Анна Анинибуд

Тёмные маски Карабаса

© Анна Анинибуд, 2026

* * *

Глава 1

Настоящее. Паралич, или «Я не застывал»

Синьору Карабасу плохо спалось. Окна маленькой комнатушки выходили на конюшню. Тоже небольшую, вмещающую от силы три-четыре лошади, так что старую гнедую Белладонну пришлось привязать снаружи. Карабас смирился с духотой, несмотря на плотный запах человеческого пота, скопившегося от множества предыдущих постояльцев таверны. Это было терпимее, чем вонь нечищеной конюшни и поскуливание Дино и Джино. Лучше так, с закрытым окном.

Сколько еще таскаться по городам и тавернам? Когда уже он сможет остановиться и спать в своей личной комнате, на своей личной хрусткой белоснежной перине? Когда он выйдет на сцену театра, закрытую со всех сторон не хлипкими картонными перегородками, а настоящими стенами? Вместо деревянных низких скамеек стулья, обтянутые красным бархатом. По углам свечи в резных канделябрах.

«Уважаемая публика! Сейчас вы увидите представление, которое потрясет ваше воображение!» Он, похудевший и помолодевший, в ярко-красном костюме, окутанный канатами длинных голубых волос, взлетает под самый купол. Дино и Джино в оранжевых комбинезонах вальсируют вокруг него на задних лапах, лают, подпевая мандолине, над которой льет блестящие слезы Пьеро. Публика рукоплещет: «Браво! Браво!» Мимо проплывают красные губы. Одни, вторые, третьи... Они растягиваются в широкие улыбки. Шире, еще шире. Ближе, еще ближе. Хищные улыбки. Злорадный, жуткий смех. Над самым ухом.

Карабас задрожал, пытаясь закутаться в одеяло с головой. С чего вдруг так холодно? Дрема прошла, он открыл глаза и увидел это. Оно сидело на стуле напротив него и смотрело безглазым плоским лицом. Белый бестелесный силуэт. Взгляд его ощущался всей кожей. Грустный, глубоко разочарованный, будто воющий от тоски. У Карабаса заледенело в груди. Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось, его будто парализовало. Он пытался кричать, но изо рта вместо крика выходил пар. Сковывающий, собачий холод.

«Святой Генезий»^[1], – подумал Карабас и крепко зажмурился. Через пару секунд он почувствовал, как кровь согревается, как покалывает кончики пальцев рук. Осторожно пошевелил ступней под одеялом, затем приоткрыл один глаз. На стуле никого. Сквозь грязное окно просачивался тусклый утренний свет.

– Как считаешь, что это было?

– Я думаю, это сонный паг’алич, – картаво ответил Дуремар и жадно втянул суп с ложки.

– Сонный паралич? – задумчиво переспросил синьор Карабас.

– Да. Сонный паг’алич. Такое бывает. Все пг’изнаки налицо. Невозможность пошевелиться, загадочные видения постог’оннего пг’исутствия, стг’ах опять же.

– Не было страха, – зыркнул исподлобья Карабас.

– Н-да? Ну не было так не было, – тщательно облизал ложку Дуремар. – Но тем не менее смею пг’едложить добг’окачественных пиявок. Г’аз – и все нег’вы в пог’ядке!

– Так, значит, этот твой сонный паралич от нервов?

– Почему же мой, позвольте спг’осить? Ваш.

– Сейчас как дам больно!

Дуремар вжал голову в плечи и, конечно, однозначно получил бы по своему умному лбу костью от бараньей ноги, но, к его счастью, за узким столом у самого входа до икоты расхохотался Арлекин. Синьор Карабас резко покраснел, развернулся и запулил костью прямиком в спину мальчишке.

– Где ваши манеры? – рявкнул он.

Арлекин смирно вытянулся и замер. За столом сразу стало тихо.

– Мало я вас плеткой хлестал! – погрозил синьор Карабас и наклонился к Дуремару: – Так и быть, поставь мне своих кровопийц.

За узким столом сидело шестеро подростков: вытянувшийся в струнку рыжеволосый Арлекин, тихий и бледный Пьеро с грустными глазами, худой и высокий Артемон с копной черных кудрявых волос, двое близнецов, во внешности которых, помимо их похожести, не было ничего примечательного, и Мальвина, единственная девочка в труппе, с огромными голубыми глазами и такими же голубыми волнистыми волосами, завязанными синей лентой в короткий низкий хвост.

Арлекин наступил на упавшую под стол баранью кость и подтолкнул в сторону Артемона. Тот подцепил ее носком дырявого ботинка и, подкинув вверх, поймал рукой и засунул за широкий пояс.

Пьеро глубоко вздохнул и прошептал:

– Кому бобы с фасолью, кому баранья ножка.

Желудок сводит болью, в тарелке одна ложка.

Одна лишь только ложка в дырявой грязной плошке.

Ни сыт ты и не голоден, внутри скребутся кошки.

– Кажется, говорят «на душе скребутся кошки», – поправила Мальвина, аккуратно вытирая платочком уголки рта.

– А, – махнул рукой Арлекин, – и так пойдет.

– Если знатные господа будут смотреть, а он такие неграмотные стихи прочитает?

– Я подумаю, как лучше переделать, – успокоил Мальвину Пьеро.

– Он подумает, как переделать, – кивнул Арлекин.

Артемон засунул за пояс кусок черствого хлеба.

Близнецы вылизали тарелки. Теперь можно было идти. Только дети начали вставать с лавки, как дверь таверны распахнулась, и влетел Сальваторе. Два шага – и он оказался у стола Карабаса.

– Синьор Карабас! Невиданное дело!

– Невиданное дело врываться вот так, когда честные люди обедают! – взревел Карабас.

– Но там такое! Кто-то испортил деревья. Все кроны поцарапаны. Мне кажется, что это дикий зверь. Возможно, медведь. Там вот такие царапины! И вот такие дыры! – раскинул руки в стороны Сальваторе.

Постояльцы таверны зашумели и вскочили со своих мест. Кто-то бросился во двор проверять лошадей, кто-то испуганно перекрестился и побежал в свою комнату. Воспользовавшись суматохой, дети мгновенно стянули с ближайших столов остатки еды и вынырнули на улицу.

Белый и черный пудели Дино и Джино встретили их громким лаем и набросились на баранью кость и фасоль. Белладонне же Артемон протянул кусок хлеба. Та осторожно взяла его мягкими губами. Теперь можно было посмотреть на испорченный реквизит.

У повозки, которой обычно управлял Сальваторе, столпился народ. Картонные деревья, привалившиеся к кузову, действительно были поцарапаны. Кроны их местами отодрались, куски картона еле держались, словно осенние листья.

– Маски? – встревожился Дуремар.

– Они в моей комнате, – ответил Карабас. – Только деревья пострадали?

Сальваторе выглянул из повозки:

– Да, только деревья. Они сверху лежали. Ничего не понимаю. Я все закрыл и перевязал на ночь. И все веревки остались на месте. Но внутри все поломано. Как он туда пролез?

– Ты бутафор! Твоя обязанность следить за реквизитом! – вскипел Карабас и сразу поежился от озноба, хотя двор таверны заливало майское солнце. Он вспомнил ночное происшествие и будто снова почувствовал на себе чей-то тоскливый взгляд. – Пора выдвигаться, – приказал он. – Починишь на месте.

Пока актеры собирали свои вещи с сеновала, где они провели ночь, Сальваторе растерянно почесывал перепачканные засохшей краской руки.

– Странно... – бормотал он себе под нос. – Очень странно. Как же он не повредил веревки?

В Ливорно прибыли, когда солнце пересекло свою полуденную границу. Въехали шумно. Близнецы бежали впереди повозок и выдавали акробатические номера. Арлекин жонглировал блестящими кольцами и апельсинами, показывал прохожим фокусы с монеткой: то за ухом ее найдет, то у себя в кармане. Пьеро весело, как мог, играл на мандолине. Мальвина очаровательно улыбалась и посылала воздушные поцелуи. Артемон вел Дино и Джино, которые выполняли совершенно немыслимые команды.

За повозками моментально увязались дети. Они бежали рядом, смеялись и хлопали в ладоши. Взрослые улыбались и спрашивали, когда приходить на представление.

– К вечег’у, – учтиво отвечал Дуремар. – Единственное пг’едставление всего за тг’и сольдо.

На Площади Карло Альберто ди Савойя (сейчас – Площадь Республики) Сальваторе сделал разметку для балагана^[2], сцены и двух самодельных кулуаров^[3], которые на несколько дней выступлений послужат актерам и гримерной, и спальней. Одну комнату занимал Карабас, вторая предназначалась для актеров. Приходилось спать по двое на тонких матрасах. Исключением была Мальвина. Она отгораживала свой уголок ширмой и строго запрещала заглядывать к ней без спроса.

Дополнительные рты, по подсчетам Дуремара, труппа позволить себе не могла, поэтому актеры помогали Сальваторе устанавливать постройку. За несколько лет они успели выработать оптимальную схему и распределить обязанности. Артемон и Арлекин помогали носить доски и инструменты, близнецы приколачивали всё гвоздями, Пьеро развешивал кулисы и задник, Мальвина обустраивала кулуары для актеров и Карабаса. Сальваторе и Дуремар на ночь располагались в повозках, чтобы оставшийся в них реквизит никто не своровал.

Когда все было установлено, Мальвина достала из корзинки хлеб, сыр, молоко и разделила поровну между актерами. На утро осталось каждому по лепешке и по апельсину. Насколько сытно они будут завтра ужинать, напрямую зависело от выступления. Ливорно был довольно большим городом. Не Флоренция, конечно, но и не Виченца. Это давало надежду.

Арлекин как-то ради интереса подсчитал количество зрителей, умножил на три сольдо и сравнил со стоимостью тарелки фасоли в таверне. И будто бы получалось, что актеры тоже могли полакомиться бараньей ножкой или хотя бы куриными крылышками. А так как Арлекин был катастрофически смелым и безрассудным, то показал свои расчеты Дуремару, который, в свою очередь, рассказал Карабасу. Тот взял семихвостую плетку. Мальвина потом извела много бежевой краски, чтобы замазать синяки на теле Арлекина.

– Считать мои деньги удумали?! – орал Карабас.

Арлекин расстраивался:

– Вот кто меня дернул снова полезть не в свое дело...

– Настоящий актер должен быть немного голоден, иначе он зажрет свой талант, – процитировал Карабаса Пьеро. – Разве ты забыл об этом?

До выступления остался час. Следовало прогнать пьесу, чтобы на сцене не случилось накладок. Все, кроме суетящегося и вечно опаздывающего Арлекина, репетировали в масках. Арлекин же всегда одевался в последний момент и этим выводил из себя не только Карабаса, но и Мальвину.

– Когда-нибудь ты доиграешься и тебя так отлупят, что у меня не хватит краски маскировать твои синяки, – расстраивалась она.

Арлекин вспыливал:

– Вот не надо меня контролировать!

К слову, раздражительным Арлекин стал только в последний год. Дуремар сказал, что в переходном возрасте все дети становятся невыносимыми, и Карабас заранее, для профилактики, хлестал своей плеткой актеров.

Каждому амплуа^[4] полагалась маска, и чужую не разрешалось даже примерять. Пьеро надел белоснежную с грустными черными губами. Прорези для глаз были обведены черной краской с вкраплением золотых нитей. Из внешних уголков глаз капали блестящие нарисованные слезы. В этом было что-то ненатуральное и одновременно притягивающее взгляды.

Верхнюю часть маски Мальвины украшал яркий синий узор из завитков, что издали напоминали перья птиц. Такие же синие перья были приколоты фиолетовой брошью с правой стороны, с левой же стороны красовался огромный синий бархатный цветок. Под перьями и цветком на уровне ярко-голубых губ свисали перламутровые серьги-капли.

Маска Артемона была витиевато расшита золотыми и серебряными нитями, лоб ее украшали короткие пятнистые перышки, а по верхней линии от щеки до щеки густо расположились длинные белые и черные перья.

Арлекин, конечно, снова не успел подготовиться и начал репетицию с ходу, одновременно натягивая на себя разноцветный лоскутной комбинезон.

– Как там... Вы видели когда-нибудь влюбленных? – декларировал он, застегивая пуговицы. – Далее они отвечают «конечно»... – Ха-ха, говорю я. И вовсе вы не видели. Те влюбленные были просто репетицией наших влюбленных. Ваш выход!

Мальвина прижала руки к груди:

– Ах, где же мой милый Пьеро? Как он может опаздывать в такую важную для нас минуту! В минуту, когда мы соединим наши сердца навеки!

Артемон, вытянувшись в струнку, раскрыл книгу внушительного размера и поднял два пальца правой руки.

Мальвина шикнула:

– Пьеро! Выход.

Пьеро встрепенулся, широко раскинул руки и, посмотрев вверх, протяжно пропел:

Пьеро замолчал. Мальвина нетерпеливо топнула:

– Ну давай уже, времени мало.

Артемон покосился на застывшего Пьеро и недоуменно потряс перьями на маске. Тот стоял, раскинув руки в стороны, и не шевелился.

– Забыл, что ли? – подскочил один из близнецов в серой маске, на которой была нарисована улыбка.

Второй, в грустной маске, слегка толкнул Пьеро:

– Что это ты как истукан?

Тот от толчка качнулся влево, приподняв правую ногу, а потом снова встал на обе ноги.

– Успел бы... – подсказала Мальвина.

Но Пьеро продолжал стоять с приоткрытым ртом.

– Дружище, – подскочил Арлекин. – Захотел тумаков раньше времени? Так это я тебе сейчас обеспечу!

Он шутливо запрыгал вокруг Пьеро, сжав кулаки, а потом слегка стукнул его по носу.

– ...сказать о любви? – закончил песню Пьеро.

– Ха-ха-ха! – засмеялся Арлекин. – Вы видели? Видели? Ему может помочь только настоящая взбучка!

– Ты что дерешься? – рассердился Пьеро.

– А нечего дурацкие шуточки шутить.

– Я не шутил! Я репетировал песню! А ты посреди слов вдруг кулаками замахал!

Близнецы переглянулись:

– Вам не кажется, что он не помнит, что застыл на половине фразы?

Пьеро обиженно скрестил руки на груди:

– Сговорились, что ли? Я не застывал!

Он вытер под маской слезы, которые вдруг потекли ни с того ни с сего. Вообще в последнее время он начал расстраиваться по пустякам и чаще плакать. Арлекин смеялся над этим, а Мальвину мальчишеские слезы раздражали. Поэтому он старался плакать украдкой. Но в этот раз все друзья над ним злобно пошутили. Пьеро был уверен, что вовсе не застывал, а пропел песню до конца и даже ни разу не сбился. Почему над ним посмеялись, он не понял.

Глава 2

Пять лет назад. Карабас

Он не понял, что очаровало его больше: белая маска с голубиными перьями, выкрашенными в синий, или та, кто был под маской. Оторвать взгляд от высокой, пышноволосой актрисы Коломбины с зычным поставленным голосом, было категорически невозможно. С открытым ртом Карабас ловил каждое движение ее загорелой руки, каждый наклон гибкого тела, колыхание когда-то белого, но сейчас серого от времени платья. Она была бесподобна. Собравшаяся на площади разношерстная публика, казалось, вдыхала одним вдохом и выдыхала одним выдохом, словно стала единым организмом. Мельпомена^[5] одарила эту актрису, не иначе.

Карабас вставал на цыпочки, боясь упустить что-то из виду. Тут вышел другой актер, изображавший старика Панталоне, и очень смешно закряхтел. Казалось, сама маска издает звуки, от которых хочется согнуться пополам и смеяться до колик в животе. «Хочу так же», – поймал себя на мысли Карабас. Так же уметь, так же заводить публику. Нет, сильнее, больше. Он точно сможет больше. Только бы научиться. По-настоящему попробовать себя. Не в одиночестве пантомимы, не меняя голоса, а вот так. Чтобы одна роль, но какая! Какой образ! Какие костюмы! Какая энергетика!

В какой-то момент Коломбина послала воздушный поцелуй. Юноши ловили его руками, прижимали к груди. И только один Карабас заметил, как в вырезе маски подмигнул миндалевидный глаз. Ему. Только ему. Не может быть, чтобы кому-то еще. И Карабас вытянул руки и поймал воздушный поцелуй. Он обжег его ладони, влетел в сердце и горячо запек изнутри.

После окончания представления публика долго не отпускала артистов. Кто-то бросил на сцену цветок. Коломбина улыбнулась. Сразу завязалась драка. Двое юношей, один из которых и кинул цветок, сцепились не на шутку. Коломбина вздрогнула и, подхватив подол платья, быстро скрылась за кулисами. Актеры сняли маски и начали разгонять публику. Очарование представления сразу исчезло. Дерущиеся ошарашенно посмотрели по сторонам, затем помогли друг другу стряхнуть пыль с одежды, пожали руки и разошлись.

Карабас остался. Он сел в тени широколистного бука на углу площади, прислонился спиной к прохладному гладкому стволу и наблюдал. Бутафоры^[6] разбирали декорации и уносили их со сцены. Затем принялись разбирать и саму сцену. Получается, это было последнее представление, и труппа собирается в дорогу? Значит, необходимо действовать прямо сейчас. Карабас решительно поднялся.

– Помощь не нужна?

– Нет, парень. Мы и сами справимся, – выпрямился один из бутафоров, и Карабас с удивлением узнал того, кто играл Панталоне. Мужчина был вовсе не так стар и немощен, каким казался на сцене. Напротив, оказался крепок и силен. На вид ему можно было дать чуть больше тридцати.

– Синьор, вы играли Панталоне?

– Я, – широко улыбнулся мужчина.

– Браво! Я восхищен! Никогда не видел такого потрясающего перевоплощения, такого эффектного представления!

– Довольно, довольно, – засмеялся мужчина и протянул руку: – Антонио.

Карабас двумя руками крепко сжал ладонь Антонио:

– Карабас. К вашим услугам. Разрешите помочь? Так сказать, прикоснуться к прекрасному.

Антонио прищурился, оглядел его с ног до головы, кивнул и показал, что и куда отнести. Карабас закатал рукава рубашки и поднял пару картонных деревьев, сложенных втрое. Осторожно обошел балки, на которых держались остатки досок, служащих для сцены, и закрутился по сторонам. Антонио сказал положить деревья в первую повозку или во вторую? В ту, что слева, или в ту, что справа? Как это у него так быстро вылетело из головы? Он оглянулся, но бутафоры вместе с Антонио ушли к другому краю сцены. Ладно, сам разберется. Из одной повозки наружу торчало свернутое в рулон покрывало серого цвета. «Задник^[7], – догадался Карабас. – Значит, и деревья туда».

Он прислонил реквизит к повозке и, откинув брезент, задел холщовый мешок. Из мешка показался нос маски Панталоне. Карабас вынул маску и рассмотрел ее с разных сторон. Черная. Чуть облупившиеся узоры, выведенные золотой краской, шли от левого виска к кончику длинного носа. Карабас прислонил ладонь к маске и сразу отдернул. Маска была слишком горячей. Ну конечно, черный цвет притягивает солнечное тепло. Про это ему рассказывал Дуремар, старый товарищ, который ждал его приезда в Лукке.

Что-то в этой маске было такое, чего Карабас не мог понять. Ему совсем не хотелось выпускать ее из рук. Он смотрел на нее, смотрел, и вдруг в прорезях для глаз что-то шевельнулось. Игра воздуха? Солнечные блики? Карабас решил разглядеть получше. Он медленно стал приближать маску к лицу. Маска будто затрепетала в его руках. И длинный нос Панталоне уже не казался таким непривлекательным, и стертая золотая краска медленно проявлялась, добавляя узорам полную картину. «Ш-ш-ш...» – звала маска, и Карабасу до боли захотелось нырнуть в эти темные пятна вместо глаз. «Ш-ш-ш...»

– Ты кто такой?! – раздался над ухом гневный выкрик.

Карабас вздрогнул, и темные пятна стали просто дырами, пропал зов, вернулся птичий щебет и выкрики бутафоров: «Туда неси!», «Осторожно!».

Маску выдернули из его рук. Карабас поднял голову и увидел ее, прекрасную Коломбину. Без маски с голубиными перьями. Смуглое лицо с высокими скулами, пышные каштановые волосы забраны алой лентой в низкий хвост. Может, чуть старше Карабаса. Глаза ее сверкали:

– Кто позволил тебе трогать реквизит?!

Карабас понимал, нужно что-то ответить, но язык будто прилип.

Коломбина толкнула его ладонями в грудь:

– А ну убирайся отсюда!

– Прошу прощения, я помогаю Антонио, – наконец вымолвил Карабас.

– Антонио-о-о! – не отводя от Карабаса взгляда, громко позвала Коломбина. – Ты разрешал ему сюда подходить?

Подбежавший Антонио выпучил глаза:

– Дружище, я же говорил вон про ту повозку, что слева!

– Простите, перепутал, – развел руками Карабас.

– Перепутал он. – Коломбина туго перевязала мешок кожаным шнурком. – С масками нужно быть очень аккуратным. Таких во всей Италии больше нет. – Она гневно сверкнула глазами: – Ну? Что стоишь? Иди помогай, раз взялся.

Антонио, встревоженно глянув на Коломбину, всучил Карабасу деревья. Тот суетливо подхватил их и затолкал в нужную повозку, ту, что слева. Он сделал еще несколько заходов и перенес остальные декорации, весело болтая с актерами о том о сем и поглядывая на Коломбину. Та аккуратно складывала костюмы в дорожный сундук. Выпрямлялась, ловила взгляд Карабаса, хмурилась. Тот краснел и старался сильнее.

Наконец все декорации были убраны, сцена разобрана, балки погружены в телегу. Солнце уже не жарило, и по всей площади растянулась прохладная тень от здания ратуши.

– Спасибо, Карабас, за помощь, – пожал ему руку Антонио. – Хороший ты парень. Может, чем и мы тебе потом поможем.

– Возьмите меня в труппу.

Антонио вздрогнул и внимательно посмотрел на него:

– Это не мне решать. Капокомико^[8] у нас Коломбина.

Женщина? Главная в труппе женщина?

– Извини, парень, похоже, ты работал бесплатно, – дружески похлопал его по плечу один из актеров.

– Лучше бы шел ты своей дорогой, – добавил Антонио.

Но в планы Карабаса это не входило. Он почесал затылок. «Что я ей скажу?» Коломбина стояла вполоборота уперев руки в боки и хозяйским взглядом осматривала повозки. «Просить у такой женщины...» Он вздохнул и решительно направился к ней. Коломбина заметила его и подняла бровь. Карабас резко развернулся и бодрым шагом завернул за угол ратуши.

«Да что со мной такое? Это же просто женщина. Причем хорошенькая. Да разве я хорошеньких женщин не видел?» Обругав себя за неожиданную слабость, он решил незаметно идти за труппой и ждать возможности как-то себя показать. Из-за угла он посмотрел, куда труппа двинется с площади, и путем несложных умозаключений пришел к выводу, что остановится она в таверне «Толстый гусь», единственной на той дороге.

Когда стемнело и небо спрыснулось молочными брызгами, Карабас направился к таверне и, убедившись, что труппа там, сел под деревом через дорогу и прислонился спиной к теплому стволу. В кустах отчаянно стрекотали цикады. Под их песни Карабас задремал. Его разбудили смешки и испуганный женский голос.

Он прислушался.

– Куда же вы, бэлла^[9] синьорина? Останьтесь! Повеселимся вместе!

– Уйдите! – задрожал женский голос.

Карабас поднялся и пошел вдоль дороги. Слева он увидел фигуры двух шатающихся мужчин, загородивших дорогу женщине. Та метнулась в сторону, мужчины бросились за ней, схватили за руки.

– Пустите!

– Некуда торопиться, бэлла синьорина!

Карабас постучал по плечу одного из мужчин:

– Синьоры, что здесь происходит?

На него обернулись две неприятные физиономии:

– Иди, куда шел!

Карабас невольно отпрянул, настолько сильно разило потом и выпивкой. Воспользовавшись паузой, женщина ступила вправо и тут же была схвачена одним из пьяниц. Карабас недолго думая замахнулся и ударил в челюсть одного, затем второго. От неожиданности мужчины повалились на землю, а женщина побежала в сторону таверны. Карабас для профилактики потыкал ботинком пьяницам в бока и повернул обратно.

Каково же было его удивление, когда под светом фонаря он увидел Коломбину.

– Спасибо, синьор, – сказала она, выйдя ему навстречу, – за то, что защитили.

– На моем месте так поступил бы каждый, синьорина Коломбина, – ответил Карабас.

– О! Это вы?

Наступила неловкая пауза.

– Вам не следует так поздно ходить одной, – сказал Карабас и, слегка наклонившись, приложил ладонь к сердцу. – Спокойной ночи.

Он вернулся к дереву, но уснуть уже не смог. Зародилось волнительное чувство, что его жизнь вот-вот изменится. Задремал он только на рассвете и почти сразу был разбужен. Кто-то бесцеремонно толкнул его в бок:

– Эй, дружище!

Карабас дернулся и открыл глаза. Перед ним на корточках сидел Антонио и рассматривал его оценивающим взглядом.

– Во-первых, спасибо, что заступился за нашу Коломбину. Во-вторых, даже не знаю, повезло тебе, парень, или нет, но она решила взять тебя в труппу. Бери свои вещи, и пошли завтракать.

Его усадили за стол и подвинули тарелку с вареными яйцами и горячими лепешками. Карабас ел и поглядывал на Коломбину, сидевшую напротив. Она отложила вилку:

– Будешь пока бутафором. Смотри, учись, а там посмотрим, есть ли у тебя какой-то талант.

Карабас резко вскочил, чуть не опрокинув стул:

– Спасибо, синьорина!

Антонио же кинул на нее озабоченный взгляд и глубоко вздохнул.

Две недели Карабас колесил с труппой и помогал устанавливать сцену, расставлять декорации, развешивать задник, собирать задник, складывать декорации, разбирать сцену... Он ехал в одной повозке с Коломбиной. Веселил ее, рассказывая занимательные истории. Однажды во время обеда в таверне молодая дочь хозяина, проходя мимо Карабаса, кокетливо улыбнулась ему. Он заметил, что Коломбина немного напряглась, и не ответил на улыбку девушки. Напротив, он смущенно улыбнулся Коломбине и протянул ей розовый цветок бугенвиллеи, который прятал за пазухой. Коломбина воткнула его в волосы под ленту.

С этого момента отношения их стали ближе и теплее. Карабас все чаще держал Коломбину за руку, вдыхал дурманящий запах ее волос, рвал полевые цветы и дарил ей. Он чувствовал, как затягиваются его старые душевные раны, будто Коломбина безболезненно штопала его сердце, возвращала надежду и веру в настоящую любовь и преданность женщины.

Каждое выступление Карабас стоял у сцены и впитывал в себя движения актеров, жесты, наклоны головы, повороты тела, ловил и запоминал слова, фразы, от которых зрители смеялись, хватаясь за животы. Он учился. Он надеялся. Восторженно аплодировал, раздавал каждому из актеров комплименты, в красках описывал свои впечатления от игры. Он заметил, что стоило актерам надеть маски, как всё вокруг преображалось. Всё вокруг, кроме сцены и действий на ней, для зрителей будто переставало существовать.

Его тянуло к маскам, хотелось их разглядеть. Коломбина разрешала Карабасу читать сценарии, даже прислушивалась к советам, которые он давал, правила пьесы. Он мог помогать с декорациями, с костюмами. Единственное, что она не позволяла, – брать в руки маски. Ему было запрещено. На любые вопросы о них она отрицательно мотала головой и находила ему безотлагательное дело.

Труппа передвигалась на трех повозках-фургонах, крытых брезентом. Первой управлял Антонио, третьей – старший бутафор, средней – Карабас. Рядом сидела прекрасная Коломбина.

Они ехали из Серавеццы в Баргу. Через лес вела проселочная дорога, на которой едва могли разъехаться две телеги. Солнечные лучи просачивались сквозь ветки деревьев, тянулись золотыми нитками к земле. Справа неожиданно появился розовый куст. Карабас спрыгнул с повозки, чтобы сорвать цветок для Коломбины, но та остановила его:

– Не трогай, он может быть ядовит!

Карабас затормозил, нелепо закачавшись на месте. Коломбина расхохоталась и пришла в игривое настроение, начала перекидываться шутками с Антонио и Карабасом, и тот решился спросить, когда ему дадут роль в пьесе.

– Ах, мой милый Карабас, боюсь, ты слишком горяч и впечатлителен для того, чтобы выступать в нашей труппе. Выше бутафора тебе у нас не подняться. Если решишь стать актером, нам придется расстаться.

