Ясухико Нисидзава

Человек, который умирал семь раз

Shinsouban Nanakai Shinda Otoko

© 2017 Yasuhiko Nishizawa. All rights reserved. Published in Japan in 2017 by KODANSHA LTD., Tokyo.

Publication rights for this Russian edition arranged through KODANSHA LTD., Tokyo

© Логачев С., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство Эксмо», 2026

* * *

Краткое сообщение о случившемся

Дед лежал на чердаке. Это комнатушка на шесть татами^[1], темноватая даже днем, с единственным окошком размером с лист из ученической тетради. Посередине комнаты под свисавшей с потолка голой электрической лампочкой был расстелен футон^[2].

Мой дед, Рэйдзиро Футигами, лежал на футоне лицом вниз в такой позе, будто пытался задержать кого-то, спасавшегося от него бегством: левая рука подвернута под живот, правая – вцепилась в соломенный мат. Рядом валялась большая бутылка из-под саке. Перед тем как она опрокинулась, в ней, похоже, оставалось немного содержимого – на татами проступило темноватое пятно.

Сохранившиеся на затылке редкие седые волосы, торчавшие как пучки сахарной ваты, были будто выпачканы бордовой краской. Возле головы, закрывая лицо, валялась медная цветочная ваза. По татами разбросаны десяток выпавших из нее мотыльковых орхидей, сезон которых еще не наступил. Томори купила их для моей тетки Котоно. Орхидеи-мотыльки – любимые тетины цветы. По идее, место вазы было в комнате Котоно, не на чердаке.

Должно быть, деда ударили по голове этой вазой... Наверняка так подумал не только я. Однако никто даже не дернулся. Ни мать, ни Фудзитака, ни Ёсио, ни тетя Котоно, ни Киёко, ни тетя Харуна, ни Маи, ни Руна. Даже Цутия и Томори словно застыли перед лицом случившегося. Все просто толпились в дверях, затаив дыхание.

Сколько мы так простояли? Наконец я сделал шаг и вошел в чердачную комнату. Получилось это как-то само собой. Наверное, потому, что когда я приезжал в отчий дом, меня всегда селили на чердаке, и мною теперь двигало странное чувство долга. Так или иначе, никто не пытался меня остановить, и я опустился на колени возле деда.

Взял его за запястье. Будто прикоснулся к куску подсохшей ветчины. Пульс отсутствовал. Мертв. Это было понятно, как только я увидел деда лежащим на полу. Тем не менее, окончательно убедившись в его смерти, я испытал потрясение. Нет, не потрясение, а скорее замешательство. Это слово, пожалуй, точнее передает мои ощущения.

Я обернулся на мать и братьев, стоявших в дверях и смотревших на меня и на мертвого деда. Я понятия не имел о том, что говорят и делают в таких ситуациях. Выражение лица у меня в этот момент, по-видимому, было довольно идиотское, однако никто не смеялся. Все стояли с пустыми, без эмоций, лицами, как бы стертыми. Я же, наоборот, глядел на них и чувствовал, что во мне поднимается истерический смех. Дело в том, что все, за исключением Киёко, обрядились в разноцветные тренировочные костюмы, к которым прилагались особые теплые безрукавки – «форма», обязательная для ношения в фамильном доме Футигами. В данной ситуации их наряды выглядели в высшей степени комично, если не сказать гротескно.

Первой опомнилась Томори. Она словно уловила мое бессловесное послание, повернулась на пятках и громко затопала вниз по лестнице. Видимо, побежала звонить в полицию.

Предпринятый Томори маневр словно снял с людей заклятие, и все дружно вздохнули. Потом мать и обе тетки как по сигналу разыграли трагическую сцену. «Отец! Отец! О нет! Как это случилось! Какой кошмар!» И все в таком духе. Последовали рыдания и завывания, которые, видимо, должны были компенсировать то время, какое они пребывали в онемении.

Когда мать хотела вцепиться в тело деда, Ёсио с трудом удержал ее и воскликнул:

– Не трогай!

– Мы должны оставить все как есть на месте преступления, пока не приедет полиция, – поддержала его Руна, обращаясь к своей матери, пытавшейся обнять деда.

– Что ты такое говоришь?!

Не могу сказать, кто прокричал эти слова – мать или тетка Харуна. Тесный чердак превратился в юдоль горьких стенаний и воплей отчаяния.

– Неужели вы не видите? – отчаянно пытался достучаться до присутствующих Ёсио. – Посмотрите на него. Просто взгляните. Его же убили.

«Убили...» Одно это слово, произнесенное Ёсио, опять заставило всех замереть. «Убили... – говорили их испуганные глаза. – Как убили?! Почему?! Как такое совершенно невероятное событие могло произойти с нами?! Не может быть! Мы же добропорядочные граждане! И вдруг убийство! Невероятно!»

Убийство... У меня, однако, это вызвало шок совсем не в том смысле, в каком у других членов нашего семейства. Такого не могло быть. Не должно было случиться. Что? Только не надо думать, что мои мысли в точности совпадали с их. Говоря, что этого не должно было случиться, я выражаюсь не риторически, а буквально. Я хотел знать, как это произошло.

В тот день – назовем его «сегодня», – второго января, убийства в доме Футигами не должно было произойти. Никакого убийства. Для меня это был установленный факт. «Вчера», или, выражаясь точнее, в первое второе января, ничего не произошло. День окончился мирно и без происшествий. Но несмотря на это, «сегодня», то есть в то же самое второе января, деда убили. Как такое могло получиться?

Мысли в беспорядке крутились в моей голове, когда наши с Руной взгляды случайно встретились. Она, похоже, этого даже не заметила, потому что почти не сводила с тела деда испуганных глаз.

Даже в такой момент я смог заметить, что у Руны из ушей исчезли сережки. Когда она их сняла? Ведь вчера, в настоящее вчера, то есть первого января, они точно были. Приехав в отчий дом на Новый год, она, как и все остальные, должна была переодеться в «форму». Она носила желтый тренировочный костюм, поверх него синюю жилетку без рукавов. В сочетании с таким нарядом сережки совершенно не смотрелись, но Руна никогда их не снимала. Это был ее стиль. Поэтому я сразу заметил отсутствие сережек...

Диспозиция от главного героя

О своей особенности я узнал в первых классах начальной школы^[3]. Но это не значит, что именно тогда она у меня открылась. Думаю, я наделен ею от рождения. Воспоминания о том времени у меня самые смутные, но такое, вероятно, происходило со мной даже когда я был совсем маленьким. Просто я этого не осознавал. Вот и все.

Мое имя – Хисатаро, фамилия – Оба, однако Хисатаро меня мало кто зовет. Для большинства я – Кютаро. Первый иероглиф в моем имени можно прочитать и как «хиса», и как «кю». А если перед «кю» поставить фамилию – получится «Обакю». Это очень забавляло взрослых. Потому что Обакю – это имя главного героя серии манги, очень популярной в шестидесятые годы. Из моего поколения мало кто его знает, а люди постарше, конечно, хорошо помнили этого персонажа. В любом случае я против насмешек над именами. Не надо этого делать.

Сейчас мне шестнадцать. Учусь в городе Ацуки, в частной школе «Кайсэй», в которой объединены средняя школа и вышка. Я в вышке, первый год обучения. Это одна из самых продвинутых школ в нашей префектуре. Когда идешь по улице в форме «Кайсэй», многие прохожие взрослые посматривают на тебя с таким выражением: «Ого!» До «Кайсэй» я девять лет ходил в обычную муниципальную школу, но, когда пришло время переходить в вышку по просьбе матери – а правильнее сказать, по ее распоряжению, – успешно сдал экзамены и перевелся в «Кайсэй». Когда рассказываешь людям про переход в «Кайсэй», девять из десяти человек с восхищением заявляют, что у меня хорошо варит котелок, но это не совсем так. На самом деле с соображалкой у меня плоховато. Свидетельство тому – мои оценки в школе. Я прочно занимаю место среди учеников с самой низкой успеваемостью.

Часто можно слышать рассказы о ребятах, которые, поступив в элитную школу, расслабляются, начинают халтурить и в итоге скатываются в неуспевающие. Но это не мой случай. Я с самого начала не отличался большими способностями, и голова у меня работает не очень здорово. Но как же все-таки мне удалось попасть в такую престижную школу? Все дело в той самой моей особенности.

Когда меня спрашивают, какой я, я часто произношу одну фразу: «Я слишком взрослый для своего возраста». Видимо, разговор со мной напомнил бы вам беседу со стариком, греющимся на веранде на солнышке и прихлебывающим чай. Сидите с ним лицом к лицу, и вас так и подмывает откусить кусочек поданной к чаю маринованной редьки. Очень точное описание ситуации, потому что, несмотря на мой нежный биологический возраст – шестнадцать лет, – сознание у меня тридцатилетнего человека, а то и постарше. И это не пустые слова, поймите. Факт, который доказывается цифрами.

Впервые я обратил внимание на свою особенность из-за еды. С детства все время думал, что бы такое съесть. Недоумевал по поводу того, почему мы каждый день питаемся одним и тем же, и недовольно бормотал: «Опять тамагояки^[4] и картофельный салат?» Мать укоряла меня в ответ: «Ну как же? Ведь только вчера были гамбургеры».

Но я помнил, что уже несколько дней никаких гамбургеров не ел. «Странно», – подумал я, но есть хотелось, и я все смел, а на следующий день было опять то же самое – тамагояки и картофельный салат. «Что? Опять?» – так и тянуло спросить. Мать снова подняла на меня глаза: «Ну как же? Ведь только вчера были гамбургеры».

Тогда, кроме еды, меня ничего не интересовало (что возьмешь с недавно пошедшего в школу малолетки), но постепенно я стал замечать, что непонятные и подозрительные события происходят не только с моим меню. До меня дошло, что за обеденным столом родители и братья говорят ровно о том же, о чем говорили накануне. Почему иностранцы так придирчиво относятся к тому, что едят другие люди? Какая кому разница, что мы едим: китовое мясо или тунца? И все в таком роде. Может, я обратил внимание на их слова, потому что речь шла о еде, но, так или иначе, отец с братьями говорили о том же самом и на следующий день, и в дни, что шли за ним. Почему иностранцы так придирчиво относятся к тому, что едят другие люди? Какая кому разница, что мы едим: китовое мясо или тунца? И так далее. Повторяли слово в слово, ничего не меняя.

Я заметил эту странность не только за своей семьей. Учителя и мои приятели в школе, все говорили и вели себя так же, как день назад.

– Теперь послушайте меня, – говорила учительница с квадратным лицом, строго глядя на учеников сквозь очки в черной оправе. – Ни в коем случае не ходите к храму на горе, что за нашей школой. Договорились?

– А почему? – недоуменно поинтересовался ученик по фамилии Ода, который тогда соперничал со мной за звание первого раздолбая в классе. – Там привидения водятся, что ли?

– Не надо молоть ненаучную чепуху.

– Ненаучную... это что значит?

– Это значит, что ты глупый мальчишка. Так вот, в том храме водится кое-кто пострашнее привидений.

– Монстры?

– В нашем мире монстры не водятся. Ода-кун^[5], перестань говорить глупости. Не надо столько смотреть ваше странное аниме. Это человек, поняли? Человек. Там бродит о-очень плохой старик-извращенец и охотится на людей. Он очень опасный и страшный. Поняли меня? Все? Не ходите к тому храму. Это может плохо кончиться.

– А извращенец – это кто? Что он делает?

– Э... м-м... Ну... так вот. Недавно одна девушка пошла туда погулять, и ее схватил этот старик. Какой ужас!

– Зачем?

Чтобы было понятно: Ода вовсе не валял дурака и не дразнил учительницу. Он задавал вопросы, потому что в самом деле не понимал, о чем речь. Думаю, тогда в нашем классе для загадок, которые загадывала учительница, созрело меньше половины учеников. Я тоже по наивности ничего не понимал, хотя сейчас это представляется мне полной нелепостью. Немного отступлю от темы, но состоявшийся в то утро на первом уроке обмен мнениями в точности повторился на следующий день.

– Теперь послушайте меня, – с серьезным видом проговорила учительница. Нос ее, как и накануне, раздувался как у зверя, преследующего добычу. – Ни в коем случае не ходите к храму на горе, что за нашей школой. Договорились?

– А почему? – таким же тоном и с такой же, нисколько не изменившейся интонацией, как «вчера», спросил Ода. – Там привидения водятся, что ли?

– Не надо молоть ненаучную чепуху.

– Ненаучную... это что значит?

– Это значит, что ты глупый мальчишка. Так вот, в том храме водится кое-кто пострашнее привидений.

– Монстры?

– В нашем мире монстры не водятся. Ода-кун, перестань говорить глупости. Не надо столько смотреть ваше странное аниме. Это человек, поняли? Человек. Там бродит о-очень плохой старик-извращенец и охотится за симпатичными мальчиками и девочками. Он очень опасный и страшный. Поняли меня? Все? Не ходите к тому храму. Это может плохо кончиться.

И на следующий день, и через день первый урок обязательно начинался словами учительницы о том, что нельзя ходить к храму на горе, и продолжался диалогом с Одой. Причем повторялся с точностью не только этот эпизод, но и все происходившее днем ранее – от еды на завтрак до каждого слова учительницы, до результатов игры в вышибалы, до того, кто с кем подрался и кто после драки плакал, кто наступил на собачьи какашки по дороге из школы, до того, что было на ужин, до программы телепередач.

Потом вдруг иголка на заевшей пластинке перескакивала и наступал настоящий следующий день. На столе уже не было тамагояки и картофельного салата, родители переставали негодовать по поводу проявляемого иностранцами нездорового интереса к поеданию китового мяса и тунца, а в классе вспоминали, как глупо Ода вел себя вчера. Понимаете, о чем я? Получается, что один и тот же день повторяется несколько раз. Но, вероятно, это осознаю только я, и никто вокруг ничего не замечает. Сцены, когда повторяются вчерашние слова и поступки, выглядят совершенно естественно и напоминают хорошо сделанную механическую куклу, но для всех остальных это всего лишь обычный день, как любой другой. Они совершенно без понятия, что все повторяется, как запись на видеомагнитофоне. Об этом знаю только я.

Про себя я называю эти чудеса дырой во времени. Как только я в нее попадаю, один и тот же день повторяется снова и снова, пока не удается из нее выбраться. Это действительно похоже на то, когда на поцарапанной пластинке проскакивает игла и один и тот же отрывок повторяется раз за разом.

Эта дыра может открыться совершенно неожиданно, в любой день. Как показывает опыт, никакой закономерности не существует. Бывает, я проваливаюсь в дыру по десять с лишним раз в месяц, а иногда – всего раз в два месяца.

Зато есть четкая закономерность во времени открытия дыры и продолжительности моего пребывания в ней. Она открывается ровно в полночь, покрывает полные сутки и охватывает девять дней. Разумеется, эти девять суток касаются лично меня, ведь на самом-то деле проходит всего один день. Так что точнее, наверное, будет сказать, не девять дней, а девять раз. Если время, пока я нахожусь в дыре, описывать как «вчера» или «сегодня», то может возникнуть путаница: как тогда называть настоящие вчера и сегодня? Поэтому я предпочитаю мерить эти события кругами – первый, второй и так далее.

Понятно, что, пока я сижу в дыре, все люди, кроме меня, в основном повторяют те же слова и действия, что в первый и во второй раз. Я говорю «в основном», потому что можно заставить людей действовать в первый и во второй раз совершенно по-разному. Кто же заставляет их так поступать? Конечно, я.

Как только мир попадает в дыру, я единственный, кто может по собственной воле сделать что-то не так, как в «прошлый раз». Ведь только мне известно, что время в данный момент идет по кругу. Предположим, во второй раз я говорю кому-то не то, что было сказано в первый раз, а нечто другое. Естественно, что реакция этого человека неизбежно будет иной. Например, я не жалуюсь, что на столе опять тамагояки и картофельный салат, и матери нет нужды повторять навязшие в зубах оправдания, что, мол, вчера были гамбургеры. В способности изменять конечный результат, собственно, и заключается главная сила моей особенности. Иными словами, я по своей воле могу изменять реальность, события, которые должны были произойти.

Впервые я осознал, какие преимущества может принести мой дар, когда с отцом и братьями смотрел по телевизору ночную игру «Гигантов» и «Тигров»^[6]. «Гиганты» победили с разгромным счетом. Все ждали, что матч станет дуэлью питчеров^[7], но в конце пятого иннинга^[8] «Гиганты» сделали неслыханное: девять хоумранов^[9] подряд. После этого им оставалось только удержать победу. Отец – фанат «Гигантов» – чуть с ума не сошел от радости, Ёсио, который терпеть не может «Гигантов», катался по полу, а Фудзитака, болеющий за «Морпехов», выдергивал волоски из носа и зевал. Нескучная ночка получилась.

В бейсболе я особо ни за кого не болею, поэтому ограничился тем, что почесал голову, пукнул и отправился спать. Ночью ничего необычного не произошло. Но проснувшись на следующее утро, я обнаружил, что вчерашний беспокойный день провалился в дыру во времени.

Как и накануне, началась ночная прямая трансляция со стадиона. Отец в предвкушении зрелища поставил перед собой пиво и эдамамэ^[10] на закуску. Ёсио, который тогда учился в средней школе, тайком нахлебался пивка. Фудзитака ковырял в ушах ухочисткой. В общем, перед телевизором царила довольно оживленная обстановка, и только мне было до смерти скучно. А разве могло быть иначе? Я уже знал результат игры. Девять – ноль в пользу «Гигантов». Девять хоумранов кряду.

И тут у меня невольно вырвалось: «„Гиганты” их сделают». Отец был в восторге, а Ёсио разозлился: «Откуда ты знаешь? Игра только началась». Она так и кончилась: девять – ноль. Горе вперемешку с радостью в целом повторяли то, что я видел в «прошлый раз». Однако Фудзитака не стал выдергивать волоски из носа, ограничился зевком. То есть слова, соскользнувшие с моего языка, немного изменили реальность.

В следующий раз мне вдруг захотелось подшутить над отцом и братьями. Как только игра началась, я взял и ляпнул: «Мне кажется, в конце пятого иннинга начнется какая-нибудь заваруха». Они посмеялись и посоветовали не строить из себя Нострадамуса. Результат известен.

Но мои предсказания подействовали недостаточно, что меня, конечно, разозлило, и в следующий раз я заявил, что во второй половине пятого иннинга будет несколько хоумранов. Их получилось девять, отец ликовал, а Ёсио недобро уставился на меня, словно в чем-то подозревая. Фудзитака, видимо, тоже был удивлен. Во всяком случае, волосков из носа не выдергивал и больше не зевал.

Я вошел во вкус и в следующий раз объявил всем, что заколдую всех игроков «Гигантов» и заставлю сделать хоумран. Отец и братья осыпали меня насмешками, но, увидев, что получилось, затихли. Отец радовался уже как бы только половиной лица, братья смотрели на меня как на какого-то оборотня. Я немного занервничал и отменил свой традиционный пук.

Поняв, что немного перегнул палку, я спокойно наблюдал за игрой в шестом, седьмом и восьмом иннингах, а когда начался девятый, предложил отцу поспорить: если «Гиганты» обыграют «Тигров» всухую, он выдаст мне денег на карманные расходы. Недельную порцию. А Ёсио, видно, подумал, что я вконец обнаглел, и решил сгоряча укоротить младшего брата: «Придурок! Если «Гиганты» не уступят ни одного очка, я тебе все свои комиксы отдам».

В итоге мне достался дополнительный доход и коллекция комиксов от Ёсио. Если бы шел еще только третий или, скажем, пятый круг, пришлось бы опять возвращаться к началу и я лишился бы и карманных денег, и манги, но это был последний, девятый раз, и он стал окончательной версией того дня, когда играли «Гиганты» и «Тигры».

В общем, в дыре события повторяются девять раз. Первый день можно назвать оригинальной версией. За ним следует второй, третий, четвертый, пятый, шестой, седьмой, восьмой круги и, наконец, заключительный. Со второго по восьмой круг, что бы я ни делал, реальность всегда возвращается обратно к оригиналу, но то, что происходит на заключительном круге, для всех людей, кроме меня, суть единственные «события того дня», а для меня – финальная версия событий.

Содержание дня, естественно, может значительно отличаться от оригинала в зависимости от моих действий на заключительном круге. Конечно, при желании я могу сделать и так, что финальная версия дня ничем не будет отличаться от оригинала. Это я и имею в виду, говоря, что способен сознательно изменять возможную реальность.

Теперь, наверное, понятно, как мне удалось сдать экзамены и перевестись в «Кайсэй», куда просто так не попадешь. Да, у меня получилось. На школьных экзаменах можно максимально использовать преимущества, которые дает дыра во времени. День экзаменов случайно совпал с открытием этой дыры. По окончании тестирования я знал список вопросов, и оставалось только запомнить ответы для следующего круга. До заключительного круга я имел целых восемь попыток, чтобы попрактиковаться, так что провалиться было просто невозможно.

Я получил отличные оценки по всем предметам, хоть делать этого и не следовало. Надо было подстраховаться, но я понятия не имел, сколько баллов нужно получить, чтобы пройти, а в итоге еще захотелось и выпендриться. В результате вышел большой переполох. «Кайсэй» – знаменитая школа, стоит на одном из первых мест в стране по сложности вступительных экзаменов. Неудивительно, что возник ажиотаж – в школе появился гений, набравший сто баллов по всем предметам. Таких там не было с момента основания «Кайсэй» и, возможно, никогда уже не будет.

Здесь есть одно но. Явление дыры во времени – моя особенность, но не способность. Будь это способность, я мог бы входить в дыру когда мне захочется. Тогда, наверное, я сохранил бы за собой звание гения, если бы захотел. Но поскольку это всего лишь особенность, я не имею представления, когда дыра откроется. Поэтому я не могу в нее попасть точно в те дни, когда проводится семестровая сессия, и даже если повезет и дыра случайно совпадет по времени с экзаменом, я смогу использовать только один день в экзаменационном расписании, растянутом на несколько дней.

Мои акции в школе сразу пошли вниз, невиданный гений превратился в полного болвана. Разрыв между результатами вступительных экзаменов и последующими отметками был настолько разительным, что некоторое время в школе кипели споры о том, не произошло ли на экзамене какое-то жульничество. Дошло до того, что затеяли проверку, не слил ли кто-то из учителей экзаменационные вопросы. Так что, получается, наделал я дел со своей хитростью.

Дело касается не только экзаменов, которые я сдавал при переводе в школу «Кайсэй». Мои оценки всегда – и в начальной школе, и в средней – метались между крайностями: от блестящих до настолько плохих, что учителя терялись и не знали, как относиться к моим художествам. Само собой разумеется, что успехами я был обязан дырам во времени. В моих дневниках учителя писали в таком роде: «Способности есть, но успеваемость нестабильная. Не хватает широты и глубины».

Преимущества пользования дырой не ограничиваются школьными тестами и экзаменами. Как я уже объяснял, в кругах со второго по восьмой, находящихся между оригинальной и финальной версией дня, что бы я ни делал, все можно вернуть к начальному состоянию. Это похоже на нажатие кнопки «Сброс» в видеоигре: раз! – и делай дальше все что хочешь. Приведу такой пример: у нас в классе есть девчонка, нормальная такая, есть на что посмотреть; и я решил попробовать взять у нее интервью. На протяжении восьми кругов расспрашивал ее обо всем: когда она родилась, какая у нее семья, чем увлекается, вплоть до того, когда она в первый раз влюбилась. А на заключительном круге предложил ей погадать. Большинству девчонок нравятся разные гадания, поэтому когда я выкладывал все, что узнал о ней за эти дни, у нее глаза на лоб полезли от изумления. Конечно, всю эту информацию я постепенно вытянул из нее заранее, но из-за сброса она ничего не помнила.

В средних классах с помощью этого шулерского приема я добился, что на меня запали сразу несколько девчонок. Но постепенно мне надоело. Долго это не продолжилось. Я привлекал их гаданиями и таинственностью, которую на себя напускал, но проходило какое-то время, и они теряли ко мне интерес. Я не могу винить их за это. Даже если кто-то из них и пытался под воздействием первичного импульса развить свой интерес ко мне во что-то большее, то скоро они понимали, что выбранный ими объект, то есть я, ничего больше предложить не может, и их энтузиазм рано или поздно сходил на нет.

То же самое с тестами в школе. Даже если во время сессии открывается дыра и мне удается показать хороший результат, то это не мое достижение. Это обман. Своего рода мошенничество. Отхватить сто баллов, конечно, можно, но удовлетворения никакого не получишь. Поначалу я относился к преимуществам, которые дает моя особенность, как к простой забаве, но со временем стал понимать, что радости они не приносят. Что бы я ни делал, все впустую.

Но, осознав сей факт, я тем не менее продолжаю пользоваться получаемыми от дыры выгодами, когда возникает необходимость и дело касается экзаменов и девчонок, как это, например, было при переходе в «Кайсэй». Я знал, что, если провалюсь на экзаменах, у матери на лице тут же появится маска демона из театра но, поэтому был вне себя от радости, когда день экзаменов по чистой случайности угодил в дыру. Угодил прямо в точку.

Когда люди говорят, что я кажусь старше своего возраста, и называют меня пофигистом, на это есть причины. Я смотрю на вещи философски, и мне кажется, что, в принципе, что ни делай – все пустышка. Есть проблема: у меня нет амбиций – совершенно не тянет попробовать проверить свои способности самому, не полагаясь на дыру.

Как я уже говорил, дыра во времени может открываться десять или чуть более раз в месяц. Это предел. Я не веду точного счета, но в среднем получается раза три-четыре. Каждый раз я прохожу через восемь кругов до финального раунда. Иными словами, каждый раз я проживаю на восемь дней больше, чем окружающие. Ежемесячно в среднем получается еще месяц жизни, и мой биологический возраст надо умножить приблизительно на два. То есть в ментальном плане мне уже за тридцать. Так что разговоры вокруг моего возраста – не пустая риторика.

Если бы меня не забавляли преимущества, которые дают дыры во времени, они превратились бы для меня в пытку. Скажете нет? Тогда попробуйте повторить один день восемь раз. Быстро устанете. Являются ли события того дня приятными или нет, особого значения не имеет. Пытка заключается в их повторяемости. Вот почему вместо тупого повторения событий оригинальной версии дня я предпочитаю, начиная со второго круга, вносить в нее изменения. И далее, чем тупо повторять второй круг, кое-что изменяю в третьем, потом в четвертом и так далее. В конце концов эта круговерть надоедает, поэтому часто на заключительном круге я возвращаюсь к оригиналу, который и становится финальной версией. Всякий раз, когда это происходит, я испытываю чувство усталости и пустоты и задаюсь вопросом: чем вообще я занимаюсь?

Не в этом ли заключается причина, почему я кажусь людям взрослее своих лет? Будь это в моих силах, я бы ушел на покой, дремал бы целыми днями на веранде, а в перерывах давил бы блох на кошке. То есть делал бы изо дня в день одно и то же, раз мне суждено раз за разом проваливаться в дыру во времени.

Однако пока я учусь первый год в школе высшей ступени. В моем возрасте на покой не уходят. Остается лишь смириться и подчиниться судьбе.

У повторяющихся дыр во времени есть, наверное, только одно универсальное достоинство – они позволяют избегать непредвиденных неприятностей. Конечно, при условии, что по случайному совпадению неприятность придется на день, когда я попаду в дыру.

Помните, кто-то по дороге домой из школы наступил на собачьи какашки? Это был я. У меня стало вызывать недоумение, что я каждый день на одном и том же месте вляпываюсь в это дерьмо. Эта мысль пришла мне в голову в то же время, когда я вдруг заметил, что блюда на столе и разговор с матерью раз за разом повторяются. Но в тот момент я еще полностью не осознал действующие в дыре правила – сколько кругов должно пройти, пока не наступит настоящее «завтра», и то, что завершающий круг становится финальной версией дня, из-за чего на моих новеньких кроссовках из-за моих постоянных попыток их отмыть образовалось бурое пятно.

Итак, я вляпался, избежать этого не удалось, зато теперь я хорошо понимаю правила игры. Поэтому даже если со мной случится что-то серьезное и оно произойдет в день, когда я провалюсь в дыру, я смогу в буквальном смысле изменить судьбу и спасти себе жизнь. Допустим, меня собьет грузовик. Тогда, начиная со второго круга, я буду держаться подальше от места, где попадаю под колеса, и повторять свой маневр до заключительного круга. И это касается не только меня. Таким же образом я могу спасти других людей.

Однако до сих пор у меня почти не было возможности воспользоваться своим универсальным преимуществом. После того случая с собачьим дерьмом в жизни больше ничего такого неожиданного не происходило. И с людьми вокруг меня тоже. Похоже, не судьба мне стать свидетелем чего-то чрезвычайного, думал я.

Конечно, в мире каждый день происходит масса происшествий. Достаточно открыть газету. Просто мне не приходится с ними сталкиваться напрямую. Так вот, когда газеты сообщают о несчастном случае, выпавшем на день, совпавший с открытием дыры, во мне возникает чувство ответственности за происходящее. Я говорю себе: а вдруг особенность, с которой я появился на свет, – это Божья воля, призывающая меня помогать окружающим и сделать мир лучше?

Но скоро я понял, что эта миссия мне не по силам. Возьмем, например, дорожные происшествия. Хорошо, если газета сообщает только об одной аварии. Здесь все просто. А если аварий несколько, сразу встает вопрос: какой из них отдать приоритет? Не имея времени в запасе, физически невозможно предотвратить происшествия одновременно сразу в нескольких местах, удаленных друг от друга. То есть поневоле придется ограничиться одним, максимум двумя-тремя случаями.

Естественно, возникает мысль о том, что лучше помочь хотя бы одному человеку, чем сидеть в стороне и ничего не делать. Но вопрос в том, чем руководствоваться при выборе. Сначала я думал, что на первое место надо поставить аварии со смертельным исходом, но потом мне пришло в голову: не станет ли еще большей трагедий, если человек выживет, но превратится в растение? Это ведь как посмотреть. А когда возникают сомнения, не знаешь, что и думать. Тем более что в газетах пишут не только о дорожных происшествиях. А как насчет тех, кто пропадает в море или горах? Горит в пожарах? Погибает от взрыва газа? Жертв тайфунов, землетрясений, других природных бедствий? Наконец, убийств? Или такие случаи изначально не входят в список приоритетов, потому что их нельзя контролировать?

Измучив себя вопросами и сомнениями, я наконец сдался. Мои возможности ограниченны. Что я могу сделать один? Поэтому я решил ограничиться теми случаями, которые касаются меня, моих родных и близких или чему я непосредственный свидетель. Короче, универсальное преимущество оказалось совсем не универсальным. Правильнее называть его преимуществом не для всех. Есть в этом определенный эгоизм. Я живо осознаю это, просматривая газетные заметки за те дни, которые приходятся на открытие дыры, и меня охватывает чувство вины перед теми, кому позволил умереть, но мог спасти, если бы захотел помочь им. Все происходящее происходит потому, что должно произойти, и мы мобилизуем весь свой фатализм и агностицизм во имя того, чтобы убедить себя, что людям не понять причин этой неизбежности. В результате я все больше смотрю на жизнь по-философски.

Моя особенность привела меня к следующему заключению: люди обязаны своим существованием эгоцентризму. Кому-то это утверждение может показаться попыткой самооправдания. Но это же очевидно. Тот факт, что оно звучит как самооправдание, доказывает и поддерживает мое утверждение. Так что вынужден заявить, как это ни прискорбно, что я могу спасти только самого себя. Максимум членов своей семьи и близких знакомых. Но в любом случае факт остается фактом: себя я ставлю на первое место.

По счастью – не знаю, можно так сказать или нет – за шестнадцать лет жизни мне не довелось быть свидетелем каких-то серьезных происшествий, ни со мной, ни с моими близкими. Соответственно, я ни разу не использовал дыру для чего-то серьезного, чтобы она сработала эффективно. Конечно, были переходные экзамены в школу «Кайсэй», однако с точки зрения перспективы в этом «успехе» больше недостатков, чем преимуществ.

А может быть, я ошибаюсь, ломая голову над тем, как получше использовать эту мою особенность, доставляющую столько хлопот? Я уже говорил, что это не способность, а именно особенность, похожая на болезнь, с которой мне придется мучиться всю жизнь. Пытаться использовать ее эффективно – это полная нелепица, все равно что винить в простуде поход во французский ресторан.

Не надо заблуждаться на сей счет. Надо просто жить и не думать о том, как бы использовать это качество. Такова была моя философия. До новогодних праздников в первый год учебы в школе «Кайсэй».

На сцене появляются действующие лица

– С Новым годом! – Рюити Цутия, личный помощник и водитель деда, поклонился и одарил всех приветливой улыбкой, которая еще какое-то время витала в воздухе. – С Новым годом, мадам!

– С Новым годом! Поздравляем! Вы так много сделали для нас в прошлом году. – Мать пустилась в поздравления и чуть ли не подобострастно стала раскланиваться с Цутией, который был почти одного возраста с ее сыновьями. – Спасибо, очень рассчитываем на вас и в новом году. – С каждым нашим визитом к деду в новогодние праздники она, казалось, кланялась все ниже и ниже.

– Буду рад...

– Пожалуйста, пожалуйста. О-о!.. Э-э... Что ж это я... – Понизив голос, мать сунула в руки Цутии специальный подарочный конверт. Видимо, с деньгами. Ведь детям принято дарить на Новый год отосидама^[11]. – Вот, примите, пожалуйста...

– Ну что вы! – отвечал Цутия, делая смущенное лицо и одновременно совершая движения руками, озабоченный, куда бы засунуть полученное вознаграждение. Он оказался в затруднительном положении – у него не было карманов. – Не надо бы этого...

– Ну это же такой пустяк, – настаивала мать, хотя я бы не удивился, если Цутия получил от нее столько, сколько она никогда не дарила сыновьям. – Так, а где?..

– Мадам Харуна? – поспешил вставить вопрос Цутия, понявший по тому, как мать заглядывает в дом, что та высматривает свою младшую сестру. Несмотря на молодость, мозги у этого человека работали здорово, реакция была что надо. Очевидно поэтому его и называли дедовой правой рукой. – О-о, она уже приехала. Вместе с дочками. – Цутия бросил взгляд на меня и братьев. Мы стояли у матери за спиной. – А ваш супруг сегодня...

– М-м... ну да... Он немного... – Мать раздраженно замахала руками и задела по руке стоявшего за ней Фудзитаку. Тот скривился от боли, но она, похоже, даже не заметила. – Сказал, неважно себя чувствует. О-хо-хо! Не в себе он немного.

– То есть заболел?

– Ну не то чтобы заболел. Ничего серьезного. Так... Правда-правда. С возрастом, возможно, связано. О-хо-хо!

– Какое совпадение. – Услышав неестественно резкий смешок матери, Цутия слегка поморщился. – Мужа вашей сестры ведь тоже в этом году не будет.

– Неужели и Канагаэ-сан тоже? – Мать поиграла глазами, подняв их кверху, будто пыталась быстро оценить, хорошую новость она услышала или плохую. – А с ним что случилось? Тоже плохое самочувствие? Или еще что-то?

– М-м... – протянул Цутия, склонив голову набок, но Фудзитака вдруг пробормотал:

– Еще что-то...

– Что?! Ты о чем это, Фудзитака?! – В глазах матери вспыхнул гнев. Весь ее вид как бы говорил, что она не позволит сыну, которого считала своей собственностью, скрывать что-то от родительницы.

– Что ты знаешь? Говори немедленно! Не молчи!

– Пройдемте, – предложил Цутия. Ему показалось, что тучи сгущаются, и он решил бросить спасательный круг. – Председатель правления и президент ждут.

– Хорошо, но... – Мать бесцеремонно оглядела Цутию с головы до ног. На нем был свободный тренировочный костюм черного цвета и темно-синяя безрукавка. Наряд, что ни говори, довольно комичный и глупый, чтобы встречать в нем семью своего босса. – Если мы так не вырядимся, он нас не пустит? Ну сколько можно! Хватит уже. Неужели нельзя что-нибудь с этим сделать?

– Я очень извиняюсь, но у меня строгие инструкции от председателя: не впускать тех, кто не переоденется.

– Черт знает что такое! Отец, конечно, любит чудить, но все же... – Несмотря на все свое нытье, мать заранее надела на себя что попроще, чтобы легче было переодеваться. – Ну хорошо.

– Спасибо. Вам туда, пожалуйста. – Цутия жестом указал на главный дом. – Томори вам поможет.

– Ладно, пошли, – приказала мать, оборачиваясь к нам. Она явно хотела отыграться на нас за то, что ей пришлось раболепствовать перед Цутией. – Быстро переодевайтесь, слышите? Не тяните кота за хвост.

Громко отдав распоряжения тоном главаря шайки, обвиняющего своих подручных в нерасторопности, мать быстрым шагом направилась к входу в главный дом, а Цутия повел меня с братьями за собой в стоявшую в стороне пристройку с мужской раздевалкой.

– Фу ты! – вздохнул Ёсио, натягивая приготовленный для него желтый тренировочный костюм. – Год за годом одно и то же уродство. Новый год все-таки. Могли бы всех как-нибудь принарядить. А, Цутия-сан?

– Может, и надо было, – сказал Цутия, неуверенно кивая. Он не знал, стоит ли ему соглашаться с высказанным мнением. – Для мужчин – одно, для женщин...

– Да, точно. Это ж раз в год бывает. Неужели им самим не хочется видеть более привлекательный прикид? Ну посмотри, что это такое? – Натягивая на себя голубую безрукавку, Ёсио издал тяжелый вздох. – Почему я должен сидеть в этих вонючих трениках и с идиотским видом накачиваться выпивкой? Я что, сам не могу сходить в комбини^[12] и купить что мне нужно? Я же не студент-одиночка, который еле концы с концами сводит. Получается, я Руну в кимоно не увижу.

При последних словах Ёсио в раздевалке воцарилось странное напряжение. «Ого!» – подумал я. Руна – вторая дочь тети Харуны, наша двоюродная сестра. Я хорошо знал, что Ёсио по ней с ума сходит, и он этого не скрывал, но и Фудзитака, похоже, поддался ее чарам, хоть ни словом себя не выдал. Мало того, судя по тому, как Цутия вместе с Фудзитакой недобро взглянули на Ёсио, секретарь деда вроде тоже был тайным воздыхателем Руны.

– Тебе еще повезло. У тебя хотя бы желтый, – сказал я, не желая погружаться в странную напряженную обстановку и пробуя ее смягчить. – А у меня вообще красный. К красному костюмчику еще безрукавку. Это же полный финиш.

Мы – семейство Оба – ездили на Новый год к деду, Рэйдзиро Футигами, только последние несколько лет. До этого по определенным причинам у нас с ним тесной связи не было. Это касалось не только нас. Семья Канагаэ, в которую после замужества вошла моя тетка Харуна, третья дочь деда, тоже никаких контактов с ним не поддерживала. Так же как и мы, они стали навещать деда на Новый год, чтобы справиться о его самочувствии, не так давно.

Расскажу вкратце о деде и его бизнесе – компании Edge Up Restaurant Chain Group. Когда-то он вместе с женой Фукаэ держал европейский ресторанчик где-то в пригороде Ацуки. Он был классным поваром и при этом любителем развлечений со страстью к выпивке, азартным играм и женскому полу. Было время, когда в азарте он запросто мог поставить на кон и спустить месячную выручку своего ресторана, причиняя жене много горя.

Дедушка и бабушка родили троих детей. Старшая дочь – Камидзи, наша мать. Средняя – Котоно. И младшая – Харуна. Вероятно, все трое вместе с матерью, каждая по-своему, ненавидели отца, подвергавшего их лишениям и доводившего чуть ли не до нищеты. Понятно, что невозможно было требовать от них уважения к человеку (а отец его требовал), который не только не покупает своим детям одежду и другие нужные вещи, но даже деньги, отложенные на еду, ставит на игру. Кроме того, Рэйдзиро настаивал, чтобы хотя бы одна из дочерей вышла замуж за человека, готового войти в их семью и взять фамилию Футигами^[13]. Сама мысль о том, что после перенесенных мучений еще придется взять на себя дом, за которым, кроме долгов и фамилии, ничего не числилось, была непереносима. Можно понять дочерей, что они только и думали, как бы поскорее вырваться из такого дома и освободиться от такого отца.

Наша мать была просто идеальной дочерью в том, что касалось учебы. Не поддавшись упрекам и сарказму Рэйдзиро, говорившему, что учиться дальше для девушки – пустая трата времени и лучше бы она помогала в ресторане, Камидзи с отличием окончила муниципальную высшую школу и получила стипендию для обучения в государственном университете Ацуки.

Если заглянуть глубже, то для матери успехи в учебе были единственным средством спасения, которое давало возможность покинуть отчий дом. Просто убежать из дома значило лишь сменить одну форму нищенского существования на другую. И мать решила: независимо от того, будет она дальше работать или найдет мужчину с хорошим доходом, надо сначала поступить в университет. По-другому не получится. Думаю, именно эта мысль и поддерживала мать.

Словно подталкивая дочь к скорейшему исполнению задуманного, скоропостижно скончалась от инсульта бабушка. Это произошло перед самым окончанием университета. После похорон мать больше не возвращалась домой, вышла замуж за ровесника, с которым познакомилась в университете. Этот человек, Мития Оба, стал нашим отцом. Мать не пригласила на свадьбу даже младших сестер, что уж говорить о Рэйдзиро. Видимо, хотела показать, что больше не имеет с семьей Футигами ничего общего, что этот разрыв навсегда.

Младших сестер охватило смятение. Мать, которая хоть как-то защищала их, умерла, старшая сестра ушла из дома, предоставив им разбираться с багажом в виде Рэйдзиро по собственному усмотрению.

Они поняли: дело нешуточное. Младшая, Харуна, только что поступила в муниципальную высшую школу для девочек, где экзамены были несложными. Собиралась ли она последовать примеру старшей сестры, чтобы получить стипендию и учиться дальше в университете, не знаю. Так или иначе, никуда она не поступила и переехала к молодому учителю из той самой школы. Его зовут Хитоси Канагаэ, теперь он теткин муж. Не знаю, что у нее тогда было в голове. Наверное, посчитала, что жизнь со сверстником, у которого нет нормального дохода, ничего хорошего в будущем не сулит. Официально они оформили отношения после рождения первой дочери – Маи. Естественно, Рэйдзиро на церемонию бракосочетания не пригласили.

Получилось так, что с Рэйдзиро осталась только вторая дочь – Котоно, брошенная всеми. Тогда ей было девятнадцать. После средней школы она не стала учиться дальше и решила помогать в семейном ресторане. Она по легкомыслию привыкла считать, что ей вряд ли суждено унаследовать семейный бизнес. Ведь она только средняя дочь и хуже сестер разбиралась в делах.

Котоно всегда считалась самой мягкой и доброй из трех сестер, но, поняв, что Камидзи и Харуна предали ее, навязав отца-дармоеда, она стала эмоционально неустойчивой и ожесточилась. Люди начали замечать за ней странное поведение, и какое-то время ей пришлось наблюдаться у психиатра.

А Рэйдзиро после смерти бабушки погрузился в депрессию. Можно было предположить, что, лишившись жены, надоедавшей ему своими упреками, он пустится во все тяжкие, но случилось обратное: он начисто утратил тягу к развлечениям. Всякое бывает с мужчинами. Двум дочерям он надоел до того, что они сбежали из дома с любовниками, оставшаяся дочь впала в отчаяние и стала неврастеничкой. Рэйдзиро чувствовал себя покинутым всеми, а когда осознал, что винить во всем должен самого себя, было уже поздно.

Рэйдзиро продал все что мог и вместе с Котоно отправился в путешествие. Впрочем, «путешествие» – громко сказано, они всего лишь поехали туда, где он родился. Уехали ночью, сбежав от кредиторов. Он был в отчаянии и подумывал о самоубийстве. Дед решил искупить перед Котоно грехи – на небольшие деньги, полученные от распродажи имущества, он какое-то время кормил ее деликатесами, покупал модную одежду. Когда все должно было закончиться, он собирался вместе с дочерью броситься в океан.

Однако судьба неожиданно сделала резкий поворот. До того как умереть, Рэйдзиро решил спустить все, что у него было, до последней иены. Ему пришла идея сделать ставку на скачках. Конечно, он уже потерял вкус к игре и даже не надеялся на выигрыш. Просто думал потратить деньги. Поэтому сделал целую серию ставок наугад, против фаворитов, игнорируя ожидания и прогнозы букмекеров.

Однако... Однако в жизни всякое бывает. Рэйдзиро выиграл. По всем ставкам до одной. Поставленные на кон деньги он не проиграл, а приумножил – некоторые ставки окупились десятки раз. Дед чуть не упал в обморок. Что это?! Все эти годы он столько раз пытался сорвать большой куш, и все напрасно. Не повезло ни разу.

«Поистине, дьявол меня искушает», – думал Рэйдзиро. «В жизни еще столько удовольствий. С такими деньгами ты еще раз сможешь пуститься во все тяжкие и уж точно уничтожишь себя окончательно». – Деду казалось, что он слышит этот зловредный шепот.

Разозлившись, он на этот раз выбрал покупку акций с намерением спустить деньги в унитаз и принялся без разбора скупать бумаги, у которых, казалось, не было никаких шансов. Но судьба продолжала насмехаться над ним. Как только он совершал сделку с какими-нибудь бумагами, они тут же взлетали вверх, и в итоге в руках Рэйдзиро оказалось целое состояние.

Поговорив с Котоно, у которой под влиянием неожиданного проявления отцовской любви с божьей помощью восстановилась психика, Рэйдзиро решил вернуться в Ацуки. На заработанные на бирже деньги он погасил оставшиеся долги, открыл вместе с дочерью ресторан международной кухни. Видимо, в нем взыграла кровь шеф-повара, оказавшегося на время забытым. С помощью Котоно он смог не погрязнуть в прежних пороках и целиком отдался работе.

Ресторан раз за разом обновлял меню и завоевал сердца молодых женщин аппетитными блюдами и чувством стиля. Каждый день там яблоку было негде упасть. Открыв свое заведение в арендованном помещении на городских задворках, Рэйдзиро со временем обосновался на бойком месте – в кирпичном здании возле национального шоссе.

Дальше все пошло как по маслу. Бизнес стал быстро развиваться – новые точки открывались одна за другой – и в итоге превратился в крупную компанию, владеющую тридцатью семью ресторанами по всей стране. На это ушло десять лет.

Мать и тетка Харуна не могли безучастно наблюдать за всем этим. Рэйдзиро исполнилось восемьдесят два. Он отошел от непосредственного управления компанией, оставив за собой пост председателя правления Edge Up Restaurant Chain Group. Он – обладатель огромного состояния, ему принадлежит управляющая компания и вся недвижимость. И после его смерти огромное наследство, похоже, целиком перейдет к тетке Котоно, которая являлась президентом, руководившим компанией.

Конечно, если бы Рэйдзиро умер без завещания, мать и тетка Харуна могли бы рассчитывать на свою долю. Но мне приходилось слышать их разговоры, из которых выходило, что надеяться на это смешно. Последние десять лет или около того дед имел обыкновение переписывать завещание на Новый год. Разумеется, это не обязательно означает, что все достанется одной только Котоно, но что ни говори, а мать и тетка Харуна сами разорвали отношения с отцом. Это факт. Они не смогут предъявлять претензии, даже если не получат ни иены.

Так мать и тетка дошли до того, что стали, каждая по-своему, активно обхаживать деда, желая с ним помириться. Какое-то время он твердо сопротивлялся этим попыткам, ведь дочери так легко бросили его и Котоно, а теперь говорят, что надо быть ближе друг к другу. И постепенно он смягчился. Причиной тому, как можно догадаться, мог быть тот факт, что у тетки Котоно нет детей.

Котоно так и не вышла замуж. Она помогала отцу расширять бизнес, и времени на личную жизнь у нее на оставалось. Поэтому, естественно, встает вопрос о преемнике. Что будет после смерти деда и тетки Котоно? Ей сорок восемь лет. Со здоровьем все в порядке, так что она не умрет ни сегодня, ни завтра, если, конечно, не случится какого-нибудь несчастья. Тем не менее проблему преемника надо как-то решать. И поскорее.

Мать и тетка решили воспользоваться моментом. Первая заявляла, что у нее трое сыновей, так что есть из кого выбрать наследника. Харуна уступать не собиралась. У меня две дочери, говорила она, и Котоно может принять в семью мужа одной из них и назначить своим преемником его. Одержимые алчностью, сестры не стесняясь поливали друг друга грязью.

Постыдная и жалкая торговля, затеянная родными дочерями, была противна деду. На какое-то время он закрыл перед ними двери своего дома. Даже когда они появлялись, чтобы попытаться подольститься к отцу, и отирались в прихожей, умоляюще складывая руки, им указывали дорогу восвояси.

Наконец, несколько лет назад дед позволил им посещать его, но только на Новый год, чтобы поздравить. При этом он поставил довольно замысловатое условие. Перед тем как войти в дом, все приехавшие должны переодеться в одежду, которая им будет предложена, и оставаться в ней в течение всего пребывания. Кого это условие не устраивает, попросту не пустят. Одежда, как я уже говорил, – разноцветные тренировочные костюмы и безрукавки.

– Тебе голубой, брат. С безрукавкой самое оно. Крутой прикид, – говорил я Фудзитаке, уныло одергивая рукава своего красного тренировочного костюма и складывая в корзину одежду, кошелек и часы. Хоть нам и не запрещали иметь при себе личные вещи, кошелек вряд ли понадобится, тем более что в выданном трико не было карманов. И еще у меня привычка такая – когда я переодеваюсь во что-то легкое, снимаю часы. – Только мне одному подсунули это красное убожество.

Нам было не положено самим выбирать цвета для костюма. Все решал дед. Сам он носил коричневый. Цутия – черный. Три сестры, включая тетку Котоно, – зеленые. Эми Томори, секретарша Котоно, – тоже черный, как и Цутия.

– Да ладно тебе, Кютаро! Это как посмотреть. Для кого-то красный – самый крутяк, – неожиданным для него назидательным тоном проговорил Ёсио. – В красное люди одеваются на шестидесятилетие. Для такого перца, как ты, в самый раз. А мне достался желтый. Представляешь? Желтый! Для баб – еще куда ни шло, но для нас...

– А чем плохо? У Руны-сан такой же... – сорвалось у меня с языка. Пытаясь перевести разговор на тему, у кого какого цвета костюм, я надеялся как-то разрядить напряженность между братьями и Цутией, причиной которой была Руна, а только разворошил клубок змей. Хотя Руна и доводилась мне двоюродной сестрой, я привык добавлять к ее имени «сан». То же самое касалось и Маи. – Э-э... я имел в виду... это ж просто треники, какая разница, какой цвет. Тут уж не до красоты.

– Знаете что? – сказал Фудзитака, не обращая внимания на мою неловкую попытку смягчить обстановку. – Иногда мне кажется: а вдруг дед и вправду малость того?..

– Что? – озадаченно поинтересовался Ёсио. Похоже, он опасался обсуждать такие вещи в присутствии Цутии. – Это ты к чему?

– Он уже и внуков своих не различает, – с раздражением продолжал бурчать Фудзитака, разговаривая как бы сам с собой и показывая, что до нас ему нет никакого дела. – Я как-то встретил его на улице случайно, и он меня с Ёсио перепутал.

– Да что ты?! Не шутишь? – Ёсио, напоминавший нашего отца в лучшую пору, такой же прямой и безбашенный, тут же забыл о своих страхах перед Цутией и не скрывал интереса к словам брата. – Хочешь сказать, что у деда склероз начинается, он не узнаёт нас в лицо и, чтобы различать, заставляет напяливать разноцветные тренировочные?

