Михаил Логинов

Толмач нерчинского воеводы

© Логинов М.В., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Глава 1. В ожидании ужасной тёти

– Антон, ты уже ответственный и взрослый, – сказала мама.

Антошка вздохнул. Ничего хорошего такое вступление не обещало. Или будет головомойка за безответственность, или предстоит какое-то ответственное дело. А это хуже любой головомойки.

Так и оказалось.

– Папа уехал в командировку, – напомнила мама. – А у меня путёвка в санаторий, в Саки. Аня в экспедиции.

Тут бы обрадоваться. Во-первых, тому, что мама поедет в санаторий – давно собиралась, всё откладывала и откладывала. Во-вторых, неделю, целую июньскую неделю, до возвращения папы, в квартире Антон будет один. Интересное приключение.

Но мама говорила таким тоном, что Антошка понял: конфетка с горькой начинкой.

– К нам приезжает тётя Люба из Саратова всего на шесть дней. Ты должен завтра встретить её на Павелецком вокзале в 16:30.

– Всего на шесть дней, – прошептал Антошка, вложив в шёпот столько печали и сарказма, сколько смог.

Горькая пилюля была с добавкой.

– С ней будет Славик, он вроде бы на год младше тебя. И Леночка, она, кажется, перешла в восьмой.

– Мамочка, – с печальной надеждой спросил Антошка, – может, вроде бы, кажется, всё это ложная информация и тётя не приедет?

– Нет, – вздохнула мама, – она позвонила из поезда. Антон, я сделаю котлеты на три дня, приготовлю им постельное бельё. Оставлю транспортную карту для тёти. Тебе нужно будет только принять гостей. Тётя Люба не была в Москве двенадцать лет, а Славик вообще ни разу. Ты расстроен? У тебя, кстати, не запланированы на эти дни эксперименты с хронокомпасом?

Антошке хотелось ответить: да, как раз на завтра. Военно-историческое общество попросило его выяснить, сколько стрел в минуту выпускал английский лучник – шестнадцать или только двенадцать? Ещё не решили, на каком поле битвы лучше подсчитать: при Креси или при Азенкуре.

Но нельзя же так жестоко шутить с мамой!

– Мама, чесслово, я встречу, приму и развлеку тётю Любу, братика Славика и сестричку Леночку. Хочешь, пообещаю не уходить с перрона, пока обратный поезд не отъедет?

– Можешь не обещать, – улыбнулась мама и притянула к себе Антошку. Обняла. Казалось, хотела спросить ещё раз про хронокомпас, но не стала.

– Ладно, займусь котлетами, – сказала она.

– А я пробегусь с Бланом. Заодно подумаю о том, какой я взрослый и ответственный.

* * *

Большинство собак не любят бегать. Даже если обогнали хозяина-бегуна, делают два-три круга, забегают вперёд, потом возвращаются и садятся, высунув язык: «Хозяин, хватит, давай дальше шагом!»

Блан – исключение. Бегать ему нравилось больше, чем ходить. Точнее, бегать привычнее, чем шагать. Больше половины своей прошлой жизни он провёл в путешествиях и привык не отставать от коня, идущего рысью. Эту привычку он приобрёл в Средневековье, откуда его вытащил Антошка благодаря хронокомпасу.

Хронокомпас – чёрный футляр весом в полкило и размером с аккумулятор от ноутбука. На поверхности нет никаких кнопок, индикаторов, вообще ничего, что случайно нажимается и повреждается, – всё внутри. Снаружи лишь ремни-липучки необычной прочности. Проще руку отрезать, чем повредить такой крепёж. Одна из многочисленных программ – мощная лингвоматрица, позволяющая уже через пять – десять минут после начала контакта понимать незнакомый язык, а через несколько часов и говорить на нём. Очень полезная функция, потому что в тех краях, куда Антошку заносило, прежде всего нужно было убедить собеседников не отрезать руку вместе с Прибором.

Хронокомпас был создан мастером Лукьяновым в лаборатории дяди Лёши – папиного брата. Так совпало, что дядя на один вечер привез Прибор на дачу и хронокомпас спрятали под замок вместе с ноутбуком Антошки, отобранным в наказание. Но Антону непременно нужно было поздравить с днём рождения Дашку Соколову. Утром втайне от родителей он добрался до ноутбука, увидел незнакомый прибор, надел на руку...

Антошка так до сих пор и не понял, почему хронокомпас называется хронокомпасом. Направление он не указывает, а главное, никогда нет полной уверенности, что с его помощью попадёшь туда, куда нужно. В день первого путешествия Антошка расстроился из-за того, что сорвалась поездка в Италию к сестре, в археологическую экспедицию. Взглянул на экран ноутбука, на фотографию из электронного письма, – и очутился возле Рима.

Но не современного, а Древнего, на вилле сенатора Луция Эмилия. Потом были интересные и опасные приключения, новые друзья и даже враги. Антон спас друга и вернулся в современность, – правда, в римской тунике и сандалиях.

То, что мама и папа до конца так ему и не поверили, Антошку не очень огорчило. Он и сам бы не поверил, расскажи ему кто подобную историю. Но когда профессора обвинили его и дядю Лёшу в сознательной лжи, возмутился. А поскольку в этот момент у него на руке был хронокомпас, то снова отправился в прошлое. На этот раз Антон очутился в IX веке на берегу Днепра и вместе с посольством князя Олега поплыл в Царьград. Новые приключения, новые друзья и враги и возвращение домой, после того как удалось разрушить хитроумную интригу при дворе василевса – императора Византии. В конференц-зал одновременно влетели Антошка и брошенное в него копьё. Разгневанный донельзя папа, кстати, тогда чуть не ткнул этим копьём доцента, назвавшего Антона обманщиком.

В следующий раз Антошка вернулся домой с огромной белой собакой. Надо сказать, очень вовремя вернулся и очутился рядом с Дашкой Соколовой, над которой хотели жестоко подшутить одноклассницы. В тот раз его занесло в средневековую Францию, откуда он добрался почти до границ Руси в компании благородного рыцаря, его оруженосца, оказавшегося девицей, и странствующего аптекаря. Всю дорогу Антошка гадал, кого из его друзей преследуют таинственные шпионы. Оказалось, что его самого. И в это путешествие Антошка отправился случайно: он надел хронокомпас на руку, думая, что прощается с Прибором навсегда, и именно в этот момент умудрился поссориться с Дашкой.

– Блан! – крикнул Антошка и, когда пёс, обогнавший его метров на двадцать, вернулся, добавил: – Тише! На твоей скорости думать нельзя!

Блан остановился, сел, замахал хвостом: «Хочешь, хозяин, вообще буду сидеть?» Но едва Антошка добежал до поворота, нагнал его в несколько прыжков и потрусил рядом, стараясь не вырываться вперёд.

Римская туника, византийское копьё, средневековая собака, да, кстати, ещё плащ и меч... Поверила ли мама, что сын трижды был в прошлом, Антошка так и не понял. Зато она видела, как изменился сын: бегал в парке, установил на балконе турник, рано вставал, рано ложился. Постоянно что-то читал. Мама однажды взглянула на экран айпада и увидела комментарий к какой-то средневековой хронике. Её мальчик напоминал космонавта, живущего будущим полётом. Поэтому мама так и не решилась запретить Антошке его путешествия.

Папе было сложнее. Он, в отличие от мамы, сам видел, как сын исчез прямо из конференц-зала и возник там же через сорок минут в старинной одежде, а вслед за ним влетело копьё. Может, поэтому папа лучше понимал Антошку. И когда дядя Лёша осторожно сообщил, что хронокомпас может взаимодействовать только с Антоном, то мама охнула, а папа облегчённо вздохнул.

Хронокомпас не мог работать без Антошки, а Антошка – жить без хронокомпаса. Поэтому родители и сын договорились: путешествия возможны, но, как уточнил дядя Лёша, «без социальных контактов». Побывать в доисторическом лесу, сорвать ветку, запомнить ландшафт, а потом по возвращении мысленным усилием воспроизвести увиденное при помощи хронокомпаса. И никаких бесед-общений с туземцами, если они вдруг повстречаются.

Начались тренировки. Антон учился запоминать всё, что увидел, а главное – возвращаться. «Считай, что каждое твоё путешествие – это сон, – говорил дядя Лёша. – Ты должен научиться мгновенно просыпаться, если сон стал слишком страшным».

Антошка совершил два тренировочных путешествия: одно по заказу Всероссийского института растениеводства в Причерноморскую степь за образцами дикой пшеницы, другое – на остров Беринга, для наблюдения за морскими коровами, ещё не истреблёнными людьми. На днях ему предстояло третье «асоциальное» путешествие – по заказу Ботанической экспедиции за образцами шишек апеннинского кедра, то ли вымершего, то ли не существовавшего вовсе – это тоже надо было проверить. Готовился, готовился, а тут – тётя!

Антон не сомневался, что гостья из Саратова ничем не отличается от тёти Светы из Воронежа, жены дяди Коли. Дядя Коля и тётя Света гостили у них два года назад. Дядя оказался ещё ничего, хотя бы потому, что был в командировке и каждый будний день уезжал на Юго-Запад столицы. Зато тётя Света проводила время дома, портила маме остатки отпуска, требовала водить её на рынки и в магазины. А ещё учила маму «вкусно» готовить, выливая на сковородку треть бутылки оливкового масла, и громко объясняла, как неправильно мама воспитывает сына.

Поэтому Антон уже заранее морщился, представляя визит саратовских гостей. Огромные грязные сумки, недоеденные прокисшие котлеты, постоянные охи: «Как у вас всё дорого, как вы живете?!» Назойливые расспросы: для чего нужна кофемашина? Почему Антошка не читает книги, а постоянно смотрит на мобильник? (То, что там книги, тётя не знает.) Поездка на Красную площадь, непременно с посещением Мавзолея, потом в магазины... Да, Славик, конечно, захочет сходить в зоопарк, а Леночка – на самую модную дискотеку. Бесконечные просьбы сводить на рынок, где «цены, как у людей». То спешка за два часа до начала фильма или циркового представления, хотя пешком идти час. То, наоборот, внезапная остановка возле какой-нибудь дурацкой рекламы, например «настоящего липового мёда». «Антошенька, сейчас зайдём, попробуем, купим маме баночку, это лучше любых лекарств». Постоянно включённый телевизор. Тётя будет смотреть передачи, в которых зал начинает смеяться ещё до того, как юморист открыл рот, Леночка потребует найти телепрограмму на компьютере – она не хочет пропустить двести десятую серию сериала «Альянс фей». А он, ни на минуточку не забывая о своей взрослости и ответственности, будет круглосуточной горничной и сестрой-хозяйкой: «Это включается вот здесь», «Посуду моют вот этим», «Плита зажигается без спичек», «Вот здесь бельё, вот здесь полотенце». А если вдруг появится свободное время, придётся работать экскурсоводом.

И, конечно же, они все будут бояться Блана!

– Хватит бегать впустую. Помоги хозяину. – Антошка схватил поводок, и Блан взял его на буксир.

Кроме ошейника постоянным атрибутом прогулки был намордник. О том, что Блан просто так никого не укусит, знал только Антошка. Прохожие знать не обязаны. К тому же, как говорил знакомый кинолог, пёс в наморднике всегда вызывает больше почтения и страха: «Ух, какой зверь, даже намордник надели».

Блан не только не кусался, но и не лаял без повода. Например, машины он облаял лишь раз – Антошка сказал, что так делать не надо, и пёс запомнил. Запрет не такой уж трудный, ведь в XIII веке Блан не облаивал повозки и ветряные мельницы. А собаки, гавкающие на каждую встречную машину или велосипед, так и живут в Средневековье.

Дважды перед путешествиями Антон думал: не попросить ли разрешения у дяди Лёши взять с собой Блана? И каждый раз сам отказывался. Неизвестно, куда его занесёт в начале нового Приключения. Если к людям, то не факт, что будет время объяснить: Блан – послушная собака, а вовсе не волк-альбинос. И главное, нет полной уверенности, что они смогут вдвоём отправиться и вдвоём вернуться. Один раз им повезло, но кто знает, как пройдёт переход в следующий раз? Рисковать собой Антошка был готов, а Бланом – нет.

С переходом, особенно с возвращением, не так-то всё и просто. Были нюансы, о которых Антошка предпочитал помалкивать.

Оказалось, что переход может происходить только в темноте. Не обязательно в кромешной – не мешал ни свет факелов, ни неплотно зашторенные окна. Но всё же требовался как минимум плотный полумрак. Это выяснилось на острове Беринга. Антошка вдоволь насмотрелся на морских коров-капустниц^[1], немного пожалел этих обречённых гигантов и без особого труда настроился на домашние воспоминания... Но днём синий контур перехода так и не появился на прибрежной скале. Пришлось до наступления поздних сумерек бегать по камням, чтобы согреться.

Та же проблема возникла в другом путешествии. Антон сорвал древние колоски, упаковал и задумался о возвращении. Желания встречаться с местным населением у него не было. Между тем, встреча оказалась вероятной.

Кстати, оба перехода совершались не только благодаря мысленным усилиям Антошки. Вспомогательным фактором были картины. Ни мастер Лукьянов, ни дядя Лёша не могли объяснить, почему Прибор переносит только в те времена, когда на Земле кроме деревьев и животных уже были и люди. Может быть, если бы Антошка вдохновлялся картиной-фантазией «Миллион лет до нашей эры», он попал бы в гости к динозаврам. Пока же художники, взявшись за работу, исходили из того, что их пейзажи относятся к обитаемым временам. Так было и в тот, второй раз. Пусть среди ароматных, прогретых солнцем степных трав не валялись ни окурки, ни стекляшки, ни пластиковая дрянь, но по поведению птиц и мелких зверюшек чувствовалось: человека они знают и боятся.

Немного погодя Антошка влез на полусухое ветвистое дерево и увидел вдали отряд конников. На всякий случай – вдруг они тоже его увидели – поспешил в ближайший кустарник. Пролез подальше, выпачкавшись и собрав коллекцию заноз, и застрял между двух деревцев, низких, раскидистых и очень колких. Деревца будто злились, что природа не позволила им вытянуться, но негустую тень всё же давали.

«Зачем ждать темноты? – подумал Антошка. – Стартую прямо отсюда». Без особого напряжения он вспомнил лабораторию, повернул руку с хронокомпасом. Возник жёлтый луч, тотчас превратился в синий, а на затенённой земле появился контур с лазоревыми краями. Вот только руки застряли между ветвей и не давали сдвинуться с места, самому войти в контур или приблизить его к себе.

Уйти, между прочим, очень хотелось. Было колко, душно, по лицу ползали назойливые мухи, а самое неприятное – уже совсем близко слышался конский храп: всадники явно увидели его и решили познакомиться. В контуре отчётливо видна лаборатория, из которой Антон отправился в путешествие: стол, кресла, нахмурившийся дядя Лёша. Даже виден отблеск энергосберегающей лампы. Вот только совместиться с этой картинкой никак не удавалось.

Обдирая руки и чувствуя в спине уже тридцатую колючку, Антошка выпутался, вырвался из шершавых древесных тисков, торопливо восстановил утраченный контур. Конский храп у самого уха, гортанный окрик, свист сабли, разрубающей ветви, страх... Движение руки в сторону синего контура – и жёсткий синтетический ковёр под ногами вместо земли, усыпанной сухими листьями.

Тогда Антошка только посмеялся, сказал дяде Лёше и незнакомому профессору из Института растениеводства, что в дополнение к колосьям набрал колючек и заноз.

А вот о том, что для возвращения необходимы темнота и свобода, он рассказывать не стал. Единственной возможной реакцией дяди Лёши и папы было бы: «Больше никаких путешествий!»

– Какая это порода? – несмело спросила пожилая тётенька у подъезда.

– Пиренейский волкодав, – с гордостью ответил чуть запыхавшийся Антошка.

Блан, ничуточки не уставший, будто не пробежал вдвое больше хозяина, взглянул на тётеньку с малышом: «Вы сомневаетесь?»

– А он волков давил? – спросил малыш, шагнув к Блану.

– Конечно, давил, – честно подтвердил Антон. Тётенька положила руку на плечо внука, но не стала ни дёргать малыша, ни окрикивать. Только спокойно сказала: «Чужую собаку трогать нельзя, даже когда она в наморднике».

«Вот бы эта тётя Люба из Саратова такой оказалась! – мысленно вздохнул Антошка, открывая дверь. – Но вряд ли. Не может так повезти. Что-то не могу я отключиться от этой тёти Любы. А ведь завтра новое путешествие. Чего доброго, накручу себя, не захочу возвращаться да и останусь среди апеннинских кедров. Но ведь обещал...»

Он даже слегка испугался своих мыслей и пропустил тонкий звоночек остановившегося лифта. Блан ткнулся мордой в ногу: хозяин, если лифт открылся, разве нам не туда?

– Нет, – сказал сам себе Антошка, входя в лифт, – не останусь. Кто же будет с Бланом гулять, если я застряну в прошлом? Даже тётя Люба не сможет, если я её не встречу на вокзале. Прорвёмся-вернёмся!

Глава 2. Плотный социальный контакт

– Тошка, твоё состояние – типичная футурофобия, боязнь будущего, – важно заявила Дашка Соколова. – Это удивительно. Если ты и вправду собрался сегодня в прошлое, то ты должен страдать... Да, я поняла! Ты нарочно развиваешь в себе футурофобию, чтобы компенсировать хронофобию – боязнь прошлого.

Антон не обиделся. Во-первых, Дашкина мама – психолог, вот дочка и употребляет такие слова. А во-вторых, Дашка отложила все дела и решила присутствовать при его путешествии. Дело-то недолгое: наблюдая за морскими коровами, Антошка отсутствовал в нашем времени пятьдесят секунд, а в экспедиции за колосками и того меньше.

Накануне они долго болтали в скайпе. Антон печалился из-за приезда тёти, сказал, что трудно настроиться на предстоящее путешествие. Дашка и попросила: «Возьми меня с собой. Я же видела, как ты возвращаешься. Хочу увидеть, как ты исчезнешь».

На часах было одиннадцать утра. Квартира, вымытая уехавшей мамой, ждала гостью. Антошка и Даша шли к троллейбусной остановке.

– А ты знаешь, как у психологов называется боязнь тётки из Саратова? – проворчал Антошка.

– Кузиносаратовофобия, – фыркнула Дашка. – Не знаю. Давай после твоего путешествия вместе поедем на вокзал и встретим эту фобию.

«А она потом позвонит маме и скажет: знаешь ли ты, с какими девочками встречается твой сын? И вообще, ты знаешь, что он встречается с девочками?» – подумал Антошка. Но Дашку обижать не стал, наоборот, поблагодарил за самоотверженность.

Верит ли Дашка в Антошкины путешествия? Так просто не ответить. Вроде бы должна. Однажды он не просто возник рядом с ней с мечом и собакой, но и спас от большой неприятности. Тогда Антон рассказал ей про все три Приключения в подробностях.

Но потом Дашке не раз приходилось отвечать на вопросы подруг: «Почему ты дружишь с Антошкой? Он за последний год стал какой-то замкнутый, постоянно читает и вообще ведёт себя так, будто его не сегодня-завтра переведут в лицей для вундеркиндов». Сказать правду Дашка не могла, выдумывала правдоподобные объяснения. Мол, Антошка тренируется, готовится к каким-то соревнованиям, а я за ним присматриваю, чтобы он со своим планшетом на ходу в столб не врезался.

Антошка эти разговоры слышал, Дашкино поведение понимал, не считал её предательницей. Но всё же, когда Дашка снова приставала к нему с расспросами, отвечал как можно короче: «Воины катили ладьи, мы бродили рядом по степи. Прискакали печенеги, начали метать стрелы, мы побежали. Как побежали? Как на физкультуре, только быстрее, потому что мотивация». Или: «Я вошёл в трактир. Там сидели странствующий рыцарь, бродячие студенты, ученик аптекаря, инквизитор. Пришли стражники. Рыцарь по просьбе оруженосца взял меня под защиту».

Но тем не менее было приятно, что Дашка сегодня увидит его путешествие. Может, когда подружки в следующий раз пристанут с расспросами, придумает другое объяснение, без присмотров. Или расскажет правду.

Хотя нет, пожалуй, не надо. В лучшем случае, не поверят. В худшем – замучают расспросами уже самого Антошку.

* * *

«Это не секретная лаборатория, а обычный офис, вроде учительской в нашей школе», – заранее предупредил Антошка. Видел по глазам: Дашка не поверила. Она ожидала увидеть именно лабораторию: мерцающие огоньки, свисающие провода, как в старых фильмах, сотрудников, одетых в герметические скафандры или хотя бы в стерильные комбинезоны с масками.

Но увидела в самом деле скромный, даже скучный офис. Стулья, стол, кресла у стены. На стене картина: горный склон – видимо, Апеннины, – среди деревьев, как морские волны среди прибрежных скал, разлился цветущий фиолетовый кустарник.

В комнате были дядя Лёша, создатель хронокомпаса мастер Лукьянов и незнакомый дядька, заказчик проекта. Он поглядывал на часы, но ждал не Антошку, а своего коллегу.

– Антон, всё в порядке? – спросил дядя Лёша.

«Всё будет в порядке, если в качестве благодарности за удачный эксперимент пригласите тётю Любу к себе домой», – хотел ответить Антошка. Но это было бы некрасиво и нечестно. Поэтому ответил: да, всё в порядке. А настроение кислое, потому что по маме скучаю, она сегодня утром уехала.

– Сегодня уехала, а ты уже скучаешь! – восхитился дядя Лёша. – Давай, готовься к переходу.

Мастер Лукьянов поглядывал на Дашку не сурово, но удивлённо и неодобрительно. Всё же проект был секретный. Но дядя Лёша его убедил: представьте, Николай Иванович, что девочка действительно расскажет одноклассницам, как её друг на её глазах отправился в прошлое. Кто ей поверит?

Коротко вздохнув, мастер Лукьянов открыл портфель и достал хронокомпас.

Антошка хоть и видел Прибор не в первый раз, так и не привык к тихому жужжанию, тотчас перешедшему в ровный гул, к красноватому свечению, сменившемуся синим. Хронокомпас признал Антошку ещё до того, как липучки прикрепили его к руке.

Дашка восхищённо воскликнула:

– Ух ты!

Нужно было переодеться. На ногах обычные плотные джинсы, толстые носки и горные кеды. Сверху фланелевая рубашка и куртка из плотной ткани – непромокаемая, неброская, достаточно тёплая. Плотные, но дышащие перчатки.

Надевая куртку, Антошка усмехнулся: во время прежних путешествий с весьма длительными социальными контактами он был одет как придётся: и в школьную форму, и в свитер, а первый раз вообще переместился в футболке, – спасибо, что в Древний Рим, там тепло. Сейчас одежду подобрали, учитывая возможность встреч с местным населением. Например, и правый, и левый рукава куртки были с утолщением: Антон, глядя на себя в зеркало, сам не мог понять, на какой руке закреплён хронокомпас.

Чуть левее нижней пуговицы – именно пуговицы, ни одной молнии – зашита маленькая аптечка. Достаточно разорвать две нитки и вытащить полиэтиленовый пакетик, а в нём – десяток капсул на разные экстремальные случаи, вроде отравлений. В верхнем кармане куртки – две крупные таблетки в яркой конфетной обёртке. Эти «конфетки» дядя Лёша дал Антону под троекратную клятву даже в мыслях не приносить в школу или показывать друзьям. Содрав обёртку, «конфетку» нужно было швырнуть в сторону минимум на пять метров, закрыть глаза, заткнуть уши. Шумовой эффект напоминал выстрел из гранатомета в концертном зале с идеальной акустикой, световой – фейерверк в том же зале.

«И как я без всего этого попадал в прошлое на три месяца?» – мысленно проворчал Антошка, выходя из-за ширмы.

Дашка взглянула на него не критически, но немного разочарованно. Наверное, думала, что Антошка будет в космическом скафандре или в водолазном костюме. Ну хотя бы в чём-нибудь ярком, как дорожный рабочий.

Антон понял её скепсис:

– Зато я похож на разведчика и следопыта.

– Ты похож на большую серую мышь, – усмехнулась Дашка. – Сначала наступишь ей на хвост, потом увидишь.

– Это лучший комплимент дизайнерам, – улыбнулся дядя Лёша. – Сейчас погасим свет, и начнётся подготовка к переходу. Дарья, скажи Антону что-нибудь хорошее, чтобы ему хотелось вернуться.

Антошка не сомневался: Дашка сейчас начнёт шутить. Она и так всю дорогу то просила его притащить украшения древних цариц и принцесс, то предлагала принести яйцо динозавра, чтобы детёныш вылупился в комнате тёти. Ещё просила проследить, чтобы за ним не приползли гигантские древние пауки – «я и маленьких-то боюсь». Антон даже вспомнил вслух название этой боязни – арахнофобия.

Но сейчас Дашка была сосредоточенной и серьёзной, будто вновь играла принцессу в школьном спектакле. Впрочем, обстановка настраивала: дядя Лёша зашторил окна, погасил свет. Почти как в театре.

– Антошка, я непременно пойду с тобой на вокзал, и мы встретим тётю Любу. А если твоя двоюродная сестра Леночка совсем тебя замучает, обещаю взять её на себя и устроить экскурсию по прикольным бутикам. Правда, на один вечер, – уточнила Дашка.

Антон благодарно взглянул на подругу. Была бы Дашка всегда такой, без капли ехидства!

Как часто бывает, душевную минуту испортил звонок мобильника. Учёный-ботаник Владислав Андреевич – Антошка уже запомнил его имя – слушал несколько секунд и выключил мобильник.

– Валерий скоро будет, – сказал он, – просил без него не начинать.

– Уже начали, – нетерпеливо сказал дядя Лёша. – Антону надо хоть немного потом отдохнуть, у него на вечер запланирована экстрим-тётя. Всё, мальчики-девочки, на минуту отключаем мобильники. Отломишь две веточки, пару шишек в карман – и назад.

– И ни одной шишки на лбу, – добавила Дашка.

Антон зажмурил глаза. Сосредоточился, вспомнил все методики, все прежние тренировки. Как наяву увидел вершину горного хребта в Италии. Прожаренная солнцем гора, хвойные стволы, а дальше вниз – апельсины, оливковые деревья, миртовые кусты. Развалины усадьбы его друга Луция Эмилия, виноградники, на которых зреют грозди, как и две тысячи лет назад, море на горизонте...

Нет! Он же должен оказаться в совсем-совсем древних временах, когда рос только дикий виноград, кислый, как крыжовник.

Антошка попытался перенестись мыслью в те самые далёкие времена. Но тут вспомнил шутку Даши и невольно представил, как ударится лбом об этот самый доисторический кедр и прибудет на вокзал с большой шишкой. Тётя Люба скажет сочувственно и возмущённо: «Даже сегодня не мог не подраться! Как тебя воспитывают?» А сестричка Леночка презрительно шепнёт Славику: «Все вы, мальчишки, такие».