– Но почему? Разве настоящий актер не должен быть таким: впечатлительным и эмоциональным?

– Должен, но не в нашей труппе.

– Но почему? Ты никогда не отвечаешь мне прямо. Это как-то связано с масками? Почему мне нельзя их трогать? Почему мне нельзя надеть одну из них и выйти рядом с тобой на сцену? Я смог бы сыграть кого угодно! У меня от тебя нет секретов, а ты вечно что-то не договариваешь!

Та вздохнула, опустила голову и, немного помолчав, заговорила:

– Да, ты талантлив. Ты смог бы сыграть кого угодно. И мы даже могли бы попробовать примерить на тебя одну из масок. Но... У меня был младший брат Марко. Он выступал вместе со мной и Антонио, когда мы только организовали труппу. Играл Пульчинелло. Марко был, как и ты, восторжен, впечатлителен, сердце его горело при выходе на сцену. Пульчинелло имел огромный успех. И Марко старался вкладывать в роль больше и больше. Это его и сгубило.

– Но я не видел, чтобы кто-то сейчас выступал в маске Пульчинелло, – заметил Карабас.

– Потому что я сломала эту маску, – ответила Коломбина.

– Сломала? Но зачем?

– Потому что маски...

Вдруг раздался резкий свист. Антонио обернулся и крикнул:

– Разбойники!

И тут из леса выбежало человек десять. Все они были вооружены: кто ножом, кто топором, кто дубинкой. Косматые брови и неухоженные бороды под грязными повязками на головах и съехавшими набок старыми шляпами. И остервенелые глаза.

Коломбина выхватила из-за пояса нож.

– Прячься! – закричал ей Карабас, и что-то ударило его по макушке.

Он обмяк и свалился на землю. Последнее, что Карабас успел увидеть, – это испуганный взгляд Коломбины и протянутая к нему рука. Сколько он пролежал на земле, неизвестно. Когда вернулось сознание, Карабас разлепил глаза. Он лежал в пыли, придавленный оглоблями. Повозка перевернута набок, рядом валялись сломанные декорации.

– Коломбина, – позвал Карабас.

Она ответила тихим стоном. Карабас выбрался из-под оглоблей и пополз туда, где виднелось платье его любимой.

Коломбина лежала на спине, прижав одну руку к животу, на котором расплывалось огромное пятно крови. Кровь уже стекла на землю, и земля пила ее, забирая Коломбину.

– Антонио! – закричал Карабас. – Кто-нибудь! На помощь!

Стояла звенящая тишина. Ни шороха, ни движения... Только плыли облака, покрывая своей тенью дорогу. Он взял в ладони ее голову и умолял не умирать.

– Помоги мне, – прошептала она еле слышно.

Он подсунул руки под нее и, пытаясь поднять, чуть отклонился, задев коленом холщовый мешок. «На руках не донесеш-ш-шь», – почему-то вдруг пронеслось в голове.

Он засуетился в поисках чего-нибудь, на что можно было бы положить Коломбину и дотянуть по земле до ближайшей таверны. А там помогут. Там точно помогут.

Развернулся и толкнул холщовый мешок. Кожаный шнурок ослаб. Маски. Карабас на секунду замешкался и увидел сцену. Он стоит на ней, раскинув руки, ему рукоплещет восторженная публика. Картинка была настолько реальной, что Карабас вдруг поднялся и в самом деле раскинул руки в стороны. «Браво! Браво!» – ревели зрители. Все вокруг взрывалось цветными пятнами, как в калейдоскопе. Он слышал аплодисменты. Громче, громче!

Браво! Карабас! Браво! Помоги! Карабас! Браво! Бис! Помоги!

Он очнулся, крепко прижимая мешок с масками к груди. Он улыбался, сидя на пыльной дороге у перевернутой повозки. Он всей кожей ощущал радость, гордость за себя.

– Помоги...

Как в тумане Карабас опустил взгляд и увидел руку Коломбины, которая держалась за мешок. Он перевел взгляд на ее лицо и понял: если в ближайшее время он не донесет ее до таверны, то потеряет навсегда.

Карабас поднялся на ноги. Ступни, казалось, всё еще были там, на огромной, сияющей огнями сцене. Заморосил дождь. Карабас сорвал с повозки брезент. Сундук с костюмами цел. Как это разбойники его пропустили? Он огляделся. Двух других повозок не было. В сумерках виднелись неподвижные тела актеров. Каждый из них дрался за свою жизнь. Карабас разозлился на себя. Он мог бы помочь, все могло бы быть иначе.

И снова в ушах зазвенело. Ударил гром, а Карабас слышал раскаты аплодисментов. Громче, громче! Браво!

Он бросил брезент на землю и почему-то положил на него сундук. Он должен был что-то положить на брезент. Сундук? Или... Браво! Бис! В груди запекло, закрутилось что-то волнующее. Он наклонился к мешку с масками. Что-то этот мешок держало и не давало поднять. Рука. Чья это рука? Кто держит его маски? Браво! Браво!

А ну убрать руки! Он дернул мешок. Что-то плюхнулось в красную лужу. Недоумевающий взгляд миндалевидных глаз. Коломбина. Прости, милая Коломбина! Это мое призвание. Я должен выступать. Понимаешь? Должен! Ты говорила, что выше бутафора мне у вас не подняться. Но вас больше нет, прекрасная Коломбина. Нет Антонио, нет Марчелло, нет Витторио, никого из них нет. Остались тела, телесные оболочки. И тебя вот-вот не станет.

А у меня талант, понимаешь, моя бэлла Коломбина? Ты же знаешь, что у меня талант. Я возьму ваши сердца, оставшиеся в костюмах и масках. Я унесу их и подарю людям. Я всегда буду помнить тебя, милая Коломбина! Прости и прощай, моя прекрасная Коломбина!

Карабас шел по проселочной дороге, оставляя за собой Антонио, Марчелло, Витторио... Лицо его омывал дождь. Тот самый дождь, который каплями отстукивал последние вздохи Коломбины. Он тащил по влажной земле сундук на куске брезента. За плечо он закинул холщовый мешок, перевязанный кожаным шнурком. Из мешка сочился еле заметный свет, будто кто-то пытался настроить старый калейдоскоп.

«Ш-ш-ш», – слышалось Карабасу сквозь шум дождя. И с каждым «ш-ш-ш» шагалось бодрее, увереннее и легче, будто кто-то придавал ему сил.

Глава 3

Настоящее. Принц воров, или «Пошли вон»

Городская площадь битком набилась зрителями. Карабасу это всегда придавало сил: будет много золотых, а значит, исполнение его мечты – иметь свой стационарный театр – становилось ближе. На этот раз труппа отработала новый сценарий, и Карабас возлагал на него большие надежды. Он надел маску Панталоне с кустистыми бровями, поправил рыжую бороду, которую отращивал уже пять лет и поднял кулак в знак готовности.

Актеры моментально перестали разговаривать и приготовились к выходу на сцену. Карабас сосчитал до десяти и, разжав кулак, махнул ладонью. Заиграла бодрая музыка, начался парад артистов. Один за другим по очереди они выходили на деревянную сцену, где их шутливо представлял Арлекин в маске с красными щеками и такой же красной шапочке, на концах которой звенели позолоченные бубенцы. Золотые губы у маски растягивались в широкую улыбку, из прорезей для глаз задорно летели искорки.

Зрители бурно аплодировали и обсуждали костюмы.

– Уважаемая публика! – звонко крикнул Арлекин. – Представляем вашему вниманию совершенно новую пьесу труппы знаменитого Карабаса Барабаса «Обманутый влюбленный». Вы убедитесь в том, что не всем ясноглазым красавицам можно доверять! И совершенно нельзя доверять первым встречным незнакомцам! Но в конце справедливость восторжествует!

Представление началось.

Пьеро заиграл на мандолине грустную мелодию и запел о своей любви к прекрасной Мальвине.

– Ах, если бы ты совершал поступки такие же красивые, как твои песни... – отвернулась от него Мальвина.

Женщины на площади начали перешептываться: замужние согласно закивали головами, а молодые синьорины восторженно устремили взгляды на Пьеро.

– Какой же ты хочешь от меня поступок, прекрасная Мальвина? – упал на одно колено Пьеро.

Мальвина подошла к краю сцены и обратилась к публике:

– Синьорины, что нужно, чтобы сыграть свадьбу своей мечты?

– Хороший жених! Согласие родителей! Любовь! – послышались выкрики из зала.

Мальвина дождалась, пока кто-то не крикнул: «Сольдо!», и обернулась к Пьеро:

– Ты слышал? Сольдо! На свадьбу нужно много сольдо!

– Но мы можем обвенчаться у любого священника без посторонних под цветущим кустом белой омелы.

Мальвина прислонила тыльную сторону ладони ко лбу:

– Ах, мой милый, мой романтичный Пьеро... На что же мы будем жить? Твоя мандолина нас не прокормит.

Послышались выкрики: «Любовь – самое главное!», «Верно говоришь! А жить на что?».

Мужчины смеялись и толкали своих жен в округлые бока, а юноши смущенно пытались приобнять своих розовощеких подруг.

На сцену огромными прыжками выскочил актер в черном плаще и черной маске. Он вплотную приблизился к Пьеро и крикнул:

– Давай обворуем Панталоне!

Пьеро вздрогнул и замахал рукавами.

– Да никто не узнает! – снова крикнул актер в черном плаще. – Потому что это тайна!

Зрители покатились со смеху.

– Я Принц воров! Со мной ты добудешь деньжат и женишься на Мальвине. Одному тебе точно не справиться!

Вдвоем они набросились на старика Панталоне и отобрали у него сундук с монетами. Панталоне кряхтел, пытался дотянуться до пронырливых воров своей палкой.

Половина зрителей переживала за жадного старика, поддерживала его выкриками. Один мужчина даже попытался забраться на сцену, чтобы помочь, но Сальваторе вовремя его остановил. Вторая половина зрителей хохотала и показывала на актеров пальцами.

Карабас был доволен. Пьеса вызвала нужный эффект: зрители включились в действие и многие из них поверили во все происходящее. Из-под маски Панталоне он смотрел на их лица и потирал руки. «Превосходно, превосходно», – бормотал он.

Принц воров и Пьеро подошли к Мальвине и поставили перед ней сундук с монетами.

– Милый, наконец мы сможем пожениться! – воскликнула Мальвина и бросилась к Принцу воров.

Пьеро растерянно взмахнул длинными рукавами. Зрители ахнули. В наступившей тишине Принц воров скинул черную маску и черный плащ, под которыми оказались лоскутной костюм и маска с бубенцами.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся Арлекин и со всего маху стукнул дубинкой Пьеро по спине. В воздух взлетело облако пудры, будто взбили пыльную подушку.

– Как легко обмануть влюбленного дурачка! – протянула к зрителям открытые ладошки Мальвина. Она очаровательно улыбнулась и дернула плечом.

– И меня обмани! – крикнул кто-то из толпы и на сцену полетел фиолетовый цветок.

Актеры быстро убежали со сцены, и на их место выскочили близнецы-акробаты. Карабас довольно погладил свою маску и прошептал: «Умнички». Маска на долю секунды сверкнула, и на ее длинном черном носу появился новый серебряный завиток, словно кто-то провел тонкой невидимой кисточкой.

Карабас изучал узор на своей маске и на масках актеров после выступлений в каждом городе. Так он понимал, кто вживался в роль и играл искренне, а кто отлынивал от своих обязанностей. С каждой новой черточкой на маске представление вызывало все больший фурор, реакция зрителей становилась более бурной и искренней. Правда, несколько портился характер самих актеров, но Карабасу было все равно. Он просто чаще брал в руки свою семихвостую плетку и проходился ею по спинам участников труппы. Вечерами он пересчитывал выручку, так как с некоторых пор перестал полностью доверять Дуремару. Ему казалось, что его хотят обмануть. Успокоить его могла только маска Панталоне. Он клал ее себе на колени и разговаривал с ней, как шекспировский Гамлет с черепом бедного Йорика.

Но в этот раз что-то пошло не так. Раздались выкрики:

– Долой акробатов!

– Давай Арлекина!

– Пусть споет Пьеро!

Где-то в толпе заныл ребенок, кто-то вдруг стал спрашивать о ценах на рынке, пара человек вообще ушли с площади. Карабас внимательно посмотрел из-за кулис на сцену. Близнецы закончили исполнять акробатические трюки и инсценировали драку, но как-то вяло. Веселая маска не старалась в полную силу, когда била маску грустную. Грустная маска не плакала вслух и неуклюже уворачивалась от ударов. Карабас почувствовал, как его маска Панталоне начала прилипать к лицу.

Он хлопнул в ладоши, чтобы актеры поторопились продолжить выступление и сменили близнецов.

На сцену снова вышел Пьеро и, громко всхлипнув, произнес:

Несколько девушек зарыдали. Маска Панталоне перестала липнуть, и Карабас успокоился. Снова все шло по плану.

К обманутому влюбленному присоединился Артемон с двумя пуделями, одетыми в серые собачьи комбинезоны. Он знаками показывал что-то Пьеро, а тот угадывал. Зрители ломали головы и пытались понять, о чем толкует Артемон, выкрикивали свои версии, спорили.

Затем Пьеро кивнул головой и вместе с Артемоном и собаками спрятался в углу сцены. Появились Арлекин и Мальвина. Они смеялись и кружились, изображая счастье. Вдруг из угла сцены раздался волчий вой, из засады выскочили пудели и запрыгали вокруг влюбленных. Зрители ахнули и закричали:

– Волки! На сцене волки!

Женщины завизжали, мужчины взволнованно закрывали жен и детей своими спинами. А Мальвина с Арлекином рухнули на сцену. Зрители замерли. Из угла появились Пьеро и Артемон. Кряхтя, забрался на сцену Панталоне. Пьеро протянул ему сундук с монетами:

Панталоне принял сундук и похлопал Пьеро по плечу:

– Я вижу, ты хоть и романтичный, но при этом честный молодой человек. Ты вернул старику то, что ему принадлежало. И в награду я отдам тебе еще кое-что. – Он погрозил пальцем куда-то в сторону: – Я отдам тебе в жены мою дочь, мою ненаглядную Франческу.

Артемон резво достал из-за пазухи широкий платок и повязал его вокруг талии, будто юбку.

– Она хоть и нема, зато перечить не будет.

Артемон присел в реверансе. Раздались аплодисменты. Публика взревела от восторга. Арлекин помог Мальвине подняться, и актеры, взявшись за руки, низко поклонились и под восторженные крики «Браво! Браво!» удалились со сцены.

В гримерке, как всегда после выступлений, царила суета. При свете пары керосиновых ламп, стоявших по разным углам (у небольшого овального зеркала и у входа), артисты снимали костюмы и обсуждали публику.

– До сих пор не понимаю, почему они верят, что эти милые создания – волки. – Арлекин потрепал за ухом белого Дино в сером костюме.

– Это логично, – ответила Мальвина из-за своей ширмы, протирая лицо ромашковым отваром. – Раздается волчий вой, значит, выбегают волки.

– То есть они полностью принимают правила игры и настолько в них верят, что так искренне пугаются?

– Сегодня одной синьоре стало плохо, – заметил Пьеро.

– Ага! Видели, как она хлопнулась в обморок?

Мальвина не видела, поэтому Артемону пришлось снова завыть волком, чтобы Арлекин изобразил падающую в обморок синьору. Все расхохотались. Арлекин с Артемоном принялись возиться, изображая драку, а Пьеро снял маску и заметил на ней новую слезу. Совсем маленькую. Она только-только начинала показываться во внутреннем уголке левого глаза.

– Акг’обаты, вас зовет синьог’ Каг’абас Баг’абас, – заглянул в гримерку Дуремар.

Только сейчас все обратили внимание, что близнецы не участвовали в обсуждении. Они сидели на своем продавленном в нескольких местах матрасе, взявшись за руки, и смотрели в пол.

– Синьог’ Каг’абас не любит ждать, – напомнил Дуремар.

Близнецы переглянулись и встали. Все ахнули. Лица акробатов опухли, будто их покусали пчелы.

– Дуремар, Дуремар! – заволновалась Мальвина. – Сделайте что-нибудь! Что с их лицами?

Дуремар подвел близнецов к лампе, помолчал и сказал:

– Вот они сами и г’асскажут, что с их лицами, – и подтолкнул мальчишек к выходу.

Те вцепились в перекладины дверного проема:

– Пожалуйста, не надо! Мы больше не будем!

Но Дуремар вытолкал их наружу.

Карабас сидел в раскладном кресле и массировал ступни. Близнецы стояли перед ним, молча уткнувшись носами в пол. Наконец синьор надел теплые носки, сунул ноги в ботинки и, отклонившись в кресле, внимательно посмотрел на мальчишек.

– Скажите-ка мне, мои дорогие, мои любимые рагацци^[10], кто подобрал вас на улице, шныряющих по городским помойкам, словно подранные кошками крысята?

– Синьор Карабас Барабас, – промямлили близнецы.

– Не слышу!

– Синьор Карабас Барабас! – испуганно отчеканили мальчики.

– Кто дал вам кров и еду? – продолжил Карабас, поглаживая свою рыжую бороду.

– Синьор Карабас Барабас.

– Кто дал вам профессию, которой вы можете зарабатывать себе на хлеб?

– Синьор Карабас Барабас.

– А скажите-ка мне, мои дорогие рагацци, есть ли вам куда идти?

Акробаты шмыгнули носами.

– Так какого дьявола вы чуть не испортили мое представление?! – взревел Карабас.

Близнецы вжали головы в плечи.

Карабас подошел к ним вплотную и, взяв за подбородки, внимательно рассмотрел опухшие лица.

– А ну-ка наденьте маски, – ласково произнес он.

Мальчики отчаянно замотали головами.

– Надеть маски! – Глаза Карабаса налились красным.

Близнецы дрожащими руками поднесли маски к лицам.

– Не буду! – вдруг крикнул один.

– Это еще почему? – схватил его за грудки Карабас.

– С Пьеро что-то не так. Он странно замирает. Я не хочу выступать в маске. Можно без нее, синьор Карабас? – затараторил мальчик.

– Нельзя! – Карабас толкнул мальчишку, взял семихвостую плетку и ткнул ее рукояткой в лист бумаги, приколотый к стене.

На листе крупным шрифтом были написаны правила театра:

«ВЫСТУПАТЬ ТОЛЬКО В МАСКАХ.

НЕ ЖАЛЕТЬ ДРУГИХ.

НЕ ПРОСИТЬ ДОБАВКИ.

НЕ ПЕРЕЧИТЬ ХОЗЯИНУ».

– Всего четыре правила. Так сложно их выполнять? Сегодня вы нарушили два правила, а сейчас собираетесь нарушить третье. Надеть маски!

Близнецы упали на колени:

– Синьор, пожалуйста! В масках очень больно!

Карабас замахнулся плеткой и вдруг почувствовал на своей спине взгляд. Он резко обернулся. В комнате больше никого не было. «Ш-ш-ш», – услышал он. Маска Панталоне чуть заметно дрожала, указывая носом на ширму. Карабас опустил руку и, знаком приказав близнецам молчать, на цыпочках двинулся к ширме. Ему стало зябко. Ощущение чужого пристального взгляда не проходило. Из угла, куда показывала маска, веяло холодом. Карабас только хотел заглянуть за ширму, как она приподнялась над полом, быстро сложилась и отлетела к стене. От удара лист с правилами театра оторвался и повис на одном уголке.

Близнецы испуганно замерли, глядя на лежащую на полу ширму. А Карабас ловил ртом воздух. Он успел увидеть то, что швырнуло предмет. Белое, безглазое, бестелесное... И на этот раз это точно был не сонный паралич.

Карабас посмотрел на акробатов и показал плеткой на выход:

– Убирайтесь из театра. Мои маски больше не хотят сидеть на ваших лицах.

– Куда же нам идти, синьор?

– Да куда хотите. Мне все равно, – махнул рукой Карабас. – Пошли вон!

Близнецы собрались быстро. Из вещей у них была только пара сменных комплектов одежды. Актеры обняли их, Сальваторе отдал свой завтрак: ломоть хлеба, яблоко и кусок недоеденного с ужина пирога. Артемон тоже поделился яблоком и поднял Дино и Джино, чтобы те лизнули на прощание распухшие носы близнецов.

– Жалко ребят, – вздохнул Пьеро, когда акробаты скрылись в темноте улицы.

– Теперь все трюки придется выполнять мне, – плюхнулся на свою лежанку Арлекин.

Мальвина же сидела у зеркала и монотонно водила расческой по волосам, глядя остекленелым взглядом на свое отражение.

Близнецы шли и шли. Когда дорога из гравия превратилась в проселочную, всю в плотных комьях земли, они сели на обочине и заплакали.

Глава 4

Пять лет назад. Панталоне

Карабас не знал, как долго шел. Проселочная дорога, превратившаяся после дождя в грязное месиво, сменилась гравием. Через некоторое время лес, тянущийся с двух сторон, поредел и впереди стали видны невысокие постройки. В воздухе запахло хлебом и навозом. Таверна. Карабас устало выдохнул. Сил идти дальше не было, как и денег на еду и ночлег. Оставалось надеяться, что хозяин таверны войдет в положение и разрешит переночевать в конюшне среди лошадей.

Карабас оставил сундук у кустов фиолетовой бугенвиллеи, предусмотрительно прикрыв его брезентом, и открыл дверь. В широком зале таверны находилось десятка два человек. Тот, кто победнее, ютился за столами рядом с выходом. Те, кто побогаче, сидели в центре или ближе к очагу, где на вертеле крутился молочный поросенок, издавая такой аромат, что живот Карабаса громко возвестил о том, что хозяин его голоден.

Подойдя к стойке, которая разместилась между двумя лестницами, ведущими на второй этаж, он спросил, есть ли какая работа.

– Сейчас нет, – ответил владелец таверны, полноватый круглолицый мужчина. – Если только завтра к обеду конюшню вычистить. А в мешке что? Если что-то ценное, можем сторговаться.

– То, что в мешке, не продается и не выменивается.

Постояльцы замолчали и с интересом уставились на Карабаса.

– Плати и ешь или проваливай, – сказал тавернщик. – Мне секретики тут ни к чему.

– Да это театральные маски.

– Актер, что ли? – спросил усатый мужчина.

Недолго думая Карабас кивнул.

– Чего один? Остальные где?

Карабас развернулся к залу, и рука его непроизвольно раскрыла мешок. Он достал первую попавшуюся маску. Арлекин. Надел ее и звонким, изменившимся голосом прокричал:

– Уважаемая публика! Представляю вашему вниманию душещипательную историю под названием «Смех сквозь слезы»!

Хозяин таверны хмыкнул и облокотился на стойку. Обедающая томатным супом, фасолью и запеченными гусями, публика отложила ложки и вилки.

Карабас быстро снял маску Арлекина и приложил к лицу маску Пьеро.

– Это очень грустная история про разбойников, – печально сказал он и поменял маску на Арлекина.

– Ха-ха-ха! Как история про разбойников может быть грустной, дуралей?

Снова маска Пьеро:

– Но это история о том, как смерть разлучила двух влюбленных...

Карабас быстрым взглядом окинул зал. В таверне стало тихо, все с интересом ждали, что будет дальше.

Тогда он достал маску Панталоне и сразу сгорбился и закряхтел:

– Моя дочь. К слову сказать, я забыл, как ее зовут...

– Франческа! – выкрикнул кто-то из зала.

– Кто это сказал? – слеповато заводил длинным носом Панталоне. – Кто этот добрый умный человек, который совершенно бесплатно сделал мне подсказку?

Маска сменилась на красную маску, занимающую треть лица, – Дотторе.

– Умный гомосапиенс здесь только один, дорогой мой друг. Это я. У кого-то ум, а у кого-то тугоум. – И постучал себя по голове.

Справа раздался смешок.

Снова Пьеро:

– И как такие люди могли уследить за безопасностью влюбленных на длинной-предлинной дороге?

Арлекин:

– Во время которой можно весело болтать!

Пьеро:

– Этим и занимались наши влюбленные, совершенно не замечая, что...

Панталоне:

– Я вспомнил! Мою дочь зовут Франческа!

Тут уже засмеялись все: и хозяин, и те, что побогаче, и те, что победнее.

Карабас, меняя маски, разными голосами рассказал историю про нападение разбойников, особенно ярко описав то, как влюбленного ударили по голове и он всю битву пролежал в пыли и забытьи. А дойдя до смерти Франчески, так печально заплакал в маске Пьеро, что усатый мужчина пустил скупую слезу.

Карабас опустил руку с маской и понял, что сам тоже плачет. Плачет и улыбается. Ему стало не по себе.

– А ведь и правда получилось, что смех сквозь слезы, – сказал владелец таверны и пару раз хлопнул в ладоши.

Кто-то выкрикнул:

– Молодец, парень, хорошо отыграл! Хозяин, налей ему супа, я угощаю.

Кто-то сказал:

– Синьоры, актеры не работают бесплатно, – и протянул Карабасу монету.

Когда Карабас ел суп и мысленно благодарил небеса и щедрых постояльцев таверны, хозяин ее присел рядом и спросил:

– Слушай, давай ты еще завтра выступишь? И заодно почистишь конюшню. А я тебе заплачу.

– Мне бы лошадь, – честно ответил Карабас. – Я хочу забрать с дороги остальное, если там хоть что-то еще осталось.

– Лошадь, – крякнул хозяин. – Давай договоримся так. Ты оставляешь мне в залог свои маски, мой сын едет с тобой забирать с дороги то, что осталось. Неделю чистишь мою конюшню и выступаешь дважды в день. И я, так и быть, буду кормить тебя, а в конце недели отдам Белладонну. Немолодая лошадь. Не то чтобы сильная, но и не слабая, так что это выгодная сделка. По рукам?

– По рукам! – обрадовался Карабас.

Он втащил сундук в таверну, поставил в угол, положил за него мешок с масками и вместе с хозяйским сыном, парнем лет пятнадцати, крепким и волосатым не по годам, поехал смотреть, осталось ли еще что-то из реквизита труппы. Лошадь резво шла по высохшей под горячим солнцем дороге. На душе у Карабаса было неспокойно, будто он оставил что-то дорогое и ценное навсегда. Будто какая-то нить тянулась к нему от таверны и с каждой кочкой натягивалась, дрожала и тоскливо шептала: «Вернись... вернись...»

– Можем ехать побыстрее? – спросил он у хозяйского сына.

Тот молчаливо нахмурился и чуть сильнее стегнул лощадь.

Добрались за полчаса. Повозок уже не было. На обочине валялась пара раскрашенных досок и добрая часть порванного задника. Вот и весь реквизит. Все растащили на дрова. Трупов тоже не оказалось. Карабас забрал доски и то, что осталось от задника.

В таверне ему выделили угол под лестницей и тюфяк, набитый сухой соломой. Жена хозяина дала Карабасу нитки, ножницы и несколько ненужных тряпок, чтобы тот смог залатать задник. Дважды в день Карабас натягивал в углу таверны задник и рассказывал историю про разбойников, каждый раз добавляя в нее новые детали. К третьему дню он ввел в свой сценарий бравого Капитана и впервые надел его маску.

Капитан размахивал палкой-саблей, уверяя всех в своей смелости, но при встрече с разбойниками забивался в угол и дрожал как осиновый лист. Затем вместо Капитана появлялся Панталоне и смеялся над Капитаном скрипуче, по-стариковски, а потом вдруг делал под себя лужу. Для этого Карабас придумал привязывать на пояснице кружку с водой и в нужный момент переворачивать ее. Зрители покатывались со смеху, вытирали слезы, хлопали себя по толстым бедрам. И платили хозяину таверны.

По утрам Карабас чистил конюшню, а вечерами сидел в своем углу под лестницей и перебирал маски. Он гладил их рукой, поправлял перья, разговаривал с ними о том, как прошел день и что когда-нибудь у них будет свой театр, а не бродячий балаган. Жена хозяина, проходя мимо, иногда крутила пальцем у виска.

Однажды, когда Карабас смотрел за лошадьми, жена хозяина заметила свечение под лестницей, решила, что Карабас не задул свечу, и зашла в его угол. Никакой свечи она не обнаружила. Свет шел из холщового мешка. Жена хозяина заглянула в мешок и увидела маски. Они будто переливались разными цветами. Как в тумане, она взяла в руки маску Коломбины и примерила ее. Вмиг все изменилось.

Жена тавернщика бежала босиком по полю. Быстрее, еще быстрее! Нужно было успеть. Куда-то определенно нужно было успеть. Еще немного. Ступни терзала колкая сухая трава, кожу протыкали острыми носиками комары и мухи. Тело зудело от жары и укусов, потело и плавилось под жарким солнцем. «Папа!» – кричала она. Звала и звала его, пока в горле не пересохло от горячего воздуха. Она задыхалась. Она знала. Она вспомнила, куда бежит. Там, среди колосьев пшеницы, падает ее отец. Сердечный приступ. Она бежала и плакала и все звала и звала отца.