– Ну ты и скажешь, – решительно отверг предложенную версию Цутия, будто вспомнив о чувстве долга. Он как раз засовывал пакет с полученным от матери новогодним подарком во внутренний карман костюма, который лежал в его корзине. – Если так, какой смысл одевать в костюмы одинакового цвета сразу несколько человек?

– Кто его знает. Может, он еще способен различать мужчин и женщин. У Фудзитаки и Маи – голубые костюмы, у меня и Руны – желтые. Но чтоб один и тот же цвет у парней или девчонок дублировался, такого нет. Верно?

– А как же дамы? – Говоря о «дамах», Цутия имел в виду мать и ее сестру, к которым обращался не иначе как «мадам». – Они ведь все в зеленом.

– В том-то и дело, что он только внуков с внучками не различает. Но если бы он наряжал в цветные костюмы только нас, кто-то мог догадаться, что он нас путает, значит, у него не все в порядке с головой. Вот он и решил для маскировки всех одеть одинаково. В том числе Цутию и Томори. – Ёсио говорил и, похоже, с каждым словом все больше укреплялся в своей правоте. И вдруг громко хлопнул в ладоши. – О! А Киёко! Она одна здесь в нормальной одежде.

Киёко служила экономкой в семье Футигами. Вроде она была племянницей покойной бабушки, и, когда та умерла, родни у нее не осталось. Говорили, что лет десять назад отец взял ее в дом практически с улицы.

– Дед различает нас по цвету костюмов? Чушь какая! – Против моих ожиданий Фудзитака вдруг решил щелкнуть по носу раздувавшегося от самоуверенности Ёсио. – А вдруг он забудет, кого в какой цвет одел? Если он цвета путает, то лица-то наши наверняка помнит.

– Ну... предположим, цвета легче запомнить, чем лица, – возразил Ёсио и недоуменно тряхнул головой. – Вообще-то ты первый об этом заговорил.

– Я на цветах костюмов гадания не разводил. Только сказал, что у деда, возможно, проблемы с головой начались.

– То есть тебе просто поговорить захотелось? Так, что ли? Ну да ладно. – Ёсио быстро решил переключиться на другое. – Ты ведь что-то знаешь? Почему дядя Хитоси в этом году не приехал? Знаешь? Тогда расскажи.

Под водительством Цутии мы вышли из пристройки и направились к главному дому. Разговор прервался. Миновав просторное, как в гостинице, фойе, поднялись в приемную, соединенную с большим залом. Там уже была мать, успевшая облачиться в голубой тренировочный костюм и безрукавку. В своем наряде она напоминала утомленную жизнью домохозяйку из квартала социального жилья. Проводив глазами Цутию, она встретила меня и братьев взглядом, говорившим: «Сколько можно копаться?»

Приемная тоже впечатляла размерами. Минимум тридцать татами. На диване восседали Харуна и ее старшая дочь Маи. Младшая, Руна, стояла у окна.

– С Новым годом! – подала голос Эми Томори, помощница Котоно, склонив голову при виде вошедших. На ее лице застыла нейтральная улыбка, которую с равным успехом можно было принять как за радушную, так и за неприветливую. – Вот, пожалуйста. – Подталкивая тележку, она направилась в нашу сторону, чтобы предложить напитки. Киёко-сан тем временем помогала в подготовке парадного ужина, который должен был состояться в большом зале.

Томори, естественно, тоже надела черное, как Цутия. Судя по тому, что на ней не было ни грамма косметики, она не видела смысла что-то изображать из себя. Отсутствие косметики лишь подчеркивало правильные, благородные черты ее лица. При этом, как ни странно, вряд ли кто мог с уверенностью сказать, красива она или нет.

Я понятия не имел, что представляет собой Томори в обычной жизни. И это естественно, ведь я видел ее только на Новый год, когда все съезжались к деду. И она всегда была в черном костюме и безрукавке. А может, она своего рода хамелеон – только тот изменяет окрас в зависимости от окружающей обстановки, а она неосознанно меняется, когда имеет дело с разными людьми? При общении с такими, как мы, работа требовала от нее соблюдать дистанцию, она сохраняла нейтральную позу, размывавшую границы между радушием и безразличием и не позволявшую определить, красива она или нет. Но вполне могло быть так, что, например, с любимым человеком она преображалась в красавицу и расцветала как прекрасный беззащитный цветок. Так позволяла думать окружавшая ее особая аура.

Взяв у Томори стакан мидзувари^[14], Ёсио, легкомысленно посвистывая, сразу направился к Руне. Фудзитака, немного поколебавшись, решил присесть на пустой диван. Цутия, бросив в сторону Руны пристальный взгляд, скрылся в большом зале. Видимо, у него там были какие-то дела.

– А, вот и вы! – проговорила тетка Харуна, оглядывая меня и братьев и бросив косой взгляд на мать. Когда бы я ее ни видел, у нее на губах все время играла вялая небрежная улыбка. – А где же Мития-сан? Его не будет в этом году? С ним все в порядке?

Мать с трудом сдерживалась, но ее выдали недобро блеснувшие глаза. Они лучше всяких слов во весь голос кричали: «Не все».

– А Хитоси-сан что ж не приехал? Не иначе, простудился? – поинтересовалась она у сестры.

– Ну, знаешь...

– Ничего я не знаю. Простудился, значит? Или что-то срочное у него?

– Нет, он просто...

– Что просто? Ну же! – Голос матери вдруг сделался скрипучим. – Рассказывай, не стесняйся. Мы все-таки не чужие. Интересно же.

– Ничего серьезного. – На лице Харуны, контролировавшей себя гораздо лучше, появилась усталая улыбка, как бы призывавшая присутствующих обратить на нее внимание: «Смотрите, я все еще улыбаюсь, хотя и плачу в душе». – Пустяки.

– А-а! Не устраивай нам здесь спектакль. – Под взглядами окружающих мать лишь презрительно фыркнула. Было видно, что она изо всех сил подавляла в себе желание устроить настоящую разборку. – Странно. В самом деле странно. Неужели что-то серьезное?

– Да ничего такого.

Мать оказалась в глупом положении и покраснела как рак. Но она понимала, что если снова откроет рот, он может исторгнуть только поток оскорблений и ругательств. Ее лицо вытянулось, побледнело от гнева, и она умолкла.

Приемную заполнила колючая тишина. По сравнению с ней возникшая до того неловкость между моими братьями и Цутией из-за Руны казалась детской игрой. Мы стали свидетелями вспышки семейной вражды на почве открытой ненависти. От того, кто из детей двух сестер займет место наследника тетки Котоно, зависело будущее двух семей.

Когда Харуна переехала из отчего дома к человеку, который потом стал ее мужем, мать восприняла это как дурацкую шутку. Девчонка сошла с ума, подумала она тогда. Уйти к учителю из третьеразрядной женской школы?! Понятно, чем это дело кончится. Разве может какой-то учителишка сравниться с мужем, какого она себе отхватила.

Мития Оба, наш отец, относился к категории элитных «белых воротничков», и мать могла только гордиться своим выбором. Сразу после окончания университета его взяли на работу в крупную торговую фирму. Начав карьеру в плановом департаменте, он вскоре перешел в продажи. Там благодаря врожденной напористости он раз за разом добивался впечатляющих результатов на переговорах и уверенно поднимался по карьерной лестнице. Когда где-то после сорока его назначили директором департамента продаж, мать буквально плясала от радости. Да, у нее глаз на мужиков наметан. Ее муж еще всем покажет, на что он способен. И чем выше он будет подниматься, тем лучше будет ей. По-другому быть не может. Ведь она создана для счастья. Они с сестрой сделаны из разного теста. Она имеет все права на такое счастье. Она все сильнее чувствовала свое превосходство над Харуной.

В некотором смысле отец по характеру идеально подходил матери, в которой снобизм воплощался в классическом виде. В нем глубоко укоренилась привычка относиться к жизни как к большой игре с дальним прицелом, не обращая внимания на мелочи. Конечно, его карьерные амбиции и близко нельзя сравнить с честолюбием обычного человека, но, как мне кажется, движущей силой его продвижения вверх по служебной лестнице было удовольствие, которое он получал от этой игры, открывавшей для него всё новые ступени карьеры.

Отмечу в скобках, что в наибольшей мере характер отца унаследовал его второй сын, Ёсио. Сейчас он работает в компании, занимающейся разработкой программного обеспечения. Оказавшись поначалу на позиции сисадмина, он немного закис, но потом его перевели в отдел продаж, где он чувствовал себя как рыба в воде.

Но жизнь, она такая – хорошее не может продолжаться бесконечно. Следующей ступенькой, о которой мечтал отец, была позиция директора. Ни он, ни мать нисколько не сомневались, что эта мечта осуществится. Ведь неофициально все было решено – его назначение одобрили. Неудивительно, что отец и мать чувствовали себя на седьмом небе. Отец даже обзавелся новым костюмом. Но оказалось, что они переоценили себя и недооценили жестокие нравы, царящие в крупных коммерческих структурах.

Осенью совершенно неожиданно он получил новое назначение, но не на место директора. Его перевели в администраторы по инвентаризации товаров, то есть понизили. На новой должности он практически ни за что не отвечал. Экономика шла на спад, компанию заштормило, и было решено провести реструктуризацию, под которую отец и попал. Формально он относился к категории управляющих, но работы почти не было. И обращаться с ним стали как с рядовым сотрудником.

То, что произошло дальше с отцом, можно назвать настоящей трагедией. Раньше он почти не прикасался к алкоголю, разве что на приемах, общаясь с клиентами, а теперь пил каждый день. И еще он взял в обыкновение рыдать как ребенок перед своими сыновьями. Как они смеют так обращаться с ним, когда он столько сделал для компании? Он отдал ей всего себя, и это предательство потрясло самые основы его существования. Отец плакался не только перед близкими. Стоило ему выпить, и он запросто мог разрыдаться перед совершенно посторонними людьми. Это безобразие дошло до того, что мать, не в силах больше терпеть, повела его к психиатру. Тот вынес заключение – эмоциональный стресс. Пациент не мог оправиться от перенесенного шока и контролировать свои эмоции. Отец взял отпуск, но его увольнение – лишь вопрос времени. Реструктуризация прошла успешно.

Так закончился золотой век моего отца. Он перешел в состояние мумё^[15], сделался мрачным и стал напоминать брата Фудзитаку. Хотя не точнее ли будет сказать, что Фудзитака унаследовал от отца отрицательные качества, которым отец прежде не давал выхода? Может быть, поэтому до сих пор не нашел себе работы и просиживает штаны в аспирантуре, изучая квантовую физику.

Что касается Ёсио, то он перенял у отца мажорную сторону его личности. Если старший брат немного переживал из-за краха, который потерпел отец, то Ёсио нисколько не беспокоился о будущем, полагая, что с ним не может произойти ничего подобного. Он понимал случившееся так: отец оказался не в состоянии справиться с вспыхнувшим пожаром, вот и результат.

Короче, отец потерпел крах. Матери стало нечем гордиться. Муж был основой чувства превосходства, возносившего ее над теткой Харуной. И эта основа рухнула. Понятно, почему она так нервничала. Она решила, что единственный путь сохранить свое достоинство – добиться назначения кого-то из ее сыновей наследником тетки Котоно и фактическим владельцем Edge Up Restaurant Chain Group. Если же наследницей выберут одну из дочерей младшей сестры, та выплеснет на поверхность накопившиеся за много лет обиды и будет терзать мать своим обретенным превосходством всю оставшуюся жизнь. Мать предпочла бы умереть, чем терпеть унижения.

Последние несколько лет, приезжая к отцу на Новый год, она предпринимала всяческие попытки наладить отношения с дедом в расчете, что он расщедрится и выделит нашей семье какую-то толику своего состояния. Но в этом году ставки были совсем другими. Мать, чего бы ей это ни стоило, хотела «продать» деду одного из нас. Подумав, что муж в этом деле для нее лишь обуза, выпьет и того и гляди расплачется при всех, она решила, что ему на Новый год будет довольно общества свекрови.

Появившись теперь в доме Футигами полная решимости, мать узнала, что соперница-сестра предпочла в этом году впервые, как и она сама, появиться у отца без мужа. Понятно, что мать мучили подозрения и страх. Она отчаянно пыталась вообразить, что может происходить за кулисами, там, куда ей хода нет, и рассчитать, отвечает ли это ее выгоде или нет. А тут еще младшая сестра, которая крутилась и так и этак, уклоняясь от ее вопросов, что бесило мать еще больше.

– Кютаро-сан, а вы что будете?

Я не заметил, как Томори подкатила ко мне свою тележку. Она называла меня так, потому что не знала, как правильно читать иероглифы в моем имени – Хисатаро. Все называли меня Кютаро, вот она, наверное, и подумала, что меня и вправду так зовут.

– Чай, пожалуйста.

– Улун подойдет?

– Лучше просто зеленый. Только горячий.

– Ладно тебе, Кю-тян^[16]! – вдруг заговорила Руна. Она передала Томори свой стакан, в котором оставались только кубики нерастаявшего льда, и попросила еще порцию виски. – Чего ты из себя строишь? Сейчас же Новый год. Выпей. Ничего с тобой не сделается.

– Давай, давай. – Ёсио, увивавшийся возле Руны как муха вокруг меда, уже хорошенько принял. Лицо его сияло от радости – появилась возможность хоть в чем-то выразить свое согласие с Руной. – Ну давай же, махни не глядя. Эми-тян! Плесни-ка мне еще мидзувари.

– Погоди-ка. Ты сказал: «Эми-тян»? – Руна резко обернулась к Ёсио. Глаза ее сверкнули, сережки в ушах закачались. Цилиндрики цвета бледной охры формой походили на инканы^[17] или маленькие ростки спаржи. Напялив на себя тренировочные костюмы, женщины семьи Футигами как бы лишались возможности помодничать и обычно оставляли украшения в раздевалке, и только Руна взяла себе за правило всегда появляться на людях в этих сережках, а также с кольцами и часами. – Она для тебя просто Эми? А не Томори-сан? Извините его, Томори-сан.

– Ну хватит уже, – сказал Ёсио. – Да не сердись ты, Руна-тян.

– Это что такое?! Какая я тебе тян? С какой стати? Это что такое? Я старшая сестра, на год старше тебя.

– Ага, Руна-тян! – Недовольный взгляд миндалевидных глаз сестры не остановил Ёсио. – Продолжай. У тебя такая прелестная мордочка, когда ты сердишься.

Руна работала моделью на разного рода мероприятиях. У нее красивый овал лица, и когда улыбка с лица исчезала, оно вдруг становилось совсем другим, даже пугающим. Пожалуй, кроме Ёсио, ни у кого бы не хватило смелости поступить как он – наклониться и потыкать ее в пухлую щечку.

Раздраженно оттолкнув его руку, Руна тем не менее не собиралась покидать нашу компанию. И понятно почему. Мать и тетка Харуна застыли как статуи, бросая друг на друга косые взгляды, Фудзитака сидел на диване, закинув ногу на ногу, и глядел в пространство, будто медитировал, Маи, отвернувшись от всех, слушала что-то в наушниках. Все вместе и каждый в отдельности вызывали ассоциацию с чем-то липким, темным и тяжелым, с приставшей к бумаге грязью. Руна, несмотря на назойливость Ёсио, видимо, все-таки посчитала, что будет лучше остаться и поболтать с Томори-сан и со мной.

Коленка Маи подрагивала в такт музыке, при этом она то и дело посматривала на нас, как бы намекая, что не прочь присоединиться к разговору. Но стоило кому-то встретиться с ней взглядом, как она тут же отворачивалась, говоря всем своими видом: «Еще чего! Оставьте меня в покое».

По правде сказать, Маи не слишком хороша собой. Утверждать, что она напрочь лишена привлекательности, нельзя, однако ей недостает присущего младшей сестре блеска, из-за чего она сильно комплексует и никак не может от этого избавиться: «Ладно, ладно! Все носятся с Руной, а на меня смотрят как на уродину. Тьфу на вас!» Окружающие невольно сравнивали ее с Руной, испытывали от этого неловкость и, чтобы как-то загладить свою вину, начинали, сами того не желая, лебезить перед ней. В результате получалось только хуже, обиднее.

– Кстати... – Ёсио вдруг понизил голос. Руна наклонилась, думая, что он хочет сказать что-то по секрету, и Ёсио ткнулся носом ей в голову, вдыхая запах волос. В ответ она тут же наступила ему на ногу. Вот такой у нее характер. – А что с дядюшкой Хитоси? Почему не приехал?

– То же самое я хочу спросить о дядюшке Митии. Где же он?

– О-о, он сейчас себя неважно чувствует.

Ёсио беззаботно, будто рассказывая что-то смешное, принялся описывать ситуацию, в которой оказался отец, как он попал под каток реструктуризации и стал на глазах превращаться в полуинвалида. Конечно, он старался говорить тише, чтобы не услышала мать и другие присутствовавшие в приемной люди.

– Так что дело такое. Он очень подавлен. Чуть что, сразу начинает плакать, прямо как ребенок.

– Ну надо же! Какое совпадение!

– Ты о чем? Что за совпадение?

– У моего папаши тоже не все в порядке с нервами, – не уступая брату в безмятежности тона, проговорила Руна. – Сам виноват. Связался со школьницей из старшего класса высшей школы. Поднялся шум, включился школьный совет. Директор пришел в ярость. В результате отца наказали.

– Уволили?

– Именно. Без выходного пособия.

– Да-а... Тяжелый случай.

– Не то слово. Такое было...

– Вот почему мать сейчас на взводе. Она думает, что теперь наш единственный шанс – уговорить тетю Котоно, чтобы компания по наследству перешла мне или Маи.

Получилось, что кормильцы обоих семейств – Оба и Канагаэ – умудрились в одно и то же время лишиться работы. Правда, наш отец, так сказать, еще находился в процессе, но фактически с ним произошло то же самое, что с мужем тетки Харуны. В общем, ситуация мрачная. Семейная склока между матерью и теткой, и без того ненавидевших друг друга, на глазах все больше обострялась. У меня возникло дурное предчувствие – этот Новый год может добром и не кончиться.

Мои раздумья прервал голос вошедшего в приемную Цутии:

– Все готово. Проходите, пожалуйста.

Все переместились в зал. Сколько же здесь, интересно, татами? Мне говорили, что Edge Up Group иногда проводила в этом зале встречи, на которых присутствовал весь высший менеджмент и главы филиалов компании. С десяток людей, собравшихся тут отметить наступление Нового года, явно робели в таких хоромах.

– Ну, все собрались. С Новым годом!

Средних лет женщина в очках, с доброжелательным лицом низко поклонилась каждому. Это была Котоно, наша тетка и президент компании. Она выглядела совершенно безмятежной и уверенной в себе. Трудно было поверить, что она родная сестра нашей матери, глаза которой потемнели от злости, и тетки Харуны с ее будто приклеившейся к лицу фальшивой улыбкой. Видимо, правильно говорят: человека делает среда, где он обитает.

– Госпожа! – проговорила Томори. В руках она держала тяжелую на вид медную вазу, повязанную лентой. В вазе стояло несколько орхидей. Их ровные белые круглые лепестки, напоминавшие кусочки теста для гёдза^[18], будто склонялись в вежливом поклоне. Мотыльковые орхидеи. Любимые цветы тетки Котоно. – Извините. Я совсем забыла их поставить.

– О-о, Томори-сан! Орхидеи! Как всегда? Какие замечательные!

– Отнести в вашу комнату?

– Нет, не надо. Нет нужды. Поставь где-нибудь здесь, я потом сама отнесу к себе. Присаживайся, Томори-сан. Ой! Кютаро-тян! Кютаро-тян! Совсем забыла.

Я уже было собрался сесть рядом с Ёсио, когда тетка жестом поманила меня к себе и со словами: «Вот, возьми» вручила конверт. «Отосидама!» – подумал я.

– Ого, Кютаро! Вот кому везет, – сказала Руна, приподнимаясь с места, на котором только что устроилась, и глядя на меня с непритворной завистью. – Тетушка, я тоже подарочек хочу.

– И я, и я, – потянулся вслед за Руной Ёсио. – Мне тоже, пожалуйста.

– Ну вы даете! – весело рассмеялась Котоно. У нее были манеры светской дамы, она вела себя так естественно, что мать и тетка Харуна белели от огорчения. – Вы же люди обеспеченные, свой доход имеете. Не староваты ли для отосидама?

– Уж вы скажете! Фудзитака – еще студент. Если Кютаро получил, значит, и ему полагается. А раз так, то и мне, я же младше... Ой!

– Кютаро! – Мать прервала демагогию Ёсио, шлепнув его по затылку, и многозначительно улыбнулась мне. – Поблагодари тетушку.

Мать, видно, подумала, что раз тетка выдала деньги на Новый год мне одному, значит, это очко в нашу пользу. А мне бы хотелось, чтобы она хотя бы мое имя называла правильно. Хисатаро.

– Большое вам спасибо, тетушка Котоно.

– Молодец, Кютаро-тян! – оценила она. – Очень приятно, когда человек вежлив. Такому племяннику не жалко.

Придя к выводу, что похвала тетки Котоно в мой адрес ставит ее в выигрышное положение, мать одарила тетку Харуну язвительным взглядом исподлобья, как бы говорившим: «Ну что, съела?» Харуна, не привыкшая проигрывать, ответила саркастически скучной усмешкой: «Выбирать наследника все равно будет отец, а не она». В точке пересечения их взглядов возникал ток высокого напряжения. Я бы не позавидовал тому, кто по рассеянности оказался бы в этой зоне. Сестры высосали бы из этого человека всю энергию.

И вот, когда повисшая в зале гнетущая атмосфера стала потихоньку разряжаться, открылась раздвижная дверь и появился дед, Рэйдзиро Футигами.

Морщины, будто вырезанные ножом на куске глины, придавали ему особый, упрямый и хмурый вид, который обычно накладывают на человека долгие годы физического труда. Круглые запавшие глаза пристально смотрели на собравшихся. Как только тетка Котоно провозгласила: «Счастливого Нового года!», все тут же, поеживаясь, принялись невпопад поздравлять деда.

– Перед тем как начать, хотелось бы сказать кое-что, – устраиваясь во главе стола, объявил дед высоким хриплым голосом. Наступила тишина. Сначала я не понял, в чем дело, но быстро сообразил: дед ждал, когда появится Киёко. Наконец она вошла в зал и села. С дедом случались такие странности, связанные с церемониями. В отличие от нас Киёко была не в спортивном костюме, а в блузке, юбке и фартуке. Все следили за происходящим, затаив дыхание. Убедившись, что Киёко заняла свое место, дед негромко кашлянул и, не затягивая, сразу перешел к сути:

– Так вот, перед тем как начать есть-пить. Речь о наследнике и преемнике Котоно.

Обстановка накаляется

Семейства Оба и Канагаэ встречали Новый год в дедовской усадьбе, а на следующий день разъезжались по домам. Сложилась такая традиция.

Усадьба Футигами воплощала смешение японского и западного стилей. Основной дом, двухэтажный, выстроен на западный манер, но в нем много японских комнат. Большой зал тоже был застелен татами. Нам с матерью и братьями, а также семейству Канагаэ обычно отводили небольшие отдельные комнаты в основном здании.

Дом, с которого все начиналось, представлял собой старое деревянное строение, выглядевшее немного несбалансированным, видимо, из-за крытой галереи, соединявшей старый дом с основным. Там помещалась кухня и кладовые, и обычно туда никого не селили.

Еще в старом доме было небольшое чердачное помещение площадью в шесть татами, с единственной голой лампочкой, свисавшей с потолка. Этот уголок никак не вязался с солидным видом усадьбы в целом. Над головой пролегала открытая балка, с боков нависали скошенные панели – то ли потолок, то ли стены. Посередине прорезано маленькое окошко.

Тесновато было на чердаке – это факт. В зависимости от состояния и настроения комнатушка могла вызвать и острую клаустрофобию. И все-таки мне в ней нравилось. Какой-нибудь психолог непременно сделал бы вывод, что в любви к тесноте выражается моя острая тоска по материнской утробе. Так или иначе, каждый раз, когда мы останавливались в доме Футигами, эта комнатушка резервировалась за мной.

Я достал из ящика на первом этаже футон, постелил наверху на полу и тут же улегся на него. Будильник, тоже позаимствованный внизу, показывал начало двенадцатого. Я изрядно выпил за ужином, но сон не шел. Настроение было скверное, глаза закрываться не хотели.

Растянувшись на спине, я мысленно повторял прошедший день. Как можно было догадаться, новогодний вечер пошел наперекосяк. Причина тому – бомбическое заявление деда на тему, кто станет наследником тетки Котоно и в конечном итоге всего имущества.

– Так вот, перед тем как начать есть-пить. Речь о наследнике и преемнике Котоно. – Как только дед произнес эти слова, у всех вырвался общий вздох и пронесся по залу, из конца в конец, как над рисовым полем.

– Как вы все знаете, тот, кто станет приемным наследником Котоно, автоматически примет на себя ответственность за будущее Edge Up Group как ее преемник. И мы должны будем уважать его волю и намерения.

– Намерения есть! – воскликнула мать, не в силах сдерживаться. Она пыталась уцепиться за открывающуюся возможность любой ценой. – Намерений у нас много. Для Фудзитаки аспирантура – это так просто: сегодня есть, а завтра нет. Ёсио тоже может сразу бросить свою фирму. Да и Кютаро вас не подведет, дайте ему только университет окончить.

Я думал, что после такой тирады тетка Харуна неминуемо постоит за своих дочек, но, к моему удивлению, она промолчала. Лишь улыбнулась краешком губ, как бы насмехаясь над матерью: «Это мы еще посмотрим. Поспешишь – людей насмешишь».

– Позволишь мне закончить? – упрекнул мать дед, глядя на нее с таким видом, будто говорил: «Может, хватит тут хвостом вилять, как собака?» – Про намерения я буду спрашивать сам, твои рассуждения мне ни к чему.

Мать с досады прикусила губу. Она понимала, что поспешила. Тетка Харуна не упустила это из виду, и ее улыбка превратилась в открытую усмешку.

Да, как, однако, время меняет людей, вдруг пришло мне в голову. Когда я думал над историей матери, которая, уйдя из дома Футигами, воспользовалась полученными в универе знаниями как оружием, чтобы найти подающего надежды мужчину, у меня складывалось впечатление, что она все делала продуманно и с дальним прицелом. Тетка Харуна, напротив, человек вспыльчивый и импульсивный: ухватилась за первого встречного – учителя из своей школы – и под этим предлогом сбежала из дома.

А теперь матерью овладели порывистость и вспыльчивость. Она постоянно была под воздействием эмоций, действовала исключительно по наитию и по одной и той же схеме – старалась разрулить ситуацию, полагаясь на собственные силы. В противоположность ей Харуне хватало ума внимательно изучить ситуацию и планировать свои действия. Из двух сестер именно она имела склонность к интригам. Когда только они успели поменяться характерами?

– Итак, о намерениях, – продолжал дед, засучивая рукава коричневого тренировочного костюма – в зале становилось жарковато из-за включенного отопления – и демонстрируя довольно полные для восьмидесятидвухлетнего старика руки. – Котоно сообщила мне, что не может сама выбрать преемника и хочет, чтобы ответственность за это решение я взял на себя. Так, Котоно?

– Я предложила отцу назначить наследника. – Тетушка кивнула, сохраняя на лице спокойную улыбку. – А значит, и преемника, который возьмет на себя бизнес. Но, отец, может, мы продолжим разговор за ужином? Такое угощение приготовлено. Что ж, так все и оставим?

– Твоя правда. Тогда за дело.

Увидев, как смиренно дед принял предложение Котоно, мать и Харуна, казалось, готовы были лопнуть от зависти.

– Кютаро!

– Да. – Я уже сам начинал думать, что Кютаро – мое настоящее имя. – Слушаю тебя, дедушка.

– Может, скажешь первый тост?

– Я?!

– А что? У тебя язык лучше всех подвешен.

– Ну что ты!

– Делай что говорят, – услышал я голос матери из-за плеч Фудзитаки и Ёсио. Она не говорила, а шипела, будто готовая меня укусить.

– Тогда, с вашего разрешения... – Пристроившийся рядом со мной Ёсио наполнил мой стакан пивом. Брат все никак не мог успокоиться. – За счастье всей нашей семьи!

Стол перед нами был заставлен блюдами, приготовленными Киёко. Кроме традиционного новогоднего набора, выглядевшего по-современному, аппетит возбуждали в буквальном смысле горы разнообразных деликатесов вроде приготовленных на японский манер мясных рулетов и копченого лосося. Однако палочками работали еле-еле, только пили. Всем было интересно узнать, что дальше скажет дед. Даже всегда жизнерадостный Ёсио почти ничего не ел.

– Итак, Котоно доверила мне выбрать того, кого она назначит своим преемником, – продолжал дед, потягивая саке из чашечки и еще раз обводя присутствующих взглядом. – В последние годы я стал приглашать семейства Камидзи и Харуны сюда на Новый год. Это решение как раз связано с поиском подходящей кандидатуры.

Глаза у матери и тетки Харуны засияли. Они были счастливы – после стольких попыток навязать деду кого-то из своих отпрысков в наследники бизнеса они убедились, что не зря бились головой о стену. Их старик отец действительно имел в виду кого-то из них.

– Так вот, каждый год я выбирал себе преемника. Причем, надо признаться, совершенно не интересовался мнением своего избранника насчет моего предложения. Кому-то из вас, видимо, известно, что в последние годы я взял за правило первого января переписывать свое завещание. А на следующий день, второго числа, приезжает мой адвокат, Мунаката-сан, и забирает его.

– То есть вы хотите сказать, – снова прервала его мать, не в силах сдерживаться. Она раз за разом повторяла одну и ту же ошибку, – что каждый год вписывали в завещание чье-то имя?..

– Именно так.

– А... не могли бы рассказать, кого вы назначали преемником?

– Тебе это зачем?

– Просто хотелось бы узнать.

– Ладно. Все равно сегодня ночью завещание будет переписано, прошлые имена не будут иметь значения, так что можно назвать. В первый год была Руна.

Возглас удивления, вырвавшийся разом у всех, прозвучал в унисон так громко, что я испугался, не обрушился бы потолок. Пронзительный вопль, который издала мать, выделялся даже на этом фоне.

– На следующий год – опять Руна.

При этих словах Руна, только что сделавшая глоток саке, исторгла его из себя, как кит фонтан воды, и громко, по-мужски, закашлялась.

– Еще через год – Цутия.

У матери и тетки Харуны одновременно вырвались звуки, слившиеся в нечто подобное предсмертному писку кошки, на которую наступил слон. Лицо матери потемнело и скривилось, глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит как шарики для пинг-понга.

– Н-но... н-но... почему, почему, отец?..

– Ну что ты суетишься? Прямо как угорелая обезьяна, честное слово.

– Н-но... н-но... при чем здесь Цутия-сан? Совсем чужой человек, в нем нет ни капли крови Футигами!

– А что такое мукоёси, помнишь? Сколько случаев, когда в семью принимают людей, не имеющих никаких кровных связей.

– Значит, вы хотите обойти Фудзитаку и Ёсио и передать Edge Up Group человеку сомнительного происхождения?

– Дура! Как ты смеешь так говорить об одном из моих людей? Попридержи язык.

– Но... но как же?.. – Мать прямо-таки разрывалась между расчетливостью – расстраивать деда было глупо – и бушевавшей в ней яростью, которая вырывалась вместе со словами. В уголках ее глаз показались слезы досады. – Но это уже чересчур. Чересчур. Я просто не могу...

– Цутия – способный парень. Для преемника у него всего хватает. Да, кстати. Вы не задумывались, почему на встречу Нового года в моем доме я все эти годы приглашал Цутию и Томори?

– Что?! То есть Томори-сан тоже кандидат?..

Совершенно ошарашенная услышанным, мать посмотрела на Цутию и Томори. Она так разозлилась, что была готова убить их взглядом. Главным объектом ее гнева стал, конечно, Цутия, которого она одарила новогодним подарком. Рассчитывала, что тот поможет ей в схватке за расположение деда, чтобы «продать» ему кого-то из сыновей, и вот – пожалуйста! Выясняется, что Цутия сам один из претендентов.

– Цу-цутия-сан! Как же? Как вы?..

Цутия, не зная, как реагировать, лишь переводил взгляд с деда на мать. Но судя по выражению его лица, он не впервые слышал о том, что дед рассматривает его как возможного преемника в Edge Up Group.

– Значит, первые два года – Руна, потом – Цутия? – Тетка Харуна, похоже, быстрее отошла от испытанного потрясения, чем наша мать. На ее лице снова заиграла саркастическая улыбка, говорившая: все эти разговоры – одна скука, но раз отец говорит, значит, надо слушать. – А за ним?

– За ним? Фудзитака. И в прошлом году была Томори-сан.

– Отец, можно спросить? – Мать вдруг заговорила гораздо спокойнее, не иначе, упоминание дедом имени одного из сыновей подействовало на нее умиротворяюще. – По каким критериям вы делаете выбор?

– Я выбираю того, кто мне больше всего понравился за год.

– То есть вы отдавали предпочтение Руне два года подряд только потому, что она вам нравилась? – Мать, видимо, пыталась понять, за счет чего пять лет назад Руна смогла завоевать симпатии деда. – Что вам больше всего в ней понравилось?

– А про Фудзитаку не хочешь то же самое спросить? – вздохнул дед, переводя взгляд на запинавшуюся на каждом слове мать. – Я тебе так скажу: нет никаких критериев. Все зависит от моего настроения.

Дед вдруг ни с того ни с сего рассмеялся странным смехом, похожим на уханье филина. Абсолютная власть, которой он обладал, казалось, пьянила его.

– Вот так. От настроения зависит. По-вашему, я чудак? А? Так думаете? Предположим. Пусть чудак. Да, я решаю такие вещи по наитию, как мне заблагорассудится. Как хочу, так и верчу. Есть возражения? А-ха-ха-ха!

Все словно остолбенели, а дед вдруг посерьезнел, сделал глоток саке и заработал палочками. Собравшиеся за столом тоже молча принялись за еду, словно испугавшись, что лишатся сил, если как следует не закусят.

– Так вот, – продолжал дед. – В этом году тоже будет новое завещание. Хочу заранее предупредить Камидзи и прочих, чтобы не возникали раньше времени: я понятия не имею, кого выберу в этот раз. Завещание буду писать сегодня вечером. Вечером, понятно? И еще: это будет последнее завещание. То есть больше переписывать не буду. Это моя последняя воля.

Мать и тетка Харуна тайком обменялись взглядами. Судя по их лицам, каждая поняла, что победителем в их соревновании станет тот, кто сможет добиться расположения деда перед тем, как тот сядет за завещание.

– Вернемся к тому, с чего начали. Я не могу назначить преемника, пока не буду знать его намерения. Что ни говори, а это будет окончательное решение. Что это будет за решение, если у того, кого я выберу, нет желания заниматься ресторанным бизнесом. Итак, Фудзитака. Начнем с тебя.

– Да? – Фудзитака беспокойно повел глазами. Он явно не ожидал, что его прямо сейчас станут расспрашивать о намерениях. – Что?

– Ну? Ты хочешь стать наследником Котоно и моим преемником?

– Э-э... м-м! – приглушенно пробормотал Фудзитака и вдруг резко повысил голос: – Ну да, в общем... – Это мать ущипнула его за спину.

– Понятно. А ты, Ёсио?

– Доверься мне, дедушка, – со смешком, выдающим волнение, проговорил Ёсио. – Я подниму Edge Up на новые высоты. Сам увидишь. И не только в Японии, мы по всему миру развернемся. Ха-ха! Ты же знаешь, я... с моей смекалкой...

– Так-так. Кютаро, что скажешь?

Я уж было собрался вежливо отказаться, но почувствовал злобные взгляды, которые бросала на меня мать из-за плеч Фудзитаки и Ёсио. Трудно представить, какая брань вылилась бы на мою голову, если бы я самоустранился. Я понимал, что ее ругательства нанесут моему психическому здоровью большой вред, поэтому ничего не оставалось, как попробовать извернуться в стиле второразрядных политиков:

– Извини, я боюсь, одному мне не справиться, но вместе со всеми я обязательно сделаю все возможное для решения поставленных задач. Вот так я сейчас думаю...

– Не пойму, о чем толкуешь. Так тебе это интересно или нет?

– Конечно, я не думаю, что мне неинтересно.

– Ладно, все понятно.

Понял ли он меня? Не знаю.

– Так, теперь Маи.

– Если тетя Котоно типа меня удочерит, – начала Маи, не переставая накручивать на палец волосы и даже не глядя на деда, – она что, и мужа мне выбирать будет?

– Нет, конечно. С чего ты взяла? – удивилась Котоно и, видно, подумав о чем-то, захихикала. – Считаешь, я втяну тебя в брак по расчету? Как в манге, в историях для девочек? Да выходи за кого хочешь.

– Все верно, – сказал дед. – Хотя, конечно, лучше, если это будет человек, умеющий работать. Кто-то вроде Цутии. Теперь Руна.

– Я бы хотела, – без малейшего сомнения сказала Руна. – Председатель правления! Круто! Суперкарьерная женщина.

– Карьерная женщина? Разве так говорят?

– Да, я от кого-то слышала. Кю-тян, что ли, говорил.

Вот зачем она это сказала?

– Так. Томори-сан?

– Извините, господин председатель, но я должна отказаться, – без малейших колебаний заявила Томори. Казалось, она хочет урезонить деда. – В последнее время появилась такая тенденция – не считаться с кровными узами, но мне кажется, что вашим преемником должен стать кто-то из внуков.

– Она правильно говорит, – снова решила вставить свое слово мать. Зачем это делать?! Похоже, она просто не в состоянии молчать. – Извините, отец, но, мне кажется, немного наивно думать, что можно назначить постороннего – мужчина это будет или женщина, без разницы – преемником только потому, что вы его или ее хорошо знаете и считаете хорошим работником. Мы понятия не имеем, на ком он или она женится или за кого выйдет замуж. Тогда в семью Футигами без всяких церемоний войдет еще кто-то абсолютно чужой. И станет всем по-хозяйски распоряжаться. Особенно надо быть начеку с молодыми женщинами. Они совершенно не разбираются в людях. Кроме секса, ни о чем не думают, что будет после – их совершенно не интересует. Не успеете глазом моргнуть, как какой-нибудь смазливый якудза с хорошо подвешенным языком обведет вашу избранницу вокруг пальца. Что вы будете делать, если такие паразиты приберут к рукам все, что вы с таким трудом создавали, чтобы семья Футигами достигла нынешнего положения? Дай в руки контроль двум помешанным на сексе пустышкам – и они все развалят. Можете не сомневаться. И ничего уже не исправите. Будет поздно.

Мой взгляд остановился на Томори. Всего за одно мгновение выражение ее лица, обычно нейтральное, сделалось совсем другим. Враждебным? Нет, этого слова недостаточно, чтобы передать чувство, которое я увидел у нее на лице. Ее очернили, изобразили умственно отсталой нимфоманкой, и это, похоже, ее по-настоящему взбесило. И без того большие глаза округлились и уставились на мать, которая, почувствовав на себе взгляд, прожигающий как луч лазерной пушки, нервно сглотнула и умолкла.

– Господин председатель! – Гнев в голосе Томори, заставивший мать замолчать, вдруг рассеялся без следа. На лице секретарши тетки Котоно вновь появилось непроницаемое нейтральное выражение, но произнесенные ею слова никак нельзя было назвать нейтральными. – Извините, но я передумала. Мне кажется, что сводить все к кровным узам – нелепый анахронизм. Для меня будет большой честью, если вы признаете меня достойной и включите в список кандидатов.

– Очень хорошо, – удовлетворенно проговорил дед, насмешливо взглянув на мать, чьи руки тряслись как осиновый лист. – Что касается Цутии, то я заранее выяснил, что он не против. – Мать бросила на Цутию язвительный взгляд, но тот ни капельки не смутился. В его глазах даже читался вызов: «Смотрите сколько хотите, но подарок я вам не верну». Он всегда производил впечатление мягкого, покладистого человека, но, уже судя по тому, что ему удалось завоевать доверие деда, он не такой, каким может казаться на первый взгляд.

– Что ж, как я понимаю, все согласны. Нет возражений? Отлично. Сегодня ночью я напишу завещание, завтра за ним приедет Мунаката-сан. Завещание будет храниться у него до моей смерти.

– То есть мы узнаем, кого вы официально назначили своим преемником, только когда вас не станет? – недовольно поинтересовалась тетка Харуна. Ее тон странно контрастировал с прилипшей к ее лицу улыбкой.

– Само собой. Если вы узнаете до того, какой смысл в завещании? Никакого удовольствия не будет. – Дед снова рассмеялся, на этот раз как-то визгливо-придушенно, напомнив мне цыпленка, которому свернули шею. – Ведь удовольствие от жизни – в ожидании предстоящего. Кого бы я ни выбрал, обид ведь не будет, правда?

– У меня вопрос. – Фудзитака сделался на удивление серьезен. Материнский пыл, что ли, ему передался. – Чисто гипотетический. Если сразу после твоей смерти человек, которого ты назначил преемником, умрет, ну, к примеру, от несчастного случая, что тогда будет?

– В таком случае все ляжет на Котоно. Когда меня не будет, все будет решать она.

– А вдруг и с тетушкой Котоно что-то случится? – Для новогоднего ужина Фудзитака выбрал не самую подходящую тему, хотя исключать такую ситуацию было нельзя. – У кого тогда будет право решать?

– Тогда всё. Семья Футигами будет обречена. Имущественные вопросы и судьбу компании будут решать юристы и директора. Если Котоно умрет, не оставив наследника, что-то получит Киёко-сан, оставшееся, видимо, будет передано на благотворительные цели. Что касается компании, то этими вопросами будут заниматься директора. Естественно, семья Футигами лишится всех прав на нее.

Из горла матери и тетки Харуны одновременно вырвались леденящие душу крики отчаяния.

– М-м... отец! Уж извините, что я так спрашиваю. А как же... раздел имущества?.. Вы же...

– Если с Котоно будет все в порядке, она получит две пятых, тот, кого она назначит своим наследником или наследницей, тоже две пятых. Оставшаяся пятая часть пойдет Киёко. Эта часть завещания из года в год не меняется.

Киёко с невозмутимым видом поправила выбившуюся прядь седеющих волос. Похоже, она уже слышала эти слова прежде, но мать этого даже не заметила.

– А что же будет, если и Котоно, и Киёко умрут? – спросила она.

– Я же только что сказал: все пойдет на благотворительные нужды. Ты меня не слушаешь?

– Н-но... как же... Подождите, отец!.. А-а... но как же мы? Вы же не...

– Что «я не»? Вы же с Харуной повыходили замуж. У вас свои семьи.

– Ну да. Но мы же ваши дочери. Ваша плоть и кровь. Дочери и внуки. И вы не оставляете нам ни иены? За что?

– А память вас не подводит, случаем? – Дед издал жутковатый смешок, при этом в его глазах не мелькнуло ни искорки. – Я вам кое-что напомню. Вы обе сбежали из дома и без отцовского разрешения выскочили замуж. На свадьбы не позвали, о рождении внуков не сообщили, даже письма не прислали. Вы обе. Так прошли годы. Ну что же... Я ничего не имел против. Вы отделились от меня и, как я понял, решили, когда придет время, найти упокоение в могилах семейств Оба и Канагаэ. У вас хватило на это духа. Молодцы! Вы порвали с семьей Футигами. И никто вас обратно насильно не тянет. Вы обе сделали это по собственной воле. Замечательно, разве не так? Что ж вы теперь-то заерзали?

В зале вдруг повисла тишина. Дед так и не простил мою мать и тетку Харуну... Этот факт тяжким бременем лег на плечи всех сидевших за столом. Они бросили деда и сестру Котоно в тот момент, когда он еще не отошел от потери жены, и он все еще не забыл этого поступка.

Разумеется, у матери и тетки Харуны были свои аргументы для оправданий. Они ушли из дома не просто потому, что им этого захотелось. Они могли сказать, что вина лежит на человеке, который не делал ничего, что полагается делать отцу, проводил почти все время на скачках и тиранил членов семьи. Однако, похоже, у них пропала воля к сопротивлению. Гнев в глазах матери уступил место подавленному выражению, и даже тетка Харуна забыла о своей обычной многозначительной улыбке. Вот какую силу имели обида и негодование, обрушенные дедом на дочерей.

Впрочем, очень может быть, что дед изливал на мать и Харуну не свои чувства, а возмущение, которым кипела тетка Котоно. В возникшей перепалке она единственная сохраняла на лице улыбку. Справедливости ради надо сказать, что в ее улыбке не было ни злости, ни обиды. Хотя бывает так: на поверхности – сияющая неподвижная гладь воды, а под ней – осевший на дне густой осадок. Конечно, Котоно таила на сестер обиду. Ведь они бросили ее, оставив на грани отчаяния. До психического расстройства оставался только шаг. Она не могла им этого простить. Так что дед, возможно, был всего лишь зеркалом, где отражались горечь и раздражение, которые испытывала Котоно.

Зато теперь ситуация для матери и тетки Харуны прояснилась. Если в последнем завещании, которое дед собрался написать ночью, никто из их детей не будет назван преемником, из имущества семьи Футигами им ничего не достанется. Их мужья, добывавшие хлеб насущный, потерпели крах, семьям грозила нужда. Надо было любой ценой избежать такого развития событий.

Но что конкретно они могли сделать? Этот страдальческий вопрос был написан на лицах матери и тетки с такой четкостью, что, глядя на них, невольно хотелось рассмеяться. Что же делать? Как им завоевать расположение деда? Как добиться, чтобы кто-то из их детей ему понравился?

Словно притягиваемые магнитом, взгляды алчных сестер обратились на Руну. Ведь вначале жребий два года подряд падал на нее. Чем она так очаровала деда на новогодних сборищах четыре или пять лет назад? Жаждая найти ответ на мучивший их вопрос, женщины пристально рассматривали Руну.

Заметив эти взгляды, Руна недовольно фыркнула и сказала:

– И пять лет назад, и четыре года назад я не делала ничего особенного, чтобы подольститься. Скажи, дед! – Она не могла понять, в чем ее подозревают мать и тетка, и, нахмурившись, обратилась к деду за поддержкой: – Ты выбрал меня не потому, что я чем-то старалась тебе услужить. Ведь так?

– Все верно, Руна. Угодничество не имеет отношения к выбору преемника. Можно вообще вывести меня из себя и потом стать моим избранником.

На лице матери появилось отчаяние. Она словно хотела повторить свой вопрос: «На чем же ты основываешь свои решения?», но отказалась от этой мысли, предпочтя лихо осушить чашку с саке. Тетка Харуна, похоже, тоже смирилась с судьбой и с угрюмым видом отхлебывала из своей чашки. По иронии судьбы, дальше застолье пошло веселее и стало больше походить на новогодний банкет. Из-за этого мне пришлось выпить гораздо больше, чем обычно, потому что много наливали.

* * *

Я не заметил, как уснул, прокручивая в голове события новогоднего вечера. Когда проснулся, через окно уже сочился бледный солнечный свет. Будильник показывал начало восьмого.

Начинать второй день нового года с похмелья – приятного мало. Хорошо хотя бы, что не надо было рано подниматься. Второго января мы возвращались домой, но отъезд был намечен на вечер. Я решил еще поспать, но прежде сходить в туалет.

Выйдя на площадку перед входом в чердачное помещение, я стал спускаться по лестнице. Ступеньки на ней такие крутые, что, поднимаясь, чуть ли не чертишь о них носом, а спускаясь, при каждом шаге откидываешься назад, чтобы не потерять равновесие.

Спустившись по длинной крутой лестнице, надо повернуть направо и пройти через кладовую к туалету. Я уже сделал несколько шагов, когда услышал слева голоса. Они доносились со стороны кухни. Похоже, кто-то уже поднялся и направлялся по переходу к старому дому.

– Куда-то пропала красная бумага для оригами, – услышал я голос деда. Заглянув из коридора в кухню, я увидел, что он разговаривает с теткой Котоно и Киёко. – Куда она подевалась? Ведь точно была. А теперь красной нет. Остальная есть, а красной нет.

– Вы что-то из нее делали? – спросила Котоно, приложив ладонь к щеке и наклонив голову, как бы показывая, что не знает, что и думать. – Вчера вечером, имею в виду.

– Да ничего я не делал. Сегодня собирался. – Дед повернулся к Киёко: – Не могла бы ты сходить в канцтовары? Тут за углом. Там есть бумага.

– Но ведь Новый год, господин, – извиняющимся тоном проговорила Киёко. – Все магазины три дня закрыты.

– Ах да. Точно.

– А другой цвет не подойдет?

– Да бог с ней. Займусь этим потом.

Я проскользнул по коридору в туалет. Не оставляло чувство, что я подслушал что-то, чего не должен был слышать. Мне в голову не могло прийти, что мой грозный дед – во всяком случае, он таким казался – увлекается оригами. У каждого человека может быть свое хобби, и если вдруг дед по ночам складывает бумажные фигурки, вряд ли можно это считать концом света, хотя, наверное, и нехорошо так говорить, но в его зацикленности на красной бумаге было что-то маниакальное. Справив нужду, я вернулся на чердак, накрылся футоном от проникавших через окно солнечных лучей и проспал почти до полудня.

Проснувшись, спустился вниз. Старый дом был пуст. Я пошел по крытой галерее в основное здание и столкнулся с Томори. Конечно, на нас были вчерашние тренировочные костюмы и безрукавки.

– Доброе утро! – сказал я, со стыдом вспоминая то, что происходило накануне вечером, и поклонился. – Мать вчера наговорила такого... Простите нас, пожалуйста.

Томори, видимо, намеревалась пройти мимо, ограничившись вежливым кивком, но, смутившись от моих слов, остановилась посреди галереи.

– Ничего, – сказала она. – Я сама вела себя как ребенок. Разозлилась и заявила председателю, что готова участвовать в его планах... Какая глупость! – Томори вздохнула и улыбнулась. – Но обратно уже не отыграешь.

– Я понимаю. Дед говорил, что ночью напишет завещание.

– В прошлом году он выбрал меня. Сомневаюсь, что в этом году будет то же самое. Но я все равно волнуюсь.

– Могу представить. Хотя он же выбирал Руну два года подряд.

– Боже! – Томори, судя по всему, действительно искренне переживала. Обычная нейтральная маска на лице исчезла, вместо нее появилась гримаса растерянности и отчаяния. Как ни странно, теперь ее лицо с точеными чертами казалось удивительно красивым. – Что я буду делать, если он выберет меня?

– Шанс один к семи. Не думаю, что стоит так волноваться по этому поводу.

– Шанс невелик, конечно, но результат мы узнаем только после кончины председателя. И все это время придется ждать. Кажется, легче самой первой умереть.

– То есть вы не хотите, чтобы вас записали в приемные дочери тетушки Котоно? Ой, извините! У вас, должно быть, есть причины...

– Кютаро-сан! Но вам, наверное, не понравится, если председатель назначит меня своей преемницей.

– Почему же? Вообще-то вчера я хотел сказать, что ни на что не претендую. Но мать так смотрела на меня, что я не смог отказаться. Так что я скорее буду благодарен, если вы все возьмете на себя.

– Шутите? Тогда ваша мать меня убьет.

– А может быть, тогда... – Написанное на лице Томори беспокойство показалось мне таким искренним, что я заявил, сам того не ожидая: – Если дед выберет вас, вы можете выйти за меня замуж. И у матери пропадет желание вас убивать.

– Ага! Именно это сейчас у нее в голове. Если ваш дед выберет себе преемницу, можно будет женить на ней кого-то из сыновей.