От этих мыслей Антошка передёрнулся, едва не рассмеялся: получил от самого себя замечание за ещё не полученную шишку. Но перед глазами был уже не залитый солнцем горный склон, а перрон вокзала.

Дашка ойкнула. Антон открыл глаза. Из хронокомпаса вылетел мощный луч. Ещё секунда, и его настроение выдаст на стену живую картинку из ближайшего сконструированного будущего: тётя Люба ругает его на вокзале. С точки зрения прикладной психологии интересно, но для Антошки – стыд и позор.

Он уставился на картину на стене: на хвойные деревья, камни, на замечательный фиолетовый кустарник. Море цветов завораживало, хотелось сорвать хотя бы веточку, принести Дашке. Или просто запомнить, они и так очень красивы. Жаль, картинку с хронокомпаса не выложишь в Интернет...

Синий луч засиял, как всегда, неожиданно, мгновенно. На стене – синий контур. Осталось чуть-чуть шевельнуть рукой...

* * *

Кустарник с фиолетовыми цветами оказался грубым, но, к счастью, не колючим. Антошка оценил это, когда выбирался из него. Выбрался, осмотрелся, принюхался и прислушался. Пологий горный склон, камни, сосны. Пахло лесом и какими-то немудрёными цветами. Птиц не слышно: то ли петь не хотят, то ли не время для песен.

Уже не время или ещё не время? Антон расстегнул куртку. Почти сразу стало прохладно. Солнце светит и даже греет, но совсем не по-летнему. А через три осторожных шага Антошка увидел во впадине слежавшийся тёмный сугроб. Для проверки толкнул ногой, выбил брызги снега. Белый клочок растаял на траве.

«Ничего себе Италия, – подумал Антон. – Помнится, в прошлом были малые ледниковые периоды. Возможно, туда я и попал».

Вынул из кармана бумажку с рисунками реконструированных кедров, развернул. Пошёл по лесу искать похожие деревья. По пути насвистывал не от избытка хорошего настроения, а предупреждая встречных зверюшек. Лес вокруг был не густой и не высокий, с большими проплешинами. Впрочем, на вершинах итальянских гор тайгу не найдёшь.

Отметил, что, в отличие от острова Беринга, местная живность что-то знает о людях. Крупные птицы, вроде тетёрки, шарахались в кусты, едва Антошка приближался к ним на прицельный выстрел из рогатки.

«Всё равно, – подумал Антон, выходя на очередную большую лужайку, – после поездки в московском метро кажется, что ты один на земле...»

И услышал выстрел. Далёкий, но этот звук ни с чем не перепутаешь.

Антошка остановился. Куда же он попал? В те времена, когда по предположению ботаников на Апеннинах росли кедры, люди ещё не научились стрелять даже из луков. Надо бы вернуться и понять, отчего хронопоезд повёз его по другим рельсам. А чтобы лучше разобраться, надо захватить с собой несколько веток и шишек.

Кроме того, стоять на одном месте в этом мире было дискомфортно. Куртка подходила для Италии, но здесь было бы правильно одеться, как на острове Беринга: ветерок дул резкий. Поэтому Антошка чуть не вприпрыжку направился к стене леса.

Лес в этом месте и вправду оказался почти стеной: кустарники, сосны... Нет, не сосны – лиственницы. Но даже и через лиственничный лес не пройти. Разве что по этой утоптанной тропке. Людские следы на ней не виднелись, только отпечатки копыт. Но где прошли четыре ноги, там пройдут и две.

Две ноги прошли только два шага. Потом раздался треск, и Антон понял, что летит вниз.

* * *

– Алексей Викторович, а когда Антон вернётся? – спросила Дашка.

– Уже сейчас, – ответил дядя Лёша, включая свет.

И тут в комнате появился... Нет, не Антошка, а молодой запыхавшийся мужчина с большой, длинной сумкой.

– Ух как хорошо, что я успел раньше Антона, – сказал он, тяжело дыша, открывая сумку и счищая прямо на пол полиэтиленовую обёртку. – Сейчас повесим на стену этот шедевр пейзажно-ботанической реконструкции, чтобы наш путешественник смог вдохновиться и не ошибся с эпохой.

Сняв последние клочки полиэтилена, мужчина поставил на стол развёрнутый бумажный рулончик, расправил его. На плотной бумаге нарисован участок южного горного леса: дубы, кипарисы и тот самый то ли существующий, то ли не существующий апеннинский кедр.

– Лучше любой компьютерной графики! – сказал учёный. – Антон, когда придёт, посмотрит, подумает об Италии... Коллеги, что случилось? Что с вами?

– Владислав Андреевич, – сказал дядя Лёша, подходя к картине на стене, – разве это не вспомогательная иллюстрация?

– Нет, – немного растерянно ответил тот, – этот пейзаж висит у нас постоянно. Кстати, что это такое?

– Сам прочту, – резко сказал дядя Лёша, всматриваясь в подпись под картиной. – «Забайкалье весной: багульник в цвету». Вот тебе и Апеннины...

– Ну да, – радостно подтвердил опоздавший мужчина, – это забайкальский багульник, начинает цвести в мае. Когда же придёт наш путешественник? Может, позвонить ему?

И опять молчание. Его нарушила Дашка.

– Вообще-то Антон отсутствует уже больше трёх минут.

* * *

Первое, что увидел Антошка, был кол. Он торчал на дне ямы среди упавших обломков хвороста. Не очень высокий, не особенно острый, но грянуться об него сверху грудью было бы, мягко говоря, неприятно.

«Счастливый день, – подумал Антошка, – нет, вправду повезло».

Похвалил самого себя за оптимизм. Руки-ноги не поломаны, но бока побаливают от удара о землю. И за шиворот насыпалось полкило земли вперемешку с хвоей лиственницы.

Обижаться следовало лишь на свою неосторожность, но уж никак не на судьбу или неведомых звероловов. Если кому и обижаться, то им – ловушку разрушил.

В яме было теплей, чем наверху: не дул ветер. Но всё равно надо выбираться. Это оказалось непросто – земля по краям осыпалась, а подходящих корней или свисающих веток не было.

Не помог бы и хронокомпас. Полуденное солнце освещало яму, прямо отсюда не вернуться, даже если захотел бы.

Но Антошка пока не хотел. Разбирало любопытство: что это за мир, в котором стреляют из ружей и роют ямы на зверей?

Почти сразу понял – ответ он узнает очень скоро. Вдали раздался лай, приблизился, а над краем ямы появилась мохнатая рыжая морда. Пёс оглядел Антошку, гавкнул три-четыре раза, умолк.

Потом послышались голоса хозяев:

– Кабарга или кабан?

– Нет, Игнатка. Не по зверю лай.

Антона удивил не охотничий разговор незнакомцев, – это как раз понятно. Странно, что он понимает все слова. Не очень разборчиво, будто бабка в глухой деревне говорит, а он слышит издали. Но язык охотников – русский, это бесспорно.

Рядом с собачьей мордой появилось бородатое лицо.

– Не кабарожка, а парнишка.

– Живой? – спросил напарник.

– На рожон не попал, значит, живой. Эй, малый, отколь взялся? От кого хоронишься?

Антошка промолчал. Ему не нравилось, что в этом мире не приняты прогулки по лесу в своё удовольствие. Или ты охотишься на кого-то, или хоронишься от кого-то.

– Ни глаз, ни совести, – укоризненно сказал незнакомец, – ловушку порушил да и молчит. А нам, значит, гадай, откуда таков.

– Сейчас погадаем, – сказал Игнатка и то-же перегнулся в яму. – Кто ж ты, парнишка? Не брат.

«Ну да, нет у меня таких братьев, – подумал Антон, глядя на обросшее лицо с толстым шрамом, – Славика из Саратова достаточно».

– И не тунгус, и не мунгал, и не богдоец. Для казака одет чудно, для мужика – добротно. Хорош зипунишко, да, Косун? И обутка неплоха.

Напарник ничего не ответил, зато схватил толстую ветвь (скорей даже обрубленный стволик), протянул Антошке.

– Хватай, парнишка, да вылазь!

«Стоит ли? – задумался Антон, – впрочем, кто мне ещё поможет? Не волк же опустит хвост».

– Не тяни, парнишка, – сказал охотник. – А то сейчас ловушку опять закроем да оставим на два дня. Сиди и гадай, кто раньше тебе на голову свалится: кабарга или хряк лесной.

«Хряка нам не надо», – вздохнул Антошка, хватаясь за ветку и наматывая тонкий конец на руку. Косун потянул, и Антон, перебирая ногами по обсыпающейся стенке, вылез наружу.

Разглядеть своих спасителей оказалось непросто. Его тотчас же схватили за руки, скрутили их толстой верёвкой, оставив длинный конец, как поводок. Что особенно неприятно, сначала сняли куртку.

– Молчуны, они прыткие бывают, – пояснил Косун напарнику, – гоняйся за ним потом.

Как бы ни был возмущён Антошка, но оценил умелую работу. Сделано быстро, узлы хоть и не нестерпимо тугие, но не пошевелиться.

– Яма-то человеком пропахла, – вздохнул Косун. – Да всё равно прикроем. Вдруг кабан по ветру пойдёт.

От самих охотников несло застарелым потом и дымом костра. Антона это не задело. Он уже понял по предыдущим путешествиям: если от человека так пахнет, то, скорее всего, у него есть более неотложные дела, чем следить за собственной чистотой.

Тревожило другое. Игнатка и Косун, похоже, были его предками, и даже не очень отдалёнными: сносно говорили на русском. Вечно молчать не удастся, придётся начать общение. Вот только кем представиться? Прежде Антошка говорил и римлянам, и варягам, и рыцарям, что родом из Москвы. И ведь не врал. Но тут этот номер не прошёл бы. При довольно скромных познаниях в русской истории Антон не сомневался: Москва появилась гораздо раньше огнестрельного оружия. Вполне реален шанс встретиться с москвичом той эпохи.

Кстати, у одного из охотников, кажется у Игнатки, за плечами висело ружьё очень старой конструкции. Не винтовка точно. Увы, даже если бы Антошка разбирался в огнестрельном оружии, датировать эпоху по ружью ему не удалось бы.

Попробуем хотя бы определиться с местом. Если в яме мог оказаться тунгус, может, это Сибирь? Тогда кто такие мунгалы и богдойцы? И почему Игнатка сказал «не брат»? Неужели Антошка не годится в братья суровым сибирякам?

Пока размышлял, пригляделся. Охотники в меховых куртках, бесформенных штанах, сапогах. Одежда невзрачная, потрёпанная, но явно тёплая. Мудро: в такое время года лучше терпеть жару, чем холод. У Косуна за плечами короткое толстое копьё.

Собака, большая рыжая лайка, уселась рядом на тропинке, высунув язык. На Антошку она поглядывала с недоверием, но кусаться не собиралась. Явно охотничья, а не охранная.

Яму прикрыли хворостом, и звероловы тронулись в путь. Косун потянул за верёвку, Антон побрёл следом.

– В острог пойдём?

– А как иначе, – ответил Косун, – велено же всех гулящих в острог вести.

– Без добычи вернёмся?

– Лучше без добычи, чем воеводский указ нарушить, – вздохнул Косун. – Наше дело служивое, не охотничье. Вернёмся пустыми, ребята поругают да простят, а воевода взыщет, коль узнает, что сомнительного человека встретили и не привели.

Антошке стало слегка тревожно. Как бы служивые люди не додумались избавиться от него и снова заняться охотой. Но Никитке пришла в голову затея попроще, хотя тоже нерадостная для Антошки.

– А кому ведомо, что он нам в обувке попался? Если он и при воеводе будет молчать, как при нас, никто не дознается.

Если бы Игнатка просто говорил! Но он растянул куртку, оглядел.

– Хорош зипун. Не траченый, не ношеный совсем. Стой смирно, жеребчик, подковку сниму!

Присел рядом с Антоном и, как мама в раннем детстве, расшнуровал правый кед. Видал ли он прежде шнурованную обувь, неизвестно, но если и нет, то очень быстро разобрался в незнакомой конструкции. Стянул, поднял, опять восхитился.

– Вот так обутка, легче лаптя, а крепкая – гадюк дави. Жаль мала. Богдойская работа небось. Пощупай, Косун.

Напарник Никитки вместо того, чтобы взять кед, неожиданно схватил Антошку за лицо, сжал пальцами щёки, так что тот непроизвольно открыл рот.

– Язык на месте. Смотри, Игнатка, а вдруг он по-немецки лопочет? В остроге на немецкую речь толмач есть. Ещё пожалуется. Иван Самойлович за грабёж крепко взыщет.

То, что незнакомый Иван Самойлович наказывает за грабёж, обрадовало Антошку, но всё остальное не нравилось. Если без куртки было ещё терпимо – солнышко пригрело, то прогулка босиком по тайге пугала. К тому же как бы служивым не понравилась и его рубашка. Пришлось прервать немоту:

– Я и по-русски говорю.

Игнатка от удивления чуть не выронил кед.

– Чего же ты молчал, малый?

Трудный вопрос. Но остальные будут ещё труднее. Дайте время подумать!

– Я всё скажу только воеводе, – ответил он. Косун и Игнатка некоторое время ругались и расспрашивали. Антошка отчётливо слышал речь: лингвистический блок хронокомпаса настроился и переводил некоторые незнакомые слова. Правда, не мог передать смысла. Например, Косун, его спрашивал: не послан ли из Удинского острога? Почему это так важно собеседникам, непонятно.

Антошка на всё отвечал: «Скажу воеводе». Лишь однажды добавил: «Сперва скажу воеводе, потом и вам», – не хотелось ссориться со служивыми. Косун услышал, хохотнул:

– Э, парнишка, тут тебе не Кремль, тайна в воеводской избе и часу не проживёт.

«Точно, Москва уже существует, – понял Антон, – что придумать-то?»

* * *

Идти со связанными руками было неудобно. Хорошо, что шёл в кедах: Игнатка натянул обувь на ногу пленнику и зашнуровал едва ли не быстрее, чем снял.

– Из чего твоя обутка шита? – спросил он. Антон надеялся сам задать полезные вопросы, поэтому ответил по собственной задумке и подсказке хронокомпаса.

– Из кожи африканского зверя, кожа особым зельем дублёна, а состав мне неведом.

Звероловы начали расспрашивать Антона, сколько стоит такая обувь. Тот ответил, что ему подарили, но вряд ли больше двух тысяч рублей.

– Дуришь, малый, – вздохнул Косун, – будь они из золота, столько бы не стоили.

Антошка немного обиделся, но возражать не стал, зато собеседники с расспросами отстали.

«Где этот острог? За десять вёрст, что ли?» Антон порядком устал, да и солнце стало припекать. Утешало, пожалуй, одно: если бы охотникам повезло вместо него вытащить из ямы кабанчика или неведомую кабарожку, то пришлось бы тащить добычу на плечах.

«Пожалуй, через час они потащат меня», – мысленно проворчал Антон.

Лес закончился. Показались поля с зелёными всходами. Потянуло дымом. Антон увидел широкую реку, а на берегу деревянную крепость – тот самый острог.

– А куда река течёт? – спросил Антон.

– В Волгу-реку, Волга в Оку-реку, а Ока, вестимо, в Москву-реку, – с усмешкой ответил Косун, явно решив ответить на враку враньём. Антон рассмеялся.

– В Шилку впадает, – сказал Игнатка, – а Шилка в Амур.

«С эпохой непонятно, зато с географией хоть какая-то определённость. Куда впадает Амур? В Тихий океан, точнее, в Охотское море. Но мы не на Амуре, мы в его истоках. Значит, это какая-то часть Сибири вблизи Китая. Китай – зацепка. Надо будет что-нибудь придумать».

Пока Антошка придумывал, дошли до ворот. Они были полуоткрыты, рядом стояли двое бородатых дядек в зелёных кафтанах с нашивками на груди. Часовые были вооружены секирами и ружьями. «Наверное, стрельцы», – подумал Антошка.

– Это что за птица? – удивился часовой.

– Парнишка из ямы, – ответил Игнатка. – Кто такой, откуда – не говорит. Хочет всё воеводе сказать.

– Ну, воеводе он всё скажет, хочет или не хочет, – усмехнулся стрелец и обратился к товарищу: – Кузьма, не видал его раньше?

Кузьма повернулся к Антошке. Взгляд был сильный, пронзительный, глубокий. Антон понял: если новые знакомцы смотрели на одежду, то этот широкоплечий воин с густой подровнённой бородой глядит ему в глаза и на лицо.

– Может, из хохлов, может, из греков, но, скорее всего, наш, русский, – наконец сказал Кузьма. – Сын боярина или дворянина, не мужик, не казак. Парнишка, говори Ивану Самойловичу правду, он врак не любит.

«И я врак не люблю, – с отчаянием подумал Антон, – только как правду сказать-то?»

Глава 3. Воеводская изба

Путь по острогу оказался недолог. Антон почти не оглядывался по сторонам, всё думал о предстоящем разговоре и неизбежной выдумке. Свою историю он уже начерно придумал. Теперь предстояло повторить, глядя воеводе в глаза.

Как выглядит воевода, Антошка представлял по какой-то детской книжке: непременно пожилой дядька с огромным, отвисшим животом и бородой, как у трёх стрельцов, вместе взятых. Должно быть, груб. Ещё, как помнил Антон, воевода был и губернатором, и воинским начальником, и судьёй – вся полнота власти. Именно это и пугало.

Если Антошка шёл, не оглядываясь, то обитатели острога на него таращились во все глаза. Пусть почти каждый был занят делом, но оторвался от него. Исключительно одни мужчины, кто в стрелецких кафтанах, кто одет попроще. До Антошки доносился шёпот: «Боярскую семью в ссылку прислали? Где же отец? Может, малый сбежал?» Шёпот был слышен хорошо: хронокомпас среди прочих полезных функций доносил дальние разговоры.

Какой-то парень с закрученными усами, кривой на левый глаз, шагнул к Антошке и спросил:

– Из Удинска, паря? Там тесто замесили?

Антон удивлённо покачал головой. Парень скрылся в толпе.

Дошли до самой высокой избы из относительно свежих брёвен, ещё пахнущих смолой. У крыльца двое часовых-стрельцов. Один, как секретарь в приёмной, заглянул вовнутрь, что-то проговорил. Антошка уловил: «Тайное дело... только воеводе». На крыльцо вышли двое дядек, у одного за ухом было перо. С интересом глянули на Антона, отошли от избы. Караульный стрелец кивнул – ведите.

Никитка и Косун быстро развязали Антошке слегка онемевшие руки. Как показалось, с сожалением накинули куртку на плечи. Открыли дверь, втолкнули, вошли следом.

В окна, довольно узкие, светило солнце. Антошка осмотрелся не сразу. Когда пригляделся, удивился. Вопрос появился один, но серьёзный: «Кто здесь воевода?»

Слева, на табурете, прислонившись спиной к стене, сидел мальчик лет десяти в малиновом кафтане и высокой белой шапке. Правее, за низеньким столиком – подросток лет пятнадцати или шестнадцати.

Посередине, между двумя отроками, в высоком кресле должен был восседать воевода – старый пузатый бородач. Но и в воеводском кресле тоже сидел мальчик, почти ровесник Антошки. Одет он был в зелёный плащ, расшитый золотом, на голове высокая чёрная шапка, а в руке длинный посох.

– Так было дело, Иван Самойлович, – начал Косун, поклонившись. – Шли ловушку проверять...

Рассказ о том, как в ловчей яме оказался загадочный парнишка, желающий говорить лишь с воеводой, занял пару минут. В это время Антошка растирал кисти рук, слегка болевшие от восстановленного кровотока, и гадал, может ли отрок с посохом быть Иваном Самойловичем.

– Ступайте, – важно сказал мальчик, сидящий в воеводском кресле.

Косун и Никитка, поклонившись, вышли из избы.

– Кто ты? Чей сын будешь? – спросил мальчик. Голос был детским, но громким и привычно властным.

Антон давно приучал себя к мысли, что всё будет не так, как ожидалось, но такого не предполагал. Всё же начал:

– Мой отец – сотрудник русского посольства в Англии...

– Это не чин, – перебил мальчик в воеводском кресле. – Кто отец-то твой? Дьяк? Жилец? Стольник? Окольничий, боярин?^[2]

Последние слова он произнёс с явной насмешкой.

«Понятно, что жилец, только где»? – подумал растерянный Антошка, но, так как требовался ответ, произнёс:

– Гражданин Российской Федерации.

Тут уже удивился мальчик. Хронокомпас донёс его шёпот:

– Алёшка, понимаешь?

– Гражданин, должно быть, градской житель, а что за город Федераца, неведомо, – шёпотом же ответил мальчик за столом.

– Ладно, сказывай дальше свою сказку, а ты, Алёшка записывай. Потом, когда на дыбе заговоришь, тогда сличим показания.

«Мне нельзя на дыбу, мне в 16:30 тётю Любу встречать на вокзале», – в ужасе подумал Антошка.

– Не можно его на дыбу, – донёсся шепот Алёшки, – нет на нём ни вины, ни доноса.

– Сам знаю, – прошептал юный воевода, – пущай попужается.

Антошке стало чуть легче. Даже слегка устыдился за секундный ужас. Представил, как встречается с тётей Любой, хватает её огромный, неподъёмный чемодан с постельным бельём, ненужными подарками и прокисшей жареной курицей, кривится от боли и говорит: «Тётя, меня сегодня утром поднимали на дыбу, мускулы болят немного». Вздохнёт тётя и задаст только один вопрос: когда обратный поезд?

Не удержался, прыснул от смеха и опять испугался.

– С чего ржёшь? Не веришь, что я воевода? – возмутился мальчишка.

– Верю, верю, – поспешно проговорил Антошка. Но тот всё равно не поверил. Обернулся к Алёшке, приказал:

– Читай указ^[3].

Сам поднялся, оправил одежду, принял уже совсем-совсем серьёзный вид. Рукава зелёного плаща свесились чуть ниже кистей рук. Мальчик в малиновом кафтане встал, взял секиру, прислонённую к стене, приподнял, громко треснул древком о пол.

Антон думал, что писец Алёша тоже встанет. Но тот лишь чуть-чуть приподнялся над столом, развернул длинный лист бумаги и начал читать:

«Петр Алексеевич? Значит, я попал в петровские времена? – подумал Антошка. – Почему же тогда стрельцы, а не солдаты и нет европейской одежды? Может, ничего этого в Сибирь ещё не дошло? И, кстати, почему же указ направлен в Иркутск, если это река Нерча? Или я с географией напутал?»

Продолжал слушать, стараясь запомнить и осмыслить каждое слово. Тем более Алёша читал громко, красиво и медленно.

Стало немного понятнее: Самойло Николев был направлен именно в Нерчинск, а не в Иркутск. Кстати, охотники называли воеводу Иваном Самойловичем. Получается, Самойло Николев – брат Ивана Николева, которому адресован указ? И что это за год, 204, как бы перевести в привычное летоисчисление?

Алёша читал:

Понятно: нерчинский воевода умер, остались дети. Иван Самойлович принял дела. Где же он сам, не в кресле ли напротив? Кстати, при словах «Иван да Михайло» младший мальчик кивнул головой. Значит, он Михайло?

Иван Самойлов сын Николев стоял, как часовой в почётном карауле, будто не о нём речь. Но всё же было видно, что ему нравится, как в очередной раз подтверждают его полномочия.

Антошка глядел на маленького воеводу с изумлением и растерянностью. Прошлое в очередной раз оказалось интереснее, чем он думал. Как обычно бывает с сиротой? Усыновит кто-то, определят в приют. А тут – назначили воеводой!

Представил тот печальный день, когда Ваня Николев, по-нынешнему Николаев, лишился отца. Как он, утирая слёзы, а может, их скрывая, принимает дела: делает опись казне, дрожащим голосом сообщает всем, что он воевода, пока его не отставили московским указом, следит, чтобы его называли Иваном Самойловичем. И потом, наедине, опять плачет.

Между тем Алёша читал дальше длинные и пространные требования к воеводе. Чтобы казне Великого Государя прибыль чинил, людям проезжим и тамошним расправу чинил – верно, имелось в виду управление. И никакой неправды и тягости никому не чинил. Следить за поведением юного племянника был обязан иркутский воевода.

Мальчик с секирой ещё раз грохнул древком о пол – указ зачитан.

– Понял, что я воевода? – сурово спросил Ваня и сел в кресло.

– Понял, Иван Самойлович, – сказал Антошка без тени усмешки. – Сочувствую тебе и соболезную.

– О чём сочувствуешь? – удивлённо спросил юный воевода.

– Что ты отца лишился. Грустно мне оттого, а тебя жалко, – ответил Антошка и слегка испугался: вдруг его сочувствие оскорбит воеводу?

Но всё же поднял взгляд, посмотрел на Ваню. Тот на миг глянул на Антошку без прежней официальной важности, с благодарностью и грустью. Антон увидел своего сверстника, надевшего неудобную парадную одежду и меховую шапку, сидящего в кресле в солнечный весенний день, когда хочется сбегать на речку или в лес. Да тут школьнику позавидуешь: уроки кончились, домашку сделал и гулять! А бедному Ване положено быть воеводой двадцать четыре часа в сутки.

– Благодарен, – сказал Иван Самойлович, напустив на себя прежнюю серьёзность. – Твой отец-то жив? Говори про него и про себя!

Пришлось врать, рассказывать длинную историю о том, как он жил в Англии с отцом – заместителем посла. Отец определил его в морскую школу, «потому как царь Пётр корабельное дело любит».

Воевода с удивлением и сомнением поглядел на товарищей. Алёшка кивнул:

– Слышал я, что Государь велел на Плещеевом озере голландский бот спустить и на нём в своё увеселение плавает.

Ободрённый информационной поддержкой, Антон возобновил рассказ. Его учебный корабль (не спрашивайте, в каком море!) был захвачен пиратами (не спрашивайте, какого роду-племени!), а сам Антошка попал с пиратами в Тихий океан (не спрашивайте зачем!).

Впрочем, последняя подробность вызвала вопрос Алёши: почему морские разбойники не обратились к отцу за выкупом? Антон ответил, что пираты решили использовать его в качестве переводчика, так как он умел говорить по-гречески и по-латыни. Сделал паузу, вдруг захотят проверить.

В эту минуту с крыльца донесся спор.

– Дайте пройти! Он воевода, а я – княжна!

Спорщица победила, дверь открылась, и в избу вошла девушка-подросток. На ней была длинная юбка, украшенная затейливым кожаным орнаментом, поверх неё легкий тулупчик тонкой кожи. На голове войлочная шапочка с загнутыми вверх полями. Девушка с интересом взглянула на Антошку, села у стены рядом с Алёшей, скрестив ноги.

– Твои слуги опять не хотели пустить меня. Наверное, они увидели, что у меня на поясе нет камчи, – сказала девушка.