Хозяин таверны нашел жену сидящей под лестницей. Она по-звериному тоскливо и протяжно выла. Рядом лежала перевернутая маска Коломбины.

– Он должен уйти, – обернулась на мужа жена тавернщика, и тот увидел, что лицо ее покрыто пятнышками, будто от множества комариных укусов.

Утром Карабас получил расчет. Погрузил в небольшую телегу сундук, холщовый мешок, взял под уздцы Белладонну и пошел в Лукку. Он надеялся встретить там Дуремара, единственного человека, которому мог доверять. Хозяин таверны и его жена перекрестились, провожая Карабаса.

Найти Дуремара удалось не сразу. Он снял комнаты в пристройке у местного портного, дом которого был совершенно неотличим от остальных домов Лукки, выкрашенных в бежевые тона и покрытых одинаковой рыжей черепицей. Место было доходное. Каждого желающего подогнать костюм по фигуре Дуремар встречал на выходе из дома и предлагал подлечиться лучшими лечебными пиявками Тосканы.

Идею Карабаса открыть собственный театр Дуремар принял сразу. И даже подсчитал свой заработок за последние три месяца, как они не виделись. Оказалось, что его вполне хватит на приличную повозку, да еще и на новые подковы Белладонне.

– В тг’уппе должно быть несколько актег’ов, – заметил за ужином Дуремар.

– Да, – вздохнул Карабас, – надо будет поискать подходящих. Хотя я неделю вполне справлялся один.

– Я могу выступать с вами в паг’е, пока не найдутся подходящие.

– Ты? – Карабас откинулся на спинку стула и расхохотался. – Да ты же картавишь!

– Зато я начитан и умен. И вполне мог бы стать Доттог’е.

– Доттог’е, – передразнил его Карабас.

Он встал из-за стола и, усмехнувшись, достал маску Дотторе:

– Ну, давай попробуем.

Дуремар тщательно вытер ладони и надел маску. С улицы потянуло сыростью. Пиявки в банках зашевелились и присосались к стеклу.

– Мы хотим есть. Открой нас, – услышал Дуремар.

Он подошел к банкам и стал открывать крышки. Они не поддавались, а пиявки барахтались и тоненькими голосами жалобно просились наружу.

– Еды, – пищали они. – Крови...

Когда Дуремар наконец справился с крышками, раздалось шипение, а потом нечто черное метнулось ему прямо в лицо и впилось тоненькими острыми зубками.

– А-а-а-а! – закричал Дуремар и схватился за лицо.

Ш-ш-ш-ш... Снимай... Ш-ш-ш-ш-ш... Снимай, говорю!

Вдруг дышать стало легче. Он очнулся у стены. Карабас прижал его одной рукой, а во второй держал маску Дотторе и как-то недоверчиво осматривал Дуремара.

– У тебя аллергия на что-то? – спросил он. – Больно? Ты так орал...

Дуремар взглянул в небольшое зеркало и отшатнулся. Лицо пошло розовыми пятнами, будто его накусали насекомые. Кожа зудела. Он обернулся к шкафу, на полках которого стояли банки с пиявками. Все они будто смотрели на него своими малюсенькими глазками. Ш-ш-ш-ш...

– М-м-маска, – сказал Дуремар.

– Что маска? – Карабас нахмурился и завел руку с маской за спину.

– М-м-м, – буквы никак не складывались в слово. – М-м...

– Как тебя скрючило-то, – покачал головой Карабас и взял маску Панталоне. – Я тоже волновался перед тем, как впервые надеть их, впервые выступить, понять и почувствовать, как это – быть настоящим актером.

– М-м-м...

– Мы-мы-мы! – разозлился вдруг Карабас. – Какой из тебя актер? То картавый, то заика! Только людей пугать. Ни сольдо не заработаешь с такой дикцией!

– А к-к-как же тог-гда я...

– Будешь счетоводом, заведовать кассой и бюджетом театра. Зря, что ли, столько читал и учился?

Дуремар благодарно поднял руки и радостно затряс ладонями:

– Г-гениально, синьог’! И еще я буду лекаг’ем.

Карабас проигнорировал последнюю реплику друга и довольно потер подбородок, покрытый двухнедельной рыжей щетиной.

Все складывалось неплохо. Он выступает, а всю скучную работу будет выполнять его верный Дуремар.

Тот приступил к своим обязанностям на следующий же день: договорился о выступлении на круглой площади Анфитеатро, окруженной одинаковыми желтыми домами, заплатил портному за пошив нового задника и откуда-то приволок балки с опорами, чтобы этот задник закрепить.

Карабас решил сыграть ту же пьесу, что и в таверне, – про нападение разбойников. Но выступление в таверне и на площади – разные вещи. Какой костюм надеть, чтобы к нему подходили и Панталоне, и Пьеро, и Арлекин, и Капитан? Карабас задумчиво перебирал костюмы в сундуке и решил, что наденет Панталоне. Все же он сидел на нем лучше всего, кроме того, красные оттенки подходили и Арлекину, и Капитану.

Когда Дуремар собрал со зрителей, столпившихся на площади, по одному сольдо, на импровизированную сцену, состоящую из натянутого на балки задника, вышел Карабас в костюме Панталоне.

– Уважаемая публика! Представляем вам театр одного актера! Костюм один, а масок три!

Он надел маску Пьеро и печально опустил руки:

– В этой пьесе, уважаемая публика, я навсегда потеряю свою возлюбленную.

Полная женщина в первом ряду громко хмыкнула.

– Но это будет смешно, – горько вздохнул Пьеро и передал роль Панталоне.

– Моя дочь, прекрасная Франческа, – заскрипел тот, ссутулившись и опираясь на палку, – связалась с этим не пойми каким парнем.

Зрители мужчины преклонных лет согласно закивали, кто-то выкрикнул:

– Верно говоришь! Вечно связываются не пойми с кем.

Снова Пьеро:

– Я поэт! – Он воздел руки к небу и застыл в этой позе.

– Стихоплет! – выплюнул слово Панталоне.

Зрители засмеялись.

– Рифмоплет!

Зрители схватились за животы. Карабас воодушевился. Явно Панталоне получался у него неплохо, раз публика смеется над такими пустяковыми шутками. Что же будет, когда он выступит в роли трусливого и чванливого Капитана! Карабаса охватил азарт. Он надел маску и поднял палку вверх, словно это меч:

– Я бравый капитан Спавенто, что по-испански означает «пугать»!

– Когда ты пугаешь или когда тебя пугают? – проскрипел Панталоне, превратив палку снова в трость.

Зрители захохотали, послышалось «Браво! Панталоне хорош!».

– Конечно, пугаю я! – выпятил грудь Капитан.

– Бу, – грустно сказал Пьеро и махнул на Капитана ладонью.

Тот, будто поскользнувшись, неуклюже упал на бок и закрыл лицо от страха. Но никаких смешков не послышалось. Капитан повозился, пытаясь подняться. Спотыкался, снова падал. Зрители смотрели молча.

– Ах, это боевые раны дают о себе знать! – крикнул Капитан.

– Вот это, – он повернулся к зрителям задом и показал ниже талии, – укус опаснейшей мухи Жужжухи, которая водится на Крайнем Севере!

Дуремар, слушая выступление за задником, покатился со смеху. Карабас обернулся, и внутри его похолодело. Публика не смеялась. Мало того, у многих в глазах была откровенная скука. Лицо Карабаса зачесалось.

Он в красках поведал, как будет сражаться с разбойниками, которые попытаются похитить прекрасную Франческу. Но лица зрителей оставались безразличны. А потом кто-то бросил гнилой помидор. Тот, ударившись о бедро Карабаса, чавкнул и стек по панталонам, оставляя после себя красную жижу.

– Гони Капитана! – послышалось из толпы.

– Давай Панталоне!

Карабас попытался придумать шутку про помидор, но ничего не приходило на ум. Пауза затянулась, и он решил продолжить пьесу.

– У-у-у, – протянул он и ужаснулся.

Губы свело и «уважаемая публика» произнести не получилось. «Что происходит?» – растерялся Карабас. И тут в середине толпы мелькнула алая лента в пышных волосах. «Ха-ха-ха», – раздалось справа. Карабас завертелся на месте. Смех раздавался то слева, то откуда-то сверху, то снова справа.

Зрители негодующе засвистели.

– Вы слышите? – спросил толпу Карабас. – Слышите?

– Гони Капитана!

Он схватился руками за маску, но она будто прилипла и все чесала, щипала за лицо. «Ха-ха-ха!» Карабас взвыл и рывком сорвал маску Капитана. Внутри маски он увидел свое же лицо, искаженное гримасой боли. Смех раздался прямо над ухом. Карабас резко развернулся и замахал руками. И вдруг понял, что зрители молчат. Он обернулся.

Люди не двигались, а в глазах их застыл ужас. Потом заплакал ребенок, и мать, прикрыв ладонью его глаза, быстро стала протискиваться из толпы наружу.

– Спавенто, – пробежал испуганный шепот. – Спавенто...

– Ужас! – вскрикнула полная женщина в первом ряду.

Зрители, очнувшись, загалдели, стали ругаться, кто-то перекрестился. Площадь быстро опустела. Карабас собрал маски и спустился со сцены.

– Лицо, – сглотнув, прошептал Дуремар. – Синьог’... ваше лицо...

– Что с моим лицом? Потерял? – злобно пошутил Карабас. – Оставил в маске Капитана?

Дуремар попятился и достал карманное зеркальце.

– Вот, – протянул он его Карабасу.

В отражении Карабас увидел россыпь красных волдырей. Лицо было обезображено хуже, чем у больного оспой. Он бросил зеркало на землю.

– Сделай что-нибудь!

– Сейчас, – засуетился Дуремар. Он достал аптечку, порылся в ней и нашел какую-то мазь.

От этой мази лицо снова начало чесаться так, что хотелось содрать кожу. Карабас оперся на повозку и почувствовал тепло. Рука сама потянулась к маске Панталоне, выглядывающей из мешка.

– Нет, нет, – запротестовал Дуремар. – Кожа должна дышать, нужен воздух.

Карабас нервно оттолкнул его и надел маску. Лицо обволокло спасительной прохладой, будто нежные женские руки прикоснулись и забрали в себя всю боль. Когда Карабас снял маску Панталоне, лицо его было здоровым. Волдыри и краснота исчезли, как и зуд.

– Ничего себе, – пробормотал Карабас и достал все маски.

Он надел Арлекина и мысленно спросил: «Я хороший Арлекин?» И тело его начало покрываться синяками. Тот же самый вопрос он задал и другим маскам. Пьеро – стало трудно дышать. Маска Дзани, слуги, лишила его голоса. Ради эксперимента он взял маску Коломбины. «Ха-ха-ха!» Перед глазами снова мелькнула алая лента. Запахло пудрой и лилиями. Голову пронзила острая боль. Карабас вскрикнул, снял маску, и наваждение исчезло.

– Невероятно, – прошептал он.

Перемерив все маски, он долго молчал, а затем хлопнул себя по бедрам:

– Дуремар, я могу играть только Панталоне. Это мое амплуа. Но таких пьес не бывает. Нам нужны еще актеры.

Глава 5

Настоящее. Где маски, или «Невосп...»

– Нужны еще актег’ы, – сказал Дуремар, задумчиво разглядывая грустную и веселую маски акробатов.

В гримерке Карабаса было душно и пахло луком. Хозяин труппы забрал маски, аккуратно сложил их в резную шкатулку и положил у изголовья матраса.

– Аг’лекин, конечно, стаг’ается, но...

– Дуремар, ты у нас в труппе чем занимаешься?

– Я счетовод.

– Вот иди и считай монеты, планируй расходы. Если каждый дурак будет лезть не в свое дело...

Дуремар извинился и ретировался.

Карабас растер лицо ладонями. С тех пор, как маски отторгли близнецов, пришлось поправить все сценарии, чтобы Арлекин успевал переодевать костюмы. Мальчишка выступал и за себя, в своей маске, и за акробатов, но без масок, так как ни веселая, ни грустная маска не приняли нового хозяина. За несколько лет Арлекин научился многим трюкам. Он жонглировал пятью предметами, делал сальто, прыгал на огромные расстояния. Близнецам удавалось больше акробатических трюков, в том числе парных, с которыми одному Арлекину было просто не справиться. Но новых подходящих детей пока не находилось.

Да Карабас и не спешил их искать. После каждой неудачной попытки ему снились ужасные сны. Белое, безглазое и бестелесное оказывалось все ближе и ближе. У него появились выросты по бокам, будто тонкие руки. На плоском лице начали появляться темные пятна там, где должны быть глаза. Иногда Карабас видел это бестелесное в окне таверны, иногда оно мелькало средь деревьев, иногда оно стояло в углу его гримерной.

Карабас не мог понять, реально оно или нет. Он начал путать сон с явью, и это сводило его с ума. Но больше всего Карабаса раздражало странное чувство, будто это белое бестелесное чего-то от него хочет. Он срывался на актерах, злился на Дуремара, был недоволен декорациями Сальваторе, которые то и дело по непонятным причинам ломались... Единственное, что могло успокоить расшалившиеся нервы, – разговор по душам с маской Панталоне. Карабас садился напротив маски и выкладывал ей все свои опасения, жаловался на несносных детей-актеров, на сующего везде свой нос и своих пиявок Дуремара, на слишком идеального и покладистого Сальваторе. Маска чуть подрагивала и иногда слегка светилась, дрожала своим длинным носом и обволакивала пустым и бездонным взглядом из прорезей для глаз.

Сегодня во время представления произошла накладка. Арлекин, торопясь переодеться, прыгнул со сцены прямо за кулисы и подвернул ногу. Мальвине пришлось долго танцевать и бросать воздушные поцелуи, развлекая зрителей, пока Дуремар перевязывал ногу Арлекину. Карабас вышел из себя и, ругаясь, нацепил на корчившегося от боли мальчишку маску. Тот брякнул бубенцами и вдруг съязвил:

– Что, толстяк Панталоне? Открой секрет, как отожрать такое пузо? Для этого явно не нужно скакать за троих?

Пьеро ахнул, Артемон втянул голову в плечи. Карабас со всего маху отвесил Арлекину подзатыльник.

– Ой! – вскрикнул тот. – Простите синьор! Я нечаянно. Оно само вырвалось.

Он недоуменно посмотрел по сторонам:

– Честно! Я не хотел грубить.

– Марш на сцену, – прошипел Карабас.

Арлекин резво поскакал на сцену, будто нога его вовсе не болела.

Вспоминая этот случай, Карабас ворочался и думал, что все же нужны отдельные акробаты. Арлекин хоть и несносен и порой забывается, говорит лишнего, но все-таки слишком талантлив. Если он не сможет выступать из-за травм, то замену ему будет найти очень сложно. Значит, утром перед отъездом он прогуляется по городу, вдруг подвернутся подходящие дети.

Приняв решение, Карабас расслабился и провалился в сон. Ему снился Антонио. Он стегал лошадь, повозка размеренно катилась по дороге, нещадно пекло солнце. Антонио что-то неразборчиво рассказывал, помолодевший Карабас смеялся над его шутками. Вдруг Антонио повернул голову, и нос его начал удлиняться, одновременно покрываясь черным витиеватым узором. Белки глаз почернели, а живот распух, как у голодного младенца. «Каково это, стать настоящим Панталоне?» – проскрипел Антонио и зашелся в каркающем смехе. Карабас отшатнулся и закричал: «Коломбина!»

Он проснулся. Спина его покрылась холодным потом, ночная рубашка прилипла к телу. Прерывисто дыша, он повернулся на спину и задохнулся от ужаса. Прямо над ним склонилось белое и уже частично телесное нечто. Плоское призрачное лицо смотрело на него темными впадинами вместо глаз, на месте рта раскрылась дыра. Призрак безголосо шевелил дырявым ртом. Потом отшатнулся и протянул белую прозрачную, как утренний туман, руку. Что-то в этом движении было до боли знакомым. Карабас зажмурился и начал молиться всем святым, которых помнил.

Наконец к нему вернулось размеренное дыхание, он открыл глаза. Призрак исчез. Карабасу стало тоскливо, будто он что-то нашел и снова потерял. Что-то ценное, дорогое. Уснуть он больше не смог.

В дорогу собирались быстро. Карабас велел Дуремару отнести шкатулку с масками в повозку и пошел руководить разбором сцены. Когда все было убрано и разложено по местам, актеры перекусили остатками ужина и тронулись в путь. Через несколько часов устроили привал и отдых лошадям.

Карабасу было неспокойно. Дорога, солнце и легкий ветерок напомнили ему о Коломбине. Они любили такие дни. Во время остановок Коломбина бежала в поле и искала редкие цветы, а влюбленный по уши Карабас догонял ее, обнимал и вдыхал горячий сандаловый запах пудры. Они смеялись, плели венки и во все горло пели веселые песни.

Карабас посмотрел по сторонам. Арлекин с Артемоном бутузили друг друга на обочине. Мальвина с собаками бегала вдоль дороги по полю и заливисто смеялась. Сальваторе с Пьеро поили лошадей, а Дуремар дремал, сдвинув свою шляпу на нос. Где-то за деревьями дружно квакали лягушки.

Карабасу отчаянно захотелось поговорить с Панталоне, и он достал шкатулку. Бережно открыл ее и громко выругался. Мальчишки перестали драться, Мальвина испуганно застыла. Только Дино и Джино продолжали лаять и гоняться друг за другом.

– Где маски?! – заорал Карабас. – Кто взял маски?! Ты?!

Дуремар подскочил и затеребил руками в воздухе, пытаясь поймать упавшую шляпу.

– Я? Я не тг’огал маски! Я положил шкатулку, как вы пг’осили, и все. Больше не подходил к ней.

Карабас вращал налившимися кровью глазами:

– Всем искать маски! Если не найдете, каждый получит по сто ударов плеткой!

Поиски длились недолго. Артемон открыл сундук с реквизитом и достал оттуда мешок, перевязанный кожаным шнурком. Старый холщовый мешок с въевшимся в него коричнево-красным пятном.

– Синьор Карабас, а это не тот мешок, в котором раньше были маски? – спросил Арлекин.

– Ой! И правда, похож, – удивился Пьеро.

Карабас побледнел. Только не снова это. Пять лет назад во время представления он сжег его. Мешок, в котором хранила маски Коломбина. Мешок, за который она хваталась в последние минуты своей жизни. Вместе с ним в пламени огня сгорело и его прошлое. Он начал жизнь заново. И вдруг снова все вернулось: боль, стыд, чувство вины, сундук на брезенте, который он волочил по грязной дороге...

– Это не я! – выкрикнул Арлекин.

– И не я! – подхватила его Мальвина. – И точно не Пьеро и не Артемон.

Карабас махнул на них рукой. В голове гудело. Этот сон, призрак, мешок. Все как будто было связано. От всего этого он хотел избавиться. Он переложил маски обратно в шкатулку и попросил Сальваторе сделать крепкий замок. Вдоль обочины местами лежал крупный гравий. Карабас приказал актерам собрать его.

Высокая трава и ветки кустов цеплялись за штаны. Карабас тащил на спине холщовый мешок, набитый камнями. Еще немного – и под ногами зачавкало, а через пару-тройку шагов он наткнулся на заросли камыша, качающего своими коричневыми головешками, точно кто-то воткнул в землю огромные спички. За камышом блестел на солнце пруд.

Карабас снял ботинки, закатал брючины повыше, зашел по колено в воду и забросил мешок так далеко, как смог. Тот с громким плеском плюхнулся и, пуская пузыри, ушел под воду. Стройный хор лягушек превратился в истеричную какофонию.

– Так-то, – довольно сказал Карабас и впервые за день улыбнулся.

Он натягивал ботинки, когда услышал чавканье невдалеке. Карабас пригнулся и чуть раздвинул камыш. Слева метрах в пятидесяти над травой покачивался сачок. Затем послышалась невнятная песенка, сачок опустился в воду и поднялся, выливая сквозь свою сетку воду обратно.

– Мои дог’огие пиявочки... – разобрал Карабас конец песенки.

Стараясь быть незамеченным, синьор Карабас, согнувшись, пошел к дороге. Ему не хотелось, чтобы кто-то видел, куда именно он забросил мешок с пятном крови Коломбины. Он в очередной раз похоронил свою боль, стыд и чувство вины.

До таверны, где планировали заночевать, добрались уже в сумерках. Белладонна стала совсем плоха и еле доковыляла. Дуремар сторговался с хозяином таверны об обмене на новую лошадь с доплатой. Изабелла была каурой масти, поджарая, с сильными ногами, темно-рыжей гривой и белой отметиной на морде: будто белой краской провели ото лба до носа.

– Смотрите, – подпрыгнул Арлекин. – Новая лошадь тоже в маске!

Карабасу эта мысль понравилась. Он даже крякнул и потрепал Арлекина по голове.

Из-за непредвиденных расходов ужин пришлось сократить. Актеры заняли место за столом у самого входа. Дино и Джино расположились под столом.

Рагу пережевывали медленно, чтобы пришло чувство сытости. Пьеро, отложив ложку, вздохнул:

– Интересно, где сейчас близнецы?

– Надеюшь, прибилишь к какому-нибудь монаштырю, – с набитым ртом ответил Арлекин.

Мальвина брезгливо поморщилась:

– Арлекин, сколько можно повторять! Сначала прожуй, потом говори.

– А што такого?

– Людей делают манеры^[11].

– Для чего мне манеры, если на сцене я делаю все наоборот?

Мальвина закатила глаза и покачала головой.

Пьеро задумчиво возил ложкой в тарелке, вылавливал фасолинки и откладывал их отдельно.

– И все же интересно, зажили у них лица или до сих пор опухшие и изуродованные.

– Все! – крикнула Мальвина. – Хватит! Можно не обсуждать страшил? Весь аппетит испортили.

Она привстала и залепила Пьеро звонкую пощечину. Артемон ахнул.

– Невосп... – сказала Мальвина и замолчала.

Дино и Джино заскулили, прижавшись к ногам Артемона. Арлекин медленно сглотнул. Пьеро, широко раскрыв глаза, схватился за розовеющую щеку.

Мальвина, неестественно повернув голову, сидела и, не мигая, остекленелым взглядом смотрела в одну точку.

– ...итанный мальчишка, – наконец произнесла она и как ни в чем не бывало принялась за еду.

Близнецов больше не вспоминали, а через несколько дней случилось происшествие, после которого про них и вовсе забыли.

Глава 6

Пять лет назад. Пьеро и Арлекин

Несколько дней назад случилось происшествие. Местный врач из больницы милосердия в пригороде Лукки не выдержал мизерной оплаты за свои услуги и уехал. В больницу срочно вызвали Дуремара, о котором по всему городу уже шел слух как о лекаре. Нужно было понаблюдать младенца, подкинутого на порог больницы. Заодно Дуремар осмотрел остальных пациентов.

– Синьог’, там много бездомных детей. Как только они выздог’овеют, их отпг’авят на улицу. Вы бы видели, как они заламывают г’учки и как плачут, выдумывая несуществующие болезни, чтобы остаться подольше. Хотя там сквег’ные условия и плохая еда.

– Да ты голова, Дуремар! – хлопнул его по плечу Карабас. – Можно взять такого мальчишку и воспитать его под себя, под конкретное амплуа.

Захватив мешок с масками и саквояж с лекарствами, они направились в больницу. Дуремар представил Карабаса своим помощником и сказал, что, изучив истории болезней некоторых пациентов, считает необходимым проверить их повторно.

Больница милосердия представляла собой невысокую двухэтажную постройку. На первом этаже располагался приемный кабинет, комнаты медсестер и кухня, а на втором две огромные палаты: для бездомных взрослых и бездомных детей.

Для отвода глаз Дуремар осмотрел парочку взрослых пациентов, а затем вместе с Карабасом направился в детскую палату. Вдоль двух стен тянулись кровати с одинаково застиранным бельем. Одинаково бритые мальчишки при виде Дуремара бросились по местам, забрались под одеяло и старательно заохали и заахали.

– Ну, актеры! – улыбнулся Карабас.

– А я что говог’ил, – довольно усмехнулся Дуремар и хлопнул в ладоши. – Внимание! Сегодня у нас особый осмотг’.

Он подошел к столу в углу палаты и загородил его засаленной ширмой.

– Ты, ты, ты и ты... – указал он на нескольких мальчишек, – подходим по очег’еди.

Первый пациент был лет шести, с хитрыми узкими глазками и коротким носом, полным корост. Дуремар прочистил ему ноздри. Карабас протянул маску Арлекина.

– Это что? – прищурился мальчишка.

– Это шанс, – ответил Карабас. – Надень, узнаешь.

– Не стоит бояться. – Дуремар ободряюще пожал мальчишке плечо.

Тот надел маску и вздрогнул, замер, а потом вдруг упал на колени и изо всех сил начал лупить себя кулачками. По всему телу пошли синяки.

– Получай, – приговаривал мальчишка. – Будешь еще брать чужое? Будешь? Получай, мелкий вор. Убирайся.

– Надо бы снять, – забеспокоился Дуремар.

Маска сама упала с мальчика. Открылось его лицо, на котором расплывался огромный синяк, покрывающий лоб и одну щеку.

– Ой, – подпрыгнул Дуремар и приложил лед.

– Может, эту? – Карабас протянул маску Капитана.

– Не хочу, – захныкал мальчишка.

Карабас достал из кармана марципановую конфету:

– А это хочешь?

– Хочу.

– Тогда надевай.

Мальчишка вздохнул, надел маску Капитана и сразу забился в угол:

– Уйдите! – закричал он, отмахиваясь руками. – Не трогайте меня!

– Нда-а-а, – протянул Карабас. – Давай смотреть следующего.

Они надевали маски еще десяток раз, но все безрезультатно.

– Есть еще один паг’нишка, но он совсем какой-то хилый, – сказал Дуремар.

За ширму зашел худой и высокий для своих семи лет мальчик. Узколицый, с большими печальными глазами.

– Вы будете меня мучить? – прошептал он.

Карабас выложил на стол конфету.

Мальчишка сглотнул:

– Ладно.

В маске Арлекина он молчал. Покрывался синяками, но стойко молчал, только слезы стекали по щекам.

– Интересно, – заметил Карабас.

В маске Капитана мальчишка начал раскачиваться из стороны в сторону:

– Чешется, – плакал он, – очень чешется.

– Какой ты плакса, – сказал Дуремар.

– Плакса... плакса... – постучал пальцами по столу Карабас и достал маску Пьеро. – А ну-ка, дружок, надень эту.

Мальчик скривил губы, посмотрел на конфету и взял маску.

– Тетенька, – запричитал он. – Тетенька моя родная, я больше не буду.

Он поднял руки вверх и заголосил так жалобно, что у Дуремара сжалось сердце, а мальчишки в палате принялись хныкать.

Задрожал воздух, хлопнула открытая створка окна, стена с треском лопнула, и из образовавшейся трещины вылетело что-то серое, закружилось вокруг плаксы. Белая маска Пьеро вдруг открыла свой черный рот и заглотила это серое. И мальчишка упал на колени и монотонно заныл:

– Я голоден... Дайте еды... Я буду делать все, что скажете... Родненькая тетенька, я так голоден, так голоден... Я почти умираю.

– О Мадонна, – прижал к груди руки Дуремар.

Карабаса охватила такая жалость, что он достал горсть конфет и протянул плаксе.

Тот, благодарно склонив голову, взял их и засунул за пазуху. Карабас рассмеялся. Морок сразу развеялся.

Мальчик снял маску и вопросительно посмотрел.

– Ешь, – кивнул Карабас. – Заслужил. Как тебя зовут?

– Пьетро, – с набитым конфетами ртом ответил плакса.

Карабас присвистнул:

– Какая удачная находка, даже имя созвучное. Пьетро, что ты еще умеешь, кроме того, чтобы так душераздирающе плакать?

Пьетро вытер ладонью нос и задумался:

– Ну... Я люблю сочинять стихи.

– Стихи!

– И еще мне нравится музыка. У тетеньки была мандолина. Дяденька на ней иногда играл. Я тоже хотел научиться и взял попробовать, но тетенька разозлилась и кинула в меня поленом. И лишила ужина. И...

– Понятно, понятно, – перебил Карабас. – Скажи-ка, ждет ли тетенька тебя домой?

Плакса опустил голову и начал всхлипывать.

– Понятно. А тебе есть, куда еще идти?

– Нет дома у меня, я одинок. Чужое брать нельзя. Вот мне урок.

Карабас с Дуремаром переглянулись.