– Планы матери тут совершенно ни при чем. – Почему я так завелся? Наверное, мне было неприятно, что она неправильно восприняла мои слова. – Это личное.

– Если бы это говорил кто-то другой, я бы сказала: «Хватит шутить!» – Томори смотрела отрешенно и будто подбирала слова. – Но я слышу это от вас, Кютаро-сан, и это не похоже на шутку. Вот что меня пугает.

– Все верно. Я и не думал шутить.

– А если председатель выберет не меня, а кого-то еще? Что тогда будет с вашей идеей?

– Ничего. Потому что я вас люблю.

– Спасибо. – Томори, похоже, не знала, что делать – то ли прыснуть со смеху, то ли хмуриться. – Мне нравятся вежливые, воспитанные люди. Которые не рисуются, умеют себя держать. Вроде вас, Кютаро-сан. Но замужество – совсем другое дело. Это так неожиданно; дайте мне время подумать.

– Конечно. А пока не могли бы вы называть меня Хисатаро?

– Хисатаро?

– Ну да. Мое имя правильно так читать.

От удивления Томори прикрыла рот ладонью.

– Извините. Я всегда думала...

– Понятно, что вы не знали, раз меня дома все зовут Кютаро. Почему? Не знаю. Нарочно, что ли. Не по ошибке же.

– Хорошо, Хисатаро-сан. Я хорошенько все обдумаю. Ну, пока.

Я понимал, что Томори меня отшила, но этого можно было ожидать. Как можно воспринимать всерьез лепет какого-то школьника, которому еще учиться и учиться, хотя, с другой стороны, что ни говори, я все-таки был членом семьи ее босса, и грубо оттолкнуть меня она тоже не могла. Поэтому очень старалась как-то разрулить наш разговор, смягчить ситуацию.

Расставшись с Томори, я отправился в столовую, находившуюся в главном доме. Примыкавшая к ней кухня была гораздо больше той, что в старом доме, и лучше оснащена. Здесь, по обыкновению, принимали пищу дед и тетка Котоно.

В столовой никого. Было накрыто на двоих: одно место во главе стола, другое – в конце. Там обычно сидел я. Остальные, судя по всему, уже позавтракали. В доме Футигами для гостей завели самообслуживание – завтракали и обедали они сами и мыли за собой посуду. В этом был резон: все вставали в разное время, и рассчитывать на то, что Киёко будет убирать и мыть за каждым тарелки, не приходилось. Висевшие на стене часы показывали начало первого.

Я сидел в тишине, набивая желудок холодным рисом, когда в столовую вошел дед. Все в том же коричневом тренировочном костюме.

– О! Ты один?

– А ты тоже еще не завтракал, дед?

– Нет еще. – Странно. Я видел его около восьми в старом доме, он разговаривал с теткой Котоно и Киёко. – Слава богу, можно хоть поесть спокойно.

– Вчера прям дурдом какой-то был.

– Не то слово.

– Мать пришла в себя хотя бы?

– Она сдаваться не собирается. Все продолжала меня прессовать насчет наследника.

– Извини.

– Ты тут ни при чем. Но что странно: пока твоя мать позорилась, Харуна сидела спокойно, не дергалась.

Мне причина такого поведения тетки казалась очевидной. Для матери единственный путь к победе – добиться, чтобы дед назначил наследником кого-то из ее сыновей. Не получится – значит, все пропало. Что касается тетки Харуны, то у нее есть варианты. Даже если дед предпочтет ее дочерям кого-нибудь из нашей семьи, тетка может выдать Руну или Маи за дедова избранника. Мать, конечно, будет против такого союза, но тетка легко сможет добиться своего – ее дочь соблазнит наследника и таким образом поставит всех перед фактом. Такой же прием сработает и с Цутией, если дед остановит свой выбор на нем. Соответственно, единственным неприемлемым вариантом для Харуны была бы Томори. Конечно, если выбор деда падет на кого-то из женщин, мать может попробовать женить на избраннице одного из сыновей (как уже отметила Томори), хотя шансов, что такой вариант сработает, не так много. Это надо понимать. Мрачный Фудзитака, падкий на лесть, капризный Ёсио и еще лоботряс вроде меня... Прямо скажем, не самый привлекательный выбор.

Едва притронувшись к еде, дед извлек откуда-то большую бутылку саке и со стуком поставил на стол.

– Надо выпить, душа требует. Ты как, Кютаро? Не присоединишься?

– Спасибо, но мне, наверное, не стоит.

– Да ладно тебе.

– Но я же еще в школе. Ты же знаешь, дед.

– Не будь занудой. Новый год же. Да, и вот еще что, Кютаро.

– Слушаю.

– Котоно мне сказала, что ты облюбовал себе чердак. В старом доме.

– Да.

– Пошли туда. Там и выпьем.

– А почему там?

– Потому что здесь в любой момент могут появиться Котоно или Киёко. – Собирая закуску к выпивке, дед понизил голос: – Я тут недавно слегка вырубился, вот они теперь и пристают, чтобы не пил лишнего.

– Вырубился? – прошептал я. – А что случилось?

– В глазах вдруг потемнело, – ответил дед. Пока мы шли по переходу к старому дому, он то и дело оглядывался: нет ли кого. – Я упал и как будто отключился на несколько минут.

– И потом что?

– Да все нормально. Просто немного устал. А Котоно шум подняла, представляешь? Стала нести всякую чушь: мол, у ее знакомого случилось какое-то подпаутинное кровоизлияние^[19] и у него были такие же симптомы. Что за ерунда? Требует, чтобы я шел к неврологу. Спасу от нее никакого нет.

В этот момент уголком глаза я уловил какое-то движение. Сетчатка зафиксировала мелькнувшее желтое пятно. Кто-то в тренировочном костюме? Я обернулся, но коридор был пуст.

– Но ты уверен, что алкоголь тебе можно? – восстановив самообладание, спросил я.

– Не превращайся в Котоно. Все со мной в порядке. – Мы вскарабкались на чердак, дед уселся на расстеленный на полу футон, наполнил до краев одну из принесенных чашек и стал прихлебывать саке. – Это для меня как бензин для машины. Брошу пить – только хуже будет. Давай-ка, выпей тоже.

Делать нечего, пришлось выпить. Холодное саке проскользнуло по горлу с пугающей легкостью. Выпью немного, ничего со мной не случится, подумал я. Не знаю, с чего это мне взбрело в голову, но факт остается фактом: я старался не отстать от деда. Как же мне пришлось потом об этом жалеть.

– Соскучился я по этому чердаку.

– То есть?

– До того как мы построили большой дом, все жили в этом. Тогда мы еще не имели столько денег. Но были счастливы от того, что есть свой дом. Не жизнь, а мечта, если сравнить с тем временем, когда мне стало казаться, что единственный выход – броситься в море вместе с Котоно. И вот как раз тогда это была моя комнатушка. Я здесь спал.

– У тебя с чердаком такие воспоминания связаны, а я просто пользуюсь, ни о чем не думаю...

– Не глупи. Ты слишком много значения придаешь самокопанию. Ты молод, зачем тебе это? Вот уж точно – не в мать пошел. Ничего общего с Камидзи. Ей хотя бы половину твоей чуткости.

Как только дед заговорил о матери, я тут же вспомнил о завещании. В этом было что-то символическое.

– А это ничего, что ты тут сидишь? Ты же говорил, что сегодня должен приехать адвокат.

– А-а, Мунаката? Так он уже приехал.

– Уже?

– Да. Сразу после того как я проснулся. Я собирался его предупредить вчера вечером, но совсем забыл. Ничего страшного. Но я не хочу его отправлять с пустыми руками, так что попрошу посмотреть другие бумаги.

– Э-э... – Я не мог понять, о чем он говорит. – То есть... ты же хотел вчера вечером переписать завещание.

– И не переписал.

– Как же так?

– Я не решил, кого назначить преемником.

– И что теперь?

– А ничего. Я просто распорядился, чтобы Мунаката оставил старое завещание, пока я не передам ему новое. Сказал, что сегодня я его писать не буду, а когда подготовлю, сообщу.

Дед был в хорошем настроении. Наслаждался, что освободился от надзора тетки Котоно и Киёко и может выпить спокойно. Он напомнил мне мальчишку-шалуна, который, играя в прятки, нашел идеальное место, где его никто не найдет.

Я встал в туалет. Протянул руку, чтобы открыть дверь, и услышал негромкий звук, что-то вроде отдаленного раската грома. Позже я сообразил, что, наверное, это были шаги. Кто-то быстро затопал по ступенькам. Однако, открыв дверь, я никого на лестнице не обнаружил.

– Послушай... – Вернувшись на чердак, я подумал: раз дед заявил, что еще не написал новое завещание, надо воспользоваться случаем и высказать ему свою просьбу. – Когда ты теперь напишешь завещание?

– Хм... завтра или послезавтра. А что?

– Не бери меня в расчет, ладно?

– То есть ты не хочешь быть наследником Котоно?

– Да.

– А почему? Тебе не нравится, чем я занимаюсь? Отказываешься быть моим преемником?

– Мне кажется, я пущу под откос все, что ты и тетушка Котоно построили. Какой из меня бизнесмен. У меня способностей к этому нет.

– Ну и что? Что будет, то и будет. Ничто не вечно под Луной, Кютаро. И Edge Up Group тоже. Это лишь вопрос времени, когда ей придет конец.

– Думаешь?

– Конечно. Посмотрим, что через сто лет будет. Все перемелется.

– Томори-сан тоже не хочет в этом участвовать. Она мне сказала, что согласилась на эмоциях, из-за того, что мать на нее так грубо наехала.

– Да ладно тебе, Кютаро. Хватит об этом. Предположим, кто-то числится в списке кандидатов, но это вовсе не значит, что я выберу именно его или ее. Расслабься ты. Чувствуй себя свободно.

Мне показалось, что дед не собирался вычеркивать меня и Томори из своего списка. Он подливал и подливал мне саке, будто стараясь отвлечь, сбить с толку. Я не заметил, как напился.

И в какой-то момент отключился. Очнулся, лежа на футоне. Через окно проникали остатки дневного света, в комнатушке стало сумрачно и неуютно. Дед исчез. На полу валялась пустая бутылка от саке.

Я вдруг почувствовал, что в груди будто шевелится что-то живое, и бегом бросился в туалет. Комок подступил к горлу, и началась такая рвота, что меня вместе с содержимым желудка чуть не вывернуло наизнанку.

После этого почему-то стало еще хуже. Сил вскарабкаться обратно на чердак не было, поэтому я кое-как добрел до кухни и плюхнулся на стул. Все плыло перед глазами как в тумане, и в этот момент на кухне появился Ёсио. Он уже сменил тренировочный костюм на обычную одежду. Послышался его голос:

– Эй, ты что здесь делаешь, Кютаро? Мы уезжаем.

Что, неужели уже время? Преодолевая слабость, я попытался встать, но ноги подогнулись.

– Что с тобой? Ага! Да от тебя несет как от винной бочки. Опять набрался?

Ёсио усмехнулся. В руке он держал корзину с моими вещами. Забрал в раздевалке и принес мне. Пыхтя и потея, я наконец переоделся и, опираясь на плечо Ёсио и пошатываясь, потащился к машине.

У входа в главный дом мы увидели незнакомого мужчину средних лет, одетого в серый костюм. Он держал рожок для обуви, видно, собирался уходить. Я сообразил, что это, наверное, и есть тот самый юрист, о котором говорил дед. На пороге появилась Киёко, которая вышла проводить гостя.

– Большое спасибо, Мунаката-сэнсэй, – сказала она.

Похоже, все время, пока я был в отключке, Мунаката работал с документами. Напряжно у него начался Новый год. На лице его читалось раздражение: то ли он всегда был такой, то ли возмущался тем, что вместо того, чтобы заняться завещанием, его посадили за мелкую рутинную работу.

Я стоял словно в оцепенении, наблюдая, как Мунаката сел в автомобиль и уехал. Ёсио быстро усадил меня на заднее сиденье своей машины, где уже сидела мать, которая тут же сморщилась, видимо, из-за запаха алкоголя. Фудзитака устроился спереди. Последнее, что я запомнил, – это как Ёсио садился за руль.

Не помню, сколько мы ехали. Меня затянуло в сон как в болото.

Убийство

Помню, я проснулся посреди ночи. Во сколько, не знаю, но было темно, хоть глаз выколи. В горле пересохло. Захотелось встать, выпить воды, но сон одолевал так, что я снова залез под футон и опять уснул.

Через какое-то время проснулся уже окончательно. Через маленькое оконце струился бледный солнечный свет. Часы показывали начало девятого. Я находился на чердаке старого дома усадьбы Футигами. Сначала мне не показалось это странным.

И только спускаясь по лестнице в туалет, я подумал: «Стоп!» Какое сегодня число? Должно быть третье января. Вчера, значит, было второе. Вечером второго мы должны были вернуться домой. Мать, братья и я. Ну да, конечно! Ёсио посадил меня в машину. Я тут же уснул, и как мы приехали домой, не помню. Но второе января в любом случае кончилось.

Значит, я должен был проснуться не в усадьбе Футигами, а в нашем доме. Как же я оказался в старом доме, на чердаке? Мало того, вместо обычной одежды, в которую я переоделся перед отъездом, на мне снова был красный тренировочный костюм. Это могло означать только одно...

– Куда-то пропала красная бумага для оригами, – раздался из кухни голос деда, когда я спустился с чердака. И надо сказать, я ожидал услышать нечто подобное. – Куда она подевалась? Ведь точно была. А теперь красной нет. Остальная есть, а красной нет.

– Вы что-то из нее делали? – Это была тетка Котоно. Она приложила ладонь к щеке и наклонила голову. Так же, как вчера... Или лучше сказать, в день оригинальной версии. – Вчера вечером, имею в виду.

– Да ничего я не делал. Сегодня собирался. – Я будто просматривал записанную на видео телепрограмму. Ага! Теперь он должен повернуться к Киёко. Точно, повернулся! – Не могла бы ты сходить в канцтовары? Тут за углом. Там есть бумага.

– Но ведь Новый год, господин. Все магазины три дня закрыты.

– Ах да. Точно.

– А другой цвет не подойдет?

– Да бог с ней. Займусь этим потом.

Я скользнул обратно на чердак. Нет сомнений: включилась моя особенность – открылась дыра во времени. Теперь сегодня, второе января, повторится восемь раз.

А это значит... Я сразу же представил, что будет дальше. Сначала я пойду наверх досыпать, потом около полудня – в столовую, встречу там деда, и мы с ним вмажем саке со всеми вытекающими последствиями.

Вот этого как раз мне совсем не хотелось. Я помрачнел, вспомнив рвотный кошмар, который пришлось пережить на первом круге. У меня не было ни малейшего желания проходить через эту пытку еще семь раз кряду.

Тогда что делать? Было два варианта. Я мог просидеть здесь до вечера, когда за мной придет Ёсио. Но это означало просидеть целый день с пустым желудком. Если такая перспектива не устраивает, можно больше не спать и пойти завтракать.

Подумав, я остановил свой выбор на втором варианте. Подождал до девяти, потом спустился с чердака. В кухне старого дома уже никого не было. Я вышел в коридор, который вел в главный дом.

В первоначальной версии дня в коридоре я столкнулся с Томори. Но тогда это произошло в полдень. Ее появление в коридоре было запрограммировано на это время. Естественно, что в начале десятого ее там не оказалось. Как, впрочем, и вообще никого.

Я чувствовал разочарование. Ведь если изменить версию первого дня и все оставшиеся круги пройти по скорректированному «маршруту», в финале окажется, что нашего разговора с Томори не было. Все, что мы говорили друг другу, будет стерто из ее памяти. Конечно, исключение из «анналов истории» какого-то случайного разговора – не бог весть какая потеря, но все равно жаль. Потому что, признавшись ей в своих чувствах, я сказал правду. Каким бы незначительным ни был наш разговор, пусть даже Томори быстро вычеркнула его из памяти и из моей дыры во времени, для меня он все равно останется драгоценным воспоминанием.

Однако мне совершенно не хотелось снова напиваться до рвоты. Нельзя ли каким-то образом воспроизвести только встречу и разговор с Томори, а сцену с дедом пропустить? Но из своего опыта я знал, что в дыре феномен повторения работает так, чтобы на последующих кругах события были максимально приближены к первоначальной версии. Возможно, существует некий сдерживающий фактор, не позволяющий возможной будущей реальности слишком далеко отклоняться от реальности фактической. Так или иначе, если я не хочу столкнуться с дедом, днем лучше держаться подальше от главного дома. Конечно, было бы здорово успеть переговорить с Томори и вернуться в старый дом, но если я все-таки встречу деда, дело точно кончится пьянкой, как произошло в оригинальной версии. Нет, надо действовать осторожно. И ради этого, к сожалению, придется пожертвовать коротким разговором с Томори.

Я решил пройти в главный дом и позавтракать в столовой. По времени деда там быть не могло, но меня преследовало ощущение, что он вот-вот появится. Давясь, я проглотил завтрак и вышел из столовой. Все! Теперь надо просто не приближаться к главному дому до самого вечера.

Но чем занять себя все это время? Чердак – самое подходящее место, чтобы покемарить, но сидеть здесь полсуток – удовольствие ниже среднего. Задохнуться можно. Что касается деда, то нет никаких гарантий, что он не появится в старом доме в один прекрасный момент. По «графику» первого дня сейчас дед должен спать. Затем, около полудня, ему предстоит беседа с адвокатом Мунакатой, после чего он должен появиться в столовой, где не будет никого (в оригинальной же версии он застал там меня). Велика вероятность, что есть в скучном одиночестве дед не пожелает и отправится в старый дом на поиски компании. В первый день действия дыры он втянул меня в пьянку, этот факт сам по себе доказывал, что он видел во мне человека, с которым можно говорить свободно. Если я спрячусь на чердаке и дед придет туда, бежать будет некуда.

Куда податься? В банкетный зал? В библиотеку? Там дед еще скорее меня обнаружит. Надо избежать с ним встречи сегодня. Иначе произойдут те же обильные возлияния, что на первом круге.

Прикидывая и так и сяк, я направился во внутренний дворик; там находилась пристройка, где мы переодевались в тренировочные костюмы. Изначально она предназначалась для гостей, чтобы было где прилечь и соснуть часок-другой. Я открыл дверь. Застеленная татами комната была пуста.

Удовлетворенно посмеиваясь, я открыл раздвижной шкаф, чтобы достать футон, и вдруг услышал во дворе звук шагов. Кто-то подходил к пристройке. Уж не дед ли? – подумал я и нырнул в шкаф. Не успел задвинуть дверцу, как дверь в пристройку отворилась.

Прижавшись в темноте щекой к футону, я затаил дыхание и тут услышал голоса. Мужчина и женщина. По голосу я понял: это не дед, и успокоился, но вылезать из шкафа было уже поздно. Отодвинув фусума^[20] на пару сантиметров, заглянул в комнату.

– Ну не здесь же, – послышался кокетливый женский голос. Руна! – Вдруг кто-нибудь войдет.

– Кто сюда войдет в такую рань? – У меня челюсть отвисла. Это же Фудзитака!

– Только не здесь.

В шкафу стояла духота. В голове плыл розовый туман. Сквозь узкую щель много не разглядишь, однако и так было ясно, что происходит. Руна, хоть и говорила, что это место ее не устраивает, тем не менее, похоже, не имела ничего против. Они стали лапать друг друга, послышалась возня и горячее пыхтение. Я почти ничего не видел, но и без того догадывался, чем они занимаются. Раздались громкие смачные поцелуи.

– Перестань! Не здесь. Не хочу здесь.

– Да ладно тебе.

– Все. Хватит. Мы не за этим сюда пришли, а поговорить.

Фудзитака недовольно хмыкнул.

– Да не дуйся ты, – продолжала Руна. – Потерпи до дома. Впереди праздничные дни. Я к тебе приеду. Стирки, поди, набралось...

– Ладно. Ты лучше скажи: что у тебя с Ёсио? Прям дружба, если посмотреть.

– О! Кто-то у нас ревнует, я смотрю.

– Почему бы и нет. У него язык хорошо подвешен. Кого хочешь уболтает.

– Мне языкастые не нравятся. – Чмок! Звук был такой, будто от керамической плитки оторвали здоровенную присоску. Опять целуются, что ли? – Все, натягивай штаны. Будь хорошим мальчиком.

– Понятно. Слушай...

– Что такое?

– Я подумал: а что так тихо? Куда они?..

– Что? А-а... Вот ты про что. Где-то обронила одну, ну а вторая зачем... – Я их не видел – ни выражения лиц, ни жестов – и понятия не имел, о чем они говорили. – Ладно, есть вещи поважнее.

– Это какие же? Что может быть важнее... – Руна неприлично хихикнула. Видно, Фудзитака опять стал распускать руки. – ...Чем это?

– А то ты не знаешь. Я про будущее Edge Up и дедово наследство.

– Разве поезд не ушел? – Настроение Фудзитаки сразу испортилось, и беззаботный тон куда-то делся, в его голосе слышались насмешливые нотки. Ну что тут скажешь? Теперь я слышал настоящего Фудзитаку. – Что мы можем сделать? Скорее всего, он уже все решил. Так что остается только вымыть шею и ждать, что он сегодня объявит.

– В том-то и дело, что он еще ничего не решил.

– Почему ты так думаешь?

– Дед еще не написал завещание.

Я был немного удивлен: откуда у Руны такая информация? На оригинальном круге (первого второго января) дед рассказал мне о завещании после обеда. А на втором круге (второго второго января) Руна уже все знала утром. Где она это услышала? Я воспринимал свою двоюродную сестру как легкомысленную вертихвостку и, похоже, недооценил.

И тут меня словно кто-то толкнул в бок. А ведь Фудзитака странную вещь сказал. Вот! «Остается только вымыть шею и ждать, что он сегодня объявит». То есть дед объявит своего преемника. Это имеется в виду? Но разве он не заявил на новогоднем ужине, что завещание будет оглашено после его смерти? Именно так и было. Тогда о чем говорит Фудзитака?

– Правда? Дед в самом деле еще не написал?

– Похоже, он не знает, кого выбрать.

– Странно. У меня ощущение, что он особо голову над этим ломать не собирается.

А для меня другое было странно: парочка говорила так, будто у них интимная связь. Судя по слащавому тону Руны, она крепко запала на Фудзитаку. Удивительное дело! Я всегда считал брата бирюком, мрачным от природы. И вдруг такое...

– Так или иначе, это наш шанс.

– Шанс? На что?

– На то, чтобы дед передумал.

– Передумал? Это как?

– А вот так, Фу-тян: мы сообщим деду, что женимся и хотим унаследовать его фамилию.

Фу-тян? Кличка как у собачки. Фу-тян. Чтобы не расхохотаться, мне пришлось уткнуться лицом в футон.

– Думаю, так будет лучше для всех. Если мы оба будем принадлежать к дому Футигами, у наших мамаш больше не будет поводов ссориться.

– Но разве дед не заявлял, что может назначить преемником Цутию? Или эту... помощницу Котоно?

– Глупости! Он называл их имена, только чтобы мамаш позлить. Мол, не будет по-вашему, и все тут. Просто захотел отомстить за старые обиды. А когда дойдет до дела, дед наверняка предпочтет чужаку кого-то из своих. Человеческая натура – она такая. Это ж понимать надо.

– Может, ты и права.

– Конечно права. Дед их просто использует – Цутию и эту... Томори. Внушает им, что они могут унаследовать Edge Up, а потом – раз! – игра окончена, все свободны. Им можно только посочувствовать. Недаром говорят: кровь гуще воды.

– Думаешь?

– Можешь не сомневаться. Так что нам лучше поторопиться и убедить деда, пока он завещание не написал. Тогда не только мы с тобой, все будут счастливы. Понимаешь?

Руна убедила Фудзитаку. Поначалу тот что-то невнятно бормотал в знак согласия, но тут вдруг с воодушевлением заявил: «О'кей! Твоя правда. Пошли скорее» и стал подталкивать Руну к двери. Если они поженятся, она будет из Фудзитаки веревки вить.

Убедившись, что они ушли, я выполз из шкафа. Я собирался проваляться здесь до вечера, но охватившее Фудзитаку волнение частично передалось мне, так что про сон я и думать забыл. Каким бы взрослым я ни казался людям, мне все-таки всего шестнадцать, и сцена, невольным свидетелем которой я стал, возбудила меня. Комната, казалось, все еще была наполнена любовным жаром. Чтобы впустить свежий воздух, я открыл окно.

За окном был внутренний дворик, по которому проходила галерея, соединявшая главное здание со старым домом. В комнату сразу хлынул холодный воздух, я тут же закрыл окно, но продолжал смотреть через стекло.

Не сводя с дворика рассеянного взгляда, я сидел на полу, обхватив колени руками, и уже чуть не начал подремывать. Вдруг в поле зрения мелькнула чья-то тень. Я быстро протер глаза и снова поглядел в окно. Дед! Оглядываясь по сторонам, он шел по галерее к старому дому. В руке у него была большая бутылка саке.

То есть все шло по «графику», определенному на первом, оригинальном, круге: дед поспал, встретился с адвокатом и собрался укрыться на чердаке, чтобы его никто не доставал с выпивкой, за исключением одного небольшого обстоятельства – меня в свое дело ему втянуть не удалось.

Дед скрылся в старом доме. Он пройдет через кухню, поднимется на чердак и какое-то время будет там. Может, тогда перейти в главный дом? Пока я раздумывал над этим, в галерее опять появились люди.

Фудзитака и Руна. Похоже, они пошли за дедом, чтобы уговорить его согласиться с идеей, которую только что обсуждали. Судя по излучавшим оптимизм, беззаботным улыбающимся лицам, они были уверены, что у них все получится.

Я решил еще немного понаблюдать за галереей. Ничто не мешало мне вернуться в главный дом и устроиться в зале или приемной. Но в то же время очень хотелось узнать, как подействует на деда задуманный парочкой план. В зависимости от того, через сколько времени они появятся обратно и какое выражение будет на их лицах, можно будет определить, насколько сработал их замысел.

Через какое-то время – сколько прошло, не знаю, часов ни в пристройке, ни у меня не было, может, минут пять или десять, в галерее кто-то показался и направился к главному дому.

Это была Руна. Одна. С беспокойством оглядываясь по сторонам, она быстро скрылась в доме. А где же Фудзитака?

Через несколько минут Руна появилась вновь. Лицо ее я разглядеть не успел, внимание привлек предмет, который она держала в руках. Ваза, а в ней цветы с лепестками, похожими на кусочки теста для гёдза. Мотыльковые орхидеи. Должно быть, те самые, что Томори купила и подарила тетке Котоно вчера (в настоящее вчера), первого января. С того времени я их больше не видел; тетка сказала, что поставит их у себя в комнате. Почему цветы оказались у Руны? Дед приказал принести? Ничего другого в голову не приходило. Но зачем они ему понадобились?

Руна зашла в старый дом, тут же вышла обратно и скрылась в новом доме. В руках у нее ничего не было.

Через несколько минут появился Фудзитака и исчез в новом доме. Тоже с пустыми руками.

Покачав головой, я встал с татами. Вышел из пристройки и направился к главному дому, пытаясь уложить в голове, что же я только что увидел. В оригинальной версии второго января, когда мы выпивали с дедом, мне показалось, что на лестнице нас кто-то подслушивает. Не иначе, Фудзитака и Руна. Хотели поговорить на чердаке с дедом, но, обнаружив, что он не один, решили отложить свой план. Но сейчас, на втором круге, меня там не было, и у них появилась возможность попробовать «обработать» деда.

Есть вопросы: как прошел их разговор? И какое отношение к попытке Руны и Фудзитаки убедить деда имеют мотыльковые орхидеи тетки Котоно? Чтобы получить на них ответы, лучше всего спросить самого деда, но стоит мне подняться на чердак, как дед примется меня уговаривать с ним выпить, поэтому я решил дождаться, пока он вернется в главный дом.

Я почему-то проголодался, и ноги сами понесли меня в столовую. Там я обнаружил Ёсио и Маи. Они сидели за столом и обедали. Больше никого в столовой не оказалось.

– О! Кютаро! – сказал Ёсио, ловко облизывая губы, к которым прилипло несколько рисинок. – Как ты после вчерашнего? Голова не болит?

Ага! Все правильно: вчера (я имею в виду настоящее вчера, то есть первое января) я ведь тоже изрядно выпил.

– Да ничего, – ответил я, наливая себя чаю и делая глоток.

– А мы тут сидим болтаем, – продолжал Ёсио, благодушно кивая Маи. У него есть замечательная черта: он с любым человеком может легко установить контакт. – Как думаете, кого дедуля в завещание вставит?

Увидев, что Маи не собирается ничего говорить, я промямлил:

– Ну... я не знаю.

– Прикольный ответ. Тебе что, неинтересно?

– Почему? Интересно, конечно.

– Как думаешь, он сейчас пишет?

– Сейчас? А разве уже не написал?

– Я слышал, что нет еще. Видно, никак решить не может, кого выбрать.

– Но... – Я был поражен. Похоже, я недооценил не только Руну с Фудзитакой. – Откуда узнал?

– Это не я. Руна сказала. Да, Маи-тян?

На лице Маи я прочитал смешение чувств – казалось, она одновременно и рада тому, что Ёсио решил приударить за ней, и вроде как стыдится этого. Ее словно охватила странная тревога, она боялась, что чрезмерное проявление эмоций может быть принято за мечты о любви, поэтому лишь пожала плечами.

Я не знал, что думать. Как мне представлялось, Фудзитака был единственный, с кем Руна поделилась сверхсекретной информацией о том, что дед еще не написал завещание. Но я ошибся. Она рассказала об этом и Ёсио, и Маи, причем этим двум, похоже, раньше, чем Фудзитаке.

Ёсио открыл было рот, чтобы что-то сказать, но его опередил донесшийся до столовой странный, ни на что не похожий звук. Сначала это был низкий, почти звериный вой, который перерос в визгливые неразборчивые подвывания, напоминающие скрип пенопласта по стеклу.

Мы выбежали в коридор, чтобы узнать, что случилось. Нам навстречу на четвереньках, почти по-собачьи, быстро приближалась скрюченная женская фигура в зеленом тренировочном костюме. Она напомнила мне опрокинутую даруму^[21], которой кто-то придал ускорение, как следует наподдав ногой. Тетка Харуна! Волосы ее были всклокочены, изо рта вырывалось хриплое дыхание. Это она издавала звуки, которые мы сначала приняли за звериный вой.

– Ч-что случилось, мама?! – С лица встревоженной Маи исчезла обычная маска безразличия. Она стала похожа на ребенка, уронившего на землю мороженое. – Что?! В чем дело, в конце концов?!

– У-у-у... – Изо рта тетки Харуны вырывались нечленораздельные звуки, никак не складывавшиеся в слова. Из-за воплей она словно лишилась голоса. – А-а-а...

– Ты можешь сказать, что произошло, мама?!

Маи привыкла постоянно видеть на лице матери саркастическую улыбку. Теперь от нее не осталось и следа, это еще больше сбивало с толку. Рот и глаза тетки сделались круглыми, как луна. Маи тряхнула ее, при этом лицо у нее было такое, как будто она вот-вот разрыдается.

– Да скажи ты наконец! Что стряслось?!

На шум сбежались Цутия, Томори, наша мать, тетка Котоно и Киёко, но Харуна по-прежнему не могла ничего произнести. Вместо этого она отчаянно махала рукой себе за спину, туда, откуда явилась. То есть в сторону галереи, которая вела в старый дом.

«Там же дед!» – мелькнуло в голове, и я метнулся в галерею. За мной бросился Ёсио, за ним – все остальные.

Пролетев через кухню, я стал подниматься по лестнице. Она была такая крутая, что я сбился с дыхания. Когда до чердака оставалось всего несколько ступенек, резко остановился. В пазу одной из ступенек лежал маленький, цилиндрической формы предмет, похожий на личную печатку. Из-за своего бледно-охряного цвета он оставался почти невидимым на фоне деревянных ступенек. Я заметил его чисто случайно. Быстро подобрав цилиндрик, отворил дверь на чердак.

Дед лежал на футоне лицом вниз в такой позе, будто пытался задержать кого-то спасавшегося от него бегством, – левая рука подвернута под живот, правая – вцепилась в соломенный мат. Рядом валялась большая бутылка из-под саке. Перед тем как она опрокинулась, в ней, похоже, оставалось немного содержимого – на татами проступило темноватое пятно.

Сохранившиеся на затылке редкие седые волосы, торчавшие как пучки сахарной ваты, были будто выпачканы бордовой краской. Возле головы, закрывая лицо, валялась медная цветочная ваза. По татами разбросаны десяток выпавших из нее мотыльковых орхидей, сезон которых еще не наступил.

Я непроизвольно оглянулся, ища глазами Фудзитаку и Руну. Они стояли на лестнице самыми последними и смотрели наверх.

Должно быть, деда ударили по голове этой вазой... Наверняка так подумал не только я. Однако никто даже не дернулся. Ни мать, ни Фудзитака, ни Ёсио, ни тетка Котоно, ни Киёко, ни тетка Харуна, ни Маи, ни Руна. Даже Цутия и Томори словно застыли перед лицом случившегося. Все просто толпились в дверях, затаив дыхание.

Сколько мы так простояли? Наконец я сделал шаг и вошел в чердачную комнату. Получилось это самопроизвольно. Наверное, потому, что, когда я приезжал в отчий дом, меня всегда селили на чердаке, и мною двигало странное чувство долга. Так или иначе, никто не пытался меня остановить, и я опустился на колени возле деда.

Взял его за запястье. Почувствовал, будто прикоснулся к куску подсохшей ветчины. Пульс отсутствовал. Мертв. Это было понятно, как только я увидел деда лежащим на полу. Тем не менее, окончательно убедившись в его смерти, я испытал потрясение. Нет, не потрясение, а скорее замешательство. Это слово, пожалуй, точнее передает мои ощущения.

Я обернулся на мать и братьев, стоявших в дверях и смотревших на меня и на мертвого деда. Я понятия не имел о том, что говорят и делают в таких ситуациях. Выражение лица у меня в этот момент, по-видимому, было довольно идиотское, однако никто не смеялся. Все стояли с пустыми, без эмоций, лицами, как бы стертыми. Я же, наоборот, глядел на них и чувствовал, что во мне поднимается истерический смех. Дело в том, что все, за исключением Киёко, обрядились в разноцветные тренировочные костюмы, к которым прилагались особые теплые безрукавки. В данной ситуации их наряды выглядели в высшей степени комично, если не сказать гротескно.

Первой опомнилась Томори-сан. Она словно уловила мое бессловесное послание, повернулась на пятках и громко затопала вниз по лестнице. Видимо, побежала звонить в полицию.

Предпринятый Томори маневр словно снял с людей заклятие, и все дружно вздохнули. Потом мать и обе тетки как по сигналу разыграли трагическую сцену. «Отец! Отец! О нет! Как это случилось! Какой кошмар!» И всё в таком духе. Последовали рыдания и завывания, которые, видимо, должны были компенсировать то время, какое они пребывали в онемении.

– Эй-эй! Не делай этого! – Ёсио с трудом удержал мать, которая собиралась вцепиться в тело деда. – Не трогай!

– Ни к чему не прикасайся, – резко одернула свою мать и Руна. Ее глаза покраснели от волнения, от свойственного ей выражения безразличия и беспечности, которое иногда раздражало, не осталось и следа. Вид у Руны был такой грозный, что все остальные невольно умолкли. – Мы должны оставить все как есть на месте преступления, пока не приедет полиция. Неужели непонятно?

– Что ты такое говоришь?

Не могу сказать, кто прокричал эти слова – мать или тетка Харуна. Тесный чердак превратился в юдоль горьких стенаний и воплей отчаяния.

– Неужели вы не видите? – отчаянно пытался достучаться до присутствующих Ёсио. Даже в такую минуту на лице брата было выражение радости от того, что он может поддержать Руну. И хотя я и понимал, что сейчас не время для таких чувств, мне по-житейски было жаль Ёсио, не знавшего, что сердце Руны уже принадлежит Фудзитаке. – Посмотрите на него. Просто взгляните. Его же убили.

«Убили...» Одно это слово, произнесенное Ёсио, опять заставило всех замереть. «Убили... – говорили их испуганные глаза. – Как убили?! Почему?! Как такое совершенно невероятное событие могло произойти с нами?! Не может быть! Мы же добропорядочные граждане! И вдруг убийство! Невероятно!»

Убийство... У меня, однако, это слово вызвало шок совсем не в том смысле, как у других членов нашего семейства. Такого не могло быть. Не должно было случиться. Нет нужды говорить, что все дело в моей особенности, в дырах во времени. Сегодняшний день – необычный. Это второе второе января. Иными словами, второй круг после первоначального.

В оригинальной версии дня никаких ужасных событий и этого убийства не произошло. Это неоспоримый факт. Как же на втором круге, который в принципе должен повторять оригинальный, могло произойти такое непредвиденное событие? Это невозможно. Такого не могло быть. И тем не менее это случилось. Свидетельство тому у меня перед глазами. Дед мертв, в этом не может быть сомнений. Что же происходит?

* * *

Мысли в беспорядке крутились в моей голове, когда наши взгляды с Руной случайно встретились. Но она, похоже, этого не заметила, потому что почти не сводила с тела деда испуганных глаз.

Даже в такой момент я смог заметить, что у Руны из ушей исчезли сережки. Когда она их сняла? А ведь она их никогда не снимала, даже когда приходилось переодеваться в нелепый наряд – желтый тренировочный костюм и синюю безрукавку.

Погруженный в свои мысли, я вдруг вспомнил про предмет, зажатый в руке. Похожий на печатку бледно-охряный цилиндрик...

– Руна! – окликнул я девушку, непроизвольно протягивая ее сережку. – Вот.

Наверное, я никогда не забуду ее выражения в тот момент. Кожа на лице напряглась так, будто того и гляди порвется и исторгнет нечто скрывающееся под ней. Какая-то особенная гримаса, от которой равно можно было ожидать поток слез или вспышку ярости. Если какая-то из этих эмоций, не важно какая, вырвется на поверхность, Руна после этой вспышки вряд ли сможет когда-либо вернуться к нормальной жизни. Об этом говорила острая душевная боль, ощущавшаяся в воздухе.

– Я заглянул в пристройку и вот, нашел, – быстро соврал я, находясь под впечатлением от выражения ее лица. – На татами валялась.

Руна, должно быть, почувствовала огромное облегчение. Напряжение ее отпустило, сестра мельком взглянула на лежавшего на полу деда, и мне показалось, что она вот-вот расхохочется.

– Ага! Спасибо! – Она быстро выхватила из моей руки сережку.

Руна запаниковала, подумав, что обронила сережку на чердаке. Ведь там произошло убийство. И если бы принадлежащую ей вещь обнаружили там, где ее не должно быть, на Руну могло бы пасть подозрение.

Однако сережка лежала не в комнате, а за дверью, на лестнице. Я вдруг столкнулся с серьезным вопросом: когда Руна могла обронить свою сережку?

Вот что говорили Фудзитака и Руна в пристройке, когда я сидел в шкафу: «Я подумал: а что так тихо? Куда они?..» «Где-то обронила одну, ну а вторая зачем...» Руна имела в виду сережку. Стало понятно, о чем речь: Фудзитака, не увидев в ушах Руны сережек, к позвякиванию которых привык, спросил, куда они делись. Та ответила, что одну потеряла, а вторую сняла.

Это понятно. Но когда она обронила сережку на лестнице? Руна и Фудзитака зашли в пристройку, у них состоялся разговор. Во сколько, точно не скажу, не было часов. Я пришел в столовую позавтракать в девять, потом спрятался в шкафу и стал их подслушивать. Выходит, около десяти.

Значит, Руна была в старом доме до десяти. Чтобы не запутаться, я решил зафиксировать последовательность событий:

1) Настоящее вчера – первое января. Весь новогодний ужин Руна просидела в сережках. После одиннадцати часов я отправился на чердак отдыхать.

2) Второе января – первоначальный круг.

3) Второе января – второй круг.

Итак, 2) и 3) – это один и тот же день, просто повторенный. Руна могла потерять сережку между одиннадцатью вечера первого января и десятью утра второго. Здравый смысл подсказывает, что она обнаружила потерю на временном отрезке 2). И ее разговор в пристройке с Фудзитакой – когда он спросил, куда делись ее сережки, а она ответила, что, обронив одну, сняла вторую, – все равно бы состоялся на этом круге, независимо от того, подслушивал я его, сидя в шкафу, или нет.

Это значит... Когда я пришел к такому логическому заключению, меня посетило странное чувство. А ведь может статься, что вовсе не Руна подслушивала на лестнице нас с дедом, когда мы с ним выпивали первого второго января. Нет, может, это была и Руна, но в любом случае обронить сережку она в тот момент не могла. Потому что наша с дедом тусовка происходила уже после полудня. А Руна потеряла одну сережку и сняла оставшуюся утром того дня. Не могла же она второй раз ее потерять еще и днем. Это невозможно с точки зрения логики.

Даже если Руна вместе с Фудзитакой действительно ходили на чердак первого второго января, желая поговорить с дедом, и отказались от своего плана, потому что с дедом был я, она все равно не могла тогда потерять сережку. Это случилось гораздо раньше. То же самое произошло на втором круге: сережка пропала до того, как Руна и Фудзитака появились в пристройке.

Но в таком случае возникал еще один естественный вопрос. Руна могла обронить сережку только между одиннадцатью вечера первого января и десятью утра второго января. Что ей понадобилось в этот временной промежуток в старом доме? А именно на чердаке? Ведь в это время там мог находиться только я. Вряд ли Руна этого не знала. Получается, я ей для чего-то был нужен. Для чего? Непонятно.

Ну да ладно. Отложим это на потом. Есть более важный вопрос. Больше всего Руна боялась услышать, что я подобрал сережку на чердаке или лестнице. Это могло бросить на нее подозрения в причастности к убийству деда.

Сейчас Руна и Фудзитака – главные подозреваемые. Я своими глазами видел, как они пошли следом за дедом по галерее и скрылись в старом доме. А спустя некоторое время Руна принесла из главного дома вазу тетки Котоно. Ту самую злосчастную вазу, которой, очевидно, и ударили деда по затылку.

После того как Руна, а вскоре за ней и Фудзитака появились в галерее и вернулись в главный дом, я покинул свое укрытие в пристройке и проследовал за ними. Поэтому я не могу утверждать, что после ухода Руны и Фудзитаки больше никто в старый дом не заходил. Точно! Заходила тетка Харуна. Ведь это она обнаружила тело деда на чердаке.

То есть с уверенностью говорить о том, что Руна и Фудзитака преступники, нельзя. А может, убийца – тетка Харуна, которая первая обнаружила тело? Может, ее истерическая реакция на смерть отца – это разыгранное представление? Надо найти объяснение тому, зачем Руна потащила в старый дом вазу с орхидеями, иначе она и Фудзитака остаются главными подозреваемыми...

Пока я пытался привести в порядок мысли, приехала полиция. Эксперт-криминалист и детектив в штатском поднялись на чердак и попросили всех спуститься вниз. В сопровождении полицейского мы прошли в главный дом.

Нас собрали в приемной возле большого зала. «Все ли на месте?» – обратился детектив к Томори – видимо, она показалась ему самой благонадежной в нашей компании, члены которой расселись на диванах или стояли у стены. Томори обвела всех взглядом и кивнула.

– Прошу не покидать помещения до наших указаний, – предупредил детектив, выходя из приемной. Два полицейских в форме остались стоять у дверей. Похоже, нас взяли под стражу.

В принципе, так оно и было. С очень высокой долей вероятности преступником мог быть один из нас. И так думал не только я. Мать, тетки Котоно и Харуна, Фудзитака, Ёсио, Маи, Руна, Киёко, Цутия и Томори. Все сидели с безучастным видом, пытаясь скрыть соблазн с подозрением покоситься на соседа.

В нашей компании самые большие подозрения вызывали Руна и Фудзитака. По крайней мере, на мой взгляд. В пристройке они целовались, а теперь стояли в разных концах комнаты и смотрели в разные стороны. Человек, знакомый со всеми обстоятельствами, понимал, что это искусственное отчуждение, игра на публику.

– Прошу внимания, господа, – послышался голос, вернувший меня к реальности. Погруженный в мысли, я на какое-то время выпал из нее. И не только я, у всех были такие вялые, равнодушные лица, будто они еще не отошли ото сна.

– Я инспектор Хирацука из полицейского управления Ацуки. – По возрасту он где-то был как Фудзитака. – Итак, кто обнаружил тело?

Все взгляды устремились на тетку Харуну. С поникшим видом человека, которого обвиняют в чем-то плохом, она подняла руку. В других обстоятельствах она бы вызывающе улыбнулась: мол, да, мне известно кое-что важное, но так просто я вам это не выложу. Но сейчас был явно не тот момент.

– Тогда попрошу вас следовать за мной, – сказал детектив и, повернувшись ко всем, добавил: – Мы побеседуем с каждым в другом помещении. Это займет какое-то время, так что прошу отнестись с пониманием.

После тетки Харуны вызвали Котоно. За ней Киёко, Цутию, Томори, мать, Маи, Руну, Фудзитаку, Ёсио и самым последним – меня. Я уж подумал, что этим дело и кончится, но Харуну вызвали снова, и все опять пошло по кругу. Ну уж теперь-то точно конец, решил я и опять ошибся: допросы продолжились. И продолжались до позднего вечера.

С началом первого раунда допросов тишина, повисшая в приемной, сменилась оживленными разговорами. Возвращавшиеся после беседы с полицией тут же начинали возбужденно рассказывать, какие вопросы им задавали и что они отвечали. Состояние депрессивного шока, в которое они впали после того, как деда нашли мертвым, перешло чуть ли не в маниакальный транс. Но были и такие, кто не участвовал в этом «обмене мнениями». Цутия и Томори явно выпадали из этого ансамбля. Даже Маи вдруг сделалась такой разговорчивой, что поневоле возникал вопрос: с чего это обычно она такая молчунья? Складывалось впечатление, что события, выходящие за рамки обыденной жизни, пусть это даже убийство кого-то из родственников, способны создавать в людях атмосферу чуть ли не праздничной торжественности.

Но во всех этих взбудораженных разговорах я не услышал для себя ничего нового. Тетка Харуна искала деда, чтобы без свидетелей поговорить с ним о завещании. Руна сказала ей, что он пошел в старый дом. Харуна пошла за ним и все увидела. Что было потом, всем известно.

Похоже, единственным, кто обладал какой-то информацией – помимо Руны и Фудзитаки, разумеется, – был я сам. Но пока я решил не рассказывать полиции о том, что мне известно об этой парочке. Конечно, мне психологически претило доносить на собственного брата, но было и другое обстоятельство: если бы я даже так поступил, смысла в этом не будет никакого, поскольку текущий круг все равно будет «сброшен». В итоге я ограничился рассказом, как проснулся без чего-то девять, позавтракал, подремал немного в пристройке. Потом пошел в столовую в главном доме, где и услышал вопли тетки Харуны.

У детективов не было особых сомнений в моих показаниях, но в то же время я бы не сказал, что они проглотили их не разжевывая. Ребята оказались соображающие. Но кое-что их все-таки смутило по-настоящему, а именно: надетые на всех тренировочные костюмы и безрукавки. Дед настаивал, а почему – не знаю. Это все, что я мог сказать полицейским по данному вопросу.

Стало ясно, что семейства Оба и Канагаэ домой, как планировали, не попадут. В первоначальной версии наше семейство отправилось домой в машине Ёсио, но неожиданное происшествие внесло изменения в эту часть повестки дня. Обычно дыра действует таким образом, чтобы, насколько возможно, следовать событийной линии, зафиксированной в оригинале, однако перед лицом столь масштабной трансформации событий этот принцип не сработал. Таким образом, нам оставалось только провести в усадьбе Футигами еще одну ночь.

Начался новый раунд допросов. Оживленная болтовня, наполнявшая приемную, сменилась неестественной тишиной – похоже, все уже устали от разговоров. На лицах матери и тетки Харуны, опасавшихся, как бы другие не подумали, что в душе они радуются смерти деда, появилось такое скорбное выражение, какое только можно представить. А я, ожидая, когда меня снова вызовут на допрос, вдруг почувствовал странное беспокойство. Будто что-то забыл. Что-то важное.

В чем заключалась важность и имела ли она какое-то отношение к убийству деда, я не понимал. И никак не мог вспомнить. Эта мысль вертелась в уме, вместе с ней нарастала тревога. Причем я никак не мог избавиться от ощущения, что мои раздумья связаны с кем-то из находившихся здесь, в приемной. Я прикидывал и так и сяк, но в голову ничего не приходило.

Допрашивали Киёко. В приемной оставались мать, тетки Котоно и Харуна, Фудзитака, Ёсио, Маи, Руна, Цутия, Томори и я. Будучи убежден, что мои тревожные мысли связаны с кем-то из присутствующих (двух полицейских можно было не брать в расчет), я по одному обвел всех глазами, однако результата это не дало. Упущенная деталь казалась все более важной, с пониманием этого росло и мое беспокойство, но в голову так ничего и не приходило.

А пока стрелки на настенных часах сошлись на цифре двенадцать. Наступила полночь.

Убийство повторяется

На смену приемной, где я дожидался своей очереди на допрос, пришла полная темнота. Я только что проснулся. В горле пересохло. Я лежал в полусне, и во мне боролись два желания: подняться, чтобы выпить воды, и остаться в уютной постели. Это продолжалось до тех пор, пока краешком сознания я не понял, что лежу под футоном на чердаке. Произошел сброс, перезагрузка. Время полночи, и теперь второму января предстояло повториться вновь с самого начала. Несмотря на затуманенный сном мозг, я с трудом, но осознал этот факт. На большее я оказался не способен – сонливость взяла верх, и меня затянуло в пучину сна.

Окончательно меня разбудили тусклые солнечные лучи, падающие через окно. Часы показывали начало девятого. Чувствуя легкую панику, я откинул футон и спустился с чердака вниз. Заглянул на кухню в старом доме.

– Куда-то пропала красная бумага для оригами, – послышался бодрый голос деда. – Куда она подевалась? Ведь точно была. А теперь красной нет. Остальная есть, а красной нет.

Я испустил вздох облегчения. Мне было известно, что после сброса день возвращается к началу, однако я впервые столкнулся со смертью человека во время действия дыры, поэтому в душе была легкая тревога: «оживет» ли дед на следующем круге.

Как и в прошлый раз, тетка Котоно поинтересовалась, как же дед обойдется без красной бумаги, после чего Киёко хотели отправить в писчебумажный магазин, а она сказала, что первые три дня Нового года магазины закрыты. Слушать до конца их разговор не было необходимости, и я решил вернуться на чердак.

Не дойдя до верхней площадки несколько шагов, я застыл на месте. Взгляд упал на цилиндрик, закатившийся в паз одной из ступенек. Я поднял его. Конечно, это была сережка Руны.

Она лежала на лестнице как на изначальном, так и на втором круге второго января, неудивительно, что оказалась там и на третьем. На втором круге я вернул Руне сережку сразу после того, как было обнаружено тело деда, но произошла перезагрузка, и сережка вернулась на свое место. Это понятно.

Но остается вопрос: как сережка оказалась здесь в такую рань? Это могло означать только одно: между одиннадцатью вечера вчерашнего дня (первого января) и восемью утра сегодня (второго января) Руна тайком зашла в старый дом и стала подниматься по лестнице, ведущей на чердак. Зачем? Тот же вопрос волновал меня на предыдущем круге. Если у нее ко мне какое-то дело, она могла бы поговорить со мной не посреди ночи, а в более подходящее время. Ничего не понятно. А вдруг Руна хотела... ну, это самое... Вот было бы прикольно. Но что-то не верится.

