Name: Полночный поезд
Author: Мэтт Хейг
ISBN: 978-5-907784-92-5

Мэтт Хейг
Полночный поезд

Когда вся жизнь проносится перед глазами, на каком моменте вы бы захотели остановиться? Пусть никто не может изменить прошлое, но Полночный поезд способен вернуть вас туда. Дать шанс заново пережить самые важные мгновения, увидеть, каким человеком вы были на самом деле.

Лучшие дни Уилбура были связаны с Мэгги – любовью всей его жизни, с их медовым месяцем в Венеции. Но он все разрушил... Так что сейчас он мечтает вернуться назад и прожить жизнь иначе. Однако такая возможность может стоить ему всего.

Волшебная история любви и путешествий во времени расширяет знакомую читателям всего мира вселенную «Полночной библиотеки».

Посвящается Андреа

THEMidnight Train

Matt Heig

Published by arrangement with Canongate Books Ltd, 14 High Street, Edinburgh EH1 1TE and The Van Lear Agency LLC

Иллюстрация на обложке Nathalie Lees / Brilliant Artists

Адаптация обложки для российского издания Дианы Левандовской

Медовый месяц

Водное такси мчалось по лагуне, а молодожены с трепетом, с благоговением смотрели вперед.

Уилбур прильнул к Мэгги и сжал ее руку. Они сидели на корме маленькой лодочки, перед ними на воде сверкали солнечные блики.

– Я люблю тебя, мистер Бадд, – сказала она ему легко и естественно, будто выдохнула.

– И я тебя люблю, миссис Бадд.

Мэгги тихонько рассмеялась, так забавно и официально это прозвучало.

Они держались за руки, пока лодка медленно двигалась в сторону города, их пальцы переплелись, как спутанные корни. Было девятое августа 1974 года.

Уилбур перевел взгляд от открывавшегося перед ним вида на человека, которого знал с самого детства.

– Мы ведь всегда будем такими? – спросила его Мэгги.

Он ободряюще улыбнулся.

– Конечно. Почему нет?

Когда лагуна влилась в Гранд-канал, они поцеловались.

– Не знаю. Время все меняет.

– Погляди на Венецию. Она не меняется уже сотни лет. Такая же – что в 1574 году, что в 1974.

Она посмотрела на город.

– Да. Давай забудем о времени. Давай будем Венецией.

Он смотрел, как она поднимает фотоаппарат «Пентакс», свадебный подарок ее отца, и направляет его на Дворец дожей, на его бело-розовый каменный фасад и замысловатые арки, которые возвысились над лагуной, словно лихорадочный сон о Византии.

– Навеки, – добавил Уилбур, смеясь.

Она провела рукой по его растрепанным волосам, которые, пожалуй, никогда еще настолько не отрастали.

– Да, на веки веков...

Лодка немного замедлила ход.

– Приехали, – сказал лодочник, указывая на красивое, но немного обветшалое терракотовое здание. – Отель «Прозерпина».

Уилбур и Мэгги раньше не бывали за границей, так что увиденное показалось им экзотичным и многообещающим. И в тот момент они не заметили фигуру, наблюдающую за ними с берега, настолько похожую на самого Уилбура, что отличить было просто невозможно.

Час спустя они сидели в спокойной тишине, попивая вино в тени кафе у Гранд-канала и любуясь городом.

Уилбур не переоделся после самолета и остался в тех же сандалиях, расклешенных джинсах и зеленой рубашке с короткими рукавами и огромным воротником, а на Мэгги был оранжевый комбинезон. Он сказал, что она выглядит, как кинозвезда, а она велела ему прекратить ерничать, но все равно улыбнулась.

Мимо промчался вапоретто с туристами. Мэгги погрузилась в воспоминания о свадьбе.

– Я никогда не видела твою маму такой счастливой. Она ни слова не сказала о... – она прервалась, чтобы не испортить момент.

– Даги? Так и есть, ни слова. Я еще не видел маму такой. С тех пор, как это случилось. Думаю, дело в джине. Твой отец тоже...

– Посмотри-ка на себя, – сказала Мэгги, улыбаясь под лучами солнца.

– Чего?

– Сидишь, откинувшись на спинку стула, как император.

– Я просто счастлив.

– Так и должно быть. У тебя же медовый месяц.

Уилбур почувствовал, как она внимательнее в него всмотрелась.

– Ты же не думаешь о магазине?

Он покачал головой.

– Вообще-то нет, – солгал он. Ну, почти солгал. – Сейчас я думаю только о тебе. И эта мысль меня сильно занимает...

В тот момент это блаженство казалось чем-то незначительным. Оно текло сквозь их пальцы, как ручей, а они представляли, что так будет всегда, что ручей никогда не иссякнет. Он просто будет течь, и им никогда не придется думать, где его исток. Не придется прилагать никаких усилий, чтобы зачерпнуть и испить из него, как будто жизнь навеки стала медовым месяцем.

После вина они направились к церкви Святого Иоанна Милостивого^[1]. Когда на горизонте показался мост Риальто^[2], Мэгги игриво спела отрывок из своей любимой песни «Мост над бурными водами»^[3].

Они шли мимо элегантных итальянских пар. Расстегнутые рубашки, роскошные платья. Уличный музыкант, играющий на аккордеоне. Пожилой американец, курящий трубку и беседующий со своим спутником о джазе.

– Так непривычно, правда? – заметила Мэгги.

Она подняла глаза и огляделась вокруг, впитывая буйство красок. Терракотовый и розовый, чуть желтого, темно-синие ставни – на солнце все выглядело словно облитое медом.

– По сравнению с чем?

– С тем, что мы знали до этого.

* * *

Он рассмеялся. Он никогда еще не был настолько счастлив. В отдельные темные дни он, случалось, вообще не представлял, что может испытывать счастье. Просто прогуливаться вдоль канала и смотреть на женщину, которую боготворишь.

Он повернулся к Мэгги, она просияла широкой жизнерадостной улыбкой. Ее лицо было таким же открытым и чистым, как при их первой встрече. И она сама была такой же. Крепкой, как шеффилдская сталь^[4], и теплой, как солнце. Он был заворожен ею. Благодаря ей он на время забывал про раны прошлого, и надеялся, что оказывает такой же эффект на нее. Он не хотел влюбляться – ни в нее, ни вообще в кого-либо. Любовь – штука опасная. Но теперь, когда это произошло, он радовался. Рядом с ней он чувствовал себя цельным, словно вопрос, который нашел свой ответ.

Уилбур остановился поцеловать Мэгги у подножия моста Риальто.

– Мы могли бы переехать сюда, – сказал он.

Затем, несколько минут спустя, когда они проходили мимо книжного киоска на мосту, добавил:

– Я мог бы продать магазин.

Он пошутил. В конце концов, они только что приехали. Но в каком-то смысле он говорил серьезно. В том смысле, что он соприкоснулся со своими внутренними свободой и спонтанностью.

– И чем бы мы тут занимались? – спросила Мэгги, выпуская на волю фантазию.

– Ты могла бы писать картины... или водить экскурсии по галереям.

– А ты мог бы открыть небольшой книжный киоск, вроде того, что на мосту.

И тут Уилбур услышал шепот. Что-то прямо возле уха. Холодное дыхание.

Не упусти момент.

Уилбур невольно коснулся уха.

– Все хорошо, любимый? – спросила Мэгги.

– Ага, кажется, просто комар.

И он не придал этому значения. Иногда мысли звучали громко. Вот и все.

Он взял руку Мэгги и сжал ее. В центре толпы, на жаре, он чувствовал себя немного заторможенным и растерянным, но все равно счастливее, чем когда-либо.

Они продолжали идти, но вскоре внимание Уил-бура привлекло кое-что еще. То, что нельзя было проигнорировать. Мэгги обеспокоенно взглянула на него. Может быть, подумала она, он вспомнил своего брата. Но нет. Впереди, под портиком, рядом с магазинчиком, продающим фигурки из стекла, предстало настолько странное зрелище, что Уилбур ужаснулся.

Человек, едва различимый. Не прозрачный, но и не совсем настоящий. Тот самый человек, который видел, как они пришли, но на этот раз не оставшийся незамеченным. Человек, поразительно похожий на самого Уилбура. Двойник. Те же сандалии, расклешенные джинсы, зеленая рубашка с короткими рукавами и огромным воротником. Растрепанные волосы и широкие бакенбарды. Стройный, ростом в сто восемьдесят пять сантиметров. Двадцатидевятилетний Уилбур образца августа 1974 года. Тот, перед которым лежит весь мир.

Другой Уилбур, казалось, увидел, что его заметили, и помахал, как будто ничего необычного не происходило. Уилбур слегка поднял руку.

– Уилбур, все хорошо? – обеспокоенно спросила Мэгги.

Он не хотел ее волновать и покачал головой.

– Ага. Просто крыша от жары немного едет.

– Ну же, приятель, – сказала она, преувеличивая свой северный акцент. – Прописываю тебе добротную жутковатую церковь и Тициана, от которой челюсть отвиснет.

Он рассмеялся. Но, спускаясь по пандусу, он услышал что-то еще.

Слабый свист, ритмичное пыхтение.

Словно поезд, отъезжающий от станции.

Нить

Пятьдесят два года спустя...

Уилбур Бадд умер около полуночи, но подробности вспоминал с трудом.

Он стоял на гравийной подъездной дорожке своего дома и прощался с учительницей фортепиано.

– Спасибо, – сказал он, немного запыхавшись, пройдя через весь дом. – Хорошего вам вечера сегодня в Кембридже.

Она открыла дверь ожидавшей ее машины. Учительнице фортепиано было за сорок. Вдвое моложе его. Но, казалось, она уже поняла жизнь. Она улыбнулась, стоя в лучах послеполуденного солнца, как раз когда садовник Уилбура проехал мимо на садовом тракторе, приводя в порядок лужайку, которая спускалась к границам диких лугов. Стоял апрель, суббота. Голубое небо, легкий ветерок, далекий шум транспорта не заглушал пение птиц. Один из тех ярких, прохладных деньков, которые весной вселяют надежду.

– Спасибо. И за беседу тоже. Помните мои слова: не торопитесь, когда играете. Не спешите... Медленно, но верно. В конце концов все получится.

– Да, – сказал Уилбур. – Полагаю, что так.

У него слегка закружилась голова. Немного подташнивало.

Уилбур поднял слабую руку, открыл нажатием кнопки ворота, помахал на прощание, когда учительница покатила по проселочной дороге, и поплелся обратно к дому, до которого было всего несколько шагов.

Уроки игры на фортепиано он брал уже два года, с тех пор, как увидел рекламу на витрине музыкального магазина. Врач говорил, как важно учиться новому, когда тебе уже за восемьдесят, и Уилбур каждую неделю с нетерпением ждал занятий.

Войдя внутрь, он прошел по каменному полу через огромную гостиную к пианино.

Он снова почувствовал себя неважно. На этот раз давило в левом плече, но прошло. Он сел и снова начал играть тот же отрывок, стараясь не спешить.

Музыка, как ничто другое, способна пронизывать десятилетия. Песня, в конечном счете, – это игла, тянущая нить времени, сшивающая разрозненные моменты во что-то цельное. Светлая грусть. Игла могла уколоть. А в этом отрывке было слишком много воспоминаний. И все же его жизнь была такой, какой была. Другой ему не иметь.

Он доиграл примерно до середины отрывка, изо всех сил пытался дотянуться мизинцем до ми-бемоля, когда зазвонил телефон. Стационарный. Дошел он до него небыстро. Ноги были не те. Все уже было не то. Он приготовился опять услышать рекламу или телефонного мошенника с роботизированным голосом. Только такие звонки он, считай, в последнее время и получал.

Но нет. То был не робот и не мошенник. Ничего общего с маркетингом или искусственным интеллектом.

– Алло, Уилбур?

Голос, который он не слышал уже очень давно. Несколько десятилетий, если быть точным. Он звучал немного тише. Немного слабее. Но это определенно была она.

Мэгги

– Мэгги. Боже. Мэгги, это ты?

Он слегка запнулся и опустился на ближайший стул.

На другом конце комнаты, над камином, окруженная со всех сторон наградами «Бизнесмен года Британии», возвышалась свадебная фотография. Уилбур и Мэгги выходят из церкви.

– Да, это я.

– Откуда у тебя мой номер?

И тут же отругал себя за этот вопрос. Он прозвучал так пассивно-агрессивно. Больше всего на свете Уилбур хотел, чтобы у нее был его номер, и чтобы она набрала его, но произнес он это совсем неправильно.

– Ты же сам мне его дал, помнишь? В сообщении на Фейсбуке^[5] шесть лет назад.

– Ах, да, точно. Я думал, ты не увидела.

– Увидела. Я не пользуюсь Фейсбуком, но его прочитала. Просто не знала, что ответить...

Уилбур снова почувствовал давление в плече. Он смотрел на свадебную фотографию сквозь искажающий плексиглас одного из трофеев. Смех Мэгги и простодушная улыбка Уилбура. На бумаге их брак длился двадцать лет. Хотя, если честно, распался он гораздо раньше. Но тогда, в прошлом, он должен был быть навеки.

– Где ты?

– В Шеффилде. А ты? В Бедфордшире?

– Да. Клофилл. Прелестная деревушка, – и он чуть было не добавил: «Но здесь одиноко». – Мэгги, я так рад тебя слышать...

Было странно. После стольких лет он не знал, о чем с ней говорить. Словно течение времени привнесло свой собственный официоз. Как человек, рядом с которым ты когда-то спал каждую ночь, мог стать таким чужим за годы молчания? Как будто, за исключением краткосрочных перерывов, естественной формой существования человечества была непреодолимая дистанция между друг другом.

Он попытался снова:

– Я столько всего хотел тебе сказать. Спросить. Загладить вину за...

– Не глупи, Уилбур. Столько воды утекло под мостом...

– Забавно, что ты про воду. Я учусь играть на пианино, – он опустил взгляд на свои обветренные временем руки. Вены словно вырисовывали карту неизведанного города. – Занятия каждую субботу. Я только что играл «Мост над бурными водами» и вспоминал, как ты любила ее. Словно действительно вернулся в прошлое.

– Старые добрые времена.

– Да. Старые добрые времена...

– Уилбур. Уилбур.

Во второй раз его имя прозвучало твердо. Он понял, что просто болтает без умолку и не интересуется ею.

– Прости, Мэгги. Как твои дела? Столько времени прошло. Я видел в интернете, что у тебя была выставка...

– Ой, это было много лет назад, – сказала она почти застенчиво. – Я почти забросила искусство.

Он боялся, что она вот-вот скажет ему, что умирает. Казалось, люди из прошлого связывались с ним сейчас только по этой причине: сказать, что умирают сами или кто-то из его знакомых.

– Правда, как-то глупо.

– Что глупо?

– Этот звонок.

– Приятно тебя слышать.

– Вообще-то, я звоню просто так. На самом деле, я долго убеждала себя, что ни за что не стану...

– Ой, точно. Да.

– Не потому, что злюсь, ничего такого. Просто это как-то грустно, правда? Но недавно я подумала, что хорошо бы... ну, услышать твой голос. Что звучит нелепо.

– Нет, вовсе нет, – и он улыбнулся. – Мой голос – вполне особенный.

Ее тихий смешок закончился на грустной нотке.

– Ну, у тебя остался акцент. Чуть-чуть.

– Чуть-чуть.

– Полагаю, что могла просто послушать твою речь в интернете. Или какое-то интервью по телеку.

– Ох, лучше не надо...

– Просто хотелось услышать тебя.

Он вспомнил, как сидел рядом с Мэгги на скамейке в парке, пока она рисовала пруд, как будто в прошлой жизни.

– Вот он я. Мне о стольком хочется тебя расспросить. Столько всего узнать.

Повисла недолгая пауза. Он представил, как она думает: «Ах, если бы ты всегда был таким».

Он думал обо всем, чего не знал о ней. Обо всех тайнах, которые появились за десятилетия их разлуки. Есть ли у нее кто-то? Был ли вообще? Счастлива ли она? Завела ли новых друзей? Остались ли старые? Какие передачи она смотрит? Как проводит свои дни? Хорошей ли была ее жизнь? Ее здоровье? Может ли она все еще нормально ходить? Что думает о том, куда катится этот мир? Какой вид открывается из ее окна? Пробовала ли она когда-нибудь матчу? Как она вообще?

– Не знаю, хочу ли я тебе что-то рассказывать, – сказала она ему.

Его разум затуманился.

Он еще немного поразглядывал свадебную фотографию. Улыбка Мэгги в августовском солнечном свете, когда она выходит из церкви Святого Тимофея прямо в облако конфетти. Такое счастье. Их старые друзья по краям снимка – Чарли, Клодетт, Дорин. Просто имена теперь. Он даже не знает, живы ли они сейчас. Хрупкость прошлого.

– Прошлой ночью ты мне приснился, – сказала Мэгги. – Мы оба вместе. Ничего особенного во сне не произошло. Но он был таким ярким. Время до Лондона. Мы были в доме в Брумхилле, болтали как ни в чем не бывало. Но мы были счастливы. Так счастливы. Какая глупость. Интересно, почему именно прошлой ночью...

– О, Мэгги. Мне мы тоже снимся.

– Обычно я не запоминаю сны, но этот сегодня утром вспомнила. Прости. Думаю, пора класть трубку. Уже перебор. Мне просто нужно было...

– Тебе просто... – Уилбур прервался.

Он хотел, чтобы она осталась на связи. Коротко услышать ее голос, а потом осознать, что все кончено, было настоящей пыткой. Но он знал: она ничего ему не должна. Жизнь была такой, какой была. Никто не мог изменить то, что произошло. А произошло много чего. Просто так всегда и должно было быть.

И все же он не смог сдержаться.

– Я бы хотел снова с тобой поболтать. Если ты не против.

– Хорошо, – ответила она слабым постаревшим голосом. – Я бы тоже хотела.

Фрагмент

Он положил трубку и понял, что ему не хватает воздуха. Как будто марафон пробежал. Но его внезапно охватило желание кое-что найти. Ему нужно было ее письмо. Доказательство их отношений, или, вернее, первое свидетельство их расставания.

Он много лет его не видел. Оно лежало под самой крышей, на чердаке, за дверью. Он пошел туда и, опустившись на четвереньки, забрался поглубже в чулан, минуя хаос из старых счетов, документов и бизнес-журналов. Пылинки кружились вокруг его головы, как миниатюрная галактика.

– Что ж ты делаешь, Уилбур? – пробормотал он про себя. – Старый ты дурак.

А потом он нашел его. По крайней мере, одну страницу. Последнюю. Он безуспешно пытался отыскать остальные, игнорируя стремительное ухудшение самочувствия. Теперь он еле дышал, а когда встал в полный рост, закружилась голова. Он собрался с силами и спустился вниз, держа в руках пожелтевший листок.

Последняя страница письма Мэгги

...Ты всегда где-то далеко, даже когда рядом со мной.

Мне важно не стать жертвой фантазий. Сомневаюсь, что мне доведется повидать мир. Предполагаю, растущая потребность моего отца в заботе надолго привяжет меня к Шеффилду.

В любом случае, это нелегко.

Знаю, ты считаешь меня сильной, но это не так.

Сейчас я чувствую себя хрупкой, как лист на ветру.

Кажется, я задержала дыхание на то время, что писала это письмо.

Чувствую, если выдохну, то заплачу и не смогу остановиться.

Знаю, в молодости ты многое пережил, как и я. Но мы не можем вечно оставаться в этой ловушке. Я не могу исправить тебя. Я и себя-то не могу исправить.

Это разбивает мне сердце, но иногда нужно позволить сердцу разбиться, чтобы жить дальше.

Я хочу, чтобы ты понял это.

Я хочу, чтобы ты понял также то, что наша любовь не исчезнет. Помнишь мою глупую теорию об искусстве? Что люди стареют рядом с искусством, но оно само остается юным? Думаю, в каком-то смысле это верно и для памяти. Не знаю, как объяснить, но мне хочется верить, что мы все еще каким-то необъяснимым образом находимся в театре в тот день, когда ты подошел ко мне. Или в день нашей свадьбы. Или во время медового месяца. Или смотрим на звезды одним хмельным вечером. Или, счастливые, клеим обои в Брумхилле.

Я люблю тебя, Уилбур.

Но я ухожу от тебя.

Не знаю, где скрывается прошлое, но я встречусь там с тобой.

Целую,

Мэгги

Непреодолимо далекое

Читая эти строки, Уилбур ощутил сильную боль в шее. Она побежала вниз по руке, и к ней присоединилось давление в груди. К тому моменту, когда он дочитал, боль настолько усилилась, что увела остальное на второй план, и все вокруг казалось непреодолимо далеким. Шатаясь, он вышел на улицу, чтобы позвать на помощь садовника Джоша, занятого садовым трактором. Уилбур добрался до лужайки и упал ничком, а письмо, которое он уже вряд ли перечитает, осталось в доме на кухонном полу.

Станция «Уилбур»

Уилбур не очнется в карете скорой помощи. Не очнется он и в больнице Бедфорда. Спустя минуту после полуночи его сердце стукнет в последний раз.

Он был мертв.

И самое интересное в смерти то, что, когда ты мертв, у тебя нет мысли, что ты мертв. Как и жизнь, смерть приходит сама собой.

Это не значит, что не было замешательства. Или тревоги.

Конечно, все это было.

Но сначала, сразу после смерти, он почувствовал свет.

Не тот белый свет, о котором обычно рассказывают. К нему не нужно было идти, он просто светил и все. Он был скорее мягким желтоватым сиянием, как солнечные лучи, пробивающиеся сквозь плотный слой облаков.

На мгновение он почувствовал спокойствие.

Гармонию.

Может быть, вот оно. Может быть, так и будет дальше. Вечное парение в золотом свечении. Душа, застывшая в счастливой пустоте.

Существование вне времени, давления или забот.

Но затем он начал падать, не имея под собой ничего, словно набирал вес, пока не приземлился обратно в себя. Или туда, где было как в себе самом. Вроде как в теле. Уилбур огляделся. Он оказался в каком-то более темном месте, но все еще мог кое-что разглядеть. Позади него обнаружилась стена из красного кирпича, внизу – брусчатка. Место немного напоминало первую железнодорожную станцию, на которой он побывал, но вместо «Шеффилд» вывеска гласила «Уилбур».

Его опыт смерти выглядел как железнодорожная станция.

Безлюдная платформа и вокруг – ничего. Даже поезда нет.

– Это... – произнес он на выдохе.

Но закончить предложение не смог, таким сильным было потрясение. Даже то, что он говорил, шокировало. В голове вибрировало, словно там грохотали гигантские космические оркестровые тарелки.

Мощеная дорожка заканчивалась неподалеку обрывом, ведущим к стальным рельсам и деревянным шпалам железнодорожного пути.

Нечто закружилось в воздухе у него перед глазами.

Небольшой прямоугольный листочек. Он протянул руку и поймал его. На нем было напечатано следующее:

Билет в одну сторону

Полночный поезд

Время отправления: 00:01, воскресенье, 19 апреля

– Здесь есть кто-нибудь?

Но никого не было. Оставалось только ждать.

Полночный поезд

Учитывая, что это была смерть, самым странным ему показалось то, что он впервые за много лет задышал полной грудью.

Это, очевидно, не было настоящим дыханием. Но ощущалось таковым. Словно мышечная память души. Таким же было ощущение собственного тела. Или нет. Оно казалось не совсем реальным. Тело, в котором он находился теперь, не болело и не ныло. Чувствовалось, что пальцам было бы легко играть на пианино.

Он посмотрел вниз и увидел, что на нем расклешенные джинсы, зеленая полиэстеровая рубашка с короткими рукавами и легкий пиджак с широкими лацканами. Пальцы ног торчали из сандалий, которые он не носил с семидесятых годов. И никаких мозолей. Он увидел свои руки, молодые и загорелые.

И кожа лица тоже была юной. Не совсем юной – ощущалась короткая щетина, – но подтянутой и относительно гладкой. За исключением густых бакенбардов.

Внутри бурлила энергия, совершенно удивительная. Как будто пламя, которое годами колебалось и гасло, вспыхнуло заново и теперь хотело, чтобы им восхищались. В этом и заключалась главная проблема жизни: она дает тебе новый день сразу после предыдущего, поэтому каждое чудо, достойное восхищения, становится нормой, которую легко игнорировать. Но теперь он снова почувствовал себя таким.

Живым.

И тут он что-то услышал.

Медленно усиливающийся шум.

Механическое пыхтение. Мощно нарастающий ритм, сопровождаемый свистом. Поезд.

Когда поезд приблизился, Уилбур увидел клубы пара. Паровоз. Он признал в нем трехцилиндровый пассажирский экспресс, за которым тянулись вагоны. В детстве у него был точно такой же, только игрушечный. Его гордость и радость. «Герцог Глостерский»^[6]. Он выглядел точно так же, но был больше и сиял глубоким темно-синим великолепием.

Однако вместо надписи «Герцог Глостерский» на серой табличке сбоку котла крупными черными буквами было написано:

ПОЛНОЧНЫЙ ПОЕЗД

Кто-то вышел из первого вагона.

Старомодная, но не особо старая на вид женщина.

Она была одета на манер былых времен. Возможно, тех же, из которых прибыл и поезд. Длинная юбка-карандаш, строгая блузка, шляпка-клош. Идеальная осанка и маленький строгий рот. Кажется, он где-то ее уже встречал.

– Доброго денька, я ждала тебя, – сказала она отрывисто, слегка дрожащим голосом; акцент звучал тоже старомодно и сразу же показался ему знакомым, но он не мог вспомнить, где слышал его.

– Извините, – сказал Уилбур. – Простите, что спрашиваю, но кто вы?

– Давай перейдем на «ты». Меня зовут Агнес, а это – Полночный поезд.

Смерть, похоже, означала и смерть здравого смысла.

– Извините великодушно, – сказал он. Раздраженно, растерянно, испуганно. – Но... Простите, что спрашиваю, но что, черт возьми, вы несете?

Что несла Агнес

– Когда маленьким мальчиком ты заходил в книжный магазин «Багдейл», за много лет до того, как начал сам там работать, ты видел пожилую женщину, владелицу магазина, – сказала Агнес. – Так вот, этой женщиной была я.

– Миссис Багдейл! – воскликнул Уилбур, и все встало на свои места.

Миссис Агнес Дебора Амариллис Багдейл из книжного магазина «Багдейл» на улице Коммершиал в Шеффилде. В ее время – еще до Уилбура – этот магазин был прекрасен внутри, но довольно непримечателен снаружи, за исключением того, что находился рядом с пекарней. Прохожие, которые останавливались поглядеть на книги в витрине, вдыхали запах хлеба, обладающий поистине волшебным эффектом и придающий историям, которые привлекли их внимание, столь уместный аромат свежей выпечки.

Магазин процветал по трем причинам.

Во-первых, у него не было конкурентов: это был единственный книжный в городе с населением почти в пятьсот тысяч человек.

Во-вторых, это был такой магазин, куда никто не боялся заходить. Отчасти потому, что там жила жесткошерстная фокстерьерша по кличке Клементина, которая всегда лежала на единственном клочке пола, который не был в тот момент оккупирован стопками романов.

И третья причина, основная, – это сама владелица книжного магазина, миссис Багдейл. Она была родом из Нориджа, но переехала в Шеффилд и открыла книжный магазин после гибели ее мужа в окопах под Ипром^[7].

Агнес Багдейл любила книги и любила людей, и верила, что жизнь может стать лучше, если больше людей будут читать больше детективов. Кроме этого, или благодаря этому, она обладала почти сверхъестественной способностью подбирать нужную книгу для нужного человека. Она могла поговорить со сталелитейщиком, который не читал с детства, и за минуту понять, какая книга идеально ему подойдет. Если в его глазах особым огоньком горела ностальгия, она могла посоветовать ему, например, «Машину времени» Герберта Уэллса. А если его внимание было приковано к Клементине, она могла порекомендовать «Историю доктора Дулиттла» Хью Лофтинга.

– Книги, – сказала она однажды, – зеркала души. Поэтому, если поймать отблеск чьей-то души, то можно понять, какое ему подойдет зеркало.

Магазин процветал. Но в конце концов здоровье Агнес ухудшилось, и дело перешло ее сыну Артуру. Так вот, Артур Багдейл был способным малым, но ему недоставало материнского таланта к продаже книг или ее обаяния. И с течением десятилетий страсть, индивидуальный подход и фокстерьерша сменились ощущением рутины.

И все равно Уилбур всегда любил этот магазин. Будучи ребенком, в 1950-е, уже после того, как Артур – для него мистер Багдейл – взял бразды правления в свои руки, он часто заходил туда. Уилбуру нравилось в магазине, даже когда мистер Багдейл брюзжал, что парень никогда ничего не покупал.

И пару раз он встречал ее, Агнес Багдейл, уже в преклонном возрасте, когда она, задыхаясь от бронхоэктаза, сидела в кресле и читала Рэймонда Чандлера, Патрисию Хайсмит или какой-то другой запутанный детектив. Часто она ругала сына за то, как он вел дела в магазине, за отказ следовать ее принципам книготорговли или просто велела ему относиться к Уилбуру по-доброму.

И вот она сейчас стоит перед ним. Добрая, но внушительная и, возможно, непреклонная женщина, которую он видел на фото в глубине склада «Багдейл».

– Пожалуйста, зови меня Агнес.

Уилбуру был восемьдесят один год, к тому же он умер, но он кивнул, как получивший выговор школьник.

– Прости, Агнес.

– Ты знал меня на закате моих дней, но теперь видишь такой, какой я была в 1921 году. В самом расцвете! – подтвердила Агнес. – Счастливой, за год до того, как открыла магазин.

– Понятно.

Ее лицо на секунду заволокла грусть. Сожаление, слишком глубокое, чтобы высказать вслух. Она взяла себя в руки, сделала быстрый вдох и выпрямила спину. А затем рассказала ему всё.

Выбор Агнес

– Я – дух. Но не обыкновенный. Я здесь, чтобы стать твоим проводником по твоей же жизни. По той, которую ты только что прожил.

– Но...

– Видишь ли, молодой человек, я знаю, что ты умер в восемьдесят один год... но взгляни на себя. Красив и молод.

Он снова посмотрел на гладкую кожу своих ладоней.

– Полагаю, я – твоя личная инструкция по применению. А Полночный поезд – это просто путешествие, которое в конце жизни совершает каждый. Не обязательно на поезде. Но обычно на каком-то транспорте. У твоего отца был самолет.

Уилбур задумался. Звучало знакомо. Недавно он беседовал с кем-то о загробной жизни, но никак не мог припомнить подробности. Это казалось странным. Как он мог помнить события многолетней давности – например, ту же Агнес Багдейл, – но те несколько дней, что были перед его смертью, вырисовывались смутно. Смерть напоминала туман, который расползался и медленно рассеивался сам по себе.

– Откуда ты все это знаешь?

– Как я уже сказала, я не обыкновенный дух. Когда я приняла на себя эту роль, решив помогать тебе, меня наделили знанием. Вообще-то я – дух Агнес Багдейл. Но с некоторыми дополнениями, которыми, кажется, меня благословили, чтобы направлять тебя. Ты проходишь сквозь стены вечности, и вот она я. Полагаю, меня можно представить как душу книготорговца, совмещенную с реальностью времени и вселенной. Так что мне много чего известно. И в основном – о тебе.

– А что это такое?

– Это смерть. Когда вся жизнь проносится перед глазами. Вот как оно происходит. То быстро, то медленно. Как в жизни...

Хотя Уилбур принял реальность своей смерти, он немного тормозил с принятием ее нюансов. Он сердито посмотрел на Агнес.

– Нет. Прекрати. Это не по-настоящему. Какая-то иллюзия, запоздалая мысль... как сбой в мозгу после смерти... Я как-то смотрел про это... про то, как мозговые волны продолжаются некоторое время после смерти...

Она явно была – пытался он убедить себя – какой-то предсмертной галлюцинацией, а по правилам этикета нагрубить галлюцинации не возбраняется. И все же ему стало стыдно за свой тон.

Она отряхнула соринку с плеча, а затем одарила его приободряющей улыбкой.

– Послушай, Уилбур, реальность после смерти другая. И к ней нелегко привыкнуть. В поезде ты пребываешь в мире мертвых. Но когда он остановится, ты, старина, вернешься в прошлое. Как дух. В очень реальный и живой мир. А потом, в конечном пункте назначения, – вечность.

– Вечность? То есть, рай?

– Ну, это будет зависеть.

– От чего?

– От того, насколько райской тебе кажется идея снова встретиться с людьми.

– Хочешь сказать, я увижусь там с Мэгги?

– Когда она умрет – да. Да, увидишься. И с другими тоже. С теми, которых ты знал при жизни. С твоим братом Даги, например...

Он недоверчиво покачал головой.

– На самом деле, – уточнила Агнес, – в вечности ты видишь того, кого хочешь. Ты свободен. И счастлив – по крайней мере, можешь стать... И т. д., и т. п.

– Могу стать?

– Да. Счастье зависит от того, какой ты видишь жизнь. В этом и есть смысл поезда. Он должен помочь тебе понять твою жизнь... по-настоящему осознать, какой она была. А теперь – момент истины, старина. Билет, пожалуйста.

Он огляделся и заметил, что вокзал на самом деле вовсе не был вокзалом. Он ограничивался одной платформой едва ли длиннее поезда. Мощеная дорожка заканчивалась неровной линией, как оторванный клочок бумаги, а дальше – ничего.

Все это место казалось зависнувшим в космосе.

Идти было в буквальном смысле некуда.

Поэтому, недолго поколебавшись, Уилбур подошел к Агнес и протянул ей билет. И с чувством тревоги ступил на борт.

Желтое небо

Конструкция была старомодной. Вместо рядов сидений в вагоне тянулись друг напротив друга две длинные мягкие скамейки. Они были обиты изумрудно-зеленым бархатом. Деревянный лакированный пол. Вокруг окон стены отделаны темным деревом.

Поезд тронулся. Сначала он ехал плавно, а Уилбур стоял неподвижно и глядел в окно.

Вывеска «Уилбур» исчезла из виду.

– Поехали, – улыбнулась Агнес.

Он с опаской ждал, что произойдет, когда поезд покинет платформу и двинется в никуда.

А произошло то, что он погрузился в какую-то взвихряющуюся темноту, где редкие лучи света пронизывали черноту, словно ворсинки ваты.

Затем Уилбур заметил свое отражение.

Это был шок.

Он действительно снова молод. Лицо гладкое, не считая широких бакенбардов. Волосы до плеч. И каштановые, а не седые. И локоны снова упругие, как раньше. У него была хорошая осанка. Он выглядел так же, как в 1974. Здоровым, чуть хипповым. В то время ему не нравилась собственная внешность, но теперь-то он понял, что был очень даже ничего. Он выпрямился.

– Стоять, – пробормотал он, когда поезд несколько секунд довольно сильно трясло, от чего он плюхнулся на скамейку.

– Ты в том возрасте, в котором оказался ближе всего к своему истинному «я», – сказала Агнес. – Это такая маленькая фишка у ду́хов, и довольно симпатичная, как мне кажется. Вот такая я сентиментальная.

Уилбур окинул взглядом свои рубашку с короткими рукавами и расклешенные джинсы. Он помнил их по фотографиям.

– Венеция, – произнес он. Его первая поездка за границу. – Мне столько же лет, сколько было во время медового месяца. Двадцать девять.

– Да, значит, именно тогда ты был, ну, наиболее собой.

Он снова повернулся к окну. Это было все равно что смотреть на необычную импрессионистскую картину.

Жутковато-желтое, почти болезненное небо. На заднем плане – расфокусированное размытое пятно из людей и предметов. Но вещи на переднем плане были немного четче.

Слегка подвижные здания раскачивались, больше напоминая лодки в море, чем прочно прикрепленные к земле сооружения.

– И где же мы? Куда едет этот поезд?

– Не куда, Уилбур, – сказала она, безрадостно усмехнувшись. – Когда?

Истинное «я»

То была не ночь и не день, и не что-то между.

Небо, как вскоре осознал Уилбур, было подобно самой памяти. Оно могло вместить все сразу.

Военный самолет накренился под опасным углом.

– Это самолет твоего отца... На нем он пытался пролететь под вражеским огнем.

Уилбур посмотрел на старый «харрикейн»^[8].

– Что? Откуда ты это знаешь?

– Я же тебе говорила: я – вселенная. Не хочу показаться нескромной, но я знаю все твое прошлое, включая то, которое еще не успело им стать... И то, что мы видим сейчас, – это воспоминания, которые ты не прожил, но которые существуют внутри тебя, факты, глубоко засевшие в тебе еще до того, как ты их услышал.

Самолет взорвался в небе и исчез. Уилбур искал его, но тщетно, и почувствовал его отсутствие, словно возродившуюся скорбь. Он представлял себе случившееся тысячу раз, в детстве проводил бесчисленные часы, глядя на облака, размышляя, гадая, о чем думал отец в последние минуты. Это было так странно – оплакивать того, кого он даже не знал. Человека, героически погибшего за несколько месяцев до рождения Уилбура. Видеть рябь на пруду, но не видеть булыжник, который вызвал ее. И еще страннее сейчас видеть, насколько мгновенной была смерть отца, учитывая, как долго он думал о ней.

Он почувствовал, что паника сдавливает грудь. Всепоглощающая, душащая, как будто это случилось только что.

Он рефлекторно зажмурился.

Агнес заговорила:

– Это тяжело переварить, безусловно. Я понимаю. Но ты должен смотреть в окно при любой возможности. Не хочется быть занудой, но весь смысл жизни, которая проносится перед глазами, в том, чтобы увидеть ее.

И Уилбур заставил себя смотреть.

Снаружи картинка становилась немного реальнее. Вырисовывались очертания города. Низкие крыши домов, плотно прижатых друг к другу. Вдали – шпиль. Часовая башня ратуши. Уилбур отметил, что пейзаж больше не колышется.

И тут, с механическим вздохом и хрипом, поезд остановился.

– Что дальше? – спросил Уилбур, а его сердце продолжало бешено колотиться от того, что он стал свидетелем смерти своего отца в небе.

– Ты сойдешь с поезда. А потом, когда снова услышишь его, сядешь обратно. Все очень просто.

За окном он увидел разрушенную стену и груду обломков. Сначала он больше ничего не видел.

Агнес улыбнулась, как встревоженная родительница у школьных ворот.

– Вперед, старина. Твое прошлое ждет. Но пообещай мне одно: ты вернешься в поезд, когда он прибудет. Обещаешь?

У Уилбура не было причин не возвращаться в поезд. В конце концов, он не хотел пропустить вечность.

– Обещаю.

И затем он подошел к двери в передней части вагона, готовый сойти.

Путешественник во времени

Он открыл дверцу вагона.

Теперь он оказался там, где было довольно светло.

Солнечный свет и красивые, похожие на вату облака. Он огляделся и увидел обломки. Акры пыли и кирпичей. Фрагменты стен, как потерянные кусочки гигантского пазла.

На одной стене висело рекламное объявление, почти целое. Старомодный плакат: замысловатое изображение лебедя, стоящего на коробке спичек.

Все было смутно знакомым, но он не мог вспомнить, откуда, пока не увидел ряд викторианских домов.

Он узнал улицу. Это Глоссоп-роуд. В его родном городе. В Шеффилде.

Он снова оказался на той улице на севере Англии, которую знал с детства. На той, которую бомбили немцы в начале войны и которая даже спустя годы походила на пустырь.

– Боже, – пробормотал Уилбур.

За всю свою жизнь он не смог осознать масштаб произошедшего или истину сложных эмоций. Поэтому даже сейчас его утешало собственное негромкое бормотание. Боже.

Затем раздался шум. Или, точнее, целая серия шумов. Какие-то мальчишки кричали друг на друга. Он посмотрел чуть вглубь улицы и увидел их.

Дети, одетые по моде другой эпохи – 1945 года, в котором он родился. Длинные серые шорты и высокие носки, рубашки, один из них – в майке, они орали и играли в футбол.

Чуть поодаль от футбольного поля стоял мужчина с мешком угля за спиной.

Прошлое. Подлинное прошлое там прямо перед ним. Такое же реальное, каким оно было, когда он проживал его.

Уилбур ступал по обломкам. Идти было приятно. Его ноги, бедра и спина снова такие молодые и подвижные.

Приближаясь к улице, он узнал одного из мальчишек. Самого мелкого, стоящего на воротах без особого желания. Знакомая хмурая гримаса на лице Даги. Худой, как шпала. С острыми коленками. На одном ботинке спереди отклеилась подошва. Ему, должно быть, лет семь.

– Даги?.. Даги...

Он был уже близко. Достаточно близко, чтобы брат увидел его.

– Даги... Даги... это я, Уилбур... Даги, дружище!

Даги дернул за нитку на своей потрепанной майке. Даже не отреагировал.

Да он же меня не видит. Я и правда дух.

Эта мысль подтвердилась, когда кто-то пнул футбольный мяч, и Уилбур вздрогнул, потому что тот направился в его сторону по низкой дуге, прямо сквозь грудь и выскочил через спину, а он ничего и не почувствовал.

Здесь, в мире живых, он был всего лишь наблюдателем.

Высокий парень тоже пробежал сквозь него и столкнулся с Даги. Даги полетел на землю. И Даги отреагировал, как всегда.

– Эй, Бобби, осторожнее! Идиот!

– Сам ты мерзкий маленький придурок.

Бобби Томас. Через тринадцать лет тебя арестуют за серию краж на Эклсолл-роуд и отправят в тюрьму города Лидс.

А что касается Даги...

Остальные мальчишки стояли рядом и хихикали. Даги поднялся на ноги и врезал Бобби, мальчику почти вдвое крупнее его. Даги яростно набросился на него, и какое-то время бой был равным.

– Ах, Даги, дружище, – вздохнул Уилбур. – Ты ведь всегда был таким, да?

– Бобби, слезь с него, – сказал один из мальчишек. – Слезь, вон его мама.

И тут он увидел, что это правда. По тротуару шла женщина и толкала коляску.

Мама Даги. Мама Уилбура. Эдит.

На ней было летнее платье с цветочным принтом, которое она, вероятно, сшила сама. Она раскраснелась и выглядела растерянной, словно в трансе. Затем она увидела, как Даги дерется, и лицо ее изменилось. В мгновение посуровело. Она оставила коляску и подошла, решительно, как собака у мясной лавки.

– Даги, ах ты негодник, немедленно иди сюда!

К этому моменту Бобби уже отступил, а Даги так и размахивал руками. Уилбур наблюдал, как Даги поморщился, когда их мать быстро схватила его за ухо и оттащила.

– Мам, – сказал Уилбур, но она прошла прямо сквозь него.

Ребенок заплакал до того, как она дошла до коляски.

Только тогда он осознал, что плач ребенка – его собственный.

Мертвые, взирающие на свое прошлое

Странным образом звук плача успокаивал. Он не до конца понимал, почему. Может, потому что младенчество – самый оптимистично чистый этап жизни; ты плачешь, когда тебе плохо, и ожидаешь решения.

– Мам, отстань... – сказал Даги, а остальные мальчишки вернулись к игре.

Уилбур следовал за ними по улице до дома номер 77. Он помнил, что краска на двери когда-то облупилась и потрескалась, но пока до этого не дошло.

– Ох и досталось бы тебе от отца, если бы он был с нами.

– Папа мертв, мам. Гитлер его укокошил.

Она дала Даги легкий подзатыльник.

– Прекрати такое болтать на улице.

– Но так и есть.

– Думаешь, я не знаю? Оставил нас ни с чем, так еще и дополнительный голодный рот добавил.

И она смотрела на малыша Уилбура, как будто он – очередная проблема, без которой ей и так приходилось несладко. Она нашла способ справиться с горем: заменила его обидой.

Она открыла дверь. Наклонила коляску и втолкнула малыша Уилбура внутрь. Даги последовал за ней, опять теребя майку. Дверь захлопнулась. Уилбур попытался ее открыть и обнаружил, что прошел ее насквозь.

Он снова был в доме, в котором родился. Снова в крошечной гостиной, которая казалась еще меньше из-за коричневых обоев, белья на сушилках, которое не помещалось на кухне, и до смешного огромного стола.

Насколько он помнил, это был не совсем стол, а стальное укрытие от падающих с неба бомб, которое правительство выдало жителям, у которых не было сада и, следовательно, кто не мог построить более крупные и безопасные бомбоубежища вне стен дома. Когда он был маленьким, ему нравилось сидеть под ним. Там он чувствовал себя безопасно, словно отец, которого он не знал, все еще был рядом.

А может, он и был рядом. Может, в этом и есть суть духов. Мертвые, взирающие на свое прошлое.

До него начало доходить: он действительно вернулся сюда. Быть мертвым – значит не столько выйти из времени, сколько выбраться за его обычные рамки.

Он вошел в комнату.

Даги сидел, насупившись, в кресле, а мать достала малыша Уилбура из коляски. Она закинула его себе на плечо, а Уилбур подошел ближе. Он внимательно посмотрел на себя.

– Привет, я, – сказал он.

Потом он осознал кое-что. Кое-что совершенно удивительное. Взгляд младенца блуждал, а потом замер. Младенец смотрел на него. Этот маленький живой Уилбур почему-то уставился на мертвого себя.

Дух

– Привет? Уилбур? Это я... ты, – он помахал рукой своему младенческому «я», а затем шагнул немного в сторону. Младенец следил за ним глазами, в этом не было никаких сомнений. – Я – дух тебя. Да. Ты – это я, и я... Дух.

Он больше не мог воспринимать себя Уилбуром, а думал о себе как о духе, которым являлся.

– Когда-то я был тобой... Теперь моя жизнь прошла. И, оказывается, в ее конце тебе достается возможность путешествовать сквозь нее.

Дух широко улыбнулся. А младенец заплакал.

– Прости, – успокаивал его Дух. – Прости, пожалуйста.

Его мать пошла на кухню и вытряхнула содержимое кошелька. А затем, с большой тревогой и осторожностью, она дрожащими руками тщательно разложила все монетки, даже полпенни и фартинги, по отдельным кучкам, чтобы сосчитать. Дух стоял рядом и напрасно говорил ей, что однажды купит ей дом.

– Ох, Джордж, – сказала она тихонько, переполняемая нежностью, – как же мне жаль, что ты не рядом. Как жаль, что оставил меня одну с еще одним голодным ртом.

Она постояла так некоторое время, потонув в эмоциях, а затем снова обратила внимание на Даги.

– Послушай. Я пошла. Вернусь в девять, когда закончу в «Портрете королевы»^[9]. А ты присмотри за Уилбуром.

– А если он захочет есть?

– Не захочет.

– А если я захочу есть?

– Даги, ты уже поужинал.

– Я ел пюре! А у Джимми Гоуэра будет пирог с мясом и почками.

Эдит вздохнула.

– Повезло Джимми Гоуэру...

Через две минуты после того, как Эдит вышла из дома, Дух наблюдал за тем, как его брат пытается справиться с плачущим младенцем.

– Погоди-ка, Уилбур, – ласково сказал он малышу. – Сейчас я тебе кое-что покажу.

И он с топотом взбежал по узкой лестнице. Дух оглянулся и увидел ботинки Даги на кухне: у одного отошла подошва, а кожа потрескалась и была вся в пыли.

Через несколько секунд Даги аккуратно спустился по лестнице с игрушечным поездом, не очень надежно придерживая головной вагон и три задних, а два посередине покачивались в воздухе.

– Знаешь, что это?

Дух смотрел на растерянного маленького себя.

– Это «Герцог Глостерский»! Величайший поезд всех времен! Трехцилиндровый пассажирский экспресс! Первый в мире!

Малыш тихонько вскрикнул и сжал крошечные кулачки, лицо покраснело. Вероятно, колики, но они быстро прошли.

– Не плачь! – сказал Даги. – Все хорошо, честно.

Всю свою жизнь Уилбур думал, что мать на этот поезд просто накопила, потому что, естественно, не мог помнить ни этого дня, ни последовавших признаний своего брата.

– Я раздобыл его в «Редгейтсе»! Это огромный магазин игрушек. Увидел в витрине, потому что он как раз по пути в школу. Я в курсе, что воровать плохо, но еще плохо, когда один маленький ребенок, в отличие от остальных, не получает игрушку только потому, что Адольф сбил его отца в небе. А маме я сказал, что одноклассник переезжает и раздает свои игрушки. Вряд ли она поверила, но разрешила его оставить.

Дух смотрел на свое полугодовалое личико, на широко раскрытые глазки, из которых струилась любовь к Даги и поезду.

– Улыбнулся! – сказал Даги с нежностью, удивившей Духа. – Уилбур, да ты улыбаешься!

Момент прервал громкий стук в дверь, Даги положил поезд на пол, а малыша вернул в кроватку.

– Мигом вернусь, Уилбур! Только узнаю, кто там!

А это был тот, кого Даги ненавидел больше всех на свете.

Мистер Паркин

У двери стоял высокий стройный мужчина в элегантном костюме и с выражением сурового безразличия на лице.

Дух тут же его узнал.

Мистер Паркин, домовладелец.

В те дни ему принадлежали не только все дома на Глоссоп-роуд, но и многие другие. А после окончания войны он повышал арендную плату за уцелевшие здания, чтобы компенсировать убытки от разрушенных при бомбежке. Мать Уилбура считала это крайне несправедливым. Потому что Гитлер не только убил ее мужа, лишив семью кормильца, но теперь даже из загробного мира повышал арендную плату.

И тут младенческое «я» Уилбура в другом конце комнаты снова заплакало, да так сильно, что Дух не сразу уловил пронзительный, но отдаленный свист и механическое пыхтение поезда.

Уилбур услышал стук колес и увидел, как состав остановился на улице позади ничего не подозревающего мистера Паркина. Клубы пара устремились в небо. Это видение было для Уилбура таким же четким, каким невидимым для живых. Но он остался, чтобы досмотреть разворачивающуюся перед ним сцену.

– Мамуля твоя дома? – спросил мистер Паркин.

В его голосе слышалось что-то жутковатое, или, по крайней мере, Дух всегда так это воспринимал. Словно пантера кралась сквозь заросли.

– Нет, она на работе.

На лице Даги читалась дерзость. Дух подумал, каково ему чувствовать себя защитником, будучи еще совсем юным.

– Что ж, настала пятница. Она оставила для меня деньги?

– Кажется, нет, – пожал плечами Даги.

Мистер Паркин поднял брови.

– Тебе кажется, нет. Очень важно, маленький Дуглас, чтобы люди сдерживали свои обещания... А твоя мать, боюсь, очень плохо с этим справляется. Не бери с нее пример. Ведь в Священном Писании так и говорится: не преступай клятвы, но исполняй пред Господом клятвы твои^[10].

– Мне Писание не очень нравится, – сказал Даги с привычным бесстрашием. – Только история о ковчеге ничего. Мне нравится, что Ной спас животных.

– Мне тоже по душе история о ковчеге, – улыбнулся мистер Паркин, и в нем как будто бы на мгновение проступила доброта. Дух, конечно, не помнил его добрым. Он всегда был просто строгим и беспринципным, злобным домовладельцем, но нельзя прожить больше восьми десятилетий и не осознать, что люди – существа сложные. Или что внутри них есть что-то, что противоречит тому, как они воспринимаются внешне. – Мне нравится, что Ной принял вызов и своевременно построил ковчег. Кстати, о своевременности: передай матери, что я – человек щедрый, но моя щедрость имеет предел. И что завтра утром я вернусь... Передай ей, что благотворительностью я не занимаюсь.

С этими словами он развернулся на каблуках и сделал буквально два шага до соседнего дома, в который тоже постучался за арендной платой.

Даги закрыл дверь, Уилбур увидел тревогу на лице брата – девять десятых ярости, одна десятая страха – и ему захотелось успокоить его.

– Все хорошо, Даги.

Прозвучало бессмысленно, даже для духа.

Затем раздался другой голос.

– Ох, старина. Спотыкаешься на первой же кочке...

Она оказалась прямо там, рядом с ним, такая же незаметная для живых, как поезд.

– Агнес.

– Ты же обещал направиться к поезду, как только услышишь его... – раздраженно сказала Агнес. – Что время тянешь? Давай уже на борт.

Уилбур в последний раз взглянул на Даги и попрощался, прежде чем пройти обратно сквозь кирпичи и подняться по металлическим ступенькам в головной вагон. При этом он заметил, что рельсов тут нет, в отличие от той заброшенной станции. И все же, когда поезд начал медленно отъезжать от этого дня, он двигался плавно, прямо и уверенно, как будто шел по рельсам.

– Я видел себя.

– В этом и весь смысл.

– Нет. Я имею в виду, что моя младенческая версия могла видеть... – сказал он, помахивая руками.

– Что ж, вполне возможно, – равнодушно кивнула Агнес. – Младенцы – величайшая загадка Вселенной, их никто не понимает.

– Так что же, когда я встречу более взрослые «я», они меня тоже увидят?

На мгновение ее взгляд стал угрюмым.

– Нет. И даже если, что маловероятно, они смогут тебя увидеть, не пытайся привлечь их внимание. Не вмешивайся, Уилбур. Ты в стадии принятия. Это путь к вечности. Единственный путь. И тут есть свои правила. Ты садишься в поезд и сходишь с него тогда, когда нужно. Никогда не пытайся заговорить с собой. И никогда не находись рядом в тот момент, когда ты засыпаешь. Раз, два, три. Понял?

Но он не понял. Как и то, к чему такая бескомпромиссность.

– Послушай, я благодарен, что ты решила стать моим проводником. Но мне не ясно, почему все должно быть именно так. Я уже мертв. К чему вся эта строгость? Когда я маленьким заходил в книжный магазин, ты была добра ко мне. Рекомендовала, какие книжки почитать...

Она посмотрела на Уилбура так, словно он ничегошеньки не уловил.

