Name: Картина смерти
Author: Татьяна Ван
ISBN: 978-5-907962-41-5

Татьяна Ван
Расколотая душа
Книга 1
Картина смерти

Искусство может убить, извратить и забрать твою душу. Женя Кац знает об этом не понаслышке.

Она приезжает в Санкт-Петербург ради мечты – поступить в Академию художеств, а также чтобы помириться со старшей сестрой Кирой. Только вот та сильно изменилась: стала апатичной, злой, зато в ней проснулся художественный талант.

Женя пока не знает, что произошло с сестрой. Но в доме Киры ей постоянно снятся кошмары про человека в черном с раздвоенными зрачками. Именно он изображен на картине «Дьявольские глаза», купленной старшей сестрой на рынке.

Ходят слухи, что это полотно проклято и подчиняет себе волю человека. Так ли это на самом деле? Кем был его создатель? И что более ценно: спокойная жизнь или талант?

В творческих кругах я больше не называю своего настоящего имени. Как и не подписываю им картины. Для всех я Скарабей. Я ношу псевдоним британского художника-сюрреалиста, который жил в начале двадцатого века. И делаю это не потому, что хочу, а потому, что не могу иначе. Сто лет назад кто-то украл его личность, а сейчас – похитил мою.

Ты засыпаешь, чтобы пробудиться;

ты умираешь, чтобы возродиться.

Тексты пирамид, изречение 1975 В

Пролог

Лондон, 1930 г.

Когда юный художник взялся за свою последнюю картину, ему оставалось жить несколько дней. И он это знал. Не знал лишь того, что будущий шедевр станет клеткой для частицы его души. Для осколка, насквозь пропитанного злом и обидой.

Кем был художник – мужчиной или женщиной? Это оставалось загадкой. Его тело с головой утопало в лохмотьях и сумраке мастерской. Только тонкие, изящные и на вид мягкие руки говорили о том, что они не могли принадлежать старику или старухе. Художнику было не больше двадцати.

Он писал в крошечной комнатушке на чердаке, одновременно служившей спальней, кухней и мастерской.

Дрожащие пальцы с трудом сжимали древнюю кисть, изрезанную египетскими письменами. Художник макнул инструмент в черную краску, а после коснулся холста – он нарисовал первую линию будущего шедевра. Дугообразную, плавную, точную, как порез от остро заточенного кинжала.

Из маленького круглого окна, расположенного под потолком, в сырую комнату пробивался лунный свет. Он освещал разрисованные деревянные стены и потертый ковер, изуродованный засохшими пятнами краски и каплями свежей крови. На ковре стоял широкий табурет; на нем – палитра, граненый стакан с мутной водой, керосиновая лампа и некогда белое полотенце, которое сейчас было запачкано разными цветами.

Темное помещение пропитал кислый смрад смешавшихся запахов красок, растворителя, пота, человеческих испражнений и гниющего тела.

В тесной комнате, кроме художника, был кто-то еще. Кто-то, кто уже не дышал.

Тревожное безмолвие нарушали только тяжелые, прерывистые хрипы – художник работал до изнеможения, – а также едва уловимый шорох. Это ворсинки кисти касались холста, будто щекоча его. Неровная поверхность бумаги напоминала мурашки.

Пока художник рисовал, его душа разрывалась от боли и обиды, а сердце наполняла горечь. Человека одолевал гнев, злость высасывала из внутренних органов жизнь, горло будто опоясала невидимая проволока, пропитанная ядом. С каждым новым штрихом кисти ярость все сильнее впивалась в юную кожу, скрытую под лохмотьями.

Штрих. Еще один. Художник рисовал по две радужки и по два зрачка в каждом глазу. Люди говорили, что это «дьявольские очи»^[1], а те, кто ими обладает, обладает и невероятной злой силой.

Художника привлекали ненормальность, сюрреализм, дуализм: глаза принадлежали не мужчине, не женщине, а одновременно двум полам. Левое око было мужским, правое – женским. Над левым нависло тяжелое веко, правое казалось легче воздуха. С одной стороны прорисовывались грубые черты, с другой – мягкие.

Творец создавал то, что не мог облечь в слова и произнести. Казалось, рисуя, он исповедовался и раскаивался в своих грехах и запретных желаниях.

Рука художника дрожала. Невидимая проволока все сильнее стискивала шею живописца, а кровь пульсировала так, словно намеревалась разорвать не только кожу, но и сосуды. Рисунок становился рваным, эмоциональным. Человек писал его в предсмертной агонии.

Багровое пламя в лампе запрыгало и на краткий миг озарило мраморно-бледную руку рисовавшего. Почерневшие вены омерзительно вздулись. Набухшие линии напоминали змей, ползущих к холсту. И пальцы... стало отчетливо видно, что они испачканы чем-то багровым. Сначала могло показаться, что это краска. Но нет – засохшая кровь.

Художник заключал в картину все плохое, что пережил: все зло, что касалось его сердца, всю боль, что ему пришлось испытать. А еще – частичку себя. Из кисточки на холст переходила черная энергия, ранее пульсировавшая в венах. Легкая, словно дымок, поднимающийся от костра, она впитывалась в картину и придавала ей невероятный магнетизм.

Нарисованные глаза становились проводниками в потусторонний мир. Но художник не замечал магии – так сильно его поглотило творчество.

Прошло не менее пяти кропотливых дней, прежде чем картина была закончена и художник с трудом накарябал в правом нижнем углу: «Скарабей». Но, завершив работу, мастер не отложил египетскую кисть и не убрал краски.

Несмотря на свое тяжелое и рваное дыхание, несмотря на смрад, что витал на чердаке, поглощенный ненавистью, художник сильнее сжал кисть. Он вдавил ворс в черную краску, поднял руку над законченной работой и разделил правую и левую части лица египетским символом анх. Он словно поставил на картине печать: ровно посередине нарисовал магический крест, символизирующий бессмертие. Над бровями появилась горизонтальная черная линия, меж глаз пролегла вертикальная, с петлей на конце. Т-образная фигура, увенчанная сверху кольцом:

Умирающий человек по незнанию связался с древней магией, не до конца понимая, что натворил.

Он запер внутри картины все плохое в надежде, что теперь уйдет со спокойной душой, – живопись была для него исповедью.

Если бы он только знал, что создал зло, если бы знал, что отколол часть собственной души. Не мыслил художник и о том, что если одной половине его сущности суждено было отойти в мир иной вместе с телом, то второй предстояло скитаться по этому миру, принося людям боль и страдания.

Половина души Скарабея навсегда осталась в «Дьявольских глазах». Но это была лишь часть картины...

Санкт-Петербург, 2020 г.

В начале блошиного рынка Уделка, среди советских предметов быта, фотоаппаратов и потрепанных книг, стоял мольберт с треснувшей ножкой. С него на покупателей взирали угольно-черные глаза: один принадлежал мужчине, другой – женщине.

В каждом глазу было по две радужки и по два зрачка. Они прилегали друг к другу, как сиамские близнецы.

Погода в то зимнее утро была мрачной, как и сама картина. Туман оседал на земле плотным саваном, из чуть приоткрытых губ торговцев выходил пар. Мужчины и женщины переминались с ноги на ногу, кутались в шарфы и не первой свежести телогрейки. И только молодой человек с глубоким бледным шрамом на правой щеке – продавец сюрреалистической картины – стоял спокойно. Он даже не переживал, что полотно может не выдержать влажности и пойти жуткими буграми: мужчина никак не крутился вокруг мольберта, не проверял через каждые две минуты, в каком состоянии находится шедевр. Ему было все равно. И это «все равно» читалось в его глазах, которые ничего не выражали. В них обитала пустота.

В остальном мужчину почти ничего не выделяло из толпы. Он, как и все торговцы на рынке, был одет в непримечательные вещи: свитер, кожаную коричневую куртку, черные брюки с невыглаженными стрелками. Таких в округе было полно. Торговцы любили ностальгировать по прошлому.

Однако к человеку со шрамом не подходили. И дело было не в мерзкой отметине на его щеке – сам товар отталкивал обывателей.

Нарисованные глаза овладевали вниманием каждого, кто проходил мимо. Но ни один из потенциальных покупателей – даже любитель искусства – не решался забрать холст с собой. Пронзительные и глубокие глаза взирали на мир исподлобья, пугая всех, кто смел подойти к ним ближе, чем на метр. Они казались живыми, пусть и были нарисованы.

Картина напоминала отдельный организм, который чувствует, думает, мерзнет, когда холодно, и мучится от жары, когда термометр показывает плюс двадцать девять. Не торговец продавал картину, а картина искала себе очередного хозяина. Или жертву. Никто ведь не знал, отчего мужчина в коричневой кожаной куртке такой несчастный. Такой... бездушный.

Картина ждала особенного покупателя. И она чувствовала – он уже рядом.

– Да это же дьявольские глаза, – брезгливо сплюнула старушка, проходившая мимо. Одной рукой она опиралась на трость, другой – держала пакет с шалью и детскими игрушками. Будь у нее третья рука, женщина обязательно бы перекрестилась. – Что вы продаете! Постыдились бы!

Мужчина ничего не отвечал на подобные комментарии. Он даже не удостаивал вниманием проходящих зевак. Он, как и картина, ждал...

Кроме глаз, людей отпугивал и символ, разделивший холст. Египетский знак бессмертия – две линии, вертикальная и горизонтальная, сложенные в форме креста. Вертикальная линия заканчивалась петлей. Египетский символ заключал в себе древнюю магическую силу, из-за которой людям казалось, что на них с холста взирали из самых глубин ада полчища грешников. Знак вечной жизни вызывал тошноту и мелкую дрожь, хотя жители Египта наделяли его исключительно положительными смыслами. Однако казалось, что этот символ принадлежит прародителю тьмы.

Один из посетителей блошиного рынка едва ли не в ужасе бросился бежать от мистического холста. Он пришел сюда, чтобы купить несколько фарфоровых статуэток, но так и не дошел до них. Мужчина поспешил покинуть торговый ряд, лишь бы не находиться в обществе «дьявольской» картины. Даже мысль о том, что она где-то рядом, зарождала внутри панику и страх.

Но когда под сильным впечатлением от увиденного мужчина вышел с рынка, надеясь, что миновала самая страшная опасность сегодняшнего дня, его чуть не сбила машина. Визг шин и громкий крик идущей рядом женщины заставили мужчину остановиться ровно за секунду до столкновения с авто.

– Дьявол, – пробормотал мужчина, даже не обращая внимания на крики водителя, который высунул голову из окна и рьяно бранился.

Мужчина набрал в легкие как можно больше сырого воздуха и побрел домой, не в силах избавиться от неприятных ощущений минувшего утра. К счастью для него, на этом его напасти закончились. Но он даже не представлял, как близко был к полному краху своей судьбы. Если бы картина захотела, чтобы ее купил именно он, горе навсегда стало бы его близким другом и соратником.

– Думаешь, одна из них? – вдруг прокряхтел торговец, глядя на бредущих вдали двух девушек. Обеим было лет по двадцать пять. Первая – брюнетка с волосами до плеч и азиатскими чертами лица, вторая – со светло-каштановыми локонами, доходящими ей до поясницы. Они блуждали меж рядов, явно в поисках интересных вещиц. – Вторая? Хорошо.

Мужчина пригляделся к девушкам. Русая, будто почувствовав что-то, оглянулась и всмотрелась в необычные нарисованные глаза.

– Я не уверен, что это она, – сказал мужчина в никуда и нахмурился.

Девушка, будто приняв самое важное решение в жизни, быстрым шагом направлялась прямо к нему.

– Я хочу купить ее. Сколько сто́ит?

Торговец тяжело вздохнул. Он уже не сомневался, что картина ошиблась, но противиться ее решению не мог. Холст нашел нового хозяина. А точнее – новую жертву.

– Как вас зовут? – задал встречный вопрос мужчина.

– Зачем вам знать мое имя? – насторожилась девушка.

– Я должен оформить покупку. Мне надо знать, кому передаю шедевр живописи двадцатого века. Вы знаете, что это работа Скарабея, одного из первых, кто начал творить в жанре сюрреализма?

– Если этим вы хотите сказать, что картина дорогая, тогда я ее не куплю, – не с сожалением, а с вызовом произнесла девушка.

Торговец приподнял брови – такого он раньше не слышал. Обычно после маленького экскурса те немногие, кто интересовался шедевром, мрачнели. Они считали, что картина стоит дорого, несмотря на то что продавали ее не в галерее, а на барахолке. А тут – девушка произносила одно, а подразумевала совсем другое. В ее голосе звучал приказ: «Вы продадите картину на моих условиях!»

– Цена работы – шестьсот рублей. Так как вас зовут?

– Всего шестьсот рублей? Серьезно? Вы не шутите? Шестьсот рублей? Не шесть тысяч? Не шестьдесят? Шестьсот рублей?

– Я похож на шутника? – спустя некоторое время серьезно спросил торговец.

– Ладно. Мое имя – Кира Кац. – Девушка самоуверенно вздернула подбородок, а ее губ коснулась ухмылка. – Но почему так дешево? Получается, вы торгуете подделками?

– Отнюдь. Это оригинал. Но я считаю, что искусство должно быть доступно всем и каждому. Не важно – банкир ты или сотрудник рекламного агентства.

Кира скривилась. Ее удивила и напугала фраза торговца. Про себя она назвала ее подозрительной случайностью, ведь он знал то, чего не знала даже ее семья.

– Когда нарисовали эту картину и как зовут художника? – поборов смятение, спросила девушка.

– Она появилась на свет в тысяча девятьсот тридцатом году. Ее автор – художник, который пользовался псевдонимом Скарабей.

– Откуда он? Не слышала о таком.

– Великобритания.

– Ничего себе... И вы такую красоту продаете за шестьсот рублей? Почему?

– Хочу от нее поскорее избавиться, – ответил торговец, слегка прищурившись.

Кира задумалась.

– Так вы покупаете картину?

– Покупаю.

– Только есть одно условие – в комплекте идет этот старинный мольберт. Ни в коем случае не вешайте картину на стену. Запомните: она всегда должна находиться на мольберте.

– Мольберт входит в стоимость?

– Да.

– Но что будет, если картину снять с мольберта? – удивленно спросила Кира.

– Лучше вам этого не знать.

Мужчина, не обращая внимания на замешательство покупательницы, принялся оформлять именной чек. Когда он протянул его девушке, не смог сдержать улыбку.

– Игра началась, – прошептал продавец, едва девушки отошли от него.

Часть I

Живописцы – ограничимся хотя бы ими, даже мертвые и погребенные, говорят со следующим поколением и с более отдаленными потомками языком своих полотен.

Винсент Ван Гог

Глава первая

1

Санкт-Петербург, 2021 г.

– Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети, – механически отчеканил женский голос и следом посоветовал набрать номер позже.

«Меня обманули», – подумала Женя, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Тонкие пальцы с отчаянием сжали смартфон. Она откинула растрепанные светло-каштановые волосы, не обращая внимания на суету людей вокруг – Московский вокзал в Санкт-Петербурге даже вечером не смолкал ни на минуту. Летний туристический сезон только начался – табло на вокзале показывало одиннадцатое июня.

– Девушка, отойдите! – крикнул молодой мужчина с глубоким шрамом на лице и черными волосами, доходившими до мочек ушей, и будто случайно задел лакированными ботинками темно-зеленый чемодан Жени. Незнакомец делал вид, что торопится, мельтешит. Но стоило ему встретиться взглядом с Женей, как он тут же замер. – Не стойте на проходе! Вы тут не одна.

– Да-да, прошу прощения, – пролепетала она, даже не взглянув на мужчину.

Женя приехала в Питер с особой целью.

Кроме чемодана, у нее был с собой рюкзак, на левом плече – сумка с едой, которую не удалось съесть во время почти двадцатишестичасового путешествия из родного Камска^[2] в Питер, а с правого – перемотанный белой тканью большой холст на подрамнике. Дома Жене с вещами помог знакомый, а Северная столица встретила глубоким одиночеством.

Когда-то в детстве бабушка прочила ей переезд в другой город. И сейчас момент из прошлого возник перед ее глазами, как кадры из фильма.

– Женёк, да ты так всю катушку ниток истратишь зазря. Я хочу, чтобы ты залатала дырку в носке, а не пробоину в корабле.

– Ба, мне так больше нравится, – говорила девочка, не переставая разматывать катушку.

– Ну, значит, когда повзрослеешь, уедешь очень далеко от родного дома. Бросишь меня, маму и Киру. – Старая женщина посмеялась, с нежностью глядя на шестилетнюю внучку.

– Нет, я никогда не брошу тебя и Киру. Мы всегда будем вместе.

– А маму?

Женя сделала вид, что не услышала вопроса, и с усердием штопала носок.

Вынырнув из воспоминаний, она повторила:

– Еще раз извиняюсь. – А затем отошла к сувенирному магазину.

Молодой мужчина пристально наблюдал за ней, а спустя пару минут ушел.

Женя тревожилась и не видела, что мешает пассажирам. Все ее мысли поглотила проблема с квартирой. Приехав в Питер, она осталась без жилья и денег. Женщина, которой Женя перевела стопроцентный залог за комнату, не выходила на связь, что означало лишь одно – нужно было срочно искать место ночлега. Из-за этого мир будто схлопнулся: вокруг не было ни людей, ни вещей.

С тревогой Женя посмотрела на часы: 20:57.

«Я не хочу ночевать на вокзале!» – запаниковала она еще сильнее и в очередной раз набрала злополучный номер.

Но до тошноты надоевший голос произнес давно заученную фразу: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети, перезвоните позже».

За полчаса, что Женя пыталась дозвониться, она успела разозлиться, отчаяться, чуть ли не расплакаться, но итог у всего этого был только один – смирение.

Отключив вызов, Женя пару раз глубоко вдохнула и выдохнула. Она упрекала себя за ошибку, но убиваться из-за этого не собиралась. Да, перевела деньги незнакомому человеку, но это произошло из-за ее глупости, а не из-за совета знакомого. Женя была уверена: оплошности, в которых винить стоит лишь себя, переносить гораздо легче, чем те, что мы разделяем с родственниками или друзьями. Безнадежность из-за ошибок других ощущаешь в тысячу раз острее.

«Что сделано, то сделано. Горевать незачем. Надо думать, что делать дальше», – решила Женя.

Она прислонилась к холодной вокзальной стене и прикрыла глаза, пытаясь понять, как ей действовать. У нее было два пути: хостел (и незапланированные траты, которые могли обернуться трагедией полного безденежья) или звонок кузине по папиной линии – Кристина Котова вместе с родителями переехала в Питер много лет назад и, наверное, могла выделить скромный угол.

По правде говоря, был еще третий, но сомнительный путь – Женя могла позвонить старшей сестре Кире, которая уже семь лет как жила в Северной столице и училась в Академии художеств. Но этот вариант был не то чтобы запасным, он был чрезвычайным. Женя и Кира не общались.

Недолго думая, Женя остановилась на втором варианте, хотя стеснять родственников совсем не хотелось.

Несмотря на то что Котовы уже около десяти лет жили в Санкт-Петербурге и владели прибыльным цветочным бизнесом, у Ларисы говор и стиль жизни остались деревенскими – до переезда в Камск женщина жила в почти вымирающем поселении.

Женя собрала волю в кулак, засунула гордость куда подальше и набрала номер Кристины.

Длинные гудки придали Жене сил, ведь она больше всего на свете боялась услышать механический голос: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». От этого внутри все опоясывала тревога.

Прошла минута. На звонок никто не отвечал. Женя позвонила во второй раз, и ее снова обнадежили длинные гудки.

– Пожалуйста, возьми трубку, – одними губами шептала Женя.

Она продолжала стоять с закрытыми глазами, прислушиваясь к гудкам, к биению собственного сердца и к шуму вокзала. Вокруг толпились туристы из разных регионов России. Несмотря на подступающую к горлу панику, Женя старалась мыслить позитивно, как учил ее Арсений, друг детства и по совместительству тоже художник.

Даже в десять лет, когда она сломала ногу, то тут же с радостью подумала о больничном и нескольких месяцах, проведенных в кровати за творчеством и книгами. Ее не пугали трудности, потому что она знала: жажда жизни сильнее любых страхов и горя.

– Хэй, кто мне звонит! – послышался в трубке радостный голос Кристины. – Ты давно ждешь ответа? Прости, телефон был на беззвучном. Маму раздражает музыка, которая стоит на звонке, и нервирует вибрация. Поэтому, когда она приходит с работы, я все выключаю.

– Привет, не очень долго, все нормально, – вздохнула Женя и, отпрянув от холодной стены, открыла глаза. Надежда легкой теплой волной заструилась вдоль позвоночника. Женя сильнее прижала телефон к одному уху, одновременно прикрыв второе, чтобы лучше слышать кузину. – Но ты будешь смеяться, потому что я кое-куда вляпалась.

– Что случилось? – тон Кристины резко сменился. Она мастерски сочетала в себе беззаботного ребенка и вдумчивого взрослого.

– Я приехала в Питер на месяц, но меня надули с комнатой, которую я хотела снять. Хозяйка взяла стопроцентную плату и не выходит на связь. Я сейчас на Московском вокзале и не знаю, что делать. Вы не против, если я переночую у вас? Завтра утром что-нибудь придумаю и съеду.

– Вот так новости... – растерянно охнула Кристина и замялась с ответом. – Дай мне пять секунд, хорошо? Спрошу у мамы. Ты же знаешь – без ее разрешения в квартире даже чихнуть нельзя. Я сама тебе перезвоню.

– Конечно, жду.

Отключившись, Женя до крови прикусила губу: перед ее глазами появилась сумма, которую она отдала за комнату. За почти что кладовку, правда в центре и с белой мебелью и светлыми обоями, кое-где разрисованными розовым фломастером, пришлось выложить больше пятнадцати тысяч, которые год откладывала со стипендии. Такая же сумма была у нее на карте – ни больше ни меньше.

«Я ни в коем случае не могу попрощаться с этими деньгами. Завтра надо ехать на квартиру и искать горе-хозяйку или звонить в полицию», – размышляла Женя в ожидании звонка.

И пока она мысленно просила судьбу сжалиться над ней, на экране смартфона высветился номер кузины. Ледяными руками Женя приняла вызов.

– Приезжай, – сказала Кристина изменившимся голосом. Если пару минут назад ее речь была плавной и спокойной, то сейчас девушка подкашливала, чтобы избавиться от хрипоты. Казалось, будто секунду назад она надорвала голосовые связки – причиной этому мог быть только разговор на повышенных тонах. – Ты сообщила Кире о случившемся?

Женя плотнее прижала телефон к уху: диспетчер объявила о прибытии какого-то поезда, и пассажиры, сломя голову и сбивая все на своем пути, на ходу переругиваясь, бросились к перрону. На краю сознания проскользнула мысль о том, что вокзалы неизменно напоминали Жене облегченную версию Армагеддона.

– Нет, – холодно ответила она, чтобы сразу отсечь все сопутствующие вопросы. Сейчас ей меньше всего хотелось говорить о сестре.

– Она вообще в курсе, что ты в Питере?

– Нет, об этом она тоже не знает, – вновь повторила Женя, чувствуя, как начинают пылать щеки. То ли от стыда, то ли от раздражения и общей нервозности.

– Ладно, как приедешь, все расскажешь.

– Напомни, пожалуйста, как до вас доехать. Я уже забыла дорогу, если честно. Все-таки не была у вас с новоселья.

– На такси до...

– А если что-то более дешевое? – не дав договорить кузине, грустно улыбнулась Женя. – Не хочется отдавать за такси целую тысячу.

– Ты и не отдашь тысячу. Максимум рублей триста – мы в центре живем. С «Площади Восстания» до «Чернышевской» – одна станция метро. Тем более ты ведь приехала не с пустыми руками? Удобнее прыгнуть в машину и доехать.

– Я понимаю. – Женя глубоко вздохнула. – И все-таки метро или автобус – около шестидесяти рублей.

– Хорошо. Садись в автобус. Номера нужных маршрутов сейчас скину.

– Ты меня спасаешь.

– Пустяк, – хмыкнула Кристина, но в ее голосе прослеживалась грусть, причину которой Женя могла лишь представить.

2

Камск, 2020 г.

Тесная комнатка тонула во мраке ночи. В ней был лишь один источник света, направленный на холст: Женя трудилась над новой картиной, включив настольную лампу.

Летний ветер, проникший через раскрытое настежь окно, смешался с запахами растворителя и красок. Было зябко, но Женя этого не замечала. Она рисовала, не замечая ничего, что происходило вокруг. Ее поглотил собственный внутренний мир.

Масляные краски отдавали острыми ароматами мяты и свободы. Женя нервными мазками создавала на холсте очередной абстрактный портрет, используя только синие оттенки: ультрамарин, бирюзовый, лазурный...

Для каждой новой линии – своя кисточка: тонкая, толстая, с квадратным концом и узким.

Женя рисовала человека, по которому скучала больше всего на свете. Она уже несколько недель писала по памяти его портрет, даже не прикасаясь к многочисленным фотографиям, которые хранила в верхнем шкафчике письменного стола. Волнистые волосы и глаза были одного цвета – небесно-голубого, брови – синими, а тень на носу отдавала цветом океана.

Лоб покрыла легкая испарина, ровно так же, как и ее шею, спрятанную под густыми длинными волосами.

Женя рисовала мастерски, прекрасно зная и чувствуя, каким будет ее очередной мазок: одна линия, вторая, оторвалась от холста, коснулась синей краски и снова вернулась к картине.

Резкий свет заставил Женю вздрогнуть и вернуться из мира грез. В комнату кто-то вошел и включил потолочный светильник.

«Опять будет мне что-то выговаривать...» – пронеслось в голове.

Женю окружали портреты – холсты находились везде, где только можно. С них взирали люди, написанные в разных техниках: импрессионизм, перетекающий в экспрессионизм, реализм с неожиданными деталями абстракционизма. На глаза попадались и такие работы, где был нарушен цветовой баланс: одна часть писалась в светлых тонах, другая – в темных. Кое-где краска лежала крупными мазками, а где-то – едва заметными. Абстрактные лица глядели со всех поверхностей, будто оценивая каждого, кто входил сюда.

Но больше всего поражали не многочисленные картины, а разрисованные стены и потолок. Они тоже были холстами, настоящими шедеврами. Несколько лет назад Женя купила акриловые краски и разошлась вволю: одна из стен быстро стала водной гладью (синие и голубые волны бушевали, как при шторме), вторая – лесом (деревья покачивались, будто от ветра), третья – огнем (пламя вздымалось ввысь, пытаясь достигнуть соседей сверху), четвертая – всем и сразу (линии всех цветов и оттенков будто сражались за право радовать хозяйку). Потолок же стал небом – темно-серым, предгрозовым (Женя обожала дождь).

– Опять рисуешь сестру? – Женя даже не оглянулась. – Не надоело?

– Нет, – ответила она и, прожигая взглядом холст, сжала губы, опустила руку с кисточкой и замерла.

Послышался шум. Видимо, мать начала прибираться в комнате. Точнее – перекладывать вещи с одного места на другое. На большее она не была способна, ведь наведение порядка занимало катастрофически много времени, которым та не располагала. Раз в неделю она даже приглашала клининг, считая уборку прожиганием жизни.

– Все разбросала, неряха. Почему ты такая неаккуратная? Можно ведь поддерживать хоть какую-то чистоту.

– Не нужно ничего трогать. Оставь как есть!

Женя развернулась и с укором посмотрела на женщину, благодаря которой появилась на свет. Та стояла недалеко от двери и держала Женин свитшот. Мать лишь несколько часов назад приехала из очередной командировки – на ее лице отпечаталась усталость вперемешку с нервозностью.

Женя росла в семье карьеристов: мама еще до рождения Киры все сердце и душу отдала журналистике, папа – фотографии; иногда казалось, будто он вообще не знал, что у него есть дочери. Родители оказались на грани развода, когда Кире исполнилось пять лет. Но в тот турбулентный период жизни мама забеременела. Ребенка оставили, посчитав, что он спасет семью. Однако Женя, даже не зная о своем предназначении, с этим не справилась.

Через несколько месяцев после развода, когда Жене было шесть, отец согласился на репортажную съемку, которая стала последней в его жизни. Седьмого августа он поехал в эпицентр грузино-осетинского конфликта, а через пару дней стало известно о его гибели.

Тем временем Кира, старшая сестра, уже стала для маленькой Жени воздухом – не мама, а она была рядом, когда та начала делать первые шаги и говорить. После Кира отводила Женю в детский садик и школу.

Женя не обижалась на маму. Когда ничего не испытываешь к человеку, и обиде неоткуда взяться. Обида – следствие внимания и любви. Мама же ничего из этого не транслировала.

– Я не понимаю, как ты живешь в этой... в этой... берлоге! Лучше бы прибралась, а не рисовала Киру в сотый раз. И вообще, ты думала готовиться к творческому испытанию на архитектурный? У тебя скоро начинается самая сложная неделя! В наш строительный универ не так-то легко поступить!

Насупившись, Женя уставилась на холст. Свирепым взглядом рассматривая получившиеся мазки, пытаясь сдержать подкатывающие слезы. До безумия неприятная ситуация: когда злишься, и в этот момент увлажняются глаза, к горлу подкатывает истерика... Сразу чувствуешь себя бесхребетным посмешищем.

– Евгения, ты вообще собираешься поступать куда-то или нет? У меня такое ощущение, что ты решила посвятить себя живописи, которая никому не нужна, кроме тебя. Ты чем на жизнь собираешься зарабатывать?

– О, ты помнишь о моей жизни, – пробубнила Женя.

«Но совершенно не помнишь, что я ненавижу, когда ко мне обращаются полным именем», – мысленно продолжила она.

Женя сжала одну из кисточек, но за рисование не принималась. Она не могла заниматься живописью, когда кто-то стоял за спиной. Кто-то, кого звали Дина Кац.

Мать, нервно поправив прямую черную челку, с брезгливостью оглядела комнату, которая служила Жене спальней, мастерской и кухней. Повсюду были разбросаны вещи, художественные принадлежности, чашки с недопитым растворимым кофе и тарелки с крошками. На стены и потолок она уже не обращала внимания – видимо, смирилась. Хотя несколько лет назад, как только увидела, во что Женя превратила свою комнату, кричала несколько дней. Правда, потом уехала в очередную командировку, а вернувшись, остыла.

– Не нужно разыгрывать спектакль. Я знаю, что ты зашла ко мне только потому, что иначе будешь чувствовать себя отвратительной матерью. Но давай по правде: тебя не волнует моя жизнь, меня – твоя. Пожалуйста, не отвлекай.

– Ты занимаешься ерундой. Хочешь учиться на архитектурном, но продолжаешь делать то, что не принесет тебе ни копейки!

Некоторое время они молчали.

– Я не хочу учиться на архитектурном, и ты это прекрасно знаешь. Это твое желание. Ты хочешь, чтобы я там оказалась.

– Потому что у тебя для этого есть способности. Не все могут чертить так, как ты!

Женя молчала.

– Хорошо, прекрасно. Тогда ответь мне, на какие средства ты будешь жить? Живопись не принесет тебе того, что подарит проектирование. Мы живем не в Париже, где повсюду ценители искусства, которые способны купить даже самую бездарную картину за бешеные деньги. Мы живем в России. Некоторые здесь тратят по часу в день, чтобы найти в интернете бесплатную электронную версию книги. В этой стране люди с достатком меньше среднего не покупают подписки, если хотят посмотреть фильм или сериал, – тут ищут халяву на пиратских сайтах.

– Ты не права. – Женя скривилась и замотала головой. Мама почти никогда не давала карманных денег, но Женя умела копить, экономя на школьных обедах, чтобы оплатить подписку в онлайн-библиотеке. – В нашей стране ценят чужой труд! И у нас тоже есть люди, которые покупают картины. Иначе бы вообще никто не рисовал! В Питере очень много таких. Я знаю. Просто ты заранее уверена, что мои картины не будут покупать.

Женя развернулась к матери. Плакать уже не хотелось. Злость тоже испарилась. Эмоции иссякли – будто кто-то открыл кран у бочки и спустил из нее все содержимое. Она глядела на родного человека и ничего не чувствовала. Только вновь задалась вопросом: «Как так получилось, что мать не верит в своего ребенка и его творчество?»

Мать тяжело вздохнула.

– Дорогая, я же не запрещаю тебе рисовать. Делай что хочешь, но в свободное время, а не перед экзаменами. Когда я уезжала в командировку, ты обещала нарисовать светотональный детализированный рисунок пятиэтажки. Меня не было две недели. Ты закончила?

Женя брезгливо посмотрела на пыльный тубус, который стоял возле рабочего стола. Внутри был чистый ватман.

– Но из-за того, что я буду учиться в строительном вузе Камска, у меня не останется времени на живопись. Получается какой-то замкнутый круг, тебе так не кажется?

– Прости, что так мало времени уделяла тебе в детстве. Наверное, твоя агрессия из-за этого, – осторожно сказала мать, глядя на напряженную Женю, каждый волосок которой был наэлектризован до предела.

– Я бездарна? – спросила Женя, глядя матери в глаза. – Скажи честно. Ты журналистка, обошла все выставки, говорила с именитыми живописцами, портретистами. В конце концов – ты хвалила Киру. А я?.. Я плохо рисую?

Повисла напряженная пауза. Мать молчала, а потом с трудом ответила:

– Я жалею, что хвалила Киру, ведь сейчас она связала свою жизнь с искусством и мало того, что получает копейки, так еще и на двух работах крутится, при этом обучаясь в Академии. Не такую жизнь для нее я планировала. Думала, увлечение красками так и останется увлечением. Я упустила ее. С тобой такого не повторится. Я исправлю свои ошибки.

Женя оцепенела, услышав слова матери. Она произнесла последние две фразы так, будто первый ребенок был черновиком, а чистовик сидел сейчас прямо перед ней. Женя была в глазах матери мягкой и гибкой глиной, в то время как Кира – готовой посудой, которую можно было изменить лишь в одном случае – разбив.

Но не только это вывело Женю из себя. Пусть она не общалась с сестрой и почти не знала, как у той обстоят дела, она искренне восхищалась жизнью, которую вела Кира. Та занималась любимым делом: училась и работала в Академии художеств, а еще преподавала живопись в частной студии. Разве это не то, к чему нужно стремиться? Разве только деньги – благо, которое можно получить от жизни? А как же чувство счастья, которое приносит творчество? Материальное не способно коснуться души, считала Женя.

«Только искусство может доставить настоящие удовольствие и наслаждение», – думала она.

Не обращая внимания на оцепенение Жени, мать подошла к абстрактному портрету, который та рисовала, и взяла чистую кисточку. В следующий миг она чуть ли не вплотную приложила ее кончик к одному из мазков, отчего у Жени едва не перестало биться сердце. Но нет, мать остановилась в нескольких миллиметрах от невысохшей краски.

«Словно два локомотива избежали столкновения», – подумала Женя.

– Ты в одном рисунке используешь сразу несколько стилей. Волосы Киры – это явный Ван Гог^[3]. Ты накладываешь один слой краски на другой в безумных количествах, отчего картина в этом месте приобретает выпуклость не за счет постановки, а благодаря лепнине. Она становится тяжелой. При этом само лицо нарисовано в другом стиле и чем-то напоминает нежность и легкость Ренуара. А фон у тебя – чистый Сезанн. Несомненно, все это – импрессионизм и постимпрессионизм. Но такое ощущение, что в одном месте встретились щука, плотва и акула. Они все рыбы, но очень уж отличаются. Вот и у тебя то же самое. Мешанина.

Мать оторвала кисточку-указатель от картины и посмотрела на Женю, сжав губы в тонкую линию.

– Ты рисуешь не как Евгения Кац. Здесь есть Ван Гог, Ренуар, Сезанн. В других твоих картинах можно увидеть Пикассо и еще десяток художников. Порой ты смешиваешь импрессионизм и экспрессионизм. А если бы владела классической техникой, добавляла и ее. У тебя нет собственного голоса. Не обижайся, но я привыкла говорить правду.

– Я ищу свой стиль, – тише, чем собиралась, ответила Женя, глядя теперь на картину глазами матери.

– Дорогая моя, ты занимаешься живописью почти десять лет, даже ходила в художку. Но что мы в итоге получили? Даже намека нет на собственный стиль. И я не думаю, что он появится в будущем. А люди, которые покупают картины у современных художников, ждут оригинальности и авторского взгляда. Им не нужен второй Ван Гог или Дали.

Помолчав минуту, мать оглядела комнату и снова заговорила:

– Ты все усложняешь и постоянно кого-то копируешь. Но зато твои учебные чертежи прекрасны. Четкие линии, объем. Ты можешь стать успешным архитектором. Ты чувствуешь форму дома, но не можешь почувствовать глубину жизни, чтобы отобразить ее на холсте. И в этом нет ничего страшного. Просто в тебе нет таланта к живописи. Вот и все. Ты одарена другими благами. То же самое и я. Как и любой журналист, в молодости мечтала написать книгу. Но я не писатель. Да, могу складывать слова в предложения, но не в силах наделить текст ничем, кроме фактов и парочки витиеватых предложений. Я не писатель, Евгения. И никогда им не стану. Как и другие мои коллеги, которые и в пятьдесят, и в восемьдесят грезят о собственном опубликованном романе... В жизни важно трезво смотреть на вещи.

Женя выслушала монолог матери и ничего не сказала. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Лишь глаза вновь предательски увлажнились.

– Ты даже не пробовала написать книгу, – все-таки сказала она. – Прежде чем отказываться от мечты, нужно хотя бы попытаться ее исполнить.

Мать резко изменилась в лице. Ее бледные щеки слегка порозовели.

– Готовься к экзаменам, Евгения. Думай о реальном будущем, не стоит постоянно витать в облаках.

Когда мать вышла из комнаты, Женя развернулась к портрету сестры и начала скрупулезно разглядывать его, понимая, что мать абсолютно права. Та не открыла Америку, сказав, что за десять лет учебы у Жени так и не сформировался собственный стиль. Она вечно кому-то подражала. Сначала любимому Ван Гогу, потом Ренуару, еще кому-то. Открыв для себя русскую живопись, и вовсе ушла во все тяжкие. В итоге она все дальше и дальше отходила от своего истинного Я.

Мать права: творец должен найти свой голос. Иначе всякое творчество бессмысленно и безрезультатно. Женя знала об этом. Как знала и то, что не может понять, как именно хочет рисовать. Поэтому надеялась, что с обретением собственного голоса ей поможет Академия художеств. Сейчас Женя рисовала портрет, чтобы отправить его сестре. Еще в детстве Кира обещала, что поможет с поступлением – представит Женину работу экзаменационной комиссии.^[4]

«Ты пришлешь картину, я ее покажу, она всем понравится, и ты приедешь с портфолио сдавать экзамены. Все просто».

Втайне от мамы Женя исполняла именно этот план. Она верила, что Кира не откажет ей в помощи. Пусть сестры почти не общались, но стоило младшей спросить, в силе ли детское обещание, старшая ответила: «В силе».

И вот сейчас, глядя на картину, Женя впервые почувствовала счастье.

– Я снова увижу Киру, – улыбнулась она. – Мы будем вместе рисовать, встречаться в залах Академии. Я буду покупать для нас обеих новые краски и холсты. Как в старые добрые времена.

Женя с надеждой в сердце прикрыла глаза.

В этот момент она вспомнила, как шесть лет назад прощалась с сестрой. То было самое странное лето для Жени. Сестра уехала в Питер поступать и перестала выходить на связь. Почти не звонила, только писала: «Все хорошо, сдаю экзамены. Не отвлекайте». Тогда Женя впервые почувствовала себя брошенной и одинокой. А вскоре стало известно, что Кира поступила.

«Ну вот и все. Я осталась одна!»

Когда Кира вернулась за вещами, счастливой она не выглядела. Скорее наоборот – лицо осунулось, она сильно похудела. Женя подумала, что сестра тоже страдает из-за предстоящей разлуки.

Прощальный ужин, который мать устроила для Киры, напоминал последние минуты перед казнью. А когда на следующий день сестра уехала, Женя угодила в капкан из меланхоличных мыслей. Ей казалось, что кто-то перекрыл кислород. Пусть Кира была безэмоциональной ледяной королевой одинокого царства, Женя все равно видела в ней самого дорогого человека. Сначала Кира забирала ее из садика, потом, когда Женя стала первоклассницей, пару месяцев встречала из школы. Она не обнимала, не спрашивала, как прошел день, но была рядом. А быть рядом – это не так уж и мало.

В то лето, когда Женя осталась одна, от тоски ее спасало единственное лекарство – живопись. Но и оно при передозировке могло отравить.

Вынырнув из воспоминаний, Женя открыла глаза и еще раз посмотрела на портрет сестры. Затем отошла от мольберта и, подойдя к письменному столу, взяла смартфон: двадцать пятое июня. До первого экзамена в Академию оставалась ровно неделя.

– Я найду свой стиль в живописи. Найду и докажу всем, что талантлива.

Когда она вернулась к мольберту, на нее с холста смотрело нежное лицо Киры. Жене оставалось сделать несколько последних штрихов, и портрет был готов. Спустя несколько дней она отправила его в Питер.

Через месяц Женя узнала, что не прошла творческое испытание в Академию. Ее картина никому не понравилась. Тогда же пришел ответ из архитектурного – Женю приняли на бюджет.

3

Санкт-Петербург, 2021 г.

– Наконец-то! – вместо приветствия воскликнула Кристина, подбегая к Жене, которая выходила из автобуса. Кузина поежилась от холодного ветра, который дул, казалось, со всех сторон, закручивая людей в водовороте.

Кристина стояла в домашнем темно-коричневом костюме, ее длинные волосы спадали на плечи, а бледное лицо было лишено и грамма косметики, отчего она казалась моложе своих двадцати двух лет.

– Помоги, пожалуйста, – тут же попросила Женя, толкая перед собой чемодан.

– Конечно!

Кристина приняла сумки, и ее лицо вновь озарила светлая улыбка. Пока ветер перебирал волосы, она не моргая наблюдала за Женей, а в глубине глаз плескалось снедающее душу любопытство.

То, что она оказалась в Питере (тем более с картиной под мышкой), само по себе было фантастическим событием. И Женя видела, как Кристину так и подмывало задать тысячу и один вопрос. Но вместо этого та крепко обняла родственницу.

– Ну что, вперед? Мои уже спят. Мы не помешаем. Маму не разбудить пулеметом, а папа, если проснется, ничего не поймет и сразу вырубится, – скорее саму себя, а не Женю успокоила Кристина, и девушки направились в сторону улицы Кирочной.

Семья Котовых жила в четырехкомнатной квартире в историческом здании зеленого цвета, которое в начале двадцатого века стало первым доходным домом Санкт-Петербурга. Когда они подошли к монументальному сооружению на Кирочной, 32, Женя широко улыбнулась и запрокинула голову, чтобы лучше рассмотреть лепнину.

– Никогда не перестану удивляться, в каком прекрасном месте ты живешь. Дворец. Мы проходили в универе архитектуру дореволюционного Питера, и твой дом я изучила досконально. Всегда интереснее читать про то, с чем ты хоть немного знаком. Легче представить, понять и запомнить.

– Не дворец, а всего лишь дом, – Кристина засмеялась. – Смотри под ноги и не отвлекайся.

– Ты ведь знала, что его построил Павел Сюзор^[5]? Он учился в Академии художеств на архитектора.

– Что-то такое слышала. Меня не так сильно занимает Академия, как тебя. Не забывай об этом. Я не приравниваю ее студентов к богам Олимпа. Как и преподавателей.

Женя покачала головой, все еще восхищаясь Питером. В ее родном Камске пусть и стояли исторические дома, все они не трогали душу так, как те, что были в центре Северной столицы.

– Вот в каком городе нужно учиться на архитектора, – вздохнула Женя, проходя под аркой высотой в несколько этажей. – Тут обязательно проснется любовь к этой профессии.

– Студенты-архитекторы с тобой бы поспорили. Уверена, исторические здания их не вдохновляют, ведь они не могут создать нечто подобное. Сейчас в моде совсем другие дома.

Женя будто бы не слышала, что ей говорила кузина. Она, забыв обо всех переживаниях, вдруг по-настоящему ощутила безумную энергию Петербурга, его монументальных зданий, узких дорог и высокого неба над головой. Женя озиралась по сторонам, вдыхала влажный воздух, смотрела на мчащиеся по непривычно светлому небу стремглав облака и думала о том, как же повезло тем, кто изначально родился в этом будто бы мистическом городе. Ведь, чтобы жить здесь, коренным петербуржцам не нужно никого бросать – ни сестер, ни братьев, ни родителей. Они не расстаются с друзьями, соседями, привычками. Даже переезжая в другую квартиру, можно в любой момент сорваться, поехать к родному человеку, обнять, вдохнуть его аромат, поговорить. А когда переезжаешь в Питер из другого города, чтобы обнять дорогих людей, нужно преодолеть огромное расстояние за бешеные деньги. Поэтому родные всегда вне досягаемости. Они далеко. И это сравнимо со смертельным приговором.

Женя вздохнула, подумав о сестре. Ей вдруг захотелось крепко обнять Киру и сказать, как сильно она скучала по ней. Они редко общались все эти семь лет, а за последний год и вовсе ни разу не созвонились и не списались.

– Когда вы виделись с Кирой последний раз? – спросила Кристина шепотом, чтобы не разбудить родителей. Часы показывали половину одиннадцатого, а в семье Котовых любили задергивать темные шторы уже в десять.

Женя задумалась, наблюдая за кузиной: та пыталась без лишнего шума перетащить чемодан из царской парадной в квартиру с драными обоями.

Заминка вышла не из-за того, что ей нужно было вспомнить точное количество лет, месяцев и недель с последней встречи с сестрой, а для того, чтобы не показаться слишком обеспокоенной этими цифрами. Она и вовсе бы с удовольствием проигнорировала этот вопрос, но отмалчиваться было некрасиво.

– Она приезжала на каникулы в Камск четыре года назад. Больше мы не виделись. Когда я была на вашем новоселье и предложила Кире встретиться, она сказала, что «катастрофически занята» и напишет, как освободится. На это я ответила: «Хорошо». И знаешь, когда сестра прочитала мое «хорошо»? Через три недели. Три недели! Я же вернулась домой через пять дней после его отправки.

– За семь лет вы встречались только один раз? – удивилась Кристина, наконец преодолев порог в квартиру. Она сильно запыхалась, оставила чемодан у голой стены без обоев и приняла у Жени картину. – И это сообщение, которое она посмотрела через три недели... Ответила что-то на него, извинилась?

– Ничего. Открыла, прочитала и ничего не написала. После этого мы почти не общались. Списывались раз в несколько месяцев. Она спрашивала, как у меня дела.

«А еще я просила ее об услуге: молила показать приемной комиссии картину для творческого конкурса. Ее же, Киры, портрет. Я отправила холст по почте. Если бы работу положительно оценили, я бы приехала в Питер сдавать вступительные экзамены. Но картину не приняли: я не прошла даже первый этап испытаний. Академия художеств так и осталась для меня недосягаемой далекой звездой», – мысленно продолжила рассказывать сама себе Женя.

Кристина продолжала с чем-то возиться, не включая свет.

Женя прошла в прихожую и неуверенно встала на ковер грязными кедами. Когда глаза привыкли к темноте, она оглядела помещение: стены в штукатурке, потолок сыплется, на полу разводы от побелки. Видимо, кто-то пытался ее смыть, но сделал только хуже.

– Четыре года молчания? Ты сейчас серьезно?! – воскликнула Кристина и с ужасом взглянула на Женю. Удивление было таким неподдельным, что она, видимо, забыла о том, что могла разбудить не только родителей, но и соседей по лестничной клетке.

Женя лишь пожала плечами.

– Четыре года редких сообщений, год – молчания, – уточнила она.

Последнее сообщение от Киры было коротким: «Ты не прошла, извини».

«За что извинять?» – подумала тогда Женя. После она задавалась этим вопросом чуть ли не каждый день.

«Извиняются ведь только за то, в чем сами виноваты. Но Кира не член комиссии. Просить прощения у меня как минимум глупо».

Жене если и было за что обижаться на сестру, так это за молчание. Из-за него их жизни вдруг пошли врозь. Появились недопонимание и домыслы. Женя винила себя, сестру, маму. Думала, что проявляла слишком много любви к Кире, что та устала от нее... и еще много чего думала.

Иногда Женя размышляла о том, что недопонимание и резкая тишина в общении сравнимы с оружием. Они могут разорвать отношения точно так же, как мина – человека.

– М-да, ситуация, – выдохнула Кристина, с нетерпением переминавшаяся с ноги на ногу и ожидавшая продолжения истории.

Женя вновь поправила волосы.

– Кстати, до сих пор помню, как она сидела перед мольбертом, а ты стояла, показывая свои локоны... Она любила их рисовать. Хотя нет, скорее, обожала.

Пока кузина говорила, Женя в правой руке сжимала грубую лямку рюкзака. Неприятная матерчатая ткань больно впивалась в нежную кожу, покрасневшую после того, как Женя какое-то время в одиночку тащила тяжелые вещи. Картину тоже хотелось поскорее куда-нибудь пристроить: держать такой негабарит было, мягко говоря, неудобно.

Женины волосы были еще одним признаком любви к сестре. Кира редко стриглась, она отращивала локоны. Чтобы быть ближе к человеку, которым дышит, Женя делала так же.

Пусть сейчас она уже не питала такой болезненной привязанности к сестре, как в детстве, внутри все еще горел огонь. Его, казалось, не потушить. И волосы Жени были тому доказательством.

Даже повзрослев, она неосознанно продолжала копировать сестру – пристрастиями, внешностью, привычками. Женя, как и Кира, любила осень больше, чем весну, выковыривала из еды лук, терпеть не могла пенку в киселе, цокала языком, когда работала над картиной, трогала волосы, когда волновалась. Порой казалось, что Женя – отражение Киры.

Вообще, Женя не была похожа ни на отца, ни на мать, а Кира пошла как раз в них. Родственники говорили, что в Жене прочно засели гены прадедушки – рыжеволосого широкоплечего мужчины с голубыми глазами. И пусть он был единственным рыжеволосым в семье, именно от него ей достались светло-каштановые волосы, которые на солнце отдавали золотом, и глаза цвета неба. Женя не переставала благодарить за это своего родственника, поскольку рыжий цвет волос, пусть и появлявшийся только в ясный день, приближал ее к любимому художнику – Винсенту Ван Гогу.

– Никогда не забуду, какой счастливой ты выглядела, когда позировала ей, – осторожно продолжала Кристина так, будто каждое ее слово – новый шаг по минному полю. – Ради этого ты даже отказывалась от прогулок со мной и со своими друзьями по художке. Как их звали?.. А! Марсель и Арсений. Да? – Дождавшись, когда Женя кивнет, Кристина опять заговорила: – Хотя в то время Марсель нравился тебе до безумия. Ты готова была целовать все кисточки, которых он касался. Но ради Киры забывала даже о нем... Я говорю это сейчас только потому, что всегда по-белому завидовала тебе. У меня ведь нет ни брата, ни сестры. А мне так хотелось, чтобы рядом был родной человек. Не мама с папой, а именно тот, кто говорил бы со мной на одном языке или защищал в школе.

– Может, выпьем чай или кофе? – предложила Женя, ничего не ответив кузине. – И где я могу оставить свои вещи? В гостевой?

– Пусть пока будут тут, – сконфуженно сказала Кристина. – Сегодня мы будем спать в моей комнате. Там не очень много места, поэтому...

– Без проблем, – ответила Женя.

Три года назад, когда Женя приезжала в гости к родственникам, тетя Лариса постелила ей в гостевой, заметив, что комната ее дочери совсем не предназначена для совместных ночевок. Поэтому ни в подростковом возрасте, ни в юном к Кристине никогда не приходили подруги. Но на самом деле Женя слышала о том, что тетя Лариса не одобряла пижамные вечеринки. Она считала их ребячеством и бесполезной тратой драгоценного времени. Женя догадывалась обо всем, поэтому решила избавить Кристину от объяснений.

– И везде немного грязно... Мама не так давно затеяла ремонт почти во всей квартире. Кухня, коридор, спальня родителей, моя комната, кладовка. Только с гостевой ничего не будут делать. Папа и мама сейчас обосновались там, я вместе с ними. Но раз такое дело, я попросила папу найти матрац. Буду с тобой. Ляжем на полу.

Кристина говорила так же осторожно, но уже более свободно. При этом Женя заметила, что кузина ковыряла указательным пальцем левой руки фалангу большого.

– Тогда по чашечке кофе? – спросила Кристина и улыбнулась.

– Да, было бы замечательно.

Кристина развернулась в сторону кухни. Женя следовала за ней и не могла видеть, с какой болью та закусила губу. У Кристины не переставал крутиться в голове приказ матери, когда она узнала о нелегком положении «отпрыска этой бессовестной Динки».

– Она, как всегда, вовремя, – нарезая капусту для закваски, резко сказала мать. Она работала ножом, как станком. Щелк-щелк-щелк. Удары лезвия заглушали звук стиральной машинки, которая грохотала так, будто вообразила себя ракетой-носителем и готовилась вот-вот отправиться в космос. – Вся в свою мать! Здравствуйте, мы приперлися. Никакого уважения к другим. Почему она не позвонила Кире, а?! Чего сразу тебе? Нашла безотказную дурочку. Моя квартира – это не ночлежка для бездомных. Мы с отцом вкалываем днями и ночами, переживаем за свой бизнес, покупаем квартиру в центре Питера, а она просто приехала, и давайте, расстилайте ей кровать. Тьфу, некультурщина!

– Мама, она наша родственница! – возмутилась Кристина.

Как и всегда, ей хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать поток нескончаемого недовольства, но в этом случае была безвыходная ситуация: кузина попросила о помощи, и отказать ей было нельзя. Не по-человечески это как-то.

– Она не наша родственница, она дочь этой вертихвостки! Я вообще не уверена, что брат – ее отец. От Дины можно ожидать чего угодно. Запомни, Кристина, ты никогда не создашь хорошую семью, если будешь сутками напролет пропадать на работе и к тому же заглядываться на каждого проходящего мимо мужчину. Я хороший пример для подражания. И семью не забываю, и на работе все прекрасно. Потому что соблюдаю баланс. А Динка... не буду говорить, что она делает с этим балансом. Некультурное слово, в общем. Нет его у нее.

Все в семье знали, что мама Кристины люто ненавидела бывшую жену брата, поэтому распространяла злость не только на нее, но и на ее дочь.

Теперь же она винила Дину и ее детей в смерти Алексея.

– Если бы Динка не развалила семью, брат никогда бы не ввязался в работу на территории военного конфликта. Если бы не эта девка, Алексей был бы жив! – считала мама Кристины.

– М-м, замечательный запах, – сидя на жестком табурете за крохотным кухонным столом, протянула Женя. На конфорке в турке варился кофе. – Обожаю пить кофе перед сном.

Из приоткрытого окна доносились редкие сигналы машин. Все вокруг напоминало о теплом лете: сладкий аромат распустившихся на подоконнике цветов, ласковый воздух, который, как любимый человек, оставлял поцелуи на открытых плечах.

Прикрыв глаза, Женя наслаждалась моментом, пытаясь не думать, что ей делать дальше. Этим вечером она решила забыть о тревогах и расслабиться в компании кузины.

– Прости, что сидим в тесноте. Мы пока не снимали обои с кухни, но уже унесли наш стол и хорошие стулья. Осталась только эта фанерная доска на ножках и табуреты.

– Все в порядке. Я не привередливая, – улыбнулась Женя, чувствуя, что сильно стесняет родственников. – Но кофе пахнет просто восхитительно.

Она сказала это только для того, чтобы Кристина немного расслабилась. Жене казалось, что хрупкая и застенчивая кузина, так не похожая на свою мать, сжималась каждый раз, когда не получалось угодить другим. Жене было некомфортно в ее обществе. Кристина готова была извиняться по любому поводу. Еще в детстве она была тише воды, ниже травы. А повзрослев, и вовсе пыталась слиться с серым питерским небом.

– Тебя он тоже успокаивает? – засмеялась Кристина, разливая напиток из турки по маленьким чашечкам.

– Да. Я пью кофе так много, что он меня перестал бодрить и теперь усыпляет.

– То же самое.

Она поставила на стол чашки и раскрытую упаковку сахарного печенья, пододвинула второй табурет и села напротив. Женя, подперев подбородок, наблюдала, как в кофе пропадают пузырьки и жидкость становится ровной и гладкой, как озеро поутру.

– А теперь рассказывай про свое приключение. Для чего приехала в Питер?

Голос Кристины вывел Женю из задумчивости. Она устало вздохнула и внимательно посмотрела на кузину.

– Если честно, сама не знаю.

– Ну ла-а-адно, быть такого не может. Цель все-таки есть, не скрывай.

– Только если две. Первая – попытаться возобновить отношения с сестрой. Вторая – отдохнуть. Хочу погулять по Академии художеств, заглянуть в Эрмитаж и посмотреть на картины Ван Гога.

Женя души не чаяла в этом художнике. Ее трогало в нем все: его мысли, которые она черпала из опубликованных писем, его внутренняя сила и, в конце концов, творчество. Яркое, эмоциональное, будоражащее сознание. Она вдохновлялась его борьбой: с самим собой и с обществом. В минуты отчаяния ей на помощь приходил именно нидерландский художник, живший в девятнадцатом веке, а не мама или сестра. Когда к горлу подкатывала истерика из-за того, что ее работы не популярны, Женя сразу начинала думать о жизни Ван Гога.

«Его тоже не понимали, однако позже все изменилось. Да и это ли важно? Рисуя, он получал удовольствие. Он наслаждался искусством. Вот и я делаю то же самое. Неважно, что меня не понимают. Главное – я живу так, как хочу, и рисую то, что хочу. Общество не в силах меня сломить», – считала Женя.

– А третья причина твоего приезда? Ну же, вижу – недоговариваешь. Ты не просто так тащила сюда картину из Камска. – Кристина кивнула в сторону коридора, где остался холст.

– Да, ты права, – смущенно ответила Женя. – Я получила место на выставке молодых художников. Ее как раз организовывает Академия. Прошла электронный отбор.

– Это очень круто! Поздравляю! А поступать ты сюда не планируешь? Просто странно все это – твоя душа здесь, в Академии, а физически ты за тысячи километров.

– М-м-м...

Женя склонила голову и начала рассматривать стол. Ей не хотелось говорить, что она уже пыталась поступить, но в тот раз не вышло. И что теперь ей выпал второй шанс – Академия готова была принять в вуз лучшего художника выставки по мнению преподавателей и посетителей. Будущее Жени – учеба на бюджете или очередной провал – зависело от голосования, поэтому она намеренно не раскрывала всех деталей.

«Если я расскажу, а мне откажут... Нет, я не вынесу еще одного позора», – думала она.

– У тебя хорошие картины, – прервав короткое молчание, заявила Кристина. Женя подняла на нее потерянный взгляд. – И я говорю это не для того, чтобы тебя успокоить. Я искренне. То же говорят и другие люди.

– Какие – другие?

– А разве не говорят? Мне казалось, что ты рассказывала о том, что тебя любят в Камске.

Женя замотала головой.

– Ты что-то путаешь. Где-где, а в Камске на меня никто не обращает внимания. Там ценят только тех, кто делает большие взносы в разваливающийся союз художников города.

– А социальные сети? Мы живем в один из самых прекрасных периодов истории – ты можешь рассказать о себе всей стране... или миру!

– Я пытаюсь, но это тоже не так-то просто. Социальные сети не волшебная таблетка. Там тоже нужно трудиться. – Женя почувствовала, как в уголках глаз начали скапливаться слезы. Кристина случайно задела за больное. – И я пытаюсь это делать, но есть свои сложности... Понимаешь, на учебу я ухожу в семь утра, возвращаюсь в лучшем случае в девять вечера. А когда прихожу домой, начинаю работать над рефератами, курсовыми. Мне некогда заниматься тем, чем я хочу, и это так сильно гложет!

Женя замолчала, тяжело дыша и ругая себя за то, что слишком разоткровенничалась. Она не была уверена в кузине настолько, чтобы распахнуть перед ней душу и рассказать обо всем, что ее тревожило, но все же сделала это.

Почти прямым текстом сказала, что она не рисовала почти год!

После отказа из Академии художеств Женя перестала брать кисточки. Ее тянуло к живописи, но в голове не переставала жужжать мысль: «Твое искусство никому не нужно». Сюда же добавлялись апатия и усталость из-за учебы. С каждой новой неделей в Жениной душе образовывалась пустота, в голове – гул. Ничего из этого не способствовало состоянию потока, в котором обычно и рождались удивительные сюжеты и приемы.

– Но в одном ты права – в Камске никому не нужна новая живопись. Там любят рисунки, но только городские, – смущенно произнесла Кристина.

– Разрисованные заборы и дома, – прыснула Женя.

– Именно. До сих пор помню, как в детстве рассматривала все эти странные настенные граффити. Жуть постсоветская.

– Камск – город пустых надежд, – вздохнула Женя.

Камск испокон веков считался заводским. Во времена СССР тут было множество крупных и мелких военных предприятий, которые начали сворачивать деятельность еще в девяностые, в начале двадцать первого века и вовсе массово закрываться. Говорили, из-за ненадобности. Заводы перестали работать, людей уволили, а здания остались. Сносить их не торопились якобы из-за отсутствия финансирования, однако на кухнях велись разговоры, что предприятия запустят, когда это потребуется.

Когда потребуется. Довольно дико в современных реалиях, считала Женя.

Темные «заброшки» выглядели ужасающе, но больше всего граждане были обеспокоены не их внешним видом, а тем, что старые заборы пришли в негодность: подростки и дети с легкостью пролезали в их щели и оказывались на опасной территории. После того как там погибли пятеро детей, власти решили оградить предприятия новыми высокими заборами. По их словам, стоимость возведения железобетонных сооружений была значительно ниже, чем демонтаж зданий.

Вот и получилось, что Камск стал одним большим забором. Предприятия так старались «спасти», что построили ограждения высотой с трехэтажный дом.

Сначала заборы стали использовать как информационные доски (чего добру пропадать), после – как стены для любовных посланий, оскорблений и душевных терзаний. Когда глава города понял, что дальше так продолжаться не может, заборы разукрасили картинками. Они напоминали те, которые можно было встретить в детской поликлинике. На людей смотрели неестественно-счастливые животные, персонажи из фильмов и книг. Они слащаво тянули улыбки, раздражая не только молодежь, но и пожилых. Кроме того, время от времени на стенах появлялись мотивационные фразы. Однако со своей задачей те не справлялись. Вместо того чтобы с легкостью и уверенностью плыть по жизни, жители Камска угрюмо плелись на работу и с работы, надеясь дожить до выходных. И все продолжало двигаться по кругу. Месяц сменялся месяцем, год шел за годом.

Женя росла среди заборов, чувствуя, что они душат ее даже тогда, когда она их не видит.

Ограждения превращали город в тюрьму. В ту тюрьму, из которой невозможно выбраться, если не приложить усилий. Пусть окна ее комнаты выходили на дорогу, за соседним домом была стена (Женя ощущала ее кожей), которую муниципальные художники украсили всевозможными граффити.

«Этот город усыпан рисунками, как гнилая картошка плесенью», – брезгливо думала Женя каждый раз, когда проходила мимо очередной яркой картинки на темной бетонной поверхности. Она задыхалась среди них.

Будь ее воля, Женя выбрала бы для рождения город, который находился от Камска дальше всего.

«И Кристина догадывается об этом», – подумала Женя, видя, что кузина не поверила в ее рассказ, будто она приехала в Питер только для того, чтобы продемонстрировать свою картину нескольким десяткам людей.

– По секрету скажу, – вздохнула Женя. Она чувствовала себя чужой в незнакомом городе, поэтому ей меньше всего хотелось портить отношения с Кристиной. Только по этой причине она все-таки решила поделиться правдой.

– А? – Глаза кузины блеснули в предвкушении.

– Конкурс в Академии проходит в два этапа. Первый – выставка. Второй – лучший художник станет студентом.

– Это ведь очень круто! Зачем же делать из этого вселенский секрет?

Женя пожала плечами.

– Если поступишь, будешь отчисляться из универа или перейдешь на заочку? А что на это скажет тетя Дина? – Кристина заерзала на стуле.

– Отчисляться. С мамой я поговорю. Мне нужно доказать ей, что я могу себя финансово обеспечивать, а в остальном она согласится на что угодно. С Кирой была похожая история. Мама, когда узнала о ее планах на жизнь, перестала поощрять занятия живописью. Но Кира настояла на своем и все-таки перебралась в Питер. А все потому, что она выполнила мамино требование – поступила на бюджет. В ином случае осталась бы в Камске. Позже Кира начала преподавать и продавать свои работы. Тогда мама от нее окончательно отстала. Хотя по-прежнему высказывается по поводу профессии Киры. Знаешь, мне кажется, из-за всего этого они тоже почти не общаются. Мама рассказывала, что Кира пишет ей раз в неделю, что «все ок», но не более этого...

– Кира – тот еще фрукт, никогда ее не понимала и не пойму, – заметила Кристина и грустно вздохнула. – Когда ты рассказала мне, что она поступила в Питер, я сразу ей позвонила и предложила встретиться. Все-таки новый город и сопутствующие сложности. И знаешь что? Кира сказала, что не хочет со мной видеться. Я тогда дико обиделась. Вот, больше не пишу и не звоню. Теперь моя кузина – только ты.

Женя поджала губы и задумалась.

– Думаю, с Кирой все хорошо, – сказала наконец Женя. – Она взрослый человек, который может о себе позаботиться. Тем более такой холодной особе не нужны советчики и поддержка. Она же всегда была сама по себе. Ей комфортно в одиночестве.

Женя смяла бумажную салфетку и переключилась на остывающий горький кофе. Он ее не успокаивал. В голове продолжали звенеть вопросы о том, что ей делать завтра. Они не отпускали ни на секунду.

– У меня для тебя сюрприз, – после короткой паузы сказала Кристина и смущенно улыбнулась. – Когда ты позвонила мне и сказала, что приехала в Питер, я сразу подумала об одном важном человеке, с которым ты сможешь здесь встретиться.

В один миг лицо Кристины покинула грусть. Привычное выражение смущения сменилось безрассудным счастьем. Женя даже ухмыльнулась про себя: в этих перепадах настроения была вся Котова. Еще в детстве она за полчаса успевала и поплакать, и посмеяться. Для нее в этом не было ничего удивительного.

– Недавно в «Подписных»^[6], около стенда с литературой по искусству, я встретила одного интересного юношу, – как ни в чем не бывало говорила Кристина, улыбаясь все шире и шире. – Это был художник. Выпускник Парижской школы изящных искусств. Улавливаешь?

– Нет.

Кристина приподняла одну бровь:

– Ты серьезно? Художник, который учился в Париже, но сам из Камска. Теперь улавливаешь?

На миг в голове Жени вспыхнуло озарение, но она быстро отогнала от себя бредовую мысль. Потому что нет, неправда, это не мог быть он.

– Ну? – В нетерпении заерзала на табурете Кристина.

– Арсений? – У Жени перехватило дыхание.

– Марсель! Тот самый Абдулов Марсель, с которым ты меня познакомила, когда мы с семьей жили в Камске. Нам тогда было лет по девять-двенадцать. Я очень отчетливо помню нашу первую совместную прогулку – мы ходили к реке. Ты еще встала на какую-то дрянь, и потом от тебя неприятно пахло. Но Марсель делал вид, что ничего не замечает.

– Пока он делал вид, что ничего не замечает, ты поступила прямо наоборот: сообщила мне, – а заодно и ему, – что, кажется, я вступила в собачьи какашки. Очень мило с твоей стороны.

Женя поджала губы, ощущая, как запылали ее щеки и уши. Стало неловко от воспоминаний и радостно от новостей. И все же... Не Арсений! Ей хватило доли секунды, чтобы понять: она и желает, и стыдится встретиться с ним.

– Прости, я была ребенком...

– Ты старше меня.

– Это ни о чем не говорит. А про Арсения, который вслед за Марселем укатил учиться в Париж, я ничего не знаю.

– И что, Марсель сейчас живет в Питере? – все еще удивлялась Женя.

Этого просто не могло быть! Не было и месяца, чтобы она не вспомнила с теплотой в сердце о друге детства. О том, кто ее вдохновлял и поражал, хотя был старше только на три года.

«Точно, он как раз окончил Академию в этом году, а в Питере у него живет дядя. Кажется, галерист, продает работы современных русских художников. Марсель вечно хвастался и говорил, что настанет день, когда он будет выставляться в галерее дяди. Интересно, и сколько он здесь пробудет?» – подумала Женя.

– Вот такое совпадение, – улыбнулась Кристина и заправила прядь волос за ухо. – Мы с ним немного погуляли.

– Погуляли? – Из-за мыслей, которые напоминали снежную вьюгу, Женя не сразу расслышала слова кузины. Или подумала, что не расслышала.

– Да, он узнал меня в книжном. Подошел, спросил, как у меня дела, и все в этом духе.

– А ты что? – не узнавая своего голоса, задала вопрос Женя. Она начала слегка хрипеть.

– Рассказала, что работаю в цветочном магазине – помогаю родителям с бизнесом. Мне ведь почти нечего говорить о себе. Так, ерунда. А потом Марсель предложил погулять в парке. Он рассказал, что успешно окончил Академию и сейчас приехал в Питер навсегда. Ох, а как он одевается, Женёк, ты бы только видела!

Кристина мечтательно улыбнулась, глядя на потолок, будто именно на нем сейчас демонстрировали наряд, в котором был Марсель в момент их встречи.