– Аюна, это тайный допрос. Человека в лесу поймали, обещал свою тайну только воеводе открыть, – сказал Иван Самойлович.

Аюна встала, подошла к Антошке. Не слишком вежливо взяла за рукав, подвинула на полшага в сторону так, чтобы на него падал солнечный луч. Обошла, пощупала куртку, на миг замедлила, не понимая, что за ткань.

– Он не нашего племени, не богдоец. Ваш, урус, – сказала девушка, точнее, как понял Антошка, девчонка. От княжны пахло свежим конским по́том и степными травами.

– Да уж поняли, что урус, – проворчал юный воевода, – пусть расскажет, как здесь оказался.

Пришлось повторить рассказ, причём с подробностями – Аюна потребовала уточнить, кто такие пираты, что это за племя, держат ли они на своих «больших лодках» коней и овец, по каким морям, кроме Байкала, плавают. Антон, не вдаваясь в детали, объяснил, что пираты – это изгнанники из разных племён, которые грабят не только на Байкале, но и на прочих морях всех подряд. Аюна кивнула – понятно. Так как девочке было явно интересно, немного рассказал о пиратских обычаях, о том, как заставляют пленников пройтись по доске и прочее.

Потом пришлось вернуться к своему чудесному спасению. Пираты доплыли до берегов Китая, пристали в Шанхае, прикинувшись мирными торговцами. Антон сбежал, повстречал сухопутных купцов – их караван направлялся в Россию. Начал путешествовать с купцами, но «за Великой китайской стеной» на караван напали разбойники. Они захватили Антона, куда-то повезли, он сбежал, шёл лесами два дня. На третий попал в яму, откуда его вытащил Косун.

«Небось, лицо красное как помидор, – подумал Антон. – Нет, с учётом реалий мира, где томаты ещё не известны, – как варёная свёкла».

Ни Иван Самойлович, ни Алёша, ни Аюна не слышали про Великую китайскую стену. А вот новость про разгромленный караван их заинтересовала. Антошку завалили вопросами: где это случилось, кто разбойники? Приходилось выкручиваться, мол, напали ночью, связали, лиц не видел. Ещё, как всегда, ударили по голове. Воевода посмотрел на Антошку с недоверием, Аюна – с сочувствием. Провела рукой по затылку, сказала, что если будет болеть, то привезёт лекаря-шамана. Спросила:

– Скажи, а бывало ли у этих разбойников на больших лодках, чтобы их ханом становилась женщина?

Выдумывать про пиратов было куда интереснее, чем про себя. Антон начал было рассказывать историю о том, как у пиратского капитана, то есть хана морских разбойников, была дочь, которая плавала на корабле, тайно жила в его каюте, а когда отца убили в бою, стала капитаном. Однако Иван Самойлович прервал рассказ на самом интересном месте.

– Моё дело не про чужих разбойников слушать, а острог от здешних воров блюсти, – важно сказал он. – Давайте решать, верить рассказу Антона Сергеева сына Весёлкина или правды словам не давать. Верим – на службу зачислю, не верим – посажу в погреб, отпишу в Москву и буду ждать ответа.

«Не так уж страшно, – подумал Антошка, – из погреба можно переместиться без проблем».

Но стало немного обидно и даже тревожно. Не потому даже, что подумал: из-за ожидания незнакомой тёти не смогу настроиться на возвращение. Не нравилось приключение – его ровесник, розовощёкий самоуверенный мальчишка решает, посадить его в погреб или оставить на свободе. Да в драке Антошка победил бы его без труда или, наоборот, мог бы подружиться с ним. Или всё вместе: сначала подраться, потом подружиться. А идти в заключение, будто он зверюшка, вытащенная из ямы, не хотелось.

– А хорошо ли будет посольского сына в погреб сажать? – спросил он Ивана Самойловича. – Сам подумай, умно ли так, правильно?

Хотел сказать резче, но не решился. Вряд ли сотрудник посольства в Лондоне мог влиять на воеводу в Нерчинске.

– Уже подумал, – кивнул Ваня, – в расчёт взял. Потому и не решил до конца. Михайла Самойлович, – обратился он к мальчику с секирой, – каково твоё слово будет?

«Точно, его брат, – подумал Антошка. – Отчество для уважения».

– Мудро было бы Луку Тимофеевича дождаться да у него спросить. А пока – в погреб.

«Что ж ты, Мишка, такой строгий? – подумал Антон. – 0:1 в пользу погреба».

– Стольник-воевода Нерчинский, Иван Самойлович, – Аюна шагнула к юному воеводе, – разреши мне сказать своё слово.

Антону показалось, что Ваня улыбнулся. Нравится ему, когда называют все титулы.

– Говори, княжна, – сказал воевода.

– Стольник-воевода, по одежде, лицу и рукам видно, что твой гость – сын знатного человека. Я знаю, ты боишься заговора и разбойников. Но этот отрок не бродяга и не изгнанник. Не стоит оскорблять ни его, ни его отца, а лучше устроить для него пир.

– Княжна, я услышал твои слова, – сказал воевода. – Алёшка, ты мудрый. Говори.

«Надеюсь, счёт 1:1, – подумал Антошка, – ну, Алёша, не подведи!»

Думал, Алёшка подойдёт к нему, как Аюна, но тот, напротив, поманил его пальцем. Антон подошёл.

– Ты много сказок знаешь? – прошептал Алёшка и взглянул на Антона. В его взгляде не было расчётливости, желания соблюсти выгоду – только непонятная грусть и надежда.

Антон улыбнулся и кивнул: да, много.

– Княжна права, – сказал Алёшка. – Его не могли ни воры из Удинска послать, ни наши воры, в зимниках. И лазутчиком такого никто не пришлёт – нет у нас тайн. Посадить в погреб – нанести обиду. Коль и правда языки знает, надо толмачом зачислить.

«2:1, – подумал Антон, – решай, воевода».

– Вот приговор, – сказал Иван Самойлович после раздумья, приличествующего для должностного лица. – Будет, как ты, Алёшка, сказал. Зачислю Антона Весёлкина толмачом на службу на казённых кормах, а оклад ему положу...

Юный воевода внимательно посмотрел на нового сотрудника.

– Да мне оклада не надо, кормили бы хорошо, – сказал Антошка. Правда, тут же пожалел: поработал бы летом, как ребята постарше, привёз бы домой несколько старинных монет, причём честно заслуженных. Но воевода кивнул, даже чуть посветлел лицом. «Рад, что сэкономил, ну и пусть радуется».

– И ладно, – сказал воевода Ваня. – Права Аюна, пора трапезничать. У меня, – похвастался он, – как у бояр Матвеевых, одна камора – дела вершить, другая для пира. Пойдёмте.

Миша открыл дверь в соседнюю комнату. Алёша поднялся из-за стола, и Антошка понял, почему он не смог шагнуть к нему и даже не встал, зачитывая царский указ. Ноги у Алёши были как у семилетнего ребёнка, и передвигался он на костылях.

Антошка не остолбенел, но изумился так, как не удивлялся с той минуты, когда понял, что воевода – тринадцатилетний мальчишка. Алёшка понял его удивление, улыбнулся, подмигнул Антону, будто удачно разыграл его, и негромко пропел:

«Как сказала бы Дашка, отработанная защитная реакция», – понял Антон.

* * *

К воеводскому обеду, а может, и ужину, были приглашены также писарь, стрелецкий сотник и протопоп. Это помешало Антошке быстро утолить голод: пришлось заново рассказывать свою историю. Писарь и сотник обошлись без расспросов. Священник задал вопрос на латыни, удовольствовался ответом, вернулся к обеду.

Обед разочаровал, по крайней мере по сравнению с пиршествами прежних Путешествий. Древнеримский раб, если в усадьбе праздник, обедал изысканней, чем наместник территории, на которой уместилась бы вся Галлия. Густая похлёбка, запечённая рыба, хлеб и солёные стебли. «Подъедаем остатки, – сказал Мишка. – Ничего, скоро новая черемша вырастет». Правда, рыба была замечательная, свежая, белая, – может быть, даже осетрина. Хлеб серый, но очень вкусный, свежевыпеченный.

Антошка обратил внимание, что хлеб нарезан тонкими ломтями, спросил у Алёшки, почему так. Тот ответил: «Сибирская привычка. Мяса и рыбы, особенно после удачной охоты и рыбалки, много, а вот хлеба всегда не хватает».

Антон заранее настроился на отказ от вина, но его, как и другого спиртного, на столе не было. Единственный напиток – квас, мутный, желтоватый, почти не сладкий, с привкусом каких-то трав.

Ещё Антошка заметил, что священник, когда молились перед едой, внимательно смотрел на Антошку, наблюдая, как тот перекрестится. «Хочет знать, не раскольник ли ты», – пояснил шёпотом Алёшка.

Аюна почти не ела хлеба, да и с едой торопилась покончить быстрей – так ей хотелось услышать продолжение истории о дочери морского разбойника. Стрелецкий сотник тоже внимательно слушал повествование. Алёшка тихонько пояснил, что он немец, Иван Карлович. Антон кивнул: «Спасибо» – и постарался ограничить фантазию в рассказах о мореплавании и европейском быте в целом.

Обед или ужин подходил к концу, когда явился Лука Тимофеевич – тучный дядька с небольшой мочалистой бородкой. Антошка уже знал, что он – «товарищ воеводы» или заместитель, назначенный блюсти поведение своего начальника. Но, как уточнил Мишка, последнее слово всегда за Иваном Самойловичем: «если он ошибётся, с него и спрос будет».

Лука Кочмарёв ездил по окрестностям острога, выяснял, как пашенные мужики засеяли рожь. Появлению Антошки удивился – пришлось рассказывать о себе в третий раз. Слушал внимательно. Так же внимательно слушали Алёшка – ему явно было интересно – и воевода – похоже, хотел сличить с первой версией рассказа.

После рассказа Кочмарёв забросал вопросами об отце. Антон не знал, как выкрутиться. Получалось, что его отдали в морское обучение едва ли не в детсадовском возрасте, и он почти ничего не помнил ни о своей московской родне, ни о карьере отца.

Потом Лука Тимофеевич строго посмотрел на Ваню:

– Точно решил его при себе оставить?

– Да. При себе оставлю, – ответил воевода, глядя в глаза наставнику. «Наверное, у них часто бывают такие поединки», – подумал Антошка. Сам он, когда вопросов к нему не осталось, хотел было закончить историю про девицу-капитана, но воеводу отвлекли насущными делами. Лука Тимофеевич рассказал, что мужики в пригороде посеяли хлеб, что кому-то не хватило посевного зерна, и воеводе надо решить: дать мужикам зерно или определить на другую работу.

– Чего тут думать-решать? – сказал Ваня, как взрослый. – Если амбары в половодье залило, то побранить за глупость и дать на посев. А если зерно отдали на винокурню, тогда пусть в шахте до осени работают.

Наконец взрослые разговоры закончились, и Антошка смог завершить свою историю. Закончилась она, разумеется, тем, что «они жили долго и счастливо».

Закончился и ужин. Все разошлись по своим домам, кроме Миши и Алёши – он жил в воеводской избе. Антона определили на ночлег тут же. Лука Тимофеевич не возразил, но шепнул писарю: «Свой, отроческий совет собрать хочет».

Иван Самойлович велел повару и кухонному работнику Федьке – на самом деле взрослому мужику – замесить тесто и испечь на завтра рыбный пирог. Сам пошёл спать.

– Помоги во двор выйти, – попросил Алёша. Антошка открыл дверь, помог спуститься с крыльца. Уже почти стемнело, с холмов дул холодный ветер. Хорошо, что Никитка куртку вернул!

Спросил про Аюну: где она спит?

– Она на задворках юрту поставила, – усмехнулся Алёшка, – хотя, если по уму, хорошая юрта лучше худой избы. У нас Аюна аманатом^[5] числится, но себя показала как верная шерти^[6]. Могла бы жить в своём стойбище, но ей тут нравится. Я ей сказки сказываю. Ты мне расскажи ещё что-нибудь, вроде того, что сказывал, про пиратскую дочь. Аюна про любовь слушать любит.

«Теперь Алёшкин интерес ко мне понятен, – подумал Антон. – Ладно, поделюсь с ним лав стори. А голосок у Алёшки хорош, заслушаешься».

– Расскажу непременно, – сказал Антон и спросил шёпотом: – Значит, в остроге Иван Самойлович самый главный? А как же иркутский воевода, к которому царский указ?

– В Москве, видать, не знают, что от Иркутска до Нерчинска неделю на коне скакать, – усмехнулся Алёша. – Как тут присмотришь? Вот Иван Фёдорович и велел Луке Тимофеичу присматривать за воеводой. Но, – повторил он Мишкины слова, – последнее слово за Иваном Самойловичем, и в ответе за всё он.

Антон – то ли плохо поужинал, то ли в голове засела мысль о завтрашнем пироге – вспомнил странный вопрос незнакомого жителя острога.

– Лёша, а что за тесто хотели в Удинске замесить?

– От кого слышал? – спросил Алёшка, и в его голосе появилась тревога.

– От парня какого-то, когда меня в острог привели.

– Опознать сможешь? – спросил Алёшка. – Впрочем, смысла нет, – поправил он сам себя, – к таким словам не прицепишься. Донос нужен на воровской^[7] умысел.

Антон стал расспрашивать, в чём дело.

– В Удинском остроге ссыльных воров немало, да и у нас хватает. Наши воры ждут вести из Удинска, мол, там бунт начали. Тогда и они возмутятся. Мне, – добавил Алёшка после небольшой паузы, – бунт не пережить.

Антошка оглянулся. Ясная тихая ночь, над головой звёзды, неподалёку река. И, как обычно, эта тишина пропитана опасностью.

Глава 4. Воеводские дела

Постель была простецкой и некомфортной: вместо матраца – старая медвежья шкура, на ней войлочное одеяло, дополненное трёпаной волчьей шкурой. «В такой постели должны сниться хищные сны», – подумал Антошка. Но за день так нагулялся и напереживался, что уснул сразу и проснулся лишь тогда, когда Алёшка дёрнул одеяло.

На улице было свежо, но солнечно. Антон умылся в бадье, обтёрся руками и постоял под солнечными лучами, пока слуга Федька не позвал его завтракать.

Завтрак оказался проще обеда: хлеб, варёные яйца, квас. «Жаль, в эти края ещё чай не дошёл, – подумал Антошка. – Или уже дошёл? Ведь Китай рядом».

Спросил про чай Алёшу. Ответил Иван Самойлович:

– Этой травой у нас торгуют. Я просил как-то Федьку заварить котелок на пробу, он час варил, а я так вкуса и не нашёл. Уж не знаю, с чего его богдойский правитель любит.

«Это, наверное, он так китайского императора называет, – подумал Антошка. – Надо будет попробовать самому чай заварить».

Иван Самойлович за столом был в одной рубахе, да и держался запросто. Расспрашивал Антошку, как завтракают в Англии и на пиратском корабле, пытался понять, для чего пьют кофе.

После завтрака воевода начал обход острога. «Это каждый день делается», – пояснил Алёшка. Сам он в обходе, конечно, не участвовал. Вместо него был писарь Стёпка. Антон уже заметил – не только имя-отчество, но и даже полное имя – это привилегия меньшинства. К ним присоединился Лука Тимофеевич.

Обход начался с казённых амбаров, где хранились хлеб и пушнина. Судя по пустующим хлебным клетям, зерна в Нерчинске было маловато. Там, где уместились бы двадцать-тридцать мешков, стояло пять-шесть. Амбарщик, крепкий старик, по приказу воеводы переставлял мешки – не промокли ли, не прохудились ли... Всё было в порядке. Появился помощник амбарщика – огромный чёрный кот с мышью в зубах. Сторож махнул рукой – показал, так уходи и завтракай.

– Пиши, – сказал воевода, – на 15 мая казённой ржи девять четвериков^[8], да пшенички четыре четверика, да ячменя шесть четвериков, да овса десять. Как думаешь, Лука Тимофеевич, до нового урожая ржи хватит, или надо уже сейчас рожь овсом разбавить в выдаче?

– Может, хватит. Может, нет, – после паузы произнёс Кочмарёв.

«Мог бы, – возмущённо подумал Антошка, – и без проволочки сказать: мол, не буду брать на себя ответственность».

– С июня, когда за хлебным жалованием придут, сократи ржаную выдачу на полпуда, а овсяную на полпуда прибавь.

– Не взбунтуются казаки? – тихо спросил Миша.

– Если рожь закончится раньше подвоза, тогда точно взбунтуются, – резко сказал юный воевода, видимо до конца не уверенный, что верно решил.

Из хлебного амбара пошли в пушной амбар. Его стерегли сразу два кота.

– Куница да соболь мышей едят, как мы хлеб, – усмехнулся сторож, – а как шкурку сняли, так мышь соболя поедом ест.

Антошка бывал в меховых магазинах, помнил запах домашнего шкафа, в котором хранятся шубы. И всё равно запах такого магазина по сравнению с пушным амбаром был как большая лужа по сравнению с озером. Сотни шкурок, висевших на жёрдочках, пахли густо, сильно и немного печально.

– Это куница, это лиса-белодушка^[9], – пояснял Миша, – это рысь, это росомаха, это соболь. Наш, нерчинский соболь, трудно добывается да дорого ценится. Здесь зимы холодные, оттого и мех хорош.

– И все эти меха отправят в Москву? – спросил Антошка.

– Нет. Нерчинское воеводство торгует с Китаем, – пояснил воевода. – Казне выгода, а мне следить за ценами, чтобы не проторговаться.

При этом быстро обходил ряды, иногда брался за шкурки, проводил пальцами. Велел вынести двух росомах во двор – проветрить, но осторожно, так как небо начинало хмуриться.

Антошка тоже коснулся пальцем тёмной, лоснящейся соболиной шкурки, тронул сухую мордочку. Лучше было бы увидеть соболя вживую. И вообще, жалко зверюшку. Но на старинных охотников Антошка не обижался. В те времена человек – что знатный, что бедный – постоянно бывал на улице. А что теплее зимой, чем природный мех? Один в овчинке, другой в волчьей шубе, кто побогаче – в лисьей или куньей, а царь и бояре – в соболях.

– Прошлой осенью, – сказал Миша, – пришёл царский указ пяток живых соболей в Москву доставить. Поймать-то поймали, потом следили, чтобы были живы-здоровы. Соболи-то теперь не лесные, казённые.

Потом заглянули в ясачную пристройку. Антошка уже знал, что ясак – это дань, которую приносят местные племена. Писарь Стёпка подал воеводе большую, примитивно переплетённую книгу в обложке из тонких досок.

– Недобор ясачный принесён братскими мужиками от Чикинеева улуса: Абук два соболя, Ганха два соболя. Анзай с недобором за прошлый год соболя принёс и лошадь пригнал – зачтена ему за два соболя. Нетук за одного соболя трёх лис принёс.

Иван Самойлович осмотрел меха, велел заново продубить одну из лисьих шкурок. Вышел из сарая взглянуть на лошадь и только тогда расписался в книге.

После пошли в арсенал – оружейный сарай и в зелейный погреб. В погребе хранился не яд, а боеприпасы – порох, свинец. На полу установлены мостки: по словам Миши, река Нерча заливает половину острога. Воевода уже предлагал перенести городок, но пока приходится беречь главную стратегическую ценность – порох. Его наличие и качество воевода проверял на ощупь, в темноте.

– Нет в остроге ничего ценнее, – объяснил Мишка. – Соболи в лесу родятся, хлеб худо-бедно растёт, а вот порох только привозят.

Если в зелейном погребе Антошка почти ничего не разглядел, то в оружейном сарае почувствовал себя, как в музее. Причём, в музее всё за стеклом или хотя бы с табличкой «Руками не трогать». Здесь же были пищали, мушкеты, бердыши, сабли, копья, луки и колчаны стрел, небольшие круглые щиты. Даже несколько чугунных гранат, правда не начинённых порохом. И всё это воевода Ваня Николаев не просто имел право трогать, но даже был обязан – не заржавело ли, не рассохлись ли луки.

Антошка попробовал поднять бердыш – поднял, но рубануть не смог бы. Сабля оказалась полегче.

– Ты по-немецки на саблях биться учился? – спросил воевода.

– Фехтовать, что ли? – уточнил Антошка.

– Ну, верно так. Эй, Максимка, – обратился Ваня к стрельцу, сторожу оружейного сарая, – ты умеешь чуток, попробуй-ка с посольским сыном.

Молодой стрелец вынул саблю, встал правильно, сделал несколько осторожных выпадов. Антошке доводилось учиться клинковому бою и с сыновьями римского сенатора, и с варягами, и с рыцарем, не говоря уже о фехтовальных занятиях в Москве. Всё равно, настоящая сабля тяжела и он, хоть и пытался, не смог выбить клинок у стрельца. Хорошо, что свою саблю не уронил.

– Умеешь, не зря учился, – заметил Ваня.

«Проверял меня», – недовольно подумал Антошка.

Стал щупать другое оружие, надеясь, что им биться не предложат. Удивился странным секирам с зазубренными лезвиями, шлему, украшенному драконом.

– Это наши у богдойцев взяли, когда те осаждали Албазин, – пояснил Ваня. – Давно было, лет пятнадцать назад. Тогда казаки на реке Амур крепость поставили. Богдойцы пришли, год в осаде держали. Как на штурм пойдут, наши отобьются, врагов погонят, возьмут оружия, сколько смогут в острог унести.

– Отстояли? – спросил Антошка, ничего не знавший об этой войне.

– Отстояли, – вздохнул юный воевода, – но потом богдойцы под Нерчинск посольство прислали с сильным войском. Требовали отдать им земли до Байкала. Мы не согласились, знали: тут, под Нерчинском, серебро есть. Договорились: ни нам, ни китайцам на Амуре не жить, Албазин оставить и разорить. Теперь живём с ними в мире, все богдойские торговые караваны идут в Россию через Нерчинск.

«Хочу сюда ещё прийти, – подумал Антон, – жаль, переводчику сабля не полагается».

Спросил Мишу, для кого оружие.

– Для мужиков, – ответил тот, – раздать, если враг к острогу подойдёт. У казаков ружья в избах есть.

Когда выходили из оружейного сарая, Антошка заметил в особой клети предметы, не совсем обычные для арсенала: бадьи, укрытые рогожей, – не с порохом же, кирки, молоты. Удивительнее всего были огромные чугунные сковородки: такую и вдвоём еле поднимешь, зато можно поджарить яичницу для всего класса. Если найдётся подходящая плита.

«Надеюсь, это не орудие пытки?» – подумал Антон, но сам же отругал себя за дурацкое предположение. Что за варварство такое: любой непонятный предмет из прошлого считать орудием пытки?

Ваня пояснил:

– Рудокопный и плавильный запас. Сулема, квасцы, винный камень в бадьях. Я все кирки в горную работу не отдаю, потеряются – такие здесь не сковать. А сковороды недавно привезли из Москвы – серебро плавить.

Антон спросил: серебро уже плавят? Воевода ответил: сереброплавильный завод работает с поздней весны до ранней осени. Когда добыт запас руды да уголь нажгут, тогда и будет плавка. Через два дня поедут на завод посмотреть, как он перезимовал, и начать работу.

– Надзирать над заводом – особое воеводское дело, в других уездах такого нет, – сказал Ваня то ли с печалью, то ли с гордостью.

Заглянули в таможенную избу. Там, как и в меховом амбаре, висели собольи и лисьи шкурки – таможенный сбор с купцов, торговавших с Китаем, а также китайские товары: тонкие узорчатые ткани, шёлк, сундук с чаем.

Антон предложил взять немного чая: он покажет, как заварить. Воевода возмутился: товар казённый, уже сосчитанный и записанный до клочка и крошки. Нельзя.

* * *

После таможенной избы воевода сходил на пристань, посмотрел на реку – не поднялась ли вода, не спала ли. Уровень воды был в норме. Небо хоть и затянуто тучами, но проливных дождей в это время года не ожидали.

Обошли деревянные стены острога, четыре проездные башни с воротами и четыре глухие. Антошка постоянно спрашивал. Иван Самойлович поначалу доверил роль экскурсовода младшему брату, но потом сам почувствовал себя мальчишкой, который хвастается новым велосипедом или мобильником. Только у него был не велосипед, не игровая приставка, а целый город с укреплениями!

Ваня рассказал, что сибирские остроги обычно обнесены деревянными брёвнами с боевыми площадками наверху. Нападают на остроги только местные племена, ни пушек, ни мин у них нет, поэтому бревенчатые стены – достаточная защита. Правда, когда была война с китайцами, в Албазине пришлось строить земляное укрепление, иначе разбили бы пушками. Но сейчас с богдыханом мир.

Осмотрев город, воевода вернулся к своей избе чинить суд и расправу, то есть выслушивать челобитчиков и принимать решения. Несколько просителей уже ждали возле крыльца, куда вынесли кресло для воеводы. Лука Кочмарёв остался в избе, но сидел на табурете у дверей, наблюдал за юным воеводой, ничего не подсказывал.

Первым челобитчиком был шорник, мастер кожаных дел. Починил сбрую городовому казаку, а тот обещал доставить во двор два бревна, распилить, разрубить, сложить в поленницу. Казак только доставил брёвна. Нашелся свидетель, подтвердивший, что обещание было. Иван Самойлович велел стволы разрубить и сложить, а если казак ещё раз не исполнит обещанное, то воевода возьмёт с него рубль за то, что суд побеспокоил. Казак печально крякнул, но возражать не стал.

– Чего горевать? – до Антошки донёсся шёпот в толпе, – прежний воевода и за первый суд рубль бы доправил с виновного, а с истца – полтину.

Потом перед воеводой предстал мужик, которому не хватило посевного зерна.

– Оно у меня в половодье потопло, – понуро проговорил мужичок, опустив глаза.

– А бражку-то варил? – спросил воевода.

– Самую малость, по праздникам. И то каждый ковш за твоё здоровье поднимал, – мужик попытался улыбнуться.

– Понятно, с чего мне всю весну не хворалось, – саркастично заметил Иван Самойлович и повысил голос: – В шахту пойдёшь работать, гультяй!

Но тут к воеводе подскочила баба, явно старше мужа. Как уже заметил Антошка, женщин в остроге было едва ли не в пять раз меньше, чем мужиков.

– Простите его, батюшка, – сказала она, низко кланяясь воеводе. – Дайте нам зерно, мы ещё посеяться успеем. А я прослежу, чтобы он, ирод, – баба стукнула мужа по загривку и не очень слабо, – и Троицу квасом праздновал.

Воевода усмехнулся, простил мужичка под ответственность жены, велел писарю написать записку в хлебный амбар, чтобы дали ведро ржи на посев.

После каждого решения Ваня оглядывался на Луку Тимофеевича, а тот кивал – правильно.