– Послушай, Пьетро, сейчас я открою тебе тайну.

Мальчик сразу перестал хныкать.

– Я синьор Карабас Барабас, знаменитый капокомико, который в неравной схватке с разбойниками потерял всю труппу. И сейчас мне нужны новые актеры. Хочешь путешествовать по городам и выступать в театре? Ты сможешь читать стихи со сцены, у тебя даже будет своя мандолина.

– И никто не будет смеяться надо мной и бить меня?

– Смеяться будут. Но не над тобой, а над твоими шутками. Задача актера – рассмешить зрителей. Или выдавить из них жалость и побольше сольдо. С последней задачей тебе точно справиться по силам.

– А кормить меня будете?

– И кормить тебя будем. Если выступишь хорошо, то даже досыта. Только имя придется поменять. Тебя будут звать Пьеро, а не Пьетро. Ну как, согласен?

– Согласен, – улыбнулся мальчишка.

– Ну, тогда собиг’ай вещи – и на выписку, – похлопал его по плечу Дуремар.

– У меня нет вещей, – ответил новоиспеченный Пьеро и доверчиво взял за руку Карабаса.

Оставаться и выступать в Лукке было бесполезно. Жители не хотели смотреть пьесу с ужасным Капитаном Спавенто. Труппа из трех человек собралась в дорогу, Дуремар рассчитался с портным за жилье, и Белладонна зацокала новыми подковами по брусчатке.

Пьеро не мог усидеть на месте. Впервые его не отослали куда-то, а, наоборот, позвали с собой. Впервые кому-то понравились его стихи. Впервые кого-то не разозлили его слезы. Впервые за долгое время его намылили с головой, вытерли насухо и дали новую чистую одежду. И штанишки не были коротки, и на рубашке не было оторванных пуговиц.

Он пересаживался в повозке из угла в угол. То разглядывал сундук, то поправлял мешок с масками, чтобы лежал ровно, то гладил скатанный в рулон задник. Изучив все внутри, он стал смотреть в небольшое окошко, которым служила квадратная дыра в брезенте.

Белладонна мерно стучала копытами, повозка слегка раскачивалась, ячменные и пшеничные поля сменялись небольшими оливковыми рощами. Иногда в перестуке копыт, разговоре Карабаса с Дуремаром, сидящих на козлах, и щебете птиц Пьеро слышался тихий голосок, который тоскливо тянул незнакомую песню. Пьеро прислушивался и одним ухом, и другим, но никак не мог понять, кому принадлежит голосок. В конце концов, он просто привык к этим монотонным убаюкивающим звукам, и они даже начали ему нравиться.

Пьеро сладко уснул, свернувшись котенком, поджав колени почти до подбородка. Ровно такого размера был сундук в коморке у тетушки, выделенный ему в качестве кровати. Он проснулся от толчка. Повозка остановилась. Послышались незнакомые голоса. Откинулся брезент и Дуремар попросил дать маски. Пьеро протянул ему мешок.

– Сиди тут! – погрозил ему Дуремар и опустил брезент.

Пьеро распирало от любопытства. Он выглянул в окно и увидел на обочине стоявшего спиной Карабаса. Тот разговаривал с тремя чумазыми босоногими детьми. Два мальчика были старше Пьеро, а девочка – младше. Она пряталась за их спины и с тревогой глядела на Карабаса. Затем они протянули к нему руки и взяли по конфете. Все трое съели их моментально, а потом надели маски. Волна пробежала по полю, склонив траву почти к земле. Пьеро стало зябко, будто под рубашку забралась вечерняя прохлада.

Мальчик в маске Арлекина неестественно выпрямился, выпятив грудь к небу и запрокинув голову назад. Мальчик в маске Дзани, обшитой короткими вороньими перьями, наоборот, опустился на четвереньки и отчаянно замотал головой. Девочка в маске Коломбины с синим пером сбоку стояла молча и не двигалась. Пьеро стало не по себе, он поежился и обхватил плечи руками.

Что-то было не так. Никто из них не плакал. Было слышно, как переминается с ноги на ногу Дуремар, как громко, выжидающе дышит Карабас. Даже птицы не пели и не жужжали мухи. Вдруг девочка резко сняла с лица маску и завизжала так, что у Пьеро заложило уши. Он зажмурился, а когда открыл глаза, увидел, что девочка наполовину лысая, а маска Коломбины наполовину волосатая.

Девочка визжала и визжала, пока Карабас не дал ей пощечину. Она испуганно замолчала, и только тогда стало слышно, как воют мальчики. Дзани рыл землю и голосил, что все будут гореть в Геенне огненной, а Арлекин бил себя в грудь и кричал в небо: «Мадонна! Мадонна-а-а!» Карабас сорвал с них маски и велел заткнуться. Но мальчики выли и выли. Тогда Карабас достал из-за пояса плетку и хлестнул сначала одного, затем второго.

– Пошли вон! – раздраженно выкрикнул он. – Недоумки!

Пьеро отпрянул от окна и забился в угол повозки. Бьет. Этот добрый взрослый синьор Карабас Барабас, этот знаменитый капокомико, бьет детей. Мучает их и потом бьет. Рукой бьет. Плеткой бьет.

– Те-о-отенька, – затянул Пьеро, – не надо, я не буду-у-у.

Снова откинулся брезент, и Дуремар закинул внутрь мешок. Тот приземлился прямо у ног Пьеро. Пьеро сильнее вжался в угол и тихонько заплакал.

– А ну не г’еви, – сказал Дуремар и закрыл повозку.

Белладонна снова размеренно шла по дороге, а Пьеро боялся пошевелиться.

«Ш-ш-ш...» Раздалось у его ног, и тихий тоскливый голосок затянул колыбельную:

Пьеро пытался не спать, но глаза его слипались. Он моргал, моргал и, в конце концов, засопел. Ему снилась синяя лодка в прозрачной воде. Он качался в ней, качался. И вся его боль и страхи терялись и забывались.

В Пистойю приехали к вечеру. Дуремар сразу отправился получать разрешение на представление. Спать решили прямо в повозке, заплатив за постой во дворе таверны. Ужинали тоже скудно: луком и двумя порциями фасоли на троих. Карабас сказал, что ночлег и еда будут зависеть от того, как пройдет выступление.

Все следующее утро Пьеро старательно разучивал слова. По сюжету пьесы Панталоне должен лупить Пьеро, но его это не смущало. Он с опаской поглядывал на белую маску, лежащую на сундуке. Уголки ее черных губ опускались вниз, под одним вырезом для глаз была видна затертая нарисованная слеза, тоже черная. Дыры вместо глаз следили за Пьеро. По крайней мере, ему так казалось. В конце концов он накрыл маску тряпкой.

– Обязательно ее надевать? – спросил Пьеро у Карабаса после того, как помог натянуть задник на балки.

– Где ты видел актера без маски? Маска сразу объясняет, кто перед зрителями.

– А если она сделает мне больно, синьор?

– С чего ты взял? Она тебя сама выбрала.

– Почему?

– Потому что ты идеально подходишь для амплуа Пьеро. – Карабас поправил ему белый костюм, который был великоват, подтянул штаны повыше, обвязал веревкой на поясе и закатал длинные рукава. – Так что давай-ка прибереги свои слезы и хныканье для сцены. И если хочешь плотно поужинать, надевай маску. Или иди на все четыре стороны.

Пьеро вцепился в рукав Карабасу:

– Синьор, я надену!

К вечеру половина площади забилась зрителями. У Пьеро дрожали коленки.

Карабас в маске Панталоне легонько подтолкнул его в спину:

– Иди, зрители не любят ждать!

Пьеро надел маску и вышел из-за кулис.

– Да это же совсем бамбино^[13], – раздался женский голос.

Ладошки Пьеро вспотели.

– Здравствуйте, почтенная публика, – пролепетал он, и на площади послышались смешки.

Пьеро готов был провалиться сквозь землю. Он вдруг забыл и фабулу^[14], и слова. В отчаянии он обернулся к Карабасу, но вместо него на сцену поднимался старик с длинным носом и тяжелой тростью. Пьеро сжался.

Снова тот самый голосок, что убаюкивал его во время дороги. Пьеро немного расслабился. Ему вдруг показалось, что он стал выше и крепче.

Плечи Пьеро расправились, костюм будто стал ему впору.

И он вспомнил и фабулу, и слова. И начал печально раскачиваться, прижимая руки к груди:

– Меня зовут Пьеро. Я очень забывчивый. А это, – он указал на старика, – Панталоне. Он собирается меня побить.

– Э-э-э, – заскрипел Панталоне. – Ты зачем все рассказываешь?

Он размахнулся тростью и как стукнул Пьеро по спине. Тот вздрогнул, вскинул руки и запричитал:

– Какая разница, если вы уже начали меня бить?

Зрители засмеялись.

– Вчера я написал письмо. – Панталоне затряс сложенным вдвое желтым бумажным листом. – Я попросил этого поганца отнести его своему другу Дотторе.

– Но я отнес его другу, – развел руками Пьеро и сразу получил тростью.

– Ты отнес его Арлекину!

– Но он же мой друг. – Пьеро протянул руки к зрителям.

– Но я просил отнести СВОЕМУ другу!

– Ах! – Пьеро зажмурился. – Я забыл! Я перепутал.

– Так получи же за это!

И Пьеро получал и получал тростью, а зрители хватались за животы. Он падал на колени и рыдал так, что глаза его болели, щеки щипало от соленых слез, а почтенная публика утирала слезы от смеха.

За кулисами Пьеро снял маску и потрогал спину, плечи и руки. Тетенька била так, что от боли темнело в глазах, а потом появлялись синяки. Сейчас же ничего не болело, хотя тростью его стукнули раз двадцать. Удивительно!

– Синьор, почему все смеялись, когда я плакал? – спросил он Карабаса. – Может, я плохо плакал? Вы теперь выгоните меня?

– Ты отлично плакал, – ответил Карабас. – А смеялись они, потому что били не их.

В этот раз на ужин Пьеро достался сытный пирог с рыбой и большое сочное яблоко. Пьеро сидел на козлах рядом с Дуремаром и болтал ногами. Он думал о том, что слезы могут приносить счастье. И он готов реветь до конца своих дней, лишь бы вот так сидеть и есть пирог и знать, что он не один.

Из-за угла вышел Карабас. Он вел за руку невысокого рыжеволосого мальчишку. Тот слегка подпрыгивал и широко улыбался.

Мальчишка сразу понравился Пьеро. Он торопливо прожевал огрызок яблока и вытер ладони о панталоны.

– Маски! – скомандовал Карабас.

Пьеро ахнул и заголосил:

– Синьор Карабас, не надо! Умоляю вас, синьор! Не мучайте его!

Дуремар схватил в охапку брыкающегося Пьеро и отнес его в повозку.

– Какой вздог’ный бамбино!

– Ну не надо! Пожалуйста!

– А ну цыц!

Дуремар, захватив маски, закрыл брезент и закрепил его на крючки. Пьеро в отчаянии прилип к окошку.

Карабас поймал за плечо крутящегося из стороны в сторону мальчишку и надел на него маску Арлекина. Тот будто даже и не заметил, продолжал крутиться и спрашивать, что в повозке, куда они направляются и где обещанное чудо.

– Некогда мне с вами торчать, – говорил он, – у меня своих дел полно.

И вдруг сложился пополам. Пьеро закрыл рот ладошкой. Все. Сейчас начнется. Сейчас мальчишке будет больно и страшно.

Стало невыносимо жарко, будто в разгар августа рядом развели костер. Пьеро оттянул воротник и посмотрел на солнце. Яркие искры посыпались с неба, закрутились в воронку и ударили прямо в макушку рыжему мальчишке. Раздался тихий смех. Мальчишка, оперевшись руками о колени, замотал головой. Потом выпрямился и заливисто захохотал. В носу у Пьеро защекотало, и он сам не заметил, как начал хихикать. Рядом с повозкой послышались визгливые смешки Дуремара, спина Карабаса беззвучно затряслась. У Пьеро полились слезы от смеха.

– Достаточно, – стукнул себя по бедру Карабас.

– Недостаточно? – переспросил мальчишка, и на маске Арлекина зазвенели бубенцы.

– Предостаточно! – ответил Карабас, хватаясь за бок.

Он потянулся, чтобы снять маску, но мальчишка увернулся и, кувыркнувшись через себя, откатился прямо к повозке. Посмотрел вверх на высовывающегося из окошка Пьеро и подмигнул. Пьеро хотел что-то ответить, но не смог. Это подмигивание почему-то показалось таким неожиданным, что он упал на спину и, задрыгав ногами, загоготал в голос.

– Снима-а-ай, – тоненько протянул Карабас, звякнули бубенцы, и мальчишка восторженно крикнул:

– Ух ты! Что это было вообще?

– Обещанное чудо, – улыбнулся Карабас, вытирая глаза. – Скажи-ка, бамбино, чего ты хочешь от жизни?

Мальчик почесал ухо и, уставившись в небо, задумался.

– Ну-у, вообще мне есть чем заняться. Я собираюсь путешествовать, сочинять страшные и веселые истории и все такое. Мне поступает много предложений о светлом будущем.

– Так присоединяйся к нам. Мы как раз собираемся ездить по городам и выступать на сцене с разными историями. И зарабатывать на этом. Честным трудом.

– Даже не знаю...

– Ты будешь выступать в этой маске с бубенцами, станешь Арлекином.

– Маска будет моя?

– Все маски мои. Но выступать в этой будешь только ты. Но только в том случае, если останешься в нашей труппе.

Мальчишка переступил с ноги на ногу, прищурился и только хотел ответить, как послышались выкрики:

– Видели вора? Рыжий такой, невысокий?

– Туда побежал!

– Ой! – вскрикнул мальчишка. – Я согласен быть в труппе. Куда забираться?

Он засуетился вокруг повозки, и Дуремар открыл брезент. Рыжий мигом запрыгнул, забился в дальний угол и, глядя на Пьеро, приложил указательный палец к губам. Потом страшно посмотрел и провел большим пальцем поперек шеи. Пьеро кивнул, накрыл его тряпкой и стал насвистывать песенку.

Полицейские заглянули в повозку.

– Здравствуйте, синьоры, – кивнул Пьеро.

– Вот видите, – сказал Карабас, – мы просто артисты и мальчик наш вовсе не рыжий.

Они еще о чем-то поговорили, а потом Дуремар шикнул в окно:

– Пусть новенький сидит тихо, пока не выедем из гог’ода.

Новенький прыснул со смеху.

– Гог’ода, – передразнил он.

Пьеро зыркнул на него и провел большим пальцем поперек шеи. Рыжий хмыкнул, но успокоился.

Карабас переживал, что выступить в Пистойе удалось только один раз. Жители оказались благодарной публикой и еще пару дней точно ходили бы на площадь и платили, чтобы посмеяться, – но стоило ли рисковать? Карабас чувствовал, что лучше этого Арлекина не найти. А если выпустить его на сцену в Пистойе, то мелкого воришку может кто-нибудь узнать и придется отдать его полицейским.

Дуремар пересчитал выручку, и они с Карабасом, усевшись на козлах, начали совещаться.

Рыжему надоело сидеть в углу, он пнул сундук с реквизитом и прошептал:

– Эй, а ты чего так психанул-то? Никто же меня не мучил.

Пьеро подсел рядом и тихо рассказал о том, что произошло с тремя бездомными детьми.

– Глупости какие, – фыркнул рыжий. – Мне, наоборот, стало так хорошо, что хотелось смеяться до скончания века. Так весело мне было в последний раз, когда я подложил с десяток дохлых крыс вместо себя под одеяло. Видел бы ты лицо настоятеля Фантини, когда он пришел отругать меня и сдернул одеяло с кровати.

– Ты жил в монастыре?

– Да, сбежал вот из Святого Бенедикта пару дней назад. Достали. То нельзя, это нельзя...

– Как здорово, что ты сбежал, – улыбнулся Пьеро.

Заглянул Карабас:

– Арлекин, завтра будешь выступать тут, на этой самой площади.

– Меня ж поймают! – испугался рыжий.

– А вот и проверим, насколько ты хороший артист. Сыграй так, чтобы мама родная не узнала!

– Она и так не узнала бы, – пробурчал мальчишка. – Она меня только младенцем и видела.

Глава 7

Настоящее. Дежавю, или «А ну отмереть!»

Он узнавал и не узнавал местность. Будто бы видел эту дорогу раньше, но не мог вспомнить, где и когда. Это был кратчайший путь в Баргу. С обеих сторон проселочной дороги шириной в одну колею тянулся буковый лес. За ветвистыми деревьями то тут, то там проглядывали редкие треугольные пихты.

«Сейчас будет куст олеандра», – подумал Карабас. И точно, через пару минут справа оказался вытянувший вверх яркие розовые цветы олеандр, неожиданно выросший в лесу. Позади послышалось:

– Я сейчас!

Пьеро, спрыгнув с повозки, вприпрыжку поскакал к олеандру:

– Стой! – крикнул Карабас.

Пьеро затормозил, замахав в воздухе длинными рукавами. Мальвина засмеялась.

– Он может быть ядовит, – сказал Карабас и внутри его похолодело.

Все это уже было когда-то. Лес, куст, желание сорвать цветок и воткнуть его в волосы любимой женщины... Настигло стойкое ощущение дежавю.

Пьеро забрался обратно в повозку, Сальваторе продолжил напевать себе под нос, а Карабасу было неспокойно. Он вздрогнул. В голове возникла ясная картинка из прошлого. Изабелла вдруг резко остановилась, напряглась и тревожно заржала.

– Святой Генезий, – прошептал Карабас, и сразу же раздался свист.

С деревьев спрыгнуло несколько вооруженных мужчин. Косматые брови и неухоженные бороды под грязными повязками на головах и съехавшими набок старыми шляпами. И остервенелые глаза.

– Разбойники! – закричал Карабас. – Не высовываться!

Он отпустил вожжи, привстал на козлах и достал из-за пояса плетку. Не в этот раз. Сейчас он не пропустит драку. Защитит труппу, сбережет маски, отомстит за Коломбину, Антонио, Марчелло, Витторио... Он размахнулся и ударил плеткой справа.

Дуремара схватили за шкирку и скинули с козел. Карабас ударил слева. Краем глаза он увидел, что Сальваторе стоит на дороге, окруженный тремя разбойниками. Парень отмахивался от них, держа в одной руке молоток, а в другой – шило. Кто-то сильно толкнул Карабаса, и он, не удержавшись, упал на землю, зарычал от злости, поднялся, и ему тут же скрутили руки за спиной. Карабас задергался, пытаясь вырваться. Хватка немного ослабла. Он извернулся, ударил не глядя, попав кому-то в челюсть, и увидел, что на спине одного из разбойников повис Артемон. Карабаса толкнули в подколенные ямки, и он упал. Артемона скинули на землю, из-за пазухи у него начала вываливаться маска.

– Маска! – в ужасе проорал Карабас.

Нельзя, чтобы маски сломали! Удар по затылку. Он стал заваливаться на бок, перед глазами все поплыло, меж стволов деревьев вытянулось белое пятно. Карабас успел удивиться тому, что кожей чувствует взгляд этого белого, и упал. Последнее, что он увидел, был Артемон, который вцепился зубами в удерживающую его руку.

Артемон услышал: «Маска!» В последние несколько месяцев он привык беспрекословно выполнять команды хозяина труппы. Так проще жилось. Не надо было думать, что правильно, а что нет. Иногда ему хотелось похулиганить, как Арлекин, но это всегда выходило боком. Карабас требовал подчинения. Мальвина учила быть хорошим. Для Артемона слушаться было самым понятным. Поэтому он поймал падающую маску и надел ее.

Он не видел, как в уголке прорези для глаз ярко вспыхнула нарисованная фигурка волка. На пару секунд он будто ослеп, а затем зрение вернулось, но как-то иначе. Все вокруг потеряло цвет, стало серым, кроме человеческих тел. Тела издавали желто-оранжевое свечение. Он видел даже тех, кто прятался за деревом или был внутри повозки.

«Во-о-ой...» – Кто-то прошептал ему на ухо. Артемон набрал побольше воздуха и протяжно завыл:

– У-уууу-у... Уу-уууу-у...

Тут же из глубины леса раздался разноголосый волчий вой, тонко поскуливающий, повизгивающий, глухо прерывистый. Взметнулись с деревьев вороны и, оглушительно каркая, полетели в небо.

Артемона снова схватили и повалили на живот. Пыльная земля, пахнущая навозом и конским потом, забилась в ноздри. Он зарычал, пытаясь высвободиться, и вдруг ему заложило уши. Повернув голову, увидел Мальвину в маске. На ее щеке ярко светились нотные знаки, синие губы превратились из улыбки в открытый рот. Мальвина, раскинув в стороны руки, пронзительно визжала. Пара разбойников прижали ладони к ушам и упали на колени. Один решил схватить Мальвину, но только приблизился к ней, как получил дубинкой по спине. Арлекин в маске со зловещей алой улыбкой размахивал дубинкой направо и налево, кувыркался на земле, уворачиваясь от ответных ударов, и дико, истерически смеялся.

Артемон заметил под повозкой светящееся пятно – Дуремар. А над ним, внутри повозки, другое желто-оранжевое пятно суетливо надевало маску. Когда Арлекина сшибли с ног, на крышу повозки забрался Пьеро. Слезы на его маске горели красным. Он хаотично замахал невероятно длинными рукавами и начал декларировать стихи. Все, что когда-то Пьеро говорил со сцены, вылетало из его уст совершенно в нелогичном порядке. Один из разбойников замер и смотрел на Пьеро с открытым ртом, внимая каждому слову.

– Здравствуйте, синьоры! Мы можем обвенчаться у любого священника! Я голоден. Не надо, тетенька! Какая разница, если вы уже начали меня бить? Обманом не зажечь любовь. Спи, усталый мой моряк. Какой же ты хочешь от меня поступок, прекрасная Мальвина? Выйду к морю я под вечер. Тиритомба, тиритомба! В тарелке одна ложка.

Пьеро ловко запутал рукавом слушавшего его разбойника и резко дернул, свалив на землю:

– Я так голоден, так голоден...

– А-ха-ха-ха-ха! – заливался Арлекин, ловко уклоняясь от ножей разбойников.

– И-и-и! – надсадно визжала Мальвина.

– Зажили у них лица или до сих пор опухшие и изуродованные? Казалась искренней любовь, – размахивал рукавами Пьеро.

Сальваторе, глотая пыль, боролся на обочине с самым крупным разбойником.

Желтое пятно под повозкой зашевелилось и выползло наружу, держа в руках банку с копошащимися оранжевыми черточками.

– Ну ладно, – узнал Артемон голос Дуремара. – Пг’иступим к лечению.

Дуремар, лавируя между остальными, доставал из банки пиявок и цеплял их на оголенные участки: кому на шею, кому на руку, кому на висок. Те впивались в кожу, скользкие тельца их набухали. Разбойники в ужасе заметались, не понимая, что происходит.

«Во-о-ой...» – снова услышал Артемон.

– У-уууу-у... Уу-уууу-у... – вытянул он шею.

В ответ ему снова завыли. Он увидел, как из леса вышли волки. Темно-серая шерсть их стояла дыбом. Они смотрели на Артемона красными глазами, принюхивались. Они ждали. Артемон протянул руку вперед и громко скомандовал:

– Фас!

Волки ощерились, отвели уши назад, склонили головы к земле и с рыком бросились вперед. Они не тронули ни актеров в масках, ни испуганно прижавшегося к оглобле Дуремара, ни закрывшего руками голову и шею Сальваторе, ни лежавшего без сознания Карабаса, ни забившихся в угол повозки скулящих собачонок. Волки погнали разбойников в лес.

Когда вопли стихли, Артемон понял, что так и стоит с вытянутой вперед рукой. Он попытался опустить ее, но не смог. Хотел позвать на помощь, но только оскалился. Вокруг становилось темнее и темнее, ярко-оранжевые пятна тоже теряли цвет, превращаясь в серое. Артемон почувствовал, что ноги его деревенеют, он был не в силах пошевелить ни одним мускулом.

– Спи... – Кто-то нежно зашептал ему на ухо: – Спи...

Сквозь слипающиеся веки он увидел, как приподнялся Карабас, как к нему подскочил Дуремар, как Сальваторе затряс за плечо Мальвину, которая застыла, раскрыв руки и растопырив пальцы...

– Спи...

Карабас открыл глаза. Затылок ломило. Дуремар помог ему подняться и осмотрел место ушиба.

– Ничего стг’ашного. Пг’иложим лед в ближайшей тавег’не, и все пг’ойдет.

– Ничего страшного?! – взревел Карабас и оттолкнул Дуремара. – Снова одно и то же! Где маски?

Он огляделся и увидел актеров. Пьеро стоял на повозке, подняв руки и лицо к небу. Арлекин замер на одной ноге, словно бежит. Мальвина и Артемон тоже не шевелились. Будто кто-то остановил всех во время движения.

– Синьор, они ни на что не реагируют, – растерянно сказал Сальваторе.

– Где разбойники? – спросил Карабас.

– Вы бы видели, что здесь творилось! Словами не описать. – Сальваторе слегка передернул плечами. – Жуткое зрелище.

Карабас подошел к каждому актеру, затем заглянул в шкатулку. Остальные маски были на месте.

– И что с ними?

– Не знаем, – развел руками Дуремар.

Карабас толкнул Арлекина. Тот даже не шелохнулся.

– Снять этого, – указал Карабас на Пьеро.

Дуремар подпрыгнул и потянул Пьеро за рукав. Тот качнулся и, не меняя позы, упал на руки Сальваторе.

– Да у него все мышцы напряжены, – заволновался парень и принялся разминать плечи и руки Пьеро.

Карабас поднял плетку:

– Паясничание переходит все границы, – сказал он сквозь зубы и со всего маху начал хлестать застывших мальчишек. Те будто не чувствовали боли. Стояли как ни в чем не бывало. Карабас ударил Мальвину. И даже сейчас никто не дернулся.

– А ну отмереть! – взревел Карабас. – Это приказ!

Артемон опустил вытянутую руку, снял маску и потер воспаленные будто от недельной бессонницы глаза. И сразу получил плеткой по спине.

– Растолкать всех!

Неуверенным шагом Артемон подошел к Мальвине и тронул ее за плечо. Та не реагировала. Тогда он прижался губами к ее уху и прошептал:

– Шевелись, иначе будут бить.

Мальвина обмякла и села на примятую траву. Она сняла маску и ошалело посмотрела по сторонам. Карабас замахнулся плеткой на Пьеро.

– Не надо! – взвизгнула Мальвина.

Она сняла с Пьеро маску и слегка похлопала по щеке:

– Ау! Приди в себя.

Тот посмотрел на подругу и всхлипнул:

– Ты жива.

Мальвина кивнула в сторону Арлекина.

– Что с ним? – удивился Пьеро.

– Не знаю, но ему надо пошевелиться.

Пьеро вынул из рук Арлекина дубинку:

– Все закончилось.

Арлекин зашатался и встал на обе ноги.

– Дружище, ты видел, как я тут всех положил? – засмеялся он.

Сальваторе схватил в охапку детей и каждого потрепал по голове. На дороге пришлось задержаться. Карабас с актерами проверили весь реквизит, Сальваторе подправил пару покосившихся колес, Дуремар зашил дыры в брезенте.

В таверну прибыли уже поздно вечером. Хозяин сразу узнал Карабаса:

– Помню представления одного актера. А теперь, я смотрю, твоя мечта исполнилась, ты собрал труппу! Это про вас ходят слухи, что от представления не оторваться? – похлопал он его по плечу. – По старой памяти суп за счет заведения!

Путники жадно набросились на еду. Затем жена хозяина таверны налила воды, чтобы они смогли умыться, и дала им покрывала, чтобы они могли обустроиться в конюшне.

Карабас долго разговаривал с хозяином, вспоминая то время, пока работал у него. Случай с женой хозяина и маской Коломбины они старательно обходили стороной.

– Так, значит, ты хочешь свой театр, а не бродячую труппу?

– Да. Это статус. Сколько можно просить, чтобы приходили на выступление? Моя труппа очень талантлива. Я хочу, чтобы люди сами приезжали в мой театр. Не хочу искать, где бы выступить, хочу, чтобы меня искали и приглашали.

– Большие амбиции требуют больших финансов, – заметил хозяин таверны.

– Да. Но пока театр бродячий, приходится платить и за ночлег, и за еду, и за лошадей... Я тщательно слежу за тратами, лишнего не позволяю, но за пять лет накопил только половину необходимой суммы.

– Я заметил, какая одежда у твоих ребят, и взгляд их, как у голодных щенков.

– Потерпят, – стукнул по столу Карабас. – Это все ради театра.

