Глава первая

1

Санкт-Петербург, конец июля 2021 г.

Женя обжилась в квартире Арсения и Феди намного быстрее, чем представляла. С тех пор как она переехала к парням, прошел уже месяц. За это время она многое узнала о своих друзьях: старом и новом. Делить быт с ними было так же легко, как с подругами. Она не чувствовала скованности, не смущалась и, самое главное, была с ними предельно честна. К слову, они с ней тоже. Если первое время Федя постоянно поджимал губы и бросал на нее недовольные взгляды, то спустя неделю выяснилось, что ему не нравилась Женина привычка разбрасывать вещи по квартире – она оставляла косметику на кухне, вешала штаны после стирки на стул «на пять минут», а «мотались» они там несколько дней. Сперва Тарасов тактично молчал. Но потом все же высказал накопившееся соседке. И Женя совсем на него не обиделась! Заодно сообщила, что Феде тоже не помешало бы убирать за собой фантики и упаковки от съеденного печенья. Посмеявшись друг над другом, они продолжили жить в мире и согласии.

Чего нельзя было сказать об Арсении. Ему приходилось хуже всех. Если раньше с ним жил только один свинтус, то теперь их стало два. Поэтому первым делом после работы начинающий галерист отчитывал друзей, а уже потом шел ужинать и собирать по крупицам родословную Телфордов. Сафонов никому не говорил, откуда у него данные, просто просил не мешать разбираться в ворохе информации.

Женя знала, чем занимается ее друг, и поначалу выпытывала каждую новую деталь, но после регулярного ворчания Арсения перестала любопытствовать.

– Жень, неужели ты думаешь, что я тебе ничего не скажу? Скажу. Только потом. Дай самому разобраться. Все слишком запутанно, – однажды ответил Арсений. Он с кем-то активно переписывался, время от времени шепча: «Не может этого быть!»

– Почему сразу нельзя все сказать? Разве тебе не хочется поделиться новой инфой? – возмутилась Женя. Она сидела на кровати Феди и безотрывно наблюдала за другом. – И кто тебе помогает, ты же по архивам не ходишь?..

– Это... – Арсений рассеянно посмотрел на Женю, и отчего-то его лицо вдруг осунулось, а взгляд стал грустным, хотя еще секунду назад в глазах плескались любопытство и азарт. – Это неважно.

– Возможно, ты прав и это неважно. Просто мне обидно. Понимаешь? Если я что-то узнаю́, то сразу рассказываю. А ты – нет.

– Извини, просто мне так удобнее работать. – Арсений тяжело вздохнул. – И ты даже не представляешь, какую помощь оказываешь. Я очень тебе благодарен, Женёк.

Арс расплылся в извиняющейся улыбке, а Женя с легким, все еще ворочающимся в глубине души недовольством отвернулась и посмотрела на картину. Та стояла у шкафа и взирала на происходящее, словно еще один немой собеседник.

– Не обижаешься? – осторожно спросил он.

– Не обижаюсь, – вздохнула Женя и перевела взгляд на друга. Она всматривалась в него долго: в его глаза, губы, нос, скулы, тонкие пальцы рук, сжимающие телефон.

– У тебя такое выражение лица, будто кто-то умер, – засмеялся Арсений.

– Очень смешно. – Женя встала с кровати. – С тобой, конечно, весело, но напомню – у нас проблема.

– Кристина.

– Да. И ее бесконечный домашний арест. Она снова вышла на связь через папин телефон, пригласила к себе. Тети Ларисы дома не будет, и мы сможем поговорить об Алине.

– Домашний арест на месяц... в ее возрасте... Это полный бред.

– Это тетя Лариса. – Женя пожала плечами и вышла из комнаты.

* * *

Арсений устало вздохнул и вернулся к тому, от чего отвлекся, – он переписывался со своей невестой-француженкой. Жюли отправила очередной поток ссылок на иностранные журналы об искусстве и старые газеты, где так или иначе упоминалась фамилия Телфордов. Пока они работали без помощи ее отца – тот был занят и не видел веской причины заниматься «бесперспективным сбором информации». Чего нельзя было сказать о Жюли. Ее увлекла история, которую открыл ей Арсений, и она с радостью согласилась помочь разгадать тайну Телфордов.

Только вот говорить о том, что он занимается этим делом вместе с Женей, совсем не хотелось. Равно как и поведать подруге о невесте. Арсения сразу бросало в пот. Именно поэтому он молчал, ссылаясь на то, что «прежде чем что-то рассказывать, надо в этом чём-то убедиться».

– Ты можешь называть Жюли своей «парижской подругой», – видя замешательство Арсения, как-то предложил Федя. – Но, честно, я не понимаю, почему ты так трусишь рассказать Жене о невесте. Ссыкло.

– Сам не знаю, – вздохнул Сафонов. – Просто мне как-то неловко, что ли. Мы росли вместе, помним друг друга детьми, и тут я говорю, что стану чьим-то мужем. Тебе не кажется это смешным?

– Ты идиот? – серьезно спросил Федя. – Это естественный процесс. Мы взрослеем, находим себе спутника жизни, заводим с ним семью. Что тут смешного?

– Не знаю. Но не говори ничего Жене. Я сам. Потом. Как-нибудь.

* * *

Кристина не выходила на связь несколько дней. Потом дни превратились в недели, и на исходе второй Женя не выдержала и поехала домой к Котовым. Ей сильно повезло: в квартире были только Кристина и ее отец, который, как оказалось, не поддерживал свою супругу в решении запереть дочь в доме и отобрать все средства связи. Поэтому он разрешил кузинам немного поболтать.

– Короче, – вздохнула Кристина в проем двери, – все не особо радужно. Я под строжайшим домашним арестом. Но в этом есть и плюсы. Я потихоньку выпытываю у папы инфу про тетю Алину. Он явно знает что-то интересное, но почему-то не хочет рассказывать все и сразу. Единственное, что я пока узнала, – Алина купила те самые сюрреалистичные глаза случайно. Пошла с подругой на блошиный рынок и там увидела эту картину. Бывший владелец холста – мужчина с омерзительным шрамом на щеке – отдал ее почти бесплатно. Это пока все.

Женя нахмурилась. Все это было так знакомо.

– Приходи ко мне через две недели. Мамы не будет, скорее всего, до утра – отмечают юбилей нашего магазинчика. Папа такое не любит, поэтому точно никуда не пойдет. Так что приезжай в любое время.

Сейчас, спустя те самые две недели, Женя собиралась навестить кузину. Она надеялась, что эта встреча станет лучом в беспробудном мраке истории «Дьявольских глаз».

Что до Киры, то она писала каждый день, угрожая, что расскажет маме об «очень интересной жизни ее младшей дочери». Видимо, Полина рассказала Кире об Арсении и Феде. Случайно или нет, Женя не знала.

Угроза была так себе – их мать не походила на тетю Ларису. Но в ответ на это Женя писала, что поступит аналогично с информацией о том, как сестра учится в Академии. Заявляла она об этом скрипя зубами, потому что понимала, насколько это глупо и тошнотворно. Две родные сестры грозили сдать друг друга матери, которую не заботило ничего, кроме работы... Иначе она бы давно позвонила или Кире, или Жене, чтобы узнать, как у тех дела. Но мать не звонила. Мало того – она писала раз в неделю. Короткие сообщения в несколько строк. В них она рассказывала о том, где сейчас находится, что интересного узнала, и вдогонку кидала:

Евгения, надеюсь, у тебя все хорошо. Деньги перевела, много фастфуда не ешь. Сестре привет. Если что, я с ней тоже на связи.

«На связи», скорее всего, означало такое же короткое сообщение раз в неделю и ноль звонков.

Но Женя не расстраивалась. Как можно грустить из-за того, чего у тебя никогда не было? Тем более сейчас жизнь была наполнена событиями и чужими тайнами, вернулись старые друзья и появились новые. Точно не до мыслей о матери.

Но все же она скучала по сестре. Как бы она себе ни доказывала, что Кира недостойна хорошего отношения из-за своего вранья и порчи чужих картин ради поступления в вуз, сердце предательски ныло от тоски. Женя даже плакала по ночам, не веря, что все это происходит именно с ней. Еще она ругала себя. Ругала за то, что всю жизнь игнорировала истинную сущность своего самого любимого и дорогого человека.

«Будь я чуточку умнее, давно бы поняла, что моя сестра...»

Женя никогда не заканчивала эту фразу. Даже мысленно она не могла обозвать сестру. Это казалось настоящим кощунством.

2

– Привет. – Кристина улыбнулась, распахивая дверь перед Женей. – Ты даже не представляешь, как я рада тебя видеть.

Несмотря на домашний арест, кузина выглядела посвежевшей и отдохнувшей, а розовая пижама делала бледную кожу похожей на фарфор.

– Привет. – Женя прошла в коридор и захлопнула за собой дверь. – Мама ушла?

– Ушла. Нарядилась, в дверях бросила: «Ужин в холодильнике» – и все.

– Замечательно.

– Папа дома, – вздохнула Кристина, кивнув на закрытую новую дверь, ведущую в комнату родителей. Оттуда доносилось тихое бормотание. – Телевизор смотрит.

Женя только сейчас заметила, что стены оклеены новыми перламутровыми обоями с блестками, а на полу вместо старого линолеума – ламинат под светлое дерево.

«Может, Кристина такая счастливая, потому что ремонт заканчивается? Я бы прыгала от радости на ее месте».

– Да, совсем скоро закончим, – словно прочитав мысли Жени, заметила кузина.

– А то, что папа дома? Ничего?

– Ты что, это даже плюс. Когда дома никого нет, мама закрывает меня на нижний замок, а ключей у меня нет, поэтому...

– Поэтому ты можешь открыть дверь, только когда твой папа дома, – закончила за Кристину Женя. Та согласно кивнула. Казалось, этот факт ничуть ее не расстроил. – Но как так можно жить? Почему ты не устроила какой-нибудь бойкот?!

– За месяц заключения я поняла одну очень важную вещь. В жизни привыкаешь ко всему, даже к худшему. И если поначалу бунтуешь, пытаешься отстоять свои права, с пеной у рта доказываешь, что прав ты, а не кто-то другой, в конце концов все равно замолкаешь от усталости и становишься послушной марионеткой в руках опытного кукловода. Конечно, усталость одолевает не всех. Многие продолжают бороться с кандалами на руках и ногах. Но большинство все равно устает. Вот и я устала и смирилась. Сгорбилась под натиском диктатора и даже начала его оправдывать, – неожиданно для Жени хохотнула кузина. – Наверное, мама хочет как лучше. Она меня спасает от врага. Внутреннего врага.

Женя хотела было возразить на это, но не стала. Не нашла в себе подходящих слов.

– А с папой мне повезло. Он даже рад, что ты обещала прийти.

– Ого, – улыбнулась Женя. – Даже, как ты выражаешься, около диктаторов стоит тот, кто думает иначе?

«Наверное, такие люди и спасают мир, – подумала она. – Люди, подверженные двоемыслию».

– Пошли ко мне. Там тоже стало лучше – вместо матраца теперь диван, – сказала Кристина, проигнорировав вопрос. – Как раз все и расскажу о тете.

– Хорошо, – ответила Женя и заметила, что, говоря об Алине, Кристина сильно поменялась в лице. Будто кожа обвисла, а до этого радостные глаза застелила тревога.

3

– В общем, – заговорила Кристина, когда они с Женей удобно устроились на диване, – то, что я говорила у Марселя, – правда. Память меня не подвела. Наша тетя действительно умерла в психушке. Но меня заинтересовала не сама ее смерть, а путь к ней. По рассказам мамы, которыми с радостью поделился папа, Алина никогда не рисовала и у нее не было даже малейшего желания взять в руки кисточку. Я в искусстве ничего не понимаю, но мне кажется, что невозможно воспылать страстью к тому, о чем не имеешь ни малейшего представления.

– Но в школе-то все рисовали. Я так и полюбила возиться с красками, – напомнила Женя, разрушив вступление кузины. Та даже немного померкла – ей явно хотелось создать драматический эффект.

– Хорошо, – вздохнула Кристина. – Тем не менее. ИЗО в школе до класса седьмого или восьмого, потом: хочешь рисовать – рисуй. Не хочешь – не рисуй. Так вот Алина не захотела: она ненавидела все, что так или иначе было связано с творчеством или искусством. Наша тетя обожала точные науки и готова была по несколько часов зубрить химию, физику или математику. Она не понимала, зачем нужно тратить время на какую-то мазню. По рассказам, Алина была троечницей только по трем предметам – ИЗО, музыка и, кажется, по физре. То есть понимаешь, куда я клоню?

– Да, понимаю, – кивнула Женя и вспомнила, что в ее школьные годы ситуация была обратная. Она рыдала над точными науками, но радовалась, когда шла на ИЗО или музыку. Но в чем-то Женя и тетя, о которой она никогда не слышала, были похожи: обе не любили физкультуру.

– И вот ситуация: человек, который ни разу не интересовался живописью – она даже школьные экскурсии по музеям прогуливала, – не любил рисовать, вдруг приносит с блошиного рынка картину и говорит, что это великое произведение искусства. А позже, через пару месяцев, просит денег на холст и начинает рисовать так, как не рисовал сам Пикассо.

Кристина замолчала и выжидающе посмотрела на Женю. Та не произнесла ни слова.

– Ладно, может, не как Пикассо, но явно феерично для человека, который ненавидел возиться с красками. По словам папы, одна из ее работ до сих пор хранится дома у нашей бабушки. А у него самого даже фото осталось, на котором Алина стоит у этой картины! Он показал мне снимок. Тетя изобразила незнакомую девушку, вместо рук у той – кисточки. Лицо замотано в черную ткань, только каштановые волосы выглядывают. И эта девушка находится перед холстом – она закончила рисовать и смотрит на картину, оценивает ее. А на той картине изображен маленький мальчик, вместо пары глаз у него...

Кристина осеклась и поморщилась.

– У него восемь глаз, как у паука. И он смотрит с этого холста, будто живой. И это еще ладно. Ерунда. Но знаешь, как подписала эту работу Алина? Папа долго не мог вспомнить, примерно неделю пытался откопать в памяти этот псевдоним. У него ничего не вышло, и он как бы между делом спросил у мамы. Сидел на кухне и, листая новости в смартфоне, заговорил о живописи и спросил. Я, конечно же, в этот момент подслушивала их разговор. Мама сначала отчитала папу, мол, нашел что вспомнить, а потом произнесла всего одно слово, от которого у меня волосы на макушке зашевелились. Скарабей. Алина подписала свою картину псевдонимом художника, который нарисовал «Дьявольские глаза».

– И что было потом? – хрипло спросила Женя. В горло будто насыпали песка.

– Тетя Алина продолжила рисовать. Остальные работы подписывала этим же псевдонимом. Правда, рисовала она не очень долго, вскоре оказалась в психушке.

– Что?!

– Минуту, сейчас объясню. В общем, Алина училась в университете, что-то там с химией связано. По воспоминаниям папы, во время одной из пар она плеснула в лицо однокурснице какую-то химическую дрянь. Та получила ожог и ослепла. Позже оказалось, что пострадавшая запугивала тихоню-одногруппницу и требовала, чтобы та делала для нее курсовые работы. Тихоня делала.

Тогда никто так и не понял, почему Алина ни с того ни с сего решила так жестко проучить абьюзершу. Алина, как я поняла, с детства не обидела и мошки. Да и знала она о «воровстве» довольно давно. То есть условно шесть месяцев ей было плевать, что в группе есть раб, а потом она вдруг задалась целью установить справедливость. В общем, непонятная реакция.

Потом Алину отчислили, возбудили против нее уголовное дело, что-то еще было... В общем, родители пострадавшей подняли шум. Тетю в итоге задержали, а суд на время следствия приговорил ее к домашнему аресту. По словам папы, сразу не посадили за решетку из-за небольших психических отклонений. Что-то там в голове нашли.

Ну и Алина оказалась заперта дома в компании сюрреалистичных глаз. Никого у нее больше не было. Мама вечно жаловалась папе, что Алина совсем не общается с бабушкой и дедушкой, а только и делает, что сидит в комнате и говорит, что ей никто не нужен, что она презирает людей. Но больше ничего плохого она не делала. Все вроде было в порядке. Но потом начались галлюцинации. И еще приступы агрессии. Представляешь, Жень, она начала кидаться на людей! И как с ней вообще можно было жить? Наши бабушка с дедушкой – герои. Вот честно, я бы не выдержала и выпорола ремнем. Ничего, воспитать человека можно и в двадцать лет...

Так вот, о чем это я. Ах да, однажды, все со слов папы, Алина чуть не спалила квартиру – устроила пожар в своей комнате. Все обошлось, огонь потушили, он повредил только ковер и одну из стен. Но вот странность – зажигалку нашли рядом с «Глазами». Мама после этого предположила, что Алина хотела избавиться от картины, но что-то пошло не так. То ли передумала, то ли испугалась. Сама Алина молчала.

И вот после этого случая ее и упекли в психушку. Мама часто ее навещала, рассказывала папе, что все хорошо – сестра лечится, занимается живописью. Правда, рисовала она странные вещи – жуков, изуродованных людей или и вовсе людей без лиц. Ее работы доводили других пациентов до истерик. Алину исключили из местного кружка живописи. А потом случился очередной приступ: она требовала отпустить ее домой, потому что «соскучилась по глазам». Ее, конечно же, не отпускали. В итоге она решила сбежать.

Кристина прервала монолог, на ее глазах выступили слезы. Женя не знала, что ей сделать – взять кузину за руку, кивнуть... Что? Она и сама сидела как статуя, будто лично присутствовала при всех событиях, о которых говорила Кристина.

– Жень, наша тетя убила человека, – наконец сказала кузина. Слезы покатились по ее щекам, нос покраснел. – Того врача. По словам папы, официальная версия – она его задушила. Но это какой нужно быть, чтобы справиться с мужчиной... И это еще не все. Саму Алину врачи нашли в предбаннике больницы. Она упала навзничь. Смерть от истощения.

– У нее была анорексия?

– В том-то и дело, что нет.

– Странно, тогда при чем тут истощение?

– Поверь, это не самое странное, – сказала Кристина и сделала паузу, после чего продолжила: – Дело в том, что, когда утром Алину нашли медсестры и перенесли ее обратно в палату, они увидели картину с сюрреалистичными глазами. По словам отца, холст находился дома. Кто его ночью принес в больницу – загадка. Еще вечером никакой картины не было.

– И что сделали с работой Скарабея?

Кристина не отвечала, будто по каким-то причинам боялась давать мыслям голос.

– Ну?

– Сначала на эту картину всем было пофиг. Бабушка с дедушкой занимались похоронами, им помогали моя мама и твой папа. Когда все закончилось, мама вернулась в больницу за вещами Алины – кажется, их убрали на склад. Но картины там не оказалось! Все на месте, кроме нее. При этом замок – вскрыт.

– Украли?

– Видимо. Никто так и не понял, что произошло. Охранник говорил, что после смерти Алины около входа ошивался какой-то парень со шрамом на лице. По словам папы, он хорошо запомнил это, потому что мама только и говорила что об этом человеке: какие-то странные теории строила – якобы Алина попала в секту, этот юноша оттуда, и во всех бедах виноваты сектанты. Но шло время, и мама успокоилась. Теперь же дома действует негласное табу на эту тему.

4

Женя вышла из квартиры Кристины, на автопилоте дошла до метро и села в вагон. Она все делала машинально. Даже дорогу переходила на зеленый свет не потому, что так надо, а потому, что просто повезло.

Ей хотелось орать, но она молчала. Хотелось плакать, но ни один мускул не дрогнул на окаменелом лице. История тети не просто выбила почву из-под ног, она убила внутри весь свет и всю надежду на лучшее.

Пока Женя ехала к Арсению, раз за разом прокручивала в голове вопрос Кристины, который та задала уже в коридоре: «Почему эта картина выбрала именно нашу семью?» Кузина говорила о холсте с красками, как о живом человеке. И если раньше Женя бы ее поправила, попросила не нести ерунду, не фантазировать, то в этот раз она лишь тихо ответила: «Я не знаю».

Я не знаю.

Всего одного крохотное словосочетание, которое было настоящей всепоглощающей трагедией.

– Как хорошо, что мы забрали картину от Киры, – прошептала Женя, поднимаясь на эскалаторе. Она вспоминала о финале жизни тети и не могла поверить, что ее сестру могло ожидать что-то подобное. История будто повторялась...

Грудь сдавило – Женя вспомнила рассказ Марселя об одной из обладательниц картин и слухи о разгульном образе жизни Скарабея в начале двадцатого века. Не только Алина и Кира хотели уничтожить «Глаза». История знала как минимум еще один подобный случай – дочь британского предпринимателя, которая начала заниматься творчеством сразу после того, как у нее появилась картина. Она хотела спрыгнуть с моста в реку вместе с холстом, но в последний момент передумала и оставила шедевр на земле.

«Кира тоже спасла холст в последнюю секунду. Как, вероятно, и Алина», – ужаснулась Женя.

Когда она выходила из метро, телефон пиликнул новым уведомлением. Немного поколебавшись, Женя смахнула заставку и обомлела. Ей пришло сообщение на электронную почту. Как она могла забыть... Завтра – открытие выставки, о которой она грезила последние несколько месяцев.

Волнение коснулось сердца. Женя вздохнула, вновь заблокировала телефон и убрала его в шопер. Она шла медленно, не разбирая дороги. Ее толкали прохожие, сигналили машины, когда она ступала по зебре на пешеходный красный. Облаяла собака. Она наступила на чье-то упавшее мороженое.

Женя приоткрыла дверь с вывеской «Частная галерея Роберта Абдулова» и заглянула внутрь, чтобы посмотреть, на месте ли ее друг. Тот действительно был на месте.

Арсений стоял за стойкой администратора и улыбался клиенту. Только этот клиент – очень стройная блондинка – держал его за руку. От девушки веяло легкостью. Она что-то говорила, а Арсений, глядя на нее с любовью, улыбался. Потом девушка в ярком летнем сарафане что-то сказала, и он заливисто рассмеялся. При Жене он никогда так не смеялся. В последнее время он всегда был хмурый и задумчивый, язвил и порой отвечал невпопад, лишь бы от него отстали. А тут – улыбался во все тридцать два.

Женя не двигалась. В тот момент ее поразила не сама ситуация за стойкой администратора, а собственная реакция на нее. Ей вдруг показалось, что она ревнует лучшего друга; человека, к которому, как она себя уверяла, никогда и ничего не чувствовала, кроме сестринской любви.

Женя так и выглядывала из-за двери, пока Арсений ее не заметил. Улыбка сначала сползла с его лица – молодой человек удивился, но позже его губ вновь коснулось счастье. Арсений приглашающе махнул рукой.

– Привет, Женёк, – улыбнулся он, но, заметив Женино состояние, слегка нахмурился. – Заходи, не стой в проходе.

Как и обычно, Арс был в элегантном черном костюме.

Женя скользнула в галерею. Потрепанная и уставшая, в рваных джинсах, темно-зеленой футболке, с помятой прической и с минимумом косметики на лице, самой себе она казалась плесенью рядом с девицей-фиалкой, будто только что распустившейся.

– Добрый день, – промурлыкала «фиалка».

– Здравствуйте, – ответила Женя. – Арс, я, наверное, не очень вовремя, да? Зайду позже.

Женя уже хотела было развернуться и выбежать прочь из галереи, чтобы не смущать пару, но вдруг «фиалка» остановила ее:

– Все нормально, я уже ухожу. Простите, Арсений, что украла ваше время. Не могу выразить всю благодарность. Вы не представляете, как давно я искала эту картину! Спасибо, что нашли ее для меня!

– Рад служить, Снежана. Обращайтесь, – ответил Арсений и услужливо поклонился.

В этот момент телефон клиентки завибрировал от входящего звонка.

– Ну, мне пора. До встречи, – махнула рукой «фиалка» по имени Снежана и ушла.

Женя и Арсений проследили за ней, и, когда дверь закрылась, молодой человек спросил:

– Что ты узнала? На тебе лица нет...

Женя дернулась, будто проснулась ото сна, и кивнула.

– Роберт уехал, мы в галерее одни, так что можешь рассказывать прям тут.

Женя подошла к широкому подоконнику и села на него. Арсений опустился рядом.

– Кажется, мы вляпались во что-то очень темное.

Этими словами Женя начала рассказ о картине, чье величие было несравнимо с теми холстами, что висели в галерее. Она говорила медленно, пытаясь передать в точности каждое слово, которое пару часов назад услышала от Кристины. И когда закончила, сильно удивилась – она и не думала, что так безошибочно сможет передать все, что узнала. Замолчав, Женя взглянула на Арсения – до этого смотрела куда угодно, но только не на него. Друг облокотился на подоконник и не моргая глядел наверх, как загипнотизированный. Сначала Женя хотела что-то спросить, но проследила за его взглядом и снова наткнулась на фразу:

– И ведь снова не поспоришь с этим великим изречением, – наконец нарушил тишину Арсений.

– Что нам теперь делать?

– Нужно поговорить с египтологом. Эта картина явно как-то связана с Древним Египтом. Тем более дедушка Калверта был поклонником этой страны и ее культуры. Пока я не могу понять, кто такая Дебра, поэтому распутываю клубок истории именно Телфордов. Кажется, она невидимый член семьи. Член семьи, которого никто не знает.

– Ты не рассказывал, что работаешь с родословной Телфордов, – с легкой обидой заметила Женя.

– Потому что еще нечем делиться. Я почти ничего не узнал.

– Ты месяц с кем-то консультируешься. Неужели за все это время...

– Ладно, да, кое-что есть, ты права. Но лишь парочка документов из архива и несколько сканов из искусствоведческих журналов, – перебил Арсений. – Я только начал структурировать информацию, пытаться сложить историю рода Телфордов во что-то единое. Никто так и не удосужился написать биографию Калверта, поэтому приходится собирать инфу по крупицам и соединять ее. Пошли, дам тебе почитать первые наброски.

Арсений встал с подоконника и подошел к стойке администратора. Когда Женя оказалась рядом, он открыл свой ноутбук и отодвинул стул, приглашая ее присесть.

– Читай. Там не очень много, но лучше ты сама прочтешь, чем я буду пересказывать. – Он с заметным смущением улыбнулся. – И сильно не критикуй стиль моего письма. Это так, небольшое эссе.

5

* * *

Заметив, что Женя дочитала до этого момента, Арсений сказал:

– Только не думай, что он был снобом. У тебя может сложиться неправильное впечатление о Гарольде. На самом деле он был одним из самых скромных людей – когда построил карьеру торговца, никогда не кичился своими богатствами и даже не жил на широкую ногу. Зато часто выступал спонсором любительских выставок, занимался благотворительностью.

– Вообще ничего на себя не тратил? – хмыкнула Женя, поднимая глаза от экрана ноутбука на Арсения. Тот сидел на соседнем стуле и будто заново перечитывал свой же текст.

– Да нет уж, у Гарольда, как и у любого нормального человека, были свои слабости. И эти слабости не имели никакого отношения к картинам. Читай дальше. Я, когда узнал об этом, не сильно удивился. Просто понял, что постепенно начинает вырисовываться картинка.

Женя кивнула и повернулась к ноутбуку, возвращаясь к чтению. Ей было интересно знакомиться с жизнью торговца не только из-за его «заочной связи» с сюрреалистичными глазами. Женя наслаждалась самим процессом погружения в текст. Она никогда не читала работ Арсения, а тут поняла, что ей хочется укутаться в его предложения и забыться в его абзацах.

– Ты так скрупулезно обо всем пишешь, – пробубнила себе под нос Женя. – Я бы просто накидала заметки.

– Возможно, чуть позже так и будет. Информация из журналов изначально была структурированная, поэтому не составило труда ее перевести и перефразировать. А вот дальше... пока сложно сказать, что меня ждет.

– Удивительно, – не отрываясь от чтения, протянула Женя.

6

Женя закончила читать, но не отводила взгляд от последних предложений. Они отличались от всего повествования. Предыдущие страницы лишь пересказывали происходящие события, вскрывали факты, а концовка задавала вопросы. За одним вопросом следовал второй, за вторым – третий.

– Мне кажется, кисточку, которую ты нашла у Киры, Гарольд Телфорд привез из той самой поездки в Египет, – нарушив молчание, заметил Арсений.

– Но зачем она была ему нужна? – Женя повернулась и удивленно посмотрела на друга. – Он же никогда не рисовал и не был художником.

– Сужу по себе, – Арсений встал и принялся разминаться, – я бы не смог пройти мимо предмета искусства, если бы почувствовал, что его ценность очень высока. А та кисточка – древний инструмент. Невозможно даже вообразить, кто ею рисовал. Будь я на месте Гарольда, я бы тоже хотел ее заполучить, чтобы понять, кому она принадлежала, к примеру. Или просто так – в коллекцию.

– Возможно, ты прав, – вздохнула Женя и, опершись локтями о стол, запустила пальцы в растрепанные волосы. – Почему ты не хотел рассказывать мне историю Телфорда?

– Потому что это только одна десятая всей истории. Если представить, что мы возводим особняк, то сейчас готов лишь фундамент. Но то, как выглядит будущее сооружение, невозможно даже вообразить. Гарольд – это начало череды странных происшествий. Я сейчас только начал получать информацию о его сыне, Майкле. Кажется, он оставил много черных пятен в семейной биографии. Можно предположить, что Майкл – это стены нашего будущего особняка. Он играет бо́льшую роль во всем этом, чем его отец.

Арсений говорил спокойно. Женя наблюдала, как друг рассуждает. Она никогда не видела его таким сосредоточенным. Он был похож на детектива, который взялся за расследование запутанного убийства. Глядя на него, Женя поняла, что Арс ни за что не отступит, пока не узнает правду.

Она тоже задавалась вопросами, спрашивала себя: «Кто такая Дебра Телфорд? Может быть, у Гарольда появилась вторая жена? Или Калверт успел жениться? Или она вообще сирота, которой по доброте душевной дали фамилию Телфордов?» Однако ни один из вопросов не приближал к ответу.

– Подожди, – Женя вдруг вспомнила, о чем хотела спросить, пока читала заметки друга. – Арс, но откуда ты все это узнал? Насколько я помню, ты говорил, что сейчас трудно найти какую-то информацию о семье Телфорд.

– О Гарольде – нет. История его жизни так или иначе освещалась во многих изданиях за рубежом. Правда, там очень мало подробностей, почти голяк – одни даты и короткие описания. Говорится, что в таких-то годах он работал у Николаса, в таком-то уехал в Париж. А потом... дата возвращения, парочка известных имен и даты, даты, даты.

Голос у Арсения слегла дрогнул. Впервые за весь сегодняшний день.

Женя приподняла бровь и выжидающе уставилась на друга.

– Ла-а-адно, в общем, у меня есть знакомый во Франции, который запросил в архиве копии документов, разрешенных для публичного доступа. В библиотеке – искусствоведческие журналы, в которых много всякого публиковалось про Телфорда. Он помогает мне по старой дружбе.

Арсений, глядя куда угодно, но не на Женю, начал потирать шею.

– Вот... и этот знакомый обещал мне помочь с дальнейшим расследованием. Он просто... скидывает мне то, что находит по Телфорду, но там слишком много лишней инфы. Причем все на английском или французском. Приходиться вникать, переводить, выискивать... Там я и выцепил все эти цитаты из опубликованных дневников Телфорда. Удивительно, конечно, да.

Женя прищурилась. Ей показалось, что Арсений был смущен. Что-то он недоговаривал, но долго размышлять об этом не было возможности: пришло время ехать в Академию художеств. Посмотреть, где висит ее картина, и выслушать напутственную речь от преподавателей.

– Скоро я получу новую кипу документов. Уже про сына Гарольда и про его внука – Калверта.

– Только, пожалуйста, сразу мне все расскажи. Запишешь потом. Сейчас надо работать сообща, иначе мы будем слишком долго разгадывать загадки этой семьи.

– Ты же вроде не торопилась с расследованием, – удивился Арсений.

– Если честно, мне уже надоело возиться со всем этим. Хочется как можно быстрее закончить, – призналась Женя.

Она действительно устала копаться в чужом прошлом, тратя на это свое настоящее. На какое-то время Женя даже забыла, зачем вообще приехала в Питер. Она мечтала поступить в Академию, а не попасть в сумасшедший дом из-за мистических историй, связанных с британским художником. Но еще ей как можно скорее хотелось разобраться с сюрреалистичными глазами, потому что она боялась, что история ее тети станет историей Киры или ее собственной.

– Тогда договорились.

– Мне пора идти. Подготовка к выставке.

– Хорошо. До встречи дома.

Женя кивнула и направилась к выходу. Уже открыв дверь, она вновь обернулась и посмотрела на друга. Тот стоял, облокотившись на стойку администратора, и смотрел ей вслед. Стоило Жене оглянуться, Арсений принялся рассматривать картины на стенах так, будто увидел в них новый смысл.

– Ты красиво пишешь, – заметила Женя.

– Спасибо, – ответил Арсений, смущенно улыбнувшись.

7

Добравшись до Невского проспекта, Женя не спеша направилась в сторону Дворцового моста. Она немного не рассчитала время и приехала слишком рано, так что теперь ей предстояла почти двадцатиминутная прогулка до Академии художеств.

Погода только радовала. Послеобеденное солнце нежно ласкало, дул слегка прохладный ветерок. Женя в очередной раз улыбнулась, вспомнив многочисленные высказывая о питерской погоде. В интернете писали, что в Петербурге постоянно идет дождь, всегда холодно и мрачно. Но за все время, что Женя гостила в Северной столице, ей еще ни разу не пришлось ворчать на погоду. Даже в тот раз, когда она напрочь промокла по дороге к Марселю.

Протискиваясь между людьми на Невском проспекте, Женя мечтала поскорее оказаться на другом берегу, на Васильевском острове, где было намного меньше народу, чем в сердце города. Она еще не привыкла к столпотворению, ей было неуютно от близости людей, которых она не знала. И этот звон их голосов, бесконечная суета... Узкие улицы и оттого не менее узкие пешеходные дорожки. Женя впервые подумала, что ей будет трудно жить в Петербурге; трудно медленно плестись, когда хочется разогнаться. Питер просил ее замедлиться, и ей это не нравилось.

Оказавшись на другой стороне моста, Женя ускорилась. Взглянув на часы, она поняла, что не опаздывает, но быстрая ходьба помогала размяться, выпустить пар, разогнать плохие мысли. Для Жени она была так же эффективна, как чашка капучино.

Подойдя к знаменитым сфинксам, Женя остановилась. Сначала посмотрела на них, а потом перевела взгляд на Академию. Она вновь вспомнила день, когда впервые оказалась здесь.

«Как странно. Сфинксы стоят напротив Академии художеств. Более того, когда их только привезли, установили во дворе. Живопись и Египет будто скреплены невидимой нитью. Ведь и Гарольд, торговец картинами, восхищался египетским искусством. А его внук Калверт... или некая Дебра... тоже пали пред чарами Египта. Не просто так “Дьявольские глаза” разделяет анх».

Женя нахмурилась. Она вспомнила мужчину с глубоким порезом на лице, который заговорил с ней в день «знакомства со сфинксами». Незнакомец рассказал тогда историю этих мифических существ и добавил, что те неделимо связаны с магией; что они накажут каждого, кто нарушит их покой.

«А еще он говорил, что нельзя увозить из Египта древности, ведь никто не ручается за их свойства и происхождение».

Женя поежилась, словно от холода, хотя солнце еще припекало. В памяти вновь всплыла таинственная кисточка, которую, возможно, привез Гарольд. Как она к нему попала и кому принадлежала до этого? Все это еще предстояло узнать. Но Женя теперь не сомневалась: все странности, с которыми она столкнулась в последнее время, связаны со страной фараонов.

Достав телефон, она написала Арсению и попросила поторопить Федю связаться с его египтянкой. Женя была убеждена – пора знакомиться с темной стороной Египта.

Еще раз взглянув на величественного сфинкса с лицом Аменхотепа III, покровителя магии и искусств, Женя вздохнула и направилась в Академию художеств.

8

Оказавшись в Итальянском зале, Женя вдруг поняла, что у нее трясутся колени. Из-за семейных проблем она и забыла, как волнительна для нее эта выставка. Она еще не знала, с какими работами ей предстоит состязаться за место в Академии художеств. А это одновременно и интересовало, и пугало.

«А что, если моя работа будет самой неказистой и некрасивой? А если я переборщила с эпатажем или еще что-то?»

Чем больше Женя думала о выставке, тем страшнее ей становилось. Но она не могла отвлечься. Казалось, пластинку заело, и сменить ее отчего-то тоже не представлялось возможным. В один из самых важных периодов своей жизни она вдруг вспомнила роман Эмиля Золя «Творчество». Она подумала о его главном герое-художнике, Клоде Лантье, который, придя на выставку, понял, что его работа не нравится людям, что они обходят ее стороной, что те немногие, кто посвящает ей свое драгоценное время, смеются над сюжетом, над выбором цвета, над самим творцом.

Вспомнив Клода, Женя остановилась. Сердце забилось быстрее. Она вдруг поняла, что сейчас расплачется. Вот так, ни с чего, просто из-за своих мыслей. И в этот момент она подумала: как было бы хорошо, окажись рядом с ней Арсений. Она знала, друг бы взял ее за руку и повел к картине. А около самой работы обнял бы за плечи и сказал, что она лучшая. В детстве он так и сделал, когда они выставлялись в художественной школе, – Женя сразу перестала задыхаться от волнения.

«Я бы его позвала, не будь он на работе».

Закрыв глаза, Женя представила, что Арсений все же рядом. В этот момент сосущее чувство страха сменила подозрительная окрыленность. Это было странно. Раньше, когда она представляла, что Арс рядом, ей просто становилось спокойнее, а тут...

Женя вытерла вспотевшие ладони о джинсы и глубоко вдохнула. Медленно выдыхая, она с удивлением поняла, что волнение усилилось. «Призрачный» Арсений не помог. Он только усугубил ситуацию. Раньше такого не было. Женя даже смутилась, поймав себя на мимолетной мысли, что глубоко в душе не хочет, чтобы друг приходил на выставку.

«Мы просто друзья».

Повторив это несколько раз, Женя вернулась к тому, с чего начинала. Она вновь принялась тревожиться из-за предстоящего мероприятия.

– О, Евгения, это вы, – обратилась женщина, которая курировала выставку. Жене сразу бросились в глаза ее ярко-красный костюм и такого же цвета губы.

– Да, – севшим от страха голосом ответила Женя. Взглянув на бейдж сотрудницы Академии, она добавила: – Марина Викторовна. И ко мне можно обращаться просто Женя.

– Замечательно. Все картины на своих местах. Можете пока прогуляться и взглянуть на работы коллег, а минут через десять или пятнадцать придет профессор. Он выступит с приветственным словом и расскажет о проведении выставки.

– Сразу профессор? Разве это будет не завтра? – еще больше разволновалась Женя. Она не была готова предстать перед профессором, у которого мечтала учиться.

– Завтра будет официальная часть, с посетителями. А сегодня он хочет обратиться только к участникам, обсудить свои впечатления от ваших работ.

Жене показалось, что земля уходит из-под ног. Она сглотнула подступивший к горлу ком, не смея произнести и слова.

Не дождавшись от нее хоть какой-то реакции, Марина Викторовна улыбнулась и, похлопав по плечу, пожелала удачи.

– Ну а я пока пойду. Осталось еще кое-что сделать.

Когда она ушла, Женя глубоко вдохнула, выдохнула, но это не помогло.

Достав телефон, она все-таки набрала Арсения.

Хотелось поделиться тревогами. Она даже забыла, что всего пару минут назад смущалась, думая о друге. Внутри происходило что-то странное. Женя сравнивала непонятные чувства к Арсению с зубной болью – временами они обострялись, а то и вовсе сходили на нет.

Арсений взял трубку с четвертого гудка. Женя считала.

– Да?

– Арс, я не знаю, что делать, – промямлила она.

– Что случилось? – встревожился молодой человек.

– Оказывается, сейчас профессор будет вслух комментировать все наши работы. Мне страшно. Я к этому не готовилась. А вдруг... вдруг моя картина самая ужасная?

– Так, – твердо сказал Арсений, – Женёк, успокойся. Не накручивай себя. Ты большая умница. Помнишь это?

Женя вздохнула. Он всегда так говорил – и в детстве, и в подростковом возрасте: «Ты большая умница. Помнишь это?» А она отвечала: «Помню».

– Помню, – эхом повторила Женя.

– Мне приехать? На такси минут пятнадцать, не больше. Роберта предупрежу... На час точно могу выбраться, – задумчиво проговорил Арсений, будто уже силой мысли вызывал машину.

– Нет! – вдруг резко воскликнула Женя, в следующий момент осознав, что прозвучало это не очень красиво, поморщилась и уже тише и спокойнее произнесла: – Спасибо, не нужно.

Арсений молчал. Женя приложила запястье ко лбу и вновь скривилась.

«Черт, неловко вышло».

– Как знаешь, – сухо ответил Арсений.

– Спасибо. Пока. – И Женя сбросила вызов.

«Господи, да что со мной происходит?»

Когда Арсений спросил, не приехать ли ему, Женя вдруг поняла, что не вынесет его присутствия рядом. Ее вдруг передернуло от одной только мысли, что Арсений будет смотреть на ее работу. Это все равно что показаться перед ним обнаженной.

Ее картины – это мысли. И мысли более точные, чем слова, что она произносила вслух. Женя всегда рисовала только то, что тревожило ее, что не давало спать. Только очень глубокие чувства заставляли ее браться за кисть. И почему-то именно сейчас, когда она на долю секунды представила, что Арсений приблизится к ее повзрослевшей душе непозволительно близко – впервые за последние шесть лет, – Женя испугалась и оттолкнула его. Сработала защитная реакция. Она решила изо всех сил стараться сохранить свое спокойствие, потому что поняла – появился человек, который может его нарушить.

«Как странно. Находясь с ним, я не чувствую того же, что вдали от него».

Подумав об этом, Женя коснулась груди. Она вспомнила, что приревновала Арсения к покупательнице, ведь решила, что та его близкая питерская подруга или даже возлюбленная. Внутренности сдавило до тошноты. «Зубная боль» обострилась.

«Только этого мне не хватало».

– Ну что, дорогие мои, занимайте свои места, скоро начинаем, – в микрофон произнесла Марина Викторовна, и Женя встрепенулась.

Пока она шла в конец зала, где уже сидели другие участники выставки, краем глаза оценила их работы. С каждой новой картиной ее самооценка опускалась все ниже и ниже. И когда она добрела до своего произведения, сердце рухнуло так низко, будто даже пробило коричневый паркет. Женя остановилась, и ее охватила глубокая нежность. На фоне других картин ее работа казалась не такой идеальной – она нарушала все мыслимые и немыслимые законы живописи. Но, глядя на нее, Женя поняла, как гордится собой; что все-таки любит свое творчество таким, какое оно есть. Со всеми дефектами, плохо наложенными тенями, бликами и толикой безумия.

На выставку она отправила написанный год назад портрет незнакомца, которого видела однажды в автобусе. Это был юноша, угрюмо смотревший в окно и слушавший что-то тяжелое. По крайней мере, из его наушников время от времени доносились душераздирающие крики, похожие на скриминг^[2]. Он был в кожаной куртке с шипами, совершенно не вяжущейся с невероятно миловидным лицом. Женя сделала эскиз в скетчбуке, а когда приехала домой, схватила кисть и начала рисовать. Без набросков карандашом на холсте. Только вот она рисовала его в ином свете.

Чувствуя невероятное вдохновение, Женя создавала с помощью красок разных фиолетовых оттенков человека, который внешне мало походил на того грозного юношу из общественного транспорта. На картине парень сидел боком к зрителю и смотрел вверх. Его кожа была бледно-розовой, веки и губы более яркого фиолетового оттенка, а в волосах – несколько бледных пионов с яркой окантовкой. Воздушные цветы на голове превращали молодого человека в нимфу, в фею. Мама тогда раскритиковала работу и сказала, что этот парень подозрительно похож на девушку, но Жене было все равно. Потому что, впервые взглянув на него в автобусе, она поняла: в его мрачном образе не хватает света. И чем дольше она разглядывала его, тем отчетливее убеждалась: его хмурый вид и тяжелый взгляд – маска, за которой прячется довольно мягкий юноша.

«Он стесняется этого и старается выглядеть брутальнее».

И вот сейчас ее работа выглядела нелепо на фоне других. На стендах рядом с ней висели невероятно точные натюрморты, деревенские и морские пейзажи. Одна из картин – летний дождь в деревне – будто перенесла Женю за город. Даже мурашки поползли по коже. Были и портреты: красивые девушки, позирующие в своих лучших нарядах, и юноши, взирающие с холста то с нескрываемым пренебрежением, то с любовью. Другие абитуриенты использовали классические цвета – каштановые волосы, бледно-персиковые руки, алые губы, красные платья, синие пиджаки, зеленая трава, голубое небо!

А ее картина была соткана из разных оттенков фиолетового. На фоне остальных – неразборчивое пятно.

Но, несмотря на это, Женя поняла, что невероятно гордится своими мазками, которые уже по обыкновению где-то напоминали импрессионизм, а где-то ар-деко и даже андеграунд.

Это как любить своего сына-хулигана. Даже на фоне прилежных детей он будет замечательным. Потому что – твой. Появился и развивался внутри тебя, потому что – неотъемлемая часть твоего нутра. Женя всегда сравнивала искусство и детей, хотя многие творческие личности отрицательно относились к этому, говоря, что картины, книги и все остальное – это просто вещи, но никак не дети. Но Женя придерживалась других убеждений. Ее картины были созданы из ее же плоти и крови. Так почему же они не могут быть ее детьми?

«Кроме того, любой художник вкладывает частичку души в свои картины».

Подумав об этом, Женя вздрогнула, и у нее задрожали колени. Раньше она особо не задумывалась о смысле этой фразы, считая ее вполне логичной. Но тут вдруг поняла, что некоторые художники вкладывают в свои работы не просто часть души, а ее всю.

«А потом сходят с ума».

Женя вспомнила Скарабея. Могло ли быть так, что он действительно заключил свою душу в картину и замуровал ее с помощью египетского знака бессмертия?

Впервые она начала воспринимать этот символ как тюрьму; как невозможность выбраться; как оковы. И эти глаза... ведь именно глаза – зеркало души.

– Ваша работа? – за спиной прозвучал мягкий мужской голос.

Женя слегка вздрогнула от неожиданности и обернулась, а после и вовсе обомлела. Она никак не ожидала увидеть здесь этого человека.

– М-м-моя, – внезапно севшим голосом произнесла Женя, будто сомневалась в собственном авторстве. Она не сводила глаз с мужчины.

– Загадали желание у сфинксов? – спросил он снова, проигнорировав ответ на первый вопрос. – Не смущайтесь. Я видел, как загадывали.

Он подмигнул, и его глубокий шрам, который тянулся от правого виска к уголку губы, исказился. Поравнявшись с Женей, мужчина принялся рассматривать ее картину.

– Довольно необычно в сравнении с остальными. Не находите?

– Да, – буркнула Женя и из-за тревоги непроизвольно сжала пальцами мочку уха.

– Искусство переполнено необычными вещами и идеями, – с легкой усталостью в голосе произнес мужчина. – Живопись не стоит на месте. Сейчас трудно кого-то удивить. Но тут...

Он будто говорил сам с собой и не хотел, чтобы его перебивали, поэтому Женя молчала. И если несколько недель назад она не отвечала ему из-за страха, ведь тогда ей показалось, что она встретила городского сумасшедшего, то сейчас не могла открыть рот из-за дикого смущения. Женю осенило, что не в меру разговорчивый мужчина мог быть тем самым куратором, которого все так ждали. Хотя он мало походил на профессора. Сколько ему – лет тридцать пять или сорок?

– Ян Матвеевич, мы готовы.

Женя обернулась на женский голос. Это была Марина Викторовна.

– Есть свой узнаваемый, особенный, но еще не до конца сформированный стиль, – задумчиво продолжил профессор.

Ничего больше не сказав, профессор направился в конец зала, оставив опустошенную Женю наедине с ее работой.

«Ян Матвеевич?! Профессор, благодаря которому Кира поступила в Академию?! Стоп! У меня есть свой собственный стиль?!»

Женя медленно подошла к остальным художникам и аккуратно присела на стул, будто боясь, что он фарфоровый. Или она сама фарфоровая. И от любого резкого звука или комментария расколется на миллиард осколков.

В этот момент профессор откашлялся и окинул взглядом присутствующих, ни на ком особо не задерживаясь.

– Я поздравляю вас, – наконец произнес он в микрофон, затем его лицо исказилось в недовольной гримасе, отчего шрам стал еще более отталкивающим. – Какой ужас... отвратительный звук! Такое ощущение, что я говорю со всем Петербургом. Марина Викторовна, обойдемся без микрофона. – Ян Матвеевич отложил его в сторону, на стол. – Меня ведь слышно без него?

– Да, – донеслось из разных углов зала.

– Волшебно, – отметил Ян Матвеевич. – Так вот, я поздравлю вас с тем, что сейчас вы сидите в одном из важных залов Академии в качестве выставляющихся художников. Двадцать один год назад я пришел сюда участником такой же выставки, а сейчас курирую ее. Это большая честь для меня.

Сказав последние слова, мужчина посмотрел на Марину Викторовну и улыбнулся.

– Совершенно заслуженно, – добавила та. – Ян Матвеевич месяц назад занял должность профессора Академии. Добиться таких высот к тридцати девяти годам – большое достижение. Поэтому, дорогие абитуриенты, вам очень повезло. Вы можете получить советы от настоящего мастера своего дела.

Мужчина кивнул в знак благодарности и снова повернулся к собравшимся. Все сидели с каменными лицами, явно не понимая, почему должны выслушивать обмен любезностями между двумя преподавателями.

– Итак, – продолжил Ян Матвеевич, – все организационные моменты чуть позже осветит Марина Викторовна. Я же хочу поделиться с вами своими впечатлениями о каждой картине. Я правильно понимаю, это ваши лучшие работы?

Многие кивнули. Женя воздержалась. Она вообще не могла оценить, какая ее картина лучшая, а какая – худшая. Ей в той или иной мере нравились все. Просто некоторые она любила больше, а некоторые меньше. Порой она восхищалась совершенно косыми работами и нещадно критиковала те, которые другим казались идеальными.

– Понятно, – разочарованно вздохнул мужчина. – Некоторые из них вымученные. Будто их специально старались сделать лучшими, выигрышными. А зря, я вам скажу. Идеальная прорисовка не всегда залог успеха. Академический стиль – это плюс, но иногда так устаешь от него, что сил нет.

Ян Матвеевич сел на приготовленный для него стул, облокотился на спинку и закинул ногу на ногу.

Женя ничего не понимала. Только недавно этот человек, кажется, назвал ее стиль простым и скучным, потому что слишком много в нем «современного искусства», а сейчас он говорит, что устал от академизма.

Женя вновь вспомнила его монолог про Сфинксов и решила, что молодой профессор «слегка не в себе». Глубоко анализировать его слова, по ее мнению, не стоило. Как и изучать облик. В его глаза невозможно было смотреть. Казалось, познаёшь саму бездну, знакомишься с самим адом.

«Он многое о себе скрывает», – решила она.

– В любом случае вы молодцы, потому что сидите здесь. Заявок было больше, чем я рассчитывал. Раза в четыре. Думал, подадутся человек пятьдесят, а нет, вы решили мне прибавить часы к рабочему дню. Пришлось разгребать.

Все в замешательстве молчали. Было совершенно непонятно, к чему ведет профессор и нужно ли испытывать чувство вины. Кто-то тяжело вздохнул, кто-то начал ерзать на стуле.

Женя вскинула брови. Она все больше и больше недоумевала. На миг даже подумала: «Что я тут забыла?» Но ответ пришел сам собой: «Я мечтала об этом с детства». Хотя не совсем об этом.

– Я привык к честности, поэтому скажу как есть: я примерно знаю, кто получит стипендию и, соответственно, место в Академии. Кандидатов на реальную победу три-четыре, но один из них сильно выделяется. Я просто не хочу никого вводить в заблуждение и говорить, что мы в полном неведении, что не представляем, каким будет будущее, – сказал Ян Матвеевич и, заметив, что многие его слушатели сильно напряглись, уже более расслабленно продолжил: – И всегда помните: лучше всего свою работу можете оценить вы сами. Никакой критики. Будь то профессор или человек с улицы, они понятия не имеют, что вы пережили, создавая ту или иную картину. Поэтому слушать никого не надо. Ни мои слова, ни решения Академии вы не должны воспринимать всерьез. Конкурс – это воля случая. Кому-то везет больше, кому-то меньше. Если вы не получите стипендию, это не значит, что вы бездарны. Нет. Вы все талантливы! Никогда не зацикливайтесь на мнении других – ценнее всего личная оценка вашего творчества. Надеюсь, вы это понимаете.

После монолога, произнесенного в полной тишине, он направился к полотнам и принялся методично комментировать, уделяя каждому не более шести минут: подходил к холсту и сразу говорил, что думает о сюжете, технике, чувственности. Ян Матвеевич изъяснялся очень расплывчато, отчего Женя так и не поняла, какая работа больше всего понравилась этому странному человеку. И все же в душе она лелеяла надежду, что именно ее картина смогла коснуться профессорского сердца. Он назвал ее сильной и неординарной и особенно выделил узнаваемость: «Если Евгения Кац напишет что-то еще в таком стиле, я сразу пойму, кому принадлежит кисть. У этой художницы есть свой голос, это похвально».