– Да, он с детства был модником, – вспомнила Женя.

Пока все дети одевались на рынке, он покупал одежду в торговых центрах. Его родители могли позволить себе такую роскошь. К слову, после того, как их сын уехал в Париж, они перебрались в Москву. Женя не до конца понимала, чем они занимаются – чем-то, что связано с продажами. Впрочем, это не так важно.

– Интересно, как сильно изменились его картины после Парижа? Наверное, стал большим художником, – задумчиво произнесла Женя. Ее не особо волновал стиль одежды Марселя, больше всего интересовали образы, которые он использовал в живописи.

Кузина пожала плечами, как бы говоря: я в этом мало что понимаю.

– Я знаю одно: он стал дадаистом^[7]. Поискала в Сети, но ничего не поняла, – хохотнула она.

Женя улыбнулась. В этом был весь Марсель – эксцентричный мальчишка, который, видимо, вырос не менее своеобразным юношей.

– Да, есть такое направление в живописи. Предшественник сюрреализма.

Повисла неловкая тишина. Пока Женя пыталась переварить новость, которой ее огорошила Кристина, та мечтательно смотрела по сторонам.

– Марсель не спрашивал обо мне?

– Да, спрашивал. Но на тот момент я ничего не знала о твоих планах, поэтому сказала, что ты успешно учишься на архитектора, что тебе очень нравится заниматься чертежами и что ты нашла себя в этом деле.

«Но это неправда, – с отчаянием подумала Женя, сжав кулаки. – Я не нашла себя в архитектуре, я ненавижу чертежи, и вообще я хочу отчислиться из универа при первом удобном случае».

– И что Марсель?

– Ничего. Кажется, немного расстроился, но промолчал.

Женя прикусила губу, вспоминая, как они с Марселем шли домой после художки и рассуждали о будущем. Тогда Женя сказала ему, что всю жизнь посвятит живописи. После этого громкого заявления Марсель начал относиться к ней по-особенному: откровеннее говорил о художниках, о своем видении этого мира, часто касался вечных вопросов «что есть жизнь, а что есть смерть». Заявив, что она относится к творчеству серьезно, Женя будто бы растопила лед в юношеском сердце. Разочаровался ли теперь в ней Марсель, услышав ошибочные слова Кристины?

«Ну она же не знала, как все на самом деле», – попыталась успокоить себя Женя, хотя прекрасно помнила, как говорила той о своей ненависти к архитектуре. Проглотив обиду и несправедливость, Женя сконцентрировалась на кофе. Говорить с Кристиной отчего-то больше не хотелось.

– Ой, – удивленно воскликнула Кристина, включив свет в комнате.

– Что такое? – спросила Женя. Она стояла за спиной кузины, держа в одной руке рюкзак, а в другой – телефон.

– Родители меня не совсем поняли.

Женя следом за Кристиной зашла в комнату. Помещение без обоев и мебели казалось трущобами или тюремной камерой, а одинокий односпальный матрац у окна только усугублял внешний вид.

– Они принесли односпалку, а не двухспалку, как я просила!

– Хорошо, что есть подушка, одеяло и постельное белье, – улыбнулась Женя. – Крис, не переживай. Я посплю одна. Тебе не обязательно меня охранять.

– Нет, подожди, тут такие условия...

– Здесь тепло, нет крыс и пахнет... пахнет ремонтом, а не свалкой. Все хорошо.

– Женёк, я хотела переночевать с тобой.

– Брось.

Кристина пару минут молчала, не зная, что сказать. Такой подлянки от мамы она не ожидала, хотя надо было бы. Мать всеми действиями показала, что Евгения Кац не имеет права жить в хороших условиях. Такое отношение к беззащитной девушке походило на маразм. Но Кристина ничего не могла сделать с этим.

– В принципе, мы можем лечь боком. Поместимся.

Она произнесла это не из желания провести как можно больше времени с Женей, а только для того, чтобы утром вывести мать из себя. Кристине уже из принципа не хотелось возвращаться в гостевую комнату и пробираться через родительскую кровать к своему дивану. Но Женя отговорила ее от этой затеи, объяснив, что завтра ей предстоит тяжелый день и лучше выспаться, чем всю ночь лежать в позе замерзшего солдата.

Ночь для Жени все равно прошла неспокойно. Она никак не могла уснуть.

Сперва она наблюдала за представлением театра теней: луна на небе светила так ярко, что освещала половину комнаты и создавала с помощью веток деревьев узоры на стенах. А потом пыталась понять, как ей поступить утром, куда пойти и у кого попросить помощи, ведь единственным для нее родным человеком в Питере была Кира. А с ней Женя почти не общалась...

«Сначала нужно обратиться в полицию и заявить о мошенничестве», – решила она.

Но ехать одной в полицию было жутко страшно. Женя понимала, что без поддержки не сможет отстоять свои права.

«Попрошу Кристину пойти со мной и помочь», – нашла выход она.

Женя уже несколько лет говорила на каждом шагу, что стала самостоятельной и больше не нуждается в заботе и поддержке. Она доказывала миру, что ей не нужна Кира; что ей плевать на мать, которая постоянно занята работой. Но на деле Женя себя обманывала: она не прекращала тянуться к другим людям, как к спасательным жилетам. И часто перекладывала на плечи помощников всю ответственность.

Питер пугал Женю. Завораживал, но пугал. Она не понимала город и его обитателей. Казалось, что те, кто живет в Северной столице, на голову, а то и на несколько выше всех остальных. Петербуржцы выглядели иначе. Женя не могла отличить коренного от приезжего, но тем не менее умудрялась принизить себя на их фоне. Еще в автобусе и на улице она заметила, что те говорят не так, как жители Камска. Их речь была культурной, порой витиеватой и безумно красивой. Пока Женя добиралась с вокзала, она находилась в толпе петербуржцев и прислушивалась к их разговорам, не переставая поражаться звучанию голосов и тому, как точно они выражали мысли. В отличие от них, Женя часто замечала за собой, что теряется в разговоре, говорит невпопад, запинается, не может закончить предложение так, как ей бы того хотелось. А тут, казалось, даже младенцы умели изящно вести беседы.

Встав с матраца, Женя прильнула к окну, вглядываясь в ночную мглу.

«Как хорошо, что комната Кристины смотрит на проезжую часть, а не на двор-колодец», – мелькнуло в голове.

На улице было тихо и спокойно: сигнализации машин мигали в пустых салонах, фонари теплым светом окутывали дорогу, луна на небе безмятежно наблюдала за всем сверху.

Женя медленно повернула ручку окна, отворила створку и вдохнула влажный воздух туманного города.

«И ни одного высокого забора», – подумала она и легко улыбнулась.

Умиротворенный Питер вселил в душу надежду. Жене стало казаться, что все не так уж плохо: и сорванные планы, и возмутительный обман с квартирой скоро канут в Лету. Но как только она успокоилась насчет жилья, тут же вспомнила о разговоре с кузиной, и новые мысли, как рой пчел, снова осадили ее уставшую голову. Так всегда бывает: перед сном мозг начинает подкидывать непрошеные мысли, хотя так хочется насладиться внутренней тишиной.

«Давно ли тут живет Марсель?»

Женя познакомилась с ним, когда ей было девять, а ему – одиннадцать. Они ходили в одну художественную школу, и Абдулов был одной из причин, почему Женя не бросила рисовать после того, как поняла, что преподаватель живописи не позволит ей самовыразиться.

Он был ее первой любовью, и Женя всегда вспоминала Марселя с неописуемой скорбью. Ей казалось, что она упустила что-то очень важное, когда тот сообщил, что уезжает учиться в Париж. Она тогда испугалась и не призналась ему в чувствах.

После этого Женя так никого и не полюбила, наивно полагая, что друг по художке был ее первой и последней сильной привязанностью.

У девочек так бывает: если в детстве какой-то мальчик оказывает им знаки внимания, то они запоминают его на всю жизнь. Марсель всегда по-доброму относился к ней, всегда интересовался ее делами, планами в творчестве. Женя тогда была маленькой и наивной и верила, что он показывает свою симпатию. Что он тоже влюбился. И пусть вскоре Женя поняла, что заблуждается, необычный мальчик все равно занимал ее мысли.

Когда Жене было пятнадцать и Марсель уехал на учебу в парижскую школу искусств, она продолжала о нем вспоминать. Он ей по-прежнему нравился. И нравился сильно. Так, как в фильмах и книгах, – до слез и ночных истерик. Вот так и получилось, что из девочки выросла девушка, а эмоции внутри, раздирающие сердце, так и не стихли. Женю начали интересовать другие вещи. На других парней она внимания не обращала, но раз в несколько месяцев перед ней возникал образ мальчишки с большими глазами и не менее большим холстом под мышкой.

Сейчас же, когда Кристина заговорила о Марселе и сообщила, что тот ближе, чем когда бы то ни было, в душе Жени промелькнула странная, почти безумная и малореалистичная надежда. Одиночка по жизни, она вдруг представила, что не могла никого полюбить все эти годы только по одной причине – ее судьба жила на одной из парижских улиц и пила кофе, глядя на Сену. А теперь эта самая судьба прилетела в Питер, и все могло сложиться самым фантастическим и невероятным образом.

До разговора с Кристиной Женя и не думала, что еще испытывает что-то к другу детства. Лишь спустя время она поняла, что была влюблена не в человека, который вернулся из Парижа, а в мальчика из художественной школы, который интересовался ее планами на будущее и настроением.

Но, помимо Марселя, в жизни Жени был еще кое-кто. Арсений Сафонов. Вторая причина, почему она не покинула художественную школу.

Арсений был лучшим другом Марселя. Русский по матери и итальянец по отцу. Смешной коротко стриженный мальчишка, который обожал рисовать собак. Те, кстати, никогда не отказывали ему во взаимности и послушно сидели, позируя, стоило Арсению их об этом попросить.

В отличие от Марселя, его друг был пухлым, нелепым и даже смешным. Женя часто подшучивала над формой его тела, называя Арсения арбузом, на что тот отшучивался:

– Вырасту – превращусь в дыню. Вот ты удивишься.

Он никогда не обижался на Женю и ее подколы, ведь знал: эта девочка шутит не потому, что хочет обидеть, а просто так, ради общего веселья. Между ними была необыкновенная родственная связь, которая сглаживала все острые углы. Этой связи не мог противостоять даже Марсель. Казалось, дружба Арсения и Жени крепче стали, но один случай все изменил. И сталь превратилась в тонкое стекло.

После того как Марсель перебрался в Париж, Арсений последовал его примеру – он уехал из Камска в столицу Франции буквально через несколько месяцев. Поступил туда же, куда и друг. Только, в отличие от состоятельного Абдулова, Сафонов неожиданно для себя выиграл грант и мог обучаться истории искусств совершенно бесплатно. При этом Марсель и его семья лично позаботились о том, чтобы Арсений благополучно переехал в Париж.

Женя не приняла решения Сафонова, и они сильно поссорились. Ссорились они без криков и выяснения отношений. Что намного хуже. Женя была уверена, что иногда лучше накричать на человека, чем безмолвно вычеркнуть его из своей жизни.

Вот так и получилось, что из двух друзей-художников у нее не осталось в Камске ни одного.

4

«Оставь меня. Я больше не хочу тебя видеть. Зачем ты приехала? Тебя здесь никто не ждал!»

Голос сестры заставил Женю распахнуть глаза. Сердце учащенно билось, лоб покрыл липкий пот, а ночная рубашка прилипла к спине, вызывая стаю мурашек. Часы показывали без пяти минут три. Повернув голову набок, Женя посмотрела в окно. На небе светила яркая луна, освещая голую комнату. Где-то вдалеке галдели черные во́роны, разбивая тишину на мелкие осколки. Их прерывал редкий шум проезжающих мимо дома машин.

– Опять этот сон, – вздохнула Женя и, поморщившись, перевернулась со спины на правый бок. Ее тело знатно затекло – оно не привыкло спать на жестком старом матраце.

И все же эта физическая боль не могла заглушить душевную. Слова фантомной Киры, прозвучавшие во сне, будто голодная гиена, вгрызлись в Женино сердце. Она слышала их почти каждую ночь и страшилась услышать днем уже от реального человека, а не от сгустка воспоминаний.

Женя вздохнула и снова легла на спину. Она взглянула на потолок, понимая, что сегодняшней ночью больше не заснет. Как и не могла в любую другую, когда к ней во снах приходила старшая сестра.

Перед отъездом в Питер Жене приснился такой же сон. Тогда она принялась изучать хаотичные узоры на потолке. Много лет назад она нарисовала на нем абстрактную картину дождевых темно-серых туч. И если раньше эти тучи ее радовали и даже успокаивали (ей всегда нравилась пасмурная погода), то в ночь перед путешествием придавили к кровати бетонными плитами, не давая дышать. Женя всерьез начала сомневаться в правильности решения: «А нужно ли мне ехать в Питер? Нужна ли мне эта выставка? Нужна ли мне вообще Академия?»

Сейчас же Женя смотрела на выбеленный до хруста потолок и поняла, что отдала бы все на свете, чтобы увидеть снова свое корявое потолочное произведение искусства.

Она вдруг тихо заплакала. Тело задрожало. Женя впервые подумала, как ей страшно быть одной в этом городе. Она не знала, чего от него ожидать, и не верила, что сестра протянет руку помощи.

Потому что, по правде говоря, Кира никогда ей не помогала.

5

На кухне пахло подпаленными тостами, какао и жареными яйцами. Кристина недовольно ковырялась в яичнице, всем своим видом показывая, как сильно она недовольна и раздражена. Рядом с ней на столе стояла нетронутая кружка с какао.

За окном монотонно постукивал дождь. Сильный ветер гнал облака на восток. Погода обещала быть переменчивой, как и настроение Кристины.

– И не обижайся на меня, – вновь появляясь на кухне в нежно-голубом фартуке, повязанном вокруг расплывшейся талии, сказала мать.

Кристина на мгновение подумала, что с туго собранными в пучок волосами на затылке и в сером халате та напоминала домоправительницу.

– Она наша семья, – сказала Кристина и с негодованием посмотрела на мать. – Как ты можешь выставить ее на улицу? А что, если Женя не найдет сегодня квартиру?

– У нее в Питере живет родная сестра. А у нас не бесплатная ночлежка. И еще: ты разве не видишь, в каких условиях мы живем? Вместо стола – фанера на ножках...

– Женя с Кирой не общались уже несколько лет, – проигнорировав слова матери о ремонте, выпалила Кристина. – Мало ли. Кира взбалмошная – вдруг не сразу приютит.

– Вот как раз и пообщаются, и проблемы вместе решат. На то они и родные сестры.

Кристина вздохнула и вновь начала ковыряться вилкой в завтраке. Есть хотелось до безумия, но не яичницу, приготовленную мамой. В сложившейся ситуации стряпня той становилась поперек горла.

– Тогда я поговорю с папой. Он разрешит Жене остаться.

– Как ты не понимаешь, что эта девчонка может плохо на тебя повлиять! Она ходячее доказательство нерадивости ее матери! Бросила твоего дядю... Да что там бросила... Она убила его! Евгения росла в ужасных условиях. В нее не вложили семейные ценности. Как ты и сказала: она поругалась со своей сестрой и не разговаривает с ней. Да где это видано, чтобы родные люди нос друг от друга воротили! Разве такой человек научит чему-то хорошему? Чем меньше ты проведешь с ней времени, тем лучше.

– Спасибо за завтрак.

Кристина, так и не съев ни кусочка, вышла из-за стола. Не слушая, что ей вслед говорит мать, она зашла в ванную и заперлась в ней. Опустившись по холодной кафельной стене на пол, прижала к груди колени и заплакала.

Мама была ее тюрьмой. С детства она говорила, с кем Кристине дружить, а к кому запрещалось даже подходить; до восемнадцати она выбирала ей одежду – строгую, вычурную, такую, которую невозможно было надеть без стыда. Книги и фильмы тоже проходили фейсконтроль. Кристина жила на привязи, как собачонка.

Конечно, иногда она пыталась вырваться. И уже была готова к тому, чтобы навсегда оборвать мучившую ее связь. А эта ситуация с Женей в очередной раз показала, что пора улетать из гнезда, иначе станет только хуже.

– Доброе утро, – сказала Женя, потягиваясь на матраце. По ощущениям ее тело напоминало замороженное тесто. К тому же голова раскалывалась.

– Доброе. – Кристина прошла в комнату, подошла к бежевому комоду с тремя отсеками, освободила его из-под пленки и начала что-то искать.

– Ты давно проснулась?

– Да, часов в семь. Проводила маму на работу и прибралась на кухне.

– Понятно.

Женя взяла телефон и посмотрела на часы – они показывали без трех минут одиннадцать.

– Вот это я поспала.

– Ничего страшного. Ты вчера очень устала, поэтому тебе нужно было хорошо отдохнуть.

– Еще погода такая сонная. – Зевнув, Женя отложила телефон и встала. – Бр-р, на улице дождь.

– Он почти закончился. – Кристина впервые посмотрела на кузину за все это время и улыбнулась: – Умывайся, и пойдем завтракать в ближайшее кафе. Там замечательные кофе и выпечка. Я еще ничего не ела, поэтому буду рада, если ты соберешься за пару минут.

– Как скажешь! – весело отозвалась Женя и тут же пошла умываться.

Закрыв за собой дверь на защелку, Женя тяжело вздохнула и, подойдя к раковине, отвернула кран. Несмотря на внутреннюю дрожь, она набрала в ладони холодную воду и умылась. Кожу тут же начало неприятно пощипывать, а после она стала розоватой.

– Они не снились мне уже несколько недель, и вот – опять.

Присев на ванну, Женя опустила голову на раковину, не выключая воду. Она глубоко дышала, пыталась совладать с подступившей к горлу тревогой. Ночью к ней во сне пришла сестра – обычное дело, – но вот под утро...

Уже год ей время от времени снились жуки – целые кланы угольно-черных существ. Сюжеты таких снов были разные: и безобидные (жуки просто бежали в неизвестном направлении), и жестокие (жуки пожирали других насекомых или человеческое тело). Порой они и вовсе атаковали Женю – преследовали ее, ползали по ней, кусали. Но самое тошнотворное – в некоторых снах жуки забирались ей под кожу. Сначала она не понимала, что это за вид, поэтому читала в сонниках общую информацию. Там говорилось, что жуки снятся и к гибели друзей, и к улыбкам, и к личному краху... Никакой определенности.

А потом Женя поняла, что это были не простые жуки. Все это время в ее сны врывались скарабеи. Вот они снились, согласно интернету, к переменам в семейных отношениях. Такие прогнозы одновременно и радовали, и пугали Женю, ведь перемены бывают разными – как позитивными, так и негативными.

Все чаще Женю запутывали сонники: одни предвещали счастливую, богатую жизнь, другие же – тяжелые заболевания, вплоть до смерти! Поэтому вскоре она перестала советоваться с ними и просто умывалась холодной водой, когда ей снилась очередная скарабеевская ересь. Женя считала, что вода может смыть все плохое – в том числе и дурные сны.

Поэтому, чтобы избавиться от неприятных образов, Женя встала под контрастный душ. И мылась до тех пор, пока не стала дрожать. Только после этого она почистила зубы и выключила кран.

Выходя из ванной, Женя похлопала себя по щекам, изо всех сил убеждая, что облепившие холст жуки никак не повлияют на ее маленькое путешествие в Питер.

А приснилось Жене то, что насекомые елозили по чистому холсту. Чистое белое полотно стало угольно-черным. Во сне Женя хотела было отогнать скарабеев и начать рисовать, но не могла пошевелиться – стояла и смотрела до тех пор, пока не поняла, что жуки атаковали и ее саму.

Женя зажмурилась и коснулась лица, пытаясь избавиться от ощущения цепких лапок на коже.

А затем она проснулась.

6

– Мне, пожалуйста, капучино и вензель с малиной, – заказала Женя, глядя, как бариста по ту сторону витрины резво вбивает ее пожелания в электронный планшет.

На улице пару раз громыхнуло. Дождь не планировал заканчиваться.

– А мне латте, сэндвич с беконом и сыром, а еще вон тот вензель с вишней, – следом сказала Кристина, показывая на румяную выпечку в форме солнца с начинкой посередине.

Оплатив завтрак, они сели за ярко-оранжевый столик у окна.

– Необычное место, – заметила Женя, оглядываясь по сторонам. Ее окружали голубые стены, красный пол и фиолетовая стойка бариста.

– Я обожаю завтракать здесь, – улыбнувшись, вздохнула Кристина и осмотрела кафе, будто видела его впервые.

Пестрое и яркое, оно намертво врезалось в память и в душу. Только вот Женя не могла понять, нравится ей этот стиль или нет. Как художнику, который в работе использовал яркие цвета, – да; как человеку, который просто пришел выпить кофе, – нет. Отдавало психическими отклонениями, и становилось неуютно.

– Мило, – улыбнулась Женя, поправив прическу. Волосы были влажными и неприятными на ощупь, а еще, кажется, комично закудрявились.

– Сильно намокли?

– Нет, через пару минут высохнут. Жаль только, что не так, как хотелось бы. Они вечно топорщатся. Здесь есть туалет? Хочу посмотреться в зеркало.

– Да, вон там, за фикусом. – Кристина показала на дверь сбоку от их столика.

– Спасибо, я сейчас.

– Только не задерживайся, у меня для тебя сюрприз, – прищурившись, улыбнулась кузина.

В этот момент Женя опустила голову вниз и с ужасом вздохнула: редкие капли дождя успели намочить ее зеленую рубашку, отчего та была в небольших пятнах. Она не расслышала просьбу Кристины и, погрузившись в мысли, пошла в туалет.

– Ну и чудик, – ухмыльнулась Женя, взглянув на себя в зеркало.

В отражении увидела промокшую рубашку, растрепанные волосы и слегка потекшие стрелки. Обычно она красилась ярко – использовала кричащие тени, тушь разных цветов (больше всего любила синюю), но сегодня не было ни сил, ни желания создавать на лице «вангоговские картины».

Поправив макияж сухой салфеткой и ополоснув руки, Женя вышла в зал.

Легкий ток пронзил тело Жени, когда она увидела человека, который развалился на стуле напротив Кристины. В бежевом летнем плаще, коричневой водолазке и с уложенными, окрашенными в блонд волосами Марсель Абдулов выглядел так, будто только что сошел со страниц любовного романа, где он – главная причина разбитых женских сердец. Утонченный и легкий. Он сидел в профиль к Жене и улыбался Кристине, которая отвечала ему со смущенным румянцем. Ее глаза блестели, как тысячи софитов. Но Женя почти не замечала этого. Она видела лишь любовь детства – Марселя, который сидел на занятиях всегда рядом и говорил, что она «довольно неплохо рисует», хотя сам создавал картины куда большей красоты и изящества. Женя любила каждую нарисованную им линию, каждую точку, поставленную на холсте. Ее восхищали даже его откровенно неудачные эскизы, но она называла их «опытом, через который обязан пройти каждый художник». Она всегда прощала другим то, за что с себя спускала три шкуры.

– Марсель, как в твоей голове рождаются такие сюжеты? – однажды спросил его Арсений, глядя сначала на работу друга – экспрессивный пейзаж, – а потом на свои выдержанные, классические мазки.

– Нужно всего лишь прислушаться к краскам. Порой они рассказывают удивительные вещи. Благодаря им и получаются такие вот шедевры.

– А скромности тебе не занимать, – цокнула языком Женя, сидя за мольбертом рядом с друзьями.

– Не помню, кто из великих это сказал, но скромность для творческого человека – самое ужасное, что можно только придумать. Если будешь скромничать, умрешь в безызвестности.

– Дело говорит, – подмигивая Жене, отметил Арсений.

Женя засмеялась, а внутри у нее разлилось тепло. Видеть работы Абдулова, чувствовать его творческий порыв, прикасаться взглядом к красоте, которую он создавал, было несказанным наслаждением.

И вот теперь она, спустя шесть лет разлуки, снова увидела его. Все такую же немного надменную и самовлюбленную, но до боли родную улыбку, цепкий взгляд, который всегда так поражал ее, сильные руки, которые не уставали от многочасового труда перед холстом. Вот он, Марсель Абдулов.

«Питер можно любить хотя бы за то, что здесь живут мои самые близкие люди. Невероятно. Я вижу его. С ума сойти...» – вихрем пронеслось в голове.

– О, Женя! – Заметив ее, Кристина подняла руку так, будто та впервые зашла в кафе и не знала, где сидит ее кузина.

Глубоко вдохнув и резко выдохнув, Женя улыбнулась. Пока в ее груди разгорался огонь, ни одна жилка не дрогнула на лице.

Марсель поднялся и развел руки в стороны, приглашая ее к объятию.

– Марс! Какая встреча!

Женя подошла к нему и обняла так крепко, насколько была способна.

Марс. Как же давно она никого так не называла. За последние шесть лет она познакомилась как минимум с двумя Марселями, но ни к кому не обращалась сокращенно, считая, что этого достоин только один человек.

Сомкнув руки за его спиной, Женя почувствовала, как они дрожат, поэтому тут же разомкнула объятия и сжала кулаки, чтобы унять чувства.

– Привет, Женёк, – произнес Марсель. Его объятие оказалось не менее крепким.

«Хотя обнимать меня с такой силой он совсем не собирался. Это точно. Его порыв лишь ответ на мою пылкость. Он не хотел меня смутить своей отстраненностью...» – подумала Женя. А вслух спросила:

– Ты здесь какими судьбами?

– Утром написала Крис и сказала, что ты приехала из нашего старого доброго Камска. Разве мог я пропустить такое событие? В Питере моя знакомая по художественной школе! Человек из прошлого! Разве не удивительно – раньше мы сидели в одном помещении, потом нас разъединяли страны, и вот – снова вместе!

– И правда, – немного сконфуженно произнесла Женя.

«Знакомая по художественной школе. Знакомая. Даже не друг».

– Но я только на пять минут. Глотну кофе – и бежать. Дела, – посмотрев на часы, сказал Марсель. – Спасибо, Крис, что выбрала для завтрака именно это кафе – оно по расположению подходит мне лучше остальных.

Котова улыбнулась и посмотрела на Женю:

– Я знала, что ты будешь рада увидеть Марса. А теперь давайте уже присядем и поедим.

– Как Париж? – спросила Женя, как только все разместились за столиком.

– Стои́т, процветает, манит и дурманит, – ответил Марсель и засмеялся. – А если серьезно, то он намного лучше туманного и сырого Питера. Я люблю Россию, но Франция... Она покорила меня. Особенно француженки. Такие воздушные, без предрассудков и предубеждений.

– То есть русские – тяжелые, с предрассудками и вообще не очень? – хмыкнула Кристина.

В очередной раз громыхнуло, и все трое, как по приказу, посмотрели в окно: дождь лишь усилился и перешел в ливень.

– Хорошо, молчу. – Парень метнул взгляд в сторону бариста. – Где мой раф? Какие-то они долгие. Я сейчас, une minute^[8].

– Почему ты не предупредила меня о нем? – шикнула Женя, кивнув в сторону Марселя, который в это время говорил с персоналом кафе.

– Я же сказала: «У меня для тебя сюрприз», – прошептала Кристина, слегка нагнувшись к Жене. – Чего ты завелась? Все, забыли, он идет.

– Время поджимает, – сказал Марсель, вернувшись с напитком. – Мне уже пора. Так, самое главное: Женёк, как твои дела с творчеством? Крис сказала, что ты бросила рисовать.

– О нет, я не бросила, – смущенно протянула Женя и пригубила капучино. – Просто вышло так, что я не поступила на ту специальность, на которую хотела.

– Оу. А я думал, ты подалась в... На кого ты учишься, прости? Кристина мне говорила, но я забыл. Что-то приземленное. Дизайнер интерьеров, да?

– Архитектор.

– Точно! Архитектор! – Марсель широко улыбнулся. – И как? Нравится?

– Вообще-то...

Раздался телефонный звонок. Женя замолчала. Марсель схватил смартфон.

– Прошу прощения, девушки. Еще раз, une minute.

Он вышел на улицу и встал под козырьком кофейни. Дождь стихал. Только редкие капли падали с неба.

– Ты чего такая напряженная? – спросила Кристина. – Все-таки обижаешься, что я умолчала о встрече?

– Нет, просто...

– Получается, Марсель тебе все еще нравится? То бледнеешь, то краснеешь, – продолжала развивать мысль кузина.

– Не говори ерунды. Он мне нравился в детстве, сейчас мне девятнадцать. Как думаешь, мои вкусы изменились?

Кристина с любопытством рассматривала Женю, будто искала ответ на ее лице или в позе.

– Кто знает, – наконец сказала она и ухмыльнулась.

– Ну что. – Марсель подошел к столику и виновато склонил голову. – Мне пора идти.

– Уже? – удивилась Женя.

– Мы тоже пойдем, – встала со своего места Кристина. – Сегодня много дел.

Когда они вышли на улицу, Марсель улыбнулся:

– Рад был тебя увидеть.

– Взаимно, – ответила Женя.

За несколько минут коротких улыбок и фраз она так ничего и не узнала о нем. Эта мимолетная встреча оставила в душе неприятный осадок. Женя так и не поняла, кто перед ней, что за человек – тот, что был в детстве, или другой.

«Не парень, а ураган».

– Удачи вам!

– У меня вопрос, – неожиданно для себя выпалила Женя. Марсель уже собирался уходить. – Как дела у Арсения?

– А ты разве не знаешь? Он сейчас тоже тут, в Питере. Позвони ему. Российский номер он не менял.

Женя смутилась и неуверенно кивнула. Еще недавно оба ее друга детства были в Париже, а теперь – в Питере. Но если с Марселем Женя могла говорить свободно, то с Арсением – нет. Хотя очень хотела.

Быстро попрощавшись галантным поклоном, Марсель пошел в сторону метро, рассекая сырой воздух уверенными шагами. Бежевые кроссовки избегали грязных луж, а такого же цвета плащ развевался на ветру, как парус. Женя даже на мгновение залюбовалась им, а Кристина громко вздохнула:

– Говорят, в Париже он был нарасхват.

– В смысле? – не поняла Женя и перевела взгляд с удаляющегося Марселя на кузину.

– В том самом. – Кристина повела бровями. – И еще говорят, что он не просто вернулся в Питер. Он сбежал сюда.

– Хватит говорить загадками, – просипела Женя.

В ее голове все еще грохотала фраза Абдулова: «А ты разве не знаешь? Он сейчас тоже тут, в Питере. Позвони ему...»

Женя не могла позвонить Арсению: из-за гордости и глупого чувства вины. А Марсель, кажется, ничего не знал о том, что произошло между друзьями перед самым отъездом Арсения в Париж.

Кристина опять заговорила:

– Он перешел дорогу какому-то человеку. Вроде дело в девушке. Но подробностей я не знаю. Самое главное – он смотался от проблем.

– Понятно, – рассеянно сказала Женя.

– Тебе не интересно?

– Интересно, просто я задумалась.

– Ладно. Не буду рассказывать.

Женя вздохнула.

– Хотя Марсель придерживается другой истории, – все же продолжила Кристина. Видно было, что ей хочется еще немного поговорить об этом парне. – Он говорит, что все мэтры Парижа восхваляли его картины, влиятельные галеристы приглашали участвовать в грандиозных выставках, а коллекционеры наперебой скупали его полотна... Но он от всего этого отказался, чтобы жить на родной земле. Возможно, все это и правда. Но точно не вся. Я таких, как он, за версту чую. Очень подозрительный тип.

На это Женя ничего не ответила. Она бросила взгляд в ту сторону, куда ушел друг детства, но Марсель уже завернул за угол.

На краю сознания мелькнула мысль, что зря она столько лет тешила себя надеждой о большой любви с ним. Марсель-мужчина не понравился Жене. Его самовлюбленные повадки отталкивали, хотя первые пару минут и казалось, что она парит над землей от вдруг пробудившихся и переполнивших душу чувств.

От осознания, что она ничего не чувствует к Марселю, дышать Жене стало значительно легче.

Женя взглянула на наручные часы. Зеленый циферблат показывал начало первого. Они просидели в кофейне всего ничего.

– Какие планы? – Кристина устало зевнула, засунув руки в карманы толстовки.

– Я хотела сходить в полицию, чтобы заявить о мошеннице. Если и ехать на квартиру, то только с ними. В одиночку я с ней не справлюсь.

– А насчет ночлега ты еще не думала?

– Думала. Сниму другую квартиру. Но для этого мне нужны деньги, которые я уже отдала. Поэтому полицейские...

– То есть, если мошенники ничего не вернут, ты останешься на улице?

– Получается, что так.

Женя не рассматривала такой исход событий. Внутреннее чутье подсказывало, что все пройдет хорошо: она напишет заявление, полицейский съездит с ней в квартиру, и эта история окажется каким-то нелепым недоразумением.

Узнай Кристина о мыслях кузины, тут же назвала бы ее наивной идиоткой и не подумала бы извиняться за это.

7

– Девушка, я искренне вам сочувствую, но помочь ничем не могу, – тяжело вздохнул дежурный полицейский, сжимая шариковую ручку и глядя на Женю и Кристину с глубоким безразличием через маленькое окошечко приемного отделения.

Перед худощавым мужчиной с ястребиным носом не было никаких листов бумаги, тетрадей, документов. Пустой стол. Но, несмотря на это, он продолжал деловито сжимать авторучку, будто она была волшебной палочкой и могла наколдовать ему счастье. Например, несколько раскрытых дел. Так как, судя по степени обшарпанности стен, в участке было все из рук вон плохо.

– Как так? – выдохнула Женя, не веря услышанному. Она пять минут рассказывала, как ее обманули, но вместо помощи и поддержки столкнулась с бесчувственной скалой в лице дежурного.

– Девушка, еще раз повторяю, что, если бы с такими заявлениями к нам обращались все пострадавшие от квартирных мошенников, нам бы пришлось запросить у небесной канцелярии дополнительные дни в календаре.

Мужчина ухмыльнулся, будто его шутка была гениальной.

Женя сжала кулаки от злости, язык будто зацементировали, а перед глазами все поплыло. Наивно было думать, что полицейские в Северной столице относятся к происшествиям серьезнее, чем их коллеги в ее родном городе. Бюрократия везде была одинаковой.

– Вы ничего не сделаете, даже если мы напишем официальное заявление? – спросила Кристина. – Или, допустим, попросим позвать начальство. Кто у вас тут главный?

– Мне еще раз повторить? – пробасил мужчина, не выпуская авторучку из рук. А после вновь монотонно произнес: – Мы ничего не можем сделать, потому что вы снимали квартиру неофициально – не через агентство недвижимости, а напрямую с арендодателем. Девушка, вы добровольно перевели незнакомому человеку деньги. Писали расписку?

– А? – Женя дернулась, выйдя из оцепенения.

– Есть документ, подтверждающий, за какие такие заслуги вы перевели деньги человеку?

– Нет. Мы ничего не оформляли. Женщина, которая сдавала квартиру, сказала, что на месте этим займемся.

– Тогда, может быть, у вас есть паспортные данные арендодателя?

– Нет.

– Вы знаете, как он выглядит?

– Нет.

– И? Чего вы хотите?

– Чтобы вы съездили с нами по тому адресу. – С каждым новым вопросом дежурного уверенность Жени в том, что все будет хорошо, стремительно испарялась. – Это ведь недалеко. Пешком минут пятнадцать, на машине – пять.

– Начина-а-а-ается... Вы не понимаете русского языка, вам по-фински объяснить? Даже если бы полиция занималась подобными делами, мы не можем просто взять и поехать по первому щелчку. Где доказательства, что вы перевели деньги за съемное жилье, а не подарили их доброй тетушке, а?

– Вы почему так грубите?! – Кристина вскочила и с омерзением и гневом посмотрела на мужчину, а после на Женю.

Но полицейский молчал. Поэтому, так ничего и не добившись, бросив: «Прощайте», уже через минуту Женя с Кристиной вышли на улицу. Там вновь моросил дождь. Они замерли под козырьком полицейского участка.

– Что будешь делать? – спросила Кристина.

– Поеду в ту квартиру. У меня нет вариантов.

– Одна?

– А ты не со мной? – Женя перевела встревоженный взгляд на Кристину.

Все это время Женя держалась только потому, что рядом с ней была кузина. Как показала практика, та была бойкая и не отмалчивалась, а изо всех сил пыталась помочь.

– Мне нужно съездить к маме в магазин. Я каждый день прихожу к трем. Это уже закон.

Кристина ухмыльнулась и сильнее сжала кожаную лямку сумочки. Она, избегая Жени, смотрела себе под ноги.

– Кристин, спасибо, поезжай к маме, теперь я сама, – сказала Женя и кротко улыбнулась.

Кузина подняла на нее вопросительный взгляд:

– Но ведь тебе нужна помощь, ты совсем не знаешь города.

– С картой не заблужусь.

Женя с легкостью добралась до квартиры, но, чего и следовало ожидать, ей никто не открыл. Соседка, которую Женя встретила на лестничной площадке, сказала, что тут давно никто не живет. Женю как обухом огрело: мошенница не просто исчезла с ее деньгами, она еще и неверный адрес дала.

Осознав это, Женя поникла еще больше, ощущая себя самой глупой девчонкой в мире.

«Надо было сидеть в своем Камске!» – в сердцах подумала она, хлопнув дверью парадной.

Когда первое оцепенение прошло, Женя начала думать, что же ей делать дальше. Она понимала, что жить у Кристины не получится: даже не видя тетю Ларису, знала, что та не в восторге от гостей во время грандиозного ремонта. Только самый добрый человек может стерпеть незваных гостей в такой сложный период, а ее тетка точно не относилась к их числу. Женя навсегда запомнила, как гостила у них в прошлый раз. Когда тетя смотрела на нее, Женю окатывал жар с головы до ног. Находиться в одной квартире с этой женщиной было невозможно: она постоянно хмурила брови, громко сопела. Тетя Лариса всем видом показывала, как не любит их семью.

У Жени был только один выход из сложившейся ситуации. Тот выход, к которому она собиралась прибегнуть в крайнем случае. И этот крайний случай, увы, настал.

Набрав номер сестры, Женя приложила телефон к уху. Сердце гулко стучало в груди, колени начали дрожать, а в ногах появилась слабость. Она стояла на холодном ветру в теплой одежде, но казалось, что ее выставили на улицу в тонкой промокшей пижаме. Хотелось спрятаться, убежать, исчезнуть.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», – произнес женский механический голос, услышав который Женя неожиданно для себя испытала облегчение.

8

Отношения Киры и Жени не поддавались никакому объяснению. Две совершенно разные девушки, скрепленные семейными узами. Одна – самодостаточный человек, вторая – ребенок, постоянно ищущий помощи и поддержки.

Киру не тяготило одиночество. Скорее наоборот – она им искренне наслаждалась, понимая, что никогда не сможет зависеть от другого человека. Ей было проще самой по себе. Даже переезжая в Питер, она с легким разочарованием думала о подруге – Полине, – с которой ей предстояло делить квартиру пополам. Они познакомились много лет назад в Сети из-за схожих интересов. Полина как раз разводилась с мужем и искала новое жилье. Девушки довольно быстро нашли хорошую двухкомнатную квартиру около метро «Ленинский проспект». В однокомнатной Кира бы не согласилась жить.

Когда Кире хотелось побыть наедине с самой собой, она уходила к себе и могла часами не показываться, отказываясь даже от еды. Она пила чай и жевала луковые крекеры, которые покупала в магазине у дома. Полина не задавала ей лишних вопросов, редко спрашивала о делах, прекрасно помня, что Кира возмущалась, когда лезли в ее жизнь. Обеим было хорошо.

Женя же жила по другим принципам. У девочки с детства сформировалась сильная потребность в других людях. Она ничего не делала, не посоветовавшись с сестрой. Женя покупала вещи, которые одобряла Кира; смотрела мультики, которые не раздражали Киру; она даже научилась готовить еду, которую любила Кира. Женя делала это по двум причинам. Во-первых, ей хотелось привлечь внимание сестры и понравиться ей, а во-вторых, она чувствовала жуткую неуверенность во всем, что делала, поэтому отказывалась от своих потребностей в угоду другим.

Каждый вздох, движение, поступок – Женя всегда спрашивала совета у Киры. Иначе девочка не могла. Липкое чувство собственной неправоты ходило за ней по пятам, как хищный зверь, и укротить его она могла, только найдя поддержку в сестре.

Но та не одобряла этого. Кира приучала Женю к самостоятельности. Делала это жестко – не реагировала на младшую, пока та просила очередной совет, игнорировала ее на улице...

Когда Кира шла в продуктовый магазин и ей приходилось брать девочку с собой, она делала вид, что идет одна. Даже на пешеходном переходе не трудилась проверить, где Женя, не оказалась ли та на проезжей части во время красного сигнала светофора. Пока Кира шествовала впереди, Женя семенила позади нее, не видя перед собой ничего, кроме любимой сестры. Как она осталась в живых – удивительно. Однажды ведь почти попала под колеса трамвая, но ни его звонкий сигнал, ни испуганный крик Жени не заставили Киру обернуться.

– Не таскайся за мной! – как-то раз грозно рыкнула Кира, когда Женя ходила за ней по всей квартире, прося проверить домашнюю работу по окружающему миру.

– Я не уверена, что сделала правильно, – в ответ заметила та.

– Вот на уроке и узнаешь, правильно сделала или нет. Оставь меня в покое!

Такие разговоры обычно заканчивались хлопком двери. Кира уходила в свою комнату и закрывалась на задвижку, чтобы ее больше никто не трогал. Когда об этой ее привычке узнала мать, то вызвала мастеров, которые в два счета сняли замок.

– Девочка моя, не будь эгоисткой, – прокомментировала мать новые правила в доме.

Теперь Кире предстояло проводить с сестрой все свободное время, ведь та еще не выросла из опасного возраста и «игру со спичками никто не отменял». Вскоре Женя и вовсе перебралась к Кире – Дина решила, что вместе сестрам будет веселее, а она сама организует в комнате младшей гардеробную.

Для старшей дочери это был даже не нож в спину – Кира расценила решение матери как выстрел между глаз. Ведь та, от которой она всегда пряталась, вдруг оказалась катастрофически близко.

Кира возненавидела Женю ровно с того момента, когда узнала о беременности мамы; узнала о том, что внутри у Дины – ее будущий соперник.

Глава вторая

1

Спустившись на станцию «Площадь Восстания», Женя тут же угодила в водоворот жизни Северной столицы: вокруг громко переговаривались пассажиры, чем-то стучали рабочие, шумели дети. Санкт-Петербург, казалось, собрал под землей всех своих жителей.

Женя даже обрадовалась, что вчера и сегодня утром избежала часа пик в метро, – передвигаться на автобусах в такое время было спокойнее.

В подземке пахло резиной и мокрой одеждой. Из-за духоты волосы неприятно прилипали к лицу, и кожа тут же начинала чесаться.

Не зная, куда идти, Женя следовала за остальными людьми. Когда она спускалась на эскалаторе, старалась не смотреть вниз. Масштабы поражали.

«Вот тебе и город на болоте. Надо же было додуматься строить тут метро».

Пока Женя решала, в какую сторону ей ехать, подошел поезд. Она сверилась с табло и ахнула: он-то и был ей нужен. Бросившись к вагону, в последнюю секунду заметила, что фонарик на дверях уже загорелся красным.

– Девушка, осторожнее! – крикнул кто-то.

Но Женя уже ничего не слышала – она летела на всех парах. Когда металлические двери начали сходиться, ее нога оказалась в проеме. Задержав дыхание от страха, что сейчас вагон тронется, а ее нога останется зажатой, Женя попыталась ее вытащить. Но от резкого толчка навалилась на впереди стоящую женщину.

– Простите, пожалуйста, – сказала Женя в надежде, что женщина не разразится сейчас скандалом на весь вагон. В Камске такое случалось постоянно. Задел прохожего в общественном транспорте? Все, теперь готовься к словесной битве и оскорблениям.

Но та лишь коротко кивнула.

Женя перевела дыхание. Внутри все клокотало и горело. Ей вдруг почудилось, что ее высмеивает весь вагон!

«Зайти в вагон, когда машинист уже предупредил, что он закрывает двери? Глупость!»

Женя была уверена, что совершила что-то нелепое и безрассудное, – пассажиры перед ней зашли спокойно, а она ввалилась, запыхавшись, как последняя провинциалка.

«Какой позор! Как теперь смотреть в глаза людям?»

Аккуратно осмотревшись, Женя удивилась. Пассажиры занимались своими делами: читали книги, глядели в телефон, шуршали газетами, спали, общались между собой или просто смотрели в одну точку – будь то реклама, ботинки людей напротив или собственные руки. Ни одного осуждающего взгляда, ни одного смешка. Никому не было дела до нее, Жени, которая стыдливо озиралась по сторонам. Когда рядом освободилось место, она села и выдохнула.

«Никто не смеется надо мной», – подумала Женя, сглатывая подступивший к горлу ком. Безразличие петербуржцев разительно отличалось от чрезмерного любопытства жителей Камска! Время от времени Жене казалось, что сейчас ей напомнят о порядках питерского метро. Однако никто ничего не говорил. Мало того, уже на следующей станции мужчина лет пятидесяти – в идеально выглаженном костюме и с кейсом в руках – сделал то же, что и она три минуты назад: протиснулся в уже закрывающиеся двери вагона и с безмятежным выражением лица сел на свободное место.

Пока Женя ехала в метро, она разглядывала каждого пассажира: стиль одежды, прическу, но больше всего всматривалась в лица и глаза. Она считала, что именно в глазах обитала невероятная человеческая сила (потому и любила рисовать портреты).

Вскоре в вагон вошла девушка лет пятнадцати. Она села рядом с Женей, достала телефон, открыла на нем файл с нотами. Женя с интересом ждала, что же та сделает дальше. Не смущаясь переполненного метро, девушка начала наигрывать мелодию с нот на собственной коленке, видимо пытаясь освежить ее в памяти.

«Я хочу ее нарисовать», – промелькнуло в голове у Жени, но она не успела даже достать скетчбук, как голос из динамиков сообщил, что поезд прибывает на станцию «Ленинский проспект».

Женя быстро вышла из вагона, оглядываясь на пианистку. Она пыталась запомнить выражение лица, которое было у девушки, когда та играла на коленке, возможно представляя себя не под землей в душном вагоне метро, а в оркестровой яме Мариинского театра.

Люди толкали Женю, пытаясь поскорее снова броситься по своим делам, но та до последнего смотрела на незнакомку. Ведь только что, спустя год, Женя почувствовала желание писать. Ее всегда вдохновляли и заряжали на творчество обычные люди.

Сырой ветер, пробираясь под толстовку, покрывал тело крупными мурашками. В метро Женя слегка вспотела, поэтому ей еще больше стало некомфортно, когда она вышла на улицу. Да и дождь продолжал моросить.

Оказавшись на окраине города, Женя огляделась по сторонам. Вокруг разворачивалась безмятежная будничная жизнь спального района: люди стремительно шли к метро, чтобы поскорее оказаться в центре, молодые мамочки толкали вперед коляски, дети в дождевиках и резиновых сапожках скакали по лужам.

«Надеюсь, Кира дома», – подумала Женя, достала телефон и посмотрела по карте, в какую сторону идти. Судя по всему, путь должен был быть коротким – от силы десять минут.

Женя шла не торопясь, продумывая предполагаемый разговор с сестрой. Но как бы она ни старалась, ничего не могла придумать. Любые слова казались пустыми, вымученными, безжизненными и глупыми.

«Привет, Кира! Удивлена? Я вот приехала в Питер. Не насовсем, только отдохнуть и увидеть тебя. Ты как поживаешь? Хорошо? Чем занимаешься? А, собираешься на работу. Ну ничего. Зайду позже...»

Спустя пару минут Женя поморщилась: из-за волнения ее начало подташнивать. Она будто шла на встречу к киллеру.

2

Много лет назад, когда Кира рисовала, маленькая Женя любила сидеть рядом и с любопытством наблюдать за тем, что происходило на некогда белоснежной гладкой бумаге. Но больше ее завораживали шершавые холсты. Девочке нравилось касаться их подушечками пальцев и чувствовать, как тело окутывает спокойствие. Ей казалось, что и она становится причастна к миру, который создавала Кира. Правда, за свои прикосновения она всегда получала по рукам. Но это Женю никогда не останавливало.

Как помнила Женя, чаще всего Кира рисовала пейзажи. Обычно по памяти или срисовывая с фотографии. В первый и последний раз, когда сестра собралась на пленэр, Женя отошла на пять минуточек, чтобы поиграть с дворовой собакой, а когда вернулась, сестры на привычном месте уже не было. Обе потерялись. Как позже Кира объясняла маме, она решила сменить место работы и не заметила, что Женя не пошла за ней.

– В следующий раз я тебя искать не буду, – предупредила Кира.

Но второго пленэра так и не случилось. Мама запретила Кире работать на улице.

– Пошли гулять! Пошли гулять! Пошли гулять! – звонко просила Женя сестру, когда та рисовала березу, росшую у дома. Она совсем забыла наставление мамы.

– Никакой улицы. Мама сказала, что теперь туда – ни ногой.

– Давай ей просто ничего не скажем. Это будет наш секрет, – предложила Женя, воодушевившись своей идеей.

– Прекрати меня подставлять! – крикнула сестра, а после в комнате раздался треск дерева – она то ли случайно, то ли специально сломала кисточку.

Женя знала, что из-за нее сестра никуда не ходит. Как-то раз подслушала ее разговор – Кира объясняла кому-то, почему пропустит школьную вечеринку.

– Передавай Максу привет. Да, можешь с ним потанцевать. Я правда не против. Ну и что, что он мне нравится? Все, пока.

Чтобы как-то развеселить сестру в день вечеринки, Женя попросила научить ее рисовать. Ей казалось, сестра перестанет грустить, если будет заниматься своим любимым делом.

– Тебе всего шесть! Едва научилась правильно ложку держать, ну какая кисть? Вся измажешься! Иди, играй в куклы, – ответила на это Кира.

Женя не отступила. Спустя неделю она вернулась к сестре с той же просьбой. Все это время она с жадностью рассматривала лица прохожих, соседей, продавцов в супермаркетах и даже дворников. Она запоминала все их морщинки, шрамики, веснушки, родинки. А после этого ей захотелось взяться за кисть и перенести наблюдения на бумагу. Но она не знала, с чего начать и как придать красивую форму тому, что она запомнила.

– Я хочу рисовать, как ты, – канючила Женя, теребя длинную косичку. Ее волосы почти доходили до поясницы. Мать часто просила Киру их рисовать, чтобы «запомнить на подольше».

Женя пробовала рисовать самостоятельно. Но когда садилась за стол, брала карандаш или кисточку, а потом касалась ими бумаги... Выходило совсем не то, что она видела в голове. На нее смотрели несимметричные лица с кривыми бровями, косыми глазами и пуговицами вместо носов. Как бы Женя ни старалась, у нее не получалось добиться того же, что выходило у Киры. Выходило не то и не так.

– Хочешь, я запишу тебя в художественную школу? Это что-то вроде кружка... – как-то раз спросила у Жени мама.

Мама на ходу пила горький кофе и что-то записывала. Иногда Жене и вовсе казалось, что та говорила не с ней, а с теми многочисленными корявыми строчками, которые ей удавалось записать второпях. Работа, работа и еще раз работа. Мама не видела ничего, кроме журналистских статей.

– Я хочу, чтобы меня научила рисовать Кира, – недовольно буркнула Женя, ковыряясь в холодной овсяной каше. Та напоминала сопли. Ее не то что есть, на нее невозможно было даже смотреть.

– У Киры свои заботы, а для обучения живописи есть специализированные школы. – Мама продолжала разговаривать с ежедневником. – Тебя в них научат чувствовать краски, расскажут о теории, будет много практики и советов преподавателей. Я не понимаю, почему ты так ершишься. Кира ведь тоже училась и до сих пор учится в такой школе.

– А я не хочу, чтобы меня учила живописи незнакомая старая тетка.

Когда Жене исполнилось девять, она все-таки поступила в художественную школу. Без помощи и подготовки. Кира так и не согласилась учить ее рисовать, ссылаясь на загруженность. Последнее, что ей хотелось делать, – говорить «мелочи», как держать кисточки и карандаши.

Женя в одиночестве корпела над своими первыми эскизами. Чтобы поступить в школу, нужно было нарисовать все что угодно. Женя даже не рассматривала написание портретов – не хотела упасть лицом в грязь. Поэтому воссоздала на шершавой бумаге рабочий стол сестры: ее книжные полки, вырезки из журналов и газет, которые она приклеивала малярной бумагой к обоям, древний стакан, хранивший карандаши и кисти разных форм и размеров. Женя потратила на рисунок несколько дней.

– Ты хорошо чувствуешь тени и уверенно держишь карандаш. Немного некорректно изображаешь объем, но этому я тебя научу, ради этого мы тут и собрались, правда? Будешь рисовать у меня графику, – сказал Жене на первом занятии ее будущий преподаватель Айрат Вавилович. – После ты можешь стать хорошим архитектором. Архитекторы и дизайнеры интерьеров хорошо зарабатывают.

На это Женя лишь скованно улыбнулась. Она не осмелилась сказать, что в школе художественных искусств хочет научиться рисовать портреты маслом или акварельными красками. Женя ничего не имела против карандашей, но при виде красок вдохновением наполнялась каждая клеточка ее организма – сопротивляться этому магическому чувству она не могла.

– Живопись не для тебя, – будто прочитав ее мысли, сказал преподаватель.

Потом Женя часто глядела на доску почета в художественной школе, где висел портрет ее преподавателя. Под фото было написано: «Кичибеев Айрат Вавилович блистательно чувствует таланты своих учеников. Его напутствия – билет в счастливую жизнь».

Жене не нравились эти слова. Она считала, что Айрат Вавилович ошибся, когда сказал, что ее призвание – архитектура, а потому и фраза на почетной доске – всего лишь пустой звук.

Спустя несколько занятий Женя осмелела и попросила преподавателя научить ее рисовать красками. Но он сказал то же, что и в их первую встречу: «Живопись не для тебя».

Айрат Вавилович учил Женю рисовать разными карандашами – твердыми, мягкими, с толстым и тонким грифелем. Графитовыми палочками, углем... Женя даже в сонном состоянии могла с легкостью управлять черно-белым рисунком: его тенями, объемом, линиями. Айрат Вавилович почти до совершенства отточил ее навыки в графике, но не научил обращаться с маслом и акварелью.

– Если ты правда хочешь писать красками, учись сама, – отвечала на жалобы сестры Кира, не отрываясь от пейзажей. – Ее, понимаете, искусству учат, а она жалуется. Закатай губу. У тебя получается изображать из ничего картинку, это уже многое. Теперь ты должна сама понять, как тебе рисовать дальше, какой стиль выбрать и к чему у тебя лежит душа.

Поэтому Женя начала копировать картины великих художников. Она не знала ни их имен, ни биографий, ни названий стилей, в которых они работали. Она просто видела картинку в интернете, скачивала ее и пыталась перенести сюжет на альбомный лист или холст. А когда Женя впервые оказалась в музее изобразительного искусства, надолго запомнила все техники и приемы, чтобы впоследствии перекладывать их на свои работы.

И вот она попробовала взяться за портрет Киры. Женя нарисовала идеальный эскиз карандашом, но не смогла сохранить схожесть с оригиналом, когда наносила на холст масло. Многие линии утратили силу, потерялись. Выбор цветовой палитры и вовсе оставлял желать лучшего. Ничего не вышло.

Женя продолжала ходить в художественную школу. Она выслушивала монологи Айрата Вавиловича о своем блистательном будущем в архитектуре, параллельно срисовывая натюрморты. Но все снова было не то и не так.

Она не могла найти свой стиль, а сестра в этом ей совсем не помогала.

– Ты должна сама понять. Я тебе ничем помочь не могу, – говорила Кира и уходила заниматься своими делами.

3

Подойдя к панельке с номером двадцать один, Женя глубоко вздохнула. К горлу подкатил ком страха, и она сжала кулаки.

«Даже если Кира не будет рада меня видеть, это не конец света. Это... это... не конец. Она должна помочь. Она не может меня бросить. Она моя родная сестра. Близкие всегда помогают друг другу. Ну и что, что мы давно не общались и не виделись? Это совсем не значит, что мы стали чужими».

Трясущимися руками Женя набрала номер квартиры на домофоне. Прошло не меньше минуты, прежде чем ей ответил незнакомый женский голос:

– Да? Кто там?

– Извините, а Кира сейчас дома?

– Кто ее спрашивает? – недоверчиво поинтересовалась незнакомка.

Женя зажмурилась, пытаясь вспомнить имя девушки, с которой жила сестра. Оно почему-то внезапно вылетело из головы.

– Полина, – наконец произнесла Женя, – возможно, вы про меня мало что знаете, но это Женя Кац, младшая сестра Киры. Мы с вами еще не знакомы.

Повисла недолгая пауза, после чего все тот же женский голос произнес:

– Ого, у Киры есть сестра. Ну, проходи.

Дверь открылась, и Женя зашла в темную парадную. Помещение встретило ее гробовой тишиной – только чавканье мокрого коврика под ногами прерывало тягостное безмолвие. Когда Женя поднялась на третий этаж, ее уже ждали. Но ждали настороженно – подруга Киры лишь приоткрыла дверь на цепочке.

– Здравствуйте, – сказала Женя, переминаясь с ноги на ногу. – Меня зовут Женя, как я уже говорила.

– Привет. – В небольшую щель выглядывала невысокая длинноволосая девушка с азиатским разрезом глаз. Черные волосы, казалось, еще сильнее высветляли ее бледное лицо, но накрашенные красные губы создавали гармонию.

– Представляешь, Кира никогда не рассказывала о тебе, – сказала Полина, с недоверием рассматривая Женю. – Я в шоке, что у нее есть сестра. Вы родные?

– Да.

– О-бал-деть... Можешь как-то это подтвердить? Не подумай, я тебе верю – вы даже похожи, но все же в наше время легко нарваться на мошенников.

– Это точно, – с грустью ухмыльнулась Женя, вспоминая свой прокол с квартирой. – Я могу показать паспорт, у нас с Кирой одинаковые фамилии... и прописка.

– Пусть мы знакомы с Кирой несколько лет, я не знаю таких подробностей. Лучше расскажи про вашу маму и... где учится твоя сестра.

Получив развернутый ответ, Полина удовлетворительно кивнула.

– Верно. В таком случае я рада с тобой познакомиться. Сестра моей подруги – моя сестра. Проходи.

Полина сняла цепочку с двери и отошла, пропуская Женю в квартиру. Подруга Киры была одета в домашнюю персиковую пижаму, сверху девушка накинула халат в стиле японского кимоно, что невероятно сочеталось с ее наружностью. На вид ей было не больше двадцати пяти, но позже Женя узнала, что ей уже тридцать.

– Спасибо. – Женя улыбнулась и поежилась. Отчего-то ей стало неуютно в этой квартире. – Где Кира?

– Она в командировке в другом городе, через пару дней приедет. А у меня последний день отпуска, – улыбнулась Полина, пропуская Женю вперед. – Я решила никуда не уезжать. Сижу дома, читаю Достоевского, вечерами хожу в театры. Когда ты офисный планктон в банке, все это уже кажется невероятной роскошью. Так что пользуюсь, пока могу.

– Понятно. – Женя поджала губы, немного ошарашенная такой откровенностью Полины. Она говорила легко и свободно, будто знала Женю всю жизнь. Той даже показалось, что Полине было все равно, с кем и о чем говорить. Главное, чтобы слушали.

– В общем, раздевайся и проходи, расскажешь о себе. Сейчас поставлю чайник. Чувствуй себя как дома.

Женя повесила рюкзак на стойку для верхней одежды и огляделась. Обычная двухкомнатная квартира.

«Но почему мне кажется, что здесь, кроме нас, есть кто-то еще?» – мелькнуло в голове.

Женя стояла в небольшом коридоре, прямо была кухня, справа – ванная и туалет. Слева – продолжение коридорчика и две двери, ведущие в комнаты. В одной из них будто кто-то находился. Женя сама не могла понять, почему так думает, но отделаться от чувства, что некто прислушивается к ее дыханию, никак не получалось.

В квартире пахло цитрусами, и выглядела она как картинная галерея – на стенах в крошечном коридорчике висели холсты самых разных размеров и форм: прямоугольные, квадратные, круглые. Тут были копии экспрессивных картин Сесили Браун и меланхолия неизвестного Жене автора. Они, по мнению Жени, совсем не сочетались, напоминая американские горки чужих чувств: сначала душа наполнялась невероятной энергией и счастьем, а после тут же утопала во мраке и липком горе.

– Ты где? – послышалось с кухни. – Руки можешь помыть в ванной, она тут.

– Да, спасибо. Я немного зависла на картинах, – улыбнулась Женя. – Их нечасто встретишь в обычных квартирах. Хотя вы живете с художницей, поэтому вроде как ничего необычного.

«Что за ерунду я несу?» – подумала Женя.

– Браун – моя любимая художница, – подойдя к ней, сказала Полина, – поэтому ее работы висят на виду. А рядом – последние творения твоей сестры.

– То есть вы хотите сказать, это нарисовала моя сестра?

– Со мной можно на «ты», – мягко сказала Полина и продолжила после Жениного кивка: – В остальном – да. Это нарисовала Кира за последний год. Раньше она не выдавала таких шедевров. Только не говори ей, что я так сказала. Она может обидеться.

Висевшие на стенах картины Киры ужасали. Женя не узнавала «почерк» сестры. Казалось, жуткие шедевры рисовал незнакомец.

С холстов взирали чудовища без лиц и эмоций. Кровожадные сюрреалистичные сюжеты пробуждали внутри одновременно отторжение и восхищение. Женя остановилась возле одной из картин и с упоением и страхом начала вглядываться в беспробудный мрак – с холста на девушку смотрело человеческое существо, но вместо губ, глаз, носа, рта и бровей зияла черная как смоль дыра.

Женя фанатично рассматривала мазки, представляя, как это создавалось, и вдруг она заметила, что все линии были четкими и продуманными. Они напоминали математический алгоритм. Кира использовала незнакомую Жене технику – она проворачивала ворс кисти, создавая едва заметные круги из разных оттенков. Черный незаметно перетекал в темно-серый; темно-серый в светло-серый; тот, в свою очередь, в бледно-серый и, наконец, в белый. А после все начиналось сначала – от черного к белому. Каким образом Кире удалось создать гипнотическую картину, оставалось загадкой. При этом, отойдя чуть назад, невозможно было даже заметить четко выверенный алгоритм.

У Жени закружилась голова, но как только она перестала рассматривать работу сестры, стало заметно легче.

– Это тоже нарисовала Кира? – тихо спросила Женя, хотя и понимала, что ответ лежал на поверхности.

– Да. Ну что, чай? – беззаботно спросила Полина.

«Если Кира научилась так рисовать в Академии, я готова продать душу, чтобы туда поступить!»

Женя сглотнула подступивший к горлу ком и на ватных ногах последовала за Полиной, пытаясь понять, что сейчас испытывает – смятение, любопытство или печаль. Ее напугали последние работы сестры. Кира никогда такого не рисовала. Она не рисовала людей, и она не выносила сюрреализм. Изображенное на холстах было противоположно увлечениям Киры – той Киры, которую когда-то знала Женя.

Пока Женя пыталась осмыслить, почему Кира могла заинтересоваться сюрреализмом и где вообще сестра сейчас находится, Полина не замолкала ни на минуту.

– Ты вообще как к искусству? Вроде в теме, да? Мне тут один критик сказал, что нормальным людям нравится что-то в одном стиле, – слова Полины сочились ядом. – Ну, знаешь, вроде ярых почитателей импрессионизма, которые отрицают классическую живопись. Или классиков, на дух не переносящих кубизм. А я люблю все, поэтому на стенах в этой квартире можно найти и классику, и импрессионизм, и кубизм, и даже поп-арт. Многие ценители из-за этого считают меня странной. Но я уверена, это они с прибабахом! Они поголовно восхищаются импрессионистами, хотя импрессионизм – это не вершина искусства. В свое время художники этого течения сделали очень много, но их работы примитивные и легкие. Тебе так не кажется?

Женя пожала плечами, ощущая неловкость. Полина разбиралась в искусстве явно лучше, чем она сама. Женя всегда терялась и не знала, что ответить, когда ей задавали вопросы, в которых нужно было высказать четкую точку зрения. Ей казалось, что какую бы позицию она ни выбрала, та априори будет неверная. Она до дрожи в ногах боялась показаться глупой, поэтому чаще всего молчала.

«Я не дотягиваю до великих умов», – считала Женя.

– Садись. – Полина указала Жене на стул, а сама налила воды в черный электрический чайник, включила его и села напротив.

Их разделял черный стол, на котором стояли белая вазочка с сахарным печеньем и вычищенная до блеска фигурная пепельница.

– Не против, если я закурю? – спросила Полина.

Женя покачала головой, удивляясь пристрастию девушки. Она не ожидала, что у Полины могут быть плохие привычки.

Полина достала из кармана кимоно пачку тонких сигарет и нервно закурила. Женя только сейчас заметила, что все это время Полина вела себя странно. Она выглядела так, словно в ней боролись два чувства: ненависть и милосердие.

Чайник резко зашумел, будто вообразил себя ракетой на космодроме, а когда замолчал, на кухне воцарилась мертвая тишина.

Полина со скрипом отодвинула стул и встала. Только что закуренную сигарету она зажала в зубах.

Девушка подошла к кухонному гарнитуру и уверенной рукой достала две прозрачные чашки.

– Ты пьешь черный чай? Зеленого нет, – сквозь зубы спросила Полина, не переставая курить.

– Да, все нормально.

Полина вскрыла два пакетика и залила их кипятком. Одну чашку с чаем поставила перед собой, другую – перед Женей. А когда села, сомкнула пальцы на сигарете и затянулась.

– Так куда уехала Кира? Сейчас же самый разгар сессии у аспирантов.

Полина заерзала на стуле, убрала в пепельницу сигарету и взяла печенье. До этого, общаясь с Женей, она почти не разрывала с ней зрительного контакта, но после вопроса о Кире стремительно отвела взгляд. Жене даже показалось, что лакомство неожиданно заинтересовало соседку сестры больше, чем она.

– Думаю, Кира тебе сама все расскажет, когда приедет, – наконец произнесла Полина, так и не подняв взгляд и с упоением продолжая рассматривать печенье.

Повисло неловкое молчание. Женя поняла, что Полина больше не будет тараторить без умолку.

– Мне сейчас очень стыдно об этом говорить, – собравшись с мыслями, начала рассказывать Женя. Полина сразу подняла на нее встревоженный взгляд. – Я приехала в Питер на пару месяцев. Нашла квартиру, перевела хозяйке деньги, но она оказалась мошенницей. Трубку не берет, по адресу никто не живет. Деньги мне не вернут, жить негде. Очень неловко просить, но...

– Ты хочешь пожить у нас? – не дождавшись вопроса, спросила Полина.

– Если вы с Кирой не против.

– Я точно не против, – уверенно ответила та. – А Кира... Как она может быть против? Вы родные сестры, в конце-то концов. Хотя я до сих пор в шоке, что она мне не рассказывала о тебе. И кстати, вы с ней очень похожи. Будто близнецы, которые почему-то родились в разное время. Правда, твои волосы светлее, хотя длина и прическа – точь-в-точь как у нее. Обалдеть!

Женя с грустью улыбнулась.

«Как она может быть против? Вы родные сестры, в конце-то концов», – мысленно повторила она фразу Полины.

4

Женя не стала задерживаться у Полины. Та попросила ее вернуться с вещами до шести, ведь в это время ей нужно было уезжать, а ключи оставлять под ковриком в парадной было рискованно – слишком много подозрительных соседей.

Полину ожидало свидание в театре с парнем из приложения для знакомств. К шести он обещал приехать за девушкой на машине. Несмотря на болезненный развод и разочарование в противоположном поле, она продолжала гулять с мужчинами, называя эти встречи способом забавно провести время.

– Иногда попадаются такие клоуны. Хоть стой, хоть падай, – сказала Полина Жене и ухмыльнулась. – Но когда я встречаю интересных персонажей, не против позавтракать в их квартире. Так что имей в виду, если не хочешь ждать меня в парадной до утра, возвращайся как можно скорее. А то мало ли, вдруг этот мне понравится.

Поэтому Женя планировала как можно скорее забрать вещи, поблагодарить за помощь и покинуть квартиру, в которой ей были не рады.

Она ненавидела стеснять других. Но временами все же завидовала тем, кто мог игнорировать чувства малознакомых или чужих людей. Будь она смелее (или хладнокровнее), осталась бы еще на одну ночь у Кристины, а уже утром спокойно собралась и переехала к сестре и ее подруге. Тогда бы не пришлось волноваться, успеет она вернуться до отъезда Полины или нет.

Но Женя всегда, в любом возрасте, ставила эмоции целого человечества выше себя и своего внутреннего состояния.

Усталость и стресс навалились на нее сейчас с утроенной силой. Ей хотелось только лежать и смотреть в потолок. Но нужно было взять себя в руки и несколько раз прокатиться по красной ветке метро, следя за временем и избегая при этом близких контактов с попутчиками, – привыкшая к спокойному (почти безжизненному) Камску, Женя чувствовала себя уязвимой в шумном мегаполисе.

И пусть жители Питера передвигались намного спокойнее, чем москвичи, скопление народу сдавливало виски и стягивало горло даже тогда, когда Женя находилась не в эпицентре толкучки, а где-то сбоку. Это состояние походило на то, что испытала она несколько минут назад, разглядывая картины сестры. Тошнота, страх, головокружение.

