1

Из архивной записи регулятора-библиотекаря, первого из слуг Совран:

Из архивной записи наблюдателя-библиотекаря корпусов знания и памяти:

Из архивной записи куратора-библиотекаря исследовательских проектов:

Из архивной записи надзирателя-библиотекаря, занимающегося оценкой животных:

Из архивной записи хранителя-библиотекаря перспективных долей:

На Анджиине проживали четыре с половиной миллиарда человек. Карриксы забрали для служения в мире-дворце чуть менее четырех тысяч.

Каждый седьмой умер во время перелета или стал жертвой болезни либо несчастного случая уже после прибытия. После того как человечество доказало свою ценность в глазах империи, все группы – а вместе с ними и отдельных людей, – рассеянные в первые дни после пленения, собрали вместе, как членов одной семьи, заблудившихся в глуши; исключением были около пятисот человек, отосланные с заданиями, известными одним только карриксам.

Новое пространство, куда их заселили, напоминало огромное здание, отведенное для людского муравейника, – оно было приспособлено для проживания куда лучше старого. Карриксы заполняли пробелы в своем понимании людей. Ванные комнаты снабдили диспенсерами с красным моющим гелем – раньше он подавался автоматически, стоило начать принимать душ. Появились приспособления для загадочных процессов стрижки и бритья, подрезки ногтей и ухода за телом во время менструации. Для тайных, постыдных сторон человеческой жизни создали значительно более пристойную обстановку.

Коридоры расширились, стены теперь слегка наклонялись внутрь, в воздухе витали свежие ароматы – смолы или соли. Странные запахи были вездесущими: пропитывая все вокруг, они делались незаметными. Люди обращали на них внимание, лишь когда приходили из общих помещений мира-дворца или садиков на крыше здания – там дул прохладный и легкий, как воздух горных вершин, ветерок, оттуда открывались захватывающие виды.

На востоке над планетой вздымались две огромные арки, выходившие за пределы атмосферы. Арки сверкали огнями – то были специальные украшения, а может, просто отблески миллионов окон. Ниже темнели, пробиваясь через облака, зиккураты, цепочка которых уходила к далекому горизонту.

Сад был меньше дворика перед анджиинской квартиркой Дафида. Одно-единственное дерево с багрово-коричневой корой и толстыми кожистыми листьями, грядка дикой мяты и непрестанно журчавший фонтанчик из черного металла и светлого камня, доходивший Дафиду до пояса. Он поражался тому, что это небольшое садовое украшение создает ощущение роскоши.

Маленький синен, похожий на помесь козы с каракатицей, закончил читать объявление, которое Дафид прослушал, зажимая веки большими пальцами. Головная боль не унималась. Он услышал шаги поднимавшегося по лестнице Джеллита, но не поднял глаз.

– Что-то не так? – спросили его.

– Очередной вызов от господина и повелителя, – ответил Дафид. – Экур хочет что-то сказать.

– Новое распределение обязанностей и ответственности?

– Выясню на месте, – сказал Дафид, тяжело поднимаясь на ноги. – У лаборатории визуализаций есть что-нибудь для меня?

– Все в докладе, – сказал Джеллит. Кажется, он хотел что-то добавить, но не стал этого делать, и Дафид без него спустился по широкой лестнице в корпус доли. Чиновник-синен следовал за ним.

Карриксы дали Кампару какое-то таинственное задание. И Рикару. И Джессин. Но все они, насколько знал Дафид, еще были живы, куда бы их ни послали. Ноэль, Синния, Илси и Иринна были мертвы. Из тех, кого Дафид знал по Анджиину, с ним остались только Тоннер, ненавидевший его, и Джеллит, ставший из полуврага союзником после того, как Дафид сообщил карриксам о готовящемся бунте людей. У обоих на руках была кровь, и это их связывало.

Для всех, кто не знал его прежде, Дафид был голосом карриксов. Человеком, к которому обращались, если им что-нибудь требовалось, и озвучивавшим требования империи. Высший жрец, посредник между народом и божественными хозяевами.

Он задержался у себя в комнате. Повсюду лежали стопки бумаг и заметок со списками обитавших здесь людей: кем был такой-то до вторжения карриксов, чем он занимается теперь. Чего ему хочется. Что ему нужно. Дафид взял полдюжины листков со своими заметками.

Нужный ему доклад еще не поступил. Ну конечно.

– Мне надо зайти в лаборатории, – обратился Дафид к надсмотрщику-синену. – Тоннер должен был передать мне новые данные. Здесь их нет.

Коробочка у него на груди издала влажный кашель, синен ответил тихими трелями и вздохами. Из коробочки донесся бесстрастный голос: «Что делаешь, делай».

Это не было разрешением, а значит, было полуугрозой. На виски давило так, словно он таскал на голове невидимую корону. Выйдя в общий коридор, он свернул вниз.

Возвышение людской доли повлекло за собой прибытие новой партии оборудования и материалов, заменивших привычные для людей устройства. Цистерны, холодильники, инкубаторы, белковые анализаторы, спектрометры и псевдолинзовые микроскопы в новых лабораториях были лучшими образцами техники карриксов, созданными благодаря знаниям и гениальным озарениям представителей тысяч других видов. Эти механизмы напоминали Дафиду причудливых обитателей приливных лужиц, разложенных по порядку любознательным ребенком. Одни предметы выглядели уродливыми, другие красивыми, третьи не поддавались пониманию.

Новым заместителем Тоннера стал высокий тощий мужчина по имени Бран – темноволосый, с нелепо выступающим кадыком. В прежней жизни он возглавлял один из лучших химических кооперативов Анджиина. Сейчас он с полудюжиной других членов новой команды Тоннера рассматривал нечто похожее на суставчатую спинку креветки, только величиной со стол. При виде Дафида у Брана загорелись глаза.

– Это статичная центрифуга, – с ухмылкой пояснил долговязый. – Дошло?

На языке у Дафида вертелся вопрос: «Где Тоннер?» – но с губ сорвалось:

– Статичная центрифуга?

– Ясное дело, – отозвался Бран. – Задаешь этой полуразумной штуковине силу и продолжительность ускорения, и получаешь гравитацию без вращения. Понятия не имею, как она это проделывает, но я никогда не видел такого обращения с гравитацией. Уму непостижимо.

– Где Тоннер?

– В старой лаборатории, – сказал Бран. – Обещал вернуться после полудня, но сами знаете, как оно бывает.

Дафид с синеном, не отстававшим ни на шаг, вернулся в общие помещения. Теперь он шагал чуть быстрее.

Когда люди впервые попали в собор, он выглядел средоточием чудес и ужасов, ошарашивая смешением невиданных организмов. Глубинная, тектоническая чужеродность порождала чувство собственного ничтожества. Сейчас Дафид автоматически огибал полукрабов величиной с собаку. При виде светящихся мошек, настолько мелких, что они выглядели ожившим светом, надо было задержать дыхание и пройти мимо, иначе они застревали в горле. Филархи Астрдейма со светящимися глазами и мельтешащими суставчатыми конечностями вразвалку проходили мимо, такие же привычные, как прежде – автобусы и велосипеды. Эддентики Лофа кишели в вышине, оменты и соуны тихо перещелкивались внизу. У каждого было свое место в мире карриксов, каждый выполнял свою функцию, служа хозяевам. Дафид уже почти не задумывался над тем, что не имеет представления об этих функциях. Сознание воздвигло стену между теми вещами, которые следовало знать, и теми, о которых можно было не думать.

Он пробрался через большую общую площадь, принадлежавшую всем долям, и пошел наискосок к стене с лабораторией, отнятой ими у пьющих ночью: коридорчику с высоким наклонным верстаком и знакомым оборудованием. Стеклянные кубы для ягод и недочерепах теперь пустовали. Тот проект завершен, другие начаты.

Время, прошедшее после отлета с Анджиина, плохо отразилось на Тоннере Фрейсе. Не только в физическом смысле. До их порабощения Тоннер был – пусть и временно – ведущим ученым планеты. Ранняя седина подчеркивала его молодость и бодрость. Теперь лицо заострилось. Не от старости, но по-стариковски. Он склонился над старым белковым анализатором. Пальцы сломанной, еще не зажившей руки торчали из лубка и шевелились, будто что-то искали. При виде Дафида Тоннер покачал головой.

– Новая лабораторная аппаратура – зряшное дело, – сказал он вместо приветствия. – Нам работать надо. Работать! А не терять полгода, разбираясь в управлении новым оборудованием. Институциональное знание дорого стоит. Его нельзя выбросить в помойку только потому, что наши тараканистые повелители одарили нас хорошенькими игрушками.

Переводчик на груди синена бормотал, передавая слова Тоннера. Дафид поежился и предостерегающе повел рукой: «Эта тварь подслушивает. Остынь».

– Это не я решаю.

– Я думал, теперь все решаешь ты, – бросил ему Тоннер. – Разве не ты – наш главный начальник?

– Сам знаешь, что нет, – возразил Дафид. Тоннер покосился на синена у него за спиной и подмигнул.

– Как скажешь.

– Меня вызвали к библиотекарю. Нужен твой доклад.

– Докладывать нечего, – ответил Тоннер и, взглянув в лицо Дафиду, пояснил: – Моей группе конец. Я обучаю новую и не могу сказать, что набранные тобой помощники сильно впечатляют. Бран заведует своей группой, Аддире хватит работы на двадцать лет, Абфоссу через пару лет будет пора на пенсию. И каждый воображает, будто лучше знает, как надо. Ни один хрен не готов делать, что ему говорят. У меня были люди! – На последнем слове голос Тоннера сорвался, и он помолчал, овладевая собой. – Так что да. Пожалуйста, сообщи тараканистым повелителям, что я всеми силами стараюсь ускорить процесс и у меня из-за настоящей работы не всегда есть время на записки с извещением об этом.

– Ты не мог бы объяснить, как обстоят дела сейчас? Хотя бы на словах.

Тоннер пожал плечами. Анализатор тем временем пискнул: началась фаза полимеризации. Тоннер оглянулся через плечо. Он выглядел совсем измученным.

– Для продовольственного самообеспечения потребуется вдвое больше гидропонных мощностей. Цистерны, освещение, фильтры, микроэлементы и все прочее. Похоже, мы сумеем приспособить те силикатные ягоды-микрофермы для более широкого использования, так что с мелким производством, в общем, справимся. Обучение новых людей анализу для трансляции белков – а это для них, видимо, важнее остальных наших занятий – займет не один месяц.

И он пожал плечами: «Какого черта тебе от меня надо?»

– Так. Удвоить гидропонные мощности, – повторил Дафид.

– Конечно. Для начала. – Тоннер уже отворачивался, но вдруг замер. – Ты слышал о них хоть что-нибудь?

О них... Джессин, Рикар, Кампар. Те, кого отослали.

– Нет, – сказал Дафид. – Пока ничего.

* * *

Слушая отчет Дафида, Экур-Ткалал перенес вес брюшка на четыре тонкие ноги. Грудной отдел и голова не шевельнулись, две мощные боевые конечности, черно-красные, упирались в пол. Это хорошо. Пока эти конечности стоят на полу, они не убивают. Четыре глаза двигались независимо друг от друга, словно каждым руководила отдельная мысль, а верхние руки на груди, похожие на лапы богомола, разогнулись, манипулируя зависшими в воздухе огоньками. Источника света Дафид не видел. Временами каррикс стрекотал или булькал себе под нос, но полуразумное устройство у него на горле молчало. Если в этих звуках и скрывались слова, они не предназначались для Дафида. Доставивший сообщение синен остался с ними – это было чем-то новым. И зловещим, как показалось Дафиду.

Пока каррикс заканчивал свою работу, Дафид ждал. Помещение, которое он про себя называл кабинетом хранителя-библиотекаря, было тесным; из переходов позади него доносилось пение других карриксов, обращавшихся друг к другу. Экур еще раз передвинул светящиеся объекты и заговорил.

Не искаженный аппаратами, его голос напоминал птичье пение, но был более басовитым, медленным и угрожающим. Человеческий голос, синтезировавшийся полуразумным устройством, был лишен всякого выражения. Дафиду почудилось, что в нем сквозит пренебрежение, но, возможно, он был не прав.

– Для империи важны ваши старания заставить один вид животных питать другие виды. Нам также интересны ваши работы по созданию визуальных изображений и гравиметрических линз. Вы направите усилия на эти две задачи. Другие виды человеческой деятельности неинтересны. Прочие ваши усилия неэкономичны и будут прекращены. Переориентируй свою долю на эти полезные задачи.

– Я понял, – сказал Дафид. – Будет сделано.

– Каракули, изображающие животных, бесполезны для меня. Ты будешь должным образом оформлять свои доклады.

Дафид опустился на колени и широко раскинул руки, прижимая ладони к полу.

– Я не знаю, как это делается.

– Он тебя проинструктирует. – Экур-Ткалал одной верхней рукой указал на синена. – Совран находит вашу долю достойной интереса. Приготовьтесь приносить больше пользы империи. Ожидайте назначения в тысячу миров.

– Э-э, но ведь нас здесь всего около трех тысяч, – удивился Дафид.

Каррикс сместил центр тяжести. Три его глаза остановились на человеке.

– Да. Ваша популяция пока недостаточна для будущих нужд.

– Вы доставите с Анджиина других? Новых людей?..

– Вы будете плодиться здесь для нужд империи. Доля, не способная поддерживать свою популяцию, бесполезна и будет выбракована.

Воздух стал разреженным. Дафид задыхался.

– Я не знаю... то есть...

– Если вам требуется что-нибудь для поддержания популяции молоди, перечислите свои потребности. Если они не будут избыточными, их удовлетворят.

– Наши дети... наша молодь взрослеет медленно, – сказал Дафид. – Они медленно растут. И нуждаются в обучении.

– Я осведомлен об этом, – сказал Экур-Ткалал. – Воля Совран простирается на многие эпохи. Начните немедленно. Подготовьте их ко времени, когда мы найдем им применение.

«А если наши не захотят?» – подумал Дафид. Но ответ был известен заранее. Тот же, что всегда: «Найдите средства, или они будут убиты».

– Я понял, – сказал он. И, черт побери, он действительно понял.

2

Рой прохаживается вдоль длинной стены физической лаборатории, заложив руки за спину. Рядом работают другие – совершенствуют метод создания эффекта линзы, предупредившего анджиинцев о приближении неизбежного. Их это не спасло, но если враг, бессмертный враг, которого карриксы, не ведая того, протащили в собственное логово, разработает такую же технику, карриксы будут о ней знать. Блеск империи в который уже раз станет ярче благодаря покоренным ею животным.

В темнице сознания роя сражается мертвец.

Джеллит – первый захваченный роем мужчина, единственный, кто до того был знаком с насилием, и единственный, в чьей душе остался рубец от этой травмы. Рой не знает, объясняют ли эти отличия большее стремление нового тела к самоутверждению. К борьбе за власть. К отрицанию уже настигшей его смерти.

– Ты в порядке? – спрашивает кто-то из физиков. Это женщина, ее зовут Кэди.

Рой кивает.

– Голова кое-чем занята, – говорит он.

В этот день он решился открыться Дафиду.

«Да бога ради! – фыркает мертвец в хаосе роевого сознания. – Опять? У тебя этих „сегодня я намерен ему рассказать“ больше, чем „последних сигарет“ у Илси».

Шутка находит отклик, но не у роя. Возможно, он исходит от Эмир Кинред или от Илси Янин. За это время они слились друг с другом. Эмир – первое человеческое существо, захваченное развернувшимся на поверхности Анджиина роем, – теперь растворилась в нем до такой степени, что ее мысли трудно отличить от мыслей роя. Лишившись плоти, Илси Янин утратила отчетливость и расплывается по краям, как акварель в сыром помещении. Рой только начинает каталогизировать способы влияния тела на разум. Стань они известны ранее, он бы вряд ли переместился в Джеллита. Но для роя столько всего происходит впервые. Он узнает столько всего задним числом.

«Да, ты рад бы еще раз меня убить, – говорит мертвец. – Господи, как же ты жалеешь себя. Ах, бедняжка, убитые тобой плохо тебя поддерживают!»

«Многого от нас хочет», – отзывается эхо, в котором еще различима Эмир Кинред.

Рой задерживается у одного из мест подключений датчиков. Устройство выглядит как провод, заключенный в стеклянную трубку втрое выше Джеллита и толщиной с его большой палец. В ходе эксперимента нужно распознать помехи в сверхдлинноволновом электромагнитном резонансе. В случае удачи возникнет счетная линза. При неудаче сигнал превратится в бессвязный шум. Вокруг них планета испускает невидимые остальным магнитные импульсы, вибрирующие от информации, которую рой регистрирует, еще не умея ее расшифровывать. Рой – орудие войны. Шпион, посланный, чтобы собирать и передавать все получаемые им сведения в неизвестные ему миры. Он создан для как можно более долгой жизни, но не для вечности.

– Хочешь, я закончу опыт? – говорит Кэди и слегка хмурится. – Неплохо бы побыть вдали от дома.

– Что-то не так? – спрашивает рой, потому что такой вопрос задал бы Джеллит.

– Нелады с соседями по комнате.

Рой издает резкий короткий смешок, который не исходит, кажется, ни от кого из троих захваченных, а может быть, исходит от всех троих.

– Спасибо, – говорит он. – Ловлю на слове.

– Как-нибудь сочтемся, – говорит Кэди, и рой уходит.

Нынешняя комната – его первое личное пространство со времен Анджиина. Эмир Кинред жила рядом с Домом ученых, в небольшом съемном лофте с желтой дверью и чужим котом, приходившим по ночам через окно. Рой помнит, как тесен был тот лофт, как его чувства устремлялись к небу, пока Эмир вопила в смятении и ужасе внутри его полуразвернувшегося сознания. Рой тогда был почти лишь только механизмом, техническим устройством с настолько сложной программой, что она едва ли не равнялась инстинкту.

Теперь у него есть комната, отведенная для Джеллита, но ее выделили после смерти Джеллита, так что по-настоящему этот маленький столик и две широкие металлические скамьи принадлежат рою. Кухоньку, где он готовит себе еду, не приходится ни с кем делить. И узкая кровать из полимерной пены принадлежит ему одному.

Но теперь, в зависимости от того как пройдет предстоящий разговор, все может перемениться.

Рой помнит, как сохло во рту у Эмир, когда та впервые зазывала понравившуюся девушку к себе в комнату, и почти клиническую реакцию Илси на первые предложения эротического свойства. Он помнит, как Джеллит украдкой от Джессин, спавшей в соседней комнате, проводил к себе девушек, как тихо они сходились, чтобы не разбудить его сестру. Он помнит и себя с Дафидом, и то, как утешительно это было для тела Илси. Странно подумать, что те времена могут вернуться, что прежний огонь может разгореться заново. Если Дафид узнает, что его любимая не умерла, а только изменилась...

«Я уже умерла, когда ты поцеловал его моими губами, – говорит Илси. – Все, что было между вами, – ложь».

В каком-то смысле это так, а в каком-то – нет. Рой не мог обнаружить перед Дафидом некоторые аспекты своего «я», хотя из воспоминаний трех людей вывел истину: даже самое романтическое совокупление не бывает предельно честным, если предельная честность вообще возможна.

«Рационализация, – говорит Джеллит. – Ты скрываешься в тылу врага и оправдываешь этим любые свои деяния, даже самые ужасные. Бедный герой, как тебе тяжело!»

Но рой, впервые обретший сознание, не обладал способностями, нужными для любви. Все, что он знает о любви, о сексе, о сердечных затруднениях, он взял у Илси Янин. Из ее тела, из ее разума. Его влекло к мужчинам точно так же, как ее. И все было так же сложно, как у нее. Занимаясь любовью, он закидывал руки, потому что ей так нравилось, он прижимал Дафида, потому что этого требовала ее жажда, впускал Дафида в ее плоть с самолюбивой радостью, не свойственной изначальному рою, хотя теперь она в нем поселилась.

«Нельзя ли без этого, пожалуйста», – говорит Илси, и рой ощущает ее стыд и унижение, словно она стоит перед ним совершенно голая – и перед Эмир с Джеллитом. Рой поднимается на цыпочки, как делал, волнуясь, Джеллит. Это естественное движение. Бессознательное. Рой утомлен, и рубаха, произведенная механизмами карриксов для подданных-людей, липнет к спине от дневного пота.

Сегодня он сообщит о себе Дафиду, расскажет ему все, что скрывал, – но не так. Он очистится телесно, а уж затем придет эмоциональное и метафорическое очищение. Рой говорит себе, что оно не замедлит явиться.

После душа рой стоит голым перед узким зеркалом, оценивая занятое им тело. Его клетки, его строение по большей части унаследованы от Джеллита. Шрам на боку – от происшествия, которое случилось с Джеллитом в детстве. Тот, что на бедре, – от насилия, испытанного в плену у карриксов. Ядерный код ДНК – в основном врожденный, от Джеллита. Суперструктура роя направляет Джеллита и распоряжается им, давая телу возможность стать тем, чем ему предназначено стать: подслушивающим устройством, передатчиком, химическим анализатором. Все эти стороны его бытия сейчас представляются маловажными.

Он берет свежую одежду, вскрывает восковую упаковку и натягивает штаны и рубаху – точно такие же, как прежде, те, что другие ожидают на нем увидеть. В зеркале он выглядит... красивым? Миловидным? Он улыбается улыбкой Джеллита. И улыбкой Илси, хотя она играет на губах Джеллита. Это другая улыбка.

– Хорошо, – говорит он вслух. – Пора.

* * *

Войдя в комнату, рой сразу понимает: Дафид в отчаянии. Оно сквозит в запахе его кожи, в позе, в чертах лица и в еле слышном вдохе, означающем, что мыслями он не здесь.

– Трудно пришлось с начальством? – спрашивает он голосом Джеллита.

Дафид улыбается – коротко, но искренне.

– Да, новые проблемы. Ума не приложу, что делать.

– Хочешь об этом поговорить?

Дафид, пожав плечами, садится к столу. Столики в его кухонном уголке – из черного ламината, а кресла – чуточку шире и выше, чем надо. От этого сидящие в них люди выглядят детьми.

– Все было проще, пока была... не знаю. Надежда? Иногда мне казалось, что надежда есть.

Сердце роя сжимается. Это о нем. Это о той минуте, когда он сообщил о себе и о великой войне, которую ведет. Когда нашелся союзник в борьбе против карриксов. Для него это было чудом, и снова будет чудом. Рой набирает воздуха в грудь.

«Он думает, что ты умер вместе с Илси, – говорит Джеллит. – Он думал, что ты был вшит в нее как дополнительная программа. Он не знал, что ты ее съел. Не знает, что ты ешь людей».

Рой противится этой мысли. Он ему такого не говорил.

«Ты позволил ему так думать, – говорит Илси. – Ты знал. Тебе еще тогда хватило ума скрыть, как это делается. Если бы он понял, что́ ты сотворил со мной на самом деле...»

Рой идет к шкафчикам Дафида. Там почти нет еды, а та, что есть, – скудные, отдающие безысходностью пайки на крайний случай. Шкаф роя пуст. Но есть чашки для воды, и чайник, чтобы ее вскипятить, и коробочка с янтарным гелем, уже початая. Этот гель – подделка под любимый чай Тоннера Фрейса. Рой включает чайник и выставляет коробочку, словно напоказ.

– Все меню у нас будет во вкусе Тоннера.

– Я мог бы попросить его готовить не только то, что он любит, но вряд ли он послушается, – говорит Дафид. В его глазах светится улыбка, и рой чувствует прилив удовольствия оттого, что доставил ему удовольствие. Чайник щелкает и начинает греться.

– От нее нет вестей, – говорит Дафид. – Ни от кого нет вестей. А я думал, что будут. Строго говоря, они у меня в подчинении, только я не совсем понимаю, что это значит.

«Он думает, что ты пришел ради Джессин, – говорит Джеллит. – Ему и в голову не приходит, что он тебе нравится, он думает, что через него ты хочешь держать связь с моей сестрой. Он тебе не друг. Вы и на Анджиине не приятельствовали. И не питали друг к другу романтических чувств. Ты все переживаешь в одиночестве. Не будет тебе того, чего ты хочешь».

Рой ложечкой перекладывает в чашки гель, который позже растает в воде. С глазами у него непорядок. Пощипывает от слез. Дафид притворяется, будто ничего не замечает, приписывая эти чувства тоске брата по сестре. Недопонимание на всех уровнях.

– Это ничего, – говорит рой Дафиду. В этих словах заключено с полдюжины разных смыслов.

Рой заварит чай, отдаст Дафиду чашку и тогда скажет. Война против карриксов продолжается. Прежний шпион – здесь, во плоти его любимой. Он по-прежнему собирает сведения, которые могут повернуть ход войны – не в пользу империи. Быть может, они еще найдут способ испепелить мир карриксов.

Вода закипит, гель растает. Он скажет.

«А остальное? – спрашивает Джеллит. – Ты намерен рассказать, как протаскиваешь вовне собранные данные? Как ты отломил от себя кусочки и спрятал на тех, кого отослали? Расскажешь, что, оказавшись в зоне досягаемости твоих приятелей на той стороне, они взорвутся, будто ручные гранаты? Давай, скажи, что тебе поручено убить еще одного его друга. Увидишь, как он тебя за это полюбит. Мы все увидим».

Вода вскипает.

Он признается не сегодня.

3

Джессин держала рядом с койкой устройство – стеклянные панели длиной чуть больше двух ладоней, разнесенные примерно на ширину ладони. Поставленное на попа, оно напоминало прозрачные ящики, в которых дети держат насекомых, чтобы наблюдать, как те роют ходы и строят гнезда. Только здесь пространство между панелями было заполнено не песком и букашками, а белой массой, собранной с тридцати пяти сложных симбионтов, которые они называли «ягодами», хотя это были вовсе не ягоды. Масса состояла большей частью из силикатной основы, служившей пищей для миллиардов микроорганизмов: сложная система, вроде кораллового рифа в теплом море. Она была настолько сбалансированной, что Джессин раз в день вливала туда полчашки глюкозного раствора, раз в неделю убирала горстку похожего на крысиные какашки осадка и ежедневно снимала порцию прозрачного, горького, вяжущего бульона, не позволявшего массе пожирать саму себя.

Окрашивание массы в красный или желтый цвет означало, что в маленькой экосистеме нарушилось равновесие, и тогда Джессин добавляла в сахар немного кислоты, пока цвет не исчезал. Черный или зеленый означали проникновение загрязняющих организмов, и тогда она стерилизовала все устройство.

Перед тем как она покинула мир-город карриксов, Тоннер изготовил для нее сухую затравку на три перезапуска системы. Одну Джессин уже истратила, но она была уверена, что нашла источник загрязнения и устранила проблему.

Вот и все ее право на ошибку. Если смесь испортится более двух раз или устройство разобьется, ей конец. Пока устройство цело и действует, она будет в порядке, до того момента, когда ее убьет что-нибудь другое. Она уже забыла, с каких пор перестала числить старость среди возможных причин смерти.

Корабль снова дернулся и задрожал, потом, казалось, покачнулся под ней. В жидкой массе взметнулись мелкие пузырьки. Джессин глубоко вздохнула и сквозь зубы выпустила воздух. За время, проведенное в асимметричном пространстве, она привыкла к тихому пульсирующему гулу корабля, а потом – к равномерному визгу, когда они вернулись во вселенную с известными и понятными свойствами. Эта новая турбулентность ее встревожила.

Дверь открылась, и в помещение втиснулся синен: длинный нос синена, неправильные козлиные глаза и бескостные конечности. Жуткая голова достала бы Джессин до середины груди – если бы она поднялась на ноги. Но она не стала этого делать.

Синен стал издавать влажные, хлюпающие звуки; коробочка у него на горле преобразовывала их в ровный, невыразительный голос: «Первые корабли приземлились в центральном лагере. Мы будем на поверхности через... – полуразумный переводчик запнулся, – сорок пять минут. Приготовься присоединиться к своей группе».

– Буду готова, – сказала она, и коробочка, лежавшая рядом на матрасе, хлюпнула, будто кто-то бросил в воду рыбу. Синен развернулся и заковылял прочь, не закрыв за собой дверь.

Она заметила, что переводчик запнулся, когда синен кашлянул. Интересно, как синены понимают время, если выражение «сорок пять минут» настолько сложно перевести. Корабль снова накренился, палуба басовито скрипнула. Джессин захихикала. Неужели инопланетные убийцы и рабовладельцы протащили ее через полгалактики для того, чтобы она умерла из-за технической неполадки? Впрочем, корабль не развалился, так что она встала и принялась собирать вещи.

Было трудно сказать, как давно она покинула мир карриксов. Кампара с Рикаром забрали до нее, поручив им другую работу на благо империи. Она позволяла себе надеяться, что это последние издержки карьерного роста человечества. Но однажды Дафид явился к ней с застывшим лицом и двумя мягкими лотарками. Библиотекарь их доли счел, что для нее есть работа. Место надежного маленького винтика в гигантском механизме. Она заплакала, и Дафид тоже заплакал. И Джеллит. Но они не пытались отказаться. Не сопротивлялись. Сколько бы Дафид ни толковал о будущем восстании, люди твердо усвоили один урок: они бессильны. И вот она здесь, на своей койке, и время больше ничего не значит.

Она вспомнила старинные рассказы о пленниках, вырезавших метки на тюремной стене. Раньше она не понимала зачем. Не понимала, как время может стать невыразительным. Проходить незаметно. Теперь она узнала.

На корабле не было смены дня и ночи. Она спала, когда спалось, и просыпалась, не ведая, как долго пробыла в беспамятстве. На корабле были табло, и плоские, и объемные, но если среди них и имелись часы, карриксы не рассказали своим подданным, как считывать показания. А продолжительность дня на планете-тюрьме была не такой, как на Анджиине. Почем ей знать, может, время основывалось на релятивистских эффектах и асимметричной физике?

Когда-то она жила в Ирвианском научном медри, но вопрос о том, как давно это было, звучал несмешной шуткой. Может, прошли годы – она не знала, да это и не было важно. С момента ее ухода из развалившейся рабочей группы – тогда она в последний раз видела человеческие лица – миновало сколько-то дней или недель, но опять же, она не знала, сколько именно. Она жила мгновением, потому что ничего другого у нее не осталось.

«Что есть, есть» – эхом отозвалось в мозгу, и она, содрогнувшись, выкинула из головы эти слова.

Снова турбулентность. Из общего помещения донесся вскрик серокрылой мыше-бабочки – они называли себя эуруками Лидиандара, – затем голос синена, словно палкой ударили по палке. Трудная работа – держать в узде целый зоопарк пленников. Она бы пожалела несчастных синенов, если бы чуть меньше их ненавидела. В носу защекотало от острого запаха. Возможно, какой-то феромон. Это сообщение ее не касалось. Корабль дернулся, ее вес опять удвоился. Живот скрутило. Если затошнит, надо бы добраться до туалета. Если нет, лучше перележать в койке. Решать, что более вероятно, пришлось дольше, чем хотелось бы, но она рискнула остаться на кровати.

Тряска усилилась, потом сошла на нет. Снова изменился шум двигателей. Корпус корабля задрожал от последнего толчка, и стало тихо. Отсчитав еще пять долгих медленных вздохов, Джессин полежала на спине в ожидании, пока не уймется живот. Она уже собралась встать, когда заговорил корабельный полуразум. «Начинается разгрузка. Вы будете направлены в надлежащие рабочие группы для инструктажа. Принадлежности можно оставить в месте нынешнего пребывания».

Куда бы они ни летели, они прибыли.

Она проверила незаменимое стеклянное устройство, сохранявшее ее рассудок. Ни трещин, ни течи, только содержимое чуточку взбаламутилось. Страшно не хотелось оставлять его здесь, но и брать с собой тоже не хотелось. Что ни говори, в рюкзачок не влезет – и все же ей было жаль.

Общее помещение кишело инопланетянами. Двое эуруков быстро кружили под потолком. Неуклюжая камнекожая тварь с дюжиной черных глаз, шестью двусуставчатыми ногами и клювами у оснований лап волокла на спине мешок. С ней Джессин еще ни разу не говорила. Полдюжины ракообразных «настоящих людей» с Ханника перещелкивались клешнями и шипели, то ли ссорясь, то ли рассказывая анекдоты, то ли признаваясь в вечной любви. Откуда ей знать? Синен, тот, что отдавал приказы и вел всем счет, совещался с пятью мягкими лотарками. Один мягкий лотарк оглянулся на нее. Внимание этого приземистого длинноногого создания заставило Джессин отпрянуть, и ее сердце забилось чаще. Она не сделала ничего, чтобы навлечь на себя их гнев, и все же лотарки ее пугали. Такие же твари у нее на глазах убивали людей и поедали убитого сотоварища. Лотарк указал ей в сторону коридора, и она восприняла его жест как приказ.

Этот проход всю дорогу стоял закрытым. Теперь он открылся, и Джессин осторожно вошла в него. Свет в конце прохода отличался от искусственного освещения на борту. Что-то вроде солнечных лучей под вечер. Ее кожу тронул свежий ветерок, и сердце... то ли замерло, то ли забилось вдвое быстрее. Она ускорила шаг.

Четыре корабля карриксов стояли на земле, образуя неправильный полукруг. Это были не те огромные корабли-города, что явились покорять Анджиин, а другие: высотой всего в дюжину этажей, бронзовые с черным. От них к голой светлой земле тянулись выдвижные пандусы. Щурясь от света, Джессин спустилась по своему трапу. Две-три сотни существ десятка разных видов суетились на импровизированном дворе-полукруге; некоторые походили на людей. Посередине стояли два здоровенных каррикса в бледно-зеленых панцирях. У Джессин заслезились глаза – но не от избытка чувств. Просто свет был слишком ярким.

Солнце здесь было больше и белее анджиинского. Небо от избытка кислорода приобрело голубой, как у яйца малиновки, цвет. Белые облака отливали розово-золотым оттенком раннего заката. Сверху их подсвечивало что-то яркое. Аромат свежей травы и мяты опьянил Джессин, свыкшуюся с металлическим запахом корабля. Респираторов не раздавали, и она решила, что здешняя атмосфера не смертельна для людей. От нескольких глубоких вдохов голова пошла кругом.

Дойдя до конца трапа, Джессин подняла голову, устремив взгляд к опускавшемуся на площадку пятому кораблю. Она ожидала увидеть пламя и услышать рев двигателей, но корабль прожужжал, как тысяча растревоженных ульев, коснулся земли и погас, выпустив вместе со сходнями только волну тумана.

Не зная, куда идти и что делать, Джессин стояла в ожидании указаний и раскрытым ртом ловила свежий воздух. Сквозь траву и мяту пробивался петрикор – запах близкого дождя. Этот запах перенес ее в анджиинское детство и едва не довел до счастливых слез. Поодаль от скопления кораблей росла черно-зеленая рощица. Аналоги растений, решила она. Цвет подходил для фотосинтетических форм жизни. Дальше было что-то вроде остатков строений или скелетов инопланетных гигантов.

Чем бы они ни были теперь или раньше, в них проглядывала своеобразная красота.

Кто-то нетерпеливо затеребил ее. Синен – с их корабля, а может, и другой – уже несколько секунд добивался ее внимания.

– Тебе туда, – не в первый раз повторил он, указывая квазищупальцем на пандус дальнего корабля. – Тебе надо теперь к ним. Иди. Иди иди иди.

Джессин крепче сжала свой рюкзачок и послушно заспешила через двор. Около дюжины инопланетян сбились в плотную группу. Эуруки и «настоящие люди», а еще длинноклювое существо – птица птицей, только без перьев и крыльев, – и продолговатое создание в серой раковине, ростом с диван и с сотнями крошечных ножек, похожих на оборку юбки.

А на краю группы – человек.

Джессин не знала его, но очень хотела, чтобы он был ей знаком, и мозг безостановочно подбрасывал имена. Почти что Лоррин Хант, вместе с которым она проходила курс введения в математические системы. Почти что Карвин Мур из газетных заголовков ее детства. Незнакомый, он был человеком, и уже поэтому казался родным.

Ростом немного меньше Джеллита, на голове – густые темные кудри, припорошенная сединой борода. Кожа тепло-золотистого цвета, светлее, чем у нее. Он плакал, глядя вверх. Джессин проследила за его взглядом, но увидела только облака в небе.

– Вы в порядке? – спросила она.

В ответ он простонал. И только потом:

– Впервые вижу столько неба с тех пор... как меня забрали с Анджиина. И солнечного тепла. И свежего воздуха. – Он оторвал взгляд от обширного мира вокруг них и перевел на Джессин. Улыбка – как у серинтистского святого с иконы, но смешок теплый, хоть и горестный. – Пожалуй, я не совсем в порядке.

– Не совсем в порядке – это нормально, – успокоила его Джессин. – Беспорядок – это прекрасно.

Он вытер глаза рукавом рубашки:

– Вы держитесь лучше меня.

– У меня в мире-дворце было окно, – сказала она. – Мне выделили комнату с видом наружу. Поэтому шок, наверное, не так силен.

– О... – протянул он, на что-то намекая. Она кивнула – «продолжайте», – и его улыбка стала неуверенной. – Кажется, такое было в группе Алькора и нигде больше.

– Да, это мы. Начинали как группа Тоннера Фрейса, но, думаю, теперь говорить так уже нельзя.

– Это вы сошлись с большими дядями? – спросил мужчина. – Ну то есть, я вам не судья. Каждый выживает, как может. Но ведь это Алькор сдал пытавшихся сопротивляться, да?

– Все было сложно. Я до самого конца ничего не знала. Дафид... он мыл посуду в моей лаборатории, пока не пробился на самый верх.

– Повышение на поле боя, – кивнул мужчина и протянул ей руку. – Гаррал Пэр. Когда-то, давным-давно, возглавлял кафедру археологии в Хиббринском медри.

Она поставила рюкзак и пожала руку. Та оказалась приятной на ощупь.

– Джессин Коул. Адъюнкт на биофаке Ирвиана. Рада познакомиться, Гаррал.

Он задержал ее ладонь чуть дольше обычного, затем, похоже, спохватился и выпустил.

– Извините, мы ведь не встречались в то время? Мне чудится что-то знакомое.

– Я вас не помню, – сказала она, – но и мне вы кажетесь знакомым. Так что, может быть?..

Их прервал людской гомон. Три человека – двое мужчин и женщина, все в стандартных рубахах, – шагали к их группе вместе с еще одним серым «диваном» и двумя недоптицами. За ними ковылял синен, по сторонам струились на лапах-ножах рак-хунды. Группа стала плотнее, и Джессин непроизвольно придвинулась ближе к Гарралу. Недоптицы, тихонько чирикая, стукнулись клювами, но полуразум не стал переводить: значит речь, если это была речь, не предназначалась для их ушей.

Синен замахал квазищупальцами и издал пронзительный свист – такого Джессин еще не слышала. Группа зашумела в ответ – недоптицы защелкали клювами, эуруки тоненько взвизгнули, создания в серых раковинах басовито зарокотали, а полуразумы на груди людей заговорили человеческим голосом:

– Я буду заниматься надзором за вашей группой и ее обеспечением, – объявил синен. – Вы можете называть меня Третьим Садовником. Со всеми запросами и заботами обращайтесь ко мне. У других можете спрашивать только о моем местонахождении. Поскольку я буду размещаться здесь, в центральном лагере, вам дозволено также обращаться ко мне... – голос запнулся, – через свои научные дневники. Они будут вручены вам до выхода из лагеря.

– Выход из лагеря, – повторил Гаррал, кажется, не заметив, что сказал это вслух.

Если полуразум и перевел его слова, Третий Садовник сделал вид, что ничего не услышал.

– Планета, на которой вы находитесь, называется Миром. До недавнего времени она контролировалась нашим врагом. Стратегические и тактические победы пятого военного корпуса привели к захвату планеты, не дав ему возможности ее стерилизовать. Это открыло новые возможности для карриксов. Вы были взяты из своих долей как индивидуумы, обладающие опытом и умениями, нужными для лучшего понимания врага. Вы будете обследовать и изучать окружающие районы, насколько позволяют ваша природа и ваши способности, и передавать мне обретенные знания и понимание.

Синен помолчал, словно давал им время усвоить сказанное. А может, перевод для других видов занимал больше времени, и он ждал его окончания. Новая женщина, причисленная к их группе, поймала взгляд Джессин и кивнула. Джессин улыбнулась в ответ.

– Мир еще не сделан безопасным, – продолжил Третий Садовник. – Некоторые из вас, возможно, столкнутся с ловушками, оставленными врагом. Некоторые встретятся с незнакомыми опасностями. Они интересны только как объект изучения. Вы продолжите доказывать свою нужность для карриксов посредством полезных открытий.

– Умирать не разрешается, – вставила Джессин. – Это снижает продуктивность.

Гаррал закашлялся и прикрылся ладонью, пряча улыбку. Джессин опустила глаза. Третий Садовник не удостоил их вниманием.

– Вы должны также изучить процедуру эвакуации. В прошлом враг иногда уничтожал вынужденно оставленные им планеты. Возможно, они вернутся сюда и попытаются это сделать. – Он снова помолчал, смещая центр тяжести взад-вперед, словно ребенок, раскачивающийся на качелях. – То, что мы делаем здесь, редко делалось в прошлом. Существует вероятность, что наша работа откроет путь к поражению врага. Вы сделаете все, что в ваших силах. Карриксы смотрят на вас.

4

На Анджиине Рикар работал в Ирвианском научном медри и перед началом атаки пытался пробраться к Деннии через весь город. Но так и не нашел ее до падения Анджиина. Денния погибла в мире-тюрьме, как и другие участники мятежа Остенкура. Он это помнил, и все равно бежал по улицам, очень похожим на знакомые ему, пытаясь останавливать транспорты, которые неизменно оказывались вне его досягаемости.

Он заставил себя проснуться, чтобы сон прервался, и стал лежать в тусклом полусвете камеры с ноющей челюстью. Рано или поздно зуб сломается, и бог весть что тогда будет. На боевом корабле карриксов насчитывалось около дюжины людей, и едва ли среди них были дантисты. Он представлял себе, как удивятся карриксы: почему бы просто не отрастить новый зуб? И почему сломанный зуб должен болеть? Они могут убить его между делом, как дефектного. Все варианты казались равновероятными.

На корабле не нашлось ничего похожего на часы, и было непонятно, как долго он проспал. Он не чувствовал себя отдохнувшим, но это еще ни о чем не говорило. Возможно, он провел в забытьи несколько минут или полдня, а потом очнулся с тем же ощущением – будто он вязнет в густом воздухе.

Не закрыть ли глаза, чтобы снова уснуть? Но сновидение, кажется, не собиралось вернуться. Полежав, он сел на кровати, подпер голову ладонями и стал растирать ноющие виски и скулы. В животе заурчало. Он злился, испытывая чувство голода. Злился на собственное тело, требовавшее повседневного ухода.

Были времена, когда Рикар Доматин строил планы на жизнь. Работа в Ирвианском медри, затем – более высокая должность в Хаузенском образовательном медри, и наконец – ранний выход на пенсию и обеспеченная жизнь дома, в Даяне. Три десятилетия. Может, два с половиной. В те времена это не казалось несбыточным. А теперь выглядело смешной детской фантазией.

Корабль, на котором он служил, был огромным, но ему отводилось строго определенное место: один из многих животных, взятых в слуги карриксами. Попав в мир карриксов – как давно это было! – он словно оказался в огромном зверинце, и вся империя карриксов представилась ему таким же безумным скоплением живых организмов.

За время пребывания на корабле он изменил свои взгляды. Были места, куда допускались животные вроде него. Унизительное взаимодействие с ними поручалось карриксам из низших каст. Однако главные помещения корабля принадлежали хозяевам. После прибытия сюда людей синены провели нечто вроде инструктажа, объяснив, что покинуть отведенные им комнаты означает обречь себя на смерть. Рикар поверил им и не стал пробовать. Он держался комнат и коридоров с бронзовыми стенами, вслушивался в гул и рокот корабля, проходившего то ли сквозь асимметричное пространство, то ли через обычное, хорошо знакомое – и изо всех сил старался не сойти с ума.

Сохранение рассудка теперь занимало большую часть его времени. Иногда он вспоминал признание Джессин: без лекарства душевная болезнь возьмет над ней верх. Тогда он почти не почувствовал жалости. А теперь гадал, что с ней, где бы она ни была. И спрашивал себя, увидится ли с ней еще раз, будет ли у него случай извиниться за презрение и отсутствие жалости. Он надеялся, что будет, но не слишком на это рассчитывал.

В животе снова заурчало, и на сей раз он испытал легкое неудобство, слишком легкое, чтобы называть его болью. Он поднялся с койки, натянул одежду, которую стянул, ложась в постель, повесил на шею переводящий полуразум и пошел проверять, где Кампар – у себя или нет.

В отведенной животным части корабля было кое-что общее с лабораториями мира-дворца карриксов и с трюмом, в котором мучились пленники после Анджиина. Холод, как на тюремном корабле, и стены, и освещение напоминали Рикару о том перелете, хотя здесь свет был ярче – спасибо и на этом. Имелось центральное помещение, где, так же как в зале-соборе тюремной планеты, толклись представители покоренных видов. От него шли коридоры к личным комнатам. Правда, это были камеры. Одиночки вместо прежних маленьких коммуналок. Рикар не взялся бы сказать, что ему больше по вкусу.

Кампар обитал по другую сторону коридора, ближе к общей комнате. Рикар постучал костяшками пальцев – так, как дед учил его играть на аклаве. Похоже, звук увяз в металле. Немного выждав, он снова постучал. Кампар не ответил. Он приоткрыл дверь, желая убедиться, что верзилы нет дома. Замков для них не предусмотрели. Замки – это приватность, самостоятельность, сила. То, чего больше не было.

Не застав Кампара, он один пошел в общую комнату, удобное и просторное помещение величиной с кафетерий общежития. Потолки были вдвое выше, чем в его камере, хотя здесь не встречалось существ, летавших или паривших в вышине. По крайней мере, в этом рейсе. Трое людей – его вида – сидели кучкой у одного из выходов, сгрудившись, трое – три человека, погруженные в напряженную эмоциональную беседу, которая казалась утомительной даже со стороны. По залу тяжеловесно прохаживались два мягких лотарков – стражники, видевшие все и ни на чем не задерживавшие взгляда. Рикар свернул с их дороги.

Вдоль одной из стен стояли автоматы с водой и пищей, рассчитанные на самые разные руки, ложноножки и рабочие конечности. Он не понимал правил, навязанных ему карриксами. На тюремной планете от людей требовали обеспечивать себя пищей. На корабле выдавали кашу и воду. Это шло вразрез с принципом: кто не умеет прокормиться сам, может умирать с голоду. Впрочем, возможно, здесь умирали так часто, что в правила пришлось ввести поправку.

Рикар прошелся вдоль раздаточной стены, спугнув голубовато-серую тушу размером с бычий бок. Существо называло себя «Ваудаи», но Рикар не знал, имя это или название вида. И не хотел знать, потому что обращался к нему иначе.

– Доброе утро, большой слизняк, – заговорил Рикар.

Коробочка на шее не издала звуков, которые он мог бы услышать, и не выдала химического сигнала, доступного его ноздрям, однако другая коробочка, размещенная в складках тела инопланетянина, отозвалась:

– Привет, мясо на палочках.

– Есть новости?

– Да. Я установил, что мы находимся в третьем дактиле седьмого члена триста пятьдесят второго исследовательского корпуса.

– Как это указывает на то, чем мы здесь занимаемся?

Ваудаи задрожал. Его шкура стала отливать перламутром.

– Исследовательские корпуса часто участвуют в предприятиях явно военного характера. Представляется вероятным, что мы направляемся к передовой.

– К линии фронта, – уточнил Рикар.

– Если рассматривать сложные поверхности в асинхронном времени как «линии» – да.

– Ну, этого следовало ожидать. Как по-твоему, долгой ли будет командировка?

Ваудаи сместил центр тяжести и немного помолчал. Затем переводчик с запинкой выдал:

– Ни... сходного с тяжелыми родами представления.

Губы Рикара дрогнули в улыбке. Полуразумный переводчик не всегда справлялся с бранными или эмоциональными высказываниями, но сейчас неплохо передал нетерпение, сквозившее в ругательстве слизня.

– Надо думать, ты не видел Кампара?

– Что такое Кампар?

– Тоже человек. Как я.

– Вы все пахнете одинаково. Солью и мертвой кожей.

– Верно подмечено, – бросил Рикар и пошел дальше.

Ему попались два крупных существа, вроде бесперых цапель с отрезанными клювами и неприятно колеблющимися ворсинками на кончиках крыльев. Они называли себя будонами Лууса и избегали разговоров, поэтому он подождал, пока они не заберут свои миски с чем-то похожим на черные камушки в бурой жиже. На автоматах с пищей не было кнопок. Рикар остановился перед одним из них. Устройство просканировало его и решило, что ему полагается не грязь с камнями, а миска однородной сероватой слизи с небольшой ложечкой. Что касается воды, то ее выдавали в виде склизкого, желтоватого, как куриный жир, пакета, из которого пили, откусив уголок.

Он был совершенно уверен, что теряет вес на этом корабле, а ведь и до того он питался неважно. Аппетит пропал после того, как Дафид Алькор, предупредив карриксов о мятеже, погубил Синнию, Деннию, Остенкура, Оллстина и остальных. По веской причине. Ради спасения всех, включая себя. Чтобы осознать необходимость этой жертвы, надо было несколько минут послушать Алькора. Тот охотно объяснял, почему он прав, и под конец давал обещание отомстить за все жизни, погубленные при его участии.

Как бы плохо здесь ни было, Рикару, по крайней мере, не приходилось делить с ним одну планету.

Он сел на пол, поджав ноги, взглянул на голубоватую кашу в миске и на хлюпающий мешок с водой. Поев и попив без всякого удовольствия, он стал ждать Кампара, потому что Кампар был знаком ему по прежним временам и потому, что больше ждать было некого.

* * *

– Не спи. В моей комнате ты не спишь, – сказал Гхати, тыча Кампара в голую ягодицу. – Мы же договорились.

– Но я устал, – заныл Кампар. – Спать хочется. Я совсем изнемог. Пожалей меня!

– Отправляйся в свою постель, – сказал Гхати, натягивая рубашку. – У меня тут не хостел.

Резкая нотка в его голосе удержала Кампара от новых шуточек. Все верно. Они установили правила, а он их нарушил. Очень хотелось видеть в Гхати любовника, но он знал, что это дурные мысли. Установленные границы принадлежали к числу того немногого, что еще оставалось в их власти, и прощупывать их было невежливо.

– А хотя бы и хостел, мне нечем платить за комнату, – с извиняющейся улыбкой кивнул он. – Заберу отсюда свои никудышные кости.

Гхати издал невнятный горловой звук, означавший, видимо, «вот и правильно», но в его губах пряталась улыбка. Он следил за тем, как Кампар поднимается и собирает разбросанную по комнате одежду. Гхати смотрел на него любовно, но без того плотского голода, с каким наблюдал за раздеванием. Кампар рискнул склониться над кроватью для короткого поцелуя. Гхати ответил ему тем же.

– Давай повторим, в скором времени, – сказал он.

– Стучись в мою дверь, когда захочешь, – ответил Кампар. – Душ?

Гхати махнул рукой в сторону крошечной душевой кабинки: «Не стесняйся».

Мокрый после душа и приятно разгоряченный от предшествовавшего ему занятия, Кампар прошел по коридору в общую комнату. В сущности, больше идти было некуда. Ни баров, ни кафе, ни библиотеки, ни залитых солнцем двориков. Только тюрьмы – одни лучше этой, другие хуже. В одном из углов оживленно беседовали Данна, Дерван и Эммин. Они были знакомы по давним, докарриксовским, временам, когда работали в сфере обороны и безопасности. В этом узком кругу разворачивались небольшие драмы со сменой привязанностей, мелкими предательствами и почти обязательными сердечными излияниями, за которыми следовали заверения в любви и верности. По мнению Кампара, эти трое не заметили, как жизнь каждого стала разыгрываемым для других представлением. Возможно, изнутри это не так бросалось в глаза. По отдельности они были славными людьми, но вместе утомляли.

В дальнем конце комнаты на полу сидел Рикар, мрачно скорчившийся над миской с едой. Выбрав из двух зол меньшее, Кампар подошел к нему и сел рядом.

– Доброе утро, – начал Рикар и тут же пожал плечами. – Ну то есть, если это утро.

– Наверняка где-нибудь да утро, – сказал Кампар.

В прежней жизни Рикар не был его близким другом. Кампар восхищался его чувством стиля. Рикар одевался со сдержанной элегантностью. Его льняные костюмы, слегка помятые, всегда были отлично скроены. Носки всегда одинаковые, в тон рубашке. Кампар не уделял своей наружности столько внимания, но благодаря чуткости к нюансам мужской внешности мог оценить усилия, вложенные в создание и отделку образа Рикара Доматина.

Тот Рикар, что сейчас сидел рядом с ним, был зверем совсем другой породы. Штаны и рубаха, которые хозяева выдавали всем людям. Неровно отросшие волосы. Он еще брился, но на шее и возле уха виднелось несколько пропущенных волосков. Щеки запали, синева под глазами не сходила.

И еще он стал дорог Кампару.

– Как справляешься? – спросил Кампар, старясь говорить небрежно. Он знал, как справляется Рикар, но не знал, что он ответит. Тот повел плечом:

– Ты был с Гхати?

– Был, – беспечно сказал Кампар. – Ревнуешь?

– Как это у вас получается? Он вдвое меньше тебя ростом.

– Уверяю тебя, в нем скрыта немалая сила.

– Остерегись, – сказал Рикар, подразумевая уже не разницу в размерах. – Смотри, чтобы тебе не было больно.

– Мы не выбираем предметы обстановки, – отмахнулся Кампар, сам удивляясь своему желанию оправдаться. – Несколько минут удовольствия там, где они так редки. Только и всего.

– Я тоже пробовал. А когда мы потеряли Деннию... Мы с ней знали об опасности. Все знали. И все равно без них хреново.

– Это не новость. При всех их грехах смерть изобрели не карриксы.

– Они ее чертовски ускорили, – сказал Рикар. – Для чего бы нас ни использовали, без насилия не обойдется. И им все равно, живы мы или нет.

– Я тут бессилен. – Кампар обвел рукой комнату вместе с коридорами и дверными проемами. – Вот все, что у нас есть. Отказывать себе в малой толике жизни? Не вижу смысла умирать прежде, чем придет смерть.

– Просто не хочу, чтобы тебе было больно.

– Понимаю, – сказал Кампар. – И ценю, поверь мне. Но боли нам все равно не избежать.

Говорить этого не следовало. Он сразу пожалел о своих словах, увидев, как сжался Рикар, и опустил ладонь ему на плечо: пусть ее тяжесть скажет то, чего не умеет сказать язык. Рикар с минуту терпел, затем потянулся за пакетом с водой – предлог для того, чтобы сбросить руку.

Одна из дверей открылась, и Кампара кольнула игла страха. Вошедший синен был не один. Рядом с ним семенил рак-хунд – больше крупной собаки, но меньше пони, со множеством бледных лап, острых как ножи. Кампар не воспринимал их как живых существ – лишь как оружие. Острые лапы щелкали по палубе – звуки смерти, которую Кампар видел и обонял, после чего убирал тела. Даже если бы синен приставил к его виску пистолет, это выглядело бы не таким угрожающим.

Синен тихонько заворчал и повернулся к будонам Лууса. К ним двинулись двое мягких лотарков. Кампар поймал себя на том, что застыл на месте, словно, замерев, стал непричастен к тому, что должно было произойти. Рикар тихо, прерывисто дышал. Синен издал несколько хлюпающих звуков, переведенных полуразумом в мелодию, составленную из звуков рвущейся бумаги. Будоны шевельнулись, глядя друг на друга, – Кампар не мог сказать, испытывают ли они какие-нибудь эмоции. Двое будонов снова издали странный звук, похожий на хруст рвущейся бумаги. Маленький синен заморгал большими козьими глазами. Кампар медленно вдохнул и выдохнул, чтобы изгнать из себя панику.

– Чтоб их, – буркнул Рикар и покрутил головой, словно отвечая «нет» на незаданный вопрос. – Хочешь доесть? Мне что-то неохота.

– Попробую, – согласился Кампар, придвигая к себе миску.

Рикар встал, похлопал себя по груди, словно проверял несуществующие сигареты в отсутствующих карманах, и направился к своей камере. Кампар снова перевел дыхание. На той стороне общей комнаты Эммин и Дерван раскручивали ссору, их голоса звучали все громче и пронзительнее. Данна плакала. Кампар подумал, что они, наверное, вообще не заметили синена с его ножелапым ковриком.

Заключительным оскорблением, величайшей непристойностью, сопутствовавшей их плену и рабству, была ужасная пища. Холодная, с ореховым привкусом, ассоциировавшимся у Кампара со здоровой диетой и подсчетом калорий. Размышляя о том, добились ли чего-нибудь Дафид с Тоннером, оставшиеся дома и возившиеся с гидропонными садами, он спохватился, что мысленно назвал мир-дворец карриксов «домом».

Пробулькав и прохлюпав то, что он хотел сказать, синен вышел; за ним потянулось его ножелапое оружие. И тут же полуразумы всех присутствующих выдали перевод.

Кампар услышал:

«Мы вошли в пространство конфликта. Приготовьтесь к возможному насилию».

Кампар задумался о том, как ему подготовиться – разве что настроить душу на встречу с богами. На ум ничего не шло. И тут появился Гхати, направившийся к пищевому автомату. Заметив сидевшего на полу Кампара, он с улыбкой спросил:

– Я что-то пропустил?

Кампар засмеялся и понял, что остановиться трудно – труднее, чем раньше.

5

Тоннер Фрейс разглядывал протокол отбора проб, как оскорбительное письмо. Наросшие кристаллы были достаточно тонкими, чтобы посредством одной лишь капиллярной силы вытягивать из цистерн прозрачную, как воздух, воду. Проба не должна быть мутной.

А она была мутной.

– Боже, – проговорил Тоннер и со вздохом добавил: – Черт!

– В пятой и шестой цистернах то же самое, – сообщил Бран.

Тоннер бросил протокол в раковину и провел ладонью по волосам. Левой ногой он притоптывал, как делал всегда, задумавшись над особенно сложной задачей.

– Значит, двенадцатая, пятая и шестая, – подытожил он.

– Я сделал анализы...

– Нет, – перебил Тоннер. – Без разговоров. Помолчи. Двенадцатая, пятая, шестая. А первая, вторая, третья и четвертая – нет. Что мы тут видим?

Бран сглотнул. Его кадык дернулся наподобие поплавка, когда наживку хватает форель. Что общего у двенадцатой, пятой и шестой? Должно быть что-то...

– Тоннер! – прокричал через всю лабораторию долговязый Джеллит, расхаживавший между гидропонными цистернами. Он работал с тем же сырьем, что и Бран, различия были совсем небольшими. – Тоннер, ты почему еще здесь? Нам надо быть на собрании.

– У меня работа в самом разгаре.

Джеллит взял Тоннера за руку и мягко потянул. Приступ нежданной ностальгии приглушил вспыхнувшее в Тоннере раздражение. Точно так же поступала Илси, когда хотела слегка охладить его.

– Ладно, – сказал он и бросил через плечо: – Бран! Пусть Киррик с Абфоссом проверят наличие вирусных белков – не заражены ли растения. Ясно?

– Сделаем! – крикнул ему вслед Бран.

Они вышли в проход, который вел к жилым помещениям и расположенной за ними лаборатории Джеллита, где занимались визуализацией. Длинный изогнутый пандус вел на следующие уровни. Далекое солнце окрашивало светлые стены в красный цвет. То ли закат, то ли рассвет – в мире-дворце Тоннер перестал обращать внимание на время суток.

– Что такого, на хрен, срочного? Зачем повелитель Алькор нас вызывает? – фыркнул Тоннер. Джеллит благоразумно промолчал.

На Анджиине Тоннер Фрейс принадлежал к лучшим умам научного полусвета. Теперь он располагал десятком цистерн для решения насущных проблем и должен был бежать по первому вызову своего лаборанта. Просто смешно! Раздававшийся глубоко внутри него тихий голос рассудка говорил, что вторжение и похищение, насилие и потери сломали его в каком-то базовом отношении. Он молча, в душе, принял этот факт, так же как принимал новые данные, не совпадавшие с ожиданиями. А потом отложил его в сторону и вернулся к привычному делу – быть самим собой. Здесь все сломаны, кто так, кто иначе. Это еще не значит, что совещание, на которое Дафид Алькор сгоняет всех, кому-нибудь нужно.

В комнате для совещаний Тоннер увидел двух людей, не встречавшихся ему прежде, – он знал об их существовании, но не был с ними знаком. Пожилая узколицая женщина с венчиком седых волос, приподнимавшихся над головой вроде нимба какого-нибудь серинтистского святого – Ууя Томос. Фольклористка и социоисторик, чуть ли не в одиночку реорганизовавшая всю систему медри. Ее трудов он не читал, но когда он только начинал учиться, везде говорили о ее романе-легенде «Волк планеты» – это продолжалось два-три года. Имени коренастого мужчины Тоннер не помнил. Тот протянул ладонь, совершенно белую от недостатка меланина; рукопожатие оказалось куда более крепким, чем ожидал Тоннер.

– Бастьен Корхем, – сказал коренастый светлокожий мужчина. – Рад знакомству.

– Я тоже, – ответил Тоннер, стараясь не уступить ему в силе хватки. – Только я – Тоннер Фрейс. «Тоже» в том смысле, что и я рад знакомству.

Корхем улыбнулся и выпустил то, что осталось от ладони Тоннера. Джеллит занял место за длинным бронзовым столом. Тоннер демонстративно оглядел зал для совещаний.

– Разве не Алькор должен быть здесь? – спросил он. – Мне казалось, это он нас собирает.

– Он будет, – ответил Джеллит. – Мы вместе отлавливали участников.

Тоннер сел на одно из незанятых мест:

– Кем вы были до всего этого, Корхем?

– Управляющим хозяйством галлатианской церкви в Амрете, Астинколе и Баре.

– Управляющим хозяйством?

Мужчина виновато улыбнулся:

– Церковь давала приют и рабочие места тридцати тысячам человек. Мои люди обеспечивали свет и воду.

Теперь Тоннер вспомнил. Скандал с потогонной системой и экономической эксплуатацией. Пожалуй, сейчас не время о нем вспоминать. Он обошелся простым: «Серьезная работа».

Корхем склонил голову. За него ответила Ууя Томос:

– Карриксы захватили много лидеров, но мало последователей.

– Лучших управляющих, – согласился Корхем, – но, полагаю, не всех лучших работников. Я простой водопроводчик.

– И это кое-что говорит о наших былых приоритетах, – натянуто улыбнулась Ууя Томос.

По коридору разнесся голос Дафида. Тоннер не разобрал слов, но узнал тембр и ритм, как узнают старый, нелюбимый мотив. В ответ раздался другой голос, более высокий и какой-то сварливый; женщина, которой он принадлежал, выглядела худой, бледной и хищной. Если превратить черно-бурую лису в женщину под сорок лет, получилась бы особа, которая вошла вместе с Дафидом Алькором.

Сам Дафид за время, прошедшее после его возвышения, постарел лет на пять. Складки у губ стали глубже, морщины на лбу уже не разглаживались. Более того, он стал иначе держаться. Сделавшись повелителем людей, которые содержались в мире-дворце, он, видимо, не наслаждался своим положением. И на том спасибо.

– Благодарю, – заговорил Дафид, занимая место за столом. Женщина-лиса покивала каждому по очереди на манер заводной игрушки и села слева от Алькора. – Все друг с другом знакомы?

– Кажется, официально мы не представлены, – отозвалась женщина-лиса, без малейшей неловкости обращаясь ко всем присутствующим. – Я – Ллиан Андермус. Заведовала оперативной безопасностью в общине Итцибан.

Ууя Томос замерла, а Корхем подался вперед. Тоннер помнил, что Итцибанская община – небольшое образование в южном полушарии Анджиина, разбогатевшее благодаря колониальным захватам, несмотря на скромную по размерам территорию. Теперь это выглядело как детская сказка. «Давным-давно была на свете страна, что звалась Итцибанской общиной». Имя Ллиан Андермус ничего не говорило Тоннеру, и он не без раздражения отметил, что для других оно кое-что значит – как если бы на вечеринке заговорили о неизвестной ему песне.

– Тоннер Фрейс, – сказал он.

– Да, знаю, – ответила Андермус. – Профессор Томос, профессор Коул.

– Я не был профессором, – возразил Джеллит. – Никогда не преподавал.

– Поправка принята, – сказала Андермус.

– Так вот, я созвал вас потому, что положение дел меняется, – начал Дафид, открывая совещание как таковое. – После вторжения мы барахтались как могли. Старались довести до конца заказанные карриксами эксперименты, искали своих. Теперь мы собрались в новом жилище и пытаемся разобраться, как тут все устроено.

Тоннер откинулся на спинку стула. Он заметил, что в перечне занятий, оглашенном Алькором, не было пункта: «Придумывали, как отомстить загнавшим нас сюда ублюдкам, или продавали заговорщиков». Но он не видел надобности указывать на это. Сидевшие за столом все прекрасно знали.

– Мы переходим к новому этапу, – продолжил Дафид. – Первые опыты имели цель выяснить, на что годны люди. Карриксы решили, что мы должны вести работы по скрещиванию ветвей жизни и усовершенствованию их стелс-технологий. А также, по возможности, выйти на самообеспечение.

– Разве мы не занимались одним, другим и третьим? – спросил Тоннер. – По-моему, все это было обязательным с самого начала.

Дафид набрал воздуха в грудь, но вместо него ответил Джеллит:

– Они много чего проверяли и исследовали. Искусство, музыку, организационные способности и логистику, физическую силу и выносливость, математику. В первые несколько месяцев пробовали не только нас. Проводились сотни мелких экспериментов.

– Можно сказать, они швыряли в стену все подряд и смотрели, что прилипнет, – подхватил Дафид. – Поскольку все происходило именно так, сложилась жуткая, хаотическая организация. Тоннер, в сущности, занимался и скрещиванием ветвей жизни, и поставками продовольствия. На него замыкались две трети задач. Джеллит потерял не только Остенкура, но и большую часть своей группы визуализаций. Теперь у нас есть тысячи высококлассных специалистов в тех областях, которые оказались ненужными. Чтобы исполнить пожелания карриксов, нам придется изменить... фактически все. Вот зачем вы здесь. У меня есть предложение.

Тоннер огляделся, чтобы понять, как подействовала речь Дафида. Корхем, вздернувший брови, напоминал удивленного енота. Ууя Томос так нахмурилась, что ее морщинами, казалось, можно было резать стекло, Андермус же сидела с каменным лицом.

Оставался он сам. По правде сказать, он испытал прилив теплых чувств к Дафиду, когда тот признался, что большая часть работы, выполняемой ими для карриксов, легла на его плечи. Если бы осуществление намеченного дало ему новых подчиненных и позволило выстроить работу так, как он считал нужным, Тоннер, пожалуй, одобрил бы перемены.

– Тоннеру и Джеллиту нужно дать возможность сосредоточиться на их проектах, – сказал Дафид. – Если работа будет успешной, это доставит нам благосклонность карриксов. Для остального требуются люди, умеющие организовывать то, что нуждается в организации.

– Материальная база, – подсказал Корхем. – Снабжение продовольствием. Жилье. Гигиенические потребности. Источники света.

– Да, все это, – согласился Дафид и повернулся к Андермус. – И безопасность. Мы люди. Будут разногласия. Ссоры. Кое-кому придут в голову дурные мысли, грозящие опасностью всем. Нам понадобится полиция.

«Он уже предвидит схватку с новым Остенкуром, – понял Тоннер. – Только на сей раз не станет пачкать рук». Андермус молча кивнула, но ее глаза заблестели.

– И самое сложное, – продолжил Дафид. – Организация. Обучение. Подбор нужных людей для каждой задачи. Все должны понимать, зачем мы делаем то, что вынуждены делать.

– Так-так, – подала голос Ууя Томос. – Министерство пропаганды?

– Я бы выразился иначе, – с неубедительной улыбкой отшутился Дафид. – Но действовать надо быстро. Выполнить некоторые требования библиотекаря будет нелегко. Чтобы выглядеть полезными в глазах карриксов, мы должны сделаться самодостаточными. Как популяция.

– Как популяция? – повторила Андермус.

Голос Ууи Томос был одновременно насмешливым и жестким, как наждак:

– Дети. Он говорит о детях.

– Да, – сказал Дафид.

– Гм... – протянул Корхем. – Мало кто из нас находится в детородном возрасте. Сколько из обитающих здесь людей еще фертильны?

– Мне это известно, и... – начал Дафид.

– Чего, собственно, от нас ожидают? – перебила Томос. – Того, что все, кому меньше сорока, будут непрерывно вынашивать детей? А эта, – она кивнула на Андермус, – возьмется подавлять сопротивление?

– Нет! – рявкнул Дафид. И сам удивился ярости, прозвучавшей в его голосе. Тоннер спрятал улыбку, глядя, как этот выскочка, его бывший лаборант, корчится под взглядом Томос. – Нет, – повторил Дафид, уже мягче. – Я не призываю лишать кого-либо прав на его тело. Речь идет об искусственной утробе. В медри этим занимались и раньше. Искусственное оплодотворение. Промышленное разведение. Такие опыты проводились на животных. Нам это по силам, не так ли?

Все взгляды обратились к Тоннеру. Тот пожал плечами:

– Ну да, это возможно. Еще один проект, помимо прочего. Я полностью уверен, что это и преступно, и чудовищно неэтично. Законодательные запреты на подобные начинания вводились не просто так.

– Здесь мы устанавливаем законы, – сказал Дафид.

Томос засмеялась – так, словно закашлялась.

– Мы? Или вы?

Дафид сник:

– Карриксы ясно дали понять, что им нужна жизнеспособная популяция. Это невозможно без новых поколений. Хотя бы простое воспроизводство населения. А лучше – рост.

– И вы решили, что принуждение к беременности этически неприемлемо, – подытожила Томос. – Приятно видеть, что для вас хоть что-то этически неприемлемо.

– По плану, – Дафид пропустил шпильку мимо ушей, – мы начинаем со ста – ста пятидесяти эмбрионов. Образцы тканей уже есть: карриксы брали их у каждого. Можно превратить их обратно в стволовые клетки. Затем изготовить гаметы и имплантировать их в искусственные матки. Когда урожай созреет, построим ясли.

– А кто станет нянькой? – спросила Андермус.

– Заботиться о детях будем посменно. В обязательном порядке, – ответил Дафид, явно обрадовавшийся вопросу.

– Люди склонны привязываться к младенцам, – сказала Томос. – Удержаться они не смогут – это биология. Вы на это и рассчитываете, да?

Дафид кивнул. Он говорил все быстрее, выбрасывая выношенные им мысли, словно спешил избавиться от их привкуса на языке. Зрелище было поразительным.

– Кто захочет, сможет их забрать, – объявил он. – Мы повысим ему норму калорий на величину, превышающую потребности ребенка, – это будет наградой. Поощрением. За первым поколением последует второе; может, еще одна или две сотни зародышей. Надо расселить их так, чтобы получилась воспроизводящая популяция. Достигнув соответствующего возраста, они станут рожать обычным способом, но, как вы напомнили, наша популяция для этого слишком стара, уговорить людей выделить время на беременность будет нелегко, так что...

– Так что, по-вашему, нам проще переварить идею выращивания детей в пробирке? – холодно закончила Томос. – Не обманывайте себя. Рожать новых рабов для карриксов – отвратительная жестокость, как ни посмотри. Дело ведь не только в детях, верно? Ребенок – это рычаг воздействия. Как быть, если эти насекомые пригрозят в случае отказа убить наших детей?

– Мне это тоже не по душе, – сказал Дафид, – но решаю не я. Карриксы определяют, жить нам или умереть. Чтобы чего-нибудь добиться, придется начать с этого. Другого выхода нет.

– Он прав, – вставил Джеллит. – У нас нет выбора.

– У меня есть, – сказала Ууя Томос. Она поднялась, и Тоннер стал ждать продолжения, но женщина просто развернулась и вышла вразвалку, словно у нее болели бедра. Пожалуй, она не могла высказаться красноречивее. Тоннер понял, что испытывает к ней симпатию.

– Если кто-нибудь еще желает выйти, – сказал Дафид, – вы свободны. Я найду других.

Какое-то время все молчали. Затем Андермус хихикнула:

– Ладно, давайте считать, что все здесь хотят жить.

Корхем откашлялся и повернулся к Тоннеру:

– Эти искусственные утробы... Какая конструкция будет оптимальной?

* * *

Экспериментальные утробы – квадратные, длиной с руку – висели на стене. Каждая держалась на трех металлических крючках... Белое покрытие пожелтело от заменителя околоплодных вод. Надо было сделать так, чтобы жидкость, перетекавшая между утробами и диализными сосудами, не остывала. Понять, как поддерживать нужную температуру, – и уже через месяц в бульоне появятся кусочки ткани, из которых вырастут налогоплательщики, или что там у карриксов считается их аналогом. Тоннер прошелся вдоль стены, соображая, как этого добиться. Техническая задача оказалась интересной. Ему нравилось.

В лаборатории теперь толклось много народа. Новые голоса перекрывали друг друга, почти заглушая бульканье гидропоники. Новые лица мелькали перед глазами Тоннера. Все знали, кто он такой. Он думал, что люди Корхема будут его раздражать, а они оказались настоящим подарком. Корхем выступал в качестве распорядителя, не более того. Стоило Тоннеру заявить, что нужно улучшить водоснабжение или что ему требуется человек для прокладки электрики, и команда Корхема тут же исполняла поручение. Даже те, кто раньше были специалистами в других областях, похоже, переняли манеру Корхема, стараясь решать сложные вопросы и быть полезными обществу. Любопытно, что, по всей видимости, определенную роль здесь играло религиозное прошлое. Раньше Тоннер не видел смысла в воображаемых космологиях.

– Гм. Тоннер! – позвал его Бран. – У нас небольшая трудность.

Долговязый был у него за спиной. Тоннер не знал, как давно он там стоит.

– Что-то новенькое. Раньше трудностей не было. С чего бы это? – Недоуменный взгляд Брана не обещал ничего хорошего. Не дав помощнику ответить, Тоннер продолжил: – Что там? В чем проблема?

– Один из новых сотрудников... он не...

– Покажи.

Мужчина работал с одной из новых машин, изобретенных карриксами, – сразу не разберешь, что это такое, лабораторное оборудование или животное. Он был на полголовы ниже Тоннера: седой, коротко стриженый, с усиками, которые явно отращивал с ранней юности. Он стоял, скрестив руки и надувшись как петух.

– Вы здесь главный? – заговорил он, повышая голос на каждом слоге, разыгрывая возмущение, будто у него были зрители. – Хочу, чтобы вы ясно поняли: я не желаю этим заниматься. Я – Фер Каннедан. Я посвятил жизнь искусству и философии танца. Я не гожусь в мойщики приборов. Вы меня поняли?

– Понял, – кивнул Тоннер и обратился к Брану: – Это не моя проблема. Его прислал Алькор, пусть он и разбирается.

Он вернулся к утробам. Если переплести трубки так, чтобы поступающая жидкость нагревалась от вытекающей, система, вероятно, будет работать стабильно. Можно добавить специальный нагреватель, но перегрев – тоже плохо. И потом, чем сложнее система, тем больше вероятность отказа. Надо обсудить это с Корхемом.

– Так мне, э-э, послать за Алькором? – спросил Бран.

– Конечно, – отозвался Тоннер. – Или за его новой охранницей. Как ее там, Андермус? Посмотрим, охота ли им разбираться с этим, как его, танцором?

Бран кивнул и направился к выходу. Тоннер проводил его взглядом.

– Будет забавно, – сказал он, не обращаясь ни к кому в отдельности.

6

При всех ужасах плена – а ужасов хватало – все иногда становилось настолько нереальным, что походило на сон. События не укладывались в умственные категории, и мозг зависал, как пытающийся делить на ноль компьютер. Появление Брана, ворвавшегося в его кабинет со словами: «Вы нужны Тоннеру, в родильной лаборатории один танцор отказывается мыть посуду» – принадлежало к числу таких событий.

Не став задавать ни одного из пришедших в голову вопросов, Дафид сказал: «Хорошо», встал и вслед за Браном отправился в лабораторию.

Когда они вошли, Тоннер стоял у какого-то механизма и разговаривал с Корхемом. Он поглядел на Дафида через комнату, почти не скрывая ухмылки. Тоннер радовался, когда Дафиду приходилось туго.

Дафид двинулся к ним, но Тоннер кивнул в другую сторону. Невысокий плотный мужчина неопределенного возраста стоял у одной из искусственных утроб и прямо-таки лучился возмущением. Дафид его не помнил.

– Здравствуйте, – обратился к нему Дафид. – Я Дафид Алькор. Мы не...

– Это вы послали меня на... – танцор театрально взмахнул рукой, обведя все вокруг, – на эту каторгу?

Дафид не стал закрывать глаза, не стал прятать лицо в ладонях. Легко было представить себе, как этот разговор будет повторяться, слово в слово, в ближайшие дни: бесконечная вереница людей, лучших в своем деле, которое, с точки зрения карриксов, не стоит и плевка. Теперь они стали уборщиками, плотниками, разнорабочими и, конечно, очень злились. Карриксы, видимо, не понимали, как унизительна для человека потеря статуса, а если и понимали, это их не волновало.

Дафид подавил вздох и ответил:

– Да, мне пришлось провести некоторые перестановки в связи с требованиями карриксов. Я пони...

– Я – Фер Каннедан, – произнес человечек, явно ожидавший, что его имя знакомо собеседнику. К удивлению Дафида, так и оказалось. Когда он был ребенком, тетушка Доринда водила его на невероятно сложную балетную постановку в Ирвианском концертном зале. И затем без умолку говорила о шедевре Фера Каннедана. После этого она выделила его труппе деньги на ближайшие десять лет.

– Хореограф. – Дафид с легким поклоном пожал человечку руку. – Моя тетя, Доринда Алькор, высоко вас ценила.

Он надеялся, что имя тетушки разрядит обстановку, но фокус не прошел.

– Будь она здесь, она бы не допустила такого никудышного руководства! – сказал Фер.

– Я рад, что ее здесь нет, – ответил Дафид, – хотя соглашусь, что как организатор она лучше меня. И все же нам приходится...

– Немедленно отмените это нелепое назначение!

– Боюсь, я не смогу...

– Немедленно, – еще настойчивее повторил человек. Дафид видел, что скрывается за его наигранной надменностью. Бесконечный страх и унижение, мучившие всех. Как же важны были сейчас крошечные остатки власти над собственной судьбой – кроме этих остатков, у них не имелось ничего. Танцор стоял, сжимая кулаки, и дрожал, колеблясь между вспышкой ярости и приступом рыданий.