– Было бы неправильно с моей стороны быть не настолько строгой, Уилбур. Ты говоришь о книжках. Но что они такое, если не продукт правил, которым следуют? Даже мой любимый автор, великий мистер Рэймонд Чандлер, известный скорее своим стилем, чем сюжетами, говорил, что его стиль – это «продукт дисциплины, тщательно натренированной восприимчивости». И с жизнью так же, как с книжками. Как и – нет, особенно – со смертью. Без дисциплины ты не поймешь свою собственную историю; без дисциплины ты собьешься с курса; без дисциплины ты не доберешься до вечной цели в конце пути. Следовать правилам скучно. Но это также единственный вариант.

– Но ведь писатель волен что-то менять. Писатель редактирует.

Агнес смутилась и даже слегка выпятила нижнюю челюсть, обдумывая сказанное.

– Должна признать, в этом что-то есть. Очень незначительное, но все же. Однако главное то, что я пытаюсь уберечь тебя.

Прозвучало странно: уберечь его. В конце концов, он мертв. И все же нельзя было не признать, что ему это даже понравилось. Понравилась старомодная и какая-то непреклонная манера Агнес. Последние несколько десятилетий его жизни были довольно бессистемными и одинокими. Он дрейфовал, как семечко смоковницы. И предполагал, что для того, чтобы справиться с чем-то настолько диким, как смерть, нужен кто-то знающий правила. Особенно если в деле замешан поезд. И все же оставался еще один вопрос.

– Но если есть что-то, что я сделал не так?

Лицо Агнес внезапно смягчилось. Проступила улыбка, за которой последовал ласковый смех.

– А это, старина, означает, что ты жил.

Проносится так быстро

За окном проносились обломки его детства:

кусочек кованых школьных ворот;

он сам, лежащий на кровати с библиотечной книгой «Веселые приключения Робина Гуда»;

галантерея, где в детстве он проводил многие часы, пока его мать выбирала ткани для одежды или занавесок;

вот он вышел из книжного «Багдейл» с пустыми руками и направился обратно в сторону библиотеки.

Он встал и прошел по поезду, который катился по невидимым рельсам. Наконец он сел на одну из длинных, обитых зеленым бархатом скамеек.

Уставившись в окно, он заметил лежащий на кухне зонтик мистера Паркина.

Мать он видел лишь сердитую на Даги или глядящую на маленького Уилбура так, будто тот был очередной проблемой.

Затем что-то более радостное.

Дом с незримыми стенами. В том доме он никогда не жил. Но будучи юным худощавым мальчишкой стоял там посреди переполненной взрослыми и детьми гостиной и впервые смотрел телевизор.

– Второе июня 1953 года, – произнес он вслух, словно отвечал на вопрос в викторине в пабе, а не сидел одиноко в вагоне.

Он вспомнил, что это коронация. Дом миссис Йелланд. Под номером 40. Первый на их улице, в котором появился телевизор. Еда – единственное, что он хорошо запомнил об этом дне. Это был тот редкий день его детства, когда у него ни разу не заурчало в животе. Сэндвичи с рыбным паштетом и коронационный цыпленок^[11].

А потом, когда поезд двигался сквозь время, все исчезало.

Она тревожила его. Скорость, с которой он ехал. В его детстве было не особо много исключительно замечательных дней, но этот был как раз таким, поэтому он удивился, что поезд не сделал остановку. Может, их больше не будет до самой его смерти. Может, в этом и дело. Может, ты видишь себя младенцем, видишь себя умирающим, а все остальное проносится между этими двумя точками. Возможно, были только форзацы.

Но нет, он почувствовал, как поезд снова начал замедляться, и увидел себя читающим на кровати.

Он посмотрел в окно на другой стороне.

Пластинка Элвиса Пресли крутилась на старом проигрывателе в «Молочном баре», куда Даги привел его в одну из суббот.

Затем и это растворилось, превратилось в ничто, как все остальное, и в мгновение ока Полночный поезд остановился.

Пыль

Он находился внутри книжного магазина «Багдейл».

Было довольно темно, темнее, чем ему помнилось, а в воздухе, в лучах солнца, висела пыль.

Мальчик лет тринадцати штудировал книжную полку. Высокий, на вид слегка напряженный, он вытаскивал томик с заголовком «Старик и море».

Дух стоял и наблюдал, как мужчина в кардигане и очках с толстой оправой заметил мальчика и поковылял в его сторону.

– Мистер Багдейл, – пробормотал Дух, когда мужчина прошел сквозь его призрачное тело, словно одержимый какой-то яростной миссией.

Владельцу магазина было всего-то лет сорок, но выглядел он на все двадцать старше. Он прихрамывал и разговаривал хриплым голосом из-за курения трубки и возлияний виски.

– Ты! – сказал мистер Багдейл.

Но юный Уилбур открыл уже первую страницу и увлекся простотой стиля.

– Я сказал: эй, ты!

Дух помнил этот момент. Или, по крайней мере, ему так казалось. Но такое случилось не единожды. Это происходило постоянно.

Уилбур обернулся.

– О. Здравствуйте, сэр.

В конце концов, в то время каждый взрослый мужчина с сердитым выражением лица – а их было множество – автоматически становился «сэром».

– Есть ли хоть один-единственный шанс, что ты купишь эту книгу? Ту, которую ты треплешь?.. Или это обычай у тебя такой: заваливаться сюда по субботам без гроша в кармане?

Книжный магазин «Багдейл» теперь был совсем не таким, как во времена, когда им заведовала миссис Агнес Багдейл. Юный Уилбур этого не застал, но слышал, что говорили люди. Его новая учительница литературы, мисс Грэм, например, вспоминала, как «раньше можно было зайти, споткнуться о собаку и приземлиться на счастливую стопку детективных романов». Теперь же все более официально, а книги стоят на полках. Хаос исчез, но вместе с ним и клиенты.

В отличие от матери, мистер Артур Багдейл особо не любил книги – как и читателей с авторами – и руководил магазином как любым другим делом. Здесь с читателями не считались, если те не тратили деньги. А Уилбуру, конечно же, тратить было нечего.

– Убирайся отсюда, пацан, если не собираешься ничего покупать.

Затем из-за прилавка послышалось недовольное цыканье. Уилбур обернулся – его дух вместе с ним – и увидел хрупкую старушку, которая сидела и читала роман под названием «Долгое прощание»^[12].

– Артур, да отстань ты от мальчика, – сказала она.

– Агнес, – произнес Дух, узнав ее.

– Не лезь, матушка, это уже не твой магазин.

Агнес хитро улыбнулась и сказала:

– Знаю, потому что в мой покупатели захаживали.

Мистер Багдейл потянулся в карман за плоской фляжкой. Сделал глоток.

– Этот мальчишка – не покупатель. Он просто халявщик. Вот почему я убрал стулья, матушка. Мы же не хотим, чтобы люди просто сидели и читали...

– О нет, это было бы ужасно, – иронично сказала она. – Книжный магазин с читателями.

– Матушка, прошу.

– Книги предназначены для чтения. И хорошее правило для книжного магазина – делать так, чтобы люди влюблялись в книги. А ты не следуешь ни единому моему правилу...

– Я зарабатываю деньги, матушка, а не держу бесплатную библиотеку.

– А я-то решила, что ты держишь винокурню, – проворчала она, – со всеми этими частыми дегустациями.

– Я навел тут порядок. И без твоих правил. Раньше, матушка, здесь был бардак.

– Радостный бардак, который подчинялся очень строгим правилам. Правила полезны. Благодаря им вещи оживают. А у тебя – никаких правил. Только несносный характер, Артур. Тебе самому нужно больше читать.

А затем она посмотрела на юного Уилбура, после того как мистер Багдейл выхватил у него книги и втиснул ее обратно на полку. Она положила свое чтиво на колени. В последнее время шляпку она не носила, но на ее седых волосах красовалась короткая элегантная стрижка, а на плечах – красная вязаная шаль.

– Не обращай на него внимания, старина.

Дух улыбнулся. Было удивительно уютно вспомнить, что Агнес называла его «стариной», даже когда ему было двенадцать лет. А затем – это он тоже вспомнил – старушка достала свой кошелечек и положила на прилавок несколько шиллингов.

– Вот. Тебе нужно ее прочесть. Хорошая книга...

Мистер Багдейл кинул на нее презрительный взгляд.

– Матушка! Мы же не можем раздавать книга за просто так!

– Это не просто так... Это деньги. Я плачу за книгу из своей собственной пенсии.

Уилбуру стало неловко и немного стыдно. Он знал, что его брат взял бы деньги без колебаний. Что уж там, Даги уже засунул бы книгу за пазуху и вышел с ней из магазина.

– Не стоит. Я возьму ее в библиотеке...

И Уилбур быстро вышел в серый полдень, а его дух стоял и смотрел, как головная часть «Полночного поезда» заезжает прямо в магазин.

Дух Агнес высунулся наружу. Сначала она посмотрела на прежнюю себя, а затем на сына, который снова глотнул из фляжки. По лицу было трудно прочитать, что она чувствует или о чем думает. Но натянутая улыбка выдавала сдерживаемые и сильные эмоции.

– Давай, Уилбур, нам пора дальше.

Принятие

– До следующей остановки осталось немного, – сказала Агнес, пока Уилбур смотрел на проносящиеся мимо старые школьные годы.

– Значит, ты тоже видела, как проносится вся твоя жизнь?

– Да. Давным-давно.

– И как? Тяжело было?

Она улыбнулась, сглотнула и сказала:

– Всегда тяжело. В некоторых местах. Но вот как я смотрю на это: книга может вызвать бесконечное количество эмоций, но, дочитав, ты закрываешь ее и ставишь обратно на полку... Какой остается выбор, кроме как... принять?

– Не знаю...

– Ладно, старина, смотри-ка. Мы останавливаемся...

На одной стороне вагона Уилбур был в библиотеке, а на другой – читал комикс вместе с другом Чарли. А потом все исчезло, как обычно, когда поезд прибывал на остановку.

– Когда это?

– Ой, да ничего важного. Просто первый раз, когда ты увидел ее...

Первый раз, когда он увидел ее

Он снова был там.

На Глоссоп-роуд.

Оглядевшись, он отметил, что стоит почти на том же месте, где поезд останавливался в прошлый раз. Только теперь на самой дороге.

Он увидел, что обломки убраны. На их месте небольшим рядом тянулись недавно построенные муниципальные дома из красного кирпича.

И тут Дух обернулся и увидел свое «я» – в видавшей виды школьной форме и изодранных ботинках с дырками на мысках, – сидящего на крыльце и сосредоточенно читающего Хемингуэя.

Он часто так делал, вспомнил он. Наверное, прочитал всю библиотеку. Книги для детей, книги для взрослых. Все нестареющие сказки, одну за другой. «Три мушкетера», «Остров сокровищ», «Франкенштейн», «Луна и грош», «Таинственный сад», «Ребекка», «Моби Дик», «Зов дикой природы», «Неуютная ферма», рассказы Кафки и странный, но захватывающий научно-фантастический роман под названием «Изобретение Мореля», который он взял в руки, потому что автор был из Аргентины, и ему было интересно, как устроено воображение в тех далеких краях.

Истории были его игровой площадкой. Его свободой. Благодаря им он мог притворятся богачом, искателем приключений, героем, злодеем или просто сытым до отвала. В зависимости от книжки, он мог представить себя преодолевающим трудности или живущим в величии. Они давали ему пространство для существования за пределами красных кирпичных стен и ограниченной жизни на Глоссоп-роуд.

Дух помнил их все. Иногда, как сегодня, это была книга, которую он первый раз заметил в «Багдейле», а иногда просто что-то, на что случайно наткнулся в библиотеке.

– Ах, Уилбур, – вздохнул Дух.

Уилбур оторвался от страницы немного отдохнуть и что-то обдумать. Его взгляд устремился куда-то вдаль, на тротуар, где блестели осколки разбитой пивной бутылки. Затем он вернулся к чтению.

Учительница литературы мисс Грэм побудила его смотреть на книги как на средства достижения цели, пути к жизненным возможностям. Но для Уилбура чтение было чем-то бо́льшим. Он читал не потому, что хотел получить хорошую работу. Хотя совершенно точно хотел получить хорошую работу, когда настанет время. Но нет. Он читал, потому что истории давали возможность расти за пределами того мира, который выпал ему. Они помогали ему чувствовать, будто жизни, о которых он читал, переплетаются с его собственной, как нити бесконечного каната. Истории наделяли его силой.

Всякий раз, когда погода была теплой, хоть чуть-чуть, он сидел на улице и читал. Он не был и никогда не станет особенно общительным, но ему всегда нравилось находиться снаружи, а не прятаться от мира.

Иногда, когда мальчишки играли в футбол, в его сторону летели колкости, но обычно никто его не трогал. Все знали, кто его брат, а Даги к тому времени было уже девятнадцать, и он с радостью и воодушевлением мог навалять любому, кто проявит неуважение к его семье. Он, наверное, мог и покусать: было в нем что-то звериное.

Уилбур – Дух – подошел ближе.

Оказавшись рядом, он немного постоял, а затем с легкостью присел рядом со своим «я». Он снова обладал гибкостью двадцатидевятилетнего.

– Тебе нравилась эта книга, да? – спросил он юное «я». – Который раз ее читаешь? Второй или даже третий?

Конечно, ответа не последовало. Сознание юного Уилбура находилось на другом уровне от сознания его призрачной формы. Но, вспомнив, как младенческое «я» следило за ним взглядом, он, преисполненный надеждой, вытянул руку перед глазами юного Уилбура. И помахал ею.

– Ну же. Посмотри. Видишь меня? Однажды ты меня уже увидел, дружище. Получится снова?

Но нет. Ни единого проблеска в этих любопытных глазах.

По тротуару шли две девочки. На них была форма, но не школы «Уиллоу-Парк». Примерно ровесницы Уилбура, может, чуть старше. Они учились в «Де ла Салле», гимназии на другом конце города. Ничего удивительного в этом не было: Глоссоп-роуд тянулась до самого центра, и сюда часто захаживала молодежь из других районов, направлявшаяся после уроков поглазеть на витрины магазинов или послушать рок-н-ролл в «Молочном баре».

У девочки справа были рыжие волосы, веснушки и хмурое выражение лица, из-за которого создавалось впечатление, что к жизни она относится с долей сарказма.

Другая девочка держала перед собой школьный ранец. В отличие от подруги, в ней ощущалось спокойствие. Вот тот первый раз, когда он увидел ее, первый раз заметил ее улыбку и мудрость во взгляде.

Это была Мэгги.

Он помнил этот день. И, как он полагал, именно поэтому поезд и остановился. В жизни бывают дни, которые пролетают незаметно и о которых больше не вспоминаешь. А бывают дни такие любимые или важные, которые вмещают в себя все, что последует потом. Дни-матрешки, которые всегда были внутри расширяющегося будущего.

И вот он снова наблюдает за этим, в мельчайших подробностях.

Девочка с рыжими волосами – ее звали Дорин Тейлор, как он позже узнал – толкнула подругу и указала на изумительное зрелище перед ними. Странный худой мальчишка читает прямо на улице. А он теперь заметил то, что ускользнуло от него в первый раз. В момент, когда Мэгги Шоу впервые взглянула на него, на ее лице, казалось, читались изумление, любопытство и участие.

Затем Дорин заговорила.

– Фу ты ну ты, Мэгги, парень сидит на улице и думает, что тут ему библиотека.

– Не обращай на нее внимания, – поддразнила подругу Мэгги. – Она-то ни одной книжки не прочитала.

– Заметно, – Уилбур едва сдержался от улыбки.

Мэгги рассмеялась.

Дорин же было не до смеха.

– Нахальная дурочка, – она слегка толкнула Мэгги к стене локтем.

– И что же ты читаешь? – спросила Мэгги, наклонив голову, чтобы рассмотреть обложку.

– «Старик и море».

– О чем она?

– О старом рыбаке, которому ужасно не везет, потому что он никак не может ничего поймать, но однажды ловит рыбу, а она оказывается слишком большой для его лодки, и...

– Какая нудятина, – сказала Дорин.

– Ага, откровенного говоря, да, – согласилась Мэгги. – А я читаю «Как зелена была моя долина». Мне нравится. Персонажи почти как люди, только лучше, потому что с ними не нужно разговаривать.

Уилбур поднял на нее взгляд и поднялся. Было в ней что-то такое, из-за чего ему захотелось стать выше ростом.

– Да. С народом часто не о чем поговорить.

Дорин кивнула.

– Мой папа так говорит. И он тоже несносный, – сказала она, а потом неожиданно добавила: – Работает бригадиром на Хоук-стрит.

– Там сталелитейный завод, – объяснила Мэгги.

– Знаю.

– Твой отец там же работает? – спросила Дорин. – Может, мой папа – начальник твоего?

– Нет. То есть, раньше работал. Он погиб на войне. Был летчиком. Я не знал его.

И что-то в лице Мэгги слегка дрогнуло, как будто при этих словах от него откололась часть его боли и выстрелила в воздух. И тогда, и потом она была не в состоянии скрывать эмоции на лице, как река не может удержать рябь от брошенного камня. И Уилбур образца 1958 года почувствовал себя отвратительно от того, что увел разговор в унылое русло.

– Соболезную, – сказала Дорин. На самом деле, в глубине души она была доброй. – Это ужасно.

– Не стоит, все в порядке. Нельзя скучать по тому, кого даже не знал. – Возможно, большей лжи ему и не доводилось произносить, так что он захотел сменить тему. – Я хотел бы стать писателем.

Вообще-то даже тогда он не был до конца уверен. Но именно в тот момент хотел. Стать тем, кто написал «Как зелена была моя долина».

– Да ладно? – усомнилась Дорин. – Правда? Как по мне, так писатели похожи на салат-латук.

– Латук? – спросила Мэгги.

– Ага, важные и скучные до безобразия, но якобы полезные.

Он показал ей обложку своей книги и повторил то, что говорила ему мисс Грэм:

– Эрнест Хемингуэй вовсе не латук. Он взрывал нацистские субмарины на собственной лодке своей же взрывчаткой.

– Мэрилин не считает их скучными, – добавила Мэгги. – Даже замуж вышла за писателя^[13].

Дорин наклонила голову.

– Врешь ты все!

– А вот и нет!

– Мэрилин Монро?

– А ты другую знаешь?

– Но она же могла захомутать Рока Хадсона. Или Марлона Брандо... – Глаза ее расширялись с каждым новым именем. – Могла заарканить даже Элвиса Пресли. На кой ей сдался писатель?

Какое-то время в воздухе висело ощущение загадки.

– Не знаю, – сказала Мэгги. – Странно. Может, он ей просто нравится, – она улыбнулась Уил-буру, он улыбнулся в ответ, а его Дух стоял рядом и осознавал всю важность момента, которую они не понимали. – Думаю, я хотела бы стать писательницей, на самом деле, – продолжила она. – Всяко лучше, чем секретаршей или домохозяйкой.

Дорин выказала отвращение.

– Ой ли? Я вот не могу дождаться, когда стану домохозяйкой. Буду примерной католичкой и рожу двадцать детей.

Наблюдая за происходящим, Дух припомнил, когда видел Дорин в последний раз, примерно в 1980 году. Она как раз бросила своего мужа-недотепу и их рыбную кафешку, чтобы наконец обрести любовь и примириться с собой в отношениях с женщиной по имени Рози, с которой познакомилась на отдыхе в Лайм-Реджисе, пока штудировала открытки. Глядя на нее сейчас, Уил-бур заметил в ней печаль и отчаянную чрезмерную попытку соответствовать принятым в обществе нормам.

Тем временем юный Уилбур был мгновенно заворожен смехом Мэгги.

– Девятнадцать мальчиков и одна девочка, – продолжила Дорин. – Назову ее Жаклин. Маленькая Джеки. Прямо вижу ее косички. И вообще, я думала, ты хочешь стать художницей.

Мэгги тут же смутилась.

– Не то чтобы...

– Ей нравится рисовать, – объяснила Дорин. – У нее хорошо получается. Даже лошади.

Мэгги сменила тему.

– Мы идем в центр. Хочешь с нами? В «Молочный бар».

– Да уж, – сказала Дорин. – Похоже, молочный коктейль тебе не помешает.

Уилбур задумался. Мать возражать не будет. Она все равно скоро уйдет на смену. Но у него совсем не было денег, не считая нескольких фартингов в банке из-под варенья наверху, и он сомневался, что этого хватит даже на один стакан.

– Не знаю, – сказал он.

Мэгги посмотрела на его ботинки. На маленькую дырочку на носке. Его обуял стыд.

– Угощаем, – сказала она, глядя ему в глаза.

И что-то в ее взгляде успокоило его, словно она нисколечко его не осуждала. И, возможно, именно это и было тем самым зернышком, посеянным в его сознании, которое спустя годы расцветет смелостью, столь необходимой, чтобы пригласить ее на свидание.

– Хорошо, – сказал он. – Я с вами.

Но затем, как это часто бывало, когда юный Уилбур стоял на пороге счастья, реальность явилась за данью. Словно у него был ангел-хранитель, только наоборот, который испытывал его, портил ему настроение и заранее озлоблял его.

Осколки

– О нет, – пробормотал Дух самому себе. – Это я помню.

Он первым увидел машину, которая вскоре подъедет и остановится прямо рядом с ними.

Причем не просто какую-то старую развалюху.

Сверкающий, элегантный черный «уолсли», крадущийся по дороге угрожающе, как пантера. Машина, которую в XXI веке можно представить только на свадьбе с сидящей внутри невестой. Но у этой над лобовым стеклом красовалась сине-белая табличка с надписью «ПОЛИЦИЯ». Уил-бур встал, сгорая от стыда, и поплелся по улице.

– Погоди, – сказала Мэгги.

Уилбур не знал, что делать, поэтому остановился и просто стоял, глядя на машину и двух полицейских на передних сиденьях.

– Они за тобой? – прошептала Дорин, стараясь звучать шутливо. – За то, что читаешь скучные рыбные книги на улице?

– Нет.

Уилбур уже видел своего брата на заднем сиденье. Из машины вышел полицейский. У него было вытянутое, серьезное лицо, и он пронзительно смотрел на Уилбура.

– Ого, – произнесла Дорин, когда полицейский открыл заднюю дверь, и оттуда вышел Даги.

Это был Даги образца 1958 года. Даги-бунтарь. Зализанные волосы, туго застегнутая рубашка, узкие джинсы, белые носки и огромные броги, которые он прозвал «жукодавами». Тот самый, который пригвождал Уилбура к стене во время их стычек и воровал у него еду, когда мама не видела.

– Что за отщепенец? – спросила Дорин намеренно громко, чтобы все услышали.

Уилбур пожал плечами. Он быстро повернулся к девочкам, но недостаточно быстро, чтобы избежать взгляда Даги.

– Без понятия.

Когда ему было надо, Даги проявлял проницательность. Он все услышал. Дух заметил боль на его лице.

– Очень приятно, Уилбо.

Дорин рассмеялась. Мэгги поморщилась от неловкости. Юный Уилбур повернулся лицом к разворачивающейся сцене.

– Мать дома? – спросил его офицер.

– Не знаю, – вздохнул Уилбур.

– Еще как знаешь, – сказал его Дух. – Не ври полиции.

Но, конечно, это было неважно. Случится то, что должно, и ему не остается ничего другого, кроме как наблюдать. Большее духу было неподвластно.

Уилбур уставился на Мэгги и хотел телепатически передать ей, что он не просто плохой младший брат, который стыдится своего старшего родственника. Что его жизнь сложнее.

И каким-то образом взгляд Мэгги дал ему почувствовать, что она поняла его. Это была одна из ее особенностей – способность прочитать чью-то книгу лишь по одной странице.

Тем временем на лице Даги появилась редкая улыбка. Уилбур тогда ее не уловил, а его Дух теперь заметил. В его характере была такая интересная черта: Даги приходил в равновесие только тогда, когда проблемы внутри его головы совпадали с проблемами, которые он создавал во внешнем мире.

– А ты – темная лошадка, дружище, – сказал Даги, глядя на Уилбура и двух девчонок, пока оба полицейских тащили его к двери дома номер 77.

– Ох, сейчас будет представление, – захихикала Дорин, а Мэгги резко толкнула ее локтем. – Дневной сеанс.

И Уилбур, и его Дух почувствовали жжение стыда и боли, когда мать открыла дверь. Она явно пила шерри, который покупала в пабе подешевле, щеки раскраснелись, на лице – растерянность. Это что-то новенькое. Обычно она пила только на выходных или после смены, но не до.

– Господи боже, что он натворил?

– Короче, – сказал Уилбур, – идите без меня. Я нужен маме.

Дорин хихикнула.

– Мы можем остаться. Тут весело.

– Рини!

И Мэгги потащила подругу за руку за собой, а Дух наблюдал, как его юное «я» смотрит вслед девочкам, уходящим к мороженому, молочному коктейлю и музыкальному автомату.

Но вдруг она остановилась. Обернулась.

– Я – Мэгги, кстати, – сказала она. – Мэгги Шоу. А это Дорин, но я зову ее Рини. А как тебя зовут?

А он стоял в своей потрепанной форме.

– Уилбур. Я... Уилбур.

– Хорошо, Уилбур.

– Осторожнее там, – добавил он с искренней заботой. – Кто-то разбил бутылку, и везде осколки.

– Вижу. Спасибо.

– Ну прям рыцарь в сияющих доспехах! – рассмеялась Дорин. – А брата своего стыдится.

И Мэгги хихикнула, когда они пошли вниз по пологому склону холма, затем оглянулась и улыбнулась ему.

Глядя, как Мэгги уходит, он почувствовал неловкость из-за того, что она вкусила его хаотичной жизни. Она бросила на него еще один взгляд, полный очевидной искренней заботы и теплоты. То не была любовь с первого взгляда. Но своего рода глубокая и мгновенно возникшая дружба, невидимая нить в воздухе между ними, за которую он не знал, как ухватиться.

– Увидимся еще, Уилбур.

Тем временем профессионально надутый полицейский вынимал складной нож Даги из своего кармана.

– Мы поймали его в центре, миссис Бадд. Хулиганил со своими дружками. При нем было вот это. Сейчас даже владеть такой штуковиной запрещено. Так что, если его поймают снова, могут упечь за решетку.

И Дух знал, что ждет его дальше. Помнил семейную ссору тем вечером. Помнил, как мама пропустила смену и расцарапала кожу до крови, и плакала, и бесилась, и называла его брата Сатаной, и, кажется, сама в это верила, и он помнил, как Даги пинал стены и разбил кулаком окно. Помнил, как лежал на кровати, пытаясь сбежать внутрь своей книги, но не мог сосредоточиться ни на одном предложении. Помнил, как Даги напился маминым шерри, склонился над лежащим в кровати Уилбуром и плюнул ему в лоб.

– Ты ничем не лучше меня, Уилбур...

Но, к счастью, ему не пришлось проживать все заново, потому что именно в этот момент он услышал громкий свист паровоза, который увезет его.

Портрет

Полночный поезд теперь ехал довольно быстро.

Его скорость приближалась к максимально возможной. Хотя рельсов как таковых не было, он беспрерывно издавал характерные для паровоза звуки: свист, механическое пыхтение и грубый грохот колес.

Вагон же был вполне изысканным. Зеленый бархат и лакированные деревянные панели. Элегантные таблички. Между двумя окнами даже висел обрамленный портрет. Традиционная живопись маслом. Уилбур встал, чтобы подойти и рассмотреть его.

Вблизи он понял, что на нем изображен мальчик. Подростковое лицо. Его собственное лицо. То самое, которое он только что видел, когда этот мальчик сидел на крыльце и разговаривал с Мэгги. И на нем – задумчивое, слегка обеспокоенное выражение.

Он не сразу понял, что то был не самый обычный портрет. Пока поезд двигался, человек на портрете менялся. Волосы медленно отрастали, а затем внезапно укорачивались и снова отрастали. Лицо становилось шире и чуть суровее.

Портрет старел вместе с путешествием сквозь время.

Он сел напротив, чтобы понаблюдать за ним.

– Довольно точный, старина.

Он вздрогнул, обернулся и увидел, что Агнес сидит рядом.

Она улыбнулась.

– Улавливает самую твою суть.

Она мельком увидела его за окном, читающего на крыльце Оскара Уайльда.

– Но, стоит отметить, он – не портрет на чердаке. Совсем наоборот. Ты стареешь вместе с картиной. Она точно показывает, где – прости, то есть, когда – ты есть. Как называется эта скверная чудо-машина из XXI века? Спутниковая навигация. Вот тут почти так же... Только красивее. Потому что ты-то и правда симпатичный парень. По крайней мере, был, давным-давно. Даже если сам никогда так не считал. Сколько девушек мечтало о тебе... Хотя ты, на самом деле, мечтал только об одной...

Колеса стучали все чаще, а Уилбур вцепился в скамейку, чувствуя какую-то пустотную тошноту, которую могут ощущать только мертвые.

– Почему все ускоряется?

– Так устроена жизнь. Будь я тобой, Уилбур, я бы не отвлекалась. Иначе можешь многое упустить. Это – твоя молодость.

– Некоторые вещи я не против пропустить.

– Да, но чем больше отстраняешься от чего-то, тем настойчивее оно тебя нагоняет.

Он кивнул.

– Но если это то, с чем ты не можешь быть готов по-настоящему столкнуться? Что-то, что спихивает тебя с рельсов каждый раз, когда ты оказываешься рядом?

– У Полночного поезда нет рельсов, – доброжелательно улыбнулась Агнес. – Особенно если он уже в пути. В этом его великолепие. Он едет туда, куда тебе нужно, когда бы это ни было. Время не однородно.

Уилбур понял, о чем она. Он прожил достаточно долго, чтобы знать: время и значимость не распределены равномерно. Некоторые периоды личной жизни оказывались относительно пустыми. Как временной эквивалент воздуха. А потом наступал день – а то и минута, – который стоит целого десятилетия. Он становился всем. В нем заключалась сила изменить целую жизнь.

– Полночный поезд, – продолжила Агнес, – едет в места, которые в конечном итоге в совокупности дадут тебе истинную оценку твоего существования. Таким образом, войдя после в вечность, ты будешь полностью понимать себя. И чем глубже это понимание, тем лучше. В этом весь смысл. Цитируя Кьеркегора: «Жизнь можно понять только оглядываясь назад; но жить ее нужно вперед»^[14]. И поезд предлагает решение. Жизнь, пережитая вперед.

Она снова улыбнулась, и ее глаза засияли, как новое утро. Добрая улыбка, в которой в равной степени чувствовались и тепло, и беспокойство. Он понял, что она – сложная личность. Наверное, даже более сложная, чем была при жизни. Может быть, именно это делает смерть или вечность. Может быть, она усложняет человека.

Он собирался попросить, чтобы она рассказала ему больше о вечности. Но, кажется, она поняла его вопрос еще до того, как он его озвучил, словно видела мысли в его голове так же четко, как облака в небе.

– Повторюсь, – сказала она, – вечность – изменчивое понятие. Она такая, какой ты ее делаешь. Чтобы извлечь из нее все возможное, нужно познать себя. Окна здесь именно для этого, – на секунду она погрустнела, но потом снова засияла бодрой профессиональной улыбкой. – На этом замолкаю. Чао-какао.

И в то же мгновение она исчезла прямо у него на глазах.

Скорость дружбы

Дни, недели, месяцы, годы проносились мимо.

Иногда все было размыто, а иногда кое-что проявлялось так близко и четко, что он мгновенно это узнавал.

Он видел себя играющего в домино перед включенным черно-белым телевизором в гостиной своего лучшего друга Чарли Эпплвуда.

Ему очень нравился Чарли.

Но поскольку он знал Чарли и во взрослом возрасте, Чарли-подросток как будто чуть стерся из памяти. Чарли с аккуратно уложенными волосами, в безупречной белой рубашке с короткими рукавами, застегнутой на все пуговицы, и нервно улыбающегося.

Тот самый, над кем издевались в школе, кто любил комиксы и малобюджетные фильмы про летающие тарелки. Чарли, мечтающий, чтобы его похитили инопланетяне, и заикающийся, когда мисс Грэм вызывала его читать вслух. Тот, для кого музыка была подобна религии. Тот, кто плакал, когда умер Бадди Холли. Тот, кто, казалось, всегда кивал головой в такт играющей у него в уме мелодии. Тот, чье воображение умело уноситься далеко-далеко в любом направлении. Тот, кто впоследствии станет непризнанным гением математики и физики, длинноволосым хиппи, поклонником песен Джони Митчелл и книг Урсулы К. Ле Гуин (благодаря совету Уилбура), затем ярым фанатом Дэвида Боуи, а потом женатым отцом дочери, которая родится лишь через три десятилетия. Тот, кто будет его сотрудником. Тот, кто будет оставаться его лучшим другом, пока Уилбур все не испортит.

Он помнил странную атмосферу в доме Чарли. Невероятная тишина, даже если родители дома, – все потому, что отец бил мать, за исключением тех случаев, когда к Чарли приходил друг, и тогда они притворялись «нормальной семьей». Только там было спокойно. И Уилбур был не просто лучшим другом Чарли, а единственным настоящим другом в тот период жизни. Уилбур считал Чарли удивительным и считал, что люди тугодумы, раз видят удивительное только в экстравертах, красноречивых болтунах и драчливых хулиганах. Чарли знал наизусть квадратный корень из 169 и мог объяснить строение атома, а также был одним из тех детей, которые напевали мелодии, не осознавая этого. Они всегда много болтали, но всегда о чем-то. Чарли озарило, что главная причина, по которой существуют книги, комиксы, кино и музыка, – это чтобы дать людям высказаться о чем-то, не говоря напрямую.

Он признался Уилбуру, что совет прочитать «Графа Монте-Кристо» вселил в него надежду, что он сможет пережить все что угодно. И все же Уил-буру не нравилось, что над его другом издеваются. А в тринадцать над ним издевались по поводу и без. Из-за заикания, мелодий, которые он напевал, комиксов, узких плеч и вообще из-за внешности, потому что выглядел он так, будто его сдует даже легкий ветерок.

Дух видел в окно, как его юное «я» получает в нос, потому что заступилось в школе за Чарли.

Спустя мгновение он увидел, как с ним здоровается выходящая из библиотеки Мэгги, а они с Чарли как раз направляются туда, чтобы позаниматься. Друг толкнул его локтем и многозначительно посмотрел.

Он увидел себя сочиняющим стихотворение после того, как доделал домашку.

И вот снова Уилбур и Чарли, в этот раз на улице, наблюдают за верхолазом в кепке, который стоит на высокой лестнице и разбирает кирпичик за кирпичиком огромную промышленную дымовую трубу.

Мир, который, как ему казалось, давно остался позади, был прямо за окном.

Книжный

«Иногда самые важные моменты в жизни оказываются также самыми незначительными», – размышлял Дух.

И иногда люди не осознают, что это и есть самые важные моменты, пока не выйдут из поезда и не оглянутся назад на них.

Как, например, подработка в книжном магазине во время школьных летних каникул 1961 года.

ТРЕБУЕТСЯ ПРОДАВЕЦ КНИГ – ЧИСТОПЛОТНЫЙ И ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ. Такое объявление он увидел в витрине магазина «Багдейл». И вот на следующий день – в этот день – он вышел на улицу, выглядя таким чистоплотным и исполнительным, как колли на выставке собак.

Агнес Багдейл умерла несколько недель назад, что побудило Артура отнестись к магазину чуть серьезнее и нанять помощь. Конечно, Уилбур немного волновался. В конце концов, мистер Багдейл бесчисленное количество раз отчитывал Уилбура за то, что тот читал книги, но не покупал их.

Итак, ему повезло: зрение Артура Багдейла в последнее время подсело, и он, похоже, не узнал Уилбура. Тем более, Агнес больше не было рядом, чтобы защитить его.

Итак, Уилбур побеседовал с мистером Багдейлом обо всем на свете, и та ворчливость, которую он так часто подмечал раньше, была теперь едва заметна. Разговор пошел еще лучше, когда он узнал, что отец Уилбура служил в Королевских ВВС. Мистер Багдейл сказал ему, что это возмутительно, что вдовью военную пенсию облагают налогами.

– Я потерял многих друзей на войне, – сказал он. – Многих хороших людей. Мой лучший друг был в ВВС. Погиб где-то над Кёльном. Бедняга Джонси.

Он какое-то время смотрел в пустоту, затем вытащил из кармана фляжку и отхлебнул, закрыв глаза, будто в безмолвной молитве.

Затем, убрав фляжку обратно в карман, он сказал Уилбуру, что тот получит место, если сможет подойти к покупателю в магазине и лично продать книгу.

– Э-э, что? Прямо сейчас?

Мистер Багдейл цокнул языком, ворчливость возвращалась.

– Нет, парень, когда человек высадится на Луну. Естественно, прямо сейчас.

– Хорошо. Да. Э... Без проблем!

Уилбур осмотрел магазин и увидел молодого мужчину в очках и с гладкой прической, который, судя по виду, был представителем богемы и явно неместным. Он подошел и заговорил с ним о пластинке Джона Колтрейна, которую заметил в сумке у него под мышкой. Уилбур не особо любил джаз, но мог правдоподобно изобразить интерес.

Мужчина сказал, что он трубач лондонского квартета, который играет в джаз-клубе в подвале отеля «Халламшир».

– Вы читали «Абсолютных новичков»?

– Нет, приятель.

– Там все происходит в Лондоне. Она о молодости, жизни и джазе. Полный комплект.

Мужчина прочитал первую страницу, кивая, словно слушал музыку.

– Это прям мое, приятель. Книжка реально моя.

Дух на мгновение погрустнел, вспоминая свою первую продажу. Удовольствие от продажи книг. От того, что нужная книга встречается с нужным человеком. Как тогда, когда над Чарли издевались в школе, и Уилбур точно знал, что он найдет силы в хлестких словах Александра Дюма.

В этом и было его мастерство. Он как будто выступал турагентом воображения. И это мастерство он сохранил на протяжении 60-х годов. Пронес идею, что роман – это мертвая мечта, которая оживает через чтение. Удовольствие от того, что он подбирает людей, которые оценят «Заводной апельсин», «Под стеклянным колпаком» или «Шпиона, пришедшего с холода», было тонким искусством, и он любил его.

Тем временем живущий Уилбур подвел мужчину к кассе.

– Ну, – сказал мистер Багдейл чуть позже откуда-то из-под своих бровей, – моя мать тоже так делала. И я никогда не видел, чтобы кому-то это удавалось так же ловко... Она бы тебя наняла. Точно знаю. Что ж, парень, у тебя теперь есть работа.

Важность малозначительных вещей

Дух следовал за Уилбуром по залитым солнцем улицам из магазина до самого парка Эндклифф.

Он остановился и смотрел, как его шестнадцатилетнее «я» переходит оживленную дорогу к парку, а на стенах зданий позади него красовались яркие недавно нарисованные рекламные объявления «Гиннесса» и кукурузных хлопьев. Он шел к дому Чарли. Походка у него была пружинистая благодаря новой работе по субботам.

На скамейке сидел бездомный в потертом костюме и с косматой бородой.

– Эй, Уилбур, привет. Как поживаешь?

– И вам здрасьте! Все хорошо, спасибо. Как вы?

– Жаловаться не на что. Солнце на меня светит, а чего еще желать, так?

Он часто видел Виктора в городе и всегда болтал с ним. Виктор Уиллоус. Он участвовал в войне двадцать лет назад, а когда вернулся, у него ничего не осталось. Дом разбомбили, семью он потерял. Он протянул жестяную банку с монетами и погремел ею.

– У тебя-то, небось, не найдется пенса или двух для старого наглого попрошайки?

– Вообще-то, Виктор, – сказал Уилбур с дружелюбной улыбкой, – сегодня вам повезло.

Он любил давать ему деньги, когда мог. И сегодня он мог. Он залез в карман поглубже и выгреб все, что там было. А это, между прочим, три шиллинга.

– Вот уж спасибо, малыш Уилбур, и не только за монеты.

– А за что еще?

Он постучал пальцем чуть ниже правого глаза.

– За то, что видишь. Дело в том, Уилбур, что в этом мире полно людей, которые смотрят, но не видят. На меня смотрят сотню раз в день. Но мало кто видит. Спасибо, что видишь, малыш. Не потеряй это. Продолжай видеть...

– Обещаю, – сказал Уилбур.

– Врешь, – пробормотал его Дух.

Скамейка

Дух смотрел, как юное «я» идет через парк.

Теперь он шел позади Уилбура с примерно той же скоростью. Он вышел на поляну. И тут увидел Мэгги. Она сидела с блокнотом для эскизов на коленях на скамейке, смотрящей на пруд и небольшой скалистый водопад.

Она так сосредоточилась на рисовании, что Уил-бур решил не беспокоить ее и прошел мимо. Между его экстравертной и интровертной сторонами разгорелся внутренний спор, и последняя победила. Мэгги казалась настолько погруженной в процесс, что он не сомневался, – мешать ей не стоит.

– Теперь ты меня не замечаешь?

В отличие от самого Уилбура, его Дух заметил ухмылку на ее лице, когда она это произнесла, не отрывая взгляда от блокнота.

– Нет, – нервно ответил Уилбур, останавливаясь. – Вовсе нет, – он повернулся, чтобы посмотреть на нее, и это было похоже на встречу с солнцем. От нее ему стало тепло. – Привет, Мэгги.

– А, значит ты не узнал меня? Хотя несколько недель назад я поздоровалась с тобой в библиотеке. Я такая неприметная.

Дух видел, как его наивное шестнадцатилетнее лицо стало пунцовым.

– Вовсе нет.

Мэгги не сдержалась и рассмеялась.

– Я просто дурачусь. Не напрягайся. Такое вот у меня странное чувство юмора.

– Да нет. Все в порядке.

– Как дела?

– Хорошо. Даже отлично. Я только что устроился на работу. В книжный магазин.

– Потрясающе! – Засияла она.

– Ага, в «Багдейл». Да. Продавать книги куда лучше, чем работать на сталелитейном завода на Хоук-стрит.

– Уж это точно, – она прикрыла блокнот с эскизами, смущаясь своих рисунков. – Я люблю рисовать, но у меня не очень хорошо получается.

– Это я понять могу, – ответил Уилбур. – Иногда я пишу стихи, но точно не хотел бы, чтобы их кто-то прочитал.

– Жаль. А о чем твои стихи?

– Ой, обо всем на свете. О всякой ерунде. Облака. Вороны. Война. Как-то написал про «Всадников свободы»^[15]. Ну про тех, которые в Америке.

– А-а-а, политика.

– Иногда да. Но, честно говоря, это очень неудачный стих.

Она тепло улыбнулась и подвинулась, чтобы Уилбур сел рядом. Получилось у нее очень непринужденно. Это качество, помимо прочих, очень ему в ней нравилось. То, как она всегда поддавалась желанию сделать неловкое нормальным. Забота в своем роде.

Она всегда была такой. Просто жила в гармонии с собой. Осознавала, что жизнь будет легче, если заботиться о людях. Она просто делала жизнь более естественной.

Они разговорились о всяком. О библиотеке и книжном магазине «Багдейл». О том, как оба хотят повидать мир. О том, как им вроде даже нравится, когда страшно: ей – от фильмов Альфреда Хичкока, ему – от книг Ширли Джексон. О том, как странно они иногда себя ощущают, чужими в собственном городе.

– Мне кажется, никто не хочет, чтобы мы думали, – сказала она, и он кивнул. – Просто делай, делай, делай. Никаких мыслей. Получай хорошие оценки. Одевайся опрятно. Боже, храни королеву. Потом иди работать секретаршей или стань домохозяйкой и всегда сиди дома, а парни вставайте у котлов. Я хочу посвятить жизнь искусству, понимаешь? Наблюдать, а не просто слушаться... Не знаю. Мне говорят, что с такими амбициями я далеко не уеду.

– А мне кажется, уедешь, – улыбнулся Уилбур.

Они обсудили книгу, которую оба любили, – «Вокруг света за восемьдесят дней».

– В детстве я мечтала именно об этом, – поделилась она с ним. – Хотела сбежать от правосудия и сесть на пароход до Гонконга, как Филеас Фогг.

– Тебе бы понадобился слуга.

– Ты мог бы стать моим слугой, дружище. Почему бы нет?

Они захихикали.

Потом говорили о подруге Мэгги по имени Клодетт, которая приехала в Шеффилд еще совсем маленькой вместе с родителями из места под названием Сент-Винсент на Карибах. И обсуждали старомодные взгляды.

– Но я думаю, что все изменится, – сказал Уил-бур. – Думаю, молодежь не такая, как старики. Серьезно. Мы другие. И дело не только в прическах. Думаю, тут что-то более глубокое. Думаю, мир будет лучше, когда мы повзрослеем. Моя учительница по литературе считает, что грядет революция.

– Не знаю, – ответила Мэгги. – Может, нам нравится так считать. А революция будет просто внутренней. Типа, мы научимся принимать себя. Типа, даже не знаю... вот деревья и вода. Мне нравится приходить сюда, потому что здесь все кажется более настоящим. Тебе не кажется, что мы не так уж сильно отличаемся от других животных? – Она указала на утку. – Становятся ли молодые утки лучше своих родителей? А что, если утка – это просто утка, а человек – просто человек, и мы меняемся не так сильно, как думаем? Утки продолжают крякать, а люди – беситься.

– Ого! А ты циник!

– Не знаю, Уилбур. Может, и так. Но все равно за этим всем забавно наблюдать.

Эмоции бурлили, как лава. Духу было сложно стоять и смотреть. Он чувствовал, что нужно вмешаться, но помнил, как Агнес велела ему не лезть. Кроме того, вряд ли у него получится, если она говорила правду.

Но какое же это странное чувство – быть там, смотреть назад. Так прекрасно, так ужасно, так невинно, так важно. Слушать их разговор было все равно что наблюдать, как кто-то изучает новый язык.

Начало чего-то. А они оба даже не подозревают об этом. На самом деле, они еще много лет не узнают. Но теперь он задумался. Он представил все их беседы за эти годы как огромное растение, разветвляющееся во все стороны, каждый разговор был разным, но являлся частью чего-то целого, выросшего из первого саженца на Глоссоп-роуд и пытающегося пробиться здесь сквозь землю.

– Мы слишком молоды, чтобы быть циничными.

– Ну, Уилбур, утка в шестнадцать уже старая, – сказала она. – Кря-кря.

Они рассмеялись, а потом немного помолчали.

– Скажи ей, – умолял Дух, но без толку. – Ну же, парень. Не нервничай. Пригласи на свидание. Нет в мире ничего проще, чем пригласить ее.

Наконец, Мэгги сказала:

– Моя мама всегда говорила, что у меня старая голова на молодых плечах. Утверждала, что во мне есть что-то особенное. Думаю, она права насчет старой головы. Мне шестнадцать, но в душе все шестьдесят пять. Еще она говорила, что жизнь проживается неправильно, наоборот. Чтобы извлечь максимум, нужна старая голова на молодом теле.

– У тебя мудрая мама.

Мэгги с печалью посмотрела на воду.

– Да. Была. Она умерла. Два года назад, – она закрыла глаза и слегка поморщилась, как будто вытаскивая острый осколок стекла из пятки. – Даже непонятно, из-за чего она умерла. Но ей было больно. В животе. Все перепробовали. Это было ужасно.

– Ох, соболезную.

– Спасибо. Папа старается изо всех сил. Теперь мы остались одни. Он работает в городском совете. В отделе парков. Вообще-то прямо здесь. Он придет, и мы отправимся в центр. Я часто прихожу в парк. Мне нравится приходить и просто рисовать.

Она с тревогой посмотрела на него. Но потом молча приняла решение показать ему свой рисунок. Уилбур не мог оторвать от него взгляда, ему не пришлось выдумывать вежливый ответ. Это был прекрасный эскиз пейзажа, который раскрывался перед ней. Озеро, деревья, даже маленький водопад.

– Мне очень нравится, – сказал он. – Как красиво. Ты так здорово изобразила всё целиком и при этом уловила все детали.

– Как Полночный поезд, – пробормотал Дух, разглядывая свой прикид из медового месяца – рубашку с короткими рукавами, сандалии и расклешенные джинсы, которые он носил через много лет после этой встречи.

– Импрессионизм, но с акцентными точками, – продолжил Уилбур.

Она посмотрела на него, пытаясь разгадать, не льстит ли он.

– Где ты этого нахватался?

Духу стало неловко, когда Уилбур попытался говорить манерно.

– Чего нахватался?

– Высокопарных длинных слов. Импрессионизм, но с акцентными точками.

– Использовать длинные слова – это не высокопарно. Так говорит мисс Грэм, моя учительница по литературе. Она мне нравится. Она немного бунтарка. Говорит, что образование – это инструмент для поддержания классовой системы. Она говорит – нас приучают считать, что только те, кто относятся к высшему классу, обладают интеллектом, чтобы рабочий класс продолжал заниматься физическим трудом и не мечтал ни о чем большем.

– Ладно, Карл Маркс, и о чем же ты мечтаешь?

В тот момент он вообще ни о чем не мечтал. Трудно мечтать, когда пребываешь в моменте, который кажется настолько правильным.

– Ну, я хочу поступить в Оксфорд.

– В университет?

– Да. Когда окончу школу с отличием. Вот чего мне хочется. Изучать английскую литературу и историю.

– Могу представить тебя историком. Вроде того, который по телеку рассказывает о Генрихе VIII и Христофоре Колумбе.

– У нас нет телека, – пожал плечами Уилбур. – Мама и на аренду-то с трудом наскребает. У Даги водятся деньги, но мама их не берет, потому что не знает, откуда они. На работе ему столько не платят. И они ругаются из-за этого, он говорит, что старается ради нее, а она в итоге кричит или разговаривает сама с собой. Извини. Не хотел все это вываливать на тебя.

Она нахмурилась.

– Прости, не хочу показаться грубой, Уилбур, но если вы даже телек себе позволить не можете, то как ты собираешься поступать в Оксфордский университет? Там же дорого.

– Нет, если получить стипендию, – он произнес «стипендию» с особым пафосом, как диктор на радио.

– Разве для этого не нужно быть гением?

Он продолжал говорить голосом из радио, потому что, кажется, ее это веселило. И не было на свете большего волшебства, чем когда она улыбалась благодаря тебе.

– Вообще-то, Альберт Эйнштейн – мой хороший приятель...

– Альберт Эйнштейн давно умер, – засмеялась она. – То есть, он просил у тебя помощи с теоремами, когда тебе было пять лет?

– Четыре, если быть точным.

– Что ж, здорово встретить настоящего гения, – сказала она.

– И поэтому я планирую начать курить трубку, – продолжил Уилбур. – Все гении курят трубку, знаешь ли.

Она засмеялась, когда он затянулся невидимой трубкой.

Он перестал паясничать. Что-то в ее лице требовало искренности.

– Не думаю, что обязательно быть гением. Потому что это точно не про меня. Просто нужно усердно трудиться... Я на это надеюсь.

Затем она пристально посмотрела на него. И он ощутил редкое чувство: его видят.

– Я знаю одну фразу старины Альберта, – сказала она, – потому что наш директор вечно ее нам повторяет. Но цитата и правда хорошая: «У меня нет какого-то особенного таланта. Я просто страстно любознательный». Мне очень нравится это: «страстно любознательный».

– Но это не про тебя, – сказал он, кивая на альбом с эскизами. – У тебя есть талант. Настоящий.

– Не знаю. Но я хотела бы зарабатывать им на жизнь. И почему же ты настроен поступать в Оксфорд?

Уилбур задумался, нахмурившись.

– Хочу выбраться. Добиться чего-то, понимаешь? Я хочу сбежать.

– От Шеффилда?

– От всего. Хочу большего, чем мне предначертано. Не хочу по пятницам прятаться с мамой за диваном, потому что нам нечем платить за аренду. Или беспокоиться, что Даги опять выкинет что-то идиотское. Я хочу увидеть мир.

– Венецию, – сказала она. – Я бы хотела поехать в Венецию. Она кажется такой романтичной. Как сон.

– Ах, Венеция. Я бы тоже хотел поехать.

– И однажды поедешь, – сказал наблюдающий Дух. – И это будет самое счастливое время в твоей жизни.

Она кивнула.

– Есть такой художник по имени Тициан. Самый лучший, по-моему. Лучше, чем Микеланджело. Лучше, чем Леонардо да Винчи. Я видела его картины только в библиотечной книге. Но они пробуждают чувства, даже когда просто рассматриваешь их. Что-то необъяснимое, – она на мгновение погрузилась в свои мысли, а потом продолжила: – Послушайте-ка, мистер Оксфордский университет, вы слышали о светотени?

– Нет. А что это?

– Это такой супер-пупер термин, о котором мне рассказала учительница по рисованию, но я сама ни разу его не использовала, потому что до этого не встречала такого важного человека, как настоящий гений.

Она дразнила его, но он был не против.

Дух, который стоял рядом со скамейкой и глядел на них сверху вниз, словно незримый родитель, наблюдающий за играющими малышами, не помнил подробностей этого разговора. Только скамейку, рисунок и ее лицо. Поэтому слышать его снова было все равно что перенестись в какое-то новое место.

С любопытством осознать, что даже в собственном прошлом есть неизведанные территории. Что воспоминания соотносятся с реальностью так же, как флаги со своими странами.

Он хотел бы вернуться. По-настоящему. Сидеть на скамейке в парке рядом с ней. Он бы сразу пригласил ее на свидание. Не тратил бы впустую все те годы.

– Расскажи, что такое светотень, – попросил другой Уилбур.

– Это контраст света и тени. И художникам эпохи Возрождения он очень хорошо давался. Особенно Тициану. Так что, когда увидишь его картину, ты удивишься, потому что кажется, будто она... сияет изнутри, и все дело не в свете, а именно в темноте.

– Ничего себе.

– Так говорит миссис Брей. Темная тень вокруг лица на заднем плане создает... волшебство. И мне нравится эта концепция. Иногда, чтобы что-то подсветить, нужна темнота.