– А ты не думал о меценате?

– Думал. Да где его найти? Дуремар пару раз вел переговоры, но безрезультатно.

– Я слышал, что во Флоренции через пару недель будет синьор Сауро Перуцци. Говорят, он питает слабость к искусству. Я бы на твоем месте рискнул.

– Флоренция? – У Карабаса даже перехватило дыхание. – Мы еще не выступали в таких крупных городах.

– Ну так рискни!

Карабас взял отдельную комнату. На этот раз он мог себе позволить не закуток под лестницей. Он лежал и вспоминал, как один играл роли за всех, как он был молод и амбициозен, как зародилась его мечта о своей труппе. Сейчас он хотел большего. Свой полноценный театр, воздвигнутый на площади или многолюдной улице не из временных фанерных стен, а из камня. Чтобы большая сцена с тяжелым занавесом и закулисье с несколькими гримерками. Чтобы на стенах подсвечники и его фото в рамке. Чтобы у входа стационарная афиша, а далее касса. Чтобы под куполом летали воздушные гимнасты, а меж рядов удивляли зрителей фокусники.

Сон не шел. Карабас спустился подышать. Было темно и тихо. Вдруг хлопнула створка окна, впустив ночной воздух с улицы, и Карабасу стало холодно. Он закрыл окно и почувствовал, что на него кто-то смотрит. В обеденном зале сидел одинокий посетитель. Весь в белом.

– Синьор, – позвал его Карабас и осекся.

Посетитель шелохнулся и медленно поплыл в другой конец зала, не касаясь земли. Затем на миг остановился, развернулся и молниеносно бросился к Карабасу. Тот упал на пол и стал судорожно глотать воздух. Человек в белом остановился рядом и наклонился. Карабас увидел впадины вместо глаз и беззвучно шепчущие губы. Но теперь появился и нос, а лицо обрамляли длинные прозрачные локоны. Призрак чуть отплыл в сторону и протянул тонкую руку.

– Коломбина? – прошептал Карабас.

Призрак заметался по залу и исчез. Карабас поднялся с пола. Колени его дрожали, ноги не слушались, в горле будто провели наждачной бумагой. Опираясь о стену, он вернулся к себе в комнату. «Прости», – прошептал он, закрывая дверь. Обернулся. На тюфяке лежала Коломбина. Одна рука ее была прижата к животу, вторую она тянула к Карабасу.

– Что тебе нужно?! – крикнул Карабас. – Уходи! Уходи!

Лицо призрака исказилось в гримасе. Голова Коломбины повернулась вокруг оси, и на Карабаса, злобно сощурившись, посмотрел Арлекин. Улыбка его была ужасающе широкой. Голова призрака снова повернулась вокруг оси. Пьеро. Глаза в виде вертикальных овалов, из которых сочится черная жидкость, искривленный в плаче рот. Карабас не мог пошевелиться, а призрак продолжал свое представление. Круг головой. Артемон. Волчий оскал, острые нечеловеческие клыки. Круг головой. Мальвина. Надменно поджатые губы, во взгляде такой металл, что не хочется жить. Круг головой. Грустная и веселая маски акробатов. Набухшие. Срослись. Одна сторона лица грустная, вторая улыбается.

«Нет!» – пытался кричать Карабас и не мог проронить ни звука. Круг головой. Панталоне. С холодными глазами Карабаса. С густыми бровями Карабаса. С бородой Карабаса. Призрак схватил себя за горло и начал душить. Карабас видел себя, задыхающегося, высовывающего язык, хрипящего от нехватки воздуха. Он крепко зажмурился и начал молиться всем святым, которых мог вспомнить. Слова не связывались в молитву, падали в солнечное сплетение, отскакивали рикошетом, повторяясь, заплетаясь, замерзая на языке.

Наконец он смог связно прошептать молитву, и все закончилось. Он открыл глаза. Призрак Коломбины исчез. Внизу снова стукнула створка окна. Карабас закутался в одеяло с головой. Попытался заснуть. Но так и не смог. Из дремы его выцепили звуки с кухни. Мерное постукивание посуды и громкие, сладкие зевки жены хозяина таверны.

Он сел на тюфяке, поежился и подтянул к себе шкатулку. Масок в ней не было. Карабас выскочил во двор и растолкал Дуремара и Сальваторе:

– Маски пропали!

Пока Дуремар сонно щурился, натягивая сапоги, Сальваторе уже забрался в повозку.

– Да что б тебя! – раздался его крик. – Синьор Карабас, снова реквизит сломали!

Карабас раздраженно отмахнулся:

– Маски!

– Да вот они! – высунулся Сальваторе и протянул старый холщовый мешок. – Ну? Берите же, синьор.

Карабас в ступоре уставился на мешок, затем перевел взгляд на Дуремара, который осматривал низ повозки, и, выпучив глаза, направился прямо к нему. Схватив своего счетовода за грудки, Карабас затряс его и кинул на землю.

– Ты! Да как ты посмел? После всего, что мы прожили! Предатель!

Дуремар испуганно сжался, прикрыв руками голову:

– Я ничего не делал!

– Ты! Ты видел, как я топил этот мешок! Ты вытащил его и снова спрятал в него маски!

– Я не вытаскивал мешок! Я вообще вас не видел! – тоненько пищал Дуремар.

Сальваторе положил руку на плечо Карабасу:

– Синьор, я думаю, Дуремар не виноват. Происходит что-то странное. Вы посмотрите на реквизит.

Тяжело дыша и вращая красными глазами, Карабас отошел к повозке. Сальваторе скинул на землю сломанные пополам картонные деревья, сундук с поцарапанной крышкой, порванные веревки, разбитые фонари...

На крики вышли заспанные актеры.

– Ах! – прижала ладони к груди Мальвина.

Карабас молча указал актерам на поломанный реквизит, ткнул пальцем в Сальваторе, поднял мешок с масками и, покачиваясь, пошел в свою комнату.

Пока актеры помогали склеивать деревья и собирали осколки от фонарей, Карабас разрезал мешок с пятном крови на мелкие лоскутки. Лоскутки на полоски. Полоски на нитки. Измельчив злосчастный мешок настолько, что от него осталась одна труха, он попросил лопату и направился в оливковую рощу напротив. Зайдя подальше, он выкопал небольшую, но глубокую ямку и закопал в ней немного трухи от мешка. Затем вырыл вторую, третью... Он бродил по роще и раскапывал, закапывал, раскапывал и закапывал, пока от разрезанного мешка не осталось ни одной нитки.

Хихикая себе под нос, Карабас вернулся в таверну. Повозки были уже собраны. Рядом с остатками веревок валялась сломанная вдоль, как разрубленное бревно, дубинка. Над ней плакал Арлекин.

– Не ныть! – задрожал от злости Карабас и пнул Арлекина под зад.

Тот вмиг забрался в повозку. Все молча ждали приказа. Карабас забрался на козлы, отряхнул руки и дернул за поводья.

Глава 8

Пять лет назад. Артемон и Мальвина

Арлекину была нужна дубинка. Они с Пьеро перебрали весь реквизит, но не нашли ничего подходящего. Тогда Арлекин ловко забрался на каштан и сломал ветку. Дуремар застал его стучащим только что обретенной дубинкой по банкам с пиявками, рядком расставленным под деревом.

– Вот как ты на добг’о отвечаешь! – заголосил Дуремар, выхватил ветку и разломал ее о колено надвое.

Арлекин бросился к банкам:

– Ах так! Сейчас выпущу этих червяков, пусть помрут!

На крики пришел Карабас.

– Чего он мой реквизит ломает! – жаловался Арлекин. – Пусть теперь лезет на дерево и сам делает мне дубинку. Ай-ай-ай!

Карабас вывернул ухо Арлекину, наклонился и сказал:

– Этот «он» старше тебя. И если ты взял у взрослого синьора его пиявок без спросу, да еще и мучаешь их, он имеет полное право наподдать тебе как следует. Понял?

– Да понял, понял.

Карабас еще чуть повернул ухо:

– Точно понял?

– Да, да, синьор!

– Извинись.

Арлекин зажал покрасневшее ухо ладонью:

– Простите, синьор Дуремар, я больше не буду брать ваших червяков. Mi scusi^[16], достопочтенные пиявки.

И сразу получил подзатыльник от Карабаса.

– Ну я же извинился!

Костюм Арлекина был сшит из красных, желтых и синих лоскутов и тоже был велик, как и Пьеро его костюм. Карабас подтянул мальчишкам пояса, закатал рукава, подогнул штаны, протянул маски. В сундуке нашлась черная сетка на волосы. Ее надели на голову Арлекину, чтобы прикрыть рыжину.

– Тебя не узнают, – ободрил его Пьеро.

– А если узнают?

Пьеро зашмыгал носом.

– Не ной, – толкнул его в бок Арлекин. – А то у меня уже до выступления руки зачесались раздать тебе тумаков.

Карабас на этот раз не вышел на сцену и отдал Арлекину трость Панталоне вместо дубинки.

Зрителей собралось еще больше. Арлекин вошел в раж и отчаянно острил и колотил Пьеро. Тот неуклюже уворачивался и отвечал на шутки невпопад. Публика падала со смеху. Карабас наблюдал из-за кулис и, увидев, что те самые полицейские, которые вчера искали рыжего вора, стоят среди толпы и вовсю хохочут, успокоился, обернулся на Дуремара и поднял руку, показав большой палец.

Краем глаза он заметил легкое движение за повозкой и решительно двинулся к ней. Там никого не оказалось.

Карабас прислушался. Внизу кто-то возился и поскуливал. «Еще псины тут не хватало», – подумал он и заглянул под повозку.

На земле, обняв двух небольших собак, лежал мальчишка и испуганно смотрел на Карабаса огромными черными глазами.

– А ну вылезай!

Глазастый был на вид лет восьми-девяти. Кудрявые волосы спутаны, местами ободранная одежда – пыльная. Слегка склонившись, он положил ладони на собак. Те оказались такими же пыльными, местами ободранными и всклокоченными дворнягами.

– Твои?

Мальчишка кивнул.

– Сколько им?

Мальчишка показал шесть пальцев.

– Шесть лет?

Снова кивок.

– А тебе?

Мальчик развел руками.

– Ты разговаривать вообще умеешь? – начал раздражаться Карабас.

Кудрявый неопределенно пожал плечами.

Карабас покраснел и поднял руку, чтобы схватить наглого парнишку за шиворот и прогнать, но рука его не послушалась. Она зависла в воздухе на полпути. Карабас в ужасе уставился на нее. Брезент, накрывающий повозку, надулся, как парус, и опустился, подкинув вверх пожелтевшие листья, успевшие нападать за ночь с ближних каштанов. Карабас различил еле слышный тоскливый вой. Казалось, он раздавался сразу со всех сторон, будто в радиусе километра по кругу стояли волки и только и ждали, чтобы напасть. Собаки прижались к ногам мальчишки и заскулили.

– Дуремар! – позвал Карабас. – Неси.

Тот понял с полуслова.

Маска Капитана села как влитая. Мальчик замер, потом сжал кулаки и громко прерывисто, с хрипом задышал.

– Сег’ьезный сбой дыхания, – озабоченно прошептал Дуремар.

Карабас недовольно снял маску Капитана и надел маску Дотторе. Та тоже села крепко, но мальчишка зашатался из стороны в сторону и замычал:

– М-м-м... Ы-ы-ы...

Собаки, поджав хвосты, забрались под повозку.

Карабас резко сорвал маску:

– Не везет с Дотторе и Капитаном!

– Возможно, мальчик пг’осто не подходит? – предположил Дуремар.

– Нет, – потирая лоб, ответил Карабас, – есть в нем что-то... Помню себя таким же, но не столь наглым. Кроме того, я видел знак. Он подходит, только непонятно, для какой роли.

В это время кудрявый парнишка похлопал ладонью по бедру и собаки выползли и сели у его ног. Карабас задумчиво склонил голову:

– Послушай, бамбино, ты голоден?

Тот кивнул.

– Давай так. Если ты сейчас убежишь за угол, а собаки при этом останутся на месте, я дам тебе хлеба.

Мальчик испуганно взглянул на собак.

– Не бойся. Я их не украду. Нужны мне твои дворняги... Хлеб, кстати, свежий, с хрустящей корочкой.

Мальчик сглотнул, поднял ладонь и четко произнес:

– A terra^[17], – затем опустил указательный палец, и собаки послушно легли.

Парнишка сиганул за угол, а псины остались на месте, только взволнованно повели ушами и переложили передние лапы.

– Маска Дзани и хлеб, – протянул руку назад Карабас.

Когда мальчик вернулся, Карабас дал ему большой кусок хлеба. Тот разделил его на три части, одну начал есть сам, другие отдал собакам.

– Еще разочек. – Карабас протянул ему маску Дзани.

Парнишка с сомнением посмотрел на ее черные вороньи перья, покрутил в руках, вздохнул и надел. Подул легкий ветерок, перья на маске задрожали, с земли поднялась пыль и закружилась вокруг мальчика. Пыль поднималась выше и выше, образуя воронку. А потом залетела в перья и осела на них.

– Апчхи, – чихнул мальчишка, согнувшись, да так и остался. Стоял, будто кланялся.

– Слуга, – удивленно прошептал Дуремар. – Гениально.

Мальчишка выпрямился и щелкнул пальцами. Собаки сели, подняв головы, и уставились на своего хозяина. Глаза их помутнели, стали белесыми, будто подернулись паутиной. Мальчик хлопнул себя по правому бедру. Псина, сидящая справа, поднялась на задние лапы, а передние положила ему на бедро. Затем он указательным пальцем левой руки нарисовал в воздухе круг и псина, сидящая слева, сделала оборот вокруг себя.

– Впервые, – радостно сказал парнишка, – показывая на собак.

– Так, значит, ты все-таки умеешь говорить, – хмыкнул Карабас. – Как тебя зовут?

Мальчик пожал плечами.

– Тогда я сам придумаю тебе имя.

Тот кивнул и начал играть с собаками:

– Temo^[18], – растопырил он ладони.

Собаки попятились, сели и положили передние лапы себе на носы.

– A terra, – приказал мальчик. Собаки снова легли.

– A terra... Temo... – задумчиво повторил Карабас и хлопнул в ладоши. – Артемон! Теперь тебя будут звать Артемон. Понял?

Мальчишка кивнул.

– Едешь с нами. Будешь выступать с собаками. Снимай пока маску.

Артемон согнулся в поклоне и отдал маску Карабасу. Собаки встряхнулись веретеном и, будто очнувшись, радостно залаяли.

– Забирайся!

Только мальчишка сделал шаг к повозке, как псины заскулили и потянули его за штанины.

– Нужны новые собаки, – прошептал Дуремару Карабас. – Эти помнят его прежнего и не знают его нового.

Артемон по очереди подсадил скулящих собак в повозку, а потом забрался сам. Он уселся в самом темном углу рядом с сундуком и обнял псин. Если они будут стараться, то больше не придется попрошайничать и унижаться. Они смогут зарабатывать на хлеб честным трудом. Всего-то надо придумать новые команды и обучить им собак. Пока Артемон размышлял, снаружи раздались бурные аплодисменты, а затем послышались возбужденные голоса:

– Синьор Карабас, вы видели? Видели? Они смеялись до слез!

– Они плакали от смеха.

– Выручка? О! Хорошо, хорошо! Слава Мельпомене!

– А у нас пополнение: новый актег’. Аг’темон.

– А где он? Я и его буду лупить своей дубинкой?

В повозку забрались двое мальчишек. Высокий в белом костюме и рыжий в маске с бубенцами. Они уселись рядом и принялись рассматривать Артемона.

– Я Пьеро. Твои? – кивнул на собак высокий с печальными глазами.

– Да.

– А я Арлекин, хотя на самом деле звали меня иначе. Таким страшным именем, что настоятель Фантини крестился, прежде чем позвать меня к завтраку. Ты жил когда-нибудь в монастыре?

Артемон отрицательно покрутил головой.

– Не рекомендую, – ответил Арлекин, – если, конечно, ты не такой же послушный бамбино, как Пьеро. Есть хочется.

Рыжий выглянул наружу и крикнул:

– Синьор Дуремар, а где обещанный за хорошее выступление пирог с рыбой?

– Вот дождемся синьог’а Каг’абаса, тогда будет пиг’ок.

– А где он?

– Ушел искать пг’иличное сг’еднестатистическое заведение.

Пьеро гладил собак, вздыхал и приговаривал:

– Бедненькие, несчастненькие, бездомные собачки.

Арлекин сел напротив:

– Какая маска тебе досталась?

Артемон показал на маску с вороньими перьями.

– Слуга? – спросил Пьеро.

– О, значит, я и тебя буду лупить! – обрадовался Арлекин. – Только вот пока нет нормальной дубинки.

Артемон вжался спиной в угол.

– Не бойся, ты даже не почувствуешь удары, – грустно улыбнулся Пьеро.

– Скукота какая! – Арлекин поковырял пальцем дырку в брезенте. – Слышали историю о призраке убитой жены барона?

Арлекин оглянулся по сторонам и прикрыл тряпкой окно. В повозке сразу стало темно. Мальчики сели поближе друг к другу, и Арлекин шепотом начал рассказывать:

– Это случилось сто лет назад. Один известный барон решил жениться. Он был сварливый и старый-престарый, с седой бородой до самого пола. Когда он ходил, то всегда перекидывал бороду на руку, чтобы не наступить на нее. Жил он в старом-престаром замке. Через полуразрушенные стены пробивался мох и дикая трава. В подвалах водились толстые крысы, а под крышей кричали летучие мыши. Слуги его были тощие и зашуганные. Никто не хотел выходить за барона замуж. Однажды он проезжал мимо деревни и увидел на краю оливковой рощи молодую красивую девушку с огромными голубыми глазами и кудрявыми черными волосами. Барон сразу влюбился. Он разыскал отца девушки. Им оказался самый бедный бедняк деревни, у которого ничего не было, кроме дочки и полудохлой козы. Барон предложил ему денег и обещал, что дочь бедняка ни в чем не будет нуждаться. И бедняк отдал свою дочь замуж за барона. Когда дочь бедняка в подвенечном платье переступила порог замка, крысы запищали в подвале и летучие мыши забили крыльями на чердаке. Дикая трава потянулась к молодой жене барона и тихо зашелестела: «Уходи... беги... спасайся...» Но дочь бедняка не знала язык растений и ничего не услышала. После ужина барон решил станцевать с молодой женой. Но танцевал он неуклюже, переваливаясь и то и дело наступая жене на подол платья. В конце концов дочь бедняка сбилась с такта и случайно наступила на длинную бороду мужа. Барон раскричался, а молодая жена засмеялась. Тогда барон рассвирепел и велел отрубить молодой жене ее неуклюжие ноги, а потом бросить ее в темницу. В темнице дочь бедняка умерла, истекая кровью. Из подвала поднялись крысы и перевязали остатки ее ног лоскутами ткани от подвенечного платья. Из-под крыши спустились летучие мыши и подарили молодой жене свои крылья. Мертвая дочь бедняка поднялась в воздухе. Ее кудрявые волосы стали голубыми, а огромные глаза, наоборот, почернели. Белым призраком пролетела она сквозь потолок и стены замка. Барон только улегся в кровать, как вдруг увидел, как по полу в его сторону ползет белая-белая женщина с огромными черными глазами и голубыми волосами, в оборванном платье и без ног. И тогда барон...

Брезент повозки приподнялся. Мальчишки вздрогнули и схватились за руки. Показалась кудрявая голова.

– Мамочки, – прошептал Пьеро, – голубые волосы...

Затем голова поднялась и посмотрела на мальчишек огромными глазами. Артемон, открыв рот, обнял собак.

Существо чуть подскочило вверх и начало заползать в повозку, путаясь руками в светлом платье.

– А-а-а-а! – заголосили мальчишки.

– Ненормальные, – четко проговорило существо и встало на ноги.

– Ноги! – взвизгнул Артемон.

– Ноги не отрубленные! – подхватил Арлекин.

А Пьеро, широко распахнув глаза, выдохнул:

– Это же девчонка...

За девчонкой заглянул Карабас:

– Чего разорались? Мешок с масками давайте!

– Не надо! – встрепенулся Пьеро.

– Да! – поддержал Арлекин. – Не надо нам девчонок!

– Не надо мерить... – тихо сказал Пьеро.

Карабас отмахнулся:

– Помолчите.

Артемон протянул холщовый мешок. Девочка развязала его и вынула маску Коломбины. Маска была серая от грязи и с узором непонятного цвета. Сбоку торчала пара облезлых перьев.

– Фу, – сказал Арлекин, – ты что, наденешь это?

– Может, она сломана? – заволновался Пьеро. – Тогда не надо.

– Вовсе она не сломана, – возразила девчонка. – Просто уставшая и несчастная. Ее нужно протереть и подкрасить и перья новые вставить.

Она ласково погладила маску ладошкой, потом протерла ее краем своего платья.

– Видите? На самом деле она белая, а узор, похоже, синий.

И правда, в месте, где ее протерли, маска засияла белым светом, будто кто-то подсветил ее изнутри. И стало видно, что глаза у девчонки ярко-голубого цвета. Она откинула назад пышные волосы и надела маску.

Все замерли. Девчонка сидела тихо и просто смотрела вокруг.

– Ну что? – спросил Карабас.

Девчонка повернула голову и звонко рассмеялась. Все вокруг вспыхнуло голубым, смех рассыпался разноцветными блестками. Она сложила ладони лодочкой, и все блестки опустились ей в руки. Девочка провела ладонями по маске и своим волосам.

Такой красоты мальчишки еще не видели. Маска белоснежно сияла, на лбу и вокруг правого глаза распустились синие и голубые узоры, казалось, даже старые голубиные перья распушились. Захотелось что-то сделать для девчонки. Пьеро поднялся и сказал, прижав руки к груди:

– Служить я буду вам и днем и ночью.

Увы и ах, теперь пропал я точно.

– Пусть остается! – восторженно крикнул Арлекин.

Карабас осторожно снял маску с девчонки:

– Значит, Коломбина?

– Нет, – ответила девчонка. – Я Мальвина.

– Ну, Мальвина так Мальвина, – улыбнулся Карабас. – Так даже лучше. По-новому.

Она внимательно посмотрела на мальчишек, достала из-за пояса мел и провела черту, отделив один угол:

– Это моя территория. Сюда не заходить!

– Чего это? – насупился Артемон.

Пьеро потянул его за рукав:

– Не надо, пусть.

– Влюбился, что ли? Ага! Влюбился! Влюбился! – запрыгал Арлекин.

Пьеро возмущенно запыхтел и отвернулся. Уши его запылали.

Мальвина осталась, и за линию, проведенную мелом, мальчишки не заходили. Понятно же, что у девчонок все по-другому устроено: и голова, и место жительства. Так сказал Арлекин. И действительно, Мальвина начала вить гнездо. Она попросила у Карабаса отдельный матрас и покрывало. И Дуремар на следующий же день нашел для нее и матрас, и покрывало. Мало того, Карабас даже выделил ей краски и кисти. Пьеро заикнулся было о том, что на сундуке спать жестко, но Дуремар только прикрикнул:

– Ты пг’осил мандолину. Вот и жди свою мандолину, а лишнего не пг’оси!

Прицепив на гвозди старый оборванный тюль, найденный в сундуке, и спрятавшись за ним, как за занавеской, Мальвина занималась своими девчачьими делами. Она попросила Пьеро отдать ей его маску и на следующий день перед выступлением вернула. Все ахнули. Мальвина обновила краску, и теперь у Пьеро было белоснежное лицо с переливающимися черными слезами и такими же черными губами. Вырезы для глаз тоже были обведены черным.

– И рукава надо распустить, – сказала Мальвина.

– Так они же ему слишком длинны, – заметил Дуремар.

– Ну и что. Длинные рукава придадут грусти.

Обновленный Пьеро, пытаясь не наступить на рукава, поднялся на сцену. Успех был ошеломительным. Так правдоподобно Пьеро еще не плакал. Одна женщина в толпе разрыдалась и даже захотела его усыновить.

– Талант! – Карабас довольно погладил Мальвину по голове. – Ты тоже должна выступать.

– Хорошо, – послушно кивнула Мальвина. – Только сначала приведу все костюмы в порядок. Я думаю, что Панталоне был бы смешнее с горбом на спине. Найдете нитки и иголку, синьор? Я сошью вам горб.

За несколько дней Мальвина сделала невозможное. Она постирала и заштопала все костюмы, пришила недостающие пуговицы, обновила маски. Улыбка Арлекина стала шире, у Артемона в уголке глаза появилась маленькая фигура волка, а на щеке маски Мальвины – нотные знаки. Маски сияли чистотой, пахли свежей краской.

Дуремар поднял цену до трех сольдо и шести денаро^[19]. А зрителей все прибавлялось и прибавлялось. Многие приходили на представление не по одному разу.

Однажды при переезде из одного города в другой собаки Артемона потерялись. Они спали рядом с ним, но наутро исчезли. Арлекин сказал, что слышал возню и голос Дуремара. Карабас дал ему подзатыльник и велел заткнуться и не выдумывать разную чушь. Все знали, что Арлекин любит сочинять, он и сам гордился этой своей способностью. Но в этот раз он надулся и до конца дня ни с кем не разговаривал. Пьеро ходил за ним тенью и тихонько всхлипывал.

Артемон тоже молчал, даже сильнее, чем обычно. Мальвина заменила ему перья на маске на свежие, иссиня-черные. Он даже не посмотрел. Отбросил маску в сторону, встал и пошел.

– Куда?! – крикнул Карабас, но Артемон не обернулся. Он направился в сторону леса.

Карабас взял плетку и побежал за ним. Догнав упрямого мальчишку, он со всей мочи хлестнул плеткой прямо у него перед носом и рявкнул:

– Нель-зя!

Артемон вздрогнул и сделал шаг. Тогда Карабас огрел его плеткой по спине:

– Нель-зя!

Артемон вскрикнул и согнулся от боли. Мальвина закрыла лицо руками.

– А ну вернулся обратно, – трясясь от злости, прошипел Карабас. – Так ты платишь за добро? Тебя кормили, одевали, а псины твои ни разу на сцену не вышли. Будут новые собаки.

Артемон стоял, опустив голову.

– Место! – приказал Карабас, и Артемон развернулся и пошел обратно.

Вечером Дуремар принес двух щенков пуделя: белого и черного окраса. Мальвина измерила их и принялась шить собачьи комбинезоны. Артемон равнодушно принял новых питомцев и отнес их в свой угол повозки. Щенки долго возились, покусывая друг друга и звонко лая, пока не утомились и не уснули. Один причмокивал, другой дрыгал во сне лапками. Артемон долго смотрел на них, а потом крепко прижал к себе.

Глава 9

Настоящее. Флоренция, или «Убирайс-с-ся»

Артемон, открыв рот и крепко прижав к себе Дино и Джино, чтобы не выскочили наружу, смотрел по сторонам. День выдался жаркий, и задняя часть повозки была открыта. Мальчишки втроем сидели в ряд, свесив ноги. Мальвина с любопытством выглядывала из-за их спин.

Они только что проехали мост Святого Николая через реку Арно и, свернув на оживленную Лунгарно Пекори Джиральди, проходящую вдоль северного берега реки, приближались к центру Флоренции. Двух–, трех– и пятиэтажные дома с небольшими проходами в виде арок, плотно прижавшись друг к другу, смотрели окнами на южный берег, утопающий в зелени. Навстречу повозкам двигались конные трамваи, сновали пешеходы.

– Такая суета по мне! – присвистнул Арлекин и возбужденно заерзал.

Пьеро мельком взглянул на Мальвину:

– Суета убивает романтику.

Мальвина фыркнула и переместилась к маленькому окну в повозке.

Они остановились на площади Синьории, центральной площади Флоренции. Карабас сказал, что сотни лет назад на этом месте был театр. Он стоял, закрыв глаза и подставив лицо под палящее солнце. Сквозь густые рыжие усы и бороду проглядывала улыбка. Казалось, он пытается впитать этот воздух, этот шум, это место и театр из прошлого. Таким его давно никто не видел.

Актеры надели костюмы, маски и начали зазывать на вечернее представление. Арлекин кувыркался вокруг памятника Козимо Медичи, звенел бубенцами, задорно смеялся. Вокруг него сразу собралась толпа. Люди ахали:

– Видели? Как он в воздухе-то, да?

– Какой ловкий парень! Мне бы так уметь!

Пьеро с Мальвиной встали у статуи Давида. Пьеро играл на мандолине и пел песни. Мальвина кружилась в танце. Молодые девушки и парни, глядя на это, не могли удержаться и тоже принимались танцевать. Кто-то бодро пристукивал каблуками, кто-то выплясывал в паре. Одна девочка станцевала вместе с Мальвиной.

