Жевуны

Ему приснился чердак. Разумеется, это был не вполне сон. Но в то время Кэм этого еще не знал.

Чердак с шатровой крышей, уходящей вверх, как будто Кэм оказался внутри треугольной деревянной призмы. Ребра треугольника расходятся из точки в потолке, одно по стене до самой лестницы, другое до маленького квадратного оконца. Интересно, подумалось Кэму, как выглядит снаружи этот дом – с такой острой крышей, что о нее можно порезаться?

Чердак не отделан: дерево неошкуренное и некрашеное, щелястое, занозистое. Отовсюду торчат острые концы гвоздей. Все помещение похоже на какое-то орудие пытки. Посредине – выцветший розовый диванчик с деревянными ножками в виде человеческих ног. Никакой другой мебели нет.

Кэм сидел на диване, прямо по центру. Не мог пошевелиться. Даже моргнуть. Напротив, примерно в футе от пола, на покатой деревянной стене было что-то нацарапано. Кэм сумел прищуриться – и разглядел, что это. Человечек. Примитивная фигура, «палка-палка-огуречик», начерченная густыми, жирными мазками желтого мела. Две палки – ноги, две изогнутые линии – руки. Вместо головы – буйная масса волос, торчащих в разные стороны. Здесь неведомый художник скреб мелом по дереву с такой яростью, что тот раскрошился и оставил на досках пятна. В середине этой буйной поросли виднелись глаза – две толстые косые черты, две глубокие прорези в дереве.

Смотреть в глаза было больно. Словно глядишь на солнце.

Кэм попытался открыть рот, что-то сказать – и, когда это удалось, фигура на стене открылась ему навстречу. Желтые меловые линии расплылись, из них, словно пот из пор, начало сочиться что-то красное. С волос и из глаз человечка закапало темно-багровым; влага растекалась по полу ручейками, будто нитями паутины, пульсируя, расползалась во всех направлениях. Следом из щелей меж досками показались пальцы. Десятки серых пальцев с черными ногтями, ищущие дорогу сквозь дерево с той стороны. Желтые глаза, сморщенные губы. Пальцы цеплялись за доски с нарисованной человеческой фигурой, старались их расшатать и выломать.

Кэм знал: это идут жевуны.

– Не надо! – сумел выговорить он. Звуки вытекали изо рта густой патокой. – Ннннне ннннна-а-а-до-о-о-о...

Но его слова утонули в чужом голосе, обладателя которого он не видел. И этот голос, подобный грому, декламировал... детский стишок.

Дурацкий стишок, который Кэм запомнил слово в слово на всю оставшуюся жизнь.

На последнем слове с громким треском вылетела доска. Десятки серых пальцев утащили ее во тьму за стеной. А потом в наш мир начали просачиваться жевуны.

Если когда-то они и были людьми, это осталось в прошлом. Сейчас они выглядели как люди, из которых кто-то вытащил все кости, а плоть расплавил на огне. Плечи оплыли и сползли к бокам. Руки торчали из животов, ноги вытекали прямо из ребер. Головы понуро болтались на груди. Оплыли и лица; мягкие восковые губы хлопали, словно у рыб на крючке, хватая воздух. Одежда – самая простая, футболки и джинсы, – тоже вся изгваздана и перекошена. Из теплой глины черепов торчат бурые кустики волос. Жевуны – неудачный проект, забытый в какой-то космической лаборатории, – выбирались поодиночке из кровоточащей дыры в стене и, будто делящиеся клетки, распространялись по чердаку. Хлюпали, чмокали, покачивались на нетвердых ногах. Какая-то неудачная помесь человека с пиявкой – или, быть может, с игрушечной резиновой змейкой, каких продают в «Рейнфорест-кафе».

Те, кого Бог не долепил и бросил.

– Не надо! – простонал Кэм, на этот раз с бо́льшим усилием. Словно кричал через слой грязи.

Все больше жевунов выбиралось наружу. Бурча и сопя что-то нечленораздельное, шатались по чердаку. Бесцельно – пока их взгляды не наткнулись на Кэма.

Первый жевун подобрался к дивану, обогнув его сбоку. Руки бессильно болтались: одна закрутилась вперед, другая вывернулась за спину. Он открыл рот, смерил Кэма с ног до головы взглядом глаз-бусин (один глаз вывалился из орбиты и сполз на щеку). Кэм чувствовал: этот взгляд змеей ползет по его рукам и ногам, вверх и вниз. Пробует на вкус. Жевун зачмокал, зачвякал серыми резиновыми губами. Покачнулся из стороны в сторону.

И упал на него.

Присосался губами к шее Кэма сбоку, там, где хватает и мяса и жил. И принялся жевать. Точнее, мусолить деснами – зубов у него не было. Медленно, очень медленно в него въедался. В этот миг Кэм понял, что губы у жевунов вовсе не вялые, не восковые. Под серой кожей есть мышцы. Сильные мышцы. Это будет не быстро; но нет сомнений, рано или поздно жевун замусолит его до смерти. Пара-тройка мучительно медленных, все более и более болезненных часов – и Кэм погибнет от рук этого беззубого кровопийцы.

Еще один плюхнулся на пол рядом с Кэмом и приник к его лодыжке. Застонал от удовольствия, выкатил глаза в разные стороны и принялся обсасывать ногу над выступающей косточкой.

Третий рухнул Кэму на плечо, прильнул губами к внутренней стороне локтя. Беззубые десны сжимали, давили, отпускали. Кэм чувствовал, как его облизывают теплыми мокрыми языками. Какие же у них сильные челюсти! А он не мог пошевелиться. Не мог их стряхнуть.

Новый жевун споткнулся об того, что лежал на полу, упал Кэму на колени и с громким, словно в мультике, «ам!» вгрызся ему в бедро. Еще один, перегнувшись из-за спинки дивана, задрал на Кэме футболку и впился в пупок. Заработали беззубые десны: сжимают – отпускают, сдавливают – сосут – отпускают. Добираются до потрохов.

Еще один упал на босые ноги Кэма.

Еще один заглотнул целиком руку, стиснул так, что заскрипели костяшки, сдавил...

Наконец один из них подобрался сзади. Кэм услышал, как он открывает пасть в мощном мокром зевке. На волосы закапала слюна.

– Не на-а-а-адо! – вновь простонал Кэм.

Но жевун не послушался. Разумеется, с чего бы?

Он со свистом втянул волосы Кэма себе в глотку, впился деснами ему в череп и принялся сосать. Несколько волосков оторвались и улетели, всосанные этой огромной пастью-пылесосом.

– Не надо!

Пасть скользнула ниже. Так змея заглатывает добычу целиком.

– Не на-а-адо!

Пасть опускалась все ниже. Резиновые губы зашлепали по глазам Кэма. Десны впились в глазницы и начали давить, давить. Все померкло.

– Не на-а-а-а-адо!

Пасть скользнула ниже, вдавила нос в череп. Затрещал затылок, хрустнуло ухо. А внизу все больше и больше жевунов наваливалось на него, все больше и больше мокрых губ впивалось в тело.

– Не на-а-а-а-а-а-а-адо! – завопил Кэм, всасывая воздух сквозь зубы.

Он открыл рот, чтобы сделать вдох, – и тут тварь заглотнула его до подбородка, оборвав и вдох, и крик. Язык жевуна кляпом заткнул ему рот. Пасть поползла дальше; теперь все лицо Кэма покрыла теплая, мокрая, душащая плоть. Тварь пожирала его, но и он пробовал ее на вкус и ощущал горечь ее слюны.

Пасть с треском распахнулась еще шире, примериваясь к его плечам.

Из груди Кэма вырвалось отчаянное:

– НЕ ННННА-А-А-А-АДО!

И он проснулся.

Распахнул глаза, сел в кровати. Где-то внизу дребезжали стекла: это проезжал поезд по линии R. С улицы лился мягкий оранжевый свет фонарей. Рядом тихо посапывала Квин.

Живой. Это просто сон.

– Е-мое! – пробормотал Кэм. Прерывисто вздохнул, потер глаза. Голову окатило болью. Кэм заскрипел зубами, тихо выругался в полутьме. Проморгался как следует. Что это у него в глазах? Он не плакал – это что-то другое... Клейкое? Поднес ладонь к лицу, развел пальцы. По ним неторопливо стекала густая липкая влага, холодная как лед.

Что за на хрен?

Он снова заморгал... и в этот миг в мозгу у него вспыхнуло стихотворение.

Кэм нашарил на тумбочке телефон и записал все, что запомнил, хотя глаза у него горели и чесались, экран расплывался, а пальцы липли к клавиатуре.

Ему казалось, если не запишет – умрет.

– Малафья в глазах? – переспросила Квин. Она чистила зубы в ванной, не закрывая дверь в спальню. – Фу! С чего ты вообще такое взял?

Кэм, еще в постели, налитыми кровью глазами смотрел в потолок.

– Ну, это не сопли. Они... липкие такие. И беловатые.

– Ты их сохранил?

– Что? Нет, конечно.

Квин, с зубной щеткой во рту, что-то неразборчиво пробормотала.

– Вот моя гипотеза, – заговорил Кэм тем фирменным «магистерским» тоном, который когда-то умилял Квин, но уже давно начал раздражать. – Должно быть, мне приснился не просто кошмар, а кошмар вместе с «мокрым сном». Такое случается, верно? Можно ведь так перепугаться, что намочишь постель? Можно. Ну и вот, я так перепугался, что случилась поллюция, сперма полетела прямо вверх и попала в глаза. – И он хрустнул пальцами, довольный собой. – Вот так меткость!

– Ха, это вряд ли! – Квин сплюнула пасту в раковину и добавила: – И потом, тогда ты должен был намочить трусы. Трусы мокрые?

– Хм... и правда сухие. – Кэм задумался, пощипывая себя за бороду, пока Квин орошала подмышки дезодорантом.

– Может, с третьего этажа накапало? – сказал он наконец. – Протекло там что-нибудь.

Квин подняла глаза к потолку.

– Ничего не видно. Попробуй погуглить.

– А толку? Гугл скажет, что у меня рак или что-нибудь в этом роде.

– А ты думаешь, нет рака?

– Ну, надеюсь, что нет.

– Что ж, тогда остается только одно... – Квин склонила голову набок и немного подождала, словно Кэм должен был угадать ответ.

Секунду спустя он поднял руки:

– Все-таки рак?

– Ох, Кэм! По-моему, прекрасный повод применить наше правило.

– Какое правило?

– Наше! Если в квартире происходит что-то стремное...

Кэм застонал и завел глаза к потолку. Глаза защипало еще сильнее, и ему пришлось зажмуриться.

– Да, конечно. Звоним хозяину.

Квин кивнула, орудуя в ухе ватной палочкой.

– Потому что Диего сказал, что в доме могут быть привидения. И мы сразу решили: если случится что-то необъяснимое, не будем страдать фигней. Не будем говорить: а, наверное, это ветер. Или: здание-то старое, могут быть протечки... Нетушки! Раз уж встал вопрос, призрак это или нет, – значит, призрак и ничто другое. Мы с тобой столько ужастиков пересмотрели, что никогда не попадемся на эту удочку!

Что верно, то верно. Оба ничего так не любили, как, заказав индийскую еду из ресторанчика по соседству, провести вечер за просмотром трэш-ужастика. Кэм уверял, что в фильмах черпает вдохновение. Однако как-то раз оставил ноутбук на столе открытым, и Квин, заглянув туда (а вы бы не заглянули?), обнаружила, что за последние несколько месяцев он не написал ни строчки. Зато в «Скайрим» играет каждый день. Так вот чем он занимается, пока она сидит в одиночестве на крыше, смолит сигареты и глядит, как в темной ночи несутся по мостам Манхэттена огни автомобилей.

– Не понял, – сказал Кэм, – при чем здесь правило Диего. Думаешь, ночью к нашей кровати подвалил призрак и спустил мне в глаза?

Она села на край постели и начала зашнуровывать ботинки.

– Кто знает. Может, ты одержим. А может, эта штука вытекла у тебя из глаз? Мозговой оргазм! – Она выпрямилась, стукнула себя кулаком по колену. – О, классное название для группы: «Моргазм»! – И снова принялась за шнурки. – Между прочим, сперма жжет глаза. Может, поэтому они у тебя болят?

– Квин, не может быть в мозгу никакой спермы. Что за чу...

– А ты в курсе, что роговица образуется из того же клеточного слоя, что и яички? Вдруг она у тебя мутировала и начала производить...

Кэм закрыл лицо руками.

– Квин, ну что ты несешь!

Она хлопнула себя по коленям и поднялась на ноги.

– Смирись с очевидностью, котик. Звучит стремно – значит, и вправду что-то стремное.

– Парень, сдавший нам квартиру, болтал, что здесь привидения, – но это же не значит, что они действительно здесь есть!

Квин ощутила укол обиды. Почему он не хочет поддержать игру?

– Кэм, мне за тебя просто стыдно! Ты, между прочим, мастер ужасов. А сам блеешь, как последний тупой обыватель: «Мало ли что болтают о привидениях, а я не верю!»

– Но у нас здесь свет не мигал и не было никакого... странного шепота...

– Котик, сам ты странный шепот!

Она наклонилась и поцеловала его в лоб – чмокнула как следует, чтобы оставить след помады. Когда оторвалась от Кэма, на месте третьего глаза у него красовался, словно в «Бойцовском клубе», ярко-красный отпечаток губ. С этим отпечатком на лбу, да еще и с покрасневшими, будто заплаканными, глазами, уютно устроившись в кровати, смотрелся он очень мило.

– Ладно, я пошла, – сказала она. – Сегодня у нас переучет, Кенз просила помочь. Люблю, не скучай, с призраками не связывайся.

И ушла.

Уже в третий раз за утро Кэм промыл глаза. Но от воды щипало только сильнее. Такое чувство, словно глаза покрылись какой-то жгучей пленкой. Тереть тоже не помогало – когда тер, они как будто ворочались с трудом, болезненно задевая череп, и боль распространялась глубже.

Кэм сел за столик в спальне, включил ноутбук. Некоторое время разглядывал иконку «Скайрима». В прошлый раз компьютер сообщил, что он провел за игрой больше тысячи часов. Как-то это... не очень здоро́во.

Так что Кэм похрустел пальцами. Открыл новый вордовский документ. Пощипал себя за бороду. Посмотрел на мигающий курсор. Потер глаза.

И начал писать.

В кои-то веки работа шла легко. Скоро он понял, что пишет о доме из своего сна – доме с чердаком. Человек, который там жил, некий Фрэнк Ла Морте, однажды прикончил садовым ножом всю свою семью. Снял кожу с четверых детей, словно кожуру с бананов. Закончив с этим, набрал полные горсти кровоточащей плоти и кровью нарисовал человечка на стене чердака. Это жестокое и безумное деяние навеки преобразило деревянные доски – превратило их в дверь, открывающую проход в иную, кошмарную реальность. Потом дом отремонтировали и выставили на продажу, доски чердака разобрали, кровавого человечка разъяли на части, и дверь из Его реальности в нашу снова оказалась утрачена. Но Человек-из-Крови ждал своего часа. И мечтал о мести...

Ничего лучше Кэм еще не писал.

Он работал, а жжение в глазах все усиливалось. Экран расплывался, Кэм едва различал написанное. Жирные капли холодной слизи выкатывались из глаз и падали на руки, занесенные над клавиатурой. Но Кэм писал, писал и писал. Сюжет развивался сам, как бы по собственной воле, – оставалось лишь следовать за ним. Кэм слыхал, что так бывает, но никогда прежде не переживал сам. Странное чувство. Словно что-то рвется из него наружу – свило себе гнездо в мозгу и прокладывает оттуда путь через глаза, обжигая их холодным огнем.

Так шла неделя за неделей.

Квин уговаривала сходить к врачу. Но доктор мог вылечить эту неизвестную болезнь – и вместе со слизью высушить слова. Кэм моргал налитыми кровью глазами и решительно отказывался.

Четыре месяца спустя на руках у него был готовый роман. И что, вы думаете, стало со жжением в глазах? Так же внезапно прекратилось, ушло без следа.

Никакой доктор не понадобился.

До «Человека-из-Крови» Кэм печатался трижды. Все три публикации – рассказы в полулюбительских журналах, которыми следовало бы гордиться, но он не гордился. А теперь наконец написал что-то важное! Серьезное. Настоящий роман! И не сомневался: «Человек-из-Крови» изменит его жизнь.

Ну что сказать... В этом Кэм не ошибся.

Это было три года назад. В то время, когда Кэм и Квин жили в Парк-Слоуп, в их первой общей квартире. Квин там нравилось, потому что по утрам в квартиру светило солнце и окна выходили во внутренний двор, где росли самые настоящие деревья. Ей нравилось засыпать под шум листвы, а не под рев грузовиков и пьяные вопли, доносящиеся с Четвертой авеню. А еще здесь можно было гулять по крыше. Смотреть оттуда и на статую Свободы, и на блестящие вдали очертания Крайслер-билдинг... Кэм по вечерам прочно приклеивался к письменному столу, так что Квин привыкла выходить на крышу одна, с сигаретами и отцовской зажигалкой «зиппо» с выгравированной на боку Мэрилин Монро в уорхоловских цветах. Втыкала в уши наушники и, поставив «Спотифай» на рандом, смотрела, как внизу, в мутном полумраке большого города, мигают красные и белые огни.

Одиночество ее не угнетало.

Кэма ночной уличный шум не раздражал. Но он и не вырос, как Квин, в маленьком городке на севере штата. Его родители преподавали в Нью-Йоркском университете. Он не слыхал лягушачьих песен на болотах, не засыпал под отдаленный стук колес и гудение поезда, мчащегося через леса. Впрочем, для получения магистерской степени по изящным искусствам Кэм отправился на север штата, в Колледж Брэнсон в городке Ферроукилл, где ничего, кроме колледжа, и не было. Там и познакомился с Квин, в то время третьекурсницей с театрального факультета. Она на него запала, когда услышала, как он говорит о себе – так, словно чего-то стоит. Сама Квин ощущала себя в лучшем случае каким-то мусором, плывущим по реке: тебя несет по жизни течением, без направления, без цели, и в конечном счете это всегда путь вниз.

Когда оба закончили учебу, он спросил, не хочет ли она уехать с ним в Нью-Йорк.

– Кэм, – сказала Квин, – мой родной город называется Леден-Холлоу^[1]. – Название она произнесла с такой гримасой, будто и на вкус оно отдавало свинцом. – Население пять тысяч человек. Из развлечений – киношка и боулинг. И ты спрашиваешь, хочу ли я поехать с тобой в Бруклин? Еще бы! Я же смогу устроиться в театр! Буду играть на независимой сцене в каких-нибудь стремных современных пьесах.

Эта мечта не сбылась (на прослушиваниях для «стремных современных пьес» всякий раз выяснялось, что Квин придется произносить монологи голышом или кататься в молочной луже), но оказалась достаточной причиной, чтобы без всяких угрызений совести распрощаться наконец с Леден-Холлоу.

Оставаться на родине она не собиралась в любом случае. Как и в большинстве маленьких городков, в этом месте было слишком уж много воспоминаний; куда бы ни шла Квин, воспоминания наплывали мутными весенними водами и подступали к горлу, грозясь утопить. В сущности, за Кэма она уцепилась как за предлог смыться. А теперь, хоть и кляла себя за это, сидя в одиночестве на бруклинской крыше, тосковала по дому и мечтала вернуться.

Странные фокусы выкидывают с нами родные места. Сначала не можешь дождаться, когда же оттуда свалишь, а потом ловишь их голос в шепоте ветров.

К тому времени, когда Кэму приснился кошмар о чердаке, они встречались уже два года. Квин тогда ощутила большое облегчение. Весь первый год их нью-йоркской жизни Кэм курил траву и играл в третьего «Ведьмака» – сидел за ноутбуком и хором с тем беловолосым мужиком из игры хрипло орал: «Плотва-а-а-а!» Или лежал на диване и щипал себя за бороду, мусоря на полу короткими жесткими волосками. Выкурив косяк, болтал о том, как станет вторым Стивеном Кингом. А потом снова садился играть.

Но тот кошмар как будто придал ему целеустремленности. Кэм написал роман и даже сумел продать его маленькому независимому издательству – какой-то компании гиков, расположившейся на бывшей сидровой ферме в Вермонте. Квин была на седьмом небе. Кэма приглашали на чтения, он давал интервью. До полномасштабной славы это, может, и не дотягивало – но он был счастлив.

Правда, Счастливый Кэм оказался еще более самодовольным и бесячим типом, чем Кэм Несчастный. Счастливый Кэм постоянно ее критиковал: то за вкусы в еде, то за выбор музыки. Он ведь теперь сделался успешным романистом, а значит, официально лучше ее. Было обидно. Особенно когда Квин бросила ходить на прослушивания и стала просто еще одной бруклинской барменшей, смирившейся с тем, что ее мечта не сбылась.

Дальше независимое издательство пошло ко дну, утянув за собой и «Человека-из-Крови», снова появился Несчастный Кэм – и тут Квин вспомнила, что и он ее особо не радовал. Несчастный Кэм был мрачен и циничен. Не знал, о чем писать дальше. Зарабатывал репетиторством, работу свою ненавидел – вернувшись после блужданий по городу, всякий раз на чем свет стоит крыл идиотскую экзаменационную систему и неблагодарную школоту. Возил с собой с квартиры на квартиру тяжеленные руководства для подготовки к экзаменам, таскался на индивидуальные занятия с тинейджерами, которым все это на хрен не сдалось, а вернувшись домой, сворачивал косячок и требовал, чтобы Квин растерла ему плечи.

И так изо дня в день.

Она видела, что Кэм все глубже погружается в уныние. Думал, книга изменит его жизнь – но ничего не изменилось. Как и прежде, он ничего не стоил. Даже не написал ни слова с тех пор, как на клавиатуре высохла последняя холодная слеза.

Пожалуй, Квин его понимала. Она ведь тоже перестала ходить на прослушивания. Даже когда еще ходила, запросто отказывалась от встречи, например, из-за того, что на линии F опять кто-то прыгнул под поезд. И нужно трястись в пропахшем мочой вагоне, придерживая старые разболтанные наушники, стараясь не думать о том, что всего в миле отсюда с рельсов отскребают труп... Мерзость какая! Наконец пришлось признаться себе: даже в колледже театр ее по-настоящему не увлекал. Точнее, не увлекал сам по себе, без Селесты. Ведь это с ее подачи Квин начала играть – тогда, давным-давно.

Но, если так, чем же она хочет заниматься?

Хороший вопрос.

Шло время, и постепенно с Несчастным Кэмом ей стало... удобно. По крайней мере, рядом с ним было чем заняться. Хотя бы утешать, массируя ему плечи по вечерам.

– Все будет хорошо, котик, – повторяла она снова и снова, зарываясь пальцами в его мышцы и глядя через его голову на третьего «Ведьмака». – Рано или поздно ты напишешь что-нибудь великое. Обязательно напишешь. Я знаю...

Отчаянно надеясь, что так оно и будет.

Глава первая

Коробка «К. М.»

Комната отдыха при факультете литературного творчества была не так уж велика – впрочем, как и сам факультет литературного творчества. На нем трудились лишь десять преподавателей, и одной из них была Мэделин Нэрроуз.

Сейчас Мэделин сидела здесь, на зеленом кожаном диванчике, лицом к камину, закинув босые ноги на кофейный столик перед собой. При каждом удобном случае Мэделин снимала туфли – считала, что это помогает ощущать дыхание Земли.

Она закрыла дочитанную книгу. В тишине едва слышно хрустнул новенький переплет. Мэделин провела пальцами по суперобложке. «Человек-из-Крови» – крупная косая надпись желтыми меловыми буквами. Косматый человечек смотрел на нее с обложки страшными глазами; под его взглядом Мэделин содрогнулась.

Имя автора – Кэмпбелл П. Мэрион – ничего ей не говорило. Судя по биографической справке на задней стороне обложки, это был его первый роман. Молодой человек, белый, с густой бородой и в круглых очках. Получил степень магистра искусств в Колледже Брэнсон, примерно в часе езды от того места, где сидит сейчас Мэделин. Суровый взгляд с черно-белого фото, сделанного некоей Квин Роуз Карвер-Добсон. Симпатичное имя. Солидное, словно название юридической фирмы. Интересно, кем ему приходится эта Квин?

Пробежав кончиками пальцев по лицу Кэмпбелла на фотографии, Мэделин ощутила, что он человек добрый, хоть и старается не поддаваться благим порывам. Что бывает эгоистичным и мелочным; но рядом с ним есть кто-то близкий (Квин?), кто любит его всем сердцем и верит в него. Что он легко говорит грубости, что у него бывают опасные идеи...

Мэделин отняла руку от фотографии, потерла второй рукой. Кончики пальцев покалывало, они вспотели – как всегда, когда Мэделин что-то чувствовала о других.

«Человек-из-Крови», прочитанный в один присест, очень ей понравился. Просто заворожил. Разумеется, такое впечатление книга произвела еще и потому, что рассказывала – по крайней мере, отчасти – о ней самой.

Дело было вот в чем. В последние три месяца каждые две недели студент, нанятый факультетом (второкурсник в круглых очках и с синими волосами), заносил в деканат здоровенную коробку, полную самой разнообразной литературы. Книги, журналы, распечатки сетевых публикаций, газеты, литературные альманахи... Все это синеволосый парень извлекал из библиотеки колледжа, где проводил бесчисленные часы, роясь в архивах, бумажных и цифровых, а затем сваливал в покореженную картонную коробку с логотипом «ХеллоФреш» и тащил в Слиттер-Холл, на факультет литературного творчества. Кому и зачем это нужно, парень не знал – и, по счастью, никогда не спрашивал. Вряд ли Мэделин смогла бы ему объяснить. Тут непонятно даже, с чего начать.

Должно быть, с того февральского ужина в Доме выпускников почти три месяца назад, когда бойфренд Мэделин, красавец, талантливый писатель, лауреат местной премии Бенни Маккол, пригласил всех десятерых преподавателей факультета в соседнюю комнату. Налил себе виски, предложил располагаться поудобнее. И рассказал историю, в которую поверили лишь трое из десяти.

Теперь эти трое каждый месяц по очереди читали книги из коробки. Выясняли все, что удавалось найти, об авторах с одинаковыми инициалами. Что же до остальных семи – они теперь этой троицы сторонились.

История, поведанная Бенни, поразила Мэделин не так сильно, как других. В конце концов, коллеги познакомились с ним лишь в этом семестре, когда он устроился на факультет – а Мэделин встречалась с ним уже три года. В сорок пять, с разводом за плечами, обзавестись бойфрендом – от этой мысли Мэделин до сих пор хихикала, как девчонка. Однако в последний год Бенни стал... другим. Она это чувствовала. Особенно когда прикасалась к нему спящему. Непонятно почему ей приходило на ум слово «червивый». С прошлой весны, когда получил эту дурацкую премию, когда встретил ту женщину, Кэтрин Мейсон, Бенни сделался таким... отчужденным. И вообще вел себя странно.

Так что, когда он собрал их всех в отдельной комнате Дома выпускников и рассказал то, что знал, Мэделин, в сущности, испытала облегчение. «Вот это да! – подумала она. – А ведь я оказалась права! Он действительно перестал быть самим собой». Это дало ей надежду, что все еще можно исправить. И когда он попросил «новую кафедру» (тех троих, что ему поверили) заняться отсеиванием книг в коробках, и когда попросил соорудить те машины в подвале, Мэделин с готовностью согласилась.

В сорок пять лет нелегко отказаться от мужчины. Особенно если он классно целуется и к тому же замечательно пишет.

Но чтение книг из коробки, за очень редкими исключениями, было делом утомительным и нудным. И еще страшным. Ведь Мэделин знала: если заметит что-то стоящее – должна будет об этом сообщить. А если сообщит... ну, по сути, для автора это смертный приговор.

Вот почему сейчас она сидела над «Человеком-из-Крови» в глубокой задумчивости. Мэделин вовсе не была уверена, что Кэмпбелл П. Мэрион заслужил смерть.

Она положила книгу на колени названием вверх, чтобы Кэмпбелл не смотрел на нее с фотографии на задней стороне. Подняла глаза на массивный портрет, украшающий стену над камином. Поднесла руку к лицу и начала обкусывать ноготь.

– Черт бы тебя побрал! – сказала она, обращаясь к портрету.

Тот, разумеется, промолчал.

Мэтью Слиттер, изображенный на портрете, был президентом колледжа с 1971 по 1979 год. В памяти большинства своих знакомых он остался стареющим хиппи с вялым рукопожатием, вечно рассеянным и витающим в облаках. Из тех, от кого вреда нет, но и пользы немного. Мэтью обладал загорелой и загрубелой кожей, был совершенно лыс, если не считать венчика жидких седых волос у основания черепа. Носил круглые очки с толстыми стеклами в проволочной оправе, постоянно моргал, часто приходил на работу с красными глазами. Говорил невнятно, почти шепотом. Не расставался с пафосной деревянной тростью, словно изображал Вилли Вонку. И пахло от него противно – то ли сексом, то ли мускусом, то ли какими-то водорослями.

Короче говоря, было стойкое ощущение, что он ни дня не проводит без косячка.

Однако в 1973 году Слиттер сделал чрезвычайно важное наблюдение. Он заметил, что в последнее время множество учащихся факультета английской литературы и лингвистики сдает в качестве курсовых творческие работы. Начав выяснять причину, Слиттер обнаружил, что многие из этих студентов недавно вернулись из Вьетнама. А еще больше тех, кто потерял друзей, отцов, братьев...

В ноябре 1973-го Слиттер разослал по всем факультетам служебную записку, в которой были такие слова:

«Для того чтобы долго хранить в себе ужас, сердце человеческое слишком хрупко и прихотливо. Слишком много в нем темных закоулков – и щелей. Рано или поздно, так или иначе, пережитое выльется наружу. Ужас нужно выражать и изгонять; ведь, не найдя ему исхода, сердце начнет изливаться внутрь себя и наконец, переполнившись, разорвется. От этого можно и умереть. Или умирать медленно, годами и десятилетиями.

Нет уж. Пусть лучше пишут».

И Слиттер разделил факультет английского языка и литературы надвое. Отделение литературного творчества осталось в Болдивен-Холле, который Слиттер переименовал, дав ему собственную фамилию (почему бы и нет?). А литературоведы и лингвисты переехали в новые аудитории в Эйхмановский корпус напротив Слиттер-Холла. Не слишком-то это порадовало историков, не желавших ни с кем делить свою обитель, однако для исторического факультета Слиттер пристроил к «Эйхману» новое восточное крыло и этим хоть отчасти их успокоил.

Что же до Слиттер-Холла, теперь в нем обитали четверо преподавателей литературного творчества, а также весь философский факультет, занявший второй этаж. В здании провели ремонт, перестроили прежние аудитории; раз в две недели Слиттер завел «кофейные вечера», где и студенты и преподаватели могли читать свои работы. Для студентов это была возможность поделиться тайной, свято хранимой со школьных лет: многие из них впервые читали свои произведения на публике – и, быть может, надеялись, что любимый преподаватель одобрительно похлопает их по плечу. Для преподавателей же, если говорить откровенно, это была возможность поживиться чужими идеями. Не все же из этих ребят в самом деле станут писателями!

Скоро на огонек в Слиттер-Холл стали заглядывать и студенты других факультетов: одни только слушали, другие жаждали поделиться своими рассказами, стихами и песнями. Привлекало их и то, что по настоянию Слиттера на «кофейных вечерах» и правда присутствовали кофе и сладости; все организовывала его жена Белинда. Благодаря ей на столе не было недостатка в шоколадных конфетах, пирожных и овсяном печенье с изюмом, которому отдавали должное даже самые стойкие ненавистники овсянки.

Вот так кофейные вечера сделались в Эдемвильском колледже почтенной и любимой традицией. О них писали в рекламных брошюрках. Экскурсии по колледжу надолго задерживались в Слиттер-Холле. К 1985 году численность факультета литературного творчества выросла более чем вдвое. А в округе распространилась шутка: «Сын-графоман – горе в семье, такому одна дорога: в Эдемвиль!»

Однако, несмотря на это удачное дополнение к жизни колледжа, к концу 1978 года недобровольная отставка Слиттера сделалась неминуемой. Последним перышком стало слово «обалденный», употребленное им в еще одной докладной записке. Но недовольство росло и до того. Выпускники опасались, что он пытается превратить колледж в коммуну. Не помогало делу и то, что значительную часть бюджета колледжа он тратил на разные «экстравагантные прожекты» (цитата из коллективного письма, в котором Слиттеру настоятельно предлагали поразмыслить, не пора ли ему на пенсию). Перед таким напором он был беззащитен – да, честно говоря, и сам был готов уйти. Если совету директоров не по вкусу его «экстравагантности» – например, высадка на территории колледжа огромного количества подсолнухов (недоброжелатели уверяли, что эти цветы привлекли в кампус тучи моли, растительной тли и прочих жучков-паучков) или «черепаший вторник» раз в семестр, когда студенты вместо занятий ловят черепах в кампусном пруду, – что ж, тогда Слиттер «выходит из игры», как объявил он в своем ответном послании.

Словом, колледж расстался со своим президентом вполне мирно. Можно сказать, по-дружески.

А в 1990 году в возрасте восьмидесяти лет Слиттер бесследно исчез.

Ходили слухи, что его убили и тело его удобряет бескрайние поля подсолнухов, занимающие теперь всю западную часть территории (сокращенно Западный Кампус, еще сокращеннее – Вест-Камп). Цветы Слиттера росли и вдоль границ кампуса, заслоняя его от посторонних взглядов. Рассказывали, что Мэтью и Белинда, пропавшая вместе с мужем, покоятся где-то под землей. Корни подсолнухов обвивают их тела и прорастают сквозь глазницы; но и в этой странной замогильной жизни недвижный, оплетенный корнями Слиттер крепко прижимает к груди свою деревянную трость...

Так или иначе, не будь Мэтью Слиттера – не было бы и факультета литературного творчества. А это, вследствие долгой цепи случайностей, совпадений и неудач, означало бы вот что: не сидеть бы сейчас Мэделин Нэрроуз посреди Слиттер-Холла, держа в руках жизнь незнакомца.

– Черт бы тебя побрал! – сказала она портрету.

Бывший президент колледжа стоял, надменно выпятив грудь и опершись на верную трость с набалдашником в виде орлиной головы, посреди бескрайнего поля подсолнухов. Над головой собирались грозовые тучи, отблеск молнии навечно застыл на очках. У ног устилали землю желтые лепестки. Зрелище масштабное и величественное: убеленный сединами муж на закате жизни.

Мэделин со вздохом опустила глаза на «Человека-из-Крови». Может, сделать вид, что этой книги не было? Положить незаметно на полку книгообмена в Эдемвильской публичной библиотеке. Или, еще лучше, разорвать пополам и засунуть в шредер. Вдруг Бенни не узнает?

Нет. Узнает.

Мэделин покосилась на дверь за спиной, ведущую в коридор. Почти вся комната отдыха оставалась у нее за спиной: книжные полки, огромный деревянный стол с зелеными лампами, барная тележка – и эта дверь.

Все было тихо.

Но, даже если он не смотрит на нее прямо сейчас, – узнает непременно. И жутко разозлится.

Мэделин сунула ноги в биркенштоки, встала с дивана, сунув книгу под мышку. Прошла из комнаты отдыха, мимо окна, к столу секретарши.

Энджи было уже сильно за шестьдесят. Шапка седых волос, особенно густая в сравнении с жидкими мышиными волосами Мэделин; теплая медово-смуглая кожа, рядом с которой сильно бросалась в глаза бледность Мэделин и голубизна ее проступающих вен. На столе согласно качала головами дюжина пингвинчиков. Энджи указала на книгу под мышкой у Мэделин:

– Ну как, нашла что-нибудь интересное?

– Надеюсь, что да, – как можно беззаботнее ответила Мэделин.

– Вот здорово! Знаешь, он мне говорил, что мы уже почти все собрали!

– Ага, – сказала Мэделин уже не так жизнерадостно. – И правда, почти...

И зашагала дальше – по коридору без окон, мимо аудиторий, полных студентов: шла последняя неделя перед сессией, и на занятия явились даже отъявленные прогульщики. В Слиттер-Холле бывало душновато – и не только в переносном смысле, особенно в последнюю неделю апреля, так что все двери в аудиториях были открыты. В одной из них Сид читала своему курсу лекцию о композиции новеллы. Расхаживая взад-вперед, словно тигрица в клетке, она говорила своим надтреснутым голосом:

– Сон, предвещающий будущие события, служит не только построению сюжета, но и раскрытию характера героя...

Мэделин приветственно ей помахала. Сид кивнула в ответ – холодно, безразлично, как всегда, – а затем искалеченной рукой, будто обрубленной на запястье, указала на доску:

– Давайте начнем с этого абзаца...

Мэделин пошла дальше. В следующей аудитории Чет, сгорбившись над столом, гнусаво предлагал «любому желающему» высказать свое мнение о несобственно-прямой речи у Вирджинии Вулф.

– Чьи это мысли, – спрашивал он в нос, – мистера Рэмзи или рассказчика? Видите? В этом прелесть делезианской нарратологии. – И, щелкнув ручкой: – В эти вопросы нам с вами необходимо углубиться...

К «новой кафедре» Чет не принадлежал. Он был неверующим.

Дойдя до конца коридора, Мэделин свернула на лестницу. Спустилась с первого этажа в подвал, а затем еще на пролет ниже, к запертой двери, которую приходилось открывать специальным ключом. Из-за двери донесся приглушенный рокот работающего механизма. И музыка. В который раз Том Джонс жаловался на свою Дилайлу, бесстыжую обманщицу, которая изменяла ему за спиной, а теперь смеется в лицо. Крикливая, визгливая песня ввинчивалась в мозг; Мэделин поморщилась.

Но Уэс обожает Тома Джонса. Раз звучит музыка – значит, он здесь.

Вот и хорошо.

Крепче прижав к себе книгу, она шагнула в мерцающий полумрак минус второго этажа. Здесь было жарко, словно в машинном отсеке теплохода. Кажется, даже ощущался на языке вкус смазки. Чем дальше, тем жарче – и тем назойливее завывал свое «Why, why, why?» Том Джонс, и тем громче рокотала машина, к которой Мэделин брела почти против воли, как летит к огню мотылек.

Дойдя до тяжелой массивной двери, она нажала звонок. Пауза. Затем по ту сторону раздался лязг: гремели засовы, щелкали замки. Наконец, издав пронзительный ржавый скрип, дверь приотворилась; на пороге стоял профессор Уэс Флэннери в переднике, заляпанном кровью.

– Что такое? – спросил он.

За спиной у него ревели моторы, гремело, скрежетало и лязгало железо. Уэсу приходилось перекрикивать и весь этот шум, и вопли Тома Джонса из блютуз-колонки, пристроенной на металлической полочке над раковиной.

– Середина дня, – сказал он. – В здании полно студентов.

Бенни и Уэс немало потрудились над звукоизоляцией минус второго этажа, однако... закон Мерфи никто не отменял.

– Кажется, я кого-то нашла! – прокричала в ответ Мэделин и протянула ему «Человека-из-Крови».

Уэс принял книгу ручищей в резиновой перчатке. Прочитал название, перевернул и взглянул на заднюю сторонку.

С виду Уэс напоминал пиратского капитана: шести с половиной футов^[2] ростом, мощный, пузатый, с всклокоченной седой гривой и шрамами – наследием юношеских потасовок в барах. Огромные волосатые ручищи все в татуировках. И передник в бурых пятнах. Уэс возвышался над Мэделин, как башня, и книга у него в руках казалась совсем маленькой. Но Мэделин его не боялась. Уэс был ее самым давним другом здесь, на факультете. Даже исходящий от него запах пота, неизбежный при физической работе в жарком помещении, был ей скорее приятен.

Уэс вернул книгу Мэделин.

– И что там?

– Великан. И гобелен. Не совсем, но что-то вроде. – Она прижала книгу к груди. – Можно мне войти?

Он молча отступил в сторону.

Назвать это помещение «комнатой» значило бы ему польстить. Просто подвал с голыми бетонными стенами, совершенно пустой, если не считать металлического стола в центре, раковины и пары массивных, бесконечно вращающихся турбин у задней стены. Мэделин шла, уставившись в пол, на турбины старалась не смотреть. Турбинами занимался Уэс. Сам на этом настоял, чтобы избавиться от обязанности изучать литературу из коробки. Интересно, он и теперь считает, что дело того стоило? Дотронувшись до Уэса, Мэделин могла бы узнать, что он чувствует, – но на это ей не хватало смелости.

– Все лопасти у нас заполнены, – сказал он, убавив громкость Тому Джонсу. – Та девчонка заняла последнюю. Придется кого-то отправить на переработку.

– Но ведь мы продолжаем искать и читать...

– Это вопрос к твоему приятелю Бенни. У нас нет места. Поговори с ним, скажи, чтобы не жадничал.

– Нет, я... я ему такого не скажу, – запнувшись, ответила Мэделин.

Уэс закашлялся, сплюнул мокроту на пол, в стальной водосток.

– Тогда чего ты от меня хочешь?

– Понимаешь... я ведь ни разу еще никого не находила, – объяснила Мэделин. – И не знаю...

– Сомневаешься?

– Может быть, – помолчав, ответила она.

– И что? Хочешь, чтобы я помог тебе это скрыть? – Он кивнул на книгу у нее в руках: – От Маккола?

– Нет, нет! – быстро проговорила она, ощутив укол страха.

– А чего тогда? Что я для тебя должен сделать? – мягко спросил Уэс.

– Не знаю! – воскликнула она. Бросила взгляд на громоздкую, лязгающую и клацающую машину. – Просто... знаешь, меня вдруг как-то поразило... Уэс, мы ведь мучаем людей! Тебя это не беспокоит? Совсем?

Он хотел ответить, но тут его настиг мощный приступ кашля. Уэс согнулся пополам, кашлял долго и мучительно, затем снова сплюнул на пол.

– Знаешь, – просипел он наконец, – может, и побеспокоюсь – когда-нибудь потом. А сейчас, Мэделин, деваться нам некуда. Если это дает хоть один шанс...

– Да, понимаю, – ответила Мэделин, не глядя на него. Вместо этого смотрела на то, что вышло из его легких – на источающую можжевеловый запах лужицу голубоватой слизи на полу. К горлу у нее подступила желчь. – Я просто не хочу... не хочу больше никому причинять зло! Уэс, я... не знаю, что делать.

Он вздохнул.

– Дай-ка сюда. – Снова взял у нее книгу, рассмотрел с двух сторон, а потом сказал: – Послушай, у меня есть идея. Что, если нам принять его к себе, в нашу компанию? Пусть будет под присмотром.

Мэделин просияла.

– У него есть степень. Мы могли бы нанять его на работу!

Уэс кивнул, изучая биографию Кэмпбелла на задней стороне обложки.

– Да, образование вполне приличное... Может, взять его на место приглашенного писателя? В следующем семестре.

– А как же та женщина... драматург, кажется?

Уэс пожал плечами:

– Да черт с ней. Сообщим, что у нас поменялось расписание. Пусть приезжает весной.

– А если он не примет наше приглашение?

Уэс нахмурился, протянул ей книгу.

– Примет. Мы предложим ему то, чего хотят все начинающие авторы.

– Кокаин и стриптиз?

– Точно! – рассмеялся он. – Нет, дадим этому бедолаге шанс ощутить, что он чего-то стоит! Какому же писателю этого не хочется?

Мэделин задумчиво кивнула:

– Да, пожалуй... Хорошо. Сегодня поговорю с Бенни. Спасибо тебе.

– Только не говори, что это я предложил. – Отвернувшись от нее, Уэс сдернул перчатки и принялся мыть руки в раковине.

Мэделин перевела взгляд на медленно вращающиеся лопасти турбины. Утерла пот со лба. Как же здесь жарко! Единственное облегчение – едва заметный ветерок от огромного стального вентилятора, лениво крутящегося над головой.

– Где та девушка? – спросила она.

Уэс смахнул с рук капельки воды, кивнул на левую турбину. Подвел к ней Мэделин, подождал, пока из-под днища турбины вынырнет одна лопасть. Нажал на кнопку – и рев мотора сменился шипением пара, затем все стихло, а лопасть зависла неподвижно на уровне груди.

У девушки были короткие рыжие волосы. На ней бежевый лифчик и памперс для взрослых, больше ничего.

Мэделин провела пальцем по ее руке вверх, к плечу. Девушка дернулась. Мэделин ощутила ее боль – бездонную ржавую тьму – и забрала себе. Не всю, совсем немного. Позволила чужой боли сочиться сквозь пальцы, пропитывая ткани и кости.

– Вот так, – прошептала она. – Ш-ш-ш... Все хорошо...

Боль вползала в нее, присасывалась к костям, и Мэделин чувствовала, как понемногу истончается, исчезает... пока Уэс не сказал: «Хватит!» – и не хлопнул ладонью по кнопке. Снова взревел мотор, и лопасть с девушкой поехала вверх.

– Ты этим себя убьешь. – Уэс снова закашлялся. – Сама знаешь.

– Ей уже снилось что-нибудь о дереве? – спросила Мэделин.

– По-моему, нет. Но лучше спроси у Бенни. Он же пьет эту хрень. – Уэс кивнул в пространство за турбинами, где у стены стояли массивные канистры. – Ему лучше знать.

Спрашивать у Бенни Мэделин не хотела. Она крепче прижала к груди «Человека-из-Крови».

Под потолком, у них над головами, лениво кружил вентилятор. Словно стервятник, ждущий, когда его добыча умрет.

Глава вторая

«Красный двор»

«Красный двор» – так назывался этот старый бар. И пахло в нем, как в старом баре: застоявшимся пивом, застарелым потом, прогорклыми лимонами. Кабинки из клееной фанеры, столешницы из какого-то сырого, вечно липкого дерева, испещренные шрамами – именами, инициалами, непристойными картинками, накопившимися здесь за десятилетия. В таком месте лучше всего выпивать в одиночку – и воображать, что сам «Красный двор» садится с тобою рядом, обнимает за плечи отклеившимся куском обоев, пьяно бормочет на ухо: «Эй, приятель, послушай, что расскажу...»

А «Красному двору» было что рассказать! Определенно, в прошлом он дерьма навидался.

Когда-то это был жилой дом: построил его для себя некий Саймон Рутье, мясной магнат, друг Рокфеллеров. По крайней мере, так гласила городская легенда. «Пивной сад» на заднем дворе был когда-то настоящим садом, с цветами, бабочками, золотыми рыбками... В этом-то саду сто лет назад и нашли Саймона Рутье, разорванного на мелкие клочки. Кровоточащие лохмотья Саймонова мяса валялись на земле, свисали с деревьев, окрашивали розовым воду в пруду. Словно он чихнул – и вдруг взорвался, оставив после себя большой красный двор.

В тот же день в нелегальном питейном заведении на Манхэттене арестовали Флоренс Рутье, двадцати лет, молодую жену Саймона. Разумеется, спросили, что случилось. Он ей изменял? Бил? Зачем она убила Саймона Рутье, успешного мясопромышленника, за которого всего семь месяцев назад вышла замуж?

Флоренс только расхохоталась в ответ. Если верить «Таймс», смеялась она и по дороге на электрический стул.

Во время каждой смены в «Красном дворе» (чаще всего вечерами в будни) Квин ловила себя на том, что всматривается в посетителей – в основном это были неловкие парочки из «Тиндера», приходящие сюда знакомиться – в поисках чего-нибудь загадочного и странного. Бледная светящаяся кожа, старые шрамы на шее... Ей казалось, именно в таком баре должны тусоваться вампиры. Протягивая клиенту выпивку, Квин всегда старалась прикоснуться к нему кончиками пальцев – но, увы, руки у всех оказывались теплые. И все же она не теряла надежды однажды встретиться с чем-то... с чем-то новым.

Пожалуй, как и каждый из нас.

Кэм заметил однажды (чем немало ее разозлил), что настоящие вампиры – «разумеется, если они существуют» – вряд ли станут следовать тем же правилам, что их коллеги из кино. И потом, Квин сама похожа на вампира. Бледное лицо, яркие гипнотические глаза. И руки у нее подходящие – тонкие, кожа да кости, и вечно ледяные.

«Руки ведьмы» – так говорила о них Селеста. От любого другого прозвучало бы оскорбительно, но в устах Селесты говорило о силе, о причастности к тайне. «Прямо вижу, как ты этими пальцами мешаешь какое-нибудь зеленое колдовское варево», – говорила Селеста своим хрипловатым голосом. И добавляла, еще более хрипло: «Какие же у тебя красивые руки!» В ту ночь, после возвращения домой, сплетя пальцы с пальцами Квин. В ту странную ночь, когда они едва не стали больше, чем подругами. В ночь, о которой так и не успели поговорить, потому что...

Нет, об этом думать не стоит.

В углу, напротив барной стойки, располагалась небольшая сцена, рядом дверь в темный коридор, ведущий к туалетам, а прямо над дверью висела фотография Флоренс Рутье. Снятая за три недели до того, как она взорвала мужа. Флоренс смотрела с фотографии мертвыми подведенными глазами, крепко сжав намазанный черной помадой рот.

Пожалуй, больше всего в «Красном дворе» Квин нравилась эта фотография. Она успокаивала. Ангел-хранитель этого бара – знаменитая убийца. Флоренс за всем здесь приглядывает. Пусть только кто-нибудь попробует обидеть Квин, или устроить тут драку, или еще что-нибудь натворить – Флоренс живо с ним разберется! Порой Квин ощущала здесь ее присутствие – поверх всех ароматов старого бара тонкий, едва ощутимый душок сырого мяса.

Она повернулась к фотографии, подняла стакан сидра, молчаливо салютуя Фло, и отпила глоток.

Квин стояла за стойкой с наушником в одном ухе. Играли Such Great Heights, кавер от Iron & Wine. Такое слезливое говнище в динамиках включать нельзя, весь народ распугаешь. Обе руки сунула в карман-муфту на животе своего худи и теребила папину зажигалку с Мэрилин. На работу Квин одевалась мешковато и мрачно – так к ней меньше подкатывали. Тяжелые черные ботинки, драные джинсы, старое худи в осенних тонах с летящей вороной – эмблемой старшей школы Леден-Холлоу («Вперед, Вороны!»). Желтый, оранжевый, коричневый – цвета опавших листьев. И ворона на груди. Надевая эту толстовку, Квин всякий раз вспоминала гимн школьной футбольной команды: «Вперед, Вороны! Мы идем! Берегитесь – заклюем!» Челка острыми зубцами падала на глаза и дергалась всякий раз, стоило Квин мигнуть. Такую челку она в восемь лет увидела у кого-то в кино, влюбилась в нее с первого взгляда – и эту детскую любовь, как часто случается, пронесла через всю жизнь.

Подкаты клиентов Квин удивляли: никто из этих мужиков как будто и не подозревал, что он не первый. Например, каждый считал своим долгом сообщить, что у нее красивые глаза.

В конце концов она стала отвечать:

– Ух ты, спасибо! Знаете, мне ведь никто никогда не говорил комплиментов!

Хотя глаза и вправду были ничего. Серые и с кольцами, словно на спиле старого дерева. Кэм говорил: глаза выдают, что душа у тебя намного старше тела. Квин это нравилось. Куда лучше большинства комплиментов, какие можно услышать в баре, – и где-то в глубине души она дорожила этими словами. Как и худи, когда-то принадлежавшим Селесте. У Селесты был четырнадцатый размер^[3], и на Квин кофта болталась, как одеяло.

Она смотрела, как «Красный двор» постепенно заполняется посетителями «Литературного вечера», который должен был начаться через десять минут. Шаткие скамьи в середине зала уже потрескивали под множеством задниц. На любителей изящной словесности Квин взирала с отвращением, мечтая, подобно Флоренс Рутье, взорвать кого-нибудь взглядом – но, как ни сверлила их глазами, взрываться они решительно отказывались.

А жаль.

На литературных вечерах, проходивших раз в две недели, обычно выступало по трое авторов, пишущих фэнтези, фантастику или ужасы; каждому отводилось двадцать минут. Началась эта традиция задолго до того, как Квин сюда устроилась – и если бы знала заранее, возможно, поискала бы себе другое место. Разумеется, очень скоро Кэм начал прощупывать почву: «Может, как-нибудь невзначай, если к слову придется, скажешь им про меня?» Разумеется, организаторша «Вечеров» к нему прониклась (при желании Кэм умел втираться в доверие), и он сделался на этом мероприятии завсегдатаем. Но ничего нового Кэм не читал – он ведь и не писал ничего нового; так что каждые несколько месяцев Квин приходилось выслушивать один и тот же идиотский текст: несколько страниц из «Человека-из-Крови». Она уже все это наизусть могла рассказать. Из-за стены чердака Фрэнки Ла Морте слышит голос незнакомца. Повинуясь этому голосу, разделывает под орех всех своих родственников и их кровью рисует Человека на стене. Доски, запятнанные кровью, теперь прокляты! О, эти жуткие доски: стоит к ним прикоснуться – уже не будешь прежним! Стоит завладеть хоть щепкой от Человека-из-Крови – и никогда уже не будешь знать, кто тобой управляет, ты сам или Он. А если собрать Его целиком – берегись: сквозь доски прорвутся монстры из иного мира!

Сколько ж можно? В зубах навязла эта жу-у-уткая-прежу-у-уткая фигня! Книга Квин нравилась, но не настолько же! Хоть она и понимала, что никогда в этом не признается.

Она нашла взглядом Кэма. Двое других сегодняшних авторов сидели в одной кабинке и болтали – но не Кэм; он одиноко торчал в углу, ссутулившись над пивом, листал свою рукопись, щипал себя за бороду и что-то бормотал себе под нос. Нервничал.

Квин устремила на него убийственный взгляд.

Тоже не взорвался.

Ничто в ее жизни не взрывается – по крайней мере, по ее желанию.

В отношения с Кэмом Квин вложила пять лет. Начала еще студенткой. Отдала ему, можно сказать, свою юность! И что теперь – просто все бросить? В этом Квин не сильна: бросать ей не удавалось никогда, ничего. Сколько смятых полупустых пачек ментоловых сигарет она швыряла в урну, замирала над ней, словно убийца над могилой жертвы, и каждый раз торжественно себе клялась: «Эта сигарета последняя!» Но проходил месяц-другой – Квин покупала новую пачку, и все начиналось заново. И если сейчас она порвет с Кэмом – что, если дальше просто... купит другую пачку? Фигурально выражаясь.

И упаси Вороны дать понять маме, что та все-таки была права! Да, Квин безнадежно погрязла в романе с «еще одним великовозрастным молодым дарованием», как выразилась ее матушка на прошлое Рождество, ополовинив бутылку розового. То же самое случилось с ней в первый год в Брэнсоне, с тем старшекурсником-музыкантом. И еще раньше в десятом классе – даже два раза. Вечная история: Квин западает на творческих личностей, волосатых и заранее утомленных жизнью, а дальше выясняется, что эти отношения нужны только ей. Она бьется как рыба об лед, а ему вообще пофиг.

– В-вечно за что-то цепляешься и не м-можешь бросить! – заплетающимся языком продолжала мать. – Сколько раз курить б-бросала? А зажигалка? Зачем х-хранить зажигалку п-покойника? Н-надо было в гроб ему п-положить, как он п-п-просил!

От этого по спине у Квин пробежал холодок. Верно, папа просил, чтобы его похоронили с зажигалкой. Она досталась ему от деда, а сыновей у него не было. Но Квин, которой было тогда всего девять, на похоронах потихоньку вытащила ее из гроба, и с тех пор эта зажигалка сделалась ее талисманом. Как и худи с вороной («Вперед, Вороны!»): довольно иронично, если вспомнить, что, учась в школе, от любых разновидностей местного патриотизма она была крайне далека. Только уехав в колледж, начала испытывать какую-то странную гордость за малую родину – и школьное худи стало основой ее гардероба. В память о Селесте.

Она не думала, что мама знает о зажигалке. Но мама, как видно, знала все. Вот почему после того Рождества они почти не разговаривали.

Квин прикончила сидр, повернулась ко второй девушке за стойкой:

– Эй, Кенз...

Кенз обернулась.

– Не возражаешь, если я... – И она помахала в воздухе зажигалкой и пачкой «Кэмел».

Кенз помотала головой.

– Спасибо, друг!

Кенз кивнула. Она была не из разговорчивых.

Дверь «Красного двора» выходила на аллею. Летом там стояли длинные столы для пикников, летали осы, визжали и смеялись дети. Сегодня, в холодные иды начала мая (бывают ли майские иды?), аллея была сумрачна и пустынна. Порывы ветра гнали мусор. Над головой раскачивались разноцветные фонарики.

Квин пришлось прикрыть сигарету ладонью, чтобы уберечь от ветра, и щелкнуть зажигалкой несколько раз.

– Ну давай же, Мэрилин! – Она потрясла зажигалку и попробовала еще раз. Огонек вспыхнул, однако его тут же задуло ветром. – Знаю, ты бесишься оттого, что Джей Эф Кей позволил тебя убить, но все-таки... – Щелкнула еще раз. – Да чтоб тебя!

– Так-так...

Хрипловатый женский голос из-за спины застал Квин врасплох. От неожиданности она втянула в себя воздух, чуть не проглотив сигарету.

Незнакомка стояла в тени, прямо за границей неровного круга света от гирлянды фонарей. Раскачиваясь на ветру, фонари бросали свет на ее лицо, а затем снова погружали в темноту. Раз – Квин заметила блестящие карие глаза, а в следующий миг опять наступила тьма. Два – длинные черные волосы с проблесками седины; и вновь мрак, ничего, кроме мрака.

Голос у незнакомки был странный: хриплый, каркающий, с каким-то скрежещущим призвуком.

– Хотела попросить у вас огоньку, но, вижу, сегодня не мой день.

Квин смущенно рассмеялась:

– Сейчас, дайте ей еще минуту!

– Что? О ком это вы?

– О Мэрилин. – Квин подняла зажигалку и показала незнакомке рисунок. – Дайте ей минутку, и она разожжет в вас огонь! Так говорил папа. И подмигивал. А мама пихала его в бок и отвечала: «Уильям Томас Карвер, следи за языком!» – Болтая, Квин отчаянно щелкала зажигалкой. – Когда мама сердилась на папу, всегда называла его полным именем. А ему это даже нравилось – и она знала, что ему нравится, так что... о-о... м-м-м... – Наконец ей удалось высечь огонь; Квин запалила сигарету, сделала долгую благодарную затяжку. – Ну вот, видите? Мне кажется, если начать о нем рассказывать, это помогает. Понимаю, звучит глупо, но... – Она пожала плечами.

– Все самые правдивые истины поначалу звучат безумно, – все так же хрипло ответила незнакомка.

– Да, верно... – Квин вгляделась в темный силуэт, а затем протянула зажигалку: – Держите. Удачи вам.

– Если вы мне поможете...

Женщина протянула руку. В этот миг фонари снова качнулись, и Квин увидела, что рука у нее искалечена. Кисти не было, закругленную культю прикрывало переплетение черных кожаных постромок, крепящихся к широкому браслету с тремя серебряными застежками. Выглядело элегантно и очень сложно: Квин подумалось вдруг, что таких браслетов с постромками у нее должно быть много, на разные случаи.

– Конечно, – сказала Квин.

Женщина сунула меж губ сигарету. Квин поднесла зажигалку. На этот раз огонь вспыхнул с первого щелчка, и женщина одним мощным вдохом втянула в себя полсигареты сразу.

На Квин это произвело впечатление.

Незнакомка была ниже ее на голову; в свете зажигалки Квин разглядела, что она немолода, с азиатскими чертами лица. Обратила внимание и на ее сигарету в бело-голубую полоску.

– Откуда у вас такие? – спросила Квин, закрыв зажигалку.

– Это «Ноксборо». Местный бренд, оттуда, где я живу.

– А где вы живете?

Незнакомка сделала еще одну долгую затяжку, выпустила клуб дыма и ответила так, словно произнесла волшебное слово:

– В Эдемвиле.

Квин склонила голову набок:

– И где это?

– На севере. Отсюда часа три езды.

– Я из Леден-Холлоу, – сообщила Квин, не совсем понимая, что еще тут добавить.

– О, «Вперед, Вороны!» – откликнулась незнакомка.

Квин заморгала, затем, вспомнив, что на ней худи, взглянула себе на грудь.

– А, ну да. «Вперед, Вороны!»

– Я слышала, очень приличный город.

– Тоска зеленая, – сказала Квин.

Заняться в Леден-Холлоу было решительно нечем, и неудивительно, что «Детская шекспировская труппа» привлекала множество детей – в том числе десятилетнюю Селесту Бартон, которая потащила с собой на прослушивание и Квин. Так, вопреки собственному желанию, Квин познала вкус театра – в очень юном возрасте, в старом амбаре за городской чертой, где они играли каждое лето. И сейчас, стоило об этом вспомнить, вновь ощущала влажную августовскую жару, напоенную стрекотом сверчков и комариным зудом, вновь чувствовала на себе тяжелую плотную блузу и панталоны, липнущие к ногам.

Панталоны Квин носила в «Как вам это понравится». Одевалась за кулисами вместе с Селестой... При этом воспоминании ей вдруг стало очень одиноко.

– Кто вам обычно зажигает сигареты? – спросила она, снова сунув руки в карман-муфту на животе. – Я хочу сказать, там, в Эдемвиле.

– Там у меня есть специальное приспособление, – ответила незнакомка. – На письменном столе.

– А зачем вы приехали в Бруклин?

– На литературный вечер, – ответила незнакомка так, словно это было очевидно.

Затянулась в последний раз, раздавила окурок каблуком.

– Ладно, мне пора. – Она пошла мимо Квин к дверям. – Приятно было с вами поболтать, спасибо. Идете?

Квин не докурила свой «Кэмел» и до половины.

– Я... попозже подойду. Выпивка за мной.

Незнакомка с улыбкой кивнула и скрылась внутри.

«Выпивка за мной». Зачем она это предложила? И почему с такой легкостью едва не отдала папину зажигалку женщине, которую совсем не знает?

Квин крепче сжала в кармане зажигалку, радуясь, что Мэрилин по-прежнему с ней.

Давненько она не встречала настолько необычного человека! Однако за предыдущие двадцать шесть лет жизни Квин прочно усвоила: необычные люди бывают очень, очень опасны.

Глава третья

Сидни Ким

– Что ж, всем привет! Рада, что вы здесь! – Ведущая (ее имя Квин не желала запоминать), балансируя на высоком шатком табурете, поправила микрофон, широко улыбнулась слушателям и прочитала с экрана телефона: – Добро пожаловать на литературные чтения в баре «Красный двор», которые мы проводим уже шесть лет!

В зале захлопали. Кто-то крикнул: «Йу-ху-у!»

– Здесь, в «Красном дворе», – продолжала ведущая, – мы приветствуем мрачные истории всех жанров и направлений, от кровавого фэнтези до самого извращенного хоррора! Истории повеселее мы, конечно, тоже любим, но... не так сильно.

В зале засмеялись. Послышалось чье-то: «Аминь!»

– Давайте начнем с традиционной благодарности нашему зловещему духу-покровителю, Флоренс Рутье. Флоренс, спасибо, что позволила нам сегодня здесь собраться! Надеюсь, наши истории тебе понравятся.

– Спасибо, Фло! – И все со стаканами в руках повернулись к фотографии, откуда на них хмуро смотрела Флоренс.

Квин метнула взгляд в сторону Кэма. Он щипал себя за бороду и поправлял мизинцем очки. Нервничает. Быть может, ему не по душе общество призрачной дамы, убивавшей мужчин. Другую причину Квин хорошо знала: Кэм терпеть не может вечера, когда не читает сам. Цитата: «Сидишь, как дурак, делаешь вид, что слушаешь, стараешься выхватить и запомнить какую-нибудь деталь, чтобы потом за нее похвалить. Вот что убивает на этих чтениях: все друг друга хвалят! Нельзя сказать: “Ну и чушь ты написал!” – даже если это так и есть». Так он ворчал, смоля очередной косячок.

– А когда ты ходил на мои спектакли, было так же? – спросила она.

Кэм быстро взглянул на нее – точь-в-точь олень на дороге, застигнутый светом фар, – и ответил:

– Да нет... не всегда...

Квин откинулась назад, прижавшись спиной к стене и потягивая сидр. Глаза в тени от челки, руки глубоко в карманах худи («Вперед, Вороны!») – скользила взглядом по толпе. Нашла однорукую женщину со странной сбруей на культе: незнакомка стояла в углу и, кажется, не сводила глаз с Кэма. Может, стоит приревновать?

– И наш первый автор... – Тут голос ведущей утонул в яростном визге и скрипе помех. Она поправила микрофон и начала заново: – Итак, наш первый автор – Кэмпбелл П. Мэрион! Выпускник Колледжа Брэнсон, магистр искусств. Его рассказы печатались в нескольких журналах, а дебютный роман «Человек-из-Крови» вышел в издательстве «Сидер-пресс... Пресс». «Сидер-пресс-пресс». – Ведущая нахмурилась, вглядываясь в экран. На этом двойном «прессе» она каждый раз спотыкалась.

Квин всегда казалось, что хуже названия и быть не может. Возможно, из-за дурацкого названия они и прогорели.

Ведущая широким жестом указала на Кэма:

– Давайте же поприветствуем Кэмпбелла П. Мэриона!

Кэм поднялся на сцену. Кенз за стойкой отложила свою работу и принялась аплодировать. Квин постучала ногтем по стеклянному боку стакана с сидром.

Женщина в углу не аплодировала. Хлопать в ладоши она и не могла – но даже не похлопала себя по бедру или как-нибудь иначе. Просто стояла и смотрела, и в тусклом освещении «Красного двора» блестели металлические застежки на ее обрубленном запястье.

Ее взгляд словно приклеился к Кэму – а тот раскрыл потрепанный экземпляр «Человека-из-Крови», смущенно улыбнулся и начал читать. Читал о том, как Калеб расследует резню в доме Ла Морте, как знакомится с Комитетом, как Комитет (чего еще было ждать?) его предает. О том, как, собрав Человека-из-Крови – деревянный пазл из множества элементов, – у Его ног культисты перерезают Калебу горло и оставляют его умирать, ибо без кровавой жертвы не откроется Дверь, ведущая к Нему...

Кэм читал – а незнакомка, прищурившись, смотрела на него, и искалеченная рука ее едва заметно подергивалась...

– «Ведь тебя Он тоже у-ви-дал!»

Кэм поднял взгляд от книги. Слушала, должно быть, половина бара. У задней стены кто-то засмеялся, но на него зашикали.

– Спасибо, – пробормотал Кэм и под жидкие аплодисменты удалился со сцены.

На полдороге к сортиру перед ним выросла женщина. Протянула руку для рукопожатия – опустив глаза, Кэм заметил, что рука левая.

– Вы прекрасно читали, – сказала она.

Голос у нее был хриплый, прокуренный, с какими-то скрежещущими нотками. «Голос с Дикого Запада», – почему-то подумал Кэм. На миг показалось, будто перед ним стоит живая легенда.

– О, благодарю вас! – Кэм пожал ей руку своей левой. Оглянулся через плечо на Квин. Она уже налила ему пива. Заметив его взгляд, подняла бровь.

– Я тоже писательница, – сказала женщина, не отпуская его руку. Погладила большим пальцем костяшки. – Сидни Ким. Можно просто Сид. Держу пари, вы никогда обо мне не слышали!

– Ну... честно говоря, да, но... я бы сильно удивился, узнав, что вы что-то знаете обо мне.

– На самом деле знаю, – ответила она. – И у меня к вам... немного странный вопрос. Не возражаете, если я вас потрогаю?

– Хм... ну... по-моему, вы уже меня трогаете. – Он снова попытался высвободить свою руку. Сид сжала сильнее, и Кэм поморщился.

– Не этой рукой, – уточнила она. – Другой.

Кэм покосился на ее культю, скрытую под кожаной сбруей.

– Э-э...

Женщина мотнула головой в сторону полутемного коридора.

– Это всего на минуту. Как писатель с писателем. Не надо неловкостей.

Прозвучало странно – ведь нечто неловкое предлагала здесь только она. Но никто до сих пор не просил у Кэма разрешения к нему прикоснуться. Он подписывал книги, один раз расписался на чьей-то ноге...

– Ладно, – сказал он. – Почему бы и нет?

Было у него ощущение, что она и не просит вовсе. Она уверена, что Кэм не откажет. Просто проявляет вежливость, хотя совсем не обязана.

Все это отражалось в ее глазах, не отрывающихся от его глаз.

– Чудесно, – улыбнулась она. – Просто чудесно. Правильное решение!

