает это так быстро, будто воспаряет к самым облакам! Учитель рассказывал мне, что школа Обоюдной Радости владеет цингуном «Шестнадцать шагов Неба и бездны», требующим огромного запаса внутренней силы, – наверняка это его мы сейчас наблюдаем.

Всмотревшись, ученики убедились в правоте Юнь Чана, но разгадка тайны лишь ввергла их в пучину отчаяния: было ясно, что в одночасье таким цингуном не овладеть, а с такими задатками, как у них, можно жизнь положить на постижение боевых искусств, но так и не достичь подобных вершин.

И снова все подумали: если Сан Цзинсин столь могуч, то как выстоит против него дядюшка Шэнь?

Мысли так и роились в головах зрителей, но для сражающихся прошло лишь мгновение. Раззявив пасть в безмолвном рыке, огромный дракон мчался на Шэнь Цяо посреди воющей бури. Вот он уже совсем близко: рукава даоса трепещут на пронизывающем ветру, еще немного – и ураган подхватит его и унесет прочь...

Сан Цзинсин ответил поистине сокрушительной атакой!

Под натиском истинной ци «Следов резного дракона» ослепительный свет меча Шэнь Цяо медленно померк, стал угасать – и постепенно пропал совсем, словно его окончательно поглотила чужая мощь.

Наблюдавшие за поединком терзались одним вопросом: неужели он... проиграл?

Юнь Чан, Лоу Лян, да и остальные ученики пали духом. «Быть может, сегодня – последний день школы Сюаньду», – думалось им. И вместе с тем они чувствовали: все идет своим чередом, другого и не следовало ожидать, ведь Сан Цзинсин так невообразимо силен, что, пожалуй, никто из присутствующих ему не ровня.

Казалось, свет меча потух навсегда – но вот в холодной мгле вновь забрезжил огонек, разгораясь все ярче и ярче, – и наконец тьму пронзил луч света.

Нет, то был не просто свет, то был сияющий клинок!

Свет меча еще не рассеялся, а Шэнь Цяо уже пропал из виду. Белая радуга стрелой пронзила кровожадную пасть сотворенного из истинной ци дракона, и тот развеялся в прах!

Все заслоны, воздвигнутые внутренней силой Сан Цзинсина, разрушились от удара, сам он, по-прежнему парящий в воздухе, едва заметно пошатнулся.

Никто и ахнуть не успел, как белая радуга раскинулась от горизонта до горизонта. Человек казался лишь тенью, но меч его был самым что ни на есть настоящим. Шэнь Цяо двигался столь стремительно, что глаз не улавливал его перемещений – быстрее молнии!

Конечно, мастерством Сан Цзинсин во много раз превосходил каких-то учеников, к тому же, находясь недалеко от Шэнь Цяо, ясно различал каждый шаг противника. Но это отнюдь не означало, что он готов встретиться с врагом лицом к лицу. Увидев, что даос в мгновение ока перешел от защиты к нападению, яростным натиском сведя на нет его атаку, Сан Цзинсин предпочел покамест уклониться и подался назад – к залу Трех Чистых.

Одним прыжком преодолев несколько чжанов, он едва коснулся ногой загнутого угла крыши, покачнулся и тут же, развернувшись, снова устремился на Шэнь Цяо!

На этот раз Сан Цзинсин вложил в «Следы резного дракона» всю свою мощь. Глава Обоюдной Радости счел, что достаточно испытал искусство даоса, понял, что к чему, и более нет нужды сдерживаться.

В конечном итоге лишь сила определяет исход противоборства – когда в бою встречаются настоящие мастера, никакие уловки и хитрости не помогут.

Шэнь Цяо глубоко впечатлил Сан Цзинсина, он не раз представлял, как тот окажется у него в руках, и чем дольше главе Сану не удавалось заполучить даоса, тем сильнее он жаждал добиться желаемого. Он даже немного завидовал удаче Янь Уши.

Однако Сан Цзинсин хорошо помнил, что Шэнь Цяо даже слепота и почти полная утрата мастерства не помешали собраться с силами и сразиться с ним. Даос был готов погибнуть сам, лишь бы погубить противника. Глава Обоюдной Радости понимал: это означало, что дух его несокрушим и он будет драться не на жизнь, а на смерть. Такого врага нельзя недооценивать.

И Сан Цзинсин решил его не щадить. Он вложил в удар почти всю истинную ци.

Каждый желал противнику гибели, каждый полнился решимостью победить.

Ураган, порожденный ладонью Сан Цзинсина, разбушевался пуще прежнего – будто шторм свирепствовал в море, и громадные волны вздымались до самых туч, грозя разодрать небо в клочья. То было наивысшее воплощение «Следов резного дракона»: из бурлящих потоков ци Сан Цзинсина соткались девять драконов, ринулись в разные стороны, а потом разом устремились на Шэнь Цяо!

Все наблюдали за поединком, затаив дыхание. Даже те, кто и сам сражался, невольно замешкались, ожидая исхода.

Когда дерутся два тигра, одному не уйти невредимым. И Шэнь Цяо, и Сан Цзинсин слыли прославленными мастерами, так кто кого?..

Пусть молва о списке Стеклянного дворца давно уже долетела до обитателей горы Сюаньду, и те уже знали, что Шэнь Цяо входит в десятку сильнейших бойцов Поднебесной, но слухи есть слухи. Лучше убедиться воочию, чем довериться чужим словам, а поскольку мало кому из присутствующих довелось лицезреть боевое мастерство Шэнь Цяо, они не решались поверить в то, что о нем рассказывали. Слишком уж глубоко отпечаталось в общей памяти его поражение на пике Полушага. У всех перед глазами до сих пор стоял торжествующий Кунье и чжанцзяо, летящий в пропасть, и пусть ныне все переменилось, те, кто не видел, как Шэнь Цяо шаг за шагом поднимается из пучины несчастий и возвращает утраченную мощь, до сих пор сомневались в его силе и возможности победить Сан Цзинсина.

Чужая истинная ци бурливым прибоем хлынула на даоса со всех сторон, окружая его тесным кольцом и отрезая пути к отступлению, а затем собралась в единый поток и обрушилась ему на голову. Десятилетия постижения «Следов резного дракона» воплотились в ударе Сан Цзинсина: никакой именитый боец, будь то даже сам Янь Уши, не смог бы пренебречь подобной атакой, словно ничего не произошло.

И Шэнь Цяо сделал свой ход, вдруг воспарив ввысь! Разящий меч пал на врага, словно горный хребет разрубил.

Казалось, в одночасье обрушились скалы и растрескалась земля, внутренняя сила, подобно ревущей реке, мчащейся к морю, хлынула на врага, и каждая волна обрушивалась страшнее предыдущей. Два потока истинной ци столкнулись друг с другом. Мощный удар всесокрушающего меча, громовой грохот – и кровь полилась изо рта Сан Цзинсина. Не выдержав чужого натиска, он рухнул и под напором истинной ци отлетел назад, прямо на крышу зала Трех Чистых.

Но, едва коснувшись кровли, глава Сан тут же оттолкнулся ладонью, вскочил на ноги и подпрыгнул, устремившись к Шэнь Цяо, чтобы нанести тому три удара подряд.

Шэнь Цяо уже приготовился было отразить мечом новую атаку, как вдруг где-то позади раздался свист – очень тихий, едва слышный, но чуткое ухо даоса уловило странный звук.

Что-то с огромной скоростью летело ему прямо в спину, не оставляя ни малейшей возможности увернуться. Как бы ни был Шэнь Цяо ловок и быстр, он все же был человеком, а не бесплотным духом. К тому же все его помыслы были сосредоточены на противоборстве с Сан Цзинсином, он не смел отвлечься ни на миг и уже занес наполненный ци клинок. Ни уклониться, ни отскочить в сторону он не успевал, а о том, чтобы развернуться и отразить внезапное нападение, и говорить было нечего.

А три удара Сан Цзинсина грозили вот-вот обрушиться на него!

Каждый последующий удар обещал быть сильнее предыдущего и ничуть не слабее того, с которого начался бой. К тому времени Шэнь Цяо уже понял: Сан Цзинсин сплюнул кровь не из-за тяжких ран, а из хитрости, дабы противник потерял бдительность и обнажил бреши в защите.

А свист сзади все приближался. Шэнь Цяо скрипнул зубами: делать нечего, придется встретить вероломную атаку с незащищенной спиной. Все его внимание было поглощено Сан Цзинсином.

И вдруг сбоку метнулась какая-то тень, закрывая собой Шэнь Цяо.

Тот услышал лишь приглушенный стон, а затем тяжелый звук падения тела на землю.

Послышались крики:

– Дядюшка Юй!

Сердце Шэнь Цяо сжалось, но он не мог оглянуться – воздев меч, даос бросился на главу Обоюдной Радости.

Скорбь гор и рек грозой обрушился на врага – казалось, на небосводе разом взошли солнце и луна, а свет меча обратился мириадами звезд, но сиял еще ярче, еще ослепительнее. А потом звезды осыпались на землю – зрелище неописуемой красоты, что притягивает взоры и поражает в самое сердце! И лишь те, кому довелось своими глазами узреть сие великолепие, чувствовали исходящую от него ужасающую, поистине смертоносную мощь.

Обнаружив, что Шэнь Цяо успешно отразил все три удара, Сан Цзинсин не раздумывая бросился бежать – он никогда не считал, что честь дороже жизни, уж скорее верил, что пока растет лес на горах, хворост на них найдется^[75]. Он только-только вырвал место главы школы у Юань Сюсю и даже не успел сполна насладиться торжеством! Иными словами, Сан Цзинсину было что терять, а потому, в отличие от Шэнь Цяо, победа ценой собственной жизни его не устраивала. Он проиграл уже в тот миг, когда утратил волю к борьбе.

Но едва Сан Цзинсин кинулся наутек, за ним с легкой непринужденностью, присущей лишь «Радужной тени посреди неба», полетел свет меча, неустанно преследуя беглеца, подбираясь к нему все ближе и ближе.

Многие из очутившихся в тот день на горе Сюаньду посвятили жизнь искусству меча, однако никогда прежде им не доводилось видеть столь совершенного, достойного самих небожителей владения клинком. Потрясенные, они наблюдали за ходом сражения, не в силах отвести глаз.

Холодок пробежал меж лопаток Сан Цзинсина, а следом тело пронзила резкая боль. Главе Обоюдной Радости не верилось, что «Шестнадцать шагов Неба и бездны» могли уступить «Радужной тени посреди неба». Теперь у него не осталось ни малейшей возможности победить, и сердце сковал страх. Сан Цзинсин ускорил шаг: пришло время показать все, чего он достиг за десятки лет оттачивания цингуна, и вскоре его тень легким дымом скрылась из виду. На земле остались лишь капли крови.

Все это время Бай Жун внимательно следила за ходом боя, и теперь ее прекрасные глаза сверкнули.

– Учитель! – послышался ее нежный голосок. – Что с вами?!

Тут же позабыв о Лэ Ане, Бай Жун помчалась вдогонку за Сан Цзинсином.

Сяо Сэ про себя досадовал на двуличную Бай Жун, но еще больше – на собственную нерасторопность. Он отвлекся всего на миг, а Бянь Яньмэй уже ударил его прямо в грудь. Сяо Сэ сплюнул подступившую к горлу кровь и отпрянул на несколько шагов.

Шэнь Цяо не стал гнаться за врагом и наконец оглянулся.

Серебряный шип примерно с ветку толщиной глубоко пронзил грудь Юй Ая, изо рта бежала кровь, лицо побелело. Дела его явно были плохи.

Забрав Юй Ая из рук Юнь Чана, Шэнь Цяо коснулся чужого запястья, вливая истинную ци, и сердце его сжалось.

Юй Ай уже получил тяжкие раны в сражении с тремя неизвестными, потом потратил немало сил, взбираясь обратно на гору, а теперь принял на себя удар, предназначавшийся Шэнь Цяо. Пульс его едва прощупывался и грозил оборваться в любой миг, точно стрела на излете или свеча, что того и гляди погаснет на пронизывающем ветру. Пожалуй, даже высшие золотые бессмертные^[76] не смогли бы спасти несчастного.

Но истинная ци все же оказала свое действие: Юй Ай едва заметно вздрогнул и медленно открыл глаза.

Едва осознав, что он лежит на руках Шэнь Цяо, Юй Ай стиснул его запястье.

– Второй шисюн... – слабо заговорил он. – А-Цяо...

– Я здесь. – Как Шэнь Цяо ни злился на брата по учению, гнев его испарился после того, как Юй Ай принял на себя предназначавшийся шисюну роковой удар. У Шэнь Цяо защемило сердце: – Не торопись, отдохни, – мягко ответил он, пытаясь успокоить Юй Ая. – Я вылечу тебя.

Юй Ай лишь покачал головой и через силу продолжил:

– Тот, кто пытался убить тебя... это Тань... Тань Юаньчунь!

Шэнь Цяо, вне себя от удивления и ярости, огляделся по сторонам. Он-то думал, Тань Юаньчунь сражается с тюрками, но тот куда-то пропал. Дуань Вэньян же отбивался сразу от двух старейшин, а значит, ему было не с руки нападать на Шэнь Цяо.

– Не беспокойтесь, – сказал Бянь Яньмэй. – Старейшина Лю уже бросился за ним в погоню. Пожалуй, я к нему присоединюсь!

Он повернулся к Кун Цзэну, учителю Лэ Аня и Юнь Чана:

– Сделайте одолжение, присмотрите тут за всем, старейшина Кун.

Кун Цзэн припоздал и потому не знал, кто этот юноша. Старик понял лишь, что перед ним хороший знакомый Шэнь Цяо, и, не смея показаться неучтивым, тут же откликнулся:

– Не волнуйтесь, любезный друг, я останусь здесь.

Сговор Тань Юаньчуня с тюрками против Юй Ая удивил Шэнь Цяо, но все же не потряс до глубины души. За всякое зло рано или поздно приходит расплата, и, замыслив предательство, Юй Ай должен был понимать, что однажды и его предадут точно так же, ибо каждому воздается по делам его. Однако Шэнь Цяо и помыслить не мог, что в решающий миг Юй Ай смело выступит вперед и защитит его ценой собственной жизни.

– А-Цяо, ты по-прежнему ненавидишь меня? – спросил Юй Ай.

– Я не знаю, – признался Шэнь Цяо, не желая обманывать его. – Когда учитель передавал мне место чжанцзяо, я даже не представлял, чем это обернется. Знал бы наперед – ни за что не встал бы во главе школы.

– Я тоже... не представлял... – горько усмехнулся Юй Ай и закашлялся – из уголка рта снова потекла кровь. – Раньше я думал... что все делаю правильно... Что учитель слишком закостенел, что ты никчемен... Но потом... потом я понял... если кто и ошибался – то это я... только я, от начала до конца...

– Школа Сюаньду слишком долго жила отрешившись от мира, не желая даже слышать о том, что происходит за ее стенами, – с чувством заговорил Шэнь Цяо. – Ей нужны перемены. Я всем сердцем хотел сберечь наследие учителя и защитить школу, но никогда не задумывался о том, не пора ли ей встать на другой путь. Ты совершил лишь одну ошибку: сговорился с тюрками и отравил меня, в остальном же твоя преданность школе оказалась гораздо больше моей.

– И все же... все это – моя вина... Мне не следовало сомневаться в тебе... завидовать тебе... – Юй Ай снова закашлялся, кровь хлынула пуще прежнего. Испугавшись, Шэнь Цяо попытался перелить ему еще ци, но обнаружил, что его внутренняя сила бесследно растворяется в теле Юй Ая – точно ил в океане.

– Теперь... теперь я расплатился с тобой собственной жизнью... Не надо больше ненавидеть меня... ладно, А-Цяо?.. – Юй Ай, казалось, не замечал ничего, лишь по-прежнему сжимал руку брата по учению.

Горячие слезы покатились из глаз Шэнь Цяо прямо на тыл ладони Юй Ая. Тот чуть вздрогнул от их жара, но через силу улыбнулся:

– Ты... ты плачешь из-за меня... Значит, ты простил меня, правда?

– Простил. Как только поправишься, мы с тобой вместе сходим навестить могилу учителя, – выговорил Шэнь Цяо.

Теплота в его голосе напомнила Юй Аю о временах обучения, и мыслями он унесся назад, в прошлое:

– Как бы мне хотелось... – сквозь кашель заговорил он, – как бы мне хотелось вернуться в детство... Ты от имени учителя обучал нас с Юань Ином искусству меча... держался так важно... а все равно оставался очаровательным малышом... Я все гонялся за тобой... хотел, чтобы ты звал меня шисюном... А потом я тебе так надоел... что ты стал от меня прятаться... а я тебя искал... искал...

Голос его звучал все тише и тише, пока не оборвался совсем.

Пальцы, что крепко стискивали запястье Шэнь Цяо, медленно разжались – сила покинула их вместе с угасшей жизнью, и рука Юй Ая мягко соскользнула вниз.

Шэнь Цяо застыл. Яростное сверкание клинков, свирепый лязг металла – все померкло для него. Опустив голову, он обнимал холодеющее тело Юй Ая, и никто бы не смог сказать, что творилось у него на душе.

Быть может, он тоже вспоминал минувшие дни, когда вместе с соучениками жил на горе, делил с ними кров и пищу и вместе постигал боевое искусство. Но былого не вернуть, с тех пор все переменилось, и ничто уже не будет таким, как прежде. Как есть ошибки, которых ни за что не исправить, и трещины, которые не склеить, так и мертвых не воскресить.

Глядя на Шэнь Цяо, Юнь Чан и сам невольно прослезился, но он, как-никак, был человеком посторонним и быстро оправился, вспомнив, что творится вокруг:

– Дядюшка Шэнь! Дядюшка Шэнь! – окликнул он Шэнь Цяо.

Тот не шелохнулся, и Юнь Чан встревожился еще больше: как бы тот не повредился рассудком от горя.

Окинув взглядом гору, Юнь Чан понял, что обстановка отнюдь не переменилась к лучшему.

Самый могучий их враг, Сан Цзинсин, бежал, но почти все остальные адепты Обоюдной Радости по-прежнему сражались. Сяо Сэ только что получил рану от руки Бянь Яньмэя, но та оказалась поверхностной, а сам Бянь Яньмэй вместе со старейшиной Лю покинул поле боя, отправившись в погоню за Тань Юаньчунем. Из семи старейшин Сюаньду осталось пятеро, и им нелегко пришлось: нужно было сдерживать натиск Дуань Вэньяна, давать отпор явившимся вместе с ним тюркским мастерам, а еще противостоять Сяо Сэ и его спутникам.

Кун Цзэн хоть и входил в число старейшин, но по силе все равно немного уступал Дуань Вэньяну. Он не выстоял против яростного натиска противника, чуть не выронил меч, оступился и, пошатнувшись, упал. Пытаясь прикрыть спину, он оставил грудь без защиты, и враг тут же воспользовался его ошибкой. Кнут Дуань Вэньяня наполнился истинной ци, вдруг выпрямился, точно меч, и в свирепой атаке устремился старику прямо в сердце!

Перепуганный Юнь Чан с мечом в руке бросился на помощь учителю, но зрение было быстрее, чем ноги: он опаздывал на три-четыре шага. А кнут Дуань Вэньяна уже коснулся одежд Кун Цзэна: вот разошлась ткань, еще немного – и острие пронзит плоть, нанеся смертельную рану... Юнь Чан невольно вскрикнул: неужели учитель погибнет вот так, прямо у него на глазах?

И вдруг какая-то тень мелькнула перед ним. Юнь Чан подумал, ему померещилось, но, сморгнув, увидел: кнут отклонился в сторону, а рядом с учителем появился еще один боец.

– Дядюшка Шэнь! – вырвалось у него. Радость и удивление звенели в голосе юноши, пусть он сам того и не замечал.

– Отведи дядюшку Куна в сторону, чтобы его не ранили: мечи слепы, – не оборачиваясь, распорядился Шэнь Цяо. Он помог Кун Цзэну подняться на ноги и тут же бросился на Дуань Вэньяна.

Тюрок думал, что поединок с Сан Цзинсином измотал Шэнь Цяо, и надеялся, что того будет легче одолеть, но запас внутренней силы противника оказался подобен неиссякаемому источнику: ци свободно лилась в клинок, выплескивалась наружу светом меча и окутывала даоса прочной завесой, не оставляя ни единой бреши, – вот уж точно, платье небожителей не имеет швов! Как бы прекрасно Дуань Вэньян ни владел кнутом, он понял, что Шэнь Цяо ему не по силам.

– Монах Шэнь, может, уберем оружие и договоримся? Я не Сан Цзинсин, меж нами нет давней вражды и лютой ненависти, а сегодня я пришел на гору Сюаньду лишь по приглашению Тань Юаньчуня. Смерть Юй Ая тоже целиком и полностью на его совести. Как известно, за каждой обидой стоит свой обидчик, за каждым долгом – должник, и спрашивают с виноватого. Подумайте об этом, монах Шэнь!

Дуань Вэньян отличался от своего учителя. У него были выдающиеся способности, и Хулугу ценил его выше прочих учеников, однако Дуань Вэньян родился наполовину ханьцем и как нельзя лучше осознавал: тюрки никогда не станут уважать его как Хулугу. Поэтому и дела он вел совсем не так, как учитель: всегда искал выгоду и обдумывал, стоит ли результат усилий.

Хоть и говорят, будто учитель и ученик – все равно что отец и сын, бывает так, что и у тигра родится щенок. У могучего наставника не всегда вырастают воспитанники под стать, и пример тому – Ци Фэнгэ. В свое время совершенномудрый Ци прославился как герой всей Поднебесной, но ученики его были весьма несхожи между собой, и столь же различны оказались их пути. Даже вернись Ци Фэнгэ с того света, он бы все равно не сумел навязать им свои взгляды и принудить жить так, как он считал нужным.

Будь на месте Дуань Вэньяна Хулугу, он сражался бы с Шэнь Цяо до окончательной победы или поражения, но Дуань Вэньян видел, что сегодня ему уже не добиться желаемого, и потому начал готовиться к отступлению.

– Тань Юаньчуня здесь нет, и ты волен говорить все что угодно, – ровно отозвался Шэнь Цяо. – Правду я узнаю, когда пленю тебя и устрою вам очную ставку.

Впрочем, удары он стал наносить и впрямь чуть медленнее, и Дуань Вэньян, догадавшись, что даос готов его выслушать, воспрял духом.

– Наши дороги не раз пересекались, монах Шэнь, – поспешно заговорил он. – И пусть мы никогда не водили дружбы, я знаю, вы великодушны как никто другой, вам ведома не только ненависть, но и справедливость. А теперь судите сами: мой шиди Кунье уже пал от вашей руки, вы сполна рассчитались с ним за случившееся на пике Полушага, Юй Ай тоже мертв, так что нам ни к чему более сражаться.

– Выходит, сегодня вы поднялись на гору не для того, чтобы захватить школу Сюаньду, пока та уязвима? – осведомился Шэнь Цяо.

Дуань Вэньян спокойно улыбнулся:

– Находясь на службе, надобно думать о государственных делах^[77], так говорите вы, ханьцы. Мы с вами принадлежим к разным сторонам, а значит, и цели у нас разные. Раз я из тюркских земель, то и тружусь на благо тюрок – сие очевидно, и не нужно меня за это винить. Если бы Тань Юаньчунь втайне не послал весточку, откуда бы мы знали, что сегодня старейшины соберутся на совет выбирать нового чжанцзяо? Недаром сказано: сначала – успокоение внутри, потом – отпор внешнему врагу^[78], монах Шэнь!

Шэнь Цяо так поразило его лицемерие, что он не сдержался:

– Юй Ай рассказал, что попал в засаду и рухнул в пропасть. Вы ведь наверняка приложили к этому руку?

– Приложил, – не стал отпираться Дуань Вэньян. – Но как бы я попал на гору без помощи Тань Юаньчуня? Он рассказал, что на заднем склоне Сюаньду есть извилистая тропа, которая никем не охраняется: нужно лишь пройти сквозь магическое построение, и окажешься на вершине. Скажу прямо, мы с Тань Юаньчунем давно уже заключили соглашение. Уговор был таков: мы с главой Саном приводим своих бойцов на гору и вырезаем всех старейшин, выступавших против Тань Юаньчуня, а затем он успешно отражает наше нападение, становится чжанцзяо и делится с нами сокровищами Пурпурного дворца: как драгоценностями, так и древними трактатами. То был безупречный план, и, если б не ваше нежданное появление, монах Шэнь, все прошло бы гладко.

Шэнь Цяо знал Тань Юаньчуня не один десяток лет – ему бы и в голову не пришло, что кроткий и отзывчивый дашисюн, каким он его помнил, на самом деле предатель, под чьей показной верностью скрываются коварные замыслы. И пусть он уже какое-то время подозревал Тань Юаньчуня, в душе еще теплилась надежда, что у того найдется оправдание. Лишь подлый удар в спину, предназначавшийся Шэнь Цяо, но сгубивший Юй Ая, настолько потряс даоса, что он с ужасом осознал: быть может, за все эти годы никто на горе Сюаньду на самом деле ни разу не видел истинного лица Тань Юаньчуня.

Словно почувствовав, что творилось на душе у Шэнь Цяо, Дуань Вэньян даже попытался его утешить:

– Знать человека в лицо – отнюдь не то же, что знать его сердце. Не убивайтесь так, монах Шэнь. По правде говоря, Тань Юаньчунь немало повлиял на решение Юй Ая принять из рук моего шиди «Радость от встречи» и отравить вас – все подстрекал его да подначивал. Не посмею утверждать, будто Юй Ай пытался погубить вас лишь по его указке, но, так или иначе, без Тань Юаньчуня с его крамольными речами не обошлось.

– У вас есть доказательства?

Дуань Вэньян улыбнулся:

– Конечно же, нет. Кунье и Юй Ай уже мертвы – не в моих силах вернуть их с того света и расспросить. Я лишь рассказываю то, что слышал от шиди, а уж сколько в том правды – это вы, монах Шэнь, выясните сами, когда побеседуете с Тань Юаньчунем!

С этими словами он вдруг отстранился, убрал меч и свистнул – похоже, то был условный знак для явившихся с ним тюрок: они тут же прекратили бой и вместе с предводителем отправились восвояси. Уходя, Дуань Вэньян даже не оглянулся, лишь издалека донеслось:

– Когда мы поднимались на гору, погибло двое учеников Сюаньду – их убили люди Обоюдной Радости, не мои. Вы можете убедиться в том, монах Шэнь, осмотрев их раны, так что не записывайте сей долг на мой счет!

– Бесстыжий! Позор тебе! – взревел взбешенный Сяо Сэ.

На гору они напали вместе, но перед лицом опасности тюрки сбежали, поджав хвост. Хуже того – Дуань Вэньян еще и подставил его напоследок. Возмущению Сяо Сэ не было предела.

Сан Цзинсин и Бай Жун покинули поле боя, а теперь и тюрки с Дуань Вэньяном их бросили – неудивительно, что оставшиеся адепты Обоюдной Радости потеряли всякое желание сражаться. В полном смятении они допускали ошибку за ошибкой, чем и воспользовались обитатели горы Сюаньду. Попытка бегства обернулась для Обоюдной Радости сокрушительным поражением: из тринадцати адептов унесли ноги лишь Сяо Сэ да еще двое учеников, остальные десять пали от рук разъяренных даосов.

Старейшина Кун, прихрамывая, подковылял к Шэнь Цяо с повинной:

– Сей Кун Цзэн оказался бесполезен и не сумел остановить Дуань Вэньяна.

Шэнь Цяо оглядел всех собравшихся: кто-то смутился, кто-то опустил голову или отвел глаза, не смея встретиться с ним взглядом. Он хорошо понимал: обитателям Сюаньду стыдно за то, что в свое время они бросили Шэнь Цяо в беде и примкнули к Юй Аю, а не за то, что не смогли сейчас одолеть Дуань Вэньяна и Сяо Сэ.

Однако теперь все прояснилось и многие осознали: замысел Юй Ая – заручившись поддержкой тюрок, возглавить школу Сюаньду и вернуть ей влияние в мирских делах и звание лучшей даосской школы Поднебесной – был лишь пустой грезой, столь же бесплотной, как отражение цветов в зеркале или лунный свет на водной глади. Если начало положено неверно, а прочной основы нет, такой путь неизбежно приведет в пропасть.

Но кто мог предположить, что Юйвэнь Юн, равно ненавидевший и буддистов, и даосов, вдруг заболеет и умрет в расцвете сил? Что некогда могучую и процветающую Ци поглотит Северная Чжоу? Что сын Юйвэнь Юна, Юйвэнь Юнь, не только не продолжит дело отца, а по собственной воле уступит трон другому правителю? На северных землях установилась новая династия, и государь в благодарность за оказанную помощь пожаловал Шэнь Цяо титул Совершенномудрого, постигшего тайны. Школа Сюаньду заняла свое место при династии Суй, и ее наследие будет передаваться из поколения в поколение. Отныне даосскому учению ничто не грозит.

В отличие от Ци и Чжоу, неспособных тягаться с тюрками, династия Суй открыто выступила против Тюркского каганата. Обе стороны ненавидели друг друга лютой ненавистью, что называется, держали мечи и луки наготове, так что мечтам Юй Ая через могущество тюрок возвысить школу Сюаньду не суждено было воплотиться. Мир изменился, но кто мог это предвидеть? Никто, и потому многих терзали угрызения совести. Обитатели горы Сюаньду не смели посмотреть Шэнь Цяо в глаза, но это значило, что, в сущности, они оставались неплохими людьми.

Разумеется, Шэнь Цяо понимал: Юй Ай не стал бы чжанцзяо без поддержки большей части старейшин, да и среди простых учеников многие считали, что Юй Ай куда лучше подходит на эту должность. Если учинить разбирательство, придется изгнать половину школы и тем самым нанести ей непоправимый удар. Как известно, у не в меру дотошного нет последователей: иной раз лучше закрыть глаза на проступок, чем требовать ответа по всей строгости.

Шэнь Цяо знал, что совершенных людей нет на свете. Ему довелось пережить немало невзгод, но ненависть ни к старшему, ни к младшему поколению школы не поселилась в его сердце. Он никогда не хотел отомстить, как не стремился и возвыситься над остальными. Унаследовав от учителя место чжанцзяо, он не смог его сохранить – но причиной тому была его собственная небрежность, и Шэнь Цяо не стал бы перекладывать вину на других, дабы оправдать себя.

Потому он сказал Кун Цзэну:

– Отравив меня, Юй Ай совершил страшный проступок, но теперь он мертв, а умерший подобен угасшему фонарю – догорел огонь, и ничего не осталось. Я не стану никого карать и сам отнесу его тело к памятным табличкам наших предков, дабы испросить у них прощения.

Затем он заговорил о другом:

– Однако я надеюсь, что отныне и впредь в школе Сюаньду не будет больше различий в помыслах и устремлениях, ибо единство – великая сила, что защищает лучше любой крепостной стены. Если же кто-то сговорится с чужаками, с ним поступят согласно правилам школы – снисхождения не будет никому.

Нынешний Шэнь Цяо был уже не тот, что прежде. Голос его звучал ровно, но в словах слышалась внушающая трепет сила, и адепты Сюаньду поспешили заверить его, что усвоят урок.

В выборах чжанцзяо отпала необходимость – все уже и так признали Шэнь Цяо главой школы.

За стенами зала Трех Чистых царил полный разгром, и ученики принялись наводить порядок. Шэнь Цяо велел Кун Цзэну взять помощников и обследовать тропы, ведущие на гору, дабы отыскать тех, кто нес стражу у подножия: раненым помочь, погибших же подготовить к погребению. Обязанности главы были для него не в новинку, так что он быстро отдал все необходимые распоряжения, и работа пошла споро и гладко.

К тому времени вернулся Бянь Яньмэй.

– Тань Юаньчуня мы схватили. До дальнейших указаний старейшина Лю отправил его в пыточную.

Шэнь Цяо окинул его взглядом: одежда – в крови, из уголка рта тоже сочится кровь.

– Вы ранены? – встревожился он.

– Пустяки, – отмахнулся Бянь Яньмэй. – Старейшина Лю пострадал сильнее.

Ему было стыдно признаться, что, обучаясь у самого Янь Уши, он все равно с трудом одолел Тань Юаньчуня.

Шэнь Цяо достал пилюли и протянул ему:

– Наши с вами пути совершенствования в корне различны, потому поделиться с вами собственной ци и помочь вам в исцелении я не могу.

Бянь Яньмэй с благодарностью принял лекарство и улыбнулся:

– Ничего страшного, раны мои не тяжелые: проведу несколько дней в совершенствовании – и все как рукой снимет. А вы лучше ступайте к Тань Юаньчуню – мне кажется, вам есть о чем с ним побеседовать.

Шэнь Цяо и вправду хотел допросить старшего брата по учению, но едва он зашел в пыточную и увидел позорно привязанного к столбу Тань Юаньчуня, как вдруг понял, что разговаривать с ним не о чем.

Тань Юаньчунь держался хладнокровно. Видя, что Шэнь Цяо хранит безмолвие, он криво усмехнулся и заговорил сам:

– Наверняка ты рад моему концу?

После долгого молчания Шэнь Цяо повернулся к стерегущим пленника ученикам:

– Развяжите его. И принесите подушку для сидения.

– Чжанцзяо... – растерялись ученики.

– Бояться нечего, – успокоил их Шэнь Цяо. – Я же здесь, ничего не случится.

Тогда ученики шагнули вперед, отвязали Тань Юаньчуня и подали ему подушку.

Отпустив стражей, Шэнь Цяо сел напротив, положив руки на колени.

Поначалу Тань Юаньчунь решил, что слова ему больше не скажет, но время шло, а Шэнь Цяо все так же молчал. Тань Юаньчунь забеспокоился:

– Так что ты хочешь мне поведать? Как говорится, что высунешься, что съежишься – а все равно ножа не избежишь, лучше уж поскорее со всем покончить!

– Я не знаю, что говорить, – произнес Шэнь Цяо.

– Победитель становится ваном, проигравший – разбойником, ни к чему это напускное сочувствие!

Отповедь Тань Юаньчуня ничуть не задела Шэнь Цяо. Он спокойно продолжил:

– Дашисюн, мы много лет обучались бок о бок. С того самого дня, как я переступил порог школы, именно ты заботился обо мне, когда учитель отсутствовал. С тобой я провел гораздо больше времени, чем с Юй Аем или Юань Ином. Я думал, что хорошо тебя знаю, хотя оказалось, это не так. Но и ты наверняка хорошо знаешь меня и прекрасно понимаешь, напускное это сочувствие или нет. Так зачем ты пытаешься разозлить меня?

Тань Юаньчунь легко выдержал взгляд его темных, но вместе с тем ясных, будто пронизывающих насквозь глаз. Понемногу дашисюн расслабился: ушло показное безразличие и дерзость, торчащие во все стороны иглы улеглись. Теперь лицо его своим спокойствием напоминало застоявшийся пруд. Он опустил веки:

– Что ты со мной сделаешь? Убьешь, дабы расквитаться за смерть Юй Ая?

– Уходя, Дуань Вэньян сказал, будто бы это ты подтолкнул шиди отравить меня.

– Верно.

Шэнь Цяо не ожидал столь прямолинейного признания, руки его слегка задрожали, что не укрылось от Тань Юаньчуня – губы его насмешливо скривились:

– Неужто в тебе до сих пор теплилась какая-то вера в своего дашисюна? Слышал, за стенами школы тебе несладко пришлось. Не могу даже представить, какие тяготы выпали на долю слепца, утратившего все навыки боевых искусств. Но ты не просто все пережил – ты даже сумел вернуть себе былое мастерство, чего я никак не ожидал. Поздравляю, А-Цяо! Однажды учитель сказал, что освоение боевых искусств всегда происходит размеренно и постепенно, есть лишь одно исключение: ежели воин разрушит прежнее основание и создаст новое, то и дух его, и мастерство стремительно вознесутся к новым вершинам. Впрочем, надобно помнить: сие отнюдь не в порядке вещей. Думаю, сам ты уже давно понял смысл тех слов учителя, и он может упокоиться с улыбкой на устах.

– Но почему?.. – спросил Шэнь Цяо.

Тань Юаньчунь понял, что он спрашивает все о том же:

– Просто так. Я был весьма раздосадован, когда учитель поставил тебя во главе школы, Юй Ай лишь удачно подвернулся под руку. Мне не пришлось трудиться самому, понадобилось только, что называется, подтолкнуть лодку по течению, так почему бы и нет? Видишь ли, Юй Ай даже не понял, что я нарочно подпитываю в нем недовольство тобой. И сегодня, если б не твое нежданное появление, я бы по праву занял место чжанцзяо.

– Ты ведь хорошо меня знаешь! – воскликнул Шэнь Цяо, не в силах более скрывать гнев и боль. – Мы с тобой столько лет провели вместе! Когда учитель объявил, что я стану следующим чжанцзяо, я переживал, что ты обидишься, и спросил тебя прямо, но ты и словом не обмолвился, что не согласен с его решением. Да и потом, когда я уже сделался чжанцзяо, если ты так хотел возглавить школу, то почему не сказал мне? Ради мира и согласия среди соучеников, ради нашей дружбы я бы непременно что-нибудь придумал – зачем же вот так?!

Тань Юаньчунь надменно хмыкнул и вдруг вспылил:

– Зачем? Почему? Ты еще спрашиваешь?! Я поступил в учение первым, но учитель все равно любил тебя намного больше! Я звался дашисюном, но все свои знания, все свое искусство учитель передал одному тебе! Ладно, это я еще могу понять: ты изначально способнее, задатки у тебя лучше, а учителю надобно думать о будущем всей школы – разумеется, он предпочел тебя. Но почему он благоволил тебе даже в мелочах?! В его сердце не осталось места ни для кого – там жил лишь один-единственный ненаглядный Шэнь Цяо! Лучше бы он просто изгнал меня, раз я ему не нравился, так нет же, кто без нас будет оттенять великолепие его любимчика?!

Сердце Шэнь Цяо сжалось. Не веря собственным ушам, он уставился на Тань Юаньчуня:

– Значит, вот каким ты запомнил учителя?

– Учитель всячески выделял тебя, он в тебе души не чаял, попросту обожал! Разумеется, для тебя он – непогрешимое совершенство! А для других? Я хотел стать чжанцзяо – что с того, что ты великодушен и справедлив, тебе ведома братская любовь и ты готов был уступить мне место главы? Все равно я не получил бы то, чего хотел, – это ведь не Ци Фэнгэ передал бы мне бразды правления! Ты мог хоть сто раз сделать меня чжанцзяо – это ничего бы не изменило! Я хотел доказать ему, что он совершил ошибку, оставив тебе школу Сюаньду, что ты недостоин его доверия и уважения! Я хотел, чтобы он с того света воочию увидел, как был неправ! Хотел, чтобы он помнил: у него был и другой ученик, по имени Тань Юаньчунь!

Дикая, свирепая злоба исказила лицо дашисюна. И куда только подевался тот неизменно кроткий добряк, что даже мухи не обидит?

После долгого молчания Шэнь Цяо лишь тяжело вздохнул:

– Юань Ин и Гу Хэнбо не разделяют твоей обиды.

Тань Юаньчунь криво улыбнулся:

– Еще бы. Они поступили в учение позже всех, и учитель пренебрегал ими с самого начала. Боевым искусствам они учились по большей части у тебя, потому и не ждали ничего от учителя. Спроси человека, что никогда не ел каши, какова она на вкус – что он тебе ответит? Зато теперь ты знаешь: добряк дашисюн всегда был одной лишь видимостью! Все эти годы я старательно притворялся: при жизни учителя – чтобы не разочаровать его, после кончины – чтобы не выдать себя раньше времени. А теперь мне больше незачем прикидываться – наконец-то, какое счастье! – Запрокинув голову, он расхохотался: – Какое счастье!

Шэнь Цяо глядел на хохочущего Тань Юаньчуня, и печаль в его лице постепенно сменилась безучастностью. Ничего больше не сказав, он поднялся на ноги.

– Как ты поступишь со мной? – спросил Тань Юаньчунь. – Просто убьешь или вышвырнешь прочь, перед тем уничтожив мое боевое искусство и выколов мне глаза, дабы я пережил те же мучения, что и ты?

Шэнь Цяо коротко посмотрел на него и вдруг подался вперед, выхватил меч из ножен и воздел руку.

Тань Юаньчунь успел увидеть лишь, как прямо перед ним пару раз сверкнул напоенный ци клинок, а следом по всему телу разлилась резкая боль. Он попытался прибегнуть к внутренней силе, но обнаружил, что от той не осталось и следа – все меридианы опустели. Дашисюн не сдержал усмешки: Шэнь Цяо и впрямь хотел, чтобы тот сам изведал, какова жизнь, что хуже смерти!

Шэнь Цяо заговорил:

– Ты замышлял против своих братьев по учению и нарушил заветы родной школы. За то тебя надлежит казнить, однако на смертном одре учитель повелел мне заботиться о соучениках, защищать и беречь вас, дабы вы жили в мире и благополучии. Еще он велел мне относиться к тебе с величайшим почтением и не пренебрегать тобой лишь потому, что не тебе досталось место главы школы. Юй Ай уже мертв – полагаю, учитель не хотел бы, чтобы на том свете к нему явились сразу два ученика. Сегодня же ты отправишься на пик Цюньлин – пик Последнего Пристанища, дабы охранять гробницу учителя. Ты будешь нести свою стражу и зимой, и летом, и весной, и осенью, тебе не дозволено и шагу ступить в сторону. Для меня же ты все равно что мертв.

Шэнь Цяо развернулся и пошел прочь не оглядываясь. Он уходил все дальше и дальше, и вот уже скрылся из виду, но голос его еще отдавался эхом в ушах Тань Юаньчуня.

Тот так и застыл на коленях, словно не замечая терзающей его боли, и долго, как завороженный, смотрел вслед Шэнь Цяо.

А потом вдруг разрыдался.

Из оставшейся позади темницы доносились всхлипывания. Шэнь Цяо остановился, поднял голову и поглядел на небо. Над ним широко раскинулась прозрачная лазурь, чистая, не запятнанная ни единым облачком, безучастная ко всем людским радостям и горестям.

Он опустил взгляд на Скорбь гор и рек, что по-прежнему лежал у него в руке, и ему вдруг вспомнилось, как когда-то в пещере Янь Уши чистил этим мечом рыбу.

Незаметно для него самого печаль, что камнем лежала на сердце, постепенно рассеялась.

Все успокоилось, беда отступила. Но гора Сюаньду заплатила слишком высокую цену.

Юй Ай погиб. Тань Юаньчунь стал калекой и, навсегда лишившись возможности заниматься боевыми искусствами, обречен до конца своих дней охранять гробницу – немногим лучше смерти такая участь! Из оставшихся шести старейшин четверо, в том числе и Лю Юэ, получили тяжкие раны. Лю Юэ сильно пострадал в бою с Тань Юаньчунем, и ему, по всей видимости, придется удалиться в затвор, дабы всецело посвятить себя совершенствованию и восстановлению. Оставшиеся двое старейшин тоже легко не отделались, а о простых учениках и говорить нечего. Лишь Лэ Ань да Юнь Чан остались более-менее невредимы: когда выяснилось, что на школу напал Сан Цзинсин, они бросились уведомить учителя и присоединились к остальным уже вместе с Кун Цзэном. Таким образом, они не участвовали в кровопролитном бою у подножия, когда охранявшие подъем ученики пытались дать отпор врагам. В поединке с Сяо Сэ Лэ Ань был ранен, но лишь поверхностно, поскольку противник его сражался без особой охоты. Остальным же ученикам пришлось несладко: один от удара Сан Цзинсина даже сорвался в пропасть, при падении переломав ребра, но юноше повезло: не достигнув земли, он зацепился за ветку да так и повис. Он едва дышал, но дождался помощи: когда сражение закончилось, его спасли.