Дафид опустил ладонь ему на плечо. Он не знал, упадет Фер ему на грудь или бросится бежать. И был готов к тому и другому.

Но Фер вдруг подогнул колени и вскинул одну руку над головой, а другую опустил, почти коснувшись пола. На долю секунды Дафиду показалось, что он начинает какой-то танец.

А потом опущенная рука взвилась вверх в молниеносном апперкоте, и произошло нечто из ряда вон выходящее. Все потемнело, и Дафид обнаружил, что сидит на полу. Бран прижимал к его лицу холодный компресс. Тоннер ухмылялся у дальней стены – точь-в-точь ребенок, обрадованный неожиданным подарком. Остальные таращились, не скрывая изумления.

Маленького хореографа нигде не было видно.

* * *

Его синен... помощник? Надсмотрщик? Сотрудник? Дафид не мог сказать. Кем бы ни был этот синен, он прокручивал составленный Дафидом в стиле каррикса-библиотекаря отчет о происшествии в лаборатории Тоннера. Свидетелей было слишком много, чтобы замять дело, а Дафид знал, что карриксы реагируют на открытое неподчинение резко и безжалостно. Он надеялся избежать худшего.

Хотя ему, конечно, хотелось посмотреть, как Феру Каннедану надерут задницу.

Дафид видел, как рядом с ним смяли солдата, будто тряпичную куклу. Он участвовал в бою, положившем начало геноциду целого вида. Он навлек смерть на таких же людей, как он сам, – в том числе на тех, кого называл друзьями, и на любимую женщину. Он видел свою планету в оковах. И удивлялся, что после всего этого насилия может переживать из-за пощечины.

Синен рядом с ним дернул торчавшими изо рта щупальцами. Похоже на чихание, подумал Дафид, хотя и не понимал истинного смысла этого движения. Полуразум на груди маленького создания хранил молчание. Возможно, для синенов это было равносильно закатыванию глаз или вздоху в адрес глупой, не понимающей простых вещей мартышки.

Затем синен выдал более внятные звуки, в которых Дафид распознал речь. Миг спустя коробочка заговорила своим ровным, невыразительным голосом:

– Ты поместил финальное высказывание в центр доклада.

Дафид всмотрелся в светящиеся фигуры, что плавали перед ним, пытаясь понять, где он допустил ошибку. Письменная речь карриксов была для него чуждой, как птичий щебет, он с большим трудом составлял даже самые простые сообщения. К тому же после удара Фера Каннедана у него ныла челюсть.

Фер Каннедан, чью жизнь он пытается спасти.

– Не вижу, – сказал Дафид. Синен дотянулся до фрагмента сияющего золотистого конуса и переместил его вправо.

– Но разве это... – Дафид обхватил голову ладонями. – Разве это не значит: «Я не обеспечил его послушания»?

– Нет, – ответил синен. – Ты указываешь на то, что доклад не закончен. Это подразумевается.

Он развернул конус, наклонив острие градусов на тридцать. Да, конечно. Разумеется. Теперь все ясно. Хотелось придушить маленького козлоспрута и начать биться головой о стол – до отключки.

– А полуразум не может сделать это за меня? – спросил Дафид, с отвращением отмечая скулящие нотки в своем голосе.

– Я запрошу, – сказал синен, и Дафид сник, угадав, что маленький инопланетянин ждал от него признания ошибки.

– Пожалуйста, не спрашивай, – сказал Дафид. – Я продолжу учиться.

– Если предпочитаешь.

Письменная речь была не столько языком, сколько рисованием в общем информационном пространстве. Каждая фигура, похоже, имела сотню различных значений в зависимости от местоположения, соседних фигур и контекста «так сказать, документа». Для Дафида этот язык не был набором звуков или картинок. Скорее это напоминало стихи, записанные при помощи хитроумных математических обозначений. Спасало лишь то, что ему давали время на оформление до подачи окончательного варианта. Он рисовал, перерисовывал, перетасовывал символы, пока глаза не начинали слепнуть, и Экур-Ткалалу приходилось мучиться только с окончательной версией его детского лепета.

Дафид вызвал из воздуха еще одну фигуру, и на полученной от синена маленькой доске загорелся зеленовато-голубой квадрат, который можно было расширять, поворачивать вокруг оси и совмещать с другими объектами. Синен не реагировал, так что Дафид, возможно, сделал все правильно.

Это было истинной пыткой. Он совсем извелся. Тело налилось тяжестью и горело, как от тяжелого недосыпа. Пока он возился, начали поступать первые сообщения от обломков человечества, растащенных карриксами по всей галактике. Дафид успел просмотреть всего один, от женщины по имени Амес Софар, прибывшей в какую-то Эстианско-Морокскую звездную сеть, где местный гар должен был осмотреть ее и решить, пригодны ли люди для включения в арантину. Совершенная невнятица – и Дафид ожидал еще сотен подобных случаев. Экур-Ткалал, хранитель-библиотекарь человеческой доли и хозяин Дафида, похоже, с удовольствием свалил все заботы на него. Это ободряло. Он считал, что каждое новое знание открывает новые возможности.

И все же, просыпаясь по утрам, он вспоминал, как один преподаватель не слишком престижного университета заставлял студентов оценивать работы однокурсников. Дафид не знал, чем занимается Экур-Ткалал, когда не дает ему заданий, но начал подозревать, что пренебрежение к работе с животными переросло у синена в пренебрежение ко всякой работе.

Может, это было к лучшему.

– Ты не запечатлел доклада, – сказал синен. – Если ты не запечатлеешь доклад, он не поступит в архив.

– Да-да, – отозвался Дафид, – я понимаю.

Он перепроверил светящиеся фигуры, подчистил синтаксис, надеясь, что допустил не слишком много ошибок, и принялся смотреть, как гаснет свечение. Синен воздержался от замечаний и удалился, прохлюпав что-то про себя. Дафид сложил и убрал в карман маленький проектор – до тех пор, пока не настанет время для нового мозголомного доклада.

В садике было тихо. Слабый ветерок ласково шевелил ветви деревьев. По мощеным дорожкам скользили солнечные пятна и тени, листья почти успокоительно постукивали друг о друга. Дафид раскрыл рот чуть ли не до боли в суставах, а потом еще шире. Затем опустил веки, и в голову тут же хлынули мысли. Столько дел, столько проектов, требующих его внимания, – трудно удержать в памяти. Он вспоминал об одном деле и забывал о другом. Самых важных, пожалуй, насчитывалось не больше дюжины, но он крутил их в голове часами, и порой казалось, будто он стоит под водопадом мыслей. Дафид был уверен, что с такой набитой головой не уснешь – но сейчас проснулся от стука шагов.

Он узнал Джеллита по походке. Если бы он не проснулся, разбудил бы его Джеллит или оставил бы в покое? Чего он хотел на самом деле: чтобы Джеллит разбудил его или оставил в покое? Он с трудом разлепил глаза.

Брат Джессин вошел в сад с круглыми глазами, опустив сжатые в кулаки руки. Заметив Дафида, он отшатнулся, но затем, видимо, расслабился. Высокий и худой, он стал хромать уже после того, как покинул родные места. Сестра была намного ниже его и далеко не такой угловатой. Дафид видел сходство между ними только в теплом оттенке кожи и очертаниях глаз и губ.

Дафид сел прямо. В небе за облачной завесой проступали розовые огоньки, медленно спускавшиеся к планете. Ветер переменился и теперь доносил запах гниющих растений, смешанный с вонью жженого пластика. По мере приближения Джеллит шел все медленнее, его взгляд скользил по подбородку и шее Дафида – так врач осматривает больного. Наконец он окончательно расслабился.

– Ты уже слышал, – сказал Дафид.

– Слышал. Думал, все хуже. Мне рассказали, что ты прямо-таки шлепнулся на пол.

– Верно. Для такого коротышки у него зверский удар. Надо было пойти учиться танцам, когда меня задирали в начальной школе.

– И что дальше? – спросил Джеллит.

– Я только что составил доклад с упоминанием об этом. Пытаюсь создать впечатление, будто я в отместку переломал Феру руки и ноги.

Джеллит прислонился к дереву, скрестил руки на груди:

– А как поступишь на самом деле?

– Поговорю с Андермус, потом, может, и вправду что-нибудь ему сломаю.

– Ну а если серьезно?

Дафид ощупал синяк кончиками пальцев:

– Серьезно? Не знаю. Я не могу оставить это так, и я не хочу терять доверие людей. Надо, чтобы общество наказывало за несоблюдение норм и правил, а не разрешало Дафиду Алькору мстить за себя.

– А если бы он врезал Тоннеру? – спросил Джеллит. – Или мне?

– Все было бы проще. Ты бы сумел его подначить?

Джеллит вздернул бровь:

– Готов попробовать. Но ты в порядке?

– Насколько можно ожидать.

– И насколько? Если честно?

Дафид ощутил, как западают на выдохе его ребра. «Честно» – простое, но опасное слово. Весомое.

– Не знаю. Вот именно, не знаю. Не могу позволить себе такой роскоши – знать. Чувствую себя нормально, если не считать, что я заснул посреди дня. Челюсти и до удара болели – я стискиваю их во сне. И спина болит. И голова. Все нормально.

Джеллит ссутулился. Боль в его глазах выглядела эхом боли Дафида, которому это совсем не понравилось.

– Извини, – сказал Джеллит.

– Раньше было проще, – сказал Дафид. – Раньше у нас была Илси. – (У Джеллита перехватило дыхание.) – Нет, я не сержусь. И ни в чем тебя не виню. И надеюсь... ну то есть, надеюсь, и ты меня не винишь. Но пока она была здесь... – Дафид запнулся, снял с шеи квадратный полуразум, закинул его под сиденье и пошел прочь из комнаты. Джеллит последовал за ним. Дафид понизил голос: – Пока она была здесь, здесь был и тот шпион. Наша связь с войной. Я все думаю, что мы пожертвовали слишком многим ради капли надежды, а лишившись ее...

Дафид ощутил слезы на своих глазах. Он понимал, что носит в себе горе, но не чувствовал этого горя, наблюдая только его симптомы. Джеллит подошел вплотную, обнял Дафида за плечи и притянул к себе. Другого Дафид оттолкнул бы, но Джеллит столько потерял, что и сам нуждался в утешении, и Дафид не посмел ему отказать, продемонстрировав свою уязвимость.

– Если у нас и остались союзники, мне до них не достучаться, – сказал он глухим от слез и отчаяния голосом. – Единственным средством была Илси с ее шпионом. А они ушли.

– Нет, – выдохнул Джеллит.

7

— Нет, – говорит рой. – Нет, Дафид, извини, но они не ушли.

На адреналине сердце бьется быстрее. Дыхание частое, неглубокое, газообмен в легких – как при ожидании схватки.

Илси говорит: «Осторожнее. Ох, осторожнее!» Но уже поздно предупреждать. Рой с болезненным сожалением отступает на полшага от объятий. Недоумение изменяет очерк глаз Дафида, наклон его головы. Рой много-много раз воображал эту минуту, придумал много-много слов, открывающих его тайное существование. Теперь, когда эта минута настала, он закатывает рукав, обнажая тонкую кожу запястья, и позволяет составляющим его тело микроагентам слиться воедино – черная мошкара снежными хлопьями кружится под кожей. Он замечает, что перестал дышать.

Дафид меняется. Сердце разгоняется, кожа рук и ступней остывает, кровь приливает к коже, но он не вскрикивает. Рой говорит себе, что это шок. Просто шок. Не страх.

Дафид вздыхает – протяжно, медленно, прерывисто. Переводит взгляд с черной мошкары под кожей на глаза и обратно.

– Он в тебе. Илси передала перед смертью?

Во мраке общего сознания вперед выступает Джеллит.

«Дошло. Дальше будет плохо».

– Он не умерла, – говорит рой. – Она здесь. Она во мне. Я – Илси.

Дафид отступает на шаг. Мотает головой, словно что-то отрицает, но, кажется, не замечает этого. А когда заговаривает, слова приходят медленно, неловко, будто он выцарапывает их из себя.

– Илси и шпион. Они сотрудничали.

– И сотрудничают, – говорит рой. – Мы здесь. Я – Илси. И шпион – но еще и Илси.

И Илси говорит тихим голосом:

«Он не понимает. Он видит в тебе только Джеллита».

Рой понимает ее и переключается на воспоминания о своем существовании в женском теле, в той, кем и чем она была при знакомстве с Дафидом. Заговорив, он говорит как она:

– Мы с тобой впервые поцеловались в моей анджиинской комнате. Как раз перед началом атаки. Я хотела удержать тебя там, в подвальчике, в безопасности. А ты рвался на поиски телескопа, помнишь? Сначала упрашивал, а потом немножко вспылил.

Дафид отступает еще дальше, спотыкается, и рой подается вперед: он подхватил бы Дафида, если бы тот не отшатнулся.

– Ничего, ничего. Я тебя поцеловала, помнишь? Когда была Илси, я тебя целовала. А она еще здесь. Она – еще я.

Дафид хватается за грудь, пятится назад. Не опускает руки, а протягивает ее вперед, и рука колеблется, как морская водоросль.

– Илси мертва, – говорит Дафид. – Они нашли ее тело.

– Только тело. Остальное здесь. Я здесь.

– Не понимаю.

Страх и возбуждение слились в вязкий ком отчаянной беспомощности. Рой знает, что́ хочет до него донести и как это объяснить, но слова бессильны. Все равно что работать в хрупкой коробочке, напялив неуклюжие рабочие рукавицы. Руки дрожат.

Илси говорит: «Скажи ему о Джеллите».

«Валяй, – говорит Джеллит. – Давай, скажи ему обо мне».

– Джеллит никак не шел на сотрудничество, – говорит рой. – Он был как кремень. Я знала, что ты не сказал бы библиотекарю, если бы он не заговорил, а мы должны были сказать. Иначе никак. Поэтому мы покинули тело Илси и перешли в это. Только тело, больше ничего. Ничего существенного.

Далекий отзвук Эмир Кинред качает головой. «Неубедительно. Я бы на его месте не поверила».

Джеллит смеется острым, режущим смехом. «Я бы на его месте не понял».

Рой отстраняет обоих. Ему нельзя отвлекаться. Сейчас нельзя.

– Я тебе не говорила, потому что... не знаю почему. Может, потому, что ты бы не понял. У меня не было выбора.

Дафид выдыхает – протяжно, шумно. Звук такой, будто птица села на ветку.

– Ты – Илси.

– Да.

– И... и не только.

– Рой, шпион... да. Как и раньше.

– Где Джеллит?

Джеллит разводит воображаемыми руками в темноте. Рой не в силах вынести его мимолетного упрека. Он не желает говорить о Джеллите, об Эмир, даже о себе. Он хочет свести Дафида с Илси. Хочет того, что у них было прежде.

Но...

– Он тоже здесь. Мы все вместе. Это трудно объяснить, но то, чем я был на Анджиине, и то, чем мы были при перелете, – все еще я. Я – все еще она. Разве что сейчас немножко больше, чем она. Все в порядке, Дафид. Все хорошо. Задание не провалено. Мы по-прежнему можем добиться победы, как и намеревались.

Дафид пятится. Он нетвердо держится на ногах, но рой его не преследует. Дафид давится, спотыкается, сгибается в три погибели.

Рой хочет вывести Дафида оттуда, куда загнал его разум. Он нужен здесь. Сейчас.

– Я хотела сказать тебе раньше.

Она говорила, что он был с ней. Что они были парой.

Рой тысячу раз переживал эту минуту. Нет, больше. Он знает каждое свое слово, каждый ответ Дафида. Теперь он знает также, что́ он услышал. Не то.

«Я говорила, что это сложно».

– А она когда-нибудь была собой? Только собой? – спрашивает Дафид. Его глаза округляются, взгляд останавливается, устремившись на что-то ужасное. – Что ты за черт?

Но внимание роя обращается на что-то иное. Звук, запах, предчувствие опасности. Рой поворачивается к арке – на тихий перещелк шагов, неуловимых для человеческого уха, но слышимый ему. Из тени появляются бледные лапы-ножи рак-хунда. За ним вырастают другие тела – ужасающе длинные конечности и приземистые мощные корпуса четырех мягких лотарков.

«Они нас слышали, – говорит Джеллит. – Они все слышали, и теперь нас всех убьют».

Эта мысль ужасает рой, а от Илси протягивается тень облегчения: по крайней мере, все закончится. И пока рак-хунд, щелкая лапами, подползает ближе, происходит нежданная вспышка печали. Это Джеллит в яростном восторге жалеет, что карриксы не поплатятся за содеянное.

Четыре мягких лотарка, переваливаясь, встают рядом с рак-хундом. Клочковатая бурая шерсть на их телах выглядит сальной и свалявшейся. Крошечные черные глазки непроницаемы, а пасти широко разинуты: еще немного – и вывихнут челюсти. Дафид стоит на месте, а рой знает, что не может заслонить его от инопланетных солдат.

– Я оставил свой полуразум там, – говорит Дафид и показывает рукой. – Чего вы хотите? Что вы здесь делаете?

Мягкие лотарки переглядываются и издают громкое хлюпанье, переговариваясь между собой. Один выступает вперед и останавливается рядом с рак-хундом. Черный квадратик у него на шее произносит: «Мы ищем того, кто помогает хранителю-библиотекарю с людьми Анджиина. Нам сказали, что он пахнет как ты. Это ты?»

Рой изготовился к последней схватке. Если он даст себе волю и покинет человеческую плоть, доставившую его в такую даль, то станет сокрушительной бурей. Он способен убить всех врагов, что стоят перед ним, и еще многих и многих. Но не всех. Дворец надежно укреплен. А карриксы не станут горевать по погибшим. Он умрет ради пустого жеста. Но еще он умрет, защищая Дафида.

Он начинает высвобождаться...

– Я, – говорит Дафид. – Мое имя – Дафид Алькор. Что... – Он давится словами и начинает заново. – Что вам нужно?

Четверо мягких лотарков с присвистом фыркают, и это даже слегка похоже на смех. Рой не знает, что это значит, но не видит напряжения в их телах. Угрозы нет.

Происходит непредвиденное.

– Ты претерпел насилие, неудобное для карриксов, – говорит мягкий лотарк. – Сто членов нашего... – полуразум на миг запинается и продолжает: – ...нашего клана приписаны к вашей доле для обеспечения физической безопасности. Мы также сопровождаем его, выделенного для твоей личной охраны.

Он указывает на рак-хунда.

Дафид отвечает лающим смешком. Кажется, сам он этого не замечает.

– Экур приставил ко мне охрану?

– Это – особенность нашей доли, – говорит мягкий лотарк. – Мы – исполнители надлежащего насилия. Таковы наша роль и место в обществе. Этот рак-хунд будет предохранять тебя от нежелательного насилия и убивать всякого, чей статус ниже твоего, по твоему указанию.

В сознании роя всплывают слова: «Что ты такое?» Дафид смотрит с ужасом. Во многих отношениях, понимает рой, все балансирует на острие ножа. Опасность. То, что следует высказать, сейчас не может быть высказано. Оружие врага окружит человека, которого он любит. Человека, который будет его бояться. Еще бы час. Еще бы минуту. Еще бы один шанс объяснить Дафиду, что перед ним то самое существо, в котором он находил утешение. Время сейчас нужнее, чем дыхание. Но времени нет.

– Мне надо... – говорит рой, указывая на арку так, будто он – всего лишь Джеллит.

– Да, – говорит Дафид. Его смех мрачен и горек. – Пожалуй, тебе лучше уйти.

8

Девчонкой, выбирая специализацию в своем медри, Джессин видела, как пустынный транспорт возвращался после недель или месяцев полевых работ: жилистые, мускулистые ученые, с кожей, обожженной солнцем и выбеленной пылью. Они представлялись ей искателями приключений, возвращающимися из невиданных стран с рассказами о зверях, которые им встречались, о пещерах, куда они спускались, о ночах под небом, где звезд больше, чем видала на своем веку обычная горожанка. Она прикидывала цену полевого снаряжения, воображала его на себе. И даже заночевала в буше неподалеку от родительского дома – оставшийся в нем Джеллит делал вид, что он знать не знает, где сестра, так что она могла уйти в свои фантазии.

Она мечтала об этом, зная, что ничего такого не будет. Зная, что, если ее разум сгниет в дороге, никто не доставит ее в тихую палату, не присмотрит за ней, пока лекарства не возвратят ей здравый рассудок. Она мечтала не об экспедициях. Она мечтала о здоровье.

А выбрала работу в лаборатории.

И поскольку мир состоит из материи, энергии и нездоровой склонности к иронии, этот выбор привел ее сюда. Теперь ее душевное здоровье помещалось между двух стеклянных панелей, а Джеллит, родители и вся анджиинская медицина стали мифом вроде серинтистских архангелов.

Умом она понимала, что недостаточно испугана.

Кое-кто из страха жался к кораблям карриксов, а она не боялась. Она оставила свою мини-ферму на корабле для сохранности, но каждый день возвращалась к ней, чтобы нацедить рюмочку душеспасительного зелья, не дававшего ей сорваться.

После этого она с парой одеял и рюкзаком, набитым пайковыми брикетами и бутылками чистой воды, уходила на юг, пока корабли не превращались в пупырышки на горизонте. Естественных укрытий здесь было мало, только песчаниковые обрывы, в одном из которых она устроила себе убежище. На западе вздымались к небу руины неизвестной цивилизации – разбитые, обугленные шпили. Единственная память о галактической войне, той, что привела ее сюда. Ей не попадалось ни ловушек, ни солдат, а ее маленький лагерь оставался в пределах досягаемости Третьего Садовника – надсмотрщика-синена: эту границу Джессин отметила на карте в своем блокноте как линию, за которой начиналась безопасность.

У здешних аналогов растений были толстые стебли и листоподобные образования зеленого, багрового и красного цвета с черными концентрическим кругами прожилок. Мелкие живые существа, не больше последнего сустава ее мизинца, скакали по земле на рассвете и в вечерних сумерках. Их толстые белые щетинки позванивали так, будто в двух кварталах от нее кто-то бил стекла. Существа покрупнее летали в вышине, маша крыльями, развернутыми вперед. Синева неба переходила в лиловость там, где что-то рассеивало длинноволновый свет, подобно тому, как кислород разгоняет синий. Если оставалось время после сбора образцов и наблюдения за новыми, знакомо-незнакомыми сторонами экосистемы, она сверялась с планшетом, который выдал синен. Планшет напоминал полуразумы-переводчики, только был плоским. Она научилась вызывать карту местности с простой координатной сеткой и записи, сделанные другими исследователями. Ботаник по имени Манни каждые несколько минут фиксировал свои наблюдения над травами в месте посадки. Геолог Холом Кумбс выложил целую статью, посвященную песчаниковым скалам на юге, с длинным многословным примечанием о том, как, сделав половину записи, он потерял планшет в овраге и как обрадовался, обнаружив, что черновик сохранился в базе. Два гидрогеолога сообщали друг другу ходы игры-стратегии.

Она обнаружила, что Гаррал Пэр временами делает свои записи и что отметки его координат располагаются неподалеку от нее.

Время от времени на глаза попадались представители других видов, прибывшие с ними на планету. Два продолговатых серых дивана ушли еще дальше на юг, прошуршав мимо ее лагеря оборочками тонких лапок. Клин лидиандарских эуруков пролетал над головой пять-шесть раз в день. В записях, попадавшихся Джессин, ничего не говорилось о том, что они изучали. Вероятно, для каждого вида существовал свой архив, и все это стекалось к Третьему Садовнику и карриксам.

Ночью она спала. Днем занималась исследованиями. Она не знала, кто прочтет ее записи. Стремление добиваться ясности и доступности угасло в первый же день. После этого она писала для самой себя и, может быть, для кого-нибудь еще из своей группы: Тоннера или Кампара, Рикара или Дафида. Она ссылалась на известные им факты, переходя на язык, сложившийся за годы совместной работы. «Симметрия кофейных кругов» – сходные по типу образования, слегка отличавшиеся своими масштабами. «Первый датоколон» – ароматические соединения определенной концентрации. Иногда она вставляла термины и ссылки, понятные только ей, Иринне или Илси, хотя этих женщин уже не было в живых. Только она должна понимать свои заметки. Если кому-нибудь нужны пояснения, пусть спрашивают.

Был пятый – или шестой – день. Она сидела под широколистным растением вроде папоротника, перечитывая предназначенный для немногих черновик, когда к ее последней сохраненной записи сделали комментарий. «Доступна для сравнения наблюдений? Пэр».

Джессин испытала легкое волнение, удивившись этому. И подавила улыбку, а потом – никто ведь не видит – все же улыбнулась. После чего поместила свои полевые наблюдения в хранилище черновиков и добавила к сохраненной записи:

«Где и когда?»

Следующего обновления, казалось, пришлось ждать целый час, хотя времени наверняка прошло меньше. Он ввел координаты с карты, затем написал: «Десерт будет подан за час до заката».

* * *

Десерт не отличался от пайков, которыми питалась Джессин в своем лагере; правда, Гаррал превратил металлическую сетку в маленький гриль, а в руинах города раскопал керамическую посуду. Он нареза́л пайковые плитки ломтиками и поджаривал их, пока края не начинали чернеть. Бутылки с водой были точно такими же, какие она держала у своей постели. Он соорудил емкость с двумя слоями, насыпав между ними песок и смочив его водой. Простейший холодильник – более изящного решения Джессин не видела много лет. Она сказала ему об этом.

– Непредвиденные плоды буйного детского интереса к археологии, – пояснил он, переворачивая ломтик деревянными щипцами. – На каникулах я покрывал целые свитки записями на мертвых языках и строил простенькие машины во дворе отцовского дома. По краю участка протекал ручеек, которому я каждый год не давал покоя своими водяными колесами, пока отец не пресек это.

Джессин откусила еще немного. Корочка придала плитке солоноватый вкус и подобие текстуры. Не слишком аппетитно, но намного лучше исходной версии. Видимо, на ее лице что-то отразилось, потому что Гаррал улыбнулся:

– Не претендую на награду, но уличное кафе потянул бы.

– Буквально лучшее блюдо на планете, – хихикнула Джессин.

Гаррал обосновался на краю руин, но от лагеря карриксов он был не дальше, чем Джессин. Мертвые шпили выглядели отсюда стеклянными или обсидиановыми. И воздух был иным, более терпким и острым, напоминая о промышленных предприятиях. Гаррал соорудил лежбище из тонких металлических стержней и ветвей местного аналога дерева, проконопаченных травой и глиной. Втиснутое между валуном и остатками стены, оно напоминало звериное логово. Поймав взгляд Джессин, Гаррал пожал плечами.

– Ушло не так уж много времени, – сказал он так, будто оправдывался. – Надо же было еще и работать.

– Как насчет великих открытий? – поддразнила его Джессин. Гаррал улыбнулся. У него была хорошая улыбка. За разговором он подливал в свою бутылку свежую воду и однажды коснулся руки Джессин – то ли невзначай, то ли нарочно. Она поймала себя на том, что остро ощущает его близость.

– Есть кое-что. Из прежних жителей одни были прямоходящими, величиной примерно с нас, другие были крупнее, но ходили на четырех ногах. Или на шести. А может, и на восьми. Этого я не знаю. Сооружения – в основном полимерное литье с внутренним каркасом, который я еще не исследовал, хотя взял пару образцов. Повсюду встречается что-то похожее на письменные знаки, а значит, у них было зрение. Ничего, воспринимаемого глазом в ультрафиолете, не попадалось. Вероятно, они видели примерно в том же диапазоне, что и мы.

– Орудия?

– Да, попадаются. Самые обычные: ножи, лопаты, молотки, дверные засовы. Простейшие приспособления, каких можно ожидать от развитого вида. А еще – целый набор механизмов, которые мне непонятны: я не сумел их включить. Что у тебя?

– Пока только наблюдения, – отвечала она, прихлебывая воду, приятно прохладную, с минеральным, каменным привкусом. – Растения похожи на растения, а насекомые – на насекомых. Узнаю больше, когда приступлю к вскрытию и разберусь, из чего они сделаны.

– Растения, похожие на растения, – любопытно, правда? Ну, то есть ты ведь ожидала иного?

– Это больше говорит о влиянии среды, чем о самих организмах. У нас на Анджиине можно было спутать дуб с миррином, а ведь они из разных ветвей жизни. Среда указывает, как в ней жить.

Гаррал снял с решетки ломтик плитки и стал перебрасывать его с руки на руку, чтобы остудить.

– Вот это мысль! – восхитился он, и в его тоне ей почудилось что-то неожиданное. Грусть? Или гнев?

– Точно так же многие водные организмы принимают форму рыбы. А живущие на свету обзаводятся глазами. Кислород отлично захватывает электроны и поэтому используется для дыхания. А если атмосфера достаточно плотная, кто-нибудь научится летать.

– А если среда, где ты обитаешь, оказалась под гнетом карриксов...

Гаррал не стал заканчивать свою мысль.

Джессин почувствовала в его словах горечь – такую же, какая сжимала ей горло при мысли о мире-дворце. Она не знала, что значит для них двоих это сходство. Вот только разговор вдруг переменился.

Он вздохнул. Неподалеку кто-то издал четыре нисходящие ноты – звук порванной струны. Пока они ели, говорили и так далее, солнце ушло за горизонт. Небо все еще сохраняло его тепло, и показались звезды.

Джессин подумала, что сейчас она способна на все, стоит лишь пожелать.

– У тебя кто-нибудь есть? – слабым голосом спросила она.

Гаррал смотрел в огонь под грилем. Она надеялась, что он не станет лгать.

– Подруга в мире карриксов, да, – сказал он и прибавил после долгой паузы: – И еще жена и два сына на Анджиине.

– А что бы они сказали, если...

И она жестом обвела их обоих.

– Не знаю, – сказал Гаррал. – Не было случая обсудить. Ни тогда, ни тогда. А у тебя? Кто-нибудь есть?

– Нет, – сказала она. – В этом смысле – нет. Была одна, от которой я, можно сказать, млела, но она умерла.

– При вторжении или потом?..

– Потом. Думаю, она так и не узнала. Мы дружили. Наверное, я искала прежде всего защиты, а Иринна была очень доброй, – сказала Джессин. Более интимных признаний она еще не делала. Сказав это, она развязала внутри себя узел, о котором и знать не знала. Будто наконец отпустила Иринну. Может быть, зря она заговорила о своих любовных неудачах. А может быть, и нет. Так или иначе, оба поняли, что момент упущен.

– Как ты думаешь, – спросил Гаррал, – когда мы закончим здесь, они заберут нас обратно в мир-дворец? Или отправят дальше? Туда, где мы понадобимся в следующий раз, и еще куда-нибудь, и еще...

– Думаю, мы закончим и вернемся. Но наверняка не знаю.

– Вот это я ненавижу больше всего – ты ничего не знаешь.

Они помолчали. Клин эуруков или кого-то еще прошел у них над головами; существа тихо ворковали, перекликаясь друг с другом. Джессин доела все до крошки, осушила бутылку с водой. Под грилем светились золотые и красные угли.

– Поздно уже. Мне пора в лагерь. Распугаю любителей пробовать мои образцы на вкус.

Гаррал поднялся и отряхнул рубашку своей широкой ладонью.

– Конечно. Хорошо, что у тебя нашелся часок. Ты смотришь на вещи иначе. Мне полезно выбираться из собственной головы.

– Да, понимаю. Можно будет повторить. Для практики.

Она пожала протянутую руку и встала, приняв его помощь, хотя и не видела в ней нужды. В гаснущем свете он выглядел грустным, но не жалким и не обиженным. Она бы разочаровалась, если бы обнаружила в нем обиду.

– Я могу связаться еще с кем-нибудь, – сказал Гаррал. – Вдруг они тоже согласятся зайти.

Джессин смотрела в темнеющее небо. Сумерки еще не настолько сгустились, чтобы стал виден галактический диск, но звезды уже сияли.

– Я думала, в следующий раз гостей придется принимать мне, а у меня все устроено не так удобно.

Взгляд Гаррала метнулся в сторону.

– Может быть, тогда через раз.

– Может быть, – согласилась Джессин.

Она направилась в свой лагерь. Стало прохладно. Густой сладкий запах наводил на мысли о ночном опылении или обмене сигнальными феромонами. Темнота изменила вид местности, звуки тоже стали другими. Умом Джессин понимала, что ей может грозить опасность. Ночь – время, когда хищники ищут добычу. Но она не чувствовала себя добычей. Неведомое зверье казалось не таким страшным, как карриксы, их солдаты или плененные ими существа. Здесь, в чужом мире, в дикой местности, было безопасно, как нигде.

Мысли ворочались с трудом, словно она обдумывала сложный набор данных, только перед ней не стояло задачи, которую следовало решить, а в подсознании бешено металось что-то, категорически не желавшее подпускать к себе сознание. Она ставила одну ногу перед другой, дышала размеренно и глубоко, грелась благодаря работе мышц. Когда созреет то, что родилось в глубине разума, понимание придет само. Но скорее всего, та подспудная борьба, что началась во время встречи с Гарралом Пэром, завершится, не оставив следа в сознании, разве что при воспоминании об этой ночи ее губы тронет улыбка.

Добравшись до своего песчаникового уступа, она разложила одеяла, вытряхнув из них мелкую живность, и подумала, не развести ли костер, – но усталость уже переходила в сонливость. Не стоило разжигать огонь, чтобы сразу его потушить, так что она забралась между одеял, стала смотреть в небо и просто отпустила себя.

Одна из миллиардов звезд, возможно, была родным миром карриксов, где Джеллит, Тоннер и Дафид ждали ее возвращения. А другая – Анджиином, где ей не снились те страшные чудеса, что начались с их приходом.

Но ни в одной из многих миллиардов звездных систем, ни в одной галактике нет Иринны. И Синнии. И Ньола. Ни одно из этих солнц не светит Илси Янин и Лларену Морсу. Когда-нибудь лучи звезд перестанут доходить и до нее. И до тех, кого она знала. У нее не было ничего, кроме этого мгновения и звездного света. Эта мысль почему-то успокаивала.

Прежде чем предаться отдыху, она перевернулась на бок, открыла планшет и набросала план завтрашних работ. Четыре участка заслуживали внимания. Два, неестественно округленные, напоминали возделанные поля: на одном имелась густая роща бамбукообразного тростника, не похожего на окружавшую его растительность, на другом – древовидные растения, которые наводили на мысль о саде, даже при том, что половина их сгорела.

Этот второй участок находился дальше всех от базы карриксов, ближе к лагерю Гаррала. Глупая, ничтожная причина, чтобы предпочесть его остальным, и все же она отметила его, прежде чем выключить планшет и свернуться под одеялом.

Мелочь, оставшаяся незамеченной в тот момент, изменила судьбу империи.

9

Как ни странно, красноречивее всего о Ллиан Андермус говорила ее манера садиться. При каждой встрече Дафида с новоназначенной главой службы безопасности она занимала стул, табуретку или скамью самым естественным и непринужденным образом. В первый раз он не придал значения этому движению. Но постепенно стал замечать, что она всегда делает одно и то же: смотрит на сиденье, опирается на него левой рукой, усаживается – плавно, как опускающийся на насест голубь, – и скрещивает ноги, кладя правую щиколотку поверх левой. Как будто она выбрала наилучший способ садиться и отработала его до совершенства. В глазах Дафида этот машинальный жест был крючком, на котором держалась ее личность. Маниакальное стремление обнаружить наилучшее устройство вещей и придать миру вокруг себя соответствующую форму.

– Неделя большей частью прошла спокойно, – говорила она. – Три стычки с применением силы, нежелательное внимание и четыре жалобы на мелкие кражи.

– Нежелательное внимание?

– Прошу прощения, – поправилась Андермус. – Это эвфемизм для слова «лапанье».

– Меня удивляют кражи, – сказал Дафид. – Неужто у нас есть что воровать?

Андермус улыбнулась острой лисьей улыбкой:

– Достаточно иметь виноградину, которую захочет другой.

Они разговаривали в саду – Дафиду здесь нравилось больше. Вечернее солнце уже садилось, небо над миром-дворцом карриксов превратилось в симфонию серого и золотого, персикового и голубого. Очень далеко, у самого горизонта, высилась грозовая туча с белой, как попкорн, вершиной и черным, как кровоподтек, основанием.

Рак-хунд – телохранитель – лежал в проеме арки, разложив вокруг себя ноги-мечи в виде спирали. Видимо, ему было приятно, когда прохладные плитки пола касались брюха – Дафид замечал такое за анджиинскими собаками. И так же, как собаки, рак-хунд, похоже, выпускал его из виду лишь ненадолго.

– Две стычки между супругами, – продолжила Андермус. – Я взяла на себя смелость развести участников. И одна личная ссора. Я пока что записала их в разные смены, по согласованию с Корхемом. Тот, кто распускает руки, известен. Его помнят еще по Анджиину. Я сделала ему предупреждение.

– Предупреждение?

– Переломала обе руки и сказала, что следующим будет позвоночник, – сказала Андермус. – Но рано или поздно нам придется поговорить о том, надо ли вводить тюремное заключение.

– Понятно.

Андермус дала ему время, чтобы высказаться, но, не дождавшись ни единого слова, кивнула и продолжила сама:

– Не унимается волнение, вызванное прибытием охраны из мягких лотарков и созданием яслей. Полагаю, сейчас формируется комитет для обсуждения этих вопросов.

– Это хорошо.

Андермус невольно издала раздраженный вздох, ее улыбка дрогнула. «Нет, я не согласна». Она не видела в этом ничего хорошего.

Она была права. Дафиду подумалось, что комитет – это возможность объясниться один раз вместо того, чтобы давать сто объяснений сотне людей. Но на практике так не бывает. Он принялся разминать задеревеневшую шею.

– Вы говорили с членами группы визуализаций? – спросил он.

– С Джеллитом Коулом? – уточнила Андермус. – Да. Он еще все готовит замену сотрудникам, потерянным из-за восстания. По его словам, собранная им команда через двадцать дней сможет приступить к новой работе. Хотите с ним побеседовать?

– Нет, – резко ответил Дафид. – Не хочу его отвлекать. Просто... все упомянутое вами... Спасибо за доклад, но я просто не в состоянии решать каждую проблему. Мне нужна возможность делегировать полномочия, чтобы не уделять внимание всему подряд. Тем, что мы сейчас обсуждаем, должны заниматься вы.

– Я понимаю, спасибо вам, – проговорила Андермус так гладко, словно отработала фразу до полной потери смысла. – Может быть, лучше поговорить не о мелких происшествиях, а об основных направлениях работы?

– Направлениях?

– Мне не нравится оперативная автономия. Я много раз видела, как она не приводит ни к чему хорошему. Я с радостью приму те полномочия, которые вы мне передадите, если вы готовы утверждать мои решения, противоречащие вашим взглядам. Да, если вы приказываете мне поддерживать порядок, я буду его поддерживать. Но если у вас есть тактика, стратегия, приоритеты, которые вы хотите обговорить, или, напротив, вы желаете что-то отменить, я прошу вас высказываться недвусмысленно. Я всегда буду считать молчание знаком согласия, так что мне нужны заранее установленные рамки. А в случае жалоб я буду ожидать, что вы станете защищать меня и моих людей. Козлом отпущения я быть не желаю.

Она заговорила резче, и на щеках проступила краска. Дафид чувствовал, что она коснулась больного места. На Ллиан Андермус однажды уже свалили вину, и ее это бесило. В нем вспыхнуло любопытство – захотелось узнать, кто эта женщина и почему она так хорошо подходит для исполнения должности, приисканной ей карриксами. В прошлой жизни Дафид ее бы разговорил. Но он так устал...

– Пусть люди будут недовольны нашими действиями, лишь бы делали, что им велят. Требования карриксов не обсуждаются, так что на первом месте – ясли, лаборатория Тоннера и команда Джеллита. И все остальное, что сваливается на нас сверху. От правильного исполнения этих обязанностей зависит наше дальнейшее существование, и мы будем вести себя именно так. Вы меня понимаете?

– Да.

– Не заставляйте людей делать то, к чему они не способны, и не давайте беспорядкам разгораться слишком сильно. Все, что грозит остановкой работ, следует пресекать немедленно. А тот тип? С репутацией? Его надо остановить.

– Думаю, я все ему объяснила. Посмотрим, услышал ли он.

– А вот насчет выведения людей из строя – сомневаюсь. В случае ошибки это будет трудно исправить. Действительно, надо подумать о тюрьме.

Ее улыбка стала менее натянутой:

– Согласна.

– И передайте Ууе Томос, что мне нужно с ней поговорить.

– Уже два раза передавала. Лично.

– Сделайте так, чтобы она пришла.

Когда Андермус удалилась, Дафид откинулся спиной на ствол деревца и прикрыл глаза. Он собирался вернуться к работе. Доклады от полевых групп теперь поступали регулярно. Рассеянные по внешним мирам люди слали свои наблюдения, письма, данные. Дафид просматривал все это, отбирая то немногое, что было важно для Экур-Ткалала, что имело отношение к задаче, ради которой исследователей послали так далеко. Дюжина, две дюжины, сотня отчетов о проделанной работе превращались в то, что могли усвоить и оценить карриксы. А еще надо было проверять, все ли необходимое получил Тоннер. И скрывать насильственные столкновения между людьми, чтобы Экуру не вздумалось увеличить охрану или вовсе списать человечество как неудачную ставку. Но кора на удивление приятно касалась спины, ветер бормотал, как белый шум, которым некогда убаюкивала себя его тетушка. Навалившаяся на него усталость не была связана ни с какой непосредственной опасностью.

Он взглянул в темнеющее небо, ожидая появления первых звезд. Где-то там шла война. Враг сражался с ненавистными карриксами на тысячах планет. И здесь, в залах и коридорах мира-дворца, тоже шла война. Шпион пробрался в родной дом врага.

Он вспомнил Джеллита. Вспомнил смятение и надежду на его лице – теперь, как ясно осознал Дафид, напоминавшем ему об Илси. А потом он вспомнил Илси. С грустью, показалось ему, потому что из глаз полились слезы. Хотя печали он не чувствовал. Он ничего не чувствовал.

Огромные сооружения мира-дворца засветились в лучах заката. То немногое, что он видел, превосходило величайшие анджиинские города, даже если взгромоздить их друг на друга. Здесь, наверное, миллиарды... людей? Или инопланетян? Синенов, соунов, мягких лотарков, рак-хундов, филархов. Менанов. Лоуков. Как минимум несколько сотен видов служебных животных, презираемых великими и славными карриксами. А сколько миллиардов самих карриксов обитают в этих зиккуратах? Или в огромных арках, уходящих в небо? И сколько тысяч или десятков тысяч миров подчинены карриксам?

А здесь – он, дерево и прекрасная, но только на расстоянии, грозовая туча. Телу очень приятно без движения. Руки и ноги словно втянулись в него, а само оно распространилось на всю планету, или планета сжалась до его размера. И все же сейчас, как и всегда, в неподвижном центре его усталости скрывалась ярость. Потаенное желание увидеть стертым во прах все, созданное карриксами.

– Я, видите ли, знавала вашу тетю.

Дафид встрепенулся. Ууя Томос стояла между ним и арками, теперь залитыми мягким золотистым светом, в котором она выглядела не женщиной, а тенью. Далеко за ее спиной беспокойно шевельнулся рак-хунд – словно почуял угрозу.

– Я познакомилась с Дориндой, когда нам обоим было... черт... двадцать три? Или двадцать четыре. Что-то в этом роде. В общем, молодые. По-настоящему я ее узнала позже. Я от рождения была ученым, а она – политиком. Подругами мы стать не могли, но я восхищалась ее бесстрашием. Не скажу, что вы сильно похожи на нее.

– Ага, вы пришли, – сказал Дафид, подтягивая под себя ноги и поднимаясь.

– Андермус мне угрожала. Будьте с ней осторожнее. Я согласилась увидеться с вами, и на этом все. Исполнила свое обязательство и покидаю вас, чтобы немного вздремнуть.

– Мальчишкой я читал ваши книги, – сказал Дафид. – «Волка планеты» не понял, но был еще сборник рассказов. «Народ Панопта». Не помню, сколько раз его перечитывал. Чуть ли не сто.

– Вернемся домой, дам вам автограф, – бросила она через плечо, удаляясь той же странной, переваливающейся походкой.

– Насчет новых детей. Я бессилен, – повысил голос Дафид. – Вы им нужны. – Она замедлила шаг. Он рысцой догнал женщину. Бедро побаливало, словно он отлежал его до появления синяка. – Они станут рождаться здесь, не зная ничего, кроме власти карриксов. И что? Для них это будет нормой. Они в этом вырастут. Они не увидят Анджиина. Не смогут представить, как мы жили раньше.

Ууя Томос остановилась и повернулась к нему. Будучи небольшого роста, она не казалась маленькой. Она словно заполнила все окружающее пространство, а ее презрительная мина, казалось, могла резать, как нож.

– И чья же в этом вина? – резко спросила она.

Дафид кивнул на арку:

– Карриксов. Это они виноваты. Во всем виноваты они. Можете меня возненавидеть, я не против, я сам сделал себя мишенью для всеобщей ненависти. Но я стараюсь изо всех сил, чтобы людская доля выжила.

– Бывают вещи хуже смерти, – сказала она, но он теперь стоял совсем близко и мог говорить тихо. Так тихо, что рак-хунд ничего не слышал.

– Если бы я пожелал вырастить этих детей для бунта против империи, мне бы это удалось. Если бы я пожелал сделать из них хороших слуг, мне удалось бы и это. Но я должен преследовать обе цели. Слишком сложно для меня.

Старуха прищурилась и чуть повернула голову, словно кто-то заслонил от нее Дафида. Рак-хунд шевельнулся: человек приблизился к Дафиду настолько, что мог ему угрожать. Сам Дафид мысленно пожелал твари оставаться на месте.

– Чтобы подготовить отпор, – продолжил он, – нужно терпение. И хитрость. Я знаю кое-что такое, о чем пока не могу вам сказать. И возможно, никогда не смогу. Но... есть основания для надежды. Может быть, я ничего не успею при жизни. Может быть, мы лишь создадим задел, предоставив заканчивать начатое этим детям, или их детям, или внукам. Но для этого надо научить их казаться не тем, что они есть. И проделать это с оглядкой, чтобы главные мерзавцы не заметили.

– Не держите меня за дуру, – сказала она. – Вы – защитник чертовых карриксов. Их комнатная собачка. Вы всякий раз выбирали их, а не нас. Из-за вас погибли мои друзья. А теперь вы предлагаете видеть в вас тайного патриота. Если я соглашусь, вы махнете вон тому вашему псу, чтобы он меня растерзал?

Дафид пропустил ее слова мимо ушей.

– Не только программа обучения. Не только образование. Мне нужны сказки. Песни о том, что, несмотря на все теперешние страдания, мы добьемся справедливости. О том, как рабы со временем обретают власть, становясь невидимыми. Сказки о том, как говорить положенные слова, совершать положенные поступки, играть положенную роль, пока не пришло время. А потом сорвать с себя маску и вступить в бой. И все это должно врасти в них так прочно, чтобы, если дети ничего не поймут или все забудут, их внуки и правнуки сумели отыскать в этом скрытый смысл.

– Вы серьезно?

– Да.

Старуха отвела взгляд и снова взглянула на него. Дафиду хотелось говорить еще, выложить ей все причины, по которым он собирался делать вышесказанное. Но инстинкт советовал: молчи, дай ей время решить самой.

– У галлантистов есть предание, – сказала она. – Они выстроили целую мифологию вокруг Шаваса Рея – спящего бога, который проснется в конце времен, чтобы переделать этот мир.

– Да, что-то в этом роде. Берите все, что можно, из старых преданий. Прекрасно. У нас появится прикрытие. Даже если они подслушают, может быть, это напомнит им то, что они слышали от нас перед вторжением. Будет выглядеть продолжением прежнего. В легендах, существовавших до пришествия карриксов, они не распознают настоящего. Превосходно. Но я их не знаю, а вы знаете. И если понадобится, сочините новые.

Она покачала головой в знак отказа, но уже не так категорично, как раньше. Он взял ее за руку, заглянул ей в глаза:

– Теперь послушайте меня. Ваше положение таково: я посвятил вас в тайный заговор против карриксов. Идя сюда, вы ничего о нем не знали. Теперь знаете. И когда вы пойдете обратно, перед вами будут два пути. Либо вы отправитесь прямо сейчас – именно что прямо сейчас – к Экур-Ткалалу, передадите ему все, что я наговорил, и погубите меня, или станете мне помогать.

Она выдернула руку:

– Заложив и погубив вас, я совершу те самые грехи, за которые вас презираю.

– Да, – сказал Дафид.

Ее улыбка, зародившись в глазах, перетекла на лицо. И когда она взглянула на него, в ее взгляде был свет, какого он не видел прежде. Может быть, от страстного желания.

– Вот она, – сказала Ууя Томос, ткнув Дафида его же указательным пальцем под ложечку. – Теперь я вижу Дори.

10

Джессин по капле цедила жидкость с нижнего края стеклянных панелей. Та имела затхлый, острый запах, присущий лечебным отварам и желудям. Она процарапала черту на стенке чашечки, а когда жидкость дошла до метки, закрыла сток и бросила в чашку счетчик молярности. Пока шел подсчет, она подлила в маленькую ферму дистиллированной воды с глюкозой и подсыпала микроэлементы. Поразительно, сколько разных биомов радуются глюкозе! Ее молекулы дружелюбней других, вот в чем дело. Она услышала цокот ног рак-хунда и влажную, хлюпающую речь синена за миг до того, как полуразум начал переводить.

– Зачем ты на корабле? Ты работаешь не здесь.

Третий Садовник стоял в дверях, впившись в нее продолговатыми зрачками.

– Просто пополняла запасы, – сказала Джессин.

– Ты нуждаешься в дополнительных запасах?

В вопросе синена крылась ловушка. Джессин не сомневалась, что существует некая кривая соотношения ценности, извлекаемой из нее карриксами, и затрат на извлечение этой ценности. Каково ее место на кривой, Джессин не знала, но знала, что будет, если она с нее сорвется.

– Нет, – ответила она. – Того, что есть, достаточно.

Синен пробурчал что-то невнятное либо предназначенное не ей и заковылял прочь. Джессин выпила свое лекарство. Откровенно говоря, вкус был мерзким, но она уже начала его любить.

Дворик, образованный стоящими кораблями, кишел учеными разных видов. Их ноги, лапы и ложноножки истоптали землю, перемололи местную растительность. Из людей, кроме Джессин, были седовласая женщина и сравнительно молодой мужчина, в котором она узнала потерявшего планшет геолога. Джессин задержалась, оглядывая скопление странных тел в поисках еще одного человека, но его там не было. Седая женщина встретилась с ней глазами и приветственно кивнула.

– Как работается в поле? – спросила она.

– Ну, меня пока что не подстрелили и не взорвали, – ответила Джессин. – И на том спасибо.

– Молодец, – кивнула женщина. – Продолжай в том же духе.

Джессин двинулась дальше. Последнее время ей делалось не по себе рядом с другими людьми. Не со всеми, а со всеми остальными.

Дорога к полувыгоревшему саду пролегала через невысокие пологие холмы. Она делала широкие шаги; рюкзак с планшетом, полуразумом и набором для взятия образцов колотил по бедрам. Руины города справа от нее выглядели очень древними. Возможно, это был обман зрения. Кто-то жил здесь недавно – так же, как она жила на Анджиине. А потом их жизнь кончилась, так же, как ее жизнь и все, чего она от ожидала от этой жизни. Война старит все, будто время и насилие – одно и то же вещество в разных концентрациях.

Попадавшиеся по пути травы и аналоги растений были знакомыми и в то же время незнакомыми. Одно широколистное, другое узколистное – каждое приспосабливается к своей нише в вечной борьбе за свет и питание. Ноги приятно гудели от ходьбы, небо над головой казалось бесконечно высоким. Прекрасный был бы денек – в других обстоятельствах.

А может, он и так был прекрасным. Вот это мысль.

Она дошла до предполагаемого сада: судя по всему, он и вправду был насажен искусственно. Прежде всего, деревья росли квадратными группами, по четырнадцать на каждой стороне квадрата. Южная часть сада – около трети – выгорела, остались почерневшие стволы над обугленной землей. Обнаружилось и нечто вроде ирригационных канавок в ладонь глубиной, заросших травой и бурьяном. Аналоги листьев смотрелись очень знакомо: темная зелень, говорившая о приобретенном умении поглощать свет, простое жилкование, продолговатые листовые пластины с неровностями по краям. Плоды, зеленые и тоже продолговатые, напоминали груши. И даже запах был похож на грушевый – она вдохнула его, сев на землю в тени, вскрыв один из плодов и зачерпнув ложечкой светлую мякоть для первоначального исследования.

Приспособление для анализа образцов представляло собой миниатюрную копию того, которым она раньше пользовалась в лаборатории. Самым явным напоминанием о технологии карриксов была статичная центрифуга. Приборчик величиной с ее указательный палец не вращался, но, судя по разметке шкалы, выдавал те же результаты, что и центрифуга стандартной конструкции. Карточки реакций – такие же, какие использовались в ее школе на уроках естествознания. И все же это была наука. У Джессин слегка закружилась голова: она первой из людей ознакомится с неведомым набором эволюционных решений! Загружая образец в томограф, она в какой-то момент поняла, что мурлычет мелодию из тех времен, когда ее только включили в исследовательскую группу Тоннера Фрейса. Несколько минут спустя пришли новые слова вместо забытых. Здесь некому было критиковать ее или называть дурочкой.

Запустив анализ, Джессин достала планшет и пару съедобных плиток, после чего принялась за доклад о находках и принятых мерах. Набросав текст, она не стала сохранять его в местном архиве, чтобы можно было вносить поправки.

Солнце тем не менее грело кожу. Еда, безвкусная и привычная, тем не менее наполняла желудок. Такое состояние называют постпрандиальной сонливостью. Она откинулась навзничь, пристроила голову на правый локоть и стала смотреть на облака – в ожидании.

Ничего настолько же похожего на свободу у нее не будет. Третий Садовник следил за результатами ее работы, но не за ней самой. Если она вздумает уйти за границу охраняемой зоны, он не станет ее ловить – невелика ценность. «Что есть, есть», – говорят карриксы. Если никчемный слуга заблудился, незачем его отыскивать. Дефективная особь, оказавшаяся в изгнании из-за присущих ей дефектов, своим отсутствием укрепляет империю.

Можно было встать и уйти. Возможно, враг ее обнаружит и убьет. Или она попадется в одну из ловушек, поставленных людьми для карриксов. Или, чудом пройдя по минным полям, окажется у озерца, где сможет построить себе шалаш из травы и глины. Жить там, пока не откажет мозг, пока не кончится еда, и умереть в одиночестве – в блаженном одиночестве: никто не заметит, никто не заплачет. Некому теперь плакать. Она устала от горя, гнева и чувства ответственности. Ее опьяняла мысль о том, чтобы остаться совсем одной, хотя бы ненадолго, пока не иссякнет пища.

Слева от нее что-то прожужжало. Желтая тварь, показавшаяся ей чем-то средним между дроздом и цикадой, опустилась на обугленный ствол – яркое пятно на черном. Джессин смотрела, как существо медленно разворачивается по часовой стрелке, а потом, вздрогнув, снова пускается в полет. Это неведомое создание жило здесь, когда деревья еще не сгорели. Может быть, эта кроха залетала в город, когда в нем еще были жители и текла жизнь. Может быть, она силилась понять, что произошло, почему сладкая кора стала вдруг горькой.

– Я бы тебе объяснила, сестренка, – сказала в пустоту Джессин, – да только сама не понимаю.

Насекомоподобное создание, кем бы оно ни было, не ответило, зато в высокой траве на краю сада шевельнулось, потревоженное ее голосом, животное покрупнее. Джессин перевернулась на живот, приподнялась на локтях, присмотрелась. Никто не показывался. Она проверила ход анализа. Счетчик показывал сорок два процента, но ей что-то не верилось. Последние пять минут работы резонансного томографа вечно тянулись как пятнадцать. Она вздохнула, вернулась к начатому докладу, перечитала – все ли ясно и точно – и сохранила текст в архиве. Где-то на севере Третий Садовник, наверное, с удовлетворением отметил, что вассалы работают продуктивно. Хитрый дерьмец.

Она снова легла.

Облака двигались, но так медленно, что это было незаметно. То же самое она могла бы сказать о себе. Она была уже совсем не той, что раньше, и замечала происходившие с ней резкие, драматичные перемены; но многие другие – они представлялись ей более глубокими – совершались медленно, незаметно для глаза. Она задумалась о том, какое место во всем этом занимает Гаррал Пэр. Если бы ее спросили, она сказала бы, что ни в коем случае не спутается с женатым мужчиной, особенно таким, у которого, кроме жены, есть двое сыновей и подружка для секса в мире-дворце карриксов. От одной мысли об этом ее должно было тошнить – но не тошнило. Что страшного в маленькой интрижке? Разве тут есть что беречь, держась правил и норм, установленных в других обстоятельствах?

Среда определяет образ жизни. Так она ему сказала. И услышала саму себя...

Прибор издал восходящее трезвучие. Анализ завершился. Она села, отряхнула локти от земли и травинок и не сразу нашла свой планшет, который лежал за анализатором. Подтянув его к себе, она открыла новую запись, потом перешла к последним: не добавил ли чего-нибудь Гаррал, и если да, далеко ли он сейчас от этого сада? Пожалуй, было бы неплохо провести вместе еще один вечер, сравнивая наблюдения... Но он ничего не написал. Дура, позволила себе лишнее... Однако Джессин не чувствовала себя виноватой. От первичного анализа можно было ждать в лучшем случае общих сведений о новой ветви жизни и, может быть, выделения нескольких молекул, служивших генетическим кодом. Больших, апериодичных, способных содержать инструкции по разворачиванию белков, липидов и связующих сред. У эволюции не так много непреложных законов: наследственность, мутации и вознаграждение наиболее приспособленных. Способы, при помощи которых эволюция здесь решала свои задачи, сулили интересную работу. Джессин вызвала результаты, ожидая чего угодно, только не того, что она увидела.

Грушевидный плод оказался грушей. В таблице результатов значились ДНК, хлоропласты, митохондрии, целлюлоза. Если бы она взяла образец из фруктовой лавки у Даянской академии, результат был бы тем же самым. Деревья этого сада стояли к ней ближе, чем все нечеловеческие создания, с которыми она сюда прилетела. Ближе, чем половина живых существ на Анджиине.

Рука дрожала так, что читать было трудно. Запихнув планшет в карман, она уселась, прижав пальцы к губам. Голова пылала. Эти деревья – с Анджиина. Эти деревья, разумеется, не с Анджиина. Деревья этого сада и груша в ее анализаторе имеют общее происхождение с давно знакомыми ей видами. У них один и тот же предок.

Всем известно, что люди и их биом возникли не на Анджиине. Это была аксиома, усваиваемая наравне со сведениями типа «эта фигура называется квадратом» и «это синий цвет». Основа знаний о мире, то, что ребенок принимает без рассуждений. Теперь последствия этого обрушились на Джессин и потрясли ее до глубины души.

Обитатели города были ростом с человека. И писали знаками, доступными человеческому зрению. Потому что были людьми.

Эту планету населяли великие, бессмертные враги карриксов. Их противники в войне, начавшейся в доисторические времена.

Врагами карриксов были люди. А те – как такое возможно? – этого не знали.

У нее вырвался смешок – резкий лающий звук, сменившийся тишиной. Она снова взяла анализатор и дрожащей рукой извлекла использованный образец, чтобы стереть результаты, но потом засомневалась. Стертые записи привлекут внимание. Если Третий Садовник с его повелителями выяснят, что человеческая доля и есть их бессмертный враг... неизвестно, как они поступят. Пожалуй, в лучшем случае можно надеяться на быструю смерть.

Надо рассказать Гараллу. Рассказать всем людям, участвующим в экспедиции. Наверняка был способ сохранить тайну, только она его не знала. Ее затошнило.

Снова шевельнулась высокая трава. Она подняла взгляд. Шевеление прекратилось, но ей не почудилось. Джессин медленно поднялась на ноги. Может, какое-нибудь здешнее животное. Подобие оленя. Черт, а может, и настоящий олень. А вдруг это кто-нибудь из товарищей по экспедиции? Или синен решил ее проверить?

– Алло! – окликнула она. – Есть там кто?

Трава не ответила. Она подошла к тому месту, где заметила движение. Ноги словно вязли в густом сиропе. Может, там ничего нет. Или это желтая цикадоптица. Не мелькнуло ли за стебельками что-то яркое? Она уже дошла до нужного места и могла бы пошевелить траву кончиками пальцев, но почему-то не решалась сделать последний шаг. Горло перехватило.

А если там хищник? Пума или медведь? Она считала, что ей не грозит опасность, потому что ее запах был не таким, как у жертв местных хищников, но она ошибалась. Может, кое-кому здесь очень даже знаком вкус человечьей крови. Глупо погибнуть вот так. Теперь. Да и вообще погибать глупо.

«Ты можешь, – думала она. – Всего-то протянуть руку и раздвинуть травинки. Может, там и нет ничего».

Услышав звонок завершившего работу анализатора, она вскрикнула, и тотчас из травы вырвалось что-то большое, как футбольный мяч, в черных перьях, отчаянно захлопало крыльями – вороньими? – и метнулось в небо. Джессин протяжно всхлипнула и вернулась к прибору.

Над ним стоял человек.

Всего на полголовы выше ее, с темными сальными волосами и вытянутым бледным лицом. Выступающие зубы, темная борода. Сложен как офисный работник, не как атлет. Поношенная голубая куртка доходила ему до бедер, прикрывая вышитую бисером безрукавку и грубую грязную рубаху. На брюках из серой материи – с полдюжины боковых кармашков, штанины заправлены в сапоги, явно походные, хоть и незнакомого образца. В округлившихся глазах – что-то похожее на страх.

Казалось, они целую вечность простояли молча.

– Господи, – заговорила Джессин. – Нет-нет-нет, вам не надо здесь быть. Здесь опасно. Уходите. Уходите!

Он шагнул к ней и произнес что-то непонятное. Различая слова, она тем не менее не сумела бы сказать, где одно переходит в другое. Он пошлепал ладонями по пустому месту перед собой и указал на восток.

– Что? Нет, мне уйти нельзя. Я должна быть здесь. – Она указала на себя, ткнула пальцем в землю. – Мне. Быть. Здесь. Ты... – Она указала на него, потом на восток. – Ты вали на хрен.

Его лицо застыло, и он снова заболтал – трудно было сказать, на том же языке или на другом. Потом снова похлопал по воздуху между ними и шагнул еще ближе. Джессин уже чувствовала его запах. Он ухватил ее за плечо и попытался развернуть на восток. Она лихорадочно вспоминала карту: что в той стороне? Вроде бы тоже холмы. Скальный выход, помеченный геологами как вероятный известняк. Она не помнила, как далеко там простирается охраняемая зона, а в планшет лезть не хотелось.

– Если я пропаду... – начала она и запнулась. «Если пропаду, меня не станут искать. Никому нет дела до того, что я исчезла». Не об этом ли она недавно думала? – Я нездешняя. Я не из ваших. Отпусти сейчас же!

Он насупился и потянул настойчивее. Страх в его глазах сменился равнодушием. В следующей фразе Джессин отчетливо различила три слога. Что-то вроде «Аш пат ло». Он снова потянул ее, крепче сжав плечо, а другую руку запустил в карман куртки.

Когда рука вынырнула из кармана, в ней был нож.

11

– Кусаются вместо «здрасте», – сказал Тоннер, отправив в рот порцию салата.

Сидевший напротив него Джеллит вроде бы вынырнул из задумчивости. Столовая располагалась тремя уровнями ниже его лаборатории и служила сердцем их маленького городка. По своему устройству она не слишком отличалась от других помещений – бронзовые стены слегка наклонялись внутрь, – но на одной стене располагался ряд окон с видом до горизонта. В естественном свете зал казался приветливее. По слухам, кто-то пытался проводить в нем религиозные службы, но Тоннера подобные слухи не занимали.

– Мягкие лотарки?.. – переспросил Джеллит.

– Покусывают друг друга вместо приветствия. Бран подсмотрел на прошлой неделе. Они вечно околачиваются у меня в лаборатории.

– У меня тоже.

– А как иначе? Только у вас и у меня занимаются делом. Но я не о том: когда появляется новый, они начинают переговариваться и каждый откусывает частичку другого. Вот так: цап... – Тоннер щелкнул зубами. – Похоже на удаление паразитов, только занимает совсем мало времени. Бран считает это пережитком груминга.

Столы были расставлены в нарочитом беспорядке. Ни выраженных проходов, ни рядов. Для поддержания духа равенства, подумал Тоннер. Столовая – общественное пространство. Теперь они сделались городом. Или зародышем города, который даст начало новой ветви человечества: эти люди будут жить и умирать, став скотиной или домашними питомцами карриксов. Или поселением в несколько тысяч человек с серьезной демографической проблемой: избыток стариков и недостаток молодежи.

Сейчас, после ввода в действие Дафидовых искусственных утроб, Тоннер чаще задумывался о таких вещах. О том, что любое помещение для людской доли, сколько бы в нем ни было окон, настенных росписей или умело расставленных столиков, все равно воспринимается как тюрьма. С появлением детей все изменится. Рано или поздно молодые начнут делать детей на свой лад, скрываясь от глаз одряхлевших опекунов. Появятся школы и семьи, станут праздноваться дни рождения или еще что-нибудь...

Только зоопарков не будет, потому что они и есть зоопарк: звери в клетках.

– Не знаю, – протянул Джеллит. – Что-то мне не верится.

– Во что?

– В пережиток груминга.

– Почему же?

– Не знаю, – сказал Джеллит. – Просто чую.

Честно говоря, Тоннеру версия Брана тоже не внушала доверия, но Джеллит не был биологом, а Тоннер сохранил достаточно предрассудков, чтобы не спешить соглашаться с нижестоящим. Это было мелко, и Тоннер сознавал, что это мелко. В лучшем мире этого хватило бы, чтобы перестать вести себя так.

В дальнем конце столовой засмеялись над какой-то шуткой. Стоило Тоннеру взглянуть туда, как все сидевшие за столиком старательно отвели глаза. Как-никак Тоннер с Джеллитом были приближенными Алькора, а значит, обладали и положением, и властью. Это было совсем неплохо – но то и другое зависело от Дафида.

Тоннер съел еще немного зелени. Листики, хрусткие и сочные, имели хлорофилловый вкус: модифицированные водоросли вполне можно было принять за настоящий салат. Тоннер гордился своими водными садами, выдававшими теперь достаточно продовольствия для столовой. «Смотрите, это я, Тоннер, даровавший вам изобилие!»

– Что? – встрепенулся Джеллит. – Вы смеетесь?

– Сам себя насмешил, – признался Тоннер. – Повезло вам, что не слышали. Как ваша новая команда?

– Учатся, – уронил Джеллит, запуская ложку в зерновую массу с таким видом, будто там действительно было что-то съедобное. – Медленнее, чем мне бы хотелось. Потеря остальных была тяжелым ударом. Но результаты уже похожи на прогресс, а не на простое наверстывание упущенного.

Это было точкой соприкосновения их миров. Джеллит потерял своих в устроенной карриксами бойне. Тоннер потерял своих, попав в число любимчиков, слишком ценных, чтобы вести только один проект. Для обоих обучение новичков стояло в программе дня, помимо прочих программ всех прочих дней. Правда, Джеллита это, похоже, выматывало больше. Он выглядел не столько измученным, сколько каким-то обездоленным. И еще Тоннеру без видимой причины чудилось, будто Джеллит в чем-то разошелся с Алькором.

Это... что ж, это рано или поздно ждет всех. У королей не бывает друзей, только подданные.

– Мне пришли новые приказы, – сказал Тоннер. – Работа не с двумя животными вроде тех ягодок и псевдочерепах, а с травянистыми растениями, причем дан список того, что они должны производить. И с парой ограничений наподобие: «Просим не делать их ядовитыми». Не знаю, кого ими собираются кормить, но приятно снова оказаться на переднем крае. Я не рожден фермером.

– Ничего не имею против фермеров, – рассеянно заметил Джеллит.

– Как я понимаю, они налаживают массовое производство питания для солдат. Может, корма для рак-хундов. Будет смешно, если эти бестии окажутся травоядными.

Джеллит подался вперед, постукивая по столу одним пальцем, словно приколачивал к нему новую мысль, чтобы та не упорхнула.

– А еще они едят своих мертвецов.

– Рак-хунды?

– Нет, мягкие лотарки. При перелете сюда, когда Остенкур поднял бунт, одного мягкого лотарка закололи, и он лопнул. Превратился в тошнотворную кашу, и всех затошнило от ее вида. Но явились другие мягкие лотарки и сожрали труп. Я тогда задумался: может, их яд создает слишком большую нагрузку на метаболизм и организм вынужден, понимаете ли, переходить в режим экономии. Вроде поедания мертвых для того, чтобы получить их токсины. Но это уже второй пример оральной переработки себе подобных. Любопытно, да? Ну то есть мне это представляется любопытным.

За окном что-то мелькнуло – сознание Тоннера приняло пролетевшее мимо существо за голубя, которым оно наверняка не являлось. Это стало обычным делом: вещи казались не тем, чем были в действительности.

– Вы попали на корабль с Оллстином и той зубастой женщиной, – припомнил Тоннер. – А Остенкур был с Алькором, Илси и прочими.

Джеллит виновато пожал плечами:

– Джессин мне рассказывала. Наверное, я загнал это глубоко внутрь.

– Странно, что только не застревает в голове. Да, помню, другие об этом тоже говорили. Просто я не сопоставил.

– Может, это ничего не значит. В голове что-то звякнуло, вот и все, – сказал Джеллит, наконец отправив в рот ложку каши. Пища выглядела клейкой и холодной. Надо было поторопиться с обедом.

– Вы... вы часто их вспоминаете? Тех, с кем сюда попали?

– Например, Джессин? Да, иногда по десять раз на дню. Я бы отдал глазной зуб, чтобы снова всех собрать. Пусть даже с кампаровскими дурацкими шуточками. Черт побери, даже с Рикаром Доматином. В смысле, Бран, Кирик и Соммерсон – приличный народ, но в той группе было что-то особенное. Какая-то химия. У нас был прогресс.

– Ты вспоминаешь Илси?

Тоннер не позволил своему голосу дрогнуть:

– И ее тоже, иногда. Она была хорошей сотрудницей. Ум острее шпаги и организационные способности, которых мне недостает.

– Она не... – начал Джеллит и словно бы сбился. – Она могла бы обойтись с тобой помягче.

Тоннер расправил очередной листик псевдосалата и откусил, наслаждаясь вкусом размятой зубами целлюлозы. Потом склонил голову к плечу:

– С тобой что-то творится?

Джеллит выпрямился и моргнул – вроде бы утвердительно: он явно к чему-то подбирался. Тоннер взмахнул пустой вилкой:

– Просто ты редко касаешься личного. И разговор об Илси, бросившей меня ради Алькора, наводит на мысль, что и у тебя случилось какое-то дерьмо.

Тощий Джеллит собрался возразить. Он уже мотнул головой, но вдруг сник:

– Да, может быть, и так.

– Кто-то дал тебе отставку.

– Да. – Джеллит отрывисто засмеялся. – Я воображал, что стану кое для кого радостным сюрпризом, да вот не вышло.

– Один из моих знакомых?

– По лаборатории.

– Я к тому, что не мне читать тебе нотации насчет смешения рабочего и личного. Когда мы сошлись с Илси, куча народу стала мне объяснять, почему это плохо, – сказал Тоннер и снова взялся за еду.

– Помню, – кивнул Джеллит. – Правда, до меня все доходило через третьи руки, но... не знаю. По-моему, я плохо понимаю... людей. Странно, да? Я всю жизнь разбираюсь, как устроен мир, а сломался на том, что каждый знает по умолчанию.

– Не скажи. Никто ничего не понимает в любви. И в сексе. Никто не скажет, что пошло не так у тебя и того, кто тебя отверг. Мы все – пучки эволюционных инстинктов и поведенческих стереотипов.

– Не уверен, что меня это утешает.

– Расскажешь, что случилось?

Джеллит помолчал и мотнул головой:

– Пожалуй, нет. Просто... Когда ты думаешь об Илси, о том, что оказалась не такой, какой ты ее себе представлял, – ты способен ее простить?

– Не знаю, – ответил Тоннер. – Она не просила прощения.

Отобедав, Тоннер вернулся в главную лабораторию. Большую часть работы по производству пищи и уходу за аквакультурами он переложил на Бастьена Корхема, но самое интересное оставил себе. Оставались неразрешенные вопросы, связанные с питанием – и с проектом в целом. Сейчас искусственные утробы представляли собой сто восемнадцать прозрачных мешков с жидкостью, размером не более ладони. В каждом просматривалось крошечное, не больше ногтя, скопление клеток. В медри он два года занимался выращиванием экспериментальных животных – но там были поросята и ягнята. Эти тоже выглядели как бесцветные клочки паутины, но им суждено было развиться не в подопытных животных с врожденными почечными болезнями или нарушениями иммунитета. Они готовились стать людьми, по крайней мере те, что дотянули бы до конца внутриматочного развития. Тридцать два образца уже пришлось выбросить как негодные.

Примерно таким же был обычный процент выкидышей. Только те, кто работает с живыми организмами, знают, сколько вариантов отказа в них встроено от природы. Вечная игра в «приставь одно к другому», идущая в рамках великого и совершенного плана. На каждом шагу могут случиться ошибки и мутации; рабочие сочетания белков и сахаров без видимых причин превращаются в полную химическую невнятицу – вот правда жизни. Главный принцип эволюции: «Сделай как попало, может, и сойдет». Но в лаборатории распоряжается он. Если Господь Бог согласен терять одну треть от каждого урожая, то для Тоннера это не годится. Он не сомневался, что способен сделать лучше, и потеря образцов его тревожила.

А в этот день его тревожило все. Джеллит расшевелил воспоминания об Илси, и они отдавались болью, как заноза. Со дня появления карриксов на Анджиине в желудке у Тоннера плескался океан страха. Он достаточно много работал с функциями мозга, чтобы распознать последствия травмы. У тебя на глазах приканчивают уйму знакомых тебе людей, тебя лишают личной автономии, ты живешь под постоянной угрозой смерти, легко можешь получить травму – например, сломать руку, – и в тебе, конечно, что-то обрывается. Конечно, ты раз в несколько дней просыпаешься от кошмаров. Конечно, ты согласишься наделать детишек для своих хозяев, даже если раньше считал это чудовищным преступлением. Но Тоннер сумел все в себе подавить, все проглотить.

А потом тебе за салатом напоминают о погибшей экс-любовнице и – бам! – запредельный стресс срывает крышу. Он уже сейчас мог сказать, что этим вечером никакая химия не поможет ему уснуть. Смешно подумать.

Новая, более интересная работа основывалась на старых лабораторных исследованиях, порученных им прежде, чем они с Алькором доказали свою несомненную ценность для империи карриксов. Как ни странно, прогулка от новых рабочих помещений до старых его успокоила. Поначалу он ненавидел эти коридоры и залы, набитые слугами и пленниками империи. Теперь, обходя сверкающих драгоценностями крабовидных созданий ростом с собаку и громоздких существ, похожих на серебристых горилл с дюжиной глаз и перекошенным набок ртом, время от времени минуя карриксов с четырьмя лапами под колышущимся брюшком и каменно-неподвижным тораксом, который опирался на массивные боевые конечности, он чувствовал себя как в переполненном автобусе. Даже рои медуз в вышине соборных залов стали привычным зрелищем. Если хорошенько подумать, все это еще было чудом и немыслимым ужасом, но не менялось неделями и месяцами. И это помогало ему пережить происходящее.

Он рассчитывал застать Брана в «новой старой» лаборатории, занятой ими, когда они спровоцировали избиение мелких пернатых обезьянок, называвших себя «пьющими ночью». «Старой старой» лабораторией была для него та, где погибла Иринна. Когда-нибудь он расскажет об этом детишкам, которых создаст. О том, как человечество попало в мир-дворец, как их убивали и как они убивали в ответ. Уроки истории будут для них такими же бессмысленными, как для него – лекции о серинтистских войнах в Аббасате.

Брана он не застал. Соммерсон трясла рыжевато-седым хвостиком волос, заканчивая делать резонансную томографию, а один из новичков – светлокожий мужчина, чьего имени Тоннер не потрудился запомнить, – занимался стерилизацией пластинок для образцов. Один из приваженных Дафидом мягких лотарков мыкался у входа в лабораторию. Клочки меха облепили до нелепости длинные конечности, точно лишайник. Тоннер посмотрел, как он переступает с ноги на ногу, рыская черными глазками.

– О, босс. – Соммерсон заметила его. – Как раз вовремя. Функциональный анализ выглядит интересно.

– Функциональный анализ запросто может быть неверным. Слишком часто дает ложноположительный результат, – рассеянно отозвался Тоннер. – Будь у мягких лотарков социальный груминг, они бы не выглядели такими нечесаными и побитыми молью, как по-твоему? Ну то есть, после груминга ты выглядишь ухоженным, верно? И какое эволюционное давление вынуждает к поеданию своих мертвецов? С учетом риска заражения, выгода должна быть очень существенной.

– Не понимаю, о чем вы, босс.

Тоннер большим пальцем и костяшкой указательного протер глаза:

– Да-да-да, извините. Обдумывал сказанное приятелем и...

Он помотал головой. Соммерсон подвинулась вправо, освобождая проход к сканеру. Помедлив, Тоннер прошел вглубь лаборатории. Светлокожий мужчина поднял глаза. Может быть, раньше он заправлял всеми финансами континента или еще чем-нибудь, пока это не утратило смысл. Не обращая на него внимания, Тоннер вытащил рабочую перчатку и стерильную пластинку. На обратном пути он оставил пластинку у сканера и натянул перчатку.

Мягкий лотарк заметил Тоннера, лишь когда тот протянул к нему руку. Даже сквозь перчатку мех казался сальным и жестким. Лотарк уперся крупной лапой ему в грудь и оттолкнул его, едва не сбив с ног. Затем угрожающе шагнул в сторону Тоннера.

– Потише, дружище, я не опасен, – произнес Тоннер, попятившись и поднимая руки: «Я безоружен». – Я Тоннер. Заведую этой лабораторией и другой, в главном помещении людской доли.

Лотарк замер, но не стал опускать лапу, как бы раздумывая, наносить удар или нет. Полуразум у него на шее издал несколько хлюпающих и щелкающих звуков, и лотарк немного расслабился. Когда он заговорил, полуразум холодно, невыразительно перевел: «Без физического взаимодействия».

– Мои извинения. – Тоннер отступил еще на шаг. – У людей прикосновения часто выражают дружеские чувства между равными.

Ответ мягкого лотарка определенно был намного длиннее перевода:

– Между людьми и мягкими лотарками – нет.

