Лизавета Мягчило

Сага о вечных

Юная Вигдис угасает, пораженная смертельной болезнью. Ее жизнь утекает сквозь пальцы, пока золотые яблоки Идунн чернеют на ветвях в мире богов.

Но порой смерть – не самое страшное. Конунг Торстейн, услышав пророчество о деве, способной подарить бессмертие, открыл на нее охоту. Единственный щит между Вигдис и жадностью конунга – Ульв. Воин-волк, которому прочат долю нового провидца. Его любовь опасна, а защита пахнет сталью, кровью и волчьим мехом.

Чтобы обмануть судьбу, им придется пройти через обсидиановые залы двергов и радужный мост, пылающий под ногами. Когда ветра Рагнарека дуют в спину, а охотник наступает на пятки, остается только одно: стать чудовищем страшнее тех, которые идут по твоему следу.

© Лизавета Мягчило, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1. Гниющие плоды

Золотое яблоко блестит сочным боком, падает, падает настолько долго, что невольно сжимается сердце. А затем оно раскалывается, брызжет медовым соком, и аромат его пьянит. Не сводит с ума сладостью. Нет. Вигдис повело в сторону из-за другого: вместе с окутывающим ярким запахом обычных яблок-дичек, от которых сводило скулы, на девушку напало такое сильное предчувствие надвигающейся беды, что мир вокруг поплыл, она задохнулась. Вцепилась подрагивающими пальцами в кору старой яблони, раскинувшей над нею ветви, и, пытаясь втянуть воздух в скверные легкие, опустила голову. В мягкую стелющуюся траву одно за другим падали плоды. Они били по плечам и рукам, скатывались к ногам, замирали золотыми горами. И она закричала, позвала единственного, кто мог защитить ее от надвигающейся беды:

– Ульв!

Он не ответил.

Не ответил впервые за все годы их дружбы. Не защитил, не заслонил высокой недвижимой фигурой с насмешливо горящими зеленью глазами. Но ей показалось, лишь на мгновение померещилось, что она слышит его слабый шепот среди листьев и трав. Совсем рядом, почти у самого бока:

– Вигдис...

Она невольно вздрогнула и обошла широкий ствол, дальше ноги вести ее отказались.

Ульв лежал среди золота яблок. Такой же прекрасный, от одного его вида захватывало дух: медные волосы убраны в косы, на тонких, не по-мужски нежных и длинных запястьях надеты плотные кожаные наручи, она сама любила их шнуровать перед его охотой. Мнимая легкость и тонкокостность... Вигдис знала, что Ульв дрался страшнее зверья. Прозванный воином-ульфхеднаром, он до дрожи напоминал волка, и каждый раз, когда их отряд возвращался с битвы, Вигдис с комом в горле ждала новостей: обратился, стал чудовищем и покинул ее, сбежал в леса. На этот раз наверняка... А он всегда возвращался. Ульв пах железом и дымом, он жег костры и смотрел сквозь пламя пустым изумрудным взглядом. Она знала, в такие моменты он не был глух или слеп, он видел куда больше других людей.

Его ни разу серьезно не ранили. Так отчего такой знакомой казалась нынешняя картина? Верно. Оттого, что в голове Вигдис видела ее сотню раз. Видела, отрубая курице дрожащей рукой голову и возлагая ее на каменный домашний алтарь. Каждый раз мать недовольно поджимала губы: «Ты всю живность переведешь, прекращай, мы умрем с голода еще до Йоля».

Каждый раз она боялась... И сейчас ее ужас обрел плоть.

Ребра Ульва часто поднимались и резко опадали, дыхание сбилось, но он пытался улыбаться. Из его груди торчал топор, с каждым вдохом и выдохом ручка шевелилась, а новые толчки сердца выбивали из-под лезвия тонкими струями кровь. Глупец, он умирал и улыбался.

– Я буду пировать с праотцами нашими в Вальхалле. – Голос Ульва звучал так расслабленно, так спокойно, словно это вовсе не он погибал. Не за его душой со звоном кольчуг на белоснежных платьях спускались валькирии.

– Хельхейм потеплеет, если я тебя отпущу! – Вигдис до боли стиснула зубы, падая на колени рядом с ним. Руки легли к острию топора, словно она смогла бы остановить кровь, затянуть рану... Не могла. Сосредоточенный взгляд метался по пышно цветущему саду. Ей нужно было найти хоть что-то.

Она его не отпустит, да простят боги надменную самоуверенность. Вигдис вытянет его из любого мира за глотку. Сейчас его время не пришло!

И пока она хаотично размышляла, сумеет ли разодрать юбку платья и достаточно туго перемотать грудину или лучше развести пламя и прижечь рану этим же топором, почти к ее носу сверху протянулась рука. Затуманенный взгляд застыл на тонких девичьих пальцах, сжимающих яблоко.

Мизинец и безымянный пересекал знакомый толстый шрам, оставленный баловством с отцовским мечом. На запястье другой – аккуратный, тонкий и ровный – признание любви к другу. Под полумесяцами-ногтями кусочки запекшейся крови – после охоты пришлось потрошить тушку зайца, а затем позвала мать, и дева слишком небрежно обтерла руки.

Вскидывая голову, Вигдис с изумлением уставилась на... себя? У этой Вигдис не было шрама вдоль скулы, оттого что она упала с высокого ясеня и едва не размозжилась об острые камни склона. У этой Вигдис лицо не было изуродовано страхом, в глазах не горела безумная решительность. Она была спокойной и уверенной, от нее оглушающе сильно разило мощью... Такая Вигдис была бы достойной женой, матерью, воительницей.

И та, другая, правильная, приоткрыла губы... впервые собственный голос показался нежным, мелодичным. Та девушка не частила, ведомая наплывом эмоций и чувств.

– Наш Асгард сгорит. – Позволяя выхватить из пальцев яблоко и поднести к губам пепельно-серого Ульва, дева сложила руки на животе и протяжно, устало выдохнула, вглядываясь в полуголые ветви с гниющими плодами. Почти все они осыпались вместе с листвой, золота осталось на вечном древе совсем немного. – Чудовище пройдет за врата, боги познают старость, люди вкусят величие. И мы падем. Сын своего отца разрушит этот мир, волки поглотят луну и солнце. Побратимы отрекутся от сказанных слов. Мы падем, Вигдис!

Ее тряхнуло, ударило головой о шершавую кору ствола, и девушка нахмурилась. Небо над головой затянули черные тучи, из них посыпали плотные хлопья густого снега, осели на волосах. Невидимая сила снова ее встряхнула, вновь приложила затылком о дерево. Среди черных облаков, затянувших солнце, она увидела огромный силуэт поднимающегося на лапы Фенрира. И Ульв распахнул золотые глаза.

– Вигдис! – Мать снова дернула ее за плечо, уже рассерженно, торопливо. Голова девушки нелепо дернулась и ударилась о деревянную стену дома. Так вот оно что – задремала. До чего же скверным был ее сон. Садясь на лавке, Вигдис тайком зевнула в ладонь, тут же сгорбилась, тяжело взваливая на колени задний плавник и большую часть тела нерпы. Он уныло шлепнул по платью, перепачкав ее кровью. Поблекшие глаза смотрели с невыразимым укором. Дева редко охотилась сама – почти смирилась с тем, что ее рука не может поднять топора, от натягивания тетивы сводит болезненным спазмом дыхание. А здесь удача... Дряхлый зверек грел свое тело на камнях под лучами летнего солнца, он даже не шелохнулся, когда немигающая Вигдис крадучись побрела в его сторону с саксом[1]. Теперь она утешала себя тем, что, подслеповатый и немощный, он и так не прожил бы долго – она облегчила тягости увядания. А жесткое мясо... Стоит засолить и такое – в холодные зимы каждый кусок был благословением.

– Долго я спала? – Голос после сна оказался охрипшим, и Вигдис неловко прочистила горло, тайком поглядывая на мать. Та уже уселась обратно к верстаку, чтобы превращать овечью шерсть в прочную серую нить. Время от времени правая рука Ингрид застывала, а затем поспешно ложилась на круглый громадный живот, поглаживая. Будущий брат Вигдис оказался еще тем бойцом – в особо рьяные его шевеления можно было увидеть выпирающую через кожу ножку или шар-головку. В том, что это мальчик, все семейство было твердо убеждено. Не могла девочка еще в утробе быть таким славным воином. Всю беременность, с того момента как Ингрид почуяла первое шевеление, ребенок норовил отбить ей все чрево и другие внутренности – мать прекратила выгонять на поля овец, она не могла больше работать с землею, зато хорошела на глазах. Смягчились черты лица, появился блеск в глазах, а копна волос обратилась жидким золотом. Глядя на нее, Вигдис забывала дышать: вот бы и ей материнской нежности в черты, ну хоть немного...

– Я не будила тебя до тех пор, пока ты не начала кричать о том, что надвигается Рагнарек. – Вздрогнув, Ингрид снова погладила живот и резко махнула рукой, словно пытаясь отогнать от себя скверные мысли. – Твой отец уже успел отправиться на тинг[2], из-за своего ранения он находится в дурном расположении духа. Мой капризный бык... – В мягком, журчащем, словно мелкий ручей, голосе матери прозвучала знакомая нежность, и Вигдис широко улыбнулась, резким рывком рук стягивая с нерпы кожу. Совсем скоро она вычистит ее от остатков жира и мяса, а затем растянет и просушит на солнце – плащ матери давно истончился и подряхлел, а она все так же продолжала кутаться в любимую вещь под струями холодного дождя. Нередко после этого ей приходилось просушиваться у домашнего очага – где-то в коже мыши прогрызли мелкие, едва заметные человеческому глазу дыры. Вигдис сошьет такой же... А затем тайком спалит старый.

Подхватывая шкуру, дева поднялась, бросила на мать осторожный взгляд и крадучись двинулась к двери. Спина работающей Ингрид напряглась, выровнялась, а дочь ее невольно сжалась, едва сдерживая порыв ринуться к заветной полосе света мелким крысиным бегом. Она поняла все, услышала. Не позволив дочери сказать ни слова, неловко поднялась, выпустила из длинных пальцев тонкую серую нить.

– Ты не пойдешь на тинг, довольно. Я не хочу, чтобы мое единственное дитя утопили в наказание за дерзость.

– Топят ведьм. – Опустив бегающий взгляд, Вигдис сильнее сжала в пальцах шкуру нерпы, попятилась. Как же объяснить, что у нее нет другого выхода? Тревога глодала ее кости, выкручивала суставы. По ночам она видела страшное... Грядет их конец.

Заострившиеся от злости черты матери на миг смягчились, разгладилась морщинка на лбу. Ингрид аккуратно обошла ткацкий станок, домашний очаг с едва тлеющими в нем ворчащими и вспыхивающими углями и положила руку на щеку дочери, заставляя ту поднять голову.

– С ним будет все хорошо, рядом опытные викинги, а я в жизни не знала воина более ловкого и неуловимого, чем Ульв из Сваррвика. У него получится, верь в него. – На вторую щеку легла другая рука, Ингрид склонилась ниже, уткнулась лбом в ее холодный лоб, глядя не в глаза, нет, глубоко в душу.

И Вигдис почти поверила, она почувствовала, как раздирающая грудину тревога разжала свои зубы, с хрустом вытянула клыки. Всего на минуту. Позволяя облегченно выдохнуть. Подаваясь навстречу матери, она боднула ту, заставила с улыбкой отодвинуться. Руки Ингрид соскользнули на предплечья, растерли их, а затем она сделала шаг назад, устраивая ладони на животе. Это стало ее привычкой – будто новая жизнь внутри тянула на себя все внимание, дите в утробе требовало ласки и любви, еще не родившись. Мать кивнула собственным мыслям.

– Не иди туда. Тинг – дело мужчин. Они знают не больше твоего, ты не услышишь желаемого, Вигдис.

Мать врала. Нередко мужчины знали о приближении драккаров задолго до того, как полощущие белье в ручье, готовящие в котлах мясо женщины слышали крики, предупреждающие о возвращении к берегам кораблей. Многие ярлы[3] предпочитали поддерживать хрупкий мир, они передавали весть по цепочке, пока та не добиралась до краев славных воинов. Наверняка ярл Бедвар уже знает, где находятся его люди.

Вигдис готова была поклясться всеми богами, что мать соврала. Это было ясно, словно солнечный день. С тяжестью на сердце соврала и она.

– Как скажешь, я не пойду. – Кивнув, дочь Хролфра коснулась дверной ручки свободной от шкуры рукой, толкнула от себя. – Я возьму скребок для шкуры у Трюд, хорошо? Ее отец сделал несколько из рогов оленя. За оказанную услугу она обещала мне один.

Лицо матери озарила ребяческая улыбка, Ингрид рассмеялась, качая головой.

– Ты снова козой скакала около Ролло, расписывая все достоинства подруги?

Лукаво прищурившись в ответ, Вигдис выскользнула за едва слышно скрипнувшую дверь. Старательно растянула шкуру на раме и отнесла в тень – кусочков жира на ней оказалось совсем немного, мяса и того меньше. За пару часов, пока ее не будет, ничего не успеет подгнить, а растянутая кожа не сморщится. Убедившись, что все складывается как нельзя лучше, дева ополоснула руки и лицо в бочке, а затем медленно зашагала в сторону дома Трюд.

Вигдис знала собственную мать слишком хорошо, не надо было оборачиваться, чтобы понять, что та стояла и наблюдала за ней с порога. Шаловливый летний ветер играл с золотыми прядями, в маленьких косах подрагивали небольшие железные колечки – подарок отца, сменявшего их у кузнеца на добротно выделанные шкурки выдр. И во взгляде ее в тот момент не было привычного мягкого света – лишь цепкость и внимательность. Иногда Вигдис забывала, что мать ее – воительница. И там, где девушка чувствовала нежную ласкающую ладонь, другие видели окровавленные пальцы, сжимающие рукоять боевого топора.

Проницательную Ингрид было сложно провести. Вот и сейчас та следила за дочерью до последнего, пока взгорок и чужие дома не скрыли ту от пристального взгляда.

Селение Сваррвик было невелико – пристроившееся на побережье, оно обдувалось северными ветрами, пропахло солью, привыкло к мягкому шелесту волн. Многие люди сетовали, желали уйти в другие места, ближе к лесам, богатым дичью, к рекам и ручьям, полным чистой питьевой воды. А дочери Хролфра нравилось и здесь, казалось, на краю самой земли. Перед всем миром.

Воровато оглянувшись, Вигдис пригнулась и перебежала за очередной дом с широким загоном для коз. Увидевший незваную гостью белый козел громогласно заблеял, ударил копытом в мягкую влажную землю и ринулся к забору, заставляя девушку ускориться, задыхаясь и ругая драчливую скотину на ходу.

Вниз, по протоптанной широкой дороге, мимо оставшихся пяти домов, не обращая внимания на хлопочущих по хозяйству женщин и редких рабынь. Вниз, до берега с белоснежным песком у крутых скал, взобравшись на которые можно было добраться до пещеры, где проводили тинг. Если бы кто-то увидел ее, это сочли бы ребячеством, если бы кто-то распознал в карабкающейся и подтягивающейся на очередном валуне девчонке дочь Хролфра, то имя отца запятналось бы позором...

К концу ее пути в груди привычно болело, она дышала рвано и хрипло, хватая соленый воздух губами, прислоняясь к ледяной скале покрытым бусинами пота лбом. Еще немного постараться... Ей нужно все узнать.

Когда у самого обрыва показался вход в знакомую узкую пещеру, Вигдис готова была расплакаться от облегчения. На это никогда не хватало сил.

Вскарабкавшись в нее на четвереньках, она закашлялась, уткнулась головой в сложенные ладони, поджала к животу острые колени.

Ничего-ничего, всегда так сложно. Но, быть может, боги посчитают ее борьбу с болезнью такой же славной, как и те, что происходили на бранном поле, и после смерти отправят ее вместе с Ульвом в Вальхаллу? Иначе, чтобы остаться рядом с другом, ей придется самой насадиться на вражеский меч.

В груди стало теснее, жарче, словно кузнечные меха раздули пламя боли сильнее, пустили ее по жилам и крови. Снова накрыл приступ кашля, но на этот раз он закончился куда быстрее, а Вигдис сумела подняться, утерла окровавленный подбородок тыльной стороной ладони.

В последний год приступы стали чаще, а мать – отчаяннее. Привыкшая к славным битвам и богатству, она неожиданно завела больше овец, продала часть своих украшений и вина, чтобы купить в дом трехцветную кошку. Бергдис так разожралась на ее любви и ласке, что едва отходила от очага дальше, чем на десять шагов. Благословенное животное привыкло ночами приходить к постели Вигдис и наминать у нее на груди шкуру козы острыми когтями, почти вспарывая нежную светлую кожу. Единожды Вигдис ее отогнала, а затем слушала неодобрительную тихую речь матери, торопливые объяснения того, насколько любим окрас зверя богами, насколько цепко прилепились к трехцветной шкурке надежда и удача.

Цокая языком, Ингрид принесла кошку обратно, опустила на грудь дочери и почесала усатую щеку пушистого животного. Та мигом вернулась к полюбившемуся делу, а тревога в глазах матери, ее боль стали чуть светлее. После той ночи Вигдис лишилась сна и больше не решалась прогонять любвеобильную урчащую Бергдис. А еще через пару месяцев мать и вовсе забыла о своем щите и топоре, живот ее принялся расти.

Вигдис радовалась. Правда, она радовалась, глядя на то, как родители обнимают друг друга, как отец целует мать в лоб. У них будет жизнь, полная забот, детского смеха и счастья. Даже если она их покинет.

«Ты – мой первенец, Вигдис. И я отдам богам все, чтобы ты всегда была со мной. Это твоя рука должна разжигать погребальный костер, когда наступит час прощаний. Не моя».

Голос Ингрид в голове прозвучал так четко, так ярко... Вигдис растерла грудь ладонью, встала и выпрямилась.

Она так просто не сдастся. Болезни придется постараться, чтобы отнять у нее все, что она уже имеет... Лишь бы не потерять частичку своего счастья сейчас.

Узкую пещеру они с Ульвом нашли еще в детстве. Хохочущий, неожиданно вытянувшийся за одну весну мальчишка потянул ее к скалам, сжимая вечно холодные пальцы в горячей широкой ладони. И сказал, что с этого дня она сможет чувствовать себя самой серьезной и знающей женщиной во всем селении. Она и чувствовала – у влажных сводов каменных потолков виднелась узкая длинная расщелина, ведущая прямо под ноги располагавшегося на каменном утесе тинга. Каждое произнесенное слово грохотало эхом и так громогласно, вибрирующе-тяжело опускалось вниз, что по первому времени Вигдис зажимала ладонями уши, шумно выдыхая в пропахший водорослями стоячий воздух.

Теперь она привыкла. Усаживаясь на старые потрепанные шкурки, сгруженные в углу, она подобрала платье выше, чтобы удобнее устроить скрещенные ноги, и прикрыла глаза, откидываясь спиной на влажную каменную породу. Она научилась различать голоса каждого из мужчин.

– ...могли пасть. Берега Великобритании открыты для нас, но в тот раз мы не встретили сопротивления от их воинов. Лишь монахи, пытающиеся спастись молитвами своему несуществующему богу. – Ярл глумливо хохотнул, но его смешок так и не подхватили. Мужчины на тинге молчали, заставляя сердце тревожно биться о ребра, шум крови в ушах почти заглушил продолжение: – В этот раз из отбывших шести драккаров не вернулся ни один. Если наши люди пали, в следующий раз мы отправим в два раза больше. Постарайся до того времени оправиться, Хролфр, на поле битвы недостает твоей уверенной руки.

– На этом поле недостает богов! – Голос местного рыболова, живущего на окраине Сваррвика, дрожал от злости и страха. – Мы давно не получали такой добычи, ярл Бедвар, ты ли не знаешь, что следовало сделать с завоеванным? Мы не выразили благодарности, не отпраздновали, взывая к богам, не почтили их жертвами. Вместо этого ты сразу же отправляешь еще шесть драккаров в незнакомые воды...

– Хакон! – Голос ярла вбился клином в виски, и Вигдис зажала уши, плотнее зажмурилась, пуская под накрепко стиснутые веки белесых мушек. Ее бросало то в жар, то в холодный пот.

Не оттого, что дальше ярл разразился гневной тирадой и воздух вокруг сгустился от его тяжеловесных слов. Не оттого, что на следующем рассвете они все увидят распахнувшего крылья орла[4], если Хакон не сумеет удержать язык за зубами. Нет, мысль о том, что драккары уже должны были вернуться, ударила ее щитом в подбородок, опрокинула навзничь.

Цепляясь мелко дрожащими пальцами за перепутанную шерсть волчьих шкур, она пыталась считать вдохи и выдохи.

Раз.

Ульв протягивает ей тушку молодого зайца, а она заливается слезами, откидывая ее в сторону. Вигдис всегда было жаль зверей, со временем она на-училась держать чувства в узде. Но раньше... Первый ушастый, которого дева освежевала, был убит рукой друга, при взгляде на которого она забывала, что медленно умирает.

Два.

Ульв с мягким смехом пригибается к земле, перехватывая удобнее сакс. Дикий, разъяренный, он метил в горло сына резчика рун, посмевшего назвать ее драугром – ходячим мертвецом, после того как Вигдис отвергла его ухаживания. Тогда она перехватила лезвие у самой глотки перепуганного Акке, на руке до сих пор остался аккуратный ровный шрам. Ульв целовал ее перепачканную алым ладонь перед тем, как перевязать ее натуго тряпицей. А она краснела и задыхалась. Еще немножко, и слова Акке могли стать реальностью.

Три.

Вигдис поняла, что погибла. Поняла это сразу же, как молодая рабыня из дома Трюд призывно поманила Ульва пальцем, пряча лукавый взгляд за копной медных, опустившихся на лицо волос. А затем обиженная дочь Хролфра сжимала воротник куртки Ульва, едва не встряхивая, почти проклиная. «Понравилась? Понравилась, да?» Он смотрел на нее потемневшими глазами и понимающе улыбался. Тогда она разбила ему нос своим лбом. Увидевший эту сцену отец лишь гордо выпятил подбородок: «Кровь воительницы, да поможет ему Браги[5] и направит его язык в верную сторону». Тогда Браги ему не помог – приникая к губам разъяренной подруги в поцелуе, Ульв получил удар кулаком в живот и с хохотом согнулся, опускаясь перед ней на колени. Когда гнев схлынул, Вигдис молила его о прощении, а наглец стенал, никак не желая подниматься.

Четыре.

Она умоляла его не отплывать, он не был должен ничего ярлу Бедвару. Живущий на свободной земле, в лесу, он мог не платить скатт[6]. Для чего ему легкая нажива? Тогда Ульв посмотрел на нее, как взрослый человек смотрит на неразумного ребенка. «Золото есть золото, Вигдис. Обещаю, все будет хорошо, я вернусь домой».

Драккары опаздывали.

Она больше не слышала переругивающихся мужчин, не пыталась понять, о земледелии начался разговор или продолжился о запозднившихся кораблях. Сжимая губы в узкую полосу, Вигдис тонула в гневе и животном страхе. Он обещал!

Будь сила в ее ногах, она бежала бы вдоль берега, пока тот не закончился, пока она не нашла бы ответов. Будь у нее храбрость оставить отцовский дом, будь в ней умение держать в руках меч, она бы отправилась на битву, сражалась рядом.

– ...не сей смуту, Акке, не волнуй других раньше времени и не греши на наших богов. Там, где есть этот мальчишка, есть и они. Он слышит их, а они прислушиваются к нему. Видит наш великий праотец Один, я руку готов отдать на отсечение: он настоящий воин-ульфхеднар. И думается мне, у стен нашего поселения растет новый провидец.

Раздалось одобряющее мычание, суетливая смесь голосов. А затем они закричали. И было в этом первобытном реве ликование, дикий, почти звериный восторг хищников, одолевших огромную дичь. Гомон голосов оглушил ее, заставил распахнуть веки и вскинуть полупрозрачные голубые глаза к расщелине, к узкой полоске едва пробивающегося через камень света.

– Плывут! Плывут, вы поглядите только!

– Все шесть!

Облегчение смыло с нее оторопь, заставило вскочить на занемевшие ноги и ринуться к выходу, не заботясь о том, что шум ее топота может быть услышан, что ее обнаружат.

В ослепительно ярких лучах полуденного солнца по водной глади спокойного моря скользило шесть темных точек. Пальцы Вигдис впились в каменную стену пещеры, она сломала пару ногтей. Жадно, до рези вглядываясь в эти самые точки, подаваясь вперед так сильно, что впору рухнуть со скал во вспенившееся у обрыва море.

Он не мог ей соврать. Ульв, ее друг, ее опора и защита, возвращается домой.

Глава 2. Два чудовища

На шестой день море возжелало поглотить их. Огромные черные волны вскидывали голодные пасти над драккарами, обрушивались на них белой соленой пеной, забивали глаза и ноздри, заставляли натужно скрипеть и трещать дерево. Ледяной дождь хлестал беспроглядной стеной, стенал над головой ветер, рыжим пламенем взметывал вокруг него мелкие косы боевого плетения, пытался раскрыть плотно связанный и убранный парус. Ульв греб.

Размеренно работало весло под бой барабана, от натуги рвались мышцы, на шее вздулась крупная вена. Но кому сейчас было легко? По пятнадцать гребцов на каждую сторону, по пятнадцать обученных сражению с морской пучиной воинов. Ульв готов был отчаянно расхохотаться во всю глотку, вскидывая безумный взгляд к поглощающей темноте сияющего от резких вспышек молний неба. Да защитит их Тор, мужчины – взмыленные, хрипящие от усталости, сплевывающие соленую воду и цепляющиеся за вырезанные деревянные руны на груди, казались не просто испуганными – отчаявшимися.

Когда новый гребень громадной воды опускался, в груди неуверенно ворошилась надежда, что все почти закончилось, а барабан затихал, кто-то из воинов вскакивал со своего места. Игнорируя громкие окрики оставшихся на веслах викингов, хватал своего плененного раба и, склонив того над бортом, резким коротким движением перерезал горло, взывая, умоляя богов сжалиться.

Это не поможет. Ульв охрип, почти сорвал голос, убеждая безумцев: глупые, дрожащие людишки, говорящие на незнакомом, мягком, словно овечья шкура, языке, верили в другого бога. И их вера оскверняла воды. Их кровь не могла насытить, не могла возвеличить. Боги были равнодушны к этой дани, они не снисходили до помощи драккарам, не направляли своей твердой рукой. Но Ульв знал, что они наблюдали. Находились совсем рядом. Он их чувствовал.

Снова поднялась волна. Затих барабан – стоящий за ним Ойвинд ухватился за мачту и сочно выругался. Взвыли привязанные к борту рабы, пряча головы между локтями. Вцепились сбитыми, ободранными пальцами в гладко отполированное дерево. Ульв крепче сжал зубы, удобнее ухватился за весло, упираясь ногами в днище, и потянул на себя, позволяя кораблю рывком войти на волну. Их движение и без звука барабана было синхронно – все знали, когда стоит грести, а когда замирать, ожидая резкого спуска.

И когда море под ними прекратило казаться таким беспроглядно черным, когда драккар соскользнул с последнего гребня, а впереди они не увидели новой великой волны, Ульв торопливо поднялся за подскочившим к его рабу Лифендуром, вытягивающим кинжал.

– Довольно! Ньерд[7] не примет этой жертвы, а раб тебе не принадлежит. – Пытаясь перекричать беснующую стихию, ульфхеднар перехватил занесенную над поверженным и связанным воином руку, вспышка молнии озарила его спокойное уверенное лицо. И лицо Лифендура. Обезображенное безумием: зрачки его были расширены, на бледно-синих щеках медленно проступали алые пятна гнева. Оскалившись, тот обнажил неровные зубы и дернул рукой, перехватывая сакс в другую. Ульв был быстрее. Едва уловимое движение, блеск стали в новой вспышке. И когда небеса с грохотом попытались обрушить на них весь гнев богов, викинги на веслах замерли, двадцать девять голов повернулось в сторону спорящих: у подрагивающего от напряжения кадыка Лифендура уверенная рука держала острие боевого топора.

– Я. Сказал. Довольно. – Каждое слово – удар молота. Громко. Четко. Выбивая искры.

Драккар подняла волна, и Ульв сделал шаг назад, плавно уводя руку, чтобы уже через мгновение отскочить подальше, изумленно хохотнув: Лифендур, сын Хакона, взмахнул саксом. Почти у самого носа – резко, уверенно и зло. Шумно дыша, словно разъяренный бык, он сделал пару шагов за Ульвом, сосредоточенно поигрывающим топором в руке.

– Ты был бы хорошим жертвоприношением, если бы хоть чего-то стоил... Если бы мать твоя, потаскуха, не легла под грязного бродягу, вымаливающего кров. Ульв безымянный. Ульв бескровный. Мелкий выродок, решивший, что он может кому-то отдавать приказы, судить о воле богов!

Он пытался спровоцировать, воззвать к эмоциям и заставить позабыть о разуме. От этого славного мужа Ульв ожидал подобного.

Еще на берегах Новой Земли, когда каждый складывал добычу в свой сундук и надежнее связывал рабов, тот поглядывал на золото и серебро Ульва. Что, казалось бы, может быть проще? Лифендур перебрался в их селение из соседнего совсем недавно, он завел жену, принялся строить дом и теперь нуждался в рабах и золоте больше других. Не знающий молчаливого рыжеволосого Ульва, наведывающегося в Сваррвик из лесов, он наверняка счел его ничтожным противником: среди широкоплечих мускулистых викингов тот выделялся. На брюхе, спине и руках не виднелись бугрящиеся раздутые мышцы, среди кажущихся горами викингов он напоминал тонкий молодой ясень: высокий, подтянутый, жилистый, от него не разило несгибаемой мощью воинов-берсерков. От него не веяло очевидной угрозой.

Глядя на то, как осторожно обходят Ульва остальные викинги, Лифендур глумливо щерился – наверняка безродного мальчишку боялись зашибить. Чужак. Он не был обязан платить скатт, он не присягал на верность местному ярлу. Кто удивится, что подобного смыло пенной волной с драккара? Кто оплачет его или потребует кровной мести? Живущая среди трав и деревьев странная дикарка-мать, бредящая тем, что к ним спускаются боги?

– Ты забываешься, Лифендур! – Окрик хевдинга[8] не заставил того отступить. На короткий миг взгляд безумца скользнул по сундуку Ульва, заставляя хозяина вызывающе широко осклабиться, перехватывая удобнее рукоять топора и хищно пригибаясь. В беспроглядном мраке короткой вспышкой мигнула обережная руна Альгиз, прячущаяся за воротом кожаной куртки на груди тонкокостного викинга.

Лифендур этого уже не видел, он дернулся вперед.

Слепец, дурак, околдованный блеском чужого золота.

На глазах у стольких свидетелей он попытался избавиться от того, кого посчитал легкой добычей. Ульв рассмеялся, заражаясь безумием, ощущая, как нетерпеливо разгоняется кровь, греет жилы и облизывает кости. Он ушел от прямого удара в голову, поворачиваясь на пятках, перенес вес с правой ноги на левую. И, вложив в этот поворот всю силу, плашмя ударил по уху Лифендура лезвием топора, оставляя алый след на озадаченно вытягивающейся пышнобородой морде. Наблюдая за тем, как уголки губ Ульва приподнимаются в скупой самодовольной улыбке, тот взревел, потянулся к мечу. Чтобы получить оглушающий удар кулаком в нос – под костяшками рыжеволосого юнца сочно хрустнуло, кожу разукрасили первые алые капли, его улыбка стала шире. Теперь она напоминала многообещающий оскал волка, крадущегося по следу подраненного вепря. Снова подныривая под рукой нападающего, Ульв оказался у Лифендура за спиной. В примирительном жесте приподнял вверх ладони, насмешливо шевеля сжатыми на рукояти топора пальцами правой руки.

– Я понял, отчего ты вез в свой дом одних рабынь. Ты б своим мечом ни одну козу не напугал, что говорить о чужеземных мужах?

На этот раз у золотых, полных наживы берегов Великобритании викингов ждали. И встречали с лучниками. Настоящее чудо, что у них хватило людей для того, чтобы сломить ряды противников и вогнать их в животный ужас, вынуждающий спасаться бегством. А затем вернуть драккары в родные воды. Пять крупных теней скользили рядом, и Ульв был готов поклясться, что они доплывут до своих земель. Битва была короткой, но ожесточенной. Он чуял присутствие валькирий, слышал, как они спускались, как неслась по небу колесница Одина, предвкушающего новый пир в Вальхалле. И отдавался бою целиком. Не как сейчас, забавляясь, наблюдая за тем, как меняется на винный цвет лица Лифендура.

Ульв ненавидел вино – оно пахло чужаками, такой трофей застревал в глотке, викинг брезговал брать этот проклятый кислый напиток, несмотря на высокие цены и спрос среди своего народа.

И Ульв ненавидел глупцов, судящих по внешнему виду.

На этот раз Лифендур не успел напасть: блеснула сталь рассекающего воздух меча, и ульфхеднар отстраненно подумал, что сейчас ему следует припасть к палубе, пропустить оружие над собой – безумец явно желал отпустить рукоять и метнуть меч, точно копье, в сторону соперника.

Все решили боги. Драккар сильно тряхнуло, со своих мест повылетали сидящие на веслах мужчины, а нос корабля в форме широко оскаленной пасти дракона разнесло в щепу ринувшейся вверх мордой громадного, покрытого темно-зеленой чешуей чудовища. Взревели не ожидающие нападения викинги, заголосили рабыни, начали молиться на незнакомом языке их мужчины. И пока все свободные воины хватались за мечи, щиты и топоры, Ульв медленно опускал свой. Почти отрешенно вглядывался в ярко-желтые, блестящие, словно два драгоценных камня, змеиные глаза, в длинные, тонкие, вогнутые назад белоснежные клыки размером с его предплечье, пока чудовище поднималось выше и выше, закрывая плотные бугрящиеся облака своей головой.

Его рывок качнул драккар, заставил удариться ребрами о борт, вцепиться в ручку собственного сундука так, что заныл неправильно вывернутый сустав плеча и запястье.

– Опустите топоры!

Никто не успел ни опустить, ни ринуться в атаку – мощное длинное тело пронеслось над начинающим спуск с новой волны кораблем, клыки с хрустом пробили брюхо падающего в воду Лифендура, а его меч с тихим звоном вонзился в крышку сундука рядом с пальцами Ульва. Скользкое холодное тело во время движения задело гладким боком ухо и щеку, рыжеволосый воин нервно передернулся. Короткий вопль, полный первобытного ужаса и боли, резко стих, они не услышали всплеска воды под уходящим на глубину чудовищем, звук сожрал шум моря.

Отовсюду послышался ропот, нервные голоса взывали к богам, молили о прощении и просили защиты: «Открой нам дорогу Тор, защити от гнева морской пучины», «Йормунгард, не иначе, сам сын Локи, защити нас асы...», «Подари милость волн, Эгир, сбереги...»

А Ульв метнулся следом за исчезающим монстром, уперся сведенными от напряжения руками в борт, свешиваясь вниз, глядя в раскинувшуюся под драккаром черную глубину. Все стихало, прекращал выть ветер, грозовые тучи, ворча и переругиваясь, неохотно расступились, обнажая полную луну. Волны больше не били о борт, не норовили вскинуть к небесам остатки клыкастой морды деревянного дракона с крупной руной Райдо на широком языке. Боги слышали их. Боги их понимали и любили. Он знал об этом, всегда знал. Так отчего грудь сейчас распирало изумление? Откуда возникло это чувство потери, для чего Ульв искал цепким метающимся взглядом чудовище?

Подошедший хевдинг коротким хлопком опустил широкую ладонь на его костлявое плечо.

– Боги на твоей стороне, Ульв из Сваррвика[9], ты можешь забрать его сундук с добычей, никто не посягнет на твое право.

Поднимая взгляд на викингов, Ульв самодовольно и лукаво прищурился. Должно быть, его расслабленный вид позволил выдохнуть и другим – все больше мужчин усаживалось к веслам. Они нервно хохотали в бороды, откидывали за спины затейливые косы и проводили мозолистыми грубыми руками по лицам, словно стремясь стереть увиденное, отринуть мысли о мощном теле, мелькающем то с одной, то с другой стороны от драккара. Несколько длинных мгновений следом в воде тянулся багровый хвост кровавых разводов – Йормунгард дожирал свою добычу.

– Боги слышат нас! – Ульв взревел, и в голосе его дрожала природная мощь, губами его говорили великие предки. Он не просто верил – чувствовал. Викинг знал. Порыв ветра взметнул в разные стороны бронзовые волосы, окружил его огненным ореолом, обратил в новое чудовище, купающееся в лунном свете, возвышающееся над простым. Человеческим. Шумно втянув ноздрями соленый воздух, Ульв из Сваррвика с облегчением расхохотался:

– Мы плывем домой!

И его смех подхватили великие воины, орудующие веслами. Водную гладь затянуло легкое марево тумана, мысли о богах сонно ворочались в сознании, они больше не резали острием меча. К рассвету драккары должны были достигнуть родных берегов.

Ошибаться Ульву пришлось не впервые – Тор и Ньерд проявили свою благосклонность, успокоив бурное море, а затем, не позволяя воинам передохнуть, устроили полный штиль. Ни единого намека на ветер – парус обвис смятым хлопком, возмущенно зашелестел. И уставшим, но не рискующим поминать волю божеств мужчинам пришлось вновь сесть за весла. Снова послышались ритмичные звуки барабана, хриплые голоса, развлекаясь, затянули обережную песню. Они пели морю о защите семей, пели, отводя дурной взгляд от родного очага, облегчая свой путь. А затем переходили к сагам великих скальдов[10] – восхваляли Одина. Мужчины пели о неизбежном приходе Рагнарека, о том, как Хати и Сколль[11] проглотят солнце и луну, они пели о золотом зале Вальхаллы, своды которого держались на копьях, крыша состояла из щитов, а на лавках лежали кольчуги. И с каждой песней, с каждым хриплым смешком очередного дрянного певца грести становилось легче.

К полудню мужчины увидели маленькие пятна домов Сваррвика, удары по барабану ускорились, и вместо того, чтобы обругать торопливого викинга, все напряглись, захрипели, в одном ритме налегая на весла. Всплески воды слились в единую песню, в горле пересохло, но Ульв продолжал грести. Ощущая, как на загрубелой коже ладоней проступают новые мозоли, как снова начинают гореть, ныть натруженные мышцы. А жадный взгляд неотрывно цеплялся за берег.

Когда он увидел светлое пятно, по-паучьи резво спускающееся по скалам из их пещеры, он почти расхохотался. Довольно прищурился, разминая шею, сжал весло так, что дерево должно было вот-вот треснуть. Вигдис бежала вдоль берега. С каждым мгновением тонкий силуэт становился все различимее: вот он увидел развевающиеся во время бега пряди золотых волос, вот заметил, что платье на коленях и ниже потемнело от воды – она все же шлепнулась у скал... Когда нос драккара мягко коснулся причала, а мужчины начали подниматься, Ульв уже спрыгивал на деревянные доски помоста, почти бегом направляясь навстречу к ней.

В Хельхейм все золото и плененных рабов. Если он сейчас же ее не обнимет, его разорвет на части.

Маленькая и хрупкая, она пробежала такую дорогу... Разрумянившаяся, с горящими, влажными от невыплаканных слез, полными облегчения глазами. Ульву показалось, что вот-вот Вигдис разрыдается и он не сдержится, поползет к ней на брюхе, вымаливая прощение. Снова оступится, снова позволит себе гораздо больше, чем она готова ему дать.

Она замерла всего в шаге, не ринулась в объятия, не обвила руками шею, позволяя себя поднять. И Ульв покорно остановился, склоняя голову в наигранном поклоне – голодный взгляд продолжал впиваться в ее глаза. Жадно, никак не насытиться. А подруга все никак не решалась к нему подступиться – провонявшему потом после тяжелой работы на веслах и славной битвы на землях Великобритании. Перепачканному вражеской кровью – та до сих пор темно-коричневыми подсохшими пятнами разукрашивала его доспехи. Когда взгляд Вигдис метнулся за его спину и уперся в испещренный свежими бороздами щит, она побледнела.

– Так и не обнимешь? Думается, раз уж я не получил ласк от великих валькирий, придется украсть твои.

– Какой же ты... – Покраснев до кончиков аккуратных маленьких ушей, она ринулась в протянутые руки. Не думая больше ни мгновения, сжимая кожу его куртки на плечах так крепко, что он довольно расхохотался, сгребая ее, зарываясь носом в светлые волосы.

Вигдис всегда пахла козьим молоком, медом и вереском. Вигдис пахла как его дом. Его покой.

– От меня разит. – Выдыхая ей в шею, Ульв с мрачной удовлетворенностью наблюдал за тем, как на нежной коже россыпью появлялись мурашки, хрупкое тело в его руках напряглось, но выскользнуть Вигдис не попыталась.

– Разит. – Согласилась коротко и просто, тонкие пальцы скользнули выше – по хребту и на затылок, зарываясь в спутанные, слипшиеся от крови и соли косы. Его вынесло из собственной шкуры этим касанием, Ульв довольно заурчал, а она хрипло рассмеялась. Дыхание дочери Хролфра еще не восстановилось, грудь поднималась и опадала так часто, что в голову закрадывались похотливые, животные мысли. Как бы дышала она, сбивчиво шепча его имя? Под ним.

– Хролфр снова терзал тебя битвой с саксом и топором, пока меня не было рядом?

Фыркнув, Вигдис отстранилась, и Ульв с сожалением понял то, о чем она еще не успела сказать: терзал. Нежную кожу у скулы пересекала тонкая ровная царапина – шрама не останется, но сейчас это напоминание наверняка причиняло ей неудобства. Пытаясь спрятать от него щеку, подруга бесхитростно прикрыла ее рукой, по-птичьи склонила набок голову.

– Я ведь дочь великой воительницы и лучшего война Сваррвика, разве может быть иначе?

– Порою хранить горящим домашний очаг куда сложнее, чем махать мечом. У каждого свое призвание.

Вигдис смущенно зарделась. Он было потянулся к ее прижатым к лицу пальцам, мысленно Ульв поцеловал каждую содранную на скалах косточку, а затем перевернул ее руку и коснулся губами тыльной стороны запястья. Ощутил биение тонких паутинок-венок, почуял ее пульс, ее жизнь. Мысленно он позволил бы себе куда большее, если б не сжавшаяся на собственном плече рука и голос Хролфра над ухом.

Отец Вигдис напоминал не медведя – быка. Не было в нем неловкости косолапого, мнимой мягкости шерсти или вибрирующей силы. Нет, его мощь была иной – сметающей все на своем пути одним ударом. Живая стена мускулов. Именно такими представлялись Ульву Великаны – испещренные вздутыми венами, стремительные, слишком быстрые для своих размеров. Способные вогнать клин в землю одним ударом кулака.

– Чтобы хранить домашний очаг, нужно уметь держать оружие в руках. Как она справится по хозяйству, если рабы восстанут, когда мужа не будет дома? Что с ней станет, если в то время, как викинги Сваррвика отбудут на славную битву, до селения доберутся забывшие голоса богов, одичавшие стабкеры[12]?

Одна мысль об этом запирала дыхание, стрелой протыкала глотку. Ульв захлебнулся собственным ядом, рвано выдохнул, сильнее сжимая ладонь попытавшейся улизнуть подруги. Глаза Хролфра понимающе расширились, когда Ульв повернулся к нему. Воин кивнул:

– Вот и оно.

– Раз уж Вигдис требуется больше времени, чтобы учиться ремеслу воительницы, я привез вам подарок. – Голос все еще вибрировал от напряжения, но Ульв позволил себе шутливо поклониться, с сожалением отпуская руку дочери Хролфра, чтобы подойти к столбу, на который успели навязать веревки, тянущиеся от рук рабов. Те, оказавшись на безопасной суше, сыпали проклятиями на своем языке, старики глядели с горечью и обидой, женщины громко плакали.

– Не женщину. – Хролфр отказался слишком поспешно. И Вигдис, и Ульв широко осклабились, поворачивая головы в его сторону. Гнев великой Ингрид был знаком всему селению – мужу, посмевшему единожды привезти в дом рабыню, она прибила руку к столу узким кухонным ножом. Ни для кого не было секретом, что к бесправным рабыням мужчины могли отправиться ночами, когда супруги были без настроения или мужская натура желала чего-то нового. Так в семье воина Хролфра и завелось – мужчины-рабы приживались и безропотно выполняли женскую работу, а стоило заикнуться о женщине – Ингрид с нежной улыбкой тянулась к саксу.

– Помню-помню, женщина не для тебя. – Потянув за грубую, взъерошенную и окровавленную веревку, Ульв подтолкнул к ее отцу высокого жилистого мужчину с выбритой головой. Взгляд его при этом сделался серьезным, заискивающим. – Примешь дар?

Хролфр усмехнулся в темно-русую бороду, обошел круг, оценивая предложенного раба. Дернул того за веревку, заставляя наклониться, чтобы вглядеться в узкие, едва заметные точки-зрачки. Тот не был воином, не был строптивцем, он был обычным слабым человеком, боящимся за свою судьбу.

– Приму. – Викинг одобряюще кивнул, глаза его на мгновение переметнулись на замершего с приклеенной улыбкой к лицу Ульва. – Но для того, чтобы отдать тебе в жены мою дочь, этого будет мало...

Стоящая рядом Вигдис малодушно застонала, пряча начинающее пунцоветь лицо в ладонях. Ульв шутливо качнул бедром, пихая подругу, заставляя пошатнуться и взглянуть на него через щель в раздвинутых пальцах. Подмигнув ей, он положил руку на грудь, покорно опустил голову.

Юркий мелкий змей. Он умел быть впечатляюще обходительным.

– Ради руки вашей дочери я готов пригнать целое селение рабов. Вигдис стоит куда больше...

Степенно кивнув, Хролфр намотал веревку на кулак, развернулся и дернул мужчину за собой.

– Не задерживайся долго, Вигдис, а ты можешь не готовить свою повозку для поездки на Мидсаммер, отправишься с нами. Если Ловиз не против.

– В этом году мать не едет на великий праздник. Думаю, она будет рада, узнав, что я нашел себе таких славных соратников. – Ульв старался говорить со всей серьезностью, которая должна быть присуща при обсуждении подобных возвышенных тем. Но кусающая губы Вигдис видела, как собрались морщинки-лучики в уголках его прищуренных глаз, как он вздернул выше подбородок.

Ульв из Сваррвика ликовал. В последние годы, когда она вошла в полагающийся для празднования свадеб возраст, он стал куда напористее, увереннее. И это разрушало ее изнутри. Всаживало кинжал в грудину и с влажным хрустом проворачивало.

Вигдис с нажимом растерла рукой грудь, тайком ударила кулаком в область, где находилось глупое сердце. Будто это стерло бы боль, уничтожило болезнь. Ей казалось, что сам Локи нашептал Ульву глупые мечты и надежды – она не сумеет стать его женой, не родит детей, не познает счастья и удовольствия на супружеском ложе. Так отчего причинять ему боль?

Он все заметил. Нахмурился, подался вперед, забывая и о рабах, и о сундуках, которые выгружали его товарищи. Открыл было губы, чтобы снова укорить, попытаться обмануть, убедить в том, что невозможно... Видят боги, она бы строптиво зажала уши.

Ульв не успел. К пристани, распугивая редких кур, вразвалку подошли люди ярла и сам Бедвар. Тяжелый взгляд их правителя просветлел, когда скользнул по едва закрывающимся, полным золота сундукам – викинги резво смекнули, где на чужих землях больше всего припрятано наживы. Вернуться к лицу Ульва для него стало сложным испытанием.

– Пройдем со мной в большой дом, нам есть о чем поговорить.

– Как скажешь, ярл. – Очередной шутливый поклон.

Бедвар смолчал. Он всегда молчал, когда дело касалось вольностей Ульва.

– Я вернусь к тебе позже, моя прекрасная валькирия. – Сграбастав вяло сопротивляющуюся Вигдис в объятия, Ульв оставил на ее макушке поцелуй и направился следом за уходящим ярлом. Беспечно перепрыгнул через груду сетей, сваленных около козлов для просушки весел, по дороге умудрился обернуться, подмигнуть Вигдис, а затем украсть с деревянного шеста подвешенную вяленую сайду. Через пару ударов суетливого радующегося сердца он скрылся за сарайчиком, в котором жители хранили смолу для драккаров.

А она осталась стоять. Пытаясь унять смесь тревоги, досады и щемящего счастья. Наблюдая за тем, как гоняются с воплями друг за другом дети, а их матери сортируют рыбу, вскидывая головы, чтобы окрикнуть, подзывая, отвлекшихся от работы разбушевавшихся чад. Вигдис медленно выдохнула, прикладывая ладонь к макушке, которую до сих пор обжигала память о поцелуе Ульва.

Солнце играло на мелкой ряби волн, прибывали и отбывали рыбацкие лодки и небольшие драккары, грубо хохотали щипающие рабынь мужчины. Мир вокруг пропах водорослями, солью и рыбой. И он был прекрасен.

Глава 3. Нареченный названым братом

Всю дорогу до чертога ярл молчал. Мрачно жевал губы, бросая на него пристальный взгляд из-под широких седых бровей, и каждый раз Ульв встречал его внимание своим прямым, ироничным. Заинтригованно склонял голову набок, готовый внимать каждому сказанному слову. Бедвар так и не начал разговора. Коротким кивком распустил приближенных, сам распахнул двери, ведущие в медовый зал, сделал неспешный усталый шаг вперед, приглашая взмахом загрубелой, испещренной шрамами ладони к столу. И сел на лавку напротив тяжело опустившегося ульфхеднара.

На огромном вертеле шкворчал золотым боком жарящийся вепрь. Время от времени капающий с него жир заставлял низкое ленивое пламя брызгать искрами, взлетать повыше, опаляя грубую шкуру. И тогда две рабыни, сидящие у очага, прекращали перешептываться, поспешно вскакивали с мест и, морщась от натуги, поворачивали широкий железный прут.

Стоило Ульву шагнуть в зал, обе почти синхронно коротким скупым жестом начертили перед собой защитную руну Альгиз и низко опустили головы, бросая на него осторожные взгляды исподлобья. И он понимал их. Внутри разливалось, мягкими клубами разворачивалось ядовитое удовлетворение.

Они не боялись его, как других мужчин. Не опасались, что он грубо задерет платье и распластает по столу, получая одобрение от Бедвара. Не пугались жестокости, ударов или щипков. Они опасались самой его сути. Чуяли, наблюдая из-под полуопущенных ресниц за тем, как ярл, не гнушаясь обслужить другого, неторопливо разливает по кубкам медовуху и сам кладет в глиняную тарелку перед воином кусок лося, оставшегося с утренней трапезы.

– Путь и славная битва, должно быть, изнурили тебя, Ульв из Сваррвика. Я распорядился, мои люди отправят твою рабыню и сундуки к дому, я не потребую часть добычи за то, что ты плыл на моем корабле. – Его голос звучал тягуче, по-привычному властно и раскатисто, да только взгляд был таким, что оголодавший за долгий путь Ульв неторопливо отодвинул от себя тарелку, наклонился к ярлу ближе, укладываясь узкой грудиной на стол. Ноздри викинга затрепетали, втягивая воздух, насквозь провонявший страхом.

Их глава, их оплот безопасности, тот, который по праву унаследовал власть, боялся. Нервно сморгнул, уводя в сторону взгляд и отрывая кусок мяса пальцами, слишком поспешно сунул в рот. Подрагивающая напряженная рука вцепилась в кубок, как в спасительный борт драккара в страшный шторм.

– Благодарю за твое гостеприимство и великодушие, ярл. Чем я должен отплатить? – Шумный выдох, взгляд Бедвара снова метнулся к Ульву, а затем куда-то за его спину. Туда, где у деревянной перегородки в спальные комнаты стояла наглаживающая круглый живот жена. Это был пятый ребенок. Тот, на судьбу которого возлагали большие надежды. О, Ульв был уверен, Бедвар денно и нощно взгромождал на алтарь достойные жертвы богам, возносил их в молитвах. Четыре ребенка. Четыре скорые смерти в холодные зимы... И каждый раз, каждый суровый год, стоя около супруги ярла, Ульв чуял тошнотворно сладкий запах из распахнувшихся врат Хельхейма. – Хочешь знать, даст ли чрево Алвы жизнь твоему наследнику? Даст.

Ульв не дождется ответа, он понял это сразу, как зрачки Бедвара сузились и их доверху затопила тревога. Липкая. Взгляни пристальнее – и утянет на дно, не позволит вдохнуть. За эти дни воин из Сваррвика слишком устал от пения валькирий и звона мечей. Хотелось вернуться домой, поскорее смыть с себя пот, соль и кровь. Вместо этого он должен был взращивать надежду в чужих сердцах.

Соглашаясь с собственным утверждением, Ульв кивнул.

Тронь он женщину ярла без спроса, ему отрубили бы обе руки. Позволь он себе задержать на ней взгляд дольше положенного – выкололи бы глаза. Но правитель молчал, а лицо Алвы исказила не тень, нет, настоящая судорога надежды. Она замерла резной статуэткой, когда Ульв с тяжелым вздохом оттолкнулся ладонями от стола, перешагнул скамейку и направился к ней, на ходу перекидывая волосы за спину. Опускаясь на колени перед Алвой, он уже был уверен в том, что должны произнести губы. Но не проверь, окажись его слова ложью, какую цену придется платить?

Тонкие, кажущиеся мнимо хрупкими, покрытые мозолями пальцы опустились на ее живот. Женщина хрипло выдохнула, схватила губами горячий воздух зала и застыла, прикрывая глаза.

А он чуял. Чуял, как в груди становится жарко и тесно, как под подушечками лениво ворочается, отзываясь на касание, еще нерожденное дитя. Потянулось вперед, ударяя в живот матери, заставляя ту с тихим изумленным писком сжать зубы сильнее. Чтобы не спугнуть, не разочаровать. Чтобы надеяться...

И Ульв видел. Видел, как в этом мире распахнутся пронзительные ярко-голубые глаза. Он слышал могучий рев голодного ребенка, требующего у матери внимания и пищи. Это всегда бывало так: смена образов и ощущений, иногда видения затягивали его внутрь за шкирку, не выпускали, пока не выпьют все соки, не оставят заходящийся хриплыми вдохами кровавый мешок без души на полу. Не в этот раз.

Сейчас мир стал до того нежен и трогателен, до того хрупок, что скажи слово – разлетится вдребезги. Пальцы Алвы накрыли его руки, скользнули по кистям несмело, а затем так, словно там им быть и положено. А он поднял на нее глаза, всмотрелся в посеревшее лицо, не узнавая собственного голоса.

– У тебя родится сын. Сильный, он переживет не одну злую зиму и не одно лето. Он станет твоей надеждой и опорой. Когда ты разродишься и даруешь ему жизнь, норны не посмеют оборвать его нить так же, как и всех его братьев. Береги его.

Он почти успел подняться с колен, когда дверь спальной комнаты распахнулась и из нее несмело шагнула вторая жена Бедвара. Когда-то она была бесправной рабыней, но теперь, нося ребенка в своем чреве, получила свои покои и уважение его людей. Окрыленная радостью Алва безропотно шагнула назад, позволила той подойти ближе.

– Мой... Мой сын, расскажи мне все, провидец...

Бедвар не одернул. Вопросительно приподняв бровь, Ульв обернулся, чтобы увидеть уверенный кивок внимательно следящего за ним ярла.

Ладони снова коснулись живота. И он почуял жизнь. Не такую, как в чреве Алвы, – эта жизнь не пылала ярким золотом, не обжигала пальцы. Не слышался возмущенный детский крик. Нет. Она была молчаливой, нежной, как первые распускающиеся в холодное лето лютики. Она была тихая и скромная, прячущаяся в легкой ткани платья, пытающаяся ускользнуть от пристального внимания. И Ульв благоговейно выдохнул:

– У тебя не будет сына... Дева. Ты ждешь дочь. Та украсит своды медового зала своим пением. В детстве гибель ее не ждет, она сумеет пережить и это лето, и следующую зиму. Нить уже тянется, норны начинают плетение. – Вскинув взгляд на рабыню, Ульв устало улыбнулся. – Со дня на день придет твой срок знакомить ее с этим миром...

Хлопок заставил вздрогнуть и его, и расслабившихся женщин. Один, за ним другой и третий. Хлопающий в ладони ярл за спиной удовлетворенно расхохотался. Празднуя радостную весть, воздел кубок с медовухой повыше, молча поблагодарив Ульва, а затем сделал большой глоток.

– Боги услышали мои мольбы, Ульв из Сваррвика. Они меня услышали!

Поднимаясь на ноги, тот согласно кивнул. Склонил голову на один бок, на другой, разминая шею, а затем с тоской скользнул по двери рассеянным взглядом.

Он не подчинялся ярлу, не жил на его земле, но уход без дозволения был бы почти равносилен брошенному вызову. Ликует Бедвар или нет – правила следовало соблюдать. А тот вновь приглашающе похлопал по дубовой столешнице, заставляя сесть. Рабыни уже срезали с кабана на вертеле новые куски парящего мяса и опустили их в широкую миску перед правителем.

– Они проживут долгую жизнь и унаследуют мои богатства?

– Я не провидец, этого я сказать не могу...

С сомнением цокнув языком, Бедвар усмехнулся в бороду, откусил еще один кусок от холодной лосятины, небрежно швыряя кость под стол. Внизу послышались возня и возмущенное перетявкивание – псы делили дар хозяина.

– Я всегда был добр к тебе, Ульв из Сваррвика, не теряй моего расположения, не лукавь. Какой муж в этом селе сумеет сказать, голодной станет надвигающаяся зима или нет? Какой почует жизнь в чреве женщины до того, как живот ее округлится или она явит ребенка миру? Не ходи окольными тропами, не гневи ни меня, ни возложивших на тебя великое бремя богов.

Викинг равнодушно пожал плечами, подцепил пышущий жаром кусок с общей тарелки и впился в него зубами. На язык брызнул алый сок, по уголку губы скатилась капля жира, которую он небрежно подобрал большим пальцем и с удовольствием облизал его.

– Я вижу лишь то, что позволяют мне узреть боги. Ни больше, ни меньше. Я не волен заглядывать в пряжу норн, не вижу всех поворотов чужой судьбы. Я не безумец, чтобы так бесстыдно лгать тебе, ярл Бедвар. Свой вопрос ты волен задать настоящему провидцу в третий день Мидсаммера. Как и должно.

Бедвар нахмурился. Взял свежее мясо из новой тарелки и тут же поспешно бросил его обратно, с изумлением проследив путь руки Ульва с обжигающим, скворчащим куском до рта. Вцепившись в свинину зубами, тот жадно рванул в сторону, проглотил, почти не жуя. Сколько же дней они гребли, забывая о воде и пище?..

Вытирая жирные пальцы, Бедвар откинулся назад, глотнул из кубка, и Ульв отстраненно подумал, что к концу их беседы ярла придется тащить до ложа за руки – тот был слаб к выпивке, но в удовольствии себе никогда не отказывал.

– В этом году я не поеду на Мидсаммер. Ты сам сказал: вскоре должны разродиться мои женщины, и я...

– Ты не хочешь делить добычу. Не хочешь, чтобы молодой конунг узнал о золоте.

Ярл запнулся, с грохотом опустился на стол опустевший сосуд. И... Смолчал. Сжал зубы так, что на скулах под пышной бородой выделились желваки. Почти стер зубы в крошево. А бросивший на пол кость Ульв знал, отчего ему эту дерзость простят. Он понимающе осклабился:

– Ты позвал меня, чтобы узнать не только о своих женщинах, верно? Ты понадеялся на то, что я подскажу, не сочтет ли молодой безумец, перерезавший в бою глотку родному отцу и занявший место конунга, твое отсутствие предательством. Говорят, он необузданный и сильный, словно берсерк. В своей неуемной жажде богатств молодой конунг двинулся дальше на север, он присваивает чужие земли, окропляет их кровью и сеет ужас даже среди своих... Но я не провидец, ярл. Я не могу предсказать исход.

– Я отправлю ему положенное золото, выражу свое уважение и преданность. А молва понесет вперед новость о болезни, не позволившей мне сесть в седло. Но вы, каждый из участвующих в походе, должны молчать об отбытии наших драккаров к берегам Великобритании. Ты понял меня, Ульв из Сваррвика? Ты или глупец, или безумец похуже конунга Торстейна, если позволяешь себе так смело о нем говорить. На Мидсаммере ты должен держать в узде и свое безумие, и язык, иначе... – Он наклонился вперед, угрожающе понижая голос. Рука так сильно вцепилась в столешницу, что кожа на костяшках пальцев побелела. Почуявшие напряжение рабыни замерли у вертела, воздух медового зала принялся заполняться тяжелым запахом гари, в глотке начало першить.

Ульв не позволил ярлу договорить угрозу, подался навстречу, и единственное, что разделяло их, – глиняная миска. Сквозь тонкие нити пара Ульв видел, как в глазах ярла разгорается огонь гнева, подпитываемый страхом за свою жизнь, за обретенные богатства и за власть. Ему не нужно было подкидывать дров – еще одна искра, маленький сук, брошенный в пасть ревущего голодного пламени, и он мог лишиться собственной жизни.

– Ты хороший человек, ярл Бедвар, и мне незачем тебя беспокоить. – Короткий, едва заметный кивок Ульва взволновал нити пара, поднимающиеся к сводам, плотно скрыл за ними искрящиеся в полутьме залы серьезные глаза. Ярл облегченно выдохнул, раздувшаяся грудь опустилась, пальцы разжались.

– Ты можешь идти.

– Могу. – Скрипнули ножки тяжелой лавки. Оттолкнувшись от столешницы, Ульв ловко поднялся и направился к выходу. Хотелось покоя и тишины, а до отбытия повозки Хролфра на праздник оставалось не так много времени. У него еще были планы – слишком много дел.

Оставляя за порогом тяжелый взгляд ярла, от которого чесались лопатки, Ульв повернул западнее. Он был уверен, его уже ждали. Стоило посетить перед поездкой старого доброго друга.

В этом году лето было мягким и ласковым, словно целованным самой богиней Соль[13]. Резкие темно-серые скалы окутала зелень лишайников, под ногами стелились высокие нежные травы, а в воздухе стояла серая дымка мерцающего редкого тумана, делающего мир необычайно чарующим, непостижимым. Спускаясь в овраг, Ульв цепко хватался за ветви попадающихся на пути карликовых берез, а затем, срываясь, набирал скорость, переходил на бесшумный бег, хищно пригибаясь. Оступись – и полетишь вниз кубарем, переломаешь все кости и станешь легкой добычей для медведей, нередко подбредающих ближе к человеческому жилью.

Как же тяжело, должно быть, подниматься по резким склонам хрупкой семье Орма и самому одичавшему резчику рун... Порой Ульв называл его храбрецом, рискнувшим поселиться в таком отдалении, а порой глупцом.

Впервые, когда к селению приблизилась полуразваленная телега, в которую был запряжен дряхлый, доходящий от старости вол, а в ней полулежал неспособный ходить калека стабкер с клеймом вора на лбу, Ульв не признал в нем хорошего человека. Перепачканный, со впалыми щеками и по-волчьи напряженным загнанным взглядом, он напоминал проходимца, способного ночью перерезать глотку радушному хозяину, пустившему его под свою крышу. От чужака пахло не просто опасностью, нет, от него несло той безумной, сносящей с ног силой, которую носят в груди дротты[14] и провидцы. Казалось, вот-вот по воздуху разнесется тонкий, прошибающий до холодного пота смех... Позже Ульв понял, что так оно и есть. Ему не казалось. Но это было гораздо позже: после того, как он поймал второй летящий в повозку камень – первый рассек стабкеру бровь, окропляя доски и рваные одежды светло-алой кровью. После того, как он принял Орма в собственном доме, слушая во время сытного ужина размышления чужеземца о богах, о поиске судьбы и о том, какими могучими на самом деле могут быть руны в умелых руках.

После того, как Ульв, обливаясь потом, словно взмыленный конь, помогал Орму строить хижину у водопада и с улыбкой следил за тем, как положившая на него глаз дочь фермера Эгиль носит отверженному изгнаннику парное молоко, пока мать ее слишком занята ворохом младших братьев.

Да, Орм смеялся тонко, высоко, и смех его никак не вязался с мягким, льющимся, словно ручей, голосом. Он звонко и дико хохотал, когда Ульв сделал ему костыли из ясеня, помогая мотать те к переломанным, неспособным держать тело ногам. Он смеялся, когда отец Эгиль метнул в него топор, заявляя, что не видать мерзкому калеке его дочери. Тогда Орм вызвал его на бой и, боги ему судьи, победил. Никто не понял, как в один миг чужак сбил костылем уверенно стоящего на обеих ногах умелого воина, вонзая сакс у его виска и срезая тонкую дегтярную косичку с задымившейся деревянной руной в плетении.

Орм смеялся и рыдал, когда Эгиль переступила порог его хижины, называясь женою. И смеялся сквозь слезы радости, впервые взяв на руки свою дочь.

Его безумие было прекрасно.

– Орм! – Рев Ульва разнесся над лесом, спугнул дремавшего в ветвях сосны ворона и улетел к шумящему в сотне шагов от спуска водопаду. Обычный человек не услышал бы, наверняка нет, но воин не сомневался – друг выйдет. – Орм!

Нога на осклизлом, поросшем лишайником камне подвернулась, и он, выругавшись, покатился вниз кубарем, попытался ухватиться за тонкие ветви. Те не выдерживали веса тела и с хрустом ломались, путая в волосах листья, смешиваясь со мхом и землей. Великий праотец Один, когда спуск закончится, Ульв будет напоминать настоящее чудовище, выползшее из глубин Нифльхейма...

– О...р... драугаров на мой неугомонный зад...

Воздух из легких выбило о ствол поваленного дерева, Ульв нахватал целый рот лишайника и закашлялся, когда его вышвырнуло на мягкую поляну. Раскинув руки, викинг застонал и с облегчением вгляделся в голубое небо, распростершееся над головой. Кровь все еще бурлила, ныло плечо, и кажется, он действительно отбил зад. Оставшиеся силы почти покинули его, и ульфхеднар малодушно посчитал, что неплохо бы провести так вечность, вглядываясь в проплывающие над кронами сосен и рябин светлые облака. Пока чужая тень не упала на лицо, а затем маленькое тело шлепнулось на ребра, выбивая остатки воздуха. Тонкая костлявая коленка метко ударила в пах, и он застонал, сворачиваясь клубком, сгребая в объятия широко улыбающуюся белокурую Гуллу. Ей не досталось ни робости, ни застенчивости матери, даже внешность ей боги даровали от Орма. Этой весной малышке минуло пять зим.