Хотя при этом, глядя на Яна Матвеевича, Женя не могла отделаться от мысли, что чем-то он ее все-таки пугает. И дело было не в его жутком шраме... Казалось, воздух, касаясь профессора, менял траекторию движения...

«Такое ощущение, что мы когда-то были знакомы, но почему-то потеряли связь друг с другом», – выходя из Академии, с удивлением подумала Женя.

Она еще несколько минут стояла на крыльце Академии, наблюдая за чайками. Те кружили вокруг Сфинксов и завораживали. Почти что гипнотизировали.

9

Арсений переговорил с Женей, отложил телефон и устало вздохнул. Нужно было возвращаться к работе. Однако что-то тревожило его, мешало выполнять обязанности. Он проверил почту: от Жюли по-прежнему не было вестей.

– Когда же ты пришлешь еще материалы?.. – выдохнул он, закрывая все вкладки.

Облокотившись на спинку стула и закинув руки за голову, Арсений смотрел на открытое окно браузера. Он сидел в полной тишине, когда внезапно раздался звонок телефона. Вздрогнув от неожиданности и не скрывая удивления, Арсений ответил:

– Привет, Кира. – С сестрой Жени он не общался больше месяца. Когда она вернулась из последней командировки, необходимость заменять ее на занятиях пропала, а вместе с этим исчезли и поводы к перепискам.

– Да, привет, – взволнованно ответила Кира. Ее голос звучал глухо и неразборчиво. Она часто и громко дышала, будто только что пробежала марафон. – Арсений, картина все еще у вас с Евгенией?

Она спросила так просто и обыденно, словно каждый день обсуждала с ним «Дьявольские глаза»; будто недавно они прервали какую-то дискуссию и условились продолжить ее чуть позже.

Арсений, заподозрив неладное, инстинктивно сел удобнее, сильнее прижал телефон к уху и настороженно произнес:

– Да, она у меня. С ней все хорошо.

– Замечательно. Но, боюсь, ее локацию надо менять, – уже более спокойно ответила Кира. Ее дыхание приходило в норму, в то время как Арсений почувствовал, будто ему не хватает воздуха.

– Что? Зачем?

– Тебе ведь Евгения рассказала про нашу тетю? Про Алину? Тебя ничего не смутило?

– Ну, если честно, меня смутило все, – ответил он, не понимая, к чему ведет Кира.

– Картина плохо влияет на людей. Ты ведь не будешь этого отрицать?

Арсений, все больше хмурясь, молчал.

– Тебе Евгения рассказала обо мне и моем состоянии? – спросила Кира и, не дожидаясь ответа, продолжила говорить: – Арсений, я переживаю за вас. И в первую очередь за Евгению. Все-таки она моя сестра. Пока картина у вас, вы в страшной опасности.

Кира говорила медленно и отчетливо. Ее слова были логичны и последовательны. Она звучала вполне адекватно. Казалось, старшая Кац владеет собственными разумом и чувствами. Арсений подумал, что, если бы на его месте была Женя, она бы точно усомнилась, что разговаривает с сестрой. Что-то изменилось в Кире. И это чувствовалось даже на расстоянии.

– Почему ты говоришь это мне, а не Жене?

– Сам знаешь, она не будет меня слушать. Я натворила много плохого и потеряла ее доверие. Но, поверь, все это в прошлом. Я желаю ей только добра. Как вообще можно ненавидеть родного человека? Понятно, что такое даже представить невозможно. Я хочу спасти Евгению и тебя, ведь ты тоже теперь подвергаешься опасности. И ты даже не представляешь, на что способен этот шедевр. Поэтому, Арсений, картину нужно спрятать.

– Ты хочешь, чтобы я вернул ее тебе? – Арсений прекрасно помнил рассказ Жени о том, в каком состоянии пребывала ее сестра в последнее время. Да и тот факт, что сейчас подруга жила у него... Если бы не Кира и ее необузданное желание уничтожить великое произведение искусства, да разве бы Женя вообще пришла к нему со своими вещами? Да никогда!..

– Нет, она мне больше не нужна. Я излечилась.

Арсений поджал губы, пытаясь различить в голосе собеседницы ложь. Но, сколько бы он ни вслушивался, все больше приходил к мысли, что старшая Кац говорит правду.

– Но как?

– Когда Женя похитила картину, было очень тяжело. Казалось, стальные цепи сдавливают горло, намереваясь убить меня. Но вскоре их хватка начала слабеть. Это показалось мне странным, ведь я ожидала другого эффекта. Думала, что отсутствие картины изведет меня, заставит пойти на преступление, на воровство... и даже убийство! Но буквально через пару дней поняла, что цепи слабеют, а через еще какое-то время убедилась – они и вовсе исчезли.

– Зачем ты хотела уничтожить картину? – Арсений не собирался комментировать откровения Киры. Он мог только задавать вопросы. Конкретные, безэмоциональные. Ему необходимы были факты.

Кира молчала. Она не торопилась отвечать или же не могла подобрать слов.

– Ну?

– Я испугалась, когда почувствовала, что эта картина высасывает из меня силы. Однажды и вовсе показалось, что она проникла в мой разум. Она будто приказывала, что говорить и как поступать. Она делала меня злее. В том числе из-за ее влияния я так мерзко поступила с родной сестрой. Эта картина не просто холст и краски. Эти глаза – живые. Там, внутри, что-то есть. Потому что, когда я хотела ее уничтожить, меня будто парализовало. Я испугалась еще сильнее. А потом...

Кира замолчала и всхлипнула. Арсению показалось, что та плакала, и он не стал торопить ее с ответом. Даже хмуриться прекратил.

– В общем, когда я схватила нож и хотела ее порезать, в голове прозвучал чей-то голос. Он сказал, что я сильно пожалею, если осуществлю задуманное. А еще рукоять ножа вдруг накалилась и обожгла меня. Звучит как бред, но, поверь, так и было. И если бы не Евгения, которая унесла картину... я могла бы повторить судьбу Алины. Именно поэтому эти глаза нужно отвезти в другое место.

– Хорошо, я тебя услышал, – ответил Арсений.

– Пообещай, что займешься картиной. И самое главное, ничего не говори Евгении о моем звонке. Она взбесится и ничему не поверит. Лучше, если ты спрячешь картину, а уже потом все расскажешь моей сестрице.

– Спасибо, понял. Я подумаю и сам решу, что делать. Пока.

Арсений положил трубку, но телефон не убрал. Он смотрел на него в замешательстве, не зная, как поступить. С одной стороны, назло Кире хотелось рассказать о ее звонке Жене, но с другой – он понимал, что это может стать большой ошибкой. Кац-старшая была права: сообщи он все ее сестре, та наверняка поступит наоборот.

Он не мог отрицать и того факта, что Кира говорила искренне. Он не нуждался в ее доводах: Арсений прекрасно помнил, к чему приводило длительное обладание картиной. На девушек шедевр влиял очень плохо. Недаром искусствоведы прошлого века надоумили коллекционеров сжигать работы Скарабея.

Арсений встал и принялся кружить по кабинету, не зная, что же ему делать: здравый смысл твердил, что стоило прислушаться к Кире и хотя бы на неделю передать картину в другие руки, но душа и сердце умоляли одуматься и оставить это ценное произведение искусства там, где оно и находилось. От одной только мысли, что сюрреалистичные глаза могут пропасть или их могут уничтожить, Арсения бросало то в жар, то в холод.

– Если и отдавать кому-то картину, то знакомому человеку. И желательно мужчине, а не женщине, – сказал Арсений самому себе. – Или... может, спрятать ее тут, в галерее? Хотя нет, если Роберт случайно найдет работу Скарабея, будет много вопросов. Я не могу допустить их встречи. Эта картина не его находка. Она моя!

Руки Арсения слегка подрагивали от возбуждения. Оказавшись на перепутье, он не знал, куда ему ступить.

Через пятнадцать минут раздумий он понял, что нет мужчины, который смог бы приютить картину. Все его знакомые петербуржцы не вызывали доверия, а малознакомые тем более.

Арсений посмотрел на часы. Женя должна была уже освободиться. Он решил ее набрать, чтобы немного отвлечься.

Женя ответила не сразу, а когда приняла вызов, раздраженно спросила:

– Чего тебе?

Арсений даже опешил. Еще пару часов назад они говорили по телефону и все было хорошо.

– Да ничего, просто решил спросить, как у тебя дела.

– Никак, – все так же раздраженно ответила Женя. – Угадай, чья конкурсная работа была самой отстойной в Академии художеств. Моя. Все – красивые, утонченные. Яблочки, кувшины, прекрасные девушки и шикарные парни, живая природа. И все по-академически идеально! А моя картина на их фоне – говно и сбоку бантик. Хотя для меня она лучшая, и я ею безумно горжусь. Но... другие. Черт, Арс, я не хочу сейчас об этом. Пока.

Женя отключилась.

– Вот тебе и отвлекся.

Арсений вздохнул и понял, что сейчас не лучшее время для того, чтобы избавляться от картины. Состояние Жени напоминало надвигающийся тайфун, а у него не было никакого желания усугублять это стихийное бедствие.

Поэтому он решил дождаться лучшего момента для передачи картины другому человеку, хотя в глубине души он уже понимал, что лучший момент – это сейчас. Тем более состояние Жени действительно тревожило его. Раньше она не была так эмоциональна; не кричала и не злилась, не язвила и не раздражалась.

– А что, если она стала более чувствительной из-за работы Скарабея? – спросил Арсений у самого себя.

Вопрос, прозвучавший в пустой галерее, повис в воздухе. Арсений не понимал, что ему теперь делать. И посоветоваться было не с кем, потому что за последние недели привык обсуждать все именно с Женей.

* * *

Когда Арсений вернулся с работы, дома было тихо. Только Федя сидел в одиночестве в их общей комнате и смотрел какое-то интернет-шоу в наушниках.

– Привет. Жени еще нет?

Арсений, на ходу снимая пиджак, прошел в комнату.

– О господи! Ты как-то неожиданно появился, – ахнул Федя, вынимая из одного уха белый наушник. – Напугал.

– Я спрашиваю: Жени еще нет?

– Нет. А должна быть?

– Вообще-то да. Она уже давно закончила с выставкой. Больше вроде никуда не планировала заходить.

Федя пожал плечами.

– Я пришел пару часов назад, никого не было. Может, она решила прогуляться или еще чего. Все-таки сегодня у нее важный день, волнуется и все такое. Впервые работу представляет на такой серьезной выставке. Даже я чувствую беспокойство, хотя не ее участник. А завтра вообще открытие. С ума можно сойти от тревоги. Вот она и пытается отвлечься. Если бы мою пьесу читали перед чужими людьми, я бы...

– Федь, сейчас речь не о тебе, – резко оборвал его Арсений и даже смутился своей реакции. В последнее время дома он становился нервным.

– Ладно-ладно, не кипятись, не чайник ведь.

– Прости. Был тяжелый день.

Арсений, вместо того чтобы, как обычно, повесить пиджак на вешалку в шкафу, бросил его на кровать и, закатав рукава белоснежной рубашки, пошел на кухню.

– А ты чего не переодеваешься? – крикнул вдогонку Федя.

Арсений распознал в голосе друга удивление. И правда, сейчас произошла нетипичная ситуация. Арсений всегда соблюдал вечерний ритуал: сначала он переодевался, убирал все вещи в шкаф, потом мыл руки, ворчал из-за разбросанных фантиков и грязной посуды, а уже после ел и пил чай.

– Позже переоденусь.

На кухне зашипел чайник.

– Очень странно, – донеслось из комнаты.

– Федь, у меня к тебе серьезный разговор. Подойди, пожалуйста.

– О, сейчас начнется взбучка!

– У нас проблемы, – вздохнул Арсений, когда его приятель сел на соседний стул. Он не разделял приподнятого настроения друга.

– Не понял, – изменился в голосе тот.

Арсений присел и в подробностях рассказал о разговоре с Кирой, о том, что она больше месяца назад вела себя неадекватно и хотела во что бы то ни стало заполучить картину.

– Да, именно поэтому Жене пришлось жить у нас, – задумчиво проговорил Федя. – Иначе бы ее там либо уморили, либо я не знаю, что сделали.

– Уморили – слишком громкое слово. Но факт остается фактом – раньше Кира была помешана на этой картине. Возможно, не меньше, чем тетя девушек. И вот сейчас она говорит, что работу Скарабея следует перепрятать, якобы она пробуждает в человеке все плохое, что в нем есть. С одной стороны, не поспоришь, а с другой – чистосердечное признание Киры не внушает доверия. Сначала я поверил в то, что она хочет исправить все, что натворила, но...

– Судя по тому, что ты рассказывал об этой семейке, все происходящее слишком напоминает актерскую игру. Кира будто пытается, как крыса, пробраться к домашней еде, но перед этим просит хозяев убрать мышеловки.

– Да. Якобы она ничего есть не будет и зайдет «просто посмотреть». Слишком резкая смена настроения. Выглядит фальшиво.

– Темная история. – Федя почесал подбородок. – Как я понял, Жене ты еще ничего не сказал?

Арсений отрицательно замотал головой.

– И правильно.

– А что думаешь насчет плохого влияния? Может, его и нет? Я в себе никаких изменений не замечаю, все такой же, – задумался Сафонов.

– Если честно, в последнее время ты чаще гундишь из-за грязной посуды. Но это ерунда. Другое интересно – сейчас ты разговариваешь меньше, чем обычно. Вообще ничем не делишься. Это твоя отвратительная черта. Думаю, все дело в том, что в Италии ты был популярным, был отличником, а в Камске стал отстающим. И сейчас, страшась снова стать аутсайдером, скрываешь ото всех то, что узнаешь от своей француженки и ее папаши. Прячешь, как хомяк еду. Жадничаешь, короче.

Арсений смотрел на друга не моргая. Он открыл было рот, чтобы возмутиться, но язык будто прилип к нёбу. Пришлось молчать, сгорая от внутреннего стыда. Никогда прежде он не обсуждал с другом последствия своего переезда: да, какие-то истории рассказывал, но не жаловался и не ныл, старался скрыть боль. Сейчас же Арсению показалось, что Федя видит его насквозь, залез к нему в душу, в самые потаенные уголки. Залез своими руками, покрытыми крошками печенья. Арсений поморщился.

«Как он все это понял? Почему он так легко сказал то, в чем я не мог сам себе признаться многие годы? Мне страшно оказаться в неведении. Я так боюсь, что буду выглядеть глупо... необразованно...»

– Мое предназначение – разбираться в людях. Я – драматург, – будто отвечая на его мысли, произнес Федя и демонстративно закинул ногу на ногу.

Арсений сжал кулаки, отвернулся и часто задышал. Лишь через несколько минут он смог успокоиться, начав анализировать слова Феди и вспомнив события минувших недель.

«Я месяц скрывал от Жени историю Гарольда Телфорда. Но делал ведь как лучше. Я перелопатил огромное количество неструктурированной информации, привел все в логическую и интересную последовательность. Чего еще надо?»

Ответ на вопрос не заставил себя долго ждать. Жене не нужен был красивый текст, она нуждалась в оперативных фактах. Арсений, ознакомившись с документами и газетными вырезками, которые прислала Жюли, мог пересказать все Жене за несколько часов. Но он скрывал информацию и глубоко в душе радовался, что знает то, чего не знает подруга.

– Хорошо. В чем-то ты прав, – нехотя признал Арсений. – Тогда какое у тебя слабое место?

– А то ты не знаешь, – ухмыльнулся Федя. – Вообще-то у меня проблемы с самоопределением. Вчера я был историком, потом вдруг подался в драматурги, а в последнее время вновь начал задумываться о том, чтобы сменить направление. Я понял, что хочу вышивать крестиком. Вот только не надо смеяться, на этом можно зарабатывать хорошие деньги.

– При этом ты все еще считаешь, что твое призвание – драматургия, – напомнил Арсений.

– Да. Но я не могу на этом зарабатывать деньги, а кушать хочется.

– Ладно, я понял тебя. – Арсений потер глаза, а после поставил локти на кухонный стол и подпер подбородок.

– А Женя? Какое у нее уязвимое место? Где ее все плохое? – поинтересовался Федя. – У меня почему-то не получается ее прочитать.

– Иногда мне кажется, что ее внутренняя книга написана невидимыми чернилами. Никто не может понять, о чем она думает. Но сейчас, наверное, ее все плохое – живопись. Она всерьез считает, что пишет плохо и вообще не художница. Ну и еще на фоне этого она становится немного агрессивной.

Федя кивнул в знак согласия:

– Немного – мягко сказано.

– Да...

– В таком случае – картину точно нужно перенести. Только туда, где ее не найдет Кира. Есть предложения?

– Есть, – ответил Арсений и внимательно посмотрел на друга, – квартира племянника Роберта.

– Ты о Марселе? – удивился Федя. – Так ведь Женя говорила, что он пытался выкупить у нее работу Скарабея, чуть ли не на коленях умолял. Арс, ты собираешься нести косулю в пасть льва.

– Пока мы не разберемся в происхождении сюрреалистичных глаз, переживать не стоит. Марсель ясно дал понять, что ему картина с «сюрпризами» не нужна. Я ему доверяю. Он ничего с ней не сделает.

– С таким же успехом мог оставить картину на своей работе.

– Нет. Не мог. Там Роберт.

– Но ведь Марсель живет с Робертом!

– В мастерскую Марселя он не заходит, потому что его оскорбляет самолюбование племянника. Как ни погляди, Марсель – лучший охранник.

Федя цокнул языком:

– Ну ты голова.

Арсений не успел ответить, так как зазвонил домофон. Это была Женя. Ее голос был одновременно уставшим и возбужденным. Она потребовала скорее открыть дверь и приготовить чистый холст и палитру.

– Мне нужно срочно нарисовать картину, – заявила Женя.

С недоумением повесив трубку домофона, Арс отворил дверь и пошел в комнату, бубня:

– Такое ощущение, что у нас не квартира, а магазин художественных товаров.

За безобидной шуткой он пытался скрыть подступающую тревогу. Женин порыв казался странным. Он напоминал тот, про который она рассказывала раньше, – ни с того ни с сего она нарисовала картину, которую назвала «Автокатастрофа», а после Кира попала в аварию. Означает ли это, что их ожидает очередное происшествие? И каким оно будет? В прошлый раз все закончилось только ссадинами, но чего можно было ожидать сейчас, у Арсения не получалось даже предположить.

«Может, не стоит давать ей холст?»

10

Несколько часов назад

Чем дальше Женя отходила от Академии, тем сильнее ее поглощали темные мысли о собственной ничтожности как художника. Ее трясло от злости на саму себя, а жар стыда заливал лицо, хотя казалось, что она лишь замерзла из-за сильных порывов ветра.

Женя ощущала себя растоптанной и размазанной – ее пожирали внутренние демоны. Никогда прежде она еще не чувствовала себя такой бездарной и никому не нужной. С самого детства она была уверена: творчество имеет смысл только тогда, когда при взгляде на него внутри что-то меняется. И ведь сегодня, когда она стояла напротив конкурсных работ, казалось, все картины, кроме ее, наполняют душу и сердце смыслами.

В этот момент Женя даже нашла оправдание абсолютно всем поступкам сестры.

– Кира с детства оберегала меня. – Первая слеза покатилась по щеке, но ее быстро смахнул колкий питерский ветер. – Она не хотела, чтобы я позорилась со своими мертвыми рисунками.

Возвращаться домой не хотелось, но и гулять по многолюдному центру тоже не было никакого желания. Поэтому Женя побрела вглубь Васьки. Ей не нравился этот остров, но сейчас казалось, что ни один другой район Петербурга не поймет ее печали так, как этот.

Сколько она гуляла, как долго кружила вокруг одних и тех же домов, она не могла бы сказать. День клонился к закату: на продрогший город опускались сумерки.

Женя остановилась, подняла голову к небу и принялась наблюдать за редкими, быстро бегущими облаками. Сначала ей показалось, что они спешат по своим делам или же пытаются от кого-то спастись, а потом она представила вместо них серый дым, который, если захотеть, можно есть ложками.

Она нервно сглотнула. Померещилось, что вдали загрохотало, хотя небо оставалось относительно чистым. Тучи надвигались, но они не были грозовыми, скорее просто холодными.

Вдруг на улице раздался оглушительный взрыв, будто в паре метров разорвалась бомба. Женя зажмурилась и инстинктивно села на корточки, прикрыв голову руками. Замерла.

Она слышала звон стекла, крики детей и взрослых. В нос ударили запахи горелого мяса и цементной пыли. Та проникала в организм через рот и нос; щекотала носоглотку так, что хотелось разодрать ее или хотя бы хорошенько прокашляться. Но кашлять не получалось.

– Женя, с вами все в порядке? – спросил чей-то мягкий женский голос. Он показался инородным. Все кричали, но незнакомка говорила подозрительно спокойно.

Женя медленно открыла глаза, все еще прижимая руки к ушам. Не двигая головой и не делая вообще никаких движений, она попыталась рассмотреть то, что могло попасть в поле зрения.

Вокруг все было спокойно. Люди шли по своим делам: парочки держались за руки, два парня активно что-то обсуждали, несколько девушек торопились куда-то с наушниками в ушах. Каждый думал о чем-то своем. Хотя некоторые из прохожих все же косо поглядывали на Женю. В их числе была и женщина, которая решила подойти к ней.

– С вами все хорошо? – повторила незнакомка в летнем легком платье. Ей было лет пятьдесят, не меньше. Платье обдувал прохладный ветерок. Женя, как завороженная, наблюдала за колышущейся тканью.

– Д-да, я просто... споткнулась. – Женя опустила руки на колени. С тела наконец спали цепи, а мозгу словно кто-то приказал: «Отомри!»

Женя глубоко вдохнула и выдохнула, а после резко встала: будто вынырнула из воды, в которой провела без кислорода не менее двух минут.

– Все хорошо. Спасибо.

Запахи гари и цементной пыли исчезли. Как и крики.

«Как в прошлый раз», – подумала Женя, вспоминая приступ, после которого появилась «Автокатастрофа».

Сейчас она была уверена: картина не причина аварии, она лишь констатация фактов.

Осмотревшись и определив, где именно она находится, Женя со всех ног бросилась в сторону дома Арсения и Феди. Оказалось, она гуляла не так уж и далеко, и пешком было быстрее, чем тащиться в автобусе по пробкам в час пик.

* * *

– Ты приготовил холст? – спросила Женя, кинув быстрый взгляд на Арсения, который стоял в коридоре. Она тяжело дышала, ноги дрожали.

– Все в твоей комнате.

Ни слова не говоря, Женя бросилась к себе. Арсений пошел за ней следом, но она красноречиво захлопнула дверь перед его носом. Из коридора донесся голос Феди:

– Вот и выполняй потом женские просьбы. А если серьезно, то состояние Жени меня тревожит. Будто медленный отлив воды перед цунами. Остается лишь предполагать, когда же сушу накроет смертельной волной?

Арсений промолчал.

Женя проигнорировала их. Она, не помня себя и сидя в полумраке комнаты, снова рисовала не привычную ей абстракцию, а вполне понятную и конкретную историю. Стиль Жени с каждым днем становился все меньше похож на ее прежний. Она больше не писала свободными мазками импрессионистов и не накладывала густой слой краски на шершавую поверхность холста. Все стало гладким и выверенным, словно в классической живописи.

Пока работала, Женя выключила основной свет и оставила гореть лишь тусклый ночник, направив его на холст. Так ей было удобнее – окружающая обстановка не отвлекала, проще было сфокусироваться. Картина в такие моменты выступала центром вселенной.

Женя рисовала кисточкой сестры – той самой, с египетскими символами и загадочными инициалами «D. T.». Тогда же она поняла, что без этого инструмента не сможет создать ни одной работы. Никогда прежде Женя не чувствовала такого родства с неодушевленным предметом – кисточку будто создали специально для нее... Женя была почти уверена, что в руках другого художника та непременно погибнет!

Закончив работу ближе к рассвету, Женя тяжело вздохнула и почувствовала, что у нее кружится голова. Она легла на диван и едва прикрыла глаза, как ощутила чье-то прикосновение к плечу.

– Ты все? – прохрипел Арсений.

Женя ахнула от испуга. Она и не заметила, как друг зашел в комнату.

– Я пришел примерно в час ночи – переживал за тебя. Тихо прокрался. Ты, когда пришла, ничего не объяснила, сразу бросилась к себе и захлопнула передо мной дверь. Я через время проверил: на замок не закрыла. Подумал, не будешь сильно ругаться.

– Я даже не заметила тебя.

– Неудивительно. Я не переставал наблюдать за тобой во время работы.

– И?

Они говорили шепотом в полутьме. Все окна были закрыты, в комнате стояли духота и резкий запах масляных красок.

– Казалось, что перед мольбертом стоит только твоя оболочка, а душа и сознание находятся где-то в другом месте. Жень, где ты была?

– В задымленной комнате. Пожар. Там случился пожар. Я не видела ни мертвых людей, ни живых. Но пахло горелым мясом. А еще – цементной пылью.

Арсений вздохнул, затем кивнул в сторону холста:

– Можно взглянуть?

Женя ничего не ответила – лишь моргнула. Друг поднялся с дивана и подошел к рисунку. Ни одна жилка не дрогнула на его лице, когда он рассматривал ее новую картину. Только спустя несколько безмолвных минут Арс нахмурился и приложил указательный палец к нижней губе.

– И что ты скажешь? – тихо спросила Женя.

Она подошла к Арсу, и они принялись, теперь уже вместе, смотреть на полотно. Там была изображена голова человека: бледно-серое лицо без глаз. Из глазниц валил густой дым, а из приоткрытого рта вырывался огонь. Лицо принадлежало молодому мужчине, ему не было и двадцати пяти.

– Ты рисовала кого-то конкретного?

– Нет. Просто. Это не портрет.

– Тогда хорошо, – задумчиво сказал Арс. – Или не очень.

– Почему?

– Да так, ничего, – махнул он рукой и отошел от мольберта. – Ложись спать. Я тоже пойду, очень устал.

Женя из-под ресниц наблюдала за действиями Арсения. Она чувствовала – тот что-то недоговаривает.

– И все-таки, что ты думаешь о картине?

Арсений вздохнул.

– Дурацкое и непонятное чувство внутри, – наконец выдавил он и, повернувшись лицом к ней, продолжил: – Будто эту картину рисовала не ты, а кто-то другой. Хотя с чего бы мне так думать, да? Я ведь не видел последних твоих работ, не могу сравнивать. И кто еще мог нарисовать это лицо, кроме тебя? Я же видел – перед мольбертом все это время стояла ты, и только ты. Пусть и душа твоя была не тут, но кисточку-то твои руки держали.

– Это же сюрреализм? – на всякий случай уточнила Женя, хотя и без того знала ответ.

Ей хотелось услышать «Нет, это не сюрреализм» и поверить. Безоговорочно и беспрепятственно. Но Арсений прошептал:

– Да, он. Почему ты говорила, что не пишешь в этом жанре?

– До этого момента не писала. Но стоило мне коснуться кисточкой холста, эта картина будто сама появилась. Без какого-либо моего участия. И вот именно такой, в таком жанре. Я не специально. Правда.

– Хорошо, давай спать. Добрых снов.

– И тебе.

Но Женя не сомкнула глаз. Она пыталась понять, кто нарисован на картине, потому что чувствовала – это не абстрактный человек, а кто-то конкретный. Возможно, даже знакомый.

«Мне нужно выяснить, кто изображен на картине, чтобы знать – кого спасать», – подумала Женя, погружаясь во тьму сновидений, когда первые лучи солнца коснулись занавесок.

Глава вторая

1

С той ночи прошло почти три недели, календарь показывал восемнадцатое августа. За это время, с одной стороны, не случилось ничего важного. С другой – поменялось абсолютно все. Но не внешне, а внутренне.

Женя отказалась приходить на открытие выставки, посчитав, что это лишнее. Она не посетила ее и потом. Ее больше интересовал результат испытаний, а не то, как ее работу воспримут зрители, преподаватели и студенты Академии художеств. В какой-то момент это удивило Женю, ведь, когда она узнала, что ее работу приняли, думала прийти к зданию учебного заведения за несколько часов до начала мероприятия. А тут – не шелохнулась. Правда, через некоторое время она перестала думать и об этом.

Были моменты, когда Женя все же хотела отправиться на выставку, но тогда она быстро себя одергивала и вновь представляла, как ей будет неприятно оказаться в шкуре художника-неудачника, которого не понимают и над работами которого смеются. Женя не хотела такой участи для себя и своего искусства. Она здраво оценивала свои силы и прекрасно понимала, что не такая выносливая и самодостаточная, как импрессионисты в начале их пути, – она не выдержит насмешек, не справится, сломается. В отличие от художников прошлого, Женя не могла обойтись без одобрения общества, хотя часто это отрицала.

Всю первую неделю после неспокойной ночи Женя присматривалась к окружающему миру. Она неосознанно искала в толпе человека, которого рисовала в бреду. Но никого мало-мальски похожего так и не встретила.

Когда тревога из-за возможного пророчества стала сдавливать горло, она рассказала обо всем Арсению, и тот признался, что тоже ищет незнакомца с холста.

– У меня плохое предчувствие, – сказал он тогда.

– Либо у нас обоих разыгралась фантазия. Ведь может быть так, что эта картина не предвестник печальных событий, а обычное произведение сюрреалистического искусства. Да?

Арсений покачал головой, а после пообещал показать вторую часть истории семьи Телфорд.

– Кисточка, которой ты рисовала, не просто художественный инструмент. Дай мне сутки, и я тебе все расскажу.

Разговор состоялся в начале августа. Один день вылился в те самые почти три недели. Женя все это время продолжала жить, прислушиваясь к внешнему и внутреннему мирам, но ничего необычного не замечала. Все было привычным. Она просыпалась утром, завтракала, шла гулять, ища в толпе непонятно кого, а после возвращалась ни с чем. В один из таких скучных дней ей позвонила Кристина и рассказала, что мать наконец-то сжалилась над ней и отменила домашний арест, взяв с дочери слово, что та больше никогда не будет пить и обманывать ее. Женя потом подсчитала, что кузина провела взаперти полтора месяца!

– Я пообещала, что такого больше не повторится, – пересказывая Жене уговор с матерью, сказала Кристина. Несмотря на боль и обиду, ей пришлось согласиться на унизительные условия, ведь только так она могла стать относительно свободным человеком. Говоря об этом Жене, Кристина добавила: – Тебе все-таки повезло больше меня. Как прекрасно, когда тебя не опекают.

Но Женя не была с этим согласна. Тогда она подумала, что они обе по-своему несчастны.

– Как только мне дали зеленый свет, я позвонила Марселю. Он сейчас как раз в небольшом творческом застое, и... Та-дам! Я снова буду позировать! Я сама это предложила. Надеюсь, смогу помочь разогнать его хандру. Да и вообще... я так соскучилась по нему.

Кристина говорила так звонко и радостно, будто была самой счастливой девушкой на свете. Но Женя не могла разделить с ней эти чувства. Внутри у нее обитала только снедающая душу апатия. Ее поглотила беспробудная тьма, которая не давала пробиться даже крохотному лучику света.

Вскоре Женя спрятала картину. Она не могла смотреть на произведение, вышедшее из-под ее руки, – сразу начинало тошнить от стыда и омерзения. Наверное, тогда Женя впервые почувствовала себя по-настоящему одинокой. Жизнь отобрала у нее единственный повод быть счастливой, ведь в последние годы она держалась только благодаря живописи. Несмотря ни на что, ее радовали собственные картины. Она наслаждалась ими в одиночестве, но – наслаждалась. А теперь ее покинули все положительные чувства, оставив вместо себя один сплошной негатив.

В какой-то момент Женя и вовсе закрылась от мира. Она перестала задавать Арсению вопросы, перестала интересоваться его находками, даже с Федей больше не препиралась – стала игнорировать разбросанные фантики и грязную посуду. Она погрузилась в тотальное безразличие. Единственное желание, которое по-прежнему билось у нее в груди, – желание смотреть на картину Скарабея. Женю больше ничего не заботило в жизни, кроме сюрреалистичных глаз.

Глядя в глаза двуполого существа, Женя часто думала о сестре и все больше убеждалась, что вот теперь-то их отношения никогда не станут прежними. Да и какими – прежними?

«Я обманывалась всю жизнь. Как вообще можно было испытывать такие теплые чувства к человеку, которому было на меня наплевать? Почему я не видела ее истинное лицо? Почему так сильно заблуждалась?»

Еще Женя размышляла об Арсении и его раздражающей скрытности.

Хотя порой Арсений бесил ее не только из-за своей несговорчивости. Он раздражал ее просто своим существованием. Он сидел на кухне, ел, пил, «болтался» в комнате, приходил с работы, мылся, разговаривал с Федей. Женю нервировало абсолютно все.

Но больше всего ее выводило из себя то, что Арсений ей нравился. По-настоящему. До дрожи в коленках. Другими словами – она незаметно для себя влюбилась в друга детства. Порой Женя не могла оторвать от него взгляда, а когда Арс говорил с ней, ее тело покрывалось мурашками.

Вскоре Женя поняла, что если не думает о картине Скарабея, то мечтает о друге. Одно из двух.

Уже в детстве Арсений был умным, интересным, душевным и очень добрым. С ним приключилось много плохого, отчего его взгляд всегда был пленительно-грустным. Кристина всегда про него говорила: «Заморский принц, он нам не по зубам». Женя была согласна с этим. И все же... в детстве она едва ли видела в нем парня. Возможно, из-за непримечательной внешности, или легкой полноты, или того, что Марсель, нервный, нетерпеливый, самовлюбленный и очень талантливый художник, был во много раз интереснее.

И все же в детстве Женя относилась к Арсению по-особенному. Делилась своими тревогами и мечтами. С ним она была искреннее, чем с Марселем, перед которым старалась быть «идеальной девочкой», и только Арсению показывала себя настоящую.

Лишь раз она подумала, что любит Арсения не как друга, а как парня. Это случилось в тот самый момент, когда он сказал, что уезжает в Париж. Но обида убила вдруг вспыхнувшие чувства.

Сейчас же Женя позволила влюбленности поселиться в сердце. Но она не умела признаваться в любви, не умела говорить о том, что трогает ее душу и сердце. Она стеснялась, поэтому-то и молчала о своих чувствах. А молчание порождало нервозность.

* * *

Пока Женя захлебывалась хандрой и занималась самоедством, Арсений не переставал работать над родословной Телфордов. Видя, в каком состоянии находится подруга – а в ее настроении он винил исключительно Скарабея, – он хотел помочь ей как можно скорее. И даже знал как.

У него было два пути. Первый – разгадать секрет сюрреалистичных глаз. Второй – отдать кому-то картину на время. Арсений не забыл разговор с Кирой. Изначально он надеялся, что сможет разобраться в происхождении холста, прежде чем Женя вконец возненавидит свое искусство, но с каждым днем все больше убеждался, что пора идти по второму пути. Правда, он не знал, как начать разговор о том, что пришло время избавиться от картины. Женя все воспринимала в штыки, а еще нуждалась в дьявольском полотне, как в кислороде.

– Когда я смотрю в эти глаза, мне не так грустно. Здорово, что хоть кто-то был талантлив и даже гениален, – однажды заметила Женя. В последнее время она почти не общалась с Арсением, но, когда наконец заговорила, он убедился, что подруга ни за что не отдаст картину на передержку незнакомому человеку. – Может, этот шедевр и правда живой? Иногда мне кажется, будто он разделяет всю мою боль. Будто он понимает меня лучше всех.

Арсений долго размышлял и пришел к выводу, что не может забрать картину у Жени, хотя его собственное сердце разрывалось от боли и страха. Он видел – Женя погибает. В такой сложной ситуации мог помочь только Марсель. Об этом же говорил и Федя.

– Странно, что на нее эта картина влияет сильнее, чем на нас, – как-то вечером произнес он.

– Это-то меня и беспокоит. Я не могу понять, что этим глазам нужно от семьи Кац.

– Ты сейчас вспомнил про их тетю?

– Да, про Алину. Картина появилась у нее не просто так. Звучит как бред, но это полотно явно преследует какую-то цель.

– В этом нет ничего удивительного.

– Поясни, – напрягся Арсений.

– У меня есть две теории, которые так или иначе дополняют друг друга. Речь о кармическом узле и проклятии.

– Кармический узел? Проклятие? Ты серьезно?

– Ну смотри, кармический узел – это связь между людьми, которая появляется из-за неразрешенных проблем в прошлых жизнях. Такие узлы завязываются, когда один человек совершил насилие по отношению к другому. Если один считает, что его неоправданно обидели, то узел будет очень сильным. Что касается проклятия, то тут все просто. Про́клятые вещи могут преследовать весь род, если они каким-то образом к нему привязаны. Они могут находить людей даже через поколения, понимаешь? И картина очень похожа на про́клятую вещь. Она следует по пятам за семьей Кац.

– Не думаю, что у Жени в роду были британцы. Ее семья никак не связана с Телфордами. Просто безумие считать иначе!

– Поэтому-то я и говорю, что в этой истории кармический узел и проклятие идут рука об руку. Может быть, кто-то из семьи Жени в прошлой жизни был Телфордом. И мне кажется, речь о Кире. Она сделала что-то плохое в прошлой жизни, завязала с кем-то настолько сильный кармический узел, что тот превратился в проклятие. И теперь это проклятие в виде картины преследует ее, чтобы отомстить.

Прошло еще какое-то время, и в один из дождливых августовских вечеров, когда Арсений вернулся с работы, он сильно удивился – Женя пила кофе и читала книгу. Это было хорошим предзнаменованием, ведь подруга уже давно не отдыхала. Что более странно – она сидела в их с Федей комнате.

– Что читаешь? – поинтересовался Арсений, вешая пиджак в шкаф.

– Луиза Мэй Олкотт, «Маленькие женщины».

– Ты же уже читала ее много раз.

– Мне не надоедает. Это мой любимый роман.

– А почему?

В этот момент Арсений поймал себя на мысли, что разговаривает с Женей, как с капризным ребенком. Он подбирал слова с такой осторожностью, будто ступал по минному полю. Но в тот вечер Женя была приветливой. Арс вздохнул с облегчением, когда она посмотрела на него не с раздражением, как не раз бывало в последние дни, а с интересом.

– Я всегда мечтала о такой же семье. Мне очень нравится Джо и ее сестры. В детстве, когда узнала о «Маленьких женщинах» и «Хороших женах», проглотила их за пару дней. Читала и плакала. Мне не верилось, что у близких родственников могут быть такие теплые отношения.

На глазах у Жени выступили слезы, и она шмыгнула носом, чем и выдала свое состояние. Если бы раньше Арсений подсел к ней и по-дружески обнял, то сейчас замер, не зная, что сказать.

– А я купил печенье, – выдал невпопад и тут же смутился, осознав, что не в силах развивать тему большой и дружной семьи – сам мечтал о ней в детстве. И о счастливых маме с папой. Но у него была только мама. И то не особо довольная жизнью.

– Прекрасно. – Женя улыбнулась, а Арсений от неожиданности вскинул брови. – Только я не Федя. Вот он обрадуется. Кстати, когда он сегодня придет?

* * *

Женя почувствовала, как щеки опалило смущение. Как только она поняла, что влюбилась, ей захотелось спрятать от Арсения все свои мысли и переживания.

– Говорил, что поздно будет, – вздохнул Арс. – Хочешь, я приготовлю ужин?

Он кивнул в сторону кухни.

– Хорошо, – согласилась Женя.

– Хорошо, – повторил за ней Арсений.

Он ушел, а Женя снова вернулась к чтению. В тот вечер ей действительно стало немного лучше. А все потому, что она посмотрела на свою недавнюю работу совершенно под другим углом. Она достала картину из-под кровати и подумала, что ее фантазия неплохо поработала. Женя назвала картину «Взрыв». В ней она увидела лаву, с которой боролась все последнее время.

Единственное, она вновь начала переживать за судьбу человека, которого изобразила. Ей постоянно чудилось, что вот-вот должна произойти очередная трагедия... или, чего доброго, уже произошла, а Женя и не знает о ней.

Стоило вновь подумать об этом, как из кухни донесся голос Арсения:

– У тебя сегодня нормально зажигалась плита? Что-то у меня не получается ее включить.

Женя принюхалась. Пахло газом.

– А-а-а! Твою мать!

Отбросив книгу, Женя бросилась на кухню. Арсений прислонился к стене и засунул палец в рот.

– Что случилось?! Ты цел?!

Женя подбежала к нему, посмотрела на зажженную конфорку, снова перевела взгляд на парня. Арсений, не вынимая палец, неразборчиво промямлил:

– Я обжегся. – И, уже вынув покрасневший палец, продолжил: – Огонь резко вспыхнул. Я думал, взрыв. Вот и закричал. Прости, если напугал.

Он говорил что-то еще, но Женя уже не могла разобрать его слов. В ушах стучало лишь одно, заглушая все прочие.

Взрыв.

«Все это время герой моей картины был рядом, – с ужасом думала Женя. – Парень с холста – либо Арс, либо Федя».

2

– Только не Марселю, – отрезала Женя, сидя на полу возле шкафа.

Арсений ходил взад и вперед, а Федя пил чай, устроившись на своей кровати. Он только пришел с работы и заявил, что без горячего не будет решать «сверхъестественные проблемы». Поэтому время от времени слышалось тихое прихлебывание. Он замирал, лишь когда Арсений говорил о газе, а Женя – о своих теориях.

– Почему ты не хочешь передать Марсу картину?! – негодовал тот. Из-за случившегося ему не составило труда убедить Женю вручить полотно на время кому-то другому, но появилась другая проблема – Женя наотрез отказывалась связываться с Марселем.

– Он нам ее не вернет.

– Ты же сама говорила, что Марс в итоге от нее отказался, – напомнил Федя и отхлебнул остывающий чай. – Мол, сначала разберитесь с ее мистическими приколдесами, а потом посмотрим.

– Да, это ты говорила, – остановившись, ткнул пальцем в Женю Арсений.

– Говорила, но когда это было? Все могло измениться сотню раз. Посмотрите хотя бы на нас... на меня...

Женя прикусила губу. Несколько минут назад, когда Арсений заговорил о пагубном влиянии картины на людей, Женя нехотя, но признала, что в последнее время вела себя неадекватно.

– Я ему доверяю. Он мой друг, – сказал Арсений и плюхнулся на кровать рядом с Федей. Тот вскрикнул и чуть не расплескал остатки чая.

– Может, есть еще кто-то, кто может помочь?

– Никого, – безнадежно вздохнул Арсений.

– Есть, – задумчиво заявила Женя. – И, думаю, это наилучший вариант.

– Ну?

– Кристина, – улыбнулась она. – Я совсем забыла, что ее выпустили из-под домашнего ареста. Мы можем спокойно принести картину к ней и спрятать под кроватью.

– А если ее найдет Лариса? – серьезно спросил Арсений. – Ты подумала, во что это выльется? Ваша тетя Алина из-за этой картины убила человека и умерла сама. Если бы я случайно нашел в своей квартире «предмет раздора», то искромсал бы его до неузнаваемости.

– Арсений прав, – устало заметил Федя.

Женя обняла колени и принялась нервно стучать по ним указательными пальцами. Арсений снова ее раздражал. Особенно бесило то, что он был прав.

– Женёк, отдадим Марселю, и все будет хорошо, – в очередной раз повторил он.

– Почему ты так уверен? Может, к нему зайдет Роберт, и тю-тю, картина – в вашей галерее! Тебя на месте не окажется, и он решит, что полотно прислал художник. А ведь «Глаза» быстро купят! Такой-то шедевр. Моргнуть не успеешь.

– Я этого не допущу.

– А то как же.

Женя фыркнула.

– Тогда последний вариант – картина остается тут, а мы верим в лучшее, – сказал Арсений.

– Знаешь, так себе «вариант», – зло усмехнулась Женя.

– Вы оба меня заколебали! – Федя слез с кровати. – Решите уже что-нибудь. Из-за всего этого мне уже наплевать – взлетим мы на воздух или нет.

– Я вызову газовщика, – бросил Арсений.

– Хорошая идея. – Федя скрылся в коридоре.

Женя видела в глазах Арсения немую борьбу и могла только догадываться, о чем он думал. Наверное, никак не рассчитывал на такое сопротивление, потому что Марсель был их давним знакомым.

– Уговорила, – сухо протянул он.

– Что? – Женя даже не сразу поняла, о чем он.

– Я говорю, что ты меня уговорила. – Арс поднялся с кровати и холодно посмотрел на нее. – Твое душевное равновесие важнее всяких грозных теток. Единственное, если мать Кристины сожжет «Глаза» ко всем чертям, пеняй на себя.

Несмотря на то что Арсений звучал грубо, по телу Жени разлилась нега. Она несказанно обрадовалось тому, что он услышал ее и поддержал.

Женя поднялась с пола и, подойдя к Арсению, заключила его в объятия.

– Спасибо, – сказала она, прикрыв глаза.

На это Арсений тяжело вздохнул и мягко похлопал ее по спине.

3

Женю вконец стал нервировать солнечный Питер. Глядя на город из окна такси, она с ненавистью думала о людях, которые распространяют всякие бредни про него. Да, он построен на болотах. Да, тут ветрено. Да, влажно. Да, временами идут затяжные дожди. Но Жене хотелось сказать: «Дожди здесь такие же, как и в любом другом регионе России!» Ей хотелось поставить в пример Пермь – говорят, там дождей больше, чем в городе на Неве.

Они с Арсением ехали по Невскому, где едва ли не через каждые десять метров красовались киоски с питерскими сувенирами. Ассортимент возглавляли, конечно же, зонты. А еще дождевики. На любой вкус и цвет. Только вот почему-то сейчас продавцы из таких киосков обмахивались веерами с принтами кошек и жадно пили воду из маленьких бутылочек, украшенных изображениями дома «Зингер», а не спасались от ненастья. Кажется, дождя не было больше двух недель!

– Тебе нравится жить здесь? – вдруг спросила Женя, поворачиваясь к Арсению. Тот сидел рядом, их разделяла лишь перевязанная черной тканью картина Скарабея.

Друг вздохнул и посмотрел в окно, будто бы пытаясь найти ответ на многолюдном проспекте.

– Когда как.

– Ясно.

– А что? Тебе не нравится Питер?

– Сложно сказать. – Женя пожала плечами и вновь отвернулась. – Но иногда мне кажется, что все эти красивые здания душат меня. Или прижимают к земле. И становится так тоскливо... На твоем месте я бы мечтала уехать во Францию.

Арсений ухмыльнулся и посмотрел на Женю:

– Думаешь, там лучше?

– Да.

– Классическое заблуждение – всегда лучше там, где нас нет.

– Однако в юности ты рвался в Европу. – Она впервые за несколько недель заговорила о Камске и о том болезненном прощании. Сначала Женя мысленно упрекнула себя за это, а после расправила плечи и добавила: – И снова уедешь. Ты же сам говорил, что в России лишь на время.

Арсений ничего не ответил. Он отвернулся к окну. Такси завернуло на Литейный.

* * *

Вернувшись домой и зайдя в квартиру, Женя остановилась и замерла. Стоило ей переступить порог, как она поняла, что помещение утратило что-то очень важное.

Картины не было, и это ощущалось кожей. К тому же сюрреалистичные глаза забрали с собой запахи сырости и благовоний. Квартира стала холодной и чужой. Жене остро не хватало шедевра, который со временем стал ее другом.

– Я снова одна, снова одинока.

Она непроизвольно вздрогнула и подумала о Кристине. Та тоже была одинока, жила в своем мире; ее мало заботила жизнь родителей или кузины. Вспоминать об Арсении было больно – вроде бы он всегда был рядом, но на самом деле дальше всех.

Женя подумала, что не ощущала себя покинутой лишь в те моменты, когда рядом с ней были «Глаза» Скарабея. Она воспринимала картину как живого человека, с которым комфортно помолчать. И даже в этом молчании она будто узнавала для себя что-то новое.

Пройдя в комнату ребят и оглядевшись, Женя наконец-то поняла, на что похожа ее тоска. Будто долго гостивший старый приятель вдруг уехал.

Взгляд Жени упал на ноутбук Арсения. Сегодня у друга было много личных встреч, поэтому он оставил его дома.

Неожиданно захотелось узнать продолжение истории Телфордов. Жене показалось, что так она сможет вернуть своей душе утраченное спокойствие; сможет залатать дыру от разлуки с работой Скарабея. Даже лишившись холста, она всеми силами пыталась мысленно воссоздать его внутри себя.

Женя включила ноутбук и про себя поблагодарила Арсения за его нежелание ставить пароль. Друг не раз говорил:

– А зачем мне пароль? Никто еще не посягал на мое имущество.

И вот настал тот момент, когда посягнули. Хотя раньше Женя никогда бы так не поступила – не стала бы копаться в чужих вещах и записях без разрешения. Но сейчас ей было наплевать на все правила приличия. Единственное, что было важно, – новая встреча с сюрреалистичными глазами Скарабея. Хотя бы таким способом. Хотя бы в тексте.

4

Женя откинулась на спинку стула и перевела взгляд на «Взрыв», который был прислонен к стене напротив нее. Раньше она отгоняла любые мысли о том, что кисточка действительно связана с Древним Египтом, но сейчас... Или Арсений мог заблуждаться?

Также она заметила, что повествование Арсения изменилось. Прежде, когда он описывал жизнь Гарольда до сорока лет, друг выступал безликим рассказчиком, а сейчас сам проступал между строк. Видимо, собирать информацию становилось все сложнее. Сейчас Женя читала скорее заметки, а не структурированную биографию.

После этого он разразился пьяным смехом и захлопнул дверь, а я начал жалеть, что не могу провалиться сквозь землю. Встречу с клиентом пришлось отменить: ни мистер Фридман, ни я не горели желанием продолжить говорить о живописи».

5

Арсений возвращался домой поздно – часы показывали без пяти двенадцать. Почти в самом конце рабочего дня Роберт сообщил о новом клиенте, кровь из носу желавшем обсудить с арт-дилером картину, которую хотел бы купить, – речь шла о непримечательной работе молодого художника. Роберт приобрел ее скорее из сочувствия, чем из предчувствия будущей выгоды, но незнакомец положил глаз именно на это полотно. Увидел на сайте, и все: «Беру». Такое случалось редко. Точнее – никогда. Даже постоянные покупатели приходили, чтобы воочию оценить труд, который им приглянулся. А тут – давайте договор, я все подпишу и оплачу.

Встретиться с клиентом получилось только в девять вечера в итальянском кафе на Невском проспекте. Увидев незнакомца, молодой человек даже напрягся – тот походил на мафиози: глубокая, давно затянувшаяся рана на лице, грозный взгляд, будто бы стальное тело. Образу не хватало только шляпы и сигары. И при этом что-то мягкое прослеживалось в его внешнем виде. По крайней мере, так показалось Арсению. Тяжесть сочеталась с легкостью, грубость – с галантностью. Арсений нахмурился – он не любил такие головоломки – и тут же вспомнил слова Моэма: «Будто кроссворд, в котором для нужного слова не хватает клеточек»^[5].

– Ян Матвеевич, но можно просто Ян, – улыбнулся мужчина, поприветствовав Арсения кивком головы и протянутой рукой.

– Очень приятно. Арсений. – Он в ответ пожал ледяную руку клиента.

– Я много о вас слышал.

– О, и от кого же?

– От коллекционеров. Вы начинающий арт-дилер, как я понимаю? Но дадите фору любому старичку.

– Вы преувеличиваете.

– Не я. Если кто и преувеличивает, то мои знакомые коллекционеры.

Арсений со смущением улыбнулся и достал из рабочего кожаного портфеля планшет.

– Вы сильно торопитесь? – поинтересовался он. – Договор на покупку картины я принес, но еще специально для вас скачал наш новый каталог. Это новинки, они поступят в продажу только в будущем месяце. Но вдруг вы уже захотите что-то забронировать... Ведь всякое бывает. Порой коллекционеры очень хваткие.

Арсений лукаво улыбнулся. Ян одобрительно кивнул.

Вскоре они начали неспешно говорить об искусстве, о текущей сделке и возможных будущих. В процессе общения Арсений отметил, что зря при первом взгляде навесил на Яна ярлык «мафиози». Мужчина оказался довольно приятным собеседником. Его внешность совсем не соответствовала тому, что было внутри, хотя сравнение с кроссвордом не покидало Арсения ни на минуту. Каким бы Ян ни был приятным, вопросов было больше, чем ответов.

Когда они уладили рабочие моменты и подписали договор, Ян пригласил Арсения в другой бар, где можно было выпить и послушать классическую музыку. Тот согласился по двум причинам: во-первых, Арс обожал, как звучит фортепиано, а еще (неловко признаваться) не хотел расставаться с Яном. Поэтому в баре они сделали заказ и продолжили разговаривать об искусстве. Арсений впервые не говорил, а слушал. Что более ценно – ему не хотелось перебивать и спорить, ему нравилось быть чуточку глупее «этого гиганта в мире живописи».

Приглушенный свет, мелодичная музыка, звон бокалов и отсутствие большого количества людей развязывали язык.