Пока Женя ехала к Кристине, Полина сидела на кухне и глядела в одну точку. В ее голове крутились тысячи вопросов, на которые сложно было найти ответы. Она сомневалась, что Кира с радостью встретит родную сестру. В последнее время старшая Кац стала невыносимой. Она и была не подарок, но за последний год ее характер испортился во сто крат – она стала напоминать саблезубого тигра. И ведь чем больше Кира рисовала мрачных картин, тем ужаснее становилась.

Полина встала со стула и пошла в сторону комнат. Подойдя к двери одной из них, она медленно повернула ледяную ручку и с осторожностью вошла в пустую комнату Киры. В ней пахло сыростью, плесенью и благовониями. В углу на мольберте стоял холст – он скрывался под черной тканью. Полина с трепетом посмотрела на него и подошла ближе. Когда она, едва касаясь ткани, сбросила ее на пол, дверь захлопнулась, словно от сквозняка.

– Можно ли приводить сюда девочку? – спросила она в пустоту. – Я не хочу, чтобы и она пострадала от тебя, – уже обращаясь к картине, сказала Полина.

Беспричинный страх сковал горло, и она заплакала, не проронив ни звука. И только нарисованные мистические глаза, которые разделял египетский знак бессмертия, были свидетелями ее боли. Казалось, они наслаждались происходящим.

В углу холста стояла подпись художника: «Scarab, 1930».

5

Когда Женя вернулась к Кристине, той еще не было дома. Кузина слезно попросила подождать ее. От нечего делать Женя направилась в книжный, который находился неподалеку. Часы показывали четыре.

«Время еще есть», – подумала она.

Женя мечтала побывать в магазине «Подписные издания», как только узнала о нем. Многие книжные блогеры из Питера часто бывали в «Подписных». Теперь и у Жени появилась возможность прогуляться меж высоких стеллажей с великими романами прошлого и настоящего, вдохнуть запах нетронутых страниц, купить кофе (внутри двухэтажного книжного была своя кофейня).

Не торопясь, Женя прошла по Кирочной и завернула на Литейный проспект. Он был шумным, но не суетливым. И если раньше Женя думала, что умиротворение не пахнет и не имеет цвета, в тот момент она вдруг поняла, что оно источает аромат дождя и выглядит, как серое небо.

«Серость – не апатия, не угрюмое настроение. Нет. Серость – спокойствие и внутренний баланс».

Магазин встретил Женю как нельзя приветливее и радушнее. Когда она зашла в помещение, ее обнял гул голосов и шелест страниц. Первый этаж был таким крохотным, что покупатели постоянно толкали друг друга. Но, к огромному удивлению Жени, никто не злился. Сотрудники ловко лавировали между любителями книг, не забывая при этом здороваться с новыми посетителями.

– Добрый день! – искренне улыбнулась девушка за кассой, когда Женя проходила мимо нее к стеллажу с автобиографиями.

– Добрый день, – с такой же улыбкой ответила Женя.

Чтобы не тесниться на первом этаже, она сразу поднялась на второй. Он оказался намного просторнее.

Ее встретил огромный зал, заставленный книгами до самого потолка. Женя впервые видела, чтобы к стеллажам были прикреплены лестницы. В ее родном городе сотрудники приносили стремянки, чтобы достать романы с верхних полок, а тут все уже было приспособлено.

Секции кулинарии, музыки, театра, драматургии, психологии, религии, истории, фотографии, моды. У Жени закружилась голова от обилия книг.

– Извините, у вас есть книга Людвига Витгенштейна «Заметки о цвете»? – спросила консультанта одна из посетительниц. Они стояли недалеко от Жени, отчего сразу привлекли ее внимание. – Никак не могу найти.

– Да, конечно, – ответил ей юноша-консультант. – Она точно должна быть на третьей полке.

Они ушли, а Женя направилась следом. Казалось безумием вот так все помнить. В этом магазине была не одна тысяча книг. Наверное, целый миллион! Но когда покупательница спросила про одну-единственную, консультант тут же вспомнил, что та есть в наличии, к тому же где находится.

Через несколько минут девушка уже оплачивала книгу на кассе, а Женя восторженно выдохнула:

– Обалдеть! – Она была поражена мастерством консультантов и по привычке тут же вспомнила центральный книжный Камска.

Когда Женя искала какой-нибудь самый популярный роман, консультанты затруднялись ответить, есть ли тот в наличии, и, почесывая подборок, шли к компьютеру проверить. Если машина отвечала утвердительно, они плелись к нужному стеллажу и начинали медленно рассматривать каждый корешок. Медленно проходили первый ряд, второй, третий и так далее. Бывало так, что Женя натыкалась на нужную книгу раньше консультантов.

В «Подписных» все было иначе. Создавалось впечатление, что в магазине работали не просто люди с улицы, а специалисты всех сфер жизни. Казалось, они знали абсолютно все про моду, искусство, театр, философию и могли спокойно обсудить с покупателями последний фильм малоизвестного артхаусного режиссера.

Женя примечала каждую мелочь: кто как разговаривал, кто какие книги выбирал, кто как был одет. Все вызывало душевный трепет и ощущение, что она находится в месте, которое переплетено с ее судьбой красной нитью.

Книжный магазин чем-то напоминал мир испанского автора Карлоса Руиса Сафона^[9]. Если он и не был «Кладбищем забытых книг», потому что книги здесь были не забытые, то планировка стеллажей походила на лабиринт писательских душ. Если прикоснуться к великим произведениям, можно легко заблудиться в них.

– Вам что-нибудь подсказать? – обратился к Жене все тот же консультант.

Впервые в жизни ей не захотелось сказать: «Нет, спасибо, я сама». Женя с удивлением поняла, что обрадовалась появлению этого человека.

– Да, мне нужен отдел живописи. Я ищу Ван Гога, «Письма к брату Тео». У вас есть?

– Конечно, пойдемте. – Консультант резво направился вглубь магазина. Подойдя к одному из стеллажей, он буквально через три секунды нашел то, что искал. – Вот эта книга. Что-то еще?

Парень протянул Жене роман в твердом переплете и приветливо улыбнулся. Как и девушка за кассой несколькими минутами ранее – не фальшиво и не потому, что нужно улыбаться покупателям. Ему самому хотелось быть приветливым. Без приказов начальства. Без слова «надо».

– Спасибо, больше ничего не нужно, – сказала Женя, принимая книгу.

– Если что, обращайтесь.

Он ушел, а Женя открыла заветный том и посмотрела на ценник. Он ее, откровенно говоря, очень расстроил. Особенно вспоминая тот факт, что сейчас она была сильно стеснена в деньгах. Но уйти с пустыми руками из этого книжного рая казалось преступлением.

Женя вздохнула, поджав губы. Вместо эйфории ею завладела грусть. Она нахмурилась (привычка из детства, когда она страдала от мук выбора) и прикусила нижнюю губу. В этот момент рядом с ней у стеллажей встал покупатель – Женя бросила мимолетный взгляд на молодого человека в белой рубашке и с забранными в хвостик темными волосами, а после снова вернулась к Ван Гогу.

Покупатель, на которого Женя обратила внимание, держал в одной руке черную кожаную сумку для документов, в другой – биографию Эдварда Мунка с яркой наклейкой «Новинка» на прозрачной пленке. Мужчина поворачивал книгу к себе то передней, то задней стороной, словно тоже решал – покупать или нет; гадал, есть ли в ней что-то, чего он еще не знает.

Женя в этот момент боролась с такими же сомнениями. Только в ее случае нерешительность была связана с огромным ценником. Честно говоря, она уже читала эти письма Ван Гога. И не раз. Но купить книгу любимого художника в новом оформлении именно в «Подписных» – это была мечта! Да, нелогичная. Да, идея была так себе. Но душа книголюба требовала... Что с нее взять.

Женя продолжала хмуриться и кусать губы, не замечая ничего вокруг.

Арсений Сафонов, который держал биографию Мунка, в этот момент вдруг посмотрел на девушку, рядом с которой оказался. В душе вспыхнуло удивление, затем – сомнение. Он снова уткнулся в книгу и сдвинул брови к переносице, а спустя некоторое время перевел взгляд на покупательницу, которая будто выпала из реальности.

Прижав к себе книгу о Мунке (все-таки решил купить), Арсений хотел уже было обратиться к девушке, но тут между ними втиснулся консультант, разыскивая что-то на нижней полке стеллажа.

– Прошу прощения, – сказал он.

– Все в порядке, – низким голосом ответил молодой человек.

Он не отводил от покупательницы глаз, пока та спокойно читала, как вдруг вздрогнула и ответила на звонок, видимо, вибрирующего телефона.

– Да, о, ты уже на месте? Все, бегу.

Девушка завершила вызов, отложила книгу и быстрым шагом направилась к выходу.

«Нет, это не она. Не может быть она», – подумал Арсений, провожая девушку взглядом.

Но прежде чем пойти к кассе, он взял с полки книгу, которую та читала.

Винсент Ван Гог, «Письма к брату Тео». Молодой человек коснулся подушечками пальцев названия и автора и вновь посмотрел в сторону выхода.

– Арсений, не забудь вещи. – Кассир на первом этаже протянула ему большой прямоугольный холст на подрамнике, завернутый в хлопковую белую ткань и перевязанный грубой толстой бечевкой. – Ну что, купил своего Мунка?

– Благодарю, купил, – улыбнулся Арсений. На его щеках появились едва заметные ямочки, отчего лицо стало еще более милым, чем было до этого. – Вы как всегда – потрясающие.

– Стараемся, – засмеялась сотрудница книжного. – Пока!

– A bientôt^[10], – подмигнул он и вышел из «Подписных».

Арсений посмотрел по сторонам – девушки, интересовавшейся Ван Гогом, нигде не было.

6

Женя зашла в парадную, тяжело дыша. Она почти бежала, ведь слишком много времени провела в книжном магазине. Больше получаса, а то и сорока минут. Часы показывали пять минут шестого. Как так получилось, она и не поняла.

– Женёк, ты будто кросс сдала только что, – воскликнула Кристина, пропуская ее в квартиру.

– Да, в общем, новости такие, – тараторила Женя, наспех снимая кроссовки, – я еду в квартиру Киры.

– Она тебя приняла? – Голос Кристины дрогнул, видимо, от радости и облегчения.

– Да, все отлично.

Женя без приглашения направилась в комнату, где спала, чтобы как можно скорее собрать свои вещи и побежать на метро.

– Ой, здравствуйте! – воскликнула девушка, встретившись взглядом с тетей Ларисой. Та вышла из кухни и, вытирая руки вафельным полотенцем, недовольно сдвинула брови к переносице.

– Здравствуй, – сказала она, с ног до головы рассматривая Женю, ее растрепанные волосы, слегка смазанные стрелки и нелепый вид. – В Петербург решила переехать?

Надменный голос заставил Женю съежиться. И это слово «Петербург» из уст тети Ларисы прозвучало так высокомерно, так неприятно, будто она, Женя, не имела права не только жить в этом городе, но и приезжать в него в качестве туриста.

– Нет, только на лето, – тихо ответила она.

– Мне Кристина рассказала, как тебя обманули с квартирой.

Женя поджала губы, но ничего не ответила, и тетя продолжила рассуждать. Она говорила так, будто из ее рта медленно текла густая патока. Только не сладкая и вкусная, а горькая и невыносимая.

– Евгения, надо головой думать. Ну как можно перевести такую сумму незнакомому человеку? Тут родне-то не переводишь, потому что знаешь – не вернут. А ты? Какой-то непонятной тетке из чужого города. Я вон Кристинку с детства научила обращаться с деньгами и не разбрасываться ими направо и налево. Разве твоя мамка не говорила тебе про мошенников?

Мамка.

Повисла неловкая пауза. Женя не хотела отвечать. Ей претил этот разговор, хотелось как можно быстрее забрать вещи и убежать. А тетка тем временем продолжала читать нотации, наслаждаясь реакцией Жени:

– Ах, ну да, твоя мамка слишком занята личной жизнью, на тебя и на Кирку у нее времени нет и никогда не было. Это мой брат хотел вас на ноги поднять. Не человек – ангел!

Женя продолжала молчать, вспоминая, как ее отец посвящал все свое время не ей и не сестре, а творчеству. Искусство было для него важнее детей. Он, как и мать, всегда пропадал на работе. И Киру он отвез в художественную школу только один раз – когда на улице разразилась гроза, а у той был назначен итоговый зачет, пропустить который означало то же самое, что забрать документы с курса живописи.

С Женей он тоже почти не проводил время – да и с какой стати делать исключение для второй дочери? Из-за того, что родители развелись очень рано, Женя даже не успела до конца осознать, что он – ее папа, а Дина – мама.

Да и что тут говорить. В трехлетнем возрасте Женя называла Киру «мамой». Потом всем пришлось ей несколько месяцев доказывать, что Кира – сестра, а не мама. Но иногда она все равно оговаривалась и обращалась к сестре как к человеку, который ее родил.

– Да, вы правы, – вдруг обретя уверенность, сказала Женя. Ей надоело слушать чепуху, поэтому она решила согласиться с тетей – лишь бы избавиться от ее общества. – Теперь можно я пройду за своими вещами? Мне нужно идти.

– Да проходи, пожалуйста, – фыркнула та, освобождая проход. – Кто тебя держит-то?

Когда Женя убирала пижаму в чемодан, услышала, как Лариса возмущенно прошипела:

– Невоспитанная! Как можно так разговаривать со взрослыми? Я к ней со всей душой, а она!..

Женя, проигнорировав тетю, продолжила собираться как ни в чем не бывало. А через несколько минут она уже прощалась с Кристиной на лестничной клетке в парадной.

– Женёк, прости маму, она сама не понимает, что говорит, – прошептала Кристина, прикрывая дверь в квартиру.

– Она все прекрасно понимает, – вздохнула Женя. – Поэтому спасибо тебе еще раз, что уговорила ее принять меня на ночь.

– Да не за что. Не чужие люди. Кстати, ты не пропадай, ладно? Можно как-нибудь встретиться: сходим в музей или еще куда. И тебе веселее будет, и мне. А то: дом-работа, работа-дом, дом-работа, работа-дом. Чувствую, как начинаю деградировать от этого.

– Хорошо. – Женя улыбнулась. – Ну все, мне пора. Пока!

– До встречи!

Часы показывали половину шестого – разговор с тетей Ларисой и сборы обошлись в драгоценные пятнадцать минут. Женя теперь бросилась к метро, ругая себя за смущение и страх, которые испытала при виде мамы Кристины. Хотя «бросилась» – не совсем то слово. Женя едва шла. Как и накануне, она тащила чемодан, рюкзак и картину, которые совсем не способствовали бегу.

Она села в вагон метро только без десяти шесть, понимая: если Полина решит провести ночь не дома, ей, в свою очередь, придется спать на лестнице.

«Благо, в парадной у двери есть коврик. Будет не так холодно».

Шутка не удалась. Женя прикрыла глаза, вставила наушники и включила музыку на полную громкость, чтобы заглушить нарастающую внутри тревогу. Но как бы чужие голоса ни кричали, это не успокаивало. По щеке скатилась слеза. Женя устала.

Впервые за все время путешествия в Питер было плевать, как кто на нее посмотрит. Она была так глубоко в себе, что вынырнуть наружу казалось фантастикой. Мир сузился до размера собственных проблем.

«Я еще никогда не была так одинока, как сейчас!»

Кто-то однажды сказал Жене (или, быть может, она это прочитала в одной из книг), что сильнее всего человек ощущает одиночество не в маленькой квартирке на окраине города, а на улицах мегаполиса, где у всех кто-то есть, а у тебя – никого. Ты один. Один гуляешь по многолюдным проспектам, один завтракаешь в кафе, один ходишь за покупками и один смотришь фильмы в кино. Один решаешь проблемы. В одиночку пытаешься выжить, хоть как-то просуществовать еще несколько часов, суток, лет. Пока остальные – с кем-то.

Женя ухмыльнулась собственным мыслям и снова закрыла глаза. Ей вдруг смертельно захотелось спать.

7

– Всем добрый вечер. – В художественный класс вошел юноша с вьющимися волосами, забранными в пучок на затылке. Он принес с собой холст на подрамнике, крепко перевязанный белой хлопковой тканью, которая кое-где была испачкана черной краской.

– Добрый вечер, Арсений Феликсович, – поздоровались ученики.

Они все уже сидели на своих местах. Одни точили карандаши, другие перебирали кисточки, третьи скроллили ленты в социальных сетях в ожидании урока.

– Вы снова сегодня заменяете Киру Алексеевну?

– Так точно. – Молодой человек улыбнулся и опустил перевязанный холст на пол, прислонив его к столу.

Поправив белую рубашку и джинсы, он сложил руки на груди и обвел глазами присутствующих, проверяя, все ли дошли до занятия.

– Марина заболела. Она не придет, – сказал один из учеников.

– Да, я вижу. Кстати, перейдем к насущному вопросу. Сколько раз я вас просил называть меня по имени? Никаких отчеств. Когда вы ко мне обращаетесь официально, я чувствую себя итальянским дедушкой на пенсии.

Молодой человек театрально нахмурился, но вызвал лишь улыбку у всех, кто сидел в классе.

– Да-да, Арсений, мы помним, что вы старше нас только на шесть лет и поэтому к вам не нужно обращаться официально, – сказал худощавый длинноволосый мальчик в прямоугольных очках и с пухлыми губами на узком лице.

Он был одним из лучших учеников. Всегда выполнял задания в срок, днями и ночами тренировался дома, а на классных занятиях задавал много вопросов, чтобы улучшить навыки в живописи. Ему пророчили судьбу великого художника, хотя он стремился к другому – хотел стать дизайнером одежды. Живопись была для него прочным фундаментом. С ее помощью он хотел понять жизнь.

– Просто вы преподаватель, а не друг и не одноклассник, – подхватила одна из девушек. – Это неправильно. Нас в школе ругают за то, что мы относимся к молодым учителям как к друзьям.

– Неправильно – пропускать уроки без уважительной причины. А называть меня по имени – это окей. Я же не пятидесятилетний дядька, который требует к себе уважения. К своим годам – а мне всего двадцать один, не забывайте – я пришел к выводу, что уважение – это не то, как вы обращаетесь к человеку, а то, что вы для него делаете. Например, вы не опаздываете на мои занятия. Что это? Уважение. Вы не шумите, когда я выхожу из аудитории. Что это? Уважение. Сдаете все работы в срок. Что это?..

– Дисциплина и боль, – донеслось с задней парты.

– Верно! – Арсений улыбнулся, расцепив руки. – Но и уважение к моему труду. Я не профессиональный педагог. Я просто умею рисовать. Поэтому тренируюсь вместе с вами. И мне приятно, что, когда я приношу вам посмотреть свои работы, вы в ответ приносите свои. – Молодой человек показал на перевязанный холст. – А это уважение. Но если бы вы опаздывали, шумели, не работали, но обращались ко мне официально, как думаете, что бы это было?..

– Неуважение, – ответил длинноволосый мальчик, поправив очки на переносице.

– Верно. А то, что вас муштруют в школах, – это классика. В свое время нас тоже отчитывали, если мы переходили границы. Но здесь, – Арсений обвел класс живописи рукой, имея в виду все здание, – не общеобразовательная школа. Здесь место, где вы можете сбросить цепи и начать делать то, что хочется! Искусство невозможно без свободы. Всякое творчество гибнет, когда его загоняют в рамки. Даже вот в эти – официальное обращение к преподавателю. Я ваш друг. Вот и все.

Арсений с нежностью во взгляде посмотрел на мальчиков и девочек, а после улыбнулся, видя, что те понимают, о чем он говорит.

– Надеюсь, вы это запомните и пронесете через всю жизнь. Уважение и любовь – не слова, а поступки. В основе всего – действие.

– Раз зашел разговор на такие темы, у меня есть вопрос. Может ли плохой человек быть хорошим художником? – спросила одна из учениц.

– Да, вполне. История знает такие случаи, – пожал плечами Арсений. – Но есть момент: у плохих людей, которые стали великими художниками, творчество разрушающее, а не созидающее. При любом раскладе свет лучше тьмы. Именно свет наполняет нас жизненной силой, благодаря которой мы творим. Поэтому лучше быть хорошим человеком и хорошим художником.

– А может ли светлый человек рисовать тьму? – спросил еще кто-то. – Разрушающую тьму. Ужасы.

– Да. Это значит, что у него внутри то, что вы не видите снаружи.

Арсений вздохнул и поднял с пола холст. Он начал освобождать его от ткани, прислушиваясь к ученикам:

– Позитивные картины скучны. А если говорить о литературе, то я, например, обожаю романы Стивена Кинга. Он пишет не про доброту, а про человеческие пороки. Да и сам писатель вроде не особо правильный. Раньше всякие запрещенные штуки делал. Но мне нравится читать его истории больше, чем те, где у героев с начала и до конца все хорошо. Розовые сопли вообще никого не интересуют. Яркое искусство быстро надоедает.

На монолог о Кинге Арсений не ответил. В свое время он прочитал несколько романов, но те не тронули его. Арсений тонул в книгах, которые были написаны за сотни лет до его появления на свет. Ему всегда казалось, что писатели прошлых веков говорят с ним на одном языке, в то время как современные изъясняются на диалекте инопланетян, который он не поймет, даже досконально его изучив.

Немного помолчав, Арсений все же сказал:

– Ты права и не права одновременно. Свет нужен людям так же, как вода. Но тьма... она завораживает, ты пропадаешь в ней, задыхаешься. Одни могут устоять перед ней, а для других она становится наркотиком.

Арсений распаковал картину и поставил ее перед учениками. С холста на них взирала хаски – игривая, источающая добро и свет собака. Многие ученики неосознанно заулыбались.

– Что думаете, глядя на эту работу? – спросил он.

– Тепло.

– Радость.

– Кажется, что художник счастлив.

– Верно. Это моя работа. Нарисовал несколько недель назад. А сейчас я покажу вам другую картину, и вы тоже скажите, что испытывается по отношению к ней.

Арсений достал телефон, подключил его к ноутбуку и вывел изображение на интерактивную доску.

На экране на темно-сером фоне был изображен оскалившийся черный волк с желтыми разъяренными глазами. Но понять, что это волк, удавалось не сразу. Художник работал в технике Эдварда Мунка, поэтому нарисованным животным могла быть и черная собака, и лис, и бог весть кто еще.

– Ваши чувства? – спросил Сафонов.

– Страх.

– Тоска.

– Разочарование.

– Обида.

– Молодцы. Все верно. Это тоже нарисовал я. Причем в один из самых трудных периодов жизни. Картине шесть лет. Я писал ее во французском общежитии. Тогда я был одинок как никогда. И вот, глядя на эту работу, вы, возможно, испытываете то, что испытывал я. – Арсений сделал паузу, а после продолжил: – Вам приятно, когда вас одолевает обида?

– Нет.

– Вам приятно чувствовать тоску?

– Нет.

– Что вы хотите сделать с этой картиной? Только честно. Ну?

Все молчали.

– Больше не видеть ее, – наконец ответил худощавый мальчик в очках.

– Правильно. У всех нас есть периоды в жизни, когда нам кто-то причиняет боль или мы сами доводим себя до безумия. – Арсений провел рукой по волосам. – Запомните: человек, который рисует жуткие вещи, не всегда плохой, а человек, который рисует добро, не всегда хороший.

– Но здорово, что картина выполнена в стиле экспрессионизм.

– Экспрессионизм способен передать сюжет так, как это не сможет сделать ни один другой стиль живописи. Есть в нем движение, сила.

Арсений сел за стол.

– И еще: если кто-то захочет переработать негативные эмоции, экспрессионизм вам поможет. А про Эдварда Мунка соглашусь. Он великий. Очень жаль, что многие знают его только по «Крику». Посмотрите и другие работы художника. Уверен, найдете для себя ценные вещи, которые сможете использовать в своих работах.

– А Кира Алексеевна говорила, что копировать чужие картины не очень хорошая идея.

– Я не предлагаю их копировать. Я говорю вам изучить их, «пробовать на вкус», структуру, цвет. Если вы не будете поначалу использовать разные стили, если вы не будете ошибаться, никогда не найдете себя в творчестве. Звучит ужасно, соглашусь. Преподаватели, наверное, не должны о таком говорить, но вы же помните, что я никакой не преподаватель. Поэтому не обижайтесь, что я выкладываю вам все как есть. Тем более раньше я знал очень талантливого художника, который пробовал все стили и направления. И это не выглядело глупо. Это восхищало меня. Потому что художник желал найти себя и делал для этого все возможное.

– И этот художник в итоге получил то, что хотел? Нашел свой стиль? Стал великим?

– Не знаю. – Арсений с грустью пожал плечами и уперся локтями в стол. – Надеюсь, что да.

Он вздохнул, потянулся и сказал:

– Лекция по философии творчества окончена. Сейчас у меня к вам необычное предложение. По расписанию вы должны рисовать натюрморт – вазу с цветами.

– У-у-у-у-у.

– Мы не хотим. Постоянно рисуем вазы.

– Тише-тише. После нашего разговора мне захотелось отступить от программы. Найдите в интернете фотографию любой картины. Это может быть ваша любимая работа или та, которая понравится именно сейчас. Как найдете, рисуйте репродукцию. Только совет – не берите сложные сюжеты. Можно остановиться на незамысловатом пейзаже или животном. Людей пока брать не стоит. Сразу говорю – будет трудно.

Когда ученики принялись за работу, Арсений достал из рюкзака купленную книгу и снова вспомнил девушку, которую случайно встретил в «Подписных изданиях». Она была очень похожа на ту, кого он знал в детстве. Те же жесты, мимика, внимательный взгляд. Но он знал от Киры, что Женя учится на архитектора в Камске, поэтому никак не может быть в Питере, когда на календаре экзаменационная неделя. Все студенты во время сессии не выходят из своих комнат, не то что уезжают за тысячу километров от вуза.

Арсений вздохнул, разблокировал телефон и посмотрел на своего волка. Именно Женя Кац вдохновила его на написание этой картины.

Отработав два урока в художественной школе, Арсений вышел на набережную Фонтанки и посмотрел на часы. Они показывали без шести минут восемь. В одной руке он держал картину с хаски, другой придерживал сумку для документов.

К девяти ему нужно было отвезти кое-какие бумаги в картинную галерею на Петроградский остров, где он работал арт-дилером у дяди своего старого приятеля Марселя – Абдулова Роберта Маратовича. Или даже не совсем работал. Он готовился к тому, чтобы в этом году насовсем перебраться в Париж. Так сказать, учился ведению бизнеса у мастера. Арсений при помощи Роберта и его связей планировал открыть в столице Франции свою галерею. Он уже давно не рисовал. Его страстью была живопись, которую он продавал.

– У тебя хорошо подвешен язык, и ты понимаешь, что нужно обществу. Думаю, за несколько месяцев я смогу обучить тебя, а уже к концу года будешь спокойно заниматься бизнесом в Европе, – однажды сказал Роберт Маратович, пятидесятилетний жилистый мужчина. Он всю жизнь посвятил купле-продаже на рынке искусства и понимал ценность человека, который хорошо разбирался в этой сфере. Арсений же мог говорить о живописи не замолкая: он был умен и хорошо образован, а научить торговать – дело несложное, не раз говорил галерист.

Подрабатывая у Роберта, Арсений выполнял множество задач – занимался доставкой картин, общался с художниками, осматривал полотна на продажу и встречался с коллекционерами, чтобы узнать, что они хотят приобрести или, наоборот, продать.

– Именитые художники часто бывают избалованными. Твоя задача – купить у них работы дешевле, чем они просят. То же касается перекупщиков, которые любят наживаться на картинах. Все это – основа арт-дилерства.

Арсению нравилась его работа. Он даже нашел немало новых приятелей среди клиентов Роберта. Молодой человек настолько раскрепощенно и легко общался, что к нему тянулись совершенно разные люди: и бедные талантливые художники, и зажиточные банкиры, которые любили развлекать себя новыми полотнами. Арсений к каждому находил подход. Коллекционерам рассказывал мрачные легенды про картины, которые продавал. А с художниками дискутировал на тему бренности бытия.

– Ты будто не русский человек, – как-то раз сказал Арсению постоянный покупатель. – Слишком общительный. Я бы сказал – чересчур.

– Я и есть не чисто русский. Мама русская, а отец итальянец. К тому же я до девяти лет прожил в Неаполе. Видимо, это как-то повлияло на меня. Кстати, итальянская версия моего имени – Арсенио. Без шуток!

– И никакого итальянского акцента!

– Мама с детства разговаривала со мной на русском, поэтому у меня никогда не было проблем с этим языком. А итальянские родственники – на итальянском. Поэтому и с ним трудностей не возникало.

– Тебе очень повезло. Так легко выучил два языка. Не все могут этим похвастаться.

– Да, мне повезло, – с грустью улыбнулся Арсений.

В детстве отец мог ударить его по губам за то, что, забывшись, мальчик отвечал итальянским родственникам на русском.

– Amico, non dimenticare chi sei e con chi stai parlando!^[11]

– Sí, papá^[12], – отвечал Арсений, хотя в тот момент он был именно Арсенио.

У Арсения были выразительные голубые глаза, которые выделялись на смуглой коже, а темные вьющиеся волосы только подчеркивали их глубину.

Он был интересен, вежлив и немного загадочен. Учеба в Париже, чтение книг, посещение всевозможных музеев и выставок. Арсений впитывал все как губка, а потом применял знания в жизни.

В последнее время, приходя с работы в съемную квартиру, которую он делил со знакомым, Арсений часто вспоминал свое детство. Сначала то, что было в Италии, потом то, что в России. С итальянцами ему было проще. Их откровенность и эмоциональность не пугали, а наоборот – притягивали.

– Мама, а почему ты не такая? – как-то спросил он, придя со школы домой. – Почему ты не такая, как синьора Моретти, мама Бруно? Она веселая и забавная. Постоянно шутит, смеется. Иногда приносит нам сладости посреди уроков. А ты всегда серьезная. Ребята в классе говорят, это потому, что ты русская?

– Не знаю, сынок, – грустно улыбнулась та, – может, и из-за того, что русская, а может – по другой причине. Но и ты тоже наполовину русский, не забывай.

– Значит, я тоже могу стать мрачным и хмурым? Но я таким быть не хочу! Тогда со мной никто не захочет дружить.

– А я и не говорю, что тебе нужно становиться мрачным и хмурым, наоборот – отцовские качества тебе очень идут. И я больше всего на свете хочу, чтобы ты вел себя так, как хочешь этого ты, а не общество, которое тебя окружает. Поэтому не столь важно, русский ты или итальянец. Главное – будь собой, а не кем-то другим.

Родители Арсения, Виктория и Феликс, познакомились в студенчестве – оба учились в Германии по программе обмена. Виктория была филологом-германистом, но дополнительно изучала итальянский язык, поэтому сильно обрадовалась знакомству с носителем этого языка.

Они нашли друг в друге опору и поддержку в чужой стране. Спустя две недели общения Феликс без робости и стеснения признался, что любит Викторию и хочет на ней жениться.

– Итальянцы! – прыснула Виктория и не восприняла предложение всерьез.

Однако смуглый итальянец с выразительными глазами, точеными скулами и галантными привычками запал ей в сердце, причем почти сразу. Виктория согласилась стать его девушкой.

– Но не женой, – уточнила Вика. Она не планировала покидать Россию – так сильно любила родину.

Когда год учебы закончился, оба вернулись в родные края, не переставая поддерживать связь. Они писали друг другу письма, присылали фотографии. Виктория думала, что отношениям на расстоянии быстро придет конец. Но, к своему удивлению, она с нетерпением ждала весточки из Италии, до дрожи в коленках боясь, что Феликс Нери объявит о своей скорой женитьбе на итальянке (от него можно было ждать чего угодно).

Однажды он пропал на целый месяц! За два года общения на расстоянии это было впервые. Но когда долгожданный конверт все-таки появился в заржавевшем почтовом ящике, в нем была новость, которую Виктория никак не ожидала прочитать. Это письмо (как и все остальные) однажды увидел Арсений.

Дорогая моя и любимая Вико! Прости, что так долго не писал тебе и не отвечал на твои длинные восхитительные письма. Прости меня, дурака! Но я был не в силах что-либо делать. Не мог поднять ни ручки, ни карандаша. От одного их вида к горлу подкатывала тошнота, а руки наливались свинцом. Силы покинули меня. Из-за чего, спросишь ты? Однажды, сидя ночью на берегу моря и глядя на круглую луну, я вдруг понял, что моя жизнь превращается в существование. Изо дня в день на меня накатывала грусть от того, что я не могу видеть тебя; не могу наслаждаться твоим звонким смехом; не могу касаться твоей гладкой кожи и вдыхать ее пьянящий аромат. Увы! Горе мне! Твои голубые глаза до сих пор снятся мне! Самые чистые и проникновенные. Такие же, как и море, около которого я живу. Глядя на воду, я всегда думаю о тебе. Думаю и скучаю. Безумно скучаю. Иногда так, что кажется: все – не могу дышать, задыхаюсь. Легкие сковывает, душа замирает в преддверии смерти. Когда я отвлекаюсь на бытовые дела, мне становится легче, но даже они не в силах избавить меня от тоски по тебе. Дни сменяются днями, а я не вижу конца своему состоянию. Кажется, так будет всегда.

Когда Арсений читал это письмо, ему тоже было трудно дышать. И он тоже хотел когда-нибудь полюбить вот так – до безумия и бессонных ночей. В детстве все это казалось интересным приключением. Только повзрослев, он понял, что привычная любовь не для него. Не то чтобы он не любил – любил, и еще как. Дело в другом – его не любили. Не любил тот человек, о котором он думал чуть ли не ежеминутно.

В том письме, к слову, отец Арсения вновь сделал маме предложение руки и сердца. А еще пригласил в гости, чтобы девушка посмотрела – какую жизнь он ей предлагал.

До беспамятства влюбленная Виктория приняла приглашение Феликса и решила погостить в Италии. Тем более он прислал ей деньги. Даже мама девушки сказала, что от такого предложения отказываться не стоит, хотя, казалось бы, именно она должна была отговорить дочь от поездки в страну, в которой та никогда не была.

– Ты вернулась целой и невредимой из Германии, не думаю, что итальянская семья тебя испортит.

Так и получилось, что после месячного отдыха на берегу моря в Неаполе Виктория согласилась выйти замуж за Феликса. Свадьбу сыграли в России, а потом молодая семья перебралась жить в Италию, где вскоре и родился Арсений: копия отца, лишь глаза – мамины.

– Santo cielo! Un vero angelo!^[13] – говорили соседи, видя Арсения.

Арсений любил своего отца. Тот отличался чуткостью, мудростью и всегда заботился о своей Вико. То, как он любил жену, и то, как он за ней ухаживал, показало маленькому мальчику, как нужно обращаться с женщинами. Единственный минус, который был присущ старшему Нери, – вспыльчивость.

Феликс учил Арсения, как завоевать девушку (поэтому в детском саду у мальчика всегда были поклонницы), как ухаживать за ней и какие комплименты говорить. Но самое главное – он показал, что всегда нужно подкреплять свои слова поступками.

– Сын, никогда не обещай того, что не можешь выполнить, – сказал Феликс, сидя на диване рядом с Арсением. – Для мужчины самое главное – держать слово. Вот скажи, Вико, я ведь сдержал слово? Ты получила все, что я обещал? – он прокричал это, чтобы жена, которая на кухне готовила сок, услышала.

– И даже больше, – улыбнулась его Вико, когда вынесла несколько запотевших стаканов.

– Вот.

– Хорошо, па. Я обязательно буду держать слово.

– И всегда говори то, что думаешь. Стесняться или лукавить не лучшая тактика по жизни. Она обязательно приведет к беде.

Феликс погиб, когда Арсению было неполных восемь лет. Старший Нери утонул в море, которое сравнивал с глазами жены.

Смерть отца стала для мамы настоящим ударом. Она боготворила его не меньше, чем он ее. То, что ради него она отказалась от родины, говорило о многом.

Но после кончины мужа жаркая Италия начала казаться ей Северным полюсом. Оказывается, она любила не страну. Она восхищалась мужчиной, который родился, вырос и жил здесь. Она любила его существование в Неаполе, а не сам Неаполь.

Поэтому через год после похорон, посоветовавшись с матерью Феликса, Виктория решила вернуться в Россию. Думала ли она в тот момент о сыне? Конечно. Но ее тревоги были поверхностными, формальными. Она больше переживала о документах, о поиске новой школы. При этом совсем не беспокоилась, примут ли Арсения в России.

Сам же Арсений, как истинный итальянец, не страшился будущего. Но знай он заранее, как русские дети будут сильно отличаться от его друзей-неаполитанцев, потребовал бы остаться дома.

Арсений и Виктория переехали в Камск в августе, а в сентябре мальчик пошел в новую школу. Он выглядел комично: пухлый ребенок с неестественно смуглой кожей, черными, как смоль, волосами и чуть ли не прозрачными голубыми глазами. В классе ребята звали его Инопланетянином и часто смеялись. Сначала Арсений не понимал, что с ним не так; не понимал, почему его задирают. Но он был веселым, шебутным, поэтому общался со всеми как ни в чем не бывало.

Но одноклассники не понимали и не принимали его чрезмерную откровенность. Он везде был лишним. К тому же чудаковато выглядел – слишком темнокожий, слишком крупный, слишком нелепый и слишком смешной. Вдогонку к этому – болтун, каких свет не видывал. Кто бы мог подумать, что, повзрослев, Арсений станет прекрасным юношей, которого хочется слушать и на которого приятно смотреть.

– Вонючий индус! Возвращайся туда, откуда приехал! Фу-у! Индус! Ты вообще моешься? А твоя мамаша? Инду-у-у-с.

Арсений никак не мог понять, что плохого в индусах и почему одноклассники думают, будто те не моются. Но после этого к Арсению накрепко прицепилось прозвище «Индус».

Но на этом дело не закончилось. Популярные мальчишки настроили весь класс против Арсения. Они коверкали его итальянскую фамилию Нери, называя «принцессой Нури».

– Где твое платьице, принцесса Нури?

– Принцесса Нури сегодня опять выставила нас всех дураками перед Мариной Васильевной. Не по правилам это, не по правилам. Тебе нельзя отвечать в классе, понятно?! Выскочка!

А как-то раз, ночью, во время поездки в другой город, мальчики нарисовали на лбу Арсения несмываемым красным маркером точку на лбу.

– Что, принцесса Нури, не понравилось посвящение?

С каждым днем Арсений становился все тише и тише. Если в Италии он был одним из самых активных в классе, то в России – наоборот. Ближе к Новому году его маму вызвали к директору.

– Если мальчик продолжит учиться так, как он это делает сейчас, то, Виктория Михайловна, у него большие шансы остаться на второй год.

Когда мама сообщила об этом Арсению, тот заскрипел зубами от злости. Он ненавидел отставать, но, как бы ни старался, не мог взять себя в руки и начать учиться. А когда все-таки брался за ум, очередная подлость со стороны одноклассников (и даже ребят из других классов) вновь сбивала его настрой.

Так прошло еще три месяца. Наступил март.

– Арсений, почему все твои учебники порваны? – спросила однажды мама, когда, прибираясь в его комнате, нашла под кроватью тайник с «кладбищем книг».

– Не знаю, – тихо сказал мальчик, опуская голову.

– Скажи мне, я ведь твоя мама, – тихо произнесла она.

– Не. Знаю.

– Арся, может, ты хочешь поменять школу? Только скажи. Мы найдем лучшее место.

Мама называла его так очень редко, только когда понимала: они оба – на краю пропасти.

– Нет, – ответил Арсений, прекрасно помня, с каким трудом мама нашла для него хорошую школу в прошлый раз.

– Арся, пожалуйста, я хочу тебе помочь, только подскажи – как мне это сделать. Я не хочу тебя ни к чему принуждать.

– Можно я буду ходить в художественную школу, которая находится не очень далеко от нашего дома? Я каждый день иду мимо нее и...

– Ты хочешь вернуться к живописи? – с надеждой в голосе спросила мама.

В Италии Арсений больше всего любил наблюдать за местными и приезжими художниками, при этом пытаясь копировать их картины, – он мог часами сидеть позади живописцев и повторять все их движения. Только вместо холста, кистей и красок у него был блокнот и остро наточенный карандаш. Но после переезда его увлечение живописью закончилось.

– Я просто подумал, что неплохо было бы делать что-то полезное, – ответил Арсений.

– Конечно, дорогой, как скажешь.

Когда Арсений переступил порог художественной школы, у него вдруг от страха сдавило горло. Он подумал, что здесь его тоже не примут. Однако дети, которые сидели в классе, даже не обратили на него внимания. Все занимались своими делами. Но когда мальчик сел за свой мольберт (к нему была приклеена бумажка «Арсений Н.»), к нему подошла девочка с длинными вьющимися волосами каштанового цвета. Она протянула свою бледную руку и улыбнулась:

– Женя Кац.

– Арсений Сафонов, – представился мальчик девичьей фамилией матери и пожал холодную руку юной художницы. Он не захотел называть итальянскую фамилию. Решил, что начнет жизнь с чистого «лица». Он не Арсенио Нери. Он Арсений Сафонов, и точка.

– А почему тут написана буква «Н»? – спросила Женя, указав на листочек, приклеенный к мольберту.

– Фамилия моего отца.

– Понятно. В любом случае приятно познакомиться, я сижу рядом с тобой. Если нужна будет помощь, обращайся, – улыбнулась Женя.

– Хорошо, спасибо.

– Еще можешь обращаться к Марселю. – Женя показала на мальчика, который сидел на подоконнике и, прислонившись виском к стеклу, мечтательно смотрел в окно. – Он тоже поможет чем сможет. В нашем классе Марсель самый талантливый.

– Хорошо, спасибо за совет.

Так Арсений познакомился со своими будущими друзьями. Поначалу он и с ними не чувствовал себя комфортно, но вскоре ситуация изменилась. Внимание и доброта Жени покорили его, и он понял, что сделает все возможное, чтобы понравиться этой чудаковатой девочке, которая до одури любила сестру, боялась закрытых помещений, постоянно говорила, что станет знаменитой, грезила об Академии художеств и время от времени размышляла о смерти.

8

Часы показывали двадцать минут седьмого, когда вагон метро остановился на «Ленинском проспекте». Толпа разделилась пополам, хлынув к выходам, которые располагались в противоположных сторонах платформы.

Справиться с чемоданом Жене помог какой-то коренастый старичок. Он ловко поднял ее вещи, вынес из вагона и быстро скрылся в нем.

– Спасибо большое! – крикнула Женя.

Мужчина с улыбкой отсалютовал ей из отходящего от станции поезда.

Когда случалось что-то неприятное, она всегда винила не окружающих, а себя. Вот и сейчас, вместо того чтобы обвинить в своем опоздании тетю Ларису или консультанта в книжном, она, медленно поднимаясь по ступеням метро, думала:

«Полина, скорее всего, уже уехала. Я опоздала. Но это произошло, значит, так нужно. В следующий раз буду осмотрительнее».

Она размышляла об этом, а вместе с тем внутри нарастала тревога, смешанная с надеждой: Полина все еще могла вернуться ночевать домой.

Так или иначе – у Жени была крыша над головой. На пару дней так точно.

Она даже была рада, что Киры не оказалось в городе. Женя надеялась, что успокоится после дороги, подумает о том, как и о чем поговорить с сестрой, а потом та приедет, и все будет хорошо. Если глубоко в душе Женя и сомневалась в реакции Киры на ее внезапный приезд, то старалась не акцентировать на этом внимание. Она отгоняла все мысли, что та может разозлиться, увидев ее, или потребует вернуться в Камск.

«Нет, такого просто не может быть. Она на моей стороне!»

Женя до сих пор помнила щемящее душу сообщение от Киры, в котором та сообщила, что комиссия Академии не приняла ее картину.

– Я не знаю, о чем они там все думают, – писала Кира. – Твоя картина достойна сразу оказаться в числе лучших. Да что там в числе, она должна быть на первом месте! Только на первом!

И Женя верила старшей сестре, ведь она никогда не врала. Женя считала, что особенностью Киры была феноменальная честность: по ее мнению, та не стеснялась говорить в глаза то, что другие боялись произносить даже за спинами. Она была уверена, что честность – горькая пилюля, которая в нужный момент может спасти от раковой опухоли неправильного решения.

Женя впервые столкнулась с горькой пилюлей правды еще в раннем детстве.

– Женя, это ты подложила мне рисунок?! – спросила Кира, придя из школы живописи в один из зимних дней. Она задала вопрос, не успев снять обувь и раздеться. Лишь кинула на пол тяжелый рюкзак, а к стене приложила огромную папку с рисунками.

Женя сорвалась с кухни, оставив недоеденную кашу, и за долю секунды оказалась в прихожей.

Когда Кира отказалась учить Женю рисовать, та создала портрет сестры простым карандашом. И хоть линии были не совсем ровные, но она смогла соблюсти пропорции лица и была уверена, что для своего возраста справилась хорошо. Женя подложила портрет в папку с рисунками сестры: она так хотела сделать ей приятное. Думала, что та придет на занятие живописи, откроет папку, а там – она, нарисованная Женей.

«Каждой модели приятно, когда ей показывают тайно нарисованный портрет, на котором она дива», – эту фразу Женя услышала в каком-то фильме. Вот и ей захотелось подарить сестре немного радости. Но глубоко в душе – и Женя ни за что не призналась бы в этом даже самой себе – она мечтала услышать похвалу от Киры. Та никогда не говорила, что она молодец; что у нее хорошо получается что-то делать; что она умница. Женю часто хвалили в саду, а потом и в школе, но не дома. Она не понимала, почему родная сестра такая холодная и неприступная по отношению к ней и к миру в целом. Уже позже, повзрослев, Женя пришла к выводу, что Кира – застывший кусок цемента.

– Да. Я хотела сделать сюрприз. Я послушала тебя и начала рисовать сама.

– Что ж, – вздохнула Кира, – могу тебя поздравить, мой преподаватель видел твой рисунок и даже прокомментировал его.

– Правда? – Женя с надеждой подалась вперед. – И как? Ему понравилось?

– Он сказал, – Кира достала листок из папки, – что это самый бездарный рисунок, который он когда-либо видел. – Она зажала четырьмя пальцами лист и начала медленно рвать его на две части, наблюдая за растерянной Женей. – Герман Даниилович просил передать тебе, чтобы ты не тратила время напрасно. У него наметан глаз, он сразу видит талант. Твой рисунок мертвый! Да, не удивляйся, он так и сказал: «Все равно что мертворожденный ребенок».

Женя, не шевелясь и не моргая, наблюдала за действиями сестры. Ей казалось, что напополам рвут ее сердце, а не измятый клочок бумаги.

В тот момент Женя впервые ощутила, как сильно художник и его картина связаны. Они будто срастаются, как сиамские близнецы. И когда больно одному, от неприятных ощущений изнывает и второй.

Ей захотелось убежать и спрятаться. Заплакать, в конце-то концов. Но она стояла и смотрела на Киру.

– Но у тебя все еще впереди, – улыбнулась та. – Не отчаивайся. Первый блин, как известно, всегда комом.

Она смяла клочки бумаги, сняла обувь и прошла в туалет. А затем смыла рисунок в унитаз.

Никогда прежде вода так не оглушала Женю, как в тот момент.

Позже Кира объяснила, что это была горькая пилюля, которую каждый художник съедает перед тем, как стать великим. И Женя поверила ей. Поверила словам сестры, вообразив, что та видит в ней потенциал, иначе бы не привела в качестве примера воодушевляющую цитату про великих художников.

Когда Женя подошла к квартире Киры и Полины, то на всякий случай все же нажала на дверной звонок. Ожидаемо никто не открыл. Стрелки часов перевалили за половину седьмого. По ту сторону стального полотна царила тишина. В парадной – тоже. Только собственное неровное дыхание Жени нарушало звенящее безмолвие.

Не оставалось ничего другого, как ждать возвращения Полины. Женя опустила чемодан рядом с дверью и села на него, прислонившись к двери. Тело вмиг налилось свинцовой тяжестью. Только сейчас Женя почувствовала, как же сильно вымоталась за этот день. И ведь сильнее всего ее утомили переживания. Порой они истощают организм быстрее, чем физические нагрузки.

Женя прикрыла веки, а вскоре задремала.

9

Ей снилось, что она гуляет по пустыне. Яркое солнце намеревалось сжечь ее, как огонь – солому. От жара страдали ноги, руки, лицо, незащищенная голова. На ней были джинсовые шорты (странно, я же их терпеть не могу!) и хлопковая футболка, насквозь промокшая от пота. Только вот из-за смертельной жары ткань быстро высыхала, не давая возможности насладиться хоть какой-то влагой. Но самое ужасное – Женя была без обуви. Песок обжигал ее голые ступни так, будто она шагала по сухой раскаленной сковородке, которая грелась на сильном огне не меньше трех часов.

Во рту пересохло – в него будто непрерывно засыпали песок. Вскоре сухость и тяжесть образовались и в области живота.

Голова шла кругом. Виски стягивало тугим обручем усталости. Ноги от боли ныли так же невыносимо, как при острой инфекционной болезни с температурой выше сорока градусов.

Ощущения в теле были такими реалистичными, будто она и вправду оказалась посреди песочного океана.

Во сне у Жени была цель. Она не могла ее ни озвучить, ни сформулировать. Лишь представляла ее, чувствовала. Она искала кого-то или что-то. Женя пробиралась сквозь густой песок, не понимая, куда идет. Она должна найти нечто, что принадлежало ей по праву рождения; то, чего ее лишили против воли.

Жене казалось, что она шла не меньше пяти, а то и восьми часов. Но солнце все не заходило. Оно продолжало стоять в зените и светить, нарушая все законы природы. Вскоре Женя поняла: здесь не существовало дня и ночи, жизни и смерти. Здесь все было едино и нерушимо.

Женя вспомнила Полину, которая оставляла такое же впечатление. В ней гармонично соседствовали спокойствие и тревожность.

Женю вдруг окружил дуализм.

Она шла вперед, пока не увидела вдалеке фигуру человека. Он стоял к ней спиной. От жары в глазах все плыло, Женя не могла определить ни пол, ни возраст незнакомца. Она ускорила шаг, то и дело спотыкаясь, – ноги сильнее вязли в песке.

Вскоре Женя поняла, что перед ней женщина в нежно-розовом платье. Увидев ее, она несказанно обрадовалась. Но чем ближе Женя подходила к незнакомке, тем беспокойнее ей становилось.

– Что за черт... – вслух выругалась она. – У меня еще и со зрением проблемы? Или я дальтоник?

От нежно-розового платья женщины ничего не осталось – оно превратилось в черное. Скорее траурное, чем повседневное.

Незнакомка обернулась на несколько секунд и, как показалось Жене, посмотрела на нее. Этого хватило, чтобы заметить: ее лицо и голову скрывала вуаль. Хотя, приглядевшись, Женя поняла, что не только вуаль утаивала облик женщины. Половину лица – рот и нос – она прятала за черной тканью, которая была завязана на затылке. Что-то вроде медицинской маски.

Она продолжала стоять к Жене спиной. Когда девушка приблизилась к ней, то сразу почувствовала невыносимый холод: будто ее сняли с раскаленной сковороды и тут же поместили в морозильную камеру. Тело оцепенело. Цвет платья загадочной женщины – последнее, о чем думала Женя в тот момент. Ее заботило другое: «А не мертвец ли передо мной?»

Женя хотела заговорить, но язык не слушался ее. Силы были на исходе. Она хотела узнать, кто перед ней, но незнакомка не торопилась начинать разговор и представляться. Она застыла, словно восковая фигура в музее мадам Тюссо.

– Простите, – наконец вымолвила Женя, собравшись с силами. – Простите... Кто вы?

Она могла спросить все что угодно: где она находится, как отсюда можно выбраться и, в конце концов, нет ли у незнакомки воды. Но задала лишь один вопрос: «Кто вы?» Казалось, нет в мире ничего важнее ответа на него.

Женщина медленно повернула голову. При этом ее корпус не шелохнулся.

– Кто вы? – снова спросила Женя на последнем издыхании. Голова стала кружиться сильнее прежнего, в животе неприятно забулькало. Видимо, она получила солнечный удар, так как ее начинало подташнивать.

Наконец незнакомка развернулась всем телом и отступила вбок, дав Жене посмотреть на то, что закрывала собой. Все это время она глядела на картину, изображавшую два сюрреалистичных глаза: один из них принадлежал женщине, а второй – мужчине. В каждом глазу находилось по две радужки.

– Ой. – Женя почувствовала, что ее сейчас вырвет.

Когда она увидела картину, ее будто обдало холодом. Скачок температуры заставил кожу покрыться омерзительными мурашками. И тут Женя заметила, что незнакомка медленно коснулась вуали, а затем начала так же неторопливо поднимать ее, открывая лицо. Женя сощурилась. Вокруг нее все плыло, но она пыталась собраться и сфокусироваться, ведь понимала: то, что ей показывают, нужно увидеть.

Гортанный вопль сотряс пустыню, когда незнакомка показала свое лицо. Женя кричала так, как никогда прежде. Вся жизнь разом промелькнула у нее перед взором, как в момент прощания с земным существованием. Перед ней стояла не женщина. И не мужчина. Человек, не имеющий пола. Как и на картине, лицо сочетало черты обоих полов. Но напугало Женю не это – радужки глаз человека были идентичны тому, что она ранее уже видела на картине. Сюрреалистичная двойственность. Нереальность реального.

Человек открыл только глаза – он намеренно не развязал ткань на лице, продолжая прятать рот и нос. От этого он еще сильнее походил на картину. Ожившую картину.

Незнакомец сперва молчал, а затем протянул к Жене руки, испачканные в масляной краске и крови. Безупречные, изящные. Но тоже странные...

Женя же не могла перестать кричать. В голове вдруг промелькнула мысль, что это существо пришло убить ее. Не зря же она увидела кровь.

Именно из-за собственного крика Женя проснулась и поняла, что находится не в воображаемой пустыне, а в петербургской парадной. Когда она распахнула глаза, над ней склонилась шокированная Полина с тремя гвоздиками в руках. Она явно не понимала, что делать.

И только когда Женя немного успокоилась, в голове мелькнула мысль: «Нечто из сна было моего возраста. Такие нежные руки не могут принадлежать старцу».

Она зажмурилась. Страх вновь сковал стальными цепями. Казалось, чудовище с кровавыми руками вот-вот покинет ее сон и станет реальностью.

10

– И вот он предложил прогуляться по набережной – в такую-то сырость. Подарил мне три гвоздики с напыщенным видом, стал рассказывать о своей работе. Самое нелепое, я так и не поняла, кем он работает, – тараторила Полина, наливая в прозрачную вазу воду из-под крана.

Из приоткрытого кухонного окна доносился шелест мокрой листвы. Пахло сырой землей. Дождь наконец-то перестал моросить. Серый, пасмурный день подходил к концу.

Пока Полина рассказывала о провальном свидании, Женя пила крепкий кофе без молока и сахара и прокручивала в воспоминаниях страшный сон. Он остался в ее подсознании подобно черной кляксе на белых обоях: ничто не могло его стереть. Сюрреалистичные глаза, двуполое лицо, окровавленные руки и ощущение, что все происходящее – реальность. Женя поморщилась.

– Во время переписки говорил, что занимается организацией выставок. Ну, знаешь, современное искусство, все такое. А на деле? В нем искусства столько же, сколько во мне знаний по физике и химии. То есть меньше пяти процентов. На фото казался очень симпатичным, интересным, но встретились, и все... Я будто с пнем гуляла, иначе не скажешь. Еще машину свою припарковал в каком-то захолустье, чтобы не платить за парковку. До театра бежали. Я была так зла, но от негодования даже слова вымолвить не смогла.

Полина поставила вазу на стол и опустила в воду три несчастные гвоздики.

– Он подарил мне их без упаковки.

– Ну, – Женя оценила «букет», – хотя бы не две.

Полина скорчила рожицу и звонко рассмеялась. Женя заметила, что противоположный пол так сильно веселил Полину, что при каждом удобном случае она не упускала возможности сложиться пополам из-за мужской глупости или намека на нее.

– Больше не будешь общаться с ним? – спросила Женя, отхлебнув еще немного кофе. На самом деле она уже не хотела его пить – ее ощутимо подташнивало, – но Полина так эмоционально рассказывала о новом знакомом, что не хотелось лишать ее удовольствия хоть с кем-то разделить пережитые потрясения.

– Не буду. Я уже не в том возрасте, чтобы влюбляться в тех, кто ведет себя пафосно и загадочно, при этом ничего из себя не представляя. Разговоры – пустой звук. Действия – прочный фундамент. Если мужчина ради тебя горы сворачивает, а не только готов свернуть, хватай его под мышку и беги куда глаза глядят. Запомни, Женёк, в мире полно пустословов. И они не достойны ни одной твоей минуты, ни одного твоего волоска, ни одной слезинки.

Полина замолчала и несколько минут рассматривала цветы. Вдруг уголки ее губ опустились, взгляд потух, а рука потянулась к сумочке. Она достала пачку, вытащила тонкую белую сигарету, зажала между губ и прикурила от красной зажигалки, которая все это время валялась на кухонном столе. В носу у Жени защекотало – она не привыкла к табачному дыму.

– Только действия, Женёк, только действия, – еще раз повторила Полина и с отчаянием ухмыльнулась. Девушка сложила губы трубочкой и выпустила дым.

Женя ничего не сказала. Она лишь в очередной раз сделала глоток кофе и поняла, что еще чуть-чуть – и упадет на кухне замертво.

– Можно я пойду спать? Не очень хорошо себя чувствую. К тому же завтра я хотела съездить в Академию, надо выспаться.

– О, конечно! – вынырнув из своих размышлений, неожиданно воскликнула Полина. – Пошли в комнату твоей сестры. Я тебе уже постелила.

Когда они прошли в темную комнату Киры (плотные шторы не пропускали и толику питерских белых ночей), Женя сжалась от страха – ей ни с того ни с сего показалось, что за ней кто-то наблюдает. Будто они с Полиной вошли не в безлюдное помещение, а в то, где уже кто-то был. Однако, когда хозяйка квартиры включила свет, комната оказалась пустой. Женя хотела было облегченно выдохнуть, но тяжесть, образовавшаяся в солнечном сплетении, не дала этого сделать.

– Располагайся, чувствуй себя как дома, – сказала Полина. – Кстати, ты мне утром ничего не говорила про Академию. Хочешь на выставку или...

– Сейчас не хочу об этом. Позже.

Полина понимающе кивнула.

Комната была прямоугольной и небольшой. С дверным проемом соседствовал полутораметровый шкаф до потолка, по левую сторону от него, у другой стены, стоял раскладной маленький диванчик. Он был разложен. Полина постелила белое белье.

«Как интересно тут пахнет». – Женя слегка прищурилась, непонимающе разглядывая помещение.

Около окна, которое тянулось от одного конца комнаты до другого, стоял кофейный столик со стопкой книг по психологии, что было очень странно: сестра никогда не интересовалась внутренним миром других людей. Широкий подоконник Кира явно использовала вместо стола: он был усыпан ручками, блокнотами, какими-то листочками и документами. Рядом находился чемоданчик с косметикой и украшениями, а также стакан с кистями. В углу были свалены тюбики и баночки с красками...

Справа у окна стоял мольберт, занавешенный черной непроницаемой тканью. Когда взгляд Жени зацепился за него, ее будто ударило током. Но из-за мимолетности ощущения она тут же решила, что ей показалось и никакого «электрического укола» не было. Хотя вместе с этим в голове пролетела мысль: «Нашла».

Что нашла? Женя пару раз сильно зажмурилась. И будто бы все позабыла. И ток, и мысль.

В аккурат напротив мольберта, у другой стены комнаты, стояло ростовое зеркало. Оно соседствовало с диванчиком. Женя сразу не заметила его, потому что первым делом обратила внимание на захламленный подоконник. Зеркало же было простое, без изысков, но очень внушительное. Женя улыбнулась. Кира всегда мечтала о таком.

– Вот вырасту и куплю зеркало во весь рост! И буду пылинки с него сдувать! – в подростковом возрасте сказала она маме, когда та сообщила, что им некуда ставить «высоченные зеркала».

– Располагайся. И спокойной ночи, – пожелала Полина, когда Женя закончила осматривать помещение.

– Спасибо. И тебе.

Когда Полина уже вышла в коридор и хотела закрыть за собой дверь, Женя вдруг остановила ее вопросом:

– Если бы тот парень со свидания понравился тебе, ты бы не пришла ночевать?

Полина снова приоткрыла дверь и просунула голову в узкий проем.

– Пришла бы. Ты ведь не успела вернуться до моего ухода. Скорее всего, торопилась, но так сложились обстоятельства.

Женя улыбнулась.

– Спи спокойно. – Полина вновь закрыла дверь.

Когда Женя осталась одна, она не знала, с чего начать распаковку, – крутилась около чемодана и рюкзака не меньше десяти минут. В итоге достала лишь пижаму и косметичку. Обустраиваться в комнате Киры без ее разрешения не хотелось. Она хорошо помнила, как несколько лет назад из-за приезда гостей ей пришлось остаться на ночь у сестры. Когда та узнала об этом, то сильно взбесилась: кричала, что не хочет «дышать одним воздухом с этой еще и ночью». Женя даже не поняла, что случилось, но уяснила на всю жизнь – Кира не любит, когда кто-то без разрешения врывается в ее пространство.

Переодевшись, Женя аккуратно легла на расправленный диван и накрылась одеялом. Пружины тихо скрипнули. Женя уставилась в темный потолок, ощущая кончиками пальцев холод простыни и пододеяльника. Спертый сырой воздух начал приносить дискомфорт.

Снова скрипнул диван, и Женя, опустив ноги на паркет, вылезла из-под одеяла и подошла к окну, чтобы проветрить помещение. Она аккуратно отодвинула стакан с кистями, убрала на пол шкатулки с бижутерией и косметикой и приоткрыла одну створку.

Стоило ей сделать это, как в комнату ворвался свежий летний ветерок. Он нежно поцеловал Женю в щеку, и она сощурилась от удовольствия. С карнизов крыш падали редкие капли прошедшего дождя, вдалеке шумели проезжающие машины. Так она простояла не меньше пяти минут, разглядывая желтые окна соседних домов. Женя не переставала удивляться количеству жилых построек. В Камске было не так... Вместо многоэтажек – мрачные пятиэтажки, которые строили на большом расстоянии друг от друга, отчего создавалось впечатление, что один кусок земли – это голова лысеющего человека. И дома́ – его последние волосы. А тут, в Питере, везде «роскошные шевелюры». Яблоку негде упасть. Отчего-то Жене это сильно нравилось, хотя она точно знала, что многие петербуржцы, живущие, к примеру, в Девяткино, высмеяли бы ее предпочтения.

Женя улыбнулась, еще раз подумав о «шевелюре города». Ей часто говорили, что ее ассоциации какие-то странноватые. Что ж, возможно, так и было, но ее это мало заботило. Она, наоборот, считала, что, как творческая личность, должна нестандартно мыслить. Хотя словосочетание «творческая личность» жутко раздражало. Но другого она пока не придумала. Женя была уверена: чтобы создавать уникальные вещи, нужно рождать уникальное в себе. И какая разница, если твое «уникальное» вместе с тем чуточку безумное или глупое? Оно есть внутри, и это главное. А остальные пусть говорят что угодно.

Когда Женя закрыла окно, оставив щелочку для проветривания, и хотела было вернуться в постель, она снова взглянула на занавешенную картину. Еще утром Женя жадно сбросила бы с холста черную ткань, чтобы увидеть полотно, но сейчас, в густой темноте, ей не хотелось этого делать. Она решила, что познакомится с очередным творчеством сестры чуть позже. Ей уже хватило бреда, который настиг ее во сне на лестничной клетке. Теперь Женя боялась, что сойдет с ума, если увидит еще хоть что-то иррациональное.

А еще ей не хотелось спать в полной темноте. Она чувствовала себя неуютно, когда ее окружали черные стены. Поэтому Женя немного приоткрыла шторы, дабы пропустить уличный свет. С ним ей было спокойнее.

Устроившись поудобнее на диване, она уснула почти мгновенно. Теперь ничего не душило. И пусть внутри все еще ворочалась тревога, она не помешала отправиться в царство снов.

Женя крепко спала, когда стакан с кисточками, который она отодвинула, упал на пол и разбился. Кисточки разлетелись в стороны, а от холста к шторам промелькнула тень – силуэт человека. Черное пятно обогнуло комнату и приблизилось к кровати. Оно не шевелилось и из-за полоски уличного света сильно выделялось на фоне светлых стен. Женя поморщилась и перевернулась со спины на бок. Ее тело дрожало. Тень нависала над девушкой – будто кто-то пролил крепкий кофе на белую простыню. Женя снова легла лицом к потолку. Ее лоб покрылся испариной, капелька пота скатилась по виску и пропала в ухе.

– М-м-м, – простонала Женя, неосознанно прижав правую руку к груди. Девушка опять задыхалась.

Тем временем тень все еще нависала над ней, будто изучая. Веки Жени задрожали, губы разомкнулись. Теперь она начала метаться по кровати, будто хотела проснуться и не могла. Пот катился градом, футболка прилипла к телу.

– А-А-А! – прокричала Женя, распахнув глаза, полные ужаса.

Тень вернулась к мольберту. Холст под черной вуалью был ее обителью.

Женя глубоко дышала, щеки стали мокрыми от слез. Прижав ладони ко рту, она тихо плакала.

11

Когда Женя проснулась, на улице светило солнце. Его лучи проскальзывали в помещение через тонкую щель между плотными шторами.

Спустив ноги с постели, Женя тяжело вздохнула – голова трещала, как после вечеринки с литрами алкоголя. Настенные часы, висевшие около шкафа, показывали без двенадцати минут одиннадцать.

События прошлой ночи плохо отпечатались в сознании. Глядя на босые ноги, она вспомнила только удушливую жару пустыни и сюрреалистичные глаза, приснившиеся ей уже во второй раз. Все та же фигура в черном пыталась ей что-то сказать, коснуться. Странное существо без голоса хотело поведать свою историю через внимательные, выразительные, глубокие, но устрашающие глаза. Глаза, в которых плескались ужас, страх и боль. Такая боль, что и словами выразить невозможно.

– Полина, – вздохнула Женя, вспомнив, с какой тревогой минувшей ночью ее новая подруга распахнула дверь в комнату. Она резко метнулась к дивану, на котором Женя, сжавшись в комок, плакала и причитала, что не может выбраться из своего сна.

– У тебя был сонный паралич, все в порядке, такое случается.

– Я видела двуполое чудовище. – Слезы градом катились по пылающим от жары и истерики щекам. Тело колотило от страха.

– Это. Сонный. Паралич, – настойчиво повторила Полина, присела на диван рядом с Женей и крепко ее обняла. При этом она не моргая глядела на мольберт.

Жене ночью не было дела до взволнованного состояния Полины. Но все же краем сознания она заметила, что черная ткань, прятавшая картину, висит не так, как раньше, – один уголок холста был виден, будто кто-то лишь наспех накрыл его.

Сейчас, окончательно проснувшись, Женя сразу метнула взгляд в сторону окна. Старинного мольберта на прежнем месте не оказалось: видимо, Полина унесла его вместе с холстом. Зато кисточки и осколки от разбитого стакана так и валялись на паркете.

Женя медленно подошла к окну, стараясь не наступить на осколки. Но кристаллики все равно впились ей в ступни, неприятно покалывая и щекоча кожу. Девушка даже не поморщилась. Она нагнулась и начала рассматривать кисточки. Женя с детства любила знакомиться с рабочими инструментами сестры. Художественные принадлежности Киры всегда казались Жене изысканнее и интереснее, чем у большинства преподавателей в школе, хотя были намного дешевле. Вот и сейчас, изучая их, Женя поймала себя на мысли, что сестра не утратила любовь к хорошим разноплановым материалам, и на полу валялись толстые и тонкие кисти: для штриховки, для линий, трафаретные, контурные, круглые; с ворсом белки, барсука и козы; с черными лакированными ручками, с деревянными.

Но одна кисточка на фоне десятка других сильно выделялась – была намного старее. Женя с осторожностью ювелира прикоснулась к тонкой и длинной тростниковой палочке с необычным ворсом: жестким, неподатливым, ранящим. Приглядевшись, она заметила, что ручка кисточки изрезана знаками и символами, похожими на египетские иероглифы. Глаз, крест с петлей на конце, жук и еще много всего непонятного... Женя медленно коснулась каждого высеченного символа.

– Откуда это у Киры? – со скепсисом прошептала она. Кисточка была не просто старой, а древней, будто найденной во время раскопок.

От мысли о том, что находка – вещь из прошлого, у Жени участилось сердцебиение и слегка вспотели ладони. Она в жизни не держала ничего подобного!

– Нет, это не может быть настоящей египетской кисточкой. Ей неоткуда тут взяться...

В этот момент перед глазами всплыл мольберт, спрятанный под черной тканью. И если вчера Жене не особо хотелось видеть, какая картина таится за ней, то сейчас желание увидеть холст вцепилось в горло мертвой хваткой.

Сидя на корточках, Женя оглядела комнату, пытаясь представить, куда Полина могла убрать злополучную картину. Если, конечно, она не утащила ее к себе, то могла засунуть в шкаф, размеры которого как раз подходили. Обрадованная этой мыслью, Женя направилась к шкафу и ойкнула – оставшиеся в ступне мелкие осколки впились в кожу сильнее. Игнорируя боль, она открывала высокие дверцы с настороженностью: как обычно это делали герои в фильмах ужасов. Но из шкафа никто не выпрыгнул. И картины там тоже не оказалось. Только одежда.