Сид повела его прочь; на ходу Кэм обернулся к Квин и пожал плечом. Она вскинула руки, как бы спрашивая: «Какого черта?» – но в следующий миг он уже исчез из виду.

В коридоре царил полумрак, ботинки прилипали к полу. Стоял густой, одуряющий запах кондомов и аммиака. В углу тихо ржавел древний игровой автомат.

Сид кашлянула.

– Такой зловещий антураж совсем не обязателен, – заговорила она. – Меня саму пригласили на кафедру – в Комитет, как вы его называете, – в куда более формальной обстановке. Но время поджимает, так что... прошу прощения.

Кэм навострил уши. «Время поджимает»? О чем это она? Звучит как что-то серьезное – так начинаются увлекательные приключения. «Нам нужна ваша помощь. У нас почти не осталось времени...» Вдруг он ясно ощутил, что находится именно здесь – в начале остросюжетной истории с неизвестным финалом. И это чувство наполнило его не страхом, а приятным волнением.

Стать главным героем интересной истории – чего еще можно желать?

– Когда мне было четыре года, наша семья эмигрировала из Кореи, – заговорила Сид. – Моему старшему брату отрезало голову автобусом, и родители решили начать все заново на новом месте. Канджин я совсем не помню. – Продолжая говорить, она расстегнула первую из трех серебряных застежек на запястье и принялась разматывать первый кожаный ремешок. – Но помню наше первое американское жилье. Однокомнатную квартиру в Бенте.

– Где?

– В Бенте, – повторила она и, размотав ремешок, протянула ему. – Подержите, хорошо?

Он взял ремешок – теплый, влажный, пахнущий мокрой кожей.

Сид щелкнула второй застежкой.

– Я спала в кровати у стены, отделявшей нас от соседней квартиры. Стена была справа от меня. – Она стащила и второй ремешок, тоже протянула Кэму. Под снятой «сбруей» обнажалась красная сморщенная кожа. – Семья за стенкой казалась... очень счастливой. Я в то время плохо понимала английский, но слышала, что они смеются, поют, играют в настольные игры. – Щелк! Третья, последняя застежка. – Каждый вечер я лежала в своей кроватке, и с одной стороны от меня ругались по-корейски папа с мамой, а с другой доносился смех этих соседей. Я прижимала ладонь к стене, чтобы стать хоть немного к ним ближе. Так проходили годы... – Она стянула последний ремешок, переплела его между пальцами. – Когда мне было девять, я уже достаточно хорошо знала английский, чтобы спросить управляющего об этих соседях – кто они такие, какие они... Знаете, что он ответил?

– Что в той квартире уже много лет никто не живет?

Она улыбнулась, блеснув глазами.

– Так обычно заканчиваются подобные истории, верно? Почти, но не совсем. Оказалось, что стена между нами сделана из старых чердачных досок, запятнанных кровью. Из этих же досок был сколочен их кухонный стол. Что случилось с этой семьей? Лет за десять до того, как мы там поселились, все они, один за другим, размозжили себе черепа об углы этого стола. Когда из квартиры запахло, управляющий вызвал местную полицию, чтобы взломать дверь. На столе они увидели кишащее червями месиво из крови и мозгов. Но семья по-прежнему сидела вокруг стола. Папа, мама и дети играли в покер на костях. Бросали кости в кровавые лужи. Смеялись. И мухи жужжали в их пустых черепах. Управляющий закрыл дверь и заколотил гвоздями, а их оставил там. Он сказал: ему жаль, что я тоже это слышу. В этом доме мы прожили еще три года. И семья в соседней квартире... смеялась... каждую ночь. – Она протянула последний ремешок Кэму. – Держите.

Он стоял, зажав в руке три ремешка и чувствуя себя идиотом.

– Да вы меня дурачите!

– Об этом был мой первый рассказ, – сказала Сид. – «Другая семья». Эту порчу навел на них стол. А вот что сделала со мной стена.

И она протянула свою обнаженную культю. В центре ее торчала крохотная ручка, размером с полкулачка новорожденного. Розовая, почти плоская, сжатая в кулачок. Однако, освободившись и оказавшись на свежем воздухе, она начала раскрываться. Потянулась вперед, расправила крошечные пальчики. До Кэма донесся едва слышный хруст суставов, словно после долгой неподвижности.

Сид повела культей в его сторону.

– Вы позволите?

– Э-э... – сказал он. – Н-нет?

– Все хорошо, – хрипло сказала она. – Это не больно.

И потянулась к нему.

Кэм отступил на шаг.

– Послушайте, я... не знаю, что вы...

– Неправда, Кэм. В том-то и дело. Вы знаете.

И приложила крохотную ручонку к его лбу. Вглядываясь в глаза, впилась в кожу мини-пальчиками. Она оказалась права: больно не было. Скорее даже приятно. В голове загудело, и Кэм ощутил, что расслабляется.

– О да! – промурлыкала она. – Мэделин не ошиблась. Вы знаете!

– Я... знаю? – перепросил он с закрытыми глазами.

– Да-а-а! Вы способны видеть то, что там, за Дверью.

По жилам Кэма пробежал холод. Колени подогнулись, он испугался, что сейчас упадет, – но Сид убрала руку, и это чувство ушло. Она взяла у него свои постромки, опять сжала крохотную ручку в кулачок и сказала:

– Потрясающе! Не зря я сюда приехала! Кэм, вы...

– Все хорошо? – поинтересовалась Квин, вдруг возникнув у его плеча.

Кэм ошеломленно заморгал.

Сидни Ким улыбнулась.

– Вот теперь можно и выпить! – воскликнула она, затягивая свою сбрую на запястье.

Квин налила ей коктейль «Олд фэшн», и Сид отсалютовала бокалом Кэму, устроившемуся за стойкой с ней рядом.

– За Фло. Слышала, здесь это самый подходящий тост.

– За Фло, – пробормотал Кэм.

Они чокнулись и выпили. В голове у него еще гудело, и у пива был какой-то странный привкус.

Квин за стойкой покачивалась с носка на пятку и не сводила с них глаз.

– Что ж, – заговорила Сид, – а преподаете вы так же хорошо, как пишете?

– Вообще-то я репетитор, – ответил Кэм. – Готовлю старшеклассников к вступительным экзаменам.

– Неблагодарная, должно быть, работа!

Кэм нервно рассмеялся.

– М-да... не могу сказать, что я от нее в восторге.

– Никогда не думали о том, чтобы учить студентов в вузе?

– Думал, конечно...

– М-м, – протянула Сид и отхлебнула свой напиток. Маленькая ручка покоилась у нее на колене. Казалось, Кэм чувствовал исходящее от нее тепло.

– Ладно, обойдемся без предисловий, – сказала наконец Сид и выпрямилась. – Я работаю в колледже на севере штата. Собственно говоря, я декан факультета литературного творчества. Скажу, не хвастаясь: программа у нас очень серьезная. Однако из-за... непредвиденных обстоятельств нам пришлось в последнюю минуту изменить свои планы. Я говорю о приглашении писателя на осенний семестр.

– Разве в вузах такие вещи не планируют... ну где-то за год вперед? – спросила Квин.

– Обычно да, – ответила Сид. – Мы уже пригласили драматурга, но ей пришлось отказаться. А тут моя коллега Мэделин случайно наткнулась на ваш роман – и, должна сказать, он всех нас поразил.

– Ух ты! – воскликнул Кэм и улыбнулся себе в бокал. – Спасибо. Очень... круто это слышать.

Сид кивнула.

– И мы подумали: почему бы и нет? Работа не на полную ставку, но нам нужен тот, кто сможет провести с первокурсниками несколько литературных семинаров, немного поработать с каждым индивидуально... Преподавателям мы предоставляем жилье. И, будьте уверены, все первокурсники прочтут вашу книгу!

В самом деле, приключение, думал Кэм. Да еще какое! Никаких больше школьников и их трехнутых мамаш. Никакого таскания по городу с неподъемными томами экзаменационных тестов. Обзаведется своим кабинетом, начнет носить твидовый пиджак... И потом, он ведь и вправду что-то знает! Пусть пока и не понимает что.

Звучит зловеще, верно? Еще как!

– Для вас это нормально? – спрашивала тем временем Сид. – Знаю, некоторых это отпугивает.

Он поднял глаза.

– Простите, что нормально? Что отпугивает?

Сид сипло хохотнула.

– Понимаю! Предложение, конечно, неожиданное.

– Да я... я просто... пытаюсь осмыслить... – Тут он умолк, заметив, что Квин стоит неподвижно, засунув руки глубоко в карманы худи, и расширенными глазами смотрит в пол.

Кэм нахмурился:

– Погодите, так что должно меня отпугнуть?

– Наш колледж, – ответила Сид. – Это... Эдемвильский колледж. В округе Ренфилд.

Квин напряглась еще заметнее.

Кэм посмотрел на нее, потом снова на Сид. Неуверенно рассмеялся.

– Прошу прощения, я должен знать это название?

– Вы учились в Брэнсоне, верно? Так вот, это совсем рядом. Эдемвиль от Ферроукилла всего в часе езды.

Квин подняла глаза.

– Я знаю Ренфилд. Об Эдемвиле не слышала, но округ Ренфилд... Это другое дело.

– А что такое? Неприятное местечко? – спросил Кэм.

– Там нечисто, – коротко ответила Квин, не сводя глаз с Сид. – Об этих местах рассказывают... всякое. Дурное.

– Так, а почему мне никто ничего не говорил? – воскликнул Кэм. – Сама знаешь, какой я фанат страшных историй!

– Это не такие истории, – ответила Квин и умолкла. Что-то странное с ней творилось, Кэм не мог понять что.

– Возможно, это самое густонаселенное призраками место в Америке, – сообщила Сид. – Слышали про шоссе в Нью-Джерси, где люди постоянно видят привидений, призрачные грузовики и всякое такое?

– Разумеется, – отозвался Кэм, не желая быть уличенным в невежестве. – Конечно, слышал.

– Ну вот, представьте себе, что такое творится в целом округе! Но Эдемвиль – очень милый город. Да, у нас там хорошо. Особенно в колледже.

– Ясно, – сказал Кэм и принялся щипать себя за бороду.

У Квин голова шла кругом. Зудела кожа под волосами, чесалось в носу и в ушах, словно мозгу стало тесно в черепе и он рвался наружу.

Кашлянув, она сказала:

– Мне нужно отлучиться. Вы пока продолжайте без меня. Кенз?

Она кивнула напарнице, и та кивнула в ответ. Квин выскочила из-за стойки и почти бегом бросилась в уборную. Кружилась голова, подташнивало. Как будто она беременна или что-то в таком роде.

Перед зеркалом в туалете (за надежно запертой дверью, при успокаивающем гудении флуоресцентных ламп) Квин всмотрелась себе в лицо и поняла, что с ней происходит. Это не внезапная болезнь – это предчувствие. Мощное предчувствие беды.

«Что-то идет. За мной. За Кэмом.

За нами».

«Тебя затягивает...» – всплыли в памяти давние слова. Так говорят об округе Ренфилд. «Он тебя затягивает...»

Все-таки Ренфилд ее отыскал! Выслал к ней посла – Сидни Ким. И уже начал затягивать...

Квин прижала руку к груди, судорожно глотая затхлый воздух в уборной старого бара – там, где Фло ее не видела и не могла защитить.

Вернувшись к стойке, Квин обнаружила Кэма и Сид за оживленным обсуждением: каковы будут его преподавательские обязанности, на что похож Эдемвиль.

– У нас даже есть «Планета оладий»! – сообщила Сид. – Оладьи, правда, так себе, а вот салаты отличные.

– Ладно, – сказала Квин. – Кто-нибудь хочет еще выпить? Вот я точно хочу. – Налила себе водки, отсалютовала Фло и опрокинула рюмку. – «Вперед, Вороны!»

– Нет, мне уже пора, – ответила Сид. – Ведь сегодня еще домой ехать. Но...

Порывшись в сумочке, она извлекла оттуда визитную карточку и протянула Кэму. Визитка была ярко-зеленая, разрисованная подсолнухами. Стебли подсолнухов обвивались вокруг имени, цветы – круглые черные глазки с желтыми ресницами – подмигивали с ламинированного пластика. На визитке значилось жирными зелеными буквами:

СИДНИ КИМ Доцент, мастер эссе и мемуаров и. о. декана факультета литературного творчества Эдемвильский колледж

– Поскольку все вот так в последнюю минуту, – сказала Сид, – будем очень благодарны, если сообщите о своем решении в течение недели. – Она встала, сунула в рот еще одну «Ноксборо» и продолжила с сигаретой в зубах: – Просто напишите мне на мейл. Если будут какие-то сомнения, разумеется, приезжайте, мы вам покажем и колледж, и квартиру. И учтите – если это для вас важно – это краткосрочный контракт. Только на семестр. Разумеется, с возможностью продолжения, но...

– Мы это обсудим, – быстро вставила Квин и улыбнулась Сид, не разжимая губ. – Спасибо.

Кэм был слишком занят – разглядывал визитку. Вдруг перед ним возникла левая рука Сид.

– Кэмпбелл?

Он, все еще ошарашенный, послушно потряс ее руку.

– Рад был познакомиться, Сид.

Она кивнула ему, затем Квин.

– Буду ждать от вас ответа.

И ушла, оставив после себя тяжелое встревоженное молчание.

– Что это ты так перепугалась? – спросил Кэм.

Квин плеснула себе еще спиртного. На этот раз пила неторопливо, выгадывая время: хотелось подумать, прежде чем отвечать.

Кэму она о Селесте не рассказывала. Ни слова. Даже мельком не упоминала свою единственную встречу с округом Ренфилд. С чего же теперь начать?

Так ничего и не придумав, она сказала наконец:

– Просто не по себе. Как-то все это уж очень внезапно.

– Ага, мне тоже, – неубедительно ответил Кэм.

И снова уставился на визитку, с которой на него смотрели подсолнухи.

Глава четвертая

Тебя затягивает

Округ Ренфилд.

Квин так и этак гоняла во рту это название, пока они с Кэмом возвращались из «Красного двора». Путь недолгий – несколько кварталов, четверть часа пешком; но в эти холодные раннемайские иды дорога домой казалась бесконечной.

Округ Ренфилд.

Если у «Леден-Холлоу» странный металлический привкус, то «Ренфилд» ощущается на языке как пачка чипсов, стресканная на ночь глядя. Пачкает рот. Маслянистая пленка на губах, крошки, застрявшие между зубами, жгучесть, которая теперь кажется тошнотворной, – и ничем ее не выветришь. «Округ Ренфилд» – эти слова режут язык и нёбо, будто осколки стекла с солью пополам.

Была прежде (теперь вышла из моды) в ее родных краях такая поговорка: то-то и то-то, мол, так же вероятно, как найти дорогу из Ренфилда. Иначе говоря, шансы близки к нулю – ведь всем известно, что дорог из Ренфилда не существует.

Например:

– Как думаешь, «Киты» (футбольная команда средней школы города Бент – «Вперед, Киты!») попадут в этом году на первенство штата?

– С этим задротом – их новым тренером? Ха! Да скорее найдется дорога из Ренфилда!

Округ Ренфилд занимает небольшую долину между двумя отрогами Кэтскиллз, имеющими форму полумесяца, так называемыми Биллоухиллз. Холмы Биллоуз – как попросту зовут их местные – поросли густым сосновым бором, в котором стоит вечный туман. Шембел-Вудз – так называются эти леса, по имени Артура К. Шембела.

Начался этот округ с россыпи голландских и немецких поселений, с лесорубов и трапперов, работавших на Шембелов, с шахтеров, изрывших склоны Биллоуз карьерами, в которых добывали известняк и гранит.

Холмы цвета могильных плит прорезает напрямик дорога Биллоуз-роуд. С обеих сторон стиснули ее огромные каменные стены, оплетенные милями колючей проволоки, чтобы уберечь путешественников от падения камней. Проехав по этой дороге (если когда-нибудь по ней поедете), вы увидите сами: она существует лишь по доброй воле этих гор. Стоит холмам Биллоуз однажды решить, что хватит с них дорог, они с легкостью схлопнутся, и Ренфилд окажется в ловушке – навсегда.

Эдемвиль находится на юго-восточном краю долины Ренфилд, а всего городов здесь пять. Правда, Тинкерс-Фоллз городом в полном смысле не назовешь: какая-то беспорядочная свалка трейлерных стоянок, закусочных, автосервисов с разбитыми окнами, все это жмется по краям узких лесных дорог и утопает в грязи. В центре округа, на южном берегу озера Бартрик-Лейк, стоит Бартрик-Милл. В озере никто не купается, однако в Милле ощущается ухоженность, туристический дух – благодаря живописному водопаду, соединяющему озеро с речкой Неттл-Ривер. Под этим водопадом ренфилдцы обожают делать предложения.

Окружная дорога доходит до Милла, а затем поворачивает обратно, даже не заглянув ни в какой другой город, – словно вдруг понимает, что напрасно вообще сюда забрела и лучше поскорее повернуть назад.

Бент, что у восточной границы округа, на берегу Бент-Ривер, когда-то был рыбацким городком. Но давно уже никто не ловит здесь рыбу. Прежде фешенебельный, центр Бента поблек и подурнел, жилые дома вдоль берега стоят закопченными со времен пожара пятьдесят третьего года.

Есть еще Лиллиан – приют богачей, чьи жители катаются верхом и едят брюссельскую капусту.

И Эдемвиль – обязательный для каждого округа городок, где находится местный колледж. Старинная башня с часами и все такое.

А вокруг этих пузырьков человеческой жизни – бескрайние хвойные леса, жаждущие заполонить все, что могут. Единственная связь с цивилизацией на много миль вокруг – через округ Брэддок, к востоку от Биллоуз. На северо-восточном краю Брэддока расположен Леден-Холлоу, родной город Квин.

Поскольку дорог из Ренфилда очень мало (всего две, если вы внимательно считали), чужакам не так уж часто удается послушать местные предания. И очень жаль: ведь преданий здесь множество. Спросите любого ренфилдца о самом жутком случае в его жизни – когда солнце скрылось за деревьями и за окном гремит лягушачий хор, или в канун Всех Святых, когда за окном воет ветер, или зимой, когда снег, превративший землю в инопланетный пейзаж, загадочно белеет в свете луны, – и ваш собеседник поднимет брови, плеснет вам еще спиртного, а на закуску угостит чудесной историей из тех, что в старину рассказывали у костра. Или двумя историями. Или десятком.

Каждому в Ренфилде есть что рассказать.

Квин, чьи детство и юность прошли на безопасном расстоянии от Ренфилда, за преградой холмов, этих историй почти не слышала. Знала лишь одно: округ Ренфилд убил ее лучшую подругу.

После того как в Леден-Холлоу закрыли боулинг, едва ли не единственным развлечением у местной молодежи осталось катание по окрестностям. И рано или поздно каждого охватывало желание заглянуть в Ренфилд. Слишком уж много шептались о нем взрослые. Слишком часто бормотали что-то вроде: «Недоброе место!» Поговаривали, туда лучше нос не совать – люди там живут такие, что, «едва тебя увидят, запихнут к себе в багажник и сожрут без вилки и ножа». По крайней мере, так предостерегала Квин ее матушка.

Ренфилдский зуд охватил Квин примерно через неделю после школьного бала в начале десятого класса. Стоял октябрь, ветер гонял по дворам опавшие листья и катал перезрелые тыквы, и ей захотелось развлечься. Не только это – еще хотелось преодолеть неловкость и напряжение, возникшие между ней и Селестой. После бала они сели в машину вдвоем, чтобы покурить траву, сделали пару затяжек, и вдруг Селеста сказала, что у нее красивые руки, потом они придвинулись так близко друг к другу, а потом... потом...

Вот Квин и пришло в голову: чтобы рассеять неловкость, нужно маленькое приключение. Как повод завести откровенный разговор. Что хотела сказать, она сама толком не понимала – но чувствовала: что-то сказать надо. Они с Селестой дружат уже почти десять лет, но теперь все как-то страшно усложнилось. Так почему бы для начала не прокатиться вместе?

Селеста мрачно согласилась. Она вообще была мрачной, это Квин в ней и нравилось.

Можно сказать, Селеста пропала по вине Квин. В конце концов, это ведь была ее идея. Эта мысль приходила Квин в голову два-три раза за последующие годы... а «два-три» – на самом деле много, много раз.

Однажды ее мать даже произнесла это вслух – когда они расклеивали по всему обшарпанному центру Холлоу и дальше, вплоть до Мортонкилла, до самой границы округа, бесполезные объявления о пропаже человека.

Вдруг ни с того ни с сего она сказала:

– Зря вы в ту ночь поехали вверх по Биллоуз-роуд. – И, словно ставя точку, звучно пришлепнула на столб электропередачи очередное объявление. – Так и попадаешь на крючок. Тебе дают попробовать – ровно столько, чтобы ты задумалась: «Интересно, что там еще?» Совсем как в этих дурацких фильмах «Пила», которые тебе нравятся. – Каждую свою фразу мать заканчивала щелканьем степлера: шмяк, шмяк – куда больше скоб, чем нужно для одной-единственной бумажки на столбе. – Я тоже ездила вверх по Биллоуз-роуд. И отец твой ездил, упокой Господь его душу. Так тебя и затягивает. Видишь самый краешек – хочешь увидеть больше. Вот почему из этого места совсем нет дорог, только две на весь округ. Слишком много там всякой дряни, которую нельзя выпускать наружу. Это не долина, Квин Роуз, – это... – шмяк! – ...чертова... – шмяк! – ...тюрьма!

– А с тобой что было? – спросила Квин.

Мать смерила ее жестким, сердитым взглядом. Тут же отвернулась, пришлепнула новое объявление. Загорелое лицо Селесты в ореоле золотистых волос, от которых всегда пахло персиками.

– Мне не велели говорить, – сказала мать.

– Кто не велел?

– Те, кто смеялся в кустах, – по-прежнему не глядя на нее, ответила мать. И, прежде чем Квин успела сказать что-нибудь еще, обернулась и погрозила ей пальцем: – Квин Роуз Карвер-Добсон, если еще раз узнаю, что ты настолько по-идиотски рискуешь собой, я такое устрою, что Ренфилд тебе раем покажется! Поняла меня?

Да. Квин поняла.

Больше десяти лет ей этого хватало. «Это недоброе место, оно тебя затягивает... и не отпускает». Эти слова повторяла про себя Квин, когда лицо Селесты на плакатах начало выцветать от солнца и коробиться от дождей, когда осенние ветра принялись срывать плакаты со стен и столбов, гонять по улицам, забивать обрывки в сточные канавы. Этого хватало для обязательных бесед со школьным психиатром. Хватало, когда она приносила к дорожному знаку «Округ Ренфилд» цветок в память о Селесте. И, глядя на другую сторону Биллоуз-роуд, за незримой границей, разделяющей округа, видела там бесчисленное множество других цветов, свежих, увядающих и давно увядших.

Кэму она никогда об этом не рассказывала.

Кэм вертел в руках визитку Сид. Квин не хотела на него смотреть – и потому, сидя на кровати, неторопливо расшнуровывала ботинки.

– Очень симпатичная! Как этот цвет называется, изумрудный?

– Черт, Кэм... – Она повернулась к нему, поджав под себя ногу в носке.

– Да ладно, я просто спрашиваю! Патрику Бейтмену точно бы понравилось.

– Кэм, посмотри на меня!

Он встретился взглядом с ее глазами цвета старого дуба. Квин моргнула – дернулась острая челка. Похлопала по кровати рядом с собой:

– Нам надо об этом поговорить.

Он молча смотрел на нее. Потом вздохнул, поправил мизинцем сползающие очки.

– Что? Хочешь сказать, мы здесь «ужин»?

Квин пожала плечами:

– От этой тетки просто фонит угрозой. И ты это знаешь не хуже меня. Давай, – она снова похлопала по кровати, – садись.

Эту часть фильма Кэм всегда называл «А кто у нас на ужин?». Здесь мы знакомимся с будущими жертвами. Как правило, создателей хоррора жертвы не интересуют. Кому какое дело, кто они такие, чего хотят, с кем спят? Все равно никто из подростков в лесной хижине не доживет до утра. И группу туристов, заблудившихся в лесу, разделает на шашлык и сожрет какая-нибудь тварь, куда более интересная, чем все их прошлые горести и мелкие разногласия. «Ужин» авторов не интересует – не интересовал и Кэма. Во время первой трети фильмов, которые они с Квин смотрели вместе, он часто отвлекался на что-нибудь другое. Зачем что-то узнавать о персонажах? Их все равно сожрут.

К финалу они превратятся в гниющее мясо, как и все мы.

Но в этой истории – своей истории – Кэм так о себе думать не хотел. Наконец-то ему сказали: он чего-то стоит! И теперь поверить, что это ложь? Что Сид просто решила его использовать для какой-то зловещей цели из репертуара студии «Блумхаус»? Ну уж нет!

Он сел – не на кровать, а на стул напротив.

– Послушай, не может там быть настолько жутко!

– Все время, пока росла, я только и слышала истории об этом месте, – сказала Квин ровным голосом, сцепив руки на коленях. – Чего только о нем не рассказывают. Люди едут туда и не возвращаются.

– Для начала, люди там живут, – заметил Кэм.

– Да. Но еще, похоже, умирают.

– Хочешь сказать... гм... чаще обычного?

– Именно. И там постоянно кто-то пропадает.

Он нахмурился:

– А в Бруклине не пропадают, что ли? Вообще-то мы сейчас кварталах в десяти от мировой столицы убийств.

– Знаю, котик. Но послушай меня, ладно? Сделай одолжение. – Она подвинулась к нему. – Давай представим, что смотрим кино, о'кей? Появляется эта... таинственная женщина и предлагает главному чуваку должность. Приперлась черт знает откуда, чтобы прямо с места в карьер предложить ему работу. Тут мы сразу говорим: что за чушь! Зачем встречаться лично – неужели нельзя было позвонить?

Кэм ответил бледной усмешкой, свидетельствовавшей, что Квин попала в точку.

– Да ладно тебе, детка...

– Но ведь так всегда и бывает! Не обратил внимания на странности – попал в беду. Сначала ты такой: «О, пустая хижина в лесу? Вот здорово!» – а потом, не успеешь оглянуться, тебя уже едят какие-нибудь люди-пауки.

– В округе Ренфилд есть люди-пауки?

– Кэм, там ходят рассказы о монстрах! Настоящих...

Что-то сжало ей горло, и пришлось отвернуться, чтобы сморгнуть вскипающие на глазах слезы.

Может, угостить Кэма парочкой таких историй? Например, от парня, что сидел позади нее на алгебре: он рассказывал, что как-то поехал вверх по Биллоуз-роуд – и, богом клянется, встретил оборотня! Или про кузена Адама, у которого даже осталась фотка: группа мужчин в костюмах бежит ночью через лес.

Но нет, не стоит. Кэм рассмеется ей в лицо.

– Послушай, – снова заговорила она. – Не хочу быть занудой и портить тебе жизнь, но мне правда кажется, что эта работа может быть ловушкой. Такой... как в фильме ужасов. И ты это знаешь. Но ничего не хочешь слушать – так тебя завела мысль, что это все по-настоящему! Извини.

– Ох. Ну ладно. – Кэм поднял ладони, словно говоря «сдаюсь». – Не хотел вытягивать эту карту, но...

– Сейчас скажешь, что мы с тобой просто пересмотрели ужастиков?

– Вот именно. Согласен, эта тетка странная. Хорошо, даже жутковатая. Но не значит же это, что она собирается... не знаю... содрать с нас кожу живьем! Вполне возможно, здесь все чисто.

– Серьезно? – Квин не успела себя остановить, ядовитый ответ выскочил сам: – Ты правда веришь, они от тебя в таком восторге, что посмотрели на тебя и тут же предложили работу? А такое вообще бывает? В колледжах все преподавательские ставки расписаны на год вперед! И вдруг у них образуется свободное место и как раз для тебя?

Результат был предсказуем: Кэм сгорбился и уставился в пол. Немного наклонился к ней. Спросил очень тихо:

– Думаешь, такого совсем не может быть? Что я вправду им нужен?

Квин со вздохом соскользнула с кровати. Села перед ним на пол, взяла за обе руки.

– Котик, она приехала из Ренфилда сюда. Несколько часов на поезде, не меньше. Ради чего? По-моему, ответ очевиден: чтобы вышел выразительный эпизод. Согласна, звучит по-идиотски – но, черт возьми, это же твоя профессия! Первое правило хоррора: будь начеку. А этот колледж с тобой даже собеседование не провел!

Он выдернул руки, уставился на визитку у себя на коленях.

– Да. Понимаю. Не надо туда ехать. Просто... просто я позволил себе немного помечтать.

Квин перевела дух. Ну вот. Она всерьез его задела.

Откровенно говоря, ей самой тоже хотелось поехать. Из-за Селесты, но не только. Скорее из-за того, что она вплотную подошла к черте, которую до сих пор не переступала – ни с Кэмом, ни с кем-нибудь другим. Допустим, он уедет, а она останется. И что дальше? Видимо, между ними все будет кончено. А через неделю или через месяц он позвонит и скажет: у меня тут все отлично, а ты, чокнутая стерва, из-за своих дурацких суеверий едва не сломала мне карьеру. Непременно так и скажет. И с этим придется жить дальше. Нет, не хочет она, чтобы все так закончилось! А если, наоборот, поехать в Ренфилд вместе и пережить там какое-нибудь безумное приключение – что, если это их свяжет? Или, напротив, даст ей понять, что пора прощаться с Кэмом и двигаться дальше? Может быть, это ей и нужно? Крутой поворот, черта, за которой их отношения куда-то сдвинутся – в ту или другую сторону?

Поворот Селесты.

– Что ж... – протянула она. – В конце концов, почему бы и не проверить?

– И это ненадолго! – мигом воспрянув духом, подхватил Кэм. – Если что-то пойдет не так, тут же свалим. А если нам все понравится... ну, накопим на вторую машину, чтобы ты каталась по окрестностям. Может, устроишься в какой-нибудь классный местный бар. Интересно, а театр у них в городе есть?

Он знал, на чем сыграть. В душе Квин осталась незаживающая тоска по провинциальному театру. Летними вечерами играть на импровизированных подмостках, а после спектакля всей труппой рассаживаться по машинам и отправляться на поиски выпивки. Беседовать с призраками, обитающими в старых театрах: сам воздух там полон ду́хов, они клубятся повсюду, смотрят через плечо, ты втягиваешь их в себя с каждым вдохом, а они обвиваются вокруг твоего сердца и шепчут: «Эта постановка “Лира” вам удалась! Помню, когда я сам играл Лира в 1879-м...»

Чудесное чувство.

«И кто знает? – еле слышно прошептал какой-то дальний уголок ее сердца. Тайный уголок, по-прежнему хранящий надежду. – Быть может, еще не поздно найти Селесту...»

– Ладно, – сказала она. – К черту все. Поехали! Хоть поглядим, что там, в этом Эдемвиле. Но сначала пообещай, – тут она ткнула в него мизинцем, – чуть что не так, сразу сматываемся! Пусть у обоих будет право вето. Если хотя бы одного из нас что-то настораживает или пугает – слишком пугает, – сразу ноги в руки и со скоростью света домой. Идет?

– Может, стоп-слово придумать? – спросил Кэм.

– Да, точно.

– Например, «бананы»?

– М-м... А что, если я вправду захочу бананов? Как их тогда назвать?

– Квин, я вообще никогда не видел, чтобы ты ела бананы!

– И что?

Кэм поднял глаза к потолку:

– Ладно, твои предложения?

Квин задумалась. Стоп-слово должно быть не из тех, что употребляются в обычной жизни. Лучше всего имя – и какое-нибудь редкое. Второе имя Селесты она обожала лишь чуточку меньше, чем свое собственное. Квин Роуз Карвер-Добсон – звучит по-королевски! Но и Селеста Икабод Бартон – очень недурно; есть в этом имени какой-то пряный тыквенный душок, который очень нравился Квин.

– Икабод, – объявила она. – Как только кто-то из нас скажет «Икабод» – все бросаем и бежим.

Кэм ухмыльнулся:

– Договорились! Значит, завтра позвоню Сид и скажу, что мы хотим нанести визит.

Свой договор они закрепили, сцепившись мизинцами.

А три дня спустя, 10 мая 2019 года, сели в старый седан Кэма и отправились на север. В Эдемвиль.

Глава пятая

Номер 1896 по Нижнемир-лейн

Щелк! Квин стукнула ногтем по стеклу. Щелк! Щелк! Еще и еще, словно отсчитывая мили, проносящиеся за окном.

– Может, хватит? – Кэм вывернул руль, и кожаная оплетка скрипнула у него под ладонями. – Я каждый раз дергаюсь.

Квин щелкнула в последний раз и сунула руки в карман своего худи («Вперед, Вороны!»). Дряхлые дворники со скрипом мотались по ветровому стеклу, смахивая крупные капли дождя. Кэм и Квин ехали на север.

– Нервничаешь? – спросил Кэм.

Квин повернула голову:

– А ты как думаешь?

Он нахмурился:

– Знаешь, вообще-то это ты должна спрашивать, нервничаю ли я. На работу ведь меня пригласили.

Квин снова отвернулась к окну.

– И как? Ты нервничаешь?

– Пока нет.

– Видишь, и спрашивать не стоило.

Щелк!

– Квин!

Она сложила руки на коленях и стала смотреть в окно. Раскисшее поле, и на нем пасется корова. Одинокая лошадь под деревом. Домик с заколоченными окнами и вывеской «Прачечная». Болото и рядом рощица кривых берез.

Час они провели в Таконике и минут десять назад наконец въехали в округ Брэддок. Кэм думал, Квин оживится, завидев знакомые места. Первые два часа пути она просидела очень тихо, молчала и кусала губы. Так что, увидев дорожный знак «Леден-Холлоу, 8 миль», он подтолкнул ее локтем. Тогда она начала щелкать по стеклу. Не на такую реакцию он надеялся.

Дороги делались все у́же, повороты все круче – не угадаешь, что вынырнет навстречу. Несколько раз GPS в телефоне, который Кэм пристроил в держатель для кружки, предлагал свернуть, например, на запад – а дорога все шла на восток и на восток; и когда Кэм был уже уверен, что едет не туда, вдруг откуда ни возьмись перед носом появлялся перекресток, где надо повернуть. Идиотская местность. То ли дело город, где улицы пересекаются под прямым углом и на равных расстояниях!

– Это и есть Биллоуз? – Он ткнул пальцем в далекие холмы – туманные силуэты, почти неразличимые за пеленой дождя.

– Ага, – кивнула Квин. – А вон леса Шембел-Вудз. – Она указала на плотную стену темной зелени. – Когда-то Ренфилд был крупным лесопромышленным центром. Вырубала и продавала лес по большей части одна компания. – И она пропела, видимо, на мотив рекламы по радио: – «Мизер, Шембел и другие»! Они все и теперь здесь. – Щелк по стеклу. – У них большая сеть хозяйственных магазинов. В Холлоу тоже есть один, и в Ферроукилле, прямо возле Брэнсона. Кстати, говорят, Мизеры в прошлом году туда переехали. В смысле, в Ферроукилл.

– А раньше где жили?

– В Лиллиане. Это одна из самых старых ренфилдских семей. Чтобы Мизеры уехали из округа – это что-то неслыханное. О них ходили слухи, будто они мучают животных или что-то в этом роде. – Она не помнила, откуда это услышала – как эта байка вырвалась из «тюрьмы», о которой говорила ее мать. Быть может, последовала за Мизерами в Ферроукилл и там распространилась. – Еще, помню, местные им окна били. Только не помню почему.

– Стремно как-то.

– Вот и я о чем, – вздохнула Квин. – В этих местах на каждом шагу какая-то стремная хрень.

За окном промелькнул сожженный гараж. Щелк!

Они свернули на восток, на Биллоуз-роуд; здесь дорога пошла в гору. Все вверх и вверх. Деревья сомкнулись над дорогой вплотную: скребли ветвями по крыше машины, и с их толстых искривленных пальцев шлепались тяжелые капли дождя. Квин подобрала ноги под сиденье. Может, эти деревья за нами следят, думала она. Следят и передают по проводам корней какому-нибудь Великому Древу, скрытому глубоко под землей, что к границам Ренфилда приближаются чужаки.

Самому Ренфилду сообщать не обязательно. Он-то уж точно в курсе.

Машина запрыгала на колдобинах. Вверх, вверх. Ухаб, еще ухаб. Наконец они взобрались на верхушку холма. А вот и он – большой плакат в зеленых тонах: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ИСТОРИЧЕСКИЙ ОКРУГ РЕНФИЛД!» И пониже красной краской из баллончика: «Вас здесь не хватало».

Кэм затормозил, чтобы взглянуть на раскинувшийся внизу пейзаж. Кривые квадраты вспаханной земли, красные башни зернохранилищ, каллиграфические линии извилистых дорог, серая змея реки Бент – и все укутано темным одеялом лесов, простирающихся во всех направлениях. Кое-где виднелись уютные пятнышки городов, словно колонии жучков под корягами. Все вместе напоминало большой и сложный пазл.

– Пока ничего особо жуткого не вижу, – заметил Кэм.

Он взглянул на Квин. Та не сводила глаз с приветственной фразы, и на скулах у нее ходили желваки.

Кэм закатил глаза. «Ох уж эти актеры, вся жизнь – театр!» – подумал он.

Они поехали дальше. Вот и миновали поворот Селесты. Дальше Квин никогда еще не заезжала. В ту ночь они остановились на этом повороте. Здесь Селеста ударила по тормозам, обернулась к ней – и Квин увидела, что глаза ее темны и полны крови.

Теперь они спускались вниз. Ниже, ниже, еще ниже. Спуск с холма определенно оказался и дольше, и круче подъема.

Они проехали сквозь известняковое чрево холмов. Сквозь деревья, обступившие дорогу с двух сторон. Мимо целого ряда покинутых домов с зияющими черными дырами на месте дверей, с забитыми фанерой окнами, из рам которых упрямо торчали осколки стекла. Мимо здоровенного сгоревшего амбара с провалившейся крышей – он не кончался добрых полминуты, такой был огромный. Мимо фундамента, на котором когда-то стояла автозаправка, но теперь от нее остались металлические скобы, наполовину утопленные в бетон, знак с надписью «1,79 $» – и больше ничего.

– Хм, – сказал Кэм. – А Эдемвиль точно существует?

– Конечно, нет. Тебе предложили фальшивую работу, чтобы заманить в леса и выпить твою кровь. Мы же в сотне фильмов такое видели.

Из своего окна Квин смотрела на тянущуюся вдоль дороги стену по колено высотой. Аккуратно пригнанные друг к другу гранитные плиты покрыты слоем грязи, усеяны палыми листьями и сухими сосновыми иголками. За стеной высился молчаливый темный лес. Что, если подойти к стене и попробовать ее расшатать, думала Квин. Быть может, и сама она обратится в камень?

– Смотри-ка, – сказал Кэм, кивнув вперед.

Дорога сделалась шире.

Вынырнув наконец из-под полога мокрых ветвей, они оказались в местах, уже походивших на обжитые. У дороги маячил еще один знак. Небольшой, деревянный, выкрашенный светло-зеленой краской, кое-где облупившейся; на нем изображена улица (правда, с экипажами и лошадьми), а ниже две короткие желтые строчки:

Эдемвиль

Осн. 1788

– Вот и цивилизация! – воскликнул Кэм.

– Если ее можно так назвать, – добавила Квин.

Теперь по сторонам дороги потянулись приземистые кирпичные дома пастельных цветов. Антикварный магазин, закусочная, пиццерия, мебельный, букинистический, заправка – все утопало в темной древесной зелени, словно здешней «цивилизации» приходилось каждый сантиметр отвоевывать у леса. Как будто род людской, придя в этот холодный и туманный край, с трудом выгрыз для себя крохотные ненадежные островки тепла.

Возле заправки Квин приметила голубой дорожный знак со стрелкой, указывающей на боковую улицу под названием Рэкелл-стрит, и двумя словами: «ЭДЕМВИЛЬСКИЙ КОЛЛЕДЖ».

– Свернешь? – спросила она.

Кэм включил поворотник и покосился на нее, подняв бровь, будто спрашивал: «А ты как думаешь?» Она кивнула и снова повернулась к окну. Ткнула пальцем в магазин мороженого на первом этаже старинного колониального здания – из тех, у которых на втором этаже жилые квартиры, должно быть, очень уютные.

– Смотри, мороженое!

– А здесь можно постричься! – откликнулся Кэм и указал на дом с другой стороны, с большим панорамным окном, за которым виднелись флуоресцентные лампы и зеркала парикмахерской.

– Обязательно сходим в «Планету оладий»! – предложила Квин, когда они проезжали мимо закусочной в стиле 1950-х с розовой неоновой вывеской «ПО».

– Это первым делом, – согласился Кэм.

На обочине Рэкелл-стрит с водительской стороны дома сменились высокими зарослями подсолнухов. С пассажирской – потянулся длинный ряд зданий в загородном стиле – корпусов колледжа. Самое большое на холме – Дом выпускников, носящий имя Ричарда П. Хардскрэтта (выпуск 1978 года). Где-то там, в маленькой гостиной с запахом недавней уборки, несколько месяцев назад сидели десять преподавателей факультета литтворчества. Бенни Маккол, бойфренд Мэделин, собрал их всех и сказал: «Итак. Сейчас я вам кое-что расскажу, хотя большинство из вас не поверит ни слову. И это нормально. Просто уделите мне час времени – и, может быть, я заставлю вас передумать...»

Но Кэм и Квин пока об этом не знали.

Дворники со скрипом ездили по стеклу. Кэму казалось, такая погода больше всего подходит для этого города. Должно быть, он любит дождь. Он представил себе это место в солнечную погоду: сухо, жарко, дома морщатся и прикрывают окна от яркого света... Не то что сейчас: выстроились рядком вдоль дороги и любуются на мир, словно жабы на краю болота. Мокрые, довольные – и бдительные.

Потом он увидел ворота.

Они выросли за пеленой дождя как-то вдруг, словно встал на дыбы разбуженный каменный зверь. Целое здание – серый готический замок: острые башенки целятся в небо, стена усеяна окнами-бойницами, сквозь которые Кэм почти различал библиотеку. И огромная торжественная надпись над входом: «ЭДЕМВИЛЬСКИЙ КОЛЛЕДЖ, ОСН. 1879».

– Ни хрена себе! – сказала Квин. – Брэнсон нервно курит в сторонке!

В самом деле, въезд в Колледж Брэнсон выглядел куда скромнее.

Кэм сделал глубокий вдох. Какой-нибудь обыватель, подумал он, на его месте испугался бы. Усмотрел бы в этой распахнутой каменной пасти дурное предзнаменование. Но Кэм такими суевериями не страдал. Он понимал: именно так и должно встречать гостей серьезное учебное заведение. Еще не проехав мимо будки охранника в воротах, он уже чувствовал себя здесь как дома. Чуял запах свежескошенной травы на внутреннем дворе и дух меловой пыли, какой всегда стоит в старых аудиториях. Мало того – махнув охраннику рукой и проехав мимо, уже почти ощутил эту пыль на вкус.

Однако в следующий миг у него сжалось в груди. Разумеется, Квин права: чудес не бывает. Велика вероятность, что все это какая-то лажа.

Но само это место...

Черт, даже если все обман – почему бы не помечтать?

Они двинулись вперед по Главной аллее. Миновали двор, окруженный кирпичными жилыми корпусами, и массивную башню Хейвуд-тауэр, где жили в основном первокурсники. Справа тянулся длинный стеклянный подъезд какого-то, судя по всему, исследовательского центра с солнечными панелями на крыше.

Главная аллея уперлась в центральное здание – массивное живописное кирпичное строение с часами на башне и густой завесой плюща на стенах. Дорожные знаки перед ним, две стрелки, указывали путь к Восточному и Западному кампусам.

– Сид говорила, все учебные здания – в Вест-Кампе, – сообщил Кэм, поворачивая руль. – А в Восточном, видимо, жилые корпуса, досуговый центр, актовый зал, студенческий театр...

– Наверное, – отозвалась Квин. Она не отрывала взгляд от двора, безжизненного и залитого дождем.

– Ух ты! – сказал Кэм.

Квин обернулась посмотреть, чем он там восхищается, – и обнаружила, что вся западная часть кампуса утопает в подсолнухах. Желтые цветы тянулись к стенам зданий, склоняли головы к тротуарам. Ей показалось – хоть и странно такое говорить, – что, когда они проезжают мимо, цветы поворачивают головки, вытягивают стебли и следят, не сводя с их машины черных глаз, окаймленных желтыми ресницами. Глупо, конечно, и все же... нет, подсолнухи точно оборачивались им вслед!

На краю Вест-Кампа стояло кирпичное здание с крыльцом, куда вели три каменные ступени, – сюда им и нужно. Парковка рядом была огорожена внушительным деревянным забором.

Кэм припарковался. Замер, не убирая рук от руля. Взглянул на Квин:

– Готова?

Она кивнула.

– Чуть что не так – сразу «Икабод» и домой. Договорились?

– Честное скаутское!

– Ты же никогда не был скаутом.

– А ты?

– А вот я была! Не поверишь, котик, но я два года подряд лучше всех в Леден-Холлоу продавала мятные лепешки!

– И что, получила целых две медали «Зануда года»?

С этим Кэм вышел из машины. Квин, задетая его репликой, помедлила пару секунд и вылезла следом.

Под проливным дождем они пересекли парковку, взбежали по каменным ступеням на крыльцо. Кэм толкнул дверь и придержал ее для Квин. Дверь с грохотом за ними захлопнулась; звук эхом отдался по длинному, обшитому деревянными панелями холлу. Внутри было прохладно и тихо, как в могиле. Кэм и Квин остановились, разом вздрогнув от холода, огляделись вокруг. На стенах сплошные доски объявлений, новые наклеены поверх старых. Были здесь объявления для студентов («“Английский язык 1301” – начни писать грамотно прямо сейчас!»), афиши студенческого театра («“Фифу и ее друзья!” – в Театре Ланса на этих выходных!»), объявления о кинопоказах («Смотрим “Девушку в розовом”! 21.00 в ауд. 209! Бесплатный попкорн!») – слои и слои объявлений на пробковых досках. У стены притулился стол со стопками старых книг, и перед ними лист А4 с крупной надписью черным маркером: «БЕСПЛАТНО».

Кэм ощутил себя в родной стихии. И отец и мать у него преподавали в университете, историю и математику, оба с азартом играли в настольные игры. Уже несколько лет он почти не разговаривал с родителями. Даже о новой работе рассказывать не стал, на случай если это все-таки какая-то лажа. Но сейчас не мог не думать, что здесь – там, где пахнет желтеющими страницами, дубовой мебелью и старыми каменными стенами, – он наконец-то на своем месте.

– М-да, погода нынче не радует! – Из-за угла показалась Сидни Ким. – Но я очень рада, что вы до нас добрались!

Сбруя на ее искалеченной руке сегодня была другого цвета, посветлее, и застежки не серебряные, а медные (так подтвердилось подозрение Квин, что Сид носит несколько комплектов для разных случаев). С ней был мужчина, высокий, широкоплечий и загорелый.

– Это Уэс Флэннери. Специальность – художественная литература, – представила его Сид.

Уэс Кэму сразу понравился. Похож на того персонажа боевика, что дает главному герою полезные советы, а потом прикрывает его, стреляя с двух рук. Уэс закашлялся, прочистил горло и протянул ладонь:

– Привет! Вы Кэмпбелл, верно?

– Просто Кэм, пожалуйста. – Они пожали друг другу руки. – А это Квин.

Когда-то Квин попросила, чтобы Кэм не называл ее «своей девушкой». Звучало, на ее вкус, слишком по-подростковому. Так что теперь она была просто Квин.

– Здравствуйте, – мило улыбнулась она.

Из двери в стене появилась женщина очень маленького роста.

– А вот и вы! Кэмпбелл, правильно?

– Можно просто Кэм, – ответил Кэм.

– А я Энджи, секретарь факультета. Сижу вот здесь. – Она показала себе за спину. – Главная у нас Сид, так что пусть она вам все и показывает. Хотя я, между прочим, работаю здесь с семьдесят шестого года! Если вам что-то понадобится, дайте мне знать.

– Спасибо, Энджи, – сказала Сид.

Энджи всем улыбнулась и снова скрылась за своей дверью. Проследив за ней взглядом, Квин увидела приемную: деревянные стулья у стены, мини-холодильник, кофеварка. Стол Энджи стоял у окна, рядом с ним еще одна открытая дверь, за которой виднелось что-то вроде комнаты отдыха. Квин заметила камин, а над ним – внушительного вида портрет старика с тростью.

– Мы с вами в Слиттер-Холле, – продолжила Сид. – Здесь размещается факультет литературного творчества. На втором этаже философский факультет, но он каждый год выпускает всего несколько человек. А все наши аудитории внизу. – Она неопределенным жестом показала вокруг себя. – Идемте, покажу ваш кабинет.

Она провела их в небольшую угловую комнату с открытой дверью и торчащим из нее ключом. Здесь было уютно: приглушенное освещение, коричневый ковер на полу. Стол пуст, у стены выстроились в линию пустые полки. У противоположной стены полки были забиты книгами, а второй стол ломился от бумаг.

– Вам предстоит делить кабинет с Четом Менакером, – объяснила Сид. – Работать будете по большей части с его первокурсниками. Он преподает композицию рассказа, нарратологию...

– Тот еще тип! – заметил Уэс и звучно прочистил горло. – Надеюсь, вы с ним поладите.

– Уэс прозвал Чета «Мини-хер», – добавила Сид. – Довольно зло, по-моему.

– А с чего мне быть к нему добрым?

– Здорово у вас тут! – сказал Кэм, оглядываясь. В дальнюю стену, довольно высоко, были врезаны два окна, сквозь них виднелась полоска неба и фонарь. Кэм представил, как сидит здесь и смотрит на падающий снег, а фонарь отбрасывает в кабинет теплое оранжевое мерцание... – Очень здорово!

– Как доехали? – обратился Уэс к Квин.

– По ощущениям, очень долго, – ответила она.

– Ну, по самому Эдемвилю вполне можно передвигаться пешком. Конечно, зависит от того, долго ли вы готовы идти... – Уэс закашлялся, прикрыв рот рукой, и торопливо вытер ладонь о джинсы. На миг Квин ощутила сладковатый запашок. – Что скажете, Кэм? Нравится ваше рабочее место?

Тот уже хотел ответить: «Очень!», но тут встряла Квин:

– Смотри-ка, это же... – Голос у нее как-то странно дрогнул и оборвался. – Я о них рассказывала по дороге, помнишь?

Только тут Кэм заметил, что к открытой двери приклеен клейкой лентой лист бумаги, с которого смотрит девичье лицо. Очень бледная девушка с вьющимися золотистыми волосами до плеч. Она не улыбалась – наоборот, смотрела в камеру с холодным вызовом, от которого что-то сжималось внутри. Будто просила, чтобы ее увидели. Нет, не просила – требовала. Под фотографией – большими красными буквами одно слово: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ». И на следующей строчке имя: «КЛЭРИТИ МИЗЕР».

– Вот только что мы говорили про «Мизер, Шембел и других», – сказала Квин. Она смотрела на объявление, как зачарованная, словно взгляд Клэрити Мизер приковал ее к месту. – С ума сойти...

– Ах да. – Сид сорвала объявление с двери, скомкала в руке. – Просто дурацкая шутка.

– Идиотский студенческий розыгрыш, – быстро добавил Уэс.

– Клэрити переехала, – объяснила Сид. – Перевелась в другой вуз. Где-то в Вермонте. Вот некоторые студенты, расстроенные ее отъездом, и развесили повсюду такие «объявления».

– Совершенно неуместно, – вставил Уэс.

– Глупая шутка, – подытожила Сид.

– А знаете, – заговорил Уэс, – как со мной попрощались, когда я уходил с предыдущей работы? До того, как перевестись сюда, преподавал в старшей школе Бента. И вот, прихожу в последний день, смотрю, а полкласса в трауре! Явились во всем черном, словно на мои похороны. Надо бы сфотографировать и послать ей фото, – добавил он, кивнув на объявление, смятое в кулаке Сид, – ей понравится.

– Точно, – сказала Сид. – Отправлю ей по мейлу.

Кэм и Квин переглянулись.

– На следующей неделе мы введем вас в курс дела уже как следует, – заговорила Сид. – Вы получите всю информацию о ваших лекциях и семинарах, узнаете расписание кофейных вечеров...

– Кофейных вечеров? – эхом переспросил Кэм.

– Эдемвильский колледж проводит собственные литературные чтения, – объяснила Сид.

– Бог ты мой! – сказала Квин. – Как раз то, что ему нужно!

– У нас бывает интересно, – сказал Уэс. – Приходят студенты со всех факультетов.

– Просто потрясающе! – откликнулся Кэм, бросив на Квин сердитый взгляд.

Литературные чтения? Новые слушатели вдали от «Красного двора» и от осуждающего портрета Флоренс Рутье? Да лучшего и желать нельзя!

– Что ж, – Уэс хлопнул в ладоши, – теперь давайте посмотрим, где вы будете жить. Ключи от дома здесь. – Протянув руку между Кэмом и Квин, он извлек из двери кабинета связку ключей и опустил ее в ладонь Кэма. – Совсем рядом с колледжем, только через дорогу перейти. Выезд отсюда через Северные ворота. Мы поедем, а вы давайте за нами следом.

– Конечно, – ответил Кэм. – Спасибо, это все... все просто замечательно! Квин?

Квин молчала и смотрела на дверь, где больше не было объявления о пропавшей девушке.

Снова сев в машину, Квин повернулась к Кэму и сказала:

– Клэрити Мизер, значит. А может, она и не в Вермонте?

– Я бы, – проговорил Кэм, выезжая с парковочного места задом, – шестьдесят против сорока поставил, что нет.

– А как по-твоему, насколько здесь стремно? По шкале от одного до десяти.

Выезжая на дорогу, Кэм ответил рассеянно, явно думая о чем-то другом:

– Где-то около трех.

Сама Квин полагала, что около семи, но после такого ответа предпочла промолчать. Ей по-прежнему не нравилось, что все слишком уж легко и гладко. Верно, она ничего не знает о том, как нанимают преподавателей в колледж. И все-таки неужели это не требует никаких... процедур? Даже ничего подписывать не надо – просто приезжаешь и тебе вручают ключ от квартиры?

Сгорбившись на сиденье, она следила за рядами подсолнухов за окном, а подсолнухи следили за ней.

Вслед за маленькой черной машиной Сид они покинули кампус через боковые ворота, вернулись на Рэкелл-стрит и доехали до облупившегося дорожного знака с бурой надписью: «НИЖНЕМИР».

– Вот это я понимаю – название! – сказал Кэм. – Беру свои слова назад. Теперь – десять из десяти!

Нижнемир-лейн обогнула крохотную рощицу и вывела их к кварталу аккуратных домиков, выстроившихся почти идеальным кругом, с детской площадкой в центре. Хотя «детская площадка» – пожалуй, сильно сказано: песочница, стальная горка, пара качелей, причем у одних не хватает сиденья – лишь уныло свисают две ржавые цепи, выкрашенные голубой краской.

На дверях у всех домов в Нижнемире имелись большие латунные номера. Сид припарковалась у номера 1896. Этот дом ничем не отличался от остальных – разве только тем, что шестерка в номере потеряла верхний болтик, перевернулась вверх тормашками и слегка покачивалась на ветру.

По крайней мере, дождь перестал. Влажный туман стелился по земле, обволакивая ноги Квин, когда они с Кэмом шли к двери. Сид и Уэс уже ждали их на крыльце, словно родители, умиленно наблюдающие за тем, как сын открывает рождественский подарок.

Кэм отпер дверь.

Внутри дом № 1896 по Нижнемир-лейн очень напоминал внутренности Слиттер-Холла. И здесь пахло кирпичными стенами и старыми книгами. Сразу у входа маленькая кухонька, дальше гостиная. Направо коридор, ведущий в ванную и чулан. Возле кухни – лестница на второй этаж. Уэс, кашляя всю дорогу, поднялся первым, остальные за ним. На втором этаже обнаружился небольшой коридор с окном, выходящим на «детскую площадку», две спальни и еще одна лестница вверх – узкие ступени, уводящие в полумрак.

– Идемте, – сказала Сид, взяв Кэма под руку своей искалеченной рукой. – Покажу вам берлогу писателя.

– Жду не дождусь! – сказал Кэм.

На ходу обернулся к Квин, поднял большой палец, а затем Сид увела его наверх.

Второй раз за неделю у нее на глазах Кэм куда-то уходил с этой женщиной.

– В кухне найдете все, что нужно, – сказал Уэс, спустившись вместе с Квин обратно на первый этаж. – В смысле, еды тут нет, но все чашки-ложки-сковородки на месте. Вы готовите?

– М-м... – На прошлый день рождения Кэм подарил Квин подписку на «Хеллофреш»^[4]. Она сочла это слабо завуалированным оскорблением – и по меньшей мере одно блюдо из каждой коробки намеренно доводила до гниения и потом выбрасывала, так что в конце концов Кэм отменил подписку. – Нет.

Впрочем, она все равно открыла пару шкафов и убедилась, что посуды здесь в самом деле хватает. Даже более чем. Ряды треснутых кружек, грязных стаканов, тарелок с присохшими остатками яичницы. Кастрюли и сковородки все потертые, выщербленные, со странными вмятинами и царапинами. Следами зубов?

Уэс привалился к стене и разразился кашлем.

– Вам нехорошо? – спросила она.

Он поднял глаза и трудно, болезненно сглотнул.

– Нет-нет, все нормально. Просто проблема с легкими, обостряется в сырую погоду. – Он оглушительно, с жутким клокочущим звуком прочистил горло и широко улыбнулся. Зубы у Уэса оказались в каких-то пятнах – не желтых, темнее. – А вам-то как у нас?

Двери здесь не было. Ничто не отделяло «берлогу писателя» от второго этажа. Только причудливая лестница, сворачивающая то вправо, то влево, с перилами, на которых давно облупился лак.

Гостеприимной лестница не выглядела. Наверху все тонуло в густой тени. Даже сейчас, средь бела дня, вид был довольно пугающий; Кэму не хотелось и думать о том, какова эта лестница ночью, когда бог-знает-что так легко может соскользнуть по ней, цепляясь за столбики перил, вползти на четвереньках в спальню, уставиться на него с пола...

– Уютно, правда? – сипло спросила сверху, в нескольких шагах от него, почти невидимая во мраке Сид.

– А... ага, – ответил Кэм и начал подниматься к ней. Ступени заскрипели, словно выгибаясь от удовольствия под его ботинками.

– Вот, – сказала она, когда он одолел лестницу и в первый раз увидел чердак. – Как видите, это место вам в самый раз.

Кэм застыл. Открыл рот. Не смог произнести ни слова. Попятился назад.

Треугольная крыша. Маленькое квадратное окошко. Розовый диван.

Чердак из его сна.

– По-моему, здесь просто чудно, – сказала Квин. Открыла ящик с сильно погнутыми вилками и ложками. Между вилками что-то ползло. Квин захлопнула ящик, скрестила руки на груди и чрезвычайно заинтересовалась чем-то на полу. – А вы выросли в Ренфилде?

– Конечно, – ответил Уэс. – Вряд ли вы тут встретите кого-то, кто не живет здесь с рождения. На самом деле поэтому я и начал писать. Чтобы дать Ренфилду выход.

– Да, понимаю. Вы из Эдемвиля? Или откуда-то рядом?

– Из Тинкерс-Фоллз. Немного севернее. У нас его называют просто Фоллз. – Он подмигнул. – Говорите «Фоллз» – и сойдете за местную.

– Ясно. – Квин благодарно кивнула. – И вам здесь нравится? – Это был важный вопрос, и теперь она смотрела прямо на него.

Губы Уэса тронула кривая усмешка.

– Не скажу, что нет. Я имею в виду... – Он прочистил горло. – Есть старая поговорка: можно вывезти человека из Ренфилда, но Ренфилд из человека не вывезешь. Я, Сид, еще кое-кто с факультета... Мы пытались уехать. Пробовали поселиться где-то еще. – Он покачал головой: – Не выходит. Можно покинуть свою малую родину, но родина тебя не покинет.

– И что это значит?

– Ты тот, кто ты есть. Стать кем-то другим не выйдет. Я пробовал жить другой жизнью. Но... я все равно я, и здесь я дома. Так почему бы не остаться в месте, которое тебя понимает? И хочет, чтобы ты вернулся?

– А Ренфилд хочет?

Уэс рассмеялся.

– Конечно! Ренфилд хочет всех!

Квин не смогла бы объяснить, что за чувство пронзило ее при этих словах. Страшно или лестно стать предметом такого желания?

– Вы считаете, он... хочет... и нас тоже?

Уэс прищелкнул языком.

– А вы как думали? Ведь вы уже здесь.

Кэм медленно обошел чердак полукругом, оставляя следы в пыли. Рот у него так и не закрылся.

– Но... как? – спросил он, обводя взглядом каждый дюйм здешнего пространства. Острая крыша, стена, на которой должен быть нарисованный человечек, – все как во сне! За тем лишь исключением, что человечка здесь не было. – Как вы это... Зачем?

Сид кивнула – задумчиво, серьезно, словно подтвердились ее предположения.

– Вот что произошло: моя коллега Мэделин, с которой вы еще познакомитесь, прочла вашу книгу и передала мне, а также остальным с нашей кафедры. Прочитав у вас описание чердака, я поняла, что вы видели эту комнату. Я сама жила здесь, когда только начала преподавать в Э. К. И сразу ее узнала.

– Видел? Это? – Он развел руками: – Но я никогда раньше здесь не был!

– Здесь побывал ваш разум. В каком-то смысле.

– Ну да, во сне...

– Во сне? – Сид нахмурилась, подошла ближе. – Послушайте меня. Безумный Фрэнк Ла Морте, нарисовав кровью своих родных фигуру на стене, создает проход между измерениями. Затем эту Дверь в иной мир разбивают на части, и целая команда очень мотивированных людей много лет трудится над тем, чтобы ее воссоздать. И проникнуть в другую реальность. Для этого они обращаются к помощи Калеба Вентли, чьи парапсихические способности, о которых он сам не подозревает, позволяют ему определять местонахождение обломков дерева, несущих на себе след Человека-из-Крови. Таков сюжет вашей книги, верно?

– Верно, – осторожно согласился Кэм.

– Книги, которую вы написали на основе этого «сна», так?

– Т-так, – еще осторожнее подтвердил он.

– Что ж, тогда все вокруг нас, – и Сид торжествующе развела руками, – доказывает, что вы видели совсем не сон. Как иначе могло бы существовать это место? – Сид улыбнулась и, подойдя еще ближе, хрипло зашептала ему почти на ухо: – У вас есть дар, Кэм. Вы способны видеть. Мы узнали в вас этот дар. Вот как мы нашли вас. Вот почему пригласили сюда. Вы точно описали это место, даже не подозревая, что оно существует.

Кэм облизнул губы. Стук сердца громом отдавался в ушах.

– Но у меня в «Человеке-из-Крови» это было... недоброе место. По сути, дверь в ад.

Слово «Икабод» уже плясало у него на кончике языка. Но Сид придвинулась ближе, задышала быстрее. Он не мог оторвать от нее глаз.

– Ах, Кэм, на свете столько миров! Есть миры без войн, болезней, ненависти. Миры, за один взгляд на которые я готова убить. – Она скрипнула зубами и зашипела ему в самое ухо: – Я предлагаю не просто должность и ставку, Кэм. Я предлагаю нечто особенное. То, чего вы никогда нигде больше не найдете. Разве не стоящее предложение? Подумайте об этом. Неужели вы не хотите увидеть... что скрывается там, за пределом?

– Сид! – позвал снизу Уэс. – Нам пора.

Сид отступила на шаг. Улыбнулась загадочно.

– Думаю, – сказала она, – вы станете ценнейшим приобретением для общины Эдемвиля.

Подмигнув, похлопала его по плечу и начала спускаться по лестнице.

– Очень надеюсь, что сумела вас убедить, – добавила она уже на ходу. – Поверьте, вы многого стоите...

Кэм поспешил за ней: оставаться на чердаке в одиночестве ему не хотелось. Особенно из-за того, что в те несколько секунд, когда Сид шептала ему на ухо, у него вдруг защипало глаза. Словно чердачный воздух впился в них и начал что-то высасывать.

Об этом непременно нужно рассказать Квин! О рези в глазах, о чердаке, об иных мирах за дверью...

Почему же он промолчал? Почему сел в машину и завел мотор, будто ничего не случилось? И когда Квин спросила: «Ну что там наверху?» – ответил: «Ничего. Обычный чердак. Не знаю, чем он ей так приглянулся».

Почему старался не смотреть ей в глаза, затененные острой челкой? Зачем солгал, когда они уезжали из Нижнемира?

Легко объяснить. Потому что хотел верить. Страстно хотел верить, что наконец-то вытянул счастливый билет – стал главным героем приключения, пугающего и манящего. Стал Калебом Вентли. И хотел ответить на зов прежде, чем Квин скажет «Икабод» и все испортит.

Быть может, творить такие глупости случалось и вам. Что может быть обиднее, чем оборвать отличную историю в самом начале? Даже если эта история способна оборвать вашу...

Щелк!

Кэм подскочил на сиденье.

– Испугался? – усмехнулась Квин.

– Пф! Размечталась!

Она снова щелкнула ногтем по стеклу.

– А что у тебя с глазом?

– Устал вести. – И он старательно заморгал.

– Хочешь, сяду за руль?

– Не надо, все нормально, – не глядя на нее, ответил Кэм.

Несколько секунд Квин смотрела на него, затем отвернулась к окну, к угрюмым пейзажам округа Ренфилд. За окном тянулись бесконечные леса. Седан взбирался по Биллоуз-роуд, чтобы перевалить через верхушку холма и спуститься в наш мир.

Щелк! Квин думала о Селесте. Щелк! О Клэрити Мизер. Щелк! И об Уэсе: «Родина тебя не покинет...»

В глубине сердца Квин понимала: переезжать сюда – плохая, очень плохая идея.

К несчастью, из всех наших органов реже всего мы прислушиваемся к сердцу.

Где-то еще

Начну с того, что я застрял во времени.

Сколько себя помню, кружусь по бесконечной временной петле длиной в тысячелетия: вперед – и снова на много эпох назад. На каждом обороте лечу сквозь бесчисленные реальности, упав на дно, всегда возвращаюсь назад и оказываюсь в самом начале пути. Всякий раз, когда начинаю заново, я единственный, кто помнит, что все это уже было. Снова и снова веду одни и те же разговоры. Посещаю одни и те же миры. Я видел столько измерений, что и перечислить их не смогу. Снобережье, Долина Погибели, Этторан... Огайо. Все их я видел. Много раз.

История, которую хочу сейчас рассказать, – лишь часть этого заколдованного круга. Так все всегда и начинается.

Я на старте нового цикла; впереди тысячи тысяч бессмысленных лет – но если буду действовать умно и осторожно, быть может, на сей раз мне удастся изменить грядущие события и разорвать петлю. Шагнуть наконец в новый день, а не падать бессмысленно в старый, прожитый уже тысячи раз.

Как видите, и черви мечтать умеют.

Но хотя я и много раз проходил этот путь, в нем всегда остается что-то неизвестное. Забытые участки, которые не могу вспомнить. Знаю лишь, что всегда – насколько простирается моя память – хотел лишь одного: вернуться в тот мир, что меня использовал. Выжать из него жизнь, как он вытряс жизнь из меня. И остановить наконец эту гребаную карусель.

Как много эонов минуло с тех пор, когда я в прошлый раз открывал глаза на этом далеком поле. Когда в прошлый раз люди в алых мантиях хватали меня и тащили к своему безумному владыке. К Верховному, будь он неладен. Очнувшись, я всегда вижу над собой пасмурное небо. По лицу струится кровь. В эти первые секунды цикла никогда не помню, ни откуда я пришел, ни что это за место. Не помню даже, что это кровоточащее лицо – не лицо мое, а маска. Шкура. В полузабытьи, истекая кровью, помню лишь одно: это новое начало. Меня опять отбросило назад во времени и пространстве. Значит, и этот цикл я проиграл.

Наверное, пора уже выучить, чего ожидать. Я в непривычной шкуре, залитый кровью, ничего не понимающий: надо бы запомнить, что так все и начинается. Проблема в том, что между новыми началами проходит слишком много времени и мне не удается все удержать в уме. Лишь задним числом, уже после того, как все началось, вспоминаю: ведь это со мной уже происходило.