– Вы такая красивая! – восхищенно сказала она. – Когда я вырасту, тоже стану актрисой.

Артемон с пуделями занял место у фонтана Нептуна. Дино и Джино в ярких костюмах выполняли трюки. То прыгали друг через друга, то кружились, как в вальсе. Дети радостно хлопали в ладоши и заливисто смеялись.

– Вот это я понимаю – дрессура! – подкрутил усы пузатый синьор.

– Талантливый парень! Ему бы львов, – подхватил другой синьор.

Дети дергали отцов за штанины, умоляли прийти вечером на представление. Дуремар крутился рядом и, заметив особенное выражение на лицах в толпе, протискивался туда и предлагал билеты. Он продавал их заранее. Ведь если ты уже заплатил, то обязательно придешь.

Билетов было продано столько, что Карабас пришел в прекрасное расположение духа. А когда Дуремар сказал, что слуга синьора Сауро Перуцци приобрел билет для своего хозяина, Карабас поднял руки к небу и расхохотался.

– Синьор Карабас, можно нам город посмотреть? – выпалил Арлекин.

Карабас перестал смеяться и нахмурил кустистые брови.

– Пожалуйста, синьор, – умоляюще сложил ладони Пьеро. – Мы никогда не были в таком прекрасном городе.

– Мы ненадолго, – промолвила Мальвина.

Ноздри Карабаса начали раздуваться. Артемон сразу ссутулился.

– Синьор, вы меня извините, но мне кажется, ребята заслужили прогулку. Как-никак, они отбились от разбойников и спасли театр, – вступился Сальваторе.

– Согласен, – кивнул Дуремар.

Изабелла зацокала копытами, переступая на месте, и, фыркая, кивнула головой, будто тоже поддержала идею. Это всех развеселило.

– Ну хорошо, – пригладил бороду Карабас. – Маски и костюмы только оставьте. И собак. Они мне немалых денег стоили. И чтобы к вечерней репетиции вернулись! Иначе... – поднял он кулак.

Мальвина захлопала в ладоши, а Артемон взволнованно затоптался на месте.

– Что встали?! – крикнул Арлекин. – У нас не так много времени на хулиганства!

И актеры бросились переодеваться в свою обычную одежду.

Первым делом они направились на пешеходный мост Понте-Веккьо, на котором располагался рынок и магазины. Арлекин бегал от прилавка к прилавку, интересуясь товаром и ценами. Охал и ахал, пытался торговаться. Пьеро с Артемоном прошлись туда-сюда, потом им наскучило, и они решили подождать остальных у набережной.

Мальвина медленно ходила от витрины к витрине, стесняясь зайти внутрь. Она подолгу стояла, разглядывая нарядные платья и туфельки, разглаживала свою мятую юбку, прятала один пыльный ботинок за другой. У окна цирюльника она задержалась. Все это ей было знакомо: парикмахерские ножницы, шиньоны, щипцы для завивки и накладные локоны. Она физически ощутила запах детства. Вот мама укладывает волосы очередной синьоре и мельком подмигивает Мальвине. Вот она в перерыве учит свою дочь плести косы кукле. Вот они вместе подметают пол в парикмахерской и раскладывают все по местам...

– Синьорина, боюсь, мои услуги вам не по карману.

Мальвина повернула голову. В дверях, подбоченившись, стоял мужчина в белом фартуке с лихо закрученными усами и кудрявой шевелюрой.

– Я просто смотрю, – ответила Мальвина.

– Клиентов отпугнете. Идите-ка отсюда, – помахал цирюльник.

Мальвина непроизвольно поправила синюю ленту, обхватывающую ее голубые волосы, и пошла в сторону набережной. У лестницы ее догнал Арлекин. Глаза его лихорадочно блестели, а карманы брюк топорщились.

– Быстрее, быстрее, – затараторил он, схватил подругу за руку и побежал вниз.

Не останавливаясь, они пронеслись мимо Пьеро и Артемона. Арлекин только крикнул:

– За нами!

Забежав за угол, остановились у монументального здания с тремя высокими арками и скульптурами на крыше. Арлекин достал из карманов апельсины:

– Видали улов?

– Украл! – вскрикнула Мальвина.

– Тссс, тише. Ну да, украл. Ты думаешь, как я себе раньше еду добывал? Надо же было проверить, не растерял ли навыки.

Он протянул всем по апельсину. Пьеро с сомнением взял свой:

– Но сейчас же это необязательно. Мы работаем, нас кормит синьор Карабас...

– Ой, какой ты правильный, прям как Мальвина, аж зубы сводит, – толкнул его в бок Арлекин.

Артемон засмеялся, а Мальвина шутливо замахнулась на Арлекина.

– А вот и нет! – крикнул Пьеро, впившись зубами в сочный апельсин.

Он поднял голову выше и прочитал, что написано на здании: Центральная национальная библиотека. Арлекин проследил за взглядом:

– Даже не думай. Книги я лямзить не буду.

– Почему? – хихикнул Артемон.

– Народное достояние! – поднял вверх палец Арлекин.

Пьеро укоризненно посмотрел на друзей и вздохнул:

– Я бы много отдал, чтобы у меня была хотя бы одна, своя, большая, настоящая книга.

Ребята доели апельсины и пошли в парк напротив библиотеки. По нему степенно разгуливали семьи с нарядными розовощекими детьми. Няни катили коляски и покупали подопечным леденцы на палочке. Пьеро, прикусив нижнюю губу, смотрел исподлобья на смеющихся детей. Арлекин хмыкнул:

– Вот вырядились. Чинные какие. Им, наверное, и пукнуть нельзя, сразу платьице испортят.

Пьеро рассмеялся:

– Давайте весь парк обойдем?

И они наперегонки понеслись прямо по траве, минуя тропинки.

Невдалеке послышались громкие детские крики. На лужайке мальчишки играли в футбол. Мяч перескакивал от одного к другому, катился по земле и летел по воздуху. Артемон шмыгнул носом, Пьеро закусил нижнюю губу. И, как по волшебству, мяч прилетел к их ногам. Арлекин подцепил его ступней, слегка почеканил и прижал к земле.

– А можно нам с вами? – спросил он.

Мальчишки переглянулись:

– Только без девчонки.

– Я и не хотела, – сложила руки на груди Мальвина.

Пьеро вопросительно взглянул на нее, она кивнула, и тот, подвернув повыше штанины, побежал за друзьями.

Мяч летал туда-сюда, мальчишки кричали, спорили, толкались, иногда немного колотили друг друга. Мальвина взволнованно подпрыгивала. Вокруг лужайки столпился народ. Мужчины размахивали руками и давали советы, кто и кому должен пасовать. В итоге начали спорить между собой, и дело чуть не дошло до драки.

Первым вернулся Пьеро. Весь взмыленный, но ужасно довольный. Плюхнулся на траву:

– Всегда хотел поиграть в футбол, но тетя не разрешала.

Мальвина села рядом и взяла его за руку.

Потом подошли жутко лохматый Артемон и Арлекин с улыбкой до ушей.

– Ну вы и перепачкались, – заметила Мальвина. – Попадет вам от синьора Карабаса.

Тени от деревьев удлинились, и ребята вприпрыжку понеслись на площадь к балагану. Скоро должна начаться репетиция, а еще учить сценарий. Они неслись сломя голову. Завернули за угол.

Мальвина вскрикнула, а Артемон резко дернул ее в сторону.

– Да чтоб вас! – раздалось справа. – Что вы под копыта кидаетесь? А ну пошли отсюда, шпанята!

Их чуть не сбил конный трамвай. Две лошадиные морды в пене, крупные желтые зубы. Кучер с красным от злости и испуга лицом.

Взвизгнул в воздухе кнут. Арлекин ловко поймал его в ладонь и дернул вниз. Кучер завалился вперед:

– Ах ты, дрянной мальчишка!

– Да как не стыдно! – послышалось из трамвая.

– Куда смотрит полиция?

– Сколько оборванцев развелось.

– Да, да, по улицам ходить опасно.

Арлекин выпустил кнут и сжал ладонь. Ошпаренная тонким кнутом кожа горела. Захотелось надеть маску, чтобы прошла боль, прошло чувство унижения, чтобы почувствовать себя легко и уверенно.

Ребята обошли лошадей. Из окон трамвая на них пялились чистенькие ухоженные лица. Женские, мужские, детские. Брезгливо морщились, подносили к носам белые платочки. Одна девочка смерила Мальвину презрительным взглядом. Та расправила плечи и перешла дорогу с гордо поднятой головой.

– Как погуляли? – улыбнулся им Сальваторе.

– Нормально, – процедил Пьеро.

Остальные молча прошли мимо. Арлекин пнул небольшой камешек, попавшийся на пути. Мальвина мелко заморгала и спрятала лицо. Артемон прикрикнул на Джино.

– Что это с ними? – кивнул в сторону актеров Дуремар.

– Да кто ж его знает? – Сальваторе пожал плечами. – Может, поссорились, пока гуляли. Подростков разве поймешь?

Новая пьеса называлась «Арлекин – притворный принц». Карабас волновался сильнее обычного:

– Ознакомиться. Нет. Запомнить! Чтобы без накладок! Считайте, от этого выступления зависит ваша судьба.

– От нашего выступления зависит только то, что мы будем есть на ужин. У нас даже сменной одежды нет, – пробурчал Арлекин.

– Что-о-о?! – взревел Карабас.

– И туфли все износились, – заметила Мальвина.

– А ну мол-чать! Забыли, какими я вас подобрал?

Дети, насупившись, смотрели в пол.

– Быстро репетировать, иначе сами знаете что!

Но все пошло не так. Арлекину совсем не хотелось шутить.

– Я принц, – вяло говорил он. – Принц страны, о которой не слышала ни одна живая душа. Дальше бла-бла-бла Панталоне... А вот и узнаешь скоро, старикашка. Бла-бла... Когда, когда? Когда сыграешь в ящик.

– Ах, как мне быть? Куда бежать? Что делать? – равнодушно бормотал Пьеро. – Я беден на карман, богат любовью...

– Мой дорогой Пьеро! – недовольно крикнула Мальвина. – Нам нужно что-то придумать. Я не хочу в страну, которой, может, и нет.

Встал Артемон:

– Гав, гав. Гончие.

– Что за бардак?! – Карабас с перекошенным от злости лицом и налитыми кровью глазами стоял в дверном проеме гримерки.

Арлекин посмотрел исподлобья и прошептал:

– Бла-бла-бла Панталоне.

И тут же его по спине стегнула плетка.

– Не сметь! – вдруг тонко завизжал Карабас. – Не сметь!

– Не говорить, не петь, не есть и не дышать, – пробормотал Пьеро и в тот же миг тоже получил плеткой по спине.

– Не спать, не улыбаться, не смеяться, – сказала Мальвина, и Карабас со всего маху ударил ее.

Она вздрогнула, схватилась за предплечье и посмотрела в глаза Карабасу. Подбородок ее дрожал.

– Не надо! – закричали мальчишки и заслонили собой Мальвину.

– Не сметь! Мне! Перечить!

Плетка визжала в воздухе. Мальчишки, зажмурившись, закрывали головы руками, но молчали.

На крик прибежал Сальваторе. Увидев рассвирепевшего хозяина театра и сбившихся в кучу детей, он не раздумывая подскочил и схватил Карабаса за руку. Тот повернул обезображенное злостью лицо:

– Ты! Это ты виноват! Пусть идут гулять! Они заслужили! Ты! – И он двинул Сальваторе в челюсть.

Тот отшатнулся, размахнулся и тоже врезал Карабасу. Мальвина завизжала. Карабас, сплюнув на пол кровь, вытянул руку в сторону двери.

– Убирайся, – процедил он.

Сальваторе развернулся и вышел.

– А вы быстро надели маски! – помахал рукояткой плетки Карабас. – Впредь только в них репетировать будете! Совсем от рук отбились.

Репетиция закончилась, когда стемнело. В масках и под присмотром Дуремара пьесу отработали качественно. Карабас немного успокоился.

Ближе ко сну в гримерку зашел Сальваторе. В руках у него были ящик с инструментами и дорожная сумка.

– Синьор Карабас погорячился, – пытались отговорить Сальваторе актеры. – Утром он встанет в другом настроении и все будет, как прежде.

– Как прежде уже не будет, – дернул плечом Сальваторе. – Пойдемте со мной? Вы можете выступать самостоятельно. Вам для этого никакой синьор Карабас не нужен. Пьеро вполне может сочинить новые пьесы и музыку.

– А как же маски и костюмы? Ведь они принадлежат Карабасу, – заметила Мальвина.

– Разве ты не сможешь сшить новые костюмы или раскрасить новые маски?

Ребята переглянулись.

– Или вам нравится, когда вас по поводу и без повода плеткой бьют?

Артемон прицепил к ошейникам Дино и Джино поводки, подхватил покрывало, на котором спал, и встал рядом с Сальваторе. Тот похлопал его по плечу:

– Ну а вы?

Пьеро вытянул рукава и спрятал в них кисти рук:

– Можно, наверное...

– Тогда я жду вас, – ободряюще подмигнул Сальваторе и потрепал по кудрявой голове Дино.

Арлекин собрал мячи, которыми жонглировал, Мальвина проверила, все ли кисти и краски в ее наборе на месте, сложила расческу и ленты. Пьеро взял мандолину, потом положил ее обратно, потом снова взял. Ему было непонятно, можно или нет ее забирать, раз мандолину купил синьор Карабас, то она его собственность, а чужое брать нельзя.

Заметив метания Пьеро, Мальвина сказала:

– Сыграй нам напоследок.

Он благодарно посмотрел на подругу и, устроившись на табурете, приготовился играть.

– Может, и маски напоследок наденем? Попрощаемся с прошлой жизнью, – предложил Арлекин.

Никто спорить не стал. Пьеро погладил рукой черную блестящую слезу:

– Спасибо тебе, что приглушала боль, когда меня лупили на сцене.

И он начал играть. Музыка то перекатывалась мелким горошком, то звенела весенним ручьем, то переливалась птичьей трелью. Артемон и Арлекин каблуками отбивали ритм, Мальвина покачивалась в такт.

Пьеро закрыл глаза и растворился в музыке. «Песню пой, ты песню пой», – услышал он и улыбнулся. Когда-то давно маска нашептала ему колыбельную, и он перестал бояться. Ему вспомнилась тетенька. Вот она бьет его по рукам и выгоняет из-за стола. Вот она замахивается на него полотенцем. А вот палата, полная незнакомых галдящих детей. И два синьора в белых халатах. И тот, с пытливым взглядом и рыжей бородой: «Хочешь путешествовать по городам и выступать в театре? Ты сможешь читать стихи со сцены, у тебя даже будет своя мандолина». И он взял его за руку. Внутри что-то сжалось и тоскливо заныло. Пьеро казалось, что нечто важное и ценное безвозвратно уходит. И он не заметил, что плачет.

В это время Арлекин бежал вдоль прилавков с вонючей рыбой и мясом, над которым летали жирные мухи. Через плечо болталась сумка, набитая яблоками и апельсинами. «Держите вора!» – визжали ему прямо в уши. «Вор! Вор!» Арлекин в отчаянии закричал и вдруг оказался на сцене. Рядом стоял тот с широкой улыбкой в рыжей бороде и подбадривающе кивал ему. Арлекин оглянулся вокруг и увидел счастливые смеющиеся глаза, много глаз. Внутри будто разжалась пружина. Он подпрыгнул так высоко, что захватило дыхание, а потом перекувырнулся в воздухе и прямо на лету начал жонглировать радужными мыльными пузырями. Арлекин не заметил, что хохочет.

Артемон мерз и жался к теплой псине. Шерсть ее была грязная и сильно пахла. Он поднялся и, зябко ежившись, пошел к дороге. В животе урчало. Жесткая трава колола босые ноги. Позади сбивчивое горячее собачье дыхание. «А ну пошел вон! Самим есть нечего». Он стоит с вытянутой рукой. Рядом вычесывают блох его четвероногие. Никому нет дела до них. Кроме того, пахнущего мечтами, с рыжей бородой. «Я дам тебе хлеба». Артемон чувствует ни с чем не сравнимый вкус. Потом на языке лопается сочный апельсин, а после горло обжигает горячая похлебка. Он страстно захотел делать все что угодно, лишь бы в тепле, под крышей, сытым. И не заметил, как встал на колени.

Этот сон часто мучил Мальвину. Она стояла возле пиццерии. Той самой, на месте которой еще недавно была парикмахерская, где ловко управлялась с ножницами и смеялась ее мама. Еще живая. Больно. Как же Мальвине было больно и страшно. И совсем непонятно, как же жить дальше. Как прятаться, чтобы никто ее не обидел. А потом она вложила свою ладошку в его большую и теплую ладонь. Борода его была солнечная, мандариновая. Он сказал, что у нее невероятно редкий цвет волос. Мальвина бежала по полю, и вокруг нее летели красные, желтые, белые, синие цветы. Она взмахивала кисточкой и становилась счастливее и счастливее. Рядом снова был взрослый. «Тебя никто не обидит». Мальвина не заметила, что закружилась в танце.

Сальваторе устал ждать и вернулся в гримерку. Уже на подходе он понял, что что-то не так. Стояла непривычная тишина, только пудели еле слышно поскуливали. Он заглянул внутрь.

Пьеро сидел на табурете с мандолиной и перебирал пальцами в воздухе рядом с порванными струнами. Артемон стоял на коленях. Арлекин согнулся пополам, держался одной рукой за стену и мелко трясся. Мальвина качалась из стороны в сторону и водила правой рукой над собой, будто рисовала невидимую картину. На лицах у всех были маски. Непривычно яркие, густо раскрашенные. Сальваторе стало не по себе.

– Эй! – позвал он. – Вы чего это?

Пальцы Пьеро замерли, прервав несуществующую музыку. И актеры, не меняя положения, как по команде, резко повернули головы в сторону Сальваторе. Вместо глаз из вырезов на масках на него смотрела пустота. Плотная, тягучая, как августовская ночь.

– Что происходит? – спросил он.

– Вон отсюда! – истошно крикнул Арлекин.

Сальваторе вздрогнул и попятился:

– Что с вами?

– Мы остае-о-о-емся, – зарыдал Пьеро.

– Уходи-и-и, – завыл Артемон.

– Убирайс-с-ся, – прошипела Мальвина.

И они медленно и как-то дергано пошли в его сторону. «Тук-тук» – стучали их ботинки в тишине. «Стук-стук».

Сальваторе сделал шаг назад и споткнулся об одного из пуделей. Тот истерично завизжал, Сальваторе упал. Актеры, резко качая головами то вправо, то влево, медленно двигались к нему. Он поднялся:

– Я понял. Не хотите уходить, не надо.

– Убирайс-с-ся...

Он выскочил на улицу и судорожно вдохнул свежий воздух. Вдруг справа, рядом с повозкой, промелькнуло что-то белое. Сальваторе вытянул шею:

– Эй, кто там?

Что-то заскрипело, послышалась возня. Промелькнула мысль: «Реквизит!» Сальваторе поднял палку и быстрым шагом направился к повозке. Прямо на него вылетела бледная женщина в белой одежде. Она застыла на расстоянии вытянутой руки и попыталась что-то сказать. Рот ее бесшумно задвигался. Сальваторе стало холодно. Он попытался заговорить, но не мог. Зуб на зуб не попадал. С женщиной тоже было что-то не так. Он с трудом опустил взгляд и увидел, что она висит над землей. Сальваторе затрясло. Незнакомка метнулась к нему и пролетела сквозь его тело. От неожиданности он пошатнулся. Обернувшись, увидел, что, кроме него, больше никого на улице нет.

Сальваторе перекрестился и заглянул в повозку. Все было сломано. Декорации изрезаны вдоль и поперек, задник порван.

Бывший бутафор и декоратор театра Карабаса Барабаса вздохнул и поставил в повозку ящик с инструментами. Погладил его гладкий деревянный бок, поправил молоток, дружески похлопал по длинной круглой ручке.

– Ну вот и все, – сказал Сальваторе и, перекинул через плечо дорожную сумку.

Сонные цветы склоняли свои бутоны к земле, звезды толпились на безоблачном небе. От площади Синьории и раскинутого на ее краю балагана удалялась одинокая фигура.

Глава 10

Пять лет назад. Сальваторе

Карабас склонился к земле. Мальчишки столпились вокруг, а Арлекин пролез прямо под Карабасом, чтобы разглядеть поближе.

– А ну кыш отсюда, – сказал ему тот.

С утра синьор Карабас был в прекрасном расположении духа. Вчера заработали больше обычного, он выспался, плотно позавтракал, ему улыбнулась дочь хозяина таверны, Дуремар начистил его башмаки до блеска, а дети-актеры не шалили. И даже отлетевшее колесо повозки не вывело его из благодушного состояния.

Пьеро потрогал пальцем кончик металлической оси и поднял глаза на Карабаса:

– Синьор, как же мы поедем?

– Починим и поедем, – ответил Карабас и похлопал Пьеро по плечу. – Сложности закаляют мужчин, так что выше нос.

Пьеро ободрился, расправил грудь и мельком взглянул на Мальвину:

– А женщин?

– Что женщин?

– Женщин трудности закаляют?

Карабас расхохотался:

– Некоторых да.

– У нас тут есть одна, можешь спросить у нее, – хихикнул Арлекин.

Мальвина только покрутила пальцем у виска.

Дуремар вызвался сходить в деревню, которую недавно проезжали, и поискать там колесника, столяра или кузнеца и вскоре вернулся с чернявым парнем лет шестнадцати. На спине у него был увесистый заплечный мешок, а в руках ящик с инструментами.

– Вот, встг’етил по дог’оге. Оказался плотником.

– Сальваторе, – протянул руку парень.

Карабас пожал ее и показал на поломку:

– Справишься?

– Обижаете, синьор. – Сальваторе поставил на землю ящик, скинул заплечный мешок и повыше поднял закатанные рукава белой рубашки. Руки его были черными от загара.

Мальчишки обступили плотника и начали сыпать вопросами. Сальваторе показывал им инструменты, запчасти, дал все потрогать, попросил прикатить отлетевшее колесо. Артемон с Арлекином бросились за ним наперегонки, а потом прикатили, поддерживая с двух сторон. Пьеро, сидя на корточках, подавал запчасти, а Артемон с Арлекином немного побутузили друг друга, чем рассмешили Сальваторе.

Мальвина посмотрела на все это, взяла мешок с масками и показала их плотнику:

– Как считаете, синьор, достаточно ли краски или стоит погуще?

– Ого! – отвлекся Сальваторе. – Вы актеры?

– Молодая, но амбициозная труппа, – ответил Карабас.

– Потрясающе! – Сальваторе оставил колесо. – Представляю, какая у вас интересная жизнь! Вы видите разные города, страны, встречаете много новых людей.

– Не жалуемся, – довольно ухмыльнулся Карабас.

– Только почему такую красоту держите в мешке? – кивнул на маски Сальваторе.

– Не влазят в сундук! – крикнул Арлекин и шутливо толкнул Артемона.

– Я могу изготовить шкатулку, – предложил парень.

– К сожалению, мы не можем ждать, – заволновался Дуремар, – у нас по г’асписанию завтг’а выступление, а еще доехать надо, а тут колесо.

Сальваторе вздохнул и снова принялся за починку. Мальвина подошла к Карабасу и прошептала:

– Синьор, маскам действительно было бы уютнее в шкатулке. И краска будет держаться надежнее без трения о мешок. К тому же он не отстирывается. – Она показала на светло-красное пятно.

Карабас взял мешок в руки и положил поверх пятна ладонь. Пятно было теплым, как нагревшийся на солнце камень. В груди защемило. Он прижал мешок к груди и закрыл глаза. Сколько недель прошло, моя милая Коломбина? Пора нам с тобой проститься. Ты помогла сделать шаг вперед к моей мечте. Теперь я могу идти без тебя. Я тебя отпускаю.

– Готово! – сказал Сальваторе, вытирая руки. – Принимайте работу, синьор.

Мальчишки дружно начали пинать колесо, проверяя его на прочность. Пьеро взял Сальваторе за руку. Артемон вытащил щенков и сунул их парню под нос:

– Дино и Джино.

Мальвина предложила воды и умоляюще взглянула на Карабаса.

– Ну ладно, – вздохнул тот. – Сальваторе, шкатулка бы не помешала.

– И декорации, – подсказала Мальвина.

– Да, и новые декорации были бы очень кстати. Не хочешь присоединиться к нам и стать декоратором и бутафором?

Дуремар суетливо подскочил к Карабасу:

– Мы не можем позволить себе еще один г’от.

– Отсутствие таланта всегда можно компенсировать оберткой. В нашем случае это декорации. Этот рот не будет лишним.

– И мизансцену^[20] можно будет сделать эффектнее, – заметила Мальвина.

Дуремар недовольно поджал губы.

– Я не против, – широко улыбнулся Сальваторе. – Вы встретили меня в подходящий момент: я как раз ушел из дома, чтобы путешествовать. Это моя мечта. А в хорошей компании, – потрепал он Арлекина по рыжей голове, – осуществлять мечту веселее.

Сальваторе остался. Белладонне было тяжело везти столько людей, поэтому парень просто шел пешком. В таверне он выпросил несколько досок и всю ночь мастерил рядом с конюшней при свете фонаря. Наутро была готова шкатулка. С резными ручками и резной крышкой. Мальвина забрала ее к себе в угол и достала краски. Когда краска высохла, она аккуратно, любовно приговаривая, переложила маски в шкатулку. Старый мешок Карабас по дороге выкинул на обочину.

Таверна была небольшая, только с двумя комнатами для ночлега, одна из которых уже оказалась занята. Дуремар и дети остались спать в повозке, а Сальваторе расстелил себе под старой ветвистой оливой. Ночь выдалась душная. Карабас долго возился в кровати, пытаясь избавиться от навязчивых переживаний. За последний месяц столько изменилось в его жизни, будто она перевернулась с ног на голову. Он был обычным бедняком, сбежавшим из дома и бравшимся за любую работу. А сейчас он хозяин настоящей труппы бродячих артистов. Пусть детей, но довольно способных детей. И вот теперь у него появился бутафор и декоратор, а значит, выступления будут выглядеть более достойно и профессионально. Значит, он сможет повысить цену и зарабатывать больше. И возможно, через несколько лет построит театр в крупном городе. И станет знаменитым и богатым.

Карабас заснул с улыбкой, крепко провалившись в забытье, как могут спать только путники, проведшие весь день на ногах. Ему снилась сцена. Настоящая деревянная сцена с тяжелыми бархатными кулисами и золотого цвета кисточками. Зал, полный зрителей, завороженно смотрящих на него и бурно аплодирующих. Он склонился над ними в поклоне и увидел узкие ладони, хлопающие друг о друга прямо у него перед лицом. Красивые, загорелые руки с браслетами из бусин. В груди у Карабаса будто чиркнули спичкой. Он попытался поймать эти руки, но они исчезли в толпе. Он спустился со сцены и пошел, расталкивая плечами зрителей, уже не нужных ему, раздражающих своей навязчивостью, прячущих от него эти узкие ладони.

Карабаса давили, наступали на ноги, но он шел и шел, пока не уткнулся лицом в тяжелый пыльный занавес. «Иди сюда», – услышал он и стал водить руками в поисках входа. Запутался, от пыльного спертого воздуха стало сложно дышать. Он закашлялся и наконец выпал за занавес в темноту закулисья. Впереди был длинный темный коридор с редкими свечами по стенам. «Иди сюда...»

Голос звал его издалека. Карабас не сомневаясь пошел вперед по коридору. Ему было очень важно найти того, кто его звал, очень важно взять эти ладони в свои, очень важно сказать что-то, чего он сам пока не понимал. Проход сужался. Воздух снова становился спертым. Вдруг вдалеке промелькнул женский силуэт и раздался смех. Знакомый, искристый. Карабас ускорился.

«Я здесь», – послышалось сзади. Он обернулся и увидел ее. Коломбина улыбнулась. Он сделал шаг вперед, а она подняла руки и хлопнула в ладоши, потом еще, и еще, и еще раз. Аплодисменты гулко отлетали от стен и сыпались, сыпались на Карабаса. Ему стало больно от этих толчков. Он хотел что-то сказать, но не мог разомкнуть губ. И тут обрушился пол и Коломбина провалилась. Он бросился к краю пропасти, взглянул вниз и увидел протянутую руку и молящий взгляд. «Помоги мне», – прошептала Коломбина. Он пытался поймать ее руку, борясь с пустотой, мычал, не в силах разомкнуть слипшиеся губы.