– Маленькая ты убийца... Убила, ты точно меня убила...

Звонко хохоча прямо в ухо, девчонка изо всех своих сил сжала шею Ульва, а затем, когда тот до хруста обнял ее в ответ, по-паучьи растопырила руки и ноги, пытаясь выбраться.

– Ты пахнешь! Все, люблю тебя, но пусти, ты пахнешь!

– О, я бы сказал, что от меня не просто пахнет – разит... – Разжимая руки, хохочущий Ульв перевернулся на живот и уткнулся лбом в траву. Он до сих пор не обрел зрения – перед глазами плясали темные пятна. Казалось, еще немного, и он вывернет наизнанку все свое нутро. – Зови своего отца, пусть как следует оплачет уходящего в ледяные пустоши Нифльхейма друга.

– Мне не придется тебя оплакивать, ульфхеднар. Тебя так просто не уничтожить. – Посмеивающийся Орм наклонился и протянул скрюченному названому брату руку. Тот нашарил ее не глядя, оперся, тяжело поднимаясь, продолжая горбиться и прижимая свободную ладонь к низу живота.

– Погоди, дай-ка рассмотреть тебя как следует. – Задрав голову, Ульв озорно улыбнулся, а затем, медленно выпрямившись, по-медвежьи сгреб друга в объятия, уткнулся лбом в лоб.

Орм покачнулся, возмущенно затрещал, вбиваясь в землю, подвязанный костыль. Рука его легла на спину Ульва и ободряюще похлопала.

– Сами боги привели тебя к моему порогу, Ульв из Сваррвика, сегодня Ловиз навестила нас и решила разделить трапезу. Она пришла немногим раньше тебя – нахваливает Эгиль привезенную тобой рабыню и сундук. Славная была битва?

– Славная, – серьезно кивнул Ульв, легко подхватив на руки пытающуюся вскарабкаться на него Гуллу. Девочка тут же переползла на спину и повисла на загривке, плотно сжав ребра тонкими ногами, а викинг направился следом за ковыляющим к дому другом. – Меня не раз спасала твоя руна. Боги не дадут солгать: когда мимо летели стрелы, я видел ее свечение.

Повернув голову, Орм скользнул по другу довольным взглядом и молча кивнул. Дар и умение находить общий язык с божественными символами дались ему слишком большой ценой, отрицать его он никогда не решался.

Небольшой дом семейства Орма расположился у самой воды. Аккуратный, он пестрил руническими символами на деревянных стенах, прикрывался свежей соломенной крышей и глядел на мир небольшими узкими окнами. Он всегда казался Ульву живым хитрым зверьком, готовым в любой момент укусить жадно тянущуюся к нему руку охотника.

Тихо скрипнула дверь, а за порогом его уже ждала собственная мать. Не услышавшая мужчин, она продолжала склоняться над столом и терпеливо рассказывать Эгиль что-то о разложенных на столешнице травах. Пальцы трепетно касались лепестков, корней, а затем эти движения робко повторяла жена Орма. Закусив губу, она сосредоточенно хмурилась, заправляя выбившиеся из косы черные пряди за ухо.

– Вы только посмотрите, кого к нашему порогу привел Один. – Опершись плечом о косяк, Орм пропустил Ульва вперед, и тот, наклонившись, шагнул в невысокий дверной проем.

Подняв голову и встретившись с сыном взглядом, Ловиз с облегчением выдохнула, преодолела расстояние до двери в пять стремительных шагов и сжала его в объятиях, Ульв с улыбкой устроил подбородок на ее макушке.

– Ты...

– Воняю?

– Ты первым делом отправился к другу, а не в родной дом? – В словах ее не было укора – живое искрящееся веселье. Так мать-собака кусает разбалованного щенка за холку, когда он сует нос в чужую миску.

– Я шел по твоим следам.

– Хитрый лгун. – Ее смех опалил глотку, заставил расплыться в такой самодовольной улыбке, что впору треснуть щекам. – А до этого был у дочери Хролфра?

– О, он не мог там не быть. – Хохотнувший Орм помог Гулле спуститься со спины Ульва, легонько подтолкнул к столу, на который его жена, сложив травы в аккуратный пучок на самом краю, поспешно выставляла пышущие жаром медовые лепешки и печеную в углях треску. – Он даже после смерти не оставит надежд добиться ее расположения.

Взглянувшая на мужа Эгиль с укором поджала губы. Ему ли не знать, что любовь бывает жестока и непредсказуема. Там, где вчера белели ледяные глыбы фьордов, уже сегодня могут распуститься первые нежные цветы.

– Она встречала меня на побережье. – Усаживаясь за стол, Ульв выхватил из-под детских пальцев мягкую лепешку, насмешливо высунул кончик языка, прикусывая его зубами под возмущенный вопль Гуллы. А затем позволил цепкой руке вернуть свою добычу. Боясь, что он покусится на заветный кусок сладкой трапезы, девочка поспешно запихала большую часть лепешки за щеку и совсем по-взрослому неодобрительно покачала головой, еще больше развеселив сидящих за столом. – Ее отец предложил мне ехать вместе с ними на Мидсаммер, и я с благодарностью принял его приглашение.

Устроившаяся рядом мать шутливо толкнула его плечом, подавая еще одну лепешку. Уложила голову на упертую в столешницу руку:

– Хорошее начало. Ты поедешь верхом на Скьони?

– Для чего мне изнурять своего жеребца долгой дорогой? Мне найдется местечко на телеге рядом с Вигдис. Орм, а Орм, знаешь ли ты руны, способные растопить ее сердце?

Взвилась возмущенная такой хитростью мать, захохотала Гулла, пророчащая Ульву и Вигдис гору шебутных слюнявых детишек, поспешно зажала перемазанной в рыбьем жире рукой Эгиль рот своему мужу. И он снова засмеялся. Легко, свободно. Мягкий грудной смех улетал к невысоким сводам крыши, лился песней счастья из окон, пока вся его семья перешучивалась, подначивала друг друга и искренне радовалась. Воровато протянув половину своей лепешки под столом Гулле, которой мать запретила набивать брюшко одним сладким, Ульв положил подбородок на сложенные на столешнице руки и с облегчением выдохнул.

Теперь, до нового похода, все пойдет размеренным и неспешным чередом, а он наверняка сумеет завоевать сердце Вигдис и без помощи рунных ставов.

Глава 4. Тот, кого слышат волки

Большая часть пути на Мидсаммер прошла тихо и спокойно.

Понежиться в одной телеге с теплой и сладко пахнущей Вигдис у Ульва не вышло – бросив на него насмешливый прозорливый взгляд, Хролфр злорадно заявил, что его дочери не помешает вспомнить навыки верховой езды и вывел для нее спокойную белоснежную кобылу Каису. Сам он взгромоздился на старого, но до отвратного кусачего и злобного жеребца, который полпути пытался отгрызть лягающемуся Скьони кусок крупа.

Стоило Ульву уверенной рукой поравнять свое животное с флегматично прихватывающей по дороге цветы кобылкой подруги, как сзади слышалось сердитое фырканье. И Скьони с возмущенным ржанием становился на дыбы, заставляя хозяина откидываться на его спину, сжимая бедра и вдавливая колени в ходящие от шумного дыхания бока. Тогда каменеющая Вигдис восхищенно вздыхала и прижимала ладони к груди, наблюдая за тем, как выступают вены на руках Ульва, как рыжие волосы с вплетенными косами каскадом опускаются на светлый хвост скакуна, а на шее молодого воина набухает, пульсирует вена. В такие моменты он напоминал ей бога – уверенный, ловкий, готовый неуловимо соскользнуть с седла, если Скьони начнет заваливаться на спину. А Хролфр, замечая взгляды дочери, посмеивался в бороду и с наигранным укором похлопывал своего коня по лоснящейся шее, мол, ну-ну, ревнивец, сбавляй обороты.

Ульв руку готов был отдать на отсечение, что старому викингу своеволие животного нравилось. В этом он убедился спустя четверть часа – уводя морду из-под копыт попытавшегося лягнуть обидчика Скьони, монстр в зверином обличии повернулся к хозяину и получил горсть сухарей и с мрачным удовольствием похрустывал ими по дороге. А потом все начиналось сначала: Ульв подъезжал к Вигдис, игриво скользя пальцами на коленке напряженно застывшей в седле подруги, сзади слышался приближающийся топот и громкое фырканье, Скьони нервно дергался в сторону, взбрыкивая.

Когда они остановились на обеденный привал и отпустили лошадей пастись, взвинченный Скьони вознамерился отстоять свою поруганную честь. Ульв понял это, как только жеребец мелкой рысью потрусил к пасущемуся, ничего не подозревающему коню Хролфра. Уже у самой спины лениво прихватывающего траву жеребца громко щелкнули зубы, Скьони ринулся в атаку. И ругающийся на чем свет стоит Ульв побежал к ним. Сзади испуганно вскрикнула Вигдис, взревел ее отец, приказывая молодому викингу отступить – животные разберутся сами, под взлетающие копыта лучше не попадать, они способны пробить череп. Ульв знал это. Знал так же, как и то, что в пылу драки жеребцы способны проломить друг другу грудные клетки, сломать ноги, окропить поляну багряной кровью. К йотунам все, он слишком ценил свое животное...

Два жеребца успели встать на дыбы, раздался оглушающий грохот опускающихся друг на друга копыт, над лугом разнеслось гневное ржание. Он не успевал... Скьони дернулся вперед, вцепился зубами в холку соперника, потянул на себя, пытаясь завалить. Молодой, сильный, он прошел не одну битву, не один воин пал под его копытами. Мышцы на теле животного Хролфра напряглись, он дернулся, вырываясь. Развернулся так быстро, что у спешащего Ульва заперло дыхание: удар задними копытами в бок почти заставил его скакуна упасть. Звук оказался настолько громким, что его было слышно за гулко шумящей в ушах кровью, злость распаляла, топила в себе разум. Сзади уже бежал Хролфр. Дрожала земля, низкое звериное ржание отбивалось вибрацией по воздуху. Животные снова взвились на дыбы, засучили по воздуху длинные мускулистые ноги.

И Ульв, беззвучно вторя проклинающие вопли задыхающейся Вигдис, поднырнул под пролетевшим у виска копытом, схватился за седло. Когда Скьони начнет опускаться, у него будет шанс вскочить на его спину. Мгновение, от которого зависит, продолжится ли бой скакунов. И он прыгнул. Вцепился в гриву, зажимая бока так, что свело мышцы. У самого лица мелькнули зубы пытающегося вцепиться в холку противника жеребца, Ульв ударил плашмя ладонью, отводя атаку коня в сторону. Подоспевший Хролфр вцепился в ремни оголовья, с разъяренным криком потянул на себя сопротивляющееся животное. Скьони встал на дыбы снова. Но в этот раз они были едины – ветер свистел в ушах Ульва, бросал в глаза гриву. А пальцы успокаивающе скользили по холке, похлопывали, призывая остыть, прекратить свой бой.

Драчунов пришлось развести по разные стороны привала и привязать к деревьям – нет-нет, а над полем пролетало возмущенное ржание, копыта предупреждающе выбивали клочья травы и земли. До синхронного окрика хозяев, заставляющего снова опустить головы, зло фыркая в примятую траву.

После привала Ульв не рисковал подъезжать к Вигдис, да и Хролфр вел своего коня куда аккуратнее, больше не раздалось ни единого щелчка зубов.

Остановиться на ночевку они решили у кромки леса: небольшую поляну полукругом окружали жмущиеся друг к другу ели, под их пологом разрастался высокий папоротник и пушистые лишайники, где-то совсем рядом раздались резкий высокий лай лисы и шуршание. Должно быть, самец выбрался на ночную охоту и что-то не поделил с другими мелкими хищниками. Вдоль дороги, в отдалении, уже разгорались костры – люди готовились отходить ко сну. Они припозднились, Хролфр нередко останавливал пытающегося сорваться на трусцу жеребца, волнуясь о том, как перенесет дорогу дочь.

– Вот и все, теперь можно спешиваться... – Хитро прищурившись, Ульв мягким движением соскользнул с седла, проезжаясь по гладкому светлому боку Скьони поясницей и лопатками. Сзади хохотнул Хролфр, выдохнул: «Настоящий скрумари[15]» – и тяжело перекинул ногу, спрыгивая на землю.

А Вигдис смотрела на друга из-под полуопущенных светлых ресниц, на щеках разгорался приятный, красящий ее румянец. Ульв застыл у бока Каисы, облокотившись на спину возмущенно фыркнувшей лошадки у колена подруги. Смущающаяся, искренняя, рядом с ней он чувствовал себя мужественнее, чем на полях битвы. Рядом с ней он ощущал себя не просто сильным – способным свалить с ног йотуна.

– Мне кажется... – Ее голос упал до доверительного шепота, румянец стал плотнее, залил щеки и опустился по скулам к шее, девушка наклонилась к его лицу, закусывая губу. Он невольно сожрал это короткое движение взглядом. – Я не могу спуститься... У меня все занемело.

Ульв расхохотался. Не спрашивая дозволения, потянулся вперед, сжал пальцы на тонких ребрах, чуя, как напряглось ее тело. И аккуратно приподнял, снимая с седла, продолжая посмеиваться, когда Вигдис с протяжным стоном попыталась осесть на землю, цепляясь за его локти и упираясь лбом в ключицы.

– Давай, моя прекрасная валькирия, передохни. Поедим, а затем разведем костер.

– А я говорил, что жизнь у сытного очага разнежила тебя. – Хролфр неодобрительно цокнул языком и, постелив дорожный плащ, похлопал по нему рядом, приглашая дочь.

Эта ночь была прекрасна. Разделив вяленую оленину со спутниками, Ульв расслабленно выдохнул в ночное небо, уперся локтями в широко разведенные колени и запрокинул голову, вглядываясь в ночное небо, испещренное тысячами звезд. Полная луна стыдливо прикрывалась облаками, пряча все в полумраке, поглощая и тени, и силуэты. И в этой ночи для него ориентиром стали горящие глаза поспешно жующей Вигдис, голодно отрывающей зубами очередной кусок мяса, не переживающей, какой она предстанет перед другими. Когда-нибудь Ульв добьется ее, убедит, что их история уже началась и должна закончиться, когда рядом будет полная семья, седина разукрасит их волосы, а суетящиеся у ног внуки будут заливисто глушить старые уши звонким хохотом. Когда-нибудь... Он представил бы старость рядом с нею, он не ступил бы за золотые врата Вальхаллы, отринул зов сияющих величием валькирий и ушел бы тихо в собственной постели. Чтобы после того, как рука Вигдис пустит горящую стрелу в последний отплывающий с ним драккар, воссоединиться с ней по ту сторону, в Хельхейме. Она никогда не любила кровь и не хотела быть воительницей.

Отмахнувшийся от их помощи Хролфр срубил тоненький невысокий сухой ясень, жизнь которого испили стоящие рядом великаны-сосны. К небу взвилось жадное пламя, пустило искры, заполнило воздух сытым хрустом огненных языков. Через пару часов им придется найти еще ветвей, чтобы костер продержался до утра, но пока этого было достаточно.

И, словно чующий хребтом его размышления, старый викинг встрепенулся, размял короткую бычью шею, поведя головой и выпячивая вперед подбородок:

– А что, Ульв из Сваррвика, прибывшие воины говорили, что в битве ты себя проявил. Верно рассказывали?

С сожалением переводя взгляд на мужчину, Ульв вяло кивнул, в расширенных зрачках плясали отблески пламени.

– Верно.

– И что скажешь мне, должна ли женщина уметь держать в руках щит и топор? Не зря я гоняю дочь свою, мучаю?

Он начинал один и тот же разговор по десятому кругу, пытаясь заставить его согласиться. Мнение прозорливого ульфхеднара для Вигдис почти всегда было верным, потому что она не просто слышала Ульва – прислушивалась.

Щека Ульва дернулась, уголок губы криво потянулся вверх в понимающей усмешке. Хролфр вспоминал их разговор с Вигдис на пристани, иначе и быть не может. Будущий провидец понял, что старый викинг осуждает его небрежное отношение к тренировкам и не может отпустить слов, брошенных соскучившимся молодым воином в макушку светловолосой дочери. И Ульв потянулся вперед, едва заметно склонил голову, выказывая уважение. Чтобы уже через мгновение стрельнуть в мужчину искрящимся взглядом исподлобья. Он никогда не говорил то, чего от него желали услышать. Он отвечал так, как велели ему собственное чутье и сердце, а это Хролфру не всегда нравилось.

– Это было бы не зря, если б ты пророчил ей одинокую жизнь или брак с человеком, не заслужившим уважения и славы. Если у мужа Вигдис будут силы, чтобы держать в узде соседей, если их дом будет крепостью, а рабы будут готовы целовать ноги своей хозяйки и падать за нее на мечи, то нужды в топорах и щитах для нее не будет. Сакс же вогнать в глотку можно без изнуряющих тело тренировок. Женщины куда опаснее мужчин, они берут свое не силой, но хитростью и ловкостью.

Глаза старого викинга недовольно прищурились, над верхней челюстью проступили желваки, а Вигдис попыталась дотянуться до лопаток Ульва, ущипнуть, хлопнуть – что угодно, лишь бы тот отступился, смолк. Он завел руку за спину до того, как подруга сумела осуществить задуманное, дурашливо, не глядя шлепнул по пальцам, заставляя ту вздрогнуть и быстро убрать руку, пока жест остался незамеченным отцом.

– И защитил бы ты ее от любой напасти?

Сердце ударило по перепонкам, а затем сработало впустую, пропуская удар. Ульв поднял голову. И было в его взгляде что-то по-волчьи голодное, хищное. Что-то сонно ворочалось в глубине зрачков, морозило ледяной стужей подступающего Рагнарека.

– Защитил. Будь хоть десять топоров против меня, хоть двадцать. Я бы защитил ее, не думая о собственной жизни и брюхе.

– Вставай, бери топор.

– Отец, не надо... – Вигдис попыталась подняться на ноги, когда на ее плечо легла узкая ладонь. Тонкие пальцы Ульва скользнули к шейным позвонкам, соскакивая с одного на другой подушечками. Вскинув распахнутые от страха глаза, она увидела, как отрицательно качнул головой друг. Повторила уже для него, едва шевеля побледневшими губами: – Не нужно.

А Ульв поднялся, играючи подхватил за рукоять топор и щит, засвистела поворачиваемая в руках сталь. Хролфр удовлетворенно кивнул, потянулся за собственным оружием, отходя подальше от костра с вцепившейся в дорожный плащ Вигдис.

– Ты умеешь отвечать за свои слова?

– Умею.

Хролфр сделал резкий шаг вперед, и под его ногой загудела предвкушающая кровавую дань земля, Ульв почувствовал ее вибрацию. Резкий замах, полный силы, короткий свист опускающегося топора. Ульв не ставил щита – понял, что дерево рассыплется в труху, не сдержав такого натиска. Молодой викинг ловко ушел в сторону, будто в танце, увел тело из-под удара, и сталь лишь едва ощутимо зацепила край щита, но над полянкой разнесся такой гулкий хруст, что Ульву подумалось, следующей атаки тот точно не выдержит. Воин из Сваррвика не успел ударить в ответ, Хролфр сделал еще один шаг, столкнулись с грохотом щиты, и Ульва почти отнесло его силой в сторону. Отец Вигдис не зря назывался самым опытным воином селения, не зря его рука направляла всех в бой. Слишком огромный, он походил на настоящего великана и был таким же быстрым. Казалось, сам Тор благоволил этому человеку: тот сминал скоростью, которая недоступна большим неповоротливым телам. Ульв восхищенно выдохнул. Не упал, удержался на ногах, почти вбивая пятку в землю, проворачиваясь волчком. Взлетели косы боевой прически, хлестнули по плечам, ужалили влажную шею. Мериться с таким быком силами – глупость, а глупым он себя не считал. По-волчьи пригнулся, выставляя перед собой щит и заводя руку с топором чуть назад, плавно двинулся по широкому кругу, заставляя Хролфра осуждающе поджать губы. Слишком разная техника боя, старый воин понимал, что противник будет брать гибкостью и ловкостью, и медленно вторил его движениям, замедляя пружинистый шаг. Суженные глаза следили за Ульвом, пытающимся проанализировать, найти брешь. И Хролфр ему этого не позволил – в очередном рывке пригнулся, прижал щит к плечу, а затем ударил им, как тараном, и... промахнулся. Мягкий поворот Ульва, блеснуло в огненных бликах лезвие боевого топора, едва скользнувшего по бедру старого викинга. А затем тот резко отпустил собственный топор, перебросил щит в другую руку и ударил им плашмя. Плечо прострелило болью, падающий на лопатки Ульв шумно выдохнул и едва успел прикрыть голову собственным, когда сверху Хролфр попытался его добить. Очередной гулкий треск, а затем – тишина. Ульв не стал ускользать или подниматься на ноги, с нервным смешком выглянул из-под укрытия, чтобы увидеть довольную улыбку растирающего пропитанную алым штанину Хролфра.

– Поддался, щенок. Мог перебить мне кость и жилы...

– Ты льстишь мне, Хролфр, сын Флоки, я побоялся сунуться ближе. – По широкой улыбке Ульва стало ясно, что проныра беспросветно лжет. Вигдис засмеялась от облегчения, а польщенный такой простой лестью мужчина протянул ему покрытую грубой кожей ладонь, рывком оторвал от земли, помогая подняться. Похлопал по плечу, едва не подгибая Ульву ноги, а затем вновь уселся у огня. Костер догорал, теперь его жар не лизал щеки, мягкое тепло едва согревало зудящие от напряжения мышцы ног.

– Я приму тебя, если Вигдис решит, что ты достойный муж.

– О, я польщен и благодарю тебя за эту великую честь. – На этот раз взгляд Ульва, когда он повернулся к подруге, не был насмешливым – в нем появилось что-то обжигающее, такое горячее, что она не выдержала. Трусливо спаслась бегством, поднимаясь с плаща и отряхивая с платья несуществующие хвойные иглы.

– Я скоро вернусь, хочу набрать хвороста. – Стоило другу хищно потянуться следом, горячие пальцы уткнулись в лоб, останавливая. Он не растерялся, потерся о них, как ластилась к руке трехцветная кошка дома. Попытался коснуться губами, заставляя ее отдернуть руку. – Я сама... Мне нужно... Нужно мне.

Разворачиваясь, она чуть не свалилась в подобравшийся к дороге орешник под мягкий бархатный смех. И рванула к деревьям с таким воодушевлением, с которым полумертвая бабка прыгает на выставленное вперед для атаки копье, чтобы грызть своего супруга в Вальхалле и в посмертии.

На поляне продолжал свои размышления о быте и семейных ценностях Хролфр, мягким, чарующим голосом отвечал невероятно довольный Ульв, а распахнувшийся перед ней лес жил своей жизнью. Широко расставив мощные крылья, между деревьев почти бесшумно пронесся филин, бросая свое глубокое «у-у» уже гораздо дальше поляны. А Вигдис подумалось, что в когтистых лапах она сумела углядеть голубоватое мерцание. Ведь не зря их народ верил, что птица эта переносит души умерших к Мертвой тропе. Шуршал в листве старый лис, нашедший мышиную нору и алчно к ней приценивающийся, хрустели под ногами тонкие ветки, недостойные внимания и слишком хрупкие для обжоры-костра. А она шагала дальше, с удовольствием скользила по мягким мхам, под лунным светом становящимся иссиня-черными, наклонялась, чтобы подхватить сухую ветвь ели или карликовой березы. Где-то вдалеке затянули свою прекрасную песню волки... И Вигдис так заслушалась, так увлеклась, что не заметила шелестящие шаги за спиной, не расслышала сбивчивые голоса, обходящие ее узкой дугой, полукругом. Она не поняла, что в лесу теперь не одна. Не узнала до тех пор, пока трое рослых и подтянутых мужчин не взяли ее в сужающееся кольцо, не скрываясь, выходя из-за поросших мхом и древесными грибами стволов.

В руках каждого была кипа хвороста – должно быть, они были соседями, решившимися на близкий ночлег. Один из них, светловолосый, с длинной кудрявой копной и широкой вязью татуировок на висках, многозначительно улыбнулся, переглянулся со своими товарищами:

– Никак сама Фрейя спустилась из своего Фолькванга[16], чтобы разукрасить наш омраченный долгой дорогой вечер? Как, красавица, не хотелось бы тебе помощи славных воинов? Мы можем поделиться хворостом.

Перескочив трухлявый пень, по левую сторону от Вигдис спрыгнул еще один мужчина, довольно осклабился, усаживаясь на сваленное непогодой сухое дерево. Посыпался из расслабившихся мускулистых рук под ноги хворост, а он призывно похлопал по собственному бедру, широко разводя ноги:

– Давай же, соглашайся. Мы помогаем очень старательно...

Она почувствовала себя загнанной в ловушку оленихой – дернись в сторону, и раздастся шум погони, залает голодная свора. Хворост в руках стал тяжелым и колким, а сакс в тонких ножнах на бедре обжег кожу через платье. Вигдис медленно выдохнула, скашивая светлые глаза в правую сторону: если сейчас ринуться обратно, к поляне, если закричать, то отец и Ульв непременно услышат ее, да только успеют ли? Что они сделают, изнуренные долгой дорогой, борьбой с жеребцами и собственным боем? Не попадет ли чужой топор в чью-то грудину? Скользящие по ней ленивые маслянистые взгляды скручивали в плотный узел внутренности, жали горло. Еще немного, и она захлебнется, начнет тонуть в страхе.

– Доброго пути, странники, я не знаю ваших имен и помощи вашей не приму, в ней нет нужды. – Удивительно, как твердо и уверенно звучал ее голос, как полыхали холодом голубые глаза, когда внутри у нее все дрожало от отвращения и напряжения. Вскинув подбородок, Вигдис сделала неспешный шаг назад, тень по правую сторону обратилась третьим мужчиной, направившимся ей наперерез.

– Но-но. – Он цокнул ей, словно какой-то кобыле, и Вигдис резко повернула в его сторону голову. Высокий жилистый путник напоминал тонкокостного Ульва. Только там, где у друга в движениях скользила животная хищная грация, у него была жадная дерганная резкость. Чужая рука сжала предплечье, под хохот товарищей он наклонился ближе, рассматривая ее. – Мы пришли с миром, дева. Разве не делила прекрасная Фрейя ложе с четырьмя двергами за свое чудесное ожерелье Брисингамен? А нас всего трое, мы куда приятнее, а оба дара позволят тебе согреться в эту ночь... – Прямой крупный нос, перечерченный шрамом, скользнул по ее виску, мужчина шумно втянул воздух трепещущими ноздрями у волос Вигдис, довольно выдохнул через рот, шевеля пряди. – Она пахнет медом и молоком...

Хворост выскользнул из подрагивающих пальцев, с негромким шелестом осыпался к ногам, мужчины, хохоча, хищно потянулись вперед, а стоящий около нее незнакомец неожиданно тихо засипел, взмахом руки заставляя их остановиться. В лунном свете никто из них не увидел резкого, почти молниеносного движения, не услышал пения стали, вытягиваемой из коротких ножен. Зато один из них почуял ее на собственной шкуре. Когда клинок сакса оцарапал оттянувший грубую ткань штанов член. Вторая рука Вигдис сжала достоинство неудавшегося насильника так, что казалось, скоро все от натуги полезет через рот.

– Стойте! Сто... Пощади... – Сгорбившись, он судорожно растопырил пальцы, боясь сделать лишний вдох или выдох. С губ сорвался новый придушенный сип, когда пальцы Вигдис сжались сильнее, а клинок пропорол ткань, оставляя тонкую кровавую полосу.

– Я не принимаю помощи от тех, кто приходит с топором на поясе и требует право делить со мной ложе.

Губы девы растянула нежная улыбка, она доверительно наклонила голову ближе к посеревшему лицу. Больше не было страха, остались отвращение и животная злость. Еще немного, и искрами брызнет из глаз, заставит опустить сакс вниз с влажным хрустом разрезаемой плоти. У одного из троих она самое ценное забрать успеет, а с двумя Ульв и Хролфр определенно справятся.

Они не успели ответить. Она не успела ударить.

Волчья песня давно прервалась. Рядом замелькали тени. Они огрызались коротким лаем, скользили по земле, крадучись, пригибались в широких листьях папоротника, шуршали опавшей прошлогодней листвой и хвоей. Волки. На поляну из-за ее спины неспешно, почти красуясь, вышла волчья стая. Огромная, голов десять, не меньше. Пригибаясь и шумно принюхиваясь, они двинулись вперед, и рука Вигдис разжалась.

Тяжело рухнув на колени, путник захрипел, а затем пополз в сторону тихо отступающих викингов, пока звери вскидывали серые морды, обходя Вигдис, словно той вовсе не было. Вожак замер рядом лишь на мгновение, поднял на нее желтые глаза, неспешно моргнул и снова опустил голову.

– Грязная хульдра[17]... – Не сводя взгляда со зверей, светловолосый попятился, за ним потянулись и два товарища. Волки не нападали, медленно пытались взять мужчин в широкое кольцо. Теперь охотники превратились в добычу, зверье в человеческом обличье трусливо уступало настоящим хищникам.

И Вигдис не знала, сколько прошло времени до того, как и люди, и животные бесшумно исчезли с поляны. На ней остались лишь два играющих волчонка – уже не наивные перетявкивающиеся щенки, а задиристые подростки. Купаясь в лунном свете, они прихватывали друг друга за холки с коротким лаем, игриво пригибались к земле, пока мать-волчица наблюдала за ними из широких ветвей папоротника горящими желтыми глазами.

И когда сзади на плечи легли человеческие руки, Вигдис, не думая, наотмашь ударила головой назад. Послышался пустой гулкий стук, а затем изумленно-обиженный выдох и знакомый смех, заставивший ее тихо ойкнуть, разворачиваясь слишком резко.

Приобнимающий ее свободной рукой Ульв держался за челюсть, и она была готова поклясться, в привычно зеленых человеческих глазах зрачок сжирал не зелень – животное волчье золото.

– Здесь были волки и...

– Я знаю, все видел. Ну и здорово же ты дерешься, твоему отцу не стоит за тебя беспокоиться. Перед поплывшим взором я на миг узрел раскрывающиеся врата Вальхаллы. Вот это удар...

– Погоди, Ульв. – Взбудораженная, она позволила по-свойски себя прижать к горячему впалому животу, в груди ничего не екнуло. – Ты не понимаешь, они обошли меня и не тронули, не как звери, а как...

Она замешкалась, пытаясь объяснить, разобраться в том, что сейчас произошло. А его это словно и не удивило. Улыбнувшись, Ульв с показным старанием потер слезящийся глаз и пожал плечами:

– Только дарующая жизнь знает ее настоящую цену. Стая проходила мимо и посчитала тех мужчин угрозой. Ты взгляни, Вигдис, какое же богатое у них пополнение...

Она обернулась вслед за медленным кивком его головы и встретилась взглядом с другой волчицей, которую раньше не рассмотрела среди редких черничных кустиков. Та лежала на боку, легкомысленно задирая заднюю лапу, а у брюха возились совсем молодые щенки, пировали на щедро позволяющей матери.

– Женщина всегда поймет женщину. И защитит, когда об этом попросят боги.

Его слова показались такой чарующей истиной, таким колдовством, что завороженная представшей картиной дева закусила губу, пытаясь сдержать восхищенный выдох. И в этот миг ее мир снова разрушился. Покрылся алой сетью трещин, пропорол кожу, огнем полыхнул в груди. Она закашлялась. Долго, натужно, ощущая, как рот наполняется железом, а перед глазами начинает плыть.

И так больно стало от мысли, какой она предстает перед Ульвом: медленно умирающей, испуганной. Вигдис резко отвернулась, зажала рот ладонью, а через тонкие пальцы уже скользнули алые капли, кажущиеся в темноте черными. Не было бы его – горько расплакалась, пожалела о том, что ей недоступно светлое будущее.

Его рука почти невесомо скользнула по спине, приобняла, поворачивая. А в глазах Ульва было столько звериной, волчьей тоски и решимости, что она почти умерла прямо здесь.

– Никогда не отворачивайся от меня, умоляю, Вигдис. Твоя слабость меня не отвращает. Верь мне, мы с этим справимся.

Не сдержалась, она всхлипнула. Пальцы к губам прижались сильнее, когда успокаивающий ее Ульв приподнял уголки губ в ободряющей улыбке, нежно смахнул первую слезу, баюкая ее лицо в своих горячих пылающих ладонях. И Вигдис согласно кивнула. Кивнула. И не поверила.

Глава 5. Спускающиеся боги

Он помнил этот вход в пещеру со своих двенадцати лет. И каждый раз распахнутый черный зев напоминал ему пасть чудовища. Если раньше Торстейн боялся, тоскливо цепляясь взглядом за ревущий водопад и его осклизлые скалы, и не желал входить, то теперь ноги сами несли его вперед. В ушах ударами боевых барабанов гулко билось сердце. Он должен узнать ответы. В последние дни Торстейн, сын Скегги, видел слишком много знаков: вороны уже раскинули свои черные крылья над его судьбой, глядя белыми слепыми глазами.

Мягкие сапоги из кожи глушили звук шагов, он не заметил, как припал, пригнулся ближе к камню, двигаясь неспешно, крадучись.

Ступая под пещерные своды, он с неизменным интересом наблюдал за тем, как рассеивается поглощаемый горной породой свет, жадно вгрызающийся в высеченные вдоль узкого разлома руны. Ветер приносил сюда запах воды и рыбы. Но чем дальше ступала нога, тем больше густел воздух, падал в грудину тяжелыми булыжниками, пахнущими мхом, сыростью и древесным дымом от кусков смолы, которой провидец подпитывал расположенные у входа факелы. Уголок губы Торстейна дернулся в нервной косой ухмылке – на его памяти они никогда не горели. Или, быть может, человеческому глазу был недоступен тот свет?

Выточенные талыми водами и дождями ступени вели глубже, прятались за паутинками бордового мха, взращивали по своим бокам маленькие кустики папоротника, впитывающего влагу из расщелин. Изрисовывались зловещими, слишком резкими рисунками из марганца и кальцита, дремлющего в горной породе.

С уступа, у самого потолка, громогласно каркнув, взлетел ворон, заработал тяжелыми крыльями, несясь к выходу. Викинг проводил его цепким взглядом.

Еще один знак. Он давно потерялся в них, разучился различать добрые предзнаменования и предвестники надвигающейся беды. Стоило ему занять место отца, он стал излишне мнительным, нервным. Иногда Торстейну казалось, что он сходит с ума.

Переступая порог главной залы, конунг опустил пальцы в широкую каменную чашу, а затем поднес их ко лбу и губам, оставляя алые, пропахшие железом полосы. С уважением встал на колени, опуская голову. Только пристальный взгляд серых глаз уже скользил по широкой пещере, врезался в возвышающихся, высеченных из черного базальта богов.

Всевидящие, несгибаемые, несокрушимые...

Один, сжимающий в руках свое копье Гунгир, Тор, опирающийся на молот Мьельнир, Фрейя, кутающаяся в шкуру лисы, и лукаво щурящийся Локи, показывающий в улыбке ряд ровных зубов с по-волчьи длинными клыками.

Их лики не были понимающими, добрыми и всепрощающими – величественный холод и стать, каждый из них дышал могуществом, подрезал жилы под коленями, заставляя падать навзничь у жертвенных чаш, расположенных у оснований статуй. В свободной руке каждого из асов и ванов было углубление для свечей из китового жира – нередко идущие сюда люди подносили свои дары и жгли свечу на ладони того, кого считали собственным покровителем.

Был ли подобный покровитель у Торстейна? Порой ему казалось, что жизнь слишком сурова с ним, а великие боги отворачивают лица от своего жестокого ребенка.

Поднимаясь с колен, мужчина повел плечами, попытался сбросить груз, давящий на спину, заставляющий склонять голову. Здесь никогда не было иначе, здесь любая власть, кроме божественной, теряла смысл.

Огромный очаг в центре залы не давал достаточно света, в темных углах, из которых раздавался размеренный гул падающих капель, клубились голодные живые тени. И в песню скал, воды и свистящего в расщелинах ветра вплетался горячечный шепот – обещания, угрозы и предупреждения.

Взгляд быстро нашел сидящего на троне Провидца.

Одетый в лохмотья, слепой, с затянутыми дряблой, покрытой шрамами кожей глазницами. Обрывки тряпья позволяли увидеть дряхлое, пропахшее старостью и затхлостью пещер тело. Слишком бледный, он напоминал одну из кривых китовых свечей. Острые, неестественно вывернутые суставы. Проступающие через кожу, почти рвущие ее кости. Паучье длинное тело. Каждый раз он вызывал у Торстейна омерзение, каждый приход к нему – залитая оловом и горьким ядом глотка. После пещер викинг долго не мог отдышаться, почувствовать на коже ветер, а во рту вкус сытной жирной пищи. После таких дней его постель не могла согреть ни одна из прекрасных дев...

– Я слышу твои мысли, сын Рунгерда и Скегги. Грязные, они ворочаются в твоей голове, словно клубок гремучих змей. Подойди ко мне, дай взглянуть на тебя...

Торстейн сделал очередной шаг вперед. Нервно дернулась щека, когда он встал на колени перед троном, взял руку Провидца, медленно слизывая соль и кровь с его кисти.

– Благодарю за оказанную честь, Провидец. Я пришел к тебе за ответами.

Смех старика напомнил жабье кваканье – резкий, оглушительный, он сотряс все дряхлое тело, когда Провидец вернул свою руку на каменный подлокотник, изрезанный рунической вязью.

– Не на третий день Мидсаммера, как то положено. Ты пришел гораздо раньше, мальчишка. И требуешь то, что по праву тебе не принадлежит. Знаю-знаю, я вижу все, что отмерено на твоем пути. Знать о собственном падении желаешь?

Булыжник внутри Торстейна оборвался, рухнул в брюхо, почти прибивая к земле навзничь. Но мимолетную тень страха заслонила другая – плотная, черная и жирная, покрытая едким налетом гнева. Почти такая же живая, как те, в углах.

– Я вижу знаки, старик, боги говорят со мной, но я не могу разобрать слова. Я чую полет ворона, направляющегося в Вальхаллу, слышу, как ветер шевелит его перья. Я вижу праотца нашего Одина, он подзывает меня к себе пальцем, чтобы затем распахнуть врата, ведущие в его чертог. Но я не пал... Я чувствую, что рано мне пировать за его столами, он не зовет меня в вечные битвы. И я чую кровь, но не свою... Чую жизнь, утекающую сквозь мои пальцы, а затем рот наполняется вкусом медовых яблок. Я вижу Фенрира, открывающего глаза, а в них вечный голод, обида и гнев. Свирепый волк уничтожит этот мир, я уверен, грядут ужасные времена. – Поднимаясь с колен, Торстейн выпрямился, замер пятым каменным изваянием в святилище. И если бы Провидец мог видеть глазами, он понял бы страшное – во взгляде нового конунга горело безумие.

– Говорят, – склоняя голову на бок, невозмутимо согласился Провидец. Его по-птичьи тонкие пальцы с длинными обломками ногтей царапнули подлокотники. Старик откинулся на высокую спинку, поднимая голову вслед за встающим викингом. Тонкие черные губы открылись, выпуская наружу змеиный язык, он медленно провел им по верхней губе, смакуя едкий, отдающий горечью воздух. – И обещают тебе, мальчишка. Борьбу со внутренним зверем, который жадно вскинул свою окровавленную морду. Разве не ты перерезал глотку собственного отца, так желая власти, что под ногтями зудело, пока ты не осуществил задуманное? Разве не ты отправил в изгнание родную мать, чувствуя не сыновью любовь, а гнев и обиду? Нет-нет-нет, не отца... Ты убивал соперника. Плоть от великой плоти, кровь от священной крови, ты слышишь зов родного, но слишком вздорен и жаден, чтобы понять...

– Не говори со мною загадками, старик, теперь я задам свой вопрос. Ты ответишь на него не в своей извечной манере, а как полагается, когда говоришь с великим конунгом. – Из груди выдралось вибрирующее рычание, Торстейн резко склонился, опуская руки на кисти Провидца, сжимая их вместе с подлокотниками каменного трона. – Я обрету бессмертие? К этому все идет, я прав? Я – сын праотца нашего Одина. Его кровь течет в моих жилах?

Провидец не дрогнул даже тогда, когда пальцы конунга до рези сжались на его собственных, тихо хрустнули вбитые в руны доламываемые ногти. Он словно не чувствовал ни боли, ни страха. Потянулся навстречу лицу мужчины, шумно втягивая в легкие воздух рядом со стиснутой до скрипа челюстью и трепещущими ноздрями.

– А если так? Если тебе предложат взять бессмертие, предначертанное чужой кровью? Кровью девы, чей лик подобен лику светловолосой красавицы Идунн. Кровью девы, которая не жива и не мертва, а влачит болезненное бренное существование и боится освобождения?

Хватка на пальцах Провидца ослабла, Торстейн почуял запах добычи, желанного ответа и напряженно замер.

– Мне нужно ее убить?

Тени в углах беспокойно заворочались, зашипело взволнованное невесть откуда взявшимся ветром пламя. И Провидец широко осклабился, почти выдыхая в губы воина, обдавая запахом старости и разлагающейся плоти:

– Она должна умереть на твоих руках – бессмертие даруется тому, кто передаст ее душу склонившейся над телом Фрейе, облаченной в соколиный наряд. Так каково же тебе было бы, мальчишка, спокойно ждать смерти девы, чью жизнь не можешь прервать сам, приближая свое возвышение? – Голос Провидца опустился до бредящего поспешного шепота, Торстейн едва мог разбирать слова. – Нет-нет-нет, ее жизнь тебе не принадлежит. Не копье Гунгира бросает тень на пустые глаза... Я вижу улыбку Локи. Чую, как всколыхнется волна гнева, пойдет по крови его детей. Вижу чудовище, распахнувшее желтые глаза, чую его гнев.

Резкий рывок назад, голова Провидца запрокинулась, дряблые тонкие щеки задрожали, покрылась серыми трупными пятнами кожа. Черный зев рта широко распахнулся, обнажая неровные гнилые зубы. И голос его переменился, взревел на несколько ладов зверьем, словно из глотки его с Торстейном говорили многовековые монстры, ждущие своего часа.

– Он отнимет твою жизнь одним ударом острой стали, он посеет на землях хаос и смуту, ледяные облака затянут небо, заледенеет океан и фьорды, пронесет он ее через вечное пламя, и воздастся по заслугам каждому, кто встанет на его пути. Отрок самого бога коварства, семя, не выдранное из почвы вовремя, взросшее в диких холодных землях фьордов. И имя ему разрушение, песня его – смерть. Отрекись, конунг Торстейн, ибо жажда твоя приведет в чертоги Одина. Отрекись, потому что рука твоя не отпустит меча до последнего вздоха, тебе из Асгарда живым не выбраться... Отреки-и-ись! – Голос его перешел в звериный вой, хрустнули шейные позвонки, выгнулось неестественной дугой тело.

А ветер ожил, жадным чудовищем ворвался в пещеры, погасив великое пламя. Каменные боги улыбались, опуская руки. Они больше не желали подношений, не хотели держать в пальцах свечи. И среди разрухи, разгула дикой стихии, отрывающей куски породы от стен, осыпающей головы мелким каменным крошевом, Торстейн схватил Провидца за лохмотья, взревел, пытаясь перекричать беснующийся ветер:

– Имя! Скажи ее имя, старик! Кто способен дать мне желаемое?!

Шум оборвался так же резко, как и возник. На мгновение Торстейну показалось, что он лишился слуха, из ушей вот-вот польется горячая липкая кровь, замарает линию подбородка и шею. И в этой глухой тишине хрипло выдохнул опадающий на пол у трона Провидец:

– Вигдис, дочь Хролфра...

Они прибыли к подножию ревущего водопада, у которого из года в год праздновался Мидсаммер, когда солнце почти скрылось за горизонтом, пуская по туманным фьордам марево золотого тумана. Высокие ритуальные костры вскидывали к небесам жадные языки. Светлячками взлетали и гасли, остывая, яркие искры. По воздуху лилась ритмичная, резкая музыка барабанов, в которую вплетались сухие тоскливые звуки тагельхарп[18]. Празднование шло полным ходом.

Под длинным навесом из березовых жердей, крытых шкурами и дерном, стояли столы с солониной, хлебом, ягодами и медовухой. Нет-нет да подбегали к ним двенадцатилетние мальчишки, тайком от отцов хватали кубки и пробовали терпкий пьянящий напиток. Совсем скоро они вытянутся в росте, голоса их переломятся, а руки будут способны держать топоры и щиты. Совсем скоро медовуха для них станет обыденностью, а на праздники они взглянут по-новому. Осознанно.

У самого бушующего потока, рассыпающего по беспокойной водной глади пену, примостился громадный ясень, ветви которого украсили рунами на кожаных ремешках, под ним – жертвенник из массивных каменных плит, на котором полагалось отдавать дань снизошедшим богам.

Повернувшись, Вигдис узнала и примостившиеся вдоль склона шатры из шкур – в таких спали женщины и богатые викинги. Самым большим в отдалении от других стоял шатер нынешнего правящего конунга. Украшенные резьбой столбы, на которых переплетались в спирали змеи и волки, массивные щиты, прислоненные к шкурам... Рядом с маленькими, простыми и неказистыми он напоминал чертог одного из великих богов. Вигдис поежилась.

– Мы едва не опоздали, давай... – Помогая спуститься, Ульв впервые на нее не взглянул. Немигающий взгляд парня был прикован к двум пятачкам земли, огороженным высокими плетеными заборами под ясенем: за одним из них стояли мужчина и женщина в белых свободных одеждах, за вторым – белоснежные лошади. Предчувствующие неизбежное животные тревожно всхрапывали, били копытами землю, тяжело и грузно вздымались на дыбы. На месте их держала лишь крепкая привязь к широким ветвям древнего древа.

Хролфр забрал и повел к общему табуну их лошадей, а Ульв нетерпеливо потянул за собою подругу:

– Быстрее, почти началось, я чувствую...

– Как ты можешь чувствовать подобное, Ульв из Сваррвика. – Неловко рассмеявшись, Вигдис прибавила шаг, чтобы нетерпеливый парень, переплетающий их пальцы, не оторвал ей руку или не поволок по земле.

Он ответить не успел. Неожиданно барабаны смолкли, к поляне потянулись мужчины, женщины и дети. И следующий удар сидящего за инструментом мужчины стал подобен грому. Тонко завыла, запричитала в руках скальда тагельхарпа, начиная ритмичную повторяющуюся мелодию. И все воздели руки к небесам, вскинули головы. Беззвучно в немом исступлении шевелились губы, горели десятки глаз. Женщины завели низкий напев гальдра[19], едва заметно покачиваясь из стороны в сторону. Пела и Вигдис, она взывала, молила о пощаде, о прощении и о счастливом дне для тех, кто ей дорог. И под эту песню к ним спускались боги. Они величественно шли между рядов, касались незримыми руками своих детей, готовые принять их жертву.

Вывели из-за плетеных заборов мужчину и женщину, помогли взобраться на высокий камень. Конунг, стоящий за их спинами, вскинул к небу ладони, взревел, перекрикивая грохот бушующего водопада и женское пение:

– О Один, ты, висящий на древе – подскажи нам путь. Тор, защитник, услышь нас, отведи удар вражеского меча и топора. Фрейя, мать слёз, прими нашу любовь и сохрани семя. Я стою здесь, как стояли предки мои, и прошу – с честью!

Десятки мужских голосов подхватили, вскричали и старые, и дети:

– Даю – чтобы ты дал. Помни меня, когда я приду!

Мужчине и женщине в белоснежных одеждах связали ноги, люди конунга напряглись, вздулись вены на их руках и шеях, когда те потянули за веревки, перекинутые через ветви, подвешивая избранных, достойных уйти к богам, вниз головой.

– Смотри, Вигдис. Окажи им честь, пусть души их примут в Вальхалле с почестями, ибо идут они от нас не как рабы, а как настоящие воины, отдавшие жизни во благо. – Голос Ульва у уха осыпал кожу мурашками, Вигдис обернулась, с изумлением глядя на друга.

Это был их первый общий Мидсаммер, до этой ночи она его подобным не видела.

Изменившийся. Перед ней стоял не ее Ульв, смеющийся над девичьей неловкостью и смущением, отогревающий озябшие руки в своих длинных пальцах. Нет. Перед ней стоял кто-то другой: взгляд горел, расширенные зрачки сожрали всю зелень неожиданно пожелтевшей, поблекшей радужки, ноздри хищно трепетали, втягивая терпкий запах разгоревшихся кострищ. Хищный, голодный, тело его напряглось, руки сжались в кулаки, а черты лица заострились, стали опасными и чуждыми. Осознание ударило ее плетью: волки не сами пришли на поляну ночью. Вот оно – животный огонь, смертельная грация зверя в каждом движении. И она поверила. Ульфхеднар.

Горячие, обжигающие одним касанием подушечки пальцев обхватили ее подбородок, мягко повернули обратно голову. К спине прижалось пылающее мужское тело, свободная рука обвила талию, а она, очарованная, не в силах была отстраниться.

– Боги среди нас, Вигдис, смотри же... Я их чую.

И она смотрела. Боялась закрыть глаза, моргнуть хоть на мгновение, не проводив в последний путь тех, кто встал на него добровольно.

Короткий замах меча конунга, и кровь брызнула веером, заструилась в подставленную чашу сначала под мужчиной, затем и под женщиной. Вигдис вздрогнула, но пальцы Ульва не позволили отвернуться. И она видела.

Видела, как под усилившийся женский напев вывели белоснежных лошадей, поставили у камня. Как доходящая женщина, из-под которой убрали чашу, обмочилась в предсмертной агонии, а струсивший мужчина захрипел, задергался в веревках, бесполезно пытаясь зажать руками скользкую от крови, с перерезанными кольцами трахеи глотку. Она видела, как меч конунга одним ударом обезглавил жеребца и кобылу, как гулко били копыта по земле, пока сердца животных отбивали свои последние удары. И видела, как их головы насадили на пики, оставляя у жертвенного камня.

Хор голосов ее глушил, вторая рука Ульва, скользнувшая по бедру, заставляла терять рассудок. И из глубины, из недр разума вынырнуло нечто чуждое ей, опьяняющее силой, заставляющее прижаться к горячей груди сильнее, запеть вместе с остальными, покачиваясь в такт. Она не закрывала глаз, погружаясь в горячее и пульсирующее нечто, заволакивающее сознание, мешающее думать, говорить. Лишь слова гальдра, лишь едва ощутимые движения, пока приближенные ярла окропляли их кровью со срезанных нижних ветвей ясеня. Всего пара простых действий – коснуться содержимого чаши, взмахнуть ветвью, пока люди скользили подушечками по лицу, растирая алые разводы по губам и скулам. Пока лилась и лилась призывающая богов песня. Пока они благословляли их.

Неожиданно замутненный ритмичной музыкой разум отметил: что-то не так, тревога холодным ручейком скользнула за шиворот, пытаясь отрезвить, вернуть сознание.

К ней широким шагом приближался конунг. Такой же озверевший и потерявшийся в музыке, запахе крови и пении женщин, такой же открытый богам, как и все они сейчас. Взгляд серых глаз намертво вцепился в лицо Вигдис, протянулась к щеке широкая рука, подушечки пальцев почти скользнули по ней, когда лопатки, все это время прижатые к груди друга, лизнул холод.

Грациозный, словно зверь, готовящийся к прыжку, Ульв одним плавным движением завел ее за спину, позволяя Торстейну тронуть воздух у самого ее лица – не больше. И сделал шаг вперед.

Взгляд холодных серых глаз встретился с прямым взглядом безумно распахнутых зеленых.

Глава 6. И осталось лишь пламя

Ульв не знал, что за наваждение настигло его. Почему ярость и тревога сжались в плотный змеиный узел, ударивший под дых, заставляя шумно выдохнуть и сделать шаг вперед, заслоняя собой Вигдис. Рука ярла так и осталась приподнятой, пальцы подрагивали, от них исходил жар. И губы двоих противников дрогнули в оскале. В серых глазах напротив металось пламя, на глубине черных зрачков ворочалось нечто древнее и темное, оно звало его. И Ульв привычно нырнул в видения.

Под барабан и гортанную глубокую песню, под пульсацию ожившей земли, которую благословляли их боги, он видел... Видел, как лопнуло одно звено цепи, за ним другое, позволяя Фенриру подняться на мощные лапы, втягивая в заходившие серые бока больше воздуха. Видел собственные руки, готовые ударить по очередному звену, пока в волчьем теле, дрожащем от возбуждения и нетерпения, зарождалось почти щенячье молящее поскуливание. Он чуял крупные хлопья снега, падающие на щеки, когда волчица Сколль с громким хрустом сомкнула окровавленные клыки на солнце, а черная пасть Хати почти поглотила полную луну.

И Ульв понял одно: этот человек – предвестник его собственного конца. Из груди выдралось предупреждающее звериное ворчание, ноздри хищно затрепетали. Воин даже не почувствовал, с какой нечеловеческой силой Вигдис впилась ногтями в его предплечье, стремясь оттянуть. Она шептала что-то сбивчивое, низко опуская голову, упираясь лбом в его лопатку. Не выглядывала. И, о Один, он был готов возблагодарить ее за это, потому что посмотри она на чужака, коснись ее его рука, и Ульв вцепился бы в чужую глотку.

Торстейн понял это, считал. Серые глаза презрительно прищурились, а зрачок расширился, слишком крупный, ненормальный. И в нем читались узнавание и испуг. Потому что конунг отпрянул, потрясенно моргнул раз, за ним другой, а затем обернулся к кому-то из своих людей, отвлекаясь всего на мгновение. Этого было вполне достаточно, чтобы развернуться, перехватить Вигдис за талию и нырнуть глубже в толпу.

– Погоди, вдруг он хотел сказать что-то важное? Это же наш конунг, Ульв, постой... – Вцепившись в его ладонь, дева попыталась вывернуться, коснуться носочками земли. И впервые он не послушался – стиснул зубы посильнее, с хмурым видом перехватывая ее за талию, чтобы перекинуть через плечо.

Медленно в толпе угасало, засыпало пение, кто-то одобрительно заулюлюкал: у деревьев и водопада уже виднелись уединившиеся пары, нагота не смущала их, окрыленные, опьяненные души требовали близости. И никто не посмел бы слова сказать поперек, когда на то была воля их богов.

– Ульв, я отгрызу тебе ухо. Поставь меня сейчас же... – Шипящая, словно разъяренная дикая кошка, неожиданно Вигдис не попыталась оттолкнуться от лопаток. Напротив, висящая вниз головой, она цепко обхватила его за узкие ребра, позволяя вдохнуть спокойнее, взять за загривок собственный гнев. Всего на один миг, удар пылающего сердца. Потому что дальше острые зубки впились в мясо у поясницы, заставляя изумленно распахнуть глаза и со стоном боли расхохотаться.

– Прокусила... Погляди, Вигдис, достала через кожу куртки! Маленькая валькирия, научи отец тебя сражаться, я бы погиб от твоей руки уже через сутки.

– Бессовестный кабан, спусти меня! Что подумают люди?!

– То, о чем я слишком очевидно вздыхаю не первый год?

Тонкие пальцы снова вцепились в бока, заставляя Ульва встряхнуть пылающую от злости и смущения подругу. На этот раз она смогла дотянуться куда пониже и ему показалось, что еще пару шагов – и придется лишиться чего-нибудь очень ценного.

Когда-то в детстве Ульв на собственной заднице принес в дом прокусившую ягодицу лису. Он еще долго растирал слезы и сопли по щекам, мрачно наблюдая из темного угла за тем, как мать выделывала шкуру ему на зимнюю шапку. Пряча улыбку в уголках глаз, она гордо назвала его охотником. Шапка вышла пушистая, яркая, и пусть ему было жаль зверя, Ульв носил ее, пока та налезала на голову. И больше не играл в охотника у лисьих нор.

И теперь старый шрам на левой ягодице заныл, стало до того страшно, словно на плече у него лежит не давняя подруга, а бешеный юркий звереныш. И этот искрящийся, щекочущий нутро страх дернулся выше, выдрал из горла новую порцию громогласного гортанного смеха, закололо подушечки пальцев. Зубы вцепились снова, и тогда рука Ульва со звонким шлепком опустилась на ягодицы Вигдис, та мигом замерла.

– Погоди воевать, дочь Фрейи, мы почти пришли...

Близкая дорога за нехитрым развлечением пролетела незаметно. Вспыхнувшая, снятая с плеча Вигдис распахнула было губы, но затем ее взгляд зацепился за своды пещеры, заставляя подругу с громким щелчком зубов захлопнуть рот.

– К Провидцу ходят на третий день, Ульв, ты знаешь.

Он молча кивнул, обернулся, становясь рядом с ней и нахально переплетая их пальцы – рассеянная, Вигдис позволила это. Мрачные своды пещер пугали ее не меньше, чем старик в тряпье, из года в год продолжающий говорить зловещими загадками.

– Иди сейчас. У меня дурное предчувствие, Вигдис. Боюсь, в этом году на празднике мы не задержимся.

Прохладная ладонь в руке дрогнула, переплетенные пальцы сжались крепче. Даже не поворачивая головы, он мог почуять ее страх и нежелание. Но Вигдис всегда ходила, она умела наступать своим опасениям на горло.

– Он не ответит, Ульв.

– Ответит. – Повернувшись, воин из Сваррвика ободряюще приподнял уголки губ, а глаза остались ледяными, мутно-зелеными. И Вигдис с ужасом ощутила, что на нее смотрит не друг – провидец. Липкое ощущение коснулось щеки, переползло по шее за ухо и на лопатки, почти насильно потянуло к пещере. Ее пальцы выскользнули из руки молодого викинга.

А он остался у входа, опускаясь на корточки, чтобы коснуться разрушенной каменной руны Альгиз у основания каменного свода.

Что за сила ворвалась внутрь, если боги отвернулись от самого Провидца, позволяя причинить ему вред, вырывая из кокона безопасности? Если бы он не знал, что старик внутри нетерпеливо перебирает паучьими руками тряпье, мечась по главной зале, он ни за что не пустил бы подругу вперед. Но тот звал. И ждал. Чутье никогда не обманывало Ульва. Он слышал сбивающийся пылкий шепот у самого уха, а смысл его слов обдавал жаром, приподнимал волосы на затылке, заставляя сжимать губы в недовольную узкую линию. Рука сама тянулась к топору.

Вздор. Он должен увидеть, должен услышать собственными ушами, с него хватит этих глупых игр в величие и переданный божествами дар. Его будущее определено, настоящее сбывается, а прошлое до ужасного размыто, погребено в беспамятстве. Так за что ему цепляться сейчас, во что верить, чтобы не сбиться с пути, испещренного чужими нитями норн?

Вигдис пробыла там недолго, а вернулась заплаканной. Он услышал ее на первых ступенях и, не выдержав, ринулся вниз. Мимо мелких папоротников и песни горы, наплевав на шелест ветра, всегда нашептывающего ему чужие тайны. Ульв слышал лишь тихое, едва сдерживаемое рыдание. А когда руки впечатали маленькое хрупкое тело в собственную узкую грудь, весь мир раскололся на двое, запульсировал алым – Вигдис не обняла в ответ. Прижала ладони к собственным ребрам, баюкая беду, не отзываясь, не принимая тепла друга.

– Посмотри... Посмотри на меня, юная валькирия, что случилось?

В полумраке ее черты размывались, тень скрадывала болезненную остроту скул и синяки под усталыми глазами, оставляя лишь их влажный блеск и дорожки, скользящие до подбородка. Обнимая ее лицо ладонями, Ульв смахнул очередную слезинку большим пальцем, оставляя смазанную широкую полосу. Ее ресницы дрожали. А в глазах... он утонул, почти захлебнулся в по-детски чистой обиде. Пока Вигдис прижала к губам свои пальцы, отрицательно качнула головой, пытаясь совладать с бурей внутри.

– Ничего, Ульв, это мое. Ты не обязан, а я не хочу... Ничего, просто подтвердилось то, что я знала и так. Все хорошо, такова воля богов, и я приму ее с высоко поднятой головой. С гордостью и честью.

Уколола. Так больно, что он невольно ссутулился. Ульв кивнул, помогая ей опуститься на крупный выступ каменной породы, оставил поцелуй на ледяной, пропахшей сыростью и горелым воском макушке.

– Это ничего, справимся – если будет нужно, я саму старуху-норну дерну за ворот, но мы все поправим и сделаем так, как захочешь. Подожди меня, ладно? Я вернусь совсем скоро. Это не займет много времени, Вигдис... Посмотри на меня... – Дождавшись, пока подруга подняла на него потухшие глаза, Ульв серьезно кивнул, убеждая и ее, и себя. Опустился на корточки напротив. – Я хочу, чтобы ты не выходила из пещеры без меня, хорошо? Послушай, мне кажется, это важно.

Ее кивок показался таким пустым и обреченным, что ему захотелось убить Провидца. Медленно, со вкусом наматывая его кишки на вертел для жарки молодых кабанов. Заставляя верещать, как недобитого зверя. В груди пылало, воздух вокруг накалился.

А он на прощание скользнул пальцами по лишенной крови, слишком бледной щеке и начал свой спуск вниз. Глубже, туда, где шепот становился оглушающим криком, льющим из ушей кровь. Где можно потерять собственное «я», выдираемое чужой волей.

Ульв не склонил головы перед богами. Не стремясь навлечь на себя гнев, вовсе нет – внутри уже бушевало чужое, слишком яркое пламя. Оно делало его приближенным великих, застилало разум.

Пять шагов до каменного трона, на котором скорчилось то, что когда-то было простым человеком. И еще шаг выше, на последнюю ступень, на которую стать осмелится не каждый. Его встретили затянутые тонкой кожей впалые глазницы, и Ульв нахмурился.

– Ты звал.

– Разве есть дурное в том, чтобы Провидцу завести речь с будущим Провидцем? Когда настанет мой час, а боги передадут мою ношу, я вкушу медовухи рядом с ними из золотого рога, и именно ты...

Он не позволил договорить, не начал кружить в уже знакомом им словесном безумном танце. Уселся у трона, скрестил ноги, насмешливо щуря глаза и склоняя набок голову. Ладони звонко хлопнули по коленям, пуская гул эха к сводам. Старик дернулся, словно от оплеухи.

– Ты звал меня не за этим. Что не давало сомкнуть тебе глаз второй день, Провидец?

И великие боги... Старик опустился напротив. Сухая спина сгорбилась, из-под лохмотьев проступили упираемые в подлокотник трона острые позвонки, безобразно развелись в разные стороны лопатки, всколыхивая в памяти образ ястреба, раскинувшего крылья.

– Предупредить... Я жаждал предупредить тебя, Ульв из Сваррвика. – Лицо придвинулось так близко, что острый нос коснулся его носа, а затем змеиные тонкие губы опустились к коже у кадыка. Словно вопьется сейчас, захлебнется Провидец горячей кровью, забирая его жизнь. А Ульв не дрогнул. Горящие зеленым радужки покрывались сияющей желтой сетью, перечеркивающей и белизну глаз, и тьму широкого зрачка. Провидец не говорил с ним на языке людей, он показывал.

Развевающиеся на ветру золотые волосы заплаканной Вигдис, пытающейся вскарабкаться на странную железную сеть, натянутую над голодной пастью пропасти. Двемеров, пропускающих это жидкое золото между пальцев, и каждый волосок в них горел перед тем, как острый клинок заставил тяжелую косу отделиться почти у самой кожи головы, тогда Вигдис заплакала. Он видел хищную руку конунга, сжатую поперек тонких ребер, пока вторая рвала ворот куртки в сторону под истошный девичий визг. Видел, как эта грубая огромная рука сжимала горло, заставляя крик оборваться. Горло, которое Ульв мечтал нежно гладить и целовать... Он видел и не мог ничего поделать, когда слишком бледная и истощенная Вигдис затихла у радужного моста, пылающего так яростно, что кожа сползала с мяса, а то воняло гарью и плавилось. И он услышал. Стук ее сердца, оборвавшийся на очередном бу-туп, после которого стало оглушительно тихо. А конунг шагнул в это пламя следом, впитывая силы мертвой девы.

Голос Провидца звучал издалека, он рокотал в пламени, в ведьмином хохоте и в победном реве конунга Торстейна.

«Отрекись от нее, Ульв, сын одного из побратимов. Забудь, ибо судьба ее – пасть, открывая дорогу сильнейшим. Не веди ее на кровавую погибель, не пытайся изменить неизбежного. Она – твоя смерть. Она – чужая жизнь. Воровка, втянутая в игры богов невольно, золото, коснуться которого может одна лишь Идунн. Не человек, не бог. Ничто. Пустота, поглощающая чужие судьбы. Твое проклятие, от которого отряхнуться слишком просто. Так сбрось ее оковы, забудь, освободись!»

Он выныривал из видения с натугой, захлебываясь и не признавая. Отказываясь склонять голову перед неизбежным роком. Упрямец, готовый идти наперекор и сгинуть в сражениях.

Где-то за гранью, среди бури силы закричал Провидец. Ульв не видел, как того отшвырнуло к стене, как гулко ударилась спина о резкие своды перед тем, как старик безвольным тряпичным мешком рухнул вниз. Ульв горел, разметались рыжие волосы, расплелись боевые косы, сгорели вплетенные в них рунические ставы, а из груди вырвался вой. Не человеческий – волчий.

Статуи возмущенно застонали, когда подношения ярко вспыхнули. Осыпались одежды Фрейи, попадали оружия у Тора и Одина. А Локи все улыбался, вскидывая выше острый подбородок, пока удлинялись, превращались в волчьи, зубы.

Шаг к постанывающему Провидцу, и пещера ответила Ульву пронзительным воем, второй – поднявшийся ветер метнул в золотые немигающие, широко распахнутые глаза волосы.