Лежа навзничь на сухой траве, вцепившись пальцами в мерзлую землю, я закрываю глаза этого тела и пытаюсь сосредоточиться. Но голова раскалывается, и на ум не идет ничего, кроме старой дразнилки из того мира, где меня держали в плену. Помню, дети плясали вокруг моей клетки, швыряли в меня комьями грязи и смеялись. Распевали: «Джепп Йеннигел чужое тело надел! Джепп Йеннигел чужое тело надел!» Насмехались надо мной. Хотели вскрыть, как консервную банку, вытащить из шкуры, в которой я прятался, и выставить напоказ, как какую-то вещь, которую надо исследовать, а не любить. А потом их родители (они называли себя «учеными») заперли меня во тьме и забыли...

И сейчас, когда грубые руки подхватывают меня под мышки, в первый миг я думаю: «Господи Иисусе, опять эти чертовы дети!» Вернулись из мертвых – хотя, строго говоря, еще даже не родились. Я кричу и отбиваюсь. Сейчас я снова в том мире, где прутья клетки, и насмешки, и грязь. Но вот меня поражает новая мысль: «Господи Иисусе?» Мой разум автоматически выдал междометие, которого в этом мире не существует. Осознав это, я успокаиваюсь. В этот миг разрозненные осколки начинают складываться вместе. «Все это уже было, Йеннигел. Вспомни: Иисус – это только на Земле. Скоро ты отправишься на Землю».

Чужие руки тащат меня под крышу, в полутемный зал, отделанный нефритом и слоновой костью. Зал очень велик – так велик, что стены его теряются вдали, и я с трудом могу разглядеть поблекшие гобелены, кажется, по четыре на каждой стене. Щурюсь на них сквозь пульсирующую боль в голове. На всех гобеленах одно и то же изображение: множество звезд и существо вроде гигантской птицы. Через птицу проходит вертикальная линия, от головы до хвоста, как позвоночник. На каждом гобелене он состоит из галактик, нанизанных на единую ось, словно позвонки на спинной мозг. Звезды, созвездия, шарики планет – все вращаются друг вокруг друга, и все движутся вдоль «позвоночника» вниз, к хвостовым перьям космической птицы. Голова птицы – обитель разума – беспорядочно и густо заштопана чернильно-черными нитками, словно в мозгу у нее царит непроглядная тьма.

У зала высокая шатровая крыша; самый верх ее теряется в тени. Высоко над головой, с потолочных балок, сверкают на нас из тьмы чьи-то глаза. Центр обозначен массивными белыми колоннами; на каждой – сияющий золотой светильник, вплавленный в какой-то сложный узор, который я поначалу не узнаю. Металлическая паутина: бесконечные нити с утолщениями и тонкими отростками извиваются, ломаются, переплетаются друг с другом. По этим нитям с электрическим потрескиванием пробегает пламя. «Ах да, – думаю я, когда меня тащат мимо них в середину зала, – светильники в виде нейронов! И вышивка на гобеленах – позвоночник, темный разум... Черт, как я мог забыть?!»

Меня тащат все глубже, все дальше от солнца. Подняв глаза, вижу в конце зала высокий и узкий трон, вырезанный из той же слоновой кости, которой отделано здесь и все остальное. В желтоватое тело трона врезана сеть нефритовых жил. Они пульсируют – по-настоящему: кажется, я даже слышу низкий ритмичный гул. На троне восседает тень, облаченная в мантию. У него мантия алая до рези в глазах – ярче, чем у людей, притащивших меня сюда («любомудры», теперь я вспомнил. Они называют себя любомудрами). Ярче крови, ярче огня, алая, как... как ягоды! Ох, как же давно я не пробовал ягод! Много вечностей ждал взаперти, в темной, всеми забытой тюрьме. Бесконечные эоны ожидания – затем побег, война во имя мое, надежда... И снова поражение. Снова я пал, чтобы открыть глаза в этом треклятом мире!

Клянусь, когда я вернусь туда – все эти «ученые» со своими наглыми спиногрызами станут моими рабами! Будут вечно выращивать для меня алые, такие алые ягоды!

Я им всем покажу!

Главный любомудр сжимает подлокотники своего трона. Длинные бледные пальцы, вынырнув из алых рукавов, обвивают слоновую кость. Под ладонями мощно пульсируют нефритовые вены. Капюшон у любомудра надвинут на глаза. Но я вижу, как из-под капюшона поднимается пар, и знаю, что там – обтянутый кожей череп и в нем дымящиеся черные дыры глаз.

Те, кому даровано множество видений – больше, чем они способны воспринять и переварить, – начинают гнить изнутри. Разум их вскипает и выжигает плоть. Многомирье слишком огромно, чтобы уместить его в одном-единственном человеческом мозгу; попробуй – и взорвешься.

«Как я мог забыть? – вновь спрашиваю я себя. – Как возможно такое забыть?!»

– Хвала Уму!

Голос человека на троне гулко разносится по пустому залу. И отовсюду, из-за колонн, от стен с гобеленами, из самых дальних углов откликается ему многоголосый хор теней:

– Пусть он ведет нас!

– Хвала Уму! – оглушительно гремит голос Верховного. Кажется, от этого крика на нем колышется мантия и зеленые вены трона под пальцами начинают пульсировать сильнее и ярче.

– Пусть он дает нам ответы! – отвечает эхо.

– Мы не смеем усомниться ни в разуме Его, ни в воле! – доносится с трона.

– Он думает за нас всех!

Человек на троне поднимает голову. Теперь я вижу пару янтарно-желтых огоньков – пару горящих углей там, где когда-то были глаза. Видения, что посещали этого человека – каковы бы они ни были, – не давали ему ни покоя, ни передышки, жгли и переплавляли его день за днем, час за часом. Эти видения наделили его мощью и властью. И превратили в чудовище.

Сожженные глаза-угольки вспыхивают, словно пламя от притока свежего воздуха.

– Мы не ищем ответов на великие загадки Ума! – грохочет он.

– Они слишком сложны для нас, – подхватывает хор.

– Мы не стремимся расшифровать собственные судьбы.

– Они слишком запутанны – даже для тебя, о Высочайший!

– Мы благодарны за любое знание, которое Он благоволит нам уделить.

И в ответ – оглушительный рев со всех концов зала:

– Хвала Уму!

– Срань господня! – бормочу я.

Теперь, когда к моему телу постепенно возвращается сознание, я многое вспоминаю. Очень многое. Например, что из всех миров на Земле самые изобретательные ругательства. Их «господь», разумеется, выдумка, как и большинство представлений землян о вселенной (если бы они только знали!). Но что остается перед лицом столь грандиозного ужаса? Только изощренно ругаться – и находить в этом хоть малое утешение. Голос звучит непривычно высоко; теперь я вспоминаю и то, что перед падением натянул на себя шкуру какой-то женщины. Не помню, как ее звали. Помню, как ввинчивался в нее, шаг за шагом захватывая крепкое, мускулистое тело. Пожалуй, мог бы вспомнить и лицо, но...

Но зачем? Все равно я в ней долго не задержусь.

Любомудры, притащившие сюда, подталкивают меня в спину. Я падаю на четвереньки на гладкий пол. Голова все еще раскалывается, тело ноет, словно избитое. Я на удивление слаб. Впрочем, должно быть, не в первый раз этому удивляюсь. И – будь оно все проклято! – вряд ли в последний.

А дальше человек на троне говорит нечто такое, чего я совершенно не помню – и вряд ли буду помнить, если окажусь здесь еще раз. Его слова застают меня врасплох.

Он называет меня по имени. Не именем моей шкуры – моим собственным, настоящим.

Не люблю, когда люди знают мое имя.

– Джепп Йеннигел! – грохочет он. – Пришелец с иного Позвонка!

По телу пробегает дрожь. Я поднимаю глаза – и он встречается со мной взглядом. Серебристые змейки пара вытекают из его глаз, поднимаются к потолку, и тлеют, тлеют желтые угольки.

– Какого хрена? – говорю я. – Откуда ты знаешь, как меня зовут?

Он растягивает губы в широкой самодовольной ухмылке:

– Я Верховный Любомудр. Кому же знать, как не мне?

Я смеюсь в ответ. Разумеется, мое имя подсказал его драгоценный Ум, но если хочет темнить – на здоровье.

– Поздравляю. Но это знание не про твою честь. Выплюнь и больше в рот не бери.

Кто-то из любомудров хватает меня за плечо:

– Не смей так разговаривать с Высочайшим!

– Еще раз тронешь, руку откушу, – обернувшись, отвечаю я.

Он срывает с синего кожаного пояса топорик.

– Сначала сожри это!

– Эддик! – Верховный поднимает руку. Любомудр отступает, сверля меня гневным взглядом. Прячет свое оружие в ножны.

Верховный тихо смеется. Самодовольный ублюдок! Зубы блестят в золотисто-зеленом полумраке зала – слишком много зубов.

– Меня предупреждали о твоей дерзости, Джепп Йеннигел. О том, что ты, возможно, не пожелаешь с нами сотрудничать.

– Сотрудничать? – переспрашиваю я. – Серьезно? Притащили меня сюда, поставили на колени и ждете сотрудничества?

– И все равно, – продолжает Верховный, – я надеялся, что ты согласишься помочь нам по доброй воле. Но теперь вижу, что этого не будет. Пусть так. В сущности... – Он поднимает взгляд к потолку. На лице его проступает что-то вроде восторга. – А-а-ахх! Что за ребячество с моей стороны – надеяться! Что за глупость – поддаваться желаниям сердца там, где важны лишь суждения Ума! Все, что я знал о тебе, Джепп Йеннигел, подтвердилось. Ты здесь всего несколько минут, но все, что я вижу... да, все правда! – Он смеется – хохочет раскатисто и гулко, а затем, раскинув руки в стороны, ревет: – Хвала Уму!

И по залу у меня за спиной проносится звучное эхо:

– Хвала!

– Он никогда не лжет!

– Он знает!

– Сны, посланные Им, суть истина!

– Они лучше истины!

– Узрите! – Верховный указывает на меня пальцем. Голос его оглушителен: от него трясутся стены зала, и протянутый палец дрожит. – Об этом я говорил вам! Я говорил, что мир наш будет спасен. Во снах Ум явил мне странника, пришельца со звезд. Он сказал: пришелец сей ниспадет с вершины Позвоночника, чтобы спасти наш мир, – и вот он перед вами! Возрадуйтесь, любомудры! Наконец Ум даровал нам награду! Явился наш спаситель! Джепп Йеннигел здесь!

Пустота взрывается барабанами. Оглушительный грохот со всех сторон, безумный звуковой хаос, порождаемый скрытыми во тьме барабанщиками. «Ррррок-рррррок-рррррок-рррррок...» Бесконечный оглушительный ритм.

«Да, – думаю я. – Все это я теперь помню. Падение. И этого сукина сына Верховного. И даже то, что будет дальше...»

Я обращаю взгляд к гобеленам на стене. Там, раскинув крылья, парит в темном запределье – за гранью всех миров – великая птица. Колонна галактик и созвездий, сплетенных меж собой позвонков Многомирья, составляет то, что чаще всего именуют Позвоночником. Невежественные жители Земли называют это мультивселенной. Бесконечное разнообразие форм, красок, солнц и сфер, уложенных друг на друга, словно этажи спиралевидного небоскреба, поднимается по незримой винтовой лестнице вверх – к Уму.

К Богу.

Барабаны рокочут все громче. Я поднимаю глаза на Верховного Любомудра – а он, распялив губы в широкой торжествующей усмешке, смотрит на меня. И приказывает, перекрывая грохот барабанов:

– Тащите его к колодцу!

– Ладно, валяйте! – кричу я, не слыша собственного голоса. От грохота вот-вот разорвутся барабанные перепонки. Грубые руки хватают меня под мышки, отрывают от пола. – Давайте, сукины дети, начинайте игру!

Кровь вскипает в жилах. Ярость бьется и рвется в ритме барабанов, обжигает изнутри, и я извиваюсь, словно пытаюсь вырваться из собственной кожи. «Рррррок-ррррррок-ррррррок-рррррок-рррррок...»

Меня тащат прочь. Верховный Любомудр провожает меня злорадной ухмылкой – а я бьюсь в руках врагов и кричу, кричу, срывая голос:

– Спаситель, значит? Ладно, ублюдок, будь по-твоему! Явился твой спаситель! Уж я тебя так спасу...

Меня вытаскивают на улицу. Я хохочу, давясь смехом, вою, выкрикиваю проклятия. Ненавижу их всех, ненавижу все это, ненавижу – но знаю, что я бессилен это остановить: все повторится сначала, в миллионный раз.

Но теперь – я клянусь себе в этом так твердо, как не клялся еще никогда, – теперь все будет иначе. На этот раз я не упаду.

– Да! – кричу я. – Я здесь, твари! Джепп Йеннигел новую шкуру надел – и теперь всем вам покажет!

Глава шестая

Очередная последняя сигарета и путешествие на «Планету оладий»

Квин свято верила в Бога, управляющего кнопкой Shuffle. Если Бога нет, кто же определяет, какая песня на рандоме выскочит следующей? Уж точно не программное обеспечение, не «железо», не электрические импульсы в проводах. Рандомный выбор песни не предсказать, не вычислить, он вообще не подчиняется законам материального мира. В это Квин верила всей душой, даже в самые пасмурные, нигилистические дни. Включи «Спотифай», или «Пандору», или старый айпод, или что угодно еще, нажми «случайное воспроизведение» – и услышишь голос вселенной. Заиграет Come on, Eileen – и ты вдруг поймешь, что этот призыв обращен к тебе. Давай, мол, не бойся, все путем! Или услышишь нежные первые ноты вступления к All The Things I've Done и поймешь, что строчка «Тише, малышка, все хорошо» – для тебя. Или в наушниках заиграет Everybody Wants to Rule The World – и ты ощутишь, что это не просто так. Это говорит тебе кто-то из дальней дали, за гранью всех миров.

Прослушивание музыки на рандоме стало для Квин почти что религиозным ритуалом. Редко удавалось понять, что именно говорит ей мироздание; но она не теряла веры, что, поставив плеер на рандом и отдав управление в иные руки, рано или поздно окажешься в теплых объятиях Чего-то Большего. Того, с чем хотя бы на миг ощутишь, что ты не одинока.

Три месяца, протекшие между их визитом в Эдемвиль и началом осеннего семестра, Квин дрейфовала по жизни под рандомную музыку. Вылезала на крышу вечерами, пока Кэм бегал по квартире все в большем восторге от своей «первой нормальной преподавательской должности», как он ее называл. Особенно бесили долгие телефонные разговоры Кэма с родителями. Гордость в его голосе. Не оставляло предчувствие, что все это обернется пшиком – или чем-нибудь похуже. Но что она могла сказать? «Не обольщайся, никакой ты не особенный, никто из нас не особенный, все мы – просто чей-то ужин»?

Нет уж, лучше сидеть на крыше и нестись на волнах рандома от одной песни к другой.

В «Красном дворе» во время перекуров она выходила на улицу, смотрела, как родители с детьми едят за столиками бургеры, все вокруг пачкая горчицей, – а бог рандома исправно снабжал ее подходящими к случаю заунывными мелодиями. Civil Wars, Head and the Heart, Фиона Эппл, Лана дель Рей. Но что же из всего этого следовало извлечь? Например, из того, что в наушниках вдруг заиграла New York, I Love You but You're Bringing Me Down – песня, которую она, дай бог памяти, с десятого класса не слушала? Что пытается сообщить вселенная, подкинув воспоминания о том, как Квин на заднем сиденье маминой машины едет домой с какого-то унылого рождественского вечера? После папы она уже не могла радоваться Рождеству – и даже сейчас, столько лет спустя, от этой песни сжималось горло. Сразу вспоминалось, на что был похож папа после того, как в дождь потерял управление и съехал с моста в реку.

Так что же вселенная хочет ей сказать?

Даже сейчас, когда Квин бродила по центру Эдемвиля, логика бога рандома от нее ускользала.

Стоя на углу эдемвильского универсального магазина и оглядываясь вокруг, она пыталась, но не могла понять, зачем в наушниках играет White Winter Hymnal. Какой смысл? Сейчас ведь даже не зима!

Кажется, Квин уже почти до чего-то додумалась, но в этот миг тяжелая дождевая капля, сорвавшись с крыши магазина, приземлилась прямо на кончик ее последней сигареты. Издав едва слышное шипение, сигарета погасла.

– Вот черт! – сказала Квин и щелчком отправила окурок в водосточный желоб. – Чтоб тебя, а?

День был пасмурный, для августа на удивление прохладный. Погода для худи и джинсов – идеальные условия для Квин. Однако и приятная прохлада не давала отвлечься от того, что Квин с Эдемвилем как будто в гляделки играют – оба смотрят друг на друга и ждут, кто первым шевельнется.

Быть может, эта капля дождя – первый агрессивный шаг со стороны противника? За целую неделю, что они с Кэмом здесь прожили, не произошло ровно ничего существенного, и это уже начинало ее беспокоить. Кэм целые дни проводил в колледже, в своем кабинете – один бог рандома знает, чем там занимался! – а по вечерам поднимался на чердак и писал (хотя Квин раз-другой подходила к лестнице, прислушивалась и ни разу не слышала щелканья клавиатуры). «Крутых местных баров», куда можно устроиться, в Эдемвиле не оказалось, так что, не зная, чем еще заняться, Квин день за днем бродила по городу. Иногда заглядывала и в колледж, но при этом чувствовала, что вторгается на территорию Кэма. Прожив здесь всего несколько дней, он уже чувствовал себя хозяином – о студенческом кафе болтал с таким апломбом, словно сам его открыл. К тому же ей было не по себе от этих подсолнухов.

В лесу за Нижнемиром она обнаружила несколько тропинок, с виду довольно приятных, – они напоминали о том, как в летние каникулы Квин бродила по лесам вдвоем с Селестой. С удовольствием там гуляла, пока однажды ей не показалось, что один куст у самой тропы двигается вместе с ней. После этого она в лес не заглядывала.

Рассказать об этом Кэму? Еще чего! Скажет, что у нее паранойя. Вполне возможно, так и есть. Разве, отдав на всякий случай Кенз запасные ключи от квартиры, она не задумалась (пусть и всего на секунду), что, пока их не будет, Кенз может сделать с их жилищем все что угодно? Например, спрятать там труп? Только параноику такое придет в голову, верно? А может, Эдемвиль пугает ее больше, чем она готова признать? Даже в «старом добром девяносто шестом» – так они скоро начали называть свой домик – чувствовалось что-то нехорошее. Не то чтобы жуткое, но... как будто рядом с тобой все время кто-то есть. Заглядывает через плечо. Смотрит на тебя, когда спишь. А это вообще-то невежливо.

Кстати, о хороших манерах...

Квин стряхнула с джинсов черный сигаретный пепел, выудила из кармана («Вперед, Вороны!») пачку «Кэмела», открыла еще раз. По-прежнему пусто. Эх, она-то надеялась, что в пачке материализуется еще одна сигарета!

Квин смяла пачку, бросила в урну на углу, сунула руки в карман и огляделась по сторонам. Что дальше? Что посоветует ей White Winter Hymnal?

Универсальный магазин представлял собой длинное приземистое здание с плюшевыми игрушками в витринах. Уже неделю Квин каждый день ходила мимо него, но до сих пор не уговорила себя заглянуть внутрь. Дело в том, что она ни разу не видела там никого, кроме женщины за прилавком – старушенции с ярко-рыжими прядями в седых волосах и в ежедневном розовом кардигане. Изо дня в день продавщица надевала на работу этот кардиган. Интересно, она его вообще стирает? Или у нее, как в мультике, висит в шкафу десяток одинаковых?

Квин заглянула в витрину. На полке за кассой выстроились в ряд пачки сигарет.

Не особенно-то она любила старух. В Леден-Холлоу они вечно на нее пялились, проезжая мимо. А еще трепали по голове, умилялись тому, какая она молоденькая, уверяли, что у нее будут чудесные детки. Обращались как с куклой. Квин их понимала – с ними самими всю жизнь обращались как с куклами, – но все же...

– А, ладно, к черту! – Она сделала глубокий вдох и вошла в магазин.

Колокольчик над дверью звякнул так громко, что Квин вздрогнула. Мисс Кардиган подняла глаза и улыбнулась.

– Утречко доброе!

– Здравствуйте, – ответила Квин.

Голос как-то неприятно пискнул, и она сообразила вдруг, что сегодня еще ни с кем не разговаривала. За лето они с Кэмом виртуозно научились друг друга избегать: дрейфовали по квартире, не сталкиваясь, плавно обходя друг друга, словно картинки на скринсейвере. Не стало исключением и сегодняшнее утро. Кэм уехал в колледж, не попрощавшись.

– Чем могу вам помочь? – спросила женщина.

Квин окинула взглядом короткие полки вдоль стен. Универмаг оказался очаровательно стереотипным: голубая плитка на полу, мутные флуоресцентные лампы, полки забиты всем на свете – от вантузов, рыболовных крючков и резиновых перчаток до раскрасок, леденцов и коробок с резиновыми динозавриками. Как будто Квин оказалась внутри пазла или картинки «Найди десять отличий».

Она подошла к кассе. Приблизившись, поняла, что на полке у задней стены выставлена одна-единственная марка сигарет. Пачки в бело-голубую полоску, на каждой надпись «Ноксборо» – и из-под нее выглядывает лиса. Сигареты Сидни Ким.

– Какие они на вкус? – спросила Квин.

Старушенция медленно повернулась и уставилась на полку с сигаретами так, словно никогда раньше ее не видела. Потом так же медленно обернулась к Квин. Скорчила недовольную гримасу, покачала головой:

– Раз уж спрашиваете, скажу как есть: вам не подойдут.

– Но никаких других у вас нет, – возразила Квин. Сама не зная почему, она почувствовала себя обиженной.

– Других сигарет во всем нашем округе не продают. Это местный бренд, их производят в Лиллиане.

– Что ж, очень жаль.

– Я смотрю, вы не местная. Учиться приехали или...

– Нет, мой... – Слово «бойфренд» или, того хуже, «мой парень» Квин терпеть не могла. Звучит так, словно они оба школьники! – Мой жених преподает здесь в этом семестре.

Продавщица задумчиво кивнула, а Квин тут же пожалела о сказанном. Не стоило вслух называть Кэма женихом. Странное чувство: будто выпустила в мир что-то опасное.

– И на каком факультете? – поинтересовалась продавщица.

– Филологическом... то есть литературного творчества.

– О-о! Знаете, опасно выходить замуж за писателей – им ничего не стоит даже собственную жену вставить в книгу!

– Я тоже об этом слышала. – Квин указала на «Ноксборо»: – Так почему они должны мне не подойти?

– Ну-у-у, почему бы и не дать шанс нашей лисичке? Попробуйте. – Снова она медленно повернулась, дрожащей рукой сняла с полки пачку сигарет, с улыбкой сунула Квин в руки. – Девять долларов семьдесят девять центов, дорогуша. Давно приехали?

– Неделю назад.

– И как, нравится вам у нас?

– Да, пожалуй.

– Что ж, меня зовут Дебора. Если придутся по вкусу, – она указала на пачку сигарет в руках у Квин, – дайте знать. Но язычок у вас еще молодой, вряд ли ему понравится... местный привкус.

– Ага, спасибо, – пробормотала Квин уже на полпути к дверям. Ей хотелось поскорее отсюда смыться.

Распечатав пачку и закурив первую полосатую сигарету, Квин обнаружила, что продавщица не соврала: вкус был отвратный. Сигареты со вкусом грязи, блин. И язык от них покрывается какой-то мерзкой сальной пленкой. Квин закашлялась, бросила сигарету на землю и придавила каблуком. Слезящимися глазами взглянула в витрину универмага. Дебора за кассой, встретив ее взгляд, пожала плечами: мол, я же предупреждала.

Квин сунула сигареты в карман и отправилась бродить дальше.

Следующим ей попался обувной магазин, освещенный несколькими матовыми лампами, с виду милый и уютный. Квин остановилась у окна. Вспомнилось вдруг, как однажды, в третьем классе, она пропустила школу, чтобы сходить к зубному. Ничего особенного с ней не делали, обычный осмотр. Но после зубного мать отправилась по своим делам, а ее взяла с собой – и Квин поразило, сколько разных мест, оказывается, существует, пока она пропадает на уроках. Мебельные магазины, «Хоум Депо», «Стоп энд Шоп», «Гудвилл», банк. До этой минуты она не подозревала, какой опорой стал для нее тот день. Лишь сейчас, вместе с этим случайным воспоминанием о случайном дне почти двадцать лет назад, пришло понимание: вот это и было счастье.

Пока она смотрела в окно, в поле зрения появилась еще одна пожилая дама – на сей раз чернокожая, с позолоченным бейджиком на груди; она суетилась вокруг полок, убирала одни обувные коробки, ставила другие. Сквозь стекло Квин прочла на бейджике ее имя: Бренда. Поймав взгляд Квин, Бренда ей помахала. Квин смущенно улыбнулась в ответ и пустилась наутек.

Странно сказать, но теперь, когда тот давний день всплыл в памяти, Квин начала повсюду находить его отражения. Все магазины на Рэкелл-стрит выглядели так мило и уютно. Каждая продавщица, бог знает почему, смутно напоминала ее бабушку. И все улыбались ей из окон так тепло, так ласково, что у Квин едва не разрывалось сердце. Казалось, она не заслужила такой доброты. Хотелось бежать от них, нырнуть в какое-нибудь глубокое озеро и никогда больше не показываться на свет.

И в то же время – страшно не хотелось уходить. Никуда, никогда. Вбежать в магазинчик «Серебряный кот», торгующий благовониями, поющими чашами, картами Таро и прочей подобной ерундой, подлететь с разбегу к очередной старушке с длинными серебристыми волосами, сказать: «Идите домой, Марго (или как там ее зовут), я вас подменю!» – и остаться здесь, за кассой, до самой смерти...

Может быть, это ловушка? Может, это Ренфилд хочет, чтобы она его полюбила? Может, нельзя поддаваться? Или Кэм прав и это все паранойя?

Сплошные «может быть».

Она стояла под козырьком «Серебряного кота», глядя в витрину с тоской, которой не могла дать ни имени, ни определения.

Что она вообще здесь делает?

– Эй, милочка!

Квин обернулась. Через дорогу, в дверях магазинчика с вывеской «Мороженое», стояла (ну разумеется!) симпатичная старушка. На этот раз смуглая, в круглых очках и с ложечкой мороженого в руке.

– Что-то у вас расстроенный вид, – озабоченно заметила она.

Квин почувствовала, как к горлу подступают рыдания.

– Да, мэм... я и вправду расстроена.

– А у нас сегодня дегустация! – Она помахала в воздухе ложечкой. – Вот это – зефирно-шоколадное.

Черт! Зефир с шоколадом – перед этим сочетанием Квин никогда не могла устоять.

Она и оглянуться не успела, как уже стояла посреди магазина, на черно-белом линолеуме, среди лениво крутящихся вентиляторов с деревянными лопастями, и наслаждалась зефирно-шоколадным мороженым. И сразу, еще не успев его проглотить, спросила:

– А можно попробовать карамельно-кофейное?

Пожилая дама рассмеялась и протянула ей еще одну крохотную ложечку.

– Нравится?

Квин кивнула.

Попробовав еще четыре вкуса, она остановилась на «Праздничном торте». Купила стаканчик, села в нише у окна и стала есть, любуясь облаками. Восторг был невероятный – хоть сейчас застрелиться!

А потом заметила у дверей доску объявлений. И на ней среди предложений уроков игры на фортепиано, услуг сантехника и прочей чепухи – еще один листок «РАЗЫСКИВАЕТСЯ» с лицом Клэрити Мизер. Молоденькая блондинка, вполне возможно, уже покойница. Квин поразило, что на плакат поместили фото без улыбки. Впрочем, может, другого и не было. Возможно, Клэрити вообще не улыбалась; если так, Квин это понимала и уважала.

Селеста тоже не любила улыбаться на фотографиях.

Ее охватила дрожь. Казалось, со всех сторон, изо всех окон глядят на нее симпатичные старушки. Смотрят добрыми материнскими глазами, как она ест. Как откармливает себя на убой.

Хороша она, конечно: уже неделю здесь живет – и бродит по городу в каком-то ступоре, ожидая от Ренфилда первого шага! Ничего не сделала, чтобы выяснить, что случилось с Селестой. Ничего не сделала для своих отношений с Кэмом. Просто сидит и ждет непонятно чего, пока Эдемвиль обволакивает ее сладостью своего мороженого и горечью своего табака.

Об этом она думала, глядя на девушку, которая, возможно, была давным-давно мертва.

В первую неделю Кэм ходил по колледжу с одной мыслью, занозой застрявшей в мозгу: он особенный. Пусть сам пока не понимает, как и в чем, – но точно особенный! Так сказала Сид: экстрасенс, или кто она там, – но ясно, что в этом разбирается.

Сид заглянула к нему один раз, проверить, «как он тут устроился», и пригласить на первый в этом семестре кофейный вечер, после которого в комнате отдыха состоится прием в его честь. Не считая этого короткого визита, Кэма никто не трогал. «Сидите и пишите спокойно», – так напутствовала его Сид и при этом подмигнула.

Правда, пока Кэм ничего не написал. Сны ему больше не снились. Глаза жгло по-прежнему, и это беспокоило – такого не случалось уже несколько лет; но из них не текли холодные тягучие слезы. Кэм умирал от желания выяснить, что же ему делать, чего потребует от него это приключение, – но спросить было не у кого. Он уже начал подозревать, что эта его «особость» ничего из ряда вон выходящего не означает, и избегал Квин из страха, что придется это признать.

А потом познакомился с Мини-хером.

В то время как Квин на другом конце города наслаждалась мороженым, за спиной у Кэма раздался гнусавый голос:

– Вы, должно быть, Кэмпбелл?

На вертящемся офисном стуле Кэм отвернулся от стола, за которым притворялся (безуспешно), что занят делом, и обнаружил в дверях невысокого сутулого человечка. Под мышкой человечек держал толстенную картонную папку, битком набитую неровными бумажными вырезками. Кэму он улыбался, но как-то криво и не слишком приветливо.

Кэм встал, протянул руку:

– Можно просто Кэм. А вы, наверное, Чет?

Чет Менакер скептически хмыкнул, прошел мимо Кэма и бросил папку к себе на стол. Со вздохом сел, оглядел Кэма на расстоянии. Кэм, потоптавшись, неловко опустил руку.

– Читал вашу книгу, – сказал Чет. – Как и все мы.

– Спасибо!

– Чушь редкостная.

– Э...

На Чете был твидовый жилет без пуговиц. Сейчас он поправил жилет на своем выступающем животике и сказал:

– Жанровая литература, на мой взгляд, вообще не стоит внимания. Я думал, в этом году к нам снова приедет драматург, но Сид настояла на вас. – И повернулся на своем крутящемся стуле к Кэму спиной. – Что ж, семестр у нас, как вы знаете, начинается завтра. На этой неделе у вас три лекции в рамках моего курса, и дальше в течение месяца у каждого студента будет возможность дважды встретиться с вами с глазу на глаз для обсуждения своей работы.

– Да, Сид мне обо всем этом рассказывала...

Чет повернулся к нему, подняв брови.

– О, значит, я могу не объяснять? – И, снова отвернувшись, принялся рыться в своей папке. – Мои студенты, как правило, читают более серьезную литературу, чем эти ваши... ужасы. Нынешний семестр мы начнем с «Поминок по Финнегану».

– Гадость какая, – невольно вырвалось у Кэма.

Чет то ли не расслышал это замечание, то ли предпочел проигнорировать.

– Мгм... В общем, можете рассказывать ребятам все, что считаете нужным. Вашу книгу они должны были за лето прочесть.

Кэм ощутил, как пробегает по жилам тонкий острый холодок.

– И они смогут задавать мне вопросы о книге?

– Если пожелают.

– Это здорово! – кивнул Кэм.

– Да, в самом деле, – рассеянно пробормотал Чет, перелистывая свои бумаги. – Весьма... здорово.

– Ну как вам тут? Уютно?

Кэм вздернул голову, услышав второй за две минуты незнакомый голос. В дверях, держась за косяк, стояла худенькая женщина в легком сарафане. Встретилась глазами с Кэмом, улыбнулась ему хрупкой, тающей на глазах улыбкой.

– Вроде да. – Кэм подергал за рычаг своего офисного стула, и тот неожиданно с громким лязгом просел на целый фут. – У меня никогда еще не было своего кабинета.

– Да и этот не ваш, – проворчал Чет.

– Здравствуй, Чет, – поздоровалась женщина, неуверенными шагами входя в комнату.

– Привет, Мэделин.

Женщина протянула тонкую руку.

– Мэделин Нэрроуз, преподаю поэзию. Это я обнаружила вашу книгу. Если бы не я, вас бы здесь не было. – Кэм пожал ей руку, и в лице ее промелькнуло что-то неуловимое. – Так что... прошу прощения.

– За что же?

– За то, что привела вас в Эдемвиль, – объяснила она. – Уверена, в Нью-Йорке жизнь куда веселее.

– Да нет, нам пока все нравится. Мы с моей девушкой поселились в Нижнемире.

– О-о... и вам там хорошо?

– Мэделин спрашивает, – вставил Чет, – потому что ходят слухи, что в том доме видели призраков.

Кэм рассмеялся.

– Моя девушка уверяет, что тут повсюду призраки!

– Вообще-то так и есть, – проворчал Чет.

– Мой кабинет дальше по коридору, – сказала Мэделин. – Если вам что-нибудь понадобится, а Сид не будет рядом, просто постучите.

– Спасибо, так и сделаю.

– А еще у меня есть собственный принтер. Так что, если обнаружите, что казенный принтер не работает – а не работает он часто, – заходите ко мне, не стесняйтесь.

– Ловлю вас на слове, непременно воспользуюсь.

Она снова улыбнулась, уже повернулась к дверям, готовая уйти, – но остановилась, потерла друг о друга пальцы руки, которую пожал Кэм, и, словно что-то вспомнив, спросила:

– А вы... придете завтра на прием?

– Ну, это же прием в мою честь, верно?

Еще одна хрупкая улыбка.

– Верно, но кто знает, вдруг вы страшный интроверт?

– Нет-нет, жду с нетерпением.

– Хорошо... – По лицу ее прошла какая-то тень, смесь разных чувств – волнение, тревога, затем еще что-то непонятное. – Там и познакомитесь с Бенни.

Кэм склонил голову набок:

– А кто это?

– Он был у нас приглашенным писателем в предыдущем семестре. А сейчас перешел на постоянную работу. Вы с ним обязательно сойдетесь! Ладно, завтра поговорим как следует. Рада была с вами познакомиться.

Она оглянулась на дверь – в этот миг улыбка на лице сменилась озабоченностью, почти испугом – и скрылась.

Кэм задумался, вертясь на стуле туда-сюда. Поворачивался до упора в одну сторону – смотрел в окно, в другую – смотрел на стену и на второй стул у своего стола. Пройдет всего несколько дней, и на этом стуле будет сидеть какой-нибудь студент. И слушать Кэма. Вот прямо здесь, на этом месте! Будет смотреть ему в рот, видя в нем взрослого, преподавателя – хотя Кэм всего на несколько лет старше...

От этой мысли его охватила гордость. Нет, все-таки он и вправду особенный!

– Чтения эти – пустая трата времени, – сообщил Чет. – Никогда туда не хожу. А этот новый парень, если хотите знать мое мнение, вообще не человек.

– Новый парень – это же я!

– Предыдущий новый парень. – Чет наконец поднял глаза, смерил Кэма неодобрительным взглядом. Щелкнул ручкой: «клик-клак». – Бенни Маккол. Первый чернокожий лауреат литературной премии Бента, получил ее прошлой весной. И приятель Мэделин. У него теперь собственный кабинет, вон там, дальше по коридору. – Чет кивнул в ту сторону и снова щелкнул ручкой. – В прошлом семестре сумел подлизаться к Сид и втерся к нам на факультет. А когда в феврале в Доме выпускников рассказал нам эту свою сказочку... Хм. Сид он сумел впечатлить. Меня, – «клик-клак», – ни капли. И на вашем месте я бы от этого Маккола держался подальше. Это ваше внезапное появление на факультете в последнюю минуту... как-то это подозрительно, если хотите знать. – И, щелкнув в последний раз, он отложил ручку.

– Думаете, меня здесь чем-нибудь опоят и съедят? – спросил Кэм.

– Кто знает? Я на факультете уже четырнадцать лет и вот что вам скажу: странные дела здесь начались с тех пор, как появился этот Маккол и пропала та девушка.

Кэм моргнул.

– Вы про... Клэрити Мизер?

– Про нее самую. Мать ее, Грета, подняла страшный шум, но тела так и не нашли.

– Я... я думал, она...

Чет побарабанил пальцами по виску.

– «Думали» вы то, что вам наговорили.

На это Кэм потупился и ничего, кроме «гм...», ответить не смог.

– Конечно, – продолжал Чет, – у нас тут и раньше пропадали студенты. Лет десять назад испарилась целая компания первокурсников. Последний раз их видели возле старого здания биофака, это вон там. – И он ткнул ручкой в стену, в сторону парковки. – С биофаком у нас и другие истории связаны. Еще в сороковых преподавала там одна профессорша, которую студенты по большей части терпеть не могли. Прозвали ее Эдемвильской Мясничихой. Лицо как серая глина, волосы как стальная проволока. А уж чем занималась... Она еще отвечала за общежитие в Клив-Холле, на северной стороне двора, – так вот, говорят, кто нарушал комендантский час, тех грозилась на ломтики порезать. Есть у нас байка, что и сейчас ее можно встретить в здании старого биофака – приходит туда по ночам и проводит эксперименты с самыми увлеченными своими студентами. – Чет снова пощелкал ручкой. – Так что всякая жуть у нас тут дело привычное. Но, знаете, с тех пор, как этот Маккол устроился к нам на полную ставку... стало хуже.

– Ясно, – сказал Кэм, подумав, что Чет безупречно отыгрывает амплуа «зловещего вестника» – местного жителя, что в начале фильма подваливает к главному герою и рассказывает пугающую легенду. – Что ж... спасибо за информацию.

Чет щелкнул ручкой еще несколько раз и углубился в свои бумаги, буркнув напоследок:

– И не говорите, что вас не предупреждали!

– Мне только салат кобб, пожалуйста, – попросила Квин у официантки. – Спасибо.

– Разумеется, дорогуша! – ответила очередная старушка, забирая у Квин из рук меню. В этой «Планете оладий» все меню были какие-то отсыревшие, так что Квин от своего охотно избавилась.

Кэм сидел напротив, на такой же банкетке, обтянутой оранжевым кожзамом, и смотрел в окно на затянутую вечерним туманом улицу. На противоположной стороне виднелась кондитерская; и даже отсюда, через два оконных стекла, Квин видела там, за прилавком, еще одну симпатичную пожилую даму.

– Ты заметил, что этот город как будто населен одними старушками? – спросила она.

Кэм огляделся вокруг. Демонстративно задержался на семье с тремя детьми, что за соседним столом вкушала «Оладьи вечерние» (самые обычные оладьи, только подавать их начинают с шести вечера). Перевел вопросительный взгляд на Квин.

– Я имею в виду, только они здесь работают, – поправилась она. – Официантка, продавщицы в магазинах...

Кэм пожал плечами:

– Городок-то маленький.

– И что?

Он повторил свой жест, вздернув плечи повыше.

– Да ничего.

– Не понимаю, что ты... Спасибо!

Квин улыбнулась официантке, которая подошла к столу с приборами и пластмассовыми стаканами. Они с Кэмом сидели в неловком молчании, пока официантка неторопливо и тщательно раскладывала перед ними салфетки, вилки, ложки и ножи.

– Как прошел день? – спросила Квин. – Никаких... пугающих намеков или чего-нибудь этакого?

– Ровно ничего страшного, – ответил Кэм. – Сосед по кабинету сразу меня невзлюбил. Но он, похоже, вообще людей не очень. – Он пожал плечами в третий раз. – Особенно не выносит того мужика, что был приглашенным писателем в прошлом году, а в этом перешел на полную ставку.

– А почему?

– Понятия не имею. Может, ревнует его подружку, тоже преподавательницу. И, кажется, считает, что он устроился на факультет, потому что сумел подольститься к начальству.

Квин просунула лезвие ножа между зубчиками вилки и отпустила нож, стараясь удерживать его в равновесии.

– А кто он такой?

– Какой-то парень по имени Бенни Маккол.

– Ты с ним уже познакомился?

– На сегодняшнем заседании факультета его не было.

Заседание после обеда оказалось мероприятием невероятно скучным: на нем преподаватели рассказывали о своих успехах и делились методиками. Единственная польза, что Кэму там вручили карту кампуса. Быть может, этот Маккол считал себя слишком важной персоной, чтобы там появляться?

– Итак, – сказала Квин, балансируя ножом в воздухе. – Что у нас есть? Пропавшая студентка. Преподаватель, избегающий заседаний. И много-много старушек.

– Мгм... – протянул Кэм, снова глядя в окно. Потом энергично заморгал. – Не густо, знаешь ли.

– И все-таки...

В самом деле, прозвучало не слишком убедительно. Настолько неубедительно, что на этом «и все-таки» горло у нее болезненно сжалось, словно Квин пыталась проглотить собственные слова. В последние несколько месяцев она частенько такое за собой замечала.

– Послушай, – со вздохом сказал Кэм и поправил мизинцем очки. – Дай мне хотя бы к работе приступить, ладно? Прежде чем подыскивать десять причин, почему нам лучше уехать.

Квин бросила на скатерть вилку и нож.

– Блин, ты что, не можешь... ну, не перечить мне хоть чуть-чуть?

– Квин, мы сидим в эдемвильской «Планете оладий». Я только что заказал ролл с курицей. В чем я тебе перечу?

– Почему ты сказал «в эдемвильской “Планете оладий”»? Разве здесь есть другие?

– В Бартрик-Милл есть еще одна. У них в меню написано.

– А местные говорят просто «Милл». – И она прищелкнула пальцами прямо ему в лицо, вот так! – Теперь понял, что значит «перечить»?

– Не понимаю, что ты от меня хочешь услышать? Подозреваешь, что эдемвильские старухи вступили с факультетом литературного творчества в какой-то заговор? Заманили меня сюда, чтобы... чтобы что? Нас тоже превратить в старух? Как, по-твоему, все это связано?

– Ну, есть же какое-то выражение об этом – «бритва Оккама» или что-то такое... В общем, самый простой ответ обычно и самый правильный. Если кажется, что связь есть – скорее всего, она есть. Так и Шерлок говорил.

– Ну да, конечно... Благодарю вас. – Это официантка поставила перед ними еду. Шаурма Кэма оказалась просто огромной. Он вгрызся в нее с энтузиазмом, от которого Квин поморщилась, и добавил с набитым ртом: – Так от меня ты чего хочешь?

– Хоть какого-то интереса как минимум! – Она принялась за салат, чтобы не смотреть в его чертову самодовольную физиономию. – Я думала, мы оба мечтаем о приключении. И обоим будет весело.

– Мне здесь, знаешь ли, очень даже весело! Сижу вот, ем ролл и радуюсь. И не вижу никаких причин вздрагивать от каждого шороха – даже если тебя это разочаровывает.

– Ладно. Извини.

Несколько минут они ели в тяжелом молчании.

– И что? – спросил наконец Кэм. – Продолжения не будет?

– Нет, не будет, – ответила Квин. – Радуешься, и молодец.

– Черт! Ну ладно.

Молчание сделалось еще тяжелее. Оба жевали и по очереди отворачивались к окну. Квин смотрела, как старушка в кондитерской протирает прилавок. Интересно, она здесь счастлива? Или у нее есть свои призраки? А может, одно другому не мешает?

И несколько часов спустя она все пыталась понять, что в этом разговоре так ее задело. Почему вообще Кэм так ее раздражает? Она же любит его, верно? И он классный, умный и понимающий – разве нет? Так почему отказывается играть с ней в одной команде? Зачем с такой готовностью соскальзывает в примитивное хоррор-амплуа «мужа, который считает, что у жены разыгрались нервы»? Мерзко это. Просто мерзко.

Не помогло делу и то, что, едва придя домой, он скрылся в чернильной тени чердака. Всего в нескольких скрипучих ступенях от нее – но как будто на вершине горы.

Она вышла на детскую площадку, залезла на горку, закурила «Ноксборо», прислушиваясь к хору лягушек и сверчков.

«Ладно, – сказала она себе. – Хватит страдать фигней. Пора действовать. Займемся расследованием и посмотрим, какие грязные тайны здесь удастся накопать. Что там обычно делают в кино – смотрят микропленки?

Библиотека! Будь я в кино – пошла бы в городскую библиотеку. Значит, туда и отправлюсь».

С этой мыслью Квин уснула. Ей снился холм – и на склоне холма Клэрити Мизер с отрубленной головой.

Глава седьмая

Библиотека

Кэм в ванной завязывал галстук, когда в дверном проеме появилась Квин.

– Йоу, первый раз в первый класс! – воскликнула она с натужным энтузиазмом. – Что, не терпится?

Галстук не поддавался. Кэм распустил узел и ожесточенно начал заново.

– Угу.

– Нервничаешь?

– Не особенно.

С галстуком снова ничего не вышло.

– Дай-ка я.

Она подошла со спины, просунула руки ему под мышки и принялась завязывать галстук сама. При этом положила подбородок ему на плечо и смотрела на труды рук своих в зеркало. От Кэма пахло Кэмом. Как на той съемной квартирке вблизи Брэнсона, где проходили их первые свидания. Свежая краска, мятные свечи, масло для бороды с запахом дубовой древесины... Она с удовольствием вдохнула этот аромат. Как давно уже они не прикасались друг к другу!

– Когда ты в последний раз его надевал? – спросила она.

– Даже не помню. Может, на защиту?

– Хочешь сказать, после Брэнсона вообще галстуки не носил?

– А ты меня хоть раз видела в галстуке?

– Кажется, нет. – Пару секунд она трудилась молча. – Значит, в Эдемвиле есть дресс-код?

– Просто хочу выглядеть солиднее. Где ты этому научилась? – Ему вспомнилось, как утром первого школьного дня мать завязывала ему шнурки, – и почти захотелось оттолкнуть Квин.

– В «Венецианском купце», – ответила Квин, затягивая узел под горлом. – На последнем курсе. Мы там все были на сцене в галстуках. Помнишь?

– А... ага. – Кэм этого не помнил.

Квин опустила воротничок рубашки, обняла Кэма и улыбнулась ему в зеркале.

– Котик, ты произведешь фурор!

– Ага. Да. Спасибо.

– Я люблю тебя, – решилась она.

Он с улыбкой обернулся к ней.

– И я тебя люблю. – Поцеловал ее. – А у тебя какие планы на сегодня?

– Думаю сходить в библиотеку. Покопаюсь в местной истории.

– Но сегодня же отличная погода! Не хочешь поиграть на улице?

Квин наморщила нос.

– И что мне там делать?

Он пожал плечами, протискиваясь мимо нее к выходу:

– Ну, не знаю. Сходи в лес, попробуй там поколдовать.

– В здешние леса я не ходок! – твердо ответила Квин. Ее неприятно поразило, что он, пусть и в шутку, предложил такое.

Кэм прошел в спальню и, присев на край кровати, начал зашнуровывать ботинки. Квин вышла следом.

– На самом деле... знаешь, вчера вечером, пока ты работал, я попробовала нагуглить что-нибудь о Ренфилде... Кэм?

– Угу.

– Потому что, знаю, ты считаешь, что я поднимаю шум из-за каких-то деревенских суеверий. Это, кстати, полная чушь. Так вот... я ничего не смогла найти.

– Может, потому, что это не такая уж чушь? – поинтересовался Кэм, затягивая узел.

– Наоборот! – Она значительно подняла палец. – Это значит, здесь происходит что-то намного более интересное, чем можно предположить! Настолько интересное, что это стоит скрывать. Я думала, найду библиотечные архивы или что-нибудь такое... но нет, ничего.

– Ясно. – Он затянул узел на второй ноге.

Квин внимательно смотрела на него.

– Тебе это не кажется странным? Что в Сети нет никакой информации?

Кэм вздохнул. Вечно он на нее вздыхает!

– Не знаю, Квин. Хочешь воображать, что мы в фильме ужасов, – на здоровье. Но я сюда приехал работать, а не заниматься расследованиями.

Иначе говоря, странной он считает ее. Приехали.

Теперь Квин жалела, что помогла ему с галстуком.

У маленьких городков на севере штата Нью-Йорк есть забавная общая черта: многие учреждения расположены в старых жилых домах и хозяйственных постройках. Стоматолог, к которому ходила Квин в Леден-Холлоу, лечил зубы в перестроенной конюшне – прежние стойла теперь служили кабинетами. А когда в Брэнсоне, таская декорации для «Человека-подушки», она вывихнула плечо и пошла к хиропрактику, оказалось, что он принимает пациентов в гостиной старого колониального дома. От этого местные учреждения выглядят на удивление уютными, домашними – и в то же время чувствуется в них какой-то потусторонний холодок, словно новая жизнь здесь растет на старых могилах.

Эдемвильская публичная библиотека не была исключением. Внушительное белое здание с башней в стиле королевы Анны и «вдовьей дорожкой»^[5]. Проходя через маленькую неасфальтированную парковку, Квин видела сквозь окна второго этажа отдел детской литературы. Стены в ярких пастельных тонах, разрисованные героями «Алисы в Стране чудес», «Винни-Пуха», книг Беверли Клири. Рисунки так себе: мультяшные медведи – кривобокие, с выпученными глазами, но, пожалуй, эта безыскусность в них и привлекала. На балконе стояла ванна, набитая подушками. Легко представить, как жарким летним днем укладываешься с книжкой в такую ванну – и нежишься в ней с утра до вечера, день за днем, ни о чем не думая, ни о чем не тревожась...

– Ну нет, фигушки, – пробормотала себе под нос Квин. – Вперед, Вороны!

За библиотекой высилась стена тополей. Листья, чуть колеблемые ветерком, сияли на солнце, словно ряд изумрудных светильников. За тополями канавка, и по ней течет ручей. Канавка огорожена колючей проволокой, ржавой и кое-где прорванной. Тут же табличка с отметинами, будто от пуль, и на ней надпись: «НЕЧИСТАЯ ВОДА».

Но внутри библиотека выглядела вполне гостеприимно. В ней царила благословенная искусственная прохлада. Второй этаж, куда вела изогнутая лестница, представлял собой балюстраду, с которой открывался вид вниз. Окна второго этажа, прорезанные во всех четырех стенах, заливали библиотеку со всех сторон солнечным светом. Мультяшные медведи, кролики и прочие зверушки взирали на Квин со стен, словно святые с фресок книжной церкви. Все здесь было прекрасно: аромат старых книг и нафталина, начищенный до блеска паркет, овеществленные воспоминания на стенах – живое, осязаемое прошлое городка. Вся стена, начиная от входа, увешана почетными грамотами ребят, прочитавших за лето достаточно книг, чтобы получить купон на бесплатное мороженое – в том самом магазинчике, где вчера лакомилась Квин. На противоположной стене детские рисунки, фотографии книг местных авторов (в том числе Сидни Ким) с дарственными надписями, групповые снимки спортивных команд – «Эдемвильских мясников», по всей видимости, играющих в американский футбол, и «Бентских китов», судя по всему, играющих в футбол европейский. Самые старые фото датировались 1980-и; чем старше, тем сильнее они выцветали, тем больше игроки походили на призраков.

Квин читала бесчисленные подписи под фотографиями, открыв рот в немом восхищении, очарованная и захваченная этой квинтэссенцией маленького городка. Эти снимки как будто утверждали в бытии ее самое, доказывали, что ее воспоминания о Леден-Холлоу что-то значат. Она тоже однажды прочла за лето тридцать книг и заработала бесплатный купон в «Маккой Пицца». Тоже один сезон играла в футбол (терпеть его не могла, но тем не менее). Тоже могла бы оказаться там, на фотографии, припав на одно колено, в ярко-синем свитере «Бентских китов».

Как там сказал Уэс? «Родина тебя не покинет. Почему бы не остаться в месте, которое хочет тебя?..»

А Кэм ее хочет по-настоящему? И кто ждет ее в Бруклине? Кенз?

А это место действительно ее хочет?..

– Чем можем вам помочь?

Квин подпрыгнула от неожиданности. Увлекшись фотографиями на стене, она не заметила, как подошли эти две женщины. Они стояли совсем близко, улыбаясь одинаковыми механическими улыбками. Почти одного роста, обе в блузках пастельных цветов, заправленных в мешковатые «мамочкины» джинсы. Обеим, должно быть, под семьдесят. Кто из них заговорил, Квин не поняла.

Про себя она мгновенно наградила их прозвищами.

На одной было несколько пар очков: очки на носу, две пары очков на лбу, еще одни на цепочке на шее. Все старые, с исцарапанными запятнанными линзами. Еще одни очки, в красной пластмассовой оправе, женщина держала в руке. Ее Квин нарекла Очкастой.

Второй, массивнее и немного мрачнее на вид, Квин дала имя Паучиха. Очки на ней были только одни, зато с самого края их блестящей черной оправы свисал крохотный паучок. Покачивался туда-сюда в столбе солнечного света, словно пьяный, плохо понимающий, как здесь оказался и куда двигаться дальше.

Квин могла его понять.

– Привет! – сказала она, помахав рукой. – Я только что сюда переехала, и...

– О-о! – воскликнули обе хором в приятном удивлении.

– Только что переехали? – повторила Паучиха.

– Должно быть, у вас здесь семья, – озабоченно заметила Очкастая.

– Я выросла... э-э... в Леден-Холлоу, – объяснила Квин.

– Хм-м, – согласно протянули обе дамы, значительно переглянувшись и потирая бледные, с выступающими венами, руки.

– Интересный город, – сказала Очкастая.

– Но не такой интересный, как наш, – добавила Паучиха.

– Совсем не такой, – согласилась Очкастая.

– А все же и в Холлоу есть любопытные уголки, – великодушно признала Паучиха.

– А раньше бывали в Эдемвиле? – поинтересовалась Очкастая.

– Я... Сюда слишком далеко ездить, – ответила Квин. – По Биллоуз-роуд...

– А, ну да, – весомо покачав головой, откликнулась Паучиха. – В самом деле. Эти холмы...

– Эти леса... – подхватила Очкастая.

– Эта стена, – заключили обе вместе, таинственно понизив голос.

– Чужие редко к нам заглядывают, – заметила Очкастая.

– И отсюда ничто не выходит наружу, – добавила Паучиха.

– О да-а-а! – протянула Очкастая, вертя в руках очки в красной оправе. – У этих холмов куда больше задач, чем кажется, мисс?..

– Квин.

– Квин! – повторили обе вместе.

– Что ж, добро пожаловать в Эдемвиль! – провозгласила Очкастая. – Я Синди.

– Марсия, – представилась Паучиха. Ее крохотный спутник вздрогнул на своей паутине. – Вы уже были в нашем колледже?

– Была, – ответила Квин.

– А цветы? – спросила Синди. – Цветы вам понравились?

– Очень милые, правда? – подхватила Марсия.

– Просто очаровательные! – добавила Синди.

– Конечно, – согласилась Квин. – Послушайте, леди, не хотелось бы ходить вокруг да около, я... можно спрошу начистоту?

– О, у нее какой-то важный вопрос! – повернулась Синди к Марсии.

– И любопытный, должно быть! – улыбнулась Марсия.

– Пожалуйста, – ответила Синди. – Спрашивайте. Причин скрывать свои вопросы здесь не больше, чем дорог из Ренфилда.

– Хорошо, – сказала Квин. – Я хотела узнать...

И сделала глубокий вдох.

Никогда еще она не произносила это вслух.

Но, черт возьми, если рассказы об округе Ренфилд правдивы, ее история – далеко не самая безумная из того, что приходилось слышать этим дамам!

И, выдохнув, она заговорила:

– Дело в том, что моему... мужу, – в прошлый раз Кэм был «женихом», но теперь получил повышение, – предложили работу в колледже, и я приехала сюда вместе с ним, потому что... мне показалось, что это может быть какая-то ловушка. Видите ли, когда я училась в старших классах, здесь, в Ренфилде, пропала моя подруга. У нас в школе была такая традиция – что-то вроде обряда инициации: проехать ночью вверх по Биллоуз-роуд и своими глазами посмотреть, что же в округе Ренфилд такого страшного. Без обид, хорошо?

– Что вы, никаких обид! – хором ответили дамы.

– Ну вот. И мы... кое-что увидели, – продолжала Квин. – Моя подруга Селеста и я. Селеста Бартон. – Обе дамы заморгали. – Селеста Икабод Бартон.

– Красивое имя, – сказала Синди.

– Никогда его не слышала, – добавила Марсия.

– Жаль. Так вот, я приехала сюда проследить, чтобы муж не впутался во что-то... ну, знаете, во что-нибудь нехорошее. Мы решили, что оба будем настороже. Но в последнее время он ведет себя странно, и я беспокоюсь – он стал на себя не похож, и... Или как раз похож, но... – «Похож на самодовольного говнюка, каков он и есть». – И еще я подумала: ведь можно попробовать выяснить, что с ней случилось. С моей подругой. Если я это узнаю, то, может быть, смогу защитить мужа. Вот почему я... пришла в библиотеку. Гм... – Она помолчала, теребя отцовскую зажигалку в кармане. – Вот и все.

Несколько секунд женщины все это переваривали, слегка покачиваясь на пятках и глядя друг на дружку.

А потом захохотали, откинув голову и утирая выступившие на глазах слезы, – так им было смешно.

Квин молча смотрела на них. Ей становилось все страшнее.

– Извините, – сказала, отсмеявшись, Синди, – но это, право, так забавно! Ведь всего только прошлым летом по этой же самой причине приходила к нам еще одна юная леди!

– Да, почти ровно год назад, – добавила Марсия.

– Верно, почти год назад, – согласилась Синди.

Квин ждала продолжения. Женщины смотрели на нее с сияющими улыбками и молчали.

– И что с ней случилось? – поинтересовалась она наконец.

Синди покачала головой:

– Некоторое время ходила к нам, а потом перестала.

– Как будто растворилась в воздухе! – добавила Марсия.

– Она говорила, ее интересуют исторические данные.

– Всевозможные статьи и документы из истории города.

– Мы даже собрали для нее подборку.

– Да, целую коробку вырезок и фотографий!

– Верно, они все лежали в коробке.

– И сейчас лежат.

– Мы их не трогали, решили, что это сэкономит нам время.

– Если вдруг появится еще одна...

– Исследовательница?

– Да, исследовательница, совершенно верно! Удачное слово!

– Еще одна искательница истины.

– Так ее и назовем: коробка для искателей истины. Вырезки, распечатки, заметки этой девушки – все там.

– Сохранили на всякий случай.

– На случай, если кто-то еще придет...

– И будет искать то же, что и она! – закончили обе хором, торжественно, словно рассказав до конца какой-то невероятный анекдот.

Квин все еще не понимала.

– А... а что она искала? – спросила она, машинально отступая на шаг.

– Ответы, – хором ответили обе женщины и согласно шагнули вперед, вновь сокращая дистанцию. Обе не переставали улыбаться.

Квин вдруг представилось, как ночью эта парочка кружит по библиотеке, плечом к плечу, не касаясь ногами земли. Глаза светятся, на ногах носки с принтами Тима Бертона, широкие «маппетовские» улыбки обнажают мультяшные пластилиновые зубы, острые, как ножи. Плывут по воздуху во тьме, тихим шипением перекликаясь друг с дружкой, – охраняют свои владения. Плавно завернув за угол, высматривают своими глазами-прожекторами какого-нибудь бедолагу-школьника, задержавшегося в библиотеке после закрытия, – и, словно хищные птицы, с пронзительными воплями пикируют на него сверху. Быть может, все эти милые старушки так же летают кругами, патрулируя город, после наступления тьмы.

Чтобы избавиться от этой картинки, ей пришлось в буквальном смысле потрясти головой.

– И где эта коробка? – спросила Квин, стараясь не делать резких движений.

Синди ткнула согнутым артритным пальцем в дальний конец зала на полку за абонементным столом. В самом деле, там стояла большая перекошенная коробка. На картонной стенке крупно выведено черным маркером: «ИСТОРИЯ».

– Мы ее оставили прямо здесь!

– Что ж, замечательно, тогда... можно я присяду здесь и посмотрю? – Квин указала большим пальцем на стол у себя за спиной, у самой стены. – Не возражаете?

– Что вы, моя дорогая! – воскликнула Паучиха.

– Какие могут быть возражения? – подхватила Очкастая.

– Ни малейших!

– И знаете что?..

Обе они набрали воздуху в грудь, но тут Квин вставила:

– Дайте угадаю: та девушка сидела на этом же месте!

Обе шумно выдохнули, словно проколотые воздушные шарики. Кажется, вместе с воздухом вышла из них и вся театральность. Синди сказала просто, совершенно как нормальный человек:

– Сказать по правде, Квин, у нас такое случается очень нередко. Раз в несколько месяцев какая-нибудь молодая женщина заходит сюда и интересуется историей округа.

– У всех свои причины, – грустно заметила Марсия.

– И у каждой своя игра, – добавила Синди.

– Все говорят: я только что сюда переехала.

– Хочу узнать историю этой местности, говорят они.

– Хочу узнать, что убило моего отца.

– И всегда это женщины, – добавила Синди. – Похоже, мужчины предпочитают глубоко не копать.

– Мужчины плохо ладят с тайнами, – пояснила Марсия. – Женщина может помотать головой и сказать: «Ну нет, на этом я не успокоюсь!» А мужчины более... ограниченны, что ли. Довольствуются тем, что на поверхности, а вглубь не идут.

– Как хорошо, что вы готовы идти вглубь! – проворковала Синди.

– Удачи вам! – пожелали они в унисон.

И, прежде чем Квин успела ответить, скрылись в проходе с табличкой «Научно-популярная литература».

К величайшему разочарованию Квин, микропленок в коробке не оказалось.

– Чтоб тебя! – сказала она коробке.

Та молчала, не желая извиняться.

Положив руку на картонные створки, Квин вздрогнула. Коробка была очень тяжелой – Квин еле дотащила ее от книжных полок до стола. А когда распахнула ее, на миг ощутила, что коробка словно выдыхает с облегчением. Как будто говорит: «Наконец-то я снова здесь!»

Квин прокашлялась, просто чтобы создать какой-то шум под безмолвными сводами этого книжного собора. Оглянулась, опасаясь, что сейчас появятся библиотекарши и призовут ее к тишине. Но старухи не показывались.

Прежде всего она увидела толстую пачку электронных писем, распечатанных и аккуратно скрепленных вместе. Порывшись в коробке в поисках микропленок (увы, увы), Квин вернулась к письмам, перебрала – и обнаружила, что все они от одной и той же женщины, отправлены одному и тому же мужчине, если не врут джимейловские подзаголовки, в течение одной и той же ночи. Женщина спрашивала, где же он, почему не отвечает. Чем дальше в ночь, тем отчаяннее звучали письма. И в каждом упоминалась какая-нибудь деталь истории Ренфилда. В одних – всего абзац, в других – рассказ на несколько страниц.

По позвоночнику у Квин пробежала дрожь. Слишком ясно она представила, как сама пишет Кэму такие письма. А от него нет ответа – и ее, как и эту неизвестную женщину, все сильнее захлестывает внушенный Ренфилдом ужас...

Квин отложила письма в сторону.

Под ними обнаружился слой газетных вырезок и выцветших ксерокопий разных печатных текстов. В этом слое Квин копалась довольно долго. Читала об основании Бартрик-Милла и Бента, о расцвете рыболовного туризма, который переживал округ на рубеже XIX–XX веков, и его дальнейшем упадке. О варварском истреблении местных лесов от рук Мизеров и еще нескольких семей, обитавших в конце XIX века в особняках вокруг Лиллиана. А вот и кое-что интересное: в конце 1920-х годов в лагерях лесорубов и на целлюлозных заводах начали загадочно исчезать люди. Лесорубы рассказывали, что видят в чаще нечто странное. О том же сообщали и рабочие из известняковых карьеров и свинцовых рудников вокруг Тинкерс-Фоллз. Начиная с 1929 года завод Мизеров вынужден был останавливаться в дни полнолуний – люди отказывались выходить на работу. Странные животные, необъяснимые смерти. Огни в небесах. Заключенные-каннибалы, сбежавшие из Бартрикской тюрьмы и обосновавшиеся в развалинах машиностроительного завода. Упыри в шахтах, пятилапые крысы... в общем, полный набор.

Что ж, ничего иного от округа Ренфилд ждать не стоило.

Но здесь не нашлось ни слова о том, что забрало Селесту. О том, что видели они на дороге в ту ночь. О колледже или о факультете тоже ничего – только короткая заметка 1990 года об исчезновении Мэтью Слиттера. Если верить некрологу из «Лиллиан джорнал», студенты его обожали. Там же, в некрологе, упоминалось, что подсолнухи на территории колледжа – его рук дело.

«И на том спасибо», – подумала Квин и отложила некролог.

На маленькой черно-белой фотографии Слиттер строго смотрел на нее сквозь круглые очки. Лысина в венчике пушистых седых волос придавала ему сходство с безумным профессором. В целом Слиттер напоминал Ларри Дэвида, только недоброго.

Квин откинулась назад, и стул под ней заскрипел. Взъерошила челку и задумалась.

Снова взялась за письма, начала их просматривать уже внимательнее. Обратила внимание, что время в стопке движется задом наперед: первое послание отправлено в два часа утра, последнее – в 23.21 предыдущего вечера, сразу после заката. Выходит, кто-то сложил их в обратном порядке. И историю о том, как незнакомая женщина сходит с ума, она просматривала от конца к началу.

Квин разложила письма по порядку и начала читать уже всерьез.

«Дорогой Том, – так начиналось первое, – признаю, я никудышная сестра. Нужно было написать тебе давным-давно, но я все... оттягивала. Стыдно, но что поделать. Прости. Что ж, сегодня пятница, завтра в школу не идти, вот я и решила выпить рюмочку и дописать наконец это треклятое письмо. Не знаю, почему мне так тяжело за него приниматься. Но я выпила рюмочку, потом еще три и теперь сижу на полу у себя в комнате, с выключенным светом, и жму на кнопку “Отправить”. Извини. Ха-ха».

Из писем было ясно, что у женщины только что умерла мать. Она признавалась брату, как сожалеет о том, что отстранилась от всех после ее смерти. Отчаянно пыталась найти в кончине матери какой-то смысл. Страстно хотела наладить отношения с братом – который, насколько поняла Квин, служил в армии и в эту «ночь писем» самовольно покинул часть. И в центре всего этого, похоже, стоял один неотступный вопрос: умерла ли их мать от того, от чего умирают люди повсюду на свете, или от того, что случается только в Ренфилде?

Внизу стопки нашлась перехваченная резинкой пачка старых фотографий. Когда Квин стала снимать резинку, та порвалась и прилипла к пальцам, словно дохлый червяк. Квин пришлось как следует потрясти рукой, чтобы ее стряхнуть.

Фотографии были черно-белые, зернистые. Снятые на «Полароид», проявленные в темной комнате. На первой – семья в торжественных воскресных нарядах. Внизу кто-то подписал древними выцветшими чернилами: «Ренфилды, День благодарения, 1927». Глаза у людей на фото белые, пустые. Никто не улыбается. Стоят, положив руки друг другу на плечи – как будто, потеряв контакт друг с другом, тут же растворятся в воздухе.

Квин и не знала, что Ренфилд – не только название, но и фамилия местных жителей. Должно быть, их предки жили здесь очень давно, с самого основания округа. Какой это был век – семнадцатый, быть может?

Она перевернула фотографию. К обратной стороне приклеен ярлычок с надписью: «Слева направо: Мэй, Генри, Лоуренс, Аделаида, Роберт, Малышка». Квин перевернула снимок обратно, чтобы посмотреть, кто есть кто. Мэй – видимо, дочь. На вид лет пятнадцати... или двадцати, трудно понять. На этих старых снимках все выглядят изможденными и какими-то неживыми. Особенно эта семья. Понятно, что дело во вспышке, – но кажется, что с фотографии девяностолетней давности на тебя стеклянными глазами смотрят призраки.

Генри определенно лет десять. А Лоуренс – должно быть, отец семейства. Стоит, положив одну руку на плечо юному Роберту, а другой приобняв Аделаиду, в которой Квин опознала мать. Она положила руку на другое плечо маленького Роберта. Бедный мальчуган (должно быть, лет четырех) сидел на стуле очень прямо, приоткрыв рот, и тупо смотрел в камеру. На коленях у него лежал младенец.

И все смотрели на Квин.

Она отложила эту фотографию. А следующие, под ней, рассказывали такую красочную историю, что Квин с трудом подавила в себе желание встать, разыскать библиотекарш и поинтересоваться, зачем они включили на полную мощность кондиционер. Ей вдруг стало холодно, очень холодно.