Третье дело было даже не судебным иском, а просто просьбой. Пришёл стрелец, тот самый знакомый Кузьма. Увидел Антошку рядом с воеводой, одобрительно подмигнул: правильно сделал, что подружился. Потом обратился:

– Иван Самойлович, дозволь баню протопить. Тучи на небе, ненастье.

Антошка удивился: неужели нельзя баню топить без разрешения воеводы? Алёшка шёпотом объяснил: так и есть. В летнюю пору, да и вообще в жару, не топят не только бани, но и даже печи в избах. Еду готовят в летних кухнях. Две недели стояла изрядная жара – вроде как лето настало. Летом топить бани можно лишь в ненастье, да ещё если воевода разрешит.

Идея с баней Антошке понравилась. Пусть вчера перед сном он вытряхнул из волос и одежды песок и всякую грязь, что набрал в яме, но помыться было бы неплохо.

– Нет ещё ненастья, – сказал воевода, – только небо заволокло. Вот как солнце припечёт, можно и в реке мыться.

– Так река не баня, Иван Самойлович, – рассудительно сказал стрелец. – Моя банька лучшая в остроге, вам будет не в обиду сходить.

Антошка посматривал то на Кузьму, то на Ваню. Не похоже, чтобы между воеводой и стрельцом была распря. Но видно, как серьёзно и уважительно держится стрелец: не заискивает, не лебезит, признаёт превосходство воеводы, но не забывает о своём достоинстве. Ване это не нравилось. Верно, подозревал, что все видят в нём мальчишку, потому и хотел, чтобы все ниже кланялись.

А Антошке очень хотелось сходить в баню.

– Иван Самойлович, – тихо произнёс он, – я с дороги не умывался, не парился.

Воевода быстро просмотрел на него – то ли сердито, то ли, наоборот, благодарил, что помог определиться с решением.

– Если только тучи на небе, указ не изменю, – сказал он. – Пойдёт дождь – топи баню. Прийти к тебе или нет, подумаю.

Кузьма поклонился воеводе, поблагодарил, ушёл.

– Кузьма Антипов, стрелецкий десятник, – шепнул Алёшка. – Умён, сообразителен, стрельцы его слушаются. Не был бы замешан в Хованщине да в Красноярской шатости, был бы сотником.

Антон хотел было выяснить, в каких мятежах мог быть замешан такой почтенный дядя. Но тут появилась новая истица, причём знакомая.

Это была Аюна. Она подъехала на тонконогом белом коне, просто загляденье. Рядом с ней на непрезентабельной кляче трясся мужичок-бурят в драной шубейке на голое тело. Аюна ловко соскочила на землю, поклонилась воеводе. Её спутник вывалился из седла мешком, растянулся на земле, попытался встать. Аюна что-то резко сказала ему по-бурятски, мужичок не стал подниматься, но встал на колени перед воеводой. Начал бормотать, доносились слова: «Кост играл, лошат брал».

Аюна встряхнула его: помолчи. Обратилась к Ване:

– Стольник-воевода Иван Самойлович, я, княжна, ищу твоей правды и защиты для Бохолдоя. Вчера его встретил Мар, напоил архой и стал играть с ним в кости. Когда Бохолдой был ещё трезв, они играли на щелчки в лоб, но когда Бохолдой напился, Мар сказал, что настоящие воины ставят коней. У Бохолдоя были две лошади, Мар их выиграл, но что ставил он сам, Бохолдой не помнит.

В толпе челобитчиков и зевак послышались смешки. Аюна возмущённо посмотрела на них.

– Вот сукин сын, – тихо ругнулся воевода.

– Неужели он из рода нохоев (псов)? – удивилась Аюна. – Тогда он не достоин своего предка.

– Батогов он достоин, – опять ругнулся Иван Самойлович. Но Антон услышал в этих словах не столько угрозу, сколько несбыточное пожелание. – Послать за Маром. Не пойдёт – приволочь.

Пока ходили за Маром, воевода разбирал другие дела, а Антошка расспрашивал Алёшу, кто это такой. Алёшка объяснил: Никита Мар – боярский сын, лихой человек, способный на всякие каверзы. Конечно, Бохолдой – дурень, но так обращаться даже с дурнями нельзя. Браты, или буряты, могут откочевать от острога, где с ними так поступили. С кого брать ясак, с кем торговать? И вообще, положено воеводе «сибирским народам обид не чинить».

Примерно через полчаса явился Мар. Антошке он не понравился сразу. Невысокий толстяк с закрученными усами, глаза навыкате, кафтан расстёгнут, сапоги со шпорами бренчат при каждом шаге. Толпа перед ним расступалась заранее, многие кланялись.

Приблизившись к воеводскому крыльцу, Мар первым делом посмотрел на Алёшку.

– Что, ножки не исцелились на воеводской службе? Ну, служи дальше, соколик, выслуживайся.

Только после этого будто вспомнил, к кому и для чего пришёл.

– Здравствуй, Иван Самойлович, – сказал, слегка поклонившись, с очевидной издёвкой.

– Здравствуй, Никитка, – ответил воевода. – Сказывай, как у братского мужика лошадей выигрывал.

– А чего сказывать? – громко сказал Мар. – Вот Ивашка Медведь да Сёмка Угольцов видоки^[10], что всё было по-честному. Я тоже коня в игре поставил, кто же знал, что бедолаге не повезёт.

– Зайди-ка, Никитка, в избу, – сказал воевода.

– Зачем? – удивлённо спросил Мар и чуть не упёр руки в боки.

– Мне повторить? Зайди, а то силой заведём! – сказал Ваня негромко, но таким напряжённым голосом, что два стрельца, стоявших рядом, непроизвольно шагнули к Мару, будто уже получили приказ. Тот вздохнул, покачал головой – что за балаган? Но вошёл. Начал о чём-то громко, крикливо спорить с Кочмарёвым.

– Закрыть, не выпускать! – опять сказал Ваня слегка дрожащим голосом.

Антошка глядел на него с сочувствием и уважением. Он не смог бы так с взрослым говорить, даже если бы был генералом полиции.

Когда дверь закрылась, воевода подозвал свидетелей. Те слегка испугались, но явно были готовы поддержать Никитку.

– Иван Самойлович, всё так и было, – несмело сказал один, – играли они в кости.

– Не о том спрашиваю, – перебил воевода. – Лучше правду скажите: поил Никитка братского мужика с умыслом или он ему хлебное вино^[11] продал, а тот купил и по своему хотению выпил?

Мужики переглянулись, пошептались. Мар явно учил их, как отвечать, но этот вопрос был не отработан.

– Не поил он бурята, – наконец сказал один из них. – Сёмка, подтверди, бурят сам у него вино купил.

– Повторите, подтвердите, – тихо и спокойно сказал Ваня. – Хорошо. Алёшка, записывай: сказали свидетели, что Никитка Мар буряту вино продал.

Алёшка вёл протокол. Записывал с явным удовольствием, будто колол пером Мара.

Потом воевода приказал выпустить Никитку из избы. Когда тот вышел на крыльцо, сказал:

– Свидетели подтверждают: ты буряту вино продал. А откуда взял вино в остроге?

Никитка, не ожидавший такого, шагнул к своим свидетелям, замахнулся.

– Чего брешете?!

– Не брешут, а показывают на воеводском допросе, – громко, уверенно, даже немного насмешливо сказал Иван Самойлович. – Никитка Мар, ты же месяц назад мне сказывал, что вина даже для себя не куришь. Теперь что, продавать начал?

Алёшка быстро прошептал Антону: «Нельзя в остроге вино курить без воеводского указа, и даже самому воеводе привозить нельзя. А уж продавать – тем паче».

Наглость на лице Мара сменилась растерянностью. Он пытался ответить, наконец произнёс:

– Верно, завалилась скляница.

– Вот сейчас обыщем твою избу, поглядим, чего там у тебя ещё завалилось. Никитка, помнишь, как я тебе прошлый раз торговлю вином простил? А вина осталась. Что за второй случай полагается?

– Кто в торговле вином второй раз попадётся, – с торжеством в голосе сказал Алёшка, – тот пятьдесят рублей платит.

– Иван Самойлович, – Мар уже без всякой издёвки поклонился воеводе, – глупо вышло. Сейчас коней верну, простите только.

– Прощу, – шёпотом сказал юный воевода, – только если ты сейчас громко скажешь: «А в следующий раз и деньги с меня взыщите, и батогами попотчуйте».

Мар на секунду замер. Побледнел, потом побагровел, прикусил ус. Казалось, сейчас крикнет: «Отдам пятьдесят рублей!»

Но вместо этого ещё раз поклонился воеводе и громко повторил его слова. Потом повернулся к свидетелям.

– Ивашка, дуй ко мне во двор, коней сюда веди! Только промедли!

Воевода обернулся к Аюне.

– Бохолдоя своего сама побей камчой, когда протрезвеет. Чтобы не пил и не играл с кем попало.

Сам тяжело вздохнул, будто таскал на плечах те мешки с рожью, что стояли в хлебном амбаре. Антошке показалось, будто и он сам ощутил эту тяжесть.

* * *

«Привет, Дашка.

Это я не письмо тебе пишу, а готовлюсь к рассказу о своём недавнем путешествии. Ведь я исчез из зала прямо на твоих глазах. Значит, на этот раз рассказ будет с подробностями.

Вот только о чём рассказать?

Начнём с того, что вместо Италии я попал в Сибирь. Здесь тоже красиво. Например, цветёт багульник. Сейчас ты смотришь на него на картине в кабинете. А я попал в его заросли и даже немного застрял в них.

Долго любоваться багульником я не смог, так как свалился в ловчую яму. Оттуда меня вытащили охотники, привели в острог. Теперь я знаю: острог – не обязательно тюрьма, это крепость со стеной из заострённых брёвен.

Но самым удивительным оказался воевода острога. Ему всего тринадцать лет, а он не просто руководит огромным краем. Он и губернатор, и суд, и МВД, и МИД, и Министерство внешней торговли. Он должен принимать иностранные посольства, судить, даже казнить. Как подумаешь об этом, так становится смешно и стыдно: неужели я испугался, что мне придётся принять тётю Любу из Саратова? Надеюсь, ты ещё не забыла про неё?

Для того чтобы воевода не посадил меня в погреб, пришлось придумать целую историю про российского посла в Лондоне и пиратов. Воевода Ваня ей поверил, и теперь я числюсь у него переводчиком.

Воевода, конечно, удивительный, но и сама Сибирь, в которую я попал, тоже странная. В этой части Забайкалья почти нет тайги, вместо лесов – холмы и степи. Зимой, конечно, выпадает снег, я даже видел, как хранятся лыжи, подбитые мехом. На них по рыхлому снегу удобно ходить, а не бегать.

Кстати, пока русские не появились в Сибири, местные жители часто подбивали лыжи соболиным мехом. Я сам удивился, но Алёшка объяснил мне это так: если тунгусу, якуту, гольду^[12] надо сшить себе шубу, он убьёт волка, медведя, росомаху. Захочет поесть – убьёт кабана, лося, кабаргу (это такие маленькие олени, вроде косули). А собольей шкуркой можно только лыжи подбить. Поэтому, когда русские стали покорять Сибирь, многие народы соглашались платить дань царю, или ясак, без особого возмущения. Соболи бегают, как белки, почему бы не застрелить штук десять? Три или пять шкурок отдать как ясак, а остальные обменять на котлы, ножи, топоры или бусы. Правда, сейчас соболей стало меньше, и вместо них отдают мех других зверей.

А бурятские племена, те, что покорились царю, часто заменяют соболей лошадьми, баранами и даже верблюдами.

Ещё возле Нерчинска добывают свинец и серебро – не рядом с острогом, а южнее, в горах. От нерчинского воеводы требуют, кроме ясака, поставлять в казну серебряные слитки. Других серебряных рудников в России сейчас нет.

Всё это рассказывает мне не воевода Ваня, а Алёшка и Мишка. Мишка – младший брат Вани, официальной должности не имеет. Дел у него почти никаких, и он немного грустит по маме – когда три года назад их отец поехал в Сибирь, взяв сыновей, она болела и не смогла отправиться с ними. Теперь она ждёт, когда сыновей отпустят из Сибири в Москву. Но, похоже, царь так же доволен воеводой Ваней, как и его отцом, поэтому отпускать не собирается.

Вообще, Нерчинский острог, хоть и похож на город, но на самом деле это старинный вахтовый посёлок. Ты знаешь, что такое вахтовый посёлок? Это место, куда специалисты, например нефтяники или газовики, приезжают на три месяца, а потом улетают домой. Вот и здесь три четверти населения живут временно: стрельцы, казаки, священники. Некоторых потом переведут в другие сибирские города, кто-то отправится в Москву. Только придётся не на самолёте лететь пять часов, а плыть на лодках и идти пешком почти два года.

Алёшка, наверное, единственный мой здешний друг, лучше всех знает, что никуда из Забайкалья не уйдёт. Он родился в поповской семье, но стал сиротой очень рано. Его отец был переведён в другой острог, отправился в путь весной, но вместе с матерью провалился под лёд, переправляясь через реку. Отец утонул сразу, мать тоже не смогла выбраться из полыньи, но успела вытолкнуть маленького Алёшу, и тот лишь примёрз ногами. Его освободили через несколько часов, но ноги его больше не слушались и не росли.

Алёша ходит с трудом. До недавнего времени он жил при церкви, был псаломщиком, но на этом его церковная карьера и должна была закончиться. «Мне ни попом, ни дьячком не быть, – с улыбкой говорит Алёша, – попа, как волка, ноги кормят: он за службу больше по церкви пройдёт, чем торговец вразнос». Но однажды случилось событие, после которого он не смог даже оставаться псаломщиком и жить в доме священника.

Было это в тот день, когда умер предыдущий воевода, отец Вани. В остроге был беспорядок. Боярский сын Никита Мар – очень мерзкий тип, к счастью, у нас в классе таких нет, – под шумок выкрал из хлебного амбара записную книгу и принёс Алёше – тот был грамотный, а Мар нет. И приказал:

– Пиши: боярский сын Никита Мар две четверти ржи, в долг взятые в Крещение Господне, вернул в государев амбар. Пиши, я крест поставлю.

Алёша исполнил приказ – Мар приставил ему нож к горлу. Но, как сказал Алёшка: «Не могу я против государевой казны воровать, грех это, да и взыщут потом». Поэтому он написал всё, как велел Мар, но перед словом «вернул» поставил частицу «не». Мар прочесть не смог и положил книгу на место. Когда же позже узнал, что его хлебный долг не погашен, то Алёшку от расправы спас лишь юный воевода.

С тех пор Алёшка живёт в воеводской избе, иногда работает писарем, но чаще зачитывает указы и рассказывает сказки воеводе и его младшему брату, а чаще всего – Аюне. Занять должность писаря ему будет непросто, в остроге много грамотеев.

Алёша читал мало – откуда книги в Нерчинске? Но память у него – просто Google. Он запоминает всё, что услышал от стрельцов и казаков, от купцов и послов, и не забывает.

О том, кто такая Аюна, почему она, хоть и считается аманатом, живёт на свободе и почему предпочитает жить в остроге, а не в своём племени, расскажу в следующий раз. Кажется, собирается дождь, чему я очень рад. Нет, я не сошёл с ума: если пойдёт дождь, значит, затопят баню, и я наконец-то помоюсь».

* * *

Кузьма не обманул: баня была замечательная. Новая, просторная, на самом берегу Нерчи: есть куда окунуться, когда распаришься. Поначалу, правда, было неудобно: ни лампочки, как в современных банях, ни широких окон, как в древнеримской или византийской. Но Антон быстро научился ориентироваться в потёмках: и в парной, и в предбаннике. В бане главное – пар, а он был добротный.

Вместе с Антоном в баню увязался Мишка, а в последний момент согласился и старший брат. Правда, Ваня парился недолго, сполоснулся и направился в воеводскую избу. Сказал ворчливо, по-взрослому: лучше посплю подольше.

Антошка хотел уйти с ним, но Мишка остался, да к тому же париться со стрельцами было интересно. Кто-то заготовил душистые веники, кто-то принёс холодный, резкий, но вкусный квас. Дурацкого и вредного обычая пить водку между заходами в парилку тогда ещё не было.

Уже в предбаннике Антошка вспомнил о хронокомпасе. Мелькнула было мысль отцепить, спрятать. Ведь и без него сможет объясниться с не такими уж далёкими предками. Но понял: не будет банного удовольствия, если все мысли о хронокомпасе. Спросят, так скажет: «ларец на английских ремнях». Что в ларце, вряд ли будут выспрашивать. Как уже понял Антошка, в гарнизоне Нерчинска изрядно лихих людей с настоящим разбойным прошлым. У таких авантюристов есть свои запрятанные ценные безделушки, поэтому они с пониманием относятся к чужим секретам. Ограбить воеводского толмача не решатся, а чтоб не украли, он проследит.

Действительно, стрельцы поглядывали с интересом, но не спрашивали. Зато Антошка с интересом посматривал на стрелецкие шрамы. Кое-кто из служивых заметил интерес, пояснял:

– Это Чигирин, от турок отбивались.

– Это Албазин, когда богдойцы нас в осаду взяли.

– А это ещё от поляков, – проговорил старый, но крепкий дед. – Под Полонкой на копьё попал.

Впрочем, встречались и другие, явно не боевые отметины. У одного из служивых не было носа, у другого через всю спину тянулись длинные, глубокие шрамы. Антошка уже знал, что такие отметины могло оставить и родное правосудие. Поэтому не присматривался и тем более не расспрашивал.

Глядя на ветеранов, Антон не комплексовал из-за того, что выдерживает лишь пять минут стрелецкого пара, а потом ноги сами несут из парилки на склизкую лесенку, к реке – холодной, обжигающей и очень приятной.

Сделал два захода, потом потёр себя куском мочалки с глиной вместо мыла, сбегал к реке, окунулся, ополоснулся. Немного погрелся в парной, зашёл в предбанник, выпил ковш пузыристого квасу, освежающего, как контрастный душ внутри. Решил: посижу в уголке минуту-другую. И задремал...

– Дядя Кузя, расскажи про хованщину.

Антон проснулся от знакомого слова.

Вспомнил, как в первом классе переписывал домашнее задание, отвлекался на телевизор в соседней комнате, а папа басом рявкал: «Строчи!» Мама возмущалась, папа отвечал: «Это же «Хованщина», первый акт». Антошка, кстати, смеялся и не отвлекался.

Открыл глаза. Большинство служивых перешли в предбанник, тоже пили квас, ждали интересного разговора.

Кузьма оглядел слушателей, сказал негромко и печально:

– Вспоминать нерадостно. Подурили тогда стрельцы московские. Начальство тоже виновато, жалованье не платило, а кто напомнит, тому батогов. Когда крепкая власть, такое терпится. А тут царь Фёдор Алексеевич умер, бояре Нарышкины поставили царём Петра Алексеевича, в ту пору совсем младого. А ведь был ещё царевич Иван, постарше, только хворый. И царица Софья, обоих братьев старше.

Кузьма говорил тихо: всё же о царях.

– Сначала мы в полках стали своей правды искать. Кого из начальства до смерти убили, из кого жалованье выбили батогами. Царица и бояре, что сторону её держали, поняли: никого сильнее нас на Москве нет. Пустили слух – мол, убили царевича Ивана. Мы и рванулись толпой в Кремль бить Нарышкиных.

– Чудно-то в Кремле? – спросил кто-то.

Кузьма поглядел на него.

– Чудно было, что мы в те дни творили. Мы по пути питейный двор разобьём, бочки выкатим, хлебнёт каждый, кто два ковша, кто три. Тут уж и ляд не брат.

Антошка вспомнил, что в те времена слово «чёрт» считалось самым неприличным.

– Я сам никого не убил тогда, но моей заслуги в том нет. Если бы был ближе к тем, кого на копья бросали с крыльца, то и колол бы, и рубил. Погуляли мы тогда славно, на боярских дворах попили таких вин, в сказке не сказывают. А вспомнить, что творили – стыдно. Особенно памятно, как до царского лекаря-немца добрались, мол, царя зельями колдовскими опоил.

Антошка вздохнул, вспомнил особенности средневековой медицины, тогдашние аптеки. Вряд ли за пять веков аптечное дело сильно изменилось. Получить обвинение в колдовстве и отравительстве можно было запросто.

– Мы немца тащим, его дочка к нам бросается, лепечет что-то по-своему, мол, не трогайте отца. Мы её отшвырнули, утащили лекаря на площадь да и прикончили при всём народе. И всё угар какой-то: то ли ты хмельной, то ли с похмелья. Всем заправлял князь Хованский. Тоже пьяный, нас постоянно бодрил. Нам-то почётно, что князь-полководец у нас в главарях. А что по Москве его зовут тараруй – дурак взбалмошный, это не наше дело. Так и всех, кого сказано, погубили. Ещё поставили столб на Красной площади с написаниями, что мы-де всё правильно сделали, а бояре, убитые нами, – изменники. Эх.

Кузьма вздохнул, попросил квасу.

– А потом-то что? – спросили его.

– Потом царица Софья, когда Хованский ей уж не нужен был, велела ему голову снести. Мы поняли, что наши головы не крепче держатся. Во всём повинились, сами столб свалили, будто и не было его. По суду сыска не было, но боярская дворня-то запомнила, кто во дворы врывался, шарил по комнатам и погребам. Мстить начали. Я, пока меня не достали, сам вызвался отправиться на службу в сибирские города, от Москвы подальше.

– А до Нерчинска через Красноярск добрался? – спросил пожилой, но крепкий дядька. Антон уже знал, что он пятидесятник, командует полусотней казаков, оттого к нему и уважение. В вопросе про Красноярск чувствовался какой-то намёк.

– Через Красноярск, – подтвердил Кузьма. – Скрывать мне нечего. И стыдиться тоже. Красноярская шатость – не хованщина.

Антошка прислушался с особым интересом. Про красноярскую шатость он ничего не слышал. К счастью, нашлись ещё несколько незнаек.

– Мотало меня долго, занесло и в Красноярск, – продолжил Кузьма. – Тогда там сидел воевода Башковский, так же самодурствовал, как полковники перед хованщиной. Жалованье задерживал, недовольных – в погреб. Не выдержали служивые. Поднялись с нами атаманы и дети боярские, им он тоже не платил. Воеводу из города прогнали, явился его брат Мирон. Днём по копеечке жалованье выдаёт, ночью хватает зачинщиков, ведёт на пытку. Мы опять прогнали воеводу. Из Москвы прислали воеводу Семёна Дурного. Что смеёшься, малый, – укорил Кузьма Антошку, – это имя родовое. Хотя и вправду оказался дурным. Ничего не понял: тоже стал служивых притеснять и казённые деньги в свой карман перекладывать. Казаки уж хотели его в Енисее топить, но народ, что поопытней, крикнул: посадить в лодку и по реке сплавить. Так и сделали. Это когда на Москве или на Волге бунтуют, воеводу с колокольни или камень на шею. В Сибири – в лодку, с караваем. Плыви от нас подальше.

– Вольготно небось без начальства жить, – ехидно сказал пятидесятник. – Живи как хочешь, никто службы не спрашивает.

– Совсем не так, – неторопливо ответил Кузьма. – Мы казацкий круг собирали и правили. Налоги брали с посадских людей, ясак с туземцев. Все друг другу на руки смотрели, чтобы мимо казны в карман не засунули. Кто провинился, того кругом судили, и тут уж взятку не дашь. За год, пока городом управляли, деньги и меха шли в государеву казну лучше, чем при прежних воеводах. Потому и голов власти никому не снесли.

Эту историю Антошка слушал с удивлением. Он знал, что русский бунт должен быть бессмысленным и беспощадным. Оказывается, не обязательно.

– А чем закончилось? – спросил кто-то.

– Вороватых воевод кого отставили, кого кнутом били. Бунтари вместе с ними под кнут угодили. Но жалованье всё выплатили. Пойду, попарюсь ещё.

Антошка, слегка замёрзший, тоже проскользнул в парилку.

* * *

Антон ушёл из бани вместе с Мишкой, потянулись по домам и казаки. Шли неторопливо: хоть ночь и прохладная, но тело хранило недавний жар и, казалось, даже нагревало одежду. Дождик кончился, ветер разносил тучи, в облаках мелькали звёзды.

– Хорошо-то как, – сказал Антошка. Мишка буркнул что-то невразумительное, потом неожиданно спросил.

– Ты по звёздам различаешь? В какой стороне Москва?

Антон вспомнил розовый краешек неба, когда заходили в баню. Неуверенно ткнул пальцем в ту сторону.

– По мамке скучаю, – тихо произнёс Мишка. – Истомила меня эта Сибирь. Сейчас-то ещё ничего, а зима тут в ту пору начинается, когда под Москвой по грибы ходят. И потом носа не высунешь. Снега нет, на салазках не покатаешься. И мороз...

Миша замолчал. Антон хотел возразить, но не решился. У него на руке волшебная штука, захотел – и вернулся в Москву. А человек в Москве родился и попал на край государства. Будем надеяться, хронокомпас перенёс жгучий банный пар не хуже Антошки и работает...

Сзади, не очень близко, шли служивые из бани. Доносился их тихий говор. По крайней мере, подслушивательная функция у Прибора сохранилась.

– А вот бы и нам так, Лукьяныч. Воеводу в лодку и вниз по реке. Он мелкий, с братом уместится. А сами казну подсчитаем.

– Не сплавится, речка мелкая, – ответили ему.

– Ну, тогда копьецом подтолкнуть. Или камень на шею, – предложил кто-то совсем тихо.

Может, от порыва ветра, а может, нет, Антона затрясло. Он пересказал шёпотом то, что услышал.

– Сейчас развилок будет, – шепнул в ответ Мишка. – Схоронимся, подслушаем.

Присели, слушая, как друг у друга зубы стучат. Но заговорщики или дурные шутники свернули, не доходя.

Глава 5. Серебро, Антошка-рысь и ядовитая вода

За завтраком на другой день после бани воевода сказал Антошке:

– Слышал я, будто государь Пётр Алексеевич начал боярских и дворянских сыновей посылать на иноземную учёбу. Я уж не верю, что меня пожалуют в Москве быть, но вдруг и меня сначала в Москву, а потом за море отправят. Ты в аглицкой морской школе учился, давай-ка и меня обучай разным тамошним премудростям.

Антон призадумался. Среди прочих исторических книг он как-то прочёл «Юности честное зерцало», даже запомнил немало советов, только большинство из них для юного воеводы не годились. Почти все они о том, как вести себя с родителями и начальниками. У Вани отца нет, мама в Москве, начальство он сам.

Правда, ещё были поучения, как вести себя за столом. С них Антошка и начал.

– Перед тем как сесть за стол, умой руки и постриги ногти, если отросли. Первым блюдо не бери. Впрочем, если ты воевода, к тебе не относится. Не ешь, как... волк.

Антон помнил, что в книге было написано «не жри, как свинья», но решил смягчить.