Дух видел, как они пристально смотрят друг на друга. И Уилбур, казалось, вот-вот что-то скажет. Его губы даже слегка разошлись, как скорлупа яйца, из которого вот-вот вылупится птенец. Но словам не суждено было прозвучать. Потому что в этот самый момент на маленьком фургоне подъехал смотритель парка в кепке и зеленом комбинезоне.

– А вот и отец. Лучше уходи. Он ко всем мальчикам относится с подозрением.

– Ладно, – вскочил Уилбур. – Думаю, небезосновательно.

– Увидимся еще.

– Да, обязательно.

И Уилбур ушел, а его Дух остался наблюдать за недоверчивым взглядом отца Мэгги, останавливающего свой фургончик на широкой тропинке. Альфред. Человек, с которым он однажды выпьет пива и неловко побеседует. Человек, которого он увидит в слезах. Но это все еще впереди.

И вот со звуками поезда пришло время уходить.

В мгновение ока

Из окна он увидел себя семнадцатилетнего в солнечном Оксфорде, идущего по девственно-зеленому оазису внутреннего двора Баллиол-колледжа^[16]. День вступительных экзаменов.

В мгновение ока он исчез, и Дух, выглянув, увидел себя и Чарли в «Молочном баре» – они разговаривают с будущей девушкой Уилбура по имени Элис Добсон.

А затем пейзаж стал еще более пустым. Самая настоящая пустыня, которая вот-вот погрузится в темноту.

На углу у «Коулза»

Поезд остановился, и Дух последовал за восемнадцатилетним «я» в город. На нем был элегантный костюм и черный галстук, купленные на деньги, заработанные в «Багдейле». Он шел пружинистой походкой, а из переднего кармана торчал уголок белого конверта.

Стоял холодный февральский вечер.

Он находился на том участке Глоссоп-роуд, где заканчивались тесно прижатые друг к другу дома рядовой застройки и начинались магазины. Бакалея, мясной, сапожная лавка, галантерея.

Тут начинался центр города.

Тогда улица была похожа на дорожку к волшебству. Дорожку к возможностям. Особенно в этот вечер.

В эту субботу.

Потому что он шел на свидание.

Наконец, Уилбур (и Дух) добрался до универмага «Коулз», который к этому часу уже закрылся. Но он пришел туда, как помнил Дух, потому что в те времена именно здесь все договаривались о встречах перед свиданиями. На углу у «Коулза».

И девушка, Элис Добсон, ждала его в нарядном зеленом платье и улыбалась из-под светлой челки. Он спешил поделиться с ней радостной новостью.

С Элис они встречались около двух месяцев. Это ее он видел в «Молочном баре» на Рождество, пьющей газировку «Вимто» с подругой, а Чарли Эпплвуд предложил ему заговорить с ней главным образом потому, что сам Чарли Эпплвуд был застенчивее и часто не блистал при первых встречах, а подруга Элис ему очень понравилась.

Уилбур подошел к ней и спросил, что она хочет послушать, потому что как раз направлялся к музыкальному автомату.

И она назвала песню «Безумное движение» Литл Ивы, поэтому он поставил ее, а затем – поскольку три песни стоили шиллинг – добавил «Вернуть отправителю» Элвиса Пресли и «Взрослые девочки не плачут» группы «Фор Сизонс», ни одна из которых, если смотреть на них из будущего, не настраивала на романтический оптимизм.

Элис была на год старше Уилбура. В нем ей нравились высокий рост и «загадочные глаза». Она сказала ему, что живет с родителями в дуплексе в Фулвуде, фешенебельном районе города. Ее отец разбогател на торговле коврами. Она была младшей из трех сестер и уже ходила по субботам танцевать под джаз и ритм-н-блюз в подвал отеля в центре, а он сказал, что его брат тоже туда наведывается.

– Твой брат – Даги Бадд? Получается, ты – хулиган, – она казалась одновременно шокированной и очарованной.

– Я – не мой брат. И да, он когда-то был диковатым. Но сейчас успокоился.

В течение двух месяцев они ходили в рыбную кафешку, гуляли в парке и пили чай с ее родителями. А после танцевали до полуночи в подвале отеля «Эйкорн», завершая вечер долгим прощальным поцелуем у ее крыльца. Она сказала ему, что целуется он неумело, и спросила, целовался ли он с девушками раньше, а он ответил отрицательно.

Она посмеялась над ним, с нежностью, но было в этом что-то еще. Несколько раз за этот месяц он не мог избавится от ощущения, что для нее он был не то парень, не то питомец.

И вот теперь это. Вечер в кино.

Было в ее улыбке что-то неоднозначное.

– Гляди ты, какой костюмчик.

– Ну, я двигаюсь вверх по лестнице жизни.

– И как же высоко? До самого неба?

– Смотри, – он вытащил из кармана конверт. – Мне ответили!

– Кто?

– Узнаешь. Читай!

Когда он передал ей письмо, она с отвращением посмотрела на небольшую стайку голубей, пирующих за коркой хлеба, брошенной им добрым пекарем. И – с таким же обеспокоенным выражением лица – начала читать, не пропустив бланковую надпись: «Баллиол-колледж, Оксфорд». Затем перешла к самому письму, каждое последующее слово произносилось с нарастающим разочарованием. «Уважаемый мистер Уилбур Бадд, учитывая результаты ваших вступительных и стипендиальных экзаменов, а также ваше поведение на собеседовании, мы рады предложить вам полную стипендию колледжа для получения степени бакалавра искусств по истории, которая, в дополнение к вашей стипендии графства...»

Она прервалась.

– Значит, ты поступил в Оксфорд?

– Да. Именно так.

Уилбур так ждал от нее улыбки или объятий. Но вместо этого получил лицо, выражающее замешательство и обиду.

– Но ты же сказал, что они там все самодовольные воображалы. После собеседования. Сказал, что они – кучка снобов.

– Так и есть. Но я все равно хочу там учиться.

– И тебя это не беспокоит? В смысле, ты же – простой парень с Глоссоп-роуд.

– Знаю. В том-то и дело. Простой парень с Глоссоп-роуд. Мне даже не было суждено поступить в университет. Мисс Грэм говорит, если я попаду в Оксфорд, это будет актом неповиновения. Она говорит, что система образования укрепляет классовую систему. Поэтому каждый раз, когда кто-то из ниоткуда поступает, он подрывает систему. Она говорит, что самое страшное для власть имущих – это образованный рабочий класс. – Мисс Грэм была довольно радикальной. Настоящей марксисткой. Но также она была единственной учительницей, которую можно было встретить в центре, потому что она любила гамбургеры, колу и шопинг. Именно такие противоречия делали людей интересными. – И они сами все оплатят. Это двойная стипендия. То есть проживание, питание и обучение. Моей маме не придется платить. И мне не придется работать. Я смогу просто учиться. Я так счастлив!

Она кивнула, но ее взгляд устремился сквозь него. Его Дух почувствовал сожаление.

– Какой ты не чуткий, Уилбур, – сказал он. – Посмотри на нее. Ей же больно.

Конечно, тот Уилбур его не услышал, а просто сказал:

– Я думал, ты тоже обрадуешься за меня. Я же сказал, что хочу поехать в Оксфорд на первой нашей встрече.

– Но я больше не увижу своего малыша Уил-бура.

– Я вернусь.

– В сентябре, чтобы попрощаться, и на Рождество, чтобы поздороваться?

Только тогда, глядя на свое юное «я», Дух осознал, что эту новость можно было истолковать по-разному.

– Ну, нет. Постараюсь приехать пораньше. И ты могла бы навещать меня в Оксфорде. На поезде не так уж далеко.

– Не думаю, что впишусь в эту мажорную компанию.

– Да ты мажорнее меня!

– Вовсе нет. Я – девчонка из Шеффилда.

– Но твой отец купается в деньгах.

– Теперь-то да. После того, как все на севере ни с того ни с сего захотели себе ковер. Но так было не всегда. И я вовсе не мажорка, а самая настоящая шеффилдка. Как и мой отец. Не думаю, что уеду отсюда когда-нибудь.

– Ты говоришь так, будто это предательство.

– Нет, поступай, как знаешь. Это твоя жизнь.

– Слушай, давай просто пойдем в кино и хорошо проведем время?

Но, как оказалось, это было не так-то просто.

«Дворец»

Они дошли до кинотеатра «Дворец» – кульминации их свидания.

Он выглядел таким же величественным, как в детских воспоминаниях Духа. Если не более.

Масштабное здание, богато украшенное лепниной. Белоснежный фасад с колоннами, огромными окнами и арками с дверями.

В детстве ему казалось, что здание переместилось сюда прямо с небес, таким совершенным, дворцовым и светлым оно было. Дух вспомнил, как в семь лет смотрел здесь «Американца в Париже». Мама редко проводила с ними время, но всегда старалась наскрести денег, чтобы сводить сыновей в кино. Он вспомнил, как она тихонько подпевала песне «Я построю лестницу в рай», а по ее лицу катилась слеза.

Он посмотрел вверх над арками и увидел два постера.

На одном был «Великий побег», на другом – «Птицы». Он читал рассказ «Птицы» во время обеденного перерыва в книжном магазине. Дафна дю Морье была одной из его самых любимых писательниц, и он хотел пойти на этот фильм, но сомневался, не будет ли он слишком страшным для Элис, которую явно пугали голуби, а может, птицы в целом. «Великий побег» шел уже пару месяцев, но пользовался огромным успехом и еще много недель будет в прокате.

– На что хочешь пойти? – спросила Элис тоном, который Уилбур у нее раньше не слышал.

– Без разницы.

– Выбирай.

– «Великий побег» вроде ничего, – сказал Уил-бур, подняв брови.

– Ну да, тебе точно понравится «Великий побег».

– Что ты имеешь в виду?

– Сам знаешь.

– Считаешь, я хочу сбежать из Шеффилда?

– Не знаю. Может, все дело в том, с кем ты сейчас.

– Я очень доволен тем, с кем я сейчас, – ответил он, поднимаясь по ступеням к арочным дверям и действительно пытаясь верить в это.

Дух припоминал, что почувствовал вспышку гнева. В конце концов, Элис знала о его брате-бандите, ситуации в их доме и умершем отце. Ему точно было от чего бежать. И он действительно хотел от всего этого убежать. Он стремился к этому почти с того самого момента, как пошел в школу.

В фойе собралась толпа. Мужчины в костюмах и женщины в нарядных приталенных платьях и стильных ансамблях. Совсем не похоже на кинотеатр «Синворлд» в Бедфорде, подумал Дух со смешком, наблюдая со светлой грустью за воспоминанием об этом вечере.

– Мне так нравится этот ковер, – сказал Уилбур, глядя на красно-черный шахматный узор. – Твоего отца?

– Нет, Уилбур, не его.

– Я забыл, какой ты неловкий, – усмехнулся Дух, пробираясь – порой в буквальном смысле – сквозь толпу.

В конце концов, они выбрали «Птиц». В один из страшных моментов в начале фильма она взяла его за руку. И Уилбуру понравилось чувствовать себя защитником.

Дух стоял в проходе рядом с ними. У него внезапно возникло желание быть увиденным. Опять же, он знал, что это маловероятно, но еще чувствовал, что настойчивая просьба Агнес «не вмешиваться» указывала на то, что вмешаться все-таки возможно. Эта мысль заинтриговала его. Причина, по которой он хотел быть увиденным, заключалась в понимании, что он движется к периоду кризисов. Годам, когда надежда, стремления и молодость смешаются с виной и сожалением. Времени неописуемой трагедии. И не было полной уверенности, хочет ли он что-то изменить, но он хотел быть по-настоящему там. К тому же, младенец видел его, а значит, его точно можно увидеть снова. Он чувствовал это. Даже не просто чувствовал. Он помнил, как часто ему казалось, будто он наблюдает за собой откуда-то извне, словно является персонажем романа, а не человеком в реальном мире. И кое-что еще. Медовый месяц. Годами эта мысль не появлялась в его голове, но он был уверен, что видел себя. Был момент, когда он заметил кого-то, кто выглядел в точности как он, стоящего на мосту Риальто. Мимолетное ощущение, от которого он тогда отмахнулся. Но теперь-то он смотрел на это по-другому, как и на все остальное, и попытался снова, изо всех сил, обозначить свое присутствие.

– Я здесь. Подними голову. Прямо тут, в проходе. Я прожил всю твою жизнь и знаю, где она пошла не туда, и как этого можно избежать... Пожалуйста. Услышь меня. Увидь меня.

В какой-то момент Уилбур зевнул, затем дернулся, посмотрел как будто бы в сторону места, где стоял Дух, и слегка подпрыгнул на месте. Было непонятно, увидел ли он что-то, услышал или почуял.

– Уилбур? Это я... ты, то есть. Ты видишь меня? Как тогда, когда был младенцем, и Даги показывал тебе поезд. Я здесь... Просто знай, ты не с той девушкой...

А тем временем Элис шепотом спросила, все ли с ним хорошо.

– Ага, – прошептал Уилбур в ответ. – Кто-то только что прошел по моей могиле...^[17]

Он снова, забывшись, погрузился в фильм, а Дух несмотря на продолжающиеся попытки привлечь к себе внимание, так и не был услышан.

Скрытая история

Во время перерыва в проходе появилась билетерша с подносом.

Длинные каштановые волосы, собранные заколкой под кепи без козырька, и красный пиджак с латунными пуговицами. Открытое, как книга, лицо, приятная улыбка.

Это была она.

Дух хорошо это помнил. Помнил, как Элис подняла руку и подозвала Мэгги.

Он помнил, как девятнадцатилетняя Мэгги заметила его и поздоровалась взглядом. После того дня в парке они разговаривали еще несколько раз, но, как и сейчас, контекст не подходил для более личной беседы.

– Мэгги, – сказал он. Просто так. Просто ее имя. Как нечто естественное. Как вода в пустыне.

– Привет, Уилбур. Рада тебя видеть. – Тон профессиональный. Лишь быстро два раза моргнула, выдав чувства, вызванные тем, что увидела его с девушкой.

– Да, и я тебя.

Элис, возможно заметив, что внимание Уилбура в этот момент рассеялось, взяла мороженое. Ванильное в шоколадной глазури. А после того, как Мэгги ушла, Элис позвала ее обратно пожаловаться, что мороженое слишком теплое и шоколад растаял.

– Просто посмотри, в каком оно состоянии. Посмотри, какое теплое.

Дух помнил неловкость, которую испытал в тот момент. Он смотрел на себя, напряженно глядящего на темный ковер кинотеатра и молящегося, чтобы тот разверзся и проглотил его целиком.

Поразительно, но тирада Элис не закончилась. Как и неловкость Уилбура.

– Где ты его держишь? У себя в лифчике?

Уилбур оторвал взгляд от ковра, его смущение сменилось желанием защитить Мэгги.

– Элис, прекрати, она просто делает свою работу, – сказал Уилбур, не замечая, что с мороженым что-то не то.

– Приношу свои извинения, – сказала Мэгги.

– Все нормально, – сказал Уилбур. – Ничего страшного.

Элис пронзила Уилбура взглядом.

– Так и есть. Но я требую назад свой шиллинг. Это дело принципа.

В Элис было странное противоречие: она могла смотреть на людей свысока и в то же время удивляться, почему им хочется подняться чуть повыше.

Мэгги ничего не ответила. Просто спокойно протянула ей шиллинг из баночки с деньгами на подносе.

Дух же наблюдал за собой. Видел, как его собственные глаза разглядывают лицо Мэгги. Странно, как жизнь становится настолько ясной задним числом. Словно головоломка, которую можно решить только в обратном порядке.

Он также задавался вопросом, насколько история состоит из этого – не из слов и дел, а взглядов, невысказанных желаний и незначительных огрехов.

Насколько она – череда почти совершённых действий.

Безмолвные слова

После сеанса Элис пошла в дамскую комнату, а Дух увидел Мэгги: та стояла у дверей и прощалась со зрителями, что показалось ему старомодным и прекрасным. Уилбур подошел к ней, чтобы извиниться как можно деликатнее, в то же время не предав Элис.

– Извини, Мэгги. За мороженое.

Она лишь пожала плечами. И улыбнулась с малой толикой грусти.

– Пустяк. Надеюсь, тебе понравился фильм. Мне приходится смотреть его каждый вечер. В дрожь бросает от этих чертовых птиц.

– Не сомневаюсь. Еще бы. В любом случае, надеюсь, для тебя это и был пустяк.

Она посмотрела на него, как на маленького.

– Ты милый парень, Уилбур. Но слишком много переживаешь.

– Знаю, Мэгги, но я просто...

Он хотел сказать что-то еще, и на секунду ему показалось, что Мэгги этого ждет. Но внезапно появилась Элис, и момент был упущен.

Свистнул поезд. И он увидел его, прямо у входа в кинотеатр, у самого подножия лестницы. Он обернулся в последний раз, чтобы взглянуть на Мэгги, которая теперь помогала пожилому мужчине преодолеть ковер, и почувствовал всепоглощающую любовь, не обремененную временем или многочисленными жизненными препятствиями.

– Я скучаю по тебе, – сказал Дух.

И слова остались, как обычно, безмолвно висеть в воздухе.

Сотня смертей Уилбура Бадда

В жизни было много смертей.

Человек, как казалось теперь Духу, умирал поэтапно. И поэтому было особенно мучительно видеть себя молодым.

Впереди была смерть молодости, идеалов. Отношений, дружбы, принципов, любви. И часто к этому вел выбор. Выбор, который казался правильным в то время, в тот момент, но, когда доходишь до конца, к самой последней смерти, и оглядываешься назад, понимаешь, сколько несбывшихся версий осталось на этом пути.

Прямо сейчас он скучал по тому человеку, которым когда-то был. И по той доброте, которая наполняла его, такой же естественной, как зеленая трава.

Нагоняй

Агнес хотела дать ему нагоняй.

– Ты пытался вмешаться в свою жизнь, там, в кинотеатре. Но твое путешествие не для этого, старина. Никакого вмешательства, никаких манипуляций, никаких игр со временем... Это невероятно опасно. Усек?

– Но, Агнес, теперь-то я вижу, что бездарно промотал любовь... промотал время...

– Да, действительно промотал. Даже больше, чем многие. Но выбора нет. У поезда один маршрут и одно место назначения. И, как я уже говорила, ты здесь только наблюдатель.

И прежде, чем он успел ответить, она пошла к головной части поезда, оставив Уилбура одного смотреть в окно на молодое «я», которое тоже смотрело в окно и гадало, что уготовила ему жизнь.

Последний урок мисс Грэм

И вот он остался в вагоне один. Или так он думал. Пока не услышал кашель курильщика и не увидел дух женщины, отвернувшись от окна. Не Агнес, но все же кто-то знакомый.

Мисс Грэм сидела в конце вагона, откинувшись на зеленое бархатное сиденье.

– Боже мой, – сказал он. – Что вы здесь делаете? Я думал, я тут только с Агнес.

Мисс Грэм была его любимой учительницей. Той самой, которая привила ему любовь к книгам. Той самой, которая вдохновила его поступить в Оксфорд. С короткими черными волосами, в черной же водолазке и чуть моложе, чем он помнил. Она, как всегда, курила. Даже во время занятий она стояла у открытого окна и курила.

– Мне не положено быть здесь, – ответила мисс Грэм, которая всегда отличалась бунтарским характером. – Но в вечности ты видишь все, а я видела тебя и знала, что тебе тяжко, поэтому я... ну, извернулась.

Уилбур был слишком озадачен, чтобы выдать что-то вразумительное. Поэтому он просто сказал:

– Рад встрече. Значит, вы умерли?

– Да. От эмфиземы. В 1975, – она глубоко затянулась сигаретой. – Мне было всего шестьдесят четыре. Все еще попадала в возраст, когда «ушла слишком рано». Но знаешь, как говорят: важно не количество лет, а их качество. А ведь моя жизнь была хорошей. Много путешествий. Много приключений на всех континентах. Много любовников. Много веселья.

– Да уж, – сказал Уилбур.

Ему, может быть, и перевалило за восемьдесят, не говоря уже о том, что он умер, но для разговоров о сексуальной жизни мисс Грэм он, как ему казалось, еще не дорос.

– Время, когда я преподавала английскую литературу в твоей школе, было, пожалуй, самым спокойным периодом моей жизни, – объяснила она.

– Что ж, – сказал Уилбур, – это о многом говорит.

Она сильно повлияла на него в детстве, поскольку казалась довольно экзотичной для Йоркшира того времени. Родом из Лондона, провела год в Испании во время Гражданской войны, вызвавшись добровольно работать медсестрой. По всей видимости познакомилась с Джорджем Оруэллом, когда он тоже был там и сражался против фашистов. И знала его настолько хорошо, что звала настоящим именем – Эрик.

Некоторое время она рассматривала Уилбура.

– Что сделано, того не переделать, – продекламировала она, глядя вверх, словно находилась на сцене и пыталась дотянуться до галерей. – «Макбет», Акт 5, Сцена 1^[18].

– Как будто я снова в школе.

Она улыбнулась.

– Помнишь, как я заставляла класс читать один отрывок отсюда, а другой оттуда? Ты, Уилбур, всегда умел их анализировать. Ты был редким учеником. Не шалопай, не подлиза, тебе было искренне интересно.

– Книги были моим убежищем.

– Я так гордилась, что ты, учитывая все произошедшее, добился успеха в жизни.

– Я думал, вы воспримите это как предательство моих корней. То, что стал успешным бизнесменом.

– Жизнь – штука сложная. И послушай, даже в школе, где всем доставалось, было очевидно, что у тебя возможностей еще меньше...

Это расстроило его. Понятно, что он и правда испытывал трудности, но он не осознавал, что это так бросалось в глаза.

– Успех – это всего лишь расстояние, которое ты проделываешь от точки старта. И твой путь долгий. Ты – молодец. А твое преступление заключается в том, что у тебя что-то хорошо получалось, и ты открывал книжные магазины, господи ты боже мой! Ты делал то, что хорошо умел.

Он улыбнулся. Мисс Грэм была строгой учительницей. Но она же видела в нем потенциал. Поэтому комплимент всей его дальнейшей жизни от нее кое-что да значил. Он почувствовал, будто наполняется чем-то – расширяется, – когда кто-то говорил нечто подобное. Словно он был пустым сосудом, вечно ждущим, когда в него польется одобрение. Но – возможно, из-за встречи с Мэгги – на этот раз он почувствовал пустоту.

– Мисс Грэм...

– Пожалуйста, зови меня Линда.

– Линда, – это показалось странным. Любопытно обнаружить, что ни во времени, ни вне его нет такого момента, когда обращение к школьному учителю по имени чувствовалось бы естественным. – Вы говорите, что успех – это всего лишь расстояние от точки старта, но что, если в какой-то момент ты двигался в неправильном направлении? Что, если на самом деле я не жил? Что, если я нашел нужного для себя человека, но в конечном счете побоялся сохранить эту любовь? Что, если я был трусом, который кого-то подвел? Что, если мне хочется еще одного шанса?

За окном он увидел себя и Элис под уличным фонарем в дождь. Она бросала его. Не из-за Оксфорда. А потому что его братца арестовали за кражу с ковровой фабрики ее отца.

– Думаю, именно поэтому я решила прийти, – мисс Грэм поерзала на сидении и оглянулась, чтобы проверить, нет ли поблизости Агнес. – Как ты знаешь, смысл этого места в том, чтобы смотреть, как твое прошлое проносится мимо, а затем останавливаться на каком-то моменте, чтобы внимательнее его изучить. У меня было около семи сотен остановок. Но я была не в поезде. Я была на лодке. Из сказки «Сова и кошечка»^[19]. Красивая, зеленая, как горошек. В детстве я обожала эту сказку. Кажется, вид транспорта всегда как-то связан с детством. Любопытно.

– Семь сотен?

– Да. Но у кого-то было и всего три остановки. Все зависит от того, кто ты и насколько способен оценить свою жизнь.

– А мне придется, ну знаете, пережить худшие дни?

Она выпустила струю дыма к потолку поезда и внимательно посмотрела, как она растворяется в воздухе.

– Я не Агнес. Не всезнающая истина Вселенной. И даже не книготорговец. Я – всего лишь дух, цитирующий «Макбета». Но, думаю, да. Мы задерживаемся на том, что сформировало нас. Как в жизни.

– Ладно, понятно.

– Послушай, Агнес велит возвращаться в поезд и никуда не вмешиваться. Все твои решения уже приняты. Это Акт 5, Сцена 5. И так далее, и так далее. И это мудрый совет. Потому что, если все испортить, можно потерять вечность. Потеряешь шанс вновь увидеть Мэгги и всех остальных... Но я скажу вот что: иногда жизнь – это самое важное. Видеть Мэгги всю вечность, будучи духом, – не то же самое, что сидеть рядом с ней один день на Земле.

– Почему?

– Теплота, прикосновение, присутствие, общее дыхание. Все равно что разница между голосом и эхом. Эхо песни можно слушать бесконечно, но оно никогда не сравнится с самой песней...

– Ладно, но...

– А чтобы прожить жизнь хорошо, нужно знать, когда не стоит оправдывать чьи-то ожидания. Даже если для этого придется нарушить правила.

Внезапно и как будто бы из ниоткуда над ними появилась Агнес и поправила фуражку, словно готовилась к делу.

– Довольно.

Мисс Грэм затянулась сигаретой еще раз.

– Намек понят, – и она выдохнула облако дыма, за которым исчезла.

Агнес села на теперь уже пустующее место, уставилась на свои колени и разгладила складку на юбке.

– Ей не следовало сюда являться. И не обращай внимания на ее радикальные идеи. Она постоянно приходила в магазин и все уши мне прожужжала, что надо заставить полки коммунистами и жалкими французскими радикальными теоретиками. А я отвечала, что жизнь слишком хрупка, чтобы постоянно ее деконструировать. Правила могут казаться скучными, но они есть в каждом романе и в каждой картине. Они придают вещам целостность. А для мисс Грэм было легче все разбирать на кусочки...

– Она всегда мне нравилась, – сказал Дух, чувствуя вспышку смелости в своем несогласии.

Агнес вздохнула.

– Ну да. Полагаю, в ней был некий шарм. Но взгляни на это так: не она выбрала стать гидом по твоей жизни, а? Нет. Это была я.

– Вот этого я до сих пор понять не могу. Почему вы захотели мне помочь?

– Я помнила, как ты приходил в магазин. Такой жадный до книг. И тем не менее ты отказывался, когда я предлагала купить для тебя что-то. Навсегда запомнила это. Поэтому решила: вот он, мой шанс. Подарить тебе историю. В метафорическом смысле.

– Что ж, спасибо.

– Но тебе придется видеть стакан наполовину полным. Потому что только так, когда ты дойдешь до конца пути, все сложится. Вечность – это хорошо. Не жизнь, конечно, но Дж. М. Барри вообще-то был прав. Смерть – это по-настоящему большое приключение^[20]. Там все не так. В поезде нет спешки, нет временных ограничений, нет пустых разговоров. Нет никаких уроков, которые нужно усвоить. Думай о поезде как о вопросе, а о месте назначения – как об ответе. И ответом всегда будет то, что ты почувствуешь по отношению к своей жизни в конце путешествия, – она ободряюще улыбнулась и похлопала его по колену. – Так что... давай-ка продолжим, старина?

Уилбур выглянул в окно и увидел, как его «я» проходит мимо газетного киоска «Дейли Миррор». Он заметил заголовок на первой полосе: КАССИУС КЛЕЙ – НОВЫЙ ЧЕМПИОН ПО БОКСУ!

Там была и ночь, и день. Все вместе на одном небе. Размывалось и переплеталось, как абстрактная картина.

Чуть дальше по улице шла его мать и несла мясо из лавки, по ее лицу читалось, что она едва сдерживает слезы, но, завидев выходящего из дома Уилбура, она выдавила улыбку.

Уже совсем скоро...

В окно он увидел, как Даги возвращается из тюрьмы домой. Затем он увидел два билета на концерт, лежащие на столе, который когда-то служил защитой от бомб.

Он был почти уже там, в ночи, которая изменила все...

* * *

Поезд замедлял ход, приближаясь к месту, куда он совсем не хотел возвращаться.

– Я не хочу здесь останавливаться. Агнес, правда, я не хочу здесь останавливаться!

Слишком поздно.

– Поезд останавливается. И он не поедет дальше, пока ты не выйдешь.

Поезд плавно остановился, но Уилбур – или Дух – после разговора с мисс Грэм чувствовал себя по-бунтарски.

– Вот и славно. Я просто останусь здесь. В этом вагоне. И времени у меня тоже вагон.

Ощущение сильного дискомфорта

И он остался.

Сидел на скамейке и не видел перед собой ничего, кроме портрета Уилбура, застрявшего в восемнадцатилетнем возрасте. Тогда на его лбу не было ни единой морщинки.

Но спустя, наверное, час – хотя на самом деле это с равной степенью вероятности могла быть секунда, а может даже целый день – что-то начало меняться.

Появилось сильное ощущение дискомфорта.

Уилбур посмотрел вниз и увидел, как его одежда и загорелые юные конечности мерцают. Он увидел зеленое бархатное сиденье там, где должны быть его ноги в джинсах. Мерцание то появлялось, то исчезало. Он был похож на лампочку, которую оставили гореть слишком долго. Но проблема была не в этом. А в ощущении.

Глубокая клаустрофобия.

Застревание.

Он попытался встать, но показалось, будто на нем смирительная рубашка, из которой невозможно выбраться. Его мысли извивались и метались, но он оставался неподвижным на своем месте, в своем теперь зудящем, беспокойном, горящем теле. Он – бессомненно, неоспоримо, немыслимо – застрял.

Агнес прошла по проходу и покачала головой.

– Ох, старина. Кажется, ты влип.

– Что... происходит?

– В «Долгом прощании» Рэймонд Чандлер пишет, что самые коварные ловушки мы расставляем себе сами. Лучшая его книга, на мой взгляд. Даже мисс Грэм согласилась бы с этим... Конечно, я есть вселенская истина, но в то же время я – суть миссис Агнес Деборы Амариллис Багдейл. Я искренне забочусь о тебе. И, должна отметить, что заботиться о тебе – задание раздражающее.

– Пожалуйста, миссис Баг... Агнес... Помогите мне.

Она укоризненно вздохнула.

– Единственный способ стряхнуть это ощущение, единственный способ снять проклятие – это встать и взглянуть произошедшему в лицо.

– Но я не справлюсь.

– Верно. Так было и раньше, старина. Но теперь придется. Ты должен выйти из поезда, иначе будешь чувствовать себя так вечно.

– Пожалуйста. Останови это ощущение.

– Это по силам только тебе.

– Как же мне встать и выйти из поезда?

Агнес вздохнула.

– Осознав, что уже давно пора.

27 июля 1964 года

Дух знал, что придется это сделать, встретиться лицом к лицу, и все же задача казалась почти невыполнимой. Он видел разницу между тем, чтобы перетерпеть боль, когда она настигает, и тем, чтобы сознательно сойти с поезда и пережить ее заново. Но он закрыл глаза и сделал шаг. Сошел с поезда, открыл глаза, вошел в ратушу и оказался в центре криков, музыки и хаоса.

Его призрачная форма как будто одновременно натолкнулась на четыре или пять живых прыгающих тел.

Толпа была в экстазе.

«Роллинг стоунз» исполняли на сцене песню Чака Берри, Мик Джаггер в белой рубашке и клетчатых брюках навис над Брайаном Джонсом с длинной челкой, который дико лабал на гитаре. В воздухе витали запах пота, сигаретный дым и истерика. И тут Духа накрыло, хотя он и так знал, к чему это все ведет. Его захлестнул ужас от того, что надвигалось. Это был вечер 27 июля 1964 года. Лето перед началом учебы в Оксфорде.

«Может быть, – пробормотал он про себя, – будет не всё. Может быть, концерт пройдет, и на этом дело закончится».

В этот вечер в ратуше решили впервые провести концерт на первом этаже без сидячих мест. Народ толкался и пихался, а в эпицентре оказались Уил-бур и Даги.

Стиляги, рокеры и все прочие.

Даги уже напился и раскачивался, как дерево посреди бури. На нем были довольно элегантные брюки с защипами и подозрительно дорогая на вид серая водолазка. Все пуговицы, включая верхнюю, на рубашке Уилбура были застегнуты. В отличие от брата, он выглядел немного напряженным и возбужденным. Дух помнил почему. Потому что уже жалел, что втянул Даги. Уилбур хотел пойти на концерт этой группы и уговорил его составить компанию. Подумал, что будет здорово – купить ему билет. Хотел немного порадовать брата после долгого тюремного заключения. А еще будет повод сообщить ему, что он поступил в Оксфорд. Он знал, что брат этого не одобрит. Именно так и случилось.

Когда Уилбур рассказал ему в пабе на другой стороне площади, он допил пинту и тут же заказал еще одну, не проронив не слова. Покрепче. «Уортингтонс». А затем еще одну.

– Даги? Даги? Почему ты молчишь? – спросил Уилбур.

Затем, когда он выпил достаточно, настроение Даги изменилось.

Он повернулся и с маниакальным энтузиазмом посмотрел на младшего брата.

– Так, дружище. Давай оторвемся. Забудь об этом своем Оксфорде, – сказал он. – Просто отпразднуем свободу. И сходим на концерт.

– Да, звучит как план, – кивнул Уилбур.

В конце концов, Даги только что провел шесть недель в тюрьме – «полный кошмар» – после того, как его признали виновным в продаже партий краденых ножей и вилок с фабрики столовых приборов «Вайнерс», где он работал. Весь последний год он много где и кем работал. На ковровой фабрике, на сталелитейном заводе, газовщиком, на фабрике по производству лакрицы, даже отпахал неделю в пабе «Профиль королевы», пока их собственная мать не поймала его на воровстве из кассы. Он купил подержанную «воксхолл кресту». А через несколько месяцев после того, как его взяли в «Вайнерс», выяснилось, что он толкал по дешевке столовые приборы всему Шеффилду.

– Такие дела, дружище, – кричал Даги в ухо брату, потому что концерт уже гремел по полной. Пиво лилось через край его бокала на ботинки Уилбура. – Вот она – настоящая жизнь. Прямо здесь. К черту эту оксфордскую туфту. К черту дафлкот и Шекспира. Не нужно тебе ехать на юг и становиться там местным. Посмотри-ка на «Роллинг стоунз»!

– Даги, они тоже с юга, из Лондона.

– Ага, но сейчас-то они тут. А на следующей неделе тут опять будут битлы. У нас есть все. Прямо тут.

– Даги! Я не развлекаться еду в Оксфорд. Я хочу получить диплом.

– Видал я южан, Уилбо. С башкой у них не лады.

Дух тихонько вспоминал, как подумал тогда, что, возможно, обитатели тюрьмы Форда не совсем похожи на обитателей Баллиол-колледжа. Но эта мысль так и осталась невысказанной, потому что кто-то дотронулся до плеча Уилбура.

И не просто какой-то кто-то.

Мэгги.

Она была там вместе с двумя подругами.

Дорин Тейлор теперь, когда повзрослела и открыла для себя подводку для глаз, выглядела совсем по-другому. А Клодетт Кэмпбелл Уилбур пока не встречал, но слышал о ней тогда в парке.

– Привет, незнакомец! – крикнула она ему в ухо. – Слышала, ты уезжаешь в универ.

– Да! В сентябре.

Даги наклонился к ним с пивом в руках.

– Черт, все уже знают, кроме меня. Мы для него недостаточно хороши!

– Отвали, – сказал Уилбур, игриво оттолкнув его, а затем повернулся к Мэгги. – Как дела?

Мэгги напрягла слух. Брайан Джонс и Кит Ричардс как раз лабали на сцене по всю мощь.

– Чего?

– Как дела, спрашиваю.

– Чего?

– ГОВОРЮ: КАК ДЕЛА?

– А, да норм, – она улыбнулась и переосмыслила ситуацию. – В целом норм. Жаловаться не на что.

– Ты все еще рисуешь?

– Не особо.

Мэгги заметила, что Уилбур помрачнел.

– Учусь в колледже.

– В колледже! – сказал он, стараясь снова выглядеть непринужденно. – Супер! В каком?

– Педагогический. В Брумхолле. Хочу учить малышей, – она поняла, что он не расслышал. – ХОЧУ УЧИТЬ МАЛЫШЕЙ, – и она указала на себя. – Жажда власти.

– Просто отлично.

– Сказал мистер Оксфордский университет.

– Ну, до франта мне пока далеко.

Наблюдать за этим было немного странно. Эти воспоминания были как в тумане из-за того, что произойдет дальше.

– Я все еще работаю в кинотеатре. По вечерам. Не на дневных сеансах.

Даги встрял с очередной неуместной ремаркой:

– Ну так что, красотуля, есть у тебя кто? Дружище тут хочет знать, вдруг ты свободная. Тогда он шанса не упустит!

В глазах Мэгги вспыхнула несвойственная ей смесь злости и смущения. Уилбур же почувствовал знакомый стыд за Даги. А затем глубокий стыд за то, что стыдится брата. И потом к этому добавился еще один слой стыда – Дух тоже стыдился. И за Даги, и за себя, и за событие, которое вот-вот разразится.

Песня закончилась под бурные аплодисменты и вопли. Они могли поговорить, пока на сцене настраивали инструменты.

– Вообще-то, да. Да. Кое-кто есть.

К ней подошел парень в рубашке и галстуке и обнял ее. Уилбур узнал его. Они учились в одной школе. Парень был на год старше. Томми Хетерингтон. Высокий. Черные набриолиненные волосы. Стиль скорее под Элвиса, чем под Джаггера. Но более жесткий, отстраненный.

– Этот что ли? – От Даги повеяло отвращением. – Придурок-недорокер?

Мэгги тоже выразила отвращение.

– Да ни за что, – и она повернулась к Томми. – Отвали.

Дух подметил это. Момент, когда все пошло наперекосяк. Точка, приведшая к хаосу. Он мог просто промолчать. Мог просто уйти. Было так странно смотреть на это, видеть тот самый бессознательный момент – короткий отрезок, буквально секунда, пара барабанных ударов в начале песни.

– Ты слышал ее, Томми! – рявкнул Уилбур с безумным взглядом, перекрикивая музыку. – Отвали от нее, а то в табло получишь!

Дух Уилбура, глядя на молодое «я», готовое совершить насилие, осознал, что он не так уж сильно отличается от Даги. У него был тот же переключатель, просто до него было немного сложнее дотянуться. А потом Томми наклонился к Мэгги и поцеловал ее в щеку, а Уилбур толкнул его.

Мэгги тоже двинула ему локтем. Одарила таким свирепым взглядом, что до него тут же дошло. Она сказала что-то, чего не услышали ни мертвый, ни живой Уилбур. Томми зашагал прочь. Уилбур сдерживался. Но тут Томми ударил Даги. Не сильно, но точно. Горькие капли брызнули на рубашку Даги.

Дух уже с ужасом смотрел на лицо брата, которое исказилось в гримасе горгульей ненависти, и он врезал Томми. Он действовал с такой скоростью, что успел нанести не меньше трех ударов, прежде чем Уилбур обвил его руками в попытке удержать.

Утешение хаоса

Уилбур оттащил брата, но к тому времени уже воцарился хаос.

Томми от ударов Даги оказался на полу. Его кок растрепался, из носа на руку текла кровь, рядом валялись осколки кружки и растекалась пивная лужа.

– Господи боже, Даги! Остановись! – кричал Уилбур брату в ухо.

– Отпусти меня, Уилбур. Клянусь богом. Отвали от меня, дружище, мать твою!

Дружки Томми окружили их. Один сильно врезал Уилбуру по челюсти, из-за чего Даги вырвался из его хватки.

– Это не он! – крикнула Мэгги.

А когда они начали избивать Даги, Дух заметил на лице брата мимолетную демоническую улыбку, даже когда об его затылок с силой разбили пивную кружку. Она почти переросла в хохот, когда Даги повалился на пол.

Как раз в тот момент, когда Уилбур оттаскивал одного из парней от брата, Даги снова оказался на ногах, вытащил из кармана нож и щелкнул лезвием.

Глаза у Даги стали как у безумного защитника. Он чиркнул по одному из парней, самому высокому и пьяному, лезвие порвало рубашку, пуговица отлетела. Повисла пауза, парень осматривал себя на предмет ранения. И рана была: кончик лезвия порезал его до крови.

Все это – драка, инцидент с ножом – произошло за считанные секунды. Основная толпа ничего не заметила, но некоторые люди обратили внимание. И казалось, что прямо посреди зрительного зала разворачивается еще одно представление.

Даги посмотрел на Уилбура и кивнул в сторону бокового выхода возле бара в задней части помещения.

– Мотаем отсюда!

И Уилбур последовал за Даги, который держал нож, расчищая путь. Дух знал, куда они в итоге выйдут, поэтому просто пошел более прямым путем сквозь танцующие, прыгающие и дергающиеся тела, а затем и сквозь саму стену. Наружу, в ночь.

Погоня

Дух появился на улице, идущей вдоль одного края большой городской площади. Стояла тишина, хотя это был центр Шеффилда. По ветру пронесся коричневый бумажный пакет. Голубь с любопытством разглядывал сигаретный окурок. Музыка слабо доносилась сквозь стену, но здесь почти никого не было.

Почти.

Вдруг Дух осознал, что стоит рядом с полицейской машиной. Нового типа. Меньшего размера, чем старые. Модерновая для своего времени.

Теперь машина казалась скорее нелепой – затейливой и устаревшей для глаз Духа из двадцать первого века. Бледно-голубая с молочно-белым и настолько маленькая, что полицейские внутри, поедающие эклеры, казалось, едва в нее умещались.

Они были там, конечно же, из-за концерта, убежденные, что сборище таких диких молодых гедонистов явно вызовет проблемы.

И проблемы двинулись в их сторону раньше, чем они ожидали.

Дух взглянул налево и увидел, как он и Даги выскочили из пожарного выхода и с бешеной скоростью побежали по улице прочь от площади в его сторону, а рядом с ними возвышалась величественная ратуша. Даги, совершенно безумный, так и держал в руке нож, даже когда они пронеслись мимо полицейской машины.

Кто-то, возможно, работник ратуши, выбежал за ними на тротуар.

– Полиция! Полиция! Остановите этого человека! У него нож!

Даги и Уилбур уже домчались до Холли-лейн.

Дух знал, что это последний раз, когда он видит своего брата в этом путешествии, но не хотел следовать за ними. Поэтому просто стоял посреди улицы.

При этом он увидел то, чего не мог, когда впервые проживал этот вечер – как на улицу выходит Мэгги, одна.

Ее лицо осветилось золотом под уличным фонарем, холодный вечерний ветер задувал волосы ей на лицо. Она не кричала, не звала, не делала вообще ничего, только с тревогой смотрела, как Уилбур исчезает из виду.

Раздался визг шин, когда «воксхолл креста» Даги, объехав тупик, созданный дорожными работами на Холли-лейн, вывернул на дорогу. Впереди сидели Даги с безумными глазами и охваченный паникой Уилбур.

Один из полицейских, с крошками от пирожного на усах, вышел из машины. Его образ навсегда запечатлелся в памяти Уилбура: открытый рот, вопящий то, что он вопил сейчас, и поднятая вперед рука.

– СТОЯТЬ! НЕМЕДЛЕННО ОСТАНОВИТЕСЬ!

Но машина не остановилась.

Дух тоже был там и ожидал, что машина проедет прямо сквозь него и вылетит на другую сторону, но этого не произошло.

Вместо этого в тот момент, когда машина наехала на него, он внезапно оказался на заднем сиденье, позади себя и Даги.

Прошлое имело свою собственную силу притяжения. От него нельзя было убежать.

– Я не хочу быть здесь! – кричал он и никогда в жизни не был так серьезен. – Агнес! Кто-нибудь! Хоть кто-то! Я не хочу быть здесь!

Но никто не слышал. Уж точно не его юное «я», тот смотрел на Даги, мчащегося с бешеной скоростью вверх по склону прочь от центра города.

– Надо остановиться! Они у нас на хвосте!

– Кто?

– А сам как думаешь? Легавые!

– Тогда уж точно не надо останавливаться! Совсем рехнулся? Валим отсюда к чертям собачьим, дружище!

На полицейской машине включилась сирена. Даги неистово изобразил ее вой.

– Вот оно! – маниакально рассмеялся он. – Слышишь? Сирена.

Дух вспомнил, как непривычно было в 1964 году слышать полицейскую сирену. Даже настолько устаревшую, как эта.

– А мне, по правде говоря, не хватает колокола. Ты скучаешь по полицейскому колокольчику, Уилбур? Динь-дилинь!

– Ты совсем спятил! – Уилбур попытался вырвать руль у брата, а тот врезал ему локтем по лицу. Ошарашенный Уилбур схватился за нос.

Они помчались на север, проехав мимо собора, затем свернули на юг и запад, приближаясь к спальным районам, деревья по обеим сторонам дороги размывались из-за скорости. Они выехали на Эклсолл-роуд, промчавшись мимо общественного центра и паба под названием «Темная лошадка», откуда как раз вышел работник кухни в белом халате и с корзиной морепродуктов.

– Притормози, – взмолился Уилбур.

Даги не послушал его.

– У меня в ногах нож. Видишь? У педалей. Выбрось его в окно. Да подальше!

– Господи, да они же совсем близко. Прямо за нами. Они увидят. Даги, тормози!

Они неслись дальше.

Здесь рядом с пабами было оживленнее, чем возле уже закрывшихся магазинов в центре.

Дух с нарастающим ужасом посмотрел в окно, когда они проезжали мимо огромного здания «Мидлендского банка», который уже завершил рабочий день. Парни в кепках курили. Женщины со свежезавитыми волосами выходили из зала для бинго. Мужчины играли в домино в уютном тепле паба. На улице назревала драка, но толпа тут же отвлеклась на мчащуюся машину и полицейскую сирену. Обычный субботний вечер 1964 года.

Полицейская машина неизбежно приближалась.

Они пронеслись по круговому перекрестку с визгом шин, их занесло, машина накренилась, словно вытянутая шея.

– Они станут великими, – сказал Даги, безумным взглядом вперясь в дорогу, а Уилбур понятия не имел, о чем он вообще говорит. – Круче битлов. Столько народу. Было потрясно.

В этом был весь Даги. Созидатель хаоса, который притворялся, что все в порядке, даже когда ситуация полностью выходила из-под контроля.

– Половина толпы видела, как ты размахивал ножом... Господи, Даги. Какая на хрен разница, будет эта группа великой или нет. Давай уже, тормози. Обратно тебя не отправят. Ты же никого не порезал. Ну, только Томми. Но он не настучит. Просто... остановись.

– Уже слишком поздно. Послушай, Уилбур, послушай, дружище. План такой: мы будем ехать дальше, пока не попадем в другое графство. Окажемся в Пик-Дистрикте, а там – кромешная тьма. Ни фонарей. Ни машин. Ни фига. А дальше... СЛУШАЙ СЮДА... дальше мы съедем с дороги в полную глушь. И поползем по вересковым пустошам, столько сколько сможем. Без фар. А потом бежим к едрене-фене. Темно будет, хоть глаз выколи... СЛУШАЙ... будет темно, мы переждем там, бросим машину, а потом вернемся в город на своих двоих...

Он смотрел на Уилбура широченными глазами, словно выдал гениальную идею. От отчаяния он цеплялся за бред так, будто это был единственный выход.

– С каждой секундой, что мы проводим в этой машине, мы все глубже увязаем в дерьме, Даги...

– Хочешь бросить меня на произвол судьбы, дружище.

Дух пытался понять, что он имел в виду – Оксфорд? То, что он оставляет его с матерью?

– Тормози уже, черт тебя дери.

– Я знаю, что ты себе надумал.

– Я надумал, чтобы ты, блин, остановил машину.

– Думаешь, ты лучше меня.

– Даги...

– Своего туповатого вороватого братца.

– Ты не туповатый, Даги, просто не стараешься... Господи, тормози уже.

– Но кое-что я уж точно знаю. Суровая школа жизни. У меня не было детства, Уилбо. Мама многое не понимала. А я все замечал... ее и Паркина.

– Мистера Паркина?

– Ага. Глазки ему строила.

Дух припоминал, как, услышав эти слова, он отнес их к многолетней обиде Даги на их старого домовладельца.

– Даги...

– Тебе-то легко. А я должен о ней заботиться.

– Ох, Даги... – До Духа начало доходить, в чем дело. Даги чувствовал себя брошенным. Причем всеми. Отцом, потому что он умер, матерью, замыкающейся в себе, а теперь и самим Уилбуром.

Каждую ошибку Даги, вплоть до его желания противостоять всему миру, можно было объяснить необходимостью взвалить все это на свои плечи. Слишком тяжелая ноша для такого молодого. Если чувствуешь, что под угрозой вообще всё, то жизнь – борьба. Он не завидовал Уилбуру. Во всяком случае, не только. Он просто хотел, чтобы они держались вместе, потому что с тех пор, как умер отец, он чувствовал только разобщенность.

Может быть, подумал Дух, это и есть жизнь: хаос, который очень старается стать порядком. Насилие старается стать миром. Может быть, иногда плохие действия получаются из хороших побуждений, но без четкого плана. И вот напряжение нарастало и прорывалось, и Даги мчится в машине вместе с младшим братом, о котором он когда-то заботился, и выпаливает по десять слов в секунду, словно ему нужно выплеснуть наружу все, перескакивает с одной темы на другую, не спуская ногу с педали газа.

– Эта сирена похожа на звук летающей тарелки! «План 9 из открытого космоса»^[21]. Помнишь, мы ходили смотреть его, Уилбо? С твоим приятелем Чарли? Отличный был денек. Я только устроился на работу в плавильные печи. Помнишь?

Уилбо. Даже теперь, проносясь мимо размытых дорожных знаков, Дух услышал в его голосе нежность.

– Даги, пожалуйста, не отвлекайся – это опасно.

– Папа был таким же, как ты. Хотел достичь большего, но не рассчитал. Все пошли в армию. А он хотел летать в небе вместе с выпендрежниками. Нужно было тренироваться три года, прежде чем тебя пускали на боевые задания. А потом сократили до шести месяцев! Ты знал об этом? Шесть чертовых месяцев! Ради того, чтобы умереть за Черчилля.

– Даги, кончай болтать и сбавь скорость. Я не хочу умереть.

– Не переживай.

– Просто сбавь, черт тебя дери, скорость...

– У копов «триумф». А мы на чертовом «воксхолле». Тормозить мы не можем.

Дух был в ужасе. В детстве он боялся духов. Боялся увидеть своего отца на лестничной площадке. Но он ошибался. Не мертвых стоило бояться. Именно в живых таились неведомые ужасы.

– Та девушка запала на тебя, дружище, – сказал Даги невнятно, пока Уилбур ощупывал кровоточащий нос.

– Ты пьян. В стельку.

– Никогда не ценишь то, что есть. Тебе всегда хочется большего. Как и отцу. У тебя есть все, Уилбо. У тебя есть все. Просто ты этого не видишь. Жизнь у тебя складывается, как надо. Так бывает у некоторых. Вот чем мы с тобой отличаемся. Все складывается в твою пользу, а ты этого не замечаешь.

Все складывается в твою пользу.

– Я пашу как проклятый, Даги.

Даги отвернулся от дороги и посмотрел на брата с какой-то отчаянной любовью. И Дух захотел вернуться в прошлое, чтобы сказать ему, как сильно он любим.

Нити времени истончились, но не порвались...

Уилбур едва сдерживал слезы, не отрывая взгляда от дороги. Он изо всех сил старался не заплакать, словно одна-единственная слезинка могла положить конец всему миру.

Даги был на шесть лет старше Уилбура. Ему было двадцать пять. Но для Духа, а может быть, и для живого Уилбура, он выглядел ребенком. Выглядел так, словно о нем нужно позаботиться, потому что никакого внимания он не получал. Он выглядел, как тот мальчик, который протянул ему тогда поезд. Нити времени истончились, но не порвались...

Ничего никогда не происходит само по себе, осознал Дух. Даже самый безрассудный поступок был следствием того, что случилось раньше, так же как каждая оглушительная ошибка была производной от какой-то тихой тайной боли.

– Ох, Даги, – вздохнул Дух, в то время как его живущее «я» снова пыталось схватиться за руль, но его с силой отпихивали локтем.

Какая трагедия жизни, что приходится умереть, чтобы по-настоящему узнать человека.

Дух на заднем сидении наклонился вперед.

– Я люблю тебя, Даги. Мне очень жаль. Очень жаль, что ты не смог утихомирить демонов, терзающих твой разум. Мне жаль, что никто тебе не помог, когда ты так в этом нуждался...

Дорога становилась круче. И, похоже, именно поэтому машина Даги с трудом сохраняла фору. Полицейская машина заняла соседнюю полосу и начинала обгон.

Уилбур увидел это и запаниковал.

Дух затаил то, что у него было вместо дыхания. Нога Уилбура теперь тянулась через Даги к педали тормоза. И именно в тот момент Даги посмотрел на него с безумным отчаянием.

Как много можно почувствовать за какую-то долю секунды.

Уилбур любил брата. Любил сильнее, чем злился на него, хотя злость была настолько тесно переплетена с любовью и так часто являлась ее прямым следствием, что было трудно понять, где заканчивается одна и начинается другая. И точно так же Дух не мог определить, какая часть любви, которую он испытывал в тот момент к брату, существовала всегда, а какая – лишь наслоилась со временем из-за трагедии прошлого.

Пока Уилбур боролся с Даги за контроль над тормозом, он заметил кролика, выпрыгивающего на дорогу из парка Эндклифф.

– Не говори ничего! – прошептал Дух без толку сквозь барьер времени.

Но, конечно же, это произошло.

– Даги! Смотри! Осторожно!