Первое фото: ферма. Двухэтажный деревенский дом. Лето, высокая трава. Однако гостеприимным дом не выглядит. Вид у него довольно-таки унылый. Выцветшими чернилами в нижнем углу: «Ферма Ренфилдов, 1926».

Следующее фото: «Амбар Ренфилдов». Выглядит еще мрачнее дома – темный, угрюмый, с пустыми полками. Такой высокий, что на фото не видно потолка.

А дальше:

«Гостиная Ренфилдов». Пол залит лужами чего-то темного.

«Кухня Ренфилдов» в таких же чернильно-черных пятнах. В нижнем углу торчит носком вверх одинокая дамская туфля. Где-то за кадром лежит навзничь женское тело.

«Лестница Ренфилдов» – ступени тонут в жидкой блестящей тьме.

«Ванная комната, Мэй». Мэй Ренфилд, несчастная девочка, скорчилась на унитазе. На груди и животе – неровное темное пятно.

«Аделаида». Вот и хозяйка туфли – распростерлась на полу посреди кухни.

«Генри» – обмяк в кресле. Сквозь дыру в груди видны следы картечи на стене.

«Малышка». На это фото Квин смотрела через не могу. Видела колыбель и темную лужу под ней. А что в колыбели? Хочет ли она это знать?

Следующее фото исчерпывающе сообщало, что в колыбели. И нет, Квин предпочла бы остаться в неведении.

Но все же медлила отложить эту фотографию, ибо под ней были другие – и они могли оказаться еще хуже. Квин понимала, что увидит на них одно из трех: 1) Тело Лоуренса, распростертое на полу в какой-нибудь из комнат. Может быть, в спальне или в амбаре. А может, на улице. Пока недоставало только его и Роберта. Возможно, убили их обоих. 2) Тела Лоуренса на этих фотографиях нет, поскольку он и прикончил всех остальных. 3) Лоуренс – на последнем фото, с дулом во рту.

Квин медленно переложила фото с колыбелью в самый низ стопки. На следующем снимке снова был не Лоуренс. Здесь было пространство между домом и амбаром – мерзлая земля, засыпанная снегом, и на снегу темный след, ведущий к боковой двери амбара. Словно туда тащили волоком что-то тяжелое.

Квин взяла следующий снимок. Снова заснеженная земля, уже ближе к амбару. Все тот же темный след.

Следующее фото – еще ближе.

И следующее...

Последний снимок в стопке оказался страшно мутным. Квин всматривалась в него до рези в глазах. Казалось, что-то мешает сфокусировать взгляд. Может быть, ей и нельзя на это смотреть? Что, если снимок испорчен намеренно?

Вот бедный маленький Роберт Ренфилд – лежит ничком на полу амбара. Видно, что у него нет головы. Но что на стене? Эти темные линии, эти фигуры... подтеки...

Снова ее пронзила дрожь. Глубокая, нескончаемая дрожь: Квин уже знала, что до могилы от нее не избавится. Она вдруг поняла. Поняла, что на этой чертовой стене. Лоуренс Ренфилд (убийца – он, теперь она не сомневалась) нарисовал это кровью. Обмакнул руки в рваную рану и размазал своего сына по стене. Она готова была пнуть себя за то, что сразу не догадалась! Лоуренс совершил свое преступление не ножом, а картечью из дробовика. Однако эта история была ей уже известна: Безумный Фрэнк Ла Морте убивает всю свою семью и кровью родных рисует на стене Человека-из-Крови. Человека из иного мира. Того, Кто приказал Фрэнку их убить.

«Кто Его увидит – тот, считай, пропал...» – вспомнилось ей, и она спрятала руки в рукавах худи, чтобы не видеть, как дрожат пальцы.

«Ведь тебя Он тоже

У-

Ви–...»

– Ну как, нашли что-нибудь по душе?

Квин едва не свалилась со стула.

– Да чтоб вас!

Синди приложила палец к губам:

– Тише, Квин! Вы ведь в библиотеке.

– Извините. Просто вы до чертиков меня напугали, – ответила Квин с принужденным смешком. Положила ладонь на коробку. – У вас только одна такая?

– К сожалению, других нет. Здесь все материалы, которые оставила нам прошлым летом та, другая молодая леди... бедняжка.

– И вы не знаете, что с ней стряслось?

– О... – Синди, нахмурившись, покачала головой. – Знаете, мы здесь обычно о таком не спрашиваем. К чему? Обнадеживающих ответов все равно не услышишь. Лучшее объяснение, какое я могу предложить... оно уже перед вами. – Она указала на коробку на столе. – Вся наша история за последние девяносто лет неразрывно связана с этой семьей. Хотите знать, что нарисовал Лоуренс на стене? Такой ужас!

Квин перевернула фотографию из амбара лицом вниз, чтобы Он перестал на нее смотреть.

– И что же?

– Мы его называем Великаном, – объяснила Синди, теребя в руках сразу две пары очков. – Так назвал его сам Лоуренс. В тюрьме. Это и стремилась доказать та молодая леди. Что все вокруг нас, все, что не поддается объяснениям – а такого много, очень много, – связано с этим.

Она постучала кончиком пальца по перевернутой фотографии. Внутри у Квин что-то екнуло – захотелось крикнуть: «Не прикасайся!»

– Видите ли, – продолжала Синди, – когда Лоуренс Ренфилд убил своих родных, их кровь впиталась в почву фермы. Оттуда попала в реку и в озеро. Люди говорят, это была дурная кровь. «Радиоактивная» – даже так это называют. Слишком много запечатлелось в ней боли и ужаса. Лоуренс был прекрасным отцом, хорошо заботился и об Аделаиде, и о ребятишках. Что на него нашло, почему он вдруг поднял на них дробовик – история умалчивает. Но когда он это сотворил, хаос, овладевший его рассудком, проник в пролитую кровь, а кровь заразила весь наш округ. А когда он нарисовал это на деревянной стене – радиоактивной стала и стена. После всего – не знаю уж, из болезненного влечения к преступлениям или в надежде что-то выгадать от этого безумия, – люди сровняли амбар с землей, а доски из него разобрали на сувениры. И теперь это нечистое дерево рассеяно... повсюду. По всей долине. По крайней мере, так гласит история.

– Да, я... тоже об этом слышала, – с трудом выговорила Квин.

Голова у нее шла кругом. Такого не может быть! Какой-то розыгрыш! Быть может, сам округ смеется над ней? Стоит заменить имя Лоуренс Ренфилд на Фрэнк Ла Морте – и перед нами сюжет «Человека-из-Крови». История об отце семейства, внезапно истребившем собственную семью. Окровавленное дерево, сводящее с ума. Кошмарный Человек-из-Крови, шепчущий Фрэнку, что жертвенной кровью можно открыть Дверь между мирами – и тогда Он явится в наш мир. А если кто-то сможет собрать все доски воедино и воссоздать эту Дверь...

Но ведь это выдумка! Всю эту историю Кэм придумал после... после того сна.

Или нет?

Квин облизнула губы.

– Но никто не знает, где все эти доски теперь, верно?

Синди фыркнула:

– За ними не уследишь! Я вам так скажу: чтобы найти их все, потребовалась бы долгая, очень долгая и тяжелая работа. Эти доски, видите ли, превратились во что-то вроде библейской святыни. Как хлебы и рыбы, которыми кормил людей Иисус, – помните, они чудесно умножились? Вот и этих обломков из амбара в Ренфилде гораздо больше, чем должно быть. Кого ни спроси, каждый хоть один обломок да видел. Может, и вы видели, только не узнали.

– Ясно, – сказала Квин.

В памяти у нее всплыли самые разные деревянные предметы, которых она касалась с тех пор, как сюда приехала. Столешница в магазине мороженого. Стол здесь. Лестничные перила в «старом добром девяносто шестом». Дверь Слиттер-Холла.

– Значит, общепринятая теория гласит, – заговорила она, – что все странные происшествия в Ренфилде как-то связаны... с этим?

– Ну... – Синди поправила ту пару очков в роговой оправе, что сидела у нее на носу. – Легенда говорит так: нарисовав Великана на стене, Лоуренс впустил в наш мир нечто очень, очень недоброе. Все мы в это верим, Квин. Верим, что все мы так или иначе связаны... с Великаном.

– Можно мне это одолжить? – спросила Квин, постучав костяшкой пальца по фотографии.

– Разумеется. Но позвольте спросить зачем?

– Хочу показать мужу. Мне кажется, ему стоит об этом знать.

– О, пожалуйста! – гостеприимно развела руками Синди.

Квин взяла фотографию – через рукав, не прикасаясь к ней голой рукой, – и сунула в карман худи, к пачке «Ноксборо» и отцовской зажигалке.

– Не убирайте, оставьте так, – добавила Синди, имея в виду беспорядочную груду бумаг на столе.

– Вы уверены? – спросила Квин, поднимаясь со стула. – Если можно, я хотела бы зайти завтра и продолжить.

– Само собой, моя дорогая! Мы тут все приберем, а завтра утром коробка снова будет вас ждать. Как приятно было с вами познакомиться! И удачи в том, чем вы занимаетесь. Сказала бы: «Будьте осторожны», – но, кажется, предостерегать вас уже поздно.

Квин издала слабый смешок. У нее дрожали колени.

– Да, поздно... наверное.

На пути из библиотеки Квин заметила афишу, которая в первый раз не привлекла ее внимания. «Эдемвильская труппа» приглашала на спектакль под названием «Больше не Лоуренс», пьеса авторства некоего Картера Муна. Ни о Муне, ни о его творении Квин никогда не слышала.

– Что это за пьеса? – громко спросила она.

На этот раз за спиной возникла Марсия. Прошаркала к афише, нахмурилась. У щеки по-прежнему болтался паучок.

– О-о, – ответила она, – эту пьесу Мун написал в тысяча девятьсот пятьдесят пятом. Единственную. Жил в Бенте отшельником до самой своей смерти. Он, бедняга, был слепой – говорят, сам выцарапал себе глаза. А пьесу ставят каждый год. У нас это важное событие.

Все это не отвечало на вопрос Квин.

– А о чем пьеса?

Марсия пожала плечами, словно ответ был очевиден.

– О Великане, разумеется. О бойне в доме Ренфилдов, о том, почему это произошло.

– Синди говорила: почему это произошло, никто не знает.

Марсия улыбнулась.

– А Мун знал. Он был провидцем. Он знал: в последние месяцы перед тем, как Лоуренс убил свою семью, что-то в нем переменилось. Он стал... достаточно сказать, перестал быть самим собой. Отсюда и название. Сегодня закрытие сезона, так что вам очень повезло! – Марсия даже в ладоши хлопнула от восторга. – Пьеса – просто шедевр. Вы получите такое удовольствие!

– Я люблю хорошие спектакли, – ответила Квин, разглядывая афишу. По периметру, вокруг надписи, были обведены контуры округа – и почти вся карта изнутри запятнана красным.

– Все мы обожаем здешние истории! – сказала Марсия. – А театр у нас на другом конце города, вниз по Берч-роуд. Найти его очень просто. Сходите обязательно!

– Да, – кивнула Квин. – Схожу. Обязательно схожу.

«Значит, все здесь связано с тобой, – думала она, нетвердыми шагами выходя за дверь, обращаясь к фотографии у себя в кармане. – Клэрити, Кэм, Селеста... Все истории в этих краях как-то связаны... с тобой».

Глава восьмая

Подсолнухи

– Здесь у нас второкурсники, – объяснил Чет Менакер, проходя по холлу. Для сутулого пожилого человечка в твидовом жилете двигался он на удивление споро. Кэм с трудом за ним поспевал. – Возможно, они с нашим колледжем знакомы чуть лучше вас, но не давайте им себя запугать. Это вы, черт побери, здесь взрослый!

– Ага, поэтому и галстук надел, – согласился Кэм.

Чет хрюкнул – похоже, этот звук заменял ему смех.

– Вот это мне нравится! Галстук! Он у вас единственный, верно?

Пока Кэм смущенно теребил себя за узел галстука, Чет остановился снаружи у открытой двери. Мимо, не глядя ни на него, ни на Кэма, прошли в аудиторию несколько студентов. Кэм заглянул внутрь. Вокруг большого стола столпилось уже, должно быть, с десяток молодых людей и девушек; их рюкзаки «Дженспорт» и «Хершел» и тряпичные сумки «Нью-Йоркер» валялись на полу возле ног в кроссовках.

– Ну вот. – Чет запустил большой палец в ноздрю и принялся что-то оттуда выковыривать. – Как предпочитаете, чтобы вас называли? Лично я настаиваю на «профессор Менакер», но решать вам.

– Думаю, «мистер Мэрион» – вполне нормально.

– Хорошо, – одобрительно кивнул Чет. – Главное – по фамилии. Фамилия создает между вами и ими психологический барьер.

Кэм не был уверен, что нуждается в «психологическом барьере» между собой и этими юнцами. Последние два часа он просидел у себя за столом, мучаясь над новым рассказом. Сел в самом бодром настроении, разминая пальцы, готовясь поработать как следует. Но ничего не вышло. Пялился в окно, пока не заболели глаза, однако так ничего и не придумал. Очарование хвалебной речи Сид на чердаке начало рассеиваться; теперь он чувствовал себя самозванцем. К тому же глаза по-прежнему жгло.

Кэм снял очки, потер сперва один глаз, затем другой. Чет говорил что-то еще, но голос его в сознании Кэма обернулся печальными нотами тромбона, в каком-нибудь ситкоме возвещающего о постыдной неудаче героя: «Пум-пум-пум-пу-у-у-ум...»

– Да, конечно, – ответил Кэм.

– Пум-пум! – ободряюще добавил Чет и ввел его в аудиторию.

Морщась от головной боли, Кэм устроился в дальнем уголке. Чет, с пулеметной скоростью щелкая ручкой, пробежался по последней студенческой контрольной («Никто из вас, молодые люди, больше тройки не заслужил!»), а затем махнул рукой в сторону Кэма:

– Теперь хочу вам представить: это Кэмпбелл П. Мэрион, о котором вы, возможно, уже слышали. Для вас мистер Мэрион. Не «профессор Мэрион» – строго говоря, он не профессор.

Кэм ощутил, что все взгляды, словно рой пчел, устремились к нему. Аудитория была небольшая, тесная, и даже мизерное расстояние не отделяло его от этой кучки молодежи. Когда он был в их возрасте, тридцатилетние казались ему мудрецами, познавшими жизнь. Но теперь ему двадцать девять, он стоит перед ними в этом дурацком галстуке и чувствует себя безнадежным идиотом.

– Добрый день, – смущенно сказал он.

– Мистер Мэрион, – продолжал вещать Чет, – этой осенью преподает в нашем колледже как приглашенный писатель. Его специальность – литература ужасов; вы об этом знаете, если прочитали его роман «Человек-из-Крови», который должны были прочесть. Но, даже если хоррор вас не интересует, мистер Мэрион все же сможет пум-пум-пум-пум-пу-у-ум. Пум-пум? Пу-у-ум. Итак, мистер Мэрион, прошу вас.

И снова все взгляды устремились на Кэма.

– Э-э... – сказал он. – Ну...

И принялся продираться сквозь историю создания «Человека-из-Крови». Все началось с кошмара про жевунов... О «сперме в глазах» Кэм упоминать не стал. Однако, рассказывая об этом, ощутил, что глаза у него слезятся. Кэм промокнул глаза манжетой – и нахмурился, заметив, что на белой ткани расплывается желтое пятно.

– Можно вопрос? – поднял руку студент в полосатом багрово-зеленом свитере с надписью «Э.К.».

– Конечно, – моргая, ответил Кэм. – Пожалуйста.

– Вы действительно пишете каждый день? Знаю, все говорят, что это ключ к успеху, но неужели не тяжело...

– Разумеется, он пишет каждый день! – прервал его Чет. – Что за глупый вопрос! Еще кто-нибудь?

Кэм не знал, как отмотать назад эти несколько секунд. Как признаться, что пишет он совсем не каждый день. Бо́льшую часть времени вообще не пишет.

Но если так, какого дьявола он здесь делает?

– Что ж, Кэмпбелл, все прошло довольно сносно, – сказал Чет в коридоре и похлопал Кэма потной рукой по плечу. – Кажется, вы им... пришлись по вкусу.

– Да и они мне понравились. И можно просто Кэм...

– А теперь обед! – объявил Чет, сворачивая к выходу на парковку. – Увидимся на следующей паре!

– Пока! – сказал Кэм и вдруг оказался в узком коридоре Слиттер-Холла совсем один. Взглянул на пятно на манжете, потрогал его двумя пальцами. Пятно затвердело, покрылось хрусткой желтой корочкой.

Из-за угла, из своего кабинета, показался Уэс с сумкой-почтальонкой на широком плече. На миг Кэму почудилось, что произошла смена караула – словно они по очереди за ним приглядывали.

– Привет-привет! Ну, как прошла первая пара?

– Чет говорит, было сносно.

– Значит, полный успех! У нашего Мини-хера «сносно» – редкая похвала. Обедал уже?

– Нет, как раз собираюсь.

– Тогда пошли вместе. Я тебя угощаю. В честь первого дня.

И он вывел Кэма наружу.

Сразу Кэму бросилось в глаза сияние подсолнухов, почти ослепило – он даже воскликнул вслух:

– Господи Боже!

Уэс рассмеялся, затем закашлялся. Прочистил горло.

– Да уж, к ним не сразу привыкаешь!

Они шли по дорожке, и Кэм чувствовал, как в теплом, неподвижном воздухе позднего лета подсолнухи, тихо шелестя листьями, поворачиваются им вслед.

– Так они... живые? – спросил он, чувствуя себя очень глупо.

– Не больше, чем любые другие цветы, – ответил Уэс, энергично вырываясь вперед.

Подсолнухи росли по сторонам дорожки таким плотным строем, что Кэм на секунду испугался: сейчас Уэс свернет за угол и исчезнет, бросит его одного в этом цветочном лабиринте.

– Забавный факт, – бросил Уэс через плечо. – Отец Слиттера дружил с Болдивеном Гритвудом. – Он взглянул на Кэма, но на его лице прочел полное непонимание. – Знаменитый в свое время художник и филантроп. Из лиллианской элиты. В общем, Слиттер-старший учился у него в Лиллианской школе искусств в самом последнем классе – перед тем, как в тысяча девятьсот двдцатом году школа сгорела ко всем чертям. Картины из Лиллиана всегда можно узнать по мазку охры где-нибудь на холсте. Во многих школах искусств использовались такие условные знаки-«факсимиле». В Гудзонской школе искусств был красный мазок. А Слиттер посадил здесь эти подсолнухи, чтобы территория колледжа стала его собственной «картиной».

– Если это мазок охры, то очень большой! – заметил Кэм.

– Это уж точно! И понятия не имею, что думал об этом папаша Слиттера. И все же... – Он пожал плечами. – Вот мы и пришли. – И выхаркнул комок слизи на обочину.

Свернув на Главную аллею, они сразу увидели студентов: кто гулял, кто катался на скейтборде, кто валялся на траве перед библиотекой. Здесь Кэм почувствовал себя спокойнее. Оглянулся на подсолнухи, окружающие Вест-Камп, – и, кажется, один цветок отчетливо ему кивнул.

Уэс поднялся на крыльцо первым и придержал дверь. Холл центрального здания колледжа был выложен оранжевой плиткой; отсюда разбегались коридоры, ведущие в разные административные помещения. На входной двери с внутренней стороны – большой латунный подсолнух с бронзовой пчелой в самом центре. Уэс прошел мимо него и свернул в столовую. В просторном, залитом солнцем зале стояли десятки столов. Среди обедающих Кэм узнал нескольких студентов Чета: они сразу на него уставились и шептались между собой, когда он проходил мимо.

– Марта, до чего же ты сегодня хороша! – громко сообщил Уэс, подходя к стойке с сэндвичами, и тут же оглушительно закашлялся. Буфетчица игриво помахала ему рукой. – Только ты умеешь делать нормальные «субмарины», такие, как я люблю! – продолжил Уэс, и у них с буфетчицей завязался игривый диалог, позволивший Кэму отойти к салат-бару.

Пробираясь к салатам, он наткнулся на еще одну студентку Чета.

– Еще раз здравствуйте, – проявил благовоспитанность Кэм.

– Здрасте! – ответила девушка. Она накладывала тофу в пластмассовый контейнер.

– Напомните, пожалуйста, как вас зовут?

Девушка назвала свое имя, и Кэм во второй раз тут же его забыл. Выждав немного для приличия, он сказал:

– Можно кое о чем вас спросить?

– А... – Она огляделась вокруг. – Да, конечно...

– У вас нечасто преподают приглашенные писатели? Не хочу сказать, что я знаменитость или что-нибудь такое; но, кажется, я здесь... хм... привлекаю внимание...

– А-а. – Девушка нахмурилась. – Ну да. Вы не обижайтесь, пожалуйста, но на вас и правда немножко косо смотрят. Потому что приглашенный писатель в прошлом семестре оказался... ну, неприятный человек. Его боятся. Может, поэтому и вас опасаются. Как-то так. Не обижайтесь, вы тут ни при чем.

– Вы про Маккола?

– М-м... Знаете, я сама у него не занималась, вообще с ним не сталкивалась, только слышала... от других. И на кофейных вечерах его видела. У нас даже ходили слухи, что у одной первокурсницы он украл рассказ.

– Как так «украл»?

– Она принесла рассказ к нему на семинар, а на следующем вечере он его прочел как свой.

Кэм нахмурился, уставившись в миску с латуком.

– Странно.

– Ага. Ладно, до свидания. – И она поспешила к себе за столик.

– Готов? – Сбоку появился Уэс с гигантским сэндвичем под мышкой. – Хочешь узнать еще одно эдемвильское суеверие?

– Конечно! – неискренне ответил Кэм.

– Не ешь салат перед тем, как идти в Вест-Камп. Вдруг подсолнухи учуют, что ты сожрал их родственников?

– Пожалуй, обойдусь супом, – сказал Кэм.

Квин сидела на бетонных ступеньках Слиттер-Холла, засунув руки глубоко в карман худи («Вперед, Вороны!»). Тяжело морщась, курила «Ноксборо», нервно постукивала ногой по бетону.

– Что-то вид у тебя нерадостный, – заметил Кэм, подойдя к ней со своим супом.

Квин бросила сигарету наземь и затоптала.

– Боже, ну и мерзость это местное курево! Но очень уж хочется курить. Кэм, я сейчас расскажу кое-что совершенно невероятное...

– Есть хочешь? У меня как раз обед...

– Нет, нет. Хочу кое-что тебе показать. Это ключ! – с горящими глазами сообщила Квин.

– Ключ к чему?

Квин развела руки, изобразив большие квадратные скобки.

– Все началось в тысяча девятьсот двадцать седьмом году...

– Бог ты мой! Знаешь что... – Он огляделся вокруг, но не увидел ни одного студента. Только бескрайнее море подсолнухов. – Вообще-то мне пора возвращаться в кабинет.

– Тогда поговорим в кабинете. Говорю тебе, это важно! Просто послушай меня – даже ты не сможешь не согласиться, что это все не просто так!

Кэм испустил очередной удрученный вздох. Повертел в ладонях кружку супа.

– Ладно. – И мотнул головой в сторону двери. – Идем.

На полпути к кабинету до Квин дошло, что Кэм шагает впереди, уверенно топая по старинному паркету, а она, как щенок, бежит за ним. В глубине души все это было ей мерзко: прыгает вокруг него, словно мультяшная дурочка, а этот человек – мужчина, которого она теперь называет «своим мужем», – даже на нее не смотрит. Просто хмуро идет вперед со своим супом, пока она болтает какой-то вздор.

– ...А потом взял тело сына – маленького сына, – продолжала Квин, бурно жестикулируя, пока Кэм отпирал дверь, – и его кровью нарисовал этого гребаного парня на стене!

– Что, какой-то сатанинский ритуал?

– Даже не сатанинский. – Следом за ним Квин вошла в кабинет. Кэм со вздохом рухнул на стул; тот звякнул и просел разом на полфута вниз. Пока Кэм возился со стулом, Квин прислонилась к стене и продолжала: – Библиотекарша сказала: она не знает, что это. И никто не знает. Они его называют Великаном.

– Звучит зловеще, – заметил Кэм, продолжая мучить стул.

– Еще бы! А теперь самое главное... – Она достала фотографию, придерживая через рукав, чтобы не прикасаться к ней обнаженной рукой. – Посмотри сюда!

Кэм взял фотографию обеими руками – можно сказать, всю облапал. Вгляделся. Нахмурился.

– Очень размыто.

– Неужели не видишь?

– Чего не вижу?

– Вот он, Великан Ренфилдов!

Кэм уставился на снимок.

– Тут ничего не разглядишь. Откуда ты это взяла?

– В библиотеке. У них такого целая коробка!

– Хм... – Он вгляделся в фотографию внимательнее. Снова почувствовал резь в глазах.

– Ну что, теперь видишь? – спросила она.

– Да что я должен увидеть?

Квин нахмурилась:

– Человека-из-Крови! Смотри, это же он! И вся эта история, которую я рассказала, – неужели... неужели ты ее не узнаешь?

Хм. В самом деле, сходство было налицо. Положим, убийства собственной семьи случаются не так уж редко. Но нарисованная кровью фигура на стене... Так об этом говорила Сид? Это то, что он «знает», – истина, стоящая за его сном? Что ж, если так, он не позволит Квин сказать «Икабод» и загнать его в стойло, пока не выяснит подробности.

Он бросил снимок на стол.

– Ничего я здесь не вижу и понятия не имею, что должен разглядеть. От этого только головная боль начинается. – И Кэм энергично потер глаза костяшками пальцев. – Квин, я не... не понимаю, чего ты хочешь.

– Я хочу сказать, – настойчиво ответила Квин, – что это все твое. Твоя история. А сегодня вечером в местном театре играют спектакль про этого парня. И нам с тобой стоит туда сходить. Обязательно надо сходить. Возможно, там мы что-то узнаем.

– Да что «узнаем»? Что все это за чу...

– Что-то о том, что здесь происходит! – ответила она, повысив голос. – То есть... погоди-ка, ты об этом знал? Как-то ты уж слишком старательно от меня отмахиваешься!

– О чем? Знал ли до того, как написал «Человека-из-Крови», что это реальная история? Нет.

– Вот именно. Тогда как же... – Тут она остановилась. – Секундочку! Что значит «до того»?

– Что? – заморгал Кэм.

– Ты знал, что здесь такое произошло? – ткнула она пальцем в фотографию.

– Да ничего я не знал об этой идиотской... бойне на ферме Ренфилдов. Ни-че-го. Довольна?

Целую секунду Квин молча на него смотрела. Затем прищурилась:

– Если не об этом, то о чем?

– Да ничего я не знал, Квин, что ты вообще...

– Не-е-ет! – Она помотала головой. – Нет-нет-нет. Ты ответил слишком конкретно. Ничего не знал о бойне – хорошо, а о чем знал?

Кэм умоляюще поднял ладони, неуверенно прочистил горло, словно прикидывал, как лучше соврать. Наконец глубоко вздохнул:

– Просто я... Ладно. Да, я знал, что между мной и Ренфилдом что-то происходит. Из-за чердака. Наш чердак, у нас в доме. Это тот самый чердак из моего сна. Абсолютно такой же. Квин, мне приснилось это место! – Несмотря ни на что, эти слова он произнес с ноткой невольной гордости. – Не знаю, что у тебя там, на этом снимке, – но точно знаю, что между мной и этим местом есть какая-то связь! Знаешь, сегодня вечером я иду на чтения и там...

– Ты мне об этом не говорил, – тихо сказала она. – Вообще ни слова.

– Ну вот, теперь говорю. Просто не хотел, чтобы ты занервничала и тут же отыкабодила нас домой! Так вот, сегодня вечером чтения, и меня попросили выступить. – Тут он позволил себе улыбнуться.

Квин мотнула головой:

– А я хочу в театр. Мне нужно туда пойти!

– Ну а у меня чтения. А еще прием. В мою честь. Мне надо быть там. Так что...

Случись это раньше, Квин бы прогнулась. Тоже пошла бы на чтения. Ведь Кэм ждет, что она там будет. Раньше – но не сегодня. Сегодня она вздернула подбородок и ответила:

– Что ж, очень жаль, потому что я иду в театр.

Кэм закатил глаза, потом зажмурился и наморщил лоб.

– Ладно. Отлично.

– Ничего отличного не вижу. Ты мне соврал.

– Я не врал! Я знал, что чем-то важен, но чем...

– Ах да, конечно! Это же самое главное. Ты важен! Ты чего-то стоишь!

– Вот именно. – В его тоне послышалось предостережение.

Квин заморгала. Скорчила гримасу, выражающую самое крайнее омерзение и гадливость.

– И ты знал!..

Губы его растянулись в самодовольной усмешке.

– Ну да. По-моему, это круто. Наконец-то я чувствую, что стал частью чего-то серьезного!

– Частью чего-то серьезного? – передразнила она и рассмеялась коротким лающим смешком. Ей хотелось ему врезать. Вы только посмотрите, как этот ублюдок гордится своими тайными (от нее) знаниями! – Ты – часть вот этого. – Она ткнула пальцем сперва в него, а затем в себя, имея в виду «нас». – Какого хрена ты ничего мне не сказал?!

– Ну, я не...

– Слушал, как я болтаю о заговоре старушек, позволял мне делать из себя идиотку, а сам...

– Я не хотел...

– Выходит, мы могли с самого начала отсюда смыться! Могли. Просто. Не. Приезжать! – С каждым словом она тыкала его пальцем в грудь, все глубже вдавливая в кресло. Потом отстранилась и глубоко вздохнула, стараясь успокоиться.

Так обычно и выглядели их ссоры: Кэм сидел тихо и слушал, как Квин рвет и мечет из-за какого-нибудь его прегрешения. Или отвечал так спокойно, что Квин начинала чувствовать себя истеричкой, бушующей из-за пустяка, – и от этого злилась еще сильнее.

– Ты обещал, что не будешь вести себя как идиот из кино! – воскликнула она. – Мы оба друг другу обещали! А сам что делаешь?

– Послушай, это ты здесь с ума сходишь из-за какой-то ерунды, которую вычитала в библиотеке.

– Я схожу с ума, потому что вычитала в библиотеке ерунду, которую ты, оказывается, уже знал – и ни словом не обмолвился! Эта самая ерунда тебе приснилась еще три чертовых года назад!

– Я же тебе не вру. Где тут ложь? Просто... не делюсь тем, в чем сам еще не разобрался. Не суди меня так строго. Я...

– Не судить строго? – Квин чувствовала, что через окно на нее смотрят. Привлеченные их ссорой подсолнухи тянут головки к окну, стараются заглянуть внутрь. Весь мир собрался вокруг и жадно любуется тем, как Квин Роуз Карвер-Добсон теряет голову. И все же замолчать она не могла – и, когда заговорила снова, голос у нее дрожал: – Не судить строго? Интересно – за что? За то, что думаешь только о себе? Ты давным-давно уже в курсе, что здесь происходит Что-то Очень Нехорошее, и молчишь? В конце твоего романа Калеб умирает! Ты что, не помнишь? Комитет его втягивает в эту историю, использует, чтобы найти недостающие части Человека-из-Крови, а потом ему перерезают глотку, чтобы открыть Дверь. Ты решил, что чего-то стоишь, потому что история, которую ты «выдумал», сбывается с тобой, словно в какой-то мальчишеской фантазии, – и отказываешься вспомнить, что эта история плохо кончается! Хотя сам же об этом написал!

– Ладно, – сказал Кэм и мизинцем поправил очки. – Теперь ты меня послушай. Сегодня у меня первый день на новой работе. Настоящей серьезной работе, между прочим. Так что не суди строго за то, что из-за этой новой работы я в стрессе. Я пытаюсь что-то написать – потому что здесь мне в кои-то веки твердят, что я должен писать, что моя писанина чего-то стоит. Но ничего не выходит. Ни-че-го! Господи Боже, ну извини, что я тебе не рассказал сразу – просто не сообразил. В голову не пришло. Извини, что мы как будто оказались в моей книге – но это только так кажется, на самом-то деле здесь все иначе. У Калеба не было девушки. Окажись я в собственном романе, я приехал бы сюда один, а у нашего дома была бы своя история. Но у «девяносто шестого» никакой истории нет. Никого там не убивали, ничего там не происходит. Все это просто совпадение. Странное совпадение, жутковатое, согласен – но и только. Ну и черт с ним!

– Точь-в-точь киношный муж-дебил, – сказала Квин. Голос у нее дрожал. – Тот, что говорит: «Ложись спать, детка, нет тут никаких привидений, у тебя просто нервы разыгрались!» Ты обещал так не делать! Обещал, что мы с тобой будем вести себя рационально, а не как... как какие-то карикатуры.

– Про нервы я ничего такого не говорил, – ровным голосом ответил Кэм.

– Но ты меня не слушаешь! Тебе даже неинтересно!

– Да потому что ты меня уже задрала этой своей херней!..

Наступила тишина; оба уставились друг на друга. Квин казалось, что Кэм в нее выстрелил. Она схватилась за грудь – и почти ждала, что пальцы окрасятся кровью.

От унизительной необходимости отвечать Кэм ее избавил.

– Ладно. Извини. – Порывшись в кармане, он выудил оттуда ключи. – Возьми машину и поезжай смотреть свой спектакль.

– Хочешь, чтобы я ездила на ночь глядя одна? В Ренфилде?

– Я уже не понимаю, чего ты добиваешься. Лично я хочу прочесть свою работу людям, которых она впечатлит. И хочу заниматься тем, ради чего сюда приехал. Квин, пока мне здесь ничего не угрожает. Может быть, какие-то намеки на угрозу есть, но не беспокойся, у меня все под контролем.

– Черта с два! – Она вырвала у него ключи. – Под контролем ты сам – и этому только рад!

Кэм дернул бровями и быстро отвел взгляд; эту пантомиму Квин расшифровала (и не ошиблась) как попытку не дать вырваться слову «сука».

– Вечером встретимся дома, – сказал он.

– Это не наш дом.

– Какая разница? Ты идешь на спектакль, я на чтения. Вот и отлично.

– И отлично.

Секунду или две они сидели молча, затем Квин оттолкнулась от края стола и вышла, не сказав ни слова.

Уже на улице она заметила, что до крови оцарапала себе ладонь, сжимая ключи. Бегом вбежала на парковку, села за руль. Подсолнухи деликатно отвернулись, делая вид, что вовсе и не подслушивали под окном.

Глава девятая

Кэм знакомится с Макколом

И после обеда головная боль не оставляла Кэма в покое. Морщась, просидел он три часа на семинаре Сид под названием «Мемуары: искусство затушевать неприятную правду». Под черепом гудело, глаза слезились, рука сама тянулась к хрусткому желтому пятну на рукаве.

Сид бесстрастно за ним наблюдала. Она стояла, скрестив руки на груди – сегодня на изуродованной руке была «сбруя» из белой кожи с позолоченными застежками; и, отвечая на вопросы студентов, разглагольствуя о своей работе, давая советы по писательскому мастерству, в правоте которых был вовсе не уверен («Эпитеты, знаете ли, сильно переоценены...»), он все думал о ее крохотном кулачке, спрятанном под этими постромками. Его тревожило, что эта маленькая ручка все время прячется. Разве ей не нужно дышать?

По окончании семинара Кэм устроился в комнате отдыха, под величественным портретом Мэтью Слиттера среди подсолнухов и с тростью, и сделал вид, что пишет. Там и сидел, глядя слезящимися глазами на почти пустую вордовскую страницу, пока не подошло время кофейного вечера. Тогда Кэм со вздохом закрыл ноутбук, спрашивая себя, как ему вообще удалось написать целую книгу.

Если честно, сложнее занятия он и придумать не мог.

Открыв дверь в аудиторию Слиттера, Кэм обнаружил там всего двоих – Мэделин и Энджи; они, над чем-то вместе смеясь, расставляли на столе посуду и угощение.

– Что-то вы рано! – весело обратилась к нему Мэделин.

– Знаю, извините, если помешал. Я не буду путаться под ногами, просто тихонько посижу здесь.

– Что это у вас с глазами? – спросила Энджи.

– Аллергия, – пробормотал он.

Мэделин понимающе кивнула.

– Когда я начинала здесь работать, тоже тяжело приходилось – из-за цветов. Но это не страшно, вы привыкнете! – Она положила руку ему на запястье. – У вас есть что принять от аллергии?

Кажется, от одного этого вопроса ему на миг стало легче.

– Ничего, выживу, – улыбнулся он.

Пальцы Мэделин судорожно дернулись, и она убрала руку.

– Присаживайтесь и попробуйте овсяное печенье с изюмом! Мы всегда его подаем на кофейных вечерах.

Кэм взял угощение и сел в первом ряду, в углу. Откусывал от печенья и смотрел, как женщины накрывают на стол. Как возятся вдвоем с полиэтиленовыми упаковками, раскладывают по тарелкам сыроватые на вид пирожные, печенье, дольки мармелада. В пустой аудитории, уставленной, словно театр, рядами красных плюшевых кресел с откидными сиденьями, звуки разносились особенно гулко, эхом отдавались от стен. На углу одного из столов, довольно посвистывая, выпускала пар кофеварка. Кэм все морщился; словно головной боли было мало, теперь у него начал дергаться правый глаз.

Мэделин обернулась к нему, сверкнула улыбкой.

– Вы... м-м... сегодня вы наконец познакомитесь с Бенни!

– Жду с нетерпением. – Кэм разгладил галстук на груди, стряхнул на пол овсяные крошки.

– Он потрясающе пишет, – добавила Мэделин.

– Ты необъективна, – возразила Энджи.

Мэделин игриво толкнула ее в плечо. Наклонилась к Энджи, прошептала что-то ей на ухо, и обе захихикали. Кэм смотрел на них, языком выковыривая овсяные крошки, застрявшие между зубами.

Постепенно аудитория начала заполняться. Когда в большинстве плюшевых кресел уютно устроились чьи-то зады, а от сладостей на столах осталась едва ли половина, Энджи приглушила свет. Мэделин поднялась на кафедру. В ярком свете прожектора она казалась особенно изможденной. Глаза будто бы запали еще сильнее, от рук остались одни хрупкие косточки и выступающие вены.

– Здравствуйте, дорогие друзья! – начала она с сияющей улыбкой, поправляя микрофон, непомерно большой для ее тонких пальцев. – Добро пожаловать на первый кофейный вечер в аудитории Слиттера в этом семестре! С огромным удовольствием представляем вам сегодняшнюю программу. Первой выступит профессор Сидни Ким, прочтет нам отрывок из своего нового сборника эссе. Затем поприветствуем второкурсницу Тейлор Шеффилд, которая снова...

Так она назвала десять имен. Кэм сидел, пощипывая себя за бороду, пока не услышал свое.

– И последний – по месту, но, разумеется, не по значению – наш приглашенный писатель в этом семестре: Кэмпбелл П. Мэрион. Вот так! – Она склонила голову набок, словно гордясь тем, что никого не забыла. – Сколько замечательных голосов мы сегодня услышим! Итак, давайте начнем с Си...

В этот миг с грохотом распахнулась дверь. В аудиторию ворвался свет, все головы в зале повернулись к нему. Обернулся и Кэм – и в первый раз увидел Бенни Маккола.

Флуоресцентные лампы из коридора подсвечивали его темный силуэт. Бледную, как бумага, Мэделин искусственный свет истончал и обесцвечивал – темнокожему Макколу придавал сияние. С первого взгляда Кэма поразило, насколько красив этот человек: высокий, широкоплечий, бритоголовый и безбородый, со скулами такими острыми, что ими можно бутылки открывать. На нем был черный костюм, красный галстук и начищенные до блеска ботинки.

А затем он заговорил. Голос у Маккола оказался ломкий, неустойчивый, прыгающий на целые октавы вверх и вниз, – голос, который словно пропускали через фильтр, полный острых камней и осколков стекла.

– Прошу прощения, – звучно сказал он. – Хотелось бы напомнить всем присутствующим, что студентам не разрешается оставлять свои машины на факультетской парковке. – Он вошел в зал и двинулся по проходу, подчеркивая каждое свое слово скрипом начищенных ботинок. – Из-за этого нам приходится парковаться дальше от здания. В результате мы опаздываем. А это неизбежно влияет на наше отношение к студентам во время сессии. – Острым как бритва взглядом он окинул толпу, и какой-то парень в джинсовой куртке сжался на сиденье. – Да, Райан, на тебя смотрю. Я узнал фургон твоей матушки.

Но в следующий миг Маккол улыбнулся светло и заразительно, как бы желая стереть неприятное впечатление.

– Как бы там ни было, я наконец здесь! А свою машину поставил на крышу твоего фургона, Райан, – надеюсь, ты не против?

Послышались жидкие нерешительные смешки. Райан не засмеялся.

Поднимаясь по проходу мимо Кэма, Маккол кивнул ему величественно и благодушно, словно злодей-миллиардер из фильмов про Джеймса Бонда. Кэм, чувствуя себя идиотом, помахал в ответ.

Маккол сел прямо у него за спиной. Кэм сказал себе твердо, что оборачиваться не будет, и принялся щипать себя за бороду.

– Рады вас видеть, профессор Маккол, – сказала Мэделин, улыбнувшись в его сторону. – Итак, – она прочистила горло, – первой сегодня выступает Сидни Ким, она прочтет нам отрывок из своего нового сборника эссе «Гнилая кожа». Похлопаем профессору Ким!

К ужасу Кэма, зал разразился аплодисментами.

Все пять минут, пока Сид читала свое эссе, Кэм чувствовал, что Маккол сверлит взглядом его затылок. Он не сводил с Кэма глаз и когда Сид сошла с кафедры и ее место заняла Тейлор, студентка Мэделин. А потом следующий автор. И следующий.

Когда дошла очередь до Кэма, голова у него уже раскалывалась. Треск аплодисментов звучал, словно фейерверк над самым ухом. Кэм встал перед микрофоном, Мэделин сбоку ласково ему улыбнулась.

– Всем привет! – сказал Кэм. Из теней за пеленой прожектора донеслись приглушенные ответные приветствия. Кэм поправил микрофон и начал: – Я думал прочесть вам что-нибудь из своего первого романа «Человек-из-Крови», который... собственно, с некоторыми из вас мы его сегодня обсуждали... гм...

Маккол, морщась, ерзал в кресле. Кэму показалось, что этому человеку неудобно в собственном теле: он как будто не знал, куда девать руки, то наклонялся вперед, то откидывался назад, скрещивал ноги то так, то этак, проводил языком по зубам, не разжимая губ. Последнее он делал особенно часто – потирал зубы языком, и каждый раз Кэм видел, как под губой или под щекой у него вздувается и движется массивный бугор. Здоровенный у него, должно быть, язык. И мускулистый.

Наконец Маккол устроился, как хотел – сполз вниз так, что его блестящая макушка едва возвышалась над спинкой сиденья. Взглянул на Кэма, поиграл бровями, словно говоря: «Чертовски неудобные кресла, верно?»

Интересно, как он на самолете летает, подумал Кэм.

– Что ж, – сказал он бодро, – начнем!

Открыл на телефоне свой роман и начал читать – ту же главу, которую читал уже сотню раз.

Маккол уперся локтями в колени, прикрыл сложенными ладонями рот. Острые блестящие глаза не сводил с Кэма, читавшего о Калебе, о жевунах, о Комитете, о поисках проклятого дерева... о том, как в ткани нашего мира открывается проход для Человека-из-Крови.

За все время чтения Маккол ни разу не пошевелился. И неотрывно смотрел на Кэма поверх сплетенных пальцев. Как сова, что смотрит поверх клюва на пищащую крысу, готовясь ринуться на нее с высоты, сожрать и выплюнуть комок окровавленной шерсти.

Кэм оглядел аудиторию. Уэс, Сид, Мэделин – все смотрели на него таким же напряженным взглядом. В глазах Маккола чудился голодный блеск.

«В конце Калебу перерезают глотку – ты что, не помнишь?» – прозвучал у него в голове голос Квин.

– «...Прижимая к себе доску, запятнанную кровью, – читал Кэм, – Калеб чувствовал, что весь Комитет не сводит с него глаз. Так смотрит на мышь кот, готовый к прыжку».

На банкет в комнате отдыха пришел весь факультет, кроме Чета Менакера. Здесь Кэм познакомился с прочими преподавателями: двумя драматургами, тремя прозаиками, несколькими поэтами, которые смотрели хмуро и дышали ему в лицо чесноком. Верхний свет в комнате был выключен, лишь настольные лампы с зелеными абажурами источали мягкое уютное сияние. В углу маленький блютуз-динамик Уэса играл попурри из Манго Джерри, Тома Джонса и Гарри Нилсона. Стол ломился от бокалов, бутылок спиртного, остатков сластей. Обычно Кэм терпеть не мог вечеринки, но сейчас, к своему удивлению, понял, что ему здесь все нравится.

Он попросил виски, и Уэс налил ему «Джонни Уокера». «Блю Лейбл».

Да уж, на выпивке факультет не экономит!

– Удивительно, что вам вообще разрешают пить алкоголь на территории колледжа, – заметил Кэм.

– Да, еще одно нестандартное решение Слиттера. Все хорошо, что хорошо для творчества, точка. Доступ к здешнему бару есть даже у старшекурсников. Правда, не у всех: если средний балл меньше 3,9 – ключа от бара тебе не видать. Будь здоров. – И Уэс чокнулся с ним своим «Блю Лейблом».

– Похоже, старик Мэтью устроил здесь настоящую революцию, – заметил Кэм.

– Это уж точно! Даже не представляю, чтобы где-нибудь еще факультет сам снабжал студентов выпивкой! Но Слитти верил в силу интересных историй.

– А потом исчез, верно? Вот это и вправду интересная история! Куда же он делся?

Уэс пожал плечами:

– Кто его знает. Убили, наверное. Может, задолбал своими выходками кого-то из попечителей. Что толку гадать? – Он глотнул виски. – Ничего тут не попишешь. Это поговорка местная: «Люди пропадают, и ничего тут не попишешь». И правда, у нас кто только не исчезал с концами! Прошлой весной пропала даже мэр Бента. Кэтрин Мейсон. Вот так просто – фф! – и нету ее. А какая была горячая девчонка! – И он причмокнул губами.

– У тебя с ней что-то было? – спросил Кэм.

– Пф! Да нет, я ее лично-то и не знал. Так, видел несколько раз. Я это к чему – здесь постоянно что-то такое случается. Практически каждый день. Гиблое место, – проворчал он. – Потому-то и хочу отсюда смыться.

– Переезжаешь? – уточнил Кэм.

Уэс загадочно улыбнулся ему из-за края бокала.

– Можно и так сказать.

Спросить, что означает такой ответ, Кэм не успел: на плечо Уэсу легла тяжелая рука.

– Джентльмены!

Бенни Маккол.

В футе у него за спиной застыла Мэделин. Бенни протянул огромную руку Кэму. Снова этот неровный ломкий голос, словно танец по разбитому стеклу:

– Вдохновляющее чтение, Кэмерон! Мне не терпится узнать вас поближе!

То ли в звучании голоса, то ли в интонации, с какой была сказана последняя фраза, Кэму почудилось что-то откровенно непристойное. Он сглотнул.

– Э-э... м-м... на самом деле я Кэмпбелл. Но можно просто Кэм.

– Разумеется. Ошибся, бывает. А я Бенни – или Маккол, можно и так и так. – Маккол крепко пожал ему руку, затем взглянул на Уэса. – Уэсли?

Тот молча потягивал свой виски.

– Вижу, вы тут пьете? – Маккол хлопнул в ладоши. – Отлично! Люблю выпить!

И снова облизнулся, не разжимая губ, так что весь его рот пришел в движение.

Новые коллеги все больше ему нравились. Чем откровеннее становились разговоры, тем лучше Кэм понимал, как они работают и чем живут. Например, у всех обнаружилось нечто общее: каждый здесь начал писать, чтобы дать выход своей боли – пережить и преодолеть жуткие детские воспоминания.

Уэс вырос в Вавилоне, трейлерном парке на окраине Тинкерс-Фоллз. Отец его работал на шахте, но потерял работу после Большого обвала (событие, как понял Кэм, до сих пор памятное всем ренфилдцам). Все свои переживания по этому поводу папаша вымещал на маленьком Уэсе; хотя у Уэса сложилось впечатление, что отцовскую жестокость подогревала не только выпивка: что в миг, когда шахта рухнула и старик Флэннери оказался засыпан землей – тогда-то, задыхаясь и кашляя во тьме, вместе с пылью и частицами свинца он вдохнул в себя нечто иное. Уэс в это верил, потому что отец оставлял его в покое, лишь когда на закате присаживался на ступеньки своего трейлера и закуривал «Ноксборо». Есть поверье, что дым этих сигарет помогает бороться с негативной ренфилдской энергией. Быть может, сигареты очищали разум старика хоть на несколько минут. Первый свой сборник рассказов Уэс назвал «Время, измеряемое в сигаретах» – именно так отмерялись краткие передышки, когда в родительском доме водворялся мир и тишина. Часто Уэс задумывался о том, понимал ли это сам отец. Быть может, нарочно старался курить побольше? Хотя навряд ли: отцы обыкновенно слишком заняты собой, чтобы думать о том, как их поведение сказывается на детях.

Мэделин «счастливое детство» довело до Бентской психиатрической лечебницы, куда она попала в тринадцать лет с диагнозом «истерический невроз». Мать хотела сделать из дочери балерину и модель. Мэделин привыкла ужинать крохотной порцией салата из бобов. Привыкла к свиданиям вслепую со старшеклассниками из преуспевающих лиллианских семей, с серебристо-голубыми нарукавными повязками Академии Лиллиан. Привыкла и к тому, что мама заставила старшую сестру научить ее минету, чтобы Мэделин «умела взять мужика за яйца». Лишь к одному привыкнуть не смогла – что по ночам мать присаживалась к ней на кровать, гладила скрюченными пальцами по волосам и утробно мурчала: «Что за сладкая девочка! Милая, хорошенькая, тоненькая... Сладкая девочка, такая, как надо! Хорошенькая, тоненькая...» И так ночь за ночью, до рассвета.

В четырнадцать лет, когда ее выпустили из лечебницы и снова отдали под опеку матери, Мэделин обнаружила, что, прикасаясь к другим людям, может забирать их боль. Теперь она часами обнимала мать, а та всхлипывала в ее объятиях. Внутренности Мэделин ссыхались, кости истончались и таяли – но матери становилось легче дышать, и жизнь в доме делалась чуть терпимее. Эту свою способность Мэделин называла «даром крови» – и была благодарна за нее Ренфилду.

За прошедшие годы – сперва школьным психологом в Бентской старшей школе, затем преподавательницей поэзии в Эдемвиле – Мэделин поглотила очень много чужой боли. Из этой боли рождались тревожные и горестные строки, повествующие о несчастной первой любви, об удушающей атмосфере родного дома – словом, о том, что испокон веков мучает подростков. Первый свой сборник Мэделин назвала «Кислый вкус всех твоих пауков».

Только Маккол, похоже, ничего такого рассказать не мог. Или не хотел. Он вообще не говорил ни о себе, ни о своих книгах. Только стоял рядом, пил виски и слушал.

В какой-то момент, когда все стояли полукругом у кожаного дивана и Уэс рассказывал о какой-то недавно прочитанной книге, Маккол вдруг резко втянул воздух сквозь зубы и обратился к Кэму:

– Кстати, о книгах. Ваш роман мне очень понравился!

– Правда? Спасибо!

– Не знаю, почему я сейчас об этом вспомнил – быть может, только потому, что речь зашла о прочитанном, – но роман и правда замечательный.

– Это... очень приятно слышать, спасибо, – улыбнулся Кэм.

– Хм... – Снова Маккол, не разжимая губ, провел языком по зубам. Наклонился вперед, широко раскрыв глаза, и продекламировал все тем же странным ломким голосом: – «Человек-из-Крови смотрит со стены, космы желтым мелом на-ма-ле-ва-ны...» – Он встряхнул свой стакан. Зазвенели кубики льда. – Это по-настоящему пугает. Отличное, очень... очень пугающее стихотворение.

– Спасибо, – гордо улыбаясь, сказал Кэм в третий раз.

– И, на мой взгляд, очень точные описания того, как нечто... протекает в наш мир. Из какой-то иной вселенной.

– Что ж, надеюсь, меня за это не уволят, но, кажется, я случайно позаимствовал идею. Сегодня моя девушка рассказала мне, что у вас в Ренфилде есть старая городская легенда...

– А-а-а! Ну конечно! – Маккол поймал зубами кубик льда, с хрустом его разгрыз и добавил с полным ртом: – Великан!

– Да! Видите ли, это вышло совершенно случайно, – поспешил объясниться Кэм. – Должно быть, я... ну, прочитал об этом где-то. А потом забыл. Не знаю.

– Любопытно работает иногда наше подсознание, – заметил Маккол. – Сохраняет информацию, потихоньку взращивает идеи. А ты даже не замечаешь.

– Но ведь этот чердак вы прежде не видели, – вставила Сид. – Вы не могли о нем знать.

– Что верно, то верно, – сказал Кэм. У него снова задергался глаз.

– Хочешь еще? – спросил Уэс. – Давай стакан.

Он вышел из маленькой толпы, окружившей Кэма. Тут только Кэм заметил, что в самом деле окружен. Прочие преподаватели разошлись. Осталась только эта четверка.

– Итак, – снова заговорил Маккол, – до сих пор вы считали, что выдумали свою историю.

Кэм нервно рассмеялся.

– Я... ну да, так я и думал. – Он покосился на Сид.

– Хм... – Не сводя глаз с Кэма, Маккол поймал и раздавил зубами еще один кубик льда.

– Кэм, расскажите о том, над чем вы сейчас работаете! – предложила Мэделин и взяла Маккола под руку. Тот ее словно не заметил.

Кэм бросил взгляд на Уэса, наливающего виски.

– Да так... ни над чем конкретно.

– Ни над чем? – переспросила Сид.

– Не знаю, у меня просто как-то нет...

– И ничего больше не пишете про Человека-из-Крови? – воскликнула Сид.

– Э-э... – ответил Кэм. – Нет, я...

Снова подошел Уэс и вручил ему полный стакан.

– Но в вашем романе остался неразрешенный вопрос, – заговорила Сид. – В конце книги Комитету удается собрать все разрозненные куски дерева, составляющие Человека-из-Крови. Они воссоздают Его, открывают Его Дверь и покидают Землю.

– Верно, – сказал Кэм. – И в итоге оказываются, грубо говоря, в аду. В Его аду.

– Но ведь есть и другие миры, не так ли? Лучшие миры?

– Такого в моем сне не было, – смущенно ответил Кэм, обводя взглядом окруживших его людей. – Об этом я ничего не видел.

Смолк динамик Уэса, и в комнате стало очень тихо.

Маккол шумно втянул в себя воздух.

– Что ж, уверен, это выяснится в сиквеле. Нам всем чрезвычайно любопытно узнать, чем продолжится эта история!

Все с энтузиазмом закивали. Кэм ощутил, что они как-то слишком уж к нему придвинулись.

– Конечно, – ответил он. – Обязательно.

– Обожаю интересные истории! – сказал Маккол. – Нет такого, что было бы не под силу измыслить уму. Он способен на все. – И, подняв стакан, провозгласил: – За Ум!

– За Ум! – эхом откликнулись все.

– За Ум, – повторил Кэм на секунду позже остальных. Поверх стаканов за ним пристально следили четыре пары глаз.

– А знаете... – снова заговорил Маккол. Облизнулся, не разжимая губ. Рассмеялся. – Ведь самое интересное в вашей идее то, что... гм... вам она не принадлежит.

Кэм заморгал:

– Я... не совсем вас понимаю...

– Ваш роман, – сказал Маккол. – Он был написан задолго до вас.

– Но это я его написал! Три года назад. Я... на основе своего сна. – Он покосился на Сид в надежде, что она так или иначе его поддержит.

Сид молчала.

– Разумеется, – продолжал Маккол. – Но когда вы очнулись от этого своего сна, могу спорить, вы плакали. Верно?

– Откуда вы...

– И это были... м-м... не обычные слезы. Так?

– Так...

Маккол улыбнулся.

– Потому что это вообще не слезы, Кэмерон. Это то, что мы называем Эфиром. Вещество, связывающее наш мир со многими, многими другими.

Кэм оглянулся на других.

– Я... боюсь, я не улавливаю...

– Вы увидели этот чердак, – объяснил Маккол, – или какую-то его версию, когда ваше сознание пробилось сквозь стену между реальностями. И когда, увидев жевунов и Человека-из-Крови, ваше сознание вернулось в тело, оно было пропитано... некоторые называют это эктоплазмой. Клеем снов. «Спинномозговой жидкостью». Мы называем это «межпространственный Эфир».

Кэм медленно покачал головой:

– Простите, но... я уже ничего не понимаю. Совсем ничего.

Теперь заговорила Сид:

– В романе вы описали Комитет по восстановлению Человека-из-Крови. Мы себя так не называем. Мы называем себя особой кафедрой факультета литературного творчества.

– Что за... – сказал Кэм.

– И то, что вам приснилось, мы не называем Человеком-из-Крови, – вступила Мэделин. – Мы называем его Ренфилдским Великаном.

– Погодите, погодите секунду! – Кэм поправил мизинцем очки. – Вы хотите сказать, этот сон приснился мне потому, что мой мозг... переместился в иной мир? И там пропитался каким-то... космическим соком? И дальше истекал этим соком, пока я все не записал?

– Совершенно верно, – ответил Маккол.

Кэм уставился на него.

– Да что за...

Маккол допил виски и в первый раз повернулся к Мэделин, все еще висевшей у него на локте:

– Где тот экземпляр «Человека-из-Крови»? Дай сюда.

Мэделин отошла в угол, к большой коробке с буквами «К. М.» на боку, выудила оттуда книгу и принесла.

Маккол жестом пригласил Кэма присесть на диван. Кэм плюхнулся на зеленую кожаную обивку, Маккол сел на стул напротив. Раскрыл «Человека-из-Крови», положил обложкой вверх на кофейный столик между ними.

– Вот так. – Маккол достал из нагрудного кармана несколько сложенных листков. – Это написала в прошлом семестре одна наша студентка. О вашей книге она ничего не знала. – Он развернул листы, положил их на стол рядом с книгой, разгладил ладонью. – А это написано одной девушкой в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году. – Новая стопка листов, на вид заметно желтее и старше предыдущей. Их он тоже развернул и положил рядом с первой.

Кэм молча смотрел. Внутри у него разрасталось что-то странное – какое-то головокружение, сразу и радостное, и пугающее. Как будто скромный провинциальный музыкант нечаянно-негаданно подписывает пожизненный контракт с менеджером мирового класса – но что-то глубоко внутри шепчет: «Осторожно, этот человек не хочет тебе добра...»

– ...А это, – добавил Маккол, и голос его треснул в очередной раз, – написал Картер Мун, драматург из лиллианской элиты. Вращался в тех же кругах, что и Болдивен Гритвуд, и Джейкоб Слиттер, отец Мэтью. Этот текст он прочитал на праздничном приеме в Лиллиане в тысяча девятьсот сорок восьмом году.

Эта стопка листов оказалась самой желтой и высохшей из трех. Ее Маккол извлек из кармана особенно аккуратно и положил на стол очень бережно. Осторожно развернул, разглаживать ладонью не стал. Откинулся назад, скрестил руки на груди. Улыбнулся, указал на разложенные на столе бумаги:

– Прошу вас. Взгляните.

Кэм оглянулся. Все вокруг не сводили с него глаз.

– Они одинаковые, – сказал он, не глядя на листы. – Вы об этом?

Маккол приветственно поднял ладонь. Кэм угадал.

– На самом деле не совсем одинаковые, – поправил Уэс. – Не слово в слово.

– Верно, – согласился Маккол. – В способе выражения, в стиле есть вариации. В каждом тексте просвечивает индивидуальный голос автора. Например, если взять вот эту реплику в диалоге здесь... – Маккол наклонился, отчеркнул ногтем строку на третьей странице «Человека-из-Крови». – И найти это место у Муна... – Он взял старые пожелтевшие листы, перевернул их до третьей страницы, вытащил ее и показал Кэму. – Та же реплика на том же месте. У Муна она немного длиннее – он вообще многословен. Однако, если отвлечься от мелких различий, по сути, текст один и тот же. Видите?

Маккол был прав. Он держал страницу у Кэма перед лицом, и Кэм ясно видел, о чем речь. Некоторые абзацы у Муна были длиннее, некоторые короче. Но рассказывал он ту же историю – и третья страница его рукописи начиналась и заканчивалась тем же, что и третья страница Кэмовой книги.

Кэм торопливо просмотрел другие стопки. Третья страница у всех выглядела одинаково. Как и четвертая. И пятая.

Он вскочил:

– Не понимаю, как такое возможно! То есть... прямо вот так? Почти слово в слово? – Он ткнул пальцем в разложенные листы. – Этого быть не может!

Маккол рассмеялся коротким сухим смешком.

– Что ж, пожалуй... я надеялся, что вы так скажете.

– Да какого хрена?! – В голос Кэма ввинтилась паника. – Это же моя идея! Такого не может быть! Это просто... – «Просто нечестно!» – мысленно закончил он.

– Никто из нас ничего не «выдумывает», – сказал Маккол. – Никогда. Идеи плавают в Эфире. Мы просто их улавливаем. Из-за пределов нашего мира.

– Картер Мун был убежден, – вклинилась Сид, – что, убив свою семью и нарисовав Великана, Лоуренс совершил нечто настолько безумное, что это его деяние разорвало саму ткань мироздания. Когда амбар разобрали на доски, эта дыра в мироздании – эта Дверь – тоже оказалась разобрана и рассеяна. Но ее можно воссоздать.

– Да какой смысл видеть все это дерьмо, если его кто-то видел и до меня?! – вскричал Кэм.

– Пока мы видели не все, – ответил Маккол. – Мы здесь занимаемся вот чем: используем тексты, рассказывающие о Великане, чтобы его воссоздать. И ваша способность видеть, ваш дар – именно то, что нас интересует. Вы, никогда не бывав в Ренфилде, написали книгу о Великане. Значит, сможете увидеть, где спрятаны Его недостающие части. Куда растащили их люди за эти десятилетия. И поможете нам заново выстроить Дверь.

– Но по другую сторону этой двери я видел только монстров, – ответил Кэм. Воспоминание о жевунах заставило его вздрогнуть. – Зачем вам туда?

– Мы верим, что за Дверью есть и иные, лучшие миры, – прозвенел колокольчиком голос Мэделин. – Но нам нужна помощь, чтобы туда попасть.

Кэма снова охватила головная боль. Голова раскалывалась так, что он с трудом улавливал смысл слов.

«Черт побери, а ведь Квин была права! Я оказался в собственной книге!»

Снова заговорил Маккол:

– Ренфилдский амбар стал своего рода местной святыней, а доски из него – сокровищем. Люди не спешат с ними расставаться. Вы удивитесь, если узнаете, что произошло со многими из этих кусков дерева. Вплоть до... – Он указал на портрет Мэтью Слиттера. Кэм проследил за его пальцем, уперся взглядом в трость с набалдашником в виде орлиной головы.

– Он сделал себе трость из проклятого дерева? – удивился Кэм.

– Почему бы и нет? – ответил Маккол. – Он верил, что эта трость обладает огромной силой. Она и теперь с ним, где бы он ни был.

Кэм снова уставился на бумаги, разложенные на столе. Глаза невыносимо щипало.

– Но я не... то есть... От меня-то вы чего хотите? Откуда мне знать, куда делись все эти деревяшки? То есть...

– Выслушайте до конца. – Маккол начал собирать и складывать бумаги. – Задействуя местные ресурсы, мы смогли отыскать достаточно много недостающих обломков. Бо́льшую часть нашла Сид. В конце концов, разыскивать утраченное – ее дар крови.

Сид отсалютовала ему своей обрубленной рукой.

– Лично я, – продолжал Маккол, распихивая бумаги по карманам, – унаследовал целую коллекцию обломков от мэра Кэтрин Мейсон. Мы с ней были... добрыми друзьями. Жаль было узнать, что она исчезла, но тут уж ничего не попишешь. Однако, прежде чем это сделать, она официально завещала все свое проклятое дерево мне. – И он улыбнулся, довольный собой.

– Что, если какой-нибудь из обломков будет уничтожен? – спросил Кэм. – Тогда все насмарку?

– О, такого не произойдет никогда, – ответил Маккол. – Ренфилд не позволит. Дерево из амбара нельзя сжечь, не может оно и сгнить.

– Вроде как во «Властелине колец», – вставил Уэс. – Попробуешь расплавить кольцо, а тебе фигушки.

– Так что, – заговорила Сид, – собрать все обломки и восстановить Дверь вполне в наших силах. Вот почему мы собираем информацию от провидцев, таких как вы. Чтобы найти все до одного.

– Поэтому ваша работа так жизненно важна для нас, – подытожил Маккол. – Даже если на самом деле она не ваша.

Кэм отчаянно затряс головой:

– Все это какой-то гребаный бред!

– Не переживайте из-за того, что ваша книга не оригинальна, – сочувственно сказала Мэделин. – И все искусство – в каком-то смысле бред.

– Вряд ли это сейчас его утешит, – вполголоса заметил Маккол.

Кэм снова потряс головой. Чувство было такое, словно мозг разжижается и хлюпает в черепе. Он закрыл глаза.

– Я... я думал, что должен здесь написать что-то стоящее! Сид говорила...

– Шанс у вас определенно есть, – согласился Маккол. – Можете написать не просто «стоящее» – нечто такое, что изменит мир! Но этого никто никогда не прочтет. Это только для нас.

– Но почему нельзя будет это издать?

– Видите ли, есть ведь и другие... инициативы, которым очень хотелось бы узнать о Двери то, что знаем мы. По большей части без дурных намерений. Коллекционеры, молодежь, которой нечем заняться... Только в прошлом месяце мы общались с фанатом громких преступлений, сумевшим раздобыть дробовик Ренфилда – тот самый дробовик. Узнав, где мы держим дерево, кто-то из этих людей может попытаться его украсть. А мы не любим делиться.

– Но... но вы даже не знаете, куда ведет эта Дверь! – повысил голос Кэм. – Вы сами говорите, что из-за этой Двери на весь округ пало проклятие, – так как же вы...

– Это вопрос веры, – ответил Маккол, и тон его явно говорил: «Дискуссия окончена».

Кэм огляделся вокруг. Сотрудники «особой кафедры» молча сверлили его глазами.

– В этом нужно долго разбираться, – сказала Мэделин. – Если говорить попросту, Ренфилд – место, пораженное порчей, как бы оспина на лице Земли. Все мы, так или иначе, ее жертвы. Но там, вверху, есть иные миры – миры, свободные от порчи. Миры, которых мы с вашей помощью сможем достичь. Нам осталось найти лишь несколько обломков.

– Вот только время поджимает, – заметил Уэс и громко закашлялся.

Кэм заморгал. Бросил взгляд на дверь.

– Понимаю, – сказал Маккол. – Вы нам не верите.

– Я... я не понимаю, как в такое поверить! – сказал Кэм. – Хочу сказать, я... я... просто не знаю.

– Разумеется. Ну что ж... – Маккол обвел взглядом своих соратников, приглашающе развел руками. – Хотите с Ним познакомиться?

– С кем?

Маккол рассмеялся.

– С вашим Человеком-из-Крови, разумеется! Пошли. – Он встал. – Он прямо у нас под ногами. В подземелье.

Глава десятая

«Эдемвильская труппа» представляет «Больше не Лоуренс»

Согбенная пожилая леди с волосами, как пух одуванчика, сквозь которые просвечивал розовый морщинистый череп, на входе в театр вручила Квин программку. Программка была из трех страничек, отпечатана на белой бумаге и неровно сложена от руки. Квин это очень понравилось. Она даже поднесла ее к носу и вдохнула запах.

«Не стоит вдыхать эту дрянь. Ты здесь, чтобы разгадать тайну, найти Селесту, помочь Кэму, а не... Чем ты вообще тут занимаешься?» Квин сама не знала, как назвать это странное чувство покоя и довольства. Растущее ощущение, что ее настоящее место здесь.

Городской театр Эдемвиля представлял собой скрипучее старое здание со впечатляюще глубокой сценой. Зал был заполнен мягкими оранжевыми креслами, высоко над головой, среди стропил, лениво вращались лопасти вентиляторов. До начала спектакля оставалось десять минут, и зал был заполнен на две трети – для вечера в будний день, пожалуй, довольно впечатляюще. Квин не знала, сколько в Эдемвиле жителей, но у нее сложилось впечатление, что не больше двух тысяч или где-то около. И почти две сотни из них сегодня пришло на спектакль! Как видно, Марсия сказала правду: здесь очень любят эту пьесу.