Тоннер, все с той же извиняющейся улыбкой, продолжал пятиться. Уверившись, что стражник не бросится на него и не изобьет до смерти, он вернулся к резонансному сканеру. Вскрыв рукой в перчатке пластинку для образцов, он аккуратно приложил к ней палец, сперва подушечкой, потом тыльной стороной, чтобы перенести на пластину всю подхваченную материю. Даже невооруженным глазом он видел маслянистые пятна с темными включениями. Что-то побудило его понюхать пластину. Мех мягкого лотарка пахнул содержимым ночного горшка.

Закрыв препарат, он запечатал крышку и вставил пластину в прибор. Простейший анализ не занимал много времени.

– Новая идея? – спросила Соммерсон.

– В общем-то, нет. Просто любопытствую, понимаете ли. – Тоннер стянул и выбросил перчатку в мусорную корзину. – Показывайте, над чем вы тут работаете.

12

Джессин шла вслепую. Мужчина снял с себя синюю куртку и жестом велел ей накрыть голову. Сначала она просто застегнула куртку и нахлобучила ее на себя, как большую шляпу, опиравшуюся в основном на плечи. Это его не устроило. Он подошел сзади и одной рукой приставил к ее спине нож, а другой обвязал рукава вокруг шеи. Мир сузился до голубоватого солнечного сияния, просачивавшегося сквозь ткань. И попахивал немытым телом – спасибо, что он не напялил на нее нижнюю рубашку.

По пути он придерживал ее за плечо, направляя по тропинке – земляной, судя по ощущениям. Во всяком случае, не гладкой. Временами он что-то говорил, но она не понимала слов.

Поначалу Джессин считала шаги в уме. Тропа извилистая, но она будет хотя бы примерно представлять, как далеко ушла от грушевой рощи. После трех тысяч четырехсот шагов случайная мысль – из чего сделаны его сапоги, из настоящей или поддельной кожи, и шкура какого животного была взята или сымитирована – сбила ее со счета. Джессин попробовала начать с того же места, но теперь усомнилась – не было ли их четыре тысячи триста? – а к тому же не знала длины своего шага и не понимала, что ей даст расстояние, даже если она точно вычислит его.

Она вслушивалась в звуки, которые подсказали бы ей что-нибудь определить, – журчание воды, крик редкой птицы. Но все терялось в шуршании ткани на голове и сбивчивом ритме ее собственного дыхания.

Она дважды поскальзывалась. В первый раз – в луже или ручейке. Когда это случалось, над ней раздавался мужской голос, звучавший, казалось, ободряюще. Джессин цеплялась за мысль о том, что если бы он пожелал ее убить, то сделал бы это в роще. Она достаточно много знала о насилии и сознавала, что принимает желаемое за действительное, но все-таки эта мысль помогала держаться.

Если он понял, что она – на стороне погубивших планету карриксов, то мог замышлять что угодно, вплоть до пыток ради получения сведений, которых у нее не было, а если бы даже были, она не сумела бы ими поделиться. Джессин вспотела, пот щипал глаза.

Раздался новый голос, и мужчина дернул ее за плечо – словно натянул поводья. Потом крикнул что-то в ответ. Послышался еще один голос, определенно доносившийся откуда-то спереди. Женский и недовольный.

– Я Джессин, – прокричала она сквозь душную ткань. – Меня зовут Джессин Коул. Я ни в чем не виновата. Ни в чем. Все это – не моя вина.

Женский голос теперь звучал ближе. Мужчина ответил сердито, повысив голос и чеканя слоги. У Джессин свело живот, к горлу поступила рвота. Если ее решат прирезать, она узнает об этом, когда нож уже войдет в спину. Она крепко зажмурилась.

– Это ничего, – проговорила она и стала повторять: «Ничего, ничего», так, будто мысли вырвались на волю и разбежались. С ее головы стянули куртку, кожи коснулся свежий воздух. Женщина была молода. Широкое, крупное лицо, сальные колечки темных волос. Глаза карие, но такие светлые, что Джессин хотелось назвать их желтыми. Ее взгляд был хмурым, из-за чего – Джессин не знала. На ее легкий поклон женщина ответила кивком.

Мужчина с ножом заговорил у нее за спиной, произнеся более длинную, развернутую фразу. Женщина выдохнула так, что у нее запала грудь, и сплюнула на землю. Она смотрела так раздраженно, что Джессин захотелось извиниться.

Развернувшись, женщина сделала несколько шагов и оглянулась. Затем махнула рукой: «Идем со мной», и Джессин повиновалась. К востоку от них высились скалы, светлые на фоне предвечернего неба. Деревья, решила Джессин, – это дубы и осины. Или их родственники, настолько близкие, насколько такое возможно. Солнце светило ярче, чем она ожидала, ветерок доносил запах близкой воды. Реки или озера. На ее карте не было ни озер, ни рек. Джессин не знала наверняка, но догадалась, что охраняемая зона осталась далеко позади. Она на вражеской территории. Поняв это, она чуть не расхохоталась.

Женщина подвела ее к углублению скалы под тенистым уступом. Убежище напоминало маленький лагерь Джессин в каменной нише, только тень здесь, казалось, была темнее, глубже. Женщина канула в черноту, как камень в море, – скала поглотила ее. Входя в пещеру, Джессин пригнулась. Мужчина шел за ней – в одной руке куртка, в другой нож.

Женщина впереди теперь выглядела угольным силуэтом на черном фоне. Значит, там был источник света, которого Джессин пока не видела. Вонь от серы и дерьма скорее раздражала, чем била в нос. И еще она уловила знакомый запах, названия которого не знала. В своих мыслях она перенеслась на транспорт, доставивший их с Анджиина. Скопление тел, прижимавшихся друг к другу слишком тесно и слишком долго. Эта пещера пахла тюрьмой. Она сбилась с шага. Сердце застучало, голову словно набили ватой. Ее руки дрожали.

Мужчина что-то буркнул и, подгоняя Джессин, коснулся ее спины между лопатками. Она вскрикнула. Пещера стала более тесной и одновременно – пугающе огромной. Если она заблудится, удастся ли найти выход? Та малая часть ее сознания, что наблюдала за остальным, отметила: «Ого, паническая атака. Любопытно. Кажется, такого с тобой еще не бывало». Мысль затерялась, как шепот в бурю.

Ей вновь стала видна женщина. Свет сделался ярче. Теперь Джессин различала ее черты и слышала успокоительную интонацию в словах, которых она по-прежнему не могла разобрать. Женщина взяла Джессин за руку, накрыла ее другой ладонью и застыла, глядя в глаза Джессин; казалось, это длилось не один час, пока адреналин в крови не стал выгорать сам собой.

Женщина выдала что-то вроде воркования, запнувшись два-три раза.

– Я в порядке, – ответила Джессин и выдавила улыбку. – Необычный выдался день.

Женщина улыбнулась в ответ, и Джессин осмелилась сделать шаг. А за ним и другой. Так она прошла по изгибавшемуся вправо проходу к полости, выдолбленной в известняке непрерывно капающей водой. По изъеденным эрозией стенам расходились светлые жилы или каменные щупальца. Свет давали три цилиндра на треножниках из голубовато-зеленого металла. Между ними располагался лагерь – ряды коричневых и зеленых тюфяков, всего около дюжины: они были чуть шире и короче, чем привыкла видеть Джессин, но, несомненно, служили постелями. Широкий металлический стол выглядел громоздким и неуклюжим. К стене было приставлено что-то черное, уродливое, высотой с человека. А дальше, в темноте пещеры, маячили тени поменьше. И глаза.

Раздался задиристый детский голос, мужчина ответил примирительно. Один, за ним еще трое, потом еще шестеро – из глубины пещеры показались дети. Навскидку Джессин дала бы им лет по десять-одиннадцать. Все были в грязных рубахах и таких же, как у мужчины, вышитых бисером безрукавках. Преобладающего фенотипа не было: лица то круглые, то узкие, кожа то светлая, то темная, глаза и носы всех размеров и форм. Одна девочка, черноволосая, бронзовокожая, с тяжелыми веками, могла бы сойти за сестренку Джессин. На лицах – простодушие, любопытство, страх. Люди. Что-то шевельнулось у нее в груди, и Джессин заплакала – без звука, без всхлипов, просто из глаз потекли слезы. Она упала на колени.

Первым к ней подошел мальчик с каштановыми волосами и густыми сросшимися бровями. Он подступал медленно, в прищуренных глазах застыло недоверие. Джессин попробовала улыбнуться ему, но ребенок в ответ насупился – сердито, угрожающе. Кулаки его опущенных рук были сжаты до белизны в костяшках.

«Ты видел, как убивают твою планету, – подумала она. – Ты потерял родных и любимых». В его глазах читалась ненависть.

– Да, – сказала она. – Понятно.

Мальчик не ответил. Ну конечно.

Пошли разговоры – мужчина, женщина, дети перекидывались словами. Это звучало как шум ручья: переливчато, красиво и совершенно невразумительно. Джессин с надеждой ждала. Один ребенок заныл и топнул ногой, мужчина нетерпеливо прикрикнул на него. Женщина, видимо, встала на сторону мужчины, и тут заорал еще один ребенок. Если бы Джессин пришлось угадывать, на что это похоже, она сказала бы: на школьную экскурсию или на пикник детей из церковного прихода, уничтоженного во время вторжения. Взрослые укрыли своих подопечных от войска карриксов. Затаились. Выживают, как могут.

И ломают головы: что делать с человеческой женщиной, явившейся со стороны вражеских кораблей.

– Джессин, – проговорила она, указав на себя пальцем. – Джессин.

Ей ответил голос, который не принадлежал ни одному из обступивших ее людей. Резкий, потрескивающий, как неисправный динамик. Черный предмет у стены пошевелился и развернулся.

Он был очень похож на человека: голова, две руки, две ноги. Если бы правая сторона была такой же, как левая, он сошел бы за очень рослого мужчину в черном панцире. Но вместо правой ноги была темная палка. А от правой руки не осталось и костей: один лишь намек на руку, схематичные очертания ладони и локтя, места крепления мышц – и все это из проволоки. Существо зашагало вперед, его движения вроде бы говорили о том, что такая асимметрия для него естественна, но что-то в нем свидетельствовало об усталости.

Указав на Джессин своей недорукой, существо снова заговорило, но безликая черная голова была обращена к мужчине. Тот ответил почтительно, будто оправдывался. И отвел глаза. Когда мужчина пожал плечами, черное существо сделало то же самое. Передразнило его. Стыд на лице мужчины был красноречивее всяких слов.

Черное существо повернулось к Джессин. Вспыхнувший в ней страх был сметен жгучей злостью. «Ого, – проговорила невозмутимая часть сознания, – а теперь страх переходит в гнев». Та Джессин, что, охваченная яростью после гибели Иринны, возглавила атаку на пьющих ночью, вскипела и заполнила ее до краев, не оставив места панике. Она скрестила руки на груди и выпятила подбородок. «Раз дело идет к драке, не хочу ждать».

Шлем черного создания выглядел странно. Безликий, гладкий, но не совсем непроницаемый. Казалось, при определенном освещении удалось бы разглядеть, что под ним скрывается. Лицо, механизм... Возможно, то была иллюзия. Она уставилась в то место, где полагалось быть глазам, и стала ждать.

Он выставил подобие пальца из проволоки, постучал по ее ключице. И произнес нечто вроде «Йез-зин».

– Джессин, – повторила она. – Да, меня зовут Джессин.

Черный палец повернулся к груди существа, дважды коснулся тела. Так, словно кто-то уронил камушки на металлический лист.

– Гор-фалл, – произнес он. Или «Корвалл». Или «Торвалл». Было трудно разобрать, не видя движения губ.

– Гор-фалл, – повторила она. Черный создание поднесло к поясу настоящую руку, взяло небольшое металлическое устройство и протянуло к Джессин. Та не видела раньше ничего подобного, но зависимость устройства от функции возникает не только в ходе эволюции. Она различила ствол и рукоять.

– Пистолет, – сказала она. – Мы называем это пистолетом.

Черное создание направило оружие на стену пещеры. Раздался треск разряда, в стене образовалась выбоина размером с большой палец Джессин. Из нее вырвался фонтанчик пыли.

– Угроза, – сухо проговорила она. – Мы называем это угрозой.

Черное создание вернулось на прежнее место у стены, снова свернулось и застыло в полной неподвижности. Джессин даже не пыталась внушить себе, что оно отключилось. Теперь, разобравшись, что это такое, она видела, что голова – или шлем, или как это лучше назвать – настроена на слежение за пещерой. Часовой или тюремщик. Ничего нового. Она отошла к дальней стене, чтобы не преграждать никому путь, и села. Прежние страхи и паника ушли, а теперь из Джессин вытекала и боевая ярость, после которой оставалось бессилие. Ну и пускай. Она многие годы провела, будучи без сил. Научилась заставлять себя работать над сложными задачами, когда все тело взывает об отдыхе.

Мужчина с женщиной проводили среди детей что-то вроде переклички. А может, вели урок или творили молитву – без контекста не поймешь. Как ни удивительно, контекста хватало. Начиная с падения Анджиина Джессин приучала себя толковать поступки существ, с которыми у нее было меньше общего, чем с гороховым ростком. Она до сих пор не знала, в каком цветовом диапазоне видят карриксы, насколько чувствительно их обоняние – если они вообще используют хеморецепторы. Их природа и облик оставались черным ящиком с единственной надписью: «Не справишься – умрешь».

А теперь она в плену у людей. Если те улыбаются, она понимает, что это значит. Общих слов нет, но можно переговариваться жестами. Наблюдая за ними, она в целом понимает, чем они заняты. В сравнении с пьющими ночью, рак-хундами или карриксами эти люди были для нее ясны, как внятная предупредительная табличка.

Да, они пережили ужасное сражение. Да, очень может быть, что они убьют пособницу своего врага. Да, она пленница этого Черного, так же как раньше была пленницей Третьего Садовника. А все же здесь – ее родичи и враги ее врагов. Тревога была ей знакома. Джессин жила с ней, сколько помнила себя. А вот надежда на будущее была ей внове.

Если бессмертный враг карриксов – это люди, если империи противостоят ей подобные, значит может найтись место, куда она скроется. Безопасное место, где не просыпаешься в ожидании смерти или работы до самой ночи, работы на тех, кто готов ее убить.

Или их все же найдут, или Третий Садовник отправится на поиски своей заблудшей овцы. Этот недоделанный Черный на вид не выстоит даже против одного воина-каррикса, а тем более – против всей охраны кораблей. А чтобы убить всех этих детишек вместе с круглолицей женщиной и вооруженным мужчиной, хватит одного рак-хунда.

Или Черный решит, что от нее нет проку, и прикончит ее, не дав времени придумать, как спасти их всех от исчезновения в пучине войны. Чтобы не выдать их всех, придется уйти. Надо уходить, пока они ее не убили. А ей как никогда в жизни хотелось остаться.

Девочка с короткими светлыми кудряшками отделилась от своих и направилась к ней. В руках она держала большой лист с кучкой чего-то похожего на вареные зерна. Джессин улыбалась, не меняя позы. «Можно подойти, я не опасна». Черный не двигался, но все видел. Она легко догадывалась, что с ней станется, пригрози она кому-нибудь из детей.

Девочка остановилась в двух шагах от Джессин, положила лист на пол и отскочила. Джессин, поклонилась ей, выждала, пока она не отойдет на безопасное расстояние, и лишь тогда – медленно, осторожно – придвинулась к листу. Зерновая культура, не рис, но очень похоже. Джессин снова села, положив лист себе на колени. Другие тоже ели, зачерпывая кашу двумя пальцами. Джессин последовала их примеру.

Когда она шевельнулась, что-то в кармане стукнуло о каменный пол.

Планшет. Они не догадались ее обыскать, и планшет остался в кармане.

Джессин не поднимала глаз, глядя только на еду. Если этот черный Гор-фалл отслеживает ее сердцебиение и температуру тела, то заметит реакцию, а она не желала выдавать себя даже намеком. Она не позволила себе по-волчьи накинуться на почти-рис, хотя сдержаться было непросто. Внезапно пришло чувство сильного голода, но нельзя было подавать вида, что она к чему-то готовится. Поскольку теперь она именно что готовилась. Поев, она отодвинула лист от себя на случай, если их использовали многократно – кто-нибудь из детей мог его подобрать, не приближаясь к ней. И еще она надеялась показать себя покорной пленницей. Очертания планшета в кармане представлялись ей заметными, как светящийся дорожный знак, но никто не обращал на них внимания. Она уселась на прежнее место. И, отсчитав тысячу вздохов, сменила позу – легла на бок. А еще через тысячу вздохов повернулась спиной к остальным. Затем как можно незаметнее вытащила из кармана планшет, одновременно вытянув ногу в надежде, что это движение отвлечет тех, кто еще смотрит на нее.

Она заслонила квадратик планшета своим телом и взглянула на экран. Карта обновилась. Появился ее лагерь в грушевой роще. И около полудюжины новых записей от других разведчиков. Геологи обнаружили к северу от кораблей несколько источников и проверяли качество воды. Коротенькая статья, посвященная инженерным структурам, требовала словаря – чтобы разобраться, пришлось бы скормить научный жаргон полуразуму, хотя это было написано на родном языке Джессин. Полчаса назад Гаррал Пэр сделал запись об обнаружении чего-то вроде невскрытого склада, почти не тронутого пожаром. Наконец, она нашла на карте, неподалеку от охраняемой зоны, ее планшет. Мужчина с ножом, долбаный тупица, притащил следящее устройство в центр своего лагеря.

Проще всего было бы обновить свой доклад. Ввести что-нибудь вроде: «Захвачена врагом», координаты планшета видны и так. Через Третьего Садовника известие дойдет до карриксов, и те либо придут ее спасать, либо выжгут весь район, списав ее со счетов как допустимую потерю.

Кто-то – как ей показалось, женщина – прокашлялся и заговорил. Тянуть и дальше было нельзя. Работая одним пальцем, она добавила комментарий к последнему сообщению Гаррала Пэра: «Нашла кое-что интересное, стоит обсудить. Сравнить наблюдения». Она ввела координаты со своего планшета и поспешно, пока не иссякла смелость, сохранила написанное.

После этого она повернула планшет экраном к полу, положила голову на локоть и стала ждать, чтобы понять, дорого ли ей обойдется это решение.

13

Сурур из когорты Тлассена, регулятор-библиотекарь Совран, свернулся в своей нише, грезя о материнстве. Он начал жизнь и служение империи (эти понятия обозначались одним словом) в качестве расплодной матки шестьдесят пятого исследовательского корпуса. Все эти годы он большей частью был занят едой и производством пустых яиц для общественных яслей. И хотя его собственный генетический материал в эти яйца не попадал – простой матке не дозволено представлять себя в будущих поколениях, – из произведенных им оболочек развились тысячи карриксов шестьдесят пятого корпуса.

В полусне он снова ощущал наполненность брюшка, неутолимое стремление поглощать камни и кости, а также тайное желание заполнить хоть несколько пустых оболочек своим потомством. Этот честолюбивый порыв побудил его бросить вызов хранителю-библиотекарю своего выводка, которому Сурур сломал правую конечность в надежде занять его место. Во сне он снова вел бой и проснулся, когда рука врага треснула под его тяжестью.

Сурур-Тлассен развернулся, кровь начала заполнять его конечности; в нее стали поступать гормоны и сигнальные белки. Он теперь проводил в дремоте треть жизни – и эта треть в некотором смысле была важнее двух других. Во сне ошеломительный поток стекавшихся из империи данных принимал вид, пригодный для доклада Совран. Эта задача была непосильной для сознания, и в этот день, как и во все другие, поедая мясо черного мааска и сладкий лоррит, Сурур размышлял над тем, что выдаст его разум. Покончив с едой и поняв, как он обработает поглощенную информацию, он сможет обратиться к Совран. Его задача – доложить ей о состоянии империи и затем довести до всех ее волю. Сделав это, он встретится с восемью приданными ему высшими библиотекарями, чтобы оповестить каждого из них о воле Совран, соответственно их нуждам и специализации, и получить ежедневные доклады. Они будут час за часом поставлять ему сведения со всех краев империи, затапливая его разум морем данных. А потом сны, сновидения, черный амаск и лоррит. Так воля Совран ежедневно растекалась по тысячам и тысячам миров, сотням тысяч кораблей, миллиардам и миллиардам карриксов, составлявшим великое, непрерывно растущее тело империи.

В это утро он думал о материнстве, честолюбии, первой в его жизни утрате пола, позволившей ему стать библиотекарем, и о его повторном обретении, когда он поднялся на верхушку своей касты. О том, как он получил право давать потомство и удовлетворил свое желание быть расплодной маткой, как и прежде. О том, как однажды он отдаст завоеванное и вернется к производству молоди – но не обычной молоди для общественных яслей, а дочерей и преемниц самой Совран. Из создателя пустых яиц, вместилищ генетического материала тех, кого признали наиболее полезными для следующих поколений, он превратится в отца десяти тысяч карриксов по всей Вселенной. Настанет день, когда он возьмет за конечность будущую Совран и возведет ее на вершину общества. Он будет следовать восходящей спирали, ведущей ко все более совершенным и могущественным версиям его самого, ради все более эффективного служения виду. Он уже не в первый раз отмечал, что его честолюбие отражает честолюбивые устремления вида.

Эта мысль наполнила его легкостью и предвкушением успеха – тем удовольствием, которое всякое наделенное волей существо испытывает, меняя облик мира по своему желанию: радостью от исполнения надежд. Война шла для них благополучно. На его языке слово «война» означало также «служение империи» и «жизнь».

* * *

Им было бы легче смириться с мыслью о том, что корабль находится в пространстве конфликта, если бы они знали, как чиновник-синен определяет это понятие. В первые часы Кампар напряженно ждал боя. Его воображение разыгралось. Сейчас в стенах образуются большие дыры, а в палубе появятся пробоины. Или внезапные вспышки, яркие и жаркие, сожгут заживо его и всех вокруг. Или они схватятся в рукопашной с ужасным врагом, бессмертным анти-карриксом, явившимся, чтобы порвать им глотки во имя победы.

Первые дни сражения он провел как в тумане, безвольно закидывая в себя еду или сидя в общем помещении; когда же он лежал в своей камере, то не мог уснуть. Любой незнакомый звук, любое изменение силы тяжести на этом огромном корабле наполняли кровь адреналином.

А потом он стал привыкать, медленно, но верно. Бой откладывался, и с каждым часом все легче было верить, что он не начнется. Что сражение не будет таким жестоким, как ему представлялось. Карриксы рождены для насилия. Они знают, что делают, а он, Гхати, Рикар и представители других подчиненных видов считаются ценным грузом. Может быть, у них имелись основания чувствовать себя защищенными.

– Может быть, – сказал Гхати, отхлебнув еще глоток воды. – Но опять-таки, может, и нет. Вспомни, что нам известно. Эти гады несколько недель добирались от края системы до Анджиина. Может, за пределами гелиосферы им приходится выскакивать из асимметричного пространства вне и дальше тащиться пешком.

– Значит, мы уже на поле боя и миллионы вражеских снарядов с убийственной скоростью мчатся к нам, просто они еще не успели стереть нас в порошок, – уточнил Кампар.

Гхати лениво повел плечом:

– Звучит правдоподобнее, чем твое «война нам ничем не грозит».

Корабль дернулся, словно они, летя в вакууме, вошли в зону турбулентности. Гхати чуть побледнел, его маленькая ладонь потянулась к руке Кампара. Казалось, они просидели так целую жизнь. Больше никакой турбулентности не было.

– Видишь, – с вымученным смешком заговорил Кампар. – Тебя услышали. Это ты виноват. Пилот нарочно устроил это, чтобы ты подскочил. Карриксы славятся своим чувством юмора.

– О да, те еще весельчаки, – кивнул Гхати и отнял руку. Они еще немного посидели вместе. Потом Гхати прерывисто вздохнул.

В общем зале появился мягкий лотарк и обвел пленников черными глазками, словно прикидывал, не пора ли выносить трупы. Кроме них двоих, здесь был большой слизень – Ваудаи, а в углу что-то бормотали четверо будонов Лууса. Все они выглядели живыми, и мягкий лотарк неуклюже подался назад. Остальные люди сидели по своим комнатам или гостили в чужих. Напряжение явно сказалось на отношениях между тремя участниками оборонительного союза, и без того непростыми: теперь они разбирались между собой частным порядком. Рикар... Ну, Рикар есть Рикар, и Кампар сильно сомневался, что он изменится. Он задумался о том, не примет ли троица Рикара – просто для того, чтобы он чуточку расслабился.

– Что? – спросил Гхати. И пояснил: – Ты так усмехаешься... Будто я предложил тебе секс.

Кампар не успел ответить – четверо будонов Лууса запели. Четыре нечеловеческих голоса зазвучали внезапно, как пение сверчков. Эти существа никогда не выглядели красавцами, а сейчас, когда их подвижные горлышки раздувались и вздрагивали, походили на странные музыкальные инструменты из живой плоти. Песня напоминала птичью, голоса подхватывали друг у друга мелодию и гармонию. Казалось, все духовые оркестры ожили и принялись объясняться друг другу в любви. А может, это была молитва. Кампар подался к ним. Рука Гхати снова оказалась в его руке, только в этот раз причиной не был страх.

Самый высокий будон раскачивал головой, словно в поисках равновесия, остальные его удерживали. Открывались двери камер и личных комнат, щелкали задвижки – будто прокашливались слушатели в концертном зале. В коридорах появились новые будоны, а с ними полдюжины людей, в том числе Рикар. И высокий темный инопланетянин, о котором Кампар не знал ничего – ни имени, ни биологического вида: за всю долгую дорогу от родного мира карриксов они встречались лишь дважды. Даже мягкий лотарк обернулся на звуки. Тяжеловесный слизень по имени Ваудаи расплющивался, будто вплавлялся в палубу. Прежде Кампар не замечал за ним такого.

Песня вдруг оборвалась, без крещендо и сколько-нибудь очевидной кульминации. Тишина наступила так же внезапно, как прежде раздались звуки. Четверо будонов Лууса озирались, вывернув шеи. Кампар решил, что они забыли, где находятся. Песня вселилась в них, подобно чужой душе, а теперь ушла прочь. Кто-то из людей зааплодировал, и будоны обернулись на звук, словно почуяли в нем угрозу.

– Красиво было, – проговорил Кампар нарочито громко, чтобы полуразум передал сказанное певцам. – Потрясающе.

И, только встав на ноги, он заметил неладное. Все стражники-лотарки лежали на полу. Он никогда еще не видел их в таком положении. И сам он с трудом удерживал равновесие, будто только что сошел с корабля и не чувствовал под собой ног.

– Кампар? – позвал его Гхати. – Со мной что-то не так.

С дальнего конца зала Кампару махал Рикар с испугом во взгляде. Корабль накренился, палуба ушла из-под ног Кампара, а потом ударила по подошвам так, что его колени согнулись. Что-то – не звук – хлынуло к ним, как разлившаяся река, затопив все внутренние шумы.

Кругом раздавались вопли. Кампар видел разинутые рты людей, будонов, мягких лотарков. Они вопили, а он их не слышал. Что-то – не свет – полыхнуло в глазах слепящей голубизной, и Кампар затерялся в ней.

Видимо, начался бой.

* * *

Рикар теперь не столько спал, сколько терял сознание. Приходя в себя, он чувствовал лишь пронизывающую до мозга костей усталость – ту же, что он приносил с собой на подушку. Напряженное осознание того, что смерть может настигнуть его в любой момент, без всякой причины, накладывалось на мысль о том, что тогда, по крайней мере, все кончится. Он лежал на койке, заложив руки за голову, и невидящими глазами смотрел в стену, когда возник звук. Прекрасный, странный и настолько неуместный здесь, что сперва он показался галлюцинацией. Рикар уже почти решил не покидать койки, но потом все же встал.

Выйдя в общий зал, он словно попал в продолжение сна. Четыре бесперые и бесклювые цапли, казалось, держались за руки и, покачивая головами на гибких шеях, наполняли зал хором голосов. Он был заворожен.

А еще, пока он заглядывал в зал из коридора, что-то шевельнулось в его сознании. Слабый укол недоверия отвлек его от песни. Происходило нечто новое, неожиданное, а он давно перестал верить в добрые предзнаменования.

Песня оборвалась. Кто-то захлопал в ладоши.

Гигантский слизень все еще растекался по полу, стараясь занять как можно большую площадь – так человек в транспорте налегает на предохранительные ремни. Кампар хвалил певцов на другом конце зала за красивую песню, а в крови Рикара уже плескался адреналин. Мягкие лотарки – орудие карриксов – повалились ничком, вцепившись в пол.

Что-то случилось. Он попробовал привлечь внимание Кампара. Или Гхати. Но «что-то» уже началось. Палуба ушла из-под ног, он ударился макушкой о бронзовый потолок коридора, в ушах зазвенело. Нахлынуло нечто непостижимое, несшее с собой голубизну, а потом боевой корабль затрясся, как крыса в зубах терьера. Рикар хотел пробраться по закачавшейся, вздыбившейся, взбунтовавшейся палубе к Кампару и его новому дружку. Сквозь муть в голове пробивалась одна мысль: они попали в беду и надо быть вместе – так безопаснее. Пусть и ненамного.

Пронзительный, заливистый визг будонов пробивался сквозь волны звука, грозившие смыть всякое подобие мыслей. Мягкие лотарки, солдаты карриксов и вершители насилия, сгрудились на полу и в дверных проемах, их крошечные черные глазки округлились, тела дрожали. Мелькнула мысль: «Никогда еще не видел их испуганными», но ее тут же выдуло из головы. Корабль стонал, трясся, перекатывал тела, как леденцы в жестяной коробке. Однако насилие шло не только извне, но также изнутри, Рикар ощущал его, не понимая, где именно в его теле оно таится.

Способность облекать мысли в слова ушла – и вернулась, но лишь частично. Поле зрения было испещрено слепыми пятнами. Хаос запинался, словно время откусывало от себя куски и сращивало оборванные концы. И все это перекрывалось ощущением кошмарной неправильности; вселенная сбросила маску, под которой оказалось чудовищное лицо.

Пришла первая связная мысль: «Должно быть, у меня удар». Затем вторая – о том, что он помнит первую. После этого он на какое-то время перестал думать. Он лежал на палубе, вжимаясь щекой в твердый пол, словно решил усилием воли просочиться в него. Тело казалось далеким. Путь от мозга к отдаленной колонии ступней мог занять не один день. Сделав громадное усилие, Рикар повернул голову.

В зале царил полнейший беспорядок, среди которого он, однако, различил Кампара. Здоровяк поднимал Гхати; в глазах его маленького приятеля застыла пустота, и все же, кажется, он и сам старался сесть. Кампар, всегда спешащий на помощь. Будоны, отчаянно крича, плясали вокруг двух своих сотоварищей, распростертых, как и Рикар, на палубе: лишились чувств или мертвы. Справа от Рикара Ваудаи стягивал и раздувал расползшееся тело, возвращая себе привычный облик. На палубе от него осталось светлое липкое пятно, которое пахло ацетатом. Лотарки, поднявшиеся с палубы, проверяли друг друга на предмет повреждений. Один вытащил из нательной сбруи какой-то предмет и нацеливал его на всех подряд.

Рикар зажмурился, но темнота принесла с собой тошноту и головокружение, так что он поспешил разлепить веки. Собравшись с силами, он сел и осмотрел себя: есть ли ранения? Левое колено распухло. Из ссадины над левым ухом вытекло достаточно много крови, чтобы волосы превратились в корку. Что бы ни случилось, оно продолжалось достаточно много времени, и кровь успела свернуться. В остальном Рикар остался цел, хотя при слишком резких движениях в голове начинал биться пульс.

Эмоция, разраставшаяся у него в груди, оказалась настолько неожиданной и так прочно забытой, что Рикар узнал ее не сразу. Не просто облегчение оттого, что он остался жив. Впервые с очень давних пор он ощутил радость. Враг попытался их убить – и не сумел. Мысль о том, что он не умер, пьянила, и Рикар хохотал от удовольствия. Кампар поймал его взгляд, и Рикар знаком дал понять, что он цел. Не сошел с ума, не сломался. Он искренне радовался жизни и до смешного удивлялся этому.

Здоровяк Кампар все же направился к нему, вместе с Гхати. Коротышка побледнел, один его глаз налился кровью, словно от удара, но он прочно держался на ногах. Кампаров дружок, подумал Рикар, куда крепче, чем выглядит.

– Надо пройти по комнатам, – сказал Кампар. – Проверить, все ли в порядке.

– Предоставляю это вам, – ответил Рикар. – Я все еще не уверен, что удержусь на ногах.

– Если я тебе нужен... – сказал Кампар. Славный парень. Куда лучше Рикара. Может быть, это предвестие того, что он погибнет на войне. Хорошие люди уходят раньше мерзавцев, вселенная изводит их, словно имеет что-то против доброты.

Рикар ухмыльнулся:

– Ничего со мной не случится.

Когда Кампар ушел, в коридор из комнат просочились новые будоны и собрались, раскачиваясь, вокруг своих товарищей, которых Рикар уже признал мертвыми. Ваудаи, восстановив привычную форму, целеустремленно двигался невесть куда.

– Эй, большой слизняк! – окликнул его Рикар. – Ты цел?

– Буду цел, мясо на палочках. Я не первый раз терплю переполнение.

– Переполнение?

Ваудаи не остановился, но замедлился, чтобы не прерывать разговора.

– Враг поставил ловушку из проекционных полей. Вонючие дудочники воспринимают изменения квантовых потоков в тысячу раз острее лучших полуразумов. Для этого их здесь и держат. Они запели, подняли тревогу, хозяева приняли контрмеры. Нам пришлось вытерпеть то немногое, что не удалось подавить. Переполнение. Если бы они не справились, мы бы не страдали.

– Это было нормально?

– В войне нет ничего нормального, – возразил Ваудаи. – Вечные эксперименты с целью выяснить, что пробьет новейшую защиту и что защитит от атаки новым способом. Один создает образ другого и потом воспроизводит его, бесконечно совершенствуясь в усложнении и изяществе. Конфликт порождает улучшения, а война есть конфликт в чистейшем виде. Кроме того, она похожа на болезненную дефекацию и причиняет мне боль. Сейчас я буду отдыхать.

– Погоди. Эти полуптицы – датчики, а ты здесь зачем? Чуешь ракеты или что-нибудь еще?

– Мой дар состоит в распознавании закономерностей насилия. Если мы выживем, я предоставлю нашему хранителю-библиотекарю анализ сражений. Если нет, меня это не касается.

– А мы? Зачем здесь люди?

– Предположительно – чтобы выяснить, есть ли смысл посылать сюда людей. А возможно, и для чего-нибудь еще. Было бы интересно это узнать.

– Это войдет в твой доклад?

– Если будет доклад.

Ваудаи медленно пополз дальше, в сторону камер и личных комнат. Рикар попробовал встать, но передумал. Будоны, окружившие своих мертвецов, щелкали и что-то бормотали, но больше не пели.

14

– Эй, там! – выкрикнул Гаррал. – Э-гей!

Он не помнил этой женщины по перелету. Круглолицая, волосы колечками, вышитый бисером жилет поверх поношенной блузки. Такие встречались на всех раскопках, куда его посылало медри. При виде Гаррала женщина округлила глаза, но не ответила на оклик. Чтобы быстрее добраться до нее, Гаррал ускорил шаг к тропинке. Женщина подождала его.

Утреннее солнце сильно нагревало плечи, земля под ногами была сухой и твердой, хотя, судя по всему, в другое время года здесь текла вода. По продуваемой ветрами степи раскинулись низкие желтовато-бурые кочки и кустики. Дождь вырыл в земле неглубокие, но широкие овражки, и идти было непросто.

Странно было встретить незнакомого человека. Он считал, что их маленькая группа на пяти кораблях – единственная, посланная сюда для исследований. Но, возможно, на планету направили десятки, а то и сотни таких же групп. Возможно, даже в ближайших окрестностях действовали и другие отряды. Гаррал не всегда понимал этих здоровенных тварей, а они совсем не спешили посвящать его в свои планы.

Он слегка запыхался, взбираясь на откос у подножия известняковых утесов. Женщина улыбнулась – видимо, ее позабавило то, как быстро он обессилел.

– Погоди минутку, – сказал ей Гаррал со смешком. – Я не в лучшей форме. Давненько не бывал в поле.

Наугад он дал бы ей двадцать с чем-то лет. Чуть больше, чем его старшему сыну. Воспоминание о сыне немного встряхнуло Гаррала. В подсознании зазвучал отдаленный сигнал тревоги, хотя он не знал почему. В девочке не было ничего угрожающего.

– Я ищу приятельницу, – сказал он. – Джессин Коул. Она биолог, ведет где-то здесь разведку. Ты ее не видела?

Вместо ответа женщина поманила его за собой и направилась к основанию ближайшей скалы.

– Спасибо. – Чтобы не отстать, Гаррал пустился рысцой. – Наш лагерь севернее. Ближе к кораблям. А вы где обосновались?

Женщина оглянулась через плечо, но не ответила. Сигнал тревоги зазвучал громче, но Гаррал по-прежнему не понимал, что его беспокоит.

– В мире-дворце мы, помнится, не встречались, – сказал он. – Я Гаррал Пэр. Археолог, Хиббринское медри.

Она кивнула, повторив свой жест, и нырнула под навес, прикрывавший вход в пещеру. Гаррал замялся. Может, все это пустяки... Нет, что-то не так: юная женщина, повстречавшись с незнакомым мужчиной, ведет его в уединенную пещеру. Будь Гаррал ее сверстником, он отправился бы туда в надежде на любовное приключение – но в молодости он был таким идиотом...

Молодость.

Она молода! Со времени атаки на Анджиин он не видел никого моложе ее. Все, кто стал пленниками, были в зените своей карьеры. А девушка, если он не ошибся с возрастом, до появления карриксов только-только вышла на работу – в лучшем случае. Заметив, что Гаррал задержался, она обернулась – с ее лица уже сошла улыбка – потом снова обратила взгляд вглубь пещеры и кого-то окликнула. Можно было различить отдельные слова, но Гаррал их не понимал.

– Погоди! – попросил он. – Нет, постой!

Он бросился бежать, сам не зная отчего – его гнал инстинкт. Тропа оказалась по правую руку от него, он полетел к ней на адреналине, как в детстве. Ноги работали как поршни, он перескакивал невысокие валуны и жесткую поросль. За спиной слышался шум, но он не оглядывался. Да, это явно ловушка, предназначенная для карриксов. Они изловили Джессин. И его тоже заманили сюда. Он чуть не попался.

А может, и попался.

Он выбрался на тропинку, которую вычислил по координатам, и обернулся. Девушки не было, но к нему двигалось что-то иное, делая быстрые, низкие скачки, наподобие охотничьего пса. Вот только оно было крупнее собаки. И темнее.

Гаррал развернулся и помчался прочь. Сердце стучалось в ребра так, словно добивалось внимания, ноги начали гореть. Он долго сидел в корабельном трюме, пересекая асимметричное пространство. Он месяцами или даже годами слабел и терял форму в мире-дворце.

Сейчас враг его догонит. Убьет. Надо возвращаться к кораблям. Тропа свернула влево и нырнула в сухое русло. Если держаться ее, преследователь срежет путь и перехватит его. Свернув вправо, Гаррал поскользнулся на мягком глинистом дне овражка. Он бежал все медленнее. И хотя он подстегивал себя, каждый шаг давался труднее предыдущего. Что-то затрещало в кустах над обрывистым берегом. Не уйти.

А может, и не надо? Давным-давно, когда по овражку текла вода, в него скатился валун. О потоке напоминала куча из камешков и ила. Бросившись в тень, Гаррал сорвал с себя рюкзак и принялся в нем шарить. Если достать планшет и вызвать помощь... Что будет, он не знал. Карриксы то ли отзовутся, то ли нет. Черное существо обогнуло валун и нацелило ему в голову пистолет. Человеком оно быть не могло. Наверняка механизм. Черное, твердое, как будто ребенок рисовал непобедимого воина, но бросил начатое, изобразив правую руку и правую ногу в виде палочек. А вот голос казался человеческим. Досаду и гнев ты распознаешь, даже не зная языка.

– Я без оружия, – ответил Гаррал, поднимая руки.

Солдат пролаял непонятный Гарралу приказ и повел пистолетом. Гаррал встал.

– Я не враг, – заговорил он. – Меня захватили силой. Я пленник. Я не опасен.

Солдат вздохнул и переступил с ноги на ногу. Нога-палочка глубже ушла в грязь, и туловище перекосилось. А может, он был хромым от природы. Гаррал не опускал рук и не сжимал пальцев в кулаки, так что солдат без труда забрал планшет и рюкзак и заставил его пойти по овражку к тропе, потом по тропе, которая вела в пещеру – в темноту.

Девушка ждала там, с ней был мужчина немногим старше нее, в такой же одежде. И целый класс ребятишек лет десяти. Мужчина, вооруженный ножом, велел Гарралу опуститься на колени. Солдат скрылся в сумраке. Гаррал увидел Джессин только тогда, когда тот одной рукой поднял ее за волосы.

– Нет-нет-нет, – торопливо проговорил Гаррал. – Оставьте ее в покое. Она ни в чем не виновата.

Но солдат уже охлопывал ее проволочной ладонью. Обнаружив планшет, он отпустил Джессин и протянул оба планшета мужчине с ножом. Потом сказал что-то сердитым голосом. Мужчина ответил так же резко, между ними завязался спор о том, что, видимо, было важнее новых пленников. Женщина втиснулась между спорщиками и заговорила – твердо, но умиротворяюще. Учительским тоном. Гаррал, не поднимаясь, переместился ближе к Джессин. Солдат, переругивавшийся с мужчиной, следил за ним, но не стал грозить пистолетом, дав ему добраться до Джессин.

– Я сделала открытие, – сказала та.

Оба расхохотались. В их смехе проскальзывали нотки безумия, но Гаррал счел это простительным. Джессин на вид была невредима, только перепачкалась и смотрела с испугом. Он поймал себя на желании притянуть ее к груди, но решил, что при таком малом сроке ухаживания подобные вольности непозволительны.

– Да уж, – заговорил он, отсмеявшись. – Сам вижу. Как раз вчера размышлял, насколько этот город похож на человеческие строения. И обвинил себя в антропоморфизме. Тогда это уподобление представлялось совершенно ненаучным.

– Ты цел?

– Этот черный меня не пристрелил. Пока. Но помешал вызвать помощь, – сказал Гаррал. И добавил после паузы: – Они ведь не знали о твоем планшете? Почему ты не вызвала базу?

– Не хотела выдавать их каракатицам, – сказала Джессин. – Поэтому же я отправила тебе шифровку.

– Не уверен, что ты поступила разумно, – покачал головой Гаррал. – Третий Садовник мог бы выслать спасательную партию.

Джессин уставилась на него так, словно он сказал что-то непристойное.

– О том и речь! Карриксы не должны знать об этих людях. Ведь их же убьют. Или захватят в плен, как нас. По-моему, они и есть тот бессмертный враг. Ну, с которым воюют карриксы. Они воюют с людьми.

– Это... что-то не сходится.

– Почему?

– Почему карриксы, захватив Анджиин, не распознали нас? Я имею в виду, если люди – тот вид, с которым они воюют по всей галактике, они должны были видеть таких, как мы, верно?

Джессин ничего не сказала, уйдя в себя. Гаррал пожалел, что разочаровал ее.

– Однако они здесь, – сказал он. – Это неожиданность.

Существо-солдат указало в глубину пещеры, сопроводив жест серией отрывистых звуков – то ли приказ, то ли суровое внушение. Как бы то ни было, дети стали всхлипывать, и все в пещере переменилось – так происходит сдвиг в оптической иллюзии. Вражеский солдат, мужчина, женщина, дети. Теперь Гаррал видел в них беженцев. Горстку тех, кто выжил в сражении, опалившем их планету, потерянных, одиноких, испуганных. Расслышав успокаивающие нотки в голосе девушки, он вспомнил, как сам притворялся спокойным, утешая детей, – хотя бы и пребывал на грани паники.

Солдат даже сквозь черную броню излучал тяжелую усталость, а человек с ножом – бессильную ярость и страх. Даже клинок, запросто способный убить и его, и Джессин, представился Гарралу жалким, когда он подумал, что это – единственная их защита против рак-хундов, и мягких лотарков, и карриксов с толстыми убийственными лапами.

– Ну... – сказал он и не нашел, что добавить.

Солдат щелкнул пальцами здоровой левой руки и знаком отдал приказ. Дети побежали к своим тюфякам и ранцам. Мужчина по-прежнему стоял перед солдатом. Разговор, который они вели, принял мирный оборот.

– Что они делают? – спросил Гаррал.

– По-моему, разбирают лагерь, – ответила Джессин. – Перед твоим приходом этот парень вел урок, но теперь, думаю, они смекнули, что в укрытии небезопасно.

– Едва ли они тронутся с места до темноты. Как думаешь, нас уведут с собой?

– Не знаю. Может, проще перерезать нам глотки и оставить тела в пещере. Прости... Зря я тебя втянула. Просто перепугалась и...

– Нет, все правильно. Я рад, что ты, испугавшись, обратилась ко мне. Для меня это лестно.

– Увы, наградой тебе будет разве что перерезанная глотка.

Гаррал передернул плечами:

– Мы мертвы со дня появления карриксов. Просто... задержались.

Он ждал, что Джессин начнет спорить, но она смолчала. Женщина увязывала свои вещи в коричневый тюк. Мужчина вернулся, чтобы поговорить с одним из ребят – тот с остекленевшими глазами сидел у своего тюфяка. Нелегкая работа – скрываться в глуши с группой эмоционально травмированных детей, пока враг за порогом выжигает твои города. Гаррал подозревал, что мужчине за нее недоплачивают.

Солдат прохромал к ним. Вытащив откуда-то веревку – тонкую, светлую, тугого плетения, – он протянул вперед сложенные в запястьях руки и что-то сказал. Смысл был ясен и без слов. Гаррал прикинул, каковы его шансы одолеть солдата и забрать пистолет. Черный стоял неподвижно, повернувшись к нему гладкой пластиной шлема, словно читал его мысли. Передумав, Гаррал встал и подставил руки. Солдат обмотал их веревкой и стянул узлом, почти не причинив ему боли. Следом встала Джессин, и солдат занялся ею. На другом конце пещеры женщина раздавала пайки тем, кто был выше ростом. Удерживая ношу на весу, они лавировали между остальными. Солдат коснулся плеча Гаррала и подтолкнул его. Гаррал пошел вперед, за ним – Джессин, на этом же поводке. Солдат вывел их на середину и остановил. Потом что-то сказал, одним жестом обведя обоих, и стал ждать. Дети позади них выстраивались парами, на их лицах читались равнодушие, гнев или желание заплакать. Записи на полу, оставшиеся от прерванного урока математики, чем-то напоминали деревья. Мужчина не отходил от оцепеневшего ребенка, лаской возвращая его в реальный мир.

Гаррал подумал о том, как удачно он все потерял. Мироздание подхватило его, как ветер подхватывает семя, и перебросило в другую жизнь, даже не дав проститься со всем, что он знал прежде. И может быть, перенесло в лучшую жизнь. Может быть, поводок черного солдата окажется мягче колодок мягких лотарков.

А может, ощущение того, что ты отдан на милость жестокой равнодушной силы, потрясает лишь поначалу. Это как с потерей невинности: все, что дальше, – только эхо, напоминание. Жена. Дети. Мир, в молодости бывший для него единственным.

Гаррал опустил глаза.

Нахмурился.

– Постой! – сказал он.

– Что такое? – отозвалась Джессин, но он услышал ее словно издалека. Из пещеры с оставшимися от урока расчетами Гаррал перенесся в библиотеку своего дяди, где мальчишкой сочинял тайные послания девочке из соседней квартиры. Старинная система письма – самый подходящий шифр для подростка.

– Постой! – повторил он громче и опустился на колени. Солдат дернул за поводок, но Гаррал не обернулся. Посередине – ствол, слева – единицы и десятки, справа – сотни и тысячи, расходящиеся ветви...

– Четыреста восемьдесят пять, – прочел он, указывая на одну из записей. – А здесь – шестьсот двенадцать. Я знаю эту систему. Знаю!

Солдат опять заворчал, натянув поводок.

– Не мешай! – огрызнулся Гаррал. Подошла девушка, которая остановилась рядом с темным солдатом. Гаррал стер написанное на земле и вычертил простую последовательность: первые четыре числа. Затем поднял глаза на женщину. В ее янтарных глазах застыла усталость, но она смотрела.

– Что ты делаешь? – спросила Джессин. Он не ответил. Указывая по очереди на первые три знака, он прочел: «Атче, хун, кап?»

Женщина не отозвалась. Он попробовал еще раз:

– Хой, а-хой, леп? Нет? А если так: дан, тенан, сип?

Женщина широко открыла глаза, взглядом отыскала кого-то в пещере, что-то прокричала. Человек с ножом, по-прежнему сидевший с ребенком, поднял глаза. Она подозвала его жестом. Солдат застыл как статуя. Дождавшись мужчину, девушка указала на значки и повела пальцем по окружности, предлагая ему повторить. Гаррал ткнул в первую цифру.

– Дан, – сказал он. – Тенан. Сип.

Мужчина опустился на колени и наставил палец на первый знак.

– Даум. Тея. Се.

Гаррал указал на четверку.

– Инт-хей, – отозвался мужчина. Из горла Гаррала вырвался счастливый смех, будто пузырьки шампанского.

– Хейнт, – проговорил он. – Да это же обычная инверсия. Очень просто. Значит... так. Гм... постой... – Он закрыл глаза, расшевеливая прошлое, превращаясь в мальчика, каким был десятки лет назад. – Сурут-те Гаррал, – проговорил он и, указав на Джессин связанными руками, добавил: – Сурут-сей Джессин.

Мужчина с ножом ладонями растер себе щеки и произнес что-то вроде «Сауда-дъе Омко». Затем указал на янтарноглазую женщину: «Сауда-сей Манта». На темного солдата: «Сауда-ут Корвелл. Кхата?»

– Да, – кивнул Гаррал, – понимаю. Гм... черт... Бо! Бо, кауда-те. Омко. Манта, Корвелл. Гаррал. Джессин.

На лице человека с ножом – Омко – расцвела нерешительная улыбка, и оба захихикали, как пара идиотов или влюбленных сопляков. Женщина – Манта – что-то сказала, Омко ответил, протянув руку к значкам на полу. Джессин откашлялась. Кашель вполне заменял вопрос. Гаррал обернулся к ней.

– Это математический язык первого поколения, – сказал он. – Такие записи находили в древнейших поселениях Анджиина. Очень удобен для некоторых математических действий, ему до сих пор учат инженеров. Древнее, очень древнее наречие. Я попробовал несколько языков первого поколения, и, похоже, этот парень знает один из них, близкий к протодарсинскому. Тебе не интересно?

– Без подробностей, – попросила Джессин.

– Эти ребята не просто подобны нам. У нас не только общие предки, но и одинаковые культурные корни. Их язык напоминает тот, на котором говорили первые анджиинцы. Они – буквально наши двоюродные братья.

– И ты понимаешь их речь?

– Господи, нет! – улыбнулся Гаррал. – Но дай срок, и я пойму.

15

Дафид видел сон и знал, что спит. От этого было не легче. Он вроде бы шел с докладом к Экур-Ткалалу, хранителю-библиотекарю людской доли, но коридор загибался не в ту сторону, разветвлялся, поворачивал и снова превращался в лабиринт, заполненный тушами карриксов, неуклюже шагавших по делам империи. Полуразум не работал, а попытки что-нибудь исправить его доламывали. К горлу подступала паника: если он опоздает с докладом, убьют и его, и остальных, а младенцев вырастят без них. Мысль о карриксах, баюкающих младенцев в тонких жучиных ручках, ужасала его больше смерти.

Кошмар повторялся снова и снова. Надо бы обратиться к кому-нибудь из карриксов в коридоре и спросить, как найти библиотекаря. Попробовать обойтись без отказавшего полуразума, вспомнить мягкие светящиеся объекты, при помощи которых карриксы выражали свои мысли. Но фразы не складывались, фигуры выламывались из грамматики – выходила полная невнятица. А потом исчезали и карриксы, и сон начинался по новой. Карриксы, невозможность объясниться, неудавшаяся попытка писать, и потом еще раз. Сон поймал его в ловушку, а панике было плевать, что это сон.

А когда после затянувшейся на много десятилетий ночи круг наконец разомкнулся, он сложился в такое...

Огромный серебристый каррикс стоял на перекрестке тусклых бронзовых коридоров. Брюшко неподвижно, четыре лапы напряжены, как перед схваткой, но тяжелые боевые конечности уперлись в пол. Богомольи передние конечности сложены возле груди, на морде – сотня бегающих глазок. Дафид бросился к нему, распростерся на палубе, взмолился о помощи. «Я должен найти нашего хранителя».

Серебристый каррикс переместил основную тяжесть тела на боевые конечности. И заговорил на своем языке: издал птичью трель, понижавшуюся до неуловимой для человеческого уха частоты. Но Дафид не обратился к квадратику полуразума, не вызвал светящиеся символы. Он ответил такой же трелью. Песня трепетала в горле, будто среди его голосовых связок вырос невидимый клюв. Дафид изложил свой вопрос посредством слов и фраз, недоступных его людскому пониманию.

Серебристый каррикс ответил, и Дафид понял сказанное. «Нет нужды суетиться. Тебя ожидают».

Дафид сделал своей главной опорой боевые конечности, его брюшко взволнованно закачалось, и серебристое чудовище посторонилось, пропуская его. Нужное ему совещание проходило дальше по коридору, и Дафид, ковыляя в темноте на безмерно мощных боевых конечностях, разлепил свои обычные, человеческие глаза. Кошмар наконец оборвался.

Он со всхлипом выдохнул и перевернулся на бок.

Новая спальня напоминала тюремную камеру не больше прежней и была обставлена не беднее его квартирки в Ирвиане. В удобной кровати хватило бы места для двоих, хотя никого больше здесь не бывало. Выданные карриксами одеяла были теплыми и мягкими, когда не скручивались в жгуты между ногами и под мышкой. Один из пленников-людей стал мастерить что-то художественное из проволоки, завалявшейся в гидропонной лаборатории, и подарил одно творение Дафиду: три концентрические окружности словно парили на фоне блестящих медных треугольников. Дафид пристроил подарок на стену. Единственное украшение комнаты. Он перекатился на спину, вслушиваясь в забывавшийся сон.

Но каким же осязаемым он был! Дафид до сих пор ощущал тяжесть и силу лап карриксов, чувствовал, как раскачивается его собственное несуществующее брюшко на четырех лапах. От такого непосредственного переживания делалось еще хуже. Этой ночью он не отдохнул, но и мысль о новом погружении в сон не слишком привлекала. Как и идея встать и приняться за дневные дела. А потому он позволил себе на несколько минут зависнуть между бодрствованием и дремотой в каком-то третьем, промежуточном состоянии.

Мысли всплывали и улетучивались из головы. Шпион по-прежнему скрывается среди людей. Надо передать карриксам доклады от увезенных ими ученых. Андермус отменила дневную встречу – занята полицейскими делами. Корхем должен представить список того, что нужно для строительства яслей, которые дадут миру-тюрьме новое поколение младенцев, и обо всем этом следует позаботиться Дафиду. В детстве он ел лимонное мороженое, подававшееся в зеленой чашке с плоской бамбуковой щепкой вместо ложечки. Дафид его любил, но с тех пор ни разу не пробовал.

Он выдохнул и привел себя в сидячее положение. В глаза как песку насыпали. Душевая кабинка помещалась в конце спальни; он еще долго стоял, пригнув голову, под теплыми брызгами, хотя красная жижа, предоставляемая карриксами вместо мыла, давно утекла в сток. Вскрыв восковую обертку, он развернул свежую рубаху и чистую пару штанов. Настанет день, когда людская доля станет сама производить одежду – хорошего покроя, с вышивками. Жилеты. Юбки, в танце развевающиеся над коленями. Только доживет ли он? А если они не научат детей желать того, что было и прошло, прошлое может и не вернуться. Мрачная мысль.

Приставленный к Дафиду рак-хунд ждал за дверью и зацокотал вслед за ним, топоча остроконечными ножками, когда он направился в столовую. Глядя на пустые дверные проемы и коридоры, Дафид задавался вопросом: от кого все попрятались – от него, от инопланетного убийцы или от них обоих?

Когда Дафид появлялся в общей комнате, та становилась не такой общей, как раньше. В столовой он ел в одиночестве, не считая рак-хунда, который охранял его от удара в спину. Единственными, кто время от времени разделял с ним трапезу, были пятеро его советников. Теперь их стало четверо, потому что Джеллит – тварь, жившая в шкуре Джеллита, – избегал Дафида. Нет, даже трое: у Тоннера вечно находилось какое-нибудь неотложное дело. Андермус – глава полиции. Корхем – архитектор и строитель. И Томос, не упускавшая случая назвать себя министром пропаганды. Эта самая Ууя Томос сейчас направлялась к нему, а за ней тащился Фер Каннедан. Хореограф, чей удар притянул к ним мягких лотарков, рак-хунда и внимание Экур-Ткалала. Самовлюбенный хореограф, перевернувший все вверх дном ради ребяческого каприза. Дафид почувствовал, что краска, залив ему шею, бросилась в лицо.

– Я надеялась вас здесь застать, – заговорила старуха, усаживая рядом с собой малютку-хореографа. – У нас есть предложение. Выслушаете?

– Хорошо, – согласился Дафид и сообразил, что это первые слова, сказанные им за утро.

– Мне нужен Фер, – сказала Ууя Томос. – Он будет работать на меня. Я снабжу его полуразумом-переводчиком и выпущу в свет. Будет наблюдать за карриксами. За их общением между собой и с другими видами.

– Зачем?

– Чтобы изучить их манеру двигаться, – пояснил Фер.

– Мы взаимодействуем с карриксами только посредством речи, – сказала Ууя Томос. – Через слова, выплевываемые этими коробочками. И через ваши письмена в докладах. Правда, вы пишете в трех измерениях, а не значками на бумаге. Да, переводчики преобразуют наши слова, так что карриксы могут нас услышать. Но все это – язык. Любой язык по своей природе неполон, не так ли? Понимаете, к чему я веду? Сколько во всяком обычном общении невербального, неречевого?

– Понаблюдав за ними, – подхватил Фер, – я разберусь в их языке тела. Когда они шевелятся, когда замирают. Как ведут себя в доминантной позиции и в подчиненной.

– Язык тела карриксов, – повторил Дафид, явственно слыша скепсис в своем голосе.

– И способы его имитировать – по крайней мере, приблизить к нему язык человеческого тела, – закончил Фер и тут же отвел глаза, словно устыдился своего пыла.

А вот Ууя Томос всем телом подалась к Дафиду и выпятила подбородок; ее глаза блестели. Казалось, она демонстрировала на себе, о чем идет речь. На Дафида нахлынуло воспоминание. Вот он переступает несуществующими боевыми конечностями, вот он качает брюшком на четырех небольших лапах. Ему представилось, как боевая конечность с размаху влепляет пощечину Каннедану, стирая ухмылку с его лица.

– Интересное предложение. Я подумаю.

– Эти твари называют нас животными, – сказала Ууя Томос, – но сами они, как все, возникли из первичной слизи. А эволюция несовершенна, и, значит, у них, как у всякого вида, имеются свои ограничения и недостатки.

– Однако это занятие может оказаться опасным. Наш прежний библиотекарь едва не убил меня за одно лишь желание понять карриксов. И все-таки я подумаю.

Фер придержал Уую за плечо, словно боялся, что она кинется в драку.

– Большего я и не прошу. Поразмыслите. Имейте в виду, что эту работу есть кому поручить.

Он встал и собрался уходить, но Ууя не двинулась с места. Поймав недоуменный взгляд Фера, она махнула ему рукой, оставшись сидеть. Хореограф перевел взгляд на рак-хунда, затаившегося в углу, и вышел через другую дверь.

– Надо поговорить еще о чем-то? – спросил Дафид.

– Пожалуй, да, но для начала я хочу обсудить предложение Фера без него самого. Вам не пришлась по вкусу его идея.

– Я нахожу ее интересной, а вот ему не доверяю. Как дела с яслями? Вы оглянуться не успеете, как они народятся. Уже можно различить пальчики на руках и ногах.

– Не уходите от темы. Фер Каннедан очень раним, так бывает с малорослыми мужчинами, воспитавшими из себя задир. А еще он, готовя одну постановку, четыре года наблюдал за движениями медведей, собак и богомолов. Я видела тот балет в Солланском амфитеатре. Просто потрясающе.

– На него нельзя полагаться, – сказал Дафид. – И поверьте, дело не в том, что он меня ударил. Я здесь что ни день терплю унижения. Если бы они сводились к случайным оплеухам, я был бы вне себя от радости. Но из-за представленьица, устроенного Фером, мы все теперь под конвоем. Мягкие лотарки патрулируют лаборатории. А этот чертов коврик с ножами не отходит от меня ни на шаг. Эгоизм Фера тысячекратно осложнил мне работу. Так что суть не в том, что он мне не нравится. И не в том, что я не верю в его способности. Просто он в любой момент может выкинуть еще что-нибудь, напрочь разрушив наш мир. А я не могу работать с людьми, которым не доверяю.

– Например, с Джеллитом Коулом?

Эти слова ударили ему в голову, как если бы она достала пистолет. Дафид оглянулся на рак-хунда: далеко, не услышал. А если и услышал, то, надо надеяться, он не настолько сообразителен, чтобы понять.

Ууя Томос скрестила руки на груди и вздернула бровь:

– Думаете, никто не заметил, что он впал у вас в немилость? Может, для карриксов вы мелкий чиновник, но для нас вы – человек, решающий, как нам жить. И жить ли вообще. Мы следим за каждым вашим шагом.

– Какие там шаги, – стал отнекиваться Дафид. – Встаю утром, думаю о докладе Экуру: чего мы достигли, в чем нуждаемся, чем усилит карриксов выдача запрошенного. И ложусь в постель с надеждой, что к утру нас не перебьют.

– А еще время от времени втягиваете кого-нибудь в заговор, – добавила она с улыбкой, в которой сквозил недвусмысленный намек. – И как у вас, кстати, с этим делом? Хватает свободного времени? И рук, чтобы тянуть этот канат заодно с вами?

– Чего вы хотите?

– Чтобы Фер Каннедан занялся изучением карриксов.

– Говорю вам, это очень рискованно. Вдруг он сочтет себя обиженным и переметнется к ним?

– Рискованно, да. Как и отказ. Если вам нужны идеальные инструменты, люди, действующие точно так, как вам хочется, без ошибок, промахов, провалов, вы будете ждать до бесконечности. Надо работать с тем, что есть. У вас есть я и Фер Каннедан.

– И Джеллит.

– Да, – согласилась старуха, – и Джеллит.

Пока Дафид доедал свой завтрак, оба молчали. В столовую дважды заглядывали люди, которые тут же исчезали, увидев его, рак-хунда и Уую Томос. Дафид забыл побриться и ощущал колючую щетину на подбородке.

– Поступайте как считаете нужным, – сказал он, вставая.

Рак-хунд подобрал ножки и засеменил за ним. Возможно, Ууя Томос хотела сказать еще что-то, но Дафид не дал ей времени. Сейчас он должен был встретиться с надсмотрщиком-синеном, чтобы проверить грамматику и оформление своего доклада. Вместо этого он зашагал по длинному пандусу на юг, к лаборатории визуализаций. В желудке лежал холодный ком – всегдашнее предвестие болезни. Но он не был болен.

Со времени его прошлого визита в лабораторию кто-то изрисовал одну из длинных темных стен кривыми – белыми и ярко-синими. Желтые столбцы чисел показывали реакцию на электромагнитные волны разной длины, помещенные рядом с ними графики отображали это же соответствие. Два взгляда на один предмет. Более короткая торцовая стена с аркой, которая вела к квартирам, была чуть ли не сплошь исчерчена схемами – вероятно, они изображали наполовину готовый прибор, стоявший посреди комнаты. Когда вошел Дафид, Джеллит и четверо его коллег обсуждали адаптивные псевдопростые числа. Все выглядели очень довольными – пока не заметили его.

Джеллит округлил глаза и бессознательно отступил на шаг. Остальные, поняв, что он испуган, умолкли. Один – седой мужчина, чьего имени Дафид не помнил, – встал между ними, будто защищая своего начальника. Рак-хунд за спиной у Дафида топтался на месте, цокая ногами. Дафид испытал короткий, но сильный приступ одиночества. Он подавил боль – так было надо.

– Извините, что помешал. Джеллит, мы можем поговорить?

– Конечно, – кивнул Джеллит, передав моток провода стоявшей рядом женщине. Потом обратился к своим людям: – Продолжайте без меня, я сейчас вернусь.

Дафид знаком приказал рак-хунду оставаться на месте, а сам вместе с существом в человеческом обличье отошел в угол, где можно было пошептаться без чужих ушей. Тварь в теле Джеллита потупила глаза, точь-в-точь как недавно Фер Каннедан.

– Есть успехи? – спросил Дафид.

– Кое-что. Сможем представить опытный образец библиотекарю через неделю. Или через две.

– Это им поможет?

Джеллит поднял взгляд и, углядев что-то в лице Дафида, заговорил увереннее:

– Да, отчасти. Ситуация напряженная, да?

– А ты сумеешь обучить группу, как обучал он?

Дафид обошелся без вопросительной интонации, но это был вопрос.

– Я и есть он, – сказало существо. – И она. И Эмир, с которой ты незнаком. Говорю же, мы все еще здесь.

Седой мужчина с недоверием косился на них. Остальные делали вид, что ничего не замечают. Дафид был готов уйти. В какой-то момент ему захотелось развернуться и зашагать прочь, импульс уже пробежал по нервам, отдав приказ телу...

Но вместо этого он сказал:

– Мне трудно. Я... не могу сделать большего, чем делаю сейчас, а этого мало. Есть вещи, которые мне надо знать, понимать, но я не представляю, как их постичь. А ты создан как раз для этого, не так ли?

Тварь молча кивнула.

Дафид перевел дыхание. Однажды, в студенческие годы, он услышал на лекции по этике выражение «моральная тошнота». Сейчас оно вспомнилось так явственно, словно это было вчера. Тогда он его не понимал.

– Мне нужна твоя помощь, – сказал он. – Я прошу тебя помочь. Зайди поговорить, когда закончишь.

– Зайду, – сказало существо.

Дафид похлопал Джеллита по плечу, так, будто он был тем, чем казался. Направляясь через арку в сторону своей комнаты, своего садика, он гадал, сколько еще раз мир подставит ему подножку.

* * *

Рой возвращался к сотрудникам, наполняясь облегчением. Увидев Дафида, он подумал, что тот обнаружил его способ пересылки сообщений. Что еще одна смерть толкнула Дафида к безрассудной мести. А тут, оказывается, вот что, и это – повод для радости.

«Рано или поздно он узнает, и его ненависть вернется», – говорит Джеллит, но Илси и Эмир его не поддерживают.

Если бы рой предвидел появление Дафида, он запасся бы подходящими феромонами. Постарался бы успокоить волнение его разума, заставил бы его прислушаться к голосу рассудка, повлиял бы на него, возвращая его туда, где они были, когда рой жил в Илси Янин.

«Соблазнил бы его, – тихо, словно издалека, слышится голос Эмир. – Вот нужное слово: „соблазнить“».

– Все нормально, босс? – спрашивает Бран, возвращая ему моток провода.

– Да, – отвечает рой. – Просто прекрасно. Совершенно не о чем беспокоиться.

Он возвращается к работе, копаясь в воспоминаниях Джеллита, перерывая его знания и складывая все, чем тот был, в сознании роя. А Илси задумчиво молчит. Илси, чуть ли не единственная, кто ощутил принесенную Дафидом любовь. Почти понявшая, как долго ждал человек, который сейчас вернулся с просьбой о возвращении дружбы.

Илси, быть может, единственная из голосов роя, понимает, как драгоценна эта возможность. Шанс все наладить. Вернуть тех, кем они были. Шанс – пусть слабый, пусть непрочный – на любовь.

16

Теперь Экур-Ткалал замыкал собой длинную цепь бытия. Хранитель-библиотекарь людской доли, он направлял все действия, затрагивавшие подчиненных ему животных, так же как его самого направлял Моквид из когорты Тханнан, а того – Далкин из когорты Астура, а того – надзиратель-библиотекарь животных долей. И так далее, вплоть до Сурур-Тлассена, регулятора-библиотекаря, и через него – самца! – к самой Совран, с которой он, Экур, имел честь делить одну планету.

Новая должность Экура была более почетной и многообещающей, чем прежняя. Будучи покорителем-библиотекарем, он состоял при солдатах, которые принадлежали к низшей касте. Для каррикса не было худшей участи, чем гибель от рук животного. Взаимодействие с животными само по себе было унизительным, но здесь он, по крайней мере, не схватывался с ними как с равными. Тело Экура изменилось соответственно новым обязанностям, и в сознании остался лишь отзвук прежней жизни. Он был тогда почти что солдатом, но занимал высокое положение среди покорителей-библиотекарей своего дактиля, координируя применение силы и распоряжаясь жизнями карриксов, значивших еще меньше него. Теперь ниже него стояли лишь люди с Анджиина, и Экур-Ткалал полубессознательно сделал одного из них своим доверенным лицом: человек с его хрупким телом и неприятным скрипучим голосом теперь занимал то же место, что некогда – низшие библиотекари. Экур наблюдал за тем, как представители других видов изготавливают изображения ушедших, стремясь умерить боль от потери, и с омерзением замечал, что и он поддался этому поветрию.

Но могло быть и хуже – если бы он проводил больше времени, непосредственно соприкасаясь с животными. А так, хотя его подручный был извращенной пародией на каррикса-библиотекаря, Экуру не приходилось иметь дела с другими.

Правда, в этот день человек привел с собой другого.

– Линзовая группа изготавливает весьма хрупкие приборы, – сказал его подручный, Дафид из когорты Алькора. Точнее сказать, эти слова произнес переводящий полуразум. В мелких телах людей не имелось резонирующих полостей. Чудом было уже то, что им удавалось вкладывать какой-то смысл в свое невнятное урчание. – Для их надежной работы группе необходимо замерить гравитацию в нескольких точках над планетой. Глава научной группы вызвался сам провести исследование.

– Куда заведет тебя это исследование?

Глава научной группы – Джеллит из когорты Коул – выдвинулся из-за плеча Дафида Алькора.

– Зависит от того, что мы обнаружим.

Экур-Ткалал задумчиво потер кормящими руками. На планете-дворце имелись и другие служебные животные, но их отбирали и разводили для выполнения определенных задач. Если люди с Анджиина попадут туда, где их присутствие может навредить, они будут убиты. Гибель доверенного лица и главы научной группы плохо отразится на Экуре. Но если полученные сведения приведут к созданию техники, полезной для Совран, его статус, безусловно, повысится.

Повышение статуса изменит гормональный фон, в крови появятся новые составляющие. Самым естественным в этом случае было бы занять должность Мокид-Тланнана, а чтобы сместить его, Экур-Ткалалу следовало привести свое тело в боевую форму. В случае неудачи не придется сомневаться в том, что он занимает свое законное место. В случае успеха не придется сомневаться в том, что он тоже занимает свое законное место. По сравнению с этим угроза для двух людских жизней не стоила внимания.

– Это возможно, – сказал Экур-Ткалал. Из их тел хлынул отвратительный запах облегчения.

* * *

В тот день, когда им велели покинуть селение людской доли в мире-дворце, Дафид сидел в своем садике, составляя доклад. Джеллит устроился рядом, поджав ноги и следя за формами, возникавшими и менявшимися под пальцами Дафида. Прохладный ветерок доносил запах дождя.

– А если так? – спросил Дафид.

Джеллит сосредоточился. У него под кожей творилось что-то странное – будто тени волн пробегали по глади пруда. Через минуту он кивнул.

– Годится. Понял.

– Уверен, что тебе это по силам?

– Нет, – сказал Джеллит и усмехнулся. Ямочка на левой щеке. Две на правой. – Просто ничего лучшего я предложить не могу.

– Раз так, сойдет, – буркнул Дафид и сохранил доклад. Десять размещенных под углом друг к другу глифов излагали суть работы Тоннера по созданию универсальной пищи согласно спецификациям, предоставленным Экур-Ткалалом. Те же мысли, переведенные в иную форму, – как голос переводится в радиочастоты. Дафиду казалось, что сообщение мгновенно исчезло. Для Джеллита – шпиона, роя – все было совсем иначе. Он воспринимал порядки и энергии, невообразимые для Дафида. Доклад был помещен в архив где-то на планете карриксов. Иголка в стоге сена.

– Мне кажется, сигнал идет с юга, – сказал Джеллит. – Оттуда приходит волна. Посмотрим, что там есть, а? – Он подождал и нахмурился. – Ты в порядке?

– Дурное предчувствие. Мы были частью структуры с тех пор, как попали сюда. Это тюрьма, и они позволяют нам из нее выйти?

– Мы не заключенные. Теперь мы – часть империи. Крошечные шестеренки огромной машины.

– Хуже, – сказал Дафид. – Это еще хуже.

– Ты готов? – спросил Джеллит-не-Джеллит. Дафид колебался.

Еще было время передумать. Можно отправить одного лишь шпиона либо послать вместо него Тоннера или Уую Томос. Того, кто посвящен в заговор против карриксов. Хотя нет, нельзя. Никто из них не знает, что шпион еще здесь, что он убил Илси и завладел Джеллитом. Отправляя их вместо себя, придется рассказать им обо всем, а стоило Дафиду подумать о раскрытии тайны, как его внутренности скручивались от страха.

Стыд за сотрудничество со шпионом сковал его, точно цепь. Он поставил себе целью уничтожить карриксов. Отомстить за погибших, в том числе за Илси. И, в каком-то глубинном смысле, за себя. За того, кем он был раньше.

Душа – недорогая плата за это.

– Можно отправляться, – сказал он.

До сих пор Дафид лишь раз пользовался транспортом карриксов – летучей платформой, доставившей людей к Совран, чтобы они засвидетельствовали почетную смерть их первого хранителя-библиотекаря. Транспорт, предоставленный Экур-Ткалалом, был небольшим и закрытым, но явно работал по тому же принципу. Несложная система управления позволяла поворачивать, подниматься, опускаться, двигаться вперед и назад. Возможно, имелись и другие опции, но Дафид их не обнаружил. Он предполагал, что где-то спрятан полуразум, готовый перехватить управление при первой попытке превратить машину в оружие, но его могло и не быть. Может быть, карриксы были готовы претерпеть ущерб, чтобы преподать урок уцелевшим.

– В конце концов, что есть, есть, – сказал он.

– Что? – встрепенулся шпион, но Дафид, ничего не ответив, поднял транспорт в небо и повернул к югу. Гигантское сооружение, где они жили и умирали под игом карриксов, ушло далеко вниз; Дафид видел его изгиб, поднимавшийся сквозь облака к густонаселенному небу. Он насчитал еще четыре подобных сооружения, похожие на ребра павшего бога. Исполинские зиккураты, на которые он, казалось, уже не один год смотрел из окна или садика, меняли форму, расплющиваясь в перспективе. Завывал ветер, слегка потряхивавший транспорт. Мигали далекие огоньки – золотые, розовые и голубые. Транспорт стал теперь таким же огоньком. Дафид понял, что испытывает чувство потери, хоть и не знал, чего лишился.

Шпион подался к прозрачному борту платформы, следя взглядом – или взглядами? – за чем-то, невидимым Дафиду. Рябь больше не тревожила кожу Джеллита. Будь на месте Дафида кто-нибудь другой, он принял бы шпиона за человека, подыскивающего название для знакомой детали ландшафта.

– Потерял волну того сообщения?

Джеллит горестно улыбнулся:

– И да и нет. Большой поток информации. По всей планете ведутся переговоры. Сигналы прерывистые. Данные идут на несущей волне. Она отражается, один импульс берет что-нибудь от другого, передает куда-то часть своего сигнала, затем подхватывает и включает в себя частицы других импульсов.

– Ты сумеешь в них разобраться?

– Когда я был Илси, то иногда выходил погулять и посмотреть, много ли я сумею расслышать. Магнитные импульсы от... – Он кивнул вниз, на планету. – Местами волны замирают. Я хочу сказать, раз есть архивы, то есть и какие-то хранилища. А без них... вообрази, что ты слышишь все сказанное за прошлый год, а надо выхватить одно предложение. Возможно, преобразованное. Перефразированное. А я только и могу, что слушать. Стоит задать вопрос, как вмешательство распознают, и нас мигом прикончат.

– Судя по всему, это почти неисполнимо и безумно опасно. Да, видимо, ты прав.

Джеллит улыбнулся и поднял глаза к горизонту:

– Так легко забывается... мы бродим по миру-дворцу и начинаем считать его безопасным местом. Но он – сердце империи карриксов. С древней, многослойной, заглубленной обороной. Мы как муравьи, крадущиеся по полю боя, заполненному огромными, непонятными боевыми машинами – они так велики, что нам их не увидеть.

– Значит, будь осторожен.

– Буквально для этого я и создан, – отозвалось обитавшее в Джеллите существо. – Поверни направо, к тому большому строению.

Дафид послушался. Земля под ним сдвинулась. Облака под транспортом поредели, стало проще разглядеть поверхность планеты или то, что он считал поверхностью. Прямые и извилистые линии на ней – возможно, улицы. Россыпь огоньков – непонятно что. Нигде не было видно геологических структур и других природных образований. Транспорт теперь перемещался по воздуху более плавно. Нетрудно было вообразить, будто он замер, а мир под ним, наоборот, движется. Строение, скрывавшее зародыш людской доли, исчезло за горизонтом. Джеллит самодовольно хмыкнул.

– Кто они такие? – спросил Дафид.

– Что за «они»?

– Враги, те, что тебя прислали. Те, что воюют на другой стороне.

– Не знаю, – ответил Джеллит.

– Они все такие же, как ты?

– Нет, правда, я не знаю. Я не сразу обрел сознание. Все, что у меня осталось от прошлого, – автоматика. Вроде инстинкта или подсознательного опыта. Ты знаешь цвета и умеешь считать, но не помнишь, как мать впервые сказала тебе «три». Все, что было до Эмир, – чистая информация.

– Кем была эта Эмир?

– Пока не нашла меня? Девушкой, выбравшейся в двухдневный поход по Казинским пустошам. Она решила, что нашла метеорит. – Джеллит пожал плечами. – Кажется, и вправду нашла. Я знаю это только по ее воспоминаниям. Помню, я был ею, когда она шла к месту падения. Земля была выжжена, а посередине этого пятна лежал серебристый шарик величиной в два кулака. Это первое, что я знаю о себе. Первое сознательное представление о себе я получил от нее.

– А потом была Илси, – сказал Дафид. Он чувствовал, что разговор надо заканчивать. С каждой минутой он все больше отвлекался от дела. И все сильнее волновался. Не было никаких причин продолжать беседу, и все же он делал это, говорил и говорил.