Страх и гнев. Жажда и боль. Он почти умер, почти рассыпался там, со сгорающей мертвой Вигдис, сердце которой больше для него не билось.

– Т-т-ты... – Поднимаясь на локте, Провидец попытался отползти подальше, укрыть сморщенное лицо от языков жадного жара. – Ты можешь убить меня, но ее от смерти спрятать не сумеешь. Хель уже ждет ее, она будет к ней милосердна.

– Торстейн хочет ее смерти, он виновник?

– Мальчик... – Провидец рассмеялся, изо рта повалили клубы бурого дыма, посыпалось крошево запекшейся крови. – Ее смерть уже здесь, она следует за девой по пятам. И имя ей – время. Не ходи к вратам великого древа, не веди ее, мир замерзнет, ты знаешь, ты все знаешь... Как же жестоки и смешливы норны, сплетающие в узел судьбы сыновей побратимов. Как же ужасен Рагнарек, вы распахнете врата, распахнете... Пусти ее, дай умереть тихо.

Гнев ударил под дых плотно сжатым кулаком, Ульв опустился так резко, что мир перед глазами смазался, все поплыло.

– Пусть все катится в пасть Фенрира, если на этом свете не будет Вигдис. Знай, старик, если боги меня не услышат, я уничтожу все своими руками.

Тот заскулил, попятился, прячась в широком капюшоне, прижимая к лицу колени. И Ульв заставил бы его говорить, вытряс остатки души, не отдавая ни в один из загробных миров, пока старик не расскажет, как все поправить. О, он заставил бы не бояться, нет, заставил бы терять рассудок от неописуемого ужаса, он бы содрал с него кожу, выворачивая наизнанку перед тем, как с хрустом начнут крошиться ребра.

Столько боли, столько страха, он терялся, становился безумным. Потому что из его рук хотели выдрать единственное, ради чего он открывал глаза. Он был неприхотливым, был смиренным и всегда следовал знакам, воле богов. В сражениях он бросался вперед, не щадя своего тела и топора, он каждым ударом славил богов, превозносил их, был благодарен. И такова расплата за все? Такую судьбу они для него избрали?!

Плевать. Плевать, если сам он погибнет, если испепелит, разрушит мир. Теперь ему стало плевать на предков своих и свое происхождение. Стали такими мелкими и незначительными расспросы собственной матери, что он просто и легко перечеркнул все, что было до.

И он утонул бы. Расплавился в жидком золотом огне, бушующем в венах, разъедающем кожу. Погиб, не услышав тонкого испуганного крика Вигдис где-то за завалами у входа. Она плакала и молила. А Ульв не слышал. Потому что его без нее не будет. И никогда не было.

И в реве пламени, в шуме гулкого сердца, несправедливо сильно бьющегося за клетью ребер, он почуял другое спускающееся существо. Загривком ощутил силу. Отчего-то больно защемило сердце, Ульв задохнулся, падая на колени, прижимая пылающий лоб к исходящему паром камню.

– Я покажу, сын мой. Следуй за мной, родная, чистая кровь.

Тяжелая рука опустилась на затылок, вдавила в камень, заставляя пройти сквозь. Чтобы снова увидеть слепыми пустыми глазами: золотое яблоко у губ подруги, широко распахнутые голубые глаза и каскад сияющих волос, развевающих на ветру. Услышать ее тонкий пронзительный крик, увидеть окровавленные, широко разведенные бедра. И взять на руки рыжеволосого голубоглазого мальчишку, пока Вигдис... ЕГО изнуренная и покрытая потом Вигдис мягко гортанно смеется, поднимается с колен, протягивая подрагивающие пальцы, чтобы принять их сына.

И Ульв пораженно замер. Захрипел загнанным зверем, отчаянно, с яростным воем цепляясь за видение. Если раньше он из них выдирался потом и кровью, выворачивая наизнанку нутро, теперь он свирепо вгрызался, желал остаться там еще на мгновение, на всю жизнь. Рядом с семьей, которую он так неистово желал.

Загрохотали, посыпались со сводов пещеры камни, а бог прикрыл своей дланью широко разведенные в стороны голые лопатки, ости выпирающих позвонков – собственное пламя распалило на Ульве всю одежду.

– Приди, забери то, что по праву нам полагалось. Иди ко мне, и я расскажу, как тебе обрести желаемое, как швырнуть в лица норнам то, что они соткали для вас. Забери свою деву и ступай, Ульв, сын Великого. Отринь свое прошлое имя, вознесись, стань тем, кем тебе не было предначертано... Забери то, что у тебя украли.

Гул собственной крови в ушах заглушал, пожирал последние слова, сказанные богом, пока пламя вокруг трусливо ежилось, схлынывая, оставляя после себя разруху и яркий запах копоти. Уже завтра Провидец отмолит все, боги услышат его, пещера станет прежней. Но сегодня в ней пахло дымом, ненавистью, жаждой и страхом. Сегодня в ней умер прошлый, угодливый и согласный с собственной судьбой Ульв из Сваррвика. Осталось пламя.

Глава 7. Брачное ложе или погребальный костер

Сидя на замшелом валуне, Вигдис не обращала внимания ни на продирающий до самых лопаток холод, ни на влажность каменной породы, пропитавшую ткани одежды. Оставалось лишь полынно-горькое жжение за клетью ребер. Вдох, воздух входит в грудь с тихим тяжелым свистом. Выдох, горло начинает саднить так, словно его натерли прибережным песком, полным острых ракушек.

Слова Провидца сиплым вороньим карканьем бились в голове, в кровь раздирали перепонки. Она помнила, с какой надеждой спросила, сумеет ли выжить, сможет ли связать свою жизнь с тем, с кем желает быть больше всего на свете. А в ответ услышала беззлобный громкий хохот: «Не бывать тебе ничьей женой, Вигдис, дочь Хролфра. Не носить во чреве ни наследников, ни красавиц дочерей. Путь твой ведет в холодные залы. А оттуда обратно живым нет хода. Вот твое предначертание. Смирись и прими его».

И она бы приняла, она знала, что жизнь ее не будет сладкой. Но услышав подтверждение собственным домыслам, почувствовала себя обманутой и обделенной. Горько, обидно и несправедливо.

Вигдис не поняла, как тихий всхлип перешел в плач, а плач в рыдания. Только прижимала мелко дрожащие руки к собственным губам, не сводя широко распахнутых глаз с узкого тоннеля, ведущего к главной пещере. Приди сейчас Ульв, заметь ее в таком состоянии, и он заставил бы говорить. Вынудил поделиться. А она не могла, не могла отпустить его. Ей казалось, от этих слов друг отступит на шаг, а затем и вовсе отвернется.

Боль ломает даже самых бесстрашных и сильных воинов. Лиши их надежды, любви и веры, что в пустой оболочке останется?

И Вигдис пыталась, правда пыталась собраться с силами, взять себя в руки... Но не успела. Порыв ветра взметнул во влажный воздух тяжелые светлые пряди, ударил в лицо жаром. А затем своды пронзительно застонали, начал рушиться камень.

– Ульв... – Шепот вышел сиплым, сдавленным, все внутри оборвалось, когда с потолка упал валун, а за поворотом к пещере взревело пламя. Ветер донес запах жженой плоти, плавящегося китового жира и углей. Страх тут же сжал горло.

Не единожды и не дважды случалось так, что утлаги[20] находили пещеру Провидца, зарились на принесенные другими людьми подношения. Оскорбленные собственной участью, они считали наказание несоразмерным своим поступкам и злились на тех, кто даровал жизнь всему существующему. Злились на собственных покровителей. Богов.

Тогда за десятую часть от вику[21] ветер разносил тот самый запах и крики сгорающих заживо людей. Ульв рассказывал ей об этом с таким пренебрежением к чужой судьбе, что у нее невольно давило на сердце.

«Как же можешь ты быть так жесток? Они же тоже люди».

«Они хуже зверья, Вигдис. Тебе полагается это знать».

А теперь гнев богов на себя мог навлечь он...

Ноги сами понесли ее вперед. Быстрее, между срывающихся с потолка камней, во время их падения вжимаясь в стены и царапая о начинающую нагреваться породу пальцы. Быстрее, к череде спускающихся в широкую залу ступеней, чтобы увидеть Ульва, окутанного пламенем. И она закричала: коротко, испуганно, как кричит подстреленная из лука олениха, прощаясь с собственной жизнью.

В этот момент вход обвалился, скрывая от нее широко расставленные мускулистые руки и вскинутое к потолку лицо.

«Когда-нибудь придет мой черед стать Провидцем. Не знаю, смогу ли отринуть предначертанное, заставить норн переткать мой путь. Тебе придется любить слепого мужа».

Она всегда хохотала. Не воспринимала всерьез его слова. Какой из вольного дикого волка загнанный в пещеру Провидец? Ульв любил свободу в волосах, любил сражения и песню стали, знал, как напоить боевой топор кровью, не позволяя выбить его из своей крепкой руки. Он не сумел бы запереться там, где все пропитано смертью и сыростью. Боги великие, его бы из собственной шкуры выбило!

А сейчас он горел. Не так, как горят обычные люди, она поняла это в первый же миг, нет. Он горел, величаво разворачивая за спиной огненные крылья. И первой испуганной мыслью стало то, что Провидец отправился к богам, а те теперь забирают ее Ульва. Выжигают глаза, затягивая тонкой кожей, куют цепи на глотку, не позволяющие выйти на дневной свет из мрака пещер. Почетная, но до чего тоскливая и ужасная жизнь...

– Ульв! – Ее испуганный крик перекрывал рокот пламени. Вигдис взялась за первый крупный валун, потянула на себя, едва успевая отскочить, когда он с оглушительным грохотом свалился с кучи. Вытерла зудящие от жара ладони о бедра и продолжила.

Валуны парили, обжигали кожу так, что скоро руки покраснели, а тонкие светлые волосы на концах съежились, подкрутились. Но она продолжала, она разбирала бы завал все оставшееся у нее время, потому что по ту сторону камней Ульв не отвечал.

Раздираемая мрачными мыслями, нахраписто скачущими на загривок, она не услышала людских шагов за спиной, не остановилась, пока на плечо не легла широкая рука, вынуждающая выпрямиться и развернуться. Перед ней стоял конунг Торстейн со своими людьми, облегчение заставило шумно выдохнуть.

– Здрав будь, конунг Торстейн, там мой...

«Друг?»

Он прервал ее на полуслове, сжимая плечо сильнее и растягивая губы в ободряющей улыбке.

– Я знаю. Мои люди разберут завал, пойдем со мной, дочь Хролфра. Я поговорил с твоим отцом, теперь настал твой черед.

Кажущиеся прохладными после жара камней пальцы опустились по предплечью до локтя, затем ниже и наконец соскользнули к ее собственным пальцам, переплетая их руки. Ошарашенно опустив на них взгляд, Вигдис недовольно поджала губы, но перечить не осмелилась, так и пошла следом к выходу.

– Конунг мой, я не совсем понимаю, для чего тебе понадобилась? Если мой отец навлек на нас твой гнев...

– Нет, я здесь с добрыми намерениями, Вигдис. – Торстейн обернулся через плечо, уголок губ приподнялся в ухмылке, и дочь Хролфра отстраненно отметила, что он действительно красив. Слишком молод для такого бремени, но оно не испещрило его мужественное лицо морщинами усталости, не оставило глубоких следов переживаний и горя. Неширокие глаза были прищурены и казались хищными, прямой аккуратный нос, волевой подбородок, словно высеченные умелой рукой мастера узкие губы и острая линия скул. Наверняка он совсем скоро найдет жену, и та понесет от него одного за другим наследников, наверняка прославится не меньше, чем его отец. Наверняка...

Стоило им выйти из пещеры, он замер, неспешно скользнув взглядом по отдаленным силуэтам у костров. Ночь уже приняла всех в свои объятия, над головами мелкими серебряными монетами рассыпались мириады звезд, из-за туч горделиво вышла большая алая луна.

– Я знаю одно место для разговора, твоей душе будет спокойнее на природе или в моем шатре? – Развернувшись, конунг с интересом скользнул по ней взглядом, склонив голову набок. Так смотрит пес на огромный кусок мяса, прикидывая, сможет ли стянуть его с вертела раньше, чем хозяйская рука схватит за загривок и отходит по куцему хвосту. Стало не по себе, по покрасневшей коже пробежали ледяные мурашки, порыв ветра бросил собственные волосы в лицо, позволив с облегчением вытащить руку из чужих пальцев, убирая одну из мелких косичек за ухо.

– Это что-то важное? Мы не можем обсудить все здесь? Ульв из Сваррвика сейчас за завалами, ему может понадобиться помощь...

– Ты не лекарь, не Провидец и не Дротт. Уверен, опытные воины, которых я привел на подмогу, справятся с любой раной в разы лучше. Доверься мне, я бы тебе не солгал. Я дал тебе право выбрать, так что ты ответишь мне?

От мыслей о шатре конунга ее обдало жаром, а затем бросило в холодный пот. Сердце зачастило так быстро, что казалось, оно вот-вот изобьет остатки пораженных легких и Вигдис умрет на месте. От волнения стиснуло горло, она закашлялась. Тяжело, натужно, виновато взглянув на конунга и отворачиваясь. Чтобы приложить пальцы к губам, а затем сделать два нервных шага к воде, склоняясь, чтобы смыть с них кровь.

Чудно, но Торстейн все это время великодушно ждал, не торопя и не выказывая недовольства. Когда дыхание выровнялось и она была уверена, что сумеет говорить, не извергнув наружу внутренности, Вигдис тяжело вздохнула и выпрямилась, встречаясь с мужчиной взглядом.

– Я предпочту беседу на природе. Не хочу разговоров, которые заведут пустословы и недоброжелатели.

– У них на то не было бы причин.

Вигдис непонимающе нахмурилась. Сошлись к переносице брови, глаза задержались на насмешливо искрящемся взгляде Торстейна. Молодой мужчина не казался глупцом. Так отчего он был уверен, что не начнут рассуждать о том, кого он во время великого праздника ласкает в своих покоях вместо возложения на алтарь жертвенного мяса и вина?

Словно читая ее мысли, Торстейн мягко рассмеялся и снова протянул свою руку. Вигдис замялась и не приняла. Не боясь навлечь на себя гнев конунга, не страшась получить наказание за собственную строптивость перед единой верной в срединном мире властью. Потому что самое страшное с ней уже произошло – боги от нее отвернулись.

Тот не настаивал, коротким кивком волевого подбородка указал на стену водопада и направился туда первым. Тут-то Вигдис и поняла, что попала в ловушку.

Желая поговорить на природе, она ждала, что конунг отойдет с ней к лесному пологу, в котором нет-нет да появится шанс скрыться, почуяв угрозу. Она отказалась от шатра, полагая, что оттуда сложнее выбраться, а кругом малолюдно. Но по-настоящему безлюдно и опасно было здесь. В узкой пещере за водопадом.

Осторожно ступая по осклизлым камням, Вигдис перескочила на плоский выступ, освобожденный конунгом, и тут же оказалась прижата к стене.

Опираясь одной рукой о горные породы у ее виска, Торстейн наклонился ниже, подцепил свободной рукой тонкую плетеную косу и поразительно шаловливо дернул. Хитрые лисьи глаза вновь прищурились, в легкие Вигдис хлынул запах хмельного вина и дыма.

– Ты мне нравишься, Вигдис, дочь Хролфра. В тебе я вижу собственное божественное благословение. Скажи, ты ведь тоже почуяла это, когда мы возносили песнь? – Дыхание у виска зашевелило волоски, его нос скользнул у лба, легким касанием спустился по скуле, губы замерли у ее губ.

– Конунг Торстейн, ты пьян от вина и одурманен шепотом богов. С рассветом все эти мысли развеются. – Голос у Вигдис не дрогнул, в отличие от коленок. Все внутри трусливо сжалось, когда рука Торстейна легла на бедро. Привык ли он к безусловному подчинению, не обладает ли огненным нравом? В этот же миг вспомнились все слухи, которые доносились до их поселения, и внутри что-то оборвалось. Торстейн не потерпел бы отказа и воспринял бы его как личное оскорбление. Ее могли изгнать или казнить. Но Вигдис так хотела свои последние украденные у норн дни провести рядом с семьей и Ульвом...

– Не развеются. – Язык конунга скользнул к уголку ее губ, и Вигдис трусливо их поджала, пробитая этим касанием, как молнией. Хребет до хруста вжался в камень, шум водопада перекрыло зачастившее в ушах сердце, надсадно заболело в груди. – Увидел тебя и понял, кого рядом с собой денно и нощно лицезреть желаю. Я услышал волю богов и уверен, что твоя судьба – быть подле меня, подарить мне свою вечность и бессмертие. Маленькая капля золотого сока, соскользнувшая с яблок богини Идунн, маленькая смелая женщина, способная держать себя в узде даже тогда, когда сам конунг пытается снискать ее расположения. Ну же, ответь мне взаимностью, Вигдис... – Он шептал ей в плотно стиснутые зубы, пока рука бесстыже скользнула под платье, легла на колено и двинулась к внутренней части бедра.

Вигдис испуганно ее перехватила, отрицательно качнув головой.

– Твоя вечность со мной продлилась бы недолго, конунг Торстейн. Я не способна зачать и выносить дитя, не смогу через десятки лет рука об руку подняться на колеснице валькирий с тобой в Вальхаллу. Дни мои сочтены, я умираю...

– Мы заставим провидцев и лучших колдунов это изменить. Соглашайся со мной, Вигдис, дочь Хролфра. Бонд Хролфр благодушно отнесся к моим словам, он не против этого союза и счел меня хорошим мужем для своей дочери. Так соглашайся...

Мерцающие насмешкой серые глаза встретились с широко распахнутыми пронзительно-голубыми, на дне зрачков которых плескалось настоящее море ужаса.

– Возляг со мной в великий праздник Мидсаммер, пусть наш союз будет одобрен и богами.

Не уводя взгляда от ее, он медленно склонился, оставляя обжигающий влажный поцелуй у ключиц. Пальцы вынырнули из-под подола, требовательно сжали грудь, заставляя Вигдис стыдливо зажмуриться и отвернуть лицо. Казалось, это конунга лишь распалило: она услышала грудной мягкий смешок прежде, чем его губы накрыли ее грудь через грубую ткань. Зубы оставили легкий укус, заставляя ее испуганно пискнуть, упираясь ладонями в широкие плечи, пытаясь отодвинуть.

Слишком большой и крепко сложенный, наделенный такой властью, что от мысли о ней подгибались колени. Как же спастись? Из собственной пучины печали вынырнуть? Будет ли ее любить Ульв, если на лоб Вигдис поставят клеймо изгнанницы? Не посмотрит ли с укором и презрением?

– Дозволь все сначала обговорить с отцом, я хочу услышать его слово.

Из груди Торстейна вибрирующим рычанием вырвался вздох сожаления, конунг неохотно выпрямился, делая шаг назад. В полумраке Вигдис видела его пылающий азартом взгляд и то, как дразняще-медленно и голодно розоватый язык скользнул по нижней губе. Мужчина показался ненасытившимся диким зверем. Она напряженно прижала руки к груди, прикрывая темный след от слюны в том месте, где ее касался его рот и зубы.

– Дозволяю, ты можешь идти. На второй день Мидсаммера я жду тебя в своем шатре, дочь Хролфра. Я сделаю твою семью богатой, найду для тебя лучших врачевателей, а даже если не получится, последние дни свои ты проведешь в достатке и радости. Только представь, за столами, распивая хмель с валькириями, ты сумеешь сказать: «Меня на руках носил сам конунг!»

Она поспешно кивнула, мысли лихорадочно метались, швыряя ее из холода в кипяток. Вигдис почти сошла сума. Насколько же бывают жестоки боги, выбирая, по какому пути пойти душе: за священную ночь она получила два удара сразу. Один железным кулаком в голову, когда конунг бросил: «Я не приму отказа, Вигдис. Знай, всю семью твою будет ждать изгнание, если ты не примешь моего предложения». И второй, прямо в сердце, когда в проходе появилась всклоченная рыжая голова, а затем Ульв раненым зверем метнулся в ее сторону, сграбастав в объятия и баюкая на своей груди.

«Ты пропахла птичьим духом. Ну-ну, Вигдис, главное дыши. Сейчас мы со всем разберемся, я найду выход. Главное – дыши».

Пока Ульв с небрежно завязанным на бедрах куском ее нижней рубахи шагал к седельным сумкам, расположенным у их небольшого шатра, Вигдис умерла от стыда с десяток раз. И лучше бы лишилась слуха.

В отсветах пламени жертвенных костров его кожа, блестящая от пота, переливалась алым. При каждом движении вздымались и опускались, перекатывались под ней мышцы. Напрягался плоский живот, покрываясь мурашками от особенно пронзительных порывов ночного ветра. А кругом слышались одобрительное улюлюканье и свист. Особо развязные и уверенные в своем очаровании девы проходили мимо, томно вихляя бедрами, словно невзначай скользя пальцами по прессу Ульва вниз подушечками пальцев. Каждый раз он невольно замедлялся, становились сильнее видны мышцы напряженного живота, взгляд косил на каменеющую от раздражения Вигдис. И на мгновение исчерченное переживаниями лицо Ульва обретало прежнюю шаловливую мягкость, глаза вспыхивали. Понимал, будь подруга чуть более кровожадной, она б отправляла пинками незадачливых охотниц до любви в искрящиеся и трещащие поленьями кострища.

До шатра они дошли молча – все Вигдис рассказала ему еще там, у водопада, застилающего пещеру. И Ульв принял это так легко, будто всю вечность ждал подобного. И готовился.

– Не переживай, моя валькирия, сейчас обговорю с Хролфром, и все будет хорошо.

– А если он не сумеет отказать конунгу? Тот обещал изгнать всю мою семью, Ульв. Он точно не сумеет...

Ульв остановился в трех шагах от шатра слишком резко, Вигдис качнулась, замирая с неловко приподнятой ногой. И повернулась к другу.

Горячие руки легли на щеки, он чуть сжал их, большими пальцами скользнув по скулам под глазами, откуда несколько минут назад стирал соленые дорожки слез. Внутри каждого из них клокотала боль обиды. Только у Вигдис она была горькая, безутешная. А для Ульва она пахла кровью и железом, ноздри друга трепетали от гнева, а напряженная верхняя губа приподнималась. Когда несостоявшийся провидец нашел ее за водопадом, Вигдис испугалась, что он ринется за Торстейном, чтобы перегрызть ему глотку.

Но друг решительно сжал челюсти и сквозь плотно стиснутые зубы процедил, что они идут к Хролфру.

– Вигдис... – В ее имени, произнесенном его голосом, сквозила вся нежность Мидгарда, вся его мягкость. И это выворачивало наизнанку. Перемалывало все косточки, чтобы сделать их невесомыми. Вдохни дрянными легкими – и взлетишь к небесам. – Давай дождемся его ответа, а затем начнем думать над тем, как поступать.

– Что же нам делать?..

Он наклонился, заставляя напрячься – сердце скрутило такой сладкой истомой, что оно не сдержалось, рухнуло куда-то в живот и затрепетало там, расшвыривая по внутренностям щекочущие искры. Но Ульв не попытался поцеловать, прижался лбом к ее лбу и шумно выдохнул. В прохладный туманный воздух вырвалось едва различимое облачко пара, плечи воина ссутулились, опустились.

– Пойдем, давай же, нам нужно торопиться.

И она позволила себе согласно качнуть головой. Сама вложила руку в его, сжала пальцы. Ныряя в шатер, Вигдис не ждала ничего хорошего. Но как же больно было видеть светящегося от удовлетворения отца, услышавшего от Торстейна хорошие новости.

Заинтересованный, чуть расфокусированный от выпитого вина и медовухи взгляд скользнул по лицу Вигдис, а затем похолодел, покрылся заиндевелой коркой, стоило отцу опустить глаза на их с Ульвом руки.

– Тебе не подобает так расхаживать с мужчиной, тем более обнаженным, когда речь идет о свадьбе с конунгом. Понимаю, он твой друг и ты в этом не видишь ничего дурного, но что передадут Торстейну его люди?

– Вот как раз об этом и будет идти речь, Хролфр. Вигдис не хочет. – Неуловимо плавным и мягким движением Ульв завел ее себе за спину, и Вигдис, взволнованно сжав пальцы на его предплечье, уткнулась похолодевшим кончиком носа куда-то между лопаток, жадно пытаясь втянуть воздух ртом. Он, вязкий, словно мед диких пчел, настырно застревал в глотке мокрым комом, не хотел пробираться к легким. Перед глазами от волнения плясали черные мушки.

Между мужчинами искрило.

– Я всегда уважал слово своей дочери, но она поступает неразумно и сейчас не права. – Качнувшись так, чтобы увидеть спрятанную за спиной Ульва дочь, Хролфр хлопнул ладонями по расставленным коленям, словно припечатывая сказанное. – Если она заранее похоронила себя, то я подобными дрянными вещами не занимаюсь. Ты погляди на нее. Еще пару дней, и она, на ходу натягивая погребальное платье, попытается вскарабкаться на настил костра. Понимаю, Ульв, не такой судьбы ты для Вигдис желал, чего таить. Себе ты ее хотел. Но где жизнь с простым воином, а где жизнь с конунгом? Он сумеет ее поднять на ноги, она не будет ни в чем нуждаться. А ты... Еще найдешь себе достойную женщину.

– Он уложит ее не на брачное ложе, а на огненный помост. – Голос Ульва вибрировал от едва сдерживаемой ярости. Оба знали, вызови Ульв Хролфра на бой, двум мужчинам достанется. Но кто бы ни одержал верх, Вигдис его возненавидит. И оба держались.

– Ты говоришь ерунду, не опускайся в моих глазах, сохрани достоинство. – Каждым словом Хролфра можно было гнуть сталь. Каждое – жесткий глухой удар. Вигдис съежилась.

– Ты отдашь за него дочь против воли?

– Я еще и доплачу, если это обеспечит ей долгую жизнь в богатстве и достатке. А любовь еще сумеет расцвести на почвах благодати. Она жить будет, Ульв, пойми. Жить. Я только об этом грезил, каждый раз возлагая на алтарь жертву, только это вымаливал.

И она не выдержала. Мягко похлопала по предплечью Ульва, оставила поцелуй на выпирающих косточках хребта, решительно выходя из-за спины.

– Я не хочу этого, отец. Мое сердце его не примет.

И тогда Вигдис впервые за жизнь не узнала Хролфра. Отец рассмеялся, откидываясь назад и упираясь затылком в деревянный столб, придерживающий сердцевину шатра. Стукнулся головой раз, второй посильнее, а затем опустил на нее глаза, злобно поддаваясь вперед.

– А теперь вот тебе мое слово: ты выйдешь за него. Потому что он поднимет тебя на ноги. В глубокой старости ты еще вспомнишь своего отца и возблагодаришь меня за то, что в этот день я настоял. Тебе пора, Ульв.

К горлу подступил ком, отчаяние разъяренным голодным зверем пожирало внутренности, напивалось ее кровью. А Ульв за спиной неожиданно легко согласился с отцовской волей. Качнулся с босой пятки на носок, прошел несколько шагов до седельной сумки, скользнув по ее руке горячим бедром, наклонился и... чуть повернув голову, стрельнул в нее горящим непримиримым взглядом. Слова его не вязались с обликом, гневно полыхающим от несправедливости.

– Будь по-твоему, Хролфр, будь по-твоему.

Играя желваками на плотно стиснутых челюстях, Ульв рывком откинул шкуру, прикрывающую вход, и вынырнул наружу. Вигдис горько всхлипнула, прижимая пальцы к дрожащим губам. Не расплачется. Отец учил ее быть сильной, быть женщиной-воином, а не той, чья участь – лишь ублажать мужа в постели. Ну и куда теперь примостить его уроки и убеждения?

– Не плачь, дочь, у нас особо и не было выбора. – В его голосе не было ни крошки сожаления, ни маленькой капли. Хролфр был уверен в своей правоте, словно в земной твердыне. – Я не продаю тебя за бесценок, я вручаю свое самое драгоценное сокровище в руки правителя. В те ладони, которые смогут прикрыть твое пламя от невзгод. И сохранить.

Глава 8. Ее кровь – его величие

Ночью Вигдис снова видела кошмары. Плотные, поднимающие волоски на загривке дыбом, заливающие горло жидким железом. Такое случалось каждый раз, как Ульв покидал ее. Стоило свыкнуться с мыслью, что его рука не коснется, голос не будет ласкать слух, а запах не скользнет в скверные легкие, тревога поглощала ее изнутри. И каждый раз в этих кошмарах Вигдис видела свою копию – светловолосую, несгибаемую, возвеличенную и уверенную в собственных силах. Кроме нее в этих снах ничего хорошего и не было – растекалась багряная кровь Ульва, прекращал приподниматься и опускаться под окровавленными пальцами его бок. И дочь Хролфра кричала, рвала травы, швыряла о землю неспособные спасти его гнилые яблоки. Злилась так, что дрожал весь мир. Но гнев не мог заслонить собою ту громаду горя, которая плющила ее, давила и жала к земле, заставляя задыхаться.

Она любила его. И каждый раз во снах теряла.

Сбитый к ногам тяжелый плащ, служивший в походах одеялом, больше не грел, холод лизал шумно вздымающуюся грудь, вгрызался в покрытую мурашками обнаженную кожу запястий. Но когда сверху на нее навалились, зажимая рот рукой, тело обдало чистым пламенем. Распахнув глаза, Вигдис задохнулась от ужаса, выгнулась дугой, пытаясь сбросить с себя ночного гостя. А через мгновение облегченно выдохнула в прижатую к губам ладонь, недоверчиво прищурилась. Из полумрака подкрадывающегося рассвета на нее, полыхая зеленью, смотрели до боли знакомые глаза. Губы Ульва растянулись в самодовольной улыбке.

– Вигдис, дочь Хролфра, кажется, над тобою сегодня посмеялась судьба... Торстейн тебя не получит, а семью тронуть у него не будет никакого права, потому что доказано будет, что та безвинна. Подумать только, какой-то сбрендивший стабкер[22], не имеющий земли и защиты ярлов, выкрал дочь приличного бонда и славного воина. Я так возмущен, возмущен... Мысли, что стадо без пастуха, теряются. – Горячий шепот щекотал кончик носа, и Вигдис возблагодарила богов за то, что Ульв сразу не убрал от ее лица руку. С губ сорвался нервный, почти безумный смех, тело затрясло.

Друг спокойно переждал приступ нездорового веселья, бесстыдно расположившись сверху и устроившись меж бедер. Она поняла это запоздало, когда опьяняющая радость схлынула, а он плавно качнул тазом, отстраняясь от нее на вытягиваемых руках.

И Вигдис, с опаской скосившись на гулко храпящего в дальнем углу отца, сама протянула ему широкую прядь волос, подставляя под охотничий сакс, с тихим шелестом отделяющий мелкую вязь кос от головы. Мягко поднявшись, Ульв помог и ей, а затем бесшумной пружинистой походкой направился к постели Хролфра. Оставил около нее срезанные волосы дочери и пару золотых монет, на которые рассчитывал выменять добротные мази и травы в третий день Мидсаммера. Не вышло.

Поднявшаяся Вигдис уже ждала его у выхода, наблюдая за происходящим влажными пылающими глазами.

За пологом шатра, укрытого шкурами, было безлюдно и оглушительно тихо. Когда пирующие люди только-только уснули, мир вокруг начинал несмело пробуждаться.

По волнующейся водной глади проплывала пара уток. Побеспокоенные ночными буйствами и вчерашними дневными подготовками, вчера птицы улетели с озера, а теперь вновь вернулись. На границе с лесом раскачивалась на слишком тонкой ветке ясеня жирная тушка рябчика. У самой кромки водопада в серебристой пене прыгала крупная пятнистая форель. Мир вокруг был несправедливо прекрасен.

Заговорить Вигдис отважилась лишь тогда, когда Ульв отвязал мирно подремывающего жеребца и ловко вскочил в седло, пододвигаясь вперед, чтобы она уселась сзади.

– Переждем где-то вдали от поселения, пока Торстейн остынет, и вернемся домой?

Нервно вздохнув, Вигдис положила щеку на жилистое плечо Ульва, прикрыла глаза, слушая спокойный и уверенный голос друга.

– Нет. Он нескоро сдастся, Провидец открыл мне глаза на истину. Ты – ключ, Вигдис, ключ к его величию. И уйди у него годы, века на твои поиски, он не опустит рук.

– Я не хочу становиться беглянкой без крова и крыши, Ульв, но и в жены к Торстейну идти не желаю. Мне не так много осталось, чтобы радоваться... – С трудом сглотнув ставший поперек горла ком, она отважилась продолжить: – Как же ты? Когда я уйду в мир предков, что станет с тобой? Отец скажет конунгу, чьих рук это дело... Твоя жизнь не должна прерваться вот так.

Она почуяла, как тело Ульва напряглось. Так сильно, словно его скрутило болезненной судорогой. Несколько долгих мгновений он не дышал, вглядываясь в темную полосу леса, закрывающую поворот дороги.

– Если ты уйдешь к вратам Бивреста, я отправлюсь вслед за тобой.

Тревога заставила Вигдис прижаться к нему плотнее, сцепить руки поперек подтянутого живота в почти стальной замок. Ульв направил Скьони к дороге неспешным шагом. Отъедут подальше – пустит в галоп.

– Не говори ерунды... Куда мы отправляемся?

– Предупредить мою семью. Они должны быть готовы к приезду Торстейна. Если конунг увидит, что боги на их стороне, тронуть их не осмелится.

– Как ты сумеешь уговорить богов?

В голосе Ульва послышалось неприкрытое веселье, сдобренное хорошей порцией гордости.

– Я и не сумею. Но я знаю человека, который поразительно легко находит с ними общий язык. И они внимают его просьбам. Вот увидишь, боги снизойдут до него.

Орм. Безумец, чьи руны в лунном свете отливают собственным сиянием. Умелец, в руках которого стонет дерево и поет камень. Она сразу поняла, о ком идет речь, и уверенно кивнула, прикрывая глаза. Дорогу она уже видела, быстрый галоп наверняка измотает ее, поэтому Вигдис старалась беречь силы.

Ровная спина расслабленного Ульва под щекой, размеренный топот копыт и ветер, вплетающийся в пряди. Она могла бы ощущать мир и покой, но страхи глодали кости. Вигдис знала друга столько, сколько помнила саму себя. А сейчас не понимала. Внимательный к деталям, рассказывающий ей о каждом шаге лишь затем, чтобы стереть тень волнения из голубых радужек, сейчас он был погружен в себя и молчалив. Размышляя о чем-то, отвечал так рвано и коротко, словно отсекал ненужное боевым топором. И молчал. Молчал, когда она, пытаясь размять затекшее в долгой дороге тело, выпрямлялась позади него, терлась кончиком носа о выступающие шейные позвонки, задавая лишь один вопрос: «Что будет дальше?»

Он был неприступен, как скала, которую пытались взять разбушевавшиеся голодные волны. И каждый раз, когда ее пальцы сжимались на животе Ульва, грозя пропороть короткими ногтями одежды, добраться до кожи и глубже, к сути. Заставить его отвечать. Друг тянул губы в улыбке.

«Все скоро откроется, погоди, маленькая валькирия. Осталось совсем недолго».

К ревущему водопаду и домику Орма они добрались задолго до полудня. Казалось, вместо Скьони под их седлом несся сам восьминогий Слейпнир – лоснящееся от пота чудовище дышало ровно и размеренно, от долгого пути галопом кожа не покрылась пеной, из приоткрытой пасти не тянулась вязкая пузырящаяся слюна. Другой конь наверняка пал бы под двумя седоками. Скьони все сдержал.

Ульв плавно выскользнул из седла, протягивая ей руки.

– Давай помогу, ты кажешься совсем деревянной.

О, она себя таковой и чувствовала.

– Если так беспокоился обо мне, Ульв из Сваррвика, мог посадить не позади, а перед собой. – Позволив себя подхватить и почти стянуть с седла, Вигдис промычала неопределенное ругательство через плотно стиснутые зубы. Уперлась руками в колени, наклоняясь, чтобы прогнуть закаменевшую поясницу, а затем вытянулась, так громогласно щелкнув разводимыми в разные стороны лопатками, что взгляд друга из озабоченного мигом стал ироничным, тот плутовато улыбнулся.

– Ты умелая наездница, а это нас лишь задержало бы, не позволило мне чувствовать Скьони и его нужды так полно. Или ты просто хотела ощутить очаровательность момента? В сагах, слагаемых скальдами, так возят возлюбленных. Ты хотела купаться в моей любви, хитрая Вигдис?

Возмущение застряло в горле рваным сипом. Вигдис вдохнула, выдохнула через приоткрытый рот, затем попыталась сказать что-то снова, но слова упорно цеплялись за горло, обдирали изнутри, не желая вырываться на волю. Может, оно и к лучшему – за ее укором наверняка последовал бы кусачий, полный себялюбия и самоуверенности ответ, после которого деве не осталось бы ничего иного, кроме как отходить спесивого красавца узкой ладонью по заду.

Не лучшее из представлений для замершего в дверном проеме Орма.

Увлеченные беседой, они не заметили, как болезненная судорога исказила лицо названого брата Ульва. Не заметили, как сильно побледнело его клеймо на лбу, выделяясь на загорелой от долгой работы под солнцем коже, как задрожали на костылях руки. А затем он закричал. Страшно, пронзительно высоко, как кричит заяц перед тем, как молодой лис с сочным хрустом перекусывает его хребет. Ничего не понимающий Ульв резко обернулся. И тут же сорвался с места, вкладывая в руку боевой топор.

Воины конунга своих лошадей не жалели: выезжая с другой стороны леса, они подстегивали жеребцов, со всей мочи лупили по мыльным от пены бокам. Первый конь упал у ног резво улепетывающей девочки, мозолистые пальцы свесившегося из седла викинга так и не сжали хлещущую по лопаткам длинную тугую косу. И сердце Вигдис ухнуло куда-то вниз, когда она ринулась следом, путаясь в платье и вытаскивая сакс.

Не было страха за себя, не было мыслей о том, что Торстейн слишком рано, словно жадный до поживы зверь, почуял, что она улизнула. Нашел обходные пути, пустил воинов в поселение, чтобы убедиться, что дочь Хролфра не сбежала под материнскую защиту сама. Не было тревоги и жалости к первому павшему коню. И второму. С грузным ударом о землю опустившемуся на зад, почти прекратившему дышать. Потому что третий конь донес всадника до малышки Гуллы, вверх поднялась, занося меч над детской головой, рука.

Приказ убивать всех причастных. Всех, посмевших забрать ту, кого Торстейн посчитал своей.

И если бы эта карающая длань опустилась, если б оборвала плетение норн, видят асы и ваны, Вигдис упала бы следом и не посмела больше подняться.

Не позволил. Диким волком Ульв метнулся вперед, нога в грубом сапоге подсекла колени бегущей Гуллы за миг до того, как просвистел меч. И он подмял ребенка под себя, накрыл своим телом. Резко припал к земле, вжал громко рыдающую девочку собственным животом и грудью в бурно цветущие травы, скалясь так, что конь чужака поднялся на дыбы и попятился, почуяв звериный дух и хищное нутро.

Всадник выругался, успев спрыгнуть, прежде чем взвинченные к небу копыта засучили по воздуху и грузно упавшее животное, бешено выпучив глаза, попыталось вскочить. Взлетели комья сырой земли, переплетенные плотными корнями.

Из леса выезжали и спешивались еще шестеро.

Сколько же душ Торстейн отправил следом? Сколько жизней сегодня оборвется? Ей страшно было думать. Вигдис просто хотела помочь. Подобралась ближе, стараясь не отвлекать вскочившего друга, дернула на себя ревущую в три ручья Гуллу, заставляя ту подняться, спрятаться за спиной. И тихо попятилась к дому, пока Ульва окружали.

Загоняли в ловушку, как загоняют разъяренного неразумного зверя. Улюлюкали и хохотали, перебрасывая из руки в руку оружие. И тогда Ульв, не позволив взять себя в кольцо, напал первым.

Когда-то Вигдис говорили, что воины конунга самые суровые, самые отчаянные. Они не боятся смерти и задорого продают собственные жизни, поднимаясь с валькириями в Вальхаллу с гордостью. Когда-то собственный отец вздыхал, что по юности и глупости мечтал дослужиться до этих высот, грезил о большем. Лучшем. И теперь переплетения голосов, рассказывающих о бесстрашии и ярости приближенных к Торстейну викингов, тонкой сеткой сдавливали ее грудь, воспоминания и мысли мешали дышать.

Она отвела взгляд всего на несколько мгновений.

– Быстро к отцу, Гулла, быстро! – Она повернулась спиной к воинам и потянула девчонку вслед за собой лишь тогда, когда убедилась – среди них нет лучников.

Из дверного проема уже выскочила и бежала к ним навстречу растрепанная Эгиль с мечом в руках – дева никогда раньше не справлялась с оружием, откуда оно оказалось в ее доме, для Вигдис было загадкой. И самым большим благословением богов, потому что, если сегодня суждено оборваться жизни Ульва, он не будет одинок.

– Спасибо, Эгиль, спасибо! – Та в ответ молча кивнула. Рвано, дергано. Руки испуганной матери уже судорожно сжимались на детской голове, прижатой к бедру. Она проводила мелко подрагивающими пальцами по косе, за которую Гуллу попытался поймать человек конунга.

Когда Вигдис сунула сакс обратно в ножны и обернулась, готовясь к сражению, меч в руке дрогнул. А нуждался ли Ульв в спасении?

Он дрался страшно. С такой яростью и ненавистью, словно каждый из этих людей причинил ему непомерную боль. Если сражение Ульва с Хролфром напоминало танец, каждый шаг и удар был полон опасной чарующей грации, то сейчас Вигдис видела жестокую расправу. Движения друга были резкими, скупыми, каждое было создано для того, чтобы оборвать чью-то жизнь.

Первый из викингов осел, так и не успев замахнуться. Легко было недооценить мнимо хрупкого, словно не созданного для сражений рыжеволосого юнца. За свою самонадеянность человек конунга заплатил, так и не осознав, как короткий удар достал его, алым узором расчертил полосу на горле. Он упал у неподвижного крупа коня, тщетно зажимая смертельную рану.

Поворот, нырок под чужую руку и крупные капли крови, разлетающиеся после скользящего удара топора куда-то под нижнюю челюсть. Защищенные дорогой и прочной кольчугой, люди конунга чувствовали себя неуязвимыми. И по-волчьи расчетливо двигающийся Ульв метил в открытые глотки. Вигдис с содроганием услышала громкий хруст и отступила, но взгляда отвести так и не смогла. Широкие зрачки поглотили светло-голубую радужку, мир пульсировал на корне языка, отдавал привкусом железа и скверным запахом. Так пахло, когда она потрошила туши дичи, притянутой отцом с охоты. Так пахло царство Хель, когда хозяйка его улыбалась, приоткрывая кости обнаженного черепа в ликующем оскале.

Она смогла отвести взгляд лишь тогда, когда поперек талии ее схватила чужая рука, грубо забросила на обтянутое железными кольцами кольчуги мужское плечо. Вигдис вскрикнула. Громко, болезненно коротко, потому что викинг ударил по мечу, выкручивая кисть и заставляя разжать пальцы. Тот бесшумно упал в травы под домом Орма. Эгиль успела спрятать Гуллу в его стенах, а Орм добивал одного из незваных гостей – хрипящего русоволосого мужчину – брошенным в висок топором.

Никто не успеет помочь. Ульв развернулся на ее голос, в глазах мелькнуло чистое, плавящееся в гнев безумие. Он едва не пропустил очередной удар человека конунга, метящий в не защищенную железом грудину.

– Справлюсь! – Ее крик был полон ложной уверенности, Ульв тоже не поверил. Скупые движения стали резче, ульфхеднар начал больше рисковать. Пропустил чужой меч у живота, ринулся вниз, в травы, уходя от топора, брошенного в голову, а затем, упруго оттолкнувшись от земли свободной ладонью, вскочил.

Он выгрызал дорогу к Вигдис с мясом и кровью, устилал путь к подруге обезображенными телами и хрипящими, доходящими в агонии людьми. А несший ее мужчина побежал. Сзади раздалось рычание, полное гнева и боли, алые пряди плясали вокруг хозяина, окружая его огненным коконом. На обезображенном, разукрашенном яростью и кровью лице ужасающе ярко горели зеленые глаза.

Это было последнее, что Вигдис увидела, прежде чем отвести взгляд и вывернуться змеей. Цепкие пальцы схватились за скользкую кольчугу на чужих боках и дернули вниз, взлетели вверх тонкие лодыжки. Не ожидающий прыти от мирной до того момента девы викинг выругался, встряхнул ее, словно щенка, ударяя по перекинутым к груди бедрам. Больно, до застрявшего в горле плача больно. Вспомнились игривые шлепки Ульва, кажущиеся раньше обжигающими. Теперь Вигдис поняла – друг скорее ласкал, чем карал за дурной нрав и своевольное поведение. Этот удар оставит на коже налитые глубокие синяки. Но свое дело она уже сделала.

Пальцы дотянулись до набедренных ножен, с тихим шелестом из кожи выскользнул чужой сакс, и она с резким выдохом дернулась вбок. Не просто полоснула – скользнула пальцами в свободный широкий рукав кольчуги и ударила под руку. Ладонь тут же стали липкой, в нос ударил запах железа, а мужчина закричал, сбиваясь с шага. Вигдис успела повернуть сакс в ране с громким влажным хрустом, прежде чем викинг грубо сошвырнул ее с плеча и ударил кулаком в подбородок.

Мир вокруг полыхнул, голова запрокинулась, и оглушенная Вигдис упала в разросшийся у границы леса кострец. Ошалело моргая, она едва успела сжаться в комок, когда чужой ботинок прошелся по голеням и прижатым к груди локтям, на месте которых должен был оказаться незащищенный живот. Вновь взревел Ульв, а затем сделал самую большую глупость в своей жизни. Так подумалось Вигдис, когда голова человека над ней запрокинулась. Дева увидела, что изо лба торчит знакомый топор.

Зрение тут же прояснилось, взбурлила внутри кровь, заставляя вскочить, забывая о боли. Обхватить рукоятку топора двумя руками и дернуть, взвыв от досады – голова мертвого викинга дернулась следом, изгибая шею. Казалось, приоткрытые в гримасе злобы губы растянулись в ликующей улыбке. Он смеялся над ней, выглядывая из объятий валькирий. Злорадствовал. Пришлось поднатужиться, нажать ногой на неподвижную грудину, упираясь удобнее, вытереть влажные от крови руки о собственное платье и обхватить рукоять снова. Чтобы та с коротким хрустом вышла из черепа, заставляя Вигдис неловко покачнуться. И, крепче сжав оружие друга, она побежала. Не от ужасной кровавой расправы – к ней. К уворачивающемуся от сыплющихся ударов Ульву.

Пропитанный кровью, взъерошенный, он отбивался от троих, пока Орм сосредоточенно щурил глаза, с трудом ковыляя в сторону битвы. Один и Тюр были милостивы к нему и Ульву – невероятная удача, что воины конунга сочли их легкой добычей, не все надели прикрепленных к седлам шлемов. На пути калеки лежали тела тех, кто рискнул напасть на него, – боевым топором Орм владел так, словно в лоб его целовал сам Один.

– Не могу метнуть, Ульв слишком быстрый, боюсь задеть... – Слова резчика рун звучали не жалобой – повизгивающим высоким восхищением. Он видел, как бесстрашно пляшет на нитях норн его друг. И говоря с пролетающей мимо Вигдис, скорее оправдывал свою беспомощность, нежели показывал страх.

– Может получиться, дай Фрейя мне сил ступить туда бесстрашно... – Голос Вигдис звучал хрипло, надломлено, когда она пронеслась мимо калеки, удобнее перехватывая топор. И... поскользнулась на отрубленной в локтевом суставе руке покойника, проехав оставшееся до ног сражавшихся расстояние на отбитом заду. У носа девы рука Ульва перехватила запястье с несущимся к ее лицу мечом, друг коротко ругнулся, теряя равновесие и по инерции падая на нее сверху. Мужчина, высившийся над ними, склабился недолго – одного приглушенного удара сердца Вигдис хватило, чтобы сапог друга с хрустом ударил в чужое колено, выворачивая ногу в другую сторону. Послышался рев, липкие от крови пальцы Ульва дернули из ее руки топор, и крик превратился в бульканье. Вигдис со стоном расслабила сведенное от напряжения тело, падая головой в окровавленные смятые травы.

В наступившей тишине рев водопада стал оглушительно громким. Не было больше звона метала, криков, хруста отделяемых от тела костей и хрипов. Тяжело дышащий Ульв скатился с нее и сел рядом, упирая локти в широко разведенные колени. Потемневший взгляд опустился на рукоятку, торчащую из головы последнего сражавшегося мужчины. Стоило им покатиться кубарем, и Орм достал того, метнув в затылок топор.

Калека уже ковылял к ним, осуждающе сжимая губы, когда костыль упирался в чью-то ногу или скользил на вывалившихся кишках.

– Девятый сбежал, я недосчитался трупа. – Голос его стал незнакомым, высоким, почти клекочущим. Вигдис поежилась.

Как же красиво было небо над головой, как говорлив шумный водопад, подбрасывающий искрящиеся капли к облакам. Ей бы лежать в лютиках и васильках, перебирая рыжие волосы друга, наслаждаться последними днями. А она вымазана с ног до головы чужой кровью... И на закате собственной жизни несет смерть другим.

Не слыша размышлений подруги, Ульв принял руку Орма и, морщась, поднялся.

– Поспеши, Орм, огради дом руническими ставами, призови на защиту богов.

– Что случилось? Я вижу знаки конунга на их одеждах. Ульв... – Осмотревшись, Орм неожиданно тонко и безумно хихикнул, передернул плечами так, что поехал один из костылей. Ульв подставил к его древку ногу, чтобы друг не свалился. Меланхолично развел руки в стороны.

– Он хотел Вигдис. К нашей общей досаде. А я давно привык считать ее своей женщиной. – И прозвучало это так легко, так невозмутимо, что на мгновение к Вигдис вместе с возмущением вернулись силы. Приподняв голову, она встретилась прищуренным взглядом с искрящимися глазами Орма. Тот невозмутимо пожал плечами, снова хихикнул.

– Перетяни-ка этих славных, чтящих чужую землю людей за сосны у подхода к дому. Уверен, конунг скоро явится, чтобы с честью похоронить своих воинов.

Ульв молча кивнул. Потянулся, разводя руки в стороны так, что хрустнуло где-то у загривка, а затем склонился, подхватывая сначала одно, затем и другое тело за ногу.

– Если ты пригласишь Ловиз пожить у тебя, буду твоим должником. Ежели присутствие моей матери вас потеснит, прошу лишь об одном: нанеси рунные вязи и на мое жилище. Я не думал, что Хролфр так быстро проснется и увидит пропажу дочери. Боюсь, мы не успеем добраться и до нее. Нужно торопиться.

Кивнув, Орм с сожалением скользнул взглядом по пытающейся отчистить лицо от крови Вигдис – смелая дева делала только хуже, размазывая капли в широкие полосы. И неспешно пошел рядом с другом.

– Куда ты будешь держать путь?

На мгновение шаг Ульва запнулся, рыжеволосый викинг задумчиво поднял лицо к кронам сосен, брови сошлись у переносицы.

– К вратам Асгарда. Нас там будут ждать.

Орм замер. В изумлении приоткрылся рот, расширились глаза, на шее забилась крупная вена. Он так и стоял, пораженный признанием Ульва, как молотом Тора. А когда друг бросил тела викингов за чертой крупных камней, отмер и направился за ним уже в обратную сторону.

– Вигдис знает? Как ты сумел договориться с богами? Что за дар ты им преподнес?

Ульв не ответил, скосил на Орма уставшие глаза, вздохнул и подхватил очередную ногу, подволакивая труп к такому же неудачливому собрату по мечу.

Из дома выглянула перепуганная Гулла, на глаза которой тут же легла светлая кисть ее матери, увлекающей девочку обратно, в пропахший травами и сытной пищей полумрак. Орм неодобрительно качнул головой. Ох уж и проедят ему загривок, придется самому разжигать погребальные кострища, пока над домом нет роя подлетевших на запах падали мух...

– Сын безымянного отца, в своем ли ты уме? – Очередной нервный смешок вызвал у Ульва вспышку короткого безумного веселья. Разжимая руки, тот сбросил еще два тела, лениво размял сведенные за время боя плечи. – Идти через сам железный лес, через двергов... Ульв, переждите в других деревнях, затаитесь в лесу. Нет нужды забираться так высоко, ты же и ее жизнью рискуешь, ты...

– Я ее спасаю. – Ульв не дал договорить, вытер руки о бедра, похлопал по покрытой коркой крови ткани и наклонился. Подхватил тонкими пальцами стебелек мятлика, сунул в зубы, кажущиеся на фоне окровавленных губ белоснежными. – Торстейн не оставит ее, он считает, что в крови Вигдис его величие. Он попытается ее убить.

Глава 9. Данное и тут же позабытое обещание

Из Сваррвика они уходили настолько быстро, насколько могли.

Пока Ульв примеривался к одежде Орма в доме, Эгиль без тени сомнения или сожаления отдала Вигдис свою нижнюю рубаху и хангарок. Та не спорила – быстро натянула колкую ткань на влажную кожу, отфыркиваясь и выкручивая волосы. После купания в водах у водопада выглядела дева не лучше синюшных окоченевших драугаров, стерегущих собственные сокровища и в посмертии.

Идти решились пешком. Торстейн наверняка отправит в близлежащие деревни людей, чтобы отыскать беглецов, и Ульв решил добраться до Акстада – деревушки, прячущейся за каменными осыпями у гор. Путь по скалистому берегу и грудам валунов наверняка переломал бы Скьони ноги, а окружным путем добираться туда не меньше дня, там их искать разгневанный конунг не должен.

Прощались кратко, скупо. Вигдис, глотая слезы, дрожащим голосом попросила передать Ингрид, что ей жаль. Не такой судьбы та хотела для своей дочери, но поступить иначе она не могла. Сейчас ей был дорог каждый вдох, каждый взгляд, брошенный в бескрайнее небо и на тонкие кисти Ульва. Друг поцеловал притихшую Гуллу во взъерошенную макушку. Боднул, пытаясь подбодрить, обнявшего его друга и закинул на плечо мешок со скудной провизией.

Казалось, скалистый берег должен был отнять у них все силы, но с каждым шагом Вигдис становилось легче дышать. Поскальзываясь на покрытых солью и водорослями камнях, она нервно смеялась и цеплялась длинными пальцами за руку улыбающегося Ульва. Соскальзывала с громадных валунов, зная, что не упадет, не почувствует тверди камня коленями – ее всегда подхватят надежные руки. Шумели вздымающиеся, окатывающие крутой берег белой пеной волны, пел ветер, унося ее возгласы и сдержанный смех воина из Сваррвика. В мягких лучах летнего солнца переливалась бликами вода, вдали виднелись драккары.

Когда тропа расширилась, уводя их в каменистый лабиринт гор, Вигдис устало опустилась на целованные солнцем камни и со стоном вытянула ноги. Закат разукрасил небо алым, совсем скоро повозка с солнцем, управляемая твердой рукой Соль, соскользнет с небосвода и место сестры займет прекрасный Мани, везущий в своей луну. В эти дни волк Хати еще не подобрался к повозке близко и небесное светило было огромным, круглым, словно натертый до блеска серебряный щит.

– Еще сто шагов, и я сама попрошу Торстейна забрать меня отсюда. Буду плакать и кричать, свесившись со скал... Обожди, Ульв, дай отдохнуть.

Друг не успел отойти далеко – обернулся, как только чуткий слух не уловил шагов за спиной. Развернувшись, он присел на корточки рядом, понимающе улыбнулся и прищурил глаза.

– Знаю, устала. Но с наступлением темноты мы можем попасться троллям или рысям. Места дикие, здесь не ступает нога человека, и как знать, кому именно они приглянулись. Давай я помогу. – Развернувшись на пятках, он поднялся на ноги и сгорбился, вывернув руку так, чтобы похлопать себя по лопаткам. Вигдис застонала, стыдливо пряча лицо в ладонях. Едва повернув голову, чтобы взгляд сумел зацепиться за ее силуэт, искуситель в человеческой шкуре с интересом склонил голову набок. – Если ты не заберешься сама, я закину тебя на плечо и понесу как рабыню. С позором. Хлопая по прекрасным ягодицам каждый раз, как ты начнешь возмущенно пищать. Наверняка мы разобьемся, так и не добравшись до подножия гор, обидно ведь будет, маленькая валькирия.

Он закинул бы. И точно хлопнул. Не единожды.

– Я смогу пройти еще немного сама...

Вигдис показалось, что на мгновение ее легкие расцвели, подарили ей второе дыхание. Ворох суетливых бабочек щекотал нутро, мешал мыслить здраво. Внимательный взгляд уперся в выступающие косточки позвоночника на шее – Ульв перекинул волосы на бок и теперь, поджидая подругу, клонил ниже голову. Кончики пальцев запекло от желания дотронуться до них, обвести мягким ласкающим касанием.

Ее убеждений друг не разделил. Гортанно низко вздохнул, выпрямился и развернулся, протягивая к ней руку.

– Все... Все! Забираюсь, Ульв, погоди! – Она дернулась назад, едва не сверзившись со скалы, и викинг, склабясь, придержал ее за локоть. Намеренно медленно и самодовольно, смакуя каждый миг, вновь повернулся спиной. Когда Вигдис повисла на нем, обожженная смущением так, что запылали даже корни волос, Ульв одобрительно хмыкнул, сцепил руки на ее бедрах, зажавших бока, и подпрыгнул, усаживая подругу на себе удобнее.

– Потерпи. Или мы доберемся до Акстада, или плакаться Торстейну буду уже я. Ты подросла, Вигдис, стала куда тяжелее. И пышнее, я несказанно рад твоим округлившимся... Ай! – Короткий удар острого подбородка по затылку заставил оступиться, его повело в сторону, но рук Ульв так и не разжал. С хохотом дернулся вбок, легко поймал равновесие.

– Видят боги, я сама сейчас сошвырну тебя с обрыва, боров! Топай молча, Ульв из Сваррвика, пока я не задавила тебя своими округлостями!

– Это была бы самая прекрасная смерть. Ради такой я даже не взгляну в сторону захлопнувшихся ворот Вальхаллы.

Не сдержавшись, Вигдис расхохоталась. Громко, звонкий смех улетал в темнеющее небо, а на душе у нее стало легче, тише. Теперь ей казалось, что раньше она Ульва только задерживала – с ней на спине ульфхеднар словно летел над камнями – каждый плавный широкий шаг стремительно уносил их все дальше.

Через сотню шагов она перестала пылать от стыда и смущения, на второй положила голову на плечо, крепче сжимая руки на узкой груди. Стоило Ульву прыгнуть с одного валуна на другой или отпустить ее бедра, придерживаясь пальцами за капризные породы скал, она сжимала ноги сильнее, прижималась к спине грудью так, что из нее выдавливало последние остатки воздуха.

Когда небо над головой озарили тысячи звезд, она попыталась соскользнуть на землю, но Ульв заявил, что не устал, и вцепился в ее бедра так, что на камни Вигдис опустилась бы уже наверняка без них. Пришлось сидеть смирно и дальше.

Спешился и спустил ее друг лишь тогда, когда скалы разрослись широкой тропой, а впереди, за преградой из крупных валунов, мелкими огнями костров замерцала далекая деревня. Сильно хотелось есть и спать, но заговорить об отдыхе, когда цель так близка, Вигдис постыдилась. Запасы пригодятся куда позже, сейчас они могли воспользоваться законом гостеприимства и уснуть в доме тех, кто не откажется их принять.

– Точно сможешь идти? – Озабоченный взгляд скользнул по склоненной, разминающей затекшие ноги Вигдис. Она вскинула голову, светло и ярко улыбаясь в ответ. И в этот момент Ульв понял, что пронес бы ее и оставшийся путь. На руках, прижимая к груди, шагая до тех пор, пока не откажут собственные ноги.

– Конечно, отдыха у меня было предостаточно. Ты очень удобный для езды, почти как жеребец.

Уголки его губ дрогнули. Прикусив внутреннюю сторону щеки, Ульв старательно зажмурился, шумно втянул воздух трепещущими ноздрями и так же громко выдохнул, стараясь дышать размеренно. Недоуменно вскинувшая брови Вигдис приоткрыла губы. И уже через мгновение поняла, какие речи распирали Ульва изнутри, что именно он мог сказать на такую похвалу. Спотыкаясь, она дернулась в сторону Ульва, поспешно накрыла его губы пальцами, отчаянно пунцовея.

– Не вздумай, слышишь меня? Богами клянусь, до деревни ты долетишь!

В его глазах плясали черные альвы, опасные и прекрасные, способные играючи уничтожить душу, разрушить до корней, до самой сути. Пальцы, касающиеся его рта, начало жечь, Вигдис с сожалением их убрала.

Стараясь перевести тему, она шумно выдохнула, подрагивающие руки потянулись к фибулам на верхнем платье, подтягивая его повыше на груди.

– Куда мы двинемся дальше? Ты так и не ответил, куда собираешься держать путь...

Он посерьезнел в один миг. Исчезли озорство и голод из глаз, стерлась улыбка. Подняв взгляд на распростершееся над ними небо, Ульв тихо выдохнул, вскользь провел руками по спутанным волосам.

– Мы идем к вратам Асгарда, боги позвали меня.

И его вера в собственные слова подкосила, заставила прижать пальцы к ноющей груди. Больно, навыворот. Она смирилась, приняла бы его желание странствовать, сбежать на край мира, куда-то к глупым, не знающим их богов и вероисповедания людям. К высоким крепостям, о которых он рассказывал, к трясущимся, падающим в земную грязь глупцам, оглушенным колокольным звоном. Сейчас Ульв говорил о несбыточном, ненастоящем.

Сколько храбрецов силилось отыскать путь к богам? Не просто услышать их в песне ветра и шепоте листвы в кронах. Сколько хотело услышать их волю? Произнесенную через уста, а не разобранную в звоне ручья или карканье воронов. И никто не возвращался обратно, никто из скальдов не слагал песен о живых, прошедших через мост Биврест, ведущий от Мидгарда к золотым чертогам.

– Ульв... – И столько боли, столько невысказанной нежности было в голосе, произнесшем его имя, что отринувший свой путь, не ставший провидцем юноша опустил на нее взгляд, склонил голову.

– Мы пройдем через великие врата и войдем в чертоги самого Одина, не ради себя, не ради тебя, Вигдис, ради всего сущего. Я видел, чего жаждет Торстейн, знаю, какой путь он избрал и чем это закончится для нашего мира... Мы не можем поступить иначе. Там, в пещере Провидца, я слышал их голоса, поверь мне, мы сумеем.

Горячие, исходящие жаром ладони легли на ее щеки, большой палец смазал соскользнувшую с уголка глаза слезу, а Вигдис и не поняла, когда начала плакать. Обхватила его запястья, прижимаясь щекой к ласкающему движению, опустила подрагивающие ресницы. Ей бы кутаться в мягкий голос Ульва, впитывать, но его слова резали глубже меча, пробивали резче стрелы, пущенной умелой беспощадной рукой лучника.

– Ты будешь жить, мне пообещали. Провидец видел, что ты останешься жива.

– Ты лжешь. – Она не обвиняла. Горько улыбаясь, подняла на него такой тоскливый взгляд, что Ульву было впору взвыть раненым волком. – Я ведь тоже была в пещере Провидца. Прямо перед тобой. И не быть мне живой, не стать матерью, не возлечь с любимым, не познать горестей и радостей. Мое время на исходе, Ульв, оно закончится, когда первый снег ляжет на землю.

Упрямый, своевольный, несгибаемый. Друг сжал челюсти так, что на них проступили желваки, отрицательно качнул головой.

– Я любил тебя с самого...

– Не надо... – Вигдис качнула головой так испуганно и затравленно, словно он говорил о том, как медленно станет убивать ее сам. – Не надо, потому что я не выдержу... Мне больно оставлять своего друга. Знание, что я оставляю любимого, не даст мне дожить до жалкой зимы. Я умру от боли.

Сдался. Крупно вздрогнул, почти отшатнулся от ее отравляющих слов. И в его глазах она увидела отражение собственной боли. Лгала себе. Вигдис так ужасно страшно им обоим лгала. Но не могла заставить себя иначе. Пусть лучше не знает. Объятия из памяти стираются куда быстрее поцелуев, а шутки блекнут стремительней нежных слов о любви. Ульв из Сваррвика должен продолжать жить. За них двоих.

– Тогда что нам терять? Почему бы нам не попробовать, верно?

И она скрепя сердце кивнула, повторила молитвой в одно слово. Мольбой, обращенной к небесам. Куда-то выше, дальше, чем луна, от которой кусочек откусывает Хати.

– Верно.

– Тогда пойдем.

Всю дорогу до Акстада Ульв не отпускал ее руки. Пальцы лениво оглаживали костяшки, щекотали, скользя по ледяным подушечкам. И тишина, разлившаяся меж ними, не душила, не делала ночь темнее, а свет звезд слабее. Будто стоило согласиться с безумной затеей Ульва, и жизнь Вигдис обрела смысл, стала полегче.

Что плохого в том, чтобы попытаться? Сколько зим Фенрир тщетно старается разорвать сковывающие его цепи? Сколько веков встает солнце и светит луна, а норны продолжают пропускать сквозь искусанные временем дряблые пальцы алые пульсирующие нити жизни? Что плохого...

Они постучали в первую же дверь, за которой раздались шаркающие старческие шаги, а затем им открыл слепой на один глаз старик. Когда-то он был умелым воином – боги позволили седине посеребрить виски и густую длинную бороду. Протянувшийся ото лба и до уголка губ шрам лишил его глаза, обезобразил, но жизни не унес. Тело его стало дряблым, по-старчески немощным. Несмотря на это, представ перед путниками, он гордо выпрямил согбенную прожитым спину. И, как подобает радушному хозяину, чтящему богов, позволил им воспользоваться своим гостеприимством. В кубки из увитых железом бычьих рогов полилась медовуха, потек по пальцам жир жареной, успевшей остыть, но не растерявшей вкуса рыбы. Вигдис кидалась на еду оголодавшим котенком, слизывала с ладоней и кистей текущий жир, делала щедрые глотки. А старый воин, назвавшийся Хауком, прятал добродушную усмешку во взъерошенной бороде, снова и снова подливая ей терпкого хмеля.