Кролик

Как же он потом жалел, что переключил его внимание на кролика. Потому что, возможно, в такой версии событий Даги не увидел бы его и продолжил бы ехать прямо, или Уилбур добрался бы до педали тормоза, и все могло бы быть – вероятно, возможно – нормально. Ну, не то чтобы нормально. Были бы последствия. Даги, без вопросов, нарушил закон как минимум три раза в ту ночь. Драка, нож, а теперь и машина. Но, с другой стороны, все закрутилось с того момента, как Уилбур уговорил его пойти развлечься и ошарашил новостью об Оксфорде в самый неподходящий момент – в начале вечера.

Даги увидел кролика, прыгающего по асфальту.

И этот человек, такой крутой во многих неверных смыслах, в глубине души был просто славным малым, который и кролика не обидит.

Он резко вильнул. Руки перехватывали руль – левая, правая, раз, другой, третий.

Все произошло так быстро, и при том как будто вне времени.

Уилбур тысячу раз прокручивал это в голове, и в каждом безмолвном воспоминании время замедлялось, но на самом деле все случилось за мгновение.

Занос, тряска на обочине, дерево прямо по курсу, по центру тротуара. Тихие беспечные ряды домов вдалеке. Внезапное напряжение, словно вокруг них застывал воздух. Ужасная уязвимость плоти и костей, оглушительный, короткий хруст и невероятной силы рывок вперед в тот момент, когда они врезались в ствол дерева.

В реальной жизни у Уилбура не было времени сообразить, но теперь Дух видел, что его спасло. В отличие от брата, который сидел прямо и смотрел в лобовое стекло, Уилбур из-за борьбы за управление машиной странно скрутился. И в этой неуклюжей позе, в которой его нога пыталась дотянуться до педали тормоза, он сполз с сиденья. Поэтому его бросило вперед на приборную панель под таким углом, что основной удар пришелся на руку и ребра.

И все же головой он ударился сильнее, чем думал. И теперь, наблюдая за происходящим, Дух мог дополнить воспоминания об этом, а также продлить их, поскольку – в отличие от самого Уилбура – не потерял сознание.

И вот Дух стал непосредственным свидетелем глухого удара и разбитого окна, после чего тело Даги, сверкающее осколками стекла и изломанное, как рухнувшая марионетка, внезапно оказалось там, у подножия платана. Такую позу тело принимает, только если в нем не осталось жизни.

Магнитное поле

Дух видел, как резко затормозила полицейская машина, и из нее вышел усатый полицейский, а его коллега вызывал помощь по примитивной рации.

Первый полицейский сел на корточки рядом с Даги и ощупал его пульс на шее и запястье. Жители домов слева от дороги, смотрящих на парк, выползали на улицу, чтобы поглазеть.

Трагедия была подобна магниту. Даже тогда, когда все только развернулось. Она затянула всех в свое поле.

И так продолжится всю жизнь Уилбура.

Даже когда он думал, что сбегает от ужаса.

На самом деле, особенно тогда. Она никогда не отпускала его. Внутри машины царила жуткая тишина, а потом Уилбур издал тихий стон. Дух почувствовал, что ему нужно что-то сказать своим беззвучным ртом. Пусть даже самую банальную фразу на свете.

– Все будет хорошо. Все будет хорошо. Все будет хорошо...

Дни

– Знаешь, каково это, – спросил Дух у Агнес, когда вернулся в поезд, – видеть самый ужасный момент своей жизни и не иметь возможности сделать хоть что-то, чтобы предотвратить его?

Агнес сидела рядом. Так близко к ней он до этого не находился, сейчас же мог даже швы на ее подоле разглядеть. Она держала шляпку и глядела на нее. Он думал, что она собирается отчитать его и еще раз напомнить о важности невмешательства. Но она не стала. По крайней мере, пока.

– Понимаю, – деликатно сказала она. – И сочувствую.

И Дух замолчал. Он подумал о мистере Багдейле – ее сыне, Артуре – и задался вопросом, почему он был таким, каким был, что же произошло в жизни Агнес, и представил, что у нее, вероятно, имеется столько же сожалений, сколько у него самого. А она научилась принимать все и не пыталась ничего изменить. Но то была Агнес.

С одной стороны, Уилбур понимал, что прожил свою жизнь и должен пройти этот путь, приняв все, даже самые жестокие моменты. Но, с другой стороны, в нем назревало упрямство. Его охватывало безумное желание прорваться в мир живых и изменить ход событий.

* * *

Поезд ехал дальше. Казалось, что ландшафт его жизни стал настолько затейливым, что двигателю было труднее тянуть их вперед. И, кажется, они стали чаще останавливаться.

День похорон, и он смотрел, как его «я» несет гроб, отяжеленный весом брата, мимо заметно дрожащей матери.

Вот он смотрит, как мать запивает валиум стаканом шерри, а Уилбур успокаивал ее, плачущую, обещанием, что не поедет в университет.

А вот Уилбур снова и снова повторяет матери, что никаких поджидающих ее полицейских снаружи нет.

Он увидел образ своего несчастья в самых отчаянных штрихах. Увидел «я» в пабе, пропивающего зарплату. Увидел «я», возвращающегося пьяным к своей одурманенной мамаше, которая сидела на кухне и вырывала из газеты «Дейли миррор» рекламу кассетного магнитофона «Филипс», который так и не купит.

– Как ты все это допустил, Уилбур?

– Что, мам?

Эдит, покачав головой, опустила взгляд на колени.

– Почему позвал его с собой? Зачем купил билеты?

Он знал, что не может сказать ей правду. Что он хотел смягчить оксфордский удар.

– Почему не уговорил его затормозить? Вот чего я не понимаю.

– Прости меня, мам. Я пытался выхватить у него руль. Пытался остановить его... Я не знал, что так выйдет... Мне вообще не следовало звать его с собой... Особенно сразу после того, как он освободился... Что-то обязательно должно было случиться... Прости, мам... Это все я виноват.

– Было тяжело.

– Что было тяжело?

– Когда умер твой отец. Приходилось делить для вас все напополам. Всю любовь, все деньги. А у меня в дефиците было и то, и другое. Тогда. Я не могла быть ему матерью, потому что на меня взвалилась обуза.

– Я, мама. Хочешь сказать, что я был обузой.

Она посмотрела на него, и правда была настолько сильной, что она не могла ее отрицать. Уилбур почувствовал, как его разум онемел от мощи этих слов, как нарастает пустота, а его и без того клаустрофобный мир стал еще теснее.

И, наблюдая за собственной болью, Дух понял себя так, как ему не удавалось при жизни. Он увидел, как сильно такая юность повлияла на него и определила его: и стремление к успеху, который, как ему казалось, был необходим для оправдания собственного существования, и непринятие любви, которой он, как ему казалось, не заслуживал.

Эдит отвернулась и уставилась в пустоту. Она начала напевать заглавную песню из «Поющих под дождем», на который водила Даги и Уилбура, когда они были маленькими. В ее голосе слышалась тихая, отдаленная нотка, словно она пела не из места боли, а откуда-то за его пределами. Из места, находящегося за границами самого чувства. И, наблюдая за ней, Дух осознал, как смерть Даги убила его мать. Как она убила и его самого, или, по крайней мере, какую-то его часть. Ту, которая уже никогда не вернется.

Стоя на краю

Больница Мидлвуда. Строгая психиатрическая лечебница в пригороде Шеффилда, которая однажды превратится в роскошные апартаменты.

Его мать провела там полгода. Вообще-то, она сама туда легла. Так что хотя бы по этому поводу Уилбур не должен был чувствовать вину, но все равно чувствовал. Второй визит Духа туда состоялся на следующий день после электросудорожной терапии, которая спровоцировала припадок. Он видел, как его «я» пытается сдержать слезы, а она просто сидела, опустошенная. Ему был двадцать один год. Довольно длинные взлохмаченные волосы. Взгляд проницательный и напряженный, словно он постоянно начеку. Он сидел на неудобном деревянном стуле, Эдит смотрела на него и, наконец, заговорила. Ее голос был непривычно мягким.

– Малыш.

Поезд прибыл, когда Уилбур закрыл от усталости глаза. Он почти погрузился в сон, когда мимо – сквозь стены – проскользила будка паровоза, как обычно неподвластная земной физике. Там же оказалась Агнес и снова поторопила его сесть в поезд.

– Быстрее! Пока он не уснул!

Она очень спешила.

– Почему?

– Я же говорила. Нельзя видеть себя спящим.

– Да, я помню. Но ты так и не объяснила, почему.

– Твое живущее «я» увидит свое будущее во сне. Всё целиком...

– И что с того?

– Ну, тогда исчезнет твоя вечность. Тебе может не нравиться жизнь, которую ты прожил, но если бы ты прожил ее как-то иначе, то ты – то есть дух – не стал бы вот этим духом. Вечность – навсегда. И никто не захочет отказаться от нее.

Это было правдой. Он не хотел. Он видел, сколько всего и кого потерял, и от этого на него накатывала усталость. Мысль о вечности – о возможности навсегда соединиться с душами самых дорогих ему людей – была такой утешительной.

Поэтому он поспешил на поезд. Следующая остановка была всего через шесть недель.

Дух вышел из вагона в ночь. Он стоял на крыше многоэтажного дома комплекса «Парк Хилл», где обнаружил Уилбура, одного, созерцающего пропасть в тринадцать этажей.

В глубине души Уилбур знал, что в тот вечер не собирался прыгать. Он просто хотел ненадолго почувствовать близость смерти. Вот почему он прошел аж через весь город, предварительно выпив виски и шесть одиноких пинт стаута в пабе «Пес и куропатка».

– Тебе нужно найти способ жить, – сказал ему его неслышимый Дух, пока он стоял и смотрел на город.

Темные силуэты собора и футбольного поля «Брамалл Лейн» были едва различимы среди рассеянных городских огней, которые казались упавшими созвездиями, отражающими ночное небо.

Он отвернулся от стороны, где находилась больница Мидлвуда, а затем и от Эклсолл-роуд. Целые районы города теперь источали его боль, а Эклсолл-роуд, очевидно, сильнее остальных. Он избегал его – полностью – с той ночи, когда умер Даги. По ночам он иногда просыпался от кошмара, в котором тело его брата свернулось гармошкой у большого платана.

Его родной город пестрил тревожными напоминаниями, а он все равно не мог из него уехать. Его занимала работа в «Багдейле», но жизнь как будто замерла. Он чувствовал своего рода паралич души.

Люди уже почти добрались на ракете до Луны, а он не мог даже купить билет из Шеффилда.

Конечно, ему нужно было остаться рядом с матерью, но его удерживало что-то еще. Сжимающая клаустрофобия, как будто он больше ни к чему не стремился. Он променял бы все свои мечты, лишь бы Даги вернулся, поэтому мечты потеряли свою силу. Той ночью, в тишине и темноте, трезвея на холодном воздухе и размышляя обо всем на свете, он чувствовал себя совершенно одиноким. Одиночество стало физическим. Он чувствовал себя жалким.

Он представлял себя в какой-то параллельной вселенной, где сидит за учебником в залитом солнцем внутреннем дворе Баллиол-колледжа. Умом он понимал, что в Оксфорде, вероятно, дождь льет так же часто, как и в Шеффилде – ну или почти, – но в его воображении Оксфорд всегда купался в лучах солнца.

– Послушай, – сказал Дух, идя к нему по бетону в своих бесшумных сандалиях. – Я знаю, что ты меня слышишь. Даже если по-настоящему не слышишь, я чувствую, что эти слова могут дойти до тебя. Вон там – кинотеатр «Дворец». Внутри него – Мэгги. И твое будущее. И однажды ты женишься на ней... А она – лучшее, что случится с тобой за всю жизнь. И какое-то время вы даже будете счастливы вместе, – Дух задумался над собственными словами. И над тем, какая жизнь ждет его юное «я». Внезапно ему стало ясно, где он оступился. – Ты не прыгнешь. Но послушай меня. Эта тьма будет преследовать тебя. Ты будешь мчаться прочь от самого себя... Но все могло быть по-другому... Ты мог бы быть другим...

Ни единое слово не достигло цели, но холодный воздух отрезвлял, и в конце концов Уилбур спустился по пожарной лестнице.

Он сам от себя скрывал множество чувств. И он еще не выяснил, в чем смысл жизни. Но, по крайней мере, не исключал возможности, что этот смысл есть, и в тот же вечер он вернулся домой и начал читать длинную книгу, которая постепенно спасла его жизнь.

«Гроздья гнева» Джона Стейнбека.

Уилбур – не американец. Он не из Оклахомы и не знал трудностей пыльных бурь или Великой депрессии. Но эта история о стойкости, бедности и единстве была так ему нужна.

И тот факт, что из всех книг в магазине он принес домой именно эту, в итоге заставил его поверить в некую высшую силу или вселенский замысел. Ни одна другая книга в то время не смогла бы достучаться до него. Благодаря этому он почти простил себя.

«Греха никакого на свете нет, и добродетели тоже нет. А есть только то, что люди делают...»^[22]

Испарение молодости

Дух молча смотрел на портрет в поезде: лицо округлилось, межбровная складка стала глубже, превратившись в вечную морщину. Он смотрел в свои глаза, их блеск потускнел, словно далекая луна исчезала за облаком.

Часы

Дух стоял посреди книжного магазина «Багдейл».

Сначала он гадал, почему поезд остановился здесь.

В конце концов, он просто наблюдал, как «я» заставляет стол романами Агаты Кристи. Каким образом это поможет ему понять свою жизнь?

Была пятница. Уилбур по-прежнему работал только на полставки. Три дня в неделю. На пиво-то едва хватало, не говоря обо всем остальном.

Кажется, он был с похмелья, заметил его Дух.

И напряженным, зубы стиснуты.

Подошел мистер Багдейл. Он какое-то время молча смотрел сквозь толстые линзы очков, а затем спросил:

– Часы, что ли, перевели, парень?

– Чего?

– Ну, ты, должно быть в курсе, в отличие от меня, потому что сегодня я пришел в девять, огляделся, а господина Бадда нигде нет.

– Я немного опоздал, извините. Маме ночью было плохо. Она только что вернулась из больницы.

Пышные густые брови мистера Багдейла насторожено поднялись.

– Знаешь ведь как говорят: не порти извинения оправданиями. Действительно мудрые слова, господин Бадд. Действительно мудрые.

– Да, мистер Багдейл.

Мистер Багдейл вздохнул.

– Думаю, настало время.

– Время?

– Попрощаться. Конечно, ты доработаешь всю эту неделю и до следующего вторника, но на этом конец. Прости. Тут тебе не Армия спасения, а бизнес. Даже моя мать уже устала бы от тебя.

Дух видел тревогу на лице Уилбура.

– Я нагоню. Пропущу обед. Просто буду работать дальше. Пожалуйста, прошу. Мне здесь нравится.

– Нет. Нет, не нравится. Брось, сынок. Ты мечтаешь об Оксфорде. А это – твой утешительный приз. И ты его ненавидишь.

– Нет. Пожалуйста. Мне нужна эта работа.

Его голос дрожал от отчаяния, ведь он почувствовал, как тяжесть неудачи начинает давить на него. Он не хотел подвести мать. Не хотел работать на сталелитейном заводе. Он знал, что лучше возможности ему не найти. Внезапно он почувствовал огонь внутри, словно кто-то поджег его будущее. Почувствовал себя уязвимым, а это ему совсем не нравилось.

Мистер Багдейл явно заметил его панику.

– Послушай, на сталелитейном заводе полно вакансий. И завод по производству столовых приборов тоже ищет работников. Мест гораздо больше, чем соискателей. А сообщение по радио слышал? Премьер-министр направляет корабль нашей экономики в тихую гавань промышленности. Не пропадешь, господин Бадд.

В этот самый момент вошел старик. Даже постарше мистера Багдейла.

Старик был высокий, одетый в твид, с артритной хромотой и тростью. Профессор инженерного направления Шеффилдского университета на пенсии, который теперь пытался проникнуться искусством и поэзией. Он медленно шел к Уилбуру и мистеру Багдейлу, которые стояли с любопытствующим предвкушением.

– Огромное спасибо за то, что порекомендовали мне эту книгу, – сказал он Уилбуру, подойдя ближе.

– Не за что, Джеральд.

– «Пролетая над гнездом кукушки», – сообщил Джеральд мистеру Багдейлу. – Хороша! Вы читали?

– Нет, – пробормотал мистер Багдейл. – Нет, эту не читал.

– Что ж, очень развлекательная. Нравятся мне эти американские писатели. Есть что-то похожее, Уилбур?

Уилбур улыбнулся, чувствуя на себе взгляд мистера Багдейла.

– Ну, не прям похожее. Но у нас есть новинка от Трумена Капоте, называется «Хладнокровное убийство», думаю, вам понравится...

Он пошел за книгой. И вернулся со словами:

– По реальным событиям, вообще-то. Сам читаю сейчас.

– И вы ее рекомендуете?

– Да. Захватывающая история о несправедливости.

– Ну, меня вы пока ни разу не подвели, – сказал старик, а потом обратился к мистеру Багдейлу, – Он – очень ценный кадр. Знает свое дело.

Когда он направился к кассе, мистер Багдейл закатил глаза.

– Так уж и быть. Последний шанс. Не напортачь. И с этого момента девять часов значит девять часов.

– Спасибо, мистер Багдейл. Огромное спасибо.

– Посмотрим еще, что из этого выйдет.

Затем Уилбур решил испытать удачу.

– Понимаю, что перегибаю палку, – смущенно сказал он мистеру Багдейлу, – и сегодня, наверное, совсем не подходящий для этого день. Но выслушайте меня, – Уилбур откашлялся. – Не могли бы вы взять меня на полную ставку? У меня куча свободного времени, и мне это не идет на пользу. Я готов с головой окунуться в дело. Серьезно. И, думаю, магазину будет только лучше, если я стану работать каждый день. Думаю, у меня получится, если вы дадите мне право голоса... Я обожаю книги. И людей, который обожают книги. И у меня есть идеи для магазина...

– Идеи?

Уилбур сглотнул. Вот его момент, и сердце забилось в ритме самбо.

– Да. Сейчас мы в основном ориентируемся на один тип читателей. На мужчин средних лет, интересующихся шпионскими романами и историческими книгами о Наполеоне и мировых войнах. Без обид, мистер Багдейл, но это кто-то вроде вас. А в нашем городе живут работающие мужчины и женщины всех возрастов, дети и подростки, и мы могли бы их всех снабжать книгами. Я могу помочь сделать магазин таким, каким он был при миссис Багдейл. Магазином для всех. Думаю, так мы увеличим прибыль, – он помолчал, опустив взгляд. – Признаюсь, в последнее время от меня в этом плане мало толку.

– Это уж точно.

– Но я могу исправиться. Обещаю, у меня получится. Если вы дадите мне шанс, я вас не разочарую. Я хочу...

Он почувствовал, что наболтал лишнего. Особенно когда сказал, что вернет магазину былую славу.

Мистер Багдейл так выдохнул через нос, что этот свист легко потянул бы на мировой рекорд.

– Ну, честно говоря, парень, мои решения о закупках далеки от идеальных, – в конце концов он сделал шаг, который изменил жизнь Уилбура. – Будешь работать здесь шесть дней в неделю. В зале. Если за месяц продажи вырастут, возьму тебя на полный день и дам право голоса при закупке книг. С понедельника и по самую субботу. Без опозданий, каждый день. В противном случае – на выход. Ясно?

– Да, сэр. Предельно, мистер Багдейл. И еще...

– Да?

– Мой друг Чарли ищет работу. Светлая голова и с людьми отлично ладит. Вот я и подумал...

Брови мистера Багдейла поползли навстречу друг к другу, как готовящиеся к схватке гусеницы. Он наградил Уилбура суровым взглядом. Он был гораздо более суровым созданием, чем его мать.

– Господи Иисусе, Мария, Иосиф и их осел, не наглей, парень!

– Нет. Конечно, мистер Багдейл. Извините, сэр.

– Вот и славно.

Мистер Багдейл коротко раздраженно вздохнул и отчалил.

– Я вас не подведу, сэр, – крикнул Уилбур ему вслед. – Обещаю.

Дух оглядел магазин: с причудливыми старыми столами, заваленными книгами, он походил на антикварную лавку. Он выглянул на улицу и увидел утреннюю суету на Коммершиал-стрит.

На дворе стоял 1966 год.

Молодая пара, вышедшая из только что открывшегося магазина одежды под названием «Гир Бокс», закурила. Женщина была в ярком кафтане, а мужчина – в облегающем костюме, которые носили моды^[23].

Парочка студентов. Еще не хиппи, но уже двигающиеся в том направлении.

Улыбающийся парень в желтой водолазке и рыбацкой кепке с альбомом битлов «Резиновый соул» под мышкой проходил мимо пожилой женщины в бигуди. Старый, выцветший рекламный плакат о выступлении Малкольма Икс в студенческом союзе Шеффилдского университета. Яркая вывеска в окне муниципального офиса: «Жилой комплекс „Парк Хилл Флэтс“ – распрощайтесь со вчерашними туалетами на улице и трущобами, поздоровайтесь с современным чистым жильем!»

Монохромный мир начал уступать место цвету.

Он этого так и не оценил по-настоящему. Волнение и надежду того времени. Конечно, у него было оправдание в виде скорби. Но Дух гадал: ценит ли по-настоящему кто-то в молодости то время, которое проживает? Разве обыденный крахмал реальности не превращается всегда в патоку под воздействием воспоминаний? Не в этом ли суть ностальгии?

Он обернулся к «я». Так и стоит у выставочного стола. Меняет «Карибскую тайну» Агаты Кристи на книгу, которую скоро будет читать и смаковать – «Широкое Саргассово море» Джин Рис. Он улыбался, искренне, впервые где-то примерно за год.

Иногда нужно что-то почти потерять, чтобы это оценить. И решение мистера Багдейла уволить его, а затем оставить в течение минуты, было именно тем, что нужно. В тот день что-то внутри него изменилось. Он оттолкнулся от самого дна и почувствовал, как амбиции разожгли жажду к жизни.

Мимо по улице шли две молодые женщины. Клодетт и Мэгги. Клодетт без умолку болтала, а Мэгги повернулась к «Багдейлу». Посмотрела не на витрину, а вглубь магазина. Она кого-то искала. И тут она увидела его, и на лице появилась едва заметная улыбка.

– Посмотри на нее, – прошептал Дух. – Обернись. Она улыбается тебе.

Уилбур остановился. И на самом деле обернулся. Посмотрел прямо сквозь Духа на улицу. Но было поздно. Она ушла.

И Дух постоял еще немного, пока не услышал свист поезда.

Почему закаты прекрасны

Линейность жизни – вот в чем проблема, подумал Дух.

Если бы дни можно было разбросать беспорядочно, так, чтобы в понедельник тебе было сорок, во вторник – девять, а в среду – восемьдесят один, было бы конструктивнее. Люди поняли бы мимолетную природу вещей, осознали бы, сколько версий их самих вмещается в отмеренный век. Красота жизни стала бы неоспоримо очевидной. Закат так зачаровывает, потому что сообщает нам, что каждый день в конце концов утопает в ночи.

Возможности, которые таит в себе жизнь

Дух возвышался над «я» в квартире, пол которой был усеян креслами-мешками и благовониями.

Чарли Эпплвуд теперь изучал физику в Шеффилдском университете.

Завтра воскресенье, поэтому они закинулись кислотой и слушали «Дорз», наблюдая, как плывет узор на обоях.

* * *

– Реальность всегда в движении, – сказал Чарли, напряженно фокусируясь. Он отрастил длинные волосы. Намного длиннее, чем у Уил-бура. Мама огорчалась, когда он отращивал их, а он не спорил. Но у Чарли волосы почти доставали до пояса. Он больше не был тем нервным, затравленным ребенком и избавился от заикания. – Все состоит из частиц, а частицы никогда не пребывают в покое. Они движутся волнообразно. Квантовая волновая функция.

Уилбур продолжал пялиться на обои.

– Забористая штука.

– Это не кислота. А физика.

Он смотрел, как Чарли достает из кармана шиллинг.

– Смотри. Пока монетка в воздухе, она может упасть любой стороной вверх. Так что она одновременно и орел, и решка.

Он подбросил ее, и она упала королевой вверх на грязный фиолетовый ковер рядом с пачкой сигарет.

– Орел, – сказал сидящий в кресле-мешке Уил-бур.

Чарли уставился на монету широко раскрытыми глазами, завороженный ее блестящей красотой. Он глубоко затянулся сигаретой.

– Да, но послушай меня, Уилбо: в жизни монета всегда вращается в воздухе в настоящем, а приземляется всегда в прошлом. Как, например, сейчас, когда я поставил «Дорз», но чуть не включил Джими Хендрикса...

– Точняк.

– Мы и есть вращающаяся монета, Уилбо.

– Мне нравится, что ты теперь называешь меня Уилбо.

– Подцепил от Даги.

Уилбур думал о покойном брате, глядя на упавшую монету.

Чарли придумал, как объяснить это по-другому:

– Как когда битлы поют «Сержанта Пеппера», они – битлы, но вместе с этим и сержант Пеппер. Типа, именно это они нам и рассказывают. Говорят, что реальность – это вращающаяся монета. В ней таится много всего.

Чарли отодвинулся от хаотично разбросанных на полу пластинок.

– Тебе нужно открыть свой разум. Выйти из своей маленькой хоббитской норы, Уилбо Бэггинс... То, что в твоей жизни случилась трагедия, не означает, что больше в ней ничего нет и не будет. Ты – вращающаяся монета...

Внезапно Чарли показался опустошенным, а затем – отстраненным. Растворился в размышлениях. Он сказал то, чего до этого не говорил вслух, но это и так все знали.

– Папаша бил меня и маму.

– Знаю. Мне очень жаль, Чарли.

В нем не было грусти, уязвленности или чего-то еще. Благодаря психоделическому опыту он смог рассказать своему лучшему другу всю правду без всяких ограничений. И совершенно не заикаясь.

– Я дал ему отпор. В прошлом году. И не мог остановиться. Как будто все это время во мне что-то копилось. Вся эта энергия и ярость. Я просто бил его, пока он не повалился на пол. Вот почему он ушел. Но мама теперь счастлива. Ну, на пути к этому. Работает в «Коул Бразерс». В торговом зале. Продает косметику вместе с молодыми девчонками. Ее все любят. Говорит, она их мама-утка...

– Я рад за твою маму. Всегда любил ее.

– А она – тебя, дружище... Но суть в том, что Вселенная есть изменения. Таково естественное состояние вещей. Если продержаться достаточно долго, что-то поменяется. Все меняется. Кассиус Клей становится Мухаммедом Али. Дилан берет электрическую гитару вместо акустической^[24]. «Уэнсдей»^[25] выигрывает лигу. Перемены. В этом вся жизнь. Нужно терпение. Пережди. У тебя был неудачный период, но дела идут в гору, Уилбо. Просто надо потерпеть.

Уилбур с теплотой посмотрел на друга. Но Дух испытывал лишь сожаление. Чарли был таким замечательным другом, но, как и всех остальных, он потерял его где-то по пути. Сейчас это казалось ужасно нелепым. Ему следовало поднапрячься. И не отпускать его.

Затем Уилбур увидел кого-то еще. Он увидел Духа, стоящего там. И Дух это понял. Уилбур смотрел ему прямо в глаза. Момент, который он туманно припоминал. И который списал на очередную галлюцинацию.

– Уилбур? Это я...

Уилбур легонько хлопнул Чарли по бедру тыльной стороной ладони.

– Ты это тоже видишь?

– Что?

– Мужик. Странный какой-то. Похож на меня. Только волосы длиннее.

– Это знак из будущего. Что я тебе говорил? Надо отрастить волосы. А ты – вылитый Фрэнк Синатра.

– Уилбур? – вопросительно сказал Дух. – Будь хорошим другом...

Но его не было слышно. Или хотя бы видно.

– Ну вот, – вздохнул Уилбур. – Пропал.

Игла добралась до конца пластинки. Чарли включил свой маленький черно-белый телек и пошевелил антенну, чтобы настроить картинку. Ничего так и не вышло. Чарли рассмеялся, но ни над чем конкретным, и смех не останавливался, пока не прибыл поезд.

Дух услышал Агнес. Ее отчетливый, как свист, голос.

– Запрыгивай! Время нельзя терять.

И во всей этой суматохе ее слова отозвались в нем, как удар в колокол.

Время нельзя терять.

И он обдумывал это, пока шел к поезду.

Все это время. Все эти потери.

И он гадал, почему у него не получилось лучше, лучше прожить время, пока был такой шанс.

Двойник

Дух чувствовал раздражение. Он думал о словах мисс Грэм: «Не стоит оправдывать чьи-то ожидания. Даже если для этого придется нарушить правила». И по мере того, как жизнь, за которой он наблюдал, развивалась, росло его непреодолимое желание спустить ее с рельсов и попытаться изменить путь.

Он сел рядом с Агнес.

– Я могу видеть себя, – сказал он ровно, но напряженно.

– Что?

– Не только в младенчестве, – его взгляд был устремлен в пол вагона. – Думаю, были моменты, когда мое живущее, уже не детское «я» могло видеть меня... Тогда в кинотеатре, на свидании с Элис. И в книжном магазине, когда я попросил себя обернуться, чтобы увидеть Мэгги, и «я» обернулось. И вот сейчас у Чарли, когда мы были под кислотой...

Агнес кивнула и тихонько вздохнула. Они проехали мимо уставшего после работы Уилбура, который смотрел, как Нил Армстронг делает шаг из модуля корабля «Аполлон-11» на Луну.

– Ты прожил восемьдесят один год. Видел ли ты когда-нибудь свой собственный дух?

– Не знаю... Может, да. А может, нет. В любом случае, разве не ты говорила, что вот это вот прошлое – не воспоминание, а нечто живое?

Уилбур уставился на свои сандалии. Они мысленно вернули его в свадебное путешествие.

– На самом деле, однажды со мной случилась очень странная вещь. Во время свадебного путешествия в Венеции. Во всем остальном этот день был замечательным. Наверное, самым счастливым в моей жизни. Но на мгновение мне показалось, что в толпе на мосту Риальто я увидел своего двойника. На нем была та же самая одежда, что и на мне. Вот эта одежда. Тогда я ничего особенного не подумал. Решил, что это просто галлюцинация. Я только закончил читать «Двойника» Достоевского – потому что тогда я действительно читал книги, а не просто продавал их, – и она произвела на меня большое впечатление, поэтому мне показалось, что я увидел своего двойника. Я был голоден и выпил вина. В Венеции стояла жара, и я до этого не бывал за границей. Решил, что все это просто вскружило мне голову. Но теперь я думаю, что видел меня.

Агнес встревожилась, на мгновение.

– Может, так, старина, а может, и нет. Значения это не имеет, потому что на самом деле ничего не произошло.

Уилбур с интересом разглядел замешательство на ее лице.

– Ты говоришь так, будто все могло произойти иначе. Будто я мог каким-то образом что-то изменить.

– Интересная гипотеза, но что, черт возьми, ты хотел бы изменить? Это был твой медовый месяц. Ты только что женился на девушке, которую любил...

Поезд замедлил ход. Уилбур посмотрел в окно, затем снова на Агнес, но ее уже не было. Вероятно, она поняла, что он собирается задать вопрос, слишком сложный даже для нее.

Кладбище

Однажды, где-то в 1969 году, Полночный поезд остановился на кладбище.

Странно быть духом среди могил.

Имена на надгробиях навели его на размышления. Каким был их опыт? Проносились и замедлялись ли их жизни перед ними таким же образом? Был ли кто-то из них здесь сейчас?

Он дошел до Уилбура.

Тот сидел на скамейке перед могилой.

ДУГЛАС ДЖЕЙМС БАДД

1939–1964

Любимый сын и брат

ПОКОЙСЯ С МИРОМ

Теперь Уилбур выглядел чуть иначе. Хотя на нем были относительно элегантные рубашка и брюки, которые он надевал в «Багдейл», волосы стали длиннее, чем раньше. Вид у него был более расслабленный. Две верхние пуговицы на рубашке расстегнуты. Рядом с ним на зеленой деревянной скамейке лежала наполовину прочитанная книга раскрытыми страницами вниз.

«Общество спектакля», потому что он находился в фазе французской марксистской философии.

Его рабочий день только закончился. Он ковырял раздражающее пятно краски на скамейке.

Дух стоял рядом. Он знал, что это за вечер. И внимательно следил за своим молодым лицом, чтобы не пропустить момент, когда услышит ее голос.

– Уилбур? Это ты?

Уилбур обернулся и увидел ее. Его лицо озарилось. Она тоже изменилась. Теперь у нее была короткая стрижка с густой челкой, яркая подводка для глаз, на ней была черная водолазка под красным платьем в стиле Мэри Куант^[26] с белой отделкой по подолу и на рукавах. Изысканность с богемной ноткой.

Но главное, что он заметил, это то, насколько комфортно ей быть самой собой. Она излучала ту непринужденность, которой так не хватало Уилбуру. Откровенную, нескрываемую теплоту. Ему казалось, что он мог бы вечно смотреть на ее улыбку и никогда не устать от нее. Просто увидеть ее было все равно что прийти домой. А ведь на Глоссоп-роуд, дом 77 он никогда так себя не чувствовал.

В последний раз, когда они виделись, их разговор прервали. Это было в книжном. Она зашла за «Искусством и иллюзией» Гомбриха. Тогда она рассказала ему, что бросила педагогический и перевелась в художественный колледж на Псалтер-лейн.

Уилбур поздравил ее. И сказал, что его мечта об Оксфорде умерла, но он счастлив. Он сомневался, что она поверила ему. Он уже собирался попросить у нее номер телефона, но к нему, размахивая листком бумаги и бурча о заказах, подошел недовольный мистер Багдейл. Так что момент был упущен.

На кладбище же не было никого – по крайней мере, они никого не видели, – кто мог бы им помешать.

– Привет, хулиган. Как дела?

– Мэгги. Привет. Рад тебя видеть. У меня все хорошо, спасибо.

Она прищурилась, словно считывала, правду ли он говорит.

– Я не помешала?

– Нет. Я просто сижу. С книгой. Но непростой.

– В отличие от кладбища. Здесь-то все легко.

– Ха. Так и есть.

– Я спросила только потому, что разговариваю с могилой мамы. Со стороны кажусь безумной. Вот я и подумала, вдруг ты тоже так с братом. Разговариваешь.

– Нет. Не разговариваю. Ну ты и чудила, Мэгги.

Она подошла и села рядом. Дух помнил, как это волшебно. И как он был благодарен, что Мэгги не услышала, что насколько быстро и неуместно вдруг забилось его сердце. Он раньше не испытывал ничего подобного, той странной волнующей тоски по человеку, который находится прямо здесь, рядом. Он изо всех сил старался выглядеть как можно естественнее. Он улыбнулся ей, она улыбнулась в ответ, и они некоторое время сидели в полной тишине.

– Я часто думаю, – наконец произнесла она, – о той ночи. Мне очень жаль, что так произошло.

– Твоей вины нет. Совершенно. Прости, что я пытался быть твоим рыцарем в сияющих доспехах, из-за чего все и вспыхнуло.

Она нежно посмотрела на него. Как на раненое животное.

– Думаю, все и без того пылало.

Уилбур не ответил, они снова погрузились в молчание.

– Моя мама говорила, что так и свихнуться недолго, если думать, будто что-то можно изменить. Некоторым вещам просто суждено случиться.

Эти слова так понравились ему, что он принял их как истину, почти безоговорочно.

– Спасибо, Мэгги.

Она улыбнулась, почувствовав его желание перевести разговор с Даги на другую тему.

– Скамейки – это наша фишка, да? Помнишь тот день в парке Эндклифф, когда мы были еще маленькими? Ты подошел, когда я рисовала.

– Рисунок был очень удачным, честно говоря.

Она подняла брови.

– Ты помнишь его?

– И рисунок, и весь наш разговор. Не слово в слово, конечно. Но я помню, что было приятно сидеть рядом с тобой. А у меня за несколько лет приятные моменты случались редко. Поэтому я часто вспоминал об этом. Просто сидеть на скамейке в парке, смотреть на пруд. Болтать. Это странно?

– Да, Уилбур. Странновато. Но странное – это нормально. Только если ты не маньяк.

– Не думаю, что я маньяк.

– Честно говоря, – усмехнулась она, – маньяк бы так и сказал.

– Наверное. Поэтому держись от меня подальше.

– Я разговариваю со своей покойной мамой на кладбище, так что не мне тебя судить.

– Да уж. Это определенно странно.

Она засмеялась. Уилбур понятия не имел, флиртуют ли они. Он всегда плохо понимал намеки.

– Что ты говоришь? Своей маме.

Ее лицо на секунду стало серьезным.

– На самом деле, всякое. Я думаю, что каждого человека, которого ты встречаешь, в какой-то мере теряешь, но если любишь кого-то, он никогда не уходит по-настоящему. Точнее, уходит, конечно. Но не полностью. Он живет в твоей голове. В тебе. Можно все потерять, но только не любовь. Извини. Говорю как безумная.

– Вовсе нет, – нежно сказал он.

– Мне повезло, я хорошо ее знала. И я считаю, что если ты хорошо знаешь человека, то знаешь и то, что он мог бы думать по разным поводам. Можно говорить с ним вечно, потому что знаешь, что он ответит. Можешь даже знать, с каким выражением лица. Иногда я даже спорю с ней. Иногда она ужасно действует на нервы.

– О чем вы спорите?

Она рассмеялась.

– Что смешного?

– То, как ты спросил. Как будто я сказала что-то совершенно нормальное. Как будто ты не прикалываешься.

– Извини.

– Не извиняйся. Мне понравилось. Это значит, что ты такой же, как я. Моя самая большая ссора у могилы мамы была, когда я бросила педагогический. Но тут уж ты виноват.

Уилбур почувствовал, как при этих словах у него заколотилось сердце. То ли от тревоги, то ли от радости, что он – часть ее жизни.

– Чего? В чем тут моя вина?

– Помнишь, я сказала тебе, что больше не рисую?

– Ммм...

– У тебя на лице было такое разочарование. Явно неосознанно. И, учась в колледже, я постоянно думала об этом, пока не поняла, что не хочу становиться учителем. А хочу заниматься искусством. И дизайном. И создавать что-то. Не только рисунки. Сейчас я делаю плакаты и много чего другого. Мне нравится. Я превращаю мысли в реальность. Занимаюсь тем, чем действительно хочу.

– Я рад, Мэгги. Очень рад.

– Думаю, проблема жизни в том, что мы делаем то, что должны. Действуем под взглядами окружающих. Я же пытаюсь жить наоборот. Делать то, что в глубине души кажется правильным, даже если это не то, что должно быть таким.

– Звучит как отличная философия.

– И в каком-то смысле, искусство... Именно разговор с тобой помог мне кое-что прояснить. Помнишь? На концерте?

Он кивнул. И слегка вздрогнул. Она поняла, что сказала, и посмотрела на надгробие Даги.

– Боже. Прости. Это ведь тогда произошло. Прости меня.

– Не переживай, Мэгги. Мне нравится то, о чем ты говоришь. О любви. Просто ужасно, когда теряешь кого-то в молодости, и в итоге проводишь больше времени, тоскуя по нему, чем с ним.

– Да.

– Хорошо, что ты была там в тот вечер.

Ее глаза засияли.

– Почему?

– Потому что в памяти осталось что-то еще. Понимаешь? То, что отвлекает мой разум от темноты. Помнишь, ты мне называла какой-то термин? Что-то из мира искусства. Он объясняет свет и тьму на старинных картинах.

– Светотень?

– Да. Точно. Светотень, – он глубоко вдохнул, собираясь с духом. – Вот чем ты была в тот вечер. Единственным источником света.

Дух заметил пожилую женщину, которая положила на могилу гвоздики. Он почувствовал скорость времени. Возможно, именно здесь и сейчас его юное «я» ощутило, что больше не желает, чтобы вещи ускользали, не будучи оцененными по достоинству.

Скворец

Мэгги посмотрела на руку Уилбура. Она ободряюще слегка похлопала по ней.

– Как же прекрасно встретиться с тобой сейчас. Увидеть, что у тебя все так хорошо. Знаешь, это смело. Иногда просто жить – это уже смело.

– Понимаю, о чем ты. Но я не чувствую себя смелым.

– Тогда просто притворись. Что бы ты сделал прямо сейчас, если бы ничего не боялся?

Уилбур пристально посмотрел на нее. А затем, не задумываясь, выпалил честный ответ:

– Я бы попросил твой номер телефона.

Она откинулась назад и рассмеялась.

Уилбур почувствовал, как от смущения по телу побежали мурашки и расплылись румянцем по его щекам. Но он продолжил вопреки.

– Просто иногда хочется поговорить с кем-то, кто понимает... ну... каково это, – он указал на могилу брата.

Мэгги понимающе улыбнулась.

– Конечно. Трубку всегда берет папа. Ты не против поговорить с ним?

– Ага. Конечно.

– Он не доверяет парням. Хотя Эдвард ему вроде нравится. Мы с ним встречаемся. То расстаемся, то сходимся, но сейчас мы вместе.

Дух видел, как Уилбур пытался скрыть сокрушительное разочарование. Возможно, Мэгги тоже это заметила.

– А, твой молодой человек. Какой он? Чем занимается?

– Он архитектор. Вернее, пока учится. Семь лет в универе. Он хочет строить города в небе. Все эти новые шеффилдские высотки. Он водит меня на свидания в жилой комплекс «Парк Хилл», чтобы просто посмотреть на лифты. Он хороший парень, моей маме он бы понравился, потому что грамотно говорит и учился в престижной школе-интернате на юге, а мама, земля ей пухом, велась на такое. На самом деле, именно из-за этого я и спорила с ее могилой. Когда мы с ним расстались в прошлый раз.

– Почему вы расстались? – спросил он как можно более ровно.

Мэгги нервно поерзала и опустила глаза.

– Хотела бы я сказать, что дело в нем, но это не так. То есть, он пару раз засматривался на Клодетт, но она красавица и ничего тут не поделаешь.

Дух видел, что Уилбур молчит, и вспомнил, как сильно он хотел сказать ей, какая красавица она, и что ей нельзя в этом сомневаться.

– А еще он иногда ведет себя снисходительно с людьми и сам того не осознает, – она выглядела виноватой. – Зря я так сказала. Это просто моя неуверенность из-за того, что я мало знаю о Ле Корбюзье. А Эдвард – хороший, правда. И заботится обо мне.

Уилбур медленно кивнул, его реплика повисла в воздухе и осталась непроизнесенной. Мэгги же казалась в этот момент слегка разочарованной в нем, словно ждала хоть какой-то реакции.

– А что происходит в твоем мире, Уилбур? Что бы ты хотел мне поведать?

– Не знаю. Я строю настоящую карьеру. Меня только что назначили управляющим в «Багдейле», а мистер Багдейл отходит от дел.

– Ничего себе. Как здорово, Уилбур!

– Заходи, я подберу что-нибудь лично для тебя, – он залился краской, поняв, что это прозвучало нагловато. – Или для твоего папы.

– Он практически не читает. Бросил школу в четырнадцать. Это мама у нас была умницей.

– Ну тогда у нас есть Доктор Сьюз.

– Не смешно, – засмеялась она.

– А я и не шучу. Он умный человек. Как никак доктор. «Зеленые яйца и ветчина»^[27] – шедевр сюрреализма.

Она протянула руку и вытащила из нагрудного кармана рубашки Уилбура ручку. Дух наблюдал за тем, как неловко он улыбался, пока она доставала из сумочки врученную ей брошюру: «День реформы образования и международной солидарности против бойни во Вьетнаме. Шеффилдский колледж искусств. 15 октября 1969 года».

На ней она написала свой номер.

– И приходи на протест.

– У меня рабочий день. Нужно выплачивать мамину аренду. Она сильно задолжала. Поэтому мне нужно работать. Я много работаю. Я зануда. Но посмотрим, вдруг получится заглянуть позже.

Она улыбнулась ему. Казалось, она переживает за него. Из-за чего-то, что прочитала на его лице. По крайней мере, так это воспринял Дух.

Спустя минуту она сказала:

– Ты когда-нибудь чувствуешь себя свободным? Как вон тот скворец... Видишь? Там, на ветке.

Он взглянул на птицу, осматривающую окрестности с высоты букового дерева.

– Свободным? Не знаю, – он задумался. – Иногда мне кажется, что места могут становится ловушкой. Особенно Шеффилд.

– Это все холмы.

– Семь. Прямо как в Риме.

У Мэгги загорелись глаза.

– Хотя я думаю, что свободным можно чувствовать себя где угодно.

– Но я не знаю, – говорил Уилбур. – Не знаю, чувствую ли себя когда-нибудь свободным. Не знаю, отведено ли нам вообще чувствовать себя свободными. А ты?

– Не знаю, чувствую ли себя когда-нибудь свободным, – передразнил его Дух. – Ох, как, должно быть, тяжело сидеть на скамейке рядом с самым прекрасным человеком на свете, будучи живым и теплым внутри собственной кожи. Это и есть свобода, Уилбур, идиот ты этакий! Молодой циник! Бросай читать своих французских философов и очнись, дружище! Вот она – настоящая свобода!

Мэгги долго смотрела на него.

– Я чувствую себя свободной, когда рисую. Наступает момент истинного погружения, и ты не думаешь об этом сознательно. Просто делаешь.

Мимо прошла пожилая женщина, которая возложила цветы.

Она добро и слегка озорно посмотрела на них.

– Добрый вечер вам обоим.

– Добрый.

Когда она ушла, Мэгги сказала:

– Она подумала, что мы – парочка.

– Что ж, реальность – это восприятие. Так говорит мой приятель Чарли под кислотой... Он сейчас работает в «Багдейле». Я пытаюсь вывести его на путь истинный. Устроил его на работу. Он ведет весь учет.

– Ты несешь чепуху, – сказал его Дух. – Ты всегда нес чепуху, когда нервничал. Ей дела нет до Чарли и его учета. Она ждет от тебя первого шага, потому что по-настоящему не счастлива с Эдвардом, и он ужасно с ней обращается, вот и вся правда. Он пытается контролировать ее, а она хочет вырваться на волю, убежать, и намекает на это, а ты застыл, как чертов лимон на натюрморте. Скажи ей, что думаешь о ней!

Уилбур обернулся, словно искал кого-то.

– Все хорошо, Уилбур? – Мэгги заметила, что он выглядит рассеянным.

– Да. Прости. Просто чувствую, будто слегка схожу с ума. Показалось, что я что-то услышал.

– Услышал что?

– Как будто кто-то говорит. Да нет. Ничего.

– Господи, – прошептал Дух.

Уилбур отмахнулся. Возможно, он и не услышал ни одного слова Духа, но кое-что из сказанного, кажется, до него дошло.

– Когда я с тобой, – произнес он.

– Что? – сильнее озадачилась Мэгги.

– Отвечаю на твой вопрос. Я чувствую себя свободным, когда я рядом с тобой. Я не имею в виду ничего такого. Знаю, у тебя есть парень. Но я просто должен сказать это тебе. Я чувствую себя свободным с тобой. Сидя на скамейке. Болтая. Более свободным я еще никогда не был.

Мэгги посмотрела на него. Сначала ничего не происходило. Но потом она улыбнулась, и дверь как будто распахнулась.

Она наклонилась и поцеловала его. Едва прикоснулась – но к губам.

– Ой, – сказал он, всего лишь «ой».

– Прости, – сказала Мэгги.

– Нет. Ты прости.

И в этот момент Дух услышал свист поезда. Он встал, но не двинулся с места, пока не услышал позади себя голос Агнес, резкий, как порыв зимнего ветра.

– Залезай в поезд немедленно, Уилбур Бадд.

Встряска

Агнес выглядела взволнованной. Она постукивала пальцами по ноге. Поезд не сразу поехал, но когда тронулся с места, она выдохнула и откинулась на спинку сиденья, явно почувствовав облегчение.

– Ты отдаешь себе отчет в том, что только что произошло, старина? – Несмотря на привычное «старина», ее голос звучали резко и отчаянно.

Дух сел на зеленый бархат сиденья головного вагона под своим портретом.

– Ничего не произошло. Он меня не услышал.

– Что-то все-таки просочилось. И она поцеловала тебя за много лет до того, как это произошло на самом деле.

Агнес посмотрела в окно. Они проехали мимо протеста у художественного колледжа и сидящих на дороге перед ним студентов. И мимо Уилбура, бегущего с работы на этот же протест.

Поезд затрясся и загремел, как жестяная банка во время землетрясения.

– Держись, Уилбур, держись.

– Что происходит?

– Возможно, мы сойдем с рельсов... Ты внес изменения в ход событий.

– А что будет, если мы сойдем с рельсов?

– Ну, ты исчезнешь. Весь Полночный поезд исчезнет. Ты не попадешь в вечность. Потому что ты – дух не какого-то там Уилбура Бадда, а конкретно этого Уилбура Бадда, который прожил определенную жизнь и женился на Мэгги Шоу в церкви Святого Тимофея в 1974 году. Того, кто получил большой кредит в «Йоркширском банке», чтобы открыть еще один магазин, а после – много магазинов. Того, кто поменял название «Книжного магазина „Багдейл“» на «Книги Бадда», когда Чарли убедил его, что чем короче, тем лучше, взять хотя бы «Ай-Би-Эм» или Боба Дилана. Того, кто пять раз побеждал в номинации «Йоркширский бизнес-чемпион»... Кого три разных созыва правительства Великобритании приглашали для консультации... О ком была опубликована обзорная статья в «Сандей таймс» и кто владел шестью домами в трех странах... Других путей нет. Как и других направлений. Ты не сможешь попасть в другую жизнь, потому что ты – Дух этой жизни. Понимаешь? Ты движешься в сторону вечности. Своей вечности. А не к альтернативной версии себя. И если что-то изменится, ты это потеряешь.

На Уилбура навалилась усталость.

Но затем поезд перестал дергаться и раскачиваться.

– Вот как, – сказала Агнес самой себе. – Были какие-то помехи, качка, небольшие отклонения, но, похоже, мы снова на рельсах. Твои слова и поцелуй не поменяли кардинально направление движения, старина.

– Может, зря. Может, так было бы лучше.

– Что же, то были лишь незначительные колебания. По дороге домой ты напевал другую песню. Но Мэгги осталась с Эдвардом, потому что чувствовала себя виноватой, а ее жизнь была занята учебой в колледже и работой в кинотеатре. И ты тоже не сильно отклонился от пути из-за рецидивирующего психического заболевания матери, – включая длительный приступ агорафобии, – да и дел у тебя было по горло, к тому же в этот период жизни ты был неисправимо застенчив. Так что направление остается прежним. И это хорошо. А теперь посмотри в окно: канун Нового 1969 года. Когда Мэгги попала в снежную бурю по дороге от Эдварда. Когда она постучала в твою дверь и попросила укрытия. «Как Мария и Иосиф», – сказала она. По телевизору снова показывали телеконцерт Элвиса. Посмотри-ка, вот вы сидите с матерью, а мистер Пресли поет «Я потрясен». Но, к счастью, встряской здесь и не пахнет, потому что именно так вы и провели тот Новый год, ведь правда? Вплоть до твоего сомнительного свитера...

– Так и есть, – сказал Уилбур, вспоминая, как добра была Мэгги к его матери. Вспоминая, как она потакала всем ее безумствам в течение тех двух часов, пока не прекратился снегопад. И вспоминая тоску, которую испытывал, когда она ушла. – Но почему это хорошо? Наверное, существует лучшее направление для моей жизни.

Агнес нахмурилась так, словно Уилбур был какой-то максимально эзотерической книгой, для которой она точно не являлась целевой аудиторией.

– Уилбур, не раздражай меня. Это было предупреждение. Просто подумай. Если бы ты сменил путь, твоей вечности не было бы. Ты бы исчез. Ты бы не попал в вечность и лишился шанса снова встретиться с Мэгги.

Уилбур посмотрел на нее. Он не понимал, почему, но она переживала за него. Как и тогда, когда он еще ребенком заходил в книжный магазин без гроша в кармане. Ему нравилась ее забота, но она его тревожила. И ему нужно было кое-что узнать, потому что он тоже переживал за нее.

– Агнес, пожалуйста, ответь мне на вопрос... Если бы рельсы сменили направление, если бы исчезли и я, и Полночный поезд... что бы случилось с тобой? С духом Агнес Багдейл. Ты бы тоже исчезла?

– И да, и нет. Оказавшись в вечности, ты можешь быть везде одновременно. Я бы осталась в вечности... Но не оказалась бы в поезде, потому что он бы сошел с рельсов и исчез, так как жизнь, проносящаяся перед тобой, перестала бы быть той, которую ты прожил. И Уилбур из прошлого вошел бы в другую жизнь, которая вполне могла бы оказаться хуже.

– Вот как, – произнес Уилбур, довольный тем, что Агнес не грозит опасность.

– Пусть это будет предупреждением.

По правде говоря, Уилбура ее ответ удовлетворил не полностью. Он чувствовал, что в ее логике должен быть изъян. Способ достичь вечности и в то же время любить Мэгги как-то по-другому. Но Агнес была книготорговцем и к тому же, в данный момент, вселенной, поэтому спорить с ней было довольно сложно.

– Ладно, Агнес. Я понимаю.

И какое-то время он действительно так думал.

Трапеция

В окне поезда Уилбур подходил к телефону. Дух увидел его улыбку и понял, что звонит Мэгги. Он вспомнил этот эпизод. Она рассказала ему, что месяц назад рассталась с Эдвардом. Он подтрунивал над ней, когда она приехала в гости к его родителям, и там они поссорились. Она поняла, что никогда его не любила.

Уилбур набрался смелости пригласить ее на свидание, и она согласилась. На следующей остановке Дух последовал за Уилбуром, который направлялся к «Дворцу», чтобы встретиться с Мэгги.

Она переоделась в подсобке, и теперь на ней были берет, водолазка и слегка неловкая улыбка.