– Да зачем она ее спрятала? – вздохнула Женя, отодвигая юбки, платья и рубашки сестры. Все вещи в гардеробе были либо черные, либо темных оттенков. Никаких ярких цветов. Женя не придала этому значения, хотя в прошлом сестра любила одеваться в светлые наряды.

Сейчас же Женю волновала картина, а не одежда. Любопытство не давало покоя. Хотелось поскорее выяснить, почему Полина спрятала эту работу.

«Что же изображено на холсте?!»

Когда она вышла в коридор, ее встретила тишина. В квартире никого не оказалось. На кухне тихо шумел холодильник, на сушилке недалеко от входной двери было развешано недавно постиранное белье. Пахло порошком и лавандовым кондиционером. Женя подошла к комнате Полины и, взявшись за ручку, слегка толкнула дверь, но та не поддалась. Заперто.

– Да что ж такое-то, – вздохнула она, повторяя попытку на всякий случай. Чуда не произошло.

Теперь Женю сжигало не просто любопытство. Началась игра против системы. Все еще помня, с какими тревогой и ужасом Полина глядела на картину после ее ночного кошмара, Женя решила: во что бы то ни стало она увидит этот холст!

Она быстрым шагом направилась на кухню, чтобы найти какую-нибудь скрепку. Тот факт, что раньше она никогда не вскрывала ими замки и видела подобное только в кино и сериалах, совсем не смущал.

Дома мама всегда хранила скрепки в ящике стола, поэтому Женя по привычке пошла искать «средства для вскрытия» именно там. Найдя необходимое, она вернулась к двери и безуспешно попыталась вскрыть замок. Ничего не вышло ни после первой попытки, ни после десятой.

– Да чтоб тебя! – выругалась Женя, вспоминая про Академию, – был последний день приема конкурсных работ. – Ладно, сейчас быстро съезжу и вернусь.

Надев голубые джинсы, ярко-желтую футболку и серьги со звездочками, Женя вышла из квартиры и закрыла ее на ключ, который ей оставила Полина. Из-за вчерашнего дождя и повысившейся температуры было влажно, поэтому волосы Женя собрала в высокий хвост – так они ей почти не мешали.

Но пока Женя спускалась на улицу, внутри ворочалось любопытство. Хотелось как можно скорее оказаться в комнате Полины. Ее тянуло туда с такой силой, будто внутри маленького помещения находился магнит с северным полюсом, а Женя была южным. И они притягивались друг к другу с космической мощью.

12

Пока Женя стояла перед пешеходным переходом напротив Академии художеств в ожидании зеленого сигнала светофора, ей казалось, что еще немного – и она лишится чувств. Руки слегка вспотели, грудную клетку разрывало от переполняющих эмоций. Женя не верила, что в реальности стоит перед зданием, которое снилось ей ровно с того самого момента, когда она решила стать профессиональным художником. Она хотела учиться только здесь и нигде больше. Как и Кира.

Перейдя дорогу, Женя подошла к массивным дверям Академии и набрала в легкие как можно больше воздуха. Пахло летом, шумели машины, гуляли петербуржцы и туристы. Вокруг кипела жизнь. Повернувшись к Неве, девушка улыбнулась, а в ее глазах заблестели слезы. Она не могла поверить, что стоит там, куда ступала нога великих русских живописцев.

Здание, на куполе которого восседала древнеримская богиня мудрости и искусств Минерва, напоминало не учебное заведение, а дворец. Женя не видела места прекраснее для изучения живописи. Здесь все дышало творчеством.

А стоило только взглянуть на Неву, посмотреть на статуи знаменитых египетских сфинксов с лицом фараона Аменхотепа III, которые восседали на Университетской набережной, как душа и вовсе содрогалась от величия места.

Сфинксы напоминали Жене стражников искусства. И не зря, ведь именно во времена правления Аменхотепа III в полную силу расцвело строительство. Здания украшали рисунками, а самого фараона называли покровителем искусств.

Университетскую набережную статуи украсили в тысяча восемьсот тридцать четвертом году. С тех пор сфинксов чествовали в стихах и песнях, их рисовали со всевозможных ракурсов и фотографировали каждую выемку. Они попадали в кадры фильмов... Жене захотелось подойти к каменным животным и загадать желание – как это делали многие туристы. Но она решила вернуться сюда чуть позже, после сдачи работы.

Зайдя в Академию, Женя огляделась. Справа от нее была книжная лавка. Холл оказался очень просторным. Прямо – зал скульптур, а по бокам находились две закругленные лестницы. Возле одной из них – табличка: «Вход в музей. Касса на втором этаже».

Поднимаясь, Женя не переставала восхищаться увиденным. Решив, что не стоит привлекать к себе много внимания и глазеть на все так, будто впервые видит расписной потолок, высокие колонны и невероятной красоты скульптуры, она шагала быстро и решительно. Будто это не первое ее посещение Академии и даже не второе. Тем более – не последнее.

«Может быть, и я когда-нибудь поступлю сюда», – думала Женя, хотя верилось в это с трудом. После отказа в ней что-то сломалось. Она решила, что недостойна носить звание студента Академии художеств. Более того – она и вовсе уверилась, что таланта в ней «минус ноль». И тот факт, что в ее руках сейчас была картина, прошедшая жесткий отбор, нисколько не добавлял уверенности.

«Мне просто повезло, – думала Женя, заполняя бумажки о приеме картины. – Случайное стечение обстоятельств...»

– Как ваша фамилия, вы говорите? – спросила у Жени девушка, которая забрала у нее холст. На вид ей было не больше двадцати пяти.

«Интересно, она аспирантка, как и Кира? Может, они одногруппницы?»

– Кац.

– О, знакомая фамилия, – задумчиво протянула та. При этом между ее бровями пролегла складка.

– Моя сестра тут учится, – улыбнулась Женя, проигнорировав смену настроения у сотрудницы Академии. – В аспирантуре.

– Да, я тоже. Возможно, даже знаю, о какой Кац вы сейчас говорите, только вот она...

Девушка замолчала.

– Что?

– Вы заполнили документы? – вдруг перескочив на другую тему, спросила девушка. Женя даже смутилась.

– Я... да. Все готово.

– Замечательно. Мы с вами свяжемся. До свидания.

Когда Женя вышла из кабинета, ей показалось, что ее выпроводили.

«Странно, нормально же вначале общались. Такая приветливая девушка была, а потом как подменили. Может, с Кирой не ладит?»

Женя вздохнула. Она и так знала, что даже среди художников есть сомнительные личности, но столкнуться с ними в Академии – радости мало. Поэтому, чтобы сгладить неприятное впечатление и отпраздновать начало большого пути – все-таки работа сдана! – она решила посетить местные выставки.

Женя долго ходила по музейным залам – разглядывала каждую картину, прислушиваясь к ощущениям от увиденного. Тут были представлены работы студентов прошлого и настоящего. Знакомясь с каждой из них, Женя надеялась найти нового друга. К сожалению, ей понравились только несколько полотен, да и то не так чтобы очень.

Вскоре осталась только одна экспозиция, посвященная лучшим студентам Академии. Идти не хотелось. Мысль о том, что и она могла выставляться там, доводила до тошнотворной апатии. Но все же Женя взяла себя в руки и переступила злополучный порог.

Заходя в зал, Женя полагала, что проведет за просмотром минут десять и не более. Однако, мельком изучив холсты выпускников, она по-настоящему зависла у рисунков первокурсников. Ее бросало то в жар, то в холод. Она критиковала, мысленно плевалась ядом, хотя понимала – хороши! Очень хороши!

«Мазки скучные, объема нет, сюжет избитый, никакой новизны, – несвойственные для Жени мысли вихрем проносились в голове. Раньше она никогда не испытывала такого гнева по отношению к другим. Да, злилась, что ее не приняли в Академию, но не до такой степени. Сейчас же ей хотелось рвать и метать. – Это мои работы заслуживают висеть здесь!»

Казалось, имена первокурсников ранят не хуже остро заточенной сабли. Будто именно они были виноваты в том, что ее картина не понравилась приемной комиссии и преподавателям.

Вскоре Женя уже дышала через плотно стиснутые зубы. Во рту пересохло. Зависть, злость и ненависть кипели внутри.

Горло словно стянула тугая проволока с шипами. Не выдержав, Женя выбежала из зала.

Оказавшись в холле второго этажа и трясущимися руками достав бутылку воды, она с жадностью осушила ее. Жить вмиг стало легче. Только вот возвращаться в общество полотен первокурсников совсем не хотелось.

Женя спустилась на первый этаж, и ее привлекла книжная лавка, которая располагалась около входной двери. Это был совсем небольшой закуток с литературой, посвященной искусству. Также там продавали картины студентов и преподавателей Академии – большие холсты прислонились к стенам и книжным полкам, маленькие ютились в прозрачных пластмассовых коробках.

– Если будут вопросы, спрашивайте, – улыбнулась продавщица, когда Женя начала рассматривать ассортимент.

– Хорошо, спасибо.

Книги здесь были необычные. Женя никогда не видела таких в магазинах. Ценники так вообще кусались – даже маленькая брошюра, посвященная работе со светом, стоила почти две тысячи.

«Здесь учатся миллионеры?» – ухмыльнулась про себя Женя.

Из-за неадекватных цен книги быстро наскучили, поэтому она решила познакомиться с небольшими картинами, выставленными на продажу. Те, как открытки, хранились в контейнере одна за другой.

«Уж они-то, я надеюсь, не будут стоить как моя почка».

Вскоре ее привлек осенний пейзаж: березы с золотой листвой в солнечный день. Ветви деревьев на картине слегка наклонились к земле, видимо из-за ветра. Выглядело все это уютно. Перевернув холст обратной стороной, Женя даже поперхнулась.

«Восемь тысяч?! И стоит в каком-то непримечательном контейнере?! Стоп... Работа второкурсника?!»

Ко второму прозрачному боксу подошел другой посетитель магазина – молодой человек в одежде на два размера больше, чем было необходимо. Он начал пальцем одной руки просматривать холсты. Медленно и очень методично.

– Вот это жуть, – вскоре подал голос парень. – Никогда такого не пойму.

Поскольку Женя стояла рядом с ним, сразу повернулась, чтобы посмотреть – кого это он так критикует. Внутри даже зародился червячок надежды: «А не позубоскалить ли нам вместе?» У нее было действительно отвратительное настроение после выставки первокурсников.

Женя без стеснения придвинулась к незнакомцу и, взглянув на холст в его руках, прищурилась. Художник изобразил городскую улицу с гигантскими жуками вместо людей. Жуки сидели на лавочке, держались за лапки и обнимались; жуки смеялись и вели на поводке... нет, не собаку, а человека!

Женя сглотнула подступивший к горлу комок. Видеть подобное было неприятно вдвойне. Во-первых, жуки казались омерзительно-склизкими, а во-вторых, нарисовано – фантастически.

– Что вы об этом думаете? – спросил парень. Он, как и Женя, видимо, надеялся найти компаньона по критике.

– Это... непривычно, – вздохнула она, не в силах оторвать взгляд от холста. Что-то знакомое проступало в мазках.

– Да жуть и все. Из этой, – молодой человек перевернул холст, чтобы узнать имя художника, – Киры Кац ничего не выйдет. Бред какой-то.

– К-кира К-кац? – Женя бесцеремонно выхватила холст из его рук.

«Жуки», Кира Кац, 2020 год

1 курс, факультет живописи, бакалавр

1 000 руб.

– Первый курс? Двадцатый год? – выдохнула Женя. – Не может быть!

Она перевела взгляд на собеседника.

– Тут какая-то ошибка. Кира Кац не учится на первом курсе бакалавриата. Она аспирант...

– Оу, вы знаете этого автора? – Покупатель приподнял бровь и кивнул в сторону «Жуков». – Ничего личного, конечно, но работа так себе.

– Ага, приму к сведению, – буркнула Женя, опустила холст обратно в контейнер и сделала вид, что задумалась, продолжая наблюдать за тем, что происходило вокруг.

Молодой человек пожал плечами и принялся снова перебирать картины. Примерно через несколько минут он нашел то, что ему понравилось, и отправился к кассе.

– С вас три тысячи. – Продавщица набрала нужную сумму на POS-терминале.

Когда покупатель ушел, Женя взяла картину Киры и тоже подошла к продавщице.

– Выбрали что-нибудь? – вежливо спросила та.

– Я... – Женя перевела взгляд на холст. – Нет, я просто хочу сообщить об ошибке.

– Какой ошибке? – Женщина продолжала улыбаться, но уже слегка натянуто.

– У вас неверно подписана картина аспиранта. Вот, должен быть «аспирант», а не «бакалавр». И еще... еще не «первый курс», а...

– Это исключено, – перебила сотрудница книжного. – Там все верно.

– Нет, я знаю, что художница учится в аспирантуре.

– Значит, там старая работа студента. Когда он был бакалавром.

– Но подписано этим учебным годом.

– Девушка, я уже сказала – с нашей стороны ошибки быть не может. Только если вы напутали.

– Вы можете позвать кого-нибудь из администрации, чтобы решить этот вопрос? – еще больше осмелела Женя.

– Извините, но с чего мне отрывать людей от работы? Я уже сказала – с нашей стороны ошибок нет. Это исключено.

– Я настаиваю. Речь идет о картине моей сестры. Я знаю, что она аспирант, но ее картина... Вы вводите покупателей в заблуждение!

– Хорошо, – вздохнула продавщица. Стоило Жене сказать о том, что картина принадлежит ее сестре, в глазах сотрудницы промелькнуло сомнение в собственной правоте. – Сейчас позову человека, который сможет вам помочь.

Она неохотно подняла трубку, сверилась в компьютере с необходимым номером и набрала его. Вскоре женщина объяснила некой Светлане Петровне всю ситуацию, а затем попросила Женю немного подождать.

Спустя почти двадцать минут Светлана Петровна подошла к Жене, и та еще раз объяснила, в чем ошибалась Академия.

– Давайте посмотрим. Покажите мне картину. – Сотрудница книжного держала в правой руке электронный планшет. – Сейчас мы быстро проверим. У нас все хранится в электронном виде.

– Вот она. – Женя протянула холст. – Спасибо большое, что согласились помочь.

– Минуту, долго грузится. Очень объемные внутренние документы, – с нарочитой приветливостью сказала Светлана Петровна. – О, нашлась ваша Кира.

Женщина двумя пальцами увеличила картинку на планшете.

– Никакой ошибки нет, все верно. Кира Кац нарисовала эту работу в прошлом году, в 2020, спустя несколько месяцев после поступления на бакалавриат.

– Не может быть.

– Это ваша сестра? – Светлана Петровна показала фотографию Киры.

– Моя, – подтвердила Женя, хотя на снимке Кира весьма отдаленно напоминала ту девушку, которую она знала. Бездушный взгляд исподлобья вызывал мурашки. Ухмылка вместо улыбки – тоску. Раньше сестра так не выглядела. Еще и эта картина «Жуки»...

– Да, это работа Кац. Ян Матвеевич – молодой, очень перспективный профессор – признал ее одной из лучших на потоке.

– Я... прошу прощения. Напутала... видимо... не знала... как же так...

Женя сделала два шага назад, потерла горло – ее будто кто-то снова начал душить. Кира шесть лет говорила, что учится в Академии, а на деле...

«А что она вообще делала все это время и почему поступила именно год назад?»

– Еще раз... Я извиняюсь, что побеспокоила вас.

– Ничего страшного, бывает. – Светлана Петровна расплылась в улыбке. На этот раз более добродушной. – Это все, что вы хотели узнать?

– Да, спасибо...

– Тогда до свидания.

– До свидания.

Женя развернулась и быстро пошла прочь.

Когда Женя скрылась из виду, продавец спросила:

– Все уладили?

– Да. – Светлана Петровна улыбнулась и хотела было выключить планшет, как кое-что заметила в карточке студентки Кац. – Ой, только одного не сказала. Хотя, может, девочка знала про это. Но... судя по всему, вряд ли...

– Что такое?

– Киру Кац отчислили в начале этого года, после зимней сессии. Она больше не студентка Академии.

Женя медленно в замешательстве вышла из Академии художеств.

«Кира нам врала?.. Да что с ней вообще происходит?»

Оказавшись на улице, Женя потерла виски́, словно желая таким образом утрясти полученную информацию. Она нахмурилась. Тело налилось свинцом, а вместе с ним, казалось, застыли и мысли.

Будто в вакууме, Женя перешла улицу и направилась в сторону сфинксов, как и планировала ранее. Только сейчас она уже не хотела загадывать желания около каменных животных, просить их о чем-то. Просто решила постоять. Подумать. Проанализировать все, что за последние дни узнала о своей сестре.

– Невероятные скульптуры, не правда ли? – ее размышления прервал прозвучавший позади незнакомый мужской голос.

Женя оглянулась и тут же внутренне сжалась. Ее взгляд остановился на глубоком шраме, который вертикально делил правую щеку незнакомца. Шрам тянулся от кончика рта почти до глаза.

На вид мужчине было лет тридцать или меньше (а то и все двадцать пять). Но, несмотря на молодой возраст, его взгляд казался старческим. Будто обладатель зеленых глаз недавно отметил семидесятилетие или даже восьмидесятилетие. И глядел незнакомец на Женю так, будто знал о ней абсолютно все: где и когда она родилась, что любит, какие книги читает, о чем думает перед сном и какие мечты наполняют ее сердце.

– Д-да, – переведя взгляд с мужчины на сфинксов, слегка дрогнувшим голосом подтвердила Женя. Она еще даже не успела их толком разглядеть. Было не до этого.

– Вы студентка Академии? – Он не моргая изучал Женю, которая старалась не замечать пристального взгляда незнакомца.

– Нет... я просто... гуляю. – Женя рукой обвела улицу.

Мысли путались хуже прежнего. Если раньше она не могла сконцентрироваться из-за сестры, то сейчас – из-за бледного шрама, который мерзко двигался каждый раз, когда незнакомец начинал говорить.

«Такой красивый мужчина, но этот рубец...»

Незнакомец и правда был красив. Высокий рост добавлял ему элегантности, в меру худощавое телосложение могло бы сыграть на руку, будь мужчина моделью. От него веяло уверенностью и чем-то, что неосознанно напугало Женю даже больше внешних недостатков, – мужчина будто знал про эту жизнь то, что никому и никогда не дано было постичь; словно ни одной душе не предназначалось знание, которым обладал Он.

Женя вздрогнула.

– Ясно, – ехидно улыбнулся мужчина. – А что вы знаете об этих сфинксах?

– Лишь несколько фактов. Я не особо интересуюсь Египтом.

– А зря. Вам как художнику нужно черпать вдохновение отовсюду. В том числе из Египта.

Женя непонимающе уставилась на мужчину.

– Откуда вы знаете, что я художник?

– Просто предположил, ничего личного. – Незнакомец добродушно улыбнулся и поднял руки, будто бы говоря: «Я не виновен, ничего не знаю, все совпадения случайны». – Что? Угадал?! Какая прелесть!

«Вот только бредовых разговоров мне сейчас не хватало!» – переключившись с сестры на новую проблему, с раздражением подумала Женя и молча отошла к другому сфинксу.

Мужчина со шрамом последовал за ней. Он передвигался уверенно и плавно, как кошка. А еще в его глазах плескалось удовольствие. Будто разговор с Женей – лучшее, что приготовила для него жизнь.

– Если вы мечтаете учиться в Академии, советую изучить историю этих мифических существ. Сфинксы удивительные. И они наделены невероятной силой, поэтому их непозволительно трогать. Тем более ни в коем случае нельзя увозить из мест, где они должны находиться. Их родина – Египет. Того, кто их потревожит, настигнет проклятие... Но когда и кого это останавливало, верно? То же самое касается любых предметов, которые вывозят из Египта. И я имею в виду не сувениры. Нет. Я говорю про вещи, принадлежавшие египтянам и оказавшиеся в их гробницах...

Женя закатила глаза и скрестила руки на груди. Ее взгляд был устремлен на каменное животное с отколотой губой.

– Вы знали, что им почти три тысячи лет? Нет? Удивительно, правда?

– Да, не знала.

– Говорят, когда их откопали из песка в Фивах, на них положил глаз наш соотечественник – офицер Андрей Муравьев – и сразу написал Николаю I с вопросом, не нужны ли Российской империи подобные изыски. Император, в свою очередь, задал этот вопрос руководству Академии художеств, и те ответили положительно. Но русские опоздали, фигуры купили французы...

– Спасибо большое за информацию. Но я лучше сама ее прочитаю. Сейчас хочется просто посмотреть на сфинксов, – натянуто улыбнулась Женя, старясь не обидеть незнакомца.

– Желание хотите загадать? Хорошо, но на вашем месте я был бы осторожен. Никто не знает, через что придется пройти, чтобы оно в итоге исполнилось. Да, сфинксы приведут к цели, не сомневайтесь. Но я не ручаюсь за то, что они потребуют взамен.

– Учту.

– Так вот, я не закончил рассказ... Французы купили эти фигуры, но у них грянула революция. Страшное дело. Поэтому любители красивой жизни перепродали статуи нам. И заметьте, у фигуры, на которую вы так внимательно смотрите, нет половины рта. Знаете почему? Потому что оборвались крепкие тросы, которые должны были перетащить ее с суши на палубу. Махина затопила корабль... Не хотели они сюда ехать... не хотели... И все же в тысяча восемьсот тридцать втором году оказались в России. Вопреки всему.

Это не единственные странности, связанные со сфинксами. Янис, который их нашел и раскопал, умер при загадочных обстоятельствах. Говорю же: зря он потревожил животных. Вот, жизнью поплатился. А мог еще много чего хорошего сделать. То же касается русского офицера... Все в его семье умерли один за другим. И старые, и молодые. Целый род прервался.

– Да, интересно, – устало сказала Женя. Она решила сохранить незаинтересованный вид, хотя рассказ незнакомца ее заинтриговал.

– Что до Аменхотепа III... Любопытный фараон. Он увлекался магией, колдовством. Поэтому, если хотите загадать желание, будьте осторожны.

Мужчина задумался, а Женя уже было подумала, что это конец, но тот вдруг начал по памяти читать стихотворение.

И через кровли низких зданий,

Все озирая пред собой,

Ты видишь в сумрачном тумане

Двух древних сфинксов над Невой.

Глаза в глаза вперив, безмолвны,

Исполнены святой тоски,

Они как будто слышат волны

Иной, торжественной реки.

Для них, детей тысячелетий,

Лишь сон – виденья этих мест,

И эта твердь, и стены эти,

И твой взнесенный к небу крест.

И, видя, что багряным диском

На запад солнце склонено,

Они мечтают, как, – давно, —

В песках, над павшим обелиском,

Горело золотом оно.^[14]

– Слышала такое? – спросил незнакомец, перейдя на «ты». Женя покачала головой. Шрам на щеке мужчины зашевелился, будто живой, – незнакомец задумчиво вытянул губы. – Плохо, что ты ничего не знаешь. Ну, как вижу, общаться ты не особо хочешь. В таком случае goodbye^[15]!

Мужчина помахал рукой, еще раз взглянул на сфинксов и, что-то напевая под нос, пошел в сторону Дворцового моста.

«И что это только что было?»

Как только приставучий незнакомец ушел, Женя облегченно выдохнула. Она была наслышана, что в Питере многие люди воспринимают прохожих как своих старых друзей, поэтому не стесняются разговаривать с ними. Но Женя никак не ожидала, что встретится с одним из таких. Он вообще показался ей невменяемым.

«Еще этот жуткий шрам... Такое ощущение, что он родился с ним. Бр-р!»

Чтобы избавиться от мыслей о незнакомце, Женя перевела взгляд на каменных животных, которые теперь казались ей более живыми, чем были до появления странного типа. История придала мифическим существам форму, а еще побудила прикоснуться к монументу, на котором они стояли. Она почувствовала силу времени, исходившую от них. Энергия била ключом от тех, кто стоял неподвижно не одну сотню лет.

Когда Женя прикоснулась к неожиданно ледяному кам-ню, на котором стоял один из сфинксов, незнакомец вдали резко остановился, обернулся и прищурился. Но девушка этого не заметила – она прикрыла глаза и прошептала:

– Пожалуйста, помогите мне стать известной художницей. Я очень хочу писать работы, которые будут трогать души других людей. Прошу. Помогите.

Когда Женя открыла глаза, незнакомец приблизился к Меншиковскому дворцу. Мысленно он продолжал декламировать стих:

Глаза в глаза вперив, безмолвны,

Исполнены святой тоски,

Они как будто слышат волны

Иной, торжественной реки.

А также думал о том, что они с Женей еще обязательно встретятся. Это предопределено судьбой.

– Как же долго я тебя искал, – вздохнул мужчина и вновь обернулся, но девушки у сфинксов уже не было.

13

Женя бежала по Благовещенскому мосту на другую сторону Невы. Ее волосы играючи подхватывал питерский ветер, а в голове настойчиво звенела мысль: «Мне нужно взглянуть на картину, спрятанную под черной тканью».

Она нигде не задерживалась, поэтому уже к четырем часам была у дома Киры. Как только переступила порог, продолжила думать, как ей попасть в комнату Полины. Все остальные проблемы ушли на второй план.

– Вот же балда! – Женя хлопнула себя по лбу, заметив стойку с ключами. Небольшое деревце стояло на тумбочке возле зеркала в прихожей. На одной из веток висел небольшой ключик.

Видимо, Полина никак не думала, что Женя будет искать ключи от ее комнаты, поэтому оставила их на привычном месте.

«Но какой тогда смысл запирать дверь?»

Схватив маленький ключик, Женя отворила дверь и без всякого смущения прошла внутрь. Полина оставила балкон приоткрытым, поэтому помещение наполняли бесконечный шум машин и крик чаек.

Мольберт из комнаты Киры стоял возле кровати Полины. Холст, как и накануне, был укрыт черной тканью. Женя резко сдернула ненавистный покров и с вызовом взглянула на картину.

Стоило холсту показать личину, Женя будто онемела и оглохла одновременно. Она не дыша пристально рассматривала то, что уже не единожды видела во сне. Сюрреалистичные глаза двуполого человека.

Женю затошнило, в ушах зазвенело, голова пошла кругом. Она хотела было сглотнуть слюну, но ничего не вышло. Горло будто залили горячим воском.

Женя быстро задышала, но и это не помогло. Становилось хуже.

Прижав правую руку ко рту и не обращая внимания на препятствия, она выбежала из комнаты Полины. Рвотные позывы стиснули горло, на глаза навернулись слезы, тело задрожало, как при лихорадке.

Женя забежала в туалет. Как только она нагнулась над унитазом, из нее вышли остатки непереваренной еды, а следом желудочный сок. Ее тошнило не меньше пяти минут.

Вскоре, вконец обессилев, она села на холодный кафель. Перед глазами все плыло, тело била крупная дрожь. Женя опустила голову на ободок унитаза, чувствуя, что не сможет встать без чьей-либо помощи.

Снова затошнило. Она пару раз выплюнула кровавую слюну, смешанную со слезами и желчью. Волосы неприятно липли к влажному лицу. Нестерпимо воняло.

Ей никогда не было так плохо, как сейчас.

Позже Женя вспоминала этот случай с содроганием. Она считала его началом цепочки страшных событий, которые изменили как ее жизнь, так и жизни ее близких.

А виноват во всех мыслимых и немыслимых несчастьях был человек, скрывающийся под псевдонимом Скарабей, – автор «Дьявольских глаз».

Часть II

Художник рисует не то, что видит, а то, что чувствует.

Пабло Пикассо

Глава первая

1

– Господи! Что ты тут делаешь?! – воскликнула Полина.

Она стояла в коридоре и испуганно глядела на Женю, которая положила голову на ободок унитаза и спала. В руках Полина держала два полиэтиленовых пакета с продуктами. Недолго думая о сохранности содержимого, она уронила сумки на пол и склонилась над Женей.

– Женёк, ты чего? Да ты вся горишь!

– Мне стало плохо... – просипела Женя. – Вдруг... ни с того ни с сего...

– Давай, вставай. Так окоченеть можно.

Миниатюрная Полина помогла Жене подняться и повела ее в комнату Киры мимо своей с распахнутой настежь дверью, хотя такого быть не могло.

– И как давно ты сидела на полу в туалете?

– А сколько сейчас времени?

– Восьмой час.

Полина уложила Женю на разложенный диван.

– Пару часов.

– Что произошло? Ты отравилась? Надо срочно вызвать врача. – Полина встала с кровати и быстрым шагом направилась в коридор, где, по-видимому, оставила сумку с телефоном. Но вместо звонка в скорую Женя услышала напряженный голос. – Зачем ты заходила в мою комнату?! Ты что-то искала?

Женя подняла на нее уставший, напуганный и полный стыда взгляд.

– Они мне уже снились. Два раза. Когда я ждала тебя на лестничной клетке и этой ночью.

Они.

Голос дрожал. Руки сминали одеяло.

Вздохнув, Полина провела ладонью по лицу, а после медленно подошла к Жене. Стало ясно, что она все поняла без уточнений. Знала, кто такие они.

– Сейчас тебе нужно поспать. Завтра утром я попробую объяснить, что с тобой произошло.

– Я хочу разобраться сейчас, – заплетающимся от усталости языком ответила Женя.

– Завтра. А сейчас добрых снов. – Полина заботливо подоткнула одеяло.

Она знала, что Женю лихорадит. Как знала и то, что обычные лекарства вроде аспирина или парацетамола от этой лихорадки не спасут: дрожь и повышенную температуру вызвала не болезнь или отравление, а то, о чем человеку в здравом уме говорить не подобает.

Когда Полина вышла из комнаты и тихо закрыла за собой дверь, Женя уже спала, но ее лицо по-прежнему было мертвенно-бледным. Несмотря на внутренний жар, кровь оставалась холоднее льда.

Если бы Женя не спала, она бы обязательно отметила очередной необъяснимый дуализм.

Девушка спокойно дышала, словно прилегла отдохнуть после обычного трудового дня. А в это время в соседней комнате Полина уже прикрыла картину и, сидя на краю кровати, думала о том, как объяснить младшей сестре Киры необъяснимое.

2

Женя проснулась посреди ночи от истошных безостановочных воплей чаек. Птицы в безумии летали над домом и громко хлопали крыльями, хотя такое поведение было им совсем не свойственно. По крайней мере, днем она ничего подобного не замечала.

Поморщившись, перевернулась с одного бока на другой и попыталась закрыть руками уши. Казалось, еще чуть-чуть, и адские вопли в клочья разорвут и барабанные перепонки, и сам мозг. Даже тяжесть в теле после лихорадки не была так плоха, как творящееся за окном.

Руки, закрывавшие уши, ситуацию не спасли – птиц все равно было слышно. Тогда Женя встала с кровати и, шатаясь, побрела к окну, чтобы закрыть его.

«Уж лучше умереть от духоты, чем от воплей».

Сделав это, она вернулась в постель с единственным желанием: уснуть как можно скорее. Но неожиданно захотелось есть, желудок свело невыносимой болью. Сложившись пополам, Женя снова попыталась провалиться в сон, но ничего не вышло.

В очередной раз поднявшись, она тихо вышла из комнаты. Не включая свет, залезла в холодильник. Нашла жаркое, достала ложку и, не садясь за стол, начала есть картофель с мясом холодными прямо из кастрюли. Не разбирая вкуса и цвета. Она стояла при свете холодильника и заглатывала еду, толком не жуя ее.

«Я бы мамонта съела, если бы нашла его в холодильнике», – вдруг подумала Женя. Еда проваливалась, как в черную дыру. Женя не могла насытиться, как ни пыталась. Даже два стакана воды не помогли утолить волчий голод.

Доев порцию жаркого, она вымыла ложку под холодной струей воды и убрала ее на место. И только сейчас вспомнила об ужасе, который испытала прошедшим вечером. Ей захотелось сесть на пол и расплакаться. Но вместо этого она сильнее сомкнула губы и пошла обратно в комнату сестры, надеясь, что теперь-то, после еды, сможет забыться глубоким сном до самого утра.

Однако у ее уставшего и изнуренного организма были свои планы... Как бы Женя ни пыталась уснуть, у нее ничего не получалось. Тело ныло, прося об отдыхе, а мозг решил, что пришло время для активных дум.

Женя вспомнила о картине, которую увидела в комнате Полины. Стоило ее образу появиться в голове, как к горлу снова подступила тошнота. И пусть Полина обещала утром объяснить все странности, которые касаются холста, уже ночью Женя поняла, что должна выяснить, как эта работа оказалась у Киры. Сомнений в том, что это приобретение старшей сестры, у Жени не было. Полине такое не нужно.

В третий раз за ночь встав с кровати, Женя принялась рассматривать личные вещи Киры. Ее ничуть не смущало, что она роется в ее записях, документах.

«Что еще делать человеку, которому ничего не рассказывают, а он волнуется?»

Женя заглянула во всевозможные места, но ничего подозрительного не нашла. Обычная комната обычной девушки: кое-где валяются фантики от карамельных конфет (Кира любила их грызть, отчего часто ходила к стоматологу, чтобы залечивать образовавшиеся сколы); карандаши размером с ноготок, которые упали на пол и их так никто и не поднял; чеки и прочая мелочевка.

Начав ревизию в двадцать пять минут третьего, Женя закончила ее почти в четыре. Она обессиленно села на постель. Еще пару секунд назад думала, что утолит любопытство необычными находками, но вещи, которые ее окружали, ничем не выделялись.

Спать по-прежнему не хотелось, Женя уже начала думать о чтении, но тут вспомнила, что, когда в последний раз осматривала комнату, заметила: шкаф стоял от стены на приличном расстоянии. Был большой зазор.

Очередная волна любопытства накрыла Женю с головой. Она подошла к стене и не смогла сдержать восторженный вздох. Между стеной и задней дверцей шкафа был втиснут подозрительно большой сверток, габаритами похожий на картину. Его завернули в голубой прочный пакет, похожий на те, в которые упаковывали посылки на почте.

Когда Женя начала вытаскивать картину (а она уже не сомневалась, что это именно картина), с удивлением поняла, что перед ней и есть пакет для отправки посылок. Бледно-голубой, с наклеенными марками и слегка порванным по неосторожности уголком. Она сперва нахмурилась, а потом внутри все перевернулось, сердце заколотилось сильнее, спина покрылась мурашками.

Женя вытаскивала картину, глядя на нее сосредоточено, жутко паникуя при этом. Она чувствовала неладное, хотя предпосылок к этому не было. Только внутренний голос, подгоняемый интуицией, кричал: «Остановись, не смотри».

Если несколько минут назад она рылась в вещах сестры с маниакальной быстротой, то сейчас медленно и аккуратно доставала то, что нашла по чистой случайности. Женя до дрожи в руках боялась столкнуться лицом к лицу с правдой, о которой даже не подозревала, даже представить не могла – какова она, эта самая правда. Сердцебиение учащалось.

Когда Женя вытащила сверток полностью, тут же закрыла глаза и глухо выдохнула.

На посылке значилось:

От кого: Кац Е. А.

г. Камск, ул. Федосеевская, д. 35, кв. 7.

Кому: Кац К. А.

г. Санкт-Петербург, просп. Народного Ополчения, д. 21, кв. N.

Ее собственная посылка!..

Внутри – картина, которую Женя нарисовала в качестве портфолио для поступления в Академию художеств. Вроде ничего необычного – упаковка вскрыта. Значит, картину показывали комиссии. И все же тревожные мысли липким вьюном продолжали стискивать голову.

Женя трясущимися руками вытащила портрет сестры.

То, что она увидела на лицевой части, убило ее.

Резко перевернув холст, Женя и вовсе едва не лишилась чувств.

– Нет... нет... этого не может быть...

На обороте шариковой ручкой красивым почерком было выведено:

Зачислить.

Преподаватель: Родионов Ян Матвеевич

Женя вновь развернула холст передней частью. Опустила взгляд вниз. И во второй раз прочитала подпись к работе:

К. Кац

Год назад, когда Женя в диких воодушевлении и нетерпении закончила работу, она забыла поставить свою подпись. Кира ситуацию исправила. И исправила так, что поступила в Академию вместо младшей сестры.

Пазл начал складываться. Правда, в голове все еще витали вопросы: «Почему семь лет Кира говорила, что уже учится? Чего она хотела добиться своим враньем?» Зато отпадали другие. Теперь Женя понимала, почему сестра не приглашала ее и маму на вручение дипломов бакалавра, магистра; почему не присылала фотографии студенческой жизни. Все просто – до прошлого года никакой студенческой жизни и в помине не было.

– Нет, нет, нет...

Женя повторяла одно и то же слово несколько десятков раз, будто оно могло исправить ситуацию, отмотать время вспять, вернуть в прошлое.

Мышцы ослабли. Пошатнувшись и выпустив находку из рук, Женя попятилась к дивану. Когда она села и распахнула глаза, их защипало из-за непролитых слез. Ее снова затошнило, а руки задрожали. Время будто остановилось, мир замер. В нем существовали только Женя и написанная ею картина с подписью Киры в углу.

К горлу подступил комок горечи, а перед глазами Жени замелькали воспоминания: как она думала, что рисовать для поступления; как подбирала оттенки, кисточки; с каким воодушевлением принялась за работу; как разорвала первый эскиз и с каким наслаждением делала последний мазок.

Она рисовала портрет сестры днями и ночами, забывая о еде и воде.

Она мало гуляла, постоянно сидела в комнате и скрупулезно выводила каждую черточку на лице сестры. По памяти, не ища подсказок на многочисленных фотографиях, которые раньше распечатывала, чтобы постоянно держать на виду.

Женя помнила каждую мимическую морщинку на лице сестры, с легкостью могла воспроизвести ее задумчивый взгляд, хмурые брови, сияющую кожу и тонкие губы. Она помнила ее длинные волосы и как, размышляя, Кира всегда поправляла их.

И Женя слышала голос Киры, когда рисовала. Ее манеру речи, ее редкий смех и ее частый гнев.

Женина картина была полна самых разнообразных чувств и эмоций. Но больше всего – любовью. Безграничной и всеобъемлющей. Преданной и ничего не требующей взамен.

Смахнув две одинокие слезинки, Женя заглянула в пакет – на дне лежал запечатанный конверт из крафтовой бумаги. Она достала его, повертела в руках и открыла. Развернув сложенный пополам листочек, Женя начала читать то, что сама же и написала в прошлом году.

Кира, привет. Как у тебя дела? Все хорошо? Надеюсь, что да. Мы с тобой почти не общаемся, ты всегда занята на учебе и на работе... Если будет время, звони. Как тебе будет удобно – утром, днем, вечером. Я всегда на связи.

У меня все хорошо. Не знаю, почему пишу тебе это здесь, на листочке бумаги, хотя могу набрать сообщение в мессенджере. Там ты прочитаешь его намного быстрее. А еще там можно отправить смешную картинку или стикер, которые передадут эмоции. Моя одноклассница всегда обменивается смешными стикерами со своей старшей сестрой. Мы бы тоже так могли.

Прости. Пишу ерунду.

И пишу еще потому, что очень волнуюсь.

Как тебе моя картина? Я рисовала ее почти полгода. Могла закончить и раньше, но одиннадцатый класс... Сама понимаешь. Силы-то ладно. Силы можно восстановить энергетиком или чашкой крепкого кофе, но время... Время не восстанавливается. И это ужасно.

Поэтому я заканчивала твой портрет впопыхах. Когда увидела, что приемная комиссия Академии художеств перестанет принимать портфолио абитуриентов в середине июля, я так испугалась! Копии всех документов я уже отправила по электронной почте, аттестат приложила. Осталась вот картина. Она все решит. Потому что ЕГЭ я сдала на очень высокие баллы, в аттестате у меня одни пятерки. А еще золотая медаль, участие в олимпиадах, дискуссионных клубах... Кира, я сейчас сижу, пишу тебе это письмо, а у самой на глазах слезы. Я мечтала об Академии художеств всю свою жизнь. И сейчас моя мечта может исполниться! Представляешь, мы будем студентами одного учебного заведения! Это так волнительно...

Прости за кривой почерк. Пишу быстро, эмоции разрывают на части. Руки даже трясутся. Пару раз откладывала ручку и ходила по комнате, чтобы успокоиться. Но успокоиться не получается! Потому что я впервые, глядя на свою работу, довольна. И все потому, что на ней – ты. Спасибо за вдохновение. Я ни секунды не думала, что рисовать в качестве «приветствия» для Академии. Даже вопроса в голове не возникло. Ответ лежал на поверхности с самого начала.

И с одной стороны, я хочу узнать твое мнение о картине, а с другой – боюсь. Я никогда не говорила об этом откровенно, но сейчас, на бумаге, мне легче выразить чувства и эмоции, чем в сообщениях или при личном разговоре (все-таки, согласись, мессенджеры для этого не подходят, они съедают человеческую душу за теми же самыми стикерами... но сейчас не об этом). В общем, я до сих пор помню, что сказал твой преподаватель в школе живописи о моей самой первой работе. Он назвал ее пустой и мертвой. Я не стала акцентировать на этом внимание, переборола внутреннюю самокритику. Меня больше обидело и ранило то, что, рассказав об этом, ты разорвала эскиз и смыла его в унитаз. Тебе не кажется, что тогда ты поступила жестоко? Я молчала об этом много лет, с самого детства. Но почему-то именно сейчас решила рассказать. Понимаю, ты в тот день очень устала и, наверное, даже не отдавала отчета в своих действиях. Но я потом несколько ночей проплакала в подушку. Повторюсь, не из-за слов преподавателя, а из-за тебя.

Но я тебя простила и уже давно не обижаюсь. Не вижу в этом смысла. Знаю ведь, ты этого не хотела. Сейчас я написала об этом, чтобы немного облегчить душу. Ненавижу злиться. А время от времени я на тебя все-таки злюсь...

Прости.

Теперь все будет иначе. Будем жить в одном городе, гулять по выходным, ходить в музеи. Как только начинаю думать об Эрмитаже, так сразу дух захватывает. Я засыпаю и просыпаюсь с мыслью о том, что увижу работы любимых художников. А Русский музей! Я собираюсь ходить туда несколько раз в месяц. Говорят, у студентов питерских вузов есть скидки. И даже бесплатные дни! Ты, надеюсь, пользуешься ими?

Что-то я увлеклась. Прости. Мы с тобой не разговаривали так долго. Хочется рассказать все и даже больше. Когда встретимся, боюсь, что ты меня не сможешь остановить.

Кир, я очень хочу наладить с тобой отношения. Я очень хочу, чтобы мы с тобой стали сестрами не только на словах, но и на деле. Ты избегала меня все детство. Но я ведь тебе ничего не сделала. Я же ни в чем перед тобой не виновата.

Давай начнем все сначала.

Верю, с моим приездом в Питер все изменится. Все обязательно будет хорошо.

Ты только верь. Это не просто фраза. Если так подумать – это целая жизнь.

Твоя сестра Женя.

До встречи в городе на Неве!

P. S. Пожалуйста, напиши, как получишь картину. Я сразу позвоню в приемную комиссию и договорюсь о показе. Ее уже ждут. Думаю, надо нести сразу, как только она придет. На следующий день так точно. Очень рассчитываю на тебя. И спасибо заранее! В этом портрете – вся моя жизнь. И все мое будущее.

3

В комнате раздалась неприятная трель старого будильника. Полина поморщилась, нащупала аппарат на прикроватном столике и нажала на кнопку «выключить».

Она не любила встроенные сигналы в телефоне. Ей было привычнее просыпаться под невыносимое дребезжание маленького механического аппарата. Оно бодрило не хуже контрастного душа или чашки крепкого кофе. Тело сразу напрягалось, мозг начинал работать, а глаза распахивались, как по команде генерала.

– Скорее бы уже выходные, – просипела она, вылезая из мягкой постели.

За окном завывал ветер и моросил дождь. Часы показывали без десяти минут семь. В распоряжении Полины было два часа на окончательное пробуждение – из дома она выходила в девять.

Полина ненавидела торопиться. Утренняя неспешная рутина заменяла ей прием успокоительных и походы к психологу. Сидя на кухне с чашкой кофе, она восстанавливалась и обретала желание жить, которое порой ускользало из ее рук, превращаясь в жижу недовольства и постоянное сетование на собственное существование.

Вдоволь назевавшись, Полина отправилась умываться. Тихо мурлыча незамысловатую песенку, она почистила зубы, нанесла крем на лицо, сделала привычный массаж. Музыка помогала ей взбодриться и настроиться на день. На первый взгляд, сегодняшнее начало дня не отличалось ничем ото всех предыдущих.

Только закончив процедуры, Полина обратила внимание на раскрытые ножницы, которые лежали на раковине.

– Странно, я точно помню, что вечером их тут не было. И это даже не мои... Наверное, Киры. Или Жени.

Она закрыла ножницы, убрала в шкафчик под раковиной и вышла в коридор.

Почесывая затылок и продолжая напевать, Полина достала турку и пакет молотого кофе. Она стояла спиной ко входу и даже не предполагала, что уже находится на кухне не одна.

– Доброе утро, – негромко, но очень неожиданно поздоровалась Женя.

Полина от испуга ахнула и рассыпала кофе.

– Женёк...

Полина повернулась к гостье, уже думая, с каких слов начать отчитывать за то, что та напугала ее. Но слова застряли в горле, как только она взглянула на Женю. Полина прикрыла ладонью рот, а ее слегка узковатые глаза расширились.

– Что ты с собой сделала? – прошла вечность, прежде чем Полина поняла, что снова может говорить. Все это время она в ужасе рассматривала неровную стрижку Жени, ее опухшие, заплаканные глаза, бледно-серую кожу, кровоточащие от постоянных покусываний губы. – Жень... Зачем ты состригла волосы? Что произошло?

Женя ничего не ответила – только вздохнула. Она села за стол и подперла рукой подборок. Ее новая длина волос как раз доходила до него, но только по бокам – сзади было отрезано чуть больше.

– Ладно. Не хочешь говорить – не надо.

Полина повернулась к столешнице. Чтобы все-таки приготовить кофе, ей понадобилось больше минуты – все это время она смотрела на россыпь ароматного порошка и не знала, за что взяться. Тело по-прежнему отказывалось нормально работать.

Наконец Полина глубоко вдохнула, выдохнула, прибралась на столешнице и принялась за дело. Пока варила кофе, молчала. Женя – тоже.

Протянув Жене дымящуюся чашку черного напитка, Полина попыталась перевести разговор на другую, не менее важную тему.

– Как ты себя чувствуешь после вчерашнего? Больше не тошнит?

– О, с этим проблем нет, – скупо отхлебнув кофе, безжизненно произнесла Женя. После этого она шмыгнула носом и прикусила и так израненную губу. На Полину она не глядела.

– Как я понимаю, сегодня мы не будем говорить о твоей сестре. Думаю, сейчас тебе лучше отдохнуть.

– Это все ерунда, – ухмыльнулась Женя, поднимая глаза, полные слез.

«То, что произошло вчера вечером, – ничто в сравнении с тем, с чем мне пришлось столкнуться ночью».

– Тут все хорошо, я бы сказала – прекрасно, – продолжила Женя.

Она всем видом пыталась показать: «Ты была права, мне не потребовалась помощь врачей, все каким-то чудесным образом пришло в норму. Все так, будто ничего и не произошло. Странно ли это? Тревожусь ли я из-за этого? Не сильнее, чем из-за картины, которую нашла за шкафом».

Не выдержав, через мгновение спросила в лоб:

– Когда Кира поступила в Академию художеств? – Женя пристально смотрела на Полину, пытаясь прочитать на ее лице каждую новую эмоцию. Она хотела понять, о чем та думает. Будь ее воля, Женя бы залезла в голову к девушке, чтобы узнать всю правду целиком, а не частями. Ведь Полина будет прикрывать подругу, в этом Женя не сомневалась.

– Это не моя тайна, поэтому сейчас я не смогу быть с тобой полностью откровенной. Приедет Кира, и ты с ней все обсудишь. Жень, правда, я многого не знаю. А о том, что знаю, не имею права рассказывать. Я не из числа тех, кто ради чужого спокойствия будет предавать данные обещания. Прости.

– Вот как, – вздохнула Женя, обхватив руками чашку с кофе. Она наблюдала, как черный напиток идет волнами, стоит слегка толкнуть емкость. – Я с детства мечтала учиться в Академии художеств, но когда говорила об этом маме, та советовала «выкинуть из головы бесперспективную ерунду». Поэтому, как понимаешь, летом прошлого года я не могла поехать в Питер даже в качестве туриста. Мама что-то заподозрила бы... И я попросила Киру о помощи. Она согласилась.

Прошлым летом я отправила ей картину, и Кира заверила меня, что обязательно покажет ее приемной комиссии.

Мой план был прост: меня принимают в Академию, я дистанционно оформляю все документы и за день или за два до отъезда говорю маме, куда поступила. Все. После маме ничего не остается, кроме как смириться, и она отправляет меня в Питер.

Я очень рассчитывала на Киру. Думала, если она сама покажет мою работу, меньше подозрений будет у мамы. Но что в итоге? Я так переживала из-за всего, так торопилась отправить картину в Питер, так боялась, что она не доедет вовремя... В общем, я забыла поставить подпись. А этой ночью я нашла ту самую картину, но с подписью сестры. На обороте холста есть приписка, что автора работы приняли в Академию. А! Чуть не забыла. – Женя наигранно хлопнула себя по лбу. – Я не рассказывала, но в этом году я схватила удачу за хвост – благодаря конкурсу выставляюсь в Академии. И вот недавно ездила туда, чтобы отдать свою картину. И знаешь что, Полин? Там я случайно увидела картину Киры. Вот чудо – на ней было написано, что сестра поступила год назад. Вопрос – риторический, естественно, – почему год назад Кира сказала мне, что мою работу не оценили, будто, по мнению комиссии, я бесталанное существо?!

Женя повысила голос, но тут же резко замолчала. Ей стало стыдно. Кричать на невиновную и малознакомую девушку не хотелось. Только взглянув на Полину, Женя поняла – та не была в курсе всей этой истории. Да и как она могла быть в курсе, если сама недавно призналась, что не знала о существовании Жени?

– Господи, я... как вообще такое... – после недолгого молчания сказала Полина. Она ошарашенно смотрела прямо на Женю. – Я знаю лишь о событиях семилетней давности, но не о том, что было год назад. Я думала... я была уверена, что Кира поступила в Академию благодаря своим трудам.

– Так что было семь лет назад? Теперь ты расскажешь? – настаивала уставшая Женя.

– Я могу рассказать лишь о том, что было год назад.

– Так я и без тебя поняла, что было год назад, – Кира присвоила мою работу и этим убила меня, – раздраженно хмыкнула Женя и сложила руки на груди.

Полина ничего не ответила, лишь вздохнула.

Женя скривилась в ответ: «Ну да, обещание...»

– Прости, если обидела, – расцепив руки и положив ладони на колени, выдохнула она. – Я просто... вне себя от злости. От обиды. Понимаешь, меня будто убили год назад, а я узнала об этом только сейчас. Эта боль не поддается никакому сравнению. Ни один писатель не сможет рассказать то, что я чувствую. Это что-то запредельное. За гранью вообще всего.

Женя смотрела в одну точку и не могла прекратить говорить. Она перестала смущаться своих чувств. Хотелось заплакать, но... Внутри было сухо, как в пустыне, которая ей в последнее время так часто снилась.

– Семь лет назад твою сестру не приняли в Академию. Она туда не прошла, – сдалась Полина. – Но больше ни о чем меня не спрашивай. За подробностями иди к Кире.

– Так я и думала. Комиссии не понравились ее работы?

Женя говорила о сестре и о ее работах так холодно, будто те для нее больше ничего не значили. Хотя это было далеко не так – невозможно по щелчку пальцев разлюбить того, кем не мог надышаться все детство. Просто Женя отрезвела. Начала рассуждать критически. Ночь, проведенная наедине со своими мыслями, так или иначе изменила что-то в ней.

– Я же просила – не спрашивай.

– Прости. Спасибо, что подтвердила хотя бы это. – Женя вздохнула. – Допустим, семь лет назад ее не приняли. Моя работа помогла ей поступить. Все, класс, пьем шампанское и веселимся. Но! Как Кира справлялась потом? То есть... если комиссии не понравились ее работы в первый раз? Или... потом она начала рисовать эту дичь и все в учебном заведении пришли в восторг?

– Можно сказать и так, – уклончиво ответила Полина.

– С чего вдруг она изменила собственный стиль? – не заметив, что собеседница не горит желанием раскрывать все карты, спросила Женя. – То, что она рисует сейчас, это ведь вообще небо и земля с тем, что она создавала раньше. Бабочки и цветочки превратились в людей без губ, носа и глаз, но с тараканами на голове.

– Ты веришь в иррациональные вещи? – вдруг поинтересовалась Полина.

– В иррациональные?

– В мистику, одним словом.

– Даже не знаю, – опешила Женя.

Полина тяжело вздохнула:

– Пошли в мою комнату.

Мольберт с прикрытой тканью картиной стоял на том же месте. Его никто не трогал, не двигал и, казалось, даже не дышал на него.

Полина подошла ближе и стянула с холста черную вуаль. Женя даже не моргнула, но внутри все сжалось, будто сердца коснулись сосулькой.

– Можно? – спросила она, желая подойти к картине поближе.

– Да.

Женя сделала пару неуверенных шагов вперед и наклонилась к холсту, встречаясь взглядом с сюрреалистичными глазами.

«Scarab, 1930» – значилось в углу.

– Это псевдоним художника, – сказала Полина. – Настоящее имя – Калверт Телфорд. Англичанин. – Ее голос вдруг обрел стоическое спокойствие. Она говорила о работе, из-за которой Жене стало плохо, так, будто обсуждала ничем не примечательную картину, хотя все было в точности наоборот.

– Никогда о нем не слышала. – Женя продолжала рассматривать картину, отмечая про себя, что сейчас шедевр будто спит.

Энергия вокруг холста витала совсем другая, не такая, как ранее. В прошлый раз Женю начало тошнить сразу, как только она взглянула в сюрреалистичные глаза чудовища. Сейчас же она уже несколько минут едва ли не касалась носом масляных красок, но ничего плохого не чувствовала. Только если запах плесени.

– Он очень известный художник, но только в узких кругах: среди галеристов, торговцев картинами, других художников, которые рисуют в схожем стиле. У журналистов и критиков, кстати, тоже. Скарабей – знаковая и важная фигура в искусстве. Единственное – его звезда погасла, не успев толком засиять. Поэтому в более широких кругах о нем чаще всего никто не слышал. Он не успел настрадаться, как Ван Гог, но и не снискал такой же славы, как Дали. Серединка на половинку, я это так называю. Но жизнь у него была весьма любопытная. Мрачная, покрытая тайнами. Впрочем, как и его творчество, которое толком не дошло до потомков. У этого художника скелетов в шкафу больше, чем у некоторых глав государств.

Женя с удивлением посмотрела на Полину. Та взглянула на настенные часы и быстро проговорила:

– У меня есть часа полтора, чтобы кратко ввести тебя в курс дела. Обещай не перебивать и не задавать вопросов, пока я не разрешу.

Ее спокойный и мягкий тон превратился в командирский. Жене так и хотелось встать по стойке смирно, приложить руку к несуществующей фуражке и четко отчеканить: «Так точно, товарищ генерал!» Но этого она, конечно же, не сделала.

Женя коротко кивнула и устроилась в кресле, стоявшем рядом с мольбертом, Полина же расположилась на кровати, подобрав под себя ноги.

– Итак, – начала рассказывать она, – сперва обещай, что не будешь считать меня психом. Со мной все в порядке.

– Многообещающе, – хмыкнула Женя. – Даю слово.

4

Санкт-Петербург, февраль 2020 г.

Полина и Кира вышли из метро на станции «Удельная», ежась от сырости и холода. Промозглый туман окутал Петербург непроницаемым коконом. На улице пахло влажной землей, автомобильными выхлопами и смазочными материалами, которыми обрабатывали электропоезда на соседней станции.

Несмотря на зимний месяц, снега в Петербурге почти не осталось. Кое-где лежали черные слипшиеся комья грязи – от их вида делалось тоскливо и тошно, но неудобств они не приносили.

Кира шла по раздробленному асфальту и прятала лицо в массивном вязаном темно-зеленом шарфе. Маленький помпон на шапке такого же цвета подрагивал каждый раз, когда она ежилась. Длинные волосы были спрятаны под пальто – слишком тонким для сырой питерской зимы. Полина знала, что другого у Киры не было. Сама же она оделась в пуховик, но забыла шапку и теперь с трудом представляла, как подруга переносит отвратительный холод.

Уже много лет Кира работала в рекламном агентстве помощником иллюстратора. Контора была с именем, но руководство – самодуры, рассказывала она. Вместо нормального ассистирования она выполняла роль «принеси-подай» и поэтому получала много меньше, чем рассчитывала. Уволиться Кира тоже не могла: другие фирмы не брали ее на работу. Да чего уж там, они даже не рассматривали ее резюме. Человек без образования никому не был нужен. Но жить на улице и умирать от холода-голода Кира не желала, поэтому довольствовалась тем, что однажды удалось найти, – зарплатой в двадцать пять тысяч и постоянными унижениями со стороны вышестоящих сотрудников, которые считали себя повелителями рекламного мира. Полина не раз выслушивала стенания подруги, но помочь ничем не могла.

– Первое правило блошиных рынков – не будь падка на то, что продают в самом начале, – поучала Кира.

Подруги шли по безлюдной улице к торговым рядам за новыми художественными принадлежностями и всякой всячиной.

– Чем дальше, тем интереснее, – продолжала Кира, которая была профи в таких местах. – Это нерушимое правило «блошек». Как-то раз я сдержалась и не купила набор из семи кисточек за пятьсот рублей, а вскоре наткнулась на добротный мольберт за восемьсот. Это была удача, потому что с собой у меня была только тысяча, а продавцы если и делают скидки, то небольшие.

Они дошли до железнодорожной станции. Вокруг не было ни души. Вдалеке одиноко загудел поезд, поднимая вверх клубы дыма. Холодное субботнее утро все решили провести под теплыми одеялами в кровати, а не на улице, ежась от ветра. Полина тоже хотела остаться дома, но Кира уговорила ее на экскурсию «по полю чудес».

– Хорошо, возьму на заметку, – кивнула Полина, надев капюшон. – Но ты же знаешь, я пришла сюда только за компанию и ничего покупать не собираюсь. Не люблю я эти барахолки. Одно только название заставляет сморщиться и отправиться домой. Не понимаю, как тут люди покупают одежду. Ладно художественные принадлежности, но одежду!

Они как раз проходили мимо старых павильонов секонд-хенда. Те выглядели так, будто доживали последние минуты и готовились рухнуть в любую секунду. Ржавые, покрашенные дешевой краской, которая во многих местах превратилась в чешую, они взирали на мир через замызганные квадратные окна. Полина смотрела на все это с нескрываемым отвращением.

– Да даже художественные принадлежности, – продолжала рассуждать Полина. – Ими ведь кто-то пользовался. Кто-то держал в руках. Кто-то испытывал сильные эмоции, глядя на них. Не знаю, не нравится мне это. Все-таки я считаю, что вещи сохраняют энергетику человека, который ими раньше владел. Ты буквально приводишь домой незнакомца.

Она поежилась и продолжила:

– И это просто жуть какая-то!

– Глупо, – хмыкнула Кира. – Как-то раз я нашла здесь шикарную книгу про Ренуара^[16] всего за сто рублей. Представляешь? Почти пятьсот страниц о жизни и творчестве этого великого человека. Голова кругом. В книжном она стоила почти две тысячи. Это же разориться можно! Я со своей зарплатой ни за что бы не могла себе ее позволить... В книге ведь еще были вставки с картинами Ренуара, его письма. Волшебство... И поверь, мне без разницы, кто читал эту книгу до меня. За сто рублей я готова привести домой с десяток «чужаков», как ты выразилась.

– Работы Ренуара трогают не только сердце и душу, но и всю плоть. Они пронзают кожный барьер, проникают в кровь и заражают тебя неизлечимой болезнью – любовью к искусству, – мечтательно сказала Полина.

Она любила всего Ренуара, но особенно сильно – «В ложе». Когда рассматривала это полотно, внутри у нее распускались бутоны. Девушка даже придумала собственную версию сюжета: «Женщина сидит в театре с нелюбимым мужчиной и с трепетом смотрит на актера, который много лет назад похитил ее бедное сердце. Однако она так и не призналась ему в своих сокровенных чувствах». Это она нафантазировала лет в семнадцать, начитавшись романов Джейн Остин и сестер Бронте. После глубоких и романтично-трагичных текстов Полина во всем видела любовь, измены, предательство и великое воссоединение любящих душ. И пусть после развода она уже не верила в любовь и сказочное «жили они долго и счастливо», картины Ренуара до сих пор одурманивали ее и сводили с ума своей романтичностью.

– Ой, вот только не нужно строить из себя великого ценителя, – хмыкнула Кира, закатив глаза. – Говоришь так, будто работаешь директором Эрмитажа.

– Порой ты слишком грубая.

– Это не грубость, а помощь. Я твоя подруга, но представь, если ты будешь вести себя так в незнакомой компании? Тебя все посчитают высокомерной зазнайкой.

– Мне уже больше тридцати. Неужели ты думаешь, меня волнуют мнение и мысли незнакомцев? Кир, я отучилась от этой пагубной привычки много лет назад. И тебе, кстати, советую сделать то же самое. Какая разница, кто что скажет? Важно лишь то, что ты сама о себе думаешь.

– Ладно, только не надо читать мне нотации. Я ненавижу, когда меня учат. Сама все знаю. Не дура.

Полина заметила, как Кира насупилась и сдвинула брови к переносице. У нее на лбу появились многочисленные морщинки: обычно они походили на утренний иней, но в моменты злости начинали напоминать морской шторм. Будь Кира героиней аниме, над ней обязательно бы пошел дождь.

– Окей, – спокойно ответила Полина.

Она не видела смысла обижаться на подругу. Та была не в духе, поэтому Полина решила не провоцировать ее лишний раз. В последнее время Кира часто вспыхивала на пустом месте, просто так. Вдруг начинала критиковать, язвить и говорить обидные вещи. И если остальные на это обижались, поскольку чувствовали себя оскорбленными и униженными, Полина оставалась непоколебимой – она прекрасно понимала, что нужно просто преодолеть «грозовой перевал».

Когда Кира и Полина зашли на рынок, они оказались в водовороте субботней жизни. Туман обнимал торговцев и посетителей: одни размеренно, но интересно рассказывали про свой товар, другие скептически рассматривали его, пытаясь понять, нужна им сотая старинная статуэтка или можно обойтись без нее. День обещал быть спокойным и непримечательным.

Подруги прохаживались между торговых рядов и точек, где продавцы уже успели разложить нажитое имущество самыми причудливыми способами: на столах, раскладушках или вовсе на стылой земле, подложив старую, истрепанную клеенку. Пока они шли, Кира не переставала думать о силе, заключенной во всех этих вещах. Она искренне восхищалась витающей вокруг энергетикой, а не страшилась ее, как подруга.

Кира размышляла о том, что когда-то все эти вещи кто-то любил и ценил. Даже если взять маленький черный айпод – он оказался среди других безделушек с отколотым уголком, – когда-то и кто-то заслушивал на нем музыку до дыр, а сейчас прибор лежал на белой скатерти и пытался найти нового хозяина. И кто знает, может, на нем все еще хранилась музыка первого владельца, а вместе с ней и его эмоции. Вот так возьмешь этот айпод, включишь первую попавшуюся песню, а на тебя выльется целый поток чужих чувств, мечтаний и запретных желаний.

– Ты только посмотри на это, – чуть ли не прошептала Полина. – Господи...

– Ты что-то сказала? – спросила Кира, не расслышав подругу.

– Вот.

Кира медленно проследила, куда указывает Полина. Стоило ей увидеть предмет, который заинтересовал подругу, к горлу тут же подступил комок горечи, а уши заложило, как при взлете самолета. Откуда ни возьмись появился ветер, а туман пропал, как по приказу.

Совсем рядом послышался писклявый женский крик: «Осторожнее!» Звук смешался с бьющейся посудой, возмущенным мужским ором и ахами посетителей блошиного рынка – в двух метрах от подруг упал стол с посудой. Но Кире в этот момент показалось, что это не у торговцев что-то разбилось, а у нее внутри, под кожей. Причем вдребезги. А причиной этой катастрофы послужила картина, изображавшая сюрреалистичные глаза. Кира затаила дыхание и замерла.

Киру и Полину обдувал сильный ветер – он забирался под одежду и щекотал кожу. Тогда или позже Кира поняла, что картина дьявольских глаз – единственное, что ей нужно в жизни?

– Я куплю ее, – сказала Кац не думая.

– Она, наверное, дико дорогая, – предположила Полина.

– Плевать. Я отдам за нее все, что у меня сейчас есть.

С этими словами Кира оставила Полину посреди дороги и быстрым шагом направилась к торговцу необычной картины. Она шла, как Моисей по дну Красного моря: люди перед ней расступались, словно вода перед пророком.

Нарисованные глаза манили ее, околдовывали, влюбляли и завораживали. Кира не видела ничего, кроме них.

Пока Кира шла к картине, Полина в ужасе смотрела на свои дрожащие руки. Она сжала кулаки, глубоко вздохнула и направилась вслед за подругой. Только шла она не так быстро и уверенно, как Кира. Ее собственные движения были робкими и чересчур осторожными. Она ступала по сырому и землистому асфальту так, словно ее держали на мушке пистолета и за каждым резким шагом мог последовать выстрел в голову. И, в отличие от подруги, она обратила внимание на мольберт с перевязанной ножкой и красивого молодого мужчину с омерзительным шрамом на лице – торговца. Тогда Полина впервые подумала о том, что стоило бы пройти мимо и не говорить о находке. Но слова сами выскользнули из ее уст. По воле души и сердца.

И все же, несмотря на дрожь в руках и во всем теле, Полина понимала – перед ней великое произведение искусства. На него невозможно было не отреагировать. Если бы она не воскликнула и прошла мимо картины в немом молчании, корила бы себя до конца дней. И неважно, что шедевр обрекал всех на страдания. Будь у нее выбор, она бы поступила бы так же, как и в тот раз.

– Всего шестьсот рублей? Серьезно? Вы не шутите? Шестьсот рублей? Не шесть тысяч? Не шестьдесят? Шестьсот рублей?

Мужчина со шрамом на щеке стоял, словно каменный. Его пышные темные волосы трепались на ветру, а когда заслоняли глаза, он не пытался их смахнуть.

– Я похож на шутника? – спустя недолгое время серьезно спросил он.

Полина слушала разговор подруги с торговцем и думала о том, что тот больше похож на красавчика – сына главы влиятельной ОПГ девяностых, но никак не на шутника.

Обычно, как только потенциальные покупатели подходили к товару, продавцы сразу начинали рассказывать увлекательные истории и байки, приключившиеся с продаваемой вещью. Этим они пытались заинтересовать человека или запудрить мозги красивыми словами. За последние несколько минут Полине удалось стать свидетельницей как минимум шести подобных разговоров. Но этот раз был особенный. Она заметила полную незаинтересованность мужчины в картине и в Кире, хотя та готова была купить холст даже за космическую цену (что было ей несвойственно). Кира Кац привыкла на всем экономить: в супермаркетах покупала только самую дешевую еду, а в магазине с товарами для творчества приобретала краски исключительно с желтыми акционными ценниками. А тут – трясла кошельком, как первый миллиардер на селе.

– Ладно. Мое имя – Кира Кац, – представилась подруга, а Полина с немым вопросом – зачем? – уставилась на нее. – Но почему так дешево? Получается, вы торгуете подделками?

– Когда нарисовали эту картину и как зовут художника?

– Откуда он? Не слышала о таком.

– Великобритания.

– Ничего себе... И вы такую красоту продаете за шестьсот рублей? Почему?

– Хочу от нее поскорее избавиться, – прищурился торговец.

Его низкий голос показался Полине раскатом грома, а слова, которые он произнес, навели на неприятные мысли.

– У этой картины есть история? – спросила Полина, подойдя ближе к подруге.

На фоне слышались охи, ахи и перезвон осколков – продавцы, у которых упал стол с посудой, пытались собрать все в единую кучу.

– Как и у любого другого произведения искусства.

– Этот художник – он египтолог? – задала очередной вопрос Полина, рассматривая разделяющий лицо знак вечности. Той вечности, от которой у обеих девушек неприятно защекотало под кожей. – Тут нарисован знак бессмертия... да и вообще, псевдоним...

– Вы покупаете картину? – спросил торговец, не меняя каменного выражения лица. При этом на секунду в его глазах мелькнуло нетерпение, смешанное с радостью. Вопрос Полины он проигнорировал.

– Покупаю, – уверенно ответила Кира.

Полина схватила подругу за плечо, чтобы отговорить, но Кира отдернула его. Оставалось только наблюдать, как Кира протягивает торговцу деньги, а он ей – полотно со знаком бессмертия.

И все же внутри что-то подсказывало – эта покупка изменит жизнь подруги до неузнаваемости.

5

– В феврале прошлого года Кира купила страшное оружие, замаскированное под картину, – продолжала рассказывать Полина. Она взглянула на наручные часы – время стремительно приближалось к восьми. – Так вот, только я увидела холст, как мне захотелось выть от боли. Позже чувства притупились, я даже радовалась, что этот шедевр оказался у нас. В интернете никаких страшных баек про художника не было, только пара абзацев о его смерти.