– Благодарим тебя за радушие, хозяин, мы долгое время были в пути и выбились из сил. – Неспешно отложивший обглоданные полупрозрачные кости пикши Ульв облокотился грудью о стол, скрипнули под перемещающимся телом ножки скамьи.

Хаук миролюбиво кивнул, прошелся по нему лукавым, понимающим взглядом.

– Право на ночлег вам самими богами отдано, не люблю я их гневить, сам видал, какую цену они берут за неуважение. На своей шкуре почуял. – Он ткнул пальцем в бельмо невидящего глаза, невесело хмыкнул. – Почему бы душам молодым не помочь. Украл у отца деву, а? По глазам вижу, украл, своей счел, да и дева к тебе что лоза к мощному стволу древа льнет, сама не против.

Медовуха пошла не в то горло, Вигдис закашлялась, ударяя себя кулаком в грудь и отодвигаясь подальше от стола. Мужчин это лишь повеселило, рука старика хлопнула меж лопаток так, что сердце едва не выскользнуло через открытый рот. Зато кашель утих, она потерла глаза, загоняя обратно подступающие от удушья слезы.

– Твоя правда, хозяин. Твоя правда. Ты только не подливай ей больше медовухи, богов ты и так уважил, а мне с ней еще ночь коротать.

– Так с медовухой она только слаще станет... – Стрельнув в Вигдис полупрозрачным хитрым взглядом, Хаук тяжело поднялся со скамьи, беззлобно, по-отцовски похлопал спрятавшую в ладонях лицо деву по плечу. – Вы вот что, идите-ка спать за перегородку. Я стар уже, чтоб скотину по дворам гонять, держу их тут, под боком. И вам на подстилке мягче, чем на полу, и мое стариковское сердце не волнуете.

– Спасибо, нам большего и не надо...

Вигдис захмелела. Голос дрожал, а язык не желал ворочаться. Поблагодарив радушного хозяина, она стоически проигнорировала лукавый взгляд Ульва и, едва не рухнув ему под ноги, выбралась из-за стола.

Старик уже укладывался на своей широкой лежанке, когда она в полутьме, разбавленной лишь танцем пламени в очаге, добралась до перегородки и чуть ее не завалила. Крепкая рука перехватила поперек живота, прижала к узкой груди, уха коснулся насмешливый шепот.

– Не знает меры в выпивке моя маленькая валькирия. Эдак до богов можно добраться уже неживой, ох и будет болеть поутру твоя светлая прекрасная голова...

Мир вокруг качнулся, а сердце в груди зачастило так, что его тонкие быстрые удары отдавались пульсацией в висках, зашумела в ушах кровь. Остались лишь его пальцы, огладившие полукругом живот у углубления пупка. Осталась мерно вздымающаяся грудная клетка. Вигдис в его руках обернулась, обвила руками шею, потянув Ульва за собой в полумрак.

У стены, свернувшись пушистыми клубками, спали овцы, зажатый меж ними ягненок сумел извернуться и добраться до материнского молока. В самом углу мирно сопел пес с разодранным ухом. Вынырнув из дремы, он поприветствовал гостей хозяина вялыми ударами хвоста о солому, а затем снова прикрыл темно-карие глаза, оглушительно громко чихнув.

Для Вигдис ничего этого не существовало, весь мир подернулся изумрудно-зеленой дымкой. Мягко опускаясь, она тянула Ульва за собой. Рука, опирающаяся на перегородку, соскользнула сначала на кожаный бурдюк, забитый зерном, а затем и на солому. Словно завороженный, ульфхеднар с готовностью поддавался, блуждал по ней оголодавшим взглядом.

– Я хороший воин, Вигдис, но плохой человек. Предложи мне сейчас то, на что не решилась бы в другие дни, и я не откажусь. Не сумею отказать, не хватит сил.

Она не ответила. Хмель тому виной или страх, день за днем вылизывающий до белизны ее кости, но сейчас Вигдис захотела почувствовать. Понять, каково это, не рассуждать и прекратить бояться, получить то, что давно желанно. Если «после» у них не останется, то отчего бы хоть раз не согреться в чужом пламени? Не позволить обоим это почувствовать?

Укладываясь на солому, дева потянулась навстречу хищно заострившемуся лицу и коснулась губами губ Ульва. Он замер, словно дикий зверь, загнанный в ловушку, не уверенный, стоит напасть или попытаться сбежать. И тогда она упоительно медленно скользнула языком по его нижней губе, нажала пальцами на подбородок, заставляя шире открыть рот. Мгновение. Стрела, с хрустом вгрызающаяся куда-то за ребра. Навылет. Он с громким стоном в распахнутые губы опустился на нее всем телом, впиваясь голодным поцелуем.

Ульв не был аккуратен или нежен, он не был осторожен – брал свое неистово, почти зло, сминая ее, кусая и зализывая нанесенные раны. Язык скользнул в ее рот, а Вигдис почти из собственной шкуры вытряхнуло. Кто из них был безумнее в тот миг? Потому что ее дрожащие пальцы потянулись к ремню, дернули на себя, пытаясь расстегнуть, позволить почувствовать... Ульв зарычал в ее распахнутый рот, толкнулся пахом навстречу скользящей вниз ладони, выбивая из Вигдис восторженный выдох. Хочет ее, жаждет, каждое движение впитывает.

Путаясь в нижней рубахе и складках верхнего платья, он потянул ткань вверх, обнажая светлую кожу бедер. Опустился поцелуями от припухших и раскрасневшихся от ласк губ к развороту острых ключиц, миновал грудь, плоский живот с углублением пупка и отодвинулся, оказываясь у колен. Сияющий взгляд огладил кожу, распалил, заставляя Вигдис просительно протянуть к нему руки, бесстыдно разводя ноги шире.

Глубокие зрачки поглотили узкую зелень радужки, Ульв закусил губу, с улыбкой опускаясь ниже. Скользнул языком по коленной чашечке на внутреннюю сторону ноги, оставил дорожку таких горячих поцелуев, что она задохнулась, зажала губы ладонями, прогибаясь ему навстречу.

Каждое касание плавило ее, заставляло пылать. Мир вокруг больше не кружился, его вообще не было. Осталось лишь рыжеволосое божество, возрождающее и исцеляющее одним касанием губ.

Когда его язык скользнул по внутренней стороне бедра и вывел первый влажный круг между ног, глаза Вигдис широко распахнулись, она выгнулась дугой, тихо всхлипнув. Каждое движение – неистовое, поглощающее пламя. Накатывающие волны наслаждения, заставившие забыться. Пальцы скользнули в спутанные рыжие волосы, бесстыже прижали урчащего от удовольствия Ульва ближе.

– Неукротимые боги, Ульв... Прошу...

Словно не слыша ее, не желая отрываться, он сильнее впился в побелевшую кожу бедер пальцами, потянул на себя. Скользящие, мягкие движения стали резче, быстрее, настойчивее. И она забилась в его руках, извиваясь, выдыхала мольбы с вплетенным в них его именем. Кусала губы, жмурясь, крутила бедрами, вжимаясь позвоночником в солому с такой силой, что грозил вот-вот сломаться выгнутый хребет. До мига, пока волна не накрыла с головой, заставив оборваться дыхание. Язык обвел чувствительную точку в последний раз, и дева замерла, беззвучно хватая широко распахнутыми губами густой, не желающий проскальзывать внутрь горячий воздух. Тело больше не подчинялось ей, стало легким, словно перо, невесомым, как шепот альвов в широких ветвях великих елей.

Опустив затуманенный наслаждением взгляд, Вигдис встретилась с лихорадочно пылающими глазами Ульва. Блестящие раскрасневшиеся губы, трепещущие ноздри, быстро и широко вздымающаяся грудная клетка. Настоящий хищник, готовящийся к броску.

Приподнимаясь, она протянула к нему руку. Заставила резко податься вперед, прикусывая подушечку ее указательного пальца. Опираясь на локоть, он опустился, свободной рукой дернул в сторону ремень, спустил штаны. Губы Вигдис вновь нашли его, перепачканные собственным соком, боги, он весь в ее запах кутался. И когда он покончил с мешающей одеждой, опускаясь сверху, за стенами дома поднялся шум.

Посреди неохотно отступающей ночи зажглись огни, зароптали разбуженные громкими криками жители. Зашуршал на подстилке задремавший старик, тяжело поднимаясь, шаркающими шагами приблизился к двери.

С трудом разорвавшие поцелуй, Ульв и Вигдис замерли. Голодные, пылающие, не получившие того, чего так отчаянно жаждали. Шумно дыша, Ульв опустил голову, уткнулся лбом в ее ключицу. Раздался сиплый спросонья голос откашлявшегося Хаука:

– Ищут что-то у начала деревни, лошадей вижу... Ульв, не по твою ли душу пригнал воинов отец прекрасной девы?

Пальцы ульфхеднара сжали солому с такой силой, что костяшки побелели. Казалось, вот-вот лопнет кожа, польется алая кровь. От слов старика хмельной туман трусливо соскользнул с сознания, Вигдис сжалась, прижимая к себе напряженного друга.

А затем Ульв рассмеялся. Хрипло и грубо. В его глазах еще горело пламя, он почти сделал Вигдис своей, почти убедил ее принять себя.

– Видят боги, я выпотрошу Торстейна и буду пинать его голову до самого утеса Сваррвик... Давай, Вигдис... Давай помогу подняться, нам нужно уходить.

Глава 10. Убить рыжего щенка

Должно быть, великий праотец бедствий Локи прошел вдоль его пути. Играючи поддел нить жизни, небрежно завязал на ней узел. Должно быть, он был слишком самонадеян, отнимая ладонь от пульсирующей вены на тонкой светлой шее Вигдис. Великодушно оставляя ей ложный выбор. Может, он должен был быть прямым, как удар топора, сокрушающим, как щит, размозживший голову противника?

Торстейн мог думать вечно, но доводы смешивались с домыслами, оставляя грязные алые разводы, застилающие взгляд плотной пеленой.

На него смотрели пустые глаза самоуверенного безумца, а внутри распахивали голодные пасти древние чудовища. Сейчас он желал разрушить весь мир.

Его люди подняли шум у шатра еще ночью, завозились, взревели, пытаясь не пустить незваного гостя. Пока взбешенный конунг поднялся, чтобы отодвинуть полог из телячьей кожи, Хролфр успел обнажить свой меч. Утопающий в гневе доблестный викинг готов был пролить свою и чужую кровь, но, стоило ему увидеть выпрямившегося у выхода конунга, он пал на одно колено, поднимая вверх руку с зажатыми в ладони светлыми косами. О, Торстейн знал, что это значило. И был уверен в том, что снесет с плеч одну рыжеволосую голову, как только до нее доберется.

Тот самый мальчишка, вне всяких сомнений. Он помнил взгляд исподлобья, когда тощий юнец задвигал за спину Вигдис, не позволяя ее коснуться. Нечеловеческий, хищный. Будущий Провидец скалился так, как оголодавший за зиму волк, почуявший, что из зубов пытаются умыкнуть исходящий паром кусок мяса. И тогда Торстейн великодушно закрыл на это глаза, решил, что судьбы их уже определены и долг мальчишки – служить слепым гласом богов. Быть послушной псиной на цепи у ног великих. Когда своды прибежища нынешнего Провидца стонали и рушились, ему подумалось, что убирать его с дороги и не придется – безымянный, безродный, ни к кому не прибившийся недовоин сам исчезнет под глыбами, которые неохотно разбирали его люди.

Ошибся. Так глупо, по-детски самоуверенно. И эта оплошность стоила ему бессонной ночи, проведенной в седле, пока в голове металась и никак не желала сдохнуть одна пташка-мысль: «Ульв из Сваррвика – вор».

И теперь, едва не сгубив своего коня, лишившись восьми человек и возможности сжать пальцы на локте Вигдис, Торстейн почти сошел с ума от гнева. Зверел, отвешивая оплеухи единственному выжившему воину, лепечущему так, словно разум его угас.

«Он не человек. Не человек. Не оставили ни царапины... Я видел в его глазах зверя. Ульфхеднар выбрался из человеческой шкуры, как берсерки рвут свои на тяжелых костях. Я видел, конунг, я видел! Ты не понимаешь, нет-нет, мальчишку под руки ведут боги. На тощем звереныше не было ни единой царапины, он положил пятерых... Сам положил пятерых».

Восемь викингов не смогли принести ему рыжую шкуру.

И теперь, когда единственный сбежавший сумел указать ему путь, что видел Торстейн? С чем встретился?!

На краю поляны у водопада примостился небольшой аккуратный дом. Он разглядел очертания крыши, сумел рассмотреть голову выглядывающего ребенка. Но шаг вперед, и его обжигало пламенем. Выкручивало суставы, выгибался дугой хребет, а изо рта текла кровавая пена. Каждая попытка заставляла вспыхивать вязь голубых рун, испещривших валуны и высокие сосны на границе широкой поляны. Так ослепительно ярко, что их образ вырисовывался под прикрытыми веками. Сводило от ярости челюсти.

К нему навстречу вышел калека, изгнанник с клеймом, которое он нес на лбу так же гордо, как Торстейн носил свой титул. Хотелось рассмеяться, с нажимом пройтись пальцами по лицу, содрать с себя кожу и вывернуть, выжать. Выскользнуть из шкуры, которая показалась тесной.

До чего он опускается, боги?

– Где дочь Хролфра? – Вибрирующий от напряжения голос подхватил и швырнул в лицо бедняка ветер, он выл тысячью раненых зверей, вгрызался в тело, плясал в полах богато убранного плаща.

А человек перед ним расхохотался. Визгливо, так тонко, словно под кожей длинного, неказисто припавшего к земле мужчины скрывалось существо, которое лишь недавно обрело способность говорить и прикрываться людской личиной. Забавляясь, он качнулся на костылях вперед, затем назад, поднял перемазанный в смоле и потемневший от грязи указательный палец, постучал себя по виску.

– Подумай, конунг, это же легко. Вигдис там, где ее душа. Забавно, а? Душа, бегающая с волками на четырех лапах. – Смеясь, он прищурил глаза, завалилась набок голова. Словно наблюдающий за ним тяжелым взглядом Торстейн не правителем был – неразумным ребенком, до которого снизошли с ответом ваны и асы. – Не гневи богов, ступай. Их уже не достать.

О, в гневе Торстейн был куда страшнее любого бога. Захотелось стереть улыбку с губ утлаги[23], заставить его позабыть о возможности стоять прямо, заставить пресмыкаться, целуя грязь у собственных ног. Торстейн сделал резкий, неуловимый шаг вперед, а мужчина напротив даже не дернулся. С интересом глядел на то, как под новой вспышкой рун перемалывало кости конунга. Как взбугрились на висках и шее толстые нити вен, как он натужно выдохнул, с упрямым рычанием делая второй шаг. Третий. Носом хлынула кровь, внахлест ударило болью. И он отступил, тело просто вынесло конунга за черту камней раньше, чем это успел осознать разум.

Он уже знал, что маленького проклятого дома не коснутся стрелы – они сгорали еще в полете, осыпаясь черным пеплом, который подхватывал ветер и насмешливо швырял в лицо. Любимец богов, значит? А Торстейн пытался пойти против их воли, рискуя навлечь на голову разрушительный гнев.

И когда он подумал, что дело это станет сложным, почти невыполнимым, что Вигдис он будет искать неделями, на камень опустился трехглазый ворон. Поднялся вороний грай, забеспокоились кругом птицы. И когда мир вокруг подернулся густой молочной пеленой, когда небо над головой беспокойно заворочалось, стягивая черные грозовые облака, Торстейн увидел. Маленькую узкую тропу, позволяющую вскарабкаться на осклизлые камни водопада и двинуться в сторону своевольного скалистого берега. Сколько на это уйдет времени? Рыжеволосый монстр мог поднять туда и Вигдис...

Проследив за его внимательным взглядом и неказисто вывернув за плечо голову, калека фыркнул, с наскока, как балуются дети, дернулся в сторону ворона и взмахнул костылем. Словно тот – всего лишь досаждающая птица. Но ее подсказку поняли оба.

– Йор, какая деревня лежит за этими скалами?

Хольд[24], подпирающий за его спиной высокую сосну, ожил, оттолкнулся лопатками от шершавого ствола, покрытого мхом, и шагнул ближе к своему правителю.

– Там лежит деревня Акстад, конунг мой. Она хороша в создании оружия, кузням их мало равных, а устроилась так, что ни один враг не подберется незамеченным, она пережила множество набегов.

Акстад...

Стоило произнести название поселения, и небо разверзлось. Закружились тугим кольцом сминаемые ветром вороны, заголосили, а карканье их утопало в грохоте грома. То Тор ехал на своей колеснице, запряженной двумя козлами. Ехал, чтобы указать Торстейну путь.

– Мы должны добраться туда за день.

– Мой конунг... – Брови Йора сдвинулись к переносице, он сделал еще один шаг, заискивающе заглядывая в глаза Торстейна. – Куда ближе есть большие поселения, затеряться там проще, добраться туда...

– Проще. – Торстейн не дал своему воину договорить, он закончил фразу за него. А цепкий взгляд не отрывался от расширенных зрачков безумца напротив. Тот растерял все веселье, не было больше слышно ни хихиканья, ни тонкого голоса. Все пытался тянуть губы в широкой улыбке, да только конунг нутром чуял – лживо. Окаменел. Замер, как замирает, припадая к земле, куропатка, почуявшая лисий дух.

Акстад. Им нужно туда.

Миг. Безумец понял, что скрывать больше нет смысла – знания в голову Торстейна вкладывали сами боги.

– Он загрызет тебя, Торстейн, сын Скегги. Загрызет, ты захлебнешься своей кровью, отступись. – Его голос упал, стал урчаще низким, голова наклонилась в другую сторону. И Торстейна неожиданно прошиб холодный пот. Предчувствие надвигающейся беды. Словно небо над ним не ликует, не предвещает возвращение Вигдис и гибель Ульва, словно оно оплакивает его, предупреждает. Стряхивая оцепенение, конунг мотнул головой, на челюстях заиграли желваки, а руки сжались.

– Йор, найди того, кто проведет нас горными тропами верхом на лошадях. Пообещай награду от их конунга, напомни, кому на верность они присягали на великом тинге, принимая мечевые кольца[25]. – Он так и не отвел взгляда от стоящего напротив мужчины, теперь вместо гнева в брюхе ядовитыми змеиными кольцами ворочалось предвкушение, раж.

Он их нагонит. И заставит страдать.

С этой мыслью Торстейн, сын Скегги вскакивал на отданного ему коня местного бонда, с этой мыслью мчался вперед за знавшей тропы рыжеволосой красавицей, выгодно обменивающей в дальней деревушке рыбу на фибулы. Сложись все по-другому, сейчас она грела бы его ложе. Мысли о слишком бледной, тонкой и съеживающейся Вигдис его так не будоражили. Торстейн любил огонь, чистую ярость, сбивающую все со своего пути страсть. И в постели он уподоблялся дикому зверью – брал свое неистово, получал все, что ему полагалось, не заботясь и не размышляя. Да, пожалуй, рыжеволосая дева, бросающая на него восхищенные взгляды из-под трепещущих блеклых ресниц, сумела бы украсить его досуг. Если удастся быстро поймать Вигдис, быть может, не все потеряно и он успеет подарить незнакомке пару ночей?

Но чем ближе к деревне они подъезжали, тем сильнее ворочалось предвкушение внутри, вымещало все другие мысли. Нет-нет, а Торстейн замечал, что собственная рука отпускает повод и поглаживает рукоять меча. Как же сильно он хотел, чтобы безродный юнец поплатился за самоуверенность. Сначала он отрубит ему руки. Затем, когда тот будет доходить в агонии, Торстейн на его глазах распластает и возьмет на земле Вигдис и лишь потом снесет ему и голову. Все предрешено, старухи сплели для него этот путь в тот миг, когда щенок увез светловолосую деву с собой.

На горы опустилась ночь, двери, в которые стучались люди Торстейна, открывались неохотно. И каждая заспанная голова, каждая дочь или сын, жмущийся к материнскому бедру, отрицательно качали. Нет. Чужаков здесь не видели. Покрывать их, когда речь идет о помощи конунгу, глупо и незачем.

И он верил, потому что чудовища внутри молчали, тянули черными носами по воздуху, ощетиниваясь шипами и когтями.

Где же ты, дочь Хролфра. Где же прячет тебя этот безродный пес.

Спешившись, Торстейн неспешно проходил дом за домом, взгляд скользил по оградам для выпаса коз и овец, небольшим жалким огородам на скудных каменистых землях, по стенам и запертым дверям.

Чудовища молчали.

До последнего дома, до теней, быстрым шагом приближающихся к лесу. Прищурившись и убедившись в том, что силуэты держатся за руки, Торстейн усмехнулся и обнажил свой меч. Ему не нужно было кричать, не нужно было срываться с места самому. Всего одно слово, и стоящие рядом воины ринулись вперед, разрывая воздух боевыми кличами, ударяя топорами о щиты. Мальчишку и Вигдис загонят, как диких оленей, а затем он великодушно примет ее обратно и выпотрошит наглеца.

– Взять их живыми.

Из дома они выскальзывали, забыв о наплечных мешках, еде и воде. В груди Вигдис жгло огнем, ладони потели, а сердце частило где-то на кончике распухшего сухого языка. Казалось, еще чуть-чуть, и онемеют ноги, она потеряет сознание.

– Ну же, маленькая валькирия, где твоя жажда свободы? Где несгибаемый дух? – Переплетая их пальцы, Ульв ободряюще улыбнулся. Только глаза оставались холодными, злыми.

– Он утопился в третьем роге медовухи... – Шутка вышла жалкая, выдавленная сиплым тихим голосом. Пальцы Ульва сжались крепче, вторая рука потянулась к боевому топору.

– Не волнуйся, Вигдис, ночью в чащу они не сунутся. Слишком велик риск наткнуться на ведьм или потомков Фенрира. Поговаривают, где-то здесь, в горах, начинается железный лес.

Внутренности свело, Вигдис невольно замедлилась, с опаской глядя на приближающиеся кроны могучих дубов и сосен.

– А мы, выходит, сунемся?

Друг коротко усмехнулся, и, когда взглянул на нее поверх плеча, Вигдис почудилось, что он – один из многовековых духов, сбивающих людей с правильного пути. В темноте вспыхнули его зеленые глаза, заострились черты.

– Выходит, что так.

Они почти настигли заветной черной полосы, когда за спинами раздались боевые кличи. И Ульв перешел на бег. Легкие полоснуло алым, воздух стал горьким, шершавым, он с трудом проходил через сжатую страхом глотку, Вигдис казалось, вот-вот она задохнется. Она больше не видела едва различимых в темноте кочек, не замечала преград и молодых деревьев, робко протягивающих ветви к человеческому жилищу. Остались лишь горячие пальцы, сжимающие ее собственные. И страх: наверняка Ульв не оправился от прошлого боя. Слишком много сил ушло у него на сражения и путь.

Будто читая ее мысли, он обернулся, широко улыбаясь, прищурился:

– Я не буду сражаться, Вигдис. Не так, как раньше. Давай, мы почти добрались...

И это обещание словно придало ей сил, подогнало, ударяя ветром в лопатки. Они перепрыгнули через поваленную у кромки леса, перегнившую в труху ель и помчались дальше.

Когда ноги стали путаться, а перед глазами потемнело, спотыкающаяся Вигдис поняла: люди ярла не побоялись. Не оставили их в покое. Погоня за спинами стала тише, больше никто не свистел и не хохотал, не было слышно грохота щитов. Боялись, но шли след в след.

У резкого подъема на каменистую насыпь Ульв замедлился, перешел на крадущийся шаг.

– Сейчас ты пообещаешь мне, что не высунешься. Что бы ни услышала, не показывайся, хорошо? – Пальцы на ее руке сжались сильнее. Второй раз просьбу он повторял горячим шепотом, разворачиваясь и прижимая ее к себе. – Обещай, Вигдис, я сейчас вернусь...

Оставит. Уйдет, а она утонет в неизвестности, задохнется.

– Не бросай меня. – Вышло жалким хриплым сипом, слова кололись. Вигдис закашлялась, зажимая рот рукой. Ладонь тут же стала влажной, липкой, и дева испуганно облизала покрасневшие соленые губы. Перед глазами плыло, давно ей не было настолько плохо.

Ульв с тревогой проследил за коротким движением, большой палец нежно прочертил дорожку по подбородку, стирая остатки крови.

– Никогда, даже после смерти не оставил бы, веришь? Но тебе придется немного подождать. Совсем чуть-чуть. Ты не успеешь перевести дыхание, а я уже вернусь.

– Легко обещать такое калеке, которая дыхание не переводит вообще...

Его смешок зашевелил волоски на макушке. На миг, всего на краткий миг Ульв прижал ее к себе, целуя в висок. А затем он заставил ее опуститься у узкой расщелины, прикрытой широкими листьями папоротника.

– Верь мне. Ты не успеешь заскучать.

Хитрый плут и лжец. Кутаясь в страх, как в плащ, она уже скучала.

Дочь Хролфра не успела ответить, Ульв не увидел ее кивка. Услышав разговоры совсем рядом, он растворился в темноте.

Бесшумно ступая по мхам и черничному ковру, он сделал небольшую дугу. А затем, подпрыгнув, почти играючи уцепился за низкую осиновую ветвь, резко подтянулся. И раздался оглушительный хруст. Уголок губ дрогнул в холодной, жестокой ухмылке. Разговор преследователей оборвался, мягкая поступь направилась в его сторону.

Когда-то. Казалось, в прошлой жизни, кто-то далекий, незаметно стершийся из памяти учил его: «Есть те, кто рвет, и те, кого рвут. Притворись добычей, Ульв. Притворись, чтобы ударить тогда, когда ждать никто не будет. Честь, честность – все это глупость. Лучше быть живым, чем правильным».

Когда-то тонкие, не знающие тяжелой работы пальцы плели узлы силков на заячьи тропы, а его согревало тепло чужих глаз. Вспомнить бы то, что он упускал. Узнать бы лицо того, чьи слова выжжены гноящимся, так отчаянно сильно болящим клеймом в памяти: «Знаешь, кто побеждает? Тот, кто до нужного часа умело скрывает свои когти».

А он почти никогда не скрывал. Каждый живущий в Сваррвике знал о мальчишке, с детства глядящем на других волком. Каждый из них видел в нем воина, топор которого не ведал пощады. Он пел ради богов. Жил ради них. И рядом с богами стояла Вигдис.

И узнай Торстейн его получше, услышь он разговоры тех, кто жил в селении, ни один человек этой ночью не переступил бы границу леса.

Ульв действовал быстро. Подпрыгнул, уцепился за новую ветвь, подтянулся. И на этот раз перекинул через нее ногу, оседлав. Стоило ему скрыться в листве, как из-за деревьев к его убежищу вынырнули две тени. Напряженно вслушиваясь, ульфхеднар осторожно достал из ножен сакс, склоняясь и свободной рукой упираясь в широкую ветвь. Приближающиеся голоса тихо спорили:

– ...видел ее, говорит, нет в ней ничего. Такая же, как десятки кругом. Раззадорило нашего конунга, что юбку сразу не задрала. Но всему же мера должна быть...

– Гляди, чтоб из тебя, словоклева, не сделали настоящую птицу. Не о простом бонде сейчас болтаешь.

– Так нас кроме деревьев никто и не слышит. Надо же, из-за какой-то дешевой юбки... – Сокрушенно вздохнув, говорящий оступился, нелепо взмахнул рукой, упираясь в стоящее рядом дерево.

Три шага. Его от второго мужчины отделяло ровно три широких шага, когда Ульв бесшумно спрыгнул. Короткий удар без замаха, вторая рука плотно легла на искривленный от боли рот. Липкая горячая кровь из открытой глотки хлынула вниз по пальцам, алыми крупными каплями разукрасила пушистый мятлик и вереск.

Три шага до врат Вальхаллы. Тело не успело осесть, второй воин не успел до конца обернуться, когда в его скулу вошло короткое лезвие, хрустнули кости черепа. Рывок руки назад и сталь освободилась от плоти, викинг рухнул навзничь.

Оставшиеся воины шли широкой дугой, надеясь загнать пленников в плотное кольцо.

И он нашел каждого из них. Он был последним из людей, чей образ отпечатывался в тускнеющих глазах. Ульв молча ждал, пока за несостоявшимися преследователями спустятся колесницы валькирий.

Лес вновь накрыла тишина, подрагивающее от напряжения тело расслабилось. Среди бегущих за ними мужчин самого Торстейна он не видел, теперь не слышалось ни шагов, ни шорохов. Где-то вдалеке сердито ухнул филин, из дупла ольхи на него осуждающе смотрела сплюшка. Встретившись с совой взглядом, Ульв развел руки в стороны, с коротким смешком поведя плечами.

Извини, что побеспокоил. Сегодняшней ночью хищников в лесу чуть больше, чем обычно.

Словно читая его мысли, та возмущенно пискнула и быстрым прыжком выскочила из укрытия, чтобы у самой травы мягко расправить крылья и унестись к кронам деревьев.

Здесь, почти у самых его ног, начинался крутой обрыв, и Ульву подумалось, что неплохо бы найти не слишком резкий спуск, чтобы быстрее добраться до укрытия Вигдис. Мысль о подруге окутала разум и... заглушила короткий предупреждающий вопль внутреннего голоса.

Как Ульв мог его не услышать вовремя?

Конунг обрушился на него сзади. Оборачивающийся ульфхеднар заметил смазанное движение периферией зрения, и только это спасло его голову. Прыжок вбок вышел неуклюжим, неловким. Отшатываясь, Ульв оступился. Левая рука соскочила с края обрыва, и он чуть не скатился с него целиком, лишь чудом находя опору и перекатываясь вправо.

– Вот мы и увиделись снова, Ульв безымянный. Скоро ты встретишься с теми, кого пытался спрятать от меня в доме у водопада. – В лесном полумраке блеснули белые зубы осклабившегося Торстейна, он вновь попытался ударить. Коротко, без замаха. Меч вспорол землю в том месте, где мгновение назад находилось бедро викинга. Он чудом успел ускользнуть в сторону и вскочить с примятой травы.

Слова конунга не отозвались в нем, не прошили шипами боли – веру в Орма, любимца богов, сломить было не так просто. Да Ульв сгрыз бы последний щит, если б друг не сумел оградить близких от опасности.

– Если правишь ты так же, как и лжешь, – процветать наш народ на бесплодных землях никогда не станет.

Ответом ему был молчаливый оскал. Прежде, чем Торстейн опустил меч на вовремя поднятый к лицу топор. В ночной тьме в разные стороны брызнули искры.

Впервые за все время бой с противником был настолько желанным. Впервые за годы сражений Ульв с холодной расчетливостью примерялся к незащищенным местам не для того, чтобы убить одним ударом – чтобы сделать как можно больнее.

Сталь пела удар за ударом, они то сходились, то вновь увеличивали расстояние, кружа друг около друга кровожадными чудовищами. А Ульв смотрел и не находил: у каждого были слабости, были изъяны. Кто с запозданием поднимал щит, кто брал измором и силой, уступая в скорости. Но Торстейн... Он точно был ребенком йотунов, не меньше. Такой же ловкий, сильный, неутомимый. Сколько раз они сходились, прежде чем конунг начал хрипло дышать ртом, мешая вдохи с хищными смешками? Верхняя губа Ульва напряженно приподнялась, обнажая ровный ряд белоснежных зубов. Ярость хлестала по груди тугими змеиными кольцами. Он искал и не находил. Пытался слушать, но боги не давали подсказок.

И когда он вновь ринулся вперед, когда в резвом повороте взлетели огненные косы и пряди, Торстейн неожиданно отступил. Пошатнулся, даря такое глупое, такое наивное ощущение превосходства. Конунг вывернул запястье, которое туго щелкнуло, выбитое из сустава – меч бесшумно упал во влажную, прикрытую туманом траву. И Ульв занес топор для последнего удара. Запоздало понимая, что левая рука проклятого сына Скегги сжимает сакс и несется снизу вверх под незащищенную руку.

Влажный треск собственной плоти оглушил, боль жадно вгрызлась в мясо, подгибая ноги. Втянув воздух распахнутым ртом, Ульв едва сумел удержать топор, опустившийся на бедро конунга скользящим движением. Мясо с ноги проклятого чудовища он точно снял, останется огромный уродливый шрам. Как же глупо... Какой-то шрам за непрожитую с Вигдис жизнь.

Он не понял, когда упал на колени, тяжело мотая головой, пытаясь прояснить помутневшее зрение. Уже не почувствовал, как конунг с хриплым хохотом опустился рядом, поворачивая лезвие под мышкой, а затем вытаскивая. Бок мигом стал горячим от крови. И где-то совсем рядом закричала Вигдис. Не тонко и испуганно, как бывало раньше. Нет. В этот раз в ее крике было столько ярости и боли, что его это почти привело в чувство.

Поднимая лицо, он увидел, как запоздало вскочил на ноги ярл, как блеснул сакс, сжатый в маленьком, таком хрупком кулаке... Он бы целовал каждый палец, будь у него время. Заваливаясь на бок, Ульв улыбнулся. Ему подумалось, что зря Хролфр клеветал на свою дочь – с оружием она обращалась как настоящая воительница. Первый удар Торстейн отбил собственным саксом. Но Вигдис, которую должно было смести его силой, ловко поднырнула под руку, ударом снизу вверх метя в челюсть. Кулак Торстейна заставил ее отскочить, острое лезвие успело оставить неровный кровавый росчерк на лице конунга. Он взревел, зажимая ладонью глаз. Даже лежа на земле, Ульв сумел рассмотреть тонкие черные ручейки, начинающие сочиться сквозь пальцы. А дочь Хролфра не стала ждать. Ни слез, ни слов, несущим смерть щитомордником она снова неуловимо метнулась вперед, чтобы одним ударом плеча сбить стоящего на обрыве Торстейна.

– Вигдис! – В собственном крике Ульв не услышал ничего человеческого – чистый, плавящий душу страх. Торстейн падал молча, слышен был лишь треск ломаемых ветвей.

Она упала? Сумела удержаться?

Казалось, сейчас он умрет не от потери крови – от животного ужаса. Хрипло выдохнув, Ульв оттолкнулся целой рукой от земли, неуклюже сел, а мир предательски поплыл на другую сторону. Раненая рука его предала – он не чувствовал ничего, кроме вспышек боли.

Ну же, какой ты ульфхеднар, какой ты провидец. Каким будет этот мир без нее?

Зарычал, подался вперед, становясь на четвереньки. Еще немного – и удастся встать на ноги, удастся помочь ей... Ульв почти справился. Сосредоточенный на новой цели, он шарахнулся в сторону и вновь чуть не упал, когда чужие пальцы потянули его вверх, волоком поднимая на ноги. Через алую пелену он увидел искривленное яростью и страхом лицо Вигдис.

– Пойдем, отойдем к деревьям, нужно поторопиться... Не бросай меня, Ульв, не закрывай глаза...

И в груди, как всегда рядом с ней бывало, расцвела нежность. Всепоглощающая, хрупкими лепестками лесной анемоны сминающая такую железную, неподъемную боль.

– После всего увиденного еще долго не закрою. Боюсь я тебя теперь, дочь Хролфра. Настоящая воительница... Ты... – Слова становились тише, Ульв не нашел в себе сил растянуть губы в ободряющей улыбке. Плохо. К боли он давно привык, сейчас его сбивала с шага не она – слабость. Словно всю тяжесть великого Иггдрасиля свалили на его плечи. Ноги, ставшие мягкими, как овечий жир, не хотели идти. Он почти не чувствовал и их. – Ты сердце мое украла. Я думал, защищать тебя придется, а ты ловчее меня управилась. Ты куда лучший воин, чем...

Он запнулся, проглотил последние слова, сминаемые стоном боли, – дойдя до деревьев, Вигдис осторожно опустила его у плотно переплетающихся корней мертвого ясеня. Ульв уже не видел, как ловко дочь Хролфра орудовала саксом, разрезая платье. Первый, грязный, лоскут у ног она сосредоточенно и раздраженно отшвырнула в сторону. Не будь он ранен, прояснись хоть на миг зрение, Ульв возблагодарил бы за увиденное богов: вторая срезанная полоса обнажила колени и длинные ноги. Он не видел, как, тяжело закашлявшись, она злым поворотом лица к плечу стирала алые разводы с подбородка о светлую ткань у фибулы, опускаясь рядом с ним на колени. Ловкие пальцы подцепили и помогли стянуть рубаху. Закусившая губу Вигдис сморгнула подступающие к глазам слезы и молча принялась за работу.

Перетягивала рану резко, не обращая внимания на хриплые ругательства, выдавленные через стиснутые зубы. Сейчас они боролись со временем, несущим смерть.

– Мы вернемся к деревне, найдем помощь. Ты потерпи, не смей умирать. Если оставишь меня, клянусь всеми асами и ванами, я поднимусь за тобой в Вальхаллу, оторву твою рыжую голову собственными руками и засуну тебе ее прямо в...

Грудь сдавило, Ульв затрясся от беззвучного хохота и тут же об этом пожалел, когда тонкие пальцы сжали туже лоскуты, перевязывающие рану. Глупо было дарить ей надежду, но Ульв промолчал. Он знал, что обратно уже не дойдет.

Дочь Хролфра продолжала говорить о том, что все будет в порядке, что, если понадобится, она вынесет его на руках, как пышнобородые мужи несут к любовным ложам своих дев. Она пыталась выжать из него хоть слово, хоть что-то. А Ульв с сожалением понимал, что больше ничего не слышит и не может понять – сознание его плавно уплывало по священным водам, разделяющим живых и мертвых.

Последним, за что сумел зацепиться расплывающийся расфокусированный взгляд, был невысокий темный силуэт, выглядывающий из-за толстого дуба, спрятанного на границе леса. Зрачки Ульва испуганно расширились, с судорожным вздохом приоткрылись губы, заставляя Вигдис вскочить на ноги, испуганно оборачиваясь.

Их оказалось трое.

Невысокие, с серой, кажущейся отлитой из стали кожей, с черными бездонными глазами и... заостренными ушами.

Вигдис поняла, кто это, еще до того, как сознание приняло действительность. В горле встал плотный ком.

Дома, в детстве, прижатая к теплому материнскому боку, она с восхищением слушала о существах, способных превратить обычный металл в настоящее чудо. О тех, кто грубыми мозолистыми руками сотворили кольцо Драупнир, способное каждую девятую ночь создавать по своему образу и подобию восемь новых. О выковавших золотого вепря Гуллинбурсти и копье самого Одина.

– Дверги?.. – Голос дрогнул, Вигдис озадаченно попятилась, скользнув дрожащими пальцами по щеке прислонившегося к дереву и потерявшего сознание Ульва. Словно одно касание придало бы ей сил, защитило.

Вышедший на поляну впереди остальных темный альв широко улыбнулся, обнажая ряд острых белоснежных зубов. За его спиной, тревожно шепча, вытягивали шеи и внимательно вглядывались в дочь Хролфра его собратья. В горячем шепоте едва различались обрывки фраз: «...самой Идунн», «... из семечка...», «...думаешь, вечная жизнь?»

– Мы рады видеть тебя у порога наших владений, дева. Тебя и твоего друга. Если глаза не обманывают меня, ему нужна помощь? – Кланяясь с широко разведенными руками, он походил на расхаживающего у крысиной норы дикого кота. Нет-нет, а маленький хищник поддразнит, игриво протянет навстречу высовывающейся голове лапу.

Вигдис судорожно втянула воздух трепещущими ноздрями, нерешительно переводя взгляд с одного темного альва на другого. Черные бездны глаз не мигая смотрели на нее. Внимательно. Прицениваясь.

– Нам...

– Не ходи кругами, Эйтри, близится рассвет. Кому из нас захочется остаться здесь куском булыжника? – Тот, что был ниже и коренастее собратьев, недовольно фыркнул, сделал шаг вперед, укладывая широкую руку на плечо предводителя. – Твою слезливую историю мы можем услышать за кубком медовухи уже в Свартальвхейме. Если, конечно, тебе важна жизнь этого воина.

Его слова глушили не хуже удара кулака в нос. Внутренности сжало невидимой цепкой рукой, и Вигдис нервно дернулась, опуская взгляд на Ульва.

– Ты сейчас ее спугнешь...

– Ты скальд, чтоб перед ней тут распеваться?

Ей не было дела до возмущенного шепота, взгляд скользил по посеревшей коже, по каплям пота, выступившим на лбу, по едва заметно подергивающейся артерии на шее. По лицу того, чью любовь она так и не решилась принять, а своей так глупо не успела одарить.

– Что вы возьмете в плату? – Ее голос не дрогнул. Прижатая к щеке Ульва рука мазнула костяшками по скуле, скользнула ласкающей дорогой до уха.

Только держись. Пожалуйста, Ульв, пусть норны плетут твою нить и дальше.

– То, что ты сможешь нам отдать. – Плутовато осклабившись, Эйтри прищурил черные глаза, делая еще несколько шагов к ней. – Решайся, дева, Фрар прав, твой друг без нашей помощи долго не проживет, а у нас нет времени на уговоры. Тебе нужна наша помощь?

Голос ее был тверд. Решительностью Вигдис можно было разбить цепи, сковывающие самого Фенрира. Ради Ульва она готова была вытащить из груди собственное сердце. И под одно-единственное слово темные альвы растянули тонкие губы в широких оскалах, с неуловимой для человеческого взгляда скоростью оказываясь рядом и подхватывая воина из Сваррвика под руки.

– Да.

– Значит, договорились.

Глава 11. Помощь червей из тела Имира

По каким местам бродит дух воина, когда тело его предает? Сколько развилок у пути и как выбрать правильную, чтобы вернуться? Насколько велика должна быть жажда, насколько огромно презрение к предложенному покою? И насколько дорог человек, ждущий по ту сторону темных вод забвения?

Ульв потерялся, почти растворился в плотных темных клубах. Горячих, голодных. Он чувствовал жар, оплавляющий ресницы, перед глазами проносились неизведанные места, тысячи миров. Он орлом летел над десятками несуществующих городов, жадно вглядывался в лица и не находил знакомых.

Рыжеволосое порождение Хельхейма – клыкастая дева, с воинственным кличем сносящая голову громадному волку одним ударом меча, и полупрозрачный драуг за ее спиной, подбадривающий незнакомым языком. Его воодушевленная речь заставила деву сморщиться, отвешивая шутовской поклон.

Черноволосый мужчина, сливающийся воедино с прекрасной колдуньей на землях болот. Их любовь опаляла, в ее фиолетовых глазах Ульв видел щемящую нежность и веру в светлое будущее.

Смуглый высокий воин в обдающем жаром мире, усыпанном золотыми песками. Ульв чуял его страх – всепоглощающий, пожирающий саму душу, пляшущий в глубине зрачков. Пока он зажимал губы окаменевшей рыдающей девы широкой ладонью, пытаясь убедить, что все будет хорошо. А ничего бы не было.

Великие ваны, неужели он умер? Что же будет делать оставшаяся в одиночестве Вигдис? Как велика будет ее скорбь?

Он не видел золотых врат, боги не звали его пировать. Оскорбленные, напоминающие горячим шепотом о том, что он сам отринул предначертанное. Что ж, он не будет просить прощения, он не будет молить о милости. Он все сделал сам. И ни мгновения не раскаивался.

Зла не было, боли не было. Была лишь животная, волчья тоска. Когда все его естество тягуче ворошилось, пыталось выплыть из черных глубин с редкими прожилками золота, на миг, всего на одно мгновение вспомнились голубые глаза, обрамленные длинными светлыми ресницами. Мягкие подушечки пальцев, неизменно опускающиеся на скулу всякий раз, когда Ульв, укладывая голову на колени Вигдис, притворялся, что спит. Плут и лжец. Он нахально выманивал ласку, которую она могла давать лишь тайком.

А затем его вновь тянуло вниз. Туда, где нет ничего. Где его самого нет.

А он упрямо сжимал несуществующие зубы, разрываясь яркими всполохами. Тянулся вверх, к призрачному солнцу, рябью разливающему свет над пронзительно-черной глубиной. У него не выходило. Будь проклят Торстейн и предавшее тело. Не выходило вернуться назад. К своей Вигдис.

Пока все вокруг не полоснуло рыжей вспышкой. На этот раз Ульву привиделся не мягкий золотой свет любимой, нет. Чистое пламя. Его, как нашкодившего щенка, рвануло вверх за холку. Больно, до клокочущего в глотке крика. Словно заживо сдирают кожу. И хаотично мечущиеся по окружающему ничто глаза встретились с другими. Такими же зелеными.

«Вставай».

Резкий рывок. Где бы он ни был, что-то волокло его в иное место. А он, не ведающий страха, встретивший смерть почти достойно, теперь извивался и беззвучно орал. Новый ярко-рыжий всполох... Нет, не огня. Волос, убранных в тугие боевые косы на висках. Он свои заплетал почти так же.

На миг он увидел перед взором совсем иную картинку: озорная улыбка и занесенная для броска вверх рука, сжимающая шишку. Тогда он прыгнул первым.

Нет... Не то, все снова стало смазано. Остался один голос. Мягкий, тягучий, но полный такой древней силы и злобы, что он не смог бы не подчиниться.

«Вставай, Ульв! Поднимись, дитя!»

Несуществующую правую руку обожгло болью, выкрутило и отодрало. Он знал точно. Ее больше нет.

Как подняться, когда тебя раздирает на части? Когда ты сбился с пути. Да и голоса больше не было. Нет Ульва. Ни-что.

«Ты не погибнешь от руки ребенка побратима. Не так. Поднимайся!»

Короткий удар в грудь – и рот снова распахнулся в беззвучном реве. Боль поглотила его, внутрь хлынула черная вода, с хрустом выгнуло и сломало позвоночник. Чистая, альмандиново-алая агония, в которой вспомнилось абсолютно все.

Улыбающееся лицо ликующего над ним Торстейна, дрожащие пальцы затягивающей повязку Вигдис, волны взметнувшихся волос, когда она падала рядом с ним на колени. Ее мертвенно-бледное лицо.

Боги, он так боялся, что она этого не выдержит... И ее закушенная до крови губа, когда ускользающее сознание зацепилось за темные силуэты, выходящие из-за высоких вековых елей.

Она могла быть в опасности. Что, если люди Торстейна настигли ее? Что, если он оказался прав? Что, если в этом месте живут чудовища и сейчас Вигдис пересекает этот же путь, павшая от рук ведьм железного леса?

Ульв подался навстречу боли, принял ее с готовностью, с жадностью. Кто бы ни пытался провести его вперед по незаметному во тьме пути, кто бы ни жаждал его возвращения, помощь незнакомца Ульв примет с благодарностью.

«Горжусь. Мое дитя...»

Он не помнил, старался не думать, потому что мысли об отце всегда наполняли глотку горечью, сжимали в клещи виски. Ульв поразмыслит об этом позже. Гораздо позже. Когда выкарабкается и убедится, что Вигдис ничего не угрожает, что она будет жить.

Темный мир перед глазами сделал оборот, его с влажным хрустом вывернуло наизнанку, а затем Ульв распахнул глаза.

Вскочил, тут же свешиваясь с незнакомого каменного ложа, пока желудок предательски исторгал из себя дегтярную вязкую жидкость. Его рвало. Полоскало до слезящихся глаз и натужных хрипов.

Кто-то гулко похлопал его меж лопаток, грубо хохотнув:

– Говорил я тебе, для человека это излишек. Гляди, сейчас все внутренности через пасть вывернет.

– А ты б лучше глянул, как он в себя приходит, пока мы его руки лишаем? – Сухо отрезав, второй говорящий приблизился, теперь его голос звучал едва ли не у самого уха: – Жить будет, значит, деве свой долг мы отдали. Ничего страшного, если он еще немного полежит. Это невеликая цена, которую он заплатил за новую руку.

Это был его мир, он вернулся. Ульв чувствовал каждый кусок наросшего на кости мяса, ощущал каждую ссадину. И впервые был рад собачьей усталости, прокусившей загривок. Вернулся, а значит, еще не все потеряно. Чужие голоса смазались, смысл не доходил. В сознании пульсировало лишь одно слово. Один образ.

– Вигдис... – Он едва сумел простонать ее имя между позывами, а на плечо тут же опустились тонкие пальцы, погладили. Скользнули к лопатке, затем к холке по шейным позвонкам.

– Я рядом, все будет хорошо. Мы справились.

Облегчение заставило его обмякнуть, упасть на налитую синяками грудь и напряженный живот, свешивая голову вниз, прикрывая глаза. Ничего. Справились. Он совсем немного передохнет и поднимется, разберется со всем. Поймет, куда их занесло в украденное у него время.

– Хоро...

– Погоди-ка, а это у тебя что?

Послышался бесцеремонный шлепок, и прохладные, дарящие покой пальцы Вигдис исчезли, Ульв почти подался за ними следом. На их место, чуть выше, к границе волос, легли чужие. Горячие, грубые и мозолистые, обжигающие кожу шершавыми крупными подушечками. Верхняя губа напряженно дрогнула, но стоило руке незнакомца чуть нажать, и зеленые глаза распахнулись, боль пробила до самых пяток, заставила предупреждающе рявкнуть, пытаясь отшатнуться. Мучитель изумленно цокнул языком.

– Хитрый ты плут, только посмотрите. Сын Лаувейи, не иначе... Он поработал, кто б еще смог?

– Как он подобное сумел провернуть, Эйтри?

– А мне почем знать? Сколько раз он из бед выскальзывал, как рыба из рук? Иди да сам у него спроси. Только он отправит тебя в то самое место, через которое у Одина мед поэзии выливался.

– Залить бы твой грязный рот железом...

Отрешенно слушая чужую перепалку, Ульв тяжело оперся на локоть, заводя вторую руку к загривку. Мысли ворочались тяжело, он не поспевал за чужими разговорами. Что и кто сумел провернуть? Отчего говорят, что он утратил свою руку, когда вот они. Обе. Одна держит тело приподнятым, другая ощупывает пухлые пузыри-волдыри, растянувшиеся по коже формой чужой ладони и тонких вытянутых пальцев. Опоенный незнакомой отравой, Ульв не мог трезво мыслить, не мог вскочить на ноги. Но рассудок он не терял, так что происходит?

Поднимая затуманенный расфокусированный взгляд, ульфхеднар было открыл рот, да так и замер. Из глотки выдрался невнятный сип, воздуха стало мало. Над ним синхронно склонили черноволосые головы темные альвы. Людьми эти твари быть точно не могли. Увидев его замешательство, существа дружно осклабились, обнажая острые, как у морских окуней, зубы-иглы.

– Виг...

– Все хорошо, Ульв, теперь ты в порядке.

Она сидела сбоку. Взгляд самым краем зацепился за перепачканное и изодранное платье, за голые острые коленки, покрытые мурашками. Ульв тяжело поднял его выше, стараясь не упускать из виду двергов. Быстрее в Хельхейме засветит яркое дневное светило, чем он позволит себе потерять бдительность и отвернуться от опасных темных тварей.

Похоже, солнышко в Хельхейме выглянуло.

Потому что стоило взглянуть на лицо Вигдис, и ульфхеднар резким рывком повернул голову. Желудок тут же мелочно и бесчестно дернулся вверх, пытаясь вывернуть его наизнанку, но Ульву было не до того. Глаза изумленно расширились.

Ее косы пропали. Чистое золото, мягкий мед диких пчел. Он так любил пропускать их сквозь пальцы, под смущенный смех подруги плутовато вплетая в них лютики. Хрупкая и тонкокостная, теперь, с коротким ежиком волос, Вигдис казалась еще тоньше и меньше. Коснись подушечками – рассыпется, рухнет к ногам мельчайшей сияющей пылью. Стало заметнее, насколько сильно его несчастная любовь измождена, как плотно обтягивает кожа заострившийся подбородок и запавшие щеки, как темны под сияющими глазами тени.

– Кажется, я потерял рассудок... – Язык еще заплетался, во рту было солоно. Или горько. Он и не пытался понять. Рука удивительно легко поднялась, мысленно Ульв проследил ее путь: коснуться щеки, заставив Вигдис привычно и смущенно улыбнуться, скользнуть к виску, а затем к жестоко и небрежно обрезанным волосам... Мысленно проследил. Но стоило собственным пальцам появиться в поле зрения, и ульфхеднар напряженно замер. Левый уголок губы дернулся вниз, из груди вырвался тяжелый вздох. Сидящая рядом Вигдис сползла с ложа, опускаясь перед ним на колени, с тревогой пытаясь заглянуть в лицо, пока он сжимал и разжимал кулак, хмурясь все больше:

– Все. Точно потерял. Тебе придется всю жизнь таскать за собой пускающего слюни калеку.

– Это ты с моей-то работой себя калекой назвал? Дальше что? Скажешь, что Гунгнир – ржавый огрызок?! – Ввалившийся в невысокий дверной проход темный альв недовольно прищурил глаза, скрещивая мускулистые серые руки на груди. Его толстая кожаная рубаха блестела от пропитки жиром, на штанах и рукавах виднелись темные следы копоти. По воздуху медленно разливался густой запах гари и железа.

Работа темного альва, значит... Мазнув по очередному чудовищу ошарашенным взглядом, Ульв снова упорно вернулся к руке. Сжать. Разжать. Проклятье йотунов, он чувствовал каждую жилу и мышцу, которых не существовало. И если левый локоть успел онеметь от неудобной позы, ныли натруженные во время битвы мышцы, а кончики пальцев уже покалывало, то эта... Просто была. Сильная, словно хорошо отдохнувшая, не знающая тяжелой работы. И Ульв назвал бы двергов лжецами, усомнился бы в том, что у него против воли отняли руку. Если б эта не была железной. Темная сталь, испещренная алыми переливающимися жилами. Каждый изгиб повторен, каждая морщинка, которой полагается быть на пальцах. Не зная, чует больше он боль от потери или трепет, Ульв медленно перевернул руку ладонью вверх, всмотрелся в линии, испещряющие ее.

Быть того не может...

Никогда прежде он и не думал, что в одной из битв утратит хоть одну часть горячо любимого себя. Для Ульва из Сваррвика всегда существовало лишь два пути: домой, к Вигдис, или к вратам Вальхаллы. Теперь же, глядя на дар темных альвов, он чувствовал горький привкус потери. Будь он в сознании до конца, решился бы оставить руку, даже если бы она больше никогда ему не послужила?

– Звать меня Давлин, и это мой тебе дар. – Тяжело прошагав до вырезанного прямиком из горной породы стола, темный альв жадно опрокинул в себя содержимое кружки и вытер губы тыльной стороной ладони. Он казался растрепанным, изнуренным и хмурым. Но стоило двергу бросить взгляд на свою работу, и в том светилась гордость. – Еще три луны назад мы пообещали твоей деве, что ночью выведем вас туда, куда она пожелает. А ты развалился на камне, как на козьих шкурах. Не отлежал себе все лежало, великий воин?

Ульв не ответил. Тяжелый взгляд скользнул по говорящему, мазнул по каменному пузырю узкой круглой комнаты и вернулся к подруге.

– Что ты отдала им взамен?

Стало страшно. Разве слышал он хоть раз, чтобы те, кто раньше были червями, ютящимися в теле великана Имира, помогали по доброте душевной? Да, они были лучшими мастерами во всех мирах, за их дары готовы были воевать не только люди, но и боги. Но молва шла не только о таланте великих умельцев, но и об их коварстве.

Для них легким делом было просить за свои несметные сокровища чужую часть тела – когда-то они уже пытались стребовать голову Локи, право разделить ложе или посвятить служению им всю свою жизнь.

Весь дурман незнакомого пойла испарился, еще никогда его ум так живо и ярко не рисовал мрачных картин, Ульв начал медленно сереть.

Заметившая перемену Вигдис, тревожась, приподнялась, обхватила его прохладными, влажными от волнения ладошками поперек тела, пытаясь уложить обратно на камень. Ульв тут же сел обратно, не обращая внимания на осуждающе поджавшиеся губы.

– Волосы, Ульв. Я отдала им лишь волосы. – А во взгляде и голосе столько тепла, что все дурные мысли разом смазались, растворились. Он рухнул обратно, словно подкошенный, с нервным смехом прошелся по лицу ладонями. Шумно выдохнул, пытаясь сбросить с грудины камень, и тут же с неприкрытым подозрением уточнил, кося внимательным взглядом на замершего неподалеку умельца:

– Какой прок вам от ее волос?

Тот довольно крякнул. В черных глазах дверга вспыхнуло злое веселье.

– А какой прок нам от утренней росы или первого детского смеха? Что еще рассказать тебе просто так, не взымая плату? Может, и ковать научить, и песню металла слышать? – Махнув на него рукой, словно на неразумное дитя, сунувшее нос в кубок с медовухой и получившее по уху, он обернулся к товарищу: – Эйтри, бери-ка юнца с собой в кладовую залу. Пока я с девой обсужу, куда она захочет держать путь, пусть наберет с собой пищи в дорогу. А если сумеет устоять на ногах, пусть опробует руку в бо...

– Вы можете провести нас в Асгард? – Перебил. Тяжело спуская босые ноги с низкого ложа и откидывая подранную тряпку в сторону. Сосредоточенный, Ульв не смутился собственной наготы. Не думая, принял из рук отчаянно рдеющей Вигдис собственную вычищенную и подшитую одежду. Неловко попытался попасть ногой в штанину, та не хотела подниматься, занемевшее без движения тело грызла боль.

На лице Давлина не дрогнул ни единый мускул, когда он ответил сухое:

– Нет.

– К мосту Биврест?

– Для чего ты ищешь путь к богам, Ульв? – Успевший подобраться к двери третий, незнакомый ему темный альв замер, склонив голову к плечу. Приподнятая для толчка рука остановилась.

– Я хочу спасти ее. – В горле застрял ком, слова шли с трудом, а подруга, помогающая ему справиться с одеждой, понуро опустила голову. – Вигдис слабеет, болезнь пожирает ее тело долгие годы. Я не могу позволить ей...

– Значит, таков путь, который выткан ей норнами. – Ульву показалось, что вместо слов, так просто выскальзывающих изо рта Давлина, он слышит оглушающие удары молота о наковальню. – Я знаю, о чем ты сейчас спросишь. Я откажу тебе во второй раз, воин. И в третий ты услышишь тот же ответ. Нет такого металла, нет умения, которое позволит ей оправиться от болезни. Новые внутренности никаким волшебством не смастерить.

– Тогда как близко вы можете провести нас к границам Асгарда?

В Хельхейме потеплеет скорее, чем он сдастся. Пусть все катится в пасть Фенрира. Ульв не опустит руки.

Глядя на то, как упрямо выпятил вперед челюсть Давлин, он молча приподнял подбородок. У них нет другого пути, нет выбора. Что ж, если Норны пытаются соткать дочери Хролфра такой путь, он каждую оттаскает за космы. И заставит перепрясть узор, стежок за стежком, каждый его изгиб. Не выйдет – что ж, у Ульва оставалась последняя надежда. Он думал об этом, ворочаясь ночами под невыносимо тяжелой, давящей на грудь шкурой. Или так давили собственные мысли?

Если богам важно равновесие, если ничто, никакой довод не позволит их уговорить, он отдаст собственную жизнь. Какой вес она имеет без тонкокостной маленькой валькирии?

Покачнувшись, Ульв поднялся, до конца натянул штаны, потянулся за рубахой, когда его остановили тонкие пальцы. Сжали левую кисть, поглаживая голубоватые сети вен указательным.

– Ульв... – Он не смог повернуть к ней головы. В дрожащем голосе было столько мольбы, столько невыплаканных слез и смирения, что он просто не сумел. Приподнял, высвобождая, ладонь, надеясь, что ее это остановит.

Свой путь он давно выбрал.

Взгляды альвов скользили от Вигдис к ульфхеднару и обратно, Эйтри тяжело вздохнул, сдаваясь:

– Пойдем, Ульв, обговорим все по пути. Вам нужно торопиться, если хотите выбраться наружу сегодня. Свартальвхейм – не место для людей, альвы могут начать волноваться.

Ему показалось, что слух предал его. Неохотно сделав шаг от Вигдис, Ульв тут же дернулся обратно. Как бы сильно его ни злила ее смиренность и безучастность, как бы ни выводил из себя отказ бороться за свою жизнь, иначе он не мог. Порывисто сгреб ее в объятия, уткнулся носом в волосы на макушке. Дверги срезали их небрежно, оставляя длину на три пальца. Проводя по коротким прядям рукой, он с сожалением вздохнул, а Вигдис виновато улыбнулась.

– Отрастут. Я так боялась потерять тебя... Это не самая большая цена.

Он мягко рассмеялся, неохотно отстраняясь и оставляя поцелуй на ее прохладном лбу.

– А я боялся представить, что они могут попросить за подобное. – Понижая голос до доверительного мягкого шепота и пытаясь обернуть все шуткой, ульфхеднар тайком пошевелил новыми пальцами. – Если ты волнуешься или не хочешь оставаться здесь одна, я могу не идти. Найдем припасы по дороге или я попрошу...

– Иди. – Его храбрая маленькая валькирия отрицательно качнула головой, прерывая его на полуслове. Поднялась на носочки, оставила на щеке горящий поцелуй. И тут же дернулась в сторону, когда за спиной Ульва раздался недовольный кряхтящий голос.

– Конечно, мы же чудовища, что за требу мы могли взять с девы? Попросили бы отдать первенца, отобрали бы взамен ее ногу и сварили в котле... – Давлин нарочито медленно скрестил руки на груди, от этого движения неприятно заскрипела кожа его рубахи. – Не играй с огнем, викинг. Мы можем отобрать то, что даровали. Иди, насмотритесь друг на друга позже.

– Прости мою грубость, Давлин. И спасибо за щедрость и мастерство. – Благоговения и восторга он в голос вложил столько, что в сладости этой можно было утопиться. Склонив голову, Ульв стрельнул в дверга искрящимся хитрым взглядом. Темный альв в долгу не остался – клыкасто осклабился, обнажая острые ряды зубов, и нетерпеливо мотнул головой в сторону выхода, слишком четко пробормотав «плут». Никто ни на кого обиду здесь не держал.

Осознание, что они действительно оказались в Свартальвхейме, пришло к нему запоздало. Почти сбило с ног, когда Ульв сделал шаг за дверь. Он пошатнулся и замер, в груди застыл так и не сделанный выдох.

Надо же... Как извилист их путь, как, должно быть, снисходительно смеются над ним боги, глядя на такого незначительного однорукого викинга из своих великих зал. То, что перед ним не человеческий мир, Ульв понял сразу – внутри огромного грота гремела, на все лады пела железная жизнь. Десятки перетянутых сквозь огромное пространство мостов вели в другие пещеры, где-то на небольших выступах виднелись такие же двери, как та, из которой он только что вышел. Черный камень стен мог бы поглотить любой свет, но тонкие жилы и трещины, из которых просачивалось золотистое или медное сияние, позволяли видеть каждую деталь, каждую затертую дощечку на покачивающемся перед ними длинном навесном мостике. Грохот неизвестных ему механизмов, стоны мехов, раздувающих волшебное пламя, звон множества молотов о наковальни.

– Долго любоваться будешь, как дева новой юбкой?

Короткий смешок за спиной нисколько его не смутил. Сделав пару неуверенных шагов на еще подрагивающих ногах к мостику, Ульв с интересом вытянул шею, склоняясь над огромной пропастью. Там, за сетью таких же мостов, казалось, сияли настоящие звезды.

– Это...

– Наше черное сердце Свартальвхейма. Горный чертог. – В снисходительном голосе альва послышались благоговейные ноты, заставившие Ульва склониться ниже. Словно так он смог бы рассмотреть высокие черные колонны и трон, созданный из железа и обсидиана руками самых лучших ремесленников. Словно смог бы прочесть великую историю, вырезанную на стенах барельефами богов, великих кузниц и правителей темного мира. Любопытство уже не лизало загривок – оно вгрызалось в него, вырывало один кровавый кусок за другим, оставляя нестерпимый зуд.

– Мы спустимся туда? – Собственный голос осип, Ульв из Сваррвика на мгновение повернул голову, чтобы зацепиться взглядом за вышедшего и успевшего прикрыть за собой дверь Эйтри. Тот неуловимо быстро оказался рядом. Широкая рука дотянулась до загривка, дернула за только подшитую рубаху, затрещала ткань.

– Туда вы не приглашены. – Коротко и весомо. Как точный удар кузнеца.

Что ж, он и так увидел больше, чем многие ныне живущие. Тяжело вздохнув, Ульв подался назад, позволил развернуть себя от лестницы к тонкой каменной дороге, ведущей вдоль выжженой рунами и выбитой кирками альвов стены.

– Кладовая зала. Зал битых щитов. Выход. Давай, передвигай свои ноги, викинг, нам нужно успеть до рассвета.

– Как скажете, почтенный мастер кузни. – Добродушно хохотнув, ульфхеднар тут же громко выругался, споткнувшись на ровном месте и едва не покатившись вниз кубарем. – Не лгут рассказы о том, что с первыми лучами солнца вы превращаетесь в камень?

– Не лгут.

Какое-то время, снуя по лабиринтам тоннелей и гротов, они молчали. Ульв жадно втягивал трепещущими ноздрями запах прогорклого масла, железа и соли. Замирал, разглядывая очередного темного альва или помещение, а Эйтри пытался подобрать слова. Первым не выдержал насытивший любопытство викинг:

– Почему волосы Вигдис? Странная плата, разве нет?

Шагающий впереди дверг усмехнулся, бросил на него через плечо снисходительный взгляд:

– Если бы она была простым человеком, то да. Знаешь, сколько труда было вложено в золотые косы Сиф? Каждый волосок требовал от создателя кропотливой работы. А волосы твоей девы – сокровище, корнями идущее от дарующей жизнь Идунн.

Ульв настороженно замер. Еще с пять шагов темный альв брел без него, пока мозолистая рука не толкнула тяжелую створку, за которой ютилась узкая лестница, ведущая глубоко вниз. Только тогда он обернулся, нетерпеливо кивая подбородком в сторону открывшегося прохода.

– Погоди... Вигдис не человек? Тогда кто она, по-твоему?