Свидание прошло не так, как он хотел.

Весь вечер Мэгги держалась отстраненно. Причина этой защитной вежливости раскрылась в пабе «Каменный дом», когда она сообщила ему новость: через два дня после того, как он позвал ее на свидание, ей поступило невероятное предложение. Она переезжала в Лондон. Она будет работать в дизайнерской компании «Трапеция», куда ей посоветовал податься преподаватель.

– Я не могу отказаться. Они лучшие в стране...

Так что свидание ни к чему не привело. Они остались в подвешенном состоянии. Поцелуя под дождем не случилось. И он не пригласил ее на танцы в ночной клуб «Пенни Фартинг», как планировал. Уилбуру потребовалась каждая капелька выдержки, до последней, чтобы не раскрыть свои чувства к ней. Чтобы не сказать, как она ему нужна. Трудно бороться за отношения, которых даже нет.

Ближе всего он оказался к этому, когда они прощались.

– Я буду скучать по тебе.

– Ага. Я тоже буду скучать.

И объятие длилось немного дольше, чем диктует вежливость. А потом они несколько секунд молча смотрели друг на друга, наблюдая, как все их совместные возможности испаряются в ночи.

Девятнадцать месяцев

Чарли в пабе после работы рассказывает Уилбуру, что битлы распались... Уилбур на велосипеде специально поворачивает направо, чтобы объехать Эклсолл-роуд... Открытие детского отдела со специальными стендами для Доктора Сьюза и «Волшебника Земноморья»... Работа, работа, работа... Вдалеке на горизонте – чемпионат мира по футболу в Мексике... Спутник в Китае... Циклон в Пакистане... Затем на переднем плане – Эдит, запивающая таблетки чаем с молоком и заедающая их куском торта... Он в одиночестве на скамейке на кладбище... Работает в подсобке с Чарли... Лежит в постели без сна и внимательно слушает, как по пустой утренней улице едет молоковоз... Толпы людей в книжном магазине в субботу... Движется мимо водопада в парке Эндклифф... Уилбуру звонит Мэгги, говорит, что несчастна в Лондоне и возвращается домой... Одно быстро сменяет другое... Целая жизнь, состоящая из многоточий... Каждое прибытие – все равно что отъезд...

Теплое белое вино

Дух стоял в фойе новенького шеффилдского театра «Крусибл».

Зал был битком набит людьми в коричневых костюмах и платьях-халатах. Устраивали прием с вином по случаю открытия. Он увидел живущее «я» в пиджаке и сиреневой рубашке, с недавно отросшими, но задержавшимися ненадолго усиками, болтающего с крупным краснолицым мужчиной из «Йоркшир пост».

– Даже с этими чудовищными усами, – сказал Дух сам себе, – выглядел я ничего так.

И тут он вспомнил, что это было. Он оказался там именно в тот момент, когда Уилбур осознал, что Мэгги тоже сюда пришла.

Дух заметил, как лицо его живущего «я» просияло, когда он увидел ее, как свет в окне. Он изо всех сил старался не выдать себя, но постоянно украдкой бросал на нее взгляды. И вскоре он буквально уставился на нее в надежде, что она его заметит. Он подумал об «Анне Карениной», о том, как Левин убеждается, что любит Китти, когда видит ее на льду.

Уилбур же, встретив Мэгги, испытал такое облегчение, будто какая-то часть его души весь последний год не дышала.

Но облегчение, которое он почувствовал, случилось в тот же момент, когда он испугался, осознав, что любит ее. Не то чтобы он думал о ней сутки напролет. Он с головой погрузился в работу, магазин процветал. Но несмотря на то, что работа стала для него своего рода анестезией, Мэгги никогда до конца не покидала его мысли. Каждый раз, сидя у могилы Даги, он думал о ней. Каждый раз, направляясь мимо парка Эндклифф, он думал о ней. Каждый раз, когда он хотел поделится с кем-то внутренней болью, он думал о ней. Он всегда надеялся, что у нее все хорошо и она счастлива, но никогда ничего не предпринимал. Он полагал, что не нужно излишне усложнять ее новую жизнь в Лондоне.

Поэтому для него стало неожиданностью, когда она позвонила и сообщила, что возвращается домой. Она сказала, что устроилась дизайнером в «Крусибл» и спросила, будет ли он на открытии.

Он пытался сосредоточиться на том, что говорил журналист, но упустил суть. Он просто смотрел на Мэгги в вельветовом бордовом платье, которая непринужденно и изящно беседовала с незнакомыми ему людьми.

– Непростительная ошибка, не так ли? – говорил мужчина из «Йоркшир пост».

– Извините, – сказал Уилбур. – Какая ошибка?

– Перевод в десятичную систему нашей национальной валюты!^[28] В следующем году они вернутся к фунтам, шиллингам и пенсам, попомните мои слова. Держу пари, в магазине сейчас полный бедлам...

Взгляды Уилбура и Мэгги встретились.

– Да это не то чтобы ужасно. Простите, Терри, но я только что заметил здесь старого друга...

Он пробрался сквозь толпу к ней.

– Привет, хулиган, – сказала она, вежливо отстраняясь от людей, с которыми разговаривала.

Он узнал Клодетт.

– Привет, Уилбур! – поздоровалась она, взглянув на Мэгги с радостной улыбкой, как будто он был счастливым героем беседы, сам того не подозревая.

– О, привет, Клодетт! Надеюсь, у тебя все хорошо.

Клодетт не расслышала его. Он повернулся к Мэгги. Почувствовал легкий прилив адреналина.

– Так вот где ты теперь работаешь.

Она кивнула.

– Графический дизайнер при театре. Здесь работает Клодетт, и она знала, как мне не нравилось в Лондоне, поэтому нашла для меня позицию получше, – она показала ему программку к пьесе Чехова «Вишневый сад», которую давали как раз сегодня.

Он заметил крошечную надпись «Мэгги Шоу» под удивительно простым геометрическим изображением вишневого дерева на обложке. Он почувствовал гордость за нее, но еще сильнее – радость от того, что она вернулась в город.

– Потрясающе, Мэгги.

– Ты, должно быть, почетный гость, – сказала она с улыбкой. – Потому что этот прием предназначен для, и это цитата, «самых почетных гостей и журналистов Йоркшира и Англии», а ты – не журналист.

– Понятия не имею, что такое «почетный гость».

Она озорно ухмыльнулась.

– Это значит, попросту говоря, надутый хлыщ.

Он рассмеялся.

– Ну, в таком случае я определенно почетный гость.

Их глаза на секунду встретились.

– Так что же случилось с Лондоном? – спросил он, глотнув теплого белого вина. – Я не хотел расспрашивать тебя по телефону...

– Расспрашивай на здоровье.

– Вот он я, Мэгги, расспрашиваю вовсю.

– Работа мне нравилась. Просто было чувство, как будто я теряю себя.

– Что это значит?

– Ну, нас там собралось тридцать человек, и только я одна с севера, и всего три женщины, включая меня. А Тревор Джейкобс, директор «Трапеции», выдавал мои идеи за свои, когда не смог затащить меня в постель.

Она сказала это ровно, как бы между прочим. Просто с нейтральной, бесстрастной честностью.

– Ого, нехорошо.

– Не переживай. Я всегда чувствовала, что могу довериться тебе, Уилбур. Знаю, что ты не выдашь мои секреты.

– Я – хранитель секретов.

Она улыбнулась. Ее взгляд был сосредоточен только на нем.

– Ну да ладно. Как у тебя дела?

Он рассказал, что мистер Багдейл умирает и буквально вручил ему ключи от магазина. Рассказал, что помог матери купить ее первый дом с собственным садиком. Рассказал, что живет вместе с ней, и что у него есть своя машина, на которой он ездит на работу.

Ему было неловко. Казалось, что он набрасывает эскиз жизни. Это натолкнуло его на мысль, что чего-то тут не хватает, возможно, как раз ее. Поэтому он снова спросил о Лондоне.

– Даже не знаю. В богемной модной лондонской тусовке есть определенная ограниченность мышления, – объяснила она, беря с подноса канапе с сыром и ананасом. – Они думают, что такие осведомленные о мире, потому что ведут разговоры о Камбодже и Вьетнаме, курят травку под «Пинк Флойд» и носят блузки в мексиканском стиле, но если копнуть глубже, то окажется, что они используют эти... как бы выразиться... космополитские символы... чтобы поделить людей на «своих» и «чужих». Предрассудков у них больше, чем у среднестатистического сталевара, попивающего пивко в пабе «Лягушка и попугай» на Дивижн-стрит... Но это за меня говорят мои защитные механизмы, – сказала она, на секунду посерьезнев. – Может быть, все мы просто ищем место, где нас примут. И самое печальное в этом, Уилбур, что человека нужно прогнать откуда-то, чтобы он нашел свое место. Думаю, это со мной и произошло.

– Даже представить не могу, что тебя кто-то хотел прогнать, – сказал Уилбур.

Его Дух вздохнул.

– Ох... как же я скучаю по этим мыслям.

Ее глаза заговорщицки засияли.

– Спасибо, Уилбур. Это много для меня значит.

– Я скучал по тебе.

– Я тоже по тебе скучала. Довольно неожиданно, на самом деле.

– Да неужели? – С притворной уверенностью сказал Уилбур. – Я бы сказал, что это вполне объяснимо. Из-за моей харизмы. Только посмотри на меня, – он выпятил челюсть. – Роберт Редфорд, завидуй молча.

– Скорее, ты – отбившийся ягненок, а я – пастушка, которая вернулась за тобой.

– Эй. У меня вообще-то теперь есть усы. Я крутой парень. Я на днях пробил себе палец степлером и даже не заплакал.

Мэгги засмеялась, но смех быстро утих. В шуме комнаты выражение ее лица сменилось безмятежным созерцанием.

– Я думала, что если вернусь, то буду чувствовать себя неудачницей, но нет... Мне кажется, что все так, как должно быть. Посмотри вокруг. Посмотри на людей. Посмотри на себя, – в ее глазах был скрытый смысл, и его сердце почувствовало это. – Иногда все, что тебе нужно, находится неподалеку от того места, где ты начал.

Мужество, необходимое, чтобы любить

В театре они сидели рядом. А потом пошли выпить.

– Поцелуй меня, Уилбур, – сказала она на тихой улочке. – Просто поцелуй меня.

И он поцеловал ее и почувствовал облегчение, словно она была воздухом, которым он дышал. Он никогда никого не хотел так, как ее в тот вечер.

Прибыл поезд, и, несмотря на нарочитую нерасторопность, Дух, улыбаясь, поднялся по металлическим ступеням, открыл синюю дверь и вошел в вагон. Он понял, что были моменты, которые он ценил не только ретроспективно, но и которые обожал непосредственно в свое время. И этот вечер был именно таким.

За светящимися занавесками на окне поезда он мельком увидел их силуэты.

Ночь они провели вместе – в его спальне в доме, который он купил для матери. Он помнил, как необходимость оставаться неслышными лишь усиливала ощущение невинности и волнения.

Как они провели ночь голыми под простынями, склоняясь друг над другом, эйфорически и тайно шепча и хихикая. Неловкое столкновение конечностей и стягивание одежды друг с друга. Поцелуи бесконечной глубины. Тела, сливающиеся с мыслями, и мысли, сливающиеся с телами. Дружба, которая становилась чем-то большим.

Сплетение миров. Запах тел и нового ковра. Внезапная тишина и замирание, когда им показалось, что они слышат его маму.

Он помнил ощущение ее теплого голоса, когда она шептала в ухо его имя. Помнил, как курили у окна одну на двоих сигарету, обернувшись простынями. Помнил ее голову у себя на плече, когда она засыпала. Помнил счастье от мягкого медленного потока ее дыхания. Он скучал по этому. Скучал по ней. Так сильно скучал по ней. Скучал по приключениям, прожитым вместе, и тем, которые не свершились.

* * *

Он видел, что время ускорилось, когда они начали встречаться.

Они ходили в пабы, рестораны, кинотеатр, где она больше не работала, чтобы посмотреть «Изгоняющего дьявола». Гуляли у прудов с утками и в местной художественной галерее.

Он смешил ее. Он позабыл об этом, но, глядя в окно, часто заставал такие моменты. Одно он точно помнил: как ощущал, что смех сближает их.

Иногда она смеялась просто ласково, а иногда так, что он чувствовал себя немного глупо. Это был, как он однажды сказал ей, такой смех, каким награждают собаку, когда та утащила ботинок и где-то его спрятала. Но ему все равно нравилось.

Они стали своим собственным островом посреди шторма. И он чувствовал себя счастливчиком уже от того, что был с ней. Она была теплой, как июнь, твердой, как сталь, и смешной, как никто другой.

Он видел, как они беседуют в пабах за пивом и джином. Видел, как она встречает его у магазина в конце рабочего дня. Видел, как они болтают во время вечерней прогулки по городу, когда решили спуститься в бетонный подземный переход, который тогда казался конструкцией из будущего.

Они разговаривали и разговаривали, словно их отношения были просто нескончаемым диалогом. Она многому его научила, он помнил. Рассказывала о природе. Знала названия каждого дерева, растения и цветка, и произносила их так, словно давно с ними дружила.

Они гуляли по парку Эндклифф, и она указывала на всё подряд, от плакучего бука до боярышника и кизильника.

Тогда-то он и понял, что такое настоящая любовь.

Она была смыслом.

Это было то состояние, когда кто-то другой важнее его самого, даже несмотря на то, что дни они проводили не вместе, несмотря на то, что он усердно работал, чтобы сделать «Багдейл» успешным. Он был амбициозен – хотел иметь лучший книжный на севере Англии, – но тогда его амбиции шли рука об руку с его любовью. Он никогда не был один. Он был с ней, даже когда не рядом.

Но это и давалось ему тяжело. Его инстинкт подсказывал полагаться только на себя, но почему-то в свои двадцать с лишним он был достаточно смел, чтобы любить по-настоящему. Чтобы вынести центр собственного мира за пределы себя. Чтобы его уверенность зависела от кого-то другого. В этом заключался риск, но и красота. Любовь придала миру реальность и помогла ему перейти от внутренней печали к внешним заботам.

С ней Уилбур замедлялся. С тех пор, как умер Даги, его мысли текли хаотично, как предложение без знаков препинания. А Мэгги дала ему запятые и точки. И, возможно, пока Уилбур смотрел на эти эпизоды, он тем самым замедлял ход поезда.

Молодое «я», за которым он наблюдал, испытывало нечто настоящее, опасное и прекрасное. Какое-то смещение гравитации, стремительное притяжение ее орбиты. Она чувствовала к нему то же самое, и это вселяло в него ощущение ответственности: если он был ее миром, то должен сделать все, чтобы этот мир стал хорошим. Поэтому он изо всех сил трудился в магазине. Он хотел, чтобы она им гордилась.

Они были принципиально разными людьми, но оставались вместе.

Мэгги могла плыть по жизни и счастливо следовать любому направлению, куда бы ни дул ветер, и каким-то образом приземляться там, где нужно. Уилбуру же нужна была постоянная сосредоточенность, цель, к которой нужно стремиться, ощущение того, что он работает над общим будущим, иначе потеряется во тьме.

Он увидел, как «я» внезапно проснулось.

Дух вдруг вспомнил. Ярко и отчетливо. Ему приснился кошмар о Даги и аварии. Его тело у дерева. А само дерево превратилось в какое-то чудовище. Темное и обгоревшее, словно из угля; ветви тянулись к Уилбуру и обвивали, как лианы, перекрывая дыхание. Этот кошмар снился ему уже много раз, но впервые рядом с ней.

Мэгги положила руку ему на грудь.

Дух не слышал слов через окно поезда, но помнил их разговор.

– Все хорошо, – сказал он.

Она смотрела на него в почти полной темноте комнаты внимательными глазами художницы.

– Так не обязательно должно быть всегда, – ответила она, чувствуя, как бешено колотится его сердце. – Даги приснился?

– Нет, – соврал он. – Нет, уже не помню, что это было.

* * *

Со временем кошмары прекратились, и он почувствовал себя как никогда смелым. И благодаря этой смелости больше не боялся отдать себя ей. Погружение в новое чувство казалось бесконечным: стремительность его любви переплеталась с восторгом от того, что книжный магазин процветал, словно все происходило под действием одной нарастающей силы. И то, и другое, не соперничая друг с другом, придавало уверенности, которой ему так не хватало. Он все еще не мог спокойно пройти по Эклсолл-роуд или мимо платана, рана не затянулась, но он был настолько увлечен другим, что не тревожил ее. Их любовь стала для него одеялом, в которое он надежно закутался. И вот, на мимолетное мгновение, примерно с 1972 по 1974, Уилбуру показалось, что он наконец-то понял, как жить.

Сад любви

Поезд высадил Духа у паба.

«Черный лебедь».

Уютный паб с камином.

Мужчины, только что отработавшие смену на сталелитейном, сидели за столиками, курили сигареты, играли в домино и обсуждали скачки, футбол и похолодание.

И тут он увидел себя.

Он разговаривал с лысеющим полуседым мужчиной с густыми бакенбардами и как будто бы слишком широко расставленными глазами. Мужчина походил на грустного барсука. Отец Мэгги, Альфред. На нем все еще была его зеленая рабочая форма, в которой он убирал мусор и ухаживал за клумбами в парке Эндклифф.

Они пили «Гиннесс» и ели свиные шкварки. Альфред, потягивая пиво, рассматривал Уилбура, как будто подвергал его испытанию. Честно говоря, Уилбур так и чувствовал себя большую часть вечера: словно его внимательно оценивают. Не то чтобы Альфред задавал массу вопросов. На самом деле, он вообще мало говорил. Тщательно подбирал слова, словно тратил их, как деньги, которые не вернуть. Но Дух оставался неподалеку, наблюдал – и помнил – как Уилбуру удалось постепенно завести с ним дружбу.

– Мэгги очень талантливая, – сказал Уилбур. – Ее рисунки великолепны.

– Боюсь, это она не от меня унаследовала, – сказал Альфред, отправляя в рот свиную шкварку.

– Значит, вы не особо увлекаетесь искусством? – весело спросил Уилбур. Даже слишком, осознал он, когда уже задал вопрос.

– Нет, – пожилой мужчина покачал головой.

Повисла тишина. Гость за соседним столиком победно стукнул по столу костяшкой домино. Дух подумал о своей матери, разносящей пиво в «Портрете королевы» на другом конце города. Вспомнил, что не хотел назначать встречу там. И выбрал это место. Признак того, что он так и не стал настоящим мужчиной, подумал Дух. Признак, что он все еще остается в тени Даги и все еще стыдится – не столько матери, конечно, сколько самого себя, когда он рядом с ней.

Дух рассматривал лицо живущего «я», а тот ни с того ни с сего принялся рассказывать Артуру о своей работе, о том, как выросли продажи книг по искусству в магазине, и как расширяется раздел книг с иллюстрациями. Оживленная болтовня, за которой скрывалось легкое подергивание губ Уилбура. Напряженный зрительный контакт с Артуром. Неловкость в собственном теле. Да. Все было на месте. Даже тогда, в лучшие годы. Это чувство беспомощности, неспособности вынести то, что на самом деле происходило внутри.

– С тобой всегда было что-то не то, – неслышно произнес Дух. – Так ведь? Тебе могло казаться, что все хорошо, особенно рядом с Мэгги, но внутри свербело. Скорбь и чувство неполноценности.

Дух снова осознал, что, возможно, так и не понял, как жить. Он всегда думал, что для успеха нужно просто продолжать вертеться. Как семечко платана на ветру. Чем быстрее вертишься, тем дальше продвинешься. И если продолжать ускоряться, то можно убежать от нужды, от своего прошлого, от собственных кошмаров. И все же теперь, наблюдая за молодым «я», он видел, как далеко был готов зайти, чтобы скрыться от всего, что по-настоящему чувствовала нежная часть его сердца. Неужели невозможно было на мгновение остановиться и просто посидеть со своей болью, стыдом и горем? Встретиться с ними лицом к лицу. Было не так уж нереально, например, просто держаться за Шеффилд и их жизнь здесь. Или пусть даже уехать отсюда, но осознать свои чувства.

– Ее мать, – наконец сказал Альфред, когда монолог Уилбура иссяк. Его слова прозвучали почти как вздох. – Это она любила всякое искусство. А я – нет.

Уилбур не знал, что ответить. Понимал, что тема деликатная.

– Я бы очень хотел познакомиться с ней. Судя по тому, что Мэгги рассказывала, она была особенной.

Альфред бросил на Уилбура испытывающий взгляд.

– Ага, так и есть, – его лицо смягчилось от сочувствия и грусти. – Мэгги сказала, что ты потерял отца и брата. Соболезную, сынок. Такое нелегко перенести молодому человеку. Тяжело, когда это настолько близкий человек.

Уилбур кивнул.

– На самом деле, отца я не знал. Он погиб на войне.

Задумчиво помолчал. Почесал бакенбарды.

– Соболезную.

– А брат, мистер Шоу, был, честно говоря, немного оторвой. Понимаете, отец для него был героем, но он умер слишком рано, и Даги этого не пережил.

Снова воцарилась тишина, но более естественная.

– Сад, – наконец сказал Альфред. – Вот что помогает мне. Забота о чем-то. Даже о чем-то простом.

– Понятно.

– Заботься, парень. Мой тебе совет. О чем угодно, что встретится на твоем пути.

– Понятно. Да. Хороший совет. Например, о магазине. У меня неплохо выходит. Возможно, даже расширюсь. Дела идут в гору. В прошлом месяце наш оборот вдвое превысил февральский.

Дух закатил глаза.

– Ох, Уилбур, ты бы ему еще отчет о доходах и расходах показал. Какой зануда. И вообще не видишь сути. Да не хочет он, чтобы ты доказывал ему, что разбогатеешь. Он хочет увидеть, что ты добрый... Хочет, чтобы ты стал хорошим человеком.

Альфред еще раз внимательно посмотрел на него.

– Ты любишь ее?

И на этот вопрос Уилбур мог ответить искренне.

– Больше всего на свете.

Альфред кивнул. Он поверил.

Последовала длинная пауза. Долгое время он смотрел на пивные бокалы. А затем сказал:

– Послушай, Уилбур, думаю, у Мэгги это к тебе серьезно. Она-то людей насквозь видит, значит, в тебе ей что-то нравится.

И тут Дух заметил, как молодой Уилбур улыбнулся, вбирая в себя тепло принятия.

– Парень ты неплохой, Уилбур. Но не принимай это как должное. Любовь – она как сад. Нужно постоянно ухаживать.

– Да, – сказал Уилбур, пытаясь сделать вид, что все понимает, вместо того чтобы действительно понять.

– Что ж ты его не послушал? – неслышно сказал Дух в прокуренном зале, а Альфред в это время предложил Уилбуру последнюю свиную шкварку.

Пейзаж жизни

Полночный поезд катился мимо лучших моментов.

Уилбур и Мэгги в обеденном перерыве вместе на скамейке у театра... Уилбур работает поздним вечером в подсобке «Багдейла» после того, как Чарли уже ушел...

Мэгги придумывает дизайн для рекламы магазина: стайка книг в мягкой обложке уносится в небо...

Уилбур и Мэгги в новом доме в зеленом Брумхилле красят стены ванной комнаты в оттенок авокадо...

Двойное свидание с Клодетт и Чарли в баре-кабаре...

Мэгги выступает с вечерней лекцией в своем старом художественном колледже, а Уилбур для поддержки сидит на заднем ряду.

– Я находил для нее время, – сказал Дух сам себе, глядя, как Уилбур улыбается. – Находил время, чтобы жить.

Счастливая пара в воскресенье в бухте Робин Гуда, смотрит на море и ест рыбу с картошкой...

Мэгги на лестнице, которую держали Чарли и Уилбур, красит вывеску магазина, которая, по ее мнению, отчаянно нуждалась в обновлении...

Ценил ли он, как сильно она старалась в первое время, при том, что ей и собственной работы хватало? Дух гадал, понимал ли он тогда, что внешний вид магазина был ключом к его успеху.

Он заметил «я» в ювелирном магазине. «Бриллианты высшего качества от мистера Лесли Томаса». Уилбур склонился над стеклянной витриной и выбирал кольцо... Затем он опустился на одно колено и сделал предложение у скамейки, на которой они сидели еще подростками. И в его поезде этого было не слышно, но Дух отчетливо помнил, как звучал ее ответ:

– Да, ах, Уилбур, да...

Цветок

Хотелось замедлиться. Не тогда, а сейчас, когда он смотрел назад. Он хотел, чтобы те дни текли, как столетия. Вернее, он хотел, чтобы они вовсе не текли. Хотел, чтобы поезд остановился где-то на этом участке жизни, а он бы сошел и остался там. Он просто хотел вечно жить с ней в мгновении той жизни, сорвать его, как цветок, засушить в книге и оставаться на этой странице до конца времен.

Конфетти

Он вышел, чтобы понаблюдать за собой в редкую секунду: отдых в книжном.

Листал в подсобке своего магазина гид по Венеции, думал о медовом месяце, и как раз в этот момент вошел Чарли с экземпляром журнала «Книготорговец».

В номере, вспомнил Дух, рядом с большой статьей о писателе Грэме Грине было его крохотное интервью, которое он дал по телефону. В статье говорилось, что благодаря Уилбуру продажи «Багдейла» выросли за год в четыре раза. Несколько стратегических решений – например, поставить стулья, чтобы посетители могли присесть и почитать, закупить новые смелые книги, повысить зарплату сотрудникам и предложить процент с продаж, а также обновить эстетику по инициативе Мэгги – сотворили чудеса.

Чарли взволнованно шлепнул журналом по столу.

– Глянь-ка, Уилбур! – сияя, воскликнул он. – Ты звезда! Прям Зигги Стардаст от книг!^[29]

Дух посмотрел на Чарли. Все еще с длинными волосами, но зато в рубашке с короткими рукавами и при галстуке. Он понял, как ему повезло. Иметь такого друга. Который так искренне радовался его успехам.

И поезд остановился прямо в подсобке, прежде чем Дух успел дождаться его ответа.

– Эта остановка совсем короткая, – сказала ему Агнес. – Как хвост у бобтейла. А следующая будет еще короче.

– Так будет и дальше?

– Нет. Не всегда. Полночный поезд вроде как задерживается столько, сколько нужно, а счастье нас часто особо ничему не учит...

И вот поезд остановился, возможно, в самом счастливом месте. Улица с каменными домами на две семьи возле небольшой часовни церкви Святого Тимофея на окраине города.

Он пробыл там всего минуту-другую – ненамного дольше, чем если бы просто смотрел из окна поезда. Но воочию все казалось реальнее. Возможно, именно поэтому и была сделана остановка. Чтобы он действительно прочувствовал реальность момента, который до этого видел со стороны только на фотографии.

Он заметил себя и Мэгги, выходящих из церкви под палящим августовским солнцем. Гости выстроились на газоне вдоль узкой дорожки. Конфетти бросали с энтузиазмом, особенно Чарли и Клодетт.

– Счастливая пара! – Сияла Клодетт.

– За Баддов! – кричал Чарли, уже изрядно подвыпивший, готовясь к речи шафера в пабе «Портрет королевы».

Затем Клодетт добавила с театральным пафосом:

– Под-БАДД-рим молодоженов!

Мэгги рассмеялась немного смущенно, но глаза ее засияли, когда она увидела, как ее отец Альфред гордо хлопает в ладоши. А Уилбур улыбался гостям, пока свадебный фотограф Джим, он же владелец паба «Портрет королевы», который украшали им же сделанные снимки, присел, чтобы выбрать более удачный ракурс.

– Что за день! – Вздохнул Дух, улыбаясь и погружаясь в воспоминания, а Мэгги в это время повернулась к гостям спиной, чтобы бросить букет, который поймала Дорин.

– Выкусите, я поймала! Теперь осталось только случайно натолкнуться на Пола Ньюмана!

Снова смех. Но только не в глазах Дорин.

Дух заметил свою мать. Она смотрела на него с улыбкой. Он вспомнил, что в тот день мало с ней разговаривал, не желая, чтобы она ляпнула что-то не то, как часто бывало. Но сейчас, оглядываясь назад, это казалось маловероятным.

– Ох, мам, прости. Я даже не старался, хотя должен был...

И он вздрогнул, услышав ритмичный гул сзади.

– Нет, – сказал он, когда поезд остановился прямо на газоне у церкви. – Нет, Агнес, слишком рано. Можно мне остаться?

– Не переживай, – сказала она. – Следующая остановка – ваш медовый месяц.

И вот он вернулся в поезд и мельком увидел остаток дня. Чарли, курящий травку в туалете «Портрета королевы», чтобы унять нервы после своей речи... Дорин, обнимающая Мэгги и рыдающая у нее на плече... Клодетт и Чарли, энергично отплясывающие под какую-то неизвестную и давно позабытую песню на свадебном танцполе... Его мать, говорящая что-то Альфреду, разрезая киш...

Проблема заключалась вот в чем: все, что когда-то в жизни казалось очень медленным, теперь слишком ускорилось. Но хотя время сократилось, интенсивность ощущений возросла. Если обычная жизнь была похожа на глоток воды, то наблюдать за тем, как она проносится за окном поезда, было похоже на проглатывание рюмки за рюмкой.

Он был пьян и измотан этой рябью.

– Хотел бы я замедлиться, – пробормотал Дух, когда Агнес снова появилась рядом. – Хорошее всегда проносится слишком быстро... И затем мы перейдем к другому...

– Дело не в том, что что-то – хорошее, а что-то – плохое, старина. Уж ты-то знаешь это не хуже меня. Дело в том, что твоя память отбирает в качестве референсов, чтобы в конце ты мог сказать: «Вот кем я был». Вот на чем ты задерживаешься. Там и находятся станции. Вместе они вырисовывают настоящего тебя.

Конечно же, тут он увидел «я» в аэропорту, одетого так же, как Дух. Те же сандалии, расклешенные джинсы, рубашка с коротким рукавом. Растрепанные волосы и огромные бакенбарды. Уилбур смотрел на табло вылетов, ожидая объявления посадки на рейс в Венецию. Мэгги в оранжевом комбинезоне стояла рядом; она выглядела счастливой, бодрой и жизнерадостной. Они держались за руки.

И вот, наконец-то, поезд начал притормаживать.

За окном ничего не было видно.

– Венеция, – пробормотала Агнес самой себе. – Город, предназначенный прежде всего для человека, как сказала Патрисия Хайсмит в «Талантливом мистере Рипли». Без машин, понимаешь ли. «Улицы точно вены, а люди – циркулирующая по ним кровь»^[30].

– Ты бывала в Венеции? – спросил Дух.

– Нет, вообще-то не бывала, – она покачала головой. – Я не особо любила путешествовать. Кому нужно куда-то уезжать, когда есть детективный роман, а? А теперь послушай, старина. Здесь, как нигде, важно, чтобы ты не разговаривал со своим молодым «я». Ты сказал, что видел себя именно во время медового месяц. Как ты уже понял, если в прошлый раз ничего не произошло, это не значит, что и дальше не может поменяться. А если твое прошлое изменится, то не будет ни загробной жизни, ни твоего духа, ни вечности. Не возись там, когда услышишь свист. Усек?

«Ничего я не усек, – чуть не выпалил он. – Мне понятно только одно: я хочу, чтобы живущие Мэгги и я были счастливы».

Но Уилбур посмотрел на Агнес и задумался, нужно ли вообще что-то ей отвечать.

В итоге он решил, что молчание лучше лжи.

Отель «Прозерпина»

Полночный поезд прибыл к Гранд-каналу в Венеции.

Дух огляделся.

Увидел на воде гондолы, а на земле – туристов и голубей.

К берегу направлялось водное такси.

Позади него стоят обветшалый отель с терракотовым фасадом. Над дверью висела элегантная расписанная вручную сине-белая вывеска: «Отель „Прозерпина“».

Вот он и на месте.

Пятница, 9 августа 1974 года.

Он повернулся к каналу. Конечно же, пара, сидящая в задней части водного такси – это его «я» и Мэгги. В тот день он был по-настоящему самим собой, поэтому дух его выглядел именно так. И даже его первый в жизни полет не сумел стереть улыбку. На лице читались дикий энтузиазм и любопытство. И это неудивительно.

Когда Мэгги с тяжеленным «Пентаксом» на шее ступила на берег из водного такси, ее лицо тоже сияло энтузиазмом.

Так далеко от дома они еще не уезжали. Уилбур даже в Лондоне не бывал. Поехать в Венецию для них было сродни попасть на другую планету.

– Охренеть, как здорово, – сказала Мэгги.

– Даже лучше, чем в брошюре, – согласился Уилбур.

И Дух последовал за ними в узкий вестибюль «Прозерпины», украшенный люстрами, старинными картинами, книжными полками и восхитительной вазой с белыми розами.

Мэгги бросила на Уилбура говорящий взгляд: «Мне здесь нравится».

«Ох – подумал Дух, видя, как его молодое „я“ сжимает руку Мэгги. Мысль эта была почти что вздохом. – Я скучаю по тебе, Мэгги».

Увидев их, администратор выбежала из-за стойки, радостно улыбаясь.

– Benvenuti! Ciao! Здравствуйте! Мистер и миссис Бадд?

Мистер и миссис Бадд.

– Да, – сказала Мэгги. – С прошлой субботы!

– Ах. Поздравляю! Меня зовут Габриэлла. Рада познакомиться. Вы впервые в Венеции?

– Да, – сказали они хором.

– Я вообще впервые где бы то ни было, – добавил Дух.

Габриэлла улыбнулась.

– Какие у вас планы? Дворец дожей? Собор Святого Марка? Прогулка на гондоле? Галереи?

– Все вместе, – ответил Уилбур. – Моя жена – Мэгги – составила маршрут.

Габриэлла восхитилась фотоаппаратом. Мэгги пояснила, что это свадебный подарок ее отца.

– А еще солонка с перечницей. Не забудь про них, – добавил Уилбур и затем обратился к Габриэлле. – Но мы рады любым рекомендациям.

– Это правда, – сказала Мэгги. – Мы не знаем, где нам сегодня поужинать. Посоветуете что-нибудь?

Габриэлла задумчиво кивнула, как человек, который серьезно относится к своей работе.

– Конечно. Есть прекрасное место, которое мы всегда рекомендуем, называется «Ла Цукка»^[31]. Там очень вкусно.

– Прекрасно.

Тогда, в 1974 году, Уилбур и Мэгги пробовали итальянскую кухню только в ресторане «У мамы» в центре Шеффилда. И там подавали только пиццу и спагетти. В вопросах мировой кулинарии они пока были неискушенными.

Прошлое казалось таким странным. Одновременно близким и далеким. Знакомое казалось экзотичным, а экзотичное – знакомым. А тяжелее всего в старом было вспоминать то, как ощущается новое.

– Забронирую для вас столик, – сказала Габриэлла. – На восемь.

И, направляясь за Габриэллой к стойке регистрации, чтобы заселиться, Уилбур быстро оглянулся. Может, снова посмотрел на цветы. А может, чувствовал присутствие Духа.

Дух же стоял и смотрел на него в прошлом теперь не с ностальгией, а с чувством нарастающего гнева.

– Ты и правда не ценил то, что у тебя было, – произнес он.

Но Уилбур ничего не услышал и без намека на беспокойство повернулся обратно к стойке регистрации.

Время

На счастье, растраченное впустую, из будущего было больно смотреть. Но Дух изо всех сил старался испытывать благодарность за то, что познал его.

Стоял знойный августовский день.

Он наблюдал, как «я» и Мэгги потягивают самое лучше за всю их жизнь вино на террасе кафе «Д’Анджело», откуда открывался вид на пришвартованные гондолы. Их окутывала невнятная болтовня, смягченная и сливавшаяся в одно с кантри-песней Джона Денвера, доносившейся из радиоприемника где-то внутри кафе.

Он скучал по всему, что видел и слышал.

Скучал по вину, по покалыванию солнечных лучей на коже, по румянцу от звука любимой песни.

Мэгги откинулась на спинку стула. Подалась лицом к солнцу.

– Вот она – жизнь.

Он наблюдал, как «я» смотрит на проплывающее мимо вапоретто с туристами и слушает речь Мэгги о венецианском искусстве. Она толкнула его локтем и указала на что-то в гиде. Они еще поболтали, потом она вернулась к книге, а он отвлекся от суеты Гранд-канала и просто любовался ею. Казалось, она по-настоящему его завораживала.

– Почему вы не остались такими? – задался вопросом его Дух, но он и так знал ответ.

Он слушал их. Он почти не помнил, о чем они беседовали. Болтали обо всем на свете. О свадьбе. О том, когда же Чарли сделает предложение Клодетт. О том, как кто-то проходящий мимо похож на главного героя сериала «МЭШ» по прозвищу Ястребиный глаз, который, как они осознали, как раз сейчас начнется на «Би-би-си». А другой прохожий похож на Бьорна Борга. Об отце Мэгги, у которого начались осложнения спондилеза. Они обсудили и друг друга. Как Уилбур откинулся на спинку стула, словно император, с бокалом вина в руке, а Мэгги осматривала людей, как детектив. Они смеялись и говорили обо всем и ни о чем. Их беседа текла так естественно в солнечном свете. Они подмечали каждую деталь друг в друге с преданностью астрономов, наносящих на карту новые планеты. Невооруженным глазом было заметно, что они безумно влюблены. Мэгги и Уилбуру казалось, что эта любовь нерушима, что она глубока и всеобъемлюща, словно ров, защищающий от набегов времени.

* * *

Допив вино, они отправились в путь, держась за руки, будучи взрослее, чем когда-либо, и чувствуя себя моложе, чем когда-либо.

Настроение у них, безусловно, было озорное.

Мэгги тихонько и с притворной серьезностью напевала «Мост над бурными водами». Дух почувствовал, как рассеивается туман. Он начал вспоминать события дня, когда умер: он сидел за пианино и играл начало этой мелодии. Сначала с учительницей, а потом в одиночестве. Он снова почувствовал, что музыка – это нить времени, сшивающая мгновения на протяжении многих десятилетий воедино.

Дух пытался вспомнить, что происходило с Уил-буром прямо там, во время медового месяца.

И наконец его осенило.

Ну да! Мэгги хотела пойти в церковь, где был алтарь работы Тициана с изображением Иоанна Милостивого. Церковь стояла сразу за мостом, поэтому план был такой: отправиться туда, а затем вернуться в отель и переодеться к ужину.

Дух следовал за ними.

Было многолюдно.

Они шли мимо элегантных итальянских пар. Расстегнутые рубашки, роскошные платья. Уличный музыкант играл на аккордеоне. Пожилой американец курил трубку и беседовал со своим спутником о джазе.

Они свернули с главной улицы и пошли вдоль небольшого канала.

– Так непривычно, правда? – заметила Мэгги.

– По сравнению с чем?

– С тем, что мы знали до этого.

Вершина жизни

Дух слышал, как они обсуждают «беллини».

Рассматривают возможность зайти в «Бар Гарри», где изобрели этот коктейль.

– Не знаю, уместно ли я для него одет, – сказал Уилбур, глядя на свои сандалии и брюки-клеш.

– Может, стоит попробовать что-то покрепче, – предложила она.

– Не знаю, бывает ли в Венеции что-то покрепче. Весь город как «беллини». Один большой персик с пузырьками.

– Совсем как та книга, которую ты мне подарил, написанная итальянцем.

– «Невидимые города»?

Мэгги кивнула.

«Невидимые города» Итало Кальвино как раз перевели в том году на английский. Продавать книгу было непросто, потому что в ней не было сюжета, практически не встречались персонажи, да и вообще отсутствовало почти все, что покупатель ожидает увидеть в романе. Но это была одна из самых любимых книг Уилбура.

– Да, – сказала Мэгги. – Пока ее читала, все думала: если пишешь о Венеции, почему бы не написать о Венеции? Зачем описывать все эти разные фантазии о Венеции? Но ведь именно такая она и есть, правда? Словно сотня снов в одном.

Уилбур посмотрел на нее.

В его глазах была чистая любовь, без примесей.

Дух знал, что вот она – вершина горы жизни. Счастливее этого момента быть не может. Просто прогуливаться вдоль канала и смотреть на женщину, которую боготворишь.

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

По улыбке Уилбура читалось, что он впитал этот момент и оценил его, словно хотел насладиться его вкусом.

– Мама всегда хотела поехать в Венецию с папой, – сказала Мэгги после паузы. – С тех самых пор, как посмотрела тот фильм с Кэтрин Хепберн^[32]. Она ни разу не была за границей. За всю свою жизнь она не выезжала дальше Блэкпула.

– Тогда в следующем году нам придется вернуться вместе с твоим папой. Теперь-то мы можем себе это позволить.

– Не особо. Учитывая свадьбу.

– Ну, к тому времени мы поднакопим.

– Романтика – не его конек. Но, на самом деле, почему бы и нет? Вдруг ему понравится. Возможно.

– Этого не случится! – сказал Дух, стоя позади, но его не услышали. – Ты думаешь, что так будет, но нет. Потому что – как там говорится? – жизнь вносит свои коррективы.

Уилбур остановился, чтобы поцеловать Мэгги у подножия моста Риальто.

– Мы могли бы переехать сюда, – сказал он, затем, несколько минут спустя, когда они проходили мимо книжного киоска на мосту, он добавил, – я мог бы продать магазин.

Он пошутил. Тем не менее, Дух уловил в его словах некую степень спонтанности. Волнение, надежду и желание превратить их любовь в приключение. Тогда он был открыт всему. Тогда – даже после пережитого горя – он все еще хотел чувствовать. В какой-то степени.

Их свадьба и медовый месяц, очевидно, пришлись на интересный период его жизни. Да, он много работал. Хватался за любую возможность для своего дела. Разговаривал с каждым покупателем и торговым агентом, будто они были самыми важными людьми на свете. Сам расставлял на полках новинки недели до открытия магазина. Закупал книги, про которые его покупатели еще даже не знали, но всегда с удовольствием читали. Именно эта целеустремленность привела его туда, где он оказался: на место руководителя процветающего книжного магазина «Багдейл». И однажды он превратится в успешную книжную сеть под названием «Книги Бадда».

Но это – будущее, лишь один из многих вариантов. Тогда ничто еще не было предопределено. Да, конечно, по возвращении у него была назначена встреча в «Йоркширском банке». И да, на этой встрече клерк, довольно жалкий тип по имени Джеффри Бакстер, должен был окончательно закрыть сделку. Ему выдадут, если он захочет, кредит на открытие второго магазина.

Теперь Уилбур стоял на развилке, и ему это нравилось. Ощущение открытых возможностей. Сейчас, вкусив достаточно вина и венецианского духа, чтобы чувствовать себя частью богемной жизни, его тянуло к авантюрам.

– И чем бы мы тут занимались?

– Ты могла бы писать картины... или водить экскурсии по галереям.

– А ты мог бы открыть небольшой книжный киоск, вроде того, что на мосту.

Дух наклонился к Уилбуру и прошептал ему на ухо:

– Не упусти момент.

Казалось, из-за шепота Уилбур коснулся уха.

– Все хорошо, любимый? – спросила Мэгги.

– Ага, кажется, просто комар.

Они шли, а Дух продолжал говорить, наплевав на все предупреждения Агнес.

– Не упусти это чувство, Уилбур. Слышишь меня? Потому что как только вы вернетесь домой, все пойдет наперекосяк. Потому что ты снова будешь бояться. Нищеты, хотя уже владеешь успешным бизнесом. Возвращения ночных кошмаров. Ты будешь бояться всем сердцем любить Мэгги. Но ты должен. Потому что ничего и никого лучше нее в твой жизни нет и не будет...

К этому времени Дух уже обогнал их. Он остановился у небольшой лавочки на мосту, где продавались фигурки из стекла.

Он знал, что это то самое место. Знал, что именно здесь его увидели. Вернее, где он увидел себя.

Дух остался там, наблюдая за Уилбуром. Молча. Просто наблюдая.

И, конечно же, это произошло.

Уилбур увидел свой дух, одетый точно так же, как он сам, с теми же прической и бакенбардами. Дух улыбнулся ему и помахал рукой. А Уилбур в шоке уставился на него.

В этот момент Дух услышал знакомые свист и пыхтение Полночного поезда. Он обернулся и увидел, как тот подъехал и ожидает его на другой стороне моста рядом с Гранд-каналом.

Агнес с беспокойством на лице высунулась из передней кабины.

– Вперед, старина. Нет времени на возню.

Но Дух не сдвинулся с места, потому что кое-что осознал. Он не собирался слушать Агнес. Он не собирался садиться обратно в тот поезд. На самом деле, у него зарождался план.

Мост Риальто и квантовая волновая функция

Дух зашагал в ту сторону, откуда пришел.

Однако Агнес последовала за ним.

– Так нельзя, старина.

– В поезд я не вернусь. И ты меня не заставишь сесть в него. Все, что произошло в моей жизни после этого момента, было ошибкой. Вот этот день. Ближе к раю мне за всю жизнь не подобраться. Поэтому здесь я хочу провести свою вечность.

Он обгонял Уилбура и Мэгги, которые пересекали центральный портик моста и уже почти спускались по пандусу к церкви, в которую направлялись. Мэгги, не сбавляя шага, наклонила голову и на мгновение коснулась ею плеча своего новоиспеченного мужа. Она бросила на него быстрый, обеспокоенный взгляд.

– У тебя вид, будто с тобой только что случился приступ, – заметила Мэгги. – Словно ты увидел призрак.

– Не исключено.

Прошлое не высечено в камне. Жизнь не высечена в камне. Как и смерть, подумал Дух. Он мог кое-что изменить.

Смерть была вне времени, поэтому прошлое, которое она когда-то не изменила, тоже можно поменять.

Он не был силен в физике, особенно в квантовой, но смерть помогла ему. Теперь он видел истину вещей под новым углом. До него дошло то, о чем говорил Чарли под кислотой. Что жизнь похожа на вращающуюся монету.

Ее можно изменить смертью, и в то же время нельзя изменить смертью.

Квантовая волновая функция означала, что все вечно и бесконечно изменчиво. Из-за смерти все становилось немного неустойчивым. Благодаря ей разные возможности существовать стояли друг на друге. Мисс Грэм пыталась ему это объяснить. Иногда, чтобы жить, приходится нарушать правила.

Агнес догнала его. Она сверлила его широко раскрытыми под шляпкой-клош глазами.

– Послушай, старина. Ты стоишь в конце своей жизни и в начале смерти. Вся жизнь проносится перед глазами. Ты задерживаешься там, где положено. На сценах, которые в целом дают полное представление о твоей жизни. Но потом, когда приходит время, ты садишься на Полночный поезд и катишься дальше по рельсам. И нигде не задерживаешься. Потому что, как я уже говорила, нельзя оставаться там, где засыпает твое живущее «я». Залезаешь в поезд и ждешь вечность.

– Что произойдет?

Агнес выглядела растерянной, поэтому он пояснил:

– Что произойдет, если я буду рядом, а он уснет?

– Тогда поезд придет и за ним тоже. Возможно... Предсказать нельзя...

– Он станет духом?

Агнес не хотелось отвечать, но пришлось. Ложь противоречила ее принципам.

– Нет. Не в обычном смысле. Он будет там, но через сны, а не через собственную смерть. Так что, если ты в конце путешествия исчезнешь в никуда, он... – она замялась, понимая, к чему приведут ее слова, – просто проснется. Как всегда и случается с теми, кто видит сны. Возможно... На самом деле, старина, ясности нет. Я не знаю наверняка, произойдет ли именно так. Вероятно, но не точно.

– А во сне он увидит свое будущее, да?

Она неохотно кивнула.

Дух улыбнулся. Он так обрадовался, что почти почувствовал себя живым.

Агнес покачала головой.

– Вот именно. А как можно жить, зная свое будущее?

– У меня был друг. Чарли.

– Старина, я знаю Чарли.

– Так вот, под кайфом Чарли всегда говорил о времени. О том, что прошлого на самом деле не бывает. Что оно всегда допускает возможность изменений. Как книга, которую бесконечно редактируют. Он разбирался в квантовой физике. В волновой функции. Реальность всегда можно изменить, даже если кажется, что она уже прожита. Прошлое и будущее могут пересекать сами себя.

Агнес вздохнула.

– Я в курсе, как это работает. Я же уже говорила: когда я вызвалась помогать тебе, мне было даровано вселенское знание.

– Просто я думаю, что это уже происходит. Думаю, я сейчас меняю ситуацию. Но чтобы это действительно произошло... мне нужно дождаться, чтобы он уснул. Нужно подвести его к поезду и рассказать о том, что я узнал после смерти. И чтобы поезд показал ему будущее.

– Все очень непредсказуемо, старина. Ты отказываешься от вечности, но не знаешь, стоит ли этого твоя жертва. Я бы на твоем месте ничего не портила.

Дух оглянулся, но сквозь толпу уже не смог разглядеть ни Мэгги, ни себя. Он не хотел приближаться к поезду. Он чувствовал, что поезд – и Агнес – теряют над ним власть, когда он держится на расстоянии от их призрачного магнетизма.

Наконец он заметил Уилбура и Мэгги, сворачивающих за угол к церкви.

– Слушай, Агнес, я не вернусь обратно в поезд.

Сквозь Уилбура – Духа – прошла парочка, уставившаяся на огромную карту.

– Как жизнь может иметь какой-то смысл, если будущее известно? – спросила Агнес.

Она знала ответ, потому что знала все, но ее внутренний книготорговец хотел убедиться, что он принимает верное решение.

– В том-то и дело: это будет уже другая жизнь. Это эффект наблюдателя. Об этом Чарли тоже говорил. В тот момент, когда ты наблюдаешь за чем-то, это что-то тоже меняется...

– О боже.

– Значит, если будущее известно, то будущее становится знанием, и тогда что-то меняется.

– Господи боже, – сказала Агнес, качая головой. – Я же объяснила тебе правила. И рассказала, как они важны. Ничего сложного. Садишься в поезд. Не вмешиваешься. И не смотришь, как засыпает твое «я». Раз, два, три. Все.

– Да, знаю я, знаю. Но эти правила зависят от одного: от того, насколько мое желание существовать в вечности сильнее желания дать себе шанс в жизни. И невозможно знать все, что ждет тебя впереди, потому что как только ты узнаешь, все меняется. Он – то есть, я, Уилбур – больше не будет так жить, зная обо всем, что произойдет. Потому что в тот момент, когда узнаешь, что произойдет, оно не происходит. Ты же сама об этом говорила, тогда на кладбище с Уилбуром и Мэгги, когда поезд чуть не сошел с рельсов. Получается, его жизнь повернет совсем в другую сторону, если он узнает всё. Так что очень скоро он вообще не будет знать своего будущего. Мое прошлое перестанет быть его будущим.

Взгляд Агнес стал проницательным и вдумчивым.

– Вот именно. – Мужчина со сложенным номером газеты «Коррьере делла сера» прошел прямо сквозь нее, на первой полосе было обеспокоенное лицо Ричарда Никсона. – Ты исчезнешь.

Уилбур побежал к отелю «Прозерпина».

– Неизвестно, переживет ли он это, – закричала ему вслед Агнес. – Неизвестно, проснется ли вообще. Неизвестно ничего!

Уилбур продолжал бежать сквозь толпу, пропуская крики Агнес с мостика.

– Не глупи, старина. Ты толкаешь молодое «я» в состояние крайней непредсказуемости. Уж это-то точно.

«Совсем как жизнь, – подумал он. – Как жизнь».

Тициан

Мэгги всегда любила искусство. Ее вдохновляли великие ныне живущие художники, но ее слабостью была эпоха Возрождения. Когда ей было тринадцать, она нашла в библиотеке книгу «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев».

Из той книги она узнала, что Леонардо да Винчи рисовал проекты парашютов и водолазных костюмов, Микеланджело никогда не принимал ванну, а Караваджо убил человека из-за партии в теннис. Еще в ней была гравюра «Вакх и Ариадна» Тициана, и Мэгги была так очарована ее цветами и композицией, что у нее перехватило дыхание, а по коже побежали мурашки. Отец говорил, что искусство – для богатеев, но ей нравилось то чувство, которое она испытывала, когда смотрела на картины, и хотелось продлить его. Как можно дольше.

– Даже просто стоя перед большими старинными картинами, я успокаиваюсь, – сказала она Уилбуру, когда они входили в средневековую церковь. – Поэтому, когда мне становилось невыносимо плохо в Лондоне, я ходила в Национальную галерею. Это почти что путешествие во времени.

– Как это?

– Представь, что стоишь перед полотном да Винчи, допустим 1498 года, и это мощно, потому что картина с тех по не изменилась. Эмоции и чувства на ней свежие. Они не выветрились. 1498 год прямо перед тобой. Мир вокруг искусства стареет. А оно остается таким же мощным и свежим, как и было всегда... не знаю, понятно ли я выражаюсь...

Дух зашел в церковь прямо за ними. Они нашли картину с изображением Святого Иоанна и не сводили с нее глаз.

– Жутковато, – сказал Уилбур.

Мэгги приподняла бровь.

– Что тут жуткого?

– Мрачная картина в унылой и пустой церкви, написанная человеком, умершим четыреста лет назад.

– От чумы.

– Что?

– Тициан. Бедолага помер от чумы. А потом она унесла и его сына.

– От этого не легче.

– В то время чума была повсюду. В Венеции.

Она улыбнулась, утешенная трепетом.

Уилбур отвернулся от изображения лысого святого. И огляделся, словно кто-то стоял позади него. Но никого не увидел. Он вспомнил галлюцинацию, которая посетила его в жару на мосту Риальто. Двойник. Шепот в ухо. Звук поезда.

Он читал работы Дафны дю Морье и Томаса Манна, действие которых происходит в Венеции, и знал, что в этом городе присутствует магия тьмы. Это город лабиринтов.