Я уселся обратно на футон, вертя в пальцах сережку, скрестил руки на груди. Надо многое обдумать. Как получилось, что то, чего не было на оригинальном круге, вдруг произошло на втором? Вот в чем самая большая загадка.

Как я уже объяснял, единственный, кто способен намеренно отклоняться от предопределенного во время действия дыры повторяющегося сценария, это я сам. Потому что только я знаю о феномене повторения и понимаю, как он работает. Иными словами, если на втором круге вдруг случилось нечто такое, чего не было в оригинале, значит, это я в чем-то виноват. По-другому не объяснишь. Тогда получается, что убийца деда – я. Это единственный логический вывод.

Конечно, это не значит, что я порешил деда собственными руками. Я совершил действия, не такие, как на оригинальном круге. В результате ход событий отклонился от первоначального сценария, включилась цепная реакция, сработал эффект домино и случилось то, что не должно было случиться, – деда убили. Другого рационального объяснения я не находил.

Различия в действиях касались прежде всего нашего с дедом загула. Это первое, что мне пришло на ум. На оригинальном круге я составил ему компанию, а на втором умышленно увильнул. Возможно, причинно-следственные связи, возникшие из-за этой расстыковки, в конечном счете и привели к убийству.

А раз так, резонно предположить, что если бы я присоединился к деду за выпивкой, его бы не убили. Все просто. Но в таком случае мне придется пройти семь мучительных кругов, напиваясь до рвоты раз за разом.

Конечно, чтобы сохранить деду жизнь, я был готов при необходимости пройти через это испытание. Но нет ли другого способа? Есть еще семь шансов все переиначить, почему бы не попробовать разные стратегии. Если одна из них поможет спасти деда и позволит обойтись без выпивки, я смогу повторить ее на оставшихся кругах.

Дождавшись девяти, я прошел в главный дом, в столовую. Позавтракав, вышел во внутренний дворик. Огляделся в поисках места, где можно было бы укрыться, и взгляд упал на кусты у пристройки. Я затаился там и стал ждать.

Я не сводил глаз с входа в пристройку. Не прошло и нескольких минут, как появились Руна с Фудзитакой и быстро скрылись в домике, явно желая остаться незамеченными. Точно по «графику».

Выйдя из-за кустов, я направился к пристройке. Постучался. Изнутри слышались вздохи. Не обращая на это внимания, я потянул на себя ручку двери. Думал, что она заперта, и ошибся – дверь легко отворилась. Как опрометчиво! Если бы я привел девушку на тайное свидание, уж дверь-то бы запер обязательно. Нет, правда, я не хвастаюсь.

– Прошу прощения, – сказал я, заглядывая в комнату и стараясь сохранять как можно более серьезный вид. – Надеюсь, не помешал.

Руна выглядела относительно спокойной. Она сидела на татами, поджав колени, и бесстрастно смотрела на меня. А вот у Фудзитаки вид был забавный. Он застыл в нескольких шагах от Руны возле шкафа, будто второпях хотел в него спрятаться. Тренировочные штаны полуспущены, похоже, он уже приготовился к какому-то непотребству. Вид со спины с выглядывающей из штанов полоской трусов был жалкий и горестный.

– Фудзитака! – обратился я к брату. – Разговор есть.

– Что? – Кашлянув, чтобы прочистить горло, Фудзитака наконец обернулся ко мне. Потом чуть ли не с обидой посмотрел на Руну, воплощавшую собой невозмутимость, не понимая, как в такой момент она может сохранять спокойствие. – О чем?

– Я хочу, чтобы Руна тоже послушала, – сказал я, увидев, как она поднимается с пола, будто говоря: «Ну, мне здесь делать нечего». – Обязательно. Это важно.

– Важно? Ты про что?

– Конечно, о дедовом преемнике. Да, совсем забыл, – сказал я, протягивая Руне сережку, – вот, твоя.

Лицо Руны напряглось, взгляд ее был насторожен. Она взяла сережку с моей ладони осторожно, словно доставая из грязи.

– Вы уж извините, я вилять не буду. Между вами... как бы это сказать... у вас вроде как отношения, да?

– Хм-м, – протянул Фудзитака, натягивая штаны, но тень на плетень решил не наводить. – Можешь думать как хочешь.

– Ну да. По выходным Руна даже вещички твои подстирывает. – Желая побыстрее втянуть брата и Руну в свою комбинацию, я использовал все карты, которые имел на руках. – И еще зовет тебя Фу-тян.

– Ты и это знаешь? – рассмеялся Фудзитака. От того, что мои слова попали прямо в цель, брат, против моих ожиданий, расслабился. Я никогда не видел, чтобы он смеялся так весело. Похоже, его совершенно не волновало, что мне известны такие интимные подробности его жизни. – Ну, так получается. Я сказал матери, что готовлю себе сам, а на самом деле этим тоже Руна занимается. Конечно, в свободное время. Готовит классно, как в старые времена. Какое у нее тушеное мясо с овощами получается! Пальчики оближешь!

– Не сомневаюсь, – сказал я. В противоположность разболтавшемуся Фудзитаке Руна сохраняла на лице все то же выражение. Было впечатление, что они поменялись ролями, как только я вошел в комнату. – Так вы, наверное, поженитесь?

– Ну, это вопрос такой... Все может быть. Но пока до этого не дошло. Я еще универ не окончил.

– А ты, Руна? Не собираешься замуж за моего брата? – Я решил сразу взять быка за рога. – Может, вам обоим взять фамилию Футигами? Вы об этом не думали?

– Ч-что? – Жесткое выражение на лице Руны сменилось слабой недоверчивой улыбкой. Она была поражена – ее тайные мысли оказались раскрыты – и в панике не нашла ничего лучшего, как прикинуться дурочкой: – М-м... ну... я... я не знаю. Что ты такое говоришь, Кю-тян?

– Если подытожить, я думаю, что ваш роман мог бы помочь всем нам.

– Что ты имеешь в виду? – Фудзитака, явно заинтригованный, наклонился вперед. – Мы женимся и берем фамилию Футигами... И, значит, можем стать наследниками тетки Котоно?

– Точно. Именно так. И нашим матерям больше не из-за чего будет ссориться. Правильно? Потому что дети поладят и унаследуют фамилию Футигами. А уж если вы им подарите внуков, вообще наступит мир и согласие. Хеппи-энд, не только для вас двоих, но и для всех.

– Но почему ты думаешь, что это сработает? Ведь дед заявил, что сам назначит преемника. И уже написал его имя в завещании.

– А вот и нет.

– Что?!

– Он еще не написал завещание, никак не может решить, кого выбрать. Ведь так, Руна?

– Так? – повторил мой вопрос Фудзитака, обращаясь к Руне. Она сжала сережку в ладони, потом подбросила на уровень глаза, поймала и кивнула:

– Это правда. Дед его пока не написал. Я как раз собиралась тебе сказать, Фу-тян. Для этого и пригласила сюда.

– Серьезно?

– Я тоже подумала, что нам надо пожениться и унаследовать фамилию Футигами. Хотела сказать, но Кю-тян опередил.

– Ого! – изумился Фудзитака. – Вам двоим одновременно пришла в голову одна и та же идея. Вот это совпадение!

– Точно! Удивительное дело, – заметила Руна.

– Интересно, – продолжал наседать я на недобро смотревшую на меня Руну, чтобы не дать ей начать допытываться, откуда я так много знаю, – а не собиралась ли ты до того, как дед напишет новое завещание, надавить на него – рассказать о своем плане, чтобы он изменил решение, если оно будет не в вашу пользу. Сходить к нему сегодня, прямо сейчас? Вместе с Фудзитакой?

– Да, собиралась. – Мои слова Руну не сильно удивили. То ли она посчитала, что я вполне мог представить себе существование у нее в голове такого плана, то ли просто не воспринимала попытки других людей домысливать что-то за нее. – С дедом надо разговаривать до того, как он зафиксирует свое решение на бумаге. Потом уже не будет смысла.

– Я бы так не утверждал.

– Что? Почему?

– Прежде всего, даже если вы пойдете уговаривать деда, не факт, что он вас послушает.

– Что верно, то верно, – сказал Фудзитака. Наш разговор его полностью захватил. Очевидно, перспектива унаследовать фамилию Футигами и ее бизнес представлялась ему все более привлекательной и разжигала амбиции. – Это самое трудное. Даже если мы к нему пойдем, он может просто не захотеть нас слушать. Такой упрямый! Попробуй-ка заставь его изменить уже принятое решение. Он тебя так пошлет.

– Что же нам тогда делать? – Теперь Руна смотрела на меня скорее с надеждой.

– Нужно убедить его, что все идет так, как он хочет. Поэтому пусть пишет в завещании все что заблагорассудится.

– Но после этого уже будет поздно, разве не так?

– Нет. Подумайте сами. Это завещание будет считаться последним только потому, что дед так решил. А захочет – и его изменит.

– Правильно! – воскликнул Фудзитака. – Было бы желание, сколько раз пожелает, столько и будет переписывать.

– Именно так. Все, что нужно, – подтолкнуть деда к этому.

– Да... но как? – Руна, придя в волнение, чуть не отпихнула Фудзитаку, чтобы подвинуться поближе ко мне. Ее ноздри раздувались. – Как сделать, чтобы он захотел еще раз переписать завещание?

– Все просто. Для начала вы с братом женитесь и ведете себя так, чтобы никому в голову не пришло, что у вас имеются какие-то планы, касающиеся фамилии Футигами. Вы к ней отношения не имеете и намерены строить свою семью. Важно, чтобы дед так думал. – Слушая меня, Фудзитака и Руна синхронно кивали, будто связанные каким-то механизмом. В первый раз за все годы они слушали меня с таким горячим вниманием. – Потом вы беретесь за дело, и у вас появляется ребеночек. Вы даже можете сказать, что поженились, поняв, что будет ребенок. Ничего страшного. Главное – ребенок есть. Дедов правнук. Или правнучка. Маленькое прелестное существо. Такое милое. Куда там внуки!

Фудзитака и Руна поняли, куда я клоню. Лица их сияли как два солнца и приобрели торжественное выражение, словно на них снизошло божественное откровение.

– Не следует слишком часто показывать деду правнука. Но и слишком отдалять их друг от друга не стоит. Задача – сделать так, чтобы дед начал тосковать, с нетерпением ждать следующей встречи. Вот этот момент очень важен. Если дед начнет думать, а почему бы не поселить правнука у него, то дело в шляпе. Ну как? Разве не просто? Пройдет немного времени, и деду придет в голову мысль назначить вас преемниками тетки Котоно и сделать носителями родовой фамилии Футигами. И все будут жить в этой усадьбе. Он так решит. И тогда, естественно, перепишет завещание.

– Кютаро! – торжественно проговорил Фудзитака с серьезным видом. – Ты гений.

– Спасибо, – поклонился я, хотя в душе мне было их немного жаль. План был изложен в самых общих чертах, но создал у брата и Руны иллюзию чуть ли не идеальной беспроигрышной стратегии, хотя на самом деле в нем было столько неопределенностей, что возможность его осуществления вызывала очень большие сомнения. Однако меня это не беспокоило. Главное – чтобы весь день Фудзитака и Руна не приближались к старому дому.

Деда убил кто-то из них двоих. Или они сделали это вместе. Такой вывод напрашивался сам собой. Ведь это Руна принесла в старый дом орудие убийства – вазу с орхидеями, а Фудзитака все время ходил за ней как хвост. Так что вполне естественно предположить, что преступление – дело их рук.

Как они дошли до убийства, какие мотивы ими двигали, я не знал. Непохоже, что у них было намерение убить деда, возможно, в процессе разговора, когда они начали его убеждать принять решение в их пользу, произошла какая-то эмоциональная вспышка. Поэтому если я буду внимательно следить за тем, чтобы Руна и Фудзитака не подходили к старому дому, дед должен пережить этот день. У меня была такая уверенность.

– Но есть одна проблема, – сказала Руна. Только что она была готова захлопать в ладоши от радости, и вдруг ее лицо затуманилось. – Наша мать. Да и тетка Камидзи тоже. Не думаю, что они дадут согласие на наш брак с Фу-тяном. Наоборот, будут ему мешать любыми средствами.

– Вот поэтому и надо спешить. Я имею в виду, с ребенком. – Судя по выражению лица Фудзитаки, он был готов приступить к делу прямо здесь. Уверен, он бы это сделал, если бы не мое присутствие. Его лицо, на котором появилось сластолюбивое выражение, напомнило мне брата Ёсио. На первый взгляд они не похожи, но братья есть братья, сущность одна и та же. Мысль о такой параллели вызвала у меня странное чувство, схожее с воодушевлением. – Если появится ребенок, матери уже ничего не смогут возразить. Так что надо этим делом заняться поскорее. Без ребенка мы деда никак не склоним на свою сторону.

– Было бы хорошо перетянуть на нашу сторону и матерей. – Руна стряхнула руки Фудзитаки, который начал было ее лапать, и обернулась ко мне, как бы спрашивая, что я думаю на этот счет.

Надо было что-то отвечать, и я сказал:

– Думаю, прежде надо добиться понимания ситуации от Ёсио и Маи. Растолковать им: чтобы избежать риска быть выброшенными из гонки за наследство, семьям Оба и Канагаэ выгодно действовать сообща и разделить имущество. Убедите их – тогда и матери вас послушают.

Руна энергично кивнула в знак согласия и, чтобы не терять времени даром, поторапливая нас с Фудзитакой, поспешила к выходу. Она сказала, что Маи сейчас наверняка в столовой и надо пойти и попросить ее о поддержке. (Я знал, что в столовой в это время находилась не только Маи, но и Ёсио, но, разумеется, ничего не сказал.)

Шагая от пристройки к главному дому, я заметил деда. Он торопливой походкой направлялся по галерее к старому дому с бутылкой саке в руке. Он собирался в одиночку выпить как следует вдали от бдительных глаз тетки Котоно и Киёко. Все шло по «графику».

Фудзитака и Руна шли впереди меня и были так увлечены разговором, что, похоже, не обратили на деда внимания. Замечательно! Если я под каким-то предлогом буду находиться рядом с этой парочкой до вечера, убийство не должно произойти. Моя стратегия окажется эффективной и докажет, что преступление – дело рук Фудзитаки и Руны. Останется только на протяжении следующих шести кругов повторить порядок действий, предпринимаемых на текущем круге, и закрепить эту версию как окончательную. И тогда моя операция по спасению деда от смерти будет завершена.

– Вот здорово! – обрадовалась Руна, увидев в столовой сидевших за одним столиком Ёсио и Маи. – А мы как раз вас ищем.

– О! Какие люди! Руна-тян! Ты так рада меня видеть? Очень тронут. – Ёсио, в обычном расположении духа, беззаботно взмахнул рукой, которой держал палочки для еды. – Ну садись рядышком. Давай-давай.

– Знаете, у нас к вам разговор, – проигнорировав приглашающий жест Ёсио, Руна присела напротив. Фудзитака, конечно, устроился рядом.

– У Кю-тяна случилась вспышка вдохновения. Гениальная идея.

– Что у него? – Видно было, что в словаре Ёсио прилагательное «гениальный» никак не связывается с моим именем. – Какое еще вдохновение?

– Оно связано с проблемой дедова наследника. Кю-тян придумал способ, как можно все разом решить. То есть...

Руна стала по порядку излагать детали только что предложенного мной замысла обработать деда с помощью правнука. Сказав вначале, что это моя идея, дальше она уже преподносила ее как свою собственную. Вертя в пальцах полученную от меня сережку – карманов в ее костюме не было, а вставлять одну сережку в ухо она не собиралась, – Руна описывала схему с убедительностью, которой оставалось только позавидовать.

– Что?! – воскликнул Ёсио, для которого услышанное стало чем-то вроде грома среди ясного неба. Из его рта выскочило несколько рисинок. – Как это, Руна? Хочешь сказать, что все это время ты крутила с Фудзитакой? Но... это же нечестно! Нечестно! – Он так разволновался, что одно рисовое зернышко, видимо, попало в дыхательное горло и оттуда проскочило в носовую полость. Ёсио сморщился и стал сморкаться в бумажную салфетку. Развернул ее, внимательно рассмотрел содержимое и жалобно вздохнул. – А как же я? Как же мои непорочные чувства? О нет! Фудзитака, ты меня обскакал! Это не по правилам!

Протесты Ёсио – это еще ничего. Их, по крайней мере, можно было выслушать с кривой усмешкой: «Шутит парень». Но дальше начались проблемы.

Неожиданно Маи стукнула по столу кулаком и вскочила с места. Все замерли. Руна от удивления выпустила из пальцев сережку, и та упала на крышку стола.

– Это... это... это свинство! Настоящее! – воскликнула Маи. Ее возгласы смешались с рыданиями. Как впавший в истерику ребенок, она стала хватать со стола чашки и тарелки и швырять на пол. Звон разлетавшейся на осколки посуды сопровождался несмолкающими криками: – Ужасно! Ужасно! Ужасно!

– Эй! Что с тобой?! Да что с тобой, сестричка?! – Руна испуганно приподнялась на стуле. Она не знала, что делать: то ли подчиниться импульсу и на всякий случай отодвинуться от сестры на безопасное расстояние, то ли наклониться к ней и попробовать успокоить. – Что на тебя нашло?! Да прекрати же ты наконец! Пожалей тарелки!

– Тарелки пожалеть?! – закричала Маи, перегнулась через стол и вцепилась в Руну. Стол заскрипел, закачался под ее весом, посуда громко зазвенела. – Ах ты... ты... ты...

– А-а!.. Прекрати немедленно! – В столовой раздался плачущий голос Руны. Настал ее черед голосить, потому что Маи вцепилась сестре в волосы. Из горла Руны вырвался вопль, от которого, казалось, полопаются стекла на окнах: – Перестань! Отпусти! Больно! Больно! Больно!

– Ах ты дрянь! Дря-а-нь! – заорала Маи, влепив сестре пощечину и вцепившись ногтями в лицо с явным желанием выцарапать ей глаза. В ярости Маи было что-то запредельное, демоническое. – Чтоб ты сдохла! Дрянь! Сдохни, дрянь! А-а-а!..

– Ой, как больно! Маи-тян! Хватит! Хватит! Да больно же! Ужас как больно!

– Эй, брось! Отвяжись от нее! – Обогнув стол, Ёсио бросился к Маи и, обхватив ее руками, стал оттаскивать от Руны. – Ты чего, спятила? Отпусти ее! Отпусти, я тебе говорю!

– Руна! Оставь ее, слышишь?! – Фудзитака изо всех сил тянул от Маи младшую сестру, которая явно собиралась провести контратаку, воспользовавшись тем, что Ёсио прижал к себе старшую и не давал ей двигаться. Никто не хотел уступать. – Успокойся! Эй, уймись ты!

– В чем дело? Что здесь происходит? – Привлеченная шумом, в столовую вошла тетка Котоно. Лицо у нее было строгое. Такое выражение я видел у нее редко. За ней следовала Киёко. – Вы что здесь устроили?

Руна, однако, будто не слышала теткиных упреков и, не переставая плакать, обрушилась на сестру:

– Идиотка! Сумасшедшая! Чтоб ты сдохла!

– Прекрати, Руна! – раздался резкий возглас тетки. Видно, свара между племянницами ее по-настоящему достала. Котоно очень редко повышала на людей голос. – Как ты можешь такое о сестре?!

– Она первая начала! Набросилась на меня только что! Я вообще ничего не сделала! Это все она, она!

– Просто нет слов! Вам вообще сколько лет? – Тетка сокрушенно махнула рукой, как бы говоря: «Да делайте вы чего хотите, хоть передеритесь все». Ее жест можно было понять и так: «Хотите драться – вон на улицу! Вам здесь делать нечего». – Я думала, вы взрослые люди. Извини, Киёко. Приберись здесь, пожалуйста.

– Нет-нет. Дайте... – Ёсио, самый участливый и внимательный из всей компании, поспешил отобрать у Киёко совок и швабру. – Мы всё сами... Извините, извините. Такой шум подняли.

В столовой появились опоздавшие – Цутия и Томори. За ними вбежали мать и тетка Харуна. Не хватало только деда. Видимо, из старого дома, да еще с чердака, он не слышал начавшегося в столовой кавардака. Когда наша мать, которую услышанный шум привел в возбужденное состояние, поинтересовалась, что происходит, Ёсио попытался смягчить ситуацию:

– Ничего такого, мам. Все уже нормально.

– Ох и ловкая ты, Руна, – подала голос Маи. Атмосфера в столовой, начавшая было успокаиваться после слов Ёсио, снова стала сгущаться. – Ну почему? Почему только тебе приходят в голову хорошие мысли? Почему все любят тебя? Почему? Чем ты от меня отличаешься? – Речь Маи вроде бы адресовалась Руне, но ее залитые слезами глаза с самого начала были прикованы к Фудзитаке. Но на самом деле она не обращалась ни к кому из присутствующих. Это был внутренний монолог. В воздухе витала тревога – Маи замкнулась в собственном мире, и ее натура не давала ей осознавать окружающую реальность. Зловеще гнетущее ощущение передавалось всем, кто был в столовой. – Почему мы такие разные? Как так получается?

С этими словами Маи, пошатываясь, вышла из столовой. Встревоженная тетка Харуна с криком «Подожди!» бросилась за ней. Из коридора донеслись выкрики Маи: «Не ходи за мной! Оставь меня в покое!»

Руна сидела с потерянным видом, словно околдованная. Поняла причину вспышки ярости, охватившей сестру? Судя по выражению лица, она испытывала противоречивые чувства, ее взгляд падал то на Фудзитаку, то на дверь, за которой скрылась сестра.

– Как я понимаю... – начала тетка Котоно. Судя по всему, даже не зная подробностей, она догадалась, что произошло, и взглянула на Фудзитаку с неосознанным любопытством: – Обе барышни семейства Канагаэ не поделили нашего Фудзитаку. Это... хе-хе... Ну ты даешь! Прямо нарасхват. И с каких это пор?

– И правда, брат. Ну ты и ловчила! – убирая разбросанные по полу осколки, проворчал Ёсио. За шутливым тоном он пытался скрыть испытанный им шок. – Выходит, ты не только Руну, но и Маи охмурил. Ну ты даешь! Одного не могу понять: как тебе это удалось. Ведь тебе до меня как до луны.

– Ага! Вот только девчонки этого не понимают.

Тетка Котоно улыбнулась и вышла из столовой. Стали ли ее слова утешением для Ёсио или нет, трудно сказать. За теткой последовала Киёко. Цутия и Томори, решив, что их присутствие на семейной разборке необязательно, поклонились и тоже направились к дверям. Руна задержалась было на минуту, пытаясь прочесть что-то на лице Фудзитаки, но подчинилась молчаливому взгляду матери и вышла вслед за ними.

– Ну и что это все значит?! – Теперь, когда все ушли, мать решила прижать братьев по полной. – Это же надо такое учудить! Совсем спятили?! С Харуниной дурочкой связались! Оба сразу! – Не дождавшись возражений от Фудзитаки и Ёсио, мать разозлилась еще сильнее: – Вы совсем тупые?! Просто слов не хватает! Стоит в вас красивым глазкам стрельнуть – и готово дело! Поплыли! Вы хоть что-то соображайте! Размазни! Распутная, пустая девица! Себя пожалейте! Глаза-то хоть откройте!

– Послушай, мам! – начал Ёсио. В такие моменты он брал на себя миссию вести переговоры. Фудзитака же, когда мать заводила свою пластинку, предпочитал отмалчиваться. – Но ведь если кто-то из нас женится на Руне, это все проблемы решит.

– Что-о?! Я не ослышалась, Ёсио?! Что ты несешь?!

– Ну ты сама подумай. – И Ёсио пустился в объяснения плана, который услышал от Руны несколько минут назад, с таким видом, будто лично вынашивал его лет десять. – Если кто-то из нас женится на их дочери, это поможет наладить отношения между семьями Оба и Канагаэ. Разве нет? И если мы вместе поднесем деду общего правнука, он будет так тронут, что, вполне возможно, назначит наследниками семейства Футигами его родителей. Чем плохо?

– Да ладно тебе. Если бы все проблемы решались так просто, была бы не жизнь, а рай, – возразила мать, хотя, судя по лицу, сердце ей подсказывало, что в словах Ёсио (а точнее говоря, в моей идее) есть определенный смысл. Чем позволить чужакам – Цутии и Томори – присвоить себе все состояние, может, лучше заключить сделку с сестрой? – И все же надо держать себя в руках, перед тем как на кого-то западать. Это вас обоих касается. Эй, Кютаро! И тебя тоже. Нечего стоять с открытым ртом, словно это не твое дело. – Понятия не имею, зачем вдруг матери понадобилось набрасываться на меня. – Скоро и тебя такое ждет. Столкнешься с той же проблемой. Не дай себя обмануть смазливому личику. Учись смотреть на женщин как надо. Понял? А то всю жизнь потом жалеть будешь.

Меня так и подмывало спросить: «Как отец, что ли?», но я промолчал – знал, что от моей иронии ситуация, которая только-только начала успокаиваться, накалится еще сильнее. Мать вышла из столовой, за ней чуть погодя последовал Фудзитака. Судя по всему, он пошел за Руной. Я взглянул на Ёсио, гадая, что будет делать он, но тот просто пожал плечами, уселся за стол и продолжил прерванный завтрак. Взял палочками жареную рыбу, слетевшую с тарелки на стол в возникшей суматохе, и как ни в чем не бывало принялся разбирать ее на кусочки и отправлять в рот. Это было что-то!

Глядя на брата со смесью изумления и восхищения, я заметил, что со стола что-то пропало. Точно было и вдруг исчезло. Сережка Руны! Потрясенная случившейся у сестры вспышкой ярости, Руна уронила ее на стол, и я не помню, чтобы она ее потом забрала. Ей было не до того. Куда же подевалась сережка? Может, Маи сбросила ее, когда, перегнувшись через стол, вцепилась в Руну? Нет, на полу ее нет. Ёсио с удивлением наблюдал, как я ползал по столовой, тщетно надеясь отыскать сережку:

– Ты что делаешь, брат?

У меня появилось плохое предчувствие. Что конкретно на меня так подействовало, не знаю, но ощущение появилось странное. Может, надо сменить обстановку? Я вышел из дома, где было включено отопление, во внутренний дворик, чтобы подышать свежим воздухом. Прохлада царапала кожу. Запахнув полы безрукавки, я немного побродил по двору.

И тут меня осенило: а куда же подевались Фудзитака и Руна? Я собирался не упускать их из виду весь день, но из-за всей этой суеты в столовой отвлекся, и вот...

Неужели опять пошли в пристройку? Я не ожидал обнаружить там парочку, но все-таки заглянул в окно и был обескуражен, увидев их. Ничем непристойным они не занимались, а разговаривали о чем-то с самым серьезным видом. Очевидно, речь шла о Маи.

Так или иначе, но я мог вздохнуть с облегчением. Наблюдая за входом в пристройку, я могу контролировать действия Фудзитаки и Руны. Если они до самого вечера не будут приближаться к старому дому, дед сможет избежать убийства и останется жив. Успокоенный этой мыслью, я решил подыскать укромное местечко, откуда можно наблюдать за пристройкой, и в этот момент мой взгляд обратился к галерее.

По ней от старого дома шла Маи. Походка невесомая: казалось, она не идет, а плывет по воздуху. Глаза уставились в пространство. Что она делала в старом доме?.. На меня снова накатило дурное предчувствие, которое я уже испытал несколько минут назад. Вероятно, после скандала в столовой Маи захотела вернуться в свою комнату. Тетка Харуна выскочила за ней. Наверное, пыталась успокоить дочь, но у Маи это лишь вызвало раздражение. В итоге она вполне могла укрыться в старом доме. Видимо, так оно и было. И правильно сделала.

Меня смущало выражение лица Маи. Она совсем не отошла от возбуждения. Скорее, наоборот, окружавшая ее сейчас аура показалась мне еще более тяжелой и гнетущей. Зачем же она вышла из старого дома, где могла укрыться, чтобы успокоиться? И что еще странно – похоже, она даже не замечала меня, хотя я стоял прямо посередине двора.

Неужели что-то случилось?.. Неясное предчувствие чего-то нехорошего не отпускало. Однако в усадьбе стояла тишина. Никаких признаков смятения или тревоги. Не слишком ли я драматизировал ситуацию?

Ничего не должно случиться, успокаивал я себя. Ведь если бы события развивались по сценарию прошлого круга, примерно в это время должны раздаться вопли тетки Харуны, обнаружившей тело деда. Но в усадьбе было тихо. Значит, как я и надеялся, убийства деда удалось избежать...

И тут я сообразил, где ошибся в своих расчетах. На прошлом круге тетка Харуна, намеревавшаяся поговорить с дедом о завещании, направилась в старый дом после слов Руны о том, что видела, как туда пошел дед. Руна сообщила об этом матери, потому что хотела, чтобы та обнаружила труп. Первый шаг в расследовании любого убийства – это допрос того, кто нашел тело. Для Руны и Фудзитаки, которым очень не хотелось оказаться первыми подозреваемыми, тетка Харуна явилась божьим подарком. Но на текущем круге Руна и Фудзитака деда не убивали, по крайней мере пока. Мне-то это известно лучше всех. Они просто не имели такой возможности. Это значит, что у Руны не было причин посылать мать в старый дом, а тетка Харуна так беспокоилась в этот момент о Маи, что ей, пожалуй, было не до разговоров с дедом.

Я прошел в главное здание, а оттуда поспешил по галерее в старый дом. Миновал опустевшую кухню и поднялся по лестнице.

Открыл дверь в чердачную комнату и увидел на полу деда. Он лежал на расстеленном футоне лицом вниз. Я пощупал пульс. Мертв. Все почти так же, как на прошлом круге. Отличием было отсутствие вазы с мотыльковыми орхидеями. Взглянув на валявшуюся на полу бутылку из-под саке, я увидел, что к ней что-то прилипло. Седые волосы и кровь. Похоже, этой бутылкой его по голове и ударили.

Я заметил еще одно отличие. Поза у деда была все та же – левая рука подвернута под живот, правая – вцепилась в соломенный мат. Но на этот раз рядом с рукой лежал какой-то предмет. Бледно-охряный цилиндрик... Сережка Руны.

Я бросился вниз по лестнице обратно к главному дому и непроизвольно направился к комнате, где жила Томори. Только собрался постучать, как дверь отворилась. Передо мной стояла Томори. Она смотрела на меня, запыхавшегося от бега, широко раскрытыми глазами, как бы спрашивая, в чем дело.

– Полицию... – с трудом проговорил я. – Вызывайте полицию.

Снова убийство

После приезда полиции поднялось такое же смятение, как и на прошлом круге. Все было точно так же – молодой инспектор по фамилии Хирацука собрал всех в приемной, дал указания, кроме одного – в этот раз тело деда обнаружила не тетка Харуна, а я. Соответственно, и допросы начались с меня. Последней в очереди поставили Руну. Потом один за другим пошли по кругу бесконечные допросы, как в прошлый раз. Полночь застала меня в ожидании очередного вызова. Я внезапно проснулся в темноте. В горле пересохло. На этот раз я сразу понял, где нахожусь, – лежу на футоне в чердачной комнате. Второе января снова перезагрузилось.

Я лежал, не в состоянии определиться с выбором: то ли спуститься в кухню, чтобы выпить воды, то ли снова заснуть, пока вдруг в голову не пришла неожиданная мысль. Я не знал точно, который час, но стояла ночь. Интересно, лежит уже на лестнице сережка Руны или нет? Как уже говорилось раньше, она могла уронить ее только между одиннадцатью вечера первого января и восемью утра второго. Надо встать и осмотреть лестницу. Если сережка там, я проверю, сколько времени. Таким образом можно будет сузить временной интервал, более точно определить час, когда Руна ночью приходила в старый дом.

Голова у меня работала хорошо, но тело отказывалось ей подчиняться. Глаза закрывались, я был как в тумане. Но, несмотря на это, я превозмог себя и выбрался из-под футона... вышел из комнаты и проверил лестницу. Или мне это только кажется? Почему же тогда я свернувшись лежу в постели? Мне тепло и уютно. Похоже, все происходит со мной во сне. Я падаю с высоты на землю и просыпаюсь от удара. Это напоминает дремоту, когда знаешь, что надо вставать и одеваться, иначе опоздаешь в школу, и чувствуешь облегчение от того, что оделся и позавтракал, а потом понимаешь, что на самом деле все еще спишь. Думаю, каждому довелось испытать такое. Шок от удара о землю проходит, и я снова погружаюсь в глубокий сон.

По-настоящему я проснулся в начале девятого. Бледный свет струился через окно. Все шло по «графику». Я сразу вспомнил о сережке и вышел на лестницу проверить. Она оказалась на том же самом месте.

Вертя сережку в пальцах, я пошел в кухню и услышал бодрый голос деда: «Куда-то пропала красная бумага для оригами. Куда она подевалась? Ведь точно была...» Ну и так далее. Естественно, и тетка Котоно, и Киёко отвечали и действовали точно так же, как в оригинальной версии дня, но я, набравшись терпения, все равно выслушал разговор до конца и дождался, когда они все втроем ушли из кухни. После этого направился в главный дом и поднялся наверх, где была комната Маи.

На позапрошлом круге (второго второго января) деда убили Руна и Фудзитака, а на прошлом (третьего второго января) уже не они. Наверняка это дело рук Маи.

Мотив ее мне был непонятен. Возможно, на нее повлияло открытие, что Фудзитака, чувства к которому Маи скрывала, уже давно питает нежные чувства к Руне. Маи постоянно комплексовала, сравнивая себя с сестрой, красивой девушкой, работавшей рекламной моделью в разного рода корпоративных проектах. Когда она узнала о Фудзитаке, копавшаяся в ней зависть и обида разом вырвались на поверхность, как после подземного взрыва. Затем, избегая матери, сунувшейся к ней с утешениями, Маи укрылась в старом доме, где обнаружила деда, который пил в одиночку на чердаке. Какой между ними получился разговор, можно только догадываться. Не исключено, что дед непреднамеренно сделал какое-то бестактное замечание в адрес Маи, еще сильнее обострившее ее раненые чувства. Типа, сравнил внешность двух сестер, сказал, что у Маи лицо какое-то не такое. Просто чтобы посмеяться. Безо всякого злого умысла. Он и подумать не мог, что за это могут убить. Однако психике Маи, и без того нестабильной, после того что она узнала о Фудзитаке, достаточно было еще небольшого удара, чтобы девушка потеряла рассудок. Наверное, она схватила почти опорожненную бутылку и стукнула деда по голове. Скорее всего, так и получилось.

Сережка Руны, оказавшаяся рядом с дедом, конечно же, дело рук Маи. Под воздействием момента она задумала подставить ненавистную сестру, чтобы ее обвинили в убийстве деда. Сережкой она завладела случайно. Может, схватила ее без всякого умысла, когда, перегнувшись через стол, вцепилась в сестру. Потом, вне себя от ярости, не выбросила сережку, а просто инстинктивно зажала в ладони. Обратила на нее внимание только после убийства деда и решила использовать в своих целях. Думая, что мне каким-то образом удалось скрыть преступление Руны и Фудзитаки во мраке «истории», я неожиданно попал в засаду. Нарушение первоначального «графика», оставившее деда пить в одиночестве, похоже, породило довольно сложный закон причинно-следственных связей. Убийство, которого не должно было быть на исходном круге, произошло. Казалось бы, такого не может случиться, но если учесть, как далеко я отклонился от оригинального круга, первоначального хода событий, то все могло быть. Однако с точки зрения моего прошлого опыта пребывания в дыре во времени происходящее выглядело очень странно – я не смог исправить допущенного отклонения от «графика». Как я уже объяснял, феномен дыры предполагает наличие некой сдерживающей силы, которая заставляет случившиеся за день события в основном следовать в русле, проложенном оригинальной версией дня. Поэтому стоило мне приложить немного усилий (в данном конкретном случае – удерживать Руну и Фудзитаку подальше от старого дома), и течение дня должно было автоматически вернуться в обычное русло.

Однако этого не произошло, и убийство повторилось, хотя весь мой предыдущий опыт говорил, что такое невозможно. Конечно, прежде в период действия дыры столь драматических событий, как убийство, не случалось. Я ступил на неизведанную территорию. Вполне естественно, что расхождения, ставшие результатом моих же действий, стали для меня неожиданностью. Вот что я имею в виду, говоря о сложном законе причинно-следственных связей. Однако у меня нет ни мыслительных способностей, ни времени, чтобы как следует разобраться в том, что представляет собой этот закон. Так или иначе, ничего не оставалось, как попытаться исправить расхождения, которые привели к убийству деда, импровизируя с методом, который я придумал. А если, несмотря на все мои усилия, сделать этого не удастся, останется единственный способ спасти деда – точно следовать «графику» изначального круга, а значит, составить ему компанию за бутылкой. Но это – последнее средство.

Я постучал в комнату, которую занимала Маи. Потом еще и еще, ответа не было. Похоже, она пошла вниз. Я застал ее в столовой, одну, она разогревала мисо в кастрюле. Увидев меня, для порядка кивнула, но ничего не сказала. День только начался, но Маи уже была мрачнее тучи. Без макияжа она вовсе не казалась дурнушкой. Скорее наоборот, тонкие правильные черты лица, будь она не такой подавленной, придавали бы ей очарования не меньше, чем у Руны. Впрочем, может, не такому сопляку, как я, выносить подобные самонадеянные суждения.

– Маи-сан! Можно тебя на два слова? – По «графику» в столовой скоро должен был появиться Ёсио. Надо спешить. – Хотел тебя спросить кое о чем. Дело важное.

– Чего тебе? – спросила она равнодушно, похоже, заранее решив, что ничего важного сказать я по определению не могу. Выражением Маи очень напоминала мать. Ничего удивительного – она же ее дочка. Со временем, наверное, превратится в тетку, которая, как и мамаша, будет тайно радоваться, сбивая людей с толку своей скучной многозначительной улыбкой.

– Важное? Звучит серьезно. А что так рано? Подождать нельзя?

– Ты как относишься к Фудзитаке? Что о нем думаешь? – Времени на пустые разговоры и изучение, что друг у друга на душе, не оставалось, и я сразу взял быка за рога. – У меня такое впечатление, что он тебе нравится.

Выражение, появившееся на лице Маи после моего вопроса, я не забуду никогда. Киноварь, вспыхнувшая на щеках, стала быстро растекаться, пока не запылала вся физиономия девушки. Свойственная ей циничная мина, которой Маи обычно прикрывалась как броней, на мгновение уступила место скрывавшейся под ней беззащитной застенчивости. Она была так смущена, что даже не могла удивиться, задать вопрос, откуда я знаю про Фудзитаку. Такой бесхитростной реакции я не ожидал.

– Я вовсе не собираюсь совать нос в ваши дела, – торопливо продолжил я, желая донести до Маи свою мысль, пока она не успела отгородиться от меня броней настороженности. – Но это серьезно. Выслушай меня спокойно.

«Пожалуйста», – хотел добавить я, и тут в столовую вошел Ёсио. Увидев меня и Маи, вяло протянул: «О-о!» Он появился раньше, чем я ожидал. И в самый неподходящий момент.

– О-о! Что это? Что вы тут делаете? И лица такие серьезные. Что-то случилось?

– Ничего, – резко выпалил я. – Тебя не касается.

– Ой-ой, Кютаро! Как невежливо! – Ёсио, собиравшийся было сесть за стол, с оскорбленным видом подошел к нам. Только этого еще не хватало! – На Маи-тян глаз положил? Тебе не положено. Тебе еще учиться и учиться. Не десять лет, конечно, но два года и три месяца. Так что рановато ты этим занялся, мальчик.

– Не попал. Это совсем не то, что ты думаешь.

– А что тогда? Что?

– Ну... это личное дело.

– Ого! Личное, значит? Клинья подбиваешь? «Ну давай повидаемся вечерком, Маи-тян. Ты не смотри, что я маленький, зато знаешь какой горячий». Так? На материнский инстинкт надеешься? А ты темная лошадка, – изливал из себя Ёсио. Придумывал всякую чушь и сам же от нее корчился. Вот такой у меня братец. – Вот уж не знал, Кютаро, что ты такой юбочник!

– Повторяю: речь совсем о другом. Ничего веселого тут нет. У нас серьезный разговор. Не вмешивайся, прошу.

– О-о! Серьезный разговор? Это замечательно. У нашего Кютаро серьезные намерения. Это вам не по углам обжиматься. Здесь все на полном серьезе. Наш Кютаро ведь такой симпомпончик.

Не желая больше этих препирательств, я почти силой вывел Маи во двор. Боясь, как бы Ёсио не пошел за нами, я обернулся и с облегчением увидел, что он сидит за столом и ухмыляется.

– Куда мы идем? – спросила Маи, осуждающе глядя на меня. И это понятно, ведь я ее вытащил из теплого дома на холодный двор. – Что это значит? – Она была в полном недоумении. – Как-то связано с Фудзитакой?

– Да, – ответил я, увлекая ее к зарослям кустарника, за которыми я прятался в прошлый раз, наблюдая за входом в пристройку. – Теперь смотри внимательно, тогда поймешь, что я хочу тебе сказать. Только, пожалуйста, тихо. Не подавай голоса. Что бы ни увидела, сохраняй спокойствие.

Маи бросила на меня недобрый недоверчивый взгляд, и тут же ее лицо застыло. Показались Руна и Фудзитака. Они шли бок о бок, поглядывая друг на друга как влюбленные. Опасливо оглянувшись по сторонам, юркнули в пристройку. По телу Маи пробежала мелкая дрожь, но, видимо помня о моем предупреждении, она не издала ни звука.

– Слушай меня внимательно, – начал я, осторожно подбирая слова. Было бы контрпродуктивно возбуждать ее ревность сверх необходимости. – Как ты сама видела, у Фудзитаки с Руной далеко зашло. Но если бы дело было только в этом, я бы не привел тебя сюда, чтобы ты все увидела. Я же не садист какой-нибудь, чтобы над тобой издеваться.

– Между ними что-то... – Похоже, Маи не поняла до конца того, что я ей сказал. Ее глаза горели красным огнем ненависти. Казалось, она опьянела от бушевавших в ней страстей. – Когда у них началось?..

– Это связано с дедовым наследством. – Ее вопросам конца не будет, подумал я, поэтому решил закрыть тему и продолжил объяснять ситуацию: – Ты же знаешь, что дед еще не написал завещание?

– Знаю. – Похоже, вопрос о том, кто станет преемником семьи Футигами, имел важное значение и для Маи, которая позой стороннего наблюдателя выражала чувство собственного достоинства. – Дед сам говорил.

– Так вот: наша парочка задумала убедить деда решить вопрос о наследстве в их пользу. Другими словами, они надумали пожениться и унаследовать семейное дело Футигами. Хотят уверить деда, что так можно положить конец разладу между семействами Оба и Канагаэ. Это будет лучшее решение для всех.

Я вкратце передал Маи, о чем Руна рассказывала Фудзитаке в это время в пристройке. К счастью, Маи ничуть не усомнилась в моих словах. Похоже, она была убеждена, что такого рода закулисные маневры как раз в духе ее сестры.

– Конечно, – продолжал я, – если двое полюбили друг друга и решили пожениться, это их дело. Но мне кажется, что смешивать свои отношения с вопросом о наследниках несправедливо. – Сам я не очень четко представлял, в чем здесь несправедливость, но решил посильнее нажать на эту тему, не давая Маи времени призадуматься. – Если они провернут свой план, мне кажется, ты вряд ли сможешь благословить их союз на будущее. Тем более что Фудзитака тебе нравится.

– Само собой! – воскликнула Маи, в которой, судя по всему, закипал воинственный дух. Я решил особо не задумываться над тем, какие есть разумные основания рассматривать брак Руны и Фудзитаки как плутовской прием.

Между тем Маи продолжала:

– Это не шутки! Все только для них двоих? Не выйдет! Не будет им счастья! Какая наглость! Ишь чего захотели! Они за это заплатят! Я им покажу! Выведу на чистую воду! В порошок сотру! Но... – Ее лицо внезапно омрачилось. – Но как мне с ними справиться? Что бы я ни говорила, она обязательно вывернется. Я не могу ее переспорить. За все время ни разу не получилось. За всю жизнь – ни разу!

– Надо бить первой, – сказал я. Теперь понятно, почему Маи всегда казалась такой мрачной в присутствии младшей сестры. – Прежде всего ты должна дать им понять, что тебе все известно. За счет этого ты сразу получишь преимущество.

– Понятно. Но как это сделать?

– Слушай. Руна ездит к брату на квартиру. Стирает ему и готовит. Особенно ему нравится, как она делает тушеное мясо, если тебе интересно, конечно. На эти праздники тоже к нему собирается. А когда они вдвоем, Руна зовет Фудзитаку Фу-тян. И если ты расскажешь все, что о них знаешь, они поймут, что пренебрегать тобой не стоит.

Конечно, физическое свидетельство было бы еще более убедительным. Я передал Маи сережку, принадлежавшую ее младшей сестре. «Если ты скажешь, что видела, как Фудзитака обронил ее, а ты подобрала (что конечно, полное вранье), – учил ее я, – это возымеет эффект и собьет Руну с толку». Я сдавал Маи свои карты одну за другой, и та поглядывала на меня с подозрением, недоумевая, откуда я так много знаю. Но, видимо решив, что другого «оружия» у нее все равно нет, она, ничего не говоря, не сводила глаз с пристройки в ожидании, когда покажутся Руна и Фудзитака.

– Вот, хотел спросить, – сказал я, вдруг вспомнив, что не давало мне покоя. – Это ведь ты от Руны услышала, что дед еще не написал завещание?

– Да.

– Когда это было?

– Когда? – озадаченно повторила Маи, не понимая, какое значение может иметь мой вопрос. – Вчера. Вечером.

– Вчера вечером?

Другими словами, вечером первого января. Понятно, но я отметил для себя некоторую странность. Дед собирался написать завещание в тот день после новогоднего банкета. Он объявил это перед всеми. Но в итоге так и не написал. Каким образом об этом стало известно в тот вечер Руне, и как она сумела удостовериться в отсутствии завещания настолько, что решила поделиться с Ёсио и Маи?

– Руна говорила, как узнала об этом?

– Нет, никаких подробностей она не сообщила. Однако рассказывала об этом очень возбужденно. Я сначала не поверила, но она говорила так уверенно. Хотя она всегда такая...

– Кто еще был, когда Руна об этом сказала?

– Ёсио. Фудзитака-сан куда-то отошел. – Маи употребила суффикс «сан» только в отношении Фудзитаки, не удостоив им Ёсио. Интересно, меня в мое отсутствие кто-нибудь называет «сан»? – Еще была мать и... да-да, тетка Камидзи. Потом в какой-то момент подошел еще Цутия-сан. И все. Тетки Котоно и Киёко-сан не было. Томори-сан тоже. Ну и дед, конечно, присутствовал.

– И где это было?

– В большом зале, где же еще. Все сидели, выпивали.

Я не знал, во сколько именно дед решил не писать завещание в ту ночь. Я ушел с банкета в свою клетушку в старом доме в одиннадцать. Остальные, включая деда, еще сидели в зале, так что решение, очевидно, было принято уже после моего ухода. Если дед засомневался, на ком остановить выбор, и в итоге отложил завещание, то это вполне могло быть ближе к рассвету.

– Вы, конечно, поздно разошлись?

– Нет, скорее, это ты слишком рано спать отправился.

Только я хотел возразить, что одиннадцать часов – вовсе не так уж рано, как дверь пристройки открылась и на пороге появился Фудзитака. Полностью поглощенный идеей переговорить с дедом, чтобы он назначил его с Руной своими преемниками, он энергично поторапливал свою пассию. Все шло по «графику».

– Дед сейчас должен быть в старом доме, – прошептал я Маи в ухо. – Очень важно, чтобы они к нему не приближались. Желаю тебе удачи.

– Э-э... Подожди! – Тут Маи заколебалась. – А ты разве не пойдешь со мной, Кю-тян?

– Так будет только хуже. Я в глазах их обоих – ноль без палочки. Скажут: «Вот с таким “защитником” на бой явилась» или что-нибудь в этом роде. – Я испытывал легкое чувство вины за то, что продолжал науськивать Маи, но обратного пути уже не было. – Если ты и вправду хочешь отвоевать Фудзитаку, действуй смелей. Не теряй присутствия духа. Все будет хорошо. Ты получишь свое, Маи-тян. Покажи им, как ты умеешь.

Думаю, вы уже поняли, в чем на этот раз заключалась моя стратегия «редактирования» событий. Я хотел устроить прямую конфронтацию между Руной и Фудзитакой с одной стороны и Маи – с другой. Это позволило бы держать их на расстоянии от старого дома. Если мне удастся изолировать от деда эту троицу, которая могла его убить в, так сказать, «возможном» прошлом, убийства не произойдет.

Конечно, очень маловероятно, что Руна и Фудзитака полностью откажутся от намерений переманить деда на свою сторону. Но если обстоятельства убедят их перенести свой план на следующий день, этого будет достаточно. Получится это или нет, зависело теперь от Маи, от того, сможет ли она свои мысли о Фудзитаке конвертировать в боевой дух и гнев, необходимые для того, чтобы одержать верх в борьбе с противником.

Я оценивал шансы Маи достаточно высоко. Судя по продемонстрированному на прошлом круге бешеному броску через стол, когда она вцепилась в Руну, ее привязанность к Фудзитаке и враждебность к сестре были очень серьезными. И тут я стал свидетелем неожиданной атаки, которую предприняла Маи. Начало получилось очень удачным. Преградив дорогу вышедшей из пристройки парочке, она помахала сережкой перед глазами изумленной Руны. Потом, как я ее учил, нанесла первый удар, заявив, что Фудзитака сережку обронил, а она подобрала, и сунула ее в руку Руне. Инициатива полностью была в руках Маи. Она начала настоящую бомбардировку – выложила все имевшиеся у нее на руках карты, начиная от «Фу-тяна» и кончая тушеным мясом. Руне и Фудтисаке, столкнувшимся с открытием, что Маи знает не только об их отношениях, но и такие подробности, какие, по идее, могли быть известны только им двоим, оставалось только терпеть сыпавшиеся на них удары.

– Бессовестная! – вещала Маи, опьяненная тем, что ей впервые в жизни удалось заставить сестру стушеваться. – Мало того, что вы спелись совершенно недопустимым образом, так вам еще захотелось Edge Up прибрать к рукам. Это уже та-акая наглость! Не получится. Я вам не позволю.

Руна, видимо, испытывала большое унижение – сестра, всегда покорная и безропотная, сейчас шпыняла ее и не давала рта открыть. Брови Руны, привыкшей считать, что красота – ее сила, изогнулись. Глаза сузились от гнева и сделались странно похожими на глаза моей матери. Хотя что тут удивительного? Все-таки она ее родная тетка.

– Думаешь, я буду спрашивать твоего позволения? Как-нибудь обойдусь. Я сама решаю, кого любить и с кем встречаться.

Руна была вне себя от ярости и уже не стеснялась в выражениях. Она извергла целый поток совершенно непечатных непристойностей, вопила, что вольна заниматься теми непотребствами, которые перечислила, и никто не сможет ей этого запретить. Я был потрясен, наблюдая за тем, как стоявшая посреди внутреннего дворика Руна во весь голос распространялась о своих сексуальных предпочтениях. Слова сестры, на которую она привыкла смотреть свысока, по-настоящему задели ее за живое, потому что касались отношений с мужчиной, которого она считала своим.

– Спрашивать у тебя разрешение? Каждый раз? Кто ты такая? Дурочка! Круглая дура! Мозги набекрень. У тебя никогда такого не будет. Никто из парней на тебя даже не взглянет. Потому что дерьмо в голове вместо мозгов. А все из-за неудовлетворенности. У тебя все паутиной заросло в этом месте. Оно тебе без надобности. Ха-ха-ха!