Я начала жить так, как и до появления сюрреалистичных глаз. Но буквально через несколько дней ощутила, что дома мне становится не по себе. Я плохо спала, у меня пропал аппетит, вечно ворчала и злилась. И особенно – на мужчин. Все это для меня несвойственно. Они, конечно, меня всегда раздражали, но не до такой степени, чтобы желать... приложить их о стену.

А однажды я подумала, что картина, которую купила Кира, создана для чего-то ужасного, безумного. Она напомнила урну с прахом убийцы. Но когда я поделилась этими мыслями с Кирой, та разозлилась и потребовала прекратить «генерировать бред». Причем произнесла это таким тоном, будто решила поставить на нашей дружбе крест. Прости, Жень, но я закурю.

Полина встала и ушла на кухню за сигаретами и зажигалкой, оставив Женю наедине с гипнотическими глазами. Те взирали будто из преисподней. Она поежилась и захотела выйти из комнаты – даже приподнялась со своего места, – но остановила себя и заставила остаться. Спина покрылась холодным потом.

Урна с прахом убийцы.

От этого словосочетания перед глазами Жени возникли черные пятна дурноты. Она снова села в кресло.

– Что ты такое? – прошептала Женя, обращаясь к шедевру британского художника.

В этот миг в комнату вернулась Полина. Она уже сделала затяжку в коридоре и там же выдохнула едкий дым.

– Обычно я не позволяю себе такого. – Полина скосила глаза на сигарету, зажатую между пальцами правой руки. В левой она держала пепельницу. – Курить в спальне не очень прилично. Но сейчас я просто не могу не сделать этого, нервы сдают. Порой воспоминания прокатываются по человеку так же, как бульдозер по асфальту. Невозможно не выть от боли. Сигареты в таком случае – скорая помощь. И ты не против, если я прикрою картину? Думаю, ты уже достаточно ее изучила. Мне всегда становится дурно, когда смотрю в эти глаза больше пятнадцати минут. А не смотреть не получается.

Не дождавшись ответа Жени, Полина подошла к картине и резким движением руки набросила на нее черную ткань, которая все это время свисала с края мольберта.

Женя молчала. Она ждала продолжения рассказа.

– Вернемся в день покупки картины. – Полина подошла к подоконнику, облокотилась на него и затянулась. Ее руки слегка дрожали, будто девушка замерзла. – Так вот, в день покупки картины мы с Кирой больше не разговаривали. Когда вернулись домой, она сразу заперлась у себя. Я не стала ей надоедать, поэтому даже не позвала ужинать. Обычно мы всегда кушали вместе, но в тот вечер твоя сестра предпочла остаться голодной. Что ж, подумала я тогда, она взрослый человек и не нуждается в няньке. Тем более порой Кира бывала и бывает до сих пор чересчур закрытой... Словно ей вообще никто не нужен и она готова жить на Земле в одиночестве.

– Это из-за мамы.

– А что «мама»?

– Кира сама себя воспитывала, – вздохнула Женя. – Сама готовила еду, сама делала уроки. Никто ей не помогал. Мама постоянно была на работе. Как и отец. Это она мне как-то раз рассказала в порыве злости. Я попросила ее помочь с русским, а сестра начала орать и сказала, что мне пора учиться вести самостоятельную жизнь, иначе я без совета других не смогу даже еду в кафе выбрать.

– Да, похоже на Киру. И что, она хорошо училась?

Женя пожала плечами:

– Без понятия. Школу закончила, в Академию...

Женя прикусила язык. Она по забывчивости чуть было не сказала «в Академию художеств поступила». Вовремя вспомнила реальное положение дел.

– Тебе уже пора на работу? – спросила Женя только для того, чтобы нарушить неловкое молчание.

– Пока нет. – Полина вымученно улыбнулась. Пепел с ее недокуренной сигареты падал в пепельницу, которую она продолжала держать в руке.

Женя в это время пристально глядела на занавешенный холст – она словно видела сквозь темную ткань гипнотические глаза и не могла ими налюбоваться. Женя не понимала почему, но ее жутко тянуло к картине Скарабея.

– После покупки полотна Кира стала сама не своя. Вела себя агрессивно, меньше ела, постоянно запиралась в комнате. Она давно не рисовала ничего своего, только срисовывала, но с появлением «Глаз» всерьез взялась за творчество. Причем за то, которое раньше не понимала и...

– И которое ненавидела, – закончила за Полину Женя.

– Да, ей никогда не нравился сюрреализм. А тут все так резко изменилось. Женёк, я поначалу не придавала этому значения, ну рисует и рисует. Да, стала агрессивнее. Что такого? Она никогда не отличалась особыми жизнерадостностью и дружелюбием: скорее больно ранила и подкалывала, чем поддерживала в трудной ситуации. Хотя я прощала ей такое поведение. Но вот после того, как в квартире появилось это, – Полина указала на картину, – ситуация усугубилась. Я не разговаривала с ней несколько месяцев, потому что она молчала как рыба и постоянно рисовала.

– И ты думаешь, это из-за картины? Вдохновение?

– Это сложно назвать вдохновением, но картина начала каким-то образом воздействовать на нее. Когда Кира уходила, я начинала дышать. С ней в квартире я задыхалась. Хотя сон и аппетит не улучшались. Как и не проходила ненависть к мужчинам. Видимо, работа Скарабея начала влиять и на меня.

Полина вздохнула и посмотрела на сигарету, все еще зажатую между пальцев, – она не затягивалась ей уже несколько минут.

– И еще – я уверена, что художник вкладывает часть души в свое творчество. Скарабей, как я узнала из интернета, был странным художником, который трагично ушел из жизни. Поэтому, думаю, за его работами тянется шлейф печали.

– А как он умер?

– Никто точно не знает, что случилось, но, когда его тело нашли, он был весь в крови и синяках, с переломанными костями. Кто-то избил его до смерти. Так писали в газетах, – вздохнула Полина. – А после вскрытия врачи нашли в его крови какое-то химическое вещество. Немыслимую дозу. То есть, не избей его кто-то, все равно бы умер.

– Он...

– Да, хотел уйти из жизни. Это было в тысяча девятьсот тридцатом. Я, когда читала про него, нашла одну любопытную заметку. Британские журналисты того времени развернули большую драму именно вокруг его отравления. Были версии, что за ним стоит тот же, кто избил художника. Но знаешь, что интересно? В его комнате нашли то самое вещество, а еще записку с одним словом: «Ложь». Жизнь Калверта нельзя назвать сладкой: он страдал от алкоголизма, принимал наркотики, любил посещать бордели и вел себя беспорядочно и неосмотрительно. Представляешь, какое наследие он мог оставить?

Полина кивнула в сторону картины.

– И тот факт, что он увлекался Египтом, пугает еще сильнее. Знак вечной жизни на картине тревожит меня больше всего. Кто знает, что Скарабей, а в действительности Калверт Телфорд, нашептал у холста? Аура этого произведения искусства рождает такую тоску, что хочется выть.

– Это все, что ты знаешь? – спросила Женя, когда Полина замолчала. – Про художника.

– Да, мне и этого достаточно, чтобы сложить мнение о Скарабее. Ничего больше про него я знать не хочу. И в том, что его избили до смерти, нет ничего удивительного. Он сам навлек на себя беду. Но если тебе интересно покопаться в его биографии, думаю, нужно покупать специализированную литературу. В интернете ничего нет, кроме того, что я уже рассказала. Но зато в сети можно прочитать про его дедушку – торговца картинами.

Думаю, Скарабей стал знаменитым благодаря своему деду – великому и неподражаемому Гарольду Телфорду, который в семидесятых годах девятнадцатого века начал торговать картинами и вскоре сколотил на этом деле приличное состояние.

Гарольд отличался изысканным вкусом, мог предчувствовать новые популярные течения и поддерживал начинающих художников, которые, становясь известными, не забывали доброго торговца и чаще, чем остальным, присылали новые полотна для экспозиции. А Телфорд уже предлагал шедевры английским и иностранным коллекционерам.

Пока Полина рассказывала о прошлом, Женю подмывало узнать о настоящем.

– Кира присвоила себе мою картину из-за влияния сюрреалистических глаз Скарабея? – скептически спросила Женя, воспользовавшись короткой паузой.

– Я не уверена, но предполагаю это. Потому что творчество Скарабея меняет людей, это точно. И не в лучшую сторону. А Кира уже была в его власти, когда ты прислала ей свой холст.

– А потом она поступила и начала рисовать то, что преподавателям пришлось по нраву.

– Опять-таки из-за Скарабея.

– Вот умора-то – картина делится с людьми талантами своего создателя, – заметила Женя.

Вскоре она начала истерично хохотать, вкладывая в смех свои боль, страх и непонимание происходящего. Ей казалось, она начинает сходить с ума – так сильно рассказ Полины не вязался с тем, к чему она привыкла.

«Безумие какое-то...»

Женя не прекращала смеяться. Эмоции разрывали ее, но слез не было. Внутри образовалась пустыня.

Полина пожала плечами.

– Тебе подровнять волосы? Прическа идет, но подстриглась ты криво, – перевела тему она.

– Давай, я только за, – кивнула Женя. – Ты даже не представляешь, как я счастлива, что теперь не похожа на сестру. Не хочу выглядеть так же, как эта предательница.

Глава вторая

1

Выйдя на станции метро «Невский проспект», Женя достала из рюкзака телефон и сверилась с картой. До художественной студии, где по выходным подрабатывала ее сестра, нужно было дойти до набережной Фонтанки и повернуть налево.

Женя отправилась на работу к Кире, чтобы немного расспросить о ней коллег и учеников. Удивительно, но Полина почти ничего не знала о жизни, которую многие годы вела Кира, а Женя сгорала от желания узнать, кем же стал человек, которого она так любила.

Дойдя до студии, Женя еще раз сверилась с картой и только тогда поняла, что пришла в нужное место. Студия находилась во дворе дома-колодца и занимала несколько этажей первой парадной.

Найти нужную дверь оказалось проще простого. Возле нее стояла меловая черная доска, на которой каллиграфическим почерком было выведено:

Добро пожаловать в детский клуб Art Kids!

– Живопись.

– Танцы.

– Гончарное мастерство.

– Йога.

Часы показывали почти два часа дня. Обед давно закончился, значит, учителя и администрация должны быть на месте.

Зайдя в прохладное помещение, Женя тяжело вздохнула, распушила рукой взмокшие из-за жары волосы и огляделась. Два мальчика-подростка сидели на ярко-синем диване и что-то активно обсуждали, глядя в один телефон. Не обращая на них внимания, она подошла к пустующей стойке администратора, где были разбросаны буклеты студии, расписание занятий, рекомендации для родителей и листовки с информацией о преподавателях. Жене потребовалось не больше двадцати секунд, чтобы найти нужный флаер.

Кира Кац

25 лет

Преподает основы живописи по субботам и воскресеньям детям 13–14 лет.

Образование: художественная школа в г. Камск. Окончила с отличием.

Номер телефона: +7(***)***-**-**

Рядом с текстом располагалась фотография Киры. Девушка исподлобья глядела в фотообъектив. Ее волосы были распушены и слегка завиты, под глазами пролегали тени, лицо осунулось.

«За семь лет ты стала другим человеком».

Женя тяжело вздохнула, откладывая глянцевую бумажку. В этот момент из комнаты персонала вышла черноволосая, коротко стриженная женщина лет сорока в красной хлопковой блузке и с сережкой-колечком в правом крыле носа. Увидев Женю, она широко улыбнулась.

– Добрый день, чем я могу помочь? Вы хотите записать ребенка на занятия?

– Да, – соврала Женя и уверенно посмотрела на собеседницу. – Моя сестренка очень хочет к вам в студию, но мама сказала узнать лично, кто у вас преподает. Знаете, она не очень любит отзывы на сайте и в соцсетях. Человек старой закалки... Не расскажете подробнее о ваших преподавателях?

Женя постаралась мило улыбнуться и несколько раз невинно похлопала ресницами, притворяясь дурочкой.

– Конечно, с удовольствием! Меня, кстати, зовут Надежда, – представилась женщина. – Сколько вашей сестре лет и какой у нее профиль? Вы не сказали, она рисует, танцует или...

– Рисует. И я уже заинтересовалась вот этим преподавателем. – Женя показала листовку с фотографией Киры. – Как я поняла, она специализируется на живописи. Эта девушка ладит с детьми?

– О да. Это хороший преподаватель, но она работает только по выходным. К сожалению, из-за своей основной работы у нее не получается много времени уделять нашим ребятам.

– А какое у нее высшее образование? Тут почему-то не указано, что она закончила.

– Как это не указано? – Администратор начала нервно перебирать многочисленные листовки, что лежали на столе. Когда она нашла рекламку Киры, обеспокоенность покинула ее лицо, и, кажется, женщина даже удовлетворенно вздохнула. – У нас хорошая и профессиональная студия. Мы не принимаем преподавателей без художественного образования.

Надежда говорила с нескрываемой гордостью, указывая пальцем на надпись под именем и возрастом:

– Вот, художественная школа в Камске. Очень хорошее заведение. Мы получили от них прекрасные рекомендации.

– Я имела в виду высшее образование, – уточнила Женя, подумав, что ее не поняли.

– Ах, высшее. – Надежда жеманно улыбнулась. Вдруг приветливость сменилась настороженностью и легким презрением. Глаза на миг заслонила тень недоброжелательности. – К сожалению, у Киры Кац нет оконченного высшего образования. Если вам принципиально, чтобы преподаватель был с дипломом...

– Она еще учится? На бакалавра? – спросила Женя, хотя и так знала ответ. Она до сих пор не верила в предательство Киры и надеялась, что сейчас Надежда скажет: «Нет, это не так, она уже аспирант».

– Да... вроде бы... закончила первый курс. Очень способная студентка.

– Понятно, – вздохнула Женя. – Спасибо вам, Надежда. Я все передам маме.

– Нет, стойте. – Надежда начала перебирать листовки на стойке. Найдя то, что, по-видимому, искала, она протянула бумажку Жене: – Если вас смущает неоконченное образование, то вот, смотрите. Этот юноша учился во Франции, а сейчас подрабатывает у нас. Тоже прекрасный педагог. Можно записаться к нему.

Женя только ради приличия взяла протянутый листок. На нее с бумажки смотрел молодой человек с темными волосами, собранными в хвост на затылке, пронзительным и умным взглядом голубых глаз, пухлыми губами и точеными скулами, которые нисколько не делали черты его лица резкими. Наоборот – они сглаживали их, смягчали.

– Арсений Сафонов.

У Жени подкосились ноги. Она схватилась за край стойки и до побледневших костяшек пальцев сжала ее. Сердце в этот момент будто готовилось к полету на Луну – так сильно барабанило в груди.

«Это ошибка. Это не тот Арсений, о котором я подумала. Быть не может!»

– Он учит детей рисовать.

– О, – только и сказала Женя, пытаясь найти в чертах лица взрослого Арсения того мальчика, с которым она ходила в одну художественную школу. Раньше он был несуразный и пухлый. Со смешинками в глазах, с наивной улыбкой. С добрым сердцем, которое Женя безжалостно разбила.

У Жени перехватило дыхание.

Арсений Сафонов

21 год

Преподает основы живописи по субботам и воскресеньям детям 13–14 лет.

Образование: Парижская школа изящных искусств – бакалавр изящных искусств. Имеет диплом международного образца.

Номер телефона: +7(***)***-**-**

– Позволите? – указав на листовку, спросила Женя.

– Конечно, держите. – Надежда скованно улыбнулась.

– Большое спасибо, Вы мне очень помогли. Как поговорю с мамой и мы решим, к кому записать мою сестру, я позвоню.

– Не за что. Рада была помочь. – Женщина вновь улыбнулась, а после начала работать за компьютером.

– Кира Алексеевна очень хороший преподаватель, – послышалось у Жени за спиной, и она резко оглянулась. Говорил один из сидевших на диване мальчиков. На вид ему было лет четырнадцать.

– Правда?

– Да.

– Вы с ней хорошо ладите? Она приветлива?

– Не жалуемся, – по-взрослому деловито ответил ученик. – Она нам рассказывает много интересного. Недавно вот говорила про художника, которого никто не знает.

– А про какого художника она рассказывала? – осторожно поинтересовалась Женя.

– Про Франческу Кирке.

Женя молчала, надеясь, что мальчик продолжит перечислять художников, среди которых будет Скарабей. Но тот явно не собирался продолжать разговор.

– А ты не заметил в преподавательнице изменений? – позволила себе узнать Женя, прекрасно понимая, что ее вопрос удивит ученика.

– Почему вы этим интересуетесь?

– Если честно, я знаю Киру и очень обеспокоена ее поведением. В последнее время она стала сама не своя, поэтому я решила прийти к ней на работу и узнать, не из-за коллектива ли это.

– Вы точно ее знакомая? Почему тогда не сказали об этом тете Наде?

– Тете Наде...

Подросток кивнул в сторону кабинета для персонала.

– Понимаешь, я не хочу, чтобы Кира знала о том, что я приходила сюда, – тихо произнесла Женя, оглядываясь по сторонам. Она никогда и ни с кем не вела себя так, как с этим незнакомым мальчиком.

«Подростки в таких вопросах никогда не врут, – думала Женя. – Возможно, он расскажет что-то важное о сестре».

Чтобы не вызвать подозрений, она перестала расспрашивать, а наоборот – начала рассказывать, пытаясь заинтересовать юного художника.

– На Киру сильно влияет творчество некого Скарабея. Не знаю, слышал ли ты о нем, – вздохнула Женя. В этот момент мальчик хотел что-то сказать, но она продолжила говорить, пытаясь еще больше распалить интерес подростка: – Она стала замкнутой, меньше общается, только и делает, что интересуется этим художником. А я вообще о нем ничего не знаю и не понимаю, хороший он был или плохой. Представляешь, в интернете о нем почти ничего не написано. Она что-нибудь рассказывала о нем?

Женя говорила специально медленно и меланхолично, но при этом так, как если бы перед ней стоял человек старше нее. Она где-то вычитала, что дети сильно обижаются, когда с ними разговариваешь не как с ровней, поэтому изо всех сил пыталась внушить подростку, что не считает его маленьким.

– Художника зовут Калверт Телфорд, – наконец сказал мальчик. – Это единственное, что она рассказывала нам. Еще она упомянула о его трагичной смерти и великих работах. Но я не заметил, чтобы она как-то изменилась. Кира Алексеевна такая же, как и обычно.

– Ого, а я и не знала настоящее имя художника, – соврала Женя.

В это время ее собеседник расправил плечи, разблокировал свой телефон, начал в нем что-то искать и спустя несколько минут протянул Жене устройство, на экране которого была картина.

– Что это? – Женя принялась рассматривать рисунок маслом.

На холсте была изображена спокойная серая водная гладь с красными линиями и вкраплениями. Кровь. Над водоемом нависли черные как смоль тучи. Верный признак того, что человек нарисовал событие после бури. Но вместо белых чаек в небе парила рыба кверху брюхом.

– Одна из работ Калверта. Называется «Кораблекрушение». – Он приблизил фотографию, чтобы показать подпись. – Вот его псевдоним. Скарабей. И картина, кстати, написана в тысяча девятьсот тридцать шестом году!

– Что? В тридцать шестом? – удивилась Женя, думая, что мальчик ошибся. Но нет, он был прав – возле подписи стоял именно тот год, который он произнес.

– Именно. Он умер в тридцатом. Ему было всего девятнадцать... – заметил мальчик, а Женя не переставала удивляться его прозорливости. Он рассуждал, как настоящий взрослый. – Я не знаю, когда к нам вернется Кира Алексеевна, поэтому, если вы увидите ее раньше, скажите об этой картине. Мне просто стало очень интересно, что это за история с датами. Может быть, она сможет прояснить что-то. В интернете я ничего не нашел. Но Скарабей не мог написать эту картину. Вдруг подделка или еще что... Либо он не умер в тысяча девятьсот тридцатом.

– Хорошо, я передам ей твою просьбу, – на автомате ответила Женя, не выпуская из рук смартфон. Она продолжала вглядываться в сюрреалистичную бездну, которая с каждой секундой поглощала ее все больше и больше.

2

Настенные часы показывали семь вечера. Женя сидела за кухонным столом. Перед ней лежала изрядно помятая листовка с номером телефона Арсения, которую она гипнотизировала последние несколько часов.

«Марсель вряд ли успел сообщить Арсу о моем приезде».

Арс. Он очень любил, когда друзья к нему так обращались.

Женя разглаживала указательным и большим пальцами неровные сгибы бумажки, а в это время ее сжирал стыд. Она не могла осмелиться позвонить другу детства, все еще помня слова, которые бросила ему в их последнюю встречу. Они были выжжены на ее сердце.

Когда Жене исполнилось двенадцать лет, в Питер уехала Кира. Через год Женю покинул сначала один друг детства – Марсель, а следом второй – Арс.

Когда Арсений сообщил подруге радостную новость (он получил грант на учебу в парижском лицее!), обиженная на всех и вся Женя отреагировала ужасно.

– Ты только представь, как нам с Марселем повезло. Мы будем учиться в одном заведении. Я даже поверить не могу, что выиграл этот чертов грант! После учебы в лицее смогу попробовать поступить в Парижскую школу изящных искусств. Женька, это чудо какое-то, не иначе!

Арсения с детства тянуло в Европу. Его душа жаждала новых впечатлений и открытий. Другие люди, совершенно иное искусство и иной взгляд на жизнь – все это так манило. А когда у него появилась возможность отправиться туда, она, его подруга, восприняла новость в штыки.

Когда Арсений показывал Жене официальное электронное письмо о поступлении во французский лицей, та скривилась и посмотрела на него с презрением и обидой.

– Жень? Все хорошо? – спросил он, улыбаясь до ушей. Внутри он ликовал, что вновь возвращается за рубеж. Его итальянское сердце истосковалось по солнцу, размеренной жизни и великой архитектуре.

Арсений ликовал и, кажется, даже покраснел от возбуждения. Но все это быстро сошло на нет, когда он увидел, как померкло лицо его близкой подруги.

– И на сколько ты уезжаешь?

– Минимум года на два – мы поступили на ускоренную программу. А если поступлю на вышку... то плюс еще четыре.

Арсений потупил взгляд, понимая, к чему Женя задала такой вопрос. Еще год назад он лично успокаивал ее, когда она плакала из-за отъезда Киры. Девочка тяжело перенесла отсутствие сестры, хотя та оставалась в России и ее можно было навестить в любой выходной.

– Шесть лет, – тихо подытожила Женя и грубо продолжила: – Когда ты вернешься – если вернешься, – тебе будет двадцать один год, а мне – девятнадцать лет. С ума сойти.

– Мы скоро встретимся, вот увидишь, – осторожно сказал мальчик. – Не через шесть лет, раньше.

– Ты же врешь, Арс! Кира тоже говорила, что будет приезжать! Но даже на каникулах ее не видно! То же сделаешь и ты. Тем более Франция! Париж! Да разве тебе захочется приезжать сюда, в нашу глушь?!

– Женёк...

– Не называй меня так! Видеть тебя не хочу! Ты мне больше не друг! И я жалею, что ты вообще им был! – выплюнув последнюю фразу, девочка развернулась и побежала домой, на ходу вытирая слезы, которые не переставая текли по ее щекам.

После этого они не виделись. Арсений пришел к ней на следующий день после ссоры, но Женя не открыла дверь. Он звонил через сутки – Женя не брала трубку. Через месяц, когда Арсений начал собираться в Париж, подруга продолжала его игнорировать. А когда он пришел попрощаться, она даже не выглянула в прихожую.

– Я передам, что ты заходил, – сказала мама Жени.

– Спасибо.

Женя все еще рассматривала листовку и вспоминала, что тогда, слыша слова друга, со слепой ненавистью думала: «Предатель». Она сидела в своей комнате на полу у слегка приоткрытой двери, сжимая кулаки. Хотелось кого-нибудь ударить. Закричать.

Женя пожалела о своем поступке уже на следующий день. Когда она пришла в художественную школу и не увидела на привычном месте Арсения, внутри вспыхнула не ненависть, а горькое сожаление. И если первое чувство Женя всегда сравнивала с фейерверком – с ним невозможно жить долго, мимолетная вещь, – то вторая эмоция напоминала ей вязкий мазут: если попал в его плен, то, считай, надолго. Вот так и получилось, что жила Женя с «мазутом» в душе шесть лет. Несмотря на это гадкое чувство, извиняться перед другом и возобновлять общение через социальные сети она не стала. Не то чтобы Женя считала себя выше этого или гордость стиснула ее в своих объятиях – нет. Дело было в другом. Ее врагами были стыд и стеснение. Только из-за них Женя не могла написать в привычной манере: «Привет, Арс! Представляешь, я сегодня такую картину нарисовала!! Кстати...»

Усилием воли отогнав гнетущие мысли, Женя направилась в комнату Киры. Зайдя в помещение, сразу поморщилась – ее окутал спертый воздух. Целый день окна оставались наглухо закрытыми.

Открыв одну створку, впустила вечерний воздух и начала глубоко дышать, чтобы успокоиться. Внутри царил хаос. Женя довела себя до тревожного состояния: находящийся в Питере Арсений не выходил из головы, предательство Киры продолжало в клочья рвать сердце. Еще казалось, что возвращаются чувства к Марселю! Или они никогда не покидали Женю, просто не давали о себе знать? Она уже ничего не понимала. В том числе и то, почему купленная сестрой картина так сильно притягивает к себе.

Повернув голову вправо, Женя столкнулась с занавешенной картиной Скарабея. Она принесла сюда мольберт еще утром. Сразу после ухода Полины.

– Что же ты такое? – снова задалась вопросом Женя. – И что ты сделало с моей сестрой?

Она не знала, где искать ответы. Точнее, знала – рассказать обо всем могла только сестра.

– И возможно, еще Арсений. Странно как-то. Арс – преподаватель! И работает в одной студии с Кирой. Как это вообще могло произойти?

Женя рассуждала так, будто ее кто-то слышал. И действительно, время от времени казалось, что ее слышат, слушают и понимают. Но страха, на удивление, внутри не было. Наоборот, только растущий интерес. Происходящее напоминало игру воображения и в этот непростой период немного веселило.

Спустя полчаса нескончаемых терзаний Женя решилась написать Арсению: потому что надо было узнать о Кире и потому что... она истосковалась по близкому другу. Марсель, несмотря на то что Женя была в него влюблена, в ее личном рейтинге всегда шел после Арса.

На одно короткое сообщение ушло больше пятнадцати минут. Женя набирала текст, перечитывала и стирала. Она просила прощения за поступок шестилетней давности, а следом добавляла: «Я скучала». А потом снова стирала и глядела на пустое окошко мессенджера. Наконец, устав от собственной нерешительности, Женя составила простое сообщение и, не перечитывая его, нажала на кнопку «отправить».

Арс, привет! Ты не поверишь, но тебе пишет Женя Кац. Я сейчас в Питере и хотела бы с тобой встретиться. Ты свободен завтра?

Затем без сил упала на кровать и от напряжения заскулила в подушку.

«Как некрасиво появляться спустя столько лет вот так... Здравствуйте, я ваша тетя, блин».

– Нет ничего хуже, чем быть совестливой и при этом со всеми ругаться, – пробубнила Женя в подушку и перевернулась на спину, глядя в потолок.

Сердце билось как ненормальное, а щеки по-прежнему пылали. Каждая клеточка организма была наполнена липким чувством стыда. Стыда за прошлое поведение и стыда за такое наглое возвращение в чужую жизнь.

Чтобы не проверять телефон каждые пять минут, Женя встала с дивана и отложила его на стол. После вернулась на прежнее место и достала из рюкзака скетчбук и несколько карандашей. Женя привыкла снимать стресс, рисуя легкие эскизы. Работа успокаивала.

«Я будто бы отдаю все переживания рисунку, отпускаю проблемы. Так мне легче жить».

Постучав карандашом по губам, Женя принялась рисовать по памяти Надежду – администратора из студии, где работали Кира и Арсений. Очень уж та была примечательной: ярко-красная блузка и пирсинг в носу. Ее черты лица и манера разговаривать с незнакомыми людьми вдохновляли. И пусть в конце она внезапно исчезла, а улыбка на ее губах была не такой приветливой, как при знакомстве, Женя все равно решила изобразить именно ее. Отчасти еще и потому, что из-за неровного напряжения не могла вспомнить больше ни одно лицо, что встретила за день. И женщина с вдохновляющим именем Надежда была единственным вариантом для нового скетча.

Первые десять минут Женя с тревогой посматривала на телефон, спокойно лежавший на столе. Тот не подавал признаков жизни – вибраций не было. Ей никто не писал.

Но вскоре Женя полностью погрузилась в работу и напрочь забыла о том, что ждала сообщения от друга детства.

Проваливаясь в мир искусства, Женя теряла связь с настоящим. В такие моменты ей была близка реальность творчества, а не того, что происходило перед носом.

Она провела за работой около двух часов. Когда закончила, вытянула руку, чтобы оценить результат. Она посмотрела на творение со стороны и глубоко вздохнула, поджав губы.

«Почему я не могу рисовать так же хорошо красками?» – подумала с грустью.

Женя отложила работу на кровать, а сама встала и подошла к столу, вспомнив об Арсе. Разблокировав телефон, она увидела новое уведомление. Сердце заколотилось быстрее, руки вспотели.

«Возможно, он уже забыл о моих словах и моем поступке. Да. Забыл. И если что, я попрошу у него прощения. Он должен понять, ведь добрее человека не найти», – промелькнуло в голове.

Женя открыла сообщение и медленно выдохнула.

Привет, Женя! Ого, ты в Питере. Сможешь подойти завтра часам к 12 на Каменноостровский пр., 26–28? Это Петроградка.

По манере его письма не было ясно, он обрадовался ей или нет. Сухое приветствие настораживало, но то, что Арс ее не проигнорировал, дарило надежду, что все обиды остались в прошлом.

Смогу.

Прекрасно. Заходи в художественную галерею, я буду там. Не найдешься, встречу.

3

Женя приехала на Петроградский остров за два часа до назначенного времени. Всю ночь она крутилась в кровати, не в силах успокоиться и заснуть. Раз за разом прокручивала в голове будущую встречу с Арсением. Она боялась посмотреть другу в глаза, но вместе с тем страстно желала этого. И вот, как только наступило утро, быстро позавтракав, Женя собралась и выскочила из квартиры, не в силах сидеть с тревогой на пару в четырех стенах. Она решила погулять по Петроградке и выпить кофе. Тем более ей опять снилась странная фигура в черной вуали. Прогулка могла отогнать неприятный ночной шлейф.

«Вот бы потом всем втроем встретиться и вспомнить детство, – улыбаясь, думала Женя. – Я, Марсель и Арс. Как в старые добрые времена. Ну что за чудо!»

С мыслями о будущей встрече она даже на какое-то время забыла о сестре. Мечты полностью завладели ее воображением.

Свою маленькую экскурсию по одному из самых знаменитых районов Санкт-Петербурга Женя начала с Александровского парка. Выйдя из метро «Горьковская», она сразу оказалась на оживленной улице сквера. Несмотря на будний день, народу было столько, сколько сложно представить даже в выходной на центральной улице в Камске.

«Они все что, не работают? Почему в десять часов утра столько людей?!»

Пройдя вдоль парка, она дошла до Татарского переулка и вскоре вышла на Большой проспект Петроградского острова.

Любуясь красотой архитектуры, Женя заглядывала в витрины магазинов одежды, сувенирных лавок и кафе. Наблюдала, что едят люди, как они разговаривают, улыбаются и грустят. Впитывая эмоции случайных прохожих, она находила вдохновение и уже представляла, как сядет вечером за эскиз бурной жизни Петербурга.

Женю удивлял дуализм города. Особенно Петроградского района.

Дуализм прослеживался во всем: в зданиях, в людях, в манере общения. Женя разглядывала архитектурные изыски на центральных улицах и разруху, когда сворачивала подворотни; она восторгалась стильными петербуржцами и удивлялась бездомным; ее восхищала мелодичность тембра голосов одних прохожих и пугали крики других.

Дойдя до станции «Петроградская» и свернув на Каменноостровский проспект, Женя медленно брела в сторону галереи, где ее ждал Арсений. По пути она то останавливалась возле многочисленных скверов, то садилась на лавочки и продолжала наблюдать за людьми. Когда часы показали без пятнадцати двенадцать, она то еще раз сверилась с картой и направилась к зданию, в котором находилась галерея.

А располагалась та в сером жилом доме, построенном, как уверяла табличка на фасаде, в начале двадцатого века для нужд Первого Российского страхового общества. Во времена СССР в одной из квартир жил художник, когда-то почетный педагог и вице-президент Академии художеств Андрей Мыльников. Жене показалось очень символичным, что позже в этом доме открыли картинную галерею.^[17]

Окна здания выходили на три улицы. Рассматривая его с Каменоостровского проспекта, Женя заметила маскаронов. Этот элемент архитектуры всегда вызывал в ее душе двоякие чувства. С одной стороны, красиво и необычно, с другой – немного жутко. Казалось, что изображенные мифические существа когда-то были живыми, но отчего-то превратились в камень.

Жду тебя у входа.

Прочитав сообщение от Арсения, Женя глубоко вздохнула и убрала телефон в карман джинсов. Она стояла на противоположной стороне улицы, на светофоре, и высматривала молодого человека, который смутно напоминал бы друга детства – пухлого смуглого мальчика с ярко-голубыми глазами и смешной походкой.

Тем временем Арсений Сафонов стоял возле парадной, скрестив руки на груди и переминаясь с ноги на ногу. Он смотрел на асфальт, на витрину, но ни разу не на прохожих, будто бы боясь встретиться с ними взглядом или увидеть ту, которую ждал.

Легкое волнение мешало молодому человеку поднять взгляд, но он ничего не мог с собой поделать. Не помогали даже глубокие вдохи и выдохи. Он не знал, как пройдет встреча с Женей, не мог даже вообразить, какая она и что из себя представляет. Как и многие люди, которые ждут встречи с приятелем детства, он боялся, что разочаруется в человеке, которого увидит. Боялся, что не найдет в ней бойкую, но безумно талантливую девочку. Страшился, что хулиганки по имени Женёк больше нет.

– Арсений? – послышался голос слева. – Это ты?

Молодой человек развернулся, поднял голову и взгляд. Перед ним стояла коротко стриженная девушка в джинсах, бежевой футболке и с молочного цвета шопером на плече.

– Женя? – выдохнул парень. В его взгляде не промелькнуло ни удивления, ни чего-либо другого. Скорее блеснул огонь удовлетворения.

Арсений с радостью подтвердил свою догадку, что тогда, в «Подписных», он не ошибся: это действительно была Женя. Но волосы... Еще недавно они были длинными.

– Да.

Повисла неловкая пауза. Друзья детства смотрели друг на друга, не веря в происходящее. Девушка коротко улыбнулась, Арсений сипло вздохнул, не зная, что сказать.

– Я безумно рад тебя видеть, и я безумно смущен, – наконец сказал он, разведя руки. – Давай уже обнимемся, а!

– Арс. – Женя засмеялась и обняла друга.

Молодой человек широко улыбнулся, и на его щеках появились маленькие ямочки.

4

– У меня сегодня нет никаких встреч, поэтому мы можем поговорить тут. – Арсений приоткрыл дверь, пропуская Женю в здание.

Галерея находилась на пятом этаже. Когда-то в ее помещениях жили высокопоставленные чиновники СССР, теперь же ее выкупили на благо искусства.

Наверху Женю встретила массивная и высокая белая дверь с довольно скромной, но изящной табличкой:

Частная галерея

Роберта Абдулова

Часы работы: 10:00–20:00

Внутри помещение не уступало государственным музеям. Напротив входной двери располагался кабинет администратора, как потом выяснилось, Арсения. В многочисленных залах с белыми обоями висели картины. В самом дальнем помещении бывшей квартиры располагался кабинет Роберта Маратовича. Также тут были небольшая кухня и туалет.

– Здесь так красиво, – вздохнула Женя, разглядывая картины, которые висели на стенах в приемной Арсения. Большие и маленькие, яркие и тусклые, написанные в стиле ампир и абстракционизм. Такие разные, взаимоисключающие, но при этом дополняющие друг друга.

– Роберт большое внимание уделяет расположению картин. Он может несколько часов возиться с полотном, пока не найдет ему подходящее место. Вот эти, – Арсений показал на те, что окружали его, – Роберт посчитал, что должны висеть именно тут. В других помещениях расположен андеграунд, дадаизм, есть современные импрессионисты и экспрессионисты, классическая живопись, реализм и много чего еще. Причем все висит вперемешку. Поначалу я считал Роберта торговцем-психом. Обычно арт-дилеры занимаются только одним направлением в живописи. Максимум – тремя. А он – всеми! Но потом пригляделся и понял, что в его видении что-то есть. Как и в том, что импрессионизм висит рядом с дадаизмом, а абстракционизм с реализмом.

– Ван Гог говорил про работы Сезанна: «Если смотреть на них поодиночке, они не бог весть что; но, когда они повешены рядом, каждая из них придает яркость колориту соседней».^[18] Я бы пожала Роберту Маратовичу руку. Он с уважением относится к каждой картине и развешивает их так, как нужно. Ты прав, это сумасшествие – делать соседями реализм и абстракционизм. Но ты только приглядись. Они ведь дополняют друг друга! Как простой посетитель, я вижу здесь идеальное сочетание цветов и текстур, – не слыша собственного голоса, произнесла Женя. Она не думала, о чем говорит. Слова сами лились рекой. – Никогда бы не подумала, что это меня так тронет.

– Поверь, до знакомства с Робертом я тоже об этом не задумывался. Еще меня радует, что он помешан на продажах, но при этом не торговец-сноб, а интересная и творческая личность.

– Это Марсель дал тебе рекомендации? Ты работаешь в сказочном месте. Настоящий подарок в жизни.

– Нет. – Арсений добродушно улыбнулся. – Мои рекомендации – вот тут и тут.

Молодой человек сначала указал пальцем на голову, потом на сердце.

– Я познакомился с Робертом в Париже. Он пару раз навещал Марселя, когда был проездом во Франции. А я не мог позволить себе пройти мимо такого влиятельного человека в сфере торговли картинами. И вот как-то раз застал его в нашем университете. Он только попрощался с Марселем и уже собирался уходить, как я предложил выпить чаю и поговорить о его работе. Роберт сильно удивился моему предложению, но у него было свободное время, поэтому согласился. Он легкий человек. Мы пошли в ближайшее кафе и проговорили несколько часов. После этого Роберт предложил мне по возвращении в Россию устроиться к нему на работу. О таком я и мечтать не мог. Но жизнь странная штука. И подарки у нее тоже странные. Но в одном ты права – ничего не дается просто так. Не знай я ничего о Дюран-Рюэле, возможно, и не стоял бы тут.

– Дюран-Рюэль?

– Это очень влиятельный торговец картинами девятнадцатого века. Можно сказать, что благодаря ему импрессионистов перестали считать бездарями. Он помог в продвижении этого направления. Поэтому я его очень люблю и уважаю. Роберт – тоже. В кафе мы много говорили о Рюэле.

Арсений широко улыбнулся, глядя на Женю. Та кивнула и улыбнулась ему в ответ. Оба поняли друг друга без слов. Начитанность юноши поражала Женю еще в подростковом возрасте. Ей казалось, друг знает об искусстве больше, чем профессор в самом престижном вузе мира.

Они так долго говорили на отвлеченные темы только из-за боязни затронуть более личные. Живопись стала настоящим спасением. Женя с восхищением рассматривала экспозицию выставки.

– И за сколько вы продаете картины?

– У всех своя цена, зависит от художника, его популярности и всего в таком духе. Что-то продаем за двадцать-тридцать тысяч, что-то за сто. Самые дорогие стоят около трехсот тысяч рублей или даже больше.

– Эти дорогущие картины покупают? – удивилась Женя.

– Да. Нужно просто знать, кому и как продавать. Роберт давно занимается торговлей, у него много богатых друзей, а у тех тоже есть богатые друзья, партнеры по бизнесу, по игре в гольф. Многие из них сходят с ума по искусству. Ты знала об этом? У богачей буквально руки дрожат, когда они видят картину, удачно вписывающуюся в их интерьер. За подобные находки они готовы отдавать огромные суммы денег. Кстати, смотри, мне очень нравится эта цитата.

Арсений поднял голову и указал рукой на доску, висевшую над дверью в приемной администратора. На ней каллиграфическими буквами было выведено:

«В нашем деле товар чаще всего привлекает любителей не своими подлинными достоинствами, а редкостью и особенно ореолом тайны, окружающей его».

Поль Дюран-Рюэль^[19]

– В этих словах смысла больше, чем во всей моей жизни, – грустно хохотнул Арсений. – Я много раз замечал, что покупатели охотнее приобретают картину, если у той трагичная или мистическая история создания. Любовные тоже привлекают, но не так сильно. Лидируют нервные срывы, шизофрения и сверхъестественные вещи.

– Искусство кажется мистической деятельностью, поэтому вокруг него и витает столько слухов о неземном.

– Или оно им и является.

– Веришь в мистику? – Женя приподняла одну бровь.

Арсений пожал плечами, но ничего не ответил. После он провел для Жени небольшую экскурсию по галерее и заглянул на кухню. Там у окна стоял кофейный столик кремового цвета и два стула в тон. Мебель была сделана под старину, прекрасно отражая дух галереи.

– Хочешь кофе? – спросил молодой человек и указал на кофемашину.

– Давай.

– Садись, сейчас все сделаю.

Арсений подошел к кофемашине, Женя устроилась около окна. Выглянув на улицу, улыбнулась. Все страхи, которые мешали ей здраво мыслить перед встречей с другом, испарились. Она видела перед собой доброго и светлого парня, который явно не обижался на нее за ошибки прошлого. Арсений с детства был не тем, кто мог очень долго на кого-то злиться.

– Золото, а не ребенок! Как же повезло Вике с таким сыном – добрый, всегда поздоровается-улыбнется. Но ведь совсем не может постоять за себя! Все из него веревки вьют, – поговаривали бабушки-соседки в Камске.

Украдкой взглянув на Арсения, Женя улыбнулась. Он управлялся с кофемашиной, как прирожденный бариста.

– Ты сейчас рисуешь? – спросила Женя.

– Нет, – ответил Арсений, наливая молоко в питчер. – Пару лет назад я понял, что не настоящий художник. Нет во мне творческой искры. Сейчас я влюбился в другое дело – в торговлю. Ты даже не представляешь, до чего арт-дилерство многогранно и интересно. Поэтому хочу развиваться в этом направлении. Работа здесь – большой шаг в будущее.

– Ничего себе. Удивляешь.

– А ты продолжаешь рисовать? На кого учишься? – Арсений повернулся и посмотрел на Женю.

– Рисовать продолжаю, но учусь на архитектора.

– А как же художественный вуз?

– Там все сложно. Сейчас не хочу об этом.

– Как скажешь.

Арсений вернулся к приготовлению кофе. Кухню заполнили звуки и запах вспениваемого молока.

– Как дела у твоей мамы? – спросила Женя, когда Арсений разливал напиток.

– С ней все хорошо, как я понимаю. Но мы с ней в жуткой ссоре. Почти не общаемся.

– Да?! Из-за чего вы поссорились?

– Если коротко – мы с ней расходимся во взглядах касательно моей будущей жизни. Да так, что она меня видеть не хочет.

– А если не коротко?

– Если не коротко, то... Как-нибудь в другой раз, хорошо? Сейчас давай пить кофе. – Арсений поставил две фарфоровые чашки на стол и сел напротив.

Арсений понимал, что когда-нибудь ему придется рассказать Жене о скором отъезде. Уже, возможно, навсегда. Роберт готовил его к работе в Париже не на пару месяцев, а как минимум на десять-двадцать лет. Как максимум – на всю жизнь.

Он и сам рвался во Францию. Мечтал об этой стране с остервенением, считая, что только там сможет чувствовать себя комфортно. Да, первые два года были трудными, он страдал и почти упал в бездну депрессии. Арсению казалось, что нет ничего проще переезда – и близкие друзья сразу найдутся, и ритм жизни не покажется изнуряющим. На деле было наоборот – он остался один в незнакомой стране, где все постоянно от него что-то требовали. Преподаватели – хорошей успеваемости, кассиры в магазине – понятного французского, полиция – документов и бесконечных объяснений. Даже с Марселем Арсений почти не пересекался – тот выбирал тусовки в компании крутых старшекурсников, а не учебу, поэтому свободное время друзья проводили порознь. Но все трудности привели его туда, куда нужно. Благодаря непониманию со стороны общества и препятствиям он понял, чего хочет от жизни. Кроме того, юноша осознал, каков он на самом деле. Арсений Сафонов или Арсенио Нери? Человек, у которого два имени, наконец определился и выбрал то, что ему больше по душе. Он Арсений, и он любит Париж за искусство. Именно во Франции он нашел себя и свое место, хотя поначалу казалось, что эта страна, этот город его уничтожат.

Естественно, мама была против переезда и работы. Еще шесть лет назад ей совсем не понравилась перспектива лишиться сына из-за его заграничной учебы, но тогда Арсений ее успокоил, пообещав, что вернется. Кто же знал, что он не захочет этого делать.

– Я привезла тебя в Россию не для того, чтобы ты вернулся в Европу, – как-то сказала мама. – Твой дом – тут.

Но у Арсения не было дома. Даже Францию он не рассматривал как дом. Просто страна, где хорошо и где ждут.

Сейчас же Арсений жил в Питере только потому, что так было нужно по работе; так правильно. Но потом... Он собирался распрощаться с этим городом навсегда. Как и со страной.

Но как сказать об этом Жене? Арсений хорошо помнил, как она в прошлый раз отреагировала на его поездку; как легко вычеркнула из жизни лучшего друга (и ведь только потому, что он решил жить вдали от нее).

«Я хочу помириться с Женей, поэтому отложу разговор на потом. Не хочу снова ругаться и выяснять отношения», – решил Арсений и внимательно посмотрел на подругу детства – та с восхищением и растерянностью рассматривала кофейный сервиз.

Сафонов засмеялся.

– Не удивляйся такому сервису. К нам приходят разные люди, и мы всегда угощаем их как подобает. А ты мой друг. И я хочу произвести на тебя впечатление, чтобы ты еще больше восхитилась местом, где я работаю.

– Выкладываешь все как на духу. Никакой загадочности.

– Многие люди скрывают истинные чувства, прячутся за масками. Я не хочу быть в их числе. Мне хватило. Теперь я другой, Жень. Ты разве этого не заметила? Я открытый человек и больше в состояние, из которого выбрался с таким трудом несколько лет назад, ни ногой.

В детстве, когда они только познакомились, Арсений, даже несмотря на смерть отца и на трудности из-за переезда, отличался от других ребят: был более открытый, разговорчивый, никогда не скрывал чувства. Он жил в России, но больше походил на итальянца, чем на русского. Его не понимали ни сверстники, ни старшее поколение.

«Ты слишком эмоциональный. Иногда нужно скрывать, о чем ты думаешь. Будь сдержанным. Воспитанный юноша не должен так громко смеяться. Где твои манеры? Не улыбайся незнакомцам. Не говори это. Не делай так».

Общество Камска не принимало мальчика, в котором бурлила итальянская кровь. К тринадцати годам Арсений закрылся в себе, говорил только по делу и перестал демонстрировать бойкую натуру. Даже с Женей он вел себя сдержанно, лишь изредка давал волю чувствам.

Париж и парижане изменили Арсения. Они показали ему, что не стыдно говорить о том, о чем думаешь. Стыдно улыбаться, когда хочется грустить.

– Ты не изменился, ты снова стал собой, – наконец ответила Женя.

Арсений кивнул, сделал глоток кофе. Повисла неловкая пауза, которую прервала Женя:

– Арс, я пришла не просто так. Мне нужно с тобой серьезно поговорить.

– Да?

– Ты ведь подрабатываешь в той же художественной студии, где и Кира?

– Не совсем. Я по-приятельски ее заменяю, когда она не может проводить занятия.

– Ого, а мне местный администратор сказала, что ты преподаешь.

– Нет, я работаю только тут.

– Теперь ясно, мне просто хотели запудрить мозги твоими дипломами, – вздохнула Женя. – Но подожди... Как так получилось, что ты начал заменять Киру? Как вы вообще встретились в Питере? Почему начали общаться? В детстве, когда мы с тобой приходили ко мне, максимум, что делала Кира после твоего приветствия, – так это кивала.

– Оказывается, Кира была постоянной посетительницей этой галереи. Впрочем, как и многих других в городе. Она всем без разбору предлагала свои картины.

– И Роберт Маратович купил у нее что-то?

– Две или три, не больше. Дело в том, что ее творчество не очень подходит этому месту. Сама понимаешь – тут в основном яркие картины. Роберт не жалует тоску и ужасы. – Арсений сделал очередной глоток кофе. – Ну и вот, месяц назад я приехал в Питер по работе. Буквально через пару дней в галерею пришла Кира. Я узнал ее первый. Она же долго не могла вспомнить, кто я такой.

Арсений ухмыльнулся.

– Очень похоже на Киру. – Женя кивнула.

– Меньше чем через неделю она вернулась и попросила заменить ее на занятиях. Я согласился. Мне не сложно. Сейчас я заменяю ее уже во второй раз. И, думаю, не в последний.

– В художественной школе даже своя листовка есть со всей информацией о тебе.

Арсений махнул рукой.

– Понты.

Женя отпила кофе.

– То есть ты вообще ничего не знаешь о жизни Киры?

– Да, ничего, – вздохнул Арсений и потер виски. – Единственное, что мне известно, – она увлеклась сомнительным, но гениальным художником.

– Художника зовут Скарабей?

Арсений приподнял брови:

– Так ты тоже в курсе про него?

– Есть немного. Что он представлял из себя при жизни?

– Его жизнь спрятана за семью печатями. Помнишь цитату Дюран-Рюэля из моего кабинета? Так вот, это как раз тот случай, когда жизнь художника становится предпосылкой его популярности. О Скарабее мало что известно, кроме того, что зовут его Калверт Телфорд, он внук известного торговца картинами. Родился в тысяча девятьсот одиннадцатом году, а умер в тридцатом по собственной воле. Европейские ценители искусства обожают его работы, а вот в России о нем никто не знает. Хотя это странно – картины Скарабея поистине прекрасны. В Европе и Америке за них голову готовы отдать. Критики даже поговаривают, что именно он первый художник, кто начал писать в жанре сюрреализм. В общем, несмотря на молодой возраст, это был человек с большой буквы в мире искусства.

– Хорошо, допустим. Но он точно умер в тридцатом? Не позже?

– В тридцатом. Другие варианты даже не рассматриваются.

– Мне тут показали картину Скарабея. Но она написана в тысяча девятьсот тридцать шестом году, – заметила Женя.

– Бред. Если написана в этот год, то она не может принадлежать тому Скарабею, о ком мы говорим, – возмущенно воскликнул Арсений.

– Вот именно. Но стиль...

– Как называется картина? – спросил Арсений, доставая из кармана брюк телефон.

– «Кораблекрушение».

– Нашел. – Арсений скрючился в знак вопроса, напоминая статую «Мыслитель» Огюста Родена. Он рассматривал фотографию картины не меньше пяти минут: то увеличивая пиксели, то уменьшая. – Ничего не понимаю. Так, дай свой телефон.

Женя протянула смартфон, и Арсений сразу открыл поиск в интернете.

– Попробуй найти «Дьявольские глаза», – попросила Женя.

Положив телефоны рядом друг с другом, Арсений начал изучать подпись художника. Он сверял каждый завиток. Потом принялся рассматривать технику рисования. С каждой пройденной минутой его лицо бледнело сильнее прежнего.

– Не может быть.

– Что?

– Ты права. Нет никаких сомнений, что эти две картины принадлежат одному и тому же художнику. Но это фантастика. И... и почему до этого момента никто этого не замечал?!

– Слушай, а он мог специально написать не тот год? Ну, подшутить над потомками? – Арсений со странной смесью тревоги и восторга посмотрел на Женю, не в силах ответить, а она продолжила: – Вообще, этот художник странный. И картина «Дьявольские глаза» сейчас находится в комнате Киры.

– Чего?! Откуда она у нее?!

– Купила на блошином рынке.

Прикрыв рот рукой и не моргая, Арсений смотрел на Женю.

– Подлинник? – спустя некоторое время спросил он.

– Возможно.

– Офигеть.

– Моя сестра начала рисовать апатию и ужасы после покупки этой картины. И сделала еще кое-что ужасное... В общем, ты говорил, что про Скарабея знают в узких кругах. Как я понимаю, ты входишь в этот узкий круг. Пожалуйста, помоги мне понять, кем был этот художник и какая судьба у «Дьявольских глаз».

– Хорошо. – Арсений вернул Жене ее телефон, а сам откинулся на спинку стула, переваривая информацию. – А кто тебе рассказал о «Кораблекрушении»? Человек явно мыслящий.

– Ты не поверишь, но мальчик из художественной школы.

Арсений состроил удовлетворенную гримасу.

– Как зовут?

– Не знаю... Он худенький, с длинными волосами и в очках.

– Ого. – Арсений хохотнул. – Я его помню. Как-то на уроке он заметил, что в живописи нельзя игнорировать детали. Про «Дьявольские глаза» сказал следующее: «На картине два человека, у которых по какой-то причине одно сердце».

– «Два человека, у которых по какой-то причине одно сердце», – задумчиво повторила Женя. – Красиво звучит.

– Не только. Думаю, это важная деталь.

– Но пока она нам ни о чем не говорит.

– Если я что-то еще узнаю про Скарабея, дам знать.

– Спасибо.

Женя улыбнулась, а Арсений вернулся к поиску информации в телефоне.

– Ты знаешь, как выглядит Калверт?

– Нет.

– Сейчас покажу. Довольно любопытный юноша. Его нужно знать в лицо. Сейчас, минуту. – Арсений быстро листал галерею телефона в поисках снимка, который сделал много лет назад в парижской студенческой библиотеке. Он тогда уже был наслышан о Скарабее и, когда случайно наткнулся на небольшую заметку о нем в газете, не смог пройти мимо такого сокровища. – Вот! – Арсений вручил телефон Жене. – Работы Калверта совсем не вяжутся с тем, как он выглядел.

На торжественном фото Калверт Телфорд стоял рядом со своей картиной и сдержанно улыбался, держа в руках цилиндр. Высокий, с не по годам умным и проницательным взглядом, в сюртуке и с короткой прической, он создавал впечатление молодого человека, который знает, куда идет и что его ждет в будущем. В его глазах смешались надежда, боль, стремление и несгибаемая сила воли. Но от снимка становилось не по себе. Он отталкивал своей нереальной живостью, пугал. Казалось, человек, запечатленный на нем, не может умереть. Кто угодно, но не он – столько силы было в этом стройном и крепком теле.

– Будто Сергей Есенин за мгновение до рокового решения, – вздохнула Женя. – Невероятно красив.

– Это он в начале своей популярности. Потом, наверное, вид был уже другой...

В коридоре звякнул дверной колокольчик. Услышав его, Арсений попросил у Жени прощения и пошел встретить гостя.

5

В галерею пришел сам Роберт Абдулов. Арсений про себя отметил, что даже сейчас, спустя много лет общения, никак не может понять, отчего такой эффектный мужчина – худощавый, с темными волосами, местами тронутыми сединой; в модных очках с прямоугольной оправой, всегда стильно одетый (сейчас Роберт щеголял в белой рубашке и рваных светло-голубых джинсах с подтяжками) – никогда не был женат.

Решив представить Женю своему патрону, Арсений выглянул в коридор и крикнул:

– Женёк, иди сюда, познакомлю тебя кое с кем.

Абдулов хмыкнул и принялся эмоционально рассказывать последние новости.

– Никольский хотел продать мне жуткую мазню за баснословную сумму! Представляешь? Я никогда не пойму такое творчество. Да, в будущем, возможно, несколько разноцветных точек на ядерно-синем холсте будут стоить миллиарды, но сейчас это никому не продать. Только сумасшедшим. Я сказал ему об этом, а он никак не унимался. Говорил, что за этим – будущее. Ты знаешь, Арсений, я за современное искусство, но не за такое. Куда мы катимся?!

Дверь скрипнула.

– Здравствуйте. – Женя подошла поближе, смущенно улыбаясь.

– Вот и моя подруга, сестра Киры – Женя Кац, – сказал Арсений. – А это тот самый Роберт Маратович, о котором я тебе говорил.

– Приятно познакомиться.

– Взаимно.

Мужчина кивнул и принялся рассматривать новую знакомую с головы до ног.

– В детстве мы втроем ходили в художественную школу: я, Женя и Марсель. Там и познакомились.

– Дружба детства самая крепкая, – заметил Роберт. – Всегда есть что вспомнить.

– Точно.

Арсений широко улыбнулся, а Женя лишь слегка приподняла уголки губ. Ему показалось, что она смутилась, когда он назвал ее подругой. Неужели поторопился и стоило сказать «знакомая»?..

– Как дела у Марселя? – спросила Женя.

Арсений пристально посмотрел на нее и ухмыльнулся. Он вспомнил, как много лет назад ревновал Женю к Марселю и как сильно хотел, чтобы ее небесные глаза смотрели с влюбленностью не на друга, а на него. Но те чувства остались в прошлом. Теперь в его сердце была другая – и не просто девушка, а новоиспеченная невеста. Называя ее так, Арсений до сих пор удивлялся – почему она согласилась выйти за него?

– Живет, лоботрясничает, – засмеялся Роберт. – Такие, как Марсель, никогда не найдут себе применения в жизни. С этим нужно просто смириться.

– Но он ведь рисует.

– Рисует. И очень хорошо. Но смотрит на творчество больным взглядом, поэтому я не знаю, преуспеет ли он на этом поприще или сгорит дотла. Даже мне, человеку с большим опытом в продаже картин, сложно сказать, выйдет из него толковый художник или нет.

– А что с ним не так? – не поняла Женя.

– Он восхищается собой. Еще великий Станиславский говорил: «Любите искусство в себе, а не себя в искусстве». Так вот племянник делает все наоборот. Себя он ставит выше творчества. А это – прямой путь в бездну. При этом он талантлив, рисует великолепно. Но... растрачивает себя зазря.

– Он еще может измениться, – заметил Арсений между делом.

– Такие, как он, меняются только под дулом пистолета, – цокнул языком Роберт. – Ну ладно, дети, мне пора работать. Рад был с вами познакомиться, Евгения. Надеюсь, до скорой встречи. Арсений, если что, я у себя.

– Лучше просто Женя, – поправил Роберта Арсений. – Она не любит, когда ее называют полным именем.

– Хорошо, – улыбнулся мужчина, переводя лукавый взгляд с Арсения на Женю, отчего ее щеки тут же опалило смущением.

– Ты помнишь? – спросила она, когда Роберт ушел.

Арсений вышел из-за стойки администратора.

– Как такое можно забыть? Раньше ты буквально лишалась рассудка, когда тебя называли полным именем. Сразу начинала бледнеть. А мне тут обмороки не нужны. – Арсений засмеялся и по-дружески толкнул Женю в бок.

– Ты прав, – подхватила она. – Кстати, Роберт Маратович интересный мужчина.

– Согласен. Он очень молод душой, хотя скоро ему исполнится пятьдесят восемь лет.

– У него есть дети?

– Его ребенок – галерея. Он всю жизнь посвятил искусству, поэтому ревностно относится ко всему, что касается картин, театров, книг. Роберт боготворит картины Марселя, но не может простить племяннику халатное отношение к творчеству.

– Я заметила, – вздохнула Женя.

После ее слов воцарилась неловкая тишина.

– Наверное, я пойду, – наконец сказала Женя через несколько минут молчания. – Если что-то узнаешь про Скарабея, пиши.

– Хорошо. – Арсений с нежностью во взгляде посмотрел на нее. – Я был очень рад тебя видеть.

– Я тоже, – улыбнулась Женя и, помахав на прощание, направилась к выходу.

Как только за девушкой закрылась дверь, Арсений подошел к окну и принялся ждать ее появления на улице. Он стоял, скрестив руки на груди.

Наконец Женя вышла из парадной.

Пока она не скрылась из виду, Арсений смотрел ей вслед и вспоминал свой последний день в Камске. Вместо того чтобы попрощаться с единственным приятелем из класса, он несколько часов простоял под зашторенными окнами комнаты Жени, свято веря, что подруга сжалится над ним, выйдет и скажет хотя бы «до свидания». Про прощальные объятия он и не думал. Но Женя даже не приоткрыла шторы, чтобы взглянуть на друга перед многолетней разлукой.

Арсений стоял у окна, плотно сомкнув губы.

«Ты могла бы сегодня просто сказать: „Прости“. И я, не задумываясь, простил бы. – Арсений сел за стол. – В тот день, когда я пришел к тебе с письмом о поступлении, я трясся от волнения и радости, как осиновый лист. Мне нужна была поддержка. Поддержка близкого человека. А ты нарочно плюнула в мою душу, а потом не попросила прощения. Я знал, что тебе будет тяжело, и готов был помочь справиться с разлукой... А сейчас ты решила, что лучше игнорировать случившееся, чем извиняться. Это некрасивый поступок, Евгения, очень некрасивый».

Арсений вздохнул и попытался расслабиться.

– Пора работать, – пробубнил себе под нос.

Он планировал обсудить с Робертом завтрашние деловые встречи, а потом все-таки посвятить несколько часов поиску информации о Скарабее. Арсений заинтересовался полной биографией художника: очень уж тот был необычным. Вместе с тем Арсений был уверен, что картина «Дьявольские глаза» никак не может влиять на людей. По крайней мере, не так сильно, как считала Женя.

6

«Не только ты прислушиваешься к городу, но и город прислушивается к тебе. Он глядит в глаза, оценивает, отбирает одни возможности и дает другие. Если ты понравишься городу, он одарит всем, чем пожелаешь: работой, новыми друзьями, вдохновением. Если нет, демонстративно отвернется, и ты никогда не почувствуешь себя в нем живой».

Такой вывод сделала Женя, беззаботно ступая по асфальту. Она шла к метро и дышала полной грудью. Ей казалось, будто с плеч сбросили несколько мешков цемента. Даже спина перестала болеть, хотя еще пару дней назад казалось, что в левую лопатку регулярно вонзали раскаленный гвоздь.

И причиной радости стал Арс.

– Он на меня не злится, – себе под нос пробубнила Женя и улыбнулась.

Но не успела в душе поселиться радость, как ее место заняла тревога. Женя так и не извинилась перед другом за колкие слова; не сказала ему, что глубоко сожалеет о своем поведении. Ей просто было неловко об этом говорить.

Минувшие шесть лет сильно изменили Женю – если в детстве она открыто демонстрировала близким людям хотя бы малую часть своих эмоций и привязанностей, то сейчас разучилась делать даже это. Между ее внутренним и внешним мирами стояла стена. Такая же прочная и высокая, как промышленные заборы Камска. Такая же унылая, но в то же время необходимая, как воздух.

Без внутреннего забора Женя была бы уязвимой и всем понятной. А она чувствовала себя защищенной только тогда, когда ее близкие не знали, что с ней происходит.

«Говорят, в каждой девушке должна быть изюминка, загадка. Что ж, в таком случае я и есть тот самый изюм. Одна сплошная тайна», – считала она.

Женя не извинилась перед Арсением, потому что боялась обнажать свои чувства. Слово «прости», напоминавшее по весу кирпич, стояло у нее поперек горла. Она пришла с ним и с ним же ушла.

Поджав губы, она остановилась посреди улицы. Довольно быстро ее начали обходить прохожие, недовольно вздыхая и ускоряя шаг. Стоять в центре многолюдной улицы – это если и не административное правонарушение, то социально-общественное так точно. Женю даже толкнул один из прохожих в плечо, гневно буркнув что-то недовольное.

Но она в этот момент была очень далеко. Ее не заботили окружающие. Она с удивлением осознавала, что, пока говорила с другом, не испытывала удушающую боль из-за предательства сестры. Арсений стал для нее лечебным пластырем.

– Девушка, не могли бы не стоять посреди дороги?! – возмутился очередной прохожий.

Она вздохнула в знак согласия и медленно побрела в сторону метро, но вдруг снова остановилась. Все ее тело напряглось, во рту пересохло.

Навстречу Жене, словно разрезая воздух стрелками широких бежевых брюк, шел Марсель. Не заметить его было невозможно – так вальяжно ходил только он. Никуда не торопясь, ни о чем не заботясь. В одной руке он держал портфель светло-коричневого цвета, в другой – телефон. Его грудь обтягивала белая футболка, а волосы он уложил в стиле, который можно было увидеть на моделях во время показа. От Марселя за несколько метров веяло Францией, хотя он ступал по питерскому асфальту.

Надеясь, что она останется для него незамеченной из-за новой стрижки, Женя повернулась к витрине магазина, около которого стояла. К слову, именно из-за нового образа ей не хотелось говорить с другом детства. Щеки начали гореть.

– Же-еня! Какой сюрприз! – тягуче воскликнул Марсель, подойдя ближе. – А я иду и думаю – ты или нет. Что, решила сменить стиль?

«Черт, узнал!»

Она стояла как вкопанная, с наигранным любопытством рассматривая витрину бутика на Каменноостровском проспекте. Женя потом размышляла, что это было похоже на тот самый момент, когда читаешь книгу и думаешь о чем-то своем. Спроси – ни за что не скажешь, что приключилось в романе. В такие моменты приходится возвращаться на пару строк или абзацев.

– О, Марсель. – Женя все-таки повернулась. – Какая неожиданная встреча.

– И не говори. Но я думал, ты меня заметила – смотрела в упор еще минуту назад.

– А, нет, не видела. У меня зрение плохое. Близорукость. Все люди на одно лицо, – цокнула языком Женя.

– Ничего себе, – скептически промычал парень.

– Ага.

Женя переминалась с ноги на ногу. Марсель же не переставал изучать ее прическу. Делал он это с нескрываемым любопытством.

– Решила кому-то сделать подарок? – спросил он.

– Что? В смысле?

Марсель кивнул на витрину и улыбнулся. Женя обернулась и только сейчас заметила, что все это время с интересом рассматривала женское белье весьма откровенного вида.

– Тебе пойдет, – лукаво улыбнулся Марсель и оценивающе заскользил взглядом по ее фигуре.

– Не в моем вкусе, – спокойно ответила Женя и тут же почувствовала, как ее щеки полыхают, надеясь на то, что под пудрой это незаметно.

– Ну смотри мне. Если потребуется совет эксперта, я приду на помощь в любую минуту.

– А ты тут какими судьбами? – спросила Женя, немного отойдя от витрины.

Она уже знала ответ, но ей было жизненно необходимо сменить тему. Меньше всего она хотела выслушивать двусмысленные намеки старого друга.

– Как дела у Арсения? – вместо ответа задал вопрос Марсель. – Давно его не видел. Он сейчас стал очень деловым юношей, знаешь ли. Просто так свое драгоценное время не тратит. У него все расписано по часам. Уверен, даже в туалет ходит с планнером.

Марсель говорил о друге с высокомерием и пренебрежением. Женю удивил его тон. Стало как-то не по себе в его присутствии. Но через мгновение Марсель снова широко улыбнулся, стирая с лица гримасу раздражения.

– У Арсения все хорошо, – ответила Женя.

– Рад. Очень рад, – отчеканил Марсель.

– Что-то не так?

– Все так. Приходи сегодня ко мне домой, я нарисую твой портрет.

– С чего вдруг?

– Ты сама знаешь, что вдохновение такое же внезапное, как первая влюбленность. – Марсель подмигнул, глядя не в глаза Жени, а на ее волосы. – Я сейчас тороплюсь, поэтому не могу долго разговаривать. Продиктуй свой номер, я скину адрес. Но не переживай, живу я в центре, на «Владимирской», далеко ехать не придется.

Марсель записал номер, быстро попрощался и растворился в толпе, оставляя обескураженную Женю около бутика с женским кружевным бельем. Она хмыкнула себе под нос, старательно изображая, будто пару минут назад ее сердце не сделало сальто.

«Чувства, угасшие много лет назад, имеют свойство разгораться сильнее прежнего. Они, как плохо потушенные костры, как правило, очень быстро превращаются в масштабные пожары», – пронеслось в голове у Жени.

7

Кира стояла на ступенях отеля, глядя на маленький серый чемодан. Она приставила его к ноге, чтобы он не упал, – одно из пластмассовых колесиков не справилось с препятствиями ухабистой дороги пригорода и уже сломалось.

Вскоре к ней вышла руководительница из рекламной конторы. В отличие от Киры, она нанесла макияж: накрасила губы красной помадой и нарисовала стрелки.

– Заказчик принял твою работу, – сказала она таким тоном, будто «работу» раскритиковали в пух и прах и заставили переделывать.

– Хорошо, – сухо ответила Кира. – Вы доплатите за нее? Все-таки это не мой профиль – расписывать стены государственных учреждений.

– Говори тише, администрация района еще где-то тут, они приезжали улаживать кое-какие формальности в документах, – сквозь зубы процедила женщина. – Что плохого в том, что ты раскрасила музыкальную школу? Ты же сама преподаешь. Вот и радуйся от того, что будут радоваться дети.

– Я ненавижу детей, – буднично ответила Кира. Говорить тише она не стала. – Так что, доплата будет? Я несколько дней висела на стремянке под потолком и говорила, что меня все устраивает, как вы и просили. А сейчас мне нужны деньги – оплата моего труда.

– Ты как разговариваешь? – возмутилась начальница. – Все получишь. Я же обещала.

– Сколько?

– Сколько сочту нужным. Потому что были косяки. Все, разговор окончен. Едем в Питер.