– Я не безглазый паук-прорицатель, викинг, мне почем знать? В наших руках поет метал, шепчет свои секреты любой материал. А когда, поднимая тебя, я задел плечом ее косу, та зажглась живым золотом. Я почуял яблочный дух. Никак сама богиня приложила к этому свои изящные пальцы. – В глазах дверга зажегся голодный огонь, заставивший верхнюю губу Ульва напрячься. Еще чуть-чуть – и поднимется в оскале. Слова доходили до разума куда медленнее, чем глаза разглядывали чужую жажду. – Уговор наш таков: каждый пятый год до самой ее кончины мы будем подниматься в ваш мир, срезать ее волосы и вновь исчезать. Давлин, правда, не верит в это. Убежден, что на этом разе сборы наши и завершатся... Ты идешь иль на входе помнемся? Жрать в Железном лесу что будешь?

– Железный лес? – Ульву показалось, что он ослышался. Зеленую радужку поглотили широкие зрачки, викинг выжидательно замер. Волк, затаившийся в засаде. Стрела, положенная на тетиву. – Я думал, мы как раз в него и вошли.

Не решаясь испытывать терпение дверга и дальше, Ульв проскользнул в узкий проход и начал спуск. Если все тоннели, через которые его вел Эйтри раньше, походили на широкие горячие проломы, созданные пламенем самого великого Нидхегга[26], то этот напоминал узкий ледяной змеиный лаз. По черным стенам скользили ручейки воды, внизу слышалось журчание. И на мгновение Ульву показалось, что они попадут в прекрасный грот с открытым небом: где-то далеко вверху, прямо над расщелиной, он увидит светлый лик полумесяца, внизу разрастется пышный папоротник и узкие, искривленные недостатком света деревья.

И каково же было его разочарование, когда он перешагнул порог двери из толстых железных прутьев, оказываясь в очередной закрытой пещере. Та освещалась лишь слабо мерцающими светло-голубым рунами, выбитыми на поддерживающих балках и низком потолке.

– Ждал новых красот? Странно, что в храбром муже не сдохло чувство прекрасного. Может, ночами саги складываешь, а? – Беззлобно подначив его, темный альв с гордостью обвел богатства рукой. – Бери, что хочешь. И что сможешь утащить, размахивая косичками во время стремительного бегства от ведьм.

– Кто придет к нам с мечом, тот уйдет на щите... – Флегматично отбив нападку, Ульв взял из рук Эйтри заплечный мешок с кожаной флягой и пошел вдоль длинных извилистых рядов. На каменных полках лежали огромные куски сушеного мяса и вяленая рыба, в темных нишах устроились бочки с овсом, ячменем, рожью и мукой, а от широких кувшинов пахло медом, брагой и сидром. Один из кувшинов выделялся – искусно созданный, он отливал золотыми боками и был поставлен выше остальных. Взгляд тут же зацепился за мелкую рунную вязь на ободке. Где-то за спиной раздался проникновенный голос:

– Тронь его, и я отгрызу тебе вторую руку, викинг. Не путай радушие со слабоумием, в сосуде пиво от самого бога Браги, ты в его сторону даже не дыши...

Губы сами собой потянулись в лукавой улыбке несмотря на то, что кожа на спине покрылась мурашками. Казалось, острые зубы вот-вот вопьются в лопатку.

– Ты же не зверь какой...

– Когда дело касается этого пива, я гораздо хуже.

Рука тут же зачесалась, захотелось коснуться запретного сосуда, но радушие темного альва такой беспечной шутки не стоило. Скорбно кивнув, Ульв принялся набивать мешок тонкими пластами лосятины и сушеной сельдью. Когда с едой было покончено, он развернулся, шагая к простеньким бочкам с питьевой водой, за что Эйтри изумленно нарек его «сопливым тугодумом» и весь путь до Зала Битых Щитов смотрел, как на потерявшего разум.

Еще бы. Быть в подземельях двергов и не отведать лучших из напитков. Не объяснять же оскорбленному до глубины своей червячьей души темному альву, что ему нужен трезвый рассудок для опасной дороги.

Новый зал отличался от прежних так же разительно, как и кладовая. Высокие своды, придерживаемые черными колоннами, деревянные манекены с шипами для отработки ударов мечами и топорами, место для боя, усыпанное песком, и длинные ряды железных стоек с сияющими мечами, топорами и копьями.

– Ты будешь во мне все самое темное, викинг. Никогда так не ревновал то, что принадлежит мне...

Пальцы Ульва, нежно оглаживающие эфес одного из мечей, дрогнули, он коротко хохотнул, наклоняясь к оружию. То оказалось настолько пронзительно острым, что подушечка пальца почувствовала боль задолго до того, как глаз заметил острый край. Насколько же великолепно меч был заточен...

– Я не посягну ни на одно из богатств вашего народа. Я слишком люблю оставшиеся части тела.

За спиной одобрительно хмыкнули, и Эйтри похлопал себя по ладони невесть откуда взявшимся топором Ульва.

– А ты не глуп, если твой язык не лжет. Держи, я заточил твой топор, теперь с ним можно вступить в бой. До этого он годился разве что для рубки дров.

Викинг вскинул голову, возмущенно взлетели вверх брови:

– Он был хорош и показал себя не в одном бою!

– Хорош, если бить им по башке, пока та не лопнет, как переспелая репа. – Ступай на площадку и покажи мне, можешь ли ты правильно держать оружие в руках.

Ульв героически снес оскорбление, молча шагая к присыпанному песком каменному полу. Ничего-ничего, сейчас он настучит по чьей-то переспелой репе, и станет полегче... Беспощадные асы и ваны, как же он ошибался.

Эйтри, прихвативший со стойки топор с короткой рукоятью, сражался страшнее Ёрмунганда, дерущегося с Тором. Ловкий, юркий, топор Ульва ни разу не достал до цели. И будь у викинга своя рука, она принялась бы дрожать от усталости. Пот заливал глаза, рыжие пряди прилипли к щекам и шее, дыхание вырывалось упрямым сипом через стиснутые зубы. Альв напоминал кошмарное отродье, выползшее из глубин Йотунхейма. В пылу сражения он потерял все человеческое: сверкали иглы-зубы, которыми Эйтри в запале громко щелкал, блестели черные бусины-глаза. Он нырял в темноту боевой площадки, растворяясь в ней, а затем в коварной атаке набрасывался со спины.

Когда топор дверга ударил по созданной собратьями руке так, что хрустнуло где-то у ключицы, Ульв хрипло вскрикнул, выворачивая кисть, чтобы перебросить оружие в левую ладонь и задеть висок темного альва древком. И у него вышло. Следом к сводам пещеры улетел радостный, по-мальчишески азартный и воодушевленный рев, смешанный с такими крепкими ругательствами дверга, что Ульв восхищенно замер.

Потирая ушибленную голову, Эйтри недовольно цокнул языком.

– Не сын ты своего отца, совсем не сын...

Шумно дышащий через приоткрытый рот Ульв этого за гулом крови в ушах не услышал.

Глава 12. Порождение алчного племени

Дорога до комнаты, в которой они с Вигдис нашли временное пристанище, затянулась. После короткой тренировки, разогнавшей застоявшуюся кровь, приятно ныли все мышцы – за три дня беспамятства Ульв сумел хорошо отдохнуть. Это покалывание в кончиках пальцев, влажные от пота лопатки, сбитое дыхание – все было знакомо. Отличалось лишь одно – рука, сжимающая рукоять боевого топора, никак не откликалась вовсе. Словно не было сражения, словно не бил по ней распалившийся дверг своим топором. Неуместная после боя легкость. Она раздражающе зудела под несуществующей кожей. И тогда Ульв бросал недовольный взгляд вниз, тайком поводил плечом, судорожно сжимая и разжимая кулак. За все года, в которые он совершал набеги в рядах ярла, он привык к усталости, она напоминала о том, что он справился, выжил. И заслужил хороший отдых.

Как теперь ему свыкнуться с этим даром? Для него он был ненужным, обременяющим. Скажи любому другому викингу в лицо, что он скучает по куску собственной плоти, который заменили на творение существ, близких к божествам, его б прозвали сопливой девкой и хохотали б так, что содрогался небосвод.

Ничего, примирится, привыкнет. Морща нос в который раз за путь, он увел взгляд прищуренных глаз от руки, поправил ремень тяжелой сумки. И вопрос сорвался с языка куда быстрее, чем добрался до разума:

– Мою руку сохранить бы не удалось?

Эйтри, растирающий задетый воином из Сваррвика висок, громко хмыкнул, повернулся к нему вполоборота.

– Ты только у Давлина такое не спрашивай. Сдерет свой дар и сунет тебе же в тощий зад... Не спасти, викинг. Удар перебил жилы, почти отделил кость. Чудом было уже то, что ты сумел вернуться к нам из мертвых вод. Я был уверен, что, ежели ты отправишься в Вальхаллу, мой собрат предложит руку Вигдис. Уж больно загорелся он ее созданием, грезил о том, как славно та может помочь в бою.

Хмуро кивнув, Ульв промолчал. Легче не стало, но и щемящей боли не было. Он словно знал наперед, что так оно будет. И принимал то, что ему выпряли норны. Рука так рука. Новая так же ощущает холод камня, гладкость древка топора и тепло кожи Вигдис. Остальное не так важно.

А Эйтри, будто не замечая его недовольства, продолжал улыбаться. Если бы был Ульв внимательнее, если бы вглядывался в черные озера-глаза дверга, он бы понял – все переменилось. Остался такой же легкий равнодушный голос и приподнятые углы губ, остался размеренный шаг и ровно, спокойно поднимающаяся грудная клетка. Только взгляд стал холодным, нечеловеческим, оценивающим.

– Я видел тебя в лесу, глядел из-под сводов пещер за твоей охотой... Не гляди на меня так, поединком это не назвать. Для чего ты притворяешься, Ульв безродный? Почему рядом с этой девой ты пытаешь втиснуть себя в шкуру овцы, когда наружу рвется волчья натура?

Верхняя губа напряглась, стиснулись зубы.

Потому что рядом с Вигдис не должно быть чудовища. Я не могу позволить себе спугнуть ее. Потому что отпустить ее я не в силах.

Он не успел ответить, не нашел подходящих слов, а улыбка дверга вдруг из невозмутимой сделалась снисходительной. Цокнул по небу спрятанный за острыми зубами язык.

– Потому что чуешь: то, что живет внутри, – опасное. Потому что человеком себя никогда и не считал... Ты боишься. Не только того, что она тебя не примет, узнай твои темные мысли и безмерную кровожадность. Нет. Ты порой себя сам боишься. Занятно. Потому что болью других ты умеешь наслаждаться. Там, со светловолосым викингом, ты на самом деле хотел причинить ему боль.

Под рукой Эйтри тихо скрипнула приоткрываемая в комнатушку дверь, и Ульв проглотил бы все слова, которые рвались с языка. Резкие, колючие. Они должны были напомнить двергу о том, что у каждого в этом мире свое место. И место Эйтри – как можно дальше от его душевных терзаний. И он проглотил бы... Если б их не заперло в глотке удивлением. Ульв сделал сиплый вдох, попытался сглотнуть вязкую слюну и подавился.

Коротко кашлянул в прижатый к губам кулак, вторым ударил по грудине. Рука, созданная из волшебного железа древних мастеров, чуть не пробила ее навылет, заставляя сдавленно охнуть. К новой силе подарка Ульв еще не привык. А вот стоило двергу перевести взгляд за порог, из его горла вырвалось невнятное бульканье. Бедное существо пошатнулось, всем своим весом опираясь на Ульва, который чуть не выкатился за пределы маленькой пещеры. В голосе альва полоскался, нырял и игриво выныривал, взмахивая скользким длинным хвостом, настоящий ужас.

– Ты что позволил с собой сделать?! Великие боги, Имир воскрес бы и сам умолял себя уничтожить... Не позорь славное племя двергов, а ну расплети!

Давлин развалился на кровати напротив сияющей Вигдис, в руках обоих были кубки с медом, но, судя по маслянистым черным глазкам, пил только дверг. А его голова... Каскад свободных волос исчез, на его месте появились боевые косы, привычные для человеческого рода. В одну из них пальцы Вигдис игриво воткнули цветок дикого синего колокольчика. Оставалось только изумляться, откуда она его взяла и как на это согласился темный альв.

Сама дева восседала, гордо выпрямив спину. Пропала изодранная на лоскуты юбка, исчезла вся одежда, отданная ей в доме Орма. Вместо этого бедра обхватывали плотные штаны из вареной кожи, при малейшем движении странно переливающиеся тонкими металлическими прожилками. Вдоль воротника укороченной рубахи-кольчуги из тканого железа мягко мерцали руны Тейваз, Альгиз и Лагуз. На широком поясе из грубой кожи уютно пристроились ножны для длинного сакса, который явно до сего дня Вигдис не принадлежал...

Сердце в груди замерло, а затем бурный рев крови оглушил, Ульв восхищенно выдохнул. В новой одежде она напоминала не воительницу, нет, великое божество, спустившееся на срединные земли Мидгарда. Он почти перестал тосковать по длинным прядям, мягкими золотыми волнами спускавшимся раньше к плечам.

– Захочу, весь колокольчиками усыплюсь. Вигдис сказала, я хорош. Хорош же, ну!

– Неудавшийся ты червь... Ты что, все свои закрома повытрясал, ты куда на нее столько натянул? – От возмущения голос Эйтри поднялся до тонких, мышиных нот. Дверг сделал несколько неуверенных шагов к столу и медленно осел на каменную скамью, протягивая дрожащую руку к кубку с водой, которой раньше отпаивали Ульва.

Повернувшийся к собрату Давлин продолжал широко, по-ребячески улыбаться, усыпая лучами-морщинками кожу у глаз. Из его груди вырвался басовитый добродушный смех.

– Так мое добро. Куда хочу, туда и натягиваю. Слушай, Эйтри, а давай-ка сводим их в наш главный чертог? Оказывается, до чего приятная дева к нам попала, а пока друг ее одной ногой в Вальхалле был, так я бы и не подумал... Она разливается слаще пеночки-веснички. Ей жить три луны осталось, а она не озлобилась, не обиделась на все девять миров. Эх, будь у нее больше времени, осталась бы у нас. Я б с такой собеседницей рассвет повстречать не побоялся.

В глазах Давлина грусть смешалась с восхищением, пока во взгляде Эйтри плескался настоящий животный ужас:

– Он сбрендил... И сакс свой отдал?!

– И сакс. – Кивнув, Давлин потянулся к поясу Вигдис, гордо приподнимая из ножен новое оружие девы. То, что тот – искусная работа, Ульв понял сразу. Тонкое лезвие переливалось. На рукояти гордо красовались гравировки рунных ставов и черные камни, не мешающие руке держать сакс уверенно, но так приятно оттеняющие его красоту. – Не будь таким скупым, Эйтри, человеческий век слишком короткий, пусть дева навсегда запомнит великого мастера Давлина, поделившегося с ней своими сокровищами. Пусть говорит обо мне в этом мире и в следующем. Как же красиво она говорит... Словно в рот ей налили меда поэзии, словно в уста целовали...

Послышался горестный вопль Эйтри, в котором с трудом Ульв различил что-то, похожее на «...разнесчастную головешку мне зажал...», а затем дверг, перевернув стол, ринулся на собрата, заставляя Вигдис с хохотом слететь с кровати, прячась за друга.

Пока один дверг душил другого сложенной в несколько раз плотной медвежьей шкурой, тонко подвывая, а осиротевший смятый колокольчик из косы опускался на пол, Ульв повернулся к смеющейся Вигдис. Не смог отказать своему любопытству, провел подушечками пальцев по воротнику рубахи, ощущая под ними холод металла, а затем выше, к пульсирующей на тонкой шее венке, к щеке.

– Я знал, что ты и тролля можешь очаровать, но с какой легкостью тебе удалось снискать расположение очерствевшего за тяжелой работой дверга...

Улыбка соскользнула с губ Вигдис, во взгляде появилась печаль, почти нечеловеческая, неприкрытая тоска. Ластясь, она потерлась о его ладонь, а взгляд метнулся за плечо – к пытающемуся выбраться из-под шкуры, что-то гневно орущему Давлину.

– Люди... Боги... Каждый может почувствовать себя одиноким. И в такой час приятно осознать, что тебе готовы протянуть руку, поддержать. Они все глубоко несчастны, Ульв. Восхищаются тем, что заставляют петь сами горы. Но кто-то хоть раз попытался взглянуть на них не как на умелых мастеров, а как на существ, у которых есть волнения, надежды? В каждой саге поется об их талантах. И ни в одной о сути. О душе.

Он понимал. Понимал ее, как никто другой. Потому что в этом тепле кутался и грелся годами, не желая делить ни с кем другим. Не человек, нет. Дверги были правы: Вигдис – настоящее золото.

– Нам пора уходить. Подождем, пока один додушит другого, или сейчас прервем их страдания и отвлечем от жестокой расправы? – Уголок губы приподнялся в усмешке, ладонь со щеки двинулась к виску, перескочила на затылок, игриво взъерошив короткие пряди. – Если мне тебя отдадут, великая соблазнительница...

– О, этого таланта у меня не отнять. – Язвительно фыркнув, Вигдис своевольно дернула головой, тут же приглаживая взъерошенный ежик волос. – Давлин подсказал, что в Железном лесу есть один из корней Иггдрасиля, который ведет к мосту Биврест. Если выйдем следующей ночью, как только последние лучи солнца исчезнут, у нас будет больше шансов. Но, Ульв, я не уверена, что это поможет...

Он прервал ее, не позволил договорить. Просто накрыл губы Вигдис своими. Потому что слышать то, что она собиралась сказать, было выше его сил. Кто угодно мог попытаться украсть его надежду, кто угодно мог рискнуть своим языком, вызывая гнев ульфхеднара... Но не она. Несказанные слова горчили на их языках, когда Вигдис несмело приоткрыла губы, потянувшись к нему навстречу.

Сколько она противилась? Сколько раз отталкивала? И ему бы возрадоваться, что приняла. Не опьяненная в хижине полуслепого старика, не испуганная перед порогом смерти. Нет, Вигдис ответила ему осознанно. Пропуская сквозь тонкие пальцы огненные пряди, мягко выдыхая в его открытый рот, обжигая, опьяняя собственным дыханием. Пока поцелуй из настойчивого обращался чем-то нежным и трепетным.

Никогда раньше Ульв не думал, что подобная почти невинная близость может так пьянить, что губы Вигдис способны сминать, влажно, мягко. Хорошо. Сколько же времени было упущено, сожрано обычными, ничем не примечательными разговорами. Какое упущение. Губы Вигдис созданы для того, чтобы их целовать.

Руки Ульва скользнули на ее талию, прижали к себе плотнее, зубы дразняще прикусили нижнюю губу, и подруга шумно выдохнула, тихим, едва различимым для слуха стоном приподнимая волосы на загривке. Ему бы выкатиться с ней из этой наполненной воплями двергов комнаты, найти другую... Мысли бились внутри головы неподъемными молотами, глушили, он перестал понимать, в каком из миров оказался. Потому что ее пальцы, сжимающие волосы, перебирающие пряди, невесомо скользнули вниз, игриво перескакивая с позвонка на позвонок, ниже, к пояснице. Он почти захлебнулся охватившим возбуждением. Звериным, от которого в иной миг стало бы не по себе. Темным, волчьим, когда готов вгрызться в чужую глотку, если посягнут. Потому что... Мое.

Из горячих, влажных и тягучих мыслей вырвал доносящийся издалека голос Вигдис тут же стыдливо отпрянула, улизнула, прикрывая зацелованные губы и очаровательно краснея.

– ...а тебе колокольчик за ухо. Вот и ушла боевая подруга, может, хоть сакс свой вернешь, оскорбленный предательством?

– Так для души и для отростка подруги разные, что мне ее любовь, если у меня б к ней братская была?

Резко стало холодно. Смиренно вздохнув, Ульв прикрыл глаза и уткнулся лбом в холодный камень стены. Внутри еще бурлило, клокотало. Штаны до ужасного сделались тесными, заставляя опустить руку, пытаясь поправить взбунтовавшуюся плоть.

Вдох. Выдох. Видят боги, когда они дойдут до пещер Железного леса, Ульв станет плохим, очень плохим человеком, потому что он услышит свое имя, произнесенное Вигдис так, как он мечтал.

Вдох-выдох. Смущенная Вигдис неловко смеется и что-то отвечает перегавкивающимся двергам, которым выместись бы из комнаты, если уж решили отправляться следующей ночью.

Вдох-выдох. Он не знал, не видел, что первые лучи рассвета окрасили небо кроваво-алым.

Вдох.

Стены каменного мира застонали, а затем их свод с грохотом обрушился. Всех тряхнуло, Ульва швырнуло влево, а он, изумленно распахивая горящие глаза, с трудом успел подхватить и потянуть на себя падающую Вигдис. Для него приземление вышло скверным – аккурат на острый зад и костлявый копчик. Локоть подруги ударил куда-то под челюсть, и во рту стало солоно из-за прикушенного языка. Дверги ринулись прочь из комнаты, перекрикивая друг друга, пытаясь что-то до него донести.

– Не выпускай деву! Неужто снова?!

– Проклятые людишки, скольких мы потеряем в этот раз?!

Новый сотрясающий стены удар, ропот земли и рев двергов оглушил, от них не спасла даже резко захлопнувшаяся дверь. Ульв помог испуганной Вигдис подняться.

Оглушенная поцелуем, а затем и взобравшимся на плечи страхом, она шумно, слишком хрипло дышала, темные зрачки поглотили светлую радужку широко распахнутых глаз.

– Что это, Ульв?!

Рука метнулась к топору, поудобнее перехватила рукоять. Ульв напряженно сглотнул.

– Не знаю. Погоди немного, я проверю, а затем решим, нужно ли нам убираться прямо сейчас или я смогу чем-то помочь двергам.

Он сделал шаг в сторону двери, когда на предплечье опустились цепкие пальцы, сжали наброшенную после боя с Эйтри куртку, потянув на себя.

– Не надо, не оставляй... Эйтри ведь сказал...

И он почти рассыпался от этой испуганной просьбы. От нее, такой мягкой, доверчивой, надеющейся на него. Он бы превратился в послушного раба, полз бы к ней на брюхе, исполняя каждое желание, вслушиваясь в каждую просьбу. Если бы сейчас ее просьба не могла похоронить их с остальными двергами глубоко в недрах земли.

– Я только выгляну и обратно, ладно?

– Тогда я с тобой.

– Вигдис... – Он не приказывал, не одергивал – умолял. – Я справлюсь куда быстрее, если каждый миг не буду бояться тебя потерять. Подожди совсем немного, ладно?

Она кивнула, отпуская его руку. И Ульв распахнул дверь, выскочил, не видя, как в тяжелом хриплом кашле, схватившись за горло, сползла вниз по стене Вигдис. Уткнулась лбом в колени, пытаясь вновь научиться дышать. А алые дорожки скользили по подбородку. Скользили и срывались на шумно ходящую грудь огромными налитыми каплями.

Ульв видел уже иное.

Огромную дыру в потолке пещерного свода, через которую внутрь хлынули первые несмелые лучи солнца. Двергам хватило и этого. Часть темных альвов навечно замерла на мостах, вскинув головы, попытавшись прикрыться щитами или занося ногу для поспешного бегства. И через эту дыру внутрь заглядывало нечто, чему Ульв не мог дать описания, язык попросту не мог повернуться, вытолкнуть из-за плотно стиснутых зубов нужные слова.

Огромная каменная голова с мощно ходящей нижней челюстью, в которой скрылся каменный сапог уже погибшего от утреннего солнца владельца. Вниз посыпалась каменная крошка. А алые, переливающиеся жидким железом глаза уже нашли другого застывшего дверга, потянулась вниз рука, размером с дом самого конунга. Сбоку от Ульва возмущенно зароптали, заставляя его повернуть голову.

К стене испуганными куницами жались Эйтри и Давлин, их искривленные ужасом лица были подняты к тому, что когда-то являлось их небесным сводом. Казалось, один вид солнечных лучей заставлял двергов терять остатки разума. Приглядевшись, Ульв понял, что руки Давлина так сильно вжались в камень стены по обе стороны от тела, что обломались ногти, принялась кровоточить под ними кожа. По лбу Эйтри прочертила тонкую дорожку капля пота.

– Что это такое? – Пытаясь перекричать рев монстра, Ульв пошатнулся, когда очередная каменная глыба, брошенная огромной рукой, рассыпалась песком совсем недалеко от них. Мир снова вздрогнул, заставляя влипнуть в стену рядом с двергами.

– Бергбледд – порождение вашего алчного племени! – Ставшего нежно-пепельным Давлина качнуло, и тот упал бы плашмя, вынырнув из тени под беспощадные лучи. От гибели его спасла рука Эйтри. – Чудовище, не прижившееся ни в одном из миров, влачащее свое существование внутри гор, под слоями мертвой породы. Монстр, рожденный из камня и пролитой на него безвинной крови. Это же ваши вожаки казнят по своей воле ни в чем не повинных, желая заполучить их землю. Это же ваши конунги да ярлы вышвыривают головы и тела на съедение диким зверям, закрывая павшим викингам проход к Вальхалле. Как тебе такое, Ульв из Сваррвика, а?! Нравится то, что создал ваш род?!

Ему бы обидеться, оскорбиться до глубины души, отвечая резкостью на резкость. Только изумленно распахнутые глаза не могли прекратить следить за тем, как чудовище вгрызается в горную породу каменными пальцами, выдирая из стен кузницу и жадно забрасывая ее в исходящую паром пасть.

– Что он здесь забыл? Убить его как?

Оба дверга хором расхохотались. И была в их смехе горечь, пропитанная сожалением. Была обида на всех людей разом. Ульву подумалось, их с Вигдис сейчас же вышвырнут навстречу монстру. Забудется и витиеватая волна кос на голове Давлина, и смятый колокольчик с обещаниями, данными темными альвами. Просто потому, что сейчас страдают безвинные. А груз боли и беспомощности слишком велик даже для таких могучих существ.

– Он крадет наши древности, работы, в которых есть частицы жара – золото солнца, которого мы никогда не видели, семена рун, способных даровать величие и снисходительность богов. Он крадет все, что даст жар. Даст жизнь... – Покачав головой, Эйтри грубо схватил Ульва за кисть и отшвырнул со своего пути, прилипнув к стене, попытался вдоль нее добраться до двери. – Нужно попасть хоть в одну из огненных жил, спрятанных по всему телу. Маленькой крупицы металла будет достаточно. Но беда в том, человек из Сваррвика, что брешь эту найти можно, лишь подобравшись к нему вплотную... Не бери до головы, будем надеяться, он не разграбит все до ночи, не уничтожит весь наш мир. Прошлого мы одолели лишь после заката, потеряв почти половину собственного народа и сокровищ. Просто закрой глаза. Так делают все люди.

Тихо скрипнула дверь, за которой с надеждой что-то вскрикнула Вигдис, дверг исчез, оставив ее приоткрытой для своего собрата. А Давлин так и не дотянулся до дверной ручки, с изумлением глядя на то, как сосредоточенно Ульв поводит плечами, разминая их. Как приценивается, склонив голову вбок. А затем делает шаг вперед, к содрогающемуся ущелью и уцелевшим после атаки чудовища мостам.

– Ты что соб...

– Если я не выживу, дай слово, что проведешь Вигдис прямиком до моста Биврест. Знаю, что солнце для вас губительно – ищи пути пещерами, но доведи. Слышишь, Давлин?

Полетели камни, стал шире лаз, лучи хлынули, затопили почти все, превращая двергов, прижатых к противоположной стене, в статуи. Ульв шумно выдохнул, размеренным шагом огибая широкий валун на пути.

– Для чего тебе это, викинг?!

На мгновение обернувшись, он увидел на лице Давлина такое чистое изумление, почти оскорбленность, что валун, давящий на душу, стал весить немного меньше. Ульв улыбнулся.

– Если виной всему человеческий род, разве не будет справедливым, что он и исправит свои ошибки? Если вы от нас отвернетесь, шансов у Вигдис будет немного. Она уже не может бегать, я знаю, как тяжело ей дышать...

– Ты так любишь ее?

Больше всего люблю.

Ульв промолчал. Не стал тратить мгновения, переходя на пружинистый мягкий бег. Рука Бергбледда часто мелькала совсем рядом с одним из навесных мостов. Если чудовище не успеет его оборвать, если Ульв сумеет перепрыгнуть с него на огромную лапу, он будет спасен. Вигдис будет спасена.

И он бежал. Размеренно, ровно ходила грудная клетка, ноги привычно несли его вперед, перепрыгивали через мелкие камни, помогали взлетать на крупные валуны. Взгляд намертво вкипел в злополучный мост. И когда Ульв пробежал большую часть, когда до опускающейся руки осталось всего ничего, грубая ладонь смяла цепь, дернула вниз так быстро и резко, что мир вокруг почти кувыркнулся. Ульв прыгнул. На несколько мгновений вскидывая лицо вверх, встречаясь взглядом с алыми, плавящими все живое глазами. Бергбледд заметил его. И что-то заставило чудовище жадно потянуться за падающим викингом. Следом.

Брызнули искры из-под стали топора, когда викинг гибкой кошкой перевернулся в воздухе, пытаясь зацепиться за каменные мышцы несущейся вниз руки, вознамерившейся поймать его на ладонь. Он готов был поклясться последним глазом Одина, собственной жизнью – стоит ему упасть на чудовище, пальцы сомкнутся, потянут его к вечно голодной пасти. Этого нельзя было допустить.

Лезвие замедлило падение, Ульв почти ослеп от боли, когда, дернувшись на нервном каменном выступе, оно позволило ему повиснуть на гигантском предплечье, подтягиваясь и цепляясь за камень уже собственными пальцами. И Ульв юркой белкой пополз вверх – зря его ругала мать за лазанье по скалам побережья. Ладони чувствовали каждый выступ, удобно в борозды и впадины упирались ноги. Жаль, что Бергбледд отличался от неподвижных скал – монстр тут же попытался его стряхнуть, снося собой очередную стену, за которой пылал жар кузницы. Викинга осыпало базальтовым крошевом. Камень, сталь, кровь. Будь у него две собственные руки – не удержался бы, от боли разжались бы пальцы. Сейчас подарок темных альвов спасал его жизнь.

Ульв увернулся в последний миг, не позволяя размазать себя ровным кровавым слоем по стенам. Перескочил на локоть, за ним – выше. Еще. Неожиданно для себя понимая, что вот-вот взлетит вверх, вместе с рукой разгибающегося чудовища.

Его вынесло за пределы Свартальвхейма. К ветру, который обжег легкие свежим воздухом, к солнцу, после темноты кажущемуся нестерпимо ярким. Чудовище резко повернулось, стараясь схватить его второй рукой, над землей раздался громогласный рев, рвущий перепонки.

В молчаливом оскале обнажились зубы, когда викинг, сипло выругавшись, пригнулся, пропуская громадную ладонь над собой. Если бы Бергбледд догадался провести по собственной руке вниз, его бы снесло громадными пальцами. Не догадался. Сминающий силой, но такой неповоротливый. Ульв чувствовал себя блохой на медвежьем загривке, к злобе примешалось тоскливое ощущение беспомощности – на руках огненных жил, о которых говорил Эйтри, не было. Зато он отчетливо видел одну – яркую, слепящую, наверняка обдающую жаром... Но она была куда выше, у основания массивной челюсти, на короткой шее. И Ульв карабкался выше. Молясь всем богам и сразу же посылая их в Хельхейм, надеясь и думая, что обречен. Он не знал, сколько дней, веков или часов сменили друг друга, по небу катилась колесница с солнцем или луною – взгляд цеплялся лишь за горящую жилу, пальцы чувствовали твердь ледяного камня. Был только путь вперед, выше. Чтобы затем начался бег на подгибающихся ногах к плечу, уворачиваясь от пальцев, цепляясь и падая, не позволяя телу скатиться с великана лишь чудом.

Где-то внизу одной подбадривающей песней ревели дверги, он слышал в их криках страх, ярость и надежду. Каково это, надеяться на такое хрупкое, недолговечное и глупое существо, как человек? Каково было им внизу видеть рыжую точку, стремительной стрелой несущуюся к горлу великана?

Он почти успел. Не рассчитал, забылся, что тело под ним не похожее на те, что сотворяли боги. Голова Бергбледда с громогласным хрустом повернулась вбок, легла на плечо. Распахнулся огромный рот. Его обдало жаром, Ульв едва успел затормозить, почти доехав до огненной пасти на лопатках по гладкому камню. Вновь выбил искры топор, пытаясь замедлить движение. И он понял, что соскальзывает на пылающую грудь. Еще немного, и его сомнет рука, размажет по себе. Он взревел, взбугрились от натуги мышцы единственной руки, которой он ухватился за каменный бугор, замедляя тело... Чтобы подтянуться на ней, сдирая до мяса подушечки пальцев, и воткнуть острие оружия в пышущую жаром расщелину под неказистым огромным подбородком. Монстр взревел, лицо обдало горячим воздухом, от которого, казалось, вспыхнет каждый волосок, оплавятся и съежатся ресницы и брови. И... Не было ничего. Рука, держащаяся за выступ, полетела к земле вместе с камнем. Бергбледда качнуло вперед, часть морды просто съехала, огромными валунами срываясь вниз, а затем летящий в черный зев Свартальвхейма Ульв увидел, как того шатнуло назад и рассыпало на громадные глыбы, со скрежетом покатившиеся с горы.

Это все? Говорят, в последние мгновения перед глазами должна пролететь вся жизнь, хорошие и плохие времена, через которые доводилось проходить воину. Падающий Ульв успел подумать лишь о том, как неприглядно перемелет его тело о землю удар и как долго будут ругаться дверги, отскребая его кишки от своего священного зала. Зря они примостили его в самом низу Свартальвхейма...

Волосы развевал ветер, нутро впервые за жизнь стиснуло так, что он готов был трусливо зажмуриться... Какой он ульфхеднар – он ведь и правда прикрыл глаза, так отчетливо слыша последние удары зашедшегося сердца.

И не видел. Не видел, как из темноты вылетело несколько громадных гарпунов, вгрызаясь в противоположные стены, протягивая за собой светящуюся золотом цепь с десятками ячеек широкой сети. Не видел, как бледная Вигдис ринулась придерживать цепь, которую боящиеся солнца дверги слишком медленно пытались зацепить за обломки, оставшиеся от края моста. Не видел, как осыпались камнем пальцы спешащего Эйтри, сунувшегося наружу слишком глубоко, чтобы примостить первое звено в железный прут. Дверг даже не вздрогнул, он все смотрел на стремительно приближающуюся рыжую точку и жал губы, пытаясь не расплыться в улыбке. Он гордился. И теперь в людей верил.

От резкого удара тела о сеть та застонала, но выдержала – один из гарпунов попытался со скрежетом вылететь из камня, но его тут же сжали десятки рук. А Ульв, широко распахнув глаза, попытался схватить открытым ртом хоть немного воздуха. Там, где в тело врезалась сеть, наверняка нальются узоры-синяки, по крайней мере на задницу он сядет еще не скоро. Боль заставила сумрак мира полыхнуть алым, а сердце, которое уже приняло судьбу и успело смириться с приближением врат Вальхаллы, забилось так сильно, что шум его глушил, не позволял услышать радостного вскрика Вигдис и одобрительного гула двергов. Те хохотали, склабились, сверкая острозубыми широкими улыбками, хлопали друг друга по плечам – в этот раз обошлись такими малыми жертвами...

– Ульв!

Со стоном перекатившись на живот, он не сдержался – рассмеялся тоже. Вигдис уже успела перекинуть одну ногу через начало сети, явно вознамерившись поползти к нему навстречу. Сзади, двигаясь за ней по стеночке, суетливо семенил Давлин, не успевший схватить деву за загривок в спасительной тени.

– Не выдержит двоих, говорю тебе! Мы тебе с волосами разум срезали?! Гляди, живой он, доползет сейчас, что ему станет!

Вигдис с сожалением замерла, шумно втянула воздух трепещущими ноздрями и, убрав ногу из сети, резво развернулась к темному альву, скрещивая руки на груди.

– Радость, что он через сеть отдельными кусочками не прошел! Если ваш народ настолько крепок, чтобы с высот на железо падать и вскакивать, то мой Ульв...

Мой Ульв.

Больше он ничего не слышал. Пошатнувшись, поднялся на колени, а затем, неловко балансируя руками, встал на ноги, принялся медленно шагать по тонким звеньям, созданным из металла и мягчайшей кожи, к ней. И стоило Ульву, красуясь, спрыгнуть на землю, Вигдис едва не усадила его на тощий разнесчастный зад, вбиваясь в грудную клетку собственной. Острый подбородок улегся в ямку меж ключиц, по влажной от пота шее громкий выдох пустил волну мурашек. Он выдохнул следом. Коротко усмехнувшись во взъерошенный ежик коротких волос, потерся о них щекой, устало прикрывая глаза.

– Я же говорил, что скоро.

– Лгун. – Пальцы на боках сжались сильнее, заставляя Ульва хмыкнуть громче.

Вокруг них вдоль стен огромными жуками ползали напряженные дверги – кто-то пытался оттянуть от светлого пятна огромные валуны, чтобы те не сверзлись в священную залу прямиком на голову правителю. Кто-то громко бранился, подсчитывая причиненный ущерб.

Когда сбоку послышался голос Эйтри, объясняющего незнакомому темному альву, как извлечь застрявший в стене гарпун, Ульв осторожно приоткрыл глаза, продолжая баюкать шумно сопящую Вигдис в своих объятиях.

– Вы меня дважды спасли. Спасибо...

Тот устало отмахнулся культей, заставившей викинга изумленно приоткрыть рот, но задать вопрос дверг ему не позволил:

– Без тебя все так славно не закончилось бы. Поверь, Ульв, сейчас каждый из нас благодарен тебе. Пойдем, уверен, Модсогнир[27] наверняка захочет вас увидеть.

Тело Вигдис в его объятиях напряглось, и Ульв, тяжело вздохнув, разжал руки, выпуская изумленную подругу.

– К самому Модсогниру? Эйтри, Давлин, вы уверены?

Повернув голову, Ульв заметил прислонившегося к стене второго альва. И на какое-то мгновение что-то похожее на радость скользким змеиным хвостом пощекотало в груди – оба дверга были живы и почти невредимы, а значит, чувство вины не будет глодать его кости. По крайней мере, не за беды, ниспосланные на двергов неблагодарным человеческим родом. Встретившись с ним взглядом, Давлин подмигнул, а затем нагло втеснился в просвет между ним и Вигдис, придерживая ее под локоть и начиная путь.

– Ну еще бы. Остановили разрушение его владений. Другие люди дождались бы, пока мы все тут окаменеем, и попытались нажиться на двергских сокровищах...

– Люди не такие. – Скосившись на ободряюще погладившего ее по позвонкам Ульва, дева облизала пересохшие от волнения губы и двинулась вперед, внимательно глядя под ноги. С каждым шагом вниз, по мягкому уклону тропы, опасного для двергов света становилось все меньше.

– Ты только что видела, что породили люди. – Заметив, что Вигдис снова приоткрыла рот, Давлин примирительно похлопал ее второй ладонью по руке. – Не сердись на меня, не хочу, чтобы дни пути прошли под твоим холодным взглядом. Хочу слушать твои истории, как ты смеешься и шутишь.

Ульв непонимающе нахмурился, выбрасывая вперед руку, чтобы поддержать за загривок идущего впереди и запнувшегося Эйтри.

– Дни?

– Он хочет попросить у Модсогнира, чтобы тот позволил провести вас тайными тоннелями прямиком на корень, ведущий к Бивресту. Даже дня пути не пройдет, как вы взойдете на радужный мост, минуя Железный лес. – Плутовато оглянувшись на Ульва, Эйтри невозмутимо одернул рубаху и тут же запнулся снова, заставляя викинга подхватить его за воротник. – Ты меня так задавишь, прекрати! Если сам упаду, сам и под... Ну а сейчас чего не ловил?!

Зазвенел, уносясь к полуразрушенным сводам пещеры, теплый смех Вигдис, шлепнувшийся на колени Эйтри беззлобно цокнул языком, закатывая глаза. А Ульв молчал, ощущая, как волнение стискивает глотку, с трудом позволяя воздуху прорываться внутрь. Чем ниже они спускались, тем ярче светили жилы горной породы, начали попадаться факелы. Здесь не виднелись разрушения, причиненные Бергбледдом, камень вокруг стал таким черным, что, казалось, поглотит и их.

Когда нога Вигдис ступила на идеально ровную гладь пола, дева изумленно выдохнула. И Ульв мог ее понять.

От обсидиана плавными золотыми линиями отражалось пламя факелов. Казалось, будто они идут по замершей воде, поймавшей в свою ловушку солнечный свет. В стены врублены рунические узоры, заполненные серебром и сталью. То там, то здесь в черном камне виднелись барельефы, рассказывающие истории великих двергов, по углам скалились морды существ из Железного леса. Вдоль стен широкой круглой залы стояли колоны – на каждой была вырезана руна одного из великих кланов, ниже тонкими цепями слов описывались их подвиги.

Но трон и дорога к нему...

Тысячи идеально подогнанных друг под друга стальных чешуек, ведущих к глыбе, выбитой прямо из камня пола. Ни сдвинуть, ни переместить. Трон был душой этого мира, его цельной частью.

Осматривая сердце Свартальвхейма, ни Ульв, ни Вигдис не обратили внимания на то, что дверги куда-то исчезли. Пальцы Вигдис порхали по колонне, бережно обводя письмена и рисунки, Ульв присел на корточки у «дороги чести», по которой шагали просители к своему правителю.

Сколько людей за всю жизнь девяти миров удостоились подобной милости?

– Ни одного. – Голос, раздавшийся за спиной Ульва, заставил поднять голову и убрать подушечки пальцев от гладкой чешуйки. Становясь на ноги, воин из Сваррвика медленно обернулся.

Удивительно, как они с Вигдис не услышали шагов этой скалы? Ростом правитель темного мира сравнялся с самим Ульвом, но попроси кто-нибудь викинга обхватить того, он бы это задание бесчестно провалил. Модсогнир казался вылитым из железа: широкие плечи, мощная, бычья шея, громадные, словно кузнечные молоты, кулаки. По пепельно-серой коже проскальзывали железные блики, на суровом широком лице удивительно миролюбиво щурились пылающие золотом желтые глаза.

– Не нужно быть Одином, чтобы видеть ход твоих мыслей, Ульв из Асгарда. Эйтри и Давлин рассказали о вашем желании попасть к мосту. И я дал добро. До заката вы наши почетные гости...

Не было в нем высокомерия и блестящего, как дешевая позолота на кубках, величия. Не было задранного вверх подбородка или снисходительного изгиба бровей. Просто пожав плечами, Модсогнир потянулся к волосам, перетянул их в низкий хвост кожаным шнурком. Видно было, что темные альвы отвлекли его от работы – загрубелые мозолистые пальцы оказались перепачканы каменной пылью.

Приподняв уголки губ в улыбке, Ульв с благодарностью склонился, продолжая слишком очевидно рассматривать темного альва.

– Благодарю за оказанную нам честь. Но ты ошибся, владыка чертога, я не рожден в Асгарде.

На мгновение ему показалось, что во взгляде Модсогнира вспыхнуло веселье. На мгновение, после которого Вигдис за спиной закашлялась, сползая по колонне и зажимая дрожащими пальцами губы. И больше Ульв ничего не видел.

Глава 13. Угасание золотого семени

Он считал эту деву беззащитной, слабой, увядающей.

Он помнил ее безумно горящие глаза, когда Вигдис пригнулась, сжимая в руке сакс.

Он возомнил, что сможет переломить ее запястье двумя пальцами, если та воспротивится, не захочет отойти от тела доходящего безродного щенка. Торстейн так свято верил в ее хрупкость, он так сладко представлял ее покорность...

Разъяренная, словно загнанная в угол волчица, она едва не вспорола кожу на его глотке.

Распахивая глаза, конунг с удивлением понял, что солнце палит в зените, а его тело мерно покачивается на телеге.

– Уже пришел в себя? – Обернувшаяся черноволосая женщина окинула его беглым взглядом, мрачно кивая собственным мыслям, а Торстейна пробрала нервная дрожь, опустилась под кожу и свернулась в кишках дурным предчувствием. Каким взглядом она могла окинуть его, если глазницы затянуты нежной тонкой кожей? Отчего он так явно почуял это, уверился, что она видит? – Тогда слушай сагу, сын Одина...

Сначала был дом. Лишь он один. Низкий, темный, пахнущий землей и кровью. Потом была женщина. Воительница, руки которой были созданы для меча и топора, но не для материнских объятий. Насмехались норны или были милостивы боги, но в чреве ее зрела жизнь. И эта жизнь убивала сразу троих. Ее, вытягивая все соки, ее брата, сидящего подле ложа умирающей, и прекрасную богиню Идунн, подарившую мужчине свою любовь.

Тот не молился. Не взывал. Он лишь держал сестру за руку. И было в нем столько боли и печали, что сами боги не могли отвести глаза.

Идунн знала: жизнь смертных коротка, она подобна цветкам на ее яблоне – в одно мгновение лепестки осыпаются, цветы исчезают. Затем на их месте расцветут новые, таков их удел. Но она была хранительницей самой жизни, ее возвращения, возобновления. И впервые она не смогла выдержать чужой боли. Богиня сошла в Мидгард тихо, без света, без жажды полагающихся почестей. Мягкое присутствие, живое понимание. Любовь.

Жизнь смертных коротка, пожалуй, да... Но отчего же так нежно тянуло ее сердце, когда она глядела на разрушенного изнутри мужчину? Склоняясь над ним, она оставила поцелуй на понуро опустившейся макушке. Склоняясь над сестрой, сжала в руке золотой плод, пуская по пальцам сок яблока. Три капли в приоткрытые губы – не для вечной молодости, не для бурлящей силы, нет. Лишь для того, чтобы сохранить увядающую жизнь, позволить лепесткам прекрасного цветка задержаться в этом мире подольше. И те капли скользнули вниз, а вместе с ними незаметно упало и семечко. Маленькое, почти невесомое. Оно не должно было задерживаться в Мидгарде. Но осталось.

И семя не было отвергнуто женским телом, внутри него оно пустило корни. Не в кости или мясо, нет. В маленькую новую жизнь. Баюкая, спасая от невзгод, оно оплело плод в чреве, срослось с его кожей, окрасило волосы, опустилось в сердце. Женщина выжила. Роды были тяжелыми, но первый детский крик был наградой за все страдания. На свет появилась девочка.

И когда норны спустились к ней, завернутой в ткани и материнскую нежность, они не увидели нитей, которые могли бы подхватить. И тогда они начали прясть сами. Для дитя, которого не ждал ни один из девяти миров.

Они плели без благословения, без охоты, они поджимали губы, переплетая нити, нарушающие порядок.

Они создавали судьбу девочки жестко, скупо, вплетая в нее испытания, узлы и развилки. Они карали не ее одну – карали тех, кто переплелся с нею любовью, надеждами и жаждою. Карали детей побратимов, напоминая их отцам, что вмешательство богов в жизнь смертных всегда имеет высокую цену.

Идунн вернулась в свой сад. Без сожаления вышла из дома, оставляя за своей спиною любовь и новое начало.

А девочка росла, теряя золото семени и капли собственной жизни. Росла медленно, хрупко, едва не увядая. Так любая трава пытается зацепиться корнями за камень там, где должна была быть почва. Она росла, не зная, что судьба ее началась не с нити, а с семени. И что предназначение ее – уничтожить жизнь одного из сыновей побратимов.

Ее слова подхватил озверевший ветер, швырнул в лицо, завыл десятками голосов, проклиная и соглашаясь. А Торстейн с трудом протолкнул слюну через, дернулся кадык, когда он попытался продрать глотку коротким смешком.

– И для чего ты мне рассказываешь все это?

– Ты еще не понял? – Повернувшись всем телом, женщина снисходительно улыбнулась, по-птичьи склоняя голову набок. Выскользнули и опустились на колени поводья, а кони продолжали равнодушно брести вперед. – Ты ведь с самого начала о сути своей знал, Торстейн. Не сын ты был конунгу, оттого так легко было прервать его нить. Так с кем же возлегла твоя мать, когда Скегги отправился в дальние походы? Кто грел ее ложе и подарил тебе жизнь?

Знал. Он солгал бы, если б сказал, что не чуял своего родства с великим божеством каждой изнывающей костью. Знал, когда вскидывал голову к небу, встречаясь взглядом с белоглазым вороном. Он слышал речи, предназначенные лишь для его ушей, видел рунные вязи, разукрашивающие собственную кожу во время боя. Всегда знал...

– Один.

И женщина рассмеялась. Громко, так звонко и безудержно, что захотелось сморщиться, зажать уши. Все происходящее неумолимо складывалось в одну неприглядную истину. Живую картину. Торстейн почти услышал в голове короткий щелчок, удар одной мысли о другую: тот, кого он считал безродным щенком, жизнь которого забрать будет просто... Конунг не понял, когда его смех взлетел к небесам следом. С нажимом проводя пальцами по лицу, он почти не почуял боли у раненой плоти, не обратил внимания на то, что один глаз его уже ничего не видит.

– Так Ульв из Сваррвика не безроден, он еще один лютый волчонок, а Вигдис...

– Не думай о том, что прошло, шли в Хельхейм свое предназначение. Знаешь, какой был твой удел? Убить его, а затем сдохнуть следом. Как тебе такой стежок норн, а?

Она перемахнула с козел в телегу легко, невесомо. Позволяя Торстейну увидеть тряпье, какое он уже видел когда-то раньше. Там, в священной пещере, пропахшей китовым жиром и кровью. Ему показалось, он вот-вот потеряет рассудок. Слишком много всего, он не успевал. Ни думать, ни дышать, ни чувствовать.

– Зачем ты все это рассказываешь мне? Разве Провидец не должен следовать воле богов, открывая предначертанное лишь тогда, когда ему позволят?

Она наклонилась вперед, хищно затрепетали ноздри.

– А затем, что мою судьбу они сшили еще отвратней. Они лишили меня сына, лишили дома, а когда я попыталась уйти вслед за своей семьей в Вальхаллу и вышла на поле своего последнего боя, отобрали и зрение. Великая милость. Глас богов. Все всегда говорили, что мне это предначертано, а я отворачивалась, пыталась отринуть. Все отобрали, все разрушили. Оставили свернутой под замшелым камнем, заставили жрать подношения, служить. И слушать, слушать, слушать, этому не было ни конца, ни края. Не нравится тебе твоя участь, сын Одина? Так и мне моя не приглянулась. Поэтому ты заставишь их пожалеть... – Глазные яблоки, затянутые кожей, ходили под нею из стороны в сторону, словно пытались достать его, рассмотреть. Торстейн едва сдерживал детский порыв отодвинуться. Нет. Впитывал, каждое слово готов был запоминать. Вслушивался. – Забудь про девчонку, на сколько ее угасающий свет продлил бы твое величие? Сейчас я довезу тебя до границы Железного леса, в котором ты заставишь одну из ведьм донести тебя на суку к мосту Биврест. И ты вернешь то, что должно было стать твоим по праву. Потребуешь вечности, силы, жизни. Ты перевернешь устоявшиеся правила Асгарда, Один не сможет отринуть родную кровь!

Великий отец... Что сильнее сжирало Торстейна? Что откусывало от него кровавый кусок покрупнее? Ярость от того, какой бесславный конец был уготован для него, или злость на то, что он всю жизнь считал себя неправильным, внутри изуродованным? Разве не являлся ему конунг Скегги во снах после его предательства? Разве не он же отвешивал ему тяжелые звенящие пощечины в детстве? Не он учил ударами могучего кулака в отрочестве? Его. Сына самого Одина.

– Как я сумею договориться с ведьмой Железного леса?

– Как ты всегда до сего дня договаривался. Сломай ее силой.

Как же нелепа была ее судьба. На закате собственной жизни Вигдис оказалась лгуньей.

– Не нужно, я могу пойти сама... Все в порядке, правда, Ульв...

Ноги больше ее не держали.

Они шли третью ночь, останавливаясь лишь тогда, когда ульфхеднар, несший ее на руках, тяжело падал на колени, с хрипом загнанного жеребца опуская покрытый бусинами пота лоб на ее голову. Давлин и Эйтри прекратили его увещевать на вторую ночь. Когда Эйтри тихо завел разговор о том, что пора смириться, нужно отпустить и не мучить подругу бесцельным путем, Ульв сцепился с ним в рукопашной драке. Валяясь в грязи и пыли, они награждали друг друга тяжелыми ударами. Эйтри – надеясь вразумить, вбить хоть немного понимания. А Ульв – пытаясь забыться, заставить замолчать всех. И собственное сердце тоже.

Она умирала. Вигдис знала это точно, потому что после пещер двергов приступы стали страшнее, а тело слабее. Словно там, когда дева судорожно цеплялась за гудящие камни пещеры, глядя на рыжую молнию, несущуюся по телу чудовища к шее, она передала ему последние остатки сил. Да даже если бы так и было, Вигдис осталась бы счастлива. Лишь бы он жил...

Ульв не ел, пил на ходу, когда Давлин, неуклюже топая на носках мягких сапог, протягивал к его потрескавшимся бледным губам флягу. На шее крупными толчками пульсировала вздувшаяся артерия. Сколько еще он выдержит?

Она лгунья... Куда боги отправят ее душу?

– Ульв, у меня все болит, давай остановимся хоть ненадолго? Я очень устала.

Еще бы, устала, удобно устроившись на руках возлюбленного. Конечно, Вигдис, именно ты здесь устала.

Он замер как вкопанный. Хрипло выдохнув в прохладный воздух едва заметное облако пара, с сожалением посмотрел вперед – во мрак прохода, кажущегося нескончаемым.

– Эйтри, Давлин, сколько еще нам идти?

– До сегодняшнего полудня, если ты не сдохнешь раньше. – Мрачно покосившись на аккуратно опускающегося с Вигдис на руках воина, Эйтри досадливо сморщился, провел короткими грубыми пальцами сквозь копну черных волос.

Ульв так и не спустил Вигдис с рук – не хотел, чтобы та зябла в холоде. И она устало выдохнула, прислоняясь к ульфхеднару, утыкаясь носом во влажную шею.

– Ты заболеть можешь...

Он не успел ответить – дрожащая, так страшно ослабевшая рука коснулась его щеки, в трепетной ласке скользнула к волосам, и Ульв было открыл рот... Его перебил неловко хмыкнувший Давлин:

– Мы пойдем посмотрим, может, где-то найдем корни деревьев, что-то, чем можно разжечь костер.

– Тебе остатки скудного содержимого черепушки тоннельными сквозняками выдуло? Откуда зде... – Зыркнувший исподлобья Эйтри договорить так и не сумел, собрат бесцеремонно схватил его за воротник, волоча за собой по полу.

Будь у Вигдис больше сил, а в Ульве меньше животного, отчаянного страха, они бы рассмеялись. Слишком запоминающимся был миг: смирившийся с неизбежным темный альв тащился за приятелем по гладкому камню тоннеля, скрестив руки и ноги, напыжившись, словно последний косач[28]. На коварных кочках и буграх его потряхивало и кренило назад, начинал трещать воротник рубахи. Будь та создана не двергской рукой, наверняка крупный лоскут остался бы в руках Давлина, на этом все бы и закончилось.

Когда их шаги и отзвук глухой оплеухи, которой Эйтри отвел душу, стихли, Вигдис горько улыбнулась, поднимая взгляд.

Он смотрел на нее сверху вниз. Как всегда, словно не было перед ним живого трупа, не стали еще больше торчать кости, не поблек короткий ежик волос и не выцвели глаза. Ульв смотрел на нее, как глядят на самое большое и ценное сокровище во всех девяти мирах. С трепетом, восхищением и... надеждой.

Молю, ради всех темных и светлых альвов, не надейся больше, Ульв. Прекрати.

– Они дали нам время попрощаться. – Истина слетела с губ так легко, что ей бы рассмеяться. Как просто сказать пять слов, от которых груз на сердце невыносим. Быть может, именно он не дает ей дышать последнее время? Шепот вышел хриплым. Ей совсем не к лицу было это воронье карканье. Как хотелось бы Вигдис, чтобы он запомнил ее иной... На лбу Ульва пролегла глубокая морщинка, губы сжались в бледную полосу, и, боги, как же хорошо она знала этого упрямца, впору расплакаться... На резком выдохе он попытался возразить. Не позволила. Прижала ледяные, посеревшие подушечки пальцев к губам, выдыхая, закашливаясь. В этот раз приступ совсем скверным вышел. Она давилась воздухом, который никак нельзя было протолкнуть в легкие. А Ульв тут же приподнял, обхватил руками, прижимая к груди, баюкая. Его сердце билось испуганно. Как у маленького крольчонка, которого когда-то в детстве они высвободили из силков из-за громогласного позорного рева Вигдис.

Как здорово... Славно, что его сердце сможет биться за двоих.

Нет, ей не было страшно уходить. Было тоскливо. Все внутри сжималось от мысли, что никогда она не возьмет на руки младшего брата, не почувствует тепла материнских объятий, не услышит зычного голоса отца. И не станет его.

– Не надо, Ульв. Давай не будем о тоскливом, ладно? Я не хочу, чтобы ты прошлым жил, у нас ничего кроме неумелой детской дружбы и не было. – Ладонь викинга, трепетно вытирающая ее губы, опала. Сокрушенный, он отрицательно качнул головой, прикрывая глаза и откидывая голову на холодный камень неровной стены. В позвонки наверняка впились острые неровности-зазубрины, но то, что терзало Ульва, было куда более страшным. Глубоким.

– Не ври. И не прощайся, Вигдис. Потому что там, где нет тебя, меня тоже не будет. Отдохнула? – Мышцы ног под нею напряглись, пальцы рук уперлись в пол по обе стороны от бедер, и с шумным выдохом Ульв поднялся одним коротким, злым рывком, успевая подхватить Вигдис до того, как она скатится с него, потеряв равновесие.

Эти дни он отказывался от помощи двергов, нес ее всегда сам. А когда кто-то из темных альвов пытался настоять и протягивал к ней руки, Ульв склабился так, что те, недовольные и хмурые, уступали.

– Погоди, я не...

– Потерпи, нам осталось совсем немного. Я совсем не устал, нужно дойти до моста, мы уже рядом.

Сил спорить не было, Вигдис прикрыла глаза, пряча лицо за с таким трудом поднятыми ладонями.

– Давай я насажусь на твой топор, и мы встретимся в Вальхалле? Два лгуна, может, там из нас вышла бы прекрасная пара.

– Не шути так больше...

Впервые не улыбнулся, не сжалился, поддаваясь на неловкую попытку сгладить острое лезвие болезненного разговора. Не позволил облегчить груз, болтающийся на шее мертвым камнем, мешающий дышать. И она приняла это.

Придал Ульву сил гнев после несостоявшегося прощания или короткий перерыв, но вперед он шагал так пружинисто и стремительно, что мир перед глазами поплыл. Не прояснился он и тогда, когда они нагнали стоящих впереди понурых двергов. Не стал яснее, когда те прощались, неуклюже хлопая Ульва по понурым плечам, говоря что-то вполголоса. И когда викинг шумно выдохнул, не зная, плакать или смеяться, когда перед ними, выбравшимися после крутого подъема горного тоннеля, распростерся широкий сияющий мост, Вигдис простилась с ним. И закрыла глаза. В груди больше не было тесно. Боль отпустила.

Глава 14. Поднимайся с колен, волчонок

Он думал, что чувствовал самую сильную боль, когда в неполные пятнадцать упал со скал, едва не свернув себе шею. Тогда, сидя на песчаном берегу, хрипло дыша и глядя на спокойную водную гладь, Ульв был уверен, что не поднимется – осыпется кровавым мешком перемолотых костей.

Он думал, что чувствовал самую сильную боль, когда впервые на поле боя был ранен, а затем вгрызался в кровавые лоскуты одежды, до синевы перетягивая бедро, чтобы добраться до дома живым.

И как же сильно он ошибался.

Боль телесная была ничем. Она не шла ни в какое сравнение с тем, что он испытал сейчас.

Перед ними раскинулся длинный узкий Биврест, его сияние было таким сильным, что невольно начинали слезиться глаза. Но Ульв их не закрывал – широко распахнутые, они, не мигая, впились в лицо мирно улыбающейся Вигдис. Боги, она не дышала.

– Вигдис... Вигдис! – Он встряхнул ее едва ощутимо, затем сильнее.

Вот же он, Биврест! Открой же глаза, взгляни! Разве не его лучи очерчивают тонкие скулы синим, не пылают на ресницах бордовым? На ее щеку упала первая соленая капля. Ульв хрипло выдохнул. А сердце, казалось, упало вниз, зашлось кровавыми спазмами, сжалось где-то на земле у основания моста. Такое грязное, гниющее, пустое... Что ему мост теперь, что ему жизнь?

Когда-то давным-давно, когда мать рассказывала о том, как сплетены все миры, она понижала голос до зловещего шепота. Делилась тем, что сыну передает отец, а тому его отец и так по вечной цепочке жизни: мост могут пройти лишь боги, человека пламя не пропустит, он не дойдет и до середины – сгорит заживо.

А человек ли он теперь? Если душа его вот, в ладонях. Холодная. Безжизненная.

Ком в глотке стал таким острым, что слова приходилось вырывать с боем. Рваными сипами.

– Я ведь пообещал, что мы пройдем этот мост вместе, моя валькирия. Пообещал же, а? – Ульв горько рассмеялся и сделал первый шаг.

Застонал Биврест, по краям вспыхнуло пламя, облизав кожу.

Следующий шаг. А зелень глаз меркнет, выцветает. Ульв не смотрел вперед, только на нее. На длинные ресницы и едва заметные веснушки. На короткий ежик волос, который так и не успел ему полюбиться.

Она должна была отрастить их в длинные косы, которые он расчесывал бы долгими холодными вечерами. За них под возмущенный писк цеплялась бы орава детишек. Две девочки с ее глазами и его скверным характером. И пара мальчишек... шкодливые, от их проделок хотелось бы биться лбом о стены. Счастливая семья.

Саги о Бивресте не лгали, к середине моста его объяло алое пламя.

Он – отец чудовищ. Жертва порядка. Разрушитель. Необходимое зло.

Он по-своему любил каждого. Извращенно, болезненно. Но любил.

Пропускал сквозь тонкие пальцы мягкую шерсть стремительно растущего щенка, прижимая к себе так, что должны вот-вот захрустеть пока еще тонкие ребра. Гордость. Надежды. Первый сын.

Рожденный, чтобы знать, что тебя боятся с младенчества.

Он ловил тонко шипящего среднего сына за зеленый чешуйчатый хвост. Насмешливо подбрасывал в воздух мясо и рыбу, с изумлением и почти детским восторгом глядя, как стремительно и мощно взвивается за добычей гладкое тело. Вновь робкая надежда. Вера в будущее.

Появившийся на свет, чтобы быть всегда вдалеке, всегда в ледяной воде. Ожидая предрешенной участи.

Он с гордостью поднял на руки собственную дочь. Проводил костяшками пальцев по пухлой щеке, целовал в лоб и громко хохотал, когда та пыталась отбрыкиваться. Своевольная с первого своего дня. Прекрасная.

Он боялся надеяться, боялся верить.

Ее не убили. Ее сделали стражем отчаяния и холода.

Его боль копилась, множилась, переливала чашу терпения, грозя опрокинуть, излить на мир весь яд и ненависть. Разве справедливо поступали «достойные», «правящие»?

А теперь последний сын, последний росток увядающей гадины-надежды.

И он бежал. Не было страха, не было боли, столько дней сжимавшей грудь. Чистая ярость и сосредоточенность. Сейчас он бежал наперегонки со временем, со стражем, способным стереть Ульва в пыль, развеять ту по девяти мирам.

Локи бежал, понимая, что все мороки, все лживые воспоминания, которыми он трусливо и трепетно прикрывал их сокровенное, стирает очищающее пламя. И сын, и отец сейчас видели памятные моменты, созданные двумя.

Его Ульв всегда любил шалости, разве удивительно это? Сидя на высокой ели, Локи подбрасывал и ловко ловил шершавую шишку, с озорством поглядывая на возмущенно стрекочущую рядом белку. Рыжехвостая хозяйка расценила его мирное соседствование как вторжение и теперь пыталась взять измором – вдруг у бога от ее писка отвянут уши и он уберется восвояси? Попытайся она укусить – пошла бы на воротник, и оба это прекрасно понимали.

А внизу крадущимся шагом передвигался шестилетний ребенок. Он замирал, поглядывая по сторонам, а затем продолжал движение. И в такие моменты бог чувствовал настоящий азарт. Словно все это было не простым озорством – настоящим сражением. Он уже было занес руку с шишкой, готовясь «поразить» дитя, когда грызун не вынес надругательства над запасами и ринулся прямиком за шиворот, к хищно сведенным лопаткам. Лишь бы не укусил... Пока он, великий разрушитель, сам побратим Одина, молча извивался, пытаясь превратить в лепешку юркнувшего под воротник уродца, маленькие пальцы под громкий визгливый хохот стянули с ноги сапог. И Ульв, его кровь и, простят их все боги, характер, стрелой метнулся в сторону дома. Когда Локи сумел отбиться от белки, возвращаться пришлось, уничижительно шлепая по мхам одной босой ногой. Гордясь и улыбаясь.

Он уже видел проклятый пылающий мост, видел хрупкую фигуру, несущую на руках свою разрушенную любовь. Он слышал, как гулко последними толчками человеческое сердце разносит кровь по тому, что осталось от тела. И его яростный рев сотряс все миры, обрушил снежные горы, заставил взбурлить реки, остановил водопады.

– Ты не должен был уходить! Ты оставил меня! Ты бросил нас!

От первого удара тринадцатилетнего Ульва он увернулся легко, почти играючи. Костяшки еще такого маленького кулака едва задели плечо, а Локи задохнулся от боли. Не от силы, с которым мажущее движение скользнуло по коже, нет. От душевной, терзающей их обоих.

У него был выбор – наблюдать, как расправятся с семьей, с его любимым потомком. Или вернуться. Отринуть человеческое. Вспомнить, кто он такой и где его место. Один был безжалостен, обещая ему суровую расправу тихим уверенным голосом. Боги не спускаются к людям, не живут среди них, не забывают о своем начале. Локи сделал слишком много ошибок за свою вечную жизнь. И теперь вновь нужно напомнить, кто именно должен их исправлять. И он ушел. Ушел, пока Ловиз прижимала к себе давящегося слезами шестилетнего сына. Он так извивался, так выворачивался, протягивая к Локи ладони, что тот с ужасом понимал: Ловиз не удержит. «Отец мой... отец, как без тебя, я молю, не уходи!» Он заставил себя. Тянул за глотку к двери, задыхался, не позволяя себе обернуться. И рассыпался на части, когда, прикрыв глаза, сказал сухое: «Вы мне никогда не были нужны. Я наигрался в человека».