– Ну а ты, Фудзитака? – оборвала сестру Маи, поворачиваясь к моему брату. – В самом деле хочешь быть с такой затейницей? Я слышала, как ты говорил кому-то, что терпеть не можешь особ вроде твоей мамаши.

К моему удивлению, Маи надавила на точку, о которой я думал, и при этом оставалась совершенно спокойной. Чем больше злилась и кричала Руна, тем свободнее чувствовала себя Маи, тем точнее оценивала соперницу.

– Ну вот взгляни на нее сейчас, – продолжала Маи. – Неприятно об этом говорить, но она вылитая тетушка Камидзи. Злые глаза. Истеричка. Несет такое, что стыдно слушать. Как тебе это, Фудзитака? Ты правда такую жену хочешь?

Сделав шаг назад, Фудзитака испуганно наблюдал за схваткой двух сестер. Произошедшая у него на глазах трансформация его подруги, вдруг опустившейся до бесстыдного похабства, похоже, привела к тому, что его чувства к ней стали давать трещину. То, что творилось в его душе, не осталось незамеченным для Маи.

– Хочешь свалять дурака и пустить жизнь под откос ради тушеного мяса? Уж что-что, а его я смогу приготовить получше, чем Руна.

– Разве дело только в мясе?! – воскликнула Руна. – Он меня не только за готовку любит! Есть другие причины! То, что я ему делаю, как ему от этого хорошо! А ты так умеешь, сестричка?! Умеешь такое, а?!

– То есть ты готова плясать под мужскую дудку, – рассмеялась Маи, выслушав новые подробности непечатных непристойностей, на которые, оказывается, способна сестра. – Становишься рабыней. Полностью. Да, Фудзитака-сан мне нравится. Но если ему взбредет в голову, чтобы я нацепила нелепое нижнее белье, в котором мне будет неудобно, или пожелает делать это в позе, причиняющей боль, то пусть на меня не рассчитывает. Мне такой муж не нужен. Вбей это себе в голову. Я не игрушка и хочу быть с ним наравне. И это всех касается, не только его.

Это можно было назвать полным и окончательным разгромом. Как только подавляющая победа Маи стала очевидна всем, Руна разрыдалась и решила сорвать зло на Фудзитаке:

– Как ты мог позволить ей говорить такое?! Я думала, ты меня любишь! Какие красивые слова говорил, обещал защищать, заботиться! Сейчас самое время для этого! Ну скажи ей! Скажи хоть что-нибудь!

Замешательство на лице Фудзитаки сменилось выражением пустого безразличия. Он как-то странно передернул плечами и быстро скрылся в главном доме, даже не взглянув на Руну и Маи. Видимо, решил, что, чью бы сторону он ни принял, в любом случае окажется в положении шута. Заступишься за Руну – выставишь себя подкаблучником, поддавшимся ее чарам и неспособным вырваться из-под власти истерички. Поддержишь Маи – прослывешь волокитой, гоняющимся за юбками. В любом случае выставишь себя на посмешище. Стыда не оберешься. Лучше отойти от обеих в сторонку и не вмешиваться в их разборки. Другими словами, чем разрываться между двумя сестрами, Фудзитака предпочел сохранить собственное достоинство.

Хоть я и был постановщиком этой сцены, смотреть на такой безутешный финал стало тяжко. Руна, опешившая от реакции Фудзитаки – не просто безразличной, а холодной, – плакала навзрыд, как ребенок. Что касается Маи, то она ликовала, что избавилась от копившихся годами комплексов и обид. На лице играла тонкая улыбка, от которой становилось не по себе. Я заметил опасный блеск в ее глазах. Это был взгляд человека, испытывающего наслаждение от открытия «формулы истины», гласившей: причинение боли другому – ключ к собственному счастью.

При перезагрузке круга сцена, которой я стал свидетелем, сотрется из памяти ее участников... Никогда еще я не был так рад этому правилу дыры во времени. Мне претила мысль повторять эту дурно пахнущую стратегию еще несколько раз, вплоть до последнего круга, и зафиксировать как окончательный вариант дня. Нет, так не пойдет, решительно подумал я. Надо придумать какой-то совершенно другой способ предотвратить убийство деда. Лучше этой моей неудачной выдумки.

Руна с плачем ушла в главное здание. После того, что произошло, у нее вряд ли оставались силы наведаться в старый дом. Скорее, она убежала в свою комнату и будет сидеть там, пока не успокоится. Тем временем Маи, похоже, совсем забыв о моем существовании (я все это время наблюдал за происходящим из-за кустов), тоже скрылась в главном доме, даже не взглянув в мою сторону. Интересно, что она будет делать дальше? Смеяться и радоваться своей победе? Очень может быть.

С тревогой размышляя о том, как бы не превратиться в неисправимого мизантропа, наблюдая за сценами, подобными той, что увидел, я вышел из-за кустов и заметил чью-то тень в галерее. Дед! С бутылкой саке в руке он направлялся в старый дом. Отлично! Все шло по «графику».

Но что это? Я не поверил своим глазам. Дед был не один. Рядом, с опаской озираясь по сторонам, шагал Ёсио, прижимавший к груди пакет с закуской. Можете себе представить? На лицах деда и внука было написано: «Вот сейчас оторвемся на чердаке!» и сияли понимающие улыбки сообщников, идущих на дело.

Что происходит? Я был настолько обескуражен, что не мог сдвинуться с места. Я старательно избегал деда и полагал, что ему придется напиваться в одиночку. Как в эту схему умудрился пролезть Ёсио? Его появление не предусматривалось «графиком».

Я бы это еще понял, если бы на оригинальном круге мы выпивали на чердаке втроем – дед, я и Ёсио. В этом случае все просто – я выпал из этой формулы, и дед остался с Ёсио. Но ведь так не было. На оригинальном круге мы пили вдвоем с дедом, а на втором и третьем кругах я вывел себя за скобки и собственными глазами видел, как дед направлялся в старый дом в одиночку.

Но открывшуюся мне сейчас картину я тоже наблюдал своими глазами. Дед был не один. С ним шел Ёсио. Как вдруг такое получилось? Ведь Ёсио не был включен в оригинальный «график»! Существовал только один вариант ответа: мои действия, отличные от тех, что я предпринимал на предыдущих кругах, привели в действие закон странных причинно-следственных связей. И «аномалия» с появлением Ёсио стала одним из проявлений этого закона.

Толчком, как мне представлялось, мог стать тот факт, что Ёсио слышал начало нашего с Маи разговора. Я объяснил ему, что разговор его никак не касается, и вытолкал Маи из дома. Брат за нами не пошел. Во всяком случае, тогда я ничего такого не заметил. Но зная его неуемное любопытство, можно предположить, что дерзость младшего брата вряд ли заставила его отступить. А что, если, покончив с едой, Ёсио не вернулся к себе на второй этаж, а стал подглядывать за нами из окна первого этажа главного дома, совсем рядом с галереей, в надежде услышать, о чем мы говорили, стоя во внутреннем дворике?

Что Ёсио услышал из нашего с Маи разговора и последовавшей за ним пикировки двух сестрер, я не знаю. Не могло ли получиться так: разговор показался ему неинтересным, он решил, что подслушивать больше нечего, и пошел в свою комнату, а по пути столкнулся с дедом, который, прихватив бутылку саке, направлялся на чердак и, увидев Ёсио, предложил тому составить ему компанию? Вполне могло быть такое. А Ёсио – человек настроения. Он все равно не знал, чем заняться, вот и согласился. Как собака, виляя хвостом, бежит за хозяином, так и Ёсио с радостью пошел за дедом.

Если не вдаваться в детали, полагаю, в основном так и получилось. По правде сказать, другой правдоподобной причины того, почему сбился «график», я представить себе не мог. Но это не имело значения. Даже если получится исправить нарушенный «график», второй раз воспользоваться этим способом я не смогу. Если мой прием утвердит такую версию второго января как окончательную, между Маи, Руной и Фудзитакой проляжет пропасть, которую уже невозможно заполнить. И она будет вырыта моими руками. Придется придумывать другую стратегию, в которой незначительные отклонения вроде незапланированного участия Ёсио в попойке с дедом не сыграют значительной роли.

Раз так, какой смысл торчать во дворе на холоде? Или меня удерживает какое-то предчувствие? А я все стоял, глядя на галерею, от дыхания поднимался парок.

И тут из старого дома неожиданно появился Ёсио. Он очень куда-то торопился, почти бежал. С того места, где я стоял, разглядеть его лицо не удалось. Он быстро скрылся в новом доме. Уже всё выпили? Я ждал, пока следом за ним покажется дед, но его не было. Тем временем из дома снова возник Ёсио.

Когда я его увидел, у меня чуть не вырвался возглас удивления. Он сжимал обеими руками ту самую вазу. В ней были цветы с лепестками как кусочки теста для гёдза. Ваза с орхидеями-мотыльками. Я оцепенел, но Ёсио меня не заметил и опять скрылся в старом доме.

К моменту, когда я пришел в себя от шока и двинулся к главному дому, Ёсио уже успел вернуться туда. Я подождал какое-то время, но дед так и не появился.

Неужели?.. Не может быть! Голова кружилась как с похмелья, хотя оно давно должно было пройти. Нет, это хуже, чем похмелье. Такое просто невозможно! Чтобы Ёсио – деда?! Быть не может! Просто смешно. Во-первых, у брата нет никакого мотива. Бог с ним, с мотивом. Этого изначально не могло произойти, вот и все. Каким бы ни был примененный мною способ, я полностью блокировал перемещения Руны, Фудзитаки и Маи, и они не могли попасть в старый дом. Поэтому деда никто не мог убить. Его убийство осталось за кулисами «истории» как один из возможных вариантов прошлого. И оно не должно было произойти. Не могло.

Так или иначе, надо проверить, что с дедом. В состоянии полупаралича я еле-еле заставил себя доковылять до главного дома и услышал это.

Вопль тетки Харуны. Ужасный вопль, похожий на звериный рев. Можно было не гадать, что ее так напугало. На этот раз я это знал точно.

Убийство в очередной раз

Я остро, почти до боли, ощутил, что надо в корне пересмотреть подход. Сперва мне казалось, что довольно будет просто не дать Руне и Фудзитаке приближаться к старому дому. Я занялся решением этой задачи, и тут словно из засады выскочила Маи. Задумал взять ее под контроль, как Руну и Фудзитаку, и совершенно неожиданно возник Ёсио.

Подведем краткие итоги того, что происходило в разных версиях второго января, кто и когда находился на чердаке вместе с дедом. Получается следующая картина:

Проанализировав сложившуюся картину, я понял одно: для того, чтобы предотвратить убийство деда, недостаточно ограничить перемещения тех, кто убил его на предыдущем круге. Сложилась четкая схема: даже если мне удается заблокировать перемещения одного преступника, кто-то занимает его место и в итоге все равно совершает преступление. Понятия не имею, как так получается. На оригинальном круге деда не убили, а это значит, что нет никаких логических оснований для того, чтобы его убийство повторялось раз за разом. Но, несмотря на это, в реальности оно происходит согласно описанной схеме.

Как уже говорилось выше, корень проблемы, возможно, заключался в том, что начиная со второго круга я избегал компании деда, боясь снова напиться. Объяснение, на мой взгляд, вполне правдоподобное. Во всяком случае, ничего другого мне в голову не приходило. Иными словами, сидел бы я с дедом на чердаке за выпивкой, как было на первом круге, убийства бы не произошло (если только я сам в каком-то припадке его не убил). Но пока вариант совместной выпивки я все еще держал на крайний случай.

Если мотивы убийства по варианту 2 и 3 я мог себе представить, то, чем мог руководствоваться Ёсио, было совершенно непонятно. И это озадачивало больше всего. Ёсио выбрал в качестве орудия убийства тот же предмет, что использовался в варианте 2, – вазу. Совпадение было еще и в том, что, как и на втором круге, он сообщил тетке Харуне, которая собиралась поговорить с дедом о преемнике, что видел, как дед направлялся в старый дом. То есть подстроил так, чтобы тело деда обнаружила она. Его мотив оставался для меня непонятен, но действия были практически идентичны тому, что происходило в варианте 2. Более чем странно. Ведь версия событий второго круга прошла перезагрузку, ее не стало, поэтому Ёсио никак не мог скопировать действия Руны и Фудзитаки при совершении убийства. Вот уж загадка так загадка!

А вдруг Ёсио убил деда не по своей воле?.. Вот до какого нелепого предположения я додумался. Что, если его толкнула на убийство некая неведомая сила, недоступная человеческому пониманию?

Так или иначе, метод, которым я пользовался до сих пор, чтобы предотвратить убийство, не работал. Вынужден это признать. Нужно в корне изменить подход. К такому заключению я пришел, дожидаясь очередной беседы с полицией, которая начала бесконечные допросы. С решимостью в сердце я дожидался полуночи.

Полночь пришла, а вместе с ней произошла перезагрузка второго января. Наступил пятый раунд. Я в очередной раз проснулся в полной темноте с пересохшим горлом. Обычно я раздумывал в постели, не пойти ли на кухню выпить воды, а потом опять лечь спать, но на этот раз решил времени не терять и заставить себя подняться. Борясь со сном, который никак не отпускал меня, стал щипать себя за бедро, чтобы проснуться окончательно.

От болезненных щипков голова постепенно прояснилась, и я попробовал приподняться в постели. Нельзя снова поддаваться иллюзии, будто я бодрствую, когда на самом деле еще сплю. Поэтому я на всякий случай ущипнул себя еще и за щеку и почувствовал острую боль. Вот так! Проснулся по-настоящему. Я поднялся с футона, пошевелил руками и ногами. Будильник показывал самое начало третьего.

Включив свет, я поспешил к лестнице. На ставшем привычным месте, в пазу, лежала сережка Руны. В это время суток она уже была здесь. Получается, Руна побывала на чердаке в какой-то момент между одиннадцатью вечера первого января и тремя утра второго. К сожалению, сузить этот временной отрезок еще больше не представлялось возможным. Три часа утра установлены изначально как время моего пробуждения при каждой перезагрузке, поэтому проснуться раньше не получится. Как только стрелки часов останавливались на двенадцати и наступала полночь, в этот самый момент, в три часа утра с минутами, я просыпался на своем футоне.

Ну да ладно. Мне хотя бы удалось сократить временной диапазон до четырех часов. Не исключено, что Руна была на лестнице всего несколько минут назад. Зачем она явилась посреди ночи? Возможно, это как-то связано с тем, что она оказалась первым человеком, узнавшим о решении деда пока не писать завещание. Я решил в первую очередь прояснить для себя этот вопрос.

Я выключил свет и сразу спустился на кухню. Глаза постепенно привыкали к темноте. Естественно, там никого не было. В тусклом свете, сочившемся через окно, я прошел по галерее к главному дому.

Для начала заглянул в зал. Когда я уходил к себе на чердак в одиннадцать вечера первого января, новогодний ужин еще продолжался. А значит, и в три часа утра в зале вполне мог кто-то выпивать и развлекаться. Однако, вопреки моим ожиданиям, в помещении было совершенно темно. Не было никого, и стояла тишина. В приемной рядом с залом я застал ту же картину.

Я прошел в столовую. Пусто. В примыкавшей к ней кухне над раковиной горел маленький светильник, но там тоже ни души. Вспомнив про пересохшее горло, решил выпить стакан воды.

Что дальше? Я вдруг почувствовал, что оказался в тупике. По моим расчетам, в зале еще должно было быть много людей, и я надеялся подслушать что-нибудь полезное. Например, Руна могла прямо всем объявить, что дед еще не написал завещание. Но, похоже, вечеринка закончилась.

Я решил подняться на второй этаж, хотя не имел ни малейшего представления, зачем это нужно. Если бы кто-то увидел, как я брожу по дому посреди ночи, мог бы заподозрить меня в неблаговидных намерениях. Понимая это, я старался держаться подальше от женской половины, и ноги сами привели меня к кабинету деда, соединенному с библиотекой.

Я резко остановился. У кабинета из-под дверной щели сочился свет. Дед, видимо, еще не спал. Я подождал немного: вдруг он как раз пишет завещание. Нет, такого не может быть. К этому времени Руна уже объявила всем на ужине, что завещание откладывается.

Я прижал ухо к двери. Она оказалась закрытой неплотно и под моим весом бесшумно распахнулась внутрь.

Заглянув в кабинет, я увидел письменный стол размером с маленький плавательный бассейн. За столом, опустив голову на руки, сидел дед. На секунду мне показалось, что он мертв, но от сердца сразу отлегло, когда я услышал слабый храп. Дед чем-то занимался за столом, и его неожиданно сморил сон. Плечи были укрыты пледом. Видимо, Киёко или тетка Котоно накинули на деда плед, увидев, что он заснул за столом.

Я взглянул на стол. Там лежали какие-то документы, видимо, связанные с работой, – но среди них обнаружилось и кое-что неожиданное. Хотя, если учесть, что я четыре дня (точнее, четыре круга) подряд слышал разговор об этом, удивляться было особо нечему.

Перед дедом лежала бумага для оригами. Самые обыкновенные (не знаю, подходит ли слово «обыкновенные» для оригами) листочки размером с носовой платок были разбросаны по столу. Из двух листочков дед что-то складывал, но не доделал. Еще из одного сделал журавлика. Черного журавлика.

Подслушав разговор деда с теткой Котоно и Киёко, я удивился: неужели дед занимается такой ерундой? И вот оказалось, что дед действительно любил складывать по вечерам оригами. Конечно, я не собираюсь никого критиковать, у каждого свои чудачества, но, зная деда, было трудно избавиться от впечатления несоответствия между его характером и таким увлечением.

Присмотревшись, я не обнаружил на столе красной бумаги, чего, впрочем, и следовало ожидать. Дед упорно твердил, что без красного цвета у него вся работа встает. И тем не менее вот вам, пожалуйста! – готовый журавлик, правда, из черной бумаги. Глядя на стол, я вдруг понял, что не хватало не только красной бумаги. Раскиданные по столешнице листочки не отличались цветовым разнообразием. Черный, голубой, желтый. Только три цвета. Другой бумаги, к моему удивлению, не было, ни единого листочка, ни даже клочка. Что ж, у каждого есть любимые цвета, и дед ограничивался этими тремя плюс красным. И все же я не мог избавиться от неприятного ощущения, будто за этим что-то скрывается.

На столе лежал еще один странный предмет – прямоугольная коробка. Из белого картона, явно ручная работа. По размеру такая, в какие упаковывают пирожные в кондитерских. На верхней крышке вырезано круглое отверстие примерно с ладонь. Она напомнила коробку с салфетками, только большую. Я перевернул ее, потряс. Внутри ничего не было.

Но, увидев на столе еще кое-что, я тут же забыл про коробку. Дневник! Пальцы деда придерживали край дневника. Я медленно потянул его на себя, стараясь не разбудить. Дневник за этот год. Совсем новенький. Я полистал страницы. Внимание привлекла запись на первом развороте.

Вот и все, что было на первой странице. На следующей была такая запись:

Хотя запись помечена другим днем, имелся в виду новогодний ужин, на котором дед продолжал пить, когда уже перевалило за полночь, то есть формально наступил новый день. В дневнике он решил быть педантичным, потому и сделал запись уже на новой странице, с новой датой. Еще одна неожиданная сторона дедова характера.

Я перевернул станицу, с полным основанием полагая, что она окажется пустой, и, к своему удивлению, обнаружил там еще одну запись.

Похоже, дед написал это как раз перед тем, как его сморил сон. Дата – третье января, конечно, ошибка. Видимо, дед запутался из-за собственного решения перенести описание новогоднего ужина, продлившегося за полночь, на следующий день, на новую страницу. Он был порядком навеселе, когда писал, и решил сделать паузу, а снова взявшись за перо, по ошибке перевернул страницу.

Ну что же, теперь понятно, как Руна раньше всех узнала о решении деда отложить написание завещания. Наверняка подсмотрела, что написано в дедовом дневнике. Скорее всего, она явилась к деду в кабинет, чтобы наедине поговорить о преемнике, и случайно увидела дневник. Дед, наверное, на какой-то момент отошел от письменного стола, а может, уже и заснул, и Руна этим воспользовалась.

Звучит убедительно. Но есть кое-что непонятное. Например, дед написал, что откладывает завещание как минимум до четвертого января, но при чем здесь фраза: «Магазины закрыты, делать нечего»? Какие магазины он имел в виду? И еще: первого января после слов «Обе без мужей» он написал: «Все идет как по маслу». Что все? Скорее всего, дед имел в виду что-то личное, потому что по незавидному положению семейств Оба и Канагаэ не скажешь, что у них «все идет как по маслу».

Я аккуратно подсунул дневник деду под руку, и тут мне пришла в голову мысль. Дневник! Ну конечно! Если у старика привычка вести запись событий, полезно будет почитать его старые дневники. Например, я решил для себя, что у Ёсио, который на четвертом круге превратился в преступника, не было мотива убивать деда, однако между ними мог произойти какой-то серьезный конфликт, о котором я просто не догадывался. Прочитав старый дневник, я смог бы что-то узнать.

Я принялся шарить по книжным шкафам. Дневники нашлись, против ожидания, быстро. Они аккуратно стояли все вместе, дневники, наверное, лет за десять. Каждая тетрадь в шикарном переплете с замочком. Не сомневаясь ни секунды, я снял их с полки. Решил унести с собой и почитать. Замочки просто сломаю. Когда текущий круг завершится, все станет на место само собой, замки окажутся на своем месте. Для этого даже пальцем пошевелить не понадобится. И где бы я ни оставил дневники, они автоматически вернутся на свою полку. Получается, что имеющаяся у дыры во времени функция перезагрузки подчас очень удобна.

Со стопкой дневников в руках я вернулся в старый дом. Собрался уже подняться к себе на чердак, но сообразил, что утром дед должен явиться туда выпить. Конечно, дневники можно где-то там спрятать, но это не очень удобно – они могут вдруг понадобиться, и придется за ними специально идти. Я вышел во внутренний дворик, изо рта на холодном воздухе вырывался белый парок, и направился к пристройке. Спрятал там в шкафу дневники и проследовал в главный дом.

У меня возник план спрятаться где-то в столовой до того, как Киёко начнет готовить завтрак, чтобы подслушивать разговоры, которые будут вестись за столом. Не уверен, насколько полезной окажется эта информация, но в любом случае, чтобы выработать радикальные меры, требовалось лучше понимать ситуацию, складывавшуюся второго января. А для этого нужны детали. Столовая – место, куда все заходят хотя бы раз в день, и лучше всего подходит для сбора информации.

Оказалось, однако, что в столовой укрыться негде. Пока я ломал голову над этой проблемой, время приблизилось к шести. Занимался день. И тут в коридоре послышалось шарканье чьих-то тапочек. Не видя другого выхода, я скрючился между посудным шкафом и резервным столом. Укрытие так себе. От входа меня не видно, но стоит кому-нибудь сесть за стол, как игра закончится. Конечно, все завтракали в разное время, поэтому вряд ли это случится, но, если все-таки меня обнаружат в таком месте, оправдаться будет сложно. Впрочем, на подобные случаи всегда есть «перезагрузка», так что особо можно не беспокоиться.

В столовой зажегся свет. Я выглянул из-за шкафа и увидел Киёко, на которой уже был привычный кухонный передник. После новогоднего ужина так рано поднялась. Вот это человек! Киёко тут же занялась приготовлением завтрака на всех. Немного погодя появилась тетка Котоно, одетая, конечно же, в зеленый тренировочный костюм, и взялась ей помогать. Покончив с делом, они присели за стол, чтобы быстро позавтракать.

– Киёко! – послышался голос тетки Котоно. Я подумал было выглянуть из своего укрытия, но понял, что со своего места она меня сразу заметит, и решил ограничиться подслушиванием. – Ну и что ты думаешь об этом?

– Вы о преемнике? – Киёко из вежливости не стала говорить с набитым ртом и заговорила после того, как прожевала и проглотила кусок. – О преемнике госпожи? – Под госпожой она, разумеется, подразумевала тетку Котоно.

– Интересно, отец и вправду так сделает?

– Как?

– Объявит сегодня после обеда. Как думаешь, он серьезно?

– Хм-м... Трудно сказать. Не думаю, что он просто пошутил, но... что-то мне подсказывает, что в итоге он опять отложит. А еще магазин...

– Ну да. Но он закрыт. Что тут сделаешь?

Снова магазин! Это слово начинало раздражать, но меня взволновали другие слова тетки Котоно. О планах деда сделать объявление сегодня днем. Речь, конечно, шла о выборе преемника. Впервые о том, что дед якобы собирается объявить о своем избраннике, я узнал из подслушанного разговора Руны и Фудзитаки, и это вызвало у меня сомнения, но, похоже, дед в самом деле отказался от намерения до самой своей смерти держать в секрете содержание завещания. Должно быть, он завел об этом речь вечером первого января, за новогодним ужином, когда я уже отправился спать, а остальные продолжили банкет.

– Скажи откровенно, Киёко: кто, на твой взгляд, был бы самым подходящим наследником?

– Для вас, госпожа? Или для хозяина?

– Мне кажется, отцу все равно, кто унаследует компанию. Ведь отцовский бизнес своим успехом обязан счастливому случаю, свалившимся с неба деньгам. Его не волнует, что второе поколение может оказаться некомпетентным и пустит дело под откос. Скорее даже он будет не против, если компания затрещит еще при его жизни, что даст ему возможность вновь встать у руля и все наладить.

– Тогда, наверное, все зависит от вас, госпожа. Я уже об этом говорила. Почему вы сами не можете решить, кто вам больше подходит?

– Потому что не могу! Те, к кому я могла бы относиться по-матерински, ведь речь идет о фактическом усыновлении или удочерении, не годятся для дела. Есть человек, способный его вести, но уверенности у меня до конца нет. Поэтому остается перекладывать решение на плечи отца.

– Не могли бы вы сказать, кого имеете в виду? Если можно, конечно...

– Томори была бы хорошей преемницей деда. Она хоть и женщина, но вряд ли кто лучше подходит на эту роль. Профессионал своего дела. Но именно поэтому – я ведь сама дочь – у меня ощущение, что мне будет трудно любить ее как дочь. Она для меня чересчур способная и решительная.

– Если мы говорим о деловых качествах, как насчет Цутии?

– Не подойдет. Хотя он, конечно, парень хоть куда. Очень сообразительный. Но в критической ситуации, мне кажется, он может спасовать. Есть такой тип людей: стоит делу пойти не как прописано в инструкции, они сразу теряются и в слезах бегут к мамочке. Хотя это не более чем мое предположение.

– Маменькин сынок? Да, проблема...

– Может, я не объективна, но... К тому же он без ума от Руны.

– Неужели?!

– Похоже на то. Сужу по тому, как он на нее смотрит.

– Тогда кого вам проще всего было бы взять в дети?

– Маи, скорее всего. Когда я смотрю на нее, вспоминаю себя в молодости. Она как бы прячется в тени сестры и тем самым усложняет себе жизнь. Конечно, и у нее есть свои выверты и причуды. И все равно она девушка, глядя на которую думаешь: «Да, она могла бы быть моей дочерью».

– Что же вас останавливает, если не очень важно, есть у нее деловая хватка или нет?

– Нет, так не получится. Это отец может так думать, но не я. Edge Up сейчас – моя жизнь.

– Да-а... Как все непросто.

– Поэтому я и решила положиться на отца. И все же... – Я услышал, как тетка Котоно поставила тарелку на стол и тяжело вздохнула. – Я не ожидала от него... Чтобы таким способом...

– Вы же знаете: хозяин – человек азартный, любит делать ставки.

– Но это же не игра. Даже в игре можно как-то по-другому. Просто он не воспринимает это всерьез.

– Не знаю, можно ли так говорить, но...

– Ты о чем?

– Старики, бывает, впадают в детство. Что старый, что малый. Может...

Киёко не успела договорить. Ее прервал чей-то голос: «Доброе утро!» Я узнал его. Это была Томори.

– Извините, пожалуйста, госпожа, – проговорила она. – Я в гостях в вашем доме и имела наглость проспать.

– Ну уж скажешь. Еще семи нет. Еще никто не поднимался, кроме нас двоих. Можешь идти досыпать.

Хотя в голосе тетки Котоно не было ни сарказма, ни иронии, Томори понимала, что не может считаться в доме Футигами просто гостьей, как другие. По ее тону было ясно, что она чувствует себя очень неловко из-за того, что не помогла готовить завтрак.

Покончив с едой, тетка Котоно и Киёко вышли из столовой. Какое-то время было тихо. Томори сидела за завтраком одна. И тут раздался новый голос: «Что-то ты рано сегодня». В столовую вошел Цутия.

– Разве это рано? Госпожа Футигами и Киёко раньше меня позавтракали.

– Неужели? А наш председатель?

– Его я пока не видела.

– Наверное, еще отдыхает. Слава богу! Хорош бы я был помощник, если бы проснулся позже шефа и уселся завтракать, когда он уже закончил. Извини, это не про тебя ирония.

– Я не обиделась.

– Отлично! Тогда я тоже присяду, закушу.

Я никогда не слышал, чтобы Цутия с кем-то разговаривал таким непринужденным и дружелюбным тоном. Раз он был способен расслабляться, только оставаясь наедине с Томори, становилось понятно, на чем сосредоточен его интерес и внимание. Невысокая оценка, которую дала Цутии тетка Котоно, поначалу меня удивила, но теперь я начинал убеждаться в ее правоте.

– Ты слышала? – Тон Цутии становился все более фамильярным. Похоже, он говорил с набитым ртом. – Он еще не написал завещание.

– Разве? – Чем дружелюбнее становился тон Цутии, тем напряженнее звучал голос Томори. Хотя, может быть, мне просто показалось. – Я не в курсе.

– Тебе это неинтересно?

– Просто не мое дело.

– Как же так? Очень даже твое. Ведь ты одна из кандидатов в приемные дочери нашего президента.

– Я хочу просить госпожу исключить меня из кандидатов.

– Уже поздно что-то говорить. Председатель же спросил у тебя, интересно тебе это или нет, и ты ответила «да». Вот тогда и надо было отказываться.

– Теперь жалею, что сделала глупость.

– К чему эти переживания? Не выберут тебя – ты ничего не теряешь. Выберут – получишь все.

Томори не ответила.

– Послушай, – продолжал Цутия. – Я давно собирался сказать... Не кажется тебе, что нам надо стать немного ближе?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну это же понятно. Будущее Edge Up Group лежит на наших с тобой плечах. Нам надо тесно сотрудничать. Это совершенно естественно.

– Я не собираюсь держать на плечах будущее компании. Мне своей работы хватает с головой.

– Я тебя чем-то расстроил? – поинтересовался Цутия, сопровождая свой вопрос принужденным смешком. Судя по всему, он начал терять терпение из-за того, что не может добиться от Томори твердого ответа. – Я считаю тебя ценным... партнером.

– Кем, извини?

– Ты хороший работник. Ты очень способная, Edge Up в тебе нуждается. Это факт. Скоро, возможно, мне придется возглавить компанию. Официального решения еще нет, но, думаю, у меня хорошие шансы. Мне со всеми делами не справиться. Поэтому ты мне просто необходима как партнер. И не только по работе. Я и личную жизнь имею в виду.

– Что-то я не очень понимаю.

– Ну как же... Если госпожа президент назначит меня своим преемником, я хочу, чтобы ты вышла за меня. Составим команду – и на работе, и дома.

Это предложение напоминало беспроигрышную игру или что-то вроде оформления страхового полиса: если председатель остановит свой выбор на Цутии, тот женится на Томори, предпочтет Томори – она возьмет в мужья Цутию. Раз уж до меня, не искушенного в делах такого рода, дошла суть замысла, Томори и подавно сообразила, что к чему.

– А если он не выберет ни меня, ни тебя? Что ты будешь делать? – с иронией поинтересовалась Томори. – Ну да, конечно. Если, например, выбор падет на Руну, ты вместо меня женишься на ней. Так?

– Не надо так воспринимать мои слова. – По мере того как голос Томори становился мягче, тон Цутии приобретал жесткие нотки. – Я совсем не то хотел сказать.

– Давай внесем в это дело ясность, Цутия-сан. Мое сердце принадлежит другому человеку. – Со своей позиции я не мог видеть лица Цутии, чтобы судить о впечатлении, которое произвели на него эти слова. Но мне показалось, что особого потрясения он не испытал. Если кто и был шокирован признанием Томори, то это я. – И я собираюсь за него замуж.

– Кого ты обманываешь? Не слышал, чтобы у тебя кто-то был. – Ничего не скажешь, железная логика: если я чего-то не знаю, значит, это ложь. – Это я не в том смысле, что ты непривлекательная, нет. Пойми меня правильно. Но ты трудоголик, у тебя нет времени бегать на свидания. Я твердо знаю: у тебя нет серьезных отношений ни с кем. Ты просто хочешь избежать разговора на эту тему. Скажи честно.

– Ладно. У нас пока нет серьезных отношений. Но мне этот человек давно нравится. И вот на днях он вдруг предложил мне серьезно подумать о будущем. Я пока не дала ответа, но думаю согласиться.

– Вот, значит, как... – Голос у Цутии пусть не очень заметно, но дрожал. Похоже, дело было не только в желании подстраховаться, он действительно был влюблен в Томори. – Мне кажется, тебе лучше отказаться. Я не знаю, откуда он взялся, но я знаю тебя. Ты не из тех, кто может довольствоваться заурядной семейной жизнью. Я не желаю тебе плохого. Подумай еще раз.

– Возможно, мои слова звучат консервативно, старомодно, но я всегда мечтала выйти замуж как обычная женщина, стать обыкновенной домохозяйкой и матерью. Я не зацикливаюсь на работе. Прошу тебя: не вмешивайся в мои дела. А сейчас я должна идти.

– Ты пожалеешь. – Это прозвучало не столько как предупреждение, сколько как попытка убедить самого себя в правоте собственных слов. – Я обязательно унаследую бизнес. Серьезно. Я в этом уверен. Никто другой с этим делом не справится. И председатель это понимает. Так что подумай хорошенько. Эй, куда же...

Томори вышла из столовой, а Цутия остался сидеть, глядя в пустоту. Он явно потерял аппетит. Должно быть, он был совершенно уверен в том, что его план сработает, вот почему пережитое из-за неудачи волнение оказалось таким сильным. Однако он с ним справился – подчистил все тарелки и даже стал что-то насвистывать, очевидно полагая, что, если не получится с Томори, есть еще Руна.

А вот я никак не мог оправиться от того, что услышал. Сердце мое разрывалось от безответной любви. Удар был так силен, что на какое-то мгновение убийство деда показалось уже не таким важным. Томори по-настоящему очаровала меня. Почему-то без всяких к тому оснований я самонадеянно решил, что, кроме меня, больше никто не способен оценить ее по достоинству, но нет: мир велик, и нашелся человек, заметивший, какая Томори замечательная. К тому же взрослый. Эх!

Откровенный разговор, состоявшийся у нас с Томори на оригинальном круге, был сброшен, и, желая во что бы то ни стало предотвратить убийство деда, я был вынужден отказаться от повторения того эпизода, хотя, наверное, и к лучшему. Наш разговор был предан забвению, но меня все равно колотит при мысли о том, что я ей тогда наговорил. Томори, наверное, подумала: «Что за ерунду возомнил этот молокосос?» Но я ведь внук председателя, племянник президента. Она не могла рассмеяться мне в лицо и ловко выкрутилась из положения. Всякий раз когда я думаю об этом, меня охватывает стыд. Как все-таки хорошо, что день прошел перезагрузку.

Когда Цутия ушел, я решил выбраться из своего укрытия за шкафом. Сидеть в скрюченной позе стало невыносимо – шок, который я испытал, поняв, что моя любовь безнадежна, лишил меня сил и терпения. Кроме того, люди все время жевали у меня под ухом, и я страшно проголодался.

Не успел я выползти из своей щели и потянуться, разминая затекшую спину, как в столовую вошла Руна.

– О! Кю-тян! Доброе утро! Как ты?

– А? М-м... Нормально. Все в порядке. Спасибо.

– Ты ведь порядочно выпил вчера. Завтракать собираешься?

– Э-э... ну да.

– Я тоже. Я сейчас встретила Фу-тя... Извини, Фудзитаку. Спросила, пойдет ли он завтракать. Хотя он обычно без завтрака обходится, я слышала.

– Угу, – ответил я и подумал: «Смысл спрашивать? Уже наполовину перебралась к Фудзитаке и о его привычках получше меня знает». Я не мог понять, то ли это было просто трогательное замечание, то ли Руна прикидывалась, что только что узнала о предпочтениях брата, и думала поболтать со мной. – И ты попросила, чтобы он пришел в пристройку, да?

– Ч-что?! – От удивления рот Руны, только что отхлебнувшей из чашки мисо, приоткрылся, и брызги полетели во все стороны. Конфуз сопровождался гортанным захлебывающимся кашлем, тембром ближе к мужчине, чем к девушке. Мне почему-то подумалось, что с возрастом ее голос станет хриплым и обольстительным. – Но откуда ты?.. Что ты имеешь в виду?

– Я был на лестнице. – После шока, вызванного признанием Томори, ложь из меня изливалась на удивление легко. – Слышал, как вы об этом говорили.

– Ну и слух у тебя. Редкий. – Руна смотрела на меня, будто говоря: «Как же ты услышал, если я ему на ухо шепнула». Вообще-то, они могли договориться встретиться в пристройке не в коридоре, а у себя, в одной из комнат. В таком случае с лестницы, обладай даже я феноменальным слухом, ничего нельзя было услышать. Неудивительно, что она посматривала на меня с подозрением. – Э-э, Кю-тян, когда я ему сказала, чтобы он пришел в пристройку... это потому... совсем не потому... это просто...

– То есть вы хотите поговорить о наследнике, да?

Она взглянула на меня так, будто перед ней сидел оборотень.

– Откуда ты знаешь?

– А о чем еще у двоюродных может быть срочный разговор в такое время?

– Да-да. – На лице Руны отразилось облегчение – ведь появилось логическое объяснение, за которое можно было ухватиться. – Верно. О чем сейчас еще говорить? Ну правда. Эта тема всех касается.

– Да, конечно. И еще... Вот я что нашел. – Я положил на стол сережку. – Это твоя, да?

– А-а... да, моя. Где ты ее нашел?

– На лестнице валялась, в главном доме. Так как насчет разговора в пристройке? Может, и мы присоединимся?

– Ты тоже? Погоди, а кто это мы?

– Ну еще Ёсио и Маи. Думаю, нам есть о чем поговорить. Случай благоприятный.

– Но, Кю-тян... Я понимаю, что ты хочешь сказать. Хорошо понимаю. Но... мы ведь... то есть...

– Так или иначе, есть серьезный разговор. Фудзитаке передашь, ладно? – Я разговаривал с Руной сухо, чуть ли не пренебрежительно, и сам удивлялся своему тону. Видимо, шок и боль, вызванные потерей Томори, не утихали и становились все острее. Но сейчас это работало в мою пользу. Поняв по моему поведению, что я имею в виду что-то важное, она покорно кивнула. – Ёсио и Маи я сам скажу. Да, и вот что: лучше еще какое-то время держать в секрете, что у тебя с Фудзитакой.

– Э-э... в секрете? Я не понимаю. Я же совсем не...

– Особенно с Маи будь осторожна, когда она узнает.

– Ты... я же говорю... О чем это ты, Кю-тян?

– Ты наверняка представляешь, какая трагедия может возникнуть из любовного треугольника, когда две сестры влюблены в одного парня. Перед тем как вы с Фудзитакой поведаете всем о вашем романе, тебе следует какое-то время быть с сестрой поласковее. Чтобы, как говорится, подготовить почву. Деду и другим расскажете позже. Это подождет. Может, я много на себя беру, но таков мой совет.

– Слушай, Кю-тян. А у тебя все в порядке? Рассуждаешь непонятно о чем, а лицо такое... того гляди заплачешь. Как будто у тебя несчастная любовь.

– Именно. Только что от нее пострадал.

– О! Серьезно? – С выражением сочувствия на лице Руна быстро поднялась со своего места. Наверное, вид я имел жалкий и несчастный. Я сообразил это позже, а Руне, не знавшей причины такого моего состояния, взбрело в голову, что я подумываю о самоубийстве. В общем-то, Руна была недалека от истины, поэтому я не мог винить ее за то, что, разволновавшись, она решила поделиться опасениями с моей матерью. – Ну, мне надо идти.

– Тогда встретимся в пристройке. И Фудзитака пусть придет.

– Поняла, поняла. Ладно, пока.

После Руны в столовой появилась Маи. За ней – Ёсио. Все шло по «графику». Я сказал им, что нам всем надо срочно поговорить, и предложил прийти в пристройку. Они как-то странно посмотрели на меня, но согласились. Похоже, у них, как и у Руны, мое душевное состояние вызвало тревогу.

Конечно же, желание собрать всех в пристройке было частью моего плана не допустить, чтобы деда убили. Идея заключалась в том, чтобы удержать «исторических» исполнителей убийства – Руну с Фудзитакой, Маи и Ёсио – в одном месте. Я уже говорил, что метод ограничения перемещений преступников на предыдущих кругах не стал радикальным решением. Однако придумать другую идею, лучше, никак не получалось. Поэтому когда представилась возможность собрать всех «преступников» в одном месте, я решил ею воспользоваться и попробовать, что получится. Вдруг сработает.

И еще меня интересовали дневники, которые я унес из дедова кабинета. Сперва я собирался прочитать их все сам, но тетрадей было столько, что времени бы не хватило даже на половину. Тогда мне пришла в голову мысль: а почему не разделить дневники между братьями и двоюродными сестрами? Таким образом на них уйдет в пять раз меньше времени. Если кто-то наткнется на что-то интересное, сообщит мне. А когда текущий круг пройдет перезагрузку, они забудут, что читали дневники деда. Получится, будто я один все прочитал. Вот это будет дело!

Испытывая удовлетворение от того, в каком хитроумном преступлении мне довелось разбираться, я отправился в пристройку и, раздав собравшимся там братьям и двоюродным сестрам дедовы дневники, предложил их прочитать и обсудить. Все четверо, понятное дело, опешили.

Даже Ёсио, гордившийся своим легкомыслием и безбашенностью, напрягся:

– Тебе не кажется, что это малость того... чересчур будет? Мы серьезно вмешиваемся в частную жизнь.

– Это мы должны претензии предъявлять. Это в нашу частную жизнь вмешались. – Вот тут-то и начиналась софистика. Надо было доказать недоказуемое. – Дед говорит красивые слова, и складывается впечатление, будто он уважает нашу волю и желания. А что на самом деле? Если это действительно так, как должен решаться вопрос о преемнике? Надо советоваться, обсуждать. Разве нет? Вот кто-то, например, заявляет: «Только у меня есть воля и способности». Логично побеседовать с каждым, кто так говорит, оценить и сделать окончательный выбор. А что вместо этого? Заставляет участвовать в гонке тех, у кого ни воли, ни способностей. Гонка, соревнование – это я могу понять, но здесь же нет никаких конкретных ориентиров, показателей. Все зависит от дедовой прихоти. Если он выберет человека волевого и способного, это будет замечательно. А если нет? На избранника ляжет непосильная ноша. А тот, у кого есть воля и способности, не будет избран, и его ждет в жизни полное разочарование. Ведь правда? В таких обстоятельствах о каком уважении нашей воли и желаний может идти речь?

– Но... ты... Я все-таки не пойму, зачем нам читать его дневник?

– Если ты знаешь врага и знаешь себя, тебе не нужно волноваться за исход сотни сражений^[23]. Не слышал?

– Это ты про что? – поморщился Ёсио. Изречения исторических деятелей явно не были его коньком. – Мою эрудицию хочешь проверить?

– Надо знать все о себе и своем противнике, – сказала Маи. Лицо ее было серьезно. – Тогда победишь во всех сражениях. Такой смысл.

– Да, это сражение, – со значительным видом изрек я, подстраиваясь под мрачный настрой Маи. – Наши права попираются. Разве не так? Мы не можем молчать, когда с нами не считаются и обращаются несправедливо. Что же делать? Остается одно: добиваться, чтобы дед понял, что так относиться к нам нельзя. Мы не можем зависеть от его прихотей. Должно быть честное соревнование между теми, у кого есть настоящие способности, желание и расположенность к этому делу.

– Да, но как это сделать? Ты же знаешь, какой дед упертый. Уж если что-то решит...

– Именно поэтому мы должны лучше узнать противника. Может, в этих дневниках есть важная информация. Что-то такое, что может очень пригодиться в торговле с дедом.

– Погоди! – Ёсио ухмыльнулся как-то двусмысленно. Нельзя было понять, позабавили его мои слова или напугали. – Предлагаешь пошантажировать деда?

– Может, и так. Если до этого дойдет. Он вроде как держит наше будущее и будущее наших семей в заложниках.

– Но на них замочки, – пробормотал Фудзитака, взяв в руки один дневник. Он держался спокойно, хотя мое предложение, похоже, вызвало у него интерес. Видимо, он пришел к заключению, что слабостями деда, если таковые обнаружатся, вполне можно воспользоваться. – Как же мы их будем читать? Или у тебя ключи есть?

– Мы их сломаем. Вот этим. – Я показал отвертку, которую захватил с собой, и все четверо отпрянули от меня с такой живостью, что я чуть не рассмеялся. – Не беспокойтесь. Замки – моя забота. Я разберусь и верну дневники туда, откуда взял, после того как мы их прочитаем. Дед ничего не заметит. А если даже заметит, я сделаю так, что никого из вас это не затронет. Обещаю. Поверьте мне.

На том и порешили. Фудзитака первым взял три дневника, вскрыл замочки отверткой и, ничего не говоря, погрузился в чтение. Ёсио решил не отставать от брата и схватил сразу пять тетрадей. Руна колебалась дольше всех, но и она, увидев, как Маи, помедлив, взяла три дневника, забрала четыре.

В пристройке воцарилось необычное безгласное возбуждение. Оно охватило всех, поскольку вопрос о наследнике глубоко засел в голове каждого. Я устроился на подоконнике и стал читать дневник, где описывались события более чем десятилетней давности. Это было время, когда фьюжен-ресторан, открытый дедом и теткой Котоно, быстро пошел в гору. Чтение совсем не напрягало – старик, видимо, работал тогда не покладая рук, поэтому многие страницы в дневнике остались пустыми или содержали от силы несколько строчек. Записи касались в основном блюд из ресторанного меню, которые в тот или иной день пользовались наибольшим спросом.

Перелистывая страницы, я заметил краем глаза какое-то движение. Выглянул из окна и увидел деда, который направлялся по галерее в старый дом. В руке он держал бутылку саке. Естественно, он был один. Отлично! Ёсио сидит вместе со всеми. На этом круге убийства не случится. Можно быть уверенным.

– Слушай, старший, – обратился к Фудзитаке Ёсио, листавший дневник, наклонив голову набок. – А кто такой Кавадзоэ? Вроде я слышал это имя.

– Кавадзоэ? – повторил Фудзитака, поднимая голову от своего чтения, будто услышал что-то знакомое. – А как зовут?

– Не написано... Хотя погоди, вот... Сёта Кавадзоэ.

– О! Это ж президент компании, в которой работает отец. Его дед имеет в виду? Может, однофамильца?

– Непохоже. Скорее всего, он самый. Гляди! Здесь и название компании написано.

– Дед знаком с этим Кавадзоэ? Странно. Ни разу от него не слышал.

– Эй, Маи-тян! – Руна оторвалась от дневника, который читала, наклонив голову, как и Ёсио. – Фамилия Цуруи тебе ни о чем не говорит?

– Цуруи? М-м... Что-то знакомое. – Судя по тому, с какой готовностью Маи заглянула в тетрадь в руках Руны, та нечасто обращалась к ней с вопросами. – Цуруи, Цуруи... Я точно где-то слышала эту фамилию.

– Угу. Я тоже, только не могу вспомнить. Ага! Вот! Маю Цуруи. Женщина, значит. Хм-м, кто ж она такая?..

– А-а! – Маи вдруг дико вскрикнула. Ёсио от испуга выронил дневник. – Ру... Руна!

– Ч-что с тобой, Маи-тян?

– Это же... это... – Маи выхватила дневник из рук сестры. – Цуруи, Маю Цуруи. Это... это же она! Она! Ну та, с которой отец... Из-за чего проблемы. Та самая школьница...

– А-а-а!.. – раздался протяжный вопль Руны, похожий на мужское рычание. – Точно! Твоя правда, Маи-тян! Точно она. Ошибки быть не может. Она! Она! Но... но...

– Но почему?! Почему ее имя в дедовом дневнике?!

Ёсио, Фудзитака и я наклонились, чтобы через плечо Руны прочитать знакомый дедов почерк: «Соглашение с Маю Цуруи достигнуто», и принялись торопливо копаться в доставшихся каждому тетрадях, чтобы убедиться, не встречается ли в них это имя. Не нашли, однако в дневнике за предыдущий год обнаружилось несколько упоминаний, возможно связанных с этой девушкой. Собрав их вместе, получили следующее:

«Все идет как по маслу»... Эта фраза уже мне встречалась в дедовом дневнике. Запись от первого января. Сразу после «Обе без мужей». «Все идет как по маслу»... Значит ли это?..

– Старший! – сказал Ёсио.

– М-м?

– Вот, посмотри.

Ёсио обращался к Фудзитаке, но, конечно, Руна, Маи и я, как связанные одной веревкой, тоже взглянули на строчки, привлекшие внимание Ёсио.

– Это что же получается? – Ёсио щелкнул пальцем по дневнику. Он был то ли озадачен, то ли возмущен, то ли и то и другое вместе. – Дед вел закулисную игру, чтобы перевести отца в категорию, где надо сидеть и не рыпаться?

– Скорее чтобы в конечном счете его вышвырнули из компании. Надо прямо сказать, – заметил Фудзитака с таким видом, будто взвешивал, сколько плюсов и минусов принесут ему открывшиеся обстоятельства.

– С нашим отцом та же история! – Руна, в отличие от колебавшихся мужчин, четко определила свою позицию – она была в ярости. – Дед заплатил этой девке... как ее там?.. Цуруи, чтобы она разрушила его жизнь. Соблазнила отца, а потом растрезвонила на всю округу про их связь, чтобы его уволили из школы. Это дед все подстроил!

– Похоже на то, – констатировал Фудзитака, не меняя осторожного тона.

– Не похоже, а так оно и есть. – Руна, по всей видимости, разочарованная тем, что не получила более решительной поддержки от своего воздыхателя, невольно взяла тон жены, привыкшей шлепать по мягкому месту подкаблучника мужа. – Ничего другого быть не может.

– Допустим, так оно и есть, – решил высказаться Ёсио, в замешательстве крутивший в пальцах сломанный замочек от дедова дневника. – Но какой прок от всего этого деду?

– Разве непонятно? – Маи старалась казаться равнодушной, хотя всем было ясно, что она, как и сестра, очень зла на деда. – Ему захотелось позабавиться, глядя на борьбу за его наследство. Если наших отцов выпрут с работы, нашей матери и тетке Камидзи придется лезть из кожи вон, чтобы «продать» кого-нибудь из детей. Пойдет борьба не на жизнь, а на смерть. А дед будет наблюдать за этим позорищем и получать удовольствие.

– Что ж, наш дед такой садюга? – пробормотал Ёсио, хотя объяснение Маи не казалось ему таким уж невероятным. Судя по выражению его лица, он скорее поддерживал высказанную ею теорию, полагая, что других версий быть не может.