Небо заволокло серыми тучами, поднялся ветер, хотя еще час назад все изнывали от жары. Перемена погоды невероятно радовала коллег Киры, но сама она сильно тревожилась. Кира до жути боялась ураганов, если те застигали ее в дороге.

Еще в детстве, когда ей было лет шесть, она стала свидетельницей страшной катастрофы. Маме по работе нужно было на несколько часов съездить в город, который находился в четырех часах езды от Камска. Киру не с кем было оставить, и мать взяла ее собой.

Кира быстро уснула под мерное покачивание машины. Но вскоре мама разбудила ее и сказала, что им придется остановиться в мотеле, чтобы переждать ливень. Два часа Кира смотрела в окно придорожного кафе, потягивая из трубочки апельсиновый сок. Мама разговаривала с руководством, время от времени что-то записывая в блокнот. Когда дождь кончился, они с мамой сели в автомобиль и поехали дальше.

Не успели они отъехать от мотеля, как их начали обгонять машины скорой помощи. Громкие сирены раскалывали влажный воздух пополам. Через какую-то сотню метров их машина поравнялась с местом аварии. Оказалось, во время грозы в один из автомобилей попала молния. Когда Кира с мамой проезжали мимо места катастрофы, в их авто пробрался едкий дым и запах жареного мяса. Прижавшись к окну, Кира видела, как из салона доставали обгоревшее тело: одежда потемнела от огня и крови, а где-то и вовсе прилипла к телу несчастного. «Кира, отвернись! Не смотри! Кому сказала!» – прикрикнула мама, пытаясь как можно скорее отъехать от места аварии.

– Кажется, это твое такси. Я себе заказывала «Премиум», – резкий голос начальницы заставил Киру вздрогнуть и отогнать тяжелые воспоминания.

К отелю подъехала некогда белая миниатюрная KIA, вся в пятнах засохшей многодневной грязи. За рулем сидел молодой мужчина в коричневой вельветовой рубашке. Он безэмоционально смотрел прямо перед собой, ожидая пассажира. Тем временем ветер усиливался.

Не прощаясь с руководительницей, Кира направилась к машине. Под ногами у нее уже кружила пыль, дорожный песок щекотал голые лодыжки. Кира уверенно тащила чемодан к машине, стараясь не обращать внимания на плывущие в небе свинцовые тучи. Она отгоняла от себя плохие мысли, хотя душа и трепетала от страха перед поездкой во время урагана.

– Помогите с багажом, – сказала Кира водителю, заглянув в окно пассажирского сиденья.

– А как же «пожалуйста»?

– Давайте быстрее, я тороплюсь.

– Манеры...

Мужчина вышел из машины. Невысокий, слегка упитанный. Кира не меньше минуты рассматривала человека, которому собиралась доверить жизнь на время поездки до Питера. Внутри вдруг возникло желание нарисовать его. Но не за рулем машины, а за штурвалом корабля где-то в открытом море.

«И море было бы с дорожной разметкой. Корабль бы соблюдал морские правила дорожного движения, а вместо семейства уточек по пешеходному переходу шли бы морские животные. А потом... потом бы пришло чудовище и всех поглотило».

– Садитесь, – зазвенел голос издали. – Девушка-а, вы меня слышите? С вами все хорошо?

– А?

Кира вынырнула из фантазий. Она, будто в тумане, смотрела на водителя, который уже сел на свое место и приготовился к поездке.

– Я говорю, садитесь. Пора ехать. Или вы согласны оплачивать простой? Время – деньги.

Ни слова не говоря, Кира села на заднее сиденье и тяжело вздохнула.

Мужчина нажал на педаль газа, и машина сдвинулась с места. Под шинами захрустел мелкий гравий.

В небе раздался раскат грома, предвещающий неминуемый шторм.

Глава третья

1

Крупные и колкие капли дождя с неистовой силой лупили по бледно-розовому зонту, а после молниеносно скатывались в лужи, в одночасье образовавшиеся на асфальте. Женя бежала по дороге, сжимая ручку зонта. Она давно перестала искать сухие места и не пыталась обойти лужи. Это было бесполезно – город утопал в воде.

Когда Женя добралась до дома, где жили Абдуловы, спереди ее джинсы оказались полностью мокрыми. Косой дождь пощадил только футболку – и то лишь благодаря зонту.

Вдали загромыхало, небо затянули черные тучи. Зайдя в парадную, Женя поднялась на третий этаж и, когда отдышалась, позвонила в дверь. Та еще не распахнулась, а она уже нацепила улыбку, чтобы поприветствовать Марселя.

Но вместо Абдулова дверь отворила невысокая женщина средних лет с забранными в пучок волосами, в домашних черных штанах и такого же цвета футболке. Завершал образ бледно-оранжевый фартук. Незнакомка удивленно уставилась на промокшую Женю, вытянув и без того узкое лицо.

– Я могу чем-то помочь?

– Я пришла к Марселю. Он дома? – спросила Женя, слегка растерявшись.

«Ну конечно же, он дома. Сам ведь пригласил позировать».

– Да, проходите. – Женщина освободила проход, чтобы пропустить Женю. Та уже собиралась переступить порог, но незнакомка указала на зонт. – Позволите?

– А, да, конечно. Спасибо.

Женя оказалась в небольшой прихожей. Перед ней был длинный коридор с четырьмя закрытыми дверями и широким порталом, ведущим в гостиную. Она будто очутилась на этаже небольшого отеля времен царской России: потолок сохранил старинную лепнину, а мебель в прихожей – пуф, комод и вешалка – была выполнена в стиле ампир.

– Благодарю. – Женщина взяла зонт. – Пройдите, пожалуйста, в гостиную. Я сообщу Марселю, что к нему пришла...

– Женя Кац.

– Именно так и передам.

Женя сдержанно улыбнулась. Она не торопилась разуваться, надеясь, что незнакомка даст ей снять обувь в одиночестве. Но та никуда не уходила, видимо, ожидая, когда гостья разденется, чтобы проводить ее.

Вздохнув, Женя наклонилась и сняла кроссовки. Ее носки не только промокли насквозь, но и стали кое-где черными – видимо, полиняла дешевая ткань обуви. Женщина тихо кашлянула. Щеки Жени обдало жаром. Она аккуратно сняла носки, затолкала их в мокрые кроссовки и босиком встала на прохладный пол.

– Пройдемте, – не взглянув на Женю, сказала женщина.

В квартире пахло цитрусами и лавандой. Женя с удовольствием вдохнула приятный аромат.

«Кто-то жег ароматические палочки или включил аромалампу».

Женщина провела Женю в огромную гостиную со старинной мебелью.

– Ожидайте, – сказала она и удалилась.

Как и в прихожей, здесь тоже преобладал современный ампир. Коричневый диван, журнальный столик, кресла, книжный шкаф, доходивший до потолка. Был даже камин. Правда, электрический.

И при этом – ни одной картины. Жене с трудом верилось, что в этой квартире жил человек, всю жизнь посвятивший искусству. Ни в прихожей, ни в коридоре... нигде не было ни одного холста! Стены пустовали и казались мертвыми.

«Так все напыщенно, а картин нет. Грустно...» – подумала Женя, поджав губы.

Но неприятные ощущения из-за мокрой одежды не дали ей в полной мере насладиться обстановкой. Джинсы впитали всю влагу и накрепко прилипли к коже. Женя указательным и большим пальцем оттянула их в области бедер, чтобы не чувствовать холод, но это, естественно, не помогло. Она вздохнула и, сложив руки на груди, подошла к книжному шкафу. Но не успела и присмотреться к библиотеке, как за спиной послышался знакомый голос.

– А вот и ты, – в гостиную вальяжно вошел Марсель. Он был в черных брюках и серой футболке, кое-где запачканной краской всех цветов радуги.

– Привет, да. – Женя опустила одну руку, а другую оставила в том же положении – пальцы касались плеча.

– Ты чего такая смущенная? Садись, не стой.

– А мы разве не пойдем работать?

– Пойдем, – молодой человек сел в стоящее рядом кресло и указал на противоположное, – но сначала надо выпить кофе. Виктория, сделайте, пожалуйста, кофе. Его мы заберем сами. Спасибо!

Выкрикнув последнее предложение, Марсель откинулся на спинку кресла и закинул ногу на ногу. Женщина прошла по коридору на кухню и зашумела посудой.

– А это...

– Виктория. Она приходит два раза в неделю, убирается и готовит кушать. А когда я работаю, не отказывается помогать мне в приготовлении кофе. Сам я не люблю возиться с этим.

Женя кивнула и поджала губы, продолжая осматриваться.

– Ты чего не садишься?

– Я немного промокла, – пробормотала Женя, показывая на себя.

– А я весь чумазый после работы. Садись, говорю. Или ты попой по асфальту елозила и теперь вся в грязи?

– Н-нет.

– Ну и чего тогда? Садись! – Марсель снова указал на противоположное кресло. – Если честно, я вообще думал, что ты не придешь в такую погоду.

Женя присела на край кресла и сложила руки на коленях.

– Для меня дождь не помеха. Куда тяжелее я переношу жару. Да и уж больно сильно хотелось посмотреть на твои работы.

– Льстишь, – хохотнул Марсель.

– Нисколько.

Марсель промолчал. Вместо слов он начал пристально разглядывать Женю, то останавливаясь на ее волосах, то всматриваясь в глаза.

Не выдержав такого внимания, Женя поджала пальцы ног, опустила голову и начала рассматривать ногти. Уши запылали. Ей захотелось спрятаться. Но она даже не могла попросить перестать рассматривать ее – в горле образовался ком.

– Так ты рисуешь? – серьезно спросил Марсель после долгого молчания.

– Иногда, – прохрипела Женя. Пришлось откашляться, чтобы вернуть голосу привычный тон. – Точнее – очень редко. Нет времени из-за учебы. Я, кажется, говорила в кафе. Или нет?

Со дня приезда в Питер Женя действительно нарисовала только один скетч: администратора Надежду из художественной школы, где работала Кира. При этом в голове крутилось множество идей, требующих реализации, но приступить к работе она не могла – не было сил. Ее опустошал город, ничего не давая взамен: сначала угнетали проблемы с квартирой, потом – предательство сестры. Порой Женя и вовсе не понимала, как держится на ногах. Она жила благодаря внутреннему запасу энергии. Вытягивала ее из самого дальнего хранилища, припасенного на черный день.

Женя снова поджала пальцы ног – те начали замерзать.

– Так, ладно, пошли, – резко встав с кресла, сказал Марсель. – Не будем отвлекаться от работы. Тем более ты хотела посмотреть мои картины. А на это нужно много времени. Понимаешь, я заложил в них такой смысл!

2

Прежде чем отправиться в комнату Марселя, они зашли на кухню за кофе. Марсель шествовал впереди и рассказывал о парижской школе живописи, упоминая педагогов, про которых Женя ничего не знала. Она лишь поддакивала, с любопытством отмечая, что Роберт Маратович в чем-то был прав – у его племянника прослеживалась любовь к себе. Он невероятно гордился своим талантом и всячески это подчеркивал. Женю поразила свобода и легкость, с которой Марсель говорил о своем творчестве. Он не стеснялся, не принижал заслуги, ничего не говорил про пресловутый «синдром самозванца». Он любил искусство и себя в искусстве.

– А вот и моя обитель. – Марсель ногой распахнул дверь, прошел внутрь и поставил на маленький столик чашку с кофе.

Помещение, где он спал и работал, напоминало... галерею. Все стены были завешаны картинами, около окна стоял мольберт с незаконченной работой, рядом стопкой возвышались еще несколько белых холстов разных размеров – от средних до больших.

«Такое ощущение, что картины, которые должны были висеть на стенах по всему дому, собрались в этой комнате», – подумала Женя, пройдя в нее.

Свою чашку с кофе она оставила там же, где и Марсель. Но, прежде чем вернуться к созерцанию картин, зацепилась взглядом за книги, которые стояли у изголовья кровати. Потрепанные, явно перечитываемые не один раз. Жене стало любопытно – кого из писателей так сильно любит ее друг детства? Почти каждая страница – в стикерах. Присмотревшись к корешкам, она прочитала:

– «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда и «Мемуары» Феликса Юсупова.

Женя всегда считала, что литературные предпочтения характеризуют человека лучше, чем слова, которыми он описывает себя. На книжных полках можно найти мировоззрение, потаенные желания, саму суть души и сердца того, кто интересен. Не зря люди при первом знакомстве спрашивают: «Что ты читаешь?» Порой ответ на этот вопрос может избавить от трехчасового бубнежа о том, кто чем живет, и сразу становится ясно – твой человек или нет. Именно поэтому, встречая людей с похожими литературными вкусами, кажется, что нашел родственную душу. Нет ничего более интимного, чем фантазия, – и не важно, написана она тобой или кем-то другим.

Следом Женя перевела взгляд на работы Марселя. Она попыталась вспомнить рисунки, которые тот создавал в детстве. Искала знакомые линии, мазки, концентрацию яркого цвета в одном месте и его полное отсутствие в другом. Она помнила, чем юноша жил в прошлом, и пыталась найти это в настоящем. Но не могла. В детстве Марсель любил абстракционизм, а в юношестве увлекся дадаизмом – чем-то близким к сюрреализму, но более диким и безумным. При этом на стенах висели картины, выполненные в стиле импрессионизма.

– Девушек мне нравится рисовать в стилистике Ренуара, – заметил Марсель, следуя за гостьей. – Мне импонирует его подача формы женского тела, цвета кожи...

Женя не ответила. Она перевела взгляд с картины, где у мужчины рот был на лбу, а вместо глаз – яблоки, на обнаженную девушку, решив, что это француженка. Как показалось Жене, Марселю удалось передать культуру – она читалась во взгляде. Девушка была написана в нежнейших тонах, а ее кожа и тело выглядели настолько реально, насколько фантастическим был человек с яблоками на лице.

– Как ты совмещаешь несовместимое? Это же совершенно разная техника, разная подача.

– Мне так комфортно. Я не хочу застрять в реализме с его смыслами, поэтому рисую еще и бессмысленный дадаизм. – Марсель указал на портрет мужчины. Хаотичные линии накладывались друг на друга, создавая несколько лиц на одном холсте. На заднем фоне, будто внутри лица, и вовсе проступала фигура натурщика. Линии смешивались между собой словно в драке. Вглядываясь в картину, Женя почувствовала головокружение. Она запуталась, где какая часть тела. – На этот портрет меня вдохновил Франсис Пикабиа. Гениальный художник прошлого века.

– Не слышала о таком, – заметила Женя, переводя взгляд с картины на Марселя.

Тот стоял, скрестив руки на груди, и внимательно рассматривал собственную работу, словно видел ее впервые в жизни.

– До учебы в Париже я тоже о нем ничего не знал, – заметил он. – Неудивительно, что ты не знакома с его творчеством. Как я понял, ты не получила художественного образования? На архитектурных факультетах вряд ли рассказывают об авангардистах. Прости, если обижаю тебя. Но это просто факты.

Марсель расцепил руки и беззаботно направился к мольберту, который стоял у окна. Женя закатила глаза, сделав вид, что ее совсем не ранило замечание художника. Хотя сердце колотилось как сумасшедшее. Но не из-за воспоминаний о прежней симпатии к Абдулову, а из-за щемящей жалости к себе и несправедливости мира. Женя не винила Марселя. Он и правда озвучивал сухие факты. В архитектурном ей не рассказывали о великих художниках-авангардистах.

– Посмотри, моя новая работа.

Развернувшись к Жене, Марсель указал на незаконченную картину на мольберте. Холст был почти дописан, но не хватало проработки мелких деталей.

Женя подошла к юноше и ахнула.

– Э-это...

С холста на нее смотрела обнаженная кузина. Кристина сидела на стуле в расслабленной позе, прикрывая пах маленьким пышным фикусом в коричневом горшочке. Марсель действительно рисовал девушку в стилистике Ренуара.

– Как тебе?

– Это Кристина? – спросила Женя, хотя и без этого знала ответ.

– Да.

– Ты прямо Джек Доусон из «Титаника», – хохотнула она и бросила встревоженный взгляд на друга детства.

Марсель не засмеялся и даже не улыбнулся. Он пристально смотрел на свое творение, а в его глазах плескалось восхищение. Но восхищение не красивой обнаженной девушкой. Он ее будто не видел. Не замечал молодой упругой груди, бархатной кожи. Парень сходил с ума от того, что картину писал он; что ему принадлежат мазки; что он ее создатель. Было видно: Марсель боролся с желанием закрыть глаза и коснуться холста кончиками пальцев, почувствовать высохшую краску, вдохнуть ее кисловатый аромат.

– Искусство – женское дыхание на мужском затылке, – вздохнул Марсель.

«Марсель любит не искусство в себе, а себя в искусстве», – ужаснулась Женя, вспоминая слова Роберта в галерее.

Но, несмотря на это, Марсель обладал неоспоримым талантом и чувством стиля, поэтому Женя даже мысленно не смогла пристыдить его за нарциссизм. Наоборот, ей захотелось пожалеть Марселя, ведь постоянно восхищаться своими работами невозможно. Бывают неудачные эскизы и бездушные картины.

Женя боялась, что, столкнувшись с трудностями, Марсель мог сойти с ума... уже не от красоты своих картин. Не справиться с провалом. Тот мог стать для него смертельным ядом. Ведь нет ничего страшнее, чем осознать несовершенство собственных работ, которые когда-то казались идеальными по сюжету и композиции.

«Нет в мире художника, у которого все картины удачные. Даже у Ван Гога есть несколько провальных работ. Но, если Винсент не исключал возможности, что у него получается не все, Марсель видит себя абсолютным гением. Он слишком рано возомнил себя Богом!»

Женя так ярко представила будущую жизнь друга, что ей стало нестерпимо грустно смотреть на его работы. Она была уверена, что его талант скоро будет достоянием общества; что его карманы будут переполнены деньгами, а желудок – изысканной едой. Она представляла Марселя в обществе страстных, напористых женщин, миловидных и загадочных мужчин. Но она не могла представить его будущие картины. Женя не хотела об этом думать, и все же ей казалось, что с приходом общественного признания друг мог убить в себе нечто, что еще не появилось на свет.

В то же время она страстно завидовала свободному нраву Марселя. Тот был сильнее нее. Пока Женя стеснялась, Абдулов демонстрировал свои картины с высоко поднятой головой. Пока Женя прозябала в неизвестности, Марсель набирал свою аудиторию и прокладывал дорогу в будущее. Но Женя любила все искусство, а Марсель лишь его малую часть – ту, которая отвечала его требованиям и желаниям. Они были полной противоположностью друг друга. И когда Женя поняла это, она незаметно ухмыльнулась, вспомнив отношения мамы и папы – они были вдали друг от друга, находясь в одной комнате. Точно так же, как сейчас Женя и Марсель.

«Как хорошо, что ты не тот, кем был в детстве, – подумала она, глядя на Марселя, – иначе бы я снова влюбилась».

Но не Марсель изменился. Становилась другой сама Женя. С каждой пройденной минутой в ней отмирало то, что раньше казалось вечным. Поступок сестры отрезвил, и Женя начала искать путь к истинной себе. Поэтому и мальчик, который восхищался собственным талантом больше, чем искусством, теперь не казался ей таким уж симпатичным, как раньше. Он рождал в ее сердце сочувствие, но никак не любовь.

– Я надеюсь, ты не собираешься рисовать меня в стиле ню? – наконец нарушила молчание Женя. – И дадаизм я тоже не особо принимаю. Точнее, он мне нравится, и ты круто передаешь детали, создаешь коллажи из непонятно чего, но я не вижу себя в таком стиле.

– Зря, мне кажется, дадаизм тебе очень подойдет. Или сюрреализм.

– Я не понимаю их.

– Зря, – опять повторил Марсель и, скрестив руки на груди, облокотился на подоконник. Женя не раз видела его в точно такой же позе в художественной школе. Именно так ему лучше всего удавалось придумывать сюжеты картин. – Дадаизм – великое течение. Ты ведь знала, что он появился в самое сложное для мира время? Первая мировая война, безумие, существование, а не жизнь. Художники не могли справиться с переполнявшими их душу чувствами, и в итоге появилось направление дада. Бессмыслица, ничто. А вскоре оно переросло в сюрреализм. Разве тебя не восхищают работы сюрреалистов? Но, в отличие от дадаизма, в сюрреализме между «строк» можно найти огромный смысл. И все же... Первое течение трогает меня больше. Я устал искать смысл. Потому что искать смыслы в наше время – бессмысленно, как бы нелепо это ни звучало. Удивительно... сейчас ведь снова возрождается дадаизм... он вроде умер, забылся, а нет... существует... это потому, что мы снова утопаем в безумии? – Марсель говорил так, будто общался не с Женей, а с самим собой. Он смаковал слова, наслаждаясь их звучанием и смыслом. – Сюрреалисты – великие творцы! Не все смогут придумать то, что рисовали они. Казалось бы, в их работах отсутствует логика, но нет! В сюрреалистичных картинах гораздо больше подводных камней, чем кажется. Взять хотя бы того же самого Дали. Да он же рисовал саму жизнь! Прятал в искусстве смыслы!

Пока Абдулов говорил, Женя вспомнила картину Скарабея. Ее прошиб холодный пот, когда она поняла, что и ученик Киры, и Арсений могли быть правы в отношении Калверта Телфорда. А что, если он и правда был не совсем обычным художником? Безумный сюрреалист. И кто знает, на что теперь способна его картина. Что она скрывает в себе. Или что в ней заточили.

– Слушай, – Женя внезапно прервала Марселя. – Ты что-нибудь знаешь про художника-сюрреалиста Калверта Телфорда? Он рисовал под псевдонимом Скарабей.

– Знаю. – Было видно, что Абдулов опешил от неожиданного вопроса. – Это был гениальный творец. А почему ты спрашиваешь?

– Просто интересно.

Марсель прищурился: он явно не поверил Жене.

– Калверт – художник с нелегкой судьбой. Он активно работал в двадцатых годах прошлого века. Прославился, изображая сложные вещи, еще мальчишкой; был самоучкой. – Марсель нахмурился. – Когда Калверт начал писать, ему едва исполнилось восемь. На дворе стоял послевоенный девятнадцатый год. Людей охватывал ужас. И этот ужас просочился в ум мальчика, поглотил его. С каждым годом картины Калверта становились все страшнее и страшнее, а вскоре превратились в ад. Тогда-то он и стал Скарабеем.

Он первый сюрреалист в мире. Знаешь почему? Его ранние работы в этом жанре датировались девятнадцатым и двадцатым годами. А Манифест сюрреалистов^[20] появился лишь четыре года спустя – в тысяча девятьсот двадцать четвертом. На тот момент у Скарабея была куча работ в этом жанре.

– Но почему о нем не говорят? Почему в музеях нет его шедевров?

– Слишком рано умер.

– Это не причина безызвестности.

– Одна из. Вторая – все его работы исчезли. Их нет. После смерти Скарабея картины, написанные его рукой, сожгли.

– Сожгли?

– Там была очень странная история. Его ведь избили до смерти, а до этого он выпил какую-то отраву. Подобные сочетания людям, как правило, не нравятся. А еще убийц так и не нашли. Из-за этого появились слухи. Говорили даже про то, что Калверта истязал злобный дух.

Марсель вздохнул и потер виски.

– Еще была версия, что его убил собственный отец, Майкл, кажется. Бесхарактерный сын великого торговца картинами Гарольда Телфрода. Максимально неприятный тип – ненавидел отца, жену и, наверно, даже сына. До свадьбы прозябал в барах и в публичных домах, после свадьбы – тоже, но перед вылазкой колотил жену, потому что ему так хотелось. К сожалению, Гарольд умер сразу после рождения внука. Майкл же не продолжил дело отца, а лишь за бесценок продавал картины, которые тому удалось приобрести. Бизнес он развалил.

Тоже важный факт – мать Калверта умерла, когда ему было примерно восемь. То есть понимаешь, что подвигло ребенка рисовать? Всеобъемлющее горе. Тогда же он начал интересоваться магией и египетской мифологией. И вот после кончины художника один из его недругов пустил небылицу, будто Калверт в каждую картину заключил часть своей души. И якобы теперь, когда его останки покоятся в могиле, злой дух блуждает из картины в картину и приносит несчастья владельцам холстов.

Все эти слухи поползли в тридцать шестом году после довольно трагичного случая. Один из предпринимателей Англии купил картину Скарабея. Какую именно, точно неизвестно, но, кажется, «Дьявольские глаза».

Женя открыла рот, чтобы что-то сказать, но Марсель движением руки оставил ее.

– Дай договорить, иначе собьюсь с мысли.

– Прости.

– У мужчины была юная дочь, которая буквально через неделю после того, как отец повесил картину в гостиной, полюбила искусство. Она начала рисовать, хотя до этого считала живопись бредом. По крайней мере, так писали журналисты. И рисовать она начала не что-нибудь, а сюрреализм. Папочка был слишком занят, чтобы интересоваться жизнью своего чада, поэтому не видел, что та вытворяет. А она начала писать ад. Жуткие вещи. Опять-таки по информации газет. Все, что рассказываю, я вычитал там, когда фанател по Скарабею. Так вот... На чем я остановился?

– Девушка начала рисовать жуткие вещи.

– Вскоре у нее случился нервный срыв. По словам отца, «без повода». Но его дочь... она...

– Она?

– Спрыгнула с моста.

– Господи. – Женя закрыла рот рукой.

– Причем она хотела это сделать вместе с картиной, но по какой-то причине оставила холст на суше. Будто передумала уничтожать шедевр в последнюю секунду.

– И после этого и поползли те слухи? – уточнила Женя.

– Да. Так вот, один из недругов и завистников Скарабея пустил слух, что девушка убила себя из-за «влияния картины». Якобы внутри заточен сам Сатана. Поэтому коллекционеры, у которых были полотна художника, сожгли их, дабы избежать страшного рока. Но многие об этом потом сильно пожалели.

– Пожалели? Но почему?

– Примерно в пятидесятых годах в Париже один из молодых искусствоведов-экзорцистов, прости господи, доказал, что в картинах Скарабея нет никаких тайных смыслов, способных навлекать беды. Как «эксперт» это сделал? Без понятия. Сомнительное исследование, знаешь ли. Как и «должность» человека, который всем этим занимался. И все же стоит отдать ему должное – через несколько лет картины Скарабея сильно возросли в цене, о проклятиях говорить перестали. Правда, самих картин не было. Их ведь все сожгли.

Только в начале этого века выяснилось, что в мире до сих пор существует последняя картина Скарабея. Автор оставил ее безымянной, но общество назвало шедевр «Дьявольскими глазами». Это та картина, о которой я упоминал ранее. По слухам, именно ее приобрел несчастный и не заинтересованный в дочери предприниматель. Обидно, правда, – картину нашли, но спустя семьдесят лет никому не было дела до Скарабея. Художника забыли. Только некоторые вздыхали, когда слышали этот псевдоним.

Что еще любопытно, мой знакомый по Академии говорил, что «Глаза» не единственная сохранившаяся работа Скарабея. По словам однокурсника, «у друга его отца есть коллега по работе, у которого у бабушки по маминой линии есть соседка, и вот она-то знает про другие сохранившиеся картины». В общем, непонятно – правда это или бред. Но все может быть. Думаю, есть коллекционеры, которые не уничтожили приобретенные шедевры, а спрятали, чтобы к ним не нагрянули священники для изгнания из холстов неупокоенной души.

– Как думаешь, сколько могут стоить эти картины? Хотя бы примерно.

– Они бесценны.

– И все же? Хотелось бы конкретики.

– Тогда не очень дорого. Это ведь не Дали. Мне кажется, его картины дешевые, что совсем неправильно. Скарабей заслуживает другой участи. Его работы должны висеть в музеях.

– А тебе никогда не хотелось увидеть «Глаза»?

– Хотелось, до дрожи хотелось. Ты же знаешь, я обожаю дадаизм и сюрреализм, а увидеть их истоки – это же наслаждение. Но я видел лишь ее изображение в интернете и...

Марсель разминал пальцы рук, пытаясь найти подходящие слова.

– Однажды в университете мы с однокурсниками обсуждали «Глаза» Скарабея и пришли к мнению, что работа наделена необъяснимой силой, – наконец продолжил парень. Он начал расхаживать по комнате. Все его тело напряглось, как гитарная струна. – «Глаза» сводят людей с ума. Возможно, Скарабей и правда наделял свои картины чем-то уникальным, и это «уникальное» действует на всех, как яд. Можешь считать меня психом, но я уверен: мы недооцениваем силу искусства. Мы не понимаем, на что способны наши работы! Они могут спасать и убивать людей! В наших руках оружие, Жень! Карандаши, кисти и краски – настоящее оружие! То же самое касается и книг. Писатели создают истории, заинтересовывают людей и в итоге завладевают их умами. Читатели готовы на ножах отстаивать свои любимые произведения. Разве это нормально?! Искусство – великая вещь. Поистине смертоносная.

Марсель говорил на повышенных тонах, его грудь походила на морские волны во время шторма – она вздымалась часто и резко. Он явно наслаждался собственной речью и тем, что его внимательно слушали.

Женя не смела пошевелиться. Она будто приросла ногами к полу и лишь наблюдала за другом детства, который с каждой минутой казался ей все более чужим.

Проходя мимо холста, где он изобразил обнаженную Кристину, Марсель остановился и глубоко вздохнул. Он глядел на картину не меньше трех минут. За это время его лицо приобрело умиротворенное выражение, грудь успокоилась, а тело расслабилось.

– Прости, Женёк. Что-то я увлекся.

Не дождавшись ответа, Марсель быстрым шагом покинул комнату, оставив дверь открытой. Вскоре в ванной, которая находилась рядом, зашумела вода.

– Бывает, – уже самой себе пробубнила под нос Женя и тяжело вздохнула.

Ее не удивило состояние друга, ведь где-то глубоко внутри она разделяла его точку зрения, понимала и принимала довольно экспрессивную реакцию тела на мысли. Женя верила, что искусство способно как спасти человека, так и погубить его.

– И все же странно, что про такого художника забыли, – сказала Женя, когда Марсель вернулся в комнату.

– Почему забыли? – нахмурился юноша. – О нем не забыли.

– Критики – да, а простые люди ничего не знают о таком художнике, часто слышат его имя впервые.

– На Западе не совсем так. Его помнят даже прохожие. Просто до России известность Скарабея не добралась, – вздохнул Марсель. – Знаешь писателя Ричарда Марша?

Женя покачала головой.

– Впервые слышу.

– А ты вообще как, читаешь?

– Да.

– Любишь английскую литературу?

– Ну да. Люблю. При чем тут это? Мы говорим о картинах.

– Ричард Марш – самый популярный английский писатель конца девятнадцатого – начала двадцатого века. Самый продаваемый и самый работоспособный – написал около 80 романов. Работал в одно время с Бремом Стокером и был намного известнее него. Стокер даже рядом не стоял с Маршем. Однако сейчас все наоборот – про Марша почти все забыли в отличие от Стокера. Даже в Англии. Я уже не говорю о России – тут опубликовали один его роман «Жук» и... нет даже страницы в Википедии. Представляешь? Самый популярный и многогранный писатель. Никто про него не знает! А я читал его роман – поистине великолепная вещь.

Марсель говорил очень быстро и эмоционально. Его обычно спокойное и бледное лицо покраснело, на шее пульсировала вздувшаяся вена.

– Так что вот – со Скарабеем такая же история. Забывают даже самых популярных! Забывают гениев. Забывают тех, кто ни в коем случае не должен быть забыт. И вина тут отнюдь не людей искусства, а тех, кто их окружает. Про Франца Кафку тоже бы никто не знал, не опубликуй друг его романы и не заговори о нем. Существует много разных нюансов. И в такие моменты я злюсь! Очень сильно злюсь! Зачем я вообще пишу? Для чего? Умру, а все про меня забудут, никому не будет дела до моих работ. И когда я думаю об этом, мне сразу кажется, что я недостойный и картины мои – полный хлам. – Абдулов присел на край кровати и сжал кулаки. – Порой я не могу контролировать эмоции. Они буквально сжирают меня изнутри. Все клокочет, звенит, грудь пылает. Однажды в приступе гнева я в клочья разорвал картину, которой до этого восхищался. Просто на долю секунды она показалась мне безобразной, и я ее уничтожил. А потом понял, что натворил, и месяц не выходил из комнаты, не мог найти в себе силы смотреть на этот бренный мир. Лежал и даже не поворачивался к холстам и кистям. Это было около двух лет назад. А когда более или менее пришел в себя, рассказал об этом Арсению. Он посоветовал обратиться к психотерапевту, я отказался. И отказываюсь до сих пор. Но... творчество убивает меня, Женя. Медленно, капля за каплей. И когда я думаю, что мои страдания напрасны, что меня забудут через день после того, как закопают в могилу... Это вызывает новые приступы гнева. Приступы бессилия. Если уж забыли Калверта Телфорда, забыли Ричарда Марша, а я... я всего лишь Марсель Абдулов... кусок говна, а не талант.

– Не говори так, ты талантливый! И с детства был чересчур требовательным к себе. Думаю, сейчас просто пора направить себя в нужное русло, начать искать внутренний баланс, – спокойно сказала Женя, не отводя взгляд от друга детства.

Она прекрасно помнила, с какой ненавистью он отшвыривал от себя неудачные работы и с каким болезненным восторгом смотрел на те, что получались даже лучше, чем он ожидал. Чрезмерная эмоциональность была ему присуща всегда, как и умение правильно держать кисти. Видимо, семя самолюбования поселилось в его сердце уже тогда – в начале его жизненного пути. А сейчас все только усугубилось. Приобрело разрушительные масштабы.

Марсель кивнул.

– В детстве приступы были редкостью. А сейчас они случаются примерно раз в неделю. Чем больше я рисую, тем хуже мне становится. Неидеальные картины возмущают меня до такой степени, что я готов спалить их к чертовой матери вместе с домом, в котором они находятся. Но есть и идеальные – те, что успокаивают меня; помогают найти душевное равновесие. К счастью, в комнате, где развешано сто моих работ, лишь одна может опротиветь. Думаю, это успех.

Марсель самодовольно улыбнулся и поднялся с кровати с такой легкостью, будто не он несколько секунд назад говорил о том, что собственные картины медленно отравляют его.

Он подошел к мольберту, снял с него холст с изображением Кристины и заменил его чистым полотном. Затем поставил стул посреди комнаты и указал на него Жене:

– Садись.

Атмосфера в комнате изменилась до неузнаваемости. Женя и Марсель вели себя так, будто и не обсуждали Скарабея, его картины и то искусство, о котором в культурных кругах не принято говорить вслух.

«Искусство способно убить человека подобно умелому киллеру».

Женя послушно села на стул, хотя внутри все клокотало от невысказанных слов. Ей хотелось продолжить говорить, хотелось превратить монолог Марселя в диалог, но она не находила правильных и корректных слов. Как и любой художник, она мечтала стать известной, хотела зарабатывать хорошие деньги на картинах. Но теперь на реальных примерах поняла – общественное признание так же недолговечно, как цветение сакуры.

Женя поморщилась. Мокрая и холодная ткань джинсов плотно прилегала к телу. Из-за эмоционального разговора она и вовсе забыла, в каком виде пришла в гости.

– Не хочешь снять брюки? – серьезно спросил Марсель.

Пока Женя утопала в мыслях, он, видимо, наблюдал за ней, думая, какую же сюжетную композицию применить.

– Нет, – спокойно ответила Женя. – Я же сказала, что не буду позировать голой.

– Я не об этом, – Марсель подошел к шкафу и начал копошиться в вещах. – Надень мои вещи. Я кое-что придумал: и тебе будет сухо, и мне красиво. Вот это отлично подойдет.

Он протянул черные брюки свободного кроя и белую рубашку, пахнущую стиральным порошком. Женя неуверенно поднялась со своего места, взяла одежду.

– Признаюсь, меня сводит с ума твоя новая прическа. Я как увидел ее, так больше не могу думать ни о чем другом. – Марсель с восхищением коснулся волос Жени. – Она идеально будет сочетаться с этими вещами. Ну-ка, давай, не медли, переодевайся. Настало время экспериментов.

В предвкушении работы Марсель отвернулся к окну, чтобы не стеснять Женю. Пока та переодевалась, Марсель разглядывал на улице прохожих затуманенным взглядом. Перед его глазами вдруг вспыхнула картина – она была такой яркой, будто он уже нарисовал ее: Женя в мужской одежде расслабленно сидит. Ее ноги раздвинуты, взгляд устремлен вдаль, правая рука согнута в локте, отведена назад и закинута на спинку стула. Левая – расслабленно свисает между ног.

– Ты готова? – дрожащим голосом спросил Марсель. Ему не терпелось начать писать. Вдохновение проникло под кожу, начало щекотать нервы.

– Да.

Стоило Жене произнести это слово, как Марсель резко повернулся, пожирая ее глазами. Впервые в жизни ему не хотелось раздевать натурщицу; впервые в жизни он не желал рисовать голый живот и бедра. Ему нужен был взгляд. Уверенный взгляд пацанки. Только художник не учел одного – Женя лишь наполовину могла воссоздать образ, который он придумал за долю секунды.

– Так, – вздохнул Марсель, подойдя к натурщице, – посмотри на меня с вызовом. Взгляни на меня так, будто знаешь, что у твоих ног весь мир.

Пока молодой человек говорил, он взял Женю за правый локоть и отвел руку назад, опустив на спинку стула.

– Левую свесь.

Следом Марсель аккуратно раздвинул Жене ноги и тут же отошел от нее на два шага, чтобы издалека оценить получившуюся позу.

– Женя, ты смотришь на меня так, будто я тебя сейчас съем. Что за страх в глазах?

– Я пытаюсь! – взбрыкнула она. Было видно, что она изо всех сил старается пробудить в себе самоуверенность. Получалось с трудом. А точнее – не получалось вовсе.

Марсель с грустью отметил, что актриса из Жени никакая. И уверенность в себе была ей настолько несвойственна, что у нее не выходило ее даже разыграть.

Когда Марсель понял это, его взгляд слегка потух, но сердце продолжало гулко биться в груди. Художник уже нашел свой сюжет и не мог от него отказаться. Всего за секунду фантомный образ овладел его разумом и приручил, как бездомного щенка.

– Тогда разозлись, – сказал Марсель и вплотную подошел к Жене. – Разозлись так сильно, как только можешь. Вспомни о чем-то ужасном. Ну же!

Женя то краснела, то бледнела, а потом едва слышно выдавила:

– Не могу.

– Заранее прости.

– Что?

– Ты просрала свой талант. Ты могла поступить в Академию художеств, но вместо этого решила загнивать в архитектурном. Ты не имеешь права называть себя человеком искусства! Художником! Ты, Евгения Кац, будущий третьесортный клерк, который будет создавать бездушные, отвратительные здания!

– Заткнись! – Женя вскочила со стула, оттолкнув Марселя. Ее глаза наполнились слезами. – Замолчи! Ты ничего не знаешь! Кто ты вообще такой, чтобы так со мной говорить?!

Вдруг ее слезы исчезли. Вместо них в глазах заплескалась ненависть.

– Да-а-а, – с благоговением выдохнул Марсель, вновь приблизился к Жене и, надавив на плечи, заставил вернуться на стул и принять нужную ему позу. – Да-а-а! Вот оно! Замри так, Евгения!

Марсель в три больших шага отошел от натурщицы и схватился за кисть.

– Что? Ты будешь рисовать меня без эскиза? – удивилась Женя.

– Молчи, – только и сказал тот, возвращая Жене вдруг позабытую злость. – Я работаю в тишине. Ни звука больше!

Сжав губы в тонкую линию, Женя вздохнула и с вызовом взглянула на художника, даже примерно не представляя, в каком стиле тот собирался ее рисовать. Теперь ее возмущало в нем все: самоуверенность, отсутствие карандаша в руке, привлекательная, но такая смазливая внешность. И точные взмахи руки.

«Сволочь, как он мог мне такое сказать? Самовлюбленный болван!»

Женя вдруг снова вспомнила детство. Уже тогда она считала, что в младенчестве Марсель научился держать кисть раньше, чем столовую ложку. Она даже завидовала ему. Жене тоже хотелось создавать из красок что-то стоящее, а не то, что получалось у нее, – неясные очертания лиц, смесь стилей на одном холсте, отсутствие цветовой гармонии, бликов и теней. Она не умела обращаться с красками. Она их совсем не чувствовала.

Но вместе с тем Женя помнила, как минутами ранее Марсель говорил об искусстве; она помнила багровое лицо, учащенное дыхание; она помнила его неконтролируемые приступы агрессии и почти маниакальное поклонение себе. Чтобы рисовать так, казалось бы, легко и умело, Марсель жертвовал собой и своим здоровьем.

«Чтобы что-то получить, нужно сначала что-то отдать», – думала она и не заметила, как постепенно успокоилась. Злость заменило глубокое сочувствие. Она начала жалеть Марселя и даже позабыла его обидные слова в свой адрес.

Марсель будто и не заметил смену эмоций на лице своей натурщицы. Он вообще глядел на Женю лишь изредка, время от времени приговаривая:

– Если не разозлишься, заставлю раздеться.

В такие моменты Женя начинала думать о сестре, и ей уже не приходилось изображать ненависть.

3

Женя вышла от Марселя с ощущением, что из нее выкачали всю энергию. Она не могла ни руки поднять, ни слова вымолвить. Хотелось только одного – доехать до кровати и упасть на нее ничком, притворившись мертвой, чтобы никто не трогал. Еще и Академия молчала. Не было ни сообщений, ни звонков от ее сотрудников. Все удручало.

Дождь закончился, на смену темным грозовым тучам пришли серые облака. Они уже не казались такими устрашающими и враждебными, как те, что привели за собой ненастье. Правда, вдалеке еще громыхало и сверкала молния.

Женя устало вздохнула. В такую погоду ей всегда становилось тоскливо, хотя она и любила дождь.

В детстве она часто проводила дождливые дни в одиночестве. Когда на улице лило как из ведра, Жене не позволялось выходить из дома. Она не могла даже до Арсения добежать, чтобы вместе с ним засесть за какую-нибудь компьютерную игру. Больше всего Женя обожала стрелялки из серии игр «Крутой Сэм» и «Квейк». Дома у нее не было личного компьютера, поэтому она часто бывала у друга.

Обычно Кира не интересовалась, чем там Женя занимается – пусть хоть по заброшкам лазит, – но в дождливые дни в ней просыпалась «злая няня». Она запрещала выходить на улицу даже в изморось, считая, что и она может быть предвестником сильного урагана.

– Вот попадет в тебя молния, что я скажу маме?! – кричала Кира.

– Маме будет все равно, – сквозь зубы отвечала Женя.

Поэтому сейчас, выйдя из парадной и вдохнув полной грудью приятный аромат сырого асфальта, Женя решила вдоволь нагуляться. Желание пройтись по лужам было сильнее усталости.

Взяв по пути кофе, она направилась по Литейному в сторону Кирочной. А когда добрела до дома Кристины, перед глазами тут же возник ее обнаженный портрет на холсте Марселя. Поджав губы, Женя достала телефон и написала кузине, не хочет ли та встретиться и поболтать. Ответ пришел спустя секунд десять:

Жень, привет! Пойти я сегодня никуда не могу. Сижу дома, жду строителей. Родителей нет, они на работе. Так что заходи, если гуляешь рядом.

Через некоторое время Женя уже снимала промокшие кроссовки в гостях у кузины.

– А я тут недалеко была, – заметила она. – Позировала Марселю.

– О-о-о, – только и сказала Кристина. Она стояла в прихожей в растянутых домашних брюках и в заношенной футболке.

– Сегодня еще такой ливень был, я вся промокла, – продолжала рассказывать Женя, оглядываясь в прихожей.

В квартире пахло краской для стен и потолка, клеем для обоев. От влаги тело сразу покрылось легкой испариной.

– Никуда не хочется выходить. Дома из-за ремонта влажно, на улице дурацкая погода. Но в четырех стенах все равно лучше, – улыбнулась кузина. – Проходи на кухню, поставлю чайник. И вот тапочки, а то у нас полы грязные. Мы их не моем – нет смысла. Хотя мама постоянно орет, что у нас свинарник и пора с этим что-то делать.

– Оу, – вздохнула Женя.

В ее квартире в Камске за все девятнадцать лет ее жизни ни разу не делали ремонт – маме было явно не до того. Женя даже примерно не могла представить, каково это – жить в помещении, где везде валяются отделочные материалы. Но Кристина авторитетно заявила, что это ад на земле. А еще что ремонт – большое испытание для семьи.

– Даже есть такая байка: кто пережил ремонт, тому другие семейные трудности покажутся пустяком.

Женя села на табурет и тяжело вздохнула – тело ныло от усталости. В этот момент Кристина уже ставила чайник на газовую плиту. Прозрачные чашки стояли рядом.

– Устала? – спросила она.

– Я позировала без отдыха больше четырех часов. Никогда не думала, что быть натурщицей так тяжело.

– Особенно у Марселя – из него ведь слова не вытащишь! Сидишь и смотришь, как в порыве вдохновения он водит кистью по холсту. Все-таки вы, художники, странные люди. Сами себе на уме. Никогда не знаешь, что творится в ваших головах. Даже когда спросишь, не скажете. Только образы, метафоры.

Кристина взмахнула рукой, как волшебной палочкой, видимо, пытаясь изобразить в воздухе «образы, метафоры».

– Да, кстати, я видела твой портрет, – сказала Женя, поставила локти на стол, подперла руками подбородок и многозначительно посмотрела на кузину.

– И как тебе? – без тени смущения спросила та. – Мне кажется, руку Марселя поцеловал сам ангел искусства. Он пишет божественно. Но уж больно тяжело ему позировать...

– Ты молодец, – заметила Женя. – Я бы так не смогла.

– Как? – Кристина вновь повернулась к ней. Ее щеки слегка порозовели.

– Я бы не смогла раздеться перед художником. Дико бы смущалась.

– Поначалу было неловко, – вздохнула Кристина. – Если честно, я даже переживала, что после этого он просто так меня не отпустит. Ну, ты понимаешь. Никак не могла забыть «Титаник».

– Оу.

– Но... – Кристина закрыла лицо руками и засмеялась.

– Что?

– Женёк, ему все равно на девушек, – перестав заливаться смехом, наконец ответила кузина. Ее лицо было красным, но не от смущения, а от переполнявших душу радостных чувств. – Он по уши влюблен в искусство.

Женя внимательно смотрела на кузину.

– Странно, конечно, что он ни разу на меня не взглянул... ну как мужчина смотрит на женщину. Голую женщину, прошу заметить! Когда я перестала переживать, что на меня набросятся, и поняла, что засыпаю от скуки, то начала пристально наблюдать за лицом Марселя, руками... Короче, он глядел на меня как на стену. При этом содрогался при одном только взгляде на холст.

Повисло неловкое молчание. Женя не знала, что ответить Кристине.

– Ты будешь пить черный или зеленый? – спустя минуту молчания вдруг оживилась кузина.

– Лучше кофе.

– Как скажешь.

Напряжение спало. Кузин будто бы сблизило творчество Марселя, а может, и нечто другое.

Женя не стала спрашивать в лоб, но заметила: Марсель сильно понравился Кристине. Ее смех, легкий румянец и приподнятое настроение так и кричали о том, что она влюбилась. Но ревности не было, пусть Женя и вспомнила свою навязчивую детскую идею. Тогда она думала, что ее «любовь на всю жизнь» – это друг по художественной школе. Раньше она так часто размышляла об этом, фантазировала, что всерьез поверила, перепутала реальность и миф. При этом сейчас она прекрасно осознавала, что Абдулов никогда не был «предназначен ей судьбой», он не ее вторая половинка.

«Да и вообще, – думала Женя, – нет такого понятия – вторая половинка. Есть человек, с которым приятно говорить сутками напролет, и с ним же приятно неделю молчать. Все люди целостные, поэтому не обязательно, чтобы рядом кто-то был: кто-то с маркировкой „любимый“. Жаль только, что многие иного мнения: большинство думает, что, пока ты не встретишь „вторую половинку“, ты ужасно живешь. Ужасно живут те, кто перекладывает ответственность за свое счастье на другого человека. А свобода – это более чем хорошо».

– За сколько сеансов он тебя нарисует? – спросила Кристина, накладывая растворимый кофе в Женину чашку.

– Всего за два, – выныривая из размышлений, ответила Женя.

– Довольно быстро. Я к нему почти три месяца хожу. И то, говорит, еще не конец.

– Он меня пишет в другой технике. Я вообще поражаюсь, насколько он многогранен. Далеко не все могут писать в настолько разных стилях.

– Да... наверное, – пожала плечами Кристина, явно не понимая, о чем говорит Женя.

Кузины молча пили кофе, пока Женя не решилась наконец задать вопрос, который не давал ей покоя уже несколько часов.

– А что Марсель будет делать с твоим портретом?

Кристина немного напряглась. И опустила чашку с напитком на стол.

– Подарит тебе? Но... твоя мама, – продолжала Женя.

– Не знаю, – вздохнула кузина. – Если мама узнает, что я сделала, она меня просто убьет.

– И я о том же. Тетя Лариса довольно консервативных взглядов. Не удивлюсь, если она посадит тебя на кол.

Кристина нервно улыбнулась.

– Наверное, этот портрет я оставлю у Марселя. Жаль, конечно, что я не смогу повесить его в своей комнате или даже просто принести домой. Жаль, потому что это второй портрет за всю мою жизнь. Первый, если помнишь, нарисовала ты, когда мы были маленькими.

– Да, помню. Я тогда только училась рисовать.

– Но у тебя неплохо получалось. Ты вообще как: хочешь зарабатывать живописью?

– Я хочу рисовать. Но если буду, например, работать архитектором, то разве смогу уделять время творчеству? Нет. Поэтому ответ на твой вопрос: «Скорее да, чем нет». Чтобы жить творчеством так, как того хочу я, мне нужно на нем зарабатывать.

– Странно такое слышать в наше время.

– Почему?

– Сейчас столько планшетов для рисования, а ты говоришь о красках. И картины... не знаю. На твоем месте я бы все перенесла в цифровой формат и зарабатывала деньги в интернете. Рисовала рекламу, например. Или что там еще делают? Логотипы, упаковки для товаров.

– Упаковки для товаров. – Женя презрительно ухмыльнулась. Она решила не указывать Кристине на то, что та совершенно не понимает, где начинается и где заканчивается искусство, но это читалось во взгляде.

Повисло неловкое молчание, после которого Женя продолжила:

– Планшет, в отличие от красок, не пахнет. Я пыталась рисовать на нем – однокурсник дал попользоваться на день. Но, понимаешь, когда беру кисточки... они будто переносят меня в другую эпоху, – сказала Женя. Она смутилась, ведь поняла, что поступила не совсем хорошо – нельзя было так ухмыляться. Со стороны это выглядело как дешевое бахвальство. – Да, я поражаюсь тому, что делают другие люди в интернете. У меня же просто другой путь. Вот и все.

Сказав это, Женя в очередной раз поняла, что совершенно не представляет, как ей связать свою профессиональную жизнь с картинами. Хотелось быть как известные художники – участвовать в выставках, продавать свои работы. В идеале – тем, кто сможет по достоинству оценить всю полноту и глубину произведения, его композицию, выбор палитры. Мечтой Жени было создавать музыку с помощью красок. И в идеале она хотела, чтобы эту музыку слышала не только она, но и окружающие.

«Как жаль, что мир полон людей, которые ничего не слышат; которые закрывают уши и зажмуривают глаза».

– Гроза на улице уже закончилась? – невпопад спросила Кристина.

– Да. Все хорошо.

Женя допила кофе и поднялась, чтобы убрать пустую чашку в раковину. Но внезапно почувствовала, как ее легкие налились свинцом, голову стянул невидимый жгут боли. Перед глазами поплыла белая пелена, и, потеряв равновесие, Женя выронила чашку. Та с грохотом разбилась о новенький кафель. Осколки разлетелись в разные стороны – один даже задел лодыжку Кристины. На коже сразу выступила кровь.

– Что такое? – охнула кузина, широко раскрыв глаза.

– Все хорошо... Сейчас я это соберу. Прости, пожалуйста. Я все возмещу, я не специально, – тараторя, Женя присела на корточки и начала руками собирать осколки, не замечая, как они оставляют мелкие порезы на ладонях. По щекам текли слезы. Она почти ничего не видела перед собой.

Лишь странное, мимолетное видение, которое появилось вместе с дикой головной болью. После белой дымки ее будто ослепили желтые фары, и в голове раздался женский крик: «Помогите!» А еще там был бесполый силуэт, окутанный черной вуалью, под которой, Женя не сомневалась, скрывались сюрреалистичные дьявольские глаза.

– Остановись!

Подбежав к Жене, Кристина схватила ее за плечи и заставила посмотреть на себя.

– Женёк! Успокойся! Это просто чашка! У нас таких полный шкаф. Евгения!

Но Женя не слышала ее. Она продолжала собирать осколки голыми руками, будто физическая боль, которую причиняла себе, могла заглушить ту, что разрасталась в душе. Женя боялась признаться себе, но женский голос, который она слышала, принадлежал Кире. А желтые фары могли означать только одно: на дороге произошло что-то ужасное.

«Завтра Кира должна приехать домой. Получается, она в пути уже сейчас?»

Говорят, у матери с детьми есть особая ментальная связь. Благодаря этой связи они чувствуют друг друга на расстоянии. Точно так же Женя чувствовала Киру. Случалось подобное редко. Как правило, во время сильных эмоциональных всплесков сестры. Но то, что произошло минутой ранее, выходило за рамки привычного. Женя не просто почувствовала, она услышала и увидела обстоятельства, в которых находилась Кира.

– Да оставь ты эти осколки в покое! – приказала Кристина и хлопнула Женю по рукам. Та вскрикнула.

Осколки снова рассыпались по кафелю. Женя безучастно смотрела на них несколько мгновений, а затем поднялась, подошла к раковине и принялась мыть руки. На ладонях осталось несколько небольших, но глубоких царапин. В них не переставая образовывались алые капли.

– Ты в порядке?

– Да.

Голос Жени дрожал.

– Прости за беспорядок.

– Ерунда. Что с тобой случилось?

– Голова закружилась, перед глазами все поплыло и побелело.

– Господи, да ты зеленая, – встревоженно заметила Кристина, когда Женя повернулась к ней.

– Я поеду домой, – тихо ответила Женя. – То есть к Полине.

– Может, лучше приляжешь? Видимо, давление упало. Такое бывает, когда резко встаешь.

– Нет. – Женя прикрыла глаза и замотала головой. Снова начали скапливаться слезы. В голове опять зазвучал женский крик. – Мне нужно к Полине.

4

– Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

Как же Женя устала от этой фразы. Пока она шла от Кристины до метро, а затем от метро до дома Полины, не переставала звонить сестре. Но итог был всегда один – абонент вне зоны доступа.

«В этом городе быть вне зоны доступа – норма?»

Женя присела на диван в комнате Киры и заставила себя отложить телефон – иначе он бы точно взорвался от перегрева.

Ладони уже не кровоточили, хотя еще немного болели. Но Женя почти не обращала на это внимания.

Когда тело начало колотить от тревоги, она вновь схватила телефон. Только в этот раз собралась звонить не сестре, а другому человеку.

Казалось, гудки шли вечность. Арсений не брал трубку. И тут опять возник этот раздражающий механический голос, только теперь он посоветовал перезвонить чуть позже.

А потом в Жениной голове вновь зазвенел вопль Киры.

«Нет, не может быть: я не могла это слышать и видеть. Человек способен на многое, но не на это!»

Женя будто инстинктивно посмотрела на мольберт с занавешенной на нем картиной. Из груди вырвался странный хрип – не то отчаяния, не то осознания того, что сюрреалистичные глаза – не просто картина, а нечто, способное влиять на людей. Почему – оставалось загадкой.

Женя закрыла глаза и облокотилась на спинку дивана. В голове вихрем кружили мысли, которые хотелось отогнать рукой, как надоедливую мошкару. Прикусив до крови нижнюю губу и совершенно не замечая этого, Женя принялась рассуждать.

«Если с Кирой что-то случится, я этого не переживу. Так должна ли я сейчас злиться на сестру? Обижаться на то, так подло она со мной обошлась? Ненавидеть за то, что присвоила мое творчество? Но если с ней что-то случится... Какое вообще имеет значение искусство, если я лишусь сестры?! – Женя сдавила пальцами виски. – Во всем, что сейчас происходит, виновата эта картина. Даже подлое поведение Киры – из-за нее. Полина ведь делала акцент на том, что во многом виновата работа Калверта Телфорда, который писал под неприятным, вызывающим мурашки псевдонимом Скарабей. Плевать мне на то, что у египтян этот жук был божественным. Это жук... противное насекомое!»

Перед глазами замелькали воспоминания: первый штрих, первый мазок краской, первый хвалебный отзыв от одноклассницы, сжигающее желание посвятить творчеству всю свою жизнь. Усердная работа, неудачи, маленькие победы и снова провалы. Кривые линии, дисбаланс в красках, поиск своего стиля. Поиск, который еще продолжается и непонятно когда закончится.

Жене еще сильнее захотелось поговорить с Арсением. Казалось, только он сможет понять и принять ее мысли.

Она открыла глаза и вновь взглянула на картину, скрытую за черной тканью. Не обязательно было видеть работу Скарабея. Убийственная энергетика темного искусства ощущалась даже сквозь плотную ткань накидки.

Если искусство может убивать, то перед Женей находился яд. Не пистолет, не нож, не стрелы. Яд, который уничтожает тягуче-медленно, почти доводя до сумасшествия.

Женя встала и подошла к подоконнику, досконально осмотрела его, надеясь найти что-то, чего она еще не видела. Вновь перебрала все тетради, записные книжки и листочки сестры.

На подоконнике были разбросаны самые разные кисточки, масляные краски, чистая палитра, стаканчик для воды и сухие платочки. Среди всего этого внимание привлекал только один инструмент – будто бы старинная кисть.

Женя взяла ее. Та была длинной – чуть больше двадцати сантиметров, – с острым концом и жестким ворсом, который при аккуратном надавливании раскрывался, словно бутон красной розы, и становился мягким, как кошачий хвост. По телу пробежали мурашки.

Никогда прежде Женя не испытывала такую тягу к рисованию, как в этот момент. Все ее нутро оживилось, когда она увидела заветные художественные принадлежности. Не помня себя, она достала из шопера бутылку с водой и вылила ее остатки в стаканчик. После нашла у сестры чистый холст, схватила черную и желтую краски, выдавила их на палитру. Прежде чем взяться за работу, Женя сняла с мольберта картину Скарабея, прислонила ее к стулу, а уже потом начала рисовать свою. И рисовать именно египетской кистью.

Женя рисовала страстно, резко. Она думала не о сюжетной композиции, не о том, что хотела изобразить, и даже не о том, как правильно нужно класть краску. Она забыла обо всем и воссоздавала на холсте лишь то, что терзало ее душу. Темнота, желтые нечеткие фары и крик. Вопль сестры. Помогите. Его она изобразила серым цветом: тонкая линия, которая тянулась из одного конца холста в другой. Болезненная, мрачная, нереальная.

Говорят, звук невозможно нарисовать. Музыку не получится воссоздать на полотне. Но, глядя на тонкую серую линию, Женя слышала голос сестры так отчетливо, будто та все еще кричала у нее в голове.

Когда закончила, отошла на три шага назад и оценивающе посмотрела на получившуюся картину.

– Ну вот мы и докатились до экспрессионизма, – вздохнула Женя, аккуратно вытерла ворс кисти о бумажную салфетку и поместила в специальный раствор.

Закончив уборку, вновь вернулась к холсту.

Это была ее первая картина за долгое время творческого застоя. И именно эта жуткая работа, вскоре получившая название «Автокатастрофа», казалась если не совершенной, то как минимум достойной. Жене даже почудилось на мгновение, что она нашла свой стиль. Впервые в жизни она создавала картину, не думая о том, что до нее кто-то уже мог изобразить нечто подобное. Ни Ван Гог, ни Ренуар, ни Мунк, ни Дали, ни Фрида Кало.

«Автокатастрофа» принадлежала лишь ей.

Устав, Женя уснула прямо на нерасправленном диване. Она забылась глубоким сном, совсем позабыв об Арсе и несостоявшихся звонках ему, а он так и не дал о себе знать. Возможно, это было к лучшему. Вместо того чтобы перекладывать боль и тревогу на плечи друга, Женя выплеснула их через краски на шершавый холст. Она отдала страх полотну и только поэтому могла теперь спать спокойно и безмятежно.

Кисточка, которая помогла эмоциям найти выход, стояла вдали от своих сородичей, погруженная в стакан с растворителем. Из-за усталости Женя не заметила, что не вся черная краска смылась – кое-где остались ее вкрапления. На инструменте начали проступать ранее невидимые инициалы: «D. T.».

Их будто выцарапали. Только в отличие от египетских символов, украшавших ручку, они казались намного свежее: словно появились тут не сотни лет назад, а в начале XX века.

5

Арсений зашел в квартиру, когда уже перевалило за полночь. Вместе с ним из подъезда пробрался запах сырости и канализации.

Он устало стянул туфли, оставил на полу в прихожей серый кожаный рюкзак и сразу отправился на кухню. Раковина ломилась от грязной посуды, на столе и подоконнике валялись обертки от конфет, печенья и пустые коробки от еды быстрого приготовления.

– Федя, сколько раз я говорил тебе: «За собой нужно убирать!» Почему ты снова насвинячил?

На возмущения Арсения никто не ответил. В двухкомнатной квартире стояла мертвая тишина, будто она была абсолютно пустой. Однако Арсений точно знал: его приятель, с которым он жил из соображений экономии, лежал в своей кровати под толстым одеялом и с беззаботным видом смотрел юмористические ток-шоу в интернете. Естественно, в наушниках.

Федя Тарасов, щуплый двадцатилетний юноша, к уборке относился так же небрежно, как и к собственной жизни. За свое недолгое студенчество он успел сменить направление трижды: сперва поступил на исторический факультет, потом перевелся на факультет искусств, но вскоре понял, что это не его, и с нового учебного года решил попробовать себя в драматургии – на этот раз заочно. Федя любил театры и считал, что его призвание – анализировать людей и показывать их пороки на сцене. Иногда казалось, что он никогда не остановится в коллекционировании специальностей и всегда будет готов разочароваться в одной из них.

Арсений с ним познакомился много лет назад на просторах интернета. Оба оказались втянуты в дискуссию на тему кино. Там-то и выяснили, что их вкусы во многом схожи. Да и вообще – они легко нашли общий язык. Как только Федя узнал о возвращении Арсения в Россию, сразу предложил снимать квартиру, в которой жил, напополам. Того это устроило – меньше мороки с жильем, плюс под боком интересный собеседник.

«Только свинячит без конца», – думая о перепутьях судьбы, вздохнул Арс.

И, не надеясь дождаться хоть какой-нибудь реакции от приятеля, одной рукой собрал со стола весь мусор и выбросил в мусорное ведро, а следом налил воду в чайник.

– Где спички...

Не сразу найдя, чем зажечь плиту, Арсений пару раз тихо выругался. Сам он никогда не был чистюлей и педантом, но после совместной жизни с Федей его привычки заметно изменились – он ненавидел беспорядок и постоянно раздражался, когда не мог найти вещь на привычном месте.

Только когда Арсений освободил подоконник, его поиски увенчались успехом. Как он и предполагал, коробок спичек лежал под грудой мусора.

Арсений поставил чайник и пошел в комнату, чтобы переодеться. Сидеть на кухне в одежде, в которой он встречался с богатейшими коллекционерами, казалось безумием.

– О, ты пришел! – послышался голос из-под одеяла, когда Арсений включил общий свет и подошел к шкафу. Несмотря на две комнаты, место для гардероба было только одно.

– Почему ты снова не убрал за собой? На кухню зайти невозможно, – не поворачиваясь к соседу, спокойно сказал Арсений.

– Я устал. Представляешь? Пришел с работы и устал.

Федя уже больше месяца работал администратором в отеле. Он считал, что эта деятельность приближает его к обычным людям, о которых он хочет писать. До этого Тарасов полгода подрабатывал бариста, а еще ранее – уличным экскурсоводом, рассказывал об истории питерских зданий и людях, что дали им жизнь. Он относился к каждой постройке как к живому человеку, про себя называя дату закладки первого кирпича днем зачатия, а дату ввода в эксплуатацию – днем рождения.

– Впрочем, как и всегда.

Арсений снял с себя черные брюки и белую рубашку с короткими рукавами, кое-где мокрую от дождя. Переодевшись в домашние бриджи и футболку темно-бордового цвета, он стал похож не на художника и арт-дилера, а на молодого Паоло Мальдини, итальянского футболиста.

– Чего ты вечно как мамочка, – зевая, сказал Федя. – Мы мужчины. У нас в крови охотиться, а не убираться.

– Скажи это своей девушке, и она явно станет твоей бывшей. Хотя о чем это я? У тебя нет девушки. Интересно почему? Наверное, все дело в твоем представлении о жизни, – ухмыльнулся Арсений, закрывая шкаф с одеждой. – У нас тут не первобытное общество, да и ты не свинья, чтобы свинарник вокруг себя строить.

Арсений развернулся к соседу и скрестил руки на груди. Из-под одеяла выглядывала кудрявая рыжая макушка, ярко-зеленые глаза и конопатый нос.

– Оставляй мысли о прекрасном на работе, а тут – обычная квартира, не Эрмитаж, – заметил Федя, выбираясь из кровати. Хотя еще секунду назад казалось, что одеяло придавило парня и не выпускало его на свободу. – Лучше скажи, ты чайник ставил? Я два часа придумывал пьесу, устал ужас как. Хочется горячего. Может, новые мысли появятся.

Арсений уже хотел было ответить, что чай никак не влияет на появление новых мыслей, но тут на кухне раздался протяжный свист.

– О, поставил! – Федя надел тапочки и пошел на кухню, почесывая затылок.

На его предплечье прослеживалась крупная татуировка – компас, в котором прорисовывались книги, кофейные зерна, ноты. Среди всего этого можно было также найти предметы из романов о Гарри Поттере: золотой снитч, Дары смерти и медальон Слизерина. Арсений в шутку называл эту татуировку «кошмаром минималиста», а Федя заверял, что она олицетворяет его внутренний мир.

– Заварить чай? – спросил Федя, когда на кухню с ноутбуком в руках зашел Арсений.

– Не, я кофе буду.

На столе уже стояли две чашки – одна из прозрачного стекла, другая – с логотипом отеля, в котором работал Федя. Во второй дымился кипяток и плавал черный чайный пакетик, источающий немного терпкий аромат бергамота.

– Себе сам нальешь. Я не знаю, сколько ложек тебе накладывать.

Арсений оставил ноутбук на столе, а сам достал из верхнего шкафчика растворимый кофе, насыпал в прозрачную чашку две ложки, залил их кипятком и сел напротив Феди. Медленно помешивая напиток одной рукой, второй открыл ноутбук и ввел пароль.

– Что, даже не попьешь спокойно? – отхлебнув жидкости, спросил Федя. В его руке откуда ни возьмись появилось сахарное печенье. Когда он успел достать новую упаковку из шкафчика, оставалось загадкой.

– Мне нужно кое-что найти, – задумчиво произнес Арсений, склонившись над ноутбуком.

– Что-то важное?

– Да.

– Может, тебе помочь?

– Не думаю, что у тебя получится.

Закатив глаза, Федя продолжил с удовольствием пить чай, изредка поглядывая на задумчивого друга. Тот уже открыл браузер и продолжил читать заметку культурного обозревателя, на которую наткнулся, пока ехал в автобусе. Текст «Таинственные картины и их художники» был посвящен сюрреалистам тридцатых годов. Арсения больше всего интересовал абзац, рассказывающий о частной жизни Калверта Телфорда.

Быстро пробежав по нему глазами, он узнал, что молодой живописец вел весьма разгульный образ жизни: его часто встречали на богемных вечеринках в сопровождении взрослых обеспеченных дам. С вечеринок он уезжал пьяным – отношения с алкоголем у Калверта были весьма сложные.

«Стоит ли винить художника в подобном образе жизни, ведь складывается впечатление, что бо́льшая часть картин была создана в период, когда он, как говорится, не просыхал. Его пагубная привычка – проклятие и благословение для него и для нас, его почитателей», – говорилось в статье.

– Вот так рисуешь, отдаешь душу творчеству, а в заметке про тебя пишут, что ты всего лишь алкаш. Ну и где тут мистическое ядро статьи? Полный бред...

Арсений в отчаянии захлопнул ноутбук и посмотрел в окно.

– Ты о чем? – подал голос Федя, который все это время листал в телефоне ленты соцсетей.

– Меня интересует один художник. Точнее, интересует то, чего я о нем еще не знаю. Но вместо интересных статей мне попадается всякая мишура вроде того, что я только что прочел. Никакой конкретики. Вот каким образом он связан с Египтом, а?

Молодой человек задал вопрос в пустоту, даже не надеясь, что его беззаботный сосед сможет на это что-то ответить. Но тот заметно оживился, услышав название любимой страны.

– Египет? С чего вдруг тебя заинтересовал Египет?

– Один художник поместил анх на свою картину. И явно не просто так. Я пытаюсь найти в этом смысл.

– Слушай, так покажи эту картину мне. Я что, зря целый год учился на истфаке? Заметь, я не прогулял ни одной пары по всеобщей истории, а Древним Египтом был просто покорен. Даже думал, если не отчислюсь, стану египтологом. Столько всякого перечитал поверх программы!