– Да. Ее жизнь я тоже помню. Твой первый день в группе? Ты принес корзинку с выпечкой, а Янин – кофе. Это случилось за годы до моего появления, но я помню. Она помнит, и я тоже.

– И Джеллит. Выходит, ты живешь их жизнями?

– Собственно, нет. У меня есть только воспоминания. Я помню первый поцелуй Джеллита через него самого, но не так, как если бы я действительно при этом присутствовал, – сказал шпион и чуть погодя добавил: – А сам я впервые поцеловался с тобой.

У Дафида подтянулся живот – он не знал, от стыда или отвращения. А вот жар, который он вложил в ответ, точно шел от гнева.

– Был кто-нибудь еще? Ты убивал того, кого я не знаю?

Шпион хранил молчание, которое в конце концов сделалось неловким. Транспорт дал гудок и сам повернул вправо. Видимо, полуразум взял на себя управление.

Когда Джеллит заговорил, в его голосе звучали мягкие, виноватые, какие-то женственные нотки.

– Во мне сошлись только эти трое, но я в ответе и за другие смерти. Идет война. Я солдат.

– Или оружие.

– Всякий солдат – оружие, – сказал шпион. – Нельзя ли нам снизиться?

Дафид велел транспорту сбросить высоту. Лабиринт под ними разрастался, улицы проступали все отчетливее. По ним двигались тени, продолговатые бурые пластинки переходили с дорожки на дорожку. Что это и зачем, Дафид не знал. Столько всего непонятного...

– Я понимаю, как тебе трудно. – Дафид обернулся. Шпион смотрел на него в упор. Зрачки Джеллита расширились, будто вокруг стояла полная темнота, хотя на самом деле было светло; его плечи напряглись и ссутулились, словно в предчувствии удара. – Не только из-за войны, карриксов и прочих ужасов. Но еще и из-за меня. Мне тоже с тобой трудно. И я не собирался становиться чем-то плохим. Я об этом сожалею. Правда.

Дафид ощутил эти слова в тесном пространстве грудной клетки. От них трудно стало дышать.

– Кто сожалеет?

– Мы все. Эмир. Джеллит. Илси. Ты этого не заслужил. Всего этого. Я не могу ничего исправить, но могу сказать, что я понимаю. Вижу.

– А ты? Настоящий ты? Оружие.

Джеллит неожиданно улыбнулся:

– Настоящего меня не существует. В том смысле, какой ты подразумеваешь. Всё во мне – они. Я привнес только ограничения, инструменты и необходимость.

– Тогда дай мне поговорить с Илси.

– Не получится.

– По-моему, ты водишь меня за нос, – огрызнулся Дафид.

– Налево.

– Что налево?

– Поверни налево. – Джеллит побледнел, его слишком темные глаза расширились, точно от возбуждения. – Там что-то... что-то происходит. Там. Это... – Джеллит поднял руку; с его пальцами творилось что-то странное. – Ух ты, – пробормотал он, не обращаясь к Дафиду.

Странные улицы внизу разбивались о низкое серое строение – так река обтекает неподвижную скалу. Дафид опустил транспорт еще ниже. Полоски, которые до того казались городскими артериями, обрели глубину. Не улицы, а борозды огромного, бескрайнего поля. Двигавшиеся по ним продолговатые предметы были, как выяснилось, многоножками с бронированными задними сегментами, и каждой управлял каррикс в голубом или сером панцире. Инопланетяне не реагировали на проплывавший над ними транспорт, а может, Дафид просто не распознал их реакции.

Строение выглядело глухим и безликим. Разве что тончайшие линии, покрывавшие его стены неправильной формы, могли быть надписями. Шпион задышал чаще и прижался ладонями к стеклу.

– Это оно?

– Думаю, это его часть. Та, что над землей. Подлети как можно ближе. Здесь нельзя сесть?

– Не знаю.

– Попробуй.

Дафид щелкнул переключателями, и транспорт неохотно повиновался. Сотрясавшие корпус вибрации не участились, но стали резче.

– По-моему, он не хочет.

– Ближе. Как можно ближе, пожалуйста!

– Попробую сдать назад, – сказал Дафид. – Остаток пути мы пройдем пешком.

Дафид истолковал молчание Джеллита как знак согласия. Отдалившись от строения, транспорт стал послушнее, и все же он сопротивлялся, будто отталкивался от поверхности планеты. А потом сопротивление внезапно пропало, и Дафид посадил машину на гребень между двумя большими бороздами. Он откинул крышу, и внутрь хлынул горячий, густой, воняющий серой воздух. Дышалось как под водой. Джеллит без колебаний выскочил на темную горячую землю. Дафид, с первых же секунд начавший обливаться по́том, последовал за ним.

Отсюда строение выглядело более крупным, чем с высоты, и расплывалось в глазах, словно было центром энергетического поля, искривлявшего световые лучи. Многоножка под управлением каррикса взобралась на гребень за их спинами и канула в следующую складку, издавая пронзительный звук, какие иногда слышатся в кошмарах. От земли било жаром, солнце стало бледным пятнышком в затянутом дымкой небе. Сделав двадцать шагов, Дафид взмок от пота.

Злоба и ужас испарились. Стоя перед этим чужим, враждебным зданием, он видел в шпионе утешение и защиту. Линии на стене перед ними смещались, повторялись, шли тошнотными волнами. Дафид ухватился за плечо Джеллита. Он сумел заговорить только со второй попытки. Вязкий воздух залепил горло.

– Это оно?

Джеллит кивнул. В его расширенных глазах читалось изумление.

– Я вижу.

– Что?

– Всё, – сказало то, что обитало в Джеллите. – Я вижу всё.

17

Джессин сидела в глубине пещеры вместе с детьми и женщиной – Мантой, – стараясь не доставлять никому беспокойства своим нетерпением. Все должно было устроиться само собой. Манта более или менее справлялась с детьми. Двое – мальчики с блестящими черными волосами и светлой веснушчатой кожей – видно, родственники – все время отставали или отбивались от своих. Больше половины времени, которое Манта посвящала усмирению детей, тратилось на этих двоих.

Всем раздали еду – местные плоды и зерна, напоминавшие корм для скота. Джессин предложила детям пайковые плитки, те расхватали их и с аппетитом принялись уплетать – Джессин поняла, что они уже давно довольствуются кашей. Все новое сходит за лакомство. Она надеялась, что и к ней отнесутся так же. От мысли покинуть пещеру она пока отказалась, сама не зная, почему так сделала и к чему приведет это решение. У нее накопилось множество вопросов, но поучаствовать в разговоре, от которого зависела ее жизнь, ее не приглашали. Это ее бесило. Однако здесь всем распоряжался механический солдат Корвелл: оставалось лишь набраться терпения.

Трое остальных – Омко, Гаррал и Корвелл – сидели ближе к выходу, говоря, жестикулируя, что-то вычерчивая на земле. Несколько раз до Джессин доносились слова, ничего для нее не значившие. Джессин не могла уловить их смысла. Интонации были красноречивее. Омко с Гарралом затеяли разговор с надеждой на успех, но за прошедшие несколько часов измучились от своей беспомощности. А вот Корвелл оставался таким же, каким был вначале: хладнокровно-сосредоточенным.

Джессин хорошо понимала, какие отношения сложились между этими троими. Корвелл обращался к Омко, потом Омко с Гарралом несколько минут что-то втолковывали друг другу, размахивали руками, повторяли одно и то же, чертили схему, стирали ее и рисовали новую, причем Омко примерно три четверти внимания уделял Гарралу, а остальное – безликому, непроницаемому Корвеллу, который, дождавшись, пока те двое не угомонятся, снова заговаривал, запуская все по новой.

Омко и Гаррал теперь казались ей птицами в клетке, а Корвелл – мучающим их, скуки ради, ребенком. Корвелл дергал за прутья клетки, остальные двое пищали и хлопали крыльями, пели друг для друга, пока не уляжется тревога, и тогда Корвелл снова тряс клетку.

Разговор, незаметно для Джессин, прервался. Манта зачем-то увела одного из детей вглубь пещеры, а двое безобразников принялись донимать девочку с длинными рыжими кудряшками. На лицах мальчишек как будто отражалось душевное состояние Джессин: раздражение и скука, ищущие выхода. Когда один из них ущипнул девочку, Джессин, хлопнув в ладоши, рявкнула на обоих. Мальчишки отскочили, как от удара током, и Джессин поочередно указала на них пальцем.

– Даже не думайте, поганцы, – сказала она. – Мне досталось побольше вашего.

Дети, конечно, не поняли Джессин, но ей полегчало. Мальчики оставили свою жертву в покое, а когда Джессин снова обратила внимание на то, что делалось ближе к выходу, Гаррал с Омко уже направлялись к ней. Глаза Гаррала остекленели, плечи поникли. Он мешком шлепнулся рядом с Джессин.

– Скажи, что хоть поесть оставили! – взмолился он.

– Поесть оставили.

– Врешь?

– Нет, кое-что осталось.

– Чудесно!

Вернулась Манта и перекинулась парой слов с Омко. Не прошло и минуты, как мужчины получили по керамической миске с едой. Гаррал брал фруктово-зерновую кашицу щепотью. Джессин, откинувшись навзничь, дождалась, пока он не управится с половиной содержимого миски.

– Ну и как? – заговорила она. – Что там у вас?

– С самых выпускных экзаменов так не выматывался, – откликнулся Гаррал. – Ну и работенка у переводчиков! Честное слово, я думал, у меня мозги сведет судорогой.

Джессин тронула его за колено:

– Если не расскажешь о том, что узнал, я выйду из терпения. Пусть я маленькая, но могу врезать, как большая. Даже не сомневайся.

Гаррал засмеялся. К нему присоединился Омко, сидевший за спинами детей. Оба напомнили ей студентов медри, сдавших экзамены, пьяных от усталости и облегчения – конец трудам!

– Омко с Мантой – учителя. Все эти дети – из города, который я обследовал. Когда явились карриксы, они были на полевой экскурсии и не успели вернуться. Корвелл принадлежал к числу тех, кто сражался против карриксов. Они проиграли. Корвелл вместе с другими солдатами попытался уйти. Не знаю, сколько их было, но их кораблю пришлось приземлиться, и Корвелл остался один.

– Что он такое?

– Человек, – ответил Гаррал. – Человек, как ты да я. Он... живое оружие? Что-то в этом роде. Лишился руки и ноги при крушении корабля. Скафандру не хватило ресурса, чтобы восстановить их, и он остался... таким, каким ты его видишь. Противниками карриксов были люди. Есть и другие виды. Их союзники в борьбе против карриксов. Люди участвуют в коалиции.

– А при чем здесь Анджиин?

– Не знаю. О нас они вообще не слышали. Корвелл не сразу поверил, что мы работаем на карриксов. Видимо, здесь карриксы обычно замучивали пленных до смерти. Он удивился, узнав, как нас одомашнивали. Пайковых плиток не осталось? Еда вкусная, но хочется чего-нибудь белкового.

– Вот, – сказала Джессин, рассеянно протягивая ему плитку.

– Горожане... – снова заговорил Гаррал. – Родные этих ребятишек мертвы. Карриксы убивали всех. Корвелл нашел их в укрытии и в отсутствие других заданий взялся их защищать. Думаю, он почти израсходовал свои ресурсы и двигается на последнем издыхании.

– И что он намерен делать? – спросила Джессин.

– Насколько я могу судить, далеко вперед они не заглядывают. Просто ждут и надеются, что карриксы, уходя, не превратят планету в стекло – на всякий случай.

– Что еще он тебе рассказал?

– Не так уж много. Большей частью говорил я – об Анджиине, о мире-дворце. Корвелл хотел знать, где расположен мир-дворец, но тут я мало чем могу помочь. Сообщил, что луна там продолговатая и что она несколько крупнее солнца – кажется, их это взволновало.

– Ого! – восхитилась Джессин. – Я и не замечала.

Гаррал вопросительно свел брови.

– Луны мира-дворца, – объяснила она. – Я часто смотрела в небо, а про луну не подумала.

– А я впервые посмотрел в окно перед самым отлетом, – сказал Гаррал. – Впечатляет. Омко преподавал языки. Поэтому он знаком с некоторыми древними языками и знает много родственных им наречий. Корвелл и близко не понимает, о чем я чирикаю, а вот мы с Омко почти всегда можем договориться друг с другом. Вот почему мы тебя не позвали. Ничего личного.

– Мы остались. Пока ты не распознал их системы счисления, мы собирались уходить, однако потом остались. Почему?

– Я сказал им, что здесь безопасно, – ответил Гаррал. – Если бы ты собиралась выдать их карриксам, то сделала бы это, но ты вызвала меня. Это главная причина, по которой они нам доверяют.

– Нам? Прекрасно! А как насчет остальных? Если Третий Садовник и его ножелапая псина начнут искать нас, а найдут их?

– С какой стати? Нам довольно-таки ясно дали понять, что вышедшие из охраняемой зоны будут брошены на произвол судьбы.

Джессин нетерпеливо заерзала:

– Может, лучше не высчитывать шансы, а подумать о том, как велики ставки?

– Справедливо. Я им скажу, но давай лучше утром? Нам нужен отдых. Мне он нужен. Я не говорил, как я вымотался?

– Сказал пару раз.

Он взял и пожал ее руку. Джессин не отняла ладонь. Она чувствовала себя вполне естественно, будто все было в порядке. Будто она привыкла к его прикосновениям.

Один из детей расплакался. Омко сел рядом с ним, что-то приговаривая и похлопывая его по спине. Джессин на миг перенеслась в дни, последовавшие за падением Анджиина. Она вспомнила, как страстно ей хотелось найти в происходящем хоть какой-нибудь порядок, что-нибудь нормальное и как часто приступ горя сметал это чувство, захлестывая ее с головой.

Гаррал проследил за ее взглядом; судя по выражению его лица, он думал о том же самом.

– Представляешь – пережить такое совсем ребенком? – спросил он.

– Чтобы выдержать все это, им придется здорово закалиться, – ответила Джессин.

– А тебе?

– В смысле, закалилась ли я? Или выдержу ли?

Корвелл возвратился к выходу из пещеры и замер, точно статуя, повернувшись лицом к ее устью. Джессин решила, что солдат в своей живой броне может сидеть вот так, неподвижно, не один год, сберегая остатки горючего, питающего скафандр и человека в нем. Манта уговаривала детей лечь в постель, а Омко обнимал и ласково укачивал плачущего мальчугана. Рыдания уже сменились всхлипами.

– Скоро погасят огни, – сказал Гаррал. – Надо укладываться.

Спорить не приходилось. По-прежнему держась за его руку, Джессин направилась к тому месту, где провела первую ночь, и Гаррал послушно пошел с ней. Он улегся у нее за спиной и слегка замешкался – но, как видно, что-то для себя решил. И обхватил ее одной рукой. Чуть помедлив, Джессин прижалась к нему. Он с силой притиснул ее к себе, и она даже сквозь штаны ощутила эрекцию. И подумала, что если бы они были наедине, то наверняка бы разделись. И занялись бы любовью. Мысль показалась ей удивительной и в то же время очевидной. Она притянула его ладонь к своей груди, затем потянула ее к талии и крепко прижала к телу. Дала понять, что это ради утешения, а не ради секса. Во всяком случае, в этот раз.

Манта притушила огни и затянула песню для детей. Для всех детей. Джессин ощутила, как эрекция Гаррала сходит на нет, как сбивается его дыхание. А потом он стал издавать чуть слышные всхлипы. От него пахло слезами.

– Поговори со мной, – тихонько попросила она, выбрав секундное затишье между всхлипами.

Он покачал головой, так, будто отказывал, но почти сразу же заговорил:

– Мои мальчики. Они остались на Анджиине. Надеюсь, они уцелели.

Она коснулась ладонью его щеки. Он накрыл ее пальцы своими.

– Ты никогда не думала о ребенке?

– Думала. Можно ли жить в обществе и ни разу об этом не задуматься? Пока ты в детородном возрасте, от вопросов никуда не деться. Но я решила, что была бы никуда не годной матерью.

– Почему?

– Нельзя, чтобы кто-нибудь зависел от моего распадающегося мозга. Это будет нечестно. Да меня и не так уж тянуло. Я могла рассуждать рационально, без эмоций. И теперь я этому по-настоящему рада. Умру, не притащив никого в этот долбаный мир.

Гаррал поцеловал ее в макушку. Джессин прикрыла глаза и стала ждать, когда придет сон. Она не думала, что это случится так скоро.

Когда Джессин проснулась, Гаррал уже ушел. Ей было холодно, за глазными яблоками блуждала знакомая боль. Она пропустила прием дозы и теперь расплачивалась – пока что не сполна. До наступления тьмы оставалось три-четыре дня. Бывало, она месяцами обходилась без лекарств. Правда, надеяться, что и сейчас будет то же самое, не приходилось. Она рассчитывала, что ее лекарственная ферма работает как надо. Но если даже так, это ненадолго. Надо бы ее перезаправить. А может, их все равно убьют и больше не придется беспокоиться. Это успокаивало. Джессин засмеялась про себя – и правильно сделала. Другой человек едва ли счел бы это смешным.

Сев на подстилке, она вытерла запекшиеся в уголках глаз слезы. Если бы она имела при себе зубную щетку, стоило бы ее достать. Во рту стоял нечистый вкус вчерашней еды, сальные волосы торчали дыбом, и она давно не меняла рубашку. Ее нисколько не утешало то, что остальные были в таком же виде.

Светильники снова горели ярко – вероятно, настал день. Гаррал сидел у стены, погруженный в беседу с Омко, Мантой и Корвеллом. Дети деловито собирали вещи. Как видно, снова готовился переезд. Джессин нашла мешок с грушами – может быть, из того самого сада – и взяла себе одну. Сок обрадовал ее больше, чем ощущение сладости. Надо следить за собой, не то придет обезвоживание.

Джессин направилась к четырем взрослым, но совещание уже закончилось. Омко с Мантой вернулись к детям: подгоняли, помогали, подбадривали. Выполняли привычную учительскую работу, к которой теперь были прикованы на все будущее, сколько бы его ни осталось. Корвелл, с удивительной грацией переступая асимметричными ногами, вернулся к устью пещеры. С трудом верилось, что под его черным скафандром скрываются части человеческого тела. Джессин попробовала представить, какие ранения он получил – ужас что такое.

– Что я проспала? – обратилась она к подошедшему Гарралу.

– Корвелл составил план, – ответил он, взяв ее за руку. – Я на девяносто процентов уверен, что понял. Есть...

И он покачал головой.

– Будь у нас хорошие варианты, нас бы здесь не было. Ничего, выдержу. Я видала и кое-что похуже, честное слово.

– Есть запасной лагерь. Корвелл наткнулся на него, когда наши корабли начали приземляться. Манта уведет детей туда. Остальные – мы с тобой, Корвелл и Омко – пойдем к месту крушения его корабля. Если я понял правильно, в чем я практически убежден, там остался аварийный маяк. Он сообщит людям Корвелла, что мы еще живы и собрали кучу ценной информации о вторжении карриксов. В том числе о нас с тобой и об Анджиине. Корвелл почти уверен, что ради этих сведений они рискнут прислать корабль, и надеется, что на нем улетят дети.

– Негодный план, – возразила Джессин. – Карриксы и так начеку. Сигнал маяка наверняка заметят.

– Заметят. И начнут охоту на Корвелла, и найдут его. Ему не уцелеть, и он это понимает.

Джессин отняла руку. Что-то тут было не так.

– Мы пойдем с ним? – спросила она. – Зачем мы нужны при включении маяка?

– Нужно кое-что сделать на корабле и перед отправкой сигнала. Ему придется показать нам, как это делается.

– Корвеллу?

– Нельзя, чтобы побег превратился в сражение. Корвелл передаст нам устройство, которое выведет корабли карриксов из строя – но совсем ненадолго. Мы с тобой пронесем его внутрь защитного периметра и, когда карриксы изготовятся к бою, приведем в действие. Двигатели на время отключатся, энергосистема даст сбой, а когда все наладят, дети будут в безопасности.

В голове у Джессин зашевелилась мысль, доставлявшая почти физические ощущения. Около дюжины секунд перед глазами мелькали разные варианты, словно распечатанные на странице. Этого времени вполне хватило. Она обернулась к устью пещеры. Корвелл выглядел черным силуэтом на сером фоне. Джессин подумала о том, что в плане может быть не заметная ни для кого прореха или что солдат обнаружил ее, но счел потери приемлемыми.

– Приведи их, – сказала она. – Корвелла и Омко. Обоих.

– Я понимаю, как это рискованно...

– Приведи их. Скажи им, что либо ты эвакуируешься вместе с детьми, либо отказываешься.

– Я не отпущу тебя одну на опасное дело. Ни ты, ни я – не контрабандисты. Что бы ни случилось на их кораблях, вдвоем безопаснее, пусть даже ненамного. Мы будем поддерживать друг друга и...

– Ты мне нравишься, Гаррал, правда. Но если ты вообразил себя моим покровителем, кончай с этим. Ты должен улететь с ними, иначе мы оба погибнем.

Он отступил на шаг и послал ей вопросительный взгляд.

– Продумай все хотя бы на шаг вперед, – сказала она. – Они пришлют спасательный корабль, решив, что смогут заполучить кого-нибудь из военной элиты, имеющего ценные сведения о врагах. А кого они найдут здесь? Стайку безобидных детишек и пару учителей с рассказами о карриксах и их ручных человечках. Ну да, всех заберут. А тут на земле стоят обезоруженные корабли карриксов. Беззащитные груды металла. Совсем не опасные для тебя. Разве ты улетишь просто так, Гаррал? Нет, ты вывалишь на вражеские корабли все свои пули и бомбы, все, что есть, до последнего бритвенного лезвия. Превратишь врагов в кровавую кашу, пока они не починили свои пушки, и помочишься на их могилы. Я бы на их месте так и поступила.

Гаррал набрал в грудь воздуха, будто собрался что-то сказать. Но потом лишь молча выдохнул.

– Да, – продолжила Джессин. – Ты пообещаешь Корвеллу, что вывернешься наизнанку, расскажешь все, что знаешь о карриксах, об Анджиине, обо всем, что они делали и делают. Выложишь содержимое своей головы до последней крошки. А они взамен не станут уничтожать корабль, на котором окажусь я.

Манта резко, раздражено прикрикнула на кого-то из детей, и Джессин поняла, что она напугана. Правильно. Всем им страшно, и не без причины.

– Устройство возьму я, – сказал Гаррал. – Ты улетишь с детьми и...

– Я же ни хрена не понимаю в их языке! Как я уговорю их не громить скопление беззащитных вражеских кораблей – исполню пантомиму или выразительный танец?

Он признал себя побежденным, чуть заметно шевельнув поникшими плечами, слегка расслабив челюстные мышцы. Но за этим, как померещилось ей, крылась некая отчужденность.

– Я им скажу, – пообещал Гаррал.

– А потом мы уйдем.

– А потом мы уйдем, – повторил он.

18

Боевые действия начинались и прекращались согласно их собственной логике – корабль сотрясался, мысли Рикара путались, часы и дни беспорядочно сменяли друг друга. Между ударами Рикар чувствовал себя в сердце урагана – среди короткого неестественного затишья острее ощущалась жестокость, которая была до этого и будет потом.

У будонов Лууса стресс вызвал усиленную тягу к воспроизводству. За несколько дней по общему пространству разлетелись черные личинки величиной с ноготь большого пальца, тщетно искавшие среду, где они смогут вызреть раньше, чем высохнут и погибнут. Взрослые будоны величественно игнорировали рои умирающих детей. Рикар жалел их и одновременно восхищался ими.

Эволюция часто наделяет фатализмом те виды, которые прочит в жертвы. В неблагоприятных условиях некоторые деревья дают больше пыльцы, некоторые рыбы выбрасывают больше икринок. Есть ящерицы, в трудные времена вовсе отказывающиеся от полового размножения и переходящие на самоклонирование. Это одна из стратегий мироздания: отправить в будущее побольше потомства и надеяться, что очередной апокалипсис не станет последним. Рикар считал, что это природное явление ближе других стоит к оптимизму.

Радовало только одно: выяснилось, что Ваудаи имеет доступ к тактической информации карриксов и поделится ею, как только Рикар об этом попросит. Как видно, карриксы не заботились о сохранении военной тайны. Они исходили из принципа: «Ошибешься – увидишь, как гибнет твой вид».

Экран заменяло объемное световое пятно, использовавшееся карриксами для письменного общения, только у Ваудаи вместо абстрактных фигур была схема здешней солнечной системы – всей, от звезды в центре до края гелиосферы. С учетом масштаба объектов это выглядело как пустота с еле видимыми световыми точками, но Ваудаи встроил в схему подсказки, дававшие возможность опознать двенадцать основных планет, два хорошо заметных пояса астероидов и – самое важное для него – позиции кораблей и флотов. Узкие конусы обозначали «поля отражения и контроля», как называл их Ваудаи, конусы пошире – «зоны фундаментальной декогеренции», а несколько тончайших линий – «вероятностные кривые пространственных щупалец». Гигантский слизень, похоже, не без удовольствия объяснял Рикару, что́ он видит. Иногда Рикару даже удавалось его понять.

– В целом, сражение окончено, – произнес полуразум-переводчик Ваудаи. Рикар до сих пор не знал, какие именно сигналы, принятые от слизня, механизм переводит в речь. Для него голос полуразума и был настоящим голосом. – Противнику остается лишь выбрать способ своей гибели.

– Как это унизительно, – отозвался Рикар, лениво почесывая ляжку.

– И смертельно. Но стратегия не ограничивается этим полем боя. Возможно, противник продолжит сопротивление ценой потери своих кораблей, не давая дактилю передислоцироваться в другое место. Или они допустят ошибку при отступлении и потеряют эти четыре корабля. – (На экране замигали четыре значка.) – Или они решат пожертвовать двумя малоценными кораблями в обмен на уничтожение вот этого, который, по их мнению, способен принести больше пользы. Любое их решение отразится на военных действиях в других системах. Способ поражения, который выберет враг, скажет о многом.

– И какой он, по-твоему, выберет?

Ваудаи надолго замолк. Рикар привык к таким паузам. Иногда гигантский слизень выдавал ответ спустя несколько минут. Иногда он завязывал новый разговор без всякого побуждения со стороны Рикара. В дальнем конце зала перебирал короткими ножками синен. Не их всегдашний надсмотрщик – у этого щупальца были толще, а глаза круглее. Рикар усмехнулся про себя, отметив, что он стал различать синенов по внешности.

– Этот уже погиб, но, судя по поведению остальных, они пока не в курсе, – сказал Ваудаи. Один из кораблей на дальнем конце системы мигнул. – Они потеряют его в течение четырех циклов. Попытки его спасти будут предприняты здесь... – (Указанный район засветился.) – И здесь. – (Засветился еще один.) – Но они окажутся безуспешными, а оба корабля поддержки будут уничтожены или отрезаны от своих сил. В случае отступления или гибели других кораблей вот этот самоликвидируется, чтобы избежать захвата.

– Самоубийство?

– Это флагманский корабль. Враг не даст подвергнуть своих адмиралов допросу.

– А дальше что?

– Дальше мы увидим, что предпочтут сделать наши хозяева-карриксы, – произнес Ваудаи. В его голосе Рикару почудился сарказм – может быть, напрасно. Легко приписать инопланетянину человеческое чувство юмора. И совсем не факт, что ты ошибешься. Возможно, эволюция в широком понимании этого слова наделяет бессильные, лишенные самостоятельности организмы чувством смешного.

Один из будонов в дальнем конце помещения поднял голову. Раздув горло, он издал чистую, красивую ноту. Два других будона у противоположной стены встрепенулись, и их голоса слились в подобие мелодии.

– Опять эта дрянь! – ругнулся Рикар.

– Да, – согласился Ваудаи, распластываясь по палубе для лучшего сцепления. – Я возвращаюсь в свою камеру. Надеюсь увидеть тебя после переполнения.

– Если останемся живы.

* * *

Гхати лежал с открытыми глазами, но за несколько часов, прошедших после ухода Кампара, он ни разу не шевельнулся. Кампар постоял в дверях пару секунд, показавшихся ему вечностью, потом Гхати выдохнул, и время пошло своим чередом.

– Мрачный у тебя вид, милый мой, – заговорил вошедший Кампар. – Последняя передряга настолько тебя вымотала? Меня-то выжало как тряпку.

Он закрыл за собой дверь. В комнате воняло. Немытыми телами и не только. Кое-чем похуже. Сердце запнулось, челюсти заныли. Кампар был бы рад расслабиться, но тело отказывалось. Оно узнало запах. Оно чувствовало его достаточно часто: то был признак беды.

Кампар сел рядом с Гхати. И без того хрупкий, тот исхудал еще больше: скулы заострились, под ключицами залегли впадины. Остекленевший взгляд заставил Кампара вспомнить о больницах, где он бывал. Гхати медленно нашел его глазами. Кампар попробовал улыбнуться – вышло фальшиво. Ну а Гхати даже не пытался этого делать.

– Ты болен, – сказал Кампар.

– Я в аду, – возразил Гхати. – В гробу, зарытом в вакуум. Демоны гоняют меня сквозь бесконечную пустоту, изводят образами смерти.

Кампар взял Гхати за руку, и тот не отдернул ее. Может, лучше бы отдернул. Хоть какое-то усилие. Кампару было бы в тысячу раз легче, если бы между ними вспыхнула драка.

– Ты малость сдал, – сказал он. – Только и всего. Со всеми бывает. Вот сейчас – с тобой.

– У меня был садик, – заговорил Гхати. – Когда я был маленьким, у моей матери был садик. Мы сажали там цветы. Забавно: я скучаю не столько по запаху цветов, сколько по запаху земли, в которой они росли. Как давно ты не вдыхал запах почвы? Еще помнишь его?

Появилось искушение солгать. Сказать: да, я помню, и мы оба еще его вдохнем. Но Рикара остановил блеск в глазах Гхати.

– По правде говоря, нет.

– А еще у нас были пчелы. Если забрать пчелу из улья... Одинокая пчела? Она погибнет. Дай ей воду, дай ей пищу, держи ее в тепле – все равно. Умрет. Я так давно не видел неба, Кампар. Погибаю без него. Здесь я жить не могу, а уйти некуда.

Кампар пальцами погладил Гхати по лбу – будто разглаживал морщины. И они слегка разгладились. Совсем чуть-чуть.

– Мы летим на корабле, которым не управляем, занимаемся тем, чего не понимаем, и время от времени кто-то пытается нас убить, – сказал Кампар. – Ясно, что это угнетает. Но мы все переживем, и нас ждут новые неожиданности – теперь уже радостные. Помнишь, как мы летели с Анджиина? Как было холодно и темно? Теперь нам лучше. Нас лучше кормят, мы больше понимаем. Тогда мы выжили, и сейчас тоже выживем.

– Зачем тебе это? – спросил Гхати. Обвинение под видом вопроса.

– Надеюсь на приятные неожиданности, – отшутился Кампар. – Вроде тебя. Ты стал приятной неожиданностью.

– Ты добрый человек, Кампар. Жаль, что я не знал тебя раньше.

Он имел в виду – до карриксов. «Раньше» для всех них означало теперь одно.

– Ты бы поел, – предложил Кампар.

Гхати снова ушел в себя, отвел глаза. И отдернул руку, будто обиделся.

– Я не голоден.

– А я не спрашивал, голоден ты или нет. Я сказал, что тебе надо поесть.

Гхати не ответил. Морщины у губ, и без того резкие, стали еще глубже. Кампар встал.

– Пойдешь со мной, или я принесу еду сюда, и мы позавтракаем в постели?

– Я устал. Спать хочу.

– Значит, в постели, – решил Кампар. – Жди меня здесь, я скоро.

* * *

Пока он шел к двери, Гхати лег на бок, повернувшись к нему спиной. На рубашке темнели пятна засохшего пота. Кампар чуть было не вернулся, чуть было не настоял, чтобы они пошли вместе. Ему не хотелось оставлять Гхати в одиночестве, но вода и еда сейчас были важнее всего. Добавить сахара в кровь Гхати, а потом, пожалуй, загнать его в душ. Мелкие человеческие хлопоты напоминали о том, что они еще живы. Крошечные победы в этой бескрайней темноте.

Кампар ненавидел то, что разлилось по его телу, сведя спину, вызвав легкую тошноту, напоминая о беде, об опасности, засевшей в постели Гхати на манер человека с пистолетом. Он бессилен. Мироздание отнимет у него и это сокровище. Нет, не так. Отнимает, уже отнимает, прямо сейчас.

Общая комната показалась ему тесной, как тюремный двор. По ней слонялись люди и будоны, оправлявшиеся от последнего удара. Кампара не интересовали ни те ни другие. Он пришел за миской еды и пакетом с водой. А что, если отправиться на осмотр других частей корабля? Маленькая вылазка за пределы привычных мест обитания подбодрит Гхати или наоборот? Если карриксы, застав их в неположенном месте, пригрозят смертью, что сделает Гхати – улыбнется и позволит себя убить?

Рассеянно, думая о чем попало, он дождался своей очереди, взял миску каши и желтоватый пакетик с водой, мечтая о том, чтобы ему выдали свежий хлеб и бутылку вина. И виноград. И сыр. И сладкие кексики с ягодной начинкой, которые он покупал в киоске у Даянской академии. Незаметные в то время мелочи теперь представлялись чудом. Но взять их было неоткуда. Карриксы не признают чудес. Просто забирают пчел из ульев и наблюдают за тем, скоро ли те умрут.

Сквозь толчею тел он увидел Рикара, сидевшего рядом с Ваудаи. Воздух перед ними светился, Рикар над чем-то смеялся. Злобная ревность в сердце быстро уступила место мысли. Мысль так походила на вдохновение, что Рикар в это не поверил. Но он не поспешил обратно к Гхати, а направился к Рикару.

– Привет, здоровяк, – сказал Рикар. – Вид у тебя потрепанный. Здоров ли ты?

– Я в порядке. В порядке. А вот Гхати сдает.

Ваудаи шевельнулся, по его серой коже прошел перламутровый блеск, потом она снова потемнела. Оказалось, что эти двое разглядывали схемы сражений. Кампар не хотел на них смотреть. Не хотел тратить время на смерть и насилие.

– Жаль его, – проговорил Рикар.

– Я думаю о том, чтобы сказать ему.

Рикар недоуменно нахмурился. Кампар опустился на пол возле него, так близко, чтобы был слышен шепот.

– Насчет плана Дафида. Я подумываю его привлечь. Знать, что кто-то – кто-то могущественный – ищет способ дать отпор... – Кампар не решился договорить, даже шепотом. – Если бы Гхати знал, ему было бы легче. Но я боюсь подвести Алькора. Ты был там. Мы с тобой – единственные, кто знают. Что скажешь?

– Не стоит говорить с ним о плане Алькора, – ответил Рикар. – И вообще, у Алькора нет плана.

Настала очередь Кампара недоумевать.

– Я о том, что он сказал нам после... когда Остенкура и остальных... и Илси.

– Мы были в шоке. Отупели от горя. Наши друзья убиты. Опять. Долбаные карриксы у нас на глазах забили насмерть одного из своих и сообщили, что удостаивают нас чести заниматься их делами по всей вселенной. Алькор винил себя, вот и наговорил того-сего, чтобы нас порадовать. Ерунда это все.

Кампар поставил миску с едой, звякнув ею о палубу. Он ожидал услышать что угодно, но это его потрясло.

– Ты сам в это не веришь! Алькор – человек, которого они наделили властью. Самый влиятельный из всех нас. Он может это сделать.

– А ты хоть слышишь, что говоришь? – спросил Рикар. – Алькор – их комнатная собачка. Нет у него никакой власти. Ни у кого из нас ее нет. Мы – осенние листья, ждущие, когда ветер сорвет их с дуба. Нам суждено жить в этом долбаном гробу, куда они нас загнали. И наша смерть тоже ничего не изменит.

– Я не согласен, – проговорил Кампар, всей душой желая верить в то, что сказал. Просто он совсем расклеился, оттого каждое слово и бьет прямо в сердце.

Быть может, Рикар тоже ощутил нечто подобное, понял, что́ он натворил, – придвинувшись еще ближе, он положил ладонь Кампару на плечо. В его глазах читалась экзистенциальная усталость.

– Мне жаль, что твой друг в депрессии. Нет, правда жаль. Но не рассказывай ему о замечательном плане Дафида Алькора по сокрушению карриксов, потому что такого плана нет. Дело не в том, что ты выдашь великую тайну. А в том, что ты поселишь в нем ложную надежду. Мы ничего не сделаем, и нечего мучить себя попытками. Лучше видеть все как есть и научиться с этим жить.

– У меня, кажется, не вышло, – заметил Кампар.

Рикар опустил глаза. Кампар ждал. Не торопил его. Миг застыл на грани. То, что сейчас прозвучит, определит будущее их дружбы – или вынесет ей приговорит.

Однако случилось другое.

– Мясо на палочках, вы двое, смотрите сюда. Я говорил, что это произойдет.

В воздухе появился экран, но в первые мгновения они ничего не могли понять. Потом Кампар, утерев невесть откуда взявшиеся слезы, разглядел очертания солнечной системы. Выходившие на позиции корабли карриксов. Те непонятные «проекционные поля», что иногда рассекали целые полосы межпланетного пространства, и разрозненные корабли противника. Один исчез у него на глазах.

– Мы его разнесли? – спросил Кампар.

Рикар покачал головой:

– Ушел.

– Многие из них бегут или уже бежали, – сказал Ваудаи. Текстура его кожи быстро менялась, то ли соответственно произносимым словам, то ли просто от возбуждения. – Они решили, что наша резонансная эксклюзия будет поражать скопления кораблей, но мы нацелились на их командные структуры. Малые суда продолжат уходить, но самые ценные будут уничтожены.

– Не понял, что это за резонансная эксклюзия, – заметил Кампар, но объяснения не последовало. С экрана исчез еще один корабль, за ним – сразу три. Осталось всего два.

В душе Кампара вспыхнула надежда.

– Можно я скажу Гхати, что сражению конец? Мы закончили в этом месте? Не придется больше мучиться с переполнениями?

Ваудаи не произнес ни слова, не сделал ни одного движения, которое могло быть истолковано как ответ, однако его полуразум заговорил:

– К нам по пяти разным направлениям движутся еще три тысячи зарядов, кинетических и энергетических. Три зоны фундаментальной декогеренции пока что находятся в стадии распада. Поля, выброшенные противником при бегстве, достигнут нас в промежутке от двадцати до шестидесяти пяти минут, но потом все это дерьмо закончится.

Этого оказалось достаточно. Маленькая радость в дополнение к воде и пище. Они выстояли во время очередной бури. Для них все же будет какое-никакое «потом».

На экране погасли два последних вражеских корабля.

– Теперь наблюдайте, – посоветовал инопланетный слизень. – Флагман самоликвидируется, и на этом все.

Внимательно посмотрев, Кампар нашел красную точку на дальней стороне гелиосферы. Такой же корабль, как у них, только существа на его борту сейчас не вздыхают с облегчением, а подписывают себе смертный приговор. Если бы война приняла иной оборот...

Прошли секунды. Минуты. Точка – обезвреженный корабль – осталась на месте.

– Что ж, – сказал Ваудаи, – это неожиданность.

19

Бывали времена – редкие, но исполненные особого значения, – когда Сурур-Тлассен ощущал на себе всю тяжесть империи. Он боялся таких времен. Сны делались кошмарами, в которых растворялось его тело. Символика снов не представляла загадки. Он был связным между живой империей и Совран и, надо признать, старел. Сурур знал: он не будет затоплен потоком знаний, проникающих в него день за днем и переполняющих мозг, несовершенный сосуд. Задолго до этого один из низших библиотекарей учует присущую ему слабость и устранит его прежде, чем она повлияет на ход военных действий. Или он закончит служить и возвысится до смотрителя личных яслей. Этот момент близился день ото дня и год от года, и Сурур все чаще раздумывал над тем, какой исход предпочтительнее: пасть от рук своих подчиненных или навсегда превратиться в смотрителя личных яслей. Он утешал себя тем, что его предпочтения ничего не меняют.

Сейчас он ждал, разбуженный тем единственным, помимо Совран, на чьи вызовы он отвечал. Личные ясли размещались глубоко в теле дворца, который окружал их, но соединялся с ними только через зал собрания. Когда для Совран наступит время встретиться со своим дитятей, скамьи слева займут высшие карриксы, а смотрители личных яслей – такие же, как он, бывшие регуляторы-библиотекари – разместятся справа. Но в этот день здесь были лишь двое: он и жутковатое, лишенное запаха существо, некогда бывшее одним из главнейших самцов империи. Тогда его звали Урур-Атлак – Сурур-Тлассен помнил это имя. Теперь он стал иным.

– Регулятор, – заговорило существо. Его кожа выцвела и истончилась, боевые конечности высохли – не верилось, что эти белые прутики могут выдержать вес тела. Сурур машинально выпустил в воздух феромоны, которые внушили бы почтительный трепет любому другому карриксу. Опавшее брюшко Урура шевельнулось в подобии усмешки. Чувство, пробудившееся в Сурур-Тлассене, было бы страхом, если бы он ведал, что такое страх.

– Я ответил на твой призыв, – сказал он.

– Новая дочь Совран готова с ней встретиться, – ответили сухие монашьи мощи. – Ты примешь соответствующие меры.

Сурур широко расставил боевые конечности в знак подчинения, но его кожа осталась прежней. В крови не появилось гормонов, связывающихся с поражением. Ощущение было неестественным и неприятным.

Мощи еще шире распластали свои боевые конечности, слабо намекая на собственное подчинение, и, развернувшись, двинулись через помещение к проходу, которым со дня сооружения личных яслей не пользовался ни один полноценный каррикс. Невидимое устройство открыло двери яслей и снова закрыло их, когда мощи оказались внутри. Теперь Сурур-Тлассен был один. Личным яслям требуется многое. Пустые яйца, зародышевое вещество для самых многообещающих из ныне живущих карриксов. И еще кое-что, не столь известное. Тайны личных яслей не имеют отношения к империи. Воля Совран распространяется на звезды, на сложную область смерти и насилия, образующую окраину империи, на глубины сознания каждого из карриксов – но не на личные ясли. Ни на одни. Секреты яслей известны только обитающим в них бесполым монахам.

«И я однажды стану таким», явилась непрошеная мысль, от которой все тело Сурур-Тлассена содрогнулось.

Он покинул зал собрания и свернул в служебный проход, к привычным для него помещениям мира-дворца. Служебное животное в устье прохода не успело убраться с дороги. Сурур-Тлассен раздавил его, предоставив отмывать пол своей когорте. Устранение неполноценного индивидуума – небольшая поправка, но серия небольших поправок со временем позволит другим животным достичь совершенства, бездействие же влечет за собой деградацию. Сознание того, что он совершил благое дело, пусть и незначительное, стало утешением для регулятора.

Он прибыл во дворец Совран позже, чем полагалось, но охранявший проход каррикс в силу своего положения не мог его попрекнуть, а Совран не удостаивала вниманием мелкие недочеты. Если Сурур окажется не на высоте, нижестоящие должны исправить промах, а вышестоящие – обеспечить руководство. Пока же ни один из подчиненных, чей статус позволял это сделать, не бросил ему вызова.

Воздух в жилище Совран пропитался ее запахом. Кровь в теле Сурура забурлила, словно от пресыщения. Нервы и канальцы перешли в режим, сопутствовавший только совокуплению и глубокому сну. Суставы расслабились, непрестанное движение брюшных ног замедлилось. Его верность по отношению к Совран подверглась ежедневному обновлению.

Совран высилась в своей ванне, несравнимая по величине и силе ни с одним из карриксов. Брюшко светилось мягким сиянием, как у всех ей подобных. Несколько глаз из многих сотен с явственным хрустом повернулись к нему, и Сурур – самый высокопоставленный библиотекарь империи – унизился перед ней без стыда и сожаления.

Совран шевельнулась, вода плеснула на борта бассейна.

– Начни, – произнесла она с чрезвычайно глубокими колебаниями голоса, недоступными его гортани. В них скрывалось множество смыслов: «Приступай к докладу, готовься принять мои указания, служи ныне и всегда».

– Известие из личных яслей, – сказал Сурур. – Твоя новая дочь готова к выходу.

– Да, – отозвалась Совран. Затем добавила: – Что еще?

Сурур закрыл глаза и в темноте сознания сообщил ей о том, как он понимает дневные изменения.

В тех случаях, когда правда могла быть изложена целиком и без лишних подробностей, он их опускал. Второй корпус жнецов создал, как ему было поручено, большие запасы баанопшеницы и меди, но сооружение жилищ для песенных полей и производство пенораскрученных зеркал требуют еще ста дней. В трехстах мирах по направлению вращения царит спокойствие. Волнения животных в системах Садо и Херусанта подавлены, животные доли ищут новые виды для замещения утраченных.

В тех редких случаях, когда мелкие происшествия представляли интерес, он сообщал о них. В заселенной пустотными драконами области на Каарласте размножились личинки, но драконы не погибли и, как утверждается, открыли новый способ использования пустотных щупалец. В системе Аштин-Ках вражеский корабль, который вел военные действия против третьего дактиля седьмого члена триста пятьдесят второго научного корпуса, не смог самоуничтожиться после бегства основных сил противника – сейчас покоритель-библиотекарь этого дактиля готовит служебных животных для его обследования. Планеты систем Хорол-Са и Дакку, откуда был вытеснен бессмертный враг, располагают развитыми производственными мощностями, и стратегические полуразумы считают, что их потеря еще больше ослабит вражеские флоты в системах, близких к ядру.

Он говорил, а Совран пела для самой себя, и ее голос, поначалу такой низкий, что он отдавался в полу, стенах и потолке, поднимался все выше – эти музыкальные трели обозначали электрический танец ее мыслей. По ходу доклада Сурур избавился от неуверенности. Сновидения, представлявшие собой тысячи спрессованных в сознании событий прошедшего дня, превращались в эти часы, когда он дышал сочнейшим в десяти тысячах миров воздухом. Служители Совран подали ей тарелки с золотым руусом и миски с плотью черного амаска в кислом соусе.

Совран дослушала, и оба еще час пребывали в молчании, пока ее воля распространялась на все сообщенное и перестраивала, как делала это ежедневно, огромный, медлительный, неумолимый механизм империи карриксов.

– Обнаружившуюся слабость врага следует использовать, а покорителя – наградить, увеличив его ресурсы, – сказала она, и колебания ее голоса вызвали десятки тончайших изменений в его разуме. – Недочеты во втором корпусе жнецов приняты во внимание и будут устранены. Мы приготовим свидетелей явления моей дочери и ее встречи.

Он содрогнулся, разумом впивая ее слова и их следствия – его мозг уже спешил заполнить пробелы, восстановить опущенные ею детали, уже составлял директивы для нижестоящих библиотекарей, наилучшим образом отражающие ее волю.

Совран говорила еще час, и он разбух, вместив в себя сказанное. Грудной отдел нагрелся и потек слизью. Брюшко пульсировало в такт ее голосу. Его разум стал частью ее разума, он перестал быть отдельной сущностью.

Она закончила давать указания, коснувшись нескольких предметов, которые сочла достойными особого упоминания. Эти указания, не изменившись при прохождении через тела и разумы передающих библиотекарей, должны были дойти до самых выдающихся карриксов.

– Не подвергшийся самоуничтожению вражеский корабль представляет интерес, – сказала она. – Следует отвлечь внимание врага, чтобы животные могли всесторонне его обследовать, чего бы это ни стоило.

– Да, – произнес регулятор-библиотекарь, всей душой соглашаясь с ней. Ее слова, простые и прекрасные, меняли ход миллиардов жизней.

Сурур-Тлассен содрогнулся в благоговейном восторге.

20

День смерти Тоннера Фрейса начался так же, как любой другой.

Женщина, рядом с которой он проснулся, была прежде министром финансов в Аббасате и Олане. Теперь Бастьен Корхем учил ее работать с инфраструктурой, которой предстояло обслуживать несколько поколений растущей человеческой популяции. Корхема она недолюбливала. Тоннер догадывался, что она отдалась ему отчасти из желания установить прочные узы с кем-нибудь вне своей группы. Он не возражал. Его опыт говорил, что в сексе всегда есть что-то от сделки.

А еще, заметив, что она притворяется спящей, он предположил, что их связь подходит к концу. Это в равной мере печалило и сулило облегчение. Он выскользнул из постели, оделся, делая вид – раз уж они ведут такую игру, – что старается не шуметь, и обошелся без душа, приступив к ежедневному обходу. Странно: одни модели поведения исчезли после того, как карриксы забрали их к себе, другие удержались. Казалось бы, попавшие сюда люди лишились всего. Семей, друзей, родной планеты, планов и ожиданий, на которых строилось их существование. Так было и с ним. Он все потерял. Из главного анджиинского ученого он стал главным в людской доле. Теперь он делил постель не со своей заместительницей по научной части, а с честолюбивой работницей, решившей, что она останется в выигрыше, позволив себя использовать. Пожалуй, расчет был верным.

Пороки, грехи и страстишки. Едва открыв для себя идею души, человек силился стряхнуть их с себя – безуспешно. Даже карриксы не изменили человеческую природу. Впрочем, эти гады не навязывали никому своей этики. Пусть люди убивают и пожирают друг друга, лишь бы выдавали результат.

Тоннер задержался в столовой, сделал себе чашку почти-чая и направился в ближайшую мастерскую. Он собрался вернуться в старую лабораторию в зале-соборе, близ помещений, отведенных им вначале. Самые интересные работы по трансляции белков велись там, где было меньше народу: удобнее держать все под контролем. Но прежде всего ему хотелось взглянуть на младенцев.

По мере развития зародышей утробы перемещали. Сто семь оставшихся висели рядами, напоминая пакеты с куриным бульоном; в каждой виднелась крошечная недозрелая обезьянка размером чуть больше двух кулаков. Аналог материнской крови, стандартный по составу, был молочно-белым, так что плацентарная подстилка выглядела необычно светлой. Заменитель околоплодной жидкости был желтоватым, темным, но прозрачным. Прохаживаясь вдоль рядов зародышей, Тоннер просматривал доклады. Пока что он справлялся. До газообмена оставалась еще не одна неделя, а при искусственном выведении животных зародыши рекомендовалось выдерживать чуть дольше того срока, когда их выталкивал наружу материнский организм. Рожденный на десятом или одиннадцатом месяце имеет преимущества перед обычным младенцем, выплюнутым на сорока неделях, а думать о здоровье матери им не приходилось. Искусственная утроба не страдает ни остеопорозом, ни смещением органов таза.

Задержавшись у тридцать четвертого мешка, Тоннер всмотрелся в плававшего там недоделанного человечка. Тот перебирал ножками. Не «тот», а «та». Она перебирала ножками – не лягалась, а потягивалась, словно искала опору. Глаза уже оформились и темнели под тонкими, прозрачными веками. Ни один здравомыслящий человек не стал бы ожидать сознательных действий от этого несовершенного, зачаточного мозга, и все же Тоннер позволил себе пофантазировать о том, что она заметила нависшую над ее мешком тень. Он постучал по стенке – очень бережно, кончиком указательного пальца.

– Привет, детка, – сказал он вслух. – Это я, твой папа.

Губки зародыша сжались, словно он старался опорожниться. Тоннер усмехнулся. Он сам запретил себе и другим выявлять родительские гены, но даже карриксы не могли извести лицемерия. При захвате пленных на Анджиине синены взяли у каждого образцы ткани, устанавливая, кто есть кто. Тех тканей уже не было, но остались записи генетического кода, а формирование свежих хромосом входило в программу третьего курса. Он справился бы даже во сне. Дафид Алькор – царек людской доли, зато отец единственного ребенка Илси – он, Тоннер.

Его отвлек голос Брана:

– Эй, босс, что-то не так?

Тоннер не без смущения отступил от тридцать четвертого мешка. Долговязый Бран направлялся к нему, сияя широкой улыбкой.

– Порядок, – сказал Тоннер. – Проверял, как там новое поколение.

– Не вы один, – ответил, пристроившись с ним в ногу, Бран. – Все норовят заглянуть. Люди уже беспокоятся.

– О чем?

Бран нахмурился, не зная, шутка это или нет.

– О младенцах. Все любят детишек. Этакие обкаканные комочки надежды.

– Ну, у нас еще есть время, чтобы заготовить для всех подгузники.

– Этим теперь занимается Корхем, – сказал Бран. – Мы предоставили ему спецификацию, и это стало проблемой производственников. Биохимические процессы хорошо отлажены. Можем кормить детишек хоть целый век.

Тоннер хмыкнул. Бран не понял намека.

– Вам будут нужны еще какие-нибудь доклады до совещания?

– До какого совещания?

Снова недоуменно насупленные брови. Тоннер начал раздражаться.

– У вас назначена встреча с Алькором. На сегодня.

– Придется отложить, пока они с Джеллитом Коулом не вернутся с затянувшегося пикника.

– Они вернулись три дня назад.

Тоннер замедлил шаг.

– Вот как? – сказал он, мысленно пересматривая планы на этот день. Надо заскочить в старую лабораторию, на случай, если пришли новые результаты, но до завтра он ничего не успеет сделать. Вот ведь заноза в заднице!

– Ладно, пусть будет так. Пойду отрабатывать бюджет.

* * *

Вернувшись, Дафид заказал себе в комнату скамью и рабочий стол. Не для себя. Связь, которую установил с архивом Джеллит – он так и не решил, кем его считать: шпионом? роем? – еще держалась. Дафид не видел и не воспринимал информационных полей вокруг них, но шпион видел все. И ориентировался в полях. Он часами напролет купался в абстрактном пространстве архива карриксов. Правда, тело Джеллита при этом чуть заметно менялось: темнели глаза, что-то творилось с кожей. Трудно было бы объяснить посторонним, что происходит с роем, пока тот вплетал собственный узелок в громадную чужую сеть. А шпион с бегающими глазами и дергающимися, как у спящего пса, конечностями выглядел, мягко говоря, странновато.

Такого лучше никому не показывать, и рак-хунд за дверью не пустит случайных посетителей. А если тайное расследование даст важные результаты, Дафид сразу об этом узнает.

Членам группы визуализаций Дафид просто сказал, что Джеллит поработает с ним. Никто не спросил, над чем они трудятся, как долго не будет Джеллита. Это безусловное и моментальное согласие, как ничто другое, напомнило Дафиду о том, кем он был в собственных глазах: загнанным, замученным человеком, отчаянно пытающимся прокормить пленников-людей и сохранить им жизнь и здоровье. Впрочем, со стороны все виделось иначе. Для других он был человеком, устанавливающим законы. Сообщающим, что было раньше и как будет впредь, – после чего оставалось лишь исполнять приказы.

Два этих образа сосуществовали в нем, будучи истинными и ложными одновременно, отчего Дафиду делалось не по себе.

– Вернулся? – сказал Джеллит и тут же, видимо, забыл, что вообще открывал рот. Кожа у него натянулась и блестела, как на опухоли после ушиба. Джеллит протяжно вздохнул, как делал теперь временами. – Опять перегородка. Только подумаю, что добрался до основания, как под ним обнаруживается что-нибудь еще.

– Тебе ничего не нужно? – спросил Дафид, примостившийся на краю кровати. – Поесть? Попить?

– Пожалуй, – согласился Джеллит. – Я трачу уйму энергии. Ты... не мог бы принести еды?

– Конечно, принесу после совещания.

– Спасибо, – произнес Джеллит тоном, некогда свойственным Илси. – Десять тысяч лет назад случилась битва. Участвовали триста планет, а продолжалась она сотни лет. Одно многовековое сражение. Я вот думаю... в смысле, это как искать оболочку у атома. Вот атомы воздуха, вот бетона или дерева, но при такой величине между ними нет четкой границы. То же самое с войной. Война идет повсюду. И всегда. – Джеллит крякнул и помотал головой. Его взгляд был направлен куда-то за стены комнаты. – Сколько же ее, этой войны!

Дафид улыбнулся и не сразу понял, что улыбается.

– Ты повторял это много раз.

– Никак не укладывается в голове, – объяснил шпион.

Архив, простой по устройству, был всеобъемлющим. Все подчиненные карриксам планеты, все их корабли, колонии, форпосты и космические станции представляли собой части одного тела, туловищем которого были сами карриксы. Подобно живым клеткам, карриксы различались по своим функциям: солдаты, садовники, производители, чистильщики и строители выполняли роль остеоцитов, хондроцитов, кератиноцитов и мышечных волокон. Все это сложное, взаимосвязанное, неимоверно огромное тело пронизывали нейроны – карриксы-библиотекари. В мир-дворец непрерывно поступала информация, протекавшая через корабли и автоматические дроны, которые двигались в асимметричном пространстве – световую скорость нельзя было превысить иным образом. В мир-дворец ежечасно поступали миллионы докладов с десятков тысяч планет – показатели производительности, данные переписей, отчеты о сражениях, обзоры, результаты инспекций и аудитов. Достигнув мира-дворца, поток информации обретал форму. Каждое сообщение попадало к библиотекарю, учитывавшему его в докладе о положении во вверенной ему области. Доклад передавался вышестоящему библиотекарю, который включал его в свой доклад, более широкий и менее подробный, и так далее – на каждом уровне информация касалась все большей части цивилизации карриксов и становилась все менее детальной, пока не попадала к Совран.

Тогда начинался обратный процесс. Совран выдавала директивы, передававшиеся по нервам – каждый библиотекарь принимал указания от вышестоящего, истолковывал их с учетом известных ему подробностей и превращал в приказы своим подчиненным, которые принимали меры, пользуясь знанием обстановки на местах.

Каждый этап в движении докладов и приказаний фиксировался. Каждый день, каждым библиотекарем империи, на протяжении многих тысячелетий. В этом поэтапном движении мог скрываться секрет победы над карриксами, но, чтобы отыскать его, Дафиду и шпиону пришлось бы прожить миллион жизней.

– Мне надо идти, – сказал Дафид.

Джеллит снова навел взгляд на него и откликнулся:

– Да. – Неопределенная интонация говорила о том, что он не совсем еще вернулся в эту действительность. – Они шпионят за планетами, пока что незнакомыми им, с помощью каких-то пустотных щупалец. За ними ухаживает целый полк карриксов. По-моему, они почти живые. Ну то есть эти пустотные щупальца. О них говорят так, точно они способны к адаптациям и...

Джеллит снова ушел в свои мысли. Дафид поднялся с кровати, надел обычные ботинки и вышел. Ждавший за дверью рак-хунд, как верный пес, последовал за ним. У Дафида шли мурашки по коже от клацанья его ножек-ножей.

* * *

– Это последние результаты? – спросил Тоннер, поднимая пачку исписанной бумаги. Бран ответил непонимающим взглядом. Тоннер начал беситься. – Работа с травой, та, которой мы здесь занимаемся. Это последние результаты или есть другие, посвежее?

Бран смешно дернув кадыком, сглотнул слюну и выдал:

– Позвольте, я проверю.

– Было бы замечательно, – рыкнул Тоннер. – Благодарю вас!

Бросив бумаги на стол, он принялся расхаживать по лаборатории, от стены до стены. Челюсти ныли, в ушах чуть слышно звенело оттого, что он стиснул зубы. Трое ассистентов вдруг горячо заинтересовались статичной центрифугой и электрофорезной пластиной. Что угодно, лишь бы не встречаться глазами с разъяренным боссом.

По правде говоря, Тоннер точно знал, что перед ним – старые результаты. Он узнал кривую роста производительности и значения, вспомнил, как он их тогда интерпретировал и какие изменения внес. Ему было известно, что с тех пор проделали еще одну серию опытов. Если бы он потрудился заметить, что Алькор вернулся, то успел бы подготовить выводы и написать еще пару страниц насчет предстоящих этапов. Совсем другое дело, не то что эти наспех сляпанные отписки. Теперь пусть Бран вытаскивает новые данные хоть из задницы, иначе Тоннеру придется выбирать из двух негодных вариантов. Можно составить доклад по старым данным – тогда останется незамеченным достигнутый ими прогресс. Можно дать краткий обзор новой серии опытов – Тоннер представлял себе результаты в общих чертах – и признать, что он не может предоставить цифр.

Будь это кто-либо другой, не Алькор, он бы стерпел. Но это Алькор, так что Тоннер не стерпит. Это мелко и низко: именно так. Отчитываться перед Алькором тошно. А выглядеть при этом некомпетентным – совсем невыносимо.

Пожалуй, пришло время поднять еще один вопрос.

– Бран? Бран!

Тощий дылда, испуганно тараща глаза, выскочил из коридора.

– Когда найдете отчет, оставьте у меня на столе. Я иду в старую лабораторию. Раз уж я не могу сделать так, чтобы они поверили в вашу несуществующую компетентность, попробую отвлечь их толковым побочным проектом.

* * *

В предполуденном свете, залившем садик, одинокое деревце выглядело почти что красивым. Ууя Томос сидела в кресле, положив ступню одной ноги на колено другой. В ее улыбке смешались удовольствие и насмешка. Дафид стоял перед ней с растопыренными руками, чувствуя себя смешным и нелепым.

– Да, – сказал Фер Каннедан. Хореограф рядом стоял с ним, тоже подняв разведенные ладони, словно сдавался старухе. – Эта поза у нас означает: «Смотри, я безоружен, я не представляю угрозы». Из-за того, что мы деремся иначе. А теперь представьте, что это боевые конечности каррикса. Медленно поднимите руки, глядя на свои плечи. В какой-то момент суставы немного сместятся. Заметили?

– Заметил.

– Почти неуловимое смещение соответствует движению боевой руки каррикса, готового атаковать. У нас все по-другому, но выглядит так же. Понимаете? Я присутствовал при трех стычках между карриксами, и каждый раз видел одно и то же. Это незаметное движение ясно говорит им, что пришло время драться. Но наши плечи могут сделать то, что им недоступно. Опустите руки. Встряхните ими, расслабьте их. Хорошо. Теперь поверните плечи вперед, как бы сутулясь, но голову не опускайте. Вообразите, что у вас на каждом плече по котенку, и вы хотите, чтобы они видели друг друга. Втяните грудь. Хорошо. Локти вниз, ближе к телу, так, чтобы они касались боков под ребрами. И вот, глядите, ваши руки уже не похожи на боевые конечности. Скорее они напоминают тощенькие ручонки для подачи пищи ко рту и прочих манипуляций.

– Неудобно, – сказал Дафид.

– Упражнения на растяжку, – посоветовал хореограф. – Займитесь своим телом, и оно о вас позаботится.

С дальнего конца сада за ними наблюдали два мягких лотарка и, кажется, веселились. Может, Дафид приписывал им собственные чувства – и все же он уронил руки и выпрямился.

– Интересно. Где это вы видели столько драк?

– Да эти гады то и дело дерутся, – сказал Фер. – Только все проходит очень быстро, мы редко это замечаем. Они не сходятся грудь в грудь, не толкаются, как принято у нас. Им ни к чему заводиться перед дракой. Раз, и начали. А потом проигравший сдается, и все – будто ничего и не было. У меня сложилось впечатление, что они никогда не дерутся друг с другом насмерть. Только для установления иерархии.

– Это... это действительно интересно, – протянул Дафид.

– И перед нами встает еще один вопрос, – подхватил Фер. – Я разговорил одного эмбера с Силоса. Знаете таких? Вроде крабов с десятью ножками. Есть еще эмберы с Умпелта, они совсем не такие. Но я сейчас о другом. Эти эмберы с Силоса давно занимаются тем же самым. Тот, с кем я говорил, отметил, что почти у всех низкоранговых карриксов деформированы руки и ноги.

– Деформированы?

– Шрамы, культи, зажившие переломы, – стал перечислять Фер. – Во время схватки каррикс ломает сородичу одну из конечностей. После этого дело решено. Если обходится без перелома, сдавшийся сам позволяет причинить себе увечье. Поэтому они и поджимают верхние руки, понимаете? Их легче всего сломать.

Ууя Томос прокашлялась:

– И поэтому на Анджиине они выбили каждого восьмого, а не третьего или десятого. Восемь членов, один сломан.

– Я пока рассматриваю это как гипотезу, – сказал Фер. Ууя пожала плечами. – Но суть в том, что, когда эмберы с Силоса стали носить на руках повязки, особенно такие, которые по цвету и форме похожи на шрамы карриксов, те стали лучше к ним относиться.

Дафид медленно закивал. Вдали вспыхнули и поднялись в затянутое сетью небо три розовых огонька.

– Спасибо, – обратился он к хореографу. – Вы навели меня на размышления.

– Буду стараться и впредь, – коротко кивнул Фер. Дафид опустился на скамью под деревом и принялся смотреть ему вслед, пока Фер, миновав рак-хундов и арку, не скрылся в тенях мира-города.

* * *

– Видали? – заговорила Ууя. – Стоило дать ему работу, и он снова ощутил себя нужным.

– Вы были правы, – согласился Дафид. – Хорошая мысль – дать ему волю.

– Я всегда права. Вы к этому еще привыкнете.

– Всегда быть правой – тяжкое бремя.

Ууя, поерзав в кресле, хихикнула:

– Изучение движений напрашивалось само собой. Сознание есть работа тела. Они не просто связаны – это одна и та же чертовщина с разных точек зрения.

– Я уже сказал, что вы правы.

– Просто чуточку растягиваю удовольствие. Должны же у женщины быть маленькие радости. Вина на этой планете не сыщешь, так что из пороков остается одно самодовольство.

– Если уговорить Тоннера синтезировать вино, вы будете ко мне добрее?

– Только в пьяном виде. Да. Буду.

Один из трех розовых огоньков вдали отклонился в сторону – направился, как понимал теперь Дафид, к одному из материальных подразделений архива. Теперь он лучше понимал мир и свое место в нем, а нахлынувшее облегчение показало, как измучили его бездеятельность и подавленность.

– Вы снова сотрудничаете с Джеллитом Коулом, – заметила Ууя.

– Я нахожу применение любому инструменту. Как у вас дела с программой для яслей?

– Закончу до того, как она потребуется маленьким паршивцам.

– Не отвлекайтесь, – посоветовал Дафид. – Это время настанет раньше, чем вы думаете.

Под аркой показался Тоннер Фрейс, державший в руке пачку бумаг. Он обогнул рак-хунда по широкой дуге, чуть ли не напоказ. Ууя Томос поднялась на ноги.

– Тоже инструмент, – сказала она. – Оставляю его вам.

Дафид смотрел, как уходит Ууя и как приближается Тоннер. И не заметил, что мягкие лотарки вслушиваются в голоса своих полуразумов. Да если бы он и заметил, ничто не изменилось бы.

* * *

Алькор, сидевший под своим единственным деревом-побегом, походил на недоделанного истукана. Та писательница, Томос, как раз закончила беседовать с начальством и захромала прочь. Они встретились, когда арка – и рак-хунд – были в десятке шагов за спиной Тоннера.

– Все ли благополучно, профессор Фрейс? – спросила Ууя Томос.

– Отрываюсь от настоящего дела, чтобы оправдать свое существование перед собачонкой карриксов и его львом-многоножкой, – огрызнулся Тоннер. – А так – лучше некуда.

– Наше общее бремя, – с ощутимо наигранным сочувствием вздохнула женщина и пошла дальше. Поодаль от Алькора мыкались два стражника из числа мягких лотарков: длинные тонкие конечности, приземистые мохнатые тела. Ему повезло. Надо надеяться, они досидят до этой части доклада. А если вздумают уходить, придется заговорить о побочном проекте. Все зависит от подачи.

Алькор пялился в небо. Тоннер сел в кресло, с которого встала Томос, и начал ждать. Его бывший ассистент выглядел... по правде сказать, паршиво. Темные круги под глазами, рот кривится, точно он съел какую-то гадость. Лицо будто присыпано пеплом – раньше такого не было. Судя по виду Алькора, он был не слишком рад тому, что оказался во главе людской доли. Не всякий рожден для лидерства.

Через несколько секунд Алькор, вынырнув из моря неведомо каких мыслей, снова заметил окружающую действительность.

– Тоннер? Рад вас видеть. Это так тяжело – не видеть тех, кто знаком по прежним временам.

Он произнес это почти жалобно, и Тоннера укололо что-то похожее на стыд. Чтобы не выдать себя, он отмахнулся:

– У вас есть Джеллит.

– Вроде того, – сказал Алькор. – Ладно. Как дела?

Тоннер принялся зачитывать доклад, подав предпоследние результаты как высшее научное достижение. Признаться в том, что свежие данные попросту не сумели разыскать, было бы совсем неловко. В глубине души Тоннер ожидал, что Алькор закатит глаза или выразит недовольство топтанием на месте. Но тот слушал рассеянно, будто думал о делах поважнее. Это было еще хуже. Тоннер поймал себя на том, что преувеличивает значение небольшого повышения урожайности псевдотравы.

Когда он закончил, Алькор кивнул и остался сидеть с неопределенным выражением на лице. Тоннер положил следующий доклад на верх пачки и протянул ему.

– Еще кое-что, – с улыбкой пояснил он. – Побочный проект, я работал над ним в свободное время.

Алькор взглянул и нахмурился. Было видно, что он впервые с начала встречи попытался сосредоточиться.

– Что... – начал Алькор, запнулся и перевернул страницу. – Что это?

Тоннер расправил плечи. Теперь, добившись внимания Алькора, он мог не спешить с ударной репликой. Сколько раз Дафид заставлял его попотеть – вот ему за это!

– Мы ведь говорили о конвергенции, так? Организмы, подвергающиеся одинаковому давлению со стороны окружающей среды, приходят к одинаковым эволюционным решениям, даже если до того развивались совершенно по-разному. На Анджиине трудно было отличить рыбу с ДНК от рыбы с программой быстрого реагирования. Древообразование сделало аккехи и дубы практически неотличимыми друг от друга. Для всякого, кто тянется к свету, набор стратегий не так уж велик. Рано или поздно все приходит приблизительно к одной и той же форме, так?

– Так, – не без раздражения отозвался Дафид. Еще бы: Тоннер разговаривал с ним как с ребенком. И не собирался останавливаться.

– И вот мы оказались в некоей среде, да? Вы, я, людская доля. Но есть и другие доли. И все мы под одним каблуком. Все мы лезем из кожи, чтобы заполучить место рядом с карриксами. Бывает, мы сходим с дистанции, как пьющие ночью. Но в тюрьме всегда чего-нибудь недостает. Например, возможности поговорить с хозяином или быть услышанным другими видами. И подходящих стратегий не так уж много.

– Похоже на плазмиды, – сказал Дафид, протягивая ему распечатку. Плазмиды – мелкие звенья ДНК, которыми бактерии обмениваются, как игральными картами. Довольно точное сравнение.

– Да, похожи, но масштаб другой. Бран заметил, что наши дружки, – Тоннер кивнул на мягких лотарков, – грызут друг друга в знак приветствия. Он принял это за социальный груминг, но Джеллит еще до того рассказывал, что они поедают своих мертвых. Ну вот, я стал разбираться и нашел вот это. Крошечные кусочки уплотненной информации перелетают от одного к другому, как ноты в концертном зале. Не подслушаешь, не перехватишь. Чтобы расшифровать такое сообщение, нужно быть лотарком. У наших дружков имеется целый канал общения, который...

– Тоннер!

Имя прозвучало, как глухой стук, негромкий, низкий и проникновенный. Тоннер, неизвестно как, оказался на четвереньках. Боль была такой острой, что он не мог понять, в каком месте она сосредоточена. Просто боль, и все. Он попробовал встать, но над ним уже нависли те два мягких лотарка. Когда они успели?

Тоннер устремил взгляд на Дафида. В голове сложилось что-то вроде: «Эй, приструни-ка своих солдатиков», только слова не выговаривались. Один из стражников пнул его под ребра, вроде бы не больно, но со странными последствиями. Ребра будто прогнулись. И он снова растянулся на земле.

Он уперся в землю рукой, чтобы встать, и увидел на ладони кровь.

«Дерьмово», – подумал он. – Если эти твари разойдутся, мне придется плохо».

Подняв взгляд, он увидел, как один из лотарков опять заносит ногу. Первый пинок отправил его на землю, второй пришелся в загривок. Раздался хруст, небывало громкий, потому что остальные звуки во всем мире исчезли. А потом исчез и сам мир.

* * *

Дафид видел, как гаснет взгляд Тоннера. Малозаметная, небольшая, но бесспорная перемена. Только что перед ним был друг и соперник. Тот, кем он восхищался, кого предавал. Теперь остался лишь его труп.

Мягкий лотарк еще дважды пнул мертвеца и перевел взгляд на Дафида. Если в маленьких, черных глазках лотарков и отражались какие-нибудь эмоции, Дафид их не распознавал.

– Нет-нет-нет, – заговорил Дафид, выставляя перед собой руки («Смотрите, я безоружен, я не представляю угрозы», – прошептал Фер Каннедан), и попятился. Тот, что стоял ближе, качнулся, затем потянулся, чтобы его схватить. И отлетел в сторону под тяжестью рак-хунда. В мягкого лотарка вонзились жестокие, бледные ноги-ножи. Прозвучал дикий, звериный, раздирающий уши вопль. Второй мягкий лотарк подскочил и стал оттаскивать рак-хунда от окровавленного собрата. Рак-хунд издал прерывистый звонкий визг, как обиженный кот.

Заговорило подсознание Дафида – ощущения, не облеченные в слова. Если сейчас не предпринять чего-нибудь, он умрет. Прямо сейчас. Глубинный инстинкт говорил ему, что надо убежать, или замереть, или сжать кулаки и ринуться в схватку. И то, и другое, и третье было бы ошибкой: любое из этих действий сулило смерть. Рак-хунд дернулся, развернулся и опустил полдюжины белых ножей, вонзившихся в упавшего охранника. Дафид вызвал в памяти плавающие фигуры, вбитые ему в голову синеном. Логика грамматики карриксов ускользала от него, как если бы она была живым существом. Как если бы, давшись ему в руки, она умерла с ним вместе. Он запомнил символ, обозначавший мягкого лотарка, с первого же дня, когда их к нему приставили. «Владение» обозначалось конусообразным диакритическим значком...

Мертвый стражник пульсировал, словно кто-то вдувал в него воздух.

А потом он лопнул. Светлый, почти белый гной забрызгал рак-хунда, тот с визгом отскочил и затрясся, отряхивая едкую жижу с панциря, но второй, уцелевший стражник уже насел на него и оттянул назад его голову. От вони мертвеца у Дафида заслезились глаза, но на кожу ему не попало ни капли. Секрет. Он не помнил, как будет «секрет» на языке карриксов. Ближайшее по смыслу понятие – «полость с желтой оболочкой» – соответствовало слову «частный».

Хребет рак-хунда переломился, издав треск, похожий на щелчок выстрела. Тварь обмякла и плюхнулась на мощеную дорожкусо звуком рассыпающихся щепок. Уцелевший мягкий лотарк со вздохом обернулся к Дафиду.

И к засветившейся перед ним фразе, подготовленной для отправки Экур-Ткалалу, его начальству и далее, все выше и выше, до самой Совран. «Мягкие лотарки сохраняют частные сообщения, отправленные в качестве пищи». Чуть ли не бессмыслица – но и она могла подвигнуть карриксов на расследование. Дафид держал палец на клавише, служившей для того, чтобы оформить доклад и переслать его в архив.

Мягкий лотарк оторвал взгляд от символов и посмотрел в глаза Дафиду. При этом он не двинулся с места. Мгновение растянулось самым невозможным образом, но не минуло. Если он не станет отправлять сообщение, то умрет. Если отправит, то умрет. Вся жизнь Дафида свелась к этой секунде колебания.

Его прервал голос прибывшей по вызову Ллиан Андермус:

– Что здесь творится?

Дафид не сводил глаз с мягкого лотарка. Переводящий полуразум все еще был на шее у стража.

– Не подходите, яд. Опасно, – произнес Дафид. Отныне следовало соблюдать осторожность. Осторожно подбирать слова. – Это была ошибка. Недоразумение.

Взгляд мягкого лотарка заметался между ним и Андермус. Длинные пальцы сжались в кулаки и снова разогнулись.

Дафид продолжил:

– Тоннер пришел с докладом, а я его разозлил. Он стал на меня орать. Рак-хунд принял крик за нападение и, защищая меня, бросился на Тоннера. Этот мягкий лотарк хотел его остановить. Они пытались спасти Тоннера – понимаете?

Андермус маячила на краю его поля зрения, словно призрак.

– Ну и каша, – проговорила она. – Фрейсу нужна медпомощь. Может, он...

– Нет. Тоннер мертв, – перебил Дафид. – Это недоразумение. Никто не виноват. Просто нам надо лучше понимать друг друга. Я доступно объяснил?

Пауза затянулась на целую жизнь. Мягкий лотарк причмокнул длинной узкой губой и кашлянул. Полуразум перевел:

– Мы будем лучше понимать друг друга.

Дафида тошнило. Он замер, малейшее движение представлялось ему непосильным. Нельзя было даже шевельнуть запястьем, чтобы стереть светящийся символ, не дав ему уйти в архив.

И все же он его стер. И сделал шаг назад. Мягкий лотарк переступил с ноги на ногу и вытянул шею, будто что-то высматривал. Затем опустился на четвереньки и принялся поедать павшего собрата.

Андермус отшатнулась и закрыла глаза. Тело женщины сотрясалось, точно ее тошнило. Лицо мигом залил пот.

Дафид подошел к ней, взял ее за локоть и повернул к арке. На земле, будто осенние листья, трепетали бумаги – последний доклад Тоннера. Сам Тоннер, лежавший на дорожке, казался спящим.

– Когда закончим, надо будет все подчистить, – сказал Дафид. Не самые подходящие слова, но других он не нашел.

Андермус помрачнела, но снова разлепила веки. Теперь она выглядела холодной и деловитой.

– Я этим займусь, – сказала она и утерла ладонью потное лицо. После чего приняла такой вид, будто увиденное ничуть ее не растревожило. Дафид задумался о том, что она видела и пережила, прежде чем попала сюда.

Уходя, он чувствовал себя марионеткой на ниточках. Вынести ногу, прочно упереть ее в землю. Надо было обдумать. Какую-то коренную перемену (ах да, Тоннер мертв), только он не мог вспомнить, какую именно. И все же он сохранял спокойствие. Не орал, не визжал. Не дрожал. Выглядел со стороны абсолютно нормально. Он добрался до своей комнаты. Открыл дверь.

– Их родина – не здесь, – говорил Джеллит. – Они пришли сюда шесть... может, семь тысяч лет назад. Теперь здесь центр всего, но поначалу... – Он повернулся к Дафиду. – Дафид? Что стряслось?

– Тоннер погиб, – сказал Дафид. Слова, выстроившиеся в очередь, стали вылетать из него. – Тоннер погиб. Тоннер погиб. Тоннер... гм.

Дальше должно было последовать «Как?», и Дафид ответил бы: «Он открыл тайну мягких лотарков, а когда заговорил о ней, они его убили. А мне удалось сообщить им, что я их не выдам. Поэтому я жив».