Наконец прикоснулся к чему-то и почувствовал, как его запястье обхватили. Он потянул вверх, но его резко дернули вниз. Карабас увидел тонкие пальцы, крепко сжимающие его. Он попытался перехватить ее руку свободной рукой и вытянуть из пропасти, но вдруг разглядел в темноте лицо Коломбины и замер. Кожа на лице ее была сухая, покрытая трещинами, как высушенная земля, глаза почернели, увлажнились, и из них потекли темные густые слезы. Вопреки всем законам физики слезы стали течь вверх, по руке, по пальцам, и только тут Карабас понял, что это кровь.

Коломбина разомкнула сухие губы: «Помоги мне...» Карабас дернулся и тоненько, еле слышно, закричал. И открыл глаза. Он тяжело задышал и встал с кровати. Духота в комнате стояла невыносимая. Длинная ночная рубашка прилипла к телу. Карабас подошел к открытому окну. Небо заволокло облаками, которые светились при свете полной луны.

Он долго стоял у окна, пока тело не высохло от пота. Потом лег в кровать и уснул тяжело, без сновидений.

Утром сон забылся, стерся. Впереди было выступление в старинном Форли на площади Саффи перед огромной ратушей. Во время остановок Сальваторе трудился, и в Форли они въехали уже с картонным деревом, первой настоящей декорацией, которую решили поставить по центру перед задником. Сальваторе ехал в повозке и массировал уставшие от долгой ходьбы ноги. Актеры переоделись в костюмы, Мальвина всем нанесла грим, так как Карабас велел до вечернего представления маски не надевать.

Въехали шумно. Впереди бежал Арлекин и громко кричал:

– Внимание! Внимание! Сегодня вечером состоится представление труппы Карабаса Барабаса! Неповторимое и незабываемое!

За ним шел Артемон, ведя на поводке двух щенков, которые с удовольствием подпрыгивали и вставали на задние лапки. Затем следовали Пьеро и Дуремар. Пьеро размахивал рукавами и говорил:

– Всего три с половиной сольдо, уважаемые жители, и вы увидите, как меня будут бить и задирать. Это будет очень смешно.

Дуремар в это время останавливался, складывал монеты в кошелек и выдавал билеты.

Повозку вел Карабас в костюме Панталоне и огромной широкополой шляпе. Рядом сидела Мальвина в бело-голубом платье и, лучезарно улыбаясь, махала зрителям. За повозкой бежала детвора и радостно улюлюкала.

К вечеру установили сцену, Карабас накидал примерный сценарий пьесы и прикрепил бумагу с обратной стороны кулис, чтобы актеры ознакомились с сюжетной линией. За час до представления участники пьесы надели костюмы и отрепетировали мизансцены. Сальваторе занимался установкой картонного дерева. Арлекин вынес шкатулку. Карабас открыл ее и внимательно посмотрел на мальчишку:

– Не время шутить, Арлекин.

Тот надул губу:

– Я же молчал.

Потом заглянул в шкатулку и ахнул:

– А где маски?

– Вот и я хочу у тебя спросить, где же маски? – прищурился Карабас.

– Я не вынимал.

Тогда Карабас схватил Арлекина за ухо:

– А кто мог вынуть? Недотепа Пьеро?

– Да не брал я их! – голосил Арлекин, пока Карабас тащил его за ухо к повозке.

– А ну быстро принес! Иначе шкуру с тебя спущу!

Артемон и Пьеро бросились искать маски. Мальвина, широко раскрыв глаза, подсказывала:

– Может, под костюмами в сундуке? Или за коробкой с красками?

– Синьор, а не могли вы случайно оставить их в таверне? – спросил Пьеро и сразу вжал голову в плечи.

– Что?! – взревел Карабас. – Я?! Оставить? Да как ты смеешь, глупый мальчишка!

Он размахнулся и дал пощечину. От удара Пьеро отшвырнуло в сторону.

– Он же не виноват! – вступился Арлекин и тут же получил оплеуху.

Артемон с разбегу ударил головой Карабаса в живот. Тот пошатнулся, схватил его за руку и ровным голосом сказал:

– Нельзя.

Артемон вжал голову в плечи.

– Не будешь слушаться, я и этих твоих собак выкину, не посмотрю, что щенки.

Артемон упал на землю и обнял щенков, которые были привязаны на поводках к оглобле.

– Нашел, – грустно сказал Пьеро и протянул пыльный мешок.

Карабас застыл на месте. Это был тот самый мешок. Мешок со следами крови Коломбины. Но он же выкинул его на обочину. Кто и зачем подобрал его и вернул обратно?

– Кто это сделал?!

Актеры испуганно попятились.

– Еще раз спрашиваю: кто это сделал?

Актеры переглянулись.

– Если никто не признается, получат все!

Дети молчали, опустив головы. Карабас размахнулся и хлестнул плеткой одного, второго, третьего. Артемон стерпел молча, Арлекин захныкал, Пьеро было не привыкать. Он закрыл глаза и повторял про себя: «Сейчас закончится, сейчас закончится». Послышалось всхлипывание. Пьеро открыл глаза и увидел, что Мальвина, стоявшая неподалеку, смотрит на них и плачет. И когда Карабас замахнулся снова, а Мальвина закрыла лицо руками, Пьеро неожиданно для самого себя громко сказал:

– Я! Это я вынул маски и положил их в мешок.

Теперь Карабас ударил только его. Потом плюнул в сторону и велел Мальвине привести мальчишек в порядок, а тем не ныть и готовиться к выступлению.

Мальвина, вытирая слезы, бросилась к своей коробке с красками и достала белила.

– Да ладно, – вытер нос Арлекин, – под маской все равно ничего не будет видно.

Пьеро покорно подставил покрасневшую щеку. Мальвина закрашивала следы от пощечины, а он говорил:

– Я останусь среди равнодушных людей. Одинокий и непонятый. Погибну от безответной любви.

– Что за глупости у тебя в голове? – нахмурилась Мальвина.

– Никто меня не замечает, – продолжал Пьеро, – ни одна девочка с голубыми волосами не обратит на меня внимание.

Тут Арлекин не выдержал и плюхнулся навзничь:

– Кажется, я умираю...

Мальвина вздохнула:

– Не выпендривайся, жди очереди.

Арлекин еще покатался по земле, постонал, но потом ему стало скучно, и он принялся ловить руками мух.

– Артемон, у тебя болит что-нибудь? – спросила Мальвина.

Тот, как всегда, молча взял маску и надел на себя. Ему показалось, что маска села как-то иначе. Она обняла его лицо, будто ладони матери, погибшей в пожаре. Прохладные ладони, пахнущие теплым свежим хлебом. «Тише, тише, мой мальчик...» – услышал Артемон. «Все пройдет, все заживет. Ты у меня такой сильный». «Мама...» – прошептал он. «Тссс...» – ответил голос. – «Это наша тайна... Я буду с тобой. Ты же послушный мальчик? Ты мой самый послушный мальчик». Артемон почувствовал, как боль от удара плетки по плечу проходит. Ему стало спокойно и уютно. Он расслабленно провел руками по вороньим перьям и улыбнулся. Как давно он не слышал маму...

Он протянул Арлекину его маску и кивнул:

– Лечит.

Арлекин пожал плечом и тоже надел. Бубенцы весело брякнули, и внутри у мальчишки защекотало. В глаза брызнуло солнце, а птицы защебетали еще громче. Муха села ему на руку и потерла передними лапками друг о друга, будто предвкушала какое-то интересное мушиное дельце. Арлекин прыснул от смеха и щелчком сбил муху. Он поднял глаза на Пьеро, и тот показался ему нелепым до того, что захотелось его треснуть. Арлекин расхохотался:

– Видали романтика?

Пьеро ничего не ответил, и Арлекин решил, что на сцене треснет его как следует. Странно, но щека уже не болела. Он снял маску и посмотрел в зеркальце Мальвины, лежащее в коробке с красками. Никаких следов пощечины не осталось.

– Ого! – воскликнул он. – Вы посмотрите, маски действительно лечат! Кстати, Пьеро, это правда ты переложил маски в мешок?

– Нет, – ответил Пьеро.

– Тогда зачем ты такое сказал?

Пьеро немного помолчал:

– Не знаю. Наверное, я не хотел, чтобы вас били.

– Идет, – прошептала Мальвина. – Ведите себя прилично.

Карабас подошел к листку со сценарием, перечеркнул, дописал и ткнул в него рукояткой плетки:

– Изменения прочитать и запомнить! У вас пять минут. Зрители уже собрались.

Он прицепил горб и надел маску Панталоне.

Подошел Сальваторе:

– Слышал, у вас в этот раз будет костер. Близко не подходите, а то краска на масках поплывет. И рукавами сильно не махай, – подмигнул он Пьеро.

Карабас изменил сценарий. Теперь Панталоне должен был выйти из себя и сжечь мешок с письмами влюбленного Пьеро. Для этого Артемон должен был расчистить место перед деревянной сценой, выведя своих собачек, которые предстали бы перед зрителями в виде лошадей. Мальвина испуганно раскрыла глаза:

– Я не успею пришить гриву к комбинезонам!

Сальваторе сорвал с дерева несколько листьев:

– Давай привяжем их, будут лошадиными хвостами.

Они спешно привязали пучки листьев к хвостам комбинезонов. Выглядело странно, но ничего лучше они бы придумать не успели. Удивительно, но, когда Артемон, изображая кучера, бежал с собаками по кругу вокруг Мальвины, которая заламывала руки от переживаний, что не успеет забрать письма любимого, зрители смеялись, держась за животы. Они показывали пальцем на собак:

– Это же пони! Какие маленькие пони!

Было непонятно, приняли зрители собак за реальных маленьких лошадок или просто включились в пьесу и подыгрывали актерам. Вышел Панталоне и на образовавшемся пустом участке рядом со сценой бросил старый холщовый мешок.

– Чтобы моя единственная дочь, моя любимая Мальвина, вышла замуж за этого бедного и глупого поэта? Да никогда! – Он погрозил пальцем и склонился над мешком.

– Может, я и стар, но не настолько, чтобы отдать в приданое какому-то Пьеро целое состояние. Нет писем – не было любви!

И он чиркнул спичкой. Мешок затрещал и ярко вспыхнул. Зрители ахнули. Огонь полыхнул высоко вверх. В его пламени замелькали лица, сквозь треск стали слышны голоса. Зрители замерли. Они смотрели и прислушивались. Каждый из них видел и слышал что-то свое. Что-то упущенное, не сделанное вовремя, навсегда оставленное в прошлом.

Вот юная синьорина сбегает из дома с молодым фермером и растит розовощеких карапузов, кормит их свежим коровьим молоком. Вот полноватый важный синьор танцует посреди площади в рабочее время. Вот босоногий парнишка тайком читает учебник и через несколько лет преподает в Болонье. Вот пожилая синьора входит в свой новый дом и высаживает целый сад благоухающих магнолий.

Все их сожаления сгорали в этом костре, все их мечты разгорались сильнее. Кто-то громко зарыдал, кто-то, наоборот, уверенно поднял подбородок.

Те, кто стоял в первых рядах, протянули руки к костру. Языки пламени лизали их, но не обжигали. Началось невероятное. Зрители по очереди подходили и протягивали руки, ловили огонь и отходили со счастливыми лицами. Когда от мешка остался пепел, Панталоне сгреб его в ладони и дунул так, чтобы теплая серая пыль разлетелась по первым рядам.

– Прощай, Коломбина, – прошептал он, но его никто не услышал.

Глава 11

Настоящее. Все, что было, застынет и умрет

Никто не услышал, как ушел Сальваторе. Карабас и не думал, что тот воспримет его слова буквально. Сколько раз он хлестал плеткой актеров, сколько раз он орал на Дуремара. Никто из них и не думал покидать труппу. И вдруг такая неслыханная наглость, да еще и в самый важный для театра день!

Карабас рвал и метал. Актеров еле добудились. Они спали как убитые в костюмах и масках. Видимо, репетировали допоздна. Только это их и спасло от плетки.

– А ну быстро чинить декорации! – распорядился Карабас. Сам он засучил рукава и вместе с Дуремаром взялся за установку сцены. То и дело он оглядывался, будто ждал какого-то подвоха. Вздрагивал при каждом стуке и сразу перепроверял, не сломалось ли что-то еще. Потом облегченно вздыхал и продолжал работать.

Без Сальваторе дело продвигалось медленно. Артемон с Пьеро сортировали куски картонных деревьев, собирали их воедино, как пазлы. Арлекин, высунув язык, старательно склеивал стыки. Мальвина закрашивала царапины. К обеду закончили с кронами. Мальчишки принялись разбирать инструменты. Нужно было отшкурить зазубрины и приколотить стволы к основаниям. Ровно и крепко, чтобы на сцене декорации не упали. Мальвина латала дыры в заднике, ставила заплатки. Хорошо, что Сальваторе успел обучить их пользоваться плотницкими инструментами.

– Я все никак не пойму, почему мы не ушли? – почесал нос Арлекин.

– Потому что тут наш дом, – вздохнул Пьеро.

– А может, стоило?

– Вряд ли я смогла бы нарисовать такие же маски, – добавила Мальвина. – А без них...

– Мы никто, – продолжил Пьеро.

Ребята отложили инструменты. Дуремар принес хлеб, оливковое масло и сыр. Осмотрел декорации, удовлетворенно кивнул:

– Обедайте – и г’епетиг’овать.

За полчаса до выступления все надели маски. Пьеро заиграл веселую мелодию, Артемон вывел Дино и Джино. Стал собираться народ.

– Только попробуйте запороть мне это выступление, – шипел Карабас, надевая костюм Панталоне. – Возможно, это мой единственный шанс! Если по вашей вине я его упущу, спущу с вас последнюю шкуру!

– Если шанс я упущу, шкуру с вас со всех спущу, – продекламировал Пьеро.

Карабас покраснел, а затем погрозил пальцем:

– Вот! Вот с таким настроем все должны быть на сцене!

Зрители заполнили всю площадь и засвистели, требуя начать представление. Дуремар внимательно оглядел толпу и отрицательно покачал головой: синьор Сауро Перуцци еще не подошел. Но заставлять зрителя долго ждать нельзя. Карабас тряхнул головой, выпятил живот и вышел на сцену:

– Сколько же проблем доставляют дочери, – закряхтел он. – Мужа им приличного найди, приданое хорошее им собери...

– Точно! – крикнули из толпы, и зрители засмеялись.

– А если она неудачно влюблена? – Панталоне поднял палец вверх. – Не в того, в кого следовало бы влюбиться...

Раздалась печальная музыка. Вышел Пьеро с мандолиной в руках:

По площади будто пробежала дрожь. Несколько синьорин зарделись, некоторые незаметно вытерли слезы.

– У тебя один большущий изъян! – крикнул Панталоне. – Ты беден!

– Зато я сказочно богат! – выпрыгнул из-за кулис Арлекин. – Я принц страны, о которой не слышала ни одна живая душа. И мне жуть как хочется жениться!

– Ах нет, отец! – появилась Мальвина. – Не будьте так жестоки! Ведь я, ваша единственная дочь, стану несчастной!

Она резко вытянула руки к зрителям и тяжело задышала.

– На всю жизнь! – отчаянно выкрикнула она.

Синьорины на площади зарыдали. Даже взрослые синьоры, отцы семейства, запыхтели, пытаясь скрыть переживания. А некоторые получили от своих жен тычки: «Я тебе говорила, что так будет! Где сейчас наша дочь?»

– Звонкие монеты еще ни одну синьору не сделали несчастной, – потряс палкой в воздухе Панталоне.

– И то верно! – крикнули из толпы.

Среди зрителей разгорелся жаркий спор. Карабас мельком взглянул на Дуремара, тот поднял большой палец вверх. Знак, что Сауро Перуцци пришел.

– Я, – дыхание Панталоне сбилось, – я приказываю тебе...

Дрожащей рукой он указал на Мальвину, затем на Арлекина и, выпучив глаза, схватился за грудь. Слова не выходили, от волнения он начал задыхаться.

– Но я люблю другого! – топнула Мальвина, переключив внимание на себя.

Карабас поспешно спустился за кулисы, снял маску и тяжело осел на землю.

– Этого? – Арлекин легонько ткнул Пьеро дубинкой в бок. – Так я сейчас устраню конкурента!

Он замахнулся и влепил Пьеро дубинкой по спине. Тот вздрогнул в облаке поднявшейся от удара белой пудры.

– Р-р-раз, и нет влюбленного дуралея! – подпрыгнул Арлекин.

Щекастый мальчишка в первом ряду засмеялся и выкрикнул:

– Так ему, неудачнику! Наподдай еще!

Он был аккуратно одет, чистенький, причесанный, а в руках держал половину леденца на палочке. В уголке губ поблескивало липкое желтое пятнышко.

Что-то внутри Арлекина будто перещелкнуло. Перед глазами, как в тумане пронесся вчерашний день: прогулка, парк, футбол, конный трамвай, презрительно скривившиеся лица... Он сделал сальто в воздухе, приземлился на краю сцены прямо перед мальчиком и громко и четко сказал:

– Тебе смешно, жирдяй?

Щекастый мальчик вздрогнул. Кто-то из зрителей хихикнул, а потом все замолчали, потому что Арлекин выпрямился и зло улыбнулся. Красные губы на его маске растянулись неестественно широко, бубенцы брякнули, воздух задрожал. Мальвина и Пьеро, словно их дернули за невидимые ниточки, резко распрямили плечи.

Все трое встали на краю сцены. Пьеро опустил руку на струны своей мандолины, и полилась тоскливая музыка. Мандолина плакала, жаловалась, просила, звала и умоляла. Зрители не могли сдвинуться с места. Звуки опутывали, сковывали, проникали в самое сердце. Из глаз Пьеро полились нарисованные слезы. Они стекали к подбородку, падали и оставались черными пятнами на деревянной сцене.

Откуда-то приплыли тучи, и небо вспорола молния.

Мальвина медленно опустила голову и равнодушно посмотрела на девочку с огромными карими глазами:

– Ты ужасна! Твоя жабья кожа противна!

Громыхнул гром.

Девочка испуганно моргнула и посмотрела на свои тонкие руки. Кожа на них начала пузыриться. В ужасе девочка схватилась за мамину юбку:

– Мне страшно!

Мать непонимающе уставилась на руки дочери.

Мальвина ухмыльнулась и указала на молодую синьорину с красным цветком в кудрявых волосах:

– Тебя никто не любит. Ты мерзкая и лысая!

Синьорина притронулась к голове и вскрикнула. В ладони остались волосы. Они начали сыпаться прямо к ее ногам. Юноша, который обнимал ее за талию, брезгливо поморщился и отодвинулся.

Мальвина все показывала и показывала пальцем на девочек, девушек и взрослых синьор. И все они смотрели на свои руки, ноги, волосы, кричали и визжали от ужаса.

Арлекин оттолкнулся от сцены и оказался в центре толпы. Злорадно улыбнувшись, он прошептал на ухо синьору в шляпе:

– Сейчас будет больно. Бу! – И махнул над головой дубинкой.

Синьор согнулся от боли, будто получил удар в живот.

– Ха-ха-ха! – засмеялся Арлекин и переметнулся в другой конец зала к толстому синьору, который тщетно пытался уйти с площади.

Он топтался на месте. Ноги словно онемели и не слушались, звуки мандолины тянули его обратно. Арлекин склонил голову набок и слегка качнул дубинкой. Ноги синьора подкосились, он рухнул на землю и схватился за колени.

Тоскливо заржала Изабелла. Полил дождь. Пыль моментально превратилась в противную чавкающую жижу, в которой увязали башмаки и ботинки.

На сцену медленно поднялся Артемон. Черные перья на его маске, несмотря на дождь, оставались сухими и топорщились в стороны. Он остановился и потянул воздух носом. Затем начал сосредоточенно осматривать зрителей. Одного за другим, задерживая взгляд на каждом, будто искал жертву. От этого взгляда хотелось бежать, спасаться. Наконец Артемон чуть пригнулся и задержал дыхание. Укрывшись от дождя под аркой, среди скульптур стоял синьор. Дорого одетый, в шляпе с небольшими полями, вкусно и сытно пахнущий. Он не повторял за публикой, звуки мандолины не действовали на него.

Артемон почувствовал, как напряглись мышцы, как тело приготовилось к прыжку. Его охватило жгучее желание вцепиться зубами в горло этому синьору. «Нет, мой мальчик... – остановил его шепот мамы, – он нам нужен. Выбери другого». Артемон зарычал, отчего Арлекин расхохотался еще громче, Мальвина откинула мокрые волосы назад и высокомерно подняла бровь, а Пьеро затянул тоскливо и жалобно:

Толпа, как в трансе, начала нескладно подпевать.

Дуремар как раз закончил приводить Карабаса в чувство и снял с него последнюю пиявку, когда услышал монотонное многоголосое гудение. Он выглянул из-за кулис и ошалело уставился на зрителей, перевел глаза на актеров и нервно дернул плечом. Все шло не по плану. Мечта Карабаса рушилась на глазах. Дино и Джино залаяли и, натянув поводки, закрутили головами, пытаясь стянуть с себя ошейники.

«Сбегут», – запаниковал Дуремар и бросился к собакам.

– Что, что происходит? – сказал Карабас, попытался встать и снова сел на табурет. – Дуремар, черт побери, почему мне так плохо?

Дуремар метнулся к Карабасу:

– Сейчас, сейчас, вот еще микстуг’а есть.

Он считал капли и поглядывал на пуделей, которые, задыхаясь в лае, все дергались и дергались в сторону сцены. Наконец Дино, наклонив голову, смог вытянуть половину морды из ошейника. Дуремар взвизгнул, быстро всунул Карабасу ложку с микстурой и кинулся к собакам.

– Дуремар, – позвал его Карабас, – помоги встать.

Тот в растерянности остановился. Джино тоже уже начинал выскальзывать из ошейника.

– Дуремар!

Он вернулся обратно и, подхватив Карабаса под мышки, поставил его на ноги. Обернулся и рванул к повозке. Споткнулся, упал и схватил поводки. Но было уже поздно. Пудели со всех ног неслись к сцене.

Они подбежали к Артемону и жалобно завыли. Но тот не обратил на них ни малейшего внимания. Он тяжело дышал и тянул носом воздух. Сейчас ему совсем не хотелось слушать голос матери, которую он не помнил, ему хотелось разорвать вкусно пахнущего синьора. Джино прижал уши и залаял. Артемон опустил голову и, посмотрев на собак, оскалился и зарычал. Но пудели сидели на месте, скулили и преданно смотрели в глаза. И Артемона молнией пронзило от ступней до макушки.

Он потряс головой и сел на корточки. Притянул к себе собак и задрожал.

– Простите, – зашептал он, – простите...

Пудели завиляли хвостами. Артемон услышал жуткое пение Пьеро и обернулся. То, что он увидел, потом долго являлось ему в кошмарах.

Его друзья неестественно корчились под дождем, словно управляемые марионетки, а зрители синхронно раскачивались из стороны в сторону, монотонно и неразборчиво гудели, уставившись в одну точку. Почти у всех лица были искажены от ужаса, из глаз, перемешиваясь с каплями дождя, текли слезы. Дети плакали навзрыд, хватались за родителей, а те не обращали на них ни малейшего внимания.

Артемон попятился и схватился руками за маску. Это все они, это маски. Маски уговорили их остаться с Карабасом и не уходить с Сальваторе. Маски сейчас заставляют его друзей делать страшные вещи. Маска чуть не сделала из него зверя. Он взглянул на человека под аркой. Тот внимательно следил за действием на площади. «Сауро Перуцци», – вдруг догадался Артемон и ужаснулся. Тот, от чьего мнения зависело строительство театра, видел все это.

Артемон резко дернул за маску, и лицо сразу загорело, будто вместе с маской он отдирал кожу. Дернул еще раз, потом еще. Маска прилипла, маска прорастала в него. Он заметался от боли, взвыл, а потом из последних сил рванул. Маска упала к его ногам. Это была уже совсем не та, разрисованная золотыми узорами. Прорези для глаз разъехались внешними уголками вверх, вместо нарисованного рта зияла дыра с острыми вырезами, похожими на клыки. Артемон пнул маску, и та треснула пополам – от лба до подбородка. И сразу стала прежней, будто никогда не скалилась.

Зрители перестали раскачиваться и гудеть. Арлекин, Мальвина и Пьеро одновременно обернулись и уставились на Артемона стеклянными глазами.

– Вам кажется, что нам, артистам, живется интересно и легко. – Артемон перевел дух. Говорить так длинно он не привык.

– Мы шутим, дурачимся, улыбаемся и получаем за это деньги. Разве это не счастье – быть такой красивой, как Мальвина? Испытывать такие сильные чувства, как Пьеро? Из любой ситуации выходить с юмором и безнаказанно, как Арлекин? И жить так каждый день. Но стоит нам снять маски, – он вдохнул побольше воздуха, – и вы перестаете видеть нас такими. Вы воротите носы, шарахаетесь от нас и гоните прочь. А потом мы надеваем маски, и вы снова нас любите, вы снова готовы внимать каждому нашему слову и смеяться над шутками. Так кто мы для вас? Кто мы для себя? Кто мы?

Он замолчал, переводя дыхание. И в полной тишине раздался хруст. Это лопались маски на лицах его друзей. Мальвина обмякла, и Артемон подхватил ее, чтобы она не упала на грязную сцену. Пьеро вытер нос длинным рукавом, а затем поднял руки вверх и сказал так печально, как мог:

– Мы не марионетки, мы тоже чьи-то детки.

У Мальвины затряслись плечи. Она плакала очень красиво, крупными блестящими слезами.

Арлекин растерянно улыбнулся:

– Ну, что раскисли? Я вообще-то тут жениться собрался!

Из толпы раздался неуверенный смешок.

– Куда подевался этот толстый денежный мешок Панталоне? Неужели раньше времени сыграл в ящик?

– Не дождетесь! – На сцену вышел Карабас, придерживая одной рукой маску, которая почему-то не держалась плотно, как раньше.

Раскачивая огромным животом, он подошел к актерам и сквозь зубы процедил:

– Убью. Каждого. Из. Вас.

Зрители непонимающе переглядывались, терли глаза, будто после сна. Кто-то рассматривал свои руки, ощупывал бока и облегченно вздыхал. А затем раздались недовольные выкрики и на сцену полетели гнилые помидоры. Площадь быстро опустела.

Карабас снял болтающуюся маску и задрожал всем телом.

– Что вы наделали?! – брызгал он слюной. – Это был мой шанс! Мой шанс! Вы понимаете это или нет, отребье?

Он замахнулся плеткой. Актеры прижались друг к другу. И вдруг послышались одиночные аплодисменты.

– Браво! Браво!

Карабас обернулся, выпучив налитые кровью глаза. На сцену поднимался дорого одетый синьор в шляпе с небольшими полями. Тот, что во время представления стоял вдалеке, под аркой.

– Синьог’ Пег’уцци, позвольте пг’едставить вам капокомико тг’уппы, единственного и неповтог’имого Каг’абаса Баг’абаса, – засуетился Дуремар.

Карабас моментально выпрямился, спрятал за спину плетку и подобострастно улыбнулся, чуть наклонившись вперед:

– Для меня большая честь выступать перед вами, синьор.

Сауро Перуцци кивнул и осмотрел сцену:

– Невероятно! При такой скудности и потрепанности декораций, таким небольшим составом актеров вы заставили толпу стать частью представления. Это походило на массовый гипноз. Ваша труппа? – кивнул он в сторону ребят.

Карабас развернулся, состроил актерам страшные глаза и елейным голосом проговорил:

– Да. Актеры очень талантливы. Пьеро, Арлекин, Артемон и Мальвина, – показал он на каждого.

Те слегка поклонились, а Мальвина присела в реверансе.

– Синьор Перуцци, вам понравилось представление? – с надеждой в голосе уточнил Карабас.

– Никогда еще не видел настолько эмоционального выступления. Особенно импровизация и переход от леденящей, как его... – Он пощелкал пальцами.

– Мизансцены? – подсказала Мальвина и снова на всякий случай присела в реверансе.

– Да, мизансцены к речи без масок – это интересная находка.

Карабас широко улыбнулся и потрепал Артемона по кудрявой шевелюре.

– Только слишком уж грустная, несмешная, – добавил Сауро Перуцци.

Карабас легонько дал Артемону подзатыльник.

– Вы, конечно, переиграли. Злых шуток в сторону зрителей быть не должно.

Карабас почувствовал, как у него задергался левый глаз и, чтобы это скрыть, слегка поклонился, будто бы извиняясь.

– В общем, – продолжил синьор Перуцци, – если все остальные пьесы будут отыграны на таком же уровне, но при этом будут веселые, как нужно зрителю, я готов спонсировать постройку здания театра прямо тут, на площади. А до постройки театра я ангажирую^[21] вашу труппу на весь сезон. К завтрашнему обеду представьте мне анонс на три месяца вперед. Будем готовить афишу. И добавьте побольше этих... мело... как их... – и снова пощелкал пальцами.