Что касается меня, то я не знал, что сказать. Да, надежда, что из дедовых дневников удастся выудить что-нибудь интересное, у меня была, но чтоб такую бомбу!.. Подумать только: дед сплел настоящий заговор против наших семей!

А что, если... В голове мелькнула странная мысль. А вдруг в этом и заключается мотив убийства? Даже если дедов замысел не имеет непосредственного отношения к его смерти, какая-то связь здесь, по-видимому, существует. До сих пор я всерьез не думал, что дед может вызвать у кого-то желание рассчитаться за нанесенную обиду, но если кто-то из родни проведал о его замысле...

И тут поток моих мыслей прервался. Выглянув в окно, я не поверил своим глазам. От увиденного в голове помутилось. В галерее я увидел...

Мать. Она прошла в старый дом. Но почему?.. Потрясение было настолько сильным, что у меня отвисла челюсть. Разинув рот как слабоумный, я не сводил с нее глаз. Вот все, на что я был способен. Зачем она туда идет? В «графике» этого нет! Не может такого быть! Это совершенно невозможно!

Не знаю, сколько времени минуло, прежде чем мать появилась снова и направилась обратно в главный дом. Я знал почти наверняка, что последует дальше. Мать опять пошла в старый дом. В руках у нее была ваза с орхидеями.

Убийство все-таки произошло

Деда обнаружила тетка Харуна. Как обычно, она искала его, чтобы поговорить о завещании, и мать сказала ей, что видела, как он шел к старому дому. Ей хотелось, чтобы именно тетка обнаружила дедов труп.

Пока мы ждали вызова на допрос, я переговорил с Руной и Маи и понял из разговора, почему мать совершила действие, не предусмотренное «графиком». Причиной тому был я.

Выяснилось, что, перед тем как явиться вместе с Фудзитакой в пристройку, Руна заглянула к моей матери и поведала ей, что я веду себя как-то странно. Мол, обычно я себе на уме, толком не поймешь, что думаю, а тут вдруг изменился. Глаза красные; похоже, дело серьезное: обмолвился, что у меня вроде несчастная любовь, но как на самом деле, она не знает. Так или иначе, я очень расстроен и как бы на себя руки не наложил. В общем, из-за беспокойства обо мне выложила матери все.

Не знаю, насколько серьезно мать восприняла, что ей напела Руна. Скорее всего, просто посмеялась: разве способен этот балбес на самоубийство – поступок, требующий сложного склада ума. Хотя возможно, что она с легким сердцем решила проверить, как я там, а заодно толкнуть зажигательную речь на тему наследства. О нашем сборе в пристройке Руна матери не сообщила, поэтому та направилась в старый дом, думая найти меня на чердаке.

До этого места все было понятно. А вот что случилось дальше? На чердаке вместо меня мать обнаружила деда, сидевшего за бутылкой. Что произошло между ними? Как получилось, что разговор закончился убийством? И почему орудием снова стала ваза с орхидеями? Хотя убийства, совершенные парой Руна – Фудзитака и Ёсио, никак не могли послужить «учебным пособием» для матери, она использовала именно их прием. Как так получается? Непонятно. Загадка.

Мне уже приходило в голову, почему бы не обратиться к преступникам напрямую. Просто взять и спросить. Только ведь вряд ли кто-либо возьмет и все расскажет. И тут я вдруг подумал: а если бы не только я, но и убийцы знали, что второе января проходит через перезагрузку? Понимай они, что все можно переиграть, с удовольствием открыли бы мне, как и почему они это сделали. При перезагрузке исчезает состав преступления – мертвое тело возвращается к жизни, и получается, что само совершенное над ним действие как бы не происходило. Знай они об этом, все – не только мать, но и Руна с Фудзитакой, и Маи, и Ёсио – наверняка откровенно признались бы, как совершили преступление и какими мотивами руководствовались. Но для них каждый день существует только в одном экземпляре, и переделать его невозможно. И совершенное преступление становится тайной, которую нужно сохранять до конца дней.

Вот почему проходил день за днем, а я не обращался к виновникам напрямую. Не чувствовал в себе уверенности, чтобы вот так взять и сказать человеку из нашего семейного круга: «Я знаю, что ты убийца. Ну-ка выкладывай, как ты это сделал и почему». Не мог эмоционально через это переступить, хотя и знал, что произойдет перезагрузка. Поэтому оставалось только строить догадки. Удалось определить возможные мотивы Руны – Фудзитаки и Маи, однако что могло толкнуть на убийство Ёсио и мать, я не мог себе представить. Возможно, это останется загадкой навсегда. Потому что каждый раз при перезагрузке преступление стиралось из памяти преступника. Попытки установить истину с самого начала были обречены на неудачу, и с этим ничего не сделаешь. Вместо того чтобы разбираться в обстоятельствах и мотивах, лучше сосредоточиться на том, как предотвратить убийство деда.

Но была одна проблема. Меня стали одолевать сомнения: стоит ли так усердно заниматься спасением деда? Нужно ли говорить, что причина тому – дедовы интриги, о которых стало известно из дневников. Шокирующие факты, говорившие о том, что дед из-за кулис тянул за ниточки, чтобы пустить под откос карьеру отца, а заодно добиться увольнения Хитоси, главы семьи Канагаэ.

Между мной и моими родителями существуют расхождения во взглядах на многие вещи. Это правда. Есть много причин их не уважать, временами я даже задавался вопросом: а люблю ли я их? Но что-то мне подсказывало, что они не настолько дурные люди, чтобы доводить их до краха, беря на себя такие хлопоты. В прошлом мать и тетка Харуна относились к деду с холодным безразличием. Что правда, то правда. Я могу понять, почему он до сих пор не забывает нанесенной ему обиды. Однако я думаю, это несолидно – распространять свою месть на социальный статус, жизнь и будущее членов двух наших семей. Это очень неприятно.

Какое мне дело до того, будет жить или умрет старый злопыхатель. Вот какая мысль пришла мне в голову. Что, если у него судьба такая – быть убитым, и все мои старания напрасны? С судьбой спорить бесполезно. Может, бросить это дело к чертям и успокоиться? Не знаю. Просто не знаю, что и думать.

И все же я отказался от этой мысли. То, что случилось с дедом, нельзя назвать судьбой в полной мере. Как я уже говорил не раз, в оригинальной версии второго января с дедом не произошло ничего плохого. Убийства начались на втором круге. Другими словами, в первое второе января убийство не должно было произойти. Если бы я не вмешался в изначальный «график», в результате чего возникли непредвиденные обстоятельства, оно бы вообще никогда не случилось. То есть смерть деда вызвана не судьбой, а человеческим фактором. В обычной ситуации вернуться назад было бы невозможно, но в моих обстоятельствах, к счастью, все можно исправить. Для этого надо сделать все возможное. Вот к какому заключению я пришел. Спасти деда – мой долг.

Как всегда, я дожидался своей очереди на допрос, когда часы пробили двенадцать ночи. После перезагрузки открыл глаза на чердаке, лежа на футоне и мучаясь от жажды. Второе января. Начинался шестой круг. Не желая уступать сонливости, я, как в прошлый раз, ущипнул себя за бедро, заставив проснуться окончательно. Три часа утра.

Проверив лестницу, что у меня уже вошло в привычку, я принялся расхаживать по чердачной комнате, играя сережкой Руны и обдумывая свою стратегию. Что делать на новом круге? Включая его, у меня оставалось еще четыре попытки исправить ситуацию. Однако девятый круг, он же «финальный», станет окончательной версией второго января, поэтому я должен заранее продумать и опробовать свои дальнейшие шаги, то есть действия, как предотвратить убийство. На восьмом, «испытательном» круге будет проверка, работает мой новый метод или нет. Так что правильнее сказать, что есть только две попытки убедиться в его эффективности – текущий, шестой, круг и следующий, седьмой.

Не дождавшись шести часов, я покинул свой чердак и поднялся на этаж в главном доме, где находится комната тетки Котоно. Как я и ожидал, она собиралась спуститься в столовую. При виде меня тетка удивилась:

– Ого! Хм-м. Что-то ты рано поднялся. Все в порядке? Как себя чувствуешь?

– Э-э, нормально. – Все, кого ни возьми, первым делом начинали выражать беспокойство по поводу моего похмелья. Мне казалось, что не так уж много я выпил на новогоднем банкете, но у моих родственников, похоже, было другое мнение. – Извините, если я пошумел малость.

– Ну что ты, Кютаро. Твой вины тут нет. Давать столько пить несовершеннолетнему... Я с ними еще разберусь.

Вообще-то я помнил, как тетка подливала мне саке наряду с другими, но решил не углубляться в этот вопрос.

– Тетя, у меня к вам просьба.

– Да, слушаю тебя.

– Такая немного странная просьба... Нельзя ли позаимствовать ваши орхидеи? Всего на денек?

– Орхидеи?! – Теткины глаза округлились. – Ты имеешь в виду эти... мотыльковые?

– Да-да. Которые Томори-сан купила.

– Можно, конечно, но... зачем они тебе?

– Попробую их нарисовать.

– Нарисовать? Не знала, что ты рисуешь.

– Это задание на зимние каникулы. – На самом деле в школе по искусствоведению я выбрал класс каллиграфии, а не живописи, но тетке об этом знать не обязательно. – Я вспомнил, что прихватил с собой альбом для рисования, вот и хочу немного потренироваться, пока здесь.

– Ух ты! Это замечательно. Конечно, можешь взять, – согласилась она, но возвращаться в свою комнату за орхидеями, похоже, не собиралась. Увидев мой недоуменный вид, добавила: – Они внизу.

– Как? Вы же вроде говорили, что отнесете орхидеи к себе...

– Я и собиралась, но они такие красивые, что я решила оставить их внизу, чтобы все могли полюбоваться какое-то время. Поставила вазу в приемной. Ты не заметил?

Нет, я не заметил. Если подумать, после того как второго января открылась дыра во времени, я заглядывал в приемную всего раз – на прошлом круге, посреди ночи по дороге в дедов кабинет. Там было темно; неудивительно, что я не увидел цветов. Каждый круг завершался в приемной, где все мы ожидали своей очереди на допрос, но это происходило уже после убийства, после того как его орудие – ваза – оказывалось на чердаке. (Исключение составляла Маи, которая убила деда не вазой, а бутылкой от саке, но, возможно, я был в смятении из-за убийства и не обратил внимания на стоявшую в приемной вазу.)

Это кое-что объясняло. Я долго недоумевал, почему убийцы использовали в качестве орудия вазу, стоявшую в комнате тетки Котоно. Ведь им приходилось рисковать, чтобы забрать ее оттуда. Но если ваза находилась не в комнате, а в приемной, куда легко мог проникнуть кто угодно, это в корне меняло дело. Потому что стоило преступнику задуматься, чем бы таким отправить деда на тот свет, как в голову тут же приходила мысль о вазе из приемной. И только Маи воспользовалась оказавшейся на месте происшествия бутылкой. Почему? Из-за пережитого эмоционального взрыва? Или же, наоборот, она оказалась на удивление хладнокровнее остальных?

Я спустился вместе с теткой Котоно на первый этаж. Как она и говорила, ваза с орхидеями стояла в приемной.

– Можно я отнесу ее в старый дом?

– Действуй. Только осторожно.

Я собирался спрятать вазу в старом доме, в кладовой. Конечно, одно устранение орудия убийства не гарантирует того, что оно не произойдет. Это лишь первый этап моего плана. Он был реализован неожиданно легко, может быть поэтому я расслабился, ослабил бдительность. Когда тетка Котоно предложила позавтракать с ней и Киёко, я согласился без задней мысли. Только после этого я вдруг почувствовал неприятное беспокойство.

Мое присутствие за завтраком вместе с теткой и Киёко не предусматривалось первоначальным «графиком». Предполагалось, что две женщины будут обсуждать проблему наследника. Но из-за появления третьего лица, то есть меня, этот вопрос остался в стороне и вместо разговора получились безобидные пересуды. В этом не было ничего страшного, однако мной овладевало неприятное предчувствие, что нарушение «графика» может обернуться непредвиденными обстоятельствами. Никто не знает, где может ожидать «засада».

Но я не мог просто встать и уйти. Пока я сидел за столом, поглощая завтрак и утешая себя мыслью, что все как-нибудь обойдется, вошла Томори. Точно по «графику». Она принялась извиняться, что проспала самым бессовестным образом, практически теми же словами, что на предыдущем круге. Тетка Котоно тоже отвечала так же, как в прошлый раз.

Однако затем начались отклонения. Согласно «графику» тетка и Киёко после появления Томори должны были покинуть столовую. Вроде все к тому и шло – они поели, вымыли посуду, но, даже когда Томори села возле меня и принялась за завтрак, обе явно не торопились уходить. Затем появился Цутия.

– Может, кофейку выпьем, а, Киёко?

Услышав от тетки Котоно слова, которые не значились в «графике», я схватился за голову. Дело плохо. Очень плохо. День все больше и больше сворачивал с назначенного пути.

– Приятно видеть столько народу за завтраком, – продолжала тетка. – Кажется, там еще остались сладости. И еще есть мандарины. Принесешь?

Тетка Котоно была оживлена и разговорчива, как никогда. Почему бы не пообщаться, раз собралась такая беззаботная компания, видимо, думала она. Это никуда не годилось. Оставалось только надеяться, что такое отклонение от «графика» не обернется неприятным результатом.

Возможно, мне лучше покинуть место действия. Я попробовал встать с чашкой в руке, но тетка меня остановила:

– Погоди, Кютаро-тян! Как думаешь, кого мне выбрать? Я имею в виду наследником. Скажи откровенно, не бойся. Все будет в порядке. Как говорится, без протокола. Я никому не скажу. Даже твоей матери.

Ну что же? Я согласился. Опять всплывает эта тема. Обстоятельства, правда, немного отличались от предыдущего круга, но сдерживающий фактор работал, чтобы события развивались насколько возможно близко к «графику».

– Я за Томори-сан.

– О! – В голосе тетки звучали радость и удивление – предложенная мной кандидатура отвечала ходу ее мыслей. Она наклонилась ко мне, лицо ее сияло. – А почему ты так думаешь?

Я уж хотел было сказать: «Потому что она компетентная и знает, что делает», но тут же осекся. Ведь рядом за столом сидел Цутия, который мог принять мои слова за издевку, подумать, что я не признаю его компетентным.

– Конечно, Цутия-сан тоже подходит. То есть я считаю, что это должен быть человек знающий и способный.

– А как же ты, твои братья? – Тетка задорно глянула на растерявшихся Томори и Цутию и стала пытать меня дальше. – Маи, Руна?

Вот уж не думал, что у нее такой зловредный характер.

– Маи могла бы стать для вас замечательной приемной дочерью.

– Ах, вот как! – Тетка удивилась – ведь я высказал то, что было у нее в голове. Она насторожилась, лицо уже не так сияло. – И почему ты так решил?

– Мне кажется, Маи очень похожа на вас. Даже больше, чем на свою мать. Хотя, конечно, я не могу знать, как у вас сложится.

– Хочешь сказать, что она подходит как дочь, но не как наследница бизнеса Edge Up? Так, Кютаро?

– Это не только Маи касается. Мы все, каждый по-своему, для этого не подходим. Фудзитака, как вы знаете, больше склонен к науке. Ёсио – типичный член команды, хороший исполнитель, но как у него пойдет дело, если надо будет самому отдавать распоряжения? Плюс он, как и отец, человек нестойкий.

– Ну а ты, Кютаро-тян?

– Я из тех, кто берется за бестселлер спустя восемь лет после его выхода. Не поспеваю за временем.

– А Руна?

– Руна может в корне изменить свои взгляды, как только на горизонте появится какой-нибудь мужчина. Возможно, по внешности этого и не скажешь, но она относится к типу старомодных и преданных людей. Может посвятить себя человеку, но не управлению компанией.

– Молодец! Ты меня удивляешь, Кютаро-тян, – с усмешкой проговорила тетка, прихлебывая кофе. – Вот уж не думала, что ты такой наблюдательный. А ведь казался легкомысленным мальчишкой.

– Легкомысленный и есть. Просто мой день длится немного длиннее, чем у всех остальных.

– Итак, вся наша родня не годится, – продолжала тетка, не став допытываться о значении моей последней фразы. – Томори или Цутия? Ты думаешь, мы нуждаемся в инъекции новой крови?

– М-м. Вроде того.

– Ладно. Так кого же выбрать: Томори или Цутию?

– Ну, с моей стороны было бы, наверное, не по-джентльменски не поддержать Томори-сан, не так ли?

– Ой-ой! Как интересно! А может... – Тетка глядела на меня с дразнящим прищуром. Так воспитательница детского сада смотрит на мальчишку, которому девочка из его группы подарила шоколадку. – Тебе нравятся такие девушки, как Томори?

– Да, она замечательная.

– Вы посмотрите на него! Каков нахал, а! – Тетка со смехом потянулась через стол и шлепнула Томори по руке. – Ну а как тебе молодцы вроде Кютаро-тяна?

– М-м... Я, собственно... – замялась Томори. Я впервые увидел, как она с трудом подбирает слова. Понятно почему. Не могла же она откровенно заявить, что у нее уже есть молодец, поэтому, мол, племянник госпожи Котоно, у которой она служит, ее не устраивает. – Я тоже так думаю... что он замечательный. Да.

– А-ха-ха! Не бери в голову. Этот... тебе не подходит. – «Этот» относилось ко мне. Вряд ли была необходимость так меня унижать. – Вообще-то я хотела спросить: у тебя есть кто-нибудь?

Томори замерла на несколько секунд, раздумывая, как бы уклониться от вопроса тетки Котоно, но потом сообразила, что он связан с проблемой наследника, и на ее лицо вернулось обычное спокойное и невозмутимое выражение.

– Да. И он совсем недавно сделал мне предложение.

Действующую в дыре таинственную направляющую силу нельзя недооценивать. Разговор в столовой опять пошел в направлении, которое и предполагалось. Я тихо вздохнул, как человек, старающийся пережить шок от того, что его любовь отвергли. Хотя мое положение, пожалуй, лучше по сравнению с потрясением, которое испытал Цутия. Для меня это было второй раз, то есть я знал заранее, что оно будет, а вот для Цутии откровения Томори стали громом среди ясного неба. Я осторожно взглянул на него. Цутия будто одеревенел и выглядел почти комично с поднесенными ко рту палочками и уставившимися в одну точку глазами.

– О! – Тетка, похоже, не ожидала от Томори такого лобового ответа. Ее глаза вдруг загорелись. – И?..

– Я собираюсь сказать «да».

– Вот как! – У тетки вырвался вздох. Похоже, это было искреннее проявление чувства, идущее от души, а не направленное на публику. – Что ж, я уверена, что он прекрасный, замечательный человек. Иначе быть не может, раз он завоевал твое сердце.

– Нужно еще какое-то время, пока мы всё решим окончательно, – не очень уверенно проговорила Томори, но на ее лице была улыбка. Видимо, она посчитала, что кислое выражение для такой темы не подходит, но человеку, которому только что разбили сердце, видеть эту сцену было мучительно. Я снова тайком взглянул на Цутию. Он как будто окосел и, казалось, вот-вот упадет в обморок. – Так сразу не получится.

– Хорошо, – продолжала тетка. – Предположим, ты стала моей наследницей. Пожелает ли в таком случае твой избранник войти в нашу семью и взять фамилию Футигами? Как думаешь?

– Нет, я думаю, это невозможно.

– Да-а, это проблема. – Тетка перевела на Томори глаза, в которых читалось что-то вроде упрека. Вид у нее вдруг сделался деловой, она будто решала рабочие вопросы. – Но что ты будешь делать, если отец выберет тебя?

– Об этом я и хотела поговорить. Чтобы меня убрали из кандидатов.

– Ничего не выйдет, – решил вставить свое слово Цутия, к которому наконец вернулась способность шевелиться. – Когда председатель говорит: «Да будет так», он редко изменяет свое решение.

– Эту проблему надо решать незамедлительно, – сказала тетка, пропуская слова Цутии мимо ушей. – Если ты выйдешь замуж при жизни отца, у него будет возможность изменить свое завещание. Но если паче чаяния он умрет раньше, вам придется выбирать: либо тебе отказаться от замужества, либо твоему жениху придется войти в семью Футигами.

– То есть я не могу выйти из игры, отказаться?

– Хм-м. Нельзя сказать, что это невозможно. Когда отца не станет, все решения лягут на меня. Но! Лично я хочу, чтобы наше дело унаследовала именно ты. – В этот момент тетка, похоже, все-таки заметила присутствие Цутии, который считался кандидатом наравне с Томори, но ее совсем не смущало, что она говорит через его голову. – Кроме того, ты соответствуешь критериям Кютаро-тяна, – продолжала она, решив использовать и меня в своей игре, что, конечно, мне совсем не понравилось.

Цутия старался сохранять спокойствие, но получалось у него не очень. Хоть он и понимал, что право окончательного решения по выбору преемника принадлежит деду, а не тетке Котоно, это не могло развеять его тревогу. Судя по выражению его лица, он напрягал извилины, чтобы сыграть беспроигрышно и обеспечить себе «страховку», убедив Томори расстаться с избранником и выйти замуж за него.

В этот момент, как раз по «графику», в столовой появилась Руна. Приветливо улыбаясь, пожелала всем доброго утра и села рядом с Цутией. Тот улыбнулся в ответ, как мне показалось, виновато – ведь в своем плане он рассматривал Руну лишь как запасной вариант. Или мне только почудилось? Может, я слишком глубоко копаю?

И тут вошел дед. Атмосфера в столовой сразу сгустилась. Я взглянул на часы на стене. Без минуты восемь.

– Ах, вот вы где! Котоно, Киёко, вы мне нужны.

Тетка и Киёко поднялись из-за стола и последовали за дедом. Я знал, куда они направляются. В старый дом, на кухню, где должен состояться привычный разговор. Дед заявит, что не может найти красную бумагу для оригами, а без нее у него дело стоит, и попросит сходить за ней в магазин канцтоваров. В ответ услышит, что магазины первые три дня нового года закрыты. Видимо, он специально увел женщин в старый дом, чтобы этот несуразный разговор не слышали посторонние.

После их ухода общение оставшейся в столовой четверки сразу сошло на нет. Томори встала, поклонилась и вышла. За ней быстро последовал Цутия. Не иначе как собрался поведать Томори, что обычное замужество ей не подойдет и что на пару с ним она сумеет поддерживать процветание Edge Up. И, как и в прошлом раунде, она его отфутболит.

– Да, вот что... – сказал я, протягивая безмолвно работавшей палочками для еды Руне сережку. – Ты обронила.

– А! – Руна закашлялась, чуть не подавившись. – А-а... да... спасибо.

– Вообще-то я хотел посоветоваться, – сказал я, не обращая внимания на ее испытующий взгляд. – Предлагаю собрать народ в большом зале. Ты не могла бы пригласить мать и Маи?

– Посоветоваться? О чем?

– О наследнике, конечно. О чем же еще? Я скажу матери и братьям. Или Фудзитаке ты передашь?

– Обязательно прям сегодня? – Руна бросила на меня страдальческий взгляд.

– Да. Если не сегодня, то смысла нет.

– Но у меня были планы...

– Успеешь ты с планами. Твое свидание с Фудзитакой никуда не денется. – Руна опять издала горлом странный звук, но я не обратил внимания и продолжил: – Что бы я ни говорил в большом зале, о своих отношениях с Фудзитакой ни гугу. Договорились? Пусть это будет секрет, по крайней мере сегодня. И брату скажи, чтоб тоже помалкивал.

Только я это сказал, как в столовую вошла Маи. И как я успел!

– Ну хорошо. С тобой договорились, да? А Маи я сам скажу.

Руна с искаженным лицом выскочила за дверь как из дома с привидениями, даже не помыв за собой посуду. Тут же в столовую вошел Ёсио. Я сказал ему и Маи, что есть важный разговор, и попросил прийти после завтрака в большой зал.

Ситуация погружалась в пучину хаоса, но пути обратно уже не было. Что я мог сделать, кроме как пытаться реализовать стратегию, родившуюся в моей слабой голове? Если мать оказалась способна на убийство, то деда с таким же успехом могла бы убить и тетка Харуна. А раз так, надо собрать всех в одном месте и задержать там. Я опасался, что мать и тетка Харуна не откликнутся на мой призыв (они меня всерьез не воспринимали), но ведь вопрос о преемнике – это тема, от которой у некоторых закипала кровь. В итоге два семейства – Оба и Канагаэ – явились в зал в полном составе.

– Я думаю, нам всем есть что сказать друг другу, – начал я, переводя взгляд с матери на тетку Харуну и обратно. – Но пришло время нашим семьям объединиться и действовать совместно.

– Объединиться? – спросила мать, глядя на меня с таким видом, будто хотела сказать: «Чтобы что? Лапшу делать?» – Для чего?

– Для решения проблемы преемника. Во имя будущего семьи Футигами. Оба и Канагаэ могут сколько угодно доказывать друг другу, что именно их выходец – самый подходящий наследник, но если дед выберет Цутию или Томори, мы все пролетим. Почему бы нам не посотрудничать?

– Посотрудничать... Как? – Мать бросила неприязненный взгляд на тетку Харуну, которая с выражением привычной скуки на лице оглядывалась по сторонам. – Каким образом мы будем сотрудничать?

– Ну, например, представители младшего поколения двух семей могли бы пожениться, – предложил я и, не обращая внимания на икнувшую от удивления Руну, продолжил: – Например, Фудзитака и Маи, Маи и Ёсио или Руна и Фудзитака, Руна и Ёсио. Состав пары не имеет значения, главное – брак. Мне очень неловко говорить такое, но есть между ними любовь или нет, не имеет отношения к делу. Это брак по расчету. Ситуация того требует. Если появится такая пара, настроение деда вполне может стать другим. На самом деле я убежден, что это единственный способ изменить его отношение к нам. Представьте: у этой пары появляется ребенок, прелестный правнук. Нетрудно догадаться, что дед ради него будет готов на все. Этот ребенок станет общим внуком нашей матери и тетки Харуны, скрепой, которая соединит три семьи – Футигами, Оба и Канагаэ.

– Ну ты голова, Кютаро! Это круто! – заявил Ёсио, пришедший в восторг от моей идеи. – Почему до этого раньше никто не додумался? Ты гений, правда! – Он обернулся к Руне, которая пробормотала себе под нос: «Это я придумала». – Быстренько организуем свадьбу. Я и Руна.

– Не гони, – прервала Ёсио тетка Харуна. Уголки ее губ раздвинулись в улыбке, как бы говорившей: «Вот беда – приходится иметь дело с такими одноклеточными». – Брак по расчету – это, конечно, хорошо. Но что будет, если отец забьет на вашу свадьбу и выберет Цутию или Томори? Вот будет дело.

– Пока дед жив, он может переписывать завещание столько раз, сколько захочет, – заявил вдруг Фудзитака с несвойственной ему серьезностью. Видно, на него подействовали мысли, которые держала в голове Руна. – И его слова, что это будет его окончательное решение, ровно ничего не значат. Чтобы дед умилился и передумал, Кютаро и предлагает использовать правнука. Так?

– Именно.

– Бог ты мой! Брак без любви и жертва – младенец, правнук... Как можно предлагать такое варварство?! И ради чего? Как можно так любить деньги? – Тетка насмешливо фыркнула. – От школьника все это слышать! Кошмар! И в кого ты только такой?

Мне, конечно, не понравилось, что меня обозвали стяжателем, но о своем будущем я действительно думал, беспокоился, поэтому решил не отвечать тетке. Чего не могла позволить себя мать.

– Вот, значит, ты как?! Парень предложил конструктивное решение, выгодное для всех. Подумал о тебе и твоих дочерях, а ты...

– О нас подумал? Не смеши! – Тетка, что случалось с ней редко, вдруг зашлась истерическим то ли смехом, то ли кашлем. Чего она так взбеленилась? – О нас подумал, говоришь? Да вы боитесь, что не получите свою долю, только и всего. Вот и выдумали ерунду для отвода глаз. Хватит болтать и делать вид, что вы нам благодеяние оказываете. Хотите денег? Скажите прямо, не юлите. А то: выгодно для всех... Не надо этой высокомерной снисходительности.

Мне было абсолютно все равно, что будет с моим предложением, примут его или отвергнут. Главное – задержать всех здесь до вечера. Но если обсуждение слишком быстро перерастет в склоку, кто-то может вскочить и выбежать из зала, а это мне было не нужно. И я решил вмешаться в начавшиеся препирательства:

– Ну что вы, тетя! Успокойтесь, пожалуйста. Честно скажу: да, я думаю о деньгах. Отец оказался в трудной ситуации, поэтому я переживаю о будущем. Хотелось бы поступить в университет. Вот почему...

– Да замолчи ты! Как не стыдно! – Фудзитака в негодовании встал с места. Краска заливала его лицо, сжатые кулаки тряслись. Прежде я не видел его таким возбужденным. – Кютаро! Она же над тобой издевается, разве не видишь? Смеется над тобой. Неужели непонятно? Как ты можешь это терпеть?

– Ладно тебе, брат. Не заводись, – сказал Ёсио. – Он не имел в виду ничего плохого. Правда, Кютаро?

– Да, конечно. Он не имел в виду ничего плохого. Просто хочет денег. – Тетка Харуна усмехнулась. Похоже, она жалела, что накинулась на племянника, и была не прочь перевести ситуацию в шутку, однако Фудзитака воспринял все всерьез.

– Давайте не будем. Вы тоже от денег не отказываетесь.

– Ну что ты завелся, Фу-тян? – У Руны, недоумевавшей, с чего Фудзитака так раскипятился, непроизвольно вырвалось ласкательное имя. Но, похоже, никто этого не заметил. – Мама ничего не имела в виду. Так просто...

– Рот закрой!

– Что?! – Обычную саркастическую улыбку будто смыло с лица тетки Харуны. Ее глаза сузились от злости, не хуже, чем у нашей матери. – Как ты смеешь так говорить с моей дочерью?! Ты что о себе возомнил?! Ну-ка извинись! Становись на колени! Немедленно!

– На колени тебе надо становиться! – заорал Фудзитака, брызгая слюной. Он относился к типу людей, которые редко выходят из себя, но уж когда их доведут, теряют над собой контроль. – Это ты должна встать на колени и извиниться перед моим братом, жестокая старуха!

– Старуха?! Ты назвал маму старухой?! – в резонанс с Фудзитакой заголосила Руна. – Кого?! Нашу маму! Какая она тебе старуха, дикарь?!

– Заткнись! Я тебе сказал молчать! Не лезь не в свое дело!

– Извинись! – Руна залилась слезами. Это с ней случалось не впервой. Образ чистой живой современной девушки ввел меня в заблуждение, и я до последнего времени не замечал, что за ним скрывалась обыкновенная плакса. – Извинись сейчас же! Или я тебя не прощу! Никогда! До самой смерти!

– За что меня прощать? Чушь какая! Вечно тебе все не так. Чуть что – сразу в плач. Думаешь, этим что-нибудь добьешься?

– Как... как ты можешь?! После всех твоих хороших слов... Чего ты только мне не говорил! Это что, для тебя ничего не значит?! Куда делся мой любимый Фу-тян, умный, ласковый?!

– Идиотка! Думаешь, я просто так с тобой ворковал? Хотел затащить тебя в постель. Красивые слова – лучшее средство добиться своего. И не надо из себя строить.

– Ч-ч-что ты сказал?! – Тетка Харуна с выражением бешенства на лице вцепилась в Фудзитаку. – К-как ты посмел?! Что ты сделал с моей дочерью?!

– Ты тупая? Девке двадцать лет. Не надо тут невинность изображать. Если б я на нее не позарился, лучше было бы, да? Вы мне еще должны спасибо сказать.

– Т-т-ты... Убью! – вскричала тетка, набрасываясь на Фудзитаку с кулаками.

– Перестаньте! – Ёсио попытался было удержать разбушевавшуюся тетку, но та угодила ему локтем прямо в солнечное сплетение, и он повалился на пол как сноп.

– Прекрати! – воскликнула мать и накинулась на тетку, дико размахивая руками и норовя расцарапать ей лицо. – Прекрати! Ты что, глухая?!

Маи, оказавшаяся между все еще корчившимся на полу Ёсио и Руной, которая в возникшей суматохе плюхнулась возле него и рыдала не переставая, растерянно повторяла:

– Эй, ну как вы?.. Помочь... чем-нибудь?..

Между тем тетка Харуна не собиралась сдаваться и схватила нашу мать за волосы.

– Вот кого ты воспитала из своего сыночка! – кричала она. – Кобеля! Как он посмел прикоснуться к моей невинной дочери?!

– Да заткнись ты! Сама-то какую дочку воспитала? Твоя дуреха его в постель и затянула! Тупица! Задница и титьки, больше у нее и нет ничего! Вся в мамашу! Потаскуха! Ведьма!

– А про себя не хочешь рассказать?! Про себя любимую?! Кто из нас потаскуха?! Ты и в колледж-то пристроилась, лишь бы только не заниматься захудалой закусочной. И мужика на крючок поймала, потому что в рот брала.

– У нас все было по любви! Понятно тебе?! Как у нормальных людей! А уж кто брал, так это ты! – Мать схватила дзабутон^[24] и начала дубасить им сестру. – Спуталась с учителем из своей школы! Пролезла к нему в дом! Потаскуха! Вот и дочь такая же!

– А не из-за тебя ли это все, дорогуша?! – закричала тетка Харуна, потянувшись к другой подушке, с помощью которой хотела перейти в контрнаступление. Копившиеся в ней годами стыд и гнев будто разом выплеснулись наружу. Голос ее дрожал, из глаз хлынули слезы. – Все из-за тебя! Ты... ты нас бросила и сбежала! Старшая дочь, старшая! Взяла и удрала! И я тоже захотела! Ты старшая, ты во всем виновата! Все из-за тебя! Из-за тебя!

– Что я такого сделала?! Просто вышла замуж! Что не так?! Я вышла замуж, как все! У меня что, нет права быть счастливой?! – Из глаз матери тоже текли слезы, но она не прекращала лупить тетку подушкой. – Только потому, что я старшая?! Старшая! И только из-за этого должна всем пожертвовать?! Почему? Скажи! Я хочу быть счастливой! Счастливой, как другие люди! Что в этом ужасного?! Что-о?!

– Что здесь происходит?

Рядом со мной стояла тетка Котоно. Как я умудрился ее не заметить? Она в изумлении смотрела на то, как сестры с всклокоченными волосами лупили друг друга подушками, сопровождая удары рыданиями и выкриками. Тут же была Томори, обалдело наблюдавшая за развернувшимся сражением. – Что все это значит?

– Это... э-э... небольшое недоразумение. Эмоции, понимаете ли... – предложил я свою версию событий.

– Мама, прекрати! – Ёсио, который наконец оклемался после пропущенного удара и встал с пола, попытался развести конфликтующие стороны, на что получил серию ударов подушками одновременно от обеих. Он отскочил, врезался спиной в сёдзи^[25], прошиб оклеенную бумагой панель и вывалился на веранду. Раздался стон.

– Да успокойтесь вы! – Чувствуя ответственность за весь этот кавардак, я не мог просто стоять и наблюдать за происходящим. Попытался было вмешаться в разборку двух сестер, но получил немедленный отпор двумя подушками. Потеряв равновесие, я свалился в токонома^[26] и задел ногой висевший там свиток, который полетел на пол.

– Как ты? В порядке? – спросила подбежавшая ко мне Томори, приподнимая мою голову. Я чуть не растаял от счастья, хотя, если подумать, особо радоваться было нечему. – Держись.

Фудзитака повалил тетку Харуну на пол, но в падении она умудрилась метнуть подушку, как будто играла во фрисби, и угодила матери прямо в лицо. Та опрокинулась навзничь, придавив Маи и Руну, имеющих субтильное телосложение. Маи до этого момента лишь растерянно наблюдала за происходящим, но, оказавшись под моей мамашей, отличавшейся внушительной жировой прокладкой, вдруг вышла из себя, схватила подушку и запустила ею в Фудзитаку. Руна последовала ее примеру, и в Фудзитаку полетела вторая подушка. Не устояв перед атакой, тот пошатнулся и влетел в фусума^[27], проткнув ее ногой. В зале развернулось настоящее подушечное сражение, подобное тем, что, бывает, случаются в гостиничных номерах, где селятся младшие школьники, которых привозят на экскурсию в другой город.

Стадный инстинкт – страшная сила. Даже тетка Котоно, сперва призывавшая пронзительными криками всех успокоиться и прекратить безобразие, получив подушкой по голове, вдруг преобразилась и тоже взялась за подушки. Видимо, за прошедшие годы у нее на сердце тоже накопилось много всякого. Посланные ее рукой подушки полетели прямо в мать и тетку Харуну. Ёсио, отлежавшись на веранде после полученного нокдауна, наконец опомнился и, несмотря на свой горький опыт, присоединился к метанию подушек.

На его лице застыло выражение не отвечающего за свои поступки озорного мальчишки, который, хоть и не понимая толком, что происходит, с ликованием лезет в общую свару, чтобы позабавиться.

– Не надо, – сказала Томори, удерживая меня, когда я попробовал подняться на ноги. – Тебе достанется, если попытаешься их остановить.

И вместо того чтобы ввязаться в это побоище, мы с Томори, прижавшись друг к другу в тесной нише, стали ждать, когда буря утихнет. От нее чудесно пахло, и при нормальных обстоятельствах находиться рядом с ней было бы блаженством, но обстоятельства таковыми не являлись. Наблюдая за моими родственниками, без разбора колотившими друг друга, я не знал, как это назвать. Картиной ада? В своих тренировочных костюмах с безрукавками они будто занимались каким-то недавно изобретенным спортом, что добавляло этой сцене еще больше абсурда. Меня разбирал смех, хотя ничего смешного в происходящем не было.

Во всеобщую свалку оказалась втянута даже Киёко, которая заглянула посмотреть, что творится в зале. Удар подушкой в лицо разбудил в ней жажду мести, кроющуюся в глубине души. Если человека кто-то бьет, остается лишь ударить в ответ. Он уже не различает, враг перед ним или друг. Лишь первые несколько минут разборка шла между двумя семействами – Оба и Канагаэ, а потом началась полная неразбериха. Одно дело, если бы участники потасовки колотили друг друга без злости, как бы играя. Это еще куда ни шло. Но они бились по-настоящему, с налитыми кровью глазами. Крики и рыдания наполнили зал; казалось, из-за них того и гляди обрушится потолок.

В конце концов, спустя бог знает сколько времени, бойцы повалились на пол, жадно глотая ртами воздух. Вид у них был ошарашенный, волосы всклокочены, у кого-то из носа шла кровь. Никто не говорил ни слова. Все уставились в пространство пустоты. Так или иначе, схватка вроде пошла на убыль.

По залу будто прокатился смерч. Во всех фусума зияли дыры, деревянные каркасы сёдзи были сломаны. Почти все стекла в двери, которая вела на веранду, выбиты, свисавший с потолка светильник угрожающе раскачивался из стороны в сторону, а на его абажуре виднелись свежие вмятины. В воздухе клубились тучи пыли.

Томори принесла аптечку и стала обрабатывать раны пострадавшим. Участники сражения постепенно приходили в чувство. В глаза друг другу старались не смотреть – похоже, стыдились, что взрослые люди сцепились друг с другом как малые дети.

– Ах-ах! – вздыхала тетка Котоно, заклеивая пластырем царапину на щеке, полученную в пылу борьбы. – Что скажет отец, когда увидит... это?

– Кстати, а где господин? – сказала Киёко, стыдливо теребя край порванного передника. – Стоял такой шум, а он, выходит, ничего не слышал? Отдыхает, наверное.

– Э-э... а где же... Цутия-сан? – Я первый заметил отсутствие дедова секретаря. – Кто-нибудь его видел? – Меня вновь охватило дурное предчувствие. Так тлеющий черным дымом костер неожиданно разгорается снова.

– Цутия-сан? – спросила Киёко. – Видела. Он зачем-то шел в старый дом и нес вазу с орхидеями.

Я чуть не потерял сознание – как можно было так лопухнуться?! Из груди чуть не вырвался крик. Ну конечно! Орхидеи! Ведь я собирался спрятать вазу в кладовую и совсем забыл. Так увлекся идеей собрать всех в большом зале, что из головы вылетело.

– О! А после этого вы его видели?

– Да. Через какое-то время он вернулся в главный дом. Уже без вазы. Я к нему подошла и спросила, куда он ее дел. Он посмотрел на меня так странно... Прям как призрак. Потом выскочил из дома. Ничего не сказал. Мне как-то не по себе стало.

Убийство все-таки произошло снова

Вся эта возня начинала меня доставать по-настоящему. Зачем Цутии понадобилось убивать деда? Какой у него мог быть мотив? Преступление-то совершил он. В этом не оставалось сомнений.

События развивались, видимо, так. Пока в зале продолжался кавардак, дед потихоньку в одиночку напивался на чердаке. Туда явился Цутия. Зачем его туда занесло, понятия не имею. Может, хотел со мной пообщаться после разговора, который произошел утром на кухне. Тетка Котоно заявила, что думает назначить Томори своей преемницей с моей подачи, типа, я ее протежировал. Конечно, она это сказала в шутку, но Цутия вполне мог отнестись к ее словам всерьез. После, когда Томори его отвергла, он разволновался, запаниковал, посчитав, что теряет свое положение. Решил: раз мои слова так много значат для тетки Котоно, то лучше поговорить со мной. За тем он и отправился на чердак, но вместо меня застал там деда...

До этого момента все было понятно. Непонятки, как обычно, начинались дальше. Что могло заставить Цутию убить деда? Как бы то ни было, он зашел в приемную в главном доме и взял вазу с орхидеями. Киёко его видела, а он ее не заметил. Совершив убийство и оставив вазу на месте преступления, Цутия вышел из старого дома и столкнулся с Киёко. Когда она спросила, что он сделал с цветами, Цутия был в шоке – наверное, ему в голову не приходило, что кто-то мог видеть, как он проследовал к месту преступления с орудием убийства. Труп скоро обнаружат, и станет понятно, что убийца он. Это всего лишь вопрос времени. Сообщат полиции, и все – игра окончена. Цутия решил этого не дожидаться и пустился в бега. Вот как-то так выглядело происшедшее. Ход событий я представлял, но главное – мотив преступления – по-прежнему оставалось неясным.

Получив сообщение об убийстве, полиция немедленно выставила кордоны в округе. Возможно, если бы Цутию поймали, он бы сам рассказал о мотиве и других деталях преступления. Но этому не суждено было случиться, потому что до того, как его задержали, второе января перезагрузилось и пошло на седьмой круг.

Я опять проснулся в три часа от жажды, но не стал заставлять себя вылезать из постели. Клонило в сон. Несмотря на все мои старания, в последнюю минуту словно из засады появлялся некто и, будто в насмешку над моими усилиями, убивал деда. По правде говоря, мне это уже начало надоедать. Хотелось, чтобы все поскорее кончилось.

На сей раз требовалось найти способ контролировать еще и передвижения Цутии. Но позволит ли это предотвратить убийство? Дальше можно ожидать чего угодно. Даже если мне удастся остановить Цутию, не случится ли так, что его «заменит» тетка Котоно или Киёко? А то, чего доброго, и Томори? Не хотелось об этом думать, но такая возможность реально существовала.

Надо найти способ как-то удержать всех в одном месте... Эта мысль крутилась в голове даже во сне. Как собрать не только членов семейств Оба и Канагаэ, но и Цутию, Томори, тетку Котоно и Киёко? Как и где собрать их всех вместе?

Так, стоп! Меня вдруг неожиданно осенило: существует и другая возможность отправить деда на тот свет. Если у меня даже получится взять под контроль всех обитателей дома, разве не может появиться другой, «запасной» преступник? Человек со стороны? Разумеется, это нечестно, против правил, но я должен учитывать и такой вариант. Ведь имеется прекрасный «резерв»: отец и глава семейства Канагаэ, мой дядя. Если они узнали, что за их падением – понижением по службе и увольнением – стоит дед, этого более чем достаточно для мотива. Тогда вполне возможно, что они (или один из них) намеренно проманкировали новогодним ужином и укрылись где-то в окрестностях усадьбы Футигами, дожидаясь удобного случая. И это не шутка, это уже беда.

Ну и дела! С такими мыслями я приподнялся в постели. Взять под контроль Цутию, тетку Котоно или еще кого-то – пустое занятие. Надо собрать в одном месте всех, включая деда. Чтобы они все находились под моим наблюдением. До вечера. Другого способа предотвратить убийство деда не осталось. Но как это осуществить?

Проснулся я в восемь и за размышлениями не заметил, как прошло уже почти пятнадцать минут. Быстро вышел из комнаты и, не обращая внимания на сережку Руны, поспешил вниз по лестнице на кухню. Даже если я передам ей сережку, она все равно окажется на том же месте. Ее можно будет подобрать на заключительном круге.

На кухне оставалась только тетка Котоно. Разговор о красной бумаге, без которой дед не мог складывать оригами, и магазинах, закрытых на три дня, уже закончился. Дед и Киёко вернулись в главный дом.

– А-а, Кютаро-тян! – Тетка была очень удивлена, увидев меня. Ее лицо выражало смесь раскаяния и испуга, как у пойманного за руку воришки, укравшего что-то из магазина. Разумеется, пластырь со щеки тетки исчез. – Ах да, ты же ночуешь на чердаке.

– Вы, верно, подумали, что здесь, в старом доме, никого не будет? – спросил я. Поведение тетки, показавшееся мне странным, обострило мою интуицию. Что-то мне подсказывало, что ключ к разгадке происходящих событий совсем рядом. – Вот оно что. Поэтому вы и привели сюда деда. Для приватного разговора об оригами.

– Кютаро-тян! Значит... – На сей раз в голосе тетки Котоно я не услышал большого удивления. Нет, удивление, конечно, присутствовало, но вместе с ним я уловил своего рода облегчение, испытываемое человеком, наконец избавившимся от бремени, о котором было известно только тетке (точнее, ей и Киёко). – Тогда ты слышал, о чем мы говорили?

– Уже доводилось, – сорвалось у меня с языка. Конечно, разговор доводилось слышать только мне, причем неоднократно, хотя в реальности он произошел всего один раз. – Да, слышал.

– Тогда... – Тетка напряглась. На ее лице читалась покорность судьбе, она как-то вдруг сразу постарела. – Значит, ты все знаешь.

– То, что дед сделал из бумаги журавликов? Черного... – Я говорил, а в голове из смутного, подспудно существовавшего сомнения постепенно вырисовывалась четкая гипотеза. Странно: как я раньше до этого не додумался? Ведь это так просто. – ...Голубого и желтого. И только красной бумаги не было. Моего цвета.

– Да, – кивнула тетка. – Все правильно.

– Бумага совпадает с цветами тренировочных костюмов, которые нас заставляют носить. Черный – для Цутии и Томори, голубой – для Фудзитаки и Маи, желтый – для Ёсио и Руны и красный – если бы дед имел такую бумагу – для меня. Зеленая отсутствовала. В ней не было надобности. Дед приготовил бумагу только тех цветов, которые соответствовали костюмам потенциальных наследников.

– Именно. – Тетка вздохнула, и я снова уловил в ее вздохе нотку облегчения. Она нерешительно улыбнулась. – Точно подмечено.

– Дед хотел сделать журавликов и потом выбрать наследника, вписав его в завещание. Но по какой-то причине бумаги моего цвета – красного – не оказалось, и красного журавлика он сложить не смог. Вот почему он не выбрал преемника и не написал завещание. Теперь я все понял.

– Об этом в подробностях только тебе известно? Или другим тоже?

– Они знают, что дед еще не написал завещание. По крайней мере Руна, Маи, Ёсио. Но про оригами вряд ли. Да и я не в курсе, как он собирается назначить преемника с помощью оригами.

– Это глупость какая-то, правда. Людям обидно. Как ребенок, честное слово. Нелепость полная. – Тетка сокрушенно вздохнула, будто ей хотелось плюнуть, но потом собралась и продолжила, беззаботно улыбаясь: – Он складывает готовых журавликов в сделанные из бумаги коробки. Одна коробка для мужчин, другая для женщин. В мужской четыре цвета: черный, голубой, желтый и красный. В женской три: черный, голубой и желтый. В коробках проделаны дыры размером с кулак. Он закрывает глаза, засовывает в коробки одновременно две руки и достает по одному журавлику. Вот так он и выбирает.

Так вот что я видел в дедовом кабинете и принял за коробку с салфетками. Коробка была всего одна: может, вторую он склеивать не стал, когда увидел, что красной бумаги нет. Понял, что лотереи у него не получится.

– То есть он собрался выбирать двоих преемников?

– Да. Мужчину и женщину.

– Что-то я не понимаю. Ведь за ужином дед объявил, что в течение последних пяти лет каждый год выбирал нового наследника. Кого-то одного. Сначала Руну, на следующий год – опять ее, потом Цутию, Фудзитаку, Томори.

– Верно. Но он называл нам журавлика, которого вытягивал первым, хотя все пять лет был еще один. Просто до официального объявления он хочет держать в секрете, что наследников будет двое. Чтобы всем сделать сюрприз. Возможно, он надеется, что после такого выбранные им наследники поженятся.

Из любопытства я решил для проформы поинтересоваться:

– И кого же он выбирал вторым эти годы?

– Ёсио, Цутию, Маи, еще раз Маи и наконец тебя, Кютаро-тян.

Другими словами, дед назначил в «партнеры» Томори меня? Однако эта комбинация была обречена судьбой на крах. Отношения между мной и Томори тоже. Ситуация точно отражала состояние моей души, но момент, чтобы разводить сантименты, был неподходящий.

Если принять во внимание, какое серьезное решение предстояло сделать деду, он вдруг выбрал такой нелепый способ. Это выглядело как-то по-детски. Прячась в столовой (по-моему, это было на позапрошлом круге), я услышал, как тетка Котоно жаловалась Киёко на деда, говорила, что не ожидала от него такого. Киёко, видимо, пытаясь ее успокоить, сказала, что старые от детей мало чем отличаются. Как раз в этот момент в столовой появилась Томори, и разговор прервался, но было понятно: обе настроены критически к избранному дедом способу решения вопроса о наследниках и считают, что он чуть ли не впал в детство. И смысл слов тетки Котоно, заявившей тогда: «Это не игра», стал мне ясен.

– Понятно, – сказал я. – Но что же получается? Цвета, определенные для каждого из нас, не меняются год от года? К примеру, у меня красный и всегда был красный. Зачем тогда дед требует, чтобы мы на Новый год всякий раз надевали тренировочные костюмы одного и того же цвета?

Улыбка исчезла с лица тетки, дыхание сбилось, она покачала головой:

– Ему становится все труднее вас различать. Собственных внуков. Но дело не только в этом. Еще он теряет память. Даже сложив журавликов, он должен иметь вас перед глазами, чтобы вспомнить, какой цвет кому принадлежит.

– То есть у него... – Я не мог не вспомнить рассказанный Фудзитакой анекдот, как дед спутал его с Ёсио. – ...Начинается слабоумие? Вы это хотите сказать?

– Конечно. – Тетка повысила голос, в котором почему-то звучало раздражение. – Что еще это может быть?

– Значит, дело плохо?

– Основную часть времени он нормальный. Постоянно симптомы не проявляются. Поэтому люди в большинстве своем не замечают.

– Об этом только вы знаете?

– Ну и Киёко, конечно. Потому она и была сейчас здесь.

– Понял. Тогда, наверное, мне лучше молчать об этом разговоре?

– Да, пожалуй. Хотя симптомы болезни рано или поздно станут заметны всем, их не спрячешь. Но сейчас об этом распространяться не к месту. По крайней мере до того, как будет написано завещание. А то мои сестры поднимут шум, закричат, что решения слабоумного старика не имеют силы и все такое. Начнется хаос, и ситуация может выйти из-под контроля.