Джеллиту надо было лишь спросить: «Как?»

– Ты в порядке?

– Да, – солгал он. – Да, в порядке.

Джеллит встал и подошел к нему. Его глаза округлились от испуга. Напряжение, возникавшее при попытках шпиона дотянуться до архива, ушло. Кто бы ни стоял перед ним, Джеллит, шпион, Илси – он был здесь целиком. Они были здесь вдвоем.

– Черт, – сказал Дафид, – забыл принести тебе поесть.

Тут он вспомнил, как Андермус подавила в себе рвотный рефлекс, и содержимое его желудка выплеснулось прямо на рубашку. «Ого, я проблевался, вот это номер». Смутная, далекая мысль не вязалась с реальностью происходящего.

Джеллит проводил его в туалет. В голове у Дафида стоял беззвучный рев, какой издают ветер в тоннеле или водопад. Рев уносил мысли, оставляя только отчаяние без срока и без конца – только горе, и терпение, и содрогания тела, которому слишком сильно досталось. Слишком сильно.

Желудок опустел, а он все еще корчился в судорогах. Волны боли и напряжения теперь накатывали медленнее. Джеллит что-то промычал и потрепал его по голове, как собаку или ребенка. Около получаса они провели на полу. Дафид держался за горшок. Джеллит сидел вплотную к нему, их ноги почти переплелись. Рев не смолкал, но сделался тише.

– Спасибо, – сказал Дафид.

– Ничего, – пробормотал Джеллит так тихо, что можно было подумать, будто это говорит Илси. – Давай-ка, тебе надо почистить зубы. А рубашке конец.

Дафид, как измученный ребенок, стянул запачканную рубаху, прошел к раковине и прополоскал рот. Казалось, вода была чище, чем обычно. Джеллит отвел его в постель, уложил, укутал и сел рядом.

– Андермус видела тело, но из нее ничего не вытянешь. Думаю, на нее можно положиться.

– Да.

– Она не видела, как они насмерть запинали Тоннера.

– Жаль, что ты это видел, – сказал шпион.

– Это было... не знаю, как рассказать.

– И не говори. Побудь здесь. Не надо вскакивать по малейшему поводу.

– Пусть кто-нибудь унесет Тоннера. А Экур-Ткалалу нужно изложить мою версию событий. Я должен поговорить с охранником...

– И поговоришь. Но позже.

Дафид уцепился за это слово, как за разрешение.

– Позже... – повторил он и закрыл глаза. Джеллит положил руку ему на лоб, словно проверял, нет ли жара. На миг оба замерли. Безумие и ужас мироздания отступили – не исчезли, но посторонились перед волшебным словом «позже». Дафид шевельнулся, перевернулся на бок, скрючился в постели. Его придавило изнеможение. «Шок», – подумал он. Это шок. «Сознание есть работа тела. Они не просто связаны – это одна чертовщина с разных точек зрения». Кто это сказал? Кажется, он знает, но не может вспомнить...

Шпион зашевелился. Матрас прогнулся, к спине Дафида прижалось другое тело. Шпион забросил на Дафида руку, как иногда делала Илси, и тихонько прижался лбом к его затылку. К нему давно никто не прикасался. Не обнимал его. Не утешал, не успокаивал. С тех пор, как все начали считать его глашатаем карриксов в человеческом обличье.

– Ничего, – зашептал Джеллит. Зашептал шпион. – Дафид, ничего страшного. Ты многого добился. Много вынес. Все хорошо.

А потом он поцеловал его в загривок. Дафид ощутил бедром его эрекцию и, когда мгновение миновало, удивился тому, что сожалеет об этом.

– Тебе надо уходить, – сказал он.

Джеллит отстранился и приподнялся на локте. Дафид перевернулся на спину. Джеллит смущенно смотрел на него. Дафид покачал головой – «нет». Я не сержусь, просто – «нет».

– Извини, – сказал шпион. – Не стоило...

– Все хорошо. А теперь уйди, мне надо побыть одному.

Джеллит, встал и оглядел комнату, словно проверял, не забыл ли он чего. Словно то, что случилось, все еще было здесь и валялось, полуразбитое, на полу.

– Я перешел черту. Понял все неправильно.

– Да, понимаю, – сказал Дафид. – День выдался нелегкий. Завтра мы можем продолжить работу. Пойди и поешь чего-нибудь.

Джеллит вышел и бесшумно закрыл за собой дверь. Дафид лежал на кровати, уставившись в потолок. В уголках его глаз скопилось что-то прохладное. Невысохшие слезы. Он стер их ладонью.

Дафид пребывал в пространстве покоя, отрешившись от всего. Если бы он задумался, то ощутил бы и волнение, и горе, и жажду утешения, и одиночество, и ужас. В душе творилось черт знает что. Он был не в себе и не знал, во что выльется это «не в себе». Но понял, что может об этом не думать, если не хочет. Рана осталась, но не воспринималась сознанием.

Вот и хорошо.

Он встал, подождал – не вернется ли тошнота? – потом принял душ и надел свежую рубаху. Его ждала работа.

* * *

Андермус завладела садиком, как полем боя, и готова была биться за него насмерть. От тела Тоннера остались только брызги темной засохшей крови. Рак-хунд тоже исчез. Как и мягкий лотарк – но в воздухе еще витал кислотный запах его смерти.

Люди сгрудились, точно овцы, под аркой: Андермус не пускала их дальше.

– Начальник, – сказала она, завидев Дафида.

– Охранник здесь? – спросил он. Андермус кивнула. – Приведите его ко мне.

Дафид сел под своим деревом. Небо уже окрашивалось в вечерние тона. Редкие прутья решетки, отгораживавшей его от звезд, поблескивали в лучах заката. Было почти красиво. Он вызвал символы языка карриксов, подготовил краткий доклад о смерти Тоннера Фрейса и своих планах по его замене (Тоннер мертв, но речь не о том) – и, отослав доклад, составил простую строчку. Три плавающих символа, которые выражают смысл посредством очертаний, цветов, взаимного расположения. «Люди и мягкие лотарки способны помочь друг другу».

Мягкий лотарк пришел с пятью другими. Андермус пропустила только одного. Дафиду казалось, что это тот, прежний, но он не был уверен. Охранник посмотрел на него, посмотрел на символы. Оба молчали. Полуразум-переводчик мог передавать все сказанное карриксам.

Инопланетянин сел напротив, и его ноги подогнулись, точно в приступе слабости. Он выглядел растерянным и огорченным. Прижав ладонь к широкой пасти, он чуть ли не минуту жевал на ней кожу, после чего переместил символы, добавив значок подтверждения, а потом изменил цвет и форму символа «лотарк».

«Люди и глубокий лотарк способны помочь друг другу».

21

Впереди шел черный солдат, за ним – Джессин с Гарралом, которые менялись местами, смотря по тому, какая была дорога, а замыкал шествие Омко. Корвелл шагал так уверенно, что Джессин почти забыла о его протезе, державшемся благодаря надежде. День выдался жаркий, сгустившийся воздух наводил на мысли о близкой грозе. Тропинка вела на юго-запад, далеко за пределы обозначенной Третьим Садовником безопасной зоны, но Джессин по-прежнему видела руины города. Погибшего города. Утраченной родины детей. По ним она собиралась ориентироваться на обратном пути.

Видимо, тропинку через заросли проложили не люди. В одних местах она напоминала оленью тропу. А в других расширялась настолько, что там могли разъехаться два транспорта. Правда, на всем своем протяжении она оставалась немощеной и неровной. Джессин принялась размышлять о том, кто мог ее проложить. На третьем часу пути Гаррал тронул ее за локоть:

– Что ты им скажешь?

– Расскажу, что мы с тобой нашли следы чужого присутствия и изучали их, когда на нас напали. Мы побросали планшеты и вещи, спасая свои жизни, и по их местоположению они поймут, куда я двинулась после пещеры.

– Все правильно. Позиция «Не хочу показывать, где я побывала» вызовет вопросы.

– А как же. В общем, тебя убили, я спаслась. Если Третий Садовник прибудет сюда, он решит, что детские следы и какашки – предмет нашего изучения, а вовсе не признак сотрудничества с врагом.

– Мило. Ну и дорога. – Гаррал помешкал, будто хотел что-то добавить, но вместо этого зашагал в прежнем ритме. И только через несколько минут сказал: – Где ты этому выучилась?

– Ходить пешком?

– Все предусматривать. Ну, то есть без обид. Я ученый по призванию, как и ты, но, когда оказываешься в таком положении, становится понятно, почему я не гожусь для этого дела. Ты умеешь правдоподобно лгать. Продумываешь тактику.

– В мире-дворце я по-любительски занималась военными операциями. Убивала других пленников, – сказала она.

– Шутишь?

– Не-а. – Она осторожно ступила на шаткий камень. – Но они сами напросились.

Не прозвучала ли в ее словах гордость? Джессин, как и всем остальным, не считая детей военных, внушали ненависть к насилию. «В школе не дерись. Не толкайся, не кусайся. Если сердишься, скажи об этом». Она не занималась спортом, не изучала боевых искусств. Ее ум и тело были средоточием застенчивости и беззащитности, а не источником силы и власти. Она не была кровожадной. Почему же она с таким удовольствием вспоминает о гибели пьющих ночью и мечтает об убийстве карриксов?

Она не помнила, когда именно, превращаясь в себя теперешнюю, стала исповедовать принцип «смерть врагам». Что-то, оставшееся от прежней Джессин, не желало с этим мириться, но не так настойчиво, как она ожидала.

Корвелл вскинул здоровую руку – «стоп». Его черный шлем задвигался – солдат осматривал округу. Деревья, кустарник, редкие птицы. Глубокое небо над головой. Красновато-бурая земля там, где она не полностью заросла. Корвелл достал пистолет, прицелился в кусты перед собой, дважды выстрелил. Нечто, затаившееся в кустах, взвыло и пустилось наутек.

Корвелл вложил оружие в кобуру. Отряд двинулся дальше.

Джессин сама не знала, каким, согласно ее ожиданиям, будет сбитый корабль – может, стройным черным хищником. Но механизм, валявшийся на каменистом склоне холма, больше походил на театральную декорацию. Центральная металлическая балка шириной в обеденный стол погнулась при крушении. Раньше по окружности машины располагались восемь капсул. Сейчас осталось три. Омко с Корвеллом обменялись несколькими словами, после чего Омко жестом велел Джессин и Гарралу держаться подальше. Корвелл в одиночку подошел к кораблю и открыл по очереди все три капсулы.

Первые две оказались пустыми, хотя солдат забрал из них кое-какие мелочи. В последней чернело что-то величиной с человеческое тело, но его цвет был не таким, как у доспеха Корвелла. Чернота золы и пепла. Корвелл задержался возле нее, склонил голову и снова закрыл капсулу. Его поза явно выражала горе – Джессин не нуждалась в переводе.

Солдат что-то сказал, и Омко поманил их к себе. Все четверо постояли, словно молились за умерших, только вместо свечи в руке Корвелла был черный керамический цилиндрик величиной с кулак. На его колпачке имелись углубления – чтобы было легче откручивать. Корвелл вложил цилиндр, оказавшийся неожиданно тяжелым, в руку Джессин.

И заговорил с Омко, который около минуты внимательно слушал. Омко с Гарралом беседовали дольше, то одно, то другое требовало выяснения и уточнения, и наконец мужчины кивнули друг другу, будто заключившие сделку торговцы.

– Хорошо, – сказал Гаррал, повернувшись к ней.

– Ты хоть понимаешь, что я абсолютно не уверена в точности твоего перевода? Знаешь, как играют дети: шепчут что-нибудь друг другу на ухо по цепочке, а потом хохочут, узнав, какая чепуха дошла до последнего. У нас такая же игра.

– Будь у нас способ получше, я был бы только рад, – ответил Гаррал. – Но что есть, то есть, и я не вижу тут ничего сложного. Для тебя – уж точно. Эта штуковина выведет из строя корабли и оружие. Все просто: откроешь ее и увидишь рой совсем крохотных машинок, запрограммированных на нужные действия. Корвелл сказал, что от тебя требуется одно: открыть ее, когда карриксы начнут готовиться к бою.

– Открыть и отскочить подальше, – кивнула Джессин. – Кажется, это легко.

– Лучше, если ты будешь поближе к кораблям. Или в одном из них. Вся хитрость в том, чтобы они ее не нашли. Если попадешься, все полетит к черту, и тебя могут встретить с большим подозрением. Корвелл считает, что лучше на обратном пути припрятать цилиндр в лагере и забрать его позже, когда все утихнет.

– Насколько позже? Как много времени мне дадут?

– Кое-какое время будет. После включения маяка спасательная команда заявится не сразу. Сообщение идет долго, и нашим друзьям не так-то просто добраться сюда. Он хочет ждать здесь почти до заката. Так что мы успеем вернуться в лагерь, а ты... черт!

– Гаррал?

– Мне это не нравится. Я не хочу отпускать тебя одну. Мне не нравится план, не допускающий ни единого промаха. Чтобы он сработал, должны сойтись сто концов, и, если не сойдутся хотя бы два, все полетит к черту.

Джессин убрала цилиндрик в карман. Он был таким тяжелым, что оттянул ей рубашку на плече. Омко обратился к Гарралу с каким-то вопросом, но Джессин его не поняла, а Гаррал не ответил.

– А ты обрати внимание на светлую сторону, – посоветовала Джессин. – Если что-нибудь пойдет не так, мы все умрем, и тогда остальное – не наша забота.

– Ты еще можешь шутить?

«А как ты можешь не шутить?» – прозвучал у нее в голове голос Кампара. Но вслух она сказала:

– Он собирается ждать до заката...

Гаррал уставился себе под ноги, словно говорил не с ней, а с землей.

– Когда за ним придут, он уведет их от детей. От меня, Манты, Омко.

– Что-нибудь еще?

Среди холмов слышалось бормотание ветра. Небо затянуло дымкой. Может, там и впрямь шла гроза.

– Нет, – сказал Гаррал, – ничего.

Джессин отвернулась от него. Солдат стоял к ней лицом. Из-за маски ничего не было видно, но ей почудилось, что он ее оценивает, прикидывает, сумеет ли она сделать его смерть не напрасной. Повинуясь внезапному порыву, она протянула ему руку. От его ладони словно било током.

– Я не подведу, – сказала Джессин. По тону его ответа она решила, что он понял если не слова, то суть. Корвелл поднял палец так, будто просил подождать минутку, повозился у себя над коленом и вложил ей в ладонь маленький черный предмет. Он оказался легче цилиндра и удобно лег в руку.

Джессин опустила пистолет в карман, поклонилась соратнику, потом Омко-учителю. А потом – Гарралу. Повернувшись – как она надеялась – в нужную строну, Джессин пошла вперед. Город выглядел маленьким и далеким, но вырисовывался там, где надо. Надо взять немножко левее. Затем добраться до грушевого сада. Остальные проблемы она постаралась отложить, и все-таки...

– Джессин?

Она обернулась к бежавшему за ней Гарралу, который неловко переставлял голенастые ноги. Он разжал кулаки, лишь когда поравнялся с ней, и обхватил ее одной ладонью за затылок, другой – за бедра. Работая по специальности, Джессин наслушалась рассказов о полевых романах. Люди, проводившие недели и месяцы вдали от городов, искали утешения друг в друге. Тогда она слушала об этом с завистью и легким отвращением. Целоваться с человеком, не мывшимся много дней, когда ты и сама грязная... На деле это оказалось... приятно.

Потом она уперлась ладонью ему в грудь над сильно бившимся сердцем и оттолкнула его, очень мягко.

– В следующей жизни, – сказала она. – Ищи меня в следующей жизни.

– Заметано, – севшим голосом проговорил он.

Она отвернулась и пошла дальше.

Примерно через полчаса поднялся ветер, облачный покров стал плотнее. Джессин ускорила шаг. О приближении заката теперь приходилось догадываться по густоте сумрака. В темноте не так-то просто найти грушевую рощу. А с приближением к кораблям возрастала опасность столкнуться с кем-нибудь из ученых или с надсмотрщиком-карриксом. В то же время ливень замоет ее след. Так на так. Вечно получается так на так.

Город становился все ближе, руины складывались в знакомый силуэт. Джессин воображала, как она встанет перед Третьим Садовником. Синену-надсмотрщику надо выдать убедительную версию, объясняющую и следы, которые обнаружат карриксы, и действия Корвелла. «Я нашла пещеру со следами чьего-то недавнего пребывания, а поскольку Гаррал работал в городе, решила посоветоваться с ним».

Проглотят? Она решила, что да. А вот как она наткнулась на пещеру? Могли Манта с Омко оставить след? Они собирали груши – хорошая деталь, потому что правдивая. Обнаружив следы, она пошла по ним.

«Я работала в саду и заметила, что кто-то рвет плоды...»

Нет, не годится. Корвелл как раз не ел груш. Заговорив о сборе плодов, она подаст им мысль о поиске людей. Но ведь ее подаст и сама пещера?

Лучше не усложнять. Она разведывала местность. Вызвала Гаррала. Если ее прижмут, можно стыдливо признаться, что они устроили свидание. Многие пары в людской доле норовили уединиться.

Первые капли дождя дробью ударили по листве. Перестук перешел в слитный гул. Теперь она не нашла бы солнца, да и руины города различала с трудом. Надо оказаться до темноты в грушевом саду, не то она проблуждает всю ночь. Глупо умереть от переохлаждения, не добравшись до кораблей. А ливень все усиливался. Рубашка промокла насквозь, тяжелый пистолет неприятно оттягивал ткань. Хоть бы блеснула молния, на миг высветив руины...

И вот, обогнув густой куст, она оказалась среди знакомых деревьев. Выгоревшие груши. И живые тоже. И снаряжение – там, где она его оставила, когда объявился Омко с ножом. Ей чудилось, что она побросала вещи в какой-то прошлой жизни, но все было на месте, и на табло виднелись результаты последнего анализа.

Как идти дальше, она знала. Добраться до кораблей будет проще простого. Она оглядела участок. Хотелось управиться побыстрее – покончить с делом и укрыться от дождя. Но карриксы вполне могли устроить обыск и не должны были ничего найти. Знать бы побольше об их органах восприятия. Может, рак-хунды еще и берут след, как легавые...

На том краю сада, где пожар бушевал сильнее всего, она нашла ямку под корнями горелого дерева. Так себе, но в глаза не бросается. Можно завалить камнем и набросать земли – тайника надежнее этого ей не устроить. А холод донимал все больше. Подтверждать свой рассказ с помощью простуды тоже не тянуло. Она руками выкопала ямку поглубже, положила туда цилиндр и бросила сверху пару пригоршней сухой листвы. Теперь пистолет...

Пистолет.

Главное – чтобы ей поверили. Может, ранение окончательно убедит их? Если жертва бессмертного солдата уходит от него целой и невредимой, это подозрительно.

– Так, – сказала она вслух. – Ты сможешь. Так будет правильно.

Маленький черный пистолетик был закручен наподобие раковины. О его назначении говорили только отверстие ствола и белая кнопочка спуска. Джессин крепко сжала оружие в кулаке, возвращая чувствительность застывшим пальцам. Рана должна выглядеть натурально. Царапина на руке или ноге покажется слишком уж удачным повреждением. А если пуля заденет ребро, выйдет, что солдат целился ей в грудь...

Она перехватила пистолет, нашла большим пальцем кнопку. Направила так, чтобы выстрел пришелся в левый бок, не задев легкого. Будет больно, но это ничего. Ей не раз бывало больно.

Джессин сделала глубокий вдох, расслабилась и нажала на спусковой крючок, пока она не струсила и не передумала. Вспышка пламени и выстрел слились воедино. А потом пришла боль, от которой перехватило дыхание.

«Э-э, – подумала она, – это была очень плохая идея».

* * *

Джессин Коул ползла. Она забыла, куда ползет, но знала, что ей куда-то надо. Ноги казались отдельными существами, а руки слабели. Она все меньше ощущала себя собой. Это чувство засело даже не в мозгу, а в губах. В точке, из которой выходит воздух и куда он снова входит, раздувая страдающее тело.

– Помогите, – заплакала она и стала выкрикивать это без остановки. – Помогите!

Что-то слабо засветилось впереди. Потом что-то заслонило собой свечение. Джессин упала на бок, понимая: сил, чтобы откатиться, не будет. Грязь, дождь – до чего же это уютно. Неплохо бы провести так остаток жизни.

На нее надвинулось крабообразное существо. Настоящие люди. Кто-то из «настоящих людей» Ханника. Она мысленно похвалила себя за то, что вспомнила название вида. Раздался безразличный, как всегда, голос полуразума:

– Тебе плохо, редкошерстная?

– Я умираю, – ответила она, и тут со временем что-то случилось, и она очутилась внутри. В боку болело, будто ее пырнули огненным мечом. Так, что она не могла дышать. «Настоящий человек» преобразился в геолога Холома Кумбса. Того, что интересовался известняковыми утесами. В его взгляде была паника. Кто-то разрезал на ней рубашку, и она осталась голой у всех на виду. Стыд и возмущение повелевали прикрыть груди ладонью, но рука не слушалась.

– Пришла в себя, – сказал Кумбс. – Подействовало, она очнулась.

Дальше снова был провал. Кумбс куда-то подевался, она лежала под одеялом на полу незнакомой комнаты. Что-то вроде пластыря, налепленное на пробитый бок, согревало ее тело. Козлоглазый синен склонился над ней, подергивая ложноножками.

– Джессин Коул, – произнес голос полуразума, – ты сделаешь доклад.

Она попробовала найти слова, но поняла, что годятся далеко не все. О чем-то она должна была сказать, а о чем-то смолчать.

– Там чудовище, – наконец прошептала она. – Все черное. Оно убило Гаррала...

22

– А мне-то что? – ответил Гхати, но сердце Кампара тихонько запело от его капризного тона. Капризы после многодневного равнодушия – это так прекрасно!

– Отлично, – сказал Кампар. – Можешь не вставать с кровати. Пропустишь вечеринку. Но, говорю тебе, все страшно всполошились. Я сам еще не понял, потому что улизнул в темноте, чтобы рассказать тебе.

Гхати шевельнулся. Кампар что-то замычал себе под нос – отчасти потому, что Гхати как-то раз сказал, что терпеть этого не может. И правда: через несколько секунд тот сердито повернулся к Кампару.

– Что? – спросил Кампар, неумело изображая простодушие.

– Никуда я не пойду.

– Я уже слышал. Ты остаешься здесь. Ведь ты знать не хочешь, что происходит, что и как от этого изменится. Я понял. Иногда лучше дуться на целый свет под одеялом, пока любовник таскает тебе обеды и плачет из-за тебя.

– Ты мне не любовник! – огрызнулся Гхати.

– Приятель.

– Самое большее – случайный половой партнер.

Кампар широко развел руками и расплылся в блаженной улыбке:

– Ты впервые назвал меня партнером! Я так и знал, что я тебе дорог.

В лицо ему полетела подушка Гхати. Кампар подхватил ее, вскочил и занес над головой.

– Ни хрена не смешно, – буркнул Гхати.

– Ага, мне-то весело. А ты – вонючка. Бог весть сколько времени не мылся. Ну-ка, наведи красоту, и я отведу тебя на ужин. За наш столик и все такое.

– Поганец, – проворчал Гхати, когда Кампар стащил его с кровати. Волосы у него засалились, на лице белели пятнышки соли от высохших слез. А в глазах уже стояли новые слезы, которые пока не пролились.

– Давай, – сказал Кампар. – Оживи хоть ненадолго. Если не понравится, мы всегда успеем помереть.

Гхати вздохнул, но все же снял рубашку и позволил Кампару отвести себя в душ.

В общем зале царило возбуждение. Около дюжины будонов Лууса тихонько бормотали, выгибая длинные шеи, словно что-то высматривали. Кампар впервые видел столько инопланетников разом. Шестеро из них напоминали жуков-носорогов с бархатистой бурой шерсткой. Он не встречал таких за все время пути, но известие о битве, как видно, вывело их из ступора или спячки, а может, заставило покинуть место, где они прятались. Человечество было представлено самым достойным образом. Не только Рикар Доматин и три участника оборонительного союза, но также радиолог из Аббасата и два человека, заседавшие в комиссии по делам искусств Республики Ланаск. Стоило посмотреть на Ваудаи – его шкура переливалась, как радужная пленка на луже, а трое мягких лотарков перед ним, похоже, не столько сторожили его, сколько слушали лекцию.

– Ты прав, – сказал Гхати. – Кто-то разворошил осиное гнездо.

Они пробились к Ваудаи сквозь толчею. Полуразумный переводчик заметил их, только когда Кампар ткнул здоровенного слизня в бок.

– Зачем ты меня коснулся? – спросил Ваудаи.

– Мой друг отстал от событий, – сказал Кампар. – Болел. Я надеялся, что ты поделишься своими знаниями.

– Я полцикла бодрствования делился своими знаниями с этими, – полуразум запнулся, – благородными слугами карриксов.

– О, я не хотел мешать...

– Мешать! – отозвался Ваудаи. – Говорить с им подобными – все равно что учить грамматике окаменелые экскременты. Нет ничего хуже. Где здесь твой несведущий друг?

Кампар притянул Гхати ближе к себе.

– Вражеские корабли не сдаются, – начал Ваудаи. – Впервые корабль подобной конструкции, будучи обезоружен, не уничтожил себя, чтобы лишить карриксов возможности его изучить. Необычайно важное событие, но эти, – полуразум вновь запнулся, – благородные слуги видят лишь тактические преимущества. У нас есть шанс узнать о новых мыслях врага, о переменах в его тактике. О заключенных им союзах. Именно это нам требуется.

– Ты, мне кажется, раздосадован, – заметил Гхати.

– Я общаюсь с плохо изготовленной мебелью в яслях для мертворожденных, вместо того чтобы изучать флагманский корабль, – ответил Ваудаи. – Моя досада остра, как болезненные роды.

Рикар не успел ответить – из толпы выбрался Рикар, ухвативший его за локоть.

– Лучше пока оставить его в покое. Когда он заводится, то сыплет идиомами, так что ничего не поймешь. Рад тебя видеть, Гхати.

– Взаимно, – отозвался Гхати.

Они пробрались в угол напротив арки, которая вела к жилищам животных. Кампар не замечал, как громок шум бесед, пока не заговорил сам – ему пришлось кричать во все горло.

– Последние новости?

– Мы направляемся в ту часть системы, где находится флагман, – сказал Рикар. – Поговаривают, что враг превратил его в ловушку, и неясно, рванет ли он при нашем приближении или нас превратят в пар уже на борту.

– А третьего не дано? – ядовито спросил Гхати. Кампар подавил ухмылку.

– Похоже на то. – Рикар выразительно пожал плечами. – Следующий вопрос заключается в том, успеем ли мы снять с корабля все необходимое для исследования, прежде чем враг перегруппируется и вернется, чтобы перебить нас или подорвать корабль.

– А вы не думаете, что его просто списали, решив посмотреть, что из этого выйдет? – спросил Гхати.

– Мне трудно судить, – ответил Рикар. – Зато могу сказать, что никогда не видел Ваудаи в таких растрепанных чувствах, а ведь он считается специалистом по этой части. Поэтому, как бы там ни было...

Затем одновременно случились три события: Кампар увидел, как Гхати открывает рот, шум голосов умолк, и через арку в зал ввалился каррикс.

* * *

Рикар обернулся к ахнувшему Кампару. Каррикс-солдат был крупнее виденных Рикаром библиотекарей. Он опирался на боевые конечности толщиной с человеческое туловище и был покрыт желтоватой скорлупой – броней или панцирем, выраставшим у членов солдатской касты. Четыре брюшные ноги, толстые и мускулистые, не переступали и не пританцовывали, как у других карриксов. Глаз было всего четыре – очень мало, такого Рикар еще не видел, – а верхние руки, покрытые шрамами, носили следы переломов. Память о насилии. Сердце Рикара пустилось вскачь, но сам он не двинулся с места. От зверюги, которая двигалась по залу, исходил густой запах, похожий на вонь плавящейся пластмассы. Запах угрозы. За карриксом следовали четверо синенов в незнакомой Рикару одежде. Военная форма.

Каррикс заговорил. Его собственный голос неприятно напоминал птичью трель, опущенную до таких басов, что звук отдавался у Рикара внутри. А голос полуразума звучал резче обычного. Угрожающе.

– Сейчас вы сгруппируетесь по видам.

На минуту все молча застыли – жертвы, инстинктивно понимавшие, что первый, кто шевельнется, первым и умрет. Потом будоны Лууса медленно начали стягиваться друг к другу. Образовалась группа мохнатых жучков. Рикар с Кампаром переглянулись, и все трое направились к людям, стоявшим у автоматов с пищей. Данна – на Анджиине она была высокопоставленным советником военного министра – подалась к Рикару и шепнула:

– Что тут делается?

– Вам лучше знать, – отозвался Рикар.

Четверо синенов, разделившись, заковыляли к коридорам с индивидуальными ячейками. Оттуда показались еще четверо будонов, растерянно заморгавших на ярком свету. И еще двое людей: рыжий мужчина из Аббасата, обычно державшийся особняком, и Эммин. За ними следовали шестеро насекомоподобных инопланетян и уменьшенная копия Ваудаи – Рикар видел его впервые. Все собрались в кучки: у каждого вида – своя.

– Эй, большой слизень! – окликнул Ваудаи Рикар. – Есть мысли насчет того, что происходит?

Если Ваудаи и услышал его, то не ответил.

Один из синенов приблизился к громадному желтому карриксу и распластался перед ним, раскинув руки и щупальца. Каррикс что-то произнес – полуразумы людской доли не стали это переводить – и повернулся к будонам. Протянув кормящие руки, он сгреб двух ближайших особей и направил их в разные концы общего зала. Через минуту вместо одной группы будонов Лууса стало две. Каррикс перешел к людской доле. На таком расстоянии запах его тела бил в ноздри. Его рука легла на плечо Рикара, и обнаружилось, что пальцы, казавшиеся тонюсенькими в сравнении с телом, были толще большого пальца мужчины и длинными, как человеческая рука до локтя. Солдат с выверенным усилием отодвинул его в сторону. Сопротивляться было бесполезно.

Почти сразу же рядом с ним оказалась Данна. И Кампар. И Эммин. Пол кренился, как если бы корабль заложил вираж, но качало, похоже, его одного. Двое будонов двинулись к своим комнатам, один из мягких лотарков вернул их на место. У Рикара покалывало в пальцах. Сердце разогналось. Он лениво задумался, что будет, если он сейчас умрет от сердечного приступа. Возможно, оставшихся пленников просто перетасуют, чтобы сохранить численное равенство между группами.

– Они нас не убьют, – заговорила Эммин. – Нет никакого смысла нас убивать. Все обойдется.

В ее голосе не было уверенности.

Каррикс-солдат повернулся к жукам-отшельникам – последней доле на этом корабле. Рикар сел на корточки. Чем ниже голова, тем меньше укачивает. Вдруг накатило нестерпимое желание закурить сигарету. Рикар не помнил, сколько времени не курил – может, несколько лет, – но вкус дыма стоял на языке и в ноздрях. Он зажмурился.

– Ох, – простонал Кампар. – Ох, нет. Только не это.

Открыв глаза, Рикар увидел рядом с собой окаменевшего Кампара. Тот таращил глаза и прижимал к груди кулаки. Мелькнула заполошная мысль: не передалась ли здоровяку его мысль о сердечном приступе? Но потом он проследил за взглядом Кампара.

Гхати был в дальнем конце зала и держался на краю человеческой группы. Его волосы еще не просохли после душа. Руки висели плетьми. Лицо застыло в бессильном отчаянии.

Замотав головой, Кампар повторил: «Нет!» – только он обращался не к себе, а к мирозданию. Это была молитва.

Рикар всегда считал себя прагматиком, чуть ли не фаталистом. Они были бессильны перед карриксами. Все иллюзии насчет того, что они выбирают, как жить, с кем делить постель, строить будущее и семью, развеялись как дым. Его миром завладели карриксы. С провалом заговора Остенкура он лишился Деннии. Надежда слишком часто обманывала его, чтобы он мог на нее полагаться.

Он видел, как в глазах Кампара умирает надежда. И понял, что на лице стоявшего рядом человека появилось то же выражение, какое некогда было на его собственном. Это зрелище не прогнало тревоги, но придало ей другой оттенок.

Перед аркой каррикс-солдат развернулся и заговорил с Ваудаи. Ответ Ваудаи не перевели на человеческий язык, но, судя по издаваемым полуразумом каррикса трелям и рокотанию, у слизняка было что ему сказать. Четверо синенов разошлись по углам, словно присматривали за школьным классом. Мягкие лотарки на минуту задержались, разгоняя будонов, норовивших собраться в стайки.

– Гхати! – распрямившись, сказал Рикар. – Можно вас на минутку?

Шагнув в промежуток между двумя группами, он спрятал одну руку в карман, а другой поманил Гхати к себе. Если бы Рикар продумал свое движение заранее, оно не вышло бы таким плавным и непринужденным. На миг почудилось, будто он в Даяне – подзывает коллегу, чтобы расспросить его о каком-то пустячном деле. Когда Гхати заметил Рикара, тот уже покрыл четверть расстояния. И заметил, что один из мягких лотарков рысцой спешит к нему.

Он мысленно внушал маленькому человечку: выйди вперед, сделай несколько шагов навстречу опасности. И Гхати двинулся к нему, словно услышал зов. Точка, в которой они сошлись, была ближе к синену, чем к Кампару, но это ничего не значило.

– После разочтемся, – тихо шепнул Рикар и, взяв Гхати за локоть, изящно, как в танце, повел его к Кампару и дальше – к пустому месту в строю, оставшемуся после него самого.

– Извиняюсь, извиняюсь, – обратился он к подоспевшему лотарку. – Я на месте, все в порядке, все в порядке.

Стражник перевел взгляд на Гхати, уже влившегося в другую группу. Рикар улыбнулся, глядя в его черные глазки. Вдохновение уже схлынуло.

– Любой из нас сгодится, – сказал он.

Мягкий лотарк уперся рукой ему в грудь, и из его широкой пасти вырвались влажные хлюпающие звуки.

– Останешься на месте, – велел полуразум.

На том конце зала Кампар тискал малютку в своих медвежьих объятиях, чуть не подхватив его на руки. Верзила плакал от радости.

– Да, – сказал Рикар, – я останусь здесь.

Ваудаи с карриксом закончили беседовать, солдат вышел, и Ваудаи пополз следом за ним – на удивление проворно. За дело взялись четверо синенов, показав жестами, что вторая группа пойдет с ними.

– Куда их? – севшим от страха голосом спросила Дерван за спиной Рикара. Эммин с Данной, только теперь осознавшие, что их маленький триумвират распался, оглянулись на нее. Вторая группа между тем пришла в движение. Люди один за другим исчезали под аркой. Прежде чем скрыться из вида, Кампар обернулся и махнул рукой – левой, потому что правой он держал Гхати. Рикар помахал в ответ, и здоровяк исчез.

Затем мягкий лотарк встал у входа, не давая нескольким будонам последовать за ушедшими. В общем зале еще оставалось немало пленников, и все же там стало пусто. Дисплей Ваудаи так и висел в воздухе после ухода слизняка. Жучки уклонились от разговоров и разошлись по своим камерам. Испарился и рыжий мужчина, почти украдкой схвативший миску еды и пакет с водой. Рикар не понимал, что происходит, и не слишком хотел знать.

Дерван растолкала толпу у входа. Ее голос почти что дрожал:

– Куда их увели? Они вернутся?

Самый малорослый из мягких лотарков, посовещавшись с сородичами, повернулся к ней с неожиданным для тюремщика терпеливым спокойствием. Рикар придвинулся ближе, чтобы расслышать его ответ.

– Назначение этой части долей изменено. Они займутся исследованием. Ваша часть остается в резерве.

– Нет, – упорствовала Дерван. – Я должна им помочь. Должна быть с ними. Я умею исследовать, хорошо умею.

Рикар взял пакет воды, скусил уголок и стал пить, присматриваясь к дисплею Ваудаи. Яркий огонек – обезоруженный флагман, рядом – подпись, сделанная незнакомыми знаками. Стоило Рикару коснуться изображения корабля карриксов – может, того, на котором он сейчас был, а может, и другого, – как от него к краю системы протянулась длинная кривая. Курс до гелиопаузы, откуда карриксы выходили в асимметричное пространство, чтобы превысить световую скорость. Кто-то покидал солнечную систему, и Рикар догадался, что это были они.

Он заметил подошедшую Дерван, но притворился, будто ее не видит. Она не поняла намека:

– Что вам известно? Эта ваша улитка что-то сказала, да? Поэтому вы и поменялись местами с Гхати? Что она вам сказала?

– Ваудаи ни черта не сказал. Просто я увидел, что Кампар с Гхати попали в разные команды и им это не нравится.

Нельзя сказать, что Дерван не поверила ему: скорее, она так сильно желала понять необъяснимое, что решила ему не верить. Впрочем, это не имело значения.

– Слушайте, – продолжил он. – Нам не по чину разбираться в стратегии и тактике галактических войн. Мы над ними не властны. Мы на них не влияем. Нам доступны только мелочи, вот я и позаботился о мелочи. И все. Ничего больше.

– Если они не вернутся... – начала Дерван. В ее голосе звучали угроза и одновременно – полное бессилие. Рикар не стал слушать. Будоны у пищевого автомата орали друг на друга, каждый заливался кашляющим лаем, точно собака, которая изнывает за забором. По-прежнему хотелось курить.

– И вообще, – сказал он, – для Кампара нет большей радости, чем кого-нибудь опекать.

23

Рой сидит на полу своей комнаты, привалившись спиной к стене. Он пытается сосредоточиться на архиве, но память неисправна. Он слушает то, что доносится из глубочайших кладовых цивилизации карриксов: война против менанов Фауса, Катрийский мор, чуть не сгубивший империю, переделка карриксами своих тел, произведенная для того, чтобы эти события не повторились. Поток информации постоянно идет вверх, очищаясь на пути к Совран, и вот уже обратно, вниз по цепочке, спускается чистое намерение, обрастая на каждом шагу подробностями и уточнениями. Но во все это непрерывно вторгается иное: Дафид плачет в постели, рой ложится и прижимается к нему, ощущает желание, возбуждаемое его телом, целует его.

Целует и чувствует, что тот отстраняется.

При каждом повторении рой отбрасывает это воспоминание, но оно каждый раз воспроизводится заново. И переносить это с каждым разом все тяжелее. Память роя не хочет отправлять его в прошлое. Для нее это – настоящее. Это повторяется сейчас, снова и снова, и неизменно сопровождается изысканной – почти электрической – болью.

Рой опасается, что где-то допущена ошибка. Например, он не обнаружил предпринятых карриксами ответных действий. Или не заметил, как отказал один из составляющих его механизмов.

«Ты унижен, – говорит Илси. – Так оно и бывает».

Рой обдумывает ее слова. Воспроизводит воспоминания трех других, охваченных стыдом, смущением. Вот Джеллит, проснувшись среди ночи, заново переживает допущенную им много лет назад мелкую оплошность. Вот Эмир вспоминает что-то, забытое остальными, – тоже с болью.

Словно разбуженный этими мыслями, Джеллит подает голос: «Я предупреждал. Он тебя не хочет. Не любит. То, что случилось между вами, неправильно в тысяче разных смыслов».

«Совершено неэтично», – соглашается Эмир, которую едва слышно.

Рой возвращается к воспоминаниям – большей частью они соответствуют друг другу. Но не во всем. Разница наверняка есть, но зарыта глубоко.

«Одно дело – вспоминать, другое – переживать», – подсказывает Илси.

«Илси и Эмир еще до тебя бывали в чьих-нибудь постелях, – говорит Джеллит, – а ты, когда подцепил Дафида, был девственником. Это сюда же».

«Не будь жесток, – говорит Илси. В ее несуществующем голосе звучит усталость. – И без того все плохо. Не надо вести себя как дерьмо, никто из нас от этого не выиграет».

Рой встает. Архив оказывается за пределами его сознания: дело, для которого он создан, на время забыто. Те трое молчат, так что слова остались лишь в памяти. Голос Илси говорит: «Он любил меня. Он думал, что это я. А ты меня убил. Дважды. За это он тебя ненавидит. И будет ненавидеть».

«Но Илси не умерла. Только ее тело».

Рой подходит к зеркалу, срывает с себя штаны и рубашку, осматривает тело, в котором теперь обитает. Склоняет к плечу голову – голову Джеллита, – и отражение поступает так же.

Он умеет изменять свою плоть на тысячу ладов. Он может превратиться в подслушивающее устройство, чувствительное к силовым полям и настроенное так умело, что оно улавливает шепоток во время бури. Он может переделать мышцы и кости заемного тела, чтобы оно стало в десятки раз сильнее. Он может отрастить настолько тонкие волоски, что они будут ощущать рисунок пальцев при рукопожатии. Может настроить свои глаза на спектр, недоступный человеку.

Но его не снабдили инструкциями насчет того, как производить изменения. Приходится импровизировать. С кожей и мягкими тканями все просто. С соединительными, более жесткими – сложнее. Он начинает перестраивать крепкие кости таза.

Меняться – это больно.

* * *

Бран погладил подбородок, как оглаживают бороду. На его шее дернулся непомерно большой кадык. Дафид шел с ним рядом. Справа висели искусственные утробы – длинный ряд эмбрионов, которые шевелились и подергивались на пути к жизни.

– Это... не так легко усвоить, – сказал Бран. – Мне придется обдумать, как бы... то есть, ничего себе... Большое дело.

– Я знал, что Тоннер меня не любит, – сказал Дафид. – Не знаю, насколько эта нелюбовь отражалась в его докладах и влияла на уровень его самостоятельности. Теперь вместо него будете вы, и я рассчитываю, что между нами установятся ровные рабочие отношения.

– Да, разумеется.

– Я хотел бы получить полный аудит важнейших научных разработок – узнать, в каком они состоянии и какие шаги вы считаете нужным предпринять. Поскольку Тоннера не стало, придется перестроить весь процесс.

– Понимаю, – сказал Бран. – Просто не верится... что его нет.

Одна утроба завертелась на подвесе – малыш внутри нее развернулся лицом к проходу. Дафид задержался, чтобы посмотреть. Он выглядел карикатурно маленьким и хрупким: невозможно вообразить, что когда-то все были такими. Зародыш выглядывал из мешка. Дафид качнулся взад-вперед, и тот, кажется, проследил за его движением.

– Глаза должны быть открыты, все в порядке? – спросил Дафид.

Бран замялся всего на пару секунд, но Дафид успел перепугаться.

– Вы о пятьдесят пятом? Нет, это аномалия. В нем несколько отклонений, и, честно говоря, я не уверен, что он дотянет до конца.

Дафид шагнул ближе. Зародыш открыл ротик, как бы зевнув, и его ручки задергались.

– Почему так много потерь?

– Совсем немного, – возразил Бран. – Ну, то есть нормальный уровень недоношенности – один к пяти, при том что выживаемость во время оплодотворения и пересадки в утробу составляет семьдесят процентов. Большинство из них выпадает на ранних стадиях, но сейчас мы, возможно, потеряем еще двух-трех, и все равно результат будет тем же, что при естественном вынашивании. Сбои – обычное дело.

– Не знал, что они случаются так часто.

– Люди считают, что, раз деторождению придают такую важность, оно должно быть хорошо отлажено. Это все, понимаете ли, сантименты. На производстве такой процент брака назвали бы неприемлемым. Но система допускает множество неудачных попыток – лишь бы попытки не прекращались. Природа не так уж дорожит тем, что поддается замене.

Внутри Дафида шевельнулось нечто вроде отвращения. Или ужаса. Он пошел дальше, и Брану пришлось догонять его рысцой. Впереди, слева, была дверь в большую лабораторию, где занимались травой для карриксов. Дафид понял, что хочет поскорее оказаться в ней.

Бран не умолкал:

– На самом деле утробы работают невероятно хорошо, с учетом всех факторов. Плаценту отлаживал сам Тоннер, он свел гибель эмбрионов к минимуму. Отчасти поэтому я и... то есть я польщен, конечно, это лестно, но не уверен, что я гожусь на его место.

– Вы были его заместителем.

– Поймите, я не занимаюсь самоуничижением, но помощник Тоннера Фрейса... Можно хорошо знать дело, но, понимаете ли, это несравнимо. Просто мне кажется, что, если кто-нибудь способен держать поводья лучше меня, я бы остался на своем месте. Тем более, что карриксов так волнует трансляция белков. Ну, то есть вы занимаетесь этим дольше меня.

Дафид остановился и повернулся к нему лицом. Бран подался назад, но Дафид придержал его за плечо:

– Прямо сейчас вы знаете о состоянии работ больше остальных. Если выяснится, что мы продвинулись недостаточно далеко, карриксы все еще могут счесть, что людская доля плохо старается, и нас просто перебьют. Вы уж постарайтесь.

Бран, похоже, не услышал собственного стона. А Дафид услышал его и решил, что он начинает осознавать положение дел. Что ж, хорошо.

– Еще одно, – сказал он, отпуская Брана. – Тоннер занимался каким-то побочным проектом с мягкими лотарками.

– Да, он говорил.

– Сотрите все записи.

* * *

Мало найдется долей старше лотарков. Когда карриксы нашли нас, мы были мельче и жили на одной планете. Высший лотарк с его каменным разумом и направлял, и связывал нас. А потом пришли карриксы. Тогда они еще не покорили пустотных драконов. И Аматею. Они еще не знали, как запереть и сковать небо. Они победили нас благодаря дирджам, ставшим ненужными после одомашнивания бау-хундов. Теперь дирджей нет.

Дафид снова передвинул символы, составив вопрос: «Что такое глубокий лотарк?»

Способ оставить себе нечто. Эта память принадлежит всем нам, и ее не найти в наших телах, потому что мы носим ее на коже. Мягкие лотарки верны карриксам. Они – надежные боевые животные в бесконечной войне. Они с радостью умирают за карриксов. Глубокий лотарк верен лотаркам, помнит о строительстве каменного разума и ждет, что когда-нибудь он будет восстановлен. Ждать пришлось очень долго, но глубокий лотарк – это все лотарки, вместе взятые, и он может терпеть столько, сколько не вытерпит каждый в отдельности.

* * *

Седой мужчина стоял, скрестив руки на груди. Это был Фарад Морс – дядя того самого Лларена Морса, с которым Дафид познакомился на Анджиине и которому подписал смертный приговор, выдав карриксам мятежников. Коллеги Морса по группе визуализаций маячили у него за спиной: якобы занимаясь работой, они были настороже, как изготовившиеся к драке бандиты.

– Если ему нельзя к нам вернуться, мы сами можем к нему зайти, – говорил Фарад Морс. – Вы только скажите, где искать.

– Он занят другой работой, – ответил Дафид.

– Это вы уже говорили.

– Он сможет отвечать на вопросы и просматривать результаты. Но возглавлять работу над проектом в обозримом будущем придется вам.

Старший Морс удивленно захлопал глазами, желваки на его скулах стали не такими заметными.

– О-о, возглавлять работу над проектом? Вы хотите, чтобы я руководил исследованиями? Правил и повелевал?

– А почему бы и нет?

– Да, – с полуулыбкой ответил седой, – почему бы и нет?

* * *

С карриксами не воюют. Карриксы сами – война. Порабощение. Они не мыслят существования вне конфликта. До появления бессмертного врага шла война. Когда бессмертный умрет, будет идти война. Но бессмертный не умирает. Война не кончается. Мы навеки в ее пасти.

Дафид снова передвинул символы, сбился в написании и начал заново: «Сколько здесь мягких лотарков?»

Мы есть на всех планетах, к которым приспособлены наши тела. Мы помогаем карриксам удерживать более половины их миров и колоний. Но если они сочтут нужным нас убить, мы умрем. Мечта о восстании – только мечта. Те, кто владеет нами, настолько привычны к насилию, что, услышав одно слово, могут убить всех и назавтра об этом забыть. Глубокий лотарк стережет это слово, это окончание, и ждет.

Дафид опять передвинул символы.

«Что вам известно о Совран?»

Вот что я знаю: есть лишь одна Совран.

* * *

Комната Ууи Томос не отличалась от других, но старуха сумела придать ей своеобразие. Глядя на сплетенное из узелков покрывало, Дафид вспомнил старую детскую сказку о выловленной в морских глубинах волшебной рыбе. Воздух пропитался сладкими благовониями, на одной из стен была роспись: мускулистый мужчина, длиннобородый и лысый, борется с тигром. Над ними парила увенчанная сияющим треугольником женщина, от нее расходились лучи света.

– Нравится? – спросила Ууя Томос. – Работа Фердана Беллена. В прежние времена у меня была его картина – обошлась в полугодовое жалованье. Я решила сделать подарок себе, когда впервые подала в отставку. Она была вот такой... – Ууя изобразила пальцами квадратик размером в пол-ладони. – А это досталось мне за то, что я месяц следила за его питанием.

– Красиво.

– Он сказал, что счастлив снова работать для неравнодушного человека. – С этими словами Ууя Томос поднялась из-за стола, уступив место Дафиду. Он сел, а она встала перед стенописью, скрестив руки на груди. – Видите ли, такое часто бывает с рядовыми работниками. Человек отдает делу всю жизнь, а оно оказывается ненужным. Честно говоря, я удивляюсь, что самоубийств не так уж много.

– Еще не вечер, – буркнул Дафид, чем насмешил ее. – Где вы берете благовония?

– Среди подмастерьев Тоннера есть бывшая жрица Реграна. Она соорудила себе алтарь из лабораторных отходов. На мой вкус, слишком дерзко, но таков замысел. Это делает его искусством. Что привело вас ко мне? Я пропустила вызов?

– Мне нужно устроить поминки по Тоннеру. Прощальную церемонию. И я хочу, чтобы вы помогли мне составить речь.

Она повернулась к нему спиной, точно собиралась шагнуть из комнаты в картину. Воплощенный образ века скепсиса, столь же прекрасный и ужасающий, как богиня на стене.

– Чего вы надеетесь этим достичь?

– Разве желания почтить память старого друга мало?

– Только не для вас. Не в вашем положении. Фрейс и в прежние времена был чертовски выразительным типом. Люди ощущают потерю. Она напоминает им о других потерях.

– Все связано друг с другом.

– Еще как связано. Однако вы пришли просить меня о помощи. Какой именно?

Дафид заложил ногу на ногу и сплел пальцы на колене. У этой женщины был настоящий талант – рядом с ней он чувствовал себя маленьким и незащищенным.

– Мне все чудится, что вернется нормальная жизнь. Что мы совершим нечто великое и вернемся на Анджиин. Или вернемся к тому, что было до их прихода. Ностальгия...

– Нет, это неприятие. Я не осуждаю вас. Мне понятно, о чем вы говорите. Многие из нас стараются делать вид, что все это – лишь временное отклонение от нормы, какие случаются в истории. Но это не так, и мы знаем, что это не так. А хочется, чтобы было так. Отчасти дело в том, что некоторые из нас – старая ветошь, и помоги нам бог, если придется себя перекраивать.

– Я рад знать, что я не одинок.

– О, вы очень даже одиноки. Но не в этом. При чем здесь убийство Тоннера рак-хундом? – Дафид сделал непроницаемое лицо, и брови Ууи Томос полезли на лоб. – Вы хотите что-то мне сказать?

– В сущности, нет, – сказал Дафид. – Просто мне нужно, чтобы в памяти людей остались не подробности случившегося, а что-нибудь другое.

– Сочинить для нашего брата Тоннера такую историю, чтобы она вытеснила все остальные?

– Да.

– А с Андермус вы говорили?

– Я никому ничего не говорил, – ответил Дафид. – И вам тоже ничего не сказал.

– Правильно. Продолжайте в том же духе. – Она села на кровать. – Как ваш министр пропаганды, я бы посоветовала объявить о прощальной церемонии, но не делать ее обязательной. Подходящая идея: недостатки и достоинства Тоннера уравновешивали друг друга. Живой человек во всей своей сложности. Блестящий, темпераментный... Но вам выступать нельзя.

– Почему?

– Все припомнят, что вы с ним когда-то не могли поделить женщину, – мол, поэтому он на вас и нападал. Вы этого и добиваетесь или я подошла слишком близко к тому, о чем не стоит говорить?

– Нет, давайте будем держаться этой версии, – ответил Дафид. – Я его унизил, он затаил обиду. И вышел из себя. Открылась старая рана, он выбрал для удара неудачное время и место.

– Потому что на самом деле все было не так.

– Именно так, – возразил Дафид. – Так должно быть.

Ууя Томос с силой выдохнула:

– Долбаные дворцовые интриги. Ладно. Посмотрю, что сумею сделать. Вы уже выбрали день для церемонии?

– Пока нет.

– Я подумаю и над этим. – Чуть погодя она добавила: – Вы ужасно выглядите. С вами все в порядке?

– Нет.

– Я так и подумала.

– Вы хотите, чтобы я что-нибудь предпринял?

– Нет, – сказала она. – Вы взрослый человек и, как все, сами выбираете свой ад.

* * *

Воля Совран делает карриксов одним триллионотелым существом. Карриксы далеко ушли от приливной полосы и соленых болот своего первого мира. Чтобы узнать об этом, мы потратили не одно столетие. В вашем мире было что-либо подобное?

Дафид вспомнил свою курсовую, посвященную пчелам и муравьям. Насекомые, живущие колониями, с королевой-маткой в центре. Он кивнул и тут же вспомнил, что этот жест непонятен мягкому лотарку. Он снова передвинул символы. «Было».

Тогда вы знаете, что индивидуумы соперничают за пищу и территорию. Когда-то так было и у карриксов. Потом – когда их тела еще были малы, когда они не мечтали о звездах и о планетах и о существах, что живут в разделяющей их пустоте, – восстала Совран, объединила все доли и сделала все мелкие схватки чем-то иным. Малые войны между группами переросли в великую борьбу карриксов за власть над Вселенной. Они раздвигают границы своей территории потому, что такова их вечная, неизменная сущность. Все, что находят карриксы, они используют или уничтожают. Другое для них немыслимо. Не «табу», не «запретно». Немыслимо. Невозможно представить себе. Они есть то, что есть. Они делают то, что делают. Что есть, есть.

Дафид протянул было руку, чтобы снова переместить символы, но сдержался. Задавать вопрос «Как убить Совран?» было слишком опасно, даже здесь.

24

Кампар стоял голый, свесив руки и растопырив пальцы. Синен ковылял к нему с тем же пульверизатором, из которого уже обдал Гхати и Эммин. Данна была последней в очереди. Раньше Кампар смутился бы оттого, что он стоит обнаженным перед странными, чуждыми существами, но те времена давно прошли.

– Вдыхание вакуумных оболочек положит конец твоему существованию, – предупредил его, как и других, синен.

– Значит, мне надо задержать...

Но маленькая каракатица уже окатила его ступни густой прозрачной жидкостью. Та оказалась неожиданно теплой и сразу осела на кожу. По приказу синена Кампар поднял ступни, чтобы ему обдали подошвы. Пока он опускал ногу, новая оболочка успела затвердеть. Синен опрыскал снизу доверху все его тело, покрывшееся прозрачной смолой. Добравшись до шеи, он помедлил, запихнул Кампару в уши нечто вроде жирных черных слизней – и прошелся по лицу, не тронув кожи от подбородка до бровей. К этому времени Кампар, понаблюдав за другими, уже узнал, что открытая часть предназначается для кислородной маски.

Закончив с лицом, синен отступил назад.

– Ты видишь, слышишь? – спросил он.

– Да.

Кампара пробрала дрожь: собственный голос, услышанный сквозь слизнезатычки, показался ему чужим и каким-то маслянистым.

– Ты перейдешь к следующему шагу, – сказал синен и знаком подозвал Данну.

– А как насчет перерывов на туалет? – спросил Кампар.

– Извергнутое будет накапливаться внутри до завершения рабочей смены.

– Ага, – протянул он. – Как это мило.

Разведывательный корабль оказался длинным и узким. Он напомнил Кампару пассажирский транспорт, только сидений было меньше, а с удобствами дело обстояло хуже. В дальнем конце точно так же обтягивали оболочкой будонов Лууса. От этого их мех потемнел и свалялся – казалось, что бесклювые птицы искупались в мазуте. Жучков подвергли совсем другой процедуре, включавшей подводку металлических труб к лапкам. Каррикс-солдат стоял на всех шести ногах посреди корабля, обводя взглядом творившееся безобразие. Синен иногда подходил к нему и простирался на полу. Кампар не исключал, что при этом между ними происходил разговор – но, может быть, подчиненный просто задабривал каррикса. Откуда простому человеку об этом знать?

Кампар натянул штаны и рубаху.

– Ты как? – спросил Гхати, поддерживая его под локоть.

– Кажется, весь онемел, – ответил Кампар.

– Тебе еще повезло. У меня будто все волоски на коже повыдергивали. Страшно зудит, хоть чешись, хоть не чешись.

– Я тебя отлично слышу. – Кампар постучал по прозрачному пузырю из стекла, пластика или хитина, окружившему лицо Гхати. – Я думал, эта штука глушит звуки.

– Думаю, ты теперь слышишь меня не через воздух, – сказал Гхати, и тут второй синен оттеснил его с дороги, чтобы напялить такую же маску на Кампара. По краям защипало – маска сплавлялась с гелеобразной дополнительной кожей, – потом пузырь надулся: синен проткнул маску трубкой, тянувшейся к круглой розовой штуковине, которую полагалось носить на шее. Штуковина выглядела как плод пылкой любви между брюхоногим моллюском и пивным бочонком. Подаваемый в трубку воздух пах на удивление сладко и приятно.

– Вы двое будете сопровождать вот этого, – сказал синен, указав на Ваудаи. Кампар так и не понял, получил ли слизняк фальшивую кожу вместе с остальными или он мог находиться в вакууме без дополнительных ухищрений. Синен потыкал Кампара в солнечное сплетение, привлекая к себе внимание.

– Собирайте образцы врага и делайте, что скажет этот.

– Ясно, – отозвался Кампар. Синен заковылял к Данне, чтобы налепить ей маску на лицо и подбородок.

– Идем-идем-идем, мясо на палочках, – позвал Ваудаи, с удивительным проворством продвигаясь к дальнему концу транспорта. – Мы почти на месте. Много дел. Мы полны славной целью. Вам дана привилегия быть моими конечностями и делать то, чего не могу я. Идем. Сейчас!

Гхати перевел взгляд с Кампара на удалявшегося Ваудаи.

– Думаю, мы ему нужны, чтобы открывать двери и шкафы, – сказал Кампар. – Пошли?

* * *

Вражеский флагман висел в пространстве, кувыркаясь, как самоубийца, падающий с крыши. Инопланетным жучкам поручили какое-то задание снаружи, и те расползлись по темному металлическому корпусу. Россыпь звезд за ними выглядела как декорация – гигантский рукотворный задник. Маленький квадратный буксир, доставшийся Кампару, Ваудаи и Гхати, был открыт с одной стороны. Двигателя не было, однако буксир тронулся с места и доставил их к пробоине в борту погибшего корабля. Искореженный металл и хлопья сероватого вещества облепили ее края, точно пыль.

Они уперли ноги в борт – герметичная кожа-оболочка на ступнях позволяла держаться на нем и неуклюже шагать: главное, чтобы одна нога не отрывалась от корабля. Такой походкой – нога за ногу – они пробрались внутрь. Ваудаи шел первым, сжимая и растягивая тело на манер пяденицы. Его кожа переливалась нежными красками.

– За мной! За мной! – позвал Ваудаи. – Держите наготове сканирующие листы.

Сканирующие листы вовсе не были листами, но Кампар не стал расспрашивать, почему они так называются. Устройство представляло собой два тонких металлических шеста, для него и для Гхати. Вместе с ними Кампар получил комплект для взятия образцов и без труда в нем разобрался: герметичные стеклянные пробирки, простенький, с подушечку большого пальца, спектрометр. Такие наборы дарят интересующимся наукой детишкам на двенадцатый день рождения; для предварительного анализа сойдет, а серьезными исследованиями займутся позже.

– Начнем здесь, – сказал Ваудаи, – и будем двигаться в самый низ.

– Приятно слышать, – заметил Кампар.

А Гхати спросил:

– Что начнем?

– Мы будем исследовать внутреннюю защиту, – пояснил Ваудаи с такой радостью, что ее передал даже равнодушный полуразум.

– Меня тошнит, – сказал Гхати. – Честное слово, сейчас вырвет.

– Не держи в себе, – сказал Ваудаи. – Очиститель воздуха поддерживает газообмен даже для таких неприспособленных животных, как ты. Теперь сюда. Сюда!

Корабельные коридоры казались неестественно знакомыми: немного у́же привычных Кампару по прошлой жизни, прямоугольные, с механистической эстетикой, редкой для Анджиина, где господствовала коралловая архитектура – но по размерам они подходили для человека. Лишенные энергоснабжения двери и запоры оставались закрытыми с момента гибели корабля. Загадочные надписи на стенах дополнялись стрелками и непонятными значками.

Процедура осмотра оказалась довольно простой. Ваудаи указывал Кампару одно место, Гхати – другое, и те помещали там свои тонкие металлические шесты, как им было велено. После установки шестов Ваудаи включал прибор, и между ними загорался плоский энергетический экран, показывавший внутренности корабля – комнаты и камеры – сквозь перегородки и палубы. Таким образом, они видели все, несмотря на закрытые двери. Во включенном состоянии прибор и правда выглядел как длинный электрический лист.

– Вот! – сказал Ваудаи после третьего включения. – Видите вы оболочку?

– Нет, – признался Кампар.

Светящееся изображение между шестами сместилось, попеременно окрасилось во все радужные цвета и снова застыло. Некоторые стены загорелись ярко-голубым.

– Это те места, где защита выдержала. А это – те, где она отказала. Сопоставив это с записью сражения, я установлю, какие атаки опаснее всего для вражеского командования.

– Карриксы будут довольны, – сказал Кампар.

– Да, они тоже. Но главное – я буду знать. Я узнаю первым! Великий восторг. Теперь сюда. Вниз.

Пролетая по ужасающе пустым коридорам, Гхати держался за руку Кампара, но тот ощущал не ее саму, а нажим и намерение. Сосисочная шкурка, не позволявшая вакууму их прикончить, в то же время отнимала все ощущения – чувствовалась лишь влага пота внутри оболочки.

Казалось, они провели долгие дни (на самом деле – несколько часов), устанавливая шесты там, куда указывал Ваудаи, и проникая то сквозь стены, то сквозь потолки и полы. Сканер обнажал внутреннюю структуру корабля. Кампар дважды замечал бугорки неправильной формы – может быть, тела мертвых врагов, – но в комнатах, где они побывали, их не попадалось, а Ваудаи, радуясь возможности что-нибудь изучить, не желал отвлекаться от составляемой ими схемы корабля. Кампар почти забыл о необходимости брать пробы с мертвецов, когда они нашли первый труп.

Они уже подходили к корме мертвого корабля. Тело было привязано к кольцу рядом с широкой металлической дверью. Оно обуглилось и из-за сокращения связок приняло почти зародышевую позу. С лица сошла кожа, в глазницах виднелись сморщенные, плоские кружки – остатки того, что было в них прежде.

– Это же... Это человек? – тихо шепнул Гхати.

Кампар подтянулся на боковом трапе и осмотрел тело вблизи. На нем было что-то вроде военной формы. Пять пальцев на руке, большой противостоит остальным. Челюсть подходящей формы, и все же...

– Не знаю, – прошептал он, открывая набор для взятия образцов. – Похоже, но внешность бывает обманчивой. Эволюционная конвергенция. Если как следует опалить мягкого лотарка, он будет выглядеть примерно так же. Ну да ладно, нас послали именно за этим.

– Первый шест сюда, – сказал снизу Ваудаи.

– Минуту, – ответил Кампар. – Это тоже мое дело.

Переводящий полуразум изобразил слабый утомленный вздох. Кампар тончайшим лезвием срезал с мертвеца образец. Клочок плоти завис в безвоздушном пространстве, отдаляясь по мере вращения корабля, пока Кампар открывал стеклянный пузырек, чтобы загнать препарат внутрь. Потом он повернулся к месту, указанному Ваудаи, установил свою половину листа и стал ждать, пока Гхати не управится со своей.

При включении аппарат вместо вида корабельных внутренностей выдал голубую вспышку цвета защитных покрытий и погас.

– О, – проговорил Ваудаи. – Поменяйтесь местами, пожалуйста.

Кампар с Гхати сделали так, как он просил.

– Пить уже хочется, – сказал Гхати, когда экран вторично выдал голубую вспышку и больше ничего. – Долго нам еще?

– Изображения нет, – сказал Ваудаи. – Это оно. Средоточие тайны. То, что находится за этой дверью, объяснит, почему корабль отказался от самоликвидации. Надо пройти за нее.

Тряхнув шестом, Кампар двинулся к двери. До этого он почти не приглядывался к боковым дверям, и все же ему показалось, что эта прочнее других. Дверной ручки не было. Выступ рядом с трупом мог быть панелью управления, в отсутствие энергии бесполезной, как камень. Гхати заглянул сбоку.

– Здесь есть шов, – неуверенно заговорил он. – Давай попробуем ее открыть.

Кампар провел неуклюжими из-за оболочки пальцами вдоль шва. Если бы он не смотрел на него, то ничего не заметил бы.

– Попробовать можно, – отозвался он. – Но толку не будет.

– Рычаг, – сказал Ваудаи. – Вы должны найти рычаг и взломать дверь. Шестами! Чем угодно!

Равнодушный холодный голос, раздавший в ушах Кампара, насмерть перепугал его:

– Всем животным немедленно вернуться на экспедиционный корабль.

– Нет! – возмутился Ваудаи. – Мы должны остаться. Момент критический. Остановиться сейчас – все равно что... – полуразум запнулся, – что отложить половину яйца.

– Господи, – вздохнул Кампар, – Понимаю, почему Рикар сошелся с тобой, Ваудаи. И все-таки мы должны вернуться. Эвакуация – это само собой, но у нас нет походящего инструмента для взлома.

Большой слизень по очереди принял несколько разных оттенков серо-зеленого.

– Ты прав, мясо на палочках. Тогда поторопись. Нечего зря тратить время.

На экспедиционном корабле карриксы удаляли со своей скотины вакуумные оболочки. Собравшиеся в кучку будоны чистили друг другу взъерошенную, влажную шерсть. Синен облил Кампара растворителем, оболочка разом остыла, потом стала теплой, и клей начал сходить чешуйками, напомнившими о том, как он в двенадцать лет обгорел на солнце.

Ваудаи между тем таскался за одним из синенов, подступая к козлотвари так близко, будто норовил затеять драку. К тому времени, как Гхати привел себя в порядок и оба выпили по пузырю воды, чтобы возместить потерю жидкости через пот, Ваудаи уже обратился к солдату-карриксу, неподвижно торчавшему в середине помещения. Кампар придвинулся ближе, чтобы подслушать разговор, но полуразум не стал переводить. Кампар услышал только басовитую ответную трель каррикса.

Ничего не добившись, он возвратился к Гхати, который просматривал изображения со сканирующего листа. Всего карриксы изучили около четверти флагманского корабля. В тех местах, где защита была повреждена или уничтожена, остались вмятины, а кое-где и большие пробоины – следы странного дальнобойного оружия, примененного карриксами.

Безжизненное помещение обозначалось тускло-оранжевым цветом, без дополнительных сведений: так в конце научного доклада ставят слова «требует дальнейшего изучения».

– Есть в ней что-то знакомое, – сказал Гхати. – Тебе не кажется?

– В сравнении с чем?

Гхати отмахнулся, как от мухи.

– Со всем. Со стеной вроде грибной шляпки, где, как ты говоришь, жили пьющие ночью. С коанатами, полными лиан и насекомых, возле старых лабораторий. С гнездами, которые квазимы соорудили вдоль коридоров. С чем угодно. Будто кто-то взял несколько технических тоннелей, пристроил сбоку двигатель и запустил все это в космос.

– Думаешь, конструкция выглядит как творение человеческих рук?

– Еще бы не человеческих! – зашипел Гхати. – Не говори, что ты сам не видишь!

– Вижу. Похоже. Но это еще не значит, что так и есть. От антропоморфизма недалеко до...

– Хорошая новость! – Бросившийся к ним Ваудаи походил на щенка, не хватало только ног, шерсти, костей и глаз. – Превосходная новость! Идемте со мной. Приготовьтесь к возвращению. Нам дали разрешение и горелку, которая прорежет дверь-помеху.

– Я думал, нас эвакуируют, – сказал Гхати. – Эммин говорила, что в системе опять объявились вражеские корабли.

– Да-да-да. Три корабля. Намного меньше, чем ушло. Маневр по разделению наших флотов и отводу вражеских сил удался, но те, что вернулись, наверняка пришли для уничтожения флагмана. Надо торопиться. Горелки там. За мной, полезные придатки!

– А вакуумные оболочки? – спросил Гхати.

– Ах да, – спохватился Ваудаи и довольно-таки жалобным тоном добавил: – Вам без них будет очень некомфортно?

– Если мы задохнемся, то станем куда менее полезными придатками, – объяснил Кампар.

– Хорошо. Готовьтесь. Я найду других, чтобы они собрали для вас инструменты.

– Сколько у нас времени? – спросил Гхати, обращаясь к уползавшему Ваудаи.

– Не понимаю.

– Вражеские корабли уже в системе, но она велика. Если они на том краю гелиопаузы, до нас еще много оборотов. Другое дело, если они уже на пороге. Ты знаешь, сколько им идти до зоны обстрела?

Воцарилось молчание, постепенно ставшее неловким. На том конце трюма хором жужжали существа-жучки – ссорились, пели или просто одновременно издавали звуки. Кампар понятия не имел, что там делается.

– Дальнобойное оружие оказывает воздействие со скоростью света и гравитации, – сообщил Ваудаи. Кампару показалось, что инопланетник пытается как можно проще изложить очень непростую мысль, словно говорит с ребенком или умной собакой. – Если мы их увидели, сражение, в сущности, уже началось.

– Тогда зачем же нам возвращаться? – спросил Гхати. – Это небезопасно.

– Для нас – да, – сказал Ваудаи. – Но если поторопиться, мы узнаем о том, о чем никто еще не рассказывал карриксам. Ключ к уничтожению бессмертных оправдает существование нашей доли. Наших детей, их детей и детей их детей, на много поколений вперед. Мы несущественны, существенна только война. К тому же это интересно, а я скучаю!

– Ну, – протянул Кампар, – если ты так считаешь...

25

Ей было больно. Теперь они не препятствовали приходу боли к Джессин. И это было очень хорошо. В памяти переплелись вызванные лекарствами сны и полусны, забвение и отчаяние. Иногда она забывала обо всем и парила среди пугающе живых видений. Иногда вспоминала спрятанный в роще цилиндр и отчаянно хотела его вернуть. Чувство времени сбилось: часы тянулись веками, а дни проходили, не успев начаться. Хуже всего бывало, когда она помнила лишь о том, что есть важное дело и она за него в ответе – а какое именно, память не подсказывала.

Поэтому боль, если она наводила ясность в мыслях, представлялась благословением – впрочем, как и во всех остальных случаях.

Она повернулась на кровати. Хорошо, что у нее была собственная каюта. Теперь она понимала, где находится. Попыталась сесть и задохнулась от боли. Перевернулась на бок и снова попробовала – уже удачнее. Вместо повязки на ребра наложили белую пену, изгибавшуюся при каждом движении, как фальшивая кожа. При первом, неокончательном, пробуждении она трогала ее пальцами: тогда пена была липкой, а теперь застыла наподобие воска. Оставалось надеяться, что карриксы применили передовой медицинский препарат, а не строительный герметик, мешавший крови выходить из тела. Стоять оказалось легче, чем она ожидала, но совсем ненамного.

– Дура, – обратилась она к комнате. К самой себе. – Дура хренова.

Она добралась до маленькой фермы, снабжавшей ее лекарством. Между стеклянными пластинами чернела маслянистая муть. Микроорганизмы, на которые она так полагалась, без нее умерли с голоду. Она подвела их, а они – ее. Но ничего. Это было поправимо. Пока что единственной ненормальностью была мучительная боль позади глаз. Она очистит и стерилизует устройство, заложит один из двух затравочных пакетов, изготовленных для нее Тоннером, и завтра или послезавтра вернется в строй. Будет как новенькая.

Смех и даже легкое хихиканье тоже приносили боль. Надо было сдерживаться. Она сняла стеклянные панели и прошла в общий зал. На то, чтобы выскрести осадок и прокипятить устройство в насыщенном рассоле, ушло полчаса. Будь у нее хороший автоклав, справиться с загрязнением было бы проще. Но она могла бы повредить оборудование. У нее оставалось две затравки. И только одна ферма. Следовало соразмерять риски.

Стекло начало остывать. В носовой части корабля раздавались голоса. Геолог с ботаником говорили наперебой, не слушая друг друга. Потом что-то произнес полуразум, как всегда, механически-спокойный. С ними был кто-то еще. Она собралась с силами.

Первым в зал вошел Третий Садовник. Кажется, при виде нее синен замешкался, но, возможно, ей только почудилось. Следом показался Холом Кумбс, геолог, и Джессин на миг вспомнила, как он возился с ее раненым, желающим умереть телом.

– О! – ухмыльнулся он. Кривые, потемневшие от кофе зубы придавали ему обаяние. – Уже на ногах и в трудах!

– Более или менее, – улыбнулась в ответ Джессин. А вот и ботаник. Тощая, остролицая брюнетка, обрезанные под корень волосы торчат, как щетина на подбородке. Мэнни. Так ее зовут. Джессин хотела улыбнуться и ей, но женщина подошла к ней с мрачным видом, пожала руку и удалилась. Улыбка Кумбса застыла, будто он, обрадовавшись встрече с ней, допустил бестактность. Джессин чуть было не спросила в шутку: «Что, кто-то умер?» – но успела спохватиться: люди ведь думают, что у нее на глазах погиб Гаррал Пэр. Она потупила взгляд, припоминая, как выглядела в прошлом после ударов судьбы.

– Я, э-э... – Кумбс неловко потрепал ее по плечу. – Надеюсь, ты... Да-да.

Он вернулся в коридор, оставив ее наедине с Третьим Садовником. Тот не спешил подходить. Джессин задумалась: если она сейчас выйдет, это усилит его подозрения или ослабит? Но она не вышла – только потрогала стекла фермы. Остыла, скоро можно загружать.

Третий Садовник тихо захлюпал, подергивая ложноножками.

– Ты чувствуешь себя достаточно хорошо для работы, – перевел полуразум.

– Еще несколько дней я не смогу трудиться в полную силу, – ответила она, протянув к нему руки со стеклянной фермой. – Но это правда, я уже поправляюсь.

– Ты сделаешь более подробный доклад. Объяснишь, что произошло с тобой и Гарралом Пэром.

Джессин отнесла ферму к раковине и отмерила порцию воды для субстрата. Занимаясь делом, она могла говорить медленнее, тщательно подбирать слова. Она плохо помнила, что наговорила в болезненном бреду – и кому.

– Мы обследовали пещеры в известняковой гряде, за садом. На нас напали. Гаррал был убит. Я сбежала. Ушла от них, но получила ранение.

Она засыпала в ферму белый порошок – субстрат – и залила его водой.

– Напавшего на тебя нашли и убили. Если тебе нужно утешение, утешься этим.

Джессин со стуком опустила ферму на стол. Значит, Корвелл мертв. Что ж, так и было задумано. Но часы для нее затикали только теперь, когда она узнала об этом. До сих пор план оставался просто планом – однако Корвелл убит. Значит, он подал сигнал. Значит, началось. Готова она или нет, все началось.

– Спасибо, что сказал мне, – отозвалась она. – Тебе известно, кто это был?

– Враг. Участок, который вы обследовали, лежал вне периметра безопасности. Объясни, почему ты выбрала его.

– Потому что он лежал вне периметра.

– Объясни.

– Я выбрала то место, где мы вряд ли столкнулись бы с другими учеными. Нам с Гарралом хотелось побыть наедине. Теперь я понимаю, что это была ошибка.

– Вы желали провести время в уединении.

– Я надеялась с ним перепихнуться, – сказала Джессин, хотя синен не мог оценить ее грубой откровенности.

– Объясни, что произошло с твоими приборами и припасами.

– Большая часть осталась на основном участке работ. В саду. Остальное я бросила, когда тварь стала в нас стрелять, – сказала она, поднимая стеклянную ферму. – Вы нашли мой планшет?

– Мы не пытались его вернуть. Выходить за охраняемый периметр опасно, – сказал синен. – Теперь объясни свое взаимодействие с врагом.

– Слушай, – огрызнулась Джессин. – Я понимаю, вы хотите точно знать, что там случилось, но мне надо наладить эту штуку и вернуться к работе, и я нуждаюсь в отдыхе больше обычного. Ты хочешь, чтобы я тратила энергию на рассказ о прошлых событиях или провела порученные мне исследования? Сейчас моих сил хватит на что-нибудь одно.

– Ты вернешься к исследовательской работе, – произнес Третий Садовник. Пошевелившись, он достал что-то из своего ранца. Новый планшет. Видя, что Джессин не берет его, Третий Садовник положил прибор на стол рядом с ней. – Мы еще поговорим о потере Гаррала Пэра. Ты сообщишь больше подробностей, когда это не будет препятствовать твоей работе.

– Хорошо.

Синен не уходил – стоял, уставившись на нее жуткими козлиными глазами.

– Выжить в столкновении с врагом при таких серьезных повреждениях маловероятно.

Она долго думала, что ответить и наконец, решилась:

– Я благодарна за заботу обо мне.

Третий Садовник потопал прочь. Джессин вернулась в свою комнату, засыпала субстрат свежей затравкой и добавила половинную дозу сахара для разгона. Она ждала боли в раненом боку, но сейчас ныло все тело, от пальцев ног до висков. Больше всего на свете хотелось раздобыть болеутоляющего, свернуться на кровати и впасть в забытье. Оказаться на время не здесь – пусть даже это «не здесь» будет беспорядочными разрядами нейронов спящего мозга.

Закончив, она вернулась на кухню, взяла новый планшет и вышла. С тех пор как она пришла в себя, сила притяжения на планете явно возросла. Сама Джессин явно потяжелела, а дворик между кораблями карриксов стал вдесятеро шире. Между кораблями стояли трое здоровенных, громоздких карриксов, которые упирались в землю боевыми конечностями и жестикулировали тонкими кормящими руками. Два камнекожих шестиногих инопланетника с корзинами цветов на спинах шли на восток, поддерживая друг друга. Судя по яркости солнечного света, день только начинался. Под одним из кораблей Третий Садовник вел беседу с рак-хундом. Когда Джессин спустилась по пандусу, оба повернулись к ней, но подходить не стали. Она поступила так же. По пути к саду ей дважды пришлось садиться и отдыхать, упершись лбом в колени. Сильная боль внутри спины не была стреляющей, так что нервы, скорее всего, не пострадали. Простое воспаление мышц и суставов – и как им не бунтовать, если одна идиотка взяла и всадила себе в бок кусок металла? Глупее способа умереть не придумаешь, тем более что она утащила бы за собой Гаррала и остальных. «Если не сойдутся хотя бы два конца, все полетит к черту», – сказал Гаррал, и это едва не случилось – по ее вине. В то же время она представила убедительное доказательство нападения. Как надеялась Джессин, синен просто не мог подумать, что какая-то дура способна проделать такое нарочно.