– Сразу прошу прощения, – сказал Арсений. Атмосфера располагала к неудобным и провокационным вопросам. Отчего-то казалось, что его простят даже за самое некомпетентное высказывание. – Вы так хорошо разбираетесь в искусстве. Буквально рассказали мне про зарождение абстракционизма, сюрреализма, поп-арта и вообще всего, что идет с припиской «в двадцатом веке». Такое ощущение, что вы присутствовали при всех этих событиях, разговаривали с родоначальниками этих течений... Но тогда почему вы купили именно такую картину?

Арсений показал на стол, где в папке лежал подписанный договор.

– У нас ведь полно более интересных и ценных работ. Но вы купили невнятное полотно. Да, по-своему интересное, не спорю. Даже прекрасное. Но... для обывателя, для человека, который ничего не смыслит в живописи. Это почти белый холст с редкими вкраплениями краски.

– Уж не хотите ли вы меня сравнить с персонажем пьесы «Арт» драматурга Ясмины Реза? Там некий Серж купил кристально-белый холст за баснословные деньги, и его высмеивали друзья.

– Ни в коем случае. Просто любопытно. Почему именно эта работа?

– Она мне понравилась – выглядит симпатично. Разве этого мало? Красивое не равно сложное и глубокомысленное.

И вот сейчас, когда Арсений не спеша шел от метро домой, он не переставал вспоминать этого удивительного всезнайку и думать о его взгляде на искусство, ведь тоже считал, что в простоте заключена красота. Жаль только, некоторые коллекционеры не разделяли этого мнения, поэтому на встречах ему приходилось думать так же, как и они.

– Какой интересный человек! – вдруг произнес вслух Арсений. А потом вспомнил, что идет по улице, и огляделся – вокруг было пустынно. Арс принялся мысленно рассуждать:

«Надо обязательно встретиться с ним еще. Возможно, он что-то знает про Телфордов. А почему бы и нет? Видно, что начитанный. Мне и жизни не хватит, чтобы так хорошо разобраться в живописи. Он назвал столько имен и дат! Невероятно... Даже профессор Лафит в Париже часто обращался к книгам во время своих лекций. А тут – все по памяти, все наизусть и с глубоким смыслом. Поразительно».

* * *

– Ты где был? – это было первое, что спросила Женя, когда Арсений переступил порог квартиры.

– Мы чуть с ума не сошли, – подхватил Федя, который только выходил из комнаты. – И звонили, и писали – тишина. Должен был вернуться домой в девять, а сейчас почти двенадцать!

– Странно, мне ничего не приходило, – признался Арсений и достал из сумки телефон. – Ой...

– Вот тебе и «ой», – прыснул Федя. – Так где ты был?

– В конце рабочего дня на голову внезапно свалился клиент. Я думал, мы быстро все решим, и я поеду домой, а тут так получилось...

– А предупредить? – спросила Женя.

– Замотался. Был необычный покупатель. Мы как начали говорить, так я даже забыл, как меня зовут. Очень интересный человек. Теперь все? Допрос окончен? – Арсений улыбнулся, разуваясь.

– Окончен, – закатила глаза Женя и ушла в комнату молодых людей. Ей нравилось проводиться вечера именно там. Одной сидеть не хотелось.

– Признаться, я уже начал бояться, что она примется снова рисовать той кисточкой и говорить, что с тобой не все в порядке. Хорошо, что обошлось, – донесся приглушенный вздох Феди.

– Я больше не притронусь к этой кисточке! – крикнула Женя из комнаты.

– Что-то новенькое, – хмыкнул Арсений.

– Она тут прочитала вторую часть биографии Телфорда...

Арсений стрелой влетел в комнату, где сидела Женя.

– Я же еще не дописал ее!

– Прости, так вышло. На самом деле я не хотела говорить, что без спроса брала твой ноут и читала записи, но... Арс, творится что-то ужасное. И дело точно в кисточке.

Друг сел на диван, распустил волосы и тяжело вздохнул:

– Концовка там еще более непонятная и тревожная.

– Ну так расскажи ее нам, – предложил Федя. – Хватит таить. Зачем все записывать? Узнал – сразу рассказал обо всем.

Арсений поджал губы и тяжело вздохнул. И если Федя явно ничего не понимал, то Женя уже обо всем догадалась.

– Он пишет биографию Телфордов, – ответила она, глядя на Федю. Арсений поднял на нее взгляд, но она упрямо продолжала таращиться только на Тарасова. – Сейчас, возможно, это лишь черновики. В будущем он хочет стать первым, кто прольет свет на загадочную историю этого рода. Потому что, как оказалось, информации о Гарольде и о его сыне Майкле достаточно, просто никто еще не рискнул собрать все в одну книгу. Потому что...

– Забрасывали это дело, считая, что торговец картинами был чутка сумасшедшим из-за «египетских страшилок», – перебил ее Арс. – Ты права.

– Ни хрена себе. Наш друг решил вписать себя в историю, – воскликнул Федя и ухмыльнулся. – Ой, Арсений, не смотри на меня так грозно. Я не говорю, что это плохо. Просто удивляюсь. Как-то не ожидал от тебя такого... не видел тебя писателем.

– Кстати, а кто такая Жюли?

Женя постаралась спросить это между делом, хотя все последнее время она только и думала о том, кто эта незнакомка, помогающая Арсению. Сначала решила, что бывший преподаватель. Но тогда бы Арс не называл ее просто по имени...

Объяснять принялся Федя:

– А, Жюли. Это его француженка.

– В каком смысле? – опешила Женя.

– Это моя французская знакомая, – бросив колкий взгляд на Федю, Арсений перебил его слегка дрогнувшим голосом.

– А, – только и сказала Женя. Вопросов меньше не стало. – Твоя возлюбленная?

– Нет, – резко ответил Арсений. – Какая возлюбленная еще? Мне не до этого.

Арсений наигранно засмеялся. Федя странно скривился.

– Ладно, – нарушив затянувшееся молчание, сказал Арсений. – Теперь о Телфорде. Сядьте, пожалуйста, я вам все расскажу. В конце к тебе, – он обратился к Феде, – будет большой вопрос.

– Ок.

– В общем, – вздохнул Арсений, когда Женя и Федя сели на стулья. – Ты же рассказала ему об Изабелле?

– Да.

– Майкл все-таки женился на ней. Наперекор отцу и, самое интересное, когда девушка уже была беременна. Я, когда начал читать про это, подумал: «Ну раз она в таком положении, Гарольд разрешит брак». Но все было еще хуже. Он потребовал, чтобы Изабелла сделала аборт. Телфорд-старший брал все расходы на себя, пытался найти лучших врачей. Он очень сильно не хотел этого ребенка. Но буквально через месяц после того, как Гарольд узнал о беременности Изабеллы, он заболел и слег. У него случился инсульт. Да такой, что его частично парализовало. Ноги, руки. Он стал практически овощем, едва мог говорить. Судя по изменившемуся почерку в дневнике – за ним кто-то записывал.

– Господи... – прошептала Женя.

– Я даже не хочу переводить то, что узнал. – Глаза Арсения заблестели от накативших слез. – Майкл начал издеваться над ним, насмехаться. Гарольд не мог разговаривать, но все понимал. Его лечащий врач, по совместительству хороший друг, когда увидел поведение Майкла, решил перевезти Гарольда к себе. В этот период Телфорд-младший как раз женился на Изабелле. После церемонии он попросил кэбмена отвезти их к отцу. Врача дома не было, а служанка все же впустила молодую пару. Как воспринял этот визит Гарольд, остается только догадываться. После этого случая врач предупредил всю прислугу, что пускать Майкла Телфорда не следует.

Но через несколько месяцев, когда Изабелла родила и ее выписали, Майкл настоял, что новорожденных нужно показать деду. Они снова поехали к врачу домой. Как отметил врач, его прислуга вновь впустила Майкла, хотя знала, что ему вход строго воспрещен. Прислуга – несколько человек, прошу заметить, – оправдывалась, что разрешила ему пройти, «будучи под каким-то гипнозом».

– Стоп-стоп-стоп. Ты сказал «новорожденных»? У Изабеллы и Майкла родилась двойня? – встрял Федя. – Или ты оговорился?

Арсений тяжело вздохнул. Он уперся локтями в колени и закрыл лицо руками.

– Нет, я не оговорился.

– У Калверта есть близнец?

– Не знаю. – Арсений опустил руки на колени. – Когда я читал про этот момент, подумал – ошибся. Перечитал снова, потом уточнил в словаре, как точно все перевести. Но там новорожденных... Ошибки быть не может. Изабелла родила либо однояйцевых близнецов, либо двойняшек. Но соль в том, что история знает только Калверта и никого больше.

– Возможно ли найти свидетельство о рождении? – подала голос Женя.

– Почти нереально. Мы не сможем доказать, что занимаемся исследованиями. К тому же мы не юристы и не историки.

– Может, второй ребенок вскоре скончался? – предположил Федя. – Например, умер спустя несколько недель или месяцев. Такое случалось.

Арсений пожал плечами. Когда Женя покосилась на него, ей показалось, что он сейчас заплачет. Он ссутулился, взгляд потух. Женя давно не видела друга таким потерянным. Казалось, он вдруг утратил весь смысл жизни, хотя это точно было не так. Арсений ведь просто интересовался Телфордами. Он не горел идеей узнать о них все от и до. Или?..

– Я еще со времен студенчества знал, что Гарольд умер неожиданно и от сердечного приступа. Мне кажется, это произошло ровно в тот момент, когда на его груди оказались дети Изабеллы и Майкла – Калверт Телфорд и некто, – собравшись с духом, продолжил рассказывать Арсений.

Он замолчал. Женя не двигалась. Федя тяжело дышал.

– Поэтому, Федь, у меня к тебе большая просьба. Напиши, пожалуйста, своей египтянке. Нам надо узнать, что за кисточка у Жени и кому она принадлежала. Что-то мне подсказывает, что от нее лучше избавиться. Но я боюсь последствий, поэтому лучше сразу узнать, как это сделать наиболее безопасно. Если мы имеем дело с магией, а я в этом уже не сомневаюсь, то нужно быть осторожными.

– Да, конечно, я завтра утром ей напишу и обязательно договорюсь о встрече. Она точно не откажет.

– Спасибо тебе большое. – Арсений встал с дивана и посмотрел на «Взрыв» Жени. После он повернулся к ней и устало выдавил: – Больше никогда не рисуй этой кисточкой. Пожалуйста. Большое счастье, что мы избежали катастрофы.

– Кстати, да, сегодня утром, когда вы увезли «Глаза», приходил газовщик. Сказал, что мы вовремя обратились. Он не утверждал, но предположил, что могла случиться утечка, – сказал Федя.

– Не буду, – пообещала Женя. Все происходящее казалось ей страшным сном. Она не верила, что это не кошмар, а реальность.

– И, в общем-то, это все про Телфордов. Я больше ничего не знаю, да и не выясню в ближайшее время. Только голые факты из истории, про которые мы в курсе: Майкл после смерти отца распродал все его картины, деньги пропил, а потом, когда Калверт подрос, начал делать на нем состояние. Они оба скончались в тысяча девятьсот тридцатом, с разницей в пару дней. Калверта нашли мертвым и искалеченным, тело Майкла было в том же доме, но, как умер он, я так и не выяснил. Мне даже вообразить тяжело, что произошло в их доме.

– А Изабелла? – спросила Женя.

– Она умерла, когда Калверту было около шести лет.

– Может, у Калверта была сестра? Причем она не умерла после рождения, – принялась рассуждать Женя. – Ведь кто-то же носил имя Дебра Телфорд... Только вопрос – почему никто про нее не знает? Разве это не кажется странным? Будто ее специально скрывали от общества. Поэтому теория о том, что Скарабей именно она, не безосновательна.

– А вот этот вот пипец, извиняюсь за выражение, – цокнул языком Федя, – попахивает сенсацией мирового масштаба.

– Я устал, – ответил на это Арсений и, встав с дивана, ушел на кухню.

* * *

Сафонов надеялся, что ему удастся сегодня выспаться. Он еще не знал, что будущие сутки будут такими, что и в страшном сне не приснится.

Все началось в 3:03. Ему позвонили.

6

Арсений пытался вызвать такси в шестой раз – почти все водители обещали приехать в лучшем случае через тридцать минут. Его это не устраивало, он не мог потерять и секунды в ожидании машины.

– У тебя нет другого выбора, – сказал сонный Федя.

Федя, Арсений и Женя сидели в ярко освещенной комнате парней. Арсений был одет в джинсы и черную толстовку. Он нервно тряс ногой, не отрывая взгляда от экрана смартфона. В какой-то момент Жене – которая не понимала, почему ее друг взвинчен и куда направляется, – показалось, что от злости и безысходности он либо швырнет гаджет в стену, либо заорет. И в том и в другом случае могли проснуться соседи.

– Но странно, что рядом нет ни одной машины, – продолжал медленно и сонно говорить Федя. Он проснулся вторым. Его разбудили громкие хлопки дверей шкафа – Арсений искал одежду. Женя подошла чуть позже, когда друг уже пытался заказать машину. – Арс, лучше подождать полчаса. Раньше сюда ничего не доберется.

– Я не могу ждать! – рявкнул Арсений. – Чтоб тебя!

Он все-таки швырнул телефон. Но не в стену, как опасалась Женя, а на мягкий диван. Пару раз подпрыгнув, смартфон успокоился.

– Расскажите мне, что вообще происходит... – тихо попросила она, когда поняла, что Арсений готов к разговору. Швыряние каким-то образом усмирило его нервную систему, однако с ответом он не торопился.

На помощь пришел Федя – он еще до прихода Жени успел узнать суть происходящего.

– Позвонил Роберт и сказал, что в его квартире произошла утечка газа. Она вызвала взрыв. Сам Роберт в Москве. Дома только Марсель...

– Что?

Жене показалось, что она ослышалась. Руки и ноги в миг отяжелели, в ушах зазвенело. Женя поняла, что еще секунда – и она рухнет на пол. Но ноги не двигались, будто приклеились к паркету, поэтому ни до стула, ни до дивана не получилось дойти.

– О случившемся сообщили соседи. Они вызвали пожарных и позвонили Роберту, Роберт – Арсению. Это все, что он успел мне рассказать. – Федя кивнул в сторону Арсения, который уже вернулся к своему прежнему делу – пытался вызвать такси. На слова друга он никак не отреагировал. Казалось, даже не слышал, что тот говорил.

Женя прислонилась к стене и медленно съехала по ней, сжимая голову руками. Она не кричала, только слабо шептала: «Нет, нет, нет, этого не может быть. Это все я. Это все моя вина».

Опустив руки, Женя обняла колени и закрыла глаза. Ее затрясло. Внутри все сжалось от холода, а кожа горела, точно ее обдавало огнем. Женя мысленно твердила себе, что Марсель жив и отделался лишь легкими травмами. Может, его вообще дома не было? Но мозг, как последняя мразь, уже начал прокручивать события, связанные с другом детства, – обычно такое вспоминают, провожая человека в последний путь, то есть говорят только хорошее и думают только о хорошем. Вот и Женя вспомнила, как впервые увидела Марселя и познакомилась с ним. Разум, как хорошо сохранившаяся пластинка, воспроизвел даже их первый разговор. До мельчайших подробностей.

«Нет, хватит! Не надо, он жив! Жив!»

Она умоляла мозг прекратить издеваться над ней, но он только быстрее сменял кадры. Это как увеличивать скорость видеолекции в интернете: сначала включаешь привычное воспроизведение, потом быстрее и быстрее. И тогда скорость видео увеличивается в два раза, а герои ролика и картинка несутся на всех парах. Вот и у Жени в голове все начиналось медленно-медленно, а закончилось на отметке, на которой мозг был больше не в силах обрабатывать информацию.

И она закричала. Громко, до сотрясания стен, до сорванного голоса, до еще большего звона в ушах и полного оцепенения конечностей.

А после – головокружение и мельтешение перед глазами белых пятен, которых становилось все больше с каждой секундой. Женя теряла сознание. Но прежде чем провалиться в небытие, она подумала: «Это все я». А потом вспомнила последнюю встречу с Марселем, его пьяный поцелуй и ее отвращение.

Жене захотелось потерять сознание навсегда.

* * *

Она очнулась на полу. Над ней нависал Федя, держа в руках какую-то вонючую ватку.

– Ты как? – испуганно спросил он.

– Что со мной случилось? Где Арсений? – прохрипела Женя, проигнорировав вопрос. Она оглядела комнату. Кроме Феди, в ней никого не было.

– Ты потеряла сознание, Арс уехал, – с нескрываемым облегчением ответил тот, немного сбиваясь. Видимо, от волнения. – То есть ты только хлопнулась в обморок, а ему сразу пришло сообщение от водителя, что он живет в нашем доме, через минуту будет готов и можно уже выходить. Чудо какое-то. Но Арсений попросил о тебе позаботиться, не просто так упорхнул.

– Да, хорошо...

Женя потрогала голову. Та раскалывалась так, будто она со всей дури ударилась о кирпичную стену. Хотя перед глазами больше не мельтешили белые пятна, череп все еще сдавливал тугой обруч.

– Федь, это ведь не сон? – со слезами на глазах спросила она.

– Не сон.

– Был именно взрыв?

– По словам Роберта, да.

– Но почему... я не понимаю...

Женя аккуратно встала и подошла к своей картине, которая все это время стояла у стены около шкафа – Арсений оставил ее там прошлым вечером. Взяв холст в руки и вглядевшись в свежие мазки, она спросила даже не у Феди, а у себя:

– Но ведь мы должны были предотвратить это?! Мы же отдали «Глаза» Кристине. Я же лично передала ей ту дьявольскую работу! Какого черта случилось с Марселем?!

Не выдержав, Женя швырнула картину на пол, села перед ней на корточки и со всей силы впилась пальцами в шершавый холст. У нее не было длинных и острых ногтей, но она все равно каким-то образом умудрилась пробить ткань. А потом начала рвать ее, превращая в месиво. Кусочки холста больно ранили пальцы, забивались под ногти, обагрялись кровью, но Женя не обращала внимания на боль.

Она уничтожала то, что сама и породила, представляла, как разделывается с убийцей друга. Но все это не приносило ожидаемого облегчения. Скорее наоборот, вместе с холстом Женя разрывала собственные внутренности, потому что давно знала: каждая ее картина – это часть души, Женина плоть и кровь.

Когда «Взрыв» был уничтожен, Женя отшвырнула остатки в сторону и, поднявшись на ноги, направилась в свою комнату. Взяв смартфон трясущимися руками, она нашла номер Кристины и, не думая о времени суток, нажала «вызов». Кузина не ответила ни после первого звонка, ни после шестого. Когда Женя была на грани и уже планировала ехать к ней на Кирочную, Котова вдруг взяла трубку, невнятно произнеся: «Алло».

– Картина, которую я принесла, у тебя? – без приветствия, холодно спросила Женя. Она прикрыла глаза и мысленно молила: «Пожалуйста, скажи, что „Глаза“ рядом с тобой».

Но Кристина молчала.

– Картина Скарабея у тебя? – уже строже повторила Женя.

– Почему ты звонишь в такую рань? Сколько времени? – пробормотала в ответ кузина.

– Я. Тебя. Спрашиваю. – Женя сжала смартфон до побелевших костяшек. – Картина у тебя?!

– Блин, Жень, ты чего такая злая?

– Тебе так сложно ответить?!

– Ну нет ее у меня! – не выдержала Кристина. – Что такого?

– Где она? Отвечай коротко и быстро!

– Я... не понимаю...

– Быстро, я сказала!

– Она у Марселя! – Кристина тоже повысила голос. – Довольна?!

Женя молчала. Предчувствие не подвело ее.

– Жень?

– Как она у него оказалась?.. – Женя не смогла сдержать эмоций.

– Жень, ты плачешь? – в голосе Кристины послышалось удивление. – Что-то случилось?

– Расскажешь, как у него оказалась картина, и я от тебя отстану. Обещаю.

– Да все как-то спонтанно получилось, – бодро ответила Кристина. Судя по всему, она проснулась окончательно. – Я же тебе говорила, что мы начинаем работать над моим новым портретом. Ну и вот, перед тем как вчера идти к нему, я на эмоциях рассказала, что теперь те самые дьявольские глаза у меня. А Марсель попросил взять холст с собой, якобы тот поможет ему писать. Ты же его знаешь! – Даже по голосу было слышно, что Кристина мечтательно улыбается. – Марс почему-то испытывает почти иррациональные чувства к прошлому. Сказал, что «прикасаясь к гениальному искусству былых времен, он сможет создать что-то фантастическое в настоящем». Ну и чтобы постоянно не таскать картину туда-сюда, я решила оставить ее у Марселя. Тем более ты не говорила, на какой срок отдала ее мне. Я подумала – ничего страшного, если она побудет у нашего общего друга. Это же не чужой человек.

Пока Кристина говорила, Женя закрывала рот рукой, пытаясь сдержать крик. Слезы градом катились по ее щекам.

– Или я сделала что-то не так? – не дождавшись реакции, спросила кузина. – Если да, то не переживай! Утром я ее заберу! Не думаю, что Марсель будет против. В последнее время он стал покладистым, даже мечтательным, я бы сказала. Он не обидится на меня из-за этих «Глаз». Все вернет в целости и сохранности.

– Он ничего не вернет, потому что погиб! И убила его – ты! – надменно и с вызовом произнесла Женя.

Эти громкие слова стали неожиданностью для нее самой. Во-первых, в случившемся она винила только себя. Во-вторых, было еще не ясно – умер Марсель или нет. Он мог быть жив.

– Что? – выпалила Кристина.

Но Женя, испугавшись своих слов, сбросила вызов.

«Почему я назвала ее убийцей?!»

Она тут же выключила телефон, чтобы кузина не могла до нее дозвониться, и на всякий случай отбросила устройство подальше.

– Евгения, ты сумасшедшая... – самой себе сказала она.

Менее чем через час Женя немного успокоилась, собралась с силами и включила смартфон. Первым, что она увидела, было сообщение от Арсения: Марсель скончался от полученных ожогов.

7

По мусульманским традициям Марселя хоронили в закрытом белом саване, а не в гробу. Абдулов с малых лет славился утонченностью и красотой, и Женя была уверена: во время прощания с ним все представляли, что под непроницаемой тканью красивое и безмятежное лицо. Вообразить, что там изуродованная кожа, было невозможно...

– Все случилось так быстро, меньше суток прошло со звонка Роберта, – еле слышно произнесла Женя и зашла домой. Вслед за ней – Арсений.

– Так принято. – Арс захлопнул дверь и закрыл ее на один поворот вместо привычных двух. Казалось, на еще одно движение у него не хватит сил.

Оба были в черном. Жене казалось, что ей совсем не идет этот цвет: она будто меркла в нем и терялась. Поэтому и в гардеробе у нее не нашлось ничего подходящего, когда утром после роковой ночи позвонил Арсений и сказал, что сегодня к вечеру придется ехать на кладбище. У татар такая традиция – хоронить в день смерти до захода солнца. Женя надела черные джинсы Феди. Они были широкие в талии, но ситуацию исправил ремень.

Зайдя в комнату парней, Женя присела на расправленный диван и на пару секунд зажмурилась. Ее глаза болели от пролитых слез.

– Хочешь поужинать? – спросил Арсений, появляясь в дверях.

Женя замотала головой, наблюдая за другом.

– Я тоже.

Арсений снял носки и молча залез на диван, на котором сидела Женя. Он обогнул ее и, пробравшись ближе к стене, лег на бок.

– Хочется уснуть и забыть все, что сегодня произошло, – пробубнил он. – Я ненавижу похороны... Ну, ты понимаешь... отец... А сейчас пришлось все готовить самому! – вскрикнул Арсений.

Женя не поняла, к кому он обращается – к ней или к себе. Казалось, ему просто нужно было высказаться.

Она вздохнула. Роберт Маратович успел вернуться из Москвы только к церемонии прощания, родители Марселя жили в Америке и не смогли быстро приехать. Как поняла Женя, они вылетели только недавно. Вот и получилось, что все свалилось на плечи Арса.

– Никому не было дела до Марселя, – просипел друг.

Женя сидела не шевелясь. Ей хотелось возразить, что это не так, но она промолчала – не нашла в себе сил что-то произнести. Тело, как и много часов назад, сковывало от осознания ужаса и обреченности ситуации. Казалось, что ее вот-вот разорвет от чувств на мелкие кусочки. Она вспоминала свои видения на улице, потом картину «Взрыв». А прикрывая глаза, чувствовала запахи газа, горелого мяса и пыли. Они опоясывали ее горло и начинали душить. Медленно и верно.

Слез не осталось. Она все выплакала утром, когда собиралась на похороны. А потом не смогла сдержаться, когда вместе с другими женщинами стояла в нескольких метрах от могилы друга и слышала, как там, над закрытым телом, мулла читает молитву^[6].

Кристина тоже пришла и стояла невдалеке, но Женя к ней даже не подошла – не было ни сил, ни желания. У кузины, по-видимому, тоже – она, бледная и осунувшаяся, стояла, обняв себя, и смотрела в одну точку. Оставалось только догадываться, что творилось в ее душе при виде очертаний тела человека, к которому она неровно дышала.

Женя вздрогнула от нерадостных мыслей и повернулась к Арсению:

– Жаль, что я не подошла к Кристине.

– Позвони ей, – предложил он и открыл глаза.

– Может, потом. Сейчас не знаю, что и сказать. Я накричала на нее ночью, потому что это ведь она принесла...

Женя не смогла произнести слово «картина». Потому что оно причинило бы очередную боль, ведь они потеряли «Дьявольские глаза» Скарабея.

* * *

Холст не сгорел – это было ясно как белый день.

Арсению удалось попасть в квартиру не сразу. Когда он приехал туда ночью, дом оцепили, на дороге скопились машины всевозможных спецслужб, разбавляя темноту проблесковыми маячками: скорая, пожарные, полиция, следователи. Рядом с ними в пижамах и ночных рубашках с накинутыми на плечи халатами и курточками стояли возбужденные, но при этом сонные люди. Жильцы. Была эвакуация, понял Арсений, подбегая к подъезду, который вел в квартиру к Марселю. Около него дежурил полицейский, пожарные то вбегали в дом, то выбегали из него. От мельтешения и всеобщей нервозности у Арсения закружилась голова.

– Я друг пострадавшего, пропустите меня! – сказал он, не запоминая ни лица́ стоявшего перед ним полицейского, ни его фамилии на нагрудном шевроне. Только слова: «Не положено, покиньте территорию».

Арсений просил, умолял, рассказывал про Роберта и его командировку в Москву. Но слова были все те же. Не положено.

– Тогда скажите, где он? Он... скорая... его уже увезли?

– Да.

Жив ли Марсель? В каком он состоянии? Арсению ничего не удалось узнать. Молчали все. Даже следователи. Мужчина и женщина сидели в машине и заполняли какие-то документы. Арсений постучался к ним в окно, начал задавать вопросы, а в ответ получил лишь несколько слов: «Не мешайте работать, молодой человек».

– Вы знали парнишку?

– Что? – Арсений не сразу понял, что обращаются к нему. Казалось, вокруг все решили его игнорировать. Он уже несколько минут глупо смотрел на подъезд, пытаясь понять, как проникнуть внутрь. Кроме Марселя, его еще волновала картина.

– Марселя. Вы знали его?

К Арсению подошел мужчина средних лет в растянутых штанах и пожелтевшей майке.

– Да. Он мой близкий друг.

– Мои соболезнования.

– В смысле? Что с Марселем?!

– Я точно не знаю, но дела явно плохи. – Незнакомец покачал головой, поджав губы. – Я выбежал почти сразу после взрыва. Марсель лежал вот тут, под окнами. Весь в крови и... обугленный. Похоже, его выбросило из квартиры взрывной волной...

– Он был жив?! – громче, чем хотелось бы, спросил Арсений. Медлительность мужчины начинала его нервировать.

– Да. Скорая, на удивление, приехала быстро, не прошло и пяти минут. Его погрузили в машину и увезли. Но, скажу я вам, выглядел он... да. Мои соболезнования.

Как показалось Арсению, житель дома хотел сказать что-то еще, но передумал. И это было к лучшему.

Арсений решил вновь прорваться в квартиру. Марсель в больнице, им занимаются врачи. А вот что с картиной, оставалось загадкой. Если она не сгорела, ее могли испортить пожарные.

Но, когда Арсений уже начал подходить к подъезду, оттуда выбежал человек в черной толстовке. Его лицо скрывали капюшон и медицинская маска, поэтому понять, кто это – мужчина или женщина, – не получилось. В руках он держал что-то плоское. Кажется, телевизор.

– Вор! – завопила какая-то женщина.

– Держите его! – подхватил еще кто-то.

Воспользовавшись всеобщей паникой – даже полицейский начал озираться по сторонам, хотя незнакомец в толстовке секунду назад был перед его носом, – Арсений забежал в подъезд. Ему удалось проскочить и мимо пожарных – когда он вошел в квартиру, мужчины находились на кухне. Ему же нужна была комната с работами Марселя.

Кухня, где взорвался газ, находилась далеко от спальни-мастерской молодого человека. Ее огонь не тронул, с облегчением выяснил Арсений. Он осмотрел каждую картину, залез во все углы, под кровать, под шкаф и тумбочку, но не нашел того, что искал. Работы Скарабея не было.

* * *

Когда Арсений рассказал все Жене, та сразу поняла – вор унес не телевизор, а картину. Потом друг вспомнил и другие детали происшествия. Незнакомец был невысокого роста и с узкими, худыми плечами. Такое не скроет ни одна толстовка. Воровка, а не вор. И Женя была уверена, что под маской скрывалась Кира.

В голове заворочались мысли: «А не подстроила ли сестра все это? И если нет, как так вышло, что она оказалась около дома Марселя в момент взрыва? Или она была в квартире в момент ЧП?» На эти вопросы ответов не было.

Вдруг Арсений вздрогнул, а потом затрясся. Даже зубы застучали.

– Накройся одеялом, – предложила Женя, которая все то время, что Арс рассказывал о событиях в доме Марселя, сидела рядом и боролась с желанием лечь, уткнувшись ему в грудь. Хотелось утонуть в его объятиях. Ей не хватало поддержки, а воспоминания о его сильных руках не давали покоя. Женя знала – друг сможет ее успокоить.

– Да, давай. – Арсений, приподнявшись, вытащил из-под себя плед с одеялом и укрылся. – Сможешь зашторить окно? Я бы поспал...

Женя выполнила его просьбу и, закусив губу, задумалась: «Что делать дальше?» С одной стороны, она понимала – лучше уйти к себе и тоже попытаться уснуть, но с другой... она боялась остаться одна.

– Можно я... побуду рядом?

– Можно, – спокойно ответил Арсений и приподнял краешек одеяла.

Женя нырнула к нему и, не сдержавшись, все же уткнулась в грудь Арсению и свернулась калачиком. И тут ее снова одолели рыдания.

– Ну-ну, все будет хорошо. – Арсений начал гладить ее по содрогающейся спине. – Все будет хорошо. Мы справимся. Мы найдем картину Скарабея и уничтожим ее. Но сначала надо разобраться с кисточкой; понять, как избавиться от нее, никому не навредив.

– Не говори о ней, пожалуйста. – Женя шмыгнула носом и вынырнула из объятий Арсения. Она посмотрела на него, и от этого стало только хуже.

«Нас было трое, а осталось – двое. И в этом – моя вина».

Женя не могла избавиться от навязчивых мыслей. Если раньше она лишь предполагала, то сейчас была уверена – Марсель умер из-за ее картины, а значит, из-за нее. Женя легла на спину и подняла руки над лицом, пристально вглядываясь в них. Ей показалось, что еще чуть-чуть, и с них начнет капать кровь мертвого друга.

Она так себя накрутила, что готова была снова заплакать, но тут Арсений неожиданно накрыл ее руки своими ладонями и без лишних слов опустил их ей на живот.

Сначала Женю с головы до ног обдало жаром, а затем показалось, что из комнаты разом выкачали весь кислород – она попыталась вдохнуть, но ничего не вышло.

Женя сглотнула, сердце забилось быстрее. Она вдруг поняла, что тоже хочет коснуться Арсения. Но не так, как обычно – толкнуть, потрепать по волосам, – а с нежностью. Сначала дотронуться подушечками пальцев до лица, провести ими по скуле, спуститься к кадыку.

От таких мыслей стало не по себе. Она внутренне сжалась: «Мы только что похоронили друга. Как можно думать о таком?!»

Но Арсений был так близко. Она слышала, как он дышит. Она чувствовала, как вздымается его грудная клетка, и отчетливо разбирала звук учащенного сердцебиения.

«Если бы он только испытывал то же, что и я...»

Прошло не меньше минуты, прежде чем Арсений подал голос. Спросил так легко, ненавязчиво, будто интересовался, какого производителя красок предпочитает Женя:

– Можно я тебя поцелую?

Вопрос прозвучал в комнате словно гром. Но Женя ждала его. Она ответила с невероятной быстротой:

– Да.

Когда он наклонился к ней и его дыхание защекотало ее все еще сырую от слез кожу, Жене показалось, что она проваливается в пропасть. Слишком неправильно все было и слишком желанно. Пока мозг стыдил девушку, ее сердце трепетало. Жене стало казаться, что кто-то невидимый управляет ею, ведь, сколько она ни думала о друге, еще ни разу ей не хотелось раствориться в нем до такой степени. Прикажи он ей исчезнуть, и она исчезла бы.

Женя целовалась всего два раза в жизни. Первый – в школе с хоккеистом из параллели, который ей вроде как нравился, а второй – с Марселем месяц назад. И то и другое было без сильных чувств, без желания. А тут – совсем другое дело. Чем ближе был к ней Арсений, тем отчетливее она понимала, как сильно нуждается в его ласках. Ей даже стало смешно. Раньше она всегда закатывала глаза, видя обнимающихся парочек, готова была плеваться из-за их нежностей. Не понимала, почему они не могут вести себя прилично. Не верила, что им так сложно совладать со своими желаниями. Но теперь оказалась одной из них.

Когда Арсений аккуратно прикоснулся к ее губам, Женя ответила: обвила его шею руками и распустила волосы на затылке. Они упали на ее лицо и слегка защекотали кожу. Жене показалось, что его волосы пахнут корицей и растворителем для красок.

Спустя несколько минут нежный поцелуй стал рваным и жадным. Арсений кусал губы, останавливаясь лишь на короткие секунды, чтобы вдохнуть воздуха. После он спустился к шее. Она ощущала дрожь в его теле, но не могла понять, что ее вызывает – желание или нечто другое.

Женя вдруг почувствовала странный дискомфорт, на уровне инстинкта. Он нарастал, как першение в горле: что-то не так.

– Стой, – прошептала она с трудом, когда Арсений начал поднимать ее футболку. Но он будто не слышал. Будто стал другим.

Она взглянула ему в глаза – и вздрогнула. Там, где всегда была одна радужка, теперь мерцали две, как на картине Скарабея. Или ей показалось? В комнате было слишком темно, чтобы быть уверенной.

– Арсений, стой! – Женя вскрикнула и вцепилась ему в плечи, сдерживая. Она больше не хотела, чтобы он ее целовал. Не хотела, чтобы он прикасался к ней.

«Ты не Арс, – пронеслось в голове. – Ты незнакомец. Чужой!»

Но он не реагировал. Продолжал тянуть футболку вверх, открывая все больше ее тела, как будто не слышал ее слов, не чувствовал сопротивления.

– Проснись! Приди в себя!

Она ударила его по щеке. Потом еще раз. Но он даже не моргнул. Словно его уже там не было. А кто тогда был?..

Когда Арсений приблизился, чтобы еще раз поцеловать ее, Женя закричала. Все ее тело сковал непреодолимый ужас. Она вопила так долго и громко, что вскоре сознание покинуло ее.

Последнее, что отчетливо увидела Женя, – лицо. Не Арсения. Лицо двуполого существа из своих снов. Оно смотрело на нее в упор.

Рядом был не Арсений.

Рядом было нечто...

8

– А-а-а-а-а-а!

Женя распахнула глаза и вскочила с кровати. Ее сердце учащенно билось, тело было влажным от пота, лицо – от слез. Женя в панике осмотрелась. Окна были зашторены. Настенные часы показывали без двенадцати минут девять – их стрелки звонко щелкали и были единственным источником звука в помещении.

Женя была одна. Место рядом с ней – застелено. В квартире – никого.

Когда Женя вспомнила события прошлого дня, ее замутило. Она спрыгнула с кровати и еле добежала до туалета. Все внутренности стянуло тугим узлом, и Женю вырвало желчью. Ее нещадно тошнило. Казалось, сделай Женя хоть шаг в сторону, ее накроет по новой. Смирившись со своей участью, она присела на холодный кафель, как пару месяцев назад в квартире Киры и Полины, и принялась ждать очередного рвотного позыва.

Ее знобило, лоб покрылся испариной, а губы так высохли, будто Женя жарилась на солнце не меньше недели. Она чувствовала себя полностью обезвоженной и, казалось, даже лишилась пары килограммов, хотя черная футболка Арсения и до этого висела на ней, как на вешалке.

Мысль о друге больно резанула. Женя прикрыла глаза и попыталась до мельчайших подробностей воспроизвести события прошлого дня, когда они с Арсением пришли домой после похорон Марселя, решили поспать и...

«Может, это был сон?»

В это верилось с трудом – уж больно реальным все ощущалось.

Жене понадобилось не менее получаса, чтобы прийти в себя. Когда тошнить наконец-то перестало, она поднялась с холодного пола и отправилась на кухню – желудок снова скрутило, теперь уже от голода. На столе вместо привычного Фединого печенья лежала записка:

Женя улыбнулась, а щеки тут же запылали. Ей стало так тепло от последних слов Арсения. Он переживал за нее! Но все счастье мигом сдуло, стоило вспомнить начало письма. Теперь не оставалось сомнений. Ей не показалось: вчера с ними был кто-то третий. И она его чувствовала. И даже видела. То существо из ее прошлых снов оказалось не плодом воображения.

«Можно ли сказать, что вчера к нам приходила ожившая картина? Просто и на холсте, и у монстра из моих снов, и у вчерашнего существа было одно и то же лицо, странно сочетающее в себе женскую и мужскую части. Только вот у монстра не было анха».

Решив приготовить завтрак чуть позже, Женя преодолела смущение и все-таки позвонила Арсению. Он сразу ответил на вызов.

– Женёк! Как ты? Все хорошо? Когда ты встала? Как себя чувствуешь? – он без приветствия засыпал ее вопросами.

Женя даже на секунду опешила – она не так себе представляла разговор с парнем, которого накануне страстно целовала. Он говорил с ней как обычно. Это было обидно. Пока она репетировала, как будет с ним разговаривать, он просто взял и начал заваливать ее будничными вопросами.

– Привет, – спокойным голосом ответила Женя, хотя внутри все клокотало от волнения. – Ты написал, чтобы я тебе позвонила.

– Да. Как ты себя чувствуешь?

На это Женя ответила, что «жить можно».

– Тогда отлично. Пожалуйста, если у тебя есть какие-то планы на вечер, отменяй. Федя договорился со своей учительницей-египтянкой. Сегодня мы едем к ней. – Женя уже открыла рот, чтобы задать пару вопросов, но Арсений снова ее перебил, продолжив: – Не волнуйся. Кисточку я забрал. Подумал, так будет лучше. Просто приезжай к станции «Проспект Большевиков». Я тебя встречу. Договорились? К восьми вечера.

– Договорились, – в смятении ответила Женя, все еще не понимая, что происходит. Она ожидала, что они с Арсением будут говорить со смущением, долгими паузами, а его было не заткнуть.

Сначала это огорчило Женю, а потом она начала приходить в себя. Трезветь, будто после двухдневного запоя. В голове зазвучал голос Марселя: она вспомнила последнюю встречу с ним и его просьбу отдать «Глаза», поцелуй. Даже Арсений не мог стереть с губ прикосновение Марселя.

Женя хотела было вновь вернуться в кровать, спрятаться с головой под одеяло и уснуть лет на пять, но, собрав остатки сил, приготовила себе легкий завтрак, а после позвонила Кристине. Кузина явно не желала разговаривать с Женей: или не брала трубку, или сбрасывала звонки. Тем временем Женя уже вовсю винила себя за несдержанность в ночь трагедии.

«Я ведь не такая злая, это все было сказано в сердцах. Тем более из-за картины... Я ведь только-только начала возвращаться из темного сна. Я... не плохой человек».

«Темным сном» Женя называла состояние, в котором находилась, пока шедевр Скарабея был рядом с ней. И правда, отдав «Глаза», Женя почувствовала себя намного лучше – словно возвращалась из темного сна.

Женя около часа просидела в обнимку с телефоном, раз за разом набирая номер кузины. Но она так и не отвечала. Бросив взгляд на часы, Женя решительно встала с дивана и принялась собираться: до встречи с Арсением оставалось около пяти часов, она успеет навестить Кристину.

Очередной раскол в семье – вот чего желала избежать Женя. Сидя в одиночестве в съемной квартире друзей, она вдруг поняла, что из семьи у нее никого не осталось, кроме Кристины. Кира? Развеялась по ветру. Мама? Где-то между работой и... работой. Папа – мертв.

У Жени даже в голове не укладывался тот факт, что сейчас друзья были ей ближе родственников. Это казалось дикостью и ужасом. Женя была уверена – какими бы распрекрасными не были товарищи, ближе семьи не будет никого.

9

– Кто там? – спросила Кристина в трубку домофона.

– Это Женя. Открой, пожалуйста. – Она нервно закусила губу, держась за ручку двери парадной. Но Кристина не открывала. Более того – она молчала. – Кристин?

– Жень, прости, но я не в настроении сейчас говорить. Приди как-нибудь потом, ладно?

В голосе кузины звенела сталь. Женя еще никогда не слышала от нее такого тона.

– Я хотела извиниться за наш последний разговор и за похороны Марселя. Мы даже не поздоровались друг с другом.

– Понятно.

– Поэтому сейчас мы могли бы выпить чай, поговорить, избавиться от недопонимания.

– Чай у нас как раз закончился. Извини.

Женя внутренне возмутилась: «Какого черта она со мной так разговаривает?» Но быстро отбросила эту мысль, вспомнив, как сутками ранее сама была с Кристиной излишне резка.

– Можно без чая.

– Евгения, ты не слышала, что я сказала? Я не хочу сейчас с тобой разговаривать. Давай потом, ладно?

– Ладно.

Услышав это, Кристина тут же повесила трубку домофона.

Женя развернулась и пошла прочь, кожей чувствуя, что кузина наблюдает за ней из окна.

Женя пыталась понять, что она должна сделать, чтобы Кристина простила ее. Глубоко в душе она верила: Марсель умер из-за нее самой, а не по чьей-то чужой вине – тем более не по вине Кристины.

«Прошлой ночью я просто разозлилась из-за „Глаз“, – оправдывалась перед собой Женя. – Разозлилась, что Кристина отдала шедевр тому, кому не следовало. Ведь с самого начала я не хотела, чтобы холст хранился в квартире Абдуловых. Вот бы все объяснить ей...»

Мысли прервало оповещение на телефоне: писала Кристина.

Женя, пожалуйста, больше не приходи ко мне. Я не хочу тебя видеть. Ты даже не представляешь, как сильно обидела меня. Ты всерьез винишь меня в смерти Марселя? Как ты вообще могла такое сказать? До сих пор в голове слышу твой голос: «Ты убила Марселя!» Я никого не убивала! А тебе советую сходить к врачу и проверить голову – кажется, с тобой что-то не так. Ты стала слишком агрессивной.

Женя не успела дочитать это сообщение, как последовало следующее:

На самом деле ты даже не представляешь, что сделала. Марсель был единственным парнем, который мне по-настоящему нравился. Сейчас его нет, и первое, о чем я думаю, когда вспоминаю его, – твои жестокие слова. Самое страшное – я начинаю в них верить, хотя это полный бред. И за это я страшно злюсь на тебя! До конца своих дней я буду винить себя в смерти Марселя, хотя все, что с ним случилось, – несчастный случай. Почитай СМИ: там постоянно пишут: «Взорвался газ», «Утечка газа».

И еще одно:

Мама была права – нам лучше не общаться. Когда дело касается парней, ты становишься какой-то дикой. Прямо как тетя Дина. Если тебе нравился Марсель и ты видела во мне соперницу, так бы и сказала – как-нибудь решили бы этот вопрос. Но обвинять меня в его гибели... Это безумие, Женя. Ты меня оклеветала. Но больше всего бесит, что я не могу выкинуть это из головы! Бесит, что я почему-то верю твоим словам! Бесит, что считаю – виной всему картина, которую я без задней мысли передала Марселю. Но повторю: все это бред. Дело не в Скарабее. Это просто холст, и не более. Тебе советую прийти к той же мысли.

Женя от злости сжала кулаки. Она зашагала по Кирочной в сторону Литейного проспекта. Сначала шла медленно, потом все быстрее. В конце концов сорвалась на бег. Кровь прилила к голове, сердце забилось чаще. Жене казалось, что внутри нее разгорается пожар – так больно и горячо ей было. Она пыталась выплеснуть негативную энергию из себя, иначе знала – та поглотит ее без остатка.

Добежав до Литейного, она продолжила путь. Оказавшись на Пантелеймоновском мосту через Фонтанку, Женя остановилась, тяжело и отрывисто дыша. Она преодолела не больше полутора километров, но этого хватило, чтобы выбиться из сил.

Остановившись у каменного ограждения, Женя долго смотрела на воду. Вокруг сновали туристы: громко разговаривали, гоготали, толкались – на мосту катастрофически не хватало места для такого скопления людей. Вдали кто-то уже опустошил кошелек, пытаясь попасть в крохотный памятник Чижику-Пыжику. Женя смотрела на все это, и злость постепенно отступала. Но не обида. Она с каждой минутой все сильнее сжимала горло, словно пыталась задушить.

«Что ж, она мне посоветовала обратиться к врачу?! В таком случае и ей нужен доктор! Срочно! Окулист, например, потому что она не видит очевидного! Будто это не она всего пару дней назад рассказывала про гибель тети Алины».

Женя со злостью пнула каменное ограждение. Она даже не могла описать, как ее взбесило скуление кузины.

– Бедная и несчастная, – пробормотала Женя. – Такая нежная, вы только посмотрите на нее! Мама ее, видите ли, права!

Женя больше не хотела избавляться от ненависти, которая разрасталась внутри. Она приняла ее. Разрешила тьме захватить душу.

Глава третья

1

Арсений приехал к метро «Проспект Большевиков» намного раньше назначенного времени. Весь день на работе он провел в тревоге: сначала перепутал имя клиента, потом забыл о назначенной ранее встрече, чуть не продал за бесценок дорогую картину. Видя, что он не справляется, Роберт отпустил его.

– Прости, надо было сегодня дать тебе выходной. Я не подумал, что это будет так сложно. Мне легче справляться с горем на работе, а у тебя вон все валится из рук. Давай я тебе дам оплачиваемый отпуск?

– Нет, слишком дорого обойдется. Мы не можем себе этого позволить. Тем более, если возьму отпуск, ты не сможешь закрыть все запланированные сделки – их десяток, а в сутках, к сожалению, только двадцать четыре часа.

– Во-первых, насчет денег – все в полном порядке, ты сам упомянул сделки – мы не нуждаемся. – Роберт постучал три раза по стойке администратора, чтобы не сглазить. – Во-вторых, все это время ты брал на себя бо́льшую часть клиентуры, а я занимался другими делами. Дела подождут, я пообщаюсь с людьми. Все просто. Например, я уже давно хочу познакомиться с Яном Матвеевичем, о котором ты вечно говоришь. Судя по всему, он может стать нашим другом.

– Я даже не знаю...

– Арсений, все, не обсуждается. Ты идешь в отпуск. Я так решил. Мне не нужен уставший работник. Тем более скоро тебе предстоит сложное дело – продавать картины французам.

– Да, понимаю, – вздохнул Арсений. – То есть мы вообще ничего не перенесем из-за смерти Марселя? Осенью поедем открывать галерею в Париже?

– Нет, ничего переносить не будем, – ответил Роберт, сделав небольшую паузу. – Ты же знаешь, как я относился к творчеству племянника. Я любил и обожал его работы, но сам Марсель... Я хотел, чтобы он перестал боготворить себя и свое искусство. Но мои попытки оказались тщетными. Я ведь даже говорил, что не выставлю ни одну его работу в Париже, пока он не поймет настоящую ценность того, что делает; пока не полюбит искусство, а не свою роль в нем; пока не излечится от нарциссизма... Теперь же его картины заполонят эту галерею. И их будешь продавать ты. Со всей любовью к другу. Мы его прославим... Это наш... нет, не наш. Это – мой долг. И я надеюсь на твою поддержку. Именно поэтому не нужно откладывать переезд. Думаю, к осени все будет готово. А теперь – иди отдыхать.

Теперь, сидя в ожидании Жени на летней террасе в мини-кофейне, Арсений раз за разом прокручивал в голове слова Роберта и не мог забыть слез, которые застыли у того в глазах. Потеряв племянника, Абдулов-старший решил увековечить его. Более того, Арсений был уверен, Роберт корил себя, что ни разу искренне не говорил с Марселем. Не сказал, что восхищается его творчеством.

«Дядя ненавидит мои работы, – однажды заметил Марсель еще во время учебы в Париже. – Говорит, что я не так смотрю на мир. А вот ты у него любимчик. Видимо, у тебя со зрением и ви́дением все в порядке. В отличие-то от меня».

«Почему мы все такие неискренние?!» – Арсений смахнул скатившуюся слезу и глотнул горький кофе.

Посмотрев на время, он одновременно и обрадовался, и испугался: скоро должна была подъехать Женя. Если честно, то он не знал, как смотреть ей в глаза после прошлой ночи. Он ее не тронул, хотя и собирался. Или собирался не он, а нечто, вселившееся в его тело. Переведя взгляд на свои руки, он отчетливо вспомнил, как вчера раздевал ими подругу вопреки своей воле. Сейчас же он надеялся, что сможет извиниться перед Женей. Ведь он не имел права целовать ее – они друзья. Хотя именно он желал тот поцелуй. Он, а не существо, что поглотило его. Все последние месяцы Арсений мечтал прикоснуться к подруге детства, но не решался. Но в эту ночь внутри что-то надломилось и он забыл обо всех приличиях. Забыл о своей невесте.

– Идиот! Почему ты не можешь забыть ее? Она ведь всегда выбирала Марселя, а не тебя! Так почему ты до сих пор не выкинешь ее из сердца?! Тем более у тебя уже есть другая!

Арсений со злостью смял пустой кофейный стаканчик, выбросил его в урну и пошел встречать Женю. Она должна была приехать через пару минут. К тому же впереди их ждала встреча с преподавательницей Феди. Арс надеялся, что она ответит на их многочисленные вопросы и объяснит, может ли так сильно влиять на людей древнеегипетский артефакт. Еще в школе он не верил в эти «египетские сказки», а сейчас считал их чуть ли не самой что ни на есть реальной историей.

2

Женя и Арсений вдвоем сидели в просторной светлой гостиной на диване. В последний момент у Феди возникли какие-то срочные дела, и он не смог к ним присоединиться, из-за чего разразился слезными мольбами хорошенько все запомнить и передать пламенный привет преподавательнице.

Перед диваном стоял кофейный столик с травяным чаем и овсяным печеньем с изюмом. В комнате не было ничего египетского. Единственное – с полки книжного стеллажа за ними наблюдала прекрасная Нефертити.

– Хотите конфет? – спросила Тара – та самая преподавательница-египтянка, о которой так много говорил Федя.

Каждый раз, когда она говорила, ее чуть пухлые губы растягивались в нежной улыбке.

Это была стройная высокая женщина лет тридцати пяти – сорока, с острыми скулами, слегка смугловатой кожей и темно-карими глазами, напоминающими ночь. Настоящая красавица. Однако больше всего Женю привлекли в ней волосы, которые доходили до поясницы. Они напоминали черный водопад. Сейчас Тара собрала копну в хвост на затылке и перекинула через плечо на грудь.

– Спасибо, не нужно, – ответила Женя, наблюдая, как женщина в ярком традиционном египетском хитоне садится на стул напротив них и закидывает ногу на ногу.

– Очень вкусный чай, – сказал Арсений, ставя чашку на столик.

Тара с улыбкой кивнула.

– Так что вы хотели у меня узнать?

– Минуту. – Арсений залез в свою сумку и вытащил оттуда кисточку. – Вопросов у нас много, если честно. Но начать хотелось бы с этого. Что тут написано? И кому она могла принадлежать?

– Откуда это у вас? – Тара аккуратно взяла кисточку и начала ее пристально рассматривать.

– Эту кисточку купила моя сестра на Уделке.

– Ничего себе! Не знала, что там продают такие сокровища.

– То есть это оригинал? Прямиком из Египта? – уточнил Арсений.

– Без сомнений. – Тара прикасалась к кисточке очень осторожно, будто держала опасное оружие. – Любопытно.

– Что любопытно? – Арсений слегка наклонился вперед. О чае он уже забыл.

– На ней написано имя Тутанхамона. Вы же слышали о нем? Я не берусь утверждать, но, кажется, кисточка связана с ним. А еще здесь символ Хеки – бога магии.

– Тутанхамон? Я в детстве очень любила смотреть мультик про него^[7], – ответила Женя. – А про Хеку ничего не слышала...