Сколько хватало глаз, везде лежали раненые бойцы: и совсем юноши, и старики, повсюду разносились стоны.

Если прежде кто и надеялся на тюрок, то теперь все явственно увидели их истинное лицо. Обитатели Сюаньду осознали: нельзя полагаться на чужаков, когда речь идет о возвышении их родной школы и возвращении к мирским делам. Могучий союзник может лишь добавить новые узоры на и без того прекрасную парчу, но в конечном итоге рассчитывать можно только на себя.

Шэнь Цяо вновь возглавил школу Сюаньду – ни у кого и мысли не было против этого возразить: все старейшины, за исключением Лю Юэ, сами пришли к нему с просьбой вернуться на место чжанцзяо, а заодно искренне покаялись в своем легковерии, из-за которого поддались уговорам Юй Ая.

Когда Юй Ай пропал без вести, борьба за главенство развернулась между Тань Юаньчунем и Лю Юэ, но с возвращением Шэнь Цяо – прямого ученика и наследника Ци Фэнгэ – спор разрешился сам собой. Даже когда Лю Юэ выйдет из затвора, чжанцзяо ему уже не стать.

Выслушав старейшин, Шэнь Цяо долго молчал. Те начали было тревожиться: вдруг чжанцзяо затаил обиду и теперь, когда с внешним врагом покончено, решит свести счеты?

И тут Шэнь Цяо наконец произнес:

– Новая династия, династия Суй, желает дружбы с последователями даосского учения. Император Суй дал мне дозволение основать в Чанъане обитель и выделил деньги на ее постройку. Когда я уезжал из Чанъаня, обитель Сюаньду была почти готова, и в будущем она станет такой же частью нашей школы, как Пурпурный дворец. Однако силы мои не безграничны, я не смогу уследить за всем сразу и потому полагаю, что надобно сделать так: каждый год кто-то из старейшин нашей школы будет приезжать в Чанъань и присматривать за обителью. Что вы об этом думаете, господа?

Старейшины в растерянности переглянулись: такого поворота в разговоре они не ожидали.

Надо сказать, что, когда Юй Ай сговорился с тюрками, он, помимо прочего, распорядился, чтобы два раза в год, весной и осенью, школа принимала учеников. Но хоть Сюаньду и открыла двери для новых адептов, толку от того почти не было: в учение приходили проситься по большей части посредственности, а выдающиеся дарования можно было по пальцам пересчитать. Старейшин такое положение дел весьма огорчало, и они ломали головы, как бы прославить родную школу среди прочих даосских обителей и распространить ее влияние по Поднебесной. Если же они заручатся поддержкой династии Суй и построят в Чанъане храм, где смогут проповедовать свое учение, то сия сложная задача легко решится. Тем более что в Чанъане одаренных юношей немало, и за год, проведенный в новой обители, каждый старейшина сможет найти себе достойных воспитанников. Больше не придется печалиться, что некому передать наследие предков, а школа достигнет новых высот – как тут не радоваться?

Однако Лянь Шань смутился:

– Чжанцзяо в своем великодушии позабыл о прежних раздорах, но мы не смеем вести себя как ни в чем не бывало. Когда станете решать, кто и когда отправится в Чанъань, не берите меня в расчет – я хочу до конца своих дней лишь обучать адептов да помогать школе в повседневных заботах, с горы я больше не спущусь.

Из четырех старейшин, что когда-то поддержали Юй Ая, Лянь Шань водил с ним самую близкую дружбу. Он тоже преследовал своекорыстные интересы и рассчитывал получить выгоду от возвышения приятеля, но коварным злодеем отнюдь не был. Как-никак, ученики школы Сюаньду из поколения в поколение проходили строжайший отбор, а их нравственным качествам придавалось огромное значение. Конечно, ошибки случались, но очень редко. Увидев, как все обернулось, Лянь Шань осознал, насколько заблуждался, а милосердие Шэнь Цяо глубоко его тронуло. Устыдившись пуще прежнего, старейшина не смог смолчать и сказал все как на духу.

– Мне тоже есть в чем раскаиваться, – подхватил Кун Цзэн. – Будучи старейшиной, я держался в стороне от дел школы, судьба ее меня не заботила, и я всячески пренебрегал своим долгом. Я нерадиво отнесся к собственным обязанностям и прошу за то наказать меня. Даже если чжанцзяо велит мне на склоне лет удалиться к гробницам предков и провести остаток дней в уходе за могилами, я приму его волю!

Остальные старейшины последовали их примеру и принялись наперебой каяться в своих проступках.

Шэнь Цяо понимал, что некоторые слова нельзя оставлять несказанными, и заговорил снова:

– Я и сам виноват, что недосмотрел за Юй Аем: будь я бдительнее, он бы не смог использовать меня в своих целях. И все же он искренне пекся о благе школы, и в чаяниях его нет ничего плохого. Ошибка Юй Ая в том, что он связался с тюрками, полагаться на которых все равно что уговаривать тигра отдать свою шкуру, и решился отравить брата по учению. Теперь он мертв, и о многом более нет смысла говорить. Раз вы осознали свои заблуждения и хотите загладить вину, так соглашайтесь! Отправляйтесь в Чанъань! Или же вам, господа, лишь бы погрузиться в пучины раскаяния и предаться самобичеванию, а приказ чжанцзяо для вас ничего не значит?

Разумеется, все тут же заверили его, что у них и мысли не было ему перечить.

– Раз так, то посчитаем сие делом решенным, – подытожил Шэнь Цяо.

Старейшины окончательно уверились, что Шэнь Цяо не собирается ворошить прошлое и припоминать старые обиды, и, преисполнившись благодарности, вздохнули с облегчением. Если в прошлый раз Шэнь Цяо стал главой только благодаря Ци Фэнгэ, то на сей раз он доказал, что по праву достоин занять место чжанцзяо, и никто более в нем не сомневался.

– Мне доводилось слышать, что во время странствий чжанцзяо взял себе учеников. Раз вы вернулись, вероятно, следует послать кого-то за племянниками по учению, дабы проводить их домой? – спросил Лянь Шань.

Он всегда был чрезвычайно внимателен к мелочам – иной запамятует, а Лянь Шань позаботится.

В суматохе Шэнь Цяо и думать забыл об этом:

– Благодарю вас, дядюшка-наставник, что напомнили. Ши У и Седьмой господин сейчас, должно быть, в школе Лазоревых Облаков. Ученики дядюшки Куна, Лэ Ань и Юнь Чан, показались мне юношами надежными и ответственными, почему бы не отправить их?

Кун Цзэн согласно склонил голову:

– Сие хорошая возможность для них набраться опыта.

Затем перешли к обсуждению прочих дел: говорили о будущем школы Сюаньду и планах по ее восстановлению. Под конец Шэнь Цяо распределил обязанности между старейшинами и утвердил правила приема учеников. Когда совет завершился, он попросил остаться двух старейшин, теперь отвечавших за набор учеников, и сказал им:

– У подножия мне встретились трое юношей, пришедших издалека, дабы проситься в ученики. Однако на гору подняться им не дозволили. Попрошу вас, дядюшки, отправить кого-нибудь вниз, и, если они еще не ушли, пусть их приведут сюда и испытают в соответствии с правилами. Впредь не нужно ограничивать прием учеников лишь днями весеннего и осеннего равноденствия – ежели кто пожелает поступить к нам в учение, то испытать его можно в любое время. Однако в будущем наша слава будет привлекать все больше и больше людей, и потому испытания надлежит сделать строже, особое внимание уделяя душевным качествам и нраву новоприбывших. Я не желаю еще хоть раз увидеть, как наши адепты убивают друг друга.

Старейшины заверили его, что все будет исполнено, и Шэнь Цяо назвал им имена юношей и сказал, где те остановились.

Едва старейшины ушли, как явился Бянь Яньмэй:

– Вы всё в трудах и заботах, монах Шэнь! Конечно, дел у вас по горло, и все требуют вашего драгоценного внимания, но как бы вам не надорваться! Поберегите себя!

Шэнь Цяо горько усмехнулся:

– Благодарю за заботу! Мне довелось видеть вас при дворе, и я всем сердцем восхищался, как легко вы ладите с людьми и как искусно разрешаете любые затруднения – мне до вас далеко! Пожалуй, с обязанностями чжанцзяо вы справились бы в стократ лучше меня!

– Перехваливаете меня, монах Шэнь! – улыбнулся Бянь Яньмэй. – Может, за годы службы при дворе я в чем-то и преуспел, зато забросил боевые искусства и нисколько в них не продвинулся. Учитель весьма мной недоволен. Но такова жизнь: в одном радуешься победам, в другом – смиряешься с поражениями, а совершенство недостижимо.

– Как ваши раны? – спросил Шэнь Цяо.

– Благодаря пилюлям школы Сюаньду – гораздо лучше, – ответил Бянь Яньмэй. – И раз уж все хорошо закончилось, я не стану более злоупотреблять вашим гостеприимством. Я пришел попрощаться.

Шэнь Цяо знал, что у Бянь Яньмэя в Чанъане еще много хлопот, и потому нисколько не удивился:

– Я, Шэнь Цяо, премного благодарен вам за помощь. Ежели вам когда-нибудь понадобятся мои услуги, только скажите – и я непременно сделаю все что в моих силах.

– Монах Шэнь, вы слишком любезны, – рассмеялся Бянь Яньмэй. – Хотите отблагодарить – так отблагодарите моего учителя. Если бы не его приказ, разве посмел бы я самовольно отправиться с вами?

– Не знаете ли, где пройдет бой между главой Янем и Хулугу? – поинтересовался Шэнь Цяо.

– Не знаю, – покачал головой Бянь Яньмэй. – И боюсь, узнаю лишь по возвращении.

Шэнь Цяо слегка нахмурился:

– Как полагаете, ваш учитель победит?

– На Пробе меча меня не было, воочию мастерства Хулугу я не видел, но говорят, будто бы он исключительный боец и мало кто может считаться ему достойным противником.

– Это правда, – подтвердил Шэнь Цяо. – Мне довелось сойтись с ним в поединке. Даже сражаясь в полную силу, я бы выдержал не больше пятидесяти ударов и непременно потерпел бы поражение.

– Неужто он настолько могуч?! – Бянь Яньмэй от ужаса переменился в лице. – Как же тогда быть? Ведь изъян в Демоническом сердце учителя еще не устранен до конца!

– Разве? – быстро переспросил Шэнь Цяо. – Но ведь я отчетливо помню: он говорил, что почти полностью восстановился! Да и как бы иначе он одолел Сюэтина?

Бянь Яньмэй тяжело вздохнул:

– Выходит, вот что сказал вам учитель? На самом деле битва с Сюэтином значительно навредила его изначальной ци, а в почти исцелившемся Демоническом сердце вновь проявился изъян. За полгода-год покоя учитель бы поправился полностью, но тут случились беспорядки в школе Сюаньду. Не возникало сомнений: вместе с Дуань Вэньяном на гору придет и Хулугу, и тогда вам придется нелегко. Поэтому-то учитель и решился на отчаянный шаг: дабы отвлечь тюрка, он бросил ему вызов. Но как бы на сей раз поединок...

Как бы на сей раз поединок не обернулся бедой.

Бянь Яньмэй умолк на полуслове, но его обеспокоенный вид говорил сам за себя.

У Шэнь Цяо сжалось сердце.

– Полагаю, вы знаете, как связаться с главой Янем? Можно ли выяснить, где он сейчас?

– Можно-то можно, да что толку? – покачал головой Бянь Яньмэй. – Этот поединок неизбежен. Не вините себя, монах Шэнь, и не думайте, что вы теперь его вечный должник. Мой учитель всегда поступает как ему вздумается, по собственному разумению, принудить его никто не в силах.

Немного помолчав, Шэнь Цяо тихо проговорил:

– Я и сам про то знаю. Но как я могу быть спокоен, если мой друг может погибнуть?

Бянь Яньмэй снова вздохнул:

– Раз так...

Но не успел он договорить, как к Шэнь Цяо подошел ученик и доложил:

– Чжанцзяо, у подножия горы некий человек просит его принять. Он назвался адептом Чистой Луны Юй Шэнъянем.

Не дав Бянь Яньмэю закончить, Шэнь Цяо распорядился:

– Немедленно ведите его сюда!

Он просиял – даже голос его зазвучал громче. Бянь Яньмэй тоже обрадовался:

– Вот и хорошо, теперь и связываться ни с кем не придется – шиди наверняка ведомо, где сейчас учитель!

Вскоре в сопровождении ученика Сюаньду пришел Юй Шэнъянь. Едва завидев его на пороге, Шэнь Цяо вскочил на ноги.

Строго говоря, необходимости в том никакой не было: и по возрасту, и по мастерству, и по положению Шэнь Цяо был куда выше гостя. Но раз глава школы поднялся, то и Бянь Яньмэю, вовсе не собиравшемуся вставать, пришлось последовать его примеру. При этом он подумал, что разговор, кажется, не на шутку встревожил монаха Шэня.

По пути наверх Юй Шэнъянь увидел, что, хоть адепты Сюаньду и выглядят мрачными, везде царит полный порядок. Он знал, что школа совсем недавно пережила страшное потрясение, но опасность, по-видимому, уже миновала.

– Какая радость, монах Шэнь, вы теперь снова чжанцзяо! Пожалуй, я первый пришел поздравить вас? Вы должны мне толстый красный конверт^[79]!

Юй Шэнъянь остался весьма польщен тем, что и монах Шэнь, и его шисюн поднялись его поприветствовать – даже позволил себе небольшую шутку, – но нос не задрал и поспешил поклониться в ответ.

Однако Шэнь Цяо не улыбнулся – ему было не до смеха:

– Благодарю. Откуда вы прибыли?

Тут Юй Шэнъянь заметил, что стоящий позади Шэнь Цяо Бянь Яньмэй глазами подает ему какие-то знаки. На миг растерявшись, юноша не посмел называть случайный город и ответил как есть:

– И-из Чанъаня.

Тут он вспомнил, зачем явился, и достал из-за пазухи тонкую бамбуковую трубочку:

– Учитель доставил Сюэтина в школу Тяньтай, а взамен взял у главы список цзюани «Сочинения о Киноварном Ян». Он велел мне передать этот список монаху Шэню.

Шэнь Цяо принял у него бамбуковую трубочку, открыл и извлек испещренный знаками шелковый свиток. Невесомая ткань отчего-то показалась ему неподъемной – тяжелее ста цзиней чистого золота. Он в полном смятении стиснул шелк в руках.

– Если так, вам, должно быть, известно, где ваш учитель сейчас и в каком месте он условился сразиться с Хулугу?

– Поединок пройдет на пике Полушага, – ответил Юй Шэнъянь.

Шэнь Цяо застыл как вкопанный. Ведь именно на пике Полушага он сошелся в бою с Кунье, именно там получил тяжкие раны и сорвался в пропасть, и именно там, у подножия, его нашел Янь Уши. Все началось с пика Полушага – и на нем же закончится.

– У Чистой Луны есть усадьба неподалеку, – добавил Юй Шэнъянь. – Думаю, учитель прибудет на поединок заблаговременно и остановится там.

Шэнь Цяо хорошо помнил ту усадьбу: туда принес его ученик Янь Уши после падения, там он восстанавливался от тяжких ран.

Круг замкнулся.

Юй Шэнъянь, однако, при упоминании усадьбы немного смутился. Ему тогда поручили присматривать за потерявшим память даосом, и он обманул подопечного, заверив, что тот – воспитанник Чистой Луны, да еще и младше самого Юй Шэнъяня. Его неловкость не укрылась от глаз Шэнь Цяо: тот не забыл, как Юй Шэнъянь представился шисюном. Даосу подумалось, что тот по части нахальства и близко не сравнится с учителем: Янь Уши на месте воспитанника не смутился бы ни капли, да еще и отпустил бы парочку весьма вольных замечаний. Шэнь Цяо сия мысль несколько позабавила, но он даже не улыбнулся. По-прежнему сжимая свиток в руках, он уже обдумывал, как поступить.

Тем временем Дуань Ин и его приятели совсем отчаялись: они такой долгий путь проделали до горы Сюаньду и получили от ворот поворот! День они промешкали в нерешительности, не зная, как дальше быть. На следующее утро ушел Чжун Боцзин: он решил попытать счастья на горе Цинчэн – как-никак, храм Чистого Ян тоже был прославленной даосской школой. Остались Дуань Ин и Чжан Чао. Они колебались: подождать или уйти следом за приятелем, но пока они терзались сомнениями, их отыскал некто в одеждах школы Сюаньду и пояснил, что ему поручено препроводить их на гору, дабы юноши прошли испытания. Те не очень-то ему поверили, но, увидев в появлении нежданного гостя проблеск надежды, побоялись упустить последнюю возможность и последовали за ним на гору. Пройдя, что называется, пять застав и сразившись с шестью военачальниками, они удостоились чести предстать перед старейшинами Сюаньду. Юноши были вне себя от радости: невзгоды сменились несказанной удачей. Чжан Чао увели старшие соученики – обустраиваться на новом месте, Дуань Ина же один из старейшин повел в соседние комнаты. Там его ждал Шэнь Цяо.

Даос уже уложил вещи перед дорогой: ему предстоял дальний путь, и все же, раздав последние указания адептам Сюаньду, он нашел время повидаться с Дуань Ином.

– Скажи, ты хотел бы поклониться мне как учителю?

Дуань Ина оторопь взяла от свалившегося на него счастья: он вдруг понял, что тот приятный молодой монах, повстречавшийся им в городке у подножия, был не кем иным, как чжанцзяо школы Сюаньду, одним из десяти сильнейших бойцов Поднебесной, Шэнь Цяо!

Увидев смятение юноши, Шэнь Цяо еще раз повторил свое предложение и мягко добавил:

– Если не хочешь – ничего страшного, ты можешь поклониться и любому из старейшин.

– Хочу, очень хочу! – опомнившись, выпалил Дуань Ин и залился краской – ему хотелось повторить эти слова еще сотню раз!

Присутствовавший при разговоре Юй Шэнъянь невольно скривился. «Похоже, монах Шэнь не очень-то разборчив, когда дело доходит до учеников, – подумал он. – Надо же, какой глупый вид у мальца – мне он в подметки не годится!»

И тут он почувствовал на себе осуждающий взгляд Бянь Яньмэя.

«Да что я опять натворил?» – удивился он.

Только-только приняв ученика, учитель никак не мог сразу уйти. Шэнь Цяо лично разъяснил новому воспитаннику правила Пурпурного дворца школы Сюаньду и кратко рассказал про Ши У и Юйвэнь Суна. Дуань Ин слушал внимательно, стараясь все запомнить.

– Мне надобно уехать, но ты все равно не должен пренебрегать занятиями, – наконец сказал Шэнь Цяо. – Я попрошу старейшину Куна преподать тебе принятое в нашей школе искусство работы с внутренней ци и обучить «Мечу Лазурной волны». К тому же каждое утро ты должен вместе со всеми соучениками упражняться во владении клинком. По возвращении я оценю твои навыки и если увижу, что ты продвинулся вперед, то стану учить следующей ступени боевых искусств. Помни: задатки, безусловно, важны, но усердие и трудолюбие – гораздо важнее. Пусть способности у тебя не выдающиеся, но лучше, чем у многих. Будешь усердно заниматься – и, вполне возможно, станешь прославленным бойцом.

– Слушаюсь, – ответил Дуань Ин и, чуть помедлив, робко спросил: – Учитель, правда ли, что на Новый год и крупные праздники ученики возвращаются домой?

– Да, – кивнул Шэнь Цяо. – Те, чья семья живет у подножия, могут навещать родных каждый месяц, не обязательно только на праздники. Тем же, кто живет далеко, разрешается ездить домой раз в год.

– А если навещать некого? – пробормотал Дуань Ин.

– Но ведь, насколько мне известно, твои родичи живы? – удивился Шэнь Цяо.

Дуань Ин горько усмехнулся:

– Не посмею скрывать, учитель: матушка моя была наложницей, она давным-давно покинула сей бренный мир, а прочие мои братья и сестры все от главной жены. От наложницы я один...

– Раз так, ничего страшного, – ласково сказал Шэнь Цяо. – Никто не станет заставлять тебя уезжать против воли только потому, что настали праздники. Другие два моих ученика хоть и младше, но поступили в учение раньше, и при встрече ты должен называть их шисюнами. Они оба – круглые сироты, так что живите друг с другом в мире и согласии. У нас в школе много и других учеников, поэтому даже если на праздники ты не отправишься домой, на горе все равно будет шумно и весело. Не переживай.

Шэнь Цяо не был опытным наставником, а двое других его подопечных были еще совсем детьми, поэтому с Дуань Ином он невольно заговорил тоном, каким обычно говорят с малышами. Дуань Ину такое поведение учителя показалось забавным, но его искренняя забота глубоко тронула юношу, и на душе у того потеплело.

Дуань Ин родился на юге, в уезде Лулин^[80]. Род Дуань не принадлежал к знати, богатств не скопил, но зато издавна славился мастерами боевых искусств, и, казалось бы, Дуань Ину не было никакой нужды отправляться в поисках учителя так далеко, аж на самую гору Сюаньду. Вот только, как он и сказал Шэнь Цяо, в каждой семье полно своих тайных горестей: Дуань Ин не хотел вечно сносить побои и издевательства домашних, к тому же из-за происхождения не мог изучать боевое искусство, что передавалось из поколения в поколение. Он распрощался с семьей и отправился на поиски наставника.

Сперва он посетил академию Великой Реки: на землях Южных династий всегда чтили конфуцианство, а академию превозносили как лучшее место для освоения боевых искусств, особенно с тех пор, как ее возглавил шисюн императрицы Лю. На юге академия Великой Реки слыла весьма могущественной и влиятельной, говорили, что адептов у нее – как облаков в небе, однако чем громче слава – тем выше порог, и тем труднее его переступить. У Дуань Ина за душой не было ничего: ни связей, ни влиятельных родичей, выдающимися способностями он тоже не отличался и потому не прошел даже первого испытания. Юноша не сдался и с большим трудом добился встречи с Жуянь Кэхуэем, дабы переговорить с владыкой самому. Владыка Жуянь встретил его приветливо, обращался любезно, но в конце концов отказал юноше, не пожелав принять его в ученики. Дуань Ин понял: Жуянь Кэхуэй счел его способности и врожденные задатки недостаточными.

До встречи с Шэнь Цяо Дуань Ин думал, что все главы именитых школ одинаковы: способности и задатки будущих воспитанников для них важнее всего, а потому, добравшись до горы Сюаньду, он уже не питал особых надежд. Он вполне удовольствовался бы местом рядового ученика, только бы усердно изучать боевое искусство. Но, к удивлению юноши, в конце пути его ждал огромный подарок.

Испытав разочарование и горечь утраты, Дуань Ин еще больше ценил возможность, что досталась ему с таким трудом. К тому же он яснее многих сознавал, сколь редко встречаются наставники, подобные Шэнь Цяо, и, дабы не обмануть ожиданий учителя, в дальнейшем все свои силы отдавал постижению боевых искусств. Никто из его родных, даже отец с матерью, и представить не мог, что презренный сын какой-то наложницы со временем станет прославленным мастером боевых искусств, чье имя прогремит по всей Поднебесной.

Но это уже другая история. А пока Дуань Ин, только что ставший учеником Шэнь Цяо, смущенно улыбнулся:

– Благодарю вас, учитель. Не тревожьтесь – сей ученик приступит к постижению боевых искусств со всем прилежанием и ни за что вас не разочарует! Счастливого вам пути, берегите себя!

Шэнь Цяо похлопал его по плечу, сказал еще пару ободряющих фраз и отпустил.

Из-за нового ученика ему и так пришлось задержаться на день, а потом события стали разворачиваться стремительно. Как только он все решил с Дуань Ином, получил, одно за другим, сразу два послания. Первое – из храма Чистого Ян, что на горе Цинчэн. И Бичэнь еще не знал, кто возглавил школу Сюаньду, а потому писал просто настоятелю. После положенных приветствий И Бичэнь переходил к сути послания, касавшегося предстоящего поединка между Янь Уши и Хулугу: настоятель храма Чистого Ян приглашал чжанцзяо школы Сюаньду вместе посмотреть бой.

Для школ Центральной равнины поединок этот имел огромное значение: он не только должен был показать, кто сильнейший боец во всей Поднебесной, но и знаменовал собой противостояние боевых искусств тюрок с боевыми искусствами Центральной равнины. Иными словами, если Янь Уши проиграет, пострадает отнюдь не одно его доброе имя. Вести о грядущем сражении на пике Полушага уже разнеслись по всему свету – наверняка немало людей прибудет, дабы увидеть поединок воочию. Раз уж даже И Бичэнь собрался почтить бойцов присутствием, то о прочих и говорить нечего: в назначенный день и час все сколько-нибудь прославленные мастера соберутся на пике Сожалений, чтобы хорошенько разглядеть происходящее на пике Полушага. Пик Полушага обрывист и остер, а неприступная вершина его – еще острее, сражение в таком месте – само по себе настоящее испытание мастерства. Места для наблюдателей там не было и подавно, и зрителям оставалось лишь расположиться на соседнем пике Сожалений.

Храм Чистого Ян, будучи даосской школой с Центральной равнины, разумеется, никак не мог остаться в стороне. К тому же Хулугу сорвал проходившую там Пробу меча: И Бичэнь хоть вслух и не поминал о том, но едва ли забыл о случившемся.

Однако И Бичэнь своими глазами убедился в ужасающей мощи Хулугу. Настоятель И считал, что их с Шэнь Цяо силы примерно равны и, случись им сразиться друг с другом, у обоих была бы одинаковая вероятность победить или проиграть. Шэнь Цяо уже сражался с Хулугу и уступил, а значит, и сам И Бичэнь тюрку не соперник. Более того, настоятель И полагал, что ни Жуянь Кэхуэю, ни Гуан Линсаню, ни Юань Сюсю с Хулугу тоже не справиться.

Пугало не то, что Янь Уши может проиграть, а то, что, кроме него, на всей Центральной равнине не осталось никого, кто мог бы дать отпор тюрку.

Ци Фэнгэ почил, а второго Ци Фэнгэ на свете нет.

Когда в свое время Шэнь Цяо и Кунье сошлись в бою на пике Полушага, Юй Шэнъянь сгорал от любопытства, зато Янь Уши не проявил к схватке никакого интереса: мастер на его ступени мог без труда предсказать исход поединка, основываясь лишь на том, что известно о бойцах. Конечно, не будучи всеведущим небожителем, Янь Уши никак не мог предвидеть, что Шэнь Цяо рухнет в пропасть и получит тяжкие раны. Но сейчас все было иначе. С одной стороны – тюркский мастер, двадцать лет назад едва-едва уступивший лучшему бойцу Поднебесной Ци Фэнгэ, с другой – глава неправедной школы, который совсем недавно нанес сокрушительное поражение наставнику Сюэтину, второму из десяти сильнейших в списке Стеклянного дворца. И он тоже когда-то сражался с Ци Фэнгэ.

Изначально ничто не связывало Хулугу и Янь Уши, но имя Ци Фэнгэ соединило их невидимой, непостижимой нитью.

Кто же победит?

Пожалуй, никто не знал – даже они сами.

Так что беспокойство И Бичэня нетрудно было понять – и его опасения разделяли многие. Несомненно, грядущий поединок потрясет цзянху: взоры всей Поднебесной будут прикованы к пику Полушага.

Посланцем И Бичэня оказался Су Цяо. Увидев Шэнь Цяо на горе Сюаньду, он в первый миг удивился, но тут же сообразил, что к чему, поздравил нового чжанцзяо и принес извинения:

– Учитель не знал, что вы, монах Шэнь, вновь встали во главе школы Сюаньду, а иначе непременно прислал бы подарки.

– Благодарю, – с улыбкой сказал Шэнь Цяо, – однако в том нет ничего особенного, поздравления ни к чему. Передайте учителю, что пятнадцатого дня третьего месяца мы встретимся с ним на пике Сожалений.

Условившись о встрече, Шэнь Цяо вспомнил о госпоже Цинь и заодно поинтересовался:

– Скажите, а госпожа Цинь тоже прибудет посмотреть на поединок?

Су Цяо покачал головой:

– Полагаю, нет. Матушка сказала, пусть прошлое остается в прошлом, она не хочет видеть старых знакомцев. Я же приду в назначенный день вместе с учителем.

– Пусть так, – ответил Шэнь Цяо. – Но передайте мое почтение вашей матушке и старшему брату.

– Хорошо, – улыбнулся Су Цяо.

Они немного побеседовали, и Су Цяо вскоре поспешил откланяться: он знал, что у чжанцзяо наверняка сейчас много хлопот. Однако провожать гостя обратно в тот же день, когда тот передал послание, было бы весьма неучтиво, тем более что Су Цяо проделал немалый путь, и Шэнь Цяо пригласил его переночевать с тем, чтобы тот пустился в дорогу назавтра. Затем он позвал учеников, отвечавших за прием гостей, и велел как следует позаботиться о посланце храма Чистого Ян.

Второе послание доставила неприметная девушка, представившаяся ученицей Обоюдной Радости, что явилась по приказу главы.

Шэнь Цяо не питал ровным счетом никаких добрых чувств к Сан Цзинсину, к тому же во время нападения на гору Сюаньду он тяжело ранил злодея, так что ничего хорошего от послания ждать не приходилось. Но ставить девушку в неловкое положение Шэнь Цяо не хотел и принял ее, рассудив, что, так или иначе, сегодня ему уже все равно не пуститься в путь.

Посланница сразу приступила к делу:

– Сию ученицу Обоюдной Радости зовут Бин Сянь. Главой мне было велено, во-первых, поздравить монаха Шэня с возвращением на должность чжанцзяо школы Сюаньду, а во-вторых, уведомить, что в нашей школе через десять дней состоится торжество по случаю смены главы. Сию ничтожную ученицу послали пригласить монаха Шэня на праздник.

– Торжество по случаю смены главы? – повторил изумленный до глубины души Шэнь Цяо. – Разве Сан Цзинсин больше не ваш глава?

Бин Сянь усмехнулась, поджав губы – улыбка придала ее невзрачным чертам неуловимое очарование, – и звонко заговорила:

– Глава Сан скончался, а место главы унаследовала его ученица. Глава Бай сказала, что с монахом Шэнем ее связывает крепкая дружба, а потому на торжество вас надобно пригласить непременно: даже если б никого больше не звали, вас позвали бы наверняка!

Кончина главы – печальное событие для любой школы, однако эта ученица как будто ликовала. Шэнь Цяо и сам считал, что даже смертью Сан Цзинсин не искупит всех совершенных злодеяний, однако поведение Бин Сянь ему все равно показалось странным.

Бин Сянь, похоже, заметила его недоумение:

– Монах Шэнь, я не посмею докучать вам рассказом о своей жизни, скажу лишь, что до того, как Бин Сянь стала ученицей Обоюдной Радости, она была барышней из достойной семьи, которую Сан Цзинсин похитил и заточил в монастыре Глубокого снега. Лишь после его смерти мы обрели свободу. Глава Бай, увидев мое горячее желание посвятить себя постижению боевых искусств и сочтя мои врожденные задатки хорошими, приняла меня в ученицы. На горе Сюаньду Сан Цзинсин получил от руки монаха Шэня тяжкие раны, отчего почил вскоре по возвращении. Оставшись одни, точно стая драконов без вожака, все были в смятении и тревоге. И тогда, ради общего блага, глава Бай приняла на себя тяжкую ношу руководства школой.

Девушка оказалась красноречивой: за место главы Обоюдной Радости шла ожесточенная борьба, но она представила все так, словно желающих не нашлось вовсе, никому не хватило смелости, а Бай Жун совершила поистине благородный поступок, вызвавшись занять место главы.

Шэнь Цяо хорошо понимал: в тот день Сан Цзинсин хоть и был весьма тяжело ранен, но сбежать смог, а значит, его умений хватило бы и на то, чтобы выжить. Выходит...

Его осенила одна мысль, и он посмотрел прямо в живые глаза Бин Сянь:

– Сан Цзинсин скончался, но ведь были и другие старейшины. К тому же у Юань Сюсю остался ученик Сяо Сэ – у него тоже достаточно сил, чтобы побороться за место главы. Неужели он согласился подчиниться Бай Жун?

– Главой становится достойнейший, – улыбнулась Бин Сянь. – Если старейшины по силе уступают главе, им остается только покориться. Неповиновение главе – это мятеж, а мятежника ждет кара согласно правилам школы. Что до старейшины Сяо, то, как известно, мудр тот, кто действует сообразно обстоятельствам, и раз он готов трудиться на благо школы, то глава непременно оценит его по заслугам.

Другими словами, Бай Жун уже всецело подчинила себе Обоюдную Радость: даже Сяо Сэ не посмел бунтовать и склонил перед ней голову.

Шэнь Цяо был удивлен и вместе с тем не мог не восхититься умом и силой Бай Жун. Прежде он жалел девушку, хоть и считал ее коварной, и думал, что ей лучше покинуть школу Обоюдной Радости. Но у той и в мыслях не было ничего подобного. Оказалось, она не просто так мирилась с унижениями: пока Сан Цзинсин и Юань Сюсю грызлись за власть, Бай Жун втайне постепенно наращивала собственную мощь, дабы в конечном итоге выйти победительницей.

– Кроме того, глава велела передать вам пару слов, – добавила Бин Сянь.

– Прошу, – кивнул Шэнь Цяо.

Бин Сянь кашлянула, прочищая горло, а когда заговорила снова, голос ее звучал точь-в-точь как у Бай Жун:

– Шэнь-лан, я знаю, тебе не по нраву, что у нас в Обоюдной Радости принято парное совершенствование. Прежде я ничего не могла с этим поделать, но теперь я глава и со временем искореню сей обычай. Всех, кого в свое время похитил и унижал Сан Цзинсин, я отпустила. Остались лишь те, кто после освобождения сам пожелал присоединиться к нашей школе. Ну что, ты доволен? Вот только парное совершенствование – это и впрямь быстрый путь к успеху в боевых искусствах: мало кто согласится выплюнуть сей лакомый кусок, когда уже положил его в рот. Так что в одночасье мне его не запретить – к тому же в школе еще осталось немало тех, кто спит и видит, как бы от меня избавиться. Я должна действовать медленно, а ты не смей меня за то презирать! И пуще того, не вздумай использовать сие как предлог, чтобы разорвать со мной всякое общение!

Голос звучал так мягко и живо, что казалось, Бай Жун стоит прямо перед ним. Будь у Шэнь Цяо закрыты глаза, он бы и вовсе поверил, что девушка сама явилась на гору Сюаньду.

За время скитаний по белу свету Шэнь Цяо стал куда больше смыслить в мирских делах, и теперь, не будучи бесчувственным чурбаном, он не мог не понять скрытый смысл послания Бай Жун. Однако он понимал: каким бы мягким и податливым он ни был с остальными, с Бай Жун нельзя позволить себе и капли уступчивости. А иначе он только навредит и себе, и ей и приумножит зло в мире.

– Тогда передайте главе мои слова. Скажите, что гора Сюаньду поздравляет главу Бай со вступлением в должность, однако сей ничтожный даос должен завтра отправиться в дальний путь и потому, увы, никак не сможет присутствовать на торжестве, устроенном вашей достопочтенной школой. Прошу главу Бай извинить меня.

Бин Сянь пристально взглянула на него и вдруг вздохнула:

– Фея к нему благосклонна^[81], так почему же князь Сян сердцем подобен железу и камню?

Пережив плен у Сан Цзинсина, она давно уже утратила наивность и кое-что смыслила в мирских делах, к тому уже умела в точности подражать чужому голосу, вот Бай Жун и выбрала ее в посланницы. Бин Сянь сперва думала, что ни один мужчина не останется равнодушным, если к нему проявит благосклонность такая грозная красавица и могучая воительница, как глава Бай, что ради него даже решилась переменить обычаи родной школы! Быть может, язык его и произнесет слова благопристойного отказа, но сердце-то наверняка дрогнет! Но оказалось, что у этого даоса и впрямь не сердце, а камень – он даже бровью не повел!

Бин Сянь стало даже жаль Бай Жун, она тяжело вздохнула про себя. Чувствам главы Бай суждено пропасть впустую!

– Если проявлю нерешительность и отвечу двусмысленно, то лишь наврежу ей, – ответил Шэнь Цяо.

Бин Сянь хотела упрекнуть его в лицемерии, но взгляд ее упал на бесстрастное лицо монаха в даосских одеяниях: весь его облик казался возвышенным, не запятнанным мирской пылью, словно перед ней стоял сошедший с картины бессмертный небожитель. Она так и не смогла ничего сказать, лишь поймала себя на мысли, что начинает понимать, почему главе полюбился именно этот человек.

Бывает так, что случайная встреча запоминается на всю жизнь, и того, кто хоть раз увидел настоящую красоту, уже ничто больше не тронет в этом суетном мире.

Быть может, подумала Бин Сянь, на свете всегда найдутся те, кого стоит ждать, ради кого стоит бороться.

На следующий день Шэнь Цяо спозаранку попрощался со школой Сюаньду и вместе с Юй Шэнъянем отправился к пику Полушага. Бянь Яньмэй к ним не присоединился: его ждали дела в Чанъане, ведь чем бы ни закончился грядущий поединок, школа Чистой Луны должна выжить. Мечи, как известно, слепы, а битва между Янь Уши и Хулугу развернется не на жизнь, а на смерть: скорее всего, кто-то из них погибнет – а с гибелью Янь Уши вся Чистая Луна окажется в опасности.

Ни Бянь Яньмэю, ни Юй Шэнъяню не хотелось даже думать о таком исходе, но Бянь Яньмэй, как старший ученик, понимал: на всякий случай надобно приготовиться к худшему.

Что до Шэнь Цяо, то скажи ему кто, при каких обстоятельствах они с Янь Уши встретятся вновь, – он бы не поверил. На горе Сюаньду он выслушал Бянь Яньмэя и промолчал, но в голове его так и роились самые разные соображения.

В боевых искусствах Янь Уши достиг вершин мастерства. Быть может, в силе он немного и уступал Хулугу, но решающего значения это не имело – во время поединка все может перемениться в мгновение ока, а когда бьются два могучих воина, многое зависит от времени, места и прочих обстоятельств: иногда одна-единственная оплошность, один-единственный неверный шаг определяют исход всей битвы, вплоть до того, что в корне его меняют. Но если изъян в Демоническом сердце Янь Уши не устранен, то даже изначально небольшая разница в силе противников в ходе поединка возрастет, а значит, возрастет и вероятность поражения Янь Уши.

Сколько Шэнь Цяо ни ломал голову, на ум ему не шло ничего, что обеспечило бы Янь Уши верную победу. Впрочем, то была безнадежная затея: даже выйди против Хулугу его собственный учитель Ци Фэнгэ, Шэнь Цяо бы не поручился, что совершенномудрый Ци непременно разгромит тюрка.

Вот так, весь в заботах и тревоге, он добрался до усадьбы Янь Уши в уезде Фунин, но еще от полуприкрытых ворот до него донесся чей-то ленивый голос:

– Нельзя, А-Цяо, не грызи.

А-Цяо? Не грызи?

В полном замешательстве Шэнь Цяо открыл ворота и вошел. Его взору предстал Янь Уши – он устроился прямо в галерее на мягком тюфяке. Одной рукой полулежащий Демонический Владыка облокотился на тюфяк, в другой держал нефритовый чайник с вином. Вид у него был в высшей степени безмятежный и благодушный. Перед Янь Уши стоял совсем молоденький олененок – он еще нетвердо держался на ногах – и повизгивал. Крик его напоминал блеяние овец, только звучал чуть ниже. Вытянув шею, олененок вцепился зубами в нефритовый чайник и тянул на себя.

Шэнь Цяо опешил: он никак не ожидал такой беспечности от того, кого в скором времени ждет битва с сильнейшим мастером во всей цзянху... Впереди смертный бой – а он олененка дразнит!

Услышав скрип ворот, Янь Уши поднял голову и увидел Шэнь Цяо с Юй Шэнъянем.

– А-Цяо? – он помахал рукой даосу, не обратив никакого внимания на стоявшего позади ученика. – Ты как раз вовремя. Я велел распечатать кувшин шелковичного вина, что зарыл десять лет назад.

Олененок подумал, что позвали его: он выпустил чайник и подбежал к Янь Уши, но тот его оттолкнул. Во влажных черных глазах животного мелькнула обида.

Тогда Шэнь Цяо потянулся приласкать олененка, и тот, ничуть не боясь чужака, тут же выгнул шею, подставив ее под ладонь даоса. Решив, что ослышался, Шэнь Цяо не удержался от вопроса:

– У него есть имя?

– Есть, – подтвердил глава Янь. – А-Цяо.

Шэнь Цяо лишился дара речи.

Янь Уши улыбнулся:

– Тебе не кажется, что вы очень похожи?

Шэнь Цяо посмотрел на олененка: пятнистый, с пучком белой шерстки на загривке. Рожки у него еще не выросли, и на голове торчали лишь пушистые мягкие ушки. Невинные добрые глаза олененка доверчиво смотрели на людей. Очаровательнейшее существо, однако Шэнь Цяо не находил в нем ни малейшего сходства с собой.

– Говорят, вы условились сразиться с Хулугу? – даос сразу перешел к делу. Он, конечно, и без того знал ответ, вопрос служил лишь вступлением к дальнейшей беседе.

– Да, – сказал Янь Уши.

Его «да» прозвучало так небрежно, словно он собирался не на смертный бой, а на дружескую встречу, дабы, как говорится, полюбоваться цветами и посмотреть на снегопад.

Юй Шэнъянь решил не мешать старшим и, поклонившись учителю, удалился в другую часть усадьбы. Во дворике остались только Янь Уши с Шэнь Цяо да олененок.

У Шэнь Цяо всю дорогу сердце было не на месте, но сейчас он невольно поддался настрою Янь Уши, мало-помалу успокоился и сел рядом, оправив полы одежд. Теперь различие между этими двумя бросалось в глаза еще больше: даос застыл в благопристойной позе, полной сдержанного достоинства, в то время как Демонический Владыка непринужденно развалился на тюфяке.

Янь Уши счел поведение даоса забавным:

– Ты встревожен из-за меня, А-Цяо?

Шэнь Цяо промолчал.

Олененок снова подумал, что кликнули его, и, переставляя тоненькие ножки, торопливо подбежал к хозяину.

Янь Уши от смеха согнулся в три погибели.

– Глава Янь, я хотел бы кое-что обсудить с вами, – растерянно проговорил Шэнь Цяо.

Глава Янь мигом посерьезнел, глаза его заблестели:

– Вот как? Чжанцзяо Шэнь, вы теперь человек уважаемый и занимаете высокий пост. Что это за дело такое, что вам понадобилось обсудить его со мной, да еще самолично?