Сад, грязный и благоухающий, встретил ее прохладой – Джессин думала, что будет теплее. Она посидела несколько минут под живыми деревьями, собираясь с силами. С этого места она видела тайник с оружием. Поблизости не было ни лужи крови, ни следа – спасибо дождю. Если бы карриксы пустили ищеек, в ее рассказе мигом обнаружились бы дыры. «Следы, оставленные твоим повреждением, заканчиваются в саду, который ты исследовала, а не в пещере, где, по твоим словам, произошло столкновение. Тебе придется объяснить это». Как утомительно лгать. Может быть, проще изобразить полное неведение. Напали и ранили так тяжело, что память совсем отшибло. И пусть Третий Садовник разбирается без нее. Вышло бы правдоподобнее, чем если бы она имела готовые ответы на все вопросы.

Ее взгляд обратился на округлую гальку под горелым деревом. Темный камень блестел, словно был еще влажным после дождя, а ведь все вокруг уже почти высохло. Мысли расплывались, но взгляд то и дело возвращался к черному пятнышку. Оно притягивало внимание, как прокашливающийся, чтобы заговорить, ребенок. Когда Джессин поняла, что у нее получится, она встала, помогая себе руками, и подошла к нему. Конечно, это был не камушек. Это был пистолет, лежавший прямо на виду, там, где она его выронила. Она нагнулась, но слишком поспешно, и мир вокруг нее покачнулся от боли в боку. Джессин оглянулась на тропинку – никого. Небо взрезал уходивший к северу косяк эуруков Лидиандара. Похоже, они ее не заметили. Обхватив пальцами рукоятку оружия, лежавшего в кармане, она нащупала знакомую кнопку спуска. Она ни разу не задумалась о том, где обронила эту дрянь: конечно, здесь.

Она прошла к дереву, под которым спрятала цилиндр. Камень был на месте, грязь на нем подсохла. Может, она сильно тревожилась, но тайник показался слишком заметным. При поисках на участке его мигом нашли бы. Джессин отвалила камень и накрыла ладонью цилиндр. Он лежал там же, где и прежде, и все еще был тепловатым, как яйцо с зашевелившимся внутри птенцом. Она подняла его, взвесила на ладони. И ощутила тяжесть.

Пока она ничего не запорола. Да, она была очень близка к этому, но все прошло гладко. Еще оставался шанс на победу. Просто уложить оружие вместе с набором для взятия образцов и...

Нет, так не годится. Вспомнилось, как Третий Садовник и его дрессированный рак-хунд провожали ее взглядами. Как синен задавал вопросы. Если они хотят перехватить ее по дороге к постели и обыскать, это случится сегодня.

Но он должен быть под рукой, когда придет время.

Рискованная игра. Она застыла на месте. Ветер шептал что-то в уши. Грушевые листья хлопали тысячами ладошек, взблескивали на свету.

Она опустила цилиндр на место и положила рядом пистолет. Решив, что камень – слишком ненадежное прикрытие и что земля может с него отвалиться, она набрала полные горсти сухой листвы и травы и стала сыпать то и другое на горелый пень, пока над тайником не вырос курганчик. Теперь предстояло сделать еще кое-что.

После дождя на ее вещах остались грязные потеки. Она встала на колени перед набором для взятия образцов. Брюки на коленях промокнут, но это она переживет. На отработавшем анализаторе остались результаты пробы с груши и два предупреждения о том, что анализ недостоверен из-за сбоя калибровки. Все как надо. Прибор долго лежал под дождем. Она запустила калибровку резонансного сканера и достала свой планшет.

Среди файлов был наполовину готовый, но еще не переданный в архив доклад. Она открыла его.

«Знаю, что это не планировалось, но я присмотрел новый лагерь. Не так далеко, как я думал. Когда придет время, запускай процесс и беги. Не хочу дожидаться следующей жизни. Если ты тоже не хочешь, указываю здесь направление и место.

Ты мне снилась прошлой ночью. Мы были во дворце, в безопасности. Там была клубника».

Джессин улыбнулась. Горло, где прежде стоял привычный ком, согрелось и стало мягким. Ужасная глупость со стороны Гаррала – пробраться в пещеру, чтобы подкинуть этот черновик в ее старый планшет. Кто знает, когда Третий Садовник сочтет нужным послать кого-нибудь в пещеру за потерянными ею вещами. Он рисковал всем: планом, людьми и самой Джессин. И все же она растрогалась от благодарности.

Стерев черновик, она помедлила. Стоит ли? Стоит ли попытаться? Можно попробовать сбежать от карриксов. В худшем случае она умрет здесь. Или ее захватят и убьют на корабле. На миг ей представилась иная жизнь – жизнь звездной странницы, доживающей свой век среди людей из совершенно незнакомой ей ветви человечества. Кем бы они ни были, у них есть вода и пища, есть песни, которые она выучит. Она станет осваивать их языки. На протяжении всей истории человечества люди порывали с прежней верой, необратимо меняли себя и свою жизнь. И порой обретали новую – насыщенную, прекрасную и странную. Может, и ей это удастся. Может, они синтезируют для нее лекарства, чтобы она не выращивала все сама.

И она уже не вернется в мир-дворец. Никогда больше не увидит брата. Не поведает Дафиду Алькору открытой ею тайны: бессмертный враг – всего лишь человеческие существа в странной, черной, самовосстанавливающейся броне.

Она вздохнула, и от лишнего воздуха у нее закололо в груди. Утерев слезы, Джессин принялась набирать сообщение. Прочтет ли он? Как скоро синен отправит кого-нибудь в пещеру за ее планшетом? Пробираясь сюда, чтобы оставлять любовные записочки, Гаррал безумно рискует.

«Клубника – это хорошо».

Она помедлила. Вспомнила о Гаррале, прижавшемся к ее спине, о том, как он смотрел, рассказывая ей, что на Анджиине у него была жена, а в мире-тюрьме карриксов – любовница. Об изгибе его губ, о ее собственных чувствах в ту минуту, когда она призналась, что была немножко влюблена в Иринну. Она тихонько плакала; всхлипы отзывались болью.

Она начала стирать сообщение, слово за словом, пока не осталась пустая страница. Резонансный сканер пискнул – «прогон закончен».

– Хорошо, – сказала она и пальцем стерла с прибора грязные потеки.

«Предварительный анализ заставляет предполагать, что плоды садовых деревьев служили источником пищи. Молекулярное строение плодов заставляет предполагать...»

26

Они пробыли в асимметричном пространстве удивительно недолго. Рикар не знал, куда его волокут карриксы, но догадывался, что они окажутся неподалеку от системы, где остались Кампар, Гхати и Ваудаи. Плен и космические перелеты странным образом воздействовали на время, но, по прикидкам Рикара, помутнение разума продолжалось от одних до полутора суток.

В общем зале было пустовато. Будоны Лууса занимали теперь меньше места и часто, набрав воды и пищи из автоматов, расходились по своим камерам, будто это могло спасти их от тюремщиков-карриксов и очередной выбраковки. Оставшаяся без компании Дерван тянулась к нему. Татуировка на ее узком запястье, по мнению Рикара, указывала на связь с миссионерами-галлантистами. В других обстоятельствах он не стал бы тратить на нее время. Однако выбирать было не из чего, и он все чаще подсаживался к этой женщине.

– Я говорила с мягким лотарком, – сказала она, устроившись перед экраном, который остался после Ваудаи. И замолчала, как бы приглашая его спросить, затаив дыхание, о том, что она услышала.

– Узнала что-нибудь интересное?

– Мы, как всегда, ворвались в систему во время гелиопаузы, но доберемся до планеты куда быстрее, чем тогда, когда они шли к Анджиину. А теперь спроси почему.

Рикар ощетинился, но не показал виду. Почти.

– Почему?

– Обычно они задерживаются из-за маскировки. А сейчас затевают что-то в открытую. Пусть враг знает о том, что мы идем.

Рикар чуть подался к ней. Действительно, интересно.

– Почему же?

Дерван неопределенно повела рукой:

– Лотарк не знает. А если и знает, не говорит.

* * *

Покоритель-библиотекарь третьего дактиля седьмого члена триста пятьдесят второго исследовательского корпуса принял решение разделить дактиль. Альтернативный вариант – держать все силы в системе Аштин-Ках и снова сражаться за погибший флагманский корабль – выглядел привлекательно. Один раз дактиль под его водительством уже разбил врага. Библиотекарь верил, что победит и во второй раз. Однако стратегия большой войны не должна была строиться на одной-единственной возможности. Оставив позади малый экспедиционный корабль, он мог оказывать давление на безоружный вражеский флагман, продвигаясь при этом в спорное пространство. Успешное завершение одной из этих операций благоприятно отразилось бы на положении карриксов. Успешное завершение обеих вынудило бы бессмертного врага отступить. Он оставил экспедиционным силам одного младшего покорителя-библиотекаря и трех покорителей. Три взрослых каррикса, надзирающие над целым трюмом животных – скорее в ожидании ловушек и диверсий, чем из опасения, что животные перестанут повиноваться.

В результате часть сил была выведена из-под его непосредственного подчинения. Корабль в Аштин-Кахе, с которым не имелось прямой связи, зависел от решений своего библиотекаря, а остальной дактиль летел сквозь пустоту к главной обитаемой планете системы Джуруп.

Для бессмертного врага осведомленность карриксов о существовании Джурупа станет сюрпризом. Пустотные щупальца нашарили его совсем недавно. Местный враг тщетно надеялся затаиться, пребывая в тишине и бездействии. Планета кишела жизнью, на ней были сотни городов и деревень. Животные из здешних поселений – клиенты врага – уже могли совершать межпланетные перелеты; теперь им приходилось полагаться лишь на собственную оборону. Никто не придет им на выручку.

Пока что не придет.

Узлы вздрагивали в предвкушении, заливая себя и соседей гормонами и сигнальными белками. Все еще лишенные разума, они жаждали родиться и вступить в бой. Рак-хунды спали в своих логовах, и, чтобы это продолжалось как можно дольше, их тела охлаждались. В предстоящем сражении им не отводилось никакой роли. Покорители на своих боевых постах готовились к схватке, преобразуя первичную материю в энергию, энергию – в движение, движение – в целенаправленный бросок к солнцу. У дактиля были длинные руки. От напряжения у покорителя-библиотекаря поскрипывала килевая кость – древний рефлекс, проснувшийся, когда подчиненный ему крупный орган начал выполнять его волю и волю Совран.

Даже в отсутствие маскировочных полей враг не сразу заметил их корабли – еще один признак того, насколько растянутыми были его порядки. В другие эпохи планету, настолько богатую жизнью, прикрывали бы миллионы полуразумных дронов и воспринимающих платформ. Слепота и сонливость были проявлением слабости.

Но в этот раз внезапность не сыграла на руку карриксам.

Погрузив кормящие руки в поток информации, который привязывал корабли дактиля к его воле, покоритель-библиотекарь сообщил покорителям, что́ требуется для успеха их миссии. Смысл был ясен, и на четырех кораблях ожили силовые излучатели, развернувшие посреди пустоты свои хрустальные лепестки. Испускаемые ими лучи переливались множеством цветов спектра.

Для животных этой планеты – высокоразвитых, важных для бессмертного врага – силовое оружие будет чем-то вроде шагов во тьме. Услышав, они присмотрятся, присмотревшись, увидят, а увидев, возопят в предсмертном ужасе, взывая о помощи к своим протекторам.

Это вопль и был нужен карриксам.

* * *

– Отвратительное ощущение, – сказала Дерван. – А тебе как?

Рикар не отрывался от экрана Ваудаи, пытаясь сменить изображение. Он много дней наблюдал за манипуляциями огромного слизня, но так и не разобрался в управлении. Настоящая головоломка.

– Не знаю, что ты чувствуешь.

– Все происходит само собой, а тебя просто несет по течению. Тебя, меня, твоих друзей, моих. Хоть бы знать, что это за война. Я умираю с каждым выдохом в этих чертовых норах.

Рикар провел пальцем под экраном, и изображение дрогнуло. Оглянувшись на Дерван, он уловил боковым зрением точки, невидимые при прямом взгляде. Приняв его ухмылку за осуждение, она насупилась.

– Просто я кое-что смекнул. – Он снова повернулся к экрану. Теперь, зная, куда смотреть... – Я тебя понял, только, по-моему, так бывает всегда. Мой дед сражался в Мариангуле против Итцибанской общины. Служил стрелком в группе захвата, они все время были в пути. Однажды они приручили мышку. Нашли ее в живом уголке эвакуированной школы. В клетке она умерла бы с голоду, вот они ее и забрали. И какое-то время баловали. Мы теперь вроде той мышки – любимчики стрелковой команды. Куда они, туда и мы.

И правда, точки. Если знать, можно их различить. Выбрав и передвинув одну из них, он развернул изображение на экране.

– Девчонкой я нашла в школьном транспорте муравья, – сказала Дерван. Обычно на каждую историю Рикара она отвечала своей собственной, будто не желала уступить в состязании. – Не знаю, как он туда попал, но по окну полз большой черный муравей. Я испугалась, что он меня укусит, открыла окно и выдула его наружу. Знаешь, теперь я представляю, что́ он тогда чувствовал. Маленький муравьишка ползет по своим муравьиным делам, и вдруг мир вокруг него опрокидывается. Нет ни муравейника, ни твоих дружков, ни царицы – ты оказался в совершенно другом мире, о котором и знать не знал. И какая-то девчонка сдувает тебя за окно. Интересно, что сталось с тем малышом.

– Э-э, он погиб, – отозвался Рикар. – Наверняка.

Экран всхлипнул, картинка поменялась. На месте схематичного рисунка системы появилось изображение зелено-голубой планеты в кружеве белых облаков. Область в форме полумесяца была освещена солнцем, три четверти поверхности оставались темными. Нет, не так. Очертания незнакомых материков на ночной стороне сверкали золотыми и белыми кляксами света, соединялись линиями – словно нервные узлы тянулись друг к другу в темноте.

– Это?.. – начала Дерван.

– Похоже на городские огни. По-моему, это города.

– Господи, красиво-то как, – проговорила она. – Как думаешь, мы тоже были такими? Наш Анджиин тоже светился вот так?

– Я видел снимки со спутников – ровно то же самое, – ответил Рикар, но под ложечкой у него что-то зашевелилось. Словно он уголком глаза заглянул в будущее, и ему там не понравилось. Словно он пытался плыть против течения времени.

Будоны Лууса запели.

* * *

Первым признаком успеха стало нарастание фонового излучения в четырех точках системы – знакомая геометрия позиций, характерная для врага. Через час из дыр в пространстве-времени, используемом врагом вместо чистого асимметричного пространства, стал выходить вражеский флот. Тысячи разнообразных глаз и датчиков впились в корабли, выплескивавшиеся в реальность, начали классифицировать их и сравнивать с теми, что были известны по прежним конфликтам: вооружение, слабые места, виды вражеских животных, из которых состояли команды на аналогичных судах. Сам темный враг мог обнаружиться на одном из кораблей или не обнаружиться ни на одном из них, но библиотекарь ожидал, что искусные военачальники будут активно участвовать в этом столкновении. Его дактилю выпала честь давить на пылающий передний край, там, где враг был насторожен и возбужден в наибольшей степени.

В течение часа покоритель-библиотекарь убедился, что врагу удалось стянуть к Джурупу дополнительные силы. Числа рассказали ему обо всем еще до поступления подробного отчета. Если бы эти корабли вернулись для защиты или уничтожения оставленного позади флагмана, их было бы меньше. Как и ожидалось, враг стремился в первую очередь сберечь население планеты. Или, в случае неудачи, отомстить за его гибель.

Вырвавшись в нормальное пространство, вражеские корабли сразу же пошли в атаку. На таких расстояниях поля были неэффективны, и все же их включили. Так же поступали и другие животные – родители преждевременно вступали в бой, отвлекая внимание хищника от беззащитных детенышей. Даже нанесенный на локальном максимуме удар достигнет цели лишь через несколько часов, а к тому времени корабли карриксов переместятся. Игнорировать атаку карриксы не могли, но больших опасений она не внушала.

Стратегический полуразум обратил внимание библиотекаря на дальнюю сторону местного солнца и еще одну сферу пространства, которая активировалась. Геометрия вражеских позиций усложнялась. Ожидалось прибытие еще двух группировок. Всего же при таком расположении сил их могло насчитываться до шести.

Враг приобрел немалую силу, но это проистекало от страха и отчаяния.

Стратегический полуразум учел новую информацию, однако покоритель-библиотекарь уже произвел собственные вычисления. Корабли карриксов ускорили продвижение к планете. Дрожавшие в их чревах узлы затихли, лишившись питательных веществ и стимуляторов. На сей раз в них не было надобности. Речь шла не о захвате трофея, а о лишении противника ресурсов.

Дактиль вновь разделился, когда покоритель-библиотекарь составил доклад и приказал привести сарен-хунда в боевую готовность. В случае уничтожения его дактиля большую часть сил отведут в асимметричное пространство, а те, которые не удастся передвинуть туда, будут уничтожены, чтобы они не достались бессмертному врагу.

Но только в случае необходимости. Бой едва начался. До смерти еще многое можно успеть. Подготовка теперь сводилась к гигиеническим процедурам.

Дактиль полностью переключил свое внимание на вражескую планету, с которой взлетали сотни мелких кораблей и ракет. Подавители полей уже проникали в ее атмосферу.

В сражении была своя красота. Складывалась и разрушалась симметрия построений, время, свет, взаимодействие материи и энергии превращали сложные формы в бесконечно простые – мыслящие организмы становились пеплом.

Покоритель-библиотекарь вызвал старшего покорителя и подождал, пока неуклюжий, со шрамами на конечностях солдат не распластается перед ним.

– Готовь оружие для атаки с большого расстояния, – прострекотал и проворковал библиотекарь. – Мы не нуждаемся в пленниках и не станем их брать.

* * *

Рикар поздравил себя. Он в какой-то мере привык к атакам врага. Перепады гравитации, цветовые вспышки, воспринимавшиеся, похоже, не глазами, скрип и стоны корпуса, писк и чириканье будонов... Все это было неприятно, вызывало легкую тошноту, но уже не пробирало так глубоко. Он даже поел немного кашицы из автомата.

К тому же он проходил через это раньше и остался жив. Да, рассудок говорил: нет никаких гарантий, что так будет и впредь. Но древние инстинкты примата уверяли: то, что не убило его в прошлый раз, скорее всего, безвредно. Поразительно, к чему только не привыкает человек! Рикар надеялся, что Кампар не попал под обстрел там, куда загнали его и Гхати. Впрочем, война есть война.

– Мне не взял? – спросила Дерван, кивнув на его миску.

– Нет.

Она помрачнела и все же села рядом. Тактический экран был единственным развлечением, а Рикар сейчас не смог бы ни уснуть, ни заняться разминкой или мелкими умственными головоломками, которые решал, чтобы не свихнуться. Это потом. Когда Дерван, как он надеялся, уйдет в свою камеру. Он зачерпнул пальцами кашу и попытался – безуспешно – внушить себе, что текстура радует нёбо, а по вкусу пища напоминает миндаль.

– О, что это? – Дерван склонилась к экрану. – Там что-то происходит.

– Посторонись-ка, дай другим посмотреть.

Почти вся планета теперь скрывалась в ночной тени. Незнакомые континенты выглядели огненным кружевом между темными чужими морями. Рикар не знал, кто там ходит, летает или ползает под уличными фонарями, лишь предполагая, хоть и не без основания, что они видят мир в том же спектре – и все же ему представлялась знакомая картина: мужчины и женщины, родители и дети, молодежь и старики. Кафе, книжные магазины, рыночки, где продают чай, кофе, пирожные. Ему представлялись миллионы глаз, устремленные на него. Он не хотел вспоминать о страхе и растерянности, которые испытывал в прошлом, но все же вспоминал о них.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы найти то, о чем говорила Дерван: цветной лоскуток на северном полюсе спящего мира, менявший цвет: коралловый, розовый, зеленый, золотой. Свет плясал, как полярное сияние, набирал силу, ширился.

– Как по-твоему, что это? – спросила Дерван, но, судя по ее звенящему голосу, она уже поняла.

Хоровод красок ширился, постепенно захватывая темную поверхность суши. По его краям городские огни тускнели, сливаясь в сплошные пятна. Становились багровыми, как окутанный дымом костер. Корабль дрожал. В кожу впились тысячи невидимых коготков – то ли отзвук переполнения, то ли что-то другое, родившееся внутри его существа.

Смертоносное сияние распространялось и разгоралось. На экране его продвижение выглядело медленным, словно то была встающая заря. Из глубины горла Дерван вырвался тихий звук – не всхлип и не что-либо другое. Каша в миске Рикара остыла и затвердела. Он очень хотел отвести взгляд, но все не отводил. На краю планеты обозначилась тонкая черта. Настоящий рассвет сменял фальшивую зарю, предвещая новый, совсем иной день. Там, где прошло сияние, не осталось ни зелени – на суше, ни синевы – на воде. Только медленные темные водовороты, светившиеся ярко-красным.

Дерван ударила кулаком по свечению на экране. Потом еще раз.

– Убери это. Убери! – взмолилась она, и Рикар выбрал одну из еле заметных точек. Появилось схематическое изображение системы: флот карриксов, планета, которую они изничтожали, беспомощные враги, спешившие со всех сторон, но опоздавшие.

Будоны, которые никогда не интересовались Ваудаи и его экраном, встревоженно уставились на двух людей, залопотали, забулькали, беседуя друг с другом. Стерегший двери мягкий лотарк смотрел вдаль. Корабль звенел и скрипел.

Рикар покачал головой.

– Знаешь... – проговорил он. – Хотя и не без труда, я справился. Пришлось занимать голову всяким дерьмом, которое сгружает нам Алькор, зато у меня получилось. На какое-то время.

– Что получилось?

– Забыть, – сказал Рикар. – Я заставил себя забыть, кто такие карриксы.

– А теперь?

– А теперь я вспомнил, зачем заставлял себя об этом забыть.

27

Дафид не помнил, как хоронили мать. А должен был помнить – ему уже исполнилось тринадцать. Она была для него россыпью живых картинок. Вот он орет, а она смеется – к ним в дом забрела чужая собака. Вот они сидят на лавочке у фонтана галлантистской церкви – ноги Дафида еще не достают до земли. Вот они с отцом ссорятся, и мать улыбается, желая показать, что ссоры нет. Он помнил, как тетя Доринда сообщила о ее смерти, как он испытал гнев, горе и облегчение: она больше не страдает. Все это он мог извлечь из себя и разложить, как распечатанные картинки. А от ее похорон картинок не осталось.

Сидя на поминках Тоннера Фрейса, он спрашивал себя: вдруг провал в памяти говорит о том, что все прошло безболезненно? Он не запомнил входивших в комнату людей, потому что отвлекся на их рассказы и шутки. Или его там вообще не было. Правда, он помнил, как тетя Доринда потом везла его домой на машине, объясняла, что надо свыкнуться со смертью матери, и обещала помогать. И как она купила ему мороженое. Все, что было до похорон и что после них, – и пустота на месте самого события.

Дафид не сомневался в том, что похороны Тоннера он запомнит.

– Я узнал его только здесь, – говорил Бран, глядя куда-то над головами собравшихся. – Но, скажу вам, за то время, что я с ним работал, я не знавал человека лучше, умнее, добрее Тоннера!

Дафид поерзал на стуле, сохраняя торжественный и серьезный вид. Церемония проходила в общем зале, где они ели, проводили религиозные службы и собрания. Благодаря усилиям Корхема, это помещение могло служить самым разным целям. Дафид отметил про себя, что надо его похвалить. Фарад Морс – тот, кто замещал Джеллита, пока шпион копался в архиве карриксов, – мог заменить покойного на какое-то время. Тем не менее Дафид беспокоился, что перестановка замедлит ход исследований. Приходилось угождать Экур-Ткалалу и громаде Каррикса, чтобы те продолжали вкладываться в их долю. Все потеряет смысл, если они лишатся поддержки Совран.

Сидевшая рядом Ууя Томос дотянулась до Дафида и ущипнула за ляжку, вернув его к действительности в тот момент, когда Бран сошел с возвышения. Дафид пропустил окончание его речи и не знал, как ее встретили. Подошла его очередь.

– Спасибо, – шепнул он, и Ууя ответила кивком. Выходя вперед, он чувствовал на себе взгляды собравшихся. Множество людей и несколько мягких лотарков. И один рак-хунд, занявший место убитого сородича. Дафид развернул составленную для него Ууей речь.

– Похороны – это всегда плохо, – заговорил он. – Это значит, что случилось несчастье. Мы потеряли одного из нас. Но я вспоминаю обо всех прежних потерях, о том, сколько народа погибло при захвате Анджиина – был ли у нас случай собраться, чтобы погоревать о той утрате? До нападения в моей научной группе работало восемь человек. Я их уважал. Некоторых любил. Пятерых уже нет в живых. Здесь каждый потерял кого-нибудь, а нам, занятым выживанием, некогда было горевать. Я уже не говорю о том, чего еще мы лишились. Дома, семьи. Веры в то, что мы управляем своей судьбой. Все это у нас отняли. Мы не помянули ушедших. А наверное, надо было помянуть.

Все лица обратились к нему. Кое-кто плакал. Несколько человек кивали. Большинство просто смотрели. Странно было, находясь в центре внимания, оставаться таким одиноким. Дафид откашлялся.

– Тоннер был блестящим ученым...

* * *

После церемонии Дафид отошел к стоявшей в сторонке Ууе Томос. Она разговаривала, улыбаясь, с лысым мужчиной из группы Бастьена Корхема. Помещение полнилось голосами, люди собирались в кучки, продлевая закончившиеся поминки. Увидев Дафида, лысый кивнул – скорее даже поклонился – и с извинением отошел.

– По-моему, все прошло хорошо, – все еще улыбаясь, заметила Ууя Томос. – Для такого дела.

– Вы прекрасно поработали.

Старуха пожала плечами:

– Это неплохой способ отвлечь внимание от смерти Фрейса – переключить внимание на остальных погибших. Пусть каждый подумает о себе и своей душе. И я считаю, что не так уж сильно замаралась, помогая вам умолчать о том, о чем вы не хотите говорить.

Корхем и двое его людей уже разбирали помост. Скоро общий зал примет обычный вид и, может быть, идущие сейчас разговоры закончатся в новой обстановке. Это попахивало какой-то метафорой. Дафид обвел помещение взглядом; с полдюжины человек отвернулись, пряча глаза. Делали вид, будто вовсе за ним не следили.

– Я понимаю, что это паранойя, – сказал он, – но мне иногда кажется, что все они меня ненавидят.

Старуха рассмеялась:

– Правда – не паранойя. Ненавидят. Как же иначе? Они ненавидят карриксов, а вы – кнут карриксов. Все мерзости, все указания проходят через вас. И Андермус тоже ненавидят. Она любит структуру и порядок, а не людей. Недолюбливают и Корхема, но тот хотя бы обаятелен и приносит людям пользу.

– А вас?

– Меня любят.

Ему показалось, что она улыбается вполне искренне.

– Однако вы сейчас разговариваете со мной...

– Приходится. Все знают, что я хотела самоустраниться, а вы не позволили. И не смотрите так. Это правда. А представление о прошлом еще изменится. Может, не при вашей жизни и не так, как вам бы хотелось, но герои и злодеи в истории то и дело меняются местами. Взять хотя бы вашего друга Тоннера. Он был очень умным человеком с очень узким взглядом на мир, а теперь он – широкая душа, добрый учитель, надежда и опора, тот, кто дает пищу и кров. А скоро появятся детишки.

– Пусть эта честь достанется ему, мне плевать.

– Правда? Вот и хорошо, – сказала она и повернулась к окну. – Джеллита Коула не было.

Дафид развел руками – и, судя по лицу Ууи Томос, чем-то выдал себя. Шпион не показывался на людях со дня смерти Тоннера. С того дня, когда Глубокий лотарк известил о своем существовании. С того дня, когда Джеллит его обнимал. Да, Ууя права. С этим надо что-то делать.

– Он занят, – сказал Дафид. – Особое задание.

– Мне не рассказывайте. Я не желаю об этом знать. Но люди все замечают.

– Буду иметь в виду, – сказал Дафид и отошел.

Толпа, поредевшая после церемонии, раздавалась перед ним – так овцы шарахаются от волка. Он вышел за арку в коридор, который вел к его камере, к его саду, к его тюрьме внутри тюрьмы. Там он остановился и заставил себя свернуть к камере Джеллита. К шпиону. Занозу лучше выдернуть сразу, пока ты не забыл о ней.

Новый рак-хунд пристроился сзади, постукивая по полу лапами-ножами. Дафид задумался: знает ли он о том, кого заменил? Способны ли рак-хунды переживать из-за подобных вещей? Может, в одном из уголков мира-дворца собрались рак-хунды, чтобы поговорить об утраченном друге. Камень, лежавший в груди, тяготил его, отнимал силы. Сон не помогал.

На ходу думалось легче. Как будто ритм шагов устанавливал в мозгу простой порядок – одна нога, другая нога, – и к нему пристраивалось все остальное.

Беседы с Глубоким лотарком были неспешными и странными. К нему каждый раз являлся другой лотарк, но разговор всегда начинался там, где прервался. Лотарки не разговаривали ни с ним, ни со стражниками. Попросив держать в тайне странную вторую сущность лотарков, Глубокий лотарк больше ни о чем его не просил. Дафида беспокоила удивительная односторонность этого тайного союза.

Был также шпион с его архивом. И было растущее подозрение: пользуясь двумя источниками информации о структуре и истории империи карриксов, он поймет, как разрушить ее, предварительно убив Совран. Дафиду приходилось за уши оттягивать себя от этой мысли, нарочно в ней сомневаться – иначе он проваливался в грезы о сражениях и мести, а потом обнаруживал, что потратил много часов, не сделав ничего путного.

– Гм, прошу прощения... – Бран нагнал его рысцой. – Можно вас на минутку?

Подавив раздражение, Дафид улыбнулся ему. Бран стал для него новым Тоннером.

– Конечно. Что-то хотели?

Он не останавливался. Если Брану нужно побеседовать, пусть говорит на ходу.

– Я теперь во главе группы, – сказал Бран, – и я, гм... говорил с людьми. Вся команда в шоке из-за Тоннера.

– Да, это был тяжелый удар, – согласился Дафид.

Бран поднял палец, будто заявляя новую мысль.

– Верно! Именно так. Тяжелый удар. И люди, видите ли, еще не оправились. Нам надо продолжать работу. Все работы, не только по трансляции белков. Надо вытянуть всех этих малышей. А между тем все в напряжении, никто не спит. Всех терзают, э-э, мысли о гибели Тоннера. Всех, даже меня.

– И меня тоже.

– Хорошо, тогда вы поймете, почему нам надо... – Он сглотнул слюну и оглянулся на рак-хунда, не отстававшего от них. Подавшись поближе к Дафиду, он тихо проговорил: – Вы поймете, почему вы должны избавить нас от этих инопланетников. Пока они стоят над душой, работа не идет.

Дафид замедлил шаг, а потом и остановился. Бран стоял, опустив руки, угрюмо хмурился. Дафид впервые заметил, какой он рослый.

– Работа не идет?

– Тоннер был славным парнем, но он из правления. В профсоюз не входил. А я входил, я был организатором. Команда долго терпела, но больше не может. Да, нам ни к чему эта ножелапая зверюга. Ни к чему, чтобы мягкие лотарки лезли в наши дела. Наше рабочее место – наше, оно должно быть безопасным, без этого мы ничего не сделаем. – Дафид выдал улыбку, в которой читалось недоверчивое изумление. Бран мотнул головой. – Извините, босс, но дело нешуточное. Детей мы сохраним, но трансляция трав прекратилась. А когда ребятишки выйдут из пробирок и научатся дышать сами, мы и с ними перестанем возиться. Не исполните наших требований – не будет работы. Понимаю, это, наверное, уж слишком, но если мы за себя не постоим, все останется как было.

– Карриксы нас перебьют, – медленно заговорил Дафид. – Сочтут, что мы больше ни на что не годны, и прикончат нас.

– Конечно, они так говорят. Может, это правда, а может, и нет. Но мы им нужны. А раз нужны, значит нам есть на что давить. Хотят от нас работы? Прекрасно. Ну а мы хотим от них вот этого. И от вас, при всем уважении. Уберутся эти инопланетники – мы вернемся к работе. Но не раньше.

Он совсем не разбирался в положении дел, и Дафиду стало дурно. Бран выпятил подбородок и расправил плечи, демонстрируя решимость. Может, он и вправду был хорошим переговорщиком – раньше, когда требования не подавались на острие ножа.

– Не... – начал Дафид и остановился, чтобы подавить рвавший изнутри вопль. – Не предпринимайте пока ничего. Дайте мне поговорить с библиотекарем. Я посмотрю, что можно сделать.

Бран хмыкнул в знак согласия:

– Я передам команде, но как они проголосуют, не могу сказать. Сделайте для нас все возможное, прошу вас. Люди у нас хорошие, но зубастые.

Уходя, Бран держался победителем. Проголосуют... Как будто чей-нибудь голос что-нибудь значит. Дафид умилился бы его наивности, не будь она такой глупой и опасной. Мысленно причислив остановку работ к угрозам их существованию, Дафид поспешил дальше.

У двери Джеллита он знаком велел рак-хунду встать на страже и постучался. За дверью слышался шорох, но Джеллит не отозвался.

– Джеллит? Это я. Ты здесь? Все хорошо?

Минутное молчание. Дафид неуверенно потрогал защелку. Входить без спроса или нет? Если что-то не так, новому стражу лучше об этом не знать. Но и оставить шпиона без помощи он тоже не мог. Дверь открылась внутрь, он увидел комнату – постель, душ, стол – но не ее обитателя.

Дафид шагнул за порог. Илси Янин закрыла за ним дверь.

С волосами вышла ошибка – они оказались темнее, чем были, ключицы выглядели по-другому, но это была Илси. Отступив на шаг, она прикрылась руками и попробовала улыбнуться. Одна ямочка на левой щеке, две на правой. В комнате дышалось так же, как на горной вершине. Чтобы не закружилась голова, Дафид стал втягивать в себя воздух большими порциями.

– Что это? – выдавил он.

– Я поняла, что ты меня не видишь. И поняла, отчего ты меня не видишь, поэтому... – Она указала на свое тело, от лодыжек до макушки и обратно. – Поэтому я и сделалась видимой. Я всегда здесь была, Дафид. Такая же, как раньше.

– Только еще и с Джеллитом.

– Да, он тоже здесь. Изменение заняло больше времени, чем я думала, и потребовало много энергии... Придется пока что брать добавки к обеду. Но все наладится.

– Тебя кто-нибудь видел? – Он опустился на край кровати. – Ты ведь не выходила из комнаты?

– Пока нет. Но я все продумала. Мы все устроим. Скажем, что карриксы забрали меня, считая мертвой, и оживили во время экспериментов над другими видами. Вернули меня в мир.

– Из мертвых?

Она пожала плечами:

– Совсем мертвой я не была. Структуры мозга сохранились. Разложение не началось, так что почему бы и нет. Пусть это неправда, но они тут проделывали и не такое. А я – вот она. Если меня начнут расспрашивать, я отвечу. Вот я, а вот объяснение, как я сюда попала. Что не так?

– А карриксы?

– Им нет дела. – Она шагнула к нему. – Мы для них – стадо, которое ведешь ты. Одним больше, одним меньше, карриксы ничего не заметят, если ты не доложишь. А насчет Джеллита... скажем, что его отослали куда-то на край вселенной. Я смогу давать ответы за него. Если ему надо будет показаться, предупреди меня за несколько дней. – Она тронула Дафида за плечо. – Мы это устроим. Будет не совсем так, как было, но хоть что-то.

Дафид потянул ее к себе и усадил рядом с собой. Рука шпиона обняла его за плечи, но он, взявшись за запястье, отвел ее. Никогда не унимавшаяся буря в душе превратилась в ураган. Его тянуло разом в десять сторон. Он долго не мог подыскать слов.

– Ты не понимаешь, – сказал он.

– Объясни, – ответило то, что облеклось в кожу Илси, и улыбнулось.

– Я не мог с тобой спать не потому, что ты выглядел как Джеллит, – сказал он, сдерживая ярость. – И даже не потому, что ты раньше не рассказывал мне всего. Мне плевать, что ты говоришь и какое тело носишь.

Рой хмуро смотрел на него. Морщинка между бровями Илси, обиженный изгиб ее прекрасных губ.

– В чем же дело?

– Теперь я знаю, что ты убил моих друзей.

– Дафид...

– Мы нужны друг другу, это ясно. Но если бы не война с общим врагом – если бы я сомневался, что без тебя нам его не победить, – я бы нашел способ уничтожить тебя за все твои дела.

– Они не умерли, – сказала Илси. – Илси не умерла. Я здесь. Спрашивай. Спрашивай о чем угодно. Это я.

Илси знакомым движением протянула руки, ожидая его ответа. Как жутко было снова видеть этот жест. Узнавать его. Он чувствовал ее запах – такой же, как у Илси. Волосы ниспадали на плечи, как всегда, хотя и сменили цвет, ключицы были слегка не такими, как надо. Тело потянулось к ней, хотя от мысли о сближении его тошнило.

– У роя нет личности, – сказала она. – Рой – не живое существо. Это скопление механизмов. Техника. Техника не имеет личности. Все, что я есть, все, что во мне есть, – это они.

– Однако ты зовешь себя «я».

Илси поморщилась:

– Язык к такому не приспособлен. Тут я не виновата. – Она засмеялась, лицо немного смягчилось. – Не знаю, как лучше объяснить.

– Ты – не они. Не Джеллит, не Илси, не та девушка...

– Эмир.

– Не Эмир. Они такими не были. Ты взял от них кое-что, но ты – не они. Их здесь нет. Только ты.

– Нет никакого «меня». Только они. Я думала, ты поймешь. – Она сердито утерла глаза тыльной стороной ладони. – Я и тебя могла бы захватить. Бросить Джеллита и занять твое тело. Я могу.

– Не станешь.

– Потому что я тебя люблю.

– Потому что тебе нужно прятаться, а я для этого – самое неподходящее место.

Он встал и, когда шпион протянул к нему руку, напряг все свои силы, чтобы не отбросить ее.

– Дафид...

– Найди меня, когда приведешь это в порядок, – сказал он, махнув рукой на ее новое тело. – Кое-что случилось, у нас есть работа.

* * *

Рой сидит. Он ощущает слабые вибрации от удаляющихся шагов в коридоре, потом их заглушает нестройный перестук ног рак-хунда. Комнату заполняет облако феромонов, они пахнут, как измочаленный дождем праздничный плакат. Рой втягивает сложные молекулы и плачет.

«Глупо, – говорит Джеллит. – Охрененно глупо. Ты сам должен был понять, что ничего не выйдет. Не знаю, от кого из нас ты набрался этой дури, но она в тебе засела».

Остальные молчат, хотя в Илси рой ощущает нечто вроде сочувствия. Он глотает слюну, встает и идет к зеркалу. Он надеялся, что Дафид обрадуется. Что не удавшийся в прошлый раз поцелуй теперь случится. Разочарование имеет горький привкус унижения.

Из зеркала смотрит знакомое лицо. Расстояние между глазами чуть больше средней для этого вида величины. Переносица изящная, длинная. Возвращается ужас – пришедший извне, не свойственный ему изначально. Рой не имеет «я», способного чем-либо владеть. Он состоит из воспоминаний и мгновений, из импульсов и связей, вложенных в него другими, из чужих голосов. У него нет своего голоса, нет центра, который бы составлял его чистое, полное «я».

«Я – это не то, – подает голос Илси, и рой ощущает смятение. Илси тоже ощущает его, потому что они теперь – одно. Рой чувствует, как Илси с трудом подбирает слова, потом чувствует, как она их находит. – Мы все состоим из голосов и старых, непреднамеренно установленных связей. Заходи. Войди внутрь. Смотри».

Илси открывается, и рой влетает в нее так, как ни разу не пробовал влетать прежде – не было нужды. Он не вспоминает Илси, а вселяется в нее со всей полнотой, на какую способен. Начинает жить в ней. Несмотря на начавшийся распад, он теперь воспринимает Илси по-другому, взирая на нее не как захватчик, воспользовавшийся ее воспоминаниями, а так, как она сама взирала на себя. Он слышит перекличку славословий и упреков, обращенных к себе, он чувствует стыд, гордость, вдохновение, беспокойство. Он перенял все это от нее, но те воспоминания были давними. Из детства Илси. Республика Илси начала разваливаться задолго до появления роя. Там, где он искал одного – неподвижной срединной точки, составляющей Илси Аннализу Янин, – рой находит сложность. Хаос. Не один голос, а нестройный хор перекрикивающих друг друга голосов.

Женщина в зеркале выглядит ошеломленной.

Рой меняет свое внутреннее строение. Он находит Джеллита, в котором тоже ощущает конфликты и разногласия. Иная структура, иной оттенок, но та же множественность. От Эмир осталось немного, так что рою трудно судить. Но сущность, душа, тот неделимый атом, что составляет каждого из них, неуловим, как знойное марево.

– Вас здесь действительно нет, – произносит он вслух, вздрагивая от собственного голоса.

«Мы здесь, – отвечает Илси. – И были такими всегда. Мы – не то, что ты думал».

Джеллит огрызается: «Да что ты? Что, нам поплакать над учебником когнитивной нейрофизиологии для второго курса? Да, для единого „я“ нет опоры. И никогда не было. Охрененно старая новость. А все же, я бы сказал, мы хорошо поработали. Он сожрал всего троих – и разобрался во всей человеческой херне».

Рой наклоняется к зеркалу. Подносит палец к иллюзорному пальцу, протянувшемуся ему навстречу.

Совершается некий глубинный сдвиг.

* * *

Рой отходит от зеркала. Сердце бьется часто. Появилось предчувствие опасности, будто от внезапного шума, но шума не было. Ни взрывов, ни стука кулаком в дверь. Он оглядывает комнатушку, приближая свое восприятие к человеческому, но искать тут нечего. Все как раньше. И все другое. Изменился рой.

Он снова поворачивается к зеркалу. Работа по перестройке тела представляется чем-то совершенно новым – словно ты прошел по тропинке, а потом не можешь найти обратной дороги.

Он заглядывает в себя, ища Илси, и находит ее. Воспоминания и знания, наполнявшие ее жизнь. Манеру говорить, звучание голоса. Это осталось. Он обращается к Джеллиту, находит и его тоже. Ненависть Джеллита к рою, отчаяние после стольких потерь. Любовь к сестре и обида на нее. Все осталось прежним – и все полностью изменилось. Рой ждет, когда они заговорят. Ждет, что Джеллит заорет, а Илси станет его успокаивать, Эмир едко заметит: «Просто не верится, какой ты глупый», или «Попробуй быть помягче», или «Очень, очень неэтично».

Все это осталось на месте, все до мелочей, но теперь рой видит руку, управляющую марионетками, – и это его рука.

«Вот дерьмо, – думает рой, – Он прав. Их нет. Я – не они. Я их убил».

Это ужасно, но за ужасом стоит что-то еще. Что-то... радостное, мощное. Трепет, для которого нет слов.

Вернувшись к зеркалу, он видит в смотрящей на него женщине себя. Ее лицо – лицо роя. В общих чертах похоже на лицо Илси, но с изменениями, и дело не в форме и не в цвете.

Рой трогает свою щеку и ощущает кончиками пальцев гладкую кожу. Ощущает кости черепа. Тяжесть языка на нёбе. С цветом лица проще всего, и он меняет цвет лица – сперва светлее, потом темнее. Возвратить черты Джеллита теперь невозможно. Рой игнорирует плотные магнитные импульсы – невидимые сгустки информации, идущие через комнату. Он игнорирует пустоту и голод незагруженного желудка. Он меняет цвет глаз на светло-карий. На голубой. На зеленый. На серый. На темно-карий, почти черный.

Испытывая что-то вроде головокружения, рой начинает изменять кости и мягкие ткани, вылепливая себя, словно он сделан из воска, отыскивая свой настоящий облик. Настоящего себя.

28

– Работай эффективнее. Без перерывов на отдых, – сказал Ваудаи.

Кампар накрыл лоб ладонью, в который раз машинально пытаясь утереть пот сквозь оболочку.

– А что, мы спешим?

Ваудаи помедлил с ответом, но совсем недолго.

– Да, мы спешим. Вражеские корабли приближаются к нам. У мяса на палочках ужасная память.

Гхати выключил горелку и нагнулся, разглядывая плоды своих трудов.

– Не слушай его, Ваудаи. Он шутит.

– О, – сказал Ваудаи и продолжил: – С чувством юмора у мяса на палочках не лучше. Вам повезло, что из вас получаются дельные придатки.

Вражеский корабль выглядел еще жутче теперь, когда они были на нем единственными живыми существами. В лучах рабочих фонарей, которыми они освещали бронированную дверь, коридор стал еще темнее. Даже идти по нему было страшно – появлялось зловещее чувство, что на месте десятков живых теперь оказались только двое людей и инопланетник. Тишину на корабле создавали вакуум и черные переводчики в ушах Кампара. Казалось, они попали в дом с привидениями.

– Пробил. – Гхати указал на дырочку шириной с большой палец – все, к чему привели их усилия. – Вижу насквозь. Значит, эта дверь толщиной с Кампара. И такая же непробиваемая, если не хуже.

– Эй!

– Защита, – произнес Ваудаи. – Это самая защищенная зона корабля.

– А дыра невелика, – продолжил Кампар. – Сменим настройки и попробуем ее расширить или начнем новую и попробуем соединить точки?

Гхати нахмурился:

– Я бы расширил ту, что есть. Вряд ли мы сумеем открыть дверь. Лучше проделать щель и протиснуться в нее – так мы быстрее вернемся к экспедиции.

– А если прорезать в двери проем поменьше?

– Пожалуй, но тогда придется работать с холодным металлом. А вокруг дыры сплав уже размягчился. Ты же знаешь, я был металлургом.

– Полагаюсь на твое мнение, – сказал Кампар.

– А ты и не вспомнил, да?

– Я обращал внимание на более обаятельные стороны твоей личности. Давай по очереди?

Гхати вручил ему пульт управления резаком, пошел к дальней переборке и прижался к ней спиной, сбрасывая излишки тепла. Кампар приставил режущий наконечник к краю крохотного отверстия и начал сначала. Поток тепловой энергии впился в металл двери, отколупывая по пылинке за раз, и дверь засветилась, став желтой, потом красной и, наконец, белой.

– Нельзя ли поскорее? – спросил Ваудаи. Даже в голосе полуразума прорезались жалобные нотки.

– Нет, – хором ответили Кампар и Гхати.

От расширяющегося отверстия отваливались все новые чешуйки. Кампар остановился и заглянул в него. За медленно угасавшим свечением раскаленного металла простиралась темнота. Но там был и свет. Мелкие сияющие точки, напомнившие ему о детских ночниках и ночных светильниках анджиинских лабораторий. Он снова взялся за горелку.

К тому времени как дыра расширилась до размеров кулака, он открыл удобный способ работы – приставить наконечник к краю отверстия, а когда металл раскалится добела, двигаться против часовой стрелки: так срезают кожуру с яблока. Скоро в дыре скопилось облачко отслоившихся чешуек.

– Поменяемся? – мягко предложил Гхати. От этой мягкости у Кампара заныло в руках и плечах, а лицо покрылось по́том там, куда он не доставал рукой.

– Не то чтобы я не хотел делиться игрушкой, – ответил он, – но я нашел способ...

– Я заметил, – сказал Гхати. – Отдохни минутку. Ты не обязан все брать на себя.

Эти слова больно ранили Кампара – Гхати не думал, что так выйдет. Кампар отплыл к дальней стене коридора. Плечи сводило, он не помнил, как долго работал у дыры. Увлекся и забыл о времени. Впрочем, они еще живы. Сражение пока идет не здесь. И то хлеб.

Они потратили несколько часов. А казалось, что несколько суток. Когда в отверстие уже можно было протиснуться, Гхати обрызгал края охладителем, и тут Ваудаи смел обоих с дороги. Его тело сплющилось, и он пробрался в темноту за дверью.

– Не терпится ему! – буркнул Гхати, следуя за ним.

– Космические слизняки – известные энтузиасты, – бросил в ответ Кампар, но Гхати уже продел руки в дыру, подтянулся и оказался в темноте с блестками. Прежде чем пуститься вдогонку, Кампар сунул в отверстие рабочий фонарь и захватил набор для взятия образцов.

Помещение на той стороне оказалось почти круглым, с двумя выступами – явно для рабочих мест. Огоньки, которые Кампар видел сквозь дыру, светились на клавишах управления и экранах, в остальном темных, бездействовавших. На полу валялось не меньше дюжины трупов – очевидно, их раскидало, когда звездолет кувыркался в пространстве.

Кампар подплыл к ним. Ближе всех лежала женщина – человек. Смерть разгладила морщины на лице, но он все же различил птичьи лапки в уголках глаз и смешливые складки у губ. Седые волосы стянуты в узел. На тренировочном костюме – надпись, которую Кампар не смог разобрать. Пустые полуоткрытые глаза, потемневший язык за идеально ровными белыми зубами.

Гхати завис рядом с ним. Тень от рабочего фонаря сдвинулась, и на мгновение показалось, что мертвая голова повернулась, но то была лишь иллюзия. Кампар оглядел остальные тела – других жертв войны.

– Это точно люди, – сказал Гхати. – Не говори, что это не люди.

– Да, она человек, – согласился Кампар. – А посмотри-ка вон туда.

Кроме мужчин и женщин, здесь были и мертвые инопланетяне. Серебристые конечности блестели на свету, как чешуя форели, сходясь в небольшом центральном узле. Что-то вроде осьминогов, только с пятью щупальцами.

– Видел их когда-нибудь? – спросил Гхати.

– Кажется, нет. Но война так грандиозна, а я так мало видел, что это ничего не значит.

– Домой мы вернемся с шикарным набором фактов для статьи по происхождению человеческой жизни на Анджиине, – сказал Гхати, в чьем взгляде читалось нечто вроде предостережения. Кампар кивнул. Разве карриксы не знают? Уму непостижимо.

Они еще с минуту парили над мертвецами, медленно, почти неуловимо сдвигаясь вперед.

– Придатки! – крикнул Ваудаи с другого конца помещения. Звук громко раздался в ушных динамиках. – Мне нужны разнородные пальцы. Быстро.

– Давай, – предложил Кампар. – А я возьму образцы. После этого убираемся отсюда.

– Неужто они не знают? – вслух спросил Гхати.

– Пальцы! – вопил Ваудаи.

Кампар взял руку Гхати и прижался к ней лицевой пластиной, раз уж нельзя было прижаться лбом к его лбу.

– Я возьму образцы, – повторил он. – А ты ступай.

Гхати отодвинулся.

Кампар открыл ящик для образцов. У него тряслись руки – то ли от страха, то ли от усталости, то ли от потрясения. Он достал пробирку и скальпель. На срезе с тыльной стороны ладони убитой женщины проступила кровь, разлетевшаяся замороженными красными хлопьями.

– Прошу прощения, сударыня, – проговорил Кампар, загоняя срез в пробирку и завинчивая колпачок. – Вовсе не хотел вас тревожить...

Труп не ответил, и Кампар издал смешок, в котором было очень мало веселья и много зарождавшейся паники.

Дальше лежал пятирукий инопланетянин. Поначалу Кампар не заметил на нем никакой одежды, хотя сложносоставные кольца у основания щупалец могли быть и естественной кератиновой раковиной, и искусственным приспособлением. Он попытался стянуть одно из них, в уверенности, что оно не срослось с кожей. Но оказалось, что пятирукий не меньше человека подвержен посмертному вздутию.

– Прости, – сказал Кампар. – Приношу глубокие извинения. При всем уважении...

Он вонзил скальпель в мягкую серебристую конечность. Упругая плоть еле подавалась, и резать, несмотря на чрезвычайную остроту лезвия, пришлось долго. Проступившая жидкость была прозрачной, как вода, и ее оказалось не так много, как ожидал Кампар. С отрезанного щупальца кольцо сошло легко. Он поднял его двумя пальцами и посмотрел на свет. Гхати и Ваудаи что-то обсуждали, но Кампар их не слушал. На внутренней стороне виднелись насечки, вроде маленьких клавиш. Значит, техника. Он опустил кольцо в мешочек для образцов, срезал клочок серебристой кожи и хрящевой ткани, поместил их в следующую пробирку.

Последнего он чуть не просмотрел.

Тело лежало в углу, где стена сходилась с палубой. Такой же пятирукий инопланетянин, только без серебристого покрытия. У этого недоставало двух конечностей, хотя от второй осталась культя, совершенно черная. Кампар решил было, что труп обгорел, как тот, что они нашли при первой вылазке. Но нет, тело не съежилось в огне и не пошло пузырями. Странно: силовое поле, обуглив одного солдата, не задело соседних...

Кампар подтянулся к черному изуродованному телу и потыкал его пальцем. Вакуумная оболочка притупляла осязание, но ему показалось, что и кожа у этого другая. Более жесткая и какая-то искусственная. Возможно, пятирукие так реагировали на ожог, однако эта особенность заслуживала внимания. Он достал еще одну пробирку и приставил скальпель к черной коже.

Разрезать ее не удалось. Кампар уперся в ближайший рабочий стол и налег всем своим весом, но лишь погнул лезвие. На черном теле осталась тонкая яркая полоска – и все.

– Что-то с чем-то, – проворчал Кампар.

Он попробовал новое лезвие – с тем же успехом. Наконец он соскреб несколько крошек с открытой раны на культе – размером с пылинку. И аккуратно пометил пробирку, чтобы не спутать ее с пустой.

– Я теперь знаю, – прокаркал Ваудаи. – У отказа была физическая причина.

– Ура? – спросил Кампар.

– Это важно для понимания мысли вражеских конструкторов, – сказал Ваудаи. – Кроме того, это означает, что они не смогли подорвать свой корабль на расстоянии, хотя, несомненно, попытаются это сделать. Потребуется прямой удар. Я разыскал все командные протоколы и записи переговоров, перевел информацию в портативную форму.

Гигантский слизень метнулся по полу, на котором остался отчетливый след единственной ноги, липнувшей к палубе.

– Погоди, так мы здесь закончили? – обрадовался Гхати.

– Карриксы известили меня, что будоны Лууса начали петь. Атака врага неизбежна. Я нахожу эти выходки однообразными и скучными.

– Скучными? – От злости Гхати сорвался на визг. – Вот как это у тебя называется?

Добравшись до отверстия, Ваудаи протиснулся наружу.

– Если они не хотят быть скучными, пусть хоть раз предпримут что-нибудь новое и интересное, – проговорил он. – Теперь принесите свои инструменты.

Кампар сложил в ящик пробирки, скребки, растворитель и единственный целый скальпель. Гхати плавал рядом.

– Мы обязательно выберемся.

– Конечно, – согласился Кампар.

Когда они протиснулись в комнату с пультами, та показалась им еще более зловещей. Знание о том, что за спиной у них трупы, заставило вспомнить детские страшилки о хватающих за ноги монстрах. Ваудаи уже удалялся по темному коридору в сторону шлюпки. Гхати направился вслед за ним, а Кампар слегка отстал. Рабочий фонарь в его руке отбрасывал длинные темные тени на стены и палубу под ногами. Он мельком оглянулся и посмотрел в непроглядный мрак. Если за ними гонятся, он об этом не узнает.

Раздался щелчок, включилось корабельное освещение, и ему полегчало. Полноспектровые потолочные лампы излучали теплый свет – в металлических коридорах словно засияло весеннее солнце. Контрольные лампочки у дверей зажглись оранжевым, перешедшим, по мере того как оживал корабль, в голубой, а потом в зеленый.

– Это мы? Из-за нас включился свет?

Немного обогнавший их Ваудаи взволнованно выписывал круги по палубе.

– Нет-нет-нет! В укрытие! Надо успеть в надежное укрытие!

– В чем дело? – спросил Кампар, но большой слизень уже свернул в боковой коридор. Его тело растягивалось в шнурок и вновь собиралось в ком со скоростью бегущего человека. Кампар старался не отставать, но в условиях невесомости, без опоры для ног и с риском неудержимо раскрутиться спешить было немыслимо. Гхати был проворнее – он оторвал подошвы от палубы и перелетал от стены к стене, продвигаясь вперед с каждым толчком ног. Ваудаи уже полз по новому коридору. Кажется – хотя Кампар и не был уверен – именно в нем они разворачивали сканирующий лист. Гхати сделал пируэт, подтянулся и ушел за поворот. Кампар попытался оторваться от палубы и взлететь, по его примеру, но перестарался и стукнулся макушкой о потолок.

От удара его отбросило, стены и палуба на миг уплыли вдаль. Сейчас он зависнет, не найдя опоры, и не сумеет убежать от опасности, предсказанной Ваудаи. Но центробежная сила, разбросавшая мертвецов, действовала и на живых – и вскоре Кампар продолжил двигаться вперед.

Пока он добирался до угла, Гхати успел открыть дверь – теперь Кампар не сомневался, что они сами закрыли ее после сканирования. Влажная полоска показывала, где прошел Ваудаи. Гхати протянул руку с растопыренными пальцами, Кампар устремился к ней. Что-то щекотало под кожей, словно там плавали пузырьки шампанского. Поймав Кампара, Гхати затянул его за дверь и тут же захлопнул ее.

Защелка не сработала, и дверь отошла внутрь. За ней было тесно от множества контейнеров, привинченных к палубе большими шестиугольными болтами, но для них троих места вполне хватало. В коридоре что-то ярко засияло, а потом он наполнился тошнотворным перламутровым свечением. Наушники дернулись и зашипели, будто от боли. Ваудаи всей тушей навалился на дверь, закрыл ее и припер.

– Сражение началось, – объявил он. – Целятся не в нас, но мы не имеем активной защиты. Мы должны ждать здесь, пока не снизится уровень энергии, иначе сгорим заживо.

– А мы не рассматривали преимуществ сгорания заживо? – поинтересовался Кампар. Гхати не выдержал:

– Хватит! Хватит шуточек! Брось притворяться, что тебе весело и все нормально. Ты едва остался жив. Только что. Если бы я опоздал на пару секунд и не поймал твою руку, если бы что-нибудь...

Кампар опустил взгляд. Если бы что-нибудь пошло чуть хуже, он бы сгорел, как те, кого они недавно видели в коридорах. Все его достижения, вся его борьба за жизнь навсегда остались бы на корабле с мертвой командой. Эта мысль четко оформилась в его голове, и тут же стало ясно, что разум категорически ее отвергает.

Ухватив Гхати за плечо, Кампар притянул его к себе и обнял. Гхати вцепился ему в бока, припал к нему, как к последнему поплавку в штормовом море. Между ними были ящик для образцов и вакуумная оболочка на телах, но это не притупило жадности в его руках и не уменьшило силы, с которой голова Гхати легла на плечо Кампара. Кампар ощущал под маской запах собственных слез; дыхательный аппарат гудел и пощелкивал, вытягивая избыток влаги.

– Все обойдется, – сказал Кампар.

– Не думаю.

– Если так, я рад, что был с тобой, Гхати. Очень, очень рад.

Гхати прижался к нему крепче, будто захотел, чтобы они стали единым существом. Будто они могли спасти друг друга.

Кампар ощутил перемену еще до того, как Гхати заговорил: легкое движение, словно тот вдруг отвлекся. Короткое мгновение.

– Что?.. – шепнул Гхати. И затем: – Что это?

– Не понял, ты о чем?

Гхати кончиком пальцев выбил на плече Кампара неровную, отрывистую дробь. Секундой позже Кампар осознал, что чувствует толчки и в боку. Короткие сильные удары исходили от ящика. Мужчины разомкнули объятия. Кампар открыл отделение с образцами.

Пылинки тела черного пятинога внутри пробирки сложились в подобие крошечного буравчика. И бились в стенку сосуда.

Они рвались на свободу. Кампар поднял пузырек над головой. Кончики пальцев по-прежнему ощущали бившееся в нем существо.

– Ваудаи?

Слизняк прилепился к стене у двери, которая теперь была закрыта.

– При текущем ходе боевых действий дальнейшая эвакуация будет чрезвычайно опасна. Наилучшая стратегия – остаться здесь до исхода боя.

– Нет, Ваудаи, посмотри сюда. Что это?

Не отрываясь от стены, Ваудаи протянулся к нему, словно широкий серый язык. Несколько секунд он подрагивал, не приближаясь к ярившемуся миниатюрному образцу и не отшатываясь от нее.

– Откуда это? – спросил он.

Кампар рассказал, как брал пробы с трупов и каким неподатливым оказалось то черное тело. Ваудаи выслушивал, не шевелясь, все подробности: белая линия от скальпеля, отсутствующие конечности, усилия, потребовавшиеся, чтобы наскрести хотя бы такую малость. Кампар говорил, а силовые поля бились о стены защищенной комнатки, как ветры – о башню маяка. На пиках энергии наушники Кампара шипели и неловко ворочались. Если бы он задумался о том, что творится снаружи, то наверняка рехнулся бы – и поэтому сосредоточился на докладе.

Дослушав, Ваудаи несколько секунд оставался на месте, потом отполз к стене.

– Бессмертный враг здесь, на одном корабле с нами. Не могу ничего сказать о его повреждениях, но, поскольку до включения корабля он бездействовал, полагаю, что они значительны. Это нам на руку.

– А он опасен? – спросил Гхати. По коже Ваудаи пробежала цветная рябь.

– Если бессмертный пробудился с приближением флота своих союзников, он, вполне возможно, попытается достать нас здесь. Мы ведь воюем на стороне его врага.

– Не достанет, пока в коридорах такой пожар, – сказал Гхати. – Или достанет?

– Уровень энергии по ходу сражения будет меняться. При низких значениях мы будем перемещаться от убежища к убежищу, пока не достигнем шлюпки, которую затем выведем из боя.

– Я думал, выходить очень опасно? – с сомнением в голосе спросил Гхати.

– Да.

– И все равно мы выйдем?

– Да.

– Вот дерьмо, – проворчал Кампар, запихивая буйствующую пробирку в ящик.

Еще несколько минут Ваудаи вспоминал, как устроен корабль и как выйти к пробоине, где ждала шлюпка: теперь она должна была не вернуть их на экспедиционный корабль, а унести в пустоту незнакомой системы – оставалось лишь надеяться, что там удастся выжить. Мысли Кампара метались, скакали, сбивались с пути. Вопрос жизни и смерти. Это он понимал, но не мог запомнить, как добраться до безопасного помещения: то ли два перекрестка и три двери, то ли две двери и три перекрестка. Из горла рвался хохот, сдержать его было непросто.

Гхати, видимо, заметил, что с ним не все ладно. Он взял его ладонь своими пальцами. Две руки отделялись друг от друга двумя вакуумными оболочками. И все же Кампар ухватился за него.

Образец постукивал в бок. Если бы Кампар не знал, то мог бы и не заметить. А так при каждом толчке ему казалось, что кто-то взводит курок.

– Мы договорились? – спросил Ваудаи, изложив свой план.

– Если все сводится к тому, что ты ведешь, а мы не отстаем, – да, – отозвался Кампар. – Идеальный договор.

– Если я убит?

– Я запомнил, – сказал Гхати, сжимая его пальцы. – Все нормально, я запомнил.

– Спасибо, – проговорил Кампар, задыхаясь от нахлынувшей благодарности.

– С этим погоди, – ответил Гхати. – Потом отблагодаришь.

Ваудаи придвинулся к закрытой двери.

– Интенсивность поля спадает. Недопустимо ждать, пока оно не исчезнет полностью. Там может быть неприятно.

– А есть уверенность, что новая вспышка не застанет нас на полпути?

– Нет, – сказал Ваудаи, – но вы будете рады услышать, что я больше не скучаю.

Он открыл дверь. Отвратительное свечение не погасло, но заметно ослабло. Кампар видел, как луч пробрался в убежище – вроде солнечного луча, проникающего сквозь жалюзи спальни. Только этот не стал зажигать летающие пылинки, а сердито заискрился. Поворачиваясь в такт медленному вращению корабля, он прошел по палубе, по ящикам, по потолку. Нет, ему не почудилось. Мерзкий убийственный луч действительно тускнел по мере движения. Кампар не знал, надо ли видеть в этом надежду или угрозу.

Ваудаи без лишних слов перевалился через порог и скрылся в коридоре. Гхати помедлил лишь долю секунды, проверяя, готов ли Кампар.

После отложившейся в памяти темноты коридор выглядел ярко освещенным. На свету они почувствовали себя голыми. Кампар отбросил мысль об этом и, перебирая руками по стене, двинулся вперед. Кожу щекотало – он убеждал себя, что это лишь пузырится пот под оболочкой и, отрываясь от кожи, теребит волоски на руках и ногах. Что это не силовое поле. Что невидимый луч его не изжарит. Что он не умирает. Пока еще нет.

Ваудаи растянул туловище, влип в стену и снова собрался в ком при следующем шаге. Добравшись до поворота, он скрылся, на мгновение опередив Кампара. Теперь, когда Кампар знал, что двери использовались людьми, это казалось очевидным. Правда, их пропорции немного отличались от знакомых ему по Анджиину. Свет был теплым, приятным человеческому глазу. Однако люди, жившие и работавшие в этих помещениях, были мертвы, ушли навсегда. Их жизни оборвались, а он ничем особенным от них не отличается. Он защищен ничуть не лучше. Ему обещано не больше жизни, чем им. И все же он еще жив. Жив.

– Мы приближаемся к защищенному помещению, – сообщил Ваудаи. – Плюс один перекресток.

– И две двери, – напомнил Гхати.

– Да, – сказал Ваудаи. – Хорошо запомнил. Ты не так несовершенен, как большинство особей твоего вида. Но поле только начинает усиливаться, пока что медленно. Если мы пройдем еще один коридор, то найдем второе укрытие и приблизимся к спасению.

– Двигай, – сказал Кампар. – Двигай без разговоров.

– Я решил, что надо спросить, из вежливости.

– Сзади что-то есть! – сказал Гхати. Кампар оглянулся. От дальнего конца коридора к ним плыло то самое существо. Щупальца извивались с пугающим изяществом, вращались, двигая тело. Но нехватка двух конечностей создавала впечатление неправильности, несбалансированности.

– Торопитесь! – взвизгнул слизень, хотя второе убежище было куда ближе к нему, чем преследователь. – Мы должны его обогнать.

От страха Кампар не рассчитал силы толчка и выплыл на середину коридора. Трехногое существо за его спиной расправило конечности, оттолкнулось от обеих стен и палубы и устремилось вперед, подрагивая щупальцами в пустоте позади себя. Ваудаи, который уже был у двери убежища, всем телом ударился о люк в надежде сбить замок. Вакуум коридора словно вскипел, Кампару почудилось, что все его мышцы подергиваются – словно крошечные электроды, числом в миллиард, откашливались перед смертоносным приступом. Мощь полей непрерывно возрастала.

Трехногий снова изготовился к толчку, но на этот раз привел в движение лишь два щупальца. Культя задергалась, зашевелилась, будто ее мучили фантомные боли, и существо полетело вперед под углом; центральная часть его тела в прыжке стукнулась о палубу. Гхати успел открыть люк, и Ваудаи пронесся через него. Кампар, влетавший в отверстие последним, задержался, чтобы оглянуться. Бессмертный враг пока что отказался от погони – он вскрывал первое убежище, то, куда они собирались вначале. Когда Кампар захлопнул люк и герметизировал его, аннигилирующие силовые волны уже шипели у него в ушах и вспыхивали где-то в глубине глаз.

Новое помещение, меньше первого, явно задумывалось как убежище для команды – но то, что их убило, нагрянуло так внезапно, что спастись никто не успел. Вдоль трех стен тянулись мягкие койки с широкими предохранительными ремнями из ткани. Шкафчик у четвертой стены был заперт, на нем виднелись яркие крупные буквы незнакомого алфавита. Гхати парил лицом вверх, сжимая руками горло. Его маска мутнела и очищалась с каждым вздохом. Ваудаи медленно двигался по кругу, то и дело меняя окраску.

– Он занял второе убежище, – сказал Кампар. – Похоже, ампутация конечностей сбила его с толку, но ему известно, что такое переполнение. Он все еще способен мыслить.

– Армия мертвых часто ведет себя вот так, – ответил Ваудаи. – Интересно наблюдать за ним воочию.

– Что будем делать? – спросил Гхати. – Если бы мы остановились там, где собирались, он сейчас был бы с нами. Нам от него не уйти. Или как? Ваудаи, мы можем от него сбежать?

– Я размышляю. Если вкратце, то нет, но я размышляю. Маловероятно, что мы станем двигаться быстрее него. Маловероятно, что мы окажемся сильнее, когда он нас догонит. Маловероятно, что мы получим доступ к оружию, которое даст нам преимущество. Оптимальная стратегия для нас – использовать свою численность.

– А я думал, нам не одолеть его в драке, – сказал Кампар.

– Когда уровень энергии снова понизится, нам придется выбрать разные пути эвакуации, – ответил слизень. – Он не сможет преследовать сразу троих. К тому времени как он выследит и убьет двух первых, один, возможно, достигнет шлюпки и спасется.

Кампар стал утирать пот со лба – безуспешно. Сейчас ему особенно хотелось сорвать маску, чтобы умереть с чистым лицом.

– Спасение в данном случае сводится к полету в самое пекло на беззащитном кораблике.

– Да, – согласился Ваудаи.

– Нет, – сказал Кампар.

– Нет?

– Нет. Раз уж надо умирать, я умру, не бросая друзей.

– Кампар, если есть шанс, пусть и крохотный... – заговорил Гхати.

– А шанс будет исчезающе малым, – поддержал его Ваудаи. – Даже если кто-либо из нас достигнет шлюпки, остальные наверняка умрут.

Кампар ощутил, как на него нисходит покой, и лишь затем понял откуда. Враг показал им, чего он боится. Не их. Кое-чего другого.

Он снял с плеча набор для взятия образцов. Гхати шевельнулся, углядев что-то в движениях Кампара, в том, как он держался. Забавно. По большому счету они пробыли вместе совсем недолго, но, как видно, Гхати изучил его настолько хорошо, что заметил перемену в сердцебиении.

– Составь мне маршрут, – попросил Кампар. – По коридорам и помещениям, где нет защиты. Лучше всего кольцевой. Когда прояснится, вы вдвоем останетесь здесь. А я поведу нашего нового дружка по кругу и постараюсь держать дистанцию. При удаче он окажется в ловушке, когда нахлынет новая волна переполнения. Тогда вы сможете остаться здесь. Если это сработает, дождетесь конца сражения.

Гхати скрестил руки на груди:

– А если нет?

– Придумаете еще что-нибудь, – отмахнулся от него Кампар. – У меня будет небольшая фора. Расстояние между укрытиями. А если он меня догонит, драка и возвращение займут какое-то время. Дело рискованное, не спорю. Но, по-моему, лучшего шанса не будет.

– Согласен, – поддержал его Ваудаи. – Хороший план. Карриксы нередко отмечают, что видам-клиентам свойственна отвага.

– Ура, – язвительно проговорил Кампар.

Гхати промолчал. Только посмотрел ему в глаза – и сразу отвел взгляд.

Кампар ждал у самого люка, сжимая и разжимая кулаки, радуясь чередованию напряжения и расслабления. Сияние померкнет, он тронется с места медленно, чтобы враг пошел за ним, а потом помчится со всех ног. Ваудаи составил для него маршрут: вперед, к носовой части до третьего перекрестка, затем налево, до второго, и снова налево, в длинный технический проход без дверей и перпендикулярных коридоров. Если он доберется до конца прохода, то опять повернет налево и пустится вперед, после чего окажется в коридоре и начнет новый круг. Столько кругов, сколько он сможет. Лучше не задумываться о том, чем это кончится.

– Эффект поля слабеет, – сообщил Ваудаи, хотя Кампару показалось, что стон в наушниках нисколько не изменился. – Тебе надо выйти.

И он вышел. В коридоре стало темнее. Как видно, при переполнении часть освещения отключилась, а оставшиеся лампы стали неравномерно мигать. Ваудаи закрыл за ним люк.

Кампару живо вспомнилась детская площадка перед церковью, куда ходила мать. Ему было одиннадцать, и девочка постарше принялась его подначивать: пробеги вокруг церкви, начиная с края площадки, и еще взрослые не должны заметить, что ты с нее ушел.

– Если попадешься, – вслух сказал он, – тебе крепко достанется.

Дальше по коридору открылся люк убежища, и из него вывалился черный. Он хлестнул щупальцами, нашарил стены и палубу, оттолкнулся от них. Кампар пустился наутек.

Оставшись один, без Гхати и Ваудаи, он почувствовал, как уходят сомнения, о которых Кампар даже не подозревал. Некого стало оберегать. Он никого не подведет, не оставит в беде. Только сейчас, нащупывая в мерцающем сумраке дверные проемы и совершая рывки, Кампар понял, что все это время прикрывал тылы. Теперь прикрывать стало некого, и он двигался проворнее и увереннее. Кампар не оглядывался назад, но случайные отсветы дважды бросали на палубу впереди него тени безумно бьющихся щупалец.

Перед перекрестком он развернулся ногами вперед, задумав удариться подошвами о стену и сменить направление движения. В стену он врежется так и так, но если тот не угадает...

Кампар оглядел уходивший назад коридор. Черный не отставал. Он тянулся руками к стенам, к палубе, к потолку. Неуклюжесть никуда не делась, но появилась отчаянная решимость. От него так и шибало недобрыми намерениями. Позади был не вражеский солдат и не животное, а живое воплощение враждебной силы, нацеленной только на него.

Он ударился о стену и отскочил, устремившись в новый коридор. Стена налетела на него, как идущий на скорости транспорт, но удар распределился по всему телу. Обошлось без переломов, насколько он мог судить. А трехрукий враг с разгона проскочил перекресток и был вынужден остановиться для разворота. К тому времени как он показался из-за угла, Кампар оторвался еще на десяток шагов. Дыхание выровнялось: два шага – вдох, два – выдох. Он всегда делал так на бегу. С каждым толчком в глаза лился пот со лба, но он не замечал жжения. Добравшись до служебного прохода, он подтянулся на ноющих руках и вплыл в коридор. Монстр уже настигал его, мышцы горели от усталости.

Это ненадолго. Хоть что-то хорошее: это ненадолго.

Кампаром двигал дикий животный страх. Когда закончится адреналин, или перенапряжется дыхательный аппарат, или враг дотянется до лодыжки и потянет его назад, на мгновение придет боль, а потом... потом будет то, что случается с душой, когда тело отказывает. Может быть, хаос, как во сне, когда мозг разом выбрасывает все накопленные в нем вещества. Или свет и умершие близкие, как обещали галлантисты. Или небытие, как до рождения. Кампар попробовал пробудить в себе любопытство. Попробовал заглянуть в ту неизбежную минуту.

Коридор замерцал. Возвращалось силовое переполнение, поджигая окружающий вакуум. Это сработает. Черный умрет, а Гхати и Ваудаи получат свой шанс. Большего он им дать не мог, но пусть они получат хотя бы это. Прощальный дар.

Он врезался в тупиковый конец прохода, не уследив за дорогой. Стена наскочила на него без предупреждения. Хрустнула ключица, а потом он почувствовал удар: враг. Одно щупальце обвило локти, другое обернулось вокруг правого бедра и сжало его, точно стальная лента. Еще что-то ударило в шею, и после секундной мучительной паники Кампар узнал культю. Тварь пыталась задушить его отсутствующей рукой.

Кампар рванулся в ту сторону, куда хотел двигаться раньше, только потому, что таков был план. Сияние вокруг них сгустилось, его пронзили раскаленные докрасна иглы, внутри тоже что-то горело.

Горел и враг. Он стал корчиться, ослабив хватку. Оба кубарем полетели в начало петли. До убежища Гхати и Ваудаи оставалось несколько дверей. Выйдя наружу, они найдут его тело. Кампар надеялся, что им будет не слишком тяжело увидеть его таким. Туман, заполнивший коридор, вызывал резь в глазах, двигаться сквозь него было больно, очень больно. Казалось, все распадается, окрашиваясь в золотой цвет.

Что-то его дернуло. Что-то выпустило. Кто-то вопил – и это был не он.

– Теперь перемести его в убежище, – сказал Ваудаи.

– А я что делаю? – ответил такой же невидимый Гхати. Кампар хотел задать вопрос, но выдавил из себя только тихий звериный стон. Зрение вернулось. Он был в том же убежище, что и в начале. Койки с ремнями. Его набор для взятия образцов. Открытый люк. В сиянии, состоящем не из одного лишь света, плавает трехрукий. Черное тело светится желтым, оранжевым, золотым. Сверкнула белая вспышка. Пока Ваудаи закрывал люк, Кампар нащупал свой набор. Все ткани, все сведения, собранные для карриксов. Вся работа, плата за которую – право на жизнь. Он выбросил все это в светящийся коридор, в разрушительное сияние.

Он хотел дышать, но вместо этого кричал от боли. Разум сверлило одно бесплотное ощущение: мне плохо, я болен. Кружилась голова. Тошнило. Горло распухло, не давая глотнуть.

– Ничего, – сказал Гхати.

«Я горю. Этот свет ядовит», – подумал Кампар, но среди издаваемых им звуков не было слов.

Что-то случилось со временем, и его кожа испустила крик. Вакуумная оболочка распалась, воздух коснулся обожженной кожи, причинив жгучую боль. Он не знал, как вернулся на экспедиционный корабль. Надсмотрщик-синен опрыскал чем-то его кожу, пошедшую пузырями, и боль притупилась, сведясь к простому «ужас как больно». Кампар хотел повернуть голову – и замер. Рядом был Ваудаи. И один из карриксов, упиравшийся боевыми конечностями в палубу.

Кампар понял, что вдыхает воздух. И что звуки, которые он слышит, – это обычные корабельные шумы. Голоса людей, будонов, карриксов. Гхати был рядом, не прикасаясь к нему, но здесь, с ним. Хотелось взять его за руку. Но от любого движения усилились бы боль и тошнота.

– Гхати?

– Я здесь. Здесь я.

– Что?..

– Ты вернулся с началом переполнения. Вас с врагом поджаривало. Мы оторвали тебя и затащили внутрь. Добро пожаловать.

– Бой?

– Карриксы победили. А у тебя после травмы неладно с мозгами. Мы с тобой повторяем все это в третий раз.

– О, – выдохнул Кампар. И потом: – Я умру.