– Вот смотрите. – Тара проигнорировала комментарий Жени и указала на надпись. – На одной стороне кисточки выведено обычное имя Тутанхамона, а на другой – тронное. Это явно работа египтян. И еще есть знак бога магии – будто перевернутая буква «П», но вместо палочек – руки. Сверху – закрученная веревка. А вот тут, – женщина указала на инициалы «D. T.», – проделки наших с вами современников. Их могли вырезать как двадцать лет назад, так и пятьдесят.

– А сто? – уточнила Женя.

– Вполне.

– А где здесь написано имя Тутанхамона? – поинтересовался Арсений, пересев на краешек дивана.

Тара указала на рисунки:

– Изображения перепелки и хлеба читаются как «Тут», а это, – она коснулась такого же креста, как на картине Скарабея, – знак бессмертия, «анх». Завершает имя лист камыша и вода, то есть «Амон». При этом вот здесь, – Тара показала другую сторону кисточки, – более сложное написание его имени, оно тронное – Небхепрура: полукруглая корзинка, скарабей и солнце. И еще... подождите, мне нужна лупа, очень мелко что-то написано.

Пока ее не было, Женя и Арсений сидели молча.

– Так вот. – Тара вернулась и вновь принялась рассматривать кисточку. – Ого. Тут есть еще мелкие рисунки, и они более древние. Тутанхатон.

Ничего больше не сказав, она отложила кисточку и вновь куда-то ушла, а вернулась с книгой в руках. Женя и Арсений, как загипнотизированные, следили за каждым ее движением.

Раскрыв массивную книгу, Тара начала нервно перелистывать страницы, бубня под нос:

– Тутанхатон, Тутанхатон. Вот! Нашла. – Она остановилась на одной из страниц. – Смотрите.

– Что такое? – спросил Арсений.

– У меня есть подозрения, что эта кисточка – подарок фараона Эхнатона своему сыну Тутанхатону, принявшему после смерти отца имя «Тутанхамон». Потому что вот тут есть изображение Атона.

– Чего? – Женя мысленно скривилась: она в школе терпеть не могла историю. И вот сейчас имена вроде бы были знакомы, но память наотрез отказывалась сотрудничать.

– Сейчас все объясню. – Женщина вдруг оживилась, и ее тяжелая задумчивость сменилась легкостью. – Я не буду грузить вас деталями, просто расскажу суть. Всем известно, что в Египте было множество богов: Осирис – бог загробного мира, воскрешения и судья умерших, Тот – бог мудрости и письма, Гор – бог неба и покровитель фараонов, Сет – бог пустыни, хаоса и бурь, Ра – бог солнца и создатель мира. Пантеон египетских богов был поистине огромен!

Однако когда к власти пришел Аменхотеп IV, отец Тутанхамона, он провел религиозную реформу: отказался от политеизма и провозгласил культ единственного бога – Атона. До его правления египетские жрецы имели огромную власть, которой опасались даже фараоны. Но Аменхотеп решил изменить это.

Во время реформы он объявил, что существует только один бог – Атон, бог солнечного света. Культы Осириса, Ра, Сета и многих других богов были запрещены, их храмы – разрушены, а имена – стерты. Атон изображался в виде солнечного диска, от которого исходили лучи, заканчивающиеся человеческими руками. Кроме того, Аменхотеп IV принял новое имя – Эхнатон, что означало «Угодный Атону», и назначил себя верховным жрецом. Говорят, что людей, которые продолжали почитать старых богов, преследовали и наказывали, а храмовые богатства изымались в пользу нового культа. Для египтян это было настоящей трагедией: уничтожение изображений богов и их имен означало, что души умерших теряли возможность существовать в загробном мире.

– А египтяне очень серьезно относились к загробной жизни, – отметил Арсений, почесав подбородок. – В особенности – к перерождению.

– Да, они верили, что после смерти снова вернутся в мир живых. Но если их тело уничтожалось – ни о каком перерождении не могло быть и речи, – вздохнула Тара. – Поэтому наказание Эхнатона за веру в многобожие казалось невероятно строгим.

Воцарилось недолгое молчание – Женя пыталась переварить услышанное. Судя по сосредоточенному лицу Арсения, он тоже.

– Эхнатон – фигура противоречивая. Он правил около семнадцати лет, и за это время в Египте появилось множество прекрасных дворцов и храмов, посвященных Атону. Он также оказал огромное влияние на искусство. До него египетские художники должны были следовать строгим канонам, идеализируя правителей и изображая их молодыми и красивыми. Но Эхнатон отменил эти требования. Он позволил художникам передавать образы более естественно, и впервые в истории Египта изображения фараонов перестали быть шаблонными. К сожалению, его современники называли Эхнатона про́клятым фараоном. Его не любили за реформы.

Он, кстати, был мужем Нефертити, – продолжила Тара. – Она подарила ему шестерых дочерей. Но так и не смогла родить мальчика-наследника. Поэтому Эхнатон сочетался браком с еще одной женщиной. Историки считают, что она могла быть его родной сестрой, хотя точных подтверждений этому нет. Ее настоящее имя неизвестно, а ее мумию называют KV35YL по номеру гробницы, в которой ее нашли.

– Она – мать Тутанхамона? – вздохнул Арсений и подался вперед, оказавшись на самом краю дивана.

– Да. Но во время правления отца мальчика назвали Тутанхатон – в честь бога Атона, которого почитал Эхнатон.

– То есть... брат и сестра? – Жене даже произносить это было неприятно.

– Да, – спокойно кивнула Тара. – Это нам кажется дикостью, но египтяне верили, что браки между родственниками только укрепляют родословную. Они считали, что таким образом сохраняют чистоту божественной крови. Кстати, в более позднее время монархи многих стран придерживались такого же мнения.

– Но ведь при близкородственных браках появляются разные болезни, – заметил Арсений.

– Да, но об этом не задумывались, – пожала плечами Тара. – В Древнем Египте бывали случаи, когда отцы брали в жены собственных дочерей.

– Дикость.

– А теперь переходим к самому главному. – Тара подняла кисточку. – Тутанхатон стал фараоном примерно через год после смерти отца – в возрасте восьми или девяти лет. Из-за этого он не имел достаточного влияния, и его правление контролировали различные советники и жрецы. Они же убедили мальчика возродить многобожие. Тогда Тутанхатон превратился в Тутанхамона, а в Египте снова стали поклоняться Осирису, Ра, Сету и остальным.

И вот наш дорогой Тутанхамон, сын брата и сестры, был очень слаб здоровьем. В его роду и до этого встречались генетические болезни, а инцест все усугубил. Говорят, у его отца, Эхнатона, был синдром Марфана. Болезнь проявляется внешне. У человека вытянутое лицо, длинные пальцы и непропорциональное тело.

– При таком здоровье самое последнее, что нужно делать, – идти к сестре, – хмыкнул Арсений.

– Наверное, они думали, что делают как лучше, – предположила Женя, пожав плечами.

– Возможно. Но, как показывают исследования, Тутанхамон умер очень рано – в девятнадцать лет. Он правил около десяти лет, но до тысяча девятьсот двадцать второго года о нем мало кто знал. Египтологи интересовались другими фараонами.

– Сети I, Рамзесом II Великим? – спросил Арсений.

Женя знала, что друг хорошо изучил этих фараонов, поскольку в конце девятнадцатого века Гарольд Телфорд, предположительно, принимал участие в раскопках их гробниц.

– Именно, – кивнула Тара. – Среди найденных мумий был и Аменхотеп I, один из родственников наших «друзей». – Она мягко улыбнулась, а в ее глаза мелькнул одобрительный блеск – как у любого учителя, которому приятно видеть, что «ученик» разбирается в теме. – Но так получилось, что Сети I и Рамзеса II, которые правили примерно через тридцать лет после Тутанхамона, нашли раньше самого Тута.

– Их обнаружил египтолог Эмиль Бургш в тысяча восемьсот восемьдесят первом году, – вспомнила Женя.

– Все верно, а Тута – Говард Картер^[8] в тысяча девятьсот двадцать втором. Тогда, кстати, появилась знаменитое «проклятие фараонов». Многие из команды Картера умерли после вскрытия гробницы, и это породило множество мифов. Но самое интересное в другом: Тутанхамон, будучи неизвестным правителем, стал мегапопулярным. Его гробница была маленькой, но буквально забитой сокровищами. Это создавало сразу ощущение, что все готовилось в спешке, без должной организации. И самое удивительное – ее не успели ограбить. Когда Картер нашел ее, она была практически в том же состоянии, в каком ее оставили при погребении. Сейчас не буду углубляться в детали, но, если вам интересно, обязательно прочитайте о раскопках.

– А что с болезнями Тута? – напомнила Женя.

– Ах да, у него было ужасное здоровье: слабый иммунитет, особенности физического развития, многие врожденные заболевания. У него было расщепление твердого нёба, известное как волчья пасть, а также аномально выступающие передние зубы. Левая нога была сильно деформирована, из-за чего фараон не мог нормально передвигаться. В его гробнице нашли множество тростей.

– И от чего он в итоге умер? – уточнил Арсений.

– Тут мнения ученых расходятся, – пояснила Тара. – У него был открытый перелом бедра, и многие считают, что он мог умереть из-за сепсиса, вызванного инфекцией. Также есть версия, что Тутанхамон получил серьезную черепно-мозговую травму... Но до сих пор нет стопроцентных доказательств ни одной теории.

Тара замолчала и отхлебнула остывшего травяного чая.

– Так вот, эта кисточка, скорее всего, подарок Эхнатона своему сыну, Туту. Но после смерти отца, официально сменив имя, молодой фараон исправил его и на кисточке. То есть стал Тутанхамоном, а не «атоном».

– Еще у нас есть предположение, что кисточку нашли при раскопках в тысяча восемьсот восемьдесят первом году. Такое может быть? Могла ли кисточка Тутанхамона оказаться в гробнице Рамзеса II, правившего намного позже? – уточнил Арсений.

– Почему бы и нет. Можно предположить, что Тут отдал эту кисточку верховному жрецу, так как в его правление те вновь приобрели былую власть. К тому же они единственные умели писать.

– А верховный жрец при Тутанхамоне мог передать своему преемнику, то есть человеку при следующем фараоне?

– Да, так она могла дойти до Сети I или Рамзеса II и оказаться в их гробницах.

– Как вы думаете, что ею делали? – спросила Женя. – Просто писали или же – рисовали?

– Сложно сказать. Может быть и то и другое. – Тара продолжала рассматривать кисточку. – В любом случае в ваши руки попал очень любопытный предмет. Я бы даже сказала – загадочный.

– Почему загадочный?

– Потому что у египтян все загадочное, – улыбнулась Тара и отложила кисточку. – Они же настоящие мистики и маги. Столько после себя оставили – с ума сойти. К примеру, сфинксы на набережной Невы. Кстати, на их лицах изображение дедушки Тутанхамона. Это Аменхотеп III, отец Эхнатона. Легенда гласит, что Аменхотеп родился от связи земной женщины и бога. То есть чисто теоретически Эхнатон и Тутанхамон – родственники высшей силы Египта.

* * *

Тара замолчала, продолжая разглядывать кисточку. Арсений перевел взгляд с нее на Женю – та в задумчивости покусывала щеку.

Прошло не меньше пяти минут, прежде чем Тара вновь заговорила:

– И еще мне не дает покоя Хека.

– Бог магии? – уточнила Женя.

– Да. Тоже довольно интересный персонаж.

– Еще бы. С такой должностью, – ухмыльнулся Арсений. Он попытался скрыть за смехом нервозность. На самом деле его сразу заинтересовал иероглиф Хека, и он с нетерпением ждал рассказ о нем.

«Во что же вляпался этот Скарабей? И его отец и дед?»

В этот момент Арсений даже сопоставил жизни фараонов и англичан:

Ему показалось интересным такое совпадение, но Арсений решил подумать об этом позже – надо было возвращаться в реальность.

– Если говорить о переводе, то Хека означает «усиление действия Ка», а Ка у египтян – это одна из составляющих души.

Тара достала листок и ручку с полки кофейного столика и начала быстро писать. Вскоре она развернула листок к Арсению и Жене.

– Смотрите – это концепция души в Древнем Египте. Все очень просто. – Она указала ручкой на написанные слова и начала объяснять.

– Примерно понимаете, о чем я? – Она дождалась, пока Арсений и Женя кивнут, и продолжила: – Там есть и другие элементы, связанные с телом, но сейчас они нам не нужны. Давайте сосредоточимся на энергии человека. Ка и Ба – важнейшие составляющие этой концепции. Долго египтологи не могли объяснить, что такое Ка, но один французский исследователь дал удачное определение – «двойник, доппельгангер». То есть Ка – это нечто, что отделяется от тела человека. Но, в отличие от Ба (души), Ка никогда не покидает землю и не отправляется на небеса.

– Добрая и злая сущность человека? – уточнил Арсений, наклонив голову. – Как доктор Джекилл и мистер Хайд?

– В целом да, но не совсем, – согласилась Тара. – Суть вы уловили. Но Ка – это не разделение на добро и зло. Это скорее нечто тождественное человеку, однако существующее отдельно от него. Двойники были очень популярны в литературе эпохи романтизма и встречаются во многих произведениях. Если совсем уж упростить, то Ка можно представить как две руки одного человека: они одинаковые, но действуют независимо. – Тара подняла руки и согнула их в локтях. – Вот Хека – бог магии – как раз и олицетворяет этот принцип. В русском языке есть аналог – «похожи как две капли воды». Египтяне же приводили в пример две руки. Поэтому вывод: какой человек, таково и его Ка. – Женщина села в прежнее положение. – И вот что еще важно: Ка может покинуть живого человека. То есть оно способно отделиться от тела в любой момент, не нужно ждать смерти. Ка – не обязательно темная сущность. Оно может быть каким угодно. Все зависит от того, чем человек «напитал» свое Ка.

– Подождите, вот тут немного не уловил, – нахмурился Арсений и заерзал. – А Ба, которая «душа», она отделяется только после смерти? Или у древних египтян были способы «разделить» душу еще при жизни?

– Ба – только после смерти. Ка – не обязательно. Дело в том, что египтяне начинали строить гробницы еще при жизни того, кому они предназначались. Эти гробницы всегда были раскрашенными. Чаще всего на них изображали будущего владельца помещения, назовем его N. Жрецы верили, что, рисуя N, они создают его Ка. Или, например, вырезали статуи, в которые также «вкладывали» Ка.

– То есть Ка начинало существовать сразу после завершения работы, даже если человек был жив? – уточнил Арсений.

– Именно. После этого в будущей гробнице начинали проводиться различные культовые обряды, потому что египтяне верили – часть N уже обитает в этих стенах. Можно было молиться о его вечной жизни. – Тара задумалась, глядя на листочек. – Что-то я вам еще не сказала о Ка... Точно! – Она хлопнула себя по лбу. – Ка нельзя было уничтожать – то есть стирать изображение господина N. Уничтожение рисунков или статуй означало гибель человека.

– Но ведь некоторые изображения стирали? – протянула Женя.

– Безусловно. Это был своеобразный способ мести. Чаще всего уничтожали изображения врагов, с которыми были личные, семейные или политические конфликты. Но стирание изображения или разрушение статуи для древнего египтянина было равносильно убийству.

– А что вы думаете о сфинксах на набережной? – спросила Женя. – В них может быть Ка Аменхотепа III?

– Вполне, – кивнула Тара. – У них его лицо, все по канонам. При этом египтяне считали, что правители могут иметь несколько Ка. Так что да, одно из Ка Аменхотепа III вполне мог попасть в Петербург. – Она ненадолго замолчала, а потом продолжила: – В любом случае эти сфинксы не так просты, как кажется.

– Что вы имеете в виду? – Арсений выпрямился, чтобы размять затекшее тело.

– Во-первых, люди верят, что они исполняют желания, и прикасаются к постаментам. Люди наделены невероятной энергией, которая равносильна магии. Следовательно, туристы и жители города в течение многих веков – ненамеренно, разумеется, – передавали свою силу сфинксам.

А во-вторых... вы же видели иероглифы? Это египетское заклинание. И говорят, что, если его прочтут в определенный день и час, мир охватит агония. Многие считают это вымыслом, больной фантазией, а я думаю – зря. Египтяне были непростым народом, они верили в мистику. И делали это так отчаянно и беспрекословно, что создавали чудеса, которые до сих пор не поддаются объяснению.

– Очень интересно, – пробормотала Женя.

– Не то слово. – Тара наклонилась чуть ниже и прошептала: – Эта кисточка могла принадлежать тем, кто занимался магией. Об этом свидетельствует и символ Хека. Но я надеюсь, что это не так.

– Почему? – хором спросили Женя и Арсений.

– Если мои предположения верны, то в кисточке сокрыта колоссальная магическая сила, и лучше бы этой силе остаться в прошлом. До сих пор не ясно, существует ли «проклятие фараонов», потому что при раскопках гробницы Тутанхамона команда Картера могла просто отравиться плесенью. Но исключать ничего нельзя. Все-таки и сфинксы не хотели быть здесь: не просто так корабль, на котором их везли, утонул. Поэтому, ребята, будьте с этой вещью осторожней.

– И у меня есть еще один вопрос. – Женя достала телефон и начала искать картину Скарабея. Арсений проследил за ее движениями, понимая: еще чуть-чуть, и от полученной информации у него расколется голова. Но, пока есть возможность, надо спрашивать. – Что вы можете сказать вот об этом? – Женя показала изображение сюрреалистичных глаз.

– Ой, – вскрикнула женщина и выхватила телефон из рук Жени.

Она долго всматривалась в картину, то приближая, то отдаляя фотографию. Брови Тары сдвинулись к переносице, на лбу появились складки. Женя и Арсений переглянулись: это было очень странно, так как даже кисточку она не разглядывала с такими усердием и тревогой.

– Вы не перестаете меня удивлять, – наконец произнесла Тара, при этом не отрывая взгляда от картины. – Это нарисовал египтянин?

– Нет, британец, – ответил Арсений. – Якобы Калверт Телфорд. Он писал под псевдонимом Скарабей. Но у нас есть предположение, что истинным автором работы был вовсе не он, а некая девушка по имени Дебра. Возможно, племянница или сестра. В общем, кто-то из ближайших родственников.

– Интересно, – пробормотала Тара. – У меня сначала возникло ощущение, что эту картину нарисовал коренной египтянин. В ней столько любви к Египту. Знаете, такой любви, какую невозможно в себе развить, – женщина посмотрела на Женю и Арсения, – с ней можно только родиться.

Тара прижала руки к губам, не прекращая рассматривать картину. В этот момент Арсений заметил, как пальцы Тары задрожали, а вскоре по щеке скатилась слеза. Но она даже не смахнула ее.

– Здесь очень много смысла, – вскоре произнесла Тара, опустив на колени все еще дрожавшие руки. – Я даже не знаю, с чего начать. Столько эмоций... Пусть я не жила в Египте, как мои родители, все же... эта картина... когда я гляжу на нее, мне кажется, что я вернулась домой.

Таре понадобилось несколько минут, чтобы успокоиться. Когда она окончательно пришла в себя, то продолжила.

Смущаясь женских слез, Арсений перевел взгляд на листочек с описанием «концепции души», хотя заметил: Тара вмиг стала очень трогательной и милой и совсем не походила на преподавательницу, которой была пару минут назад.

– Итак, насчет картины. – Тара глубоко вдохнула и выдохнула. – Она отражает концепцию Ах – слияние Ка и Ба. Сначала я подумала, что это только Двойник. Ну, то есть то, о чем я говорила пару минут назад, изображение человека в гробницах – это его Ка. Здесь оно, бесспорно, присутствует. В лучших традициях Египта! Пусть не полный портрет, но...

Тара крепче сжала телефон. Ее голос дрожал.

– Глаза. Эти глаза точно указывают на присутствие Ба, души. И знак анх – символ бессмертия. Бессмертие... Ведь именно глаза...

– Зеркало души, – осторожно произнес Арсений, вспоминая, что ему рассказывал Федя. А после уточнил: – То есть эта картина – бессмертие души?

– Да, – вздохнула Тара. – Но поскольку это не просто абстрактные глаза, а часть портрета... здесь есть и Двойник.

Тара вернула телефон Жене, вновь взяла книгу и, найдя нужную страницу, повернула ее к гостям. Те нагнулись, разглядывая фотографии древних захоронений фараонов, жрецов, военных и высокопоставленных чиновников.

– Если посмотрите внимательно, то увидите, что на каждом из саркофагов присутствуют глаза и анх. Без этого людей не мумифицировали. Кроме того, – продолжила Тара, – анх, высеченный из камня или дерева, клали рядом с умершими, чтобы они могли продолжать жить и после смерти. Египтяне верили – с этим знаком душа умершего может пересечь Врата Смерти.

– Может быть, мой вопрос покажется очень глупым... Но чисто теоретически, если бы эта картина, – Женя указала на телефон, – была нарисована этой кисточкой, могло бы произойти что-то... выходящее за рамки рационального?

Тара откинулась на спинку стула и задумалась. Она переводила взгляд со смартфона на кисточку и обратно. Так продолжалось несколько минут. Арсений почувствовал, как у него сбилось дыхание, а Женя, казалось, и вовсе не дышала.

– Да, – наконец ответила Тара. – Без сомнений.

– Вы уверены? – Арсений вновь чуть подался вперед.

– Я пытаюсь найти хотя бы одно опровержение, но не могу. Если эту картину писали этой кисточкой, то в нее могли поместить Двойника человека, которого рисовали.

– То есть, если художник создавал автопортрет, он мог... вложить туда свои Ба и Ка? – осторожно уточнила Женя.

– Вполне вероятно.

– То есть эта картина живая? – Арсений сглотнул.

– Относительно живая. – Тара снова нахмурилась. – Это ведь не человек. Картина не может говорить, ходить. Но она может чувствовать. Влиять на настроение людей. Подчинять их себе.

– Подчинять? – сипло спросила Женя и обняла себя за плечи.

– Да. Она может источать запахи и одурманивать ими.

– Но почему вы говорите, что на картине изображен человек, а не люди? – Женя вновь посмотрела на изображение. – Тут одна половина лица женская, а другая – мужская. Скорее всего, тут два человека, а не один.

Тара пожала плечами:

– Возможно. Я просто сказала первое, что пришло в голову. Как-то интуитивно почувствовала, что на картине изображен один человек, а не два. Можно еще раз взглянуть?

Женя протянула ей телефон.

– Сложно сказать. Думаю, только создатель картины сможет дать точный ответ. – Тара еще несколько секунд всматривалась в изображение, а потом вернула Жене телефон. – Все же я вижу одного человека: слишком уж одна половина лица похожа на вторую.

3

Когда Женя и Арсений вышли из дома Тары, на город уже опустились сумерки, а часы показывали начало одиннадцатого.

– У тебя есть какая-нибудь таблетка? – простонал Арсений, хватаясь за виски. – Такое ощущение, что кто-то дробовиком прошелся по моему мозгу.

Женя прыснула.

– Пошли в аптеку. У меня тоже голова раскалывается.

Купив в ближайшем круглосуточном киоске таблетки и воду, они направились в сторону метро. Женя время от времени пинала попадающиеся камушки, но ничего не говорила. Арсений тоже молчал.

Разговор с Тарой еще сильнее пошатнул привычный, рациональный мир. Казалось, все, во что верила Женя до своих девятнадцати лет, – ложь. А правда – та правда, которая питает жизнь, – всегда была в вымысле. Или, точнее, называлась им.

– Я что-то не хочу домой, – сказала Женя, когда они спустились в метро. – Поехали в центр? Посидим, поговорим.

– М-м-м, – протянул Арсений. – Ты уверена, что у тебя еще есть силы на разговоры? Я, например, еле двигаю языком от усталости. Сегодня днем все валилось из рук из-за...

– Я понимаю. Но нам лучше немного развеяться. Мы очень долго просидели в четырех стенах, а сейчас такая хороша погода.

Женя, как могла, состроила умильную мордашку и скромно улыбнулась, взглянув на друга. Подул ветер, вскоре показались огни, и через несколько секунд перед Женей и Арсением открылись двери вагона.

– Ладно, поехали до «Сенной», – согласился Арсений.

Пока ехали, молчали. Жене не хотелось говорить, а у Арсения, видимо, совсем разболелась голова, потому что он откинулся на спинку и прикрыл глаза. В центре было полно людей. Они сновали туда-сюда, смеялись, громко разговаривали, куда-то торопились. Одним словом – жили.

– Не хочешь перекусить? – спросила Женя. Это было первое, что она произнесла после своего предложения «прогуляться».

– Давай, я знаю одно хорошее место.

Они направились от Сенной в сторону Невского проспекта, но завернули сразу же на первом перекрестке.

– Сегодня у нас в меню корейская кухня, – устало улыбнулся Арсений и распахнул перед Женей дверь небольшого ресторанчика.

Протискиваясь вперед, она заметила, какие у друга красные глаза – от усталости или он всю дорогу сдерживал слезы? Она даже начала себя корить – не надо было звать Арсения гулять. Столько всего свалилось за последние дни.

– Все хорошо? – осторожно спросила Женя, когда они уже сделали заказ.

– Да. – Арсений перевел взгляд на нее. – А у тебя?

– Тоже, – потупилась Женя. – Ты не против, если я поделюсь кое-какими мыслями по поводу картины? Знаю, ты устал, но просто...

– Конечно, говори, – от его слов веяло теплом. – Теперь неважно – устали мы или нет. Надо найти картину и уничтожить ее вместе с кисточкой. Слышала, что сказала Тара? Ка человека можно стереть с лица земли. Этим нам и надо заняться. Как хорошо, что мы съездили к ней, да?.. Все это подарило мне надежду.

– Согласна, – кивнула Женя. – Но на самом деле я хотела обсудить с тобой немного другое. Мы ведь до сих пор не знаем точно, кто нарисовал картину. Она будто водит нас за нос. То есть еще недавно я думала, что ее создатель – Калверт, потом появляется некая Дебра... И нигде нет о ней информации. Так кто же автор? И еще: тебе не кажется, что Тутанхамон и Скарабей чем-то похожи? Пока гробницу Тута не нашли, о нем никто не знал. Со Скарабеем почти аналогичный случай – мир не знает, кто он такой. И еще, Арс, они оба не дожили до двадцати лет! Оба скончались при странных обстоятельствах! Это не может быть совпадением. Мне кажется, нам нужно обязательно найти «гробницу Скарабея». Узнать, кем он был и как жил. Только так мы сможем понять его картину.

– Знаешь, – медленно пожал плечами Арсений, – если еще недавно я мечтал разгадать эту тайну, то теперь просто хочу уничтожить картину. Больше ничего не желаю о ней знать. Плевать на все. Никакую «гробницу» я искать не собираюсь.

– Ты же хотел написать биографию Телфордов...

– Ты меня не слышишь?! Я ничего уже не хочу! – Арсений с такой злостью смотрел на Женю, что она внутренне сжалась. Она вновь увидела темную тень Скарабея в глазах друга.

– Может, все-таки домой? – осторожно предложила Женя. – Там, наверное, Федя пришел, вкусняшки принес. У нас как раз сладости закончились.

Арсений покачал головой и взял в руки меню, которое официантка оставила по его просьбе. Изучив список во второй раз, он поднял руку и подозвал девушку.

– Выбрали что-то еще? – лучезарно улыбаясь, спросила та.

– Да, две бутылки со́джу^[9].

– Не знала, что ты пьешь, – сказала Женя, когда официантка ушла.

– Захотелось, – небрежно ответил Арсений и, опустив локоть на стол, подпер рукой подбородок. Он вновь уставился на Женю, отчего она смутилась и демонстративно отвернулась к окну. – Что-то мне подсказывает, что наш художник – это все-таки Калверт.

– Что? Почему? – Женя резко оглянулась.

– Предчувствие.

Женя ничего не ответила – в этот момент принесли еду и напитки, – но в голове у нее крутились точно такие же мысли.

Они просидели в ресторанчике около двух часов. Арсений выпил две бутылки соджу, потом заказал еще одну и еще. Так на столе оказалось пять пустых бутылок, из которых Женя не сделала ни глотка. Даже когда она просто глядела на них, ее мутило.

– Вот сколько выпил, а не опьянел. – Арсений осушил последнюю рюмку. – Ерунда какая-то эта корейская водка.

– Извините, мы уже закрываемся, – сообщила официантка.

– Тогда счет, пожалуйста, – слегка заплетающимся языком попросил Арс.

Женя и Арсений не вышли из кафе, они из него выпали. Арса шатало, и Жене приходилось его поддерживать.

– Арс, пожалуйста, пойдем. – Она тянула его за руку. Но друг прислонился к одному из домов и, прикрыв глаза, умиротворенно улыбнулся.

– У тебя холодные пальцы, – наконец сказал он и, резко схватив Женю за запястья, притянул к себе. Женя охнула и даже не сразу поняла, что он пытается согреть ее руки своим пьяным обжигающим дыханием.

– Арсений, – простонала она, сгорая от неловкости. Из прохожих на них никто не смотрел, но Женя ощущала себя тараканом, лежащим под лупой пытливого города. – Арсений.

– Ладно, пошли. – Друг на удивление спокойно отделился от стены и выпрямился. Одну Женину руку он отпустил, а вторую наоборот – сжал крепче. Через мгновение и вовсе переплел пальцы. – Ну?

Женя не шевелилась. Ей все казалось сном.

«Почему счастье приходит ко мне именно в тот момент, когда сердце вдребезги разбито от отчаяния?»

Она вспомнила улыбающегося Марселя и почувствовала, что вот сейчас-то она точно не должна быть счастлива. Его нет, а значит, и ей не дозволено наслаждаться жизнью. Иначе какой из нее друг?

– Ты чего застыла? Пошли, – удивился Арсений и повел ее за собой. Женя не противилась.

Сначала Арса вечно клонило то влево, то вправо, но вскоре его шаги стали более уверенными – видимо, прохладный вечерний ветер начал сгонять хмель. Уже через несколько минут Женя и Арсений шли рядом, все еще держась за руки. Они брели в сторону Невы.

– Вот, возьми. – Арсений снял пиджак и накинул ей на плечи. – Лучше просунь руки в рукава. Так будет теплее.

Вскоре они дошли до Английской набережной и прислонились к парапету около Невы. Их обдувал ветер, но Женя не чувствовала холода.

– Красивые все-таки эти сфинксы, – вздохнула Женя, устремляя взгляд вдаль, на другой берег.

– Да. – Арсений перестал стискивать ее руку и медленно расцепил пальцы.

Женя сначала хотела сделать вид, что ничего не заметила, но в душе всколыхнулась обида, и она с вызовом посмотрела на друга. Арсений уже почти пришел в себя. Он глядел на воду и о чем-то размышлял. Да так, что на лбу пролегли морщинки. Не справившись с искушением, Женя подняла руку и нажала на точку между его бровями. Морщинки тут же исчезли.

– Не удержалась, вспомнила детство, – улыбнулась Женя. – Ты вечно хмурился, переживал из-за чего-то, а мне так нравилось «бороться с твоим штормом».

Бороться с твоим штормом. Так Женя называла складки на лбу у Арсения, подразумевая его внутреннюю бурю.

– Прости меня за вчерашнее, – проигнорировав ее слова, попросил Арсений. – То, что было... это не я.

Женя слегка отшатнулась:

– С самого начала и до конца?

– Нет. В начале был я, – признался он. – Потом уже нет.

– А сейчас? Несколько минут назад. Ты? Ты держал меня за руку?

– Я.

– Почему вдруг убрал? Я тебе не нравлюсь?

Женя не понимала, откуда у нее взялось столько смелости. Но вдруг захотелось расставить все точки над «ё» и отпустить ситуацию.

– Дело не в этом, – наконец ответил Арсений. – Ты же знаешь, я скоро уеду.

– Я буду ждать, – выпалила Женя. – Сколько? Год? Два? Больше? Ты только скажи, и я дождусь. Пока буду учиться на архитектора, к живописи не вернусь. Хватит с меня. Потом... что там? А, ну да, закончу бакалавриат, поступлю в магистратуру, потом напишу диссертацию, где-то в перерывах между этим буду сходить с ума, но все-таки защищусь, получу свои дипломы и... устроюсь архитектором в Камске. – Женя торопилась договорить, страшась, что неожиданный прилив смелости закончится так же быстро, как возник. – Буду проектировать жилые дома. Такие, знаешь, безвкусные, со стеклянными балконами и тонкими стенами. Но буду получать нормальные деньги. А там, может, и к тебе приеду на время. Когда вернусь домой, снова начну тебя ждать... ждала ведь все это время, все шесть лет.

Когда Женя произнесла последнюю фразу, Арсений внимательно посмотрел на нее – Женя никогда не говорила, что ждала его, – а потом сжал губы и снова отвернулся к сфинксам.

– Не бросай живопись, – наконец выдавил он.

– Что? – Женя даже немного опешила: «Это все, что он может ответить на мой монолог?»

– Ты должна продолжать писать.

– Нет уж. – Женя засмеялась. Это был истеричный смех. Он не имел ничего общего с весельем. – Чтобы еще кого-то убить?

Согнувшись пополам, она продолжала смеяться, будто пьяная. В ней разом вспыхнули все мыслимые и немыслимые чувства. Обида, вина, стыд. Они сковали ее тело невидимыми цепями, не разрешая свободно вздохнуть. Женя ощутила себя запертой в клетке собственных ожиданий, сбыться которым не было суждено.

Она присела на корточки, прислонившись к ледяным камням. Вскоре на смену истеричному смеху пришли слезы. Женя вспомнила сегодняшний разговор с Кристиной, ее жестокие слова. Потом подняла взгляд на Арсения, который как ни в чем не бывало глядел на воду.

– Какая же я дура! – Все еще всхлипывая и смахивая слезы, Женя поднялась. – С детства никому не была нужна, а тут размечталась.

Она хотела было сказать что-то еще, но Арсений не дал ей этого сделать. Он прижал ее к себе и стиснул в объятиях так, будто от этого зависела судьба человечества. Потом немного отстранился и, ничего не говоря, впился в ее губы требовательным поцелуем.

Женя прикрыла глаза, чтобы навсегда запомнить его прикосновение и сладкий привычный аромат. Аромат дома. Но в этот раз от Арсения пахло по-другому. От него разило соджу и отчаянием. Он целовал ее на прощание.

4

С того случая на набережной прошло чуть больше недели. Сентябрь не просто наступал на пятки, он уже стоял перед самым носом, пронзая тело осенним ветром. Учеба у Жени начиналась только с середины месяца, поэтому она не торопилась возвращаться в Камск. А порой и вовсе намеревалась прогулять весь сентябрь. То, что она не прошла в Академию, было очевидно – в ином случае с ней бы давно связались. Но смерть друга и история о Египте затмили абсолютно все: Жене было совершенно наплевать, где она учится и учится ли вообще.

За всю неделю Арсений и Женя ни разу не вернулись к теме отношений – они полностью сконцентрировались на главной проблеме: им нужно было уничтожить картину Скарабея. Но возникал вопрос – каким образом. Судя по всему, шедевр умел хорошо обороняться. Иначе объяснить истории Алины и Киры было нельзя.

– Вообще очень любопытно, – заметил Федя. – Я уверен на тыщу процентов, что и твоя тетя, и сестра знали про Двойника.

Они как раз все вместе сидели за кухонным столом, строили теории и записывали их, чтобы не забыть. Сейчас была дорога каждая вскользь брошенная мысль.

– Я думала об этом, – призналась Женя и посмотрела на Арсения. – И ты говорил. Ведь не зря и Алина, и Кира пытались уничтожить картину.

– Но итог у всего один – сумасшествие, – хмыкнул Арсений. – То есть обе хотели избавиться от холста, но по той или иной причине не смогли этого сделать.

– И отсюда вытекает любопытный вопрос. Откуда они узнали про сущность, которая может находиться в картине? Вы-то понятно откуда – не без моей помощи. Согласитесь, Тара классная? Только из-за нее не хотел бросать универ.

– Ты пробовала связаться с сестрой? – проигнорировав друга, спросил Арсений.

Они не только пытались понять, как уничтожить картину, но и прилагали все усилия, чтобы вернуть ее.

– Каждый день по несколько раз. Я даже ездила к ней. Но мне никто не открыл. Написала Полине, а она в отпуске в Крыму...

– Плохо. Теперь мы точно в квартиру не попадем, – вздохнул Арсений. – Ладно, придумаем что-нибудь. В крайнем случае – залезем через балкон, чтобы забрать картину.

– Ты серьезно? – прыснул Федя. – Бессмертный? Ты подумай, в Египте имела вечную жизнь только духовная сущность человека, а не телесная оболочка.

– Федь, – Арсений с усмешкой посмотрел на друга, – я шучу. Мы ведь не воры, а дипломаты. Будем налаживать контакт с помощью разговора.

– Ну, знаешь ли. Посмотри на некоторых дипломатов – вылитые бандиты. Если хочешь общаться так же, как и они, не стоит.

– Давайте я съезжу к Кире, – решительно встал Арсений. – За неделю мы не продвинулись ни на шаг.

– Мы изучали историю Древнего Египта. Это тоже неплохо, – напомнила Женя.

Она была права – они перерыли, казалось, сотню учебников, чтобы окончательно разобраться в том, о чем говорила Тара.

В итоге пришли к выводу, что им важны три фигуры: Аменхотеп III, согласно легендам, сын бога; Эхнатон со своими дикими для египтян реформами; мало кому известный до обнаружения гробницы Тутанхамон – больное дитя, чьими родителями были родные брат и сестра. Еще Женя и Арсений пытались разобраться в понятиях Ка и Ба. Но с этим оказалось сложнее – слишком много расплывчатой информации, неподтвержденных теорий и мало, очень мало конкретики.

Арсений вовсю пользовался небольшим отдыхом, который ему предоставил Роберт. Он даже ходил в библиотеку! Говорил, что там проще сосредоточиться, ничто не отвлекает. Но Женя не сомневалась: он ходил туда, чтобы не оставаться с ней наедине. Потому что только в присутствии Феди или Роберта Абдулова, который как-то заехал в гости, у них получалось нормально общаться.

Роберт рассказал, что «на днях» картины Марселя отправятся в Париж на выставку молодых художников. Женя хотела уточнить, как именно, но постеснялась.

Потом она планировала поинтересоваться у Арсения, что за чудо-логистика у его работодателя, но не стала – друг все время был не в духе. Женя отчего-то боялась говорить с ним на эту тему.

Но вскоре она получила ответ. Шокирующий и нежданный. Женя думала о многом, но реальность не просто выбила почву из-под ног – истина разнесла за раз половину поверхности Земли. За картинами приехали.

5

Время бежало стремительно. Вскоре после первого сентября неожиданно вышла на связь мама Жени. Она принялась звонить каждый день, повторяя одни и те же вопросы: «Когда ты возвращаешься?», «Ты вообще планируешь учиться на втором курсе?», «Ты купила билеты?» Женя сдержанно отвечала: «Да, уже скоро», – хотя прекрасно понимала, что, пока не уничтожит Двойника Скарабея, не сможет уехать. А с этим были большие проблемы – никто не знал, где находится картина.

Арсений часто ездил к Кире, но та либо посылала его на все четыре стороны, либо вовсе игнорировала, не снимая трубку домофона. При этом Арс четко видел силуэт девушки в окне. Однажды ему удалось войти в парадную. Он долго колотил в дверь квартиры. Кричал:

– Слушай, зачем тебе картина? Она ведь только беды приносит! Мы хотим тебе помочь!

Но ему никто так и не ответил. Только сосед выглянул и пригрозил полицией, если он не прекратит шуметь.

Когда отпуск закончился и Арсений вернулся к работе, он перестал наведываться к Кире. Эта обязанность перешла к Жене. Давая ей наставления, Арсений говорил твердо и без возражений – не подчиниться было нельзя.

– Приезжай к ней время от времени, необязательно сидеть под окнами часами, но мало ли. Вдруг она либо выйдет, и ты сможешь с ней поговорить, либо снизойдет до нас и откроет дверь.

Женя всеми фибрами души хотела отказаться, но понимала – без нее друг не справится. В последнее время он рассыпа́лся на кусочки: много тревожился и мало спал, будто зациклился на Кире. Когда он начал фанатично патрулировать дом Жениной сестры, ей показалось, что друг двинулся рассудком. Если честно, изначально она считала, что они вернут картину другим способом. Каким, она не придумала, но... Сторожить человека у его дома? Барабанить в дверь? Нет, Женя не хотела опускаться до такой степени.

– Тебя не пугает состояние Арсения? – спросила она у Феди, когда Арс ушел на работу. – Сегодня он более потерянный, чем обычно: у него убежал кофе, потом он надел рубашку наизнанку. Все утро дергался из-за каждого уведомления и звонка телефона.

– Пугает, – протянул Федя, расчесывая спутанные кудри. – И самое гадкое, он даже не рассказывает, что с ним происходит. Он редко делится переживаниями, а сейчас так вообще рта не раскрывает. Если и говорит, то только о картине. И ведь, гад такой, уверял: «Больше меня Телфорды не интересуют». Врет. Точно говорю – врет. Их жизнь еще сильнее начала его заботить.

– Мне тоже так кажется. Хотя странно все это... Арсений мне никогда не врал. Если уж кому-то и можно было верить, так это ему.

– Пф-ф-ф, – хмыкнул Федя, бросив мимолетный взгляд на Женю. – Люди меняются. Самое стремное – он ведет себя как полный придурок и идиот. Так, словно картина рядом и влияет на него.

– Подожди. – Женя внимательно посмотрела на Федю. – То есть ты хочешь сказать, что раньше я тоже вела себя как «полный придурок и идиот»?

– Да. А что такого? – пожал плечами Федя. – Это было исключительно из-за картины. Ты же понимаешь это? Сейчас с тобой более или менее все нормально. А вот Арс начинает терять рассудок ни с чего. Поэтому перспективы у нас совсем не радужные.

– Со мной «более или менее все нормально»?! – разозлилась Женя.

– Женёк, остынь, не зарывайся. Ну согласись, ты все еще бредишь сюрреалистичными глазами; внутри что-то щелкает, когда ты вспоминаешь работу британца, не так ли? – Федя вновь развернулся к зеркалу.

Женя опустила взгляд в пол. Федя был прав – она по-прежнему находилась под гипнозом тех странных глаз. И хотя в голове больше не возникали мысли, что она непременно умрет без картины, но та все так же была ей дорога.

– Вот и я об этом же. Не зря хочу стать драматургом – вижу людей насквозь, могу писать прекрасные психологические пьесы. – Федя хохотнул и довольно улыбнулся. – А теперь мне пора на работу. Закрой за мной, ладно? И если куда-то пойдешь, не забудь зонт. Сегодня обещали грозу.

Когда Федя ушел, Женя вновь уселась за изучение Древнего Египта, но ей не давало покоя поручение Арсения. Ее начинало тошнить от одной только мысли, что придется обращаться к сестре, просить ее открыть дверь. Как бы Женя ни пыталась, она не могла забыть коварство Киры. Присвоить себе авторство, обманным путем поступить в Академию и забрать у Жени ее жизнь, ее личность... Только одна мысль об этом доводила ее до неистовой злости. Но стоило представить, как уставший Арсений после работы с надеждой во взгляде спросит, съездила ли она к Кире...

Женя не могла его разочаровать – кого угодно, только не Арсения. Поэтому, собравшись с духом, она все-таки отправилась к Кире. Решила навестить сестру ради галочки.

* * *

Подойдя к двери парадной, Жени почувствовала, как от злости у нее задрожали руки. Она сжала кулаки, заставляя себя дышать глубже – надо было успокоиться, хотя хотелось просто развернуться и уехать домой. В воздухе висела тяжелая предгрозовая духота, футболка липла к коже. Казалось, что внутри все пылает, а снаружи пробирает холод.

«Так, ладно. Надо ведь будет что-то рассказать Арсу, поэтому – вперед и с песней».

Прийти в себя не получилось. Женя даже подумала соврать другу: мол, постояла у дверей, но никто не открыл.

«Нет, врать я не буду. Только этого не хватало. Женёк, возьми себя в руки и вспомни – ты не хочешь быть такой же мерзкой, как твоя сестра. Ты не будешь врать!»

Стоило Жене подумать об этом, как внутри пробудилась неожиданная уверенность.

«Ну конечно! С этого и надо было начинать! Я не хочу быть такой, как Кира. Значит, должна отпустить обиду и перестать злиться и ненавидеть. То есть мне необходимо делать прямо противоположное тому, что делает она».

Набрав номер квартиры, Женя приготовилась ждать, но, к удивлению, Кира довольно быстро подняла трубку домофона.

– Чего тебе? – послышался голос сестры.

– Это я, Женя, – она произнесла первое, что пришло в голову.

– В курсе. Я спрашиваю: зачем ты пришла?

– Мне нужно с тобой поговорить.

– О чем?

– О картине, которую ты забрала у Марселя.

Тишина. Женя втянула носом влажный воздух: от волнения начало знобить.

– Заходи.

Женю затрясло еще больше – она и не думала, что Кира так просто впустит ее. Арсений больше недели безрезультатно обивал пороги квартиры, но стоило Жене прийти самой, как все сложилось легко и быстро.

Когда она поднялась на нужный этаж, дверь уже была приоткрыла. Ее ждали. Аккуратно переступив порог, Женя оказалась в помещении, которое выглядело одновременно знакомым и чужим. Внешне ничего не переменилось, но атмосфера стала еще тяжелее. Киры нигде не было видно.

Сняв обувь, Женя направилась к комнате сестры, но дверь была заперта. Она сглотнула – картина там. Чувство, охватившее ее, не поддавалось никакому разумному объяснению. Прикрыв глаза, Женя представила, как выламывает дверь, хватает картину и убегает. Но разве могла она так просто справиться с деревянной перегородкой?

«Жаль, что я не Халк».

С трудом отойдя от двери, Женя направилась на кухню.

– Ну привет, – прохрипела Кира. Она сидела за столом, скрестив руки на груди. Бледные губы подрагивали, и было непонятно, то ли она сдерживала смех, то ли злость. Кожа казалась пепельной, а темные круги под глазами лишь подчеркивали болезненный вид сестры. – Хотела картину стащить?

– Нет, я не такая, как ты. Я не воровка.

Женю больше не трясло: теперь ее окутало тотальное спокойствие. Увидев, в каком состоянии находится сестра, она перестала бояться.

– Ты болеешь?

– С чего ты взяла?

– Вид у тебя не особо счастливый.

– О, а ты прям цветешь и пахнешь. – Едкая усмешка коснулась все еще подрагивающих губ.

– Речь не обо мне.

– Да неужели? Мне казалось, ты с детства любишь, когда говорят о тебе. Женя то, Женя се.

– Такого не было.

– Мне лучше знать.

– Кира, отдай мне картину, пожалуйста. – Женя почувствовала, что у нее нет ни настроения, ни желания пререкаться с сестрой.

Кира улыбнулась. Но так хищно, что Женя вдруг увидела в ней безжалостную гиену.

«Это не моя сестра», – пронеслось в голове, а сердце вдруг наполнилось тревогой.

Но весь ужас заключался в том, что это была ее сестра: и телом, и душой.

– Ты же и так знаешь, что я тебе ее не отдам. Зачем мучиться, приезжать, говорить эту бессмыслицу. Утверждаешь, что не воровка, а сама крадешь мое время.

– Эта картина приносит беды. Нам нужно от нее избавиться. Вспомни, ведь и ты ее хотела уничтожить. Почему не сделала этого?

Кира сжала губы и посмотрела в сторону, будто воспоминания о том роковом дне до сих пор бередили ее сердце.

– Ты что-то знаешь об этой картине? Что? – Женя шагнула ближе, догадываясь, что сестра знает куда больше, чем они с Арсением. Гораздо больше.

– Скарабей выбрал меня, – голос зазвенел, почти расколов пространство. Кира метнула на Женю жесткий, полный злобы и ненависти взгляд. – Меня! Понимаешь?! А не тебя.

– Выбрал? – У Жени внезапно пересохло в горле. – О чем ты?

Кира поднялась и медленно двинулась к Жене. Той стало страшно: до дрожи в коленках, до стука зубов. Но она не могла себе позволить отступить в коридор.

– Ты даже представить не можешь, что мне рассказала картина, – Кира зашипела. – В этих дьявольских глазах заключена огромная сила родоначальника сюрреализма – Скарабея! – Она замерла, а потом с жаром продолжила: – Дали? Да он рядом не стоял с тем, кто написал этот шедевр!

Кира резко указала в сторону своей комнаты. Женя сглотнула. Старшая сестра приближалась медленно и неотвратимо. Наконец она подошла вплотную и, наклонившись к самому уху Жени, выдохнула:

– Эта картина может наделить человека такой силой, какая тебе и не снилась. Таким талантом, который невозможно вообразить.

Женя почувствовала, как у нее на лбу выступили капельки пота: Кира была слишком близко.

«Какой, к черту, талант? О чем она вообще?»

– А разве для «обретения силы и таланта» не нужна особая кисточка? – уточнила Женя. То, что кисточка – важный артефакт, было очевидно, но они с Арсением так и не выяснили, какую роль она играет во всей этой истории.

– О, ты в курсе, значит. – Кира отшатнулась. На мгновенье Жене показалось, что она увидела хищный оскал, а в следующий миг сестра начала гладить ее по голове. – Умница. Откуда узнала?.. Впрочем, неважно. Хочу тебя успокоить – кисточка не особо важна.

Женя смотрела в глаза сестре и понимала – она врет.

«Значит, кисточка необходима ей. Но Кира не хочет показывать, что нуждается в чем-то, что принадлежит мне».

– Так получилось, что Бог не одарил меня истинным талантом. Он создал блеклую посредственность. А ты всегда была на высоте, с самого первого корявого штриха. Все мои преподаватели говорили, как ты талантлива, а обо мне... они всегда видели в моих работах недочеты! Они все восхищались тобой! Хотели познакомиться, приглашали на свои занятия. Но я сделала все возможное, чтобы вы не встретились, чтобы ты вдруг не почувствовала себя звездой. Тебе я говорила, что ты бездарна, а им – что моя дорогая высокомерная сестра не считается «с посредственными преподавателями». Ох, я не стеснялась в выражениях, чтобы очернить тебя перед ними. Использовала свою фантазию по максимуму.

– Прекрати.

– Что, не нравится? Поверь, я всю жизнь положила на то, чтобы убить в тебе желание рисовать. Только вот у тебя оно оказалось чересчур живучим. Но не переживай, скоро этому придет конец. Скоро я буду самой талантливой и популярной художницей в России. Да что там в России – в мире!

От слов Киры Женя содрогнулась всем телом, не веря услышанному. Все походило на фарс, розыгрыш.

– Ты для меня с детства была самой необыкновенной! Ты всегда красиво и чувственно писала! – выкрикнула Женя. – Но сейчас... ты мне противна!

– Лучше бы ты не рождалась, – спокойно ответила Кира. – Я каждый день проклинаю тот час, когда узнала о твоем появлении на свет. Потому что тогда мама и сказала мне: «Ну что, помощница, впереди нас ждет большая работа». Нас. Оказалось, не нас, а меня. Ты должна быть благодарна, что я не продала тебя цыганам, хотя такая возможность была. – Кира жутко расхохоталась.

Женя в один шаг приблизилась к Кире, чувствуя себя большой и сильной.

– Заткнись! – сжав зубы, рыкнула она.

«Хлоп!» – от звука пощечины на миг заложило уши, но Кира лишь слегка качнулась.

– Ах ты мерзавка... – прошипела сестра, держась за щеку.

Женю будто окатили ледяной водой: она в испуге отшатнулась.

– П-п-прости меня, – пролепетала она и коснулась плеча Киры, как в детстве, заглядывая ей в глаза снизу вверх. – Ты как? Я не хотела этого.

– Уходи, – отрезала Кира. – И не трогай меня. Никогда!

Женя всхлипнула и отступила на шаг. Потом еще. И еще. Рыдания стискивали горло, как медная проволока, – до боли и хрипоты. С трудом натянув обувь, она стрелой вылетела из квартиры.

* * *

Кира прислонилась спиной к стене и сползла по ней на пол. Подняв голову, она заметила на столе свой телефон и дотянулась до него. Открыла одну из давних переписок с кучей голосовых сообщений и отмотала их вверх.

– Привет. Картина Скарабея у меня. Я знаю, что она принадлежит тебе, а не Жене, поэтому приходи и забирай, – говорил уставшим голосом Марсель. – Можешь сегодня в любое время – я планирую работать, поэтому готов принять гостей даже ночью. Знаю, что ты постоянно работаешь и у тебя мало свободного времени. Адрес скину.

Спустившись чуть ниже, Кира включила самое последнее сообщение:

– Я хочу отдать картину тебе, потому что она не должна принадлежать Арсению. Он забрал у меня слишком много – внимание и любовь дяди, хорошие перспективы, выгодную партию. Я намерен положить конец его успеху. Приезжай, пока картина не оказалась в недостойных руках.

6

Выбежав на улицу, Женя разрыдалась. В голове все еще звучали слова Киры: «Лучше бы ты не рождалась».

– Нет, это говорила не Кира, это кто-то другой. Кто-то, кто завладел ее душой. Что-то мерзкое и гадкое, – шептала Женя, смахивая с пылающих щек крупные слезы. – И я не хотела ее бить... не хотела.

Будто со стороны, она видела себя, несущуюся на сестру, замахивающуюся и... Женя никогда и ни на кого не поднимала руку, а тут – дала пощечину. И кому? Кире!

«Все равно что плюнуть в собственное отражение в зеркале».