Да, подумал он, должно быть, это всего лишь галлюцинация. Но кстати, этого двойника он уже видел раньше. Он вспомнил, что видел его тогда, в квартире, когда они зависали с Чарли. Он также вспомнил шепот у уха. Не в Венеции, а в Шеффилде. И, насколько он знает, Дафна дю Морье никогда не писала о Шеффилде.

Он посмотрел на часы.

– Мэгс, нам, наверное, уже пора в отель...

– Хорошо, дорогой. Все в порядке?

– Просто хочу спокойно собраться перед ужином.

– Да, ты прав.

С одной стороны, ему не хотелось отрывать ее от любимого художника, но с другой – он хотел выбраться из церкви на свет, потому что беспокойство внутри нарастало.

И вот молодожены вышли из церкви, а Дух последовал за ними.

В отель они пошли другим путем, через лабиринт улочек, пересекая маленькие мостики и сворачивая на сужающиеся переулки.

Мэгги читала название улиц на табличках.

– Калле... дей... Станьери... о де ла Фава.

– Как такое выговорить?

– Очень длинное название для очень маленькой улочки.

Они держались за руки.

Дух шел позади и наблюдал за ними. Как же ему этого не хватало. Просто держать ее за руку. Тогда, в прошлом, он даже не задумывался.

Они наткнулись на небольшою книжную лавку со столом, заставленным итальянскими изданиями в мягкой обложке, который почти перегородил проход. Внутри за кассой сидел молодой человек – примерно его возраста – и расслабленно читал журнал.

Проходя мимо, Уилбур цокнул языком.

– Ну, с таким ленивым подходом он вряд ли чего-то добьется, а?

– Может, ему многого и не надо.

Дальше они шли по улице молча, пока Уилбур драматично не затормозил, чтобы кое-то объявить.

– Я решусь.

Мэгги посмотрела на него с любопытством.

– На что?

– Попрошу у Джеффри Бакстера кредит.

– Кто такой Джеффри Бакстер?

– Менеджер «Йоркширского банка». У меня с ним назначена встреча через неделю, во вторник. Хороший парень. Толковый. Я хочу взять кредит. На второй магазин. Он уже предложил кругленькую сумму. Я решусь, Мэгги. Позвоню ему в тот же день, как мы вернемся, и скажу, что принимаю предложение.

Он широко улыбался. Улыбка была искренней, но с налетом неуверенности.

Лицо Мэгги буквально секунду ничего не выражало.

– Это большой шаг.

– Это большая возможность. Возможность всей жизни, на самом деле.

– Ага, так и есть. Так и есть, – казалось, что она повторила, чтобы самой в это поверить. – Если ты действительно хочешь...

Он почувствовал ее тревогу.

– В чем дело?

– Ну, ты только что говорил о переезде в Венецию.

– Так это же шутка, Мэгги. Полет фантазии.

– Знаю. Знаю, дорогой. Просто я... ну, просто не хочу, чтобы мы отдалились друг от друга.

– Этого не будет.

Дух вздохнул.

– Ты дурак и лжец, Уилбур.

– Даже наоборот, – продолжил Уилбур. – Сейчас я днями напролет работаю в «Багдейле». А если приму предложение, у нас будут финансовые ресурсы.

– Финансовые ресурсы, – повторил Дух. – Какая романтичная фраза для медового месяца.

Уилбур огляделся, словно услышал эту насмешку. Но потом снова повернулся к Мэгги.

– Мы будем расти, наймем больше сотрудников... и станем полноценным предприятием с двумя магазинами... Отладим процессы, и магазины будут работать самостоятельно... Принцип тот же... Книги для всех... Детский отдел... Больше художественной литературы, а не...Белые стены и много света... Места, где посетители смогут сесть и читать... Я дам другим управляющим план действий... В итоге я буду делать меньше...

Дух даже растерялся на секунду: «Неужели я действительно в это верил?»

– Послушай, Мэгги, большую часть жизни я был бедным. Мое детство было бедным. Дырявая обувь, урчащий живот, и я видел, как мама за кухонным столом пересчитывает монетки, чтобы наскрести оплату за аренду дома мистеру Паркину... Если я соглашусь, мы больше никогда не будем ни в чем нуждаться.

К этому моменту Дух впал в отчаяние.

– Господи, Уилбур. Ты управляешь самым успешным книжным в стране. Выплачиваешь ипотеку за собственный дом. Забудь уже про мистера Паркина.

Уилбур с прищуром уставился на то место, где стоял его дух. Он услышал его? Трудно сказать.

– Что ж, – сказала Мэгги, в ее голосе было сомнение, которое Уилбур не хотел замечать, – если считаешь, что это правильно, так тому и быть.

Они вернулись в отель, чтобы подготовиться к ужину. Позади них был дух, а впереди – будущее, которое вот-вот изменится.

Мелодия, которую она напевала

Мэгги принимала ванну. Через полчаса им нужно было выходить в ресторан. Уилбур не переоделся. Он валялся на кровати в тех же сандалиях, расклешенных брюках и рубашке, что и Дух. Внезапно на него навалилась сильная усталость. Глаза были сухими из-за перелета, и он ощущал на себе последствия выпитого ранее вина.

Он взял их гид. «Путеводитель по Венеции».

Раздел, посвященный джазовым барам. Их было немало, и, судя по всему, они пользовались популярностью, а один находился неподалеку от ресторана, куда они собирались вечером.

Мэгги любила джаз больше, чем он, поэтому он подумал, что сделает ей сюрприз и поведет мимо этого бара после ужина. А потом они вернутся в отель через площадь Сан-Марко.

Он слышал, как в ванне Мэгги тихонько напевает что-то себе под нос. Сонный, он пытался разобрать мелодию, улыбаясь самому себе и больше не беспокоясь об увиденном фантомном двойнике. О духе, который прямо сейчас смотрел, как он засыпает в одежде на кровати.

Брат смерти

Как тысячи писателей отмечали уже тысячу раз, смерть и сон тесно связаны. «Умереть, уснуть. Уснуть! И видеть сны, быть может?» – Так писал Шекспир^[33]. Но Дух думал о строчке из романа, который нашел его в нужный момент – «Гроздья гнева»: «Смерть – это друг, а сон – брат смерти»^[34].

Именно так он чувствовал себя в тот момент. Братом самому себе.

Он чувствовал себя своим же защитником. И чувство это успокаивало, особенно учитывая то, что он потерял старшего брата-защитника. Но теперь-то он понял, что делает. Защищает себя. Жертвует одним «я», чтобы спасти другое.

Потому что сон – это место, где встречаются мир духов и мир живых.

Правда заключалась в том, что он ничем не отличался от спящего на кровати Уилбура. Он и был Уилбуром – всегда был Уилбуром.

Он гадал, что же произойдет, когда Уилбур заснет. И продолжал гадать, пока не стало слишком поздно.

Сновидец

А произошло следующее: вещи вокруг него начали исчезать, причем довольно быстро. Шкаф, настольная лампа, сам стол. Затем ковер, стены, дверь, раскрытый чемодан, одежда, окно, вид за окном, фотоаппарат, кровать. Все сменила темнота. Все, кроме самого Уилбура. Он так и лежал, прямо перед ним, паря на весу.

Он вспомнил слова Агнес. Неизвестно ничего.

А потом все действительно изменилось.

Постепенно мир вокруг них начал собираться заново. Вместо полосатых обоев теперь была длинная стена из красного кирпича. Вместо ковра – асфальт. Спящий Уилбур теперь лежал на скамейке, а не на кровати.

– Значит, мы снова здесь, – неуверенно прошептал его Дух, гадая, что же произойдет дальше.

Он заметил табличку, которую видел в первый раз. Ту, на которой было написано «Уилбур».

Уилбур, погрузившийся в сон, открыл глаза. И уставился на своего духа.

– Ты, – сказал он.

Он не испугался. Он был готов принять то, что никогда бы не принял, если бы бодрствовал.

– Я, – ответил Дух, тревожно оглядываясь, не приближается ли поезд.

– Мне это снится?

На этот вопрос было трудно ответить, особенно учитывая, что Дух переживал на счет того, что только что сделал. Он решил сказать то, что казалось ему правдой. Ответ сам по себе – вращающаяся монетка.

– Как бы да. Ты все еще Уилбур Бадд. Ты спишь в гостиничном номере в Венеции. Но я кое-что тебе покажу. Или по крайней мере, попытаюсь. Если поезд приедет.

Кажется, Уилбур его не слушал. Он сел.

– Ты точно такой же, как я. Даже в той же одежде.

– Да, – сказал он, глядя вдоль рельсов на окутывающую их темную пустоту. – Я прожил твою жизнь до конца, и теперь я – твой дух. Или, если выражаться точнее – Дух Уилбура.

– Дух Уилбура.

Дух внимательно осмотрелся. Станция казалась понятной и предсказуемой. Затем он взглянул на своего идентичного спутника, и его осенила мысль.

– Если я – Дух, то ты будешь Сновидцем?

– Э, ладно. Но, что более важно, где я? Где Мэгги? Что вообще, блин, происходит? Это же Шеффилдский вокзал.

– Не совсем. Взгляни на табличку. Эта станция для тебя.

– Я тоже мертв?

– Нет. Ты спишь.

Сновидец что-то уловил. Звук.

– А это что еще такое?

Знакомое пыхтение паровоза. Но на этот раз раздавались еще лязг и дребезжание. Достаточно громкие, чтобы ушам стало больно. И все остальные звуки – шипение и рев пара, пронзительный свист – тоже казались громче. Казалось, будто поезд неуправляем и вот-вот развалится.

– Вставай, Сновидец. Нам нужно успеть на поезд. И думаю, останавливаться он не будет.

– Чего? Как мы заберемся в движущийся поезд?

– Не знаю. Но как-то надо.

Сновидец встал, как раз когда Дух увидел переднюю часть локомотива. Он подъехал, трясясь, по рельсам, еле удерживаясь на месте и набирая скорость, хотя приближался к краю платформы. Дух увидел Агнес, высунувшуюся из окна первого вагона.

– Что происходит? – крикнул он ей.

– Непредсказуемость! – крикнула она в ответ, проезжая мимо. – Как я и предупреждала! Быстрее! Запрыгивай в поезд, иначе застрянешь...

Больше он ничего не расслышал, потому что она неслась дальше по путям, а металлические колеса громко скрежетали по рельсам.

Уилбур образца 1974 года – Сновидец – замер от удивления и смотрел на сверкающий сине-черный трехцилиндровый локомотив пассажирского экспресса.

– В детстве у меня был такой же, – сказал он едва слышно из-за шума, но Дух побежал и потащил его за собой.

– «Герцог Глостерский», – произнес Сновидец, вспомнив поезд, который ему в детстве подарил Даги.

– Быстрее! – крикнул Дух. – Запрыгивай на ступеньку и хватайся за поручень.

И они оба помчались. Дух запрыгнул первым. Удачно. Одной рукой он схватился, а другую протянул Сновидцу, удерживая свой же вес, пока тот не поставил ногу на ступеньку. Открыть стальную дверь оказалось той еще задачей, но они справились и ввалились внутрь. Дух с облегчением отметил, что в поезде ничего не изменилось.

– Это не «Герцог Глостерский», – сказал он Сновидцу. – Это Полночный поезд.

Когда поезд начал приходить в равновесие, в дверь в конце вагона вошла Агнес.

– Что ж, полагаю, вам невероятно повезло. Поезд едва справился с такой степенью непредсказуемости, но теперь, когда вы оба на борту и переход завершен, надеюсь, все наладится.

– Это хорошо, – сказал Дух. – Это значит, что ты, скорее всего, проснешься, когда путешествие подойдет к концу.

Сновидец не слушал его. Вместо этого он пристально рассматривал Агнес. Молодая, но старомодная женщина в длинной юбке-карандаш, строгой блузке и шляпке-клош, которую она как раз поправляла после тряски. Он пытался сообразить.

– Я вас узнал... Эти глаза... Погодите... Миссис Багдейл?.. Чудесная миссис Багдейл!

– Миссис Агнес Дебора Амариллис Багдейл к твоим услугам, – сухо процедила она. – Точнее, ее дух. Тогда я, конечно же, выглядела совсем иначе, – она бросила на обоих Уилбуров сочувственный взгляд и жестом пригласила их сесть.

– Да!

– Послушай-ка, старина, или мальчик, даже не знаю, как тебя называть, – обратилась Агнес к Сновидцу, – заруби себе на носу: все это произошло против моей воли и моих рекомендаций. И хотя я надеюсь, что в конце ты проснешься, обещать ничего не могу. Но что сделано, то сделано...

– Все в порядке, – улыбнулся Сновидец. – Не парьтесь. Это же сон. Я сплю. Сплю на кровати в отеле «Прозерпина» в Венеции.

Агнес наклонила голову.

– Верно ровно наполовину. Ты определенно спишь, но то, что тебе откроется – не сон. А твое будущее.

– Я старался объяснить, – сказал Дух.

– Видимо, недостаточно старался, – подняла брови Агнес.

Дух попытался придумать, как стать более убедительным. Поэтому он сидя повернулся к своему сновидящему «я».

– Вспомни те случаи, когда ты чувствовал, что за тобой кто-то наблюдает... Например, в кино на свидании с Элис тебе показалось, что кто-то прошел по твоей могиле... Это я стоял рядом. И вспомни сегодняшний день, в Венеции, на мосту Риальто, когда я прошептал тебе на ухо, а ты отмахнулся, как от комара, а потом увидел меня... Ты увидел меня на мосту... одетого точно так же, как ты и я сейчас...

Тут-то и зародились сомнения. Сновидец осознал, что сон теперь не просто сон.

– Я... это же просто был...

– И на кладбище. Много лет назад, когда ты поцеловал Мэгги. Ты услышал мой голос и подумал, что сходишь с ума.

Сновидец надул щеки и тяжело выдохнул.

– Вот оно, – прояснила Агнес. – Он верит. Полагаю, поезд ждал именно этого, – и она указала в окно, в котором как по волшебству показалась Венеция. – Так, похоже, представление вернулось на правильную колею.

Мираж

Они сидели на длинной зеленой бархатной скамейке, а поезд время от времени теперь слегка тарахтел.

– Мы не будем в полной безопасности до самого конца, – сказала Агнес с ноткой неодобрения, обращаясь к Духу. – Потому что этот поезд создавался для одного Уилбура. Прошу тебя, никаких выкрутасов с этого момента, и, возможно, у нас получится выбраться.

Дух смущенно кивнул.

Венеция за окном, как и все, что проплывало мимо окон поезда, была пейзажем разума и памяти. Психологический коллаж. И ресторан «Ла Цукка», где они в тот вечер ужинали, находился прямо возле площади Сан-Марко, которая, в свою очередь, находилась возле обеденного зала отеля.

– Это же мы с Мэгги, – сказал Сновидец, совершенно сбитый с толку. – В двух местах одновременно: в ресторане и отеле.

Он приметил ресторан – очаровательное местечко в угловом доме из известняка, затерянном в глубине переулка и выходившем задней стеной прямо к каналу.

– Смотри, – сказал Дух. – Смотри внимательно и запомни, что ест Мэгги. У нее биголи с сальсой. Это такие спагетти с очень густым соусом. И смотри, что на ней надето – длинное голубое платье... И видишь за соседним столиком лысого мужчину с родимым пятном на голове...

Его сновидящий спутник был в замешательстве.

– Что?

– Доверься мне, – сказал Дух. – На случай, если проснешься...

Венеция пролетела как мгновение. И вот они снова в Шеффилде. Дух наблюдал за тем, как его другое «я» впитывает все, что видит. Как пристально он уставился на свое будущее.

– Все проносится так быстро, – сказал завороженный Сновидец.

– С жизнью так и случается, если не действовать аккуратно.

Дух вздохнул. В этом и заключалась суть. Он использовал работу, чтобы ускорить свое существование, чтобы сгладить и размыть в пятно его острые углы.

И у него отлично получалось. В этом он видел смысл, это он любил. Но работа – в той степени, в которой он себя ею занимал – была также способом жить, не живя по-настоящему. Способом перенести эмоции на что-то менее личное, на что-то менее важное. Превращая книжный магазин «Багдейла» в «Книги Бадда», он пытался переизобрести себя. Это была попытка стать солидным делом. Стать деньгами. Стать вывеской над магазином. Превзойти себя, а не просто оставаться тем, кем он являлся. Пронестись сквозь время без веса и наполнения, но зато с максимальной скоростью.

В конечном итоге даже любовь оказалась слабее желания избежать боли. Ведь что такое любовь, если не очередная дверь в нее? Лучше держать эти двери закрытыми. Лучше не сходить с поезда работы. Лучше стремиться к выходу на фондовый рынок, а не к счастью. До тех пор, пока ты, конечно же, не умрешь и не осознаешь, какую ошибку совершил. Пока не поймешь, что больший ущерб был нанесен эскалацией событий, потерей контроля над всем.

– Мы слишком много работали, – сказал Дух, глядя на Уилбура, который поздно ночью склонился над книгой учета, пока рядом спала Мэгги.

– А что плохого в том, чтобы много работать? – удивился Сновидец. – Мы видели, как тяжело пришлось маме. Видели, как воровал Даги, чтобы были хоть какие-то деньги. Что плохого в том, чтобы зарабатывать честным трудом?

– Ничего. Так в обществе и принято. Но есть много способов предать самого себя в жизни. Некоторые лежат на поверхности, например, воровать, драться и убегать от полиции, а некоторые – скрыты. Некоторые виды предательства очень похожи на успех. Но не стоит заблуждаться на их счет, вот увидишь, мы предали самих себя. Естественно, не все парочки созданы друг для друга... Но это не про нас с Мэгги. Мэгги была той единственной.

– Так и есть. Я знаю.

– Мы любили Мэгги так сильно, как никто никогда не любил, и все же мы отвернулись от нее. В конце концов, ты больше не будешь смотреть ей в глаза. Не потому, что разлюбил, а потому что...

– Почему?

– Потому что любовь тебя замедляет. Но тебе обязательно нужно было замедлиться.

Дух вздохнул, так как все понял. Лучший способ замедлиться – это оглядеться вокруг. Лучший способ умереть – это ощутить полноту жизни. И в обоих случаях он потерпел неудачу. Но теперь он все исправит. Он собирался подарить молодому сновидящему «я» шанс.

Что такое «достаточно»

Они заглянули в книжный магазин «Багдейл». Самый первый. Видели, как Уилбур разговаривает по телефону и держит в руке бутылку шампанского.

– Знаешь, что это? – Дух указал пальцем.

– Я получил кредит?

– Правильно. Сумма даже больше той, о которой мы мечтали. Достаточно еще для двух магазинов.

– Эти деньги были не для меня. А для расширения.

– Да. И чтобы зарабатывать. И открывать новые магазины. И потом получать еще деньги от банка. И открывать еще магазины. И снова зарабатывать, и снова открывать.

Сновидца обидели его слова.

– И менять мир! И давать людям работу. И давать людям возможность читать. Открывая книжные магазины. Вот такие.

Они как раз проезжали мимо новенького книжного в Манчестере. Сияющий, белый, с широкими витринами. Теперь с названием «Книги Бадда». Они очутились там прямо в день открытия, где Мэгги слушала речь Уилбура.

– Ух ты. Это потрясающе.

– Да. Так и было. И будет много других. Это 1975 год. К 1982 у тебя будет двадцать магазинов. К 1990 – сотня. А на пике будет двести три отдельных магазина.

– Двести три? Это... это... почти столько же, сколько в сети «Вулворт»^[35].

– Ты будешь богат. Ты будешь знаменит. Будешь получать награды. И будешь много ради этого работать. Ты станешь мастером достижения целей. Будешь ставить цель, достигать ее и ставить новую. Мысль о «достаточно» будет тебя пугать. А книги и читатели перестанут иметь значение.

Теперь Дух еще пристальнее следил на сновидящим «я». Видел, как уголки его губ подергиваются от радости и гордости, подкатывающих к горлу. До него пока не доходило.

– Возможно, ты смотришь на это под совершенно неправильным углом, – сказал Сновидец. – Ты забываешь, каково это – зарабатывать деньги, после того как их вообще не было.

– Не думаю, что дело в деньгах, – вздохнул Дух. – Пойдем. Поезд замедляется. Покажу кое-что.

Поезд остановился, и они вышли на тихую зеленую дорогу в пригороде Шеффилда.

– Вот наш дом, – сказал Сновидец. – Наш новый дом. Ватсон-роуд, 38. Поезд остановился как раз перед нашим домом!

Он обернулся, но поезд уже исчез.

– Какого...?

– Иди за мной, – сказал Дух, проходя сквозь окно на фасаде дома так же легко, как сквозь распахнутую занавеску. А его сновидящий спутник огляделся и увидел мальчишку-газетчика, заканчивающего свой маршрут с пустой сумкой. Он шел прямо на него, и когда Сновидец собирался сказать: «Эй, смотри, куда идешь», мальчик шагнул сквозь него, ничего не заметив.

– Я в Венеции, а не в Брумхилле... Это все не по-настоящему... – пробормотал Сновидец.

И он простоял там гораздо дольше, чем сумел бы во сне, и в конце концов решил последовать за Духом в дом.

Приятный воскресный обед

– Я только что прошел сквозь кирпичную стену толщиной в десять дюймов и ничего не почувствовал.

Дух кивнул. Он и его начинающий подмастерье стояли в гостиной, где Уилбур, Мэгги и Эдит собрались за воскресным столом с жарким, йоркширским пудингом и прочей вкуснятиной.

– Потому, что физически нас здесь нет, а это – физический мир, – объяснил Дух. – Мы – если можно так выразиться – здесь духовно. Ты – через свое спящее «я», а я – через мое, как бы выразиться, умершее «я».

– Бред какой-то.

– Объяснимая реакция.

– Это так странно, – пробормотал Сновидец, распахнув глаза и почти не в состоянии вспомнить, что где-то там, в прошлом, он спит. – Они нас видят?

– Маловероятно. Возможно, но маловероятно. Обычно нас не замечают, пока мы не хотим этого. Ты меня видел не очень часто. Даже когда я пытался завладеть твоим вниманием.

Сновидец с надеждой посмотрел на Духа.

– Мама выглядит счастливой.

– Да, так и было. Ее психологическое здоровье улучшилось. По крайней мере, на какое-то время, но ты сам все увидишь.

– О боже, нет. Мне обязательно на это смотреть?

– Да. Да, обязательно. Идти больше некуда. Пока не приедет поезд.

– Не думаю, что я...

– Тсс, слушай.

– Ладно...

И он слушал. И смотрел на Мэгги, с опаской.

Эдит задумчиво жевала.

– Морковка – объедение. Прекрасная. Как ты ее готовишь?

Мэгги улыбнулась сдержано, но тепло. Какая красивая, подумали оба невидимых Уилбура.

– Вообще-то, Эдит, морковь приготовил Уилбур.

Эдит казалась слегка разочарованной таким ответом на ее запрос.

– Добавляю немного мускатного ореха перед запеканием, – сказал единственный настоящий из всех присутствующих в комнате Уилбуров.

Дух наблюдал с интересом.

– Я и забыл, что когда-то помогал ей готовить.

– Правда? Но ты... мы... любим готовить. Своего рода отдых.

– Проблема в том, что я и отдыхать перестал... – ответил Дух с кривой усмешкой.

Уилбур несколько секунд не сводил глаз с матери, ожидая правильного момента.

– Мама, мы пригласили тебя, чтобы поделиться новостью.

В ее глаза вспыхнул интерес.

– У вас скоро появится малыш?

Уилбур улыбнулся.

– Нет, нет... мы с этим не спешим.

– Вот как? Буду знать, – подняла брови Мэгги.

Уилбур бросил на нее взгляд, означающий «не сейчас».

– Мы переезжаем в Лондон.

Последовала такая тяжелая пауза, что его мать перестала жевать.

– Лондон?

Как будто они собирались на Нептун.

Сновидец посмотрел на Духа, словно потерянный ребенок.

– Лондон? Серьезно? И Мэгги согласилась?

– С трудом. С большим трудом. Возможно, ей было бы легче, если бы мы по-настоящему оценили ту жертву, которую она принесла...

Эдит это не понравилось.

– Но вы же находитесь в Шеффилде... Магазин в Шеффилде.

– Мы теперь и в других городах. В Манчестере. Эдинбурге. И мы открываем один в Лидсе и два в Лондоне. И еще много в будущем. Банк нас поддерживает. Я беру кредит и возвращаю его с процентами в течение двенадцати месяцев, поэтому они одобрили еще один. Я нанял лучших людей и работаю каждый божий час.

Мэгги кивнула с тихим вздохом.

– Мы растем и растем, – продолжил Уилбур, – но большую часть времени нам нужно проводить в Лондоне. Там все и делается. Мы застряли здесь, а это ставит нас в невыгодное положение.

Мэгги снова слегка приподняла брови, но из всех Уилбуров это заметил только умерший.

Казалось, его мать была в отчаянии.

– А как же Мэгги? И ее работа в «Крусибле»? Она обожает «Крусибл»...

– В Лондоне будут возможности, – безэмоционально ответила Мэгги. – Я там уже работала. Там всегда происходят что-то интересное. В «Крусибле» меня поняли, хотя и расстроились.

Их мать выглядела растерянной.

– Ну, если так ты будешь счастлив.

– Не это главное, мам.

В этот момент Мэгги почувствовала себя обязанной высказать то, что думала на самом деле.

– А что же тогда главное, Уилбур? Почему счастье не может быть главным?

– Мэгги...

– Вот именно, – добавила Эдит, – я с ней согласна.

– Это дело моей жизни. У меня есть реальный шанс создать нечто действительно значимое. Изменить торговлю во всей Британии навсегда.

Его мать неодобрительно цокнула языком. Уил-бура это задело.

– Мама, просто скажи прямо.

– Есть вещи поважнее твоего дела, вот и все.

Сновидец видел себя же, но на два с лишним года старше, и уже замечал перемены.

– Почему я выгляжу таким сердитым?

– Да, мама, а также есть вещи важнее, чем поступление в Оксфорд и все остальное, чего я когда-то хотел...

Мэгги протянула руку через стол и положила ему на предплечье.

– Уилбур, – строго сказала она, – не надо... – Затем повернулась к его матери. – Прости, Эдит.

– Ну что ты, не переживай, детка. Я понимаю, что я – обуза.

Уилбур дрожал от едва сдерживаемой ярости.

– Мама. Хотя бы один раз в жизни могу я сделать то, что нужно мне? Господи, мам, мне тридцать один год. Я уже не ребенок. И сам могу принимать решения.

По суровому выражению лица его матери читалось, что она сдерживала океан эмоций.

– Ага. Ага. Ты можешь сам принимать решения. Ага. И Даги был прав. Он говорил, что ты когда-нибудь сбежишь от нас.

– Даги-то тут причем? Черт побери, мам!

Мэгги, оказавшись между двух огней, уставилась на солонку и перечницу и просто умоляла:

– Уилбур, пожалуйста, полегче. Твоя мама расстроилась.

– О, – сказала Эдит, – мне-то объяснять не надо. Я знаю, он лучше пройдет по каждой центральной улице Англии, чем по Эклсолл-роуд.

– Эдит, я думаю, это уже слишком...

– Слишком? Да, так и есть. Всего две мили отсюда, а он до сих пор не может проехать по ней, посмотреть на нее, даже близко не подходит. Но она никуда не делась, тянется себе, такая же, как в шестьдесят четвертом.

Уилбур уставился на настенные часы с острыми лучами, торчащими из окружности, которые должны были по замыслу походить на взрывающуюся звезду, висящие на обоях в желто-оранжево-коричневую полоску. Его мать пробыла здесь каких-то пятьдесят минут, а казалось, будто прошла целая вечность.

– Нам обязательно вплетать сюда Даги?

– Нет, нет. Нет, – вздохнула Эдит. – Нам вообще не нужно о нем говорить. Доволен?

– Мам, – процедил Уилбур сквозь сжатые зубы, – нужно двигаться дальше.

– Ах да, двигаться дальше. Двигаться дальше. Так сейчас со всем в мире. Все движется. Взять хотя бы городской совет. Конечно, они могли бы восстановить город после того, как его разрушил Гитлер, но нет, они просто залили его бетоном по самое не хочу и понастроили уродливых подземных переходов. Но в Лондоне не лучше, дружок. Там все это и придумывают. Эти уродливые многоэтажки.

– Мам, я туда не за архитектурой еду.

– Да, знаю. Что ж, даже забавно.

Мэгги, пытаясь сохранять нейтральный тон в напряженной атмосфере, спросила:

– Что забавно?

– Знаешь, детка, мне теперь даже как-то неловко делиться своей новостью.

– Новостью? – Приподнял брови Уилбур.

– Новостью? – Его сновидческое новобрачное «я» тоже удивилось.

Дух кивнул.

– О да. Погоди, сейчас все узнаешь...

Новости Эдит

– По крайней мере, я не останусь одна, когда ты уйдешь.

– Ого, – тихонько сказала Мэгги в предвкушении, пиля ножом слегка передержанную картошку.

– Ну же, мам, – сказал Уилбур, все еще взволнованный и напряженный до предела. – Что случилось? Говори быстрей.

– Ну, прошло тридцать лет со смерти твоего отца. А это очень долго. Думаю, я достаточно уважила его память и теперь могу выйти из тени и не стыдиться того, что у меня есть спутник жизни.

Два Уилбура, тот, который спал в 1974 году, и тот, который бодрствовал в 1976, одновременно выпалили:

– Какой еще спутник?

– Настоящий джентльмен. Очень приятный человек. Мы давно знакомы.

– С тобой не соскучишься, Эдит. А мы его знаем? – спросила Мэгги, широко раскрыв глаза.

– Ага. Уилбур знает. Вернее, думает, что знает. И я уверена, у него есть свое мнение на этот счет.

– Кто он, мам?

– Сесил.

– Сесил? Не знаю я никакого Сесила. Что за Сесил?

И тут она сказала:

– Знаешь. Сесил Паркин.

Дух видел, в какое замешательство впали другие два Уилбура. Сновидящий разозлился не меньше живущего.

– Мистер Паркин? Наш старый домовладелец? Но он ужасный человек, – выпалил живущий Уилбур. – Ты сама нам всегда говорила, что он ужасный.

– Чертов Паркин! Даги его насквозь видел, – сказал Сновидец.

– Видел ли? – задался вопросом Дух.

– Он не ужасный человек, – продолжила Эдит. – То есть, сначала он мне не очень нравился. По первому впечатлению. Работа у него была такая. Но на самом деле он всегда был джентльменом. Иногда закрывал глаза на то, что я задерживала оплату.

– Вот уж не сомневаюсь.

– Нет. Не в этом смысле. Он добрый. Заботится обо мне, приглашает на свидания. И он щедрый.

– Ага, как же. Он щедрый, потому что поднял арендную плату на всей Глоссоп-роуд. Так что он щедрый за твой же счет. Даги сразу его раскусил.

– А, теперь, значит, Даги можно втягивать, Уил-бур?

– Почему бы и нет?

– Он оплатил похороны Даги. Ты знал об этом? Он также пожертвовал деньги больнице после пожара.

– Как давно вы вместе?

– О, начался допрос. С чего такой интерес от человека, который уезжает за двести миль отсюда на другой конец страны?

– Как давно, мам?

– Он мне нравился много лет. Я просто не хотела расстраивать тебя. Он сделал предложение...

– Мам, это просто смешно. Ты выставляешь себя посмешищем.

Мэгги гневно посмотрела на него.

– Уилбур, не разговаривай так со своей мамой. Давайте просто успокоимся и приятно проведем время за воскресным обедом?

– Прекрасная идея, – сказал Дух, – которую полностью проигнорируют. – Я был таким вспыльчивым болваном...

– ...И я его приняла, – закончила Эдит.

От этой новости в комнате все замерло. Уилбур так сильно сжал зубы, что было видно, как челюсть ходуном ходит.

– Не переживай, Мэгги. Я мешать не стану. Думаю, мне пора идти.

– Господи боже, мам.

– Прости меня, мам, – сказал Дух, чувствуя, как на глазах наворачивается что-то вроде слез, а Сновидец стоял рядом, потеряв дар речи.

Мэгги постучала его по колену под столом.

– Если вы счастливы, то мы счастливы за вас, правда, Уилбур? Уилбур? Уилбур!

Но Уилбур уже поднялся на ноги и швырнул салфетку на стол рядом с морковью. Он выбежал из комнаты.

– Прости его, – сказала Мэгги. – Он просто немного переутомился в последнее время.

Эдит вздохнула.

– Все хорошо, детка. Твоей вины тут нет... Просто я изначально не смогла дать ему счастья.

И тут невидимые наблюдатели услышали слабое ритмичное пыхтение поезда, который вскоре отвезет их дальше по рельсам.

Не каждая остановка – это авария

– Я как-то слышал по радио результаты опроса, – сказал Дух уже в поезде. – О чем чаще всего жалеют умирающие. Во-первых, о том, что слишком много работали. Во-вторых, что им не хватало смелости. Смелости быть самим собой, смелости выражать свои чувства. И, кажется, они все говорили о том, что нужно превозмочь страх. Я провел жизнь в вечном движении. Навсегда застрял в той машине. Постоянно куда-то мчался. Мне нужно было понять, что не каждая остановка – это авария.

Сновидцу понравилась эта мысль, и он ее повторил:

– Не каждая остановка – это авария.

Они помолчали немного, задумавшись.

Потом Дух вздохнул и произнес:

– Я так по нему скучаю.

– И я.

Тяжесть покойников

Чуть позже в вагон вошла Агнес с книгой. «Вечный сон» Рэймонда Чандлера. Одна из ее самых любимых. Поезд затрясло, она неуклюже рухнула на скамейку, придерживая свободной рукой шляпку, и приземлилась рядом с Духом и напротив Сновидца.

– Движение поезда определенно стало более беспокойным с тех пор, как были нарушены правила, – сказала она, глядя на Духа.

– Прости, Агнес, – сказал Дух. – Признаю свою вину.

– Как я и говорила перед твоим мини-бунтом, теперь мы вступили на совершенно новую территорию неопределенности.

– Да, я понимаю... – До Сновидца теперь стала доходить реальность ситуации. – В конце концов, я проснусь, верно?

– Да, – ответил Дух. – Надеюсь.

Агнес цокнула языком.

– Он пожертвовал вечностью ради возможности, которой может и не быть.

Кажется, Сновидец по-настоящему испугался.

– Слушай, – успокоила его Агнес. – Поезд до сих пор на рельсах. Так что не переживай слишком сильно.

– Дело в том, – сказал Дух, – что всю нашу жизнь я прожил, так и не проснувшись по-настоящему. Теперь у тебя будет шанс.

– Полагаю, он в чем-то прав, – вздохнула Агнес.

Она начала читать книгу. И Дух вспомнил, как сам читал ее в молодости, хотя тогда не мог по-настоящему впитать мудрость слов Чандлера.

Он вспомнил, как Чандлер писал о смерти и разбитых сердцах^[36]. И взглянул на Сновидца – как же ему хотелось, чтобы тот сохранил свою легкость.

Прочь

За окном стремительно проносилась их непрожитая жизнь. Уилбур в своем кабинете работает. В аэропорту разглядывает табло. В отеле в Эдинбурге не обращает внимание на за́мок за окном, потому что набрасывает на бумаге деловую стратегию.

Сновидец старался не заходить в размышлениях о своей возможной смерти в конце путешествия слишком далеко, поэтому сосредоточился на том, что видел.

– Не понимаю, – сказал он. – Почему я все время вижу себя в одиночестве?

Агнес читала книгу.

– О, думаю, этот вопрос обращен к твоему духу. Он в курсе всего прожитого, в конце концов.

Дух задумался.

– Потому что работа уносит тебя прочь. Хорошенько пораскинув теперь мозгами, осмелюсь предположить, что в этом и был смысл. Смотри, вот мы в Эдинбурге в первом шотландском филиале. А вот летим на «Конкорде» в Нью-Йорк...

Проплывали дни. Недели. Месяцы. Годы. Быстрее и быстрее. Краткие вспышки с Мэгги, но в остальном – затяжные эпизоды с офисами и отелями. Ни матери, ни Альфреда, никаких друзей, кроме Чарли, и то только в офисе. На кладбище он не ходил. Ничего не читал, кроме отчетов и договоров. За окном проносился скучнейший и однообразнейший пейзаж за все время путешествия. А затем – Уилбур у телефона, плачет, потому что узнал, что его мать срочно госпитализировали.

Поезд замедлил ход.

За окном настала темнота.

– Что происходит? – спросил Сновидец.

– Будущее, – ответила Агнес. – И прошлое. Одновременно.

Дух печально кивнул.

– И боюсь, будет еще хуже.

Как хочет она

Они были на похоронах Эдит. Людей собралось немного.

Уилбур, стоя за кафедрой, произносил речь, которую наспех сочинил в поезде по пути из Кингс-Кросса, пока Мэгги составляла список дел, с которыми планировала помочь отцу, раз уж они едут в Шеффилд.

Мэгги, Альфред, Чарли, Клодетт. Несколько раскрасневшихся завсегдатаев паба. Джим, хозяин, в костюме, который носил еще со времен коронации Елизаветы II. И, конечно же, мистер Паркин. Он одиноко сидел на первой скамье через проход от Уилбура, Мэгги и Альфреда. Уилбур прошел мимо него к кафедре, даже не взглянув в его сторону. Паркин превратился в сутулого старика с сединой, а сегодня надел новый элегантный черный костюм. У него был длинный зонт, который он использовал как трость.

Дух и Сновидец стояли в задней части церкви и смотрели, как их тридцатичетырехлетнее «я» произносит с кафедры речь. Если бы кто-нибудь их увидел, он бы заметил не только то, что они одинаково одеты, но и то, что наряды их совершенно не подходят для похорон матери. Этот гипотетический наблюдатель также заметил бы, насколько различались выражения их лиц, несмотря на стопроцентную схожесть. Сновидец был в шоке, а Дух морщился, словно раскаяние осколком стекла глубоко впивалась в кожу.

– Она умерла от аневризмы через три года после того, как мы переехали в Лондон, – сказал Дух.

– Бедная мама, – Сновидец выглядел опечаленным.

Потом они молча слушали Уилбура, стоящего в передней части церкви.

– У матери была непростая жизнь... – сказал он, не отрывая взгляда от своих записей.

Он вдохнул, чтобы собраться с мыслями. Он так и не поговорил с ней нормально после того злополучного воскресного обеда.

– Она перенесла больше страданий, чем многие могли бы выдержать, потеряв мужа и сына, – пробормотал он, обращаясь к собравшимся. – Она была сильной. Но когда ей выпадал шанс насладиться жизнью, она обязательно пользовалась им. Ей нравилась работа в пабе. И даже в трудные времена она водила меня и моего брата в кино. Во «Дворец»... Именно туда она ходила на свидания с моим отцом.

Он посмотрел на Мэгги в первом ряду и улыбнулся ей.

– Мюзиклы. Их она очень любила. «Юг Тихого океана». «Светлое Рождество». «Звуки музыки». «Американец в Париже». Она питала слабость к Джину Келли. Но ей много чего нравилось... «Поющие под дождем» был ее неофициальным гимном...

– Это, – прокомментировал Дух тихонько всхлипывающему Сновидцу, – просто ужасная речь... Разве не отвратительная? А ведь я к тому времени уже привык выступать на публике. Я, наверное, чаще выступал с презентациями в залах заседаний и в набитых людьми магазинах, чем вел обычные беседы. Но одно дело говорить о прогнозах чистой прибыли, и совсем другое – о чем-то настоящем. Об эмоциях. Взгляни на меня. На нас.

Сновидец вытер глаза и позволил себе улыбнуться в знак согласия.

– Да. Мы довольно жалкие.

Главной проблемой для Уилбура стала задача описать человека, которого любишь, но который был сложным. Как он мог провести поминки, если постоянно доставлял ей кучу хлопот и практически не виделся с ней с тех пор, как они поссорились из-за мистера Паркина? Когда притворился, что отравился чем-то несвежим, чтобы не идти на их свадьбу? Как? Особенно если Сесил Паркин сидит непременно в первом ряду? А почему бы ему там не быть? В конце концов, он овдовел с ее уходом. Как стоять здесь и не жалеть, что не был с ней мягче, пусть даже она могла быть невыносимой?

– Как я мог не замечать, – вздохнул Дух, – что под всем этим скрывалась... чувствительная женщина, на долю которой столько выпало? А ведь мог. Но я не был готов выплеснуть всю эту боль в церкви.

Сновидец слушал его вполуха. В конце концов, он впервые присутствовал на похоронах своей матери и снова принялся рыдать.

– Это ужас какой-то, – продолжил Дух. – Я только что перечислил ее любимые мюзиклы. Еще что-то, что ей нравилось. Даже Джули Эндрюс приплел. Цитата Ирвинга Берлина – и ту переврал. Смотри – вот. Сейчас...

И началось. Они смотрели на Уилбура в тот момент, когда у него дрогнул голос.

– Ее любимой песней была «Белое Рождество» Ирвинга Берлина. У него есть еще одна – «Песня закончилась, но музыка продолжается»^[37].

Дух перевел взгляд на Мэгги. Даже со спины, по одному лишь наклону ее головы, он мог прочитать ее от корки до корки. И он видел все, возможно лучше, чем Сновидец. Всю сложность. Всю любовь и сочувствие к Уилбуру, а также печаль и разочарование, которые были связаны не только с тем днем в церкви. Разочарование от брака, который умирал, как и все, что остается без должной заботы. Она стояла рядом с Альфредом. Альфред держал ее за руку. Ему было тяжело смириться с ее переездом, но это выражалось главным образом в благодарности за то, что она вернулась.

Позади них Чарли в коричневом костюме, но все еще с длинными волосами теребил программку службы и молчаливо кивал, поддерживая Уилбура, когда тот начал немного запинаться. Рядом с ним стояла Клодетт в черном костюме с юбкой. Дух видел лишь часть ее лица. Она тоже смотрела вверх с теплой грустной сочувственной улыбкой. Они были хорошими, и он скучал по ним. Ему нравилось работать с Чарли в семидесятые и восьмидесятые, и они с Мэгги, на фоне ухудшающихся отношений, все равно встречались с ними почти каждые выходные. Чарли и Клодетт приехали из Лондона на другом поезде специально ради этого. Чтобы поддержать Уилбура.

Тем временем Уилбур заканчивал свою речь.

– И я уверен, что мамина песня еще долго будет звучать в наших ушах.

Прежде чем спуститься с кафедры, он встретился взглядом с мистером Паркином и быстро отвел глаза. Ни намека на признание. Вообще ничего. И он вернулся на место рядом с Мэгги.

Будущее нереально

Поминки проходили в комнате в глубине «Портрета королевы». Барменша выложила сэндвичи с яйцом и салатом, а выпивку наливали бесплатно.

Дух и Сновидец молчали, но слонялись по бару и подслушивали разговоры.

Клодетт вкратце рассказала о похоронных традициях на Карибах, в частности на Сент-Винсенте.

– Поминки, вернее что-то вроде поминок, проходят за день до похорон. Подают еду, как здесь, ну не прямо как здесь, но подают. Читают молитвы, рассказывают истории, иногда всю ночь напролет. И вдруг начинают петь песни.

– О, – сказал Уилбур. – Если я запою, никому не понравится.

– Это уж точно, – кивнула Мэгги, изо всех сил стараясь придать фразе шутливый тон.

– Видимо, его учил Чарли! – Рассмеялась Клодетт.

Чарли взял сэндвич и раскрыл рот, притворяясь обиженным.

– Послушайте, песни Боуи петь нелегко, но попробовать-то стоит.

– Особенно из последних альбомов, – согласился Уилбур. – Но я обожаю их. «Героев» лучше всего петь в ванной. И это полностью вина Чарли.

Дух улыбнулся этому. Он вспомнил, как Чарли во время обеденного перерыва ходил в музыкальный магазин в Пимлико, неподалеку от лондонского офиса «Книг Бадда» за альбомами и синглами Боуи в день их выхода. У Чарли в офисе стоял проигрыватель, и он занимался бухгалтерскими делами под музыку. Говорил, что математика музыки и математика бухгалтерии неразрывно связаны. Похоже, так оно и было. Чарли был гениален и использовал многолетние данные о прибылях и убытках для составления прогнозов, точность которых только росла.

Мэгги незаметно отошла от компании к отцу, который стоял в ожидании у бара и смотрел на Уил-бура со смесью сочувствия и разочарования.

– Очень интересно, – сказал Уилбур Клодетт, – что поминки проводят перед похоронами.

Дух гадал, не думал ли он тогда, что так получается более экономично по времени.

– Да. А поскольку это Карибы, они часто превращаются в праздник, – засмеялась она. – Для Сент-Винсента это означает много духовной музыки. Она все сплетает воедино. Всю жизнь.

Чарли запил последний кусочек сэндвича пивом.

– Кстати, о том, как все сплетается воедино: Уилбур, разве не в этом пабе познакомились твои родители?

– Ага. Да. Очень давно...

– Это даже прикольно. Как переплетено прошлое...

– Да, наверное, так и есть, если подумать... Трудно представить, учитывая, что я знаю отца только по рассказам и паре старых фоток.

– Я сейчас читаю одну книгу, – сказал Чарли. – Нашел ее на блошином рынке на Фаррингдон-роуд. Написал кенийский философ Джон Мбити.

И Уилбур улыбнулся, понимая, что его друг – физик, философ и бухгалтер в одном лице – вот-вот начнет излагать одну из своих долгих теорий о природе реальности, словно они до сих пор сидят, развалившись, на кресле-мешке в его квартире.

– Наше понимание того, что время – это нечто линейное и состоит из заданных единиц, которые мы тратим, очень западное... А во многих традиционных африканских общинах нет абстрактного представления о будущем. Будущего нет вообще...

– Будущего нет? И как тогда?

– Ну, время состоит из событий. Времен года. Церемоний. Похорон. А в будущем ничего не произошло, поэтому оно не существует, а когда что-то произойдет, оно станет «саса», что на суахили означает «настоящее». А затем оно станет «замани», то есть «прошлым». И это то, что нас ждет. Потому что однажды мы станем прошлым, но не будущим. Будущего нет. Время движется вспять. И оно всегда накладывается само на себя. Что во многом соответствует нашим представлениям из физики. Так или иначе, это означает, что впереди нас прошлое, а не будущее.

Клодетт закатила глаза и улыбнулась.

– Ну началось...

– Так что все между собой сплетено. То, что твои мама и папа встретились здесь, реальнее всего, что может произойти в будущем, ведь это уже случилось. Когда мы думаем о будущем, мы думаем о себе вне жизни. Эйнштейн говорил, что время – это способ, которым мы мыслим, а не условие, в котором живем. Из той книги я понял, что нужно сосредоточиться на том, что реально, потому что именно этим мы создаем время. А не тем, что вечно думаем о какой-то абстрактной пустоте, называемой будущим.

Чарли в своей собственной очень мягкой манере давал Уилбуру совет. Уилбур, возможно, этого не уловил, но Дух понимал.

Уилбур вообще не слушал его. Он смотрел через всю комнату на мистера Паркина, который – после короткого разговора с Джимом, хозяином паба – стоял один с тарелкой и зонтиком, повисшем на руке. Наконец он поставил тарелку и направился к двери. Мэгги поторопилась обратно к Уилбуру.

– Не хочешь пойти поговорить с ним?

– Нет. Думаю, нам не о чем говорить.

Настроение Мэгги изменилось. Она решительно подошла к мистеру Паркину.

– Как вы? – спросила она, настигнув его у задней двери. – Уверены, что не хотите остаться подольше?

– Нет, – ответ его был лишен горечи. – Думаю, мне пора. Но спасибо за заботу.

– Думаю, Эдит хотелось бы, чтобы вы остались. Нам всем бы хотелось.

Лицо мистер Паркина – Сесила – казалось, напряглось еще сильнее, словно он сдерживал внезапный выплеск эмоций. Он посмотрел на Уилбура.

– Я в этом не уверен... но спасибо за вашу доброту. Премного благодарен.

И с этими словами он ушел.

Дух направился за ним, маня Сновидца за собой.

– Я встретил его, – сказал Дух Сновидцу, когда они проходили сквозь стену паба. – Встретил накануне на улице и нагрубил.

– Вот и хорошо.

– Нет. Нет. Не хорошо. Не стоило лезть. Что бы мы ни думали, мама любила его.

– Она продалась ему с потрохами.

– Нет. Ты все это просто себе надумал. Маме он давно нравился, но они не сходились официально еще несколько лет после того, как он перестал быть ее домовладельцем.

– Но Даги...

– Вот именно. Мы не уберегли Даги, но зато много лет берегли его ненависть, вот что мы делали. И кому от этого было лучше? Никому: ни Даги, ни маме, ни нам.

– Он мне просто не нравится.

Мистер Паркин шел по сырой от мороси стоянке, решая, стоит ли раскрыть зонтик, но в итоге не стал.

– Ну и пусть, – сказал Дух. – Мне, может, тоже, не знаю. Но мама что-то значила для него, и он что-то значил для мамы.

Они наблюдали, как Сесил вытирает глаза платком, направляясь к своей машине. Дух сжался от какого-то странного чувства. Он крикнул через автостоянку:

– Простите! – Так громко, как мог дух, что для большинства было чуть тише тишины. – Я должен был дать вам шанс. Должен был встретиться с вами и мамой. Должен был приехать на свадьбу. Простите меня... И мне жаль, что я не поговорил с мамой до ее смерти. И... спасибо, что делали ее счастливой. Судя по всему, вы подарили ей счастье в последние годы, так говорил народ в пабе. А счастье на нее просто так с неба не падало. Так что да, спасибо.

Конечно же, мистер Паркин ничего не услышал. Он встал, повозился с ключами от машины, затем открыл дверь и уехал.

За окном

Они видели, как Уилбур в их лондонской спальне откладывает книгу. Он наклонился и поцеловал Мэгги, она поцеловала его в ответ, и на мгновение все стало таким, каким и должно было всегда быть.

Чуть-чуть дальше по пути Уилбур в сером костюме стоял в телефонной будке у реки в Ньюкасле. Он видел отражение себя с широко раскрытыми глазами и отвисшей челюстью, пока держал телефонную трубку и вставлял очередную монету. Дух помнил, как услышал новость. Новость, которая застала его врасплох. Что у Мэгги задержка, и она пошла в аптеку за этим новым дорогущим тестом, который можно сделать дома. Она ничего не сказала, пока не сходила в клинику за еще одним тестом, а это случилось сегодня. Теперь официально. Они могли начать выбирать ребенку имя.

– Мэгги, как же я счастлив, – сказал Уилбур, и это было правдой.

И все же, как ни странно – и как ясно было видно из окна, – в течение следующих нескольких недель он хватался за любой предлог или причину, чтобы не находиться дома.

Смерть Джона Леннона

Когда поезд остановился в следующий раз, Уилбур был в отеле на Манхэттене.

«Уолдорф Астория», как гласила вышивка на халате. За окном впечатляюще сияли небоскребы, словно галактика, состоящая исключительно из квадратов и прямоугольников.

Уилбур сидел на краю кровати и выглядел совсем не так, как в медовый месяц. Остатки юношеской свежести и хипповского оптимизма исчезли. Волосы коротко подстрижены. Бакенбардов нет. Лицо казалось одутловатым. Глаза устали от смены часовых поясов, а на коленях лежала распечатанная речь, которую он пытался заучить к выступлению перед представителями американской издательской индустрии, запланированному на завтра.

Дух и его спящее новобрачное «я» тоже были там и наблюдали за ним.

– Ай да я. Сколько мне тут лет?

– Тридцать пять.

– Я в Нью-Йорке. И такого шикарного отеля я еще не видал. Ух ты.

– О нет, – вздохнул Дух. – Я знаю, что это. И не хочу на это смотреть.

– Почему?

– Просто... О боже.

Уилбур включил телевизор и смотрел, не отрываясь. «Вечерние новости „Си Би Эс“ с Уолтером Кронкайтом», как гласили вступительные титры, набранные жирным, изогнутым шрифтом в стиле начала восьмидесятых.

Кронкайт – седовласый, в темном костюме, с мрачным выражением лица – сидел в привычной бежевой студии перед огромным портретом Джона Леннона.

– Добрый вечер, – сказал он серьезно. – Смерть человека, который пел и играл на гитаре, затмевает сегодня вечером новости из Польши, Ирана и Вашингтона. Бывший участник группы «Битлз» Джон Леннон, которому было сорок лет, был застрелен прошлой ночью возле своих роскошных апартаментов в Нью-Йорке...

Сновидец уставился на экран, разинув рот.

– Черт возьми. Леннон. Это просто ужасно. И тоже в Нью-Йорке.

– Не думаю, что мы здесь из-за этого.

Дух указал на телефон. Он начал издавать долгое, низкое мычание. Они наблюдали, как их другое «я» неохотно подошло ответить.

– Алло?

Пауза. Оператор отеля сказал, что соединяет международный звонок. И тут на другом конце провода оказалась она, Мэгги. Даже Сновидец услышал ее тяжелое дыхание.

– Мэгги? Мэгги, что случилось? Дома, наверное, уже ночь. Почему ты плачешь? Это из-за новостей? Они поймали стрелка... Опасности нет...

– Нет! Это не из-за новостей... – Мэгги говорила так громко и взволнованно, что ее голос было слышно даже в комнате, пусть и еле-еле.

– Что случилось?

Теперь ее слова было сложно разобрать. Даже тому Уилбуру, который держал телефон прямо у уха.

– Мэгги, дорогая, прости, я тебя не слышу... ты сказала «кровь»? У тебя кровотечение? Я не понимаю, что ты говоришь...

Пока Мэгги говорила, Уилбур сел на кровать. Он опустил тяжесть головы на руку.

– О нет, о, Мэгги...

Сновидец с тревогой смотрел на происходящее.

– Что происходит?

– Я не знаю, что делать, Уилбур... Кажется, мы потеряли его...