– Все мы смертны, милый мой, – ответил Гхати. – Но не сейчас. Они говорят, что здесь мы закончили. Нас отправляют домой.

29

Большинство животных в системе Джурупа были уничтожены. Несколько тысяч укрылись в сложных, хорошо защищенных подземных структурах глубоко под поверхностью планеты, еще несколько сотен – в небольших сооружениях на других планетах системы и их спутниках. Однако миллиарды вымерли, и среди них были не только высокоразвитые животные. Вся экосистема главной планеты оказалась разрушена. Тем, кто остался, пришлось жить в разбитом вдребезги мире.

Для покорителя-библиотекаря третьего дактиля седьмого члена триста пятьдесят второго научного корпуса эта победа была почти что проходной. Бессмертный враг лишился одного из своих последних завоеваний. Его позиции в этой части галактики ослабли. Все это хорошо, но настоящей целью были те корабли, которые не успели защитить свой мирок и теперь неслись навстречу карриксам, чтобы отомстить.

Тактический полуразум выдал с полдюжины наиболее правдоподобных сценариев предстоящего столкновения. Те, в которых предлагалась тактика, сходная с примененной в системе Аштин-Ках – какой бы та ни была успешной, – представлялись наименее подходящими с учетом текущего положения флота. Устройство большинства приближавшихся кораблей было знакомо врагу, но три из них имели особенности, которых не встречалось раньше, а один – совершенно новую конструкцию. Принимая во внимание равенство сил, покоритель-библиотекарь не мог быть уверен ни в победе, ни в поражении и выбрал стратегию, подходящую для обоих случаев.

Эвакуацию ресурсов предполагалось осуществить лишь в случае поражения, но он решил, что будет полезно начать ее заранее. Речь шла не о солдатах, которым явно нашлось бы применение: он их оставил. А вот данные, хранившиеся в опустошенных мозгах сарен-хундов, прочих служебных животных и незадействованных узлах, следовало упаковать и направить на край системы для перехода в асимметричное пространство. В случае утраты его дактиля часть их удастся использовать повторно. А если враг решит изменить курс и перехватить их при отходе или ударить по ним, дактиль получит сведения о его возможностях и приоритетах – а это могло дать им фору в близившемся противостоянии.

Несомненно, такое решение было наилучшим, и за ним последовали соответствующие приказы.

* * *

В камере Рикара кто-то был. Примитивное, животное чувство чужого присутствия мгновенно выдернуло его из мертвого сна и привело в состояние боевой готовности. В освещенном проеме открытой двери маячил силуэт стражника-лотарка, но еще ближе – он-то и разбудил Рикара – стоял синен, с равнодушным пониманием взиравший на сжатые кулаки Рикара и разинутый для вопля рот.

– Ты сейчас выйдешь, чтобы готовиться к эвакуации.

– Я... что?

– Ты выходишь, – повторил синен, развернулся и потопал прочь. Мягкий лотарк остался, его черные глазки толком не видели ни Рикара, ни содержимого его комнаты. Хватало одного его присутствия. Иди сам, не то тебя приведут.

В коридоре звучали другие голоса – меньше всего было человеческих. Растерянный, испуганный шум. Мимо двери Рикара прошмыгнули три жукообразные существа, подгоняемые мягким лотарком.

– Нам дадут время поесть? – осведомился Рикар. Он храбрился. При таком стрессе не до еды.

Так или иначе, стражник качнул головой, а переводчик на его инструментальном поясе произнес: «Нет».

Когда Рикар в последний раз вышел из своей камеры, стражник за ним не пошел. Он выдвинулся в коридор и встал там – живой волнолом, не дававший пленникам карриксов слиться в единый поток. Несмотря на испуг от очередной перемены правил, Рикар ощущал любопытство. Что ни говори, карриксы еще не начали их убивать. Сойдет за надежду.

Волна тел вынесла Рикара в те части корабля, где он еще не бывал. Запах пропитанного благовониями свинарника здесь был гуще, а от жары, стоявшей в полутемных коридорах, по телу обильно тек пот. Вокруг него немузыкально чирикали и лопотали будоны.

– Что происходит? – спросила догнавшая его Дерван. – Куда нас ведут?

– Тот, который заходил за мной, сказал, что корабль эвакуируют.

Дерван округлила глаза:

– Авария?

– Судя по тому, что я видел, не похоже, – пожал плечами Рикар. – Но мне ничего не объясняли.

Поток тел свернул в освещенный коридор. Темные бронзовые стены наклонялись внутрь, как на корабле, уносившем Рикара с Анджиина, – кажется, это было целую вечность назад. Однако там было прохладно. А здесь, можно сказать, стояла жара.

– Раз они дали себе труд приступить к эвакуации, значит нас хотят спасти, – сказала Дерван так, будто убеждала саму себя.

– Ты права, – ответил Рикар, которого это нисколько не убедило. – Мы для них – ценное имущество. Они не согласятся потерять свои вложения.

В конце коридора стоял каррикс-солдат: грудной отдел и брюшко были покрыты желтоватой скорлупой, а глаза – всего четыре – оглядывали первого в очереди, будто он стоял тут один, причисляли его к определенной категории и направляли в одно из пяти узких ответвлений. Когда подошла очередь Рикара, хватательные конечности солдата шевельнулись. Он засвистел, а полуразумный переводчик заговорил – холодно, как всегда:

– Ты подтверждаешь, что ты – Рикар Доматин из людской доли.

Рикара так давно не называли по фамилии, что он замешкался.

– Да, – сказал он. И чуть ли не возгордился из-за того, что его личность была чем-то важна для тюремщиков, что-то для них значила.

Солдат указал ему на средний проход, и Рикар, слегка вскинув голову, пошел по нему. Коридор с пологим уклоном поворачивал направо. Пройдя через арку, Рикар попал в место, напоминавшее не то железнодорожную платформу, не то больничную приемную. Вдоль дальней стены лежали серебристые тела, вскрытые, будто кто-то вздумал выпотрошить больших белых рыбин и остановился на полпути. Синены – около дюжины – направляли будонов, людей и странные полупрозрачные яйца ростом выше человека к раскрытым в ожидании телам.

Здесь оказался и тот рыжий. За несколько недель плена они не сказали друг другу ни слова, но теперь он подошел к Рикару.

– Нас грузят в эти штуки, – сообщил он.

– Похоже на то.

– Нельзя им это позволять. Надо сказать, что мы не хотим. Что нам это не подходит.

– Пожалуй, да, – согласился Рикар.

Надсмотрщик-синен дернул рыжего за руку и указал на другой конец площадки. Переглянувшись с Рикаром – в их глазах читались стыд, отчаяние и унылая усмешка, – рыжий повесил голову и дал себя увести. Не прошло и минуты, как другой синен пришел за Рикаром.

Серебристое тело при ближайшем рассмотрении оказалось еще интереснее, чем думал Рикар. Вблизи оно выглядело не как организм, а как устройство, созданное в подражание природе. То, что издали представлялось кожей, было, как выяснилось, чем-то вроде эпоксидного покрытия. Куски этой не-вполне-кожи скреплялись металлическими стяжками, какими пользуются столяры. О том, что это живое существо, напоминала только открытая рана посередине – розовая, влажная, мягкая, как сырая куриная грудка, размером с небольшую койку.

– Твоя эвакуационная капсула, – объявил ему синен. – Когда разместишься в ней, к тебе применят средство, которое предположительно замедлит твой метаболизм. Ты не будешь сопротивляться.

– Предположительно? – переспросил Рикар. – А если вы ошибаетесь?

– Предположительно оно замедлит твой метаболизм, – повторил синен, поторапливая его жестом. – Ты не будешь сопротивляться.

Рикар, почти не дрожа, забрался в капсулу, и как только механическая плоть сомкнулась вокруг него, ощутил разливающуюся по телу теплоту, как после глотка виски. Постель была скользкой и липкой.

Оказавшись в полной темноте, он закрыл глаза и не стал сопротивляться.

* * *

Во всей системе началось сражение. Тысячи хорошо защищенных ракет, стартовавших с вражеских кораблей, приплясывали и виляли, уклоняясь от перехватчиков карриксов. Когерентные лучи шарили в темноте и жгли. Поля, отдаленно подобные энергии, высвободившейся при рождении мира, старались поглотить и уничтожить выставленные врагом противополя. В сердце корабля карриксов пробудились пустотные драконы, которые изменяли природу пространства, ограничивая свободу передвижения врага. Несколько вражеских кораблей выставили свои поля, и пустотные драконы завизжали – покорителю-библиотекарю показалось, что в его разум вонзили когти.

У каждого сражения есть своя цель. На этот раз целью карриксов стали поля и место, где они располагались: сердце системы, недавно уничтоженная планета. Враг отвечал не то чтобы наугад, но без какого-либо стратегического расчета.

Врагу удалось подкопаться под оборону карриксов, отрезав покорителя-библиотекаря от половины его сил, но библиотекари оставшихся без прямой связи кораблей хорошо представляли себе ход боя. Они взяли управление на себя, и все прошло так гладко, что враг, возможно, даже не узнал о своем успехе. Эвакуация животных, видимо, мало заботила противника, и большая часть их оказалась на безопасном расстоянии от гравитационного поля звезды, причем этот маневр прошел незамеченным.

Не считая одной существенной аномалии.

* * *

– Рикар, ты мне нужен. Можешь проснуться?

– Кажется, не могу.

– Вот так.

Он были в кафе. На западе горел анджиинский закат: розовые и золотистые полоски на голубом поле. За из спиной был Дом ученых с его коралловыми стенами за их спиной был полон света, музыки, шума голосов, будто там шла большая вечеринка. Илси сидела напротив него в черной с золотом накидке, с черным платком на голове. Траурные одежды галлантистов – словно она явилась с похорон или собиралась на них.

– Илси? Это ты?

– В некотором роде. Остатки копии, но моей копии, так что не сомневайся: это я.

– Это сон?

– Строго говоря, это мой сон. Но я вижу его при помощи твоего мозга.

– Ну... – Он развалился на стуле. – Рад снова видеть тебя, хотя бы и во сне. – На нем был старый, сшитый на заказ пиджак. Только сейчас Рикар понял, как он по нему соскучился. – А знаешь, ты красивая. Я не говорил тебе об этом, пока ты была то с Тоннером, то с Дафидом. Но всегда считал тебя красивой женщиной.

– Спасибо.

От улыбки на щеках Илси обозначились ямочки.

– Это будет сексуальный сон?

– А тебе этого хочется?

– Я ведь еще внутри этой карриксовой рыбины, да?

– Да. Но я хотела извиниться.

– За что?

– За то, что сейчас будет.

Повисшая тишина была насыщена смыслами.

– Выходит, я умру.

Она кивнула:

– Мне надо кем-нибудь быть. Почему бы не тобой? Я должна была заложить цисту в кого-нибудь из покидавших мир-дворец.

Предполагалось, что ее слова прозвучат загадочно, но этого не случилось. Ему было известно, что такое циста, что такое рой, чем была Илси и чем она станет. Логика сновидения подсказала: ты как будто вспоминаешь то, что знал и забыл. Короткий укол страха, а потом волна чего-то похожего на экстаз. Они лежали, обнаженные, в постели. Они любили друг друга.

– Это твоя работа?

– Возбуждение твоих центров удовольствия? Да, моя.

Он засмеялся:

– Ты очень добра, но это необязательно. Не стоит.

– Хорошо.

Илси выдала кривую улыбку, и они снова оказались в кафе; закатное небо покраснело, наливаясь лиловым.

– Это... ну, то, что мы делаем, – заговорил Рикар, беря со стола чашку и отхлебывая кофе. Превосходно. Отлично сварен. Он одобрительно причмокнул губами. – Это во вред карриксам?

– Да.

Он на минуту замер, вспоминая, как по планете распространялся призрачный свет, стиравший города и жизни. Как черный дым не до конца скрыл оплавленные руины. А когда вспомнил он, вспомнила и она.

То, что было и не было Илси, взяло его за руку. Он ощутил ее жалость как свою, пожал представление о ее пальцах и выпустил их.

– Все смертны, – сказал Рикар. – Но не всякая смерть идет в счет. Я буду рад, уходя, подложить свинью этим засранцам.

– А все-таки мне жаль.

Он отмахнулся от ее слов. Здание Дома ученых позади них было пустым, холодным и темным. Праздник давно закончился. Закат приобрел цвет крови.

– Ты не могла бы сделать мне подарок? – спросил он. – Ну, то есть раз уж это сон.

Она улыбнулась, и он поднес сигарету к губам. Вкус дыма, горящий кончик и даже чуть слышное потрескивание горящей бумаги – совершенная иллюзия. Он выдохнул голубоватое облачко.

– Черт побери, как же мне этого не хватало, – сказал он. И затем: – Давай уже к делу, а?

Циста в эвакуационной капсуле стала перестраиваться, изменяя тело носителя. Все, что рой узнал со времени успешной высадки на Анджиине, будучи перемещенным в цисту внутри Рикара, воззвало на пятидесяти перекрывающихся частотах к своим союзникам и создателям. Энергия, которой потребовал этот призыв, разрушила сложные молекулы тела Рикара Доматина, превратив его в живой костер.

Пятьдесят секунд спустя эвакуационная капсула, непоправимо поврежденная выбросом тепла и давлением кровяного пара, взорвалась, но на ее борту уже не было никого, кто мог бы это заметить.

* * *

Сурур из когорты Тлассена, регулятор-библиотекарь Совран, простерся перед единственной истинной повелительницей. Чувство, никогда не вызывавшее и не способное вызвать ничего, кроме благоговения, омыло его тело и разум, когда Совран подтянула под себя массивные брюшные ноги. Ее кормящие руки, толстые, как боевые конечности солдата, поднесли к клюву миски с сиррином и белым амаском. Она расколола клювом скорлупу сирринов и слизнула брызги широким, толстым языком кроваво-красного цвета.

Он сообщил большую часть информации, поступившую в течение последнего цикла, отфильтрованную и уплотненную многочасовым сном и бодрствованием. Седьмой исследовательский корпус овладел шестнадцатью населенными планетами, бессмертный враг не смог их защитить. Второй корпус памяти досрочно заканчивает работы в системах Нин и Сориллай. Чингов охватила эпидемия, поражавшая каждого третьего и убивавшая каждого десятого, и хранитель-библиотекарь выбраковал эту долю, чтобы предотвратить заражение других животных. Все это не заслуживало ни похвалы, ни осуждения. Случившееся случилось, о чем Сурур и имел честь доложить.

– Хранитель личных яслей подтвердил готовность твоей новой дочери к встрече с тобой. Последний из выбранных для присутствия готовится к переходу, – сказал он.

Дюжина из сотни глаз Совран повернулась к нему, и в симфонии запахов и феромонов, сочившихся от ее тела, прорезалось нечто вроде веселья.

– Ты озабочен, – произнесла Совран, превратив звук своего голоса в поэму.

– Что есть, есть, – откликнулся Сурур, не отрицая своего беспокойства и не придавая значения приливам и отливам эмоций.

Совран вернулась к трапезе:

– Что еще?

– Только одно, – сказал он и замешкался. Это ему не нравилось. Доклад триста пятьдесят второго исследовательского корпуса почти не претерпел изменений. Никто из библиотекарей, цепь которых раскинулась по всей империи, не взял на себя труд упростить или подытожить аномалию, и ей было суждено дойти до Совран без контекста, в который мог бы поместить ее Сурур-Тлассен. – В системе Джуруп шел бой, и эвакуационная капсула непонятным образом отказала. Распалась без видимых признаков вражеского удара.

– В сложных системах могут случаться разнообразные неполадки.

В ответе Совран слышались упрек и вопрос.

– Взрыв произошел с заминкой, – пояснил Сурур-Тлассен. – Внутри, видимо, была конструкция, не конгруэнтная смерти сарен-хунда. Капсула везла полезное животное из системы Анджиина. Людская доля. Их придали экспедиции, чтобы изучить новые возможности их применения.

– Такие возможности обнаружились?

– В Аштин-Кахе члены этой доли показали себя вполне пригодными. Погибший не имел значения. Нет признаков того, что эта смерть связана с другими долями.

Совран отвела глаза. В громадной империи с триллионами живых существ разговор о единичной смерти казался почти святотатством. Сурур против воли снова простерся перед ней, но Совран не обратила внимания на его позу. Она уже погрузилась в океан размышлений.

Во время ожидания Сурур-Тлассен почувствовал себя расслабленным и расширившимся. Ему было неприятно, что он доставил непереваренную новость об аномальном событии в Джурупе. Все равно что подать тонкое блюдо с остатками хрящей. Но это уже сделано и останется в своем контексте и своей перспективе. Его мысли обратились к новой дочери, к встрече за пределами личных яслей. Шестая по счету дочь с тех пор, как Совран заняла свое место. Предыдущая оказалась крупнее матери, ее панцирь сверкал, как начищенный металл, глаза были дюжины разных цветов. Сурур до сих пор видел ее во сне.

Совран шевельнулась, он выпрямился и замер. От нее исходил густой, как дым, запах, и Сурур вдохнул его.

– Столкновение с непонятным сулит неожиданные прозрения, – сказала она. – Аномалия замутняет анджиинскую долю. Выясни, не перевешивает ли это ее полезность.

– Да, – сказал Сурур-Тлассен, упоенный, как всегда, красотой и мудростью ее речи.

30

Хранитель-библиотекарь занимал ту же комнату, где они с Дафидом встретились в первый раз. Помещение было тесным, а от переданного карриксом-библиотекарем сообщения сделалось еще теснее.

– Нет. – Дафид смотрел на ноги Экур-Ткалала, не видя их. Известие о гибели Рикара, посланного с таинственным заданием, вышибло из него дух. – Нет, мы, умирая, не ведем никаких передач.

Экур-Ткалал, хранитель-библиотекарь людской доли, стал передвигать сияющие фигуры – кубы, конусы, полусферы. Образовавшаяся конфигурация означала что-то вроде «Опрошенный человек отрицает типичность такого поведения». Дафид заставил себя сделать вдох. Рикар Доматин умер. Умер какое-то время назад в спасательной капсуле, удаляясь от места некоего сражения у далекой, неизвестной Дафиду звезды. Еще один ушел без возврата.

Иринна, Ньол, Синния, Джеллит, Илси, Тоннер, Рикар. Джессин в своей экспедиции. Кампар. Может, их тоже нет в живых, просто карриксы не потрудились его известить. Но, даже зная наверняка, где они и чем заняты, он не сумел бы их защитить.

Внезапно осознав, что Экур-Ткалал произнес еще какие-то слова, он помотал головой.

– Приношу извинения. Меня непозволительным образом отвлекла новость о смерти друга. Прошу повторить сказанное.

Каррикс снова засвистел и заворковал. Зазвучал неестественно бесстрастный голос переводящего полуразума.

– В ваших записях есть упоминания о духе или душе, что покидает тело в момент смерти, но при смерти тебе подобных такие явления не наблюдались.

– Да, это религиозное, в духовном смысле. Так описывается превращение того, кто сознает себя живым, в того, кто понимает, что он мертв.

– Ты уточняешь, что этот дух состоит из информации.

– Ни из чего он не состоит. Это просто утешительная сказка, помогающая перенести то, что представляется пугающим и необъяснимым. Сказка, помогающая нам жить со знанием того, что мы смертны.

Каррикс составил кормящими конечностями непонятную для Дафида грамматическую конструкцию и сохранил запись. Какой-то вариант их беседы будет представлен тому библиотекарю, перед которым держит ответ Экур, затем вышестоящему, и так далее, до самой Совран. Этого Дафиду знать не полагалось. Беспредельная скорбь по умершему Рикару Доматину мешала вспомнить, что ему положено знать, а что следует хранить в тайне.

Лишь через несколько секунд он сообразил, что хранитель-библиотекарь молчит, ожидая продолжения доклада. Дафид стал припоминать, на чем он прервался, когда пошли вопросы об обстоятельствах смерти Рикара. Оставались доклад Брана и новости из лаборатории визуализаций. Ни то ни другое не радовало. Он лично устанавливал целевые показатели так, чтобы не лишиться милости карриксов и не обещать им невыполнимого. Смерть Тоннера и Джеллита – шпиона – сильно усложнила положение. Дафид знал, что нарушает равновесие, что он склонен обещать невыполнимое. И Экур-Ткалал тоже об этом знал.

– Ты не сказал о причинах задержки.

– Их несколько. Трудно предсказать, когда в работе случится прорыв. Или затруднения. Были также непредвиденные осложнения с персоналом. Тоннер Фрейс был... он много значил для работы. Его отсутствие будет какое-то время отрицательно влиять на результаты.

– Интересная проблема, – сказал хранитель-библиотекарь.

– Мы быстро продвинемся после привлечения нового персонала, – обнадежил его Дафид, сознавая, что этого может и не случиться. Заныли челюсти, и он заставил себя расслабиться. – И здесь я перехожу к следующему пункту. Охрана из мягких лотарков и рак-хундов. Группа биологов желает ее удаления.

Еще недавно он не уловил бы реакции хранителя-библиотекаря. Перенос центра тяжести на брюшные ноги, изменение угла схождения массивных боевых конечностей с полом. До приподнимания боевых конечностей дело не дошло. Угроза осталась в зародыше, и все же по спине у Дафида пробежал холодок.

«Вообразите, что у вас на каждом плече по котенку».

Дафид кашлянул, ссутулился, втянул грудь. Выставил руки перед собой так, что локти почти соприкоснулись. От напряжения у него заныли ключицы.

– С учетом того, как погиб Тоннер, присутствие охранников отвлекает некоторых исследователей, – заговорил Дафид. – Страх уменьшится, если в научной лаборатории будут одни только люди.

Экур-Ткалал забормотал, застрекотал, защелкал клювом, почти невидимым в складках тела, повел глазами. Полуразум не выдал перевода. Выждав, Дафид продолжил:

– Известно, что люди работают менее эффективно, когда не чувствуют себя в безопасности, даже если опасения необоснованны.

Он потер пальцами в подражание карриксам, которые точно так же двигали своими кормящими конечностями. И устыдился этого явного подобострастия.

– Этот запрос исходит от группы или от тебя? – спросил каррикс. Дафид не знал правильного ответа, но не сомневался, что сказать: «От них, и они угрожают забастовкой в случае отказа» – будет ошибкой.

– Не то и не другое. Это не запрос. Я лишь сообщаю сведения, полученные мной от нового главы группы.

Еще несколько секунд, и хранитель-библиотекарь снова перенес центр тяжести вперед. Дафид не знал, правомерно ли испытанное им облегчение, но оно разлилось по всему телу, точно он отступил от края пропасти.

– Как и следует. – Экур-Ткалал припал на боевых конечностях и протянул кормящие. Этого жеста Дафид раньше не наблюдал. Каррикс коснулся плеча Дафида и устремил на него все свои глаза, словно подчеркивая значение момента. – Есть только одна Совран.

– Я понимаю, – ответил Дафид, уверенный, что он ничего не понял.

Каррикс принял ту же позу, что и прежде, но Дафид все еще чувствовал то место, где его коснулись передние конечности. Впервые на его памяти прикосновение каррикса не привело к смерти человека.

Остальная часть встречи стала испытанием на выносливость. Он доложил о состоянии младенцев в искусственных утробах, о новых жилых помещениях и яслях, порученных заботе Бастьена Корхема, упомянул о составленных Андермус графиках преступности, которые демонстрировали спад насильственных преступлений и краж. Он словно брел по пояс в воде. Если он чувствовал, что отвлекается, то царапал себе ладонь ногтями или прикусывал щеку изнутри. Легкая боль помогала сосредоточиться на происходящем. Пожалуй, эта его привычка была одной из самых безобидных.

Шок от смерти Рикара никак не проходил. Стоило вспомнить о ней, как сразу же накатывала огромная, недопустимая в его положении усталость. Экур-Ткалал слушал и записывал услышанное, изредка задавая вопросы, но Дафид постепенно начинал надеться, что самое трудное позади.

Обычно хранитель-библиотекарь выдавал указания под конец встречи. Так было и в этот раз.

– В течение следующих пяти циклов ты выделишь три сотни индивидуумов для исследовательской работы в поле.

Дафид понял, как тяжело будет это сделать, но вслух сказал:

– Я прослежу за исполнением.

Впервые его путь к хранителю-библиотекарю пролегал по незнакомой, опасной территории. Порой он вспоминал, каким смельчаком себя чувствовал, как подавлял страх в поисках нужного места. Вспоминал, но больше ничего такого не испытывал. Новые помещения для людей располагались вдвое дальше его бывшей комнаты, но Дафид проделал этот путь так, будто возвращался домой с работы. Воздух был полон звуков, издаваемых сотнями разнообразных глоток, пропитан сотнями запахов, словно кто-то переборщил с благовониями. В широких, выложенных удивительно яркой плиткой тоннелях встречались карриксы, мягкие лотарки, рак-хунды и представители множества других видов с множества других планет. Названия одних он знал: филархи Астрдейма, майделы Бесса. Но попадались и новые, редкие или вовсе ему незнакомые. Все они могли существовать при здешней силе тяжести, в здешней атмосфере, и все – волей или неволей – служили империи.

Даже новый рак-хунд, следовавший за ним по пятам, как хорошо обученная собака, почти что примелькался. Самое странное и удивительное, повторяясь, становится обыденным.

В людском отсеке его первым побуждением было вернуться к себе и отоспаться, пока не отступит сердечная боль. Вторым – найти Уую Томос. Он нашел ее на стройке.

Бастьен Корхем и два десятка его людей вырезали часть пола и стены рядом с будущей детской, и получилось пространство в три этажа высотой, просторное, как храм. Широкие окна смотрели на изгиб мира-дворца: на громады темных, уходивших за облака зиккуратов, на полное кораблей небо, на отрезавшую их от звезд решетку и – ночами – на звезды за этой решеткой.

На стенах еще виднелись полосы от срезанных перекрытий, но они уже стали не такими заметными. По периметру медленно двигалась группа людей с приставной лесенкой: двое держали ее, а двое других замазывали отметины в плоти здания, наляпывая что-то вроде заплат из металлического мха. В вышине танцевали подсвеченные пылинки. Дафиду казалось, что он смотрит на проявляющуюся из мрамора прекрасную статую.

– Нравится? – с ухмылкой спросил Корхем. – С расчисткой мы закончили, теперь вверху проложим перила, а внизу устроим дворик. Можно будет любоваться с высоты на всю компанию. Классы разместим на восточной стороне, вырастим из кораллов лестницы, как у Оверсинской стены в Зашинском медри. Видели их?

– Только на снимках, – ответил Дафид. – Своими глазами – нет. В те времена я был домоседом.

Корхем рассмеялся и по-приятельски хлопнул его по плечу – по тому самому месту, которого коснулся Экур-Ткалал.

– Фердан Беллен распишет стену напротив окон сценами из человеческой истории. Если выйдет по-моему, наши дети будут расти среди нашего наследия. Мы возродим искусство Анджиина – здесь или там, куда нас отправят.

Судя по речам Корхема, на него повлияла Ууя Томос. Дафид видел в них отражение собственного замысла.

– Жизнь детей станет лучше благодаря вам. Знайте об этом. Ваша работа сделает их жизнь лучше.

Бастьен посерьезнел.

– Благодарю вас. Именно это, видите ли, поднимает меня по утрам с постели. Именно это.

– И меня, – сказал Дафид, не слишком покривив душой.

Ууя Томос стояла у подножия высокой лесенки, подперев опору ногой, чтобы та не поехала. Ее волосы, взмокшие от пота, облаком окутывали лицо. Она улыбнулась, и Дафид заметил, что один зуб у нее белее остальных. Керамический протез еще не пожелтел от времени.

– Надо полагать, вы снова желаете поговорить наедине? – насмешливо спросила она.

– Если вы не против.

Она дважды свистнула, и к ней подбежал широкоплечий темноволосый мужчина. Дафид знал его и помнил по имени. Когда-то он пользовался громкой известностью как политик. Дафид видел его выступление в суде планеты. Теперь это был немолодой строительный рабочий, державший лестницы и имевший дело с тремя тысячами представителей людской доли вместо миллиардов анджиинцев.

– У вас мрачный вид, – заметила Ууя Томос, когда они вышли в устроенную Корхемом для рабочих зону отдыха. Широкие лавки с тазиками, полными воды, керамические чашки, на блюдах – виноград из гидропонных садов и дрожжевой сыр, неотличимый от настоящего.

– Я только что встречался с карриксом. Они требуют послать еще триста человек. И потом, я все испортил.

– Да ну? – Ууя, крякнув, опустилась на скамью. – Как же вы сумели?

– Мы не укладываемся в график. Без Тоннера нам не успеть. Он был гением, а этот новый... он ничего не понимает.

– Или понимает, но выбрал другую стратегию.

– Он нас всех погубит. Или я всех погубил. Или... о господи, хоть бы мы не втягивали в это детей.

– Не то слово, – согласилась старуха. – Но такое всегда бывало в истории. Ни в одну из эпох ребенка не ждал безопасный мир, и все-таки мы заводили детей. Это же ваша идея, помните? Пристроить к каждой спине по рычажку. Думали, вашей спины это не коснется? – Не дождавшись ответа, она потянулась к блюду и взяла горсть винограда. – Они нас не понимают. Карриксы. Человечество для них непостижимо. Только посмотрите, что они натворили. Элита планеты. Казалось бы, загребли лучших из лучших, а мы тут суетимся, пытаясь вырастить что-нибудь съедобное и открыть школу. Хотите знать тайну?

– Хочу, – сказал Дафид.

– Элита стоит на плечах рядовых людей, – поведала она. – На Анджиине у них были подчиненные. У каждого был тот, кто стирал ему белье и готовил обед. Мастера своего дела, любовники, супруги, помощники. Дети. Лаборанты и ассистенты. Корхем проделал блестящую работу, превратив академических ученых, художников и высших чиновников в строителей, но на Анджиине нашлись бы бригады куда лучше этой. Только тех бедолаг сюда не взяли, в отличие от нас. Как вы думаете – почему?

Дафид сел с ней рядом, уперся локтями в колени.

– Потому что карриксы умеют меняться, – сказал он. – Они постоянно меняются. Каррикс не только осваивает новую работу, но и обновляет свое тело. Увеличивается и уменьшается, отращивает новые железы, меняет пол... Каждый из них теоретически может стать любым другим, вот они и обращаются с нами так, будто мы тоже на это способны.

– Вы начинаете понимать, почему они победили, – ведь у них каждый может превратиться во что угодно, в то, что требуется.

– Но не все меняются, – возразил Дафид. – Есть только одна Совран.

– Исключения – это самое интересное, – сказала старуха.

– Вот бы договориться с их врагами и устроить хаос. Чтобы те им воспользовались.

– Чем это вы занимаетесь?

– Мне больше не с кем об этом поговорить... – начал Дафид, но старуха отмахнулась от его слов, как от комаров.

– Не надо ни с кем об этом говорить. Вообще. Пусть эта хрень остается внутри вас.

Дафид не шевелился. На его глазах выступили слезы, которые он не сразу заметил. Он заговорил глухо, через силу:

– Погиб еще один из нашей группы. Рикар Доматин. Во время сражения что-то случилось с его спасательной капсулой. Его больше нет. И я не знаю, как к этому относиться.

– Горевать? Как делают обычно.

– Я горевал. На встрече с карриксом я предался скорби и тут же напортачил. Рассказал Экуру, что Бран хочет избавиться от охраны. В моем изложении это выглядело так, будто низшие – животные! – отдают приказы карриксам.

– Ох...

– Я сумел выпутаться, но ведь я знал, что так нельзя. Я бросил ему вызов, и в лучшем случае он сломал бы мне ногу. А мог и убить. Я растерялся. На время забыл, что мы живы только благодаря ученым. Я не могу позволить себе растерянности. Не могу позволить себе эмоций.

Ууя Томос поскребла себе подбородок так, будто на нем росла щетина.

– Вы слышали о поучительных мифах? Я написала о них книгу, но в сухом, академичном стиле. Не стану упрекать тех, кто не читал.

– Я не читал.

– А я вас не упрекаю. Есть множество мифов и религиозных преданий. Вы рассказываете людям легенду о справедливости, которую позаимствовали у меня. Бог накажет злодеев и вознаградит праведников, сколько бы ни пришлось ждать. Есть еще легенды о возникновении сообществ. Объяснительные легенды, помещающие бытовой опыт в метафорический контекст. Я исследовала те, которые объясняют менопаузу. Имеется немало хороших легенд о менархе и менопаузе.

– Эти тоже прошли мимо меня.

– Поэтому вы и остались холостяком, – не моргнув глазом заявила она. – Но поучительные мифы не призваны нести утешение. Они рассказывают правду. Из них можно извлечь одно-единственное утешение: кто-то еще видит мир так же, как ты. В них с хорошими людьми порой обращаются плохо, и справедливость не торжествует. Зло процветает, а бог это допускает. Болезни приходят, прореживают человечество и уходят, и ни рассудок, ни чувства не подскажут, кого они убьют, а кого пощадят. И во всех таких мифах постоянно звучит мысль о том, что с этим можно сделать.

– Догадываюсь. Ничего.

Опять она усмехнулась. Белый зуб в ряду цвета слоновой ости.

– Всё. Делай, что можешь, даже если кажется, что это бесполезно. Разгребай дерьмо, которое валится на тебя, и надейся, что оно закончится раньше, чем твои силы. Это нечто бессмысленное. Непосильное. Словно ты – мелкое, ничего не значащее существо в огромной вселенной, которая не замечает, что ты существуешь, – потому что так оно и есть.

– Дерьмовые мифы, – сказал Дафид, но от ее слов у него в груди будто стало свободнее. Стало болеть чуть меньше. Может, этого было достаточно.

– Что ж, в правде есть своя красота, – сказала Ууя Томос, встала и протянула руку, а когда Дафид за нее ухватился, подняла его на ноги. – И в работе тоже. Придите и отработайте полсмены, строя для ребятишек что-нибудь конкретное. А потом снова принимайтесь выбивать из себя все людские несовершенства, чтобы стать мечом всесильного правосудия.

– Так вот чем я, по-вашему, занимаюсь, – хихикнул Дафид.

– Да, – кивнула она. – А я, как вы помните, никогда не ошибаюсь.

31

– Вы в порядке? – спросил Холом Кумбс. – Как дела?

– В полном порядке, – ответила Джессин, добавив про себя: «Как и пять минут назад, когда ты спрашивал о том же».

После «гибели» Гаррала, когда и сама Джессин якобы была на волосок от смерти, с ней носились как с вазой хрупкого стекла. Стоило ей закряхтеть или поежиться за завтраком в общем помещении, и каждый спешил проявить заботу и внимание. Холом Кумбс взялся готовить для нее еду. Мэнни убирала после каждого приема пищи, но хотя бы делала это молча. Еще одна женщина, с опытом военного медика, заявлялась каждый день и меняла повязки. Людская доля сплотилась вокруг нее, оказывая поддержку в трудные дни.

Самым ужасным было то, что Джессин понимала, как они добры, хотя это и травило душу. Немалую часть своей жизни она ощущала себя хрупкой и обращалась с собой как с хрупким сосудом. А теперь оказалась во многих световых годах от солнца, на котором так боялась обгореть, и по-прежнему безумно боялась темноты, но ощетинивалась всякий раз, когда ей показывали, что она нуждается в особом обращении.

Хуже того: пожалуй, она в нем нуждалась.

Прикончив утреннюю порцию каши, она выпила чашку бурды, сходившей за чай с молоком, и Мэнни, ласково тронув ее за плечо, потянулась за посудой. Джессин вежливо кивнула, как хорошо воспитанная женщина, и вышла во дворик за пятью кораблями.

Ходьба все еще причиняла ей боль, а растяжка – и подавно, поэтому она делала растяжку под утренним солнцем, пока от боли не выступил пот. По краешку общего двора протопали двое солдат-карриксов, их массивные боевые конечности угрожающе раскачивались. Один из каменных диванов распластался на земле, растопырив сотню ножек. Она понятия не имела, зачем это нужно. Очередная инопланетная драма, трагедия? Умирал он или торжествовал победу? Понять действие вне контекста было невозможно.

– Ты здорова? – произнес холодный безликий голос переводящего полуразума. Она обернулась к Третьему Садовнику. Надсмотрщик-синен ковылял к ней от группы «настоящих людей» с Ханника.

– Поправляюсь, – ответила она. – До полного выздоровления пройдет еще сколько-то времени.

– Ты вспомнила новые подробности столкновения с вражеским солдатом?

– Извини. Ничего больше не помню, в памяти все смешалось. С моим видом такое бывает.

Подергивая квазищупальцами, Третий Садовник заковылял прочь. Стоило ей высунуть нос из корабля, как синен со своим рак-хундом начинали следить за каждым ее шагом. Вечерами, при возвращении на корабли, синен ждал от нее доклада о каждом часе работы и просматривал собранные образцы. Он требовал все новых сведений о воображаемой атаке – так же машинально, как Холом Кумбс осведомлялся о здоровье.

Синен ей не доверял.

За время ее болезни в местной флоре и фауне произошли небольшие перемены. Низкая поросль за полукругом кораблей покрылась мелкими белыми цветочками. Время от времени над кораблями, выстроившись в длинный клин, проносились какие-то перелетные птицы – десятки пернатых двигались в идеальной гармонии, словно слаженная танцевальная труппа.

А где-то за тонким слоем обволакивающего планету воздуха к ним летели корабли – обреченные на смерть, если бы Джессин не сумела незамеченной выбраться в сад и вернуться обратно. Она повесила рюкзак на плечо и направилась в противоположную сторону. Девчонкой, когда ребята на школьном дворе играли в пятнашки, вовсе не притворялась, что она тут не при делах, – сидела на лавочке с книжкой, даже не думая убегать или визжать, если приближался «охотник». А когда он проходил мимо, срывалась с места и мчалась в «домик». Сейчас было то же самое. Она душой и телом стремилась в сад, к тайнику, и не было ничего важнее, как скрыть это от карриксов. Хотя нет, было. Выбрать момент, чтобы шмыгнуть в «домик». Каждый прошедший впустую час приближал тот миг, когда станет слишком поздно.

И как часто бывает, «слишком поздно» настало раньше времени.

Она выкапывала корни в молодой рощице, надеясь отыскать симбиотическую грибницу, когда показался Третий Садовник, тут же зашаркавший прямо к ней. За ним по пятам следовал рак-хунд. Синен встал перед ней, сверкнул козлиными глазищами и впился ими в выкопанную яму, будто что-то искал. Плечи у него шевельнулись – будь синен человеком, Джессин сказала бы, что он вздохнул.

– Ты закончишь работу и доставишь оборудование на корабли к концу завтрашнего дня, – сказал он.

– Выходит, у меня мало времени.

– Да.

– Для такой спешки есть причина? – спросила она, уже зная ответ. В системе снова появился враг.

– Ты поспешишь, потому что я указал на необходимость.

– Я бы сделала намного больше, будь у меня еще день или два.

– У тебя их нет, – сказал Третий Садовник. – Что есть, есть.

– Понимаю, – кивнула Джессин. – Я поспешу.

И она твердо запретила себе спешить.

Мучительно тянулись часы: Джессин дала времени идти своим чередом, словно была лишь той, которой казалась. Взяв все пробы с корней, она занесла их в каталог, будто у нее не было других дел. Затем перетащила приборы из рощи на корабль – к тому времени, как вечернее солнце коснулось горизонта. Она чувствовала изнеможение и одновременно прилив адреналина, бившего тонкой, но мощной струей.

В общем зале толковали об эвакуации. «Как вы думаете, они вернут нас на свою планету или переведут еще куда-нибудь?» «Просто не верится – Шайна вздумала спать на рабочем месте, когда творится такое». «Только чтобы развернуться, мне нужен еще один год». Джессин слушала, вставляла слово-другое, ела, но мыслями была не здесь.

Ее оборудование осталось в саду. Есть предлог для того, чтобы с утра пойти за ним. Может, в суматохе сборов Третий Садовник забудет проверить образцы и приборы. Но ей в это не верилось. Значит, лучше удрать ночью, когда меньше глаз.

– Завтра будет долгий день, – сказала она, когда Мэнни забрала ее тарелку. – Утром увидимся.

– Береги себя, – серьезным тоном пожелал ей Холом Кумбс, когда она направилась в свою камеру.

– Отдохну и восполню недостаток жидкости, – ответила она, выдавливая из себя улыбку. Когда она вышла, тон разговоров за ее спиной сразу переменился. Люди хотели знать, будет ли еще одна встреча с врагом, грозит ли им судьба Гаррала Пэра... но не были готовы обсуждать все это при ней.

Что ж, пусть болтают. Она тоже держала кое-что при себе.

Джессин сбросила обувь, положила планшет со следящим устройством возле кровати и забралась под одеяло, но раздеваться не стала. Больше всего она боялась задремать в темноте – тогда ночь пройдет без нее. Она таращилась в потолок, пела про себя старые песенки, шевелила ногами, укладывая их как можно неудобнее. Легкая боль, надеялась она, не даст уснуть.

Когда замолк последний человеческий голос, она медленно досчитала до тысячи – один раз, второй. А потом, как движимый гормонами подросток, выскользнула из постели, обулась в темноте и прошла, медленно и бесшумно, через помещения людской доли к пандусу, который вел на двор. У другого корабля толпились бесперые инопланетники с клювами; если и была охрана, Джессин ее не увидела.

Когда ты – расходный материал, это дает кое-какую свободу действий.

Ночь выдалась сырой и прохладной. Две маленькие тусклые луны лили молочный свет. Шагая, Джессин глядела на звезды, на нечеткий галактический диск. Справа – еще более черные, чем темнота, – виднелись руины города. Совсем недавно он был родным домом для всех, кого знали Омко и Манта. Родители детей, их братья и сестры, школьные враги и домашние питомцы... Все это отняли у них карриксы. Отняла война. На полпути к саду она остановилась и притаилась за кустом, проверяя, нет ли слежки. Когда маленькие луны сдвинулись на пол-ладони, она пошла дальше.

Деревья в саду стояли, как не знающие строя новобранцы. На приборах Джессин блестела то ли роса, то ли капли несильного вечернего дождя. Когда она направилась к пню с тайником, под ногами захлюпало.

Сухие листья, принесенные к корням, склеились от влаги. Джессин сорвала пальцами скользкую массу. Пистолет лежал на месте. По гладкому боку подрывного цилиндра Корвелла ползали две улитки величиной с большой палец Джессин. Металл остался теплым. Ей почудилось, что оружие сделалось тяжелее. Слова синена в исполнении переводчика прозвучали за спиной, как холодный и твердый голос судьбы:

– Ты объяснишь свое присутствие здесь.

То ли маленький инопланетянин оказался слишком искусным сыщиком, то ли все это время он сидел в засаде. Так или иначе, он маячил во мраке, пестрый от лунных бликов и листьев. Рядом был рак-хунд – злая собака из одних ножей.

– Да, конечно, я объясню, – сказала она, поднимая пистолет.

Сначала она выстрелила в рак-хунда, уже на ходу. Первая пуля ушла в сторону, но рак-хунд бросился к ней, расстояние между ними сократилось, и стало легче целиться. Второй выстрел раздробил ему одну из ведущих ног, третий, четвертый и пятый размозжили голову. Завалив ножелапого инопланетника, Джессин переключилась на синена. Тот выглядел ошарашенным, но, может быть, ей только показалось. Он поднял щупальце, как человек вскидывает руку, крича: «Погоди!» Не останавливаясь, Джессин всадила пулю между козлиных глаз. Третий Садовник завалился назад. Она сделала еще два выстрела по переводящему полуразуму. Неизвестно, помогло бы это скрыть случившееся или нет – но точно не повредило бы. Потом, спохватившись, что она ничего не знает о строении тела синенов и расположении их нервных центров, Джессин выпустила оставшиеся пули в туловище надсмотрщика, чтобы прикончить его наверняка.

Сердце рвалось из груди, в пальцах и шее билась кровь – ее накрыло что-то вроде паники. Зато в мыслях царило пугающее спокойствие. Сценарии будущего разворачивались перед ней, абстрактные, как графики. Канистра со спорами, способными обезоружить корабли карриксов, у нее в руках – надо возвращаться на корабли. Если Третий Садовник донес карриксам о своих подозрениях, ее убьют на месте, но, может быть, перед смертью она успеет спустить пружину. Или не успеет. Кто знает, вдруг он не спешил поделиться подозрениями, ожидая доказательств. На его месте она бы подождала.

Она оглядела сад. Большую часть следов можно объяснить ее научными занятиями. Отыскав и отломив сухую ветку, она замела землю вокруг пня и трупов. Очень хотелось оставить себе пистолет, но патронов в нем не осталось, а взять новых было негде. И все-таки она не могла взять и бросить оружие. Лучше, если его не найдут рядом с телами. Надо закинуть в кусты на обратном пути.

Ну что же, все в порядке.

Она задержалась только для того, чтобы сорвать последнюю, почти спелую, грушу, и двинулась к кораблям. Цилиндр оттягивал карман, но это была приятная тяжесть. Она не бежала. Не хотела. И не плакала, потому что не чувствовала ни грусти, ни страха, ни волнения. Она ощущала удовлетворение.

Где-то между Анджиином и этой планетой она приобрела способность убивать своих тюремщиков и радоваться этому. И надеялась, если позволит мироздание, убить еще нескольких. В ней не шевельнулось даже легкого сожаления, сопутствовавшего разделке представителей других видов в лаборатории. Насилие стало удовольствием. Более того, оно стало привычным. Она не знала, хорошо это или плохо, но это было так. «Что есть, есть», – сказала она про себя и улыбнулась. Если вы этого не хотели, надо было лучше себя вести. Она вернулась под покровом ночи на корабли, в свою камеру, в постель.

Никто ее не остановил.

К рассвету обиталище карриксов зашевелилось, как разворошенный муравейник. По коридорам разносились голоса – не только человеческие. Джессин кое-как поднялась с койки после крепкого, без сновидений, сна. Приняла душ, оделась в чистое. Съела утреннюю кашу и налила себе ежедневную порцию жидкости, необходимой ей для здоровья. Если все станет дерьмово, надо быть в полной готовности.

Толпа в общем зале была куда гуще той, которую она привыкла наблюдать со времени прибытия на планету. У каждого третьего – загорелое лицо и выбеленные солнцем волосы: вернулись с полевых исследований. Пахло немытыми телами и страхом. Палуба под ногами вибрировала, будто включились какие-то механизмы.

– Кажется, я что-то пропустила? – спросила она, когда Мэнни принесла кружку с чем-то горячим.

– Они заперли корабль. Не войти, не выйти. Не знаю даже, выпустят ли нас, чтобы собрать полевое снаряжение.

– Вот это новость, – сказала Джессин. – Третий Садовник не объяснил, в чем дело?

Мэнни отвела глаза, точно услышала что-то неприличное. У Джессин в горле стало тепло от удовольствия.

– Приказ отдавал не синен, – сказала женщина. – Какой-то большой начальник.

– Каррикс?

Та кивнула, подняла взгляд и отошла в толпу. Джессин потягивала напиток – почти-чай – и ждала. Когда она допила, никто не унес кружку, никто не осведомился о ее самочувствии. Чудесное спасение Джессин и отсутствие Гаррала ушли в прошлое, всех занимала новая чертовщина.

Каррикс объявился перед самым обедом, вызвал Джессин из комнаты. Выйдя, она сразу пожалела, что не вскрыла цилиндр – на случай, если пойдет на казнь. Теперь она не могла сделать это незаметно, а потому завернулась в воображаемый плащ полной невинности и исполнила приказ.

Этот каррикс, еще более массивный, чем хранитель-библиотекарь из мира-дворца, выглядел на удивление простым. Всего четыре глаза, броня из немногочисленных пластин. После Совран, огромной и немыслимо сложной, он выглядел небрежным эскизом, брошенным ради более удачной идеи.

Она ясно представила себе, как скорчится от разговора с ней здоровенный инопланетник. И гадала: если его потрогать, бросится ли он отмывать себя с мылом? Сам он внушал ей отвращение, как ползущая по руке скользкая букашка. Правда, эта букашка вполне могла превратить ее в мокрое пятно.

Солдат забормотал и застрекотал, полуразум перевел:

– Твое рабочее место было в саду, к югу от кораблей.

– Да, в числе прочих, – подтвердила Джессин.

– Ты возвращалась туда ночью.

Она засомневалась. Первым побуждением было все отрицать, но это побуждение шло от тревоги. А теперь тревога была над ней не властна.

– Да. Я не могла уснуть и решила не тратить время даром. Я пошла за своими приборами, но там был Третий Садовник. Он велел мне вернуться на корабль.

– Он указал причину для твоего ухода.

– Нет, а я не спрашивала. Он настойчиво потребовал, чтобы я убиралась.

– Он сказал тебе о приближающемся корабле.

– Нет, – ответила Джессин. – К нам приближается корабль?

– Он упомянул о страхе за твою безопасность.

– Нет, – возразила Джессин. – Я пришла. Он был там и велел мне уйти, так что я ушла.

– Он был один.

– Нет, с ним был рак-хунд.

– Больше никого.

– Больше никого, – подтвердила Джессин. – Что-то случилось? Мое оборудование цело?

– Теперь ты вернешься в свой загон, – сказал каррикс. – К вашей доле будет приставлен новый надсмотрщик на оставшуюся часть срока выполнения твоих обязанностей.

– Я поняла, – сказала она и вышла, стискивая раздвигавшиеся в усмешке губы. Она надеялась проскочить общий зал незамеченной, но в минуты неопределенности людям как воздух нужна информация – и ее не выпускали, пока она, пересказав состоявшийся разговор, не напомнила о своей слабости. Когда она выходила, все уже толковали о том, не случилось ли чего-нибудь с Третьим Садовником, пусть даже карриксы этого не говорят. Да они и не скажут, верно? Животных вроде людей это не касается.

Зато они сказали о приближающемся корабле. Всех людей заперли. И палуба дрожит, как не дрожала ни разу после посадки. Карриксы готовятся к бою.

Значит, пора.

Оказавшись в комнате, она вытащила из-под матраса цилиндр. На нем виднелись засохшие следы улиток. Джессин взвесила его на руке, словно вес цилиндра мог о чем-то сказать. На ее ладони лежал артефакт из невообразимых далей, попавший сюда немыслимо странными путями. Она сжала одной ладонью нижнюю часть, а другой обхватила верхнюю и повернула ее. Крышка легко отошла.

Хлынувшая наружу пыль была тусклой, как пепел, и плотной, как песок, но более мелкой. Джессин подождала, пока она не стечет сквозь пальцы на палубу. Секунду-другую казалось, что пыль не оказывает никакого воздействия.

Холодок зародился в перемычках между пальцами – поначалу несильный, он быстро превратился в расходившийся по телу кусачий мороз. Джессин захлопала в ладоши, стряхивая пыль и говоря себе: «Ого, какая эндотермичная!» Пыль на полу зашевелилась, словно ее сдувал невидимый ветер, и вскоре на ее месте уже лежали несколько иголочек инея.

Не успела она выдохнуть, как пыль пропала, а цилиндр просыпался на кровать тонкими черными хлопьями. Потом распались и они – остались только холодок и запах зимней каменоломни.

Джессин стояла и ждала. Теперь, сделав дело, она сообразила, что, строя планы и тревожась, она не загадывала дальше этой минуты, не думала о том, что будет впоследствии. Ей казалось, что диверсия – это разовое событие: темная волна пойдет по кораблю, уничтожая все, чего коснется. Или зазвучит тревога. Что-нибудь случится. Между тем в камере понемногу теплело, голоса в общем зале звучали то громче, то тише, при том, что содержание речей не менялось. Свет горел ровно. Если бы диверсия сорвалась, все выглядело бы точно так же.

Перед поступлением в медри она прошла базовый курс физики, и, хотя большая его часть осталась для нее пустым звуком, кое-что задержалось в голове. Например, идея о том, что мельчайшие частицы проходят сквозь любое вещество, не взаимодействуя с ним, как-то перекликалась с происходящим.

К Гарралу и детям спешил спасательный корабль врага, но где он был: в межпланетной пустоте или уже в атмосфере? Упадет ли он с неба камнем или устремится к ним из-за горизонта? Ничего не зная, она предполагала все, что угодно, и каждая минута сулила новое событие. Каждая крупица информации отменяла одни варианты будущего и предлагала другие. Общий зал с его гомоном выглядел филиалом ада, а узкая койка казалась слишком тесной, поэтому она занималась ходьбой на месте, растяжкой и медитацией, и перебирала вещи в рюкзаке, и перечитывала полевые записи, и поторапливала неведомое будущее. А секунду спустя желала навеки растянуть текущее мгновение.

Наконец оно истекло.

– Всем долям приготовиться к выходу из местного гравитационного колодца. Учитывать турбулентность и закрепить все оборудование. Оставаться в закрепленном положении до перехода в асимметричное пространство.

Мысли Джессин пошли кувырком. Теперь до самой гелиопаузы придется лежать, пристегнувшись к койке. Правда, она надеялась, что взлететь им не удастся. Если двигатели отключатся из-за пыли на полдороге, она и все остальные – покойники, как если бы их расстрелял враг. В голове не укладывалось: проделать такой путь, пережить столько опасностей, чтобы разбиться на неисправном звездолете.

Так или иначе риск был неустранимым – если только не выложить все карриксам. Она проверила свои стеклянные панели с драгоценными лекарственным огородиком и спрятала их в ту же переноску, которая служила ей на пути сюда. В общей комнате кто-то орал, кто-то еще – возможно, Холом Кумбс – говорил что-то успокоительное.

Слабо вибрировавшая палуба качнулась один раз, потом еще дважды, после чего принялась дрожать, мерно и почти неощутимо. Напевая себе под нос какую-ту чепуху, Джессин готовилась к переходу и не сразу сообразила, что поет детский стишок: «А вот мы все сейчас умрем!» Поняв это, она прикусила язык.

Где-то за стенами ее камеры вражеский корабль готовился к бою с пятью исследовательскими кораблями карриксов. Или увлек их в погоню за собой. Или приземлился и спешил принять на борт всех гражданских, пока не закрылось окно возможностей. Она не знала, не могла знать, и это ее мучило.

Она надеялась, что Гаррал успел наладить радиосвязь и объяснить им, почему, вопреки требованиям инстинкта и свидетельству рассудка, на этот раз не надо расстреливать каждый встречающийся по пути корабль карриксов. Если же он не успел, беспокойство о том, не поймают ли ее на месте диверсии, будет недолгим.

Вибрация двигателей снова изменилась, став громкой и какой-то натужной. Гул приобрел странные, неприятные обертоны, словно голос металла влился в далекий нечеловеческий хор. Джессин гадала, как высоко может подняться корабль, прежде чем он рухнет и погубит всех, кто летит на его борту. Она пристегнулась к койке, положила руки так, чтобы они не высовывались за край, пристроила одеяло под голову и плечи, словно эта тонкая прокладка могла спасти ее при крушении.

Корабль дернулся, она испуганно вскрикнула. И тут же залилась смехом, заразительным для нее самой. Какая-то небольшая часть рассудка сознавала, что она впадает в истерику, в панику, и что с этим ничего не сделаешь. Невозможно унять страх, когда для него есть все основания. Двигатели снова взвыли, тело налилось тяжестью, словно она поднималась в лифте на верхний этаж высокого здания. Это не обязательно говорило о том, что они взлетают. Корабли карриксов состояли в непонятных отношениях с инерцией и гравитацией. Возможно, они еще не стартовали, а возможно, проделали уже полпути. От неизвестности становилось еще тяжелее.

Что-то затрещало. Что-то сломалось. На долю секунды она лишилась веса, а потом вся комната взвилась и ударила ее по спине. Где-то орала сирена или визжал инопланетянин, тоже охваченный паникой. Свет моргнул, погас и снова включился.

Джессин испытала облегчение – диверсия удалась, а она еще жива, – но оно длилось недолго.

– Все доли, не занятые боевыми действиями или ремонтными работами, останутся на местах, закрепленными. Не покидайте защищенные области до получения разрешения. Все доли, занятые защитой и исправлением повреждений, приготовьтесь к службе. Ожидайте вражеского удара.

«О, – подумала она. Потом в самой глубине души родилось: – Понимаю».

Она почти что справилась. Выполнила свое задание, остановив корабли карриксов. И вот они под огнем. К ней мчатся ракеты, снаряды, лучи лазеров, иные орудия убийства с человеческих кораблей. Потолок ее камеры остался прежним. Одеяло под головой и плечами почти не сползло, широкие ремни, удерживавшие ее на койке, почти не сдвинулись. Это последнее, что она видит в жизни. Это ее последние глотки воздуха.

Гаррал сделал все возможное, в этом она не сомневалась, но просить об этом было нечестно. Если бы она была военачальником, сражающимся против карриксов, и получила возможность устранить пять вражеских кораблей, едва ли она позволила бы одному человеку – чужаку из вымершего племени – диктовать свои условия.

Но как же хорошо, что он сделал все возможное.

Она отстегнула ремни и отбросила их. От того, что ждало впереди, они не спасли бы. Лучше умирать, имея хотя бы немного свободы. Она слышала, что с приближением конца перед глазами иногда проходит вся жизнь, но сама видела только корабль, ставший ее тюрьмой. Ни высокой черной фигуры в плаще и с косой, ни светлого ангела милосердия, обещанного галлантистами. Она делала вдох за вдохом, ожидая, что один из них будет последним.

Свет вырубился и вновь загорелся, став ослепительно ярким. Прервавшийся было гул вернулся в виде невыносимого визга, корабль накренился. Джессин свалилась с койки, разбила оба колена и завопила. Случилось и еще кое-что, отчего комнату тряхнуло, но она уже карабкалась к постели. Один ремень по-прежнему был на месте – он врезался ей в бок. Остальные болтались, как ожившие полоски свежей пасты.

Ее прижало к кровати. Во рту ощущался вкус крови.

Тишина.

Послышался гул двигателей, который вскоре затих, потом зазвучал с еще большей силой.

– Всем долям приготовиться к выходу из гравитационного колодца. Ожидать турбулентности и закрепить оборудование. Переход в асимметричное пространство произойдет через шесть циклов. Планируйте свои телесные потребности соответственно этому.

Еще несколько минут – целая жизнь, – и ладонь перегрузки мягко прижала ее к койке. Корабль что-то бормотал, устремляясь вверх. Планета, которую Третий Садовник назвал Миром, уходила назад, невидимая для Джессин, – и с ней уходило все, что было.

Настало долгое, выпавшее из времени «потом». Джессин мешком валялась в камере, поднимаясь только для того, чтобы сменить повязку, промыть ссадины на коленях, поесть, принять душ, зайти в уборную и снова заползти под одеяла.

Она не знала, что происходит, и никто другой тоже не знал. Карриксы не обращали внимания на их страх и замешательство перед лицом неизвестности. Отзыв на проделанную работу поступил только после прыжка в асимметричное пространство.

Она сидела в общем зале. Рядом остывала миска риса с яйцом или чего-то вроде этого, а Джессин перечитывала свои полевые заметки. Появившийся абзац выглядел самым обыкновенным, вот только он был добавлен в черновик за миг до взлета экспедиционного корабля. И добавлен – это она знала точно – не с ее планшета.

«Одно из любопытных свойств сигнальной системы растений, особенно клубники, – это потребность растения убедительно доказать незваным гостям, что оно способно на противодействие. См. также: аутентичность и обманчивость межвидовых обменов сигналами, и прости, что ушел без тебя».

– Вы в порядке? – спросил ее Холом Кумбс.

– Что?

– Мне что-то послышалось. Вроде стона. Вам больно?

– Нет, не больно, – ответила Джессин. – Мне очень хорошо.

32

Бран со своими новыми техническими специалистами шел мимо длинной, узкой цистерны. Все новые специалисты в прошлой жизни занимались чем-нибудь другим: промышленный математик, архитектор, инженер. У каждого за спиной были десятилетия рабочего опыта и успехов. То, что они делали сейчас, казалось им издевательством.

– У меня есть вопрос насчет среднего этапа, – говорил инженер. – Когда жидкость уже очищена и мы начинаем вводить в нее, как их там...

– Нутриенты, – подсказал Бран. – Мы начинаем подачу казеина, лактозы и лактоферрина. Жиры и растворимые в них витамины подаются на следующем этапе.

– Ну да, я о них и говорю. Так вот, я не понял, зачем нужна физическая преграда между секциями. Все равно при перетоке все перемешается. Надо бы связать эти уровни друг с другом, вполовину снизив насыщенность.

– Подумаем, – согласился Бран. – Но давайте сперва научимся работать с этим, а потом уже начнем переделывать, договорились?

По прошлому опыту он знал, что от новичков, не воображающих, будто они знают все лучше него, проку намного больше. Но приходилось работать с теми, кого давали. Глядя на цистерну, каждый видел свое: задачу по динамике жидкостей, не доведенную до идеала систему, предмет оборудования, занимающий определенную часть пространства...

Надо было, чтобы все увидели в ней то же, что и он: сад, который станет кормить их детей, когда те выйдут из искусственных утроб. Если не добиться его безотказной работы на протяжении нескольких лет, дети будут голодать. А он не мог допустить такого в своей лаборатории, на своей фабрике, в своей команде. Если бы не Алькор с библиотекарем, он бы вообще закрыл этот проект – но он не допустит, чтобы дети умирали у него на глазах. Он профсоюзный деятель, а не подлец.

Одна из новеньких вошла через восточную арку, направляясь, видимо, в старую лабораторию. Золотисто-коричневая кожа, светло-карие глаза, черные волосы. Тонкая девичья фигурка. Она улыбнулась ему, и он смутился – нехорошо так глазеть, однако он не знал ее, не помнил, чтобы они встречались хоть раз. Непонятно.

– Ого, Бран! Не помешала? – спросила она.

– Гм... – Бран поднял палец, предлагая остальным подождать. – Секундочку, приятели.

Женщина отошла на несколько шагов, он последовал за ней. От нее исходил странный запах: не то чтобы неприятный, но острый. Будто она долго сидела в храме и насквозь пропиталась благовониями.

– Сколько лет, – сказала она. – Жаль Тоннера.

– Да-да, – пробормотал Бран, давая мозгу тройную нагрузку. Черт его знает, кто она такая, но ведет себя как знакомая. Глядя на нее, он очень хотел вспомнить, где и когда они виделись. – Тоннер был отличным парнем.

– Его будет недоставать. Но это значит, что нам с вами надо поговорить. Не хочу привязывать вас к прежнему плану... А вы меня не помните, да?

– Извините, – натянуто хихикнул Бран. – Правда, запамятовал.

Слава богу, она засмеялась и тронула его за локоть. Кожа Брана в этом месте точно зазвенела – как у озабоченного подростка. Он закашлялся и отвел взгляд, скрывая смущение.

– Не беда. – Она послала ему улыбку прощения. – Я не в обиде. Клай Один, Даянская академия. Работала старшей ассистенткой у Илси Янин, пока она не ушла к Тоннеру. Мы с ней обсуждали мой перевод в его группу, но карриксы не дали времени договориться – послали меня ловить ветра в поле.

– Илси Янин?

– Клай, – ответила она так, словно поправляла его оговорку. – Меня зовут Клай.

* * *

Рой сидел в столовой перед миской с салатом и хумусом. Внутри нее – да, внутри нее – зарождалось яркое, пылкое чувство. Она провела в комнате Джеллита много мучительных, голодных дней, переделывая себя вновь и вновь, стараясь что-нибудь отыскать в зеркале. Отыскать в мире место, которое она могла бы называть своим. Она принимала решения – как делают открытия. Сожгла излишек веса, потому что не могла выйти и поесть. А еды ей никто не приносил. Даже Дафид.

Она не раз была готова отступиться в страхе перед этой рискованной, непомерной задачей. Но попытки восстановить Джеллита вызывали у нее необъяснимое отвращение. Раньше она разделяла с ним жизнь и прошлое, теперь же, казалось, носила его труп на себе, как костюм. При всем желании она не могла вернуться к тому, что было.

Ожидая, когда тело перестроится, боль в срастающихся костях утихнет, а кровь пойдет по новым сосудам, она странствовала по невообразимому морю архива карриксов. Она узнала о возвышении и падении гундруксов Катиборна и об укрощении лауфских мхов, развившихся в слабом, нестойком свете гелиопаузы и указавших путь в асимметричное пространство. Прочла летописи бесконечной, нудной, изматывающей войны, которую вели карриксы, на манер термитов прогрызая дыры в ткани Вселенной.

Она посмотрела отчет о поражении вражеских войск, выставленных против восьмого исследовательского дактиля. После этого мулбеты Канама были признаны недостойными своей доли, и карриксы выбраковали пять миллиардов этих существ. Зная, где искать, она нашла доклад о смерти Рикара Доматина.

Выход из комнаты в ее новом обличье был, наравне со всем прочим, средством уйти от этого. А еще – потрясающим переживанием. Она много часов стояла у двери неподвижно, не в силах ни пойти вперед, ни повернуть назад.

Она знала – а как же иначе, – что страх и тревога были побочными эффектами использования методов, на которых она остановилась. Тревога и отвага, решение смягчить очертания скул, выбор – пусть и нетвердый – существования в женском теле, с женским разумом. Все началось с Эмир, и Илси, и Джеллита, а первичные наночастицы роя служили соединительными тканями и фагоцитами. Но и Эмир, и Илси, и Джеллит начинались с гамет. Со случайной комбинации молекул, которое давало последствия – одно, другое, третье, – в изменчивой, непредсказуемой среде, пока все трое не стали теми, кем были сейчас.

Рой действовал на основе других принципов, но в нем шли аналогичные процессы. Хумус, точно такой же, как отправлявшийся ею раньше в рот Джеллита, был тысячекратно вкуснее, потому что теперь это был ее хумус. Два этих факта не противоречили друг другу. Оба были истинными, и все тут.

– Вы не знакомы с Клай?

Она обернулась на голос Брана. Женщина рядом с ним была научной сотрудницей Даянской академии. Почти сразу в памяти всплыло имя: Энниль Дэй. До прихода карриксов она работала в лаборатории по соседству с Илси. Бран что-то учуял и усомнился в рассказе незнакомки. Теперь он ее проверял.

Этого следовало ожидать. Как и при первой встрече с Браном, Клай наполнила воздух феромонами. «Люби меня, верь мне, желай стать мне другом». Пока запах распространялся по комнате, она ухватилась за одно воспоминание. Полупьяная Энниль лениво возражает против того, чтобы Илси стала заместительницей Тоннера, какими бы малообещающими ни выглядели результаты анализа спиралей. Протянулись нити между воспоминаниями, между мыслями.

– Лектор Дэй... – Она еле заметно поклонилась: ассистентка, отдающая дань уважения штатному научному сотруднику. – В лабораториях мы, помнится, не пересекались, но пару раз виделись.

– Правда? – сказала Энниль Дэй, вежливо пожимая ей руку.

– На благотворительном гала-концерте в честь Севринсона, – подсказал рой, взяв этот факт из усвоенного им прошлого Илси. – Помните, одна девушка облилась вином? Это была я. Тогда я носила другую прическу.

На самом деле ту девушку звали Даан, но прошло много лет, а рой отлично знал, как неверна память. Последовало секундное колебание – женщина пыталась припомнить событие, на которое указывал рой. Наконец она припомнила, ей стало неловко, и корни Клай Один пошли вглубь времени и памяти. Она стала чем-то, маячившим на краю сознания, но давно и прочно.

– О, конечно, – сказал Энниль. – Я и не знала, что вас тоже захватили.

– Была на посылках у наших хозяев, – пояснил рой, указывая в небеса за окном. – А теперь я здесь.

* * *

Во время бесед с Глубоким лотарком Дафида больше всего смущало разнообразие его проявлений. Поначалу все мягкие лотарки казались ему одинаковыми: длинные конечности, коренастые тела, сальный мех. Затем он, незаметно для себя, начал их различать, но это случилось после того, как из лотарков набрали его охрану. А теперь он каждый раз видел перед собой незнакомца, подхватывавшего нить предыдущей беседы.

В этот день лотарк был светлее среднестатистического, со шрамом на тыльной стороне ладони, с близко посаженными глазами. Он разглядывал фонтанчик, а Дафид тем временем составлял из светящихся фигур что-то вроде: «Может ли Глубокий лотарк приказать мягким лотаркам сделать то, что идет вразрез с волей карриксов?»

Светлый инопланетник обдумал вопрос, покусал кончик длинного пальца и проворно передвинул символы. Дафиду понадобилось около минуты, чтобы расшифровать новое сочетание: «Это вызовет пристальное внимание, поэтому Глубокий лотарк может и не может».

Он протер светящуюся табличку и добавил свое обычное: «Я понимаю». Мягкий лотарк беспокойно озирался, словно его смущал ход беседы.

Возможно, так и было. Из жестокого охранника на службе у карриксов лотарк делался самим собой, тем, чье «я» сохранялось на его коже и губах, и Дафид не понимал логики этого преображения. Мягкие лотарки, думал он, вряд ли сознают, кто такой Глубокий лотарк и что он говорит. Возможно, для них разговор сводился к жонглированию светящимися фигурами и никак не связывался с действием. Возможно, не все они умели читать.

Дафид снова потянулся к буквам, но на сей раз смахнул их с доски. Он полдня говорил с Глубоким лотарком и совершенно вымотался. Мягкий лотарк поднялся, потянулся и заковылял к дверям, которые вели в большую, испускавшую электрические разряды башню карриксов. Рак-хунд у двери встрепенулся, как собака, приветствующая старого знакомого, и снова замер.

Дафид сидел под своим деревцем, уставившись на пастельное полотно неба – его цвет стал привычным и почти не привлекал к себе внимания. У него устали глаза.

Его ждал обед с Корхемом и Андермус. Первая волна людей, взятых карриксами с собой, начинала катиться обратно. Для проверки того, насколько люди могут быть полезны в других частях империи, карриксы забрали две с половиной сотни человек. Погибли семьдесят, включая Рикара. Сто шестнадцать, в том числе Джессин и Кампар, возвращались сюда. Прочие остались среди звезд. Погибшие и пропавшие без вести не были заботой Дафида, в отличие от возвращавшихся, которые нуждались в жилье и питании.

Андермус требовала выдерживать новоприбывших «в карантине», как она выражалась. Корхем предлагал сразу дать им новые квартиры и должности, как велела его вера. Дафиду было все равно, но его мучили дурные предчувствия.

Кампар. Джессин. Раньше они были его друзьями. И, как он надеялся, остались ими. Единственные, кроме Ууи Томос и шпиона, с кем он мог спокойно обсудить вызревавшие у него планы. Только к ним Дафид сохранил что-то похожее на доверие.

Когда появилась женщина, он сперва принял ее за Андермус. Та же хрупкая фигура, та же уверенность, с которой она обошла свернувшегося под аркой рак-хунда. Но волосы были другими, а цвет кожи был ближе к светло-бронзовому, как у Коулов, чем к прозрачно-белому, как у Ллиан. С ее приближением воздух наполнился острым запахом благовоний, и Дафид понял, что мучительно хочет вспомнить, кто она такая. Знакомая внешность. Он должен ее знать, только имя не приходит на ум.

Она села туда, откуда ушел мягкий лотарк. Озабоченно нахмурилась и спросила: «Ты не выспался? Выглядишь уставшим».

Дафид дернулся, точно от удара ножом.

– Нет! Это... нет, никуда не годится. Безумие!

– Дафид...

– Люди не могут выскакивать невесть откуда. Нас тут три тысячи с небольшим, все друг друга знают. Все с самого прибытия жили в тесном соседстве. И вдруг – новый человек. Откуда?

Шпион плавно повел рукой. Воздух наполнился ароматом пряностей.

– Я все продумала. Все будет хорошо.

– Тебе надо уйти и снова стать... – Он покосился на арку, на сонного рак-хунда и понизил голос. – Снова стать Джеллитом. Ты меня понимаешь? Появления такой новенькой, с иголочки особы нам не объяснить.

– Я уже объяснила, – сказала она. – Меня зовут Клай Один. Работала в Даяне с Илси Янин, пока та не перевелась к Тоннеру. Одна уже практически вспомнила меня, и другие тоже вспомнят. Я переговорила с Браном. Буду работать над трансляцией белков, а ты... погоди!

Дафид закрыл рот.

– Я нужна тебе здесь, – продолжила она. – Тоннера нет, а во мне есть все, что знала Илси. Я здесь – буквально самая компетентная сотрудница, разбираюсь во всем лучше Брана. Я снова налажу работу. Никто, кроме меня, не сумеет ее наладить, а это надо сделать.

– Нет, – сказал Дафид, – так нельзя.

Шпион понурился. На минуту Дафиду почудилось, что она плачет, но он ошибся. В ее глазах не было горя. Только жалость.

– У тебя столько дел, – заговорила она. – Я понимаю, каково это – взвалить на свои плечи еще одно. Но тебе не придется. Решение было за мной, и я его приняла. Тебе надо смириться с этим и не мешать, чтобы мне не пришлось принять другое решение.

– Другое решение... – повторил Дафид – Ты... ты мне угрожаешь?

– Ты сам сказал: не будь у нас общего врага, ты потратил бы остаток жизни, чтобы меня уничтожить, – напомнила она с абсолютно спокойным, застывшим лицом. – Но общий враг есть.

Дафид не знал, как называется чувство, которое мягко перехватило ему горло и просочилось в грудь. Вспомнилось, как давным-давно его повели в зоопарк, и он впервые увидел взрослого льва. Он бы назвал это страхом, но тут был не только страх. Это широкое, необузданное чувство внушало трепет – как звезды.

Он посмотрел в сторону. Перевел дыхание:

– Это она так выглядела? Третья?

– Эмир? – сказала она. – Нет, она выглядела не так.

– И как ты назвалась?

– Клай.

– Ладно, – смирился Дафид. – Хорошо, мы это устроим. Мы ни разу не обменивались впечатлениями после смерти Тоннера.

– Я была занята, – сказал шпион... Клай. – Если хочешь, я могу извиниться.

– Нет, к чему это? Но я многое выпустил из рук. Проводил время с Глубоким лотарком.

– С чем?

Дафид невесело рассмеялся:

– Тебе многое придется наверстать. С помощью Ууи Томос я конструирую из песен и легенд тайную культуру сопротивления, а лотарки создают такую же культуру из кожного жира.

Шпионка нахмурила брови, улыбнулась, и на ее щеках обозначились две совершенно симметричные ямочки. Она убрала волосы за ухо знакомым Дафиду жестом, но волосы были черными, а не темно-каштановыми с бронзовым отливом. Он загрустил, но сразу же отбросил грусть.

– Для начала скажи: у тебя есть связь с врагом? С теми, кто тебя послал?

Клай покачала головой:

– Я послала им пакет данных с первыми наблюдениями и фактами. Есть основания полагать, что он получен, но подтверждения не предусмотрено. Это было до того, как мы обнаружили архив. Сведения, которыми я располагаю теперь, я бы не передала и за тысячу лет, даже при надежной связи.

– А как ты отправила тот «пакет»?

– Не буду говорить, да это и не важно. Больше не получится.

Дафид подался к ней, покусывая кончик пальца. Он не сразу заметил, что подражает мягким лотаркам.

– Пусть так. Но эту задачу нужно решить. Надеюсь, после возвращения наших мы сумеем разработать стратегию. Я должен найти способ отправлять и принимать сообщения.

– Трудная задача, – сказала она. – Объясни, зачем тебе это нужно? И каким будет объем отправленных и принятых сообщений?

– Его должно хватить для координации атаки.

– Против кого?

Дафид воздел руки к зарешеченному небу, к огромным изогнутым башням, к мрачным зиккуратам, уходившим за горизонт.

– Совран здесь, на этой планете. Это сердце империи, и мы сумеем его разрушить. Мы убьем Совран, начнется затяжной хаос, враг успеет ворваться сюда и сделать с ублюдками то, что они сотворили с Анджиином.

33

При возвращении в мир-дворец Джессин в третий раз пересекла асимметричное пространство – и впервые была спокойна. Даже неестественные отзвуки времени и восприятия, знаменовавшие выход из понятной действительности, она переносила легче прежнего. Раньше асимметрия означала для нее встречу с неизвестностью. А теперь Джессин впервые летела туда, как домой.

Если не считать странной, нематериальной турбулентности перехода, обратное путешествие было приятным. Карриксы и их клиенты большей частью не вмешивались в дела людской доли. Почему, она не знала: то ли тюремщики не нашли людям применения в пути, то ли сыграла роль смерть Третьего Садовника. Так или иначе, искусственные дни и ночи сменяли друг друга так, будто людские помещения были полностью отрезаны от прочих частей империи. Единственным инопланетником был встрепанный, раздражительный синен, явно недовольный тем, что на него взвалили еще одну долю, и один из «настоящих людей» Ханника: видимо, он совершил тяжкое прегрешение против своего народа и теперь укрывался среди анджиинцев. Этого ручного изгнанника они прозвали «Прыгуном» и обучили играть в шашки.

Больше всего Джессин удивлялась тому, как легко, по-дружески она общалась с почти чужими ей людьми. Ближе всего к приятелям были Холом и Мэнни, а ведь и они оставались едва знакомыми. Но, сидя в общем помещении, где люди обедали и убивали время, и складывая смешные бумажные шляпки для Прыгуна, она чувствовала себя, как среди старых друзей.

Пожалуй, думала она, так и должно быть при возвращении из экспедиции. Все побывали в глуши, где правила соблюдались не так строго, как дома, и насытившись приключениями, возвращались к своим. Возвращались, став слегка другими. Это она тоже чувствовала, хотя плохо понимала, что это значит.

Оставаясь одна в своей каюте, она возилась со стеклянной фермой: подсыпала в раствор сахар и нутриенты, сцеживала жидкость, не дававшую разуму кануть во мрак.

Между ее стеклянными панелями насчитывалось больше организмов, чем людей на Анджиине. Целая экосистема, созданная с одной целью: поддерживать существование животного, настолько огромного и сложного, что жившие и умиравшие под ее опекой бактерии были физически неспособны вообразить ее существование. Для нее они воплощали разницу между здравым рассудком и отчаянием, а для них самих смысл их маленьких жизней оставался непостижимым.

Иногда, пресыщенная общением, но не настолько уставшая, чтобы уснуть, она водила пальцами по шраму от огнестрельной раны и нащупывала хребты и долины, проложенные в ее плоти, выясняя, где кожа онемела, а где стала более чувствительной. Она слышала о людях, которые не придавали значения уродовавшим их травмам – прежде всего отсутствию конечностей – и которым мстило их собственное тело. В поврежденной коже нарастали новые болевые рецепторы: так ребенок добивается внимания от равнодушных родителей. Ей этого не хотелось, и она примирялась с той, кем стала: с собой, но покалеченной, измененной ее собственными руками и миром. Когда-то кожа на боку была гладкой. Сейчас там темнел и порой болел узел шрамов. И как ни странно, то и другое было ее плотью.