А затем он хрипел и давился собственным ядом, сворачиваясь в узел у корней вековой сосны.

Так для чего он вернулся теперь? Хотел взглянуть на то, каким выросло его дитя, насколько сильно возмужало? Да. Ульв вырос. Ульв возмужал. Но его отчаяние, его боль глушила, сын переплел ее с обидой и яростью, пытался выдавить из себя ненависть. И не ненавидел. Локи знал. Их любовь нерушима, ей нет преград – человеческое ли, божественное. И потому он остановился. Позволил очередному удару достигнуть груди, позволил ребенку все выплеснуть. А затем, когда он стоял на коленях, опустив к земле голову, его обняли сбитые руки сына, испачканные в крови обоих.

«Отец, не могу так. Прости. Простипростипрости...»

Он все бы отдал, чтобы остаться. Отринуть свое естество и стать человеком.

У Бивреста пламя опаляло кожу, съеживало волосы. Слишком разъяренный и голодный мост требовал наказания. Желал забрать то, что считал своим по праву, желал не пропустить. А Локи было глубоко плевать на его жажду и стремления. Пусть катится.

До центра моста он не бежал – летел. Чтобы врезаться в тело сына так, что выбило дух, почти снесло Ульва.

Сколько времени нужно проклятому огню, чтобы утихнуть? Разглядеть на своем пути вечное божество, которое ему положено охранять? Из-за клети ребер вырвалось собственное пламя, само естество, вечная, жалкая, такая ничтожная жизнь. И закрыло сына, держащего полуживую деву, черными крыльями. Боль пронзила, вывернула наизнанку и продрала через зубья несуществующих копий. Локи зарычал, опускаясь следом за Ульвом на колени. Прижимая голову сына к груди, смыкая вокруг него черные клубы, пожираемые алым. Обнимая так, как должен был обнимать всю жизнь. Желая сберечь то, что от них осталось. И он терпел, слыша, как в собственной глотке кровавым месивом булькает крик, чувствуя каждым куском плоти, как жадный огонь пытается достать Ульва, облизывает, вгрызается в крылья. Прижимаясь лбом к рыжему затылку своего сокровища, ощущая, как на глаза накатываются и тут же начинают кипеть злые слезы. Он не мог отступить. Иначе Ульв бы сгорел.

– Ты каждый раз возвращаешься, чтобы сделать мне больнее?

Улыбка стерлась. Мгновение назад абсолютно счастливый после встречи со своей девой, четырнадцатилетний Ульв окаменел. Глаза стали холодными, злыми. А Локи снова чувствовал боль.

Его гордость, его потомок. Он сумел почуять отца даже в густой кроне исполинского дуба. Вскинул вверх безразличное лицо. И Локи трусливо понадеялся, что сын забылся. Перестал чувствовать. Оставил внутри лишь равнодушие.

Не оставил, нет. Стоило божеству соскользнуть с ветви, становясь напротив, и Ульв с хрипом опустился на колени, словно ноги его больше не держали.

– Прекрати меня мучить, во имя всех асов и ванов. Или останься, или заставь забыть, потому что я так больше не могу. Не могу видеть, как другие отцы с гордостью обнимают своих сыновей, как учат их охоте, бою и общению с девами. Я одинок. Я так одинок, папа...

Он понял свою ошибку. И теперь отводил свой взор. Он заставил забыть.

Биврест неохотно принял его жертву или просто смирился? А может, Локи испытал столько боли, что перестал ее вовсе чувствовать? Просто в одно мгновение показалось, что стало легко. Пламя схлынуло так же резко, как разгорелось в начале.

А он остался на коленях, прижимая свое дитя, почти баюкая. Опускаясь до низкого, человеческого – глядя не величественно, говоря не возвышенно. Жадно скользя пальцами по макушке, шее и плечам. Проверяя, все ли цело, не успел ли Биврест сотворить непоправимого. И тогда Ульв вскинул голову.

Зелень встретилась с зеленью. Чистая копия своего отца, словно крови матери в нем никогда и не бывало. Оба дышали хрипло, натужно. Ульв – от обрушившихся на голову воспоминаний, Локи – от облегчения. Биврест почуял в нем жалкую часть крови богов, едва успели обгореть волосы и ресницы, рассыпалась трухой человеческая одежда.

В его ребенке смешались смятение и боль. Единственное, что он сумел выжать из спазмированной глотки, – ее имя.

– Вигдис...

– Жива. – Вышло сипом, шумным выдохом, пока Локи пытался подняться на дрожащие ноги, шатаясь из стороны в сторону, как доходящий зверь. Отстраненно подумалось, что треклятому мосту не хватает перил. Хоть каких, потому что он сейчас сверзится в пропасть.

Сын занес свою деву на Биврест с последним ударом сердца. Он занес ее на божественную землю, где время течет иначе, оно тянется золотым неспешным медом.

– Отец, я... – Ульв был изможден куда сильнее. Сын попытался подняться и едва не уронил Вигдис. Вцепился в нее так судорожно, что побелели костяшки пальцев, на лбу вздулась крупная вена. Не пожаловался, не сказал, как тяжело ему пришлось. Он упрямо попытался подняться снова. Гордость помешала ему попросить помощи, обида или привычка делать все в одиночку? От мысли о последнем Локи стало больнее. Его сокровище на жизненном пути полагалось только на себя. В детстве, в отрочестве и юности не существовало того, кто сумел бы его защитить, кто укрыл бы крыльями.

И он не ждал прощения, не ждал просьб или благодарностей. Шумно выдохнув, наклонился, подхватил на руки деву под предупреждающее ворчание.

– Нам нужно торопиться, я не причиню ей вреда.

– Как не причинил вреда мне? – Поднимая голову, Ульв зло сморгнул с глаз пелену, в голосе – вековая усталость. Бремя, которое он не может больше нести. – Бог коварства, лжи и пламени. Ты разрушаешь все, чего касаешься? Ты и мою жизнь, и жизнь Ловиз разрушил. Как хорошо ты проводил все это время в божественных чертогах?

Лишившись Вигдис, Ульв попытался подняться, опираясь на ладони, и тут же упал на живот. А когда он с тягучим стоном напрягся, утыкаясь лбом в радужный мост, опираясь на одну руку, Локи с горечью понял, что видения его не обманывали. Сын был у двергов, до этого утратив свою часть.

И он промолчал. Трусливо поджал хвост, поворачиваясь спиной, делая шаг лишь тогда, когда отражение сына в глади моста поднялось и выровняло спину.

Что он мог сказать? Как объяснить все, в чем он горел?

Локи уверенно и быстро шагал вперед, пока Ульв прожигал его спину растерянным взглядом. Здесь, на мосту, он только что вновь обрел утраченного отца. Заполнились все дыры в памяти и пустота в груди. Но вместе с воспоминаниями вернулась боль – густая и черная, словно деготь. Как должен был он теперь относиться к родной крови, единожды так больно предавшей, а затем спасающей жизнь раз за разом? И не только жизнь Ульва. Сейчас он видел болтающуюся у бедра Локи кисть бессознательной Вигдис.

Жива, великие асы и ваны, она жива, он успел шагнуть на мост до последнего удара ее сердца. Это облегчение делало ноги мягкими. Белая пелена перед глазами не позволяла увидеть, как раскинулись перед ними ярко-зеленые сияющие холмы, насколько пронзительным оказались небеса и величественными Залы Богов. Они не громоздились, не давили, тянулись крышами к небу, словно продолжение гор и холмов. Стены их переливались и мерцали, словно созданы были не из камня, а из света и тени. Ступая по ровной широкой тропе, Ульв нагнал Локи, пошел бок о бок. И когда бог коварства поймал скошенный на него взгляд, он мягко завел разговор:

– Обойдем залы и чертог Одина, сейчас нам нужно быстрее добраться до садов. Поздороваемся позже.

– Садов? – Ульв споткнулся на ровном месте, зацепившись ногой за ногу. Вовремя выровнялся, не падая в глазах божества ниже, чем уже оказался. Тот словно не заметил. Согласно кивнул, удобнее перехватывая Вигдис. – Я могу понести ее сам...

– Мы спешим, Ульв, с такой простой задачей я справлюсь. – В воздухе словно повисло ироничное «поверь мне», но оба были слишком измотаны, чтобы начать грызться. Локи был прав, они торопились. – Ты не знаешь о ее происхождении? Ни разу не пытался заглянуть?

– Она дочь двух воинов, а прошлое мне не открыто. Никогда не было, я ведь не стал...

– И не должен был. – Бог оборвал его слишком резко, на скулах появились желваки. Живое пламя, суть огня. Теперь Ульв понимал, отчего его считали огненным богом. Локи загорался жадно, резкой вспышкой. И так же резко погасал. – Ты по праву способен заглядывать в людские жизни, для этого не нужно запираться в пещерах и лишаться собственного взора. Ты не слепой глас богов. Ты мое продолжение.

Какое-то время они шли молча. Ульв – нервно осматриваясь по сторонам, будто не веря, что они доберутся до садов так просто, Локи – легко и невозмутимо. Он шагал по родному миру, который от сияющих камней до пушистых густых облаков принадлежал ему. Был его домом.

Когда Ульв хотел повторить вопрос о том, почему же именно сады, Локи ответил:

– Когда вечная жизнь становится в тягость, мы спускаемся в людской мир, тебе ли не знать. Смотрим, ощущаем, путешествуем... И многие из нас допускают ошибки, которые просто так с рук не сойдут. – Заметив, что Ульв поджал губы и нахмурился, бог лжи и коварства не позволил себя перебить. – Никогда ты моею ошибкой не был, и по своей воле я тебя не покидал. Когда-нибудь я все объясню тебе, но сейчас я веду не к тому... Кто-то делит ложе с людьми из интереса, а кто-то отдает им свое сердце. Когда-то и Идунн допустила ошибку. Богиня влюбилась. И спасла сестру возлюбленного, пока в чреве той расцветала новая жизнь.

Ульв потрясенно моргнул раз. За ним другой. Взгляд упал на посеревшую Вигдис. Пока он шел по Асгарду, светя голыми ягодицами, одежда, подаренная подруге Давлином, даже не потемнела после атаки жадных огненных языков радужного моста.

На губах девы все еще была умиротворенная улыбка. Она уходила из жизни с гордостью, без страха. И теперь он узнает, что девчонка, обдирающая коленки рядом с ним на скалах, девчонка, укусившая его за щеку и оставившая идеально круглый след от зубов, когда он впервые попытался заполучить ее внимание нахрапом... Девчонка, которую он прижимал к себе во время гроз, оказалась отмечена богами?

– Ничего не понимаю.

Проскользнувший в первые широко распахнутые двери Локи воровато осмотрелся и нырнул в узкий коридор, кивком головы показывая Ульву, куда им нужно. Голос бога опустился почти до шепота. Теперь он казался воришкой, юркающим в чужие залы.

– Той женщине она отдала одно из золотых яблок, семечко проросло в дитя, спасло обоих вместо одного. Сам подумай, что произошло с Идунн после подобного проступка... Сейчас будет тяжелый разговор, но я уверен, что твоей деве снова нужны яблоки. – Обернувшись и заметив на лице сына суровую решимость, ожесточившую черты, Локи поспешно добавил: – Говорить буду я. Не стоит водить Великую Обновляющую лицом по стволу. Поверь, угрозы она легко стерпит, хоть голову ей отрывай, хоть руку.

Очередной светлый коридор закончился не дверью, а широкой аркой, выводящей на крупный холм. И если бы Ульв не был оглушен произошедшим, если бы не переживал за Вигдис, он замер бы. Залюбовался.

Мир темных альвов оказался не самым поразительным местом. Сады. Вот оно, творение, при виде которого земля уходит из-под ног.

Казалось, каждый стебель стелющейся травинки сиял изнутри, по земле тянулся светлый мерцающий туман, переливающийся под лучами яркого солнца. Воздух полнился запахами меда, смолы и цветов, под порывами ветра листья ближайших стройных деревьев издавали мелодичный звон.

До золотой яблони они добирались почти бегом. Чтобы там, у переплетенных громадных шершавых корней, Локи бережно положил свою ношу. И Ульв с тоской подумал, что Вигдис в этом мире самое место. Такая же легкая, пьянящая, согревающая. Она лежала на земле, раскинув руки, улыбаясь. Словно только-только прикрыла глаза, задремала, позволяя золотым бликам упасть на тонкие скулы и острый подбородок. Позволяя свету путаться в ресницах. Боги, она сама была его светом.

Облизывая пересохшие от волнения губы, Ульв опустился рядом на колени, поджал под себя ноги. Хотелось съежиться, раствориться, скользнуть к ней под кожу и взмолиться, заставить себя услышать.

«Не покидай меня. Только не ты».

Неожиданно высокий и игривый голос Локи заставил крупно вздрогнуть, с неохотой поднимая голову.

– Долго прятаться будешь, Идунн? Как говорится, свои ошибки нужно исправлять.

И он услышал слабый шелест ткани, прежде чем девушка вышла из-за ствола. Ульв захлебнулся болью и изумлением. Вигдис. Перед ним стояла его Вигдис. Не такая же – совершенная, ее тело не было испещрено маленькими шрамами, он никогда не прокладывал жадным взглядом по нему пути. Но глаза были такими же пронзительно-голубыми, такими же светлыми были длинные волосы, такими же тонкими изящные пальцы. Будто боясь, что настоящая возлюбленная исчезнет в этот же миг, обратится злополучным семечком, Ульв на ощупь нашел ее пальцы, переплел со своими. Богиня юности, весны и яблок нахмурилась.

– Свою вину я уже искупила. Я предстала перед...

– А перед ребенком? – Лаской в голосе Локи можно было убить. Сколько же лиц у этого бога? Ни сегодня, никогда раньше Ульв его таким не видел и не помнил. Мягкая плавная походка делала из него хищника, готового броситься на несчастную косулю. – Это дитя страдало каждый год своей жизни. Она гордо несла бремя и была благодарна за все. Так за что она расплачивалась, Идунн? За то, что ты, позабыв обо всех, сделала себя немного счастливей? Почуяла себя спасительницей? Так на что ты ее обрекла?

Та отшатнулась, словно от удара щитом в лицо. Ошарашенно моргнула раз, за ним другой, стремительно опуская голову, всматриваясь в раскинувшуюся в травах Вигдис.

– Я дала ей...

– Боль. Страдания и нужду. Этот ребенок каждый день был готов возложить себя на погребальный костер. Каково это, жить в страхе, представляя, как родные родители сжигают твое тело? Ты не познала материнства, но на миг представь, как ты прощаешься с Браги[29].

Второй удар. Богиня оперлась рукой о ствол яблони, пальцы ее сжались.

– Я не знала...

– Где была бы ты, если бы я не исправил собственную ошибку? Чем закончилось бы твое существование в пещерах Тьяцци?

– Это разное!

– Это одно и то же. – Он не щадил, отрезал так резко и жестко, что сидящий в траве Ульв почти возмутился. И это божество говорило не бить Идунн лицом о ствол? Подобное «увещевание» явно милосерднее не было. Локи сделал шаг вперед, его руки обхватили щеки Идунн, на лбу богини он оставил поцелуй. Клеймо. Нарекающее ее убийцей.

– Ты уже даровала ей эту жизнь. Такую, какую вышло. И теперь можешь все поправить. Что для этого нужно сделать?

Сияние богини поблекло, выцвела голубизна опустевших глаз, ссутулились плечи. Скользнув по Вигдис и Ульву взглядом, она заломила руки. Губы принялись дрожать. Огорчало ее несчастное существование девы или собственный проступок? Себя она сейчас жалела или ребенка, неспособного пробежать пару шагов в объятия отца, не зашедшись после тяжелым кашлем?

Ему было плевать. Пусть оплакивает свои оплошности, но главное – пощадит. Вернет Вигдис жизнь, а ему – душу.

Мгновение, другое, а затем подрагивающая рука потянулась к низко склоненной ветви, сияющей налитыми золотыми яблоками.

– Я совсем не уверена, что это поможет, но что я могла бы предложить, кроме яблок? – Сорвав плод, Идунн аккуратно опустилась рядом, коротким движением приоткрывая губы Вигдис. По пальцам потек густой медовый сок. – Первое для силы сердца, второе для ясности разума, третье для дыхания. Четвертое замкнет ее жизненный круг. Если я права в своих суждениях, она станет здоровой.

Стоило каплям скользнуть в рот девы, и произошло невероятное: Ульв готов был поклясться, он услышал толчок. Такой оглушительно сильный, сносящий все на своем пути, что он лишился собственного дыхания. Затаил, припадая к ее груди, уже не замечая, как возвращаются лицу Вигдис краски. Но кожа, великие асы и ваны, кожа вновь становилась теплой, почти пылающей...

Пока из нее не хлынуло золото. Яркое свечение, почти вознесшее Вигдис до божеств. И она распахнула сияющие глаза.

– Моя Вигдис... – Короткий, почти животный жадный порыв. Резким движением вскинув голову и убедившись, что Идунн закончила с яблоком, Ульв порывисто прижал храбрую маленькую валькирию к себе. Так сильно, словно вновь захотел забраться к ней под кожу. Слиться. Вновь пахло молоком и медом. Пахло его домом.

– Я умерла... – Ее тихий голос не звучал тоскливо или испуганно, в нем тонкими хвостами скользила настороженность. – А если ты меня обнимаешь, то умер и ты следом? Ульв из Сваррвика, сейчас я убью тебя во второй раз!

Он не успел ничего сказать, даже рассмеяться в ответ на угрозу не сумел. За спинами склонившихся над ними Локи и Идунн раздался незнакомый голос:

– Боюсь, дева, до тебя это успеет сделать Один.

Глава 15. Ты больше мне нравился в платье

Лицо Локи недовольно скривилось, и он с тяжелым вздохом цокнул языком по небу, всем своим видом выражая досаду и усталое раздражение. А затем он повернулся к богу грома и... расплылся в такой счастливой улыбке, словно тот был сияющей девой, которую плут ждал всю свою жизнь.

– Друг мой, это не то, что ты подумал...

Если бы не страх за Вигдис и напряжение бледной Идунн, Ульв засмеялся бы. Именно с таких слов начинается бойня в доме, в котором жена застала рабыню распластанной по семейному ложу. У наблюдающего за ними Тора дернулась щека.

– Я своими глазами узрел, как Идунн позволила вкусить золотой плод недостойной. Человеку...

– Так ты в гневе оттого, что с яблони плод съела обычная дева? – Картинно всплеснув руками, Локи вскочил, в два шага оказался рядом с беловолосым божеством, приобнимая его за плечо. Для этого ему пришлось приподняться на носки, щека Тора дернулась снова. – А она и не человек вовсе, ты же знаешь, как началась ее жизнь. Мы все-е-е друг о друге здесь всё знаем.

В голос бога коварства скользнули юркие многозначительные ноты. Уцепиться бы за них, рассмотреть, чтобы понять, отчего Тор принялся медленно наливаться алым. Пальцы его руки дернулись, почти дотянулись до молота. Казалось, еще пару слов от сияющего Локи, и громовержец его пришибет. Стараясь игнорировать само существование такого «друга», Тор перевел взгляд на Идунн, осуждающе покачал головой.

– Ты должна была завести о том разговор с Одином. Им здесь не место, Хеймдалль[30] рассказал, как именно они прошли мост. Идунн, ты должна была просить совета у других, а не отдавать бесценные яблоки, потому что хитрый плут задавил тебя чувством вины.

Ульв подобрался, напряглись все жилы, свело каждую мышцу. Будь у смертного возможность самому касаться яблони и яблок, прямо сейчас в прыжке сдирал бы их с древа зубами. Потому что руки были бы заняты Вигдис, подхваченной для трусливого побега.

Сколько раз за последние недели он кривил лицо, отказываясь от проложенной норнами тропы? Раньше такой уважающий, преклоняющийся и почтительный, сейчас он не испытывал полагающегося благоговения. Лишь страх, шершавым языком вылизывающий кожу меж лопаток. Все может рухнуть. Он снова может ее потерять.

Вигдис у корней смущенно завозилась, пытаясь подняться на ноги. Она то бледнела, то краснела, метаясь взглядом от одного божества к другому.

С жизнью попрощалась? Так я б тебя за косу из любого места вытащил. Не надейся, валькирия.

– Все мы делаем то, что не должно. Я стригу чужих жен, ты спишь где ни попадя и затем рядишься в бабьи платья, а Идунн всего-то исправила свою ошибку. Ты слишком строг к ней, Тор.

От слов Локи тот дернулся, как от удара. Краснота со щек поползла на лоб и шею уродливыми пятнами, становящимися темно-бордовыми. Бог грома резким рывком сбросил с себя руку пошатнувшегося Локи. Того порыв не впечатлил, глаза продолжали плутовато блестеть, он широко улыбался.

– Прямо сейчас мы отправимся в Вальхаллу, больше эта дева не получит ни единого плода без одобрения Всеотца. – Он выдавливал из себя слова силком, и казалось, скажи Локи еще пару слов – доведет громовержца до срыва, затрясутся от рева холмы Асгарда, Мидгард обратится в пыль без помощи Фенрира.

– Знаешь, в юбке и фате ты был куда мужественнее, чем предстаешь предо мною сейчас. В Мидгарде сынов отпускают на поле боя с четырнадцати зим, а ты через столько веков за отцовскую ляжку цепляешься...

Рот Тора открылся и с щелканьем зубов резко захлопнулся обратно. Рука взялась за рукоять Мьельнира, а затем поднялась над рыжеволосой макушкой попытавшегося юркнуть за яблоню Локи.

– Я из тебя сейчас...

Задорный нервный хохот заставил возжелавшего крови бога ринуться за древо, Локи успел вынырнуть с другой стороны, на ходу подмигивая Ульву. Тот озадаченно следил за тем, как отец подпрыгнул, подтянулся на ветке и под невнятный писк Идунн перекинул ногу.

Если Локи ведет себя так спокойно, нужно ли волноваться из-за встречи с Одином? Может, получится избежать ее, а Тора прямо сейчас хватит удар от проказ хитреца?

Ульв с интересом понаблюдал бы за тем, сумеет ли бог грома сменить цвет на более плотный и яркий, но поднявшаяся Вигдис во время очередного его рывка встала на пути, трусливо сжимаясь. Небрежно шлепнула по ладони потянувшегося за нею Ульва.

– Не обрушивай на нас свою ярость, владыка грома... – Она поклонилась так низко, так хрупко и беспомощно прижала руки к груди, что кулак с направленным в сторону Локи молотом дрогнул. Но не опустился. – Мы покорно, как и подобает вашим детям, отправимся следом за тобою куда ни скажешь. Прошу, мы не хотели раздора между вами, моя жизнь того не стоит.

Лица отца и сына скривили почти одинаковые гримасы: углы губ Локи опустились от омерзения, а Ульва – от клокочущего внутри гнева и несогласия. Ее жизнь и не такого стоила. Как Вигдис могла настолько примириться с мыслью о ранней кончине? Как вообще допускать могла подобное?

Ее речь позволила успокоить ревущий поток праведной ярости. Бог грома шумно выдохнул, начал возвращаться привычный взгляду цвет лица, молот опустился на пояс. Чуть дольше, чем следовало, он сверлил Вигдис ничего не выражающим непроницаемым взглядом, а затем развернулся, бросая сухое:

– Ступайте за мной.

И начался их короткий путь.

Если Локи вел Ульва узкими коридорами, недоступными лишним глазам, то Тор предпочитал широкие залы, полные пирующих душ, смеющихся богов и аромата дикого вереска. Волнующаяся Вигдис сама переплела их пальцы, позволяя Ульву ободряюще их сжать.

Не отводя взгляда от широкой спины впередиидущего громовержца, она потянулась к уху Ульва, опуская голос до озадаченного шепота:

– Я ведь умерла, разве?..

– Я успел ступить на мост до того, как ты сумела от меня избавиться. Затем нам помог Локи.

Взгляд девы переметнулся на тощие угловатые плечи, подтянутое, гибкое, как у пронырливого лиса, тело. Бог коварства словно затылком ее взгляд заметил – повернулся и нахально подмигнул.

– Ульв, он...

– Мой отец, да. – Во второй раз он ответил до того, как Вигдис сумела подобрать нужные слова. И если раньше, когда он понимал ее без слов, подруга смеялась, толкая его острым локотком под ребра, сейчас дева нахмурилась, погружаясь в собственные мысли.

Какое-то время она молчала, пытаясь принять все перемены. А затем нервно хихикнула, утыкаясь носом в его плечо и поднимая взгляд.

– Так и знала. Хитрее человека, чем ты, Ульв, сын Локи, я еще не встречала.

Не безродный. Не щенок, пришедший на этот свет от странствующего стабкера. В нем ревела могучая кровь, чистое пламя. И то, как просто она приняла это, сняло с его души груз. Растворилась просочившаяся в разум мысль о том, что теперь Вигдис отвернется от него. Не всегда его отец представал героем, куда чаще – разрушителем. Прародитель тех, кого принято считать злом. Теперь, выходит, они все – братья и сестры Ульва.

Он не успел ответить – широкая ладонь Тора, размерами напоминающая щит, толкнула золотую дверь. И Ульв застыл.

Все было так, как ему представлялось. Великая Вальхалла.

Зала столь огромная, что ее кровля терялась, прикрывалась маревом плывущего тумана. Или то были облака, хитро нырнувшие под крышу из щитов? Стены ее, испещренные сотнями дверей, сияли чистым золотом. Посреди устроились длинные ряды столов, созданные для бесконечных пиров. Ульв сразу же представил сидящих на лавках воинов – захмелевшие от славных битв и медовухи, они небрежно латали свои раны, пили из золотых рогов и отрывали куски жирного мяса с огромной туши вепря...

Сейчас зала была пуста. Остался лишь он. Гордо восседающий в центре стола, примостившегося на возвышении из сложенных щитов. Тот, кому позабывший отца Ульв посвящал все свои победы, кого любил, к кому тянулся, как любое дитя к покровительственной руке взрослого. Ульв так глупо, наивно полагал, что это суровое, но справедливое божество одобряет его выборы, любит его. А тот хладнокровно забрал отца у ребенка, оставил его наполовину сиротой. Каким вырастет юнец, не зная жесткой, направляющей и придерживающей руки родителя? Благодаря Одину Ульв рос одиноким диким волчонком.

Стоило им всем войти в залу, тот поднялся. Высокий, худой, одноглазый, он не кутался в дорогие плащи, не выставлял вперед грудь, украшенную золотыми доспехами, нет. Даже одетый в простой темно-серый плащ, он казался величественным, мудрым и несокрушимым. На его плечах гордо восседали два ворона, птиц он не тронул даже тогда, когда начал спускаться к ним по щитам-ступеням.

Тор сделал шаг вперед, не позволяя Локи обратиться первым, и склонил голову.

– Всеотец, сегодня мы пришли к тебе, чтобы ты разрешил наш спор и покарал виновных. – На этих словах бог хитрости вздохнул, с напускной тяжестью возводя взгляд к потолкам. Тор запнулся, начали алеть заметные Ульву уши и шея. – Собери тинг великих или рассуди нас сам. Идунн отдала золотое яблоко деве из Мидгарда, не спросив ничьего дозволения, не услышав советов или предупреждений. Она нарушила закон миропорядка, распорядилась судьбой, которую норны решили оборвать.

Он не смолчал. Внутри обжигали, распирали грудину ярость и страх. Как придется поступать, если Один изгонит их на земли людей? Сколько сумеет еще прожить Вигдис с одним яблоком?

– Всеотец, не могут норны решить оборвать нить, которую им в руки не вкладывала сама судьба. Девять дней и ночей ты висел на Иггдрасиле, пронзенный копьем ради обретения мудрости. Ты предпочел отдать свой глаз, чтобы лучше видеть истину. Так скажи, за что должна расплачиваться Вигдис? Она не клеветала, не губила безвинных, не противилась воле богов. Разве должна ее полная мучений и лишений жизнь оборваться вот так? – Склонив спину в глубоком уважительном поклоне, Ульв вскинул голову, встречаясь с внимательным взглядом синего глаза. Волки, дремлющие у ног Одина, встревожились, распахнули желтые глаза, поводя носами по воздуху. Почуяли они его злобу, отчаяние или родство со звериной натурой? Ульв не решился рассуждать, сейчас было не до того. Он молча взирал в лицо вершителю судеб, тот завороженно подался вперед.

– Я много слышал о тебе, Ульв, сын Локи, я видел глазами десятков людей, как ты поднимал свой топор, восславляя мое имя и своих богов. В карканье воронов я слышал твой хохот и слезы, когда ты возвращался со славной битвы. Ты славный воин, но хороший ли человек? Я вижу куда глубже.

Еще один шаг вниз по лестнице щитов Локи спереди напрягся, его руки сжались в кулаки, когда побратим, едва коснувшись его плеча своим, прошел мимо даже не взглянув. Он видел лишь одного. Их взгляды намертво сковались друг с другом, так сливается металл под умелыми ударами молота кузнеца.

– Ты это чувствуешь. Это в твоей крови. Каждый раз, протягивая к ней руки, ты знаешь, что они запятнаны. Ты ведь помнишь все свои мысли? Каждую, даже самую грязную? Позволил бы ты ей уйти, пожелай того дева? – Всеотец наклонился к Ульву, так и не разогнувшему спину. Его громогласный глас перешел на обжигающий шепот. Выворачивающий наизнанку, заставивший зелень глаз недобро блеснуть. – Ты бы убил каждого, будь то добрый или плохой человек. Попытайся дева выбрать другого, ты бы не дал. Так ответь, что для нее лучше? Мир богов, готовый принять ее израненную душу, или жизнь со зверем в человеческой шкуре?

Верхняя губа дрогнула и напряглась, обнажая клыки. На шее Ульва толчками пульсировала крупная вена.

– Скажи отступиться, скажи больше никогда не подходить к ней, и я с благодарностью это приму. Выполню свою клятву. Но не лишай Вигдис возможности прожить долгую мирную жизнь.

Лжец. Верил ли он в собственные речи? Все внутри противилось. Хрипели под затягиваемыми удавками живущие под кожей чудовища, заходились кровавой пеной и воем. Он хладнокровно наступал им на глотки. Ульв не мог иначе.

Один сухо рассмеялся, заставляя подняться волоски на холке. Раньше Ульв не думал, что умеет так злиться. Чтоб до зуда под ногтями, до ломоты в костях, до желания впиться в чужое горло, захлебываясь кровью.

Ты не можешь наказывать Вигдис за то, кем я являюсь.

– Ты сам не веришь в силу своих слов, так почему должен я?

Выпрямляясь, Всеотец бросил на него равнодушный взгляд и повернулся спиной, а напряженный Ульв резко разогнулся.

– Если ты так заботишься о мире и спокойствии, так желаешь добра ее душе, отчего не разверзлись небеса, не грянул гром, когда твой собственный сын загонял Вигдис, как добычу? – Остановилось время. Замерли все. – Или ты ждал, что Биврест с девой на руках пересечет именно он?

Над Вальхаллой сгущались плотные тучи, где-то вдалеке глухо заворчал гром. А испуганная Вигдис вцепилась в его руку, кусая губы. Бледнея так, что Ульву показалось, она погибнет второй раз.

– Я прошу тебя...

– Ты назвал меня несправедливым? Усомнился в моей правоте? – Теперь рокот приближающейся стихии слышался и в голосе Одина, он повернул голову. Будь цел его второй глаз, он зацепился бы взглядом за Вигдис, пытающуюся закрыть своим хрупким телом возлюбленного.

Ульв не успел ответить. Открыл рот, чтоб позволить единственному слову с легкостью вырваться из глотки. Он уже чувствовал его вкус на языке:

Да.

Этого сделать ему не позволил отец. Невесомый, тихий шаг в сторону, и теперь разворачивающийся Один увидел не перекошенное злобой лицо Ульва, не распахнутые от ужаса глаза Вигдис, он глядел на широко склабящегося побратима.

– Брат мой, даже в мыслях у него подобного не было. Ульв никак не подберется к тому, что хотел предложить... – Невозмутимо махнув кистью себе за спину, мол, что взять с этих молодых душ, Локи по-птичьи склонил голову набок, хитро прищурился. – Испытай его. Проверь, настолько ли ему дорога дева, что ради нее он выползет из собственной шкуры. Любовь мимолетна, столкнись она с весомой преградой, и лепестки ее цветов осыпятся, сгниют. А если он справится, так отчего не наградить славного воина? Ты же чтишь каждого, поднявшегося к нам с поля битвы. Давай, испытай...

Змей. Хитрый и юркий искуситель. Он предлагал это, словно забаву. Давил на честь и мягко подбрасывал камни сомнения к ногам, спрятанным под темным плащом.

– Ты хочешь, чтобы я тратил время на подобное?

– У нас его слишком много, ты же знаешь. Боги истосковались, скоро вновь начнутся разногласия, ни ровен час вспыхнет вражда. Ты только взгляни на Тора, да он скоро полезет отрывать мою голову голыми руками.

Все взгляды синхронно уперлись в бога грома. На лице того явственно читалось, что он не просто помышляет о подобном, ему это снится в самых сладких грезах. А бог коварства продолжал подбрасывать камешки.

Тук. Тук...

– Соберем всех божеств, устроим славный пир, достойное будет развлечение, разве нет? Сын самого Локи, разве тебе не хочется знать, насколько искусно наша кровь украшает человеческую?

Тук. Тук...

– А Идунн наконец обретет покой, ты ведь сам видел, как все эти годы она страдала, как грызла ее совесть. Разве не спускалась она к деве во снах? Разве не ловил ты ее на постыдных грезах о человеческом мире?

Тук. Тук...

Идунн согласно кивнула.

– По три дня на испытание, этого будет достаточно. Семь дней пира, меда, музыки и развлечений. Давай же встряхнем Асгард, покажем, насколько велика твоя милость.

Пытаясь прибить к месту побратима тяжелым взглядом, Один задумчиво кивнул, заставляя сердце Ульва затрепыхаться птицей.

– Три дня. На каждое из испытаний у него будет день.

Согласно склоняющий голову Локи сумел скрыть ликующую улыбку.

Когда Провидица остановила повозку у границы ничем не примечательного леса, беспокойно шумящего кронами елей и сосен, Торстейн не чувствовал ничего, кроме разочарования. Ни страха, ни волнения – железная решимость.

Когда она предупреждала, что лес вывернет его нутро наизнанку, попытается сломить волю, он ехидно усмехался, кривя одну половину рта. Глаз, задетый во время короткого сражения с обезумевшей Вигдис, так и не видел. Наблюдающая за тем, как конунг тайком ощупывал обезображенную часть лица, Провидица с бессердечным смехом заявила, что зрение не уцелеет. Торстейн может с ним распрощаться. И в тот момент в голове мелькнула шальная мысль, что он отыщет златокудрую деву, несмотря на то что в этом отпала нужда. Заставит остаться рядом, чтоб всю свою жизнь ломать и подчинять ее. Наблюдать, как из-под бледной кожи пытается прорваться та самая бесстрашная волчица. А затем накидывать на ее морду цепи, наслаждаясь победой. Да. Это определенно уменьшит его досаду, сделает чувство потери не таким унизительным.

Разве велики его потери, если они так приблизили его к заветной цели?

Что ему ведьмы и отродья Железного леса, что ему чудовища, падкие на человеческую плоть, ютящиеся в тени сомкнутых ветвей. Что ему...

Великие боги, как же он ошибался.

Сидя под огромным гладким валуном, прикрытым толстой коркой бурого мха, Торстейн старался выровнять дыхание, шумно втягивая воздух трепещущими ноздрями и выдыхая ртом.

Она могла услышать его. Она охотилась.

Как быстро из хищника конунг превратился в добычу? На две головы выше своих соплеменников, Торстен не знал страха, его рука никогда не дрожала.

Этот лес поглотил обыкновенный, устилающий границу меж мирами, слишком резко. В одно мгновение простые сосны, дубы и можжевельник сменились слишком темными, скрюченными елями. Их вывернутые в судорогах ветви переплетались так плотно, что свет едва проникал, его тут же поедал наползающий рваными клочьями туман.

Когда слабым порывам ветра удавалось пробиться через длинные иглы, вместо привычного шелеста конунг слышал сухой звон. Отвратительный, режущий слух. С таким звуком трутся друг о друга кольца старой кольчуги.

Весь мир казался тусклым, выцветшим. Мягкий мох больше не глушил его шагов, остался красно-бурый камень, напоминающий упавшие и замершие на почве сгустки крови.

– Я тебя найду, вкусный, славный кусочек мяса... Ты же сынок его, да? Одноглазый сынок одноглазого папочки. Что забыл ты в лесах, где он тебя не услышит, м?

Дыхание заперло в глотке, когда слуха коснулся низкий тянущий голос. До момента, пока он не сумел оторваться, пока не распластался у камня, она преследовала его молча. Она охотилась тихо, Торстейн слышал лишь то, как звонко в запале клацают зубы, оборачиваясь, видел, как хищно в азарте подрагивало ее тело.

И понимал, что волоски на загривке поднимаются дыбом не от предвкушения славного боя – от ужаса.

Как он представлял себе ведьм Железного леса? Правильно, как сопливый юнец, привыкший к легким песням скальдов. В них мог влюбиться человек, непременно сумеющий заставить биться сердце из металла.

Первой женой самого бога коварства Локи была великанша Ангрбода. Разве мог он заглядеться на такое?

В голове Торстейна все складывалось как нельзя лучше: в тяжелой битве он заставляет упасть на колени прекрасную деву с острыми железными зубами, серыми толстыми косами и пышными бедрами. Такую же огромную, как он сам. Ему бы даже доставило удовольствие, будь она крупнее. Как знать, получил бы он наслаждение, договариваясь с порождением проклятого леса? Мысли о такой битве будоражили, грели. А что же встретило его?

Первую ведьму Железного леса он увидел лишь тогда, когда забрался глубже в чащу. Туда, где туман жадно вылизывал колени, цеплялся за плащ, делая его тяжелым, давил на грудь, заставляя дышать медленнее. Под ногами все так же хрустела обезображенная земля, где-то у вывернутых корней уродливых елей ядовито мерцали зеленым шляпки полусгнивших грибов, время от времени вдоль узкой тропы мелькали волчьи тени. И когда посреди тропы он увидел согнувшуюся тень, потянулся за мечом, вместо желтых волчьих глаз его взгляд встретился с пустыми, глубокими.

Она склонялась над бесформенной грудой падали. Приглядевшись, Торстейн с трудом рассмотрел блеснувший священный браслет. Когда-то эта воняющая гнилью и разложением куча была воином, присягнувшим своему конунгу... Должно быть, звук шагов отвлек ведьму от пира, нисколько не огорченная тварь выпрямилась. И улыбнулась.

Все это: мрак, обгладывающая душу тревога и животный ужас заставили замереть. Вот он, великий правитель, ведущий за собой народ. Широко распахнутый глаз с ужасом наблюдал за тем, как тонкие бесцветные губы растягиваются в абсолютно счастливой улыбке, обнажая загнутые назад крупные клыки. Железная ведьма и правда была высокой. Но тонкой, казалось, ее вытянутое, похожее на человеческое тело просто росло неправильно... Слишком ясно угадывалась каждая косточка под пепельной кожей, и где-то на границе разума вяло встрепенулась полудохлая, такая же тонкая мысль, что тварь попросту не сумеет одержать верх, Торстейн должен справиться. А затем ведьма пошла к нему.

Она не бежала, пригибаясь к земле, хохоча и улюлюкая. Нет. Она шагала в его сторону неспеша, так и не разжав пальцы, вцепившиеся в кисть трупа. Слишком ярко в тумане горел браслет. Следом за ней тянулась черная дорожка крови, на кочках отрывались и оставались за ее спиной кусочки плоти. Когда начали выворачиваться ребра и посыпались зубы, хрустя о камни, Торстейн почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он почти поверил, что бегство его не спасет, лишь отсрочит миг ужасной смерти.

С каким же трудом он заставил собственные ноги двигаться...

Казалось бы, ускорься, запутай тропы, но ей помогал сам лес. Там, где железные иглы елей оставляли длинные царапины на его броне, впивались в кожу и не пропускали, там, где корни ныряли под стопы, а затем вздымались дугой, заставляя падать на колени, перед нею расступалась самая непролазная чаща.

Должно быть, ему помог Всеотец, не иначе. С трудом оторвавшись и укрывшись за валуном, Торстейн испуганно ударил кулаком по собственной груди, словно это могло утихомирить гулко колотящееся сердце.

Она не видела его, не слышала.

А ее голос морозом впивался в жилы.

– Где же ты, кусочек солнца? Согрей меня, я расскажу тебе напоследок сказку-у-у...

Голос шел не из ее горла, за нее говорил весь лес. Вибрировала земля, осыпались шляпки с поганых грибов, выл ветер.

Сколько ударов сердца он просидел, зажмурившись, словно трусливый мальчишка? С такой смертью он не хотел встречаться лицом к лицу.

Она рыскала рядом, не оставляя попыток выманить его, увещевала, обещала и угрожала. Пока не привлекла внимание другой твари. Спустя вечность ужаса ее голос оборвался, перешел на свирепый рев. Послышались звуки сражения. Не привычные звонкие удары мечей о топоры, не гулкие, от встречающихся щитов. Нет, казалось, между собой перетирают с визгливым звуком ржавое железо. И тогда Торстейн отважился выглянуть.

Похоже, сегодня боги смотрели в его сторону, сын Одина застал внутрилесную разборку. Две железные девы неспешно кружили друг вокруг друга, тихо о чем-то разговаривая, клацая зубами и делая выпады. И ему бы сбежать, улизнуть, пока никто не услышит его шагов. А Торстейн ждал.

Возвращая себе трезвый ум, шумно вдыхал и выдыхал приоткрытым ртом, выглядывая из-за валуна. Отсчитывал удары собственного сердца. Раз, два, три. Они сцепились, вгрызаясь друг в друга, полетели клочья волос и брызги крови. Четыре, пять, шесть. Преследовавшая его ведьма упала на колени, выскользнула из-под удара длинных когтей и вцепилась зубами в то место, где у другой должна была быть голень. Семь, восемь, девять. Ее противница ударила наотмашь, выдираясь из хватки зубов, оставляя в них кусок мяса и падая. Десять, одиннадцать, двенадцать. Барахтаясь в зловонном трупном мессиве – похоже, прошлую добычу ведьма так и таскала за собой по лесу, – они пытались достать друг друга когтями и зубами... Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять. Противница оказалась сильнее, «знакомая» Торстейна забулькала под ней, захлебываясь черной вязкой кровью.

И когда одна из ведьм затихла навсегда, а вторая попыталась подняться, но ноги ее не выдержали. Когда он убедился, что даже на протянутых руках локти ее подгибаются, утыкая тварь носом в землю, Торстейн вышел из-за валуна, обнажая меч и криво улыбаясь.

Глава 16. Нельзя, Ульв, ты наказан

В Асгарде у Локи не было ни своих залов, ни чертога, и их с Вигдис решили оставить в чертоге Скугхёлль, приютившемся между Вальхаллой и Биврестом. Один лишь дозволительно взмахнул рукой, когда бог коварства, прищурив зеленые глаза, предложил провести «храбрых воителей» до их нового пристанища.

И пока ладонь Вигдис плотно обхватывала его пальцы, пока медом из уст Локи лились увещевания о том, что сын его пройдет испытания играючи, он думал. Мысли сбивались внутри черепной коробки в змеиные клубки, не желали распутываться, обнажать спрятанный где-то между ответ.

«Как? Великие боги, как пройти это испытание?»

Он не видел узкого длинного чертога, к которому повернул отец. Не видел темной, словно сотканной из тени крыши и широких деревянных балок с искусной резьбой. Не обратил внимания на замерших по обе стороны от дверей духов-предвестников, стерегущих покой несуществующих до этого часа хозяев.

Были важны лишь ладонь Вигдис и змеиный клубок в голове.

Распахнувший дверь Локи шагнул в Скугхёлль первым, качнулся с пятки на носок, сцепив руки за спиной в замок, а затем сделал шаг вбок, щелкая пальцами. Тут же занялось пламя в единственном очаге в центре небольшого чертога, от него в углы бросились суетливые, искажающие все тени. Огонь позволил рассмотреть широкие лавки вдоль стен, сваленные у них шкуры и старые щиты, которые можно было бы положить под головы во время сна.

Вечно пирующим мертвым отдых не нужен, это место было создано небрежно, рукой скучающего в празднестве божества. Не награда, не тюрьма – отсрочка неизбежного. Стены пропускали шум начинающегося в Вальхалле пира, Ульв даже не поморщился.

Разве может он помыслить об отдыхе, когда время неуловимо течет сквозь пальцы? День пройдет, а затем он предстанет перед богами, выполнивший испытание или проваливший его...

Когда он последним вошел в чертог и плотно прикрыл за собою дверь, Вигдис, словно почуяв его тревогу кожей, обернулась.

– Все хорошо, Ульв?

Он не успел ответить, взгляду не вернулась осмысленность. И Локи, прячущий в уголках губ понимающую горькую улыбку, сжал кисть Вигдис горячими пальцами, потянул за собой. Почти наживую отодрал от Ульва, заставляя усесться на лавку. И опустился напротив. Богу коварства было чуждо высокомерное, величественное и отстраненное, он не пытался возвыситься над ними, как остальные божества, не давил великолепием, не заставлял слезиться глаза от исходящего сияния. Почти обычный человек. С ним рядом было бы легко забыться.

– Ульв думает, Вигдис, он не может прекратить думать. Сейчас ему кажется, что он не знает, с чего начать. Иди сюда, сын, садись.

И он подчинился. Не плюясь желчью, не выплескивая боль, которая нежданно заполнила грудь, расцвела и укоренилась, стоило памяти вернуться. Нет, Ульв молча опустился рядом с Вигдис, глядя на отца сверху вниз. Внимая каждому слову, каждому вдоху. Если тот может помочь, он проглотит любую обиду. Он простит.

Казалось, Локи знал это, собственной хитрой шкурой чуял, потому что из его сияющих глаз наружу поползли чудовища. Голодные, несокрушимые, способные разрушить все миры. Сожрать их.

Теперь он стянул все маски и предстал настоящим. Обнаженная, чистая, всепоглощающая мощь. Она не сбивала с силой бурного речного потока, нет, она огибала любое препятствие. Так ловко и неуловимо, что одураченные еще долго не поняли бы, что остались ни с чем.

– А теперь расскажи мне... – Огонь вылизал, заострил его скулы, стал частью великого божества. Пламя скользнуло в волосы, сделало их своей частью. От этой дикой, первозданной красоты спирало дыхание, Вигдис рядом с Ульвом зачарованно выдохнула. Залюбовалась. И Ульв ее понимал. – Что ты знаешь о козлах Тора и как ты хотел бы все провернуть?

Язык во рту распух, змеиный клубок неистово зашипел, и гладкие твари тут же ринулись врассыпную, оставляя в голове гулкую, вызывающую досаду пустоту. Ульв знал многое, но ничего, что могло бы пригодиться.

– Я знаю, что Тангниостр и Тангриснир везут колесницу Тора, куда бы он ни пожелал отправиться. Они способны пересекать миры, времена, любые расстояния. Знаю, что каждый раз в пути Тор поедает их, а затем воскрешает взмахом своего молота, и кости их святы. Однажды мальчишка, с семьей которого поделился пищей бог грома, ослушался и надломил одну кость, желая высосать мозг. Так Тангниостр остался хромым. – Пару долгих мгновений Ульв молчал, задумчиво глядя поверх макушки отца. Дальше шла зыбкая почва рассуждений и догадок. – Мне сказали выкрасть Тангриснира, потому что он сильнее и быстрее своего собрата, его сложнее забрать... Они живут где-то в стойлах у чертогов Тора? Я хочу понять, как отвлечь тех, кто их стережет. Я слишком мало знаю...

Его последние слова, брошенные с раздраженным выдохом, не успели потонуть в треске огня, жадно проглатывающего бревна в очаге. Локи подался вперед, положил две руки на его колени, опуская голос до низкого вибрирующего полушепота.

– Они не живут в стойлах, но в одном ты прав: охранять их будут. Козлы не заперты, не привязаны, эти преданные скотины несутся сломя рога, как только хозяин их призывает. Ты найдешь их у подножия Бильскнира, на каменистой площадке в тени чертога. Тор будет где-то рядом, тебе стоит взять с собой Вигдис, ее сладкие речи наверняка смогут усыпить бдительность любого. Если она в себе не уверена, что ж, вы гости Вальхаллы, можно попросить у одной из великих валькирий поднести вам медов...

Стена за его спиной пошла зыбью, заставляя заслушавшуюся Вигдис испуганно дернуться, а Ульва неохотно поднять глаза. Из теней выскользнул горящий взгляд, размах широких черных крыльев, а затем их почти оглушило громогласное карканье. Проскользнувший в чертог ворон демонстративно опустился на плечо не шелохнувшегося Локи, ощутимо задев его крылом по уху во время приземления. Речь бога изменилась так плавно, что и Вигдис, и Ульв изумились: не обманул ли их собственный слух? Может, никакой речи о козлах и не было?

– ...ухи. Если захотите есть, наведайтесь в Вальхаллу. На пир вас никто не пустит, но мясо кабана валькирии предложат, вы сможете забрать его с собой. Лавки узкие, спать на них – одно мучение. Но вы можете сдвинуть их вместе и устелить шкурами. И мягче, и теплее. – Взгляд его лукаво блеснул, заставляя Вигдис зардеться.

О, Ульв отдал бы что угодно, чтобы снова почувствовать тепло ее кожи под пальцами. А не думать о злосчастных козлах, с которыми ему придется сегодня иметь дело. Видят боги, после первого задания он позволит себе немного выдохнуть, он накинется на нее оголодавшим зверем. И, Ульв был уверен, Вигдис это с радостью позволит. Чего ей бояться теперь? Если она останется в чертогах, он просто может пошутить над Тором, обряжающимся в юбки Фреи, и тот зашибет его молотом.

– Что же еще я вам не рассказал... – Изображая задумчивость, бог коварства прищурился, потирая подбородок костяшкой указательного пальца. Ворон тут же каркнул в ухо, пытаясь надавать клювом по рыжеволосой макушке. Локи только вяло отмахнулся, лицо его оскорбленно вытянулось. Так выглядят девы, изображающие праведное возмущение после того, как успели выскочить из постелей женихов до того, как в двери врывались озверевшие отцы. – Я похож на того, кто будет юлить и подсказывать?! Да я сам эти испытания предложил, будучи уверенным в победе своего сына, одумайся! – Еще один взмах ладони сбил ворона с плеча, заставляя того издать сиплый, прервавшийся на середине звук. – И такого высокого побратим обо мне мнения, мое раненое сердце!

Поднимаясь на ноги, он фыркнул и закатил глаза, чтобы после бросить хитрый взгляд на улыбающегося сына, наблюдающего за тем, как ворон по полу шаг в шаг шлепает за уходящим Локи.

– Если что-то будет нужно, просто позови, я услышу. И, Ульв, меду из Вальхаллы не найти равных. Правда, попробуйте...

Скрипнула прикрываемая дверь, прижавшая хвост ворона и заставляющая его возмущенно затрепыхаться. Они остались в тишине.

Вдох-выдох. Ульв прошелся подрагивающими пальцами от лба к затылку. С нажимом. Пытаясь образумить себя, выстроить в сознании нужный ряд. Вдох-выдох. Вигдис потянулась к нему сама, оставляя влажный поцелуй на шее.

– Будь я проклят... – Вышло на выдохе, бархатно, почти урчаще. Ульв прикрыл глаза, ощущая, как приподнимаются на холке волоски от этого горячего, мягкого касания.

Будь он проклят трижды, потому что Вигдис засмеялась, опаляя его дыханием. А он был вынужден ее остановить.

– Подожди. Я не верю, что говорю это, наверное, после такого отсохнет мой язык, но Вигдис пос...

Он хотел сказать ей, что они обязательно найдут время друг для друга после первого испытания. Что тогда он вспомнит, каково это, дышать полной грудью. Сумеет уделить ей все внимание без остатка, нужно лишь привыкнуть к испытаниям, позволить себе понять, что они ему по силам. Он много чего хотел сказать, нашел сотню объяснений, почему сейчас сразу две рвущиеся друг к другу души услышат «нет». Мог бы. Но ее рука скользнула по его бедру, а после Вигдис оказалась у него на руках. Прижимающаяся, льнущая к мигом напрягшемуся животу и груди. Невероятная. В тонущем в тенях чертоге с пляшущими отблесками пламени на темным стенах Ульв видел лишь ее взгляд. Вылизывающий его лицо, жадный. Совсем не свойственный Вигдис. Раньше он ощущал себя подле нее хищником – оглушающим мягкими фразами с двойным дном, нападающим, когда она давала слабину. Теперь они поменялись местами.

– Если ты так пытаешься попрощаться, то я огорчу тебя, мы...

Не позволила договорить. Волчица в человеческой шкуре, сминающее волю чудовище, спрятавшееся под золотым руном ягненка.

– Замолчи, Ульв. И дай почувствовать себя.

Ему невообразимо понравилось, как она это произнесла. А когда тонкие пальцы легли на его губы, зажимая, когда ее собственный рот коснулся крупно бьющейся яремной вены на глотке, в штанах тут же запульсировало. Она ощутила это, что-то удовлетворенно мурлыкнула, выводя дорожку поцелуев ниже, к ключице, а затем укусила. Так, что он крупно вздрогнул, выстанывая в ее ладонь полу-смех, полувозглас, полный изумления и восхищения разом. Впервые в жизни он почувствовал себя настолько остро беспомощным. И почти ничего не хотел с этим делать.

– Я поняла из ваших разговоров, что ты попытался поджечь себя на Бивресте, когда решил, что я умерла... – Очередной укус, заставляющий напрячься каждый мускул. Вторая рука оттянула ворот его рубахи, позволяя Вигдис спуститься ниже. Дева почти соскользнула с колен, но пальцев от его губ не убрала. Поднимая голову, она осуждающе цокнула языком, видя в его взгляде неприкрытую жажду. И ни капли сожаления.

Он бы поступил сейчас точно так же. И, боги, как же он ее хотел.

– Значит, все слова, что я говорила, прошли мимо твоих ушей, Ульв из Сваррвика. Ты не собирался проживать эту жизнь за двоих... – Ладонь нырнула под рубаху, царапнула кожу живота, скользнула ниже. И Ульв невольно поддался вперед, качнув тазом. С мягким, сдающимся смехом попытался откинуть голову назад и увести свои губы от горячей ладошки.

Вигдис протестующе качнула головой, неодобрительно щуря глаза.

– Помнишь, я обещала отхлестать тебя по тощему заду, если ты будешь меня огорчать?

Великие асы и ваны... Кто-нибудь. На помощь.

Колени полоснуло холодом, когда она соскользнула с них, опускаясь перед ним и пытаясь развести его ноги в стороны.

Его выбило из шкуры увиденным. Вигдис с азартно горящими глазами. Ульв жадно следил за тем, как кончик языка скользнул по нижней губе, оставляя влажный след. Дева волновалась, но так яро и отчаянно тянула на себя уверенный вид, что другой мог бы не заметить. Он видел. И понимал, что она хочет сделать.

В Хельхейм все. Его убьет собственная нетерпеливость. Он понял это, как только Вигдис потянулась к вздымающей плоти, обхватывая ее через ткань штанов, неспешно проводя пальцами вверх.

В Хельхейм Тора и его козлов. Если будет нужно, он вытащит одного за копыто, попутно отбиваясь от рогов второго и молота их разгневанного хозяина. Но, боги, пусть это будет потом. Пусть он наконец-то сможет насытиться.

Ульв дернулся вперед, на шумном выдохе сминая ее сопротивление. Вытянутая, упертая в грудь ладонь не остановила, как и сурово сведенные брови с тяжеловесным: «Нельзя. Ты наказан, Ульв».

Пусть вырвет его сердце и сбросит с моста Биврест. Потому что Один был прав, он плохой человек. И никогда не умел притворяться добычей.

Он упал перед стоящей на коленях Вигдис, сминая ее, опрокидывая на лопатки в груду разбросанных по полу шкур. Губы жадно поглотили ее возглас, рука нырнула под броню двергов, опускаясь на грудь. И, почувствовав дразнящий щипок, пискнувшая Вигдис сдалась, ответила на поцелуй.

Он терзал ее рот жадно, неистово. Переплетая языки, вылизывая ее, желая впитать, насытиться вкусом, о котором так долго грезил. Смешивая шумное дыхание, ее тонкие всхлипы и собственное рычание, ощущая, как камень, давящий на грудь, рассыпается мелким крошевом. Ни единой мысли. Пустота. И в ней сияла его Вигдис.

Устраиваясь между разведенных ног, Ульв толкнулся к ней бедрами, на мгновение разрывая поцелуй. Позволит ли? Видит, что она творит с ним? Глядя в широко распахнутые голубые глаза, он понимал – все видит. И позволяет.

– Ульв... – тонко, невесомо, просительно. Так, как он мечтал.

Выстрел. Смерть, несущаяся к нему на кончике стрелы. Он погиб, когда ее руки снова потянулись к штанам, она сама попыталась раздеть его.

И остатки терпения лопнули с влажным хрустом, когда собственная рука почти зло дернула ремень. Они расплывались алыми разводами, пульсировали в ушах, когда Вигдис приподняла свои бедра, пытаясь стянуть штаны с себя.

Путаясь в одеждах, они не разрывали поцелуй, терзали губы друг друга так, словно никогда не смогут насытиться. До мига, когда кожа коснулась кожи, пока разгоряченный, плавящийся, он не толкнулся навстречу приподнятым бедрам, с вибрирующим стоном прикусывая сладкую кожу Вигдис за ухом.

Она сжалась, из горла вырвался тихий вскрик, заставляющий Ульва окаменеть. Приподнимаясь выше на одном локте, он с тревогой вглядывался в зрачки, ставшие двумя едва заметными точками.

– Сильно больно? Я могу...

– Просто не останавливайся, хорошо? Я... – Заливаясь румянцем, Вигдис потянула его на себя, выдыхая последнее слово в приоткрытые губы: – Привыкну.

Ульв снова неспешно толкнулся в нее, пока Вигдис, разорвав поцелуй, с тихим выдохом запрокинула голову и прикрыла глаза. Одно движение за другим. Медленно, осторожно, ощущая, как собственные монстры хрипят и давятся слюной. Сегодня им было нельзя. Он должен был оставаться терпеливым ради нее.

И когда Вигдис под ним расслабилась, когда начала двигать бедрами навстречу, он умер третий раз за этот бесконечно длинный день.

Ему хотелось большего. Не просто чувствовать себя в ней, нет. Срастись с ней, пробраться под кожу. Стать единым. Ее дыханием. Ее сутью. И ее кровью.

Как огромна и разрушительна может быть жажда? Ощущая, как подрагивающие горячие подушечки пальцев соскальзывают со спины, на которой остались следы-полумесяцы от ее ногтей, Ульв повернул голову, потерся о руку щекой, с рычанием прикусил подушечку указательного пальца, скользнувшего по его губам.

– Волчонок... – В ее мягком стоне было столько нежности, что тело пробило дрожью, пустило по коже мурашки, разогрело и без того бурлящую кровь. Еще немного, и та прожжет себе путь на волю.

И когда Ульв заблудился, потерялся среди плавных касаний, поцелуев и ее нежных выдохов, он почуял, как Вигдис вокруг него сжалась, пряча лицо у него на плече, вцепившись зубами во влажную соленую кожу. И, улыбаясь, позволил волне наслаждения унести себя следом.

Очаг не успел догореть, они не отдышались, не испарился с кожи пот. Шумно дышащая Вигдис прижалась к его боку, а он, заметив россыпь мурашек на нежной коже, лениво дотянулся до волчьей шкуры, накинул ее сверху.

– Я же хотела тебя наказать... – Ее голос звучал устало и вяло, заставляя Ульва растянуть губы в самодовольной улыбке. Какой воин похвастается тем, что дева в свою первую ночь сумела пройти весь путь и сразу получила удовольствие? – Не зубоскаль, Ульв, я почти обиделась!

В ее словах обиды не было, на него смотрели довольные глаза. Так глядит жмурящаяся кошка, сумевшая утащить с хозяйского столасамый большой кусок мяса.

– Если я верно понял, что ты собиралась сделать, то огорчу тебя, моя валькирия, так не наказывают. Это, скорее, поощрение, вкусное блюдо перед основным.

На щеках и скулах мигом разгорелся румянец, Вигдис негодующе фыркнула:

– Кто говорил о том, что я позволила бы взять основное блюдо?

– О, тогда я спас себя от жестокой расправы, прости меня...

Не сдержавшись, она рассмеялась. Позволила подхватить себя, усаживая сверху. И Ульв невольно залюбовался ею.

Как же прекрасна была его богиня. Маленькая храбрая воительница. Сокровище, за которое он без раздумья вопьется в глотку любого посягнувшего. Краснеющая до самых своих волос, Вигдис попыталась улечься на нем, невольно скользнув по тут же принявшейся вздыматься плоти. Ее глаза изумленно распахнулись, дева закусила губу:

– Он снова?..

– И может снова, затем снова и снова. Мне нужно все время девяти миров, чтобы насытиться тобой.

Улыбнувшись, Вигдис потянулась к его губам. И в этот миг раздался стук в дверь. Не стук, нет. Если Ульв верил ушам, в нее барабанили сразу с двух ног, пытались взять тараном. Голос отца забился через щели едва слышным приглушенным шипением, они замерли. Ошарашенные, со сбитым дыханием и совершенно непозволительными мыслями. Рука Вигдис почти добралась до паха и теперь обжигала. Только боги знают, как ему удалось не толкнуться к ней навстречу, не позволить обхватить себя.

– Козлы, Ульв! Я разведу вас по разным чертогам вам же во благо! Тор пирует в Вальхалле, он думает, что ты отправишься красть Тангриснира ночью. Козлы-ы-ы... – Послышались воронье карканье и шум хлопающих крыльев. На этот раз посланников Одина было два – один ворон не создал бы столько шума. И под звуки удаляющихся ругательств Ульв сел, аккуратно ссаживая с себя Вигдис.

– Клянусь, когда я разберусь со всем и доберусь до тебя, ты будешь молить о пощаде, Вигдис, дочь Хролфра. – Он хотел произнести это шуткой, разбавить неловкость, заставившую Вигдис улечься и натянуть волчью шкуру до самого носа. А вышло голодно, настоящей угрозой. И эта соблазнительница в человеческом обличье лукаво прищурилась, томно выдыхая через покрасневшие от грубых поцелуев припухшие губы.

Он в плену. Ему нужно бежать. Пропал... Поднимаясь, Ульв с тихим стоном сожаления потянулся за одеждой, впрыгивая в штаны, натягивая рубашку. Вигдис за спиной одевалась молча. Она крепила сакс к поясу, когда он обернулся, зацепив ее движения краем глаза:

– Ты же слышала... Нет нужды в том, чтобы отвлекать кого-то, а на пир тебя не пустят. Отдохни, Вигдис, ты этого заслужила.

И на ее лице вспыхнула настолько знакомая, изученная вдоль и поперек эмоция, что Ульв невольно улыбнулся. Протянул руку, касаясь морщинки между недовольно сведенными к переносице бровями, скользнул ниже, к сморщенному носу и поджатым губам, чтобы придержать подбородок Вигдис, поднимая голову для короткого поцелуя. Она пахла им, собственный запах, вкус, все переплелось в ней. И это опьяняло, вместо раздражения вызывало нежность. Упрямство. Он видел бескрайнее море упрямства.

Так Вигдис выглядела, когда он опускал сундуки в очередной драккар, отправляясь на новую битву. Так Вигдис смотрела, когда он говорил о свадьбе и детях, а она твердила о смерти. Так недовольно Вигдис выдыхала, когда его кулак сжимал снежный ком, а рука заносилась вверх, чтобы через мгновение бросить снежок в кутающуюся подругу.

Это упрямство всегда вызывало отклик в его душе, но никогда раньше оно не душило его любовью. Даже злись сейчас Вигдис, швыряй в него щиты и шкуры, да хоть угли из горящего очага... После того как она стала его, Ульв все так же нежно ее бы любил.

Он не дал ей ничего сказать. Уткнулся лбом в лоб, игриво боднув, и растянул губы в улыбке заметно шире, мягко встречая сопротивление в ее взгляде.

– Мне будет гораздо легче, если я не буду бояться за тебя, не стану отвлекаться. Я люблю тебя, Вигдис, как со мной может случиться хоть что-то? И ты меня любишь, эта мысль защищает надежней любого щита.

– Ульв, но я могла бы...

– Ты всегда боялась коз, разве нет? Я постоянно видел, как мелькала твоя юбка, когда ты, онемев от ужаса, спасалась бегством от козлов, пасущихся у стен Сваррвика. Не смогу нести в одной руке твою бессознательную тушку, а во второй могучего орущего козла. Нет, не подумай, я бы не отказал себе в удовольствии поглядеть, как ты снова бежишь, задирая платье, но давай не сегодня, хорошо? – Дождавшись, пока его храбрая воительница нервно рассмеется, отводя взгляд, Ульв выдохнул. Второй поцелуй пришелся на прохладный лоб. – Вот и славно. Я вернусь, как только все закончится. Возможно, прикрывая тощий зад и вопя, чтобы ты побыстрее открыла дверь, если это чудовище захочет моей крови и побежит следом. Так что будь наготове, твоя миссия очень важна.

– Хитрый ты плут. – На этот раз ее звонкий смех разнесся под сводами Скугхёлля, делая свет огня ярче, а мирок внутри чертога теплее. Порывисто обняв Ульва, Вигдис провела его до двери.

И долго смотрела вслед. Он не сдержался, оборачивался, маша ей рукой, чтобы с удовольствием увидеть, как она прикрывает улыбающиеся губы ладонью и машет ему в ответ.