– В щи не дуй, чтобы стол не обрызгать. Не сопи, когда ешь, губы рукавом не утирай, зубы ножом не чисти, ногами под столом не мотай. Пальцы не облизывай, кость не грызи, а обрезай ножом. Не чавкай, не рыгай, когда тебе еду кладут, не принимай руками. Нельзя говорить, когда рот набит. И голову не чеши за столом. Яйца есть надо только варёные.

Вообще-то в «Зерцале» приводилась технология, как «благородно» есть сырые яйца, но Антошка решил уберечь юного воеводу от сальмонеллёза.

– Это чин, как при аглицком короле есть полагается? – с беспокойством спросил Ваня.

Антошка понял беспокойство воеводы: за обедом и завтраком он нарушал больше половины правил хорошего тона.

– Нет, там так учат всех благородных детей. Значит, и наших боярских сынов учить будут.

Воевода вздохнул, но спорить не стал.

– Ладно, начну приучаться понемногу. А когда мы на рудник поедем и в дороге есть будем или нас в бурятский улус пригласят и на ковре обед накроют, так же себя держать надо?

– Если обед на ковре, то послабления, – улыбнулся Антошка и подумал: эти правила кажутся такими простыми, потому что к ним приучают с детства. И всё равно, каждому ребёнку объясняют заново, что не надо еду брать руками, а также сопеть, ковырять в зубах ножом и разбрызгивать суп на скатерть.

– Это хорошо, – сказал Иван Самойлович, – а то я на рудник завтра собираюсь. Потом заглянем в улус Аюны. Уж там баранину точно придётся есть руками.

* * *

«Даша, слушай дальше. Я обещал тебе рассказать про княжну Аюну. Вот и продолжаю.

Аюна из племени хори. Однажды предок хоринцев по имени Хоридой бродил по острову Ольхон на Байкале и увидел трёх лебедей. Они сели на берег и превратились в девиц. У воды остались лебединые крылья. Охотник подкрался и взял одно крыло. Две девицы опять стали лебедями и улетели, а третья не смогла и стала женой Хоридоя. Она родила ему одиннадцать сыновей, от них пошли одиннадцать родов. Когда супруги состарились, жена попросила у мужа лебединое крыло, взяла его, превратилась в лебедя и вылетела из юрты через отверстие для дыма. Хоринцы, увидев летящих лебедей, брызгают вверх молоком или чаем. Я сам это видел!

Род Аюны древний, но сейчас не самый большой и сильный. Он долго воевал против русских, но потерпел поражение и решил дать шерть – клятву. Шерть эту дают сибирские племена, которые не могут целовать крест – не православные. Алёша даже помнит текст такой клятвы наизусть. «Я, имярек, даю шерть великому государю царю и великому князю Петру Алексеевичю по своей бусорманской вере на том, что быти мне, имяреку, под его государскою высокою рукою и ему, великому государю, служить и прямить и добра хотети во всём... Что в сей записи написано, великому государю царю и великому князю Петру Алексеевичю, мы, Брацкие люди, я, имярек, и шерть даём. А буде мы, имярек, не учнём великому государю служить... как по земле поедем или пойдём, нас бы земля поглотила; а как по воде поедем, и нас бы вода потопила. Шертую на том, на всём великому государю, как в сей записи писано». Некоторые племена, кроме такой клятвы, целуют медвежьи когти: мол, если клятву нарушу, тогда мишка съест.

Но земли, воды и медведя обычно не хватает, и племена дают аманатов или заложников. Точно так же было и с племенем Аюны. Обычно в остроге под стражей живут или несколько знатных аманатов, или один очень знатный. Сородичи Аюны решили обмануть русских. Они обещали прислать единственного сына старого хана, а вместо этого прислали дочь, тоже единственную. Аюну готовили для этой роли чуть ли не год. Девочка и прежде любила скакать, стрелять из лука, набрасывать аркан, даже училась бороться. Вообще делала всё, что положено будущему воину. Теперь же этому её учили лучшие богатыри племени. Аюну сделали аманатом, выдав за старшего брата Амагалана. После этого племя не дало положенного ясака и откочевало к озеру Зун-Торей. Но там оно не поделило выпасы с мунгалами, то есть с монголами. Битва оказалась неудачной, в ней погиб Амагалан. Старый хан умер от горя, племя осталось без вождя и вернулось на прежние кочевья.

Аюна жила в остроге со старой служанкой в отдельной избе. Сначала она хотела сбежать, но подружилась с Ваней и особенно с Алёшей, который постоянно рассказывает ей сказки. Сейчас их запас истощился, но тут появился я, и Алёша требует от меня интересных сюжетов с условием: чтобы непременно про любовь. И чтобы история была или с хорошим концом, или, уж если с печальным, то очень увлекательной.

Однажды Аюна всё же сбежала, нашла свой род и убедила его перекочевать к острогу и заплатить ясак. Сама же вернулась и уговорила воеводу простить соплеменников. С той поры она из заложницы превратилась в гостью. Аюна боится, что её выдадут за старого воина из другого племени, чтобы он стал ханом. Аюна хочет выйти замуж только по любви, а если не найдёт любимого, то готова стать ханшей и править одна. Её соплеменникам это не нравится, поэтому Аюна предпочитает жить в остроге, боится, как бы старейшины не выдали её замуж насильно. Однако она часто навещает свой улус, и это выгодно всем. Почему Аюне – понятно: воевода может не опасаться какой-нибудь каверзы со стороны бурятов, а своих соплеменников Аюна защищает от обид и лихоимства.

Правда, Дашка, эта история подходит для сценария фильма? Жаль, я вернусь в наши времена и не узнаю, чем он закончится. А сейчас мы едем на серебряный завод. Ещё подумаю, о чём тебе рассказать, а сейчас мне надо собираться. Алёша зачем-то советует мне взять одеяло».

* * *

Дорога оказалась долгой и непростой. Антошка умел путешествовать верхом, но по ровной дороге на задумчивом муле. Сейчас ему досталась молодая норовистая кобылка из тех лошадок, что постоянно хотят проверить, что будет, если они сбросят седока. Добрые, вежливые и даже сердитые слова не помогали.

Наконец ехавший рядом казак вытянул животинку плёткой и посоветовал Антошке тоже не жалеть. Лошадка оказалась умной, одного раза хватило. Тем более Антон для укрепления дружбы скормил ей половину горбушки.

В отряде оказался ещё один наездник-неумёха, рудоплавильный мастер Александр Левандиан. «Мы, греки, хорошо плаваем, а в сёдлах ездим плохо», – говорил он, стараясь держаться рядом с Антошкой.

Поначалу Антон побаивался, что Ваня попросит грека поговорить с ним на родном языке, а хронокомпас не сразу настроится на новогреческий. Но воевода то ли забыл, то ли счёл такое испытание излишним. Поэтому говорили только о серебре.

Ещё полвека назад местные жители рассказали русским, что когда-то на берегах Аргуни добывали серебро. Нашлись старые заброшенные копи и даже уже добытая руда. Руду доставили в Нерчинск, и местный кузнец выплавил из неё три пуда свинца с оловом. А где свинец, там и серебро. Поэтому образцы повезли в Москву, а в Нерчинск вместе с посольством, едущим заключать договор с Китаем, отправился рудознатец прапорщик Лаврентий Нейдгарт. В Москве из привезённой руды выплавил серебро мастер-вологжанин Яков Галкин, а в Нерчинске такое же чистое серебро получил Нейдгарт. Когда в Москве убедились, что серебро существует, был издан указ построить сереброплавильный завод. Для этого грека командировали в Нерчинск, точнее, на серебряный завод на реке Аргунь.

Когда Александр услышал Антошкину легенду, засыпал спутника вопросами, в основном про жизнь в Англии. Интересовался исключительно горным делом: какие руды добывают, как их обрабатывают, а если руд нет, то откуда ввозят металлы. Антошка неосторожно брякнул, что англичане используют паровые машины и, только сказав, сообразил, что ошибся на целое столетие. К счастью, Левандиан то ли не понял, то ли просто не заинтересовался подробностями, а стал рассказывать сам. В России он жил больше десяти лет и неплохо говорил по-русски.

– У немцев в Верхнем Гарце всю работу выполняет вода. О, Антон, это надо видеть! В старых шахтах, из которых выбрана вся руда, накапливается вода, стекающая с вершин. Потом воду выпускают из шахт и прудов по каналам, и она вертит колёса. Одни колёса поднимают руду из шахт и откачивают воду. Другие двигают меха в плавильных печах. Промыть руду, истолочь руду, привести в действие кузнечный молот – везде и всюду применяется сила воды.

Антон вспомнил средневековую Фландрию с ветряными мельницами. Они не только мололи муку, но всё же такого производственного комплекса он не видел. И это ещё до изобретения пара!

Спросил грека, пытался ли он устроить такую же промышленность в России.

– Будет очень непросто, – сказал тот. – В немецких землях – в Саксонии, в Верхнем Гарце – есть различные руды, есть горные реки, но главное, много рабочих рук. И всё в одном месте. Россия – очень большая страна. Там, где веками добывают руду, текут только равнинные реки. Руда и горные реки есть на Урале. Но там мало людей. А в Забайкалье их ещё меньше. Если есть рабочие, всегда можно рыть новые шахты и каналы от сборников воды к водяным колёсам, строить запруды. В немецких землях шахты и заводы работают круглый год, а здесь только пять-шесть месяцев. Зимой мастера будут охотиться на соболей, а я поеду торговать в Китай. Жаль, что серебро нашли так далеко от Москвы или Нижнего Новгорода. Там не столь морозно и есть кому работать.

Из разговора с мастером Антон понял, что на заводе работают только по найму. Выходит, сибирской каторги пока ещё не существует.

* * *

Антошка не обратил особого внимания на слова воеводы о том, что путь неблизкий. Думал, нерчинское серебро добывают неподалёку от Нерчинска. Но путь верхом затянулся на три дня, и одеяло пригодилось. Первый раз ночевали в небольшой станице на пять дворов – нашёл место в углу сарая, выспался крепко.

К вечеру второго дня пейзаж изменился, будто въехали в другую страну. Леса почти не было, пологие холмы перешли в обрывистые горы. Река Аргунь текла в настоящем ущелье. Грек Левандиан вздыхал: если бы рядом была руда, можно было бы поставить плотину.

Однажды проехали длинным каньоном, от одной стены до другой пять-шесть шагов. Воевода помрачнел: этой дорогой придётся везти серебро и свинец на телегах после выплавки. Писарь Стёпка написал указ окрестным казакам расчистить проход от крупных камней. Антошка порадовался, что его не заставляют работать полевым секретарём.

В этом краю голых, неприветливых гор попадались симпатичные плато с рощицами и лугами. На одной из таких площадок был хутор, или, как говорили в этих краях, зимовье. По сути, небольшое укрепление: между избами и сараями стена из заострённых брёвен. Как объяснили Антошке, в таком зимовье десяток казаков-промысловиков вполне могли отбиться от сотни туземцев.

Но в зимовье жили не промысловики, а семья пашенных крестьян. В долине, закрытой от ветров, рожь поднималась гуще, чем вблизи Нерчинска. Паслись коровы, уже немного отъевшиеся после бескормицы ранней весны. Даже зеленели несколько яблонь. Их Антошка прежде в Забайкалье не видел.

Хозяин, молодой ещё мужик Пётр, встречал воеводу с поклоном, но не заискивая, будто он заранее виноват в чём-то. Иван Самойлович пару раз прикрикнул на него, вернее, поворчал. Это Антошке не понравилось. Зачем обижать людей, если они не виноваты? Тем более упущений у Петра не нашлось. Он и подати платил, и выполнял работы.

Пока воевода и его свита ужинали, хозяйка украдкой вздыхала (Антошка догадался: гости объели хозяйство). Но улыбнулась, когда воевода подарил ей мешочек соли – явно большую ценность.

Антон сидел за столом рядом с Иваном Самойловичем и в качестве тренировки учил его хорошим манерам. Заметил, что за ними наблюдают с печки. Наблюдатели – трёхлетняя девочка и мальчик года на два старше – не выдержали, слезли с печи, подошли к столу.

– Гляди-ка, Машка, воевода. Подойди, поклонись, – басовитым шепотком приказал мальчик.

Девочка подошла, поклонилась Луке Кочмарёву.

Ваня нахмурился. Мишка, сидевший рядом, тоже неодобрительно взглянул на малышей. Антошка быстро сочинил историю о том, как английский мельник спутал молодого короля с герцогом, и тогда король освободил его от налогов со словами, что никакой вельможа так пожаловать простого человека не сможет. Ваня заслушался, сердиться не стал. Тем более хозяйка уже объяснила сыну Коленьке ошибку. Маша поклонилась настоящему воеводе, мальчик тоже. Правда, при этом глядел на Ивана Самойловича с растерянностью и подозрением.

Антошка понял, почему сам смотрит на детей так удивлённо. Малышей в Нерчинске он пока ещё не встречал.

* * *

«Дашка, привет!

На обратном пути я так освоился в седле, что даже когда ехал по горной тропинке мог думать о чём-то другом, кроме как удержаться.

Если я скажу, что горы и вообще здешняя природа замечательные, значит, я ничего не сказал. Раньше я думал, что Сибирь – это тайга, кедры, озеро Байкал, на севере тундра и песцы, на Дальнем Востоке – тигры. И везде очень холодно.

Насчёт холода так и есть, ночи по-прежнему холодные. Кедры встречаются редко, самое частое дерево – лиственница. А окрестный ландшафт удивителен, такого я не видел даже в Крыму и на Кавказе. Горы и холмы, реки в ущельях, каньоны, скалы, долины. Какой-то фантастический фильм, и я передвигаюсь по этому миру верхом!

Если бы я был президентом России, то каждый школьник имел бы возможность бесплатно один раз посетить Сибирь, увидеть настоящую тайгу, которую я, кстати, ещё не видел, широкие реки, Байкал (его я тоже не видел) и эти Нерчинские горы. Впрочем, каждый сибиряк тоже должен посетить Москву.

Не сердись, отвлёкся. Тебе, наверное, интересно, что же я видел на заводе и шахте.

Завод напомнил мне нашу дачу. На ней живут лишь летом, а осенью грузят вещи в машину или запирают в каморке безопасности, той, где мама спрятала от меня ноутбук, а дядя Лёша оставил хронокомпас... ну, всё и началось.

Так вот, серебряный завод на реке Аргунь – именно такая дача. В начале октября отсюда уезжают и рабочие, и мастера, и охрана. Увозят всё, кроме сараев и навесов. А весной возвращаются, привозят из Аргунского острога инструменты, снова начинают добывать руду, потом её плавить.

Плавку я не видел, мне только рассказали. Сначала из добытой руды выплавляют свинец. Из пяти пудов руды получится один пуд и фунт свинца. Потом свинец плавят ещё раз, получают серебро с примесью. А после завершающей плавки выходит тринадцать с половиной золотников чистого серебра. То, что мал золотник, да дорог, я знаю давно, а сколько он весит в граммах – вычислю, когда вернусь^[13].

Для выплавки используют не каменный уголь, а древесный. Когда мы в походе жжём костёр или жарим шашлыки, то жар в костре даёт именно уголь. А в старину на угле держалась вся промышленность. Конечно, угли берут не из костра. Недалеко от завода мы встретили углежогов. Они кладут поленья в несколько рядов, поджигают, сбивают внешний огонь и несколько дней следят, чтобы дрова именно тлели, не сгорая. Работа трудная и ответственная: опасно, если поленья загорятся, опасно, если погаснут. А получить ожог можно запросто. Но на обычных дровах или на хворосте серебро не выплавить.

Увидев шахту, я понял – лучше быть углежогом, чем рудокопом. На глубину сто метров – или восемьдесят, не меньше – опускается огромная корзина с людьми. Когда она на моих глазах, покачиваясь, исчезла в темноте, я слегка испугался: вдруг воевода захочет осмотреть шахту внутри и спустится сам? Успокаивало одно: в те времена не знали сопромата, поэтому старались сделать вещи как можно прочнее. Но горный мастер Левандиан рассказал, что аварии под землёй бывают часто: заваливает штольни, прорывается вода, не всегда удаётся заметить, что канат перетёрся. К счастью, Иван Самойлович осмотрел шахту снаружи.

Ты спросишь: кто же работает в таких условиях? Постоянных работников нет. Почти все русские жители Забайкалья – это служивые. Они должны строить и охранять остроги, взыскивать ясак с туземцев и вообще выполнять любую работу, какую прикажет начальство. Правда, за работу в шахте платят дополнительно небольшие деньги, но желающих немного.

Однажды при мне Ваня проворчал:

– Если так и дальше пойдёт, заставлю амурщиков на шахте работать.

Поначалу я подумал, что амурщики – те, кто хочет не работать, а влюбляться. Удивился: ведь в Нерчинске очень мало женщин. Оказалось, что амурщики – это казаки-авантюристы, которые мечтают сбежать со службы и отправиться на реку Амур. Тамошние зимы мягче, а местные жители выращивают не только хлеб, но и виноград и дыни. Правда, как я понял по рассказам Алёши, так было давно, ещё при атамане Хабарове. Китайцы во время войны с русскими переселили аборигенов в Маньчжурию, и теперь дыни выращивать некому.

С одной стороны, я понимаю амурщиков. Работы в остроге много, и она тяжёлая. А начальство часто задерживает жалование и всегда ругается. И неизвестно, где ты будешь через неделю: в большом остроге на шахте или в маленьком острожке на берегу безымянной речки, причём мука по дороге утонет и полгода придётся питаться одной рыбой с черемшой. Хочется быть самому себе господином: плыть куда хочешь, жить где хочешь. Но откуда брать хлеб, если на Амуре уже нет местных жителей, и где брать порох?

Алёшка объяснил, что только дурак сбежит из острога в одиночку или в компании из двух-трёх, даже пяти человек. Поэтому побег на Амур может произойти лишь после большого бунта: уйдут сразу человек сто, взяв порох, свинец и запас муки. Прежде такие массовые побеги случались, но сейчас, когда с Китаем заключён договор, а аборигенов, которых можно грабить, уже нет, не очень понятно, на что рассчитывают амурщики.

– Я слышал эти разговоры, – говорил мне Алёша, – но донести не мог. О том, что надо ограбить казённые амбары, а воеводу связать или даже убить, амурщики лишь шепчутся. Про Амур говорят вслух, но на мечту не донесёшь.

* * *

Дашка, слушай дальше.

На обратном пути мы, как и собирались, заехали в улус Аюны. Княжна встретила нас чуть ли не за километр. Было видно, как она радуется. Я уже знал: Аюна старается бывать в стойбище как можно реже. Боится старейшин, а ещё боится, что её похитит Голдан. Старейшины ему Аюну не отдадут, но Голдан возьмёт и не спросит.

Про Голдана мне рассказал Ваня. Он из знатного, но обнищавшего и слабого рода. От своих соплеменников давно отбился, собрал отряд таких же бродяг и промышляет разбоем по всему Забайкалью. Любит нападать на данников, везущих ясак в острог. Раньше он называл себя подданным китайского императора, но однажды ограбил караван и убил важного маньчжурского чиновника. Богдыхан, в отличие от нашего царя, такие подвиги никогда не прощает, и Голдан со своим отрядом откочевал под Нерчинский острог. Там он понемногу грабил всех подряд, например, похищал детей в станицах и требовал выкуп. Я уже говорил, что русских женщин в Забайкалье мало, семей с детьми и того меньше, поэтому деньги на выкуп всегда находятся.

Дважды в год Голдан приезжал в острог, пил водку с воеводой, дарил ему серебро и шёлк. Но когда воеводой стал отец Вани, разбойника посадили не за стол, а в погреб и держали там, пока не явились все жалобщики и он не отдал всё награбленное. После этого половина шайки от Голдана ушла, он бродит по пограничным землям двух государств и ворует овец. Аюне такой жених не нужен, тем более она была бы у него не первой женой.

Воеводу встречали с уважением: накрывали стол, то есть расстилали ковры, и начинали угощать. Ваня спросил меня, надо ли соблюдать за столом все правила «честного зерцала». Я ответил, что главное – вести себя так, чтобы не обижать хозяев.

Сначала гостям поднесли сагаан эдеэн – белую пищу: кислое молоко, белый сыр, творог. Всё было свежее и очень вкусное. Как мне потом объяснили, молоко – кобылье. Я чуть-чуть поперхнулся, но тут же себя выругал, мол, на кобыле ездить не противно, а пить её молоко должно быть противно?

Потом подали мясные блюда. К этому времени хронокомпас уже настроился на бурятский и я стал понимать, из чего они. Сумел уклониться от хугабши – печени барана, обёрнутой в жир, от лошадиной кровяной колбасы, жареных кишок. Поел бухулёр – это обычная варёная баранина, вкусная, потому что свежая. Очень хороши были буузы^[14] – большие пельмени на пару. Я съел их много, деликатно уклоняюсь от других блюд.

Воеводе повезло меньше. Ему, как почётному гостю, подали запечённую лошадиную голову. Мне и смотреть-то было не очень приятно. Поэтому я так и не понял, поел он или лишь сделал вид.

Впервые в своих путешествиях удалось выпить чая. Но какого! Крепкая заварка залита кипячёным молоком, да ещё круто посолена. И всё равно без горячих напитков такая кухня опасна.

Когда ко мне в очередной раз подошла Аюна, я тихо сказал, что скоро лопну. Она увела меня из-за стола и устроила небольшую экскурсию по улусу. Мы заглянули в ближайшую юрту. Издали она кажется небольшой и низкой, но я сразу понял, что она удобней любой туристской палатки. Справа, в мужской части, висело оружие и конская сбруя, в левой – ткань, женский швейный набор. Много одеял и подушек, точнее, мешков для одежды.

Заодно посмотрели ремёсла. Я увидел, как выделывают кожи – обрабатывают дымом от коровьего навоза, сожжённого в яме. Такую кожу не испортит моль и прочие насекомые.

Ещё увидел, как мелют муку. Возле юрты под навесом сидела рабыня и вращала ручной жёрнов. Мне стало жалко бедняжку: часами крутит колесо, а потом из муки сделают тесто и гости за час слопают все буузы. Ветряная мельница избавила бы её от такой работы. Но я могу только нарисовать аппарат, а не его чертёж. И кто построит мельницу, не я же? И как я смогу убедить Аюну, что мельница лучше рабыни? Сам себя изругал: что я могу сделать хорошего без опыта и менеджерских качеств?

Немного огорчившись, пошёл дальше. Неподалёку от пиршественной юрты был расстелен большой ковёр, на нём боролись несколько местных парней. Аюна объяснила, что скоро летний праздник Сурхарбан, а главное на празднике – это эрын гурбан наадан, «игры трёх мужей». На самом деле мужей-участников будет столько, сколько захотят, а вот спортивных дисциплин три: скачки, лучная стрельба и борьба. Говорят, когда-то так отбирали воинов в гвардию Чингисхана.

К нам подошёл Мишка, улизнувший с пира. Он посмотрел на борцов, но так и не решил, пристойно ли брату воеводы бороться с туземцами. Поэтому пригласил на ковёр меня. Буряты сошли на траву, стали с интересом смотреть на поединок русских.

Миша чуть младше меня, но увесистей, да и вообще крепыш. В первую атаку он просто меня повалил. Встал, предложил реванш, надеясь на новую победу. «Будешь брать весом – отобьюсь хитростью», – решил я. Конечно, болевые приёмы не применял и старался ему ничего не поломать. Но больше он меня ни разу не опрокинул. Пусть я не занимаюсь самбо уже год, однако общая физподготовка у меня неплохая (хвастаюсь!). Мишка уже налетал на меня с разбега, пытался удержаться за хронокомпас – ничего не получилось. Буряты глазели, шептались, я слышал: «колдовство».

Расстроенный Мишка вернулся к брату пить чай со сладостями. Я пошёл было следом, но Аюна отвела меня в сторону от борцов.

– Антон, я хочу, чтобы ты научил меня этому умению!

Я не успел ответить, как княжна сжала мою правую ладонь. Показалось, будто это рукопожатие олимпийской чемпионки по гребле.

– Я сильна, меня недаром зовут Аюна – медведица, – сказал она. – Но в племени немало других силачей. Научи меня быть проворной, как рысь, и хитрой, как лисица, ты умеешь это.

Рысью и лисицей меня ещё не обзывали. Но всё равно я пообещал Аюне, когда мы будем в остроге – это её условие – показать некоторые приёмы.

Дашка, я понимаю, как ты беспокоишься, и вообще, все беспокоятся. Но я не могу вернуться, пока не исполню два обещания: не расскажу Алёшке ещё десяток сюжетов про любовь и не научу Аюну основам самбо. Это будет нетрудно: у неё идеальная физика и прекрасная реакция. Осталось вспомнить сюжеты. А пока пойду спать».

* * *

Леса и холмы в окрестностях Нерчинского острога, берега Шилки и Нерчи показались Антошке знакомыми, будто Мытищи и Химки на подъезде к Москве. Кони, словно предвидя отдых, ускорились и без подгона.

В трёх верстах от острога произошла неожиданная встреча. На перекрёстке увидели нескольких человек – Никиту Мара, а с ним четверых его дружков-казаков и трёх конных бурятов. Рядом с Маром стояла телега, а поодаль, на пне, бочонок. «Опять кабак открыл», – заметил Мишка.

Когда воевода приблизился, Никитка замахал руками на бурятов, те ускакали.

– Здрав будь, воевода, – сказал Мар, кланяясь. При этом смотрел на облачное небо, на землю, уже покрытую подросшей травой, на верхушку соседней сосны, но чаще всего поглядывал на бочку. Не глядел только на Ивана Самойловича.

– Здравствуй, Никита, – ответил воевода. – Чем на этот раз торгуешь?

– Да я же разве купец? – обиделся Мар. – Водички решил набрать хорошей, ключевой.

– А чего на пень тогда выставил?

Мар развёл руками.

– Я думаю, он выставил её как суру – цель для стрельбы, – предположила Аюна. Сдёрнула лук с плеч и, не сходя с коня, коротким, резким ударом пустила стрелу чуть выше нижнего обруча. Антошка даже ощутил небольшую воздушную волну.

– Да, ты права. Это цель, – согласился воевода. – Андрейка, – обратился он к ближайшему казаку, – покажи умение. Только попади ниже нижнего обруча.

Мар так посмотрел на казака, что у того чуть не выпала из рук короткая пищаль. Но воевода повторил приказ.

Грохнул выстрел. Казак не промазал: Антошка увидел, как от бочки полетели щепки, и тотчас же что-то закапало.

– Так ты её уже налил? – удивился Иван Самойлович. – Что же там такое у тебя?

– Вода, – сказал Мар хрипло, будто из бочонка вытекала кровь.

Юный воевода соскочил с коня, подошёл к бочке, подставил ладонь, лизнул. Поморщился.