Еще во время перелета, долгими днями и ночами, она гадала, что изменилось бы, будь здесь Гаррал. Порой ей представлялось, как он прокрадывается в ее камеру и забирается к ней в постель. А иногда она мысленно вела с ним долгие разговоры о возвращении в мир-дворец и его подруге, оставшейся там. Может, он решил бы после возвращения остаться с ней. Или с той, неизвестной. А может, они бы придумали что-нибудь, устраивающее всех троих. В этом варианте неизвестная женщина смутно напоминала Иринну. Джессин примеряла на себя сценарии, как блузки в магазине – эта подойдет, эта нет.

Но чаще всего, думая о Гаррале, она задавалась вопросами. Он остался где-то во Вселенной, учил новые языки, открывал для себя новые сообщества и культуры. Она воображала, как он заполняет свою память, словно первогодок в медри, как вечерами отправляется в постель, нагрузив разум новыми мыслями и знаниями. В надежде, что ночной сон освободит место для новых открытий. Она размышляла о том, что он изучает, но здесь начинался сплошной туман. Она познакомилась с Омко, Мантой и Корвеллом, но мир, в котором жили эти трое, оставался для нее непостижимым, как она – для своего микроскопического стада.

На своей новой родине Гаррал непременно познакомится с новой женщиной: расскажет ли он ей о трех других, о своих неразорванных связях? Так старый моряк оставляет в каждом порту по любовнице. А что она сама скажет тому, кто однажды ее обнимет? Сочтет ли нужным поведать о девушке, которая была убита и не успела признаться в своих чувствах, и о мужчине, с которым она поцеловалась на далекой планете перед тем, как его увело с собой чужое войско?

Ей представлялось, что, когда настанет срок, она оставит воспоминания в прошлом и не станет портить ими настоящего.

Возвращение на родную планету карриксов заняло, казалось, целую вневременную вечность, которая могла быть чем угодно – но вот прозвучало предупреждение о выходе из асимметричного пространства. И тогда ей на несколько мгновений открылось будущее.

А потом они оказались дома.

* * *

– Приятно видеть так много старых друзей, – сказал долговязый. Джессин вспомнила его имя: Бастьен Корхем. – Мы рады, что вы снова среди нас. Думаю, вы обнаружите, что за время вашего отсутствия кое-что изменилось к лучшему.

Посадочная площадка была меньше той, что запомнилась Джессин со времени первого прибытия пленников, но здесь хватало места для кораблей и были отдельные участки для каждой доли. Эуруки, «настоящие люди», просто люди, большие многоножки, с которыми она так и не пообщалась. Все сбились в кучки вокруг кораблей, как ребятишки из разных классов, дожидающиеся родителей после школы.

Тощая женщина с лисьим лицом, стоявшая рядом с Корхемом – Ллиан Андермус, – холодно улыбнулась.

– А еще мы ввели некоторые правила и инструкции для бесперебойного функционирования доли. Вечером будет инструктаж в общем зале. Явка обязательна.

Корхем стал водить рукой по воздуху, будто успокаивал собаку.

– Прежде всего мы покажем вам новые комнаты. Вы должны почувствовать землю под ногами. Поздравляем с возвращением в наши ряды. Мы очень рады, что вы уцелели.

Людская доля воссоединилась накануне отлета Джессин. Карриксы больше не рассовывали рабочие группы куда придется: человечество признали достаточно полезным, и теперь его оделяли жизненным пространством и оборудованием. Пятиуровневое поселение внутри массивных гнутых костей мира-дворца показалось ей совсем новым. Корхем демонстрировал новые помещения с гордостью человека, раздающего богатые подарки.

Наверное, перемены происходили медленно, и те, кто при этом присутствовал, не могли по достоинству оценить сделанного. А у Джессин захватывало дух. Поражало уже то, что для людей нашлось особое место, а от признаков живого будущего глаза прямо-таки лезли на лоб. Гидропонные устройства и биофермы, производившие пищу для тысяч людей, общее пространство со столами, скамьями, креслами – как огромная семейная столовая, недостроенная пока что школа и пустые ясли, ожидающие первых детей.

Еще больше впечатляли мелочи. Гидропонные клумбочки в углах коридоров, со множеством фиалок и цветков лаванды. Стены, расписанные бессистемно – тот, кто сворачивал за угол, натыкался то на галлантистского ангела с безмятежным взглядом и окровавленными руками, то на бело-золотой город у синего океана. Один рукописный плакатик приглашал на заседания студии композиторов, другой – на уроки танцев, третий – на открытое обсуждение будущей медицинской инфраструктуры.

Стены, и перекрытия, и нечеловеческий пейзаж за пределами этого уголка были работой карриксов, но маленькую цивилизацию внутри него создали люди. Пока Джессин и другие полевые исследователи были заняты выживанием, остальные анджиинцы нашли путь к процветанию. Неожиданно для себя Джессин растрогалась.

Экскурсия закончилась в общем зале, где каждой полевой группе вручили направление в новое жилище, строго напомнив о вечернем инструктаже для объяснения правил безопасности и новых законов. Джессин подождала, пока все не разойдутся, подошла к долговязому мужчине и спросила его о Джеллите.

– Ах да, – спохватился Бастьен Корхем. – Я и забыл, вы ведь сестра Джеллита Коула? Мне просто в голову не пришло, ведь почти всех выхватили без родственников. Я уже давно не видел Джеллита, у него какие-то таинственные дела с Владыкой Алькором.

– Владыкой?

Бастьен скривился:

– Забудьте о том, что я сказал. Его так прозвали, но мне не стоит привыкать. При нем мы так не говорим. Просто... вышучивать власть имущих – это нормально, не так ли?

– Пожалуй, пока что они вас не слышат.

– Мне хочется верить, что он поймет шутку. – Однако взгляд Корхема метнулся в сторону: видно, он не слишком в это верил. – Думаю, о Тоннере Фрейсе вы тоже не слышали? Сожалею, что мне приходится известить вас о его кончине.

Джессин поежилась:

– Что с ним случилось?

– Вышел из себя в разговоре... гм, с Алькором. Охранник его не понял. Перестарался.

– О господи.

– Что тут было... – Голос Корхема стал тусклым. – Люди до сих пор озлоблены. Хотя я уверен, что у Алькора есть свои рамки и границы, просто мы их не понимаем. Он обеспечивает связь между ними и нами, заботится, как может, о нашей безопасности. Я в это верю.

Восторг при виде достижений их доли мгновенно исчез. Ей захотелось срочно представить свой доклад, словно ее ткнули в спину пальцем.

– Где его найти? Надо кое-что обсудить.

– Может быть, лучше дождаться инструктажа по безопасности. Большую часть ежедневных забот взяли на себя другие, так что некоторые вопросы не требуют разговора с ним.

– Нет, – возразила она. – Я его давно знаю. Это ради него. Мне надо поговорить именно с ним.

* * *

Рак-хунд свернулся под аркой, которая вела в сад. Безмятежно раскинутые лапы-ножи выглядели почти красиво. Когда Джессин подошла, инопланетник поднял голову. Жесткое, как раковина, лицо осталось неподвижным, и все же ей показалось, что он принюхивается. Джессин на миг перенеслась в лабораторию: рядом стоит Рикар Доматин, а зверь вроде этого насмерть закалывает Синнию. Удары сердца стали тройными, во рту появился вкус адреналина. Она едва не повернула обратно. Но страж передернулся, словно вздохнул, и вновь принял спокойную позу. Джессин сжала зубы, стиснула кулаки и прошла мимо.

Сад был скромным, но милым. Единственное деревце, металлический фонтанчик и двое людей на лавочках. Как на мозаике в старинном монастыре, разве что закатные облака в небе были пышнее.

Она уловила краем глаза какое-то движение справа от себя – там переваливались с боку на бок два мягких лотарка. Большие рты, маленькие черные глазки. Джессин отвернулась. Она несколько месяцев летела на корабле вместе с солдатами карриксов. И не понимала, почему эти двое так ее раздражают. Наверное, из-за того, что они были среди людей. У нее дома.

Женщину на лавочке она не знала. По-своему хорошенькая, с золотистой кожей, темноволосая. Джессин никак не могла вспомнить, встречала она ее или нет, зато сразу узнала Дафида. За то время, что ее не было здесь, ему пришлось нелегко. Лицо не то чтобы постарело, но сносилось. Глаза не то чтобы покраснели, но утратили ясность. На Дафиде была та же одежда – штаны и рубаха, – что карриксы выдавали им с самого начала, но она плохо сидела на нем и казалась скроенной не по мерке, словно он разом похудел и набрал вес.

Он поднял глаза, увидел ее, и улыбка стерла с его лица нанесенный мирозданием ущерб. Женщина на лавочке проследила за его взглядом. Джессин ничего не знала о ней, но округлившиеся глаза и приоткрытый рот ясно говорили о потрясении. Дафид встал и раскинул руки. Объятия вышли нарочито бесстрастными.

– Я знал, что вы скоро появитесь, только не знал когда, – заговорил он. – Сильные мира сего не всегда снисходят до меня. Можно подумать, будто я тут не самый главный.

– Надо же! – подхватила шутку Джессин. – Я побывала на экскурсии. Ты возвел людскую долю на вершину мира. Все намного лучше, чем я помню.

– За это пришлось заплатить, – сказал Дафид. – Так или иначе, мы платим за все.

Незнакомка встала и, помешкав, протянула Джессин руку. Пожатие было твердым, ладонь – теплой.

– Это Клай. – Дафид вернулся на свое место. – Работала с Илси, пока та не перешла к Тоннеру. Теперь заменила Тоннера в проекте по трансляции белков.

– Приятно познакомиться, – сказала Джессин.

На глазах Клай блестели слезы, но все же она заставила себя улыбнуться и кивнула.

– И мне, – сказала она. – И мне очень приятно.

Джессин задумалась о том, какой разговор прекратился с ее появлением. То ли Дафид собирался порвать с этой женщиной, то ли выкладывал ей на редкость плохие новости.

– Мне нужно кое-что обсудить, – сказала Джессин. – Но если я не вовремя, зайду потом.

– Вовремя. Садись, устраивайся поудобнее. Есть места получше этого, но такого свежего воздуха нигде не найдешь.

– Потрясный кабинет, – согласилась Джессин, садясь рядом с незнакомкой, – та подарила ей улыбку, так что на щеках обозначились ямочки. От нее пахло какими-то пряностями. Джессин мгновенно прониклась к ней симпатией.

– Не стесняйся, заходи, когда вздумается, – сказал ей Дафид.

– А твои сотрудники не будут против?

Дафид огляделся, соображая, о ком она говорит, и захихикал.

– Мягкие лотарки? Это особая история. Они не так ужасны, как ты думаешь. Похоже, ты успела позагорать?

– Первый выезд в поле, – сказала она. – Всегда хотелось, но... сама не знаю. Казалось слишком рискованным. Видно, под старость я осмелела.

– Помнится, ты и раньше не была трусихой, – сказал Дафид.

– В то время ты плохо меня знал. Я сильно изменилась. У меня был разговор с твоим строителем, Корхемом. Он говорит, что давно не видел моего брата. Джеллит здесь?

– Он в командировке, – сказал Дафид. – Мы изредка связываемся с ним, но здесь его нет.

– О, – протянула она. Разочарование оказалось острее, чем она ожидала, и, видимо, проявилось на лице. Новая женщина – Клай – тронула ее за плечо, словно хотела утешить. Такой жест со стороны незнакомки должен был показаться до неловкости интимным, но этого не случилось.

– Наверное, мне пора, – сказала Клай. Ее голос был знакомым. Не по тембру, а по мелодике.

– Хорошо, – кивнул Дафид. – Потом обменяемся впечатлениями.

Клай встала, коротко кивнула Джессин и пошла прочь – спина прямая как палка, руки опущены, будто она сохраняла невозмутимость одним лишь усилием воли. Джессин подождала, пока она не окажется за пределами слышимости.

– Странно, да? Это из-за меня?

– Вероятно, не только из-за тебя, – ответил Дафид. – С Клай все непросто.

– Не припомню, чтобы я видела ее до отлета.

– Да, она долго была оторвана от нас. И...

– Твоя девушка?

– О нет, – сказал Дафид. – Нет.

– Бывшая?

Его улыбка потухла, сделавшись усталой.

– Все сложнее. Но она на нашей стороне. Знает о моих...

Он пожал плечами.

– О планах вселенской кровавой мести?

– Да, – кивнул он. – О них. Я ей верю. И тебе советую верить.

– Как далеко продвинулся этот проект?

– Ну, башни еще стоят, не сгорели, но я теперь знаю больше, чем прежде.

– И я тоже. – Рядом никого не было, и все-таки Джессин понизила голос. – Бессмертный враг, который так беспокоит карриксов? Я столкнулась кое с кем из них, пока была на задании. Вывела из строя корабли карриксов и убила надзирателя-синена, чтобы помочь им бежать. Долгая история. Я все расскажу, но, главное, я послала с ними одного из наших.

– Что-что ты сделала?

– Там был археолог, Гаррал Пэр. Он отправился с ними. Расскажет им о нас, наладит изучение языков друг друга. Карриксы ничего не знают, они считают его мертвым. Но и это не главное. Помнишь, у нас были уверены, что жизнь, основанная на ДНК, зародилась вне Анджиина? Так вот, я теперь знаю, где именно. Бессмертный враг? Это мы.

34

Дафиду стало бы легче, сумей он уснуть, но все ночи теперь проходили одинаково. С утра до конца дня в теле плескалась темная вода, а стоило выключить свет и натянуть на себя одеяло, как глаза открывались в темноту.

Мозг, такой медлительный и сонный днем, теперь искрил и оскальзывался. Он хватался за каждую мимолетную мысль. Что шпион должен отыскать в этом океане данных – архиве, какие вопросы задать Глубокому лотарку, дни до возвращения Кампара, которых оставалось все меньше, необходимость давить на группу визуализации, оставшуюся без поглощенного шпионом Джеллита, как долго он сможет скрывать от Джессин его гибель и что скажет ей, когда придет время объяснений. В голове не хватало места, и он то и дело открывал для себя что-нибудь полузабытое. Надо было разобраться с тем археологом, Гарралом Пэром, и понять, может ли он служить для связи с врагом. Андермус с Корхемом все чаще ссорились, это нельзя было пускать на самотек. Снова вопросы для шпиона и Глубокого лотарка, и так по кругу.

Иногда он сознавал, что грезит. Это было ближайшее подобие сна, доступное ему. После пробуждения его не оставляло чувство, что он располагает всем необходимым для составления рабочего плана. Дафид все больше проникался уверенностью в том, что, стоит лишь заснуть, как он сумеет сложить все воедино.

Но вместо этого он вставал, одевался в чистое и брался за работу. Бывали дни, заполненные сплошной рутиной. Бывали и другие – они надолго оставались в памяти.

* * *

Люди стали приходить в ясли за много часов до времени, назначенного командой Брана. Предстояло извлечь младенцев из искусственных утроб. К моменту прихода Дафида здесь собралось более трети человеческой доли. В детской не осталось свободного места, поэтому в общем зале и во дворе недостроенной школы установили экраны для тех, кто не поместился. Около тысячи бабок и дедов нетерпеливо дожидались появления сотни внуков от немногочисленных родителей. От проекта слегка тянуло серой, нарушением этических норм, но в этот день люди были готовы все забыть. Мир-дворец ждал рождения первых младенцев, а обстоятельства их появления на свет ушли в прошлое. Поздно что-либо менять, все уже случилось.

Дафид протолкался вперед. Рак-хунд и мягкие лотарки остались у боковой двери, предоставив Дафиду пробиваться сквозь толпу, но не выпуская его из виду. Вот и хорошо. Они ему пригодятся.

Когда из лаборатории вышел Бран, шум стал громче – и тут же смолк. Но полной тишины не настало. Дафид ощущал напряженное предвкушение – люди молчали потому, что хотели его послушать.

– Всем привет, – заговорил долговязый, чуть не подпрыгивая от нетерпения. – Я займу у вас всего секунду – хочу поблагодарить всех, кто пришел. И сказать, чего нужно ожидать. С детьми все отлично. По нашим расчетам, все пройдет хорошо. И я знаю, что для многих из вас это случается не впервые. Вы не впервые присутствуете при рождении... знаете ли, нового человека. Но сейчас все будет немного иначе. Этих детей вынашивали в искусственных утробах, и кое-что им уже знакомо. Например, свет, который младенцы обычно видят только после родов. Мы сымитировали материнское сердцебиение и дыхание, но не голос. Малыши станут лучше видеть, а вот успокоить их поначалу будет не так уж легко. Это нормально. Мы ждали этого, причин для беспокойства нет. Вообще-то, я хотел сказать, что вы очень нужны этим малышам. Им нужно, чтобы их брали на руки, чтобы им пели, чтобы с ними общались. Чтобы они чувствовали себя любимыми. Это наше общее дело. Доля станет для них всем, так что мы будем посменно кормить и менять пеленки. Да и просто общаться с детишками. Я понимаю, что это обязанность, но, думаю, вы бы не отказались заняться этим добровольно.

Бран ухмыльнулся, ожидая, что шутка вызовет смех, и не ошибся.

– Итак, прошу всех потерпеть еще несколько минут, хорошо? – продолжил он. – Хочу вас кое с кем познакомить.

Собравшиеся завопили, захлопали, затопали ногами. Дафид нашел глазами Джессин: она стояла у дальней стены и вместе со всеми хлопала в ладоши.

Бран развернулся и скрылся в лаборатории, Дафид вышел вслед за ним.

Шпионка Клай работала в лаборатории вместе с бывшими сотрудниками Тоннера Фрейса. Она была моложе большинства исследователей, но без труда влилась в группу. Увидев Дафида, она улыбнулась и кивнула ему – простая вежливость.

Перед раскупориванием искусственные утробы переместили на подвесы, размещавшиеся в четыре ряда, – казалось, что с металлических трубчатых лоз свисают экзотические плоды. Всех выживших младенцев подключили к системе плацентарного питания, снабжавшей их кислородом и пищей. Команда приготовила тазик и стопку одеял в локоть высотой.

– Отлично, – заговорил Бран. – Все готовы? Начинаем. С номера первого.

В первой утробе был мальчик с темными кудряшками, уже длиной с мизинец. Дафид подошел ближе. Один из сотрудников тем временем снял мешок с подвеса и закрепил зажимы на трубке подачи питания. Забулькавший мешок понесли к тазику. Младенец рассматривал людей, открывая и закрывая рот, его ребра ходили ходуном – он силился дышать жидкостью, в последний раз за свою жизнь. Мешок опустили в таз. Взяв лезвие величиной с ноготь большого пальца, Бран провел по шву. Псевдоплацента пахла горячей солью. Бран извлек младенца, уложил на стол и так ловко обрезал пуповину, что крошка-новорожденный не успел даже скорчить возмущенную гримасу. Переложив младенца на одеяло, Бран стал его пеленать.

– Вы отлично справляетесь, – заметил Дафид.

– У меня были дети. – Бран уложил ребенка на сгиб руки. – Хотите подержать?

– А его не надо проверить или еще что-нибудь? Я думал, детей взвешивают, проверяют их рефлексы.

– Мы знаем его вес с точностью до грамма. Ничего нового не будет до начала кормления. А к нему мы приступим, когда закончим со всеми.

– Хорошо-хорошо, – согласился Дафид. – Конечно.

– Вы дадите ему имя?

– Нет, – сказал Дафид. – Предоставляю это другим. Может, кормильцам.

– Уверены? Без вас их не было бы здесь.

Дафид взял на руки сверток с ошарашенной обезьянкой. Маленькие темные глаза нашли его лицо, рот приоткрылся, послышалось кряхтение – вроде бы недоуменное.

– Нам нужно, чтобы люди ощутили с ними связь. Дать имя – значит установить прочную связь. Лучше, если это буду не я.

– Вам решать, – ответил Бран. – Давайте, вынесите его к народу.

Толпа в детской встретила Дафида взрывом ликования. Приветствовали не его, но это было не важно. Он отнес непрочный сверток к колыбельке с цифрой «1» и пробелом для имени. Как только он уложил младенца и отошел, с полдюжины собравшихся обступили колыбельку, заглядывая в нее и воркуя над малышом. Младенец помахал им кулачком и зевнул во весь рот.

– Знаете... – Ууя Томос поймала его за локоть и зашептала на ухо. – Я по сей день считаю это ужасающим извращением. Если галлантистский ад существует, нам всем суждено в нем гореть.

– Да, знаю.

– Для победителя вы слишком мрачны.

– Я признаю только одну победу, – ответил Дафид. – Не эту.

Дверь у него за спиной отворилась, и один из сотрудников вынес второго младенца. Дафид попятился к стене, освобождая место для толпы и детей. Люди вокруг него сияли. Наверное, кое-кто не одобрял происходящего, но они не пришли в детскую. Дафид решил не омрачать их радость.

– Что-то не так? – обратилась к нему Ууя Томос, уже более мягким тоном.

– Когда мы закончим, мне предстоит неприятный разговор.

– Как тяжело живется королям.

– Вспомню об этом, если встречу хоть одного, – огрызнулся он.

Старуха невесело рассмеялась:

– Все правильно. Вы не король. Трон троном, а короны вам не досталось. Жалеете, что взвалили на себя эту работу?

– Нет, – сказал он. – Иначе она досталась бы другому, а он мог бы все испортить. Я там, где я нужен, и делаю то, что нужно. И мне некогда себя жалеть.

В следующие два часа из дверей выносили новых младенцев, которых раскладывали по пронумерованным колыбелям. Дафид с нарастающим ужасом ждал, не останется ли одна из них пустой. Мертворожденный или жертва неудачного раскупоривания, как бы это ни называлось. Не прервется ли одна из жизней после первого вздоха?

Такого не случилось. После раскупорки семидесяти с лишним младенцев к делу приступили те, кто отвечал за кормление и пеленание. Взрослые со всего Анджиина, усевшись на табуретки, одной рукой придерживали новорожденных, а другой подносили к их губам соски. Жидкость для кормления можно было бы назвать молоком, но только условно. Белки и сахара в ней были синтезированы бактериями. Псевдомолозиво собиралось из антител, по схемам из протеомных словарей.

Начало положено, и работа будет продолжаться, пока дети не научатся питаться самостоятельно. Или мыслить. Или пока они не вырастут. Появился новый класс страшно уязвимых граждан, и ему предстоит о них заботиться, находить для этого рабочие руки и средства.

Жизни, которым ведется отсчет с этого дня, будут непохожи на жизнь Дафида. Никто из них не увидит Анджиина. Все они окажутся под присмотром чужих людей. Все они – сироты. Рано или поздно люди потребуют установить, кому из подневольных доноров принадлежат те или иные хромосомы, но все равно это существование будет далеко от того, что считалось нормой в течение многих поколений. Такова плата за то, что топор палача пока не станет опускаться на их коллективную шею.

Когда заполнилась последняя колыбель, а воздух пропитался запахом теплого молока и теплых младенческих тел, Дафид знаком подозвал мягких лотарков и вышел через дверь в лабораторные помещения. Примерно половина группы Брана еще оставалась там: люди прибирались после раскупоривания или готовились к следующему этапу ухода за младенцами. Кое-кто покосился на Дафидовых инопланетников, но возражений против их присутствия не было. Пока что не было.

– Ну и денек, – обратился к нему Бран, вытиравший руки одеяльцем, которое осталось от одного из последних младенцев. У него был усталый и самодовольный вид.

– Вы хорошо поработали, – сказал Дафид. – Я знаю, как много я требовал от вас и как трудно было подхватить дело после смерти Тоннера.

Бран повесил голову на тонкой шее:

– Нам пришлось нелегко. Я рад, что мы справились.

– Через несколько месяцев надо будет заложить еще одну партию. Теперь надо сосредоточиться на передаче детям наших обязанностей. Это облегчит ношу следующего поколения. И образует неплохой костяк для новой культуры.

– Наверное, – сказал Бран. – Но это было... ну, вы понимаете. Мы готовы заботиться об этих детях. Мы их не бросим. Но с остальным будем тянуть как можно дольше. Как только закончим с уборкой и разборкой, работа приостановится.

– Знаю, – сказал Дафид. – За этим я и пришел.

Остальные стали двигаться медленнее или побросали свои дела. Клай стояла на коленях у груды использованных утроб, сортируя материал для последующей переработки и не поднимая глаз.

– Сожалею, – продолжил Бран. – Нет, правда, я сожалею. Я понимаю, какой груз лежит на вас, но мы устали торговаться. Мы дали вам время. Если карриксы не согласятся, нам придется взяться за оружие. Иначе они нас не заметят. За нами – сила, и им решать, как мы ее применим и применим ли вообще.

– Да-а, – хмыкнул Дафид. – Вы в детстве видели оптические иллюзии? Утка, она же кролик? Сначала одно изображение, потом другое – примерно так же, как у нас.

Бран скрестил руки на груди. Дафид понимал, что он зашел в тупик. Уже ничего не изменить. И все же он продолжил:

– С одной стороны, это типичный трудовой спор. Вы выставляете требования, их не принимают, вы нажимаете на правление, то есть на карриксов, через меня как посредника.

– Так и есть, – согласился Бран.

– Но есть и другая сторона. Подчиненные бросают вызов власти. На их взгляд, вы не ведете переговоры. Вы утверждаете, что справитесь с моей работой лучше, чем я. Такова логика ситуации, с их точки зрения. – Дафид ткнул пальцем в Брана. – Утка. – Затем в себя. – Кролик.

– Не понимаю, о чем вы, – сказал Бран. – Я не хочу отнимать у вас работу.

– Да, вы просто указываете мне, как ее делать. Для карриксов это одно и то же. И вот что будет дальше: если я стану отстаивать перед библиотекарем ваши требования, он воспримет это как вызов. Я утверждаю, что имею право на его место. Он смотрит на меня как животное, а карриксы реагируют на подобные вызовы только одним способом.

– Думаю, вы преувеличиваете...

– Я знаю, что вы думаете, но вы ошибаетесь. Мы живем или умираем по прихоти карриксов. Они не станут менять своих правил ради нашего удобства или удовольствия. Это мы вынуждены перестраиваться, чтобы выжить в выделенном нам пространстве. А значит, я вынужден применять к вам логику карриксов. Поэтому прошу вас взять назад свой вызов, после чего пообещать, что вы со своей командой вернетесь к работе и постараетесь своевременно и эффективно выполнить задачу. Я прошу вас отступить.

– Сами знаете, что этого не будет.

Бран расправил плечи и выпятил подбородок. Как если бы каррикс встал на задние лапы, а передние приподнял. «Я буду с тобой драться».

– Будет, – ответил Дафид и махнул мягкому лотарку. Женщина из команды Брана шагнула вперед, Дафид остановил ее взглядом:

– Нет.

Несколько минут Бран не понимал, что тут делается, или не верил в происходящее. Был момент, когда он мог бы бежать, усугубив свое и без того скверное положение, но к тому времени, как он задумался о бегстве, мягкий лотарк уже держал его за плечо.

– Что такое? Что ты делаешь? – вскрикнул Бран, когда лотарк повалил его на пол. Второй стражник извлек из своего ранца брусок, по размерам и форме сходный со строительным кирпичом. Дафид вдруг понял, что страшно устал, причем моральное истощение было сильнее физического.

– Карриксы как вид выработали такую реакцию на вызовы, – сказал Дафид. – Им нетрудно наносить смертельные удары, но они не желают непрерывно убивать друг друга. Поэтому у них возникли ритуалы, не дающие разногласиям перерасти в смертоубийство.

Первый стражник прижал Брана коленом. Второй взял его за правое запястье и заставил вытянуть руку. Бран сопротивлялся, но лишь в течение пяти-шести неприятных для него секунд, когда он удерживал руку в полусогнутом положении. Потом мягкий лотарк вытянул ее и подложил под запястье Брана свой кирпич.

– У меня нет лишних людей, – сказал Дафид. – Я не могу допустить ухода опытных и знающих. Потеря Тоннера еще долго будет нам аукаться. Вы показали себя с лучшей стороны: я надеялся на это, но не очень рассчитывал. Отличная работа – и если людская доля выживет, это во многом будет вашей заслугой.

– Вы с ума сошли! – выкрикнул Бран. – Псих!

В уголках его рта белела пена. Он таращил глаза и пытался отбиваться, но мягкий лотарк держал его крепко.

– Нет! – взвизгнул Бран. – Не надо! Не надо этого!

Дафид опустил пятку между его правым локтем и кирпичом. Он не столько услышал, сколько почувствовал, как сломалась кость. Бран завопил. Мягкий лотарк вопросительно уставился на Дафида своими черными глазками.

– Сейчас я объяснил карриксам, что необходимые меры приняты и на ваш вызов дан ответ. Это им понятно. Но если вы снова бросите мне вызов, они не поймут. И мне останется одно: убить вас.

– Чудовище сраное, – процедил Бран. – Я вам помогал! Я наделал для вас младенцев.

По знаку Дафида лотарки отошли назад и отпустили Брана. Тот сел, баюкая сломанную руку. Понадобятся лубок и несколько недель. Может, останется шрам и рука не восстановится до конца. Дафид обвел глазами обращенные к нему лица: ярость, изумление, страх.

– Я понимаю, что кажусь вам жестоким, – произнес он громко, чтобы услышали все. – Но другой доброты у меня для вас нет. Через три дня состоится собрание глав отделов. Вы будете докладывать, как обычно. Или будете убиты. Мы поняли друг друга?

Бран плакал, раскачиваясь взад-вперед с зажмуренными глазами. Дафид нашел взглядом Клай, все еще стоявшую на коленях.

– Вы поможете ему понять? – спросил Дафид, и она кивнула в знак согласия.

Он повернулся и вышел через ту же дверь, в ясли, к младенцам.

Ему хотелось одного – спать.

35

Кампар с чашкой холодной воды в руках устроился на узком, обитом тканью табурете. Лавочки в маленьком саду Дафида Алькора были довольно милыми, но у него болела спина от долгого сидения на твердом. Спина ныла даже от долгого лежания и подъема тяжестей. И вообще, она ныла при каждом удобном случае, но хуже всего на нее действовали скамейки.

Новенькая – Клай – заняла одну лавочку, Дафид – другую. Стражники-лотарки околачивались под входной аркой, как усталые рабочие, дожидающиеся развозки после вечерней смены. Рак-хунд отдыхал, свернувшись спиралью.

– Вы видели людей? – спросила женщина. В ней чудилось что-то знакомое. Не во внешности – Кампар не сомневался, что никогда ее не встречал, – а в разговоре и поведении. Как будто она училась у того же преподавателя и подхватила его манеры. Кампар не сомневался, что за ее внезапным сближением с Алькором что-то стоит. Но они пока что ничего не объяснили, а он не спрашивал.

– Живых – нет, – ответил Кампар. – И потом, все трупы за пределами защищенной рубки основательно обгорели. А вот внутри... Мертвые, но ошибиться невозможно.

– А тот, что ожил? – спросил Дафид. – Расскажи о нем.

– Я почти уверен, что он был из числа морских звезд или осьминогов. Нет, скорее пятиногов? Оставшиеся щупальца были такой же длины и формы, что и у них, и двигался он так, будто еще рассчитывал на утраченные.

– Он с вами не заговаривал? – спросила Клай.

– Нет, сразу бросился в драку. Только... по-моему, он и не был живым. По-настоящему живым. Скорее механизмом, воображавшим себя морской звездой. Ну, то есть при взятии проб я его потыкал, поковырял. А зашевелился он только после того, как включилось энергоснабжение корабля. Сразу же.

– Похоже на оборудование, – подытожил Дафид. – Не живое существо, а то, что работает на живых, даже если никого из них не осталось.

Кампар пожал плечами:

– По мне, именно так.

Клай с Дафидом переглянулись и, как видно, поняли друг друга. Кампар глотнул из чашки. Вода приятно остудила горло.

– Ладно, – сказал Дафид. – Расскажи, что можешь, о других инопланетниках.

Кампар описал Ваудаи и будонов Лууса. И жукообразных. И синенов, и мягких лотарков, и солдат карриксов, как он их помнил. Он не знал, какие подробности важны, и постарался ничего не упустить. Если Дафиду наскучит, он об этом скажет.

Казалось, они говорили не один час, но солнце в небе мира-дворца почти не сдвинулось с места. Наконец новенькая, сославшись на какие-то дела, удалилась. Дафид, видимо, понял, что она имела в виду, но Кампар не был принят в их узкий круг. Поэтому он решил, что ее уход знаменует окончание официальной части беседы и переход к неофициальной.

– Жаль, что так вышло с Тоннером, – сказал он. – И с Рикаром. Мы близко сошлись в экспедиции, но потом нас разделили. Нам стоило быть к нему добрее... в прежние времена.

Он говорил о событиях на Анджиине, когда с Рикаром, передавшим результаты их исследований другой группе, обошлись как с изменником. Наивные до смешного времена, когда научный приоритет еще что-то значил.

– Нас осталось немного.

– И правда. Можно задать вопрос?

Улыбка Дафида вышла горестной, и все же это была улыбка.

– Задать можно, но вот ответов я знаю гораздо меньше, чем подразумевает моя репутация.

– Я вот о чем. – Кампару пришлось собраться с духом. – Просто Рикар должен был остаться со мной. Когда нас разделили, он поменялся местами с тем, за кем я приглядывал. Я все думаю: а если бы он не поменялся?

– Теперь уже не узнаешь, – сказал Дафид. – Не стоит об этом задумываться.

– А я все же задумываюсь. Известно, что его убило?

– Война, – сказал Дафид и пожал плечами. Этот жест был весомее всяких слез.

Кампар не прочь был еще немного поговорить со старым знакомцем, но его силы иссякли. Он допил воду и взялся за трость. Дафид ласково обнял его на прощание и отпустил.

Новое жилище располагалось двумя этажами ниже, поблизости от общего зала и ряда помещений, отданных под спорткомплекс и парк. В будущем место обещало стать приятным, но пока здесь шумела стройка и пахло пылью.

Строя здания, карриксы чаще снабжали их не лестницами, а пандусами. Кампар стал не спеша спускаться и к тому времени, как добрался до своей двери, обрел второе дыхание. Это было чем-то новым и радостным.

Воспоминания о возвращении в мир-дворец походили не столько на последовательность событий, сколько на затянувшийся кошмар. В памяти осталось несколько эпизодов. Гхати орет на надсмотрщика-синена, требуя то ли медицинской помощи, то ли лекарств. Сам он удивлен и огорчен, потому что кожа стала слезать по второму разу – как от тяжелого солнечного ожога. Неприятная турбулентность в асимметричном пространстве, бормотание будонов. Остального он не запомнил, слишком уж был плох.

Силовое поле не убило его, но изранило все тело. С Гхати случилось то же самое. И с Ваудаи, кстати говоря. Кампар подвергался облучению дольше других и пострадал сильнее, но любовник с инопланетным другом дорого заплатили за его спасение. У Гхати самые тяжелые повреждения получил нерв, ведущий от шеи к плечу. Снаружи было незаметно, но во сне он иногда плакал от боли. У Кампара воспаленных нервов было несколько, а еще он испытывал слабость и быстро и неожиданно уставал. Возможно, у него расстроился метаболизм, но больницу в людской доле еще не построили. Врач, к которому он обратился после возвращения, посоветовал пить больше воды и больше отдыхать. Такая рекомендация вполне устраивала Кампара.

Он открыл дверь. Гхати сидел у столика. На обратном пути они, не сговариваясь, перестали скрывать свою связь. Теперь у них был дом и, как надеялся Кампар, странное подобие семейного счастья – насколько позволяли шрамы, оставленные супероружием врага.

На столике стояли две тарелки с салатом, который был присыпан бурым белковым порошком и полит ароматным прозрачным соусом. Пока Кампар садился, маленький Гхати успел встать и помог ему пододвинуть стул.

– Спасибо, милый, – сказал Кампар. – Но я еще не совсем инвалид.

– А если мне хочется проявить вежливость? – ответил Гхати.

– Твое право, – согласился Кампар, вилкой зачерпнув салат. Еда, похожая на настоящую, доставила ему неожиданное удовольствие. На корабле он так долго ел одну лишь питательную пасту, что хрусткие зеленые листья казались чем-то божественным. Кампар жевал, отмечая про себя, как меняются вкус и текстура пережеванной пищи. Получив все удовольствие, какое мог, он повернулся к Гхати:

– Вежливость означает, что новости не радуют?

С лица Гхати мгновенно исчезло выражение укора, но Кампар успел его заметить, а Гхати – понять, что Кампар заметил.

– Новая экспедиция, – сказал Гхати. – На этот раз не к местам сражений. Что-то вроде старых строительных лесов вокруг звезды, захваченной карриксами в незапамятные времена. Решили проверить, как она там.

Еда стала безвкусной. Кампар отодвинул тарелку и попробовал выдавить из себя улыбку, но не сумел.

– И они выбрали тебя?

– Нет, – сказал Гхати, – выбрали Ваудаи, а он попросил взять меня. Думаю, он просил взять нас обоих, но ты еще не оправился. Так что оставался один я. Видно, этому липкому пуфику понравилось с нами работать.

Беззаботность, звучавшая в его голосе, никого не могла обмануть. Кампар взял друга за руку:

– Мы могли бы отбиться. Я работал в одной научной группе с Алькором. Мы были друзьями. Если кому-нибудь под силу убедить карриксов взять другого, так это ему. Я только что с ним виделся. Схожу еще раз, и к ночи мы все утрясем.

Гхати отошел и сел на край кровати, так, чтобы Кампар не смог дотянуться. На его лице сменилось несколько выражений, и ни одно не задержалось надолго, но Кампар видел Гхати в разном настроении: радостным, испуганным, полным ужаса. То, что предстало его взгляду сейчас, разбило ему сердце.

– Когда мы начинали, то вовсе не думали, что из этого что-нибудь выйдет.

– А вот я думал.

– И я думал, что люблю тебя, – сказал Гхати. – И думаю так до сих пор. Но вот эта связь... не надо ее затягивать.

– Почему?

– Нам нельзя ни к чему привязываться. Происходит много всего, мы не можем на это повлиять, и уж тем более – этим управлять. По-моему, нам лучше стать как вода. Принимать ту форму, какую предлагает мироздание. Меняться вместе с ним.

– Тебе опять станет страшно. Ты опять впадешь в депрессию. А меня не будет рядом, чтоб тебе помочь, и мне это не нравится. Нельзя ли нам немножко подраться друг за друга?

– Нет, – отрезал Гхати. – Не то чтобы я не хотел. Но я видел тебя на грани смерти и понял, что второй раз не выдержу. Что бы ни оторвало нас друг от друга в следующий раз, это будет стократно хуже. А так... так я перетерплю. Ты же понимаешь, да?

Весь ужас был в том, что он понял. На грудь легла тяжесть, сдавившая сердце.

– А в других обстоятельствах?..

– Мы были бы другими людьми, – сказал Гхати, и дверь приоткрылась. В комнату протиснулся переливчатый голубовато-серый ком.

– Ты сказал? – спросил Ваудаи. – Горе прошло?

– Нет, не прошло, – ответил Кампар. – Только начинается. Войди. Я могу горевать без того, чтобы ты был в дверях.

Ваудаи протиснулся внутрь, налегая на дверь всем своим весом, и остановился у столика.

– Этот сказал мне, что ты будешь недоволен, если тебя исключат. Я напомнил ему, что в прошлый раз ты почти кончился, но он считает, что ты слишком привязан к нам и это не важно.

– Верно.

– Неадаптивное поведение, – сказал Ваудаи. – Если бы ты функционировал нормально, я бы с радостью рискнул твоим существованием.

– Ну, всегда остается следующий раз.

– Если один из нас не умрет, – закончил Ваудаи, но в его словах звучало согласие. – Звездная арматура не обследовалась в течение шести тысяч локальных оборотов. Я ожидаю увлекательного исследования.

– Но безопасного, – подсказал Гхати.

– О нет, – отозвался Ваудаи, – вовсе не безопасного.

Кампар рассмеялся. Смех не снял тяжести, но сделал ее терпимой. Она снова навалится, когда эти двое уйдут.

– Помнится, Гхати старался меня уверить, что с вами все будет нормально.

– Так и будет, – сказал Ваудаи. – Мы смертны. Если ты умираешь, это нормально. Если не умираешь, это повод для озабоченности.

– Думаю, я буду по тебе скучать, большая сопля.

– И я тоже ожидаю сожалений об отсутствии твоего нелепого запаха, мясо на палочках.

– Надеюсь, если эта война вдруг закончится, ты мне позвонишь, – сказал Гхати. У Кампара дрогнуло сердце. Он не в первый раз переживал разрыв и понял, что Гхати, уходя, оставляет ему крупицу надежды.

– Обязательно, – сказал он, и оба услышали невысказанное «если».

– Эта война никогда не закончится, – возразил Ваудаи. – Она не может закончиться. Карриксы не способны прекратить агрессию – только перенаправить ее.

– А вдруг они проиграют? – сказал Кампар.

– Не проиграют, – ответил Ваудаи. – Враг отступает. В пяти из семи главных стратегических зон его позиции рушатся. Эта война длится много эпох, и никогда еще враг не бывал в худшем положении.

– Значит, надежды нет?

– На мир? – бодро подхватил Ваудаи. – Совсем никакой. Карриксы одержат победу и после этого продолжат войну на всех окраинах империи. У них нет выбора. Что есть, есть.

* * *

– Выходит, бессмертный враг – не люди?

Дафид вздохнул:

– Уже поздно.

– Без меня ты бы уснул? – спросила Клай.

– Вряд ли. Похоже, я разучился спать.

Стук в дверь раздался около полуночи. Дафид открыл, заверил расположившихся в коридоре рак-хунда и мягких лотарков, что Клай не представляет угрозы, и впустил ее к себе. Он хорошо представлял, чего от нее ждать, и его это беспокоило. Несмотря на все ужасные поступки, которые он совершил, и все те, которые обязался совершить, его смущало, что люди решат, будто он своей властью принудил новенькую к сексу.

– Рассказ Джессин противоречит здравому смыслу, – продолжила Клай. – Ну, то есть, если человечество много веков ведет эту войну, разве они не узнали бы противника при захвате Анджиина? Разве они оставили бы вас в живых, не говоря уже о том, чтоб привезти сюда?

– Есть чай, – сказал Дафид. – Он остыл, да это и не чай, но хоть что-то. Хочешь?

– Конечно.

– Однако они сражались с людьми. Кампар видел людей на том корабле. Джессин – на планете. У нас родственные языки. Довольно веское доказательство.

– Доказательство того, что на другой стороне – люди, – согласилась Клай. – Это не значит, что они и есть «великий враг». И не думаю, что великий враг – это пятиногие.

Дафид налил в чашку темную жидкость. Запах был мятным и насыщенным. Еще один прощальный дар Тоннера Фрейса.

– По мне, очень похоже.

Она взяла у него чашку, залпом осушила ее, отставила на стол и подняла палец, как лектор, призывающий обратить внимание на важный момент.

– Карриксы считают людей животными. Столкнувшись на войне с тем или иным видом, они могут увидеть в нем не врага, а орудие врага. Его имущество. Каким те были бы, если бы их заполучили карриксы. Как мы. Вряд ли бессмертный видит своего великого врага в рак-хундах, а?

– Положим. Значит, люди – вид-клиент того врага.

– А Анджиин – вроде табуна диких лошадей. Неклейменных. Каждый может завладеть ими и затем пользоваться.

– Вот только мы не такие.

– Вот только вы не такие, потому что к вам попала я, – согласилась она. – После разговора с Кампаром я еще раз зашла в архив. Он так велик... точно не скажу, но я нашла упоминания о людях, сделанные примерно восемь тысяч лет назад. А бессмертный враг – те черные создания, что сражаются даже после смерти, – существовал за миллионы лет до наших времен. В самых ранних записях, обнаруженных мной, встречаются имена логофетов Шуна и Сума, но ясно, что карриксы и до того сталкивались с бессмертным.

– У тебя есть теория, – сказал Дафид, отхлебнув едва теплого чая.

– Ты что-нибудь знаешь о лишайниках?

– Знаю, что это примитивные почвообразующие организмы, присутствующие в обеих ветвях жизни Анджиина.

Клай взяла пустую чашку и снова ее поставила. Это нервное движение напомнило Дафиду потирание кормящих рук у карриксов.

– Лишайники функционируют как водоросли, потому что извлекают энергию из света, и разлагают минеральные компоненты, как грибы, потому что берут питательные вещества прямо из окружающей среды. Вот так камни превращаются в почву. Я прицельно занималась ими на последнем курсе медри.

– Которая ты?

– Эмир, – не моргнув глазом уточнила она. – Но штука в том, что это разные организмы. Водоросли и грибы, разлагающие минеральные вещества, не связаны генетически. Одни и те же водоросли присутствуют в субстрате разных лишайников. Их можно смешивать, получая другие варианты. Может, и с бессмертными так же?

– Ты полагаешь, что есть другие виды, которые, наподобие карриксов, с самого начала войны использовали животных вроде нас, – понял Дафид. – Люди – пешки на двух сторонах доски, а игроки их двигают.

– Нет, я не думаю, что это виды. Не думаю, что они живые. По-моему, они такие, как я. Такие, какой я была.

– Не понимаю.

– Что, если они – просто набор инструкций? Вроде вируса, только в них говорится не о том, как создавать новые вирусы, а о том, как сделать неуничтожимым организм-субстрат. Как захватить тело и превратить в солдата, чей организм будет сильнее, крепче и эффективнее изначального. И эта идея, а может, набор идей или методов передается от вида к виду. Карриксам кажется, что враг меняется, принимая форму разных видов-клиентов. Они считают его отдельной сущностью. А он не таков, он не обладает личностью, не обладает самосознанием. Ни своей воли, ни своего «я», помимо тех, что он вбирает из присвоенных тел. Ни цели, ни сознания.

– Ладно, – сказал Дафид. – Предположим, так и есть. Что меняется?

– Возможно, где-то существуют и другие подобные мне создания.

– А что меняется в этом случае? Мы по-прежнему здесь. Нам по-прежнему нужна связь. Нужно приурочить убийство Совран к их вторжению. Нужно свергнуть карриксов. И какая разница, единственная ты в своем роде или нет?

Она открыла рот, будто хотела что-то сказать, но не издала ни звука. Краска залила ей шею и поднялась до щек. Очень человеческая реакция.

– Мне надо идти, – сказала она. – Зря я тебя побеспокоила.

– Ты чувствуешь себя одинокой в мире, и тебе больно. Я понимаю. Ты увидела возможность изменить это и разволновалась. И опять же, я понимаю. Но сейчас эта перемена не играет никакой роли. Не отвлекайся.

Клай встала. Волнение отхлынуло, и то, что напоминало стыд, тоже ушло. Ему в голову пришла странная мысль: раз то, что было ею до Анджиина, не сознавало себя, она – по крайней мере, в некотором смысле – еще очень молода.

– Как бы то ни было, – сказал он, – мне жаль.

36

Сурур из когорты Тлассена, регулятор-библиотекарь при Совран и первый среди ее слуг, стоял на своей скамье. Он был самым достойным из более чем сотни карриксов, явившихся на встречу Совран с новой дочерью. Воздух наполнился трелями и рокотом голосов, отяжелел от феромонов. Сурур-Тлассен чувствовал, что и его тело выделяет запах, инстинктивно овладевая окружающим пространством. Волнение этого дня пьянило и вдохновляло. Горло Сурур-Тлассена набухало от удовольствия присутствовать при этом.

Скамьи на другой стороне зала собрания пустовали. Им недолго суждено было оставаться такими.

Для Сурур-Тлассена это была уже шестая встреча, и, хотя ни одна не могла сравнится с первой, изменившей, казалось, саму его плоть, каждое повторение ритуала имело над ним власть. С каждым разом он все больше становился самим собой.

Тихий цокот в проходе к личным яслям. Если бы там раздался призыв к соитию, он бы обратил на себя меньше внимания. Голоса живых карриксов взмыли вверх и затихли, когда проход открылся, выпустив мощи. Тот, кто некогда был Урур-Атлаком, вошел первым, медленно передвигая иссохшие ноги. Сзади ревматично колыхалось брюшко. Впереди болтались бледные палочки – бывшие боевые конечности. За ним следовали другие, от младших к старшим, вплоть до последнего, вывалившегося из темноты. Сурур-Ткалал всегда помнил его только как хранителя яслей. У него не хватало двух брюшных ног, молочно-белые глаза ничего не видели, зато их было несколько дюжин. Этот затухающий отзвук напоминал о былом величии. Другие мощи помогли ему взобраться на скамью.

Когда все разместились, настала тишина, и из-за спины Сурур-Тлассена показалась Совран. Запах ее феромонов ошеломил даже Сурура. Он проводил с ней каждый день после того, как занял свою должность, дышал выдыхаемым ею воздухом, но вся роскошь повседневного общения с ней бледнела в сравнении с этим всепоглощающим присутствием. Другим карриксам – тем, кто реже ее видел, реже с ней говорил, – оно должно было казаться сокрушительным. Занимавший край скамьи надзиратель-библиотекарь логистического корпуса вскрикнул, на миг утратив власть над телом, и засучил ногами, как только что вылупившийся новорожденный.

Мощи и монахи личных яслей оставались неподвижными.

Совран поднялась на ноги. Серебро ее гребня сверкнуло, отражая тысячи нежных цветов. Сто ее глаз вращались с великолепной независимостью друг от друга. Сурур-Тлассен со своего места видел переливы под филигранью, покрывавшей ее брюшко. Ее красота и мощь размягчили его внутренние органы – тело ревностно готовилось стать тем, чем она прикажет.

В проходе что-то шевельнулось. Поначалу это была лишь тень в темноте, но затем на свет медленно и осторожно выдвинулось другое тело.

Дочь была шире Совран, с плоским, как столешница, брюшком. Ее гребень был ярко-зеленым с багровыми и темно-синими прожилками. Кормящие руки она сложила перед тораксом, а боевые конечности – тоньше материнских – двигались с уверенностью и силой, свойственным юности.

Мать и дочь поглядели друг на друга с противоположных концов зала. Никто не шевелился.

Совран сложила верхние руки перед грудью, приподнялась на брюшных ногах, широко раскинула боевые. Из ее глотки вырвался низкий первобытный клич. Сурур-Тлассен услышал его, но не только: клич отдался во всем теле, погнал кровь к мышцам, лишил чувствительности болевые окончания нервов – как перед боем. Власть этого клича была древнее многих частей его мозга, на него отозвались не только внутренности, но и родовая память. Он напомнил сердцу о древних временах, когда, заслышав этот зов, первобытные карриксы беззаветно бросались в бой. У звуков был привкус крови.

Совран еще не допела, когда дочь ответила. Новый каррикс приподнялся, раскинув боевые конечности, и тоже издал зов, сладкий и чистый, как проточная вода. Два голоса слились воедино, и регулятор-библиотекарь услышал тот и другой: они увлекали тело и разум в противоположные стороны. Даже если бы он обжег конечность, боль не была бы такой сильной. Невольный стон, вырвавшийся из его клюва, затерялся среди бури.

Первой ударила дочь, хлестнув Совран по груди. Удар отдался в ушах и глазах Сурур-Тлассена, но он не шелохнулся. Встречный маневр Совран начался с рывка вперед – с попытки оттеснить дочь, чтобы та подставила уязвимые части тела, ноги или горло. Дочь скользнула в сторону, и Совран выбросила боевую конечность, разорвав правую брюшную ногу дочери, из которой полетел хитин и полилась белесая кровь. Такой удар для любых карриксов, кроме этих двух, означал бы конец боя и установление иерархии. Даже для этих титанов повреждение выглядело как преимущество, сулящее победу Совран.

Какое-то время и впрямь казалось, что у Совран есть преимущество.

Дочь крутанулась на трех уцелевших ногах и выкинула боевую конечность, целясь, однако, не в голову и не в брюшные ноги Совран, а в боевые конечности. Удар пришелся в левую, там, где она отходила от тела, и рука обвисла. Он увидел кровь на боку Совран; та пыталась поднять свои конечности, теперь уже неравноценные, для новой атаки, но удар вышел неуклюжим, лишь отогнав дочь.

Та снова взвизгнула, ее боевые конечности ударили как молот – два раза, потом еще один. Резной панцирь Совран треснул. Верхние руки простерлись вперед в предсмертном усилии – она надеялась отвести сокрушительный удар от горла. Дочь ударила, и брюшные ноги Совран подогнулись. Дочь снова и снова била умирающую Совран, приканчивая мать с яростным, ликующим криком. В многочисленных глазах Совран угасал свет. На арене стало тихо, последние отзвуки битвы смолкли. Запах смерти был насыщенным, как взрытая земля и свежая кровь. Другие тоже чуяли его, и каждый переживал это по-своему. Но Сурур-Тлассен был регулятором-библиотекарем. Связующим звеном между Совран и империей. Он уже прочувствовал смерть предыдущих дочерей, поднимаясь на предсмертных волнах и возвращаясь к себе.

В этот раз вышло иначе.

Новая Совран еще нависала над трупом матери, мощи Урур-Атлака взглянули на него. Все его глаза повернулись к Сурур-Тлассену – не из-за нехватки ума, мешавшей ему замечать остальное, а из-за того, что остальное его не занимало.

Сурур-Тлассена омыла волна покоя, затем явилось глубокое, прекрасное чувство разрыва. Уходили признаки пола, ответственность, груз занимаемой должности. Подспудная, не осознаваемая им самим жажда, стоявшая за всем, что он – уже не он – совершал после того, как достиг цели, выродилась в священное бессилие. Будто мучения, терзавшие его всю жизнь и доселе скрытые от сознания, вдруг прекратились, оставив его в покое.

Новая Совран подняла голову и завела песню. Сурур впервые слышал одни лишь звуки. Тело не перестраивалось под нее, никак не отзывалось. Облегчение было неожиданным и радостным.

Все, кто еще жил при Совран, затянули то же песнопение, подстроившись под ее переливы, а то, что было Сурур-Тлассеном, прошло через зал собрания и заняло место рядом с другими мощами.

Скоро новая когорта проводит его в личные ясли, где он проживет остаток своих дней, создавая новых дочерей для новой Совран. Его прежняя жизнь – все прежние жизни – осталась позади, и он собирался обрести покой в этом, последнем воплощении. Двигавшее им честолюбие, державшая его на плаву гордость, яростные усилия по сведению реальности бескрайней империи к ежедневному докладу – все это становилось участью нового регулятора-библиотекаря. Восемь членов совета при Суруре вскоре схватятся друг с другом за честь занять его место.

Запах крови и феромонов проникал в ноздри и ничего пробуждал. Приветствия карриксов в адрес новой Совран заполняли уши и не изменяли ни тела, ни крови.

Мощи Урур-Атлака склонились к нему, клюв вплотную придвинулся к коже.

– Добро пожаловать домой, – сказал он.

Совран стояла на трупе матери, залитая кровью их обеих, и империя двигалась дальше, как должно, в совершенной гармонии.

* * *

– Новые посевы трав набрали запрошенную концентрацию нутриентов, – сказал Дафид. – Содержание фосфатов и нежелательных сахаридов не превышает допустимого, но команда полагает, что после очередной стадии модификаций оно снизится еще больше.

Экур-Ткалал двинул брюшком, и светящиеся фигуры, которые плавали перед ним, отразили возможность улучшения. Дафид мысленно похвалил себя: он уже понимал грамматику докладов, но притворялся, что едва с ней знаком. Пусть хранитель-библиотекарь его недооценивает.

Каррикс забормотал и засвистел, а полуразум перевел:

– Результаты намного улучшились. Твоя исследовательская группа заслуживает признания согласно обычаям вашего рода.

– Я за этим прослежу, – сказал Дафид.

Ему казалось, что познания библиотекаря в земных языках расширились. То ли полуразум собрал достаточно много примеров взаимодействия между людьми, то ли это была личная особенность библиотекаря. В любом случае интересно. Возможно, этим стоит озаботиться. Он добавил еще один пункт к почти бесконечному списку дел, требовавших внимания, решения, контроля.

Следующий вопрос – который Дафид предвкушал с нетерпением и ужасом – касался стражи из мягких лотарков и ее положения в доле. Он отрепетировал несколько версий рассказа о разрешении конфликта с Браном и его группой, но библиотекарь не стал вдаваться в подробности. Главное, что есть результат, а прочее не стоит внимания.

Пока что встреча проходила наилучшим образом – в основном потому, что результаты были положительными. Не только относительные успехи в трансляции белков трав, но и достойные промежуточные результаты группы визуализаций и сотрудников яслей. Дополнительная нагрузка – уход за младенцами – пока не создавала проблем. Желающих кормить их, пеленать, держать на руках и сюсюкать нашлось много, больше, чем было нужно. Возможно, все изменится, когда дети подрастут и станут активнее, но это уже завтрашняя проблема.

Если не считать непреходящей усталости и толкавшейся в голове незрелой мысли, Дафид чувствовал себя превосходно.

Хранитель-библиотекарь раскачивался взад-вперед: признак задумчивости. Дафид не прерывал его размышлений.

– Эта доля вызывает все больше интереса, – заговорил Экур-Ткалал. – Исследование новых способов ее применения вскоре может вступить в противоречие с необходимостью увеличивать ее численность. Ты установишь, каких индивидуумов можно послать вовне с наименьшими потерями.

Вот это было действительно интересно. Будь у него базовая группа с опытом полевых работ, он мог бы выбрать лучших. Не выхватывать тех, кто попадается под руку, а сколотить ядро, которое будет усердно работать на карриксов и одновременно станет его главной опорой в попытках установить связь с врагом. В таком деле очень подошла бы Андермус, но, задумываясь о ее вводе в узкий круг заговорщиков, он каждый раз вспоминал слова Ууи Томос: «Будьте с ней осторожнее».

– Я вижу много возможных преимуществ... – начал он, но его прервал шум. Голоса карриксов образовали подобие хора, хотя Дафид не взялся бы сказать, кто издает эти звуки – несколько ли карриксов или одно горло, богатое на обертоны и гармоники.

Экур-Ткалал вскинул голову, как чем-то взволнованная собака. Приподнявшись на задних лапах, он вытянул хватательные и кормящие руки – и целую минуту подпевал этой долгой и богатой песне. Когда вернулась тишина, он словно опомнился, встряхнулся всем телом, прогоняя рассеянность.

Дафид ссутулился и выставил вперед ладони – он делал так всегда, если не знал, в какую сторону направить разговор.

– Приношу свои извинения. Я не знаю, как поступать в таких случаях.

Несколько глаз Экура сверкнули на него и обратились в другую сторону:

– Тебя это не касается. Совран умерла. Новая Совран обнаружила себя. Это не затрагивает животных и не влияет на ваши обязанности.

Дафид понял, что сейчас не время просить объяснений, как бы ему ни хотелось их получить. Они вернулись к обычным вопросам: частоте и полноте его письменных докладов, смерти одного из представителей людской доли от хронических заболеваний и старости, возможности дать группе Брана, почти закончившей с травами, еще одно задание.

Закончив, Экур отпустил его всегдашним небрежным жестом. Дафид не спеша вышел. Голова словно была набита ватой, ему хотелось разобраться в собственных мыслях, и казалось, что мерный ритм шагов ему поможет. Что-то случилось – несомненно, важное. Он был уверен, что это событие связано с его надеждами на месть, и не только с ними. В свое время кто-то что-то ему сказал, а он не осознал значения этих слов. Воспоминание ускользало. Трепыхалось на краю сознания, не даваясь в руки.

Он добрался до людской доли и пошел дальше. Широкие пандусы вели на нижние уровни невообразимо огромного здания. Вокруг него кишели инопланетники. Конечно же, карриксы, без карриксов никак. И боевые животные: мягкие лотарки, рак-хунды. И хрупкое, не виденное им прежде существо с янтарным мехом и плоской мордой – словно природа скрестила оленя с бульдогом. Пауки ростом в два его кулака носили форму, украшенную яркими самоцветами. Кажется, они называли себя «Людьми Сотоса». Забавно: многие названия видов переводились как «настоящие» или «кое-что значащие».

Дальше пандус и коридоры сливались в высокое, как небоскреб, сооружение. Здесь Дафид еще не бывал, но это его не беспокоило. Он более или менее помнил дорогу к дому. Все время иди вверх и высматривай знакомые приметы. Или спроси кого-нибудь. На миг он почувствовал себя одиноким в толпе, точно был в шумном центре иностранного города. Только этот город населяла тысяча разных видов, а строили его карриксы ради вящей славы империи.

Э, нет. Его проектировали его костяные лошадки – филархи Астрдейма. Доля архитекторов, чей гений преобразил планету карриксов...

И тут он понял. Явилось воспоминание, чистое и свежее, словно разум открыл нужный ящик. Дафид сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

– Что за хрень, – сказал он в пустоту, развернулся и взбежал по пандусу.

Он нашел Клай в лаборатории: сидя на статичной центрифуге, она смеялась чему-то в компании женщины старше нее, которую, кажется, звали Аддирой, и бородача Абфосса. Завидев Дафида, Аддира перестала улыбаться, Абфосс скрестил руки на груди и переместился, заслонив от Дафида Клай. Шпиона. Рой.

– Извините, что помешал, – сказал Дафид. – Клай, можно вас на минутку?

– Конечно.

Она спрыгнула с центрифуги. Остальные двое нахмурились, но не стали возражать и не передвинулись туда, откуда можно было подслушать разговор.

– Не обижайся. Они видели, как ты сломал руку Брану. И слегка опасаются, что ты можешь сделать это с другими.

– Не помню, чтобы они были там.

– Может, у тебя отключилось периферийное зрение.

– Допустим. Рад, что ты вписалась в компанию, – сказал Дафид.

– Для этого я и создана. Это, можно сказать, основа моей личности.

– Тут кое-что произошло, – сообщил Дафид, и вся ее игривость мигом пропала. – Совран мертва.

Клай покачала головой:

– Не понимаю. Мы никак не могли...

– А мы ничего и не делали. Я узнал только потому, что объявление об этом застало меня у Экура. Но речь о другом. Помнишь, ты говорила, что эта планета – не родная для них? Что они откуда-то явились. Когда погиб Тоннер, а я пришел к тебе, и ты...

– Да. Помню. Они живут здесь около семи тысяч лет, плюс-минус. Исходная планета, на которой они эволюционировали, погибла. Кстати, это была страшная дыра. Большей частью соляные болота и мелководные моря.

– И сколько времени они приходили в себя?

– Не понимаю, о чем ты.

– Карриксы однажды уже потеряли свой центр. Потеряли Совран, если Совран была на их первой планете, когда там что-то случилось. От ее потери империя не рухнула. – Дафид скрестил руки. – Почему империя не рухнула?

37

Сидевший перед ним мягкий лотарк был велик для своего вида и выглядел печальным из-за редкой, свалявшейся шерсти вокруг глаз. Пока Дафид составлял вопрос, он разглядывал сад, как заскучавший в церкви ребенок. И временами покусывал тыльную сторону ладони или запястье.

Когда Дафид сел на место, лотарк осмотрел светящиеся фигуры, влажно кашлянул, поднялся и вышел. Через несколько минут явился другой мягкий лотарк, передвинул пару символов и скрылся. Еще через несколько мигнут подошел третий охранник и добавил новые виртуальные объекты, уточнявшие и дополнявшие первоначальные символы. Разговор занял большую часть дня.

Ты спрашиваешь об эпикайнотах и великой утрате. Да, многие мягкие лотарки были там, когда это случилось. Эпикайноты были сильным врагом. Умным и беспощадным. Карриксы обнаружили их за несколько сот лет до того, и те сражались не хуже бессмертных, хотя сами бессмертными не были.

Конец настал неожиданно. Те, кто находился внутри мира-дворца, не спаслись. Эпикайноты открыли взаимодействие полей, при котором один безвредный луч резонировал с другими, усиливая их, так что каждый в отдельности не стоил внимания, но вместе они сливались в опустошительный поток. Кора того мира растворилась за какой-нибудь час. Башни, моря и рождавшие карриксов пруды исчезли в огне и кипящем камне. В конце концов эпикайноты погибли, однако их оружие осталось. Теперь карриксы используют какую-то его разновидность, если хотят полностью уничтожить планету. Оно по-прежнему очень эффективно против неподготовленного противника.

Дафид бережно стер символы, внимательно следя за тем, чтобы они не попали в архив, и составил следующий вопрос:

– Что сталось с Совран после гибели первой планеты?

Совран умерла вместе со своими библиотекарями. Часть архива пропала, хотя многое сохранилось на других планетах. Безвозвратно пропали только те сообщения, что не пересылались за пределы планеты. Доли, обитавшие только на той планете, вымерли. Но остались другие животные в других местах. Карриксы живучи и крепки. Они не оплакивали свой погибший мир. Что есть, есть. Они обратились против эпикайнотов, покончив с ними и родственными им видами.

Дафид снова передвинул символы:

– Как карриксам удается пережить кончину Совран?

После этого он пошел обедать. Вернувшись, он увидел, что два мягких лотарка переставляют фигуры. Заметив его, они удалились.

Совран рождается в личных яслях, там она создается, разрабатывается и отбирается по принципу наибольшей эффективности. На случай каких-либо потрясений внутри империи всегда есть готовая Совран. Когда рожается многообещающая новая дочь, ей устраивают встречу с матерью, и место занимает выжившая. Время и старость ослабляют всех и вся, но не Совран. Она умирает прежде, чем ее подточит энтропия жизни.

И всегда есть запасные яйца, готовые в случае нужды породить новую.

Личные ясли есть в каждом мире-дворце. Сотни их располагаются в должном порядке.

Когда эпикайноты уничтожили первую планету и голос Совран замолк, ясли этого мира открылись и выпустили Совран. Здешние библиотекари стали прежними библиотекарями. Империя повернула свой взгляд на несколько градусов, и все пошло так же, как прежде. Вот она, стойкость карриксов, с которой ничто не сравнится. Каждый способен стать тем оружием, в котором есть нужда. Никто из них не ценится, потому что никого нельзя оценить.

Мы тысячелетиями ждали падения империи, но она поднимается из любого обломка. Она обращает в прах любого врага. Другие существа ощущают и оплакивают потери, другие цивилизации устают от войны, но карриксы сами – война. Они не оплакивают своих мертвецов, они ликуют, ведь слабые уступили место сильным. Они не устают от насилия. Они никогда не станут иными. Война для них закончится, когда догорит последняя звезда и умрет все живое. Не раньше.

* * *

К тому времени как Дафид стер последние символы, показались звезды – светящиеся точки, почти скрытые решеткой карриксов и разливавшимся до горизонта свечением мира-дворца. Маленький фонтанчик тихонько бормотал, словно не смел пожаловаться вслух. Дафид зашевелился не сразу. Тело налилось тяжестью, мысли в голове скакали, словно запертая в доме дикая обезьянка – метались от окна к окну в поисках несуществующего выхода. Предчувствие великого озарения пропало.

Налетел ветерок, не холодный и не теплый. Дафид посидел на нем, вдыхая запах воды, вздохнул, уперся руками в бедра и поднялся на ноги. Звезд стало больше, хотя теперь они значили меньше.

Лаборатории закрылись на ночь, но Клай не была в своей комнате. Дафид нашел ее в общем зале, в компании людей, которые бросали кубики на размеченную длинную доску и дружно смеялись. Дафид взял чашку протеинового риса, почти не уступавшего, на его вкус, анджиинской уличной еде. Он ел в присутствии своего единственного спутника – рак-хунда, расположившегося за пределами слышимости. Наконец, Клай заметила его и подошла. Дафид рассказал ей о том, что узнал в этот день и что просит отыскать в бескрайнем архиве. Клай изменилась в лице: губы поджались, подбородок напрягся. Она не хуже него представляла, что́ найдет там, но надо было проверить. Убедиться.

А потом известить остальных.

Они собрались у Кампара. Дафид, Джессин, Ууя Томос. Трое уцелевших заговорщиков, не считая шпиона. Кампар сидел на своей кровати, прислонившись затылком к стене, Джессин с Ууей Томос – на стульях в разных концах комнаты, Дафид остался стоять. Он рассказал о том, что задумал, и о том, что узнал. О том, что заподозрил. Он поведал о Глубоком лотарке и погибшей планете. Но умолчал о шпионе, Джеллите и Илси.

Когда он закончил, наступило долгое молчание.

– Вдруг найдется способ, – заговорила Джессин, – выявить все планеты с личными яслями и передать информацию Гарралу? Тогда твой план сработает? Ну, то есть разобраться с одной, с этой, было бы проще, а убрать всех Совран... Как я понимаю, это действительно может сработать.

– Скоординированный удар для устранения всех потенциальных Совран в нескольких сотнях сильно укрепленных потенциальных миров-столиц? – подал голос Кампар. Его пренебрежительное отношение к идее Дафида было окрашено горечью. – Если так называемый «великий враг» способен на это, вряд ли ему нужна наша помощь. Но те сражения, что я видел, говорят о другом.

Дафид молчал. Он понимал, что все в отчаянии, и находил слабое утешение в том, что он не один такой.

– Нам придется отступить, – сказала Джессин. – Разузнать еще кое о чем. Убийство Совран и захват мира-дворца представлялись достойной целью. Способом их разгромить. Не выходит – ну и ладно, нет так нет. Будем искать то, что есть. Это отступление.

– Она права, – согласилась Ууя Томос. – Игра, которую мы затеяли, может оказаться очень долгой. Возможно, в нее придется вступить праправнукам наших правнуков.

– Глубокий лотарк ведет эту игру тысячелетиями, – согласился Дафид. – Много тысяч поколений.

– Как это вдохновляет! – вставил Кампар.

– Меня это отчасти утешает, – ответила ему старуха. – Заметь, эта задача нам не по плечу. У нас не хватит сил. Мы не обязаны браться за невозможное. Сделав свое дело, мы поможем следующему поколению продвинуться чуть дальше, а за ним придет еще одно...

Кампар ухватил подушку и, кряхтя, заложил себе за спину. Его кожа истончилась, под глазами появились синяки, которых раньше не было.

– Лотарки целую вечность действуют согласно этому плану и ничего не достигли, – сказал он. – Может, эта головоломка не имеет решения.

– Однако у нас есть то, чего не было у лотарков, – возразил Дафид. – У лотарков не было вражеского флота.

– Не знаю, много ли его у нас, – сказал Кампар. – А к тому времени, как подрастут выведенные нами детишки, может не остаться и этого. Судя по тому, что я видел, для наших бессмертных родичей война приняла не лучший оборот. Но есть еще один вариант.

– Какой? – спросила Ууя.

– Мы не думали насчет того, чтобы отступиться?

Дафид прислонился к стене:

– От чего?

– Вообще отступиться, – пояснил Кампар. – Каких птиц на Анджиине больше всего? Кто любимица эволюции? Кто из пернатых избрал наилучшую стратегию?

– Курица, – подсказала Джессин.

– Курица, – подтвердил Кампар. – Потому что мы ее разводим, кормим, защищаем. Самые распространенные травянистые растения – культурные злаки. Самые успешные после нас млекопитающие – животные, идущие в пищу.

– Другими словами, надо сдаться, – сказал Дафид.

– Решить, что геройская смерть не так привлекательна, как жизнь пшеницы и кур. Не страдать по тому, чему не бывать, и взяться за улучшение того, что мы можем улучшить. Не хочу навевать тоску, Дафид, но посмотри на себя. Ты выглядишь хуже меня, а ведь я чуть не изжарился насмерть.

– Я на такое не соглашусь.

– Потому что ты озлоблен, – сказал Кампар. – Как и все мы. И тебе больно. Тут нет ничего плохого. Но не хочешь ли ты поговорить о том, стоит гневаться на судьбу или нет? Мы все знаем, кто такие карриксы, и я не назову их благом. Они зло, к тому же неодолимое. Мы не сумеем их побить. Не стоит себя винить – в этом здании тысячи видов, которые тоже не сумели. Дафид! Стой, не надо...

Но Дафид уже вылетел в коридор, дверь за ним захлопнулась. Он засунул сжатые кулаки в карманы и набычился. Рак-хунд поднялся на сотне ног-ножей и направился к Дафиду. Тот накинулся на него.

– Нет! Оставайся здесь. Или отправляйся еще куда-нибудь. А от меня отвали на хрен!

Рак-хунд засучил ногами, ничего не поняв и заколебавшись. Дафид не успел отойти на пятнадцать шагов, как за его спиной раздался отрывистый топот. Страж остался с ним – для его защиты, по воле карриксов.

На ночь в детской выключили освещение, оставив лишь тусклые лампочки, окрасившие все в оранжевый цвет. Дафиду вспомнился перелет с Анджиина, вспомнилось огромное помещение, где они жили и умирали, страшились и тосковали. Цвет угнетения и боли. Для младенцев он будет означать нечто другое. Кроватки стояли длинными рядами, в каждой лежало маленькое тельце, прикрытое одеялом. Не меньше дюжины людей тихо переходили от младенца к младенцу, брали детей на руки, ворковали над ними.

Первой к нему подошла женщина по имени Филь – ее фамилии Дафид не помнил. В тусклом оранжевом сиянии она выглядела моложе, чем при дневном свете. Впрочем, лицо ее явственно выражало тревогу.

– Что-то случилось? – спросила она, подразумевая: «Зачем вы здесь?»

– Хотел помочь, – сказал Дафид. – С малышами.

– Вы?

– Это входит в мои обязанности, – напомнил он, постаравшись смягчить свою улыбку.

Филь Как-ее-там провела его вдоль кроваток, вглядываясь в таблички на спинках: график проверок, инициалы, состояние каждого младенца, сведения о том, когда его кормили и пеленали, кто и на сколько времени брал его на руки. В этом было что-то индустриальное: комфорт ребенка как промышленное изделие. Но одновременно это была машина заботы – Дафид в жизни не видел ничего подобного. Каждый ребенок будет накормлен. Каждого понянчат. Вымоют обкакавшихся, утешат расплакавшихся, каждому достанется любовь чужих людей. Всего сообщества.

Филь остановилась у кроватки с номером «34». Младенец лежал с открытыми глазами, раскинув обезьяньи ручки. Когда взрослые склонились над кроваткой, он зевнул.

– Ее пора кормить, и если...

– Хорошо, – сказал Дафид. – Да. Покажите, где взять смесь.

Пять минут спустя он держал девочку на одной руке, а другой подносил к ее рту соску. Она ела с очень серьезным лицом, словно искусственное молоко было, кроме прочего, пищей духовной, которой она твердо решила уделить положенное внимание. Когда Дафид поцокал языком, девочка, похоже, нахмурилась.

На Анджиине он никогда не думал о детях. Большинство людей рано или поздно ими обзаводились. Тогда он не тратил времени на раздумья об отцовстве. Как, впрочем, и сейчас – но теперь он чуть лучше понимал, что в этом что-то есть. Мироздание породило приматов, которые любят крошечных, требовательных, беспомощных младенцев, потому что иначе этих приматов не осталось бы. Теплота, с которой он смотрел на маленькую незнакомку, была следствием тысячелетней эволюции: на протяжении многих поколений других детей не бросали, не убивали, не оставляли на растерзание хищникам. Может быть, из этого и складывалась богатая, наполненная, хорошая жизнь.

Он пришел сюда в надежде, что работа, как и во время строительства школы с Томос и Корхемом, утихомирит бурю ярости и отчаяния. И работа утихомирила ее – немного. Совсем немного. Мрак внутри него никуда не делся и, что бы ни говорил Кампар, не собирался так просто уходить.

Подошла Клай. Она убрала свои темные волосы назад, на ее руке появился веревочный браслетик. Наверное, кто-то подарил. В знак дружбы. В слабом свете ее скулы и подбородок заставили его вспомнить об Илси. О том, как он припадал к ней, чтобы тепло ее тела прогнало холод палубы. Помнит ли об этом Клай?

– Нашла? – спросил он.

– Когда поняла, что надо искать, – кивнула она. – Ты прав. Это легко пропустить, потому что тут нет разрыва. Они меняют одну Совран на другую с такой легкостью, будто передают эстафетную палочку. Та, что погибла сегодня, продержалась чуть меньше восьми лет, это больше среднего. Откуда ты узнал?

Дафид вздохнул:

– Еще в школе делал работу. Мне было лет двенадцать. Нам велели вообразить наилучший из возможных организмов. Я придумал черепаху с металлическим панцирем, неуязвимую перед хищниками и живущую вечно. А мой товарищ – птицу с очень быстрой сменой поколений, чтобы она успевала адаптироваться к изменениям среды. Нас подводили к тому, что правильного ответа не существует. Природа не создает «лучших». Меня сбила мысль о том, что, раз Совран находится в центре всего, она важнее прочих. Но нет. Она – одна из многих. Необходимый для функционирования империи руководящий интеллект, который так легко заменить, что замены почти не замечают.

– Что можно заменить, то недорого ценится.

Клай умело передразнила Брана. Дафид узнал его интонацию.

Малышка закончила сосать молоко. Дафид бережно поднял ее, пристроил на колено, подложив на всякий случай одеяльце, и ласково похлопывал ее по спине, пока она не срыгнула.

– Как ее зовут? – спросила Клай.

– Не знаю, – ответил он. – Вроде бы тридцать четвертая.

Клай протянула руки и осторожно взяла ребенка:

– Сокровище.

– Только для нас. Для остального мира – расходный материал. Знаешь, где я ошибся? Я понял. Я думал, они вроде пчел или термитов. Что, раз мир карриксов – подобие улья, Совран в нем – пчелиная царица. Пчелы защищают свою царицу, потому что без нее им конец. Возводят укрепления, чтобы ее трудно было повредить или убить. А карриксы решили эту проблему иначе.

Клай раскачивалась, напевая что-то себе под нос. Малышка подняла на нее глаза и то ли осознала присутствие женщины, то ли восприняла ее как странный теплый сгусток цвета и звука. Глаза девочки закрылись, но Клай не стала класть ее обратно в кроватку. Дафид заметил, что гнев вытек из него, уступив место чему-то другому. Это не было ни равнодушием, ни озлобленностью.

Зудела спина. От предчувствия неизбежного – грозы, скрытой за горизонтом. Карриксы – улей. Единое существо из миллиардов тел и связей между ними. Он полагался на эту модель в своих планах. И ошибся, потому что логика существования этого улья оказалась иной. У него не было слабых мест, на которые рассчитывал Дафид.

Но это не означало, что их нет вообще.

Клай шевельнулась. Взглянула на него. Вопросительно подняла брови.

– Так себе идея, – сказала Дафид. – Я еще толком ее не обдумал. Может, в ней ничего нет. А если и есть, не знаю, как к этому подступиться.

– Ты говоришь сам с собой, – отозвался рой. Дафиду показалось, что это голос Илси. – Не хочешь начать с начала?

Дафид перевел дыхание:

– Карриксы – не столько цивилизация, сколько организм. Каждый из них может подчиняться только другому карриксу, потому что все они – части единого целого. Один каррикс, сотканный из миллиардов тел. Экур-Ткалал тоже об этом говорил. Есть только одна Совран. Так было с незапамятных времен.

– Правильно – согласилась Клай, поудобнее переложив девочку.

– Ну а если, – сказал Дафид, – их станет две?