Хмурясь, Квин начала читать программку. Она была в ярости на Кэма, но злилась и на себя. Ведь, разумеется, оставалась возможность... ну... что он прав. Что она соединяет точки и пытается получить осмысленный рисунок – а это просто точки. Может быть, ничего страшного здесь не происходит.

А может, такие мысли – от того, что округ Ренфилд уже медленно ее переваривает.

С обратной стороны программки излагалось краткое содержание пьесы. Жирным шрифтом Comic Sans: «Все мы знаем эту историю. 28 августа 1927 года Лоуренса Ренфилда лягнул в голову мул».

Квин едва не рассмеялась вслух. Этой подробности ни в библиотеке, ни в «Человеке-из-Крови» не было!

«В последующие месяцы, – читала она дальше, – жена и дети Лоуренса, а также его сосед и друг Отто Мейсон, стали свидетелями происходивших в нем перемен. Он отдалялся от них и становился все более возбужденным. Рассказывал, что ему снятся дурные сны – кошмары об иных мирах, где деревья истекают кровью. Аделаида, жена Лоуренса, говорила, что ее муж «перестал быть самим собой». Отто успокаивал ее, говоря, что она слишком остро все воспринимает.

Это рассказ о том, что происходило с Лоуренсом, его семьей и друзьями в течение четырех месяцев, приведших к бойне на ферме Ренфилдов в декабре 1927 года. Это рассказ о том, как пришел в наш мир Великан».

Что, если Кэм тоже перестал быть самим собой? Может быть, его уже затянуло и выпотрошило? Может, Сид что-то с ним сделала там, на чердаке? Если... Что, если у него еще остался шанс на спасение? И вторая мысль, еще более соблазнительная: что, если остается шанс спасти Селесту?

Теперь Квин понимала, чем так привлекает людей эта пьеса. Селеста просто умерла – это одно дело. Но вдруг она где-то в другом месте? Так же и с Кэмом: если он просто говнюк – тут уж ничего не поделаешь. А если он одержим? Если на самом деле он прекрасный человек, испорченный ренфилдской заразой? Тогда остается надежда! Хоть тень надежды на то, что Квин успеет вставить ногу в щель и не позволит этой двери захлопнуться перед ней навсегда.

Если Кэм не виноват – нельзя его бросать.

Но это дурацкая надежда. Безмерно озабочен собой и собственным значением в литературе Кэм был задолго до того, как впервые услышал о Ренфилде. Дверь захлопнулась давным-давно. Зачем же Квин продолжает дергать за ручку?..

– Здесь не занято?

Квин вздрогнула от неожиданности, порезав палец об острый край программки.

– О черт! Извините. Нет, не занято, садитесь, пожалуйста.

Место рядом заняла еще одна в длинной череде старушек. От нее пахло средством для мытья окон и несвежим ананасом. Волосы вишнево-красного цвета так залакированы, что, кажется, хрустели, когда пожилая леди поворачивала голову.

– Разумеется, свободных мест здесь много, – сказала она. – Надеюсь, вы не возражаете. Просто люблю в театре сидеть с кем-то рядом. Так лучше ощущаешь энергию спектакля. Вы со мной согласны?

– Понимаю это чувство, – ответила Квин. Она сунула в рот порезанный палец. – Вы как-то связаны с постановкой? С кем-то из актеров?

– Один из этих джентльменов у меня учился. Окончил школу... дайте-ка вспомнить... лет семь назад. Он играет Отто Мейсона, соседа.

– Где вы преподаете?

– В Академии Лиллиан. – Она протянула руку. – Уиннифред Хэтч, хотя все зовут меня просто Уинни. Или, разумеется, мисс Хэтч.

– Квин, – представилась Квин. – Квин Роуз Карвер-Добсон.

– О, какое решительное имя! – восхитилась Уинни. – Сколько твердых согласных! – Она начала рыться в своей сумочке, из разверстых глубин которой распространялся аромат кожи и мяты. – Кстати, очень любезно с вашей стороны доверить мне свое полное имя. Откуда вам знать, может быть, я ведьма? И использую ваше имя в каких-нибудь кровавых заклятиях?

– В самом деле, Ренфилд похож на место, где могут жить ведьмы.

Уинни извлекла из сумочки бальзам для губ и покачала головой:

– Нет-нет, здешняя почва слишком уж ядовита! Настоящие ведьмы здесь селиться не станут. Правда, я ни с одной ведьмой не встречалась, но... могу себе вообразить. – Ее тон наводил на мысль, что Уинни встречалась со многими иными существами.

– Простите, – сказала Квин, – я не местная. Ваше имя должно быть мне знакомо? Я только сейчас поняла: вы так торжественно его произнесли...

– М-м? – откликнулась Уинни. Она смазывала губы бальзамом. – А откуда вы?

– Из Леден-Холлоу. Мой муж недавно получил работу в здешнем колледже.

«Зачем я вру? Почему не упоминаю о Нью-Йорке? Да и Кэм мне никакой не муж!»

Уинни бросила помаду обратно в сумку.

– Леден-Холлоу? Я слышала, это ужасное место.

– То же самое я слышала об Эдемвиле.

– Ну это как посмотреть... Так или иначе, Хэтчи – одна из ста-а-а-арых ренфилдских семей. Таких же, как Мейсоны, Мизеры или Гритвуды.

– Ясно.

– О них вы тоже никогда не слышали?

Квин нахмурилась, а затем сказала:

– А, Мизеры! Конечно! Клэрити Мизер – та девушка из колледжа, что пропала...

Уинни закатила глаза:

– Пф! Никуда она не пропала. Просто уехала на какие-то летние курсы. Каждые несколько дней она звонит домой.

Квин заморгала:

– Она... звонит домой?

– Ну разумеется. Она не исчезла и не исчезала никогда. Просто ее матери почему-то взбрела на ум такая фантазия. На прошлой неделе за бриджем – я как раз наконец согласилась прийти поиграть – она ни о чем другом не говорила. Клэрити звонит ей по телефону, Грета с ней болтает как ни в чем не бывало, а потом... Нет, это не она, это кто-то другой.

– Кто?

– Откуда мне знать? На мой взгляд, это просто уму непостижимо.

– Надо же, – пробормотала Квин. Она огляделась вокруг. Кресла в зале постепенно заполнялись.

– Ее мать, – сказала Уинни, – Грета... она немного не в себе. Слишком уж много воли над собой дала Ренфилду. Но тут ничего не попишешь. – И она слегка пожала плечами.

Квин наклонилась к ней:

– Так это правда? Я хочу сказать, вся эта история?

– О Клэрити Мизер?

– Нет, о крови. – Квин снова оглянулась. Со всех сторон – почти одни только старушки. – О том, что округ проклят. Я думала, может быть, это просто... страшилка. Но это правда, так? Кровь Ренфилдов впиталась в почву и заразила здесь все. И эти доски из амбара...

– Так рассказывают. – Уинни нахмурилась. Встретилась глазами с Квин, вгляделась изучающе. – Но да, здешние люди в это верят. И я верю.

– А что она... делает? Эта кровь?

Уинни развела сморщенными руками, пахнущими подгнившим ананасом. Сверкнул алый лак на ногтях.

– Я так думаю, все, что пожелает. Изменяет людей. Или забирает. Спросите здесь кого угодно – могу спорить, у каждого найдется своя история. Мы видим призраков, лесных чудовищ, тараканов, которые и не тараканы вовсе... Это просто часть здешней жизни. Земля здесь, знаете ли, всегда голодна. С того самого декабря. Когда «старый Лоуренс Ренфилд взял свой дробовик и всю семью на небеса отправил в один миг». – Она поиграла бровями. – Под эту считалочку я в детстве прыгала через скакалку.

Квин нахмурилась и пососала раненый палец. Он уже не кровоточил; но ей пришло в голову, что программка сделана из бумаги, бумага из дерева – и теперь это дерево попробовало ее на вкус.

Она отогнала эту мысль.

– Да, откровенно сказать, все это заставляет меня задуматься о... о моем партнере. С тех пор как мы сюда переехали, он как-то переменился. Не знаю, как на это пожаловаться, чтобы не выглядело так, словно... ну как будто я вечно недовольна и придираюсь, понимаете? Но я вижу, с ним что-то происходит. Сегодня в обед мы с ним об этом поспорили, и он... вел себя просто как свинья.

Уинни мрачно кивнула.

– Думаю, вам есть о чем беспокоиться. Если что-то чуете – лучше поверьте себе.

– Значит, вы не считаете, что я... сама себя накручиваю?

– О нет! – Уинни наклонилась к ней и зашептала уголком рта: – Вы, может быть, заметили, что большинство людей, живущих здесь, несколько... м-м...

Она заговорщически стрельнула глазами в сторону соседок. Несколько двойников Уинни, сидящих неподалеку, смеялись, резиново растягивая рты, и о чем-то болтали друг с дружкой. От их редких седых шевелюр и париков по залу распространялось тошнотворное облако духов.

– Об этом не принято говорить? – спросила Квин.

– Нет, нет, почему же? Мы все из разных мест. Я, например, выросла в Милле. И по всему Ренфилду происходит что-то подобное. Но Эдемвиль дальше всего от озера и рек. Видите ли, легко заметить, что частота странных явлений в пределах округа неравномерна. Чем дальше от Бартрик-Лейк и от фермы Ренфилдов, тем спокойнее. И Эдемвиль, в полном соответствии со своим именем, тихий городок. Так что все мы стекаемся сюда. – Она развела руками: – И кто нас осудит?

– Значит, здесь со всеми происходит что-то странное?

– Хм...

Следующий вопрос Квин выпалила на одном дыхании:

– А кто-нибудь здесь видел женщину в больничной рубахе, волочащую за собой мертвого оленя?

Теперь изумленно заморгала Уинни.

– Это... вы такое видели?

– Да, очень давно.

Уинни шумно втянула в себя воздух.

– Что ж. Об этом я ничего не знаю, но... верю. Она что-то для вас значит? Эта женщина в больничном?..

– Еще бы! – ответила Квин. – Она убила мою подругу.

В этот миг начал меркнуть свет. Пожилые дамы в зале зааплодировали. Прожектор осветил середину сцены, и в этот круг света вышла женщина с неровной стрижкой. Улыбнулась, продемонстрировав кривые зубы.

– Добрый вечер, дамы! – сказала она. – Добро пожаловать на наш последний в этом сезоне показ спектакля «Больше не Лоуренс» по пьесе Картера Муна, приуроченный к девяносто второй годовщине дня, когда Лоуренса лягнул в голову мул. – Прокатившиеся по залу аплодисменты застали ее врасплох. – А... да. Спасибо. Так вот... Пожалуйста, выключите свои мобильные телефоны и обратите внимание, что в спектакле, как обычно, содержатся материалы, неприемлемые для детей. – Она отбарабанила на одном дыхании длинный список предупреждений, а потом добавила: – Но, прежде чем начнем, у нас есть объявление. – Лицо ее вдруг напряглось, сделавшись смертельно серьезным. – Прошу вас послушать Грету Мари Мизер.

– Ты смотри-ка! – пробормотала Уинни, явно впечатленная, и зааплодировала. Захлопали все вокруг; захлопала и Квин.

На сцену неуверенным шагом вышла женщина, очень бледная и с такими темными кругами под глазами, каких Квин ни у кого еще не видывала. Вокруг головы вились тугие седые кудряшки. У Квин возникло ощущение, что совсем недавно эта женщина была блондинкой.

Женщина сглотнула большой комок в горле и заговорила, обращаясь к толпе:

– Здравствуйте. Я уже давно... очень давно с вами не общалась. Прошу за это прощения. – Поколебавшись, она продолжала: – Но сейчас у меня к вам просьба. Многие из вас знают, что несколько месяцев назад пропала Клэрити, моя дочь. И... я не знаю, что еще можно сделать. Если кто-то из вас что-то знает о ее исчезновении – пожалуйста, умоляю, сообщите мне! Клэрити, если ты где-то здесь, – она вгляделась в темный зал, – пожалуйста, вернись домой! Вернись ко мне. Я скучаю. Я люблю тебя. И папа тебя любит. И твои брат и сестра, Чарли и Джесс, – они тоже. Пожалуйста, вернись домой! – Она остановилась – должно быть, произнести следующие слова было особенно нелегко. – Я думаю о том, чтобы снова прийти на собрание. Если вы меня примете. Думаю о том, чтобы... снять бремя со своего ума. Я просто... просто хочу знать, что случилось с моей дочерью. Хочу знать. Я... – Подбородок ее задрожал, и она умолкла. – Вот и все. Спасибо. Надеюсь увидеться с вами на следующей неделе. Хвала Уму.

И таким же нетвердым шагом удалилась за сцену. На этот раз никто не аплодировал. По залу эхом пролетели шепотки: «Хвала Уму!»

Уинни наклонилась к Квин, дыша ей в ухо запахом тянучек:

– Грета была для нашего общества истинным сокровищем! Но переехала, прежде чем мы успели провести инициацию. А в последние несколько недель ее снова то и дело видят в городе. Бродит по территории колледжа, расклеивает эти свои плакаты. Бедняжка. Хоть бы ей полегчало!

У Квин все горело и чесалось. Теперь она совсем ничего не понимала. Так Клэрити все-таки не пропала? Нет в ее исчезновении никакой тайны, кроме безумия ее матери? Если Грета просто сумасшедшая – тут и правда ничего не попишешь... И, в конце концов, тот снимок из библиотеки действительно очень размыт. Что, если...

Квин поудобнее устроилась в кресле, сжимая программку обеими руками.

Спектакль начался.

В седьмом классе Квин вместе с остальными проходила «Сон в летнюю ночь». Шекспира изучали всерьез – от школьного расписания он отъел не меньше месяца. Им даже показали фильм с Кевином Клайном (но сексуальные сцены проматывали, вот обидно-то!). А потом взрослые усадили всех семиклассников из средней школы Леден-Холлоу («Вперед, Голубые Сойки!») в автобус и повезли в центр города, в театр Аккабон, смотреть «Летнюю ночь» в постановке местной труппы. Из этого спектакля Квин запомнился только волшебный цветок. Всякий раз, когда расцветал этот цветок (пурпурно-розовый, с виду из пластмассы), актеры наклонялись к нему, срывали... и вдруг между пальцами у них загоралась сияющая звезда. Яркая точка светодиода, живой свет, который потом «проливали в глаза» Лизандру, Деметрию или Титании.

Квин была в неописуемом восторге. Как они это делали?

Скорее всего, очень просто. Перчатки с фонариками на пальцах. В нужный момент нажимаешь кнопку – и вуаля! Ничего сложного.

Но как актеры делали все это в спектакле «Больше не Лоуренс», Квин так никогда понять и не смогла.

Представление началось с White Winter Hymnal. Уже неплохо. Та самая композиция, которую совсем недавно выбрал для нее бог рандома! Квин застыла, перестав даже моргать. Если верить богу, она оказалась именно там, где должна была быть.

Но еще прежде музыки началась фантасмагорическая пантомима. Сначала зрителям предстал пустой молчаливый дом. Кухня, дверь в гостиную, лестница на второй этаж. Вся мебель вынесена. Повсюду на деревянном полу обширные черные пятна. За окнами одиноко, безнадежно свищет ветер.

На сцену, заткнув большие пальцы за подтяжки, вышел мужчина. Остановился посреди пустого дома, сердито огляделся вокруг.

– Мой ученик! – гордо прошептала Уинни на ухо Квин.

Квин одобрительно кивнула. Выходит, это Отто Мейсон, сосед Ренфилдов.

Мужчина обошел по кругу всю кухню. С каждым шагом он, казалось, все сильнее злился.

Наконец сплюнул на пол. И тут заиграл «Зимний гимн».

На сцену ринулись люди и принялись расставлять мебель. Все по своим местам: обеденный стол на кухню, кресло в гостиную, колыбель наверх. Затем внесли огромные скатанные листы чего-то вроде замороженного красного желе. Эти листы разложили на полу, стык в стык, словно элементы пазла, и прибили к полу. Что это такое, Квин поняла час спустя, во втором акте. Когда Лоуренс перестрелял своих родных, на полу замерзли лужи их крови. Соседи расколотили кровавый лед молотками и закопали на заднем дворе, за амбаром; по весне кровь растаяла и стекла в ручей. Так что с определенной точки зрения в проклятии, павшем на округ, можно винить соседей.

Под звуки музыки люди ушли и вернулись с мертвыми телами. Женщину с безвольно повисшей головой и руками поставили стоймя на кухне у раковины. В груди у нее была дыра с рваными краями, сквозь дыру Квин видела стену. Принесли мальчика (это Генри, подумала Квин), девочку-подростка (Мэй), запеленутого младенца – новорожденную, не успевшую обрести имя. Эти тела тоже расположили на своих местах. В последний раз прошлись по дому, обозревая дело рук своих, – и рассеялись.

Затем на сцену вышел Лоуренс Ренфилд. Он вел за руку понурого маленького Роберта. Оба улыбнулись, не разжимая губ, как улыбаются мертвецы. Лоуренс увел Роберта наверх. Когда они поднимались по лестнице, Квин заметила, что пятна крови у них под ногами блестят. Что-то происходило с замерзшей кровью по всему дому: она начала таять. Потекла. Пошла волнами. И не успела Квин хоть что-то сообразить, как кровавые волны взметнулись вверх, алые струи закружились в воздухе. Кровь хлынула в рваную рану Аделаиды, заполнила ее, зарастила – и вот Аделаида, целая и невредимая, моет над раковиной овощи. Книга Генри отлепилась от его груди, сама собой очистилась от крови – и вот он уже сидит в кресле и читает. Щепки и обломки дерева вырвались из тела Мэй, вернулись к двери ванной на втором этаже, опять слились с ней и стали единым целым – за миг до того, как ожившая Мэй вошла в ванную и закрыла за собой дверь.

Лоуренс смотрел с площадки второго этажа, как кровь взмывает с пола, струится в воздухе и возвращается к своим хозяевам. Когда все вновь стали невредимы, Лоуренс глубоко вздохнул. Вытащил из-за буфета дробовик. И под окончание Winter Hymnal прошел по дому, проливая кровь своих близких. Бам! – и снова скорчилась над раковиной Аделаида. Бум! – книга, которую читал Генри, впечаталась ему в грудь. Громко топая, Лоуренс поднялся наверх и прямо через дверь ванной положил конец существованию Мэй. Когда добрался до спальни, Квин втянула голову в плечи и опустила глаза, не желая смотреть, как он колотит прикладом по колыбели. Роберт бросился бежать через черный ход, выскочил на улицу, в глубину сцены. Лоуренс последовал за ним. Опустил приклад ему на затылок, и бедный мальчуган с криком упал в снег.

Бум! – и нет головы у Роберта. Куда подевалась? Как они это сделали? Просто раз – и нет. Никаких трюков с освещением. Никаких ухмыляющихся рабочих за кулисами, командующих какой-нибудь сценической машинерией. Голова Роберта просто взорвалась.

Лоуренс потащил безголовое тело еще дальше в глубину сцены, где на экране с подсветкой появились очертания амбара. Музыка смолкла; Квин с ужасом смотрела, как в полном молчании мужчина прикладывает руки к обрубку Робертовой шеи и разбрызгивает по стене его кровь. Добрых пять минут потребовалось ему, чтобы нарисовать Великана, и все в абсолютной, оглушительной тишине. На какую-то долю секунды – как раз когда он макал руки в кровь – лицо актера напомнило ей Кэма.

Увидев Его перед собой в натуральную величину, Квин больше не сомневалась. Кэм ошибается. Она ничего не выдумала. И паранойи у нее нет. Это и есть Человек-из-Крови. Выглядел он не совсем как на обложке книги и не совсем как представляла его себе Квин, когда читала роман, – и все же было совершенно очевидно: это, мать его, Он самый. Пара прямых линий – ноги, пара слегка изогнутых линий – руки. И голова. Безумная копна волос, словно застывший крик, вокруг пары глаз – двух щелей, налитых густой темной кровью.

Все оставшееся время Квин не шевелилась и не отрывала глаз от сцены.

После Hymnal время отмоталось еще дальше назад, а затем потекло в привычном направлении, повествуя зрителям о последних четырех месяцах жизни клана Ренфилдов. Квин видела, как Лоуренса лягнул мул. Слышала, как Аделаида рассказывает, что за него беспокоится (за Лоуренса, не за мула), соседке Эдне Мейсон, та пересказывает этот разговор своему мужу Отто, а он говорит: да ладно, она просто истеричка. События шли своим чередом – и закончились урезанной версией все той же бойни. Дальше соседи закопали замерзшую кровь за амбаром, а когда пришла весна, кровь растаяла и стекла на поле Мейсонов. Их сын, Отто-младший, наелся гороха с этого поля – и три часа спустя повесился у себя в комнате.

В последней сцене, где Отто вынимали из петли, появился полицейский, расследовавший бойню, – грустный седоусый человек, жующий сигару. Другие персонажи называли его Уолтом, в программке он был обозначен как «детектив Хэррен».

– И это, – объявил он, ни к кому конкретно не обращаясь, кроме зрителей, – лишь начало безумия. Скоро все мы, каждый по-своему, начнем сходить с ума.

Краем глаза Квин уловила какое-то движение рядом с собой. Покосилась на Уинни. Та, шевеля губами, беззвучно повторяла вместе с актером каждое слово.

– Да ладно тебе! – возразил Рук, шериф округа, жирный малый с сальными черными волосами. – Так уж и все? Я вот с ума не сойду. И ты тоже.

– Нет, Рук, – ответил детектив Уолт Хэррен и сдвинул шляпу на затылок. – Я уже куда безумнее, чем готов признать.

Шериф нахмурился.

– Серьезно? С чего ты это взял?

Хэррен опустил взгляд на свои руки. Сигара устало тлела меж губ.

– Дело в том, – ответил он медленно (и Уинни говорила с ним вместе), – что сегодня ночью я попытался съесть собственного сына. Я пожирал его живьем, Рук. Откусил ему три пальца, прежде чем меня оттащила жена. А теперь этого даже не помню.

– Ваш ученик играл замечательно, – сказала Квин. – В той сцене, где он находит своего сына в петле, я просто дышать не могла.

– Да, просто чудо! – ответила Уинни. – Лучшая постановка этой пьесы, что мне довелось видеть... со времен прошлой постановки.

Они вышли на парковку, хрустя подошвами по гравию. Вдалеке, в поле за амбаром и на опушке леса, пели сверчки.

– Да, было... очень здорово, – заключила Квин. – Странно такое говорить о спектакле, который заканчивается жестоким массовым убийством, но...

– Но это же правда, – сказала Уинни. – Люблю, знаете ли, посмотреть хорошую историю, которую уже знаю наизусть. Это меня успокаивает. – Она взглянула на небо. – Кстати, об историях – вы уже слышали о нашем Историческом обществе?

– Нет.

– О-о! Что ж, это нечто вроде... книжного клуба. Встречаемся каждую неделю, в среду вечером. На этой неделе собрание было отменено – годовщина удара копытом и все такое, – но вам обязательно стоит прийти в следующий раз. Уверена, вы многое из этого почерпнете.

– А что вы там делаете?

– Обсуждаем историю, разумеется! Делимся легендами и местными байками. Да чего только там не бывает!

– Просто садитесь в кружок и ведете разговоры о том о сем?

– Более или менее. – На ходу Уинни пнула камешек, и он улетел за границу парковки, в густую тень на траве. – Будем очень рады, если вы к нам присоединитесь! В семь вечера, в подвале библиотеки. Не бойтесь слова «подвал» – ничего страшного там нет, это просто зал для собраний. Иногда там проходят разные официальные мероприятия. Торжественные обеды и всякое такое. Там очень мило.

Квин это не слишком убедило. Обычный подвал не потребовал бы таких дисклеймеров.

– Но мне нечем поделиться. Не знаю никаких историй.

– Расскажите об этой вашей... женщине с оленем. Или о своем муже. Цель общества, Квин, во взаимной поддержке. Мы признаем и подтверждаем то, что каждая из нас пережила.

Она повернулась и пошла к своей машине.

«Как же, так я и полезла по доброй воле в какой-то стремный подвал!» – успела подумать Квин. Но тут Уинни – она уже обошла свою машину и открыла дверцу – снова с ней заговорила:

– Вы не сумасшедшая. Если чувствуете, что с вашим мужем творится неладное, – вполне возможно, так оно и есть. Рада была с вами познакомиться, Квин Роуз Карвер-Добсон.

Такое прощание застало Квин врасплох.

– И я с вами, Уиннифред Хэтч.

На этом Уинни села за руль и укатила, оставив Квин одну в сгущающейся тьме. Среди звезд, сверчков и новых фактов.

Клэрити не пропала. Кэм, возможно, вступил в контакт со злобным «Великаном», сводящим людей с ума. И по-прежнему никто ничего не знает о том, что забрало Селесту. О женщине с оленем и с больничными браслетами в волосах.

Глава одиннадцатая

Кровавый гобелен

Сказав, что Великан «прямо у нас под ногами», Маккол малость приукрасил действительность. Это Кэм понял, когда они спустились на минус второй этаж Слиттер-Холла, в длинный полутемный коридор, с обеих сторон окаймленный кабинетами, в которых, похоже, очень давно никто не бывал. Мышиное дерьмо, рассеянное по гнилому паркету. Паутина во всех углах. Заплесневелые груды книг, ветшающие в пустых нишах. За одной распахнутой дверью Кэм увидел аудиторию с белыми кирпичными стенами, до сих пор заполненную рядами древних поломанных столов, – настоящую обитель призраков.

В конце коридора обнаружилась первая запертая дверь: высокая, стальная, с тяжелым висячим замком. Маккол, порывшись в кармане, выудил оттуда связку ключей, вставил в замочную скважину погнутый латунный ключ, и дверь со скрипом отворилась. За порогом все тонуло в сырой тени. Маккол отступил в сторону и взглянул на Кэма.

– Э-э... – сказал Кэм. – После вас. Прошу.

– Кэмерон! – Маккол улыбнулся. – Входите. Под любым зданием колледжа есть подземный этаж. И если бы мы хотели вам навредить, уже бы это сделали, вам не кажется?

Кэм бросил взгляд в открытый дверной проем. Даже на его привередливый вкус, там было уж слишком жутко.

И все же он шагнул вперед, подставив Макколу спину. Маккол шагнул следом, за ними последовали другие преподаватели, и дверь захлопнулась с грохотом, эхом отдавшимся по всему коридору. Оставив Кэма взаперти с людьми, которых он почти не знал.

– Кажется, еще в девяностых здесь, внизу, были аудитории и шли занятия, – сообщил Маккол. – Представляете?

Он махнул рукой в сторону деревянных дверей, мимо которых они проходили. Кэма не оставляло чувство, что за этими дверями скрывается нечто жуткое – висит в коконах и ждет своего часа. Воздух в подвале был сухой и очень жаркий; почти сразу Кэм начал потеть.

У второй двери Маккол остановился, перебирая связку ключей, пока не нашел среди них один, темный и длинный, похожий скорее на кинжал, чем на ключ. За спиной раздалось шипение, словно откуда-то пробивался пар. Кэм вздрогнул и обернулся. Звук доносился из-за двери, которую они оставили позади. Двери, на которой виднелся совсем новый с виду замок. Даже три замка. И рукоять-штурвал, словно у банковского хранилища. По другую сторону этих укреплений гудели и лязгали какие-то механизмы. На мгновение Кэму показалось, что оттуда донесся чей-то стон.

Наконец Маккол нашел нужный ключ, отпер и распахнул дверь. За распахнутой пастью обнаружился путь в глотку – новый широкий тоннель, освещенный лишь тусклыми фабричными лампочками в металлических сетках. Череда лампочек уходила вдаль, во чрево земли.

А у самого входа в этот распахнутый рот терпеливо ждал гольф-кар.

– Хотите за руль? – спросил Маккол. – Все прямо и прямо, не заблудитесь.

– Лучше вы, – ответил Кэм.

Уэс и Сид довольно ловко устроились на заднем сиденье, Маккол и Кэм втиснулись на переднее. Мэделин с улыбкой попыталась забраться к Макколу на колени. Мотор под ними взревел.

– Перегруз, детка, – сказал Маккол. – Нам всем ехать незачем.

– Ладно, – ответила она и слезла. Храбро улыбнувшись, добавила: – Тем более рядом с Ним мне больно. Увидимся позже?

– Обязательно.

– Я люблю тебя! – добавила она. Но Маккол, даже не взглянув на нее, уже ехал прочь.

Наступило неловкое молчание; впрочем, Кэм не совсем понимал, за Мэделин или за Маккола следует испытывать неловкость.

– Куда мы едем? – спросил он наконец, сжимая потными пальцами край кожаного сиденья. В груди толкалась и колола тревога.

– На место старой Школы искусств в Лиллиане, – объяснил Маккол. – Там тоже были тоннели. Ходит байка, что Болдивен Гритвуд сам спроектировал этот подземный ход, чтобы тайно встречаться с любовником – первокурсником из Э. К.

– Фу! – сказала Сид.

– И Великан у вас... здесь? – спросил Кэм.

– Ну да.

– А почему так далеко?

– Потерпите, все узнаете! – ухмыльнулся Маккол.

Некоторое время ехали молча. Кэм хотел спросить, долго ли еще (по ощущениям, они проехали уже несколько миль), когда до него донесся запах. Вонь чего-то горелого. Тоннель сужался. Земля под ними почернела. От нее несло дымом.

Маккол остановил гольф-кар перед еще одной надежно укрепленной дверью, врезанной в земляные стены тоннеля. Все сошли на землю. Уэс закашлялся.

Маккол снова зазвенел ключами.

– Это южный край основного здания школы. Точнее, подвала под ним. В прошлом здесь было красиво. Ряд охотничьих домиков на берегу Бартрик-Лейк... Вот ведь... с-с-сука! – Он никак не мог найти нужный ключ. – Немного истории для новичков: в начале Первой мировой войны, начав преподавать в Школе искусств Лиллиана, Гритвуд обнаружил, что многие его студенты рисуют одно и то же. Сперва он подумал, что это какой-то розыгрыш, так что вызвал их всех к себе в кабинет. Но студенты отрицали всякое знакомство друг с другом. Все учились в разных классах, встретиться могли только случайно и так далее. Гритвуд положил их работы рядом и предложил им сравнить – точь-в-точь как я вам сегодня, – и студенты не знали, что и думать. Кто-то пришел в ярость. Кто-то в отчаяние. Каждый из них был убежден, что ничего ни у кого не заимствовал! В итоге Гритвуд пришел к выводу, что это какой-то... розыгрыш мироздания. Космическая шутка, которую сыграл над ним и его студентами Господь Бог. Есть же у Бога чувство юмора, верно? Больше Гритвуд об этом не думал. Но знаете ли, что рисовали все эти студенты?

Маккол поднял глаза от ключей, улыбнулся Кэму.

– Вашего Человека-из-Крови. Когда Он еще не существовал. Они были провидцами еще прежде, чем мы узнали, что можно увидеть. Рисовали Его элементы. Обломки кровавого дерева, лежащие на траве. Кухонные доски, на которых нашинкованные овощи соседствовали с отрезанными пальцами. Один нарисовал кофейный столик, угол которого был заляпан кровью, к нему прилип кусок кожи с волосами – а на заднем плане на полу ничком лежало тело.

– «Роковое падение», – подсказала Сид. – Очень люблю эту картину. Что-то вроде извращенного Эдварда Хоппера.

– Все это – больше чем за десять лет до того, как Лоуренс Ренфилд нарисовал Великана у себя в амбаре, – продолжал Маккол. – Когда в полиции спросили, связан ли его рисунок с этими картинами, Ренфилд даже не понял, о чем это они. Забавно: будь у самого Гритвуда хоть какой-то дар провидения, он мог бы из одних этих картин составить бо́льшую часть Великана. Очень жаль, что бо́льшая часть их погибла, когда в тысяча девятьсот двадцатом году один студент сжег школу дотла. Этот бедолага – звали его Каспер Миллет – рассуждал так: если его идеи на самом деле ему не принадлежат, то пусть никому и не достанутся. – Маккол пожал плечами. – Идиотизм, типичный для людей... Мать твою, да вот же он! – Он наконец нашел ключ и вставил его в замок. – Школа, знаете ли, располагалась очень близко к ферме Ренфилдов. Практически в эпицентре. В сущности, именно здесь мы сейчас и находимся. В точности под ренфилдовским амбаром.

Он отпер дверь, распахнул, и Кэму предстала аудитория, пережившая конец света. Перевернутые столы, покрытые плесенью, шевелящиеся от насекомых. Паркет облезлый, покоробленный, в пятнах. Стены закопчены почти доверху. Сквозь два высоких окна – высоко, высоко над головой – сочится тусклый свет. Казалось, нигде, кроме видеоигр про постапокалипсис, такое помещение встретить невозможно. Как декорация. Но в этой безумной комнате ощущалось нечто живое, дышащее.

– Входите, – сказал Маккол. – Он не кусается.

– Я... как-то не уверен, – признался Кэм.

Маккол расхохотался.

– Да ладно вам! – Он склонил голову и торжественно указал на дверь: – Наберитесь храбрости и шагайте!

Кэм не знал, что делать. С одной стороны, не каждый день оказываешься в каком-то натуральном романе Брэдбери – и надо быть сущим идиотом, чтобы от такого приключения отказаться.

Но, с другой стороны, так люди и попадают в беду. Нужно захотеть в нее попасть. По собственной воле переступить порог.

То, что мы наслаждаемся подобными историями, означает ли, что хотим попасть в беду? Нет ли оттенка самоистязания в удовольствии от кошмаров?

На мгновение Кэм об этом задумывается.

А потом переступает порог.

Комната просторна, темна, глубока. Пахнет гнилью, пеплом и серой. Кажется, что она существует дольше столетия – что здесь много, много археологических слоев, один поверх другого. То, что растет в этом сыром подземелье, с трудом и болью пробивается отсюда наверх, к солнцу. Вдруг Кэм понимает: подсолнухи вокруг колледжа уходят корнями именно сюда, из этого безумного пепелища черпают жизненную силу. Сплетенные, извивающиеся корни во тьме...

Целые города выстроены на могилах прежних городов. Сиэтл, Лондон, Рим. Целые цивилизации, похороненные и забытые, гниют под землей. И эта школа – такой же обломок прошлого, заживо захороненный в подземелье. Он кричит во тьме, и из его беззвучного крика растут цветы. Округ Ренфилд содрогается и стонет уже много, много лет; и вся та дрянь, что происходит на поверхности земли, – лишь верхний слой его кожи.

А ведь Маккол еще даже не включил свет! Кэм эту комнату еще толком и не видел. Только вдохнул здешний воздух – и ощутил, как забивает пазухи влажная, вязкая вонь.

– Когда было построено это здание? – спросил он.

– В тысяча восемьсот двадцать третьем, – откликнулся Маккол – темный силуэт в дверном проеме. – Сначала это была школа для девочек, дочерей лиллианской элиты. Место было... неприятное. Со временем «Лиллианская женская школа» стала синонимом безумия, меланхолии, ведьмовства... Все это есть в старых документах в библиотеке колледжа, в подвальном зале. В особом отделе. Сначала старшие девочки жестоко издевались над младшими, потом начали видеть в дортуарах призраков. Из выпуска тысяча восемьсот шестьдесят девятого года почти сорок восемь процентов отправились прямиком в Бентскую психиатрическую лечебницу. А это место еще похуже. Будь здесь Мэделин, могла бы подтвердить.

Эту историю Маккол рассказывал так, словно ею наслаждался. Как какой-нибудь греческий бог, для которого все, что творят друг с другом люди, – лишь бесконечное развлечение. Он улыбнулся – сверкнули зубы, на мгновение высунулся язык, и Кэму показалось, что язык у Маккола какой-то необыкновенной, нечеловеческой длины.

– В тысяча восемьсот семьдесят первом школу закрыли, – продолжал Маккол. – А три года спустя в этом здании открылась Школа искусств. Но запах острого подросткового психоза по-прежнему в ней витал. Витает и сейчас – если принюхаться, можно его ощутить сквозь всю эту гарь. Где же нам было расположить наш гобелен, как не в этом, самом что ни на есть темном и мрачном месте?

Кэм сглотнул.

– Гобелен?

Маккол пожал плечами:

– За неимением лучшего слова... для этого.

Он щелкнул выключателем. Вспыхнула пара ослепительно-ярких светильников. Кэм ошеломленно заморгал; а в следующий миг, когда глаза привыкли к свету, кровь застыла у него в жилах.

«Гобелен» представлял собой мешанину изуродованных обломков. Не просто дерево: огромные занозистые доски, кривые старые сучья, щелястые, подгнившие, обугленные – все прибиты к стене и скреплены вместе. Подойдя ближе, Кэм начал различать в них порядок. Детали подходили друг к другу по форме, словно в какой-то деревянной головоломке. И не все они были безобразны. Попадались и симпатичные куски дерева – отшкуренные, отполированные, раскрашенные в разные цвета. Вещи – или части вещей, – знавшие внимание и заботу. И до чего же разные вещи! Чего тут только не было! Кухонные доски, столешницы. Шахматная доска, крышка шкатулки для драгоценностей. Фигуру, которую образовывали они вместе, Кэм не мог разглядеть с близкого расстояния – но, отступив на шаг назад, увидел Его. Очертания, выведенные густыми, темными, красно-коричневыми линиями. Волосы торчат во все стороны. Кэм сразу Его узнал. С этим кошмарным существом, от которого леденела кровь, он был уже знаком.

– Какой же Он... огромный! – выдохнул Кэм. В высоту Великан составлял почти пятнадцать футов, в ширину не меньше восьми.

Маккол кивнул, с восхищением взирая на прибитую к стене мозаику.

– За эти годы Он вырос. Не знаю, как именно, но как-то Ему удается размножать свои клетки. Его руки, Его ноги тянутся к нам через легенды и мифы – и становятся все длиннее. Как хлебы и рыбы. – Он глубоко вздохнул, а затем продекламировал вполголоса: – «Человек-из-Крови смотрит со стены, космы желтым мелом намалеваны...»

– Господи, – сказал Кэм. – Господи Иисусе! Вы действительно это сделали! И дальше хотите... пройти сквозь Него?

Маккол пожал плечами:

– А ради чего еще, по-вашему, мне так себя утруждать?

Уничтожить Его? – думал Кэм. Невозможно. Великан прекрасен: по-особому, в стилистике «Битлджуса» – но прекраснее всего, что видел Кэм за все последние годы. От Него нельзя оторвать глаз. Кэм подошел ближе, прикоснулся к Нему. Ощутил под пальцами вибрацию.

– Я бы на вашем месте поберегся, – сказал Маккол. – И от прикосновения к одному из этих кусков дерева люди, бывает, сходят с ума – а уж прикоснуться к целой картине... Ну, пока не совсем целой, но все-таки. Это может быть... небезопасно.

Кэм попятился, потер пальцы друг о друга. Пульсация не исчезала, словно за этот миг проклятое дерево вошло в его плоть и кровь. Заструилось по жилам, с каждым ударом сердца взбираясь наверх – все ближе к глазам. Кэм зажмурился, потряс головой. Череп горел. В ушах раздавался какой-то шепот... но он снова тряхнул головой – и все стихло.

– В чем Его смысл? – спросил он тихим дрожащим голосом. – Я хочу сказать... у меня в романе это было какое-то адское существо. Но вы ведь не хотите через Него выйти в кошмар, так что... что же Он такое? На самом деле?

Маккол вздернул подбородок, будто этого вопроса и ждал. Глубоко вздохнул и ответил:

– Как же я чертовски счастлив, что вы спросили! Ведь это и есть самое интересное! Картер Мун, Каспер Миллет, все прочие, чьи тексты я показал вам сегодня, – все они в своих дневниках упоминают существо, которое называют Левиафаном.

В гобелене что-то громко треснуло. Кэм отошел еще на шаг подальше.

– Представьте себе, – продолжал Маккол, – что вся наша вселенная – лишь один позвонок в огромном позвоночном столбе. Другие вселенные громоздятся друг на дружку, все выше и выше – дальше и дальше от нас. Теперь представьте, что этот позвоночник принадлежит какому-то невообразимо огромному существу. В некоторых позвонках Его мыслят как огромного змея. Лося. Или птицу. Но Мун увидел Левиафана как вот это. – Он указал на Великана. – Он верил: внутри этого мы живем. Вся наша реальность – лишь один-единственный диск в космическом позвоночнике. А на самом верху этого позвоночника находится Ум Великана. Ум, порождающий видения и дарующий их прочим членам своего небесного тела, – но уловить их способны лишь провидцы, такие как вы.

– В самом центре Его Позвоночника, – продолжал он, – находится ось, по которой можно добраться до других частей Его тела. В этом мире ось проходит через округ Ренфилд. Еще точнее – через ферму Ренфилдов. Вот почему мы здесь. Вот почему Лоуренс, убив свою семью, следовал безумию Ума, безмерно превосходящего его собственный. Ума, который обратился к нему через центр Своего тела – и с ним заговорил.

– Ума... этого космического Великана, – закончил Кэм.

– Именно, – подтвердил Маккол. – Или птицы.

– Или дракона, – сказал Уэс.

– Дракона... ага, – откликнулся Кэм.

– Возможно, – сказал Маккол.

– Летящего через пространство?

– Или плывущего, – ответила Сид.

Кэм молча переводил взгляд с одного из них на другого.

– Видите ли, – снова заговорил Маккол, – в каждом из миров, составляющих Позвоночник, есть своя группа поклоняющихся Уму. Тех, кто истолковывает мысли Левиафана. Одна из таких организаций – Комитет из вашего романа. Они восхваляют провидцев, избранных Умом, – тех, чье сознание способно странствовать по Его телу. В действительности это не совсем так: Великан сам направляет Свой ум в различные миры, пропитывая его Эфиром. Эта «спинномозговая жидкость» между мирами может обжигать, но содержит в себе знания о Многомирье. Знания, недоступные обычным людям.

В своих храмах поклонники Ума ткут гобелены с изображениями Левиафана. Их называют Гобеленами Великой Неизвестности, ибо никто не может – и никогда не сможет – постичь всю сложность этого... медведя, или кита – или как еще рисуют себе Левиафана жители того или иного плана реальности. Иные считают, что Ренфилд стремился умилостивить Левиафана, изобразив Его так, как сам понял, и принеся свою семью в... Хотя черт его знает, что он там думал на самом деле. Откровенно говоря, при нашей встрече Лоуренс на меня особого впечатления не произвел.

– При вашей... что?!

Но Маккол только отмахнулся.

– Этой реконструкцией, – продолжал он, – мы обязаны прежде всего профессору Ким и Кэтрин Мейсон. Не знаю точно, почему мисс Мейсон выбрала для продолжения этой работы меня. Но я счел это за честь. – И он жадно облизнулся, не разжимая губ, – огромный язык метнулся вдоль зубов, словно змей в своем логове. – Многие, очень многие из владельцев этого дерева не желали с нами сотрудничать. Откровенно говоря, большинство людей, от которых мы их получили, не отдавали их по доброй воле. Забавно. Эти куски дерева им вредят – люди сами это знают, но цепляются за них, как... как за спасательный круг. Знаете, боль имеет привычку возвращаться. Думаю, поэтому людей так утешает идея Позвоночника. Линейное, четко организованное бытие, в котором не может быть никаких тупиков и мертвых петель. Ренфилд оказался в такой мертвой петле. Люди, пойманные в эту ловушку, обречены проживать то же, что пережили их родители, и знать, что то же самое придется терпеть их детям... А Позвоночник – это нечто совсем иное. В Многомирье всегда есть куда расти. Где бы ты ни был – над тобой всегда иной, лучший мир. Хотя, конечно, двигаться можно не только вверх, но и вниз. М-да... всегда есть куда падать.

– Короче, Кэмерон. Ум воззвал к вам. Вы услышали Его зов. А мы отсюда сможем воззвать к Нему. Сможем подняться по Позвоночнику куда угодно – хоть на всю длину! Все вместе. – Он ткнул Кэма в грудь. – Вы, я. И вы, – указал на Уэса и Сид. – Верующие. Все мы, стоящие здесь, – часть чего-то великого. Многие поколения людей стремились понять... это. Стремились найти иной, лучший мир, любимый Богом, свободный от отравы мира сего. И вы готовы от этого отказаться только потому, что мы не опубликуем вашу книгу? Это ошибка, Кэмерон. Вот оно, ваше предназначение. Вам от него уже не уйти. Ум выбрал вас – по причинам, которые, быть может, навеки останутся нам неведомы. Вы особенный. Вы призваны помочь мне – нам – достичь лучших, высших миров.

– Но откуда вы... все это знаете? – спросил Кэм.

Маккол помолчал, подумал. Потом ответил, усмехнувшись каким-то своим мыслям:

– Кому же знать, как не мне? Так что же, вы в деле?

«Давай же, – шептала вибрация в глубине его сознания. – Давай, давай, давай!» Тот же голос из кошмара, что прочитал ему стихотворение тогда, во сне, три долгих года назад.

– Да, – ответил Кэм и широко улыбнулся. – Да, я согласен писать для вас.

– Потрясающе! – ответил Маккол.

Взял Кэма за плечо, кивнул ему – и Кэм ощутил странный прилив гордости. Все-таки сбылась мечта! Он им нужен! Он особенный, самый особенный человек на свете!

Маккол щелкнул выключателем, и комната погрузилась во тьму. Но Кэм все еще чувствовал устремленный на него взгляд Великана. Самые темные участки гобелена – его глаза. Лоуренс давил, давил изо всех сил, втирая своего сына в дерево. Эти глаза видели все. Сквозь шкуру Кэма смотрели прямо ему в душу. И хотя по позвоночнику его пробегал мороз, Кэм был счастлив от того, что его наконец увидели.

Маккол закрыл дверь, запер на два оборота ключа. Уэс закашлялся, хлопнул Кэма по плечу.

– Пошли, – сказал он. – Вернемся в колледж, и я отвезу тебя домой.

Кашляя так, словно вот-вот выхаркает легкие, Уэс стряхивал с пассажирского сиденья всякий мусор из «Макдоналдса». Пол в салоне был усеян всем на свете, от порванных амазоновских упаковок и картонных коробок до затоптанных долларовых бумажек. Сев наконец в машину, Кэм немедленно ощутил, что ботинки чавкнули по чему-то липкому, – и возблагодарил судьбу за то, что сейчас ночь и всего, что на полу, он просто не видит.

– На факультете всего десять человек, – сказал Уэс, выруливая со стоянки. – Примерно полгода назад Бенни собрал нас всех и попросил помочь в создании гобелена. Достаточно чокнутыми, чтобы согласиться, из десяти оказались лишь трое. Потому что лишь трое из нас умирают.

Уэс ударил по тормозам перед светофором у Северных ворот. Звучно харкнул в руку, другой рукой включил свет в салоне. Протянул Кэму ладонь. В жидком желтоватом освещении «Тойоты» Кэм увидел на ладони сгусток слизистой голубизны. Уэс со стоном втянул воздух сквозь зубы.

– Доктора, мать их, не могут понять, что со мной такое. А у меня объяснение только одно: какая-то ренфилдская дрянь. Один специалист в Лиллиане даже спросил, были ли у меня в детстве контакты с деревом из амбара. Я сказал, были. А он развел руками и говорит: ну, тут уж ничего не попишешь!

– И ты в это веришь?

– А почему нет?

– На мой вкус, звучит сомнительно. Какое-то ходячее объяснение для всего на свете.

Уэс закашлялся.

– Видишь, в чем тут дело. Мой папаша... У него была доска из этого дерева. Однажды он положил ее мне на грудь и надавил как следует. Тер меня этой доской, чтобы занозы вонзились в грудь – в самый сосок – и там застряли. Кэм, мне было девять лет, и заноза от этой гребаной доски воткнулась мне в левый сосок. Теперь доктора говорят: ничего не понимаем. А для меня это первое, что приходит на ум. Папаша на меня навалился. Я дышать не могу, потому что... Не только из-за доски – хотя и она не помогает. Но главное то, что он лег на меня, лицо его прямо здесь, впритык к моему лицу, и он дышит мне в рот своим джином. Вот этим джином! – И он ткнул ладонью Кэму в лицо. – Понюхай! Я выхаркиваю гребаный джин!

Кэм повиновался. В самом деле, от мокроты попахивало можжевельником.

– Бессмыслица какая-то, – сказал Кэм.

– А почему лососи после секса начинают гнить? Почему в Амазонке водятся ядовитые лягушки? В природе, Кэм, вообще нет смысла. – Он выключил свет и вытер ладонь о джинсы.

В молчании они ехали вверх по Нижнемир-лейн, в молчании остановились у дверей «старого доброго девяносто шестого». В гостиной горел свет.

– Доска моего папаши, – сказал Уэс, – теперь там, в гобелене. Там, где ей место. Знаешь, я ведь уезжал из Ренфилда. Дважды. Оба раза возвращался. И счастлив был, что вернулся. Здесь хотя бы не так одиноко, как снаружи. Здесь люди тебя понимают. Знаешь, Сид коснулась меня своей рукой. И сказала точно, сколько дней я еще проживу, прежде чем придется срочно искать лекарство где-то по ту сторону гобелена. Она это сделала... для всех нас. Словом, я покупаю то, что продает Бенни, – что бы это ни было. Какой у меня выбор? Или это, или в гроб. – Лицо его омрачилось. – Ты даже не представляешь, как тебе повезло! Я за тебя поручился, Кэм. Серьезно. Смотри не подведи.

Кэм не совсем понимал, как на это ответить, и сказал просто:

– С-спасибо.

– Ладно. – Уэс снова закашлялся, раздувая щеки. Кивнул на свет в гостиной. – Иди туда, где тебя ждут.

И Кэм нетвердым шагом вошел в дом.

Квин с пакетом сырных шариков свернулась клубочком перед телевизором.

– Привет, – сказал он.

– Привет. – Она повернулась и смерила его внимательным взглядом. – Ну как все прошло?

– Странно. А у тебя?

– Просто черт знает что! – Она сунула в рот шарик и захрустела им.

Кэм, стоя в дверях, ослабил галстук. У него болела голова и жгло глаза. «Давай же, давай, давай!»

– Ладно, я... я, пожалуй, пойду поработаю немного.

– Да хоть всю ночь. – Квин бросила в рот еще один шарик и снова уставилась в телевизор.

Немного помявшись в гостиной, он молча вышел.

И оказался на чердаке, напротив того самого пятна на стене, в котором во сне увидел Человека-из-Крови. Ломило виски. Кэм взял ноутбук и встал перед диваном. Посмотрел на него. То самое место, где его зажевали до смерти.

Глубоко вздохнул.

Сел. Поерзал, устраиваясь поудобнее.

– Хм, – сказал он, проводя ладонью по подушкам. – Что ж...

Что-то отбросило его голову назад, на спинку. Тело выгнулось, словно на электрическом стуле. Он вцепился в подушки обеими руками, зарылся пальцами в ткань. Боль была невероятная. Капли Эфира выдавливались из глаз, словно кто-то давил на его слезные протоки, как на тюбик с зубной пастой. Такого с ним еще не бывало – даже ничего отдаленно похожего не было! Страшная боль. Череп плавится. Холод, обжигающий холод. Глаза будто выдавливает из головы. Кэм заскрипел зубами, простонал:

– О боже...

А потом увидел. Перед внутренним взором его засверкали образы – ослепительные, стремительно сменяющиеся, мигающие, словно сломанный проектор.

Когда все закончилось, он перевел дух, стер с лица ледяную жижу. Капли ее блестели на тыльной стороне ладони, от них поднимался пар. Кэм вытер руку о диван, дрожа и всхлипывая, оставив на обивке длинный желтый след.

Открыл ноутбук. И начал писать...

Где-то еще

Колодец мертвеца

Мы врываемся в ослепительный свет дня. Я хохочу, хохочу до упаду – а процессия шествует прочь от храма. Все здесь в алых мантиях. У барабанщиков на груди, на кожаных ремнях, выкрашенных в синий цвет, висят огромные барабаны. Тут же и факельщики с резными золотыми факелами; на них те же узоры, что и на колоннах во дворце. И, наконец, четверо носильщиков – по одному на каждый угол трона из слоновой кости – выносят на свет Верховного Любомудра. Они изнемогают под тяжестью его престола, а этот сукин сын только рад! Из глубоких провалов, заменяющих ему глаза, курится бесконечный дымок.

У каждой алой мантии на груди выткан золотом один и тот же символ: огромная птица с распростертыми крыльями, и внутри Ее тела – изогнутое Многомирье Позвоночника и бездонный Ум.

Какие же они все серьезные! От этой мысли смех разбирает еще сильнее – я смеюсь так, что захожусь в кашле. Давлюсь кашлем, пока двое напыщенных идиотов в красном тащат меня под руки через грязную деревеньку. Оглянувшись, вижу позади величественный дворец с островерхой крышей, сияющий белоснежными стенами со вкраплениями изумрудно-зеленого. Дворец прекрасен, в нем поддерживают безупречный порядок – но остальное селение воняет и утопает в грязи. По грязным улочкам бегают вперемешку скотина и дети. Какой-то мужик облегчается, едва отойдя от обочины. Деревянная вывеска таверны (на ней изображена кружка пива) со скрипом раскачивается на ветру. Дальше дешевый бордель; у окон на втором этаже столпились мужчины и женщины с запавшими глазами и смотрят, как меня тащат мимо. В клетке у дороги кидается на прутья какой-то мутант: совершенно голый, с багровой сморщенной кожей, волосы торчат беспорядочными клоками – и по всему телу шрамы от кнута. Мутант визжит, скалит на меня обломанные зубы, грызет решетку, пока жирдяй-надсмотрщик с ревом «А ну тихо!» не вытягивает его кнутом поперек спины.

Женщины в грязно-коричневых платьях и багровых чепцах, стоя на порогах своих домов, смотрят, как меня проводят мимо. Все чумазые лица обращены ко мне. В воздухе витает мелодия костра и горелого мяса. От этой вони я давлюсь еще сильнее, кашляю так, что во рту становится мокро, и сплевываю наземь красным. Любомудр, едва не зарубивший меня топором (Верховный назвал его Эддиком), видя, что я плююсь кровью, с омерзением отшатывается и едва не выпускает меня из рук. Женщина, что держит меня за другое плечо, шипит на него: голос ее язвителен и холоден, как сталь. Услышав этот голос, я ее вспоминаю: это ей предстоит сбросить меня в колодец.

– Спокойно, Эдди! – говорит она. – Не выпускай это существо.

– Извини, Марран, – отвечает он и перехватывает меня повыше, впиваясь пальцами в плечо. – Уж больно она скользкая!

– Оно, – поправляет Марран. – Не забывай. Это не его кожа. Оно – то, что прячется внутри.

– Прошу прощения, Марран, – снова бормочет Эддик.

Он прав. Я действительно скользкий. С самого моего вселения это тело не перестает мне противиться. Личность, обитавшая в этой шкуре прежде, была, как видно (точно не знаю – я не успел с ней познакомиться), достаточно сильна. Сильные и смелые обычно быстрее гниют – так они сопротивляются мне, пока еще могут. И эта женщина – не исключение. Захватчикам вроде меня она не рада. Вот почему Эддику и Марран приходится крепко держать меня за локти. Моя плоть вполне буквально соскальзывает с костей.

Нужно как можно скорее обзавестись новой шкурой. Иначе придется ползать по земле, как... как то, что я и есть, – клубок червей.

Один коренной зуб у меня расшатался; я высасываю его из лунки, поворачиваю голову и выплевываю в Эддика. Он снова едва меня не роняет.

– Она... оно в меня плюнуло! – кричит он в ужасе, бросая дикий взгляд на Марран. На щеке у него – кровь моего тела. – А что, если оно перепрыгнет в меня? Не хочу, чтобы оно меня заколдовало или...

– Спокойно, Эдди! – шипит Марран. – Никуда оно сейчас не перепрыгнет. Так сказал Высочайший. Перестань трястись и успокойся наконец!

– Джепп Йеннигел новое тело надел! – выпеваю я ему в лицо. – Джепп Йеннигел новое тело надел... или скоро наденет...

– Заткнись! – вопит он в ярости и страхе. И снова оборачивается к Марран: – Может, нам лучше заткнуть уши?

– Это не заклинание. Оно не умеет колдовать. С тобой все в порядке. Ради Ума, заткнись и держи крепче!

Я хохочу. Смех, да и только! Эти идиоты, хоть и поклоняются Уму, абсолютно не способны мыслить. Я могу вырваться из этого тела в любой миг, когда захочу. Покинуть этот тонущий корабль и ворваться в Эддика. Поглотить его мешает мне лишь одно: я уже пробовал – и это ничего не изменило.

А за спиной у нас неумолчно бьют барабаны. «Ррррок-ррррок! – взывают они. – Ррррок-ррррок!» Молодой человек, должно быть подросток-ученик, бежит впереди процессии и звонит в колокольчик.

– Дорогу Йеннигелу! – кричит он любопытным, толпящимся на улице. – Дорогу вашему спасителю! Дорогу!

Местные расступаются перед ним. По обе стороны от меня – стена из изумленных лиц, бормочущих ртов, испуганных взглядов. Как по мне, не особенно они похожи на спасенных.

– Дорогу! – кричит ученик и что есть сил трясет колокольчиком. – Наконец явился ваш спаситель! Дорогу!

– Очень сомневаюсь, что я здесь хоть кого-то спасу, – выплевываю я вместе с кашлем. – Все это неизбежно. Повторялось уже тысячу раз. Тебя я много раз убивал. – Эддик делает вид, что не слышит. Я хриплю ему в лицо, но он лишь стискивает челюсти. – А потом понял, что в этом нет смысла. Убийство... лишь немного оттянет... неизбежное...

На этом мой голос умолкает: неизбежное уже передо мной.

Колодец мертвеца.

Он стоит в центре деревни – кольцо из поросших мхом гранитных камней, высотой человеку по пояс. Веревка оканчивается петлей, а вместо ведра в петле болтается раздувшийся труп. Он без рубашки, кожа серая, в пятнах. Повешен так, чтобы все, что ниже пояса, скрывалось за стенками колодца. Вороны неплохо над ним потрудились. Из щек вырваны куски мяса. Сквозь изорванный рот просвечивают зубы. Соски отгрызены – судя по следам, человеческими зубами. Из вспоротого живота свисают огромные петли кишок. Кожа во многих местах полопалась, и вокруг этих дыр суетятся черви, мухи и жучки.

Вместе с этим зрелищем приходит и вонь. Я давлюсь, и Верховный Любомудр смеется со своего трона:

– Что такое, Йеннигел? Не по вкусу запах гнили? Я-то думал, для тебя гниющий труп – как дом родной!

Ррррок-ррррок-ррррок-ррррок-ррррок...

Эддик и Марран толкают меня вперед, заставляют опуститься на колени. Поразительно, как им удается сохранять внешнее бесстрастие; я давлюсь и кашляю в волнах вони, исходящей от мертвеца. Факельщики окружают нас кольцом, за ними следуют барабанщики со своим несмолкаемым: «Ррррок-ррррок-ррррок-ррррок...»

Носильщики опускают трон Верховного Ублюдка наземь и отступают на шаг. Измученные, они едва стоят на ногах, и руки у них дрожат.

Над нашими головами сгущаются тучи. Сцену вокруг колодца освещает с полдюжины факелов; на всем вокруг играют отблески огня. Лица селян, глазеющих на меня из-за живой стены алых мантий, рокочущие барабаны, колодец – все омрачено тенью грозовых туч и озарено пляшущими языками пламени. Верховный вздымает костлявые руки к небесам. Я надеялся, что хоть на этот раз обойдется без речей (сколько можно говорить и слушать одно и то же?), но он начинает торжественно:

– Прошло триста лет! Полных триста оборотов свершило солнечное веретено с тех пор, как наш край был впервые поражен порчей.

Ррррок-ррррок-ррррок-ррррок! – барабанная интермедия добавляет его проповеди драматизма.

– Наши предки, – продолжает Верховный, – вышли из Старомира и пересекли Междуморье в надежде обрести здесь новую родину. Место, где вдали от жестокой тирании Старомира смогут свободно созерцать тайны небес.

– Да уж, то ли дело здесь! Никакой тирании! – бормочу я, поглядывая на четырех носильщиков, которые, кажется, вот-вот рухнут от жажды и изнеможения.

– Эти мужчины и женщины, – продолжает он, – были первыми любомудрами. Первыми, кто узрел в видениях Многомирье. Философы, алхимики... ученики Ума.

Ррррок-ррррок-ррррок... В ушах звенит! Сколько ж можно?

Верховный опускает взгляд, устремляет дымящиеся провалы глаз на толпу.

– Когда они пришли на эту землю, она была нетронутой. Зеленой. Холмы и поля ее изобиловали плодами, леса – дичью. Других людей не было здесь – лишь обилие чистых источников, и плодов земных, и зверей, и птиц. Казалось, благословение Ума почиет на этом месте. Те, кто ушел из Старомира, последовав за посланными Им видениями, полагали, что получили эти величайшие дары за свое благочестие и преданность. Много лет прожили здесь первые любомудры в мире и довольстве, пока солнце снова и снова пряло свою нить на небесах. Но однажды моей праматери, Деллии Древней, приснился сон.

Ррррок-ррррок-ррррок!

В горло заползает тошнота. Когда же все это кончится?!

– Рассказывают, что сон Деллии вскипятил ее глаза изнутри. Проснувшись, она плакала густыми слезами, холодными как лед, – но эти ледяные слезы обжигали. Она поняла, что Ум благословил ее новым видением... новым кошмаром.

Ррррок-ррррок-ррррок-ррррок... Вся деревня слушает как завороженная. В конце концов, это их священная история. Часто ли христианам надоедает слушать о Рождестве?

– Во дни Деллии мы мало знали об Уме. Знали лишь – верили лишь, – что Он существует. Но Деллии Он поведал: Он посылает нам сны, ибо Он одинок и обречен на бесконечные скитания в Запределье, в холоде и тьме. За все бесконечные эоны, что странствует Он среди теней за пределами созвездий, ни разу Он не встречал созданий, подобных себе. Долгие века мы понимали лишь, что обитаем в некоем теплом дружеском чреве, но природа Его от нас ускользала. Однако в ту ночь Он явил Деллии Себя. Она стала первой, кто узрел... Его Позвоночник.

Ррррок-ррррок-ррррок-ррррок...

– Взирая сквозь грани Многомирья, она стала свидетельницей того, что мы не в силах даже вообразить. Гибельные странствия побережников, язык виноградных лоз, место последнего упокоения вечного дитяти – все было ей открыто. И ей впервые открылось то, что мы именуем Гнилью.

Ррррок-ррррок-ррррок...

– Ум поведал Деллии, что этот колодец есть истинный центр нашего мира. В этой точке наш мир соединен со всеми прочими. Именно здесь проходит спинной мозг великого Позвоночника.

– По мне, это какая-то нарциссическая фантазия, – бормочу я. Марран толкает меня в спину, заставляя умолкнуть.

– Ум поведал Деллии о своих скорбях. Долгие эоны Он оплакивал Свое неизбывное одиночество, пока наконец не утратил рассудок. Деллия видела во сне, как безумие Ума распространилось сверху вниз по всему Позвоночнику. Прошло оно и через наш колодец – ниже, все ниже, к самому пределу бытия. И в каждом мире, которого достигало, из этой самой точки начинал распространяться вширь упадок и тлен. Тысячи миров болеют и гниют; ось, соединяющая каждый мир с другими, стала колодцем одиночества и отчаяния.

Ррррок-ррррок-ррррок...

– Люди сходили с ума. Побуждаемые голосами, которым не могли найти имени, они приводили к колодцу своих жен и детей и перерезали им горло над его разверстым устьем. Кровь убитых отравила нашу воду, прожгла дыру в самой ткани мироздания, открыла наш мир для грязи из худших, низших миров. На мили и мили во всех направлениях порча сгноила посевы. Отравила наших детей. Превратила скот, и лошадей, и даже грызунов у нас под ногами в нечто невообразимое. Ужас охватил селение. Объятые страхом, люди налагали на себя руки. Убивали друг друга. Были и такие, кто, подобно голодным волкам, пожирал собственных детей.

Ррррок-ррррок-ррррок...

Мне хочется закатить глаза. Да, еще бы! Порча сжирает посевы, превращает животных в мутантов, сводит людей с ума... Все реальности Многомирья поражены одной и той же чумой. Некий небесный яд, распространяясь из центра, заражает все в округе. В разных мирах он выглядит по-разному. Где-то это гигантская плесень, где-то – полчища насекомых, где-то – витающее в воздухе уныние. Но легенда о порче в той или иной форме известна всем в Многомирье.

– Ум, – продолжает он, – поведал Деллии, что безумие нашло себе приют и укоренилось в самом низу Его тела. Многие десятилетия мы отправляли вниз по Позвоночнику своих посланцев, чтобы они нашли и вырвали этот Корень Гнили, – и ни один из них не вернулся. Но наконец Ум обратился ко мне и возвестил: мы можем обрести спасителя! Есть тот, кто уже путешествовал по Позвоночнику и может сделать это снова. Спаситель, более могущественный, чем наши смертные посланцы. Тот, кто спустится в самую глубину бытия, найдет Корень Гнили и его уничтожит. Джепп Йеннигел, ты призван спасти наш мир от хаоса!

Барабаны снова взрываются грохотом, и я повторяю вместе с ними:

– Ррррок-ррррок-ррррок! Что ж, спасибо за лекцию, но, по-моему, все это чушь собачья.

Барабанщики переглядываются между собой. Со стороны любомудров доносится опасливый шепот.

– Джепп Йеннигел, ты проповедуешь ересь! – рычит Верховный Любомудр.

– Вовсе нет. Я говорю правду. «В самой глубине бытия» я уже был – и вернулся сюда. – И так много, много раз. – Нет никакого корня, который можно выдернуть и все исцелить. Нет никакого лекарства от этой... вселенской депрессии. Птичке твоей, скорее всего, попросту на вас наплевать. А твои посланцы, могу спорить, просто нашли себе реальность получше да там и остались! Они тебя бросили. И если от меня ты ждешь чего-то другого, ты просто идиот!

Шепот становится громче. Верховный стискивает костлявыми пальцами подлокотники трона. Наступает напряженное молчание.

А в следующий миг Верховный разражается смехом. Запрокидывает голову и хохочет в омраченные небеса.

– Джепп Йеннигел! – восклицает он, и мое истинное имя эхом разносится по селению. – Вот поэтому ты и есть наш спаситель! Ты сомневаешься – это нам и нужно. Именно это и повелел мне Ум – найти того, кто усомнится! Я устал, Джепп Йеннигел. Устал жить в мире, проклятом чем-то, что я при всей своей мудрости и дарованных мне видениях так и не в силах постичь. Ты говоришь, сердца, гонящего яд по жилам нашего мира, не существует? Что ж... – Он тыкает длинным костистым пальцем мне в лицо и выплевывает: – Тьфу на тебя! – Изо рта его летит слюна. – Тьфу на твои воображаемые познания! Я говорю: Корень Гнили существует – и он там, внизу, под этим колодцем. Ты найдешь корень этого зла и его выкорчуешь. Или я выслежу тебя, посажу на цепь, как собаку, и сделаю это сам!

Не знаю, чего еще я от него ждал. Но, черт возьми, что, если на этот раз я и вправду это сделаю? Найду Корень, исцелю все. Все ужасы и беды Многомирья втянутся по Позвоночнику обратно, в череп этой мегаптицы, или кто она там. Может быть, на этот раз Верховный оставит меня в покое? Даст уйти в мир, где меня пленили, завоевать его, править им в мире и покое... и есть ягоды, сколько угодно сочных красных ягод!

Но нет. Не стоит предаваться надежде. Даже на миг. Надежда рождается в сердце, а глупому сердцу неведомы пути Ума.

Не говоря уж о том, что у клубка червей вообще нет сердца.

Верховный Любомудр снова вздымает руки к небесам:

– Хвала Уму!

– Хвала! – подхватывает все селение.

– Мы приветствуем твои дары, о Ум! – провозглашает Верховный.

– Мы принимаем твою мудрость! – хором отвечают остальные.

– А теперь, – продолжает Верховный, опять указывая на меня, – мы прольем кровь.

– Смерть отворяет Дверь! – хором повторяют нараспев жители селения. – Смерть отворяет Дверь!

Марран и Эддик подтаскивают меня к колодцу вплотную, заставляют почти что уткнуться лицом в труп. Зловоние заполняет легкие. Не могу дышать. Все плывет. Тело умирает, выскальзывает из моей хватки. А Верховный, черт бы его побрал, даже сейчас продолжает вещать со своего трона:

– Многих мы убили, вновь и вновь открывая врата для своих посланцев. Тысячи жизней принесли в жертву у колодца мертвеца. Молим, чтобы эта жертва стала последней!