– Точно вода. Ну и пусть течёт. Эта вытечет, другую наберёшь.

Аюна сделала ту же пробу. Взяла на палец каплю, лизнула, поморщилась.

– Уган хорон, ядовитая вода, – проговорила она.

Мар пристально глядел на бьющуюся прозрачную струйку, на ручеёк, уходящий в почву. Антошка чувствовал мерзкий запах этого потока, а благодаря хронокомпасу слышал злобный шепоток хозяина гибнущей водки. Мар желал воеводе сотни неприятностей, и смерть была не самой страшной из них.

Наконец поток превратился в струйку, струйка в череду капелек.

– Никитка, – сурово сказал воевода, – не шути так больше. Я в следующий раз сам шутить не буду, а велю бочку открыть и суд учиню. Последний раз простил.

– Не буду, – вздохнул Мар. Подошёл к пустой бочке, сбил пинком. Велел своей компании поставить на телегу.

Когда отъезжали, Антошка отчётливо услышал тихое ворчание:

– И месяц не жить воеводе!

«Может, донести?» – подумал он. Но не стал. Второго свидетеля нет, да и вообще доносить не хотелось.

Глава 6. Жёлтый контур с картинками

«Дашка, кажется, я давно тебе ничего не рассказывал. В смысле не запоминал, чтобы потом рассказать.

Ты, пожалуйста, не сердись, что я не возвращаюсь. У меня есть несколько дел, которые надо сделать. И ещё несколько желаний. Например, увидеть выплавку серебра. Впрочем, это глупость, дела – главное.

Во-первых, я каждый день пересказываю Алёше все известные мне лав стори. Сам не ожидал, что знаю их так много. Правда, многие сюжеты приходится дополнять и адаптировать. К примеру, я уже было начал рассказывать «Капитанскую дочку», но сообразил, что пугачёвского бунта ещё не было. Переносить историю во времена Стеньки Разина не решился, чтобы не запутаться в деталях, и перенёс сюжет в какое-то неопределённое королевство. Воинские термины объяснять было не нужно: например, такие звания, как капитан, поручик, генерал, уже существуют. Когда же пересказывал «Алые паруса», то капитан Грей показался мне немного скучным, и я добавил, что он участвовал в морских баталиях, топил врагов пушками и огнемётами, ему помогал разумный попугай и вообще Ассоль спасла его после очередного проигранного сражения.

Алёша всё запоминает, переспрашивает редко, а иногда выясняется, что он уже знал сюжет истории. Когда я стал пересказывать «Тристана и Изольду», он улыбнулся: «Это сказка о том, как племянник привёз дяде-королю невесту и сам в неё влюбился?»

Память Алёши изумительна, но что он будет делать, когда Аюне найдут мужа, а воеводу Ивана Самойловича отзовут в Москву или направят в другой город? Воеводы служат определённый срок, обычно три года, а потом их переводят, чтобы, как додумал я сам, они не обросли коррупционными связями. Польза в этом есть, но Алёше придётся плохо. Я попытался перевести его с гуманитарных знаний на точные науки. К примеру, мы вместе сочиняли и решали задачи, сколько нужно телег угля и пудов руды для выплавки фунта серебра. Алёшка научился делить и умножать в столбик за два урока. Но потом печально улыбнулся и сказал: «Зачем?» Объяснил, что его не зачислят на завод, хотя бы потому, что главное дело мастера – не столько рассчитывать, сколько ходить, надзирать за работой. Кстати, поэтому ему не устроиться и приказчиком при казённом амбаре. Надо много ходить, передвигать мешки, перевешивать шкурки, уметь дать отпор ворам. Любой умный и сильный сторож со здоровыми ногами научится пересчитывать добро, а вот ходить Алёша не будет.

Правда, он учится ездить на коне. Точнее, его учит Аюна. Я видел это недавно, когда встал очень рано. У княжны несколько коней. Она выбрала самую маленькую лошадь, подогнала её к крыльцу. Сначала Алёша забрался сверху, с большим трудом. Немного проехал, качаясь. Соскочил, вернее, свалился. Подполз-подковылял к крыльцу, где остались его костыли, попытался сесть с нижней ступеньки. Мне было больно смотреть на него, я представил, как пытаюсь сесть в седло без помощи ног и ехать, используя лишь бёдра. Аюна стояла рядом, но не помогала.

Я поскорее отошёл и печально вздохнул. Если воеводу переведут из острога, а Никита Мар останется, да ещё подружится с воеводой-преемником, Алёше придётся забраться на коня и ускакать подальше.

На днях перед сном Ваня отозвал меня в сторону и спросил озабоченным шёпотом:

– Антонка, как ты думаешь, с чего это княжна от Алёшки требует сказки про любовь?

Я не сразу понял смысл вопроса. Стал говорить, что девчонки вообще любят истории про принцев и принцесс, и чтобы любовь до гроба, и чтобы долго, счастливо, в один день.

– Не о том, – досадливо сказал Ваня. – Хочет она меня в мужья, вот в чём дело. Так-то княжна хороша... А как Государь меня в Москву потребует и за море отправит учиться?

Я только вздохнул, посочувствовал Ване. Историю Летучего голландца, про вечное ожидание любимого, я уже рассказал.

Я тоже учу Аюну почти каждый день, потому и встаю рано. Она запоминает все приёмы сразу, так что скоро сама может стать тренером. Ещё я помогаю ей упражняться в стрельбе из лука. Аюна стреляет в суры – небольшие кожаные мешочки. Я предложил ей усложнить задачу: прячусь за забором, держу шест с этим кожаным мешком, качаю его, сдвигаю в стороны, а она бьёт в шевелящуюся мишень. Если цель будет неподвижна, она точно попадёт.

Еще Аюна тренируется ездить на коне, но тут я ей не помощник и даже не свидетель. Она уезжает из острога и носится по берегу Нерчи.

Кроме сюжетов для Алёши и приёмов для Аюны у меня есть и третье дело – учить воеводу правилам хорошего тона. Ваня уже научился брать соль кончиком ножа, пользоваться салфеткой и ест руками только птицу. Сложнее с его привычкой грубить подчинённым, кричать на них, грозить батогами. Он объяснял мне, что иначе нельзя, но надо же присматриваться к людям! Когда Никитка Мар перед ним хитрит, хочется дать ему по шее без всяких угроз. Но если собеседник рассудителен, как стрелецкий десятник Кузьма, зачем же на него кричать?

Я пытаюсь ему это объяснить, привожу примеры из жизни английских аристократов. Ваню отчасти извиняет то, что дел у него вправду много. У российского воеводы тридцать одна наказная статья, а нерчинский наместник ещё обязан выплавлять серебро. Удивительно совпадение: на всю Россию только один тринадцатилетний воевода и только в его владениях единственная в стране серебряная шахта!

На днях пришло письмо из Москвы. Государь Пётр требует выплавлять ещё больше серебра. Ивану Самойловичу придётся отрядить на завод и шахту двадцать человек. Понятно, что никого это не радует – ведь служивые не только служат, но и кормят себя: косят сено, ловят рыбу, охотятся. Я хотел было предложить послать туда Никитку Мара, но сообразил, что дворянин может быть лишь надсмотрщиком – жалко горняков. Впрочем, Ване эта идея пришла и без меня. Шахтёры для него не главное, важно отправить Мара подальше.

Сегодня в острог прибывает китайский торговый караван, а с ним посол богдыхана. Посол, понятно, направляется в Москву, купцы с товарами подождут несколько дней, пока не приедут русские купцы и всё скупят оптом. Расскажу потом, побежал переодеваться».

* * *

Посольства прибывали в острог нечасто, поэтому к встрече готовились заранее. Воевода велел подновить ворота и крыльцо съезжей избы, начистить пушку для салюта, не привязывать скот на улице, служивым людям выглядеть опрятно.

«Показуха», – сперва подумал Антошка, но потом вспомнил, что когда приходят гости, то мама вместе с ним моет-метёт квартиру и гонит папу бриться, если тот забыл с утра.

Сам Антошка тоже приоделся в лазоревый кафтан с воеводского плеча, правда, одолженный, а не подаренный, поэтому старался не испачкать. На воеводе была зелёная ферязь – тот самый плащ с длинными рукавами, высокая соболья шапка и сапожки с загнутыми носками.

Посольство выглядело ещё пышнее. Посол и его вельможи были в халатах со змеями, вышитыми золотом. Кони и верблюды – в разноцветных попонах почти до земли. Воины – в блестящих шлемах, увитых яркими лентами, в начищенной броне. Правда, острожные служивые поглядывали на китайцев с насмешкой: «Смотреть любо, а до боя дойдёт – от оглобли разбегутся».

Громыхнула пушка. Посол сошёл с коня на ковёр, спросил о здоровье русского государя. Иван Самойлович его поблагодарил, осведомился о здравии китайского императора. Формальности закончились быстро, гостей проводили в посольскую избу и баню, пригласили вечером на воеводский пир.

Между тем купцы разгружали верблюдов возле таможенной избы. Воевода наблюдал за ними, трое писцов быстро записывали товары. Антошка радовался, что ему доверили не писать, а подсчитывать.

Китай торговал с Россией в основном тканями, а также пряностями, чаем, жемчугом, посудой. Антон уже знал, что китайцы закупают в России меха, кожи и, что его удивило, топоры, котлы, иные кованые изделия. Видно, тогда наша металлургия превосходила китайскую.

Старейшина купцов с самого начала пытался вручить воеводе большой свёрток, но Иван Самойлович махал рукой – сначала исполню долг, потом возьму подарок. Когда подсчёт товаров закончился и купцы заплатили пошлину, воевода согласился принять дар. В свёртке был большой отрез ткани, сабля в ножнах с каменьями и шкатулка. Ваня открыл её, вздохнул, пробурчал: «Опять чай подарили».

Антон пообещал научить заваривать.

Воевода своего интереса не упустил.

Мишка принёс мешок с собольими и лисьими шкурками, принадлежавшими брату, вступил в торг с китайцами и приобрёл два больших отреза шёлка. Купцы с интересом глядели на юного торговца.

Обитатели острога понемногу вступали в торг с купеческими слугами. Тоже предлагали шкуры, но попроще – волчьи, лисьи, беличьи. Хронокомпас уже настроился на китайский язык. Поэтому Антон смог несколько раз помочь служивым, которых пытались нахально обсчитать.

* * *

Посольский пир в воеводской избе был не чета обычным обедам. Поставили столы, накрыли более-менее чистыми скатертями. Угощение варилось, жарилось и пеклось с утра. Хлеб – идеально белый, такой Антошка не пробовал с Москвы. Впервые почуял пряности. Верно, их у воеводы было немного и хранились они для особо торжественных случаев.

Снедь оказалась скорее обильной, чем разнообразной. Уха, печёная рыба, рыба в пирогах, пироги с мясом, мясо, жаренное на вертеле. Из приправ – маринованный имбирь, хрен, горчица, мисочки с перцем.

Лука Кочмарёв сказал воеводе:

– Весь острог нашу жаренину нюхает. Надо и служивых угостить.

Иван Самойлович велел отдать казакам на угощение пару баранов, пригнанных бурятами в счёт ясака, и выкатить бочку пива.

Посла, конечно, угощали более благородными напитками. В воеводском погребе нашлись и мёд, и хорошая настойка, и даже виноградное вино. Антошка следил, чтобы ему наливали квас. Сам он почётно сидел рядом с воеводой, шёпотом подсказывал, подтверждал, что тот ведёт себя за столом правильно.

Он думал, что китайский посол и его сопровождение, среди них и европеец, примутся есть палочками. Но ели вилками или руками. Ваня соблюдал правила хорошего тона, пожалуй, лучше всех.

Поначалу шла официальная часть: здравицы в честь Петра Алексеевича и богдыхана. Пить чаши полагалось до дна. Антон думал, что воевода на него обидится: отчего пьёт квас? Но тот шёпотом поблагодарил – хорошо, что вино бережёшь.

Потом в застолье наступил перерыв. Лука Кочмарёв и Мишка пошли проведать служивых. Народ пил воеводское пиво с водкой, купленной у китайцев, но особого веселья не наблюдалось.

– Отчего песен не слышно? – спросил Кочмарёв.

Кто потрезвее – потупил глаза, кто-то фальшиво затянул незнакомую песенку. Хронокомпас донёс до Антошки дальний шёпот: «Федотка, пой, не то на серебро отправят».

– Закуска невесёлая, вот и песен нет, – послышался знакомый голос. Антон узнал Кузьму.

– Мясо пережарили? – спросил Мишка.

– Мясо в Сибири привычно, – ответил Кузьма. – Вот хлебец приелся.

Мишка удивился. Кузьма протянул ломоть – попробуй.

Антон отломил тоже. Вообще-то такой овсяный хлеб продаётся и в Москве, даже дороже пшеничного. Он считается полезным для здоровья, но Антошка предпочёл бы портить здоровье обычным белым батоном. У служивых в остроге выбора не было.

Вернулись в избу. Пир продолжался, к здравицам добавились разговоры. Антон узнал, что европеец среди китайцев – французский негоциант Жан Воклен, решивший добраться из Шанхая в Париж сухим путём. Сейчас он беседовал с посольским вельможей, расспрашивал о русских в Сибири. До Антона донеслись слова: «Когда русский царь узнал, что в этих краях есть серебро, он послал армию захватить земли в верховьях Амура».

Антошка с удивлением огляделся. Это объяснение показалось ему слишком упрощённым.

Между тем француз обратился к воеводе с вопросом: правда ли то, что сказал посол? Антон перевёл. Хотел было попросить разрешения ответить, но, вспомнив свои познания в истории освоения Сибири, счёл за благо промолчать. Даже чуть покраснел.

– Иван Самойлович, можно сказать? – спросил Алёша.

Воевода кивнул и, поняв, что Антошка умеет говорить по-китайски, велел быть толмачом.

Антон немного волновался: смог ли хронокомпас так настроиться на китайский язык, чтобы не только подсказать ему значение слов, но и научить их выговаривать? Судя по реакции китайцев – смог. Антон также быстро переводил сказанное на французский.

Одно было плохо: ни хронокомпас, ни живой переводчик не могли передать голоса Алёши. Он говорил медленно, мягко, певуче, будто каждое слово – стеклянный бокал, который надо осторожно достать, протереть и лишь потом поставить на стол.

– На Руси узнали про Сибирскую землю не век назад, а веков пять или ещё раньше. Когда не было Московского царства, до Камня – Уральских гор доходили новгородцы. Тогда сказы сказывали, будто живут в горах люди, не могут выйти из-за стены каменной. В стене малые оконца, если передать туда железный топор, за него дадут меха. Про окно в горе – сказка, а купцы и вправду торговали с народами на Урале и за Уралом.

Алёша продолжал рассказывать о том, как Великий Новгород признал власть Московского великого князя со всеми своими границами, от западной, с немцами, до восточной, с народами, что вместо хлеба питаются мясом и рыбой, а вместо денег расплачиваются мехами. Звучали красивые, незнакомые имена: Югорская земля, Обдорская земля, Пелымское княжество, Кодское княжество. Великий князь посылает войска в Предуралье и за Урал. Княжества присягают ему, и, хотя московский Великий князь ещё не царь, он уже называет себя Великим князем Югорским.

Проходит век. Царьки Сибирского ханства, Едигер и Бекбулат, признают себя вассалами московского царя, а тот отныне именует себя «всея земли Сибирской повелителем». Но из далёких южных краёв приходит с войском воинственный хан Кучум и предъявляет права на Сибирское царство. Его воины – прямые потомки батыров Тимура сибирякам, отвыкших от больших войн, не справиться с конными стрелками в кольчугах. Едигер и Бекбулат убиты, сибирские народы от южного Урала до Барабинских степей^[15] платят дань Кучуму. Россия утомлена Ливонской войной, крымский хан сжёг Москву. Кучум разрешает своим мурзам ограбить племя манси – данников русского царя и напасть на владения купцов Строгановых. Для защиты своих селений и солевых варниц Строгановы нанимают донского казака Ермака с отрядом таких же казаков, беглых крестьян, пленных литвинов. Очередное нападение Кучума отбито, Ермак отплывает в поход. Впереди неизведанные воды и земли, позади – царский гнев: ведь поход начат без разрешения Москвы. Вернуться без победы нельзя.

Антошка так заслушался голосом Алёши, что сначала услышал удивлённые возгласы и лишь потом увидел луч жёлтого света, упёршийся в стену, и объёмные картинки. Через горный пологий хребет идут люди, перекатывая ладьи-струги по брёвнам, несут на плечах ружья, мешки и бочонки. Потом эти струги опускают на воду. По реке медленно плывут ладьи с небольшой пушкой на носу. Воины вглядываются в даль, а тот, кто впереди, щупает дно шестом. Норов реки и название неизвестны. А это ведь не просто экспедиция, это война.

Понятно, в чём дело. Голос Алёши показал Антону древний поход Ермака, а хронокомпас отреагировал и выдал картинку. Потом луч погас, но картинка осталась.

Протопоп Данила перекрестился, негромко сказал: «Да воскреснет Бог...» Все, кроме посла и свиты, перекрестились тоже. Посол дёрнулся, но не расплескал вино. Другие китайцы тоже вели себя спокойно. Верно, у них уже были какие-нибудь старинные волшебные фонари, и внезапно показанный 3D-фильм удивил их лишь неожиданным техническим решением.

Русские смотрели на воеводу. Антошка тоже видел его взгляд. Видел с трудом скрываемый испуг человека тех времён, когда ещё не было даже самой примитивной фотографии.

Видел интерес мальчика Вани к чему-то невиданному. Но в первую очередь – долг воеводы Ивана Николева, который от имени царя принимает посла другой державы. Не порушить царскую честь – вот что сейчас важнее всего.

Ваня внимательно взглянул на неподвижного посла. Медленно перекрестился, обернулся к Алёше:

– Чего замолк? Продолжай.

...Ермак плывёт по Туре, Тоболу, Иртышу. Его воины вооружены пищалями, у многих за плечами опыт Ливонской войны. Отряды Кучума разбиты, его города взяты. Посланец атамана прибывает в Москву с вестью, что царю отныне принадлежит вся Сибирская земля. И пусть Кучум сумел убить Ермака, напав ночью на его лагерь, дорога в Сибирь открыта. За Урал идут царские воеводы приводить к присяге племена, прежде подвластные Сибирскому ханству.

Далеко на западе Московское царство медленно оправляется от Смуты. А в Сибири каждый год к России присоединяются новые территории, причём иные из них не меньше европейской страны. По берегам рек живут племена охотников, в степях кочуют скотоводы. Слабые племена – данники сильных. Они легко покоряются пришельцам, так как далёкий и могучий московский повелитель возьмёт с них ясака меньше, чем сосед. Нередко, узнав о новых соседях – русских, князьки посылают к ним за подмогой и сами отдают себя под защиту.

Сильные племена сопротивляются, но ружья кажутся им чудом, и они сдаются после нескольких проигранных битв. Победителям выгодно оставить в живых как можно больше побеждённых. Ведь каждый вражеский воин – охотник, а охотник – данник, приносящий соболей в казну. К тому же русские не только берут ясак, но и торгуют товаром, которого нет у туземцев. Железными топорами проще рубить деревья, железные остроги и копья дадут больше добычи, в чугунных котлах варится еда, а стальными иголками проще шить, чем иглами из рыбьей кости. Манси, вогулы, ханты, остяки, ненцы, тунгусы – все в свой черёд признают власть Москвы.

Хронокомпас дал новую картинку. Огромное войско хантов окружило острог. Шаманы толкают вперёд деревянного идола: он вдохновит и принесёт победу. Но один выстрел из медной пушки – и от идола летит щепа, войско разбегается и сдаётся в плен.

Путь в Сибирь нелёгок. Не так страшны стрелы туземцев, как голод. Ошибка в выборе пути, неправильный расчёт припасов, струг с мукой тонет в реке – и смерть смотрит в глаза. Князь Семён Волховский был опытным воином, но бросил на перевале провизию из-за тяжести, и ни один стрелец из его отряда не дожил до весны. Печальный опыт учит других первопроходцев, они возводят остроги – места хранения припасов, крепости, в которых можно отсидеться от неприятеля и сохранить хлеб. Тюмень, Тобольск, Сургут, Томск, Мангазея... Одни острожки будут заброшены, другие станут основой будущих городов.

А солнце по-прежнему всходит из-за вершин сосен и кедров. Оно манит идти дальше, найти реки, текущие на восток. Снова на плечах бочки, ружья и пушечные ядра, снова струги перекатываются с бревна на бревно, снова глаза, залитые потом, видят блеск незнакомой реки. Можно спустить струги и плыть в неизвестность.

Новые реки: Обь, Енисей, Ангара. Новые города: Верхотурье, Кузнецк, Туруханск, Енисейск. Построены Качинский острог – будущий Красноярск, Яндажский острог – будущий Иркутск. Полноводная Лена приводит первопроходцев в Якутию. Плавание возможно не только по рекам, но и по холодным морям. И вот Семён Дежнёв огибает полуостров^[16], населённый неведомым воинственным народом, и доходит по морю до Анадыря, посещает землю с обилием рыбы и курящимися горами^[17].

Байкал поначалу тоже казался морем. Но за ним были степи и горы, богатые серебром. В горах рождались реки и текли на восток, чтобы впасть в Амур...

– Люди московского царя пришли на Амур, начали разорять селения, убивать жителей, добровольно присягнувших императору, – посол прервал речь Алёши.

Тот посмотрел на воеводу – можно ли ответить. Тот кивнул: можно.

– Жители Даурии присягнули богдыхану, но не доброй волей, – возразил Алёшка. – Богдойцы воевали и бурятов, и тунгусов, не раз на них войной ходили.

Антошка даже не знал, что на нынешней территории России были такие войны. Между тем хронокомпас превращал слова Алёши в новые картинки. Вот тунгусский князь Бомбогор ведёт ополчение тунгусов и дауров против маньчжурских генералов. Но охотники не могут одолеть латников, к тому же вооружённых пушками и «огненными стрелами» – ракетами. Ополчение разгромлено, князь Бомбогор отвезён в Китай на казнь, племена Приамурья должны платить дань богдыхану и давать ему воинов.

Лишь двадцать лет спустя на Амур приходят русские. Они тоже берут дань с местных племён, приводят их под подданство царя, строят Албазинский острог. К нему подходит огромная армия китайского полководца Лантаня. Деревянные стены острога сгорают от ядер, ракет и огнемётов, казаки под началом воеводы Афанасия Бейтона возводят земляные укрепления – их не возьмут огонь и ядра. Китайцы снова и снова идут на приступ, осаждённые берегут порох, стреляют только наверняка, а когда волна маньчжурских латников, прикрывшись щитами на колёсах, приставляет лестницы к стенам, защитники бросаются в контратаку. Чтобы подняться на вал, китайцы сооружают стену из брёвен и поленьев, но защитники отгоняют их и забирают дрова – топить печи. Полуголые китайские сапёры пытаются уложить под укрепления длинные завязанные рукава, наполненные порохом. Казаки успевают взорвать их издали или захватывают и берут в острог.

Антошка обрадовался, что картинки лишены звука. Казалось, даже змеи с китайских знамён и парусов кораблей мечут огонь на стены Албазина. Пушечные ядра обгоняют ракеты, видно, как десятки барабанщиков выбивают дробь, бьют в гонги. Наверное, от одного шума можно умереть.

Но Албазин выстоял. Китайский посол подошёл к Нерчинскому острогу с армией, угрожал, требовал территорию до Байкала. Однако русский посол Фёдор Головин не поддался на угрозы. Китайцы лишь добились согласия разрушить Албазинский острог. Река Амур и окрестные земли стали нейтральной территорией между двумя огромными государствами.

Китайский посол кивнул: да, всё было именно так.

Алёша закончил рассказ. Картинки хронокомпаса погасли незадолго до этого.

Антон слегка испугался. Всем было очевидно, что источник картинок – он. Но гости расспрашивать не стали – возможно, не хотели показывать своего удивления, а хозяева тем более не стали публично удивляться. Подали новые угощения, и застолье продолжилось.

Что приятно, впервые появились сладости: засахаренные фрукты, огурцы в меду, пирог из сушёной черёмухи. Антошка не ожидал, что так соскучился по сладкому. Старался соблюдать приличия, но руки сами тянулись к пирогу. Успокаивало разве то, что воевода с братом оказались ещё большими сладкоежками.

* * *

Через час, когда окончательно стемнело, гости отправились в посольскую избу. Воевода пошёл проводить их, Антошка присоединился, постоянно ожидая вопросов про картинки.

При расставании спросил француза: какой сейчас год от Рождества Христова? Тот удивлённо ответил: 1700-й. «Эк я попал на стык веков, ещё XVII век зацепил», – подумал Антошка.

Когда возвращались, к воеводе подошёл казацкий десятник, сообщил, что на пристани ссора между пьяным китайцем и казаком. Воевода приказал Антошке сходить на пристань, поработать переводчиком. Проблема оказалась пустяшной: казак продал китайцу три лисьи шкурки, отметили сделку рисовой водкой вперемешку с пивом, китаец забыл, что уже отнёс и спрятал покупку.

Выполнив просьбу, Антон направился в воеводскую избу. Шёл не торопясь, надеялся, что друзья и начальство, пившие на пиру не только квас, уже заснули. Может быть, обойдётся без вопросов про чудные картинки?

Кстати, не загостился ли я в прошлом? Небось, отсутствую уже десять минут, надеюсь, маме не позвонили? Кто мешает вернуться прямо сейчас?

Дел осталось совсем немного. Дорассказать Алёше историю про «Титаник», решить, стоит пересказывать «Сумерки» или ну её, эту нечисть? Принять экзамен у Аюны по самбо.

Да, ещё хорошо бы увидеть выплавку серебра. Ждать две недели, максимум три. Тогда и назад.

Антошка возвращался окольным маршрутом. Несмотря на темноту, в тесном остроге не заплутаешь. Возле казённых амбаров и оружейного сарая сторожа бьют в колотушку, издали слышно. Возле этого здания не стучат, это кузница. Это баня. Это...

Вот следующее здание Антошка обошёл сторонкой – неприятно.

Он побывал внутри этой избы на недавнем воеводском обходе. Ценного имущества здесь не было, да и служивые, как Антон, обходили сыскную избу стороной. Вроде бы ничем не отличается от других зданий. Столик для писца, кресло для почётного следователя, скамья для остальных участников заседания – это вроде зрительного зала, а дальше – сцена: столб с невысокой перекладиной, ремённая конструкция^[18]. Антошка хотел было даже на ней покачаться, чтобы сказать потом Дашке: «Знаешь, а я в прошлом попал на дыбу». Но увидел на стене запёкшееся пятнышко крови от давнишнего следствия и покраснел, устыдился. В этом здании и вправду мучают людей.

Обошёл сыскную избу задворками, заодно и двор заплечного мастера. Дальше мимо церкви, к воеводской избе...