– Это касается поединка с Хулугу, – медленно произнес Шэнь Цяо. – Дозвольте мне выйти вместо вас.

Янь Уши – редкий случай – так и застыл как громом пораженный. Впрочем, его ошеломление продлилось недолго.

Оправившись от удивления, он напомнил:

– Ты с ним уже бился однажды.

«И проиграл», – добавил Шэнь Цяо про себя, понимая, что осталось невысказанным. Но все равно продолжил:

– Это так. Но двадцать лет назад он сражался против моего учителя. Прошли годы, учитель почил, и теперь ученику должно заступить на его место.

Янь Уши вдруг усмехнулся:

– Ты что, и вправду думаешь, будто я вызвал Хулугу на поединок, дабы отвлечь его от горы Сюаньду и облегчить тебе жизнь?

– Мне сказали, ваше Демоническое сердце не восстановилось до конца, – стоял на своем Шэнь Цяо. – А бой с Сюэтином только все усугубил.

Какая-то неясная тень пробежала по лицу главы Яня:

– Это Бянь Яньмэй тебе сказал?

Шэнь Цяо кивнул.

Янь Уши задумался. Он размышлял: подтвердить слова ученика и признаться или попросту обвинить того во вранье.

Если признаться, Шэнь Цяо наверняка пуще прежнего начнет рваться на бой с Хулугу. Если сказать, что ученик соврал, – то даос будет вне себя от негодования.

И тут Янь Уши впервые в жизни понял, что чересчур смышленый воспитанник – не всегда хорошо. С другой стороны, на долю учеников достается самая тяжелая работа, и если кому и придется тащить на себе котел с напраслиной – то только ему.

Рассудив так, он сказал:

– Ты ведь сам в прошлый раз проверял мой пульс – никаких серьезных повреждений у меня нет.

Он протянул руку.

Шэнь Цяо, как и ожидалось, решил убедиться во всем сам. Он прижал пальцы к запястью Янь Уши и ненадолго замер. Когда даос заговорил, на лице его читалось недоумение:

– Судя по сердцебиению, все ваши раны и впрямь почти зажили. Однако я не могу понять, исцелилось ли Демоническое сердце.

– Исцелилось, – сказал Янь Уши.

– И Бянь Яньмэй про то не знает? – с еще большим недоумением уточнил даос.

– Похоже, что так.

– Вы могли бы уклониться от поединка или хотя бы отсрочить его, – предложил Шэнь Цяо. В конце концов, глава Янь вызвал Хулугу на бой ради него, а теперь на горе Сюаньду все спокойно.

Янь Уши улыбнулся, а потом вдруг кивнул в сторону ближайшего дерева:

– Что скажешь, как тебе яблоня?

– Яблоня в цвету прекрасна, – ответил Шэнь Цяо. – Красные лепестки очаровательны.

Янь Уши подобрал опавший листик, легким щелчком пальцев запустил его в воздух, и следом на землю упала яблоневая ветка. Еще щелчок – и упала вторая.

В руках того, кто достиг вершины мастерства, и листок, и лепесток, сорвавшийся с цветка, могут стать смертельно опасны – эти слова как нельзя лучше описывали главу Яня.

Ветки падали одна за одной, и Шэнь Цяо, не выдержав, перехватил его руку:

– Что вы творите?!

– Цветы срезаю, – лениво отозвался Янь Уши. Он не шевельнулся, но и руку не вырвал, покорно оставив ее в хватке Шэнь Цяо.

– Они красивы на дереве, вам ничем не мешают, так зачем же понапрасну терзать яблоню? – возразил Шэнь Цяо.

– Видишь, А-Цяо, в этом и состоит наше с тобой главное различие, – рассмеялся Янь Уши. – Мне кажется, эти цветы уже полностью распустились, прекраснее им не стать, и дальше их ждет лишь увядание. Я же, так сказать, заблаговременно отправляю их в последний путь, дабы ты запомнил лишь их очарование. Что в этом плохого?

Голос его звучал по-прежнему рассеянно и лениво, словно он говорил о чем-то совершенно незначительном, но пальцы сжались, растирая опавший лист в порошок, что с тихим шорохом осыпался на землю.

– Многие готовы ради выгоды пресмыкаться как последние псы, виться мухами над возможной поживой, – продолжал Янь Уши. – Они строят козни и плетут заговоры ради пустячной прибыли, сами себе постоянно усложняя жизнь. Таковы горести ничтожных людей. Люди цзянху твердят, что за добро они платят добром, на зло же отвечают праведной местью. Но что это, как не очередная попытка ускользнуть от все тех же ничтожных горестей? И зачем тогда вообще жить, если не ради удовольствия? Лишь тогда жизнь будет кипучей, яркой, когда следуешь только собственным прихотям. Ведь что люди, что цветы – все одно. В свое время я бросил вызов Цуй Ювану и Ци Фэнгэ, теперь пришел черед помериться силой с Хулугу. Да, исход поединка непредсказуем, но так даже лучше. Ведь если исход известен наперед, то чем жизнь отличается от застоявшегося пруда? Ты, конечно, сыграл свою роль, но в конечном счете этот поединок нужен мне самому.

Выслушав рассуждения Янь Уши, Шэнь Цяо понял, что его не переубедить.

Даос хорошо осознавал: они с главой Янем в корне отличаются друг от друга. Если он сам предпочитал все обдумывать, действовать последовательно и осторожно, то Янь Уши любил непредсказуемость и опасность, зачастую даже рискуя жизнью. Впрочем, сам Янь Уши не считал, что чем-то рисковал, – он наслаждался опасностью. Его не страшила даже гибель от руки Хулугу – зато он бы прожил жизнь так, как ему хочется. Многие бы осудили подобную самоуверенную беспечность, но таков уж был глава Янь.

Тут Янь Уши снова заговорил, выдернув Шэнь Цяо из размышлений:

– Знаешь что, А-Цяо?

– Хм?

– Раньше я делил людей на два вида.

Шэнь Цяо снова хмыкнул – он догадался, о чем речь:

– Достойные противники и презренные ничтожества?

К первым Янь Уши относился как к равным, вторых же не удостаивал даже взгляда. Когда-то и Шэнь Цяо был для него одним из таких ничтожеств.

– Но теперь мои взгляды изменились, – размеренно продолжал Янь Уши. – А-Цяо, ты отличаешься от большинства людей на земле. Тебе ведома скорбь по Поднебесной и жалость к народу, сострадание пронизывает все твое существо, ты готов даже пожертвовать собой ради других, не прося ничего взамен. Прежде я думал, ты такой же, как все: пусть покамест ты добродетелен и честен, но мирская суета затянет и тебя, и, оказавшись среди лицемеров, ты сам выучишься лицемерить. Но ты опроверг все мои ожидания. Если мирская суета – бурлящий поток, то ты – нерушимая скала: как бы воды ни бились о камень со всех сторон, им не сдвинуть его с места. Так и ты остаешься неизменным.

Шэнь Цяо улыбнулся:

– Редко доводится услышать из уст главы Яня добрые слова о себе! Вы оказали сему ничтожному даосу большую честь!

– Ты все еще в обиде на меня? – спросил Янь Уши.

– Нет, – покачал головой Шэнь Цяо, – совсем наоборот. Я восхищаюсь вами: на свете мало кто решится жить так, как ему заблагорассудится, а вы, глава Янь, несомненно, один из таких храбрецов. Прежде, пребывая на горе Сюаньду, я знал Поднебесную и цзянху только по рассказам учителя – то была лишь крошечная часть всего многообразия мира, но и ту я не видел собственными глазами. Если бы не ваши наставления, глава Янь, вряд ли я бы остался в живых и уж наверняка не беседовал бы сейчас с вами.

Умилившись торжественности речей Шэнь Цяо и их искреннему тону, Янь Уши поддался порыву и потрепал его по плечу:

– И ты все еще отрицаешь, что вы с олененком похожи? Обернись и посмотри сам.

На свете полно умных людей, но немного найдется тех, кто честен с самим собой, кто видит собственные недостатки. А еще меньше тех, кто смело признает ошибки и готов исправиться, обнаружив порок, – таких, пожалуй, сыскать труднее, чем перо феникса или рог цилиня.

Что до Шэнь Цяо, то сердце его было что стекло – столь же прозрачное и чистое. Добрый и понимающий, он всегда и ко всем относился с участием и терпением, даже к тем, кто разительно отличался от него самого.

Прикосновение Янь Уши застигло Шэнь Цяо врасплох: он отпрянул и невольно оглянулся.

Прямо на него смотрели круглые глаза олененка, и в их влажной черной глубине отчетливо проступало его собственное отражение. Сразу смягчившись, Шэнь Цяо протянул руку к шее малыша и приласкал его, а тот опустил голову и лизнул ему ладонь. Шэнь Цяо не удержался от улыбки.

– Спасибо тебе, А-Цяо, – вдруг сказал Янь Уши.

Был ли на белом свете хоть один человек, кому посчастливилось услышать от главы Яня слова благодарности?

Шэнь Цяо замер, а потом обернулся к нему.

Янь Уши, посмеиваясь, глядел на даоса:

– Спасибо, что ты отплатил добром за все причиненное тебе зло и пришел мне на помощь. Я аж со счету сбился, сколько раз ты меня выручал – разве за то не следует тебя хотя бы поблагодарить?

– Вы тоже не раз помогали мне, – заметил Шэнь Цяо, – так зачем говорить «спасибо»?

– Выходит, наша дружба вышла на ту ступень, на которой слова благодарности не нужны? – с напором уточнил Янь Уши.

Шэнь Цяо почуял в вопросе подвох, но не успел сообразить, что именно его насторожило, как Янь Уши продолжил:

– Ты знаешь, что врагов я нажил немало, но дружбу за всю жизнь свел с одним-единственным человеком – с тобой. Я сражусь с Хулугу, и кто знает, чем закончится для меня этот бой, победой или смертью. Мне нужно на кого-то оставить моих сиротинушек, и никто, кроме тебя, в голову не приходит.

Шэнь Цяо замер в полной растерянности:

– Сиротинушек? Каких сиротинушек?

Голова его опустела, он никак не мог собраться с мыслями, к тому же глава Янь выглядел непривычно серьезным и сосредоточенным: обыкновенно уголки его губ приподнимались в неуловимой усмешке, а то он и вовсе заходился в неистовом хохоте, но сейчас в его пугающе напряженном взгляде не было ни намека на улыбку, и оттого любой бы невольно обратился в слух, страшась упустить хоть одно слово.

– В обучении воспитанников школа Чистой Луны следует принципу «качество важнее количества», – донесся до Шэнь Цяо голос Янь Уши. – Вот почему у меня до сих пор лишь два ученика: Бянь Яньмэй да Юй Шэнъянь. Притом Бянь Яньмэй – отнюдь не выдающийся мастер, напротив, он довольно средний боец, зато весьма одарен в другом.

Шэнь Цяо вполне согласился с таким суждением: Бянь Яньмэй и вправду обладал незаурядными способностями во всем, что касалось людских взаимоотношений. Именно его стараниями Чистая Луна так прочно обосновалась при дворе, глубоко пустив корни как в стенах дворца, так и за его пределами. Юйвэнь Юнь приложил все силы, чтобы уничтожить Чистую Луну, лишить ее всякого влияния, но с приходом новой династии Чистая Луна тут же вернула себе прежний вес, и немалая заслуга в том принадлежала именно Бянь Яньмэю. Янь Уши, может, и превосходил ученика в прозорливости и изворотливости, но ему недоставало терпения самому заниматься столь щепетильными делами.

– Что до Юй Шэнъяня, – продолжал Янь Уши, – он может стать прекрасным бойцом, но сейчас еще слишком молод. Если я погибну, они останутся совсем одни. Удружи, пригляди за ними.

«Если я погибну...»

Шэнь Цяо вздрогнул. Сердце его отчего-то защемило, как никогда раньше.

Он помнил нападение пяти мастеров на Янь Уши близ тогонской столицы: когда Шэнь Цяо, позабыв былые обиды, подоспел на место боя, тот уже лежал на земле без сознания. В тот миг Шэнь Цяо подумалось, что глава Янь мертв, но...

Тогда его горький вздох был лишь знаком сожаления, скорби по великому мастеру, покинувшему сей мир, но сейчас его захлестнуло иное, не поддающееся описанию чувство.

– Ты что, расстроился из-за меня? – удивился Янь Уши, увидев, как Шэнь Цяо изменился в лице, и вдруг прыснул со смеху.

Даос взял себя в руки:

– Вы говорите, ваше Демоническое сердце исцелилось и изъян устранен – значит, с Хулугу вы сможете сражаться в полную силу.

– Верно, – улыбнулся Янь Уши, – но в бою всегда может случиться что-то непредвиденное, особенно когда дерешься с Хулугу. Или же, зная меня, ты ожидал, будто я самоуверенно заявлю, что непременно его повергну?

Шэнь Цяо тоже улыбнулся:

– Если бы глава Янь сказал что-то в таком духе, я бы и впрямь нисколько не удивился.

И тут ему вспомнились «сиротинушки»: Шэнь Цяо внезапно понял, что сам не знает, плакать или смеяться. Какие из Бянь Яньмэя с Юй Шэнъянем несчастные сиротинушки? Что тот, что другой сами кого хочешь в цзянху обидят. Он подумал, что так ничего и не ответил Янь Уши, и сказал:

– Я исполню вашу просьбу, глава Янь, и сделаю все возможное, дабы защитить ваших учеников. Пока они блюдут законы земные и небесные, я всегда приду на помощь Чистой Луне.

Люди цзянху верны данному слову, всякий обет для них – дороже золота, а обещание из уст Шэнь Цяо, с его-то нравом, и вовсе бесценно. Пока он жив, сделает все, чтобы исполнить просьбу Янь Уши.

Но даже добившись ответа, Янь Уши не успокоился.

– А-Цяо, ты так добр ко мне. Как мне отблагодарить тебя? – В словах Янь Уши чувствовалась такая искренность, такая сердечность, какой Шэнь Цяо от него вовек не видывал.

– Помогая другу от всего сердца, разве ждешь благодарности? – заметил Шэнь Цяо.

Янь Уши, как будто не услышав даоса, продолжил:

– Другие грезят о несметных богатствах, почете и славе, но для тебя все это – пустое.

– Отнюдь нет, – поправил его Шэнь Цяо. – По правде говоря, я и сам ценю и почет, и славу.

– Неужели? – удивился Янь Уши.

– Гора Сюаньду не может отгородиться от мира, и, раз я хочу ее защитить, я и сам не могу от него отрешиться, – пояснил Шэнь Цяо. – В цзянху лучшая опора – это сила, но школа Сюаньду следует даосскому учению, и потому ей не обойтись без связей с императорским двором. Вы свели меня с Ян Цзянем, и теперь школа Сюаньду утвердилась в Чанъане, за что я вам весьма признателен.

Янь Уши усмехнулся: даос все понял.

– Так что и от почета со славой есть прок, – подытожил Шэнь Цяо. – Главное – не поддаваться искушениям и сохранять трезвую голову, только и всего.

Простая, всем известная истина, вот только сказать легче, чем сделать. И Юй Ай, и Тань Юаньчунь наверняка рассуждали так же, но оба сбились с пути.

– Ты не такой, как все остальные, – мягко ответил Янь Уши. – Для тебя все мирское – действительно суета. Сколько я ни ломал голову, так и не придумал, чем тебя отблагодарить.

Все, кому посчастливилось свести знакомство с даосом, знали: сердце его – что океан, вмещающий сотни рек, и никакие бури и невзгоды не в силах его сломить. Сколько бы несчастий ни выпало на долю Шэнь Цяо, он никогда не срывал свой гнев на других и не причинял никому боль. Неизменно приветливый и великодушный, в час опасности он показывал, что на него можно положиться и довериться без оглядки, каждому, кого называл другом, оставался им до гробовой доски.

Шэнь Цяо не ошибся: прежде для Янь Уши, за исключением учеников, существовали лишь два вида людей: противники и ничтожества. Но Шэнь Цяо теперь стоял для него наособицу: даос играл в жизни Янь Уши особую роль, и, пожалуй, куда более значимую, чем думал Бянь Яньмэй. И уже неважно, когда именно в сердце Демонического Владыки произошла такая перемена. Важно другое: за время их знакомства, после всего пережитого вместе, Шэнь Цяо мало-помалу отбросил былую настороженность, стал относиться к Янь Уши как к другу и даже согласился дать столь серьезное обещание. Но этого было мало.

Для Янь Уши – слишком мало.

Он хотел особенного отношения – такого, подобного которому не сыскать ни на небе, ни на земле, хотел занять столь прочное положение, чтобы никто не смел даже думать о том, чтобы его заменить или с ним сравниться. Янь Уши всегда отличался властностью, желал для себя только лучшего и не соглашался на меньшее.

Однако он ничем не выдавал свои помыслы и уж тем более не собирался давить на даоса. Отбросив свои обычные замашки, Янь Уши вел себя чрезвычайно обходительно. А все потому, что хорошо изучил Шэнь Цяо.

На первый взгляд даос казался кротким и мягким, но на деле обладал таким гордым и несгибаемым нравом, каким мало кто мог похвастаться. Чуть перегнешь палку – и оттолкнешь его навсегда, чем больше будешь настаивать на своем, тем больше даос отдалится. Взять хоть Юй Ая – его судьба стала прямым тому подтверждением, и Янь Уши запомнил урок. Поэтому Янь Уши, вопреки обыкновению, действовал осторожно, постепенно расставляя силки.

Ход его мыслей нарушило появление Юй Шэнъяня. Увидев лицо Янь Уши, юноша тут же попятился, но не заметил олененка, жующего подол его одежд, и запнулся, чуть не покатившись кубарем. Юй Шэнъянь почувствовал, как по нему скользнул брошенный искоса взгляд учителя, и ему страшно захотелось тут же разбить себе голову о ближайший столб. Надо же было явиться сюда так некстати! А он-то думал, что учитель с монахом Шэнем уже наговорились вдоволь. Вот уж не повезло так не повезло!

У него не хватило смелости ни поклониться учителю, ни поприветствовать его – мгновенно испарившись, Юй Шэнъянь поспешил сбежать как можно дальше.

«Дашисюн, – чуть не плача, думал он, – я ведь еще успею добраться до Чанъаня к тебе под крыло? Ты ведь меня спасешь, правда?»

Глава 43

Ставки

До решающего поединка оставалось меньше двух дней.

На постоялых дворах уезда Фунин яблоку негде было упасть – ни одной свободной комнаты: в безвестный тихий городок нескончаемым потоком устремились воители цзянху. Так же, как пять лет назад, перед поединком Шэнь Цяо и Кунье.

Но грядущий бой отличался от предыдущего. Конечно, в то время имя Шэнь Цяо тоже было на слуху, но славился он отнюдь не своими выдающимися умениями. Его поединок с Кунье привлек всеобщее внимание лишь потому, что оба бойца были учениками прославленных мастеров: один – преемник Ци Фэнгэ, другой – воспитанник Хулугу. Их окутывал ореол славы знаменитых учителей, и зрители искали в Шэнь Цяо с Кунье отблеск былого великолепия двух величайших воителей Поднебесной. А в поединке Янь Уши с Хулугу видели противостояние боевых искусств Центральной равнины и тюрок.

Буддисты, даосы, конфуцианцы, крупные объединения и мелкие школы, представители отдельных родов и семей – все поспешили к месту сражения, едва только о нем прослышав. Поговаривали, что один из постоялых дворов целиком выкупила академия Великой Реки, ибо в уезд Фунин пожаловал сам владыка Жуянь Кэхуэй, дабы увидеть бой собственными глазами. Наставник Фа И из секты Тяньтай, И Бичэнь из храма Чистого Ян, что на горе Цинчэн, посланцы Пурпурного дворца горы Сюаньду, школ Зеркала Дхармы и Обоюдной Радости, наблюдатели Стеклянного дворца, адепты Лазоревых Облаков и даже сам мудрец Цзюй Шэ из Тогона – все они весьма интересовались поединком. Кто-то явился сам, кто-то отправил учеников: никому не хотелось пропустить столь зрелищный бой, какого, пожалуй, и раз в тысячу лет не увидишь. Никто не остался в стороне – ведь эта битва обещала оказаться в стократ увлекательнее схватки Шэнь Цяо и Кунье!

Но все взоры устремились сейчас на пик Полушага еще и потому, что противники шли на огромный риск. Победитель по праву удостоится звания непревзойденного бойца, коему нет равных во всей Поднебесной. Проигравший падет на дно глубочайшей пропасти.

То был не просто поединок двух мастеров боевых искусств, дружеский обмен опытом – не нашлось простаков, которые бы не понимали, что на кону стоят честь и жизнь соперников. В поединке Ци Фэнгэ и Хулугу тюрок получил тяжкие раны и чуть не погиб. Ему пришлось дать клятву, что на протяжении двадцати лет нога его не ступит на Центральную равнину, а после он вернулся за Великую стену и ушел в затвор, всецело посвятив себя совершенствованию. Но и Ци Фэнгэ легко не отделался: поговаривали, будто бы поединок тот обошелся ему слишком дорого, оставив немало скрытых повреждений, которые и привели впоследствии к кончине совершенномудрого Ци. Разумеется, то были лишь уличные сплетни – насколько они правдивы, никто не знал.

Как бы то ни было, для многих слабых или посредственных бойцов цзянху, кому, пожалуй, до конца дней не достичь высот мастерства, оказаться в такой час в городке Фунин – уже само по себе большое везение, что бывает раз в жизни, – пусть даже у них и не выйдет вскарабкаться на обрывистый пик Сожалений.

– Говорят, «Милостивая удача», крупнейший игорный дом во всем Фунине, уже принимает ставки на исход поединка между главой и Хулугу, – сообщил управляющий, почтительно докладывая Янь Уши текущее положение дел.

Юй Шэнъянь куда-то запропастился: он уже несколько дней кряду не смел показаться на глаза учителю.

Янь Уши жил в усадьбе за городом, однако это отнюдь не означало, что он не следил за событиями. Совсем наоборот, управляющий ежедневно посылал людей за вестями: какие школы явились в Фунин, на каком постоялом дворе остановились, куда ходили сегодня адепты академии Великой Реки – все подробности тут же передавались в усадьбу.

Будучи одним из двух непосредственных участников грядущего поединка, Янь Уши держался куда спокойнее и беззаботнее, чем можно было ожидать. Сейчас он запустил в олененка скорлупкой от грецкого ореха, которую служанка, очистив ядрышки, оставила на столе.

– А-Цяо, ко мне.

Олененок тем временем ластился к Шэнь Цяо: прильнув к даосу, он пил воду из его чашки. Скорлупка стукнула олененка прямо по голове, но, кроткий от природы, тот терпеливо все снес и продолжил пить – зато не сдержался Шэнь Цяо. Мало того, что глава Янь назвал олененка в его честь явно не из лучших побуждений, так еще и постоянно дразнил и обижал смирное, послушное существо, которое никому ровным счетом не мешало.

Еще одна скорлупка взмыла вверх, но олененка не задела: прямо в полете ее сбил листок с ближайшего дерева – просвистев над ухом управляющего, он пригвоздил скорлупку к колонне у того за спиной – беднягу от страха аж пот прошиб.

– Простите великодушно, – повинился даос, – я сильно вас напугал?

Управляющий оторопело покачал головой: чем он вообще заслужил извинения от такого господина?

У Янь Уши вырвался смешок.

Шэнь Цяо так и подмывало закатить глаза, но то было бы слишком неучтиво. Он погладил дурашливое животное и подумал, что при случае надо бы дать ему другое имя.

– И какие ставки? – вдруг спросил Янь Уши.

Управляющий на миг растерялся, но, сообразив, о чем спрашивает господин, поспешил ответить:

– Один к десяти.

Даос никогда ни с кем не бился об заклад, но даже он понимал, что значит «один к десяти», и не смог сдержать удивления:

– На что же такие ставки?

– На победу хозяина, – сказал управляющий.

– А на победу Хулугу?

Управляющий кашлянул:

– Один к двум.

Шэнь Цяо лишился дара речи. Но Янь Уши нисколько не рассердился, а, напротив, развеселился:

– Кажется, в мою победу не верят!

Возвращение Хулугу на Центральную равнину потрясло всех: при первом же появлении на горе Цинчэн он сокрушил сперва И Бичэня, а затем Шэнь Цяо. Двое из десятки сильнейших мастеров Поднебесной, могучие и прославленные воители, пали в мгновение ока, и вся Поднебесная содрогнулась в ужасе.

Ударив первым, Хулугу успел показать себя во всей своей мощи, и потому Янь Уши, сколь грозен он ни был, оказался в его тени. К тому же Хулугу принадлежал к поколению Ци Фэнгэ, а когда воин достигает определенной ступени в боевых искусствах, годы ему не помеха: они никак не сказываются на силе и дают лишь преимущество опыта.

– По правде сказать, глядя на вас сейчас, я тоже не возлагаю особых надежд, – ровно заметил Шэнь Цяо.

Янь Уши вскинул брови:

– А что не так с сим почтеннейшим? Может, я в преддверии поединка места себе не нахожу, не могу ни есть, ни пить от страха? Или пребываю в полной растерянности? Или заливаюсь горючими слезами, валяюсь у тебя в ногах и рыдаю, дескать, А-Цяо, что мне делать, я не хочу сражаться?

Даос молча смерил его взглядом.

– Я не вижу причин для тревоги, – попытался успокоить его Янь Уши, – так что и тебе волноваться незачем. Чистую Луну я оставляю на тебя, а самое худшее, что может случиться – мне раскроят череп: ну так это не впервой.

Шэнь Цяо ничего не ответил.

Рассмеявшись, глава Янь развел руками:

– Раскроят и раскроят: зато, быть может, вернется твой Се Лин, наворкуетесь с ним вдоволь.

Шэнь Цяо по-прежнему молчал.

Как человек цзянху и выдающийся боец, которому, к тому же, довелось лично помериться силами с Хулугу, он прекрасно понимал значение этого поединка. Именно поэтому он целыми днями ломал голову над тем, как помочь Янь Уши, как обеспечить ему победу.

Но разве в боевых искусствах есть легкие пути? Да, Шэнь Цяо сумел преобразовать свое тело, но ценой тому стало разрушенное основание. Пусть и говорят, что без разрушения нет созидания, но кто решится уничтожить то, что в полном порядке? Янь Уши несказанно повезло, что он сумел устранить изъян в Демоническом сердце, – Небеса ему поистине благоволят: если бы не полученная от Чэнь Гуна цзюань «Сочинения о Киноварном Ян», то сейчас вероятность его победы над Хулугу была бы еще ниже.

Даос погрузился в раздумья, всевозможные мысли так и роились в его голове, он снова и снова обращался к воспоминаниям в поисках малейшей зацепки. В последнее время он стал неразговорчивым, вот и сейчас долгое время не говорил ни слова, не забывая, впрочем, отбивать ореховые скорлупки, летящие в олененка. После очередной скорлупки он произнес:

– Я долго ломал голову, и мне вспомнились кое-какие соображения учителя, которыми он поделился со мной после поединка с Хулугу. Времени с тех пор прошло много, я тогда был совсем ребенком и потому запомнил его слова не слишком хорошо. Как ни старался, все воскресить в памяти не смог, быть может, и пользы от того никакой не будет, но лучше знать что-то, чем не знать ничего вовсе.

Янь Уши согласно хмыкнул, ожидая дальнейшего рассказа.

Собравшись с мыслями, Шэнь Цяо продолжил:

– Учитель говорил, что Хулугу – выдающееся дарование в боевых искусствах. Он владеет почти всеми видами оружия, и о каждом можно сказать, что он постиг его чуть ли не в совершенстве. Однако в конце концов он отказался от оружия вообще и предпочел положиться лишь на голые руки. Так он поступил не только потому, что свободно владеет внутренней ци и не нуждается ни в каком клинке, ибо незачем украшать вышивкой узорчатую парчу, но и потому, что каждый вид оружия нашел свое отражение в его движениях и приемах. Однако тот, кто силен в одном, слаб в чем-то другом: кроме Неба, нет на свете ничего безупречного, и Хулугу – не исключение, у него тоже есть слабина. Больше двадцати лет назад он проиграл учителю, допустив одну-единственную ошибку, но и в запасах внутренней силы он чуть-чуть, да уступал учителю. Однако на сей раз вам никак не одержать победу, полагаясь на внутреннюю силу, а потому надобно искать иные изъяны в его искусстве.

Закончив, даос подытожил:

– По сути, все это вряд ли вам чем-то поможет – просто имейте в виду.

Многое из происходящего в бою сложно выразить словами – столь тонки эти ощущения. Их может понять только тот, кто присутствовал при поединке сам. Будь Шэнь Цяо еще красноречивее, он бы, пожалуй, все равно не сумел внятно изложить то, что рассказал ему Ци Фэнгэ, но, желая победы главы Яня, он старательно извлек из недр памяти все, что могло оказаться важным.

Янь Уши со странной теплотой поглядел на него:

– Сражаюсь с Хулугу я, а извелся от тревоги ты. Мне тебя прямо-таки жаль.

Шэнь Цяо его замечание и позабавило, и немного рассердило:

– Предстоящий бой – дело нешуточное: это понятно хотя бы по тому, сколько народу съехалось в Фунин, а вам все нипочем! Вы разве не заметили, что в усадьбе на кого ни глянь – на всех лица нет, а на учениках так тем более?!

Янь Уши рассмеялся в голос и, потянувшись, встал:

– Я и так вижу, что ты за меня тревожишься, зачем приплетать остальных? Впрочем, неудивительно: сидеть вот так целыми днями – с тоски умереть можно. Пойдем, развеешься.

Шэнь Цяо слегка нахмурился, но Янь Уши уже шел к выходу, так что волей-неволей пришлось последовать за ним.

Глава Янь привел Шэнь Цяо в Фунин, однако оказались они вовсе не на постоялом дворе, где могли перемолвиться словом-другим с кем-нибудь из именитых бойцов, – Янь Уши направился прямиком в игорный дом, причем с таким видом, словно захаживал туда чуть ли не каждый день.

Шэнь Цяо поднял взгляд на вывеску: игорный дом «Милостивая удача».

Внутри жизнь прямо-таки кипела: в последнее время здесь стало еще оживленнее, потому что многие из вольных людей цзянху заглядывали в «Милостивую удачу» скоротать время за игрой в ожидании поединка на пике Полушага. Больше всего народу толпилось там, где принимали ставки на исход боя Янь Уши с Хулугу, – около работника игорного дома шагу ступить было негде, но глава Янь не стал рядом с ним задерживаться: поставив на собственную победу, он потащил Шэнь Цяо совсем в другую сторону.

– Это игра «Много-мало»^[82], играть в нее проще простого: берутся три игральные кости, если выпадает сумма меньше десяти – это «мало», если больше одиннадцати – «много», – принялся объяснять он, не в силах сдержать улыбку при виде недоумевающего лица даоса.

То был совершенно незнакомый Шэнь Цяо мир. Отовсюду доносился разноголосый гомон: кто-то бурно радовался выигрышу, кто-то, проигравшись в пух и прах, рыдал навзрыд. Шэнь Цяо в своем даосском одеянии совершенно не вписывался в окружающую обстановку, и его внешний вид привлекал немало внимания. Не будь посетители игорного дома в большинстве своем никудышными бойцами, не добившимися в совершенствовании особых успехов, Шэнь Цяо наверняка уже бы давно узнали. О Янь Уши же и говорить нечего: от него веяло такой мощью, что аж дыхание перехватывало, – на него даже взглянуть лишний раз опасались.

Здесь победу или поражение определяло не боевое искусство, а удача. Многие оставляли здесь целые состояния, проматывая последнее имущество и пуская семью по миру. Шли годы, за столики каждый раз садились новые игроки, но веселое оживление неизменно царило в игорном доме.

Даже обыкновенно невозмутимый монах Шэнь, который бы и бровью не повел, рухни перед ним сама Тайшань, растерялся среди всей этой суеты. Но Янь Уши, похоже, лишь умилился ему, подумал, что не зря вытащил даоса из дома, и потянул за собой дальше:

– Ци Фэнгэ, пожалуй, ни за что не повел бы тебя в игорный дом? – со смехом заметил он.

Шэнь Цяо насупился. Его ответ был ясен и без слов: с чего бы вообще учитель повел его в подобное место?

Янь Уши притянул его к игорному столу и принялся уговаривать таким тоном, словно ребенка умасливал:

– Здесь весело, смотри, даже такая простая игра, как «Много-мало», захватывает – страшно упустить любую мелочь.

Шэнь Цяо окинул игроков взглядом: и вправду, люди взбудоражены, глаз не сводят с фарфоровой чашки в руках распорядителя.

И вот чашку подняли, открывая кости, и в мгновение ока все лица переменились: напряженное ожидание уступило место у кого-то безудержному восторгу, у кого-то – беспросветному отчаянию. Но Шэнь Цяо не понимал их волнения: отстраненный наблюдатель, оказавшийся здесь по воле случая, он не мог сопереживать их радостям и огорчениям.

Янь Уши, заблаговременно озаботившийся всем необходимым, вложил ему в руку деревянную палочку – здесь она равнялась десяти лянам серебра. На эти деньги обычная семья могла бы жить больше полугода, да и по местным меркам такая ставка считалась крупной. Но Чистая Луна всегда похвалялась богатством направо и налево, так что Янь Уши и глазом не моргнул:

– Попробуй сам.

– Ваши ставки, господа! Ваши ставки! – выкрикнул распорядитель. Он встряхнул фарфоровую чашку и поставил ее на стол вверх дном.

Шэнь Цяо на миг замешкался, а потом легонько шевельнул пальцем, и деревянная палочка бесшумно приземлилась на поле с надписью «Мало».

Даже распорядитель отвлекся на столь изящное движение и, несмотря на напряженность момента, поднял голову. Перед ним стоял молодой даос приятной наружности с мечом за спиной. «Неужто явился сеять смуту?» – обеспокоенно подумал он.

Чашку подняли. «Мало».

За этим столом ставки делались по правилу «один к одному», Шэнь Цяо выиграл еще одну палочку, и теперь у него было двадцать лянов. Он снова сделал ставку, теперь на «много».

Когда открыли кости, в самом деле выпало «много».

Он сделал подряд еще несколько ставок и каждый раз выигрывал, чем привлек к себе внимание других игроков. Они смотрели на него с любопытством, мол, неужто в наше время даже монахи-даосы пристрастились играть в кости, но это ничуть не мешало им в ставках следовать примеру Шэнь Цяо и выбирать то же, что и он.

Распорядитель теперь встревожился не на шутку: ненадолго отлучившись, он тайно уведомил хозяина игорного дома о странном госте. Хозяин не заставил себя ждать и в сопровождении подручных вышел в зал. Он с первого взгляда понял, что загадочный посетитель принадлежит к цзянху и к тому же явно из тех, кого лучше не обижать. Тогда хозяин поспешил преподнести им щедрый дар и почтительно попросил покинуть заведение, на прощание добавив, что в Фунине есть еще один крупный игорный дом под названием «Четыре стороны света» и при желании господа могут наведаться в него.

Едва выйдя за двери, Янь Уши покатился со смеху, да так, что согнулся в три погибели, повиснув у Шэнь Цяо на плече.

– Не смейтесь, – чуть помедлив, попросил даос.

Но Янь Уши хохотал до слез:

– Впервые в жизни меня выгнали из игорного дома, и все по твоей милости! Ты пользовался внутренней силой и слышал, как именно падают кости в чашке распорядителя, ведь так?

Шэнь Цяо не сразу ответил:

– Я не знал, что в игорном доме такое запрещено, – наконец сказал он. В голосе его послышалась невольная обида.

Глава Янь кивнул:

– Таковы правила. Явись к ним сам Ци Фэнгэ, и ему бы не дозволили прибегнуть к внутренней силе, а иначе ни один игорный дом его бы и на порог не пустил.

Быстро оправившись, Шэнь Цяо даже улыбнулся:

– В любом случае это вы меня туда притащили, сам я бы ни за что не пошел.

Его взгляд упал на увесистый кошель в руках Янь Уши.

– Вы, похоже, немало выиграли? – поинтересовался он. – И внутренней силой не пользовались?

Янь Уши усмехнулся:

– Этот игорный дом пользуется хорошей славой: распорядители не жульничают, все полагаются только на удачу, оттого и играть веселее. А если прибегаешь к внутренней силе и слышишь, как упали кости, то знаешь итог наперед: тебе не кажется, что так слишком скучно?

Хоть Шэнь Цяо игра и не пришлась по душе, он понял, к чему клонит Янь Уши, и кивнул:

– И вправду, неизвестность все делает куда занятнее.

Глава Янь пару раз подбросил кошель на ладони и вдруг швырнул его точнехонько в щербатую чашу нищего, что сидел на обочине. Нищий замер, не веря собственным глазам: он и подумать не мог, что однажды богатство на него и впрямь с неба свалится!

А человек, швырнувший ему кошель, даже не посмотрел в его сторону, словно не деньги кинул, а обычный булыжник.

– Воистину, – продолжал Янь Уши, – жизнь человека все равно что игра в кости, где неизвестность поджидает на каждом шагу. Перерождение – игра, ибо кто-то рождается в зажиточной семье и не знает ни горестей, ни нужды, а кто-то рождается среди бедняков и нищенствует. Женитьба – игра, ибо иные супруги живут в мире и гармонии, а какие-то только и знают, что бранятся. Простолюдины, знать, даже сам повелитель Поднебесной – разве все они не зависят всецело от воли случая? Так чем же жизнь отличается от игры в кости?

Шэнь Цяо подумал о собственной судьбе: в нынешнее лихолетье, даже окажись он в стократ одареннее, если бы не Ци Фэнгэ, взявший его в ученики, бродить бы ему сейчас неприкаянным духом. Сравнение с игрой в кости оказалось довольно точным, не сказать, что Янь Уши в корне неправ.

Даос покачал головой:

– Глава Янь, по своей сути вы и сами – игрок.

Сей человек, только чтобы развлечься, готов был поставить на кон собственную жизнь – пожалуй, во всей Поднебесной не нашлось бы игрока отчаяннее.

– Ты хорошо изучил меня, А-Цяо! – рассмеялся Янь Уши. – Стал бы я себя утруждать поединком с Хулугу, если б был уверен в победе? Игра увлекательна лишь тогда, когда победитель не определен, а будь все известно наперед, жизнь была бы скучной донельзя!

Губы Шэнь Цяо сами собой растянулись в улыбке:

– Пожалуй, второго такого удальца на свете не сыскать.

– Раз уж я выиграл, пойдем, угощу тебя, – вдруг предложил глава Янь.

– Но весь свой выигрыш вы только что отдали нищему, – напомнил Шэнь Цяо.

– Играл я, чтобы повеселиться, а повеселившись вдоволь, приглашаю тебя пообедать. Причем тут выигрыш? – возразил Янь Уши.

Одним словом, он радовался жизни.

Пока онемевший от неожиданности Шэнь Цяо подыскивал слова, его уже потащили дальше.

# # #

– Как думаете, куда монах Шэнь с учителем ушли? – спросил Юй Шэнъянь. Все эти дни он маялся от скуки и сейчас развлекался тем, что травинкой дразнил олененка, прислонившись к столбу в галерее усадьбы. Про себя он до сих пор удивлялся: учитель никогда не был замечен в любви к всевозможным зверушкам, так почему же теперь он вдруг завел себе оленя?

Управляющий улыбнулся:

– Если вам так любопытно, идите следом и посмотрите сами.

– Ну уж нет, я пока жить хочу, – торопливо помотал головой Юй Шэнъянь. – Просто поединок уже послезавтра, а учитель, как я погляжу, совершенно спокоен. Вот уж точно, евнухи взволнованы, а императору все нипочем! Вы были при нем еще до того, как я поступил в учение, наверняка вам его образ мысли понятнее?

Управляющий поклонился:

– Вы слишком любезны, второй молодой господин, я не заслуживаю такой похвалы. Помыслы хозяина – что глубокое море, разве может их постичь сей ничтожный? Однако, прежде чем сделать хоть один шаг, хозяин обыкновенно все продумывает на три хода вперед, наверняка и вызывая Хулугу на поединок, он действовал так же. Удача всегда благоволит хозяину, с ним непременно все будет хорошо.

Юй Шэнъянь не удержался от улыбки: управляющий преклонялся перед его учителем, уже по одним этим речам было ясно, что старик почитает своего господина за совершенство.

– Скажите-ка начистоту, в игорном доме и вы сделали ставку?

Глаза управляющего широко распахнулись в изумлении, он кашлянул и, прикрыв рот рукой, негромко пробормотал:

– Совсем небольшую.

– Небольшую – это сколько именно? – продолжил допытываться Юй Шэнъянь.

Делать нечего, пришлось старику сознаться:

– Около двадцати лянов.

– Так мало?! – удивился Юй Шэнъянь. – Вы же только что сказали, что учитель непременно победит!

Управляющий улыбнулся:

– Я хотел всего лишь развлечься, вот и поставил мелочь – зачем же сразу ставить все состояние? Если второму молодому господину скучно, почему бы не прогуляться по городу? Сейчас там собралось немало бойцов – прекрасная возможность вступить с кем-нибудь в бой и обменяться опытом.

– Не хочу искать себе неприятностей в преддверии великой битвы, – отказался Юй Шэнъянь.

На самом деле ему и вправду хотелось последовать за Шэнь Цяо и Янь Уши и самому поглядеть, чем те заняты, но он в первый же день успел провиниться, явившись к учителю не вовремя, и теперь юноше ничего не оставалось, кроме как примерно отсиживаться в усадьбе, точно черепаха в панцире, и вести праздные беседы со старым управляющим.

Старик же, видя, что молодой господин совсем поскучнел, подхватил прежний разговор:

– А вы сами как думаете, куда пошли хозяин с монахом Шэнем? Поспорим?

– На что? – отозвался Юй Шэнъянь.

– Сей ничтожный когда-то приобрел нефритовый чайник с чашками времен династии Хань. Второй молодой господин, вы давно положили на него глаз, – улыбнулся управляющий. – Угадаете – и весь набор ваш. Что скажете?

Юй Шэнъянь тут же воспрял духом и вскинулся, точно рыбка, выпрыгивающая из пруда:

– Тогда я ставлю стеклянные шахматы, что подарил мне шисюн. Но как мы узнаем правду? Я не посмею пойти к учителю с расспросами.

– Дело нехитрое, монах Шэнь – господин сговорчивый, как вернется – спросим у него, – предложил управляющий.

– Вряд ли учитель с монахом Шэнем пошли в город, только чтобы пообедать, – такое предположение не принимается, – сразу предупредил Юй Шэнъянь.

Управляющий кивнул:

– Сей ничтожный полагает, что они отправились навестить знакомцев. Ныне в Фунин именитых мастеров съехалось без счета – даже владыка Жуянь пожаловал. Может статься, хозяин с монахом Шэнем решили проведать кого-то из старых друзей.

Юй Шэнъянь рассмеялся в голос:

– Дядюшка Чжан, боюсь, придется вам попрощаться с любимым чайником!

– Второй молодой господин, вы еще свою догадку не высказали, так почему же столь уверены, что я ошибся? – улыбнулся управляющий.