Краем глаза я вижу: что-то блеснуло. Это Марран извлекает из складок своей мантии длинный сверкающий кинжал.

– Я... я думал, оно не может умереть, – переминаясь на месте, замечает Эддик. – Мы перережем ему горло?

– Нет, – отвечает Верховный Любомудр. – Не ему.

– Прости, Эдди, – говорит Марран и, схватив его за волосы, втыкает кинжал в горло.

Длинное лезвие пронзает шею Эддика насквозь и выходит с другой стороны. Марран проталкивает кинжал вперед, разрывая гортань, вскрывая жилы, почти отделяя голову от тела. Горячая кровь Эддика брызжет мне на затылок; целый кровавый поток хлещет в жерло колодца, исчезая во тьме, и тьма жадно всасывает этот эликсир. Эддик падает мне на спину, содрогается, хлюпает, брызгает кровью – и колодец поглощает его жизнь.

Где-то далеко, в толще земли, от крови Эддика вспыхивает огонь. Холодный свет ползет по жерлу колодца вверх.

Сколько еще мертвецов вешали здесь эти ненормальные? Каждый сгнивал до костей, под тяжестью тела в конце концов рвалась шея, и вся эта гниющая мерзость падала в жерло колодца – по центральной оси Позвоночника вниз, вниз, в самую глубину бытия.

– Удачи, Джепп Йеннигел, – говорит Верховный. – Пусть твое путешествие даст добрые плоды. Принеси нам мир, которого мы так долго жаждем. Да пребудешь ты вечно в мыслях Ума!

– Иди на хер! – выплевываю я. А в следующий миг Марран хватает меня за ноги и сбрасывает в колодец.

Вниз, вниз – лечу и смеюсь, а свет внизу разгорается все ярче. Становится дневным светом.

Становится Землей.

Глава двенадцатая

Закат

Следующая неделя прошла впустую. Одна из тех недель, когда не успеваешь оглянуться – и «что, уже пятница?». Ни Кэм, ни Квин так и не поняли, когда последние дни августа успели смениться душным сентябрем.

Кэм гнал страницу за страницей. Каждый вечер уходил на чердак. Садился на старый розовый диван, ноутбук ставил на колени – и печатал как одержимый, роняя себе на руки холодные склизкие слезы. Печатал очень быстро и поначалу даже не замечал, что голубоватая слизь из глаз стекает на клавиатуру. Липкая жижа пачкала пальцы, склеивала клавиши, толстые нити соплей из иного мира стягивали слова в предложения – а Кэм писал, писал, писал.

Йеннигел летит в колодец. Йеннигел падает на Землю. Йеннигел убивает, снова и снова, чтобы добыть себе новое тело. Ему постоянно нужны новые тела.

Кэм писал, полагаясь на то, что его видения чего-то стоят, хотя окровавленное дерево в них и не появлялось.

Пока.

Слизь из глаз склеивала клавиатуру, и вентилятор ноутбука громко, натужно рычал. Глаза чертовски жгло; порой Кэму приходилось останавливаться, вцепившись в диванные подушки, зажмуриваться и пережидать боль. Один раз глаза болели так сильно, что он почти поверил: сейчас расплавятся. Когда он писал «Человека-из-Крови», такого и близко не было! Теперь же боль в глазах почти доводила его до мысли, что дело того не стоит.

Почти.

Но после этой боли приходила ясность, по силе наслаждения не уступавшая оргазму. Какое счастье – захлопнуть ноутбук и знать, что можешь отдыхать с чистой совестью: сегодня ты сделал что-то стоящее! Да пусть глаза хоть совсем вылезут – ничего не страшно, когда видишь, как из-под твоих пальцев выходит шедевр! Кэм возвращался в спальню поздней ночью и плюхался в постель рядом со спящей Квин, с больной головой и с блаженством в сердце.

Квин, если и тревожилась за него, помалкивала. Всю неделю они почти не разговаривали: молчаливо фланировали по дому, ловко огибая друг друга. Что-то надломилось между ними, но Кэма и это не заботило. Наконец-то сбылась мечта – он все-таки оказался особенным, уникальным человеком! Что с того, если и нарушил обещание? Если солгал? Зато работает над тем, что чего-то стоит!

Во вторник он столкнулся в коридоре с Макколом. Тот спросил, как идет преподавание, и Кэм признался, что ему трудно сосредоточиться: слишком много времени и внимания отнимает собственная работа. Он умудрился даже вырубиться на семинаре со студенткой (той девушкой, с которой разговаривал в столовой), потому что перед этим выдавил в себя целый флакон глазных капель – которые, кстати, совершенно не помогли.

– В самом деле, неудобно вышло, – сказал Маккол. – Дайте мне знать, если кто-то из них напишет что-нибудь... полезное. Хорошо?

– Конечно, – ответил Кэм. Он беспрерывно моргал, и стоящий перед ним Маккол выглядел расплывчатым пятном. – Слушайте, а история о... о червях из иного мира вас интересует? Это полезно?

Маккол скорчил гримасу.

– Это Он вам показывает? Ну нет! Черви нас не волнуют, Кэмерон. Мы хотим знать только одно: где искать дерево.

– Понимаю, но...

Но Маккол уже шагал прочь.

Оглянувшись, Кэм увидел Уэса. Тот стоял в дверях своего кабинета и, встретившись с ним взглядом, одними губами произнес: «Не подведи!»

После обеда Квин бродила по городу, попыхивая «Ноксборо». Удивительная все-таки дрянь! Впрочем, музыка, которую она слушала в эти дни, была не лучше. Бог рандома над ней издевался, снова и снова подсовывая сладко-липкий «Закат» Гордона Лайтфута. Эта песня мурлыкала в ухе, пока, стоя на углу, Квин смотрела, как мимо проезжает очередная пожилая дама; глаза прячутся в тени, и тонкая молчаливая усмешка играет на губах.

В последнее время она часто замечала, что эдемвильские жительницы ей улыбаются. Смотрят из окон или с другой стороны улицы, не сводя глаз, расплываясь в широких сладких улыбках. Был в этом какой-то сексуальный оттенок – словно она поражала их до потери дара речи. Лайтфут пел, а они все следили за ней.

Эдемвильского мороженого Квин больше не пробовала.

Фотографию амбара вернула в библиотеку; Марсия взяла ее обеими руками и прижала к груди.

– Понравился вам спектакль? – спросила она.

– Очень.

– Так я и думала! – И Марсия растянула губы в улыбке.

Весь город только и делал, что показывал ей зубы.

Кроме Кэма. Вот Кэм уже откровенно ее избегал. Услышав «привет», втягивал голову в плечи и исчезал в соседней комнате. «Ну и на здоровье», – думала она.

Каждое утро Квин возвращалась в библиотеку, рылась в коробке, читала одну невероятную историю за другой. В шестьдесят третьем у одной женщины из Бента на сгибе локтя появилось второе лицо. В восемьдесят втором один мужик содрал шкуру со своего датского дога и бегал в этой шкуре по ночам целую неделю, пока его не пристрелили копы.

Любой писатель позавидует такой фантазии!

Но о Селесте коробка молчала. После обеда Квин отправлялась бродить по городу, уходя все дальше и дальше от Нижнемира. Правда, и в своих странствиях не находила ничего. А по вечерам сидела на детской горке и смотрела на чердачное окошко, в котором горел свет. Сама она на чердак так и не поднималась. Не хотела. Просто смотрела и курила. Курила и смотрела.

До вечера среды, когда дело наконец сдвинулось с места.

– Черт!

Квин замерла, не донеся до рта сырный шарик. Нажала на паузу – она смотрела «Один в один» – и уставилась на потолок. Сверху снова донесся голос Кэма:

– О ч-ч-черт!

Слизывая с пальцев оранжевую сырную крошку, Квин подошла к лестнице, ведущей на чердак.

– Кэм?

В ответ послышался приглушенный стон.

– Кэм!

– Да? – Голос звучал устало и раздраженно.

– Что происходит?

– А что?

– Почему ты кричишь?

– Я не кричу.

Пауза.

– Я поднимусь, – сказала она.

– Не надо!

Громко топая, Квин поднялась по лестнице – и обнаружила, что Кэм сидит на розовом диване, зарывшись пальцами в глаза. Он повернул к ней голову и заморгал. Квин показалось, что из левого глаза у него выходит что-то вроде тонкой струйки пара.

– Мать честная! – воскликнула Квин. – Что с тобой творится?

– Я пишу.

– Ты что, глазами по клавишам бьешь?

– Да нет, просто все больше... этой дряни... – Он снова зажмурился и начал тереть глаза большими пальцами. – Черт!

– Это какая-то инфекция, Кэм, тебе надо к врачу!

– Со мной все нормально.

– У тебя мозги гниют. Опять.

Он негодующе фыркнул:

– При чем тут мозги? Это Межпланетный Эфир!

– А, ну да. Межпланетный Эфир. Псевдоним для мозговой спермы. – Квин скрестила руки на груди. – Что это такое?

– Что-то вроде эктоплазмы, – раздраженно объяснил Кэм. – Оно...

– Я спрашиваю, что такое с тобой творится? Почему из тебя течет какая-то долбаная эктоплазма?

– Детка, у меня видения, – объяснил он, стирая с глаза длинную, густую, зеленоватую соплю. Улыбнулся Квин, отчаянно мигая побагровевшими глазами. На лбу у него выступил пот, пальцы были запачканы водянисто-зеленым. – Это мне нужно для работы.

– Что?!

– Они используют мои видения. Я помогаю им отыскать дерево.

Квин прищурилась:

– Какое? Еще? Дерево?

– То самое. Чтобы собрать Человека-из-Крови.

Квин вздернула голову.

– Как в твоем чертовом романе? Они собирают Великана, как в твоем романе? Но это же... это... – Она провела обеими ладонями по лицу. – ...то самое, о чем у нас совсем недавно был разговор! Тебе нельзя верить. Ты ничего мне не рассказываешь!

– Разумеется, потому что ты тут же сказала бы «Икабод» и увезла меня отсюда.

– Вот именно! – Она уже кричала. – Именно это я и хочу сделать!

– Ну а я не хотел, чтобы ты мне мешала.

– Кэм!.. С тобой творится что-то очень нехорошее. Этот Великан злой. Нельзя с ним связываться! Нельзя связываться ни с чем, что имеет любое, хоть самое отдаленное к нему отношение! Кэмпбелл! – Она шагнула к нему. – Это то самое, о чем я говорила. Ренфилд творит с людьми что-то жуткое. И прямо сейчас он творит что-то жуткое с тобой!

– Да что я должен... я просто стараюсь им помочь!

– А я не хочу, чтобы ты им помогал, – отрезала она. – Я хочу, чтобы с тобой ничего не случилось – и чтобы ты остался со мной.

– Да о чем ты говоришь?

Квин подошла еще на шаг ближе.

– Ты слышал о парне из Милла, который съел собственного ребенка? Или о том, что в прошлом году из одной женщины извлекли тринадцать жуков – а она была жива! Жуки ползали у нее под кожей, и никто не мог понять, откуда они там взялись! Это недоброе место, Кэм!

– А я в нем ничего дурного не вижу.

Секунду или две она не могла найти слов.

– Ты совсем сдурел? Не видишь, что тебя просто используют? Знаешь, что случилось с тем парнем, который понял...

– Хватит! – Он стукнул по дивану кулаком. – Прекрати! Единственное, чего я хочу, чего всегда хотел, – стать частью чего-то важного. Вот я написал роман, его издали – и что? Это кому-то было важно? – Он сложил нолик из пальцев и ткнул ей в лицо. – Да ни хрена! А что, если теперь у меня есть шанс увидеть что-то невероятное? Да к черту все! Не нужны мне больше изданные книги. И ты не нужна. Отгребись от меня на хер!

Квин вздернула подбородок. В глазах у нее стояли слезы.

– Кэм! Кажется, мне пора кое-что тебе сказать.

– Правда? А мне, черт возьми, пора наконец поработать! – И он заморгал на клавиатуру.

– Я хочу кое-что сказать. И мне нужно, чтобы ты это услышал.

Он занес палец над буквой Р.

Квин набрала воздуху в грудь.

– Ика...

Тут Кэма бросило вперед. Он захрипел, ловя губами воздух. На шее вздулись вены, из глаз брызнула густая жижа. Кэм завопил, сжав ладонями виски. На этот раз Квин ясно видела: вместе с желто-зеленой слизью, вытекающей из слезных протоков и сползающей по щекам, из глаз его выходят струйки дыма. Слышала хлюпанье, и чавканье, и тихое шипение, с которым покидали его тело все эти чужеродные вещества. Кэм запрокинул голову, уставившись в потолок, – и хлюпал, и булькал, и кашлял, и смеялся.

Квин отшатнулась в омерзении и ужасе, прижав ладонь ко рту.

Наконец он со свистом втянул в себя воздух. Распахнул глаза. Несколько раз глубоко, прерывисто вздохнул. Повернулся к ноутбуку, протянул дрожащие руки к клавиатуре. Глаза его были налиты кровью и едва не выскакивали из орбит. По лицу струилась холодная жижа, от нее поднимался пар. Дыша через рот, словно под кайфом, Кэм неуклюже смахнул эту мерзость на пол. И начал печатать.

– Кэм! – дрожащим голосом позвала Квин.

– Мне нужно это записать! – пробормотал он.

– Кэм, нам надо отсюда уехать. Тебе нужно к врачу или... не знаю... нужно что-то делать!

Он перевел на нее налитый кровью взгляд и заорал:

– Не нужен мне никакой долбаный врач! Просто дай мне спокойно поработать! Свали отсюда на хрен! Иди погуляй или еще что! Оставь меня в покое!

Квин в шоке уставилась на него. Он сгорбился над ноутбуком и печатал как одержимый.

Она молча спустилась по лестнице вниз.

На кухню, где на стойке лежали ключи от машины.

Уставилась на них. Сверху доносился непрерывный стук клавиатуры.

Можно ведь и так, думала Квин. Почему бы не уехать в Бруклин? И к черту все. К черту Кэма. Сейчас только без пятнадцати семь: она еще успеет до закрытия в «Красный двор». И закажет себе очень большую порцию виски.

А потом ей пришла другая мысль.

Да, можно поехать домой. А можно пойти туда, где тебе поверят. Где ждут женщины, которые прекрасно ее поймут. Ведь все они, так или иначе, пережили то же самое.

После всех этих улыбочек Квин решила избегать милых старушек. Заподозрила, что ничего доброго они ей не хотят. Да еще и в подвале? Ну нет, благодарим покорно!

Но у них ведь как раз сегодня это... собрание. Скоро начнется. И они ее встретят с распростертыми объятиями.

Едва выйдя за дверь и увидев, что над головой собираются грозовые тучи, Квин поняла: это неверное решение. Надо было прислушаться к первому импульсу. Пока Кэм печатает без перерыва, сопя и бормоча что-то себе под нос, схватить ключи, прыгнуть в машину, бежать и не возвращаться.

Интересно, что сказала бы Селеста? Поддержала бы Квин? Или смерила бы таким взглядом, каким наркоманы, доживающие последние недели, смотрят на новичков?

Таким, что говорит: «Беги! Спасайся, пока не поздно!»

Скорее всего, так. Но Квин, шагая по пустынной Нижнемир-лейн, к этому предупреждению не прислушалась.

Глаза пылали и болели невыносимо – но теперь Кэм точно знал, где искать недостающую часть гобелена. И дело того стоило! Стоило того, чтобы немного потерпеть.

А сейчас он это запишет. Эту важнейшую информацию. Информацию, которая уж точно чего-то стоит! Как и он сам. Да, он чего-то стоит!.. Например, того, чтобы вытерпеть немного боли...

Глава тринадцатая

Историческое общество

Злилась она до потери человеческого облика. От ярости скручивало внутренности, злоба грозовыми тучами набухала над головой. В горле опухолью вздувались рыдания. Вокруг стояла влажная духота, готовая в любую секунду пролиться дождем. Квин шагала по Рэкелл-стрит в библиотеку.

Что-то наблюдало за ней с края парковки. Квин остановилась, смерила это создание убийственным взглядом – и оно, съежившись, юркнуло в траву.

– Что, страшно?! – крикнула Квин ему вслед.

Через двойные двери она ворвалась в библиотеку. В этот миг за окном сверкнула молния, а пять секунд спустя – столько потребовалось Квин, чтобы оглядеть помещение, – загрохотал гром.

В библиотеке стоял полумрак, по углам лежали охряные тени. Умирающий закат за окнами окрасил все в багрово-оранжевые цвета. Единственный свет внутри исходил из коридора, ведущего налево. Приоткрытая дверь, коричневый ковер на полу, обшитые панелями стены. Желтый свет с потолка. К двери приклеена бумажка с надписью от руки: «ИСТОРИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО». И со стрелочкой, указывающей вниз.

Под новый раскат грома Квин подошла поближе. Остановилась: ее вдруг охватил страх. Испугалась она... пожалуй, самого своего испуга. Вдруг ясно поняла, что идет по доброй воле прямо в пасть волкам. На улице начинается гроза, ее бойфренд буквально теряет рассудок, а сама она... Просто невозможно поверить, что все так сошлось! Как в Идеальной Страшилке.

«Вали отсюда, пока жива!»

Но она сделала еще шаг.

«Что, так мечтаешь сдохнуть?»

И еще.

«Ведь ты точно здесь сдохнешь!»

И еще.

Теперь она видела, что стрелка указывает на лестницу – узкие, заляпанные чем-то черным деревянные ступени, ведущие вниз. Внизу лестницы железные двери, потемневшие и выщербленные. Словно созданные для того, чтобы за ними скрывались всякие ужасы. Все было уж слишком очевидно – смотрелось как декорация, выстроенная специально для нее.

Квин шагнула на первую ступеньку. Та скрипнула под ногой. Квин взглянула на железные двери. Сквозь окошки в них виднелся желтый пол.

Крадучись, она спустилась на следующую ступеньку. И еще на одну. Наконец дошла до конца. Отдышалась, держась за перила, толкнула железную дверь – и та отворилась.

Навстречу вырвался поток воздуха, словно Квин открыла какое-то герметически запечатанное помещение. Ветер со свистом рванулся вперед, растрепал ей волосы, ослепил на мгновение, и Квин не сразу поняла, где оказалась. Когда же поняла, у нее вырвалось только: «О!» – тот возглас, что издаем мы, открыв дверь в кабинку общественного туалета и обнаружив, что там занято. То, что она увидела, просто... просто застало врасплох.

Она стояла в просторном помещении с желтым линолеумом на полу. Что-то вроде актового зала из очень древних времен. Потолок здесь был низкий, как в пещере, посеревший, с черными пятнами плесени. В дальнем конце виднелись открытые двери и за ними какие-то новые помещения, темные или слабо мигающие флуоресцентными лампами. Вдоль одной стены окна, закрытые ставнями, – видимо, там кухня. Сквозь щели в углах ставней подмигивал желтый свет. Через такие окна, подумала Квин, подают еду на общем обеде после церковной службы или на ужине в складчину по какому-нибудь торжественному случаю. И сейчас там, укрывшись за ставнями, кто-то звенел и брякал посудой.

А в ярко освещенной середине зала, в центре этого подземного лабиринта, стояли кружком металлические складные стулья. И на стульях сидели они – много-много милых пожилых дам.

– О! – воскликнула Квин.

Все пожилые дамы разом повернулись к ней.

И улыбнулись.

– Квин! – сказала Уинни. – Боже мой, вы все-таки пришли!

– Я бы пятьдесят долларов поставила, что она не решится! – пробормотала Марсия, сидевшая на дальней стороне круга.

– Что же заставило ее передумать? – поинтересовалась Синди.

– Может быть, с ней произошло что-то еще, – предположила Дебора, продавщица из универмага.

Бренда из обувного магазина наклонилась вперед и помахала Квин:

– Привет! Добро пожаловать!

– П-привет, – ответила Квин.

Хотелось добавить: «Ладно, а теперь я пошла». Ибо она видела в жизни достаточно фильмов, чтобы понимать: никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах...

– Присаживайтесь. – Бренда указала на горку сложенных стульев у одной из колонн, подпирающих потолок.

Квин не тронулась с места.

– Я не хотела вот так врываться... – начала она.

– О, что вы! – возразила Уинни. – Мы хотели, чтобы вы пришли!

– Многие не хотят, – вставила Марсия.

– А мы все вас ждали! – заключила Уинни, обведя широким жестом весь их кружок. Мелькнул ярко-алый лак на ногтях, заплясали в воздухе золотые висюльки на браслете. – Каждая из нас однажды пришла сюда, вот так же, как вы. Без первого шага не обойтись. Так что... – И она аккуратно поправила седую прядь.

Прозвучало так, словно то, что все эти женщины когда-то пришли сюда, придало им некую особую силу и значимость. Быть может, так оно и есть? Этого Квин не знала – и, по правде говоря, не хотела знать. Ничего больше не хотела знать о том, что здесь происходит, зачем они все собираются под землей, почему улыбаются. О чем переглядываются из-под очков, о чем кивают друг другу своими налакированными париками. Зря она сюда пришла. Чего ждала, спрашивается?

Но стоило ей сделать шаг назад – все они напряглись. Приподнялись со своих мест. Квин снова застыла, подняв ладони, словно говоря: «Не стреляйте!»

– Садитесь, Квин, – пригласила Бренда. – Пожалуйста. Не нужно убегать. – Она рассмеялась. – Здесь вы в безопасности.

– Ясно, – сказала Квин.

Обведя взглядом круг, она увидела Грету Мари Мизер: та сидела, скрестив руки на груди, и на вид была еще ближе к нервному срыву, чем в прошлый раз. Должно быть, ей не было еще и пятидесяти, но, измученная и изможденная, она совсем не выделялась среди прочих. Встретившись взглядом с Квин, Грета слабо ей улыбнулась.

– Стульев у нас много, – сказала Синди и кивнула в сторону стульев. – Не стесняйтесь, берите себе стул и присоединяйтесь к нам!

Все закивали и забормотали разом:

– Пожалуйста, пожалуйста!

– Не стесняйтесь!

– Мы так рады, что вы здесь!

– Садись, сестричка, не бойся!

– Тут как раз есть место для тебя...

Квин медленно покачала головой:

– Спасибо... большое. Но... я...

Она снова бросила взгляд на Грету – и вдруг поразилась ее сходству с Клэрити. А следовательно, и с Селестой.

– Ладно, – подняла руки Квин. – Согласна. Почему бы и нет?

Чувствуя, что совершает самую страшную глупость в своей жизни.

Но, с другой стороны, что еще делать, раз уж она пришла? Не садиться? Остаться стоять? Как далеко можно позволить себе зайти, раз уж ты здесь, в округе Ренфилд?

Чувствуя на себе тяжесть взглядов всей компании, Квин взяла стул, со скрипом протащила его по полу к Уинни; та со скрежетом подвинула на дюйм свой стул, чтобы Квин было куда сесть. Квин устроилась на холодном как лед стуле, и они с Уинни как-то неуверенно, словно враги, оказавшиеся за одним столом, улыбнулись друг другу.

Теперь, сидя среди старух, Квин ощущала их запах. Точнее, несколько разных запахов, что, смешавшись в единое прогоркло-сладкое облако, обволакивали ее со всех сторон. Духи с ментолом, ваниль, сигареты, крем, нафталин. Запахи вползали через ноздри в мозг, плясали на языке. Что-то сжало Квин горло, и она вцепилась в края своего стула.

– Что ж... – Бренда глубоко вздохнула, улыбнулась всем. В руках она держала картонную папку-планшет. – Давайте начнем! – Она наклонилась вперед. – Добро пожаловать на собрание Эдемвильского отделения Исторического общества округа Ренфилд! Все вы сегодня могли быть где-то в другом месте – и имели на это полное право, – но...

Эту фразу все закончили хором, обращаясь друг к другу:

– Я рада, что вы здесь!

– Замечательно! – сказала Бренда. – Кто хочет сегодня нам прочитать?

– Я прочту, – предложила Уинни, явно не сомневаясь, что этим окажет всем большое одолжение.

– Замечательно. – Бренда передала ей заламинированный лист бумаги.

Уинни прочистила горло, взглянула на Квин, улыбнулась Грете и начала читать. Квин немедленно отвлеклась и принялась оглядываться вокруг. Больше половины здешних посетительниц были ей знакомы. Все женщины, работающие в городе, обе библиотекарши, зрительницы из театра, та, что делала объявление перед спектаклем, – и Грета. На читающую Уинни и Грета, и все прочие взирали серьезно, даже благоговейно. Квин показалось, что откуда-то издалека доносится музыка – хор женщин, поющих во тьме. Она оглянулась через плечо, вгляделась в один из многочисленных темных коридоров за приоткрытыми дверями. В самом деле, оттуда доносилось пение: призрачное, едва слышимое, оно, однако, как будто... расцветало. Становилось чуть громче. Все яснее звучали в нем церковные, победные ноты.

– ...и хвала Уму, – завершила чтение Уинни.

– Хвала Уму! – откликнулся весь круг.

Это привлекло ее внимание. Квин повернулась обратно к группе и заглянула Уинни через плечо, стараясь разглядеть текст на ламинированной бумаге, узнать, что за странную молитву она пропустила. Но Уинни уже вернула бумагу Бренде, а та быстро убрала ее в папку.

– Замечательно! – Бренда снова всем улыбнулась. – Сегодня первая среда, так что почитаем сегодня из Первого Урока. Есть у кого-нибудь... О, простите, совсем забыла! Нам ведь надо проголосовать за дату распродажи библиотечных книг!

Квин молча слушала, как они голосовали за дату распродажи библиотечных книг.

– Замечательно, – сказала Бренда, записав дату. – Итак, двадцать четвертого. Договорились. Очень хорошо. А теперь кто хочет почитать из Первого Урока? У нас есть традиция – обычно читают новички, но сегодня у нас сразу две новеньких! Хотя, правду сказать, ты не совсем новенькая... – обернулась она к Грете. – И все же... кто из вас хочет почитать?

– Лучше вы, – сказала Грета, махнув рукой в сторону Квин и нетерпеливо поерзав на стуле. – Я здесь только ради церемонии. Читать мне не нужно.

– Церемонии? – эхом откликнулась Квин.

Но Бренда уже впихнула ей в руки книгу. Небольшую старую, потрепанную книжку. Обложка ее была когда-то ярко-красной, но давно посерела, страницы пожелтели и выцвели. Жирные тускло-золотые буквы на корешке гласили: «Руководство по долголетию для историков (третье издание)». И имя автора: Кассандра Мейвелл.

На этот раз Квин колебаться не стала.

– Э... хорошо. Какая страница?

– Тринадцатая, – подсказала ей в самое ухо Уинни.

Квин раскрыла книгу. От нее исходил восхитительный запах – точь-в-точь так всегда пахнет от любимых старых книг. На тринадцатой странице, как и следовало ожидать, начиналась глава первая под названием «Что есть Ум?».

Квин огляделась вокруг, натянуто улыбнулась всем, прочистила горло и начала читать:

– «Ум. Вот одна из важнейших истин, которые необходимо постичь Ренфилдскому Историку. Ибо в конце каждой дороги, начавшейся с пристрастия к историям...» – Тут она остановилась и обвела взглядом слушательниц. Все как одна улыбнулись ей в ответ. – «...в конце каждой дороги, начавшейся с пристрастия к историям, поджидает нечто, желающее использовать и тебя, и твою историю, какой бы она ни была. Множество монстров и духов охотится на тех, кто задает вопросы. Вот почему...»

– «...лучше не иметь вопросов вовсе!» – произнесли все хором вместе с ней.

– Замечательно! – просияла Бренда.

Квин читала дальше.

Текст становился все более странным и неприятным. Слава богу, хотя бы дальше слушательницы ничего не повторяли с ней в унисон! Просто сидели тихо и слушали очень внимательно, пока Квин продиралась сквозь три страницы бреда о «пристрастии к историям» – под коим, насколько можно было понять, имелось в виду состояние, когда человека неудержимо тянет разгадывать тайны бытия. Проблема тут вот в чем: не только тебя тянет к тайнам, обитающим в Ренфилде, но и их к тебе.

«Идя этой долиной, – писала Кассандра Мейвелл, – из охотника ты скоро превратишься в дичь. Пойдут по твоему следу, и бросятся на тебя, и обглодают до костей, оставив от тебя лишь выпотрошенную оболочку. Поэтому приходите в Общество! Боритесь с пристрастием к легендам и мифам – не дожидайтесь, пока они пристрастятся к вам!»

Похоже, в этом и заключался главный посыл книги. Отдайте бремя вопросов уму куда более мощному, чем ваш собственный. Уму, хранящему в себе все ответы. Уму с большой буквы.

Дойдя до конца первого раздела, Квин осторожно закрыла книгу.

– Наверное, мне стоит спросить. Вы считаете, я страдаю пристрастием к какой-то истории?

– Разумеется, ко всей этой теме кровавого дерева, – ответила Синди.

– Из нашей коробки с вырезками вы просто не вылезаете! – подтвердила Марсия. – Часами сидите над ней и смотрите туда.

– Правда? – Квин не замечала за собой ничего подобного.

– Поначалу мы даже не хотели давать вам коробку, – добавила Марсия.

– Но это же наша работа, – пожала плечами Синди.

– У меня нет пристрастия к этой истории, – твердо сказала Квин.

Сколько часов она провела в библиотеке на этой неделе?.. Так или иначе, ничего ненормального в своем поведении она не ощущала.

– Все хорошо, милая, – подбодрила ее Уинни. – Все мы через это проходили. Это затягивает незаметно. Взять, к примеру, Грету – не обижайся, Грета...

– Никаких обид, – ответила Грета, нервно покачивая ногой. – Все так и есть. Меня затянуло.

– Я просто пытаюсь помочь своему... бойфренду, – сказала Квин. – Вот и все.

– Да-да, мы все просто старались кому-то помочь! – откликнулась Синди. – Не бывает такого, что дело только в тебе. Хотя иногда бывает, но...

– Но у всех нас есть братья, или сводные сестры, или партнеры, или тетушки, или... – Уинни задумалась, но, не придумав никаких других родственников, махнула рукой. Тоненько зазвенели висюльки на браслете. – Иногда просто видишь, как человек увязает и тонет. И ему уже ничем не поможешь. Тут хотя бы себе помочь! Вот почему все мы здесь. Потому что стараемся быть умнее. Следовать Уму, а не сердцу. Я тоже пыталась найти ответы самостоятельно – долго, долго... – На миг она замолчала, словно погрузившись в эти далекие и долгие времена. – ...а потом поняла, что сама никогда их не найду. Нужно предаться уму более великому, чем мой собственный. Более разумной силе, которая уже знает и может показать мне все, что я когда-либо хотела узнать. Ибо все сотворенное – Его мысли: и наши вопросы, и наши ответы, и мы сами. – Она обвела остальных любящим взглядом. – Теперь не важно, что меня пугает. Ведь я не одна – со мной все Его мысли. Конечно, за это знание платишь... интересную цену. – И она с хрустом повернула голову. – Но дело того стоит. И я знаю, что сейчас говорю не только за себя, но и за всех нас.

– Хвала Уму! – провозгласила Бренда.

– Хвала Уму! – откликнулись все.

Квин сидела тише мыши.

Грета кашлянула и заговорила:

– Сердце... завело меня в тупик. Я надеялась... Но надежда исходит из сердца. И теперь, – она обвела глазами всю группу, – я решила стать умнее. Предать свое сердце Уму, да славится Он вечно.

– Хвала Уму! – отозвался хор.

– Я знаю, что моя девочка где-то здесь, – дрожащим голосом продолжала Грета. – Только не знаю где. Но есть Тот, Кто знает! – Она указала вверх, на потолок. – Он знает все. И я готова уплатить цену, – обернулась она к Уинни. – Хвала Уму!

– Хвала Уму!

– Грета, я от всей души желаю тебе найти твою девочку! – ответила Уинни, а затем повернулась к Квин и выразительно закатила глаза.

– Что ж, замечательно, – сказала Бренда. – Кто хочет поделиться первой?

Уинни подняла руку.

– Замечательно, – сказала Бренда. – Уинни, прошу!

– Постараюсь покороче, – начала Уинни, поудобнее устраиваясь на стуле.

– Замечательно, – вставила Бренда.

– Сегодня я чувствую себя очень хорошо, – начала Уинни.

– Замечательно!

– Итак: меня зовут Уинни...

– Здравствуй, Уинни! – хором отозвались все.

– И я... историк в завязке.

Все понимающе закивали.

– С моей метаморфозы прошло уже почти восемь лет, – продолжала она. – И в последнее время я часто задумываюсь... ну, знаете... спрашиваю себя, не слишком ли далеко я зашла в противоположном направлении. Представьте, я сейчас в четвертый раз пересматриваю «Вызовите акушерку»! Мне так уютно в историях, которые знаю наизусть. А ничего нового смотреть не могу, новое меня просто бесит. Я хочу сказать, самой не верится, но, когда я пошла на этот злосчастный спектакль, – вдруг поняла, что помню всю пьесу слово в слово! – Она развела руками, покачала головой, приоткрыв рот в комичном изумлении. – Сама себе поражаюсь, но факт. Так забавно наблюдать за собой и понимать, что я стала... кем-то новым.

Женщины снова закивали друг дружке. Все здесь понимали, о чем она.

Пока Уинни говорила, Квин снова обвела взглядом весь круг. Всех этих женщин, думала она, неотвратимо притягивали какие-то элементы ренфилдского мифа. Все они искали луч света во тьме, не зная, есть ли здесь свет. Они следовали за историями – и эти истории разрушили их жизнь. Поглотили их, как ту женщину, что писала письма, сохраненные в библиотечной коробке. Как сейчас поглощают саму Квин.

Почему же она не бежит прочь?

Уинни шмыгнула носом и закончила:

– Ладно, хватит. Спасибо, что позволили мне поделиться!

– Спасибо, что поделилась! – хором ответили женщины.

– Замечательно, – сказала Бренда. – Кто следующий?

Следующая женщина начала рассказывать длинную и сложную историю; чем дольше тянулся рассказ, тем становился непонятнее. Какой-то зверь у нее в гараже, долг по кредитной карте у ее зятя, что-то о «моей практике в Милле» и дальше: «Я знаю, что могла бы себе это позволить, если бы продолжала работать, но моя нога...»

Закончила она так:

– Ну и вот, конечно, хотелось бы понять: была же этому какая-то причина? То есть... что это такое на самом деле? Но еще в тридцать семь лет я дала себе обещание: никогда, ни за что не кончу, как мой дядя! Ни-ко-гда. Ни за что. Так что... в гараж я просто больше не захожу. – И она то ли рассмеялась, то ли всхлипнула. – С той ночи ни разу даже его не открывала. Будь я в кино, обязательно бы открыла. А так нет. Живет там что-то – ну и пусть себе живет. А я к нему не полезу. Я ему не ужин... – Она промокнула глаза платком и уточнила: – Я никому не ужин! Вот так... Спасибо, что позволили мне поделиться.

– Спасибо... что поделились, – пробормотала Квин на секунду позже всех остальных.

– Замечательно! – с широкой улыбкой подытожила Бренда. – Квин, а вы хотите с нами поделиться?

– Э-э... я... ну... просто так сюда зашла. Простите. Честно говоря, я не хотела...

Женщины не сводили с нее глаз, и на всех лицах отражалась неподдельная забота. Квин вздохнула, втягивая в себя эту заботу, и начала:

– Хорошо. Если говорить откровенно, в последнее время я много думаю об одной истории... точнее, даже о двух. Может быть, и вправду чересчур много.

Слушательницы согласно нахмурились.

Квин оглянулась через плечо. Едва слышный хор за спиной утих, как будто тоже прислушивался. Вокруг затаились молчаливые коридоры: одни были темны, в других мерцал свет. Квин сделала глубокий вдох.

– Итак... Мой партнер видит во сне Ренфилдского Великана. И считает, что может там же, в снах, увидеть, где скрыты его части, так что... Но, наверное, не с этого стоит начать. Возможно, я слишком остро это воспринимаю, потому что...

В общем, в старших классах у меня была подруга. Селеста. И она... Мы с ней были очень близки. Однажды, в начале десятого класса, когда вместе ехали домой, у нас с ней был... странный момент. Я хочу сказать, мы всегда были подругами, и только, но на несколько минут как бы стали... ну, не знаю. Мне так и не удалось с ней об этом поговорить, потому что в следующие выходные мы отправились вверх по Биллоуз-роуд. Жили мы в Леден-Холлоу, а там есть своего рода традиция ездить «посмотреть на Ренфилд». – Эти слова она произнесла зловеще, как они того и заслуживали. – Селеста сидела за рулем, я рядом. Мы въехали на вершину, на самую высокую точку Биллоуз-роуд – ту, где стоит знак «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ИСТОРИЧЕСКИЙ ОКРУГ РЕНФИЛД». Дальше нужно уже спускаться с холма. И мы поехали вниз, в темноту.

Вот мы едем и вдруг видим эту... женщину. Бредет через дорогу, в тумане и в свете фар. Она в больничной рубахе. На спине рубаха разошлась, и виден зад. На каждой руке четыре или пять больничных браслетов. Волосы собраны в хвост и перехвачены еще одним браслетом. За собой тащит оленя, вцепившись ему в шею. Здоровенный мертвый олень: шея сломана, рога волочатся по земле, и за ним на дороге остается широкий кровавый след. И что-то вываливается из него... какие-то оленьи внутренности... и остаются валяться на асфальте, словно клубки дохлых червей.

Женщина останавливается. Поворачивается. Смотрит на нас через ветровое стекло.

И это Селеста. Ее лицо. Она со мной в машине – и она же снаружи, смотрит на нас оттуда.

Голос Квин дрогнул и сломался. Она не хотела рассказывать, что было дальше. Как женщина стояла неподвижно и Квин трясла Селесту за плечо и кричала: «Жми на газ, мать твою, валим отсюда!» – а Селеста молчала и не шевелилась. А потом с хрустом повернула голову. На лице ее вздулись темные дорожки вен, глаза превратились в две бледные луны. Из одного уха выкатилась капелька крови. И она улыбалась.

– Привет, Квин! – сказала Селеста чужим голосом. – Какая ты сегодня хорошенькая! – И, склонив голову набок, начала наклоняться к ней. – Знаешь, как хочется тебя пожевать? Ну давай, Квин, позволь мне высосать твой желудок через рот. Как спускают воду через слив в бассейне. Дай мне тебя опустошить. Будет так сладко...

Сел вплотную приблизилась к ее лицу. Квин чувствовала на губах ее дыхание. Или нет, не ее. Чужое дыхание, тяжелое, с запахом серы. От него подступала тошнота.

И слава Воронам за это! Зловонное дыхание помогло ей опомниться. Квин поднырнула под локоть Селесты, просунула руку меж ее ног и дернула переключатель скоростей на заднюю. А потом, вжавшись лицом в колено Сел, изо всех сил выдавила педаль газа.

Что было дальше, она не помнила. Кажется, Селеста завопила и вцепилась ногтями ей в спину. Во всяком случае, на следующий день, когда Квин принимала душ, спину сильно щипало – и, вглядевшись в затуманенное зеркало, она увидела на коже длинные алые следы ногтей. Но как добралась домой? Куда делась Селеста? И ее машина?

Никто не знал.

И, быть может, никто никогда не узнает.

Квин шмыгнула носом.

– Вот я и подумала: если... если приеду сюда ненадолго, может быть, сумею выяснить, что с ней произошло. Но теперь уже что-то происходит с моим бойфрендом, черт бы его побрал, и я... просто больше не понимаю, что я здесь делаю. Если он в самом деле хочет вместе с другими идиотами воссоздать Великана – пусть его, но мне-то это зачем? – Она сгорбилась и сунула руки в карман худи. – Вот и все. Спасибо, что позволили поделиться, хвала Уму.

– Спасибо, что поделилась, – ответили дамы хором. – Хвала Уму.

Повесив голову, Квин ждала, что кто-нибудь из них объяснит, что за тварь забрала Селесту. Кто-нибудь обязательно ее узнает! Не может быть, чтобы никто больше с ней не встречался!

Молчание.

Марсия кашлянула.

Квин подняла голову. Дамы нерешительно переглядывались.

– Что такое? – спросила она.

– Ваш партнер, – сказала Синди. – Объясните, пожалуйста, поподробнее, что он пишет?

– Ужасы, – ответила Квин. – Написал роман о Ренфилдском Великане, ничего о нем не зная. У него бывают видения, и при этом из глаз что-то... льется. Он говорит, эти видения сообщают ему, где искать части Великана.

Слушательницы молчали и переглядывались. Некоторые выпрямились на стульях. Молчание стало плотным, почти осязаемым.

– Что? – повторила Квин.

– Он знает, где находятся обломки кровавого дерева? – переспросила Уинни.

– Так, ладно! – вмешалась Бренда. Что бы ни начиналось здесь, она явно рассчитывала это прекратить. – Девочки, а теперь...

– Видимо, да, – ответила Квин. – То есть я точно не знаю, но...

– Он знал, – вполголоса проговорила Марсия. – Он знал!

– Прямо под нашим носом, – добавила Синди. – И уже несколько недель!

– Дорогие мои, – снова встряла Бренда, – мы ведь договаривались: когда это случится, будем действовать рационально. Все, кто к нам приходит, должны приходить по доброй воле.

– Она не пришла бы, если бы знала! – покачав головой, заметила Дебора. – Это уж точно! Ни за что не захотела бы!

– Нам стоит с ним повидаться, – сказала Уинни. – Это в любом случае полезно. Мы – те из нас, кто живет в домах, – давно уже его не видели.

– И мы принесем ему подарок! – добавила Марсия. – Дар, которого он ждет.

– Я пью завтра, – заметила Грета, – и она может выпить вместе со мной.

– А он-то согласится? – спросила Дебора. – Двух в один день?

– Согласится! – заверила Синди.

– С нами он так и сделал! – добавила Марсия.

– Да, с нами так и было! – сладко улыбаясь, промурлыкала Синди. – И он говорил, что она придет. Сказал, что ждет ее.

По кругу пролетели шепотки: все соглашались, что это (что «это»?) очень удачная идея.

– Дамы! – послышался резкий голос Бренды. – Некоторые из нас... м-м... очень долго там не были. Не думаю, что есть необходимость...

Но прочие уже облизывались.

– Он будет так рад! – воскликнула одна.

– Он будет в восторге! – подхватила другая.

– Он предсказывал, что она придет!

– А мы-то ничего не понимали, пока она сама не сказала...

– Девочки! – снова заговорила Бренда, теперь почти угрожающим тоном. – По-моему, сейчас нам всем важно сделать переры...

– А что, если она не захочет пить? – спросила Дебора.

– Когда увидит его, то все поймет, – ответила Уинни.

– Она увидит, как это случится со мной, – предложила Грета. – Пусть посмотрит, что он сделает со мной, – тогда поймет сама.

– В любом случае, – заговорила еще одна, – просто хочется его увидеть! Даже если там будет тесновато.

– Он уже знает, что мы придем, – добавила другая.

– Он послал нам этот дар, – сказала третья.

– А вдруг это проверка! – объявила Уинни. Наклонилась к другим, расплылась в злобной ухмылке. – Может, мы должны привести ее к нему, хочет она того или нет! – Улыбка стала еще шире, и челюсть со щелчком съехала на сторону.

С человеческими челюстями такого обычно не случается.

– Может быть, – ответила еще одна женщина. У этой что-то происходило с руками. Она разминала пальцы, громко хрустя костяшками, – и пальцы удлинялись и начинали гнуться в разные стороны. – Может, он даже позволит ей сесть в кресло?

– К креслу никто не притрагивается! – отрезала Марсия.

– Я буду первой, – возразила Грета. – Может, он позволит мне?

– И потом, – добавил еще кто-то, – мы же принесем ему дар!

Со всех сторон слышалось щелканье, скрип и треск. Старушечьи тела шли волнами, изгибались, вытягивались. Уинни с хрустом повернула голову к Квин.

– Когда изменишься, – проговорила она, – ты станешь такой красавицей!

Квин вскочила со стула. Ее схватили сзади и швырнули на пол. Окружили. Пригвоздили к полу, ухмыляясь ей в лицо. Она вопила и брыкалась, а старухи смеялись сиплым кашляющим смехом и капали ей в рот своей слюной. Тела их стремительно преображались.

– Девочки! – отчаянно воззвала Бренда. – ДАМЫ!

Все повернулись и зашипели на нее. Уинни встала во весь рост. Широко открыла рот. Нижняя челюсть ее вышла из пазов, щеки втянулись, зубы разошлись и исчезли где-то в глубине глотки. Из мокрой раны, в которую превратилось лицо, начали вздыматься черно-зеленые кости.

Улучив момент, Квин вскочила на ноги.

– Держите ее! – рявкнул кто-то.

Получив удар наотмашь по лицу, Квин полетела прямо на сложенные горкой стулья. Ударилась головой о колонну, съехала вниз и распростерлась на полу, а стулья с грохотом и лязгом погребли ее под собой. В полуобмороке, дрожа от ужаса, Квин слабо барахталась под стульями, когда у самого ее лица, оставив черную вмятину в линолеуме, с грохотом опустилась на пол огромная, костистая, волосатая зеленая нога.

Квин застыла на месте.

Голос Уинни, почти неузнаваемый, с каким-то хлюпаньем и клекотом произнес:

– Бренда, ты здесь не главная!

Перед глазами на секунду возникли голубые туфли Бренды. Затем взметнулись и исчезли; что-то произошло с ее телом, и в следующий миг на пол опустилось восемь гладких, истекающих зеленой слизью лап. Голос Бренды, со скрипом и присвистом:

– Я не позволю вам погубить эту несчастную!

– Ради Ума! – прошипела Уинни. – Это то, чего он хочет! Пропусти нас!

Издав низкий стрекочущий звук, она бросилась на Бренду. Они сцепились и покатились по полу, исчезли из поля зрения; слышалось только шипение и скрежет когтей по линолеуму. Квин лежала, боясь пошевелиться. Женщины вокруг преображались с воем и клекотом: со всех сторон она слышала щелчки и хруст и влажные звуки рвущихся связок и ломающихся костей.

Что-то громко затрещало, взметнулась в воздух яркая кровавая струя, и на линолеум рядом с лицом Квин шмякнулась голова – нечеловеческая голова на длинной шее. Из неровного обрубка что-то торчало и текла темно-зеленая слизь.

Квин завизжала.

В следующий миг ее подняли в воздух и, дергая туда-сюда, потащили в одну из боковых дверей. За дверью обнаружилась темная лестница, вся в паутине. Ступени вели вниз, вниз – все глубже во тьму. Но что-то светилось во тьме; и когда глаза Квин привыкли к полумраку, она поняла, что ее несут по тоннелю, затянутому лохмами паутины. По грязному тоннелю, вгрызающемуся в толщу земли где-то глубоко-глубоко под Эдемвилем. Много-много миль тащили ее через эту толстую липкую паутину, пристающую к лицу, лезущую в рот. И чем дальше, чем глубже в этот тошнотворный мрак, тем яснее Квин ощущала внизу, под собой, нечто живое, огромное и безумное. Что-то содрогалось там, под землей, и гудело, и плясало, и пело хором, широко распахивая множество ртов. Словно на празднике, где веселился целый город.

Или улей.

Неподалеку от Лиллиана, март 1974-го

Не сомневаюсь, на окраинах этого немыслимого Тела есть и другие жидкости. Созвездия костного мозга, кружащиеся галактики крови, желчи, слюны. Но единственное, что доступно мне из этого Создания, крылья Которого, по слухам, объемлют миллиарды миров, – Его Позвоночник. Единственная жидкость, с которой я встречался, – эта чертова жижа между позвонками. Называйте ее Эфиром, или клеем, или как хотите еще.

Дерьмо – оно дерьмо и есть.

И когда я вываливаюсь из мира любомудров, лечу по Позвоночнику к Земле, падаю с пустых небес прямиком в земную грязь – я полностью облеплен этим дерьмом.

С трудом поднимаюсь на четвереньки. Горло моего тела содрогается в рвотных позывах; я сплевываю наземь огромный ком слизи. С подбородка течет эта дрянь. Все тело трясется. У Эфира нет ни запаха, ни вкуса – но какой же он холодный! Ледяной, как темные глубины Запределья, пространства за границами всех пространств, известного лишь Левиафану.

Дрожа всем телом, я встаю на колени. Сажусь на пятки, запрокидываю лицо к небесам. Открываю глаза. Закат. Меня трясет, все болит – и все же я наслаждаюсь этим мигом, как, помню, наслаждался им каждый раз. Тихо – ни ветерка. Щебечут земные птицы. Несколько минут мира и покоя.

Полной грудью я вдыхаю этот вечер. В сравнении с пустотой между мирами здешний холодный воздух кажется упоительно теплым. Впервые после падения я могу свободно дышать.

Оглядываюсь вокруг. Мокрое, грязное, кое-где подмерзшее поле. Деревья по периметру. Грунтовая дорога, хлипкая изгородь из прутьев. Какая-то ферма.

Здесь, на Земле, один сезон сменяется другим. Не помню, весна сейчас или осень. Но небо над головой холодное, бледно-голубое. Я вытираю ладони о штаны и осторожно поднимаюсь на ноги, боясь потерять равновесие и снова упасть.

Сзади раздается голос:

– Какая ты высокая!

От неожиданности я резко оборачиваюсь.

Позади меня сидит на корточках маленькая девочка. Должно быть, не старше десяти лет. У нее светлая кожа, длинные темные волосы заплетены в блестящую косу, перекинутую через плечо. Девочка смотрит на меня острым, внимательным взглядом.

Я моргаю. Совершенно ее не помню. Почему, черт возьми, не выходит удержать в голове все? Впрочем, с тех пор, как я был здесь в последний раз, прошло несколько эонов; возможно, стоит быть к себе снисходительнее. И все же эта девочка чем-то меня бесит. Раздражает. Даже пугает. Не хочу, чтобы она меня знала. Каждый раз, когда меня узнают, из этого не выходит ничего хорошего. Посмотрите хоть на то, что случилось у любомудров! Они-то, кстати, воображают, что я сейчас ищу этот Корень зла.

Вот идиоты.

– Я... что? – переспрашиваю я.

– Высокая, – говорит она. И разглядывает меня, склонив голову набок. – Я всегда думала, мой папа очень высокий, но ты даже выше его!

Это правда, женская шкура, которую я сейчас ношу, устрашающе огромна. Широкоплечая, мускулистая, не меньше шести футов ростом. Тело воительницы. Иногда я жалею, что не помню ее имени. Она заслуживала, чтобы ее помнили. Но что поделаешь, жизнь есть жизнь.

– Хотела бы я быть такого роста! – говорит девочка, наморщив нос.

– И ты когда-нибудь вырастешь, – отвечаю я, потирая затылок. – Может быть. – А потом с внезапным беспокойством спрашиваю: – Ты видела мое... появление?

– Из воздуха? Конечно. – Она ерзает от возбуждения: ни мое явление из ниоткуда, ни откровенно мертвецкий вид, похоже, совершенно ее не пугают. – Воздух вдруг начал гореть, а потом, я смотрю, ты летишь! Как будто падаешь.

– Ага... – Несколько секунд я разглядываю ее, прикидывая, что с ней делать.

Но тут она говорит нечто такое, что тревожит меня еще сильнее.

– Я тебя ждала, – произносит она. – Долго-долго.

Голова трещит, тело вокруг меня разлагается заживо, а я могу из себя выдавить лишь это:

– Как так?

Девочка счастливо улыбается. По-видимому, она в восторге уже от того, что может со мной поговорить. Как будто я какая-то знаменитость.

– Меня зовут Кэти, – говорит она. – Ну ладно, Кэтрин. Кэтрин Мейсон. Хотя, по-моему, это слишком торжественно! Вот когда школу окончу – тогда пусть меня и зовут Кэтрин, как взрослую, а пока я Кэти.

– Ясно, – говорю я. – Но ты не ответила на мой вопрос... Кэти.

– А... это как я тебя ждала?

– Ну да.

– Да прямо здесь и ждала. На поле. – Она хмурится. – Или это неправильно? Надо было ждать дома?

– Нет. – Я прикрываю глаза и трясу головой. Провожу обеими руками по влажным волосам, вытряхиваю из них межпространственную ледяную кашицу – прямо себе под ноги. – Я хочу сказать, откуда ты знала, что я приду?

Она снова наклоняет голову и отвечает как что-то само собой разумеющееся:

– Ты же всегда приходишь. И всегда будешь приходить. Иногда ты меня даже не помнишь.

Смотрю на нее во все глаза.

– Где мы? – спрашиваю я.

– Округ Ренфилд, штат Нью-Йорк, – отвечает Кэти четко, словно на уроке. – Ближайший город – Лиллиан, население тысяча триста человек. Школьный район Фоллз – хотя папа говорит, что технически мы живем в Лиллиане. И в Лиллиане школы лучше, так что он меня устроил...

Она говорит что-то еще, но у меня раскалывается голова, в ней гремят барабаны любомудров: «Рррок-ррррок-ррррок-ррррок», и я ничего не могу с этим поделать. Только смотрю на девочку.

– Так это... – говорю я. – Это Ренфилд.

– Ага! – весело кивает она. – Мы прямо возле старой Школы искусств. Видишь? – За деревьями виднеется почерневшее здание, еще дальше блестит озеро. – А вон там старая ферма Ренфилдов! – И она показывает на другую сторону поля, где среди деревьев торчит остов разрушенного дома. – Ни туда, ни туда мне ходить нельзя.

– Ну разумеется, – вздыхаю я. – Где же еще я мог оказаться.

Кэти хихикает.

– Ты каждый раз об этом спрашиваешь! Где мы.

– Правда?

Она опять кивает. Ждет. Потом хмурится, словно я забыл свою реплику.

– Вот ты прилетаешь, – говорит она уже медленнее. – Сначала я говорю, как меня зовут. Кэти Мейсон. Кэтрин, – добавляет она, заводя глаза к небу. – А после этого ты говоришь, как зовут тебя.

Не знаю, что еще сказать, поэтому просто называю ей свое имя. Настоящее.

– Я Джепп. Джепп Йеннигел.

К величайшему моему удивлению, она произносит мое имя вместе со мной, не отставая ни на мгновение. С таким видом, словно подпевает любимой песне.

Бред какой-то.

Ррррок-ррррок-ррррок-ррррок...

– Этого имени никто не знает, – говорю я.

– А я знаю!

Если так, почему же я ее не помню?

Ррррок-ррррок-ррррок-ррррок...

Она наклоняется вперед, упираясь ладонями в грязную землю, и говорит еле слышным шепотом:

– Я видела тебя во сне, Джепп. В видениях. Думала, может, это только у меня в голове, но... – Наклоняется еще ближе и договаривает: – Я знаю, что это по-настоящему! Каждый раз, когда ты мне снился, я плакала. И от этого было больно. Это меня пугало. Но так я поняла, что ты настоящий.

– Я... ясно.

Я распадаюсь. Тело вокруг меня умирает, превращается в ничто. Вот-вот оно разрушится совсем, я выскользну из его пор в грязь – и навечно останусь в грязи.

Ррррок-ррррок-ррррок...

Еще и глаз дергается.

Ррррок-ррррок-ррррок-ррррок...

Мне нужен кто-то новый. И поскорее.

– Что случилось с амбаром? – спрашиваю я. Как тяжело держать глаза открытыми. – Здесь должен быть... амбар. Дверь.

– Он обрушился, – говорит она. – И люди разобрали его на доски.

Каким-то чудом мне удается нахмуриться.

Ррррок-ррррок-ррррок-ррррок...

– А что стало... с рисунком?

– О, Он теперь повсюду! Всегда на нас смотрит. И всю нашу долину сделал такой, какая Ему больше нравится. Папа говорит, Великан теперь присматривает за всем нашим округом.

Ррррок-ррррок-ррррок...

– Давно? Как давно Его... разобрали?

Она морщит нос, подсчитывая в уме.

– Кажется... лет пятьдесят назад. Сейчас тысяча девятьсот семьдесят четвертый год. И мой дедушка был одним из тех, кто убирал кровавые следы. – Она гордо вздергивает голову. – Его звали Отто Мейсон. И он прославился. В пьесе, которую написал мистер Мун, он тоже есть!

– Ясно. – Я прикрываю глаза.

Ррррок-ррррок-ррррок-ррррок...

– Там было сто-о-олько кро-о-ови! – говорит она. А я слышу: «Ррррок-ррррок-ррррок...» – Так мне дедушка рассказывал. Некоторые винят во всем его, потому что это он закопал кровавый лед, – но откуда ему было знать?

– И правда.

Ррррок-ррррок-ррррок-ррррок...

– Я пишу о тебе истории. Исписала уже целую толстую тетрадь. Наша учительница говорит, они не реалистичные, но я просто записываю то, что вижу во сне.

Ррррок-ррррок-ррррок-ррррок...

Голова болтается на шее, готовая упасть.

– А теперь, – говорит она, – я хотела бы... ну то есть... я ведь знаю, кто ты такой на самом деле! Не точно, но... я знаю, что ты делаешь. Правильно? И не стану возражать, если ты...

И я врываюсь в нее.

Вылетаю из мертвой женской шкуры; она сдувается позади меня, словно лопнувший воздушный шар. Даже с таким же шипением и свистом. Лопаются глаза, расходится в пустой беззубой усмешке рот. А я, оттолкнувшись от этой безнадежно мертвой оболочки, лечу девочке в лицо. Врываюсь ей в рот, ввинчиваюсь мимо языка в глотку. Протискиваюсь в ноздри и в уголки глаз. Кем бы ни была Кэтрин Мейсон – ее больше нет. Я выкинул ее из собственного черепа, туго обвил хвостами джойстик ее мозгового ствола и начал пользоваться ее телом как своим.

Прости, Кэти.

Как правило, под конец шкура сопротивляется. За миг перед тем, как я выкидываю душу из мозга, чтобы угнездиться там вместо нее, она начинает биться и рваться. Извивается, вырывается в панике, пока я вытаскиваю ее, словно пробку из бутылки. Так реагируют все без исключения.

Кроме Кэти Мейсон. Она не противится совсем. Наоборот, встречает, как дорогого гостя. Расцветает мне навстречу своей чистой, девственной энергией, а когда я проскальзываю в ее сознание – просто с тихим вздохом поникает. Она и вправду меня ждала! Ей всего десять лет, но она уже хотела умереть. Она уходит из своих мышц и тканей без вздоха, без жалобы, лишь с благодарностью за то, что больше не должна управлять своей жизнью. Теперь ее сознание избавлено от скитаний по Позвоночнику. Избавлено практически от всего.

Я трясу новыми руками и головой – стараюсь стряхнуть с себя остатки Кэти Мейсон, как собака стряхивает со шкуры капли дождя. Но есть то, от чего не избавишься. Тонкий чистый след. Не сочтите за похвальбу, но в плоти и костях остается ощущение, что Кэти счастлива оказаться во власти чего-то более совершенного, чем она сама.

Облизываю свои новые губы. Смотрю искоса на поле в тусклом предсумеречном свете. Поворачиваюсь. Вот и ферма. В окнах горит свет. На грунтовой дороге возле дома отдыхает старый зеленый пикап. Чуть поодаль, среди безлистых деревьев, виднеются другие дома.

Я поднимаюсь из грязи, отряхиваю худые детские коленки. Исследую свою юбочку. Щупаю ткань, пробую покружиться. Мне нравится! У Кэти был хороший вкус. Стараюсь не испачкать юбку, когда закапываю свою старую шкуру под деревом.

Вприпрыжку бегу к дому, радуясь, что избавился от прежней шкуры, от хватки любомудров и прежде всего – от этой проклятой гробницы в моем старом мире! Сейчас я всем доволен. И ничего плохого не жду. Теперь я вспомнил: следующая часть цикла должна быть спокойной. Все, что от меня требуется, – дать телу Кэти вырасти. Никаких пыток страшнее четырех лет в старшей школе Лиллиана; а это вполне приемлемая плата за несколько десятилетий спокойной жизни на Земле, где есть ягоды. Ягоды! Наконец-то! Как же мне здесь будет хорошо!

Добежав до дома, распахиваю дверь черного хода, заглядываю в скромную кухоньку. На плите что-то кипит. И что-то мясное готовится в духовке.

Здорово снова ощущать запах еды.

Провожу ладонью по стене. На ней старые обои пастельных цветов: розовые и желтые полосы и цветочки. На полу у входа красный коврик. Я приседаю и запускаю в него пальцы. Коврик жесткий, ворсистый, от него пахнет снежной кашей.

В соседней комнате кто-то кашляет. Я вскакиваю и оборачиваюсь. Дверь слегка приоткрыта. За ней средних лет человек в подтяжках сидит за столом, в клубах сигаретного дыма, и читает газету сквозь маленькие круглые очки.

Я глубоко вдыхаю. Мое тело еще слишком молодо, курить в таком возрасте не положено – но не могу дождаться! Как только мне исполнится восемнадцать, куплю свою первую пачку «Ноксборо». Вкус у них кошмарный, зато вся пачка будет только моя.

Поднявшись по лестнице, оказываюсь в коротком коридоре, в конце которого окно. В одной комнате ссутулился за столом молодой парень. Интересно, у них вся семья состоит из мужчин за столами? Парень, как видно, погружен в свое домашнее задание; сбоку у его плеча сочувственно светит настольная лампа. Надо бы выяснить, как его зовут. Ричард? Рик? Реджи? Не помню. Точно как-то на Р.

Мне удается, не привлекая к себе особого внимания, выяснить, где ванная, где спальня родителей и моя комната. Приоткрываю свою дверь, чтобы заглянуть внутрь. Там темно. Свет падает только из окна над короткой кроватью. Грустная картина – словно в тюремной камере. Потолок наклонный. У меня тоже есть письменный стол и еще маленький туалетный столик. Сажусь перед зеркалом, разглядываю себя, поворачивая голову так и этак. А я хорошенькая! Если верно все помню, когда вырасту, разобью немало сердец. Но расти будет неприятно. Сперва начнет болеть спина, потом вдруг распухнет грудь, и все станут на меня пялиться. А потом у меня пойдет кровь в трусы прямо на физкультуре. Черт, если память меня не подводит, средняя школа – это «американские горки» еще похуже старшей...

Стоп! «Американские горки»? Как же я забыл! Однажды летом, довольно скоро, я окажусь на ярмарке в округе Брэддок. И перепробую там все аттракционы. Мы поедем туда в школьном автобусе, вся наша футбольная команда. Я сяду на самое заднее сиденье вместе с Куртом Мазервеллом – и, хоть я пока и маленькая, расскажу ему кое-что, вспомнившееся из времен, когда я была взрослой. Поначалу он очень впечатлится – а потом вдруг захнычет. Ну это пожалуйста! И школу он не закончит – незадолго до окончания десятого класса отправится в комнату с мягкими стенами в Бентской психиатрической лечебнице.

Припоминая все эти земные радости, я хихикаю. Теперь помню, как мне всегда бывало здесь весело!

Потом умолкаю.

Поворачиваюсь.

Смотрю на стол. Он стоит далеко от окна – и сейчас прячется в глубокой тени.

Подбегаю к столу, рывком выдвигаю ящик. Карандаши, фломастеры. Захлопываю этот, выдвигаю второй. Тетради! Хватаю одну, перелистываю. Какие-то школьные конспекты. Очень много конспектов. Черт, какой же зубрилой надо быть, чтобы на уроках вот так все записывать? В этом ящике с полдюжины тетрадей – и во всех, мать их за ногу, только конспекты с уроков!

Этот ящик тоже захлопываю, выдвигаю третий.

Вот она! Толстая тетрадь с черной кожаной обложкой, перехваченная кожаным шнурком. Бережно взяв ее в руки, снимаю шнурок, раскрываю тетрадь. На первой странице Кэти вывела: «Сны и истории».

Присаживаюсь на край кровати и углубляюсь в чтение. Первая запись относится к сентябрю 1972 года; дальше Кэти обновляла тетрадь регулярно, вплоть до сего дня – а сейчас март 1974-го. Почти вся тетрадь заполнена ее снами – бесчисленные сны, и большинство из них обо мне. Некоторые напоминают сонный паралич: Кэти лежит в кровати и не может пошевелиться, а со всех сторон ее обступают странные создания. Она называет их жевунами – очаровательное детское прозвище. Они бродят по комнате, трогают ее и толкают, роются в ее вещах. Один раз – это очень страшный сон! – распотрошили туалетный столик, съели всю ее косметику и украшения, которые она купила на сэкономленные карманные деньги. Она лежит и ничего не может сделать, только смотрит – а они, широко разевая темные провалы ртов, жуют беззубыми деснами ее губную помаду, клипсы и пластмассовый «жемчуг».

По мере того как Кэти становится старше, сны ее начинают больше напоминать сюжеты рассказов. Случаются у нее и видения наяву. Из дневника снов тетрадь постепенно превращается в сборник историй. Сны и видения осаждают Кэти каждый день, их не сосчитать.

Ей снятся любомудры.

Снится Мэтью Слиттер.

Снюсь я, погребенный во тьме. Снится, как меня находят, как я обретаю новое тело, захватываю воздушный корабль, направляю его в дыру в воздухе этого истрепанного войной мира, надеясь на побег, – но падаю и вновь откатываюсь в начало цикла.

Ей снится Ренфилдский Великан. Снятся посланцы любомудров, занятые бесплодными поисками Корня Гнили в самом основании Позвоночника. Одних пожирают йык-волки, другие гибнут, запутавшись в виноградных лозах, третьи теряются в лесах Снобережья... Идиоты несчастные.

«Все эти кошмары, – пишет Кэти, – Он просто придумывает от нечего делать. Вроде тех закорючек, что я рисую на уроках, когда мне скучно. Их нечего бояться – ведь и я сама просто Его мысль. Все на свете – только мысли Бога. На самом деле мне очень повезло, что я умею видеть отблески других Его фантазий. Все, что исходит от Него, прекрасно».

В тетради есть даже портрет Левиафана: Кэти изображает его в виде гигантского кита. Рядом с рисунком еще одна запись:

«Прошлой ночью я видела Ум. Я взлетела по Позвоночнику до самого верха, и Он спел мне такую песенку:

Надо же! Даже Богу одиноко! Мне тоже иногда бывает одиноко. Мне стало так Его жалко, что...»

Но тут кто-то зовет снизу:

– Кэтрин!

Мать, должно быть.

– Кэтрин! Ричи! Ужин готов!

Ричи! Ну да, конечно. Теперь вспомнил. Ричи. Терпеть его не могу.

Я закрываю дневник, кладу его в ящик и выхожу в коридор. Ричи, года на три меня старше, появляется из своей комнаты. Он долговязый и неуклюжий – так и тянет его толкнуть; именно так я и поступаю, пробегая мимо. Ричи отлетает к стене, вопит: «Ах ты сучка мелкая!» – и кидается за мной в погоню по лестнице. Я с восторженным визгом бегу от него. Врываюсь на кухню, плюхаюсь за стол, нетерпеливо оглядываюсь вокруг. Сколько тут всего! Горячие зеленые бобы, картофельное пюре, от которого поднимается пар, булочки... А вот и мама – несет на большой тарелке нарезанную курицу. Она еще молода и красива. Лицо обрамляют тугие темные кудряшки. Она поворачивает голову ко мне:

– Кэти, принеси соус, будь добра!

– Кэти, принеси соус, – автоматически повторяю я. Прислушиваюсь к этим словам, пробую их на вкус. – Кэти, принеси соус...

Повторяю это про себя, пока иду на кухню, беру там соусницу и возвращаюсь. Я счастлив делать то, что говорит мама. В восторге уже от того, что слышу ее голос. Пройдет тридцать лет, и буду рыдать на ее похоронах. А надгробное слово скажет Ричи.

Сейчас он уже за столом, вгрызается в булочку и выдает с полным ртом:

– Ты мне голову могла разбить, идиотка!

– Так, – говорит мама, садясь за стол. – Никаких «идиоток» – и никакого разбивания голов! – И грозит мне пальцем.

Я улыбаюсь в ответ и болтаю ногами под столом. Как же хорошо! Я здесь совсем недолго – но мне уже так весело!

Вскоре садится за стол и папа. После ужина читаем благодарственную молитву – слов не помню. Потом меня отсылают в комнату делать уроки (как их делать, тоже не помню, да и кому нужна эта сраная алгебра?). Потом папа зовет меня вниз: по телевизору начался «Звездный путь».

Я сижу на полу, прислонившись спиной к дивану, в окружении родных, смотрю выдуманные истории про космос – и счастлив, безмерно счастлив, что снова живу.

Когда начинается реклама, поворачиваюсь к маме, сидящей в кресле с шитьем:

– А можно мне ягод?