Федя говорил тоном знатока. Арсений не сдержался и с удивлением спросил:

– И сколько же папирусов и наскальных рисунков вы, мой дорогой товарищ, успели изучить?

– На самом деле не очень много. – Федя поджал губы и заметно погрустнел, но быстро оживился: – Все равно показывай!

Арсений нашел в сети таинственную картину Калверта и повернул экран к Феде. Парень придвинул его поближе и стал всматриваться в детали рисунка. Чем дольше он смотрел на электронный холст, тем заметнее пролегала складка на его лбу.

– Чува-а-ак, – протянул Федя, поднимая взгляд на Арсения. – Почему все это время ты не говорил, что живопись – это так интересно? Я проучился в Мухе^[21] на факультете искусств несколько месяцев, изучал теорию и историю искусств, но так и не полюбил мазню. Не, я знаю, что все художники вкладывают особый смысл в свои работы... но тот, чью картину ты мне сейчас показал...

– Какой смысл? – заинтересовался Арсений.

– Ты не знаешь даже элементарных вещей?! Друг, это школьная программа по истории!

– Видимо, забыл, – нервно пробубнил Арсений, почувствовав, как щеки опалило смущение.

Ему было непривычно находиться в компании человека, который в чем-то разбирался лучше него. Арсений привык объяснять, но никак не слушать объяснения других.

– Что ж, бывает.

– Федор, ну? Какой смысл в картине? – раздраженно спросил Арсений.

– Смотри, во-первых – это глаза. У египтян глаза играли большую роль. Вспомни «глаз Гора» – амулет от злых духов. В мифологии говорится, что это левый глаз, который в схватке выдавил Сет. Сейчас не будем углубляться в подробности, но еще момент: левый глаз Гора египтяне олицетворяли с Луной, а правый – с Солнцем. Художник, как я понял, нарисовал на одном лице мужскую половину и женскую, что тоже можно отнести к Луне и Солнцу. Это как инь и ян – противоположности, которые не могут существовать друг без друга. Это сила. Огромная сила. И именно она заключена в картине.

– Хм-м-м, сюрреалисты часто рисовали глаза. Они считали, что через них можно познать человеческую душу.

– Я плохо разбираюсь в направлениях живописи, но у египтян глаза имели почти такое же объяснение. Ты знал, что они не просто так подводили их черной краской? Они считали, что стрелки защищают их от порчи и не дают темным силам проникнуть в тело, потому что были уверены – путь к душе лежит через глаза.

Федя поджал губы и внимательно посмотрел на Арсения:

– Даже моя бабушка всегда говорила: «Глаза человека – зеркало души». Это тоже отсылка к нравственности. По глазам можно узнать все: от настроения до жизненной позиции.

– Хорошо, с глазами определились. Теперь анх.

– Тут просто. Глаза олицетворяют душу, а анх говорит о том, что она имеет вечную жизнь, – пожал плечами Тарасов.

– То есть художник имел в виду, что душа бессмертна и что она может принимать разные обличия в своих перерождениях. Может проживать мужскую жизнь и женскую. В отличие от тела, душа не умирает, – задумчиво протянул Арсений, глядя в пространство.

Арсений никак не мог до конца сформулировать мысль – та постоянно ускользала от него.

– Да, она может существовать вечно.

– Вне зависимости от того, где именно находится, – продолжал рассуждать Арсений.

Если Федя думал, что его сосед разговаривает с ним, то глубоко заблуждался, – тот вел диалог с самим собой, всего лишь время от времени прислушиваясь к словам приятеля.

– Эм, наверное.

– Душа бессмертная... Глаза на картине – олицетворение души. Все это, как печатью, отмечено египетским знаком анх. При этом египтяне – одни из самых загадочных людей мира.

– Да. Их магия, погребальные обряды – что-то с чем-то, – спокойно ответил Федя, жуя печенье.

Арсений не смотрел на соседа – он буравил остекленевшими глазами пол, все еще надеясь поймать ускользавшую мысль. Внутри нарастал гнев, органы будто разом начали беспокойно зудеть. Их хотелось расчесать, разорвать в клочья. Последний раз он чувствовал такой непрекращающийся зуд, когда в восемь лет болел ветрянкой.

Сафонов понимал, что рассуждения ведут его в верном направлении, но как же его бесило, что он не мог ухватиться за самую суть!

– Да чтоб тебя!

Арсений ненавидел, когда чего-то не знал или не понимал. В такие моменты его кожа покрывалась красными пятнами. Хорошо, что обычно никто не видел, как грудь из-за крайнего нервозного напряжения окрашивалась в цвет раскаленной лавы.

– Египтяне на самом деле были безумные, – продолжал буднично рассказывать Федя, облизывая крошку от печенья с бледных тонких пальцев, – не удивлюсь, если они могли спокойно заключить душу в предмет благодаря своей магической бурде.

– Бурда, – раздраженно хмыкнул Арсений, совсем не вслушиваясь в то, что ему говорил приятель. – Если магия для тебя бурда, так выведи с руки поттеровские рисунки.

Федя перевел взгляд на свою руку и произнес:

– Э, нет. Ладно, про бурду я зря сказал. Но факт остается фактом: египтяне очень загадочные. Это же касается их предметов и тем более символов.

– Возможно, ты прав.

– Поэтому символ на картине не просто так там изображен. Я бы не относился к нему так, как ты.

– А как я отношусь? – Арсений резко поднял глаза на Федю. В них по-прежнему бушевал тайфун.

– Поверхностно. Ты обходишь анх стороной. Отбрасываешь, как ненужную информацию. Отбрыкиваешься от нее, как от заразы. Возможно, да, это зараза. Но не такая посредственная, как ты считаешь. Не надо копать далеко, когда все находится на поверхности, понимаешь? Не надо усложнять себе жизнь, когда можно ее упростить. Уже найдя клад, ты зачем-то продолжаешь рыть яму, Арс!

Спокойный тон Феди сменился на грозный. Создавалось впечатление, что нервозность Арсения передалась и ему.

– Еще какую метафору подберешь? – приподняв бровь, спросил Арсений.

– Больше – никакую.

– Благодарствую. – Арсений встал со стула, захлопнул ноутбук и заметил, прежде чем уйти к себе: – Да, и прибери за собой крошки и фантики. Терпеть не могу беспорядок.

– Да, мам, – послышалось в ответ.

6

– А ты что здесь забыла?! – грозный голос расколол напополам ночную тишину.

Женя ахнула и распахнула глаза. В лицо ударил яркий свет.

– Алло, я с кем разговариваю? Прием!

Кира нависла над Женей и выглядела так, будто перед ней лежала не сестра, а монстр.

– Я тоже рада тебя видеть, Кира, – сказала Женя, едва придя в себя после сна. Ей вдруг стало очень страшно. С перевязанным правым запястьем, с красным пластырем на носу, Кира выглядела так, будто несколько часов назад с кем-то подралась. – У тебя все хорошо?

– Абсолютно, – раздраженно ответила Кира и отступила на шаг от дивана. Она начала рассматривать комнату. Когда взгляд остановился на одном из мольбертов – на том, где находилась еще не высохшая картина Жени, – заметно вздрогнула и уже через пару мгновений фурией налетела на Женю. – Ты трогала мои принадлежности?! Какого хрена ты вообще тут делаешь?!

Кира подошла к мольберту и резко сбросила «Автокатастрофу» на пол. Холст упал изображением вниз. У Жени сжалось сердце – все испорчено. Масло должно было окончательно высохнуть не раньше, чем через четыре дня, а с момента написания работы прошло всего пару часов...

– Не смей трогать мои вещи!

Женя хотела было что-то сказать, оправдаться, но в комнату вошла еще не до конца проснувшаяся Полина. Она перевела испуганный взгляд с Жени на Киру, а после – на холст, валявшийся на полу.

– Три часа утра. Вы чего разорались? Кира, когда ты приехала? – Из-за яркого освещения Полина смотрела на всех слегка прищурившись. – И выключите свет. Можно же было открыть шторы. Для чего в Питере белые ночи?

– Как она тут оказалась? – игнорируя вопросы и просьбу подруги, спросила Кира, указывая на сестру. – Насколько я помню, ты мне ничего не рассказывала о том, что у нас гости.

– Это твоя сестра. Зачем предупреждать о том, кто может приехать сюда в любой момент?

– Ага, понятно. Никого здесь вежливости не учили. Я, значит, уставшая приезжаю после командировки, хочу нормально отдохнуть. В тишине и покое. А тут – это. Спасибо. От души.

– Что с тобой, Кира? Ты вся в ссадинах, и рука... Что-то на работе случилось?

– Нет, я попала в небольшую аварию. Начался ураган, и такси занесло. Я ударилась рукой, а осколки разбитого окна проехались по носу. Пришлось ехать в больницу. Ничего страшного, но я потеряла просто уйму времени!

– Ох, вчера была мерзопакостная погода, – подтвердила Полина. – Больше ничего серьезного нет?

– Есть, – сухо ответила Кира, глядя на Женю, которая уже встала с дивана и молча начала снимать постельное белье. – И постели мне новое.

– Хорошо, – пробубнила Женя.

– Кира, могла бы дать ей доспать, а сама переночевала бы у меня. Думаешь, моей кровати на двоих не хватит?

– Я хочу отдыхать в своей комнате. В одиночестве. Ясно?

Женя отнесла постельное белье в ванную, закинула в стиральную машинку, добавила порошка и включила технику. Она делала все на автомате, вспоминая очередную неприятную ситуацию из детства.

Когда Жене было лет десять, она надела халат сестры – ее собственный сушился после стирки. Кира заметила это, но ничего не сказала. Зато потом Женя нашла халат в мусорке. Тогда она не поняла, почему сестра его выбросила. Только сейчас до нее начали доходить очевидные вещи – Кира не хотела касаться того, чего касалась Женя.

«Наверное, и постельное белье выбросит. Зачем тогда стираю? Дура!»

Вернувшись в комнату, где все еще стояли Кира и Полина, Женя застегнула чемодан, достала свою картину для поступления под авторством сестры и вытащила все это в коридор. Кира и бровью не повела. Стояла, как скала, – казалось, даже не дышала.

– Иди ко мне в комнату, – прошептала Полина, когда Женя вернулась за рюкзаком.

– Хорошо.

– Не забудь застелить мне кровать, – зло попросила сестра. – Сделай все так, как было до тебя.

– Это я перестелила... – начала было оправдываться Полина.

– Где лежит новое постельное? – перебила ее Женя.

– Не везде успела порыться? Ничего, картину нашла и постельное белье найдешь.

– Зачем ты меня обманула? – Женя не хотела задавать этот вопрос, но сестра сама коснулась темы.

– Так было нужно. А теперь уходи. Я сама все сделаю. Ты ничего не умеешь. С детства выросла белоручкой.

– Пойдем, Жень, твоей сестре нужно отдохнуть.

Женя ничего не сказала. Она вдруг поняла, что у нее нет никакого желания разговаривать с человеком, которого она боготворила все детство и юность. После того, как нашла свою картину, Женя стала совершенно иначе смотреть на сестру; она наконец заметила то, что игнорировала раньше, – Кира была ужасным человеком.

– Женёк, мне очень жаль, что так вышло, – сказала Полина, доставая из шкафа вторую подушку. – Я не думала, что Кира будет в ярости, когда увидит тебя. Это ужас какой-то. Ты же ее сестра! Утром я с ней обязательно поговорю. И вопрос с твоей картиной решим. Сейчас не стала говорить, Кира не в лучшем состоянии. Командировка, авария еще какая-то... Дурдом.

– Не надо с ней разговаривать. Все в порядке. На самом деле она всегда так со мной обращалась, просто раньше я не замечала. Для меня это было нормой. Никто не говорил мне, как нужно общаться. Мамы рядом не было, папы тоже.

Женя замолчала и залезла под одеяло. Она опустила голову на подушку, перевернулась на бок и посмотрела на Полину, которая укладывалась рядом.

– В общем, она всегда была непонятной. То хвалила мои работы, то выбрасывала их в мусорку; то поддерживала, то сравнивала с библиотекарем, которая очень любила петь, но так отвратно это делала на школьных выступлениях, что хотелось плакать. Кира всегда давала мне понять, что я никто в живописи. Даже когда хвалила. Просто раньше я этого не замечала.

Женю с новой силой начала душить злоба. Она сжала кулаки и зажмурилась. То, что несколько часов назад, рисуя «Автокатастрофу», она не находила себе места от тревоги за сестру, уже забылось, кануло в Лету.

– Семь лет назад Кира не поступила в Академию из-за того, что испортила работы других абитуриентов. Более того – сейчас ее тоже отчислили. Она не студентка Академии, как ты думала.

Полина сказала это так тихо, что вначале Жене показалось: ничего не произошло. Но, разомкнув глаза, она увидела, как подруга ее сестры повернулась к ней лицом, а ее глаза одновременно наполняет и грусть, и чувство вины.

– Что?

– Я обещала, что не расскажу об этом никому из ее семьи, если вдруг ты, твоя мама или еще кто-то будет задавать вопросы. Или у кого-то из вас или у всех сразу возникнут предположения, что Кира не учится в Академии. Я обещала, и я пыталась сдержать обещание. Но теперь... В общем, Жень, ты имеешь право все знать. Хотя бы потому, что она украла картину, которую написала ты!

Женя села и с тревогой посмотрела на Полину, ожидая продолжения. Та отвела взгляд и уставилась в потолок.

– Кира поступила очень гадко не только по отношению к тебе, но и к другим.

Полина говорила тихо – не хотела, чтобы Кира услышала ее слова и ворвалась в комнату, устраивая скандал и обвиняя в предательстве.

– Твоя сестра поступила очень некрасиво во время творческого экзамена. Она и другие абитуриенты рисовали портреты с натуры. Им выделили два полных дня, приходили группами, чтобы не мешать друг другу. И вот в конце первого Кира случайно – я до сих пор не представляю, как именно – увидела список абитуриентов, которые лидировали в конкурсе на бюджетные места, то есть точно проходили. Учитывались баллы за ЕГЭ, за портфолио – нужно было показать работы в разных техниках. На факультет принимали тридцать человек. Кира и еще два претендента набрали одинаковое количество баллов. И все трое были тридцатыми. Но поступить мог лишь один из них.

На второй день творческого экзамена Кира пришла на полчаса раньше и как бы между делом оценила работы своих конкурентов. Она вбила себе в голову, что окажется позади всех. Проще говоря, не поступит на бюджет.

– А другого выхода у нее не было, – вспомнила Женя. – Мама ей изначально сказала, что не будет оплачивать творческую специальность. Я об этом не сразу узнала, буквально год назад, когда сама собралась поступать в Академию. Мама сказала, что, если бы Кира не поступила на бюджет, «фиг ей, а не Питер».

– Именно. А ты знаешь свою сестру: если она поставит цель, считай, все, дела плохи.

– И что дальше?

– Результаты творческого экзамена должны были объявить утром на третий день, они суммировались со всеми остальными. Когда Кира сдавала свой холст, она спросила, когда экзамен будут оценивать и где это будет проходить. Ассистент рассказал обо всем в мельчайших подробностях: мол, тут через два-три часа. Кира выждала час, а после зашла в класс и сообщила тому же ассистенту, что его ждет какой-то там очень важный профессор. Пацан точно был идиотом. Он попросил Киру присмотреть за аудиторией в его отсутствие. Хотя, блин, мог закрыть помещение и уйти.

Полина тяжело вздохнула и прикрыла глаза. Ее щеки покрыли неровные красные пятна.

– Пока ассистента не было, Кира испортила работы двоих конкурентов. Она вылила на их холсты по полбутылки растворителя. Все было испорчено. Некогда продуманные линии превратились в месиво. И казалось бы, надо успокоиться и уйти. Но нет. Твоя сестра не остановилась. Она подошла к явному фавориту и проделала с его работой то же самое – залила едкой жидкостью. И только потом она поняла, что натворила.

– Она сама тебе это рассказала? – спросила Женя, не узнавая своего голоса.

– Да. Мы еще не жили вместе, как ты помнишь. Она лишь гостила в Питере во время экзаменов, а я разводилась со своим горе-мужем. После второго экзаменационного дня Кира пришла домой в истерике, толком не могла связать двух слов. Но главное я поняла: во время вандализма твоя сестра была в ярости. Когда она портила чужие работы, ею владел гнев. А его порой невозможно сдержать – он буквально разрывает тебя на части, заставляя делать вещи, совершенно тебе не свойственные. Уверена, что именно после такого люди потом сидят в суде с шокированным видом и говорят, что не хотели никого убивать. Вот и твоя сестра не хотела, но в итоге «убила».

– Думаю, без зависти тут не обошлось.

– Согласна, – вздохнула Полина. – Вся боль в том, что произошедшее попало на камеры видеонаблюдения. Не было бы их, пришлось бы какое-то время потратить на поиски вандала. А тут – буквально через пару часов Кире позвонил председатель экзаменационной комиссии и наговорил такого, что просто жуть. Мало того что он отказал Кире даже в платном обучении, он опустил ее творчество на самое дно. Кажется, это был старой закалки человек, который к тому же, видимо, подтвердил какие-то свои теории о «современной молодежи». Он исходил ядом. Говорил, что Кира – позор для мира художников; что она не нужна не только им, а вообще всем учебным заведениям; что она изгой; что лучше бы ей вовсе не заниматься живописью, а то однажды критики раскопают что-то про этот ее проступок и опубликуют обличительные статьи в «серьезных творческих журналах». Кира не боялась колонок и «серьезных творческих журналов», которые сейчас читает только поколение динозавров, но ее ранили слова председателя. Я, кстати, тоже считаю, что он не имел права так говорить. Будь у нас запись того разговора, мы спокойно могли бы его засудить. Но сейчас не об этом, – Полина вздохнула. – После всей этой истории Кира целую неделю провалялась на диване. Потом она собралась с силами, вернулась в Камск и сообщила вам, что поступила. Понимаешь, она бы не перенесла позора...

– Это точно, – прошептала Женя.

Она прекрасно понимала, что Кира, даже умолчав об истинной причине отказа в поступлении, все равно бы не смогла произнести фразу «У меня не получилось». Потому что у Киры всегда все получалось. Она с детства была лучшей. Сначала в садике, затем в школе, потом в художке. Ее всегда ставили в пример: дневники лопались от хвалебных комментариев преподавателей. Только сильное и необузданное чувство могло толкнуть ее на вандализм.

Женя вспомнила об одном моменте, который раньше ей казался пустяком. Придя после последнего экзамена в художественной школе, Кира до поздней ночи прислушивалась к входной двери. Когда в подъезде кто-то проходил мимо их двери, она вскакивала с кровати и хватала картину, видимо, надеясь показать свою работу маме. Показать, чтобы та похвалила. Но в этот день мама не пришла ночевать – экстренно уехала в командировку в соседний город.

В ту ночь Кира спала с холстом, а когда на следующий день мама, уставшая и опустошенная, вернулась домой, она лишь сухо похвалила дочь. Сказала «отлично» и завалилась спать, потому что всю ночь готовила на утро сенсационный репортаж с места задержания очередного коррупционного чиновника.

Сухое отлично.

Явно не этого ждала Кира. Женя тогда не понимала, как ее сестре было важно получить искреннее поздравление от матери. А сейчас картинка сложилась – Кира всегда хотела быть в глазах мамы лучшей. Поэтому не могла упасть в грязь лицом.

– А что Кира делала потом? После переезда в Питер?

– Через какое-то время ее взяли помощником в рекламную компанию. Она занимается дизайном рекламных продуктов. Не разрабатывает, а что-то подправляет, согласовывает, делает первые наброски. Я точно не знаю, не интересовалась, а она и не рассказывает. Работа ее дико злит. Первое время она часто плакала из-за нее. Пыталась рисовать свое, но у нее ничего не получалось. Она обессилела, отдавая всю себя вечно недовольному начальству.

Женя молчала. Она не знала, что сказать, поэтому лишь сомкнула губы и тяжело вздохнула. Представив себя на месте Киры, ей вдруг захотелось истошно завыть. Рисовать рекламу, когда ты мечтаешь о великом, – последнее дело. Это равносильно медленной смерти. Примерно то же самое испытывала Женя, когда создавала макеты на паре по моделированию. Хотелось плеваться.

– Но потом Кира нашла подработку в художественной студии: ей стало немного легче. Она по-прежнему не рисовала ничего своего, но при этом начала проводить время с творческими, активными подростками. Одним словом – отдыхала от тошнотворных коммерсантов. Это кажется удивительным, но дети вдохнули в нее жизнь.

Однако самые невероятные изменения произошли с ней тогда, когда она купила картину Скарабея... Это февраль прошлого года. Она начала рисовать. Свое! Спустя много лет. Каждый день! Приезжала с работы, хватала краски, кисточку и – вперед. Я переживала за нее, но радовалась. Ее многолетняя депрессия постепенно начала проходить сама собой. С научной точки зрения это, конечно же, бред, но я своими глазами видела – сначала ее лицо порозовело, потом заблестели глаза, вскоре она начала краситься, а потом вдруг принялась шутить на самые глупые темы, что совсем ей несвойственно. Правда, потом просвет сменился еще более густой тьмой. Картина Скарабея не совсем обычна. Сначала она становится для тебя воздушным шаром, поднимающим ввысь, а после – камнем, тянущим на самое дно Марианской впадины.

Воцарилось молчание. А через минуту Полина продолжила:

– В прошлом году Киру взяли в Академию. Хотя, я уверена, там прекрасно понимали, кто она такая. По словам Киры, ей решили дать второй шанс. Но твоя сестра завалила первую сессию, а ко второй ее даже не допустили – отчислили весной. Она не справилась с учебой, потому что в тот момент Скарабей перестал ее вдохновлять, его картина перестала быть воздушным шаром. Шедевр превратился в камень и потянул в преисподнюю.

И снова тишина. Женя молчала, не зная, что сказать.

– Ну ладно, давай спать, – вздохнула Полина. – Сейчас почти четыре утра, скоро на работу.

– Да, конечно. – Женя прикрыла глаза, чувствуя, что сегодня ей не суждено уснуть.

– Но знаешь, что самое обидное? – вдруг снова заговорила Полина.

– Что?

– Семь лет назад председатель экзаменационной комиссии, когда плевался ядом во время телефонного разговора, недвусмысленно намекнул, что планировал взять на бюджет именно Киру, а не тех двоих, чьи работы твоя сестра испортила. То есть она зря решила им помешать. Картина Киры была лучше ее конкурентов. Вот как.

– То есть она «убила» саму себя?

– Именно. И от осознания этого, думаю, ее душа покрылась язвами сожаления, злости, негодования... Список можно продолжать до бесконечности. Собери все худшие эмоции и получишь свою сестру. Нет ничего ужаснее злости, которую испытываешь по отношению к себе. От другого человека можно уйти, начать его игнорировать, представить, что его и вовсе не существует. Но свое собственное лицо ты каждый день видишь в отражении зеркала. И в итоге в какой-то момент понимаешь, что не выносишь себя. Думаю, Кира столкнулась именно с этим. Она не плохой человек. И никогда им не была. Просто помутился рассудок. Обстоятельства уничтожили ее, – закончив говорить, Полина сжала губы в тонкую линию. – Прости, если обидела. Я просто решила быть искренней.

– Все в порядке, – ответила Женя, сжав ледяными пальцами край одеяла и зажмурившись.

– Ну а теперь доброй ночи, – прошептала Полина и повернулась на бок.

– Добрых снов, – тихо пожелала Женя, распахнув глаза, полные слез.

7

Полина проснулась в восемь утра. Женя, так и не сомкнувшая глаз, для вида прикрыла окаменевшие от напряжения веки, притворяясь спящей. Когда Полина вышла в коридор и закрыла за собой дверь, Женя вновь уставилась в потолок и попыталась прислушаться к шорохам за стеной. В соседней комнате Кира уже что-то делала.

Это было так странно... так странно осознавать, что за перегородкой в пять сантиметров находится человек, которого ты любил больше жизни; которым ты не мог надышаться в детстве и благодаря которому ты начал жить. Из-за сестры Женя впервые взяла кисточку и макнула ее в акварель; из-за сестры она днями и ночами практиковалась – хотела получить ее одобрение; из-за сестры она боролась за звание лучшего ученика художественной школы.

Думая обо всем этом, Женя ухмыльнулась.

«Ты всегда говорила, что мы разные. Я и сама это замечала. Лед и пламя. Но в одном мы оказались похожи: обе одиночки, которые ищут одобрения у других. Ты – в маме, я – в тебе».

Когда Женя подумала об этом, в соседней комнате сначала истошно завизжали, а следом послышался звон стекла и снова крик. Жуткий и липкий. Он пролез под кожу и начал щекотать нервы.

Кира что-то разбила.

Резко спрыгнув с постели, Женя метнулась в комнату сестры. Полина уже стояла у распахнутой двери. В ее глазах застыл ужас, она не двигалась.

– Что произошло? – крикнула Женя, налетая на Полину и заглядывая в комнату. Первое, что она увидела, – россыпь зеркальных осколков на полу. Некоторые из них были красными. Кровь. Киры нигде не было видно. – Что... где...

– Убирайтесь вон! – послышалось из-за угла комнаты, который закрывал шкаф с вещами. – Уходите отсюда! Убирайтесь!

Кира не кричала, она выла, оглушая, казалось, не только присутствующих, но и весь дом, а то и квартал. Сидя у дивана, она сжимала окровавленную руку, вопя не то от физической боли, не то от душевной.

Женя на автомате бросила взгляд на мольберт с «Глазами». Сначала ей показалось, что с холстом ничего не случилось. Но, приглядевшись, Женя замерла – точно так же, как Полина секундами ранее. К горлу подступил комок, мысли заметались в разные стороны.

«Нет... Этого не может быть... Мне чудится...»

Не обращая внимания на возмущенные крики сестры и восклицания Полины, Женя подошла вплотную к работе Скарабея.

Нет. Не показалось.

Кира острым осколком зеркала пыталась порезать картину. Но Женю заставил замереть не сам факт покушения на шедевр, а...

«Что за чертовщина?» – хотела закричать она, как ее коснулась рука Полины.

Та что-то говорила, но Женя не слышала. Не могла разобрать. Собственные мысли и теории оглушали, не давали словам Полины пробиться в сознание.

Женю будто контузило. Все замерло, звуки исчезли. Она медленно осматривала комнату, плотно стиснув зубы из-за резкой головной боли. Казалось, что в виски вколачивают гвозди.

– Жень, пойдем, – умоляюще сказала Полина.

Звуки вернулись так же внезапно, как и исчезли. Кира уже не кричала, а просто плакала.

Женя устало прикрыла глаза и позволила Полине вывести себя из комнаты сестры. Когда они обе оказались на кухне, Женя села за стол и тихо спросила:

– Ты тоже это видела?

– Имеешь в виду картину?

– Да.

– Видела.

Жене вдруг снова захотелось еще раз убедиться, что нет, она не сошла с ума, все действительно так. Не игра воображения.

– Кира порезала картину... из порезов сочится кровь... Разве это нормально? – спросила Женя. Не ради ответа, нет. Она произнесла вопрос только для того, чтобы не держать его внутри. Если бы промолчала, он бы разорвал ее на части.

– Думаю, эта кровь Киры. Она сильно поранилась.

Полина присела напротив Жени.

– Зачем она вообще пыталась испортить «Дьявольские глаза»?!

И снова вопрос не ради ответа, а чтобы не сойти с ума.

На этот раз Полина ничего не сказала: она лишь вздохнула, а после достала из халата зажигалку и спички. Закурив, подошла к окну и выглянула на улицу.

В соседней комнате тихо поскуливала Кира.

8

– Привет, Женёк! А я тебя как раз жду. – Арсений широко улыбнулся, как только она зашла в галерею. Женя позвонила ему рано утром и спросила, могут ли они срочно встретиться. – Хочешь кофе?

– Привет, не откажусь, – неожиданно для себя улыбнулась Женя.

Пока она ехала в метро, пока шла по многолюдной улице к галерее, ей казалось, что толкни ее кто-то, и она расплачется. А тут ей вдруг захотелось улыбнуться. Аромат кофейных зерен, картин и Арс, одетый в черные брюки и белую футболку, создавали ощущение домашнего уюта.

– Три минуты, – ответил Арсений и ушел на кухню.

Пока издали доносились звуки работающей кофемашины, Женя подняла взгляд вверх:

Поль Дюран-Рюэль

Раз за разом перечитывая фразу, Женя не заметила, что Арсений уже вышел к ней, держа в руках маленькую чашечку кофе.

– Благодарю, – ответила Женя, не в силах перевести взгляд с букв на парня. Ей вдруг показалось, что слово «спасибо» в этих стенах не имеет своей привычной силы. Слишком блеклое в отличие от «благодарю». – Слушай, в свой первый визит я не заметила, какой глубокий смысл скрывает эта фраза. Но сейчас...

– Ты вспомнила о работе Скарабея? – спросил Арсений, все еще держа чашку с Жениным кофе.

– Да, – выдохнула она и наконец приняла кофе из рук друга.

– Присаживайся. – Арсений указал на широкий подоконник. – У тебя что-то случилось?

– И да и нет. Вернулась Кира, – сказала Женя, располагаясь на твердом деревянном подоконнике.

– Оу. – Арсений присел слева от нее.

– С ней что-то происходит, а я не могу понять – что. Сегодня ночью узнала, что семь лет назад Кира испортила работы других абитуриентов. Именно поэтому она не поступила в Академию. Ее оттуда вышвырнули с позором.

Женя сжала кулаки. На глаза вдруг навернулись слезы. Так резко и неожиданно, что она даже опешила. Женя не собиралась плакать. Не плакала ночью и не думала, что будет сейчас. Но внутри что-то надломилось, и она почувствовала, как сильно устала.

Арсений молчал. Он с жалостью смотрел на подругу. Было понятно, что той нужно выдохнуть, чтобы продолжить говорить.

– А потом, год назад, она присвоила себе мою картину и поступила. – Первая слеза скатилась по щеке. – Все эти годы она подло врала нам!

Женя с двойной силой сжала кулаки, надеясь, что физическая боль усмирит ту, что сжирала душу и сердце. Стыд и гнев опоясали горло, не давая дышать. Тело будто налилось свинцом. И тут вдруг Арсений придвинулся ближе и положил свою теплую ладонь на ледяные кулаки Жени... И она понемногу расслабилась.

Несколько слезинок упали на руку Арсения. Он их не смахнул, а лишь придвинулся ближе и крепко ее обнял, пытаясь поддержать. Когда Женя оказалась в его объятиях и ее нос уткнулся в плечо Арсения, она тихо прошептала:

– Кира намеренно сломала мою жизнь.

Женя прикрыла глаза и только тогда поняла, как вкусно пахнет ее друг: лавандой, растворителем для красок и кофе с корицей.

– Спасибо, – сказала Женя, отстраняясь через пару минут. – Прости, что разрыдалась, как ребенок. Обычно я не позволяю себе такого. Не понимаю, что со мной произошло. Я правда не хотела плакать. Так глупо вышло...

Женя наигранно хихикнула, вытирая тыльной стороной ладони лицо.

– Со мной ты можешь не притворяться, – серьезно сказал Арсений, глядя на нее. А после небольшой паузы добавил: – Мы же друзья. И всегда ими были. Разве ты забыла? Буквально каждая моя детская вещь в твоих слезах.

Женя вдруг захохотала. Но уже не наигранно, а искренне.

– Ты помнишь! – закончив смеяться, сказала она.

– В детстве ты плакала очень часто. Особенно когда у тебя не выходил какой-то эскиз. В такие моменты я дико паниковал и не знал, что делать.

– Поэтому просто обнимал, и я успокаивалась.

– Да.

Женя прикусила нижнюю губу, не решаясь, говорить ли ей о своих чувствах дальше. Арсений тем временем отвлекся на телефон – с легкой улыбкой отвечал кому-то на сообщение. Женя искоса заглянула в смартфон, но ничего не поняла. Друг писал на французском.

Когда Арсений вернулся в реальность, она все-таки решилась на откровение:

– Арс, я запуталась.

– В чем?

– В своих чувствах. Мозг твердит, что из-за всего этого я должна возненавидеть сестру; что обязана стереть ее из своей памяти и продолжить жить так, будто ее никогда не было... Кажется, теперь моя прямая обязанность – презирать ее... Но...

– Но сердце противится?

– Д-д-да... Такая слепая ненависть не по мне. Я не хочу испытывать ее, она мне физически неприятна. Я не хочу быть такой же, как Кира! Как только думаю о ней с ненавистью, сразу становлюсь на нее похожа. Раньше я мечтала об этом – быть, как она, классной художницей и красавицей. Я даже копировала ее стиль в одежде, прическу. Она ведь всегда была девочкой-девочкой, носила платья и юбки. – Женя улыбнулась и смахнула очередную слезинку. Так или иначе, ее грели те воспоминания, хотя сейчас она и не знала, что с ними делать дальше. – Я всегда больше любила спортивный стиль. Но покупала такую же одежду, как у нее. Сейчас я уже не хочу быть на нее похожа... Еще и мозг твердит: «Не прощай! Возненавидь! Она предала тебя, испортила тебе жизнь, а ты снова готовишься бегать за ней, как собачка! У тебя никакого чувства собственного достоинства! Ты тряпка!» И поэтому я в растерянности. Во мне сейчас такая борьба, ты не представляешь. Будто война развязалась между мозгом и душой, а я не знаю, кто из них мой союзник. Не могу принять одну сторону, хоть ты тресни. И это выматывает. Выводит меня из себя.

– Ты же понимаешь, что ненавидеть кого-то бессмысленно? Ему от этого ни холодно ни жарко. Абсолютно все равно!

– Конечно, знаю, – с легким раздражением ответила Женя. Она ожидала услышать не это.

– Понимаю, говорю банальные вещи.

– Еще скажи про комок грязи. Да, я знаю, что мои руки будут запачканы, но еще не факт, что мое «послание» долетит до адресата.

– Именно. Я не знаю, успокоит ли тебя это, но представь: если Кира хотела тебя сильно ранить, у нее получилось это сделать. Твоя ненависть, обида и гордыня – ее вознаграждение. Если она не хотела тебя задеть, а ты обиделась, это даже немного грустно, потому что она не потратила ни грамма своей энергии, идет по жизни с легкостью, а ты тянешь на своем горбу целый воз и маленькую тележку, доверху наполненные обидами.

– Не уверена, что она идет по жизни легко.

Арсений поджал губы и вздохнул.

– Я бы тебе посоветовал не убивать в себе светлые воспоминания, если такие были. Не теряй любовь к сестре. Люби ту, которую помнишь. Тебя никто не заставляет восхвалять ее сейчас. Жень, правда, вот в данный момент ты можешь позволить себе не любить ее, не общаться с ней. Но не кори себя за то, что делала это раньше.

– Попробую. – Женя тепло улыбнулась другу.

Какое-то время они молчали, думая о чем-то своем. Арсений не мог догадаться, какие мысли занимали Женю, но сам он вновь неосознанно вернулся в Камск шестилетней давности. Потому что все то, что он сейчас говорил Жене, он давно пытался внушить себе сам.

«Битый битого везет, – ухмыльнулся Арсений, переиначив слова из народной сказки. – Я тоже должен тебя простить, но пока не могу».

Арсений вновь разозлился на себя. Он не хотел держать обиду на Женю, но склизкое чувство обиды из-за прошлых недопониманий было сильнее здравого смысла, поэтому он прекрасно представлял, какую внутреннюю борьбу ведет Женя. Разговаривая с ней, улыбаясь ей, он ни на минуту не забывал боль, которую она ему причинила.

«Женя просто не понимала, как Европа важна для меня. Не понимала, что там мой дом. И не понимала, как мне страшно туда возвращаться».

Арсений в очередной раз подумал, что, если бы Женя повела себя иначе тогда, он бы уехал из России с легким сердцем, а так, поднимаясь в небо, он боялся настолько неистово, что от паники и страха едва не лишился рассудка. У них повелось с детства – когда они успокаивали друг друга, у обоих за спинами вырастали крылья.

«И ведь она явно не хотела меня обидеть. Получается, все выглядит не просто грустно, а до смешного нелепо. Сам только что об этом говорил, дурак!»

– И еще кое-что, – наконец продолжила разговор Женя и глубоко вздохнула. – Теперь насчет «Дьявольских глаз».

Арсений кивнул, молча давая понять, что весь внима-ние.

– Сегодня Кира разбила зеркало и осколком порезала холст. Хотя «порезала» – слишком громкое слово. Там просто...

– Картина повреждена?! – воскликнул Арсений.

Он всегда остро реагировал, когда портили произведения искусства. Каждая царапина, оставленная на холсте, будто бы появлялась на его собственном теле.

– Да, но не сильно, – поспешила успокоить Женя. – И дело не совсем в царапине, а в том, что она...

Женя вдруг задумалась: а точно ли ей это не привиделось? Захотелось вновь взглянуть на холст, чтобы удостовериться, но Арсений требовательно спросил:

– Она...

– Порез под нижним веком... и он... в общем... как бы сказать точнее...

– Я умру, если ты не скажешь, что с картиной! Не мучай!

– Ранка кровоточила.

Женя с тревогой посмотрела на Арсения. Услышав эти слова, он не повел даже бровью, а подруга набралась решимости и продолжила:

– На бледной коже эти маленькие красные линии выделялись очень сильно. Полина предположила, что это кровь Киры, но... эта теория, какой бы прекрасной ни была, не совсем точная. Если бы ты взглянул на эти линии и пригляделся к ним, то сразу бы все понял – кровь принадлежит человеку, который изображен на холсте. Но такого не может быть, это безумие.

– Господи. – Арсений закрыл ладонью рот и застыл с широко раскрытыми глазами. – Я понял!

– Что ты понял?

– Всё, – ответил Арсений, вставая с подоконника.

Он принялся нервно ходить по холлу, сдавливая пальцами виски. Если бы он был персонажем мультика, над его головой обязательно бы появилась слабо моргающая лампочка – явный признак того, что человек до чего-то начал доходить, но очень медленно.

– Вчерашний я, возможно, согласился бы с тобой и назвал бы кровоточащую картину безумием... но не сейчас, – ответил Арсений. Он прекратил монотонное хождение туда-сюда и с тревогой посмотрел на Женю. – У меня тоже есть любопытная информация про эту картину. Мой сосед по квартире – Федя – увлекается Египтом. Теперь я понял смысл его слов... все это время я продолжал копать яму, хотя уже вытащил клад на поверхность.

– Чего? Ты о чем вообще?

– В картине заточена душа! – выпалил Арсений и вновь сел на подоконник. Его колотило от возбуждения.

– Арс, ты в своем уме?

– И это спрашивает та, что минуту назад говорила, что видела, как холст истекает кровью. – Арсений приподнял бровь.

– Я не говорила, что он истекает.

– Не суть. Сейчас я тебе все объясню.

Арсений пересказал Жене разговор с Федей от начала и до конца. Про то, что глаза – это зеркало души, а знак анх говорит о бессмертии. А еще о том, что душа не имеет пола, поэтому человек на картине одновременно и мужчина, и женщина.

– Возможно, именно душа Скарабея, то есть Калверта, находится в этой картине, – довольный своей проницательностью, щелкнул пальцами Арсений. – Сейчас я хочу копнуть глубже. История жизни Калверта оказалась еще более таинственной и непонятной, чем мне казалось раньше. Помнишь, ты рассказала про «Кораблекрушение»? Это точно его работа, подпись не подделывали. Я показал ее Роберту и еще нескольким реставраторам. Конечно, в идеале надо бы посмотреть на ту и другую в реальности, а не через ноутбук. Но уже сейчас прослеживается схожесть техники.

– Может, это просто кто-то вдохновился его стилем.

– Сильно сомневаюсь. – Арсений радовался маленьким открытиям, как ребенок. – В общем, сейчас нам надо изучить биографию Калверта от и до. Только так мы поймем его работу. И у меня к тебе просьба, Женёк: можно взглянуть на «Дьявольские глаза»? Я очень хочу увидеть эту картину вживую, меня уже тошнит от пикселей в интернете.

– Можно. Но только когда дома не будет Киры.

– Договорились.

Арсений улыбнулся и кивнул на цитату Поля Дюран-Рюэля.

– Никогда не сомневался в его словах.

9

Когда Женя вернулась в квартиру Полины, в ней никого не оказалось. Неуютная и липкая тишина тут же камнем осела в душе.

В прихожей в целлофановом пакете лежали осколки от зеркала – напоминание об утреннем инциденте. Как кадры из кинофильма, Женя увидела заплаканное лицо Киры и «раненую» картину.

Сняв кроссовки, кинула на пол рюкзак и осторожно прошла в комнату сестры.

В помещении пахло легкими цитрусовыми духами. Солнце из открытого окна проникало в каждую щель. Казалось бы, нет ничего уютнее и прекрасней этой комнаты. Но Женю снедала тревога. Она взглянула на картину – холст снова был прикрыт черной тканью. Когда Женя приблизилась к мольберту, она заметила на полу канцелярский нож. Он лежал рядом с холстом, будто кто-то уронил его, глядя на картину.

– Нет...

«Неужели она все-таки ее уничтожила?!»

Женя резко сдернула черную ткань с холста. В этот момент ей показалось, что чья-то невидимая рука сдавила горло: колени подкосились, руки задрожали, а глаза широко распахнулись.

Ужасная догадка не подтвердилась. Картина была цела!

– Черт.

Женя осела на пол, хватая ртом воздух. В груди закололо, а сердце билось так, будто она только что пробежала марафон.

Ее затошнило. Отдышавшись, Женя встала, вышла в коридор, достала из сумки телефон и написала Полине.

Кира снова что-то пыталась сделать с картиной?

Женя гипнотизировала мессенджер, пока Полина не открыла сообщение. После прочтения та долго была онлайн, но отвечать не торопилась. Через минуту она начала набирать сообщение, а потом снова остановилась.

Женя не выдержала:

Ну?

Полина наконец написала:

Минуту

Полина записывает голосовое сообщение...

Женя выключила экран смартфона и взглянула на картину. А потом отвела от нее взгляд, понимая, что не в силах разглядывать засохшие кровавые потеки.

В этот момент завибрировал телефон – Полина прислала голосовое.

Когда ты ушла, Кира долго не могла успокоиться. Она плакала, но не говорила, что с ней случилось. Я решила оставить ее. Пока собиралась на работу, прислушивалась к всхлипам, а потом вдруг наступила тишина. Я обрадовалась, но решила проверить, как там Кира. В общем, когда я незаметно приоткрыла дверь в ее комнату, она, полная решимости и гнева, стояла у холста с канцелярским ножом. Я чуть не закричала, когда она поднесла его к картине. И сделала бы это, но Кира... Я не знаю, что произошло. Но она вскрикнула и отбросила лезвие. Видимо, одумалась. Я тут же ушла, будто ничего не видела. С картиной все хорошо? Я бы заперла ее у себя, но так получилось, что ушла раньше Киры. Она бы меня убила, если бы я сказала ей, что хочу забрать холст к себе. Вот такие дела. Но сейчас же все в порядке? Она не уничтожила картину? Целый день об этом думаю. Не хотелось бы, чтобы шедевр прошлого века погиб от руки твоей сестры.

С картиной все нормально.

Фух! Теперь буду трудиться со спокойной душой. Если что, Кира сегодня не работает, сказала, что куда-то пойдет по делам. Когда вернется – не знаю.

Женя медленно отложила телефон и вновь посмотрела на картину. Она не сомневалась, что сестра снова попытается ее уничтожить.

«Но что ее остановило? Причем два раза! И остановит ли в следующий?»

Нужно было куда-то спрятать холст. Женя снова разблокировала телефон и набрала Арсения.

– Да? – послышалось в трубке.

– Арс, планы меняются. Ты не против, если я привезу картину к тебе?

– Зачем? Что-то случилось?

– Кира во второй раз пыталась уничтожить ее. На этот раз канцелярским ножом. Боюсь, когда-нибудь она все-таки завершит начатое.

– Ого! Конечно, привози. Только я вечером встречаюсь с покупателем и...

– Во сколько?

– В половину седьмого. Часов в девять буду дома.

– Блин, а нельзя к тебе домой завезти картину? Просто Кира, наверное, скоро вернется, и после этого...

– Феди нет дома, он сегодня на работе до ночи.

– Можно привезти в галерею?

– Если Роберт увидит ее, у него появятся вопросы. Я вообще не хочу показывать ему эти «Глаза».

– Почему?

– Не важно, просто не хочу.

– Тогда что мне делать?

– Больше не к кому обратиться? Может, Марсель поможет? Роберт до десяти будет в галерее, поэтому исключено, что он застанет тебя с картиной.

– Точно, Марс не должен отказать.

– Супер, тогда звони ему.

Как Женя и думала, Марсель ей не отказал. Он сообщил, что работает дома над очередной картиной, поэтому она может приехать в любое время.

– Спасибо огромное! – выпалила Женя и сбросила вызов, не дав другу договорить. Нельзя было терять ни минуты.

Завернув картину в ту же черную ткань, которой она была накрыта, Женя попыталась перевязать ее найденной на кухне бечевкой. Но та постоянно соскальзывала с рамы.

– Да чтоб тебя... – прошипела Женя сквозь зубы и отбросила бечевку в сторону.

На кухне нашлись скотч и газеты. Взяв и то и другое, она аккуратно упаковала картину.

– Неплохо.

Но стоило Жене направиться к выходу, как на лестничной клетке послышались шаги и непонятная возня. Она остановилась в оцепенении, прислушиваясь к звукам. Через мгновение открылась соседняя дверь.

Женя едва слышно выдохнула, хватаясь за сердце. Мысль о том, что на пороге могла оказаться Кира, заставила ее похолодеть.

«Надо еще захватить кисточку».

Женя вернулась в комнату сестры и подошла к подоконнику, на котором лежали все художественные принадлежности. Отыскать нужную кисть – с египетскими рисунками – не составило труда. Довольная собой, Женя уже хотела было выйти из комнаты, но тут взгляд зацепился за край холста, выглядывающего из-под расправленного дивана. Нагнувшись, она вытащила картину и с грустью вздохнула. Ее «Автокатастрофа» была испорчена: вид был как у бутерброда, упавшего маслом вниз.

– Краску ведь еще нужно будет смыть с линолеума...

Не желая оставлять холст тут, Женя отнесла его в комнату Полины и приложила к шкафу тыльной стороной.

– Что ж, высыхай тут.

Она покинула квартиру, осторожно придерживая работу Скарабея. До метро шла обходными путями, чтобы случайно не встретиться с сестрой.

Только когда села в вагон метро, тело и мозг наконец расслабились. В этот момент Женя осознала, как сильно испугалась за картину с сюрреалистичными глазами (она больше не хотела называть их «дьявольскими»), и сильнее стиснула упакованный холст.

«Если бы с ней что-то случилось, я бы не пережила этого!»

Пассажир, который сидел напротив Жени, встал со своего места, и она взглянула на свое отражение в окне.

«Но когда я успела привязаться к этой картине?»

– Следующая станция «Пушкинская»...

Двери метро резко захлопнулись, и состав тронулся, разгоняясь. Напротив Жени так никто и не садился, народу было не очень много, поэтому она продолжала всматриваться в свое отражение, надеясь получить ответ на поставленный вопрос. Но на ум ничего не приходило. Просто она вдруг поняла, что работа Скарабея ей важнее собственной, иначе как еще объяснить, что Женя вспомнила об «Автокатастрофе», только когда увидела кусочек холста, выглядывающий из-под дивана? Разве это не говорит об отношении автора к своему творению?

10

– Проходи. – Марсель пропустил Женю в коридор. – Быстро ты приехала, я думал тебя ждать к вечеру.

– Дело очень срочное. Спасибо, что согласился принять меня.

– Да не за что, Арсений мне тоже потом позвонил, поинтересовался, приедешь ты ко мне или нет, – улыбнулся Марсель, подмигнув. – Переживает.

– Давай без шуточек.

– Да какие шутки? Он был в тебя по уши влюблен в детстве. Не думаю, что такие чувства исчезают бесследно. Тем более у нас, людей искусства. Вот скажи мне, ты же что-то испытываешь к человеку, которого любила в юном возрасте? Только честно.

– Я и сейчас юна, – немного раздраженно ответила Женя, снимая кроссовки.

– Да я о другом. Например, я первый раз влюбился в девять лет. А ты?

– Плюс-минус, – сухо ответила Женя, всем своим видом показывая, что не желает развивать тему детской влюбленности.

– И?

– Что «и»?

– Ты что-то испытываешь к человеку, которого тогда любила? В свои «плюс-минус»?

Женя посмотрела на Марселя. Она разглядывала его около минуты: растрепанные волосы, слегка розоватые щеки, серую футболку, черные брюки, запачканный маслом и красками рабочий фартук и мысленно задала себе тот же вопрос, уже зная ответ.

– Нет.

– Не ври, нравится, – ответил Марсель. – Вот и у нашего Арса так же. Ты ему до сих пор небезразлична.

– Он тебе об этом говорил?

– Нет.

– Вот и не надо фантазировать.

Марсель жестом предложил пройти в его комнату-мастерскую. Женя кивнула и взяла с собой картину, не желая оставлять ее в коридоре. Сейчас ей хотелось, чтобы упакованный холст всегда был в поле зрения.

– Привет, Женёк, – улыбнулась Кристина, когда Женя вошла в комнату. Кузина застегивала рубашку, сидя на краю кровати. Заметив замешательство Жени, она сказала: – А мы закончили мой портрет. Прорисовывали некоторые части тела.

– Поздравляю, – с подозрением протянула она.

– Та-дам! – Марсель повернул холст к кузинам, широко улыбаясь. – Я считаю, это великолепная работа. Восхитительная. Божественная. Вы только взгляните на эти линии тела, на этот острый подбородок, эту грудь... С ума можно сойти.

Кристина улыбнулась и покраснела. Было видно, что Марсель восхваляет не ее внешние данные, а собственную работу, но тем не менее, решила Женя, где-то глубоко внутри кузина была польщена, что художник обратил на нее внимание и нарисовал в таком чувственном виде. Кристина была рада доставить удовольствие. Она готова была костьми лечь, лишь бы быть нужной и полезной.

– И правда, круто, – подтвердила Женя, все так же стоя в проходе.

– Ты что-то с собой принесла?

– А? Что?

– Замотанный холст, – кивнула кузина.

– А, это... – Женя перевела взгляд на картину, что держала в руках. – Ничего особенного.

– Как это ничего особенного? Любая картина – алмаз, – сказал Марсель, все еще рассматривая свою работу. – Я считаю, за это нужно выпить. Дамы, дайте мне секунду.

Марсель тряхнул головой и, попросив Женю подвинуться, вышел из комнаты легкой походкой, напевая себе под нос припев группы Queen «We are the champions».

– Он такой смешной, – заметила Кристина, когда Марсель скрылся из виду.

Женя прошла в комнату и села на кровать рядом с кузиной. Картину Скарабея она уже по обыкновению держала при себе.

– Господи, – вздохнула Кристина, закрыв лицо рукой. Потом она сложила руки на коленях и, раскрасневшаяся, перевела взгляд на Женю. – Кажется, я влюбилась в него.

– В Марселя?!

– Не надо смотреть на меня так, будто я призналась, что ограбила банк и после этого промотала состояние на Гавайях. Женёк, ты чего? – Кристина хихикнула и ткнула кузину в плечо. – Просто он очень внимательный... приятный. А как он разговаривает... такой умный.

Кристина упала на кровать, раскинув руки.

– Это первый мужчина, перед которым мне захотелось оголить не только тело, но и душу.

Женя приподняла одну бровь, посмотрев на родственницу.

– У тебя было такое чувство, что человек кажется тебе родным домом? У меня было. Сейчас. Пару минут назад, когда Марсель дописывал мой портрет. Я прекрасно понимаю, что в тот момент он восхищался своим талантом, а не мной, но ведь на этой картине изображена я. И, как мне кажется, мой облик передан очень точно. Следовательно, есть какая-то вероятность, что Марсель восхищается и мной.

– Если Марсель попытается тебя соблазнить, не верь ему, – спокойно сказала Женя.

– Почему это? Вдруг мы бы могли...

– Он художник, – перебила Женя.

– И что?

– Такие художники, как Марсель, сомнительные личности. Ты же в курсе, что почти все они спали со своими натурщицами? Но дальше постели дела не доходили.

– Некоторые женились на своих натурщицах.

– Ты старше Марселя.

– Всего на пару лет. Так ты мне не ответила на вопрос. Ты была влюблена? Так, чтобы рядом с человеком ощущать себя дома. В крепости. В безопасности.

Женя закатила глаза.

«Почему сегодня все спрашивают меня о любви?!»

– Была. Но очень давно.

– То есть сейчас в твоем сердце никого нет?

– Только живопись. Я верна искусству.

– Как скучно.

– Это реальность художников.

В этот момент зазвонил телефон, и Кристина резко села, вздохнув.

– Мама... – сказала она и, выровняв дыхание, ответила на вызов: – Да, привет, мам. Да, все хорошо. Я сейчас у подруги, мы собираемся гулять. Когда приду? Пока не знаю. А, ладно, хорошо, буду до восьми. Да, поняла. Не кричи на меня, я все по дому сделала! Да. Пока. Да, окей, на связи. Все. Пока.

Кристина отключилась и отбросила телефон.

– У меня в жизни ничего нет. Никаких позитивных эмоций. Ничего не приносит мне радость. Марсель – первый парень, который смог меня хоть как-то растормошить. Он восхитительный! Я ничего не могу с собой поделать. Мне нравится само чувство, которое я испытываю к нему. Именно это чувство делает меня счастливой. Марс просто улыбается, а мне уже приятно. Понимаешь? Пожалуйста, не говори, что мне нельзя к нему привязываться, я это и без тебя знаю. Просто дай мне дышать с ним одним воздухом.

В этот момент распахнулась дверь, и на пороге появился Марсель. Он держал три узких бокала и запотевшую бутылку шампанского.

– Я не буду, – вежливо отказалась Женя. – Не в настроении.

– Ты знаешь бельгийскую писательницу Амели Нотомб? – спросил Марсель, поставив бутылку на пол. Свободной рукой он пододвинул табурет, а после опустил на него бокалы.

– Нет, а что?

– Советую почитать ее романы. Восхитительная женщина, которая пьет шампанское в любое время суток. Например, в одном из своих романов, в «Кодексе принца», ее героиня употребляла игристое на завтрак, обед и ужин. Когда я был в Париже, мне посчастливилось вести подобный образ жизни... Минуту...

Марсель задумался, глядя в пространство. А потом вдруг заученно произнес, уделяя все внимание Жене:

– «Есть такая минутка, между пятнадцатым глотком шампанского и шестнадцатым, когда в каждом просыпается аристократ. Этот дивный миг неведом роду человеческому по самой банальной причине: люди так спешат достичь высшего градуса опьянения, что топят в винных парах короткую стадию, когда им бывает даровано право благородства».^[22]

– Ух ты! – выдохнула Кристина, когда Марсель закончил цитировать.

– Вот так, – довольный собой, ответил он.

Женя ничего не сказала, а лишь продолжила наблюдать за другом. Марсель с легким хлопком открыл бутылку и также ненавязчиво разлил напиток по бокалам. Он делал это как настоящий бармен; или как человек, который выпил так много, что не мог не научиться правильному откупориванию всевозможных алкогольных напитков. Жене это не нравилось.

Она лишь пригубила шампанское, поскольку так тревожилась, что не могла позволить себе еще и опьянеть. Из-за последних событий ей хотелось сохранить холодный разум. А вот Кристина и Марсель за один глоток осушили свои бокалы, разлили еще и тоже сразу выпили.

Взглянув на Марселя, Женя заметила: тот пил алкоголь, словно воду, а Кристина, явно с непривычки, едва не давилась шампанским. Тетя Лариса была против употребления спиртных напитков, поэтому за всю жизнь кузина пила шампанское лишь несколько раз.

– Чего ты так смотришь? – прошептала Кристина, пока Марсель разливал остатки шампанского. – Все нормально.

– Так вот, когда я жил в Париже, мы часто выпивали, – вдруг заявил Марсель, подняв свой третий бокал. – Бывало, приходили на пары охмелевшими. Не падали, конечно, а так, покачивались. Это было великолепно. Я засыпал, но слушал историю искусств. А иногда мне и вовсе казалось, что искусство кружит вокруг меня, проникает в клетки, заражает любовью к прекрасному.

Кристина засмеялась, думая, что Марсель так шутит, а Женя скривилась. Ей вдруг захотелось встать и уйти. Друг производил на нее двоякое впечатление – бывало, его хотелось слушать сутками напролет, но порой возникало желание заткнуть уши и убежать, не прощаясь.

– Минуту, дамы.

Марсель встал и, покачнувшись, ушел из комнаты.

– Много не пей, тебе потом влетит от мамы, – напомнила Женя, не глядя на кузину.

Но Кристина ничего не успела ответить, в этот момент вернулся Марсель, уже с двумя бутылками шампанского.

– Продолжаем разговор, – засмеялся Марсель, присаживаясь на свое место.

– Спасибо, я больше не буду, – сказала Женя.

– Ты выпила только половину бокала. Думаешь, я не заметил? – прищурился Марсель. – Не обижай меня.

– Говоришь, как последний алкаш на селе, – вырвалось у Жени.

Она не хотела этого произносить, но слова сами выскользнули. Раньше с ней такого не случалось: она фильтровала любое свое высказывание; всегда старалась быть вежливой и корректной. А тут ляпнула первое, что пришло в голову, даже не подумав о последствиях и чувствах другого человека.

– Мило, – ухмыльнулся Марсель, – но не думаю, что «последний алкаш на селе» может рисовать так, как я.

Женя прикусила язык. Ей вдруг захотелось сказать, что некоторые из них, возможно, могут и лучше. Это был первый раз, когда она поставила под сомнение гениальность друга.

«Да что со мной сегодня?»

– Вот так-то лучше, – улыбнулся Марсель, подлив Жене еще шампанского.

Так они просидели около часа: все это время говорил только Марсель, а Кристина иногда поддакивала ему. Впрочем, кузина так сильно охмелела, что перестала скрывать свою симпатию – в открытую пялилась на художника, а он, заметив это, только подливал масла в огонь: стрелял глазами; смеясь, откидывал голову назад, показывая бледную кожу шеи и выступающие синие вены. Он восторгался собой, как любой другой восторгается в музее, видя великое произведение искусства. Женя сморщилась – ее тошнило и от алкоголя, и от увиденного. Она даже пожалела, что вообще пришла к другу.

– И все-таки, что ты принесла? – вдруг поинтересовался Марсель, не сводя пьяного взгляда с холста, который Женя до сих пор держала при себе.

– Ничего особенного.

– Мы это уже слышали, – засмеялась Кристина.

Женя зло взглянула на нее, но та ничего не заметила, поглощенная Марселем.

– Давай сюда. – Марсель поднялся и рывком схватил холст. – Это ведь ты нарисовала? Мне любопытно узнать, каким художником ты стала. Раньше рисовала очень даже неплохо.

– Не порви, – закричала Женя и, вскочив, бросилась к другу, который уже снимал упаковку с холста. – Марсель! Прекрати!

– Почему ты не хочешь, чтобы я посмотрел? – спросил тот, хитро прищурившись. Он спрятал холст за спину, не давая Жене к нему приблизиться.

– Это не моя работа, – зло ответила Женя, глядя на друга снизу вверх. Она подошла к нему вплотную, чтобы забрать картину. – Отдай, хватит заниматься ерундой.

– Прекрасно, – вдруг улыбнулся Марсель. Одной рукой он придерживал холст, а другой коснулся щеки Жени. Та не отпрянула, скорее остолбенела, не зная, что делать дальше. – Помнишь, когда мы начали работать над твоим портретом, я просил тебя разозлиться? Как бы ты ни старалась, никак не могла выдавить из себя гнев. Даже когда я подошел к тебе ближе, всячески пытался растормошить, твой взгляд был не таким, как сейчас. Великолепно! Кажется, картина, на которую я хочу посмотреть, для тебя – все. Я прав?

Марсель рассматривал Женю, а его глаза блестели от возбуждения и алкоголя. Щеки порозовели, на губах играла самодовольная улыбка.

– Прекрати на меня так смотреть и отдай картину, – слегка дрогнувшим голосом в очередной раз потребовала Женя.

Но, вместо того чтобы ответить, Марсель вдруг нагнулся и впился в ее губы жарким поцелуем. Руки Жени опустились. Сначала она остолбенела и не могла понять, что происходит, а когда пришла в себя, оттолкнула пьяного друга и вытерла губы тыльной стороной ладони. Женя не ответила ему.

– Ты дурак?! – грозно спросила она, наблюдая, как Марсель возвращается к распаковке. Он отвернулся, чтобы Женя не мешала ему вскрывать холст.

– Прости, не сдержался. Я никогда не видел столько любви в глазах. Когда кто-то испытывает такие сильные чувства к искусству, это всегда выводит из колеи. Поверь, подобное увидишь нечасто. Ты обожаешь то, что я держу в руках.

Пока Марсель копался в углу, Женя вдруг вспомнила о Кристине, которая все еще сидела на кровати. Повернувшись, покрутила пальцем у виска, показывая на друга. Жене захотелось успокоить кузину, хотя ее губы по-прежнему горели из-за Марселя, а сердце бешено колотилось.

Женя мечтала поцеловать Марселя ровно с того самого дня, как осознала, что влюблена в него. Но теперь она не чувствовала ничего, кроме стыда и отвращения.

В это время Кристина выпила еще один бокал шампанского. Ревнует ли она Марселя к Жене или нет – было непонятно. Если бы на глазах Жени ее возлюбленный поцеловал другую девушку, она точно впала бы в ярость. Ну в крайнем случае – поджала бы злобно губы. А Кристине, казалось, все равно.

Марсель повернулся к ним лицом.

– Женёк, поцелуй – это как рукопожатие, не более. Не принимай его близко к сердцу, – беззаботно сказал он, закончив распаковывать картину. Но когда Марсель взглянул на холст, у него слегка сел голос, а привычная легкость покинула его: – О-откуда это у т-тебя?

Руки у Марселя сильно задрожали, взгляд вмиг отрезвел.

– Ты хоть понимаешь, что оказалось у тебя в руках? – прошептал Марсель, изучая каждый мазок картины. – Откуда... Откуда?!

– Сестра купила на Уделке, – ответила Женя, борясь с желанием отобрать работу Скарабея у друга.

Стоило Жене произнести эти слова, как Марсель тут же поднял на нее взгляд. В уголках его глаз скопились слезы.

– За сколько ты продаешь ее мне?

– Что? Она не продается, – скрывая панику, заявила Женя. – Отдай картину.

– Нет.

– Марсель.

– Сколько ты за нее хочешь? Пять тысяч? Десять? Двадцать? Сколько? Может быть, пятьдесят? Я куплю. Деньги переведу хоть сейчас. Хочешь сто, будет тебе сто тысяч.

– Она не продается. – Женя шагнула вперед, протягивая руку, чтобы забрать картину. Марсель отступил. – Марс, ну, я жду.

– Да что это за картина?! – в разговор вмешалась Кристина. Она встала с кровати и подошла поближе, а когда взглянула на картину, громко ахнула. Но ни Марсель, ни Женя не реагировали на нее – они гипнотизировали друг друга взглядами, пока Кристина не произнесла сдавленным голосом: – Это же картина нашей тети, Жень.

– В смысле? – хором спросили спорящие и посмотрели на Кристину, которая легким движением руки забрала сюрреалистичные глаза Скарабея и начала всматриваться в холст.

– Кристина? – напомнила о себе Женя.

– Мне было лет семь, когда я впервые увидела эту работу. Тогда мы в последний раз ездили с семьей к тете Алине, которая, как и мы тогда, жила в Камске. Кажется, она отмечала день рождения. Ей исполнилось двадцать лет. Тебя с Кирой и тетей Диной не пригласили. Мама была против вашего появления на празднике.

Женя кивнула. Это было за год до развода родителей, их отношения уже трещали по швам.

Кристина говорила медленно и вдумчиво. Было видно, что из-за выпитого шампанского она не очень хорошо себя чувствует, но при этом старается не напутать в фактах.

– Мы долго праздновали, а потом я устала и захотела спать. Меня отправили в комнату тети, уложили на бывшую кровать мамы, напротив стояла кровать Алины. Все продолжили отмечать, пить и веселиться. Все было хорошо. Я быстро уснула, но проснулась среди ночи от неприятного шепота. Стало жутко.

Кристина тяжело вздохнула и стиснула холст. Женя напряглась. Марсель в это время нависал над ними, не скрывая желания снова прикоснуться к творчеству Скарабея.

– Оказалось, шептала тетя Алина. Она разговаривала с этой самой картиной, сидя у себя на кровати.

Кристина отложила холст, Женя тут же схватила его, опередив Марселя. Тот смерил ее гневным взглядом, на который она ответила тем же. Все проходило в молчании. Вдруг они услышали, что Кристина начала плакать.

– Эти глаза показались мне живыми. Когда я тихо приподнялась и начала присматриваться к тете и к картине, зрачки будто перевели взгляд с Алины на меня. Будто глаза принадлежали живому существу. Будто это существо могло думать, дышать и чувствовать. Больше я ничего не помню. Кажется, я закричала, прибежала мама, начала меня ругать и несколько раз ударила, потому что я всех разбудила. Я пыталась сказать про картину, про Алину... но та сделала вид, что тоже только что проснулась от крика. Картины у нее уже не было. И... и когда я пыталась сказать об этих чудовищных глазах родителям, меня никто не слушал.

– Что было потом? – поинтересовался Марсель.

– Наступило утро, и мы уехали домой.

– А тетя? – спросила Женя.

– Примерно через год после того случая она оказалась в психушке, где и умерла. Кажется, шизофрения. Причину смерти не знаю. Но там было все очень запутано. Я была маленькая, но помню, как кричала мама во время разговора с папой, что в нашей семье все здоровы и не может такой диагноз развиться на пустом месте. Тетя всегда вела себя адекватно. По рассказам мамы, была такой же, как и все. Но, когда Алина скончалась, мы больше никогда о ней не говорили. Будто ее и не существовало вовсе.

– Это все, что ты знаешь? – спросил Марсель у Кристины, но глядя на Женю.

Та тоже взглянула на него, вспоминая их первый разговор в этой квартире. Тогда художник рассказал, что работы Скарабея обросли слухами: мол, они приносили горе всем, у кого оказывались.

«А что, если это правда?»

– Да. В семье табу на эту тему.

– Можешь узнать у мамы, что случилось? Или у папы? Он у тебя мягче.

– Жень, ты правда думаешь, что мои родители что-то расскажут? Про такой-то случай.

– Но нам важно это знать. Откуда, например, у вашей тети появился этот шедевр, – добавил Марсель.

– Безумная идея.

– Согласна, но другого выхода нет, – заключила Женя и посмотрела на Марселя: – А теперь помоги мне запаковать картину обратно. Думаю, ты уже не хочешь покупать ее у меня.

– Мое предложение в силе, – серьезно ответил он. – Я ее обязательно у тебя куплю. Просто не сейчас, а в более подходящее время.

– Картина не моя, а моей сестры.

– Понял, буду договариваться с ней. Уж она от денег не откажется. Я слышал, у Киры низкооплачиваемая работа. Арс рассказывал, что она, кроме художественной студии, еще где-то трудится. И, Женёк, раз это картина Киры, почему ты уволокла ее из дома и сейчас ждешь, когда твой дорогой воздыхатель закончит работать?

Марсель, не получив желаемое, принялся язвить. Жене стало неприятно, поэтому она решила его игнорировать: не спеша подняла с пола упаковочную бумагу и прикрыла ею холст. Воссоздать привычный вид было нереально. В это время Кристина смотрела в одну точку.

– У меня ни газет, ни бумаг, ни скотча. – Марсель лег на кровать и закинул руки за голову. Спустя пару секунд он краем глаза оценил попытки Жени прикрыть холст.

– Тогда понесу так! – злобно произнесла Женя, отбросила старую упаковку и приложила картину к стене. – Пусть все прохожие ею любуются!

Марсель сделал вид, что его это совсем не заботит. Он прикусил губу и смотрел в потолок, о чем-то размышляя. На его висках выступили пульсирующие вены.

– Так картину и украсть могут, – заметил Марс. – Вот смеху-то будет. А ведь могла бы ее мне продать. А украдут, что будешь делать? В полицию пойдешь? Думаешь, помогут отыскать работу малоизвестного в России художника? – Марсель немного помолчал и зло выдохнул в спину Жене: – Тупой поступок.

– Ты замолчишь? – не выдержала Кристина. – Это не твоя картина.

– Но могла бы стать моей. – Марсель резко поднялся с кровати, обогнул ее и буквально в три шага оказался у злополучного холста.

Женя ахнула и привстала, готовясь снова отбирать полотно. Но Марсель не притронулся к нему. Он сел перед картиной на пол, скрестив ноги, слегка сгорбившись, и принялся рассматривать мазки.

Женя сглотнула.

– А это что такое? – вдруг спросил он, беря холст. – Раны? Не помню, чтобы читал об этом. Жень? А что ты сделала с картиной?

Марсель повернул голову и уставился на подругу.

– Ничего, – пожала плечами Женя, ответив непривычно высоким голосом.

– Ага, заметно, – заключил Марсель, снова поворачиваясь к холсту.

Он прислонил его к стене и уставился в нарисованные сюрреалистичные глаза с такой любовью, с какой не смотрел ни на одно живое существо в мире. Да что там, ни на одно из своих творений!