– Насколько я знаю учителя, он не из тех, кто склонен сам навещать знакомцев, – принялся объяснять Юй Шэнъянь. – С Жуянь Кэхуэем учитель недавно сражался, вряд ли он решит еще раз повидаться с ним. К тому же решающий бой с Хулугу уже послезавтра, сейчас ему тем более стоит беречь силы.

– Тогда что вы предполагаете? – спросил озадаченный старик.

– В жизни есть четыре радости^[83], – продолжал Юй Шэнъянь, – чревоугодие, пьянство, разврат и азартная игра. Я полагаю, что сейчас они либо в игорном доме, либо в зеленом тереме.

Управляющий онемел. Ему и в голову не приходило, что четыре радости могут быть вот такими.

– У хозяина и без того от красавиц отбоя нет, – заметил управляющий, – да и у нас в усадьбе хватает миловидных певичек. Зачем им с монахом Шэнем отправляться в зеленый терем?

– Вы не понимаете, – покачал головой Юй Шэнъянь. – В некоторых делах монах Шэнь – тот еще тугодум и чурбан: он сызмала стремился очистить сердце и умерить желания, а на свете нет места лучше зеленого терема, когда надобно кое в чем просветиться. Можно даже не испробовать ничего самому, порой достаточно лишь взглянуть – и вмиг прозреешь. Учитель решил, что сперва надобно сводить монаха Шэня в зеленый терем, дабы тот уяснил разницу между лучшим и худшим и тогда смог постичь истинное блаженство!

– Что вы подразумеваете под лучшим и худшим? – недопонял управляющий.

– О-о... – протянул Юй Шэнъянь, – учитель...

Он осекся. «Еле пронесло! – подумал он. – Чуть не ляпнул недолжное».

– В общем, – поспешно свернул он разговор, – они либо в игорном доме, либо в зеленом тереме. Приглядитесь к ним, как вернутся: если увидите, что монах Шэнь зарделся как персиковый цвет, а во взгляде смущение, то они наверняка вернулись из зеленого терема, ведь именно такой вид бывает у тех, кто впервые там побывал.

Управляющий промолчал, но в его взгляде читалось: «А у вас, юноша, вид того, кто знает толк в подобном времяпрепровождении».

Почувствовав его неодобрение, Юй Шэнъянь заторопился:

– Так будем спорить или нет? Или вам жалко отдавать нефритовый чайник и вы уже передумали?

– Слово благородного мужа и на четверке коней назад не воротишь, – немедленно отозвался старик. – Какое уж тут «жалко»! Конечно, спорим!

Юй Шэнъянь метнул травинку олененку прямо в голову, поднялся на ноги и рассмеялся:

– Тогда дожидаюсь выигрыша! Смотрите, не отступитесь от нашего уговора, когда придет время!

Изрядно приободрившись, он пошел прочь, но отойдя всего на пару шагов, обернулся и поманил олененка за собой:

– Пойдем, покормлю тебя жареным мясом.

Он взглянул на управляющего:

– Учитель дал ему имя?

– Дал, – нехотя подтвердил старик.

– И как же его зовут?

– А-Цяо.

Юй Шэнъянь застыл как вкопанный:

– И какое именно «Цяо»?

– А вы сами как думаете? – старик едва сдержал смешок.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга. Потом Юй Шэнъянь вдруг сказал:

– Почему-то мне теперь уже не кажется, что они в зеленом тереме. Я еще могу передумать?

– Хотите нарушить уговор? – усмехнулся управляющий.

– Ладно-ладно, – вздохнул Юй Шэнъянь – отступать было некуда.

Он снова поманил олененка:

– Монах Шэнь, пойдешь есть мясо?

Управляющий лишился дара речи от такой бесцеремонности, а олененок уставился на Юй Шэнъяня невинными глазами.

Шэнь Цяо же тем временем никакого мяса не ел. Не прохлаждался он и в зеленом тереме. Они с Янь Уши сидели вместе в беседке на берегу озера недалеко от усадьбы.

Глава Янь заблаговременно распорядился вымочить в вине свежепойманную рыбу^[84] и подать ее вместе с «пьяными креветками»^[85], следом принесли кувшин выдержанного вина – пожалуй, и сами небожители позавидовали бы такой жизни!

Демонический Владыка знал толк в удобствах. Конечно, и ему случалось спать под открытым небом и вкушать пищу на вольном ветру, но по возможности он старался ни в чем себя не обижать.

– Где вы отыскали столько свободных рук, да еще так быстро? – удивился Шэнь Цяо.

– На ближайшем постоялом дворе, – ответил Янь Уши. – Раньше там дела шли неважно, поэтому я его выкупил и перевел туда часть прислуги из усадьбы. Теперь когда гости приезжают порыбачить, то могут заодно и поесть, а вечером – заночевать в гостинице, а не торопиться обратно в город.

– Пожалуй, только вам и пришло бы такое в голову, – улыбнулся Шэнь Цяо.

– Окрестные виды тут как на пике Полушага и пике Сожалений: те же обрывистые скалы и бездонные пропасти, потому сюда съезжаются книжники и литераторы – не сказать, что здесь совсем уж никого не бывает, – возразил Янь Уши.

Шэнь Цяо понял намек: основной задачей этого постоялого двора было собирать новости и передавать полученные сведения дальше. Как-никак, стоял он близ казенного тракта, и немало народу останавливалось там передохнуть. А искусных поваров и умелых служанок, что подавали блюда, наняли в первую очередь для того, чтобы обслуживать главу Яня, и оттого не имело никакого значения, приносят ли они доход.

Почти все кушанья, что стояли перед Янь Уши с Шэнь Цяо, приготовили на вине, и от них исходил густой пьянящий аромат. Шэнь Цяо отнюдь не был убежденным трезвенником, но едва даос взглянул на чарку старого вина, как замялся:

– По правде сказать, я не умею пить.

Он с первого взгляда понял, что такое вино крепко ударит в голову.

Янь Уши же, налив чарку себе, осушил ее одним глотком.

– Я вот-вот отправлюсь на верную смерть, а ты даже вина со мной не хочешь выпить, – упрекнул он Шэнь Цяо.

Тот промолчал, но, прекрасно осознавая, что глава Янь нарочно его подначивает, все равно поднял чарку и в два глотка выпил вино. Волна обжигающего жара прокатилась по горлу и, поднимаясь от желудка, обдала теплом все тело.

– Это шаоцзю^[86]? – удивился он.

– Нет, – помотал головой Янь Уши. – В него просто добавили кизил и желтодревесник^[87], и потому вино кажется крепче, чем есть. Рыба и креветки же, наоборот, по природе своей охлаждают, потому прекрасно к нему подходят.

Служанка шагнула к столу, очистила «пьяную креветку» и положила нежное мясо на блюдце перед Шэнь Цяо.

Тот отправил креветку в рот: к ее изначальной сладости примешивалось благоухание вина, оставляя долгое послевкусие. Поистине изысканное кушанье!

Увидев, что даос отложил палочки, служанка хотела было положить ему еще креветок, но тот жестом остановил ее:

– Не надо. Боюсь, опьянею, если съем слишком много.

Янь Уши покачал головой:

– Кто знает, вернусь ли я с пика Полушага? Быть может, это наша последняя совместная трапеза, а ты даже к палочкам не притрагиваешься. Грустно мне от такого.

– Не стоит беспрестанно поминать грядущую битву, – ответил Шэнь Цяо. – Спору нет, Хулугу могучий и опасный противник, но и вас голыми руками не возьмешь. Вы не можете так просто умереть!

Глава Янь отпустил служанок, сам подлил даосу вина и ровно заметил:

– Ничто не вечно. Даже я при всем своем сумасбродстве и заносчивости не смею утверждать, что непременно одержу победу. В предстоящем поединке Хулугу должен во что бы то ни стало одолеть меня, дабы показать всему миру, что он давно уже во сто крат превзошел Ци Фэнгэ, и, что еще важнее, явить могущество тюрок. Если ему выпадет возможность убить меня, а он ею не воспользуется, то запятнает свое славное имя. Если же я пощажу его вместо того, чтобы убить, то пойду против собственной природы.

Даос тихо вздохнул, не в силах спорить, и наконец перестал отказываться от вина.

Янь Уши с самого начала коварно замыслил напоить Шэнь Цяо. Прежде ему не выпадало удобного случая, но теперь он мог вволю повеселиться над пьяным даосом и, отыскав слабое место Шэнь Цяо, принялся подливать ему чарку за чаркой. Вот только оказалось, что тот нисколько не преувеличил, когда сказал, что не умеет пить. Три чарки спустя на щеках его проступил легкий румянец, а взор затуманился – от былой ясности не осталось и следа.

Редкая картина! Янь Уши подумалось, что надо бы заказать рисунок с пьяным даосом, ведь, пожалуй, в следующий раз уже будет не так-то просто его напоить. Он коснулся чужого лба – тот и в самом деле горел огнем.

Шэнь Цяо подпер скулу кулаком. Он не впал в буйство, наоборот, стал медлительнее. Не понимая, почему глава Янь вдруг дотронулся до его лица, даос растерянно уставился на него долгим взглядом, а потом мало-помалу изменился в лице.

Янь Уши и подумать не мог, что Шэнь Цяо настолько восприимчив к вину. Видя, что тот еле держится прямо и того и гляди рухнет на землю, глава Янь волей-неволей придвинулся ближе и придержал того за плечи:

– Тошнит?

Шэнь Цяо помотал головой и закрыл лицо руками.

Повисло долгое молчание.

Даже Янь Уши со всей его проницательностью не сразу понял, в чем дело. Но когда догадался, то поступил весьма непосредственно – просто-напросто оторвал ладони Шэнь Цяо от лица.

Обладая необычайно острым чутьем, он сразу ощутил едва заметную сырость на пальцах. Янь Уши посмотрел в полные влаги глаза Шэнь Цяо – так сразу и не понять, что тому виной: винный дух или слезы.

Безмятежная, полушутливая улыбка вмиг стерлась с лица главы Яня, брови чуть нахмурились.

Он-то всего лишь хотел посмотреть на опьяневшего товарища, а не доводить того до слез. Надо сказать, он всего несколько раз видел, как плачет Шэнь Цяо, но то всегда было глубоко трогательное зрелище, что ранило в самое сердце.

Даос отличался мягким и незлобивым нравом, но вовсе не принадлежал к слабакам, которые по любому случаю льют горькие слезы, – за внешней кротостью таилась несгибаемая воля и твердый характер. И сейчас он лишь чуть насупился, по-видимому, не понимая поступка Янь Уши, но, хоть глаза его и остались влажными, слезы так и не покатились по лицу.

– А-Цяо, – тихо заговорил Янь Уши, – ты расстроился из-за меня? Боишься, что я не вернусь с поединка с Хулугу? Так ведь?

Шэнь Цяо вздохнул: выпил, вот и дал волю печали. Если б не эти несколько чарок, он бы, самое большее, был чуть молчаливее обычного.

Даос чуть приподнялся на локтях, но обессилевшее от вина тело его не слушалось, утратив ловкость, присущую мастеру боевых искусств. При всем желании он не смог бы удержаться на ногах и потому оставил бесплодные попытки встать:

– Странное дело, если бы мне предстояло сражение с Хулугу, я бы чувствовал, что бой этот неизбежен, отвага переполняла бы мое сердце, достигая самых небес, ничего другого я бы не испытывал. Но когда схватка предстоит моему другу, мне остается лишь тревожиться за него.

– Другу, – повторил Янь Уши, словно смакуя это слово. – А если бы с Хулугу сражался Ли Цинъюй, ты бы тревожился так же?

Шэнь Цяо всерьез задумался над вопросом, морща лоб в напряжении так, что брови его сошлись на переносице, но время шло, а он не отвечал.

Да и что он мог бы ответить? Янь Уши улыбнулся.

– А-Цяо?

Шэнь Цяо потер виски:

– Хм?

– А-Цяо, – повторил Янь Уши, словно пытался распробовать это слово на вкус, как предыдущее.

Шэнь Цяо же, в свою очередь, пошатываясь, поковылял к озеру. Зачерпнув ледяной воды, он ополоснул лицо, и холод вмиг привел его в чувство. Разум прояснился.

Янь Уши подошел и помог ему встать:

– Возвращаемся в усадьбу?

Шэнь Цяо кивнул и, не удержавшись, посетовал:

– Больше никогда не буду пить.

– Не умеешь пить – чаще упражняйся, так и научишься, – усмехнулся Янь Уши.

– Никаких больше прощальных чарок, никогда, – проговорил Шэнь Цяо, у которого страшно разболелась голова. – Разве что кто-нибудь снова соберется сражаться с Хулугу.

Янь Уши покатился со смеху.

Обратившись к внутренней ци, Шэнь Цяо сумел немного разогнать винные пары и отрезветь. В голове у него так и не прояснилось, но, по крайней мере, теперь он твердо стоял на ногах и мог идти самостоятельно.

В усадьбу они вернулись уже под вечер. Во дворе их встретил щипавший траву олененок. Мысли даоса все еще немного путались, да и вел он себя не так сдержанно, как обычно, – во всех его поступках сейчас проскальзывало какое-то ребячество. Вот и теперь, завидев олененка, он подошел к нему, обнял за шею и прошептал:

– Давай сменим тебе имя, хочешь?

Янь Уши поманил олененка к себе:

– А-Цяо, иди сюда.

Шэнь Цяо не успел даже сообразить, кого именно зовут, а олененок уже высвободился из его объятий и весело поскакал к хозяину.

Кипя от гнева, даос прислонился к колонне и потер виски. «И стоило переживать за такого человека? – подумал он. – Это и вправду было лишним».

Остаток вечера он не запомнил – ни как вернулся в опочивальню, ни как уснул. Все сгинуло в плену царства грез – подернулось неясной дымкой, словно скрылось за тонким пологом, и стало зыбким и неуловимым, точно отражение цветов в зеркале или луны в озерной глади.

Проснувшись после долгого сна, Шэнь Цяо чувствовал себя так, словно провел в постели целый год: голова посвежела, вернулись бодрость и силы.

Умывшись и приведя себя в порядок, он кликнул служанку узнать, который час.

– Вы проспали весь прошлый день и нынешнюю ночь, – доложила она. – Сейчас раннее утро, час кролика. Надо думать, битва хозяина с Хулугу на пике Полушага уже началась.

Шэнь Цяо удивился до глубины души: он поверить не мог, что прошло столько времени. Впрочем, поразмыслив, он понял, что всему виной, похоже, очередная выходка Янь Уши – видимо, когда он, опьяневший, провалился в забытье, глава Янь прожал ему точку сна.

Даосу стало не до разговоров – он не мог терять ни мгновения. Схватив Скорбь гор и рек, он молнией помчался к пику Полушага.

Глава 44

Решающая битва

На пике Полушага все было по-прежнему.

Столетиями он непоколебимо высился над окрестностями: чередовались династии, империи переживали взлеты и падения, но волнения, сотрясавшие мир людей, обходили его стороной.

Накануне прошел дождь, солнце по-прежнему пряталось за тучами, от реки к вершинам гор поднимался туман, окутывая струящейся белесой дымкой стоявший напротив пик Сожалений. Стороннему наблюдателю он показался бы обителью бессмертных – но тех, кто собрался на нем сегодня, такие мысли не посещали, да и не до любования видами им было.

Пик Сожалений был обрывистым и неприступным, а из-за дождей, ливших несколько дней подряд, горные тропы стали скользкими и опасными. Простые люди, стоя у подножия, замирали в ужасе от одного только взгляда вверх, а о восхождении и говорить было нечего! Казалось, подняться на вершину – все равно что пройти по тонкому льду; даже людям, искушенным в боевых искусствах и обладавшим преимуществом в виде цингуна и хороших запасов внутренней силы, приходилось ступать куда медленнее обычного.

Впрочем, сегодня у пика Сожалений царило небывалое оживление.

Обыкновенно по крутым горным тропкам взбирались лишь редкие лесорубы да поэты, но этим утром наверх непрерывной чередой устремились увешанные оружием – что называется, с дао в руке, с цзянем на поясе – вольные люди цзянху. Над узкой стезей, проложенной за долгие годы случайными путниками, не трудились ничьи руки – попадались на ней и вовсе нехоженые участки: кое-где высились отвесные скалы, острые как меч, гладкие сверху донизу, такие, что и не обойти, и не вскарабкаться. Конечно, у тех, кто в совершенстве освоил цингун, получалось продолжить путь, однако бойцам заурядным оставалось лишь остановиться, смирившись с препятствиями, да удрученно вздыхать, задирая голову.

Говорили, что на всем пути от подножия до вершины надо преодолеть девять сложнейших преград – то была безошибочная проверка боевого искусства, потому тех, кто покорил вершину, оказывались считаные единицы. Ну а зрителей, что смогут посмотреть на поединок с пика Полушага, будет и того меньше.

Однако многие прибыли сюда из дальних краев, проделали путь в тысячи ли – все ради того, чтобы воочию увидеть битву, которая останется в веках. Пусть даже ими двигало всего-навсего желание похвастаться перед детьми и внуками, разве могли они довольствоваться пребыванием у подножия? Оттого, как бы ни был труден подъем, многие решались попытать счастья и с опаской начинали непосильное восхождение.

– Брат, раз уж на пик Сожалений подниматься так тяжело, может, попробуем пик Полушага? Все равно бой Хулугу и Янь Уши состоится на нем. Чем смотреть поединок с другого берега, лучше подобраться поближе и хорошенько все разглядеть! Тем более сегодня такой туман! – так говорил Ван Чжо, тот самый Ван Чжо из семейства Ван с горы Куайцзи, что чуть не пал от меча Дуань Вэньяна во время Пробы меча и спасся лишь благодаря Гу Хэнбо.

Редкий юноша останется равнодушен, встретив красавицу, и третий господин Ван не стал исключением. Он втайне вздыхал по Гу Хэнбо. В тот день на горе Цинчэн он хотел было заговорить с девушкой, но та не удостоила его внимания и сразу после Пробы меча удалилась следом за Юань Цзысяо. Второй господин Ван, видя, что младший брат совсем затосковал, не мог вынести столь печального зрелища и, прослышав о грядущем поединке двух сильнейших мастеров Поднебесной, взял брата с собой посмотреть сражение на пике Полушага.

Увы, хоть оба брата и славились своими умениями, считаясь восходящими светилами на небосводе цзянху, последняя из девяти преград пика Сожалений оказалась им не по плечу.

Никаких ступенек – лишь гладкая отвесная скала высотой около трех чжанов. Чтобы добраться до вершины, нужно было преодолеть эту каменную стену, но уцепиться было не за что. Ночной дождь смыл все мелкие камешки, отчего скользкая поверхность стала гладкой как зеркало. Оставалось только взмыть наверх одним прыжком – других путей не существовало.

Братья Ван в растерянности уставились на препятствие. Вместе с ними перед скалой застряли еще человек восемь – все они торопились подняться наверх, чтобы увидеть бой, успешно миновали предыдущие восемь препятствий, но девятое оказалось им не по зубам.

Второй господин Ван глянул на младшего брата:

– Думаешь, другие глупее тебя? Будь другой подъем легче, зачем бы все ломились на пик Сожалений? Давным-давно отправились бы на пик Полушага. К тому же рассказывают, что вершина пика Полушага что в длину, что в ширину не больше цуня – там даже просто на ногах удержаться сложно, и надобно быть выдающимся бойцом, чтобы назначить сражение на этой вершине. Откуда бы там взяться месту для зрителей?

– И как же нам быть? – пробормотал ошарашенный третий господин Ван. – Мы столько всего преодолели, проделали долгий путь, а теперь так и будем здесь стоять?

Он во все глаза всматривался в пик Полушага, но вскоре разочарованно выдохнул: вид полностью загораживали окрестные скалы. Как он ни тянул шею, рассмотреть ничего не удавалось – все заволокло белым туманом. О том, чтобы хоть краем глаза увидеть сражение, и речи не было.

Второй господин Ван тоже не ожидал такого поворота.

– Зато теперь ты знаешь: как бы ты ни был хорош, всегда найдется кто-то еще лучше, – с горечью сказал он. – Только что наверх поднялись доблестные Ли и Су из храма Чистого Ян.

Третий господин Ван вспомнил о Гу Хэнбо и помрачнел пуще прежнего:

– Поединок на пике Полушага уже должен был начаться. Интересно, что там сейчас происходит?

Но второй господин Ван и сам сгорал от любопытства – как, впрочем, и все, кто собрался у отвесной скалы. Бойцы беспомощно переглянулись. Кто-то, не желая мириться с неудачей, решился на вторую попытку. Подойдя к скале, храбрец перенаправил токи собственной ци, отталкиваясь от земли, и вдруг взмыл вверх, точно белый журавль, что расправляет в полете крылья, или дикий гусь, стремящийся высоко в небо. То было поистине прекрасное зрелище!

Остальные внимательно следили за каждым движением смельчака. Вот он достиг наивысшей точки прыжка, преодолев больше половины скалы, но вложенная в толчок ци была уже на исходе. Волей-неволей ему пришлось коснуться камня – он хотел оттолкнуться снова и продолжить полет, однако же скала оказалась слишком скользкой, нога не нашла опоры, и смельчак рухнул вниз. Ци иссякла, воспарить заново он не смог, так что ничего другого не оставалось, кроме как вернуться на прежнее место.

Юноша смутился, понимая, что выставил себя на посмешище:

– Я оказался недостаточно умел и опозорился перед вами, господа.

Но будь остальным по силам подняться на вершину, мешкали бы они здесь? Бойцы наперебой принялись утешать храбреца:

– Ты скромничаешь, дорогой друг. Твой цингун выше всяких похвал, беда в том, что вчера прошел дождь, и теперь подняться труднее обычного. Если б не это досадное совпадение, мы бы давным-давно все были уже наверху!

Завязался разговор: в конце концов, собравшихся объединяло общее несчастье, и второй господин Ван не удержался от вопроса:

– Мы с братом поднялись сюда совсем недавно. Вы не знаете, много ли людей уже добралось до вершины?

– Не сказать, чтобы много, – ответили ему, – но и не мало. Прославленные мастера вроде владыки Жуяня, настоятеля И, Дуань Вэньяна – те-то само собой, но был и кое-кто из молодого поколения. Я признал Ли Цинъюя, Су Цяо и Се Сяна, остальные мне незнакомы.

– Я видел Чао Юя из Меча Алой Зари, – добавил еще кто-то.

Второй господин Ван опешил. Ему довелось сразиться с Чао Юем, и, хотя тот оказался немногим сильнее, юноша никак не ожидал, что его бывший противник сумеет запрыгнуть на такую высоту. Выходит, он по-прежнему уступает Чао Юю.

Тем временем еще один из собравшихся у скалы бойцов решил попытать удачи, но чуда не случилось – как и следовало ожидать, он вернулся к товарищам, что называется, с подбитым крылом. Те совсем приуныли:

– Сейчас, должно быть, уже час дракона^[88], целый большой час миновал. Поединок, поди, в самом разгаре, неясно лишь, кто победит. По-моему, нам лучше спуститься и ждать известий, чем попусту тут торчать.

Но кто по доброй воле повернет назад, когда осталась последняя преграда?

– Эх, сам виноват, – вздохнул боец, последним пытавшийся покорить каменную стену, – я-то считал цингун бесполезным, вот и пренебрегал им. А теперь, вот досада, застрял здесь, когда...

Он не договорил, издав возглас удивления:

– О, смотрите-ка! Еще кто-то идет! Интересно, получится ли у него?

Все поспешно обернулись и, поглядев вниз, убедились, что к ним и впрямь кто-то поднимается, притом весьма стремительно. В мгновение ока путник уже предстал перед бойцами.

– Почтеннейший Шэнь! – в один голос вырвалось у братьев Ван.

Шэнь Цяо не знал, когда из простого монаха Шэня он превратился в почтеннейшего, но его это и не волновало. Волновал его только поединок на пике Полушага, а потому, заметив братьев Ван, он лишь кивнул им в знак приветствия, не собираясь обмениваться любезностями.

Из всех собравшихся одни знали Шэнь Цяо в лицо, потому что видели его на Пробе меча, другие же хоть не присутствовали в тот день на горе Цинчэн, услышав слова «почтеннейший Шэнь», сразу сообразили, кто явился на пик Сожалений.

Теперь все смотрели на прибывшего с восхищением и благоговейным трепетом.

Третий господин Ван, видя, что Шэнь Цяо даже не замедлил шаг и вот-вот взмоет вверх, поторопился окликнуть его:

– Почтеннейший Шэнь, погодите, прошу вас!

Даос едва заметно нахмурился, но остановился и повернулся к нему.

– Почтеннейший Шэнь, позвольте узнать, – нерешительно заговорил третий господин Ван, – вы не встречали свою сестру по учению?

Хэнбо? Шэнь Цяо покачал головой:

– В последний раз я видел ее на Пробе меча.

Услышав ответ, третий господин Ван заметно расстроился.

– Вы хотите подняться? – тем временем спросил Шэнь Цяо.

Третий господин Ван смутился:

– Да, но скала слишком высокая, а на полпути не от чего оттолкнуться, поэтому...

Шэнь Цяо скользнул по нему взглядом:

– Я подниму вас.

– А?.. – растерялся третий господин Ван.

– Согласны?

Второй господин Ван быстрее опомнился от удивления и торопливо закивал:

– Согласны, конечно же, согласны! Премного благодарны вам, почтеннейший Шэнь! Вот только нас двое, боюсь, мы слишком вас затрудним, ведь вам придется еще раз...

– Не придется, – оборвал его Шэнь Цяо.

Второй господин Ван успел лишь подивиться про себя, что же имеет в виду его знакомец, как почувствовал на плече крепкую хватку – а в следующий миг все поплыло у него перед глазами и земля ушла из-под ног – его просто подхватили и понесли, как мешок!

Даос держал в каждой руке по человеку, но все равно взлетел прямо на вершину скалы – ему и на полпути останавливаться не пришлось!

Братья Ван оторопели. Оставшиеся внизу, глядя им вслед, так и застыли, разинув рты и онемев от удивления.

Бойцы видели, как совсем недавно на вершину поднялись Ли Цинъюй с приятелями. Но хоть их цингун и был весьма хорош, никто из них, пожалуй, не смог бы прихватить с собой в прыжке еще пару спутников. А значит, Шэнь Цяо в постижении цингуна достиг поистине исключительных умений.

Толпа долго не могла прийти в себя от потрясения, многих терзало отчаяние и запоздалое сожаление. Как обидно, что они не успели напроситься к даосу в друзья, чтобы почтеннейший Шэнь подсобил и им! Наконец кто-то тяжело вздохнул:

– Как бы высоко ни плыли облака, небо еще выше. Как бы ты ни был хорош, всегда найдется тот, кто тебя превосходит. Если Шэнь Цяо столь могуч, то каковы же тогда Хулугу с Янь Уши? Пожалуй, мне незачем глядеть на поединок – лучше пойду домой да проведу в совершенствовании еще несколько лет!

Говоривший покачал головой и в унынии направился вниз.

Остальные хоть и не были настроены столь мрачно, но и их самолюбие серьезно пострадало при виде цингуна Шэнь Цяо.

Оказавшись на вершине скалы, даос увидел, что впереди серьезных преград не осталось, и сказал братьям Ван:

– Я пойду вперед, а вы меня потихоньку нагоните.

– Мы весьма признательны вам, почтеннейший Шэнь, – незамедлительно откликнулся второй господин Ван. – Дальше мы справимся сами, ступайте!

Шэнь Цяо кивнул ему и ускорил шаг.

На вершине яблоку негде было упасть. Оглядевшись, Шэнь Цяо обнаружил немало знакомых лиц.

Лишь река разделяла пик Полушага и пик Сожалений. Кругом клубился туман, но порывы пронизывающего ветра то и дело разрывали белую завесу, а те, кто сумел добраться до вершины, все как один были могучими мастерами и обладали острейшим зрением – разглядеть, что происходило на соседнем пике, им не составляло труда.

Появления Шэнь Цяо никто не заметил – все пристально следили за сражающимися бойцами. Впрочем, ему самому было недосуг обмениваться приветствиями – его внимание сразу же захватил разворачивающийся поединок.

И Янь Уши, и Хулугу явились безоружными, но с каждым их движением полы одежд трепетали, а рукава взвивались в воздух – со стороны и не понять: то ли ветер в горах так силен, то ли столь мощны потоки истинной ци. Удары их были столь свирепы, что даже туман постепенно рассеялся, и теперь зрители с пика Сожалений отчетливо видели каждое движение противников.

Ко времени появления Шэнь Цяо бой длился уже около большого часа, и, судя по всему, бойцы не собирались останавливаться. Удары сыпались градом, каменная крошка летела во все стороны, а грохот разносился по окрестностям – с такой мощью соперники атаковали друг друга.

Будучи сам мастером боевых искусств, к тому же одним из лучших, Шэнь Цяо вскоре заметил, что и тюрок, и глава Янь сражаются в полную силу, ничуть не сдерживаясь. В обычных поединках для обмена опытом принято щадить противника, но в этот раз о милосердии никто не помышлял: бой завершится только со смертью одного из врагов. Раз уж только что прибывший Шэнь Цяо это понял, то мастера вроде Жуянь Кэхуэя или И Бичэня и подавно.

Ветер нещадно трепал одеяния собравшихся на пике Сожалений – Се Сяну и некоторым его ровесникам даже пришлось прибегнуть к внутренней ци, лишь бы удержаться на ногах, тогда как на вершине пика Полушага деревьев росло еще меньше, ветер свирепствовал еще пуще, однако и Янь Уши, и Хулугу как будто ничего не замечали. Ветер ревел, бушевал вокруг противников, но те укрощали его порывы собственной ци, и своевольные потоки воздуха покорялись воле бойцов.

Се Сян, в отличие от сдержанного Ли Цинъюя, был куда менее терпеливым. Вот и сейчас, наблюдая за поединком, он не удержался от вопроса наставнику:

– Учитель, как вы думаете, у кого больше вероятность победить?

Он спрашивал не о победе, а лишь о ее вероятности потому, что считал положение дел в бою весьма сложным, чуть ли не тупиковым, и видел, что исход его не определен.

– А сам ты что думаешь? – ответил вопросом на вопрос Жуянь Кэхуэй, желая испытать ученика.

Се Сян в задумчивости нахмурился.

– Пожалуй, у Хулугу? – наконец предположил он.

– Почему?

– Оба противника – выдающиеся мастера, и на первый взгляд кажется, будто они равны друг другу, но если говорить о внутренней силе, то Хулугу как будто немного превосходит Янь Уши, – объяснил юноша.

В присутствии Дуань Вэньяна Жуянь Кэхуэй не хотел показать слабину и ненароком воодушевить тюрок, а потому промолчал, но про себя он вполне разделял опасения ученика.

Янь Уши был бойцом могучим и славным, отличался выдающимся мастерством, но, как ни крути, Хулугу есть Хулугу. На горе Цинчэн он разгромил И Бичэня без малейших усилий, так же легко, как раскалывают бамбук. Может статься, что Янь Уши еще не успел достичь такой же ступени в боевых искусствах, и тогда, хотя зрители изнемогают в неведении, для самих противников – опытных и искусных бойцов – исход уже очевиден.

Пусть Жуянь Кэхуэй всегда недолюбливал Янь Уши, если тот проиграет, позор падет на все школы боевых искусств Центральной равнины. Потому и Жуянь Кэхуэй, и прочие наблюдатели все-таки надеялись, что он выстоит.

Если шансы на победу невелики, это еще не значит, что она невозможна.

Пока обеспокоенные зрители терялись в догадках, для противников на пике Полушага все выглядело иначе.

Хулугу никогда прежде не сражался с Янь Уши, но еще до назначенного поединка его ученик Дуань Вэньян собрал о Демоническом Владыке все доступные сведения и передал их учителю. Самоуверенность Янь Уши тоже не была тайной: Хулугу знал, что в молодости, еще не отточив умения до совершенства, тот посмел бросить вызов Цуй Ювану и Ци Фэнгэ. Ничего удивительного, что и сейчас он послал письмо, приглашая на бой очередного могучего бойца. Но была и еще одна причина: Янь Уши страстно предан боевым искусствам, а для такого человека нет большего счастья, чем возможность помериться силами с величайшим мастером.

Вершину пика Полушага окружали крутые, неприступные скалы причудливой формы, местами поросшие деревьями. Гладкая поверхность была лишь цунь на цунь величиной, более-менее ровная – немногим больше, но и на ней смогли бы усесться в позе лотоса лишь трое. Сражаться в таком месте, посреди гуляющих меж гор ледяных ветров, было по-настоящему суровым испытанием.

Ни Янь Уши, ни Хулугу не пытались пустить пыль в глаза или перехитрить противника: явившись на пик Полушага, они тут же схлестнулись в прямом противостоянии. Овладев десятками разных видов оружия, тюрок влил их мощь в собственные руки, и каждое его движение несло отпечаток удивительного сочетания искусства меча и копья, алебарды и сабли. Каждая атака полнилась всесокрушающей силой, что, казалось, снесет самые горы и расплещет моря, потоки ци низвергались бурлящими реками, вздымались высокими волнами – всё, чтобы устрашить неприятеля и сокрушить его.

И вот, направляемые внутренней силой Хулугу, вихри с ревом и визгом закружились вокруг Янь Уши, цунь за цунем разрывая его защиту, сотканную из истинной ци, точно желая разорвать его в клочья!

Сколь неумолимо яростна ни была внутренняя сила Янь Уши, казалось, очутившись один меж небом и землей, даже он неспособен противостоять их объединенной мощи. И когда запас его ци истощится, на него со всех сторон обрушится ужасающий натиск Хулугу, не оставляя ни единой лазейки, ни малейшей надежды на спасение.

Глава Янь оказался в ловушке: куда ни глянь – всюду свирепствует напоенный чужой ци ветер, ни назад ступить, ни вперед податься – тут же столкнешься с сопротивлением внутренней силы противника.

Но Янь Уши не был бы Янь Уши, если б так легко сдался.

Ветер пронизывал до костей, налетая то с юго-востока, то с северо-запада. И немудрено, ведь пик Полушага вздымался под облака, открытый всем сторонам света, а значит, и ветер здесь никогда не прекратится. Приобретая одно, непременно теряешь другое – такова непреложная истина этого мира. Если Хулугу хочет обуздать мощь ветра, ему придется потратить на то немало внутренней силы.

Янь Уши очутился в весьма невыгодном положении, однако же сохранял полное спокойствие. Он застыл неподвижно, смежив веки, его внутренняя ци изливалась наружу, образуя заслон, покамест защищавший его от атак Хулугу. Но против такого могучего напора столь слабая преграда долго не продержится: миг-другой – и она рухнет, шквалистый ветер и бурливые потоки вражеской ци сметут Янь Уши, и все будет кончено.

Впрочем, главе Яню не пришлось долго ждать. На самом деле он потому только закрыл глаза, что внимательно прислушивался к направлению пронизанных чужой ци воздушных потоков.

Законы мироздания непреложны: лишь ветер летает где хочет, человеку же положен предел. Сколь бы ни тщился Хулугу слиться воедино с небом и землей, то было напрасно – как ни стремись к совершенству, все равно найдется пусть самый крохотный, но изъян.

И его оказалось достаточно!

Янь Уши вдруг распахнул глаза и ударил Хулугу в левый бок, а затем подпрыгнул вверх, нанеся тюрку еще один удар.

Ловушка рассыпалась в прах, точно гнилая черепица, более того, Янь Уши обратил защиту в нападение!

К этому времени они сражались уже целый большой час, и Хулугу успел в полной мере изведать, сколь строптивый противник ему попался. Но он и не рассчитывал так скоро одолеть Янь Уши, а потому был готов к любому повороту. Взмахнув рукавами, он плавно отлетел назад и приземлился на хвою сосны, чуть качнувшись на ветру, словно вовсе ничего не весил. Но это почти незаметное движение помогло ему в следующий миг взмыть вверх на несколько чжанов и следом вдруг затеряться в клубах белого тумана, так что зрители невольно задались вопросом, а не померещился ли им тюрок, не привиделся ли им вместо него какой-то призрак?

Но то был вовсе не призрак.

Хулугу искусно использовал слепые пятна в поле зрения противника, дабы сбить того с толку. К тому же перемещался он так стремительно и ловко, что ухитрялся на мгновение обмануть даже глаза сторонних наблюдателей, притом не впотьмах, а средь бела дня. Такое безупречное искусство напугало бы любого.

Зрители, даром что следили за боем с соседнего пика, слегка поменялись в лице – кое-кто начал про себя прикидывать, смог бы он выстоять, повстречавшись лицом к лицу с таким могучим соперником. О братьях Ван и говорить нечего, но даже такие одаренные, а потому весьма самонадеянные юноши, как Ли Цинъюй и Се Сян, говоря начистоту, признавали: на месте главы Яня они бы не справились. И, не сговариваясь, многие разом подумали: «Сколько лет мне понадобится, чтобы сравняться с Янь Уши или Хулугу?»

Янь Уши же не двигался.

Он знал – это бесполезно. Раз враг настолько стремителен, что даже глазу не уследить, то, погнавшись за ним, он лишь понапрасну растратит силы. Глава Янь прекрасно понимал: как только Хулугу остановится, тут же обрушит удар, в который вложит все свое искусство! Потому он предпочел одолеть действие бездействием, покамест направляя истинную ци со всего тела в руку, до поры скрытую под рукавом.

В ладони его сосредоточилась мощь, накопленная им за всю жизнь.

Еще до того, попытавшись нанести упреждающий удар и сразу переломить ход сражения в свою пользу, Хулугу обнаружил нечто, не на шутку его встревожившее: он не находил у Янь Уши ни единого изъяна!

Каким бы превосходным мастером тот ни был, пусть даже достиг безграничной гармонии, это было попросту невозможно – ведь изъяны есть у всего сущего: у трав и деревьев, у зверей и птиц, даже у тех, кого называют совершенными. И, конечно же, Янь Уши не был исключением.

Хулугу понимал: мнимое отсутствие изъянов у врага означает лишь, что он пока не сумел их отыскать, а вовсе не то, что противник и впрямь безупречен и един с законами Неба.

Тюрок с раздражением обнаружил, что нынешний его соперник непоколебимостью воли и изощренностью своего искусства превосходит даже Ци Фэнгэ. Со временем он вполне сможет достичь пределов великой завершенности или даже добраться до самой вершины познания боевых искусств и вознестись, и не в том смысле, в каком говорят о почивших мастерах, чье тело погибло, а дух рассеялся, а вознестись, постигнув законы Неба и прозрев глубочайшие тайны мироздания!

Хулугу совершенствовался в боевых искусствах не одно десятилетие. Потерпев поражение от руки Ци Фэнгэ, он по доброй воле удалился в затвор по ту сторону Великой стены и провел так двадцать лет. Терпения и упорства ему всегда было не занимать, но сейчас, повстречавшись с Янь Уши, он не мог не ощутить где-то в глубине души укол зависти.

Да, зависти.

Противник был молод. Может, задатками он и не превосходил самого Хулугу, но у него еще оставалась возможность взойти на высшую ступень мастерства, и возможность эту не вырвать силой.

Людям свойственна зависть, а тюрок был таким же человеком, как и все, а отнюдь не бессмертным небожителем. Но вскоре он позабыл ее, отодвинув куда-то на задворки сознания.

Хулугу решил ударить.

Пальцы на его мозолистых, как у всех мастеров боевых искусств, ладонях, были длинные, тонкие, желтоватые, что выдавало в нем выходца с тюркских земель. И в этих хрупких с виду руках таилась сокрушительная, точно громы и молнии, поистине ужасающая сила!

Столь могучая истинная ци исходила от него, что рукава так и реяли в воздухе. Он сдвинул пальцы вместе – и кроткая лазурная волна вмиг обратилась острым ледяным клинком. Яростный взмах – и он обрушился прямо на Янь Уши!

Глава Янь взмыл вверх, развернулся в воздухе и встретил удар Хулугу лицом к лицу.

Хулугу признавал необычайную мощь Янь Уши. Признавал он и то, что сам в его годы едва ли дотягивал до той же ступени в постижении боевых искусств. Но все это отнюдь не означало, что он позволит вырвать у себя победу.

Оба противника понимали: им суждено было сразиться друг с другом. Не случись этот бой сейчас, рано или поздно они все равно схлестнулись бы в поединке, ведь после кончины Ци Фэнгэ на всем белом свете не осталось никого, кто по праву мог бы назваться ровней Хулугу. Никого, кроме Янь Уши.

Они – заклятые враги уже потому, что существуют под одним небом. Оттого и дрались они сегодня не на жизнь, а на смерть, ибо только смертью одного из них могло завершиться это противостояние.

Когда сражаются двое сильных, одному неизбежно придется уступить!

Ладони противников встретились – истинная ци выплеснулась наружу, заливая все вокруг. Деревья затрещали, камни с грохотом разлетелись в разные стороны. Густой туман, словно испугавшись, отпрянул, и его тут же разметало в клочья. Бойцов же окутала непроницаемая завеса из истинной ци – ни пылинке не пройти сквозь нее.

Зрители затаили дыхание.

Все случилось в одно мгновение! Два могучих потока ци столкнулись в воздухе. Хулугу плавно опустился на землю. Янь Уши же, прежде чем приземлиться, чуть подался назад.

Третий господин Ван от волнения поначалу не мог и слова вымолвить, у него пересохло во рту. Не выдержав, он потянул старшего брата за рукав и наконец с трудом выговорил:

– Выходит... победил Хулугу?

Второй господин Ван не ответил – он по-прежнему не мог отвести взгляд от пика Полушага. Да и прочие зрители во все глаза наблюдали за разворачивающимися событиями.

Хулугу и Янь Уши разделяла от силы пара шагов. Они застыли, глядя друг на друга, и издалека напоминали скорее добрых друзей, повстречавшихся после долгой разлуки, чем врагов, готовых биться до последней капли крови.

Неужто это еще не конец?

И едва третий господин Ван так подумал, как Хулугу снова ринулся в бой!

Тюрок бросился на Янь Уши с немыслимой скоростью – юноша и представить не мог, что такое возможно. Но глава Янь, похоже, предугадал шаг противника, и бойцы атаковали друг друга одновременно. В мгновение ока они обменялись добрым десятком ударов. В рукопашных приемах Хулугу воплотились десятилетия упражнений с клинком, самая их суть. Свирепый ветер, поднятый его ладонью, казалось, обернулся острым ножом и обрушился на Янь Уши с мощью бурлящего потока – яростного и всепожирающего.

Но Янь Уши вдруг улыбнулся.

Почти неуловимые атаки Хулугу, казалось, сыпались на противника разом со всех сторон, и все-таки Янь Уши усмотрел в них глубоко скрытый, едва заметный изъян. Быть может, то был след поединка с Ци Фэнгэ двадцать лет назад, или тюрок почуял тревогу мастеров Центральной равнины, что собрались на соседнем пике, или же ему слишком не терпелось разгромить Янь Уши. Как бы то ни было, Янь Уши порадовало такое открытие.

Ему вспомнился рассказ Шэнь Цяо: Хулугу овладел всеми видами оружия, и каждый нашел свое отражение в его искусстве рукопашного боя, все больше и больше приближая его к совершенству. Но приблизиться к совершенству не означает его достичь. Не бывает ничего безупречного, у всего найдется изъян.

Янь Уши вскинул палец!