– Э-э... каких ягод? – удивленно спрашивает она. Папа в своем кресле отрывается от газеты.

– Любых, – отвечаю я.

– Кэтрин, ты же терпеть не можешь ягоды, – говорит папа.

– Неправда, я их люблю. – На руках моего тела ощетиниваются крохотные волоски.

– Никогда не видела, чтобы ты их ела, – говорит мама.

Я надуваю губы:

– Хочу земляных ягод!

– Что еще за «земляные ягоды»? – спрашивает Ричи.

– Да что с тобой, Кэтрин? – раздраженно говорит мама.

– Я Кэти! – отрезаю я.

Теперь на меня изумленно уставились всей семьей.

Я отвечаю им свирепым взглядом.

– Меня зовут Кэти, – повторяю я. – И я, мать вашу, хочу ягод пожрать!

Глава четырнадцатая

Сундучок вечности тетушки Этель

«На этот раз беда стряслась с рассказами дядюшки Уильяма. Он обычно отправлял их в «Лиллиан джорнал»: их печатали в воскресных номерах, а ему платили по пять долларов за каждый. Рассказов, над которыми он работал, у Уильяма набралась уже целая пачка, и, отправляясь на Пасху в Огайо в гости к кузине Иде, он уложил их вместе с одеждой в большой сундук. Однако, когда сошел с поезда, устроился в гостевой комнате и принялся разбирать вещи, страницы оказались девственно-чисты. Исчезло каждое слово, напечатанное им за последний год. Страниц осталось столько же, ни одна не пропала – но все были белее первого снега.

Уильям был в ужасе. Винил то свою жену Глэдис, то кузину Иду, то попутчиков в вагоне. Но зачем кому-то из них воровать его рассказы? И к чему заменять их чистой бумагой?

Дочь Уильяма Этель, которой было тогда двенадцать лет, первой предположила, что рассказы съел сундук. Ему ведь и прежде случалось пожирать вещи.

Пять лет назад прадедушка Джордж поехал с этим сундуком на свадьбу в Массачусетс. А в гостиничном номере, открыв сундук, обнаружил, что у него пропали три башмака. Ну кому в здравом уме придет в голову воровать три левых ботинка?

Для семьи это так и осталось загадкой.

А два года спустя Элиза взяла сундук с собой на море. Упаковала в него лучшие свои платья и самые дорогие украшения; ей хотелось впечатлить одного молодого человека из Колледжа Брэнсон. А открыв сундук, обнаружила, что в нем нет ничего, кроме трех мужских ботинок. Левых.

Так что, когда Этель указала, что такому поведению вещей есть объяснение, семья к ней прислушалась. Пусть это объяснение было не вполне рационально – все же имело смысл: ведь крышка сундука была изготовлена из дерева Ренфилдов. На ее поверхности отпечаталась часть ноги Великана или, быть может, руки. Жирная красно-коричневая полоса по диагонали.

Тут семья призадумалась. Кто вообще купил этот сундук? Как он к ним попал? Что...»

– Какого хрена? Что я вообще такое читаю? – Маккол перелистнул страницы рукописи назад, снова взглянул на заглавие. – Что еще за «сундучок вечности»?

Кэм сидел, ссутулившись, напротив него за столом. Глаза у него побагровели, зрачки почти исчезли. Он потрогал уголок левого глаза, затем потер пальцы друг о друга.

– Так они в конце концов начали называть этот сундук, – объяснил он. – Не уверен, упоминается ли об этом в черновике, но в окончательном варианте будет...

Кабинет Маккола решительно отличался от того, в котором сидел сам Кэм. На рабочем месте Кэма ощущался дух неиспользуемой приемной, место пребывания Маккола больше напоминало мавзолей. Просторный, ярко освещенный. С мохнатым винно-красным ковром на полу и антикварными ходиками на стене. Пара деревянных кресел с высокими жесткими спинками и бордовой кожаной обивкой, закрепленной на своем месте крупными латунными гвоздиками, с обеих сторон необъятного дубового стола. У одного из кресел ножка была из дерева Ренфилдов. Теперь она заняла свое место на гобелене под землей, а кресло осталось трехногим. В довершение картины на столе покоилось массивное зеленое пресс-папье.

Из этого углового кабинета открывался живописный вид на Вест-Камп, два студенческих театра, Эйхман-Холл и подсолнухи. Все это сейчас купалось в солнечном свете.

От роскошного ковра исходил какой-то трудноуловимый запах, из тех, что замечаешь, лишь очень долго принюхиваясь. А по ночам, должно быть, цепь, свисающая с лампы в углу стола, слегка покачивалась, и в гудении флуоресцентных светильников над головой различались едва слышные шепотки...

– Ну и с какой стати, – поинтересовался Маккол, – мне читать о каком-то сундуке какой-то семейки хрен знает из каких времен?

– О крышке сундука. Это часть гобелена, – пояснил Кэм.

– Это я понял, но... – Маккол снова перелистнул страницы до конца, поцокал языком. Облизнулся, не разжимая губ. – На кой черт тут нужны все эти персонажи, их разговоры, «развитие характеров»? Что за бред?

– Это же рассказ. – Наклонившись вперед, Кэм попытался разглядеть, на какой странице остановился Маккол. – Вы сейчас на каком месте?

Маккол прижал стопку листов к груди.

– Послушайте, мне совершенно неинтересно, кто такая тетушка Этель. Или Уильям, или Глэдис. Они все были в вашем видении?

– Ну да, я увидел, от кого и к кому переходил сундук. – Кэм снова потер глаз. – От себя добавил только имена и небольшую часть про день рождения Этель.

Накануне ему удалось поработать как следует и без помех: ведь Квин так и не вернулась домой. Всю ночь он просидел над ноутбуком, истекая Эфиром и словами. Даже не заметил, что она ушла, пока около часа ночи не получил от нее сообщение: «Ты бесхребетный сукин сын! За мной заехала мама. Сегодня переночую в Леден-Холлоу... Не звони... все еще злюсь...»

– Ну и пожалуйста, – сказал он телефону.

Даже не потрудился написать ответ. Наверняка чуть позже она пришлет пять страниц разъяснений, почему он «бесхребетный» и на что она так злится. И на здоровье – зато он смог работать четырнадцать часов подряд!

Маккол испустил долгий раздраженный вздох. Заглянул в конец рассказа, подчеркнул там несколько строчек. Наконец, прочистив горло, отложил стопку бумаги в сторону.

– Давайте я вам кое-что объясню, Кэмерон. – Он встал и начал ходить по кабинету, у Кэма за спиной. – Похоже, вы меня не поняли. Полная история этого куска дерева мне не нужна. Не надо писать рассказ на тридцать страниц под названием... как его там... «Сундучок вечности тетушки Этель». – Это название он повторил с непередаваемым презрением.

Кэм заерзал в кресле.

– Но... я всю ночь писал. Я все это видел!

– С чем вас и поздравляю. Но, как я уже говорил в тот вечер, ваше писательское дарование меня не особенно интересует. Мне нужна только идея.

– Вы говорили, что моя работа имеет значение! – возразил Кэм, сильно задетый.

– Значение имеют ваши видения. Ваши сны. А история о том, как некое семейство пытается поладить с сундуком, пожирающим их вещи, мне на хрен не сдалась!

– А мне кажется, рассказ получился неплохой, – упрямо пробормотал Кэм.

– Что ж, очень жаль, что никто и никогда его не прочтет. – И Маккол облизнулся, не разжимая губ. – Но, Кэмерон, вы теперь – часть чего-то большего. У вас есть более важная задача, чем сочинять рассказики. – Он сунул руки в карманы и наклонился над столом. – Где сундук сейчас?

– Об этом говорится в самом конце, – ответил Кэм. Маккол, нахмурившись, снова взялся за рукопись. – Видите? В эпилоге.

– Матерь Божья, еще и эпилог... – Маккол перелистнул до конца, быстро просмотрел последнюю страницу – и поднял брови. – Ну наконец-то! – Он повернул страницу текстом к Кэму, раздраженно ткнул пальцем в нужное место. – И какого черта вы накатали тридцать страниц ради одного абзаца в конце?

– Я подумал... – едва слышным, уязвленным голосом ответил Кэм, – что рассказ вышел хороший. Что вам... будет интересно.

– Мне очень интересно, – пробормотал Маккол, снова пробегая глазами эпилог. – Только не совсем в том смысле, как вы... – Поморгал. Еще раз перечитал последнюю фразу. Выпрямился. – Уверены? Имя правильное? Или это тоже чушь? Потому что из того, что вы мне подсунули, девять десятых – бесполезная чушь! – Он снова перелистнул рукопись. – Чушь, чушь, чушь...

– Не обязательно повторять. Я и в первый раз вас услышал. Но да. Я уверен. В этом-то и суть. – И Кэм смахнул со щеки на джинсы жирную зеленоватую слезу.

– Долбись оно все конем, – сказал Маккол, – кто бы мог подумать? Все это время прямо у нас под носом...

Он швырнул рукопись Кэму. Тот разгладил листы, аккуратно сложил на коленях. Маккол уже снял трубку телефона на столе:

– Энджи? Зарезервируйте фургон на завтра. Едем в рейд.

– О-о, – послышался голос Энджи, – обожаю рейды!

Маккол молча повесил трубку.

– Что за рейд? – спросил Кэм. – Какой еще рейд?

– За деревом, разумеется. Вас тоже приглашаю. Участвуют все! Будет весело. Молодец, Кэмерон, отлично поработал! – Он вырвал из рук Кэма рассказ и отправил его в мусорную корзину.

– Эй, – закричал Кэм, – какого хре...

– То, что хотел, я получил, – пожал плечами Маккол. – Что еще, по-вашему, я должен с ним сделать?

– Но... он вам совсем не понравился?

Маккол расхохотался, поглядел на него с жалостью.

– Вы что, серьезно?

Подошел к запертому шкафу в углу кабинета, открыл – за дверцей мелькнуло несколько бутылок дорогого алкоголя, – начал наливать себе виски.

– И... и все? – спросил Кэм.

– И все. Завтра поедем проверим. Маленький дружок Сид, – он скрючил пальцы, изображая кулачок, – поможет нам понять, настоящее это дерево или нет.

– Но вам не понравился мой рассказ!

Маккол скорчил гримасу.

– Да на кой черт мне эта ваша писанина? Я ее и не читал!

Тут Кэм не выдержал.

– Обязательно вести себя как полный говнюк? – поинтересовался он.

Маккол развернулся к нему с полным стаканом в руке.

– Тон смените, молодой человек, – посоветовал он. Сделал большой глоток, и виски забулькал у него в горле.

– Но вы же сами писатель! Неужели вам... совсем неинтересно?

Маккол смерил его презрительным взглядом. Слизнул виски с губ. «Опять этот язык!»

– Я никогда не говорил, что я писатель.

– Тогда... кто же вы? – растерянно спросил Кэм.

– Тот, кто ищет способ убраться с Земли к чертям собачьим, – ухмыльнулся Маккол.

– И куда отправиться? Куда, как вы думаете, ведет эта Дверь?

– О, я-то знаю, куда она ведет!

– И куда же?

– Куда-то еще. Буду откровенен: я не уверен, что где-то есть миры лучше этого. Но иные миры существуют – и они определенно... другие. – Маккол с хлюпаньем опрокинул в себя остатки виски. – Ладно. Спасибо, что зашли.

Когда дверь кабинета (Кэм вспомнил теперь, ему говорили, что Маккол вселился сюда по собственной инициативе – и все приняли это как должное) захлопнулась у него за спиной, Кэм всерьез заподозрил, что Квин была права. Похоже, он вляпался. Но мысль, что Квин оказалась права, а он нет, вызвала в нем такой гнев, что до конца дня Кэм не находил себе места – и упорно отказывался написать ей или хотя бы взглянуть, не написала ли она что-нибудь еще.

Будь Кэм более внимательным бойфрендом – разумеется, заметил бы, что и первое сообщение Квин выглядело очень подозрительно.

Глава пятнадцатая

Стекломыло и дамские шкурки

Камера с цементными стенами и утоптанным земляным полом составляла примерно семь на шесть футов. Она не была пустой. Здесь, погребенный глубоко под землей, лежал какой-то мусор, обломки и осколки бог весть чего. Раскопав из кучи мусора один такой предмет, Квин узнала в нем старые часы «Элджин», такие же, какие носила ее бабушка. Интересно, сколько лет они здесь пролежали? А можно ли прокопать пол и выбраться отсюда? Но, уже добираясь до часов, Квин сорвала себе ноготь и оставила на циферблате «Элджина» кровавый след. Так что остаток ночи она провела в углу в позе зародыша, обхватив колени, баюкая пострадавшую руку, размышляя о том, в какую дикую историю вляпалась и что же теперь делать. Посещала ее и светлая мысль: «Я сама во всем виновата!»

Клокоча, скрипя и кряхтя, старухи донесли ее до этого места и вполне буквально бросили за решетку. Она больно ударилась о твердую землю; в тот же миг над головой вспыхнула и загудела болезненно-зеленая флуоресцентная лампа. Дверь тут была деревянная, массивная, снаружи засов. Прямо-таки средневековая тюрьма. Квин пыталась вышибить дверь плечом, снова и снова, пока не почувствовала, что внутри у нее что-то треснуло – а дверь даже не шелохнулась.

– Чтоб тебя! – сказала она двери.

– Квин!

На секунду ей показалось, что это ответила дверь. Она застыла, открыв рот и держась за плечо. Затем в окошечке наверху показалось лицо Синди, ее глаза, моргающие за толстыми бифокальными стеклами в оранжевой оправе.

– Синди, где Бренда? – Квин казалось, что с Брендой можно договориться.

– О, мне так жаль! – ответила Синди. – Бренду мы немножко... расчленили. Впрочем, мы уже давно собирались ее сместить. Слишком уж она любила командовать, никому не давала вздохнуть спокойно, особенно на библиотечных распродажах! – Она покосилась в сторону. Там слышался шорох паучьих лап по камням. – Мне нельзя с тобой разговаривать. Пойду лучше поищу тебе одеяло.

– Синди, подождите! Синди!

Но она уже ушла.

Тогда-то Квин вспомнила о телефоне и полезла в карман. Но телефона не было. Зажигалку с Мэрилин ей оставили (слава Воронам!), а вот мобильник исчез.

В углу имелся массивный стальной унитаз и такая же раковина. Напротив раковины – раскладная стальная койка, привинченная к стене. Квин попробовала присесть, но во все стороны побежали полчища вспугнутых тараканов, и она решила, что спать здесь не стоит. Над изголовьем койки висела, опасно покосившись, деревянная полочка с двумя книгами: «Легенды лесорубов: мифы Шембел-Вудз двадцатого столетия» и «Руководство по долголетию для историков». Чтобы добраться до книг, требовалось встать на койку с тараканами, так что Квин предпочла и их оставить в покое.

На раковине была мыльница, и в ней – толстый мутный брусок глицеринового мыла, внутри у которого виднелось что-то постороннее. Что это, Квин не поняла. Но ей вспомнилось мыло с сюрпризом, какое покупал папа, когда она была маленькой. Кусок мыла – а внутри него фигурка какого-нибудь зверя, или акулы, или динозавра. Эти бруски мыла для Квин были связаны со временем. Она намыливала руки и лицо после школы или перед сном или серым рассветом, спеша успеть на школьный автобус, – мыло истончалось, исчезало, и казалось, что вместе с ним стирается само Время. Как она любила момент, когда из-под скользкого мыльного слоя впервые выглядывал какой-нибудь кончик или уголок пластмассовой фигурки! Эти фигурки Квин собирала – выстраивала в ряд на раковине. Ко времени смерти папы их набралось уже с десяток. После похорон она их все выбросила.

После ухода Синди Квин некоторое время сидела на полу, раскачиваясь взад-вперед в тусклом свете единственной жужжащей лампочки. Со своего места она видела единственное окно в камере (под самым потолком, забранное тремя толстыми железными прутьями) и каменный потолок снаружи. Вдоволь наплакавшись, Квин встала и огляделась вокруг. Из зарешеченного окна выбраться точно не удастся. Приподнявшись на цыпочки и выглянув туда, она увидела за окном все то же подземелье. Тоннель, уходящий в непроглядную красноватую тьму.

Квин отряхнула с ладоней ржавчину, отвернулась от окна. Пригляделась. Засмеялась. Упала на колени. Воскликнула: «Мать твою, да что же это за хрень?!» – и повторила это еще несколько раз.

На потолке в углу камеры, прямо над тем местом, где Квин провела несколько часов, висело... нечто. Она не понимала, как раньше его не заметила. Но, увидев, развидеть было уже невозможно.

Выглядело это как нечто среднее между сброшенным коконом и пустой шкуркой цикады. Словно кто-то вполз наверх и застыл там в позе Человека-паука, цепляясь руками и ногами за стены и потолок и обозревая камеру сверху. А затем раскололся пополам и вывернулся из собственной шкуры, оставив позади все, даже зубы и глаза. Скрючились пустые, высохшие пальцы. Рот расщепился надвое; с обеих сторон скалились обломки зубов. Прозрачные глаза, остекленелые и налитые кровью, смотрели в разные стороны. От этой человеческой шкуры тянулись по стенам и по потолку черно-зеленые щупальца влажного мха. Весь угол был в крови, теперь уже коричневой и засохшей. Кто-то сбросил с себя человеческий облик, спрыгнул на пол и ушел.

Как могла она всю ночь просидеть под этим и даже не заметить?

Прекратив наконец хохотать и дергать себя за волосы, Квин поняла, что ее сейчас вырвет. Бросилась к унитазу, склонилась над ним и долго выплевывала густые нити слюны. Она не помнила, когда ела в последний раз. Да и сколько сейчас времени, не знала.

Квин подошла к раковине помыть руки. По счастью, кран работал – и, к еще большему ее облегчению, вода и на вид, и по запаху была как вода. Чувствовался, правда, какой-то серный душок – но, как говорится, тут уж выбирать не приходится. Квин старательно намылила руки... и сразу же в ладони врезалась боль. Она уронила мыло, взглянула на свои дрожащие руки. Глубокие порезы: содраны целые полоски кожи, кровь льет ручьем. Квин сполоснула руки, смывая кровь, и насчитала пять глубоких жгучих порезов.

– Чтоб тебя! – снова выкрикнула она.

Осторожно, за угол, взяла мыльный брусок и поднесла к свету. Теперь внутри явственно различались цветные полосы. В бесцветном глицерине – длинные вкрапления во всех направлениях, всех цветов радуги.

– Что за...

Метнувшись взором к окну, она заметила четыре пары светящихся глаз под четырьмя траченными молью париками. Поняв, что Квин их увидела, четверо захихикали и исчезли из виду. Квин швырнула в них мылом – изо всех сил, но без всякого успеха: кусок мыла приземлился в футе от ее ног.

– Чтоб вы сдохли! – завопила Квин.

Развеселое старушечье хихиканье во тьме было ей ответом.

Смех растаял, вместо него из-за окна послышался мягкий голос:

– Мне очень жаль. Из-за этого я не хотела сюда возвращаться.

Квин бросилась к окну. Там, по другую сторону решетки, стояла Грета Мари Мизер в алой мантии с синим, расшитым золотом поясом и откинутым капюшоном. Лицо у нее было озабоченное и сочувственное.

– Грета! – прошептала Квин. – Помогите мне отсюда выбраться!

– О, это невозможно, – ответила Грета. – Прости. Они так рады, что ты здесь! И ты тоже должна радоваться.

Квин прижалась губами к решетке.

– Да ни хрена я не радуюсь! Я вообще сюда не хотела! Пожалуйста...

Грета покачала головой:

– Извини. Но так просто не делается. Я с ним уже говорила... – Она рассмеялась. – Разумеется, он уже знал, что ты здесь! – В ее голосе звучало восхищение и трепет.

– Понятия не имею, о ком вы, – сказала Квин. – Вы должны мне помочь!

Грета нахмурилась.

– Но мы тебе уже помогаем. Скоро ты превратишься в нечто совершенно новое. Намного более разумное. И...

– Я, мать вашу, и так вполне разумна!

– А ты, – продолжала Грета, – поможешь им. Поможешь найти Дверь.

– Что? Я не собираюсь никому помогать с поисками этого гребаного дерева!

– Но ты не знаешь, как это важно! Квин, здесь никто не причинит тебе вреда!

– Мне здесь уже причинили вред! – И Квин продемонстрировала через решетку свои израненные ладони.

– О, ну это же не со зла! Это розыгрыш. Так здесь делают со всеми. И со мной тоже, когда я спустилась вниз в первый раз. Видишь? – Она показала свои ладони, изрезанные давними белыми шрамами. – У них это называется «стекломыло». Такой символ: смываешь-срезаешь с себя старую жизнь, обретаешь новую... В сущности, просто ритуал перехода.

– Ритуал... – Квин схватилась обеими руками за решетки, и в ее раны впился металл. – Грета, но я не хочу никуда переходить! Разве что выйти из этой чертовой камеры! Я... Послушайте! – Она прижалась к решетке лицом изо всех сил, растягивая кожу. Понимала, что выглядит безумной, – но ей нужно было произвести на эту женщину как можно более сильное впечатление. – Я тоже потеряла близкого человека. Девушку. Она была совсем молодой, блондинкой и... хотя это не важно. Просто хочу сказать: ваша дочь напомнила мне ее. Я понимаю вашу потерю, Грета. И очень, очень сочувствую. Но... что бы ни предлагали вам эти женщины, оно того не стоит. Поверьте мне! И помогите отсюда выбраться.

Грета отшатнулась:

– Им это не понравится!

– Да! – прошептала Квин, так втиснувшись в решетку, что у нее заслезились глаза. – Знаю!

– Послушай, это просто небольшая и несложная церемо...

– И закончу я так же? – Она указала себе за спину, на ухмыляющуюся человечью шкуру на стене. – Вот к этому приведет ваша церемония?

– Грета! – позвал кто-то издалека. – Отойди от окна!

– Прости, – сказала Грета. Шагнула прочь, накинула капюшон. – Я не могу тебя освободить. Ты сама все увидишь. Обещаю, это будет ко благу для всех. Позволь им тебе помочь. Я сама готова была отказаться, но... но теперь это все, чего я хочу. – И она растворилась во тьме.

Морщась от жжения в ладонях, Квин затрясла решетку:

– Грета! Пожалуйста! Пожалуйста, помогите мне!

Но Грета ушла. Квин смотрела ей вслед со слезами на глазах, в таком отчаянии, что едва слышала, как за спиной распахнулась дверь. Едва почувствовала, как чьи-то руки легли на плечи – а в следующий миг уже десятки рук оторвали ее от пола и снова куда-то понесли.

Квин вопила, брыкалась, даже вонзила зубы в чью-то мягкую плоть. Женщина зашипела; вены на укушенной руке запульсировали и вскипели всеми оттенками зелени. Квин отшатнулась.

– Радуешься?

Квин повернула голову. Сбоку от нее возникла Дебора, тоже в алой мантии и с широкой ухмылкой.

– Нет, – ответила Квин.

– И очень зря! Не всем так везет: едва став членом Общества, ты уже встречаешься с ним!

– Я не член Общества.

– Это всего лишь небольшая церемония, – отмахнулась Дебора. – С тобой все будет хорошо, вот увидишь.

– Со мной уже все плохо!

Квин внесли в просторную пещеру, полную старух в кроваво-красных мантиях. Старухи бродили туда-сюда, болтали, потягивая что-то из картонных стаканчиков, сидели вокруг складных столиков за картами или за домино. Духи и прочие старушечьи запахи смешивались в ужасающую вонь; но, по крайней мере, все здесь сохраняли человеческий облик. Единственным украшением этого места служил огромный гобелен с изображением Ренфилдского Великана. Футов тридцати в высоту и двадцати в ширину, он закрывал всю стену пещеры. Пылающие глаза Великана следили за всем, что здесь происходит. В руке Он держал Землю и вращал ее между пальцами, а вдоль позвоночника у Него тянулась сияющая цепь планет, галактик и звезд.

Квин поставили на невысокий каменный помост – в сущности, просто плиту, немного приподнятую над полом. Отсюда открывался вид на черные зевы тоннелей, расходящихся от пещеры во всех направлениях, на море алых мантий и пушистых, как одуванчики, седых макушек. Старухи держали Квин и не давали шевельнуться. Рядом появилась Грета, неуверенно улыбнулась и помахала ей рукой.

Кто-то сзади начал что-то на нее натягивать. Квин отбивалась изо всех сил, пока не услышала голос Синди:

– Ну-ну, все хорошо!

Она обернулась. Позади стояла Синди с широкой улыбкой и зелено-черным пледом в руках.

– Видишь? Это одеяло.

Квин приняла одеяло и завернулась в него, пробормотав:

– Спасибо.

– На здоровье. Только постарайся не запачкать кровью.

Квин немедленно и злорадно похлопала по пледу ладонями, измарав его сверху донизу.

А затем из темного тоннеля в дальнем конце пещеры раздался смех. Низкий утробный хохот, словно там, во тьме, надрывал себе животики какой-то безумный подземный король.

– А-ха-ха-ха-ха-ха! АХ-Х-ха-ха! АХ-Х-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! ХА-А-А-ХА-ХА-ХА АХ-Х-Х! – гремели раскаты хохота, отдаваясь эхом от стен пещеры.

Старухи тоже начали смеяться. Побросав истрепанные карты и кофейные стаканчики, вскочили, прислушались – а затем захохотали, запрокинув головы, широко разевая рты и выпучивая глаза. Смеялись, глядя в потолок, друг на дружку, на Квин. Ржали ей в лицо, хватая ее за плечи костлявыми руками. Синди вцепилась в края пледа и хихикала прямо Квин в рот. Вся пещера наполнилась безумным смехом старух – и того из глубин, кто хохотал вместе с ними.

Пещера осветилась бледным, призрачным светом. Сияние под ее сводами разгоралось все ярче – и все громче, все ближе становился смех. На залитую светом стену пала гигантская тень. Голова какого-то существа, что нетвердым, хромающим шагом выбиралось из тоннеля – и смеялось, смеялось, смеялось...

И наконец выбралось. Свет упал на его лицо, на багрово-серую кожу, на распяленный в смехе рот с обломками зубов. Оно ржало, квохтало, ухало, брызгало слюной – и продвигалось вперед, звякая по каменному полу длинными, тонкими, словно паучьи, металлическими ногами. Четыре ноги по шесть футов длиной, по углам просторного сиденья из какого-то желтого металла. Ноги неуклюжие, самодельные – сварганены из каких-то труб, автомобильных деталей, приваренных друг к другу стальных полос непонятного назначения. В одной руке – маленькой руке с длинными, бурыми, обломанными ногтями – существо сжимало что-то похожее на джойстик.

С отчаянно колотящимся сердцем Квин вглядывалась несколько секунд, прежде чем поняла: это и вправду человек! Скрюченный человечек в кресле на четырех ногах. Что-то вроде передвижного трона... которым он, черт возьми, действительно управляет при помощи джойстика!

Не переставая смеяться, он придвигался к Квин все ближе и ближе. Старухи расступались перед ним, давая широкую дорогу лязгающим железным лапам, – и смеялись, смеялись с ним вместе.

Оказавшись от Квин в нескольких футах, он остановился: звякнули шестерни, и из сочленений механических ног вырвались струйки пара. Широко улыбнулся ей.

Заговорил холодным, надтреснутым старческим голосом:

– Так-так, кто это тут у нас? Мисс Квин Роуз Карвер-Добсон!

Ноги лязгнули и, выпустив последние струи пара, застыли. Воцарилось молчание. Старухи смотрели на своего повелителя снизу вверх, с обожанием на лицах.

– Ты пахнешь именно так, как я и ожидал! – И он облизнулся черным языком.

Кожа у него была морщинистая, безволосая; ее багровый оттенок оставался для Квин необъяснимым. Невозможно было понять и то, почему у него нет глаз. Вместо них из глазниц выходили толстые пластмассовые трубки, обегали голову по бокам и уходили куда-то за спинку кресла. Когда, хохоча на всю пещеру, безглазый повернулся в профиль, Квин увидела, что сзади к его трону приторочены прозрачные канистры, и в них плещется какая-то густая желтая жидкость. Над канистрами сопели воздушные насосы. Безглазый сморщился, скрипнул зубами – и из одной его глазницы выплеснулась густая желтая жижа, потекла по трубке в канистру. Над местами, где трубки входили в глазницы, курился дымок и неторопливо поднимался к потолку.

Безглазый на троне снова повернулся к ней.

– Кто вы? – с трудом выговорила Квин.

– Вопросы! – взревел безглазый. И снова захохотал – и вся пещера с ним вместе.

Он повел рукой с джойстиком, и передние ноги ходячего трона со скрежетом оторвались от пола. Трон встал на дыбы, словно лошадь, перебирая ногами в воздухе, – а потом опустился с такой силой, что под ним треснул каменный пол.

– Сегодня мы празднуем восхождение двух женщин! Одну из них давно знаем, и она очень нам дорога. На время мы ее потеряли, но теперь она к нам вернулась. Грета Мари Мизер!

Приветственные крики, аплодисменты. Грета смущенно и гордо улыбалась всем со своего места.

– Вторая, – продолжал безглазый, – нам незнакома, но столь же дорога. Искательница истины, как и вы. Как и все мы. – Ее имя он объявил во весь голос, словно рефери на ринге: – Квин Роуз Карвер-Добсон!

Крики, вопли, свист, аплодисменты.

– Но я... я не хочу... этого, – заговорила Квин. – Я пришла... вовсе не... для каких-то церемоний или...

Она хотела попятиться, но Синди удержала ее за плечи. Даже подтолкнула вперед, при этом больно нажав на лопатки, так что Квин вскрикнула и едва не упала.

– Разумеется, хочешь, – ответил безглазый и улыбнулся. Зубы у него были жуткие – обломанные, желтые. – Я видел, что хочешь. И знаю, что это принесет тебе удовлетворение, дорогая моя Квин Роуз Карвер-Добсон.

– Хватит называть меня по имени! Это нечестно – я-то вашего имени не знаю!

– Ха! Что верно, то верно! – взревел он. – Она даже не знает моего имени!.. Но уже завтра ты вместе с Гретой Мари Мизер изопьешь от меня, и мы отпразднуем это вместе.

– Не собираюсь пить всякую дрянь, – сказала Квин. – А из вас – тем более!

– Квин, не груби! – прошипела над ухом Синди.

– Ну уж дудки! – Она ткнула пальцем в скрюченного старца на троне. – Вы меня еще будете учить хорошим манерам?! Кто вы такой? Что за хрень здесь творится?

– Дорогая моя, – сказал безглазый и снова заулыбался широкой ухмылкой под двумя пустыми глазницами и тянущимися от них трубками. Пошевелил бровями – лохматыми белыми червями над парой трубок. – Неужели ты меня не узнаешь?

Секунду или две Квин вглядывалась в него.

А затем поняла – и это понимание поразило ее до таких глубин души, о существовании которых Квин прежде не подозревала.

Она затрясла головой:

– Но вы... нет... как?!

– Как?! – Он расхохотался, и вокруг него злобно захихикали старухи. – Вот это нам и предстоит в тебе исцелить, Квин Роуз Карвер-Добсон! Эту манию задавать вопросы. Что, как, почему... Это просто истина. Узри и уверуй. Я, – он шевельнул джойстиком, и его трон гордо выпрямился во всю длину металлических ног, – я Мэтью Томас Слиттер, и я – Верховный Любомудр этого мира!

Глава шестнадцатая

Рейд за деревом

Фургон, принадлежащий факультету, в свое время использовался для перевозки старшекурсников в Болдивен-Лодж, лыжный курорт на вершинах Биллоуз. Туда ездили каждый год в феврале, пока совет попечителей не заметил, что эти каникулярные развлечения обрели дурную славу, вызванную связями между преподавателями и студентами. Болдивен-Лодж отличался изобилием ванн с горячей водой – ванна была почти в каждом номере.

– Но по-настоящему взбесила попечителей, – весело рассказывала Энджи (она сидела за рулем и гнала фургон по ухабистой дороге), – одна дамочка... как, бишь, ее звали? Преподавала поэзию. Еще получила премию «Лямбда» и носилась с ней как бог знает с чем. Связалась с... ох, как же ее звали-то? В общем, с младшекурсницей, рыженькой такой. А она оказалась дочерью одного из попечителей. Ох ты боже мой, как они разозлились! – Энджи покачала головой. – Вот после этого Кен – он тогда был президентом колледжа – этим поездкам положил конец.

– Энджела, – послышался сзади ломкий голос Маккола, – может быть, вы сосредоточитесь на дороге?

– Я пятьдесят лет за рулем и здешние дороги знаю как свои пять пальцев! – отмахнулась она и села прямее, с некоторым трудом выглядывая из-за руля.

Кэм сидел впереди, с ней рядом. На каждом ухабе подскакивал и вцеплялся в хлипкое сиденье – больше здесь держаться было не за что. Маккол и Мэделин сели посредине, Сид и Уэс – на задней скамье. В фургоне была еще одна скамья: Маккол сказал Кэму, что туда положат дерево, как только его найдут.

– Почти столько же, сколько работаю на факультете, – добавила Энджи, обращаясь к Кэму. – Сорок три года. Проработаете десять лет – получите в подарок кружку, двадцать лет – красивую ручку... А мне, наверное, уже полагается кресло-качалка!

– Энджи, здесь налево! – подсказала с заднего сиденья Сид.

– Точно! – согласилась Энджи и развернулась так лихо, что Кэм даже удивился, почему не отлетело колесо.

– А можно чуть помедленнее? – спросила Мэделин. Лицо у нее было зеленое. Она вцепилась Макколу в рукав, но тот стряхнул ее руку.

– Мы почти на месте! – объявила Энджи. – Видите ли, – снова обратилась она к Кэму, – большинство людей говорит, что кровь Ренфилдов делает с нами что-то дурное. Но сама я никогда этого не чувствовала. Честное слово, сколько ни пью нашу воду, только память лучше становится! Вы не поверите, но я держу в голове все, что относится к нашему факультету. Абсолютно все цифры, даты, адреса... Расписание каждого класса, адрес каждого сотрудника, нынешнего или бывшего, – все здесь! – Она постучала себя по виску и одновременно свернула на новом повороте, крутя руль одной рукой. – Например, та профессорша, что сбежала с рыженькой студенткой, из-за которой отменили катание на лыжах, – знаете, где она жила? Эпплкор-лейн, семьдесят семь. Прямо рядом с Мизерами.

– Энджела, – рявкнул Маккол, – сосредоточьтесь на дороге, будьте так добры!

– На дороге? Ха! – И Энджи свернула к ближайшему дому. Что-то проскрежетало под днищем, а в следующую секунду фургон остановился.

– Приехали, – с улыбкой объявила Энджи.

Перед ними стоял приземистый коричневый дом в длинном ряду таких же приземистых коричневых домов. День был пасмурный, где-то по соседству, не умолкая, визгливо лаяла собака.

С облегчением и легким головокружением путники выгрузились из фургона. Поездка от двери до двери заняла, должно быть, не больше четверти часа, но Кэм остановился на секунду, с наслаждением вдохнул через рот свежий сентябрьский воздух. Мэделин выглядела еще хуже, чем он себя чувствовал. Она остановилась, положив руку на капот и уставившись в землю. Энджи, напротив, уже бодро маршировала по коротенькой дорожке к дверям.

– Пойдемте, – сказал Маккол, положив руку Кэму на плечо, и повел его к дому. Энджи уже распахнула хлипкие, кое-где прорванные сетчатые створки и, улыбаясь, ждала, чтобы Маккол постучал в дверь.

Ее энтузиазм Кэму совсем не нравился. Не нравилось и то, что они называют это мероприятие «рейдом». Рейд – это ведь вообще-то разбойничий набег. В рейдах грабят и убивают.

Прошлым вечером он ждал возвращения Квин – хотел обо всем этом с ней поговорить. Но когда все-таки сдался и набил сообщение, спрашивая, у матери ли она еще, в ответ пришло только «ДА». Так что больше он ей не писал. Все равно долго смотреть на экран не получалось, начинали болеть глаза.

Маккол постучал в дверь. Кэм тем временем огляделся вокруг. Уэс и Сид держались чуть позади. Мэделин отлепилась от фургона и брела к крыльцу. Вокруг было тихо и пустынно: скажи кто-нибудь Кэму, что ни в одном из этих уродливых домишек никто не живет, – он бы поверил.

Однако дверь со скрипом отворилась, и из тени выглянул Чет Менакер. Оглядел всех.

– Что такое? У меня сегодня день рождения?

– Доброе утро, Чет, – улыбнулся Маккол.

– Привет, Бен, – кивнул Чет. – Привет, Уэс.

– И тебе привет, Мини-хер, – поздоровался Уэс.

Чет скрестил руки на груди.

– Так чем обязан...

– Ладно, предисловия опустим. – Маккол разгладил галстук на груди. – Наш новый кудесник-медиум вчера представил мне крайне любопытный доклад.

Чет смерил Кэма таким уничтожающим взглядом, что тому пришлось отвести глаза. Он уставился в небо, на летящую буквой V стаю диких гусей.

– Мне казалось, ты говорил, что термин «кудесник-медиум» считаешь устаревшим, – заметил Чет. – Тем более среди них бывают и женщины, так что...

– Да, да, – сказал Маккол. – Все верно. Но мы сейчас не это обсуждаем. Кэмерон сообщил мне – нам, – что прямо у себя дома ты держишь наш кусок пирога.

– Ах это! – осклабился Чет. – Я... м-м... я его продал.

Что-то изменилось в лице Маккола. Он облизнулся, не разжимая губ.

– Попробуй еще раз.

– Я его продал, – повторил Чет. – Прошлым летом на блошином рынке. – И он сипло рассмеялся. – Похоже, профессор Мэрион увидел не все?

– Я... я неплохо знаю всю вашу семью, – заморгав, заметил Кэм.

– Вы про тетушку Этель? – ответил Чет. – Значит, знаете, что она тоже коллекционировала дерево. У нее была доска для криббиджа с пятном в самой середине. И деревянная кукла, и...

– Почему бы нам не зайти? – предложил Маккол. – Заодно и проверим.

Чет шагнул в сторону, и Маккол протиснулся мимо него в дом. Следом радостно вбежала Энджи. Отодвинув Кэма, вошли Уэс и Сид. Кэм взглянул на Мэделин. Та, стоя на лужайке, покачала головой.

– Я не пойду, – пробормотала она. – Не люблю рейды.

– Вы... Хотите, я останусь с вами?

Она затрясла головой и выдавила улыбку.

– Даже не знаю, зачем я поехала. Во всем этом слишком много... отчаяния.

Несколько секунд Кэм смотрел ей в лицо, затем повернулся и вошел, захлопнув за собой сетчатую дверь.

Дом Чета изнутри был пылен и лишен каких-либо индивидуальных черт. В гостиной кресло-мешок и старый ламповый телевизор. Кэму даже захотелось его включить, чтобы увидеть голубоватое мерцание, а потом сетку настройки на экране. Войдя, все неуклюже рассредоточились по комнате.

– Говорю вам, – сказал Чет, – я продал всю коллекцию своей тети. Последним она купила набор ножей – их тоже продал. У них были деревянные рукояти, и они...

– Прости, Чет, – сказала Сид. – Но если ты врешь, лучше побереги слова. – И начала расстегивать сбрую на своем маленьком кулачке.

Чет нахмурился. Он стоял в углу темной, почти нежилой на вид гостиной, глядя, как коллеги по факультету роются в его вещах. Уэс приподнял за угол погнутые жалюзи и выглянул наружу, на заросший сорной травой задний двор. Оттуда на него угрюмо смотрел потрескавшийся, выцветший на солнце садовый гномик.

– Помнишь, кто его купил? – спросил Уэс. – Сундук. Доска для криббиджа у нас уже есть, я ее помню.

– И ножи тоже, – добавила Сид.

Она повесила сбрую на спинку кресла, кое-где прорванного и заклеенного изолентой. Обнажила маленькую ручку, расправила пальцы. До Кэма донеслось едва слышное похрустывание костяшек. С некоторым трудом Сид присела в центре комнаты, положила ладошку на деревянный пол и закрыла глаза.

– Вы что, дураком меня считаете? – негодующе вопросил от двери Чет. – Разумеется, я говорю правду! Только рад был от этого избавиться. От всего этого. Этими ножами даже овощи невозможно было резать – как ни старайся, непременно попадешь себе по пальцу. Каждый раз. А сундук... Вы знаете, что этот сундук двигался по ночам? Я слышал, как он скользит по полу. Один раз видел, как он въехал ко мне в комнату. Скользит задом наперед. Потом разворачивается. И когда он на тебя смотрит, ты... теряешь чувство времени.

– Сундук на тебя смотрит? – ухмыльнулся Маккол.

Чет серьезно кивнул.

– И когда он открывается... этот шум... эти голоса... Это уже не просто сундук. Он как увеличительное стекло. Он...

– Его здесь нет, – объявила Сид. Поднялась, опираясь на руку Уэса. Открыла глаза. – Он не врет. Сундук где-то еще.

– Где? – рявкнул Маккол.

Сид пожала плечами и принялась оборачивать руку кожаными постромками.

– Не знаю.

Маккол несколько раз вдохнул и выдохнул через нос.

– Сид, можешь попробовать еще раз?

– Бен! – Сид смерила его сердитым взглядом. – Что я видела, то видела. Пробовать снова никакого смысла нет.

Маккол облизнулся, не разжимая губ. Горло у него как-то неестественно вздулось.

Он прошел через всю комнату к Чету, положил руку ему на плечо, взглянул на него сверху вниз. Поджал губы, покачал головой.

– Ну извини, – сказал Чет. – В то время тебя еще здесь не было. Это было до того, как ты собрал весь факультет в Доме выпускников и рассказал эту свою смехотворную историю. Удивляюсь, что тебе вообще кто-то поверил! – Он обвел остальных сердитым взглядом. – Все вы меня просто изумляете! – И он снова сипло, простуженно рассмеялся. – А теперь, похоже, убить меня готовы из-за какого-то дурацкого куска...

Но тут Маккол с силой сжал его плечо, вдавив пальцы в плоть, и смех Чета оборвался.

– Ладно-ладно, – сказал он. – Ох...

– «Ох»? – повторил Маккол. Склонил голову набок, приблизил лицо к лицу Чета. В горле у него что-то ворочалось и росло. – Что «ох»? Это? – Он стиснул его плечо еще крепче, и Чет вскрикнул. – Это «ох»? Или это? Что, не нравится? Больно? Ну, хочешь, позовем сюда нашу гребаную добрую фею, – он мотнул головой в сторону Мэделин, что стояла на крыльце, беспомощно наблюдая за происходящим сквозь сетчатые створки, – и она заберет твою боль?

Он сдавил плечо еще сильнее. Лицо Чета исказилось, на лбу выступил пот. А Маккол продолжал:

– Знаешь, в чем состоит ее дар? Эмпатия ее убивает! Бедняжка Мэделин Нэрроуз запросто может умереть на этом самом месте, чтобы ты меньше страдал!

– Хорошо, – выдохнул Чет. – Я понял.

– Вся эта боль... она просто пожирает изнутри. Хотя что ты об этом знаешь? С твоим-то телом все в порядке, оно не гниет!

– Бен, – сказала Сид. – Ничего страшного. Просто будем искать дальше.

Маккол повернул голову, как сова, и злобно уставился на нее.

– Будем искать?! Да ты вообще понимаешь... – Он закашлялся – что-то, растущее в горле, перехватило ему дыхание – и заговорил, обращаясь ко всем: – Кто из вас согласен умереть в течение месяца? А? Уэсли, как скоро ты утонешь в собственной мокроте? Мэделин, – окликнул он, повысив голос, – как скоро от тебя останутся только кости и боль? Разве Сид не прикладывала кулачок к твоим ребрам – и не сказала, что тебе осталось несколько недель? А ты, Кэм... – Он встретился взглядом с Кэмом. – По моим прикидкам, глаза у тебя вылезут примерно через неделю. А надо было сразу бросить тебя в выжималку, высосать из тебя все ответы и с этим покончить!

Кэм прижался спиной к стене. Рука его взлетела в воздух, добралась до бороды и принялась нервно ее пощипывать. В ушах звенело.

– В выжималку? – перепросил он шепотом.

– Нечего было тебя слушать! – заорал Маккол, обращаясь к Мэделин. Потом снова повернулся к Чету, улыбнулся, расправил плечи. Опять заговорил – и теперь его речь звучала совсем как у безумного: – А ты его продал! Ха! Времени у нас совсем не осталось – а ты умудрился продать именно то, что нам нужно! Будь ты проклят, Мини-хер! Будь проклят!

Лицо его искривилось, как-то пошло волнами. На мгновение Кэм решил, что сейчас Маккол совсем выйдет из себя. Начнет орать на Чета, может быть, ударит.

Но этого Бенни Маккол не сделал.

Вместо этого он откинул голову, как змея. Закатил глаза, широко распахнул рот. Из глотки его вырвался низкий рокочущий рык. А вслед за этим наружу выбрался язык – толстое багровое щупальце, с которого капала слюна. Нет, не один язык: в следующий миг Кэм понял, что их там много. Десятки сросшихся, сплетенных языков, и каждый дергается и извивается в своем ритме, словно гнездо гадюк, блестя слюной в тусклом сером свете. Чудовищный язык вываливался изо рта и рос: фут длины, два, три фута... По очертаниям вздувшегося горла Маккола Кэм видел, как это чудище, спавшее где-то глубоко у него в груди, разматывается и лезет наружу.

Чет завопил. Вот этого делать точно не стоило! Тут же Маккол нырнул языком в его разинутый рот и протолкнул его в глотку. Теперь вздулось горло Чета: это чужой язык прокладывал себе путь вниз. Чет замахал руками, начал колотить Маккола, который теперь держал его за плечи обеими руками. В экстазе закатив глаза, двигал головой взад-вперед, его язык что-то ощупывал, исследовал. Чет издавал жуткие звуки. Жуткие. С подбородка у него капала кровь. Ноги подогнулись – но Маккол продолжал удерживать его на месте. Затем Маккол издал торжествующий рев. Чет закатил глаза, содрогнулся всем телом – а в следующий миг Маккол с корнем вырвал его язык изо рта.

Корни оторванного языка Чета содрогались и плясали в воздухе, кровь лилась с них ручьем. Почему язык продолжает двигаться, Кэм не понимал. Только смотрел, охваченный головокружением и тошнотой, как Маккол поднимает его двумя пальцами. Как аккуратно прикладывает язык Чета к самому кончику собственного – и все языки вокруг с пронзительным визгом удовольствия прижимаются к горячему, окровавленному «новичку», расправляют его, приглаживают, прижимая к его новому месту. Оборванные, брызжущие кровью корни мгновенно приросли, и с влажным хлюпаньем Маккол втянул язык обратно в себя, куда-то глубоко в грудь. Бедный Четов язык, отчаянно извиваясь, исчез между его зубами, оставив за собой кровавую пленку на губах. Маккол промокнул губы тыльной стороной ладони, размазав кровь по щеке. Чет рухнул, истекая кровью. Губы у него были разорваны, нос, похоже, сломан, нижняя челюсть вышла из пазов и почти утратила форму, все лицо как-то скосилось на сторону – и все было в крови.

Маккол склонился над ним, упершись руками в колени.

– «Я его про-о-одал»! – передразнил он голосом Чета. – Чтоб тебя, урод! – И плюнул на него.

Никто не шевелился. Кэм даже не дышал – только дрожащими пальцами щипал себя за бороду.

– Сунь его в выжималку, – продолжил Маккол своим собственным голосом. Провел рукой по лицу, слизал кровь с пальцев. – Может, скажет нам, где этот чертов сундук.

– Он ничего не знает, – возразил Уэс. – Инициалы не те. Да и места у нас больше нет.

– Все равно. Выкинь кого-нибудь, отправь на переработку. И этого говнюка, – он мотнул головой в сторону Кэма, – с собой захвати. Покажи ему, что с ним станет, если и дальше будет выпендриваться.

Уэс с угрюмым лицом подхватил Чета под плечи и кивнул Кэму:

– Бери за ноги.

Следующее, что помнил Кэм, – как помогает затащить Чета в фургон и уложить на заднее сиденье. Мэделин села рядом, положила голову Чета к себе на колени, начала гладить по голове – и с каждым движением пальцы ее зримо съеживались, становились все тоньше и прозрачнее, и сквозь кожу все сильнее проступали кости.

– Прости, Чет! – шептала она. – Но вот увидишь, дело того стоит. Мы откроем дверь в лучший мир. Ты все поймешь...

Нетвердыми шагами Кэм вошел к себе в кабинет. Уставился на стол Чета. И вдруг, к своему удивлению, услышал из коридора его голос. Выглянув наружу, увидел за приоткрытой дверью кабинета Маккола, как сам Маккол сиплым гнусавым голосом Чета разговаривает по Четову телефону.

– Дядюшка Четти очень хотел бы приехать на твою бат-мицву! – ласково сообщил Маккол, сверля Кэма взглядом. – Но, знаешь, на этой неделе у нас контрольная, и на выходных я буду очень занят – придется проверять работы и ставить оценки... – Он подмигнул Кэму и плотно закрыл дверь.

– Вот так он маскирует нашу работу, – заметил, подойдя, Уэс. – У него там целый ящик телефонов. Он их называет «голоса мертвых».

– И до сих пор никто ничего не заподозрил?

– Ты удивишься...

– Значит, такой у него... дар крови? – догадался Кэм.

– Да, можно и так сказать. – И Уэс разразился кашлем. – Ладно, пошли. – Он сунул Кэму пару резиновых перчаток. – Заберем Мини-хера из фургона, а потом покажу тебе выжималку.

Глава семнадцатая

Совершенная экосистема

В первую ночь, проведенную в подземелье, Квин всерьез надеялась, что Кэм придет за ней. Но во вторую? После того как Слиттер снова швырнул ее в камеру, приказав «приготовить свой ум» к завтрашней церемонии? Во вторую ночь она начала в этом сомневаться.

Много часов она ковыряла трещины в стенах, пытаясь их расширить. Ничего не выходило. Просовывала пальцы в щели между стенами и полом. Тоже без толку. Трясла оконную решетку, хоть и понимала, что, хватаясь за прутья израненными руками, может получить заражение крови. Решетка не поддавалась.

Кто-то со словами «пора завтракать, милочка» бросил ей через решетку яблоки и апельсины. Яблоки, маленькие, красные и твердые, Квин размозжила об угол раковины. Белая яблочная мякоть полетела ей в лицо, обнажив целый набор бритвенных лезвий, булавок и осколков стекла. Апельсины оказались и того хуже. От того, что Квин нашла у них внутри, ее вырвало. Должно быть, еще один «безобидный розыгрыш». Еще один ритуал перехода.

Вскоре появились старухи, усадили ее в деревянное кресло и привязали – «чтобы она была хорошей девочкой и не сбежала с собственного праздника», как объяснила Уинни, стягивая Квин запястья удивительно сильными пальцами. Крепко связав, ее понесли в главную залу подземелья.

У стены, прямо под огромным гобеленом, старухи уже поставили длинный стол из полированной белой березы, такой красивый, какого Квин никогда прежде не видывала. Да и столов такого размера ей раньше видеть не случалось. Ее кресло поставили во главе стола, рядом усадили Грету. Слиттер сел напротив, с другого конца. На столе стояли блюда с ароматным дымящимся мясом, медные кубки, полные вина, над которым тоже вился дымок. Из рук в руки передавались тарелки бутербродов, вазочки с шоколадными конфетами и стеклянные трубки. Когда одну вазочку проносили мимо ее носа, Квин слабо потянулась к ней. Грета рассмеялась.

– До церемонии нам есть нельзя, – объяснила она. – Ее лучше проходить на пустой желудок.

На голове у Греты был венок из подсолнухов. Кто-то надел такой же венок на Квин.

– Не думала, что вы тут еще и траву курите, – заметила Квин.

– Я больше двух бокалов вина себе не позволяю, – сказала Марсия, выдыхая клуб дыма. – Другое дело, когда я была в твоем возрасте...

– Однако не будем отвлекаться от того, ради чего мы собрались! – объявила Синди. Она подняла трубку в виде паука, держащего в восьми лапках чашу с шишками конопли. – За Грету и Квин!

– За Грету! – откликнулись все хором. – За Квин!

– И за Мэтью, нашего Верховного Любомудра, – добавила Уинни.

– За Мэтью!

– Спасибо, девочки! – отозвался со своего места Слиттер.

Он выковыривал что-то из зубов. Квин видела со своего места, что у него на тарелке лежит не то же, что у остальных, – там было что-то тонкое, словно бы пластмассовое, на вид совсем несъедобное. Он почмокал губами.

– А теперь, мисс Квин Роуз Карвер-Добсон, думаю, будет только справедливо вкратце объяснить вам, что вы здесь видите.

– Жду не дождусь, – ответила Квин.

– Итак... – Слиттер утер губы тыльной стороной ладони и с помощью джойстика приподнял повыше свой трон. – Долгие год Ум Божий водил мое сознание вверх и вниз по Своему Позвоночнику, в изобилии делясь со мною Собой. Пока наконец я просто... просто не лопнул. Как раз в год выхода на пенсию.

– Неудачно вышло, – прокомментировала Квин.

– Но однажды мне приснился сон, в котором множество женщин пило мою кровь из вскрытых вен на запястьях. Я получил указание: велеть своей жене Белинде, – тут он кивнул на женщину рядом с собой, дряхлую старуху с мертвыми глазами, что, глядя перед собой, дрожащими руками подносила к губам кубок, – задать мне любой вопрос. Абсолютно любой, какой только захочет. Ум уверил меня, что она получит ответ, которого жаждет. А у Белинды был двоюродный брат, якобы утонувший в Бартрик-Лейк. Она спросила, что случилось с ним на самом деле. И Ум приказал мне накормить ее из своих глаз.

Тут, словно по заказу, он содрогнулся, рыкнул, устройство, закрепленное у него на голове, со свистом выпустило струю пара – и по трубке потекла в канистру густая жижа.

«Совсем как Кэм», – подумала Квин.

– Ум показал Белинде истину. Я стал лишь фильтром для этой истины; Эфир, текущий через мои глаза, содержит в себе ответы на все вопросы, что мучают пьющего. Поистине это редкий дар. Но Ум назначил за него плату. Белинда... преобразилась. Ум заверил меня, что все будет хорошо: она проведет ночь в коконе, а затем вернется к человеческому облику и дальше будет преображаться лишь по собственной воле. И еще Он сказал мне: всякий раз, когда она будет сбрасывать свою прежнюю оболочку, мне следует ее съедать. Пусть она пьет из меня, а я вкушаю от нее. Такой обмен наделит нас обоих силой и долголетием. – Он указал на то, что лежало у него на тарелке. – И я вкушал от нее... уже много, много раз.

– Вы считаете, оно стоит того? – спросила Квин, обращаясь ко всем.

– Лучше умереть, чем так и не узнать, что случилось с моей девочкой, – холодно ответила Грета.

– Что ж, я к своему бойфренду настолько нежных чувств не питаю, – отрезала Квин. – Не нужно мне знать обо всяких мерзостях. И где дерево, понятия не имею.

– А как насчет твоей подруги? – промурлыкал Слиттер. – Той, что шла по дороге, волоча за собой оленя.

Квин застыла. Кровь застучала у нее в ушах.

– Она... она же не здесь, правда? – спросила она.

– Нет, – ответил Слиттер. – Но ты можешь узнать, где она. Очень просто.

Квин промолчала.

– Видишь ли, – заговорила Грета, улыбаясь и поправляя свою цветочную корону, – все мы здесь заодно. У каждой есть причины быть здесь. То – или те, кого мы потеряли. Мэтью помогает нам увидеть потерянное. Да, у этого есть своя цена – но все на свете имеет свою цену!

– Слишком уж высока цена, – пробормотала Квин. – Мне не настолько нужно знать!

Грета бросила на нее взгляд, полный жалости.

– Я слышала и других, которые так говорили. Да что там – так говорила я сама. Испугалась и отступила в последнюю секунду. Но... – Она сглотнула. – Но это была ошибка. Квин, это разрушило мой брак. Не то чтобы он был идеален с самого начала, но все равно. И я вернулась в Ренфилд, чтобы закончить начатое. Найти ответ, который мне так нужен. Я знаю, ты понимаешь, о чем я. Знаю, что ты знаешь: если уж Ренфилд тебя зацепил – никогда уже не отпустит.

Квин молчала.

– Вот почему, – добавила Уинни, – всем нам так сложно покидать округ. Видишь ли, он просто... не покидает тебя. Кошмары, депрессия – и, главное, этот зуд, это желание вернуться. И рано или поздно всегда возвращаешься. Я права?

Женщины за столом закивали.

– Так что, даже если тебе плевать на своего бойфренда – что мне совершенно понятно, – добавила Грета, подняв глаза к потолку, – я знаю, есть и то, на что тебе не плевать. То, что тебя преследует. То, что уже изменило тебя на генетическом уровне. Так стоит ли бояться новых изменений? Почему бы еще немного не подкрутить свою ДНК, если это поможет все исправить?

– Никто из нас об этом не жалеет, – добавила Уинни. – Все мы обрели душевное равновесие. Стали счастливы. Неужели ты этого не хочешь? Не хочешь почувствовать себя счастливой? Всегда удивлялась, что с тобой не так, – а теперь наконец ощутишь, что все так.

– В пещерах так тихо и прохладно, – вклинилась Синди. – Приливы? Забудь о них. Больные колени? Это в прошлом.

– И потом, – подхватила Марсия, – некоторые из нас живут и над землей. Лично я предпочитаю подземелье, но ты вполне можешь жить в доме.

– Неужели ты готова довольствоваться незнанием? – спросила Грета. – Неужели не хочешь преобразиться?

Как и большинство из нас, Квин не раз задавалась вопросом, что ответит, если кто-нибудь предложит превратить ее в вампира или оборотня. Согласится ли? И кем предпочтет стать? Пожалуй, выбрала бы оборотня. Ей казалось, что с оборотничеством проще сладить. Но превратиться в какое-то... огромное насекомое, которое то и дело сбрасывает шкуру, – нет, о таком не думала никогда! Стоит ли это того, чтобы узнать, что случилось с Селестой? Стоит ли бросить жизнь в Бруклине и поселиться здесь, в Эдемвиле? Сплести себе уютный домик и жить здесь среди этих женщин – долго, быть может, очень долго?..

«Пф! – откликнулся внутренний голос. – О какой “жизни в Бруклине” вообще речь?»

– А людей вы не едите? – спросила она.

– Боже, конечно, нет! – ответила Уинни. – Даже шкурки ест только Мэтью.

Слиттер в этот момент жевал что-то жесткое и жилистое.

– Вот это – Деборы, – объявил он.

Дебора подняла кубок, словно в благодарность за комплимент.

– И вы меня отпустите? – спросила Квин. – Мне нужно обработать руки, чтобы не началось заражение.

– О, церемония с этим поможет! – заверила Синди. – Она в самом деле укрепляет тело. Вот ты знала, что мне в этом году исполнится девяносто четыре? А Мэтью благодаря нашим шкуркам прожил уже сто восемь лет!

– И, разумеется, мы тебя отпустим, – добавила Марсия. – Даже поможем тебе найти свое место в общине. Свою роль. Как раз для тебя. Кстати, «Эдемвильской труппе» пригодился бы художественный руководитель... – протянула она.

– Это совершенная экосистема, Квин Роуз Карвер-Добсон, – послышался голос Слиттера. – Сброшенные шкурки поддерживают во мне жизнь, – тут он громко и влажно закашлялся, подавившись ломтем Деборы, но, проглотив и отдышавшись, продолжал: – А то, что мое тело перерабатывает и возвращает вам, – он постучал обломанным ногтем по трубке, – дарует знания, превосходящие всякое воображение. Такова красота ренфилдской гнили. Может показаться, что в ней нет никакой логики, – но на самом деле в этом безумии есть своя система. Это не кошмар. Это природа, просто... иная.

Тут лицо его омрачилось.

– Но есть и другие миры, в которых гниение распространилось сильнее – и выглядит... куда хуже. Мне очень хотелось бы взамен на свои знания получить от тебя то, что позволит добраться до этих отравленных миров. Самое время самому о себе позаботиться, ибо мой так называемый спаситель, – тут его губы гневно дернулись, – как видно, меня покинул. Он должен был появиться в этой реальности прошлой весной, однако до сих пор избегает меня. Почти тридцать лет я жду его в этом теле. А на иных планах бытия жду... намного дольше. И поистине, устал ждать исцеления!

Однако мое нетерпение есть плод сердца, а Ум, разумеется, не заботится о сердцах. Ум отказывается указать мне место, где находится Корень Гнили, отказывается и помочь в исцелении, подсказав, где скрывается Дверь. Моя надежда – в том, чтобы открыть эту Дверь, собрать прочие мои «я» из иных миров и самому отправиться на поиски, точнее, отправить на поиски партию своих копий. Я сам найду Корень Гнили, и помощь этого так называемого спасителя мне не потребуется! Но Ум сказал, что ты придешь и станешь мне помощницей, по своей воле или вопреки ей. Что твой Кэмпбелл Питер Мэрион знает, где искать дверь в Позвоночник. Так что – прошу прощения за то, как мои девочки с тобой обращались, но Ум показал мне, что без этого не обойтись. Я должен получить необходимые сведения. Что ж, теперь, надеюсь, я убедил тебя по доброй воле поделиться сведениями о местонахождении твоего нынешнего партнера в ответ на сведения о... старой подруге. – И он оскалился обломками зубов.

– И чем я для тебя стану? – спросила Квин. – Источником информации и... пищей? Чтобы все эти женщины могли тебе отсасывать еще сотню лет?

– Мы станем пищей друг для друга. И нет нужды изображать это в каком-то порочном свете. Кроме того, я очень доволен теми, кого собрало вокруг себя мое здешнее «я». – Он погладил пальцем по щеке Белинду. Та словно не заметила, даже не моргнула – и продолжала жевать, глядя перед собой. Слиттер обвел стол нежным взглядом. – Вовсе незачем представлять их участь унизительной. Я освободил их от бремени надежды на собственные умы. На мой взгляд, это... немалое достижение.

– Ну да, конечно. – Квин, нахмурившись, уставилась в тарелку.

– Что ж... – Звучно причмокнув, Слиттер высосал застрявший меж зубами кусок шкурки, взялся за свой джойстик и отъехал от стола. Кое-как склепанные стимпанковые ноги лязгали по камням, из сочленений били струи пары. – Теперь дам тебе время поразмыслить о том, насколько добровольно ты готова участвовать в нашей сделке. Возможно, когда увидишь, что именно я предлагаю, – изменишь свое отношение. Возможно, ты решишь сама привести нас к своему возлюбленному Кэмпбеллу Питеру Мэриону. И он ответит на все мои вопросы – иначе его постигнет очень долгая и мучительная кончина. Мою трость! Я слишком сыт, чтобы сидеть без опоры!

Одна из женщин поспешила к нему, поднося на вытянутых руках, словно церемониальный меч, трость с набалдашником в виде орлиной головы. Слиттер со вздохом откинулся назад, концом трости сдвинул рукоятку джойстика – и ходячий трон зашагал прочь. Слиттер раскатисто захохотал – и вместе с ним, запрокинув головы, дружно захохотали старухи; а Квин кусала губы и гадала, что же ей теперь делать.

Глава восемнадцатая

She's a Lady

Когда Кэму было тринадцать, у него вскочил фурункул под яйцами. Больно было – ужас, на уроках едва сидел. Никому из взрослых он об этом так и не рассказал – стеснялся. Вместо этого уединился в ванной комнате с иглой и зажигалкой и сам, очень аккуратно, вскрыл и вычистил себе это «третье яйцо». Для него это стало величайшим достижением. Он даже не подозревал, что его тело на такое способно. Сколько в нем, оказывается, разных жидкостей! Выдавив из фурункула серую дрянь с кровавыми прожилками, он ощутил необычайное облегчение и гордость и еще несколько недель чувствовал себя каким-то очищенным. Ни выдавленные прыщи, ни сковырнутые с царапин корочки – ничто из этого не могло сравниться с освобождением от третьего яйца.

Ближе к Хэллоуину в классе проводили конкурс страшных историй, и Кэм, недолго думая, накропал рассказик под названием «Лишние яйца». О том, как у одного мальчика в положенный срок опустились яички... а потом еще одни. И еще парочка. И еще. Когда набралось пять пар яичек в одной мошонке, он уже сидеть не мог.

Свою историю Кэм показал родителям. Больше поделиться было не с кем – он был единственным ребенком в семье. Родителей рассказ очень впечатлил. Как и учительницу. Она даже написала ему записку: «Не думаю, что этим стоит делиться с остальным классом, но твое понимание задачи свидетельствует о мастерстве, которому – особенно в твоем возрасте – можно только позавидовать. Стоит также сказать, что после твоего рассказа мне снились кошмары. Возможно, ты самый юный из подражателей Кроненберга».

Кто такой Кроненберг, Кэм в то время не знал.

Дальше-то, конечно, выяснил.

С «Лишних яиц» и началось его пожизненное увлечение хоррором. И теперь, когда Чет Менакер плевался кровью в его резиновые перчатки, Кэм спрашивал себя: если бы не тот фурункул, он бы вообще здесь оказался?

Под завороженными взглядами подсолнухов они с Уэсом тащили Чета в Слиттер-Холл. И даже потом, спускаясь по лестнице, Кэм сквозь стену чувствовал на себе их взгляды.

Еще он пытался вспомнить, случалось ли ему раньше так измазываться в чужой крови. Кажется, нет. Кэм ни разу не дрался на улице. Никого не отвозил в больницу. Жил какой-то зачарованной жизнью.

А теперь, похоже, чары рассеялись.

У двери в подвал Уэс, что-то проворчав, бесцеремонно отпустил ноги Чета. Тот извергал изо рта и из носа сгустки темной крови, постанывал, пускал пузыри, пытаясь шевелить раздробленной челюстью.

– Он выживет? – спросил Кэм.

Уэс – он возился с громоздкой связкой ключей – взглянул на Кэма через плечо.

– Да что ему сделается? Они всегда так выглядят.

– Они? – тупо повторил Кэм. – Всегда?..

Уэс саркастически усмехнулся:

– «Так выглядят». Именно.

Он нашел нужный ключ и отпер дверь. Из коридора дохнуло жарой. Уэс сунул ключи в карман и снова взялся за свою половину Менакера.

Только теперь, когда они внесли Чета в это преддверие ада – в жаркую подземную мглу, Кэму пришло в голову спросить, куда они его тащат.

– Ты же слышал, что Бенни сказал, – с усилием ответил Уэс. Он развернулся и пятился задом. – Положим его в выжималку.

– Я не знаю, что это. И ты прекрасно знаешь, что я не знаю!

– Я же сказал, что покажу. Потерпи немного.

Они подошли к огромной железной двери, похожей на дверь сейфа. За ней ворчала и ухала какая-то машина. Кэм бросил взгляд на дверь в тоннель, представил себе, как ждет там одинокий гольф-кар. Уэс во второй раз отпустил ноги Чета и полез за ключами.

– Да где он там... блин... черт бы его...

Наконец он нашел толстый темный ключ, вставил в замочную скважину. Повернул. Внутри что-то взвизгнуло и заскрипело, послышался звук вращающихся шестеренок.

– Сам ее соорудил, – гордо улыбнулся Уэс. – Я ведь по первому образованию инженер. Мы с соседом по комнате любили, обкурившись, изобретать какие-нибудь безумные механизмы. Чаще выходил полный наркобред, но иногда... да, кое-что мне неплохо удавалось. А вот машина внутри не моя. Ее построил наш друг Бенни. Говорит, видел такую в другом мире.

– Так он и вправду был в других частях Позвоночника?

– Так он говорит.

За дверью щелкнул замок, и Уэс взялся за штурвал-рукоять.

– Но ты ему веришь, – сказал Кэм.

Уэс вздохнул. Прочистил горло:

– Не всегда. Если честно, вот что думаю: может, где-то с виду и почище, чем здесь. Может, там медицина получше или что-нибудь такое. Но, по большому счету, дорога всегда одна – и это дорога вниз.

– Тогда какого черта, зачем ты ему помогаешь?

– А что еще прикажешь делать, пока я еще не выхаркал оба легких и не сдох в луже собственной мокроты, воняющей джином?

Он толкнул дверь обеими руками, словно отворял вход в древнюю гробницу. Кэм шагнул внутрь, сразу ощутив, как от жары и духоты стягивает кожу.

– Одно плохо в этой чертовой машине: греется как сука, – сказал Уэс. – И электричество жрет как не в себя. Давай, – проворчал он, снова взяв Чета за лодыжки, и мотнул головой в сторону металлического стола в центре комнаты. Выглядел стол, словно из морга, к тому же изрядно заржавел. – Клади сюда.