– Я все прекрасно понимаю, буду молчать.

– Спасибо. Ценю.

– Не подумайте, что я хочу услугу за услугу. – Я ликовал в душе, думая, что у меня появился хороший предлог. Перед тем как спуститься на кухню, я всю голову изломал над тем, что бы такое придумать, чтобы привлечь всех. – Но у меня есть просьба.

– И какая же?

– У нас сегодня последний день. Не могли бы вы помочь организовать в большом зале что-то вроде продолжения новогоднего ужина? Чтобы все были. До вечера.

– Мочь-то я могу, но... – тетка Котоно посмотрела на меня с недоумением. Этим взглядом она словно хотела напомнить мне, что я еще несовершеннолетний, а в таком возрасте не дело устраивать банкеты. – Впрочем, до вашего отъезда ни у кого особых планов быть не должно, хотя...

– Ну пожалуйста. Обещаете? Только чтобы обязательно все пришли. И Цутия, и Томори, и Киёко. И дед, конечно.

– Ладно. Только не позволяй деду много пить, – нахмурилась тетка. – У него и без того проблем хватает. Хотя ты не знаешь, наверное...

– Имеете в виду случай, когда он потерял сознание на несколько минут, а вы испугались и советовали ему провериться у невролога?

– Тебе и это известно? Откуда ты берешь информацию?

– Дед рассказывал, – поспешно перебил я тетку, пока она не начала допытываться дальше. – Ему нельзя много пить. Важно, чтобы он обязательно присутствовал. До вечера.

– Ну хорошо. Не знаю, для чего это нужно, но я сделаю, как ты хочешь. Попрошу Киёко приготовить угощение поскорее.

– И, пожалуйста, не говорите никому, что я вас попросил. Пусть думают, это ваша идея.

– Хорошо-хорошо. Сделаю, как ты хочешь.

– Спасибо вам большое. Будет здорово, если мы начнем до полудня.

– О'кей. Тогда за дело.

– Да, вот еще что, тетя, – сказал я, решив воспользоваться случаем, чтобы прояснить все, что меня интересовало. – Вам имя Сёто Кавадзоэ о чем-нибудь говорит? Или Маю Цуруи?

– Кавадзоэ? Нет. В первый раз слышу. Цуруи?.. Тоже не припоминаю. Кто эти люди?

Мне показалось, что она говорит правду. Получалось, что дед один, не впутывая тетку Котоно, вел отца и дядю к краху.

– Нет обращайте внимания, это просто так.

Наблюдая за тем, как тетка шагает к главному дому, я впервые за последнее время испытал облегчение, будто гора с плеч свалилась. От сердца отлегло. Убийство не может повториться снова. Если все соберутся вместе в большом зале и будут у меня на глазах, с дедом ничего не случится. Как я уже говорил, седьмой круг должен стать «генеральной репетицией» для предстоящего финального, восьмого, круга. Это последний шанс предпринять новую попытку и определить способ, которым в конце концов можно предотвратить убийство. И неожиданно помогла мне в этом тетка Котоно.

Все так. Но лучше еще подстраховаться. Я отправился в приемную и забрал оттуда вазу с орхидеями. Твердо удостоверившись, что меня никто не видит, отнес ее в старый дом. Еще раз проверив, не смотрит ли кто через окно, с предельной осторожностью спрятал вазу в кладовой. Дело сделано! Я устранил орудие убийства. Бояться больше нечего. Какая бы неожиданность ни случилась, можно быть уверенным в одном: деда никто не убьет. Моя убежденность в этом была глубже, чем Японское море.

Голова чуть не кружилась от радости, я не мог усидеть на месте и направился в большой зал, где решил дожидаться остальных. Зал был пуст. Разумеется, и фусума, и сёдзи, и окна были в целости и сохранности, с какэмоно тоже все в порядке. Чудесное преображение зала производило впечатление и вызвало у меня улыбку, хоть я и хорошо знал, как работает перезагрузка.

Некоторое время спустя в зал вошла Киёко и стала расставлять на столе угощение. Я тут же предложил ей помощь. Потом явилась Томори, видимо, тетка Котоно попросила ее подключиться. За ней пришла и сама тетка. Следом потянулись ранние пташки – те, кто не прочь выпить пораньше: Ёсио, Руна, Фудзитака с Маи, тетка Харуна, наша мать, Цутия. Оставалось дождаться деда.

Время шло, но глава семейства все не появлялся. Цутия отправился на второй этаж, чтобы его позвать, но тут же вернулся и сообщил, что в комнате деда нет. Видел ли его кто-нибудь?

А ведь дед в это время уже должен направляться на чердак, подумал я, взглянув на часы. Поднявшись с места, я объявил, что вроде видел, как дед шел к старому дому, поэтому я пойду поищу его. Важно было, чтобы на поиски не отправился Цутия или кто-либо другой. Опыт говорил мне, что убийцей мог стать любой. Оставить кого-то из нашей компании наедине с дедом – верх глупости: это означало дать возможность преступлению свершиться, поэтому пришлось идти мне. После такой тщательной подготовки меньше всего хотелось в самом конце облажаться и допустить повторение убийства.

Пройдя по галерее в старый дом, я прошел через кухню, чтобы подняться по лестнице, и тут застыл на месте, почувствовав на себе чей-то взгляд.

Это был дед. Он лежал на полу лицом вверх, зацепившись ногами за лестницу. Голова – на кухне. Руки раскинуты в стороны, будто он только что прокричал «банзай», на седых волосах багровая кровь. Смотревшие на меня глаза помутнели.

Я где стоял, там и сел. Если бы кто увидел в тот момент мое лицо, точно подумал бы: свихнулся! Это настоящий кошмар! Помню, что меня тогда поразило – я хоть и не видел ничего вокруг, но не забыл взять деда за руку и пощупать пульс.

Он был мертв. Безо всяких сомнений.

Что все-таки происходит?

«Может быть, меня кто-то проклял?» – невольно пришло мне в голову. Ведь мой план был безупречным. Абсолютно безукоризненным. Можно сказать, несокрушимым. Он не оставлял никаких возможностей для того, чтобы это произошло. И все-таки в нем оказался один маленький изъян.

Я упустил из виду пустяк, а именно – сережку Руны. Надо было всего лишь подобрать ее, когда утром я спускался на кухню. Обрати я внимание на эту мелочь, дед бы не умер. В этот раз его не убили. Получилось вот что: он решил украдкой пробраться на чердак, где никто не мог помешать ему выпить как следует, и, уже почти поднявшись по лестнице, наступил на сережку Руны, цилиндрическая форма которой сыграла дурную шутку. Что еще хуже – лестница на чердак очень крутая. Дед упал и сильно ударился головой о край ступеньки. Умер мгновенно. Нелепая смерть. Не будь перезагрузки, позволяющей отыграть все обратно, это был бы самый бездарный конец, какой только можно придумать. Нелепый до слез.

Черт! Ну как же так! Я скрежетал зубами от досады и раскаяния. Так прошел остаток дня, второе января вновь вернулось к самому началу и пошло на восьмой круг. Три часа. Я был так зол, что сразу вскочил с постели. Даже щипать себя не понадобилось. Зол на собственную глупость. Выйдя на лестницу, подобрал сережку. При мысли о том, что из-за вот такой мелочи на предыдущем круге пошел прахом мой замечательный, можно даже сказать, идеальный план, я чуть не расхохотался с досады.

Итак, подошел восьмой раунд. Как я уже говорил, это предпоследний круг, иными словами, тестовый прогон. На финальном круге уже ничего нельзя исправить, поэтому нужно будет проверить еще раз все настройки. Это своего рода репетиция. Времени и возможностей, чтобы испытать новый порядок действий, не оставалось. На данном этапе требовалось протестировать абсолютно надежный алгоритм, что позволит безукоризненно разыграть «представление» в финале, на последнем круге.

Однако имелось одно но. Единственным абсолютно надежным способом предотвратить убийство деда было мое участие в совместной с ним попойке. Эффективность плана, который я попробовал осуществить на прошлом круге – собрать всех, включая деда, в большом зале, – не подтвердилась. Я оставил сережку Руны на лестнице – единственная моя оплошность, и подбери я сережку в прошлый раз, возможно, все бы сработало. Но поскольку в идеальных условиях испытать этот способ – без сережки Руны на лестнице – не удалось, воспользоваться им было бы неразумно. Я полагал, что мой план безупречен, остаюсь при своем мнении и сейчас. Но нельзя полностью отрицать возможность того, что в самый разгар пирушки, которая будет проходить в большом зале, кто-то не попробует совершить убийство на виду у всех. Конечно, это выглядит маловероятным. Однако последний шанс проверить, что такое ни в коем случае не случится, был упущен на предыдущем круге.

Оставалось одно – присоединиться к деду и напиться с ним. Это единственный сценарий, эффективность которого подтверждена, и на данном круге мне придется его отрепетировать.

Конечно, можно подумать, что я слишком осторожничаю. Если я убежден, что алкогольные посиделки с дедом гарантированно исключают его убийство, какая необходимость в репетиции? На этом круге я мог бы испытать какие-то другие меры, а если они не сработают, использовать на финальном круге последнее средство. Зачем дважды повторять эту муку – накачиваться саке до блевоты?

Я уже думал об этом. Может, здесь и был резон, и я зря перестраховывался. Но у меня имелись для этого основания, против которых не попрешь. За годы действия дыры во времени я убедился в одном – в этом мире нельзя быть уверенным ни в чем. Даже в нашей судьбе. На самом деле именно судьба есть воплощение неопределенности. Фраза «это предопределено судьбой» звучит как абсолютная истина. Однако меня, привыкшего к тому, что в феномене дыры существует множество возможных вариантов будущего, эти слова не убеждают. Мне не было предопределено судьбой поступить в школу «Кайсэй». Я легко мог пролететь на экзаменах, если бы выбрал прямой путь. Однако внутри дыры во времени именно я мастер игры, изменяющий судьбу. От этого мне становилось страшно.

До Нового года я не раз по собственному усмотрению вносил коррективы в свою судьбу (или, если это звучит слишком высокопарно, в свою повседневную жизнь). Нередко, действуя по наитию или прихоти, я изменял день так, что он переставал иметь что-то общее с оригинальной версией. Я оправдывал эти эгоцентричные и в некотором смысле безрассудные действия, успокаивая себя тем, что внесение каких-то изменений в жизнь заурядного человека вроде меня никак не повлияет на общий ход вещей. Но мне никогда не приходилось сталкиваться с ситуацией, когда от моих «коррективов» или «изменений» зависело, жить человеку или умереть. Здесь я не мог позволить беспечности.

Со мной уже не раз случалось, когда, оказавшись в дыре во времени, я, пройдя промежуточные круги, в итоге останавливался на оригинальной версии дня. Но ставки в тех случаях были невысоки, и я мог позволить себе небрежность, особо не беспокоясь о том, будет ли все точно так, как в оригинале, или не совсем. «Реставрация» получалась весьма грубая, типа «и так сойдет», но в целом все выглядело так же, как в самом начале. То есть прием с возвращением к оригиналу срабатывал без проблем.

Но на сей раз все было иначе. Что-то подсказывало мне, что я не сумею спасти деда от смерти, если события, имевшие место на оригинальном круге, не повторятся во всех мелочах. Иначе говоря, просто сидеть и выпивать с дедом недостаточно. Если хоть что-то – начиная со времени моей побудки и выхода к завтраку до каждого слова нашего с дедом разговора – пойдет не так, как на оригинальном круге, вполне может случиться, что день отклонится от утвержденного курса. Нет гарантий, что даже незначительное отклонение может привести к необратимой аномалии – убийству деда. Вот почему необходима репетиция.

И тут я вдруг понял, что уже совершил первый промах. Перезагрузка произошла. Три утра. Согласно «графику» оригинального круга я не должен был подбирать сережку на лестнице в этот час. Но получилось так, что, переживая из-за неудачи, происшедшей на предыдущем круге, я проснулся в три часа и бросился на лестницу за сережкой. То есть сделал то, что не надо было делать, не понимая этого. И только вернувшись в постель, чтобы снова заснуть, как полагалось в оригинальной версии этого дня, я сообразил, что сделал ошибку.

Но что состоялось, того не вернешь. Поздно. Я уже напортачил. Стоит человеку совершить оплошность, как он начинает злиться, кровь приливает к голове, и допущенный просчет повторяется. Вот и со мной, похоже, произошло то же самое. Остается лишь продолжать репетицию и молиться, чтобы возникшее отклонение от «графика» оказало минимальное влияние на развитие событий.

Начало девятого. Я спустился на кухню и терпеливо выслушал до самого конца разговор деда с теткой Котоно и Киёко о пресловутой красной бумаге для оригами. После этого вернулся на чердак досыпать, как предусмотрено «графиком», однако уснуть не смог – мешало волнение насчет того, как пойдут дела на этом круге. Проворочался в постели без сна. Решил дождаться полудня и направился в главный дом.

В галерее меня неожиданно охватило странное ощущение. Что-то было не так. Что-то изменилось и вызывало у меня беспокойство, и я не мог понять, что именно.

В столовой было пусто. Сидя в одиночестве за столом, склонив голову, я пытался уверить себя, что пока все идет по «графику». В чем же тогда причина моей тревоги? Непонятно. Я отправил в рот комочек остывшего риса, и тут...

Томори! Вот в чем дело! Меня охватила паника, я закашлялся, изо рта на стол полетели рисинки. По «графику» я должен столкнуться с Томори в галерее, чтобы повторилась такая сцена: я говорю, что, если ее, даже против воли, выберут преемницей главы Edge Up, нам будет неплохо пожениться, и тогда моя мамаша успокоится, и ставлю Томори в неловкое положение. Что случилось? Почему эта сцена не сыграна? Почему я не встретил Томори в коридоре?

Я не рассчитал время... Кровь вдруг отлила от головы, хлынув потоком, как Ниагарский водопад. Я двинулся в главный дом приблизительно в то же время, что на оригинальном круге. Вот именно что «приблизительно». В этом и закавыка. Пошел немного раньше или чуть позже, и в результате наши с Томори дорожки разошлись. По пути мне никто не встретился, поэтому оставалось только пойти прямиком в столовую.

После сережки, которую не следовало подбирать, это была моя вторая ошибка. Хорошо, что был только восьмой круг. Но если я оплошаю и на заключительном этапе, ничего уже не вернешь. Эта мысль привела меня в трепет. Вот почему без репетиции никак не обойтись. Сколько ни критикуй меня за перестраховку.

– О, Кютаро! Ты здесь? – услышал я. В столовой появился дед. Один. Отлично! Но было кое-что... – Замечательно! Можно тебя? Потом позавтракаешь.

Странно. Дед достал большую бутылку саке и, повергнув меня в состояние настоящей паники, выпроводил из столовой. Слова... Он говорил совсем не то, что должен был мне сказать. Этого не может быть. Этого не должно быть. С основным сценарием все в порядке: я сижу один в столовой, дед видит меня и предлагает составить ему компанию за выпивкой. Однако он целиком пропустил весь наш разговор, который должен был состояться, и зашагал прямиком в старый дом. Вот вам и закон причинно-следственной связи. Пустячное отклонение от «графика» опять вызывает непредвиденные последствия.

Сюрпризы на этом не закончились. Мы шли с дедом по галерее, и тут нас сзади окликнули. Обернувшись, я увидел Руну и Фудзитаку.

– О, дедушка! – заискивающим тоном обратилась к деду Руна. Нет! Неужели она?.. – Можно тебя? Мы с тобой поговорить хотели.

– Ого! Самое время. – Дед крякнул и, показывая бутылку, рассмеялся от души. – Присоединиться не желаете?

Что происходит?! День все дальше отходил от первоначального «графика»; я чуть не расплакался. Руна и Фудзитака хотят что-то сказать деду. Это нормально. Они только что закончили свидание в пристройке, на котором на фоне обнимашек договорились пожениться, взять фамилию Футигами и устроить себе безоблачное житье. Хорошо. Но почему их не смущает мое присутствие? Обоих. Почему бы им не отложить разговор с дедом? А так получится, что с дедом за бутылкой буду сидеть не один я, а сразу трое. Планом это не предусмотрено. Такого быть не должно.

– Итак? – начал дед, когда мы расположились в чердачной комнате. Он устроился на неубранном футоне, скрестив ноги, быстро налил себе саке в стакан и тут же приложился к нему. Предложил выпить и нам, но было видно, что сделано это просто для очистки совести. Дед явно намеревался разобраться с бутылкой без чужой помощи. – Что за разговор?

– М-м... Тут вот какое дело... – начал Фудзитака. Я помнил, как науськивала его Руна, когда они выходили из пристройки, чтобы он был поактивнее, разговаривая с дедом, но, оказавшись с ним лицом к лицу, брат, похоже, оробел. И только получив локтем в бок от Руны, Фудзитака продолжил: – Мы с Руной думаем пожениться.

– Ого! – На какое-то мгновение мне показалось, что дед взорвется от ярости, но его лицо вдруг расплылось в улыбке. – Хо-хо! И что?

– Вот мы и... Ты не против?

– Против я или не против, какая разница? Раз у вас любовь, сами можете все решать.

– Тут еще одно... Знаешь... Если мы поженимся, можем ли мы взять фамилию Футигами?

– О! – Я подумал, что в этот момент дед точно не выдержит и раскричится, но он, вопреки моим ожиданиям, подался вперед с очень заинтересованным видом. Что это? Штиль перед бурей? – То есть? Ну, давай дальше, скажи четко, что у вас на уме.

– Хорошо. Если мы с Руной возьмем фамилию Футигами, это будет лучше для всех. Наши матери сохранят лицо, и это станет хорошим поводом, чтобы семьи Футигами, Оба и Канагаэ перестали крыситься друг на друга и объединились. И могли бы жить спокойно. Как говорится, одним выстрелом трех зайцев.

– У меня вопрос: вы сейчас без ума друг от друга или как? – Дед осушил стакан и с усмешкой взглянул на Руну. – Говори ты. Тебя хочу послушать, а не Ёсио.

– Дед, я не Ёсио, а Фудзитака.

– А? Неужели? Ах, ну да, голубой... Все равно. Так что же?

– Ну, я не знаю, как сказать. – Лицо Руны залила краска. Судя по его выражению, она чувствовала себя любимой. Невозможно было представить, что во время скандальной склоки, случившейся на одном из предыдущих кругов, она запустила подушку в лицо Фудзитаке. – Время от времени я прихожу к нему домой, убираюсь, стираю, готовлю.

– Ага, понятно. Очень хорошо. Хорошо. Просто замечательно... – Дед пребывал в добром настроении. А может, просто уже набрался. – Я ждал, что кто-нибудь скажет что-то в этом роде. Ёсио и Руна, значит? Понятно, понятно.

– Дед, я Фудзитака.

– Вообще-то... – продолжал дед, не обращая внимания на брата, будто и не слышал его слов. – Только между нами. Я собирался назначить двух преемников – мужского и женского пола – и думал, что было бы хорошо, если двое моих избранников поженятся. Допустим, по мужской линии я выбрал Цутию. Руна или Маи могут выйти за него. Хоть таким образом, но кровная линия продолжится. А по женской линии, если это будет Томори, она может выйти за Фудзитаку или Ёсио.

– Но... – вырвалось у меня, – а что, если бы ты выбрал Цутию и Томори? Могло такое случиться?

– Конечно, могло. – Руна и Фудзитака, ничего не знавшие о дедовой лотерее, с недоумением смотрели на меня, будто хотели сказать: «Что вы такое говорите? Разве может такое прийти в голову?»

Не обращая на них внимания, дед повернулся ко мне:

– Черный и черный? Да, была такая вероятность. А потом я подумал: что же получится? Ведь в душе я хочу продолжения линии нашего рода. Просто не собираюсь делать из этого фетиш. Но если наша фамилия прекратится, ничего не поделаешь. Значит, судьба такая.

– Судьба? – Это слово звучало для меня невыносимо. – Скорее это игра, которая может пойти не так, нет?

– Допустим. Edge Up своим расцветом обязана тому, что я сорвал несколько джекпотов. – Дед уже порядком набрался, и его совершенно не смущало, что я каким-то образом пронюхал о его лотерейной системе. – А раз так, я подумал, почему бы не сделать ставку еще раз – на будущее компании.

Наступила короткая пауза. Руна и Фудзитака, не говоря ни слова, переводили вопросительные взгляды с деда на меня, будто сравнивая нас. А у меня не было желания объяснять им дедову методику выбора преемников с помощью бумажных журавликов.

– Но если кто-то думает, что мне на все наплевать, то он ошибается, – продолжал дед. – Нужно еще кое-что отрегулировать. Я подумывал, как бы помириться с Камидзи и Харуной. Но предлагать мир самому не мог себя заставить. И решил: а почему не сделать так, чтобы кто-то из детей – либо Камидзи, либо Харуны, либо обеих – унаследовал мою фамилию. Так родилась идея, чтобы Котоно усыновила-удочерила будущего преемника-преемницу. Но ограничивать состав претендентов только внуками и внучками, хоть я и хочу им передать свое дело... Какая-то скучная игра получается. Старая кровь во мне заиграла, и я решил поднять ставки – добавил Цутию и Томори. То есть, как сказал Кютаро, появилась возможность, что я пожертвую собственными внуками в пользу двух людей, не имеющих никакого отношения к семье. Думал: придет время решать, я решу. И верил в удачу. Как это случилось, когда мы с Котоно были на грани отчаяния и я купил тот самый билет на бегах. – Дед лихо опрокинул в рот содержимое стакана. – Что-то мне подсказывало, что эта ставка принесет наилучший результат. Что думаю и ожидаю я и все остальные, не имело значения. Победа или поражение – не важно, это будет самый лучший результат. Я в это верил, но...

То ли из-за слишком большой дозы спиртного, то ли из-за старческого маразма, а может, из-за того и другого вместе дед вел свою речь так, словно не только я, но и Руна с Фудзитакой были в курсе «журавликовой лотереи». Дед завладел их вниманием, и они даже не пытались что-то у него спросить, опасаясь, что вопрос может прозвучать бестактно.

– Но если парочка вроде вас пожелает жениться и при этом унаследовать фамилию Футигами, то моей игре конец. Она больше будет не нужна. Как я говорил, я ждал, что кто-нибудь придет ко мне с этой мыслью. Так что, если у Руны и Фудзитаки есть такая задумка, я запишу вас в завещании как наследников Котоно.

Руна и Фудзитака на некоторое время потеряли дар речи. Они были не столько обрадованы, что все получилось как они задумали, сколько поражены тем, как неожиданно гладко прошел разговор с дедом.

Я тоже не находил слов. Разговор пошел не туда. Совсем не туда. При таком развитии событий какой повод для убийства деда может быть у Руны и Фудзитаки? Ведь это же идеальный хеппи-энд, разве не так? А как же эмоциональная вспышка, которая должна была произойти в процессе обсуждения вопроса о наследстве? Или присутствие постороннего элемента в моем лице каким-то образом перевело разговор на более мирные рельсы?

Я был в полной растерянности, не знал, что делать. И в этот момент послышался странный звук, похожий на громкий храп. Звук оборвался, и прежде чем я понял, что его издал дед, он уже повалился вперед. Я даже не успел рассмотреть выражение его лица.

Дед упал грудью на левую руку. Он словно пытался ей кого-то схватить. Правая рука вцепилась в татами. Он лежал недвижим.

Никто не издал ни звука. Ни Руна. Ни Фудзитака. Ни я сам. Ко мне первому вернулась возможность двигаться. Я коснулся дедова запястья и пощупал пульс. Такое происходило раз за разом. Странно, что я к этому еще не привык.

Дед умер. Повторилось то, что уже произошло.

А может, убийства не было?

– Мы не можем все так оставить, – сказала Руна. Фудзитака, опомнившись от пережитого шока, стал поспешно подталкивать меня к двери, чтобы мы кого-то позвали, но Руна, к моему удивлению сохранявшая спокойствие, остановила нас: – Надо что-то делать.

– Что именно? – резко бросил Фудзитака. Казалось, он винил свою пассию за то, что она сохраняет хладнокровие, сидя перед телом деда. – Что ты хочешь сказать?

– А ты не понимаешь? – Чем сильнее мы с Фудзитакой волновались, тем спокойнее становилась Руна. Она напомнила мне воспитательницу детского сада, терпеливо увещевавшую ребенка. – Ведь дед умер.

– Уж что-что, а это я вижу. – Голос Фудзитаки был неестественно громким. – Поэтому нам и надо поскорее позвонить по сто девятнадцать^[28].

– Ты себя слышишь? Я думала, ты наукой занимаешься. Если он мертв, ему уже не поможешь. Какой смысл вызывать скорую?

– Но... тогда что?.. – Фудзитака был удивлен спокойствием и насмешливым тоном Руны. – Что нам делать? Просто оставить деда здесь?

– Потому я и говорю: мы не можем все так оставить. Надо разобраться с этим, перед тем как сообщить остальным.

– В каком смысле разобраться? Ты можешь изъясняться так, чтоб понятно было?

– Дед умер. От сердечного приступа или еще чего-то. Мы точно не знаем, но смерть была скоропостижной. Ты в самом деле не понимаешь, какое значение это имеет для нас?

– Какое значение? Не стало одного близкого родственника.

– Ну ты даешь! – Руна со страдальческим видом схватилась за голову, как бы говоря: «Угораздило же меня выбрать в мужья такого тупого олуха!» – А наследство? Кто будет наследником Edge Up Group? Что будет с компанией, если дед умер?

– Компания перейдет к тетке Котоно.

– А после нее?

– Как было сказано: мы поже... – Наконец до Фудзитаки дошло, что хотела сказать Руна. Он опустился на пол и снова впал в ступор, но уже не такой, что вызвала у него неожиданная кончина деда. – Д-да, это же он только на словах обещал. Нет никаких доказательств. Нет законной силы. Н-нет ничего...

– Дошло наконец. Как только он согласился с нашей идеей, тут же умер. И теперь его слова ничего не значат. Ровным счетом ничего.

– И... что же делать?.. – Испытанное Фудзитакой потрясение, похоже, парализовало его мыслительные способности. Брат хотел показать Руне, что ни на что не способен и целиком полагается на ее суждения. Он выглядел совершенно беззащитным и чуть не плакал. – Что нам делать? Что? Что делать?

– Кроме того, что дедово обещание ничего не стоит, есть еще одна сложная проблема. – Руна вздохнула, намекая, что никак не ожидала, что ее избранник настолько туп. – Напряги мозги. Что означает смерть деда? Это означает, что он не сможет написать новое завещание.

– Конечно, мертвецы писать не умеют.

– При чем здесь это? – Руна раздраженно шлепнула Фудзитаку по руке. – Дед не переписал свое завещание в этом году. Собирался после новогоднего ужина, но никак не мог решить, кого выбрать. А это значит, что юридическую силу имеет завещание, которое он хотел переписать или оставить без изменений, я не знаю. Оно считается последним.

– Последнее... значит, прошлогоднее?

– Именно. Старое завещание нельзя уничтожить, пока не написано новое. Дед умер, новое завещание написать уже не может, поэтому имеет силу только тот документ, который остался с прошлого года.

– Погоди! То есть...

– Вот именно. Кого дед назначил преемником в прошлом году?

Я чуть не вскрикнул. Смеялся над Фудзитакой, а сам совершенно не осознавал важности этого факта, пока Руна не указала на него.

– Томори?..

– Да, Томори. Она самая. – В голосе Руны было полно язвительного злорадства, и мне невольно захотелось заткнуть уши. Я попробовал представить, что бы с ней сделалось, узнай она, что партнером Томори в качестве преемника дед назначил меня. Возможно, врезала бы мне со всего маху. – Она получит все. Контроль над Edge Up, имущество семейства Футигами. Полный пакет. Все! Совершенно посторонний человек, в ней нет ни капли дедовой крови. А мы останемся с носом.

– Но... но что мы можем? – До Фудзитаки наконец дошла суть дела, очевидно, к нему вернулась способность мыслить. – Деда же не вернешь. Ничего не поделаешь. – Наверное, он сообразил, что, как говорил дед, у него оставался вариант все переиграть – жениться на Томори и вместе с ней стать наследником семьи Футигами. То есть продинамить Руну.

– Ничего не поделаешь? И делу конец? – Возможно, Руна не подозревала, что Фудзитакой движет такой шкурный расчет, но, закипая от злости, была готова накинуться на него. – Это все, на что ты способен? Какой же ты мужик в таком случае?

– А что я могу? Что ты предлагаешь? Чтобы я деда оживил?

– Можно сделать так, что она лишится права наследования.

– Что?!

– Если она окажется убийцей, она автоматически будет лишена всех прав на наследство. В таком случае все завещаемое имущество разделят между родственниками. Это гарантировано гражданским законодательством. Так? Вот нам и нужно все устроить. Сделать ее убийцей.

– Н-но... погоди. Как это сделать? Как подстроить, чтобы ее обвинили в убийстве? Каким образом?

– У нас есть необходимые инструменты. Во-первых, труп. Смотри, вот он лежит, – сказала Руна, глядя на тело деда как на камешек, который она собиралась пнуть ногой. – Остается только подобрать орудие.

– Орудие? Какое?

– Чтобы ударить деда по голове. Вот и получится, что его вроде как убили.

– Ты совсем сбрендила? – Затравленный было Руной Фудзитака, похоже, наконец стряхнул с себя боязливость и с высокомерным видом решил дать ей отпор. – Думаешь, наша полиция, всемирно известная, это сборище лохов? В мире существует судебная экспертиза. Слышала о такой? В Японии имеются судмедэксперты. Погодите! А как в Ацуки? Вроде нет такой службы? – Мне казалось, что это не имело отношения к предмету происходившего разговора, но в Фудзитаке, видимо, взыграла принадлежность к ученому миру, он хотел, чтобы факты были изложены точно. – Впрочем, медицинский колледж имеется. Когда там произведут вскрытие, сразу станет ясно, умер человек естественной смертью или был убит. Под убийство это никак не замаскируешь. Ты что, не понимаешь таких вещей?

– Я смотрю, ты совсем не догоняешь. Причина смерти не имеет значения. – Все-таки Руна – превосходная актриса. Она легко отразила выпад Фудзитаки, глядя на него так, будто он испортил воздух. – Если даже вскрытие установит, что дед умер от сердечного приступа, ничего страшного. Если обнаружится след удара по голове, полиции придется провести расследование. Ну установят они, что удар не был непосредственной причиной смерти, так все равно это бесспорный случай нанесения телесных повреждений. Если повезет, придут к заключению, что удар стал причиной сердечного приступа. Тогда ее могут обвинить в покушении на убийство. В любом случае человек, имевший намерение причинить вред деду (и если это намерение доказано), не может наследовать имущество. Вот как можно лишить ее права на наследство. Проще некуда.

– А как же орудие? – Фудзитака постепенно уступал уговорам Руны. Его возражения сводились к общим, малозначащим словам. – Как с этим быть? Бутылка подойдет? – Он указал подбородком на бутылку из-под саке, которую дед успел осушить почти до дна.

– Дурачок! Какое отношение она имеет к этой бутылке?

– Тогда что?

– Нужно что-то, что с ней связано. Подумай. Стоит в приемной.

– В приемной?

– Орхидеи. Ваза, в которой они стоят.

– Ой! Но это же ваза тетки Котоно.

– Но подарила-то ее тетке Томори.

– То есть ты считаешь, что вазу свяжут с ней, а не с теткой?

– Нет, ну ты правда тупой. Напряги извилины. Чьи отпечатки пальцев на вазе?

Фудзитака негромко ойкнул. Руна одарила его по-садистски насмешливой улыбкой и продолжала:

– Вот именно. Ее отпечатки. И других нет. Тетка Котоно еще не отнесла вазу к себе. Томори показала ей цветы и поставила их в приемной. Остается только принести вазу сюда, не оставив на ней отпечатков.

– И как это сделать?

– Ну ты даешь! – повысила голос Руна, взглядом давая понять: «Когда ты наконец включишь голову?» – Можем их стереть потом. Главное – чтобы отпечатков не было. Понял? Тогда быстро тащи сюда вазу.

Короче, все предыдущие «преступники» мыслили так же, как Руна. И так же маскировались, пускались на те же хитрости. Все, кроме Маи. Правда об этом происшествии наконец стала выходить наружу, и я почувствовал себя совершенно измотанным. В любом случае было ясно одно: смерть деда – это не убийство.

До сих пор судебная экспертиза тела деда не проводилась. Предполагалось, что он пал от рук убийцы. Такая ситуация повторялась раз за разом, но до проведения вскрытия, которое должно было установить приблизительное время смерти и ее причину, происходила перезагрузка, и дед возвращался к жизни.

Конечно, я не мог знать точно, от чего умер дед, но, скорее всего, у него случилось кровоизлияние в мозг. Во всем виноват алкоголь. Дед не знал меры, и спиртное его сгубило. Именно так оно и было. Он пил и на оригинальном круге, но тогда не умер. Начал умирать раз за разом со второго круга, потому что накачивался все больше и больше. На первом круге он еще мне порядком отлил из своей бутылки. Сколько точно, не помню, но, как мне кажется, примерно половину. Я, конечно, не разбираюсь в медицинских показателях, но, чтобы убить деда, полбутылки явно недостаточно. А вот полную емкость его организм уже не выдержал. Другого объяснения случившемуся быть не могло.

Итак, мое предположение, что дед умер из-за моего нежелания выпить с ним, оказалось верным. Однако его не убили. Он был предоставлен сам себе, выпил больше, чем на оригинальном круге, и скоропостижно скончался.

Смерть деда не была насильственной, но все, кто его обнаруживал, решали представить его смерть как убийство. Из-за этого, собственно, все и запуталось. И причина таких действий заключается в том, что дед умер неожиданно, не написав нового завещания, из-за чего осталось в силе завещание прошлогоднее. А это означало, что Томори официально становилась преемницей владельца Edge Up и ей переходили права на управление компанией и все ее имущество, а мы, прямые родственники деда, оставались ни с чем. Именно этого боялись все «убийцы».

Я мысленно вернулся на второй круг, когда в первый раз был обнаружен труп деда. Руна тогда чуть не накинулась на тетку Харуну, захотевшую дотронуться до тела, заявив, что до приезда полиции нельзя ни к чему прикасаться на месте происшествия. Нарочитое желание «преступницы» сохранить все в неприкосновенности показалось мне чрезмерным и вызвало недоумение, но теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что это было связано с ее желанием во что бы то ни стало превратить внезапную кончину деда в «преступление». Должно быть, она боялась, что кто-то по рассеянности может коснуться вазы и стереть отпечатки пальцев, которые на ней оставила Томори.

За Руной и Фудзитакой последовал Ёсио. Затем мать и Цутия. У них у всех был один и тот же замысел: выдать смерть деда за убийство или следствие нападения, свалить вину на Томори, тем самым лишив ее права на наследство. Если подумать, их объединяло одно: все они слышали от Руны, что дед еще не написал новое завещание.

И только Маи была исключением, предпочтя обвинить в убийстве не Томори, а Руну. Это следовало из того, что она оставила на месте происшествия сережку сестры. Чтобы отомстить ей за любимого мужчину, которого та увела. Как ни больно мне было это осознавать, Маи, возможно, была единственной, кто действительно совершил убийство деда. Она еще не отошла от шока из-за разбитой любви, а дед вполне мог сказать ей какую-нибудь бессердечную бестактность, которая еще больше обострила у нее чувство неполноценности... Может быть, эта гипотеза, смутные контуры которой я рисовал в голове, против всех ожиданий подтвердилась. Напуганная тем, что натворила под влиянием эмоций, она решила воспользоваться сережкой Руны, которая у нее была... Конечно, в результате перезагрузки этот эпизод оказался предан забвению, и теперь уже не узнать правду о том, что произошло на самом деле.

– Идея звучит замечательно, – проговорил я, обращаясь к Руне. Фудзитака, отшлепанный ею как маленький ребенок, все еще мешкал, и она, потеряв терпение, решила отправиться за вазой сама. Сколько бы раз ни происходила перезагрузка, мне совсем не улыбалось наблюдать за тем, как у меня на глазах уродуют тело деда. – Но ты забываешь одну важную вещь. Что, если я сообщу обо всем полиции?

– Т-ты... Кю... Кютаро-тян?! – Руна, похоже, наконец вспомнила, что на чердаке присутствую еще и я. Она выглядела совершенно растерянной. Оказывается, у нее есть нервы. Как у обычного человека. – Ты нам не поможешь? Ты не с нами? Ты шутишь, нет? Не может быть!

– Конечно нет. А почему я должен быть с вами?

– П-почему?! Ты спрашиваешь почему?! – Сбитая с толку, Руна схватила меня за воротник и встряхнула. – Это же и тебя касается! Понимаешь, Кю-тян? Эта девка все приберет к рукам, оставит нас голыми! Отберет все! Хочешь всего лишиться?

– Ничего не поделаешь. Значит, так тому и быть, – ответил я, косясь на брата и повторяя слова, сказанные им несколько минут назад. – И не называй больше Томори «эта девка». У нее есть имя.

– Что ты несешь, Кю-тян?! Что с тобой?! – Руна, которая только что была готова расплакаться, вдруг выкатила глаза и начала орать. Губы растянулись до ушей, в глазных яблоках налились желтые жилки. – Что ты задумал?! Ты на стороне этой девки, да?! Что собираешься делать?! Скажи! Объясни немедленно!

– Ничего не поделаешь. – Ситуация не оставляла шансов юлить, ничего не оставалось, как сказать правду: – Я люблю Томори.

– Что-о?!

– И если придется выбирать между ней и родней, я выберу ее.

– А-а... так, да? – Руна неожиданно отпустила мой воротник, как бы избавляясь от одержимости, и с ошеломленным видом бормотала себе под нос: – Вот так, да? Ясно, Кю-тян. Ты ее любишь? Раз так, то ничего не поделаешь. Любовь превыше всего.

– Эй... Руна. – Фудзитака с тревогой взглянул на нее. Казалось, Руна впала в транс и напоминала теперь монашку, возносящую молитву образу Девы Марии. – Надеюсь, ты не думаешь сейчас, как бы заткнуть рот Кютаро?

– Как ты мог такое подумать? – Выражение рассеянной мечтательности на лице Руны исчезло. Она бросила на Фудзитаку гневный взгляд. – За кого ты меня принимаешь? За хладнокровную убийцу? Маньячку с топором и бензопилой? Брось! Забудьте, что я только что наговорила. Всё забудьте. В меня словно черт вселился, и я такого наговорила... Просто ужас. Простите меня. – Она вдруг обняла меня и прижалась лицом к моему рукаву, используя его вместо полотенца, чтобы вытереть слезы. – Забудь. Забудь, пожалуйста. Это я не всерьез. Вовсе нет. На самом деле я не такая ужасная. Правда. Прошу, верь мне.

– Ну ты даешь! – Фудзитаку поразило столь эмоциональное проявление чувств. – Прям у меня на глазах...

– Что? Я не смогу жить, если Кю-тян отвернется от меня.

– А если я отвернусь? Об этом ты не думала?

Какое-то время Руна и Фудзитака сидели в каком-то идиотском оцепенении, словно совершенно забыли о мертвом деде, лежавшем ничком прямо перед ними. Наверное, они не могли решиться на то, чтобы объявить другим о его кончине, и хотели оттянуть это насколько возможно. Боялись, что будет дальше. Смотрели в будущее с отчаянием – ведь старик оставил всех с пустыми руками.

Так или иначе, мы все-таки сообщили родственникам о случившемся, не прибегая ни к каким ухищрениям. Пройдя через восемь кругов, дед в конце концов избежал гибели от руки убийцы. Но от смерти это его не избавило.

– Сколько раз я просила его столько не пить. А он знай свое. Прятал выпивку, – сокрушалась тетка Котоно, узнав о смерти деда. – Послушал бы меня – пожил бы еще.

Получается, деду нельзя давать пить. Конечно, долго он все равно не протянет – возраст есть возраст, но в любом случае пожить хоть немного – это лучше, чем резко откинуть коньки на Новый год. Умрет, не разобравшись с завещанием, – все пойдет кувырком. Если будущее Edge Up ляжет на наши с Томори плечи, ничего хорошего не будет, потому что нам меньше, чем кому бы то ни было, хотелось заниматься этим делом.

Неожиданная смерть деда взбудоражила усадьбу Футигами. За возникшей суетой как-то быстро наступила полночь. Второе января прошло перезарузку, и я проснулся под своим футоном. Наконец наступил финальный круг.

Дождавшись восьми часов, я спустился с чердака. Подобрал сережку по пути на кухню, откуда доносился бодрый голос деда, рассказывавшего тетке Котоно и Киёко, что у него нет красной бумаги для журавликов.

– Извини, дед, – прервал я их разговор. – Хотел тебе сказать кое-что. – Я взглянул на тетку и Киёко, смотревших на меня широко открытыми от удивления глазами. Конечно, они не помнили, что я ночую на чердаке. – Это касается и вас, тетя, и Киёко-сан.

– Что это ты надумал с утра пораньше? – Дед бросил на меня странный пристальный взгляд. – Как себя чувствуешь, Кютаро? Вчера, похоже, принял лишнего, нет?

– Как раз об этом я и хочу поговорить, – продолжал я. Очень странная ситуация: человека, допившегося до смерти, тревожит, что я выпил слишком много. – Послушай, дед. Я понимаю, это прозвучит неожиданно, но это самая важная просьба к тебе за всю мою жизнь.

– О чем речь-то? К чему такой пафос?

– Брось, пожалуйста, пить.

– Что ты такое говоришь? – Голос деда звучал на удивление робко. Видимо, из-за присутствия тетки Котоно и Киёко. – Что значит – бросить? Да я... совсем не пью. Так только, капельку. Думаю о здоровье. Это тебе надо воздерживаться.

– Зачем ты обманываешь? Ведь ты собираешься спрятаться на чердаке и пить там целый день.

– Ч-что? С чего это тебе взбрело в голову?

– Не надо прятаться от тети и Киёко-сан и напиваться. Иначе я сам решу этот вопрос.

– Не делай такое страшное лицо. Это похмелье. На себя злишься, а на других вымещаешь. – Дед выкручивался как мог, не зная, что делать – то ли надуться, изображая обиженного, то ли решить дело миром. – Да ладно тебе. Новый год все-таки.

– Нет, так не пойдет. Если я говорю «бросить», значит, это касается не только Нового года. Ты должен бросить совсем, то есть не пить больше никогда.

– Послушай, нельзя же так. Это жестоко. Взять вот так и бросить. Ты лишаешь человека удовольствия.

– Обещаешь? С этого момента – все. Ни капли.

– Ты... ты... хоть понимаешь, что ты говоришь и кому?

– Тетя и Киёко-сан! У меня к вам тоже просьба, – сказал я, поклонившись им и не обращая внимания на деда, которого рассердили мои, как он считал, несообразные требования. – Если дед нарушит данное слово и выпьет, дайте мне знать.

– Не-не-не! Погодите! Минуточку! Никакого слова я не давал. С какой стати? Не будет этого. Что за чушь?..

– Тогда так, дед. Как Кавадзоэ-сан себя чувствует? – Намек был настолько недвусмысленный и акцентированный, что даже у меня мурашки побежали по коже от собственного голоса. – А Маю Цуруи? Не было от нее новостей? Да, и я слышал, тебе хотели показать ее фото, но ты отказался. Ну, разок-то можно было взглянуть.

Наступила гробовая тишина, будто кто-то вдруг щелкнул выключателем. Глаза деда, казалось, вот-вот выскочат из орбит и стукнутся об пол как мячики. Подбородок его дрожал. Губы шевелились, но он не издал ни звука. Несколько раз пытался что-то произнести, но слов не получалось. Может, принял слишком большую дозу лекарств? Это вызвало у меня беспокойство. Не хватало, чтобы он умер сейчас – не от алкоголя, а от шока, вызванного нашим разговором. Вот это будет беда.

– Конечно, кроме меня, никто не знает, – поспешил добавить я. Не знаю, насколько мне удалось смягчить потрясение, испытанное дедом после моих слов. – Только я один. Так что от тебя зависит, расскажу я всем или нет.

– Не пойму, о чем речь, – вмешалась тетка Котоно, с беспокойством посматривавшая на нас с дедом. Не зная конкретно, о чем был наш разговор, она, похоже, догадывалась, что дело касается чего-то серьезного.

Дед все пытался что-то сказать. Его плечи поднимались и опускались, видимо, ему было трудно дышать. Уставившиеся было на меня глаза начали блуждать по сторонам, деду было трудно сфокусировать взгляд в одной точке.

– Обещаю, – наконец пробормотал он, нарушив затянувшееся молчание. – Обещаю больше не пить.

– Вы слышали? Тетя? Киёко-сан? Дед обещал. Проследите, пожалуйста, чтобы он сдержал слово.

– Ну что, все? – опередил дед тетку Котоно, собиравшуюся задать вопрос. – Или еще что скажешь?

– Хочу ли я еще о чем-то тебя попросить? Да, есть еще одно. Прошу вычеркнуть меня из списка кандидатов в приемные дети тети Котоно. И Томори тоже. Такое у нее желание.

– Понятно. Будет сделано. – Выслушав мои условия, дед, казалось, успокоился, к нему вернулось самообладание. У него даже хватило духу улыбнуться. – Котоно! Киёко! Оставьте нас вдвоем на минуту.

Увидев, что дед пришел в себя, тетка и Киёко успокоились и без вопросов вышли из старого дома.

Дед повернулся ко мне. На его лице не читалось раскаяния. Скорее это было выражение лица человека, избавившегося от тяжелого бремени, которое он нес долгие годы. Он даже как-то просветлел.

– Я плохо поступил с твоим отцом и с Хитоси.

– Но зачем ты это сделал? Неужели ты так ненавидел мать и тетку Харуну?

– Не знаю. Может быть. Я как-то особо не задумывался о последствиях. Если подумать, это ужасная история. Я стал думать, что все средства хороши, чтобы отомстить за то, как они обошлись с нами – со мной и Котоно. Даже самые жестокие. Нет, все эти разговоры не имеют смысла. Мне нет оправдания. Прости меня, Кютаро.

– Это ты отцу и дяде скажи.

– Знаю, знаю. Это было так глупо с моей стороны. Сам не могу поверить.

– Демон-искуситель...

– Угу.

– С каждым может случиться. Искушение... – Я подумал о безумном поведении Руны на предыдущем круге. – Вот с тобой случилось, и рядом никого не оказалось, чтобы это остановить. Поворот судьбы. Так мне кажется.

– Вроде того.

– Я никому не расскажу о твоем обещании. Ты уже раскаялся, и нет никакого смысла сообщать всем. Но за мое молчание ты должен сдержать данное мне слово.

– Про выпивку? Понял. Больше не пью. Ни капли.

– До самой смерти.

– Ты меня к стенке прижимаешь. Ну хорошо.

Теперь можно возвращаться домой. Вот о чем я прежде всего с волнением подумал, направляясь вслед за дедом в главный дом. Пока дед, верный своему слову, не будет пить, на этом круге он... Нет, точнее будет сказать – сегодня, то есть второго января в финальной версии этого дня, он не умрет. Скорее всего. Я не Бог и не могу ничего гарантировать на сто процентов. О состоянии его здоровья мне мало что известно, с медицинскими показателями я не знаком, может, сегодня он не умрет, а завтра вдруг загнется. Но по крайней мере за сегодняшний день можно быть спокойным. Сегодня, второго января, все благополучно разъедутся по домам. В этом я убежден.

Сразу после полудня, как бы в знак доказательства моей уверенности, всех попросили собраться в зале, где дед заявил, что сейчас объявит свою волю по завещанию.

Слушать его не было необходимости, я и без того все знал. Согласно «графику» Руна и Фудзитака должны сообщить деду, что хотят пожениться, и попросить, чтобы он назначил их своими преемниками. Дед должен согласиться, и в завещании будет зафиксировано его решение. Так и случилось. Дед объявил, что дает Руне и Фудзитаке, при условии если они поженятся, фамилию Футигами, а вместе с ней полный контроль над Edge Up. Что касается его состояния, то после консультации с юристом оно будет разделено в равных долях между всеми. В довершение последовал сюрприз: дед изъявил желание ввести в правление Edge Up моего отца, оставшегося без работы, и дядю Хитоси Канагаэ.

Реакция на решения деда у народа была разная. Мать и тетка Харуна, каждая расстроенная тем, что ей не удалось через детей полностью прибрать к рукам дедово наследство, тем не менее как будто успокоились, что было написано на их лицах, – ведь в конечном итоге все обошлось и им не дали пинка, чего они так боялись. Реакция сестер была настолько схожа, что я с трудом удерживался от смеха. Обе не скрывали радости и от того, что вдруг решилась судьба их мужей, получивших хорошие места. Несмотря на вражду, сестры даже умудрились улыбнуться друг другу. Ёсио и Цутия были явно недовольны, что их обошли. Они считали себя более достойными, чем дедовы избранники, но поделать ничего не могли и потому смирились. На Томори вынесенный дедом вердикт особого впечатления не произвел, но я знал, что в душе она вздохнула с облегчением.

Больше всего меня тревожило, как отреагирует Маи. Открытие, что Фудзитака, которого она тайно любила, собрался жениться на ее сестре, которую она считала ниже себя, не могло не вызвать у нее шока, и я был готов немедленно укротить ее, если в ней вдруг проснется агрессия, но, к моему удивлению, Маи оставалась спокойной. Видимо, факт, что дед принял решение, помог ей все понять и смириться. Вот так одно и то же шокирующее известие в зависимости от условий и обстоятельств может вызвать у людей разную реакцию.

Потом последовал банкет. Атмосфера за столом была куда светлее, чем во время новогоднего ужина. Наверное, потому, что вопрос решился и все волнения улеглись. Дед, как и обещал, не выпил ни капли спиртного, ограничившись улуном. От этого он только повеселел, настроил караоке и исполнил одну песню. За ним эстафету подхватил весельчак Ёсио, взявшийся развлекать публику. Обстановка сложилась столь безмятежная, что трудно было поверить, что первого января те же самые люди сидели в этом зале как на похоронах.

Короткое, но насыщенное мероприятие подошло к концу. Тетка Харуна с дочками, отвесив деду и тетке Котоно многочисленные поклоны, в приподнятом настроении отбыли домой. Семейство Оба в полном составе поместилось в машину Ёсио. Тот на банкете увлекся и выпил лишнего, поэтому было решено, что машину поведет мать.

Вот вернемся домой, думал я, и завтра (в настоящее завтра) утром я проснусь у себя дома. Длинное-длинное второе января наконец закончится. При этой мысли на меня накатила усталость. Беспокоиться больше не о чем. Убеждая себя в этом, я откинулся на спинку сиденья и попробовал расслабиться.

Но внутри меня почему-то не оставляло беспокойство. Не оставляло ощущение, будто я что-то забыл. Что-то очень важное. Но что я мог забыть?

Я слишком много об этом думаю. У меня получилось слишком долгое второе января (тем более я провел его в одиночестве, если можно так выразиться), вот нервы и разгулялись, убеждал себя я, но напрасно. Чувство тревоги не только не проходило, а, напротив, усиливалось. Звенел тревожный звоночек: что-то не так.

Машина тронулась. Дед и тетка Котоно вышли проводить нас. С ними была Киёко. Я смотрел, как они машут нам руками, и тут внутри как бы что-то щелкнуло. Я понял причину не отпускавшего меня беспокойства.

Вот что меня не оставляло!

А где Мунаката?

Катастрофа наносит ответный удар

Я проснулся в нашем доме, доме семьи Оба, в своей комнате. Знакомый до последней черточки потолок, казалось, смотрел на меня с ласковой улыбкой: «Добро пожаловать домой!» Несколько минут я ворочался в постели, предаваясь ощущению настоящего нового дня. Все кончилось. Провалившееся в дыру во времени второе января миновало. Наконец-то наступило третье.