Один лишь палец – против смертоносного сонма теней, порожденных чужой ци, так что и не понять, где сам враг, а где лишь обманка!

Но палец этот безошибочно указал прямо на тюрка.

Хулугу слегка переменился в лице. Он понял: Янь Уши обнаружил его изъян.

Никто и ахнуть не успел, как удар Хулугу достиг Янь Уши, а сам глава Янь, собрав на кончике пальца внутреннюю силу, взлелеянную за десятки лет, поразил противника прямо в сердце.

Хулугу с оглушительным грохотом отбросило назад. Проворно ухватившись за ветку выросшего на скалах деревца, он качнулся и отлетел обратно, к ногам противника, с размаху ударившись о камни – изо рта его хлынула кровь. Лицо его посинело, а затем сделалось мертвенно-бледным, едва ли не прозрачным.

Янь Уши же так и стоял неподвижно – он даже не шелохнулся, лишь безвольно повисшая рука слегка дрожала.

– Ты... победил, – выговорил Хулугу, с каждым словом сплевывая кровь. Лицо его становилось все белее.

Янь Уши по-прежнему не шевелился.

Но тюрок уже не глядел на него. Взгляд Хулугу остановился на ясном голубом небе и мирно плывущих белых облаках.

Прощаясь с жизнью, горше всего он сожалел не о том, что так и не сумел помочь тюркам покорить Центральную равнину, не о том, что проиграл Ци Фэнгэ и пал от руки Янь Уши, а о том, что больше не продвинется в боевых искусствах ни на шаг. Если и вправду существует цикл перерождений, сможет ли он покорить вершины мастерства хотя бы в следующей жизни?

Он медленно закрыл глаза.

– Хулугу... мертв? – пробормотал третий господин Ван, не в силах оторвать взгляд от Янь Уши.

– Похоже, да. А глава Янь... – в голосе второго господина Вана звучала неуверенность – он не мог разглядеть, что сталось с Янь Уши.

Зрители и не думали расходиться – похоже, еще никто не пришел в себя от увиденного. Жуянь Кэхуэй, И Бичэнь и все остальные так и застыли в задумчивости, словно силились постичь некую невыразимую словами сокровенную истину. Лишь Юй Шэнъянь весь извелся от тревоги: он понимал, что учитель наверняка тоже пострадал, но пик Полушага был слишком далеко, чтобы поспеть на помощь. Даже если броситься туда прямо сейчас, кто знает, сколько времени он потеряет, пока спустится с пика Сожалений и поднимется к учителю?

Впрочем, долго терзаться ему не пришлось. Юноша уже было развернулся, собираясь начать спуск, как на плечо ему легла чья-то рука.

Оглянувшись, Юй Шэнъянь увидел перед собой Шэнь Цяо.

– Монах Шэнь?

– Я пойду, – только и сказал Шэнь Цяо.

А в следующий миг глаза Юй Шэнъяня широко распахнулись от удивления. Он не мог поверить, что все это происходит на самом деле.

Потому что Шэнь Цяо совершил нечто невообразимое!

Отломив ветку от ближайшего дерева, он бросил ее вперед, вложив в движение истинную ци. Ветка полетела вдаль, а следом за ней плавно скользнул Шэнь Цяо – казалось, он плывет по воздуху, точно небожитель, спустившийся в мир смертных.

Шэнь Цяо и вправду собрался прямо отсюда перепрыгнуть на пик Полушага?! Но... как такое возможно?!

Третий господин Ван опешил – чуть ли не рот разинул.

Конечно, пики высились недалеко друг от друга, но даже мастеру с превосходным цингуном преодолеть такое расстояние нелегко – тем более что на полпути не на что даже опереться, а малейшая неосторожность закончится падением вниз, на острые камни или в бурную горную реку!

И вдруг юноша понял, зачем Шэнь Цяо бросил ветку.

Цингун Шэнь Цяо по праву считался непревзойденным – пожалуй, во всей цзянху ему не нашлось бы соперника в этом искусстве. Однако никто и никогда не пытался перепрыгнуть с пика Сожалений на пик Полушага, страшась расстаться с жизнью на дне разделявшей их глубокой пропасти. Ровно посредине Шэнь Цяо чуть покачнулся – похоже, силы его покинули. Сердце третьего господина Вана до боли сжалось.

Но даос не оступился и не упал. На самом деле он безупречно все рассчитал: покачнувшись, он оперся точно на брошенную загодя ветку, оттолкнулся от нее и снова взмыл вверх, устремляясь к противоположному пику. Ветка же, отдав всю вложенную в нее силу, полетела прямиком в пропасть.

Зрители как завороженные глядели вслед удаляющемуся Шэнь Цяо. Даже в лице Жуянь Кэхуэя читалось неподдельное изумление. Третий господин Ван же теперь взирал на Шэнь Цяо даже не с глубочайшим восхищением, а с благоговейным восторгом, чуть ли не преклоняясь перед ним.

Шэнь Цяо, впрочем, было не до чужих восторгов – все его внимание сосредоточилось на одном лишь Янь Уши. Если уж могучий Хулугу пал в этом бою, то мог ли глава Янь остаться целым и невредимым?

Иные вроде братьев Ван, кто не отличался ни особой зоркостью, ни проницательностью, пожалуй, и не заметили бы ничего, но Шэнь Цяо с первого взгляда понял: Янь Уши действительно пострадал, более того – немногим меньше, чем Хулугу! Однако даос и подумать не мог, что, едва ступит на пик Полушага, ему тут же придется подхватить падающее тело главы Яня.

– Янь Уши! – Лицо Шэнь Цяо исказилось: коснувшись Демонического Владыки, он обнаружил, что кожа его холодна как лед!

Глава Янь лежал, закрыв глаза, весь его облик дышал покоем, лишь из уголка рта медленно стекала по подбородку тонкая струйка темной крови.

Не тратя времени на слова, Шэнь Цяо достал из-за пазухи фарфоровый бутылек, высыпал на ладонь пилюли и осторожно скормил их Янь Уши, а затем коснулся запястья, проверяя пульс. Подобного исхода следовало ожидать, но все мысли даоса разом смешались, его охватил такой страх, что сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди!

Изначальная ци была вычерпана до дна, не осталось и следа ян^[89], все меридианы иссохли. Перед ним лежало безжизненное тело.

Безжизненное...

В тот миг Шэнь Цяо был так бледен, что почти ничем не отличался от уснувшего вечным сном Хулугу.

Руки его слегка задрожали. Подавив тревогу усилием воли, он снова полез за пазуху и извлек еще один бутылек. В этот раз на ладонь выкатилась целая россыпь пилюль. Ему так и хотелось все разом закинуть в рот Янь Уши.

Это снадобье для врачевания тяжелых ран Шэнь Цяо на всякий случай приготовил сразу же, как узнал о грядущем поединке. Он специально отыскал рецепт, что передавался в школе Сюаньду из поколения в поколение, однако до последнего надеялся, что лекарство не пригодится.

«Излишек так же плох, как недостаток», – подсказали Шэнь Цяо остатки здравого смысла. Глубоко вдохнув, он заставил себя отсчитать три пилюли, скормив их Янь Уши следом за предыдущими.

Потянулись долгие мгновения, но перемен к лучшему не наблюдалось – глава Янь оставался по-прежнему бледен и недвижим.

Шэнь Цяо похолодел.

Он по-прежнему придерживал Янь Уши за плечи, не чувствуя, как его собственное тело немеет, как обломки камней сквозь ткань впиваются в колени – вовсе не замечая боли.

Даос стиснул запястье Янь Уши с такой силой, что чуть не раздробил кость.

Шэнь Цяо ничего не видел и не слышал – ни пронизывающего ветра, налетающего со всех сторон, ни зрителей, что до сих пор не ушли с пика Сожалений. Он зажмурился, втайне надеясь, что происходящее окажется сном.

Но когда он вновь поднял веки, тот сумасбродный, высокомерный храбрец, для которого жизнь была лишь забавной игрой, по-прежнему лежал на руках Шэнь Цяо с закрытыми глазами. Жизнь покинула Янь Уши.

Никогда прежде Шэнь Цяо не знал такой душераздирающей тоски. Сердце его разрывалось от горя.

– Янь Уши, – хрипло прошептал Шэнь Цяо над ухом Демонического Владыки, – очнитесь... Даже если вы снова обманываете меня, очнитесь, ничего для этого не пожалею...

Он умолк, не в силах продолжать. Только теперь он осознал, сколь важное место занимал глава Янь в его жизни. Горечь утраты невыносимым грузом – тяжелее тысячи цзиней – легла на его плечи.

Весь дрожа, Шэнь Цяо склонился над Янь Уши.

Ткань чужого воротника мало-помалу намокла от слез. И вдруг Янь Уши пошевелился.

Шэнь Цяо замер.

Он был почти уверен, что ему лишь показалось, и не мог набраться смелости, даже чтобы просто поднять голову.

А в следующий миг до него донесся слабый голос:

– Ничего, говоришь, не пожалеешь?

И Шэнь Цяо лишился дара речи.

При дворе Южной Чэнь

Принц Цзинь

Небольшие ворота даосского храма были приоткрыты.

Пышно цвел душистый османтус, дул легкий ветерок, облака стремительно бежали по небу, прозрачному как стекло, чистому, словно лед.

Ветви деревьев и без того гнулись под грузом тяжелых цветов – насыщенно-золотых, бледно-желтых и серебристо-белых, – а по ним еще и прыгали с веселым щебетанием маленькие пташки.

Ветви мягко покачивались, лепестки дождем осыпались вниз, прямо на мордочку оленя. Олень тряхнул головой и, не сдержавшись, чихнул.

Лепестки падали и в чайные чашки, что стояли на низеньком столике неподалеку. Чайник медленно закипал на огне, вокруг разливался крепкий, насыщенный аромат чая, что на удивление гармонично смешивался со свежим, чистым благоуханием османтуса, навевая радость и умиротворение.

Осыпающиеся лепестки османтуса, варка чая и безмятежность даосской обители – столь прекрасное зрелище радовало и глаз, и сердце и, несомненно, было достойно картины. Однако внимание Ян Гуана^[99] было приковано вовсе не к чудесному виду. Он смотрел лишь на того, кто варил чай.

Мужчина был одет очень просто, в даосское платье, волосы, завязанные в узел, скрепляла шпилька, однако Ян Гуан не мог не признать: такая простота лишь подчеркивала незаурядность этого человека.

Сколько лет минуло со дня их знакомства? Ян Гуан не считал, но времени, должно быть, прошло немало, ведь мальчик с тех пор превратился в юношу. Впрочем, даос за эти годы ничуть не постарел, словно и в самом деле был бессмертным небожителем. Разумеется, Ян Гуан знал: те, кто, постигая боевые искусства, достиг определенной ступени совершенствования, и в самом деле остаются вечно молодыми, подобно этому даосу. Рассказывали, что в цзянху таких людей немало, но сей даос отличался к тому же и удивительной возвышенностью. На Ян Гуана его облик производил столь глубокое впечатление, что при каждой их встрече он не мог отвести от него глаз.

– Задний дворик слишком убог и не подходит для приема высоких гостей. Ежели вы взыскуете бессмертия и просветления, пожалуйте через главный вход.

Голос, раздавшийся из-за ворот, прозвучал безмятежно и ясно. Ян Гуан слегка смутился и невольно бросил взгляд на своего спутника. Тот стоял, опустив взор, лицо его оставалось спокойным: ни следа нетерпения после их с Ян Гуаном долгого ожидания, ни неловкости от разоблачения. Он держался так, словно всего лишь сопровождал Ян Гуана во время прогулки, и его присутствие не имело никакого значения.

Раз уж их заметили, Ян Гуан рассмеялся:

– Сей принц прогуливался по окрестностям и заметил уединенную и тихую даосскую обитель, вот ему и взбрело в голову в нее заглянуть. Прошу меня простить: я никак не ожидал, что, зайдя сюда по воле случая, нарушу уединение постигшего совершенную мудрость.

Впрочем, несмотря на такие речи, он не собирался отступать – совсем напротив, он как ни в чем не бывало толкнул створку ворот и вошел, не иначе как в полной уверенности, что хозяин обители ему не откажет.

Жизнь Ян Гуана с детства текла ровно и гладко: родители в нем души не чаяли, он почти ни в чем не знал отказа, и потому неудивительно, что вырос он немного высокомерным.

– Оказывается, это принц Цзинь. Прошу, входите.

Шэнь Цяо слегка улыбнулся, не выказывая ни капли недовольства: Ян Гуан полагал, что даос и не посмеет противиться, ведь обитель Сюаньду нуждалась в поддержке двора, чтобы и дальше сохранять свои позиции в Чанъане.

Простояв так долго за воротами, Ян Гуан наверняка нарушил правило не смотреть на то, что чуждо ритуалу, Шэнь Цяо же, в свою очередь, не встал, чтобы его поприветствовать. Так что Ян Гуан чувствовал, что придираться к хозяину обители будет неуместно, и, приподняв полы одежд, уселся напротив даоса. Расположившись как у себя дома, он подал знак своему спутнику садиться рядом.

– Еще с улицы я заметил, что совершенномудрый варит чай: аромат оказался столь соблазнителен, что я не удержался и невольно замедлил шаг. Надеюсь, вы не возражаете против нашего непрошеного вторжения?

– Никоим образом, – улыбнулся Шэнь Цяо. – Но скажите, кто второй гость?

Ян Гуан, прикинувшись, будто досадует на собственную забывчивость, воскликнул:

– Ах да, совсем запамятовал, что не представил вам своего спутника! Это буддийский монах Юй Сю, воспитанник наставника Чжии^[100]. Если точнее, он приходится младшим соучеником моему батюшке.

Наставник Чжии был одним из соучеников Фа И и Сюэтина в секте Тяньтай. Пару лет назад, желая подчинить себе буддистов, император Ян Цзянь, несмотря на свое высокое положение, поклонился наставнику Чжии как учителю, дабы показать искреннее уважение к учению Будды. Едва слухи об этом поступке разошлись по стране, как слава и влияние буддизма тут же принялись расти, и в скором времени именно учение Будды получило наибольшее признание в северных землях. Однако на принадлежность Юй Сю к монашеской братии указывала лишь гладко выбритая макушка – облачен он был не в буддийское одеяние, а в обычное мирское платье. Поэтому-то по лицу Шэнь Цяо скользнула тень удивления, когда он услышал, кто именно перед ним.

– Совершенномудрый, вы не сердитесь, что я привел буддиста в даосский храм? – спросил Ян Гуан.

– Нет, конечно, – улыбнулся Шэнь Цяо. – Гость есть гость. Принц Цзинь, почтенный наставник, если не погнушаетесь, прошу, попробуйте безыскусный чай, сваренный сим ничтожным даосом.

– Я просто обязан попробовать чай, сваренный вами собственноручно, – беззаботно отозвался Ян Гуан. – Будет чем похвастаться по возвращении перед батюшкой с матушкой!

Взяв чашки, они с Юй Сю пригубили чай.

Тот и вправду оказался безыскусным. Даже аромат османтуса не смог скрыть его терпкую горечь. Ян Гуан выпить его не смог: едва попробовав, юноша невольно нахмурился и отставил чашку в сторону. Он покосился на Юй Сю: спокойно приняв чашку из рук хозяина, тот глоток за глотком неторопливо пил чай, пока не допил до дна.

– Похоже, путь чая – не для меня, – усмехнулся над собой Ян Гуан. – Угощать меня – лишь понапрасну тратить лист.

– Вы слишком серьезны, принц, – возразил Шэнь Цяо. – Лист уже заварился, и неважно, выпьете его вы или кто-то другой: оказавшись в желудке или оставшись в чашке, чай в любом случае будет чаем. Таким образом, ни о какой напрасной трате не может быть и речи.

Ян Гуан растерялся, не зная, что на это ответить.

– Слова совершенномудрого во многом схожи с идеями чань-буддизма, – заметил монах Юй Сю.

– У буддизма и даосизма немало общего, – с легкой улыбкой согласился Шэнь Цяо. – Похоже, нас с вами, наставник, свело само предопределение.

Юй Сю улыбнулся в ответ:

– Говорят, будто бы совершенномудрый косноязычен и проповедует с неохотой, однако сей бедный монах воочию убедился в ложности таких слухов: вы поистине красноречивы!

Улыбка немало украсила его и без того утонченную наружность.

– Когда Юй Сю учился у наставника Чжии, он заодно осваивал и боевые искусства под руководством дядюшки-наставника Фа И, – сказал Ян Гуан. – Рассказывают, что Фа И обладал выдающимся дарованием, превосходил прочих воспитанников школы Тяньтай за последние двадцать лет и был даже искуснее Сюэтина во цвете лет. Я родился слишком поздно, чтобы увидеть мощь Сюэтина, но скажите, совершенномудрый, не удостоится ли Юй Сю сегодня чести обменяться с вами парой-другой приемов и усвоить ваши наставления?

Взгляд Шэнь Цяо скользнул по гостям и остановился на чашке с чаем.

– Учитывая задатки наставника Юй Сю, – ровно заговорил он, – не пройдет и пары лет, как он добьется значительных успехов. Разве посмеет сей ничтожный даос с его скромными умениями давать ему какие-то наставления?

То был отказ.

Ян Гуан про себя остался разочарован. Он искал дружбы Шэнь Цяо и Янь Уши, но Янь Уши был неуловим, подолгу нигде не задерживался, а если Ян Гуану случайно и удавалось его застать, тот не проявлял к юноше никакого интереса. Как-то раз Ян Гуан не выдержал и пожаловался родителям, но те, обыкновенно во всем его поддерживавшие, на сей раз не встали на его сторону, что раздосадовало принца пуще прежнего.

К Шэнь Цяо же Ян Гуан приходил не раз, но его либо не принимали, либо мягко отказывали в дальнейшей беседе. Казалось, Шэнь Цяо ничуть не интересовался общением с его высочеством принцем Цзинь и, несмотря на всю учтивость, держался с ним отчужденно. Для такого баловня судьбы, как Ян Гуан, подобное равнодушие было все равно что незримая пощечина – порой принц приходил в такую ярость, что крушил в собственных покоях все, что под руку попадалось. Он не желал мириться с пренебрежением, наоборот, еще больше жаждал того, что не мог получить.

Ян Гуан утешался лишь тем, что гора Сюаньду и школа Чистой Луны хоть и отвергали его расположение, но и с наследным принцем не искали дружбы.

Принц глядел на благородные черты Шэнь Цяо, а про себя сокрушался и негодовал из-за очередной неудачи. Ян Гуан знал, что обязан Шэнь Цяо жизнью: в свое время мятежник Чэнь Гун захватил его в заложники, вывел из дворца, и именно Шэнь Цяо пришел его спасать, но принц считал, что за минувшие годы его родители так много сделали для школы Сюаньду, что сполна вознаградили даоса и погасили долг. Поэтому особой благодарности к Шэнь Цяо он не испытывал и стремился лишь под предлогом былого знакомства сблизиться с даосом, дабы в будущем привлечь школу Сюаньду на свою сторону.

Увы, Шэнь Цяо оставался совершенно бесстрастен, а школа Сюаньду держалась от принца Цзинь на расстоянии.

Но что бы Ян Гуан ни думал про себя, внешне он не решался проявить ни малейшей непочтительности:

– Совершенномудрый, вы скромничаете. Исходя из старшинства в цзянху, Юй Сю принадлежит к младшему поколению, и он с радостью бы перенял ваш опыт. Впрочем, раз вы не желаете, не смею вас принуждать. Через несколько дней будет Праздник двойной девятки, и я уже доложил его величеству, что устраиваю пир в усадьбе на горе Цуйхуа. Буду счастлив видеть и вас на этом пиру. Соблаговолите почтить нас своим присутствием!

Тут он испугался, как бы Шэнь Цяо не отказался посетить пиршество, сославшись на суету и многолюдье, и поспешил добавить:

– Празднолюбцы и бездельники не приглашены. Для непринужденной беседы в духе династий Вэй и Цзинь соберутся лишь видные столичные даосы и буддисты, ничего недостойного на пиру не будет!

– Как назло, сей ничтожный даос сегодня возвращается на гору Сюаньду, – с извиняющимся видом ответил Шэнь Цяо. – По всей вероятности, через пару дней я буду там и потому не смогу воспользоваться вашим гостеприимством. Прошу извинить меня, принц Цзинь.

На краткий миг лицо Ян Гуана исказил гнев, но он быстро овладел собой, снова заулыбался и даже одним глотком осушил свою чашку с чаем:

– Это я повел себя неуместно, попросив невозможного. Не принимайте близко к сердцу, совершенномудрый!

Когда Ян Гуан и Юй Сю ушли, из-за колонны послышалось ленивое:

– Ты сильно его обидел.

Шэнь Цяо не оглянулся. Лишь отпив несколько глотков чая, он отозвался:

– А вы, глава Янь, скрылись в комнатах, точно черепаха, что трусливо прячет голову в панцирь. Заставили меня сыграть роль злодея.

Янь Уши рассмеялся:

– Кто ж виноват, что вы, монах Шэнь, столь добросердечны и жалостливы? Покажись я – и, боюсь, этот Юй Сю не вышел бы за ворота обители Сюаньду!

Шэнь Цяо покосился на него, но промолчал.

– Сперва я рассчитывал вернуться к осеннему равноденствию, – продолжил Янь Уши, – но, увы, не успел. Зато, по крайней мере, мы вместе отпразднуем день зимнего солнцестояния.

– В этот раз вы отсутствовали довольно долго. Вы ведь... странствовали по тюркским землям?

– Нет, я посетил Когурё, – спокойно ответил глава Янь.

– Когурё? – переспросил Шэнь Цяо. – И что вам там понадобилось?

– Чистой Луне понадобился женьшень, а в Когурё он в избытке, – пояснил Янь Уши. – Я проезжал через Восточно-Тюркский каганат, так что заодно глянул, что там да как. Дуань Вэньян хорошо устроился: он снискал любовь и уважение Дулань-хана Юнъюйлюя^[101] и высоко поднялся. Похоже, Дуань Вэньян становится вторым Хулугу.

Шэнь Цяо покачал головой:

– Вторым Хулугу ему никогда не стать: в нем нет такой преданности боевым искусствам, а вот этот монах Юй Сю мне показался любопытным.

– Что я слышу? – изумился Янь Уши. – Наскучила дружба с Чистой Луной, решил якшаться с буддистами? Где ваше постоянство, чжанцзяо Шэнь?

Шэнь Цяо тяжело вздохнул.

Янь Уши, довольный собой, расхохотался.

Девятка пятая^[102]

В ночь зимнего солнцестояния повсюду висели фонари. Яркие огоньки пробивались сквозь тонкую алую бумагу и, сливаясь в красную нить под навесами крыш, освещали весь двор.

С неба мягко падал снег, толстым слоем ложась на кровли, землю и деревья, укутывая мир белым покрывалом.

Мастера боевых искусств не страшатся холода: все двери стояли открытые настежь. Ветра не было, и потому никто не боялся, что снег заметет внутрь. Полы подогревались «земляным драконом» – горячим воздухом, что шел по дымоходам под кирпичной кладкой, так что, уютно устроившись в комнате, мастера заодно любовались прекрасным зимним видом.

Но то была вовсе не обитель Сюаньду, а бывшая чанъаньская резиденция младшего наставника, ныне ставшая усадьбой гогуна.

Взойдя на престол, Ян Цзянь, как и Юйвэнь Юн в свое время, провозгласил Янь Уши младшим наставником и пожаловал ему титул гогуна. Конечно, все понимали: то просто знак почета и не имеет никакого значения, как именно величается Янь Уши. Его могли сделать хоть генералом, хоть князем – Янь Уши оставался Янь Уши, а Чистая Луна – Чистой Луной. Изменить это никому не под силу.

Ян Цзянь куда лучше, чем Юйвэнь Юн, осознавал: никакой правитель не самовластен, ведь на свете немало влиятельных и знатных семейств, что возводят родословную к началу времен и всегда вмешиваются в государственные дела, так что даже императоры вынуждены прислушиваться к их мнению. Чтобы устранить эту угрозу, Ян Цзянь учредил государственные экзамены кэцзюй^[103], упразднив существовавшую еще со времен династий Вэй и Цзинь систему девяти рангов^[104]. Благодаря экзаменам многие чиновники из небогатых семей смогли продвинуться по службе – но это же означало, что лишились былого веса чиновники, отвечавшие прежде за отбор служащих, а вся власть сосредоточилась в руках императора. И пока бедняки и ученый люд ликовали, родовитые сановники таили глухое недовольство. Чтобы успешно противостоять их могуществу, накопленному не за одно десятилетие, Ян Цзянь никак не мог отказаться от поддержки Чистой Луны.

Что до школы Сюаньду, ставшей одним из оплотов даосизма, то Ян Цзянь, как основатель новой династии, хорошо понимал, что лучше привлечь ее на свою сторону, чем оттолкнуть. Пусть сам государь питал сильную склонность к буддизму, к даосам он относился терпимо, не забывая давать им определенные послабления и всячески стремясь поддерживать равновесие между двумя великими учениями. К тому же он весьма привечал конфуцианцев, в пику Южной Чэнь переманивая к себе выдающиеся дарования, дабы ослабить соперничающее государство.

Противостояние севера и юга с каждым днем становилось все напряженнее, война казалась неизбежной. Нарастала тревога, и немало образованных мужей юга в поисках лучшей доли отправлялось в Чанъань, дабы сдать государственные экзамены и поступить на службу в северных землях.

Север процветал, и многие полагали, что, если не случится ничего из ряда вон выходящего, пребывавшая в раздробленности со времен династий Вэй и Цзинь Поднебесная вновь объединится.

Однако человек, что сидел в резиденции младшего наставника напротив открытой двери, как бы любуясь заснеженным двориком, не выглядел радостным – а все из-за миски цзяоцзы^[105] перед ним. Точнее, то был бараний суп, в котором плавали вперемешку пельмени и рисовые клецки.

Шэнь Цяо слегка нахмурился. Он не знал, что и думать при виде трех столь различных составляющих.

Из-за ширмы вышел другой человек. При виде насупленного даоса он улыбнулся:

– Зимнее солнцестояние – большой праздник, почти как Новый год. На севере едят пельмени, на юге – рисовые клецки, а на равнинах – суп из баранины. Все три блюда собрались в одной плошке, воплотив для тебя многообразие Поднебесной, а ты еще и недоволен?

Шэнь Цяо покачал головой:

– Мне такое не по душе. Рисовые клецки нужно подавать в сладком отваре, как можно их бросить в бараний бульон? И кто это только придумал? Неужели пытался выслужиться перед государем?

Янь Уши тихо похлопал в ладоши:

– Ты угадал. На пиру в честь зимнего солнцестояния принц Цзинь захотел так снискать расположение императора. Он назвал это блюдо супом единства, подразумевая объединение всех земель меж четырех морей под властью одного правителя. Ян Цзянь весьма воодушевился и тут же щедро наградил принца Цзинь. Наследный принц тоже присутствовал – видел бы ты его лицо!

Пир состоялся вчера. Шэнь Цяо тогда не было в столице, и потому он никак не мог посетить торжество, а вот Янь Уши не замедлил явиться: пиры для него были сродни занимательному представлению.

Шэнь Цяо тихонько вздохнул, изо рта его вырвалось облачко белого пара:

– Взрослея, люди теряют чистоту помыслов. У принца Цзинь язык подвешен куда лучше, чем у наследного принца, поэтому он и ходит у родителей в любимчиках. Сие можно понять, однако я вижу тень на его челе, а меж бровями залегла морщина, что говорит о потаенной жестокости. Боюсь, он не удовольствуется титулом принца Цзинь и скоро захочет большего.

– Разве в детстве он отличался чистотой помыслов? – усмехнулся Янь Уши.

Шэнь Цяо вспомнилось, как Ян Гуан с хладнокровной жестокостью пронзил Чэнь Гуна мечом.

– Неужто император желает сменить наследного принца?

От такого вопроса любой другой побелел бы от ужаса, но Шэнь Цяо с Янь Уши обсуждали дела трона спокойно, словно какие-то мелочи, не имеющие особого значения.

– Сейчас – пожалуй, нет, – ответил Янь Уши. – Но в будущем – сказать трудно. Скорее всего, в следующем году государь двинется войной на Чэнь, а главнокомандующим назначит Ян Гуана, дабы тот смог проявить себя на ратном поприще, ведь родители души в нем не чают.

Янь Уши сел рядом с Шэнь Цяо, выловил из миски пельмешек и отправил себе в рот:

– А на вкус – недурно. Может, мне тебя покормить?

Янь Уши поднял деревянную ложку, делая вид, что хочет поднести ее ко рту даоса, но тот, как и ожидалось, укоризненно поглядел на него:

– Глава Янь, ведите себя достойно.

Прошло столько лет, а Шэнь Цяо по-прежнему оставался ранимым и чувствительным, не вынося даже пустячных поддразниваний. Но тем больше главе Яню нравилось шутить над ним.

– Вести себя достойно? А где бы мне еще не думать о достоинстве, кроме как у себя дома?

И пока Шэнь Цяо не успел сказать ничего, что испортило бы ему настроение, Янь Уши поймал даоса за подбородок и сунул ему в рот ложку супа.

Повисла тишина – лишь снег тихо шуршал по крыше.

Проглотив суп, Шэнь Цяо, тяжело дыша, выдохнул:

– Давайте поговорим все-таки о деле. И уберите от меня ложку!

– Так проявляется моя дружба, – заметил Янь Уши.

Шэнь Цяо, по всей видимости, подобных проявлений дружбы не одобрял. Даос скривился – у него во рту еще ощущался привкус баранины.

Бараний суп, пельмени и рисовые клецки... Нет уж, благодарствую, но кушайте сами!

Шэнь Цяо подумал, что и на вчерашнем пиру этот «суп единства» наверняка мало кому пришелся по нраву. Просто после горячей похвалы императора никто не посмел высказаться начистоту.

Он снова вздохнул:

– Взойдя на престол, Ян Цзянь и впрямь показал себя мудрым правителем, и я чувствую, что не ошибся, выбрав его. Однако когда дело доходит до его детей, он ведет себя недальновидно: все должности и титулы уже определены – ему не следует так явно, при всех, оказывать предпочтение второму сыну. Каково приходится старшему, когда он это видит?

Янь Уши тем временем попытался было скормить даосу еще одну ложку, но тот ловко уклонился, и Янь Уши с досадой отстранился:

– Поведение Ян Цзяня понять немудрено: умные люди нередко слепы в том, что касается их самих. Недаром говорят, что под фонарем темнее всего. Ян Цзянь и Дугу-ши – не исключение, и если так пойдет и дальше, то рано или поздно мы увидим, как брат пойдет на брата. С седой древности и до наших дней часто случается так, что у правителя не остается братьев.

– Наследный принц слишком мягок, но если он унаследует трон, то станет неукоснительно придерживаться порядков отца, – заметил Шэнь Цяо. – А вот о Ян Гуане такого сказать нельзя. Судя по его наружности...

Он умолк, не договорив, и лишь покачал головой, а затем сказал:

– Если наследный принц сменится, то ни семейство Ян, ни Поднебесную не ждет ничего хорошего. Когда человек слишком умен – это не всегда хорошо. Умные люди считают себя выше других, а потому чувствуют себя одинокими и оторванными от мира. Тогда от скуки они начинают сеять смуту, а в итоге вредят и себе, и другим.

– А-Цяо, уж не на меня ли ты намекаешь? – рассмеялся Янь Уши.

Шэнь Цяо смерил его взглядом:

– Разве вы таковы, глава Янь?

– Конечно, нет. Как-никак, я куда умнее Ян Гуана.

Даос не выдержал и заулыбался.

Когда его губы трогала улыбка, брови слегка изгибались, а уголки глаз приподнимались, что придавало его чертам еще больше приятности.

Янь Уши подумалось, что, какие бы бури и невзгоды ни свирепствовали кругом, такая улыбка способна развеять любые тревоги.

– А все-таки этот Юй Сю отнюдь не простой человек, – продолжал Шэнь Цяо.

– Разумеется, не простой, – рассеянно откликнулся Янь Уши. – Бянь Яньмэй по моей просьбе уже выяснил, что он собой представляет. Говорят, он такого же происхождения, как Дуань Вэньян: наполовину ханец, наполовину северный варвар.

– В нем есть тюркская кровь? – уточнил Шэнь Цяо.

Янь Уши кивнул:

– История занятная: человек тюркского происхождения принимает буддизм, поступает в учение в буддийскую школу, а затем оказывается в ближайшем окружении принца Цзинь. Династия Суй враждует с тюрками – и все же буддийский монах, что сам наполовину тюрок, находится при Ян Гуане. Как думаешь, что он задумал? Любопытно, согласись?

Шэнь Цяо не знал, что и думать.

# # #

Подробности, что поведал глава Янь – все, что касалось тюрок, буддистов и принца Цзинь, – оказались исключительно важны. Теперь перед Шэнь Цяо встали вопросы, которыми он раньше не задавался.

Нынешний наследный принц Ян Юн не был ярым последователем учения Будды: он предпочитал обсуждать писания и истины не с монахами, а с учеными, особенно конфуцианцами. Буддисты же не хотели ограничивать свое влияние одним Ян Цзянем и стремились заручиться поддержкой его преемников, потому неудивительно, что они послали своего лучшего воспитанника завоевывать доверие Ян Гуана. Не питай Шэнь Цяо неприязни к принцу Цзинь, быть может, он бы тоже радовался, если б Ши У или Юйвэнь Сун близко сошлись с сыновьями Ян Цзяня.

Но странно, что Юй Сю, как выяснилось, происходит из тюрок, и притом сами буддисты об этом, скорее всего, не знают. Подобное обстоятельство заставляло задуматься.

– Может, это просто совпадение? – предположил Шэнь Цяо, поразмыслив.

– В пять лет Юй Сю потерял мать, – продолжил Янь Уши. – В семь – присоединился к секте Тяньтай. Прошлое Юй Сю – отнюдь не тайна. Деревушка Жунхэ, откуда он родом, находится считай что у самой Великой стены, и она ежегодно подвергалась набегам тюрков. Когда Юй Сю исполнилось шесть, в Жунхэ случилась страшная засуха, многие погибли, а выжившие покинули родные места и переселились на чужбину. Лишь благодаря этим зацепкам Бянь Яньмэю и удалось кое-что выяснить. Но еще интереснее другое: когда началась засуха, Юй Сю в деревне уже не было.

Шэнь Цяо, зная, что это еще не все, терпеливо ожидал дальнейшего рассказа.

– После смерти матери жители деревни в большинстве своем отвернулись от него, и однажды ночью он пропал. Даже когда началась засуха, мальчик не объявился, и крестьяне решили, что он либо сбежал и умер от голода, либо его загрызли дикие звери.

– Пройти тысячи ли с севера на юг и благополучно добраться до секты Тяньтай – для маленького ребенка невыполнимая задача, – заметил Шэнь Цяо. – Разве что ему кто-то помог.

– Ему помогла Юйвэнь-ши.

– Кто это – Юйвэнь-ши?

– Принцесса Даи, – коротко пояснил Янь Уши.

Это известие ошеломило Шэнь Цяо.

Принцесса Даи родилась в Северной Чжоу и носила раньше имя принцессы Цяньцзинь^[106]. Ее выдали замуж в тюркские земли, и она стала супругой Бага-Ышбара-хана. Именно по наущению Юйвэнь-ши тюрки недавно пошли войной на династию Суй, но потерпели поражение. В прошлом году Бага-Ышбара-хан умер, она же по тюркскому обычаю сделалась женой Дулань-хана и сейчас по-прежнему оставалась хатун.

– Юйвэнь-ши считает Ян Цзяня мятежником и предателем, погубившим Чжоу, – говорил Янь Уши. – Она жаждет уничтожить его, но она слишком слаба, и покамест ей остается только покориться Ян Цзяню. Впрочем, она по-прежнему вынашивает намерение отомстить, и этот Юй Сю – одна из пешек, заблаговременно расставленных на доске в соответствии с ее тайным планом.

Юйвэнь-ши ненавидела Ян Цзяня лютой ненавистью. Пусть ей не удалось одержать победу на поле боя, связь Юйвэнь-ши с Юй Сю указывала на то, что принцесса не хочет мира и так просто от мести не отступится. Она просто переменила план и решила действовать тайно, дабы исподтишка подорвать самые основы Великой Суй.

Сейчас Великая Суй процветала. Если Ян Цзянь двинет войска на Южную Чэнь, то победа – вопрос ближайшего будущего, и тогда объединение Поднебесной под властью династии Суй не за горами. Тюрок же раздирали внутренние распри, покамест они не могли выступить против Суй, но у новой династии имелись свои уязвимости. Взять хотя бы то, что Ян Цзянь и Дугу-ши из двух сыновей явное предпочтение отдавали второму, а Ян Гуан, и сам жадный до власти и славы, метил на место наследного принца. Все это делало борьбу за трон неизбежной.

Если Юй Сю сделается советником принца Цзинь и поможет тому захватить власть, то Ян Гуан, несомненно, проникнется к нему доверием, и тогда влияние Юй Сю на него только возрастет.

По-хорошему, если Ян Цзянь объединит страну, следующему государю надобно будет упрочить достижения предшественника, добившись равновесия между различными противоборствующими силами. Но, зная нрав Ян Гуана, не стоило ожидать, что он удовольствуется ролью продолжателя дела отца, стремящимся сохранить и приумножить его наследие, пренебрегая собственной славой. И если рядом будет кому подлить масла в огонь, нетрудно представить, как все обернется.

За минувшие годы Шэнь Цяо повидал достаточно, чтобы понимать подобные тонкости. И теперь, обдумав услышанное, он охнул в изумлении:

– Какой продуманный замысел! Сперва шаг за шагом Юй Сю укрепит свои позиции, а потом все случится само собой!

Они стояли на обрывистой и неприступной вершине горы Цуйхуа близ столицы, лицом против ветра, и смотрели на лежащий внизу город.

Гора Цуйхуа славилась причудливыми скалами и удивительными видами, но, сколь бы прекрасна она ни была, сановники и знать предпочитали селиться у подножия или на середине склона. Сюда же, на вершину, редко ступала нога человека, но местность не казалась пустынной – кругом густо рос лес, откуда доносилось пение птиц.

Внизу во всем блеске и великолепии раскинулись просторы Поднебесной. С восшествием на престол Ян Цзяня Чанъань хорошел день ото дня. Казалось, еще немного – и наступит эпоха всеобщего процветания, но Шэнь Цяо и Янь Уши уже прозревали события, что последуют через десять-двадцать лет.

Глава Янь, стоявший с заведенной за спину рукой, не шелохнулся и в ответ на восклицание спутника ровно заметил:

– Какие бы далеко идущие планы ни строила Юйвэнь-ши, пусть даже ей удастся погубить династию Суй – роду Юйвэнь не хватит ни умений, ни способностей восстановить страну! А полагаться на одну лишь женщину, что уехала в далекие края и стала женой тюрку, попросту смешно!

Шэнь Цяо тяжело вздохнул:

– Нынешние мир и покой достались народу Поднебесной дорогой ценой. Не хотелось бы новой смуты.

– Ян Цзянь – великий правитель, – ответил Янь Уши, – и жаль, что династии Суй не суждена долгая жизнь. Самое большее – два поколения.

– Почему вы так в этом уверены? – удивился Шэнь Цяо.

– Ты ведь не споришь со мной, А-Цяо, а значит, ты с этим согласен? – задал встречный вопрос Янь Уши.

– На протяжении нескольких столетий даосы школы Сюаньду занимались гаданием по наружности, – сказал Шэнь Цяо. – Глядя на Ян Юна, я вижу признаки знатности и необычайного богатства, однако в нем нет черт правителя. Что до Ян Гуана, то его, может, и окутывает пурпурная дымка, а в вычислении его судьбы есть девятка пятая: летящий дракон находится в небе, что указывает на императорский трон, однако...

Он покачал головой и умолк.

– В сущности говоря, можно обойтись и без гадания по наружности, – усмехнулся Янь Уши. – Суди сам: если кто-то задумал погубить династию Суй, то он всеми правдами и неправдами постарается возвести на престол Ян Гуана. Ян Гуан не таков, как Ян Юн: став правителем, он непременно захочет великих свершений, и тогда неважно, кто именно его подтолкнет: Юй Сю или какой другой проходимец. Стоит ему затеять новые завоевания – истощенный походами народ начнет роптать. Ян Цзянь же изменил порядок назначения государственных служащих и ввел систему кэцзюй, вызвав недовольство потомственных чиновников. А какая династия устоит, если против императора объединятся знать и простолюдины? Таким образом, ничего другого, кроме как смены династии, ожидать не приходится.

Шэнь Цяо потрясла картина, обрисованная главой Янем. Он надолго умолк, не находя слов.

Сказанное Янь Уши звучало пугающе, однако не представлялось чем-то невероятным. Он не занимал никакой должности при дворе, однако отличался редкой проницательностью. Шэнь Цяо же чем дальше шел по пути совершенствования, тем точнее прозревал суть вещей в предсказаниях. Увиденные им небесные тайны и рассуждения Янь Уши подтверждали друг друга.

– На первом месте судьба, на втором – удача, на третьем – фэншуй, – произнес Шэнь Цяо. – Если благими деяниями привлечь удачу, то можно повлиять и на судьбу.

– Если Ян Гуан покажет себя честным и достойным человеком и не попытается навредить ни тебе, ни мне, то, даже если он в будущем займет трон, Чистая Луна продолжит с ним сотрудничать, – сказал Янь Уши. – Но если он затаит на нас злобу за то, что мы отказали ему в дружбе, и попытается отомстить, то сам на себя навлечет беду: когда меч, нависший над головой принца, вдруг опустится, ему некого будет просить о помощи.

– Так вот почему вы не тронули Юй Сю! – осенило Шэнь Цяо.

– Именно так, – улыбнулся Янь Уши. – У него своя роль, а что он за человек – какая нам разница?

Шэнь Цяо медленно выдохнул и вновь перевел взор на город вдали.

Чистая Луна ныне хоть и служит Ян Цзяню, но лишь в той мере, в какой сие выгодно обеим сторонам, и Ян Цзянь прекрасно это осознает. Таким образом, император, рассчитывая на долгое сотрудничество, поддерживает Чистую Луну, а Янь Уши, в свою очередь, с радостью помогает ему справляться с трудностями и устранять опасности. Но если преемник Ян Цзяня не поймет все тонкости отношений с Чистой Луной, то глава Янь не станет помогать ему по старой памяти.

Разумеется, Шэнь Цяо надеялся, что войны и смуты прекратятся, простой народ заживет в мире и спокойствии, и во всей Поднебесной наступит благоденствие. Но он знал: это невозможно.

Как человеку отведен жизненный срок, так и династии не вечны. В день основания династии Суй никто не скажет наверняка, сколько ей суждено править: сто лет или пятьдесят, однако каждый новый государь накапливает заслуги и прегрешения, что склоняют чашу весов в разные стороны, и тогда меняется предопределенная династии участь: упадок может смениться процветанием, а процветание – упадком.

«Надолго ли хватит династии Суй наследия Ян Цзяня?» – невольно задался вопросом Шэнь Цяо. Сперва он считал, что наконец-то отыскал того, кто достоин зваться просвещенным государем, и помог ему взойти на трон, но возможно, то было только начало.