Дух едва мог сосредоточиться. У него кружилась голова от этого момента, в котором одно будущее захлопнулось, а другое отворилось.

– Что происходит? – повторил Сновидец, его беспокойство было искренним и настоящим.

– Мэгги потеряла ребенка, – сказал Дух.

Сновидец от шока раскрыл рот.

– Где я находился, когда был ей нужен? – сказал Дух.

– Хочешь сказать, это моя вина? Господи. Это моя вина?

– Нет. Я хочу сказать, что последние несколько часов она в одиночестве отмывала кровь со своей кожи и новой плитки на полу в ванной, а я здесь, за четыре тысячи миль от нее, в гостиничном номере с роскошным ковром и халатами с вышивкой, готовлю речь, которую мне не обязательно произносить...

– Но я же не знал. Как я мог знать?

Дух покачал головой, потому что тот не уловил сути.

– Эта командировка была совершенно бессмысленной. Мне даже ехать было не обязательно. Не знаю. Если бы это был единичный случай, я бы не стал себя корить, но мне было легче смотаться, чем оставаться дома. В Америке не было наших магазинов «Книги Бадда». Да, я думал, что смогу со временем расширить сеть туда, но поехал не поэтому. А потому что мне польстило приглашение. Североамериканская книжная конференция 1980 года. Все расходы оплачены. Мэгги не отговаривала меня ехать – она бы никогда так не поступила, – но мы уже несколько недель не проводили вечера вместе. А то и месяцев. Она бы не возражала против моей поездки в Нью-Йорк, если бы дело было только в ней. Я просто нашел себе еще одно дело. Совершенно бессмысленное дело. И я это знал. Она хотела, чтобы я был рядом. Как будто чувствовала... Но у меня был выбор, у меня был выбор, и вот он я – делаю неправильный...

Тем временем Уилбур пытался успокоить Мэгги и делал только хуже.

– Послушай, Мэгги, да, я знаю. Знаю. Я помню, что мы говорили о фреске со слоном... – Он заплакал. – Прости, Мэгги. Как бы я хотел быть рядом с тобой...

Долгая, выдержанная пауза. Затем:

– Я не могу улететь до четверга... Я пообещал... Выступление завтра... Я не могу его пропустить... Я тоже хотел бы тебя обнять... Я люблю тебя...

Два невидимых наблюдателя молча смотрели на него. Один вглядывался в свое будущее, другой – в свое прошлое.

Любовь причиняла боль, а бизнес – наоборот. Он стал зависимостью. Уилбур потерял Мэгги из виду. Она оставалась где-то с краю, на периферии. Так жизнь было проще выносить.

Дух вздохнул.

– Какой я был дурак. Теперь-то я понимаю. Возможно, ты тоже им станешь...

– Я не хочу быть дураком.

– Хорошо, – сказал Дух. – Уже неплохое начало... В то время ты был с ней нечестен. Ты не знал, хочешь ли детей. Не был уверен. Боялся. Поэтому не смог сказать правильные слова. Что бы ты ни говорил, звучало фальшиво, потому что ты не испытывал той утраты, которую испытывала она.

– Но это неправда, – сказал Сновидец, почесывая бакенбарды.

– К 1980 году стало правдой.

– Я хочу детей.

– Сейчас хочешь. Пока спишь на кровати во время медового месяца в Венеции. Но все меняется. Ты меняешься. И чем больше ты в отъездах и чем позже возвращаешься домой, тем менее вероятным это становится... – Дух задумался. – Может быть, Сновидец, ты прав. Может быть, я все еще хотел детей, в глубине души. Но я также ужасно боялся быть отцом. Я имею в виду, у меня не было примера для подражания. Все, что я видел – это мама, у которой вечные проблемы с деньгами, потом мои споры с Даги, потом как Даги попадает в неприятности и погибает. Не лучшая реклама родительства. И, как я уже сказал, я просто не хотел добавлять людей, о которых придется заботиться.

Дух некоторое время расхаживал по комнате, пытаясь осмыслить собственное прошлое.

– И в каком-то смысле я рад, что этого так и не произошло, – он остановился и уставился в окно на желтые такси, маневрирующие по Парк-авеню. – То есть, в моей жизни. В той, которую я прожил. С тем человеком, которым я стал. Не думаю, что я стал бы более вовлеченным родителем, чем мой отец. А у него, по крайней мере, было оправдание – он был мертв.

Тем временем Уилбур 1980 года прощался.

– Да, я тоже тебя люблю.

И он подошел к шкафчику у телевизора, взял графин и налил виски.

Бросил взгляд на книгу рядом с кроватью. Книгу, которую купил в аэропорту. Книгу, которую так и не прочитал. А потом переключил канал на викторину «Цена верна». Он сел на край кровати и попытался сосредоточиться на том, что показывал экран, как будто в мире больше не было ничего, кроме трех игроков, угадывающих цену холодильника и откидывающихся кресел.

Он залпом выпил виски.

– Кажется, в тот вечер я сильно напился, – сказал Дух. – Если я правильно помню, выступал я с похмельем. У меня была презентация со слайдами и проектором, и я все перепутал. Помню, как ел хот-дог в Центральном парке и смотрел на ребенка с отцом и чуть не плакал, как будто та моя истинная сущность, которая разделяла боль Мэгги, все еще никуда не делась... Не знаю. Но я просто пытался двигаться дальше. Поэтому, когда наконец вернулся домой, я не стал рассказывать Мэгги об этих чувствах. Но та дистанция сохранилась, даже когда мы сели вместе ужинать. Кухонный стол сам превратился в Атлантический океан.

Сновидец заметил вдали золотые окна Полночного поезда, пробивающегося сквозь небо. Ленту тени и света прямо по курсу, бросающую вызов законам физики, как может делать только мертвое.

– Думаю, – тихо сказал он, – нам пора.

И он положил руку на плечо Духу, словно был старшим, а Духу предстояло еще многому научиться.

Однажды в жизни

Лондон. Три года спустя.

Вычурная пиццерия где-то в Пимлико. «Итальянский жеребец». Бело-красный интерьер. Запах чеснока, музыка Лайонела Ричи, атмосфера нуворишей. Заведение до отказа забито мужчинами в костюмах и женщинами с пышными прическами, оживленно болтающими.

И там же рядом с Духом стоял Сновидец, оба в расклешенных брюках и сандалиях. Сновидец недоверчиво смотрел на Чарли Эпплвуда, который обедал и беседовал с Уилбуром.

– Ух ты. Чарли изменился...

Чарли и правда изменился. Лысеющая голова, белая рубашка. Он как будто обгорел на солнце и теперь носил очки. Ему было тридцать восемь лет.

– Тсс, – Дух указал на Уилбура и Чарли за столиком. – Думаю, тебе нужно это услышать.

И Сновидец прислушался. Поначалу его ничего не смущало. Два закадычных друга обсуждают недавний отпуск Чарли и Клодетт на Коста-Браве. Затем перешли к шансам шеффилдской команды «Уэнсдей» в текущем сезоне.

Чарли посоветовал Уилбуру посмотреть их с Клодетт любимый сериал «Кэгни и Лейси» и прочитать «охрененно крутой» роман Элис Уокер «Цвет пурпурный». И тут Уилбур сказал, что у него больше нет времени ни на книги, ни на телек.

– У Уилбура Бадда нет времени читать! – воскликнул Сновидец. – Вот уж не думал, что услышу такое.

– Как насчет музыки? – спросил Чарли. – Боуи выступает... Тур «Серьезный лунный свет». Самый масштабный. Знаю, он слегка сместился в коммерческую нишу, ну так и мы тоже. Но все равно, он все еще чертов Дэвид Боуи, так что я подумал, может, ты тряхнешь стариной и составишь мне компанию на «Уэмбли Арене»?

– Извини, Чарли. Не могу. Совсем нет времени.

– Время было! – завыл Дух. – Времени было завались!

Чарли и Уилбур какое-то время молча ели пиццу.

– Ну, допустим, я неправильно расставил приоритеты. Но я же не плохой человек, – сказал Сновидец, слегка с вызовом вздернув подбородок. – Думаю, я вполне обычный.

– Да. Но потерять себя – это тоже вполне обычно.

– Знаю. Ладно, нам было сложно справиться с гибелью Даги... а смерть мамы всколыхнула это все...и было еще чувство вины рабочего класса... и, вероятно, я стал слишком амбициозным... но ты меня прямо Скруджем выставляешь.

– Нет. Мы – типичные представители своего времени. Но это не значит, что мы не были безнадежно потеряны. Если бы мы были в романе Диккенса, то, скорее, в «Тяжелых временах», чем в «Рождественской песне». Хладнокровный промышленник, который перестает видеть в людях людей...

По сравнению с Духом, Сновидец прочитал «Трудные времена» недавно. Он помнил сцену, в которой промышленник Томас Грэдграйнд понял, что так и не познал «мудрость сердца». «Почва ушла у меня из-под ног. Единственный оплот, который казался мне – и сейчас еще кажется – незыблемым, как скала, рассыпался в одно мгновение»^[38].

Он очень не хотел быть Грэдграйндом.

– Но мы же не такие, правда? Мне важны люди. Я не смотрю на них, как на единиц. Я не просто гоняюсь и гоняюсь за выгодой... Я же не такой? Мы не такие?

– Ну, были восьмидесятые. Так что никто бы и не заметил. Но, тсс... смотри.

Чарли осторожно оторвал кусочек чесночного хлеба и с грустью посмотрел на друга.

– Знаешь ведь, как говорят: умей дело делать – умей и позабавиться.

– Дел сейчас как раз невпроворот. За последний квартал мы открыли восемь новых магазинов. Добавь сюда проблемы с учетом и головную боль с цепочкой поставок. И конкуренция на главных улицах стала еще выше... Ты же меня знаешь. Мне нужно все контролировать лично.

– Борхес говорил, что время несет нас, как вода...^[39] – сказал Чарли. – Я читаю его иногда. Все равно что читать ученого в Стране чудес. Это ты посоветовал мне его еще в универе, и я наконец-то до него добрался. Ты всегда точно знал, что мне стоит почитать. Так вот, помни, ты – как вода.

Уилбур ласково улыбнулся другу.

– Мне всегда нравились твои философствования, Чарли... И ты прав, мне нужно больше читать.

– Да просто грустно. Ты все время советовал мне, что прочесть, а теперь управляешь самыми известными книжными магазинами в стране, а у самого на книги времени не остается... Как будто все перевернулось вверх тормашками.

– Это всего лишь такой этап в жизни. Как только мне стукнет полтинник, я все брошу. И тогда мы с Мэгги отправимся в кругосветку. Индия, Южная Америка, Юго-Восточная Азия, да куда угодно. Я, возможно, сяду писать книгу, а у Мэгги будет ее живопись. И на этом все. Эта рабочая круговерть закончится. Такой вот план... Кажется, довольно выгодный компромисс. Паши как проклятый сейчас. Создавай что-то важное, что будут ценить клиенты. А потом завались на диван и уйди на пенсию на десять лет раньше остальных.

– Да, я об это что-то слышал. Мэгги поделилась с Клодетт на вечеринке, – кивнул Чарли.

В этот момент Дух склонился к сновидческому «я» и пояснил контекст:

– Отмечали сорокалетие Клодетт. В их доме в Клэпхеме, но приехало много ее друзей из Шеффилда. Мэгги пошла, а я нет. Как всегда, был слишком занят.

– В том-то и дело, Уилбо, что тебе исполнится пятьдесят аж в девяносто пятом году. А это еще очень далеко. К тому времени в Индию можно будет телепортироваться.

– Хорошо планировать наперед.

Последовала неловкая пауза. После чего он перешел к сути.

– Послушай, Чарли, мы неплохо справлялись раньше, но думаю, теперь мне нужно будет пересмотреть финансовую сторону дела...

Чарли выглядел растерянным. Настроение изменилось.

– Финансовую сторону?

– Мне порекомендовали очень хорошего спеца по финансам. Серьезный человек. Американец.

Начало проясняться.

– Я думал, что я твой спец по финансам.

– Так и есть. И сложно переоценить твой вклад в наш рост. Но мы вступаем в новую фазу... Прошли времена, когда мы подпевали пластинкам в бухгалтерии.

Слушая это, Чарли сжимал челюсти.

– Что? Мои результаты просели? Я могу больше не включать музыку, если хочешь, но раньше она тебе не мешала.

Уилбур машинально оторвал кусочек чесночного хлеба.

– Мы собираемся удвоить количество операций в течение двух лет. Переходим на новый уровень, и нам нужен кто-то с более масштабным подходом.

Чарли отложил приборы и уставился на своего старинного друга.

– Погоди-ка, Уилбур. То есть, я что-то заподозрил, когда ты пригласил меня на обед. Когда мы в последний раз обедали вместе? В семидесятых? Значит, это – наша Тайная вечеря, да?

– Все не так, Чарли.

– Я вкалывал как черт ради тебя. Где я напортачил? Господи, Уилбур, когда я ошибался? Мои прогнозы были абсолютно точными каждый квартал. Благодаря мне мы сократили расходы. Я помог нам пережить рецессию, и теперь впереди только рост и развитие. Сейчас период бурного роста. Это чувствуется даже здесь. Рост, рост, рост. Так что все будет хорошо...

– Дело не в том, что ты сделал что-то не так, Чарли... Послушай, может быть, это даже к лучшему. Ты всегда был не просто бухгалтером. Ты – мыслитель. Ты – ученый. Философ...

Чарли покачал головой и сжал губы.

– Мы бы остались в Йоркшире. Ты знал об этом? Я бы устроился работать в универ. Мы бы уже выплатили заем на дом. Думаешь, мы сами решили переехать на юг и обременить себя конской ипотекой? Клодетт здесь даже не нравится. Никогда не нравилось...

Уилбур поднял брови и уставился на пиццу.

– Ну вот и отлично. Возвращайтесь на север.

Чарли поморщился.

– При всем уважении, Уилбур, ты что, блин, издеваешься? Десять лет своей жизни я посвятил этому. Тебе. Потому что я твой друг и верил в тебя, даже когда никто другой не верил. Даже когда ты опустился на самое дно. После Даги.

– Не втягивай Даги, – пробормотал Уилбур.

– Но ведь в этом-то и вся суть, разве нет? Ты так и не переставал бежать. Вечно пытаешься максимально дистанцировать себя сегодняшнего от того, кем ты был тогда...

– Замолчи, Чарли.

– Послушай, я никогда не претендовал на многое. Не продавливал прибавку к зарплате. Я прошел с тобой весь путь.

– Я предложил тебе работу. Сделал одолжение. Разрешал ставить пластинки...

– Назови хотя бы одного сотрудника, который отпахал столько сверхурочных часов без оплаты, сколько я.

– Я тебя никогда об этом не просил.

– Но и не останавливал. Господи, Уилбур. Я же мог преподавать где-нибудь физику.

– И сейчас можешь.

– Ни единого предупреждения. Как снег на голову, – Чарли глубоко вздохнул и успокоился. – Я могу работать еще больше. Могу быть как ты. Без отпусков, книг, телевизора, праздников... Но мне нужна эта работа, Уилбур. У нас ипотека... и Софи, которую нужно растить...

Под челкой Сновидец нахмурился от напряжения, стараясь найти оправдание самому себе. Пытаясь найти объяснение тому, что видел.

– Полагаю, так и бывает в предпринимательстве... Говорят же, что не стоит работать с друзьями и семьей.

– Нет, – категорично отрезал Дух. – Преданнее сотрудника, чем Чарли, у тебя никогда не было.

– Тогда почему я его увольняю?

– Без понятия. Мне сказали, что есть варианты получше. Я хотел лучшего. Но я не понимал, что оно и так у меня уже было.

Заиграла песня «Однажды в жизни» группы «Токинг хэдс».

– Прости, – сказал Уилбур Чарли. – Ничего личного. Правда.

Чарли кивнул. Затем встал и направился к двери.

– В этом и есть твоя проблема.

Смотреть, но не видеть

Пока Уилбур пытался поймать такси, к нему подошел бездомный и попросил мелочь. Уилбур был так сосредоточен на черной машине, что вообще не заметил мужчину. Поэтому тот коснулся его руки, а Уилбур отмахнулся от него и сердито зыркнул.

– Отвали.

Сновидец стыдливо опустил взгляд на свои сандалии.

– В этом мире полно людей, которые смотрят, но не видят, – сказал Дух.

– Я помню эти слова. Но не помню, кто их произнес.

– Виктор. Виктор Уиллоус. Ну знаешь, бездомный из Шеффилда, который из-за войны потерял все. Ты с ним раньше часто болтал.

– Ах, да, теперь вспомнил.

Дух кивнул.

– Как жаль, что он не помнит, – сказал он, наблюдая, как другой Уилбур забирается в такси и говорит водителю ехать в офис магазина «Книги Бадда» на Хеймаркете.

И два призрака стояли на дороге, а такси проехало прямо сквозь них.

– Ладно, – сказал Сновидец, – теперь я вижу.

О чем думается, глядя в окно

В смерти больше всего раздражает то, что ты расставил приоритеты по порядку как раз тогда, когда уже слишком поздно что-либо менять.

Максимальная скорость

Сновидец был ошарашен.

– Ты просто продолжил в том же духе? Не сбавил темп... даже после всего этого?

– Я, скорее, ускорился. Я ошибочно принимал дурман от кофе и адреналина за жизнь. Я принимал зависимость за цель. Никакого баланса. Я стал жадным. Старая добрая выгода, выгода, выгода. Наша стратегия свелась к поглощениям... Мы жестко занижали цены... Нарывались на неприятности с местными книготорговцами, потому что открывали магазины по соседству с ними и переманивали их клиентов. Я чувствовал умиротворение, когда конкуренты закрывались, не думая о том, что за этим стоят жизни людей. Я хотел мира без конкуренции, без разнообразия. Одни «Книги Бадда» повсюду, мое имя на всем. Я полностью потерял из виду изначальную цель, и максимально отдалился от того, в чем был подлинный смысл магазина Агнес Багдейл. Временами я был Томасом и Эбенезером в одном лице... Но наступила новая эра. И жадность не каралась. Только поощрялась.

Что-то за окном привлекло его внимание: Уил-бур – в костюме, с зачесанными назад волосами – в отеле «Метрополитен» на Парк-лейн в Лондоне принимает на сцене награду «За выдающиеся достижения в бизнесе» и забывает упомянуть Мэгги в своей речи, а она как раз сидит за столиком рядом с его пустеющим стулом и старается отогнать от себя тревожные мысли о найденном ею уплотнении.

Жить так, как жили бы умершие, если бы у них был второй шанс

Пока поезд двигался дальше по рельсам, умерший мужчина объяснился перед мужчиной, который просто спал.

– Какая ирония, – сказал он, – что требуется всего мгновение, чтобы умереть, и целая жизнь, чтобы научиться жить. И вот, когда уже слишком поздно, меня вдруг осенило, что, возможно, я жил совершенно не так, как следовало, учитывая, кто я есть на самом деле.

– Хочешь сказать, что мое будущее – это пустая трата времени?

Дух с мольбой в глазах покачал головой.

– Ты еще жив. Просто спишь. Для тебя пока не поздно.

– Пока не поздно, чтобы что?

– Чтобы жить так, как жили бы умершие, если бы у них был второй шанс. Но для этого тебе нужно увидеть, что случилось... между тобой и Мэгги.

Пустые комнаты

Солнечным августовским вечером поезд остановился у огромного, внушающего трепет своей величественностью дома на Самнер-плейс в Южном Кенсингтоне.

Дом располагался в глубине участка за широким палисадником с безупречной мощеной дорожкой и тремя большими квадратными горшками с лавровыми деревьями.

Он впечатлял.

Сновидец смотрел на него с изумлением.

– Он наш?

– Угу. О да. Шесть спален. Пять из них – совершенно не нужны.

Уилбур, в костюме, устало поднимался по ступеням. Он говорил по старому (новому) мобильному телефону «Моторола» с маленькой торчащей сверху выпуклой антенной.

– Ух ты, – сказал сновидческий новобрачный образца 1974 года, – портативный телефон!

– Да, – говорил Уилбур, – нам нужны отчеты по прогнозам ко вторнику... Да... Хорошо... Пока, Шейла.

Сновидец посмотрел на Духа.

– Кто такая Шейла?

– Моя ассистентка.

Они последовали за сорокадевятилетним Уилбуром в дом. Широкий коридор вел в огромную гостиную с громадными эркерами, большим роскошным диваном и картинами в рамах на стенах, среди которых был и плакат, сделанный Мэгги к постановке «Вишневого сада» в шеффилдском «Крусибле».

А на диване сидела Мэгги. Выглядела как всегда прекрасно. Она была самой собой, поэтому стоило глянуть на нее, как тут же будто бы оказывался дома. И все же она казалась недоступной. А он теперь, видя ее, чувствовал вину. Как человек, смотрящий на рану, которую сам же и нанес.

Дух заметил, что на ней белая футболка с рекламой выставки Кандинского в галерее «Хейворд». Она немного поработала там дизайнером на волонтерской основе, помогая с каталогом.

Дух думал о ней так, как не думал никогда при жизни, по крайней мере, не в то время, где они были сейчас. Ему страстно хотелось быть сосредоточенным, спокойным, полностью погруженным в нее. А не в цифровые графики экономических показателей.

– О, Мэгги, прости меня. Как же мне без тебя плохо, – произнес Дух.

Именно это пришло ему на ум сейчас. Не только то, как мало он знал о том, что с ней случилось после развода, но и все то, что происходило с ней до него. Как было плохо ей.

Основное он знал. Знал, как тяжело ей пришлось, когда она уехала из Шеффилда. У нее впервые не было полноценной работы с тех пор, как она приехала в Лондон почти двадцать лет назад. Сначала она говорила, что ей нравится свобода вольного художника, но он сомневался, что так продолжалось по сей день. Это было до того, как ее друзья с севера перестали с ней общаться, до выкидыша, до того, как Клодетт отвернулась от нее после увольнения Чарли, до того, как они снова попытались завести ребенка, и до того, как вскоре она осознала, что хочет ребенка только чтобы достучаться до мужа, который наглухо закрылся. До того, как она проглотила свои мечты, кусочек за кусочком, чувствуя при этом вину и не смея жаловаться.

Некоторое время ей нравилось работать графическим дизайнером в «Книгах Бадда», но затем Уилбур и его фирма решили, что следует выбрать более коммерческое направление. «Твой стиль слишком тонкий, слишком яркий», – вспомнил он свои слова. На самом деле он хотел держать свою работу подальше от нее, да и от всех, кто был ему дорог. Он снисходительно относился ко всем, но особенно к ней. Каждый раз преподнося отказ как комплимент.

Постепенно, едва заметными шагами, она смирилась с отсутствием цели. Или, живя в тени работы Уилбура, оставаясь незамеченной и неинтересной в своих стремлениях для него, она смирилась со второстепенной ролью. Не на фоне Уилбура, а на фоне того человека, которым она надеялась стать. Она оплакивала этого человека, так же как оплакивала их брак. Ведь несмотря ни на что, она любила мужчину, за которого вышла замуж. Всегда любила. Так же, как он всегда любил ее.

Дух повернулся к Сновидцу и увидел, как тот хмурится, глядя на Мэгги из своего будущего. Взгляд обеспокоенный, растерянный.

– Мы не ценили ее, правда? – вздохнул он.

– Да. Мы ничего не ценили.

Он указал на обрамленную картину на стене. Рисунок эстрады в Кенсингтонском саду в окружении цветов.

– После того, как мы перестали стараться завести детей, она ходила в парк рисовать. Как в старые времена. Кажется, она делала это довольно часто. Не знаю. Но я помню, эти рисунки были повсюду.

Рядом с Мэгги лежал роман, но она безучастно смотрела «Секретные материалы» по телеку, серию, в которой ясновидящая помогала Малдеру и Скалли найти серийного убийцу. Несмотря на все ее великолепие, в комнате царила грусть. Лондонское одиночество.

Когда Уилбур вошел, она подняла глаза. Но сорокадевятилетний Уилбур этого не заметил. Он проследовал прямо на кухню и налил бокал красного вина. Минуту спустя он вернулся в огромную гостиную, скинул туфли и плюхнулся на кресло возле дивана, зарывшись пальцами ног в мягкий ковер. И только тогда он наконец заметил Мэгги. Он уловил, что она не в себе, но понятия не имел, почему. Смотрел на нее так, как смотрят на таинственное облако, гадая, будет ли дождь.

В этот момент жизни он был полной противоположностью Мэгги, по крайней мере, в одном: он плохо считывал людей. Если она могла разгадать всю жизнь человека с одного взгляда, то он мог прочесть пересказ всего романа и совершенно упустить его сюжет.

– Все хорошо? – растерянно спросил он.

Повисла пауза. На экране Скалли злилась на Малдера, который куда-то вез их на машине. Мэгги вытащила пульт из щели между подушками и выключила телевизор. От этого Уилбур растерялся еще больше.

– Мэгги?

– Его сносят, – сказала она немного отстраненно.

Это ясности не внесло.

– Что сносят?

– Кинотеатр «Дворец».

– В Шеффилде?

Он спросил так, будто это происходило на какой-то чужой, не имеющей к нему делу планете.

– Да. Папа позвонил, – вздохнула она, – ну, чтобы узнать про врача.

По лицу Уилбура пробежала вина. Он плохо с ней справлялся. Пытался подавить ее. Потому что проблема с чувством вины в том, что оно липнет. Присоединяется ко всем остальным поводам для чувства вины. А их у него было предостаточно.

– Врача? Точно. Я забыл, что это сегодня. Как все прошло? Как ты?

– Не волнуйся. Пришли результаты анализов – она доброкачественная. Все хорошо.

– Вот уж отлегло, – улыбнулся он.

Она тоже улыбнулась, но грустно.

– Как-то странно. Ага, я в порядке. Но я ведь целый месяц думала, что у меня может быть рак. Врач сказал, что выглядит очень пугающе и следует готовиться к худшему.

– Ты мне про это не говорила. Про «пугающе».

– Ох, Уилбур, говорила. В тот же день, но ты был так занят. И с тех пор возможности не появилось. Я пыталась сказать тебе пару дней назад, перед тем как ты умчался на ту вечеринку в Сити. Ну помнишь, мне еще пришлось отменить бронь в ресторане, где мы хотели отметить нашу годовщину.

Он вздохнул. Он смутно припоминал разговор о приеме у врача, на который у него не было времени.

– Прости меня. Но я же сказал, что мы отметим в другой раз.

Мэгги тоже вздохнула. Или, может, просто медленно выдохнула, беря эмоции под контроль.

– Доктор меня напугал. И я начала думать о всяком разном.

– Например?

Она не отвечала. Какое-то время. Просто смотрела на незажженный камин. На прутья пустой решетки, похожие на крошечную тюрьму.

– Папа сказал, его сносят, чтобы построить торговый центр на Юнион-стрит...

– Ах, да, об этом я знал.

– Капитализм словно бомба, не считаешь? Бомба, которая создает города, а потом медленно их сносит...

Он улыбнулся. И подумал, не впала ли она в депрессию; эта мысль встревожила его, и он захотел отмахнуться от нее, примерив на себя неуместную легкость, и сбросить напряжение в комнате.

– Мне нравится, что ты сохранила такие политические взгляды. Как будто на дворе все еще 1968. И мы, с цветами в волосах, собираемся на протест у художественного колледжа.

– Не смотри на меня свысока, Уилбур, – тихо сказала она. – Так уж случилось, что я сохранила свой внутренний компас.

– Компас? Что это значит?

– Не знаю. Просто я устала. И веду себя глупо.

– Да, есть такое.

Наблюдатель, который смотрел на это из сна, растерялся.

– Почему мы так себя ведем?

Дух выпустил печальный вздох поверженного, на который способны только умершие.

– Потому что, Сновидец, она была права. Права. Я потерял свой внутренний компас.

Что-то изменилось

– Просто мне кажется, новости отличные. План построить торговой центр. Для города это хорошо. Вообще-то, там будет наш второй магазин в Шеффилде...

Мэгги отстраненно улыбнулась.

– Разве не странно, что кинотеатр сносят, а на его месте будут «Книги Бадда»?

До Уилбура постепенно начало доходить, что грядет размолвка, и виноват в ней он.

Он отвлекся от мыслей о подготовке к первичному размещению акций на бирже и сосредоточился на жене.

– Извини, я был так занят в последнее время.

– В последнее время? Ты занят с семидесятых.

– Ну, в общем, да. Я недооценил, сколько сил это все отнимает.

Сновидец отметил, как Мэгги смотрит на мужа. Словно хочет разглядеть в нем нечто большее, чем есть на самом деле.

– Что-то в тебе изменилось после смерти твоей мамы, – сказала она. – Я должна была заметить, но упустила. Очевидно, у истоков стояла гибель Даги и то, что ты не знал отца, но думаю, оставалась надежда, что ты справишься. Даже внутри твоих амбиций. Но когда умерла твоя мама, свет погас. До этого мне нравилось, что ты так погружен в работу, потому что я верила, когда ты говорил, что это ради нас. Ты хотел для нас лучшего будущего. Мы собирались рано выйти на пенсию и повидать мир.

– Это все еще возможно.

– У папы Паркинсон.

– О боже, бедняга Альфред, – сказал Сновидец.

А Уилбур в комнате промолчал.

– Я узнала месяц назад, но подходящий момент, чтобы поделиться с тобой, так и не предоставился. Я хочу быть рядом с ним. Хочу в Шеффилд. Я хочу вернуться.

Дух попросил свое молодое сновидческое «я» смотреть внимательно.

– Наблюдай. Наблюдай за нашей первой реакцией. Дело не в Альфреде. Дело не в Мэгги. Наблюдай.

И он действительно был прав.

– Я не могу вернуться туда, Мэгс. Не могу. Мне нужно быть в Лондоне, чтобы следить за первичным размещением акций. Компания выходит на биржу. Мы будем на фондовом рынке. После этого я смогу отойти от дел. Но сейчас я должен быть в Лондоне... По-другому никак.

Мэгги смотрела на него, но слезы застилали ей глаза.

– Можно и по-другому. Ты просто не видишь. Нам почти пятьдесят. А ты обещал, что уйдешь в пятьдесят.

– И я почти готов. Просто нужно убедиться, что все делается правильно, и если выход на рынок пройдет удачно...

– Раньше ты говорил не так.

Уилбур оглядел роскошную гостиную.

– Но взгляни, чего мы достигли. Просто оглянись вокруг.

– Я не об этом мечтала, Уилбур.

– Это комфортная жизнь. Жизнь, о которой мечтают.

– Кто мечтает? – горько рассмеялась Мэгги. – Я для этого и палец о палец не ударила. Ты знаешь, что я хотела не этого. Каждый день слоняться без дела в роскоши, от которой несет чувством вины, кроме вторников, когда я иду в Ньюэм и помогаю в фонде... Вот и все. Я больше не общаюсь со старыми друзьями. Я много лет не встречалась с Дорин, а ее Рози видела всего лишь один раз. Клодетт не разговаривает со мной из-за ситуации с Чарли. А здесь все – жены миллионеров...

– Ты тоже жена миллионера. Это не делает тебя хуже или лучше.

Она смотрела на него, и по ее щеке катилась слеза.

– Чтобы быть женой, нужен муж. Кто-то, кто не избегает тебя. Кто-то, кто предупреждает об осколках стекла.

– Осколках стекла? Ты о чем?

И Дух, и Сновидец поняли, о чем она. Но Уилбур средних лет в комнате не улавливал.

– Помнишь, как мы еще детьми впервые встретились? Когда мы с Дорин шли по Глоссоп-роуд.

– Я тогда еще сказал, что у меня нет брата, – Уилбур исполнился ненависти к себе.

– Нет. Я не про это. А про то, как ты предупредил меня об осколках разбитой бутылки на дороге. Я подумала, что это невероятно романтично. Когда мальчик вот так обо мне заботится.

– Я забыл. Но, Мэгги, ты все еще самое главное, что у меня есть.

Она уверенно покачала головой. И усилием сдержала слезы.

– Нет. Я просто женщина, которая будет готовить одну порцию макарон с сыром до конца своих дней. Я просто сижу здесь, читаю и пытаюсь не рехнуться.

– Ты делаешь кучу всего. Рисуешь, занимаешься благотворительностью, ходишь в книжный клуб...

– Книжный клуб?

Из всех глупых и снисходительных слов, которые он произнес, больше всего Уилбур сожалел, что упомянул книжный клуб. Ей не нравился книжный клуб. И она ему об этом говорила. Она хотела уйти, но ее удерживала вежливость.

– Тебе никогда не казалось, что это не наша настоящая жизнь?

– Что ты имеешь в виду?

– Что план был не таким. Мы поженились не для этого. Не для того, чтобы проводить время порознь. Мне кажется, будто где-то там есть настоящие мы... Мы, довольные тем миром, который у нас есть, и не тянущиеся за луной и звездами. Мы, счастливые хоть иногда. А ты и я бросили эту пару где-то в другом месте. Ты и я больше не мы. Давным-давно нам не нужна была роскошь. Нам хватало скамейки.

– Мэгги, просто жизнь такая. И это то, что случается в среднем возрасте. Мы уже не подростки.

– Но почему в детстве мы были настолько мудрее, чем сейчас? Почему мы не смогли сохранить хотя бы часть того, что было? Если бы я правда верила, что ты счастлив, я бы смирилась. Но ты ведь не счастлив. Не счастлив. Ты всегда напряжен и где-то далеко. А что, если мы так и умрем? Что, если ты просто упадешь замертво? – В ней многое скопилось, и теперь оно выплескивалось потоком. – Плевать, что ты не вспомнил о докторе или забыл про нашу годовщину...

– Пожалуйста...

– ...Просто я чувствую, что везде чужая. Чужая дома, потому что мы теперь богаты, и чужая здесь, потому что это мы богаты недавно. Они смеются над моим акцентом; думают, что искусство – это то, что можно купить, а заниматься им необязательно; считают, что Тэтчер – величайший премьер-министр со времен Черчилля; без конца спрашивают, почему у нас нет детей, как будто я только для этого и пригодна; как будто жизнь – это заранее разработанный план, которому я не следую, и спрашивают, не страшно ли мне работать с больными СПИДом... и им, конечно же, не понравился мой глупый, ужасный и чертовски неудачный кекс с цукатами, – ее голос дрогнул на слове «цукатами». – Они никогда меня не примут. Это не мой мир, и никогда им не был. Все это нереально. В глубине души они нас презирают. Сколько бы ты ни зарабатывал, мы никогда не станем ими. Даже ты. Особенно ты. Ты всего добился сам тяжелым трудом, и их от этого воротит, а я не играла в лакросс и по-латински знаю всего одну фразу – carpe diem^[40], что даже иронично, потому что единственное, чего я не сделала, так это не «карпе» ни единого «дием», а ведь мне почти пятьдесят, у меня проблемы со здоровьем и боль в ногах. Я бросила работу, которая мне нравилась, и город, который любила. Да, выбор я сделала сама, но ради тебя. И в итоге я просто сижу тут, в... в... прицепе твоих амбиций...

– Мэгги.

– И теперь я ненавижу себя еще больше за то, что настолько избалована и вечно ною.

– Мэгги.

Она вздохнула. Задержала взгляд на лице с обложки «Мари Клэр» на журнальном столике.

– Но, может быть, наша жизнь должна была стать импровизацией, и, может быть, это не наш с тобой конек.

– Я столько на себя взвалил.

Она вздохнула. Не сердито. Просто устало.

– Когда это прекратится, Уилбур? Когда ты поймешь, что твоя обувь больше не дырявая?

– Мэгги.

– Пусть прозвучит глупо, но иногда мне хочется быть фондовым рынком, чтобы ты обратил на меня внимание.

– Мэгги, – он просто раз за разом произносил ее имя, как будто только оно у него и осталось. – Мэгги.

Она вытерла слезу. И решительно посмотрела на него.

– Я не виню тебя. Мы оба оказались в ловушке, каждый в своей. Оба слишком сильно хотели порядка в этом хаосе. Но, думаю, нам нужно взглянуть правде в глаза. Если бы мы сосредоточились только на себе, только на нас двоих, то все остальное – рабочее давление, социальное давление, семейное давление – мы бы выдержали. Мы бы импровизировали. Придумывали бы на ходу. Но сейчас мы другие. И уже очень давно. Поэтому я еду в Шеффилд. Ты можешь поехать со мной. Или нет. Я просто говорю, как есть. Как я должна поступить.

Уилбур выглядел обиженным и все еще слегка растерянным.

– У тебя кто-то появился?

Она вздрогнула от этого вопроса. Уставилась на огромную подушку с бесчисленными кисточками.

– Нет, Уилбур.

– Она говорит правду, – сказал Дух. – Через два года в Шеффилде у нее будет короткий роман со скульптором по имени Дэвид. Счастливым его не назовешь, но она не скучала по тому, как мы ее игнорировали. Все само собой затухнет, и она будет жить одна, как и ты. И в одиночестве она будет счастливее тебя. Но она все равно будет сожалеть, что не случилось по-другому. Все равно будет скучать по тебе прежнему. По тому, с которым всегда хотела быть.

Мэгги сжала руки так крепко, что костяшки пальцев побелели. Она долго пристально смотрела на мужа, словно искала его.

– Нет, больше никого нет. Но дело не в этом. Даже нас нет.

И, как сказал Дух своему сновидческому спутнику, два дня спустя это произошло.

Мэгги написала письмо, села в поезд, идущий на север, со слишком тяжелыми для нее сумками, и не вернулась. Уилбур сделал все, чтобы уговорить ее остаться, но реальную причину для этого дать не смог. А два альтернативных «я» – то, которое спало, и то, которое умерло – стояли за его спиной, пока он читал то письмо.

Дорогой Уилбур,

Лучше я напишу тебе. Тишина слов помогает их понять. Я всегда ценила тишину за это. Вот почему после тяжелой рабочей недели в «Трапеции» я ходила в Национальную галерею и в тишине смотрел на «Мадонну в скалах»^[41]. Так я осмысляла происходящее вокруг.

Поэтому прошу тебя взять это письмо, прочитать его в тихом месте и осмыслить. Я не разыгрываю драму. Чисто технически я ухожу от тебя, но не думаю, что технический подход полностью отражает ситуацию.

Из нас двоих, кажется, только я борюсь за эти отношения. Хотя, честно говоря, во мне почти не осталось сил бороться. Я люблю тебя. Любила, в каком-то роде, с нашей самой первой встречи. Даже если не сразу поняла, что это и есть любовь.

Когда я уехала в Лондон, то скучала по тебе. Даже представить не могу себя рядом с кем-то другим. Кажется, мне вполне комфортно в обществе себя самой, хотя я и люблю людей. Ты же был тем, с кем я могла быть, не теряя себя. Благодаря тебе я еще больше была самой собой.

Были целые годы, когда соблюдался баланс. Конечно, не идеальный. Но я усердно работала в «Крусибле», а ты трудился в магазине, и мы поддерживали друг друга. Тогда я еще чувствовала, что ты рядом, как будто смысл был не в работе как таковой, а в общем будущем. Мы были достаточно молоды, чтобы представлять, будто время впереди нас будет длиться вечно.

Но все пошло не по плану, я видела тебя реже и реже – всегда из-за работы. И всякий раз ты говорил мне, а может, и себе самому, что, развивая дело, ты создаешь жизнь, в которой работы будет меньше. Что мы будем чаще проводить время вместе. В молодости мы оба любили «Вокруг света за восемьдесят дней». Глупая книжонка, устаревшая чепуха, но в то же время с притягательной идеей о приключениях. Я думала, что мы оба могли бы стать Филеасом Фоггом в своих жизнях. Но я все больше чувствовала себя твоим камердинером. А никто не хочет быть камердинером.

Ты мне небезразличен. Я всегда буду любить того мужчину, за которого вышла замуж. Но теперь я скучаю по нему. Хочу сидеть с ним на скамейке, и чтобы время просто текло.

Раньше мы смотрели в одну сторону. На пруд, на экран в кинотеатре, на картину в церкви в Венеции. Так что было легко представить, что мы смотрим на одно и то же будущее.

Ты хотел успеха, но был добрым и заботился о людях. О моем отце. Даже о незнакомцах. Кажется резким, что я пишу это в прошедшем времени. Я думаю, тебе все еще не плевать на других. Думаю, ты остаешься хорошим человеком, просто ты забыл, как ведет себя хороший человек, потому что слишком отдалился от нашего мира. Я не знаю, что случилось, и пыталась найти, но упустила тебя.

Я больше не могу быть корпоративной женой, которая сидит на деловых встречах, незаметная для всех, включая мужа. Я многое оставила позади, чтобы разделить свою жизнь с тобой. И теперь я, по сути, в свои пятьдесят осталась одна. И поэтому, пока у меня еще есть жизнь и здоровье, я возвращаюсь в Шеффилд. Я скучаю по своей лучшей подруге и по себе.

Думаю, в конце концов, я просто хочу ездить по миру, рассматривать картины и делать что-то хорошее там, где могу. Я бы предпочла делать это с тобой, но понимаю, что так не будет.

Есть мужья и похуже. Ты всегда был верным. И никогда не был жестоким или грубым. Но ты не тот мужчина, в которого я влюбилась, и это разбивает мне сердце.

Подчеркну несколько раз, что я ухожу не потому, что сбегаю от тебя. Я ухожу, потому что, оставаясь с тобой, я еще сильнее скучаю по тому мужчине.

Кажется неправильным, что этот выбор делаю я, потому что это чувствуется по-другому. Мне кажется, что я выбрала тебя и продолжала выбирать тебя, но за прожитые вместе десятилетия ты перестал выбирать меня.

Ты всегда где-то далеко, даже когда рядом со мной.

В любом случае, это нелегко.

Знаю, ты считаешь меня сильной, но это не так.

Сейчас я чувствую себя хрупкой, как лист на ветру.

Кажется, я задержала дыхание на то время, что писала это письмо.

Чувствую, если выдохну, то заплачу и не смогу остановиться.

Это разбивает мне сердце, но иногда нужно позволить сердцу разбиться, чтобы жить дальше.

Я хочу, чтобы ты понял это.

Я люблю тебя, Уилбур.

Но я ухожу от тебя.

Не знаю, где скрывается прошлое, но я встречусь там с тобой.

Целую,

Мэгги

Свет в окне

Дух смотрел на Сновидца, пока поезд ехал дальше.

– С тех пор, как мы встретились, я вел себя так, будто я тут главный, будто у меня есть ответы... хотя на самом деле вопросы возникают один за другим. Такой вот парадокс.

– Что ты хочешь сказать? – неуверенно спросил Сновидец.

– Полагаю, я хотел, чтобы ты увидел, что тебя ждет впереди, чтобы у тебя появилась возможность получше задуматься над вопросами, – он посмотрел на Уилбура, который глаз не отводил от доски на стене с прогнозами на следующий квартал. – Одни только цифры. Я всегда смотрел на цифры...

Может быть, работа – это один большой механизм выживания, подумал Дух. Превратив деньги в смысл, можно избавиться от всего беспорядка и страха. Но разве это жизнь?

– Просто попробуй жить так, словно...

Сновидец грустно улыбнулся.

– ...Словно жизнь нельзя измерить?

– Именно!

Они прибыли на другую темную лондонскую улицу. Не такую шикарную, как предыдущая, но все равно красивую и обрамленную деревьями. Красный кирпичный дом в Клэпхеме. Они наблюдали за подвыпившим Уилбуром, стоящем на пороге в костюме, но каком-то неопрятном.

Наконец дверь открылась, и показалась растерянная пятидесятилетняя Клодетт. Она завязывала халат, подавляя зевок, и удивленно смотрела на него. Они не виделись больше десяти лет.

– Привет, Клодетт.

– Э-э-э, Уилбур, как ты здесь оказался?

– Я не был уверен, что вы до сих пор тут живете, но был неподалеку и решил рискнуть.

– Что случилось?

– Меня пригласили по делу. В Клэпхем. Я согласился, как раз оказался в этом районе и заехал в отличный паб, и вот когда я выпил третий, четвертый, а может, седьмой стакан виски, я подумал – хорошо бы увидеться с другом. И вспомнил о лучшем друге на свете. О Чарли Эпплвуде.

– Уилбур, уже за полночь.

Размышляя над ее словами, он слегка покачнулся.

– Знаю. Но если подумать в масштабах целого мира, Клодетт, то сейчас в основном день. Вот в Сиднее... – Он посчитал на пальцах, – девять утра... А в Сан-Франциско четыре часа дня.

– Мы не в Сан-Франциско. Мы на юге Лондона.

Он кое-что вспомнил.

– Чарли мечтал поехать в Сан-Франциско. Получилось?

Сновидец не верил своим ушам.

– Что я творю? Зачем беспокою их? На это невыносимо смотреть.

Клодетт вздохнула.

– Дочь спит. Ей завтра в школу. У нее чуткий сон. Так что иди домой.

Уилбур тоскливо улыбнулся.

– Напомни, как ее зовут?

– Софи. Прошу, Уилбур, иди домой. Не уверена, что Чарли...

– Софи – прекрасное имя.

Затем появился Чарли в пижамных штанах и выцветшей футболке с Боуи.

– Уилбур? Черт тебя дери. Что ты тут забыл?

– Мэгги ушла от меня. А мне не с кем поговорить.

Это Чарли совершенно не удивило.

– Сочувствую, Уилбур.

– Я просто подумал... – Он помолчал немного, словно собирался с последними силами, чтобы закончить фразу. – Я просто подумал, что вы позволите мне войти, и мы поболтаем.

Чарли и Клодетт обменялись взглядами. Безмолвный язык по-настоящему близких людей.

– Хорошо, – сказал Чарли. – Только тихо.

Уилбур увидел, как наверху загорелся свет. Он понял, что разбудил их дочь, и отругал себя за это, припоминал Дух. А еще он, кажется, уже достаточно протрезвел, чтобы осознать, насколько нелепо было приходить сюда.

– Нет. Простите. Я не хотел вас будить. Но рад повидаться. И мне тоже пора спать, я завтра лечу в Дублин... Мы там открываем магазин.

Чарли не знал, зачем ему эта информация.

– Ладно.

Уилбур двинулся в сторону главной дороги.

Обеспокоенный Чарли вышел на тротуар.

– Дружище, с тобой же все будет хорошо?

Уилбур остановился.

– Ты в итоге пошел?

– Что?

– На концерт. Дэвида Боуи, – он указал на его футболку. – В последний раз, когда мы виделись, ты сказал, что собирался.

Чарли стоял на тротуаре в тапочках и смотрел на него с недоумением.

– Это было почти тринадцать лет назад.

– Знаю. Но ты пошел?

– Да. Да, вообще-то, пошел. С коллегой. Я довольно быстро нашел новую работу после того, как... ну ты понял.

– Прости меня за это.

– Столько воды утекло под мостом...

Дух тяжело вздохнул.

– Вода утекла. Столько воды утекло под мостом... Да, под этим мостом много воды.

Уилбур, пожелтевший от света уличного фонаря, кинул скорбный взгляд на старого друга.

– Хороший был концерт? – спросил он.

– Отличный, – кивнул Чарли. – Один из лучших... Слушай, Уилбур, с тобой же все будет хорошо?

– Конечно! Лучше всех. Компания процветает.

– Да я не об этом.

– А. Все со мной будет хорошо, все будет хорошо...

– Слушай, звони мне, если что-нибудь понадобится.

– Спасибо. Свидимся еще, Чарли.

И Чарли остался стоять на тротуаре, глядя, как его старый друг уходит в ночь, а на лице у него отражались замешательство и сочувствие.

– Да. Может быть. Свидимся.

И Чарли вернулся в дом. Двое невидимых наблюдателей смотрели, как он погладил Клодетт по руке.

– Что ж, это было странно.

Дело с любовью в том...

Они снова ехали в поезде.

Вид за окном сменялся все быстрее. Размытое изображение офисов, выступлений, копошение в постели в попытке тщетно нащупать чье-то присутствие.

– Дело с любовью в том, – сказал Дух, – что она кажется настолько вечной, как будто она непременно будет существовать всегда. Как скала. Или небо. Но любовь, как и все человеческое, увядает, если ее лишить заботы. Об этом нам говорил Альфред. О том, что она как сад...

Это взбесило молодого, живущего, сновидческого Уилбура в поезде.

– Да заткнись ты, – огрызнулся он, глядя в окно на будущее «я», которое засыпало в слезах. – Просто, пожалуйста, заткнись хоть на секунду... Ты же сам сказал, что не знаешь всех ответов. Представляется мне, что ты сам испоганил свою жизнь, а ведешь себя как какой-то призрачный всезнающий Просперо.

Дух, сидящий рядом на бархатной скамейке, пожал плечами.

– Я просто пытаюсь помочь тебе.

– Что ж, мне не всегда нужны твои комментарии. Иногда я сам могу разобраться, что к чему. Иногда ты кажешься, не знаю даже, пафосным.

– Я умер. Не получается не быть пафосным, когда ты мертв. Быть мертвым – уже само по себе невероятно пафосно, потому что после смерти знаешь больше. И я знаю больше.

– Опять завел свою пластинку.

– Послушай, я знаю, что у меня нет всех ответов. Зато я знаю, где допустил ошибки. И не хочу, чтобы ошибся ты. Я здесь, чтобы помочь. Я – дух. А ты – нет. Ты просто спишь и можешь проснуться. А я – нет. Ты – наивность, я – опыт. И я делаю это все ради тебя. Так что толика благодарности не помешает.

Сейчас они видели, как Уилбур работает поздно ночью в офисе. Его глаза смыкались, он почти засыпал, но оставался сидеть за столом. Он не хотел идти домой.

– Хорошо, – сказал Сновидец. – Прости. Мне просто все это не нравится. Не нравится смотреть на это. Мне не нравится видеть конец наших отношений. Я люблю ее и думал, что буду любить вечно.

– Но в том-то и дело, Сновидец, – Дух хлопнул в ладоши. – Я продолжал любить ее, но эта любовь стала какой-то бесполезной. Любовью, отстраненной от реальности, все равно что фондовый рынок, отстраненный от людей. Проблема в том, что я был нерешительным. И я не говорю, что мы были нерешительными. Потому что тебе не обязательно быть таким. Твое будущее впереди. Ты должен подумать о том, что она написала в письме. «Иногда нужно позволить сердцу разбиться, чтобы жить дальше». Она говорила не только о себе. Она говорила о нас. Ты должен принять то, что случилось с Даги. Должен принять, что не был идеальным братом и идеальным сыном, но старался изо всех сил с учетом того, что у тебя было. Ты должен принять горе, которое пронзает тебя до самых костей. И тот факт, что да, все могло быть иначе. Да, тебя лишили возможностей. Ты мог поступить в университет, мог сделать и то, и другое, и третье, но в попытке доказать, что ты чего-то стоишь, ты забыл, как быть самим собой. Мэгги оказалась права. Ты потерял себя.

Глаза Сновидца под растрепанной челкой снова отразили привычную растерянность.

– Чего ты боялся?

– Потерять ее. Я потерял всех, кого любил. И после мамы думал, что потеряю и ее. Любви противоположна... Нет, не ненависть. Потому что это тоже эмоция. А бессмысленная амбиция. Абстракции из физики и математики. Корпоративный мир, где все можно сосчитать. Я стал зависимым от этого. От ложного чувства важности, которое получаешь, находясь на вершине. Говорят, власть – это афродизиак, но для меня она была обезболивающим. С ней я почти переставал быть чувствующим, уязвимым человеком.

Сновидец покачал головой и уставился на Уил-бура, сидящего на заседании совета директоров.

– Нет. Должно быть что-то еще.

– Возможно. Меня никогда не покидала мысль, что настоящая жизнь еще наступит. Что мы доживем до пятидесяти, и я оставлю дела...

– Но это было в 1995. Тебе пятьдесят, а ты не и собираешься бросать.

– Знаю, знаю. Легче всего нарушать обещания, данные в молодости.

И снаружи промелькнуло еще одно доказательство. Уилбур движется к своему шестому десятку, затем седьмому, к новому тысячелетию, но все еще там, все еще в своем кабинете, все еще получает награды, выступает на телевидении, посещает мероприятия, забирается в одинокую кровать, пьет лекарство от кашля, просто чтобы заснуть.

И так далее, и так далее.

В вагон вошла Агнес. Она села между ними, поправила шляпку и обратилась в основном к спящему Уилбуру, а не к умершему.

– Вы заметите, что чем дольше мы едем, тем сильнее ускоряемся... Дни проносятся, мерцая, как солнечный свет сквозь листву...

Разнообразия за окном становилось все меньше и меньше. Только Уилбур за работой. Места менялись. Но он всегда работал. Всегда говорил по телефону. Всегда с одним и тем же хмурым лицом. На портрете морщины Уилбура углублялись.

Поезд замедлил ход.

Они вышли и увидели Уилбура дома за рабочим столом. Ничего ужасного не происходило. Как и радостного или интересного. Просто пожилой мужчина пытается настроить новый компьютер и тихонько бурчит.

Чуть позже он подошел к старому проигрывателю и поставил «Воображение» – альбом группы «Глэдис Найт энд зэ Пипс», который когда-то любила Мэгги. Он прошелся по комнате, внезапно осознав, как вокруг пусто.

– Я это помню, – сказал Дух. – На следующий день я скажу совету директоров, что отхожу от дел.

Оказавшись снова в поезде, Сновидец откинулся на спинку бархатного сиденья и мрачно посмотрел в окно.

– Я не хочу закончить так. Не хочу быть подавленным. Не хочу всей этой боли.

– В меню нет жизни без боли, дружище, – вздохнул Дух. – Жизнь, в которой избегают боли, становится жизнью, определяемой болью. Болью и сожалением. А ты уже испытал боль. Ты прошел через гибель Даги... Ты переживешь все, что преподнесет тебе жизнь. Просто нужно выбраться из ментального бомбоубежища, дружище.

Они проезжали мимо 2010-х.