– Мелодекламаций?^[22] – опустилась в реверансе Мальвина.

– Какая умная, – снисходительно улыбнулся синьор Перуцци. – Добавьте мелодекламаций Пьеро. Зрители любят нелепых влюбленных.

– Конечно, конечно, – взвизгнул Карабас, – все добавим, все исправим!

Затем прокашлялся и протянул руку:

– Очень рад сотрудничеству, синьор.

Сауро Перуцци обернулся, и, как по волшебству, из-за его спины выглянул слуга и протянул бумаги.

– Договор занесете завтра. А пока вас определят в отель. Ужин за мой счет.

Карабас держал в руках договор. Он уже несколько раз перечитал его, но не мог выпустить из рук. Вот оно! Мечта его исполнилась! Стационарный театр. И не просто в каком-то середнячковом городишке, а во Флоренции, на центральной площади! И пусть до постройки театра основная прибыль будет уходить синьору Перуцци, он готов на это. И готов бесплатно предоставлять несколько лучших мест для Сауро Перуцци, членов его семьи и его друзей в любое время. Но в остальном, потом он будет жить по своим правилам.

Он положил договор под подушку и лег поверх одеяла. Ночь выдалась теплая и безоблачная. Из окна сочился лунный свет, небо было усеяно звездами. Стрекотали цикады. Еле слышно фыркали лошади. Хорошо, когда конюшня не прямо под окнами, как в придорожных тавернах. Наконец он мог расслабиться. Карабас довольно улыбнулся и погрузился в дрему.

Под утро стало свежо. Он завозился спросонья, стараясь вытащить из-под себя одеяло и накрыться им. Запутался ногами, выругался и открыл глаза. На стуле напротив кровати сидела полупрозрачная белая Коломбина. Дыхание перехватило, и тело сковало холодом. Призрак опустил тонкую руку вниз, и Карабас увидел, что шкатулка открыта. «Только не маски!» – пронеслось в голове.

Призрак достал треснувшую пополам маску Коломбины и приложил к своему лицу. Из маски, осветив комнату, ударил яркий белый свет. Голубые перья зашевелились, пропуская меж себя невидимый ветер. Синие губы расплылись в хищной улыбке. Маска срослась и начала покрываться узорами, будто незримый художник быстро взмахивал тонкой кисточкой и ставил, ставил на ней яркие завитки.

Коломбина поднялась со стула и резко бросилась на Карабаса. Тот беззвучно закричал. Обдав могильным холодом, маска склонилась над ним, почти касаясь его лица. В прорезях для глаз переливалась густая, блестящая темнота. Он не мог ни зажмуриться, ни отвести взгляд. Казалось, душа его пытается покинуть тело и полететь туда, в эту зовущую темноту. Руки и ноги Карабаса словно одеревенели. Мысли туго ворочались, вязли. «За что?» – наконец-то сложилось в голове.

Призрак отшатнулся, и Карабас смог вдохнуть воздух и почувствовал, как ноги и руки мелко закололо. Коломбина сняла маску, опустила ее в шкатулку и показала на нее, а затем на дверь. Снова на шкатулку и на дверь.

– Что тебе нужно от меня? – пошевелил неповоротливыми губами Карабас.

Призрак заметался по комнате, потом остановился у шкатулки и показал на нее и на дверь. И еще раз. И еще. Пока до Карабаса не дошло.

– Выкинуть?! – крикнул он, сев на кровати.

Призрак медленно кивнул.

– Нет! Ни за что!

И снова тело его начало деревенеть. Как бы он не сопротивлялся и не пытался пошевелиться, немота уже достигла груди, легкие не могли впустить воздух. Карабас открыл рот и бешено завращал глазами. «Жить!» – просил он. – «Я хочу жить!» В ушах глухо загудело, комната поплыла перед глазами, погружаясь в темноту. «Выкину, – обреченно взмолился Карабас. – Только дай жить».

Он судорожно вдохнул воздух и закашлялся. В комнате никого не было. Карабас растер онемевшие конечности и прошлепал босиком к открытой шкатулке. Маска Коломбины была прежней, без нагромождения узоров и с трещиной поперек. Но Карабас знал, что ему не привиделось. Он нутром чуял, что еще немного – и вместо него на кровати лежал бы холодный труп. Призрак стал слишком опасен. Если он не выполнит обещание, то в следующий раз не выживет. Он стянул со стола скатерть и завернул в нее сломанные маски.

Утро еще только-только просыпалось росой на траве и редкими первыми голосами птиц. Карабас шел в сумерках вдоль улицы к мусорной куче. Остановился возле нее, опустил скатерть, завязанную в узел. Глаза защипало. «Ш-ш-ш...» – послышалось из узла.

– Не надо, – прошептал Карабас. – Прошу вас, не надо. Я просто пытаюсь выжить. Выжить ради своей мечты. Каждый имеет право бороться за свою мечту.

Он глубоко вздохнул, поднял узел, размахнулся и закинул его на самый верх мусорной кучи. Опустив плечи, он пошел прочь. Позади что-то мерно застучало «тук-тук». Карабас остановился на секунду, потом мотнул головой и ускорил шаг. Только его голова коснулась подушки, как он уснул тяжелым сном без сновидений.

«Тук-тук», – услышал он и подскочил. «Тук-тук», – постучали в дверь.

– Синьог’ Каг’абас, уже утг’о.

Он бросился к шкатулке. Пусто. Не приснилось. Это ему не приснилось.

– Да с чего я взял, что обязательно умру?! – взбесился он, торопливо оделся и, чуть не пришибив Дуремара дверью, бросился на улицу.

Вот угол, где под утро он оставил скатерть с масками. Но вместо кучи мусора то там, то сям лежали вонючие рыбьи хребты, полусгнившие яблочные огрызки и засаленные тряпки. Мусор убрали.

Карабас схватился за волосы и отчаянно завыл:

– Как я теперь?! Как мой театр?! Я мог бы набрать самых талантливых актеров! Маски! Мои дорогие бесценные маски! Как я теперь без них?! Будь ты проклята, Коломбина! Гори ты в аду!

Он упал на колени и закачался из стороны в сторону.

– Да хватит орать под окнами! – И на него вылилось ведро холодной воды.

Карабас поднялся, вытер рукавом мокрое лицо и направился в отель. Пора завтракать. Потом репетировать. Ему еще нужно написать сценарий. Веселый, с импровизацией. И добавить мелодекламаций для Пьеро.

Глава 12

Много лет назад. Коломбина

Когда Коломбине исполнилось десять, а ее младшему брату Марко пять, их отец серьезно заболел. Врачей в деревне не было, и мама повезла отца в город. Вернулась одна. Обняла детей и долго не отпускала от себя. Коломбина слышала, как ее сердце отплясывает балло^[23], то замедляясь, то подпрыгивая и отдавая куда-то вверх.

Чтобы как-то дожить до весны, мама продала корову. Примерно через полгода к ним в дом начал заходить плотник из соседней деревни. То что-то в доме отремонтирует, то забор укрепит. А через год он остался у них жить. Мама сказала называть его папой, но Коломбина упорно звала его по имени – Клаудио. Ей не нравилось, что он сидит на папином стуле, спит на папином месте, пытается разговаривать с ней и Марко как отец.

Однажды Клаудио сидел во дворе и что-то строгал. Не как обычно – стол, стул или другую крупную вещь. Что-то мелкое, размером с ладонь. Марко пошел посмотреть, да так и остался. Сел рядом. Коломбине тоже стало интересно, и она тихо подошла сзади, заглянула Клаудио через плечо и вскрикнула от удивления. В руках у отчима была маленькая деревянная лошадка, с гривой и даже с глазами-точками и огромными копытами.

Клаудио подарил лошадку Марко и спросил у Коломбины, хочет ли она тоже деревянную игрушку. Девочка только помотала головой и убежала в дом. Перед сном она обнаружила под подушкой фигурку человечка. Коломбина попросила у Клаудио краску и нарисовала игрушке глаза, рот и штанишки. Клаудио покрыл фигурку лаком.

Когда у Коломбины появилось десять разных деревянных человечков, она натянула в проходе полотенце и показала кукольный театр. Марко был в восторге и выпросил одну куклу, самую веселую, чтобы играть за нее в театре. Дети настолько увлеклись новой игрой, что перестали помогать маме и отчиму. Отчим разозлился и сказал, что если Коломбина и Марко не возьмутся за ум, то он сожжет их кукол.

– Возитесь с ними, разговаривайте. Это просто деревянные болванки! Лучше бы помогли матери коз доить.

Ночью куклы забрались на кровать Коломбины и жалобно заплакали. Они боялись огня и того, что навсегда останутся просто деревянными игрушками и никогда не смогут защитить себя и почувствовать, как это быть человеком. Коломбина спрятала их в старый холщовый мешок и затолкала глубоко под кровать, чтобы Клаудио не смог их найти.

– Я вас не отдам. И никогда ничего не бойтесь! Каждый имеет право бороться за свою жизнь.

Куклы остались под кроватью. Если Коломбине плохо спалось, слышались тихие нежные голоса, они убаюкивали девочку. Если ей было скучно, голоса рассказывали ей истории о дальних странах, людях в волчьих шкурах, красивых девушках с рыбьими хвостами, птицах с огненным оперением.

Как-то раз Коломбина пересказала одну из этих сказок за обедом. Клаудио это не понравилось.

– У девчонки один ветер в голове! – крикнул он.

Однажды в город приехал бродячий театр, а Коломбине через несколько дней исполнялось двенадцать. Она попросила у мамы подарок на день рождения: посмотреть на выступление настоящих артистов. Клаудио, недовольно высказав, что все это глупости, ребячество и потерянное время, все-таки повез семью в город.

На обратном пути Коломбина не могла усидеть на месте. Она крутилась, расшатывая телегу, и злила этим отчима. За ужином девочка имела неосторожность сказать, что мечтает стать актрисой. Клаудио стукнул кулаком по столу:

– Мои дети не будут корячиться и унижаться перед всяким отребьем!

– А я не ваша дочь, – ответила Коломбина и убежала в детскую.

Клаудио застыл с открытым ртом. Мама долго толковала с непокорной дочкой. Та плакала и говорила, что папа понял бы ее и поддержал.

– Теперь Клаудио твой папа, – качала головой мама, держа одну руку на слегка округлившемся животе. – Ты должна уважать его и слушаться. Он не желает вам дурного и изо всех сил старается быть настоящим отцом.

Коломбина не стала рассказывать маме, что порой отчим смотрит на нее так, что по спине пробегают мурашки и хочется спрятаться.

На следующий день она полезла на чердак, чтобы найти старые папины вещи. Там и застал ее Клаудио. Он закрыл дверь, посмотрел тем самым взглядом и сказал:

– Ну, раз ты не моя дочь...

Коломбина от ужаса не могла вымолвить ни слова, а он приближался и приближался. Она вжалась спиной в стену и нащупала рукой ржавый длинный гвоздь. Если успеет вытащить его, то сможет воткнуть прямо в подлое сердце Клаудио. Вдруг дверь чердака задрожала и открылась. Клаудио обернулся и замер. Деревянные куколки, которых он выстрогал год назад, чтобы понравиться детям, качаясь из стороны в сторону, топали по полу одна за другой. Их нарисованные рты скалились, а твердые ручки тянулись вперед. Тук-тук, стук-стук.

Десять разрисованных деревянных болванок стали окружать Клаудио. Коломбина отскочила в сторону и бросилась в открытую дверь. А куклы, образовав круг, стучали ножками. Тук-тук. Клаудио протер глаза и пнул одну из деревяшек. Она отлетела к двери. Стук. Поднялась и снова пошла к нему. Что-то заклокотало и забулькало, послышались мелкие рваные смешки и еле различимый плач. Куклы начали карабкаться по ногам Клаудио. Тот стряхнул их с себя и, истошно крича, запинаясь за свои собственные ноги, побежал с чердака.

Коломбина в это время складывала в дорожную сумку платье, ленты, краски, кисти, хлеб, фасоль... Вскоре вернулись куклы и забрались обратно в мешок. Его она тоже положила в сумку. Мамы дома не было, а Клаудио задерживать ее не стал.

Коломбина уже вышла за деревню, когда сзади послышались шаги. Она резко обернулась. За ней бежал семилетний Марко с расстегнутой сумкой через плечо, из которой свисала рука в рубашке и торчала нога деревянной лошадки.

– Я с тобой, – сказал он, и Коломбина молча взяла его за руку.

Солнце пекло нещадно. Как назло, не было ни ветерка, ни тени. Через полчаса Марко захотел пить. Они присели на обочине, и Коломбина достала припасенные яблоки. Она вытирала с губ кислый яблочный сок и думала, правильное ли приняла решение. Возможно, после истории на чердаке Клаудио больше и не взглянет на нее, и дома будет безопасно. Сомнения ее исчезли, когда на дороге показалась повозка с бродячими артистами.

Они притормозили и спросили у детей, нужна ли помощь. Коломбина ответила, что они начинающие артисты и пытаются найти труппу. Самый главный расхохотался так, что затряслась его борода.

– Ладно, бамбини, забирайтесь. Довезем вас до города, а там подумаем, что с вами делать.

Марко сразу же достал свою лошадку и стал всем показывать, как он умеет за нее выступать. Коломбина решила, что продемонстрировать свой кукольный театр будет не лишним. Она вынула из сумки мешок, открыла его и изумленно ахнула. Вместо кукол в мешке лежало десять деревянных масок, разрисованных так, как она раскрасила своих деревянных человечков.

– Вы действительно выступаете? Не обманули? – удивились актеры.

В городе Коломбина и Марко, надев маски, изобразили перед труппой пьесу, которую разыгрывали куклами дома. Актерам так понравилось, что они взяли их в труппу, а бородатый капокомико даже переписал несколько сюжетных линий.

Прошло пять лет. Коломбина успешно играла главную женскую роль, а двенадцатилетний Марко выступал в маске шутника Пульчинеллы. Остальные восемь масок разделили между собой актеры. Коломбина разрисовала их ярче, чтобы было видно со сцены.

Труппа наполовину обновилась. Пару лет назад пришел молодой парень, который сменил прежнего Капитана. Коломбина сшила для него новую шляпу, так как старая была велика и сильно потрепана. Капитан обещал жениться на Коломбине, когда той исполнится двадцать.

Еще через год на роль служанки взяли новую девушку, Смеральдину, возрастом чуть старше Коломбины. На остановках в городах девушки стали жить вместе. Дружба вспыхнула моментально. Они гуляли, болтали, шили костюмы и понимали друг друга с полуслова. У Коломбины никогда не было такой близкой подруги. Смеральдина оказалась бойкой и веселой, с лукавыми раскосыми глазами. Вся труппа ее полюбила.

Марко задевало, что внимание сестры переключилось с него на Смеральдину. Он стал носить маску Пульчинеллы вне сцены. Это помогало ему чувствовать себя смелее и безбашеннее. Коломбина беспокоилась, что брат испортит маску или потеряет ее. Он только отшучивался. Вскоре Марко начал язвить, шутки его становились обидными.

Коломбина расстраивалась, пыталась его вразумить. Капитан сказал, что это просто такой возраст, все дети проходят через бунт. Коломбина вспомнила, что в детстве тоже перечила маме и отчиму. Это ее успокоило.

Однажды прямо перед выступлением Коломбина свалилась с температурой. Чтобы представление не сорвалось, она попросила подругу заменить ее и отдала свою маску.

Сначала все шло хорошо, Смеральдина отлично справлялась с ролью. Но в середине пьесы во время шутливого танца она остановилась, наклонилась чуть вперед и схватилась руками за горло. Зрители засмеялись, приняв это действие за шутку. Но Смеральдина упала на колени, и тело ее начало содрогаться. Она задыхалась. Пьеро срочно увел ее за сцену. Смеральдина царапала горло, тянула за маску, безуспешно пытаясь снять ее. Та словно прилипла к лицу. Наконец силами Пьеро и Марко маску стянули.

Смеральдина судорожно вдохнула воздух и закашлялась. Горло горело. Она с ненавистью бросила маску на землю. К следующему утру вся труппа смотрела на Коломбину искоса. Та не могла понять, что она сделала не так. Потом пришел Антонио, игравший Панталоне, и сказал:

– Смеральдина всем говорит, что ты специально намазала маску ядом изнутри, чтобы устранить конкурентку.

Девушка заплакала. Как они могли такое подумать? Но Смеральдина в доказательство вынула из коробки с красками пузырек с мутной жидкостью. Подруги перестали общаться. Вся труппа теперь опасалась Коломбину, они разрисовывали лица белилами, румянами и сажей, а маски надевать отказывались. Выступления становились всё хуже и неинтереснее. Несмотря на недоверие, актеры не выгоняли сестру с братом, которые продолжали выступать в масках. Их выход на сцену всегда приносил больше дохода.

Капитан тоже изменился. Он перестал приносить Коломбине цветы и говорить ласковые слова. Однажды Пульчинелло во время пьесы, оказавшись рядом со Смеральдиной, зажал нос и сказал с отвращением:

– Фу! Тебя назвали Смеральдиной за то, что ты так сильно смердишь? Извините, уважаемая публика, за сей казус! Простим ей эту физиологическую особенность.

Зрители согнулись от смеха, а Смеральдина гневно метнула взгляд на Марко.

Смеральдина под разными предлогами избегала прямых разговоров, часто задерживалась, и Коломбина ложилась спать одна. Однажды она решила дождаться бывшую подругу и во что бы то ни стало обсудить ситуацию с маской. Когда сумерки превратились в густую ночную темноту, Коломбина вышла на улицу. На углу площади рос раскидистый бук, в тени которого днем обедали актеры. Сейчас под деревом кто-то стоял. Коломбина расслышала тихий смех Смеральдины и гулкий, до боли знакомый голос. Скрытая темнотой, она тихо подошла ближе и узнала своего Капитана.

Так же тихо Коломбина вернулась в свою комнату. Она ничего не чувствовала, сама себе казалась просто телесной оболочкой. Смотрела на свою кожу и не понимала, для чего она ей. Зачем ей голос? Для чего дышать? Зачем она вообще существует, для чего? Все бессмысленно, если ведет только к боли.

Коломбина закрыла лицо руками, всхлипнула и вдруг услышала шепот. Она резко обернулась. В комнате никого не было. Показалось? Она села на кровать и снова услышала. На этот раз размеренный, еле различимый стук. Будто деревяшкой бьют о деревяшку. Она наклонилась. Мешок с масками, лежащий под кроватью, чуть шевелился.

«Крысы!» – испугалась Коломбина. Один раз у них дома завелись крысы, и Клаудио жутко злился, так как они сточили своими острыми ненасытными зубами ножки только что сколоченного им стола, как раз перед приездом заказчика.

«Маски!» – вскочила Коломбина. Крысы грызут маски! Она торопливо развязала мешок и вытряхнула содержимое на пол, готовая затоптать грызуна. Крыс в мешке не оказалось. Невредимые маски лежали на полу и, мерно покачиваясь, ударялись друг о друга с приятным стуком. Тук-тук, стук-стук. Внутри Коломбины что-то перевернулось.

– Спасибо, – прошептала она и сложила маски обратно, туго завязав мешок.

На цыпочках она пробралась в комнату, где спали актеры мужчины и, растолкав Марко, прижала палец к губам. Потом показала на выход. Брат понял без слов.

Коломбина как раз закрывала дорожную сумку, когда в дверном проеме появился Марко. Также молча они покинули балаган и пошли вон из города. Через несколько минут позади послышался скрип колес. Брат с сестрой отошли к обочине и спрятались за кусты. В темноте было плохо видно. Вскоре они разглядели темный силуэт мужчины, который толкал впереди себя тележку. Коломбина снова приложила палец к губам. Не хватало еще встретиться непонятно с кем. Один. Со скрипящей тележкой. Ночью...

Мужчина остановился невдалеке и встал на цыпочки, будто всматриваясь в даль. Тут у Марко сдали нервы. С грозным рыком он выскочил из кустов и прыгнул на спину незнакомцу. Тот схватил его обеими руками за ворот рубашки, наклонился и перебросил впереди себя на землю.

– Марко? Какого черта?

– Антонио?

Коломбина вышла из засады.

– Что тебе нужно? – спросила она, уперевшись кулаками в бока.

Антонио показал на тележку:

– Как я понимаю, вы собрались далеко и навсегда. Вещи будет легче везти в тележке.

– Почему ты помогаешь? – недоверчиво склонила голову Коломбина.

– Потому что я не верю россказням Смеральдины. Я хочу работать с вами.

Коломбина взглянула на брата.

– Хорошая идея, – ответил тот, – втроем мы быстрее заработаем.

Так образовалась новая труппа. Коломбина по молчаливому согласию стала капокомико. Антонио снова выступал в маске. Через несколько месяцев к ним присоединилось еще несколько актеров на мужские роли.

Марко не расставался с маской. В ней он чувствовал себя увереннее и как будто взрослее. Иногда он даже забывал снимать ее на ночь. Сначала Коломбина пыталась объяснить ему, что постоянно носить маску вредно для кожи, но потом привыкла. В конце концов актеры стали называть его просто Пульчинелло.

Марко придумал новые саркастические шутки, новые фишки. Посреди фразы он мог неожиданно застыть в неудобной позе и простоять в ней несколько минут. При этом его глаза в прорезях маски даже не мигали. А потом он отмирал и продолжал начатую фразу, будто ничего и не было. Публике это очень нравилось. И когда Пульчинелло выделывал такую штуку вне сцены, вся труппа думала, что он отрабатывает свою роль.

Однажды ночью, когда в небе холодно светила полная луна, Коломбина проснулась от непонятной тревоги. Ей приснился маленький шестилетний Марко. Он убегал далеко в поле, оборачивался и звал ее за собой. Коломбина бежала, бежала, но никак не могла догнать брата. Он смеялся и махал ей рукой. Потом его рот растянулся в неестественно широкой улыбке, будто губы порвали до самых ушей. «Коломб...» – сказал Марко и застыл в неестественной позе.

Сердцу в груди стало тесно. Коломбина перевернулась на спину, посмотрела в потолок и попыталась глубоко и медленно дышать. Успокоиться не получалось. Она встала, зажгла свечу и пошла в комнату мужчин.

Актеры размеренно посапывали, Марко тоже спал, свесив одну руку с кровати. Коломбина присела на край, поставила на пол свечу и подняла руку брата. Та неестественно провисла. Коломбина машинально ощупала ее. Почти до самого плеча рука была, как у тряпичной куклы, набитой ватой. Коломбина резко сняла с брата маску Пульчинеллы. На нее, не моргая, смотрели стеклянные глаза на глянцево-бледном лице, а вместо губ алела широкая улыбка до самых ушей. Коломбина закричала и стала трясти брата.

Актеры подскочили со своих кроватей и в ужасе уставились на куклу человеческого роста, в которую превратился Марко. Антонио быстро прикрыл куклу покрывалом и вывел рыдающую Коломбину на воздух.

– Это все маска! – плакала она. – Я не доглядела, не уберегла! Он же совсем ребенок! Для него это все не игра, а жизнь.

В тот же вечер актеры похоронили куклу Марко. Коломбина разрубила маску Пульчинеллы топором. Казалось, что при каждом ударе маска стонет от боли. Но Коломбина рубила и рубила, пока от маски не остались одни щепки. Она сложила их шалашиком, подожгла и, глядя на взвившийся в небо трескучий костер, пообещала никогда не брать в труппу детей.

После каждого выступления актеры отдавали маски Коломбине. Через пару лет боль утихла, но труппа так и не пополнилась ни одним актером младше восемнадцати лет.

Глава 13

Настоящее. Эпилог

К вечеру рабочие прекращали строгать, стучать и приколачивать. Здание театра по проекту оказалось меньше, чем представлял себе Карабас. Бóльшую площадь городской совет не выделил. Но зато в нем планировалась сцена на возвышении, с занавесом и кулисами, зрительный зал со скамейками, вмещающий около ста человек, три узких комнаты гримерки, в которых можно жить, и маленькая кухонька.

А пока здание строилось, балаган расставили на противоположной стороне площади Синьории. Карабас скорректировал сценарии и поначалу каждое выступление хватался за сердце, а Дуремар – за пиявок. Мальвина научила каждого накладывать грим, напоминающий маски. Арлекин рисовал улыбку до ушей, Пьеро – слезу, Артемон выкрашивал челку в белый, Мальвина обводила синим глаза.

Перед выходом на сцену дрожали колени и перехватывало дыхание. Несколько лет они носили маски, а теперь зрители видели их самих, слушали их самих, ждали их самих. Через пару недель актеры привыкли, расслабились, и шутки полились рекой. Иногда отходили от сценария, втягивали в разговор зрителей, импровизировали. Людям это нравилось.

Сауро Перуцци несколько раз присутствовал на представлениях и всегда оставался доволен.

– Решили выступать без масок? – как-то спросил он.

– Без них лучше идет импровизация, – ответил Карабас, – публика видит живые эмоции на лицах.

Тем не менее он каждое утро по привычке заглядывал в шкатулку и не находил там масок. Он почти смирился с их утратой, но все еще скучал по ним. Особенно по разговорам с Панталоне. Делать новые маски смысла не было. Когда-то Коломбина сказала, что таких во всей Италии больше нет. Она оказалась права. Призрак Коломбины больше не мучил Карабаса. И он постепенно начал забывать о том, что когда-то любил, а затем предал.

Единственное, что серьезно беспокоило синьора Карабаса Барабаса, – это то, как он будет подбирать новых членов труппы. Вопрос с акробатами все еще оставался открытым. Без маски Арлекин уже не мог выполнять некоторые трюки. Например, ему стало не под силу прыгать через весь зрительный зал. Да и для полной картины до сих пор не хватало Дотторе и Капитана, которых маски за пять лет так и не выбрали. Куда уж Карабасу тогда?

Хотя желающих попасть в труппу стало немало. Слух о строящемся театре во Флоренции разнесся быстро, и актеры приезжали на пробы со всей Италии. Но Карабас не решался рисковать с выбором.

До открытия оставалась пара дней. И сегодня труппа в последний раз выступала на сцене под открытым небом. Актерам даже было как-то жалко прощаться с постоянными переездами, романтикой дороги, новыми городами. Дуремар же был полностью доволен. Теперь ему не придется суетливо бегать по площади, продавая билеты. У него была касса при входе и очередь в нее. Он чувствовал себя важным участником труппы, тем, через кого на выступление проходят зрители.

Но это все послезавтра. А сейчас он так же, как и раньше, продал билеты на площади и, на ходу пересчитывая выручку, шел отдать ее Карабасу. За сценой Дуремар споткнулся и, чертыхнувшись, выронил несколько монет. Он опустил голову и застыл, испуганно раскрыв глаза. У его ног лежал холщовый мешок, перевязанный кожаным шнурком.

Дуремар посмотрел по сторонам, присел и развязал шнурок. Девять масок приветственно засветились и чуть качнулись:

– Тук-тук...

Об авторе

Анна Анинибуд – детский писатель.

Автор книг «Зовите Василису Никитичну!» (победитель конкурса от издательства «Мелик-Пашаев») и «Шишел-мышел» (вошла в проект «Список литературы» издательства Ridero).

Автор издательства «Астрель-СПб» и онлайн-библиотеки современных рассказов «Прочитано».

Сотрудничала с журналами «Вверх тормашками» и «Пашня».

Анне «нравится переворачивать всё с ног на голову и наблюдать, что из этого получится».

Автор о книге

Я не смотрю фильмы ужасов и не читаю пугающие истории, но, если честно, сочинять страшные истории мне нравилось всегда. «Золотой ключик, или Приключения Буратино» – одна из зачитанных до дыр книг моего детства. И я очень рада, что мне выпала возможность придумать что-то ужасное и темное, что скрывает театр Карабаса-Барабаса.

Работая над историей, мне все-таки пришлось прочитать несколько ужастиков и мистику, встретиться со своими страхами лицом к лицу, а также сходить на комедию дель арте, погрузиться в атмосферу Италии XIX века и буквально вжиться в каждого персонажа, чтобы прочувствовать, какой он, и показать это вам. И я очень надеюсь, что, прочитав эту книгу, вы не только перенесетесь в саму историю, но и напугаетесь как следует!

Благодарности

Хотела бы выразить благодарность за бесконечную поддержку своей дочке – первому читателю всех моих текстов, а также своим родителям и сестре за то, что всегда верят в меня.

Особая благодарность моему редактору Маргарите Дробот за профессионализм, деликатность и за возможность написать нечто ужасное к одной из любимых добрых историй.