Тень печали накрыла сердце Шэнь Цяо, но быстро развеялась. За приливом всегда следует отлив, набежавшие тучи рано или поздно рассеются, а распустившиеся цветы увянут – таков мир испокон веку, и лишь тот, кто спокойно принимает все превратности судьбы, остается непобедимым.

– О чем задумался? – спросил Янь Уши.

Шэнь Цяо улыбнулся:

– Хочу отправиться через пару дней на юг: говорят, там, на самом краю земли, высятся удивительные утесы, плещется безбрежное море, и могучие волны набегают на берег. Должно быть, там невероятно красиво.

Янь Уши приподнял брови:

– Монах Шэнь, вы отправитесь в одиночку?

– Не знаю, согласится ли глава Янь сопровождать сего ничтожного даоса?

– Сей почтеннейший подумает.

На губах Шэнь Цяо сама собой появилась легкая улыбка.

Перед ним расстилалось высокое небо, неспешно проплывали облака, все вокруг дышало жизнью и силой, и Поднебесная, сколько хватало глаз, раскинулась внизу во всей красе.

То было начало новой династии и начало новой эпохи. Быть может, не всегда спокойной, но оттого лишь более славной.

Детство

02

Тут же на Янь Уши с осуждением воззрились все, кто очутился поблизости, в том числе и торговец. Такой приличный на вид господин – а отобрал леденец у ребенка, да еще и откусил большущий кусок! Какой бы малыш не разревелся?

Торговец сам был отцом двух детей: пожалев малыша, он поспешил утешить его:

– Не плачь, не надо плакать! Дяденька сейчас сделает тебе новый леденец!

Услышав его слова, ребенок перестал рыдать, вытер рукавом слезы и, все еще гнусавя, выговорил:

– Спасибо, дядюшка, но не надо. Мне хватит одного.

Но при взгляде на лишившегося плеча «учителя» у Шэнь Цяо снова защипало в носу, он едва держался, чтобы опять не расплакаться. Такой очаровательный и такой несчастный ребенок! Сердце разрывалось не только у окружающих женщин, с материнской любовью смотревших на бедного малыша, но и у самого торговца – он сделал бы сколько угодно леденцов, лишь бы развеселить маленького покупателя.

Кое-кто из неравнодушных прохожих порывался было выбранить Янь Уши, но стоило им встретить его ледяной взгляд, как их тут же охватывал безотчетный страх, они в замешательстве заливались краской и не могли выговорить ни слова.

– Полно тебе, – обратился к ребенку Янь Уши. – Я просто пошутил. Сейчас попросим сделать тебе новый леденец, а этого кособокого Ци Фэнгэ отдай мне.

– Учитель не кособокий, – сердито возразил Шэнь Цяо. – Это вы откусили ему плечо!

Янь Уши ухмыльнулся:

– Будешь вредничать – заберу тебя с собой, и ты больше никогда не увидишь Ци Фэнгэ.

Малыш надулся, выпятил губу, на глаза его опять навернулись слезы:

– Учитель... Хочу к учителю!!!

Все подавленное смятение тут же вырвалось наружу, и Шэнь Цяо разревелся пуще прежнего – теперь его не развеселили бы и десять леденцов разом!

Янь Уши, державший его на руках, нахмурился: лоб прорезали морщины, губы сжались. В кои-то веки он в полной мере познал вкус несчастья, которое из безрассудства сам на себя навлек.

Вздорный и своевольный глава Янь впервые почувствовал себя совершенно беспомощным. Будь у него на руках не Шэнь Цяо, а какой другой ребенок, Янь Уши отыскал бы сотню способов заткнуть плаксу, но Шэнь Цяо был обаятелен всегда и во всем, что бы ни делал. Просто Янь Уши привык выражать свою приязнь не так, как прочие люди, да и к тому же позабыл, что Шэнь Цяо-взрослый и Шэнь Цяо-ребенок – отнюдь не один и тот же человек, вот и перегнул палку с поддразниваниями.

# # #

Обитатели горы Сюаньду увидели, что Шэнь Цяо за одну ночь превратился в шестилетнего малыша, но на самом деле все было иначе.

Даос открыл глаза и сразу понял: что-то не так.

Да, он лежал на мягком тюфяке, над головой виднелись хорошо знакомые балки, однако за окном стояла глухая ночь, и только полная луна ярко светила в вышине.

Но не ночная темень насторожила его, а то, что он, мастер боевых искусств, чьи пять чувств всегда оставались обостренными, вдруг провалился в столь глубокий сон, граничащий с забытьем, чего с ним никак не должно было случиться. К тому же если б он и впрямь так крепко уснул, уже наступило бы утро и начало светать.

В лунном свете, не зажигая свечей, Шэнь Цяо осмотрелся по сторонам. Его поджидало еще одно, даже более загадочное открытие: он по-прежнему находился на горе Сюаньду, однако проснулся не в своей нынешней комнате, а в той, где жил в дни ученичества!

Ощущение странности происходящего все нарастало. Но взрослый Шэнь Цяо держался куда спокойнее ребенка: несмотря на первый испуг, он уже начал искать возможные объяснения.

Неужто во сне он вернулся в прошлое?

Поразмыслив, он встал, отворил дверь и вышел наружу.

Кругом царила ночная тишь. Шэнь Цяо взглянул на небо, потом посмотрел вокруг – и замер в изумлении.

Он стоял перед небольшим домом, где когда-то жил его учитель Ци Фэнгэ с учениками – сделавшись чжанцзяо, Шэнь Цяо не стал занимать его, а поселился по соседству. Все здание тонуло в темноте, только в комнате учителя мерцал неровный огонек свечи, словно внутри кто-то был.

Сердце Шэнь Цяо затрепетало от волнения. Он поднялся вверх по лестнице, все ближе и ближе подходя к освещенным створкам. Ему казалось, что он видит сон, но он боялся, что и во сне его постигнет разочарование.

Шэнь Цяо не старался ступать тихо, и человек в комнате быстро заметил появление гостя.

– Кто там? – раздался из-за двери его мягкий голос. Хозяин не встал и не отпер: похоже, он сидел у свечи, листая книгу. Тон этот Шэнь Цяо хорошо знал, ибо слышал бессчетное множество раз.

Он не мог сдержать волнения: сердце заколотилось, глаза защипало, взор затуманился.

– Кто там? – Не дождавшись ответа, хозяин комнаты удивился и наконец поднялся с места.

Дверь отворилась. Они встретились лицом к лицу, и Шэнь Цяо воочию увидел черты, которые так часто воспоминал. Он замер как вкопанный, не в силах сделать ни шага, и только смотрел на учителя, не мигая.

– Ты... – начал Ци Фэнгэ, осекся и, чуть помедлив, поправился: – Кто вы, господин? Что привело вас на гору Сюаньду и чем могу служить вам?

Ци Фэнгэ был в самом расцвете сил, его иссиня-черные волосы, собранные в пучок, казались влажными – похоже, он совсем недавно искупался. В наружности его не было ничего особенного – ее можно было назвать самое большее приятной. Но годы совершенствования, богатый жизненный опыт, широта кругозора и глубина познаний придали ему неизъяснимое очарование. Если и существовал на свете человек, располагавший к себе с первого взгляда, то был, несомненно, Ци Фэнгэ.

Шэнь Цяо хорошо помнил день, когда учитель, находясь в затворе, потерпел неудачу, не сумев выйти на новую ступень совершенствования, и стоял на пороге смерти. Тогда ученик получил приказ прийти к нему и проститься. Ци Фэнгэ на протяжении многих десятилетий выглядел одинаково, внешне ничуть не меняясь, но к тому времени его было не узнать: лицо одряхлело, волосы на висках побелели, взгляд потускнел. Потому при виде прежнего учителя Шэнь Цяо захлестнула горькая тоска по прошлому. Он не мог более сдерживаться, и слезы ручьем потекли у него из глаз.

– Учитель... – выговорил Шэнь Цяо, но от волнения у него перехватило дыхание. Осознав, что потерял самообладание и нарушил приличия, он потупился, поспешно вытер слезы и, подняв голову, начал снова: – Учитель, перед вами ваш ученик Шэнь Цяо спустя... спустя двадцать лет. Ваш ученик не ведает, как так вышло: возможно, сие покажется вам невероятным, но, проснувшись, он обнаружил себя в прошлом. Ваш ученик смеет заверить, что не имел никакого злого умысла...

– Верю, – оборвал его Ци Фэнгэ.

Шэнь Цяо в растерянности уставился на учителя.

Ци Фэнгэ улыбнулся:

– Верю. Хоть ты и изменился... хоть ты и вырос, но черты лица, речь, походка, все мелочи выдают тебя прежнего. Разве мог я тебя не узнать?

Он легонько потрепал Шэнь Цяо по голове:

– Выходит, вот каким станет взрослый А-Цяо.

От его теплого прикосновения у Шэнь Цяо защипало в глазах.

– Но что за чудеса? – продолжал Ци Фэнгэ. – Ты говоришь, ты Шэнь Цяо спустя двадцать с лишним лет, но где же тогда шестилетний А-Цяо?

Ци Фэнгэ, как и следовало ожидать, мигом ухватил самую суть.

Шэнь Цяо нахмурился:

– Сей ученик тоже не знает. Я пребывал в созерцании и, сам не зная как, уснул, а проснувшись, обнаружил себя здесь, в прошлом.

– Где же будет твой учитель спустя двадцать лет? – полюбопытствовал Ци Фэнгэ.

Шэнь Цяо промолчал.

Ци Фэнгэ верно истолковал его молчание:

– Значит, к тому времени я уже умру.

– Учитель...

– Рождение, старость, болезни и смерть – все это неотъемлемая часть человеческой жизни, – усмехнулся Ци Фэнгэ. – Пускай мастера боевых искусств живут дольше других, но и они не вечны. А-Цяо, почему ты так печален? Неужели, прожив столько лет, ты так и не понял этого?

Шэнь Цяо глубоко вдохнул:

– Ученик услышал ваше наставление.

– Кто же встал во главе школы Сюаньду? – продолжил расспросы Ци Фэнгэ.

– Сей ученик.

Ци Фэнгэ как будто совсем не удивился, лишь с улыбкой кивнул.

– То была долгая история, полная бед и несчастий, – добавил Шэнь Цяо. – Вкратце не рассказать. Учитель, желаете ли, чтобы ваш ученик подробно обо всем поведал?

Ци Фэнгэ покачал головой:

– Не нужно. Чему суждено произойти, случится неизбежно, а от знания наперед нет никакого проку, да и не оказалось бы оно во вред.

Обычный человек наверняка не устоял бы перед соблазном узнать будущее, но от Ци Фэнгэ Шэнь Цяо и не ожидал иного ответа, ведь тот всегда отличался исключительной широтой мысли.

– Нам неведомо, сколько продлится сие чудо, – заметил Ци Фэнгэ, – и, раз уж учителю выпала редкая возможность свидеться со взрослым учеником, разве можно терять время здесь? Сегодня как раз первое полнолуние года, Праздник фонарей, и все твои соученики спустились с горы повеселиться в городе. Не хочешь ли и ты прогуляться?

– С превеликим удовольствием, – обрадовался Шэнь Цяо.

Учитель и ученик друг за дружкой спустились вниз. Ци Фэнгэ ступал так легко и скоро, что казалось, будто это бессмертный небожитель несется прямо по воздуху. Шэнь Цяо же обнаружил, что в этом странном сне не только все вокруг ощущалось настоящим, но и боевые искусства ему не изменили. Иными словами, сон этот вовсе не походил на сон.

Ци Фэнгэ остановился, и в тот же миг рядом с ним остановился Шэнь Цяо. При виде воспитанника Ци Фэнгэ с радостью воскликнул:

– Ученик превзошел учителя! Есть кому сохранить наследие Сюаньду!

– Вы перехваливаете меня, учитель, – улыбнулся Шэнь Цяо. – Мне еще далеко до высот вашего мастерства в ваши лучшие годы. А вот Янь Уши...

Он вдруг понял, что после этого имени не может произнести больше ни слова – любые попытки упомянуть грядущие события, казалось, пресекались некой таинственной незримой силой.

Но Ци Фэнгэ не заметил ничего странного:

– Янь Уши? Похоже, за двадцать лет он сумел добиться больших успехов и вышел на новую ступень постижения боевых искусств!

Шэнь Цяо, не имея возможности рассказать больше, ограничился лишь кивком. Ци Фэнгэ, в свою очередь, не стал выпытывать подробности. Глядя на шумные улицы, где царила веселая суматоха, он с улыбкой спросил:

– Наверняка спустя двадцать лет городок Сюаньду станет еще оживленнее?

Всюду – и вокруг, и над головой – мелькали разноцветные фонарики, то и дело раздавался детский смех. Люди с воодушевлением отмечали первое полнолуние наступившего года.

– Думаю, он почти не изменился, – ответил Шэнь Цяо.

К тому времени даос уже совсем успокоился. Он не печалился, что не может поведать о будущем – одно то, что ему выпала удивительная возможность провести праздничную ночь с учителем, стало для него приятным потрясением и величайшим подарком.

Ци Фэнгэ привел Шэнь Цяо к павильону, где загадывали загадки, дабы поучаствовать во всеобщих развлечениях. Отгадав одну загадку, он получил в награду фонарик в виде кролика и тут же отдал его Шэнь Цяо.

– Когда ты спускался с горы год назад, тебе как раз приглянулся такой фонарик, – полушутя напомнил ему Ци Фэнгэ. – Но этот же фонарик понравился Юаньчуню, так что тебе пришлось уступить. В этом году ты спустился один, зато и фонарик достался тебе.

Шэнь Цяо давным-давно позабыл, что происходило, когда ему было шесть лет, но сердечная забота учителя глубоко тронула его, на душе потеплело, и теперь он не мог отвести глаз от фонарика.

Брюшко кролика светилось мягким светом, согревая руки жаром свечи.

Двадцать лет назад – живой человек, двадцать лет спустя – холодный могильный камень.

Глаза Шэнь Цяо увлажнились, но, опасаясь, как бы учитель не счел его слабым, он поспешно сморгнул слезы и улыбнулся:

– Спасибо, учитель.

Ци Фэнгэ ласково посмотрел на воспитанника, потрепав его по плечу. Он ничего не сказал, но, по-видимому, все понял.

Они свернули в сторону от главной улицы, удаляясь от суеты, и постепенно гул голосов стих. Река мирно текла в ночи, унося с собой укрепленные на бумажных лодочках пестрые фонарики, которым люди поверяли самые заветные мечты.

Ци Фэнгэ и Шэнь Цяо присели под деревом отдохнуть. Заметив, что ученик так и не выпустил из рук свой фонарь, Ци Фэнгэ невольно усмехнулся:

– Ты так вырос, А-Цяо, а ведешь себя как ребенок!

Шэнь Цяо улыбнулся в ответ:

– Просто это подарок учителя.

Когда он смотрел на фонарик, ему казалось, что учитель жив и рядом. Шэнь Цяо не хотелось верить, что все случившееся – всего лишь сон, и фонарик-кролик как будто подтверждал, что это происходит на самом деле.

Ци Фэнгэ забрал фонарик, тонкой длинной веточкой поправил фитиль, чтобы свеча горела подольше, и вернул ученику:

– Прости меня.

Шэнь Цяо опешил:

– Учитель, почему вы так говорите?

– Спустя двадцать лет ты станешь чжанцзяо. Думается мне, сие означает, что к тому времени из всех учеников только ты сможешь взять на себя такую ответственность. Ты всегда был добрым, тихим и скромным, не любил привлекать к себе внимания. Выходит, это я вынудил тебя поступить так против твоей воли.

Шэнь Цяо улыбнулся:

– Я воспитанник школы Сюаньду и хочу горе мира и благополучия. Если учитель считает, что я справлюсь, то я приложу для того все усилия.

Пусть сперва он выбрал неверный путь и заплатил за то слишком высокую цену, но в конце концов он, пожалуй, все же оправдал возложенные на него ожидания.

Они еще долго сидели под деревом, беседуя о том о сем, и Шэнь Цяо сам не заметил, как от навалившейся усталости заснул. Он, совсем как детстве, прикорнул подле колен Ци Фэнгэ, во сне по-прежнему обнимая уже потухший фонарик, а на губах его застыла легкая улыбка...

Шэнь Цяо проснулся от яркого солнечного света. Он приподнял веки: лучи пробивались сквозь листву и играли на его лице.

К стволу дерева прислонился человек – но то был не Ци Фэнгэ, а Янь Уши.

Глава Янь открыл глаза и потер виски: странно, как он с его мастерством умудрился вот так запросто провалиться в сон? Но тут взгляд его упал на Шэнь Цяо, и он удивился еще больше:

– Ты вернулся в прежний вид?

Обсудив с главой Янем недавние события, Шэнь Цяо с изумлением понял, что, быть может, то и впрямь был вовсе не сон и он в самом деле на краткое время поменялся местами с собой шестилетним и вернулся в прошлое.

– Но я не помню, чтобы в шесть лет со мной случилось что-то подобное, – с недоумением заметил Шэнь Цяо.

– Быть может, потому и не помнишь, – возразил Янь Уши. – Тебе было всего шесть, и со временем все позабылось само собой.

Поразмыслив, Шэнь Цяо не смог найти другого объяснения.

Вдруг Янь Уши извлек из-за спины даоса какую-то вещицу.

Перед Шэнь Цяо был бумажный фонарик в виде кролика.

Воспоминания

Гора Сюаньду, двадцать пять лет тому назад.

– Я тебя старше, ты должен звать меня шисюном! – Юй Ай вцепился в одеяния Шэнь Цяо, всячески мешая тому идти. Шэнь Цяо же изо всех сил шагал вперед, так что Юй Ай хвостиком тащился за ним. Так, друг за дружкой, они добрались до главного зала.

– Не буду. На горе Сюаньду кто первым поступил в учение, тот и старше. Это я твой шисюн! – Малыш Шэнь Цяо обыкновенно бывал кроток и уступчив, но тут упорно стоял на своем.

Вдруг раздался треск. Юй Ай, не рассчитав силу, случайно порвал одеяния Шэнь Цяо.

Оба опешили.

Глаза Шэнь Цяо тут же покраснели от подступающих слез, и Юй Ай вконец растерялся:

– Я... я не нарочно!

– Это платье сшил мне учитель... – всхлипнул Шэнь Цяо.

И тут чья-то теплая ладонь погладила его по голове, а потом подошедший к Шэнь Цяо и Юй Аю человек опустился на колени и обнял обоих:

– Что случилось?

Шэнь Цяо разревелся так, словно увидел родного отца, и уткнулся ему в плечо. Сквозь рыдания малыш кое-как выговорил:

– Юй Ай порвал мне одежду...

Юй Ай виновато повесил голову. Сказать ему было нечего.

– Полно плакать, – улыбнулся Ци Фэнгэ, утешая ребенка, – всего-то небольшая прореха. Учитель ее зашьет, и платье будет как новенькое. Вытри слезы! Сегодня ученик вашего дядюшки-наставника, шисюн Чжао, собирается спуститься с горы, дабы набраться опыта в миру: проводите его вдвоем вместо меня.

Шэнь Цяо, как послушный ребенок, тут же утерся рукавом и, задрав голову, спросил:

– А с шисюном Чжао ничего не случится?

– Нет, шисюн Чжао хороший боец и сможет за себя постоять, – объяснил Ци Фэнгэ. – Школа Сюаньду не вмешивается в мирские дела, но, если ученик сам просит разрешения покинуть гору и продолжить постижение боевых искусств в миру, мы ему дозволяем. Никого не принуждают вечно оставаться в стенах школы.

На лицах Шэнь Цяо и Юй Ая отразилось восхищение: они явно завидовали шисюну Чжао. Им мнилось, что дозволение покинуть гору означает достижение настоящего мастерства.

– Учитель, а я потом тоже смогу спуститься с горы, как шисюн Чжао?

Ци Фэнгэ рассмеялся:

– Конечно. Когда вам исполнится по пятнадцать лет, вы сможете испросить разрешения и уйти. Чем вы хотите заняться, когда покинете гору?

Юй Ай украдкой покосился на Шэнь Цяо, быстро отвел взгляд и прошептал:

– Я хочу заработать денег и купить А-Цяо леденцов на палочке, чтобы он обрадовался и больше не сердился на меня.

Ци Фэнгэ усмехнулся: то были слова ребенка.

– А ты, А-Цяо?

Шэнь Цяо задумался:

– Когда я научусь у учителя всему и стану искусным бойцом, я буду помогать хорошим людям и прогонять негодяев. А можно провести в миру только месяц, а потом снова вернуться на гору?

Еще одно детское суждение: знать бы, как отличить хорошего человека от негодяя! Но Ци Фэнгэ не стал разочаровывать ученика и лишь ласково спросил:

– Почему же только месяц?

Шэнь Цяо смутился:

– Потому что мне не хочется надолго расставаться с учителем и соучениками. Я мечтаю, чтобы мы жили все вместе, долго и счастливо.

Налетел ветерок, качнулись цветы, зашуршала листва, навсегда запечатлевая слова Шэнь Цяо в ткани времени.

И пусть цветы и травы молчат, любовь вечна.

Надежда

Восемь сотен ли сплошного песка. Кругом, сколько хватало глаз, расстилалась бескрайняя пустыня с редкими чахлыми деревцами. Ветер сек лицо, и песчинки обдирали кожу. Казалось, это путешествие никогда не закончится.

Инь Чуань уже целый день и целую ночь не видел ни капли воды. Песок забивал нос и рот, пересохшая глотка болела так, словно ее резали ножом изнутри. Но он все равно продолжал идти.

Если он остановится, погоня настигнет его, и тогда его ждет верная смерть.

Он не знал, сколько уже так идет. Что впереди, что позади лежали одни лишь желтые пески без конца и края.

Инь Чуань почти отчаялся. Меч за плечами повис невыносимым грузом: он едва дышал, едва переставлял ноги. Клинок казался столь тяжелым, что ему очень хотелось снять его со спины и отшвырнуть прочь.

Но он не мог так поступить. Пока при нем меч – он будет жить, пропадет меч – пропадет и он сам.

Семья Инь еще ждала отмщения, ждала, когда он стребует с врагов кровавый долг.

Пот градом лился со лба, заливая глаза. Зрение помутилось, в завывании ветра Инь Чуань, казалось, слышал собственный хрип. Тело его было на пределе возможностей, он едва стоял на ногах, но железная воля гнала его вперед: он не мог сдаться, не мог упасть.

Вдалеке раздался топот копыт.

Инь Чуань не знал наверняка, мерещится ли ему от усталости, или же его и вправду настигла погоня – ясно было одно: звук этот подстегнул его волю к жизни. Ноги как будто окрепли, он даже ускорил шаг.

– Любезный господин, вы словно яшмовое дерево на ветру – молоды, красивы и наверняка всесторонне одарены. Но как же вас измотали эти дни в дороге – гляжу на вас, и прямо-таки сердце разрывается!

Но звонкий нежный голосок не удивил Инь Чуаня, не побудил с любопытством оглянуться. Лицо его исказил страх, словно он повстречался с призраком. Причина была проста: он знал, что рядом не было ни души, но голос звучал у него прямо в ушах. Если ему не послышалось, это означало лишь одно: противник значительно превосходит его в мастерстве.

Инь Чуань собрал последние силы и двинулся еще быстрее, но чужой голос следовал за ним неотступной тенью:

– Любезный господин, ну что же вы не обращаете на меня внимания? Неужто сия девица недостаточно красива для вас? Что, даже шаг не замедлите, чтобы на меня взглянуть?

Руки Инь Чуаня затряслись, ноги перестали слушаться, ломота сковала все тело. Даньтянь опустел, внутренняя ци истощилась. Больше держаться он не мог. Инь Чуань рухнул прямо на песок.

Раздался смешок, а следом сладко прозвенело:

– Ай-яй-яй, как же мне вас жаль, господин! Позвольте, я помогу вам встать!

Нежные руки подхватили Инь Чуаня, с поразительной легкостью подняли его, придерживая за локти, и посадили под ближайшее дерево.

Отдышавшись, Инь Чуань вытер пот с глаз. Когда зрение прояснилось, он увидел перед собой прелестную девушку в красном, что с улыбкой глядела на него, поправляя волосы.

Прежде Инь Чуань был богатым наследником, ни сном ни духом не ведавшим об опасностях этого мира, но за время, проведенное в бегах, он научился повсюду держать ухо востро. Какой бы безобидной ни казалась девушка, он не смел ее недооценивать.

– Госпожа, почему вы следуете за мной? – осторожно спросил он.

– Потому что вы красивы, разумеется, – рассмеялась девушка и протянула ему флягу с водой.

Инь Чуань нерешительно принял ее и сделал глоток. Боль в глотке чуть поуменьшилась.

– Спасибо на добром слове, госпожа, но мне нужно идти. Быть может, мы еще свидимся.

Очаровательная девушка появилась посреди пустыни и отправилась следом за человеком, которого никогда прежде не встречала. Инь Чуань предпочел сделать вид, будто не видел ничего странного в таком совпадении. Почувствовав, что силы более-менее вернулись к нему, он поспешно поднялся, собираясь продолжить путь.

Но в следующий миг прозвучали слова, из-за которых он замер как вкопанный.

– Рассказывают, будто главу семейства Инь всегда окружали толпы наложниц и каждую ночь в доме царили разгул и веселье. Так почему же молодой господин ведет себя словно неопытный юнец, впервые увидевший женщину?

Девушка знала, кто он такой. Она явно пришла не просто так!

Взгляд Инь Чуаня мигом сделался настороженным, пальцы крепче сжали рукоять меча.

Девушка усмехнулась:

– К чему притворство? В бою вам все равно меня не одолеть.

Инь Чуань успел заметить только размытое пятно: меч вылетел у него из рук и упал неподалеку. Ловкие пальцы тем временем прожали ему несколько жизненных точек, и он обнаружил, что не может пошевелиться.

– Да кто вы такая?! – воскликнул Инь Чуань. Он разозлился и вместе с тем не на шутку встревожился.

– Зовут меня Лю Сюфэй, Ивовая Пушинка, – со смешком назвалась девушка. – Мне ведомо, что за вами гонятся, но я готова защитить вас, если присоединитесь к школе Обоюдной Радости.

Семейство Инь не принадлежало к числу родов, в которых боевые искусства передавались из поколения в поколение, потому и сам Инь Чуань был бойцом весьма заурядным – иначе девушка не одолела бы его с такой легкостью. Но о школе Обоюдной Радости ему доводилось слышать.

Под руководством главы Бай Жун могущество Обоюдной Радости росло день ото дня, не в последнюю очередь благодаря благосклонности нынешнего государя. Поговаривали, что Обоюдная Радость наравне с буддистами пользовалась большим влиянием как при дворе, так и во внутренних покоях.

– Я не принадлежу к цзянху, – ответил Инь Чуань. – Однако благодарю вас, госпожа, за доброту.

Лю Сюфэй отказ ничуть не рассердил, она с прежней улыбкой продолжила:

– Бывает, человек сам не делал ничего дурного, а виновен уж тем, что при нем драгоценная яшма. Бо́льшая часть богатств семейства Инь где-то спрятана, и только вы, будущий его глава, знаете, где тайник. Тогонцы жаждут возродить свое государство и ни за что не позволят вам уйти. У вас же не хватит сил защитить наследство, и рано или поздно оно окажется в чужих руках. Так не лучше ли вступить в школу Обоюдной Радости и заручиться нашим покровительством? По крайней мере, мы не отберем все ваши богатства, а разделим их с вами. Что скажете, господин Инь?

Четыре года назад на престол взошел Ян Гуан, после чего началась война с Тогоном^[107]. Войска Великой Суй в одночасье сокрушили тогонцев: страна пала, а семейство Инь – самое зажиточное в Тогоне – было уничтожено. Весь род вырезали под корень, чудом уцелел один Инь Чуань. После гибели семьи Инь императорские посланцы нашли немало золота и серебра, однако несметные богатства, какие сулила молва, обнаружить не удалось. И тогда исподволь поползли слухи, будто бы Инь Чуань унес с собой ключ от семейной сокровищницы и только ему ведомо, где ее искать.

Вот так, не успев опомниться после пережитой резни, Инь Чуань обнаружил, что на него снова охотятся со всех сторон: приспешники Великой Суй, остатки тогонских войск, а теперь еще и объединения бойцов цзянху.

Инь Чуань горько усмехнулся:

– Признаюсь честно, госпожа Лю, никакого ключа от сокровищницы у меня отродясь не было, да и самой сокровищницы тоже не существует. Мой дед и вправду нажил немалое состояние, но отец почти все промотал, а что осталось – отнял суйский император. У меня нет ни гроша, теперь я просто нищий бродяга без роду и племени.

Разумеется, Лю Сюфэй ему не поверила. Вокруг семейства Инь всегда вились прихлебатели, все знали, что в усадьбе Инь вино пьют из стеклянных кубков и даже палочки для еды там из золота и нефрита. Всем известно, что даже у зайца три норы, – кто поверит, что семейство Инь не припрятало ничего на черный день?

– Насколько мне известно, тогонским варварам мало ваших богатств, они хотят и вашей крови, – ласково заметила Лю Сюфэй. – А школа Обоюдной Радости оставит вам половину всех драгоценностей, да еще и защитит вас. Так что же лучше? Разве это такой трудный выбор, господин Инь?

– Боюсь, стоит мне попасть в ваши руки, и у меня никакого выбора не будет, – ответил Инь Чуань.

Лю Сюфэй слегка удивилась. Похоже, она не ожидала такой проницательности от балованного и изнеженного юноши.

Она усмехнулась:

– Вы хорошо все обдумали. Но неужто не поняли, что у вас нет выбора уже сейчас?

С этими словами она вскинула руку. Взметнулся красный рукав, пахнуло легким ароматом, нежным и тонким, напоминающим о чарующей красоте поздней весны в Цзяннани. Инь Чуань, по-прежнему не в силах шевельнуться, беспомощно смотрел на разящую длань – но удар так и не обрушился на него.

В следующий миг перед глазами юноши замелькали цветные пятна. Приглядевшись, он увидел, что девушка в красном сошлась в бою с каким-то воином. Но Инь Чуаня не обрадовало нежданное спасение. Наоборот, он помрачнел пуще прежнего – а все потому, что узнал этого воина. То был тот самый злодей, из-за которого Инь Чуань и пустился в бега несколько дней назад, – Чэн Люйгуй, личный ученик тогонского мудреца Цзюй Шэ.

Рукава противников реяли по ветру, внутренняя ци бурлящими потоками выплескивалась наружу, время от времени захлестывая и обездвиженного Инь Чуаня. Оказавшись меж двух огней, он нестерпимо страдал, да и на душе было прескверно. Инь Чуань чувствовал себя жирным куском мяса, брошенным на растерзание псам, и сейчас из-за него грызлись две собаки. Неважно, кто победит, – ничего хорошего его все равно не ждет.

Лю Сюфэй явно превосходила мастерством Чэн Люйгуя и вскоре вынудила его с позором уйти в оборону.

– Молодой господин, – рассмеялась она, – боевыми искусствами вы покамест не овладели. Ступайте-ка обратно под крыло учителя да попейте молока пару лет. Самонадеянность до добра не доводит – зачем зря позориться?

Лю Сюфэй была нежна и миловидна, но слова ее дышали столь ядовитой злобой, что противник не знал, куда деваться со стыда, и побагровел от гнева.

– Лучше не лезь не в свое дело! – на ломаном ханьском рявкнул он. – Здесь не Центральная равнина и не владения Обоюдной Радости. Потянешься за чужим – не пеняй, когда руку отрубят!

– Руби на здоровье, – широко улыбнулась Лю Сюфэй, – боюсь только, силы не хватит!

– Интересно, хватит ли силы у сего почтеннейшего? – вдруг раздался старческий голос. Тон был спокойным, однако Инь Чуань содрогнулся: в ушах зазвенело, а грудь сдавило так, что у него чуть не пошла горлом кровь.

Лю Сюфэй уже торжествовала победу, но при этих словах переменилась в лице и, почуяв опасность даже раньше Инь Чуаня, тут же отпрянула, легкой бабочкой порхнув на верхушку ближайшего дерева – только красное платье мелькнуло.

Неизвестный, чуть покачиваясь, стоял на тонкой ветке другого дерева.

Лю Сюфэй овладела собой: мимолетного испуга как не бывало, на губах вновь заиграла широкая улыбка:

– Так вы и есть тот самый тогонский мудрец! Сия барышня не признала вас, простите великодушно!

Тогонский мудрец носил кашаю, традиционное одеяние буддийских монахов, однако видом она отличалась от той, что носили буддисты Центральной равнины. Черты лица его казались весьма заурядными, изогнутые брови поднимались к вискам, узкие вытянутые глаза равнодушно взирали на мир. На вид ему было около сорока. Если б не восклицание Лю Сюфэй, Инь Чуань ни за что бы не догадался, что перед ним прославленный мастер, один из сильнейших во всей Поднебесной и стоящий наравне с такими знаменитыми бойцами, как Янь Уши, глава Чистой Луны, и Шэнь Цяо, чжанцзяо школы Сюаньду.

Лю Сюфэй сразу насторожилась: даже улыбка не могла скрыть ее тревоги.

– Позвольте узнать, как поживает ваш уважаемый глава Сан Цзинсин? – осведомился мудрец Цзюй Шэ.

Лю Сюфэй на миг растерялась, но тут же заулыбалась снова:

– Похоже, почтенный мудрец, вы давно не бывали на Центральной равнине и потому многого не знаете. Ныне у нас глава Бай.

– Неужели? – ровно откликнулся мудрец Цзюй Шэ. – Когда я в последний раз видел Бай Жун, она была мелкой девчонкой, у которой еще молоко на губах не обсохло. А ныне, значит, возомнила себя главой – вот только воспитанники у нее все как на подбор бездари. Поистине, новое поколение куда хуже предыдущего!

Лицо девушки застыло: она возмутилась до глубины души, но не смела дерзить в ответ.

– Вы преувеличиваете, почтенный мудрец. Под руководством главы Бай школа Обоюдной Радости достигла небывалого процветания и теперь во сто крат могущественнее, чем при Сан Цзинсине. Ежели вы пожелаете навестить Центральную равнину, дабы самому в том удостовериться, школа Обоюдной Радости примет вас как дорогого гостя.

Мудрец Цзюй Шэ расхохотался, но даже смех его звучал холодно:

– Школа, что полагается лишь на женскую красу и пригрелась при дворе, совратив императора, – и еще смеет называть себя могущественной? Не думайте, будто сему почтеннейшему неведомы ваши коварные уловки и грязные делишки!

С этими словами он плавно воспарил над землей, словно вовсе не прикладывал для того никаких усилий, и вдруг в мгновение ока очутился прямо перед Лю Сюфэй. Рукава его развевались по ветру.

Лю Сюфэй побледнела от страха. Она не сомневалась: если примет удар – ей конец, кости не выдержат, и кровь пойдет горлом. Времени на раздумья у девушки не оставалось – а уж о лежащем неподалеку Инь Чуане она и вовсе позабыла. Лю Сюфэй откинулась назад и просто рухнула спиной вниз. Когда до земли оставалось совсем чуть-чуть, девушка уперлась в нее руками, мягко оттолкнулась и вновь вскочила на ноги, скользнув прочь на добрую дюжину шагов.

Больше Лю Сюфэй не смела мешкать. Едва выпрямившись, она тут же бросилась бежать без оглядки, а в следующий миг ее и след простыл. Лишь издалека донесся сладкий голосок:

– Почтенный мудрец, все преклоняются перед вашей мощью. Сюфэй безмерно счастлива, что ей выпала возможность увидеться с вами. По возвращении я непременно доложу обо всем учителю, а затем, быть может, вновь навещу вас. Мальчишку же оставляю всецело на вашу милость!

– Учитель, – недоуменно проговорил Чэн Люйгуй, – почему бы нам не схватить эту демоницу?

– Она и Бин Сянь – любимые ученицы Бай Жун, – ответил мудрец. – Если схватим ее, не получим никакой пользы – только разозлим Обоюдную Радость, а вражда с нею нам пока ни к чему.

Чэн Люйгуй промолчал.

Инь Чуань проводил взглядом Лю Сюфэй. Теперь, оставшись с мудрецом Цзюй Шэ и Чэн Люйгуем, он совсем пал духом. Когда два тигра дерутся, хоть один да пострадает: Инь Чуань надеялся, что, пока Лю Сюфэй сражается с Чэн Люйгуем, сам он выждет удобный случай и сбежит. Но Лю Сюфэй почти сразу же сдалась и отступила, и все надежды Инь Чуаня пошли прахом. Он знал: лучше умереть, чем попасть в руки мудреца Цзюй Шэ.

Чэн Люйгуй, опьяненный россказнями о несметных богатствах рода Инь, тем временем подошел к Инь Чуаню, схватил его за плечо и швырнул наземь.

– Ты ведь хотел сбежать? Так беги, посмотрим, далеко ли ты убежишь!

Инь Чуань стиснул зубы, терпя боль.

– Благодетель Инь, – заговорил мудрец Цзюй Шэ, – Тогон погиб по вине суйского императора Ян Гуана, по его же вине сгинул и весь твой род. По-хорошему, нам следовало бы объединиться. Если ты передашь сокровища семьи Инь Тогону, то, возродившись, Тогон двинет войска на Великую Суй и сполна стребует с Ян Гуана кровавый долг семейству Инь. Тем самым сие выгодно и тебе, и нам, так отчего же ты упорствуешь?

То был далеко не первый такой разговор. Никто не желал верить, что семейство Инь давным-давно пустило по ветру все богатства. Сил пререкаться у Инь Чуаня уже не осталось, так что он закрыл глаза и промолчал.

Чэн Люйгуй криво усмехнулся:

– Учитель, парень-то артачится. Давайте-ка я развяжу ему язык.

Он сложил два пальца вместе, прижал к плечу Инь Чуаня и провел ими сверху вниз. Раздался треск кости, и Инь Чуань в голос закричал от невыносимых страданий.

– Выворачивать суставы, рвать связки и крушить кости? Как до такого дошло? – вдруг донеслось до корчившегося в муках юноши, но он не поверил своим ушам и решил, что сокрушенный вздох ему просто послышался.

Откуда-то прямо в запястье Чэн Люйгуя полетел камень. Мудрец Цзюй Шэ, холодно усмехнувшись, легким взмахом руки отбросил его в сторону.

И все же истязания Инь Чуаня прервались. Чэн Люйгуй внезапно ощутил резкую боль в спине – похоже, кто-то напал на него сзади, – а следом он понял, что не может пошевелиться. Удар пришелся прямо в жизненную точку.

Мудрец Цзюй Шэ тут же заметил неладное и пришел на помощь ученику, открыв жизненную точку. Удивленный и разгневанный, он тотчас же позабыл об Инь Чуане.

Да как посмел неведомый противник, что называется, поднять шум на востоке, а ударить на западе?! Как решился напасть прямо у него на глазах?! И кто же этот дерзкий наглец? Ведь раз он ничего не боится, то наверняка обладает огромной мощью!

Но неизвестный и не пытался прятаться: сразу после нанесенного удара он вышел из-за высокого камня неподалеку. Реяло на ветру даосское одеяние – казалось, то небожитель спустился на землю.

Мудрец Цзюй Шэ не торопился ударить в ответ. Дожив до преклонных лет, он о многом составил собственное суждение. И теперь он хоть и видел, что противник выглядит молодо, но понимал: о возрасте мастера боевых искусств нельзя судить по внешнему виду.

Он начал перебирать в уме тех, кто в цзянху считался ему ровней, и вскоре без особого труда сообразил, с кем повстречался.

– Могучий и грозный чжанцзяо школы Сюаньду – и так подло нападает на воспитанника младшего поколения! Вот уж не думал, что в рассказах вы ведете себя куда достойнее, чем на деле!

Шэнь Цяо улыбнулся:

– Но и вы, почтенный мудрец, поступаете не очень-то благородно, позволяя ученику терзать того, кто еще младше, согласитесь.

Голос его звучал мягко, без тени вызова или гнева.

Превозмогая страшную боль, Инь Чуань открыл глаза и безучастно взглянул на Шэнь Цяо. Кто знает, что сулит ему появление этого человека: спасение или новые муки?

Мудрец Цзюй Шэ нахмурился: эта местность никогда прежде не была столь многолюдной. Сперва школа Обоюдной Радости, теперь гора Сюаньду. Похоже, все уже прознали о делах семейства Инь, того и гляди, все может измениться к худшему. Пока не поздно, надо уходить вместе с Инь Чуанем.

– Инь Чуаня связывает с Тогоном давняя история: он украл то, что по праву принадлежит тогонцам, и потому сей почтеннейший намеревается забрать Инь Чуаня с собой. Вас, монах Шэнь, сие никак не касается, так что попрошу вас не вмешиваться!

Услышав такой поклеп, Инь Чуань содрогнулся и, позабыв обо всем на свете, громко взмолился:

– Монах Шэнь, спасите меня! Спасите! Я ничего не крал у тогонцев!

Посмотрев на Инь Чуаня, Шэнь Цяо обратился к мудрецу Цзюй Шэ:

– Раз сей юноша – не ваш ученик, то не окажете ли мне честь, дозволив увести его с собой?

– Монах Шэнь, – холодно усмехнулся мудрец Цзюй Шэ, – вы ведете поистине странные речи. Инь Чуань принадлежит сему почтеннейшему, с какой стати я должен уступать его вам?

И, не дожидаясь ответа, он нанес резкий удар.

Поток ци обрушился, как ураган: казалось, тучи затмевают горный хребет, вихрь завывает в кронах деревьев, море вздымается до небес. Внутренняя мощь выплескивалась наружу, то набегая могучим приливом, то отступая, то налетая порывом бури, то вновь затихая. Даже лежащий в стороне Инь Чуань почувствовал, что его сдавила огромная сила: голова разболелась так, что юноше думалось, его вот-вот вырвет. Шэнь Цяо вскинул руку. Затрепетал на ветру рукав – и чужой поток ци оборвался, а затем даос повел тыльной стороной ладони, собирая высвобожденную мудрецом силу в шар, и плавным движением отправил его назад, в самого Цзюй Шэ.

Взметнулись полы одеяния тогонского мудреца – и вдруг он пропал. Но Шэнь Цяо даже головы не повернул, а прыжком перенесся вперед. И в тот же миг на его прежнем месте выросла чья-то тень. То был мудрец Цзюй Шэ!

Инь Чуань в полном смятении наблюдал за поединком, не вполне веря собственным глазам, однако не смея отвлечься ни на мгновение. Теперь он убедился, что мудрец Цзюй Шэ достиг в боевых искусствах непостижимых высот, и понял, что сумел так далеко убежать лишь потому, что учитель Чэн Люйгуя до поры не вмешивался.

Ринувшись вперед, Шэнь Цяо выхватил из-за спины Скорбь гор и рек. Подпрыгнув, он нанес удар сверху вниз: ослепительно сверкнуло лезвие – точно пурпурная молния разрезала воздух. Казалось, громоподобная мощь его атаки такова, что даже небо и земля откликнулись на призыв, утраивая, удесятеряя силу даоса!

Мудрец Цзюй Шэ едва заметно переменился в лице. Он не решился принять этот удар и, опустив руку, предпочел уклониться. Сделав шаг назад, он вдруг осознал, что ему недостает воли к победе, и подумал об отступлении. И хотя изначально они с Шэнь Цяо были равны по силе, эта роковая ошибка предопределила его поражение.