Вдвоем они водрузили Чета на стол, и Уэс похлопал Кэма по плечу:

– Погоди, музыку включу. – И подошел к блютуз-колонке, что стояла на металлической раковине, привинченной к стене. – Любишь Тома Джонса?

Пока Уэс возился с колонкой, у Кэма появилась наконец возможность окинуть взглядом помещение, в котором он оказался. Увидеть выжималку.

И тела.

Комната была огромная, с каким-то неправдоподобно высоким потолком. Интересно, что над ней? Сплошной бетон и ржавеющий металл. Не гуди над головой вентилятор, здесь было бы жарко, словно в жерле вулкана. Гудящие, содрогающиеся трубы идут во всех направлениях. Но прежде всего бросается в глаза пара гигантских цилиндров возле дальней стены. Две огромные турбины с горизонтальными лопастями. Лопасти вращаются, словно люльки колеса обозрения: медленно и беспрерывно движутся по кругу, не кренясь, не косясь, сохраняя ровное, устойчивое положение. Каждая лопасть – из такого же тронутого ржавчиной металла. На каждой лежит тело и стоит короткий штатив, от которого отходят, змеями оплетая руки и вползая во рты, трубки для внутривенных вливаний. Должно быть, на каждой турбине покоится с десяток людей или даже больше. И все они беспрерывно вращаются, словно хот-доги на заправке.

Очки у Кэма запотели, живот свело; он понимал, что не стоит подходить ближе, – и все же подошел.

Все тела были обнажены, не считая металлических креплений, туго пристегивающих их к лопастям, и памперсов вокруг чресел. На телах, в которых угадывались женские, были еще и лифчики. У каждого из руки торчит катетер, и еще одна трубка, потолще, вставлена в горло; все эти трубки удерживает на своих местах белоснежная медицинская лента. Вот что-то залязгало, затарахтело – и Кэм увидел, как по трубкам, ведущим в рот, ползет густая коричневая жижа.

– Пора обедать! – сказал Уэс и засмеялся.

Кто-то из лежащих застонал сквозь трубку – тихий, придушенный звук.

Но это было еще не самое страшное. Хуже всего был массивный металлический шлем, пристегнутый к каждому телу. Сталь плотно облегала переднюю часть черепа, в глазницы входили металлические штыри, оканчивающиеся большими полыми иглами, – и эти иглы с жужжанием и стрекотом, напоминающим мотор швейной машины, что-то высасывали, выкачивали из глаз. Отправляли по трубкам, уходящим за турбины. Заглянув туда, Кэм увидел пару прозрачных канистр, наполненных жидкостью. Больших канистр. Много галлонов плескалось там, внутри.

– Это же... – договорить он не смог – пересохло в горле.

– Межпространственный Эфир, – подтвердил Уэс. – Официальное название. А в просторечии...

– «Спинномозговая жидкость». – Кэм поморщился. Жара сушила глотку и щипала глаза. – Да, я в курсе.

– В общем, суть вот в чем, – заговорил Уэс; он все еще возился с телефоном и колонкой. – Если кто-то не хочет с нами сотрудничать – вот так, как ты, – мы его просто подключаем сюда и выкачиваем из него все, что хотим узнать. Маккол пьет эту дрянь, и видения передаются ему. – Уэс скорчил гримасу и помотал головой: – Я как-то попробовал... Ну нет, это не для меня!

– А ты что-нибудь видел? – Кэм все еще бродил взглядом по комнате, по машинам, по телам, источающим видения из глаз.

– Вроде того, – ответил Уэс. – Видел долину, в которой у деревьев кровь течет. Надрежешь кору дуба, а из-под нее брызжет кровища. То еще зрелище. Но ничего полезного... О, ну наконец-то!

Загремели, отлетая от стен, первые такты She's a Lady. Некоторые тела на лопастях содрогнулись, застонали в узнавании и страхе. Кое-кто задергался – но никуда особо двигаться они не могли; да и вряд ли, подумал Кэм, захочешь особенно двигаться, когда в голову тебе воткнуты здоровенные железные спицы.

– Вот так! – объявил Уэс, повысив голос, чтобы перекричать музыку. Хлопнул в ладоши, пританцовывая, подошел к машине. – Теперь можно и делом заняться. Итак, кого бы нам отправить на переработку? Допустим... тебя.

Он хлопнул ладонью по кнопке, выключающей мотор, и турбины застыли, открыв на обозрение одну лопасть. Молодой человек с седеющими волосами. Уэс отстегнул цепи, удерживающие его лопасть, опустил ее к самому полу, двумя рывками вытащил трубки. Когда из горла вылетела питательная трубка, юношу начало страшно рвать; к горлу у Кэма подступила желчь, и ему пришлось опустить глаза на свои ботинки, заляпанные Четом. Нажав другую кнопку, Уэс остановил пару стрекочущих игл и снял металлический шлем. Лицо под шлемом, изможденное, все в засохшей крови, запятнанное коричневыми сгустками питательной смеси, словно рыба на суше, открывало безъязыкий рот. Нагнувшись под днище лопасти, Уэс извлек колеса, превратил ее в тележку и откатил к дальней стене. Колеса надрывно скрежетали по бетону. Уэс открыл в стене железную дверцу, которую Кэм до сих пор не замечал, сбросил тело туда, в темный желоб, и нажал на кнопку в стене. В желобе вспыхнул огонь – и тут же Уэс захлопнул дверцу, чтобы пламя ада не ворвалось в машинный зал.

Затем, пританцовывая, вернулся к столу, где лежал Чет, а рядом неловко переминался Кэм. У него кружилась голова и подкашивались ноги. Уэс неодобрительно покачал головой:

– Этот парень уже несколько месяцев не выдавал свежего Эфира. Да и студент был никудышный. – Он закашлялся, и ноздри Кэма опалил запах джина. – Ладно, помоги-ка мне лучше с Мини-хером. Вечно я не могу вену найти.

Подпевая Тому Джонсу, Уэс взял шлем «переработанного» юноши, с которого еще капала кровь, и положил на стол к Чету. Две спицы для втыкания в глаза блестели в желтом рабочем свете.

– «Она – леди, да-да-да, она – леди, я говорю об этой леди...»

– Ты не хочешь сначала кровь смыть? – спросил Кэм.

Чет лежал весь в крови; его рвало кровью, и на подбородке и на рубашке застыли густые бурые потеки.

– Да, конечно, – ответил Уэс. – Подержи-ка.

И сунул шлем Кэму в руки. Кэм принял его, не дрогнув ни единым мускулом. Уэс достал ножницы и принялся срезать с Чета рубашку. Так же разделался и с джинсами и с трусами – тут Кэм отвел глаза, чтобы избавить Чета от этого последнего унижения.

– Ни хрена себе! – сказал Уэс и присвистнул. – А я-то его Мини-хером прозвал!

Он пристегнул Чета к металлической пластине: запястья, лодыжки, толстый кожаный ремень вокруг шеи. Затянул все это, кажется, туже необходимого. Затем взял из рук у Кэма шлем и надел Чету на голову. Сбоку на шлеме была панель, на вид будто бы из прошлого века: металлические рычаги, латунные переключатели и циферблаты за стеклом. Уэс повозился с этой панелью, и аппарат застрекотал. Кэм смотрел, как спицы выдвинулись из своих гнезд, завертелись и начали прокладывать себе дорогу в Четов череп. Шлем выпустил пару струек пара, спицы поднялись, а затем резко опустились. В этот миг Чет очнулся, завопил и начал рваться из своих пут.

– У нас есть одно средство, – заговорил Уэс в полный голос, перекрикивая его вопли и музыку. В руках он держал флакон спрея без надписей и этикеток. – Особое средство, ренфилдовское. Защищает от любых инфекций. – И, встряхнув флакон, обрызгал все извивающееся тело Чета серебристым туманом. – Слышал об Эдемвильской Мясничихе? Которая преподавала у нас биологию? Вот, говорят, это один из ее экспериментов. Практически творит чудеса. У нас в подвале под учебным центром таких целый склад. Попробуй как-нибудь на яйца себе побрызгать – кайф невыразимый. На, держи. – И он сунул флакон Кэму. – А теперь помоги мне найти вену.

Кэм сунул флакон в задний карман джинсов и попытался помочь, однако он никогда таким не занимался. Уэс, кряхтя и ругаясь, втыкал Чету в руку иглу, водил ею там, ища вену, а потом с проклятиями вытаскивал. К третьей попытке Кэм был уже почти в обмороке. Оставшуюся часть процедуры он потом даже вспомнить не мог. Помнил, как смазывал маслом питательную трубку и помогал пропихнуть ее Чету в горло. Помнил, как стоит возле турбины, а Уэс пристегивает к ней ложе Чета двойными цепями. Но все, что было между этим, стерлось из его памяти. Ясно только, что все время пел Том Джонс.

Когда колесо турбины снова пришло в движение, Кэм заметил, что на краю каждой лопасти наклеена полоска изоленты с какой-то надписью. Турбина вращалась, а он читал имена:

Келси Мендес.

Купер Маркс.

Калэ Мюллер.

Кассандра Мейвелл.

Коннер Мэтьюз.

Дальше – худенькое девичье тело с короткими рыжими волосами. Когда перед глазами появилось ее имя, Кэм совсем не удивился.

Клэрити Мизер все это время была здесь.

– Вермонт в это время года определенно выглядит иначе, – пробормотал он.

– А?

– Ты мне говорил, Клэрити в Вермонте, – громче сказал Кэмерон.

– А-а. – Уэс закашлялся, сплюнул на пол мокроту. – Ну ты же сам понимал, что это чушь собачья.

– У них всех одни и те же инициалы. – «Мои».

– Да, кроме нашего малыша Мини-хера. Он тут белая ворона.

– Почему у нас всех одинаковые инициалы?

Только задав этот вопрос, он понял, что сказал «у нас». «Почему у нас...» Взгляд его метнулся к железной дверце в стене, за которой пылал огонь.

– Кто его знает, – ответил Уэс. – Бенни уверяет, что в каком-то из иных миров провидцев вроде тебя называют «кудесники-медиумы». Он считает, это какая-то шутка, понятная только Уму. Кудесники-Медиумы. К. М. Почему бы и нет? Черт его знает. Адью! – Он помахал Чету, тело которого вознеслось на вершину колеса и затем скрылось из виду.

– Дело сделано. – Уэс ухмыльнулся. – А теперь сполоснемся и посмотрим, что там у Энджи на обед!

Пока Уэс мыл руки в раковине, повернувшись к нему спиной, в поле зрения Кэма вновь возникла Клэрити Мизер. Он смотрел, как она поднимается на своем железном ложе все выше и выше.

Кэм не смог бы объяснить, почему сделал то, что сделал. Может быть, потому, что Квин все же оказалась права. Или из-за одинаковых инициалов. Или он, словно сказочный злодей, решил напоследок совершить хоть одно доброе дело.

Так или иначе, когда Клэрити Мизер, кружащая на своей бесконечной карусели, снова оказалась перед ним, Кэм подцепил пальцем ее привязь и потянул. Всего один поворот запястья; но теперь Клэрити могла освободить руку. Она при этом дернулась, а затем поплыла по своему пути дальше, наверх и назад.

А когда Уэс – он уже ушел далеко по коридору, что-то напевая себе под нос, – крикнул Кэму, чтобы тот захлопнул дверь, Кэм оставил ее чуть приоткрытой.

– А теперь, – со вздохом сказал Маккол, – будем ждать.

Из колонки Уэса опять мурлыкал Том Джонс, на этот раз Green Green Grass of Home. Они сидели в комнате отдыха Слиттер-Холла и ели обед, заказанный в «Планете оладий». Трапеза выглядела довольно мрачно. Мэделин ничего не ела – сидела, обхватив себя руками, и смотрела в пол.

Маккол сунул оладью в рот. Кэм смотрел, как он жует, и спрашивал себя, скоро ли ощутит эти зубы – этот язык – на себе.

– Думаешь, он даст что-нибудь полезное? – спросила Сид.

– Будем надеяться – что нам еще делать? – ответил Маккол.

– Всего два осталось, верно? – подала голос Мэделин. – Два обломка?

– Именно, – ответил Маккол, энергично обсасывая вилку и глядя куда-то в пространство.

– Вы знаете, где они? – спросил Кэм.

– Теперь знаем, – ответил Уэс, жуя сэндвич с яичным салатом. – О втором давно уже кое-что подозреваем, а вот насчет сундука Менакера не были уверены.

– Не хватает только части одного глаза, – добавила Сид, – и конца левой ноги.

Уэс фыркнул:

– Того куска, который глаз, уже тридцать лет никто не видел!

– Да, это... особый случай, – протянул Маккол, подняв глаза на портрет Слиттера. На его трость. – Кэмерон, ты что-то ничего не ешь.

– Не хочется. – Кэм подозревал, что ему теперь долго не захочется есть.

Маккол начал что-то говорить, но вдруг подавился, залез пальцами себе в рот и достал коренной зуб. С громким звяканьем бросил его на тарелку. Оглядел остальных.

– Что ж. Теперь вполне официально, если до сих пор еще не: мое тело тоже меня подводит.

И бросил через стол свирепый взгляд на Кэма. Все смотрели на Кэма; он чувствовал, как стягивается кожа под тяжестью этих взглядов.

Маккол слизнул с губ сироп и кровь.

– Наше время на исходе. А значит, и твое практически вышло... Кэмерон.

Глава девятнадцатая

Гретаморфоза

Не прошло и часа после начала ужина за большим березовым столом, как торжественная трапеза в пещере под Эдемвилем обернулась хаотической вакханалией. Старухи были повсюду: пили вино прямо из бутылок, хохотали как безумные. Одну рвало на кучу камней, а другие две, склонившись над ней, придерживали ей голову. Гостьи разбивались на парочки, запускали друг дружке руки под алые мантии, исследовали языками чужие сморщенные рты. Нечеловеческие тени плясали на стенах и на потолке, двигаясь в ритме гулких, сотрясающих землю басов из невидимых динамиков. Грохот стоял такой, что Квин не понимала, как пещера еще не обрушилась.

По счастью, старухи как будто ее не замечали. Она боялась, что ее заставят что-нибудь есть или сотворят еще какую-то пакость с руками, и без того связанными и бесполезными. Ладони у нее горели и пульсировали. Со стола убрали, однако Квин оставили сидеть привязанной к креслу на помосте.

Рядом появилась Грета.

– Ну как ты тут?

Квин злобно уставилась на нее.

– А вы как думаете? Тут со всеми так поступают?

– Да, и это замечательно, правда? Любая причина хороша, чтобы устроить праздник, но сейчас они празднуют наше освобождение.

– Освобождение от чего?

– От уз невежества! – громко воскликнула Грета. – Сегодня мы с тобой узнаем то, что так жаждем знать. Сегодня получим благословения от Верховного Любомудра – и от самого Ума... – Она простерла руки вверх. – Хвала Уму!

Все, кто ее слышал, подхватили этот возглас:

– Хвала Уму!

Нельзя не признать, в этом общем веселье было нечто притягательное. Быть может, оно будоражило ту часть души Квин, что все еще ощущала себя бесшабашной студенткой, начинающей актрисой. Той, которой хотелось нюхать кокс в уборной перед спектаклем. А после спектакля, забив косячок, трахаться с кем-нибудь прямо на опустевшей сцене. Хотелось...

Хотелось дышать.

Рядом послышался скрип и лязг; это неуверенно взбирался на помост четвероногий трон Слиттера. Седок тыкал в свой джойстик концом трости (впечатляющая точность и координация!), и железные ноги двигались в какой-то пародии на танец. В другой руке Слиттер держал большую блестящую кружку. Квин заметила на ней логотип-подсолнух и буквы Э.К. Запрокидывая голову, Слиттер пил большими глотками красное вино; оно расплескивалось по подбородку, по трубкам, выходящим из глаз. Слиттер широко улыбался; зубы его были в пурпурных винных пятнах. Взмахнув тростью в воздухе, он приказал:

– Освободите ее!

Чужие руки принялись торопливо развязывать Квин. На этом старушечье-паучьем шабаше она просидела уже несколько часов и теперь едва могла пошевелить руками, так они онемели. Да и выглядели не очень. Она обернулась посмотреть, кто ее развязал. Это оказалась Грета, все еще в венке из подсолнухов. Она улыбнулась Квин, помогла ей встать и объявила:

– Вот и мы!

Слиттер снова воздел руки. Вдруг стихло все, во всем лабиринте тоннелей. Оборвалась музыка, умолкли голоса, и старухи с плотоядными улыбками воззрились в центр зала, на Слиттера, Грету и Квин.

– Грета Мари Мизер! – сипло заговорил он. – Квин Роуз Карвер-Добсон! Что за наслаждение принимать вас сегодня здесь!

Он толкнул джойстик вперед. Трон сделал пару неуверенных шагов и остановился. А затем «присел» – согнул передние ноги коленками назад, так что Слиттер оказался с Гретой и Квин на одном уровне. Несло от него невообразимо: протухшим чесноком и еще какой-то дрянью. Он простер руку к огромному гобелену на стене.

– Все мы – лишь клетки огромного организма, далеко превосходящего наше понимание. Но мы радуемся и веселимся, ибо Ум наш в безмерной благости Своей уделяет нам хоть малые крохи того, что творит Он в Своем одиноком танце среди звезд...

Слиттер умолк, благоговейно взирая на гобелен сквозь свои трубки. Дрожали почерневшие губы, блестела морщинистая пурпурная лысина. Несколько секунд спустя он повернулся и с широкой улыбкой обратился ко всему собранию:

– Сегодня мы празднуем вознесение наших двух сестер. Их метаморфоза дарует им ответы, которых они жаждут. Грета! Выйди вперед.

Грета, радостная и очень взволнованная, шагнула вперед.

– Я, – заговорил Слиттер, – не знаю ни ответов, ни вопросов. Однажды Ум воззвал ко мне и сказал: «Мэтью! Стань сосудом для Моего голоса! Принеси этим женщинам мир, которого они ищут!» Кто я, чтобы сомневаться в этом видении? Я лишь единый ум, рассеянный по многим телесным оболочкам, и эта оболочка – только фильтр. Грета Мари Мизер! Есть ли в твоем сердце вопрос?

– Есть, – еле слышно ответила Грета.

– Знаю, – сказал Слиттер. – Ум мудрее всех нас. Если в обмен на знание Он требует плату, кто я, чтобы сомневаться в его воле? Грета Мари Мизер! Приемлешь ли ты эту плату?

– Приемлю, о Высочайший.

Слиттер улыбнулся, поднял прозрачную старческую руку, отстегнул латунную насадку, входящую в его правый глаз. Повернул по часовой стрелке. Из открывшейся щели вырвалась струя пара. Слиттер вытащил трубку из глаза. От сморщенной багровой кожи вокруг глазницы тянулись к ней желтые «сопли» – густая жидкость, истекающая из выжженной черноты. Она стекала по щеке, словно грибной крем-суп. Глубоко в черепе Слиттера горел неугасимый желтый огонек.

Слиттер протянул руки ладонями вверх:

– Испей же от меня и отныне будь всем довольна!

Грета подняла дрожащие руки к его лицу. Она все еще не могла дотянуться – и Слиттер, повернув джойстик, заставил свой трон со скрипом и скрежетом склониться еще ниже, еще ближе к ней. Он наклонился, и она сжала его голову ладонями. Облизнула губы. Высунула язык и прижалась губами к его глазнице. Закрыла глаза. Челюсть ее задвигалась: она вылизывала эту черную дыру изнутри. Слиттер, протянув руку, поддерживал ее за затылок, крепче прижимал к себе – а она пила, давясь и сглатывая. Квин слышала, как она с хлюпаньем сосет из его мозга, – и слышала ее вздохи и тихие стоны, все более умиротворенные и счастливые.

– Да-а-а-а! – проворковал Слиттер. – Молодец! Пей, милая моя девочка, пей все до капли!

Квин отчаянно боролась с тошнотой. Ноги ее уже не держали. Но кто-то крепко взял ее за плечо. Оглянувшись, Квин обнаружила рядом Синди. Очков на ней было еще больше, чем при их последней встрече; они болтались у нее на шее, словно бусы на Марди Гра. Может быть, это знаки отличия? – подумала Квин. Интересно, чем она их заслужила?

Наконец Грета сделала шаг назад. Снова облизнула губы... и вдруг судорожно втянула в себя воздух. Голова ее мотнулась, лицо исказилось судорогой наслаждения. Она упала на четвереньки; тело ее сотрясали рвотные позывы. Грета царапала каменный пол, рыдала и тут же сквозь слезы смеялась над своими рыданиями.

– Клэрити! – со слезами восклицала она. – Детка моя, прости! Прости! Теперь я вижу... Зачем я тебя отпустила? Прости меня! Зачем я тебя отпустила?

Она рыдала и била кулаками по камням. Прочие женщины тоже подняли оглушительный вой. Но никто не подошел к ней, никто не попытался утешить. Видимо, это тоже была часть ритуала. Прочие вопят с тобой вместе – но с ответами на свои вопросы ты встречаешься одна.

Слиттер повернулся к Квин:

– Квин Роуз Карвер-Добсон! Твоя очередь. Выйди вперед.

Все в пещере затихло – слышались лишь рыдания Греты.

Квин шагнула вперед.

– Есть ли в твоем сердце вопрос? – спросил Слиттер.

Судя по звукам, Грету снова начало рвать. Квин опустила взгляд. Под кожей у женщины, разбегаясь от губ по щекам, пульсировало и набухало что-то зеленое.

– Есть, – ответила Квин.

– Знаю, – сказал Слиттер. Поднял руку, отстегнул трубку от своего левого глаза. Оттуда вырвалась струя пара, и из глазницы потекли новые струйки вязкой мокроты. – Приемлешь ли ты цену, которую потребуют от твоего тела ответы на твои вопросы?

Грета билась в судорогах на полу, выгибалась, пускала изо рта зеленую пену.

– Не смотри на нее, – приказал Слиттер. – Смотри на меня. Приемлешь?

– А это больно? – спросила Квин.

– Только на секунду, – ответил Слиттер.

Грета перевернулась на спину. Подкидывала бедра, судорожно хватала губами воздух. Кости в ее теле трещали и смещались со своих мест, шея неестественно вывернулась.

– По-моему, прошло уже несколько секунд, – сказала Квин.

– Приемлешь ли? – более жестко повторил Слиттер.

– Да, – ответила она, вздернув подбородок. – Приемлю... о Высочайший.

Он ухмыльнулся и склонил голову:

– Испей же от меня и отныне будь всем довольна!

Квин потянулась к нему. К этой сочащейся ядом глазнице, из которой курился дым, а глубоко внутри горел неугасимый желтый огонек.

Ближе, еще ближе...

Схватила обеими руками трость, лежащую у него на коленях. И дернула. Он вцепился в трость, но Квин без труда вырвала ее из старческих рук. Сама при этом опрокинулась и полетела наземь, ударившись головой о камень; и когда Слиттер взревел, даже не поняла, он это кричит – или ревет пламя, охватившее ее мозг.

– Еретичка! – заревел Слиттер.

Он дернул назад свой джойстик, и трон оторвался от земли, встал на задние ноги, брыкаясь передними, словно норовистый конь. В следующий миг Слиттер с силой опустил железные копыта на пол; Квин едва успела откатиться с дороги. Сталь высекла искры из камня там, где лежала Квин лишь секунду назад. Она проползла между железных ног и оказалась от трона сзади. Здесь ей предстал настоящий лабиринт трубок и проводов. «А, к черту! – подумала она. – Что ни поломаю, все хорошо!» – и принялась дергать за все провода и трубки без разбора и лупить по ним тростью. Механизм зашипел, завизжал; жижа брызнула ей в глаза и на миг ослепила. Квин постаралась поскорее ее смахнуть – но в мозгу ее на секунду вспыхнуло видение: Селеста в больничной рубахе. Стоит на коленях у ручья на краю города, держит в руках какую-то пищащую зверушку, сворачивает ей шею... А в следующий миг Квин поразила мысль: прими она предложение Слиттера – узнала бы, что стало с Селестой.

Это было... больно.

Слиттер снова взревел и развернулся, попытался схватить ее длинной костлявой рукой. Квин присела и увернулась, отчаянно моргая, чтобы избавиться от мерзости в глазах.

Старухи, опомнившись, бросились на нее: хватали, царапали, тянули за волосы. Квин взмахнула тростью – и все они отступили, одна даже спряталась за трон Слиттера. Мотор жалобно взвыл, трон покосился и с лязгом рухнул набок. Отчаянный вой пронесся по пещере; старухи вопили и рыдали, вторя хриплым, булькающим воплям Слиттера.

– Схватите ее! – завизжал он.

Опираясь на трость, Квин сумела встать на ноги. Однако, едва поднялась, кто-то схватил ее за лодыжку. Взглянув вниз, Квин обнаружила, что в ногу ей вцепилась Грета – зеленая, покрытая чешуей, с вылезшими из орбит глазами.

– Дура! – выплюнула Грета. – Неблагодарная мелкая...

Квин врезала ей тростью по лицу. Раздался треск, что-то отлетело. Черные глаза заморгали и закатились. Грета зашипела. Челюсть ее треснула и разошлась пополам, зубы вращались, подбородок расщепился, на глазах превращаясь в острые как бритва жвалы. Из груди, из живота, из боков полезли дополнительные ноги. Они лягались и брыкались, а тело Греты подпрыгивало и трещало, словно кукурузное зерно на сковороде; кожа слущивалась с него, соскальзывала на пол вместе с ручьями темной крови, обнажая твердый зеленый панцирь. Грета клацнула своей новой челюстью – и Квин бросилась наутек.

Сухие старушечьи руки с острыми лакированными ногтями цеплялись за нее, хватали за руки, за одежду. Квин отпихивала их локтями, пинала, закрывалась руками, словно от роя летучих мышей. Взмахивала тростью и била куда придется.

– Отвали! – рявкнула она какой-то женщине и заехала ей локтем по носу. Лицо женщины втянулось внутрь себя, вывернулось наизнанку, превратилось в набор черных жвал, которыми она укусила Квин за плечо.

За спиной слышался какой-то влажный треск. Обернувшись на ходу, Квин увидела, что все они преображаются. Вырываются из собственных шкур. В толпе были и Синди, и Марсия, и Дебора – все скалили на нее острые зубы. Под кожей у них вздувалось и пульсировало что-то зеленое – то же, что заразило Грету. Они трещали по швам, выбираясь из собственной кожи; лица соскальзывали с них, глаза выскакивали из орбит и падали на пол. Из ребер, из животов вылезали новые ноги – восемь мощных костистых стволов; и старухи падали вперед, чтобы гнаться за Квин в новом облике – в блестящих изумрудных панцирях и на костяных ногах. Иные уже залезли на потолок и облепили, словно муравьи, всю пещеру.

Квин заорала, крепко зажмурилась – и бросилась бежать. Из пещеры в ближайший тоннель, вслепую, держась за стену, спотыкаясь о камни и увязая в грязи под ногами. Вверх, только вверх. В голове у нее гудело, уши, казалось, сейчас взорвутся.

Скоро она поняла, что тоннель становится все у́же, все теснее. Протискиваться приходилось головой вперед, толкая перед собой трость. Старухи не отставали: кусали и царапали ее за лодыжки, вгрызались в икры. Но скоро проход сделался для них слишком узок. Твердые зеленые панцири мешали им протиснуться, паучьи ноги не гнулись в нужном направлении. Отпихнув своих преследовательниц, Квин пробивалась дальше – ползла, ломая ногти, вверх и вверх. Тоннель становился все теснее; она уже едва могла дышать...

И вдруг – рухнула на утоптанную землю. С трудом поднялась на четвереньки, огляделась вокруг, с наслаждением вдохнула. Позади осталась дыра в стене, через которую она протиснулась. Вокруг зияющего провала виднелись обломки кирпичей и...

Погодите-ка! Стена? Кирпичи?

Квин заморгала, тяжело дыша. Сунула руку в карман, нащупала папину зажигалку. Получилось не сразу («Давай же, Мэрилин!»), но в конце концов она зажгла огонек и огляделась. Квин стояла в каком-то рукотворном тоннеле. Не таком, как проходы, ведущие к пещере, – те выглядели природными. А здесь, похоже, канализация или что-то в этом роде. Провода и трубы, идущие во всех направлениях. Слева мерцает свет.

С трудом, опираясь на трость, Квин поднялась на ноги. Отдышалась, не сводя глаз с дыры в стене. Оттуда никто не появлялся.

– Ладно, – пробормотала она. – Вперед, Вороны!

Тоннель оказался довольно низким: Квин шла, пригнувшись, с тростью в одной руке и зажигалкой в другой. Наконец большая труба вдоль потолка, служившая ей ориентиром, изогнулась кверху и ушла в дыру, откуда сочился свет. Сквозь дыру виднелся кафельный потолок верхнего этажа. Квин убрала зажигалку.

– Никаких пауков... никаких пауков... – бормотала она, протискиваясь сквозь дыру.

Нелегко было втиснуться между стенкой и трубой – но Квин это удалось, и она оказалась на бетонном полу какого-то невыразительного технического помещения. Здесь была дверь. Квин осторожно ее приоткрыла – увидела что-то вроде гостиной. Несколько молодых ребят (студенты, предположила она) сидело за столом с большой картой, кубиками и листами бумаги.

Квин, все еще с колотящимся сердцем, попыталась прокрасться у них за спиной. Но они ее заметили – и едва не повскакивали со своих мест.

– Где я? – спросила Квин.

– Это... Клив-Холл, – ответил один студент и нервно сглотнул. – Вы в Клив-Холле. В общежитии. Это Ист-Камп. Мы тут в «Подземелья и драконов» играем...

Как будто вот-вот добавит: «Не трогайте нас!»

– Ладно, спасибо, – сказала Квин. И захромала прочь.

– Эй, подождите, вам помощь не нужна? – закричал он вслед. – Что случилось? С вами все в порядке?

Квин толкнула входную дверь. Была уже ночь, но несколько студентов тусовалось у крыльца. Все уставились на нее с изумлением, даже со страхом. Квин изобразила улыбку.

– Привет! Как дела? – поздоровалась она и захромала прочь, с каждым шагом все крепче сжимая трость. Чувствуя, как ренфилдское дерево впивается в ее раны.

К тому времени, как добралась до Главной аллеи, она могла только шумно отдуваться и бормотать с каждым выдохом, как молитву: «Икабод. Икабод. Икабод...» Словно надеялась, что Кэм ее услышит.

Подсолнухи Вест-Кампа повернули головки и проводили ее внимательными взглядами. Квин кивнула и им:

– Привет! Как поживаете?

Ветерок зашелестел листьями ей в ответ.

– Ладно, – дрожа всем телом, сказала Квин. – Хорошо. Ничего страшного. Просто Икабод. Икабод...

Это она повторяла всю дорогу от Северных ворот по Рэкелл-стрит, а затем вверх по холму до Нижнемир-лейн.

– Икабод, – сипела она, бредя по пустынной ночной мостовой – избитая, измученная, в крови, но оставшаяся человеком. – Икабод! – шептала сквозь стиснутые зубы, с каждым разом набираясь ярости. – Икабод. Икабод. Икабод!

Так, опираясь на трость Слиттера, она возвращалась к Кэму.

Глава двадцатая

Икабод

Кэм бросал в сумку свои пожитки, когда услышал, как кто-то ворвался в дом. Внутри у него все сжалось. Кончилось его время! Им надоело ждать – и теперь они бросят его в выжималку и выдоят насухо.

Пришелец затопал по лестнице. Кэм судорожно огляделся в поисках оружия. В конце концов схватил зонтик, сжал двумя руками, развернулся, наставив его концом на дверь, – и тут увидел, что в дверях стоит Квин. Тяжело дышит. Из десятка ссадин и порезов сочится кровь. Одна нога подвернута. И смотрит на него с яростью.

Кэм опустил зонтик.

– Господи Иисусе! Что с тобой слу...

– Икабод! – проговорила она, тяжело дыша.

– Где ты была? Я думал...

– Что... – Она вдруг засмеялась, запрокинув голову к потолку, широко раскрывая рот. – Где я была?! Ха-ха-ха! – И, так же резко оборвав смех, снова повернулась к нему: – Кэм. И-ка-бод. Валим немедленно!

– Я думал, ты уехала к маме...

Она широко раскрыла глаза.

– Без ничего? – Она широким жестом обвела комнату. – Кэм, ты в своем уме?

– Ну... я думал, ты на меня разозлилась и...

– Ты думал... Кэм!

Она захромала к нему. Взяла за плечи.

– Эй, – начал он, – что ты...

– Кэм, я была под землей. Послушай, я потом тебе все объясню. А сейчас – Икабод. Садимся в машину и уезжаем.

– Подожди, но что...

Она сжала крепче – вцепилась в него обломанными ногтями так, что заболели руки до самых плеч.

– Нет, Кэм. Ничего больше не ждем. Просто сматываемся.

– Но что ты... Подожди!

– Кэм, где ключи от машины?

Он не ответил.

– Кэмпбелл!!

Он молчал и смотрел на трость.

Квин оттолкнула его.

– Да что с тобой, идиот? Ты вообще меня не слушаешь?! Икабод!

Он медленно поднял руку.

– Это... трость Слиттера?

Квин заморгала, затем инстинктивно загородила трость собой.

– И что с того?

– Откуда... ты ее взяла?

– Из-под земли! Я была под землей! Кэм, это... Где чертовы ключи?

Трость! Можно принести им трость! И, может быть, они его пощадят. Может, не станут класть на полку. Может быть, он все-таки окажется особенным – и, если повезет, они даже возьмут его с собой в иные миры...

Квин ткнула его тростью в плечо:

– Ты меня слышишь?

– А... ну да! Я просто... почему бы тебе... – Он облизнул губы. – Вот что: отдай мне трость – а я дам тебе ключи.

Она изумленно на него уставилась. Затем опять ткнула тростью.

– Ты что, со мной торгуешься?! – Она ткнула его в другое плечо, прижала к стене, уперла трость ему в середину груди. – Черт тебя побери, я же сказала стоп-слово! Мы должны были уже сидеть в машине!

Она ударила его тростью в живот, словно шпагой. Воздух со свистом вырвался из него, и Кэм упал на колени.

– Я не собираюсь заключать с тобой сделки, ты, кретин! – Она вытянула его тростью по спине, между лопатками, и Кэм упал лицом вниз. Квин ударила его еще раз. – Где ключи от машины? – И еще раз. – Где ключи?! – И еще. – Предатель чертов, меня от тебя тошнит! Где ключи?!

И снова, и снова.

Наконец у нее начали трястись руки. Она опустила взгляд на трость. Набалдашник в виде орлиной головы теперь измазан ее кровью. Поднеся трость поближе к лицу и приглядевшись, она нашла и другое кровавое пятно – старое, потемневшее, уютно прикорнувшее меж перьями орла.

– Вот черт! – Квин отбросила трость, словно та обожгла ей руки.

«Это же дерево Ренфилдов! Это не я – это оно... это дерево...»

Кэм на полу зашевелился и застонал.

– Блин... Господи, Квин...

Не раздумывая, с ужасом в глазах она присела над ним и начала обшаривать его карманы.

– Кви-и-ин! – простонал он. – Моя спина...

Она молча, торопливо ощупывала его в поисках ключей. Наконец нашла, вскочила и захромала прочь из комнаты, провожаемая его голосом:

– Квин, подожди...

Ненадолго задержалась на кухне, чтобы выпить воды из-под крана. Ей пришло в голову: после того как только что избила своего бойфренда ренфилдским деревом, пробовать ренфилдскую воду – возможно, не лучшая идея. Но очень уж хотелось пить. Опрокинула два стакана, один за другим, затем вышла из дома и захромала в ночь.

Несколько шагов от двери до машины оказались долгой дорогой. Ночной Нижнемир выглядел темным и пустынным. Квин вдруг сообразила, что они ни разу не встречали соседей. А есть ли здесь вообще соседи? Может, все это время тут никто, кроме них, не жил?

Открыть дверь машины удалось не сразу – мешал сильный ветер. То и дело она вскидывала глаза на крыльцо «девяносто шестого», ожидая, что покажется Кэм. Но он не выходил. Ну и черт с ним.

«Уезжай. Он тебя бросил первый».

Наконец она села за руль. Стартанула так резко, что даже голова закружилась. Вывела машину с парковки, развернулась и тут увидела Кэма: он размахивал тростью над головой и вопил, перекрикивая ветер: «Подожди!» Но Квин уже свернула на дорогу – и просто нажала на газ.

Она мчалась по извилистой дороге, с обеих сторон окруженной деревьями, и листья гневно шелестели ей вслед. Но, добравшись до поворота, за которым начинался спуск с холма, Квин увидела ее.

Посреди дороги стояла девушка. В одном белье – в мокрых обвисших трусах и лифчике в потеках пота. Вся в крови и в чем-то еще похуже. Стояла и таращилась на Квин черными дырами, зияющими на месте глаз. А когда открыла рот, Квин ясно увидела ее горло, ибо языка у девушки не было.

А хуже всего, что она была похожа на Селесту.

Квин вывернула руль вбок. Лицо девушки пронеслось мимо. Машина врезалась в дерево с такой силой, что лопнула подушка безопасности, и салон наполнился вонючим розовым газом. Квин закашлялась, борясь с тошнотой, замахала руками возле лица. И вдруг рядом оказался Кэм, рванул дверцу на себя.

– Квин, чтоб тебя!..

Квин оттолкнула его. Но девушка неожиданно вцепилась в Кэма, прильнула к нему, застонала. Квин рванулась на пассажирское сиденье, от нее подальше.

– Ты еще что такое?! – завопила она.

К ее удивлению, Кэм подхватил девушку, словно желая защитить. Немного отодвинул от себя, вгляделся ей в лицо.

– Кто это, черт побери? – закричала Квин. – Что за хрень здесь творится?

– Квин, прекрати! Ты что, не узнаешь ее?

Узнает... кого? Селесту? Но почему у Селесты короткие рыжие волосы? Она всегда была блондинкой! Почему вообще она здесь? Квин заподозрила, что у нее что-то с головой. Быть может, ренфилдское дерево успело впрыснуть свой яд в ее израненные руки?

– Черт, Квин! – воскликнул Кэм, поддерживая девушку. – Это же Клэрити Мизер!

Бент, апрель 2018 года

Кэти, маленькая Кэти Мейсон. У нее самое сильное тело из всех, в ком мне случалось жить. Ее шкура служит мне долгие годы. Растет со мной внутри, в положенный срок даже обретает способность зачать и выносить новую жизнь. Она желала, чтобы я обитал в ней, чтобы пульсировал в ее органах, в ее крови. Вот почему ее тело стало для меня гостеприимной обителью.

Но однажды я начал выплевывать зубы. Корни сгнивают, и зубы просто выскакивают. Сперва потерял коренные зубы, в глубине рта – их отсутствие легко скрыть. Но затем настала очередь резца. Теперь мне нельзя улыбаться – люди заметят, что зуба не хватает.

Я выплевываю резец в раковину, когда в уборную входит Мэделин Нэрроуз. Мы еще не встречались, но я ее узнаю́. Тоненькая фигурка, сарафан. Вечно эти сарафаны! Дома у нее сарафанов полный шкаф. Я знаю, потому что всякий раз, бывая здесь в прошлых циклах, именно в этот момент перепрыгивал в Мэделин. И сегодня, проснувшись с утра, предполагал сделать то же самое. Пресловутая эмпатия Мэделин мне на руку, к тому же за это ее любят и другие преподаватели, и студенты. Во все предыдущие разы на Земле ее шкура отлично мне подходила.

Но я поклялся себе, что этот цикл пройдет по-другому. А кроме того, исчезновение Кэти Мейсон всякий раз порождало шум и слухи, с которыми нелегко было справиться. Непременно кто-нибудь замечал, что Кэти зашла в туалет, где нет ни окон, ни других выходов, и там словно растворилась в воздухе. К чему снова терпеть это неудобство, если можно его избежать?

Так что сегодня, вместо того чтобы спустить опустевшую шкуру Кэти в толчок и выйти из туалета в облике мисс Мэделин Нэрроуз, я решаю попробовать что-нибудь новенькое. Может быть, если изменю сценарий, мой цикл и закончится по-другому? Что, если именно это решение повлияет на события, отстоящие от этой эпохи на много тысяч лет?

Как говорится, и черви мечтать умеют.

По крайней мере, попробовать-то можно. Что я теряю?

Мэделин вежливо со мной здоровается и направляется в кабинку. У самой двери оборачивается ко мне и спрашивает:

– Простите, вам нехорошо?

В этот миг я держу выпавший зуб двумя пальцами над урной, стоящей возле стены. Услышав голос Мэделин, резко оборачиваюсь, улыбаюсь, не разжимая губ, и аккуратно роняю зуб в урну.

– Сказала бы, что все нормально, но вы ведь людей насквозь видите, верно?

Мэделин прислоняется к стене, неуверенно улыбается.

– Мы знакомы?

– Никогда не встречались, – отвечаю я и начинаю мыть руки. – Но мне случается вспоминать вещи, которые еще не произошли. – От легкого нажатия с руки слезает ноготь. Ни боли, ни крови – просто соскальзывает и падает в сток.

– Откуда вы? – спрашивает Мэделин.

– Из Лиллиана.

Она кивает.

– Так это ваш дар крови!

Я закатываю глаза.

– Вы тоже из тех, кто предпочитает именовать проклятие даром!

– Но это и есть дар. – Она подходит ближе. – А вы не считаете, что это дар – помнить будущее?

– Нет, – отвечаю я. Оторвав кусок бумажного полотенца из диспенсера, вытираю руки и при этом теряю еще один ноготь.

– Знаю, большинство людей считает, что Ренфилд нас портит, но мне так не кажется, – говорит она. – Мое «проклятие», – тут она изображает пальцами кавычки, – определенно дар. Я умею забирать чужую боль. Это помогает людям.

– Но вас однажды убьет.

Она улыбается так, словно не верит.

– Ну, я на это смотрю более оптимистично, мисс Мейсон. Простите, я только... только сейчас вас узнала.

Я морщусь, хотя этого следовало ожидать. Не хочешь, чтобы тебя узнавали в лицо, – не становись мэром.

Ждать в теле Кэти приходится долго, очень долго – и я еще не устал от обилия возможностей, позволяющих заполнить эти «пустые» годы. Я заводил семьи, растил детей. Работал в библиотеке – и читал столько земных книг, сколько мог в себя впихнуть. Занимался астрономией, открывал новых существ на дне океана, учил детей в школе, преподавал в студии керамики... А на этот раз решил поближе познакомиться с местным самоуправлением. Тем более должность мэра Бента – идеальное прикрытие для моих... тайных интересов.

Как и всегда, Кэти продержалась почти сорок пять лет. Ни в одной другой шкуре я не обитал так долго – но никто больше и не принимал меня с таким энтузиазмом, как Кэти Мейсон. Какая-то часть ее осталась здесь, на задворках моего мозга, словно на заднем сиденье. Все эти годы она наблюдала за мной. Видела все – и о том, что предложила меня себе, ни разу не пожалела.

Но, разумеется, ничто не длится вечно. И сейчас, глядя в зеркало на свое обвисшее лицо с морщинами, я понимаю: пора. Нужно переселиться в кого-то другого – пусть и не в Мэделин, – да побыстрее.

– Рада с вами познакомиться, – говорит она. – Я преподаю в колледже. Одна из писателей. – Она делает расплывчатый жест в сторону двери, в зал, где собралась целая толпа писателей.

– Вы поэт, если не ошибаюсь? – говорю я.

– Да! – Она сияет, довольная тем, что ее знают. Но затем качает головой: – Вы вряд ли слышали хоть об одном из моих...

– Не слышала, это правда. Но непременно почитаю. – Я протягиваю ей руку. Пусть пожмет. Пусть почувствует через кожу то, что может почувствовать обо мне. – Приятно официально познакомиться с вами. Знаете, у вас такое милое тело!

И ухожу, оставляя ее в немалом недоумении.

Из женской уборной я выхожу в просторный, залитый солнцем зал. Сейчас чудный весенний вечер. За высокими окнами живописно раскинулись зеленые склоны холмов. Здесь только что наградили какой-то Большой премией за нон-фикшн Бенджамина Маккола – он первый чернокожий в истории, получивший эту премию, – и теперь проводят в его честь торжественный банкет.

Сколько помню, это мероприятие меня не заинтересовало ни разу за все бесчисленные циклы. Пошлое выгуливание нарядов и драгоценностей, слегка замаскированное под важное событие в культурном календаре года. Собрались в кружок и поздравляют друг друга с тем, что в кои-то веки вместо какого-нибудь идиота с белой кожей выдали награду чернокожему. «Как здорово, что он победил!» – говорят все. Можно подумать, не они, а кто-то другой во все предыдущие годы награждал только белых.

Что ж, по крайней мере, здесь в углу открыт бар.

Я прислоняюсь к стойке и заказываю «Олд фэшн». Когда тело Кэти достигло совершеннолетия, она заказала себе первую легальную выпивку. Точнее, заказал я. Хотя к тому времени, увлеченный девчачьей жизнью, я порой забывал о себе. И теперь восторг от того, что наконец-то можно пить с полным правом, на несколько секунд меня парализовал. Я стоял с открытым ртом, в окружении подружек, тщетно пытаясь решить, что же выпить. Бармен смотрел на меня и ждал. В этот-то волнующий миг мне вспомнилось, что дальше я познакомлюсь с Сидни Ким, узнаю, что ее любимый напиток – «Олд фэшн», и благодаря этому мы с ней сразу найдем общий язык. Так что я выбрал этот несчастный «Олд фэшн»... и, как видите, с тех пор его и пью.

Так странно забывать, кто я. На какие-то секунды действительно верить, что я – юная девушка, а не старик Йеннигел, живущий вечно. Как в ночь после выпускного бала, когда я позволил Аллену Джейкобсу лапать меня на заднем сиденье машины его отца. Даже раньше, когда согласился пойти на бал с Джейкобсом. Мне в самом деле хотелось на бал. В самом деле хотелось, чтобы он поцеловал меня в шею, – и когда он действительно начал меня целовать, мое тело прижималось к нему все теснее. «Ты забываешь, кто ты, Йеннигел», – размышлял я. А потом рука Джейкобса скользнула меж моих бедер, и я подумал: «И что с того? В этой части цикла все равно ничего делать не надо, только ждать. Так почему бы заодно не поразвлечься?»

Но к тому моменту, когда я прихожу на этот литературный банкет, ожидание давно окончено. Шестеренки завертелись. Мне уже случалось убивать. Я видел в глазах умирающих свое отражение: жесткое морщинистое лицо с короткими седыми волосами и пронзительным взглядом. И говорил, стоя над их могилами: «Нам нужно было только дерево. Чего вам стоило отдать его добровольно?» Я смотрел, как люди давятся собственными зубами, потом поворачивался к своим сообщникам (да, у меня были сообщники – молодые жеребцы, в обмен на секс готовые делать для меня то, на что мои медленно гниющие руки не всегда были способны), говорил: «Прикончите» – и уходил, не оборачиваясь, под заглушенные стоны умирающих, которых закапывали живьем.

Так я потихоньку собирал части гобелена. Это заняло много лет, – но сейчас у меня собрана почти половина Великана. Я держу его на складе на городской окраине. В этой жизни я живу один, так что процесс особых сложностей не представляет. В других жизнях, когда у меня были семьи, приходилось выкручиваться по-всякому. Одному намного проще. И скоро Великан будет готов. Выпавший зуб – предвестник не только конца моей жизни в Кэти Мейсон: он предвещает конец моего пребывания на Земле.

Этого ли хотели любомудры, когда спихнули меня в колодец? Чтобы я восстановил Дверь любой ценой? Или то, во что я превратился, привело бы их в ужас? Нет, навряд ли. Судя по тому, с какой легкостью Марран перерезала горло Эддику, уверен, мои действия встретили бы у них полное понимание. Определенно, Верховный Ублюдок с дымом из глазниц оценил бы мою здешнюю жизнь! Ведь живу я в свое удовольствие.

Порой какая-то часть меня шепчет: «Так здесь и оставайся. Нет нужды спускаться ниже. Твоя жизнь здесь, в Бенте...»

Но я вспоминаю соблазны иного мира – того, где меня много эонов держали в тюрьме. Его необъятные леса, величественные башни его городов. Вспоминаю, как блестит солнце на медных корпусах воздушных кораблей. Я помню этот мир: что может быть лучше, чем править им? И снова клянусь себе, что на сей раз найду туда дорогу. Найду способ разорвать этот цикл раз и навсегда. Я завоюю королевство своей мечты – Йеннигелию...

Название рабочее.

– Прошу прощения. Мэр Мейсон?

Бармен протягивает мне напиток, а из-за спины раздается голос Мэделин.

Я оборачиваюсь – и вижу его. Стоит передо мной, такой высокий, с бокалом шампанского в руке, со своей хрустальной статуэткой под мышкой. Мэделин висит у него на локте. Другую руку он протягивает мне.

– Извините, не хотел вас напугать. Я Бен Маккол. Мэделин рассказала, что только что с вами познакомилась, и я решил вам представиться. Вы были среди тех, кто рекомендовал Комитету мою книгу.

– Так и есть, – отвечаю я, только сейчас вспомнив, что действительно это сделала. Мы пожимаем друг другу руки; моя ладонь практически исчезает в его огромной ладони. – Да, у вас потрясающая книга. Поздравляю с наградой. Она вполне заслужена. Такой штукой и убить можно, – добавляю я, указывая на острые грани статуэтки.

– Хм... – Он нервно смеется. Потом говорит что-то, от чего смеется и Мэделин, и между ними начинается милая влюбленная болтовня. Не помню, давно ли они встречаются, но, похоже, для обоих это серьезно. Судя по лицам – и по тому, как он обнимает ее за плечи, а она льнет к нему.

Я потягиваю коктейль и делаю вид, что слушаю. Хотя не слушаю. Даже не различаю слов – все заглушает гомон других гостей и чертова живая музыка, разряженный в пух и прах квартет у большого окна. Слух у меня тоже начал портиться.

– Что ж, рада это слышать, – говорю я. Кажется, я прервала его на середине фразы. Желая сгладить свой промах, быстро добавляю: – Вы произнесли прекрасную благодарственную речь. Обычно победители начинают себя расхваливать.

– Ну, мама меня всегда учила скромности, так что...

Он снова улыбается. Но следом хмурится, проводит языком по зубам. «Ах да, – вспоминаю я. – Язык». Сколько помню, это причиняет ему боль. Интересно, этот его... талант Мэделин считает даром или проклятием? Или тем и другим вместе?

– Ни в коем случае не хотел навязываться, – говорит он, – но Мэделин упоминала, что вы... питаете особый интерес к местной истории?

Я отпиваю коктейль, причмокиваю губами. Немного больно. В последние полгода начала облезать нижняя губа. Недостающую плоть я скрываю слоями помады, но от себя-то не спрячешь.

Быть может, это еще одна причина, почему я сделался такой девочкой-девочкой. Очень уж это весело! Платья, косметика... Даже слишком весело, пожалуй. На свой двадцать третий день рождения тело Кэти едва не умерло от передозировки кокаина. Тут я понял: хватит веселиться, пора за дело. И на следующий же день начал составлять гобелен.

– Да, это правда, – отвечаю я. – Большой интерес.

– Видите ли... – Он прочищает горло. – Я работаю сейчас над новой книгой. О том, как местные лесопромышленники в конце восемнадцатого века использовали рабский труд. Хотел узнать, может быть, мы с вами сможем как-нибудь обсудить Бентские архивы или...

– О, разумеется, – сокращаю я его излияния. – Подержите.

Отдав ему свой коктейль, роюсь в сумочке в поисках визитной карточки. Наконец нахожу там очень помятую визитку и передаю ему.

– Позвоните мне завтра, и договоримся о встрече, – говорю я. – Всегда рада... поддержать местные дарования.

На мою визитку Маккол взирает с трепетом, словно не веря, что ему так легко открылась такая блестящая возможность. Бросает взгляд на Мэделин. Та ободряюще сжимает его локоть.

– Замечательно, – говорит он и снова жмет мне руку. – Непременно позвоню. Большое вам спасибо.

– Всегда пожалуйста, – отвечаю я. – И еще раз поздравляю вас с наградой!

Опрокидываю в себя остаток коктейля и иду прочь, краем глаза видя, что Маккол с Мэделин целуются. Он, раздув щеки, засовывает язык глубоко ей в рот. У нее слабеют колени, и она цепляется за него для поддержки.

Помню времена, когда тело Кэти привлекало такое же внимание. Но по ним не скучаю. Старение позволило мне работать спокойно, не отвлекаясь на причуды сердца.

Оглянувшись, вижу, что к Мэделин и Макколу подходит пожилая женщина, некая Уиннифред Хэтч. Останавливаюсь и слежу за ними на расстоянии. Я знаю: Уиннифред сейчас спрашивает Мэделин, готова ли она исполнить свое предназначение – стать спасителем всего Позвоночника. Нашла ли она Корень Гнили? Готова ли к встрече с Верховным Любомудром?

Мэделин, разумеется, не представляет, о чем речь. Все эти вопросы адресованы мне. Всегда они предназначались для меня.

Уинни находит меня на рынке, в школе, дома. Весной 2018 года, едва я становлюсь Мэделин, непременно появляется Уинни и сообщает, что настало время исполнить мой долг. В сумочке у нее на удивление большой револьвер с перламутровой рукоятью; порой она приставляет дуло к моей спине и требует, чтобы я «принял пророчество Ума». В ответ я всегда смеюсь. Иногда отказываюсь идти с ней; она в самом деле спускает курок, и мне приходится переселиться в ее шкуру. Но тогда меня выслеживает кто-то еще из этих паучьих. Верховный всегда получает то, что хочет. Всегда ловит меня, пригвождает какого-нибудь бедолагу к гобелену и пропихивает меня в холодную, темную щель.

Но не сегодня.

Сегодня Маккол ведет Мэделин прочь, а Уинни остается одна посреди зала в полной растерянности.

Я тихонько смеюсь и выскальзываю через заднюю дверь.

Да! На этот раз все уже пошло по-другому! Самодовольный Верховный ублюдок может хоть до конца своих дней в теле Слиттера ломать руки и надеяться, что какое-нибудь новое видение подскажет ему, куда делся обещанный его богом спаситель. «Спаситель» здесь – но ускользнул, растворился в тени, никого и ничего не исцелив!

И чертовски этим доволен.

– У вас чудесный дом! – говорю я, когда Маккол передает мне чай со льдом.

Он сидит со мной рядом на диване в гостиной. Панорамное окно перед нами выходит на двор. День сегодня солнечный, сплошная зелень и птичий щебет. Стоит признать, в пригородах Милла есть свое очарование. Здесь уютнее, чем в моем продуваемом всеми ветрами бентском пентхаусе.

Он чокается со мной стаканом.

– Надеюсь, вас не огорчит, что выпивки я в доме не держу.

– О, ничуть! – неискренне отвечаю я, глотая горький чай. – Итак, Бенджамин, чем же конкретно я могу вам помочь?

– Видите ли... – Он хмурится. Пробегает языком по зубам, не разжимая губ. – Мисс Мейсон, можно мне быть с вами откровенным?

– Не знаю. Вы считаете, что не должны говорить откровенно?

– Скорее, боюсь, что не смогу. Но... Мэделин говорит, у вас есть дар: вы знаете, о чем человек спросит, до того, как он это спрашивает, так? И она... Надеюсь, вы не сочтете это бестактным: она почувствовала, что вы можете мне помочь. Когда пожала вам руку.

– Она это почувствовала? Хм... Ну хорошо. – Я кладу руку ему на плечо. – Если так, Бенджамин, можете спокойно рассказать мне все, что хотите. Обещаю, это останется между нами.

Я в самом деле не знаю, что он скажет. Какой сегодня новый, какой восхитительно неизвестный день!

– Хорошо. Потому что я в самом деле не знаю, к кому еще обратиться, и... – Он пробует улыбнуться, но улыбка тут же исчезает. – Для начала... как бы сказать... в общем, нет никакой книги. Я не собираю материал о рабах-лесорубах и вообще... ничего подобного.

– Так я и поняла.

Он беспомощно разводит руками. Недолго молчит. И дальше:

– Когда я был маленьким, мама работала в Фоллз. Продавщицей в ночную смену. И приносила домой такие... шоколадные конфеты с ликером. Я их просто обожал. Но... они делались в Фоллз, как и все остальное.

– Говорят, конфеты, произведенные в Тинкерс-Фоллз, вызывают рак, – замечаю я.

– Да, и не только. Есть вещи похуже рака.

– Конфеты привели к мутации, – догадываюсь я. – От них вы получили дар крови.

Как будто хоть что-то в этой дыре может быть даром, а не проклятием!

– Да, – кивает он. – Именно это и произошло. Я... я съел их, должно быть, сотни. И они... изменили меня. – Он приникает к стакану с чаем и долго молчит. – До четырнадцати лет я об этом не знал. Ее звали Джасмин. Это случилось на заднем сиденье машины моего старшего брата. Мы стояли где-то в переулке. Я стащил бутылку отцовского виски. Мы целовались – это был мой первый в жизни поцелуй, – и вдруг мой язык обвил ее язык... – Он рассказывает свою историю, глядя в пол. На меня смотреть не может. – И дальше помню только, как он тянет, тянет... Потом брат помог мне ее зарыть. В лесу, подальше от человеческого жилья. С тех пор... он со мной не разговаривает.

Когда мне было восемнадцать, это произошло снова. Я напился на вечеринке – тогда я играл в футбол, – и одна чирлидерша меня поцеловала. И я... забылся. Ее звали Джулс. – На последних словах его голос вдруг соскальзывает вверх, становится женским и совсем юным.

Он трет себе губы, прикрывает глаза. Должно быть, думает, как лучше продолжить рассказ.

Наконец, что-то придумав, встает с дивана и говорит:

– Подождите, я сейчас.

Уходит и вскоре возвращается с большой картонной коробкой. Внутри что-то постукивает друг о друга. Коробку он плюхает на кофейный столик. Перед тем как ее открыть, говорит:

– Когда я поступил в колледж, то... начал пить. Сильно. И не мог остановиться. Словно играл против самого себя. Удастся ли хорошо спрятать тело? Смогу ли нормально учиться и играть в футбол – благодаря футболу я и получил стипендию, – в то же время скрываясь от полиции? И ответ меня поразил. Помню, как я приходил с утра на лекции с кружкой рома вместо кофе, смотрел по очереди на всех своих однокурсниц, и мой язык... Я чувствовал, как он растет. Растет с каждым глотком.

Так я пил до тридцати с лишним. Пил, уже начав преподавать и став писателем. Пока не встретил Глорию. Она помогла мне. Довольно долго мне удавалось не причинять вреда ни ей, ни кому-либо другому. Я ходил на встречи, я... следил за собой, и все было нормально. Но надо было понимать, что на этом не кончится! Верно говорит пословица: нет дорог из Ренфилда.

Мы решили завести ребенка. Уже... ну... старались забеременеть. Кажется, у меня был тяжелый день в колледже. И рукопись мою опять отвергли. Ну и вот... Каждый раз это происходит так быстро! Бутылка, которую прятал где-нибудь в шкафу, вдруг оказывается у тебя в руках. А дальше я потащил Глорию в постель и там... забрал. Каждый раз не знаю, как это выходит. Но на этот раз... Когда все закончилось, я отрезал ее язык от своего. Не хотел носить его в себе. Но он вырос снова. – Голос его ломается, он судорожно сглатывает. – Мэделин – первая женщина, с которой я могу быть, ничего не опасаясь. Рядом с ней я доверяю себе.

Я встаю, глубоко заинтересованный этим рассказом.

– А что в коробке?

– Это телефоны, – отвечает Маккол.

Открывает крышку и отступает на шаг, словно содержимое коробки может на нас выпрыгнуть. Я заглядываю внутрь. Там в самом деле телефоны. Много-много мобильных телефонов, разного вида и размера – от современных айфонов до старинных кирпичей-«Эриксонов».

Порывшись в коробке, Маккол достает старый серый «Самсунг».

– Этот принадлежал Аманде Дэвис. – Фамилию он произносит так, словно я должен ее знать. Но я не знаю. Сует руку поглубже, извлекает розовую раскладушку-«Моторолу». – Рене Нельсон. – Видя, что и это имя ничего мне не говорит, он достает с самого дна коробки громоздкую «Нокию». – Тони Риджуэй. – Бросает «Нокию» обратно, берет целую пригоршню телефонов. – Пейдж, Мишель, Теа... О некоторых я даже не помню чьи. Не знаю, ищет их еще кто-нибудь или... Мисс Мейсон, это пристрастие преследовало меня много десятков лет. Но сейчас уже три года и семь месяцев я не притрагиваюсь к алкоголю. Мэделин усмиряет мою жажду. Забирает ее себе. Стыдно в таком признаваться, но это правда. С ней мне не хочется пить. Совсем. Но я не могу... не могу больше скрывать это от нее. Она думает, дело только в выпивке. Она ничего не знает о... коробке с голосами мертвых. Так я ее называю.

– Вообще ничего не подозревает? – Я смеюсь. – Да вы гениальный актер!

В самом деле, будучи Мэделин, я ни разу ничего не заподозрил. Удивительно! Как он ухитрялся это скрывать?

– Мне удается все держать в голове, – объясняет он. – По большей части. Я помню, какой телефон к чьему языку относится. Делать записи боюсь – вдруг их найдет Мэделин? Но иногда что-то забываю. Воспоминания начинают путаться, и я выключаю телефон навсегда. Когда я перестаю говорить чужим голосом – перестаю говорить матери Аманды, что со мной все хорошо, просто путешествую; или кошмарному дядюшке Рене – нет, мне по-прежнему неинтересно то, что он предлагает; или бедному бывшему мужу Пейдж – нет, все еще не собираюсь к нему возвращаться, – тогда убиваю их всех по-настоящему. Они становятся окончательно мертвы. Более мертвы, чем когда я хоронил их в лесу по частям. – Голос его дрожит.

Я медленно киваю, вдумываясь в эту историю. Смеяться больше не стоит – он ведь очень расстроен. Его мучает совесть. А меня охватывает восторг: так все это ново, так увлекательно!

– Бедная Мэделин! – говорит он, горестно качая головой. – Каждый раз, когда мы целуемся, я чувствую, как пробует ее на вкус это мое... другое «я». То ренфилдское «я», что просыпается, когда я пью. – Он облизывается, не разжимая губ. – Я чувствую, как она его поглощает; но рано или поздно ее дара окажется недостаточно. И тогда... Я люблю ее! Но нет ни дня, ни часа, когда бы не страшился, что принесу ей смерть. Однажды, не думая, просто... просто выпью пива! И заберу ее голос, мисс Мейсон. Просто не смогу удержаться.

– М-да... – глубокомысленно говорю я, прихлебывая чай. – Вот так история!

– Простите, если это для вас слишком, – быстро говорит он. – Можете меня арестовать, можете...

– И вы считаете, у меня найдется для вас лекарство?

Он смотрит на меня отчаянно.

– Вы знаете историю Ренфилда. Вдруг вы мне поможете найти эти конфеты? Поможете понять, с чего все началось. Я спрашивал у других. Осторожно, теоретически. У фармацевтов из Фоллз... И знаете, что все они мне отвечали? «Ничего тут не попишешь. В Ренфилде и не такое случается».

– Ох, Бенджамин! – Я киваю на коробку с телефонами. – Как же тяжело в одиночку хранить такую тайну!

– Очень тяжело! Но у вас есть возможности. Вы ведь мэр. Скажите, вы никогда... не слышали о чем-нибудь подобном?

– Не слышала, – отвечаю я. – Но вот что вам скажу: думаю, я в самом деле в силах освободить вас от этого проклятия.

Он широко раскрывает глаза.

– Правда?

– Разумеется. И буду счастлива вам помочь.

От облегчения у него текут слезы.

– Спасибо вам! Боже, спасибо...

– Только сперва, может быть, перекусим? Я умираю от голода, а вы?

Он шмыгает носом. Переводит взгляд с меня на телефоны и обратно.

– Как вы можете даже думать о еде?!

– Решение проблем пробуждает аппетит. Да и мозги лучше работают не на пустой желудок.

– А... ну хорошо. – Он встряхивает головой. – Я сейчас... могу сделать бутерброды...

– О, не трудитесь! – Терпеть не могу бутерброды! – Скажите, Бенджамин. Понимаю, вопрос очень неожиданный, но... у вас дома ягод не найдется?

Дорога из Ренфилда

Наутро Сидни Ким с дырой в шее очнется в Бартрикской районной больнице. Пуля Уинни прошла навылет, не задев ничего важного, и рана уже зарастает без осложнений.

Но Сид, очнувшись, этого знать не будет. Плохо понимая, где она и что с ней, вырвет капельницу. Набросится на медсестер, не дающих ей встать с кровати, будет их бить и царапать. Одного медбрата схватит за грудки, подтянет к себе и прошипит, широко раскрыв глаза, голосом еще более хриплым, чем обычно:

– Телефон, быстро!

Выжималка стоит в помещении с примечательно толстыми стенами, так что, даже когда Слиттер-Холл вокруг начнет рушиться, люди на вращающихся лопастях турбин останутся в безопасности. Но лишь до той минуты, когда огнеборцы из эдемвильской пожарной части взломают дверь – чудо инженерной мысли Уэса – и дадут Энджи войти внутрь. В руках Энджи будет держать пингвинчика – единственного, которого успела спасти от огня, с наполовину расплавленным клювом. Прижимая его к груди, окинет взглядом стонущие тела.

Потом кивнет на решетку в стене и скажет:

– Сбросьте их в ту дыру. Машины разбейте. Мой факультет должен выжить.

Пожарные так и сделают. Им случалось покрывать и более неприятные истории.

Одно за другим отправят они тела по желобу в огонь. Чету Менакеру удастся почти разборчиво выговорить: «Подождите...» – прежде чем и его поглотит пламя.

Но все это случится утром.

Когда на колледж опустилась ночь, Квин помогла Клэрити забраться на пассажирское сиденье машины Энджи. Сама села за руль. Несколько секунд обе сидели молча, дыша в такт, на парковке Слиттер-Холла.

– Как ты думаешь, Йеннигел выжил? – спросила Клэрити.

– О боже мой, – вздохнула Квин. – Знаешь что? Честно говоря, я давно уже перестала понимать, что тут происходит. Так что... понятия не имею. Да, пожалуй, мне и наплевать.

– И мне.

Ночь была темная, безлунная. Из окон Слиттер-Холла валил дым, поднимался над башней с часами учебного центра. Сквозь разбитые окна машины слышались предсмертные стоны подсолнухов. Цветы, пожалуй, было почти жалко.

– Соболезную насчет твоей мамы, – сказала Квин.

– Да ладно, – ответила Клэрити. – Не знаю, с чего ей вздумалось так меня искать. Пока я была рядом, она вообще меня не замечала.

– А по-моему, она была хорошая. До того как превратилась... в то, во что превратилась.

– Не была она хорошей. Никогда.

– Я просто стараюсь быть вежливой.

– Не надо. Будь лучше честной.

Квин накрыла ее руку своей, и Клэрити сжала ее пальцы.

– Договорились, – сказала Квин. – Что ж, не знаю, как ты, а по мне эти несколько последних дней словно катком проехались.

Клэрити обратила к ней тусклый взгляд пустых глазниц.

– Ага, – ответила она чужим голосом. – Это было что-то с чем-то.

– Так давай взбодримся!

Квин включила радио, настроила на первую попавшуюся станцию. «Рано или поздно» группы Grass Roots. Папина любимая.

– То, что надо, – сказала она. – Вперед, Вороны!

Если в кнопке рандома и вправду обитает бог – сейчас этот бог явно что-то пытался ей сказать. Быть может, не сегодня, говорил он. Быть может, завтра. Но рано или поздно любовь тебя найдет.

Квин направила машину к Северным воротам, прочь от пожарища и вопящих цветов. Она мчалась прочь, а цветы потрясали кулаками ей вслед. Даже не заехала в «старый добрый девяносто шестой» забрать свои вещи. Просто проехала Рэкелл-стрит и начала взбираться на холм, с которого вечность назад спустилась она с Кэмом. Добравшись до верхней точки Биллоуз-роуд, не оглянулась. Ничего больше – даже лишнего взгляда – не хотела отдавать Эдемвилю.

И когда они проезжали тот поворот, что убил Селесту и на дорогу, волоча за собой мертвого оленя, вышла упыриха в больничной рубашке и уставилась на Квин через стекло, – Квин даже не притормозила.

Только крепче сжала руль и вдавила в пол газ.