Совсем скоро опьяняющая хлеще сладкого меда эйфория схлынет, скоро на место счастья Вигдис придет удушающая тревога, заставляющая ее метаться по чертогу. А он, взмокший и злой, как сам йотун, будет бороться с безумным зверем под оглушающий грохот грома. Но пока он, счастливый, шагал вперед, а Вигдис улыбалась. И махала ему вслед.

Глава 17. Что будет, если я сломаю его кости

Быстрым шагом преодолевая расстояние от одного чертога до другого, Ульв почти не останавливался. Нутро выкручивало, его тянуло дальше против воли. Он чуял, откуда-то знал, как именно выглядит зал бога грома. И когда взгляд зацепился за то, что уже давно перед внутренним взором вырисовало сознание, он перешел на неспешный размеренный бег.

Чертог стоял на каменистой возвышенности, где-то неплодородную землю покрывали крупные трещины, местами росли скромные пучки ярко-зеленой травы. Над крышей Бильскирнира раздавался гулкий, сотрясающий само естество звук грома, но молний не было. Может быть, оттого, что в чертоге не было хозяина, он унес их с собой. Казалось, тяжелая темная крыша собрана из железа, на которое налипли неспособные сдвинуться плотные грозовые тучи, дерево стен почернело от ударов молний, рядом огорченно замерли расколотые надвое крупные валуны.

– Захочешь не заметить и пройти мимо, так не выйдет... – Ульв выдохнул короткий смешок в пропахший дождем и грозой воздух. Слова тут же заглушил очередной глубокий рокот. В таком месте едва ли был слышен шепот, в таком месте ценили силу и сталь, а не хитрость и неуловимость юркого ручья.

Поймав эту мысль за хвост, ульфхеднар тут же ее отпустил, потому что взгляд, скользящий по земле, зацепился за следы копыт.

Глубокие, они оставались и в почве, и в камне, они шли ровной непреклонной цепью за Бильскирнир. Ульв сосредоточенно нахмурился, опускаясь на корточки, прикладывая свою руку к ровной вмятине от копыта. Ладонь тут же в ней потонула, заставляя викинга иронично фыркнуть и подняться, короткими хлопками отряхивая ладонь о другую.

Какого же размера должны быть эти козлы?

Предвкушение принялось пощипывать кончики пальцев, пустило пламя вдоль костей позвоночника, поглотило зачастившее сердце. Осторожно озираясь, Ульв направился по следу. Все не может быть так просто – Один не назвал бы кражу испытанием, если бы счел, что это ему по силам. Слова отца еще зудели в голове, ворошились и убеждали, что все куда легче, чем викинг может себе представить. А он осторожничал, готовился к бою. Никогда раньше жизнь не давала ему что-то просто так. Каждый раз приходилось выгрызать у нее положенное и желанное. Великие боги, ему приходилось сражаться даже за вымученную улыбку своей любимой женщины, он воровал ее у смирения и тоски.

Так отчего в этот раз будет проще?

Не будет.

Никогда не бывало.

И ожидания его не обманули.

Когда козьи следы завернули за стену Бильскирнира, так отчаянно провонявшего гарью и смолой, что захотелось чихнуть, Ульв аккуратно выглянул. И тут же спрятался обратно, ругаясь сквозь стиснутые зубы.

Локи недооценил бдительность Тора – тот сидел, привалившись к одному из огромных валунов, окружавших каменную круглую площадку. За пару мгновений взгляд сумел зацепиться за двух мирно пасущихся за его спиной громадин, молот у его бедра и сжатый в сцепленных руках рог с золотым медом. Как славно было бы, если бы бог пил, но тот терпеливо ждал, бросая угрюмые взгляды в сторону гремящей от славного пира Вальхаллы.

Откидываясь лопатками на грубо стесанные бревна, Ульв устало сжал переносицу, с нажимом прошелся по коже.

Ну же, должен быть способ отвадить бога грома от его злополучных козлов. Не выйдет украсть ни одну скотину, пока тебя лупят молотом...

Утопающий в мрачных мыслях, он уже представил, как уворачивается от летящего прямиком в рыжий затылок молота. Как цепляется за рога и лупит козла по бокам... И не сразу услышал до боли знакомый девичий голос, заставляющий вынырнуть из-за угла, изумленно хмыкая.

Он ожидал от нее чего-то иного? Скорее все дверги нацепят на головы венки, побросают свои кузни и пойдут плясать под солнцем, чем Вигдис его послушается.

Вздорная дева была куда внимательнее своего унылого собеседника, ее взор не был повернут к видневшейся крыше Вальхаллы, он легко зацепился за темный угол и выглядывающего Ульва, и она быстро отвела взгляд, пряча волнение в сжимающих колени ладонях.

Разговор их доносился до ужасного скверно, ветер норовил унести тихие голоса, гром баюкал их своим глубоким ворчанием.

– ... соблазнить, мой взор ты не застелешь, дева, вы не...

Утомленный ожиданием, Тор заметно оживился, удобнее усаживаясь у валуна. Словно невзначай, поправил молот, глаза его метали молнии, вынуждая нырнуть обратно за стену Бильскирнира.

Разве не сделало его это более подозрительным? Вигдис не сможет его увести от загона. И тогда Ульв сделал так, как всегда поступал, – небрежно пнул от себя попытавшийся вразумить его голос. Отринул страх, задавил зарождающийся где-то в черепной коробке вопль «это невозможно». И отлип от стены. Нужно было сделать широкий круг, обойти через другие залы, чтобы оказаться у Тора за спиной.

Ладони Вигдис потели, когда она мерила отведенный им чертог резкими, прерывистыми шагами. Теперь в груди не горело, она не заходилась в надсадном кашле, пускающем из глотки кровь. Нет, почти здоровая, почти живая. Она отдала бы все, чтобы остаться такой, чтобы иметь возможность бегать по берегу у родной деревни, рассыпая босыми ногами искры брызг. Чтобы целовать до спертого дыхания, до алого пламени в легких. Пламени, которое не уничтожало, а заставляло ее воскресать.

Она отдала бы все. Но не жизнь Ульва.

Размышления о том, как Тор покарает сына Локи, если поймает во время кражи Тангриснира, отравляли ее. Не давали сидеть на одном месте.

Что, если она всего одним глазком посмотрит на залы Тора? Она ведь не делает ничего дурного, просто гуляет... С этими мыслями она захлопнула за собою дверь.

Вдали, за бескрайним, ослепляющим своим сиянием морем, она видела величественный зал Ноатун, в котором властвовал Ньерд. Издали любовалась чертогом Бальдра – бога весны. Мать не лгала ей, когда описывала его владения как самое прекрасное, на что может упасть взгляд. Казалось, издали Вигдис чуяла запах цветущих лютиков и яблонь, слышала нежную музыку, влекущую за собой. На мгновение стало тоскливо, дева замерла, прижимая к груди руки. Смогла бы она войти туда? Говорят, злу там не место, оно не сумеет проникнуть за порог. Кто же она, если не зло? Выбирая жизнь, она заставляет шагать навстречу гибели родного человека.

Чертог за чертогом, замирая и вглядываясь, улыбаясь и хмурясь. Пытаясь понять: какому божеству будет принадлежать следующий?

Бильскирнир она нашла совсем скоро.

И вот теперь, сидя около серьезно разглядывающего ее Тора, она не знала, куда себя деть. Во рту пересохло, сердце колотилось на самом кончике языка, заставляя руки предательски тянуться вверх, к клети ребер. Вот-вот одолеет кашель, как бывало всегда, когда она боялась или волновалась. И бог ее страх чуял. По-птичьи склонив голову набок, он опустил взгляд на сжатые пальцы, невесело усмехнулся.

– Ты боишься за него. – В неспешно текучем задумчивом голосе проскочило потрескивающее, ослепляющее вспышкой молнии упрямство. – Но молчишь, когда он тянет тебя за собою в Асгард и принимает условия Одина. Ты больше любишь жизнь или этого храброго мужа?

Тор ждал, что она оскорбится, вскочит, гневно сверкая глазами и шумно дыша. Сбежит. В каждом брошенном тайком взгляде это читалось, он хотел, чтобы она так поступила. А Вигдис прикусила губу и понуро опустила голову. Объяснить то, что она таила в душе, было нелегко. Но кто она такая, чтобы оставить вопрос самого бога без ответа? Как велика его мудрость и ярка жизнь? Неудивительно, что ее он счел одной из недостойных прибрежных песчинок. У людей слишком мало времени. У некоторых из них его так до обидного ничтожно мало, что они не успевают научиться. Не успевают понять, как правильно жить, а как неправильно. Они постоянно ошибаются, оступаются и молят о прощении, а затем давятся ядом и гневом, когда не могут его сыскать. Маленькие, потерянные и озлобленные... Легко понять, отчего с вершин Асгарда на них взирают снисходительно. Их покровители надеются. И разочаровываются с каждым их неверным шагом, порой направляя на нужный путь своих детей слишком жесткой рукой.

– Я боюсь за него. – Вигдис повторила его же слова, подтверждая их едва заметным кивком. Пальцы подцепили тонкую травинку полевицы, но из глубокого раскола в земле Вигдис так ее и не вытащила. Взгляд зацепился за маленькие корешки, стремящиеся нырнуть в неблагодатную почву. Пытающиеся задержаться в суровом мире хоть чуть-чуть. Подольше. – И молчала бы, даже если бы Ульв повел меня в сам Хельхейм, попросил протянуть ладонь и вложить в пасть Фенрира. Я молчала бы, шагая через Железный лес или зловонный Настрёнд[31]... Что угодно, чтобы он не чувствовал вины, когда меня не станет.

Тор едва заметно подался вперед и сделал первый глоток из рога, пряча за ним вспыхнувший интересом взгляд:

– Ты должна понимать, дева, что я не уступлю. Судьба каждого уже написана, и нужно шагать вперед с доблестью, честью. Если тебе суждено умереть, ты умрешь. Никто из богов не пытается уничтожить скованного Фенрира, наш конец предопределен. И мы не ищем других путей, наша тропа выложена. Просто есть время... подготовиться.

Она понимала его. Понимала и принимала свою судьбу, но теперь не так смиренно и безропотно. Стоило подумать о собственной смерти, и перед внутренним взором ярко вспыхивала зелень. Упрямо прищуренные глаза, обрамленные медными прямыми ресницами. Сжатые губы. Она не могла оставить его по своей воле. Не теперь, когда познала любовь и тепло Ульва.

– Я не прошу уступать и пришла не за этим. – Неловко пожав плечами, Вигдис с протяжным выдохом подняла голову, позволила грому, сотрясающему землю, отдаться вибрацией в каждой косточке. Позволила дрожи пройти через подушечки пальцев и острые лопатки, когда она откинулась спиной на валун. Делая вид, что присаживается удобнее, она заставила Тора почти целиком повернуться. Теперь за его ухом Вигдис видела каменную площадку с козлами, а он полностью потерял к ним интерес. – Пока Ульв думает о том, как спасти меня, как подобрать момент и суметь увести Тангриснира, я просто... наслаждаюсь? Тем, что могу увидеть ваш мир, могу услышать пение ветра, дыхание солнца и шум грома. Я не хочу провести последние дни в страхе. Хочу запомнить все иначе.

– Разве не стоит тогда провести все оставшиеся дни со славным воином, которого ты любишь?

– Он не отступится. Сейчас у Ульва нет на меня времени, каждый свободный миг он топит себя в размышлениях. А я запомню его другим.

– Сражающимся на поле битвы?

Его вопрос звучал, скорее, утверждением. А мог ли представить вспыльчивый бог грома другую картину? Для него бой был увлекателен, он чтил силу и могущество, которые кипели в его золотой крови. А Вигдис мягко рассмеялась, отрицательно покачивая головой и счастливо жмурясь.

– Нет, когда Ульв уходил в походы на очередном из драккаров, я боялась. Он красиво сражается, страшно красиво. Когда я видела его в бою, у меня захватывало дыхание. Но с собою я унесу совсем другие воспоминания. – Оскорбленное изумление на лице Тора заставило склонить голову набок, подбирая под себя ноги. На этот раз усаживаясь действительно удобнее. – Я была очень больным ребенком, не могла бегать и играть с остальными, тогда мама научила меня прясть. Помню, как неловко все получалось... В тот день Ульв решил мне помочь. И, боги, кто же, красуясь, опирается на веретено? Ладонь прошла между куделью и нитью, а веретено продолжало и продолжало вращаться. – Воспоминания разукрасили ее, заставили гореть глаза. Вигдис рассмеялась, прижимая ладони к щекам, глядя на Тора без страха или смущения. Бог слушал молча, только поднимался и опускался рог с медом. – Нить обвила его пальцы, Ульв замер, как испуганный ягненок, встретивший волка. Дерни рукой, и нить, нить, которую я с таким трудом создавала, разорвалась бы. Наверное, в тот миг я выглядела куда страшнее стаи волков – я бы сожрала его живьем. А затем разрыдалась бы. Мы выпутывали его до заката. Ульв до дрожи в жилах боялся разорвать ее и каждый раз, когда я натягивала нить, шипел и ругался.

– Я видел его на поле боя... – Тор казался настолько озадаченным, что Вигдис расхохоталась вновь. – Я слышал пение топора в его руках, ощущал, как на землю падают его поверженные противники. И ты, дева, говоришь мне, что этот бравый воин, который смеялся в лицо смерти, боялся разорвать тонкую нить? Никак ты лжешь, чтоб сбить меня с толку.

Тору, для кого мерилом всего были сила и доблесть, это казалось настолько поразительным, настолько неправильным, что он почти задохнулся. Вытер тыльной стороной ладони капли меда с бороды и, оттолкнувшись спиной от камня, сел, полностью повернувшись в ее сторону.

– Даже самый сильный и храбрый воин может с сожалением зацепиться взглядом за увядающую бабочку. Сначала Ульв меня жалел. Крепко жалел, я видела, как он боится протянуть мне руку, сделать больно рывком. Он даже на бег со мною перейти не мог, когда мы торопились. И тогда он брал меня к себе на загривок. А затем так вышло, что мы... полюбили друг друга?

– Мне не понять. Как можно запомнить нить на веретене? Это кажется чем-то...

– Не только нить. – Слушая ее, Тор молча протянул рог, а Вигдис приняла. Обвела тонким указательным пальцем золотой ободок, погружаясь в себя, глубже. – Я буду вспоминать, как он, соревнующийся с мальчишками на скалах, страшно сорвался вниз. А затем вместо того, чтобы продолжить взбираться, надеясь их догнать, вернулся ко мне. Тогда он протянул мне гладкий камешек с дырочкой по центру. Идеально ровный кружок, созданный самой природой. Он тогда сказал, что тот принесет мне удачу. А я потеряла его спустя пару зим. Просто пропал из сундука, сколько же слез я пролила. Ульв так испуганно тер мои красные щеки... Я буду вспоминать, как он засыпал рядом у костра, когда все плясали и веселились на Великих праздниках. Буду вспоминать, как тайком целовал в лоб, когда думал, что я сплю. Как защищал от других, когда те шутили слишком обидно или были ко мне строги. Знаешь, Тор из асов, я не жестокая и не обиженная на свою судьбу, я так молилась... Вам. Всем вам. Умоляла, чтобы Ульв меня разлюбил. И каждый день сама влюблялась в него снова.

Последнее слово Вигдис повисло тяжелым приговором над ее головой, дева ссутулилась и сделала широкий неосторожный глоток из рога, ошарашенно закашлявшись. Широкая огромная рука неосторожно хлопнула по ноге, над ухом раздался понимающий смешок.

– Хорош мед, а?

– Хорош. – Сипло выдохнув, девушка вытерла заслезившиеся глаза и... заставила себя обратно опустить голову.

Страх. Там, где только что расцветали прекрасные луговые цветы, щекоча нутро теплом, теперь все гнило и трусливо съеживалось. В мгновение, когда глаза скользнули по лицу Тора, она заметила за его спиной крадущегося к козлам Ульва. Пригибаясь, как волк, подбирающийся к овечьей отаре, он не сводил сосредоточенного взгляда с Тангриснира. Захотелось кричать: «Стой, бесполезная твоя рыжая голова, я же еще не увела Тора! Я не увела!» Он знал. И рисковал всем, подбираясь к своей добыче. Оба козла, флегматично жующие траву, заметили ульфхеднара и теперь с интересом наблюдали за его приближением, изредка подергивая ушами.

Какое-то время они молчали – Тор делал глотки из рога, который Вигдис впихнула обратно в его широкую руку, а она пыталась совладать с пирующим на ее мясе животным ужасом. За спиной Тора решалась ее судьба. За спиной Тора находились два громадных рогатых чудовища, способные покалечить ее Ульва.

Те, кто называли их обычными козлами, были глупцами или слепцами. Даже шкуры, покрытые длинной серой шерстью, не могли скрыть бугрящихся литых мышц. Горизонтальные зрачки прорезали не привычно-желтые радужки, нет, они рассекали темно-синее, глубокое грозовое небо. Гигантские, чуть загнутые назад рога было не обхватить ладонью Вигдис. Они сами были размером с хорошо откормленных жеребцов. И это-то козлы?!

Выныривая из своих размышлений, Тор выровнял спину, повел широкими плечами, разминая мышцы, грея жилы, застывшие во время неподвижного сидения. И Вигдис едва не дернулась следом, испуганная, что он может обернуться. Но тот лишь сменил позу, перекатываясь с одной ноги на другую, вытянул вперед левую и упер локоть в приподнятое колено.

– Иногда вы кажетесь мне такими чудными, мне вас, людей, не понять.

– Да разве мы так сильно отличаемся? – Она устало улыбнулась. Периферия зрения выхватила подобравшегося вплотную к Тангрисниру Ульва. Козел предупреждающе ударил передним копытом о землю, наклоняя голову. – У вас тоже есть семьи, вы любите, ненавидите и караете тех, кто того заслуживает. Разве ты не любишь свою Сиф?

И ее вопрос прозвучал с такой уверенностью, что он не сможет сказать нет, с таким ярым выделением «не любишь», что Тор громогласно расхохотался, запрокидывая голову к грозовому небу.

Вигдис выкрала мгновение, чтобы метнуть взгляд ему за спину: упрямое животное ринулось на Ульва, низко наклоняя голову к земле. Раздался оглушительный треск.

Сердце упало вниз, пробило желудок и, кажется, переломило ее хребет, Вигдис подавилась воздухом. У нее был лишь миг, после которого она натянула на губы улыбку, переводя взгляд на смеющегося Тора. Гром, сам того не зная, предал своего хозяина, перекрыл тихое возмущенное блеянье трясущего головой козла. Ульв висел на нем тряпкой, двумя руками обхватывая пасть, которая пыталась распахнуться.

– Это не та любовь, которую ты описываешь, дева. Я безмерно уважаю свою жену, моя любовь растет из привязанности и благодарности. У нас не было чувств, они пришли уже после обручального пира. Начали нарастать, как мясо на кости моих козлов. Я не сразу это заметил, но когда Локи срезал ее волосы и я впервые увидел на глазах Сиф слезы... Страшнее того дня для меня нет.

Его лицо помрачнело. Невесело поболтав в руке почти опустевший рог, Тор устало вздохнул, откладывая его в примятую полевицу.

– Локи, Локи, Локи... Этот сын йотуна всех нас доведет до Рагнарека. Ты же знаешь, дева, что он порождает чудовищ? Он сам чудовище. – Взгляд его сделался серьезным, широкие светлые брови свелись к переносице. Тор посуровел. – Назови хоть одно его дитя, которое не грозило бы этому миру? Было понятным, не вызывало опасений?

С губ слишком легко соскользнуло:

– Ульв.

И бог снова рассмеялся. На этот раз жестко, холодно и резко, голова его отрицательно качнулась.

– Не-е-ет, дева, ты видишь только то, что желаешь. Знаешь, что я расскажу тебе? – Тор наклонился ближе, к самому уху, понижая голос до вибрирующего, клокочущего полушепота. А зрачки Вигдис, наблюдающей за тем, как за его спиной Ульв бьет ногами гарцующего на месте козла по бокам, расширились. – Он славный воин, этого не отнять. Но я чую, когда человек темный внутри. Знаешь, чем пахнет Ульв, сын Локи? Он пахнет злостью и кровью. Маленькая озлобленная копия Фенрира, спрятавшаяся под человеческой личиной. Протяни пальцы, попробуй отобрать то, что он считает своим, и он вопьется тебе в глотку.

– Ты не прав, Тор, это не делает его чудовищем. Я бы тоже за Ульва грызла. И ты бы уничтожил любого за Сиф.

Кожу у виска обдало фырканьем, в нос забился густой запах дождя и меда. Тор не отстранился.

– За волосы Сиф я потребовал соответствующую плату. Я поправил все, вернул на круги своя. Твой же Ульв заставил бы обидчика расплатиться жизнью. В этом наше отличие. Когда я, громовержец, защитник всего живого от чудовищ, способен совладать с разрушительным гневом, смог бы Ульв?

– Ты его не знаешь. – В горле застрял колючий ком, Вигдис с трудом сглотнула, пытаясь протолкнуть его дальше, вниз. Обрести способность говорить не сдавленным шепотом.

– Ты никогда его не боялась? Ты должна была видеть в его глазах зверя.

О, она видела глубокое, волчье. Помнила, как исказилось сосредоточенное лицо Ульва, как оно заострилось, способное разрезать, стоит лишь взглянуть на него. Тогда, во время сражения с конунгом, он хотел причинить ему боль. Но она не боялась. Не его. Потому что эти пальцы, способные принести смерть другому, неуверенно касались ее щек, обнимая лицо, пока он утыкался лбом в ее лоб. Эти горящие злобой глаза могли смотреть так нежно, что все внутри переворачивалось. Ее Ульв не был монстром. Не больше, чем она сама. А Тор продолжал бить ее словами, глушил ими так же, как громогласно ворчащее небо над их головами.

– Если вдруг ты встанешь у него на пути, он сжалится? Опустит рукоять топора или направит лезвие на твою грудь?

– Опустит. – Отрывисто. Одним выдохом. Но полным той самой уверенности, на которой держался весь ее мир. Тор с сомнением фыркнул. А затем, когда земля содрогнулась от прыжка козла, сдавшегося на милость Ульва, он резко повернул голову.

Стрела, пущенная уверенной рукой страха. Всепоглощающий ужас. Ожидание кары.

Громогласно выругавшись, пошатнувшийся захмелевший бог вскочил, молот тут же оказался в руке, направленной на резво несущегося к Асгарду козла.

– Я говорил тебе, дева, с тобой или нет, он не сумеет выкрасть Тангриснира. Что ж, животное я вновь воскрешу, а вот муж твой навечно останется пировать в Вальхалле.

Похоже, не он один.

Она сорвалась вперед с первой вспышкой молнии. Не к руке пытающегося рассчитать силу Тора, не наперерез молоту, готовому метнуться вперед в любой миг. Нет, Вигдис взлетела на спину второго взвинченного козла, прижимаясь к его шее. Возмущенное блеянье оглушило, и он, наглядевшийся на сражение собрата с рыжеволосым исчадием Хельхейма, без лишнего сопротивления едва заметно прихрамывая драпанул в другую сторону, к бескрайним горам. Сосредоточенный Тор повернулся лишь тогда, когда с трудом цепляющаяся за бегущего козла Вигдис взвыла, перекрикивая рокот грома:

– Воскреснет ли он, если я уничтожу его кости?!

Пусть швыряет свой молот. Может быть, Один сочтет этот позорный миг чем-то похожим на битву, и тогда рядом с Ульвом в Вальхалле будет пировать и она.

Громовержец дернулся в одну сторону, в другую, а затем коротко, обиженно взревел, бегом направляясь за Вигдис. Остаться без одного козла, которому в этой жизни и так досталось, он не мог.

На лице его четко отразилось желание придушить невесть откуда набравшуюся смелости Вигдис.

Глава 18. Ты пробовал откусить моему козлу ухо?

Обходя по широкой дуге каменный загон, Ульв из Сваррвика приценивался. Думал, как потише и незаметнее умыкнуть злосчастную животинку. Гром глушил голоса разговаривающих Вигдис и Тора, а он не мог позволить себе вслушиваться. Весь мир сузился до низко опущенной рогатой головы.

У его матери были козы, о, их дурной нрав Ульв запомнил надолго – нередко он болтался на низких ветвях дикой сливы или пытался втиснуться в пышные ветви лещины так, чтобы его не достали рога. Эти упрямые твари ненавидели его, целиком отдаваясь разрушающему чувству. Тогда он думал, что только их коз боги наградили скудоумием и дурным нравом, но оказалось, что он попал в немилость ко всему их рогатому роду...

Тангниостр изумленно замер, так и не дожевав траву, из его рта презабавно торчали короткие корешки. А вот Тангриснир... О, эта тварь словно чуяла, что он пришел за ним. После тихого шепота: «Давай мы немного погуляем и вернемся, договорились?». Этот йотун в козлиной шкуре снова выбил искры о камень загона и ринулся в атаку.

Ничего подобного. Не-а. И зад, и перед настрадались еще с твоими потомками. Там, в Мидгарде.

В последний миг Ульв повернулся на пятках, уводя тело в бок. Озадаченная козлиная рожа промелькнула совсем рядом с собственным носом, а затем раздался громогласный треск от удара крупных рогов о валун, тот качнуло. А у Ульва даже не было времени, чтобы проверить, услышал ли Тор, заметил ли... Правая рука, подарок двергов, ухватилась за рог, Тангриснир тут же мотнул головой, пытаясь выдраться из хватки. Как же благодарен был в этот миг Ульв темным альвам – будь на этом месте его ладони и пальцы, сжатая рука так и осталась бы болтаться на роге, а он был бы тут. Сидя на земле. Отдельно.

Силой рывка его забросило на козла, Ульв успел перекинуть через его хребет ногу и сесть удобнее. Сжались бедра на шумно ходящих боках, вторая рука вцепилась в основание длинного мясистого уха. И началась проклятая пляска.

Беспорядочная скотина не хотела двигаться в нужную сторону, над миром Асгарда почти разлилось его гневное блеяние, заставляя ульфхеднара с надрывным хрипом метнуться вперед, к открывающейся пасти, чтобы сжать ее обеими руками, болтаясь на шее свирепого козла. Додумайся тот рвануть вперед и резко остановиться, Ульв сплыл бы прямо по морде на землю. Благо тот больше гневался, чем размышлял.

Копыта выбивали искры, нервно дожевывал корешки травы Тангниостр, напряженно наблюдающий за собратом.

Только попробуй заорать, только бекни, и я сожру тебя живьем.

Встретившись с мимолетным взглядом Ульва, он медленно попятился. То ли освобождая место собрату для маневренности, то ли пытаясь находиться от рыжеволосого монстра подальше. Пусть тот доедает Тангриснира.

А Ульв соскальзывал. Напряглись, вздулись мышцы, по спине и лбу градом тек пот. Если он окажется на земле, это чудовище попросту его затопчет.

Он ударил пятками по бокам раз, другой, на третий Тангриснир выдрал из его хватки морду и вместо того, чтобы заорать, укусил за левую руку. Больно, почти до хруста, на месте козьих зубов останется налитый синяк. Если только он не отщипнет здоровый кусок мяса прямо сейчас.

И тогда Ульв, неспособный разжать вторую руку, удерживаемый на огромной туше только ею, недолго думая впился собственными зубами в козлиное ухо. Тот замер как вкопанный. Медленно, слишком медленно разжимая зубы на человеческой руке и поворачивая к нему морду. Бока так же шумно ходили, из ноздрей вырывался пар, а между шерстинками на шкуре перекатывались короткие белые вспышки, бьющие в пальцы разрядами.

Они смотрели друг на друга не больше пары мгновений.

Ты сейчас что сделал, отпрыск йотунов?

Я сожру тебя целиком, начну с зада. Двигайся.

И, слава богам, Тангриснир ринулся с места. Так быстро, что в ушах засвистел ветер, а Ульв сдавленно охнул, пытаясь поймать равновесие. Скачка на козле ничем даже близко не походила на езду на благородной лошади. Бессовестная скотина подпрыгивала во время стремительного резкого бега, выворачиваясь в разные стороны, норовя его сбросить с короткой округлой спины. Дрожали руки, съезжал зад, и Ульву казалось, что он борется со сносящей все с пути грозовой силой. Когда вены на руках вздулись, а каждая жила в теле принялась ныть, они влетели под высокие своды пирующей Вальхаллы.

Взвизгнула и замолкла тальхарпа, сидящая у лиры валькирия подавилась воздухом. Пирующие затихли, медленно опуская кубки с медом. А Ульву было не до того. Не было ни смущения, ни неловкости. Он сосредоточенно глядел на доски проплывающего перед взглядом пола и думал, как перекинуть сведенную судорогой ногу, чтобы спуститься на землю, к которой он воспылал неожиданно нежной и трепетной любовью.

Козел, явно не уставший от их ребяческих игр, нервно дернул прокушенным в кровь ухом и резко осел на круп. Просто сел. Заставляя Ульва свалиться с него бесформенным кулем. Мгновение, другое, пока дыхание становилось медленнее, а алая пелена перед взглядом светлела, позволяя рассмотреть вытянутые лица. А затем Вальхалла разорвалась над ним ликующими воплями, хохотом и одобрительным гулом.

Еще бы, для воинов, изо дня в день утопающих в одинаковом празднестве, не было лучшего занятия, как перебрасываться принесенными валькириями слухами о том, что боги решили испытать живых людей, посмевших пройти через Биврест и уцелеть.

Кто-то надрывал живот, глядя на то, как распластанный по полу воин уселся, обхватывая колени руками и довольно склабясь. Кто-то одобрительно гудел и хлопал в широкие ладоши. Были и те, кто встречал Ульва недовольным взглядом: еще бы, живым место среди живых, богам – среди божественного. Нахальный юнец не выглядел бравым воином, так откуда он набрался смелости на такой поступок?

Взгляд Ульва нашарил восседающих в центре стола Одина и Локи. Отец, пряча в углах губ плутоватую улыбку, приподнял в честь него кубок и сделал щедрый глоток, откидываясь на широком стуле, отведенном для гостей побратима. Ну а Всеотец гордости его явно не разделял. Неспешно поднимаясь, он открыл рот... И ничего не успел сказать.

Сзади вновь с грохотом распахнулись двери.

Перед ними стоял Тор. Мокрый, пропахший солью и водорослями, он метал взглядом молнии, грудная клетка шумно поднималась и опадала. Волосы прилипли к щекам, на бороде болталось маленькое существо, напоминающее краба. С молота, зажатого в одной руке, тонкими ручейками на светлый пол скользила вода, второй он держал за ворот улыбающуюся Вигдис, приподнимая ее над землей.

В Вальхалле снова стало тихо, и в этой тишине был слышен пораженный смешок Ульва. Вот, значит, почему он не бросился в погоню – маленькая валькирия.

– Один! Всеотец! Дай мне терпения! – Он прошлепал до поднимающегося Ульва. Вигдис мирно покачивалась в его руке, пытаясь достать носками до пола. Процессию завершал мокрый хромающий козел с тоскливым взглядом. – Один миг! Миг! Я отвлекся не больше чем на одно моргание, а это чудовище уже несется верхом на Тангриснире! Верхом, слышишь меня?

Его рев сотрясал стены, теперь молчание наливалось свинцом, кто-то из славных воинов подвинулся подальше от бушующего бога по узкой скамье. Казалось, еще немного – и заискрит сам воздух, загорится Вальхалла.

– Ладно бы они просто оседлали боевых козлов, эта... – Встряхнув Вигдис, он швырнул ее в сторону дернувшегося Ульва. Пальцы мокрой девы тут же сжались на его боках. В глазах ее Ульв видел такой восторг, что невольно улыбнулся. И Вигдис, боги, его нежная и хрупкая Вигдис проказливо хихикнула. – Решила проверить, умеет ли второй плавать! Он не драккар, у него из зада не торчит по веслу! Он не тюлень! Он грозовой тягач, вы слышите?!

Мечущийся взгляд бога дернулся в сторону Тангриснира, и он, беззвучно глотнув воздух ртом, замер. Вдох-выдох. Ноздри затрепетали, красное лицо Тора начало синеть, на лбу вздулась крупная вена. Следующие слова он выдавил из себя сиплым, полным ужаса шепотом.

– Ты пробовал откусить моему козлу ухо?

Молот на поясе начал потрескивать, а обнимающий деву Ульв мягким движением затянул ее к себе за спину. Внутренний голос тут же едко подметил, что через голову молот пройдет навылет, стоило бы попросить Вигдис пригнуться.

– Ты породил новое чудовище... – Налившиеся кровью глаза медленно, слишком медленно поднялись к Локи. Тот не выглядел пристыженным, в широко растянутой улыбке обнажались удлиненные клыки, весь вид его вопил: «Ну мой сын. Мой!» – Я запрягу тебя в повозку вместо козлов и заставлю бегать до наступления Рагнарека...

Должно быть, он не схватился за молот только из уважения к Одину и его чертогам. Это выражение на лице Тора будет преследовать Ульва во снах, в которых ему, быть может, когда-нибудь станет стыдно. Но сейчас, пока бог грома выдохся и буравил тяжелым взглядом склабящегося Локи, мир был до чудесного хорош.

Поворачивая голову так, чтобы заглянуть себе за спину, Ульв плутовато улыбнулся, щуря глаза.

– Ты попыталась утопить козла?

– Я не знала, что впереди обрыв. Да и не выбирала, куда тому бежать. Тор прыгал за нами следом. – Нервно хохотнув, Вигдис уткнулась носом куда-то меж его лопаток, спрятала свое лицо. – Я от стыда умереть готова, но когда он поднял свой молот и хотел... Ничего лучше в голову не пришло.

– Наши дети узнают, что их мать – та воительница, ради которой сам Тор прыгал с обрыва в морскую пучину.

Сидящий рядом с ними на скамейке воин добродушно хохотнул в пышные усы, подмигивая красной деве:

– О таком не зазорно и скальдам спеть.

Не зазорно. Два великих несокрушимых воина: одна топила козла, второй грыз ухо.

Они так увлеклись перешептываниями, что голос Локи донесся до них запоздало, на середине речи. Ульв резко вскинул голову, сжимая губы в узкую полосу.

– ...да и наказанием это будет славным, да, побратим? Пусть мой сын покажет, насколько хорошо знает свою деву, пусть сам поймет, ради кого шагает на такие... тяжкие проступки. – В глазах праотца лжи плясали чудовища, лик его заострился, потерял человеческую мягкость. Юркий, неуловимый, вновь обнажалась вся его суть. Вигдис вцепилась в локоть Ульва, а он согласно склонил голову.

С чем он соглашается? Разве может он доверять Локи после того, что их связывало? Разве единожды он уже не был предан? А тот продолжал говорить, речи его лились текучим, очаровывающем сладостью медом.

– Тринадцать одинаковых дев. Пусть он найдет настоящую. Заодно потешим омраченного Тора. Чем не извинения? Садись, друг мой, выпей с нами меда, вкуси мяса, отдохни после долгого напряженного пути и сражения.

Вот уж сражение. Вылавливать бултыхающегося в морской пене козла.

Переводящий дух Тор напряженно замер, выжидающе уставился на Одина. Тот размышлял.

– Хорошо, пусть так. Но для начала деву попробую найти я, ты же не будешь лукавить, побратим? Не дашь своему сыну пустую победу, м?

Состроив глубоко оскорбленный вид, Локи прижал узкие ладони к груди, все в нем кричало: «Да я никогда бы!», но по скептичному взгляду Всеотца было ясно, что верится в это ему слабо.

– Вигдис, пойдем с нами, Ульв будет ждать тебя здесь.

Внутри вскинулись монстры, распахнули голодные пасти, протестующе зарычали. Ульв перехватил руку Вигдис, напряженно качнув головой.

– Для чего вам она?

– Не гневись, ему тряской выбило ум. – Локи оказался рядом с сыном в четыре стремительных шага. По-свойски закинул руку на плечо, толкая его бедром. Стоило отцу повернуться к Ульву лицом, в глазах вспыхнуло предупреждение. Голос остался мягким, стелющим. – Она встанет в ряд с двенадцатью валькириями, а ты должен суметь ее отыскать. Просто кажется, а? Особенно если ты хорошо знаешь свою деву. Сядь пока, выпей меду, вспомни, что ее отличает от других.

Пальцы руки, заброшенной на плечо, предупреждающе сжали предплечье. Ульв заставил себя кивнуть. И, давясь хрипами чудовищ за грудной клеткой, расслабил руку, отпуская Вигдис.

Каждый удар сердца растягивал время на вечность. Вечность, за которую воины, подвинувшись, предложили ему место у стола и кубок. Вечность, в которую он отказался, игнорируя похвалу, вопросы и смешки. Вечность, в которую он прожигал взглядом дверь, скрывающую за собой Вигдис и остальных валькирий.

Это будет несложно. Ульв всегда ее почует, всегда найдет. А после он упадет на шкуры, притянет к себе маленькую воительницу и закроет глаза, получая долгожданные минуты покоя.

Он вспомнил, как дышать, только когда двери распахнулись обратно, выпуская идущего впереди Локи, довольно потирающего руки. И Одина, бросившего на Ульва задумчивый взгляд, прежде чем вернуться к месту во главе стола. А ульфхеднар не знал, в какую сторону кидаться.

Перед ним стояло тринадцать Вигдис. Боги, ум можно было потерять от красоты одной, а здесь такое... Его слепило.

Пропала влажная одежда, все выглядели одинаково. Одинаково невероятно. Девы были одеты в длинные темно-винные платья из тонкой шерсти, легкие воздушные рукава плотно обхватывали тонкие запястья, на обнаженных плечах гордо устроился пышный белоснежный воротник из лисьей шерсти. На тонкие ключицы легли бусы из янтаря, переливающегося под огненными бликами. Короткий ежик волос больше не слипался от соленой воды, пряди мерцали жидким золотом и вились куда больше, чем тогда, когда Вигдис носила богатую длину.

Пальцы, сжатые в кулак, расслабились, Ульв тихо выдохнул.

Многие воины, сидящие за столами, принялись угадывать и ожесточенно спорить. То у одной, то у другой стены доносилось: «Распахни свои глаза, дурень, вон она, ну как не понять», «Теперь понятно, почему ты поймал топор прямо своим тугим лбом, да нет же, говорю!» И над общим гомоном раздался спокойный, уверенный голос Одина, по левую сторону от которого тяжело опускался к столу мрачный Тор.

– Ты можешь их трогать, можешь говорить, но сами девы не ответят. Делай что хочешь, покажи нам настоящую Вигдис из Сваррвика, Ульв, сын Локи.

У него защемило в груди. Если сейчас Ульв совершит ошибку, он себе этого никогда не простит. Не тогда, когда нужно отыскать его Вигдис.

– Я могу просить уйти тех, кто не подходит, или должен сразу показать на свою одну-единственную? – В голосе послышались шутливые нотки, их одобрительным гулом и смешками подхватила Вальхалла. Одобряя небывалое оживление, Один благосклонно кивнул, сцепив перед собою в замок пальцы и укладывая на них бороду.

– Ты можешь просить отойти всех, кто тебе не подходит.

Что ж, это его более чем устраивало. Неспешно проходясь от одной девы к другой, он встречал их взгляды: напряженные, искрящиеся вызовом, нежные. Столько оттенков Вигдис сразу. Ульв улыбнулся и протянул руку к первой: нашелся маленький шрам у пальца, темное пятно так и не исчезнувшего до конца ожога на запястье. А он говорил ей, в далеком детстве говорил, что играть с углями из костра – дурная затея. Когда это Вигдис его слушалась? Первая, вторая, пятая... Ульв шел, недовольно хмуря брови. Находилась каждая отметинка, каждый изъян. На седьмой он замер, уголок губы дернулся, пытаясь скрыть довольную улыбку.

– Ты не моя Вигдис, благодарю тебя, дева, но можешь идти пировать дальше.

Та кивнула, а под насмешливым взглядом Локи ее образ поплыл – вытянулось в высоту подтянутое тело, шерсть платья сменилась кольчужной защитой, волосы потемнели до медно-красного, вытянулись и стали шире скулы.

– Что ее выдало?

– Это лишь мое чутье, Всеотец.

Маленький лжец. Не хватало едва приметной родинки у разворота ключиц. Он помнил, как скользил по ней губами там, на ложе из волчьих шкур в отведенном им двоим чертоге.

Так ушла, обиженно вихляя бедрами, восьмая, а за ней и двенадцатая – он любил каждый шрамик, каждую проявляющуюся по лету веснушку, а им чего-то да не хватало. И каждый раз, когда марево пузырем лопалось на облике, камень в животе становился легче, Ульв едва заметно выдыхал.

Еще один неспешный круг, позволяющий убедиться, что больше отец простых подсказок ему не оставил. Дальше придется размышлять и хитрить. Теперь перед ним стояли десять дев. Десять возможностей допустить непоправимую ошибку. И тогда Ульв сделал единственное, что мог. Доверился чутью. Тому звериному, что ворочалось внутри и вскидывало морду каждый раз, когда рядом появлялась Вигдис. Если они способны обмануть его зрение, смогут так же с тем, что сидит под кожей и выворачивает нутро?

Ульв вернулся к началу. К первой деве, приподнимающей подбородок. Стал так близко, что в нос забился запах меда и молока. Боги, они все пахли как Вигдис... А затем он закрыл глаза, почти касаясь тела телом, затаив дыхание.

Он ощущал ее дыхание, чувствовал, как размеренно и медленно поднимается ее грудь. Уверенно.

Наблюдая за ним, Один подался вперед. А Ульв, не выныривая из темноты прикрытых век, сделал шаг к следующей, замер уже перед ней, застыл изваянием. Вдох. Выдох. Глубоко, сильно, уверенно. Еще шаг вбок, за ним еще один. На месте четвертой девы все переменилось – она подалась вперед, коснувшись его груди собственной, заставляя приоткрыть глаза. Томный взгляд, приоткрытые, приглашающие губы. Глаза Ульва распахнулись окончательно. И когда в них всколыхнулось, заворочалось голодное пламя, откуда-то сбоку, из ряда оставшихся, он услышал недовольное короткое фырканье, заставляющее губы потянуться в шкодливой улыбке. После этого испытания Вигдис оторвет его голову и будет пинать по всему Асгарду, приговаривая, какой плохой-плохой-преплохой похотливый баран Ульв, сын Локи.

Знать бы ему, что она выдаст свое негодование, тогда он слушал бы внимательнее. Мимолетная досада улыбки с его губ не стерла. Шагая к следующей, Ульв продолжал ощущать за своей спиною крылья. Надо же, маленькая валькирия ревновала даже к собственным копиям.

Он заставлял себя сосредотачиваться, вслушиваться в дыхание, ощущать, как опускается и поднимается во время вдохов и выдохов грудь. Сколько времени прошло с того мига, как началось испытание? Сколько миров сгорело и вновь возродилось? Открывая глаза, он простился с еще шестью девами, оставляя четырех. Вигдис не могла дышать спокойно и уверенно, его маленькая трусишка слишком волновалась. Вигдис не могла на глазах у тысячи воинов выпрашивать у него ласку. Нет, скорее, эта дева загорелась бы на том самом месте, на котором стояла.

Первая из четырех выбранных дышала часто, испуганно, вдохи и выдохи срывались с приоткрытых губ, не давали легким насытиться. Вторая дышала гневно, едва ли не со свистом, через стиснутые зубы – могла ли Вигдис гневаться на него после увиденного? Да ведь могла, еще как. Дыхание третьей замерло, когда он сделал шаг ближе, а затем выровнялось, но было куда тише, чем у остальных. Так дышат, пытаясь справиться с волнением. Четвертая, казалось, не дышала вовсе. Стоило грудной клетке Ульва замереть, как ее замерла следом.

И пока Ульв указывал на каждую из дев, что ему не подходили, сердце галопировало где-то в глотке, сушило губы, заставляя нервно их облизывать. Кулаки сжимались каждый раз, когда пузырь морока над очередной валькирией лопался. Только боги могли знать, как отчаянно он боялся, что очередной морок не рассыпется, перед ним останется отринутая обиженная Вигдис, которую он не сумел узнать.

Четыре девы. Три возможности потерять свою любовь. Ульв стал казаться затравленным. Взгляд бегал от одной к другой, зубы сжались так, что на скулах выступили желваки. И все Вигдис, как одна, с тревогой смотрели на него в ответ. Пир остановился, затихли викинги, замерли стоящие по углам валькирии. Только Один и Тор казались расслабленными, только у них происходящее вызывало интерес без толики волнения.

Что ж, истина совсем рядом. Пора двигаться дальше. Качнувшись с пятки на носок, он, словно любопытствующий пес, наклонил голову набок, скользнул взглядом по каждой из дев. И начал сначала.

Наклоняясь к первой, он обдал ее ухо выдохом-смешком, заставляя короткие золотые волоски заплясать от дыхания.

– Знаешь, маленькая валькирия, я почти простил тебя за колокольчик в волосах Давлина, за то, что ты отдала ему горячо любимый мною дар. Это было трудно пережить, больно. Ты разбила мне сердце, я ради тебя через него переступлю.

В глазах напротив море вины, отчаяние и страдание. Дева молча подняла тонкие пальцы, скользнула ими по щекам, безмолвно вымаливая прощение. Ульв кивнул. Хорошо, он все делает правильно.

– Знаешь, маленькая валькирия, я почти простил тебя за колокольчик в волосах Давлина, за то, что ты отдала ему горячо любимый мною дар. Это было трудно пережить, больно. Ты разбила мне сердце, я ради тебя через него переступлю.

Слово в слово, заклинанием, которое может спасти их обоих. Стоящая напротив Вигдис насмешливо прищурила глаза, едва не фыркнула, прижимая руки в картинном акте лживого раскаяния. Какая же бессердечная... Скорбно и тяжело вздохнув, Ульв ссутулил плечи, сделал шаг к следующей.

Те же слова, та же боль в голосе, в которой можно утопить Асгард. И не вяжущийся с этим холодный цепкий взгляд.

Дева напротив картинно закатила глаза, возводя их к потолку и дергая уголком губ. Насмехаешься? Вот она, вся глубина женского бессердечия.

На глаза последней навернулись слезы, она поспешила стыдливо отвернуть лицо.

Он попросил уйти первую и последнюю. Когда пузыри над их головами лопнули, обнажая другие лица, другие тела и повадки, Вальхалла напряженно загомонила, а Тор не сдержался, подался вперед.

– Твоя дева так жестока, что способна насмехаться над болью?

– Жестокая, жестокая Вигдис... – Повернувшись, Ульв с прискорбием кивнул Тору. Не хватала только горестно заломанных рук и трагического всхлипа. Он уже знал, как выберет настоящую Вигдис из оставшихся двух. Обращаясь к Одину, он в уважении склонил голову.

– Могу ли я попросить произнести каждую из дев всего одно слово? Я назову его сам, им не придется размышлять над ответом.

Могло показаться, что Одина испытание ничуть не интересовало. Поставив локоть в дубовый стол, он уперся подбородком в кулак, указательный палец поднялся к виску, задумчиво прошелся по коже вверх, затем вниз.

– Можешь. Пусть произнесут. А ты, Ульв, сын Локи, затем расскажешь нам всем, как выбирал.

Интерес. То, как Ульв проходил испытание, разогнало по его золотой крови чистое, оплавляющее любопытство. То самое, которое заставляет вглядываться в темноту ночного леса, когда услышал тихое мелодичное пение. То самое, которое пускает под ноги маленького юркого ребенка широкие ветви ясеня, когда он хочет подняться как можно выше и рассмотреть мир. Даже если Один казался равнодушным, он таким не был. Ульв понял это, бросив мимолетный взгляд на торжествующего Локи. Внутренности горели, все тело свело в напряжении, когда Ульв вновь встал напротив двух дев, скрещивая руки на груди.

Голос его зазвучал чистым медом – вся ласка, любовь и нежность, которую он сумел в него вложить. А глаза оставались хитрыми, плутоватыми, из них наружу выглядывал вызов. Всмотрись, нырни глубже, за черный зрачок, и увидишь широко растянутую петлю ловушки.

– Назови мое имя, Вигдис.

И первая приоткрыла губы. С них его имя скользнуло каплей растаявшего янтаря. Напевно, урчаще и маняще. Оно звучало как призыв, мольба и разрешение. Как обещание вечной любви.

– Ульв.

Прищур лукавых глаз стал сильнее. Ульв согласно кивнул, делая шаг вбок, становясь напротив второй девы.

– Мое имя, Вигдис?

– Ульв.

Коротко, отрывисто, бурляще. Здесь тоже было обещание. Обещание скорой расправы. Кровожадной. Той, от которой не спастись бегством и шутками. Когда Вигдис говорила так, он чуял, как по спине бежит табун мурашек, нервно передергивая окончания.

Он сегодня глядел на другую с вожделением. Он сегодня пред всей Вальхаллой представил ее разрушительницей собственного сердца, роковой соблазнительницей, пихающей цветы в волосы разных Давлинов. Он сегодня скакал по ее оголенным нервам, прося назвать собственное имя с тем-самым-самодовольным-лицом, с которым всегда обещал, что она станет его.

По лицу этой Вигдис можно было прочесть, что ждет его в чертогах. И он, нервно хохотнув, без раздумий шагнул в ее сторону.

– Вот моя необузданная суровая дева, вот разрушительница чужих сердец.

Миг. Один миг, растянувшийся на дни, месяцы, пока в девяти мирах сменялись поры года, люди рождались и люди умирали. Миг. Пузырь лопнул над той, кого он не выбрал, а пускающая пар из ноздрей Вигдис так и держалась за его руку. Одеревеневшая, она только сейчас поняла, что они сумели.

Обуреваемая чувствами, неспособная произнести ни слова, она совсем забыла, что было поставлено на кон, ради чего здесь Ульв улыбался десятку валькирий, едва не облизываясь на них, как прожорливый кот.

И их оглушил бы рев воинов, звон кубков и громкий пораженный хохот. Оглушил бы, если б Один не вскинул вверх руку, поднимаясь со своего места.

– А теперь расскажи нам, сын Локи, как сумел ты ее найти. Трижды я пытался отыскать ее среди других, и трижды побратим отводил мой взор маревом. Так как смог ты, человек?

Рука Ульва привычно легла на тонкую талию, по-свойски прижимая к себе тут же возмущенно заворчавшую Вигдис. Он широко, открыто улыбнулся, с охотой поясняя:

– В первый раз я искал то, за что мог не зацепиться божественный взор, когда создавались подобия. Маленькие шрамы, родинки, ожоги. Это не бросается в глаза сразу, но, когда ты грезишь о деве, ты помнишь каждое достоинство, каждую любимую черту. – По залу разнеслось понимающее «о-о-о», кто-то отпустил скабрезную шутку, заставляющую волну смеха прокатиться по чертогу. Вигдис бросила на шутника испепеляющий взгляд, а тот совсем не смутился. – Во второй я слушал дыхание. Она волновалась. За себя и за меня, за то, как мы справимся. Не из-за того, что я мог оставить ее без яблока и возможности выжить, страх Вигдис был куда глубже. Вдруг я недостаточно ее люблю, вдруг не знаю? Она бы не ластилась ко мне кошкой на глазах у стольких мужей, спокойной тоже не была бы... В третий раз я взывал к ее гневу, ко внутреннему огню. Давлин, которому она подарила колокольчик, был темным альвом, от которого я получил свой дар. Она за руку и жизнь мою отдала ему свои волосы. Кто не вспыхнет после таких подлых обвинений на глазах у всей Вальхаллы?..

– А имя она твое называла, пылая тем самым гневом, который ты заслужил, – понимающе продолжил Один, кивая. – Что же, испытание ты свое прошел с честью. Вы можете забрать два яблока.

Ульв вновь склонил спину, благодаря Всеотца.

– Иди и отдохни перед третьим испытанием, Ульв, сын Локи. Норны сказали, что оно само шагает к тебе навстречу. – Короткий взмах руки Одина позволил разогнуться, с усмешкой кивая ликующей толпе.

Поворачиваясь спиной к центральному столу, он уже не видел, как судорога страха исказила лицо Локи, как он вцепился пальцами в кубок, переводя недоверчивый взгляд на своего побратима.

Не замечая ничего дурного, окрыленный победой Ульв коротко хохотнул, сграбастав Вигдис в объятия и целуя в снова мокрую без марева макушку. Он очень хорошо извинится перед своей надувшейся девой, выстирает ее мокрую одежду и покажет, насколько глубоко сожалеет о собственных шалостях. Последнее, что он слышал до того, как дверь в пирующую Вальхаллу тяжело за ними закрылась, был слишком высокий из-за возмущения голос Тора:

– Последние два раза только хитростью взял! Сразу видно, чей он сын. Змей, раздень его, где-то да найдешь чешую...

Глава 19. Гибель идет навстречу

Он шел в Валаскьяльв неспешным размеренным шагом. Как всегда уверенный, как всегда несокрушимый. Что могло сбить Одина с твердой поступи? Пройдут века, этот мир исчезнет под покровом вечной зимы, а его место займет новый. Все они созданы для того, чтобы погибнуть. Каждый в свой час. Так к чему волнения, когда все предопределено?

Локи, шагающий рядом, никогда спокойным не был – огонь, способный разрушить. Существо, не думая бросающее в жаровню каждую эмоцию, умножающее ее во стократ. О, он был в ярости. Побратим не скрывал того, насколько был зол.

– Ты не можешь сделать этого, ты не стравишь их, как двух голодных псин.

– Это было предрешено.

Шаг, за ним второй, рука уже легла на серебряную дверь, потянула на себя, когда ее, рассерженно гудящую, прибили к дверному проему длинные бледные пальцы. Один нахмурился, под кожей, где-то глубоко в груди, глухо заворочалось неодобрение, способное перерасти в настоящее раздражение.

Рука Локи вцепилась в предплечье, развернула его на себя. Будь у Всеотца меньше силы, растеряйся он, его бы крутануло на месте волчком. Перед единственным оставшимся глазом появилось лицо бога коварства. Искривленное судорогой настоящей звериной ярости, оно утратило красоту. Утратило величие. Все потеряло, что было положено богам. В такие мгновения Один размышлял о том, не впустили ли они своими руками в Асгард самое страшное чудовище. С кого же на самом деле начнется Рагнарек?

– Мне чихать с высоты Иггдрасиля на этих полоумных с клубками в руках, я их знаешь где видал?! – Злой вибрирующий крик перешел на оглушительный рев, Локи приблизил свое лицо вплотную. Так близко, что Один видел, как дергаются поглощающие свет зрачки в глубине покрасневших от напряжения глаз. – Ты все видел со своего трона. О, не делай такое лицо, брат, ты следил за их сражением, а я следил за тобой.

– Ты стоял у Хлидскьяльва, когда не имел права входить в чертог? – Его голосом можно было морозить реки, останавливать разрушение городов. Этот тон должен был образумить Локи, заставить покаянно опустить голову и отступить.

Нет. Нос в нос, давясь воздухом и смешивающимся дыханием.

– И на права свои мне плевать оттуда же, брат. – Последнее слово он выплюнул оскорблением, разочарованно наклоняя голову набок и скаля свои зубы.

– Что сделал он с тобой... Я говорил, что тебе не нужно спускаться к людям, а если уж так вышло, стоило вовремя отринуть земное. Уйти, как только на грудь Ловиз положили выжившего младенца.

– Как сделал это ты, насытившись чужой женой?!

Словесная оплеуха. Не понимал. Этот вспыльчивый лукавый божок не понимал, где проходит грань, в чем их разница. И гнев подался наверх. Наружу, на волю.

– Ты забываешься, побратим. Не ищи несправедливости там, где ее нет. В отличие от твоего сына, мой перебрался через мост сам. Я не шевельнул ни пальцем, когда он, полуживой, делал последний шаг через Биврест. Я сидел и терпеливо глядел, как Ульв, сын Локи, проходит свое испытание. И не пытался сгореть с ним рядом. – Всеотец развернулся, дернул дверь на себя так сильно, что упирающаяся в нее рука Локи соскочила, брат пошатнулся, теряя равновесие.

Дальше двадцать девять шагов до трона. Он должен был увидеть все своими глазами, должен был понять, что все идет, как и следует. Норны всегда говорят истину. Если человеку суждено умереть, он умрет. Спасут его сегодня, и завтра не валькирии подберут его душу на поле брани – ее потянет из постели улыбающаяся одной стороной лица Хель. Потому что это единственная верная истина. Ее следовало вырубить у себя на груди кровавыми рунами, вбить в голову одним отрезвляюще мощным ударом щита.

Если человеку суждено умереть, он умрет.

Садясь на трон, он видел искривленное, ненавидящее лицо Локи.

Если волку суждено разорвать цепи и начать конец всего их света... Он разорвет их.

– Ты смеешь плевать мне в лицо, зная истину? Я не ас по рождению, я из рода йотунов. Так сколько в крови Ульва божественного золота? А сколько в крови Торстейна? Он перешел мост не потому, что сильнее, достойнее или светлее. Он перешел Биврест лишь потому, что ты позволил его матери разделить с тобой ложе, а эта радужная нитка обладает разумом меньшим, чем у Тора.

– Локи, довольно! – Стоящий у трона Гунгнир сам оказался в руке, его древко ударом опустилось на пол, серебро застонало. Валаскьяльв содрогнулся. Локи шатнуло в сторону, но он устоял. Так и замер, широко расставив ноги и низко наклонив голову, глядя на него исподлобья. – Чего ты желаешь? Чего пытаешься достичь своим припадком?!

Его ответ зазвучал в наступившей тишине неожиданно холодно. Огонь схлынул, оставляя разруху и пепелище.

– Не заставляй сражаться Торстейна и Ульва, это неравный и нечестный бой, так быть не должно. Не пытайся возвысить своего сына при помощи убийства моего дитя. После всех лишений, которые я снес, это жестоко даже для тебя.

Один отвернулся, взгляд опустился за марево миров. Туда, где поднимался на ноги хрипящий и сплевывающий алую слюну Торстейн. Обгоревшее тело дрожало, ноги его не слушались, и он заваливался на бок, чтобы с упрямым рычанием начать снова. Совсем скоро на месте облезшей кожи появится новая, затянутся полученные во время перехода по Бивресту ожоги и раны. И тогда его сын поспешит к Вальхалле требовать с него ответа. Что ж, этот ответ норны давно вложили в его уста. Одину остается только ждать.

– Это было предрешено задолго до их рождения, брат.

Тишина. Густая, полная разочарования, боли и холода. Вдохни сейчас воздух, он застрянет комом где-то в грудине, а затем начнет вытягивать наружу шипы. Один, второй, третий, пока не оставит ничего святого, ничего правильного, ничего живого.

Локи оборвал дыхание на выдохе. Окаменел, только яростно билась на почти по-девичьи тонкой шее крупная вена, только горели зеленые глаза. Удивительно, до чего же сильно его последний сын похож на него самого. Маленькая хитрая копия.

В мире не может быть двух одинаковых вещей: двух одинаковых колец – на одном обязательно окажется лишняя царапина или зазубрина, двух одинаковых яблок или ягнят. Что ж, через два дня на рассвете маленькой копии Локи суждено умереть.

– Не огорчайся, он останется в Вальхалле, будет пировать, сидя с тобой за одним столом. Это ли не дар мой?

Не дар. Локи хотелось орать, хотелось разнести чертог на тошнотворно сияющие серебряные пластины. Не дар, потому что его Ульв должен прожить жизнь, которой завидовали бы все боги, – он должен был принять на руки свое дитя, научить его держать топор и стрелять из лука. Пусть горит Вальхалла, в которой каждый день Ульв погибал бы во время боя. Пусть катится глубоко в задницу одноглазого старика, сидящего на троне. Ульв должен был умереть через две зимы после Вигдис и встретиться с ней по другую сторону, чтобы им не были страшны никакие морозы. Его дочь, его прекрасная суровая Хель, приняла бы их с тихой любовью, они могли бы стать одной семьей гораздо позже. Когда придет время.

Один не слышал метающихся в его голове мыслей, он неспешно упер локоть в подлокотник трона, опустил на кулак дряблую щеку, устало выдыхая вздох в ядовитый воздух. Попытался выдавить из себя улыбку. Натянутую на лицо, такую ненастоящую, что будь разговор о чем-то другом, бог лжи оскорбился бы.

– Да, им с Вигдис коротать вечность в разных мирах, но такова их судьба. Не вся любовь должна оставаться до последнего вздоха, да? Тебе ли не знать.

Что он хотел сделать? Утешить? Добить?

Локи отрицательно качнул головой, первый шаг спиной назад вышел дерганым, деревянным, на втором он резко развернулся. Стремительный шаг почти перешел на бег. Ему нужно было изменить все, нужно было вырваться из давящего серебра стен.

– Что ж, пусть горит. Значит, пусть ваш Асгард горит...

У широко распахнутой двери в Вальхаллу их встречала улыбающаяся, сияющая Идунн. В каждой тонкой руке она держала по золотому яблоку. И когда ее взгляд встретился со взглядом Вигдис, она протянула к ней плоды. Стоило деве их принять с тихим выдохом: «Спасибо», та накрыла ее сжатые руки своими пальцами, сделала шаг ближе, опуская голос до тихого шепота. Из него лилось все, что столько лет терзало богиню: вина, длящаяся почти два десятка лет, раскаяние, смешанное с упорством – до сих пор она верила, что поступок ее был верен и возможность увидеть мир даже так, через пелену боли, того стоит. И тоска, воедино слившаяся с еще мерцающей любовью.

– Я надеюсь, они тебе помогут, Вигдис. Я правда на это очень надеюсь. И прости меня. – Голова опустилась, в уголках глаз блеснули затягивающие взгляд поволокой слезы. Губы Идунн задрожали, когда ее руки упали вдоль тела, а сама она поспешила отвернуться, поглядывая на выход. Голос Вигдис приковал ее к месту и... заставил грудную клетку сделать полноценный вдох, напряженный изгиб плеч расслабился.

– Если бы не ты, я бы никогда не узнала, насколько ласков может быть взгляд моей матери, насколько нежным окажется ее касание и насколько велика будет любовь. Я не держу на тебя зла, я правда благодарна.

И богиня молодости шумно выдохнула. Ульв чуял ее облегчение, видел, что ей эти слова были нужны. Слишком добрая... Его маленькая валькирия была ко всем всегда добра. Поэтому ему приходилось быть вдвое злее.

Бить лицо сыну резчика рун до первого выпавшего зуба, когда тот травил Вигдис насмешками. Бежать сломя голову по скалам, когда он узнал, что Исс собирается отрезать косы Вигдис – потому что невзрачная бледноглазая девчонка всегда смотрела на них с завистью. Скалиться, вгрызаться и рычать.

И сейчас он злился за двоих.

На норн, которые сплели такой путь для Вигдис, на Идунн, которая сразу же по их прибытии не ринулась исправлять собственную ошибку. На Тора, который стал в позу, давясь высокомерием и жадностью. И на себя. Потому что он тратил годы, отплывая на драккарах к чужим землям. Годы, в которые мог рассмотреть плешивые заплатки на собственной памяти и отправиться вместо похода в Асгард. Тихо и мирно в одиночку заполучить яблоки, не заставляя Вигдис волноваться за него и страдать.

Часть пути до чертога они преодолели молча – Ульв тонул в мрачных размышлениях, а Вигдис вертела головой, продолжая любоваться красотами Асгарда. Но когда Ульв вынырнул из мыслей и встретился с дочерью Хролфра взглядом, он нервно расхохотался. Сколько времени она шла вот так, не мигая, почти плотоядно рассматривая его черты? На лице девы, словно нападающие во время прилива на берег волны, слишком резво сменяли друг друга нежность и желание его растерзать.

– Великие асы и ваны, Вигдис, мне становится страшно. – Досадующая дева сжала губы в узкую полоску и насупилась, недовольно щуря глаза. – Я ведь нашел тебя, так отчего моя валькирия гневается?

– Потому что ты, Ульв, сын Локи, похотливый жеребец. Я похожа на блудницу, которая будет елозить по тебе грудью пред глазами стольких людей? Да ты чуть собственной слюной не подавился. Подбородок блестит до сих пор.

Он должен был почувствовать раскаяние. Должен был оправдаться. Вместо этого волна жара толкнулась в пах, вздымая плоть. Жажда. Настоящий волчий голод. Боги, она укоряла его, недовольно поджав губы и сузив глаза, а он уже видел, как они распахиваются, затуманенные наслаждением. Как эти губы приоткрываются для тихого стона, пред его внутренним взором они были припухшими от его поцелуев и укусов, маняще красными.

– Тогда перед глазами я видел тебя, я тебя чуял. Запах, дыхание – все было тем же. И, Вигдис, знай я точно, что это настоящая ты... После подобной проделки ты бы не спаслась. – Его голос опустился до вибрирующего, пускающего по коже волны мурашек тона. Нога Вигдис запнулась, она едва не шлепнулась на землю. Упала бы, если бы он не подхватил ее под локоть. Дева все еще пыталась хмуриться, но он видел, как румянец очаровательно окрашивает щеки, а зрачки расширяются. – Я бы не думал о том, сколько на нас смотрят, что они скажут, когда я разложу тебя прямо в Вальхалле по столу и...

Она юрким молниеносным движением сунула ему в руку одно из яблок и прижала собственные пальцы к его губам. Румянец пополз выше, заставил пылать ее всю, дыхание Вигдис сбилось.

– Что это ты возомнил о себе, Ульв? Кто бы тебе подобное позволил?

Хотела его, он чуял ее жар, чуял возбуждение. Его запах пробивался через морскую соль и вонь водорослей.

Проклятые яблоки... Они не могли их потерять, а ему сейчас до ужасного хотелось освободить и свои, и ее руки.

Лукаво прищурившись, Ульв сделал шаг в сторону, к исполинскому, шепчущему у широкой дороги листвой дубу, заставляя Вигдис, зажимающую его рот, податься следом. В ловушку.

Его губы приоткрылись, язык скользнул по соленым подушечкам, и Вигдис тут же разжала руку, пытаясь отпрянуть. Не поздно ли? Кулак с яблоком уперся в кору у ее головы, Ульв толкнулся вперед, прижимая ее к дереву собственной грудью, вжимаясь в бедро пахом. Дева шумно выдохнула.

– Ульв, я мокрая и грязная, у нас в руках яблоки, нужно...

– Мокрая. – Он повторил за ней так тягуче, понимающе, что у девы задрожали колени, дыхание сбилось, сердце понеслось вперед галопом.

«Мокрая». Перекатывая это слово своим языком так, словно она сказала самую соблазнительную вещь во всех девяти мирах. А он повторил, едва не убив ее этим звучанием.