Но спустя короткое время в голову снова закралась тревога. Конечно, второе января уже позади. Это факт. Но насколько хороша оказалась моя «финальная версия»? Когда мы уезжали из дома Футигами, дед вышел нас проводить, что было для него нетипично. Он определенно был жив, улыбался, махал рукой, как и положено живому. Все было в порядке. Корректировка прошла как надо. Я ничего не упустил. По крайней мере, не должен был упустить.

При этом Мунаката по-прежнему не выходил у меня из головы. Я никак не мог от него избавиться. Оригинальная версия второго января. Когда мы садились в машину, чтобы ехать домой, у парадного входа нам повстречался тот самый дедов адвокат. Человек в сером костюме. В тот день он должен был посетить дом Футигами. Дед сам так сказал. Он попросил Мунакату приехать и забрать готовое завещание. Документ, однако, дед не подготовил и, чтобы не отправлять адвоката с пустыми руками, попросил его разобраться с другими бумагами. Завещание не было готово, и юристу пришлось заняться дополнительной работой, на которую он совсем не рассчитывал. Видимо, из-за этого он был хмур (хотя, может, он всегда так выглядел). Его угрюмая физиономия стояла у меня перед глазами.

Короче говоря, второго января Мунаката должен был провести в усадьбе Футигами почти целый день. Однако на заключительном круге, когда дед объявил Руну и Фудзитаку своими преемниками, в большом зале адвоката не оказалось. На последовавшем застолье его, разумеется, тоже не было. Не видели его и когда мы покидали дом Футигами. Что это могло значить?

А ведь он должен был быть там. Это неоспоримый факт. Первоначальный «график» второго января предполагал, что Мунаката по призыву деда приедет в усадьбу Футигами. Так где же он находился? Может, пока мы веселились в большом зале, он сидел грустный и молчаливый в дедовом кабинете или еще где-то в доме и монотонно перекладывал бумажки?

Но это как-то странно. Ладно застолье, ему на нем быть необязательно, но отсутствие Мунакаты при оглашении дедом своей воли, преемников и так далее – какой-то абсурд. Столь важное событие мог пропустить кто угодно, но юрист обязан бросить все дела и бегом бежать на объявление завещания. Собственно, это часть его работы. Но, несмотря ни на что, Мунаката так и не показался, и ни дед, и ни кто другой не посчитали его отсутствие странным. Почему? Как бы все ни были увлечены выставленным угощением, они не могли просто забыть, что адвокат где-то в усадьбе. Даже если это вылетело из головы у деда, тетка Котоно и Киёко должны были помнить о Мунакате. И если никто о нем не забывал, то ситуация получалась более чем странная.

«Неужели что-то пошло не так?» – невольно приходило в голову. Охваченный беспокойством, я спустился вниз и увидел в гостиной мать, отца и Фудзитаку. Они о чем-то разговаривали, время от времени смеялись. Я уже давно не слышал смеха отца. Накануне вечером, когда мы вернулись домой, мать сообщила, что он получит место управляющего в дедовой компании. В ответ отец лишь мрачно выпятил губу – не смог сразу выйти из приклеившегося к нему образа неудачника. Но на следующее утро его настроение, похоже, стало меняться. Он повеселел. Все-таки он – отец весельчака Ёсио.

– А где же брат? – поинтересовался я, не увидев Ёсио в гостиной и подумав было, что услышу от матери ответ: «Еще спит».

– Ушел на работу. Давно.

– Что? Уже? – Я всегда думал, что первые три дня нового года компании дают своему персоналу отдохнуть.

– Нелегкая у сарариманов^[29] жизнь, – рассудил отец, попеременно поглядывая то на меня, то на Фудзитаку. Судя по всему, он наконец обрел форму, позволявшую наставлять сыновей. И это замечательно. – Вам тоже надо быть к ней готовым. На студенческую она совсем не похожа.

Смиренно покивав отцу, я решил позвонить деду. Набрал номер, трубку сняла Киёко.

– Большое спасибо за радушный прием, – поблагодарил я ее как положено. – Как дед себя чувствует? Все нормально?

– Да, все в порядке. Он уже ушел.

– Ушел? Куда?

– В контору, конечно. Вместе с хозяйкой.

– Вот оно что. – Оказывается, не только в фирме, где работал Ёсио, не давали людям толком отдохнуть на Новый год. Что за жизнь! – Он втихаря не прикладывался к бутылке после нашего разговора?

– О! Не беспокойтесь! – В трубке послышался звонкий смех. Не помню, чтобы Киёко вот так безмятежно смеялась. – Мы с хозяйкой внимательно присматриваем за ним. Можете быть спокойны.

– Весьма признателен. Спасибо за вашу заботу.

Закончив разговор, я в задумчивости наклонил голову. Итак, дед жив. Я не исключал, что после нашего отъезда он вдруг возьмет и умрет, но никаких неожиданностей не последовало. Значит, все в порядке. Наконец я мог немного расслабиться.

Мне пришлось одному вести долгую борьбу, но, похоже, оно того стоило. И сейчас, испытывая удовлетворение от того, что у меня все получилось, я был так же одинок, как эти девять дней (или кругов). Дед умирал и возвращался к жизни, снова умирал и снова возвращался. Это явление повторялось раз за разом, словно очерчивая круг, и приходило к одному и тому же событию. Но каждый новый круг был не совсем такой, как предыдущий. Чем-то, да отличался. Возникали несоответствия. Описанный круг постепенно отклонялся от заданной траектории, и все стало походить на спираль. И каждый раз в одной и той же точке спирали наступала дедова смерть. И как я ни старался исправить ситуацию, дед все равно умирал. Это повторялось снова и снова. Но как раз перед тем, как выйти из этой спирали, я смог предотвратить его смерть.

Об этом никто не знал. Одному мне было ведомо, сколько раз над дедом нависала тень смерти. Для всех остальных второе января и существование в нем деда имело единственную, финальную версию и других вариантов этого дня просто не было. Преемники фамилии Футигами и ее бизнеса назначались без всяких проблем, а дед не умирал. Занавес опустился тихо, без волнений и тревог. И этот день, как самый обыкновенный, плавно перетек в следующий – третье января. Но никто даже не подозревал, что мирное второе января создал я. Именно я не дал произойти в тот день трагедии – смерти деда, и об этом ни одна живая душа не знала. Оставалось лишь хвалить самого себя, хотя я и чувствовал легкие угрызения совести. Хотелось похлопать себя по плечу и сказать: «Молодец! Хорошо сработано». Сам себя не похвалишь – ни от кого похвалы не дождешься.

Несмотря на чувство удовлетворения, Мунаката все еще беспокоил меня, как застрявшая в горле рыбная кость. Я пытался убедить себя, что этот человек – эксцентричный мизантроп, не любящий людей, любитель запереться в комнате и заниматься бумаготворчеством в одиночестве. Каких только типажей не бывает на свете. Не надо зацикливаться на нем.

Вернувшись в свою комнату, я снова улегся на кровать. Накопившаяся за время пребывания в дыре во времени усталость еще не прошла. Ведь я провел у Футигами целых восемь дополнительных кругов – 192 часа, больше всех остальных. Едва щека коснулась подушки, как я тут же погрузился в сон.

Сколько я проспал, не знаю. Может, всего несколько секунд. Но за это короткое время мне приснился ослепительно яркий сон. Место было хорошо известно. Усадьба Футигами. В струившемся от жары воздухе проплыло знакомое лицо, за ним еще одно... Я узнал помещение. Да, рядом с большим залом...

– А-а-а... – с громким криком я открыл глаза. Попытался резко вскочить с кровати и упал.

Мунакаты там не было. От увиденного в этом коротком сне я растерялся. Это был второй круг второго января. Тогда впервые обнаружили труп деда. В комнате на чердаке. Приехала полиция. Всех собрали в приемной ждать своей очереди на допрос, который начался с обнаружившей деда тетки Харуны.

И я вспомнил охватившее меня тогда ощущение дискомфорта, неправильности происходящего. Что-то шло не так. Я забыл нечто очень важное. Не мог определить, что именно, но чувствовал: это как-то связано с людьми, собранными в приемной. Неприятное ощущение, не дававшее мне покоя, не уходило, я никак не мог уловить причину. Теперь я знаю. Дело в Мунакате.

Тогда... Мунакаты в приемной не было. И не только в приемной. Нигде. Разве это не странно? С чего бы ему отсутствовать? Произошло убийство. Жертвой стал не кто-нибудь, а дед, работодатель Мунакаты. Чрезвычайное происшествие, а адвокат убитого, предположим, сидел одиноко в его кабинете или еще где-то и тихонько разбирал бумаги. Каким бы мизантропом и любителем одиночества он ни был, такое дурацкое поведение просто невозможно представить. Впрочем, даже если бы он и попробовал так поступить, полиция бы не допустила.

Я вспомнил и еще кое-что. Полицейский инспектор, собравший нас в приемной, обратился к Томори, видимо посчитав ее наиболее заслуживающей доверия, с вопросом: все ли здесь собрались? Томори без колебаний согласно кивнула.

Другими словами, тогда Мунакаты в усадьбе Футигами не было. Но почему? Как так получилось? Ведь он должен был там находиться. Исчез, развеялся как дым на театральной сцене. Как? Почему?

В растерянности я бродил по комнате как медведь в клетке, пока не раздался стук и в приоткрытую дверь не заглянула мать.

– Кютаро! Телефон.

Спустившись на первый этаж, я взял трубку: «Алло?» и услышал мягкий женский голос:

– Это я.

Томори! Я почувствовал, как кровь ударила в голову, в которой и без того царил полный сумбур. На несколько мгновений я лишился дара речи.

– Ты?.. Как хорошо, что ты позвонила.

– Я сейчас в конторе. Выдалась свободная минута.

– Понял. Ты там не очень напрягайся.

– У тебя на вечер какие планы?

– На вечер? М-м-м... Да вроде никаких. Посмотрю телик – и спать. Завтра все еще каникулы.

– Может, поужинаем вместе? Есть о чем поговорить.

– Э? М-м... Конечно, конечно. С радостью. Да-да. Буду очень рад.

Мы договорились встретиться в городе, во французском ресторане в семь. Я не мог представить, какое у Томори ко мне дело, но, конечно, я очень обрадовался встрече. Ресторан модный, так что, наверное, придется нацепить галстук, думал я. И платить должна не Томори, она же женщина. Хорошо, тетка Котоно подарила на Новый год деньги. Встреча с Томори уже представлялась мне свиданием, пока я не вспомнил, что у нее есть замечательный поклонник... Ну и ладно. Не буду этим заморачиваться. Все-все. Увижусь с ней, и ладно.

Вообще-то я человек медлительный, но в такой момент терпения ждать у меня не хватило. К ресторану я подошел к шести. Ну и ладно. Подумаешь, какой-то час. Меня проводили к столику, который забронировала Томори. Не прошло и десяти минут, как появилась она.

– Я так и думала, – усмехнулась Томори, присаживаясь на стул. – У тебя такой характер, Хисатаро. Я знала, что ты придешь раньше.

Честно говоря, я был как в тумане, потому что Томори меня очаровала. До сих пор я видел ее в черном тренировочном костюме и безрукавке. Наряд, прямо скажем, простоватый и малопривлекательный. В этот вечер на ней был темно-зеленый костюм, белая блузка с большим вырезом на манер мужской рубашки и галстук в полоску. Такой маскулинный наряд еще больше подчеркивал ее женственность. Она была удивительно красива.

– Потрясно выглядишь, – наконец подал я голос. Сколько длилось мое ошеломленное молчание, одному богу известно. Что-то мне подсказывало, что я, как дурак, глазел на Томори неприлично долго. – Просто шикарно.

– Спасибо. Ты тоже. Свежо. О-очень. Не то что в этом идиотском тренировочном костюмчике. Совсем другое дело. – Томори замолчала, будто задумалась о чем-то, и усмехнулась насмешливо: – Не скажешь, что ты еще «вышку» не окончил.

– Мне часто такое говорят. Даже дедом называют.

– А я считала, ты в универе учишься.

– Серьезно?

– Никто про тебя ничего не говорил, вот и подумала. А сама не интересовалась. На новогоднем ужине председатель спросил, есть ли у тебя желание стать его преемником. Помнишь? А твоя мать сказала: нет проблем, если можно подождать, пока ты окончишь университет. Это прозвучало так, будто ты выпускаешься уже в марте. Вот я и решила, что ты студент.

– Так бывает. Есть люди, которые выглядят старше своих лет.

– Поэтому сегодня, когда госпожа президент случайно обмолвилась о твоем возрасте, я так удивилась. Ты же на мой возраст выглядишь или даже чуть старше и... – Сообразив, что углубляться дальше в эту тему вряд ли стоит, чтобы не раскрыть, сколько ей сейчас лет, Томори шутливо пожала плечами. – Хотя возраст – это просто цифры. Ты классный парень, Хисатаро. Куда лучше, чем большинство так называемых взрослых.

Лишь спустя какое-то время после того как мы сделали заказ, все еще заливаясь краской от комплимента Томори, я вдруг сообразил: что-то не так. Мне показалось, что Томори сказала нечто такое, что не укладывалось в логику. До сих пор мы говорили только о моем возрасте – что я выгляжу старше, чем на самом деле. Что нелогичного могло быть в этих словах? Пока я ломал голову над этой загадкой, принесли закуски.

– А-а... – выдохнул я, принимаясь за еду, и, к собственному удивлению, умудрился проглотить изрядный кусок копченой утки, даже не прожевав. – Томори-сан, как ты сейчас меня назвала?

– Что?

– Вот только что. Какое имя ты назвала?

– Имя? Хисатаро. А как я должна была?..

– Ты сказала: Хисатаро. То есть... Не Кютаро, а Хисатаро.

Томори с озадаченным видом отложила нож и вилку.

– Но ты же сам сказал: Хисатаро. Правильно читать твое имя не Кютаро, а Хисатаро. И просил тебя называть именно так.

Все верно. Конечно, я это помню.

А вот Томори не могла этого помнить. Не должна. Никак не должна. Мы разговаривали с ней на первом круге второго января, но тот день был давно перезапущен и представлял собой лишь один из возможных, обреченных на забвение вариантов, которые, кроме меня, никто не мог помнить. Почему же Томори его запомнила? Такого не могло быть. Абсолютно. То есть где-то произошла ошибка. Ужасный сбой.

Охватившее меня радостное возбуждение от нашего свидания испарилось без следа. В приглушенном освещении ресторана предметы вокруг меня скручивались, теряли очертания, таяли как леденцы. Голова кружилась так, что я совершенно не ощущал вкуса еды. И тут мне пришла в голову мысль...

Я был так поглощен ожиданием предстоящей встречи с Томори, что не нашел времени ни включить телевизор, ни развернуть газету.

– Извини, может, тебе мой вопрос покажется странным...

– Что ты хочешь спросить?

– Какое сегодня число? Третье, не так ли? Хотя, конечно, третье...

– А вот и нет. – Томори чуть покачала головой. – Сегодня четвертое. Четвертое января. Первый рабочий день в году.

В попытке вырваться из спирали

Придя в себя, я сообразил, что говорю не переставая. Рассказываю Томори все. О характере дыры во времени и ее циклах. О том, что происходило в усадьбе Футигами после новогоднего ужина. О закулисных «сражениях» между мной и «убийцами», о дедовых интригах, которые я обещал хранить в тайне. Я рассказывал ей во всех подробностях о том, в чем никогда никому не признавался, даже самым близким людям.

Скоро я пожалел о своих откровениях. Ничего хорошего от них не будет. Рассказ, который я завел с самым серьезным видом, был настолько нелеп, что Томори могла подумать, что я свихнулся и стал опасен, перестав отличать реальность от игры воображения. От таких лучше держаться подальше. Вот чего я испугался. Но язык, не обращая внимания на мой смущенный разум, все продолжал складывать из слов фразы. Так я выложил ей все без утайки.

– Вот, собственно, и все, – поспешил подвести я черту, заметив, что Томори впилась в меня немигающим взглядом. – Такие дела. Можешь воспринимать мои слова как странную фантазию. Все это чепуха. Сюжет фантастического рассказа, который я собираюсь написать.

– Но ведь... – Томори наконец моргнула и наклонилась вперед, не сводя с меня глаз. – Разговор в столовой, о котором ты упомянул. Между мной и Цутией. Когда он заявил, что, если его выберут преемником, он на мне женится. Он ведь слово в слово так сказал. Ты можешь говорить о своих фантазиях, но трудно поверить, что ты все это придумал.

Другими словами, на заключительном круге, закрепившем финальную версию дня, Цутия, чтобы обеспечить себе «страховку», предложил, должно быть, за завтраком Томори выйти за него, как это было, когда я подслушал их разговор. Так, что ли, получается? Он был уверен, что дед назначит преемником именно его, не подозревая, что спустя всего несколько часов эта честь будет оказана Руне и Фудзитаке.

– Но ведь я мог просто подслушать ваш разговор, спрятавшись где-нибудь в столовой. Разве нет? Да, я знаю, что он сказал, но это же не доказывает, что один и тот же день повторялся несколько раз и об этом было известно только мне.

– Верно. То, что ты рассказал, звучит глупо. Признаю. Если бы кто-нибудь другой поведал мне такую историю, я бы сказала, что это полная чушь. И в то же время... – В этот миг на напряженном бесстрастном лице Томори вдруг появилась улыбка. В ней чувствовалась не очень свойственная ей неустрашимость, готовность бросить вызов. – Я не говорю, что верю сказанному только потому, что это сказано тобой. Я не настолько глупа, чтобы безоговорочно принимать абсурдную историю только на том основании, что ее рассказывает определенный человек. Но, слушая тебя сейчас, я вот о чем подумала. Как доказать логически, что сказанное тобой – правда.

– Ло... Логически? – Мне вдруг показалось, что Томори подшучивает надо мной. Она приняла мой рассказ за сумасбродную шутку и пытается, пользуясь своей уникальной сообразительностью, устроить мне еще более резкий розыгрыш. – Доказать, что я попал во в дыру во времени? Но как?

– Давай по порядку. Прежде всего исправим одну твою ошибку. Новогодний ужин. Здесь все о'кей. Все было так, как ты себе представляешь. Проблема в следующем дне. Втором января. Ты выпивал на чердаке вместе с председателем, так? А потом? Вечером сел в машину брата и вернулся домой. Нет, не так. Должен был вернуться. Но на следующее утро проснулся не дома, а в чердачной комнате в усадьбе Футигами. Естественно, ты подумал, что начался тот самый круговорот дыры во времени, то есть второе января началось снова. Но это была ошибка.

– Ошибка?

– Да, Хисатаро. Второго января ты никуда не уехал.

– Н-но... – Я был обескуражен. Может быть, даже сильнее, чем Томори, когда она услышала от меня рассказ о дыре во времени. – Но я точно помню, как меня посадили в машину брата.

– Все верно. В машину вы действительно сели и уже собрались стартовать. Еще какая-то минута, и вы бы уехали. Но ты помнишь, как машина тронулась?

– Теперь... когда ты сказала... Ведь я сильно набрался. Мог тут же вырубиться, как только плюхнулся на сиденье.

– Точно! Именно так и произошло. Ты сразу заснул. А когда твой брат уже собрался нажать на газ, председатель его остановил.

– Дед?

– Да.

– Зачем?

– Председатель сказал, что, если вы останетесь еще на одну ночь, на следующий день вечером он объявит своего преемника.

– Что?!

Мне показалось, что земля уходит у меня из-под ног. Объявит преемника на следующий день вечером. На следующий день вечером... Я вновь почувствовал укол этой крошечной, но настойчиво донимавшей меня иглы сомнения, глубоко спрятанной в памяти. Завещание могло быть оглашено только после смерти деда. Должно было быть так. Во всяком случае, он сам так заявил во время новогоднего ужина. Если дед вдруг передумал, то это могло произойти только после одиннадцати вечера первого января, когда я ушел к себе на чердак. И потом, когда я подслушивал разговор Руны и Фудзитаки в пристройке, брат сказал, что дед собирается объявить свою волю сегодня. «Сегодня», то есть второго января. Но, несмотря на это, Томори говорит, что второго января вечером дед остановил нашу машину...

– Завтра вечером?..

– Именно, – отвечала Томори. – Такое предложение не могло не вызвать всеобщий интерес. В итоге все остались еще на ночь. Теперь, думая об этом, я понимаю, почему председатель так сказал: он еще не приготовил завещание. Если подумать, для того чтобы его написать, присутствие кандидатов в преемники было вовсе не обязательным. Но надо помнить, что у вашего деда появились проблемы с памятью. Госпожа президент ведь говорила тебе, да? Если все кандидаты разъедутся, видимо, думал он, у него не будет четкого представления о том, какой цвет к кому относится. Это отчасти объясняет его привычку переписывать завещания во время новогодних встреч, когда собирается все семейство и можно устроить лотерею. Однако в ночь на первое января он не нашел у себя бумагу красного цвета – твоего цвета, – и потому лотерея не состоялась. Второго числа появился Мунаката-сан, но завещание еще было не готово. Вероятно, сначала председатель думал, что в течение дня сможет что-то написать, даже не имея всех нужных цветов для оригами. Поэтому он поручил юристу заняться какими-то другими, маловажными бумагами, чтобы задержать его в усадьбе, намереваясь передать ему готовое завещание вечером того дня, то есть до вашего отъезда.

– Но он не говорил мне, что хочет написать завещание в тот день. Ничего такого, – сказал я, возвращаясь мыслями к разговору с дедом, который состоялся у нас на чердаке за выпивкой. – Наоборот, заявил, что займется завещанием позже. Завтра или послезавтра.

– Думаю, он так сказал, потому что уже начались возлияния. И собутыльник у него появился в твоем лице. Вот он и решил, что если будет продолжать такими темпами, то, наверное, в тот день ничего не успеет. Заранее придумал себя оправдание.

– То есть... дед ни ночью после новогоднего ужина, ни второго января завещание не написал.

– Да. Мунаката-сан уехал с пустыми руками. Отпустив его, председатель как бы признал, что завещание придется отложить на потом. Но увидев, что вы собираетесь домой, он вдруг передумал. Решил, что вы останетесь еще на ночь, а он постарается поскорее определиться с завещанием.

– Поэтому он нас и остановил?

– Совершенно верно. Он предложил то, что привлекало внимание всех, – объявление о преемнике. Твои родичи выбрались из машины и, поскольку ты был в отключке, доставили тебя на чердак, снова переодели в тренировочный костюм и уложили на футон. Я всего этого не видела, конечно, но потом слышала, как они говорили об этом.

Правда наконец начала вырисовываться, повергая меня в изумление. Я не мог поверить, какую нелепую и глупую ошибку совершил.

– На следующий день я проснулся и подумал, что второе января пошло на второй круг. А на самом деле было уже третье января. Так, что ли, получается?

– Похоже на то. В обычной ситуации следующий день был бы четвертое января, и ты бы сразу заметил свою ошибку. Но по воле случая третье января попало в дыру во времени и стало повторяться. Это только усилило твое ошибочное представление, что в петлю попало именно второе.

– Но петля все-таки возникла. Утром следующего дня после второго января, который я принял за второй круг, а ты считаешь третьим января, я спустился на кухню в старом доме и услышал разговор деда с теткой Котоно и Киёко. Они слово в слово повторяли то, что говорили накануне. Если в тот момент действительно было третье января, почему они дословно повторяли то, что было сказано утром второго?

– По всей вероятности... – Томори на мгновение запнулась, и тут же к ней вернулся ее обычный тон – решительный и спокойный: – Видимо, это как-то связано с состоянием председателя, его симптомами.

– Симптомами? – Я понял, куда она клонит. Это в самом деле просто. Удивительно, что я сам до этого не додумался. – А-а... вот оно что...

– Да. Он не смог составить завещание ни в ночь новогоднего ужина, ни второго января. Повторяющаяся неспособность решить этот вопрос, должно быть, сбила председателя с толку. Утром второго и утром третьего он говорил госпоже президенту и Киёко одно и то же. Сам он не осознавал, что повторяется. А госпожа президент и Киёко, зная о его состоянии, подыгрывали ему, делая вид, что все нормально.

Я вернулся к седьмому кругу, когда тетка Котоно спросила меня, слышал ли я разговор с дедом о красной бумаге, на что я обронил в ответ: «Доводилось». Помню, как немного напряглось ее лицо. У меня это слово вырвалось непроизвольно, мои мысли были о дыре во времени, в то время как тетке в реальности пришлось пройти через этот разговор дважды.

– Но... подожди. Попросив нас не уезжать вечером второго января, дед в самом деле собирался огласить завещание на следующий день, то есть третьего? Как думаешь?

Теперь я вспомнил, о чем говорили тетка Котоно и Киёко в столовой. Тогда тетка спросила, считает ли Киёко, что дед действительно намерен сегодня объявить своего преемника, на что получила ответ: всяко может быть, может, и объявит, хотя, скорее всего, отложит на потом. Был еще дедов дневник. В записи от третьего января, которую я прочел у деда в кабинете (как я и предполагал, в дате была ошибка), сказано: «Все остаются еще на одну ночь, но я решил отложить завещание по крайней мере до четвертого». Иными словами, рано утром третьего, когда еще не рассвело, дед отказался от мысли написать новое завещание. И это естественно. Потому что у него не было нужной бумаги, чтобы провести лотерею, а канцелярские магазины открываются только четвертого января.

– Если он не собирался писать завещание, значит, и объявлять ему было нечего, – продолжил я. – Но он, несмотря на это, почему-то остановил нашу машину и заставил остаться у него еще на одну ночь. Зачем?

Томори наклонила голову и прижала палец к виску, давая понять, что думает. Эта поза придала ей выражение почти детской невинности, редко появлявшееся на ее лице.

– Может, к тому времени председатель отказался от мысли решить вопрос о преемнике самостоятельно. Сначала он думал провести лотерею без красной бумаги, но никак не мог на это решиться – отсутствие полного набора цветов не давало ему покоя. Вспомни, что ты мне говорил. Когда Руна и Фудзитака заявили председателю, что хотят пожениться и унаследовать фамилию Футигами, как он отреагировал? Сказал, что втайне ждал, когда кто-нибудь предложит такую идею. Ведь так?

– То есть дед ждал этого? Надеялся на такое развитие событий?

– Или все проще. – Томори подмигнула с ехидцей. – Он просто хотел подольше побыть в семейном кругу. Хотя бы на денек.

Поначалу я не мог себе представить, что дед, затеявший хитрые интриги, чтобы оставить без работы моего отца и дядю, способен испытывать добрые, благородные чувства к своим родственникам. Но чем дольше я не сводил глаз с улыбающегося лица Томори, тем более правдоподобной казалась мне высказанная ею мысль. Дед старел, тело и дух уже не работали так, как ему хотелось, он становился все более придирчивым и недоверчивым. И в то же самое время в нем росло чувство одиночества. Организованный им подрыв карьеры отца и дяди можно было истолковать как проявление добрых намерений – за этим стояло вовсе не желание поиздеваться над дочерями, а намерение устроить зятьев на работу в свою компанию. Может, закрепив руководящие посты в Edge Up Group за родственниками, он рисовал себе будущее, в котором образуются прочные семейные узы. Пусть не по любви, а хотя бы из-за эгоистичного стремления к более гармоничным отношениям. Может, дело не только в деде, в человеческой природе, в которой заложено противоречие – искать тепло у тех, кому человек неосознанно причиняет боль. Однако сейчас не время рассуждать о том, что было в мыслях моего деда. Надо разбираться с другими вещами.

Оригинальный круг дыры во времени выпал не на второе, а на третье января... Я никогда не рассматривал такую возможность, но теперь, когда истина открылась, многое стало понятно. Начнем со смерти деда. Как получилось, что событие, которое не произошло на оригинальном круге, вдруг случилось на круге втором? Я попробовал объяснить эту загадку с помощью притянутой за уши теории, согласно которой, решив больше не пить с дедом, я создал какие-то новые причинно-следственные связи с непредвиденными последствиями, однако загадка так и осталась загадкой.

Однако если то, что я посчитал за второй круг, на самом деле оказалось третьим января, никаких загадок не остается. То, что дед пил один на чердаке в тот день, нельзя считать аномалией. Я убедил себя, что, избежав совместного с дедом возлияния, тем самым нарушил «график», по которому мы должны были пить вдвоем, но для деда устроиться одному с бутылкой на чердаке было предопределено «графиком» на третье января. Видимо, ему понравилось на чердаке, где мы вместе выпивали второго января, и третьего он решил вновь посетить это «убежище».

Нет ничего удивительного и в том, что «преступники» один за другим – сначала Руна с Фудзитакой, потом Маи, потом Ёсио – настойчиво пытались выдать скоропостижную смерть деда за убийство. Это было предусмотрено «сценарием» оригинального круга (который пришелся не на второе, а на третье января). Дыра приводила в действие сдерживающую силу, заставляющую события развиваться максимально близко к первоначальному сценарию. Только и всего.

То же самое касается тревоги, которую я ощущал, когда было обнаружено тело деда и полиция собрала всех в приемной. Я решил, что причина – в отсутствии Мунакаты, хотя его там просто не могло быть, ведь он приехал в усадьбу второго января, а было уже третье.

Теперь о Руне. Она узнала, что завещание еще не написано, во второй половине дня второго. И узнала не из дедова дневника, а из нашего с дедом разговора на чердаке. Подслушала.

Случайно увидела, как мы с дедом идем в старый дом, и ей захотелось узнать, о чем мы будем говорить. Тогда я краем глаза заметил, как промелькнуло что-то желтое – такого цвета был тренировочный костюм Руны. Дед говорил тихо – боялся, как бы не услышала тетка Котоно. Это заинтриговало Руну, подумавшую, что наш разговор может представлять для нее интерес, и она последовала за нами.

Так она узнала, что дед еще не составил завещание и не собирается уничтожать старое, пока не будет готово новое. (И, должно быть, сообщила об этом Маи, Ёсио и остальным.) Вот почему, оказавшись рядом с дедом в момент его скоропостижной кончины, она тут же сообразила, что прошлогоднее завещание осталось в силе.

Услышав разговор в пристройке, когда Руна рассказывала о завещании Фудзитаке, я удивился, как быстро она сообщила ему о том, что узнала. Но ведь разговор между ними состоялся уже третьего января, так что она скорее немного затянула с передачей информации. Ёсио, Маи и другим Руна, видимо, сообщила эту новость второго поздно вечером. Пока я спал под воздействием спиртного, она пригласила желающих пропустить по стаканчику. (Когда Маи рассказывала мне об этом междусобойчике, я подумал, что он состоялся первого января поздно вечером после новогоднего ужина.) Фудзитака отсутствовал, потому что после банкета отправился спать, и узнал новость о завещании только на следующий день.

И сережку Руна обронила второго января во второй половине дня. Подслушивая наш с дедом разговор, она услышала, что я собрался в туалет, испугалась быть замеченной и бросилась вниз по лестнице. В спешке сережка выскочила из уха и закатилась в паз на ступеньке. Я решил, что она потеряла свое украшение между одиннадцатью вечера первого января и тремя часами утра второго. В самой логике я не ошибся. Единственная моя ошибка заключалась в предположении, что дыра с последовавшими версиями дня открылась второго. Но если это было третьего, все становилось на свои места.

Теперь понятно, почему все, с кем я встретился утром, так беспокоились о моем состоянии с похмелья. Это было немного странно – не так уж много я принял за новогодним ужином и не в столь уж плачевном состоянии находился. Но, конечно, все думали о том, как сильно я набрался второго января, в компании с дедом. Когда меня в тот вечер сажали в машину, я был так пьян, что напоминал бесчувственного моллюска, поэтому общее беспокойство за меня можно понять. И тетка Котоно, подливавшая мне спиртное за ужином, увидев меня в столь безобразном виде, предъявляла претензии не себе и другим участникам новогоднего банкета, которые тоже заботились о том, чтобы мой стакан не оставался пустым, а деду.

И еще: когда на восьмом круге я не встретился с Томори в галерее, причина была не в том, что я не рассчитал время. Просто мы с ней там столкнулись второго января, а кругами пошло третье. Это также объясняет, почему дед, войдя в столовую, где я сидел один, пригласил меня присоединиться к нему за выпивкой накоротке, без лишних разговоров. Потому что мы долго говорили с ним накануне, то есть второго. Получалось, что я ошибся: посчитал, что дыра открылась не третьего, а на день раньше.

– У твоей ошибки была еще одна причина: наша одежда. Если бы председатель не требовал, чтобы мы переодевались в тренировочные костюмы, третьего января мы все были бы одеты по-разному, не так ли? Руна, например, очень любит наряжаться. Думаю, она не только ежедневно надевает что-то новое, но переодевается по несколько раз на день. Если бы в день, когда, по-твоему, открылась дыра, все были одеты в разное, ты бы сразу это заметил. Верно?

– В-верно. – От логических построений Томори, приводимых ею аргументов становилось слегка не по себе. Мне казалось, она гораздо лучше меня понимает, как работает механизм дыры во времени.

– Причуды и симптомы болезни председателя, тренировочные костюмы, которые он заставлял нас носить... Случайное совпадение этих факторов углубляло твое заблуждение.

Томори одну за одной объясняла все нестыковки и странности. Ее слова звучали весьма убедительно. Однако, когда наш разговор, казалось, почти подошел к концу, мне вдруг пришло в голову, что одна загадка осталась неразрешенной. Самая большая загадка.

– Это все правильно. Все понятно. Но...

– Что?

– День в дыре во времени повторяется только восемь раз. То есть, включая первоначальный, всего получается девять кругов. Допустим, я ошибочно посчитал третье января вторым кругом второго. В таком случае должен был образоваться разрыв в один круг между моим восприятием событий и реальностью. То есть... – Я начал путаться, понадобилось какое-то время, чтобы привести мысли в порядок и продолжить: – Я посчитал круги. Второй. Третий. Четвертый и дальше по порядку. «Вчера» был девятый круг. Последний. Ошибки быть не может. Я абсолютно уверен. Я много раз проходил через это, с тех пор как оно началось. Поэтому я не мог ошибиться.

– О! Я думаю, так оно и есть, – сказала Томори, не сводя с меня взгляда и улыбаясь доброй улыбкой, как бы говорившей: «Все хорошо. Не стоит так волноваться». – Это ключ к логическому доказательству того, что твои слова – не ложь.

– Ч-что? Подожди! У меня голова идет кругом. Я и без того уже запутался. Предположим, я принял настоящее третье января за второй круг второго января. В таком случае, решив, что последний круг завершился, я бы непременно удивился, когда день пошел еще на один круг. Ну да, конечно, потому что, с моей точки зрения, он выглядел бы лишним. Тогда я бы наконец сообразил, что ошибся с точкой отсчета... Так должно было быть, верно? Я должен был заметить свою ошибку.

– Совершенно верно.

Томори выглядела совершенно невозмутимой. А мне все больше становилось не по себе.

– Но... это значит, что сегодня утром я должен был проснуться в доме деда. Если я не ошибся в подсчете кругов – а я уверен, что не ошибся, – то настоящий финальный круг – сегодня. Но, несмотря на это, я просыпаюсь утром у себя дома. Ты мне звонишь. И мы сидим вдвоем и ужинаем. Выходит, дыра во времени закрылась?

– Да. Послушай, Хисатаро. Я понимаю, что ты запутался и не понимаешь, что происходит. Ты начинаешь сомневаться: а не могло ли так случиться, что количество кругов в дыре впервые в твоей жизни сократилось с девяти до восьми? Не произошли ли изменения в твоем состоянии, в твоей особенности? Есть у тебя такие сомнения?

– Н-да... – Я ухватился за высказанную Томори гипотезу с постыдной готовностью. – Это единственное объяснение, которое приходит в голову.

– Конечно, всякое может быть. Ведь дыра для нас неизученное, непонятное явление. Без четкого представления о том, по каким принципам и правилам она работает, ничего нельзя исключать. Но дело, думаю, не в этом. – Томори взглянула на меня с мягкой укоризной, словно предостерегая от поспешных выводов: – Есть более логичное объяснение, не заставляющее гадать, не уменьшилось ли вдруг количество кругов.

– И что же это за объяснение?

– А ты не знаешь?

– Нет. Но ты ведь должна знать, раз говоришь?

– Когда ты мне обо всем этом рассказывал, мне пришла в голову мысль. Однако сама суть вопроса не позволяет привести доказательства этой идеи. Можно сказать, это не более чем предположение. Но что-то мне подсказывает, что так оно и есть.

– Пусть будет предположение. Расскажи.

– Не вопрос. Но есть одно условие. Сказать?

– Конечно. Пожалуйста.

– Помнишь, что я говорила в самом начале? Ну, что я ошиблась с твоим возрастом, что ты показался мне старше, чем на самом деле? И поэтому подумала – может, тебе это и покажется глупым, – что долго ждать не придется. Пока твое предложение не реализуется.

Мое предложение... Мне потребовалось масса времени, так много, что захотелось дать себе пинка в зад, чтобы понять, что Томори имеет в виду разговор, состоявшийся между нами в галерее около полудня второго января. До меня наконец дошло, что тот разговор не прошел перезагрузку и не был стерт. Иными словами, он оставался в силе.

– Э-э... Значит, ты отвергла Цутию, потому что...

– Мое сердце принадлежит другому? Конечно, и я имела в виду тебя. – Томори хихикнула, как будто находила происходящее между нами забавным. – Пути судеб неисповедимы. Если бы мы не поговорили тогда, второго января, возможно, я более благосклонно отнеслась бы к предложению Цутии стать его женой. Не имею в виду, что согласилась бы. Нет, конечно. Но по крайней мере задумалась. Но третьего января я уже думала только о тебе и предложение Цутии показалось мне таким диким, что я чуть не фыркнула.

– Это же... – Я не знал, что еще сказать. – Выходит, я вовремя...

– А теперь я расскажу, для чего я тебя сюда позвала. Я уже говорила: мне казалось, что долго ждать не придется. Ни с того ни с сего решила, что ты окончишь универ уже в следующем году. Но, как выяснилось, ты еще в школе, а это все меняет. Тебе надо сосредоточиться на учебе. И тут я приуныла: на сколько же лет растянется мое ожидание. Минимум шесть-семь. Смогу ли я ждать так долго? Мне уже будет за тридцать. В универе столько молоденьких девчонок, и твои чувства могут измениться. И я хотела тебя спросить: насколько серьезно ты ко всему этому относишься. Но разговор неожиданно свернул на фантастику – дыры во времени, повторяющиеся дни... Я сначала даже подумала, что ты выбрал такой окольный путь, чтобы расстаться со мной. А для этого надо убедить меня, что никакого разговора между нами не было.

– Чтобы расстаться? – Я слегка опешил. – Но у нас же вроде еще ничего не начиналось.

– Женщины что ни услышат, к себе примеряют. Особенно если дело касается чувств, любви. Но подумав, я поняла: такой прямой человек, как ты, не станет юлить. И решила, что все сказанное тобой происходило на самом деле. Но я не только из-за этого тебе поверила. Есть еще одна причина, в которой ты не разобрался.

– Не разобрался?..

– Как получилось, что сегодня четвертое января? Ты сомневаешься, не можешь вникнуть. И это – логическое доказательство того, что дыры действительно существуют. Будь это твоя хитроумная выдумка, ты бы не стал слишком углубляться в эту тему и так переживать. Если бы то, о чем ты говорил, не происходило на самом деле, идея о том, что третье января каким-то образом где-то «потерялось», стала бы бессмысленным и ничего не дающим дополнением к этой выдумке. Такая идея просто не могла прийти тебе в голову. Достаточно было четко и методично все мне объяснить. Не было необходимости изображать растерянность из-за возможной ошибки.

Где же в этих аргументах обещанная логика? Неловко перед Томори, но мне оставалось лишь недоуменно опустить голову. Предположим, мои сомнения основывались на реальности. В таком случае в теории Томори есть определенный смысл. Но она в одночасье рухнет, если допустить, что моя растерянность – это часть игры. И намеренное внесение путаницы в выдуманную историю для придания ей большей убедительности – один из наиболее старейших приемов в арсенале мошенников.

– Вступление мое затянулось, – сказала Томори. – Куда же подевалось третье января? Я скажу, но с одним условием.

– И?

– Ты мне веришь? Веришь, что я приняла за чистую монету все сказанное тобой? Целиком и полностью. В моей вере нет недомолвок, нет неискренности. Знаешь, как бывает, когда думают про себя: история, конечно, невразумительная, но уж так и быть – послушаю, хотя все это очень сомнительно. Веришь, что я верю твоему рассказу всем сердцем? Что именно поэтому могу разъяснить твои сомнения?

Для меня не имело значения, насколько шаткой была логика Томори. Я испытывал странную радость, смешанную с чувством вины, когда до меня дошло: она видит мое смирение и опасения, что история о дыре во времени будет воспринята ею как изощренная шутка и не принята всерьез. Томори заверила меня, что верит каждому моему слову. Она оказалась именно такой, как я представлял – мудрой и прекрасной женщиной. Нет, еще более умной и прекрасной, чем я думал.

– На самом деле все очень просто. – Томори увидела, как я медленно кивнул, и с довольным видом откинулась на спинку стула. – Ты был убежден, что в дыру попало второе января, которое стало повторяться раз за разом. Когда цикл завершился, ты думал, что проснешься третьего, а вместо этого перескочил в четвертое. Это произошло потому, что в действительности дыра открылась только третьего и то, что ты принял за первый круг, на самом деле было обычным днем. То есть процесс стартовал на день позже. При таком раскладе ты бы непременно удивился, проснувшись после вроде бы заключительного круга и обнаружив, что еще находишься в дыре. Но этого не произошло, дыра закрылась. Именно тогда, когда ты ожидал. Как так получилось, если начало процесса сдвинулось? Объяснение может быть только одно. Ты пропустил один круг.

– Постой. Я же тебе сказал, что все их пересчитал. Ошибки быть не может.

– Конечно, ты все верно посчитал. Но один круг ты посчитать не мог.

– Что значит... не мог?

– Ты был не в состоянии это сделать. И не только это. Вообще ничего.

– Ничего?.. Почему?

– Потому что ты был мертв.

Я непроизвольно сжал руки в кулаки и поднес их к ушам. Какой-то человек за соседним столиком фыркнул от смеха при виде моей причудливой позы, но я не обратил на это внимания.

– Ч-что?.. О чем ты говоришь?!

– Ты был мертв. Мертв, Хисатаро.

– М-мертв? Как это? Да вот же я. Сижу здесь. Жив-здоров.

– Ну конечно. Не стоит так удивляться. Что бы ни происходило в течение круга, происходит перезагрузка и все возвращается в первоначальное состояние. Правильно? Взять нашего председателя. Сколько раз он умирал за это длинное-длинное третье января – и ничего, жив. Так и с тобой.

– Но... когда же это со мной случилось? Когда? Когда я умер?

– Дам тебе подсказку. Седьмой круг. Что произошло на этом круге?

– На седьмом? Ну... я попросил тетку Котоно устроить что-то вроде обеда, чтобы собрались все. Когда все сошлись в большом зале, я успокоился, подумав, что теперь полный порядок, и вот тогда-то с дедом и случилось... – Голос вдруг сделался хриплым. – Он... упал с лестницы в старом доме.

– Именно так, – проговорила Томори, кивая. – С тобой произошло то же самое. Вспомни день, который в твоем представлении был третьим кругом второго января, а на самом деле – вторым кругом третьего. Когда преступницей была Маи. Произошла перезагрузка, и ты проснулся на чердаке. Толком не проснувшись, ты стал думать, стоит ли встать и проверить, не валяется ли уже сережка на лестнице.

Слушая ее, я удивлялся, до каких подробностей дошел в своем рассказе о действии дыры во времени.

– В конце концов, – продолжала Томори, – сонливость взяла верх, и ты снова уснул. Это ты так подумал. А на самом деле вышел на лестницу, поискать сережку. Ты еще не проснулся окончательно и потому наступил на сережку, свалился с лестницы, ударился головой и умер. Разумеется, ничего этого я знать не могла. К счастью. Потому что если бы я увидела твой труп, я... на глазах у публики устроила бы безобразную сцену. Чуть с ума бы не сошла от потрясения.

Мне показалось, что глаза Томори блеснули. Глядя на нее, я вернулся мыслями к приснившемуся мне в ту ночь «сну». Так и есть... Мне привиделось, будто я падаю куда-то с высоты.

– Так ты и пролежал целый день мертвым, а потом наступила полночь и произошла перезагрузка. Ты снова проснулся на чердаке и в полусонном оцепенении ошибочно посчитал, что продолжается предыдущий круг, и задал себе вопрос: я уже выходил на лестницу? И сказал себе: нет, это мне приснилось.

Я подумал, что упал во сне, и от этого проснулся. Но это оказался не сон.

– В итоге сон тебя одолел, а ты весь тот, предыдущий, круг был мертв. Так для тебя образовался пустой круг, выпавший из твоего сознания. Вот как, я думаю, было дело. Доказать это сейчас невозможно.

Как шло время

Весь этот день главный герой был мертв

Временная спираль конца не имеет

На этом история заканчивается, по существу добавить нечего. Что касается нас с Томори, то здесь я опущу занавес, следуя традиции предоставить дальнейшее воображению читателя. Однако история имела печальное продолжение, о котором я хочу сказать в заключение.

В апреле пошел второй год моей учебы в «вышке». Фудзитака бросил аспирантуру, оставил университет, чтобы тетка Котоно усыновила его официально и он мог начать работу в Edge Up Group, которой ему предстояло управлять в будущем. По случаю этого события дед пригласил топ-менеджеров своей компании и много уважаемых гостей, включая лидеров местных политических и деловых кругов, с которыми имел неразрывные связи, собрав их в самом большом отеле Ацуки, где состоялась пышная церемония. На ней он объявил о своем уходе с поста председателя правления. Похоже, после того как он бросил пить, ему оставалось только тешить себя своим бонсаем^[30], пока не появятся правнуки, и он как-то сник.

Казалось, правнуков он скоро увидит. Если Фудзитака, сменив фамилию с Оба на Футигами (и технически превратившись из моего родного брата в двоюродного), женится на Руне. Вот что для этого требовалось. И все шло гладко, при попутном ветре. Как вдруг неожиданные события разрушили все планы.

Перед самой помолвкой между Фудзитакой и Руной произошла бурная ссора. Что послужило ее причиной, неизвестно. Дошло до того, что Руна залилась слезами и, воскликнув: «Я никогда не буду жить с таким хамом», выбежала из дома. Поспешные попытки тетки Харуны вмешаться и успокоить ее ни к чему не привели.

Дед пришел в ярость. Он назначил Фудзитаку своим преемником при условии, если они с Руной поженятся. «Если они не выполнят своего обещания, мне есть что сказать», – заявил дед, давая понять, что ни за что не отступится от условий договора. Возможно, прогрессирующие симптомы сделали его еще более упрямым, чем обычно.

Наша мать была в панике. Ей казалось, что как только ее сын приобретет фамилию Футигами, он получит полную свободу действий. Вовсе не обязательно будет жениться на Руне, девушки просто выстроятся в очередь, чтобы выйти за него замуж. Но им разъяснили, что в случае разрыва с Руной усыновление придется отменить. Мать объединилась с теткой Харуной, чтобы попытаться уговорить Руну. Они привели ее домой, но девушка заупрямилась и наотрез отказалась выходить за Фудзитаку. Заявила даже, что видеть его не может.

Маи узрела в создавшейся ситуации свой шанс. Раз так, сказала, она, вместо Руны я могу выйти за Фудзитаку. Это еще больше запутало дело. Идея была такая: если сын из семьи Оба женится на дочери из семейства Канагаэ, дед возражать не станет. В этом предложении был резон, по крайней мере, старик, похоже, над ним задумался.

Но тут заупрямился Фудзитака: с какой стати он должен жениться на «холодной лягушке». Из-за его капризов дело с мертвой точки так и не сдвинулось. Он считал, что невеста должна быть как минимум такой же красивой, как Руна. Другие варианты его не устраивали. При этом до Фудзитаки не доходило, насколько неустойчиво его положение.

Настал черед сказать свое слово Ёсио. Легко, как бы между прочим, он поинтересовался, не стоит ли ему передать фамилию Футигами, раз усыновление старшего брата отменяется. С беспечностью, от которой у меня заболела голова, он заявил, что будет счастлив с любой из сестер – что с Руной, что с Маи.

Мать и тетка Харуна впали в отчаяние. Их тщательно и долго вынашиваемые планы на беззаботную старость оказались под угрозой из-за эгоизма детей. Они стали всерьез обсуждать замену Фудзитаки на Ёсио, однако не только Руна, но и Маи заявили, что ни за что за него не выйдут. Обе сестры терпеть не могут легкомысленных мужчин. Ёсио спасало то, что, как бы ни поносили, как бы ни отвергали его женщины, он никогда не сдавался и раз за разом возрождался, как птица феникс.

В конечном счете все пришли к выводу, что надо переубедить Руну. Ничего другого не оставалось. Но восстановить ситуацию, вернув все на прежнее место, никак не получалось. Раньше между Фудзитакой и Руной серьезных конфликтов не происходило. Они относились к тем парочкам, у которых страстная любовь в момент рассеивается как дым, когда происходит первая крупная ссора. Для меня их разрыв не стал большой неожиданностью – его признаки я не раз наблюдал в прошлом, когда работала дыра во времени.

Фудзитаку представили как преемника семейства Футигами официально, поэтому я смотрел на это дело с известной долей оптимизма. Казалось, что постепенно все рассосется, пыль уляжется. Меня эта суета вообще не касалась, она была пожар на другом берегу реки. Однако случилось так, что неожиданный порыв ветра перенес огонь через водную преграду.

Мать и тетка Харуна не оставляли Руну в покое, дудели ей в уши с двух сторон, как стереоустановка. Ей это надоело. И она выдала такое, что все обалдели: за Фудзитаку или Ёсио она выходить не собирается, а вот против Кю-тяна не возражает. Ясно было, что этот бред родился под влиянием злого отчаяния, но мать с теткой Харуной, словно хватающиеся за соломинку утопающие, всерьез принялись уговаривать меня принять эту дикую идею. Руна же, наверное чтобы по полной досадить Фудзитаке, явилась к нам домой с чемоданом и чуть не силой увела меня с собой. Похоже, в голове у нее был план побега, но замысел оказался очень примитивным – в качестве убежища она выбрала бизнес-отель в десяти минутах ходьбы от своего дома. Так или иначе, мать и тетка Харуна, увидев оставленную Руной записку, подумали, что нас кто-то похитил, подняли шум и заявили в полицию. Так семейная ссора выплеснулась на страницы газет, запятнав позором сразу три семьи на многие поколения. Кстати, тогда я вновь познакомился с инспектором Хирацукой из полицейского управления Ацуки. Естественно, для него это стало первым опытом общения с нашим семейством, ведь «убийство» деда давно стерлось у него из памяти в результате серии перезагрузок.

Кутерьма продолжалась и продолжалась. Она не утихла до сих пор. Непохоже, что Руна и Фудзитака в ближайшее время помирятся. Больше того, брат – устав, наверное, от этой катавасии – собрался вернуться к своей бывшей, какой-то секретарше, с которой долго встречался. Выхода из болота не видно, ситуация окончательно зашла в тупик.

Все идет к тому, что дело откладывается до Нового года. Я очень переживаю. Боюсь, что деду это может надоесть. Тогда он снова аннулирует действующее завещание и придумает что-нибудь новое. Обязательство насчет Руны и Фудзитаки потеряет силу. Но не только в этом дело. Как бы опять не началась возня вокруг наследства. И как бы не совпало ее начало с открытием новой дыры во времени. Вот что не дает мне покоя.