Споткнулся о невидимое бревно, растянулся. Боль понемногу отошла, потянул ноги и руки – вроде не переломался. Но всё равно хотелось чуть-чуть посидеть на ещё не остывшей земле, посмотреть на звёзды...

– Никитка, чего со двора меня вытащил?

– В избе все вроде пьяные, а вдруг чужое ухо найдётся?

– Давай, тайничай, – сказал десятник Кузьма.

Никитка Мар немного помолчал. Антошка будто увидел, как он осматривается по сторонам, не найдётся ли чужое ухо поблизости. Но далеко заглянул вряд ли. Хронокомпас же на такой дистанции работал исправно.

– Кузьма, ты стрелец сметливый. И начальствовать умеешь, и немецкий пеший строй понимаешь. Тебе и в пятидесятниках быть – ниже твоего полёта. А воевода тебя в десятниках держит...

– Держит, – согласился Кузьма.

– Вот. С чего же тебе себя ниже своего принижать? Я бы такого не потерпел. Ещё хотя бы взрослый, а то малец.

– Ты или дело говори, или рану не соли, – раздражённо ответил Кузьма.

Опять пауза, чуть подольше. Потом Мар заговорил так тихо, что Антошке пришлось напрячься. Даже попробовал подползти, но укололся какой-то дрянной травой.

– Тут народ против воеводы бунт замыслил. Хочет порох-свинец да хлеб взять и уйти на Амур. Ждали удинцев, не дождались. Завтра, как посол с охраной уйдёт, а купцы ещё не прибыли, можно китайские товары взять. Тоже лишними не будут. Уйдёт человек двести, а может, и больше. Кто не захочет – попросим, не откажутся, – похоже, Никитка зло усмехнулся. – Построим на Амуре свой острог. Нужны будут бабы, скотина и всякий скарб – сходим войной на соседние улусы. Земля-то ведь богдойская, царь на нас войска не пошлёт. Вот и будем жить волей, без всякого начальства.

– Не получится, Никитка, без всякого начальства, – ответил Кузьма. – Всегда или воевода начальствует, или атаман.

– Я буду воеводой или атаманом, как народ решит, – сказал Мар.

Антошке показалось, будто он услышал смешок Кузьмы.

– А если богдыханское войско придёт, ты командовать будешь в бою?

– Ты будешь. Наш молодец-орёл и так десяток куриц разгонит. Ежели ты станешь полковником, то и двадцать китайцев убегут.

– А если император пришлёт по полсотни куриц на орла, как под Албазином? С пушками и огненными стрелами.

– А вот тогда сдадимся. Не просто, на условиях. Мы же не ватага, не шайка, мы полк. Договоримся пойти к богдыхану на службу с мушкетами, пушками да с нашими чинами. Ты – полковник, я генерал. Мне мандаринский чин, тебе тоже какой полагается.

На этот раз Антон не ошибся: Кузьма смеялся, причём громко.

– Низко метишь, Никитка. Как тебя богдыхан увидит, не мандарином возьмёт, а в семью, наследным царевичем.

– Не смейся надо мной, Кузька, – возмутился Мар. – Тоже мне щипаный сокол. На Москве бунтовал, в Красноярске бунтовал, а здесь – смешки.

– Без смешков сказать? – спросил Кузьма. – В Москве бунтовал сдуру. В Красноярске по делу – начальство народ прижало. Здесь бунтовать не с чего. Чем тебе воевода не нравится? Спьяну не дурит, деньгу со служивых не тянет. А что службу спрашивает, так это же и после бунта новый атаман будет спрашивать службу. Ты же её и спросишь первым. Или дураков баламутишь: мол, уйдём на вольное житьё, так вообще никакого начальства не будет?

– Подумай, Кузька, – тяжело дыша сказал Мар, – согласишься, так высоко со мной взлетишь. Большие дела вместе свершим. А не хочешь, так попадёшь на шахту серебро колоть без медяка в кармане. Уж постараюсь.

– И я постараюсь, – ответил Кузьма, – постараюсь ребят охолонить. Объясню, как ты решил на Амуре повоеводствовать, а не выйдет, так сдать ребят в китайскую службу. Вот только объяснишь ли им, что это нашему царю можно своровать, сбежать, вернуться и повиниться. И не раз. А богдыхану больше раза не изменишь. Да и не будет так. Взбаламутить людей взбаламутишь, до Амура – не доведёшь. Потому ты не тараруй даже, а тараруйка.

– Ах, смердов сын!

До Антошки донеслось пыхтение и сопение, потом болезненный крик Мара. Потом какая-то тяжёлая штуковина ударила Антошку по ноге. Протянул руку, не сразу понял, что за предмет – трубка от телефона, что ли? Не сразу догадался – кремневый пистолет.

– Донесёшь? – то ли прокряхтел, то ли простонал Никита.

– Да надо бы. Только ты под первым кнутом всех дураков выдашь. Пока, тараруйка, поищи пистоль в крапиве.

Кузьма ушёл. Мар, продолжая охать и ругаться, начал поиски, к счастью, явно в стороне от Антошки. Тот осторожно встал, сунул пистоль за пояс и направился к воеводской избе.

У воеводы уже спали, не заснул только Алёшка. Чтобы избежать вопроса о картинках, Антон спросил первым:

– Откуда ты столько знаешь о прошлом?

– Самому неведомо, – тихо ответил Алёша. – Я же в поповской избе жил. Там часто на ночлег останавливались посольские писцы. Если кто разговор о старине поведёт, то расспрашивал и запоминал. Когда Головин с богдыханом мир заключал, в поповской избе жил его секретарь. Он разные древности помнил. А ты не знаешь, как китайцы этот морок навели?

«Он же, когда сказывает, зажмуривает глаза, – подумал Антон. – Не видел, что луч исходил от моей руки».

Глава 7. Синий контур без возвращения

Спал Антошка плохо. Когда с трудом проснулся, начал вспоминать проблемы и думать, что делать.

Проще всего с пистолетом, оставившим синяк чуть выше колена. Его Антошка спрятал неподалёку от избы, в поленнице под навесом. Надо придумать легенду, легализовать его, потом настреляться вволю.

Сложнее с картинками. Допустим, корявую легенду он придумал с десятком научных слов и одним простым «не знаю». Если предложат окропить хронокомпас святой водой, да и его самого заодно, он не то что против – двумя руками «за».

Оставалась последняя, самая сложная проблема – заговор.

Пожалуй, надо предупредить воеводу. Но придётся донести на Кузьму. К тому же Антон уже знал, что поговорка «доносчику первый кнут» – не метафора, а юридическая практика. Если доносчик один, а подсудимый запирается, то пытают обоих. И начинают по поговорке.

Но и оставить так дело нельзя. Слишком памятен был вчерашний шёпот служивых людей. Они явно созрели до бунта и ждали сигнала.

Антон чуть не застонал от нерешительности. Встал босыми ногами на дощатый пол, отметил заодно, как потеплело – не хочется скорее обуться. Вышел во двор умыться.

Когда возвращался, окликнул Мишка. Велел скорей одеваться, провожать отъезжавшее посольство.

Посланник богдыхана и его свита с интересом смотрели на Антона: не будет ли опять каких-нибудь картинок? Но не стали портить вопросами церемонию.

Тут же была и Аюна. Вчерашний пир она не посетила, посол видел её впервые, смотрел, как показалось, с недоброжелательным интересом. Хронокомпас доносил китайский шёпот не хуже русского. Кто-то из свиты пояснил послу: «подданная императора, переметнулась к русским». Но вслух ничего не сказали.

Посольство покидало острог. Антошка внимательней, чем прежде, прислушивался к шепотку окружающей толпы. Со страхом слышал: «Слава Богу, двадцать конных казаков, воеводских прихвостней, взяли для охраны, не помешают теперь».

Слышал и чьё-то удивление. Мол, месяц назад Мар в посольский конвой сам напрашивался, а сейчас не поехал.

Когда воевода со свитой вернулся к съезжей избе, там стоял Кузьма.

– Слово важное, Иван Самойлович, – сказал он.

– Чего тебе? – остановился воевода. Антон отметил: несмотря на грубость, Ваня сделал для стрельца исключение. Челобитные в невизитное время Иван Самойлович не привечал.

– Поостерегись, воевода, – сказал Кузьма. – Умышляют на тебя.

Антон увидел на секунду, как Ваня побледнел. Наверное, так охотник за привидениями, истомлённый многочасовым ожиданием, наконец-то встречает призрака.

Но воевода тут же взял себя в руки. Сурово, властно оглянулся. Приказал:

– Лишних со двора.

Сам прошёл в избу. Велел Кузьме идти следом. Кроме Антошки в избу вошли также Мишка, Кочмарёв и Аюна. Лука взглянул на воеводу – она не лишняя? Ваня махнул рукой – пусть.

Когда дверь закрылась, Иван Самойлович пристально посмотрел на Кузьму, спросил:

– Кто?

Кузьма оглядел окружающих, особенно долго воеводу. Наконец ответил:

– Большего не скажу. Сам стерегись, а других я не выдам.

– Ты же донёс, – удивлённо и рассерженно сказал воевода.

– Не донёс, – качнул головой Кузьма, – предостерёг. И во дворе имён не назвал, и в избе не скажу.

Спокоен был, будто учитель перед учеником. А вот воевода с каждой секундой превращался в злого и напуганного мальчишку.

– Ты зря дуришь, Кузька, – отрывисто бросил Ваня, – ты перед воеводой, не перед братом-сватом. Ты пришёл воровство открыть, так уж открой до конца. Не то послушаю, как ты под кнутом отнекиваешься.

Кузьма опять ответил не сразу.

– Что ж, приказывай, воевода. Кнут, дыба, клещи – всё мне знакомо. Своих выдавать не знакомо. Жаль, тебе не понять... Иван Самойлович.

– И прикажу! – чуть не взвизгнул воевода. – Эй, Лука...

Антошке стало так страшно, как в прежних путешествиях, когда за ним гнались, чтобы убить. На миг представил, как Кузьму ведут в сыскную избу, как пытают, вырывают обвинения против Мара и других заговорщиков. И это за то, что он пришёл предупредить!

Открыл рот, ещё не зная, что скажет.

– Иван Самойлович, не глупи, – раздался голос Алёши. – Кузьма не говорил слова государева, нельзя его в сыскную.

Ваня повернулся к Алёше, будто его впервые увидел.

– А ты что за указчик? Пономарь не пономарь, писарь не писарь. Вот как прикажу тебя сейчас со двора, да подальше!

Антон прикусил губу от злости и страха. Вспомнил, что Мар обещал Алёше, понял и смысл воеводской угрозы.

– Приказывай, – тихо, но спокойно сказал Алёша. – Только бежать не вели.

Ваня покраснел, готовясь что-то крикнуть...

– Иван Самойлович, – Антошка сам не узнал своего голоса, – как говорил мудрец при английском короле лорд Мальборо, «видеть чужое благородство – первый признак благородства собственного».

– А что говорил лорд Мальборо про наглецов, что без спроса перед воеводой говорят?! – заорал Иван Самойлович. Антон почти физически ощутил этот выброс гнева, будто в лицо плеснули горячей водой, почти кипятком. Но порадовался, что не на Алёшу.

– Антон прав, – сказала Аюна. – Иван Самойлович, ты должен благодарить Кузьму, а не сердиться на него. Не соверши ошибку, не потеряй отважного воина.

Краснолицый Ваня оглядел окружающих, будто пытаясь понять: кто ещё не предал? На Кочмарёва не смотрел.

– Брат, что скажешь? – повернулся он к Мишке.

Аюна тоже взглянула на него, посмотрел и Антон.

– Правы они, – пробормотал тот, глядя в пол. – Если и вправду заговор, нельзя верных десятников обижать.

Ваня схватил посох. Поднял. Антон подумал: ударит кого-нибудь. Даже сгруппировался, приготовился перехватить.

Но юный воевода, не глядя, начал протягивать посох всем подряд.

– Да ну вас! – воскликнул он, заплакав. – Воеводствуйте вместо меня! А ты, – крикнул Кузьме, – убирайся!

Все отступили, Лука Кочмарёв даже на два шага. Но Антон видел по его глазам: может, и вправду взять посох?

Между тем посох взяла Аюна. Переложила в левую руку. Правой рукой повернула Ваню к себе.

– Иван Самойлович, ты поступил великодушно. Теперь ты должен снова стать воеводой. Распоряжайся.

Ваня взял посох.

– Ждём твоих повелений, воевода, – сказал Антон и слегка поклонился.

В тот же миг еле увернулся от посоха. Хотел резко крикнуть, даже вырвать из руки, но вовремя сообразил: если бы Ваня хотел, то дотянулся бы. Так, пригрозил.

– Ладно, слушайте, – зло сказал юный воевода, стряхивая слёзы длинным рукавом.

* * *

Уже через полчаса острог преобразился. Возле съезжей избы и оружейного сарая появились усиленные караулы. Один из них возглавлял Кузьма. Служилые приглашались в съезжую избу, воевода по подсказке Кочмарёва отбирал наиболее верных. Тут же стоял ящик с деньгами: выдавались долги по жалованью. Скоро ещё один крупный отряд встал у ворот с приказом никого не выпускать без воеводского повеления.

Антошка несколько раз проходил по острогу, слышал испуганный шёпот: «Пронюхал, ой, батюшки, пронюхал. Ох, спасаться надо».

– Скоро найдётся, кто первый спасётся, – печально и презрительно сказал Алёша.

И был прав. Не прошло и двух часов, как явился первый доносчик. Он рассказал, как недавно на своём дворе Никита Мар поносил воеводу «матерной бранью» и грозился: «Кликну молодежь-амурщиков и велю разорвать Ивана Самойловича по клоку до смерти!»

– Всё, – удовлетворённо вздохнул Ваня, будто угроза его обрадовала, – теперь можно розыск начинать. Эй, велите сыскную избу отворить да зовите Исачку!

Антон вспомнил: Исачко Крылов – это острожный палач. Стало страшно, как недавно в воеводской избе. Вдруг сейчас Иван Самойлович велит ему идти в застенок и присутствовать при всём, что будет там происходить!

Но воевода не обращал внимания на Антона. Он уже направлялся в сыскную избу с отрядом верных стрельцов. Сзади небольшим охвостьем шла толпа служивых. Антошка догадался: это заговорщики, которые боятся, что их выдадут, и готовы повиниться ещё до допроса.

Донеслись крики от ворот, громыхнул выстрел. Позже стало известно: Мар пытался бежать, но его схватили.

К сыскной избе пошёл весь острог, кто по службе, кто хотел вовремя признаться, кто по любопытству. В воеводском доме остались лишь Аюна, Алёша и Антон.

– Мне нравится ваш народ, – сказала Аюна. – Но мой народ лучше. Он не мучает людей.

В этих словах не было ни превосходства, ни ехидства, только настоящее огорчение. И всё же Антон, на миг согласившись с княжной, тут же почувствовал её неправду. Вспомнил школьные стихи: «Мы дики, нет у нас законов. Мы не терзаем, не казним».

И это правда. Но пытки во время следствия применялись и в Древнем Риме, и в Византии, само собой, и в Средневековье. Пусть сейчас это кажется жестокостью, но только так появились современные законы. Только ошибаясь, люди научились управлять государством, судить, расследовать преступления, не применяя пытки. А дикие племена, не создавшие юридическую систему, стали добычей сильных больших государств.

– Аюна, – сказал Антон, – если бы у твоего народа была держава от одного большого моря до другого большого моря, в нём бы тоже пытали людей. И если бы ты была царицей большого народа и посылала наместников в дальние улусы, они бы поступали так твоим именем.

– Но ведь мой народ когда-то властвовал от моря до моря, во времена Тэмуджина^[19], – возразила Аюна. – Неужели тогда тоже пытали людей, чтобы узнать правду?

– Не знаю, – жёстко ответил Антон, – но города сжигали дотла, не разбирая, кто виноват, а кто прав.

Аюна посмотрела по сторонам. Антошке стало её жалко. Сейчас степная княжна была девочкой, узнавшей, насколько несправедливым бывает взрослый мир.

– И вот однажды великий хан отмечал Сурхарбан и велел прийти на праздник всем красавицам своей страны, – заговорил Алёшка. Антон не сразу понял: он продолжает пересказывать «Золушку».

* * *

Уже начинало темнеть, когда воевода вернулся. Держался важно и спокойно, лишь голос чуть-чуть подрагивал.

– Признались воры, – сказал он. – Мару десяти кнутов хватило. Всех назвал. Посидят теперь за караулами до царского указа. Уже в Москву отписал.

Антон глядел на Ваню со страхом и сочувствием. Страшная вещь пытка, когда ты подозреваемый. Но быть начальником, решать, пытать или нет, – тоже страшно. Как жестоко поступил царь с Ваней Николевым, приказав ему быть полновластным воеводой в Нерчинском остроге!

– Они всех убить хотели, – сказал Мишка, – и Ивана Самойловича, и меня, и подьячих, и сотников. Хлеб, порох, товары взять и уплыть на Амур.

Мишкин голос дрожал, лицо было красным – может, от испуга, но скорее, потому что недавно из застенка.

– Ладно, хватит о делах, – отрывисто сказал Ваня. – Алёшка, расскажи сказку какую-нибудь. А ты, Антошка, обещал показать, как чай варить надо.

* * *

«Дашка, привет!

Уже не помню, на чём я остановился в своих рассказах. Про заговор точно говорил.

Заговорщики в тюрьме – в погребе под розыскной избой. Ваня считает, что в заговоре замешано больше половины служилого населения острога, но арестованы лишь двадцать. Если посадить в тюрьму всех, кто хотел вольной жизни на Амуре, то служить будет некому. Я не ходил на допросы, но читал протоколы. Планов Мара – сдаться китайскому императору и передать ему беглецов как наёмников – не знал никто. Все мечтали спуститься по Амуру, найти в море остров – наверное, это Сахалин, – перебить туземцев и жить там самим. Сначала я не поверил, но прочёл показания – уже умею читать по-старому. Да, казаки действительно мечтали захватить остров и жить там своей пиратской жизнью. Непонятно, правда, откуда бы они брали порох и свинец, когда они у них закончатся. Как дети: главное – убежать, а там посмотрим!

И всё равно я рад, что не присутствовал в застенке на допросе.

История с заговором пошла мне на пользу – ни воевода, ни Алёша, ни Мишка так и не спросили меня про загадочные картинки. Вспомнил о них только протопоп отец Данила. Мне пришлось несколько раз перекреститься, прочитать Символ веры и искренне повторить, что не знаю, откуда они появились, но колдовства никакого нет. Священник сам вспомнил различные диковинки: картинки из китайского волшебного фонаря, фейерверки, ракеты, стёкла, собирающие солнечные зайчики.

Всё-таки хорошо, что я попал во времена относительного научно-технического прогресса и самые образованные люди (а я уже понял, что самые образованные в прошлом – это именно церковники) понимают: кроме колдовства существуют ещё механика и физика. Иначе мне пришлось бы удирать не попрощавшись».

* * *

– Сорок девятая минута пошла, – тихо сказала Даша. Дядя Лёша посмотрел на неё то ли тревожно, то ли осуждающе. Могла бы и про себя считать минуты, все волнуются.

В комнате по-прежнему было темно, будто отключённое электричество могло помочь Антошке вернуться.

Внезапно на стене возник синий контур. Два квадратных метра белых обоев превратились в экран. Что происходит на экране, было непонятно. Зато отчётливо донёсся голос:

– Караул!!!

Затем неразборчивый крик или стон. Потом на объёмном экране мелькнула фигура с ножом, шагнула куда-то. Раздался грохот, экран озарила слепящая вспышка.

Экран пропал. Будто его и не было. Будто привиделось.

– Это кричал не Антошка, – сказал дядя Лёша. Непонятно, чего больше было в его голосе, уверенности или тревоги.

– Не Антошка, – громко и торопливо подтвердила Дашка.

– Он пытался совершить переход, – спокойно проговорил мастер Лукьянов. – Что-то ему помешало.

– Он спасёт того, кто кричал «караул», и вернётся, – сказала Дашка.

Все замолчали. Дядя Лёша заметил, что Даша больше не смотрит на экран мобильника, не считает минуты.

* * *

«...А так, Дашка, я надеюсь, что смогу сказать напоследок что-нибудь своим новым друзьям.

Пока же все заняты своим делом. Воевода отправил на шахту дополнительных работников, в основном тех, кто не попал в сыскную избу. Через три недели будет большая плавка. Надеюсь, он возьмёт меня с собой, посмотрю.

Аюна продолжает тренироваться к «играм трёх мужей», соревнование тоже через три недели. Старейшины поставили ей ультиматум: она обязана выбрать себе жениха. Аюна сказала, что выйдет за победителя. Тотчас же ей сообщили, что на празднике появится Голдан, тот самый степной разбойник. У него по-прежнему виды на Аюну.

Итак, я жду степную олимпиаду, выплавку серебра, но постоянно думаю о заговорщиках. Им не позавидуешь: дело послано в Москву, царский указ придёт в лучшем случае следующей весной. Впрочем, он может оказаться таким, что, пожалуй, казаки-разбойники пожалеют, что он не шёл три года. А мне жалко всех, кроме Мара. Если бы мне было велено жить в остроге, выполнять любую работу какую прикажут, без права уехать когда захочу, может, я и сам захотел бы сбежать на Амур-реку, а оттуда на какой-нибудь остров в Тихом океане.

Заключённых, в том числе и Мара, иногда выводят из погреба, иначе они не доживут до царского указа. Все они оправились после пыток. Мар, как и раньше, поглядывает нагло, а служивые его побаиваются. Я понимаю почему: он, если захочет, может «вспомнить» любого из них, назвать заговорщиком. Для Мара это будет означать новую пытку, но если ты гад по натуре, почему бы не потерпеть, чтобы сделать гадость другому?

Дашка, я понимаю, тебе не нравится моё окружение и вообще моё нынешнее приключение. Давай, я дождусь выплавки серебра, узнаю, что будет с Аюной, и тогда мы отправимся встречать тетю Любу».

* * *

«Я внёс вклад в средневековую медицину – научил тогдашних врачей ставить горчичники, – думал Антошка, пытаясь заснуть. – Теперь, похоже, отметился и в XVII веке – научил своих предков заваривать чай. Впрочем, не такое уж и серьёзное вмешательство в историю, они скоро научатся и без меня. Школьников можно отпускать в прошлое без всякой опаски – ни пулемета, ни велосипеда они не изобретут».

Антошка ворочался в постели, потому что заварил слишком крепкий чай. Он заметил, что вечера со сказками и сладостями в последние дни стали особенно долгими: то ли потому, что скоро Аюне придётся покинуть острог и жить в юрте со своим мужем, то ли потому, что после следствия Ваня стал чуть мягче, особенно с друзьями. Брат Мишка постоянно во сне звал маму.

«Бедняга, – в очередной раз подумал Антошка про юного воеводу, – отняли детство у ребёнка. Однако мне надо бы заснуть».

Начал считать сказочных зверей – не помогло. Тогда представил, что его голова – двор, мысли, приходящие в неё, – осенние листья, а он сам – дворник. Пришла мысль – взмахнул метлой, отмёл. Ещё одна мысль – отмёл. И так дальше. Любые мысли, любые картинки, любые слова – всё отметать...

– Жить хочешь? Молчи, не шевелись.

Антон не сразу понял: он не вспомнил эти слова. Кто-то неподалёку злобно шептал. Угрожали Алёше, ведь он лежал ближе всех к окну.

– Ты мне не нужен, убогий. Пикнешь – горло перережу!

Эти отчётливые слова, сказанные в полной темноте, были так злы, полны такой настоящей угрозы, что Антон чуть не захлебнулся страхом.

Я не хочу быть здесь! Скорей назад, в свой нормальный мир!

Алёша пытался ответить, но ему зажимали рот.

Хронокомпас отозвался на мысли. На стене возник синий контур. Антошка увидел зал, дядю Лёшу, мастера Лукьянова в кресле. Но главное – Дашу. Она сидела, положив подбородок на кулачки. В глазах растерянность и тревога...

Антошка не думал, что возможно такое раздвоение. Глазами он был в мире, который покинул и в который хотел вернуться. Между тем пальцы делали то, что нужно для мира, в котором он находился: сунулись в потайной карман куртки, нащупали большую таблетку, которую дядя Лёша запретил даже в мыслях приносить в школу. Сорвали оболочку. Чуть-чуть потёрли, как положено.

– Караул!!!

Синий контур хронокомпаса отвлёк злодеев. Алёша сумел крикнуть.

Пальцы ощутили потрескивание. До броска – секунда.

Антон кинул таблетку в сторону окна. Грохот, яркая вспышка. На миг, зато ясно, как шпиль при фейерверке, стали видны Никита Мар с ножом, его сообщник. И окровавленный Алёша...

Синий контур исчез, будто его взорвали. В темноте послышался удаляющийся грохот и шорох – злодеи удирали через выбитое окно.

Глава 8. Игры трёх мужей

«Дашка, прости меня, пожалуйста. Я правда очень хочу назад. Но не могу. Надеюсь, ты не злишься, что я объясняю тебе такие вещи.

Самое главное: Алёша остался жив, хотя Мар порезал ему горло. Как заметил Ваня, ничего подлец хорошо сделать не может. Нож не задел артерию. Но теперь Алёше трудно есть и ещё труднее говорить. Голос стал хриплым, даже скрипучим. Смысл слов понятен, но тому, кто недавно слышал бархатный, льющийся голос Алёши, хочется заткнуть уши и заплакать.

Сам Алёша не горюет, рад тому, что остался в живых. Но всё понимает.

– Теперь я и в церковные чтецы не гожусь, – говорит он с улыбкой.

Аюна постоянно требует от него рассказать до конца историю Онегина и Татьяны – как мне было трудно адаптировать этот сюжет для людей XVII века! Алёша отнекивается.

Аюна сердится, говорит, что он не должен стесняться своего нового голоса: «Разве воин, получивший шрамы в бою, стесняется своего нового лица?» Алёша улыбается и говорит: шрам у него есть и так.

Стало понятно, как сумел убежать Мар. Во время очередной прогулки он смог поговорить с двумя заговорщиками, не взятыми во время розыска. Он угрожал им доносом, если они не помогут ему бежать. Воевода сказал, что за этими негодяями водились дополнительные грешки, скорее всего, именно они в прошлом году убили тунгусов, вёзших ясак, и Мар обещал им двойное разоблачение. Они связали сторожа, пробрались в тюрьму, сбили оковы с Мара, а потом он выбрал ещё нескольких заключённых, на которых особенно надеялся на случай несостоявшегося бунта.

Воеводу убить не удалось, но схватить злодеев тоже. В воротах острога оказались их сообщники, и они сбежали – или на Амур, или на дальние заимки. Скорее всего, пойдут в Удинск, а дальше – в Иркутск. По словам Вани, нет худа без добра: всех заключённых, не освобождённых Маром, или отказавшихся пойти с ним, он отпустил, а в Москву послал дополнительную грамоту с просьбой о снисхождении к ним.