11

Арсений жил на Васильевском острове, недалеко от станции метро «Приморская». Чтобы доехать до нее из центра города, Женя села на «Маяковской». Пока шла до станции, несколько раз помянула Марселя самыми бранными словами, которые только знала. Ей было неудобно нести картину: разодранная газета, служившая защитой для лицевой стороны холста, постоянно съезжала.

Неся большое полотно, прижав его к себе, Женя думала только об одном – скорее бы оказаться в помещении, где не будет толпы людей. На Невском ее толкали, на входе метро – толкали, на эскалаторе пытались пробежать мимо нее и тоже толкнули. Женя уворачивалась от людей как могла: она подставляла себя под удары и оберегала картину. Когда квест под названием «Доберись до вагона метро живой» был пройден и Женя заняла свободное место в вагоне, она прикрыла глаза и выдохнула.

«Еще чуть-чуть, и буду на месте».

Женя старалась не думать о Кире и о том, какая истерика у той случится (если уже не случилась), когда она обнаружит пропажу.

Вспоминая реакцию Марселя и его строгое «Ты продашь мне картину», Женя поняла, что недооценивала работу Скарабея. Оказывается, в узких кругах «Дьявольские глаза» имели такую же культурную ценность, как «Мона Лиза», – в широких. Но Женя и сама это уже ощутила. Если раньше она никак не реагировала на сюрреалистичные глаза, то за последние сутки слишком сильно привязалась к картине, подлинную силу которой даже не могла вообразить. Еще вчера это полотно было ей безразлично, а сегодня...

«Что же ты со мной делаешь, Скарабей? Почему я хочу защитить твой труд сильнее, чем собственный?»

Подумав об «Автокатастрофе», Женя распахнула глаза.

«И этот чертов Марсель! Что он вообще о себе возомнил? Почему он обращается с другими людьми как с куклами? Влюбил в себя Кристину и на ее глазах взял и поцеловал меня!»

Женя со скрипом сжала зубы, пытаясь забыть о неожиданном прикосновении к ее губам. Когда Женю целовали последний раз? Она с трудом вспомнила дату – кажется, это было четыре года назад, когда она согласилась встречаться с хоккеистом из параллели. Он ей нравился, но вскоре надоел – говорил только о спорте, о своих достижениях. С ним Женя впервые по-настоящему поцеловалась. Он был опытным, а она – нет. Он обнимал ее, а она ставила между ним и собой руки, чтобы сильно не прижиматься. От хоккеиста пахло жутким одеколоном и по́том.

«Арсений никогда бы не позволил себе так вонять», – думала Женя. С хоккеистом она рассталась спустя две недели после начала отношений.

И вот ее второй поцелуй – с Марселем, с парнем, мысли о котором в детстве не давали спокойно жить. Засыпая, она на протяжении нескольких лет разыгрывала в голове различные сценарии: вот они с Марселем обнимаются, целуются, вместе пишут картины, поженились... И сейчас он ее поцеловал, а она не почувствовала ничего, кроме стыда и отвращения.

Женя поморщилась, не открывая глаз. Ей снова захотелось умыться, хотя она и так прополоскала рот антибактериальным средством для десен, который нашла в ванной у Марселя. А потом вымыла губы мылом с цитрусовым ароматом.

«Это было ужасно. Такое чувство, что я целовалась со старшим братом. Фу!»

– «Приморская», следующая станция...

Женя распахнула глаза и, вспомнив, что ей пора выходить, вылетела из вагона, крепко придерживая картину.

Арсений, облаченный в строгий черный костюм и белую рубашку, стоял у выхода из метро и переминался с ноги на ногу, слушая музыку в наушниках. В руках он держал сумку с документами. Время от времени он стучал ею по ноге в такт музыке.

Женя появилась как раз в тот момент, когда запел Элтон Джон в песне «Cold Heart»:

It's a human sign

When things go wrong

When the scent of her lingers

And temptation's strong

Cold, cold heart

Hard done by you

Some things look better baby

Just passing through.^[23]

Женя шла к Арсению, волоча картину и явно мысленно ругаясь. На ее лице застыло выражение глубокой тревоги и ненависти. Арсений выключил музыку.

– Почему ты так странно упаковала картину? – вместо приветствия спросил он, когда подруга доковыляла до него. – Женёк, да она могла порваться по пути!

– Я знаю, – огрызнулась та. – Скажи спасибо своему другу. Он без спроса разорвал мою упаковку! А как привести в порядок, так у него нет «ни газет, ни бумаг, ни скотча».

– Он и твой друг тоже, – вздохнул Арс. – Ладно, прости, что так отреагировал. Просто я испугался за сохранность этой работы.

– Все нормально, – ответила Женя. – Давай просто дойдем до твоей квартиры и выпьем чаю. Я сейчас умру от стресса. Всю дорогу нервничала из-за этих «Глаз».

– И правда, сейчас ты по-особенному нервная.

– Мог бы сказать, что я выгляжу прекрасно.

– Ну, ты всегда хорошо выглядишь, – улыбнулся Арсений, приобняв Женю за плечи. – Давай картину сюда, я понесу. У тебя, наверное, уже руки отваливаются.

Он взял холст, стараясь не глядеть на само полотно.

– Спасибо. И да, рада тебя видеть.

– Взаимно.

Пока они шли, Женя рассказывала об истории Кристины и рассматривала район, в котором жил ее друг. Станция метро «Приморская» находилась рядом с высокими и бесконечно длинными советскими домами, которые стояли на монументальных сваях. Они были известны как «дома на курьих ножках». Протекала здесь и небольшая река... И мост через нее имелся.

Заметив, что Женя с любопытством озирается по сторонам, Арсений спросил:

– Напоминает СССР?

– Есть немного. Будто попала в восьмидесятые. Если сделаю химическую завивку и надену платье в цветочек, отлично впишусь в общий антураж.

– Согласен. Дух прошлого идет за нами по пятам.

Когда Арсений и Женя оказались в квартире, Федя еще не вернулся с работы.

– Сейчас только девять, до его прихода мы успеем все обсудить, – сказал Арсений, разуваясь.

– Отлично, я уйду где-то через час. Не хочу ночью по улицам шарахаться.

– Ванная там, для рук – синее полотенце, потом иди на кухню, а я переоденусь. – Арсений кивнул на свой утонченный пиджак, состроив гримасу. Картину он уже убрал в свою комнату. – Ненавижу деловой стиль. Знала бы ты, сколько раз я умолял Роберта разрешить мне носить что-то менее строгое. Но нет, статус обязывает. Хотя, думаю, я неплохо бы смотрелся и в черных джинсах, и в легкой рубашке с закатанными рукавами.

– Возможно, – ответила Женя, глядя на улыбающегося друга, – но тебе очень идет этот костюм.

– Несправедливо, когда в душе ты хипстер, а снаружи должен быть деловым мужчиной, – прыснул Арс, скрываясь в комнате.

Женя прищурилась, стараясь не засмеяться. Она давно не видела друга в таком хорошем настроении. И это при том что несколько минут назад он с серьезным выражением лица слушал ее рассказ о Кристине. Разговор о сестре Женя решила отложить до «кухонных посиделок».

Зайдя в ванную, Женя огляделась. Ей всегда было интересно узнать, как живут парни. Везде стояла кристальная чистота, около раковины находилось красное ведро для мытья полов, в нем – тряпки, чистящее средство. На бортике ванной – всевозможные гели, ополаскиватели, шампуни, кондиционеры и кремы.

На кухне тоже было относительно чисто: только вот на столе лежала пустая пачка из-под печенья и немытая кружка с изображением страуса, который спрятал голову в песок. Приглядевшись, Женя прочитала надпись: «Я дома, меня не беспокоить».

– Опять он насвинячил и не убрал за собой! – выпалил Арсений, зайдя на кухню. Он схватил кружку Феди и опустил ее в мойку. Следом избавился от пакета из-под печенья. – Извиняюсь за беспорядок.

– Да все нормально, ты чего.

– Он вечно ведет себя так, будто живет в свинарнике.

Женя улыбнулась, глядя на разозлившегося Арсения. Тот стоял, уперев руки в бока, и разглядывал кухню. Его забранные в хвост волосы слегка растрепались, а домашняя футболка с изображением неизвестной Жене картины была немного помята. Заметив, что она изучает его домашний наряд, Арс улыбнулся и сказал:

– Эдвард Мунк, «Лунный свет», тысяча восемьсот девяносто пятый год. Одна из моих любимых работ. Футболку делал на заказ.

– Ты все так же обожаешь Мунка?

– Если не сильнее. Когда был подростком, многого не понимал. Любил его картины интуитивно. Сейчас все иначе. Будто чувствую с ним родственную связь, – с грустью улыбнулся Арсений. – Мунк жил очень давно, но вот гляжу я на его работы, и мне кажется, что он все еще физически существует. Более того – находится рядом. – Арсений вздохнул и перевел тему: – Какой чай будешь? Есть травяной, черный с бергамотом, с лавандой, «барбарис», зеленый с лаймом или цитрусовый. Но они все в пакетиках. Я не завариваю. После работы нет на это сил.

– Травяной.

– Хороший выбор.

Поставив две чашки на стол, Арсений достал себе такой же пакетик чая.

– Что у вас случилось с Кирой? Как я понял, все хуже некуда?

– Да.

Арсений слабо кивнул, поджав губы. После Женя рассказала ему про вторую попытку сестры уничтожить картину Скарабея, об «Автокатастрофе» и о собственных страхах и домыслах по поводу этого всего.

– Насчет Скарабея, – выслушав Женю, вздохнул Арсений, – сразу после того, как ты ушла из галереи, я снова пытался найти про него дополнительную информацию, но ничего нового не нашел. Я понятия не имею, где искать его точную биографию. Такое ощущение, что никто из биографов им всерьез не интересовался, хотя личность, согласись, неординарная. Это не доказано, но его неофициально называют отцом дадаизма и сюрреализма. Ты только подумай – официальная версия, что эти направления появились после Первой мировой войны в качестве «успокоительного» для публики. Но Скарабей, то есть Калверт Телфорд, писал свои работы во время войны, он пытался творить, когда вокруг него умирали люди. И меня возмущает, что о нем знают только художники. И чаще всего именно сюрреалисты, потому что для них он что-то вроде иконы.

– Ты и на англоязычных сайтах искал?

– Конечно. В основном там. Русские о нем вообще, кажется, не знают. Даже статьи на русскоязычной «Википедии» нет. Да что там статьи – предложения не найдешь.

– А у тебя не осталось знакомых по университету? Может, кто-то из преподавателей что-то знает.

– Спросить можно, – почему-то нехотя произнес Арсений. – Но у меня нехорошее предчувствие. Такое ощущение, что мы не должны искать то, что много лет назад спрятали. Я про создание «Глаз». Мне кажется, это очень темная история.

– Все-таки веришь в мистику? – спросила Женя, хотя не понимала, во что верит сама. Она не могла забыть о кровоточащих царапинах. Что это, если не то самое иррациональное явление, которое должно все упорядочить?

– Даже не в мистику, а в энергию людей. Каждый творческий человек наделяет свои работы тем, что чувствует сам. Картины, музыка, книги, статуи, даже здания! Это не просто вещи. Это энергия их создателей. Только представь, прежде чем написать картину, художник вынашивает ее образ в голове, потом корпит над холстом, вкладывая в каждый мазок любовь, надежду, веру и вообще все мыслимые и немыслимые чувства. Когда писатель пишет книгу, он создает ее не только сидя перед ноутбуком, он живет с ней сутками напролет. Он думает о героях, когда просыпается, умывается, завтракает, когда смотрит в окно, когда принимает душ, гуляет, общается с друзьями. И когда засыпает. Произведения искусства – это мысли, плоть и кровь создателя. И ты думаешь, это исчезает по прошествии времени? Нет. И то, что «Глаза» разделяет знак бессмертия, – Арсений указал пальцем в сторону комнаты, в которой на кровати лежала картина, – это только усугубляет ситуацию. Мне даже страшно подумать, какой энергией наделена работа Скарабея.

– Предлагаешь ничего не выяснять и оставить все как есть?

– Не знаю. – Арсений облокотился на стол и запустил руки в волосы, отчего они только сильнее растрепались. – Я просто...

– Боишься, – ответила за друга Женя, прекрасно понимая, что сам он не может произнести это слово.

– Тревожусь, – поправил он.

– Владельцы «Глаз» сходят с ума. Фактически Кира купила эту работу, поэтому она принадлежит ей, – сказала Женя. – Я жутко зла на Киру. Даже больше, чем должна. Я не хочу видеть и слышать ее. Но... но все же я хочу, чтобы с ней было все хорошо.

– Понимаю.

– И у меня такое чувство, – Женя грустно вздохнула, глядя в пространство, а не на друга, – что я должна понять, что с картиной не так.

Арсений тяжело вздохнул и, закинув руки назад, сцепил пальцы на затылке. Он несколько минут серьезно смотрел на Женю, а затем, повернувшись к окну, прикусил губу и слабо кивнул. Потом он опустил руки, поднялся со своего места и сел на корточки перед Женей, вытянув мизинец:

– До конца, что бы ни случилось?

Женя печально улыбнулась.

– До конца, – следом ответила она, коснувшись своим мизинцем друга, и подняла большой палец вверх. Арс сделал то же самое, поставив невидимую печать. – Прямо как в детстве.

– Да, – улыбнулся Арсений. – Я сделаю все, что в моих силах. Но для начала пойду и посмотрю на картину. Если честно, раньше делать этого мне совсем не хотелось.

– Почему?

– Уже не важно.

– А мне пора домой, на часах почти десять.

– Жаль, что не познакомишься с Федей. Он пусть и свинтус, но смышленый парень. Думаю, многое сможет рассказать о картине, только взглянув на нее.

– Напиши потом, если будет что-то интересное, – вздохнула Женя, поднимаясь со стула. – Ой, а мы так чай и не попили.

На столе стояли две пустые чаши, а рядом с ними – закрытые чайные пакетики.

– Хочешь? Давай налью.

– Нет, не надо. Дома попью.

Женя вышла в коридор и нагнулась, чтобы надеть кроссовки. В этот момент почувствовала на себе взгляд Арсения – он стоял, прислонившись к стене, и не сводил глаз с ее растрепанной макушки. Когда Женя поднялась, друг сделал вид, что рассматривает собственные ногти.

– О, ты уже все? – спросил он, будто и не наблюдал за ее действиями.

– Да, побежала.

– Хорошо, как приедешь – напиши, – медленно произнес Арсений. Он хмурился, думая о чем-то.

– Что-то не так?

– Можно вопрос? Это не по теме Скарабея.

– Конечно.

– С нашей последней встречи меня не перестают волновать твои слова и терзания по поводу Академии. Ответь мне, пожалуйста, зачем она тебе сдалась? Разве ты не умеешь рисовать? Разве не знаешь анатомию и не можешь выстроить композицию?

– Могу, но ведь важно получить профессиональное образование.

– Для чего оно тебе? – в лоб спросил Арсений, серьезно глядя на Женю.

Та на миг растерялась, но взяла себя в руки и серьезно ответила:

– Как зачем? Мне важно чувствовать себя полноценной. Я хочу закончить Академию художеств и заявить, что да, я профессионал, который разбирается в искусстве. Ведь живопись – это не только практика, это еще и теория, которую на архитектурном я не изучаю. Да, все можно изучить в свободное время, но знаешь, особо нет желания в три часа ночи читать про развитие абстракционизма. А именно в три я чаще всего заканчиваю возиться с чертежами. Ты закончил вуз в Париже, это восхитительно. Я тоже этого хочу. Пусть и в России. Ты же знаешь, что я с детства мечтала об учебе в Академии. Представляла, как хожу на пары, беседую с преподавателями, сижу около Невы и рисую реку рядом с каким-нибудь красивым одногруппником.

Арсений улыбнулся на словосочетании «красивый одногруппник».

– Ты права, живописи учатся красивые мальчики.

Женя пожала плечами, в очередной раз с грустью подумав о том, что ей никто ничего не пишет по поводу выставки.

– Хорошо, я тебя понял. Но мой совет – не идеализируй учебу в художественном. Она может быть такой же, как на архитектурном. Почитай мемуары Репина. В «Далеком близком» он объясняет, почему Академия – это не то, что тебе нужно.

– Спасибо за совет, – буркнула Женя. – Но я лучше буду выслушивать слова преподавателя о том, что у меня «не дышит ваза», чем пытаться спроектировать никому не нужное современное здание, где только стекла, стекла, стекла. Будто прозрачная тюрьма. Я люблю архитектуру, но не ту, которая популярна сейчас.

– И где наши восемнадцатый-девятнадцатый века? – задумчиво протянул Арсений.

– Именно. А теперь – я пошла. Ты меня серьезно задержал.

На последнем слове Женя улыбнулась. Арсений ответил ей тем же.

– Тогда пока. – Он помахал рукой. – Будь осторожна.

– Пожелай удачи, – вздохнула Женя. – Я очень боюсь возвращаться домой. Не представляю, как меня встретит Кира. Наверное, с самым большим кухонным ножом.

– Если что, беги сюда.

– Вообще странно, что она еще не позвонила. Видимо, в таком бешенстве, что не может трясущимися руками набрать номер, – слабо улыбнулась Женя.

– Все будет хорошо. Удачи.

Женя кивнула, помахала на прощание и, открыв дверь, вышла в парадную. Спускаясь по лестнице, она и не вспомнила, что на дне ее полупустого шопера лежала кисточка с египетскими иероглифами – еще один странный предмет, о котором стоило поговорить в тот вечер.

Арсений вдруг подумал, что из-за непредсказуемого поведения Киры следовало предложить Жене остаться у него до завтра, но было уже поздно – когда он выглянул в парадную, там царила тишина. Подруга уже успела уйти.

– Ладно, ничего с ней не случится, – успокоил себя Арсений и закрыл дверь на два оборота.

Потом он зажмурился и похлопал себя по груди. Его до сих пор преследовало ощущение, что нечто сдавливало ему грудь, хотя замешательство и тревога медленно, но отпускали. Он уже не сомневался в правильности принятого решения. Тогда почему сейчас было так неспокойно?

Собравшись с мыслями, Арсений зашел в пустую комнату и аккуратно убрал с холста остатки упаковки. Когда он взглянул в сюрреалистичные глаза, у него пропала уверенность в том, что в квартире он находится один.

– Мы обязательно поймем, что ты такое.

12

Как и обещала, Кристина пришла домой не позже восьми. Она меланхолично прошла в свою комнату и закрылась. Присев на матрац, лежащий на голом полу, она несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, чувствуя, как сильно от нее разит спиртным.

«Да плевать», – ухмыльнулась Кристина и прилегла.

– Добрый вечер, мадам. И чего это мы не здороваемся? – Мать распахнула дверь и с недоумением посмотрела на нее. – Я, понимаете ли, стою на кухне после изнурительной работы, готовлю на всю семью... Твой отец опять непонятно где шатается... А ты проходишь мимо и даже не обнимешь мать.

– Да, привет, мам.

Воцарилось гробовое молчание.

– С кем гуляла? – расколол воздух вопрос матери.

– С подругой.

– С какой?

– Мам, какая разница? Оставь меня в покое. – Кристина закрыла глаза. После выпитого шампанского голова до сих пор кружилась, а язык заплетался. Хотелось спать.

– Как это какая разница? Опять с Евгенией виделась? С этой прошмандовкой! А ну-ка отвечай! – Мать нависла над Кристиной. Та молчала, делая вид, что спит. – Кристина!

– Да что?! – крикнула она, открывая глаза. – Если и с ней, то что такого?

– Ты знаешь, что я не хочу, чтобы вы общались! Ты хорошая порядочная девочка, а ее мать всю жизнь мужиков меняет, как перчатки! Разве это нормально?! Ответь мне, нормально?!

– Совершенно нормально! Какой смысл жить с мужчиной, если ты его не любишь?!

– Вот тебе и добрый вечер, дубль два, – ахнула мать. – Допрыгались.

– Мам, оставь меня в покое, я хочу отдохнуть, – процедила Кристина и опять закрыла глаза, всем своим видом показывая, что хочет спать.

– Умаялась, бедная. Целый день у станка простояла.

– Мам!

– Да, конечно, мама дура, ничего не понимает. А Кац твоя очень умная. Умудренная, я бы сказала! Все в жизни повидала, все знает! Тьфу! И тебе не стыдно так с матерью разговаривать?!

Она нагнулась и с силой тряханула Кристину за плечо. Та мгновенно распахнула глаза.

– Да чего? – выпалила она, вжавшись в подушку. Мама была непозволительно близко к ее лицу.

– Ты пила? – почти не дыша, спросила та, схватив Кристину за грудки и, как куклу, приблизила к себе. Почувствовав запах шампанского, отпустила дочь и дала ей пощечину. Хлопок звонким эхом прокатился по пустой комнате.

– Я уже взрослая! – зарыдала Кристина, прекрасно зная, что для ее матери это не оправдание.

– Взрослая?! Я тебе сейчас покажу «взрослую».

Мать вышла из комнаты, не закрывая дверь. Кристина скрючилась на матраце, прижавшись спиной к стене. Она уже знала, что ее ждет. Ее – двадцатидвухлетнюю девушку.

Вернувшаяся спустя пару секунд мать держала отцовский ремень – жесткий, такой, от которого на коже остаются не только багровые пятна, но и отпечатки узора.

– Быстро переворачивайся!

– Мама, не надо!

– Быстро!

Кристина закусила нижнюю губу и перевернулась, уткнувшись в подушку. В тот вечер она кричала громче прежнего. И не от боли, а от стыда. Первый удар, второй, третий, десятый. Она не считала, сколько раз замахивалась ее мать. Все это время она вспоминала пройденный день. Она думала о нем без сожалений. Если бы нечто разрешило ей прожить его заново, но без Марселя и шампанского, она бы отказалась от такого «подарка». Воспоминания от приятной встречи были сильнее боли, причиненной матерью. Кристина ни о чем не жалела.

Когда мать закончила, она протянула руку:

– Телефон.

– Что? – прокряхтела Кристина.

– Давай. Сюда. Свой. Смартфон.

– Но... – Кристина замешкалась. Мама никогда не отбирала ее телефон. Даже во время самых сильных скандалов.

– Телефон, я сказала. Или ты хочешь, чтобы я сама его достала из твоей сумки?

– Нет, я сама.

Кристина, не вставая с матраца, протянула руку к сумке и достала то, что просила мать.

– Вот и умница. С этой минуты ты под домашним арестом. Наслаждайся отдыхом. Ноутбук я тоже конфискую. Ничего, не смотри на меня так, посидишь без связи. Тебе это пойдет на пользу.

Мать вышла из комнаты, хлопнув дверью, а Кристина тихо заплакала, понимая, что сильно подвела друзей. Она планировала расспросить отца про тетю Алину. Теперь, даже узнай она подробности, как сообщить о них Жене и Марселю?

Кристина заскулила, стуча по подушке.

«Я ничего не могу сделать нормально. Никчемная! Бесполезная! Зачем меня вообще родили?! Ошибка природы!»

13

Арсений около получаса сидел перед картиной на полу, изучая ее, но не прикасаясь. Он пытался понять, что чувствует, глядя в сюрреалистичные глаза. За полчаса неприязнь сменилась любопытством, но он так и не проникся любовью к творчеству Скарабея. Казалось, требовалось время, чтобы понять этого художника и его работу.

Позже он все-таки прикоснулся к холсту – поднял его с кровати, приблизил к себе, закрыл глаза и понюхал картину. Она пахла лаком и старостью. У Арсения побежали по спине мурашки. С ним часто случалось такое, когда он держал в руках произведение искусства, написанное много лет назад.

– Тебе почти век, – прошептал он, поднимая веки. – Что же ты скрываешь в себе? Какие тайны заточены в этих глазах?

Когда он говорил с картиной, щелкнул дверной замок. Пришел Федя. Услышав это, первое, о чем подумал Арсений, – надо срочно прятать картину, не дать другу увидеть ее. Но, вовремя опомнившись, даже посмеялся над собой из-за этой неосознанной мысли. Ведь некоторое время назад он, наоборот, мечтал как можно скорее обсудить шедевр с Федей, ведь это друг, а не Арсений разбирался в египтологии, а работа Скарабея явно была связана с мифологией Египта. И дело было не только в знаке бессмертия, но и в общей композиции. Арсений видел сотни и тысячи работ европейских, азиатских художников, живописцев из Америки и других частей света, но никогда не встречал подобное. Цвет кожи, мазки, общая атмосфера. Картина дышала Египтом.

– Привет. – Федя зашел в комнату к Арсению, снимая на ходу бомбер. – Ты чего это на полу сидишь? Ни хрена себе!

– Можно не выражаться? – поинтересовался Арсений, хотя прекрасно понимал и разделял реакцию друга.

– Нет! – выпалил Федя и уселся рядом. – Это ведь та картина, про которую ты говорил? Еще фотку в интернете показывал. Да? Я прав? Это она? Жесть!

Глядя на картину, он ладонью левой руки прикрыл рот, а правую протянул Арсению с вопросом:

– У меня мурашки. Видишь?

– Вижу, – устало вздохнул тот. – Что можешь сказать об этой работе? Только успокойся, прежде чем говорить. Эмоции сейчас не нужны. Я очень серьезен.

– Дай мне несколько минут. Я сейчас не смогу произнести ничего разумного. Но одно могу заявить сразу: за всю свою жизнь я не видел работы величественнее. Ты грабанул Эрмитаж? Хотя нет, не может быть. Я никогда не видел там этого шедевра.

– Потому что там его никогда не было.

Федя рассматривал холст около пятнадцати минут. Все это время Арсений стоял за его спиной, сложив руки на груди и ожидая вердикта «египтолога».

– Нет, – наконец произнес друг, поворачиваясь к нему. – Я не могу сказать тебе ничего нового. Но сразу понятно, это – жесть.

– Черт, – выругался Арсений и присел на кровать рядом с картиной. Он взял ее и вновь начал всматриваться в сюрреалистические глаза. – Федь, а что ты чувствовал сейчас? Ну, когда смотрел в эти глаза.

– Будто меня сначала окунули в родниковую воду, а потом засунули в печь. И так несколько раз по кругу.

– Понятно, – вздохнул Арсений. – Я сейчас испытываю то же самое.

Отложив картину, Арсений запустил руки в волосы и тихо застонал.

– Совсем безумие – думать, что в этой картине заточена чья-то душа? – спросил он, взглянув на друга. Тот пожал плечами. – Изначально эта идея не казалась мне бредовой, а сейчас все меньше вызывает доверия.

– Она не совсем бредовая. Я же тебе говорил, что с Египтом шутки плохи. Взять хотя бы сфинксов на Университетской набережной: я ими восхищаюсь, конечно, но дрожу, когда прохожу мимо. Вообще, было бы неплохо узнать, какой кисточкой нарисовали эту картину. Думаю, инструмент мог бы дать ответ. Вдруг он не совсем простой. Магия обычно оставляет след.

– Спроси что полегче, – вздохнул Арс. – Где я тебе найду кисточку, которой британец рисовал в двадцатые годы двадцатого века? Если бы он был как, я не знаю, Дали, тогда да, мы бы с легкостью смогли узнать, чем рисовал Скарабей, а тут...

– В таком случае сейчас остается лишь один выход.

– Какой? – Арсений внимательно посмотрел на друга.

– Моя преподавательница по египтологии – настоящая египтянка. Ее родители переехали в Россию до ее рождения. Я не знаю, может, ей показать эту картину? Вдруг она что-то в ней увидит. Все-таки с детства окружена смыслами этой страны.

– Увидит то, чего не замечаем мы в силу своей неосведомленности.

– Вроде того.

– Хорошо. Свяжись с ней завтра. Другого выбора у нас все равно нет.

– А зачем тебе вообще разбираться с историей этой картины?

– Я уже задавал себе этот вопрос. И даже не сразу нашел на него ответ. Но все проще, чем кажется, – покажи торговцу картинами холст, покрытый тайнами, и он не сможет спать спокойно, пока не отгадает все до единой. Если я узнаю, кем был Скарабей и какой секрет он спрятал в своей работе, и если это будет весомый секрет, войду в историю. И что самое главное – сразу в мировую.

– Вы, торговцы картинами, психи.

Арсений пожал плечами и засмеялся.

– Ладно, пошли есть. Я голодный как волк. – Он поднялся с кровати и скрылся в коридоре.

Федя отправился за ним, когда покидал комнату, еще раз посмотрел в сюрреалистичные глаза.

– Они следят за мной? Бред какой-то, – поежился он и крикнул Арсению: – Я бы тебе посоветовал не спать с картиной в одной комнате. На ночь ее лучше оставить в коридоре.

Сев за стол, Федя облокотился о стену и принялся рассуждать:

– Но, знаешь, я бы не полагался только на египтологов. Ты же понимаешь, что лучше всего про это «чудо» могут рассказать сюрреалисты или те, кто поклоняется их творчеству.

– Спасибо, что подсказал. А то сам я бы не додумался, – сыронизировал Арсений, наливая в кастрюлю воду для макарон.

– У тебя же во Франции есть невеста – дочь влиятельного коллекционера картин. Этим надо пользоваться! Напиши ей!

Арсений выключил воду, поставил кастрюлю на плиту, но газ не включил.

– Ты чего так напрягся? Или уже забыл о Жюли?

– Не забыл, – выдохнул Арсений.

– Тогда чего так поник, когда я сказал о ней? Или уже все – прошла любовь, завяли помидоры?

– Нет. Но ты же знаешь, что с ней у меня все сложно.

– Если бы у меня была невеста-француженка, да еще с таким происхождением... – вздохнул Федя. – Я бы жил не так, как ты.

– А как я живу?

– Не как, а где. Ты в России, сидишь в хрущевке с недодраматургом без образования, который работает администратором в отеле. А мог бы пить чай в Версале и говорить о великом расцвете импрессионизма.

– Романтизируешь, – заявил Арсений, включая газ. – И ты прекрасно знаешь, что я не люблю импрессионизм.

Федя пожал плечами.

– В любом случае: прежде чем встречаться с египтологом, сначала поговори с невестой.

Арсений сел на стул и, вздохнув, посмотрел в окно.

Федя был прав. Отец Жюли – Андрэ – мог рассказать много стоящих вещей. А еще он обладал внушительным списком полезных контактов. Арсений не был идиотом, поэтому понимал: ему нужно связаться с девушкой. Она и ее отец были, есть и будут его поддержкой.

Их знакомство завязалось пять лет назад. После того как Роберт понял, что Арсений – подающий надежды молодой человек, он сразу познакомил его со своим французским другом. Андрэ Шапю был известным аукционистом предметов искусства и коллекционером картин. Настоящий фанатик и работы, и хобби.

– Арсений, если ты подружишься с Андрэ, если он будет тебе доверять, то...

– Я никогда не буду побираться, – закончил за Роберта он. – Да, я знаю. Такими знакомствами не разбрасываются, если ты планируешь стать арт-дилером.

– Именно. Ты талантлив в искусстве, поэтому за время учебы постарайся обзавестись связями. Или связью – с Андрэ. Остальное он возьмет на себя. Через пять лет посмотрим: если все будет хорошо, я открою филиал галереи в Париже. И ты станешь главным претендентом на должность дилера. Не смотри на меня так. Я всего лишь делюсь своими мыслями. Еще не факт, что воплощу их в жизнь.

Арсений подружился с Андрэ. И не из-за его работы, хобби и связей. Ему стал симпатичен сам мужчина: его рассуждения о жизни, об искусстве и о профессии. Когда об этом узнал Роберт, он очень обрадовался.

– Ты еще не познакомился с его дочерью Жюли? – как-то раз спросил Абдулов-старший. Они с Арсением гуляли по парку. Марсель отказался с ними идти – сослался на недомогание «в области живота».

– Нет.

– А зря. Жюли – прекрасная девушка. Что удивительно, она не особо разбирается в живописи, сильна только в одном жанре – сюрреализме. В остальном ее конек – это книги и информация.

Роберт какое-то время молчал, потом продолжил:

– Ты же ни с кем не встречаешься?

– Я сконцентрирован на учебе.

– Это похвально, но на любовь тоже надо находить время.

– Я пока не вижу в этом необходимости. Тем более когда-то я уже любил, успехом это не увенчалось.

– Подростковая любовь не в счет. Это просто фантазии, а сейчас тебе нужно найти кандидатуру по статусу.

– По статусу?

– Да. По статусу. И не надо закатывать глаза. Если ты хочешь связать свою жизнь с искусством, тебе не помешает поддержка Андрэ. Знакомство с его дочерью и ваша свадьба – золотой билет в жизнь: гарантия того, что Шапю будет на твоей стороне до конца своих дней.

– Свадьба?! О чем это вы? Я не планирую жениться на француженке.

– Хорошо. Тогда на ком ты хочешь жениться?

– Пока ни на ком. Да и вообще мы хорошо ладим с месье Шапю, но я не думаю, что он видит во мне своего зятя.

– Нет, ты не прав. Ты ему очень нравишься. И он будет рад вашей дружбе с Жюли. Его восхищает твое происхождение и откуда ты приехал в Париж. Он бы хотел иметь такого зятя – думающего ценителя искусства, который к тому же может не только чесать языком, но и знает, как правильно держать кисточку. Ты не представляешь, насколько он сходит с ума по творчеству молодых живописцев. Еще ему нравится все необычное. С ним ты можешь обсудить экспрессионизм, абстракционизм и даже сюрреализм.

– И все же... может, лучше сосватать им Марселя? У него даже имя подходящее. Он будто француз.

– Вот именно – будто. Он татарин. И ты сам прекрасно знаешь ответ на свой вопрос. Мой племянник чересчур самовлюбленный. Если ему достанется такая девушка, как Жюли, во-первых, он не сможет ее оценить по достоинству, а во-вторых, у него конкретно сорвет крышу от того, какой он молодец.

– Да, понимаю. Но все, о чем вы говорите, напоминает сделку.

– Но ты хочешь быть арт-дилером во Франции?

– Хочу, но таким способом...

– Без помощи мы тут потонем, Арсений. А благодаря Андрэ мы сможем прославить русских художников за рубежом. У нас очень много талантливых ребят, которых просто не замечают, потому что плохо налажен экспорт произведений искусства. Ты же сам рассказывал про свою подругу. Как ее там зовут?

– Женя Кац.

– Вот. Говорил, что она наделена большим талантом, а живет в маленьком городке, в котором нет ни нормальных музеев, ни тем более людей, готовых вкладываться в искусство. Так позволь ей не затухнуть в России. Дай ей шанс прославиться в Париже, а после – в других странах. Арсений, пойми, своим поступком ты можешь спасти сотни художников.

– Тогда почему вы не женились в свое время на какой-нибудь дочери коллекционера?

– Потому что в твои годы я не заботился о будущем и жил сегодняшним днем, а для искусства такое поведение непозволительно. Мы должны жить в настоящем, но никогда не забывать о будущем, потому что, каким оно будет, зависит только от наших текущих действий. Боюсь даже представить, что было бы, если бы торговец картинами Амбруаз Воллар не принял работы Поля Сезанна. Если бы он их не купил и не продвигал, никто бы не знал о великом живописце. Пойми, Арсений, продавцы картин – это не просто торгаши с рынка. Мы так же важны, как и сами художники. Только благодаря торговцу Дюран-Рюэлю, например, прославился Огюст Ренуар. Он до последнего в него верил, вкладывался в него, отвез его картины в Нью-Йорк... И ведь именно там они снискали безоговорочный успех. Представь, что было бы с Ренуаром, если бы его картины остались чахнуть во Франции, где их не понимали, пока американцы не сказали: «Гениально»?

– Работы Ренуара чахли во Франции. При этом сюда же мы хотим везти полотна русских? Простите за ерничество, но ваши слова звучат глупо.

– Молодец, подловил, – хохотнул Роберт. – На самом деле я говорю о том, что картины должны путешествовать. Им не положено находиться только в той стране, где их написали.

– Я понял, Роберт. Ладно, давайте познакомимся с этой вашей Жюли.

– Вот и замечательно.

На следующий день Арсений отправился на званый ужин в особняк семьи Шапю. Он познакомился с Жюли, но первое время с ней даже не разговаривал. Весь ужин он посвятил обсуждению искусства с Андрэ.

После ужина Арсений и Жюли остались наедине в гостиной. Внешне они оказались очень похожи: темные волосы, острые скулы, проницательный взгляд. Только вот у Арсения глаза были голубые, а у Жюли – карие. Во время ужина она вела себя очень сдержанно и почти не разговаривала, но, стоило им остаться наедине, она раскрепостилась и начала говорить все, что столько времени держала в себе.

– Ты такой интересный человек! Когда папа сказал, что ты наполовину русский, я даже испугалась. Вспомнила все эти боевики с участием русских киллеров... Все они такие лысые и устрашающие, а ты совсем другой. Будто не русский.

– Не все русские такие, как в зарубежных боевиках, – засмеялся он, не желая упоминать о том, что наполовину он итальянец.

– Видимо, – подхватила Жюли. А перестав смеяться, заметила: – Ты очень нравишься моему отцу. Он говорит, ты многого достигнешь в искусстве.

– Рад слышать.

– Мне ты тоже понравился, кстати.

Арсений улыбнулся, кивнув. Он не знал, что на это следует отвечать. Жюли тоже ему приглянулась. Она создавала впечатление хорошей и воспитанной девушки. И все же никакого огня внутри не было. Арсений не чувствовал того же, что испытал раньше с Женей.

– Ты ведь знаешь, что у папы и Роберта на нас планы? – в лоб спросила Жюли. Арсений даже поперхнулся – она постучала его по спине. – Я знаю, сейчас тебе это кажется дикостью – жениться на девушке, которую ты видишь впервые в жизни. Возможно, ты даже смеешься над этим и думаешь, что подобные браки – пережиток прошлого. Но поверь, если бы в мире совсем отказались от женитьбы по расчету, все скатилось бы в тартарары. На семьях, которые при выборе партнера руководствуются не сердцем, а мозгом, держится вся планета.

– Красиво сказано, – ухмыльнулся Арсений, взглянув на девушку. Та улыбнулась ему.

– И умно.

– Нельзя не согласиться.

Они засмеялись, понимая, что из идеи Андрэ и Роберта может выйти что-то очень интересное. Арсению понравилась Жюли. Она не жеманничала, не кокетничала и все говорила в лицо. Молодому человеку всегда нравились прямолинейные.

Их отношения развивались стремительно, чему все были рады. Уже во время второго свидания они впервые поцеловались, а через неделю Жюли пригласила Арсения переночевать у себя. Им было хорошо вместе, отчего молодые люди уже и забыли, что изначально их познакомили, чтобы создать перспективную ячейку общества.

Спустя несколько лет, когда Арсений сказал, что ему нужно вернуться в Россию, чтобы получить опыт в арт-дилерстве и повидаться с мамой, Жюли без вопросов его отпустила. Она прекрасно понимала, что ее будущий муж будет жить на две страны – именно поэтому и планировался их брак. Единственное, что ее расстроило, – они до сих пор не подали документы в мэрию. Арсений сказал, что прежде, чем сделать это, он хочет вернуться в Россию.

– Никогда не говоришь «на родину», – заметила Жюли, обнимая жениха. – Или «домой».

– Это просто место, где я жил с девяти лет. На самом деле у меня нет родины и дома. Думаю, буду вечным путешественником.

– Тогда твоя родина и дом будут рядом со мной, – улыбнулась Жюли и поцеловала Арсения в нос.

– Договорились, – он обнял ее, прижимая к себе.

За время, что они были вместе, Сафонов привык к Жюли и уже не представлял никого другого в роли своей жены. Его не переставала поражать эта француженка – порой она говорила слишком мудрые и правильные вещи. Он знал, что вместе с ней сможет многого добиться. Возможно, даже войдет в историю торговцев картинами. Такой расклад сильно его воодушевлял, ведь за годы обучения в парижской академии искусств он понял, что не хочет рисовать картины, он хочет их распространять. Хочет быть таким же, как Поль Дюран-Рюэль или Амбруаз Воллар.

– Вот как приедешь, тогда и наговоримся вдоволь. Нечего мне постоянно названивать, я не могу общаться с тобой каждый день по несколько часов, – сообщила Жюли во время последнего разговора по скайпу.

Несколько раз Арсению повторять не пришлось, поэтому впредь они обменивались только короткими сообщениями, в которых рассказывали, что у них все хорошо. Жюли, кажется, этого было достаточно, а Арсений не горел желанием перечить своей будущей жене. Его сильно обидело подобное поведение невесты, но он списал подобную выходку на специфичный внутренний мир француженок.

И вот теперь Федя заявил, что Жюли и Андрэ – одни из тех, кто поможет разгадать тайну картины Скарабея. И ведь не поспоришь: они действительно могли помочь.

14

Когда Женя вернулась в квартиру Полины, ее никто не ждал с битой в руках. Хотя, подходя к парадной, она думала, что сестра после звонка домофона будет гневно стоять в коридоре. Однако Кира сидела на кухне и смотрела в окно.

– Ну привет, – сказала она надменным голосом, не поворачиваясь к Жене.

– Привет, – ответила та.

Ее тело будто окаменело, она не знала, как себя вести. Женя чувствовала себя воровкой: тот факт, что она забрала картину ради благого дела, никак ее не оправдывал.

Женя помыла руки, выдохнула и посмотрела в отражение зеркала ванной. Лохматые волосы, синяки под глазами, взгляд побитой собаки и ярко-желтая футболка, из-за которой цвет лица казался бледнее и больнее обычного.

– Все будет хорошо, – сказала она самой себе и вышла из ванной.

Женя хотела было сразу уйти в комнату Полины, но сестра задержала.

– Иди-ка сюда.

«Я просто выслушаю Киру, и все. Мне плевать на нее. Я ее ненавижу!»

– Да? – спросила Женя, встав напротив сестры.

Сколько та просидела перед пустым столом, высматривая ее в окне, выходившем на единственную дорогу к метро, Женя не знала.

– Прости меня, – вдруг сказала Кира, подняв на Женю взгляд, выражающий не раскаяние, а надменность. – Прости, что сломала тебе жизнь.

Она смотрела исподлобья, а ее глаза напоминали куски льда.

– Прощаю, – осторожно ответила Женя, почти не дыша. Она вела себя как лань перед львом – старалась предугадать действия нападающего и улизнуть от него в самый подходящий момент. – Это все?

– Нет. Сядь. – Кира указала на стул напротив. Женя села. – Где картина?

– Не знаю. – Жене захотелось позлить сестру. Она не планировала все сразу выкладывать Кире, хотя прекрасно знала, что та в любом случае добьется своего.

– Врешь. – Кира положила нога на ногу, оперлась локтями о стол и опустила подбородок на сцепленные пальцы рук. Ее губ коснулась ехидная улыбка. – Бедный ребенок, не знающий ни любви, ни поддержки; не способный самостоятельно принимать решения; вечно цепляющийся за меня. Что? Почувствовала себя взрослой? Научилась врать и думаешь, все – перед тобой открыты все двери? Спрашиваю еще раз. Где. Чертова. Картина?

– Не знаю.

– Мы не в театре, хватит играть. Картина там же, где и кисточка?

– Нет, – ответила Женя, мысленно хлопнув себя по лбу. Кисточка, она не отдала ее Арсению. – Почему тебе так нужна эта картина? Это же просто холст.

– Но раз это «просто холст», то почему ты украла его? Не надо задавать глупые вопросы, когда уже прекрасно знаешь ответ, – хмыкнула Кира. – Видела картины в коридоре? Если бы не влияние «Глаз», я бы такого не нарисовала. Эти выдающиеся работы – моя гордость. Я никогда ничего подобного не создавала и без картины не смогу. Поэтому, Жень, прошу по-хорошему, отдай ее мне. Верни.

– Ты знаешь что-то про жизнь Скарабея?

– Немного. Только то, что он один из первых непризнанных обществом сюрреалистов.

– То, что все коллекционеры сжигали его картины, ты в курсе?

– Да.

– А по какой причине?

– Без понятия.

– А почему ты пыталась ее уничтожить?!

Кира сжала зубы.

– Тебя это не касается.

– Касается!

– Евгения, мне не нравится твой тон! Кто здесь старшая сестра?

– Это уже не важно.

Жене вдруг стало жаль Киру. Глядя на нее, разговаривая с ней, Женя поймала себя на мысли, что будто сидит перед роботом или пустой оболочкой. Она не верила, что Кира относится к ней доброжелательно. Она не верила ни тому, что слышала, ни тому, что видела. Несмотря на свою внешнюю красоту, Кира была отвратительна.

– «Не важно», – хмыкнула Кира. – Это еще как важно. Если ты не хочешь договориться по-хорошему, я ставлю тебе ультиматум: либо картина, либо жилье.

– Что? – не поняла Женя.

– Вернешь картину, будешь жить в этой квартире. Не вернешь, пеняй на себя и ищи ночлежку. Либо возвращайся в Камск. Тебе ведь мама присылает деньги? Вот, на билет попроси.

Женя молчала, глядя в пол. Ей хотелось наорать на Киру, отчитать за все, что та натворила за последние семь лет, но у нее не хватило духу и сил бунтовать. Женя сидела, чувствуя, как все тело наливается свинцовой тяжестью. Хотелось крикнуть: «Я все расскажу про тебя маме!» Но ябедничество претило ей.

– Ну так что ты решила? Вернешь картину по-хорошему?

– Посмотрим, – заявила Женя, встала из-за стола и ушла в комнату Полины, хлопнув дверью.

– Дурная девчонка, – процедила Кира, сжав кулаки.

Оказавшись в комнате Полины, Женя упала на ее расправленную кровать и завыла в подушку. Ей не хотелось забирать картину у Арсения. Она все еще помнила разбитое зеркало и канцелярский нож, валявшийся у мольберта. Страх, что сестра может уничтожить произведение искусства из-за очередного приступа ярости, и вовсе не покидал ее.

«Уж лучше уехать, чем вернуть „Глаза“ в лапы этого чудовища!»

Успокоившись, Женя схватила телефон, чтобы написать Арсению и рассказать о произошедшем, но не успела она отправить сообщение, как раздался звонок.

– Да?

– Женёк, я... – взволнованно выпалил Арсений.

– Что-то случилось?

– Случилось, – подтвердил он и замолчал. Женя не стала ничего выпытывать, а дождалась, когда Арсений соберется с мыслями и продолжит говорить. Прошло не меньше минуты, прежде чем тот вновь спросил: – Ты заглядывала в подрамник холста?

– Я? Нет. А что?

– Я что-то сейчас сидел, смотрел на картину и решил ее перевернуть. Обычно, когда я проверяю товар перед покупкой, всегда обращаю внимание на внутреннюю часть, в том числе на подрамник. Так вот, когда я проводил пальцем по внутренней части рейки, почувствовал легкую выпуклость в одном месте. Будто кто-то там сделал выбоину, а потом перекрыл ее родным куском. Но сама выпуклость появилась, потому что в образовавшееся отверстие кто-то что-то положил.

Арсений тараторил, говорил невпопад, но Женя не смела его прервать, как и попросить повторить непонятное слово или пару невнятных предложений. Она вся сжалась, пытаясь уловить суть.

– Я осторожно соскоблил этот кусок и... там была маленькая записка. Очень крохотная. Женёк, я такое узнал...

– Что же? – не выдержала Женя, сильнее сжав телефон.

Она даже не могла вообразить, что в подрамнике могло что-то скрываться. Признание в любви? Сокровенные тайны? Древнее заклинание?

– Автор сюрреалистичных глаз не Калверт Телфорд! Он вообще не имеет отношения к этой картине. Возможно, и к другим, под которыми стоит подпись «Скарабей»!

15

Арсений всю ночь провел без сна, вспоминая всего лишь несколько слов, написанных на пожелтевшей от старости бумаге. На ней красивым почерком было выведено:

«Моей дорогой Дебре Телфорд для великих дел. 1930 год».

Молодой человек перевернул весь интернет, чтобы понять – кто такая эта Дебра Телфорд и какое отношение она имеет к Калверту. Его жена? Но он никогда не был женат. Его мать? Но его мать звали Изабеллой. Тогда... сестра, племянница? Кто?

Он искал статьи на русском, английском, французском и на многих других языках, которых не знал. Во всем мире не было ни единой строчки о девушке, которая могла быть Скарабеем или же знала автора «Глаз».

Уже утром Арсений, сидя на кухне перед дымящейся чашкой с крепким кофе, написал Жюли. Он надеялся, что ее отец каким-то чудом знает нужную информацию.

– Ого, ты уже проснулся, – позевывая, протянул Федя. Он зашел на кухню в одних трусах и с растрепанными волосами. – На часах семь утра. Уже на работу?

– Нет. На работу к десяти.

– Тогда чего не спишь?

– Не спится, – вздохнул Арсений, отложил телефон и глотнул черный кофе. Жюли еще не ответила на просьбу поговорить с отцом.

– Я сегодня тоже мучусь со сном. – Федя присел на соседний стул. – Мне снилась какая-то дичь. Пустыня, жуки, какой-то непонятный человек, скрывавший свое лицо под черной вуалью. Видимо, на меня так повлияли все наши разговоры о Египте. Еще начал преследовать странный запах – сырость, смешанная с благовониями.

– Угу, – тихо произнес Арсений, всем своим видом показывая, что не готов сейчас разговаривать.

Но Федя не отступал.

– Узнал еще что-нибудь интересное?

– Пока нет, – отчасти соврал Арсений. Почему-то ему не хотелось говорить о записке, которую он обнаружил.

В этот момент раздался звонок в домофон. Федя выпучил глаза и вопросительно посмотрел на друга:

– А это еще кто?

– Советую одеться. Это Женя пришла, – встав со стула, сказал Арсений. Он пошел открывать дверь.

– Та художница, которая принесла нам эту картину? – крикнул вдогонку Федя.

– Именно.

– Но я хотел еще поспать.

– Тогда иди спи.

– Кто вообще зовет гостей в такое время! – зло пробубнил Федя, скрываясь у себя.

Арсений проигнорировал его слова. Он открыл дверь и выглянул в парадную. Вскоре он заметил макушку Жени, а следом – и всю ее. Она устало поднималась по лестнице, прикусив губу. Каждый ее шаг казался тяжелее предыдущего. Когда Женя оказалась перед Арсением, он с удивлением заметил, что она не накрасилась. Со светлыми бровями и ресницами она была похожа на только что родившегося ребенка. Это показалось Арсению странным, ведь он помнил, что для Жени макияж – часть мироустройства. Она любила краситься не потому, что не нравилась себе без косметики, а потому, что могла создавать произведения искусства и на своем лице. Она любила стрелки, зигзаги, яркие тени, цветную тушь. Да даже из классики – черной туши и теней спокойных оттенков – она создавала на лице «картину, достойную Лувра». Шесть лет назад Арсений именно так называл каждый макияж подруги. А тут сейчас пустота, ни единого яркого пятна. И это говорило о состоянии Жени намного больше, чем тысячи слов.

– Привет, – тихо сказала она.

– Привет, проходи, – ответил Арсений. – Будешь кофе?

– Да, пожалуйста.

Арсений ушел на кухню, а Женя, сняв обувь и помыв руки, последовала за ним. Пока Арс включал газ, подруга бросила свой шопер на пол и села на стул.

– Ты что-нибудь нашел о Дебре Телфорд?

– Ничего. Вообще. Ни единого упоминания. Если о Калверте написано пять предложений, то о ней – ни одного. Ноль. Zero. Я сейчас даже сомневаюсь, что она может быть автором «Глаз». Возможно, это все шутка, ведь доказательств никаких нет. Да и записка гласила: «Дебре Телфорд для великих дел». Сначала я подумал, что некой Дебре вручили холст, а потом понял, что это Калверт мог кому-то нарисовать картину в подарок. Для вдохновения, например. Мало ли, вдруг кого-то воодушевляет подобное творчество.

– Есть еще странности, – вздохнула Женя и достала из шопера необычного вида кисточку. – Я забыла тебе ее показать вчера. Как я поняла, Кира купила ее вместе с картиной. На ней очень много разных египетских символов. Видно, что они очень древние. Но если приглядишься, среди них увидишь инициалы, которые были сделаны явно позже, чем остальные элементы.

Арсений взял кисточку, сел на стул и начал рассматривать ее со всех сторон. А когда он увидел инициалы, о которых говорила Женя, замер, глядя на них остекленевшим взглядом.

– «D. T.» может быть Деброй Телфорд. Слишком много упоминаний этой персоны, ты не находишь? – спросила Женя. Она говорила тихо.

– Тоже заметил. – Арсений отложил кисточку на стол. – Так. Надо решить, что со всем этим делать дальше. Никакой нормальной информации по-прежнему нет.

– И это еще не все. Кира требует вернуть картину. Если не верну, меня выставят за порог.

– Но сейчас нам нужна эта картина. Только изучив ее, мы сможем понять, что она скрывает. Мы можем разгадать, возможно, одну из самых сложных загадок в мире искусства!

– Я тоже так считаю. Поэтому решила ехать домой. Так будет лучше.

Арсений, поджав губы, замотал головой.

– Тебе нельзя уезжать.

– Почему? Другого выбора у нас все равно нет. Я не могу вернуть Кире картину. Во-первых, она может уничтожить холст. А во-вторых... «Глаза» плохо влияют на психику сестры. Это факт. Лучше картине остаться у тебя. А если ты заметишь что-то странное, тогда...

– Переезжай к нам, – перебил подругу Арсений.

– Сюда? – удивилась Женя.

– Ну да. А что такого? Федя хороший, он не обидит. Я тем более.

– Но... это неправильно. Как это... я тут... и вы... мы будем мешать друг другу! Ты даже у Феди не спросил разрешения.

– Он точно не будет против.

– Но где я буду спать?

– Я отдам тебе свою комнату, а сам переберусь к Феде. У него широкая кровать.

– Нет, я не могу. – Женя даже сморщилась, только представив, что ей придется делить быт с двумя парнями, одного из которых она не знала, а со вторым встретилась впервые за последние шесть лет.

Арсений молчал, глядя на кисточку, что лежала перед ним на столе. На скулах пульсировала жилка.

– Ты не должна меня бросать с картиной один на один. Она наше общее дело, – спустя некоторое время продолжил Арс. – Вот почему тебе сейчас нельзя уезжать из Питера. Если ты снова меня бросишь...

Арсений прикусил язык.

Женя с тревогой и мольбой во взгляде посмотрела на друга. Внешне он был все таким же: волосы, забранные в пучок на затылке, выбившиеся пряди, точеные скулы. Она обнаружила только две детали, которые никак не вязались с привычным обликом Арсения: покусанные губы с мелкими кровавыми подтеками и глаза, покрасневшие от бессонной ночи. Сейчас Арсений был спокоен, но его внешний вид наводил на мысль, что в случае отказа он взревет.

– Хорошо, – ответила Женя, стараясь не глядеть на друга. Она потянулась за кисточкой, взяла ее со стола и крепко сжала. – Я перееду к вам.

– Вещи можешь привезти хоть сейчас, – только и сказал Арсений. Его голос слегка дрогнул, искусанные губы на долю секунды растянулись в улыбке. Он спокойно вздохнул.

– Кстати, тебе не писала Кристина? Она не отвечает на мои сообщения, но читает их. Это как-то странно. Она ведь обещала узнать подробности о нашей тете и сразу позвонить мне.

– С чего бы ей мне звонить? Мы общались только в детстве.

– Извини, из головы вылетело. Тогда сейчас поступим так, – Женя перевела взгляд на египетскую кисточку, – ее я оставляю у тебя и еду за вещами. В это же время буду дозваниваться до Кристины.

Когда Женя договорила, из комнаты вышел Федя в белой футболке с изображением попугая ара. Потертые синие шорты до колен и растрепанные волосы добавляли комичности его внешнему виду.

– Привет, – расплылся в улыбке Федя и протянул Жене руку. – Я Федя. Приятно познакомиться.

Женя пристально рассмотрела его, заметив на протянутой руке странную татуировку.

– Женя, – ответила она и улыбнулась. – Тоже люблю «Гарри Поттера».

– Значит, подружимся, – заключил Федя и подошел к чайнику. – Давно вскипел?

– Секунду назад, – ответил Арсений.

– Врешь.

– А как же иначе. Сейчас никому верить нельзя.

– Скот, – по-доброму цокнул языком Федя и начал зажигать газ, обращаясь уже к Жене: – А кто тебе больше всего нравится в «Гарри Поттере»? Какой персонаж?

– Возможно, странный набор, но мои любимчики – Невилл Долгопупс, Драко Малфой и Северус Снегг.

– Снегг, – одобрительно кивнул Федя. – Интересно.

– Он тоже любит Снегга, – сказал Арсений. – Еще ему нравится семейка Уизли. Но, думаю, ты и так понимаешь почему. Когда гляжу на него, всегда думаю, что он член их семьи. Сын Рона Уизли.

– Почему бы и нет, – пожал плечами «сын Рона Уизли».

Женя, взглянув на нерасторопного и взъерошенного рыжеволосого Федю, рассмеялась. Он и правда был похож на кого-то из этой волшебной семьи.

«И волшебной во всех смыслах этого слова», – подумала Женя.

Когда она спускалась по лестнице в парадной, то больше не сомневалась, стоит ли ей жить с Арсением и его взбалмошным другом. Такой вариант казался намного лучше, чем существовать, не дыша, рядом с сестрой. Но стоило ей только подумать об этом, как по спине пробежал холодок. Женя и не представляла, что сможет так легко отказаться от родного и близкого человека. Она ведь с легкостью «удалила» сестру из своей жизни.

Остановившись между вторым и первым этажом, Женя тяжело вздохнула, прикрыла глаза и успокоила себя мыслью, что другого выхода у нее нет. Повторив про себя эту фразу несколько раз, она будто отошла ото сна и продолжила спускаться по лестнице...

Когда Женя оказалась на улице, она быстрым шагом направилась к метро. Ей не терпелось собрать вещи и покинуть квартиру, в которую она больше не хотела возвращаться ни при каких обстоятельствах.

Каждый шаг приносил ей уверенность в завтрашнем дне. Женя больше не чувствовала себя потерянной и никому не нужной. Вспоминая настойчивость Арсения, она улыбнулась. Ни к кому она не испытывала такую благодарность, как к другу детства. В тот момент она впервые за все годы знакомства с ним задумалась:

«А почему я никогда не обращала на него внимания как на парня? – И сразу прыснула. – Нет уж, нельзя быть в отношениях с тем, кто знает о тебе абсолютно все!»

Заходя в квартиру сестры, Женя опять напомнила себе, что у нее нет выхода, и принялась собирать вещи.

Но выход был. Если бы Женя отдала картину Кире, а та все-таки нашла в себе силы и избавилась от холста, было бы спасено несколько жизней.

В тот момент Женя Кац еще не знала, что под чарами работы Скарабея находится не ее сестра, а она сама и ее друзья. Околдованные желанием спасти то, что должно быть уничтожено.

Женя, оказавшись на перепутье дорог, видела лишь одну – ту, которая вела в бездну.

Плейлист

Harry Styles – Matilda

Lumen – Смерч

Måneskin – Vent'anni

Måneskin – Coraline

Max Richter – November

Palaye Royale – Paranoid

Ultimo – Sogni appesi

Обними Кита – Феникс

Элли на маковом поле – Любовь моя

Художники, упоминаемые в книге

Браун, Сесили (1969) – британская художница, одна из самых дорогих в современности. В своих работах сочетает абстрактное искусство и фигуративное. По некоторым данным, стала популярной благодаря покровительству известного американского галериста армянского происхождения Ларри Гагосяна, которого называют королем арт-рынка. В 2007 г. работы Браун из коллекции Гагосяна привозили в Россию в рамках выставки «Проникновение?». Среди известных работ: «Внезапно прошлым летом», «Без названия», «Девушка, поедающая птиц».

Ван Гог, Винсент (1853–1890) – нидерландский художник, представитель импрессионизма и постимпрессионизма. В отличие от многих своих современников, он начал заниматься живописью только в зрелом возрасте. Творческий путь длился около 10 лет. Ван Гог создавал свои работы благодаря финансовой поддержке младшего брата Тео, торговца картинами. Среди наиболее известных произведений: «Звездная ночь», серия «Подсолнухи», «Автопортрет с отрезанным ухом и трубкой». Признание художник получил лишь посмертно.

Дали, Сальвадор (1904–1989) – испанский художник, один из самых известных представителей сюрреализма. Известен не только благодаря своим картинам, но и эксцентричному поведению на публике. В качестве домашнего питомца держал муравьеда. Его музой и женой была уроженка Казани, русская модель Елена Гомберг-Дьяконова (Гала́). Среди известных работ: «Постоянство памяти», «Сон», «Лебеди, отражающиеся в слонах».

Кирке, Франческа (1953) – латвийская художница. Ее картины находятся во многих музеях и частных коллекциях по всему миру. Франческа – дочь выдающегося художника СССР Гунара Кирке. Ее особенность в том, что она создает свои произведения, беря за основу уже известные картины. Такую технику она называет палимпсестом в живописи. Среди работ: «Всадник», серия «Девушки», «Современная прическа герцогини».

Мунк, Эдвард (1863–1944) – норвежский художник, представитель экспрессионизма. В своих картинах он исследовал темы страха, меланхолии и смерти. Он никогда не был женат, но часто изображал напряженные отношения между мужчинами и женщинами. Считается, что виной тому его непростая связь с богатой рыжей норвежкой Туллой Ларсен, которая часто появляется на его картинах. Самая известная работа Мунка – одна из картин серии «Крик». Также основные: «Больная девочка», «Глаза в глаза», «Вампир».

Мыльников, Андрей (1919–2012) – советский и российский художник, один из ключевых представителей русской реалистической школы 2-й пол. XX в. Произведения Мыльникова входят в крупнейшие музейные собрания России, Дрезденскую картинную галерею, Музей Людвига в Кельне, а также в частные коллекции. Среди работ: «На мирных полях», «Портрет матери художника», «Тишина», «Испанский триптих».

Пикабиа, Франсис (1879–1953) – французский художник, известный представитель дадаизма. Его называли «Папа Дада». Также был видной фигурой в сюрреализме, работал в стиле «прозрачного» искусства. Кроме того, Пикабиа изобрел «механический стиль» в живописи – он раскрашивал красками настоящие технические чертежи («Парад любви»). Среди других известных работ: «Идиллия», «Аэлло».

Пикассо, Пабло (1881–1973) – испанский художник и скульптор, основоположник кубизма. Его работа «Женщина с часами» стала самым дорогим лотом на аукционе в 2023 г. Он также рисовал иллюстрации для книг, работал театральным художником, написал две пьесы – «Желание, пойманное за хвост» и «Четыре маленькие девочки». Одной из двух его жен была русская балерина Ольга Хохлова. Среди известных произведений: «Девочка на шаре», «Герника», «Дора Маар с кошкой».

Ренуар, Пьер Огюст (1841–1919) – французский художник, один из ведущих представителей импрессионизма. Наибольшую популярность ему принесла поддержка арт-дилера Поля Дюран-Рюэля. В 47 лет у Ренуара начались проблемы с руками из-за артрита, но он продолжал работать до конца жизни. По воспоминаниям сына Жана Ренуара, за несколько часов до смерти художник хотел нарисовать вазу, но не нашлось карандаша. Среди известных произведений: «Портрет актрисы Жанны Самари», «Зонтики», «Танец в Буживале».

Репин, Илья (1844–1930) – великий русский художник, мастер портрета, жанровой и исторической живописи. Его именем названа Академия художеств в Санкт-Петербурге, в которую он поступил только со второго раза. Репин написал портреты многих известных деятелей своего времени, в том числе Корнея Чуковского, Федора Шаляпина и Льва Толстого. Среди его ключевых произведений: «Бурлаки на Волге», «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года», «Не ждали».

Сезанн, Поль (1839–1906) – французский художник, один из основателей постимпрессионизма. Он получил мировую известность только после посмертной выставки в 1907 г., в то время как его картины первоначально вызывали непонимание. Его близким другом был французский писатель Эмиль Золя. Считается, что в романе «Творчество» прототипом главного героя выступает Сезанн. Среди известных работ: «Купальщицы», серия «Игроки в карты», «Мальчик в красном жилете».

Список рекомендованной литературы

Атле Н. Эдвард Мунк. Биография художника / Н. Атле; пер. с норв. Е. Рачинская, А. Турунтаева. – М.: КоЛибри, 2021. – 592 с.

Ван Гог В. Письма к брату Тео / В. Ван Гог; пер. с англ. П. Мелкова. – М.: АСТ, 2023. – 480 с.

Витгенштейн Л. Заметки о цвете / Л. Витгенштейн; пер. с нем. В. Суровцев, К. Родин. – М.: Какон-плюс, 2022. – 160 с.

Дюран-Рюэль П. Воспоминания торговцев картинами / П. Дюран-Рюэль, А. Воллар; пер. с фр. Г. Геннис, П. Мелкова. – СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2019. – 680 с.

Нотомб А. Кодекс принца. Антихриста / А. Нотомб; пер. с фр. Н. Мавлевич, Н. Хотинская. – СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2014. – 288 с.

Репин И. Далекое близкое / И. Репин. – М.: Книговек, 2018. – 528 с.

Уайльд О. Портрет Дориана Грея / О. Уайльд; пер. с англ. Н. Жутовская. – М.: Манн, Иванов и Фербер, 2024. – 320 с.

Эрлих-Уайт Б. Ренуар. Частная жизнь / Б. Эрлих-Уайт; пер. с англ. А. Глебовская. – М.: Азбука, 2019. – 496 с.

Юсупов Ф. Мемуары в двух книгах / Ф. Юсупов; пер. с фр. Е. Кассирова. – М.: Захаров, 2022. – 432 с.

Примечания

Аномалия, которая зарегистрирована в некоторых письменных источниках, но не подтверждена документально; самые известные люди с подобной аномалией – китайский министр Лю Чун, живший в Х в. до н. э., и Генри Хоун, житель Кентукки нач. XX в.

Камск – вымышленный провинциальный город (прим. авт.).

На с. 376 находится список упоминаемых в книге художников и краткая справка о них.

Все, что касается поступления в Академию, – художественное допущение автора.

Павел Сюзор (1844–1919) – русский архитектор, академик Императорской Академии художеств, мастер эклектики и модерна. Проектировал в Санкт-Петербурге доходные дома, общественные здания, бани и жилье с недорогими квартирами. Возглавил строительство здания компании «Зингер» на Невском проспекте. До наших дней сохранилось более 70 зданий.

«Подписные издания» – книжный магазин в Санкт-Петербурге, основанный в 1926 году. С 1958-го он располагается в «Новом Пассаже» на Литейном проспекте, 57, и предлагает читателям разную литературу, в том числе по искусствоведению.

Дадаизм (1916–1923) – модернистское течение в литературе, живописи, театре и кино, характеризующееся иррационализмом и антиэстетизмом. Возник в Цюрихе во время Первой мировой войны и стал основой сюрреализма. В 1920-е гг. французский дадаизм слился с сюрреализмом, а в Германии – с экспрессионизмом. Известные дадаисты: Ханс Арп, Марсель Дюшан, Макс Эрнст.

Одну минуту (фр.).

Карлос Руис Сафон (1964–2020) – испанский (каталонский) писатель, автор знаменитого цикла «Кладбище забытых книг».

До скорого (фр.).

Друг, не забывай, кто ты и с кем разговариваешь (ит.).

Да, папа (ит.).

Боже мой! Настоящий ангел! (ит.)

Брюсов В. Я. Александрийский столп // Стихотворения / В. Я. Брюсов. – М.: Издательство «Советская Россия», 1965. – С. 123.

До свидания (англ.).

Кира имеет в виду книгу Барбары Эрлих-Уайт «Ренуар. Частная жизнь».

В действительности там находится мемориальный музей, посвященный памяти первого секретаря Ленинградского обкома и горкома коммунистической партии большевиков С. Кирова.

Ван Гог В. Письма к брату Тео / В. Ван Гог; пер. с англ. П. Мелкова. – М.: АСТ, 2023. – 480 с.

Дюран-Рюэль П. Воспоминания торговцев картинами / П. Дюран-Рюэль, А. Воллар; пер. с фр. Г. Геннис, П. Мелкова. – СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2019. – 680 с.

Известны четыре манифеста сюрреализма. В первом «Манифесте сюрреализма» (1924) рациональное мышление отвергается в пользу сновидений, бесцельной игры воображения и не контролируемого сознанием «психического автоматизма». Тогда же было сформулировано определение самого сюрреализма.

Санкт-Петербургская государственная художественно-промышленная академия имени А. Л. Штиглица. Сокращенно ее называют «Муха».

Нотомб А. Кодекс принца. Антихриста / А. Нотомб; пер. с фр. Н. Мавлевич, Н. Хотинская. – СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2014. – 288 с.

Dua Lipa, Elton John «Cold Heart». Перевод Т. Ван: «Это дело житейское, когда что-то идет не так, когда ее запах преследует и искушение велико. Холодное, холодное сердце, ожесточившееся из-за тебя. Некоторые вещи выглядят лучше, если просто проходят мимо».

Татьяна ВанРасколотая душаКнига 1Картина смерти

Пролог

Лондон, 1930 г.

Санкт-Петербург, 2020 г.

Часть I

Глава первая

1

Санкт-Петербург, 2021 г.

2

Камск, 2020 г.

3

Санкт-Петербург, 2021 г.

4

5

6

7

8

Глава вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть II

Глава первая

1

2

3

4

Санкт-Петербург, февраль 2020 г.

5

Глава вторая

1

2

3

4

5

6

7

Глава третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Плейлист

Художники, упоминаемые в книге

Список рекомендованной литературы

Примечания

Татьяна Ван
Расколотая душа
Книга 1
Картина смерти