– Кто мне подобное позволял? Вигдис... – Искуситель. Он страшнее хитреца Локи, он соблазнительнее Фрейра, способного свести с ума любую, даже самую искусную в любовных ласках деву. Ее погибель. – Нет никого, кто сумел бы меня остановить. Ты сможешь сказать нет этому...

Губы скользнули по шее, опаляя шумным горячим смешком. И, боги, как же Вигдис слаба. Прикрывая глаза, она откинула голову, упираясь затылком в шершавый ствол. Чувствовать его, впитывать. Ей хотелось всего сразу, жадно и долго. Вигдис тонула в этих черных мыслях, она не узнавала себя. Потому что, когда зубы Ульва сжались на шее за ухом, когда он втянул солоноватую кожу в рот, оставляя на ней свой след, свое клеймо, она со стоном опустилась свободной рукой по напряженному животу. Скользнула пальцами по выпирающей плоти вниз, чуть сильнее вверх, обхватывая прямо через грубую ткань. Наградой ей был нетерпеливый выдох-рычание у мочки уха.

Она испорчена. Он превратил ее в голодное чудовище... Потому что прямо сейчас Вигдис была готова вышвырнуть яблоки на траву, распластать Ульва по земле у дуба и оседлать его, как жеребца. Она бы выбила из него привычку самодовольно скалиться, считая себя хозяином судьбы. Она бы наслаждалась тем, как его пальцы впиваются в ее тазовые кости, оставляя бордовые следы. Вигдис заставила бы его умолять не останавливаться...

Яблоко выскользнуло из ее пальцев, с глухим стуком опустилось к ногам, когда Вигдис потянула за собой изумленно выдохнувшего в углубление меж ее ключиц Ульва к другой стороне широкого ствола. Нужно было скрыться от глаз божеств, которые могут прогуливаться в Асгарде. Нужно было как можно быстрее утолить этот голод... Пальцы вцепились в его ремень, дернули в стороны, пока бархатно смеющийся ей в ухо Ульв пытался остановить, напомнить о яблоке.

Ну уж нет, Ульв из Сваррвика. Долго на меня охотился? Поздравим великого воина и следопыта. Молодец, поймал добычу. Ты доигрался.

Бесцеремонно шлепнув его по пальцам, когда он попытался остановить ее руки, Вигдис приподнялась на носочки, впиваясь в губы резко, голодно, почти зло. И Ульв сдался слишком быстро, со стоном вжимая ее в дерево, безвольно толкаясь тазом вперед.

Раб. Раб великой валькирии. Кто бы ее остановил?

А покатившееся от корней яблоко ударилось о сапог наблюдающего за ними бога. Длинные аккуратные пальцы подобрали его, подкинули в воздух и тут же поймали. Тот сделал первые шаги к дубу.

Их пламя потушило одной ледяной фразой. Ковшом озерной воды, вывернутым на пылающие тела.

– Третье испытание навсегда разъединит вас. Мы сейчас же идем в Скугхёлль и думаем, как спасти вас обоих.

Они, шумно дышащие, ошалевшие, вмиг отпрянули друг от друга. Вигдис почувствовала, как принялись неметь от мрачного предсказания руки и ноги, а Ульв рвано выдохнул, сжимая зубы.

Локи молча протянул ему второе яблоко и, оттолкнувшись плечом от ствола, развернулся, делая первые резкие, злые шаги к их чертогам. Бог хитрости был мрачен и взбешен. Бросив полный беспокойства взгляд на Вигдис, Ульв переплел их пальцы и потянул бледнеющую деву за собой.

Скугхёлль встретил их холодом и полумраком – огонь в очаге потух, угли остыли, а Локи предпочел вновь его не разжигать. Отец тяжело опустился на скамью, упирая локти в широко разведенные ноги, цепляясь пальцами за длинные волосы у висков. Сжимая так, что вот-вот должна была лопнуть кожа, пряди остались бы в руках.

Они молчали. Тихо скрипнула затворившаяся за Ульвом дверь, Вигдис несмело устроилась напротив божества на шкурах, складывая на коленях руки. Он сел рядом, напряженно заглядывая в искривленное яростью и ужасом лицо божества.

– Первые два испытания не были невыполнимыми, отчего третье станет? – Его голос разрезал тишину слишком болезненно, неожиданно для погруженного в мысли Локи. Тот вздрогнул. И поднял на них глаза.

– Потому что Один не желает выпускать вас. Сколько людей вернулось из Асгарда, вы хоть одного знаете? – Заострившиеся скулы, искривленный рот, побледневшие тонкие губы. Он подался вперед, вцепился в яблоки, которые Ульв держал в одной руке, а затем выжидающе протянул их Вигдис. – Ешь. Ешь прямо сейчас. Я поднялся в сад Идунн, и она не уверена, сможет ли это помочь Вигдис. Никогда раньше подобного не случалось, мы идем с закрытыми глазами, мы не знаем, что на самом деле истинно, а что наши желания, выданные за правду. Ешь, дочь Хролфра, я должен быть уверен, что это поможет.

В полумраке чертога Ульв видел, как сильно дрожат пальцы его валькирии, насколько ужасно она бледна. Приняв плоды, она нервно, едва заметно кивнула и положила одно из яблок на грязные колени. Обхватывая золотой бок, она откусила первый кусок – золото плода дрогнуло, по руке потек сияющий сок. А дочь Хролфра поспешно кусала. Глотала живительный мед, почти не жуя. Все это время ее испуганные глаза смотрели на окаменевшего пред ними Локи. Она не знала, что думает бог, верный ли путь они выбрали к ее спасению.

Когда первое яблоко закончилось, ее начало тошнить от слишком яркого, слишком сладкого запаха. Перед тем как руки вцепились во второе, она шумно выдохнула. Перепачканные в золоте губы, крупные капли, стекающие по кистям, пропитывающие мокрую ткань рукавов... Ульв с тревогой следил за тем, как в руках ее то меркнет, то вновь ровным светом сияет золото. Как его блики разукрашивают бледное лицо, обращают небесную глубину светлых глаз в насыщенно-желтый цвет.

Вигдис поспешно сунула в рот последний кусок, вытерла тыльной стороной ладони рот, болезненно сглатывая, не жуя. И... Все.

Кисти бога коварства безвольно повисли по обе стороны от колен, упала на грудь голова. Он засмеялся. И этот смех не был ликующей песней победы, он не приносил облегчения. Так смеется обреченный на гибель, шагая к месту своей казни. Так смеется воин, уже не зажимающий смертельную рану, готовый встретиться с подругой смертью.

– Ей не поможет последнее яблоко, Ульв, ты просто идешь на свою смерть.

И Ульв не сдержался, вскочил на ноги, чтобы рывком придвинуться ближе, нависнуть над разрушенным Локи грозовой тучей.

– Как ты понял, что Вигдис они не помогли? Не обязательно она должна сиять каждый раз, как первый. Ты не можешь знать этого наверняка, нужно сходить к Идунн...

– Она осталась неизменной, свет ее души не выровнялся. Ты так отчаянно боишься увидеть нависающую длань смерти, что просто не смотришь. Ты теряешь свет души, не разглядываешь в сиянии Асгарда. Но я ее чую, я чую холод открывающихся врат Хельхейма. Это не помогло. Ульв, это просто не помогло.

Нет, такого не могло быть. Всегда есть выход. Зубы сжались так, что вот-вот должны были посыпаться, стереться в крошево. Бросив на бледную, смиренно опустившую голову Вигдис взгляд, он упрямо стиснул кулаки.

– Мы попробуем. Даже если ты прав и домыслы твои подтвердит Идунн, даже если четвертое яблоко не поможет, мы всегда можем попробовать. Пройду испытание, а затем задержимся, поищем другой выход. Хоть что-то, что позволит Вигдис вернуться в Мидгард здоровой. Если нет, я спущусь за ней в Хельхейм. Но мы что-то придумаем...

Он прервал его резко, зло, сокрушенный бог явил свою ярость миру. Вскинулось лицо, обнажились плотные клыки, искривляя в оскале губы.

– Твое третье испытание навсегда расшвыряет вас по разным мирам, твоей смертью станет паршивый сын Одина!

Вигдис сбоку невнятно всхлипнула, зажимая руками рот, а Локи вскочил, нос к носу, встречая взгляд сына яростью. Пальцы его рук до боли сжали лицо Ульва, тряхнули голову вперед, едва не ударив их лбами друг о друга, затем обратно.

– Норнами был описан исход, ты сам чуял его приближение! Тебе не одержать верх над тем, кто рожден из несокрушимой силы. Тебе не победить сына Одина, вам нужно уходить!

Ульв вцепился в его запястья, не позволяя вновь дернуть голову, вбить в нее то, что Локи считал истиной. Не позволил, сжимая так, что должны были затрещать кости. Локи даже не поморщился. Обезумевший, почти помешанный, сейчас он был чистым порождением тьмы и хаоса, сейчас он был очень страшен.

– Я не уйду зная, что Вигдис по ту сторону моста умрет. Взгляни на нее, отец. Она смеется, бегает и ходит, не давясь своею кровью. Я ради этого здесь. Ради того, чтобы она улыбалась, а не жалась в угол затравленным зайцем. Я никуда не уйду, не попробовав. – Его голос звучал ровно, уверенно. Страх, который до этого мига сжимал его в тиски, сполз с загривка, спрятался в тенях дальних углов чертога. – Торстейн? Что ж, значит в этот раз пасть суждено будет ему. Я не отступлюсь. Плевал я на них и их предсказания, пусть нити свои они засунут глубоко...

– Ты не слышишь меня! – Рев ударил по перепонкам, резким рывком Локи сбросил его руки, отступив, едва не перевернулся через лавку. – Сын, ты умрешь! А Вигдис отправят в Хельхейм. Ты будешь изо дня в день давиться медовухой, пока твоя дева будет блуждать по ледяным просторам одна! Уходите! Прямо сейчас ступайте к мосту! Я придумаю что-то, я разрешу все в лучшую сторону, но вам нужно бежать из Асгарда, пойми меня, вслушайся, влюбленный ты вол!

Ульв не кричал, не пытался объясниться. Он просто отступил назад. Молча. Шаг за шагом, пока его от обезумевшего от горя отца скрывала полутьма.

Шаг, тени коснулись скул, опустились на лоб, сделали глаза утопающими во мраке. Локи с ужасом подумалось, что сейчас на него глядят пустые глазницы мертвеца.

– Ульв!

Шаг. Пропал огонь длинных волос, на плечи легли черные руки неизбежного рока. Локи испуганно дернулся следом, едва не спотыкаясь на подломившихся ногах.

– Ульв! Вигдис, вразуми его!

Шаг. Шаг, заставивший Ульва забыть, что он простил. Заставивший Локи вспомнить, как раньше он отрекался.

Голос сына был пустым, из него выжгло все чувства. А бог так надеялся, что там останется страх, он готов был ползать перед сыном на брюхе, заставляя себя услышать.

– Я никуда не пойду без яблока. Ты ошибаешься, Локи. Значит, совсем скоро сын Одина умрет.

Глава 20. Ульв так сильно устал

– ...Сказала, что мы уходим, пусти меня, Ульв из Сваррвика! Я сказала, пусти!

Он поймал ее в ловушку рук, когда пальцы Вигдис зацепились за дверную ручку. Боги, его валькирия срослась с ней в одно целое – когда Ульв попытался оттащить ее, с громким неприятным щелчком отломался царапнувший по дереву ноготь, а Вигдис в его объятиях выгнулась дугой, ударяя затылком в нос. Вышло гулко, до обидного громко. Он едва успевал разбирать смысл слов в разъяренном визге:

– Идунн подтвердила, яблоки ничего не переменили, мы не будем рисковать твоей жизнью, Торстейн уже здесь! – В ее крике больше не было страха, в котором Вигдис пыталась утопить его, как только услышала о бое с конунгом.

Все оставшееся до третьего испытания время дева металась по Асгарду, как волчица по клетке. Она боялась, страх искажал ее черты, вновь сбивал дыхание. Впервые за все проведенное здесь время появился надсадный кашель. Тогда бояться начал и он. Ночью, прижимая к себе каменеющую Вигдис, Ульв видел кошмары, в которых он вновь шагает по мосту. Только там, в тревожной вязи, переплетении других миров в черепной коробке, он не успел. Сердце его маленькой валькирии не билось, а отец не пришел на помощь.

Лжец. Предатель. Он должен был понимать, что тот предаст его доверие вновь, разве Локи – не бог обмана? Пытался подавить, заставить отступить. Темный бог рассказывал, насколько силен Торстейн, какими способами он может убить Ульва, как на это рассчитывает Один. И если на Ульва это никак не влияло, он выплевывал в воздух упрямое «посмотрим», то Вигдис срывалась на горестные рыдания, опрометью вылетая из чертога. Она уговаривала уйти его, она забыла о сне, еде и отдыхе. Осталась лишь оболочка, до самых своих краев наполненная ужасом.

«Он обычный человек, Вигдис, он способен умереть. Мне есть за что сражаться, я не собираюсь отступать».

Она словно не слышала, сбивчиво бормотала что-то о лесе, двергах и той ране, которую Ульв получил. Она путалась в словах, терялась в отчаянных попытках договориться с ним. Клялась всеми богами, что даже там, в Мидгарде, она не умрет.

Так кто из них был ребенком Локи? Она так искусно и прекрасно лгала.

И сегодня, когда валькирии принесли в чертог доспехи, сказав, что боги преподнесли обоим воинам дар, подходящий под их умения, она прекратила плакать. Воинственно вышвырнув подношение в окно прямо перед удивленно вытягивающимся лицом девы, Вигдис уверенным шагом направилась к дверям, на ходу заявив: «Или мы уходим вместе, или я врасту в Биврест прямиком по центру. Будет прекрасный маленький факел».

Он не позволил. Игнорируя вынырнувшую за двери валькирию и то, как она вернулась, укладывая подобранные доспехи на стол подальше от Вигдис, Ульв пытался вразумить деву, ставшую более юркой, чем лесная гадюка.

– Угомонись же ты, Вигдис, стой! – Перекинув ее на плечо, сын Локи раздраженно зарычал, когда зубы вцепились в мясо у лопатки, едва не отхватив огромный кусок. Короткое движение вниз – и он ссадил ее на крепкую столешницу, замирая между ног, которые раздвинул злым рывком. Она словно обезумела. Увидев доспехи рядом с собой, с воплем, полным ярости и ненависти, вывернулась вбок, почти зацепилась за них пальцами. – Вигдис, я пойду туда даже голый!

И в этот хаос, в это выползающее из каждой щели безумие с оглушающим грохотом ворвался его создатель, его праотец. И отец Ульва. Дверь распахнулась и с оглушающим треском наклонилась, оставаясь болтаться на одной петле. Вигдис, лицо которой Ульв держал в ладонях, заставляя вернуть взгляд к нему, тут же попыталась вцепиться зубами в его пальцы.

Безумие.

Ульв начинал звереть.

– Послушай сюда, глупец, в тебе моя кровь, в тебе моя суть...

– И я для тебя самое ценное, понял, знаю. Я все равно пойду туда.

Мертвенно-бледный, Локи раздраженно фыркнул, хватая его за предплечье и рывком поворачивая к себе. Вигдис тут же распласталась по столу, пытаясь перекатиться на живот и уползти, чтобы скатиться с другой стороны. Не желающий тратить время на ее ловлю, Ульв на ощупь нашел коленку бушующей девы и вцепился мертвой хваткой, заставляя ту протестующе зашипеть.

– Я уже понял, что в твоей голове козье дерьмо, я сейчас не об этом! Сейчас за тобой придут валькирии. Слушай меня, у нас нет времени на пустую грызню. В тебе моя кровь. Чего ждут от бога обмана и хитрости? Чести и силы? Рассмотри отведенную тебе броню, сияет, да?

Взгляд невольно метнулся к аккуратной горке. Черная, пожирающая сам свет, кольчуга тонкого плетения должна была лечь по телу второй кожей, не утяжеляя движения. На плечах красовались вытянутые, напоминающие клыки пластины, прикрывающие суставы и ключицы. Даже взгляд неопытного воина мог оценить, что кольчуга создана для легкого человека, рассчитывающего на ловкость и скорость, а не на силу. А голос Локи продолжал течь ядовитым речным потоком:

– Они не ждут, что вы скрестите мечи и начнете мериться силой. Все эти Великие, Вечные, утонувшие в празднествах и скуке бараны ждут, когда в круг выпустят маленькое чудовище, пытающееся вцепиться в горло светлому сыну Одина. Они не ждут справедливости, Ульв. – Отрицательно качнув головой, Локи заглянул в глаза сына. И, боги, его губы впервые за эти пару дней растянула улыбка. Опасная, холодная, жестокая. – Так не давай ее им. Сделай все, чтобы победить, забудь, что знаешь о честном бое. Я говорил с Одином, и откуси Фенрир мой язык, если сейчас я солгу. Он уверен, что ты падешь. Останешься пировать в Вальхалле, развлекая их, теша тем, что повержен еще один темный сын. Он хочет спустить в Хельхейм твою Вигдис.

Вигдис перестала пытаться разорвать хватку на своем колене, пальцы вцепились в его руку, словно никогда больше не желая разжиматься. Держись она за левую, на коже остались бы кровавые полумесяцы. Сейчас же Ульв ощущал лишь ненормально сильную дрожь на ожившем под молотами двергов железе. И ярость. Зарождающаяся где-то глубоко внутри, она с сонным хрустом вытягивалась, раскрывала полную острых зубов пасть. Чтобы впиться, начать терзать. Еще хоть слово...

– Он уверен, что расшвыряет вас по разным мирам, а я скажу ему за это спасибо. Так заставь этим боем содрогнуться Асгард, Ульв. Пусть он боится оставлять тебя в Вальхалле. И если тебе суждено пасть, ты почуешь приближение рока, не принимай смерть с честью. Беги. Хватай свою Вигдис и беги прочь, я сумею уговорить Идунн тайком отдать последнее яблоко. Если такому суждено произойти, если побратим мой прав, не спеши к Бивресту, тот не пропустит беглецов. Бегите к серебряному чертогу, к Валаскьяльву. Со своего трона Один видит все миры, и этот же трон может спустить вас в любой, на который наткнется взгляд. Спускайтесь по нему в Мидгард. Но, Ульв, не умирай, ты не должен погибнуть.

Он не успел ответить. Ни что-то против, ни за, заставляя чудовищ в груди отца успокоиться. Ульв не успел даже кивнуть, когда за спиной раздались короткие оглушающие хлопки, заставляющие всех троих вздрогнуть, оборачиваясь к двери.

– Чего иного можно было ожидать от тебя, Локи? – Упершийся в косяк плечом, Тор неспешно раскачивал сорванную дверь носком сапога. Насмешливый взгляд скользил от одного лица к другому. – Одевайся, Ульв, твой час пришел.

Сегодня в Вальхалле было непривычно тихо, сегодня Вальхалла переменилась, готовая с честью принять одного из сыновей божества. Пропали все столы, кроме единственного, устроившегося на возвышении. Там, устроившись пред кубками с медом, восседали божества.

Гордо вскинувший голову, уверенный в исходе Один. С интересом подавшийся вперед, сцепивший перед лицом руки в замок Тор. Откинувшаяся на спинку высокого резного стула Фрейя. Идунн с покрасневшими глазами, в волнении закусившая губу...

Их было множество, взгляд мог бесконечно скользить по богатым нарядам, светлым, прекрасным обликам, Ульв мог размышлять, кто чего ждет от их боя. Но он этого не делал. Не было дела до стоящих вдоль стен молчаливых викингов, не было дела до тихого гула, в котором слышались размышления о том, кто же одержит верх.

Был лишь светящийся магической вязью рун круг, высеченный посреди залы. Был Торстейн, встречающий его задранным подбородком и жестокой улыбкой, предвещающей боль. Много боли.

Разглядывая его, Ульв с понимающей усмешкой склонил голову набок, повел плечами. Его отец был прав, им двоим подобрали совершенно разные наряды. Светлый воин и темный волк, обязанный пасть от его руки. Маленькая игра. Репетиция предстоящего Рагнарека. Божество и склабящийся хищник.

Доспехи Торстейна сияли чистым светом серебра. Пластинчатые, с накладными сегментами, каждый из которых был размером с ладонь. Его рельефный нагрудник подчеркивал ширину груди, размах гордо выпрямленных плеч. Массивные наплечники напоминали кости какого-то неведомого зверя.

У одной освобожденной от людей стены стоял узкий столик с оружием: топоры, мечи и щиты. Мимолетный взгляд прошелся и по нему, Ульв примеривался к щитам, когда в наступившей тишине раздался голос поднимающегося Одина:

– Воины, потомки Вечных! Будьте храбры, будьте тверды, как не склоняющиеся к морю скалы. Потому что сегодня боги смотрят на вас. Сегодня взор каждого из нас падет на этот круг. Сегодня Ульв, сын Локи, пройдет свое последнее испытание. Испытание силы, испытание духа, испытание, после которого останется лишь один из вас. Но прежде чем оно начнется, мы должны убедиться, что несправедливость не осквернит стены великой Вальхаллы. – Поднимая руку, Один не глядя завел ее назад, позволяя стоящей за широким столом валькирии подхватить с нее серебряные ленты. Ульв непонимающе свел брови, зал зароптал. – Дар двергов не был твоим естеством, сын Локи, пусть на время он тебя покинет, пусть позволит тебе доказать, что победа получена собственными силами.

Локи за спиной сдавленно засипел, а затем ринулся к кругу безумным зверем.

– Ты оставляешь его с одной левой рукой?! Ты связываешь руку моего сына теми же путами, что ковались для Фенрира?

И тогда Ульв понял. Глядя на то, как живым пламенем обращаются волосы отца, он с горчащим на языке изумлением осознал, что серебристая лента, которой равнодушная валькирия уже привязывала его правую руку к поясу, была ничем иным, как остатками Глейпнира – пут, которыми удалось сковать его брата. Губа напряженно дрогнула, но Ульв не двинулся с места, позволяя оставить плотный узел на боку.

– Ты это называешь справедливостью, побратим? Вот как она выглядит?! Мой сын с левой рукой, в которой он не держал ни меча, ни топора, и твой великий отпрыск, шагающий на него с мечом и щитом! – Он сделал пять стремительных шагов к столу и... увяз. Не смог пробиться через тонкий ряд начертанных пред богами рун.

– Отец, не надо... – Ульв был уверен в собственных силах, даже так он должен справиться, потому что ему есть ради чего жить. Пусть Один отобрал его руку, но он подарил ему куда большее: уверенность Торстейна в своей победе и растущее из этого легкомыслие.

Его слова должны были потонуть в напряженном гуле воинов, должны были оказаться сожранными звоном лат валькирий, выстраивающихся перед гневным Локи. Но тот услышал. И обернулся. И во взгляде его было столько обиды, столько горечи, что у Ульва защемило сердце. Скольких же он детей потерял, как он способен найти в себе силы после подобного? В этот миг ему захотелось извиниться. За бесполезную грызню, в которую превращались их разговоры в последнее время, за собственный холод и снисходительные плевки-напоминания о том, какая суть у бога коварства. Он захотел уткнуться лбом в лоб, закрыть глаза, говоря надтреснутым голосом, как ему жаль, как он был не прав. Потому что сейчас он видел любовь. Чистую, ничем не прикрытую, такую обнаженную и искреннюю, что Ульв уверился – когда он выживет, он положит конец разладу между ними.

– Не надо. – Он повторил одними губами, улыбаясь широко, искренне.

Его любят. Даже если Локи его покинул, на время отвернул свой лик, он всегда его любил.

И то, что Локи в этот миг увидел в его глазах, сделало богу еще больнее. Он затравленно зарычал, дернувшись в сторону выхода. Проносясь рядом с Ульвом бушующим неудержимым пламенем, он бросил клокочущее: «Я заставлю их прекратить...» И снова увяз. Увяз уже на выходе, на самом пороге. Пальцы, до белизны сжатые на дверном косяке, свело судорогой, он с натугой выдохнул, упрямо опуская голову, пытаясь прорваться.

– Ты не выйдешь из чертога, пока не закончится их бой, побратим. Здесь сражаются с честью, сражаются доблестно. Ульву твоя помощь не нужна. Я безропотно приму его победу, если никто не шагнет в круг, а ты, бог коварства, никуда отсюда не выйдешь. – Склонив голову набок, Один скользнул по нему равнодушным взглядом, а затем продолжил так же ровно и спокойно, как и начинал речь. – Пусть сегодня за вас говорит сталь, пусть поют мечи, пусть земля помнит вечно того, кто сумеет выстоять. Выберите свое оружие и да начнется ваш бой!

Ждавший разрешения Торстейн ринулся вперед послушным псом, а Ульва остановили тонкие ледяные пальцы, сжимающие предплечье. Он обернулся. Чтобы увидеть ее. Маленькую, съежившуюся от ужаса, такую беспомощную.

– Я люблю тебя, Вигдис. – Наклоняясь, он оставил на ее лбу поцелуй и, заметив, что на глаза его валькирии наплывает пелена слез, шутливо толкнул ее бедром, заставляя покачнуться. Как сотни раз до этого мига, как будет делать сотни раз после.

Она выдавила из себя улыбку вместе со всхлипом, и слезы наконец-то потекли. Не сдержав рыданий, Вигдис резким, отчаянным рывком вжалась в него, сцепила дрожащие пальцы в замок на пояснице, оставляя короткие поцелуи на линии челюсти, щеках, губах.

– Я думал, ты при воинах не искусная распутница, а невинная дева... – Улыбаясь, он сделал глубокий вдох. Его мед и молоко. Его вечный дом. Вигдис снова всхлипнула.

– Когда ты победишь, ты будешь удивлен, Ульв из Сваррвика. Это я распластаю тебя у всех на глазах прямо в центре этого круга...

Он расхохотался, запрокидывая голову к потолку и довольно щурясь. Вот она, храбрится даже тогда, когда в ней трясется каждая жила, а зуб не попадает на зуб.

– Тогда мне нужно одержать верх очень быстро. Не волнуйся, я совсем скоро заберу свою награду.

Ульв дождался ее кивка. И лишь затем шагнул вперед, не обращая внимания на широкие бородатые улыбки воинов, на хихиканье валькирий, вспомнивших, что и они когда-то были девами, когда-то и они давали смелые обещания своим мужьям.

Торстейн уже ждал его в круге. Глядя с насмешкой, почти издевкой. Пока Ульв хладнокровно примерялся к топорам, конунг переместил взгляд ему за спину, на застывшую Вигдис. И как только их глаза встретились, дева осклабилась. Волчица. Дикарка, которую он заберет с собой трофеем. Теперь она не была так хороша – исчезло густое золото волос, прикрывающее слишком длинную и тощую шею. Но глаза... Они горели еще ярче.

– Я дам тебе свое обещание после боя. Оно тебе очень понравится, дочь Хролфра.

Вальхалла озадаченно замерла, а затем зароптала. И в шуме Торстейн не сумел расслышать легкой поступи, он в последний миг пропустил топор мимо своего виска. Тонкое лезвие срезало кусок бороды, ободрало кожу щеки и выбило искру о нагрудные пластины. Чудно, похоже, он сумел вывести из себя зверя одной небрежной фразой. Потому что Ульв пылал так же, как и его отец.

– Даже после смерти ты не сумеешь подобраться к ней.

Все преобразилось в мгновение ока.

Конунг быстро пришел в себя, возвращая лицу презрительное выражение.

Начинался их бой.

И вновь размылись лица, исчезли щиты крыши и доски пола, для Ульва остался только он. Разве мог раньше сын Локи подумать, что можно так отчаянно сильно ненавидеть?

Когда они сошлись, воздух вокруг замер, сгустилось напряжение. Не было воинственных воплей или криков, они просто сделали шаг навстречу друг другу. Торстейн свой сделал первым – не оттого, что спешил со всем покончить, вовсе нет, в своей безоговорочной победе он был уверен. Он просто мог. Огромный, плечистый... Но Ульв помнил, что в бою тот не уступал в скорости или ловкости – огромные мышцы слишком легко и стремительно передвигались под бронзовой кожей. Тот их первый, совсем далекий бой, наверняка казался Торстейну разминкой.

Выносливый.

И если тогда, сражаясь привычной правой рукой, Ульву было нелегко, теперь все можно было описать двумя словами: «задница тролля». Привыкая к топору и к тому, как он лежит в левой руке, Ульв на пробу сделал пару бросков-выпадов. Короткие, резкие и быстрые. Торстейн уверенно отбивал каждый из них, но сам достать Ульва мечом так и не сумел. Они начали хищно кружить друг у друга. Брачный танец со смертью.

В этот раз Ульв не был нетерпеливым, он не бросался вперед, не пытался выявить слабые места – их у Торстейна не было. Ульв терпеливо ждал, пока тот совершит ошибку. Когда здоровяк откроется, подставится под короткий рубленый удар по плохо защищенной глотке.

Сколько коротких стычек уже произошло? Сколько раз они сближались, чтобы вновь отскочить друг от друга? Левая рука Ульва начала гореть, немели пальцы. Слишком быстро, он невольно поджал губы, зеленые глаза оценивающе прищурились.

Где же, где? Покажи, насколько ты себя любишь, отвлекись на самовылизывание и бахвальство.

Привычно идущий по кругу Ульв неожиданно для противника остановился, губы растянулись в злой улыбке, голова склонилась набок.

– Что, долго будешь плясать перед новым отцом? Может, дать тебе юбку?

И тогда, укушенный за самую чувствительную свою часть, Торстейн ринулся вперед, в жесткую атаку. Его удар с коротким свистом рассек воздух там, где мгновение назад была голова Ульва. Тот ушел вниз, почти опускаясь на колено. Неодобрительно цокая языком.

Поздновато. Слишком близко. Все это время Торстейн не сражался в полную силу. Ульв сам допустил глупую ошибку, недооценив противника. Похоже, тот и правда старательно плясал перед отцом, выверяя каждый свой шаг, экономя силы.

Не-а. Так не пойдет.

Ускользая вбок, Ульв коротким, почти без замаха ударом скользнул по его бедру. Первые капли крови опустились на пол, взревела Вальхалла. Проклятый конунг даже не поморщился, повернулся к нему корпусом. И вновь быстрее, чем ожидал Ульв. Неприятно.

Его удар Ульв принял на топор, неловко держа его не приученными к крепкому хвату пальцами. Вибрация прошлась до самой кости, заныли мышцы. Пальцы свело. Еще раз он так подставится, и топор вылетит из руки.

Торстейн не давил яростью, он пытался сломать его мощью. Шаг за шагом оттеснял к краю круга, заставляя уворачиваться, пригибаться и отскакивать, когда меч свистел у бедер. Так волна оттесняет драккар на губительно острые камни во время шторма.

Ульв кружил. Припадал к земле, откатывался и поднимался. Меч со свистом рассекал воздух широкими дугами, пока его обладатель начинал звереть, пока самоуверенная усмешка превращалась в злобный оскал.

Нет, друг, так легко тебе меня не достать. Нарастил же ты мясца на широкие кости...

Но дыхание уже с хрипом вырывалось из горящих легких, левая рука начинала дрожать. Слишком много веса в каждом движении противника, слишком много ударов, которые он устал уводить в сторону скользящими движениями. Ульв уставал. Проклятый конунг не ошибался. Он больше его не подпускал...

И Торстейн это видел. Его удары из широких стали короткими, набрали в скорости и силе, теперь не Ульв пытался подловить его, а он его. В следующий раз меч и топор встретились куда жестче – Ульва отбросило назад на шаг. Еще через раз – его отбрасывало на два шага, сын Локи едва устоял на ногах.

У наблюдающей за боем Вигдис ныло сердце, пальцы до крови впились в ладони, заставляя срываться вниз мелкие алые капли. Если Ульв погибнет, она не станет ждать, пока ее заберет болезнь. Она ринется вперед, заставит Торстейна в бою отобрать и ее жизнь. Как бы все не обернулось, она никогда не оставит Ульва...

Неожиданно на ее плечо опустилась узкая рука, потянула на себя, разворачивая. А она сопротивлялась, пытаясь сбросить, с трудом отводила взгляд от сражения. Пока пальцы не обхватили подбородок. Сильно, требовательно, до искр из заплаканных глаз.

Перед ней стоял мертвенно-бледный Локи, от напряжения посинели тонкие губы.

– Слушай внимательно, Вигдис, дочь Хролфра. Я знаю, как его спасти. Но это ты должна будешь сделать сама...

Его шепот обжигал ухо, опускал по позвоночнику оплавляющие языки ужаса. До мига, пока зал не взорвался ревом напряжения. Резко поворачивая голову, Вигдис зажала рот ладонями, с губ прямо в подушечки пальцев сорвался отчаянный вопль.

Уставший Ульв в первый раз упал.

Глава 21. И яблоня забирала

Она бежала так, как никогда до этого не бегала в жизни.

Ныла каждая косточка, каждая мышца, пока в легких горело, оплавляло все естество пламя.

Тебе нужен чертог, созданный из серебра. Огибай Вальхаллу, он будет через пару небольших залов.

Расстояние до Валаскьяльва упрямо не желало сокращаться. А ей был дорог каждый миг, каждый удар собственного сердца заставлял нестись вперед стрелой. Бу-туп. Бу-туп. Где-то глубоко под кожей. Пугая еще сильнее своей гулкостью, своим шумом, плавящим вены. Бу-туп. Бу-туп. Ее сердце так жестоко частило, когда сердце Ульва могло в любой миг остановиться.

Он не выдерживал, Вигдис видела, как крупные бусины пота скользили за воротник черной кольчуги, как разметавшиеся пламенем рыжие пряди стали липнуть к щекам и шее. Сосредоточенный, хладнокровный. Когда она выбегала за двери Вальхаллы, он увернулся от рубящего удара Торстейна, направленного снизу вверх. Сын Одина наигрался и хотел покончить со всем, каждое его движение сочилось ядовитой нетерпеливостью.

Бу-туп. Бу-туп. Страх ушел, когда обе руки уперлись в тяжелую дверь, с хрипом, раздирающим глотку, Вигдис уперлась ногами в высокий порог и толкнула, распахивая их настежь силой врезающегося тела. Остатки воздуха выбило из груди, она оступилась, проезжая на коленях по гладкому серебряному озеру пола. Мельком в чистом отражении она успела заметить посеревшие от напряжения сжатые губы, заострившиеся черты. Безумный взгляд загнанного в угол зверя.

Один ошибался, считая, что впустил в Вальхаллу одно из чудовищ, жизнь которого нужно непременно оборвать. Нет, мост пересек еще один монстр, его несли любящие руки. И теперь та, чье бегство осталось незамеченным, та, которую всегда считали добычей и никогда хищницей, выравниваясь во время бега, врезалась всем телом в трон Всеотца. Отправляясь в неизвестность, чтобы убить его сына.

Серебро трона опалило, боль была кристальная, ослепляющая. Упирающийся в спинку хребет выгнуло дугой, пока Вигдис широко раскрытыми, ничего не видящими белоснежными глазами перебирала один мир за другим. Они мелькали единым слитным пятном. На мгновение показалось, что она не справится, попросту лишится зрения – такое по силу богам. Не маленькой умирающей девочке.

Она видела Железный лес, видела ледяные воды, которые пронзало длинное змеиное тело, способное переломить драккар. Она видела мрачный, лишенный красок Хельхейм и дальний остров, на котором не было ничего, кроме распластанного, по-щенячьи тонко и надрывно подвывающего волка. Она видела... Видела гигантские корни великого древа. Они оплетали весь мир, давали кров трем норнам. И не было под их сводами ни времени, ни места, ни запаха. Поглощающая, втягивающая в себя пустота, исчерченная десятками, сотнями серебряных пульсирующих нитей. И тогда Вигдис разжала сведенные судорогой пальцы, отпустила подлокотники. Чтобы потянуться навстречу пустоте.

Я не знаю, будет ли больно, но ты должна выжить. Слышишь меня, ты должна ради него выдержать.

Боли не было, всю ее сожрал страх, выгрыз остальные эмоции. Неспособный насытиться, он рисовал в ее разуме образы. Шептал, вылизывая тысячами ледяных языков. Напоминал о снах, в которых она теряла Ульва, а на землю падали бесполезные гнилые яблоки.

Пространство вокруг дернулось, покрылось рябью, словно никогда настоящим не было. Словно ей приснился прекрасный рыжеволосый воин, бросающий на нее короткий, полный вины взгляд, прежде чем она отвернулась и побежала. Словно все, что было до Асгарда, ей приснилось, никогда не было хорошо. Ульва не существовало. И теперь девять миров молили ее проснуться.

– Скорее Асгард загорится, Ульв из Сваррвика. Не пущу... – Ее выплюнуло в новом, незнакомом месте. Вигдис не успела рассмотреть все как следует, цепляясь за подлокотники трона. В окружающем мраке она не видела даже протянутых вперед мелко подрагивающих пальцев. Темнота шептала, что ей не место здесь.

Ты увидишь нити, тысячи нитей, тянущихся от корней в беспросветную мглу. Сначала они будут толстыми, тяжелыми и звенящими, но чем дальше ты пойдешь, тем тоньше они станут, пока не опустятся в марево полотна. У тебя есть вещь, подаренная темным альвом. Найди переплетения наших миров, дева. И режь.

Когда глаза привыкли к темноте, Вигдис сделала первый аккуратный шаг, взгляд скользнул по огромному корню, тянущемуся вверх. Он казался таким же исполинским, как горы, уставшими великанами развалившиеся по Мидгарду. От него вперед, в бесконечное ничто, тянулись тысячи тонких нитей.

Ноги ступали по мягкому мху, Вигдис шла, затаив дыхание.

Здесь, как бы ей ни хотелось, она не могла сорваться на стремительный бег, не могла решить все напором, взять нахрапом. Здесь не было времени. Ни дня, ни ночи, только давящее, прибивающее к земле ощущение, что уже все решено. И еще только происходит.

Лишь оказавшись у корня Иггдрасиля, Вигдис увидела тех, о ком ее предупреждал бог коварства. Три женщины, три владычицы самой жизни, три норны.

Урд. Хозяйка того, что уже случилось. Темноволосая, с узловатыми пальцами и строгим лицом.

Верданди. Хозяйка того, что происходит сейчас. Волосы цвета коры, полупрозрачная кожа и тонкие кисти.

Скульди. Хозяйка того, что случится. Она была сияющей, словно сотканной из живого лунного света, из воды, взятой в источнике Урд – в колодце жизни.

Все три женщины сидели у корня, поливая его сияющей водой. Равнодушные, отрешенные, они не переговаривались, не оглядывались, они просто... были?

Если они заметят тебя, если услышат звон нитей под твоими пальцами, они убьют тебя, дева. Их ножницы способны оборвать нити жизни, что им хрупкая человеческая шея? Стань одной из теней, будь осторожна.

Вигдис двинулась мимо них широкой дугой. Замерла на одно мгновение, нерешительным взглядом обводя сотни нитей. А затем, зажмурившись, аккуратно тронула первую.

И перед ее глазами пронеслась целая жизнь. Каменный лес с прямыми, как копья, скалами. С сотнями сияющих дыр-окон в них. Полуголая дева, на которую падал водопад из железного ковша. Она сидела за полупрозрачной стеной на полу и отчаянно давилась рыданиями, которые стыдливо пытался прикрыть шум воды. Она знала, что скоро ее нить надорвется. Точно знала. Но не могла уйти от убийцы, потому что любила.

Выныривая из видения, Вигдис недовольно поджала губы, мотнула головой. Мир был не тем. Ей пришлось опуститься на колени, медленно пробираясь под натянутыми нитями. Тысячи толстых и тонких, когда их пульсирующая ветвь закончилась, пропуская ее в едва заметный тонкий зазор между новыми, Вигдис поднялась на колени. Протянула руку вверх, к новой нити.

Дева, увешанная оружием, как украшениями, перемазанная в копоти и саже, зажимала рану на груди воина с зелеными волосами. Сжатые в узкую полосу губы, отчаяние в глазах. «Ты плачешь из-за смерти чудовища? Радуйся, цикады продолжат жить».

Нет, не то. Очередной короткий путь. Она касалась, морщилась, превозмогая тошноту, сражаясь с накатившей слабостью.

Она видела жизнь и видела смерть, она видела рождение и жестокие расправы. Она ласкала подушечками пальцев нити сломленных, пытающихся подняться на ноги, и с равнодушием опускала ладонь на землю, когда встречала жестоких убийц. Пока наконец не наткнулась на собственный мир, на пение ветра в горах и запах смолы, которой покрывают драккары.

Тысячи. Тысячи нитей... Она не тратила ни мгновения на поиск, потому что нужные бросились в глаза сами.

Среди серебра чужих судеб она увидела золото. То вспыхивающее так ярко, что резало взгляд, то потухающее, едва пульсирующее – робко, неуверенно. И тогда она пошла не наперерез. Поднимаясь, Вигдис шагала вдоль. Касалась подушечками пальцев собственной нити, внимательно рассматривала рождение, детство, созревание. Она видела первую встречу с надутым молчаливым мальчишкой. Помнила камень, который бросил в дикареныша сын пастуха. И то, как этот камень она поймала собственными лопатками. Вигдис улыбалась, тоскуя, радуясь и утопая в грусти ушедших лет. Пока пальцы не наткнулись на узел. И тогда она вернулась, выныривая из воспоминаний, опустила глаза.

В настоящем связались три нити. Одна золотая и две серебряные. Так плотно, что уже не разъединить. И если одна льнула лозой, соединялась плавно, неторопливо, то вторая сгребала их в плотный, пульсирующий грязный узел, пыталась задавить своим светом и золото, и чужое серебро.

Торстейн.

Она задержала руку на чужой нити всего на мгновение. Пальцы дрожали, грозя запнуться, выдать ее оглушающим в этой тишине звоном. Всего мгновение.

Рождение. Поцелуй. Клинок. Падение.

Ульва очередным ударом отшвырнуло в сторону. И он не успел сгруппироваться, пятки не опустились на доски, не позволили удержать тело. Его спина ударилась о пол так, что воздух выбило из легких вместе с разочарованным стоном.

Потолок качнулся, он лежал на лопатках.

Он все еще держал в своей левой руке топор, но поднять его уже не мог, не мог заставить тело сделать новое усилие. И тогда Торстейн сделал шаг вперед, его тень накрыла лицо Ульва. Конунг поднял меч. Спокойно, без спешки, он делал это уверенно. Холодно, почти ласково улыбаясь. Сталь начала свое медленное движение вниз, собираясь прибить к полу ее душу.

Не в этой жизни. Не в этом мире. Рука выхватила сакс до того, как Вигдис успела вынырнуть из настоящего. И когда она распахнула глаза, напротив нее, по ту сторону нити, стояла Верданди, направляющая острие ножниц в середину ее груди.

– Все уже предрешено, это вот-вот случится, отойди.

Режь там, где нить тоньше всего. Доберись до начала, до пропасти.

– Я не могу.

Как же тоскливо и непримиримо у нее вышло. Она глядела на норну так, как заглядывает в глаза охотнику загнанная лань, неспособная подняться на переломанные ноги.

– Ты ничем не поможешь ему, ход судьбы не переменить. Сын Локи больше никогда не вернется в Мидгард. Отпусти его. Или ты умрешь.

Ножницы в ее руке приподнялись выше, к углублению у шумно вздымающихся и опускающихся ключиц, и Вигдис отстраненно подумалось, что они слишком длинные. Должно быть, руки норн очень устают, когда они вынуждены резать нити. Сжимая свой сакс, дева понимала, что не может направить его на норну. Не может пересилить себя. И тогда Вигдис сделала единственное, что могла. Юрко увернувшись от первого удара, она побежала.

Крепко вцепившись в нить Торстейна, чтобы не спутать ее с другой. Разрезая ладонь серебряным холодным светом. Если нить Ульва была мягче шерсти ягненка, эта напоминала острие меча.

Сзади раздался яростный визг, ему вторили еще два голоса. А затем падающая Вигдис почуяла странный толчок куда-то меж лопаток. Единственное, что она успела сделать до того, как мир норн отторг ее, вышвыривая в место, где ей и положено быть, – успела дотянуться кончиком сакса до нити Торстейна. Исчезая во мраке, она с ликованием услышала оглушающе громкий хруст. Нить порвалась.

Открывать глаза в пустоте было тяжело, все болело, а нужно было спешить. Убедиться, что ее Ульв жив и ему больше ничего не грозит. Не могла. Утыкаясь носом в терпко пахнущие медом травы, Вигдис не могла заставить себя подняться на ноги. Она справилась, нить лопнула, обливая все серебряным сиянием. И Вигдис улыбнулась, прижимая ноги к груди, сворачиваясь в маленький тугой клубок радости. Сквозь тишину, покой и ощущение, что она дома, ей чудились теплые пальцы, голос, который она когда-то слышала. Он был полон нежности и вины, он напоминал голос кого-то очень дорогого. Кого-то, за кого отдавать свою жизнь совсем не страшно. А все происходящее доносилось обрывками. Непонятными кусочками слов оседало на кожу, пока ее поднимали, несли. Кто-то хрипел и надрывисто выл. Маленький сломленный волчонок. Она должна была его утешить. Такая уставшая, Вигдис наконец могла дышать, ей нужно было идти вверх, дальше. Но эти слезы, вой маленького волчонка, разрывающий сердце... Как же звали его? Как звали того, ради кого она отторгла все людское? В плотном, сияющем коконе счастья дева замерла, опустила взгляд вниз. И вокруг заволновалась листва, она говорила звоном листьев, жадно распахивая глаза. Узнавание. Жажда. Боль. Кровь. Ульв.

Бой закончился слишком неожиданно. Он почти смирился с собственной участью, Ульв уже представил, как Вигдис пытается оторвать его полупрозрачную башку и наткнуть на сук дуба, растущего у их чертога. Он пытался поднять топор, правда пытался, но больше не оставалось сил.

До короткого толчка где-то в груди, сводящего в судороге ребра. Словно чужие руки вложили в него силу, повернули время вспять, направили течение бурной реки в обратную сторону. Торстейн тоже это почуял, потому что улыбка сползла с лица, он недоуменно пошатнулся... И упал на колени, когда перекатившийся на спину Ульв молниеносно вскочил, снес его голову одним злым ударом топора.

Вальхалла молчала.

И он вместо ликования почуял болезненный надрыв. Пустоту за грудиной. Украли, у него украли что-то важное... Не пируя на останках еще теплого врага, не воспевая победу громким ревом, Ульв резко развернулся, пытаясь найти глазами Вигдис. А столкнулся с глубиной расширенных от облегчения зрачков. Локи с истеричным смехом оседал на землю.

Что-то не так. Откуда взялись в нем силы? Почему так легко пал несокрушимый Торстейн? Его травило предчувствие. И пока боги молча впивались взглядом в обезглавленный труп, пока они недоверчиво откидывались на спинки искусных стульев, Ульв ринулся за черту потухающего круга, упал на колени, прижимая к себе отца.

Если они что-то натворили, никто не должен узнать, Вигдис не пострадает. Губы опустились к едва заметно заостренному уху, обдали пылающим шепотом. Пот продолжал градом лить со спины. На этот раз не от усталости, нет, от ужаса. Он был липким и холодным.

– Где она?

– Если норны ее вышвырнули или она сумела добраться до излома сама, ее душу потянет к единственному, что для нее сейчас важно. Если она не с тобой, значит, она рядом с родной яблоней.

Норны. Вышвырнули. Наплевав на все, Ульв сорвался с места.

Неизменно выбирая нужное направление, не ошибаясь, проскакивая в узкие коридоры знакомых по первому дню в Асгарде чертогов. Пока ноги не вынесли его на поляну. К древу молодости и жизни.

Он не смог сделать последних шагов, окаменел. Снова развалился на части, даже не пытаясь освободить вторую руку. Подоспевший Локи его опередил.

Опускаясь на колени перед маленьким тельцем, съежившимся меж корнями, он аккуратно вытянул из спины девы длинные ножницы. Ульв был готов поклясться, что их острие выглядывало из ее груди.

Вигдис. Его Вигдис. Нет.

Это не может быть она, это обман зрения. Жестокая шутка отца, которого он ослушался. Спотыкаясь, он брел вперед. Чтобы увидеть, насколько велика темно-алая лужа вокруг ее тела. Колени прижались к груди, она уткнулась в них лбом, прикрываясь высокими луговыми травами.

Нет. Нет. Нетнетнетнетнет...

Она снова улыбалась. Боги, почему она поступает с ним так жестоко и каждый раз улыбается?

Из груди вырвался рваный сип. За ним вой. Низкий, полный ярости и горя, разрушающий.

Тяжело падая на колени, Ульв подполз к ней, лег сзади, прижимая к себе свободной левой рукой, упираясь носом в шейные позвонки. Она казалась ледяной.

– Она останется в Вальхалле, Ульв. Ты ее встретишь, когда истечет твое время. Поднимись, сын, нужно встретить ее дух в чертогах Одина. Она сражалась с самой судьбой. И выиграла.

Лгун. Она проиграла все, что он ценил больше собственной шкуры.

– Возвращайся сюда с мечом, я не буду спускаться в Мидгард, нужно закончить все. Возвращайся с мечом...

Он не распахнул глаза, а когда Локи попытался его поднять, рука лишь сильнее обхватила Вигдис поперек талии. Если Локи прямо сейчас не лишит его жизни, Ульв пойдет и отгрызет башку Тора. Или одного из его козлов. Сейчас это было неважно.

– Я не смогу убить свою кровь. Не проси о подобном...

Он не успел ответить, над ним зазвучал голос Вигдис, заставляющий распахнуть глаза. И тогда разочарование почти убило его без стали, без сражения. Не Вигдис, нет, к нему опускалась Идунн.

– Тебе не поможет ни меч, ни топор, сын Локи. Потому что Вигдис не отправится в Вальхаллу. Взгляни.

И он послушно опустил лицо. Чтобы увидеть, как тонкие золотые нити выскальзывают из-под кожи, сливаются с корнями. И золото над ними разгорается. Сияет каждый лист, каждое налитое желтым яблоко. Сама Вигдис сияла. А Идунн продолжала. И чем больше она говорила, тем сильнее дрожал ее голос.

– Она не сумеет вернуться, она ничего не вспомнит, никого не услышит. Вигдис сольется с древом, станет маленьким духом, играющим среди ветвей. Вечно счастливая, вечно беззаботная... Она не сможет тебя услышать.

Очередная ложь. Потому что то, что их связывало, было не просто памятью. Это росло где-то там, глубоко под кожей.

Волосы Вигдис быстро отрастали, распахнулись золотые глаза, приоткрылись губы. И ее начало медленно поднимать в воздух. Вверх, к беспокойно шумящей листве.

Молоко и мед.

Мой дом.

Мое все.

Ульв обхватил ее колени, не позволяя телу подняться выше. И заскулил. Заскулил, давясь хрипами и рыданиями. Как побитый жизнью пес. Он давился воздухом, молил ее, звал и сбивался в речах, путался.

Вернись, молю. Вернисьвернисьвернись...

Его не смог оттянуть Локи, что-то громко вскрикнула Идунн. И в крике ее было столько боли... Вниз посыпались яблоки. Гниющие, съеживающиеся прямо на глазах.

Если ее нет, то и его не будет.

Пусть все катится в пасть Фенрира. Пусть все девять миров промерзнут, пусть останется пустошь.

Потому что мир без Вигдис не имеет смысла.

Тонущий в боли, рыдающий и хрипящий, он не понял, когда на месте его пытающуюся исчезнуть душу удерживала не собственная рука и прижатый к коленям лоб, а что-то иное. Неведомая сила.

Вигдис перестала подниматься, она снова стала тяжелой, какой должна быть дева из плоти и крови.

А затем тонкие теплые руки зарылись в волосы, слипшиеся от крови на висках – Торстейн сумел располосовать его лоб, едва не располовинив голову.

Вернисьвернисьвернись...

– Ульв.

С неба посыпались хлопья снега. Где-то на краю другого мира Фенрир, услышавший крик боли кровного брата, сумел пересохшим языком вытолкнуть из пасти вставленный меч.

Хлопья снега ложились на раскаленную летним солнцем землю.

– Ульв... – Она опустилась рядом на колени, поднимая его лицо, заставляя взглянуть на себя. Пока он, ничего не понимая, отчаянно желал гибели всему миру. Пока волки остервенело летели по небу вперед, пытаясь нагнать луну и солнце.

– Мой Ульв... – Нежность возвращала разум, который он должен был потерять. И тогда он, замерев, подавившись воздухом, сгреб ее в охапку. Повалил в кровавую траву, накрывая своим телом. Целуя каждый шрам, дрожащие веки и уголки улыбающихся губ. Впитывая, пытаясь вобрать в себя не только запах и сдавленный смех, ее всю. Целиком.

Ему было плевать на осыпающиеся листья, на часть плодов, укрывающих землю гнилым покрывалом. Плевать на то, что к яблоне медленно брели обеспокоенные боги. Что это начало конца.

Откуда-то издали, из другого мира доносился голос Идунн. И не было в нем страха, ненависти или сожаления. Лишь принятие неизбежного. Смиренность, которую он так яро ненавидел в Вигдис.

– Она сумела. Вобрала в себя часть силы, часть вечной жизни праматери. Вернулась к нему. Это самое ужасное чудо, которое видел Асгард.

Из этого же мира донесся и голос Одина. Ульв ничего не видел и не слышал, пока выкарабкивающаяся из-под него Вигдис помогала сесть, а затем распутывала ленту, наклоняясь, с нервным смехом вгрызаясь в нее зубами. Были только они. Остальное неважно.

– Значит, это начало конца. Надвигается то, что так долго нам удавалось отсрочить...

И его отец Локи, бог коварства и пламени, равнодушно пожимал плечами, бросая на побратима холодный взгляд.

– Как и было предначертано. Судьбу не обмануть, ты сам говорил мне это, брат.

Эпилог

С того дня, как их изгнали из Асгарда, прошло три долгих года, а он помнил все так, словно это происходило вчера. Помнил вереницу бледных молчаливых богов, выстроившихся по ту сторону огненного моста. Они смотрели им вслед до последнего. Сколько бы Ульв ни оборачивался, они оставались стоять.

Сколько времени пройдет, прежде чем зима превратится в вечную? Как скоро Хати проглотит луну, а Сколль вгрызется в солнце? Наши дни сочтены. Вы приблизили то, чего боятся и люди, и боги. Ваша любовь уничтожила мир, так возрадуйся, сын Локи.

Ульв чувствовал, что Фенрир открывает глаза. И ждет. Жадно ждет своего часа.

Они спустились в Мидгард в снежную зиму. Вигдис плакала всю дорогу, прижимаясь к его боку. Она прекращала лишь тогда, когда он шутил про отмороженный зад и громко хлюпал красным носом, страдальчески морщась и нагло засовывая пальцы под край ее брони. Ледяные, они заставляли ее взвизгивать и изворачиваться, угрожая прикопать его в ближайшем сугробе. А их было много.

Вигдис проводила ночи их пути, поднимая лицо к небу, с тревогой вглядываясь в тонкий серп луны. Он всегда оставался на месте. А бодро шагающий сбоку Локи поводил плечами и хохотал.

«Ты можешь не волноваться, дева. Если услышишь тонкий бабий визг, значит, я в ужасе и все свершилось. Не гляди так в небо, ты не пропустишь этого, даже если уснешь».

А потом выяснилось, что их не было в Мидгарде около полугода. Праздники сменяли друг друга, поседел от тревоги Хролфр, подрос пузатый младенец – рожденный брат Вигдис.

Время не стояло на месте, а они опаздывали. Впереди их ждал долгий путь, тяжелый разговор и наливающийся красным фингал, оставленный тяжелым кулаком отца Вигдис, когда Ульв первым переступил порог их дома. Таким же, только под другим глазом, успел разжиться и Локи, пытающийся усмирить разбуянившегося отца.

Тогда от кары Хролфра их сумела спасти лишь Ингрид. Первые мгновения осыпающая поцелуями лоб и щеки Вигдис, выслушивающая объяснения вперемешку с рыданиями дочери, она забыла обо всем. Осталась лишь одна мысль, разрывающая сердце и тут же его исцеляющая: жива. Дочь, ее ненаглядный первенец, ее родная кровь, жива и здорова. И больше никогда их не покинет. Но когда пыл утих, когда из всеобъемлющей нежности и счастья женщина сумела вынырнуть, голова ее медленно повернулась к мужу. Сколько затем она гоняла его по двору, заставляя прикрываться трещащим от ударов меча щитом? «Кто оставил ее одну сражаться со своею судьбой?! Да как мог подумать ты разменять ее, как жертвенную овцу, на богатства Торстейна?! Отвечай, сын Борге, прекрати бегать от меня, как жалкий трус!» И все это время растирающий скулу Локи мрачно улыбался, наслаждаясь каждым выбитым из грудины Хролфра хрипом.

Они торопились. Пробирались сквозь снега, выдыхая в морозный воздух облака пара.

Их ждала Ловиз, принимающая сына в свои объятия, улыбающаяся стыдливо забившемуся в угол рыжеволосому божеству. «Пришел? Хорошо». Они останутся добрыми друзьями, она все простит. И снова примет под крышу.

Три долгих года.

Три коротких зимы.

Вигдис всегда напрягалась с первым снегом.

До этого раза.

В их доме всегда было тихо, порою пространство разрывал звонкий смех, порою шлепки от ударов легкой ладони. Маленькая валькирия слишком быстро села на загривок мужу, а он никогда не был против.

Но сейчас, в эту ночь, вокруг было многолюдно. Громко. И страшно.

С боем пробившийся в комнату Ульв скалился и рычал на снующих женщин, пытающихся выдворить его за двери.

«Значит, я дева с бородой, вам заняться нечем?! Отстаньте!»

Не помогал подвывающий высокий голос Локи. Время от времени дверь приоткрывалась и был виден его зеленый глаз, заглядывающий в слишком узкую щелку. Тогда внутрь просачивался стелющийся по полу шепот.

«Ульв, мне страшно. Иди сюда, подержи отца за руку».

Он шипел в ответ, нервно передергивая плечами.

«Захлопни».

Что именно, дверь или рот, он не пояснял, но захлопывалось все сразу.

Потому что ему было не до суеты, не до правил и устоев. Он, ошалело впиваясь пальцами в густую шерсть шкур, сидел, поджав ноги под себя, позволяя устроившейся на корточках Вигдис дробить кости своей левой, единственной руки. Дева намертво вцепилась в его пальцы.

Влажная от пота коса спускалась по плечу, чирикала своим кончиком по шкурам. По плечам и лбу стекал пот, она шумно дышала, иногда переходя на звериное рычание, перемешанное с руганью.

В доме пахло зверобоем, можжевельником и тысячелистником, женские голоса взывали к Фрейе и Фригг, уговаривая одну из богинь спуститься помочь.

Его потомки разверзнут небеса. Они поведут вперед чудовищ, на их сторону встанет все темное, все разрушающее.

Иногда нужно разрушить, чтобы на руинах построить новое. Правильное.

Боги не спустятся к ним. Ульв давно не чуял их присутствия, а сам никогда не взывал. Был только Локи, выныривающий из вечности, чтобы провести с ними несколько коротких зимних дней. Доведенный хриплым вороньим карканьем, он снимал с длинных ног сапоги и швырял их в трехглазых воронов, прежде чем снова исчезнуть.

– У-у-ульв... – От рычания, выдравшегося из глотки долгой вибрацией, все внутренности викинга трусливо съежились, сжимаемая рука снова полыхнула болью. Пальцы на ней давно посинели и стали ледяными, но он молчал.

– Ты такая молодец, Вигдис. Мое сокровище, ты настоящая умничка...

– Я... – Она запнулась, переходя на низкий напряженный вой, а затем, шумно дышащая, нервно засмеялась. Растягивающий губы в улыбке Ульв провел ладонью по влажной щеке, стер готовые сорваться с кожи капли пота ... – убью, если ты хоть взглянешь в сторону ложа...

Он подхватил ее смех. Плутовато прищурил глаза, склоняя голову набок. Даже сейчас она умудрялась угрожать ему. Второй раз за три года. Первый был, когда добравшийся до их жилья Орм предложил ему одну из своих рабынь для помощи по дому. Вигдис бежала за «призадумавшимся» Ульвом с кухонным саксом. Целеустремленно, молчаливо и от этого очень страшно. Викинг оторвался только в лесу, шумно дыша и давясь смехом, он с дуба смотрел на макушку крадущейся Вигдис, воркующей о том, как нежно она хочет его обнять. И это после воплей, что он бессовестный тролль, которого нужно воспитать. Он не верил.

После того, через что они прошли, Вигдис не любила шутить о смерти.

– Ты потянешь меня на ложе за волосы, душа моя. Все скоро забудется...

Ответом ему был полный протеста вопль.

А затем весь его мир сузился до ее хриплого выдоха, полного облегчения. И детского крика. Могучего, содрогнувшего дом и небесные своды. Подхватившая в льняное полотнище младенца женщина с улыбкой выпрямилась. Откинула один край, чтобы гордо возвестить: «Сын».

А дрожащая Вигдис тяжело опустилась на пол, распласталась по валявшимся рядом шкурам, протягивая руки к ребенку.

Плод их любви. Их золотое семечко. Небрежно свернув одну из шкур, Ульв помог Вигдис удобнее улечься, подложил ее под голову. И опустился на пол рядом, сгорбившись над своим самым дорогим сокровищем.

Ребенок оказался совсем маленьким. Беспомощная кроха, ревущая так, что закладывало уши.

Бог коварства. Бог разрушения. Он способен порождать лишь чудовищ. А чудовища создают новых. И нет этому кругу конца и края. До конца всех времен. До вечной зимы.

Женщины выскользнули за двери, оставляя их втроем. Тихие вопросы тут же сменились радостным ревом, Локи просунул в дверной проем голову целиком, но его тут же за воротник вытянула громадная рука Хролфра. Взглянувшая в сторону двери Вигдис устало рассмеялась, скользнула подушечкой по пухлой щеке.

Ребенок тут же затих, попытался поймать ее палец губами, заставляя засмеяться вновь, потянув край рубахи вниз. Голодный волчонок.

– Наш сын... – Ульв всегда думал, что всю нежность в голос вкладывает, когда говорит со своей Вигдис. Но сейчас она лилась через край бурным потоком. Всеобъемлющая любовь, гордость, счастье.

– Наш сын. – Воркуя, Вигдис устроила свою голову на его плече и устало прикрыла глаза. Прошла вечность, может, две или три. Все разбрелись по домам – глубокая ночь давно согнала с небосвода солнце. Поздравлять их начнут с самого утра, пока только безрассудный Локи рискнул появиться перед взбешенным Ульвом, которому пришлось лезть в комнату через узкое окно, расцарапав о бревна всю задницу.

Ульв думал, что Вигдис задремала. Но когда он опустил палец к потянувшейся из полотнища пухлой ручонке, она заговорила, едва ворочая языком.

– Знаешь, а неплохо бы потом родить ему сестру. Будут вместе учиться охоте, проводить время...

– Ты только что хотела меня убить. – Улыбнувшись, он оставил на прохладном лбу поцелуй.

А насытившийся младенец открыл пронзительно-зеленые глаза.

Чудовища порождают чудовищ, это замкнутый круг.

Чтобы что-то создать, что-то нужно разрушить.

Ждущий своего часа Фенрир зевнул, меч, выпавший из пасти, уже три года валялся у лап. И он приоткрыл глаза.

Примечания

1

Аналог кинжала, длинный нож, используемый викингами в охоте, самозащите и работе с мясом.

2

Собрание всех свободных мужчин, принимающее наиболее значимые решения в скандинавском обществе.

3

Высший титул знати в средневековой Скандинавии (VIII–XIII века), обозначавший племенного вождя, а позже – крупного военачальника, наместника конунга (короля) или правителя области, часто с наследственными правами.

4

Легендарная казнь времен викингов. Приговоренному перебивали топором ребра на боках, затем прорезали кожу и мышцы напротив каждого ребра и вытаскивали ребра наружу.

5

Бог красноречия, искусства поэзии, покровитель мудрости. Является сыном Одина.

6

Основное название налога, или дани, которую свободные люди (бонды) платили ярлу, конунгу или королю.

7

В скандинавской мифологии бог из ванов, отец Фрейра и Фрейи. Ньерд представляет ветер и морскую стихию.

8

Предводитель конкретного отряда или дружины, обычно благородного происхождения.

9

У викингов имелась традиция использовать патронимическое имя вслед за данным с рождения, но, если отец ребенка не был известен, могли использовать имя по матери или определенному месту.

10

Поэтов.

11

Два волка, гоняющихся по небу за колесницами с солнцем и луной в скандинавской мифологии.

12

Нищие, бедняки.

13

Богиня солнца в скандинавской мифологии.

14

Жрецы

15

Хвастун, позер.

16

Чертог богини Фрейи.

17

Соблазнительную хульдру можно описать как скандинавский фольклорный вариант сирены. В шведском фольклоре это неотразимое существо также известно как «skogsrå» – лесной дух.

18

Смычковая арфа, музыкальный инструмент, используемый викингами.

19

Особый вид песнопения, связанный с руническими заклинаниями. Исполнение гальдра включало пение или речитатив с особой интонацией и ритмом. Считалось, что правильно исполненный гальдр активирует магическую силу рун и позволяет воздействовать на реальность.

20

Изгнанники, люди, лишенные земли и дома за свои преступления.

21

Единица измерения расстояния, одна шестая часть которой равна морской миле. Составляет примерно 9 километров.

22

Нищий, бедняк.

23

Изгнанник.

24

Дружинник высокого ранга, находящийся на службе у ярла или конунга.

25

Серебряный, золотой или бронзовый браслет присяги своему ярлу. Его надевали на правое предплечье – руку меча, а снимали только после смерти или изгнания.

26

Крупнейший дракон, живущий под корнями Мирового древа.

27

Владыка Свартальвхейма. Первый дверг, созданный Одином и его братьями из тела Имира. В дальнейшем принимал участие в создании людей из глины.

28

Вид тетерева.

29

Бог поэзии, мудрости и красноречия, сын Одина и муж Идунн.

30

Бог, охраняющий радужный мост.

31

Древнескандинавское «берег трупов» – место в Хельхейме, где живет Нидхёгг и питается трупами. Это загробная жизнь для тех, кто имеет грехи убийства, прелюбодеяния и клятвопреступления.