Женя шла не оглядываясь. Она хотела как можно быстрее оказаться в метро, затеряться в толпе незнакомцев, сделать вид, что ничего не произошло.

«Не возвращаться. Не возвращаться сюда. Никогда. Больше никакой Арсений не заставит меня разговаривать с сестрой».

Вспомнив об Арсении, Женя остановилась и позвонила ему. Где-то вдали грянул гром.

– Давай же, – нервно постукивая ногтем по гладкой поверхности смартфона, бубнила она. – Мне так нужно с тобой поговорить. Давай...

Арсений сбросил звонок.

– Это что еще за ерунда? – Женя посмотрела на экран телефона и вновь набрала номер друга.

Тот сбросил второй вызов почти сразу. А третий она и вовсе не смогла сделать. Голос в трубке попросил перезвонить позднее, ведь телефон, скорее всего, «выключен или находится вне зоны действия сети».

– Какого черта, – прошипела Женя. – Я тут, видите ли, хочу поделиться с ним важными новостями, а он!

Она набрала номер в четвертый раз.

– Возьми же, мне надо рассказать все про Киру!

Но результат был все тот же: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

– Доеду до галереи, прибью, – процедила Женя.

Грусть ушла, уступив место целеустремленности.

«По крайней мере, стричься налысо не хочется, – с усмешкой отметила Женя, вспоминая, как пару месяцев назад отрезала длинные волосы после того, как узнала о предательстве сестры. – Я никогда не буду такой, как Кира. Не буду ненавидеть».

И пусть вслух Женя не хотела признаваться в этом, но глубоко в душе у нее поселилось беспокойство о сестре. Если раньше она считала, что действия Киры – ее личный выбор, то теперь, после всего, что узнала и пережила сама, Женя больше не отрицала влияния картины на происходящее. Этот шедевр и правда вгонял людей в бред, отчего становилось непонятно – где заканчивается реальный человек и появляется безумец.

«Надеюсь, я успею добежать до галереи», – выйдя из станции метро «Горьковская», подумала Женя.

Над Петроградкой нависли тяжелые свинцовые тучи. Казалось, дождевые облака сжимали Питер в своих объятиях, ведь в районе, из которого Женя только приехала, уже громыхало. Бросив очередной обеспокоенный взгляд на небо, она поторопилась, так как, естественно, не послушала совета Феди и не взяла с собой зонт – из тяжестей Женя согласна была носить только холсты.

Перебежав на другую сторону улицы, она быстрым шагом направилась к галерее. Благо идти оставалось всего несколько минут. Заметив знакомое серое здание, Женя слабо улыбнулась. Перед каждой встречей с Арсением ей становилось до дрожи хорошо. Просто видеть его, слушать его голос, наблюдать за сменой эмоций на лице – все это было уже несказанным счастьем.

Несмотря на странное поведение Арсения по отношению к ней, Женя все равно дорожила им. И сейчас, пока бежала к галерее, наконец-то решила признаться в этом. В первую очередь – самой себе.

«Я буду его любить и буду показывать это. Я больше не буду „жадничать“, не буду скрывать чувства, душить их в себе, как нечто постыдное. Я больше не боюсь быть уязвимой. Я люблю Арса. И люблю с глубокими уважением и восхищением. Я верю, что вскоре он ответит мне взаимностью. Надо просто подождать. Когда мы избавимся от картины и придем в себя после египетских чар, все будет иначе».

Остановившись у двери, Женя достала телефон, включила фронтальную камеру и взглянула на себя. Из-за сильного ветра волосы растрепались, но в остальном все было в порядке – яркая фиолетовая футболка и под стать ей макияж. Самой себе Женя напоминала взбалмошного подростка, а не юную и элегантную девушку, но ей это даже нравилось.

Взбежав на нужный этаж, Женя с воодушевлением распахнула дверь галереи в надежде, что Арсений встретит ее на привычном месте – у стойки администратора. Но там никого не было.

«Странно. Он никогда не покидает свое рабочее место. Может, у него клиент?»

Стоило ей подумать об этом, как послышались приглушенные голоса. Говорили двое, и, кажется, по-французски. Прислушавшись, Женя решила – ее друга там нет. Слишком не похож был мужской голос на Арсения.

О чем они говорили, было неясно, но, судя по тому, что обладательница женского голоса время от времени звонко и соблазнительно смеялась, – вряд ли встреча носила деловой характер. Смутившись, Женя выскользнула из галереи.

– Подожду Арсения на улице.

Она перешла на другую сторону дороги и села на лавочку в сквере, специально выбрав место, откуда хорошо было видно парадную.

Прошло около десяти минут. Женя вновь позвонила Арсению – ей не терпелось рассказать о встрече с Кирой. Но результат оказался тем же, что и раньше, – его телефон был отключен.

– Как ты вообще работаешь, если твой телефон недоступен?!

С неба упали первые крупные капли. Громыхало уже совсем близко. Поежившись, Женя подумала: «Если что, пойду в галерею. Ничего не поделать, придется отвлекать каких-то заблудших туда голубков. Может, это Роберт назначил своей возлюбленной свидание? Хотя нет, голоса явно принадлежали молодым людям».

Но непогода ограничилась «тремя каплями». Начало ливня откладывалось. Только ветер еще свирепее принялся хлестать по лицу и открытым участкам тела.

Женя начала замерзать. Руки покрылись мурашками, а тело пробирала дрожь. Чтобы окончательно не околеть, Женя решила все-таки вернуться в здание.

«Хотя бы на первом этаже постою, согреюсь».

Однако, пока она ждала зеленого сигнала светофора, из галереи вышел Арсений.

– Добрый день, а вот и мистер «Я не отвечаю на звонки», – от неожиданности прыснула Женя и хотела было поднять руку, чтобы помахать другу, но в этот момент он отвернулся, донельзя галантно распахивая перед кем-то массивную дверь.

Следом за Арсением выпорхнула миниатюрная темноволосая девушка в широких джинсах и облегающем белом топе. В руках она держала маленькую сумочку, а на голове у нее была кепка. Стоило незнакомке оказаться на улице, как она тут же поежилась от холодного порыва ветра и что-то сказала. Арсений накинул ей на плечи свой пиджак. У Жени засосало под ложечкой. Всего несколько недель назад он точно так же заботливо накидывал пиджак на Женины плечи.

В этот момент загорелся зеленый, и Женя быстрым шагом направилась к ним.

«Видимо, был занят и выключил телефон», – решила она, вспоминая прошлую клиентку-«фиалку», с которой Женя пересеклась в галерее несколько недель назад. Но, в отличие от «фиалки», незнакомка рядом с Арсением не была утонченной красавицей, при этом оставаясь очень милой и необычной.

«Как же звали ту „фиалку“? Совсем вылетело из головы. А, точно. Снежана! Вот ведь... все женщины-любители искусства такие эффектные, что просто... ревности на всех не хватит».

Женя думала об этом в шутку. Она не собиралась ревновать друга к клиентам... или клиенткам. Даже эффектным и милым.

«Но странно, что я не узнала голос Арсения. Так бы не сидела в сквере: без смущения ждала бы его у стойки администратора. Я-то решила... Они-то уж точно не признавались друг другу в чувствах на французском».

Женя воодушевленно шагала к Арсению и незнакомке. Но что-то ее начало смущать. Друг был каким-то скованным, а девушка – наоборот. Она казалась чересчур раскрепощенной: болтала не умолкая. Да и тело ее не казалось зажатым. Гибкая, чувственная.

В этот момент к паре подъехало такси. Незнакомка с грустью улыбнулась и перевела взгляд с машины на Арсения. Он заботливо положил руку ей на плечо и, нагнувшись, поцеловал в щеку. Женя перешла дорогу и остановилась.

Стоило Арсению поцеловать незнакомку, как она ослепительно улыбнулась, сняла кепку и обняла его. Она воодушевленно продолжала говорить, будто ее не ожидала машина. Когда Арсений опустил руку ей на талию и притянул к себе, незнакомка положила голову ему на грудь и прикрыла глаза.

Женя попятилась и скрылась за углом дома. Ее трясло. То ли от ледяного ветра, то ли от бушевавшего внутри шторма. Съежившись, Женя с обидой подумала, что ей сейчас никто так заботливо не накинет на плечи пиджак.

Неприятное чувство сжало грудь. Казалось, сердце остановилось, а потом заколотилось с удвоенной силой. В голове творился хаос – Женя даже забыла, зачем приехала к другу. Она судорожно пыталась вспомнить цель визита, но ничего не получалось. Тело налилось свинцом, а во рту пересохло. Она выглядывала из-за угла, и не моргая смотрела на сильные руки Арсения на тонкой талии незнакомки, и чувствовала, как земля уходит из-под ног.

Вскоре девушка пожала плечами. Арсений выпрямился и улыбнулся. Жене стало еще хуже – он больше не казался скованным, наоборот, будто воспарил. А еще он давно никому так не улыбался. Жене – так точно.

Проворковав что-то, незнакомка поднялась на носочки и поцеловала Арсения в губы. Она обвила его шею руками и прижалась так крепко, будто он был всем ее миром и светом. А потом... потом Арс ей ответил. Он взял ее за подбородок и одарил таким нежным и аккуратным поцелуем, что...

Жене стало нечем дышать. Она прижала руку к груди и прислонилась к ледяной стене. Смотреть на разворачивающееся перед ней действо больше не хотелось.

«У него все это время была девушка в Питере? Получается, это они говорили в галерее? Она... иностранка?»

Женя неестественно и истерично захихикала.

– Охренеть, теперь понятно, почему Арс так рвется в Европу.

Но улыбка вмиг исчезла. Она глубоко вдохнула, выдохнула и еще раз мотнула головой, не веря происходящему. Перед глазами вновь возник образ Арсения: его нежные прикосновения, его подбородок на макушке у незнакомки. Женя никогда не видела его таким заботливым и нежным. Он казался... другим. Словно это был и не Арсений вовсе. Да, он заботился и о ней – поддерживал, обнимал, вытирал слезы, но то, каким он был с этой девушкой... Жене такое даже не снилось. Нечто неведомое, непривычное, чуждое. И впервые за все время она увидела в нем человека, которого захотела назвать «незнакомцем».

Женя с ужасом поняла, что ни разу за все эти месяцы не интересовалась, чем жил ее друг в Париже – с каким людьми общался, что делал в свободное время, что его тревожило или что радовало. Она не знала ничего. Не спрашивала и о девушке – любил ли он кого-то? Или любит до сих пор? Не интересовалась, а не оставил ли он кого в Париже? Не ждет ли его какая-нибудь девушка на берегу Сены? Например, Жюли? Это ведь ее Арсений упомянул в заметках о Телфорде, а Федя потом представил «его француженкой».

Глупая...

Прикрыв глаза, Женя вспоминала слова Марселя. В их первую встречу после долгой разлуки он сообщил, что Арс был влюблен в нее с детства. Неужели тогда она действительно решила, что это значит: Арсений Сафонов – ее навсегда?

Женя выглянула из своего укрытия. У дверей галереи уже никто не стоял и не целовался.

Зайти внутрь и как ни в чем не бывало начать рассказывать о Кире? Нет, Женя, вспомнив, зачем приехала, передумала встречаться с Арсением.

Однако, когда она проходила мимо парадной, не сдержалась и зашла внутрь, поднялась на нужный этаж и, как вор, приоткрыла дверь в галерею.

Арсений сидел на подоконнике левее от стойки администратора и, нахмурив брови, читал какую-то книгу. Вид у него был такой обыденный и непримечательный, будто не его только что прижимала к себе французская красотка. Его пиджак валялся в коридоре на тумбе.

Женя не стала заходить. Она пошла прочь. Так же тихо, как и поднялась.

Над головой все еще громыхало, но нормального дождя так и не было. Даже ветер понемногу стихал.

Женя решила прогуляться. Она направилась к Дворцовому мосту, а после – к сфинксам. Ей хотелось побыть с кем-то, высказаться. Но в этом холодном городе у нее больше не осталось близких людей. Только каменные глыбы. И она, втайне надеясь, искала в них живую частичку Аменхотепа III, которая услышит ее, поможет и... успокоит.

Когда Женя подошла к многовековым постаментам, вокруг них суетились туристы. Все, кому не лень, прикасались к камню и загадывали желания. Женя остановилась возле левого сфинкса. Отчего-то он был ей роднее, чем правый. Вглядываясь в его расколотое лицо, она думала о том, что точно так же сейчас выглядит и ее сердце. Разломанное. Раскрошенное. И если раньше Арсений, сам того не подозревая, залечивал любые раны, то сейчас он самолично растоптал его.

Встав позади сфинкса у каменного забора, Женя мысленно обратилась к животному с просьбой: «Пожалуйста, сделай так, чтобы я больше никого не любила и ни к кому не привязывалась. Я устала испытывать боль утраты».

Ей казалось, что ее слышат, а еще – успокаивают. Шепотом. Когда Женя подумала об этом, ветер усилился и будто обнял со всех сторон. На душе даже полегчало. И все же чего-то остро не хватало. Хотелось вслух выговориться, может быть, всплакнуть. Но туристы...

Забывшись на минуту, Женя решила позвонить Кристине и спросить, не занята ли та. Она уже почти нажала на кнопку вызова, как вспомнила, что они с кузиной в страшной ссоре и она точно не обрадуется ее звонку.

И тут Женю осенило. Она поняла, к кому может поехать, перед кем сможет распахнуть душу и выплакаться. Женя отправилась туда, куда возвращаться было тяжелее всего.

Вновь грянул гром. Но уже где-то очень далеко. Гроза миновала.

7

На мусульманском кладбище никого не было. Вокруг стояла безмятежная тишина, окутывающая, как бабушкин теплый шарф. Почему-то именно на кладбищах Жене всегда было хорошо и спокойно.

Она прекрасно помнила место захоронения Марселя, поэтому шагала уверенно и быстро, стараясь не читать имена на надгробных плитах. Под ногами хрустела галька. Шур. Шур. Шур. Этот звук успокаивал.

Могила Марселя снилась Жене каждую ночь. Как и день похорон. Она прожила его словно в тумане – парализованная от горя, отчаяния и чувства вины.

– Он умер.

И, хотя Женя просыпалась и засыпала с этой фразой, она все никак не могла поверить в реальность происходящего. Казалось, друг просто уехал.

В девятнадцать тебе мало верится в то, что ты умрешь. Как и в то, что когда-нибудь умрут твои близкие. Будучи молодым, ты чувствуешь дыхание вечности на щеке. Кажется – впереди вся жизнь и думать о конце даже немного глупо. Женя в последнее время часто размышляла об этом, считая, что, будь она постарше, перенесла бы уход друга легче, подготовилась бы. Но человек никогда не будет готов к смерти. И неважно – своей или чужой. Чья-то кончина ошеломит тебя как в девятнадцать лет, так и в сорок восемь или семьдесят шесть. Смерть – это всегда ожидаемо, но до боли неожиданно.

– А вот и я, – поздоровалась Женя так, словно обращалась к живому человеку, а не деревяшке, к которой была привинчена табличка с надписью:

– Жаль, что на мусульманских кладбищах не принято ставить лавочки, их очень не хватает, – проговорила Женя, оглядываясь по сторонам. По сравнению с могилами, которые находились рядом, перед ней было самое свежее захоронение. Казалось, Марсель ушел от них только вчера, а не несколько недель назад. – И все же, с твоего позволения, я присяду.

Она достала из шопера скетчбук и, бросив его на траву, уселась сверху.

– Знаешь, скетчбук мне больше не понадобится, поэтому не переживай, что я на него села, – горько ухмыльнулась Женя. – Я решила прекратить писать. Последнее, что я нарисовала, – твою смерть. Поэтому нет... я больше не хочу брать в руки кисточки.

Женя прикусила губу.

– Так глупо. Я ведь никогда с тобой не говорила так легко, как сейчас. Постоянно чувствовала какие-то нервозность, волнение, немного даже стеснялась тебя и твоего таланта. Временами ты казался мне человеком с другой планеты – такой непостижимый и прекрасный. А сейчас... сейчас я наконец-то перестала тревожиться. И то только потому, что знаю – ты меня не осудишь. Потому что тебя нет. Нет физически, я имею в виду. В остальном – ты есть, и ты рядом.

Женя закрыла лицо руками.

– Прости, говорю какую-то ерунду. Аж самой неприятно.

Вздохнув, она опустила руки на колени.

– Тут у тебя хорошо – тихо и спокойно. Даже время течет иначе. Кажется, будто застыло.

Женя вновь обвела взглядом все, что ее окружало: траву, многочисленные надгробные плиты.

– И, Марс, прости меня за все. Наверное, я никогда не была нормальным другом, а наша последняя встреча и вовсе закончилась скандалом...

Женя долго говорила с надгробной табличкой, не замечая убегающих сквозь пальцы минут. Она была права: время на кладбище текло иначе, чем в оживленном городе.

Послеобеденное солнце ощутимо припекало, от туч не осталось и следа. Вдали пели птицы. Они заливались так, что заслушаешься, – протяжно, но немного тоскливо, будто плача.

Тем временем Женя перешла к рассказу о картине: начала объяснять, что та была не иначе как древним проклятием. О своих чувствах к Арсению решила потом как-нибудь рассказать, «на днях». Больше всего ей хотелось говорить о картине Скарабея.

– Мы с Арсением надеемся ее уничтожить. Мы отомстим за тебя, чего бы нам это ни стоило! – горячо заявила Женя и шмыгнула носом. Она уже не плакала. – Даю слово. Двойник Скарабея больше не посмеет пудрить людям мозги. То же будет и с кисточкой – лично ее сломаю и выброшу в Неву.

– Вот слушаю я вас, Женя, и удивляюсь, – пробасил за спиной мужской голос.

Женя вскрикнула и резко обернулась. В ушах зашумело, перед глазами заплясали белые пятна – предвестники обморока. На мгновение показалось, что перед ней призрак, но, увидев знакомое живое лицо, она выдохнула. Сердце, однако, продолжало бешено колотиться где-то в горле, а в голове роились вопросы. Испуг отступил... но тут же сменился другим, еще более неприятным чувством.

– Ты очень уверенно говоришь о том, чего не знаешь. – Ян Матвеевич покачал головой. – Прости, но я подслушивал.

– Что... что вы тут делаете? Вы следили за мной?! Не подходите! Я закричу! – Женя никак не ожидала встретить здесь профессора Академии художеств.

– Не бойся меня, я не причиню тебе вреда и все объясню. Обещаю. – Мужчина мягко улыбнулся и приложил руку к области сердца, видимо, пытаясь показать, что говорит искренне.

– Не подходите, говорю. – Женя не могла встать – ноги словно залили цементом.

– Я пришел поговорить. Прошу, выслушай меня, не бойся.

Голос Яна Матвеевича действовал как гипноз. Женя почувствовала, как ее дыхание восстанавливается, сердцебиение приходит в норму.

«Что за бред?! Почему я слепо верю этому человеку? Это неправильно. Почему я чувствую сейчас совсем не то, что должна?»

– Как много вы успели услышать? – сипло спросила она, глядя снизу вверх на мужчину.

– Ровно с того момента, как ты начала говорить о картине. Ты излагала довольно интересные мысли. Особенно меня впечатлили размышления о Двойнике. Любопытно... по твоей теории, в холсте заточен художник... точнее – часть его нематериального. Часть его души.

Женя опустила глаза и поджала губы. Ей стало неловко, что чужой человек услышал личные размышления.

– И все-таки прости, что напугал. – Ян Матвеевич встал рядом с ней. Женя снова оцепенела от страха. – Не против, если присяду?

«Против!» – завопил мозг.

– Пожалуйста, – сказала Женя.

Мужчина достал из кожаного портфеля целлофановый пакет.

– Вот так.

– Как вы здесь оказались?

– К тебе пришел.

– То есть даже отрицать не будете?

– А зачем? Не вижу смысла лгать.

– Но как вы узнали, что я тут?

– Увидел тебя из окна Академии, хотел поговорить, вышел, а у сфинксов уже пусто. Пошел в сторону метро, там и заметил.

– Следили за мной? – с неприязнью спросила Женя. Внутри от тревоги все будто оборвалось.

– Не следил, а просто ехал рядом. Ты выглядела потерянной, поэтому я подумал, что тебе нужна помощь.

– Вы хоть понимаете, что несете? Говорите, как маньяк, – просипела она.

– Ты права. Звучит ужасно. Но, повторюсь, я желаю тебе только добра.

– Это тоже странно звучит. Мы даже толком не знакомы, виделись пару раз.

– Прости.

– И вообще, я вас не слышала и не видела, когда шла по кладбищу, хотя тут никого, и, соответственно, должна была почувствовать присутствие человека.

– А я иногда могу становиться бесшумным невидимкой, – улыбнулся Ян Матвеевич.

Женя приподняла одну бровь.

– Суперспособность интровертов и малоразговорчивых людей – когда нам хочется, мы способны слиться со стеной, лишь бы к нам не подходили, – пояснил он. – Поэтому ты и не заметила меня в метро. А на улице... тебе было не до того, чтобы оборачиваться и смотреть по сторонам. Пойди я тебе навстречу, ты бы тоже прошла мимо.

Женя тихо вздохнула – мужчина был прав. Она так погрузилась во внутренний мир, что совсем не обращала внимания на то, что творится вокруг.

– Я проводил тебя почти до самой могилы, но сразу подходить не стал – дал время пообщаться с другом наедине. – Ян Матвеевич кивнул в сторону могилы Марселя. – Было бы настоящим варварством с моей стороны лишить тебя тишины в такой сложный период жизни.

– И все же вы подслушивали.

– Я не хотел. Шел, чтобы поговорить, но... был не в силах прервать твой монолог. Повторюсь – он восхитил меня.

Повисло тягостное молчание. Женя не могла поднять взгляд на своего несостоявшегося преподавателя и внимательно рассматривала осоку, которая наклонялась к земле всякий раз, когда усиливался порыв ветра. Удивительно, но она больше не тревожилась в его присутствии, хотя общалась с нескрываемой издевкой.

– Говоришь, картина снова у Киры, – сказал Ян Матвеевич таким тоном, будто они с Женей обсуждали работу Скарабея чуть ли не каждый день.

– Вы что-то знаете про нее? Про эту картину? – удивилась Женя.

– Долгая история.

– А если в двух словах?

– Это я продал картину Кире больше года назад. На блошином рынке. На Уделке.

– Вы?! – Женя осмотрела Яна Матвеевича с ног до головы. Она его даже представить не могла в образе торговца. Тем более Полина описала мужчину чуть ли не уродом в обносках. А перед ней был элегантный молодой человек, пусть и с изъяном во внешности.

– Не надо на меня так смотреть, – улыбнулся мужчина, и шрам на его лице дернулся. – Не думаешь же ты, что я пошел на рынок с профессорским удостоверением и при галстуке. Надо было соответствовать, поэтому оделся под стать месту.

– Вы же знаете, что эта картина приносит горе? И кисточка? Если да, зачем вы решили их продать?! Надо было уничтожить!

Наконец почувствовав, что онемение прошло, Женя вскочила. Она со злостью смотрела на спокойного и умиротворенного мужчину. Он снова стал ей омерзителен.

– Вы, как и я, убийца, – указав на могилу Марселя, прошипела Женя. Глаза вновь наполнились слезами.

– Позволь мне все объяснить, Женя. – Ян Матвеевич тоже поднялся. – Я тебе не враг. Ни тебе, ни твоему другу. Я пришел вам помочь.

– Другу? Помочь?

– Все, что вы узнали с Арсением о Двойнике, – правда. Но вы не знаете, как от него избавиться. Вот о чем я тебе говорил пару минут назад – ты очень уверенно рассуждаешь о том, о чем не имеешь ни малейшего представления. Женя, мстить нужно умеючи, иначе быть страшной беде. Если вы допустите хотя бы одну ошибку... вы погибнете. Как этот мальчик.

Ян Матвеевич посмотрел на могилу Марселя.

– Я не думаю, что он умер из-за ненависти Двойника, потому что знаю – Двойник сам по себе не опасен. Твой друг погиб из-за роковой ошибки – бездумно и без подготовки захотел завладеть силой Скарабея.

– О какой силе вы говорите? И откуда вы знаете Арсения?

– Каждый Двойник наделен силой. И сила нашего Двойника – невообразимый талант к живописи. Марсель захотел завладеть этой силой, не понимая, что совершенно не готов к ней. А когда встречаются несовместимые вещи, случается катастрофа, – пожал плечами мужчина. – Твой друг был интересным художником, но... не более. Он не гений, как ты считаешь, хотя был им много лет назад. Самолюбие уничтожает в человеке все прекрасное. Что до Арсения, мы виделись с ним по работе.

– Кира знает о силе Двойника?

– Да, но пока не предпринимала попыток ее заполучить.

– Почему вы в этом так уверены? Я видела ее новые работы. Они пугающие, но потрясающие.

– Это не то. Двойник помогает ей на расстоянии. Почему, спросишь ты. На это есть свои причины, о которых я пока не могу говорить, потому что не до конца уверен в том, что докопался до истины. И все же... если Кира решит завладеть силой Скарабея...

Ян Матвеевич опять посмотрел на могилу Марселя. Женя задержала дыхание и почувствовала, как у нее немеют конечности.

«Есть вероятность, что она тоже умрет?»

– Вы знаете, кто нарисовал картину? Кто ее настоящий автор? Чья сила заточена в холсте? – с трудом спросила она. Все мысли были о сестре. – Кто скрывается за маской Скарабея?

Ян Матвеевич коротко кивнул.

– И? Не хотите рассказать?

– Обязательно, но чуть позже. Не при таких обстоятельствах, в которых мы находимся сейчас.

– Почему вы не приходили раньше? Вы же знали, что картина у нас. Так чего ждали? Было столько возможностей обо всем рассказать, всем поделиться! Мы могли бы спасти Марселя!

– Не все так просто. Я должен был быть уверен на все сто процентов.

– В чем?

– Позже. Обещаю, я все объясню, но позже.

Женя с тревогой и злостью смотрела на мужчину – она не знала, принимать от него помощь или нет. Подозрительный, странный. Он явно скрывал что-то важное. В голове вспыхнуло воспоминание о первой встрече с профессором. Тогда она еще не знала его имени и регалий. Все случилось около сфинксов. Женя сравнила мужчину с петербургскими сумасшедшими.

«Может быть, он реально больной?!»

– Вы – не тот, за кого себя выдаете. Продавец с блошиного рынка, профессор в Академии художеств... Нет. Это все – неправда. Позвольте узнать, кто вы такой на самом деле? Откуда вы узнали такие подробности о картине? И вообще – откуда у вас эта картина?

Вопросов было так много, что Женя терялась: какой задать первым. Все казалось важным и ценным. И – более того – ни один из них не озадачил мужчину, будто он знал: когда-нибудь ему придется отвечать на подобное. Если бы на его месте был человек, которому нечего скрывать, он бы оскорбился до глубины души. Но Ян Матвеевич...

«Ни один из моих вопросов не показался ему глупым. Он не считает меня выдумщицей», – осознала Женя, цепенея от ужаса.

Ян Матвеевич сжал губы и уставился в землю. Он молчал не больше трех минут, но этого было достаточно, чтобы в голове Жени начали формироваться теории заговора. И одна была хлеще другой. Хватило бы на трехтомный мистический роман или на полный сезон какой-нибудь передачи для «РЕН ТВ».

«Пожалуйста, не молчите!»

– Итак, ты хочешь понять, кто такой Скарабей?

– Еще не ясно? – с нескрываемым раздражением выпалила Женя.

– Тогда у меня к тебе большая просьба. – Ян Матвеевич проигнорировал ее выпад и спокойно продолжил: – Купи как можно больше холстов, запасись красками, возьми египетскую кисточку и начни рисовать.

– Рисовать? Бред какой-то. Зачем?

– Это необходимо для того, чтобы понять Скарабея.

– Допустим. – Женя в очередной раз решила, что преподаватель может оказаться городским сумасшедшим. – И что я должна рисовать?

– Когда встанешь перед холстом, сама почувствуешь, что именно.

Женя тяжело вздохнула и отвернулась от Яна Матвеевича. Как бы бредово ни звучали его слова, но минувшие тягостные события научили ее принимать то, что кажется абсурдным.

– И еще, очень важно. – Мужчина полез во внутренний карман пиджака. Оттуда он достал в несколько раз сложенный листок. – Возьми его. Перед работой прочти это вслух. Запоминай – сначала ты приготовишь холсты, возьмешь в руки египетскую кисточку, а уже потом приступишь к работе.

– И все же – я не знаю, что писать. И не понимаю, как с помощью живописи смогу понять, кто такой Скарабей. – Женя смотрела на протянутую бумажку, опасаясь взять ее.

– Ответь мне на вопрос. Как думаешь, как художники рассказывают свои истории?

– С помощью красок, – не задумываясь ответила она.

– Именно. Возьми кисть и рисуй. Но только строго после того, как прочитаешь то, что я тебе даю. Все ответы уже есть внутри тебя. Нужно только прислушаться.

– Безумие какое-то, – пробубнила она, но в итоге взяла листок и сжала в кулаке.

– Согласен. Но просто верь мне. Если я не ошибся, ты узнаешь про Скарабея то, чего не могу узнать даже я.

Женя нахмурилась. Что-то начинало ей подсказывать – мужчина не спятил.

– А в чем вы могли ошибиться? Или тоже объясните потом?

– Да, чуть позже. Как только ты закончишь писать, тут же иди ко мне. Университетская набережная, семнадцать. Спросишь у охраны, где меня найти, – тебя пропустят.

– Хорошо, – промямлила Женя, все еще не в силах смириться с абсурдностью происходящего. Набрать художественных принадлежностей и рисовать?! Да еще и египетской кисточкой!

– Я рад, что мы услышали друг друга. – Мужчина улыбнулся. – Мне пора. Надеюсь, до скорой встречи. Удачи в работе и воспринимай все последующие события со спокойной душой и холодным сердцем.

– Хорошо, – протянула Женя. – До свидания.

Ян Матвеевич кивнул, развернулся и быстро пошел прочь по узкой тропинке. Вскоре он исчез из виду, а Женя перевела взгляд на могилу Марселя и вздохнула.

– Я поклялась больше не рисовать, но... попробую в последний раз. Не понимаю – зачем и для чего, но... делать-то мне все равно нечего. Лучше пытаться и ошибаться, чем бездействовать и жаловаться на жизнь.

Женя убрала протянутый листочек в шопер. Ян Матвеевич не запрещал читать написанное сейчас, но она решила оставить «знакомство с текстом» на потом.

– Забыла! – Женя вдруг хлопнула себя по лбу. – Надо было еще спросить, почему эта картина всегда выбирает нашу семью. – Она сникла, а после вздохнула. – Хотя тоже бы ответил: «Позже, не сейчас». Бесит!

8

– Арс, мне нужна твоя финансовая помощь, – проговорила Женя в телефон, когда выходила с мусульманского кладбища.

– Что случилось? – испугано выдохнул он.

– Ничего критичного – необходимо купить пять или лучше десять холстов и очень много масляных красок. Сегодня.

– Не понял. Зачем так много?

– Объяснить не смогу, потому что сама ничего не понимаю, но все это мне очень нужно. Поможешь? Конечно же, в долг. Потом я все отдам.

– Без проблем. Сейчас переведу деньги. Если не хватит – звони, докину.

– Спасибо огромное! Ты нас всех очень выручишь.

* * *

Вечером, когда Женя приехала домой из художественного магазина с десятью холстами и тремя внушительными пачками масляных красок, она чувствовала себя идиоткой. Даже начала ругать, что поверила словам Яна Матвеевича. Будь это не профессор Академии художеств, а обычный мужчина или даже близкий знакомый ее мамы, папы, сестры, она бы послала его ко всем чертям. А тут – повелась на авторитет. Хотя внутренняя чуйка все равно подсказывала – он знает больше, чем кто бы то ни было.

Все холсты и краски Женя занесла в свою комнату. Окинув их взглядом, она решила приступить к работе сию же секунду. Дома никого не было, а значит – никто не будет отвлекать и задавать лишних вопросов.

Чтобы Арсений и Федя, когда вернутся с работы, не тревожили ее, Женя написала записку. Листочек она оставила на кухонном столе, прекрасно зная, что каждый из друзей первым делом направится именно туда.

Мольберт у Жени уже был: Арс принес его от Марселя. Об этом просил Роберт – он хотел, чтобы им продолжали пользоваться.

Женя поставила на мольберт холст, выдавила на палитру несколько красок, взяла в руки кисточку и тяжело вздохнула. Уставившись на белое полотно, она невольно подумала: «Добрый вечер, а что теперь делать?»

– Дурная голова! Забыла! – Стукнув себя по лбу, она достала из шопера свернутый листочек и, развернув его, приподняла брови.

Каллиграфическим почерком на нем было выведено две фразы: одна на русском, другая – на непонятном языке, но латинскими буквами.

– Все, что ты хочешь узнать, уже находится внутри тебя, позволь этому выйти наружу, – прочитала Женя вслух то, что было написано по-русски.

Вторая фраза была намного длиннее, и Женя засомневалась, что это перевод, поэтому на всякий случай прочитала и латинские буквы.

По коже пробежал холод, волосы на теле встали дыбом, появились мурашки. Из ее рта вырывалось странное шипение – точь-в-точь как в фильмах, где ведьмы читают старинные заклинания. И только преодолев длинную витиеватую фразу на незнакомом языке, Женя с испугом подумала: «А не произнесла ли я то, что, вообще-то, не следовало произносить?»

Но было уже поздно.

Внезапно тело пронзила острая, нестерпимая боль – будто в живот вонзили нож. Женя вскрикнула, согнулась пополам и зажмурилась. Ее разрывало изнутри. Лоб покрылся холодным потом, руки задрожали. Боль, зародившаяся в животе, начала ползти вверх, как змея, то скручиваясь внутри, то вытягиваясь вдоль позвоночника. Женя чувствовала ее физически, будто внутри и правда появилось нечто чужое. А затем боль добралась до грудной клетки. Грудь сдавило, сердце стянуло в тугой узел. В следующий миг огненный спазм пронзил голову, словно кто-то неизвестный перехватывал управление ее телом. Женя упала на колени и заплакала. Но не от боли. От страха. Ей казалось, что кто-то копошится внутри нее. Все тело сковало непреодолимое напряжение, будто Женю поместили на электрический стул. Она металась по полу, пытаясь выбраться из себя, стиснув зубы, ожидая своего конца.

Но все закончилось так же внезапно, как и началось. Пять... шесть минут? Женя тяжело дышала, сердце все еще колотилось, но боль ушла, оставив после себя пугающую пустоту. Женя уже было обрадовалась и облегченно вздохнула, но стоило ей подняться и оказаться перед холстом, как в голове зазвучал женский голос. Незнакомка говорила по-английски, но Женя почему-то прекрасно ее понимала...

– С самого рождения меня преследовали странные и нелепые ощущения. Дикие и мерзкие. Будто я – не я. Долго я пыталась понять, что это значит, но истинное прозрение пришло лишь после смерти.

Глава первая

1

С чего начать? Ах да. Нас было двое. Близнецы. Калверт и Дебра Телфорды. Внук и внучка великого торговца картинами Гарольда Телфорда, дети Майкла Телфорда – человека без воли, без чести, без стыда.

Я – Дебра. И мой удел был предрешен с первого вздоха. Я жила в тени брата, дышала им, шагала вслед за более удачливым и красивым Калвертом.

Почему так случилось? Потому что я уродлива. Я говорю это не из жалости к себе, не утопаю в самоуничижении. Я называю вещи своими именами. И моя семья признавала это – иначе зачем бы им запирать меня на чердаке? Отгораживать от света, от людей, от всего мира? Делать пленницей в собственном доме? Хотя, быть может, дело не только в моем облике... Женщинам в этом мире отведено унизительное место. И уж тем более таким, как я.

Моих уродств было два. Первое заставило мою мать заплакать от жалости, а отца взреветь в испуге и потребовать «спрятать это чудовище в чулан».

Что же это было за уродство? Всего лишь заячья губа, волчья пасть или, как сказали бы доктора, двусторонняя расщелина губы. От ноздрей тянулись омерзительные пустоты, а посередине – кусок кожи, выпирающий и нелепый. Некоторые называют его хоботком. Как у слона.

Теперь я знаю, что уже тогда, в год моего рождения, можно было избавиться от этого недостатка. Но отец не позволил хоть кому-то увидеть меня, поэтому об операции не шло и речи. Мать молила его о пощаде, но Майкл Телфорд оставался непреклонным. Единственное, на что он согласился, – не сдавать меня в приют, а поселить на чердаке семейного особняка.

Заячья губа не единственный мой недостаток. По досадной ошибке лекаря мои ноги были сильно повреждены. Ходить я начала позже, чем брат, к тому же ужасно хромала, переваливалась с одной ноги на другую. Одним словом, ходила как пингвин. Так меня звала мисс Норма, которая ухаживала за мной и следила за моим физическим развитием. Жутко неприятная женщина. Она была карликом. Карликовость – тоже своего рода внешний недостаток. Но Норма высмеивала меня с такой остервенелостью, будто была первой красавицей Лондона. Я не обижалась на нее, но раз за разом задавалась вопросом: «Разве из-за своих особенностей мы не должны поддерживать друг друга?» Тем более, как я потом узнала, мама привела эту женщину к нам домой и позволила ей быть моей няней, потому что хотела найти мне «особенного» друга; такого, который мог бы искренне сочувствовать мне.

Однажды я услышала, как кто-то цитировал незнакомого мне писателя: «Только люди, пораженные одинаковым недугом, понимают друг друга»^[11]. Но мы с Нормой были поражены разными недугами. Мое уродство было физического характера, она же была человеком без души.

Мама ошиблась, наняв Норму. Но я ее не осуждаю и не обижаюсь, потому что знаю: в отличие от отца, она обожала меня всей душой и хотела сделать как лучше; желала оставить кого-то подле меня.

Мамы не стало, когда нам с братом едва исполнилось по шесть лет.

* * *

Что до моих болезней, то, думаю, они последствия слабого здоровья. Иногда мне и вовсе казалось, что я один ходячий недуг, и однажды я узнала, отчего так произошло.

Помню, в один день, когда я была особо слаба, никак не могла выполнить обязательную программу упражнений и расплакалась, Норма с ненавистью пнула меня и выплюнула:

– Чего еще ждать от дитя греха?

– Какого еще греха? – спросила я.

Я могла стерпеть многое: все тычки, грубые слова и презрение на лице мисс Нормы – но никогда... никогда, клянусь Богом, не стерпела бы лживых слов о моей семье.

И тогда эта бесчестная женщина поведала мне страшную семейную тайну. Я даже представить не могу, откуда она обо всем узнала...

Оказывается, мой дедушка, Гарольд Телфорд, имел незаконную связь с некой девицей по имени Пегги. Она была то ли няней, то ли гувернанткой моего отца, Майкла. От этой связи родилась девочка. Не знаю почему, но мой дед не признал ее. Он выписал Пегги чек, и та исчезла на многие годы.

Я также не знаю как, но мой отец нашел эту девочку и соблазнил ее, а затем женился против воли деда. Девушку звали Изабелла. Это была моя мать.

Норма говорила, что однажды, перебрав бурбона, отец рассказал ей, как впервые представил свою будущую жену отцу, как наслаждался паникой в его глазах. Питался ею.

Думаю, Майкл Телфорд на самом деле никогда не любил мою маму. Ему также было плевать на здоровье будущих детей. Ведь никогда еще союз близких родственников не был благом. Никогда...

Взять хотя бы египетского фараона, гробницу которого нашли незадолго до того, как все в нашей с Калвертом жизни пошло прахом. Как его звали? Ах да, Тутанхамон. Недавно я узнала, что он тоже был ребенком родных брата и сестры и его тело, как и мое, было изуродовано множеством недугов. Получается, мы с ним «друзья» по несчастью.

Возможно, звучит громко, но я – человек, в чем-то повторивший судьбу фараона. И считаю, что это не совпадение.

Дело в том, что на моем чердаке хранились картины, оставшиеся от дедушки Гарольда, а также его архив. Я часто была предоставлена сама себе, и, когда мне надоедало рассматривать улицу в небольшое окошко чердака, я изучала дневники и письма дедушки. Как-то из одной из дедушкиных книг по истории Египта выпало письмо. Судя по всему, писала женщина. Она уверяла, что не винит Гарольда «за то, что произошло», а также что «тоже почувствовала присутствие темных сил» и в какой-то момент «они вскружили ей голову». Некоторые слова были так странны и ужасны одновременно, что я запомнила их наизусть: «Мистер Телфорд, не оправдывайтесь, я знаю и без вас, что не вы были со мной, а нечто, что проникло в ваше тело. Это нечто хотело того, что и получилось, – ребенка. Каким он будет, покажет время. Дай Бог, не чудовищем».

Теперь я знаю, как на свет появилась моя мама. И она не была чудовищем. Она была ангелом. Ангелом, к рождению которого была причастна древняя египетская магия, заключенная в кисточку, которую дедушка по незнанию привез из страны пирамид.

2

Из рук Жени выпала кисточка – с глухим стуком она приземлилась на пол, забрызгав черной краской паркет. Такая же участь ждала и палитру.

По щекам Жени градом катились слезы, губы дрожали. Приложив руку к грудной клетке, она с жадностью хватала ртом воздух, будто последние несколько часов не дышала и сейчас пыталась восполнить запас кислорода.

Немного придя в себя, Женя обнаружила на мольберте законченную картину, которую, видимо, нарисовала в трансе. На ней была изображена маленькая девочка – она смотрела на зрителя испытующе, исподлобья, но не наводила ужас, не пугала. Скорее наоборот – вызывала жалость. Эдакий брошенный ребенок, не знающий заботы и любви.

Присев на край кровати, Женя схватилась за голову. Восстановить дыхание так и не получалось, но она хотя бы перестала походить на рыбу, выброшенную на берег. Женя попыталась вдыхать через нос и выдыхать через рот, сложив губы трубочкой. Обычно это помогало прийти в себя.

Обычно, но не сейчас.

Мысли, как рой озлобленных пчел, атаковали мозг. Они требовали найти логическое объяснение всему тому, что только что услышала Женя. Но логики и рациональности в этом не было.

«Я слышала в голове чужой женский голос. Юный голос. Да, она говорила на другом языке, но я понимала ее».

Женя обернулась и посмотрела в окно – ее встретил мрак. Уже давно наступила ночь, а она этого не заметила.

Когда Женя зажмурилась, ей и вовсе показалось, будто пару минут назад ее душа вернулась из другого измерения. Странное и непонятное чувство – словно она сама видела то, о чем рассказывала девушка, называющая себя Деброй.

И вот что странно – она помнила все ее слова, тембр голоса, ощущения, которые испытывала от рассказа. Но не могла вспомнить, как рисовала.

На глаза попался листочек, врученный сегодня днем Яном Матвеевичем. Он лежал на полу около мольберта. Женя встала с кровати и подняла бумажку.

А после – ужасающее египетское, теперь Женя в этом не сомневалась, заклинание.

– Видимо, я каким-то магическим образом вызвала дух этой девушки, – самой себе сказала она, глядя на картину.

В этот момент ее осенило. Казалось, что через все тело пропустили ток.

– Этого не может быть! – в ужасе прошептала Женя.

Стиль, в котором она писала несколько часов кряду, был идентичен Скарабею. Но самое странное было то, что Женя сама так рисовала много лет назад.

«Моя и не моя картина».

Женя подняла с пола кисточку и палитру, поставила их на стул, который находился недалеко от мольберта, и вышла из комнаты. Неимоверно хотелось пить – рот будто превратился в пустыню.

В квартире царила тишина. Пройдя на кухню, Женя заметила на столе тарелку, прикрытую крышкой. Подняв ее, она улыбнулась. Федя и Арсений приготовили картошку с укропом и оставили возле еды записку. Писал Арс.

Женя слегка улыбнулась, но тут она вспомнила, как ее друг сегодня днем с невыразимой нежностью обнимал красивую незнакомку. Желание умиляться его заботе тут же пропало.

Женя наскоро поужинала и сразу ушла к себе. Она планировала лечь спать: тело ломило от усталости, а в груди саднило. Стало так невыносимо грустно, что хоть вой. Ощущения были такие, будто кто-то вспарывал ножом давно затянувшуюся рану.

Зажмурившись, Женя прижалась к холодной стене, и в голове снова зазвучал чужой голос. Она резко распахнула глаза, сняла с мольберта законченную картину и, как по приказу, поставила на него чистый холст. Выдавила на палитру еще красок, почистила кисть и начала выводить первые линии новой картины, уже не сомневаясь, что пишет под диктовку Дебры Телфорд.

3

Много позже, когда мне представилась возможность задуматься о жизни моего брата, я поняла, что наш отец был истинным чудовищем! Калверт, бесспорно, любил меня. Но он не смел показывать этого, страшась гнева отца.

Чтобы как-то справиться с грузом, который возложил на него наш беспокойный и жестокий родитель, Калверт уже в ранней юности пристрастился к выпивке, обществу веселых девиц и отравляющим его душу и тело веществам. Я никогда не могла понять, отчего газетчики, когда писали о нем, всегда воспевали эти ужасные вещи! Для многих молодой пьянствующий художник – это романтично. Девицы самого разного происхождения липли к нему, как грязь к подошвам ботинок. А мой бедный брат отчаянно мечтал о нормальной жизни!

К сожалению, я ничем не могла ему помочь. Впрочем, как и он – мне.

* * *

Однако пришло время поведать о нашей с братом тайне: под псевдонимом художника Скарабея скрывалась я – Дебра Телфорд.

Святые небеса, как же волнительно это произносить! Не только произносить... даже думать. В прошлый раз, когда я посмела назваться художником, меня высмеяли. Но это случилось так давно... я еще была... Что ж, прошло более ста лет, думаю, пора забыть об этом и вернуться к нашей с Калвертом истории.

Весь мир был убежден, что под псевдонимом Скарабей скрывается Калверт Телфорд, а о моем существовании не знал никто. Как же так вышло? Ответ прост: всему виной наш отец. Едва почил Гарольд Телфорд, отец принялся с невероятной страстью уничтожать все, что тот создал. Он промотал все состояние и распродал за бесценок едва ли не все полотна, купленные дедом, а когда счета опустели, принялся продавать мое творчество так, будто оно принадлежит Калверту.

Даже на бумаге меня не существовало! Много позже я узнала, что после смерти мамы отец предал огню все документы и записи обо мне. Но я уверена, если кто-то поверит мне, поверит в мою историю и будет достаточно настойчив, он найдет запись о том, что некая Изабелла Телфорд, супруга Майкла Телфорда, родила на свет близнецов, которых вскоре нарекли Калвертом и Деброй. Именно в таком порядке – я родилась на десять минут позже. Старшим был мой брат.

* * *

Если говорить о маме, то помню я ее не очень отчетливо (все-таки она умерла, когда мне исполнилось шесть). И все же время от времени, когда и я была жива, подсознание подкидывало довольно точные фрагменты прошлого – наши с ней разговоры, игры, чтение книг. Мама часто извинялась за то, что меня заперли на чердаке через несколько лет после рождения.

Однако при ней я не чувствовала себя заключенной, хотя условия жизни были тягостными – жесткая кровать, небольшой письменный столик и стул; в одном углу горшок, а в другом – гора разных дедушкиных вещей (книги, одежда, записные книжки и прочее). Маленькое окошечко – почти под самым потолком.

Мама часто бывала у меня, прибиралась, избавлялась от содержимого горшка. Она была со мной почти все свое свободное время. Иногда приходила с Калвертом. Поначалу он боялся меня, потом – стеснялся.

Одно из самых ярких воспоминаний про маму – маскарадная вечеринка, которую мы устроили, когда нам с братом было лет по пять. Мама принесла на чердак охапку вещей: свои платья, украшения, детские мальчишеские и девчачьи наряды.

– Все это – подарки вашего дедушки. Он вручил мне большой сундук за несколько месяцев до вашего рождения, сказав: «Я не знаю, кто у тебя будет, поэтому здесь наряды на любой вкус и цвет». Надевайте что хотите.

Калверт выбрал матросский костюмчик, я – темно-синее платьице с серебряными кружевами.

– Ты прекрасна, Дебра, – сказала мама, увидев меня.

– А я? – спросил Калверт.

– Конечно, дорогой.

Мама тоже нарядилась в изящное платье. Легкая ткань нежно-розового цвета струилась по ее телу словно водопад. Переливающаяся фиолетовая брошь, заколотая сбоку на талии, создавала из юбки волны. Пораженная божественной красотой, я подошла к маме и спрятала лицо в складках ткани, после чего заплакала. Я никогда не видела ничего прекраснее.

Мы сидели на моей кровати. Точнее, сидела мама, а мы с братом лежали у нее на коленях. Калверт – на одной ноге, я – на другой. Я чувствовала своей макушкой его макушку. И сейчас, вспоминая об этом, я думаю, тогда мы выглядели продолжением друг друга, двумя половинками одного целого. Скрепленные на веки вечные невидимой нитью.

– Можно я оставлю это себе? – спросила я у мамы, указав на свой наряд. – Обещаю, папа не узнает!

– Нет, милая. Это опасно.

Следующие несколько дней мама ко мне не приходила – такого прежде не случалось. Пусть на минуту, но она забегала, чтобы поцеловать меня. Я прислушивалась к каждому шороху за дверью... но напрасно.

Много позже Калверт рассказал мне, что в тот день отец вернулся ночью. Он шатался и говорил грубо. Должно быть, он заметил, что нежно-розовое платье лежит не на месте, и избил маму, потому что утром брат видел ее заплаканной и в шляпке с вуалью, которая едва прикрывала синяки на лице.

Мама пришла ко мне спустя неделю после нашего маскарада – ждала, пока от бурых синяков останутся неясные следы. Она сразу упала передо мной на колени и в слезах начала просить прощения за длительное отсутствие. Говорила она долго, а я – молчала, потому что не могла вымолвить и слова от радости, что снова вижу своего ангела.

– Милая, скажи что-нибудь? Ну?

– Я думала, ты меня бросила.

– Нет, что ты.

Она так крепко обняла меня, что затрещали кости.

– Я никогда тебя не брошу.

Я никогда тебя не брошу, сказала она, но все-таки бросила.

* * *

По юношеским рассказам брата, конец тысяча девятьсот шестнадцатого года – начало тяжелого периода в нашей семье. Более двух лет шла мировая война, в Англии ввели обязательную воинскую повинность, и отцу пришлось все силы бросить на то, чтобы избежать призыва. Он провернул какую-то аферу, и его признали отказником, а потом... потом скончалась мама, и он был уже непригоден для службы, ведь стал единственным кормильцем в семье.

И то кормилец – слишком громкое слово для такого человека, как Майкл. Мы всегда жили на средства дорогого дедушки: сначала на его капитал, потом – на картины. Бо́льшую часть вырученного с продажи холстов отец пропивал, и, когда мама сильно простудилась, ей не доставалось средств на лекарства.

– Цыц, не ворчи. С продажи следующей картины куплю тебе все необходимое, – каждый раз говорил отец на мамины причитания, сопровождаемые кашлем. Он ни разу не выполнил обещания. Оставался непреклонен, даже когда маме резко стало хуже, а простуда переросла в нечто большее.

* * *

С уходом мамы мне пришлось стремительно повзрослеть – несмотря на небольшие годы, в домашних делах я стала ее заменой. К готовке отец меня не подпускал – всем занималась мисс Норма, – а вот уборка отводилась мне. Как правило, убираться мне нужно было быстро, пока отец ходил, как он говорил, «по делам». Тогда я успевала и помыться. С этим мне тоже никто не помогал.

За что я благодарна тому времени (времени, когда я взрослела), так это за живопись. Неожиданно для себя я начала рисовать. Одним словом – нашла в искусстве таблетку от мучительной реальности.

Я считаю, переломным моментом стали мои семь лет.

Как-то раз мне было особенно скучно, и я обратила внимание на кучу вещей, оставленных дедом. До этого я почти не прикасалась к ним – когда была жива мама, она всегда находила занятия для меня, а после ее кончины я потеряла ко всему всякий интерес. И вот однажды стало любопытно: «Что же там спрятано?»

Я долго перебирала одну вещь за другой. Среди хлама было много книг по живописи и египтологии. Мама немного научила меня читать, но этого было мало, чтобы брать в руки полноценные произведения. Поэтому я только разглядывала картинки. А картинок в книгах было хоть отбавляй. Сильнее всего меня поразила и напугала работа Дирка Баутса^[12] «Низвержение в ад проклятых». Мама часто говорила со мной о Боге, о грехах и покаянии. Она наставляла быть смиренной, рассказывая о тех, кому «прямая дорога в бездну». Я не понимала, что такое «бездна», но работа Баутса показала мне ее. Потом я стала часто возвращаться к ней и, рассматривая, думать: «Отец так же закончит свое духовное существование?»

Позже я познакомилась с искусством не только пятнадцатого века, но и всех тех, что предшествовали ему. Не было и минуты, чтобы я не брала в руки какую-нибудь книгу. Но даже сейчас мне сложно сказать, что меня привлекало тогда в живописи. Вероятно, свобода.

* * *

И вот однажды я добралась до запертого сундучка. Он был из темного дерева с какими-то детскими каракулями вроде птичек, палочек и завитушек (то была египетская письменность).