И в самом деле, свет меча неотступно следовал за Цзюй Шэ, а мелькавший тенью Шэнь Цяо не собирался останавливаться. И вот «ци меча» рекой хлынула на врага и разрубила рукав тогонского мудреца!

Воспользовавшись кратким замешательством противника, Шэнь Цяо рывком закинул Инь Чуаня себе за спину и застыл, держа меч наготове.

Мудрец Цзюй Шэ от потрясения был сам на себя не похож:

– Что ж, чжанцзяо школы Сюаньду, ваша слава вполне заслуженна!

– Вы мне льстите, почтенный мудрец, – ровно ответил Шэнь Цяо. – Если бы мы начали сражаться в полную силу, боюсь, мне тоже пришлось бы нелегко.

Слова даоса несколько успокоили тогонского мудреца, но он не мог так просто расстаться с жирной уткой, которую оставалось только на тарелку положить, и смириться, что ее заберут у него из-под носа.

– Я слышал, что взошедший на престол Ян Гуан обратил свою милость к буддистам и отвернулся от даосов, которым благоволил прежде Ян Цзянь. Если рассудить, возрождение Тогона никак не противоречит вашим интересам, монах Шэнь, и даже наоборот, союз был бы выгоден нам обоим. Уступите мне Инь Чуаня, и сей почтеннейший передаст вам половину богатств семейства Инь.

Шэнь Цяо покачал головой:

– Вы кое в чем заблуждаетесь, почтенный мудрец. Ни Ян Цзянь, ни даосы не искали в той дружбе взаимной выгоды. Как известно, процветание ждет тех, кто следует естественному порядку вещей, – сие верно как для даосских школ, так и для государя. Что до склонности Ян Гуана к буддизму – то его личное дело. Я же оказался здесь проездом, возвращаясь на Центральную равнину из Западного края, и решил вмешаться не из-за богатств, а из-за увиденной несправедливости. К тому же, если у семейства Инь и есть какие-то богатства, то они принадлежат одному лишь семейству Инь. Ежели Инь Чуань не желает отдавать их вам, почтенный мудрец, зачем же вы настаиваете?

Мудрец Цзюй Шэ криво усмехнулся:

– Чего еще ожидать от даосского настоятеля, кроме лицемерия! Столько напыщенных речей – и все лишь бы выставить себя светочем добродетели! Пускай сей почтеннейший настаивает, и что с того?

– Плешивый старый осел, ты, видно, позабыл свое место.

Слова эти произнес не Шэнь Цяо, и уж тем более не Инь Чуань. Они прозвучали словно из ниоткуда.

Мудрец Цзюй Шэ побледнел как полотно. Если появление Шэнь Цяо он уловил по ряду еле заметных признаков, то этот человек ничем не выдал своего присутствия. Где он скрывается, сколь долго подслушивал чужой разговор, – мудрец не имел ни малейшего представления.

– Кто здесь? Нечего прикидываться бесплотным духом! – рявкнул Чэн Люйгуй, озираясь по сторонам.

И тут они увидели, как с совершенно голого дерева спрыгивает на землю мужчина.

Но ведь только что там никого не было!

Шэнь Цяо посмотрел на этого человека с какой-то безысходностью:

– Я ведь попросил вас идти вперед и подождать меня на постоялом дворе. А вы, смотрю, снова не пожелали пропустить веселье?

На висках незнакомца виднелись седые пряди, однако черты лица оставались необычайно свежими. Он усмехнулся:

– Так или иначе, мне все равно нечем было заняться. Я даже не ожидал, что найду здесь столь увлекательное зрелище.

Облик его был столь незаурядным, что мудрец Цзюй Шэ с первого взгляда узнал, кто перед ним:

– Янь Уши?!

Имя это обладало чуть ли не волшебной силой: при звуке его побелели все, а Чэн Люйгуй поднял меч, заслонив клинком грудь, и приготовился обороняться – впрочем, его потуги все равно ничем бы ему не помогли.

У мудреца Цзюй Шэ теперь все поджилки тряслись. Справиться с одним Шэнь Цяо уже было нелегкой задачей, а теперь явился еще и величайший боец во всей Поднебесной. Цзюй Шэ отдавал себе отчет: в такой схватке ему ни за что не выстоять.

Янь Уши приподнял брови:

– По слухам, в прошлом году ты поднялся в списке десяти сильнейших до пятого места. Сему почтеннейшему не терпится испытать себя: как насчет того, чтобы сойтись в дружеском поединке да обменяться опытом?

Губы тогонского мудреца задрожали:

– Сего почтеннейшего ждут неотложные дела, мне покамест недосуг заниматься Инь Чуанем. Что до поединка, то я спрошу вашего совета как-нибудь в другой раз.

Подхватив ученика, он развернулся и бросился прочь. Свой цингун Цзюй Шэ давно уже довел до совершенства: сделав всего-то пару шагов, он удалился от Шэнь Цяо с Янь Уши сразу на несколько чжанов.

Глава Янь не испытывал ни малейшего желания гнаться за ним и вместо того повернулся к даосу:

– Он струсил, вот и бежал.

Шэнь Цяо позабавил их разговор, но он все равно не удержался от замечания:

– Мудрец Цзюй Шэ много лет провел в затворе, неудивительно, что он достиг больших высот в боевых искусствах. Только что я обменялся с ним парой ударов и должен сказать, что в мощи он мне не уступает. Пожалуй, по мастерству мы с ним равны. Но он слишком одержим возрождением Тогона – сие признак демонического препятствия^[108] на пути совершенствования.

Янь Уши тихо хмыкнул:

– Хватит о нем. Пойдем лучше поедим.

Он направился восвояси, Шэнь Цяо последовал за ним.

Инь Чуань же вдруг обнаружил, что снова может двигаться. Увидев, что Янь Уши уводит даоса, юноша, позабыв о боли в руке, бросился за ними и попытался обнять ноги Шэнь Цяо, но Янь Уши взмахнул рукавом – и юноша, отлетев обратно, снова рухнул на землю.

– Монах Шэнь, перед вами Инь Чуань, прошу, примите меня в ученики!

– В боевых искусствах я превосхожу его, так почему ты просишься в ученики к нему, а не ко мне? – спросил Янь Уши.

Инь Чуань не посмел признаться, что наслышан о сумасбродном нраве главы Яня, и сказал лишь:

– Покойный батюшка с большим уважением отзывался о монахе Шэне, а среди знакомых нашего семейства были и те, кому монах Шэнь некогда помог. Потому я с самого детства восхищаюсь монахом Шэнем и надеюсь хоть как-то послужить ему. Я сочту за честь хоть двор мести!

Янь Уши усмехнулся и бесцеремонно заметил:

– Другими словами, ты решил, что под большим деревом и прохлады больше: припадешь к стопам А-Цяо и так спасешься от убийц, что идут за тобой по пятам?

Янь Уши попал в точку. Инь Чуань залился краской, но, к счастью, на загоревшем за время скитаний лице смущение осталось незаметным.

– Ты хочешь овладеть боевыми искусствами, чтобы отомстить? – спросил его Шэнь Цяо.

Инь Чуань покачал головой и горько улыбнулся:

– По правде сказать, я нерадив. Меня обучали бою несколько наставников, и все говорили, что способностей у меня нет. Я всегда любил только каллиграфию да живопись, в остальном же я совершенно никчемен: родных спасти не смог, да и сам едва уцелел. Впрочем, хоть и говорят, что большие деревья привлекают ветер, а знатные семьи – зависть, нельзя думать, будто семейство Инь совсем уж неповинно в собственной гибели. Причины и следствия неразрывно связаны, и таковы оказались плоды деяний рода Инь.

Шэнь Цяо едва заметно улыбнулся:

– Ты человек проницательный, и кое-какие способности у тебя все же есть. Но их недостаточно ни для горы Сюаньду, ни для школы Чистой Луны.

Инь Чуань с разочарованием понял: то был вежливый отказ. Но ему и так посчастливилось повстречать одного из сильнейших мастеров, который, к тому же, пришел ему на помощь, так что юноша не допустил и мысли о недовольстве.

– Понимаю, – почтительно ответил он.

– Я не договорил, – улыбнулся Шэнь Цяо. – Мы с главой Янем не возьмем тебя в ученики, однако кроме нас есть еще один человек, весьма подходящий тебе в наставники.

Увидев проблеск надежды, Инь Чуань приободрился.

– Это Чжань Цзыцянь из академии Великой Реки, – продолжал Шэнь Цяо. – Мастерство его чуть выше среднего, зато он прославленный каллиграф и живописец. Однако я могу лишь отвести тебя к нему, а принять тебя в ученики или нет – это ему решать.

Инь Чуань не верил собственному счастью:

– Мастер Чжань – превосходный художник, искусством равный небожителям, всей Поднебесной известно его имя! Я готов пережить хоть сотню смертей, лишь бы поклониться ему как учителю!

Янь Уши, впрочем, как будто остался недоволен:

– Надо тебе тащить эту обузу с собой на Центральную равнину?

Шэнь Цяо улыбнулся:

– Сие не составит мне никакого труда: раз могу помочь, то почему бы и нет? Самое большее, я провожу его к Чжань Цзыцяню, а потом сразу вернусь с вами в школу Чистой Луны. Что скажете?

– О-о? Разве Бай Жун не звала тебя на Весеннее пиршество? – с нарочитым недоумением спросил Янь Уши. – Ты не пойдешь?

Шэнь Цяо покачал головой:

– Я не хочу ее видеть. Школа Обоюдной Радости слишком сблизилась с Ян Гуаном и глубоко увязла в его делах. Ну а дальше посмотрим.

– Легче горы сдвинуть, чем человеческую сущность переменить, – усмехнулся Янь Уши. – Обоюдная Радость всегда была такова, не поддавайся приступам мягкосердечия!

– Эх вы! – только и вздохнул Шэнь Цяо.

Так, ведя беседу, они уходили все дальше и дальше. Казалось, они никуда не спешат, но вместе с тем шаги их были столь же стремительны, как плывущие облака или быстрый ручей. Инь Чуань запыхался и начал было отставать, но тут заметил, что Шэнь Цяо остановился и с улыбкой дожидается его.

Юноша вспомнил, что совсем скоро встретится с тем, перед кем преклонялся всю свою жизнь, и силы вернулись к нему. Он ускорил шаг, нагоняя провожатых. Теперь он знал: всегда есть место надежде.

Клинок Митакэ

Холодный ветер пробирал до костей.

Раздался свист – это стрела пролетела прямо у него над ухом!

Легкие Жэнь Ина горели огнем, каждый вдох ножом разрезал грудь изнутри. Но он знал, что должен бежать. Если остановится – умрет!

С раннего детства он вкалывал на черной работе, у него не было ровным счетом ничего – ничего, кроме быстрых ног.

Но погоня настигала его: толпа размахивала факелами, доносились крики. Жэнь Ин не ел уже целый день и целую ночь и держался лишь на одной силе воли. Миновав рощицу, он пробежал по склону холма – стоит ему замешкаться, как его поймают и изобьют до смерти. А ведь он потому и украл увесистый сверток с цзяньбинами, что совсем изголодался, – как же аромат щекотал сейчас его ноздри! Жэнь Ин решил: если его догонят, он или постарается спрятать сверток, или выбросит его подальше, лишь бы не достался преследователям.

В полном смятении Жэнь Ин вдруг заметил впереди проблеск света.

Ночь выдалась темная, на небе ни звездочки, тусклый огонек едва пробивался из глубины горной чащи, но для Жэнь Ина огонек этот сиял ярче луны и звезд. Он без раздумий бросился к нему.

И лишь увидев, что свет пробивается из окон заброшенного храма, он горько пожалел о своем порыве.

Храм стоял посреди глуши: ни деревень, ни постоялых дворов вокруг – пожалуй, уже сотни лет никто не посещал его и не возжигал благовоний, так откуда же взяться огоньку? А вдруг там сообщники его врагов? И если в храме не окажется задней двери, то, переступив порог, он неминуемо попадет в ловушку!

Будучи неопытным юнцом, Жэнь Ин растерялся и оплошал. Он подумал было повернуть назад, но понял, что уже поздно, – оставалось только кинуться вперед.

Вот и костер – это его свет Жэнь Ин приметил издалека. Снаружи завывал ветер, но костер в углу, защищенный створками дверей, горел ясно и ровно, не собираясь потухать. А у огня, низко опустив голову, грелся человек, по-видимому, даос – его наполовину скрывала тень, но на подоле смутно виднелись вышитые триграммы. Жэнь Ин быстро окинул даоса взглядом: тщедушного вида, одет в какие-то лохмотья, у костра сидит в одиночестве – он явно не заодно с погоней. Тут же позабыв о незнакомце, Жэнь Ин принялся искать заднюю дверь.

В храме дуло изо всех щелей, под прогнившими половицами виднелась голая земля, от разбитой статуи Будды осталась только половина туловища, так что даже и не понять, какого именно Будду она изображала. Жэнь Ин метался вокруг статуи, все больше поддаваясь отчаянию, а шум погони все приближался. Он обернулся – огни факелов мелькали уже у самого храма. Человек восемь стеной загородили выход – а пути к отступлению у Жэнь Ина не было!

Так и знал: не стоило соваться в этот храм!

Несмотря на холодную весеннюю ночь, Жэнь Ина прошиб пот. Покрепче обхватив сверток, он невольно попятился, отступив на пару шагов.

– Эй, парень, куда это ты собрался?

– Коль такой шустрый – беги!

Враги наперебой насмехались над ним, взглядами разрывая его на куски.

Предводитель вышел вперед и требовательно протянул руку:

– Отдавай сверток.

Говорил он не как простой житель Центральной равнины, но и не как высокопоставленный чиновник – была в его речи какая-то странность.

Жэнь Ин скрипнул зубами и неохотно швырнул сверток мужчине.

Тот, не отпуская факела, ловко поймал его, но не отдал подчиненным, а оставил при себе.

– Ты открывал сверток? – спросил он Жэнь Ина.

Да когда бы Жэнь Ину успеть открыть сверток? Он как украл его, так и бросился бежать, пока не поймали. Изнутри доносился аромат съестного, и паренек через силу держался, несмотря на голод и слабость. Но враги глядели на Жэнь Ина так нагло и насмешливо, что ему не захотелось признавать поражение, и, упрямо вскинув голову, он заявил:

– Даже если открывал, ну и что?

С этими словами Жэнь Ин украдкой покосился на ближайшее окно: если на него набросятся, он тут же выпрыгнет наружу и сбежит. К тому же он слышал журчание реки совсем рядом, а плавать парнишка умел превосходно. Быть может, он еще спасется.

Но не успел он и пальцем пошевелить, как его уже скрутили!

– Открывал или нет – не имеет значения! Сегодня ты все равно распрощаешься с жизнью!

Враги напали стремительно. Ужаснувшись, Жэнь Ин откинулся назад, пытаясь увернуться и отступить.

Работая на хозяина, Жэнь Ин освоил пару-другую приемов и считал себя весьма ловким и выносливым – да и иначе он бы попросту не продержался так долго, превозмогая сильнейший голод. Но преследователи боевыми искусствами владели великолепно – Жэнь Ин и представить себе не мог, что такое возможно!

Он двигался быстро, но противники оказались еще быстрее.

Преследователи все как на подбор обладали незаурядным мастерством. Смертоносная ци дохнула ему прямо в лицо, чудовищная сила придавила к земле, а в следующий миг вокруг шеи сомкнулась чья-то хватка. Жизнь его висела на волоске, гибель казалась неминуемой. Жэнь Ин чувствовал, что задыхается, теряет сознание, руки и ноги его беспомощно повисли.

И вдруг, заметив их злобные усмешки, он понял: враги нарочно позволили ему бежать так долго и не торопились схватить. Они играли с ним как кошки с мышкой, выжидая, когда жертва выбьется из сил и окажется всецело в их власти.

Но ведь он украл всего-то сверток с едой! Жэнь Ин ни за что не решился бы на столь отчаянный шаг и никак не посмел бы задеть этих господ, если б сам не умирал с голоду и если б его не ждали дома младшие брат и сестра. Враги его явно ели и пили вдоволь, они бы не обеднели, лишившись пары-другой цзяньбинов, так отчего же они вознамерились так жестоко его покарать? Неужто в пору лихолетья беднякам и впрямь уготована лишь гибель?

Самые разные мысли так и роились в голове Жэнь Ина, а тем временем хватка на шее все усиливалась. Краем глаза парнишка заметил, что преследователи принялись допрашивать даоса, что сидел у костра, – видно, приняли за сообщника вора.

Жэнь Ину хотелось предупредить незнакомца, сказать, чтобы тот поскорей уходил, но он даже пикнуть не смог. В глазах потемнело, руки и ноги отнялись.

– Если он не заглядывал в сверток, зачем же его убивать? – донеслось до Жэнь Ина. Голос этот раздавался одновременно и над самым ухом, и где-то вдали, так что даже и не скажешь, с какой стороны стоял говоривший. Быть может, ему и вовсе померещилось.

Жэнь Ин отстраненно подумал, что пришел его смертный час, – слишком уж велика разница в силах. Он бросил всякое сопротивление, но вдруг хватка ослабла, а последний вздох так и не вырвался из его уст.

Разлепив веки, Жэнь Ин успел увидеть, как обидчик отлетел в сторону и тяжело рухнул на пол.

Гревшийся у костра даос теперь поднялся на ноги и отряхивался от золы.

Его лохмотья не скрывали движений, текучих, словно ручей, вольных, как облака, мягких, точно ветерок, нежно овевающий луну, а сам он казался не запятнанным мирской пылью небожителем.

Преследователи никак не ожидали повстречать в заброшенном храме такого человека.

– Пускай он украл, но сие преступление не заслуживает смерти, – продолжал незнакомец. – Вы же, господа, использовали его как наживку, думали, что некто замышляет против вас, и надеялись так выманить недругов. Теперь же вы убедились: он случайно перешел вам дорогу и не имел дурного умысла, так почему бы не проявить к нему милосердие?

Вторжение непрошеных гостей ничуть не смутило даоса: он не перепугался, не впал в ярость, а остался непоколебимо спокоен, словно гора Тайшань.

Любой, кто сколько-нибудь знаком с миром боевых искусств, хорошо знает: чем неприметнее противник, тем он опаснее. Но преследователи Жэнь Ина тут же решили, что перед ними тот, кто подослал к ним парнишку, и, недолго думая, осклабились:

– Милосердие, значит? Что ж, пощадим его – в обмен на тебя!

Предводитель первым ринулся в атаку. Его подчиненные бросились следом, незаметно выстроившись в боевом порядке по обе стороны от вожака.

Жэнь Ин в боевых искусствах смыслил мало, но даже он чувствовал исходящую от даоса угрозу. А враги тем временем обнажили мечи, кругом засверкали лезвия, потоки ци схлестнулись меж собой, все смешалось. Чужая мощь накрыла Жэнь Ина с такой силой, что он невольно попятился, но наткнулся на колонну и так и застыл, прижавшись к ней спиной. При виде даоса, очутившегося в кольце врагов, у парнишки само собой вырвалось:

– Берегитесь!

И в тот же миг во дворе заброшенного храма раздался чей-то хохот:

– Кто бы мог подумать! Крошечная школа из-за Восточного моря^[109] – а так дерзко бесчинствует на Центральной равнине!

Слова эти попали прямо в точку. Нападавшие переменились в лице от ужаса. Они решили, что сперва покончат с даосом, а потом расправятся и с незваным гостем, но не тут-то было! Даос взмахнул рукавами – и строй мигом рассыпался, а двое из преследователей Жэнь Ина и вовсе не смогли удержать мечи в руках: клинки переломились, и осколки их попадали наземь. Бойцы отпрянули, не веря собственным глазам, – на лицах их читалось потрясение.

Хохот все приближался, и наконец в храм неторопливо вошел мужчина в развевающихся одеяниях. Вид у него был совершенно безмятежный.

Он небрежно скользил взглядом по собравшимся внутри, словно не находя никого, достойного внимания. Наконец глаза его остановились на оборванном даосе подле костра – и все остальные, казалось, перестали для него существовать. Уголки его губ приподнялись в улыбке.

– Мы не виделись всего-то десять дней. Как же вы так поистрепались, чжанцзяо Шэнь? – поцокал он языком.

Похоже, даос хорошо знал вошедшего – с толикой безысходности он покачал головой и, ничего не объясняя, обратился к своим противникам:

– Будете еще нападать?

При словах «чжанцзяо Шэнь» предводитель почуял неладное: он недоверчиво глядел то на даоса, то на его знакомца.

Но даос не стал дожидаться, пока тот сообразит, что к чему:

– Если не будете, – продолжил он, – то пришел мой черед.

Предводитель не успел и глазом моргнуть, как его захлестнул поток ци всесокрушающей мощи, он накатывал на него со всех сторон, а сила, таившаяся в нем, могла бы сокрушить горы и расплескать моря. Предводитель понял, что не сумеет дать отпор, лицо его застыло в ужасе, он попытался отступить, но увы – оказался недостаточно скор. Подчиненным только и оставалось, что беспомощно смотреть, как Шэнь Цяо скручивает их вожака: теперь несчастный даже шелохнуться не мог.

– Что ты себе позволяешь?! А ну, отпусти!

– Наглец!

Кое-кто в сердцах даже перешел на фусанское наречие^[110], пара человек попыталась кинуться на Шэнь Цяо, но не успели они и шагу ступить, как даос отбросил их назад всего лишь щелчком пальцев.

Знакомец же его, видный собой, одетый богато и с большим вкусом, так и стоял в стороне, лишь посмеиваясь. Он не стал вмешиваться в драку, только наблюдал, но даже простой его взгляд немало угнетал заморских гостей.

Они одного-то даоса теперь не смели тронуть, а о его приятеле и говорить нечего!

– Неужто крупнейшая школа боевых искусств за Восточным морем, Синбу-рю, опустилась до такой низости, что тайно проникла на земли Центральной равнины и издевается над невинными простолюдинами?

Предводитель побелел от страха, заслышав речи Шэнь Цяо, и невольно дернулся, пытаясь высвободиться. Резкая боль тут же пронзила его плечо, крепко зажатое чужой хваткой, он вскрикнул и скорчился – но даос неумолимо стискивал его руку, и несчастный через силу остался стоять, хотя едва держался на ногах.

– Ваш покорный слуга и вправду ученик школы Синбу-рю, Асано Сава. Позвольте узнать, господин: верно, вы и есть чжанцзяо могущественнейшей из всех даосских школ Поднебесной – школы Сюаньду? Все твердят, будто великодушие чжанцзяо Шэня не знает границ, так почему же сегодня вы столь сурово обошлись с нами? Похоже, слухи столь же различны с правдой, как небо и земля! Простите, что не узнал вас сразу!

Кривясь от боли, чужеземец все равно не забывал о любезности в разговоре с недругом.

Знакомец даоса вдруг рассмеялся:

– Надобно быть не чжанцзяо Шэнем, а круглым дураком, чтобы добротой встретить тех, кто явно замышляет недоброе! Наш чжанцзяо Шэнь хоть и тугодум, за минувшие годы впитал немало моих наставлений и более-менее научился понимать, что к чему.

Тон его звучал легкомысленно: пожалуй, так говорил бы юноша, желая подразнить барышню из хорошей семьи, однако Асано Сава ни за что не посмел бы недооценить неизвестного. Он чувствовал исходящую от того устрашающую мощь, какую нелегко описать и ощутить можно лишь в присутствии величайших мастеров боевых искусств. И пускай за Восточным морем было немало сильных бойцов, никто из них даже близко не сравнился бы с этими двумя. К тому же неизвестный, по всей видимости, приходился чжанцзяо Шэню старым приятелем: даос лишь мельком глянул на него, не сказав ни слова в ответ.

В присутствии столь искусных и опасных противников Асано Сава побоялся артачиться и, превозмогая боль, принялся рассказывать все начистоту.

С его слов выходило, что последователи школы Синбу-рю очутились на Центральной равнине по чистейшей случайности. Изначально они направлялись в Когурё, дабы вернуть утраченную реликвию родной школы, но в Когурё столкнулись с сильнейшим боевым объединением тех мест – школой Дунчжоу. В противоборстве погибло немало воспитанников Синбу-рю, и среди подчиненных Асано Савы возник раскол. Одни считали, что отряд их понес слишком тяжелые потери, и ратовали за возвращение домой, дабы, отчитавшись о неудаче, как следует все продумать, подготовиться и лишь затем предпринять новую вылазку. Другие же, и в их числе сам Асано Сава, полагали, что возвращаться следует только тогда, когда удастся заполучить реликвию обратно, и настаивали на продолжении поисков.

Им удалось напасть на след, что привел из Когурё на Центральную равнину, неподалеку отсюда они наконец отыскали реликвию и в жестоком бою вернули ее себе, но затем обнаружили, что окружены: немало прочих школ тоже охотились за их сокровищем. Наученные горьким опытом, Асано Сава и его товарищи теперь боялись каждой тени, в первом встречном подозревая вора. Вот и сегодня они хоть и поняли с первого взгляда, что боевые навыки Жэнь Ина более чем посредственны и его даже нельзя назвать настоящим бойцом, но все равно не смогли удержаться от подозрений: вдруг за парнишкой кто-то стоит? Потому и решили использовать его как наживку в надежде изловить крупную рыбу.

Для Асано Савы и его подчиненных стало неожиданностью, что Жэнь Ин оказался и вправду обычным воришкой, опухшим с голоду, без каких-либо связей. А вот сами они столкнулись с большой неприятностью.

Точнее, с двумя.

То и дело замолкая, Асано Сава кое-как поведал свою историю и, через силу улыбнувшись, смиренно добавил:

– Мы, слепцы, при встрече не узнали великих людей и не поприветствовали вас с должным уважением. Прошу вас, господа, смилуйтесь над нами и не держите на нас зла.

– Всего-то реликвия школы – но кто только за ней не охотится, не останавливаясь даже перед кровопролитием, – заметил Шэнь Цяо. – Кое о чем вы умолчали: вы так ни разу и не сказали, что это за реликвия. Неужто думаете, что от нас так легко отделаться?

Даос не любил ставить других в затруднительное положение, но сейчас у него имелись на то причины. Если бы не его вмешательство, парнишка уже лежал бы бездыханным, погибнув от рук Асано Савы. И пусть Асано Сава на все лады оправдывался, Шэнь Цяо опасался так просто отпускать его: кто знает, не навредят ли чужеземцы кому другому, когда уйдут?

И действительно, Асано Сава смутился и пробормотал что-то невнятное.

– Быть может, я попробую угадать? – Янь Уши медленно подошел поближе. Голос Демонического Владыки сочился злорадством, словно происходящее его забавляло. – Не так давно до меня дошли слухи, будто воспитанники Дунчжоу учинили в своей школе резню, а затем бежали, вызвав в Когурё немалую смуту. А затем на Центральной равнине стали то и дело объявляться выходцы из Когурё, жители Фусана, Тогона и даже недавно основанной Тибетской империи. В конце концов выяснилось, что адепты Дунчжоу выкрали из школы Синбу-рю клинок Митакэ, или, по-нашему, клинок Ююэ – клинок Императорской горы. По преданию, меч этот благословили небожители: стоит взяться за рукоять – и владельца окутывает чудесное сияние, что дарует неуязвимость в бою, защищая от любой раны. На лезвии запечатлены горы и реки, сплетаясь в карту, что, как говорят, указывает на клад. За меч этот давно уже ведется неустанная борьба, а теперь в нее вступили и школы Центральной равнины. Полагаю, этот сверток и есть клинок Митакэ?

Пока он говорил, Асано Сава не раз переменился в лице, но, стиснув зубы, упорно молчал. Впрочем, его молчание само по себе подтверждало догадки Янь Уши.

Жэнь Ин слушал незнакомцев в замешательстве. Он мало что понимал, однако одно осознал ясно: в украденном по незнанию свертке была какая-то очень важная штука, из-за которой в мире боевых искусств все передрались. Парнишка побледнел как полотно. Если бы не внезапный спаситель, его ждала бы верная смерть!

Жэнь Ин невольно попятился, прячась за даоса, и уцепился было за краешек чужого рукава, как вдруг что-то кольнуло его ладонь. Жэнь Ин поднял глаза и увидел, что знакомец даоса из-за костра угрожающе смотрит на него. Жэнь Ин вздрогнул и поспешно отдернул руку.

Асано Сава боялся, что Шэнь Цяо и Янь Уши тоже явились за клинком Митакэ, но, к его удивлению, знаменитый меч как будто их совершенно не интересовал. Больше они ни словом не обмолвились о клинке, а подбросили хворосту в костер и принялись устраиваться на ночлег. Янь Уши даже извлек из-за пазухи кувшинчик крепкого вина и протянул его даосу. Шэнь Цяо принял кувшинчик, отпил глоток и, вернув кувшин хозяину, достал несколько кунжутных лепешек, которыми угостил Жэнь Ина.

Жэнь Ин рассыпался в благодарностях. Парнишка явно умирал от голода, но ел медленно, маленькими кусочками. Времени прошло порядочно, а от лепешки величиной с ладонь оставалось еще больше половины.

– Можешь не опасаться, лепешка не отравлена, – мягко сказал Шэнь Цяо.

Залившись краской, Жэнь Ин помотал головой и признался, что дома у него остались маленькие брат и сестра, которым совсем нечего есть. Он боялся, как бы уважаемый господин не счел его наглецом, мол, сколько ни дай – все мало, однако с изумлением увидел, что даос смягчился еще больше.

– У меня есть еще лепешки, но отдать тебе их все не могу – в одиночку ты не сможешь за себя постоять и не донесешь хлеб родным. Лучше немного погодя приводи сюда братьев и сестер. Тут недалеко до Гуяна: можете поселиться здесь, а в городе поискать работу, чтобы прокормиться.

Жэнь Ин и сам подумывал перебраться в город, вот только брат с сестрой от голода не могли и шагу ступить. Потому-то у него не осталось другого выхода, кроме как самому отправиться на поиски пищи. Так он и повстречался с Асано Савой.

Охваченный тревогой Асано Сава не смел даже шелохнуться лишний раз, но среди его подручных нашелся смельчак, так и не сообразивший, что перед ним два прославленных бойца, и задумал сбежать при первой возможности. Впрочем, не успел он сделать и пары шагов, как получил удар в поясницу. Все произошло совершенно бесшумно, притом быстрее молнии. Несчастный даже не успел ничего заподозрить, а в следующий миг уже скорчился и повалился на землю, извиваясь от боли.

– Много лет никто не смел в моем присутствии ходить туда-сюда без моего дозволения, – процедил Янь Уши, насмешливо глядя на чужеземцев. Точь-в-точь кот, что играет с мышами.

Асано Сава понимал, с кем столкнулся, и потому держал себя в руках, но его подчиненные не стерпели. С гневными криками они повыхватывали мечи и кинулись на Янь Уши!

Столкнувшись с Шэнь Цяо, подчиненные Асано Савы решили попытать удачу с другим противником и надеялись взять его в заложники. То был поистине безнадежный поступок, все равно что засветить фонарь в отхожем месте – сколько ни высматривай, ничего хорошего не сыщешь! Едва они вскинули оружие, как тут же отлетели назад, а клинки вырвались из рук, устремились к дальней стене храма и глубоко вонзились в статую Будды.

Асано Сава в полном смятении глядел на замерших в ужасе подчиненных. Всякая мысль о сопротивлении улетучилась без следа, оставалось только одно: покорно склонить голову да поджать хвост, страшась выказать даже малейшую непочтительность. Ведь иначе как бы снова не навлечь на себя беду!

В землях за Восточным морем Синбу-рю чувствовала себя вольготно и творила что вздумается. Сам же Асано Сава был весьма высокого мнения о себе, и долгое время ничто не могло поколебать его уверенности. Ни в Когурё, ни на Центральной равнине им до сих пор не встречались по-настоящему могучие мастера, и Асано Сава поддался заблуждению, сочтя, что все чужеземцы не представляют собой ничего особенного. Но ему пришлось осознать, сколь глубоко он ошибался. Прежде он не находил себе достойных противников только лишь потому, что действительно встречался не с самыми сильными бойцами, теперь же столкнулся с настоящей неприятностью: Шэнь Цяо и Янь Уши неприступными горами выросли у него на пути – ни пройти ни проехать, и Асано Саву охватило отчаяние.

Он уже думал, что они с товарищами обречены, но Янь Уши как ни в чем не бывало распорядился:

– Убирайтесь отсюда, и чтоб я вас больше не видел.

– И если посмеете выместить зло на нашем юном друге, гора Сюаньду станет вашим врагом, – добавил Шэнь Цяо.

– Чжанцзяо Шэнь, ваше предупреждение звучит не очень-то впечатляюще, – заметил Янь Уши. – Лучше скажите прямо: отыщем вас, как бы далеко вы ни спрятались, хоть за морем, хоть на краю земли, а потом покараем так, что собирать после вас будет нечего. Согласитесь, так куда понятнее?

Воочию убедившись в устрашающей силе Шэнь Цяо и Янь Уши, Асано Сава ни на миг не усомнился, что эти двое в полной мере сумеют осуществить угрозу. Беспрестанно отбивая поклоны, он попятился, не забывая клятвенно заверять, что и пальцем не тронет Жэнь Ина и ни за что не станет сводить с ним счеты. Поведение Асано Савы в полной мере отражало нравы его соотечественников: пресмыкаться пред лицом превосходящей силы. Лишь когда заброшенный храм остался далеко позади, Асано Сава наконец поверил, что Шэнь Цяо и впрямь их пощадил, и в изнеможении рухнул на землю.

Тем временем Жэнь Ину все никак не верилось, что его чудесное спасение – вовсе не сон. Он ошарашенно смотрел на Шэнь Цяо, и вдруг запоздалый страх накатил на него, глаза защипало.

– Г-господин Шэнь, я боюсь за брата с сестрой. Можно я сейчас схожу за ними, чтобы мы все вместе отблагодарили вас, господа, за оказанное благодеяние?

Он спрятал детей в разрушенной печи для обжига кирпичей. Там гуляли сквозняки, а у изголодавшихся малышей совсем не осталось силенок. В любой миг с ними могла случиться беда.

– Давай я схожу с тобой, – предложил Шэнь Цяо и обернулся к Янь Уши: – Брат Янь, придется мне затруднить вас просьбой: подождите нас здесь, пока мы с нашим юным другом ненадолго отлучимся.

– Возможно, к вашему возвращению сей почтеннейший уже удалится, – ровно отозвался Янь Уши, перебирая хворост.

Но Шэнь Цяо только рассмеялся в ответ на столь высокомерные слова:

– Тогда со всем уважением молю главу Яня снизойти до нас и немного задержаться.

Янь Уши тихо фыркнул и промолчал.

Жэнь Ина грызла тревога. Он не знал, кто таков Янь Уши, однако чувствовал его ужасающую мощь и потому страшился его. Ему и невдомек было, насколько смягчился Янь Уши в сравнении с собой прежним, проявляя сейчас чудеса дружелюбия.

Вместе с Шэнь Цяо Жэнь Ин быстро отыскал брата с сестрой. Те походили скорее на обтянутые кожей скелеты, чем на живых детей, у них не хватало сил даже глаза приоткрыть, и потому Жэнь Ин побоялся давать им много еды сразу. Он принялся кормить их по чуть-чуть, маленькими кусочками, пока дети постепенно не пришли в себя.

И тогда Жэнь Ин, преисполненный негодования и недоумения, не стерпел.

– Господин, – вырвалось у него, – когда я был совсем мал, родители рассказывали, что Вэнь-ди^[111] сменил династию Чжоу и уничтожил династию Чэнь, объединив наконец Поднебесную. Они надеялись, что для простого народа вот-вот настанут счастливые времена, но всего через несколько лет на трон взошел новый государь и все переменилось. За страшной засухой последовало наводнение, и наша семья потеряла все. Родителей не стало, дом смыло водой, поля затопило, вся птица погибла. Мне... мне все равно, умру я или нет, но что будет с моими братом и сестрой? Есть ли хоть какая-то надежда для простого народа? Как нам прожить?

Он был ловок и сметлив, даже владел немного боевыми искусствами, но в эту смутную пору скитался по свету, как опавший лист на ветру, не зная, где преклонить голову. И таких, как Жэнь Ин, в Поднебесной были тысячи и тысячи.

Шэнь Цяо тяжело вздохнул:

– Когда-то я думал, что правление императора Вэнь-ди подарит Великой Суй хотя бы несколько веков мира и процветания. Но теперь я вижу: Янь Уши оказался прав!

– О чем вы, господин? – не понял Жэнь Ин.

Шэнь Цяо грустно усмехнулся:

– Я похвалялся, что немного умею гадать по наружности, но увы, в своих расчетах да предположениях совсем позабыл про людские сердца.

Никому и в голову не могло прийти, что мудрый и добродетельный император Вэнь-ди и императрица Дугу за все время своего блистательного правления допустят всего одну ошибку – но какую! Они неверно выбрали преемника. Несомненно, Ян Гуан дарованиями и разумением превосходил всех прочих сыновей государя, однако, когда вся Поднебесная находится в руке одного человека, надобно, чтобы рука эта была твердой и надежной. Ян Гуану же недоставало постоянства и спокойствия. Живой ум его метался от одного великого замысла к другому, и под его властью страну ждали лишь бесконечные потрясения и бури.

Грандиозными устремлениями он превосходил многих государей прошлого и совершенно не считался ни с мнением советников, ни с положением народа. Походы на восток, строительство Великого канала и отделение армии от правительства, вызвавшее недовольство родовой знати, – уже трех этих деяний было достаточно, чтобы трон его пошатнулся, а молодое государство очутилось на пороге краха.

И пусть Ян Гуан еще восседал на престоле, Шэнь Цяо уже видел за внешним процветанием зреющий нарыв.

Жэнь Ин не знал всех этих подробностей. Он не стоял так высоко, чтобы в них разбираться, да и не заглядывал слишком далеко в будущее. Он знал лишь, что семья его разорилась и погибла из-за обрушившихся на них бедствий, а император то ли не мог, то ли не желал помочь простому народу. Жэнь Ин не видел выхода: он худо-бедно держался на ногах только ради брата с сестрой. Если же их не станет, если он потеряет последних родных людей, то и он, и многие другие, на чью долю выпало подобное горе, пожалуй, обозлившись, предпочтут уйти в леса и заняться разбоем. А потом они либо завоюют богатство и почет, обагрив руки кровью, либо распрощаются с жизнью под звон клинков.

Янь Уши с Шэнь Цяо несколько лет провели в странствиях по землям Западного края и по возвращении обнаружили на Центральной равнине крупные перемены. Вновь повторялись гибельные ошибки времен Северных и Южных династий: в народе назревало брожение, незримые узы тесно связывали цзянху и императорские покои, а мир и согласие меж различными школами и учениями Поднебесной продлились недолго – опять начался разброд, и каждый пекся лишь о собственном благополучии.

Как известно, великие силы Поднебесной^[112], долго будучи разобщенными, стремятся соединиться вновь и после продолжительного единения опять распадаются. Увы, судьба династии Суй оказалась печальной: правление ее продлилось недолго, на государство обрушились невзгоды, и горше всего страдал простой народ, бесправный и беззащитный.

При этой мысли даос погрустнел.

Даже самый искусный боец не всемогущ: он сумеет защитить близких, но не весь народ. Шэнь Цяо возглавил школу Сюаньду, прославил ее и привел к новым вершинам, но не в его силах было спасти Поднебесную.

Чтобы настали мир и процветание, нужны подходящее время, место и гармония меж людьми, а уж сколько они продлятся – зависит от мудрости властей предержащих.

– Если тебе некуда пойти, можешь отправиться со мной к горе Сюаньду, – предложил Шэнь Цяо. – У подножия есть деревня, разбойники в округе почти не встречаются, и никакие бедствия в этом году, по счастью, ее не затронули. Ты с братом и сестрой сможешь возделывать там поле и учиться – сие куда лучше, чем скитаться по белу свету, ежечасно борясь за выживание.

То был единственный способ помочь парнишке, ничего иного Шэнь Цяо придумать не смог. Пусть он не в силах спасти Поднебесную, все же обязан для каждого сделать все, что в его силах.

Жэнь Ин поблагодарил даоса.

Шэнь Цяо чувствовал, что парнишка чем-то обеспокоен и подавлен, но он и сам погрузился в безрадостные размышления, а потому промолчал. За всю дорогу до заброшенного храма они больше не обменялись ни словом. И лишь когда Шэнь Цяо увидел тусклый огонек, что пробивался сквозь дырявые окна и рассохшиеся двери обители, тоска у него на сердце отчего-то развеялась сама собой.

От костра тянуло ароматом жареного мяса, и животы спутников Шэнь Цяо разом заурчали.

Янь Уши расположился за костром в позе лотоса. В руках он крутил длинную палку и ножом что-то вырезал на ней.

– А-Цяо, – не поднимая головы, заговорил он, – если хочешь, чтобы этой троице досталась запеченная курятина, угадай, что я делаю.

Дети растерянно переглянулись и уставились на Шэнь Цяо.

Губы Шэнь Цяо дрогнули в едва заметной улыбке:

– Вырезаете клинок Митакэ?

– Ты и впрямь хорошо меня знаешь, чжанцзяо Шэнь, – рассмеялся Янь Уши. – Курица ваша.

Он никак не выказывал свою мощь, однако и Жэнь Ин, и его брат с сестрой отчего-то чувствовали страх в его присутствии. Вот и теперь они сперва взглянули на даоса, и лишь когда Шэнь Цяо кивнул, Жэнь Ин осторожно приблизился, негромко поблагодарил Янь Уши и принял курицу.

Шэнь Цяо вежливо отказался от предложения Жэнь Ина разделить с ними ужин, велел детям сесть поближе к огню, чтобы хорошенько согреться и поесть, а сам опустился чуть поодаль, рядом с Янь Уши.

– Глава Янь, у вас, конечно, светлая голова и золотые руки, но ведь простой палке ни за что не стать настоящим клинком Митакэ. Что за спектакль вы разыгрываете?

– Ты знаешь, откуда взялось название Синбу-рю? – вместо ответа спросил Янь Уши. – И почему клинок Митакэ носит такое имя?

– Я слышал, будто первый император земель за Восточным морем считался потомком богов и звался Дзимму^[113], имя его записывается теми же иероглифами, что Синбу, и означает «Божественный воин». Синбу-рю утверждают, что они – прямые потомки верховного божества тех земель. Вероятно, поэтому они и взяли себе такое же имя. Что до клинка Митакэ, полагаю, он тоже как-то связан с их верованиями?

– А-Цяо, ты поистине человек широких познаний и незаурядного ума! Тогда позволь задать тебе еще один вопрос: как выглядит клинок Митакэ?

– Вот это мне неведомо. Неужто вам довелось взглянуть на него, глава Янь?

– А-Цяо, разве ты не заметил, что клинок Митакэ Асано Савы тоже был подделкой?

Разумеется, Шэнь Цяо заметил.

Асано Сава нарочно позволил Жэнь Ину украсть сверток с поддельным клинком Митакэ, а потом бросился за ним в погоню, желая выманить на живца рыбу покрупнее. Будь меч настоящим, он ни за что не стал бы им рисковать.