Я больше не рассказываю Алёше истории про любовь. Остаётся дождаться степной олимпиады – она уже через два дня. Сразу после неё мы поедем на завод смотреть выплавку серебра.

У меня своя радость. После ночного бегства злодеев удалось легализовать пистоль, его якобы уронил Мар. Воевода так и не понял, что же спугнуло негодяев, кроме Алёшиного крика «караул», – он был в другой комнате, вспышки не видел, а грохот принял за выстрел. Но он теперь считает, что его группа сопровождения должна быть вооружена, поэтому позволил мне оставить пистоль у себя, дал свинец и порох. Мне пришлось обратиться к кузнецу, чтобы он отлил мне пули по калибру пистолета. Я уже несколько раз стрелял по поленнице. Отдача, скажу тебе, побольше, чем у тировой мелкашки, да и непривычное облако дыма. Но как здорово!

Тебе, наверное, это неинтересно, ты думаешь об Алёше. Я тоже о нём думаю. И не знаю, что можно сделать».

* * *

Аюна настояла, чтобы на эрын гурбан наадан непременно поехали все её друзья. Воевода поначалу противился, говорил: «Нам же потом на завод». Но Аюна не отступилась.

Улус было не узнать. Казалось, в нём остановилась армия, готовая к походу. Всюду носились всадники-удальцы, приехавшие из соседних улусов, на конях с украшенными попонами. Одеты всадники тоже были празднично – в халаты-тэрлиги с золотыми или серебряными пуговицами, расшитые золотыми нитями, с китайскими шёлковыми поясами. На головах высокие шапочки, на их верхушках серебряные кружки.

– Вот так наши и догадались, что в этих краях серебро есть, – прошептал Ваня.

Русских гостей посадили на почётные места под навесом, защищавшим от солнца. Пока было ещё рано, но оно обещало быть палящим.

Лука Кочмарёв указал воеводе на группу всадников в стороне:

– Голдан. Эх, чужой праздник, а то схватили бы молодца да за семь бед спросили.

Голдан спешился, но его шайка была рядом, все держали коней в поводу. Похоже, угадали мысли воеводского товарища и были готовы в любую секунду вскочить в сёдла.

Пока глядели на Голдана, не заметили, что Аюна куда-то исчезла. Это удивило не только русских гостей, но и старейшин рода, сидевших неподалёку. Начинать праздник без княжны было странно.

Наконец Аюна вышла из шатра. Все замерли, потом недовольно зашептались. Она была в мужской одежде, а в руке – засушенная медвежья лапа.

– Узнаю халат, – прошептал Кочмарёв, – была она в него одета, когда её в острог обманом вместо брата привезли.

Аюна поклонилась гостям, подошла к старейшинам. Сказала сидящему с правого края:

– Тангарай, ты помнишь, как два лета и две зимы назад ты велел мне одеться мужчиной, ехать в острог к русским и, когда меня спросят об имени, сказать: «меня зовут Амагалан»? Если было не так, то обвини меня во лжи и поцелуй медвежьи когти.

– Не могу. Всё было так, – сказал растерянный старейшина.

– Барлук, – повторила Аюна, подходя к другому почтенному сородичу, – ты помнишь, как велел мне назваться мужчиной два года назад? Если было не так, обвини меня во лжи и поцелуй медвежьи когти.

Барлук мотнул головой. Но Аюна потребовала ответить словами.

– Они не могут солгать и поцеловать коготь, – шепнул Ваня, – боятся, что медведь разорвёт за лжесвидетельство.

«Как же я не сообразил рассказать ей про Жанну Д’Арк? – подумал Антошка. – Впрочем, это совсем не любовная история, да и закончилось всё плохо».

Между тем Аюна обошла старейшин. Все они подтвердили, что заставляли её назвать себя мужчиной.

Потом княжна отступила на несколько шагов, так, чтобы смотреть на всех старейшин сразу:

– Каждый из вас не считает ложью, что заставил меня назваться именем брата и мужчиной. Кто из вас теперь откажет мне в праве состязаться с другими мужами?

Старейшины молчали. Хронокомпас донёс их ропот, но громко не возразил ни один.

Начались скачки. Антошка не очень понимал этот спорт: в каких категориях заезды и прочее. Но Аюна пришла первой, это он понял.

Потом началась стрельба из лука. И снова Аюна превзошла большинство соперников. Когда выпустили из корзины стаю птиц, то стрелки убили по одной, а Аюна застрелила двух сразу!

Затем была борьба. У Аюны долго не было соперника – никто из мужей не хотел бороться с девушкой. Наконец к борцовскому кругу подъехал всадник. Антошка узнал Голдана. Понял, тот старается не отходить от коня.

Хронокомпас, давно настроившийся на бурятский язык, донёс его слова:

– Если ты коснёшься затылком травы, то будешь моей женой!

– Согласна, – шепнула Аюна. – А если ты коснёшься лицом того, что прежде было травой, ты больше никогда не осквернишь мой улус своим появлением.

Согласился Голдан или просто выругался, Антон не разобрал.

Началась схватка. Антошке стало тревожно. Он не понимал, почему Аюна так затягивает поединок, почему не пользуется ошибками противника. Она отступала, да ещё поглядывала на землю, будто искала что-то. Из-за этих поисков ей с трудом удалось избежать двух захватов, вырваться из которых было непросто. Ведь Голдан весил на двадцать килограммов больше.

Ещё одна атака. На этот раз Аюна не уклонилась, а пошла навстречу сопернику, поднырнула под него. Ещё миг, и победный рёв Голдана умолк: он ощутил себя на спине согнувшейся соперницы и полетел лицом в траву.

– Вытри лицо, ты же на празднике! – насмешливо крикнула Аюна.

Голдан поднялся, потрогал лицо, понял, на что упал. Быстро утёрся полой халата, вскочил в седло и ускакал под нарастающий хохот.

Когда смех замолк, Аюна вызвала новых соперников. Их не нашлось. Никто не согласился бороться с княжной.

– Кто победил на эрын гурбан наадан? – громко спросила она.

Раздались несколько отдельных криков: «Ты».

– Кто возразит, что победила я?

Ответом было молчание.

Княжна скрылась в шатре. Но удивлённый говор только набирал силу, когда она вышла в девичьей одежде и снова обратилась к соплеменникам:

– Кто откажет мне в праве назвать имя моего мужа?

– Ты в этом праве, – сказал один из старейшин.

Аюна улыбнулась. Тихо запела и пошла по кругу, обходя сидящих мужчин, глядя на каждого. «Я люблю вас всех, а кого-то – больше всех, – подумал Антошка, – понять бы кого».

Между тем Аюна приблизилась к почётным гостям. Ваня вздрогнул, покраснел, верно, искал слова отказа. «Уж не захочет ли она отблагодарить меня за показанные приёмы? – с беспокойством подумал Антошка. – Что делать-то тогда?»

Аюна и вправду подошла к нему. Но шагнула к сидящему рядом Алёше. Взяла его за руку.

– Вот мой муж, – громко сказала она. Все замолчали, а Аюна продолжала.

– Мой жених красив и смел. Ум моего жениха быстрый, как конь, и меткий, как выстрел из лука, а память крепче стали. Я никогда не встречала мужчин с таким храбрым сердцем, как у моего Алёши.

– И, кроме того, твой муж никогда не убежит от тебя, – раздался чей-то голос.

Аюна будто впала в задумчивость. Отошла от Алёши, приблизилась к старейшинам, нагнулась к одному из них. Сняла с пояса камчу, кинулась к противоположному ряду зрителей. Кто-то вскочил, побежал не оглядываясь. Аюна свистом подозвала коня, вскочила в седло и помчалась следом. Догнала, хлестнула с замаха раз, другой, третий... Лупила, пока беглец не скрылся за юртами. Минуты через три вернулась.

– Я обещаю, что тот, кто повторит эти слова про моего мужа, получит втрое больше, чем сейчас получил Тешкил. Кто сомневается в моих словах?

Сомневающихся не нашлось. Аюна опять подошла к гостям, поклонилась Ване.

– Стольник-воевода Иван Самойлович, ты не против, если Алексей Фёдорович станет моим мужем? Наши сыновья будут служить московскому царю, а моим дочерям будет легко выйти замуж за русских. И если в остроге попадётся нечестный подьячий, то Алёша не позволит ему обмануть нас и взять больше ясака, чем мы должны.

– Так и будет, – подтвердил Алёша. – Иван Самойлович, отпустишь со службы?

– Куда деваться-то? – сказал немного растерянный воевода. – А с верой-то как?

– Я решила принять крещение, – сказала Аюна. – Алёша помог мне понять вашего Бога лучше, чем ваши шаманы в длинных тэрлигах. Ваша вера о том, что нужно вступать в бой даже тогда, когда нет надежды на победу.

Воевода с удивлением посмотрел на Аюну и Алёшу, пытаясь понять эту богословскую мысль. Не смог, махнул рукой, сказал:

– Ну, тогда с Богом, свадебка да честной пир.

* * *

«Дашка, прости, что я больше ничего не могу рассказать тебе про свадьбу Алёши и Аюны. Свадьбы как таковой ещё не было, просто большое застолье. Настоящую свадьбу сыграют в остроге, когда мы вернёмся с завода.

Алёша и Аюна провожали нас пару километров. Я заметил, что Алёшка не просто освоился в седле, ему нравится ездить. По моим скромным наблюдениям, бурятские князья основное время проводят на коне и в шатре, а не ходят пешком. А что он не пользуется стременами, так ими не пользовались и римляне.

Мы очень душевно попрощались. Аюна благодарила меня за показанные приёмы, Алёша за рассказы. Они долго смотрели нам вслед. Пожалуй, следующее прощание будет уже не нужно. Я очень хотел бы увидеть русско-бурятскую свадьбу. Но она не завтра, а я, похоже, загостился.

Теперь расскажу про серебро. Увидеть в музее старинные чаши и подносы, монеты, подсвечники может каждый. А я видел, как для них выплавляют металл!

О дороге на завод рассказывать нечего. Впрочем, нет. Когда я ехал первый раз, то старался не выпасть из седла. Сейчас смог посмотреть по сторонам. Наконец-то разглядел каньон на берегу Аргуни. Тем более прошлый раз он было завален, а сейчас казаки уже расчистили проезд для телег. Это просто какая-то съёмочная площадка: узкая дорога, по бокам ещё более узкие ущелья. С гор стекает вода: ручьи, небольшие водопады. И ведь, наверное, дорога сохранилась. Мы когда-нибудь слетаем в Забайкалье и всё увидим. Если до той поры не поссоримся.

По пути на завод проехали хутор Петра и Матрёны. О них я тебе говорил, повторять нет смысла.

Когда мы прибыли на завод, там уже началась предварительная выплавка, из руды получили свинец. Картина, конечно, мощная! Мы с тобой в походе видели, как горят несколько угольков в костре. Теперь представь воз таких углей. И ещё восемь возов таких углей. И они все горят в одном костре. Точнее, в одной каменной печи.

Мы подошли к печи, когда в ней пробили стену и слили сплав. Было жарко даже в тридцати шагах. А каково работникам? У них в руках огромные черпаки на длинных рукоятках, причём древко возле черпака оковано железом, как на охотничьей рогатине. Этими черпаками перелили расплавленный свинец в огромные железные сковороды. Днище обмазано глиной, чтобы свинец не пристал.

Потом новая плавка. Свинец с серебром на тех же сковородах опять растопили в печах и перелили в формы, слепленные из костяной муки, наполненные золой. Свинец впитался в золу, осталось серебро.

Когда я тебе рассказываю, всё вроде просто. Но я не знаю, за какие деньги согласился бы на такую работу. Вся техника безопасности – старые, прожжённые шубы, валенки на ногах, длинные рукоятки да проворство, когда полился металл. Ни шлемов, ни асбестовых костюмов.

Теперь я по-другому смотрю на старинное серебро и вообще на любой старый металл. Сколько ушло дерева выжечь угли, с каким трудом и опасностью его плавили... Может быть, парадной саблей никого не зарубили, а при выплавке металла погиб мастер.

К счастью, при мне обошлось без ЧП. Прожгли два валенка, ноги уцелели. Серебро перелили в слитки. Тотчас же взвесили, опечатали и погрузили на телеги. А наутро двинулись в обратный путь. С нами солидная охрана, тридцать конных казаков да ещё на телегах десяток стрельцов. Среди них Кузьма. Я заметил, что после той истории с Маром Ваня держит его при себе, как человека надёжного.

Мы опять проезжаем через хутор Петра. Выезжаем из-за поворота... Дашка, расскажу позже, тут что-то не в порядке».

* * *

Хутор Петра был и вправду не в порядке. Уже издали видно, что дом догорает.

Воевода, Антошка и десяток казаков вырвались вперёд серебряного обоза и скоро были возле пожарища. Увидели Матрёну, склонившуюся над мужем. У Петра была разбита голова, он сидел, прислонившись к забору, тяжело дышал и не мог подняться.

– Спасите, воевода-батюшка, – закричала Матрёна, – злодеи детишек увезли.

* * *

– Дядя Лёша, я поняла, что нужно сделать, – сказала Даша. – Нужно смастерить новый хронокомпас и отправиться Антошке на выручку.

Дядя Лёша и мастер Лукьянов с удивлением посмотрели на неё.

– Если бы ты знала, как было трудно с финансированием...

– Нужно обратиться в правительство. Или собрать деньги по Интернету.

Взрослые печально глядели на неё.

– Неужели мы его там оставим? – спросила Даша.

Взрослые молчали.

Глава 9. Темнота и свобода

– Как это было? – спросил воевода.

– Она на речке бельё полоскала, – с трудом сказал Пётр, – вижу, всадники к дому едут. Вроде, наши, русские. Думал, казаки. Смотрю, а сзади буряты. Так бы заперся, пищаль схватил. Не успел. Кистенём по голове... В дом сунулись. Вижу, детей несут. Телега была запряжена, за сеном собирался. Детей на телегу кинули, увезли.

– Иван Самойлович, – Матрёна кинулась в ноги воеводе, – велите погоню послать. Машенька недавно баловалась на речке, застудилась, хворает. Ей нельзя без присмотра.

– Голдан это, – буркнул кто-то из казаков, – любит детей красть. Только вот русские воры у него откуда?

Антон смотрел на заплаканную женщину, упавшую в ноги мальчишке. Ему стало страшно. Представил, что его маленького или маленькую Дашку, да ещё заболевшую, кто-то похитил. Конечно, надо немедленно послать погоню!

Подошли телеги. Кузьма соскочил с одной из них. Присел возле Петра, ощупал голову.

– Кость цела, оправится. Может, оправится, – уточнил он.

Услышала его Матрёна или нет, было непонятно. Она по-прежнему молила воеводу.

– Батюшка, спасите деточек! Вы же верхами, а у них телега. Догоните их.

– Грех будет не догнать, – тихо сказал Кузьма.

– Не могу, – ответил Ваня. – У меня казённый груз, нельзя оставить без охраны.

Матрёна всхлипывала, не вставая с колен. Повторяла: «Спасите, батюшка, пошлите погоню!»

– Иван Самойлович, ты правда хочешь, чтобы тебя царь за море учиться послал? – неожиданно для себя спросил Антон.

Воевода удивился, кивнул – «да».

– Если пошлёт, то ты тогда никому не сказывай, что мог спасти малых детей, а не спас. Тогда тебе никто чести не окажет. Как же так: мать тебя умоляла, мог ей помочь и не помог!

Антошка говорил, даже не думая, прав он сейчас или нет. Являлись ли в далёком 1700 году слёзы чужой матери, потерявшей детей, такой же ценностью, как сейчас. Но что-то говорить было нужно, и он говорил.

– У меня ведь обоз казённый, – растерянно, не как воевода, а как мальчишка сказал Ваня.

– Нельзя обоз без защиты оставить, – сказал Лука Кочмарёв, – не дай Бог...

– Иван Самойлович, тебе решать, ты воевода, – сказал Антошка. – Ты всем защитник и заступник.

– Спаси, батюшка, – опять всхлипнула Матрёна.

– Васька, – приказал воевода казачьему десятнику, – возьми двадцать человек да скачи за злодеями. Догони, спаси детишек и скачи вслед.

Матрёна попыталась поцеловать полы кафтана воеводы, тот увернулся. Она пошла к мужу.

Антошка отдал свою лошадь пешему казаку, а сам пересел на телегу.

* * *

Казаки и обозные ямщики разобрали сараи вокруг дома, не дали распространиться пожару. После этого воевода велел продолжить путь.

– Нельзя время терять, – сказал он.

Всего в обозе было восемь телег, пять гружёных, три порожние. Серебро разделили по телегам без перегруза. Поэтому шли скоро.

Часа через три дотянулись до ущелья на берегу Аргуни. Едва первая телега вошла в каньон, казак, ехавший сзади, вскрикнул:

– Погоня!

Действительно, метрах в трёхстах показались всадники. Было их не меньше двух десятков, и они направлялись к ущелью.

– Буряты бунтуют? – спросил-утвердил ямщик.

– Не только, – пригляделся Кузьма. – Это Никитка Мар, он с Голданом снюхался. Круг сделал, на нас вышел.

Лука Кочмарёв схватил Антошку за шиворот.

– И ты с ними в стачке? Казённое серебро ворам сдать вздумал?

Антон чуть не задохнулся. Ответить не было сил, стал торопливо вспоминать какой-нибудь болевой приём.

– Оставь его! – крикнул Ваня сорванным мальчишеским голосом. – Я воевода! Я приказал! Чего дурить? Гони вперёд!

Лошади, почти не утомлённые прежней бережной ездой, тянули резво. Вражеские кони, напротив, устали за этот день. И всё равно расстояние явно сокращалось.

– Иван Самойлович! – крикнул Кузьма воеводе. – Если нам две порожние телеги перевернуть да с пищалями встать, воры не пройдут!

– Бери десяток стрельцов, оставайся! – распорядился воевода.

«А у меня ведь пистолет», – подумал Антон. И ещё было чувство вины.

Обернулся к другу:

– Я останусь, задержу! Пока, Ваня, ты молодец!

Иван Самойлов сын Николев удивлённо оглянулся. Потом поскакал вперёд торопить ямщиков на передних телегах.

«Первый раз назвал его Ваней», – подумал Антошка, спрыгивая с телеги. Ухватился за борт, помог перевернуть.

– Малец, ты с нами? – удивился Кузьма. – Пистоль у тебя? Хоронись и стреляй.

Больше он Антона не замечал, командовал своим малым отрядом.

Из-за поворота ущелья вылетела погоня. Замедлилась, увидев баррикаду.

Передние всадники целились из коротких ружей. Среди них был Никитка Мар. Увидев противников, он развёл руки, сказал с притворной печалью:

– Вы что, братцы-православные, в своих стрелять будете?

– Не братец ты мне, а вор, – спокойно ответил Кузьма. – Пли!

Грохот, облако чёрного дыма. Антошка успел заметить, что Мар придержал своего коня, позволив сообщникам выдвинуться вперёд прикрыть его от пуль.

Потом понял – курок его пистолета не взведён. Присел за телегой, отвёл его, понял – забыл насыпать порох на полку. «Ох, дурак, – выругал себя, – в тире было просто, а в бою?»

Что-то толкнуло его. Не сразу понял: чужая пуля ударилась рядом в телегу, но не пробила, лишь качнула.

Когда изготовил пистолет и выглянул, то увидел впереди двух застреленных вражеских коней и двух раненых противников. Воры отступили за изгиб ущелья. Двое с пищалями высунулись, пальнули, скрылись. Буряты Голдана, вооружённые луками, не решались выйти под ружья.

«В кого же стрелять?» – подумал Антошка и услышал голос Кузьмы.

– Эй, малый, сбегай, посмотри, чтобы сзади не зашли.

Антон понял обеспокоенность Кузьмы. Сзади на дорогу выходило узкое ущелье. Если враги полезут туда и выйдут с тыла...

– Пистоль только отдай. Если воры лезут – кричи и беги.

Мгновенная обида обожгла Антошку. Но ведь он и вправду не умеет стрелять. А Кузьме хотя бы польза. Поэтому протянул пистолет стрельцу, а сам побежал назад, метров на пятьдесят, туда, где на дорогу выходило совсем узкое тёмное ущелье со струящимся по нему ручейком. Прошёл вверх шагов пятнадцать, отдышался. Сзади опять донеслись хлопки выстрелов.

Как и в начале Приключения, совсем один. Не подумать ли...

И тут понял – не совсем один. По ручью шлёпали навстречу пятеро: трое бурятов с кистенями, бородач с рогатиной и Никитка Мар. В руках мушкет. Увидел Антона, приложил палец к губам. Тихо, зло шепнул:

– Малец, ты мне не нужен. Пикнешь – убью.

В другой ситуации Антон замер бы от страха. Но вспомнил те же самые слова, сказанные Алёше. Подумал: «Какой у него ограниченный репертуар». И неожиданно для себя рассмеялся. Пальцы же – в карман, сорвали обёртку...

От неожиданности Мар и сообщники остановились. Когда он отдал им приказ, Антон кинул вторую шумовую «конфетку». Успел зажмуриться и заткнуть уши...

Грохнуло изрядно. Когда Антон открыл глаза, разбойники стояли закрыв головы руками.

В тишине донеслись дальние крики: «Имай воров!»

«Казаки, что в погоню послали, вернулись, напали сзади на разбойников, – понял Антон. – Ну, теперь всё в порядке. И серебро спасли, и Машеньку отбили. Надеюсь, отбили».

Оглушённый Мар не слышал криков. Он пришёл в себя, прицелился в Антошку. Тот рванулся вбок, нырнул в какой-то лаз. Ещё пара шагов в полную темноту...

Откуда синий свет? Да это же хронокомпас! Всё, что нужно, сделано, я свободен, и вокруг темнота.

Он шагнул в синий контур.

* * *

– Хорошо, – сказала Дашка. – Я прямо сейчас повешу объявление В Контакте. Буду собирать деньги на новый хронокомпас...

Комната на миг стала синей. Послышался шум льющейся воды, и рядом появился Антошка.

Дашка удивилась меньше всех.

– Ты без собаки? – спросила она. – Ой, как ты прикинут! И как испачкался.

– Нормально, – тяжело дыша, ответил Антошка. – Сколько времени?

– Ты два часа отсутствовал, – сказала Дашка.

– Ничего себе, – пробормотал Антошка. – А тётя через час... Хоть какой-нибудь душ и на вокзал!

Эпилог 1

Разбойники, нарочно похитившие детей, чтобы разделить конвой серебряного обоза, бросили их по дороге. Коля привёл Машеньку домой, Пётр поправился и успел построить новую избу до холодов.

Русские воры сдались в ущелье и вскоре трудились на шахте. Голдан с несколькими разбойниками-бурятами убежал на богдойскую территорию, был схвачен у города Цицикар, после чего подтвердилось, что китайскому императору больше одного раза изменять нельзя.

Через четыре месяца в Нерчинский острог пришло царское письмо с приказом воеводе вернуться в Москву. За море Иван Самойлович так и не отправился. Побед не одержал, городов не основал, но и не попался на казнокрадстве. Поэтому его имя затерялось среди иных имён петровской эпохи. Но прожил он долго и прослужил честно, в основном в сибирских городах. Его брат Михаил – тоже.

Кузьма дослужился до пятидесятника, потом перешёл в посадские люди, торговал с выгодой. Аюна сосватала ему красивую и верную девушку по имени Нима.

Никита Мар убежал от погони. Добрался до Амура, встретил в осеннем лесу голодного тигра. Прицелился в него из мушкета, но промахнулся...

Нерчинский завод с 1704 года работал круглый год и почти век был главным поставщиком серебра России. Из этого серебра сделаны медали для героев Полтавской битвы и серебряный кораблик на шпиле Адмиралтейства новой столицы России. К сожалению, завод стал и первой постоянной каторгой страны.

У Алёши и Аюны было много детей. Их потомки, как и дети Кузьмы и Нимы и от других браков казаков и буряток, стали удивительными жителями Забайкалья, которых называют гуранами.

Эпилог 2

– Странно. В Средневековье я провёл три с половиной месяца, а в реальном мире прошло полтора часа. В Забайкалье я был меньше двух месяцев, а здесь два часа.

– Ну, может быть, чем ближе время твоего путешествия к нашему, тем оно течёт быстрее. Вот отправишься во времена, когда строили Транссиб, тогда мы вообще тебя обождёмся.

Антон и Дашка, запыхавшиеся, но не прервавшие разговора даже когда бежали по эскалатору вверх, стояли на перроне. Поезд медленно тормозил.

– Седьмой, восьмой, девятый... Опять с вагоном не угадал, – сказал Антошка и поспешил вдоль состава.

Шёл быстро, держа Дашку за руку. Про себя посмеивался: «Что сказал бы воевода Ваня Николаев, узнав о моей проблеме: приём семейного посольства из Саратова на неделю?» Почти весь вагон уже освободился. Где же толстая тётя с крашеными волосами и огромной клетчатой сумкой?

– Черноволосый, красивый, бодрый и немного опоздавший. Всё сходится!

Антон оглянулся и увидел высокую, подтянутую женщину с туристским рюкзаком за плечами. Рядом паренёк, чуть ниже Антошки, но шире в плечах, и девочка-эмо.

– Вячеслав, – представился крепыш. Поклонился Дашке, да так изящно, что Антон сразу понял: минимум гимнастический кружок, но скорее балетный класс. Правда, когда тот пожал руку троюродному брату, Антон почувствовал ещё ежедневный турник и штангу трижды в неделю.

– Елена, – произнесла эмо-гостья. – Антон, от твоего дома далеко до Экспериментаниума? Я смотрела в инете – выставка «Раскрываем тайны зелий» ещё работает. Сходим?

– А до Сокольников далеко? – спросил Слава. – Там у вас открылась аллея воркаута. И ещё я на четверг договорился с диггерами, они полезут искать бункер Молотова. Надо успеть снарягу подобрать...

– Дашуль, ты подскажешь мне хороший салон, где сделают розовую няшную причёску?..

– Тон, мы уезжаем в воскресенье, а в субботу в Серпуховском районе реконструкция битвы при Молодях. Надо непременно поучаствовать. Ты как относишься к историческому фехтованию?..

– А в пятницу я встречаюсь с девчонками из московского Гриффиндора...

– Славик, Лена, отстаньте от Антона, – прервала тётя Люба. – Дайте парню привыкнуть к вам. Тем более, – добавила она, заглянув Антошке в глаза, – похоже, у тебя сегодня утром было какое-то приключение. Не сейчас, но ты обязательно расскажешь.

Антон растерянно глянул на Дашку, ища поддержки. А та быстро, незаметно и ехидно показала ему язык.