Я попыталась поднять сундучок – он оказался тяжелым. Меня охватило желание открыть его, и я вспомнила о старом канделябре, завернутом в дедушкину рубашку. Не беспокоясь о шуме (никто и никогда не реагировал на звуки с чердака – хоть об стену бейся), я со всей силы стукнула канделябром по замку. Раздался треск.

Когда я распахнула крышку, меня обдало жаром, а после тут же затрясло от холода. Сначала я не поняла почему. Вроде ничего меня не поразило – что-то завернуто в старую тряпку, на дне сундучка какие-то книги. Однако руки дрожали, горло саднило.

Стиснув зубы, я взяла в руки ткань и начала разворачивать ее так осторожно и боязливо, будто внутри меня поджидала ядовитая змея – одна из тех, о которых рассказывал Калверт.

Поэтому, когда что-то выпало из ткани, я закричала и отползла от находки – мне почудилось, что мимолетные фантазии в действительности правда. Решила – передо мной нечто, что сможет убить ядом, и мучиться мне от удушающей боли несколько часов, вплоть до неминуемой кончины.

Кричала я долго, минуту точно. А потом засмеялась: «ядовитой змеей» оказалась кисточка. Необычная, скорее странная, но кисточка.

Дрожь сошла на нет, я вернулась к сундучку и начала дальше изучать содержимое дедушкиного тайника. Там были книги по египтологии и письма. Читала я медленно, но все же смогла понять, что передо мной «Книга мертвых», два тома «Описания Египта», письма к некоему Матье Драпо и несколько дневников.

* * *

Брат пересказывал мне книги про приключения, порой мы читали их вместе, поэтому я знала, что такое сокровища и пираты. В своих глазах я стала тем, кто раздобыл настоящий клад.

В египетских книгах было много картинок. Странных картинок, пугающих. Это были рисунки с изображениями полулюдей-полуживотных. Тело человека, а голова птицы! До этого я нигде не видела подобного, поэтому начала читать то, что оказалось в руках.

И спустя какое-то время во мне зародилось стремление взять в руки кисточку не для того, чтобы привычно покатать ее по полу, а для того, чтобы создать настоящее произведение искусства.

Я попросила брата достать мне хоть что-нибудь, на чем я могла бы тренироваться. Вскоре Калверт украл две картины из дедушкиного запаса.

– Отец все равно их пропьет. Лучше уж ты рисуй на другой стороне холстов, – сказал он.

Вместе с ними брат принес мне простые карандаши, масляные краски и одну кисточку. Однако от последней я отказалась – у меня была своя, египетская, с загадочными письменами.

* * *

Я долго думала о том, что же мне написать. Хотелось создать что-то необычное; нечто похожее на египетские картинки.

На купленном дедом холсте была изображена обнаженная девушка. Я решила срисовать ее тело, но вместо головы изобразить крысиный зад с хвостом. Не знаю, с чего мне пришла такая идея – какое-то хулиганство. Возможно, я так сильно устала от живности на чердаке, что решила высказаться о своей боли. Подумала: «Египтяне пририсовывали к телу человека голову животного, а я изображу нечто иное!» Мне понравилась эта идея, и я взялась за дело.

Рисовала я с легкостью, ни о чем не задумываясь. Сначала набросала рисунок карандашом, а потом начала все раскрашивать маслом. Женщина была серой, фон – голубым.

Когда творение было закончено, я воспарила от радости, хотя понимала – это дикая и непривычная живопись. Я не видела такого ни в одной книге. Даже любимые дедушкины импрессионисты такого не рисовали, а ведь они в конце девятнадцатого века считались своего рода реформаторами в искусстве.

Когда картину увидел Калверт, от неожиданности он прижался к стене, а рот прикрыл ладонью.

– Ты это сама придумала?

– Почти. – Я показала на книгу, которая в этот момент лежала на кровати. – В Египте часто рисовали людей с головами животных, и я подумала, почему бы не...

– Не нарисовать зад? Это гениально! – Калверт согнулся пополам и расхохотался.

Я стояла в растерянности, не зная, что делать, но вскоре он заразил меня своим весельем, и мы уже смеялись вместе. Как это было странно и волнительно!

В тот день брат произнес, пожалуй, самые главные слова в моей жизни. Он поддержал меня:

– Рисуй, я хочу видеть твое безумие.

И я начала практиковаться каждый день. Я выдавала картины довольно часто – по две в неделю, хотя ни за кем не гналась и рисовала медленно. Благо мне было на чем работать – Калверт продолжал воровать для меня картины у отца. Майкла, как и обычно, часто не бывало дома, и за всем присматривала Норма – она не замечала пропаж.

Жить было трудно, впрочем, тоже – как обычно. Правда, после войны еды стало меньше, а у брата вошло в привычку рассказывать о людях без рук или ног. Он называл их «ветеранами». Слушать обо всем этом мне не хотелось, но я не смела перебивать – Калверт редко говорил о чем-то с такими увлечением и жаром.

* * *

Когда мне исполнилось девять, живопись поглотила меня целиком.

Шли месяцы, я нарисовала множество картин. Они были разнообразны: животные с конечностями человека (уж больно меня захватили египетские рисунки), городской пейзаж, где на улице вместо фонарных столбов были вытянутые и оттого тощие светлячки, воткнутые головой в землю.

Некоторые из моих картин имели кривоватые линии (следствие недостатка натренированности руки, да и что еще можно ожидать от ребенка?), однако иные работы удивительным образом соответствовали моим представлениям о красоте.

– Отец пока не заметил, что ты воруешь? – как-то раз спросила я у Калверта, который принес очередную партию холстов.

– Вроде нет, – пожал плечами брат и покосился на груду вещей в углу. Там же лежали мои работы. Потом он принюхался. – Ты тоже будь осторожнее, Норма может что-то заподозрить. И комнату проветривай.

– Проветриваю.

– Не похоже. Тут так воняет краской!

– Я только и делаю, что сижу с открытым окном! Замерзла уже.

– Ну-ка, подойди ко мне ближе.

Я подошла. Брат обнюхал меня, как собачка, и сделал вывод:

– Тебе нужна одежда на смену. Чтобы ты могла в ней рисовать. Эти вещи пропитались запахом краски. Господи... и не только запахом... ты вся грязная!

– Но сейчас нет денег... Какая новая одежда...

– Вот и я о том же. Но ты бы видела, что у отца в шкафу! Я хотя бы свои вещи стираю. И то у меня только две рубашки. Для школы и для дома.

– Я надену дедушкины вещи. Тут кое-что есть. – Я махнула рукой в сторону залежей.

– Дебра! А раньше подумать об этом нельзя было? – возмутился Калверт.

– Прости.

– Ладно, не извиняйся. Главное, нас не поймали, поэтому все хорошо.

* * *

Одежда Гарольда была изысканной. Видимо, на чердаке осталось то, что он покупал во время своих командировок. Меня поражала мягкость тканей, их запах. Я не переодевалась во все это раньше только по одной причине (чего не сказала Калверту): отчего-то мне было не по себе надевать вещи дедушки. Казалось, я не имею на это права, потому что его одежда – это он сам. Но страх потерять то, что так люблю, развеял все сомнения.

А нарядившись, я почувствовала себя другим человеком. Этот человек был красив.

Вскоре я поняла, что в таком «образе» рисунок дается мне легче. Рука становилась сильнее, а от ощущения «нового тела», «нового я» появлялось вдохновение. Я могла рисовать свои чудачества днями напролет и почти что без отдыха.

Так прошло еще несколько месяцев. К тому моменту я уже перестала переодеваться ради нужды. Вещи дедушки стали для меня чем-то бо́льшим, чем просто «прикрытием», «щитом» от запаха красок. Я надевала его великолепные наряды каждый раз, когда хотела сбежать от самой себя.

Примерно в одиннадцать лет я окончательно потеряла голову от искусства. Оно дарило мне легкость и освобождение. И пока брат продолжал говорить со мной на тему сражений (его невероятно занимало все, что касалось физического устранения людей), я думала о живописи.

Ничего толком не зная о войне, не побывав на поле битвы, я заочно возненавидела любого рода разногласия, считая, что мама заболела и умерла из-за последствий мирового конфликта. Мне было омерзительно все, что как-то относилось к смертоубийству.

4

Женя, очнувшись от гипнотического сна, слегка покачнулась. В ушах звенело, и их заложило.

«Сколько времени?» – подумала она, недоуменно озираясь по сторонам. Было светло. В глаза ударили яркие лучи солнца, и Женя взяла в руки телефон – электронные часы показывали без восемнадцати минут одиннадцать.

Она едва нашла в себе силы и перевела взгляд на холст, чтобы оценить новую картину, ведь совершенно не помнила, что́ выводила кисточкой столько часов. На этот раз ее работа была более яркой и красочной. Где-то там глубоко теплились жизнь и счастье.

Женя нарисовала девочку со спины в наряде не по возрасту. Героиня ее картины стояла перед холстом и создавала сюрреалистический мир. Вокруг нее были разбросаны книги, вдалеке – точка света. Видимо, окно.

Глядя на свою работу, Женя ощущала странное сочетание напряжения и свободы, как при падении с высоты без парашюта. Вроде летишь, но от страха разбиться сжимается горло. Видимо, точно такие же чувства испытывала Дебра, когда открыла в себе дар художника. Чудесным образом Жене передались эмоции девочки.

Довольная собой, она хотела было прилечь отдохнуть: как-никак не спала всю ночь. Хотя силы были и глаза не слипались. Только легкое опустошение и усталость разливались по венам – от них невозможно избавиться, выспавшись.

Но стоило Жене подумать об отдыхе, как внутри все запротестовало. Сердце и душа требовали, чтобы она опять взялась за работу. Интерес к жизни Дебры нарастал.

Это было словно чтение триллера: когда не можешь лечь спать на самом интересном месте. На этот раз никто не заставлял Женю рисовать. Она сама приготовила новый холст и принялась творить.

Стоило ей коснуться кисточкой шершавой белой поверхности, как в голове зазвучал голос Дебры. Женя больше не боялась ее. Она понимала ее страхи, желания, мечты и боль. Казалось, они знали друг друга по меньшей мере лет десять, а по большей – на протяжении нескольких жизней. Женя будто бы нашла свою родственную душу. Ей стало комфортно с незнакомкой, чудесным образом оказавшейся в ее голове.

5

И вот однажды вечером чердак, как и мое нутро, сотряс мощный грохот. В тот момент я лежала на кровати с книгой.

«Это отец. Норма и Калверт не стучатся», – вихрем пронеслось в голове, и я вскочила. Хромую ногу тут же стянула боль.

Я видела Майкла лишь однажды и будучи ребенком, поэтому почти не запомнила его лица. Как и того, почему он ворвался на чердак, перед этим чуть ли не сорвав дверь с петель. Помню лишь, что он кричал, размахивал руками и пытался вытащить маму наружу. Его образ и тело – дымка, в моей памяти навсегда остались только демонические глаза и стекающая с подбородка слюна.

– Спрячь свое лицо! – взревел Майкл спустя три грозных удара. В прошлый раз он ни о чем подобном не просил. Он вообще не смотрел на меня.

В панике я завертела головой, думая, чем бы прикрыться.

– Быстрее!

Я подбежала к дедушкиным вещам и начала швырять их в разные стороны. На счастье, мне попалась черная ткань – лоскут от маминого так и не сшитого платья. Я приложила повязку к лицу и завязала на затылке трясущимися ледяными руками. Ткань закрывала рот и нос. Лишь глаза продолжали взирать на этот мир.

Хвала небесам, в тот момент я читала, а не рисовала, поэтому не была «при всем параде». Если бы отец увидел меня в одежде ненавистного ему Гарольда, наверное, убил бы на месте.

– Готово, – прохрипела я, села на кровать и сложила руки на коленях. Дышать я перестала.

Дверь с грохотом распахнулась, и отец швырнул в комнату Калверта. Брат упал на пол, причитая, что во всем виноват он, а не я.

– Отец, это ведь не Дебра воровала картины, а я! Накажи меня, сестра ни в чем не виновата! – Калверт поднялся на ноги и встал между мной и Майклом.

Я зажмурилась. Мужчина, называвший себя нашим отцом, был противен. На этот раз с его подбородка ничего не стекало, но пылающие ненавистью глаза, изрезанное глубокими морщинами лицо (а ведь ему было не больше сорока лет), взъерошенные грязные волосы, кое-где тронутые сединой... от всего этого тошнило.

Собравшись с силами, я распахнула глаза. В этот момент Майкл дал Калверту пощечину – тот отлетел на метр, таким сильным был удар. Когда препятствий больше не осталось, отец направился ко мне. Я посмотрела на него с нескрываемым удивлением и отчего-то перестала бояться.

Отец замахнулся, но задержал руку в нескольких дюймах от моей щеки, закрытой черной тканью, – я заметила в его глазах сомнение. Оно было коротким, но выразительным.

Затем Майкл снова закричал, а я закрыла глаза. Что было потом, не хочу рассказывать. Лишь скажу: пока отец колотил меня ногами, а брат орал и просил прекратить, я представляла, как держу в руках фантастическую кисточку и как создаю мир, в котором нет боли.

Много позже, вспоминая этот день, я сравнивала отца с ожившим портретом руки Бэзила Холлуорда из романа Оскара Уайльда – он был таким же чудовищем, как Дориан Грей за несколько дней до своей кончины, не знал ничего о чести, морали и доброте.^[13]

Теперь, когда я точно знаю, что к рождению обоих моих родителей был причастен старинный артефакт, который дедушка Гарольд привез из Египта, некоторые события жизни кажутся мне еще более трагичными. Магия участвовала в их зачатии, неведомые силы позволили Майклу и Изабелле появиться на свет...

Однако, спустя столько лет, я все же не могу понять: что есть поведение и облик моего отца? Это влияние египетского проклятия, которое и помогло ему родиться, или собственный выбор? Человек ведь не всегда идет по пути, который предначертан ему судьбой. При желании он может свернуть. Или нет?

Хотя... проклятие и судьба – разные вещи. От первого не избавиться, как ни старайся. Древнее проклятие мертвецов – кожа. Снять ее невозможно.

* * *

На полу с того случая осталось темное пятно – отец разбил мне висок, и кровь впиталась в древесину. Как бы я ни пыталась ее отмыть, ничего не получалось. То же случилось и с моей душой – от обиды она начала чернеть.

Господь всемогущий, после смерти мамы у меня было лишь две радости: брат и искусство. Но отец, гонимый своей ненавистью, лишил меня и того и другого. Сперва он запретил Калверту появляться у меня, а затем отнял холсты. У меня еще оставалась краска, поэтому я принялась создавать сюжеты на стенах своего чердака. Жить с идеями в голове больше не представлялось возможным – я должна была выплескивать все, что рождалось внутри.

Но вскоре закончились и краски. Стало совсем худо.

Весь последующий месяц после ссоры с отцом я видела только Норму. Надо отдать ей должное – она выполняла всю свою работу. Видимо, считала, что я утратила рассудок и хватит надо мной потешаться.

Однажды она принесла еду, когда я лежала на кровати и смотрела в потолок. На звук я не обернулась.

– Святые угодники! В девку бесы вселились! – охнула она, разглядывая разрисованную стену, где я изобразила парящих в небе бабочек. Только вот бабочки были необычные: крылатые рыбы в виде вытянутых человеческих глазных яблок. – Тебе бы Библию почитать да помолиться как следует. Страх какой!

Плюнув в картину, она ушла. Я продолжила глядеть в потолок, словно ничего не произошло. Потолок тоже хотелось раскрасить.

* * *

В один из дней в дверь робко постучали. Я уже чувствовала – Калверт. И не ошиблась. Он подсунул под деревянное полотно письмо (почему не мог сделать этого раньше, я так и не поняла, – брат почти месяц не интересовался моим существованием). В послании он попросил скинуть ему веревку, мол, приготовил для меня подарок, а передать через дверь не может.

Найдя в груде вещей веревку, скинула ее на улицу, а кончик крепко сжала в руке. Вскоре веревка заколыхалась, а после брат ее мягко дернул. Я начала поднимать подарок. И каково было мое удивление, когда в моих руках оказалась коробочка с красками и привязанным к ней вторым письмом.

Оказывается, брат устроился на работу – подрабатывал уборщиком в пансионе. Все деньги откладывал мне на краски.

Я смахнула со щек слезы, достала палитру, египетскую кисточку и продолжила раскрашивать стены. С того дня Калверт раз в месяц покупал мне новые краски. Жизнь вновь забила ключом. Когда на чердаке для новых рисунков не осталось ни одного свободного места, брат начал доставать чистые, никем не тронутые холсты.

Чудо.

Как у истинных мастеров искусства, думала я. Однако тревога сжимала сердце – откуда у брата деньги на такие подарки? В то время мне не пришло в голову, что он бросил учебу в школе и начал работать на одной из английских фабрик. Я наивно полагала, что он «всего лишь подрабатывает».

Все деньги Калверт тратил на меня – краски и холсты стоили колоссальных для нашей семьи сумм. Норму он тоже задобрил, поэтому она перестала рассказывать отцу, чем я занимаюсь. Видимо, считала, что «уродка» стала еще и «бесноватой», потому не хотела связываться.

* * *

Ну а сейчас я попытаюсь рассказать о самом страшном и тяжелом периоде своей жизни: мои картины вдруг попали в коллекции английской знати, я стала называть себя Скарабеем, а еще оказалась на своей выставке в качестве «гостя художника Калверта Телфорда». И эти события – плюс к тому, что отец пристрастился избивать меня, а любимого брата я начала считать предателем.

Только спустя несколько дней после кончины Калверта я осознала, что была для него Ван Гогом, а он для меня – Тео (брат рассказывал мне о них, когда я только начала рисовать). Он в любых обстоятельствах оставался на моей стороне, а я последние месяцы перед трагичным финалом акцентировала внимание исключительно на плохом. Ох, как же часто я ругала брата в юношестве; как люто ненавидела. И все из-за картин. Все-таки они и правда проклятие и дарование мое. Одно неотделимо от второго. Так было и так будет всегда.

* * *

Наша с братом жизнь круто изменилась в начале тысяча девятьсот двадцать седьмого года. В феврале в наш дом постучал молодой парижский коллекционер по имени Гаспар. Фамилию он предпочел не разглашать, и только спустя много лет из газет я узнала, что он был сыном влиятельного французского политика и промышленника. Гаспар Алби приехал в Англию после того, как Амбруаз Воллар^[14] прожужжал ему все уши про моего дедушку: молодой и подающий надежды коллекционер решил наведаться в Лондон, чтобы посмотреть – что осталось от знаменитого Телфорда и нет ли у его родственников каких-нибудь картин, приобретенных «великой рукой».

– Он так и сказал – «великой рукой», – надрывался от смеха пятнадцатилетний Калверт, рассказывая мне о новом знакомом, который заходил утром. Он даже подумать не мог, что человек, рассмешивший его, – предвестник смерти.

Мы сидели с братом на моей кровати в полумраке и разговаривали о всякой ерунде. Часы давно перевалили за полночь. Норма разрешала Калверту заходить ко мне после того, как отец засыпал. Она позволяла брать ее ключи, с условием, чтобы к утру они были на месте. За это Калверт, как позже я от него узнала, платил мисс Норме неплохие деньги – чуть больше того, что она получала от Майкла. Платил за то, чтобы видеться со мной...

– У нас еще много картин? – спросила я. – Что мы можем предложить этому человеку?

Брат поджал губы. Он никогда не говорил, сколько полотен было и сколько осталось.

– По правде говоря, мы уже несколько лет не живем на картины. Отец подрабатывает в забегаловке мойщиком, и я приношу немного денег... Что до картин, то остались только те, на обороте которых ты рисовала. Отец уже пытался их продать, но все безуспешно. Коллекционеры считают их браком, – впервые признался брат. – Поэтому, когда этот французский толстосум зашел к нам в дом, у отца чуть сердце не остановилось. Я буквально видел, как в его глазах одновременно блеснули алчность и злость. Только представь: покупатель есть, а продавать нечего!

– Это все я виновата. – Я закрыла лицо руками, ощущая тупую боль в груди. – Прости меня.

– Нет, – твердо сказал брат. – Никогда не вини себя. Поняла? Я не знаю, что задумал наш отец, но он попросил месье Гаспара прийти завтра. У него точно есть какой-то план. Плохо, что со мной он ничем не делится, так я хоть примерно бы представлял, к чему готовиться.

– Если бы я только могла работать... От меня ведь совсем никакой пользы, кроме уборки по дому.

Гаспар пришел снова на следующий день. Отец показал ему те самые картины, на обороте которых я создавала свои чудачества, вдохновившись Египтом.

– Но как? – охнула я, когда Калверт мне обо всем рассказал.

– Очень просто. Он прорезал в подрамнике щели, накрыл задник бумагой и затолкал ее концы в эти дырочки. По правде сказать, получилось ужасно!

– И француз ничего не заметил?!

– О-о-о! Ты бы видела лицо отца, когда месье Гаспар поднял холст и начал его рассматривать. Отец явно напрягся, что покупатель заметит «брак» на обороте раньше времени.

– И что дальше? – Меня одолевали два совершенно противоречивых чувства. Мне невероятно хотелось, чтобы обман отца удался и у нас появились деньги, но в то же время я страстно желала, чтобы его поймали с поличным.

– Ну а дальше отец предложил перейти к сделке, – продолжил Калверт. – Попытался запугать француза, будто у него есть еще покупатель на картины. Но тот, видимо, уже бывалый. Так что не купился. Спокойно рассмотрел полотна, заплатил за них, загрузил в кэб, который ожидал его у нашего дома, и уехал.

– Калверт! Какое счастье! – Я вскочила от радости, но уже через секунду замерла. Лицо брата выражало полнейший ужас. – Что такое? Говори!

– Дебра, вечером француз вернулся. Ты, должно быть, слышала крики?

– Конечно. Но я решила, что это отец... опять перебрал бурбона.

– Дебра, милая моя сестра, все, что я сейчас расскажу, очень важно!

Я кивнула, и Калверт приступил к рассказу:

– Все произошло в бывшем дедушкином кабинете. Тебя не пускают в него, верно? Думаю, это к лучшему. Сейчас он напоминает фермерский сарай, а не помещение, куда раньше приходили состоятельные коллекционеры, желая приобрести картины. Вся мебель покрылась пылью. Коллекционных книг на полках почти не осталось – пару лет назад отец распродал и их. Теперь там постоянно пахнет перегаром, тухлятиной, бедностью и, что самое удивительное, глубокой старостью, хотя девяностолетних в нашей семье нет.

Я был в столовой, читал книгу, когда услышал шум и топот в коридоре, затем грохот и крик:

«Как вы посмели! Я отвез картины на экспертизу, чтобы точно удостовериться, что это оригиналы... но что я узнал! Меня ждал феерический сюрприз!»

Я выбежал в коридор, приоткрыл дверь в кабинет и заглянул в щель. Не терпелось посмотреть, что стряслось. За массивным дедушкиным столом сидел наш отец. Его губы дрожали, лоб покрылся испариной, а грудь вздымалась так часто, что казалось, еще немного – и его хватит удар.

И, я скажу, было отчего так переживать! Перед ним посреди кабинета стоял месье Гаспар. Он держал в руках одно из тех полотен, что купил утром. И, я клянусь, указывал на оборот, где ты написала свою картину.

«Месье... это...» – промямлил отец.

«Кто. Это. Нарисовал?! – Француз пальцем указал на твою работу – хищный цветок с циферблатом. – И кто нарисовал все остальные картины, что вы спрятали от меня бумагой?!»

«П-п-простите. – Отец встал из-за стола и направился к французу, слегка покачиваясь. – Это все мой нерадивый ребенок. Я его выпорю! Выпорю! Обещаю вам!»

«Что? – Гаспар охнул. – Что вы такое говорите?!»

На отца было жалко смотреть – взрослый мужчина благоговел перед мальчишкой, намереваясь едва ли не целовать ему ноги. Меня поразило, что домашний тиран на моих глазах стал жертвой. Мне даже на мгновение стало жалко его, хотя, признаю, эта жалость и была с привкусом стыда.

«Простите, простите, простите, – бубнил отец, склонив голову. – Хотите вернуть все деньги? Сейчас. Я отдам...»

Он бросился к ящикам стола. Распахнув один из них, сгреб все купюры и протянул их французу.

«Да успокойтесь же вы наконец! – не выдержал месье Гаспар и прикрикнул. – Не надо возвращать мне эти деньги. Мне нужно срочно познакомиться с автором! Он гений! Сейчас во Франции невероятно популярен сюрреализм, а ваш ребенок как раз творит в этом стиле. Коллекционеры готовы за такие картины заплатить немало денег. Но настоящих сюрреалистов можно по пальцам пересчитать! Еще никто толком не понимает, что это за стиль и как вообще нужно писать. У кого-то просто не хватает фантазии. А у вас живет такой талант... сын, да? – В этот момент у меня подкосились ноги, и я схватился за стену. Месье Гаспар молчал, развернув холст к себе, любуясь им. – Гений. Истинный гений! Я куплю все, что выйдет из-под его руки. Господин Телфорд, есть ли у вас еще его работы?»

Дорогая сестра, ты не поверишь, наш отец стоял не шевелясь.

«Но почему ни одна картина не подписана? – не замечая отцовской растерянности, спросил француз. – Пусть он срочно подпишет их все. Завтра я привезу холсты обратно. А после покажу в Париже... Уверен, все будут просто в восторге. Гениально... гениально. Как же зовут автора? Как зовут вашего сына?»

Месье Гаспар наконец оторвал взгляд от картины и посмотрел на отца. Клянусь, мне показалось, что тот перестал дышать.

«Ну?»

«Калверт», – прошептал отец.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Мне даже пришлось зажать рот рукой, чтобы никто не услышал всхлипа. Дебра, я до последнего надеялся, что отец скажет правду и назовет твое имя!

Удовлетворившись ответом отца, месье Гаспар произнес:

«Завтра мы с ним обязательно познакомимся. Прошу меня простить, но сейчас я тороплюсь. Обсудите с сыном наше дальнейшее сотрудничество – я намерен стать вашим постоянным покупателем».

С этими словами француз поклонился и направился к выходу из кабинета, а я поспешил скрыться в соседней комнате.

Теперь ты все знаешь. Что скажешь?

– Калверт, дорогой мой брат, это же чудесно! – Я коснулась его плеча, в глазах стояли слезы радости. – Ты только представь: я буду писать картины, а ты – рассказывать о них. Мои работы увидят люди! Подобное мне даже не снилось. Я рисовала для себя, а судьба решила преподнести такой подарок. Париж! Мои работы увидит французское общество – самое важное в мире искусства. Брат, ты даже представить не можешь, как я счастлива. Отбрось все сомнения, и приступим к работе!

В тот момент я на самом деле была счастлива от одной возможности делиться своим творчеством со зрителем. Но мой брат был иного мнения:

– Это неправильно. Я присваиваю себе чужую работу. Во всех картинах – твои эмоции, твои переживания, надежды, любовь, ненависть, обиды... в них – вся ты, твоя личность. Я похищаю ее у тебя. Дебра, я краду твою личность. Нет, я так не могу. Даже не уговаривай. Все. Точка. Вопрос решен.

– Пожалуйста, только не говори, что хочешь завтра рассказать правду этому месье Гаспару, – в отчаянии просипела я.

– Скажу. Я назову твое имя, как только взгляну ему в глаза. Художник – ты, а не я.

– Ни в коем случае! – Я развернула брата к себе лицом. Его глаза покраснели от непролитых слез. Он выглядел потерянным и опустошенным.

О-о-о, как же я разозлилась на него в тот момент. Мне казалось, это невероятно несправедливо.

– Взгляни на меня, брат. Что ты видишь? Разве тебе приятно это лицо? Представь, какое омерзение я вызову у француза-толстосума. То же будет с другими коллекционерами. Они испугаются меня, возненавидят. А мои картины – единственный вариант не умереть нашей семье с голоду. Сегодня у меня не было завтрака, завтра может не быть обеда, а после – и ужина. Неужели ты хочешь, чтобы нас настигла голодная смерть?

– Не хочу, – прошептал Калверт.

– Тогда слушай меня. Завтра ты знакомишься с Гаспаром и называешь себя художником. Подписываешь картины своим именем...

– Избавь, – замотал головой брат. – Я не хочу ставить свое имя под твоими работами. Давай я скажу, что мой псевдоним Дебра. Да, женский! И что с того?! Пусть хотя бы на картинах стоит реальное авторство. Будет написано – Дебра Телфорд.

– Нет, – ответила я, хотя очень хотела поставить на холстах свою подпись. – Это опасно. Но псевдоним – прекрасная идея. Гениальная, я бы сказала. Смотри, я придумаю себе псевдоним, ты будешь говорить, что он твой.

– Но я знаю, что в действительности это не мой псевдоним, поэтому не буду чувствовать себя вором. Буду знать, что показываю работы сестры... Точно! И как я сразу об этом не подумал.

– Осталось только придумать его... Отец, должно быть, ищет тебя. Возвращайся ночью, и тогда мы все обсудим.

Калверт уже стоял в дверях, когда обернулся и тихо произнес:

– И все же... мы поступаем неправильно. Я бы даже сказал – гадко, мерзко и подло. Обычно такое не сходит с рук.

– Для меня главное, чтобы мои работы увидели свет, – ответила я.

Так появился Скарабей – псевдоним, за которым я пряталась от общества. Что до отца, он даже не соизволил рассказать мне о коллекционере из Парижа и о том, что для всех и каждого «автором» моих работ будет Калверт. Майкл пришел ко мне чуть позже в тот же день.

– Подписывать работы не нужно, – между делом сказал он. – Тебе все ясно? Одна картина в неделю. Лучше, конечно, две или три...

Я ухмыльнулась, поправив плохо завязанную на затылке ткань.

– Согласна, но...

– Тебя никто и не спрашивал.

– ...но с одним условием: я буду подписывать картины своим псевдонимом. Все будут думать, что он принадлежит Калверту.

Отец нахмурился и поднял на меня испепеляющий взгляд. О, сколько сил мне стоило не отвести глаза. Продолжать смотреть на своего мучителя, пытаясь показать, что теперь я тут устанавливаю правила. Да, я понимаю, как же нелепо тогда выглядела: больная избитая дворняга, возомнившая себя доберман-пинчером.

– Значит, ты в курсе про сделку? – ухмыльнулся отец. Я кивнула. – Ладно. Подписывай картины своим псевдонимом. Только учти – что-нибудь выкинешь, пеняй на себя. Поняла?

Он с угрожающим видом ткнул в меня пальцем, и в этот момент я поняла, что Майклу Телфорду, моему отцу, проще покончить со мной, чем рассказать людям, что автор всех сюрреалистических работ, подписанных именем «Скарабей», – его уродливая дочь Дебра.

* * *

Когда отец ушел и я снова осталась одна в сырой комнате, меня накрыла волна облегчения. Я сдернула ткань с лица и блаженно вздохнула.

Что может быть приятнее признания? Я была безгранично счастлива. И чувствовала себя так еще какое-то время. А потом... потом все начало стремительно меняться.

Оказалось, можно лишиться здравомыслия, когда видишь, что кто-то восторгается твоими работами, но хвалит за них другого человека. Пусть даже этот другой человек – твой близнец.

6

Когда Женя в очередной раз вернулась в реальность, ей уже не было плохо. Чувство удушья пропало, головокружение сошло на нет. Только сердце болело. Не сильно, так, слегка. Только вот это «слегка» ощущалось как тысячи иголок, впивающихся в открытую рану. Хотелось незамедлительно вытащить.

«Оказалось, можно лишиться здравомыслия, когда видишь, что кто-то восторгается твоими работами, но хвалит за них другого человека», – Женя прокрутила эту фразу в голове не менее десяти раз, пока не поняла, что опять плачет. Только теперь, в отличие от первого раза, не из-за Дебры Телфорд, что оставалась в тени своего брата, а из-за себя. Она думала о Кире и об Академии, о своих надеждах и иллюзиях.

Женя не слышала, как Киру хвалят за ее работу. В этом их истории со Скарабеем не были схожи, но представить такую ситуацию не составило труда.

– Как же ты все это пережила? – дрогнувшим голосом спросила Женя, глядя на недописанную картину. – Простила ли ты брата?

Она начала воспринимать чужую историю как источник опыта. В окружении Жени не было знакомых и друзей, которых предавали родственники, поэтому она не знала, как поступить с сестрой; не знала, стоит ли налаживать связь и прощать после всего, что произошло. Поэтому Дебра стала для Жени некой поддержкой. А иногда и вовсе казалась старшей сестрой. Это ведь одна из их негласных задач – помогать мелким, что-то им подсказывать и поучать.

Женя сжала в руке кисть, глубоко вздохнула и вернулась к работе.

«Как мне быть?»

7

Постепенно сюрреализм распространился по Испании, Италии, Германии и США. Скарабей становился легендой в кругах, которые не противились новому. Безусловно, круг этот был весьма узким, но нам хватало – заказы сыпались со всех сторон, я работала без отдыха.

Творчество никогда не тяготило меня, и в тот период жизни я не боялась «исписаться», устать – идеи переполняли меня. Впервые в жизни я занималась тем, что приносило мне счастье.

* * *

Стояло лето тысяча девятьсот двадцать восьмого года, нам с братом исполнилось по семнадцать лет. Калверт уговорил меня поехать на выставку моих картин. Да! Именно! Меня – человека, который ни разу не выходил на улицу. Тогда брат и не думал, что первая вылазка из дома покажет мне, чего в действительности я лишалась. И сейчас я говорю не только о своем творческом успехе.

Признаться, я не чувствовала себя на чердаке как в тюрьме, пока не вдохнула свободы. Но стоило мне прикоснуться к ней, как затворничество мне опротивело.

Именно решение выйти из дома стало роковым. Все, что выстраивалось годами, пошло прахом.

– Ты не представляешь, какой сегодня был аншлаг на открытии новой выставки! – сказал брат, заходя в мою обитель в первом часу ночи. Он был одет в черный костюм. В руке держал шляпу.

В этот момент, сидя на табурете, я рисовала паука, только вместо глаз у него были лысые головы людей. Кто-то из них кричал, кто-то смеялся. Иные плакали. Я хотела назвать картину «Эмоции».

– Люди обращаются ко мне не иначе как к богу. Это даже смешно! – продолжал брат. Он подошел ко мне, слегка покачиваясь.

От Калверта несло выпивкой. Сейчас он как никогда походил на нашего отца.

– М-м, понятно, – протянула я, погружая кисть в черную краску. – Поздравляю тебя.

В тот вечер я была не в духе – не получалось нарисовать все так, как представляла в голове. Недочеты нервировали. Прорисовка мелких деталей давалась с трудом.

– Что-то случилось? – Калверт присел на кровать. Она противно скрипнула. Едва сдержав проклятья, я выдохнула через нос и вернулась к холсту. – Слушай, тебе нужна новая кровать. Эта того и гляди развалится. Завтра спрошу у отца денег. На выставке картины хорошо продаются: только при мне купили пять. И я очень горжусь стариной Майклом – он больше не пьет перед такими событиями и порой выглядит как настоящий аристократ. Купил себе золотые запонки, снова увлекся женщинами. Те от него в восторге: говорят, что тот «породил гения».

Калверт засмеялся так, будто только что рассказал шутку. Я ничего не ответила.

– Слушай, а пошли сейчас на эту выставку, – вдруг выпалил брат. – Она круглосуточная. А после – в паб.

– Извини, я тебя правильно расслышала? – Я повернулась к Калверту и испытующе посмотрела на него. Хотела было спросить: «Ты забыл, кто сидит перед тобой?» – но не смогла произнести и слова.

При свете лампы я заметила, как за последние месяцы изменился мой брат. Он исхудал, кожа стала слегка сероватой, под глазами образовались темные круги, а губы были изжеваны им самим или женщинами, с которыми он не так давно начал встречаться. Мисс Норма однажды обронила, что Калверт злоупотребляет вредными веществами, алкоголем и «поклонницами сюрреалистических картин». Я не думала, что все так серьезно! Смею предположить, что мой несчастный брат сам не замечал этого; не понимал, как его воротит от нашей лжи. Но он с таким остервенением заглушал в себе боль от несправедливости, что не заметил, когда начал падать в пропасть. Он заигрался.

Однако к таким выводам я пришла много позже, после его смерти.

Но в тот момент, сидя рядом с Калвертом на чердаке, я нахмурилась. По телу пробежали мурашки, а сердцебиение участилось: на долю секунды мне показалось, что на кровати сидит помолодевший отец.

– Ой, – высоким голосом воскликнул брат и, отложив шляпу, прижал руки к щекам. – Моя дорогая сестрица боится! Или считаешь, что гости галереи недостойны видеть такого гения, как ты?

– Что ты несешь?! – От его слов мне стало мерзко, и я развернулась к хосту. – Просто это безумие, Калверт!

– А что с твоим голосом? Ты заболела?

– Я здорова.

Это была ложь. Во мне клокотало раздражение. А еще опоясала растерянность: «Как так? Почему я вижу в любимом брате того, кого ненавижу всей душой?»

– Тогда почему хрипишь?

Я откашлялась.

– Давай, собирайся. – Калверт встал с кровати и с силой ткнул меня в спину. – Не будем медлить.

– Никуда я не пойду, мне надо работать, – твердо отчеканила я. Место, куда нажал брат, стянула тупая боль – предвестница синяка.

– Отказы не принимаю. Вставай, я сказал!

Он подошел ко мне сзади, вцепился в плечо ледяной рукой и начал тянуть на себя. Табурет подо мной зашатался. Как бы я ни сопротивлялась, Калверт был сильнее.

– Я же сейчас упаду! – крикнула я, а брат дернул меня сильнее. – Ты ведешь себя как ребенок! Отпусти!

– Дебра, ну пошли, – повторял он, не слыша меня.

Я уже было хотела встать и отойти от него, но табурет предательски наклонился, и я полетела с него на пол. Калверт ахнул и сел на кровать, будто не он был причиной происшествия.

Лежа на полу, я со злостью посмотрела на него.

– У меня даже нет нормальной одежды для походов на выставки, – процедила я сквозь зубы.

– А помнишь, пару месяцев назад я предлагал тебе купить платье? Так вот, надо было слушать старшего брата, – как ни в чем не бывало отозвался он.

– На чердаке мне не нужно платье.

– Но зато теперь не в чем идти. Хотя... у меня есть идея. – Калверт победоносно улыбнулся, обнажив белые зубы. – Одежда мамы! Кстати, сегодня отца нет дома, – будто обескровленными губами продолжил говорить брат. – Он куда-то уехал и сказал, что вернется только утром, так что можем гулять ни о чем не думая. Никто тебя не хватится.

* * *

Переодевшись в нежно-розовое платье, то самое, в котором была мама, когда мы устраивали маскарад, я показалась Калверту.

– Как я тебе? – спросила я смущенно. От падения болело левое бедро, но я старалась не обращать на это внимания.

– Ты прекрасна, но...

Я машинально дотронулась до лица – оно было без повязки.

– Дело не в этом, – вздохнул брат.

– Тогда в чем?

– Ты выглядишь старомодно. Сейчас никто не носит такие платья.

– Ну извините, другого нет, – раздраженно пробубнила я. – Раз так, то все, я никуда не иду.

– Постой!

Калверт подошел ко мне. Я уже хотела было вновь переодеваться в свои тряпки.

– Не снимай! Я ведь сказал, что ты прекрасна. А то, что старомодна... это не страшно.

– А что мне делать с лицом? – Я внимательно посмотрела на брата. – Как я выйду в люди? Повязка, она...

– Нет. Не подойдет, – прервал меня брат.

Калверт замотал головой, насупившись. Не прошло и минуты, как он взвизгнул и начал копаться в дедушкиных вещах. Вскоре Калверт достал маскарадную маску золотистого цвета.

– Сегодня ты будешь загадочной спутницей Скарабея.

Воцарилась тишина.

– Ну, то есть не Скарабея. Скарабей – это ведь ты. Ты будешь спутницей Калверта Телфорда.

Я подошла к брату, взяла в руки маску и поднесла ее к лицу. Мне стало грустно и гадко одновременно.

– Нет, я не могу.

– Дебра, но будет весело...

– Тебя только веселье интересует?!

Я отшвырнула маску. Она прокатилась по полу, неприятно скрипя, а после с глухим звуком ударилась о стену.

– Дебби, не будь ребенком. Я ведь хочу сделать как лучше. Я хочу показать тебе, как твои картины любит общество; как оно восхищается твоим талантом и твоей фантазией. Но раз ты не хочешь этого видеть, то хорошо – заставить я тебя все равно не смогу.

Он вдруг заговорил с грустью в голосе. Прежде я не слышала таких печальных ноток. Его эмоции превратились в нож – они полоснули мне сердце.

– Я пойду с тобой, но при одном условии, – сказала я спустя некоторое время, что мы провели в гробовой тишине.

– О чем ты?

– Не заставляй меня надевать маску. Пусть я буду смешна, но позволь скрыться за платком...

– Конечно. Как скажешь, – вымученно улыбнулся Калверт. – Наденешь мои ботинки? И сделай прическу, ты сейчас слишком лохматая.

* * *

Перед тем как выйти за порог, я посмотрелась в большое зеркало. Когда я увидела себя во весь рост в красивых вещах, в уголках глаз скопились слезы. Я была высокой и худой. С длинными пальцами, бледной кожей и черными волосами, собранными на затылке. Я казалась себе ожившей мумией.

– Ну ты чего? – с тревогой спросил брат, заметив, что я смотрю на себя слишком сурово.

Мне хотелось спросить у него: «Почему ты врешь!? Почему ты всегда говоришь, что я прекрасна?!» Но стоило мне только взглянуть на взволнованного Калверта, как язык прилип к нёбу – я не смогла произнести эти слова. Наверное, он боялся, что я передумаю и вернусь на чердак.

– Все в порядке.

Я кивнула и дала себе слово, что в эту ночь не посмею огорчить брата. Мне искренне захотелось порадовать его. Единственное, что я произнесла, когда мы вышли на улицу, было:

– Иногда мне кажется, что мы не близнецы. Ты совсем другой. И дело отнюдь не в том, что мы разного пола.

Брат, кажется, этого не услышал. Или промолчал, так как не знал, что ответить.

* * *

Мне с трудом хватает слов, чтобы описать все то, что я испытала, пока мы ехали в кэбе к месту проведения выставки. Мои эмоции были так же остры, как лезвие только что заточенного ножа. Я пожирала глазами все, что видела из окна машины. Пока меня сотрясало от новых, неизведанных эмоций, Калверт следил за тем, чтобы ничего не вышло из-под контроля. Мы еще не успели доехать до выставки, как он уже готов был вернуть меня домой.

– Не смотри так на людей, Дебра. Это подозрительно. Ты можешь привлечь внимание констебля, и тогда нам несдобровать.

Или:

– Дебра, будь сдержаннее. Это просто светофор. Ты же читала о них в газетах.

Да, я о многом знала. Меня нельзя было назвать дикаркой, да и на дитя джунглей я мало походила. Калверт делился со мной информацией: рассказывал о своей школе, приносил газеты и журналы, брал для меня книги в библиотеке. Я была достаточно неплохо, как для самоучки, образованна.

И все же: увидеть все то, о чем ты раньше только читал, было невероятно.

– Ты сам настоял на этом, – заметила я на очередное наставление брата, чувствуя, как грудную клетку распирает от счастья.

Вскоре, не в силах больше сдерживаться, я разрыдалась.

– Спасибо, брат. После такого путешествия я напишу сотню... нет, тысячу... миллион новых картин! Новый импульс рождает новые произведения! – шептала я, глядя на Калверта, позабыв, что всего лишь пару часов назад сомневалась в этой затее.

– Ну, тихо-тихо. – Калверт похлопал меня по спине, бросая тревожные взгляды на кэбмена. Тот время от времени странно косился на нас, хотя я говорила шепотом. – Не говори так уж громко о картинах.

– Он все равно не понимает, о чем я.

В ответ брат поджал губы.

* * *

Когда мы оказались на выставке, я остолбенела, не веря своим глазам. Повсюду висели мои картины! Чтобы успокоить разгоравшийся в душе вулкан, я начала вспоминать, когда была нарисована та или иная работа: вот эта шесть месяцев назад, эта – четыре, а эта и вовсе самая свежая – краска высохла только недавно.

– Господи...

– Только не упади, – улыбнулся брат.

На мои картины приходили смотреть даже ночью. Люди разных возрастов ходили от одной работы к другой, разглядывали все до мельчайших подробностей. Одни дискутировали, другие не могли подобрать слов восхищения. Когда мимо нас проходили трое юношей (примерно нашего с братом возраста или даже чуть старше), один из них выпалил:

– Я так поражен, я так рад, что подобное яркое творчество существует в нашем сером и однообразном мире!

А потом говоривший увидел нас с Калвертом и замолчал.

Мне тут же захотелось спрятаться, слиться со стеной, но в следующий миг я осознала: молодой человек смотрел не на меня, а на моего брата! Смотрел с таким подобострастием, которое человек может выказывать лишь королю. Было в его взгляде что-то... услужливое?

– Неужели это вы? Какая честь! Я так восхищен вами! – тут же сказал молодой человек.

К нему присоединились его друзья. Все трое пожали Калверту руку, продолжая осыпать комплиментами. Я все это время стояла рядом и пожирала глазами происходящее, не понимая, что чувствую. Обида смешалась с удивлением и раздражением. Мне впервые захотелось, чтобы за искусство поблагодарили именно меня.

– Удачи в творчестве, Скарабей.

Когда юноши попрощались, я вздохнула от облегчения.

– Пошли в центр. Именно там нужно стоять, чтобы ощутить весь масштаб выставки, – сказал брат и взял меня за руку.

Он очень уверенно пошел к цели, я же боязливо ковыляла за ним – мне становилось страшновато из-за пусть небольшого, но все же скопления людей.

– Марго, ты только посмотри. Ну что за фантазия... человек, что нарисовал это, обладает божественным даром видеть людей насквозь. Это ведь не просто картинки. В них огромный смысл.

Говорили слева. Высвободив руку, я повернулась всем корпусом на голос и увидела молодого мужчину в костюме.

– Потрясающе. Просто нет слов. И какая сильная рука это писала. Такая живопись – глоток свежего воздуха. И ведь юноша молодой. Поразительно...

И он зааплодировал. Стоял и сотрясал своими хлопками выставочный зал. Другие люди, которые пришли посмотреть на мои картины, подхватили его и тоже принялись хлопать.

Меня затрясло. Да так сильно, что я бы упала, если бы меня не подхватил Калверт.

– Да к нам же пришел сам художник! – вдруг выкрикнул кто-то.

Все обернулись, и аплодисменты превратились в сокрушающие овации. На какой-то момент мне показалось, что они приветствуют меня; так радуются моему присутствию. Но все было иначе...

Когда все эти восторженные люди направились к нам, меня охватил настоящий ужас.

– Брат, пошли отсюда. Мне плохо, – просипела я, чувствуя, как платье прилипло к спине от пота, а горло сдавило от паники, сердцебиение участилось и ноги затряслись.

Я задыхалась от ощущения приближающейся смерти: каждый человек в зале казался хищником.

– Дебби, – рассмеялся Калверт, – что с тобой? Дыши! Все в порядке.

Он хотел было взять меня за руку, но не успел. Меня оттеснила толпа. Они толкались, пробираясь к Калверту.

– Не мешайтесь, мисс! – кто-то выплюнул мне в лицо.

Перед глазами все поплыло. Калверту аплодировали так громко, что у меня заложило уши. Вскоре я оказалась около стены, рядом с одной из картин, – а брата в это время обступили со всех сторон. Омерзительное зрелище. Я была изгоем. Одинокая фигура, которая оказалась рядом с громкой толпой.

– Вы гений, гений! Лучший художник нашего времени! Браво!

Я закрыла глаза и тихо заплакала.

Мне хотелось заткнуть еще и уши, чтобы не слышать восторженные возгласы, но я не успела этого сделать. Кто-то аккуратно коснулся моего плеча. Когда я встрепенулась и распахнула глаза, передо мной стоял молодой мужчина. Тот самый, что увидел смысл в моих работах.

– Вы пришли с этим художником, верно? Вас так бесцеремонно разлучили с ним. – Он качнул головой в сторону толпы. – С вами все хорошо?

Я окаменела. Еще никогда прежде мне не доводилось разговаривать с посторонними.

– Мисс?

Найдя в себе силы, я кивнула, мысленно моля брата вернуться ко мне как можно скорее и увести отсюда. Я уже тысячу и один раз пожалела, что согласилась на всю эту авантюру с выходом в свет.

– Ох, а вот и я, – засмеялся Калверт, схватив меня за руку. Он испытующе посмотрел на молодого мужчину и произнес: – Спасибо, что присмотрели за моей...

Брат прикусил язык и напряженно вдохнул через нос.

– Не за что, мистер Телфорд. Позвольте пожать вам руку, я восхищаюсь вашим талантом.

И снова – мужчина явно немного старше Калверта, а смотрит на него чуть ли не с благоговением.

– Э-э, спасибо...

– Теобальд Фрипп, поэт. Но можно просто Тео.

– Очень приятно. – Калверт ответил на рукопожатие.

– А вы, мисс? – Тео посмотрел на меня. Калверт заметно напрягся.

– Дебра Телфорд, кузина Калверта, – мягко сказала я, не понимая, каким образом мне удалось скрыть в голосе дрожь.

Брат нервно кашлянул.

– Очень приятно. – Он посмотрел на мою руку в перчатке. И тут я поняла, что должна протянуть ему кисть для поцелуя. Обычно так делали дамы в прочитанных мною книгах.

Я начала медленно поднимать руку. Калверт незаметно встал мне на ботинок, требуя прекратить «этот цирк». Я не сомневалась, что именно так он назвал бы всю эту ситуацию.

Тео опалил мою руку горячим дыханием. Я замерла, прислушиваясь к себе – тело все еще дрожало, но уже не от страха.

– И мне очень приятно с вами познакомиться, – сдавленно сказала я.

– Спасибо, но нам пора. Дела. – Калверт поклонился нашему новому знакомому и потащил меня к выходу.

– Спасибо, что спас, – прохрипела я, когда мы отошли от Тео.

Калверт ничего не ответил. С ним было что-то не так.

– До встречи! – крикнул нам вдогонку поэт.

Когда мы сели в кэб, сердце у меня стучало как ненормальное, а щеки пылали.

– Ты с ума сошла? – шикнул на меня Калверт. – Нас могли раскрыть.

– Как? – опешила я. – И вообще – это не я тебя бросила, а ты меня. Меня чуть удар не хватил, пока ты купался в лучах славы.

– Куда едем? – спросил кэбмен.

Калверт продиктовал адрес нашего дома.

– Разве ты не хотел в паб? – удивилась я.

Признаться, я была рада вернуться домой, в безопасность моего чердака, к любимым холстам и краскам. Но то, что Калверт позволил себе решать за нас обоих, что он лишил меня права голоса... это было возмутительно! А что, если я не хотела домой?

– Никаких пабов. Не хватало еще того, чтобы ты и там завела новые знакомства. Зачем ты вообще сказала ему свое настоящее имя?! Разве я тебя за этим брал с собой? Я думал, что ты будешь молчать! Нас могли раскрыть!

Глаза Калверта сверкали неподдельной злостью, лицо побагровело, на шее билась жилка. Он с силой ударил кулаком по колену... Мне снова показалось, что рядом сидит помолодевший отец.

Через пару мгновений брат преобразился: выдохнул и умоляюще на меня посмотрел.

– Дебби, прости, я... Конечно, ты имела право разговаривать. Просто я тревожусь о тебе, понимаешь? Сейчас нам действительно лучше вернуться домой.

Я ничего не ответила и отвернулась к окну. В горле запершило, а глаза защипало от подступающих слез.

Больше мы не произнесли ни слова, а едва вошли в дом, я поднялась на свой чердак, заперлась и, не снимая наряда, упала на кровать.

Меня душили рыдания. И злость. И зависть. И обида. Никогда прежде я не плакала так, как в ту ночь. Минута за минутой, час за часом я вспоминала, как зрители на выставке рукоплескали моему брату; обожали моего брата; нуждались в моем брате. Даже этот поэт... Теобальд... Тео... восхищался умом моего брата. Но это был ум не Калверта, а мой! Мой!

Я уснула ближе к рассвету, впервые пожалев, что отдала брату свою личность и свое творчество. Теперь я возжелала, чтобы боготворили не его, а меня!

Понимаешь?

8

«Понимаешь?»

Женю обдал лютый холод – будто она в одном нижнем белье стояла на вершине Эльбруса.

Дебра еще не обращалась к ней. Она говорила, говорила и говорила. И делала это вроде как в пустоту, не адресуя рассказ конкретно Жене. По крайней мере, так сперва казалось.

Это было похоже на чтение книги от первого лица. Ты впитываешь мысли и чувства персонажа, но при этом знаешь, что он обращается не к тебе, а ко всем возможным читателям. Но стоит осознать, что герой романа говорит именно с тобой – только с тобой; что он знает, о чем ты думаешь и что чувствуешь; что он видит твое лицо и твои эмоции... И вот тогда становится по-настоящему жутко.

«Понимаешь?»

Женя думала, что ее уже невозможно удивить. Но нет – одна маленькая деталь вырвала ее из другого времени.

Она еще не закончила картину, поэтому, глубоко вздохнув и успокоившись, продолжила рисовать. Удивительно, но силы все еще были. Спать совсем не хотелось.

Стоило Жене вернуться к мольберту и показать, что она готова к работе, – мисс Телфорд снова заговорила.