Формально Уилбур вышел на пенсию, но продолжал консультировать и читать лекции. Они проехали мимо большого банкетного зала в Кэнэри-уорф, где он, старик, стоял на сцене, а позади висел баннер: «Наука о великих – Вдохновляя на успех – Весенняя конференция».

Они проехали мимо, когда он сдавал кровь на анализ.

Они проехали мимо, когда он вместе с риэлтором бродил по своему новому дому в Бедфордшире.

Они проехали мимо, когда он угрюмо листал «Нетфликс».

– Неважно, сколько всего я узнаю́, когда оглядываюсь назад, – устало сказал Дух, – потому что у меня больше нет будущего. Я – мертвец. Но ты... ты молод, и ты сновидец. А сновидцы просыпаются.

И, конечно, не всё, мимо чего они проносились в последние два десятилетия его жизни, было угнетающе мрачным. Он любил гулять по проселочным дорогам. Подружился с соседями. Болтал с владельцем паба «Заяц» в Клопхилле.

А в возрасте шестидесяти восьми лет он даже завел игривого, но непослушного бигля Ринго благодаря приятному мужчине по имени Дилан из Бедфордского приюта для животных.

Но он не общался ни с кем из своих знакомых со времен работы. Те, с кем он был близок, как, например, Чарли, отдалились или умерли.

Иногда он вызывал озадаченного шофера, чтобы тот отвез его в Бедфорд, где он сидел в одиночестве в итальянском ресторане. Потом он открыл для себя мексиканский ресторан и ходил туда тоже. Снова один, только на тарелке теперь лежали энчилады. Ему нравились энчилады, и он гадал, пробовала ли их Мэгги.

Он следил за ее страницей в «Фейсбуке»^[42]. Но она ничего не публиковала.

Теория струн

Полночный поезд остановился на улице в Бедфорде.

Уилбур стоял перед музыкальным магазином. Выцветшая вывеска была украшена скрипичным ключом и пятью нотными линейками. На ней также была надпись «Теория струн», причем каждая буква написана разным цветом.

Уилбур смотрел на объявление, приклеенное к окну офисным пластилином. Оно гласило:

УРОКИ ИГРЫ НА ПИАНИНО!

Безболезненный способ научиться играть на пианино

Для всех возрастов и стилей

Преподаю у себя дома (Банкрофт-авеню, Бедфорд)

Или могу приехать к вам в радиусе 10 миль

Нора Сид

моб.: 07780039251

Ник в соцсетях: noraseedpiano

– Я как раз шел к машине, – пояснил Дух. – Водитель припарковался в нескольких кварталах отсюда... Я пошел окольным путем и увидел, как жалко смотрится маленький филиал «Книг Бадда», и оказался здесь...

– Уроки пианино? – спросил Сновидец с узнаваемой интонацией юношеского позитива в голосе.

– Да. Доктор сказал, что освоение музыкального инструмента снижает риски деменции.

Из магазина вышел мужчина. На нем была футболка с группой «Флитвуд мак». Чуть за шестьдесят. С пузиком. Озорная улыбка. Он узнал его.

– Здравствуйте, сэр. Вы же Уилбур Бадд?

– Э-э-э, да. Да.

– Я вас узнал. Видел по телеку в «Логове дракона»^[43] какое-то время назад и подумал, что ваше лицо кажется знакомым.

– Ах. Да. Я снялся только в одном выпуске.

– Я – Нил. Это мой магазин. Не «Книги Бадда», конечно, но потихоньку работаем. В общем-то, мы раньше и были в здании вашего бедфорского филиала на Хай-стрит, пока его не выкупила ваша фирма. Цены взлетели, и нам пришлось съехать сюда. Проходимость не очень, зато аренда подъемная.

– Ох, простите.

– Да не стоит, – отмахнулся Нил. – Так уж мир устроен.

– Да, – Уилбур указал на объявление. – Вы знаете того, кто это написал?

– Нору? А то. Она раньше здесь работала... Нора замечательная. Особенно теперь. У нее были сложности, но, кажется, она изменила свою жизнь к лучшему.

Уилбур достал телефон, чтобы сфотографировать объявление.

– Думаю, стоит попробовать... Но сначала мне, наверное, нужно пианино.

– И тут вступаю я! – Нил рассмеялся и проводил Уилбура внутрь, предупредив его о ступеньке.

– Мы долго болтали, – вздохнул Дух, оставшись на тротуаре со своим сновидящим новобрачным «я». – Он учуял мое одиночество. Обсудил со мной Боба Дилана. Я выбрал милое небольшое электропианино, потому что он сказал, что на нем легко учиться.

– Ты таким и был? – спросил Сновидец.

– Каким?

– Одиноким.

– Да. Это чувство было основным. Вечным, как накатывающий прилив. Думаю, поэтому я и начал учиться музыке. Мне хотелось поговорить с кем-нибудь.

Не совсем отчаяние

– Я скучал по людям, – объяснил Дух, пока они смотрели в окно на последние два года. – Не только по Мэгги, но и по Даги, Чарли и даже по матери. Я скучал по Шеффилду. Я скучал по кинотеатру, которого больше даже не было.

У Уилбура умерла собака. Напряжение сковывало его плечи и руки и мешало прогрессу в игре на пианино. Он стал медленнее ходить. И ругаться на новости.

Но он не был совсем уж несчастным. Он заново обрел доброту, которую растерял, пока строил карьеру. Вспоминая Виктора, старика, с которым раньше болтал в Шеффилде, он жертвовал деньги благотворительным организациям, помогающим бездомным. Теплыми летними вечерами он сидел в саду и наблюдал, как золотистые лучи солнца пробиваются сквозь листву платана.

– Счастьем это назвать сложно, – объяснял Дух. – Но, по крайней мере, это было не совсем отчаяние. И у меня были садовник и учительница пианино, с которыми я болтал по субботам.

Затем поезд снова замедлился.

– Ой, – с ужасом воскликнул Дух, осознав, где – когда – они находятся.

Нора Сид

Уилбур сидел под альковом, в котором стояла свадебная фотография, и играл на пианино.

Учительница стояла к нему спиной, а Уилбур пытался исполнить первую часть «Моста над бурными водами», его напряженные пальцы слегка расслаблялись, двигаясь по клавишам. Хотя это была легкая версия песни – то есть из «Сборника песен „Саймона и Гарфанкеля“ для чайников» – простой она не казалась.

Когда он закончил, его учительница – Нора – хлопнула в ладоши.

– Очень хорошо, – почти убедительно соврала она, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо.

– Не согласен, – сказал он.

Ему был восемьдесят один год, и его голос слегка сипел.

– Ну же, Уилбур, сегодня намного лучше, чем на прошлой неделе. Вы занимались!

– Да. Немного. Времени у меня полно. Но я все еще такой неуклюжий. Мне трудно угнаться за всеми этими бемолями.

– Понимаю. И вижу кое-где... проблемы.

– Это точно. С этим проклятым аккордом. Который ми-бемоль...

– Но, Уилбур, просто помните, это не гонка. Не спешите. Аккуратно нащупайте. Слейтесь с дыханием. Не торопитесь.

В этот момент Уилбур слабо засмеялся. Такой смех иногда предшествует слезам.

– Моя вечная проблема. Жена говорила, что я боюсь неподвижности. И даже сейчас, когда я стар, когда мой мозг и пальцы работают против меня, у меня есть склонность скакать галопом.

Нора робко посмотрела на него.

– Вы говорили, что вашей жене нравилась эта песня.

– Она обожала ее. Наверное, ее самая любимая, – он почувствовал, что требуются дополнительные объяснения. – Я говорю о ней в прошедшем времени, но она жива. Просто я не видел ее с тех пор, как... с прошлого века вообще-то.

Нора улыбнулась так, будто хотела что-то сказать, возможно, что-то ее не касающееся, но передумала.

– Мне тоже она нравится. На самом деле очень сильная вещь. Когда-то я играла в группе, и мы часто делали каверы, и я всегда выбирала ее.

– Правда? И как вы назывались?

– «Лабиринты».

– Хорошее название. Вы были популярными?

Он пожалел, что спросил. Глупый вопрос. Если бы группа стала популярной, то зачем бы ей, собственно, учить игре на пианино восьмидесятиоднолетнего старика, которому просто одиноко? Она бы сейчас, например, гастролировала по Азии.

– В какой-то из жизней – да. Но не в этой.

– Ага, понятно.

Она сыграла для него отрывок.

Он, как всегда, был поражен легкостью ее игры. Она спела первый куплет, пока пальцы скользили по клавишам.

Он вспомнил, как Мэгги пела эту песню много лет назад в их медовой месяц в Венеции. Затем, неожиданно, впервые за долгие десятилетия тихонько заплакал.

– Простите, – сказал он, вытирая глаза рукавом. Он встал. Отошел в сторону открытой кухни на другом конце комнаты. – Мне так неловко.

Нора тоже встала. Немного растерянная, но полная решимости не делать ничего такого, из-за чего ему могло стать хуже.

– Ну что вы, Уилбур. Бросьте. Плакать, когда хочется, – хорошо.

Он уставился на бутылку красного вина, которую приготовил на вечер.

– Вы не против, если я выпью бокал?

– Конечно, нет. Сегодня суббота. Полностью разрешено.

Он никак не мог справиться со штопором, поэтому она подошла и перехватила инициативу, а он направился к шкафу, где стояли бокалы.

– Вам налить? – спросил он.

– Давайте. Я не за рулем. Меня заберет мой брат Джо. Сегодня вечером он играет в «Корн Эксчейндж» в Кембридже. У него очень хорошая группа.

Она разлила вино по бокалам и никак не прокомментировала тонометр, который лежал на виду там, где он оставил его утром. Он же не сказал ей, что чувствовал себя неважно. Они сели за большой стол в гостиной.

– Просто... – начал Уилбур. – Мы давно расстались. Извините. Не хочу вас этим обременять.

– Прошу, не извиняйтесь, – покачала головой Нора. – В этом опасность музыки: она выводит на поверхность всякое разное.

– Так и есть, так и есть. И... даже не знаю. Я смешон.

– Это не так, Уилбур. Вы – воплощение успеха.

– Просто я жалею, что не смог сделать счастливым любимого человека.

Стало тихо. Нора нахмурилась. Казалось, она решала, стоит ли кое-что произносить вслух.

– Кстати, не знаю, во что вы верите, но, вероятно, существует вариант жизни, где вы вместе... – Она вдохнула. – Надеюсь, вы не посчитаете меня бестактной, но сегодня у меня очень эмоциональный день.

– Вот оно что. В каком смысле?

– Ну, ровно семь лет назад, в этот день, я совершила большую глупость.

– Даже представить сложно. Вы кажетесь такой собранной.

– Да навалилось, – сухо улыбнулась Нора. – Называется «реактивная депрессия». Не клиническая. Просто такая, когда за деревьями не видно леса, – она мрачно рассмеялась. – Как будто возникла пробка, но не из машин, а ситуаций.

Уилбур отпил вина.

– Ну да. Ситуации.

– Я чувствовала себя неудачницей. Типа, приняла много неверных решений. Не оправдала ожидания. Чувствовала вину. Сожаление. И однажды ночью подумала, что больше так не могу, и попыталась покончить с собой. И у меня почти получилось...

Уилбур искренне расстроился.

– Я понятия не имел.

– Все нормально. Даже хорошо, в итоге. На грани смерти я... пережила опыт, из-за которого взглянула на все под новым углом, – вздохнула она. – Я поняла, что где-то там я была всем тем, чем не являлась здесь. И осознала, что, если стремиться быть кем-то другим, то провал неизбежен. Поэтому мне пришлось стать той, кто я есть. Единственный способ научиться – это прожить, все просто.

– Единственный способ научиться – это прожить, – почти шепотом повторил Уилбур.

Сновидец посмотрел на Духа так, словно решил головоломку.

– Вот в чем наша проблема, – сказал он, глядя на лицо новобрачного Уилбура, так похожее на его собственное. – Твоя проблема. Ты пытаешься быть тем, кто на самом деле совсем не ты.

Дух понял, что от этого ему должно быть грустно. В конце концов, он прожил жизнь, не ценя ее. А по пути потерял любовь и дружбу, но если бы он их никогда не познал, то трагедия была бы еще больше. В жизни моменты важны так же, как десятилетия. И были среди них весьма примечательные. Да, ему было грустно, что он растратил так много всего, но не было смысла бежать от этой печали. Он бежал от печали – вот его основная проблема. Вот как он сузил свою жизнь, притворяясь, что расширяет ее. Вот как он стал неудачником, притворяясь победителем. Так что да, Дух сейчас грустил. Но когда-то он целовал Мэгги под венецианской луной. И само это знание было равносильно вечности.

Он видел, как его восьмидесятиоднолетнее «я» смотрит в окно.

Приехал Джош, садовник, и распаковывал оборудование. Уилбур почувствовал болезненный укол в груди и слегка поморщился.

– С вами все хорошо? – спросила Нора.

На ее лице отразилась подлинная забота. Такая, которую он не видел уже многие десятилетия.

– Да, – улыбнулся он, пытаясь успокоить ее. – Послушайте, Нора, я очень горд за вас. Вы уже осознали, что жизнь – это не гонка, в которой нужно победить, – он остановил взгляд на Джоше, который вырывал сорняки из клумбы. – Я подвел Мэгги. Я пренебрегал ею.

Нора потянулась через стол и взяла его за руку.

– Не будьте слишком строги к себе. Вы не знаете, было бы лучше по-другому или нет.

– Это правда. Вы правы. Идеальной жизни не существует. Но вы – в самом центре себя самой. Я же чувствую, что жил на периферии. Мне следовало быть ближе. Я был самым счастливым человеком на свете. Но не смог этого разглядеть...

Нора доброжелательно улыбнулась

– Ну, может быть, где-то в другом мире Мэгги прожила миллион счастливых жизней. С вами. Без вас. И вы тоже. Все эти другие жизни тоже реальны. Они происходят одновременно. И кто знает, что будет после всего? Кто знает, какие нам еще выпадут шансы?

– Спасибо, Нора, – слабо, но искренне улыбнулся Уилбур.

К дому подъехала машина. Через минуту позвонили в дверь.

Нора рассмеялась, глядя на пианино.

– Простите меня за болтовню. Весь урок насмарку.

– Совершенно не согласен, – ответил Уилбур. – Полезный был урок.

На мгновение Уилбур, который умер, встал рядом с Уилбуром, который видел сон. Дух посмотрел на молодое «я».

– Пожалуйста, будь немного смелее меня. Рискни жить ту жизнь, которая есть. Рискни любить до конца.

Сновидец кивнул. Он посмотрел на свою свадебную фотографию над до смешного футуристическим пианино.

– Так и будет. Обещаю.

И они ждали Полночного поезда, но он не приехал.

Им предстояло увидеть кое-что еще.

Бесконечное пространство

Они смотрели на стоящего на подъездной дорожке Уилбура. Точнее, Дух смотрел на Уилбура на подъездной дорожке, пока тот махал Норе на прощание. Его сновидческий напарник же глядел широко раскрытыми глазами на Джоша, едущего вдалеке на садовом тракторе.

– Черт возьми, вот это простор.

– Да. Весь сад целиком занимает пять акров. Включая газон, подъездную дорогу, лес, теннисный корт...

– Теннисный корт? Но тебе же не с кем было играть в теннис.

– Вот именно.

– И ты живешь здесь? А как же Лондон?

– Надоел мне Лондон.

– «Если ты устал от Лондона, ты устал от жизни».

– Только цитат Сэмюэля Джонсона^[44] мне не хватало, Сновидец, – сказал он с таким раздражением, какое может быть свойственно только умершему старику по отношению к своему молодому «я». – Если человек устал от Лондона, то он устал от Лондона. Свет клином на Лондоне не сошелся. Дело никогда не в месте. Дело в причинах, по которым тебя туда влечет. Мои причины для Лондона были работа и амбиции. И то, и другое стало обезболивающими таблетками... Затем, после того как Мэгги меня бросила, сам Лондон стал источником боли, и я опять сбежал.

Невидимые наблюдатели переключили внимание на Нору, которая открыла дверь «воксхолла корса» своего брата, припаркованного на гравийной подъездной дорожке позади огромного особняка. В машине сидели Джо Сид и его друг Эван и с восхищением смотрели на бескрайний сад.

Старый живущий Уилбур, конечно же, вышел из дома проводить ее. И махнул рукой сидящему за рулем Джо.

– Хорошего вам вечера сегодня в Кембридже.

Нора улыбнулась под лучами солнца.

– Спасибо. И за беседу тоже. Помните мои слова: не торопитесь, когда играете. Не спешите... Медленно, но верно. В конце концов, все получится.

– Да, – сказал Уилбур. – Полагаю, что так.

«Медленно, но верно», – подумал Дух. Если бы он только жил по этому принципу. Если бы он только смог жить с тем пониманием, которое дала ему смерть. Он отдал бы вечность хотя бы за год, месяц, день, прожитый с этим знанием. Остановить эту вечную гонку. Протянуть руку тем, кого любишь. Искупить вину. Не побояться впасть в пучину эмоций.

И он, кажется, вмешался. Попытался показать Сновидцу его возможный путь, и теперь тот мог проснуться и измениться. Он был книгой, которую можно оставить на полке. И тот, другой Уилбур – живущий, – все еще мог доказать, что он не уступает в мудрости Норе Сид.

– Было приятно побеседовать сегодня с вами. Для меня это много значит.

– Взаимно, – ответил Уилбур. – Взаимно... – Он знал, что повторяется, но ничего не мог поделать.

– Спасибо, что не решили, будто я спятила.

– Взаимно!

Дух указал на него. Туман воспоминаний рассеялся. Теперь он вспомнил.

– Мне становится очень нехорошо. Видишь?

– Да вроде нет. Мы всегда умели притворяться.

– До следующей субботы, – говорила Нора, явно не подозревая, что все может пойти не по плану.

– Да. До встречи.

Нора забралась на тесное заднее сиденье, выглядя поразительно счастливой.

– Она вроде приятная женщина, – сказал Сновидец.

Дух вздохнул, соглашаясь.

– Она понимает себя. В сорок два года. В то время как я, вдвое старше нее, и лишь благодаря собственной смерти, только начинаю этот путь.

Они видели, как Уилбур достал из кармана пульт и открыл ворота. После того, как машина уехала, он пошел обратно к дому, а они последовали за ним. Он остановился и повернулся к ним.

– Он нас видит?

– Нет. Возможно, чувствует. Но не видит, – и тут он вспомнил кое-что еще. – Пока нет.

Необъяснимое знание

Уилбур успел закрыть дверь до того, как они дошли до дома, но они прошли прямо сквозь стену, затем по каменному полу и через гостиную к пианино, где Уилбур сел, чтобы сыграть «Мост над бурными водами», версию для чайников.

Уилбур напрягся, пытаясь дотянуться до ми-бемоли мизинцем, и тут глухо зазвонил телефон.

– Ах да, – сказал Дух. – Я это помню. Началось.

Они смотрели, как их «я» из XXI века отвечает. Видели, как на лице раздражение сменяется вначале растерянностью, а затем шоком.

– Мэгги. Боже. Мэгги, это ты?

Два невидимых свидетеля последовали за Уилбуром, который взял трубку и сел в другой комнате. В той, где были свадебное фото и награды.

– Откуда у тебя мой номер?.. Ах, да, точно. Я думал, ты не увидела... Где ты?.. Да. Клофилл. Прелестная деревушка... Мэгги, я так рад тебя слышать... Я столько всего хотел тебе сказать. Спросить. Загладить вину за...

Сновидец выглядел еще более растерянным, чем раньше.

– Что у нас за тон? Как будто мы и вовсе с ней не незнакомы.

– Мы с ней не разговаривали почти тридцать лет. Это как вся твоя жизнь до 1974 года. Сейчас 2026, ты не разговаривал с ней с девяностых. Очень долго. А время превращает дома в музеи, влюбленных – в чужаков, а песни – в печаль.

– Что это...

– Тсс. Кажется, мы вот-вот станем свидетелями собственной смерти.

Уилбур смотрел на свои старые, иссушенные временем руки и говорил Мэгги, что учится играть на пианино.

– Занятия каждую субботу. Я только что играл «Мост над бурными водами» и вспоминал, как ты любила ее. Словно действительно вернулся в прошлое. Да. Старые добрые времена... Прости, Мэгги. Как твои дела? Столько времени прошло. Я видел в интернете, что у тебя была выставка... Что глупо?.. Приятно тебя слышать...

Сновидец наклонился к телефону, пытаясь расслышать Мэгги.

– Зачем она звонит?

– Ей приснился сон. Про нас с ней, счастливых. И она почувствовала, что нужно нам позвонить. Как будто знала, что мы вот-вот умрем.

Сновидец проследил за взглядом своего старого «я» на свадебное фото.

Мэгги и Уилбур ступают из церкви Святого Тимофея в облако конфетти. Чарли, Клодетт, Дорин тоже на снимке. Уилбур улыбается и смотрит на Мэгги, купаясь в ее счастье.

– Я бы хотел снова с тобой поболтать. Если ты не против.

Дух и Сновидец переглянулись с одинаковым выражением боли на лицах. После телефонного разговора Уилбур пошел за письмом Мэгги, затем спустился вниз, чтобы прочитать найденную страницу. Последнюю. Он пробормотал что-то вслух.

«Не знаю, где скрывается прошлое, но я встречусь там с тобой...»

В этот момент его боль стала видимой, пусть и тихой.

Он поморщился и сжал рукой шею.

– Ой. Кажется, все плохо, – сказал Сновидец.

– Да, Сновидец. Я уверен, что это оно.

Старик побледнел, вспотел и направился на улицу, чтобы привлечь внимание садовника Джоша.

– Ты хотел почувствовать себя настолько сильным, чтобы больше не страдать, – сказал Дух Уилбуру, самому себе, всему миру. – Но не смог предотвратить это...

Уилбур как будто его услышал, но точно сказать было трудно, потому что его полностью занимали боль и давление в шее и плече.

– Ой да, боже мой, – сказал Дух. – Я вспомнил. Именно теперь я увидел нас. Увидел, как мы стоим.

Затем они увидели, как Джош развернулся на садовом тракторе и заметил лежащего Уилбура.

Он спрыгнул, помчался стрелой прямо через клумбу и присел рядом на корточки.

– Уилбур? Уилбур? Мистер Бадд? Вы меня слышите?

Он проверил пульс. Все еще есть. Вызвал скорую. Та приехала. Дух и Сновидец ехали в карете скорой помощи прямо до шумного отделения неотложной помощи больницы Бедфорда.

Сновидящего Уилбура особенно тревожили события той ночи. Он смотрел на аппарат ЭКГ и слушал, как врачи и медсестры переговариваются над бессознательным телом о деполяризации предсердий и зубцах Т. Но еще большее беспокойство вызвали сигналы, посылаемые сердцем Уилбура через электроды, прерывистые, потом резко колеблющиеся, возвышаясь до финального крещендо, а потом провалившиеся в зловещую тишину, когда часы показали минуту пополуночи.

Исход

В конце переднего вагона было две двери.

Дух держался за ручку одной, а Сновидец – другой. Стоявшая между ними Агнес поправила шляпку и одернула рукава, словно ей нужно было встретить этот момент благопристойно.

– Ты уйдешь первым, – сказала она Духу, изо всех сил стараясь не показывать эмоции. – Ты должен уйти, чтобы он проснулся без тебя.

– А что произойдет потом? В тот момент, когда я уйду?

– Как я уже не раз говорила, все непредсказуемо. Как карта ляжет. Наверняка мы не знаем.

Дух повернулся к Сновидцу.

– Прости меня. Ну, если что-то пойдет не так... Я рискнул твоим будущим. Но послушай, если ты – когда ты – проснешься, пожалуйста, постарайся вспомнить все это. И живи в соответствии с тем, чему научился. И, пожалуйста, сделай Мэгги счастливой.

Сновидец подавил страх и кивнул. Он знал, как следует поступить, если выпадет такой шанс. Также он знал, что, возможно, ему было даровано великое благо: увидеть жизнь с точки зрения умершего.

– Спасибо. Я всем тебе обязан.

– Или ничем, – сказал Дух, слегка помедлив.

Нервы брали свое. Одно дело – умереть с агностической мыслью о существовании чего-то еще, и совсем другое – знать, что это что-то существует, и решить полностью от него отказаться. Он чувствовал странную боль от осознания, что уходит, и нить времени сейчас оборвется.

Агнес всхлипнула. Вот-вот расплачется. Она грустно улыбнулась.

– Я всегда знала. Когда ты отказался взять книгу в магазине за просто так, я поняла, что у тебя на все свое мнение.

– К счастью или к сожалению. На этот раз надеюсь, что к счастью... А как же ты... с тобой все будет хорошо?

– О да. Одно я знаю наверняка: я буду в полной безопасности в вечности. Не переживай. Часть меня была там все это время.

– Хорошо, – Дух выдавил из себя улыбку. – Можешь навечно считать меня дураком!

– Уж не сомневайся.

Ее взгляд устремился вдаль, словно к ее собственному прошлому и всем сожалениям, которые в нем хранились, словно к ней вернулось какое-то давно погребенное чувство. Но затем она очнулась и, глубоко вдохнув, выпрямилась. Снова поправила шляпку. И приобняла его. Тепло, по меркам духов. А затем отпустила.

Дух открыл дверь. Снаружи его ничего не ждало. Совсем ничего. Небывалая темнота. Ни теней, ни очертаний, ни линий, ни оттенков. Сплошное ничто. Ни боли, ни счастья, ни надежды, ни памяти. Место без ощущения будущего, прошлого или настоящего. Место без какого-либо ощущения. Место без самого места.

Прямо перед тем, как сделать шаг, он оглянулся. Его портрет теперь был лишь пустым квадратом.

И вот Дух вдохнул и шагнул в пустоту с подобием улыбки на лице.

После этого наступила тишина, но вскоре Полночный поезд пришел в движение. Он затрясся и задрожал с неистовой силой.

– Ох, нет, – сказала Агнес, врезаясь в деревянную обивку поезда. – Держись изо всех сил!

Держись!

Поезд подпрыгивал на неровной местности. Это сопровождалось периодическими содроганиями и толчками; из-за них в какой-то момент вагон, в котором они находились, раскололся надвое, и большая его часть отлетела в темноту.

Агнес и Сновидец остались на месте и держались за латунный поручень. Через секунду с Агнес слетела шляпка, и она рефлекторно потянулась за ней как раз тогда, когда ее конец латунного поручня отделился от лакированной деревянной обшивки. Поезд накренился почти на сорок пять градусов. Она чуть выпала из настежь распахнувшейся двери, но сновидческий Уилбур поймал ее, схватив за предплечье, а поезд все мчался вперед по своему извилистому пути и свистел.

– Поймал! – сказал он, держа одной рукой ее, а другой вцепившись в латунный поручень, который тоже начал отгибаться.

– Отпусти! – перекрикивала она шум.

– Но...

– Все нормально! Помни: если не отпустишь, шанса не будет. Поезд пытается спасти тебя – ему нужен только ты! А от меня он хочет избавиться! На остальное у него нет сил.

Ее рука медленно выскальзывала из его пальцев. Он слышал, как поезд корежится и ломается.

– Отпусти меня, Уилбур! Я в безопасности! Однажды мы с тобой встретимся в вечности. Но ты должен жить. Иначе все это было напрасно. ТЫ ДОЛЖЕН ЖИТЬ!

Она умоляюще взглянула на него.

– Удачи! – сказал он ей. – И до свидания!

– Au revoir, мальчик.

Он отпустил ее руку и смотрел, как она падает назад, а затем намеренно выкатывается из двери. Он крепко держался за последний латунный поручень сверху вагона, пока то, что осталось от поезда, мчалось все дальше и дальше, а его свист становился все громче и громче.

– Держись крепко! – сказал он сам себе, думая только об улыбке Мэгги. – Держись крепко!

И именно в этот момент один из винтов поручня отлетел, от чего он зашатался и резко скрутился под весом Сновидца, а пустота начала светлеть. За ней пробивалось небо, переливаясь оттенками желтого и синего. Ярче и ярче. Он крепко зажмурился, защищая глаза от слепящего свечения. И вот, когда свет начал смягчаться, он понял, что совершенно неподвижен и лежит на чем-то мягком.

Он был слегка дезориентирован. Так, как когда пробуждаешься ото сна.

Чудо

Уилбур открыл глаза. Он лежал на кровати в гостиничном номере в Венеции. На нем были сандалии, брюки-клеш и летняя рубашка. Глаза были сухими из-за перелета и выпитого ранее возле Гранд-канала вина. Во рту ощущался кисловатый привкус.

Он поискал взглядом гид, который соскользнул с его груди на простыню. «Путеводитель по Венеции».

Несмотря на кислый привкус во рту и сухость глаз, на душе у него было легко. Как будто с плеч свалился груз. Его разум освежился.

Мэгги все еще была в ванной. Он слышал плеск воды. Слышал, как она поет для самой себя. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как он слышал ее голос в последний раз, хотя, должно быть, закрыл глаза всего пару минут назад.

– Мэгги?

– Да?

– Просто хочу сказать, что люблю тебя.

– Ну, я надеюсь! Иначе потребую деньги назад за свадебное платье.

– И всегда буду любить. И вечно буду ценить тебя.

– Это... м-м-м... приятно слышать, – сказала она из ванны, тихонько хихикая.

Он посмотрел на часы. Было двадцать пять минут восьмого. Он заснул в двадцать минут. Он знал наверняка, потому что помнил, как подумал, что у них еще полчаса до выхода, а ресторан – «Ла Цукка» – всего в десяти минутах ходьбы.

Пять минут. Казалось нелепым, что он погрузился в такой глубокий, долгий и насыщенный сон всего на пять минут или около того.

Если только это вовсе был не сон. Если только он на самом деле не совершил путешествие во времени и не вернулся точно в ту точку, с которой начал. Если только Полночный поезд не был реальным.

Пытаясь отогнать сонливость, он подошел к окну. Он смотрел на пришвартованные гондолы и узкие здания разных оттенков розового, красоту которых усиливал мягкий свет закатного солнца.

В этот момент из ванной вышла Мэгги.

Уилбур обернулся и увидел, как она в нижнем белье выбирает, что надеть на вечер. Он не мог оторвать от нее глаз. Через пару минут она достала из чемодана большой белый бумажный пакет.

– Это платье из «Коулза». Я купила его вчера. Клодетт помогла выбрать. Ты, кажется, его еще не видел?

– Нет. Не видел.

Однако он вскоре понял, что все же видел. Это было то длинное синее платье, которое он видел на ней, когда Полночный поезд проезжал мимо «Ла Цукка».

– Как я выгляжу?

Уилбур прибывал в шоке. Но это не было неприятное чувство. Оно скорее походило на облегчение.

– Как чудо.

Она улыбнулась, но потом как будто бы слегка забеспокоилась.

– Все хорошо, Уилбур? Ты выглядишь пришибленным.

– Нормально. Я лежал на кровати и задремал ненадолго. Но теперь я здесь.

Он быстро переоделся в клетчатые брюки и полиэстеровую рубашку с широким воротником, которую вдруг счел немного старомодной.

Они шли к ресторану, пробираясь через радостные толпы туристов и местных.

– Ты спешишь? – спросила Мэгги, тихонько хихикая и стараясь не отставать. – Не думаю, что мы опаздываем.

– Прости, Мэгги... просто я очень хочу увидеть ресторан.

Когда они почти дошли, он попросил Мэгги пройти вперед и повернуть за последний угол. Ему нужно было проверить кое-что, сказав вслух, и убедиться, что он не сходит с ума.

– Видишь? – спросил он.

– Да...

– Там известняк?

– Кажется, да.

– А по стенам ползут растения? Там есть деревянная вывеска? И он как будто бы нависает над небольшим каналом в самом конце переулка?

– М-м-м... да. Откуда ты знаешь?

– В гиде было очень точное описание, – солгал он, прекрасно зная, что никакого описания там нет.

Искусство верить

Они вошли в ресторан.

Там было шумно, тепло и чесночно.

На заднем плане тихо играла оперная музыка. На стойке у входа жужжал старый механический вентилятор. Улыбающийся усатый метрдотель в черной рубашке поприветствовал их.

– Buonasera.

– Buonasera, – ответил Уилбур, нерешительно улыбаясь. – У нас забронирован столик на восемь вечера. На имя Уилбура Бадда.

Мужчина заглянул в большую книгу в кожаном переплете и покачал головой. Но затем сказал:

– Ах да. Нашел.

Их провели немного вглубь тускло освещенного зала.

– Мне тут нравится, – сказала Мэгги Уилбуру, одобряюще кивнув, когда они сели за столик у окна.

– Разве не здорово? – согласился он.

Меню было длинным. В общей сложности около восьмидесяти блюд.

– Что такое биголи? – спросила Мэгги у официанта, когда тот вернулся, чтобы принять заказ, и сердце Уилбура замерло.

– Это как спагетти... только больше.

– Интересно. Я буду их.

Уилбур осмысливал происходящее. Повернувшись к соседнему столику, он увидел лысого мужчину с родимым пятном на голове, на которого обратил внимание его дух. Он видел именно эту сцену. Именно этот ресторан и его интерьер. Это выходило далеко за пределы дежавю. Но увеличивающиеся знаки и подсказки были лишь подтверждением, что он уже видел это. Как такое возможно? Но иногда стоит довериться собственным чувствам, а не логике, если логика ничего не могла добавить в свою пользу, кроме бессмысленности.

И вот, пока они ели и пили прекрасное итальянское вино, он решил поверить.

Старые добрые времена

Уилбур поставил бокал с вином. Ему нужно было кое-что уточнить.

– Забудь то, что я сказал раньше, – обратился он к ней.

– О чем?

– О встрече с банковским клерком.

– О займе?

– Да.

– Почему?

– Оно того не стоит. Нам не нужно такое давление. Нам не нужно расширяться. У нас есть прекрасный книжный магазин. И его название тоже менять не нужно. Агнес – миссис Багдейл, первая владелица – была своего рода легендой, и она вела дела по-другому. Она посеяла семя, и я думаю, будет справедливо чтить ее память. Она управляла магазином более тридцати лет и не открыла ни единого другого. Возможно, она знала, что делает. Я просто хочу содержать по-настоящему хороший книжный, чтобы он со временем не испортился, а я наслаждался процессом. Делать все в стиле миссис Багдейл.

Мэгги так удивилась, что отложила приборы.

– Но ты был непреклонен. Сказал, что другого такого шанса не будет.

– Знаю, знаю...

– Это потому, что я забеспокоилась? Потому что я спросила, не отдалит ли это нас друг от друга?

– Нет. Это не из-за твоих слов. Поверь. Но дело в том, что так мы и правда отдалимся друг от друга, Мэгги.

– Но ты же сказал, что...

– Я помню, что сказал. Но я лгал сам себе. Слушай, большего мне не хочется.

– В каком смысле?

– Большего, чем мы. Большего, чем наша жизнь.

– Уилбур...

– Смотри, мы проводим медовый месяц в Венеции. Мы в прямом смысле за границей. Магазин процветает и так может продолжаться дальше. Нам нужно найти золотую середину. Я не мечтаю о магазине на каждом углу. И ты тоже, я знаю. Если я приму их предложение, то через много лет ты будешь сидеть на диване в дорогущем роскошном особняке на Самнер-плейс в Южном Кенсингтоне и станешь настолько несчастной, что решишь бросить меня. И будешь права. Потому что к тому моменту я и сам себя заброшу.

– Ну и фантазия у тебя, Уилбур, честное слово! С чего вдруг Южный Кенсингтон? Мы понятия не имеем, что будет дальше.

– Я, если честно, имею. И не хочу этого.

Ее глаза засияли от счастья и воспоминания.

– Что? – спросил он.

– Ты не изменился.

– С каких пор?

– С тех самых, как мы впервые встретились на Глоссоп-роуд. Помнишь? Как предупредил меня об осколках. Ты остался тем же мальчишкой. И это прекрасно. Я не хочу потерять его.

Его взгляд затуманился.

– Нет. Я здесь.

Он посмотрел на нее. Он подумал о том, какой она человек сейчас и какой женщиной ей предстояло стать. Он любил ее всем сердцем на протяжении всей жизни. Несмотря на все прожитые испытания и все предстоящие неприятности, горести и радости. И он понял то, что должен был знать всегда. Это она. Она – суть всего.

– Да, – сказала она. – Я вижу его.

После ужина они пошли обратно в отель длинной дорогой, по лабиринтам улиц и переулков, сворачивая не туда и оказываясь на крошечных площадях.

– Я скучаю по Даги. Скучаю по нему каждый день, – он произнес это вслух не для того, чтобы расстроить ее, а чтобы показать им обоим, что он что-то признает, что он не может отмахнуться от этого.

– Знаю, дорогой. Тебе больше не нужно притворяться.

Он вспомнил ее слова. Те, что она написала в том письме. Иногда нужно позволить сердцу разбиться, чтобы жить дальше.

Они прошлись еще немного.

– Как же чудесно, правда, Уилбур?

Он был счастлив. Но это счастье отличалось от того, что он знал раньше. Теперь оно казалось менее хрупким, словно могло пережить любые перипетии. Как стойкий цветок, который все равно будет цвести каждый год.

– Да! Да, правда. Жизнь чудесна. Ты чудесна. Венеция чудесна... Шеффилд чудесен.

Мэгги посмотрела на него с нежностью.

– Ты такой дурашка. Говоришь, как Чарли, когда он в трипе!

– Чарли Эпплвуд чудесен, – продолжил Уил-бур. – И Клодетт Кэмпбелл тоже чудесна. Жду не дождусь побывать на их свадьбе. И на этот раз ни за что не пропущу.

– Что? Они поженятся?

– Да! Хотя сами еще не знают, – он помолчал с минуту, а затем снова заговорил, от чего Мэгги засмеялась. – Дорин Тейлор чудесна... И прекрасный старик Виктор Уиллоус – ну тот, с которым я иногда болтаю в парке Эндклифф, – он чудесный... Еда в Италии чудесная... Картины моей жены чудесные... Чтение книг чудесно... – он задумался. – Я буду и дальше читать, – твердо сказал он.

– Я и не говорила, что ты забросишь книги.

– Знаю. Просто говорю. У меня всегда будет время на чтение. И на тебя, – он вспомнил телефонный разговор накануне собственной смерти, свидетелем которого стал. – Вот они. Старые добрые времена. Мы проживаем их сейчас. Не всегда будет легко, но однажды мы оглянемся и поймем, что это именно они. Поэтому я постараюсь провести их так... с ностальгией к настоящему.

Мэгги улыбнулась и почувствовала еле уловимую перемену, словно исчезло едва заметное беспокойство, и настал штиль.

Скрипка

К полуночи они наконец достигли бескрайних просторов Сан-Марко, освещенной со всех сторон уличными фонарями; центр площади был залит золотым светом, а колокол базилики отбрасывал свои танцующие отзвуки до самых звезд.

Уилбур гадал, не достиг ли он вершины человеческих эмоций, переживая то, что он чувствовал прямо здесь и сейчас, в центре Венеции в 1974 году.

– Мэгги, пообещай, что скажешь мне, если я начну терять себя такого. Вот такого, как сейчас. И проследи, чтобы я ни за что не уволил беднягу Чарли.

– Зачем тебе увольнять Чарли? Он – гений. И любит тебя.

– Знаю, знаю. Но в будущем всякое возможно, – и он подумал еще кое о чем. – А мама... я знаю, что с ней не всегда легко. Но ты права, мне нужно быть помягче. Наверное, следует приглашать ее к нам по воскресеньям. Чаще, а не от случая к случаю.

Мэгги улыбнулась и сжала его руку.

– Ну, ко мне она хорошо относится. Так что ничего не имею против.

И Уилбур кивнул, словно впервые осознал это.

– Она и правда хорошо к тебе относится. Да.

Всего в нескольких шагах от них возле кафе «Флориан» уличный музыкант играл на скрипке Верди. Уилбур и Мэгги подошли сзади к небольшой ночной толпе, окружившей его. Мэгги сделала фото, улыбнулась и прижалась к плечу Уилбура.

– Ты не переживаешь? – спросила она. – Что отказываешься от огромных денег?

– Нет, – ответил Уилбур.

– А если станешь жалеть?

– Не стану. Обещаю.

– Ты не знаешь будущего.

И она была права. Конечно, одно будущее он знал. Но эта была лишь версия из числа бесконечной мультивселенной. Теперь же он направлялся в иное будущее. В другую вариацию мира. В ней, как и во всех остальных, будут и боль, и счастье. Но он не собирался убегать от них.

Он улыбнулся, потому что нашел для нее ответ.

– Единственный способ узнать – это прожить.

– Чья это цитата?

– Той, кто еще даже не родилась.

Она рассмеялась, почувствовав себя влюбленной по уши в него.

– Давай просто жить, – сказал он, и тут ему в голову пришла другая мысль. Или, может, та же самая мысль, только чуть шире. Он вспомнил, как видел себя более взрослого, устало всматривающегося в графики. – Тепло. Мы в Венеции. Только что выпили чудесного белого вина и отведали блюда, о которых раньше не слышали. А теперь слушаем скрипку.

– Так и есть. Это почти так же хорошо, как скамейка в Эндклиффе.

– Почти.

– Почти.

Он нашел в кармане монету в сто лир, подошел ближе и с радостью кинул ее в футляр для скрипки.

– Grazie mille, – сказал музыкант.

Было приятно выразить ему свое уважение. Прикоснуться к чуду окружающего мира. Он никогда не перестанет быть таким, решил он, а монета как раз упала лицевой стороной вверх.

– Итак, – спросил он ее, когда музыка стихла, – какие планы на завтра?

– Не знаю, – ответила она, и голос ее был спокойным, как благодатное ночное небо над ними. – Давай просто импровизировать.

Они взялись за руки и пошли к отелю. И пока они шли, Уилбур ощущал истинную природу времени. Нити жизни переплетались между собой – прошлое, настоящее и будущее, – сохраняя все, что когда-либо происходило, таким же свежим и реальным, как и все, что произойдет потом.

– Да, – тихо сказал он, словно только что услышал мудрейшую из философских мыслей. Ту, которой можно руководствоваться до конца дней. – Давай просто импровизировать.

Благодарности

Спасибо, что прочитали «Полночный поезд».

Так здорово прокатиться вместе. «Прокатиться» – это уже перебор? Как только начинаешь писать о поездах, понимаешь, как в жизни много железнодорожных метафор. Мы либо на правильном пути, либо сходим с рельсов. Мы даем ход мыслям и мчимся на всех парах по одноколейке, пока не зайдем в тупик. Извините, что отклонился от маршрута – вот, видите! – но меня завораживает, как и почему мы настойчиво видим наши жизни так, будто все движется постоянно только вперед, не сворачивая с пути и ни за что не сходя с маршрута. Неудивительно, что Уилбур хотел свободы и еще одного шанса.

Что же касается «Полночного поезда», то это путешествие было не простым, но я совершил его не в одиночку.

Я многим благодарен.

Во-первых, всем тем, кто читал мою другую Полночную книгу – «Полночную библиотеку». Реакция на эту историю побудила меня еще крепче задуматься о ее концепции и поднятых в ней темах. Поэтому спасибо читателям за то, что они поддерживают в ней жизнь, поскольку без нее не случился бы этот роман.

Очевидно, что это не продолжение «Полночной библиотеки» в традиционном смысле. Но концептуально это, конечно же, оно. «Полночная библиотека» была библиотекой между жизнью и смертью. А это – поезд, идущий через жизнь после смерти. И теперь я чувствую, что оба романа ведут жаркий спор друг с другом о том, как лучше жить. В любом случае, эта книга существует, потому что люди читали первый роман.

Так что спасибо, если вы в их числе.

И, конечно же, большое спасибо моему давнему редактору и другу Фрэнсису Бикмору, а также Вики Разерфорд и Камилле Люксмур из редакционной команды Canongate. Фрэнсис мог бы рассказать вам, как этот роман, что вполне символично, проделал самый долгий путь от первого черновика до настоящей версии. На самом деле, как мне кажется, неизменным осталось только то, что некоторые сцены разворачиваются в Венеции. Также хочу выразить благодарность редакторам со всего мира, которые читали ранние рукописи и делали полезные замечания. В частности, Патрику Нолану из Penguin/Viking в США, Дорис Янсен из Droemer Knaur в Германии, а также Ирис Туфольм и Джанис Завербни из HarperCollins в Канаде.

Мои книги выходят в издательстве Canongate Books уже шестнадцать лет, и я благодарен им за предоставленную мне свободу. Огромное спасибо Дженни Фрай за прекрасную работу над книгой и за точное понимание, как представить ее в книжном мире. Спасибо, конечно же, Джейми Бингу, который с самого начала продвигал книгу по всей планете. Также выражаю благодарность выдающейся команде по правам: Лоре Отал, Джессике Нил и Филлис Армстронг.

Также спасибо Элис Шортленд и Эмили Кокс за рекламные кампании, а также Эмме Финниган и Кристиану Льюису за их пиар-труд.

И моему блестящему (и мощному, как паровоз) агенту Клэр Конвилл, а также Лиззи Милн и всем сотрудникам C&W. Плюс замечательным Нику Марстону и Камилле Янг из Curtis Brown.

И спасибо всем 30 000 человек из «Инстаграма^[45]», кто помог выбрать дизайн обложки для издания в Великобритании. Думаю, вы сделали правильный выбор. И, конечно же, спасибо Натали Лис, которая изначально проиллюстрировала книгу, Рафи Ромайе за дизайнерские навыки и Кейт Оливер за работу над оформлением.

Эта книга буквально о книготорговце. Поэтому я, безусловно, хочу поблагодарить их. За многие годы мне посчастливилось встретить множество замечательных книготорговцев, и я обязан своей карьерой тем, кто поддерживал меня на ранних этапах.

Я также должен поблагодарить свою жену, первого читателя и лучшую подругу Андреа Семпл за все, что она сделала для меня. Список получился бы длиною с книгу. И моих замечательных детей Лукаса и Перл, которые каждый день вдохновляют меня.

Спасибо чудесному и творческому городу Шеффилд. Когда я писал, в моей голове постоянно играла музыка оттуда. Например, внимательный читатель заметит, что названия глав «Что-то изменилось» и «На углу у „Коулза“» – это названия песен группы «Палп» и музыканта Ричарда Хоули соответственно. Замечательные песни, если вы их до этого не слышали.

Спасибо моим родителям, которые часто рассказывали о своих студенческих годах в Шеффилде, что очень помогло мне по очевидным причинам.

Спасибо Венеции за то, что она такая, какая есть.

Спасибо всем книгам, которым я отдаю дань уважения в этом романе. Это книга о чтении даже больше, чем «Полночная библиотека». О том, как важно всегда читать истории и переноситься в другие жизни, места и миры.

И спасибо моим собакам, Брюсу и Бетси, за то, что выводили меня гулять в те дни, когда я был по уши в писательстве.

Спасибо всем вам.

Примечания

Церковь Сан-Джованни-Элемозинарио в Венеции. Здесь и далее прим. пер.

Один из четырех мостов через Гранд-канал в Венеции.

Bridge Over Troubled Water – песня американского дуэта «Саймон и Гарфанкель» из одноименного альбома, вышедшего в 1970 году.

Шеффилд – город в Англии, который в XIX веке получил международную известность благодаря сталелитейному производству.

Facebook принадлежит компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность ее сервисов на территории РФ запрещена.

«Герцог Глостерский» (официальное название BR Standard Class 8 No.71000 Duke of Gloucester) – британский пассажирский паровоз, построенный в 1954 году для железнодорожного транспорта Великобритании. Был единственным в своем классе, проектировался как мощный локомотив для тяжелых экспресс-поездов, но прослужил недолго из-за перехода на дизель и электричество.

Ипр – город в Бельгии, район ожесточенных боев Первой мировой войны. С 1914 по 1918 под Ипром погибли сотни тысяч солдат.

¹ «Хокер Харрикейн» (Hawker Hurricane) – британский одномоторный одноместный истребитель времен Второй мировой войны.

«Портрет Королевы» (Queen’s Head) – распространенное название для британских пабов. Оно символизирует верность монарху или королевское одобрение. Исторически пабы использовали вместо букв изображения для неграмотных посетителей, и одним из самых частых был портрет короля или королевы.

Евангелие от Матфея 5:33, Синодальный перевод.

Холодное блюдо британской кухни, созданное в 1953 году специально по случаю коронации Елизаветы II.

Детективный роман Рэймонда Чандлера 1953 года.

В 1956 году актриса Мэрилин Монро вышла замуж за писателя Артура Миллера. Их брак продлился пять лет.

Сёрен Обье Кьеркегор (1813–1855) – датский философ, лютеранский теолог, поэт и религиозный писатель. Считается первым философом-экзистенциалистом. Приведенная цитата не точная, а сокращенная версия записи из дневника Кьеркегора 1843 года.

Правозащитное общественное движение в США, основанное в 1960-х годах и ставившее своей задачей борьбу за гражданские права афроамериканского населения.

Один из старейших колледжей Оксфордского университета.

Внезапное беспричинное ощущение холода, дрожь или появление «гусиной кожи». Восходит к средневековому английскому поверью, согласно которому резкое ощущение холода возникает в момент, когда кто-либо наступает на место будущей могилы человека.

В переводе М. Лозинского.

Абсурдная поэма Эдварда Лира, впервые опубликованная в 1870 году.

Отсылка к фразе «Умереть – это ведь тоже большое и интересное приключение» из «Питера Пэна» (перевод И. Токмаковой).

Фантастический фильм ужасов конца 1950-х годов.

Перевод Н. Волжиной.

Моды – молодежная субкультура, возникшая в Лондоне в конце 1950-х – начале 1960-х годов. Она ассоциируется с аккуратным, элегантным внешним видом, любовью к музыке и городской культуре.

Отсылка к противоречивому выступлению Боба Дилана в 1965 году, которое ознаменовало изменения в музыке в частости и в искусстве в общем.

Футбольный клуб из Шеффилда.

Мэри Куант (1930–2023) – британский дизайнер, важнейший представитель минимализма в моде. Считается одной из создательниц мини-юбок.

Теодор Сьюз Гайсел или Доктор Сьюз (1904–1991) – американский детский писатель и мультипликатор. «Зеленые яйца и ветчина» – его самая продаваемая книга.

15 февраля 1971 года Соединенное Королевство и Ирландия перешли на десятичную систему в своих валютах. До этого как британский фунт стерлингов, так и ирландский фунт делились на 20 шиллингов, каждый из которых соответствовал 12 пенсам. С переходом на десятичную систему фунт сохранил свою старую стоимость и название в каждой валюте, но шиллинг был упразднен, и фунт был разделен на 100 новых пенсов.

Зигги Стардаст – сценический образ, созданный британским музыкантом Дэвидом Боуи; инопланетная рок-звезда и главный персонаж концептуального альбома «Взлет и падение Зигги Стардаста и Пауков с Марса». Образ стал символом яркой, эксцентричной славы и артистической уникальности.

В переводе И. Богданова.

zucca (ит.) – тыква.

«Лето» (1955).

В переводе М. Лозинского.

В переводе Н. Волжиной.

Woolworth – сеть универсальных магазинов в Великобритании, особенно популярная в XX веке, в которой продавали недорогие товары повседневного спроса. Закрылась в 2009 году.

Имеется в виду фраза «...Нет ничего тяжелей покойников – даже несчастная любовь, и та легче» из романа «Вечный сон» (пер. А. Ливерганта).

Имеется в виду композиция 1927 года с немного другим названием – «Песня закончилась, но мелодия продолжается».

Перевод В. Топер.

Эссе Борхеса «Новое опровержение времени».

Лови момент.

«Мадонна в скалах», или «Мадонна в гроте» – картина Леонардо да Винчи, написанная в период 1499–1506 гг.

«Логово драконов» (Dragon’s Den) – популярное реалити-шоу, в котором предприниматели презентуют свои проекты потенциальным инвесторам («драконам») в надежде привлечь капитал в обмен на долю в их предприятии.

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – литературный критик, лексикограф, поэт и составитель первого толкового словаря английского языка.

Instagram принадлежит компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность ее сервисов на территории РФ запрещена.

Мэтт ХейгПолночный поезд

Медовый месяц

* * *

Нить

Мэгги

Фрагмент

Последняя страница письма Мэгги

Непреодолимо далекое

Станция «Уилбур»

Полночный поезд

Что несла Агнес

Выбор Агнес

Желтое небо

Истинное «я»

Путешественник во времени

Мертвые, взирающие на свое прошлое

Дух

Мистер Паркин

Проносится так быстро

Пыль

Принятие

Первый раз, когда он увидел ее

Осколки

Портрет

Скорость дружбы

Книжный

Важность малозначительных вещей

Скамейка

В мгновение ока

На углу у «Коулза»

«Дворец»

Скрытая история

Безмолвные слова

Сотня смертей Уилбура Бадда

Нагоняй

Последний урок мисс Грэм

* * *

Ощущение сильного дискомфорта

27 июля 1964 года

Утешение хаоса

Погоня

Нити времени истончились, но не порвались...

Кролик

Магнитное поле

Дни

* * *

Стоя на краю

Испарение молодости

Часы

Почему закаты прекрасны

Возможности, которые таит в себе жизнь

* * *

Двойник

Кладбище

Скворец

Встряска

Трапеция

Девятнадцать месяцев

Теплое белое вино

Мужество, необходимое, чтобы любить

* * *

* * *

Сад любви

Пейзаж жизни

Цветок

Конфетти

Отель «Прозерпина»

Время

* * *

Вершина жизни

Мост Риальто и квантовая волновая функция

Тициан

Мелодия, которую она напевала

Брат смерти

Сновидец

Мираж

Что такое «достаточно»

Приятный воскресный обед

Новости Эдит

Не каждая остановка – это авария

Мэтт Хейг
Полночный поезд