– Подлинный клинок Митакэ вовсе не у Асано Савы. Он носит при себе подделку – и, скорее всего, как раз для того, чтобы отвлечь врагов от человека с настоящим мечом. – Янь Уши завернул отполированную до блеска бамбуковую палку в шелковый отрез и крутанул ее в руке. На первый взгляд получившийся сверток выглядел вполне убедительно. – Если я сейчас пущу слух, будто по воле случая мне посчастливилось завладеть подлинным клинком Митакэ, то, как полагаешь, что сделают люди?

– Многие примут ваши слова за чистую монету, – согласился Шэнь Цяо. – И тогда они из кожи вон вылезут, лишь бы всеми правдами и неправдами отнять у вас бамбуковую палку.

Слова «бамбуковая палка» он выделил голосом.

Янь Уши злорадно усмехнулся:

– А дальше, предположим, я позабочусь, чтобы она попала к Асано Саве и про то прознал весь белый свет. Как думаешь, сможет ли он тогда за всю свою жизнь отмыться от подозрений?

Шэнь Цяо уже в общих чертах догадался, что задумал Янь Уши.

Он не столько хотел насолить Асано Саве и выместить недовольство, сколько преследовал собственные далеко идущие цели. Демонический Владыка всегда любил мутить воду и в безветренную погоду не упускал ни малейшей возможности поднять очередную бурю. А теперь Поднебесная вновь погрузилась в смуту, словно вернулись времена противостояния Северной Чжоу и Южной Чэнь, и Янь Уши просто обязан был вмешаться, подливая масла в огонь и незаметно направляя события к собственной выгоде, дабы собрать щедрый улов.

Не зная, впрочем, что именно собрался предпринять глава Янь, Шэнь Цяо счел за лучшее воздержаться от любых действий и спокойно понаблюдать. В конце концов, несмотря на недобрые умыслы, глава Янь не всегда творит зло, а в причинах и следствиях мировых потрясений он до сих пор разбирался куда лучше даоса – это Шэнь Цяо не мог не признавать.

Немного помолчав, Шэнь Цяо заметил:

– Верно, очень скоро они горько пожалеют, что сегодня попались на вашем пути.

– Не случись тебя здесь этой ночью, и парнишка встретил бы верную смерть, а его брат с сестрой, оставшись без защитника, вскоре последовали бы за ним в мир иной. И ты еще жалеешь их?

– Мне никогда вас не переспорить, – покачал головой Шэнь Цяо.

Янь Уши усмехнулся:

– Тогда послушай меня: холодные ночи долги, а я как раз подогрел вино. Ешьте и пейте вдоволь, чжанцзяо Шэнь, – так у вас будут силы заботиться о благе Поднебесной.

Он говорил шутливо, но в его голосе слышались и добрые нотки, словно он уговаривал непослушного ребенка.

Шэнь Цяо смутился. Загадочный чжанцзяо могущественнейшей даосской школы Поднебесной, стоявший перед Асано Савой точно гора Тайшань, полный спокойного достоинства, вмиг исчез, точно и не бывало. Возвышенная суровость сменилась очаровательной непосредственностью.

Жэнь Ин так и замер в удивлении, позабыв даже про куриное крылышко у себя в руке!

Встреча

Стояла осень.

Пронизывающий ветер гулял по всей земле от края до края. Везде, куда ни кинь взгляд, царила разруха, под ногами попадалась битая черепица. Земли эти переменились до неузнаваемости, не осталось ничего, что напоминало бы их прежний облик.

Ведя коня под уздцы, Ци Фэнгэ остановился на берегу Хуанхэ.

В прошлом году прорвало плотину, река разлилась, затопив деревни и поля, и десятки тысяч людей остались без крова. Сейчас ни на том, ни на другом берегу не виднелось ни души. Если тут когда-то и были поселения, то жители давно покинули их.

Грохотала полноводная река, ветер завывал, трепал рукава одежд, унося с собой сокрушенные вздохи Ци Фэнгэ.

В прошлом году – наводнение, в этом – засуха.

Человек бессилен перед волей Небес.

Чтобы дать коню отдохнуть, Ци Фэнгэ не стал сразу садиться в седло, решив какое-то время медленно пройтись шагом. Навстречу ему то и дело кучками по двое-трое попадались бродяги. Глаза их загорались при виде упитанного коня, слюнки так и текли, но следом они замечали меч в руках путника и не решались нападать. Но изредка он встречал и тех, кто, обезумев от мучительного голода, вопреки рассудку кидался вперед, надеясь отнять лошадь. Таких Ци Фэнгэ отбрасывал прочь легким взмахом руки, и они кубарем катились на землю.

Поначалу Ци Фэнгэ еще пытался проявлять сострадание и делился с несчастными лепешками, но со временем понял: всех ему не спасти. Даже если сегодня эти люди наедятся вдоволь, завтра они снова останутся без пищи и все равно умрут от голода.

От тех картин, что разворачивались перед глазами Ци Фэнгэ, ожесточилась бы самая милосердная душа.

Он отвернулся, запрыгнул в седло и пустил коня вскачь. Из-под копыт взвились клубы пыли.

До горы Сюаньду оставалось еще несколько дней пути. Ци Фэнгэ не спешил возвращаться и, отыскав храм, решил там заночевать.

Храм много лет стоял заброшенным: статуя Будды упала на землю, а голова и вовсе куда-то запропастилась. Государь Лян^[114] весьма почитал Будду, но будды и бодхисаттвы не сумели спасти ни народ, ни его самого – даже он, император, умер голодной смертью.

Ци Фэнгэ разжег огонь и согрел воду. Он уже достиг той ступени совершенствования, когда человек не нуждается в пище, и потому для него не имело значения, есть ли чем поужинать. Была бы крыша над головой, а ночь, проведенная в созерцании, заменит ему отдых.

За колонной послышался шорох.

Кто иной, может, и вовсе ничего бы не заметил, но Ци Фэнгэ слегка удивился: с его обостренными чувствами он должен был обнаружить незнакомца сразу, едва переступил порог храма. А значит, внутри скрывался либо тот, чья ци слишком слаба, либо мастер боевых искусств.

– Мое имя Ци Фэнгэ. Позвольте узнать, кто вы, неведомый друг?

Он немного подождал, но так и не получил ответа. Тогда Ци Фэнгэ встал, обошел колонну и увидел с другой стороны алтарь.

Он снял верхнюю плиту сероватого камня, и на него из темноты посмотрели чьи-то глаза. То был ребенок.

– Как тебя зовут? – мягко спросил Ци Фэнгэ.

Ответа не последовало.

Ци Фэнгэ протянул руку: он хотел вытащить ребенка, но ладонь вдруг пронзила резкая боль.

Обычные люди не могли даже пальцем тронуть чжанцзяо школы Сюаньду – кто бы мог подумать, что его укусит ребенок! И не знаешь, плакать или смеяться! Малыш до крови прокусил ему кожу, ранка горела огнем.

Прожав ему жизненные точки, Ци Фэнгэ наконец извлек ребенка из алтаря: на вид тому было не больше четырех-пяти лет, маленький и худенький, лицо чумазое, волосы в колтунах, а в глазах – испуг.

– Не бойся, я не злодей.

Ци Фэнгэ не знал, смог ли успокоить ребенка, и потому не торопился открывать ему жизненные точки. Прежде он оторвал лоскут ткани, смочил его в теплой воде, отжал и принялся вытирать детское личико.

Когда малыша мало-помалу удалось отмыть, у Ци Фэнгэ вырвался удивленный возглас.

Несмотря на истощение, мальчик был белокож, гармонично сложен, черты его отличались изяществом, а руки явно никогда не знали тяжелой работы. Похоже, он происходил из хорошей семьи.

– Как тебя зовут? Ты знаешь, где твои родные? Я помогу тебе вернуться домой к родителям.

Похоже, спокойствие Ци Фэнгэ возымело действие: когда он освободил ребенка, тот не завизжал от страха и не бросился наутек, а остался на месте. Однако на расспросы он молчал, не говоря ни слова, и, лишь съев кусочек предложенной Ци Фэнгэ лепешки, наконец еле слышно проговорил:

– Воды...

– Значит, говорить ты все-таки умеешь, – улыбнулся Ци Фэнгэ и дал ему попить. – Не торопись, пей потихоньку. И слишком много сразу не ешь, а то живот заболит.

Малыш послушался. У него давно не было и крошки во рту, но он протянул Ци Фэнгэ больше половины лепешки.

Ци Фэнгэ совсем растрогался:

– Оставь себе. Доешь, когда снова проголодаешься.

Стемнело, на землю легла холодная роса. Малыш невольно придвинулся поближе к огню. Ци Фэнгэ снял с себя верхнее платье и хотел набросить ребенку на плечи, но тот увернулся.

– Я испачкаю... – тихо пояснил он.

Ци Фэнгэ все равно завернул ребенка в одеяние и обнял:

– Ничего.

Таких теплых объятий малыш не помнил с тех пор, как очутился на улице. Ему чудилось, что отец снова держит его на руках, а над ухом слышится ласковый смех матери. Сам того не заметив, он расслабился, закрыл глаза и тут же уснул, свернувшись клубочком на коленях у Ци Фэнгэ.

– Вон заброшенный храм! Давайте туда, спрячемся от ветра! Твою мать, ну и погодка! Еще зима не пришла, а ветер такой, что с ног сбивает!

– Ладно ветер! Хуже другое: на десятки ли вокруг не сыскать ничего съестного! Даже не знаю, поспеем ли мы вовремя.

– Встреча трех неправедных школ – событие редкое. Кто знает, может, и мы...

Приближающиеся голоса разбудили ребенка, и он открыл глаза.

В храм друг за другом вошли двое рослых мужчин. Пламя костра взметнулось под порывом ветра, ворвавшегося следом за ними через открытую дверь.

Они неслучайно пришли сюда, давно уже заприметив огонек в храме и догадавшись, что внутри кто-то есть. А где люди – там и пища.

У костра сидел даос с тщедушным ребенком, чему мужчины страшно обрадовались. Даос пускай и смахивал на человека из цзянху, сведущего в боевых искусствах, но он был один. А один человек двоим не соперник.

Незваные гости уверенно подошли к костру.

– Мы искали, где бы укрыться от непогоды. Почтенный монах, не возражаете, если мы погреемся у вашего костра?

– Я здесь не хозяин, – отозвался Ци Фэнгэ. – Располагайтесь, как вам будет удобно, господа.

Даос производил впечатление человека сговорчивого. Мужчины переглянулись и сели у огня.

– Кругом на несколько десятков ли – почти ни одной деревни. Позвольте узнать, почтенный монах, куда вы держите путь? – спросил один из них, по имени У Вэньгуан.

– Я возвращаюсь домой, – ответил Ци Фэнгэ, – а здесь оказался проездом.

Второй, которого звали Цзи Чуньчжай, осклабился и уточнил:

– Значит, вы спешите не на встречу трех неправедных школ?

Ци Фэнгэ улыбнулся, но ничего не сказал.

Что У Вэньгуан, что Цзи Чуньчжай изнывали от голода. Не сумев ничего выведать о том, кто перед ними, они не стали ходить вокруг да около и перешли к делу:

– Сколько мы ни шли, так и не повстречали ни одной населенной деревни. Почтенный монах, если у вас есть хоть какие-то припасы, не могли бы вы поделиться с нами? В будущем мы вернем вам все сторицей.

– У меня ничего нет, – ровно откликнулся Ци Фэнгэ.

Он уже не нуждался ни в рисе, ни в просе, питался, что называется, одним лишь ветром да росой, а единственную лепешку отдал ребенку, сидевшему у него на руках.

Цзи Чуньчжай закатил глаза, но, не теряя надежды, со смехом продолжил:

– Судя по всему, этот малыш вам не родственник и не ученик. Надобно думать, вы нашли его случайно? Мы хотим предложить вам сделку: продайте нам ребенка, а мы щедро вознаградим вас.

Он вытащил из рукава серебряный слиток и швырнул под ноги Ци Фэнгэ.

Но даос даже не взглянул на серебро:

– Зачем он вам?

– А это уже не ваше дело! – не выдержал У Вэньгуан.

Ци Фэнгэ приподнял брови:

– Уж не для похлебки ли из нежнейших костей вы его предназначили?

В смутные времена нередко бывает так, что люди принимаются поедать друг друга. Несчастных, которым уготована столь жестокая участь, называют двуногими овцами, а похлебку, которую упомянул Ци Фэнгэ, готовили из детского мяса, что разваривается до самых костей.

Малыш крепко вцепился в руку Ци Фэнгэ и уткнулся ему в плечо, не смея поднять головы: то ли понял, о чем идет речь, то ли просто испугался злодейского вида незнакомцев.

– Не бойся, – мягко успокоил его Ци Фэнгэ, – я тебя никому не отдам.

– Вы хорошо подумали? – фыркнул У Вэньгуан. – Таких детей полно на каждом шагу. Стоит ли из-за него ссориться со школой Обоюдной Радости?

– Даже Цуй Юван в свое время не осмеливался так со мной говорить, – невозмутимо заметил Ци Фэнгэ. – Похоже, школа Солнца и Луны и вправду выродилась: мало того, что разделилась на три школы, так те к тому же – верный признак упадка – принимают кого попало!

Сперва, пока Ци Фэнгэ отмалчивался, он выглядел простым даосом. Внимательный собеседник мог бы счесть его самое большее незаурядным совершенствующимся. Но сейчас он вдруг преобразился: слова его прозвучали сурово и властно.

Увы, изумление У Вэньгуана и Цзи Чуньчжая продлилось недолго. Тон даоса их и вовсе не устрашил.

– Экий храбрец! – зло расхохотались они. – Что ж, хватит пустой болтовни! Мы просто схватим и бросим в котел вас обоих, заодно и деньги сохраним при себе!

И в тот же миг У Вэньгуан вырос прямо перед Ци Фэнгэ. Он ринулся к наглецу быстрее молнии, пальцы скрючились, точно ястребиная лапа, занесенная над малой пташкой. У Вэньгуан метил Ци Фэнгэ прямо в макушку!

Ребенок на руках у даоса почуял лишь порыв ледяного ветра и хотел было оглянуться, но тут на него обрушилось давление такой ужасающей мощи, что он и пошевелиться не мог.

– Не бойся.

Даос вот-вот отправится в мир иной от Когтей Желтого источника – излюбленного искусства У Вэньгуана – а еще нашел время кого-то утешить? Впрочем, сам У Вэньгуан считал того уже покойником.

Пальцы противника почти коснулись собранных в узел волос Ци Фэнгэ.

Но только почти.

Яркая вспышка ослепила У Вэньгуана – и не успел он даже понять, что происходит, как грудь его пронзила боль, а тело против воли отлетело назад. В следующий миг он тяжело рухнул наземь. Спина его изнывала от полученных ран, но на лице так и застыло первоначальное потрясение.

Цзи Чуньчжай рассчитывал, что ему не придется вмешиваться, и приготовился спокойно наблюдать со стороны, теперь же он увидел, что все пошло наперекосяк. Выхватив меч из ножен, он немедленно кинулся на Ци Фэнгэ.

Цзи Чуньчжай двигался с невероятной скоростью: только тень мелькнула, словно легкий дымок, меч же сиял всеми цветами радуги. В свое время представители Стеклянного Дворца высоко оценили его владение клинком. Пускай в силе он не мог потягаться с десяткой сильнейших мастеров Поднебесной, но, говорили они, будь на свете список лучших мечников, он бы наверняка поборолся за место в этом перечне. Другими словами, Цзи Чуньчжай и вправду превосходно сражался. Да и сам он весьма гордился собой. Цзи Чуньчжай полагал, что достаточно будет вложить в клинок восемь-девять десятых своей мощи, чтобы сразить даоса одним ударом.

Но вдруг его улыбка застыла.

Едва коснувшись одежд противника, сияющая «ци меча» остановилась, так и не пронзив наглеца – точнее сказать, Цзи Чуньчжая с мечом пригвоздила к месту неведомая сила. Всего на мгновение – но и этого было достаточно, чтобы лицо его исказил ужас.

А потом его, как и У Вэньгуана, отбросило назад.

Одновременно с тем запястья скрутила страшная боль.

Ци Фэнгэ поднялся на ноги, по-прежнему держа ребенка на руках, вложил меч в ножны и обернулся к Цзи Чуньчжаю:

– Ты недостоин владеть мечом.

Гнев переполнял Цзи Чуньчжая, он разве что кровью не плевался:

– Мои руки! Что ты сделал с жилами?!

Даже если сшить разорванные жилы, прежней ловкости уже не вернуть и никогда не достичь вершин боевых искусств. Для мечника сие было смерти подобно.

У Вэньгуан к тому времени уже горько пожалел обо всем, что случилось. Знай он наперед, что повстречается со столь грозным бойцом, он бы и близко не подошел к этому храму!

– Почтенный, почтенный монах! Мы были слепы! Простите нас! – взмолился он.

Ци Фэнгэ подал ребенку меч, и тот прижал его к груди как величайшую драгоценность. Свободной рукой даос легонько стукнул У Вэньгуана по голове.

У Вэньгуан выпучил глаза. Сперва он подумал, что даос собирается его убить, но следом пришло осознание, и страх сменился яростью:

– Да как ты посмел уничтожить мое боевое искусство!

– Вы хотели съесть человека, но не преуспели в этом. Я уничтожил ваше боевое искусство, дабы вы впредь не творили зла, – ответил Ци Фэнгэ.

С этими словами он потянулся к Цзи Чуньчжаю, дабы разрушить и его основание, но тут снаружи раздался чей-то насмешливый голос:

– Он и без того посредственность, разве что мечом владел неплохо. Вы уже перерезали ему сухожилия, чжанцзяо Ци, хватит с него. К чему лишние хлопоты?

Ворвавшийся в храм порыв ветра отбросил Цзи Чуньчжая на несколько шагов, и Ци Фэнгэ промахнулся.

Малыш во все глаза смотрел на юношу, появившегося словно из ниоткуда и тут же вступившего в бой с даосом. Одежды противников так и развевались, все закружилось, и ребенок, оказавшийся прямо посередине разноцветного вихря, не успевал даже разобрать, что происходит. И вдруг противники разлетелись в разные стороны и опустились на землю.

– Чжанцзяо Ци, вы сражались с ребенком на руках, не обнажая меча, и я все равно ни разу не сумел потеснить вас! – восхитился юноша. – Пожалуй, поединок был бы еще занятнее, если б вас ничто не обременяло.

– В вашем возрасте, молодой господин Янь, у меня не было и половины вашей нынешней мощи, – ответил Ци Фэнгэ. – Как волны Янцзы накатывают друг на друга, так и каждое новое поколение со временем превосходит стариков, и придет день, когда вы, молодежь, унаследуете мир боевых искусств Поднебесной.

– Школа Сюаньду издавна считалась сильнейшей даосской школой на свете, но увы, ныне она закостенела и слепо держится за устаревшие порядки. Ее слава и плевка не стоит!

Янь Уши обладал необычайно яркой наружностью, а его высокомерие и дерзкие речи лишь подчеркивали грозный вид и порывистую резкость.

Ци Фэнгэ улыбнулся:

– Каждому свое.

Он давно уже понял, что за человек перед ним. С его нравом и блестящим владением боевыми искусствами однажды имя этого юноши прогремит на всю Поднебесную.

Один-единственный шаг может сделать человека буддой. И один-единственный шаг может превратить его в демона. Юноша воспитывался в неправедной школе, так что буддой ему не стать. Но и сами буддисты ныне слишком погрязли в мирских делах и придворных дрязгах, так что они, пожалуй, тоже не всегда чисты и бескорыстны. Такой человек посеет еще больше смуты в и без того смутный век, и на долю простого народа выпадет еще больше страданий.

Ци Фэнгэ тяжело вздохнул про себя.

– Некогда Цзи Чуньчжая и Цуй Ювана многое связывало, – заговорил снова Янь Уши. – Я кое-чем обязан Цуй Ювану и потому хотел бы пощады для Цзи Чуньчжая.

Ци Фэнгэ не стал спорить и просто кивнул:

– Я перерезал ему жилы. Если он поклянется, что впредь никогда не причинит зла невинным людям, я отпущу его.

К тому времени Цзи Чуньчжай уже понял, кто таков был этот даос. Как же им с У Вэньгуаном не повезло наткнуться на сильнейшего мастера боевых искусств во всей Поднебесной! Куда с таким тягаться – лишь бы ноги унести! Повезло, что в живых остались, тут уж не до торга! Он немедленно поклялся самими Небесами, что впредь и пальцем никого не тронет.

Янь Уши усмехнулся:

– Премного благодарен вам, чжанцзяо Ци, вы оказали мне большую услугу. Если однажды кто-то из ваших учеников попадет в беду, школа Чистой Луны придет ему на помощь.

Да что может случиться с учеником лучшей из даосских школ Поднебесной? Но Янь Уши сказал об этом так спокойно, словно считал подобное вполне вероятным.

Ци Фэнгэ, впрочем, удивился другому:

– Я слышал, как упоминали о трех неправедных школах, и еще подивился про себя, когда же появилась третья. Оказывается, молодой господин Янь уже основал собственную школу. Примите мои поздравления.

Янь Уши скромность была неведома, и он ограничился кивком:

– Благодарю.

Больше говорить было не о чем. Ци Фэнгэ и Янь Уши дружбы меж собой не водили, их пути пересеклись лишь по случайности. За окном забрезжил рассвет, и Ци Фэнгэ собрался уходить, по-прежнему держа малыша на руках.

– Когда-нибудь при случае я непременно испрошу ваших наставлений, чжанцзяо Ци, – сказал Янь Уши. Взгляд его рассеянно скользнул по ребенку. – А у малыша весьма неплохие задатки. Если вы не надумали взять его в ученики, то уступите его мне. Что скажете, чжанцзяо Ци?

Ци Фэнгэ приподнял брови. За эту ночь он успел привязаться к малышу и действительно решил принять его в учение. Само собой, ему не понравилось, что кто-то захотел посягнуть на его будущего ученика.

– Не утруждайтесь, глава Янь, – сухо ответил он. – За сим откланиваюсь.

– Счастливого пути, чжанцзяо Ци.

Легкая улыбка играла на губах Янь Уши, когда он, заложив руку за спину, смотрел вслед уходящему Ци Фэнгэ. А потом улыбка враз стерлась: он перевел взгляд на У Вэньгуана с Цзи Чуньчжаем. От его ледяного взора у несчастных по спине пробежал холодок. Несмотря на молодость Янь Уши, имя его знали все адепты неправедных школ, и никто не посмел бы его недооценивать.

Тем временем Ци Фэнгэ вместе с малышом вышли за ограду храма. Ветер, что бушевал всю ночь напролет, теперь стих, из-за облаков пробивалось солнце, обещая погожий день.

Малыш вцепился в полы одежд Ци Фэнгэ и не сводил с него глаз. Тот невольно улыбнулся:

– Не бойся, я тебя не брошу. Хочешь пойти со мной? Я живу на горе, там у тебя будет немало ровесников-соучеников. Можешь поклониться мне как наставнику и назвать меня учителем.

– Учитель! – звонко воскликнул ребенок, ничуть не колеблясь.

– Умница, – Ци Фэнгэ погладил его по голове. – Чуть не запамятовал: ты знаешь, как тебя зовут?

– Шэнь...

– А дальше?

Малыш в задумчивости сунул палец в рот, силясь припомнить:

– Цяо...

– А какое именно «цяо»? – терпеливо уточнил Ци Фэнгэ.

Ребенок растерянно покачал головой: видно, он был все же слишком мал, и слишком много испытаний выпало на его долю, вот он и позабыл.

Ци Фэнгэ поставил его на землю, обнял и мечом в ножнах начертил на песке иероглиф «цяо».

– Как тебе такое «цяо»?

Ребенок посмотрел на знак в замешательстве и смущении:

– Сложно пишется...

– И вовсе не сложно, – улыбнулся Ци Фэнгэ. – Давай покажу.

Взяв ручку ребенка в свою ладонь, он черта за чертой направлял ее, аккуратно выводя на песке иероглиф «цяо».

– «...Духов же светлых мы всех смягчили, к себе привлекая, также и духов рек и священных обрывистых гор». Надеюсь, ты вырастешь человеком высоких и благородных устремлений, столь же высоких, как величественные горы.

О былом

Много лет назад, когда Янь Уши еще не был Янь Уши, его звали Се Лином. Он принадлежал к влиятельному роду Се из округа Чэнь^[115], однако в семье был все равно что бельмо на глазу. Се Лин недолюбливал родню, а родня недолюбливала его, втайне презирая, хоть и не смея оскорблять его в глаза, ведь все, кто задирал и обижал его, быстро усвоили горький урок.

Родственники были убеждены, что Се Лин, не признающий законов ни людских, ни Небесных, не повинующийся ни государю, ни родному отцу, рано или поздно погубит всю семью своим безрассудством. На долю рода Се и без того выпало немало невзгод, и пускай он еще не прервался, но давно уже утратил былое могущество, а в пору смут и потрясений, чтобы выжить, нужно было проявлять особую осторожность.

Что до Се Лина, то он чувствовал, что в роду Се ему слишком тесно, негде развернуться, еще и вся родня – не смелее перепелок, чего он простить ей никак не мог и считал, что, если ничего не изменится, род Се непременно сгинет. Но род Се на дух не переносил его, а у самого Се Лина не было ни малейшего желания играть роль милосердного и великодушного спасителя.

Он ушел.

В Цзяннани, в так называемом Лесу Мечников, проходило большое состязание мастеров боевых искусств. Уже доказавшие свою мощь бойцы в нем не участвовали, зато там собрались восходящие светила самых разных школ, дарованиями подобные росткам лотоса – совсем молодые, но уже колючие. Среди них хватало как старших учеников прославленных обителей, так и юных воспитанников именитых наставников. Можно было смело сказать: если не случится чего-то из ряда вон выходящего, вот те, кто через пару десятилетий будет вершить судьбы цзянху.

Се Лин оказался в Лесу Мечников случайно – просто проходил мимо – и решил поглядеть.

Никто не обратил внимания на незнакомого юношу. Пускай он и отличался незаурядной наружностью, в цзянху ценят силу, а не внешность.

Перед Се Лином открылся новый, доселе неведомый мир.

Прежде он видел лишь знатные семьи, связанные с родом Се: одни переживали расцвет, другие – упадок, но все боролись за власть и влияние и, стремясь потеснить друг друга, тем не менее волей-неволей оказывали друг другу поддержку.

Над знатью стоял императорский двор с его непрерывно сменяющимися династиями, а ниже знати был исстрадавшийся народ, что умирал от голода в раздробленных землях севера и юга, простиравшихся на тысячи ли вокруг, пока императоры жили беззаботно и счастливо, не заботясь о благе всей Поднебесной.

Знатные семьи, подобно великой реке, разделяли Небо и землю, императора и простолюдинов. Но мир боевых искусств оказался совершенно иным миром, где теряли значимость привычные границы и водоразделы.

В том состязании Се Лин считал себя случайным зрителем, но неожиданно стал главным героем.

Первой ступенькой на пути к славе Янь Уши стал Громовой Клинок, Чэн Жэньмэй. Он был мечником с горы Цинчэн и считался лучшим учеником тогдашнего настоятеля храма Чистого Ян. Благодаря выдающемуся дарованию Чэн Жэньмэя все прочили его в преемники учителю.

В Лесу Мечников он и впрямь вышел победителем в пяти поединках кряду. Притом противниками его были лучшие бойцы молодого поколения, настоящие драконы и фениксы, отличавшиеся исключительным мастерством. Одолев могучих соперников, Громовой Клинок доказал свою силу. Имя храма Чистого Ян на горе Цинчэн прогремело среди собравшихся, а искусство Чэн Жэньмэя поразило до глубины души всех и каждого. Громового Клинка ставили в один ряд с Ци Фэнгэ, Цуй Юваном и прочими именитыми мастерами и полагали, что лет через десять Чэн Жэньмэй войдет в десятку сильнейших бойцов Поднебесной.

Чем дальше, тем больше славословий раздавалось вокруг, и в конце концов Чэн Жэньмэй почувствовал себя польщенным, даже несмотря на присущую ему скромность.

И все же нашелся смельчак, который перешел ему дорогу.

Этим смельчаком был Се Лин.

Все как один уставились на молодого наглеца, на мгновение воцарилась тишина – не потому, что бойцы устрашились незнакомца: никто не ожидал такой дерзости после того, как Чэн Жэньмэй убедительно доказал свое превосходство.

– Юный храбрец, позвольте узнать, кто ваш учитель, из какой вы школы и каким оружием сражаетесь?

Се Лин покинул родной дом с пустыми руками, у него и оружия-то никакого не было. Он огляделся по сторонам, взор его скользнул по воодушевленным молодым людям и остановился на девушке, что явно, как говорится, только-только покинула тростниковую хижину. Мужчине, особенно красивому, гораздо проще вызвать расположение у женщины, чем у других мужчин.

– Одолжите мне меч?

Тон Се Лина был ровным, ничего не выражающим, но под его взглядом девушка, сама не зная почему, сняла меч с пояса и протянула ему.

Се Лин улыбнулся ей, взвесил клинок в руке и повернулся к Чэн Жэньмэю:

– Я сражаюсь мечом.

Он даже оружие взял первое попавшееся: да разве может такой простофиля оказаться достойным противником?

Чэн Жэньмэй про себя кипел от негодования и решил преподать незнакомцу урок:

– Тогда прошу. Я уступлю вам первые три удара.

Се Лин не стал церемониться, тут же обнажил меч и, легко порхнув вперед, обрушил на Чэн Жэньмэя три удара подряд.

За это мгновение Чэн Жэньмэй едва не потерял самообладание: на третий удар он уже хотел было ответить, но с трудом сдержался. Тем временем острие чужого меча уже смотрело ему прямо в лицо – еще немного, и пронзит лоб! Чэн Жэньмэй больше не мог любезно уступать противнику. Обнажив клинок, он дал отпор. Мечи столкнулись, раздался оглушительный лязг.

А потом на глазах у потрясенных зрителей бойцы обменялись парой сотен ударов, прежде чем Чэн Жэньмэй с небольшим перевесом одолел Се Лина, выбив у того меч.

Громовой Клинок победил. Казалось бы, другого и не следовало ожидать: выдающиеся способности, прославленная школа, превосходное владение клинком – он стоял на пороге настоящего мастерства и, как считалось, вот-вот войдет в пределы наивысшего постижения боевых искусств.

Но в этом-то и крылась загвоздка. Несмотря на все свое умение, Чэн Жэньмэй лишь едва-едва сумел одолеть этого безвестного парня. Так каким же станет сей незнакомец, если продолжит оттачивать мастерство и накапливать внутреннюю силу? Сохранится ли тогда столь незначительное преимущество?

Чэн Жэньмэй был потрясен до глубины души. Он не удержался от вопроса:

– Позвольте все же узнать, юный храбрец, кто ваш учитель и из какой вы школы?

Незнакомец задумался, словно припоминал собственное имя, и немного погодя ответил:

– У меня нет ни школы, ни учителя. Оттого и зовусь я – Янь Уши.

Чэн Жэньмэй не поверил. Да, противник его обращался с мечом не без шероховатостей, однако вместе с тем чувствовались те безыскусность и простота, о которых сказано, что великое остроумие похоже на глупость, – иными словами, подлинное мастерство таится под неприглядной личиной. Разве можно добиться таких результатов без наставлений прославленного учителя?

От глаз Янь Уши не укрылись сомнения Чэн Жэньмэя, но он не захотел ничего объяснять. Бросив меч хозяйке, он повернулся к даосу:

– В следующий раз я возьму другой меч.

Он имел в виду тот самый меч, что не успел захватить с собой во время поспешного бегства из дому, меч Тайэ.

Расстроенный Чэн Жэньмэй не знал, что и думать. Он кивнул:

– Сей Чэн с нетерпением станет ожидать вашего прибытия на гору Цинчэн, юный храбрец Янь.

Чэн Жэньмэю так и не довелось еще раз сразиться с Янь Уши. Однако имя его противника и впрямь разнеслось по всей Поднебесной: он присоединился к неправедной школе Солнца и Луны и померился силами с Цуй Юваном.

Чэн Жэньмэй никак не ожидал, что такой блестяще одаренный юноша, настоящий самородок, взявшийся словно из ниоткуда, не назвавший ни школы, ни учителя, по собственной воле отвернется от света и падет во тьму, сделавшись одним из последователей неправедного учения. Вспоминая изящество, что таилось в каждом движении Янь Уши, выдавая его знатное происхождение, Чэн Жэньмэй невольно приписывал ему несметные потаенные горести, вынудившие так поступить.

Но правда была куда проще. Вовсе не горести и не корысть двигали Янь Уши – ему всего лишь пришлась по душе обстановка в неправедной школе. Там он чувствовал себя вольготно, точно рыба в воде или птица в лесу. Его не сдерживали никакие оковы, он мог творить все что вздумается, даже и то, что выходило за грань понимания не только обычных людей, но и других адептов неправедного учения.

Школа Солнца и Луны всегда стояла в цзянху наособицу, ибо слыла неправедной, однако внутренними распрями и интригами ничем не отличалась от всех прочих школ Поднебесной. Разве что распри эти были гораздо более жестокими, неприкрытыми и кровавыми. Янь Уши в школе многие недолюбливали, особенно Сан Цзинсин, ученик Цуй Ювана. Он не единожды пытался сжить Янь Уши со свету, но не преуспел и страшно злился.

Положение Янь Уши окончательно упрочилось со смертью Хуан Янфэна – старейшины Солнца и Луны, положением уступавшего лишь ее главе Цуй Ювану. Причиной тому были не столько возраст, опыт и мастерство, сколько хитрый, изощренный ум. Попросту говоря, Хуан Янфэн отличался беспримерной жестокостью и вместе с тем в любых обстоятельствах умел находить неожиданные решения, потому Цуй Юван не мог без него обойтись. Впрочем, он действительно был одним из самых могучих бойцов неправедной школы.

Сан Цзинсин никогда не сражался с Хуан Янфэном, но видел, что они со стариком примерно на равных. И все же тот пал от руки Янь Уши.

– Почему вы убили его? – много лет спустя спросил Шэнь Цяо.

Приближался его день рождения. Шимэй Гу Хэнбо вернулась, и, хотя сам чжанцзяо предпочел бы отпраздновать по-тихому, обитатели горы Сюаньду решили устроить пышное торжество. Даже Ян Цзянь в далеком Чанъане прослышал о празднике и послал на гору старшего сына Ян Юна с богатыми дарами, дабы тот лично поздравил главу школы. В таких обстоятельствах никто не сумел бы остаться в тени.

Но пока все занимались приготовлениями, сам виновник торжества улизнул на задний склон горы, подальше от суеты. Напротив же устроился тот, кто подтолкнул его к побегу, и сейчас лениво потягивал вино, обдумывая, куда поставить камень в вэйци.

– Разумеется, чтобы обрести вес, – отозвался разомлевший Янь Уши. – Я присоединился к неправедной школе странствующим мечником без роду и племени и оказался один как перст: ни учителя, что указал бы мне путь, ни покровителя, что стал бы мне опорой. Всяк хотел меня или растоптать, или завлечь на свою сторону. Даже Цуй Юван спрашивал меня, не желаю ли я поклониться ему как наставнику.

– Вы отказались, – произнес Шэнь Цяо.

– Но ведь если б я согласился, разве не пришлось бы мне переменить имя? – заметил Янь Уши.

Шэнь Цяо невольно улыбнулся: Янь Уши, Без-учителя, превратился бы в Янь Юши, С-учителем. Вышло бы и впрямь неблагозвучно.

– Я слышал от учителя, будто бы Цуй Юван был таким же сумасбродом, оправдывая свое имя: Цуй-Своеволец. Раз вы не уступили ему, как же вас приняли в неправедную школу?

Янь Уши прищурился, глаза опасно заблестели.

– А-Цяо, что значит «таким же»?

Шэнь Цяо промолчал.

– «Таким же», – повторил Янь Уши. – Таким же сумасбродом, как я, – это ты хочешь сказать? Намекаешь, что я как Цуй Юван: думаю, будто мне море по колено?

Шэнь Цяо собирался кивнуть, но вдруг собеседник его подался вперед и вскинул ладонь: с кровожадным видом он тянулся прямо к шее даоса! Шэнь Цяо в страхе отпрянул, отразил атаку, и в мгновение ока противники обменялись добрым десятком ударов. Кто-то из них коленом задел доску для вэйци, подол одежд скользнул по ее поверхности, и камни смешались.

– Полно, я просто разыграл тебя.

И с этими словами Янь Уши отстранился.

Шэнь Цяо, в свою очередь, тоже опустил руку.

Янь Уши тут же его поддел:

– Будь на моем месте кто-то с дурными намерениями, ты бы так легко не отделался!

«Где бы еще найти того, чьи намерения дурнее ваших!» – подумал Шэнь Цяо.

Рисунок партии нарушился, но Янь Уши помнил каждый ход и невозмутимо принялся расставлять камни заново.

– Но ты прав, – продолжал он как ни в чем не бывало, – мы с Цуй Юваном и вправду похожи и действительно мним, будто нам море по колено. У таких людей, как правило, есть одна общая черта: при встрече с кем-то, обладающим исключительным дарованием и внушительной мощью, они не только простят ему грубость, но и понадеются найти в его лице достойного противника.

Шэнь Цяо подумалось, что Янь Уши не столько превозносил Цуй Ювана как настоящего удальца, сколько подчеркивал собственные выдающиеся способности.

– Как же сие связано с убийством Хуан Янфэна?

– Хуан Янфэн и Сан Цзинсин водили близкую дружбу: даже ложе делили с одними и теми же женщинами. Сан Цзинсину хотелось одолеть меня, но он не желал опрометчиво кидаться в бой, а потому счел за лучшее устранить меня руками Хуан Янфэна. Тот задумал подослать ко мне девушку: проведи я с ней ночь – и был бы отравлен ядом-гу.

– Ядом-гу? – Шэнь Цяо слегка удивился. – Любовным ядом-гу^[116]?

– Ядом, разрывающим душу. Человеку кажется, будто все его внутренности кромсают на мелкие кусочки. И когда проявляются признаки отравления, лишь особая пилюля может облегчить страдания.

Шэнь Цяо понял. Попадись Янь Уши на крючок, и с тех пор жизнью его всецело бы распоряжался тот, у кого противоядие.

– Эта девушка тоже была из неправедной школы? Вы убили ее?

– Эх, А-Цяо, А-Цяо, – цокнул Янь Уши, – вот я тебя и раскусил. Рассказываю тебе об ужасном яде, а ты мало того что меня не пожалел, так еще о ком-то постороннем забеспокоился! Неужто ждешь не дождешься, когда я умру, чтобы поскорее свести дружбу с каким-нибудь проходимцем?

Шэнь Цяо пропустил мимо ушей эти глупости и повторил вопрос.

Янь Уши усмехнулся:

– Знаю, ты всегда жалеешь сирых и убогих, но та девушка тоже была из неправедной школы. Хуан Янфэн выбрал ее не только из-за ослепительной красоты: она прекрасно владела искусством парного совершенствования Обоюдной Радости.

Сердце Шэнь Цяо сжалось:

– Неужели то была Юань Сюсю?

– То была ее младшая сестра по учению, ее звали Ян Юнь.

– А что случилось потом?

– А потом, – лениво отозвался Янь Уши, – я явился к ним как раз, когда они собрались обсудить случившееся, и на глазах у всех убил Хуан Янфэна.

Он как сейчас помнил их ошеломленные лица, в особенности Сан Цзинсина. Дело в том, что Сан Цзинсин и сам питал к Ян Юнь особое расположение и с большой неохотой согласился на замысел Хуан Янфэна. Однако он никак не ожидал, что Янь Уши не только останется цел и невредим, но еще и сумеет расправиться с Хуан Янфэном. Тот пускай и уступал в силе Цуй Ювану, однако был могучим бойцом – уж точно не из тех, что сами лягут под нож мясника. И все же Янь Уши при свидетелях, не взирая ни на кого, отправил старейшину на тот свет!

Потрясенный Сан Цзинсин не на шутку перепугался и в конце концов счел за лучшее не вмешиваться. Остальные же, втайне преследуя собственные цели, тоже остались в стороне.

После того случая имя Янь Уши стало известно каждому адепту неправедного учения. Теперь любой, кто хотел его обидеть, должен был хорошенько подумать, крепче ли его черепушка головы покойного Хуан Янфэна.

А потом случился еще один пустяк.

Ян Юнь мало того что не справилась с возложенной на нее задачей и не сумела отравить Янь Уши, но еще и как будто влюбилась в него, выразив намерение следовать за ним всегда и везде.

– Она сказала, что я одинок.

Рассказывая об этом, Янь Уши даже не вздохнул, лишь странно усмехнулся.

Ян Юнь сказала ему тогда: «Ты свободен точно ветер, приходишь и уходишь когда тебе вздумается, и все же ты один как перст. Даже в неправедной школе нельзя без друга, что помнит о твоем дне рождения, о твоих склонностях и предпочтениях и готов всегда позаботиться о тебе и всюду последовать за тобой».

– Какие трогательные и искренние слова, – заметил Шэнь Цяо.

Даже среди адептов неправедного учения встречаются те, кто способен на глубокое чувство, вот только волю чувствам они дают редко.

И ему вдруг вспомнилась Бай Жун.

Словно угадав его мысли, Янь Уши тихо хмыкнул и легонько встряхнул даоса, возвращая того к действительности.

– Выходит, ты тоже считаешь, что я одинок?

– Даже если каждый в Поднебесной останется один-одинешенек, Янь Уши никогда не будет страдать от одиночества, – ответил Шэнь Цяо, отводя его руку в сторону. – Человеческая природа изменчива, однако путь постижения боевых искусств бесконечен, для вас же следовать этому пути – вечная радость.

Янь Уши никогда не нуждался ни в чьем признании. Не искал он и единомышленников.

– Монах Шэнь, вы поистине хорошо меня понимаете, – улыбнулся Янь Уши. – Я и правда никогда не тяготился одиночеством. Однако теперь я переменил мнение.

Шэнь Цяо понял, что запутался.

Янь Уши никогда не придавал никакого значения дням рождения, в том числе собственным: стоило ему только пожелать, и любой день стал бы для него днем рождения. Но с Шэнь Цяо все оказалось иначе. Янь Уши изучил даоса как свои пять пальцев, но ему было мало, всегда будет мало: он хотел знать больше и больше. И даже день его рождения стал для главы Яня весьма значимым событием.

– Первый день начала осени^[117] уже почти наступил.

– По правде сказать, я и сам не помню свой настоящий день рождения, – ровно ответил Шэнь Цяо. Сие его ничуть не тревожило. Когда-то в это время года его нашел учитель, с той поры первый день начала осени стал его днем рождения. И Шэнь Цяо ценил этот день не потому, что то был его праздник, а потому, что с этого дня меж ним и его учителем, меж ним и школой Сюаньду установилась неразрывная связь.

Так вышло и с Янь Уши: прежнего главу Яня ничуть не волновало начало осени, но теперь это время стало для него особенным.

Издалека донесся приближающийся гул голосов: верно, это ученики пришли звать их к трапезе.

– Начало осени – это хорошо, – сказал Янь Уши.

Шэнь Цяо молча улыбнулся и опустил на доску последний камень.

Экстры с Weibo