9

Я перестала страшиться того, что происходит снаружи. Даже начала планировать новую поездку на выставку, но уже без брата.

«Нет ничего проще – поймать кэб, доехать до выставки, насладиться издалека посетителями и вернуться».

Сложность была только в одном – меня запирали. Хотя и тут я придумала, что нужно сделать.

Отношение к деньгам у Нормы было простым – брать, когда дают. Благодаря брату я смогла скопить какую-никакую сумму (он давал мне деньги «на всякий случай»). Их хватило бы и на дубликат ключей, и на гробовое молчание мисс Нормы, которая к тому времени работала у нас то ли домоправительницей, то ли кухаркой. И я не прогадала: карлица помогла мне, но своим принципам осталась верна – плюнула мне в ноги, когда передавала связку.

– Ничего в тебе не меняется, – хмыкнула я.

– Иди к черту, – процедила она и, получив вторую часть оговоренной суммы, вышла вон.

– И на том спасибо.

Норма не закрыла дверь. Я подошла, вставила ключ, повернула его, и замок щелкнул.

* * *

Так я начала гулять, переодевшись в мамины вещи. Ловить кэб и уезжать от дома не решалась, поэтому просто прохаживалась неподалеку. Чаще всего после трех часов ночи. Я заприметила, что это было самое тихое время суток. Время, когда Дебры с заячьей губой не существовало. Была лишь странно одетая девушка.

Я выходила на улицу, повязывая платок таким образом, что мир мог лицезреть лишь мои глаза: концы я закрепляла брошью на голове – получалось, что ткань закрывала и верхнюю, и нижнюю части лица.

После этих небольших вылазок я подходила к зеркалу и рассматривала свое отражение. Тогда я впервые начала задумываться о несправедливости. Раз за разом я вопрошала Господа: «Почему ты создал меня такой?» Иногда мне и вовсе казалось: будь у Калверта брат, страшная болезнь обошла бы его стороной. И стоило лишь раз подумать об этой теории, как я уверовала в нее.

* * *

В одну из таких ночей я снова встретила Теобальда. Тогда я впервые рискнула и отправилась к Темзе в кэбе. Когда моя прогулка вдоль реки подходила к концу, возле меня остановился автомобиль. Из него вышел молодой мужчина. Я испугалась и отвернулась к воде, сделав вид, будто наслаждаюсь ее красотами.

– Дебра? – послышался удивленный голос за спиной. – Дебра Телфорд? Это ведь вы?

Я оглянулась. Тео смотрел с надеждой.

– Да, – с опаской произнесла я.

– Ну конечно, я так и думал. За последние месяцы я не видел ни у одной девушки такого платья, как у вас.

– С ним что-то не так? – Я попыталась осмотреть себя, решив, что порвала ткань или испачкалась.

– Нет, что вы, с вещью все хорошо. – Тео подошел ближе. – Просто наряд у вас такой... необычный. Моя мама в таком ходила. Раньше были безумно красивые платья.

– Спасибо, – только и смогла ответить я.

– А почему вы гуляете здесь ночью? И почему вы снова прикрываете лицо? И еще так интересно повязали платок... прямо как таинственная египтянка-мусульманка.

– Все в порядке.

– Вас не подвезти? – Тео указал на машину, что ожидала его. Дверь у пассажирского места была распахнута. – Мы с сестрой возвращаемся с вечеринки. Могли бы и вас отвезти домой.

Я прикусила нижнюю губу. Доехать в его машине до дома было заманчивой идеей, потому что за последние полчаса по дороге не проехало ни одного кэба, а совсем уж к незнакомцам я садиться не собиралась.

– Дебра? Вы меня слышите?

– Да... конечно... Я буду вам признательна за помощь.

Через пару минут мы уже катили по мостовой. Молодой человек устроился впереди, а я сидела рядом с его спутницей.

– Добрый вечер.

– Здравствуйте, – улыбнулась мне темноволосая и кареглазая девушка. – Меня зовут Камилла.

Когда я подходила к машине, я была уверена, что промолчу всю дорогу: не буду ни на кого смотреть, не буду ни с кем разговаривать. Постараюсь быть невидимкой. Но, стоило сестре Тео произнести несколько слов, я резко повернулась к ней и уставилась с таким бесстыдством, что, думается, невероятно смутила молодую особу.

Камилле было не больше семнадцати лет, как и мне. В легком бежевом платье, с идеальной прической и слегка румяными щеками она смотрелась восхитительно. На какой-то момент мне показалось, что девушка – героиня картины прерафаэлитов. Она так напоминала мне маму...

– Очень приятно. Я – Дебра, – просипела я.

– Взаимно, – снова улыбнулась девушка. – У вас очень красивое имя, мисс Дебра, – заметила она, а я тут же смутилась.

– Вы правда так считаете?!

– Конечно.

– А что, кто-то думает иначе? – подал голос Тео.

– Мой кузен Калверт хотел бы, чтобы я представлялась как-то иначе, – призналась я, все еще не забыв обидный пассаж брата в мою сторону на той выставке.

– Калверт?! Вы хотите сказать... уж не тот ли это Калверт Телфорд? Скарабей...

Камилла схватила меня за руку, требуя немедленного ответа. Я вспыхнула. Святые небеса! Как же мне хотелось выкрикнуть: «Нет, это другой Калверт, не Скарабей». Но Теобальд уже обо всем знал, поэтому мне оставалось лишь выдавить:

– Да, это он.

– Так удивляешься, будто я не говорил тебе о встрече с мистером Телфордом на выставке пару недель назад, – ухмыльнулся Тео. – Дорогая мисс Дебра, простите Камиллу. Она мечтает стать актрисой и «играет» везде, где только можно. Сейчас, например, разыгрывала удивление.

– О Тео! Несносный брат! – Камилла звонко рассмеялась. – Но он прав, простите меня, мисс Дебра...

– Все в порядке, – промямлила я.

– Сегодня довольно жарко, не так ли? И душно. Не хотите ли снять ваш платок, мисс Дебра? – спросил Тео.

– Нет! – мой возглас прозвучал, кажется, слишком резко, потому что Камилла вздрогнула и в испуге посмотрела на своего брата.

– Господи, зачем так громко! – Тео схватился за голову, а затем расхохотался. – Мисс Дебра Телфорд, вы удивительная! Еще ни одна девушка так не веселила меня.

– Тяжело же вам живется, если вас можно рассмешить таким образом, – прыснула я.

Следующие несколько минут мы шутили, дурачились и смеялись так, что в итоге разболелись и животы, и щеки.

– Спасибо за чудесное завершение вечера, – кивнув, сказал Тео.

– И вам. Рада была познакомиться, мисс Камилла.

– И мне очень приятно, мисс Дебра!

Когда я выходила из машины, я думала о том, как жаль, что у меня нет таких друзей. И тут, словно прочитав мои мысли, Тео проговорил:

– Мисс Дебра, мы принимаем вашу игру. В следующий раз, когда мы с вами встретимся, вы будете в этом же платье и платке, из-за которого мы можем видеть лишь ваши прекрасные глаза. Есть в этом что-то интересное и интригующее. А мы с сестрой любим загадки.

Мое сердце сжалось, а руки вспотели.

– С чего вы взяли, что мы с вами вновь увидимся? – не оборачиваясь, спросила я.

– А разве вы не хотите того же?

– Да! Мы прекрасно провели время, – рассмеялась Камилла.

– Я люблю гулять только ночью. С трех до четырех.

– Надо же, мы тоже. В таком случае будем встречаться ночью.

Тео захлопнул дверь машины, и они с Камиллой уехали.

Голос поэта еще несколько часов звучал в голове, а все это время с лица не сходила улыбка. Я не понимала, что испытываю, но знала одно – мне хорошо рядом с новыми знакомыми. Рядом с Тео.

* * *

В следующий раз мы встретились через пару дней. Тео был старше меня на восемь лет, а Камилла – моя ровесница. Она оказалась невероятной болтушкой, но настолько образованной и разумной, что я слушала ее с превеликим удовольствием.

Потом мы начали видеться практически каждый вечер. Тео с Камиллой подъезжали к моему дому, забирали меня, и мы ехали гулять. Они не соврали и действительно приняли правила игры – больше ни разу не попросили показать лицо. Наоборот – только поддерживали мое желание скрываться. Однажды они признались, что таинственность вдохновляет их. В тот момент я почувствовала себя самой счастливой на свете, так как была уверена: если наше общение прекратится из-за моего уродства, я не переживу этого.

Мне искренне нравилось гулять в их компании и нравилось разговаривать с ними. И еще мне нравилось чувство, которое я испытывала в это время. Тео с Камиллой, сами того не подозревая, помогали мне обрести меня. Меня настоящую. Когда мы сидели на лавочке или заходили в паб, я забывала о своем лице. Я становилась другой.

Нередко, глядя на Тео и Камиллу, я представляла, что они – наше с братом отражение. И в этом отражении у Калверта была красивая сестра, и он не знал душевных терзаний: не прятался, не пил и не гулял. Он жил, смеялся, читал книги и ходил в театры.

Сперва это было глупой шуткой, а после я уже не могла отделаться от мысли, что Камилла – настоящая сестра Калверта; фея, сошедшая с полотен, которые так сильно любил Гарольд Телфорд.

Про себя я стала называть сестру Тео Камиллой Телфорд.

Помню, мы как-то сидели в пабе, Тео ушел за выпивкой, а Камилла спросила меня, почему я прячу свое лицо:

– Ты стыдишься чего-то? Если у тебя кривой нос – это не страшно. Страшно – когда кривая душа.

– Кривая душа? – удивилась я.

– Ох, ты знаешь, красивые изречения не моя сильная сторона, но придет время, и я буду вещать со сцены «Друри-Лейн»^[16]. Обо мне узнает весь Лондон!

– Так любишь театр?

– Жить без него не могу! Не стану актрисой – буду драматургом. Я так решила. Мне обязательно нужно попасть за кулисы.

Я улыбнулась. Мне определенно нравилась Камилла. Было в ней что-то, что невероятно притягивало. Она напоминала океан: глубокий и неизведанный.

И все же особенно сильно меня привлекал ее старший брат. Он не казался мне уникальным; его стихи в чем-то и вовсе были посредственными. Но почему-то каждый раз, когда он смотрел в мои глаза, мне становилось трудно дышать.

Но, гуляя с друзьями, я понимала – счастье недолговечно, поэтому каждую ночь ждала какого-нибудь подвоха. Думала, что меня заметит брат или, чего доброго, отец.

С Калвертом после нашей первой и последней совместной вылазки я больше не разговаривала. Заходить он ко мне перестал. Только от мисс Нормы я узнавала новости о брате. Он запил еще сильнее. А когда она сказала, что однажды издалека приняла Калверта за Майкла, мне стало горько до слез.

Признаться, я хотела с ним помириться; хотела рассказать о своих друзьях и о том, что испытываю. А чувствовала я счастье. Настоящее, неподдельное. Но когда уже было намеревалась передать через Норму брату записку с просьбой прийти ко мне, случился очередной удар. Калверт снова обидел меня. Он окончательно присвоил себе мою личность и мой труд. Такое я простить не смогла.

* * *

Примерно в конце лета в Лондон приехал журналист американской The New York Times. Он посетил выставку моих работ, а после заявился к нам домой, прося брата об интервью. Это была неслыханная наглость!

С самого начала мы с Калвертом решили, что он не будет общаться с газетчиками. Стоит поговорить с одним – за ним потянутся другие, а там, чего доброго, выяснят, кто на самом деле скрывается под псевдонимом Скарабей.

Тогда, в тысяча девятьсот двадцать восьмом году, Калверт наплевал на все наши договоренности и дал огромное интервью американцу. Сперва я злилась из-за того, что брат нарушил наш уговор, но, когда прочла весь текст, меня обуяла такая ярость...

К тому же именно в это время меня настиг творческий застой. После случая на выставке я впала в глубокую апатию. Садясь перед мольбертом, долго размышляла: что же изобразить. Когда я брала в руку кисточку, мне начинало казаться, что я пропадаю; становлюсь прозрачной.

И в этой ужасающей ситуации интервью Калверта меня просто уничтожило!

Газетчик оказался тем еще любителем эпитетов. В своей заметке о выставке он умело жонглировал такими словами, как «открытие десятилетия», «настоящее дарование», «гений», «чувственно», «великолепно», «картины имеют голос».

Рецензия заканчивалась так:

Калверт. Даже не Скарабей. Брат, утверждавший статью перед публикацией, нарушил еще один наш уговор. Он обещал, что будет всегда говорить: «Перед вами картины Скарабея!» Не Калверта Телфорда, а Скарабея! Однако в том интервью...

...В том интервью восхваляли и любили не мои работы. Любили работы Калверта. Дебры в этот момент, впрочем, как и всегда, не существовало. Мой труд присвоил себе другой человек. И самое ужасное – когда-то я сама на этом настояла.

Вскоре пришла меланхолия^[17]: я перестала вставать с кровати, рисовать, гулять. Ночью я слышала шум автомобиля Тео, но не выходила из дома. Даже не выглядывала в окно – не было сил. Друзья безуспешно приезжали три или четыре раза, а потом перестали наведываться. Признаться, я немного успокоилась. Тогда мне хотелось повернуть время вспять. Перемотать жизнь назад и отказаться от безумной идеи брата посетить выставку. Забыть Тео с Камиллой. К маминым платьям я тоже перестала прикасаться, боясь, что, надев их, снова захочу прогуляться по набережной; снова захочу поговорить об искусстве с друзьями; снова захочу обрести свободу.

Нет, говорила я себе, ты заключенная. Твое место – чердак. Забудь о свободе.

Эти слова стали моей ежедневной молитвой, которая не помогала. Я не выздоравливала. Я все так же хотела показать себя; хотела заявить о себе.

Радовало лишь одно, что спустя примерно неделю я все же вернулась к живописи – желание создавать картины было сильнее обиды и злости.

Тысяча девятьсот двадцать восьмой год стал для меня переломным. Я не могла мириться с воровством, злилась на собственные картины и отчаивалась стать здоровой.

Пока я медленно угасала в своей холодной обители, брат и отец кутили на деньги, полученные за мои полотна. И если выходки Майкла меня не волновали, то Калверта я считала предателем. Каждая его попойка – как яд, впрыскиваемый ржавым шприцем.

Следующий год прошел без особых волнений: я писала картины, отец их продавал. Все изменилось в тысяча девятьсот тридцатом – я перестала брать в руки кисть. Поначалу никто этого не замечал. Я знала, что из-за мирового кризиса^[18] покупателей у нас стало меньше, да и оставались запасы картин, поэтому какое-то время была спокойна. Но запасы стремительно пустели, а некоторые люди продолжали коллекционировать мои работы. Из-за этого я начинала страшиться и ждать, когда же Майкл поймет, что его «раб» не пишет.

Это было самое тяжелое время моего творчества. Публике по-прежнему нравилось мое искусство, мне – нет. Я теряла себя. Художник может вынести многое, но потеря голоса – страшнее всего.

* * *

День, которого я так боялась, выпал на февраль – отец вечером ворвался ко мне с воплем:

– Где новые картины? Отвечай, мерзавка! Где картины?!

Отец подошел так близко, что я впервые за долгие годы смогла его рассмотреть: осунувшийся, с поседевшими волосами и, видимо, начинающимся облысением. Он был мне отвратителен. Старость его уродовала.

– Ты что это, решила остаться без еды?!

Я молчала.

– Язык проглотила?!

Не выдержав, Майкл со всей силы ударил меня по щеке. От боли и обиды я закрыла глаза.

– Если к утру не будет картины...

– То что? – не выдержала я и крикнула. – Убьешь меня?!

Отец тяжело дышал, его щеки порозовели.

– Всегда хотел, – прошипел он и захлопнул за собой дверь.

Святые небеса, как же я разозлилась! На меня разом обрушились все детские воспоминания, все ярость, боль и обида за многолетние унижения. Я вскочила и со всей силы пнула мольберт. Попыталась сломать его, но не вышло. Бессилие накрыло меня так же быстро, как и ярость: я упала на холодный пол и завопила. Я вопила так долго, что, когда пришла в себя, горло безумно саднило, а руки были исцарапаны в кровь.

Окончательно успокоившись, я вернулась к мольберту. Я должна была продолжать писать: другого способа сохранить свою жизнь у меня не было. Правда, мольберт начал коситься, поэтому пришлось его подвязать, дабы он не упал.

– Какой черт дернул меня повредить ножку, – пробубнила я.

Я закончила писать на рассвете.

Новая картина получилась темной и безжалостной. На ней я изобразила последствия аварии на железной дороге – старика переехал поезд. В его животе вместо внутренностей копошились толстые черви. Они стремились выбраться наружу, а выбравшись, пожирали тело своего мертвого владельца, становясь все больше и больше. Эдакие паразиты, превзошедшие всех и вся. Когда я закончила писать картину, меня вывернуло наизнанку – блевать было почти нечем, вышли лишь желудочный сок и остатки ужина.

Когда утром за картиной пришла Норма, она скривилась так, будто лично пережила Великое зловоние^[19].

– Сукина дочь... ты что здесь натворила? Воняет так, будто кто-то помер, – только и сказала она, а потом резко замолчала.

Обычно, забирая готовые холсты на сушку, карлица всегда их комментировала. В такие моменты она называла меня «бесноватой» или «чокнутой» и сокрушалась, что меня не сдали вовремя в Бедлам^[20]. Но в то утро промолчала даже она.

Пока Норма копошилась около мольберта, я без сил лежала на кровати и притворялась спящей. Когда карлица ушла, я с трудом повернулась на бок и осмотрела комнату: Норма так и не забрала горшок с рвотой, зато картины нигде не было видно. Это успокаивало. Однако энергии по-прежнему не было – в новую работу я вложила слишком много сил и эмоций.

Отвернувшись к стене, я провалилась в глубокий сон. Мне снился дедушка, которого я видела лишь на старых фотокарточках. Я призналась ему, что скучаю и что очень его люблю. Он, в свою очередь, обнимал и говорил, что любит не меньше. Во сне я плакала, а когда проснулась, подушка оказалась сырой от слез.

Я снова принялась за работу. Удивительно, но чудовищная меланхолия сменилась невероятными творческими усердием и рвением. Я выдавала по картине в день. Сюжетам не изменяла – они по-прежнему оставались такими же безумными. Но однажды в пылу работы я забыла подписать холст.

Узнала я об этой чудовищной оплошности из газеты.

В то утро Норма принесла свежую прессу – не иначе как для того, чтобы позлорадствовать надо мной.

– Слышь, чудачка, ты хотя бы свои сумасшедшие каракули не забывай подписывать, – сказала она и водрузила на стол тарелку с кашей. – Мистер Майкл вне себя от злости.

Она достала из передника свернутую в трубочку газету и, расправив ее, ткнула пальцем в первую полосу:

Статья гласила, что видный британский политик приобрел одну из последних работ Скарабея в свою коллекцию, однако спустя пару дней заметил, что полотно не подписано. Он обратился к агенту и по совместительству отцу молодого художника, и досадное недоразумение было тут же устранено. Но то ли в спешке, то ли специально Скарабей начертал на холсте свое настоящее имя. Политик с радостью забрал работу и уже через пару дней выставил ее на аукционе как единственную, которую «великий Скарабей подписал своим именем». Конечно, картина тут же ушла за баснословную сумму – денег хватило бы на покупку квартирки на окраине Лондона.

Я дочитала статью и с омерзением отбросила газету. Замешательство сменилось опустошенностью. Я не могла поверить, что родной брат опять предал меня!

Отец был не лучше: он придумал, как заработать еще больше денег, и потребовал, чтобы я перестала подписывать свои работы.

– Эти богатые идиоты решили с нашей помощью сколачивать капиталы в этот кризисный для всего мира момент! Жадные мерзавцы, – вынес вердикт отец, уперев руки в боки. Он глядел на мои последние работы. – Все! Никаких лживых имен! Теперь подпись в углу картин – прерогатива твоего брата. Ты рисуешь, он подписывает. Все сделаем эксклюзивом и продадим втридорога.

Пока в возбуждении отец ходил по чердаку взад-вперед, закидывал меня требованиями к сюжетам, к копиям, я, ссутулившись, смотрела в стену, которую разрисовала, будучи ребенком. Мои конечности онемели, в душе свистел знойный ветер, и казалось, я лечу с бешеной скоростью в бездну.

– Ты уяснила? – Отец подошел ко мне и грозно посмотрел в глаза. – Работай!

– Как скажешь.

Но выполнять его требования я не собиралась. Ни одного. Вместо этого я решила показать миру истинную себя.

* * *

В тот день я вновь нарядилась «девушкой из прошлого века», как называл меня Тео.

Время перевалило за пять вечера, когда я вышла из дома. Я так волновалась в тот момент! Но небеса мне благоволили, и улица была пуста.

Я намеревалась добраться до картинной галереи, найти зал с работами Скарабея и во всеуслышание объявить себя автором: я перестала тревожиться, хотя и понимала, что план может с легкостью пойти прахом.

До здания галереи я добралась без особых затруднений. Но, стоило зайти в помещение, все тело сковало болью волнения. Внутренности стягивало. Я не знала, как вести себя в обществе, что говорить. Страшилась своего признания...

Стоило войти в «свой» зал, ноги тут же подкосились и меня накрыла паника: посетителей оказалось намного больше, чем я себе представляла. Эта выставка открылась несколько дней назад, и народ только начинал знакомиться с моими новыми работами. Я и вообразить не могла, что люди способны собраться в таком количестве в одном месте. Стоял гул. Сложно сказать, сколько было представлено работ... Двадцать? Тридцать?

– Минуточку внимания, – уверенно сказала я, хотя колени дрожали, а перед глазами плыло. На миг мне показалось, что от волнения и страха я потеряю сознание и не успею сказать главное. Эта мысль стала совсем уж реальной, когда несколько десятков пар глаз устремились на меня. – Эм... ну...

Я заставила себя собраться: вдох – выдох – снова вдох.

Напряженной рукой с вытянутым указательным пальцем я очертила в воздухе полукруг.

– Вам врали. Автор всех этих работ – не Калверт Телфорд, а я, Дебра Телфорд, его сестра.

Помещение утонуло в гробовом молчании. Все смотрели на меня с недоумением и любопытством.

– Ты что, в гарем собралась? – взволнованно спросил какой-то мужчина. – Для чего весь этот маскарад?

Я повернулась на голос. Говоривший стоял не так далеко от меня, а на его носу покоились очки-лупы. Стекла в них были феноменальных размеров – толщиной чуть ли не с мизинец.

Занеся руку над головой, я развязала узелок и сбросила с лица платок. Некоторые мужчины отступил назад, женщины ахнули – кто-то из них даже упал в обморок.

– Боже милостивый! – взвыл все тот же незнакомец. – Да у нее заячья губа!

Я сглотнула, чувствуя, что еще немного – и дам деру. Решаясь ехать сюда, я не учла одного: «А что делать после громкого заявления?»

– Знаешь что, прокаженная, ступай отсюда по-хорошему. Смотритель! – закричал все тот же мужчина. – Много вас таких, любителей присваивать себе чужое творчество. Да и как, скажи на милость, такая, как ты, к тому же женщина, могла создать все эти шедевры? Только мужчины способны на такое! Или ты из суфражисток? Совсем уже с ума сошли – выдают чужое творчество за свое! Не трать время на глупости и иди занимайся хозяйством.

И тут неожиданно для меня вся мужская часть зала загоготала, будто услышала первоклассную шутку. Смех доносился со всех сторон. Он кружил, кружил и все набирал скорость. Немногочисленные женщины и девушки стояли молча.

– Женщины совсем спятили от безделья! – выкрикнул кто-то.

– Запереть их надо, и дело с концом. Их задача – рожать и готовить.

– Правильно! Искусство за нами, за сильным полом.

– Да! Женщинам не хватает извилин в мозгах, чтобы творить!

– Все, что они создают, – посредственность.

Мужчины еще долго насмехались, я же стояла, онемев. Мне не верилось, что это происходит на самом деле. Я не понимала – почему мужчины лучше женщин? Брат никогда не принижал меня, а тогда все эти люди кричали: я не могу рисовать только потому, что родилась не такой, как они.

Дождавшись, когда мужчины закончат восхищаться собой, я спросила:

– А теперь вы понимаете, почему меня скрывали от общества? Почему моя семья решила выдавать за художника Калверта? Говоря вашими же словами – кто из вас стал бы восхищаться картинами, которые вышли из-под руки такой, как я?

– Что за нелепица! – крикнул кто-то. – Уведите отсюда это чудовище!

Охрана, наверное, уже бежала к залу – я не слышала топот их ног, но представляла. Вот они летят, размахивая дубинами; расталкивают людей, лишь бы пробраться на голос, просивший о помощи.

– Художник – я! Эти картины рисовала я! Со всеми рвением и страстью! Вы любите мои работы!

Я заглянула в лицо каждому посетителю выставки. Ничего, кроме омерзения, их физиономии не выражали. Людям передо мной претила одна только мысль о том, что они восхищались творчеством урода в женском обличии. Красивых персон, привыкших жить в роскоши, отравляла даже малейшая мысль о том, что они преклонялись перед чудовищем.

И тогда я с ужасом осознала, что, если докажу свое авторство, общество тут же откажется от картин; они сожгут или выбросят их. В первую очередь богачи покупали не искусство, а имя художника, его красивое лицо, эпатаж и скандальность. Калверту всего этого было не занимать.

По сути, коллекционерам было плевать на меня и на мое искусство. Это так четко прослеживалось в их взглядах, мимике и жестах, что я решила поскорее убраться.

«Так что же, получается, я никто?» Но в тот момент, один из самых трудных в моей жизни, я вспомнила о Гаспаре. Француз влюбился именно в мое творчество, а не в репутацию брата. Его интересовали картины, а не то, что Калверт умел привлечь каждого встречного.

– Какие же вы все недалекие люди, – выплюнула я напоследок. Нижняя губа задрожала, на глаза навернулись слезы. – Вы недостойны этих картин!

Потеряв контроль, я направилась к ближайшему холсту. Люди в ужасе расступились. Кто-то снова ахнул. Подойдя к картине, я безжалостно сорвала ее со стены, бросила на пол и, вопя, начала топтать. В этот момент в зал прибежали два смотрителя – мужчины средних лет с пышными усами. Они скрутили мне руки как раз в тот момент, когда я принялась рвать холст.

– Я имею право уничтожать эти картины! Потому что это я их создала! Я! Только художник может расправиться с тем, что вышло из-под его руки!

Смотрители поволокли меня из зала. Вслед нам смотрели несколько десятков недоуменных и напуганных глаз. По моим щекам градом текли слезы. Лицо горело от гнева и истерики, делая из меня еще большее посмешище.

– Недалекие! – смачно крикнула я, еще раз развернувшись к толпе. Смотрители попытались вернуть меня в привычное положение, но я не давалась, извиваясь. – Я презираю себя за то, что когда-то боялась вас! Вы все ничтожества! Пустое место! Оболочка! Думаете, такие прекрасные-распрекрасные. А-а-а не-е-ет, вы смрад! Вы гнилые и безжалостные!

И тут, неожиданно для себя, я заметила в толпе Тео и Камиллу. Они, по-видимому, спрятались за кем-то, ведь сразу я не увидела их, хотя и старалась изучить лицо каждого посетителя. Тео смотрел на меня с ужасом, а Камилла тихо плакала, опустив руку на грудь и пытаясь сдержать рыдания. Когда молодой человек понял, что я их заметила, он виновато опустил взгляд в пол. Камилла не отвернулась.

– Твари, – прошипела я.

В этот момент мужчины скрутили меня еще сильнее. Вот им точно было все равно, кто я – мужчина или женщина. Они презирали всех одинаково.

– Вот же гусеница! – сказал брезгливо один из них.

* * *

Смотрители закрыли меня в кладовке со швабрами, а сами вызвали полицию. Когда меня привезли в участок, пришлось несколько раз повторить, кто я и откуда взялась. Оказывается, допрашивающий меня сержант Лонг был наслышан о семье Телфордов, поэтому сильно удивился, что я одна из них, да еще и близнец Калверта.

– У мистера Майкла только сын, – повторял он на все мои заявления. – Известная личность, как и его дед.

Чтобы подтвердить, что я та, за кого себя выдаю, в участок пригласили моего отца. Когда он пришел и увидел меня в мамином платье и без повязки, его лицо исказила гримаса ненависти, и он отвернулся.

– Нацепи на себя что-нибудь, – процедил Майкл.

– Дайте любую ткань, пожалуйста, – сказала я мистеру Лонгу, который сидел за столом. Тот сразу протянул мне свой платок (не первой свежести). И с такой радостью, что я даже ухмыльнулась. Видимо, блюститель закона уже давно хотел, чтобы я прикрылась, но не знал, как деликатно об этом попросить. Все-таки было в нем что-то человечное.

– Итак, мистер Телфорд, – сказал мистер Лонг, когда отец сел на стул напротив меня. – Вы знаете эту девушку? Это ваша дочь?

Майкл сжал кулаки и уставился на стол.

– Моя, – не глядя на сержанта, все-таки сказал он.

– Ее имя Дебра Телфорд?

Отец медлил с ответом. Он закрыл глаза и процедил:

– Да.

– Любопытно, – хмыкнул сержант. – О ней никогда не писали в газетах. К чему это говорю? Моя матушка, упокой Господь ее душу, интересовалась живописью, и особенно – коллекцией вашего отца. Когда он скончался, об этом писали все газеты, а еще о том, что у него родился внук. О девочке не шло даже и речи.

– Журналисты что-то напутали – с ними такое бывает постоянно. – Майкл резко распахнул глаза и повернулся к сержанту. – Возможно, кто-то из них и писал о моей дочери, просто ваша матушка этого не видела.

– Да, бесспорно, – протянул тот. – В любом случае – я запросил необходимые документы и через пару дней узнаю, что к чему.

– Вы что, не верите мне? Я же сказал: не стоит полагаться на газетчиков, – настаивал отец. Он зашел в кабинет жертвой, а сейчас пытался перетянуть одеяло на себя. С уверенностью доказывал сержанту, что не стоит поднимать архивы. Но мистер Лонг что-то заподозрил – его выдавали легкий прищур и блеск в глазах. В нем явно зрела идея.

Сержант поднял трубку телефона, набрал номер и пробасил:

– Пусть сюда зайдет мистер Хилл.

Не успел мистер Лонг повесить трубку, как в кабинет вошел мужчина лет тридцати. Констебль.

– Джон, проводите мисс Дебру на кухню, налейте ей воды, – сказал мистер Лонг. – Мне нужно наедине поговорить с ее отцом.

– Да, сэр, – отчеканил констебль и указал мне на дверь.

Когда мы с Хиллом оказались в коридоре полицейского участка, меня охватил ужас. «Отец не спустит мне это с рук, он обязательно изобьет меня», – стоило подумать об этом, как давно зажившие синяки и ссадины охватила фантомная боль.

Ни о чем другом я тогда не размышляла. Даже не задавалась вопросом, для чего сержант задержал отца. Только спустя время оказалось, что у отца намеревались просить взятку, чтобы мое существование в глазах городских властей осталось незамеченным. Калверт не раз говорил, что наш отец не гнушался тем, чтобы дать кому-то деньги за «дополнительные услуги». Думаю, точно так же он поступил с записью в церковных книгах. Не удивлюсь, если я считаюсь мертворожденной или скончавшейся через какое-то время после рождения.

Майкл вышел от мистера Лонга спустя двадцать минут. Лицо моего отца ничего не выражало, но я знала – дома мне достанется по самое не балуй.

– Пошли, – подозрительно спокойно сказал отец, рассматривая мой наряд. – Вырядилась как падшая девка.

Я впервые видела его таким уравновешенным. Даже решила, что со мной ничего не случится – меня не изобьют, не лишат еды. Сейчас смешно даже думать об этом. Майкл всего лишь красовался перед властями, а я уж было решила, что он стал человеком.

* * *

В кэбе отец сел на переднее сиденье, мне приказал расположиться сзади. Домой мы ехали в молчании. Но стоило переступить порог нашего жилища, как Майкл толкнул меня в стену и начал орать:

– Тварь неблагодарная! Позор семьи! Да тебя надо было убить сразу же, как только ты родилась. На кой черт я вообще послушался твою никчемную мамашу и оставил тебя в живых!

Я налетела на комод и ударилась виском об острый угол. По лицу потекла кровь, несколько капель упали на платье.

Пока отец с нечеловеческим ревом отчитывал меня, я прижимала руку к голове и шипела от боли, уже готовясь к новым ударам – я не сомневалась, что отец изобьет меня. Но отчего-то он медлил. Только стоял и кричал.

– Вырядилась в одежду падшей женщины! Ты хоть знаешь, чьей дочерью была твоя мамаша? Гарольда Телфорда – великого торговца картинами и примерного семьянина!

Отец подошел к окну и с ненавистью сплюнул на улицу.

– Теперь тебе придется работать до седьмого пота! Ты будешь батрачить без отдыха и питаться только хлебом и водой. Сволочь ты эдакая! Мы, по-твоему, богачи, что ли? У меня есть лишние деньги?! Полицейская шавка просит за раз столько, сколько мы зарабатываем за месяц, а то и за два! Быстро поднимайся и иди рисовать!

– Нет! – крикнула я. – Я больше не буду писать для вас с братом! Все! Убей меня, и дело с концом. И не надо будет никому платить!

– Да ты, дура, ничего не понимаешь... – Отец хрипло засмеялся. – Если бы все было так просто! Даже если ты сейчас свалишься замертво, мне все равно придется раскошелиться. Этим мерзавцам ничего не стоит показать в суде подделанные документы и посадить меня!

– Да и плевать я хотела на это!

– Ах, плевать. – Отец засмеялся. Он походил на гиену. – Знаешь, что я сейчас хочу сделать больше всего? – Майкл осклабился. – Превратить в месиво твою голову!

Я вжалась в стену, потому что он начал медленно идти ко мне, смакуя каждое произнесенное слово.

– Я бы с превеликим удовольствием убил тебя за то, что ты сегодня натворила на выставке, – зашипел он. – Когда я узнал об этом, даже прокручивал в голове сценарий, как именно буду это делать.

– Так чего ты ждешь? – прохрипела я.

– Потому что, черт тебя дери, мне нужны твои картины. Так что, голубка, – отец приблизился ко мне, – сейчас ты идешь и рисуешь. Как миленькая. Поняла?

На последнем слове он поднял ногу и со всей силы припечатал ботинок к моей скуле. Я заорала так, что перевернулись все внутренности, а после – ощутила во рту кровь и осколки зубов.

– Дубликат ключей мне, быстро!

Майкл запер меня на чердаке. Я сплюнула кровь с тремя зубами в горшок и без сил упала на кровать. Десны ныли, кровь продолжала скапливаться во рту, сердце бешено колотилось в груди, а голова кружилась.

Я была готова к смерти, но мысль о том, что она подобралась ко мне непозволительно близко, доводила до безумия.

Все казалось очень странным. Отец не сделал мне ничего плохого: комод и удар – мелочь. До этого бывали моменты и похуже – однажды Калверт выхаживал меня две недели. А тут – я была вполне здорова: остановить кровь, унять головную боль, обработать рану – и все, вперед трудиться.

Не шевелясь, я провалялась на кровати около трех часов. Ноги и руки затекли, на лице засохла кровь, голова раскалывалась от боли, и меня подташнивало. Я прислушивалась к каждому шороху в ожидании отца. Я знала – он обязательно придет, чтобы преподать еще один урок. Но не понимала, что это будет? Он явно собирался щадить мое тело во имя будущих денег.

«Он что-то обязательно сделает. Каким-то образом причинит боль. Он не может просто так оставить мою выходку на выставке. Но что он предпримет? Меня ведь ничем не ранить – я стальная. В теории: даже если бы запретил рисовать, я бы сказала: „Ладно“. Что же... что же он придумает?»

Ответ не заставил себя долго ждать. Отец пришел на чердак ближе к ночи, чтобы внести в мою жизнь ясность; чтобы избавить меня от тягостных дум.

Майкл нанес визит вместе с Калвертом. Распахнув дверь, толкнул брата в мою сторону, вошел сам, а после запер нас всех на чердаке. Я до сих пор слышу щелчок после поворота ключа – он стал точкой для меня и для брата. Жирной и увесистой. Точкой в наших прежних жизнях.

– А теперь смотри, что из-за тебя случится, – сказал отец и ногой со всей силы ударил валявшегося на полу Калверта в живот. Тот согнулся пополам и закашлял. А Майкл продолжил говорить, обращаясь ко мне, но смотря на брата: – Я просто понял, дорогая моя Дебра, что тебе плевать – больно твоему телу или нет, раз ты согласна даже на смерть. Тогда смотри, что будет с твоим близнецом. Я же знаю, что это он надоумил тебя нацепить тряпье матери и пойти на выставку. Калверт всегда млел перед тобой и твоим талантом. Хотя какой, к черту, талант?! Дебра, никакой ты не художник. Ты обычная уродливая девка! Просто толстосумы очень тупы, чтобы это увидеть. Если бы они знали, что за всеми картинами стоит женщина, они бы сожгли их! Лучше так, чем опозориться, сказав, что восхищался женской мазней.

Отец подошел к брату, схватил за волосы и заставил его выпрямиться. Когда Калверт перестал походить на улитку, последовал второй удар с ноги.

Брат ничего не говорил, словно онемел. От податливой куклы его отличали только редкие попытки защититься.

– Не переживай, сынок, твою физиономию не испорчу. Она нужна мне для продажи картин. Скажи спасибо папе, что в полиции никто не стал спорить с тем, что художник – ты, а не этот монстр. Просто понимаешь, родной, ваш с Деброй план сильно меня расстроил. До глубины души.

Следом отец поднял его за грудки и заставил сесть. Когда брат аккуратно вздохнул, видимо, надеясь на конец, Майкл со всей силы впечатал его в пол. Калверт шикнул, но не сказал ни слова. Человек, которого раньше я не могла перебить, стал немым.

– Хватит, не нужно. – Я поднялась с кровати и подбежала к отцу. – Брат ни в чем не виноват.

– А кто притащил сюда это тряпье?

Удар в живот.

– Кто показал тебе дорогу до выставки?

Удар по колену. Громкий хруст. Тихий вздох, который на самом-то деле должен был быть воем. Брат изо всех сил старался не кричать.

– Из-за кого ты вообще начала рисовать?

Снова удар в живот.

– Да он же для тебя холсты воровал, на которые мы могли жить! А если бы не Гаспар? Мы бы умерли с голоду из-за тебя, дорогой ты мой сынок!

Удар по грудной клетке. По ребрам. Снова по животу. Калверт стиснул зубы, по его щекам текли слезы, но он почти не защищался – лишь пару раз попытался закрыться от ударов. Мне хотелось, чтобы он заорал; показал, что он жив, что он не кукла и что чувствует боль. Даже будучи живым, он походил на мертвеца. Видеть его таким было настоящей пыткой – отец ржавыми ножницами кромсал мне сердце.

«Неужели он наказывает себя за все годы лжи и защищает меня от Майкла?!» – с ужасом подумала я.

– Отец, перестань!

Я упала на колени перед Майклом, но тот отшвырнул меня. Тогда я кинулась на Калверта, чтобы закрыть его собой. В тот момент я простила брата за все – за пьянство, за беспорядочные связи и даже за то, что поставил свою подпись на моей картине.

Майкл рыкнул подобно зверю, схватил меня за плечи и снова отшвырнул.

– Нет! Нет! Нет!

Я не отступала. Со всей силы набросилась на отца, от неожиданности он упал. Я нагнулась к Калверту.

– Почему ты не борешься?! Вставай! Отползи!

Он не шевелился, дрожали лишь его губы и веки.

– Калверт...

– Дай мне умереть, – наконец сказал он. – Я устал. Не мешай ему.

В этот момент отец схватил меня за плечо и оттащил от брата. После он снова принялся колотить Калверта. Мой близнец потерял сознание меньше чем через минуту.

А потом что-то произошло. Нечто странное. Воздух словно завибрировал. Я начала оглядываться по сторонам, будто всех нас окружило что-то невидимое. Но это «что-то» ощущала лишь я, Майкл же не обращал внимания – он продолжал истязать брата.

В момент, когда я почувствовала присутствие инородного, отец переключился на голову брата (все это время он все же старался не вредить лицу). Майкл начал молотить ее с такой силой, будто хотел убить Калверта сию же секунду. Никогда прежде отец не выходил из себя до такого состояния. На моих глазах он превращался в безжалостного убийцу. Мое же тело вмиг налилось свинцом, я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой – будто надышалась благовониями. Я не могла даже закричать. Просто стояла и смотрела, как умирает мой близнец.

«Я устал. Не мешай ему».

Майкл потерял над собой всякий контроль – его глаза застелила пелена ненависти, из пересохших посиневших губ вырывался лишь рык. Удар – рык. Удар – рык. Удар – рык.

Вскоре вокруг головы Калверта образовалась лужа крови. Она увеличивалась с колоссальной скоростью. Это заставило меня взять себя в руки. Я заорала и снова кинулась на отца. В этот раз мне удалось оттащить его от брата. Но недолго я радовалась – свирепый мужчина, словно самый настоящий медведь, накинулся на меня и с силой ударил коленом в живот. Я скрючилась и упала на колени.

– Отец, прошу, прекрати.

Майкл будто не слышал меня. Подняв на него голову, я увидела сквозь туманный взгляд не его, а незнакомца. Странное чувство опоясало мне горло – внешне отец мой, а вот внутри него будто поселился кто-то другой. Чужой...

– Отец... ты меня слышишь?

Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на Калверта, потом перевел взгляд на меня. Я надеялась, что все, успокаивается, сейчас опомнится и с горем пополам мы вместе приведем брата в чувство. Думая об этом, я старалась не смотреть на лужу крови под Калвертом – ему требовалась немедленная помощь.

– Отец, он может умереть, – осторожно сказала я, не отводя взгляда от спокойно стоящего мужчины. Он напоминал дикого зверя, льва. А я – антилопу, которая хочет спастись. – Надо вызвать доктора.

Я будто говорила со стеной. Остекленевшие глаза Майкла буравили худощавое (как же сильно он все-таки похудел!) тело Калверта.

– Все хорошо, отец, я на тебя не нападу, – протянула я, аккуратно перемещаясь со своего места ближе к Калверту. Хотела пощупать пульс, посмотреть, дышит ли. Потому что со стороны я ничего не могла понять – от боли будто ухудшилось зрение. Все вокруг кружилось. Я могла узнать, жив брат или нет, только одним способом – приложить ухо к его измученному телу.

Стоило мне сделать шаг, как отец очнулся. Будто и правда дикий зверь, который поджидал жертву. Майкл в несколько шагов подлетел ко мне и схватил за шею, слегка ее сжав.

Он никогда не прикасался голыми руками к моей коже и тем более к шее, ведь эта часть тела слишком близка к обезображенному лицу.

– Отец, прекрати, – прошипела я. Глаза округлились от страха.

Передо мной стоял чужак, и я не понимала, что от него ожидать. Отца я выучила вдоль и поперек – пара ударов по животу, лицу, может, еще по ногам. Потом – конец. Но тогда... кто стоял передо мной? Майкл ли?..

– Не называй меня так, – наконец ответил мужчина грубым голосом.

Но мне стало легче – если отвечает, значит, слышит. Если слышит, то и чувствует. Это приободрило, и я снова приготовилась напасть. Благо не так далеко стоял мольберт с художественными принадлежностями. Я помнила – среди них есть канцелярский нож. Нужно просто дотянуться рукой, а потом... я не знала. Не думала так далеко. Решила – сначала дотянусь, а там – посмотрю.

– Хорошо, не буду, – уже сипела я.

Он сильнее сдавил мне горло, но все равно не так, чтобы убить. Отец явно хотел меня уничтожить, но по каким-то причинам не мог – ему будто не хватало сил (физических или духовных, сказать сложно). Он сжимал горло только до какого-то определенного предела – до того, при котором еще можно говорить. Пусть и с трудом. Большим трудом.

И вот я решила говорить с ним, чтобы он не заметил, куда тянулись мои руки. Человек передо мной явно видел только то, что происходило у него перед носом. Он напоминал загипнотизированное существо, неспособное разумно мыслить. Будто двигался и дышал по чьему-то приказу.

– Что ты собираешься делать, если Калверт умрет? Кто будет презентовать мои картины?

Тишина.

– Без брата нам с тобой будет тяжко. А сейчас посмотри на него, он в луже крови. Нам... нам надо помочь ему.

И снова – тишина. Только руки смыкаются на шее все крепче, будто появляется сила. Мне уже чудилось, что я слышу хруст. Страх умереть обдал тело жаром. Больше не раздумывая, я резко дернулась к мольберту, схватила ржавый канцелярский нож и замахнулась. Я целилась в плечо – не убить, а только поранить. Но Майкл оказался быстрее. Он перехватил мою руку и с легкостью развернул лезвие на меня.

– Зря ты так, – процедил он, мерзко усмехнувшись.

В следующее мгновение он ударил – резко, точно, под ребра. Боль вспыхнула внезапно, как разряд тока. Я охнула, согнулась, едва удерживая равновесие. Воздух будто испарился из легких.

Он не воткнул нож до конца, но и этого было достаточно, чтобы я завизжала.

Я инстинктивно зажала рану, чувствуя противную липкость и тепло крови. Ноги дрожали. Перед глазами все качалось, мутнело.

Майкл выдернул нож так резко, что я упала, ударившись боком о пол. Мир поплыл.

Тело стало ватным. Я слышала только собственные дыхание и стук сердца.

Перед тем как отключиться, я увидела лицо Калверта – бледное и неподвижное.

* * *

Очнулась я спустя какое-то время: отец уже ушел. Живот горел огнем. Я прижала к ране ладонь, пытаясь остановить кровь, и вскрикнула от новой волны боли, пронзившей тело. Руки снова окрасились в алый, но сознание прояснилось. Я подползла к Калверту и прикоснулась дрожащей ладонью к его губам – дыхания не было.

– Нет...

Я замотала головой и, забыв о своей ране, прижалась ухом к груди брата.

Мертв.

В тот момент я даже не могла завопить. Не было сил. Я лишь вжалась в бездыханное тело Калверта и тихо заплакала. Каждый всхлип отзывался острой болью. Живот горел так, будто я вылила на него расплавленный металл.

– Прости меня, брат. Прости меня.

Когда истерика прошла, я с удивлением обнаружила, что рана перестала кровоточить. Думаю, мне помогло то, что я зажала ее, обнимая брата.

По телу пробежал озноб, и меня затошнило. Из-за раны я не могла нагнуться – меня вырвало кровью на собственную одежду.

Стало холодно. Потом тело опоясал жар.

Я решила добраться до кровати и перевязать живот. Кое-как доползла до нее, перехватила рану платком и снова провалилась в сон, на протяжении которого не прекращала рисовать своих любимых чудовищ. А проснувшись, поняла, что безумно хочу работать, поэтому взяла в окровавленные руки дедушкину кисточку и нашла новый холст. Обычно я заранее придумывала сюжет, а тут решила отдаться мимолетной фантазии: «Что первое придет в голову, то и воспроизведу».

Когда я окунула кисточку в черную краску и навела ее на холст, в голове будто что-то вспыхнуло. Думаю, если бы у идеи было физическое проявление, то обязательно такое – яркое, доводящее до мурашек.

Я увидела себя со стороны. Свои глаза. Свои эмоции. Свои потаенные желания.

Глаза. Я решила писать глаза мужчины и женщины. Калверта и свои, ведь мы близнецы, единое целое. Обличить в картине нашу ложь, рассказать историю от рождения до неминуемого конца. Мужчина прятался за женщиной, женщина спасалась в мужчине.

При этом картина очень сильно напоминала меня в жизни – отец, Тео и Камилла видели только мои глаза. Нижняя часть была для них скрыта тканью. На картине же я и вовсе отказалась от прорисовки рта. Глаза... Зеркало души.

* * *

Когда я взялась за свою последнюю картину, мне оставалось жить несколько дней. И я это знала. Не знала лишь того, что будущий шедевр станет клеткой для частицы моей души. Для осколка, насквозь пропитанного злом и обидой.

Мое тело с головой утопало в лохмотьях и сумраке мастерской. Только тонкие, изящные и на вид мягкие руки выглядывали из-под них.

Мне было всего девятнадцать.

Дрожащие пальцы с трудом сжимали древнюю кисть, изрезанную египетскими письменами. Я макнула инструмент в черную краску, а после коснулась холста – нарисовала первую линию будущего шедевра. Дугообразную, плавную, точную, как порез от остро заточенного кинжала.

Из маленького круглого окна, расположенного под потолком, в сырую комнату пробивался лунный свет. Он освещал разрисованные деревянные стены и потертый ковер, изуродованный засохшими пятнами краски и каплями свежей крови. На ковре стоял широкий табурет; на нем – палитра, керосиновая лампа и некогда белое полотенце, которое сейчас было запачкано разными цветами.

Темное помещение пропитал кислый смрад смешавшихся запахов красок, растворителя, пота, человеческих испражнений и гниющего тела.

В тесной комнате, кроме меня, был еще мой брат. Брат, который уже не дышал.

Тревожное безмолвие нарушали только тяжелые, прерывистые хрипы – я работала до изнеможения, – а также едва уловимый шорох. Это ворсинки кисти касались холста, будто щекоча его. Неровная поверхность ткани напоминала мурашки.

Пока я рисовала, моя душа разрывалась от боли и обиды, а сердце наполняла горечь. Меня одолевал гнев, злость высасывала из внутренних органов жизнь, горло будто опоясала невидимая проволока, пропитанная ядом. С каждым новым штрихом кисти ярость все сильнее впивалась в юную кожу, скрытую под лохмотьями.

Штрих. Еще один. Я рисовала по две радужки и по два зрачка в каждом глазу. Люди говорили, что это «дьявольские очи», а те, кто ими обладает, обладает и невероятной злой силой.

Меня привлекали ненормальность, сюрреализм, дуализм: глаза принадлежали не мужчине, не женщине, а одновременно двум полам. Левое око было мужским, правое – женским. Над левым нависло тяжелое веко, правое казалось легче воздуха. С одной стороны прорисовывались грубые черты, с другой – мягкие.

На этой картине – мой брат и я.

Я создавала то, что не могла облечь в слова и произнести. Казалось, рисуя, я исповедовалась и раскаивалась в своих грехах и запретных желаниях.

Моя рука дрожала. Невидимая проволока все сильнее стискивала шею, а кровь пульсировала так, словно намеревалась разорвать не только кожу, но и сосуды. Рисунок становился рваным, эмоциональным. Я писала его в предсмертной агонии.

Багровое пламя в лампе запрыгало и на краткий миг озарило мою мраморно-бледную руку. Почерневшие вены омерзительно вздулись. Набухшие линии напоминали змей, ползущих к холсту. И пальцы... они были в засохшей крови.

Я намеренно заключала в картину все плохое, что пережила: все зло, что касалось моего сердца, всю боль, что мне пришлось испытать. А еще – частичку себя. Из кисточки на холст переходила черная энергия, ранее пульсировавшая в венах. Легкая, словно дымок, поднимающийся от костра, она впитывалась в картину и придавала ей невероятный магнетизм. Я не обращала на это внимания, все казалось мне предсмертной игрой воображения.

Тем временем нарисованные глаза становились проводниками в потусторонний мир.

Прошло не менее пяти кропотливых дней, прежде чем картина была закончена и я с трудом накарябала в правом нижнем углу: «Скарабей». Но, завершив работу, я не отложила египетскую кисть и не убрала краски.

Несмотря на свое тяжелое и рваное дыхание, несмотря на смрад, что витал на чердаке, поглощенная ненавистью к отцу, я сильнее сжала кисть. Я вдавила ворс в черную краску, подняла руку над законченной работой и разделила правую и левую части лица египетским символом анх. Я словно поставила на картине печать: ровно посередине нарисовала магический крест, символизирующий бессмертие. Над бровями появилась горизонтальная черная линия, меж глаз пролегла вертикальная, с петлей на конце. Т-образная фигура, увенчанная сверху кольцом:

По незнанию я связалась с древней магией, не до конца понимая, что натворила.

Именно тогда я заперла внутри картины все плохое в надежде, что теперь уйду со спокойной душой, – живопись была для меня исповедью.

Если бы я только знала, что создала зло, если бы знала, что отколола часть собственной души. Не мыслила я и о том, что если одной половине моей сущности суждено было отойти в мир иной вместе с телом, то второй предстояло скитаться по этому миру, принося людям боль и страдания.

Я заперла себя в картине. И не себя одну...

Не этого я желала.

Не этого.

* * *

Завершив работу, я отшатнулась от холста и посиневшей рукой схватилась за голову. Комната закружилась, дышать стало нечем. Я рухнула на пол, но не почувствовала боли.

Я лежала, повернувшись лицом к картине. Работа восхитила меня: она была прекрасна и безумна. По щеке соскользнула слеза. Было горько расставаться с ней вот так внезапно – это как умирать в тот момент, когда разобрался со всеми внутренними демонами.

– Хочу жить, – сорвалось с сухих губ, и я провалилась во мрак.

Глава вторая

1

Женю обдувал порывистый ветер, когда она шла в Академию художеств по Благовещенскому мосту. Над Питером нависли серые облака – к вечеру обещали грозу. Пахло пылью и выхлопными газами, а от повышенной влажности футболка и джинсы неприятно липли к телу.

Дойдя до старинного здания, Женя бросила взгляд на часы.

«Надеюсь, Ян Матвеевич сможет меня принять».

Она на мгновение задержала взор на сфинксах и отворила массивную дверь Академии.

Как оказалось, профессор ее уже ждал – он предупредил охранников, чтобы те пропустили Евгению Кац. Поэтому, показав документы, она прошла к кабинетам преподавателей. Найдя нужный, Женя постучалась.

– Войдите, – послышалось из-за двери.

Ян Матвеевич поднял голову от бумаг и посмотрел спокойно – будто заранее знал, кто пришел. Но через мгновение по его лицу скользнула тень озабоченности.

– Женя! Господи, да ты вся бледная!

Он вскочил, обогнул стол, усадил Женю на стул и поспешно налил воды. В его глазах плескалась надежда, смешанная с горечью.

– Пей, – требовательно сказал он.

– Спасибо, – кивнула Женя и с радостью осушила весь стакан.

Она с интересом осмотрелась. Кабинет Яна Матвеевича выглядел так же, как и кабинет любого другого преподавателя вуза: стол, заваленный бумагами, несколько стульев, шкаф с документами, три картины на стене. Из чуть приоткрытого окна доносился шум машин. Пахло пылью и дорогим мужским парфюмом.

– Я сделала, как вы сказали, – проговорила Женя, наблюдая, как мужчина берет стул и садится рядом с ней. – Произнесла то, что вы написали. И...

От воспоминаний о жизни Дебры нестерпимо хотелось плакать. Мужчина тут же налил еще воды и предложил успокоительное, но она отказалась.

– Если я сейчас выпью успокоительное, то упаду у вас в кабинете и усну, – неожиданно для себя хохотнула Женя. – Оказывается, я не спала трое суток. Все это время рисовала и не могла остановиться... Объясните, что со мной произошло? Каким образом я слышала голос Дебры... Как вы вообще узнали о ней, о ее картине и... и при чем тут я? Почему вы пришли именно ко мне? Голова кругом...

Не выдержав, Женя зажала рот руками и разрыдалась. Она не успела выплеснуть все чувства дома: едва поняла, что Дебра закончила рассказ, оделась и выбежала из квартиры.

Пока Женя плакала, Ян Матвеевич молчал и похлопывал ее по плечу.

– Ты поверишь во все, что я расскажу?

– После того, что со мной случилось, – да. Это ведь все было по-настоящему? Не мой бред? Я не сошла с ума?

– Ты полностью здорова. – Ян Матвеевич встал со стула и, тяжело вздохнув, подошел к окну.

– Ну?

– Ты веришь в реинкарнацию? – Профессор повернулся к Жене. Он смотрел на нее с небывалой серьезностью, будто сейчас решалась дальнейшая судьба всего человечества.

– Никогда не думала об этом, – призналась она.

– Представь, что это правда. Душа человека продолжает жить после смерти его телесной оболочки. Представь, что можно вернуться на землю в новом воплощении.

Женя глотнула еще воды. Мысли в голове путались, внутри царило оцепенение.

– Допустим, реинкарнация существует, – осторожно ответила она. – Не хотите ли вы сказать, что новое воплощение Дебры Телфорд...

Повисла тяжелая тишина. Профессор начал ходить взад-вперед.

– Ну?

– Вы новая жизнь Дебры Телфорд? Вы та часть души, которая умерла? Дебра сказала, что расколола ее. Одна из частей – в картине. Вторая – исчезла. И вы... вы – Дебра?

Ян Матвеевич не ответил, но остановился и внимательно посмотрел на Женю.

– Если так, то откуда вы все узнали? Благодаря египетским заклинаниям? – не унималась Женя. Ее голос начал дрожать. Она вновь посмотрела в глаза профессора. – И при чем тут наша семья? Мне важно знать только одно – почему картина Дебры всегда выбирала мой род?! Какого черта нас втянуло во всю эту паранормальную хрень?! И только не говорите, что я узнаю обо всех подробностях чуть позже. Если вы сейчас же ничего не объясните, я правда спячу! Говорите же! Не молчите!

– Я не реинкарнация Дебры, но я был с ней знаком, – спокойно ответил Ян Матвеевич.

Женя открыла рот и тут же его закрыла, пытаясь понять, кто перед ней.

«Калверт? Майкл? Мисс Норма или тот молодой человек – Теобальд? Или его сестра Камилла? Кто там еще взаимодействовал с Деброй? Француз Гаспар отпадает – они никогда не виделись». Мысли напоминали рой потревоженных пчел. Последней стала: «Нам всем место в психушке».

– Кто вы? И почему так уверены в том, что знали Дебру?

– Сейчас я все объясню. И начну по порядку, с самого начала. – Профессор сел за свой стол и сцепил руки в замок. – На роду Телфордов лежало проклятие. Виной тому – кисточка, которой ты рисовала. Гарольд Телфорд украл ее из египетской гробницы, не зная, что из-за этого на его семью обрушатся небывалые несчастья. Дело в том, что эта кисточка когда-то принадлежала Аменхотепу III. Тому самому, чей облик высечен на сфинксах. – Мужчина кивнул в сторону окна, указывая на каменных животных на набережной Невы. – После кисточка перешла к его сыну Эхнатону, потом – Тутанхамону. Ты ведь знаешь, какие религиозные разногласия существовали в период их правления?

– Да. Эхнатон отказался от многобожия в пользу одного бога, к тому же ограничил власть жрецов.

– Верно. Тутанхамон вернул многобожие и снова поставил во главе всего мудрых жрецов. Так, в знак своего уважения одному из них он вручил кисточку. Ту самую. На ней он высек свое имя и символ бога магии Хеки, показывая тем самым, что верит в силу жрецов и их власть. Несмотря на то что между фараонами и жрецами нередко возникали конфликты, подарок жрецу пришелся по вкусу, и он начал использовать его в своих обрядах. Всегда держал рядом с собой, даже когда инкрустировали ту самую погребальную маску Тутанхамона^[21].

Эту кисточку он передал своему сыну, тоже жрецу. Так через много-много лет она оказалась у жреца, который был близок к Рамзесу II Великому. Кисточка всегда была в центре всех важных погребальных обрядов, тем самым подпитываясь мощнейшей энергией. Поэтому Рамзес II повелел запереть эту кисточку в его гробнице. Кроме того, он потребовал от жреца наложить на нее проклятие. Оно гласило: «Да прекратится род того, кто заберет ее у меня».

И вот Гарольд, который совершенно случайно оказался в гуще событий во время официального входа в тайник царских мумий, забрал найденную там кисточку с собой в Лондон. Почему? Просто потому, что восхитился ее красотой и подумал, что она принадлежала египетским художникам. Его влекло все, что было связано с живописью, а еще уже тогда он начал интересоваться творчеством египтян. В общем – находка феерическая, пройти мимо было невозможно.

В тот момент, когда кисточка покинула гробницу, начался обратный отсчет для рода Телфордов. Проклятие вступило в силу.

– Стоп, – перебила Женя. – Мой друг Арсений изучал дневниковые записи Гарольда. Насколько я помню, жена коллекционера не могла забеременеть до появления в их семье про́клятой кисточки, а после, наоборот, родила сына. Получается, она забеременела только потому, что в их доме появился магический предмет? Какое же тут прекращение рода? Наоборот – его продолжение.

– Ого, вы даже это узнали, молодцы, – с восхищением улыбнулся Ян Матвеевич. – Да, все так, вы правы. Майкл родился только потому, что этого возжелали фараоны. Но каким он родился? Майкл был самим адом. Думаю, он олицетворение проклятия. И вот тут очень важно понять, что проклятие египтян было жестоким. Им было мало просто оборвать род. Они мечтали отомстить; они хотели, чтобы воры страдали.

Профессор вздохнул. Женя не моргая следила за каждым его действием. Она тщетно пыталась понять, чья все-таки реинкарнация перед ней. По краю сознания скользнула мысль о Гарольде Телфорде.

«А что? Это логично – он кашу заварил, он и пытается ее расхлебывать...»

– Из-за Майкла скончалась Рози, – профессор начал загибать пальцы. – Далее – рождение Изабеллы, его сестры. То, что Гарольд и мать Изабеллы оказались вместе, – это также влияние египетских жрецов. Они никогда не были влюблены друг в друга, их никогда не влекло друг к другу. Потом – инцест между Майклом и Изабеллой. Как итог – рождение Калверта и Дебры. Первый был слаб духом, вторая – физически.

– А то, что Майкл и Изабелла поженились, – это тоже влияние энергии, заточенной в кисточке?

– Нет. Я же сказал: Майкл – само олицетворение проклятия. Он был отравлен с рождения. Выступал в роли инструмента. Именно он вершил зло, а когда понял, что всему пришел конец, ушел из жизни. – Мужчина снова вздохнул. Ему тяжело давался рассказ. – Дебра не знала, но ее отца нашли мертвым в дальней комнате поместья в ту же ночь. А перед этим – мисс Норму. Полиция нашла их тела в самой дальней комнате.

И еще момент – насчет картины. Сейчас будет самая важная информация.

Когда Дебра рисовала ее в предсмертном бреду, она так сильно не хотела умирать, что оставила на земле часть себя. В холсте заточена половина ее сущности. Это что-то вроде Ка, но...

– Двойник, – вспомнила Женя лекцию египтянки.

– Именно. Но это искаженное Ка. Поймите: создание Ка в Древнем Египте – естественный процесс. Эта часть души предназначена для жизни на земле после смерти физического тела. То, что случилось с Деброй, – ошибка. Ее Двойник – это картина. Создавая ее, Дебра расколола свою душу. Даже с точки зрения древних египтян, это неестественно. Поэтому ошибочно использовать классическое понятие Ка во всей этой ситуации. Тем не менее принцип похож: негативная часть души Дебры действительно влияет на людей, взаимодействующих с картиной, усиливая их темные стороны.

– Кира... Моя сестра, когда она купила у вас эту картину, то перестала со мной общаться, а потом вообще подписала мою работу своим именем. Она бы никогда так не поступила...

Профессор кивнул.

– Она давно тебе завидовала, но без помощи картины никогда бы не поступила так безжалостно. Часть души Дебры усилила ее тайные желания. Твоя сестра всегда считала, что ты недостойна быть художницей, а она – рождена для этого. Но какие качества картина раскрыла в тебе самой?

– Я замкнулась в себе. Стала более агрессивной. Меня постоянно все раздражало. – Женя сжала губы и вздохнула, пытаясь вспомнить, что чувствовала в самый странный период жизни. – В общем, была крайне неприятной.

– Что, кстати, странно... – пробубнил Ян Матвеевич.

– Так, ладно. – Женя уперлась руками в столешницу. – У меня осталось три вопроса. Первый – чья вы реинкарнация и откуда вы все это знаете? Второй – почему я рисовала картины, сюжеты которых воплощались в жизнь? И третий – почему картина выбрала нашу семью? Хотя нет, есть еще четвертый вопрос – добрая часть Дебры переродилась? И как я вообще ее слышала?! Картина-то у Киры!

– Ох, как много вопросов, – снова улыбнулся мужчина, а после резко стал серьезным: – То, что ты рисовала картины с предсказаниями, – влияние осколка души Дебры и работа египетской кисточки. Без этих двух элементов ты бы не смогла нарисовать подобное, потому что и там, и там присутствует магия. По той же причине ты слышала Дебру – это влияние кисточки и заклинания, которое я тебе дал.

Что до остального: я уверен, что Дебра переродилась. Почему твоя семья привлекает ее Двойника, еще предстоит узнать. На это потребуется время. И еще один вопрос...

Профессор глубоко вдохнул и выдохнул.

– Есть причины, почему я уверен в своей реинкарнации. Опять же – все дело в египетском проклятии. Из-за него я помню все свои прошлые жизни, а всего их у меня три, включая эту. Как известно, перерождение – это возможность исправить ошибки иных воплощений. И вот цель моего перерождения – исправить преступление первой жизни. В ней я врал себе и обществу. Я пользовался благами от картин Дебры. Я прожигал заработанные ею деньги. Но главное – я украл у нее личность, внушил обществу, что на высокое творчество способны исключительно мужчины, а женщины с красками и кисточками даже выглядят смешно. Догадываешься, кто я?

Женя резко встала со стула, не отрывая взгляда от мужчины. В ушах тут же зазвенело, а тело стало тяжелым и неповоротливым.

– В-вы... К-калверт?

Ян Матвеевич блаженно улыбнулся:

– Давно я не слышал, как произносят мое первое имя.

Женя рухнула на стул.

– Так вот, цель моих перерождений – уничтожить так называемого Двойника Дебры и рассказать миру о том, что художником удивительных картин был не Калверт, а она – прекрасная и несравненная девушка. Основатель сюрреализма в живописи – женщина. Это должны знать все. Но чтобы осуществить задуманное, мне нужна твоя помощь.

– Опять я, – не подумав выпалила Женя.

Ян Матвеевич хохотнул:

– Прости.

– Однако позвольте напомнить – картины у нас нет. Она у моей сестры, которая, кажется, что-то задумала.

– Я даже знаю что. Она в курсе про Дебру и египетское проклятие. Твоя сестра знает, как сделать так, чтобы вся эта история обернулась ей на пользу. Дело в том, что Двойника Дебры из картины можно вызволить с помощью заклинания. А после – заключить в свое тело. Кира хочет сделать именно это.

– Но зачем? – с тревогой спросила Женя. – Она с ума, что ли, сошла?

– Она хочет завладеть силой Двойника. Твоя сестра всю жизнь чувствовала, что живопись ей неподвластна, что у нее не получается рисовать так, как она хочет. Она прекрасно понимала, что ее картины мертвы. И с помощью Дебры она хочет наделить их жизнью, а после – стать всемирно известной художницей. Более того – если у нее все получится, она ею станет. Дебра была очень талантливой, и осколок ее души подарит человеку творческую энергию и воображение невероятной силы. Твоя сестра может стать великой.

– Если никакого вреда от этого нет, то пусть. Я не против. Хотя для меня Кира всегда была лучшей... даже в живописи.

– Есть одно «но». – Профессор прикусил губу. – Она может умереть.

– Что?!

– Подожди, не волнуйся так, я все объясню. Дело в том, что Двойник убьет ее, если она окажется недостаточно сильной для него. Она просто не сможет жить с энергией Дебры. Это как раз тот случай, когда противоположности не притягиваются, а, наоборот, отторгают друг друга. Поэтому, если тебе дорога Кира, нам нужно сделать все возможное, чтобы не допустить переселения Ка Дебры.

Женя не моргая смотрела в одну точку.

– То есть нам нужно уничтожить картину до обряда. Так?

– Почти, – сморщился Ян Матвеевич. – Есть сложность. Причем большая сложность. Мы никак не сможем уничтожить картину, пока там Двойник Дебры. Она не позволит тебе этого сделать. Вспомни свою тетю, да и ситуацию с Кирой. На самом деле когда они чувствовали, что связались с чем-то плохим, то пытались избавиться от холста. Но у них ничего не получалось.

– И что вы предлагаете?

– Нам нужно переместить Двойника в талантливого человека, а в это время уничтожить картину и кисточку. После мы вызволим Двойника и убьем с помощью заклинания.

– Хорошо. – Женя, задумавшись, кивнула. – Но кто будет этим человеком? В кого мы переселим Двойника Дебры?

Женя на миг представила, что эта роль уготована ей. Даже обрадовалась. С жадностью ждала, как профессор скажет: «Двойника Дебры примешь ты, потому что нет никого талантливее тебя, только ты справишься с его энергией». Но мужчина внезапно ответил:

– Я давно наблюдал за твоим другом. За Арсением. Думаю, он тот, кто нам нужен.

– А в чем он талантливый? – вырвалось у Жени. В душе поселилась обида: «То есть в нашей компании не я самая творческая личность?»

– В арт-дилерстве. Это тоже искусство, хотя Ван Гог со мной бы поспорил^[22]. Просто другого уровня. Как-то раз мы встречались с Арсением, он меня поразил. Его ждет большое будущее на выбранном поприще. Уверен, он станет большой звездой. Он благословлен самими небесами.

Женя закатила глаза. Когда Ян Матвеевич перестал нахваливать Арсения, она спросила:

– Но что должна делать я? Зачем вам я?

– У тебя самая важная задача. Именно ты будешь уничтожать картину. Никто другой на это не способен.

Женя нахмурилась. Она пока мало что понимала. С одной стороны, Ян Матвеевич говорил вполне понятно, но создавалось впечатление, что он что-то не договаривает, и из-за этого рассказ становился сбивчивым.

– То есть сейчас нам надо понять, когда и где Кира будет совершать обряд. Так?

– Это случится завтра. Без десяти час встречаемся у сфинксов. Заклинание, которое нужно Кире, написано на их постаменте. Все, что тебе сейчас нужно сделать, – как ни в чем не бывало декларировал Ян Матвеевич, – объяснить все Арсению так, чтобы он согласился стать на какое-то время сосудом для Двойника Дебры. Остальное я беру на себя. Все начнется ближе к трем ночи.

– А почему нам не подъехать к трем?

– Мы должны оказаться у сфинксов раньше Киры, а она живет на другой стороне Невы. Не думаю, что твоя сестра будет добираться с картиной вплавь.

– Хорошо. Но что нам делать с туристическими автобусами и зеваками?

– Все это я беру на себя. Твое дело – уговорить Арсения присоединиться к нам.

2

Вечером, как только Арсений переступил порог квартиры, Женя схватила его за руку и, не говоря ни слова, потащила к себе в комнату. Там уже были расставлены картины, которые она написала, пока слушала рассказ Дебры.

– Ого! Что это? – удивился Арсений, глядя на холсты.

– Ты не поверишь...

Усадив друга на кровать, Женя принялась рассказывать о событиях последних нескольких дней: о встрече с Яном Матвеевичем у могилы Марселя, о египетском заклинании, Дебре Телфорд и ее истории, о настоящей личности профессора и о том, что «Дьявольские глаза» срочно нужно уничтожить. В конце, когда руки Жени от волнения стали подрагивать, она сообщила, какая роль во всем этом уготована ему, Арсению.

Она ходила из угла в угол, время от времени посматривая на Арса. Тот же, казалось, едва ее слышал, поглощенный картинами. А когда Женя закончила говорить и спросила, что он обо всем этом думает, Арсений лишь кивнул.

– И все? – возмутилась Женя. – Тебе не показалось все это бредом?

– Ничуть, – пожал плечами Арс. – Пазл наконец-то сложился.

– То есть ты теперь в реинкарнацию веришь? И тебя не удивило, что профессор Петербургской академии художеств – Калверт Телфорд? И что все это время он следил за нами и изучал нас? Даже к тебе втерся в доверие – картину купил!

Женя высказывала Арсению то, что смутило ее еще в кабинете Яна Матвеевича, но тогда она не могла себе позволить усомниться в словах профессора.

– Я бы не называл его Калвертом. Это уже другой человек, просто у него воспоминания того юноши.

– И все же это удивительно. Нереально. Бред, одним словом.

– Нужно перестать удивляться тому, что связано с Древним Египтом. Египтяне могли делать то, что нам даже не снилось. Мы сами с тобой в этом убедились, когда кисточка решила испортить наши отношения... Понимаешь, о чем я? О том, что произошло после похорон Марселя.

Женя смутилась – щеки тут же опалило жаром, а во рту пересохло, и она отвела взгляд.

– Поэтому я верю всему, что ты сейчас рассказала, – ласково произнес Арсений. – И еще я очень тебе благодарен.

Он подошел к Жене и крепко обнял ее. Щеки теперь пылали. Но воспоминание о прекрасной незнакомке, с которой Арсений ворковал в галерее, тут же испортило момент, и Женя попыталась отстранить парня. Арсений же сжал ее в объятиях еще крепче.

– Ты отгадала самую большую загадку художественного сообщества. Теперь мы знаем творца, который писал великие картины начала двадцатого века. Основатель сюрреализма – женщина. Ее имя – Дебра Телфорд.

По телу Жени пробежали мурашки.

– Отпусти меня, пожалуйста, – попросила она.

– О, конечно, прости. – Арсений отодвинулся. – Что-то я...

– Да, не стоит.

Арсений, будто смутившись, почесал затылок.

– Жаль, что ты не сможешь написать биографию Дебры. Мой рассказ нельзя расценивать как серьезные доказательства. Поэтому... сообщество так и не узнает, что Калверт – не художник.

– Ты права. Но я подумаю, как это можно обыграть. Я не оставлю Дебру в тени. Обещаю. Так или иначе мир узнает о ней.

– Хорошо... Знаешь, я хотела бы отдохнуть немного. Я не спала несколько суток. Но знаешь что? Пока я была в трансе и рисовала под диктовку Дебры, восстанавливалась. Получается, все же спала? Устало только тело, но не мозг. Магия!

– Ты права, это магия. Поэтому сейчас ложись и отдыхай. Спокойной ночи. – Арсений направился к выходу из комнаты. Уже у самой двери он обернулся и заметил: – И все же есть один момент, который меня смущает.

– Какой? – повернулась к нему Женя.

– По-хорошему, именно я, с Двойником Дебры внутри, должен уничтожить картину. Почему недо-Калверт решил, что избавиться от сюрреалистичных глаз должна именно ты?

– А что не так? Не совсем тебя понимаю.

– Только автор работы имеет право на уничтожение своего детища. Никто другой. Это негласный закон. Поэтому не ты, а я с Деброй внутри должен положить конец всей истории.

3

На следующий день Женя проснулась ближе к обеду. За окном барабанил дождь. Поежившись от сырости, она пересилила желание остаться в кровати и откинула одеяло. Она уже направлялась на кухню, когда ноги сами привели ее к картинам. За все это время ей еще не удалось остаться с ними наедине: пока писала – рядом была Дебра, а после Женя поехала к Яну Матвеевичу, позже обсуждала картины с Арсением.

Сев на краешек кровати, она рассматривала свои творения. На языке ощущалась сладкая горечь. С одной стороны, ей безумно нравилось то, что вышло из-под ее руки. С другой – она тревожилась, что половина нарисованного принадлежит Дебре, хотя стиль был именно ее, Жени. И все же неприятный червячок сомнений вновь поселился в ее израненном сердце. Она постоянно сомневалась в себе; чувствовала себя серединкой на половинку. Наверное, именно поэтому год назад относительно легко перенесла отказ из Академии – заранее знала, что недостойна учиться там, где учились великие живописцы.

Масло еще не высохло, поэтому Женя, поднимая холсты, держала их за внутреннюю часть подрамника. Сначала она рассмотрела первую работу – девочка скрывает свое лицо под черной тканью. Потом вторую – девочка рисует, переодевшись в красивое нежно-розовое платье матери. Третью – девочка смотрит в занавешенное зеркало: отсылка к тому, что она не принимает свою внешность. Четвертую – девочку избивает ее отец, и кровь течет по грязному полу. Пятую – рука юноши на плече у девушки. Скорее всего, Калверт поддерживает Дебру. Шестую – два мертвых тела.

Женя с трудом отложила работы. Они причиняли ей невыносимую боль. По щекам потекли слезы, и она вдруг осознала, как хорошо понимает героиню своих картин, девушку, которая жила в прошлом веке.

И пусть у нее самой не было физических изъянов, и пусть сейчас женщин-художников открыто не притесняли, все же она чувствовала в Дебре Телфорд родственную душу. Ей было хорошо знакомо негодование художницы по поводу того, что Калверт подписал ее картину своим именем; она разделяла метания Дебры из-за ссоры с братом...

К тому же это всепоглощающее одиночество, страх потерять самых близких людей... Стоило Жене подумать обо всем этом, как ее с головой накрыла истерика. Никогда и никому она не сочувствовала так, как Дебре Телфорд. Ее история сжигала изнутри. И в какой-то момент Женя сильнее прежнего пожалела, что именно Арсений станет сосудом для Двойника Дебры, а не она сама. Она была уверена, что справится с чувствами гения лучше, чем друг.

Поразмышляв еще немного, Женя окончательно усомнилась в плане профессора. Ей неистово захотелось сохранить «Дьявольские глаза» Дебры, творение великой художницы.

«Уничтожать картину – кощунство».

Женя не могла допустить, чтобы Кира завладела гением Дебры.

И вовсе не из-за угрозы смерти, а потому, что Кира недостойна его!

* * *

Когда Женя успокоилась, в комнату тихо постучали. Она не желала никого видеть, поэтому промычала в ответ короткое и невразумительное «не хочу».

– Я принес чай с печеньем, – послышалось из-за двери. Это был Федя. – В последнее время ты плохо питалась, а сегодня ночью тебе потребуются силы, поэтому совсем неразумно отказываться от вкусняшек.

Женя ничего не ответила, продолжая неподвижно сидеть на кровати.

– Можно я войду? – не унимался Федя. – Если честно, чашка большая, держать тяжело. Не ставить же ее на пол...

– Можно, – сдалась Женя. Произнесла она это почти неслышно и, когда дверь отворилась, даже удивилась, что друг ее понял.

– Ну вот и отлично!

Казалось, вместе с Федей в комнату заглянуло солнце. Парень был бодр и с привычной улыбкой на лице. Он в несколько шагов оказался около Жени, присел рядом с ней на кровать и протянул угощения.

– Подкрепись.

Женя взяла в одну руку чашку, в другую – овсяное печенье, а потом повернулась к Феде и спросила:

– Так ты все знаешь?

– Арсений утром рассказал.

– Не шокирован? – Женя кивнула в сторону новых картин.

– Шокирован, конечно. Я же человек. Только робот примет все как должное, – хмыкнул он и замолчал.

Пока Женя ела печенье, запивая его остывающим чаем, Федя о чем-то размышлял. Находиться рядом с ним по-прежнему было спокойно, но чувствовалось – его что-то гложет.

Прошло не меньше пяти минут, прежде чем он продолжил разговор:

– Мне очень обидно, но я не смогу поехать с тобой и с Арсом к сфинксам. – Федя в отчаянии сцепил пальцы рук в замок. – Потому что именно сегодня на работе важное заселение! Ночью приезжает какой-то иностранный чиновник... А это значит – никаких замен и отгулов! Нужно отработать от звонка до звонка. Отчетность, чтоб ее!

Дожевав печенье, Женя коротко вздохнула. Ей, как никогда, захотелось приободрить и успокоить друга. За несколько минут они вдруг поменялись местами.

– И мне обидно. Ты ведь так сильно нам помог. Одно знакомство с Тарой чего стоит. Спасибо тебе.

– А, пустяк, – смущенно махнул рукой Федя, а после уже серьезно добавил: – Будьте осторожны. Самое главное во время всего действа – не паниковать.

– Да, надеюсь, обойдемся без паники.

Женя повернулась к Феде и, кивнув, улыбнулась, как бы говоря: «Видишь, настрой боевой!» На это друг лишь поджал губы.

4

– Ну что, ты готова? – постучав в дверь, спросил Арсений. – Одевайся теплее. Ночь, сырость, да еще и ветер усилился.

– Да, иду, – крикнула ему Женя.

Она, уже одетая в джинсы и легкую темно-синюю толстовку, стояла напротив картин, в очередной раз разглядывая их. Переведя взгляд на зеркало, Женя лишь тяжело вздохнула и неожиданно для себя подумала, что выглядит так, будто сегодня умрет. К тому же ее грызла тревога. Египетские проклятия и городские байки про «врата ада»^[23] доводили до мандража, который она старалась скрыть изо всех сил под маской внешнего спокойствия.

Женя с Арсением вышли из дома в одиннадцать часов.

Перед тем как отправиться к сфинксам, друзья решили немного прогуляться, собраться с мыслями. Вскоре Женя предложила посидеть на лавочке на Сенатской площади. Разговор не клеился, поэтому каждый размышлял о своем. Вдруг Женя выпалила:

– Я бы хотела попросить у тебя прощения. Помнишь, шесть лет назад я очень зло с тобой поступила? Не поддержала твое желание отправиться учиться в Париж. Я знала, что причиняю тебе боль, да и мне было плохо. Все эти годы думала об этом, хотела с тобой связаться, написать, спросить, как твои дела. Но... мне было так стыдно! Даже сейчас... Если б не Марсель, наверное, не решилась бы возобновить общение. Больше нет смысла молчать – я вспоминаю о той ситуации каждый раз, когда вижу тебя. – Женя подняла глаза к небу. – Вот вроде думаю о других вещах – о картине, Телфордах и Древнем Египте, – но между всем этим мелькают мысли о том, какая я сволочь. И знаешь, что хуже всего? Я знала, какую боль тебе причиняла, и осознанно пыталась ее усилить.

С самого начала я прекрасно понимала, почему тебя тянет в Европу. Камск... да никогда он не был тебе нужен! Как и Россия в целом. Я знала, как тебе было страшно; как сильно ты нуждался в поддержке... мы же все детство помогали друг другу. Но в самый важный период твоей жизни я решила быть эгоисткой и отвернулась от тебя. – Женя судорожно вздохнула. Она давно собиралась поговорить с Арсением начистоту, но все равно разговор получался очень тяжелым. – Если сегодня что-нибудь пойдет не так, знай, я искренне раскаиваюсь в том, что сделала тогда. Конечно, это слабое оправдание, но я дико ревновала тебя к Европе. В то время уехал Марсель, потом Кира... и ты собрался. Я чуть с ума не сошла от осознания, что меня бросили все близкие люди! Особенно тяжело было из-за Киры и тебя.

Когда Женя замолчала, повисла убийственная тишина.

– В мире так много книг, – наконец произнес Арсений, глядя на тучи. Женя повернулась к нему и внутренне сжалась – глаза друга блестели от слез. – Подавляющее большинство написано о человеческих страданиях. Физических или душевных. Романы рассказывают о недопонимании и о проблемах. Когда я читал их в подростковом возрасте, меня жутко бесили герои, которые о многом умалчивали. Например, вот нравится им человек, а они молчат. Или бесит их кто-то, а они – голову в песок. Или не рассказывают, куда ходили, что видели, чем живут, что любят. И я всегда думал – неужели так сложно поведать миру о своих чувствах, рассказать о жизни и ценностях? А потом сам оказался в такой ситуации. Вместе с тобой. – Арсений горько усмехнулся. – Все эти месяцы у меня кошки скребли на душе от обиды. Но я был уверен, что ты забыла обо всем, и пытался убить это склизкое чувство. Правда, иногда ругал себя – ну вроде уже взрослый парень, а до сих пор вспоминаю, как бросила подруга.

Он говорил, говорил и говорил. Иногда его голос дрожал, но Арс не сбивался. Он рассказал о том, как жил эти шесть лет, о несбывшихся надеждах, об обиде на Женю, об одиночестве и депрессии. В конце концов, о том, что в самый темный час он понял – его совсем не тянет рисовать.

– Наверное, если бы ты написала мне тогда, я бы легче перенес все это. Правда, теперь нет смысла упоминать это. Благо тогда я познакомился с Робертом, потом с его приятелем-коллекционером, его дочерью. Тогда я перестал чувствовать себя изгоем, снова нашел смысл жизни.

Кстати, именно коллекционер и его дочь помогали нам разгадывать тайну жизни Гарольда. И все же... очень жаль, что ты не объяснилась со мной раньше. Может, это и моя вина – надо было сказать о своих чувствах. Опять же – чем не персонажи романа! Даже смешно, что я так честил их в подростковом возрасте, хотя посмотри на меня сейчас – ничем не лучше какого-нибудь мистера Рочестера^[24], который погряз во лжи и запутался в себе.

– Ты не ответил мне взаимностью, потому что у тебя уже есть девушка? Та, которую ты сейчас упомянул?

– Она была моей невестой, как бы нелепо это ни звучало. Но недавно я объяснился с ней и сказал, что не хочу жениться. Жюли... она приезжала за картинами Марселя.

«Невеста?!»

Женя хотела что-то сказать, но от шока не смогла вымолвить ни слова.

– Мне всегда нравилась ты. С самого детства.

– Так ты мне...

– Подожди, дослушай, – прервал Арсений. – Ты до сих пор мне сильно нравишься. Все эти месяцы я наблюдал за тобой, прислушивался к своему сердцу, к душе. Они в унисон твердили мне, что ты тот человек, который мне всегда был нужен, – чуткий, понимающий, творческий. Я уже было готовился тебе сказать об этом, но... потом меня поглотили дневниковые записи Гарольда, его жизнь, его необъятная любовь к Рози. В этот момент я понял, что боюсь отношений. Жень, боюсь привязываться к людям. Более того – я не хочу привязываться. Это как говорил Печорин в «Герое нашего времени»: «Я был готов любить весь мир, – меня никто не понял: и я выучился ненавидеть». Конечно, сейчас я не говорю про ненависть. Тут скорее другое. Я хочу быть преданным искусству. И только ему. Не смогу отдать свое сердце женщине. Даже тебе... Хотя, повторю, будь по-другому, я бы весь мир бросил к твоим ногам.

Женя ухмыльнулась: горло сдавило, а руки задрожали.

– Вот ты говоришь – надо объясняться в чувствах и прочее. Но, Арс, есть моменты, когда лучше ничего не говорить. Сейчас был именно он. Лучше бы ты промолчал. Нет ничего хуже, чем слышать от человека признание в любви с таким горьким посылом. Вы, мужики, вообще ничего не понимаете.

– Прости. Я просто хочу, чтобы ты знала о том, что я сейчас чувствую: не всегда любящие друг друга люди могут быть вместе. Но я точно знаю, лишь от одной мысли, что ты небезразличен кому-то, становится теплее. Я всегда буду любить тебя. И это не просто слова.

– Самое главное, чтобы мы оба остались в живых, – нервно хохотнула Женя, взглянув на телефон. – Время. Нам пора идти к сфинксам и «открывать врата ада». А представь, что мы с тобой такие грешники: нас сразу засосет, и мы не успеем уничтожить картину?

– Не ерничай, – улыбнулся Арсений. – Все будет хорошо.

Он приобнял Женю за плечи, а она посмотрела на него и кивнула. В груди все еще плескалась обида, но в целом она чувствовала себя намного лучше, чем минуту назад.

«Будь по-твоему, дорогой мой друг. Видимо, удел творческих людей – всегда выбирать искусство, а не отношения».

5

Спустя двадцать минут Женя и Арсений подошли к сфинксам. Как и обещал профессор, вокруг никого не было: на Университетскую проезд был закрыт как с Дворцового моста, так и с Благовещенского. Даже фонари светили тускло, что казалось совсем странным.

Ян Матвеевич был уже на месте: он стоял у левого сфинкса и смотрел на водную гладь Невы. Вокруг царила оглушительная тишина, а на другом берегу в это время галдели туристы в ожидании разведения мостов. Контраст был феноменальным.

– Мы пришли, – тихо сказала Женя.

Когда профессор обернулся, Арсений с прищуром начал его рассматривать, пытаясь понять – а не шарлатан ли перед ним. Тот факт, что Ян Матвеевич вынюхивал про жизнь Жени и следил за ней, не красил мужчину.

«Еще и меня ввел в заблуждение», – промелькнуло в голове у Арсения. Его сильно задело, что несколько недель назад он так беззаботно беседовал с тем, кто не совсем этого заслуживал. Да, Ян хороший, уверял себя Арсений, но разве можно лгать? Почему нельзя было все рассказать в самом начале знакомства?

«Калверт Телфорд», – прыснул про себя Арсений, подумав о том, что фишка, способность этой души – всех водить за нос. Ведь и в прошлой жизни Калверт обманывал: отца уверял, что не испытывает братских чувств к Дебре; Дебре говорил, что с ним все хорошо, хотя в это время разлагался; в обществе представлялся художником. Ян поступал аналогично, пусть и в других обстоятельствах.

– Добрый вечер, Арсений, – улыбнулся мужчина и протянул руку. Юноша не сразу, но ответил на рукопожатие. После этого Ян Матвеевич обратился к его спутнице: – Женя, привет.

– Да, здравствуйте, – ответила та.

– Ну, ребят, как настрой?

– Женя мне все про вас рассказала, – серьезно произнес Арсений, еле сдержавшись, чтобы не добавить: «Хотя это могли сделать и вы».

– И как? – насторожился Ян Матвеевич.

– Раз я тут, значит, все нормально. Я согласен на ваш план.

«Хотя в нем есть недоработки», – прикусил язык он.

– Волшебно. – Профессор кивнул.

Повисла давящая тишина. Только гул голосов на другом берегу Невы раскалывал воздух.

– А как вам удалось все тут перекрыть? – вдруг спросила Женя. – Ни одного туриста, ни одного кораблика.

– Письмо официальным лицам города от руководства Академии, и все решено – якобы замеры перед реставрацией. Здание осыпается, поэтому для горожан все выглядит обыденно, а для администрации... они мне вопросов не задают.

– Лихо, – цокнул языком Арсений.

– Скоро Благовещенский мост поднимут, и нам точно никто не помешает. Чуть дальше от него полицейский патруль. Также патруль у Дворцового и еще один со стороны линий Васильевского острова.

– А как же... разве нас не видно? Они не узнают, чем мы тут будем заниматься? – испугалась Женя.

– Нет, они слишком далеко, чтобы что-то понять.

– А Кира? Как она пройдет через патруль? – не понял Арсений.

– Она уже рядом.

Женя приподняла брови, Арсений склонил голову набок.

– Я чувствую картину, – прошептал профессор. – Так, а сейчас я расскажу, что нам всем нужно будет делать, – его голос изменился, стал более певучим. Мужчина перевел взгляд на наручные часы. – Поскольку Кира придет с минуты на минуту, давайте спустимся вниз.

Не дождавшись реакции своих слушателей, Ян Матвеевич направился к лестнице, ведущей к воде. Женя и Арсений пошли следом.

– Очень важно, чтобы Кира без чьей-либо помощи и без принуждения произнесла заклинание, которое написано на животных. Потому что никто из нас не обладает таким сильным желанием завладеть силой другого человека.

– То есть, если заклинание буду читать я, ничего не выйдет? – уточнил Арсений.

– Да. Именно поэтому нам и нужна Кира. Ни ты, ни Женя не справитесь с ее ролью. Магия – тонкая вещь. Тут много нюансов, – ответил профессор. – Поэтому план такой: когда Кира уже приблизится к финалу заклинания, ты, Арсений, должен выбежать и встать ровно перед ней. Картина в это время будет под головой сфинкса, поэтому душа Дебры будет лететь по прямой. Арсений, я дам сигнал, когда настанет твое время действовать. Только, пожалуйста, слезно тебя прошу – не медли. Ты ведь понимаешь, к чему приведет даже малейшая ошибка?

Молодой человек кивнул. Он помнил, что сказала Женя, – есть риск, что Кира с душой Дебры внутри может тут же умереть.

– Тебе же, Арсений, опасаться не стоит. Как только Дебра переселится в тебя, снова жди моего сигнала. Предупреждаю – можешь потерять сознание, но не переживай. Пару минут, и придешь в норму.

Тот кивнул.

– И еще, тоже самое важное. Есть сложности. Не думаю, что до них дойдет, но лучше обговорить. В общем, переселение души – дело не многоразовое. То есть, как только мы вытащим из Арсения Дебру, нельзя, чтобы ее душа, например, вселилась в меня. В таком случае жить мне с Деброй до конца своих дней. То же самое... если душа сестры все-таки вселится в Киру, не дай бог, убьет ее, а потом покинет мертвое тело, ни в коем случае нельзя позволить Дебре добраться до вас. Все это форс-мажоры, которых, я надеюсь, не будет. Но даже если что-то подобное произойдет, то не переживайте, я постараюсь все решить.

Арсений услышал, как Женя втянула носом воздух. Видимо, потеряла дар речи. Профессор так спокойно допускал, что Кира может погибнуть, что это поразило даже Арсения.

– Простыми словами, у нас два шага: первый – душа Дебры покидает картину, второй – душа Дебры покидает мое тело. Третьего не дано. Третий раз становится вечностью.

– Молодец, Арсений.

Сафонов приподнял обе брови, глаза его заметно расширились. Перспектива жить внутри с чужаком не вдохновляла. Да и слова Яна Матвеевича не вселяли уверенности – когда профессор говорил, что постарается все решить, его голос дрогнул.

– Приключения без риска не приключения, – резюмировал Арсений, нарушив повисшую тишину.

– А мне что делать? – тихо спросила Женя и посмотрела по сторонам.

– Как только ты увидишь, что Дебра покинула картину, – из нее выйдет черный сгусток, – хватай холст и бегом сюда, к Неве. Все, что тебе будет нужно, – картина, кисточка и египетское заклинание. Заклинание я уже переписал, чуть позже отдам.

– И? Топить картину?

– Не беги впереди паровоза. Дослушай, – вздохнул Ян Матвеевич. – Вот представь, утопишь ты картину, и что? Будет просто мокрый холст.

– Тогда что делать мне?!

– Кладешь картину на асфальт, сверху – кисточку. Следом читаешь египетское заклинание. Finita la commedia^[25]. Так, друзья, кажется, Кира идет. Тихо.

Профессор вновь посмотрел на наручные часы.

– Все делает вовремя. Умница.

– Но откуда она все это узнала? – просипел Арсений. Этот вопрос мучил его уже не один час.

– Я рассказал. Она знает и о Дебре, и о ее силе, и как прочитать заклинание. Не надо смотреть с осуждением – я же сказал, что никто, кроме нее, не способен вызволить душу Дебры из картины. Я пытался – у меня ничего не вышло. Пытались другие – погибли. Но сегодня у нас все получится, я в этом уверен!

– И точка, – вздохнул Арсений. – Откуда такая уверенность?

– В прошлые разы у меня не было Жени, – сказал профессор таким тоном, что задавать вопросы больше не хотелось. – А теперь тишина. Ждем начала и не шевелимся. Просто доверьтесь мне.

* * *

Женя завела руки за спину и прижалась к холодному камню, на котором стоял левый сфинкс. Арсений присел на корточки. Ян Матвеевич стоял на краю Невы. Женя заметила, что все, как она, смотрят на воду и на редеющие вдали кораблики. Мосты уже развели, центр города пустел. Это было только на руку.

Ожидание нервировало. Осознание того, что рядом сестра, – доводило до безумия. Женя до последнего не верила в реальность происходящего. Все походило на дешевый спектакль. В какой-то момент Женя в очередной раз подумала, что профессор – сумасшедший. Ну не зря ведь она так решила в их первую встречу? Кстати говоря – впервые они увиделись на этом самом месте. Женя увидела в этом некий символизм.

«Если сумасшедший он, то и я недалеко ушла», – мысленно взвыла Женя, вспоминая голос Дебры в своей голове. Она слышала человека из прошлого так же отчетливо, как и Арсения несколько минут назад.

Но Жене хотелось, чтобы все обернулось сном. Жаль, но в очередной раз ее желания никак не могли стать реальностью.

«Облом по всем фронтам».

И все же время летело со стремительной скоростью. Чем ближе стрелки часов приближались к трем, тем сильнее паника окутывала Женю. Когда тревога подступала к горлу, Женя переводила взгляд на Арсения и успокаивалась, снова начинала ровно дышать. Сафонов, она чувствовала, тоже переживал, хотя внешне никак это не демонстрировал.

Вскоре ветер начал усиливаться. Вода звонко ударялась о каменные берега.

– Скоро начинаем, – прошептал профессор и взглянул на часы.

Спустя пару минут на набережной, у левого сфинкса, послышалось шуршание. Женя тут же представила, как бледная и исхудавшая Кира дрожащими пальцами достает картину. Женя, прикрыв глаза, прижала руки к груди и принялась просить всех существующих богов помочь сегодня.

Кто-то аккуратно коснулся ее плеча, и Женя встрепенулась: Ян Матвеевич молча протягивал ей листок с египетским заклинанием. Будто в трансе, она взяла его и вновь прикрыла глаза. Все чувства разом обострились. Захотелось сию же секунду подняться наверх, поговорить с сестрой, вразумить ее, а потом уйти домой и забыть все это, как ночной кошмар.

– Я спасу ее, – прошептал Арсений так, чтобы только она слышала его.

Женя, затаив дыхание, коротко кивнула.

И тут послышался голос. Грубый, с хрипотцой и нажимом, с нескрываемым желанием. Если бы Женя точно не знала, что там, наверху, сейчас стоит Кира, она бы ни за что не поверила, что это говорит сестра.

Профессор кивнул Арсению, и друг, пригнувшись, начал медленно идти к лестнице. Он останавливался, приседал, потом снова двигался. Жене казалось, что все происходит как в какой-то замедленной съемке.

А потом с набережной донеслось знакомое страшное шипение. Именно так Женя звучала всего несколько дней назад, когда произносила заклинание, стоя перед чистым холстом в квартире Арса и Феди. Древнеегипетский звучал как смертный приговор.

Женя судорожно вздохнула – Арсений уже достиг предпоследней ступени и, прижавшись к боковому камню, смотрел на Яна Матвеевича в ожидании сигнала.

Ветер усилился, стал холоднее и свирепее. Небо заволокли тучи цвета густого мазута. Женю от страха сковало так, что она почувствовала себя монументом. Она всматривалась попеременно то в Арсения, то в профессора, пытаясь понять, что они сейчас чувствуют. И если с Арсом все было ясно: он, скрючившись на ступеньке, сжимал и разжимал пальцы; то Ян Матвеевич выглядел совершенно спокойно и сосредоточенно.

Мир словно кто-то поставил на паузу. Время застыло.

Профессор резко кивнул, призывая Арсения бежать. Но тот даже не шелохнулся. Его лицо исказила паника. Женя видела, как он дернулся раз, другой – и все. Будто невидимая сила вцепилась в его ноги.

Она лихорадочно пыталась сообразить, что делать. Профессор стоял бледный и неподвижный. Спустя мучительные три секунды Арсений вырвался из призрачного плена и рванул к набережной.

Женя, не в силах больше стоять неподвижно, подбежала к первой ступени. И тут она заметила ужас на лице Арсения. Необъяснимый и пробирающий до костей. Он будто смотрел в глаза Смерти, а после бросился к ней.

Женя в несколько шагов оказалась наверху.

Кира стояла на коленях перед картиной, листочек с заклинанием лежал на асфальте рядом с ней. Сестра неотрывно остекленевшим взглядом смотрела в «Дьявольские глаза». Арсений был уже рядом и... Слишком поздно. Друг успел лишь коснуться кончиком пальца черной дымки. Та проникла в Киру, и сестра упала, раскинув руки. Словно тряпичная кукла.

– Кира! – Женя бросилась к сестре.

Та даже не взглянула на нее. Глаза Киры потемнели, стали такими же мазутными, как тучи в небе, как черная субстанция, вырвавшаяся из картины. Мгновение, и Кира захрипела. Глаза закатились – она теряла сознание. Арсений подхватил ее, приподняв над асфальтом.

– Женёк, картина! – Друг оттолкнул Женю.

Ее затрясло от ужаса. Паника сковала все тело.

«Что делать? Где Ян Матвеевич? Все пошло не по плану! Вдруг он нас обманул?»

– Женя! – что есть мочи заорал Арсений. – Твою мать! Уничтожь эту прокля́тую картину, пока там нет Дебры! Спаси нас!

Женя вздрогнула и бросилась к холсту. Схватила его, добежала до Невы и швырнула на плиты набережной вместе с египетской кисточкой. Заледеневшими от страха и холода руками развернула листочек с заклинанием. Земля сотряслась, прогремел гром, и вдруг подул ветер такой силы, что Женя едва не упустила листок.

– Пожалуйста, пусть это скорее закончится, – простонала Женя и начала читать.

Изо рта вырывались омерзительные шипящие звуки. Ее затошнило, по телу забегали мурашки, внутренние органы словно начали менять свои привычные места: живот резало, сердце опоясала нечеловеческая боль. Казалось, что кто-то вырывает его издевательски медленно – то тянет, то ослабляет хватку, снова тянет и снова ослабляет. В воспаленном сознании мелькнула мысль, что в прошлый раз – при написании картин – такого не было.

Вскоре все звуки пропали и остался только ее голос: зловещий, шипящий непонятное заклинание. Настолько мощный и могущественный, что создавалось ощущение, будто он окутывает ее со всех сторон.

Земля опять вздрогнула. Тьма заполонила небо, а Нева в каменных оковах Университетской набережной бесновалась так, будто пыталась смыть про́клятое древнеегипетское наследие.

Неожиданно разум прояснился, и Женя обрела цель: в незнакомые слова она решила вложить всю свою боль и неописуемое по масштабу желание спасти сестру.

Когда она закончила и пришла в себя, то первым делом взглянула на место, где оставила холст и кисточку. Чуда не произошло: они по-прежнему лежали на набережной.

– Не поняла...

– С возвращением, сестра, – произнес кто-то рядом.

Женя подняла голову – перед ней стоял Ян Матвеевич. Он был подозрительно доволен и широко улыбался.

– Что за...

Краем глаза она заметила, как сверху, со стороны одного из сфинксов, к ней летит черный сгусток энергии.

Секунда. Всего лишь одна секунда промедления, и черный ком проник в ее тело. Нечеловеческий вой разнесся над набережной Невы. Женя упала навзничь. Ее кожа начала медленно покрываться черными венами, будто кровь в них меняла свой цвет, глаза перестали видеть.

– А-а-а-а-а! – Ей казалось, что внутри живота находится включенная бензопила. Тело растягивали на дыбе, каждую клеточку жгли раскаленным углем...

...Пытка прекратилась так же резко, как и началась. Женя еще долго лежала, не двигаясь. Сил не было даже на то, чтобы встать. Даже думать было в тягость.

Только беспокойство о друге и сестре заставило сначала приподняться на локтях, потом перевернуться на живот и попытаться встать. Получалось плохо. Тогда Женя стиснула зубы и поползла наверх. Рядом шел Ян Матвеевич.

Она доползла до тротуара, а когда преодолела последнюю ступеньку, упала на спину, пытаясь отдышаться.

– И зачем такие нагрузки? – спросил профессор. – Сейчас тебе лучше полежать хотя бы десять минут. Уверяю, станет легче.

– Что вы сделали? – процедила сквозь зубы Женя. Она начала медленно поворачивать голову вбок, в сторону сфинкса, около которого последний раз видела Арсения и Киру. – Нет... нет, пожалуйста... нет...

Кира и Арс лежали на асфальте и, казалось, не дышали.

– Нет! – всхлипнула Женя. Из глаз брызнули слезы. Она встала на четвереньки и поползла. На этот раз быстрее, хотя тело все еще болело, а из-за пелены перед глазами ничего не было видно.

Приблизившись к сфинксу, Женя коснулась Арсения – кожа была теплой, а грудная клетка вздымалась. Выдохнув от облегчения, она попыталась привести его в чувство, но безрезультатно.

– Не переживай, с ним все будет хорошо. Он просто крепко спит, – заметил Ян Матвеевич.

Женя подползла к сестре.

– Кира... Нет... – Женя замотала головой. Она касалась ее лица, шеи, живота, клала руки на грудь, чтобы проверить дыхание. Тишина. Звенящая, ужасающая.

Перед глазами Жени замелькали пятна, легкие будто сжались. Она упала и провалилась в забытье.

Как долго она так лежала, Женя не поняла, но стоило приоткрыть глаза и посмотреть на Яна Матвеевича, который стоял с телефоном в руках, как он тут же подошел к ней и присел на корточки.

– Что вы наделали? – прохрипела Женя. – Зачем?

– Прости, но мне было нужно, чтобы Дебра навсегда стала частью тебя.

– Так почему сразу нельзя было все рассказать? Я бы и так согласилась. – Горло сжало, а нос защекотало в преддверии приближающейся истерики. – Зачем было убивать мою Киру?

– Я не хотел ее убивать, – пожал плечами профессор. – Все пошло не по плану. Я же говорил, что душа лишь дважды может покинуть свою обитель. Первый выход – из картины. Второй – из Киры. Если бы изначально ты была приманкой, то могла бы извлечь мою сестру из своей души в любой момент. А сейчас – нет. Теперь ты умрешь с ней.

– Сейчас?

– Зачем же сейчас, – рассмеялся профессор. – Когда состаришься и придет твой срок. Ах да, забыл поздравить, – профессор стукнул себя по лбу, – поздравляю!

– С чем?

– Ты талантливый человек. Только настоящий бриллиант способен носить в себе амбиции Дебры. Раз ты не умерла сейчас, то подходишь на роль «сосуда». Я не сомневался в этом.

– Мы же хотели уничтожить Двойника, – из последних сил шептала Женя. – Почему вы нас обманули? Вы же сами хотели избавиться от души Дебры?

– Прости, я не уточнил важную деталь – убить оставшуюся часть души Дебры можно только одним способом: она должна умереть естественной смертью внутри особенного человека.

– Особенного?.. Но при чем тут я? Я же... – Женя не успела договорить и снова потеряла сознание.

* * *

Ян Матвеевич грустно улыбнулся, и по его щеке скатилась слеза.

– Потому что вторая часть души Дебры и так была в тебе с самого рождения. Сейчас мы лишь склеили их. Я искал тебя, сестра, чтобы освободить и извиниться. Проклятие древних египтян разрушено.

Он быстро смахнул слезинки, встал и направился в сторону своей машины, которую припарковал неподалеку.

Вскоре он погрузил Арсения и Женю в автомобиль. Кира осталась лежать на холодном тротуаре напротив мифического животного с лицом Аменхотепа III. Ее волосами играл теплый ветер, а она сама напоминала фарфоровую куклу. Последняя жертва древнего проклятия была благосклонно принята богами – небо просветлело, и занялся рассвет.